Обретения и потери. Часть 1. Благодатная прелюдия

Глава 1. Первые впечатления

В тридцать второй год царствования Екатерины Великой холодало неспешно. В студёной поступи зазимья чувствовалась императорская выдержка. Стужа позволила беспечной осени довольно понежиться на остывающем солнышке, выплакаться незатяжными дождиками, наиграться опадающей листвой. К исходу ноября ветреная шалунья притомилась от бесчисленных забав. Неубранная, почти нагая осень распростёрлась по бескрайним просторам империи. Тогда зима повелела вечным своим кавалергардам северному ветру и юному морозцу укрыть белоснежным покровом сестру, растерявшую пёстролиственные одежды. Благодарная со светской учтивостью передала русские земли во власть ледяной наместнице и отступила за южные моря. Заснеженная Россия облегчённо вздохнула.

С приходом декабря разбухшие дороги обрели надлежащую твёрдость, крестьяне и путешественники сменили телеги, коляски на розвальни и санки с тёплыми кибитками. Обеспеченное дворянство потянулось в столичные города, господа помещики с доходами скромнее - в губернские.

В ту пору самовлюблённая Москва, неисчислимо богатая, славная древнейшей историей, несла титул «порфироносной вдовы». Не склоняя златой главы перед щёголем Петербургом, удерживая звание всероссийской ярмарки невест, Первопрестольная влекла холостяков в материнские объятия светлых гостиных, где сам воздух легче атмосферы петербургских салонов и обволакивает пьянящим ароматом векового российского аристократизма.

К началу бального сезона отставной поручик лейб-гвардии Преображенского полка Михаил Васильевич Арсеньев покинул родовое Васильевское и отправился в Москву с известной целью: найти себе достойную спутницу жизни. По примеру Дмитрия, старшего из сынов Арсеньевых, он решил обзавестись семьёй и на поприще рачительного хозяина нового имения поддержать старинный дворянский род.

Как водится, отъезду предшествовал напутственный разговор с почтенным отцом семейства. Дабы не входить в лишние траты, равнодушный к судьбам дочерей Василий Васильевич постановил: девицам коротать зиму в деревне, а уволенного от армии сына выпроводить под присмотр московского генерала, родного дяди Дмитрия Васильевича. Двадцатишестилетний Михаил не перечил родителю. Терпеливо выслушав увещевания, он отбыл из Васильевского с надеждой грядущим сезоном решить благое дело. Искатель предвкушал приятные хлопоты. Чтоб избежать лишней опеки сердобольных дядюшек и тётушек, проживающих в Москве, снял чистую квартирку на Никитской улице, где комфортно разместился с верным слугой Максимом и могутной кухаркой Феодосией.

Разумно возлагая наличность на алтарь переменчивой моды, Михаил Васильевич, тем не менее, изрядно обновил свой гардероб и придался тягуче-вежливым визитам к близким родственникам. Не освящая сокровенные помыслы, он повествовал о родителях, сёстрах и братьях, по сути, меняя провинциальные новости на отчёты о городских обстоятельствах и новом образе мыслей в высших кругах древней столицы.

В радушной Москве в те года ещё не водилось отсылать рукописные приглашения. Лишь в Благородное Собрание являлись по заранее приобретённым билетам, на прочие балы зазывались при личной встрече и для того делали предварительные визиты. Так уж повелось.

Чтоб соблюсти политес, дядя нашего героя действительный тайный советник генерал-майор Дмитрий Васильевич Арсеньев, известный в обеих столицах небывалым ростом и добродушным нравом, рекомендовал любимого племянника сослуживцам-приятелям. Посему, ещё до Рождества Михаил явился в лучшие московские гостиные, где получил от новых и старых знакомых приглашения на частные вечера, какие, на его взгляд, казались приятнее многолюдных общественных собраний.

Отставного гвардейского поручика из уважаемой старинной фамилии благосклонно приняли в свете не только по лестным характеристикам влиятельного дядюшки, но и по собственным достоинствам. Для молодого кавалера, безусловно, важны привлекательная наружность и добротное английское платье. Куда больший вес Михаилу Васильевичу придавали безупречные манеры. Из многих родовитых холостяков Арсеньева выделяла завидная способность внимательно слушать, беседовать непринуждённо. В карты отставной поручик играл хорошо, но шулерством не грешил, азартом не страдал, потому усаживался за зелёное сукно крайне редко. Салонное времяпрепровождение не особо занимало Михаила. Он не склонялся к праздности и мотовству, предпочитая…

Однако, об увлечениях позже…

Задавшись целью встретить милейшее создание, какое станет женою, Михаил избрал театр и бальные вечера из небольшого списка приемлемых увеселений.

Коль речь зашла о прелестницах, не лишним будет отметить: наш статный молодец в прежние годы вовсе не монашествовал, напротив, приобрел немалый опыт в обхождении с дамами. Откровенно говоря, порой волочился и почти всегда безотказно.

Детство Миша провёл в окружении братцев и сестёр. Нежно любя последних, с братьями был крепко дружен. Меж тем, в ранней юности сполна вкусил горечь женского коварства, а за время военной службы познал ни одну легкомысленную простушку.

Мужая в военных баталиях, гвардейский офицер Арсеньев часто посещал столицу и был обласкан аристократическим цветником. Среди петербургских дам он сумел-таки разгадать воистину благонравных и лишь представляющихся таковыми. Будучи в Северной Пальмире, Мишель постановил бесповоротно: светские львицы не для него.

Очевидно, Михаил Васильевич неплохо разбирался в женской психологии, потому у какой-нибудь хитроумной московской кокетки не было шанса ради забавы вскружить ему голову да поразвлечься добрым сердцем. Не помышляя о бурном воспламенении со своей стороны, Арсеньев лелеял надежду обрести симпатичную, родственную душу, способную дать тихое семейное счастье. Полагаясь на обретённую интуицию, он желал найти особенную: скромную, не глупую, то есть вполне разумную. Конечно же, не страшненькую! Хотя бы миловидную.

Первым днём Святок любимец общества дядюшка-генерал привёз племянника в особняк старинного высокопоставленного приятеля.

Широкая мраморная лестница, убранная малиновой дорожкой, приводила гостей к распахнутым дверям трёх проходных диванных, которые веером обрамляли огромный танцевальный зал, освещённый двумя центральными люстрами и несчётным числом бра, канделябров, подсвечников. Бальная иллюминация отражалась в медовом паркете, рассыпалась искрами по золотым эполетам, аксельбантам, орденам и пуговицам господ офицеров, сияла драгоценными заколками в галстуках господ штатских. Заигрываясь огранкой, мерцание поселялось в сапфирах, алмазах, застывало в жемчугах, какие украшали шейки, маленькие ушки и пальчики, обтянутые тонкой лайкой. Всё блистало, всё слепило. Пресыщенные свечные блики забирались вверх по мраморной колоннаде, стремясь на балкон, к оркестру, чтоб, порезвившись на лаке скрипок и виолончелей, вновь перепрыгнуть на люстры, бесконечно продлевая сияющую круговерть.

Испокон преображенцы бывали в фаворе у дамского общества. Родовитых офицеров с удовольствием принимали как при дворе, так и в столичных гостиных. Неудивительно, что Михаил Васильевич повсюду встречал однополчан. Вот и нынче в компании товарищей по былой службе он неспешно обходил блистательную залу. Умело скрывая шальную весёлость за маской невозмутимости, Мишель с тайной разборчивостью выбирал партнёршу. А друзья-добряки традиционно давали всяк свои советы. Первым высказался гвардии поручик Матвей Собрин…

Выйдя в отставку, Матюша безоглядно окунулся в московское существование. Прежде сбрил рыжие усы, торчащие в разные стороны, как он их не фабри. Та мочальная поросль вечно служила поводом для шуток, и не могла впечатлить требовательных дворяночек. Ради усиления щегольских достоинств Собрин выбрился начисто. Уяснив, что вывеской служат костюм да укладка, он сошёлся с модным архитектором причёсок и раскошелился на искуснейших портных. Расходы оправдались. Рослый, осанистый шатен небезуспешно являл дамскому обществу свой благоухающий тупей.

…Удерживая Михаила за локоть, Собрин приподнимался на носки, частил неестественно мелкий шаг. Выпячивая грудь из-под новенькой фрачной пары, он то укладывал подбородок на крахмальный воротничок, то вытягивал мускулистую шею, порывисто сжимая руку товарища:

- Арсеньев, ты новичок. Постоянной пассии не имеешь. Смотри же, смотри, сколь много… Ах, кокетки! Уж тебя приметили! Ты завсегда счастливчиком был, а успехом не делился и в подпитии. Как терпения хватало, ума не приложу?! – склонившись к плечу, Матвей беззастенчиво буравил девичьи фигурки. - Миш, Миш, слева, глянь, Миш, … Чудо, как хороша! Персик! А справа… Справа от пышной мадам в бордо, взгляни же, Мишка! О Боже, какие…, Мадонна! Эх, Арсеньев, десятки пусичек тебя зрят! Тебя! Бери любую…

Бросая летучий взгляд, Михаил учтиво растягивал губы, одномоментно пытался умерить перевозбуждённого Собрина. Увы. Лёгкое рукопожатие не помогло. Он вежливо отвёл друга в сторону и предупредительно шепнул:

- Прошу тебя, не так громко, не столь откровенно. Право, здесь нет случайных фамилий. Ты рискуешь обидеть высокородных барышень.

- Не тревожься. Такой галдёж, и чертыханья не разобрать, - машинально сосчитав пуговицы на лощёных перчатках, которые по всем канонам едва заползли на руку, Матвейка произвёл пружинистое движение, будто собирался схватить кого-то и, рисуясь, заявил: - Еже ли совершенно не лукавствуя, брат мой, я бы всех их просто съел! Га-ам! Особливо дамочек в новомодных греческих туниках помял бы со всех бочков и заглотил…

Михаил Васильевич опустил глаза. Беззвучно рассмеялся, оглаживая кончик носа чуть согнутым перстом.

Меж тем, к ним приблизился доселе хранивший молчание гвардейский майор георгиевский кавалер Александр Григорьевич Тихомиров. Плечистый брюнет с орлиным носом, с красивой сединой на кудрявых висках был несколько старше, степеннее друзей и, продолжая военную карьеру, являлся на балы исключительно в парадном мундире. Он обратился к бывшим подчинённым по-отечески:

- Хихикаете, шалуны. По какому поводу?

- Александр, наш Матвейка ничуть не изменился. Желает мять и глотать. Всё также ненасытен, как в Финляндии.

Незлобиво ухмыляясь, Александр Григорьевич ответил Михаилу рекомендациями иного свойства:

- Вижу, вижу: Собрин от нетерпения лапки жмёт. Были б усы, оттопырились бы, встали… Наш гулящий котяра на всю жизнь котярой останется. Твоя ж стезя – стать отцом благородного семейства. К выбору жены подходи основательно, не торопись, не поддавайся соблазнам. Пока, еже ли имеется охота к разгулу, представлю тебя юной княгине-вдовушке. Красива, требовательна, старается быть благонравной, но страстью пышет невероятной. Попытай счастье, вдруг понравишься!? Поверь, у тебя есть шанс стать фаворитом, тогда заснеженная Москва покажется Эдемом!

Добродушно глянув, Михаил отказался:

- Благодарю от души! Право слово, благодарю. Страстные титулованные вдовушки не по моей части. Позволь, самому…

Тем временем, заинтересовавшийся кем-то Собрин отпустил Михаила. Качаясь с пятки на носок, мелко переступая, словно готовясь к прыжку, он осмотрел перчатки.

- Арсеньев, может, подойдём вон к тем близняшкам. Представлю тебя. Знаком с семейством третью неделю. К сожалению, никак не обучусь различать сестричек. Родители – достойные люди, а дочки – лапушки! У каждой хорошее приданое, – тряхнув взбитым чубом, Матвейка с размаху прихлопнул себя по бокам. - Бог мой, Арсеньев! Смотришь с укоризной. Что опять не так?

- Всё так. Внимательно слушаю тебя.

- Что слушать!? Действовать надобно! Станем на пару обхаживать. В компании оно веселее. И мне, вечному твоему завистнику, не обидно будет уступить одну из близнецов. Там, глядишь, породнимся.

Склонив голову, Михаил прижал руку к груди, давая понять, что не нуждается в представлении.

Снисходительно улыбаясь, Александр Григорьевич, решил-таки освободить друга от темпераментного Собрина, припомнив старинные прозвища:

- Рыжий, оставь! – деликатно отстраняя, шепнул: - Позволь Молчуну оглядеться. Пусть выберет, благо товар в избытке. Не лишай молодца купеческого удовольствия.

Михаил Васильевич благодарно кивнул. Сознавая назойливость, Матвей вновь растерянно прихлопнул по бокам:

- Увлёкся. Виноват! – от неловкости он забыл, что полгода, как вышел в отставку. По гвардейской привычке вытянулся перед друзьями и поклонился: - Господа, не прощаюсь. Вечер долог. Надеюсь, сойдёмся в буфете за бокалом игристого.

- Всенепременнейше! – майор одобрительно коснулся плеча. - Ступай, Собрин, ступай. Удачи тебе!

Оправившись, неугомонный задорно подмигнул Михаилу:

- Желаю приятной баталии! Кажется, на сей день я определился.

Провожая Матвея цепким взглядом, Тихомиров участливо напутствовал сдержанного друга:

- Нынче выбор и впрямь исключителен. Только не спеши, Мишель! И, Бога ради, прости за учения. Горазд советовать, меры не ощущаю. Ни дать, ни взять, стариком обращаюсь.

- Александр!? Что ты!? – приобнял бывшего командира.

- Довольно, довольно! Ступай и ты. На балах полагается танцевать. Я себе тоже кое-кого приметил.

Михаил хитро улыбнулся:

- Вот так вот?! Кто-то про старика заикался…

Александр Григорьевич легко подтолкнул его:

- Иди уже!

- Удаляюсь, удаляюсь…

Недостатка в прелестницах, действительно, не было. Внешне юные девицы казались скромницами. На деле же, явно переигрывали: от нетерпения крутили глазами, прельщая бантиками губ. Прикрывшись дрожащими веерами, по глупости выглядывали слишком скоро, желая немедля видеть реакцию на завлекательные гляделки. Когда ж натыкались на оценивание или (ох, не дай Бог!) равнодушие кавалера, затаив дыхание, растерянно моргали, совершая ресницами умопомрачительные движения. Пытаясь выстроить дальнейшую стратегию, девичий умишко заметно натуживался: пассаж, пассаж!

Обольщающие уловки были известны Михаилу и вызывали ироничную улыбку. А светское собрание напомнило тётушкин птичий двор, куда он любил забегать, будучи мальчишкой. Когда-то давным-давно Миша Арсеньев серьёзно интересовался элитной коллекцией заморских птиц, теперь карикатурное подобие смешило. Ощущая себя любопытным подростком, молодой человек выпускал озорное хмыканье в гусарские усики. Он учтиво кланялся новым московским знакомым, обменивался дежурными любезностями и шёл далее. Шёл навстречу судьбе. Игнорируя озабоченных девиц, хаотично снующих вдоль первой линии, блуждающий взгляд скользил немного по верхам и вглубь колоннады, обрамляющей танцевальную залу. Возле одной из мраморных колонн глаза зацепили редкую неподвижность: высокая, мало улыбчивая сударыня лет двадцати в кругу знатных дам среднего возраста.

«Кто это? Не вертлява, статна. Грудь высока. Волосы пышные, не пудренные. Глаза огромные. Вот только нос. Жаль… Что, собственно, нос? Обычный, славянский нос, не горбатый. Полагаю, батюшкино наследство, потому и крупноват. Крупноват самую малость…Право слово, хорошо определил: малость крупноват. Малость, малость крупноват…»

Сделав холостой проход, Михаил намеренно остановился на блондинке с неидеальным носиком. Не задумываясь над любопытством, рождающимся помимо воли, он обошел заветное место. Оставаясь незамеченным, разглядел светлые глаза, изливающие неподдельную печаль на собеседницу, должно быть, близкую родственницу. Небесно-синие очи никого не искали, ни на кого не заглядывались, были естественно медлительны и, на удивление, даже не пытались вступить в модную игру. Лишь изредка барышня отрешённо созерцала подошедшего, отвечая на приветствие лёгким поклоном и вежливой улыбкой. Влечение к незнакомке представилось забавным, а её поведение столь необычным на бале, где все девицы стремятся показать себя с наивыгоднейшей стороны.

Ловко маневрируя в толпе, наблюдая исподволь, Михаил Васильевич рассматривал сударушку наперекор её желанию оставаться незаметной. С беспечным видом он не единожды прохаживался мимо и приближался так близко, что в столиком гомоне различил обрывки фраз на неплохом французском.

Отбросив первую нелестную оценку центральной части девичьего лица, господин Арсеньев не обнаружил в интересующем предмете дополнительного изъяна и пошёл на очередной круг, рассуждая про себя: «Нельзя прятаться стройной и довольно милой! Нет причины чувствовать себя неловко в бурлящем обществе…»

Отчего-то сделалось обидно за неё. Ранее испытывал подобное в отношении сестёр, имеющих угловатые, юношеские фигуры. Сейчас он внезапно ощутил странную теплоту в груди, будто сквозь дымку неизвестности распознал обожаемую кузину и безотчётно советовал ей: «Вот характер: спряталась! Пройдись павой! Твой дивный стан, мягкие, аккуратные формы привлекут многих. Право слово, нет надобности таращить глаза, завлекать по сторонам. Кто заглянет в эту синь, оторваться не сможет! - усмиряя разыгравшиеся эмоции да волнительное сердцебиение, Михаил остановился против места, где обитала незнакомка, и продолжил размышлять: - Без сомнения, привлекут. Рыжий не пропустит этакую статность. … Конечно! Как я не разгадал!? Дело вовсе ни в робости, ни в смущении. Ты не желаешь видеть подле себя котяр, подобных Собрину. И остаёшься в тени колонны. Понимаю, милая, понимаю. … Что делать? Мы все таковы. Явно, неявно мы раздеваем глазами, осматриваем натуральное приданое…»

Если, оставляя без внимания мужские оценки, подойти к предмету объективно, должно заключить: крупноватый нос – то единственное, что мешает девушке обрести титул идеала, созданного античными ваятелями и воспетого менестрелями.

Впрочем, распознать одухотворённость на фоне звенящих пустышек мог не всякий, а глубоко чувствующий. Мишель был из их числа, потому не пропустил скромную нимфу в нежно голубом. Через несколько минут созерцания он не мог отвести взор. Живым воображением рисовал таинственную деву какой-то очень редкой, гордой птичкой, залетевшей на шумный двор, где бестолково суетились куры разных пород, царственно прохаживались гусыни, озабоченные утки водили гуськом подрастающих утят и уточек, неспешно выхаживали пышногрудые индейки и цесарки, меж ними мелькали шустренькие перепёлки.

«Кто же ты, птичка, моя?» – обдумывая, Михаил подивился: он с лёгкостью использовал притяжательное местоимение по отношению к незнакомой барышне…

Что же она? Неужели не приметила? Не восприняла, не разгадала? Разве такое возможно?! Не часто, но случается. Когда прячутся в толпе, захлопывают створки душевной раковины, обрекая сердце на глухоту и слепоту.

Происходящее не влекло, не тревожило девичье сознание. Она присутствовала здесь по воле родителей и держалась соответственно этикету. Не подозревая о возросшем интересе молодого господина с весьма незаурядной внешностью, девушка не реагировала на гипнотизирующий взгляд, она безмятежно разговаривала с тёткой. А Михаил четверть часа ходил кругами, тайно рассматривал, слушал, изучал. И уже любовался!

«…Произношение небезупречно. Ты не заморская пташка, ты воспитывалась нянюшками и набожной иноземкой. И всё ж таки не похожа на домашнюю птицу. Слишком очевидное благородство. О, эти очаровательные глаза! Поблёскивают от лёгкой улыбки. Что будет, когда ты рассмеёшься, когда взглянешь на меня!? Да я ослепну от животрепетного сияния! Косы русые. Должно быть, много ниже пояса. Искусно уложенные локоны не могут скрыть природную роскошь твоих волос. Воображаю, как струятся кудри по точёным плечам, спадают на упругую грудь, хороня под собою маленькие розовые соски… Так, так, сударь, увлеклись. Право слово, не на том сосредоточены, Арсеньев! О чём это я? Ах, … глаза. Выразительнейшие. Если в кудрявой головке с такими дивными глазами обнаружится ещё и ум, она будет идеальна для меня. Решено! В полонезе разговорю. Надобно встать поодаль от первой пары…»

Не мешкая, Михаил проследовал в смежную залу и отыскал Дмитрия Васильевича, благо тот ещё не успел сесть за карты. Издали заметив своего протеже, генерал раскланялся с собеседником и обратился к племяннику.

- Вижу, Миша, вижу: зарумянился, глаз блестит. Признавайся, выбрал?

Молодой человек сдержанно улыбнулся.

- Есть интерес, дядя.

- Прекрасно, прекрасно… - он взял Михаила под руку, чуть склонив к нему слегка вытянутое лицо в обрамлении седовато-пшеничных волос, плавно переходящих в серебристые бакенбарды. Мягким жестом большой сомкнутой ладони пригласил, – показывай, Миша…

Изъявив желание быть представленным, Михаил указал одним лишь взглядом в ту сторону, где стояла барышня, заинтересовавшая его.

- Высокая? В газово-голубом?

- Она. Как её имя?

- Полагаю, старшая дочь Столыпина Алексея Емельяновича, двадцатилетняя боярышня свет Елизавета. Теперь в окружении матушки и тётки-княгини. Та, что меньше ростом, и есть родительница Марья Афанасьевна. Княгиня ей кузиной приходится. С последней ты виделся у меня третьего дня. А-а-а, вот и сам батюшка подошёл. Не правда ли, исполин? Атлант рядом с миниатюрной женою!

- Да…уж…

- Вообрази, такая-то крохотуля произвела от геркулеса около десятка детей. Живут душа в душу.

- Дядюшка…

- Отменно, друг мой, отменно! Сию минуту поздороваемся. Сию минуту представлю тебя.

Вдохновлённый разборчивостью племянника дядька-генерал скоро уладил надлежащие формальности. Испросив позволение родителя ангажировать дочь, Михаил получил благосклонное согласие и приблизился к девушке. С затаённым удивлением Лиза Столыпина встретила искромётный арсеньевский взор. На приглашение к полонезу она ответила тихим «пожалуйста» и вежливым книксеном.

Утаим, о чём беседовала пара в долгое торжественное шествие под музыку. Впрочем, к завершению польского каждый осознал, что партнёр ему по нраву.

Барышня с удовольствием слушала и любезно отвечала новому кавалеру, выказывая нежеманную рассудительность. Без напряжения ума и голоса поддерживала разговор, при этом легко двигалась в танце, явно наслаждаясь музыкой. Лишь однажды Елизавета сбилась с такта, чтоб спасти шлейф впередистоящей дамы. Она изящно вышла из положения, ни на миг не утратив самообладания. Сей пикантный момент не испортил первого впечатления, напротив, Михаил особо отметил естественность партнёрши, вновь поставив во главе её качеств умный взгляд необычайно выразительных глаз.

«…Озёра синие. Омуты. Дна не достать. Сударь, а вы тонете. Право слово, тонете! Сами нырнули, вас никто не манил и не манит. Жаль… Духи едва-едва уловимы. Ни сладкого масла, ни разящей пудры… Что-то свежее, немного пряное, - чтоб вытянуть себя из плена мимолётного взора, он вспомнил о пернатых тёткиных питомцах и в мыслях твёрдо определился, сравнивая свою даму с птичкой, - Журавушка. Вот и открылась ваша порода! Она так мила с этим крупноватым носиком, расцеловал бы! ... Безупречно собрана и воспитана, - Михаил превозносил девушку, упиваясь тайными рассуждениями. - Природное достоинство средь птичьего двора! Право слово, не мудрено оступиться: кругом бегают наседки хохлатые, дремотные павлинихи хвосты таскают. Фу ты, ну ты! Елизавета Алексеевна не выдала ни замешательства, ни досады. Посочувствовала виновнице. Столь великодушно, столь деликатно поддержала одним взглядом, поклоном. Она журавушка! Чудное сравнение. Мне его будто с неба спустили. Этот рост, гордая головка, лилейная шейка и два прелестных крыла в белоснежных перчатках. У неё должны быть длинные, стройные ножки. Жаль, нельзя видеть ножки, – взгляд безотчётно скользнул вниз, - только лишь белые туфельки… Мой Бог!! Прелесть, какая. Ступня невероятно мала для её роста…»

По известным правилам этикета, кавалер не смел восхищаться девушкой. Провожая Лизоньку до места, он чуть приклонился к ней, и шепнул:

- Очарован, мадмуазель.

Она отлично услышала, но виду не подала и улыбнулась в сторону, не глядя на него.

Не желая расставаться, Михаил загадал: если первый контрданс Лиза подарит ему, то непременно полюбит и станет женой.

С трепетом в сердце он поинтересовался:

- Смею ли надеяться танцевать с вами первый контрданс?

Вскинув мягко очерченные тёмно-русые бровки, Елизавета вежливо поклонилась:

- Пожалуйста.

И больше ни вздоха! Ни слова! Ни взгляда! И это несмотря на то, что в душе юной особы творилось нечто невообразимое.

Присмотревшись к Михаилу, Лизонька призналась себе: галантный молодой человек; кажется, не глуп; в танце ведёт легко, расковано. Очень понравился тембр голоса, ненавязчивая манера разговора. Порадовало отсутствие щегольски-всклокоченного чуба. Живые, от природы волнистые тёмно-русые волосы красиво обрамляли благородное лицо. Жгучий, прямой взгляд завораживал. Тихое, благозвучное «очарован» отозвалось долгим эхом, услаждая из душевной глубины. Никогда комплименты так не будоражили её, а сочетание звуков не было настолько благостным. Себе на удивление Лиза заключила: «Мишель произнёс «очарован», как не произносил никто. И не может произнести! Неназойливо, неслащаво. Так нежно, так искренне, так хорошо…»

Все нюансы первых впечатлений приятно согревали сердце и одновременно пугали. Девушка опасалась каким-либо образом выказать скорую симпатию.

Старшую дочь известного в Москве отца ангажировали и прочие кавалеры, но ни с кем Елизавете не было столь отрадно кружить под музыку, как с Михаилом Васильевичем. К её потаённому удовольствию, он не ограничился польским и контрдансом. Михаил почтительно просил ещё несколько танцев. Увы, ему достался лишь заключительный. Когда же Лизавета Алексеевна была занята кем-то другим, он не искал новую даму, неявно следил, желая поймать и задержать на себе её зрение. Напрасные хлопоты. Без кокетства, одинаково приветливо Лиза общалась со всеми. Оставаясь верной ведущему кавалеру, не вертела глазами, душой отдавалась танцу. Это задевало Арсеньева, слегка задевало.

Сетуя на глупейшее проявление самолюбия, Михаил убеждал себя: «Ничто ещё не потеряно. Нынче три танца мои. Ни с кем больше двух Лиза ещё не танцевала. Отступать нельзя. Ни в коем случае не отступать! Первый контрданс отдан мне, и последний танец оставлен за мой. Три! Три танца! Это ли не знак? Лиза будет моей. Виктория не изменит…»

Дабы отвлечься от назойливо-ревнивых мыслей он вышел в буфетную, где встретил Александра Тихомирова. Многоопытный старший товарищ давно обратил внимание на интерес бывшего подчинённого, скрепя сердце, поборол зависть, безоговорочно поддержал выбор и упредил по-дружески:

- Знай, Мишель, батюшка строг. Легкомысленного отношения к дочери не потерпит.

На что Михаил Васильевич с твёрдостью отозвался:

- Право слово, я серьёзен, как никогда.

- Отчего не поделился, что невесту высматриваешь, не зазнобушку!? Я б не морочил тебе

голову доступной княгинькой, - он приятельски хлопнул по плечу, – молодец, усмотрел. Прицелился знатно!

Улыбнувшись, Михаил подал ему игристого:

- Лишь попытался…

- Ну что ж, братец, за меткий выстрел! – они соединили бокалы, пригубили шипучего вина. Александр отвёл Мишу в сторону и вполголоса продолжил: - Девица не идеальной красоты, но стройна, как Афродита. Этого не отнять. К тому же, говорят, правильно образована. Девицы Столыпины скромны. В торговые ряды только с матушкой, в сопровождении неподкупного цербера. Не подступишься к яблочкам гесперидовым. Отец имеет связи при дворе, большие доходы от имений, от винокуренных заводов, даже собственный театр в Большом Знаменском[i].

Кстати, бывал в театре. Репертуар весьма неплох, голоса дивные. Порой, для избранных играют легкомысленные оперетки. Меж тем, семейство отец держит в благочестии. Избирателен в близких знакомствах, абы кого к дочерям не подпустит. На твой счёт у меня сомнений нет. Ты устроишь Емельяныча. Слышал краем уха, он исподволь расспрашивал о тебе.

- Дядя представил меня, но беседы меж нами не случилось.

- Что ж, полдела сделано! Гляди, позже сам подойдёт. Мудрый лис умеет вести дела.

- Саша, сдаётся, вы хорошо знакомы. Давай, подойдём. Побеседуем, хоть о театре.

- Не обессудь, мне вмешиваться не стоит. Мою персону Столыпин не приветствует, к тому ж, не желаю тебе подгадить.

- Чем ты можешь подгадить, брат мой?!

- Так сошлось, я из тех, кого не допустили… Что глаза округлил? Пустое! Не бери в рассуждение. Скажи лучше, Елизавета Алексеевна как тебе показалась?

Недоумевая, Михаил осуждающе покачал головой:

- Александр…

- А-а-а! Запамятовал. Прости! Верен принципу: ни полслова о дамах. Сие рыцарское правило ещё один плюсище для тебя.

- Правильно ли я понял, Александр, ты сватался к Елизавете Алексеевне?

- Рта не успел открыть. Развернули. Известно, я из мелкопоместных. До Столыпиных не дотягиваю родовитостью. Пустое. Слышишь, кадриль близка к финалу. Не оставляй избранницу надолго в чужих руках. Удачи, друг!

Музыка стихла, и Мишель поспешно вернулся в залу, где снова отыскал Лизу…

Настало время уделить пару строк небезызвестному отцу семейства, Алексею Емельяновичу Столыпину.

Это был огромный, плечистый, в молодости ловкий и стройный силач, теперь погрузневший человек с проникновенными светлыми глазами. Он был велик во всём: мощные телеса несли в себе крепкий характер, незаурядный ум, большое верное сердце. После отставки из гвардии и увольнения от университета, несмотря на моды, он никогда не пудрился, не носил париков, довольствуясь густыми, светло-русыми волосами, какими одарила матушка-природа. И без парика в бытность председателем Совестного суда Пензенской губернии столбовой дворянин Столыпин честью службы снискал уважение общества и благодарность самой Императрицы.

На нынешнем балу попечительный отец возрадовался, что на Лизу обратил-таки внимание достойный господин. В дополнение к лестным рекомендациям генерала, Алексей Емельянович мимоходом послушал отзывы разных господ и нашёл кавалера вполне солидным. Далее батюшка с утехой наблюдал за танцующими, игриво подсчитывая, сколько раз молодой Арсеньев подходил к Лизавете. Наконец, вызвал Михаила на нейтральную беседу. Не заговаривая о дочери, предложил посетить свой театр.

Так случилось знакомство.

Через день, воспользовавшись приглашением Столыпина, Михаил Васильевич явился на спектакль крепостной труппы. Поразило собрание зрителей, представляющих цвет московского общества.

На подмостках частного театра в тот вечер давали оперетту, сочинённую князем Белосельским. В уютном зале средь множества господ во фраках, статских и военных мундирах оказалось всего несколько пожилых дам. Последние манерно скрывали всем известные лица под вуалями и пышными веерами. К своему глубокому разочарованию Мишель не нашёл Лизы. Хотя позже втихомолку порадовался этому обстоятельству, разумея причину дамского инкогнито и отсутствия женской половины большинства знатных фамилий.

Оперетка «Оленька - первоначальная любовь» имела вполне пристойное либретто, но по ходу действия, к восторгу мужской публики, из уст актёров слетела ни одна фривольность, способная вогнать в краску присутствующих дам. Впрочем, под вуалями не приметить ни стыда, ни смешливого удовольствия. А благородные зрительницы были столь немолоды, что не опасались за репутацию. Ведая о пикантных особенностях авторской фантазии, дамы стремились всколыхнуть застарелую кровь да почерпнуть новенькие темы для салонных сплетен.

Насладившись радушием хозяина и непринуждённостью мужского общества, Михаил Васильевич покинул Знаменский переулок в прекрасном расположении духа, с надеждой на благосклонность судьбы. Чтоб скорее встретиться с понравившейся девушкой, он решил пристальнее следить за репертуаром театра, принадлежащего её отцу.

Накануне нового года у Столыпина шла сказочная постановка «Рождественские чудеса». Чаяния новоявленного воздыхателя оправдались, на сей раз на спектакле присутствовало всё многочисленное семейство.

«Она в зале! Она здесь! Как жаль: за тенью портьер не видно её глаз, улыбки. Все смеются. И Лиза, должно быть, смеётся. Глаза сияют. Там, где сходятся линии губ, образуются милые ямочки. Когда? Когда я… Ребячество. Мечты. Давненько не занимали меня глазки, губки, ямочки. Сентиментальная безделица. Приятная безделица…»

Во время представления Михаил не сводил глаз с ложи, где сидели хозяйские дочки, после остался на бал-маскарад. Он вновь танцевал с Елизаветой Алексеевной, без труда распознав её под маской феи цветов.

В тот день приметливый Алексей Емельянович уделил господину Арсеньеву несколько большее внимание. Переговорив о театральных новинках, он нашёл в нём интересного собеседника и пригласил на праздничный ужин. Прощаясь, обходительно предложил бывать не только в театре, но и у себя в доме. Сей факт невообразимо воодушевил Михаила Васильевича.

Воротившись к себе на квартиру, он сходу написал отцу о Лизоньке Столыпиной.

В положительном решении вопроса женитьбы Мишель почти не сомневался, ведь Елизавета Алексеевна удовлетворяла обозначенным требованиям старика Арсеньева. Но это «почти» было крайне шатким. Старомодный отец порой беспричинно упрямствовал и теперь ещё не сказал окончательного «женись». Дожидаясь родительского благословения, покорный сын не делал предложения. Тем не менее, с наступлением нового года Михаил регулярно наведывался в район Знаменки, где приятственно общался с хлебосольным Алексеем Емельяновичем и добрейшей Марьей Афанасьевной, удостаивался слышать пение девиц, игру на клавесине и арфе. Из всех дочерей Михаил Васильевич отличал Лизу. Однажды им удалось побеседовать о литературе и музыке.

[i]Сведения о театре Столыпина А.Е. отражены в книге Пыляева М.И. Старое житье. – М.: ОЛМА Медиа Групп, 2016. – 303 с.

Глава 2. Семейные традиции

В пасмурный январский день долгожданное письмо Василия Васильевича Арсеньева добралось до квартиры сына, что на Большой Никитской.

С утра по городу метались косматые вьюги, будто искали приюта в тихих двориках и переулках. Не найдя убежища, досадуя на всех и вся, хладные беспризорницы атаковали проезжие экипажи да швыряли пригоршни снега в закутанных горожан. Превозмогая облачную завесу, вымороженное светило изредка оглядывало Москву, чтоб согреться тёплым блеском золочёных куполов, венчающих храмы и церквушки. От солнечного присутствия множилась бодрость: прохожие вытягивали головы из-под меховых воротников; заиндевелые, словно припудренные лошадки бежали резвее; колокольчики на дугах звенели радостнее.

Окрылённый светлыми упованиями Мишель прилетел к Столыпиным. У парадного мельком глянул на белёсое солнце, перекрестился и шагнул через порог.

Встречающий лакей чинно расшаркался. Его напомаженный парик визуально увеличивал маленькую голову, какая без пышного облачения вовсе не гармонировала бы с широкими, слегка покатыми плечами.

В молодецкую бытность Никита Коростелёв служил денщиком, разделяя с хозяином-гвардейцем огонь, воду и медные трубы. А теперь его свежий зелёный камзол с бурыми обшлагами и лацканами, блестящие пуговицы, ослепительно белые панталоны и чулки, начищенные башмаки – всё добротное облачение подчёркивало основательность родовитого столыпинского дома.

Вытянувшись чурочкой, прислужник задрал гладковыбритый сухощавый подбородок. Хитренькие глазёнки, зажатые сморщенными веками, блеснули любопытством. Крякнув, слуга вежливо доложил об отсутствии барина Алексея Емельяновича.

Перевозбуждённый Михаил Васильевич растерялся и совсем было пал духом:

- Je regrette, regrette[1]…Сожалею, не застал хозяина. … Надеюсь, завтра Алексей Емельянович будут дома?

Головка в парике описала полукруг. От театрального взмаха бурые обшлага сверкнули пуговицами и зависли в воздухе, как крылья сухой бабочки. Степенный лакей снова поклонился:

- Простите, ваше благородие. Относительно завтрашнего барин распоряжений не давали-с. Будет ли Алексей Емельянович дома, нам неведомо-с. Вам лично, ваше благородие, господин Арсеньев, велено сообщить: нынче принимает сама барыня-с. Мария Афанасьевна изволит пригласить вас на чай-с.

Новость так обрадовала, что Михаил воскликнул:

- Чудесно! Благодарю, братец, право слово, благодарю!

Довольный собой Никита ловко принял шубу и шляпу. Подсуетился: окинув гостя ещё зорким денщиковским взглядом, щёточкой смахнул с плеча ворсинку. За что получил вознаградительную монетку. Расплываясь в добродушной улыбке, тихо уточнил:

- Барыня ожидают-с в малой гостиной. Милости прошу, ваше благородие, проходите-с…

Ещё на Рождественском балу супруга Алексея Емельяновича почувствовала к Михаилу Арсеньеву некое расположение и до сего дня не без удовольствия наблюдала, с какой трепетностью молодой человек начал ухаживать за Лизой. Импонировали галантное обхождение, ненапыщенность, умение со вниманием слушать и ненавязчиво поддержать беседу. Произведя на свет десяток детей, Мария Афанасьевна ещё не растратила благопристойную горячность, потому от материнского взора не ускользнули и те достоинства, какие бросились в глаза молоденькой Лизоньке. Впрочем, матушка не обсуждала Михаила с дочерью. Впечатлениями она делилась с мужем, во всём с ним советовалась, во всём повиновалась.

Заручившись супружним одобрением на день грядущий, Мария Афанасьевна ранним утром проводила Алексея Емельяновича, а лакею строго наказала:

- Как появится господин Арсеньев, сообщи учтиво, дескать, барин отъехал по делам. Да погляди, как наш гость расстроится оттого, нет ли. Что сказывать станет, запомни, Никита, слово в слово. Тогда уж огласи моё приглашение на чай.

По какому-то наитию заботливая мать тайно от старшей дочери ожидала скорый визит будущего жениха. Ради него облачилась в новое платье. Дорогой плотный шёлк тёплого оттенка кофе со сливками, отделанный бордовым кружевом, освежал лицо Марьи Афанасьевны. Тёмные с проседью волосы были красиво уложены. Причёску венчал ажурный ток в цвет шёлка, атласная лента сочеталась с кружевной отделкой платья.

Хозяйка приняла Михаила Васильевича в гостиной, обставленной молочно-белым изящным гарнитуром. Высокие потолки, пастелевые тона шпалер, обивки дивана, кресел добавляли света и воздуха, а клавесин и арфа цвета слоновой кости делали интерьер изысканным. В этой части дома Михаила принимали не раз, но нынче малая зала казалась просторнее, должно быть, из-за отсутствия громадного Алексея Емельяновича и достаточно рослых дочерей.

Марья Афанасьевна была миниатюрной дамой. Не блистая идеальной красотой, она обладала неиссякаемым природным шармом. Подобное очарование рождается девичьей кротостью и упрочивается женской способностью любить.

Облик хозяйки умиротворил гостя. Пока они обменивались дежурными фразами о погоде, пока усаживались за чайный столик, Михаил Васильевич разглядел в деталях знакомое пространство и с неким успокоением заключил про себя: «Это комната Лизиной матушки, Марии Афанасьевны. Всё здесь для её удобства: уютный диванчик, мягкий пуфик для ног, затейливый столик для рукоделия. Почему ранее не приметил!? Здесь нет вычурного излишества, как и в самой Марии Афанасьевне. Всё просто, меж тем, подобрано со вкусом, приятно взору…»

В ту пору Марье Афанасьевне близилось к сорока годам. Тончайшим веером разбежались морщинки от наружных уголков миндалевидных густо-коричневых глаз, а две глубокие борозды проторили от аккуратного носика вниз по щекам. Морщинки, морщинки - следы бабьей радости, следы печали.

Семь лет назад кончина шестилетнего Петюши повергла мать в беспросветную тоску, мазнувшую первым серебром по волосам чёрным, как вороново крыло. Рука об руку пережили Столыпины эту безвременную смерть…

С первых минут встречи Михаил Васильевич потонул в магии сердечного обаяния нежеманной хозяйки. Вопреки бытующим манерам, Марья Афанасьевна не понуждала собеседника, ничего не выведывала. За чаепитием взволнованный гость успокоился совершенно. Осмелившись, Михаил недвусмысленно заявил о серьёзных намерениях в отношении старшей дочери Столыпиных.

Предвкушая некое откровение, Марья Афанасьевна благосклонно улыбнулась:

- Михайло Васильевич, дорогой, вам необходимо рассказать обо всём Алексею Емельяновичу.

- Нынче же был готов. Но…

- Не огорчайтесь. Завтра муж будет дома. Примет вас, выслушает.

- Вы очень добры. Благодарю сердечно! – вздохнув, соискатель с надеждой всмотрелся в глаза матери: - Марья Афанасьевна, вы позволите увидеть Елизавету Алексеевну?

- Непременно. Но прежде, чем послать за Лизой, хотела просить вас…

Михаил встрепенулся:

- Всё что угодно. Ваш покорный слуга!

- Прошу вас, друг мой, до беседы с Алексеем Емельяновичем, не возмущать спокойствие Елизаветы. Полагаю, один день можно подождать?

- Будьте уверены, не обмолвлюсь ни словом.

Марья Афанасьевна милостиво кивнула и позвонила в колокольчик.

Томясь ожиданием, Михаил воображал себе девушку в светлом домашнем платье из фланели с нежной блондовой косынкой на груди. В простых нарядах Лизонька представлялась ему милее. Отрадные мысли переполняли, он не обращал внимания на хозяйку дома, без причины щурил глаза, двигал бровями и тихо вздыхал, уговаривая себя: «Сейчас. Сейчас Лиза войдёт… Двери. Какие тяжёлые двери! Как она их откроет? Ах, да! Там же лакей стоит, он и откроет. Где ж она? Где-то там, за другими дверями. В этом доме все двери массивные, надёжные. Даже эти филёнчатые придают легковесной гостиной какую-то защищённость. Где же Лиза…»

Пауза затянулась. Однако, всякая мать простит растерянность достойному мужчине, влюблённому в дочку. Марья Афанасьевна прониклась отрешённым созерцанием закрытых дверей, и сочувственно заметила:

- Полагаю, Лиза читает в кабинете Алексея Емельяновича. Это в противоположной части дома. В отсутствии батюшки старшие дети нередко там засиживаются.

Очнувшись, Михаил Васильевич оставил рассуждения и виновато обратился:

- Простите великодушно…

Оправдаться было не суждено. Белые дверные створки распахнулись. На пороге возникла Елизавета Алексеевна.

Тем моментом любопытное зимнее солнце, освободилось от тучной вуали, заглянуло в окна, пролилось на девушку, озолотило рассыпанные по плечам локоны, бежевое платье и крупные буквы «William Shakespeare» на томике, который она прижимала к груди.

Михаил соскочил со стула: «Взошло моё солнышко!» Поклонившись, замер натянутой тетивой.

Лиза смущённо улыбнулась. Склонила головку, пружинисто качнулась и с придыханием изрекла:

- Рада видеть вас, Михайло Васильевич.

Скорее всего, он изнемог в ожидании, отчего из уст вырвалось неуместно громкое:

- Благодарю, Елизавета Алексеевна! Здравствуйте!

Не подчиняясь этикету, ноги сами понесли к ней.

Она смутилась от зычной благодарности, от неотвратимого сближения и безотчётно шла навстречу.

Вот мужчины! Неподдельное смятение девушки во все времена придаёт уверенности сильному полу.

И Михаил приободрился. Разум отставного поручика стал чётче воспринимать происходящее: «Ресницы дрожат. А под ними будто влага. Господи, она плакала…»

Жалея пролитых слезинок, он ласково спросил:

- Как поживаете, сударыня?

- Благодарю. Хорошо…

Солнце скрылось, но ощущение вспышки осталось. Участливое тепло пламенного взора вмиг осушило девичьи глазки. Гость отвёл Лизу к чайному столику.

Улавливая трепетность в голосе Михаила и некоторую растерянность дочери, Марья Афанасьевна безмолвно посетовала: «Что ж мне с вами делать-то? Ах, голубки, голубки…»

Дабы как-то отвлечь молодых друг от друга, матушка предложила Елизавете сесть за клавесин.

Михаил отдал поклон хозяйке, вежливо поухаживал за будущей невестой и, расположившись рядом с инструментом, приготовился слушать.

Лиза избегала открыто смотреть на него. Опустив пальцы на лаковые клавиши, она машинально прикусила нижнюю губку и заиграла чарующую мелодию Моцарта.

Исполнение было далеко не безупречным. Но для слушателя сие не имело ровным счётом никакого значения. Михаила будоражило иное. Однажды он вскользь помянул музыкальные предпочтения, а нынче Лизонька без нотной тетради отважилась исполнить ту самую вещь. Бесспорно, пьеска старательно разучивалась для удовольствия господина Арсеньева. Благоговейный восторг сошёл на душу догадливого кавалера. Не сводя с барышни восхищённых глаз, он оглаживал переплёт книги, хранящей тепло её рук.

Музыка обладает дивным свойством: преображает, заполняя окружающее пространство. Люди становятся восприимчивы к проявлениям чувств. Должно быть, и эти двое попали в некий магический звуковорот.

Достало одного мимолётного взгляда. Синие омуты притянули. Мишель будто весь опрокинулся в её глаза, сердцем восклицая: «Люблю!»

Лиза приняла сердечное послание, отчего щёчки порозовели. Тихое смятение растворилось в мелодичных звуках. В гулких недрах клавесина молоточки увереннее запрыгали по струнам, вдохновенно озвучивая финальную часть. Михаил был счастлив столь заметной перемене…

Прощаясь, будущий жених подошёл к матушкиной руке:

- Благодарю за радушный приём, досточтимая Марья Афанасьевна. Буду признателен, если вы позволите завтра, около полудня, вновь посетить ваш дом.

- Милости просим, Михайло Васильевич.

Он склонил голову, по-офицерски эффектно пристукнул каблуками высоких английских сапог и обратился к Лизе…

Целовать девичью руку считалось неприличной вольностью, но не возбранялось коснуться пальцев, с тем лишь условием, что девица сама пожелает того. Михаил с надеждой прищурился. Лиза мельком глянула на мать и несмело протянула руку, одаривая встречающую ладонь нежным касанием.

Молодой человек восторженно сверкнул глазами, ещё раз поклонился, успевая за краткий миг соприкосновения шепнуть:

- Очарован, - придерживая ускользающие девичьи персты, чуть громче добавил: - Надеюсь, завтра снова видеть вас, милейшая Елизавета Алексеевна.

- Буду рада…

На этот раз её лучистый взгляд, кроткая улыбка, доверительное, едва уловимое ответное движение руки передали, что комплимент услышан и приятен. Страстно желаемое вдруг ошеломило Михаила. Казалось чудом: его возрастающая симпатия заручилась-таки поощрением.

По дороге домой, вопреки разыгравшейся непогоде, Михаил Васильевич не торопил возницу и плыл, словно в тумане. Он решительно ничего не видел. Жёлтое пятно подслеповатого фонаря определяло контуры убелённой спины кучера, беспрестанно ворчащего, порой окрикивающего жеребчика для острастки, а встречных-поперечных ради сохранности. Завывая, крутилась по улицам шалая метель. Не пуская коня разбежаться, шуршала ледяными лохмотьями по кожаному верху кибитки. Но широкогрудый не замедлял аллюра. Мотая гривастой головой, упорно раздвигал снежную завесу. Взбудораженный колокольчик предупредительно звенел: дзинь, сторонись, дзинь, сторонись…

Не прикрываясь от колючей пурги, Михаил ловил губами снег и думал о Лизоньке: «…Скромница моя держалась безупречно. Я же совершенно спёкся. Приветствовал, как оглашенный. Ошалел от её светлых очей. Нынче закраснелись слезинками. Что так подействовало? Лизонька показалась смущённой. Ах, да! Вошла с книгой, и указательный пальчик был забыт меж страниц. Не из похвальбы. Минуту перед тем она с упоением разбирала сонеты. Должно быть, расчувствовалась и не смогла затаиться. О-о, утончённый сэр Вильям, ваша изысканная поэзия – ключик к женским сердцам… Я не ошибся. Бог послал Лизу в первый день Рождества. Влюбляюсь. Влюбляюсь до пота, до колик, до ломоты. Уж и не мечтал. Через года влюбляюсь, словно мальчишка. Пресыщение отлетело. Вернулось сладкое томление, восторг желаний…Увы этикет. Кто выдумал эти условности? Всё заповедано до времени… -он несколько раз глубоко вдохнул морозный воздух. Скинув перчатку, огладил мокрое лицо: - Если бы…, если бы Алексей Емельянович не отъехал, я переговорил бы с ним и уже поцеловал бы Лизоньку…»

Отдавшись мечтаниям, Михаил Васильевич провёл вечер у себя на квартире. Нашёл успокоение в письме к отцу, где умолял не тянуть с приездом. Приложив арсеньевскую печатку к мягкому сургучу, влюблённый полуночник не выпустил пера, под настроение измарал десяток листов рисунками, незатейливыми стихами, прозаическими излияниями да вензелями. Позже безжалостно сжёг все художества и, наконец, покорился романтическому сну.

По возвращении Алексея Емельяновича добродетельная Марья Афанасьевна уведомила мужа о намерениях господина Арсеньева. Матушка пересказала содержание беседы, обрисовала последние впечатления о молодом человеке. Глава фамилии остался доволен постепенным развитием событий.

Вечером, собравши прислугу, Алексей Емельянович строго наказал:

- Такс. Чистить снег во дворе и за воротами! На непогодь не взирать! Как санки боярина Арсеньева к нам свернут, доложить! Михайло Васильевича принимать с почтением. Проводить в кабинет. Такс. Ты, Никита, следи за порядком!

Многие годы служил в лакейской должности бывший денщик Никита Коростелёв. Состарился, хворал ногами, но крепился, спину держал идеально, потому и вахту не оставил. Он первым встречал гостей, хорошо разбирался в людях. Опытный глаз прислужника сразу оценил Михаила Арсеньева, как подходящего жениха для барышни Лисаветы. Когда молодой барин приехал с повторным визитом, дядька Никита безошибочно определил: грядёт помолвка. Нынешние распоряжения хозяина подтвердили догадку.

Расправив перед зеркалом тянущие книзу плечи, старик огладил лацканы униформы и весело подмигнул себе:

- Бог даст, проскриплю до лета. А там, глядишь, и на свадебке погуляю! Громыхну тарелочку на счастье да выпью полнёхоньку рюмашку за Лисавету Лексевну…

Не ведая, сколь тщательно готовят встречу, Михаил Васильевич ужасно волновался. Едва дожив до полудня, явился в особняк Столыпиных. У порога сообразил: его ожидали. Это обнадёжило и немного притушило затаённое беспокойство.

Между тем, гостя проводили в кабинет Алексея Емельяновича и предупредительно заверили, что барин не заставит долго ждать.

Михаил впервые оказался в комнате, разительно отличающейся от матушкиной гостиной. Успокаивая себя, огляделся.

Дубовый кабинет без модных украшательств и ненужных безделушек являл собой истинное воплощение хозяина. За внешней тяжеловесностью оливково-золотой тон натурального дуба излучал солнечность, накопленную вековым древом. Доброе тепло печных изразцов наполняло пространство. В прибежище главы дома было всё аккуратно, всё продуманно. Всякая вещица несла какую-то полезность и занимала своё место. Благоустроенность царила всюду: на полках с книгами, на столе. Даже подушки на диване стояли по струночке, будто кавалергарды на параде. По традиции, в переднем углу - несколько икон в дорогих рамах, золочёная лампадка, на стене, позади стола - большой портрет императрицы в резном дубовом обрамлении. На сводчатых окнах ни портьер, ни пылинки.

Михаил перекрестился на образа, вздохнул и подошёл к масляному изображению Екатерины. Под испытующим взглядом Российской самодержицы невольно попятился. Прислонившись к спинке кресла, стоящего подле стола, развернулся, подивился искусству резчиков, сотворивших ажурное украшение: «Трон. Настоящий трон правителя Столыпиных…»

Пожалуй, узорчатая отделка печи, шёлковый строй турецких подушек да подсвечники в форме античных богов - всё, что умягчало строгую обстановку кабинета. Взволнованный гость почтительно отошёл к стене и замер.

Ждать долго не пришлось. Громада-хозяин легко распахнул массивные двери и с ходу шумно поприветствовал гостя.

- Здравствуйте, Михайло Васильевич! Здравствуйте, дорогой, здравствуйте! Простите великодушно, замариновал вас. Сынки младшие, знаете ли, непоседы, требуют отцовского участия. Всякий день стараюсь повозиться с растущими мужичками…

Отставной преображенский поручик был подстать могучему родителю избранницы. Уступая каких-то полвершка в росте и малость в широте литого плеча, Михаил смущённо улыбался, кивал, изредка разбавляя дежурными любезностями монолог отца семейства.

Алексей Емельянович выговорился скоро. Заботливо подставив к столу мягкое полукресло, он пригласил гостя, сам же расположился на «троне». В единый миг сделался важным и с подчёркнутой заинтересованностью выслушал Михаила. Для порядка задал искателю пару вопросов, касающихся общего воззрения на жизнь и личного состояния, о котором давно был осведомлён. Получив исчерпывающие ответы, сцепил большие жилистые пальцы возле лица, опустил веки.

Михаил выдержал устный экзамен на состоятельность и терпеливо выжидал окончание молчаливых отцовских раздумий.

Через минуту Алексей Емельянович деловито усмехнулся:

- Та-акс, - возвысившись, вышел из-за стола, подал открытую десницу, - Михайло Васильевич, даю вам предварительное согласие. Далее, всё будет зависеть от Елизаветы Алексеевны: не воспротивится, вы тотчас получите благословение на венчание! – после многозначительной паузы, отец возложил широкую ладонь поверх твёрдо удерживаемого рукопожатия, тем самым крепя расположение к перспективному жениху. – Такс-такс, простите, сударь, оговорюсь. Еже ли дочь будет против союза, при всём моём уважении к вашей фамилии и лично к вам, не стану принуждать любимое дитя.

С первой обнадёживающей фразой Михаил глотнул воздуха, но выдохнуть не успел, обескураженный последующим справедливым замечанием. Справившись с комом, подкатившим к горлу, молодой человек учтиво поклонился:

- Благодарю! За оказанную честь, за надежду великую, благодарю! Хотел бы…, - борясь с волнением, он досадливо качнулся: – Простите, … когда вы позволите поговорить с Елизаветой Алексеевной?

На что Алексей Емельянович добродушно хмыкнул, тут же позвонил в серебряный колокольчик. Вошедшему лакею велел пригласить старшую из дочерей.

И вот появилась Лиза. По обыкновению, с книгой.

Среди массивной обстановки родительского кабинета, рядом с высоким, широкоплечим отцом она казалась хрупкой, даже маленькой и чуточку напуганной. У Михаила защемило в груди. Голову обнесло нежностью. Присмотревшись, он без труда понял, что нынче Лизонька не читала. Книга была выбрана случайно. Точнее, не выбрана вовсе, Лиза схватила первую попавшуюся. «Наставления будущим кадетам» - спасительный предмет, который помог девушке унять мелкую дрожь и сохранить видимое спокойствие. Михаил Васильевич умилился догадкам.

Меж тем, Елизавета, вежливо поздоровалась. Ответив гостю лёгким поклоном, подошла к батюшке.

Радетельный отец вполголоса справился о здоровье, поцеловал в лоб и перешёл к делу:

- Такс. Лиза, дочка, оставляю тебя с господином Арсеньевым для серьёзного разговора. Выслушай Михаила Васильевича, дорогая.

Потупившись, девушка куснула нижнюю губку. Кивнула:

- Да, батюшка…

Алексей Емельянович пытливо заглянул в дочкины глаза и тихо добавил:

- Мне бы хотелось нынче узнать твоё решение, - помолчал, участливо поглаживая её локоток, шепнул: - Ежели сочтёшь нужным подумать, торопить не стану.

Соглашаясь, Елизавета повторила:

- Да, батюшка, - отдала кроткий поклон родителю, присела на край дивана.

Благородная трепетность, исходящая от девицы, наполнила атмосферу кабинета, и двое неравнодушных мужчин сердечно восприняли этот посыл.

Озабоченный папенька громко вздохнул:

- Такс, добро, добро, - как часто бывало в детстве, он утешительно приласкал дочкину кучерявую головушку. Будущего зятя приободрил взглядом, излучающим тайную мужскую солидарность, и чинно удалился.

Михаил искренне жалел Лизоньку, оттого не приступал, медлил с началом разговора. Великодушно позволяя избраннице смириться с их первым уединением, терпеливо выжидал: она вот-вот насмелится и взглянет на него.

Момент настал. Ресницы дрогнули, как в безветрие трепещут осиновые листочки и явили блеснувшие ожиданием чистые глаза. Не в силах воспроизвести какой-либо звук, Лиза слабым движением от себя указала на кресло, стоящее против дивана.

Игнорируя обозначенное направление, ведомый синеоким притяжением, Михаил Васильевич уверенно шагнул к девушке и опустился на колено. Мягкий, густой голос, какой сведущие музыканты определяют баритоном, озвучил имя:

- Елизавета Алексеевна… - кавалер чуть преклонился, бережно схоронил в ладонях кисть её правой руки, затаил дыхание, отчего следующее название вышло ещё мягче: - Лизонька…

Сердце часто-часто забухало. Эхо грудных ударов отдалось в ушах. Михаил вперил горящий взор в небесно-голубые радужки, где мерцали отражённые свечи.

Обоим мнилось, рука в руке уже целую вечность. На деле же, они наслаждались первым ласкательством не больше мгновенья. Немыслимая отрешённость.

На глубоком вздохе Михаил пылко открылся:

- Я люблю вас! Люблю с той самой минуты, как увидел на Рождество.

Лизавета неосознанно, по-детски прикусила нижнюю губку, но глаз не отвела. Вероятно, смущение достигло апогея, поворотилось вспять и начало угасать.

Лучистый взгляд придал уверенности. Михаил Васильевич продолжил:

- С Рождественского бала ваш покорный слуга томим ежечасным желанием видеть вас, говорить с вами. Каждая новая встреча счастливее, расставание - мучительнее. Прошу, умоляю облегчить томление души. Лизонька, примите руку и сердце…

Старательно укрывая восхищённую стыдливость, Лиза заблудилась в мыслях: «Принять руку… Его руки. Вот же они! Где же мои? Ах…» - она машинально отложила книгу, чтоб немедленно отдать ему вторую руку. Но Михаил опередил. Не глядя, он подхватил и соединил в своих крепких ладонях левую с правой.

«Вместе! Как хорошо! Принять сердце? Счастье. Разве Мишель не видит? Разве не чувствует, как любезен?! Что он спросил? Что я должна сказать? Что…»

Вдруг припомнилось: матушка напутствовала, ненавязчиво внушая, что сразу отвечать «да» - неприлично. Растерянная девушка неожиданно для себя самой пролепетала:

- Пожалуйста…

Неотступно следуя откровению, Михаил изрёк:

- Навек очарован…

Держаться в сосредоточении не представлялось возможным. Спёкся – так он с Рождества определял своё теперешнее состояние. Отяжелевшая голова самовольно упала на девичьи колени, жадные губы приникли к хладным рукам, согревая дыханием и поцелуями. Скоро ледышки потеплели. Мишель заставил себя оторваться, деликатно отстранился, едва придерживая её персты. Будучи почти уверенным в согласии, всё же спросил:

- Вы не ответили, душа моя. Смею ли надеяться…

Лизонька запамятовала матушкины советы, ушла в себя, залюбовавшись тёмно-русыми кудрями, спадающими на платье. Скромница давным-давно мечтала погладить, вот и случай представился, но так не хотелось отнимать руки от горячих губ. Когда Михаил Васильевич поднял голову, Лиза раздосадовалась, что не посмела коснуться его вьющейся гривы, отчего заторможено на всё реагировала. А Михаил упивался этой девственной отрешённостью.

Наконец, следуя слабому призыву рассудка, бровки вскинулись крутой дугою, затуманенный поволокой взор постепенно сосредотачивался. Нечувствительные ватные ножки удивительно легко приняли подъём.

- Прошу, Мишель, подымитесь…

Он повиновался и с надеждой прижал её ладони к своей груди. Изливая молчаливую нежность, молодые люди ещё какое-то время созерцали друг друга. Ощутив биение мужественного сердца, девушка с нарастающим удивлением пролепетала:

- Стучит… Мишель, ваше сердце громко стучит!?

- Сердце ожидает вашего приговора, любовь моя. Берите, берите! Оно ваше…

Это произвело впечатление. Лизонька вся как-то встрепенулась и несколько раз торопливо кивнула, будто испугалась, что из-за глупой медлительности пламенное сердце захлебнётся и, не дай Бог, вовсе остановится.

Он обнял её и притянул к себе:

-Умоляю! Скажи…

Ощутив затягивающую теплоту его дыхания, Лизавета шепнула:

- Да!

Сей короткий отклик вырвался из потаённых глубин любящей души. Два безыскусных, тихих, желанных звука стоили всех елейных словечек, какие Михаил Васильевич слышал от обласканных женщин. В то же мгновение запылавшие уста слились в первом чудесном поцелуе. Робкие девичьи губы усилили пьянящее состояние восторга.

Двоим влюблённым не мудрено потерять земное притяжение. Однако, жених умерил пыл, сообразивши, что обнимает неопытное, девственное создание, которое, чего доброго, испугается вдохновенного мужского порыва. Усилием воли он обуздал страстность и, касаясь губами жаркого лица, зашептал:

- Лизонька. Суженая моя. Прошу, назначь день свадьбы.

В откровенном проявлении чувств она зарделась румянцем. Откачнувшись, едва справляясь с поцелуйным кружением, бесцельно тронула свой висок и направила блуждающие персты к кудрям Михаила:

- Мишель, … мы должны…, мы должны позвать батюшку…

Он удивился про себя: «Зачем кого-то звать, твои пальчики ворошат неописуемо приятно…»

Михаил Васильевич блаженствовал от нечаянных ощущений близости, словно за двадцать шесть лет жизни его никто ни разу не погладил по голове.

- Ещё, ещё минуту. Прошу тебя…

Отрешённо улыбаясь, Лиза уже смелее поправила тёмно-русую прядь, упавшую на высокий лоб.

- Полагаю, мы должны, … - она опять заплутала в мыслях и не сразу изрекла что-то вразумительно-определённое: - Пожалуйста, день венчания оговорите с батюшкой. Я счастливо приму любое ваше решение. Пошлите за батюшкой, Мишель…

- Конечно, милая, - не отпуская от себя, он бережно усадил её на диван, затем по-армейски одёрнул сюртук, манжеты, позвонил в колокольчик и снова заключил в ладони девичью руку. Хотелось беспрерывно осязать состояние невесты, ведь в бездонных глазах читалось упоительное: «Люблю!»

Отдав чёткое распоряжение вошедшему лакею, Михаил Васильевич вновь взглянул на Елизавету.

- Душа моя, назовите время года, какое вам особо нравится.

- Лето. Мишель, я люблю лето.

Он с отрадой заключил про себя: «Девочка моя совершенно очнулась от поцелуя. Решено: обвенчаемся в начале лета».

В ту же секунду дверь с шумом распахнулась, и в комнату вошёл озабоченный Алексей Емельянович.

- Такс-такс. Долгонько беседовали…

Устыдившись, Лиза попыталась отнять руку, но Михаил Васильевич приобнял смущённую невесту и вывел навстречу отцу. Теперь он чувствовал право быть настолько близко.

Вид прильнувших друг к другу голубков умягчил отца семейства:

- Дочка?! Михайло Васильевич, что ж? Всё сладилось у вас?

Стесняясь, Елизавета многозначительно улыбнулась и глянула на жениха. Они уже хорошо понимали друг друга без слов. Михаил Васильевич согласно моргнул, нежно сжал потеплевшие Лизины пальчики. Обратившись к будущему тестю, торжественно объявил:

- Милостивый государь, Алексей Емельянович, ваша дочь оказала мне великую честь. Елизавета Алексеевна согласилась стать моей женою. Мы оба покорнейше просим: благословите…

[1] Фр. Сожалею

***

В один день предварительный сговор завершился родительским благословением. Свадьбе предстояла официальная помолвка. Помолвке предшествовали традиционные русские смотрины. На смотринах родители жениха посещают дом избранницы сына и знакомятся с её роднёй, оценивая виновницу всей этой приятной кутерьмы.

Отец нашего героя засобирался в Москву, как только получил добрую весточку. В ту пору Василию Арсеньеву исполнилось шестьдесят шесть, и он торопился переженить сыновей.

К старости все становятся немного упрямыми ворчунами. Ежели что укрепится в сознании, то подать то самое на блюдечке, и чтоб без промедления! Батюшка Михаила вбил себе: второй сын должен немедля завести семью. На этой почве у родителя случилась бессонница, и ухудшился аппетит. К прочим несчастьям, Василий Васильевич перестал замечать дочерей, махнув на устройство замужества двадцатитрёхлетней Дарьи. Не вообразить, как девушка страдала. Младшие, шестнадцатилетняя Маша и пятнадцатилетняя Варюша вторили потаённой сестриной тоске.

Одному Господу известно, как всё это выносила от природы кроткая Ефимия Никитична. Матушка смиренно принимала равнодушие дряхлеющего Василия Васильевича, терпела резкие высказывания в адрес дочерей, старалась утешить и девочек, и мужа. Поседевшая, располневшая к пятидесяти годам, она жутко смущалась телесной объёмности, воображая себя неуклюжей бабой рядом с поджарым, ещё быстрым супругом. В дополнение к изложенным печалям, некогда статная красавица тайно переживала возрастное затухание, скрывая от домашних терзавшие недомогания.

Года не пощадили и обличие Василия Васильевича. Из-за обширной лысины и жидкости власов, обрамляющих голую макушку, он даже дома носил светлые парики с завитым хвостиком. Утрами выбритый, освежённый глава Арсеньевых тщательно осматривал приготовленный камердинером парик, подвязывал шёлковую ленточку, облачался, затем расчёсывал или подравнивал щетинистые брови, напомаживал любовно взращиваемые, дымчатые с медным отливом усы и по ходу действа обращался к жене сочным басом:

- Слава Богу, мать, Димитрия остепенили! Остепенили. Женили. Ну-у, наследников пока Бог не дал. Может на Михайлу снизойдёт благодать? На внуков поглядеть хочется. До смертушки родного малыша потискать. Михайле жениться надобно. Ох, как надобно…

- Бог даст, батюшка, Бог даст… – приговаривала Ефимия Никитична и самоотверженно молилась за всех детей без исключения, тишайше просила Богородицу за вспыльчивого мужа, чтоб он не надрывал сердце тоскою о внуках.

Однако, Василий Васильевич печалился, худел. Лишь дела общественные, какие он воспринимал крайне ответственно, занимали ненадолго. В тесном фамильном кругу столбовой дворянин Арсеньев горделиво именовал себя боярином по праву высокого звания, полученного ещё прапра, (много раз «пра»!) прапрадедом. Сам же Василий Васильевич имел чин надворного советника, причём, не один год избирался депутатом уездного Дворянского собрания, представляя сие немаловажным для репутации сынов.

Второе письмо Михаила, содержащее отчаянную мольбу поспешить с отъездом, не застало родителей. По прибытии в Москву, чета Арсеньевых остановилась в доме старшего брата, действительного тайного советника, генерал-майора Дмитрия Васильевича Арсеньева, того самого заботливого дядюшки-великана, который больше месяца протежировал племянника.

Надо сказать, бездетному дядьке Дмитрию те хлопоты являли радость. Он по-отечески любил Мишаню. К семидесяти годам лихой гвардейский генерал постарел, но не утратил стати и ещё славился в московском обществе ясным умом и недосягаемо дивным ростом. По приезду брата, Дмитрий Васильевич немедля послал разыскать Михаила. Последний, невероятно радуясь, кинулся не к отцу с матерью, а в дом Лизоньки, дабы уведомить будущего тестя. Алексей Емельянович выразил удовольствие и, не откладывая в долгий ящик, пригласил семейство жениха на званый обед по поводу смотрин.

Словно голубь почтовый, окрылённый благожелательностью, Михаил Васильевич носился по Москве от генеральского дома к особняку на Знаменке. Заезжал перевести дух к себе на Никитскую, где черкал друзьям-однополчанам извинительные записки, вежливо отклоняя многочисленные приглашения на рауты и пирушки. После вновь летел на Знаменку, чтоб увидеться с Лизонькой и передать из уст в уста добрые вести.

В назначенный день смотрин почтенный Василий Васильевич нервничал ужасно. Он говорил без умолку, не сознавая, кого уговаривает, то ли себя, то ли супругу. Неспокойствие выдавало трубное понукание, безотчётно извергающееся из груди в начале всякой новой мысли.

- Ну-у, матушка, не тревожься, не тревожься! Михаил подобающе представляет наш род. Ну-у, всё ж таки мы столбовые. Из тех ещё бояр, из древнейших. Служили. Служим государству Российскому с усердием великим, с преданностью до гробовой доски.

Всегда молчаливая Ефимия Никитична вздохнула, поправляя мужу тёплый шарф:

- То истина, батюшка Василий Васильевич, истина…

- Ну-у, матушка, деток имеем не менее Столыпиных. Наши сыны в гвардии да в кавалергардах! Повода нет склонять голову да уничижать себя!

- Справедливо, отец мой, справедливо…

- Ну-у, Столыпин Лександр один служит. Остальные сыны малые. До офицеров ой как далёко! Тут-то мы обошли, обошли! На пять голов обошли…

Усадив занятых друг другом родителей в шикарную дядюшкину карету, Михаил по детской привычке примостился рядом с матушкой, хотя на диванчике, где сидел отец, было куда просторнее. Одетая в расклешённую лисью шубку Ефимия Никитична виновато улыбнулась и потеснилась насколько возможно.

Миша предупредительно шепнул:

- Не волнуйся, матушка. Право слово, мне вполне удобно.

Приникнув к материнскому плечу, он зарыл нос в тёплый лисий мех, исподтишка щурился, пропуская мимо самовосхваляющие отцовские речи.

Меж тем, Василий Васильевич не к добру обратил внимание на довольного сына. Смолк, хмуря щёточку бровей. Позабыв нукать, старик решил перебросить часть горячности на наследника.

- Михайло! Дядька твой каждый Божий день нахваливает девицу Столыпину. Так нахваливает, будто сам женится. Дескать, и статью взяла, и умом, и лицом не рябая. Единожды заикнулся о великоватом носе. Однако ж, уверил, столыпинский нос нашу породу не испортит. Разумею, большой нос - не порок, коль у девки фамилия честная, приданое весомо, фигура статна и ума палата. Но ведь ей двадцать минуло! Не залежалый ли товар выбрал!? Будет ли толк? При таких-то достоинствах засиделась в невестах…

Чутким материнским сердцем Ефимия Никитична понимала, что муж явно хорохорится, а сын едва сдерживает эмоции, не выказывая неприятие подобных критик. Для ободрения она пожимала Мишанину руку.

Унаследовавший от матушки покладистость характера и природный такт Михаил Васильевич сглотнул выданное прямолинейным отцом.

Ответил спокойно:

- Батюшка, в скором времени вы увидите Елизавету Алексеевну. Право слово, все сомнения разрешатся в единый миг.

- Глянем, глянем… - покряхтывая, Василий Васильевич продолжил громко ворчать: - Театров не имеем. Ну-у, образование всем дали. Должно обеспечили. Без привилегий царских, без винных откупов обошлись! Ну-у, поглядим, поглядим, что за клад боярин Столыпин выпестовал!? – вдруг со всего размаху, отец хватил сына по коленке. – Мишка! Еже ли нас примут недостойно, прямо сказать, плохо примут, без почтения, рядиться не станем! Знай, женишок!

Михаил вздрогнул:

- Батюшка…

Охнув, Ефимия Никитична перекрестилась:

- Отец мой, прошу покорно, ради всего святого! Нет причин сердиться. Не успели приехать в Москву, нас уж в гости позвали…

Перебивая, Василий Васильевич сморщился и небрежительно ухмыльнулся:

- Позва-али, позва-али! Ну-у… Девицу засиделую сбыть надобно, вот и позвали! – крепче запахнул шубу, демонстративно отвернулся к окошку.

Матушка тайком погладила сына по запястью, нашептывая:

- Скрепись, Мишанечка! Скрепись, милый… - осенила себя крестом, мысленно обращаясь к небесным покровителям.

Михаил Васильевич боготворил мать и ради неё стойко переносил нападки вздорного батюшки. Впрочем, он ничуть не сомневался в любезном приёме хлебосольного Алексея Емельяновича.

Всю дорогу неугомонный Василий Васильевич что-то бубнил себе под нос, отчего Ефимия Никитична и Михаил испытывали неуютный скрежет в груди. Набожная мать отвлеклась молитвой. Сына заняло предвкушение встречи с невестой, оросившее сердце любовным бальзамом.

Знакомство прошло более чем удачно. Семьи утешились друг другом. Выразив обоюдное согласие продолжить начатое дело, установили день помолвки, какую решили отпраздновать до наступления Великого поста, в первой половине февраля.

По случаю торжества, предприимчивый Алексей Емельянович заказал специальные билеты-приглашения и разослал не только родственникам с обеих сторон, но и многим влиятельным представителям московского общества.

Арсеньевы тоже готовились. Василий Васильевич командовал. Как же без отцовского руководства!? Михаил терпел. Соглашаясь, делал по-своему. Лишь однажды совет старого ворчуна пришёлся кстати. Батюшка велел, не скупясь, приобрести в избытке хороших подарков всей будущей родне.

- Мишаня, насколь я узрел, Лисавета твоя, впрямь, не глупа, не заносчива. Тихонько выспроси у неё, что предпочитает Алексей Емельянович, что Марья Афанасьевна, что любят их дитёнки. Нельзя уронить фамилию перед достойнейшим семейством нашей невестки…

Уж как угодны были эти слова, - не описать! По-доброму оценив гостеприимство Столыпиных, притязательный батюшка в верном свете разглядел Елизавету Алексеевну.

Михаил и сам подумывал обратиться к Лизе за советом, но размышлял: удобно ли. Услышав папашин наказ, отбросил сомнения и вечером того же дня деликатно завёл беседу на тему жениховых даров.

Поначалу Лиза смутилась. Затем пыталась тактично отговорить Мишеля от множественных расходов, но с лёгкостью уступила, без украшательств поведала о предпочтениях родителей, об интересах братьев и сестёр. Те сведения помогли Михаилу ближе узнать семью.

В день официального сговора в дом невесты прибыл жених, сопровождаемый родителями, крёстным, старшим из братьев, старшей из сестёр и небезызвестным дядюшкой-генералом с молодящейся тётушкой-генеральшей. По русскому обычаю их принимала многочисленная невестина родня. Призванные актёры и музыканты столыпинского театра безупречно обставили встречу наречённого.

Зная любовь будущего тестя к маскарадам и весёлым спектаклям, Михаил подготовился заблаговременно. Его крёстный Владимир Денисович, брат Дмитрий, прошедший сватовство и венчание, реагировали подобающим образом: щедро одаривали сладостями прислугу, оркестрантов, артистов. Тем временем жених обнёс подарками сестёр и братьев невесты. Дети пришли в восторг. Милые вещички получили тётки, дядьки и, конечно же, достопочтенные родители Елизаветы Алексеевны. Подношения были недороги по деньгам, без кричащих излишеств, но подбирались с душой, в соответствии со вкусом одариваемых.

Не чаявши подобного внимания, Алексей Емельянович расчувствовался:

- Мы с Марьей Афанасьевной весьма тронуты. Благодарим от души! – справившись с волнением, обратился к отцу жениха: - Такс, дорогой сват, Василий Васильевич, пока мы все трезвы, пока серьёзны, надобно подписать рядную грамотку. Готовы ли вы к сему ответственному шагу?

В смятении отец Михаила по обыкновению принялся басовито нукать:

- Ну-у, как же, как же! С превеликим удовольствием! Ну-уж и сам собирался предложить вам, да вы, сватушка, опередили. Ну-у, Михайло, твоё слово, сын!

Жених с готовностью двинулся вперёд.

- Почту за честь, Алексей Емельянович.

Хлебосольный хозяин распорядился, чтобы гостям подали вино и лёгкие закуски. Для увеселения публики вновь зазвучала музыка, актёры принялись играть одну из популярных пьесок. Сам же Алексей Емельянович в компании с женихом, его батюшкой, крёстным и крёстной матерью невесты удалился в кабинет для оформления рядной записи, где обговаривалось приданое, обязанности, неустойки, попятное и прочие детали грядущего бракосочетания. Сей документ не имел юридической силы, но придавал обряду сговора некую завершённость, официальность, моральную успокоенность как одной стороне, так и другой.

К подписанию договор был составлен предупредительным Алексеем Емельяновичем. Ознакомившись, Михаил остался вполне доволен условиями, росписью приданого и финансовым обеспечением Елизаветы Алексеевны. С благословения отца Михаил Васильевич добавил лишь два пункта: первым обязывал себя после венчания отдать жене приобретённое поместье, в которое вложит часть собственных средств; вторым пунктом, клятвенно заверял, что никогда в жизни не станет бить Богом данную жену.

Дополнения поразили сторону невесты. Алексей Емельянович уж, на что мужчина, сдержанный на похвалу, вторично восхитился будущим зятем:

- Михайло Васильевич, не мыслил на сей счёт. Удивили. Удивили наиприятнейшим образом. Вы рыцарь, сударь. Такс, такс, подлинный рыцарь! Позвольте, – обнял его, похлопывая по твёрдой спине.

Михаил достойно выдержал объятия большого, сильного человека и, отстранившись, любезно заметил:

- Алексей Емельянович, право слово, вы слишком превозносите мою персону. Венчанием навек соединюсь с Елизаветой Алексеевной. В будущем мыслю нас единым целым. Так что, рыцарство не причём.

Приняв откровение, почтенный батюшка неловко замялся:

- Добро, добро… - тряхнул головою, выставил раскрытую пятерню, дивно схожую с лопатой-веялкой, и весело добавил: - Вот сей рукой в своё время пришлось-таки вписать заверения. Вообразите, государи мои, строгий тесть, Царствие Небесное, заявил: не отдаст дражайшую Марью Афанасьевну, пока не надпишу отказ от рукоприкладства. Подписал без колебаний. Держу слово. В жизни не колачивал жёнушку, а ежели по прыти молодецкой ненароком обижал голубушку мою, то каялся усердно и был великодушно прощён…

Демонстративно покручивая холёные, дымчато-медные усищи, Василий Васильевич изловчился округлить плоскую грудь и всей мощью низкого голоса вступился за сына:

- Ну-у, арсеньевское слово крепко. Крепко! Не сомневайся, сват! Дочь отдаёшь в добрые руки…

Имея усы не столь выдающиеся, Алексей Емельянович усмехнулся натужной похвальбе стареющего гордеца.

Меж тем, церемония подписания рядного документа подошла к финалу. Хозяин пригласил в кабинет супругу и дочку-невесту. Когда в дубовых дверях показалась Лиза, Михаил замер от восхищения.

По желанию выдумщика-батюшки Елизавету Алексеевну обрядили в русский сарафан из светло-голубой парчи и сорочку из тончайшего белого муслина. Искуснейшее шитьё серебряными нитями, прошивка мелким жемчугом утраивали ценность без того богатой ткани. Не прибегая к вычурной укладке, пышные волосы невесты сплели в косу. Увесистой змеёй девичья краса ниспадала с плеча, а пушистый хвостик свисал ниже пояса. От кокошника Лизе удалось отказаться. Голубая атласная лента, перевитая жемчужной нитью, великолепно завершала милый образ.

- Ах! Ах, коса! Ах, платье! Ах, жемчуга! Статность. Кротость. Ах, коса! Ах, жемчуга… - сладкие вздохи, вызванные любованием, повисли в пространстве.

Национальный костюм пристал невесте. Небесные глаза на миг просияли на собрание и, укрывшись за шёлком опущенных ресниц, позволили блистать жемчугам и парче. Елизавета явилась сказочной царевной, однако сей общепризнанный факт неимоверно смущал девушку.

Заглядевшись, жених мешкал. Первым пришёл в себя Василий Васильевич. Он принялся тыкать в бок сына, нашёптывая:

- Ну-у, Михайло! Ступай же, ступай! Пора одарить невесту. Скорей окольцуй молодушку…

Довольный придумкой Алексей Емельянович поддержал свата:

- Лети, сокол, поприветствуй голубку!

Прежде Михаил поклонился Марии Афанасьевне…

Платье матушки было неброско, традиционно по фасону. Но разбирающийся в муслине отметил бы дороговизну, знаток кружев непременно восхитился бы изящным током, венчавшим причёску, и манжетами, покрывающими руку до основания пальцев.

Поглощённый дочерью Алексей Емельянович улыбнулся жене, тронул пшеничный ус, удовлетворённо склонил голову. Из прочих только крёстная невесты рассмотрела, по достоинству оценив туалет хозяйки дома.

Крестившая Лизочку Ольга Николаевна была замужем за Иваном Афанасьевичем Мещериновым, доводившимся родным братом Марье Афанасьевне. Невысокая полноватая женщина с припудренным лицом, искусно подрисованными бровями и ртом, умело скрывала возраст, переваливший за пятьдесят. По сей день Ольга не изменила страсти к изысканным нарядам и макияжам, благо средства позволяли. Нынче крёстная облачилась в новомодную кремовую тунику с глубоким «v» образным декольте, прикрыв рыхлые плечи ярким шарфом с длинными, струящимися кистями.

…Почтительно приложившись к руке будущей тёщи, Михаил неизбежно узрел немыслимо дорогие кружева и моментально забыл о них, ведь рядом с матушкой стояла Лиза.

Раскланявшись с невестой, он шепнул:

- Лизонька, вы очаровательны.

Виновато улыбаясь, Лиза тихо посетовала:

- Простите, Мишель. Разряжена, словно ярмарочная кукла.

Отбросив светские приличия, он перецеловал хладные персты, приговаривая:

- Вы сказочно прекрасны, Лизонька, сказочно, сказочно…

Никто из присутствующих ревнителей благочестия даже в мыслях не осудил за троекратное безвременно-пылкое целование девичьей руки. Елизавету же приободрили искренние похвалы, невинные ласкательства и любящий взгляд Мишеля. Она облегчённо вздохнула.

Под любопытными взглядами Михаил Васильевич бережно извлёк из маленького велюрового мешочка золотое колечко с кроваво-красным рубином безупречной частоты.

- Примите, сударыня, в знак любви, - он опустил кольцо на дрогнувший средний пальчик.

Дар жениха Лиза приняла кротким восхищением. Впервые на людях, не разнимая рук, они откровенно смотрели в глаза друг друга, мысленно беседуя:

- Нравится?

- Очень!

- Любишь?

- Люблю!

- С кольцом прими сердце!

- Принимаю…

Трогательную тишину нарушил громогласный возглас крёстного.

- Баста! Куда как славно! – Владимир Денисович подхватил готовую разрыдаться Марью Афанасьевну, шепнул ей что-то приятное, а крестнику посоветовал: - Поцелуй невестушку, Михайло! Довольно терпеть! Целуй, парень! Целуй губки алые! Целуй крепко, мы порадуемся на вас.

Отцы, в один голос поддержали:

- Целуйтесь, целуйтесь, целуйтесь…

Вскоре Алексей Емельянович вывел молодую пару в большую залу, где ожидали приглашённые на торжество. С величавой гордостью он объявил о помолвке старшей дочери Елизаветы и отставного поручика Преображенского полка столбового дворянина Арсеньева Михаила Васильевича.

По окончании достаточно утомительной поздравительной церемонии вновь заиграли музыканты, хористы запели русские обрядовые песни. Театральное действо отвлекло внимание от помолвленных. Михаил отвёл Лизу в сторону. Теперь жениху позволялось стоять ближе и открыто держать руку невесты. Он немедля воспользовался привилегией, разрешив себе чуть больше: оглаживая аккуратные ноготки, приклонился и будто невзначай коснулся губами пышных девичьих волос:

- Вы устали, Лизонька?

Ощущая ласкающую теплоту мужского дыхания, она улыбнулась, шевельнула окольцованным пальчиком. Не отстраняясь, ответила:

- Может быть, самую малость, – помолчала, разглядывая бархат тёмно-коричневых глаз, и призналась: - Мишель, колечко чудесное. Благодарю.

- Счастлив угодить…

Необычайно приятно опекать любимую, к тому же, будущую супругу. И Михаил живо выдумал предлог для нежной заботы. Усадив невесту на диван, он остался на ногах. Иногда позволяя себе наклониться к её ушку, говорил что-нибудь невинно-приятное, наслаждаясь цветочным благоуханием пушистых волос.

Шумный праздничный вечер продолжился танцами и завершился ужином. В одиннадцатом часу гости стали разъезжаться. Под шумок общей суеты помолвленные улучили момент недолгого уединения в светлой матушкиной гостиной. Едва лакей прикрыл за ними дверь, Михаил хотел было поцеловать невесту, но смущённая Лиза выскользнула из объятий, упорхнула в глубину комнаты и достала из потайного ящичка алую сафьяновую коробочку.

- Это для вас, Мишель. Я хотела вручить без лишних глаз. Портрет писан осенью, на мои двадцатые именины. Папенька заказывал работу мастеру Виоллье[1].

В шкатулке, обтянутой атласной кожей, лежал тяжёлый серебряный медальон с выпуклым стеклом. Под стеклом - акварельный портрет, исполненный на тонкой костяной пластине.

Михаил Васильевич принял с восторгом:

- Лизонька, благодарю! Чудо, право слово! Живописец уловил ваш дивный взгляд. Хвала Виоллье! Мечтал иметь ваш портрет и… хотел просить, - он замолчал. Подбирая слова, любовно разгладил стекло: - Великодушная, не сочтите за дерзость. Мы помолвлены, я жених ваш. Позвольте просить?

Она изумилась:

- Конечно, Мишель! О чём вы просите? Пожалуйста, говорите.

Борясь с одолевающими сомнениями, Михаил прижал медальон к груди и коснулся Лизиной роскошной косы.

- Ваши русые локоны, … могу я просить крошечную прядь…

Без того взволнованная Елизавета зарумянилась сильнее, по детской привычке куснула нижнюю губку, тем самым неосознанно сдержала улыбку. С трепетом указала маленький крючок на торце медальона:

- Вот здесь. Здесь оправа открывается.

Слабо веря промелькнувшей догадке, Михаил Васильевич переспросил:

- Вы предчувствовали моё желание!?

Без тени кокетства она признательно качнула головкой:

- Там. Под портретом…

Михаил осторожно нажал на рычажок и сдвинул крышечку. Взору открылся русый завиток, блистающий золотом на серебряном ложе.

Вошедшие в залу Алексей Емельянович и Марья Афанасьевна помешали заключить Лизу в крепкие объятия. Однако, не взирая на родителей, Михаил приник к пылающей щёчке и в восхищении шепнул:

- Благодарю, любовь моя…

***

Помолвка состоялась. Михаил и Елизавета - официально объявленные жених и невеста. Венчание назначено перед Пятидесятницей, в первую среду июня.

Как свершившееся, так и грядущее бурно обсуждалось в дворянском обществе, что вполне объяснимо, ведь языков на Москве предостаточно и все, дело известное, без костей. Завистники-пустомели окрестили Михаила удачливым дельцом, опасным сердцеедом, даже великим мудрецом. Многие жалели Арсеньева, предрекая закабаление властным отцом невесты. Досталось и Лизавете. Ревнители-говоруны вздыхали: «Девица Столыпина, наконец-то, усмирила гордыню, подчинилась папаше…» Добренькие кумушки поговаривали: она согласилась на брак, потому что для такой рослой барышни (иные открыто злословили: для дылды) весьма сложно отыскать кавалера подстать. От миловидного Мишеля грех отворачиваться всякой девице, а обладательнице крупных черт тем паче…

Отчего никому не пришло на ум: двое полюбили. Это так естественно и просто. Но как можно!? Пересуды, интриги нужны, как воздух. Без сего развлечения в салонах поселяется меланхолия.

Порхая от счастья, Лиза пропускала мимо ушей новости, приносимые кузинами да девицами из приятельствующих семей. А её наречённый просто исчез из общества. Помолвившись с Елизаветой, Михаил утратил интерес к балам и званым вечерам, теперь его занимало обустройство собственного гнёздышка. Проводив родных в Васильевское, жених совместно с Алексеем Емельяновичем принялся хлопотать о покупке нового имения, посему ежедневно бывал в особняке Столыпиных, где решал деловые вопросы и непременно виделся с невестой.

Общаясь с Лизой много дольше, Мишель случайно выяснил, что помимо традиционного французского, она сносно изъясняется на немецком, на английском разговаривать стесняется, но читает со словарём, также владеет математическими знаниями. Кроме прочего, как все барышни, Лиза искусно вышивает и плетёт кружево.

Обладая природной скромностью, ненапыщенным самоуважением, Елизавета Алексеевна не хвасталась, не выпячивала напоказ таланты, о каких жених узнавал либо ненароком, либо от благоволившей к нему Марии Афанасьевны. Постепенно Михаил Васильевич близко познакомился с многочисленными детьми семейства и поладил со всеми. С Елизаветой его сближала обоюдная заинтересованность литературой, музыкой и театром.

Родители не возражали против частого общения помолвленных, но ревностно соблюдали приличия. При встречах Лизы и Михаила в дальнем уголочке малой гостиной обыкновенно сиживала нянюшка Агаша.

Агафья Петровна была крупная, упитанная женщина лет шестидесяти с иконописным лицом, подёрнутым тонкой сеточкой морщинок. С девичества старательная, рукодельная, она никогда не унывала на людях, а сердиться не умела вовсе. Оттого её светлые небольшие глаза постоянно излучали доброжелательство. Агаша сроду никому не жаловалась, являясь единственной прислужницей, которая не получала нареканий. Дворовые люди и хозяева полагали: всякую печаль стойкая Агафья переносит легко. Конечно, миф. Усердно молясь, она принимала вспоможение свыше. Той благодатью жила и сердечно делилась с окружающими.

Храня благонравие воспитанницы, Агафья Петровна вязала носочки и часто дремала или простодушно делала вид, что задремала. Привыкнув к тихому стражу, молодые перестали обращать на неё внимание.

В один из вечеров жених и невеста увлечённо беседовали о Лафонтене, его «Баснях Эзопа», позже принялись за Шекспира. Не замечая хода времени, читали по очереди, декламировали наизусть полюбившиеся отрывки из великих творений. Заслушавшись красивыми, умными речами, няня Агаша покойно уснула. Вязание сползло вниз по широкой юбке и задержалось на округлом носке войлочного башмака. Белые с поперечными морщинками пальцы едва-едва пошевеливались, словно нянюшка, посапывая и бормоча, считала петельки.

Время расставания было давно просрочено. Родители невесты забеспокоились и отправились в гостиную. Во избежание лишних разговоров Алексей Емельянович отпустил коридорного лакея. Прислушиваясь к голосам за дверью, он смешливо хмыкал в усы:

- Такс, такс… Маша, вообрази, стихи друг дружке читают. Лизавета заговорила жениха баснями.

- Должно быть, голубки увлеклись, а нянюшка задремала…

Тайные свидетели литературного чтения поспорили (что было исключительным фактом), кому войти в комнату и деликатно напомнить о приближающейся ночи. К всеобщему удовольствию ситуация разрешилась достойнейшим образом. Вмешиваться в естественный ход событий не пришлось.

Под впечатлением шекспировского сонета, разобранного совместными усилиями, Михаил взял невесту за руку, заворожил жарким взглядом, вывел очарованную из-за стола, разделявшего их, и заключил в объятия. Сквозь ровное сопение няньки, неплохой музыкальный слух целующихся различил приглушённый разговор за дубовой дверью. Вздыхая, голубки вернулись в реальность позднего вечера.

- Ах, Мишель…

- Лизонька! Милая. Я… до неприличия задержал тебя, – пожимая её локотки, он склонил голову: - Простите, Бога ради! Трудно оставить вас. Но уж поздно. Вашему покорному слуге должно удалиться.

Растерянно оглядевшись, девушка согласилась:

- Да, да, … одиннадцать. Нянюшка спит, забыла упредительно покашлять. Но вы, Мишель, ни в чём не повинны. Мы оба увлеклись. Время пролетело незаметно. Теперь я провожу вас, – она взяла его под руку, заглядывая в опечаленные глаза: - Не грустите. Ведь мы расстаёмся ненадолго. Надеюсь, завтра вы снова посетите нас?

- Непременно, моя дорогая. С нетерпением буду ждать встречи.

Распахивая дверь, Михаил намеренно замешкался, ещё раз извинился и повторил, что он слишком увлёкся чтением. Невеста догадалась, на сей раз вежливые слова были сказаны для родителей, дабы маменька с папенькой не сомневались: будущий зять чтит правила хорошего тона и уже покидает их гостеприимный дом.

Преодолевая неловкость, обе пары театрально обыграли, будто нечаянно встретились в коридоре. Любезно раскланялись и чинно разошлись. Волнительное смущение улетучилось. С чувством выполненного долга пробудившаяся нянюшка оставила пост. Тем временем, молодые спустились вниз и нежно простились в фойе, а успокоенные родители, подсмеиваясь над собой, удалились в матушкину спальню.

Отпустив горничную, супруги Столыпины комфортно расположились на огромной кровати и с утехой вспоминали, как, уподобившись расшалившимся детям, приглядывали за дочерью и её женихом.

- Такс-такс, дожили, Маша! Под дверью спор учинили. И смех, и грех! Но, опять-таки, слуг посылать нельзя. Как можно Михаила обидеть?!

- Нельзя обижать достойного человека. Ты во всём прав, Алёша. Слава Богу, обошлось.

- Матушка, а ты спорила со мною!? Впервые спорила! – картинно сдвинув густые брови, Алексей Емельянович приобнял супругу: - Такс-такс, жена, признавайся. Опасалась, не сдержусь?

- Прости, Алёша…

- Эх, Маша, Маша! – поцеловал её в лоб и вздохнул, - какова нынче молодёжь… Наедине стихами зачитываются! Да я бы на его месте… затискал, зацеловал бы тебя до обморока!

Марья Афанасьевна приникла к мужу, разгладила его седеющие волосы.

- Ты бы расцеловал! А нянька? А что понаделал бы мой батюшка на твоём месте?

- О-о-о! Тестюшка убил бы!

- Сговоренных не убил бы. Запретил бы видеться до свадьбы.

- Всё едино. Я б засох, тебя не видя. Батюшка твой, Царствие Небесное, строг был непомерно!

Перекрестившись, Марья Афанасьевна тихо помянула отца.

- Царствие Небесное… - помолчала и вдруг встрепенулась, - Алёша, а много ль мы с тобою до свадьбы виделись?

- Мало, ох, мало! На смотринах ты страсть как приглянулась. Заскучал. Дни до венца считал. По сей день, Машенька, нет лучше тебя, – в знак подкрепления, он смачно поцеловал жену в губы.

Она смущённо ответствовала:

- Ты в университете подвязывался, а я что? Тёмная… Девицей-то почти не читала. Языкам не обучалась.

- Душа моя, сердечность твоя важнее любой учёности.

- Нынче времена иные, нынче и учёность важна. Слава Богу, наши голубки образованы. Стихи читают. Пусть до свадьбы так-то.

- Что ж, образованный женишок совсем не целует Лизу?! Маша, ты женским взглядом не примечала за дочкой?

Мать улыбнулась:

- Примечала. И нынче у Лизы губки замалинились. Знать, целовались трепетно. Алёшенька, сердцем чувствую, Михаил любит дочку.

- Та-акс! Пусть стихи декламируют да иногда целуются, когда нянька спит. Вскорости разлука предстоит.

- Какая разлука? – отстранилась, вглядываясь в глаза мужа: - О чём ты, батюшка? Не томи сердце материнское.

- Добрая разлука, Машенька, не тревожься. Имение выбрано. Осталось оформить порядком. Михаил выразил желание, не мешкая, благоустройством заняться. Бог даст, за недельку купчая сладится, и Михайло Васильевич по снежной дорожке отъедет.

- Истинно добрая разлука, истинно, - вздыхая, Марья Афанасьевна пожалела: - Лизонька, бедная, заскучает.

- Скучать некогда. К свадьбе готовиться надобно, обновы шить…

Обе семьи решили бесповоротно: после венчания молодые Арсеньевы обоснуются в Пензенской губернии. Земли плодородны, климат хорош, к тому ж, несколько лет Алексей Емельянович состоял в должности предводителя тамошнего губернского дворянства, после председательствовал в Совестном суде. Собрав сведения о поместьях, выставленных на продажу, деятельный батюшка предложил будущему зятю сделать выбор места жительства.

Не выезжая из Москвы, при содействии отца невесты Михаил Васильевич оформил купчую. Тем же вечером он явился к Елизавете Алексеевне с подробнейшим планом усадьбы и барского дома. По обыкновению, она приняла жениха в уютной матушкиной гостиной. Михаил разложил бумаги прямо на ковре, поодаль от жарко натопленной изразцовой печи, усадил Лизу на низенький пуфик, сам присел рядом, и они принялись рассматривать красочный проект.

Поглядывая на молодых, няня Агаша сматывала клубочек и укоризненно качала головой. Нынче её что-то беспокоило. Когда терпение исчерпалось, женщина оставила нитки, поднялась, оправила кружевной чепец, широкую шерстяную юбку, белоснежный крахмальный фартук и, ступая опасливой утицей, приблизилась к Елизавете.

- Прощенья прошу, барышня, - с поклоном протянула турецкую подушечку мужчине, которого уже почитала за старшего сына, - Михайло Васильевич, Христа ради. Так-то ловчее сядете.

Приняв благодарность, заботливая нянюшка вернулась на место и со спокойной душой завязала очередной детский носочек.

Помолвленные обменялись многозначительными взглядами и обратились к планам имения. Исподволь наблюдая, любуясь невестой, жених пояснял непонятное. Всецело поглощённая чертежами Лиза старательно разбирала детали, притом неосознанно покусывала нижнюю губку.

- Вам нравится, Лизонька?

- Очень! – она возложила план их будущего жилища на колени и бережно разгладила: - Дом очень просторный. Возведён на красивом месте. Пруды, рощи – всё бесподобно! Как это может не нравиться!? - светло улыбнулась и открыла недавнее сновидение, - Мишель, вообразите, пригрезилось: в поместье, где мы станем жить, будет живописный пруд.

- Когда выбирали имение, ваш батюшка предупредил, что вы любите воду.

- Смотрите, Мишель, здесь хорошо бы разбить сад! – Лиза внезапно осеклась. Оторвала пальчики от листа бумаги, сжала кулачком и, застеснявшись, опустила глаза.

Жених взял её за руку:

- Лизонька, не смущайтесь.

Она слегка тряхнула локонами, давая понять, что всё в порядке, и тут же исправилась:

- Как вы считаете, Мишель, в нашем поместье не будет лишним ещё один сад?

Чтоб подбодрить невесту, он отбросил условности и поцеловал её в щёчку.

- Садов не бывает много, душа моя. И я посажу для вас столько чудесных садов, сколько вы пожелаете.

Лиза зарумянилась от неожиданного поцелуя, но скрыла восторг.

Великодушно поощряя те старания, Михаил непринуждённо растягивал беседу:

- Помните, как-то ваш покорный слуга обмолвился, что до военной службы учился в Богородицком пансионе.

- Прекрасно помню вашу семейную традицию.

- Да. Почти все братья до военной службы прошли пансионерство. Однако, Лизонька, вы ещё не знаете, кто курировал пансион.

- Кто же?

- Знаменитый агроном, садоустроитель Андрей Тимофеевич Болотов[2]. Сады и парки – моя специальность.

- Болотов, Болотов... Тот самый Болотов?! – В радостном порыве она тронула жениха за локоть. - У нас в библиотеке есть книги Болотова, статьи и пьесы. Мишель, так вы учились у того самого Болотова!? Расскажите! Расскажите, прошу вас.

- Вам это будет интересно?

Она кивнула и вновь стушевалась.

- Три года я учился у Андрея Тимофеевича. Занимался языками, математикой, геометрией, рисованием, конечно же, много читал. Болотов наставлял нам чертёжное дело и паркоустроительство. Ваш покорный слуга обучен проектировать цветники, сады, - тут Михаил замялся, стыдясь похвальбы, и немедля оправдался: - Сожалею, пока не создал ни одного парка, но имею к тому великое рвение. Надеюсь, осуществить давнюю мечту в нашем поместье.

Лиза уловила, как мужская скромность борется с желанием раскрыться перед ней. Жених нуждался в гласном одобрении. И она поддержала:

- Уверена, у вас всё отлично получится, - улыбнулась и уже смелее продолжила. - Насколько разобралась в плане, рельеф местности весьма разнообразен. Есть, где развернуться.

Не впервые Михаил явно ощущал в невесте родственную душу, на сей раз озарение вызвало новый прилив нежности. Он потянулся к ней, обнял и с жаром зашептал:

- Разреши поцеловать тебя…

Она мельком глянула на няньку, которая демонстративно отвернулась от них и тихо бубнила себе под нос, подсчитывая петли.

Михаил улыбнулся:

- Нянюшка добрая. Право слово, няня благоволит к нам. Умоляю, разреши…

Соглашаясь, Лизавета прикрыла ресницы.

Когда Михаил отпустил её губы, она в упоительном смятении прижалась к его щеке. Возобновить разговор получилось не сразу.

- Мишель. … Мишель…

- Что, милая…

- Мишель, … какой…, какой предмет вы изучали у Болотова с наибольшим интересом?

Чутко понимая стыдливый манёвр, он коснулся губами её лба и шепнул:

- Люблю тебя! – аккуратно отстранился. Всматриваясь в одурманенные лаской глаза, с расстановкой проговорил каждое слово ответа: - Биологию. Агрономию. Выделял среди прочих. Болотов преподавал не только теорию. У нас бывало множество увлекательных практических занятий. Так хочется вспомнить те уроки. Хочется поработать на земле, самому что-то создать…

Как же всё это любезно для неё! И пылкость жениха, и его мужественная скромность, и великодушная сдержанность, и мечты об устройстве их дома – всё любо. Елизавета утопала в счастье настоящем, с трепетом в сердце предвкушая счастье грядущее.

Что до влюблённого мужчины, то каждый божий день он убеждался в душевном родстве с избранницей, девичья невинность притягивала магнитом и урезонивала одновременно. Всякий раз, когда нянюшка отворачивалась, позволяя молодым побыть как бы наедине, Михаил деликатно напоминал о сердечных томлениях, шептал о любви и непременно целовал невесту. Смущаясь, она принимала его нежность, но не говорила о своих чувствах, в искренности которых Мишель не сомневался ни секунды. Ведь открытые, лучистые глаза притворствовать не могли. В радужно-небесной глубине он прочитывал всё, что хотел бы слышать. В скором времени Лиза научилась отвечать на поцелуи суженного, и пусть ещё не умело, зато по-девичьи вдохновенно. Михаилу нравилась её неискушённость, хотя в мечтах он жаждал, чтоб Лизонька сама пылко расцеловала. Угадывая в девушке пробуждающуюся женскую страстность, он не смел торопить.

[1]Франц-Гавриил Виоллье (1752-1839) – уроженец Швейцарии, российский архитектор, художник-миниатюрист.

[2]Болотов А.Т. (1738-1833) – Русский писатель, мемуарист, философ-моралист, учёный, ботаник, садовод и лесовод, один из основателей агрономии и помологии в России. Помология (от лат.pomum – «плод») –научная дисциплина, которая занимается изучением сортов плодовых и ягодных растений, сортоведение.

Глава 3.1 Весенние открытия

В конце зимы Михаил Васильевич засобирался в Яковлево. Не терпелось начать обустройство поместья и самому организовать весенние работы на полях и в усадьбе. Дальновидный Алексей Емельянович неназойливо рекомендовал грамотного, надёжного управляющего. С согласия молодого барина обученный человек спешно выехал в имение для незамедлительного установления хозяйского присмотра. Двадцать пятого февраля покинул Москву и Михаил. Он вёз с собой новые проекты садов, а также второго помощника, выписанного будущим тестем.

Алексей Емельянович был тронут учтивостью жениха. Проводив Михаила до экипажа, он обнял поникшую дочь. Помолчал. Погладил Лизу по голове. И, наконец, встряхнул её:

- Такс. Наш наречённый - человек ответственный. Очень ответственный. Спокоен за тебя, дочка. Надеюсь, ты будешь счастлива.

Часто вздыхая, Лизавета поклонилась отцу и удалилась к себе. Чтоб не грустить в одиночестве, она могла пойти к матушке, к сёстрам, поиграть с младшими, но предпочла уединение. Печальная невестушка бесцельно обошла комнату, остановилась у окна и долго прижимала к горячей щеке правую ладошку, хранившую тепло поцелуя и дорогое колечко, надетое на пальчик в день помолвки.

Лиза пребывала в унынии. Прощаясь в присутствии родителей, жених поцеловал лишь руку. Теперь должно Бог весть сколько томиться до возвращения, когда она вновь встретит бархатный взгляд, услышит необыкновенно приятный голос, когда Мишель расцелует, нашёптывая на ушко ласковые слова.

- Господи, два месяца и две-три недели! Быть может, все три месяца!? Целая вечность. Хотела высказать, как буду скучать, но батюшка, батюшка не оставил нас ни на минуту. Тут ещё и матушка вышла! – она истово перекрестилась. - Бог мой, я бесстыдница, бесстыдница! Прости, смилуйся, укрепи, Пресвятая Богородица, – кинулась на постель и зарыдала.

Впрочем, девичьи слёзы - животворный бальзам. Истекая целебными струйками, они расслабляют. От души наплакавшись, страдалицы крепко засыпают.

Вот и Лиза свернулась калачиком на расшитом атласном покрывале, подсунула руки под влажную от слёз подушку и сладко уснула. Ей пригрезился наплаканный сон, повторивший события трёхчасовой давности, когда сразу после завтрака Михаил Васильевич заехал проститься.

…Она словно прошла сквозь дымку и очутилась в гостиной, где Мишель уже стоял подле кофейного столика и листал забытую с вечера книгу. Захотелось броситься к нему, обнять. Но не имея власти над собою, она, как уж случилось, ответила поклоном на поклон.

Их краткое уединение нарушил вошедший отец.

В забытьи Лиза плыла по воле волн, ничего не предпринимала против свершившегося. Снова кротко присела на диванчик и терпеливо дождалась окончания беседы родителя и жениха. Михаил посетовал: настало время прощаться. Попросил невесту проводить его. Алексей Емельянович изъявил желание спуститься в фойе вслед за молодыми. Даже во сне Елизавета ощутила беспредельное сожаление, какое испытала в минуты расставания.

Михаилу Васильевичу подали шубу. Не запахиваясь, он подошёл к Лизе, взял за руку.

- Месяц, другой пролетят скоро. Я вернусь. Вернусь навсегда. Лизонька, непременно перечтите «Вертера», - он приник к теплеющей ладошке и, целуя, шепнул: - Очарован навек, помни…

Сновидение растаяло.

Не открывая глаз, Лизавета крепко-накрепко зажмурилась, вся съёжилась, закусила губы, прижала ладони к ушам и в беззвучном отчаянии запричитала: «Бог мой! Пожалуйста, пожалуйста! Не хочу, не хочу просыпаться! Пожалуйста, смилуйся!»

Она сокрушалась. Не случилось увидеть во сне, как Михаил оглянулся в дверях. Какую нежность струили его глаза! Губы дрогнули, посылая мыслимое: «Люблю тебя…»

Мирясь с пробуждением, Лиза прерывисто вздохнула, подняла отяжелелые веки. Опершись на локти, привстала.

- Что ж это я!? Уснула?! Наревелась. Уснула. Этот сон. Всё повторилось. Почему Мишель просил меня перечитать Гёте? – в висок ударила догадка. – Ах! Книга! Где книга? – вскинув ножки, соскочила с кровати. В нетерпении пожимая руки, она оглядывала комнату, пока не осенило: - «Вертер» остался в гостиной. Мишель просматривал книгу.

Хотела немедля побежать, но вспомнила, что плакала и спала. Метнулась к туалетному столику: в кувшине всегда свежая водица. Плеснула в чашу, набрала полные пригоршни и окатила лицо. Ещё и ещё, и ещё. Осушилась полотенцем, перед зеркалом ловко подколола выбившиеся локоны. Платье менять не стала. Накинула на плечи шарфик, чтоб скрыть мокрые следы умывания. Наконец, оценила себя:

- Вполне сносно, - и чинно вышла из комнаты.

К великой радости, в коридорах никто из родных не встретился. Гостиная была пуста. Заветная книга лежала на том месте, где, полистав, оставил её Михаил. Лиза взяла томик Гёте и сразу обратила внимание на закладку-конверт. Бережно прижала книгу к груди. Сердце затрепыхалось, и сказанное женихом обрело смысл.

- Мишель хотел, чтоб я нынче же нашла. Я нашла…

Затаив дыхание, она разглядела фамильный арсеньевский оттиск на округлом сургуче. Дивный жар, исходящий от куверта, поверг в смятение. Невеста зарделась стыдливым румянцем. Спрятала письмо под обложку и поспешила вернуться к себе. Желалось прочесть в тишине, без посторонних глаз.

Лиза присела на краешек кровати и дрожащими пальчиками вскрыла печать. С улыбкой на устах читала, перечитывала записку. Кажется, после седьмого раза, когда всякое нежное слово отложилось в памяти, она прижала листок к губам, вдохнула невероятно волнующую терпкость мужественного парфюма с едва уловимым шлейфом хорошего табака. В упоительном забытьи повалилась на кровать.

Первое письмо от Михаила доставили в дом Столыпиных через нескончаемые две недели.

Непросто выразить словами, как ждала обещанную весточку Елизавета Алексеевна. Будто заворожённая, она подсчитывала часы, оттого дни превращались в сплошную муку. Эфемерное облегчение приходило с сумерками. Помечтав, наплакавшись в подушку, Лиза крепко засыпала, и ночи пролетали стремительно. С солнцем восходила неимоверная длительность: часы вновь тянулись неспешно, некогда задушевные вкусные семейные завтраки и обеды превратились в пресные размеренные трапезы, а ежедневный чай с матушкой утратил былую приятность. От ужина невеста регулярно отказывалась, испросив для себя стакан отвара. Домашние заметили перемену: Елизавета больше времени проводила в своей комнате, в гостиной и столовой часто появлялась с воспалёнными глазами, скрывая за натянутой улыбкой тихую печаль.

Марья Афанасьевна, будучи женщиной чувствительной, особо не докучала. Не сетуя, принимала дочкино молчание и обыкновенно несвойственную рассеянность. Мудрый отец во всём поддерживал мать. Переглянувшись, они согласно качали головами, списывая предсвадебные капризы на влюблённость да на возраст, подошедший к той черте, когда девушке пора выйти замуж и навсегда покинуть родительский кров.

Меж тем, наступил девятый день марта. Как заведено, после завтрака младшие дети отправились на урок, старшая дочь и матушка сели за рукоделие.

Двумя днями ранее Лиза завершила вышивку, теперь в сосредоточении плела кружевную тесьму, начатую накануне. Уютную гостиную заполнил мелодичный перестук гладких палочек, схожий с журчанием быстрого, озорного ручейка, перекатывающего мелкую гальку. Марья Афанасьевна любила этот умиротворяющий звук и под весёлые коклюшки начала приятственный разговор о счастливом замужестве недавней воспитанницы[1] да об удачной женитьбе приёмного сына. Увы, Лизонька не откликнулась, только повздыхала. Дабы отвлечь дочку от грустного, матушка ненавязчиво переменила тему, сосредоточившись на хороших новостях о племянниках, которых Лиза обожала ничуть ни менее родных братьев.

Женскую идиллию нарушил престарелый лакей.

Несмотря на солидный штат домашних слуг, все почтовые отправления проходили через Никиту, обученного грамоте. Он и подавал хозяевам письма. То была своего рода привилегия. За безупречную выслугу Коростелёву доверяли многое и негласно терпели его шаркающую походку. Алексей Емельянович, заслышав шумное приближение бывшего денщика, потирал ладони, приговаривая: такс-такс, вот и почта российская ползёт!

Церемониально покряхтывая, Никита приблизился к Марье Афанасьевне. Потоптался в шаге и с оглядкой возвестил, что почта адресована Елизавете Алексеевне.

Услышав своё имя, Лиза замерла. В ту же минуту ей с почтением поднесли маленький серебрёный поднос с долгожданным конвертом. Она узрела знакомую печать и загорелась нетерпением. Прекрасно ощущая состояние дочери, Мария Афанасьевна порадовалась в душе.

Лиза смущённо пролепетала:

- Матушка, письмо от Михаила Васильевича. Вы позволите прочесть в моей комнате?

Не расспрашивая, мать добродушно отпустила:

- Конечно. Пойди к себе, дорогая.

Стараясь держаться как можно спокойнее, Елизавета шла к дверям, аккуратно ступая. Выскользнув из гостиной, застыла на мгновенье. С трепетом прижала послание к груди, всеми жилками подтянулась вверх, отчего даже встала на цыпочки. Ощутив необыкновенное тепло, исходящее от конверта, сорвалась испуганной ланью и понеслась в свою комнату.

Лиза прижала к лицу сложенные веером листы, стыдливо скрывая счастливую улыбку. Право, неизвестно от кого! К великому разочарованию, почтовая бумага утратила дух автора и отдавала немного сургучом, немного влагой, которая свойственна письмам, недавно принесённым с улицы.

- Господи! Шло ко мне целый век!

Сожалея, как беспредельно медлительна почта, как велико расстояние, разделяющее с Михаилом Васильевичем, она рассуждала, что письмо всё ж таки добралось, что неделя в пути не такой большой срок.

- Ах, как отрадно каждое слово, писанное рукой Мишеля…

Приятные впечатления оттеснили сожаления, радость переполнила душу. Захотелось немедленно ответить, сей же час отослать весточку и потом размышлять, мечтать о Михаиле в ожидании новых приветных строк. Спустя несколько восторженных минут, разум возобладал над чувствами. Лиза решила не томить матушку долгим отсутствием, вернулась в гостиную и передала поклон от жениха.

С открытым сердцем Мария Афанасьевна восприняла добрые пожелания, отметив про себя, насколько улучшилось настроение Елизаветы, и с каким нескрываемым восхищением она пересказывала содержание женихова послания.

Выслушав, матушка перекрестилась.

- Слава Господу, Михаил Васильевич добрался благополучно. Дорогой наш, не отдохнувши, со рвением принялся хозяйствовать. Храни Михаила, Пресвятая Богородица, помогай в трудах…

Лиза молитвенно осенила себя крестом и вознамерилась продолжить любезную тему, но благодушная матушка заговорила о предметах, не относящихся ни к Мишелю, ни к его теперешним заботам. Поборов смятение, девушка сделала вид, что слушает и весьма заинтересована в разговоре. Не станем греха таить, то было чистой воды притворство.

С лёгкой улыбкой на устах Лиза отбросила претензионные мысли в отношении матери и погрузилась в сладкие раздумья. Машинально разглаживая кусок ажурной тесьмы, она бесцельно перекалывала булавочки, не сотворив в течение получаса ни единого движения коклюшками.

Мечтательная растерянность и затаённая улыбка выдавали девицу. Отлично представляя, чем полнилась дочкина головка, кем заняты её мысли, Марья Афанасьевна ничуть не осуждала. Матушка просто тянула время, подавая тем самым негласный пример сдержанности. Во всяком случае, она искренне верила, что Лизоньке надобно быть степеннее.

Наконец, следуя правилам хорошего тона, добродетельная женщина разрешила себе приостановить назидательную перемену в теме разговора и обратилась к весточке, полученной от будущего зятя. Выдержав небольшую паузу, Марья Афанасьевна, как бы невзначай, обронила:

- В делах голубчик наш, в делах, а сердце рвётся. Лиза, ты будешь писать Михаилу Васильевичу?

Чуткие ушки уловили любезное имя. Изумлённая невеста вскинула бровки, сосредоточившись на последней фразе. Опережая сознание, к горлу подскочил восторженный комочек. Лиза глубоко вздохнула, чтоб дать словам прорваться наружу.

- Надеялась, маменька. Надеялась нынче же ответить. Ведь Мишель ждёт.

- Тогда надобно поторопиться, дитя моё. Надобно до обеда отправить посыльного.

Лиза готова была сорваться с места и побежать, полететь. Тем не менее, спокойно поднялась, отложила рукоделие и подошла к матери.

Целуя дочь, Марья Афанасьевна ласково посоветовала:

- Пойди, милая, напиши Мишеньке. Передай от меня, от папеньки передай здоровья да свершения замыслов. А я накажу снарядить Павлушу на почту.

Поблагодарив мать, Лизавета ушла к себе и сразу же взялась за перо.

За обедом Марья Афанасьевна в сдержанной форме пересказала мужу свежие новости из Пензенской губернии. Лиза кротко улыбалась родителям, кушала с аппетитом, просчитывая в уме дни, когда получит очередное известие от Михаила.

С нынешнего дня разлука уж не казалась столь тягостной. В спальне, в резной шкатулке, лежало два драгоценных куверта, любовно перевязанных алой ленточкой. Если вдруг, неизвестно откуда взявшись, накатывала унылая волна, невеста спешила к себе, потаённо от родных доставала спасительные конвертики, с трепетом перечитывала, вздыхала, мечтала, прижимая дорогой листок к груди, затем аккуратно складывала и, перевязав шёлком, прятала в заветное местечко.

А будущий супруг, отдалившись от своей любезной на шестьсот вёрст, с головою погрузился в хозяйственные дела. Скучать не приходилось. Михаил руководил обустройством дома, привязывал к заснеженной местности проекты садов. Снега в этом году навалило в избытке, но небесная благодать не препятствовала взлёту бурной фантазии молодого барина. Подготовив подробные чертежи, Михаил Васильевич расставил по всей усадьбе струганные шесты, меж ними натянул разноцветные верёвочки, намечающие аллеи и цветники. За стараниями благоустройства он не оставил без внимания многочисленные поля. Через день после приезда в один приём объехал немалые владения, обговорил с приказчиком посевные культуры. При подготовке земель, следуя наставлениям учителя-агронома, уже в этом году решил применить прогрессивную методу земледелия.

На срок отделки барского особняка новый хозяин по скромности занял не самую просторную комнату в доме ключника. Завершив дневные заботы, Михаил Васильевич парился в небольшой баньке «по-чёрному». Размякший, напитанный угольно-берёзовым ароматом пил чай, легко закусывал, добродушно шутил с румяной ключницей. Поужинав, он неизменно уединялся в своей комнатушке, где брал со стола портрет невесты и, прижимая медальон к груди, валился на тахту. Наговорившись с изображением, Михаил отщёлкивал миниатюрный замочек, освобождая тыльную крышку. Кончиком мизинца бережно трогал русый завиток и, вздыхая, закрывал сокровище. Поглаживая оправу портрета, он рассматривал в окне квадратик закатного неба. Меж тем, послебанная истома расслабляла его натруженные конечности.

В отдохновении Мишель возвращался мыслями к Лизе. Прикрывая глаза, он представлял молодую жену подле себя в разных уголках имения: гулял с нею по тенистым аллеям будущего сада; шутя, увлекал в тайную беседку, где страстно целовал; однажды, в полусне, с жёнушкой на руках вошёл в тёплую воду пруда. Последнее мечтание так взбудоражило, что сон отлетел. Михаил тут же поднялся с решимостью немедленно создать условия для исполнения желаний. Он детально зарисовал проект купальни, просчитал требуемые для постройки материалы. Удовлетворённый свершённым крепко уснул.

Не дождавшись Елизаветиного ответа, на десятый вечер Михаил Васильевич не выдержал, вновь сел за сочинение эпистолы. Рано утром следующего дня он усадил в сани бойкого сынишку ключницы, вручил конверт и отправил в Чембар. По раскисшей дороге мальчик с трудом добрался до уезда. В усадьбу воротился уставший, но довольный исполненным поручением.

А горячее письмо ползло до Москвы почти три недели.

Разумея причину задержки почтовых отправлений, Елизавета Алексеевна тихонько страдала. Она истово сопротивлялась дурным мыслям, выдумывала для себя разнообразные занятия, дабы подогнать удручающе медленное время. Однако, девичьи рукоделия, общение с сёстрами и братьями, ненавязчивые разговоры матушки о слякотной весне лишь затушёвывали сердечные печали. Тоску-отчаяние притупляли и конвертики из шкатулки, содержание коих помнились наизусть.

Долгожданная радость застала Елизавету в малой гостиной за разучиванием нового этюда.

К тому часу, Марья Афанасьевна увезла средних девочек Екатерину и Александру отдавать визиты; батюшка, как заведено по четвергам, отправился с младшими сыновьями в манеж; самая маленькая из сестёр гуляла с няней на бульваре. По семейным обстоятельствам Лиза пребывала в одиночестве.

Покряхтывая и шаркая по ковру, подошёл старый Никита. Поклонился.

- Барышня. Для вас почта-с.

Тихие слова лакея отозвались праздничными колоколами.

«Ах, Мишель! Мишель…» - звучало в ушах, пока она бежала в свою комнату.

Начитавшись, невестушка крепко-крепко обхватила себя и восторженно закружилась по комнате:

- Бог, мой, чудное послание! Как я могла усомниться? Глупая Лиза, какая ж ты глупая. Матушка, душенька, права. И я счастлива! Разве можно быть такой счастливой!? Наверное, это грех? – она испуганно глянула на прекрасный лик Богородицы. Крестясь, улыбнулась: - Никак не может быть грехом! То милость Божья!

Сладко вздыхая, Елизавета снова и снова перечитывала письмо.

Волнительное томление окутало, словно ласкательство весеннего солнышка, какое растапливает снежные шапки на кровлях. Слух переполнился звонкой капелью, щебетаньем, нежным шёпотом. Губы заалелись поцелуем…

Лиза подошла к окну. Она долго созерцала плывущие по небу облака. Вдруг заметила птиц, подъедающих сморщенные плоды рябины и шиповника. Залюбовалась самыми отчаянными, какие растопырили крылышки под жемчужными каплями. Забавное плескание!

Тем временем, крадучись, закатывалось солнышко. Пташки умолкали. Острые ключи сосулек запирали на ночь водицу.

Очнувшись, Елизавета спохватилась:

- Что же я стою? Писать немедля! Хороший мой ждёт весточку…

Елизавета Алексеевна перечла написанное. Согревая хладные персты о жаркие щёки, борясь с сомнениями, минуту кусала губы. Всё ж таки отважилась и дописала перед словом «Ваша» короткое: «С любовью». Глубоко вздохнув, она тщательно приклеила облатку. Сохраняя пакет под муслиновым шарфом, поспешно спустилась вниз.

Лёгкое постукивание стремительных каблучков потревожило дремавшего Никиту. Кашлянув, старик поднялся со стула, одёрнул камзол, огладил усы, почтительно склонился.

Лиза вкрадчиво спросила:

- Никита, скажи, матушка не вернулась?

- Барыня в визитах. Воротиться срок не вышел-с.

- Пошли на почту. Очень срочно, - с конвертом она вложила в его руку целковый. - Это тебе.

- Благодарствую, барышня. Праздника нету. Столько-то, больно много будет.

- Прошу, и не надобно поминать матушке, как я спешила с ответом. Матушка не одобрит.

- Как прикажете, – старик добродушно прищурился. – Вести-то хорошие жених прислал? Стоят поспешности?

Лиза улыбнулась.

- Стоят, Никитушка, стоят!

Кланяясь, он заверил:

- Не сомневайтесь, исполню! Дай Бог счастья!

Медленно поднимаясь по лестнице, Лиза рассуждала: «Ах, Никита, стоит ли спешить? Ясно, как небушко в светлое Воскресенье. Если бы Ангел явился предо мною, я б дерзнула умолять Божьего Посланника отнести весточку…»

***

Ангел к невесте не явился. И Михаила Васильевича обманули надежды. Ни через неделю, ни даже через две он не получил от Лизы ни строчки. Весна виновата.

- Речушки разлились. Дороги размякли, - так он объяснял задержку почты, уговаривая себя.

А мы усомнимся. Весна весной, грязь и слякоть – её приметы, но связь меж российскими городами не прервалась совершенно, корреспонденция худо-бедно доставлялась. До Лизы письма дошли, а в обратном направлении, увы! Не обошлось без нерадивых почтмейстеров, больше пенять не на кого.

Так всё и вышло. Михаилу пришлось дожидаться месяц. Первый Елизаветин ответ мариновался в Пензе две недели с лишним! Затерялся бы, но по воле провидения был обнаружен новым почтовым служителем, и с прочими отправлениями нашел своего адресата четвёртого апреля.

В тот день молодой барин руководил облагораживанием южной части усадьбы. Крестьяне готовили освободившуюся от снега землю под посадки сортовой вишни, яблони и груши, которые были заказаны в питомнике Андрея Тимофеевича Болотова. Зная обязательность учителя, Михаил полагал, что обоз с саженцами отправлен и в ближайшую неделю прибудет непременно, потому спешил расчистить, удобрить просыпающуюся землицу.

Когда управляющий принёс письма, схватившийся было за мотыгу хозяин встал, по-мужицки широко расставив ноги, оперся о гладкий мотыжный черенок и, сдвинув картуз со лба, поинтересовался:

- Погляди любезный, есть ли из Москвы что-нибудь. Прочее не к спеху. Ну!? Что там?

- Михайло Васильевич. Вот, извольте-с, адрес московский…

В тот же миг мотыга повалилась в одну сторону, перчатки полетели в другую, и Михаил с восторженным придыханием: - Наконец-то, наконец-то, - торопливо сорвал облатку…

Впрочем, оставим его. Время рассказать, чем был занят Михаил Васильевич, столь долгий срок ожидая весточку от Лизы.

С дружным таянием снега в Яковлево начались работы по благоустройству, и усадьба превратилась в нечто подобное муравейнику. Несмотря на множество помощников, всюду требовалось руководство. Михаил мотался по кругу: от ремонтируемого дома к Большому пруду, где он планировал английский мостик и беседку, из сада шёл к строящимся конюшням и мельнице, затем к Барскому пруду, где на берегу приступили к закладке хозяйской бани.

Заботясь о предстоящем севе, новый барин ещё по снегу приказал вывезти на поля под рожь и пшеницу имеющийся в избытке сухой перегной, чем удивил местных крестьян, прежде удобрявших земли исключительно под коноплю да гречиху.

Обладая несмурным характером, Михаил Васильевич легко расположил к себе дворовых. Однажды, к изумлению нерасторопных плотников, не посетовал на неспешность, молча ухватил топор и с молодецким замахом ловко выдолбил в бревне аккуратное углубление. Устыдившись, крепкие мужики споро взялись за дело. А довольный собой хозяин вернулся в сад, где не первый день участвовал в многотрудной расчистке под саженцы.

В душе Михаил частенько вспоминал пример наставника Болотова. В общении с крестьянами ученик перенял простую, но твёрдую манеру Андрея Тимофеевича. Порой Михаил не уходил обедать в дом, трапезничал с работниками, для каких специально пекли разнообразные пироги, готовили горячие похлебки да каши. Тогда радетельная ключница, крестясь, по доброте материнской хорошенько сдабривала маслицем пищу хозяина.

- Ох, грешу, грешу! Прости Господи в пост скоромное. Мой грех! Пусть раб Божий Михаил выкушает на здоровьишко!

Спустя месяц в деревне, о Михаиле Васильевиче уважительно заговорили: «Бог послал молодого барина! Справедлив. Всё знает, за всё берётся. Не гнушается мужицкого труда да простого хлебушка».

Хотя дневные заботы поторапливали часы, Мишель не просто переживал «молчание» невесты. Едва воздерживаясь от написания страстных посланий, он убеждал себя дождаться ответной строчки, после освободить перо от оков. Перед сном находил отраду в рисовании стройных фигурок с девственно-упругой грудью и огромными, сияющими глазами в обрамлении копны вьющихся волос. Пытался писать стихи. Извёл массу чернил, бумаги и сжёг в печи немало романтических строк. Всё чрезмерная взыскательность. Сонеты выходили миленькие.

…Наконец, томительное упование позади, заветный куверт в руках.

Жадно поглощая начертанный смысл, Михаил Васильевич брёл без дороги. Работающие поблизости крестьяне судачили, что грамотка с добрыми вестями и не иначе как от будущей хозяйки.

Начитавшись, счастливый жених снял с себя картуз, высоко подбросил, что-то громко выкрикнув по-французски, ловко поймал, откинул налипшие ко лбу влажные кудри и принялся вновь перечитывать, выхватывая пылкими глазами самое задушевное: «дорогой», «скрасило день расставания», «наши вкусы близки», «стану помощницей».

Увлёкшись, заговорил сам с собою:

- Снова, дорогой! Скучает. Лизонька скучает: «милый, берегите себя», «всё интересно, даже хозяйственные мелочи» «жду с нетерпением», «с нежностью помню». Сердце моё, как мало! Как сдержанно. Жажду большего, хотя бы в письмах. Скромница моя просит, чтоб я берёг себя. И это ласковое: Мишель. Обожаю, когда она так называет! Сотни раз подобно обращались ко мне иные дамы, но из её уст это звучит особенно прелестно: без чопорности, так сердечно, так по-русски…

Поглощённый сладкими мечтами незаметно вышел за усадьбу, бегом спустился с пригорка. Остановился на опушке дубовой рощи, залюбовался вековым деревом.

Могучий, кряжистый дуб, словно предводитель лесного войска, безмолвно созерцал мирные пашни и луга. Михаил Васильевич тронул крепкий ствол:

- Здравствуй, воевода лесной! Здравствуй, - он прислонился щекой к морщинистой коре и прикрыл глаза. Древесное тепло проникало во все жилки, замыкая круг молчаливого единения. Напитавшись живительной благодатью, мужчина обошёл кругом, оглядывая набухшие почки: - Сто вёсен стоишь, зеленеешь. Ещё век стоять будешь. Бог даст, увидишь наших с Лизонькой детей и внуков. Пусть будут счастливы, добры ко всему живому. Пусть живут в достатке, дабы не пришлось от нужды рубить тебя и детей, и внуков твоих, и правнуков!

Под раскидистыми ветвями Михаил перечитал листок. Аккуратно сложил, спрятал во внутренний карман рабочего сюртука. По-дружески хлопнул по стволу и зашагал в усадьбу.

Работа спорилась как никогда, настроение жениха поднялось на порядок. Он просто летал и за один день успел сделать многое: подготовил землю под саженцы, составил несколько заказов и разослал с посыльными, наметил газоны, какие планировал засеять многолетними травами.

Конечно, немыслимо одному вершить грандиозные замыслы на огромных площадях. И у Михаила Васильевича было множество умелых помощников, которых он изумлял своим азартом и невольно подстёгивал.

Закончив обход поместья, хозяин зашёл в Свято Никольскую церковь. В сладкой ладанной атмосфере звездились лампадки, озаряя святые лики на иконостасе и стенах. Изнутри просторный деревянный храм был подобен Ноеву ковчегу, несущемуся по морю жизни к пристани Царствия Небесного. Гулкие своды усиливали впечатление. Когда церковь пустовала меж богослужениями, под куполом будто слышался шум прибоя.

Перекрестившись, одинокий прихожанин запрокинул голову:

- Шумит житейское море, шумит…

Эхо отозвалось и смешалось с каким-то сторонним шорохом и бормотанием. Встрепенувшись, Михаил огляделся. По солее вдоль иконостаса скользила преклонённая тень. Смиренный маленький дьячок справлял богоугодные дела. Послушание предписывало обтереть иконы и долить масла в лампадки.

Не привлекая внимания, Михаил Васильевич затеплил свечи во здравие будущей супруги и родных. Тихо помолился. Возвращаясь, он обошёл деревенский пруд и придумал соорудить на берегу большие русские качели для деревенских жителей. Когда взобрался на пригорок Круглого сада, откуда просматривались живописные окрестности, повелел себе:

- Здесь непременно установлю резные качалки для милой Лизы и наших деток, - привстал на носки, весь вытянулся в стороны и вверх, словно хотел обнять вечернюю зарю. Возложив ладони на затылок, отрадно вздохнул: - Да-а! На этом месте. Качели для удовольствия моей Лизоньки и наших деток!

Мечтания о семье привели в восторг.

Ещё издали Михаил приметил камердинера. Задорно окликая, свистнул, махнул и направился в баню. Как повелось, после лёгкого пара и ужина барин уединился в своей комнате, где, не прерываясь на раздумья, не отрывая пера, написал ответ.

Через неделю второе послание Елизаветы прорвёт замкнувшийся круг душевного томления.

Сознавая начертанное рукой невесты, Михаил Васильевич упивался обилием тёплых слов. Он долго стоял на берегу запруды, представляя: Лиза получила его письмо, перечла, разрумянилась; в тайном волнении, торопливо набросала ответ и, не мешкая, отправила.

«Ни слова о себе, о матушке, о батюшке. Каждая строчка лишь обо мне и для меня. С ума можно сойти! Девочка моя несмело открывается. Ба, я дважды милый! Нет, три! Три раза повторила «милый»! И снова: «дорогой Мишель» и ещё «мой дорогой». Дважды дорогой! Оправдывается, с благодарностью принимает нежность. Осторожно признаётся, что испытывает те же чувства. Что же я там писал? Писал, что тоскую, люблю. Всякий раз пишу об этом. Её тронули искренние слова, отсюда чудная строчка: «в счастливом томлении жду писем». Лапушка, надеюсь, в том же томлении ты ждёшь меня! «С любовью. Ваша Лиза». «С любовью!» Первый раз призналась. Не вслух, написала. Господи, простые, русские слова, а сколько в них волшебного смысла. И как я хочу их! Как нужны мне эти строчки, написанные твоим пером. Лизонька, Спаси Бог! Порадовала. Но мне всё мало. Пиши, дорогая, не держи в себе. Открывайся ещё…»

Безмерный восторг прорвался громогласным призывом:

- Ли-иза-а!!

Звенящее колокольчиком имя возликовало над гладью пруда и растаяло в полуденной лазури.

***

Случаются же на белом свете совпадения!

В те же минуты, за шестьсот вёрст от Барского пруда, в московском доме Елизавета Алексеевна задумчиво перебирала струны арфы, любуясь рубиновыми бликами обручального кольца. Вдруг, она ясно услышала своё имя. Будто кто-то позвал. От неожиданности вздрогнула, оглянулась. В гостиной только сёстры. Расположившись на диванчике, Катенька и Саша увлечённо шептались о чём-то. Карие глазки одной, васильково-серые другой задорно поблёскивали, отражая взаимный интерес.

Катерине восемнадцатый год. Она хрупкая, невысокая. Но округло-мягкие, почти женские формы уж не ставят Катю вровень с угловатой, длинненькой, как пирамидальный тополёк, пятнадцатилетней Сашей.

Впрочем, девицы Столыпины разные, по мнению одних, внешне схожие, по мнению других, едины в привязанности к родителям, братьям и друг к другу.

Беспечность сестёр умилила Елизавету. Её взгляд скользнул по окнам и задержался на кисейной портьере, шелохнувшейся, словно от лёгкого дуновения. Меж тем, окна плотно закрыты, не сквозит. Беспричинное трепетание показалось весьма странным. Лиза неуверенно спросила:

- Катюша, Сашуня, вы ничего не слышали?

Оставив секретную беседу, ответили дуэтом, одновременно пожимая плечиками:

- Нет, ничего не слышали. Ничего, кроме твоего ларго.

Хихикнув, Катя добавила с наигранным акцентом:

- Largo di molto[2].

Девушки переглянулись. Взявшись за руки, припорхнули к арфе. Встали по обе стороны от старшей сестры и принялись упрашивать:

- Лизонька, пожалуйста, расскажи, что пишет твой Мишель?

- Пожалуйста, душенька, расскажи!

Елизавета улыбнулась, поднялась на ноги, прикрыла инструмент льняным чехлом.

- Михаил Васильевич пишет, что много работает в саду. Оформляет парк, дом достраивает. В имении хлопот достаточно.

- Лиза, пожалуйста, неужели только о делах!? Ведь Мишель любит тебя. Разве он не пишет о чувствах!?

Конечно же, невеста догадывалась об интересе легкомысленных барышень, но не имела ни малейшего желания делиться сокровенным, посему призналась нехотя:

- Пишет. Очень скучает. Ждёт нашей встречи.

Сухой ответ ни в коей мере не удовлетворил дотошных девиц. Не унимаясь, они трясли сестру за руки, наперебой задавали бестактные вопросы:

- Мишель шлёт поцелуи? Скажи, Лиза, скажи!

- Как он называет тебя в письмах? Как обращается? Наедине вы перешли на «ты»?

Поражённая вопиющим любопытством, Лиза вновь опустилась на скамеечку. Готовая заткнуть уши, чтоб не слышать молоденьких трещоток, она растерянно крутила головой.

Вошедшая в комнату Мария Афанасьевна ненароком спасла дочь:

- Девочки, вас ждёт урок немецкого. Мальчики освободили класс. Прошу, дорогие. Лизонька, а ты останься. У меня к тебе неотложное.

Проводив Катю и Сашу на урок, мать вернулась в гостиную, где её поджидала ошарашенная Лиза. Разговор получился достаточно коротким. Вручая третье послание Михаила Васильевича, родительница позволила невесте уединиться.

По дороге в свою комнату Лиза прижимала заветный куверт к сердцу, пытаясь прийти в себя от бесцеремонного допроса сестёр и от ожидаемого счастья, вручённого матушкой. Собравшись с мыслями, она притворила дверь, села на край постели. Не дыша, вскрыла сургучовую печать.

Первые строки окатили нежностью. Волна за волной накрывала. Будто Мишель был рядом, обнимал.

- Ах! – она вскрикнула, узрев конец фразы. Испугавшись собственного голоса, бросила взгляд на закрытую дверь, прижала листок к губам.

«Как же без ответа!? Мишель, ты хочешь поцелуи!? Знал бы, любезный мой, сколько раз я целовала твои письма. И непременно поцелую, жарко поцелую в губы, как вернёшься ко мне, мой милый друг! … Девочки спрашивали, перешли ли мы на «ты», - она с сожалением вздохнула, - моя вина, что ещё не случилось. Ты пытался. Помню. В те редкие минуты, когда добрая нянюшка позволяла нам ласкаться, ты шептал: люблю тебя. А я глупая! Добро бы раз повторила те дивные слова. Сие так просто. Нет, стеснялась. Или манерничала? Ах, теперь всё едино: стеснялась, манерничала. Виновата. Вы деликатны, Мишенька. Не посмеете написать ко мне «ты», дабы не обидеть вольным обращеньем. Я должна, должна всё поправить! Попытаюсь поправить. Нынче же пошлю вам. Нет! Тебе! Нынче же пошлю тебе поцелуй…»

Очень трудно заменить привычное «вы», на простое, сердечное «ты». Мешало воспитание, точнее, мешали семейные традиции, впитанные с молоком матери.

Отец и матушка – идеал непререкаемый. В присутствии третьих лиц и даже наследников спокон веку обращаются друг к другу уважительно, тепло, но на «вы». Это не удивляет. Так принято.

Будучи подростком, Елизавета стала тайным свидетелем интимной беседы родителей и нечаянно узнала, что наедине они переходят на близкое «ты».

В тот давний вечер, благословив детей ко сну, Марья Афанасьевна намеревалась сообщить мужу об очередной беременности. Ничего не подозревавшая Лиза на цыпочках проскочила мимо комнаты няни и пробралась в ту часть дома, где располагались родительские спальни. Она хотела перед сном поговорить с мамочкой. Уж собралась стукнуть в приоткрытую дверь, когда услышала кроткое признание и то, как батюшка, восторженно целуя, осыпал матушку ласковыми словами. Замерев с поднятым кулачком, восхищённая девочка расплылась в улыбке, не посмела беспокоить отца и мать. Милые детали взрослых отношений стали для Лизы сокровенной тайной.

На следующий день часть секрета была оглашена папенькой. За завтраком Алексей Емельянович торжественно объявил о грядущем пополнении семейства. Всё прочее Елизавета бережно хранила в сердце, мечтая, что когда-нибудь сможет так же обратиться к кому-то очень дорогому. И в её жизни появился такой человек: Михаил Васильевич Арсеньев, Мишель. В ласкательном порыве он говорил ей «ты», и она очень хотела ответить, но сделать шаг к сближению оказалось непросто.

Склонившись над листом бумаги, Лизавета не раз опускала в чернильницу бесполезно высыхающее перо, упорно отыскивая подходящий повод для «ты». Чернила сохли, а повод не находился. Тогда девушка прибегла к открыто-радикальной мере. В последних строках она аккуратно перечеркнула «Вас» и дрогнувшим пером вывела: «Тебя». Поставив решительную точку, подсушила написанное, перечла и глубоко вздохнула:

- Надеюсь, ты определишься, как нам обращаться друг к другу наедине и в письмах. А я? Что хочу я? – через минуту порывисто ответила, - хочу любить тебя до гробовой доски! Хочу, чтоб и ты любил бы меня всю жизнь! Остальное, как Бог даст.

***

Ту эпистолу невесты Михаил Васильевич получит чуть позже. Начитавшись предыдущей, он безотчётно выкрикнул имя, оглашая сердечный посыл, и светло задумался, любуясь отражением кучерявого облака.

Романтические мысли прервал управляющий, давно искавший хозяина. Услышав знакомый голос, он бегом спустился к пруду, чтоб сообщить новость: из имения Алексея Емельяновича Столыпина прибыли двое работных мужиков.

Молодой барин сокрыл ценнейший конверт в недрах сюртука и, погрузившись в хозяйственные заботы, распорядился прежде хорошенько накормить крестьян да разместить в постоялой избе. Тут же ознакомился с корреспонденцией от будущего тестя. Алексей Емельянович всячески содействовал обустройству Яковлева, подкрепляя практические советы реальными делами.

Остаток дня Михаил Васильевич был занят строительством. Лишь на закате ноги дошли до нового парка. Тёплое безветрие располагало к прогулке. Хозяин прошёлся по усадьбе, проверяя выполненную за день работу. Останавливался в различных местах, оценивающе обозревал видовую перспективу. Наметив дела на завтра, Михаил, наконец, повернул к своему временному жилищу. Издали поприветствовал ключницу, поджидавшую его на крылечке.

Красивая, белолицая в меру полненькая бабёнка лет тридцати сидела на скамеечке и теребила кисти цветастой шали, накинутой поверх стёганой душегрейки. Управившись с делами, она всякий вечер ради высокородного постояльца обряжала мужа и сынков в чистое, как на праздник, принаряжалась сама и укладывала тугую чёрную косу вокруг головы.

Узрев идущего барина, ключница стыдливо натянула шаль на роскошную волосяную корону, поднялась навстречу, кланяясь:

- О-ох, Михайло Васильевич, что же вы припозднились-то! И банька простывает и ужин. Не бережёте себя, барин. Ой-ёй, не бережёте!

- Дарьюшка, Дарьюшка! Ретиво тружусь, пока холостой, бесприглядный. Вот обвенчаюсь, приеду с молодой женою, не до трудов сделается! – хитро щурясь, он облокотился о перекладину и по секрету добавил, - мёдом упьюсь. Сама понимаешь, с мужем живёшь.

Женщина громко рассмеялась, замахала краем шали, смущённо прикрывая лицо.

- Ой-ой, какой вы шутник, Михайло Васильевич! Ой, шутник…

Добродушный барин весело подхватил:

- Какие шутки? Жизненную правду говорю тебе! Истину.

Она снова прыснула от смеха. Михаил снял с себя рабочий сюртук, фуражку и подал ей.

- Ну, раз банька простывает, пойду-ка. Будь добра, отдай это Максиму. Вымоюсь, потом ужинать, отдыхать…

После бани и чая с пирогами молодой хозяин сел писать. В первую очередь, конечно же, «спасибо» будущему тестю, затем отцу Василию Васильевичу да персонально матушке. Ответ Елизавете Алексеевне оставил напоследок, чтоб говорить с невестой сколь угодно долго, чтоб уснуть с мыслями о ней единственной.

Между тем, в доме ключника угомонились. По углам Михайловой комнатушке растёкся таинственный полумрак. Трепетный лепесток свечи озарял милый портрет, озарял мысли, что ложились ровными строчками на белый лист. Тишину нарушало скрипучее мурчание упитанного рыжего кота. Разомлев от тепла, лохматый хозяин свесил заднюю лапу и невероятно пушистый хвост. За окном спала усадьба. В стекло изредка постукивала черёмуховая веточка. Из-за кромки леса восходила Луна. Миллионы звёзд, рассыпанных кем-то по тёмно-синему пологу, встречали свою богиню безмолвным мерцанием.

Сердце Михаила умилила догадка: бесприютные ночные светила заглядывают и в её окошко. Быть может, Лизонька не спит, быть может, созерцает звёзды, быть может, думает обо мне. Он мечтательно вздохнул:

- Засыпайте, моё Московское Солнышко! Засыпай сладко… Покойной ночи… Волшебных снов…Целую тебя нежно-нежно, долго-долго…

К середине весны почта начала работать заметно лучше, письма меж Москвой и деревней Яковлево, что в Пензенской губернии, стали летать со скоростью почтовых троек. Во всяком случае, каждые семь-десять дней, Елизавета Алексеевна и Михаил Васильевич получали по конверту.

Третье послание Лизы, содержащее пару особых строк, битый день поджидало адресата в уездной конторе. С утра из усадьбы никто не прибыл, а почтмейстер не удосужился отправить посыльного, надеясь на беспокойный характер молодого хозяина, взявшего за правило лично организовывать доставку. Для Михаила Васильевича насущные дневные заботы сложились так, что надобность в дополнительных посредниках отпала вовсе. Спозаранку он велел кучеру Андрейке запрячь в коляску пару лихих рысаков и выехал в уездный Чембар, отстоящий от поместья в шестнадцати верстах.

Уютный, тихий городок располагался на холмистой местности, по берегам речки Малый Чембар. Лет пятнадцать назад, при открытии Пензенского наместничества, Чембарская слобода была преобразована в уездный город с населением около пяти тысяч жителей, большей частью православных. В городке действовало четыре церкви, двухклассное народное училище, с десяток мануфактур. На одной из них помещик Арсеньев имел намерения приобрести партию кирпича для оформления парадного въезда в усадьбу и для малораспространенной «белой» бани.

Завершив хозяйственные дела, Михаил Васильевич заехал к почтмейстеру: узнать, нет ли для него отправлений.

Уездное почтовое отделение располагалось в небольшом каменном строении с бордовой крышей и довольно высоким фундаментом. Оно наблюдало улицу пятью чистенькими окнами и словно поддразнивало горожан дюжиной крутых ступеней, ведущих на деревянное крыльцо. С первого взгляда Михаил окрестил контору пряничным домиком, где хозяйничает деловитый гном. Меткое определение. Управлял почтой малорослый, щупленький чиновник с жиденькими кудряшками вокруг блестящего затылка и будто наклеенными пушистыми бачками, обрамляющими остроносое лицо. Право, доброму гному недоставало алого колпачка.

Когда Михаил Васильевич распахнул тяжёлую дверь, почтмейстер отбросил перо, выскочил из-за конторки и расшаркался перед родовитым посетителем. Церемонно вручив конверт, он принялся угодливо разъяснять нюансы своих обязанностей. Задравши голову, почтовый гном топтался на цыпочках, вознося чепуху к ушам высокого господина. Учтиво кивая, Михаил делал вид, что слушает, сам же незаметно прощупывал содержимое долгожданного конверта, пытаясь распознать, много ли страничек написала дражайшая Елизавета Алексеевна. Выдержав минуту пустой болтовни, посетитель деликатно откланялся и с глубоким вздохом облегчения покинул контору.

На удивление кучера, ловко оттолкнувшись от перил, барин перелетел со ступеней в коляску. Приказал не гнать коней и, что-то бормоча, занялся почтой.

Пока коляска неспешно выезжала за городскую заставу, Михаил Васильевич успел прочитать письмо.

Как просвещают, как согревают людей искренние слова! Могуче влияние слова. И на жениха сошло озарение: писано не просто любезной невестой, а близкой, тонко чувствующей, радеющей.

Михаил не предполагал, насколько взволнуют желанные посылы. Он так жаждал перемен, что теперь даже засомневался: «Неужели это происходит? Неужели, моя гордая амазонка сбрасывает латы условностей. Пишет, о чём стеснительно умалчивала в Москве. О Боже, делится видением! Несмелое мятущееся перо перечеркнуло традиционное обращение и вывело «тебя», «береги», «твоего». Я не ошибся. Кожей осязал девичий трепет…»

Михаил снял шляпу, ослабил тугой галстук, широко раскинул руки, запрокинулся с намерением объять весь мир.

- Лизонька моя, Лизонька…

Тихо повторяя имя, он проехал ещё немного. Когда охладился и чуть успокоился, крикнул:

- Стой, Андрейка, стой!

Кучер натянул поводья, притормозил рысаков, басовито уговаривая:

- Тру-у, робяты! Ай, тру-у…- оглянувшись, подивился странному виду раскинувшегося хозяина, - чего содеялось-то, барин? Чай, не захворали?

Михаил Васильевич поднялся, добродушно улыбаясь, разгладил взъерошенные волосы, надел шляпу.

- Нет, дружок. Всё превосходно! - он спрыгнул на обочину и пошёл с дороги.

Поодаль высилась раскидистая, пышно цветущая ветла. Зазывая путников отдохнуть в тенёчке, дерево склонило нижние ветви, распростёрло над землёй, словно пальцы гигантской руки в желтовато-салатном пушке лессирующих серёжек.

Привалившись к морщинистому остову, Михаил перечитывал письмо. Зная содержание, по привычке выхватывал из текста любезное.

Молодой возница привстал, крякнув от истомы, потянулся. Оправил голенища запылённых сапожков, отряхнул дорожную труху с небелёных холстинных портов, затянул красный шерстяной кушак на стёганом кафтане, скинул картуз, покрутил круглой головой, огладил вставшие ржаной соломой волосы. Не глядя, расправил войлочную подстилку на козлах. Уселся.

Обратив любопытные глаза на Михаила Васильевича, Андрей чмокнул губастым ртом и, надевши картуз, стал перебирать кнут:

- Чудно. С бумажкой говорит. Видать, шибко будоражит. Стоим тут, середь дороги, ужо б до дому домчались. Эх, барин, барин! Чудной барин. Народ судачит: от грамоты умом помешиваются. Ой, не зря судачит! Ей, Богу, не зря…

Влюблённому, поглощённому письмом невесты, ни до кого не было дела. Михаил размышлял о Елизавете: «Запомнила, у кого я учился. Не поленилась, отыскала труды Болотова. Умненькая скромница. Ранее не рассказывала. Теперь и поклон шлёт Андрею Тимофеевичу. Право слово, Лизе всё интересно. Господи, я – глупец! Полагал, то вежливые слова образованной барышни. Уверовал, мы должны пожить совокупно, чтоб Лиза научилась понимать, стала не просто женой, другом. Знал, моя Журавушка - не пустышка. Но Лиза, милая Лиза понимает, сознательно чувствует. Что необычного!? Полюбила! И потихоньку открывается. Без стеснения рассказывает о нечаянных грёзах. Девочка моя, было ли видение?! Я и вправду кричал несколько дней назад, когда на берегу пруда читал твою предыдущую весточку. Выкрикнул твоё имя. Громко выкрикнул. Тогда ещё управляющий прибежал. Тебе не показалось, любимая, ты услышала меня. Эфир донёс возглас не горла, зов сердца. И твоё сердечко приняло. Не ошибся в тебе, Лизонька! - он вздохнул, бережно спрятал письмо во внутренний карман, сорвал цветущую серёжку и понюхал. - Как несмело предложила, чтоб мы говорили друг другу «ты». Наконец-то, отважилась написать «обнимаю и целую». Пёрышко дрогнуло. Дрогнуло, дрогнуло. Дождусь ли, когда сама обнимешь, когда сама поцелуешь!? Утону в бездонных очах. Ах, Лиза, хочу жить и умереть, глядя в твои синие глаза…»

Зажмурившись, Михаил снова вдохнул аромат цветущего дерева, разбавленный прохладным ветерком с реки. Весенние запахи опасны для влюблённых, провоцируют сумасбродство. И сегодня не обошлось без лёгкого безумства. Медовая пыльца навеяла горячую идею. Молодец поспешил к экипажу.

- Андрейка, как ты полагаешь, почтовая отъехала?

Кучер призадумался, сдвинул картуз на лоб, почесал затылок.

- Аккурат вы с крыльца сиганули, а ихние, не запряжённые овёс живали. Почтари могут и доселе телиться.

- Если мы воротимся, успеем отправить письмо?

Парень оживился:

- Ухте, мигом домчим! Откатилися всего ничего! Еже ли московские угнали, догоним!

Михаил хлопнул кучера по спине:

- Гони к почте! Успеем, целковый получишь!

- Быстра езда в радость!

Лихо развернув коней, Андрейка громко свистнул. Застоявшаяся пара без удара кнутом пустилась рысью, постепенно ускоряя аллюр на ровной дороге. Всего через пять минут экипаж влетел в город, эффектно подняв пыль на центральной улице, резко остановился у конторы.

- Михайло Васильевич! Успели! Гляньте-то, почтовые стоят. Видать, токмо запрягли! – похваляясь, крикнул лихач.

- Спаси Бог! – громыхнув дверьми, сходу потребовал у испуганного коротышки-почтмейстера перо и бумагу: - Очень срочная депеша! Задержите тройку! Прошу вас…

Ошарашенный чиновник засуетился. Приоткрыв дверь в соседнюю комнатушку, он громко окликнул посыльного, отдал распоряжение и поднёс взволнованному посетителю всё необходимое.

Зависнув над чистым листом, Михаил перевёл дух. В виске отрадно застучало: «Что? Что написать?» Времени на раздумья не было. Рука сама вывела нужные слова.

Он аккуратно подчеркнул первые «твоего» и «тебе».

Стряхивая песочек с листа, Михаил Васильевич рассуждал: «Лиза поймёт мой порыв. Непременно поймёт!» Поспешно начертал московский адрес, разогрел над свечой палочку сургуча, приложил печатку. С лихвой заплатив почтмейстеру, отдал конверт.

Полное удовлетворение получили все участники содеянного, на беспристрастный взгляд, действа мало полезного. Коротышка-чиновник, угодивший молодому помещику, с радостью пересчитывал деньги. Михаил усмирил нетерпение. Он был вполне доволен жизнью, рысаками и кучером Андрейкой. Последний завязал полученное вознаграждение в тряпицу и бережно опустил за пазуху. Хотя нечаянная денежка не лишняя, парень больше гордился лихой скачкой по уездному городу. А куверт, ради которого вершилась суета, увозила в Москву неспешная почтовая карета.

Воротившись в усадьбу, барин вновь удивил дворовых. Не отдыхая с дороги, сменил платье и принялся за работу. Вернувшись к себе в комнату поздним вечером, он взял рыжего сторожа.

- Ждёшь, лохматый!? Поглажу тебя, поглажу. За ушком почешу. Нравится? У-у, миляга! Хороший котик. Всё, довольно, иди, грейся на печи. Не обессудь, друг хвостатый…

Пожалуй, далее стоит упомянуть сопутствующие события, ибо на свете случаются не только совпадения, но и самые настоящие чудеса.

Чудо предпочитает тех, кто искренне верит, любит, надеется. Не новость, что на расстоянии нити сердечного чувства порой истончаются. Но иногда, вопреки разлуке, незримые любовные ниточки крепче каната притягивают людские души, и двое влюблённых начинают трепетно ощущать друг друга, будто они совсем рядом, и нет меж ними долгих российских вёрст.

[1]По православной традиции Столыпины поддерживали родственников и близких. Осиротевших брали в семью, воспитывали, обеспечивали наравне с родными.

[2]Ит. Весьма протяжно.

Глава 3.2 Весенние открытия

Супруги Столыпины воспитывали девять наследников. Все дети желанны и бесконечно любимы со дня зарождения. Приличный штат гувернанток, гувернёров, нянюшек и дядюшек обихаживали деток малых и подросших. Любящая мать уделяла внимание каждому, одаривая лаской всех, невзирая на возраст и пол. В преддверии первой свадьбы, в преддверии неминуемого расставания с дочкой Марья Афанасьевна проявляла к Елизавете особенную заботу, однако не ущемляющую младших детей.

Однажды ночью Лиза изведала лёгкое недомогание, что периодически случается и с молодыми девушками, и с взрослыми дамами. К завтраку она не вышла, осталась в постели. Радетельная матушка часто заходила к болящей, приносила то травяные чаи, то покушать. Когда доставили почту, Марья Афанасьевна снова поднялась к Елизавете, подала очередное известие от жениха, уточнив, что Михаил Васильевич на сей раз писал и на имя батюшки. Бледненькое лицо дочери озарилось улыбкой. Успокоенная мать деликатно вышла.

Перечитывая сердечное послание, Лиза долго плутала в изобилии чувственных обращений, упиваясь нежностью, какую источала всякая строчка. Ноющие боли незаметно отступили. Лизонька уж давно открыла в Михаиле натуру чуткую, способную оценить ускользающую прелесть живой и неживой природы. Нынче она насладилась его повествованием о наступившей весне, о земле, растениях, пчёлах, о рыжем коте.

Незадолго до обеда Марья Афанасьевна нашла дочку спящей. Поверх одеяла лежали листы, исписанные крупноватым, но очень ровным, даже красивым почерком. Безмятежная придерживала край одного листка. Румяная улыбка выдавала присутствие счастья.

Матушка молитвенно перекрестилась, наклонилась к дочери, коснулась губами прохладного лба. Лиза крепко спала. По всей видимости, боль ушла. Набожная Марья Афанасьевна троекратно перекрестила взрослое дитя, взяла один из листов, стыдясь своевольного любопытства, прочла несколько строк. «Ах, как хорошо, Господи…» - вздохнув отрадно, она вернула листок на прежнее место и опустилась на колени перед образами.

Кроткая женщина безмолвно молилась. Сердцем благодарила за великую милость, за счастье любви, ниспосланное дочке.

Елизавета не узнала о тихом посещении. Пробудившись, она уложила подушки под спину, собрала в аккуратную стопочку листы и принялась неспешно читать.

Забывшись романтическими грёзами, Лиза рисовала в воображении, как Мишель с упоением читает её послания, как трудится в парке, как проектирует пчелиный городок. Но чаще девичья фантазия обращалась к последним строкам письма. Невеста представляла себе уютную комнатку, где суженый отдыхает, завершив дневные труды, где так дивно пишет о любви. В какое-то мгновение Лизавета мысленно перенеслась в деревенский дом…

Ей мнится.

Осторожно ступая босыми ногами по желтовато-серым, некрашеным половицам, девушка идёт мимо белёной печи. Вот, и рыженький! Помуркивая, кот сладко потягивается во сне, укрываясь пушистым хвостом. Лизу влечёт озарённый свечой силуэт. Она останавливается в шаге от сидящего Михаила. Облокотившись о столешницу, утопив пальцы в тёмно-русых волосах, он поддерживает голову левой рукой, правой что-то пишет, часто макая перо в чернила.

Никогда в жизни Елизавета не видела жениха без сюртука, без галстука, в небрежно расстегнутой рубашке с подкатанными рукавами.

Сильные руки. Выше запястья – редкий темноватый пушок. Широкие, идеально ровные плечи. Прежде подрагивающая жилка на шее скрывалась за воротом сорочки, за галстуком, теперь была на виду.

Изумлённая прошептала:

- Ты пишешь мне. А я здесь. Совсем рядом. Оглянись, Мишель… - она подалась к нему, протянула руки, чтоб обнять, чтоб погладить мягкие кудри.

Дверь спальни неслышно отворилась. Заглянула матушка. В тот же миг видение растаяло. С глубоким вздохом Елизавета подняла очарованные веки.

- Детка, ты проснулась!? – Марья Афанасьевна прошла, присела на краешек постели, - как ты чувствуешь себя, голубушка?

Ещё витающая в грёзах невестушка бесцельно поднесла пальцы к лицу, улыбнулась:

- Спаси Бог, маменька. Гораздо лучше.

- Мы уж отобедали. Прикажу, Феклуша принесёт. Что тебе хочется?

- Я не голодна, матушка. Целый день лежу.

Возражения не были приняты. Озабоченная мать попыталась убедить дочку подкрепиться. Прекрасно осведомлённая, что Михаил для Лизы свет в окошке, Марья Афанасьевна тактично использовала заветное имя, поминая предстоящее замужество в добродушной шутке. Лиза смущённо хихикнула и согласилась-таки немного покушать.

До поздней ночи горячие невестины персты не выпускали письмо. Елизавета перечитывала, мечтала, снова перечитывала, погружаясь в сладкие размышления. Далеко за полночь она заставила себя потушить свечи. И всё равно не спалось. Внимание привлекла бледная лунность, струящаяся от окна. Лиза поднялась, отодвинула кисейный завес и взглянула на небо:

- Странно. Бездушная Луна незваной приходит к тебе. Даже котик волен баюкать тебя. Мне ж пока заповедано быть рядом. Хочу быть с тобою, Мишель. Когда же наступит тот день? Ты вернёшься из любимого парка в мою комнату и останешься до утра. Теперь конец апреля, до венчания больше месяца. Как много дней ждать тебя! Молю, Господи, пусть Михаил придёт ко мне во сне. Позволь и мне прийти в его сновидение. Ведь в том нет греха, Господи! Михаил - мой суженый. Родители благословили нас. Тебе всё ведомо. Смилуйся, Господи! Царю Небесный, Утешителю души истинной, иже везде сый и вся исполняй…

Михаил Васильевич часто видел Лизоньку во сне. Что скрывать, грёзы являли близость, пока непозволительную. То обстояло естественным для молодого мужчины, тем более для влюблённого жениха. Нынешняя ночь навеяла безрадостное, несообразное…

Мниться, сверху сыплется нечто, похожее на пух. Завороженный протягивает руку и рассматривает опустившийся на ладонь тёплый сероватый пепел. Кругом никого. Пелена медленно рассеивается. Свежий воздух окутывает, бодрит. Пахнуло родным.

Он идёт по собственному парку. Ровные аллейки, знакомые тропинки, но кусты, деревья уж выросли. Поздняя осень. Порыжевшая трава. Оголённые ветки. Собранные вороха пожухлых листьев. Изредка сапог давит ржавое яблоко или грушу. Рябины красны от спелых ягод. Зелены лишь ели да сосны. Наслаждаясь уютом дремотного сада, Михаил поднимается в горку. Сквозь дерева просматривается небольшой дом с мезонином и высоким крыльцом. Что за строение?

От незнакомого дома отделяется хрупкая девушка в светлом платье. Кутая плечи тонким голубым шарфом, простоволосая бредёт без тропинки. За спиной развиваются русые локоны. Под босыми ногами шуршат мёртвые листья.

Сердце запекло. Он кидается к девушке, подхватывает:

- Простудишься, глупенькая…

Стыдясь, она вся съёживается в его руках, делается невесомой горячей пушинкой. Михаил всматривается в полыхающий румянец. За вуалью разметавшихся кудрей, за болезненным жаром распознаёт Лизу.

- Не страшись, голубушка моя. Отнесу в дом, укрою. Ноженьки обогрею…

Синие глаза истекают слезами. Она обвивает его шею, приникает головкой. Губы доверительно шепчут:

- Исходила ноженьки, исходила. Нашему мальчику теперь уж не больно. Успокоился. Домой привезли. И я уж покойна…

Дорогая ноша тает, исчезает в беспросветной молочной мгле, поглощающей всех и вся. Руки пусты. Холодно. Лишь жалобные слова звучат долгим эхом: не больно, теперь не больно, не больно…

Михаил Васильевич очнулся в ледяном поту. Отбросив одеяло, рванул пуговицы на рубашке, привстал.

- Сон?! Сон. Слава Богу, сон! - запустил пальцы во влажные волосы, зачесал назад, сел на постели. Грудь тоскливо защемила. - Лизонька в белом. И так горяча. О, Господи! Неужели заболела?

Елизавете Алексеевне больно, а он не волен помочь. Всё прочее улетучилось, как неважное. Бессилие разбивало параличом. Словно потерянный Михаил сидел несколько минут без движения, бесцельно осматривал растопыренные ладони, оглядывал комнату, пока на столе, рядом с портретом не заметил чернильницу. Вид гусиного пёрышка, как укол шпаги пробудил удручённый разум.

В письме Михаил осторожно поинтересовался здоровьем Лизы, очень просил беречь себя, молил не печалиться, ожидая его возвращения. О безрадостном сновидении, о навеянных треволнениях пылкий жених не помянул, дабы не волновать суженую. Припечатав разогретый сургуч, Михаил Васильевич наспех оделся. Застёгиваясь на ходу, прошёл тёмным коридором на предрассветное крыльцо.

Первые солнечные всполохи едва озолотили зеленеющую кромку дальней рощи. Пруды задышали, заклубились, насыщая воздух прохладной влагой. Где-то скрипнул колодезный журавель, приветствовал раннюю хозяюшку. Брякая затворами, лоханями и вёдрами, разошлись по пригонам крикливые бабы, озабоченные кормёжкой скотины да птицы. Засуетились и в барском птичнике, и в свинарнике, и в конюшне, и в коровнике. Толкаясь, кряхтя, причмокивали густую болтушку довольные хавроньи. Благодарно понукали скотников жующие сенцо бычки да телушки. Неугомонно голосили задиристые петушки, стараясь перебить звонкую побудку старшего кочета. Усадьба только-только всколыхнулась ото сна.

Сглотнув отчаяние, Михаил постановил:

- Рано отправлять посыльного в уезд. Пусть матери поможет… - с тем и вернулся.

Он тяжело опустился на стул, склонил голову, конверт положил на стол, а на ладонь - миниатюру. Разглаживая гладкую оправу, мысленно заговорил с невестой: «Что же с тобой содеялось? Ах, Лиза, сон, право, нехорош. Чувствую, ты не здорова. Писала двенадцатого. Что могло случиться за эти десять дней? Да всё что угодно. Как медлительна у нас почта…»

Внезапное озарение подняло на ноги. Прижимая портрет к груди, Михаил Васильевич в сердцах ударил кулаком по столу:

- Бросить всё к чёртовой матери! Нынче же в Москву!

Он нервно зашагал по комнате. Пытаясь умерить разум с наитием, теребил оправу портрета, размышляя про себя: «Бросить!? Бросить. Столько недоделанного. Собирался объехать поля, проверить, как пахали, как боронили. Сев грядёт. Велел перегной запахать под гречиху, под просо. Мужики опять дивились, привыкли по старинке скот гонять. Дескать, само удобряется. Упрямцы, без меня ничего не сделают. И в садах дел предостаточно. Через неделю высаживать овощную рассаду в теплицах. Уеду, всё пропадёт! Послать нарочного? Кого? Доверенные заняты. Все при деле. Горячая пора, да ещё отделка дома и стройка. Но Лиза! Лиза важней. Не будь Лизы, зачем мне сев, теплица, сады? Дом, зачем?»

Чуткие уши верного слуги давненько засекли беспокойное хождение барина. Приведши себя в надлежащий вид, Максим удостоверился, что самовар поставлен и, чётко исполняя «будить, как солнце встанет», - тихонько стукнул в дверь.

- Михайло Васильевич! Доброго утреца. Рассвело. Подавать мыться-бриться?

Михаил встрепенулся. Не желая выказывать смятение, аккуратно уложил портрет в футляр и наказал перенести умывание на улицу.

Тем временем, опираясь твердеющими лучами на дубовые кроны, весеннее солнышко поднялось над рощей, развеяло млечную пелену над рекой, над прудами, взбодрило обитателей поместья. Шустрые ребятишки повыскакивали из домишек на волю. Загромыхали телеги. Сухой мужицкий говор, фырканье рабочих лошадок, окрики баб, звонкий дитячий фальцет и возгласы старших отроков перемешались с птичьим гомоном.

Михаил Васильевич снова вышел на крыльцо. Изгоняя печаль, вдохнул полной грудью и вдруг средь множества звуков, слогов и шумов различил весёлое присвистывание. Взор самопроизвольно устремился в небесную лазурь, где метались быстрые ласточки, прорезая остренькими крылышками утреннюю дымку.

- Надо же!? Прилетели, веселушки. Здравствуйте! Заждался! – он свистнул, хлопнул и пошёл умываться.

Колодезная вода освежала, пробуждая силы физические и душевные. Пока чистил зубы, мелькнуло здравое: «А если зря всполошился? Ведь это лишь сон. Пустой сон. Но даже если… Прочь уныние! Ласточки прилетели. Это ли не знак?! Всё должно быть хорошо. И всё будет хорошо!»

Чтоб окончательно смыть тревогу, навеянную сновидением, влюблённый безумец приказал окатить себя.

Камердинер засомневался:

- Барин, холодновато на дворе. Вразик можно простыть.

Михаил скинул рубашку, опоясался полотенцем и низко склонился:

- Лей, говорю! Лей! Чего медлишь?

Неодобрительно качая головой, Максим выполнил приказ. Отбросив пустое ведро, помог хозяину растереться насухо. Довольный собою приговаривал:

- Не зазря вечер сходил на колодезь. Не зазря. В запечье-то вода обогрелась…

От хладной влаги, от домотканого утирника покрасневшее тело загорелось приятственным жаром. Похмыкивая от удовольствия, Михаил надел сорочку. Расторопный слуга заботливо накинул на плечи сюртук.

- Поспешайте в дом, Михайло Васильевич. Не дай Бог, аки распростынете.

- Никаких болезней! Теперь ожил. Кажется, мысли пришли в порядок. Спасибо, братец, – он дружелюбно хлопнул парня по плечу и указал на небушко, - смотри, Максимка, ласточки прилетели. Жизнь продолжается. Весна! Лето не за горами. И венчание...

К завтраку накрывали в светлой горнице о трёх окнах с белыми миткалевыми занавесками, расшитыми по краю яркими анютиными глазками. Небольшой плюшевый диван, три лаковых полки с расписной деревянной и керамической посудой, длинный стол, покрытый белоснежной льняной скатертью, выделяли хозяев, как обеспеченных, даже зажиточных в сравнении с прочим деревенским людом.

Могутная аккуратная ключница спозаранку уложила короной длинные волосы, подвязала лёгкий цветастый платок в тон широкой юбке, и принялась хлопотать на кухне, подгоняя кухарку. Однако, барин отложил утреннюю трапезу, бросив удивлённому прислужнику:

- Чай позже.

По дороге к сельской церкви Михаил не упускал из виду ласточек и безмолвно молил: «Господи, смилуйся, пусть Лиза будет здорова! Пусть будет здорова…»

В Пасхальную неделю Никольский храм не запирали круглые сутки. Восходя на скрипучую паперть, Арсеньев снял головной убор, троекратно осенил себя крестом и легко отворил податливую дубовую дверь. Пахнуло сладким ладаном, предвосхищавшим особый церковный уют. Под высоким деревянным куполом благостно ворковали голубки. Где-то за солнечной завесой, струящейся от алтарных окон, напевно шептал молитву кроткий дьячок.

Тихие шаги прихожанина не обеспокоили пернатый хор. Отвлёкшись на краткую минуту, божий служитель с поклоном принял жертвование, подал требуемые свечи. После смиренно вернулся к иконостасу и возобновил богоугодное занятие. Тёмная застиранная ряса скрадывала движения невысокой худощавой фигуры. Склонённая глава с тугим белёсым хвостиком делала неприметнее без того скромную монашескую личность. От роду внимательный Михаил вряд ли запомнил физиономические особенности дьячка, который свыкся с неурочными посещениями знатного прихожанина и всякий раз узнавал его шаги.

Новый хозяин Яковлево не пропустил ни одной воскресной литургии, исповедовался, причащался, в прошлое воскресенье встречал праздник Великой Пасхи. Впрочем, Михаил Васильевич предпочитал бывать в церкви вне службы. И вовсе не потому что, имея о себе превосходное мнение, не переносил страждущей толпы. В пустом храме явственней воспринималась близость Господа, и он спешил в Божий дом именно за этим восприятием. Нынче утром Михаил пришёл ради Лизы. Ради Лизы затеплил свечи Спасителю, Богородице, Николаю Чудотворцу. Опустившись на колени перед Святым Распятием, помолился во здравие благословенной невесты и покинул храм с облегчённым сердцем.

Позавтракав, Михаил Васильевич направил посыльного в Чембар, сам окунулся в насущные заботы. В течение дня разъезжал по полям, до вечера успел подрыхлить землю в Дальнем саду и зайти в барский дом, где продолжались отделочные работы. Хозяин-труженик, как всегда основательно перепачкался. Так что Максиму было чем заняться, когда, сбросив рабочий сюртук, Михаил Васильевич пошёл в баньку. На сей раз он долго не парился, за ужином был молчалив. Слегка перекусил и ушёл к себе с чашкой недопитого чая.

Ласточки прилетели. Это стало поводом для очередного письма к Елизавете Алексеевне. Мишель сдержал обещание, рассказал о любимых птицах. Запечатав конверт, он прилёг на кровать, портрет возложил на подушку возле лица. Поглаживая оправу, вспомнил прошедший день.

Сегодня Михаил чувствовал себя непомерно уставшим. То была не физическая усталость, не тяготившая отроду, а какая-то вязкая душевная обеспокоенность, затаившаяся в сердечной глубине, время от времени проявляющаяся сжатием груди и колючим холодком в спине. Вопреки долгой молитве, изрядно подкрепившей дух, он всё равно весь измаялся. Рассчитывая, когда должна прибыть весточка от невесты, решил писать ежедневно, чтоб нежные послания поддержали Лизу, если она всё же занемогла. Эта мысль обрадовала и несколько притупила тоску.

Засыпая, Михаил Васильевич умолял Лизоньку показаться в сновидении, утешить рассказом о себе или хотя бы помолчать рядом.

- Мне бы только увидеть тебя и понять, здорова ли ты, голубушка! Приснись, прошу тебя, приснись… - он перецеловал заговорённый медальон и спрятал под подушку.

Проживая в Яковлево, Арсеньев обычно сам просыпался с рассветом, и камердинеру редко приходилось исполнять наказ «будить с солнышком». Расторопный Максим, видом схожий с огромным, сильным аистом, без напоминаний успевал подать воду, бритвенный прибор, вычищенную рабочую одежду, иногда готовил крепкий кофе.

Нынче долговязый парень, не раз подбирался к двери хозяйской комнаты. Крадучись, задирал острые колени, вытягивал гладко причёсанную чернявую голову, для равновесия невольно взмахивал правой рукой, как крылом, а левой теребил ушную мочку, будто это помогало средоточию. Изведав сонную тишину, он категорически запрещал себе тревожить спящего и отходил, дёргая плечами, растерянно топыря пальцы.

Когда в горнице семь раз ухнула маленькая деревянная птичка, живущая в часовом домике, Максим сообразил: далее медлить не стоит, обыкновенно к этому часу барин принимался за работу.

Выгоняя с души навязчивые сомнения, камердинер поморщился, махнул рукой и, решительно сжав кулак, стукнул костяшками о притолоку. Позвал приглушённым басовитым голосом:

- Михайло Васильевич. Светло на дворе. Приказывали будить с солнышком.

Ответа не последовало. Растворив дверь, прислужник вошёл на цыпочках.

Хозяин спал. Блаженно улыбаясь, прижимал к груди скомканный край новенького стеганого одеяла.

Максимка помешкал. Наконец, приблизился и тронул плечо.

- Бари-ин! Бари-ин, просыпайтесь!

Громкий нечленораздельный ответ. Вздох глубокий. Стон удовольствия. Резко отвернувшись, Михаил уткнулся в подушку. Через мгновение повернулся с широко открытыми, пьяные ото сна глазами. Сосредотачиваясь, присмотрелся. Снова вздохнул и добродушно улыбнулся.

- Ах, это ты… Что? Утро?

- Светло на дворе, Михайло Васильевич, - камердинер виновато склонил голову. - Приказывали с солнышком, а уж семь пробило. Не гневайтесь, прощенья прошу, припозднился. Подходил ранее-то, да вы в аккурат к солнышку разоспались. Не посмел…

- Позволил выспаться, на том спасибо. Ступай, брат, готовь там всё. Скоро выйду. Ты побреешь, я… - он умолк, едва не выказав смятения. Театрально изображая беспечную леность, потянулся и уточнил, - ты побреешь, я заспанный, порежусь ненароком.

- Кофею прикажете?

- Приготовь, пожалуй. Будь добр.

Максим вышел. Михаил Васильевич раскинулся, предаваясь сладким воспоминаниям, извлёк миниатюрный портрет.

- Бог мой, Лиза! Как наяву, минуту назад держал в объятиях тёплую, ласковую… Девочка моя шептала: не печалься, люблю тебя. Сказала! Произнесла заветное. Вечером непременно напишу тебе, голубушка, о чудесном сне. А ещё имеется новая придумка. Сюрприз утаю, радость моя. Нынче же сделаю разметку на центральной клумбе. В конце мая высажу маргаритки и фиалки. В июне, когда распустятся бутоны, ты с балкона прочтёшь моё цветочное послание.

Он выхватил подушку из-под головы, смеясь, отбросил к потолку, поймал на грудь и, повторив баловство, соскочил с кровати. Бережно уложил портрет в футляр, накинул шёлковый халат. Насвистывая бодрую мелодию военного марша, вышел.

Какие неожиданные творческие идеи порой рождаются в горячих головах! Всему Любовь причина. Любовь - всему побуждение.

Так случилось, так совпало, так сошлось. Лиза и Михаил одновременно страстно захотели видеть друг друга, молили о том. Невинные желания влюблённых исполнились. Разделённые шестью сотнями вёрст увидели один и тот же волшебный сон, свершивший потаённые чаяния. На следующее утро оба проснулись с ощущением необыкновенного счастья.

Елизавета Алексеевна очнулась ото сна, услышав собственный голос, обращённый к жениху: «Не беспокойся! Не печалься…»

Утренние грёзы таяли. Сквозь воздушный завес окон пробивался дневной свет. Она по-прежнему в своей постели. Сознавая происходящее, Лиза улыбнулась новому утру, откинула руки за голову и сладко растянулась. В девичьем организме ощущалась слабость, но боль ушла. Настроение было прекрасным: под предлогом недомогания можно не выходить из комнаты ещё пару дней! Наслаждаясь уединением, можно перечитывать дорогие листочки, думать о Михаиле и, наконец, написать ответ. Перспектива обрадовала несказанно. В романтическом настроении Елизавета села за старенький, мягко звучащий клавикорд, какой был подарен батюшкой на десятые именины.

В просторном особняке Столыпиных несложно отыскать уединённое местечко. Каждый ребёнок имеет отдельную спаленку. Для занятий отведено два класса, для игр – игровая комната, для приёмов – малая и большая гостиные. Но если ты болен, в одиночестве тебя не оставят ни в коем случае. По мере выздоровления большая дружная семья окружит заботой и вниманием. Дети Столыпиных искренне переживают, если с кем-то случается болезнь. Такова фамильная сердечность.

По традиции чаще прочих к Елизавете наведывалась матушка с непременными пожеланиями выздоровления от Алексея Емельяновича. Марья Афанасьевна пристально следила, чтоб дочка не морила себя голодом и тоскою. Прослышав, что Лизе лучше, сёстры забегали в перерывах меж уроками, а к вечеру, весело хихикая, доставили подношение от Мити и Афонюшки. Братики сочинили ободряющее письмецо, сопроводив его яркими рисунками.

Лиза прослезилась над добрыми словами, старательно выведенными нетвёрдым пером самого маленького рыцаря. В ту минуту невеста впервые услышала призыв женской сущности, впервые осознанно пожелала иметь детей. Перебирая рисунки, она размышляла про себя: «Никто иной, Михайло Васильевич Арсеньев станет отцом моих малюток. Мишель деликатно намекал на подобное, теперь оно пробудилось и во мне. Желаю стать мамочкой! Желаю родить сыночков и милых дочек. С Михаилом, с единственным Михаилом… Боже, я становлюсь взрослой…»

Через день Елизавета Алексеевна порадовала семью, вышла к завтраку. Очередная смена обстановки благотворно повлияла на душевное состояние, так что следующая пара суток пронеслась незаметно. В кругу родных невеста не успела слишком заскучать, не поддалась назойливой меланхолии. Кстати подоспела и срочная депеша из уездного городка Чембар.

Почту принёс Никита. Поблагодарив старого слугу, Елизавета, как повелось, побежала к себе. Обжигая дыханием сургучовую печать, вскрыла куверт. Увлекаемая потоком нежности, в беспамятстве закружилась по комнате. Волнительное кружение замедлялось степенно. Отдышавшись, девушка перечла любезные строчки. Наконец, заметила, что жених подчеркнул первое обращение на «ты». Она представила обстоятельства написания послания, и в восторге зашептала нараспев:

- Люби-има, Господи, люби-има! Вот оно, счастье…

Теперь Михаил Васильевич писал Елизавете часто, то есть каждый Божий день. И это явило естественную потребность пылкой души. Без полуночных записок к невесте он уж не мыслил существования и удивлялся, отчего раньше терпел дни, недели, отчего томился, выжидал!?

В длинных посланиях Михаил описывал парк, сады, теплицы, поля. Рассказывал, что поделывал в течение дня. Поминал о ремонте в доме, о насущном севе. И, конечно же, с наслаждением изливал на бумагу чувства, пылающие в молодецкой груди.

Чуждая светскому притворству, застенчивая от природы Елизавета Алексеевна была сдержаннее в выражении сердечных переживаний, тем не менее, её письма дарили жениху искреннюю заинтересованность в делах, нежность, высказанную с девичьей непосредственностью. Всякий ответ Лизы словно подбрасывал огненных углей, разжигающих любовное пламя. Благодаря переписке, молодые люди сблизились, и оба подметили: они с невероятной силой, как-то заново влюбились друг в друга.

Хотя Михаил ежедневно отправлял пакеты в уезд, из-за специфичности работы почты в Москву их доставляли по несколько штук с интервалом в три-четыре дня. В начале мая одномоментно вручённые два письма повергли Лизу в неописуемый восторг, какой она не продемонстрировала семье. До поры Столыпины оставались в неведенье. Марья Афанасьевна первой обратила внимание на возросшее количество жениховых посланий. С благодушной улыбкой матушка вручила счастливой невесте очередные три весточки, позже, уединившись с мужем, завела разговор на эпистолярную тему.

Алексей Емельянович порадовался за дочь, доброжелательно упомянул будущего зятя. Недолго размышляя, подытожил: жених затосковал; надобно ехать в Яковлево, чтоб проинспектировать хозяйство да приблизить день свидания наречённых.

Мать одобрила отцовские устремления:

- Поезжай, Алёшенька, непременно поезжай. Миша писал: сам смотрит за обустройством, за посевами. Хоть помощники имеются, но мальчик старательный, ответственный. К тому ж по Лизе скучает. Как бы, не захворал наш жених. Охрани, Господь, раба твоего Михаила!

- Такс-такс. Михайло, действительно, скучает, коль пишет каждый день. Елизавета говорила тебе, что в письмах-то?

- Не расспрашивала. Дочка жизнерадостная, вся светиться. Молча улыбается, не хвастает, скромничает. Обмолвилась лишь, что Миша в трудах всечасных, с зарёй поднимается, вечерами пишет дивные письма. Разумею, любовь у них, Алёшенька, настоящая любовь.

Сощурив светлые глаза, Алексей Емельянович по-доброму ухмыльнулся:

- Такс-такс. Любовь говоришь? Неужто, как у нас с тобою?

- У нас такого не было до венчания. У нас любовь после приключилась.

- Помню, помню. Ты воробушком на меня смотрела, а я этаким усатым котом-охотником поглядывал. Не затрепал тебя, не проглотил, взлелеял. Скажи, душа моя, ты, верно, боялась меня?

Смущённая откровением Марья Афанасьевна прильнула к мужу. Он обнял.

- Страшилась поначалу. Узнала ближе - полюбила.

Алексей Емельянович поцеловал жену в лоб, вздохнул.

- Уж я любил, когда нас венчали. Во храм входил с понятием: веду к алтарю любимую пташечку. С тех пор много воды утекло. Многое случилось, многое мы пережили. Одно неизменно - моё обожание. – Он заглянул в увлажнившиеся женские глаза. - Ты знай, любая моя: для меня не было, нет, и не будет никого лучше тебя.

Мария погладила Алексея по щеке.

- Всегда знала.

- Знала, знала, - он помолчал многозначительно. - И прощала.

- Прощает Господь Бог. Я просто любила и люблю тебя.

Расчувствовавшись, Алексей Емельянович с жаром расцеловал руку жены:

- Спаси Бог, Машенька! Спаси, Бог…- резко поднял голову, тряхнул седеющими власами, украдкой сглотнул подступившую слезу, улыбнулся: - Рад за дочку. Рад, что у них с Михаилом любовь. Без любви не отдал бы нашу кровинку даже за великого князя. Помню, как отец мать мою. … Упокой, Господи, Царствие Небесное… - перекрестился. - Отец поколачивал матушку. Бывало, плачет родная, кровавым платком утираясь. А он - к зазнобе, в слободу! Эх, бабы, бабы! Доля горемычная…

Марья Афанасьевна трижды осенила себя крестом.

- Бог даст нашим девочкам счастливую судьбу.

- Вот, одну отдаём. Поеду к будущему зятю. Сойдусь короче. Ежели что…, удавлю! Рука не дрогнет.

- Ой, не бери греха! Не говори так, Алёша! Божьей милостью, всё будет хорошо. Чувствую, Миша добр сердцем.

- Ладно, поглядим… Такс. Завтра отгружу мебель для гостиной, для столовой, для спальни. Михайло писал в доме почти всё готово. Приданое не рано ль отправлять? Как ты полагаешь, матушка?

Успокаиваясь, Марья Афанасьевна вздохнула:

- До свадьбы четыре недели. В следующее воскресенье после литургии начнут оглашать. Полагаю, мебель можно перевезти. От Москвы дорога не близкая.

- Вот и повод. Поеду с обозом, краснодеревщика с собой возьму. Проверю, как зятёк хозяйствует. Поддержу, коль старается. Вместе и вернёмся.

- Покорнейше прошу, Алёшенька, ты уж поласковей с Мишей. Будь отцом.

Алексей Емельянович крепче обнял жену:

- Не беспокойся, сделаю, как подобает. Дал Бог сына сильного, доброго вместо Петюшеньки покойного, – прогоняя вязкую тоску, перекрестился: - Царство Небесное душе ангельской!

Мать молитвенно поддержала:

- Царство Небесное сыночку Петруше. Дай, Боже, нашим детям, здравия, долголетия в любви…

- Такс. Завтра сборы. Послезавтра тронусь. Машенька, ты не скучай, готовь невесту. Вернёмся за неделю до венчания. Не раньше.

***

Возрастающее число жениховых посланий родило нешуточный переполох в девичьем царстве Столыпиных. Письма, письма, письма. Несколько писем всякий третий день, случалось и через день! Нафантазировать сей факт не сложно, а воочию убедиться в возможности подобного счастья, что-то из разряда чудесного.

Бурное развитие переписки вызвало озорное веселье и добросердечные смешки беспечных девиц. Но после третьей пачки конвертиков, которую отрешённая Елизавета унесла из матушкиной гостиной в свою комнату, на сестёр накатило завистливое смятение. Первой грустновато вздохнула Катерина. Проводив старшую сестру долгим взглядом, она в задумчивости отложила рукоделие и, теребя уголок шарфика, отошла к окну…

Вторая дочь Столыпиных моложе Елизаветы Алексеевны на два лета. По старомодным московским меркам Екатерина уж вошла в возраст невесты, однако Алексей Емельянович категорично не представлял её таковой, не баловал выходом в свет, приговаривая: торопиться вывозить - старить девушку прежде времени.

Объяснение тому имеется.

К закату восемнадцатого века заметно улучшились условия жизни российского дворянства, вследствие чего отодвинулся рубеж увядания дамской прелести. К прочим благоприятствиям, в обеих столицах укреплялась европейская традиция образовывать молодых дворянок. К семнадцати годам воспитание девушки не считалось завершённым, оттого знатные фамилии оттягивали срок расставания дочерей с родительским домом. С подачи просвещённой императрицы золотой невестный возраст теперь почитался с двадцати до двадцати пяти лет. Невероятно, но благодаря Екатерине Великой, тридцатилетняя девушка, имеющая состояние, вовсе не считалась старой девой!

Столыпины поддерживали новые веяния, какие не противоречили православным традициям. Имея твёрдые убеждения, что сыновьям жениться куда проще, озаботились девочками.

Елизавета первой по рождению вошла в возраст, когда образованной, благовоспитанной дворянке полагалось составить счастье благородному дворянину. Все чаяния родителей устремились на старшую дочь. Тем не менее, отец с матерью не принуждали двадцатилетнюю девушку, уповая на Божий промысел. Да и Лизонька бегом замуж не стремилась. Вынашивая в сердце идеал, она ответила вежливым отказом неказистому на вид соискателю, представленному Алексеем Емельяновичем. Через неделю у себя в комнате вволю потешилась, как сам папенька без колючих издёвок отвадил следующего претендента, вполне приятного, но на отцовское усмотрение крайне недостойного. Елизавета Алексеевна посмеялась от души и всплакнула над своею туманной судьбой. Ничего не поделаешь, таковы девицы. То случилось до Михаила. Дело прошлое, полгода минуло…

А что же Екатерина Алексеевна?

Катюша миленькая на вид кареглазая блондинка. Она превосходно музицирует, прилично изъясняется на двух языках. В потаённых уголках девственной души уж лелеется мечта о возлюбленном. Катенька грезит романом. Одна беда - неумеренная самокритичность. Должно быть, из-за разницы в росте со старшей сестрой Катя порой ревностно любуется гордой осанкой, статью Елизаветы, субъективно принимая себя малорослой, оттого не привлекательной, малосимпатичной.

С детства смешливая Катюша, в отличие от сдержанной Лизы, считалась первой болтушкой среди сестёр. В пору пятнадцатилетия взрослеющая девочка удивительно переменилась. На людях, особенно в кругу юношей из числа дальних родственников и однокашников брата Александра, она стала теряться, неметь и при первой же возможности убегала мышкой, пряталась да корила себя до слёз. Смущение являло не показное, не наигранное, то восставала пробуждающаяся женская натура, с которой Катя никак не умела справиться.

Третий год претерпевая дочкины странности, Марья Афанасьевна утешалась толкованием мудрой няни: «Катерина окрепнет духом после Лизиного замужества, когда останется старшей девочкой в семье».

…Загрустила Катюша, ушла в себя. Покручивая край шарфа, созерцала улыбающийся денёк, но не воспринимала весенней радости. «Письма от любимого жениха. В разлуке, что приятнее писем? Михайло Васильевич такой радетельный, пишет много. Статен. Красив. Глаза ласковые. Ах, как Мишель смотрит на Лизу! Как смотрит! Посмотрит ли кто-нибудь на меня вот также? Дождусь ли…»

Унылое томление развеяла сестричка Александра.

Длинненькая, худенькая, чрезвычайно живая Сашенька в укороченном поплиновом платьице с густой кружевной оборкой и пелериной, вся голубовато-прозрачная, как утренняя дымка, влетела ветреным порывом, несущим тонкую тетрадку и раскрытую книгу. Намучившись с переводом немецкого рассказа, она искала помощи. Быстрые васильковые глазки окинули пространство матушкиной гостиной и остановились на залитой солнцем невысокой фигурке. Саша удовлетворённо надула румяные щёчки и выдохнула из себя звонкий колокольчиковый щебет:

- Катя, Катя, Кать! Не занята! Как мне повезло! Голубушка, помоги! Молю, Кать, помоги! Замучили немцы вреднющие … - она приподнялась на цыпочки, хоть нужды в том не было, в свои неполные шестнадцать Саша переросла Катюшу. Вытягивая шейку, заглянула через сестринскую головку: - Кать, Кать, на кого смотришь?

Екатерина печально вздохнула:

- Так…, ни на кого, - развернулась поникшая: она ниже Сашуни, кто заметит коротышку? Повела плечиком, отгоняя навязчивую самооценку: - Взгрустнулось. Просто взгрустнулось.

Удостоверившись, что Катя не плакала, Саша участливо обняла её:

- Отчего тебе грустно? День солнечный. Весна.

- Весна… Вообрази, невестушке нашей опять принесли стопочку писем.

Недоумённо сопоставляя переписку обручённых с унылостью Екатерины, Саша невольно морщила лоб:

- Письма… Кать, право, ведь письма от жениха - это хорошо!?

Игриво чмокнув Сашу в щёку, Катюша взяла её под руку и простосердечно усмехнулась:

- Безусловно, хорошо. Только нам с тобою никто не пишет, за исключением кузин.

Смешливо ойкнув, Александра пружинно качнулась вверх-вниз и приникла к Катерине:

- Напишут и нам. Придёт время, напишут непременно. Сию минуту забегала к Лизе. Наша блаженная письма читает, улыбается сама себе. Счастливая! Я не побеспокоила. Дверь тихохонько притворила. Ушла.

Поглаживая Сашино запястье, Катя сосредотачивалась на озвученной просьбе.

- Верно поступила, что ушла. Пусть Лизонька побудет мыслями с любимым человеком. Полагаю, это отрадно…Сашуня, какие у тебя задания? Присядем. Помогу.

Девушки расположились на диванчике. Но ветреную Сашеньку уж не заботил перевод, хотелось обсудить иную тему. Она заговорила тише:

- Катюша, я думаю…

- Не переживай, справимся с переводом. Кто автор рассказа?

- Кать, Кать, Бог с ним, с переводом! - махнула беспечно и прошептала заговорчески, будто открыла страшную тайну: - Я о Лизе думаю.

Вздохнув, Катерина сцепила пальцы в замок и с ироничной улыбкой заключила:

- Что о Лизе думать!? Сама видела, наша Лиза счастлива, полюбила достойного человека. Михаил Васильевич полюбил Лизу. Скоро венчание…

- Да, да, да! Это здорово! Хотела сказать: Кать, не грусти! Лиза выйдет замуж, твоя очередь придёт. Папенька станет выводить тебя на балы. Ты непременно понравишься и тоже полюбишь.

Впервые без обычных шуточек сестрёнка подала вполне взрослую, разумную мысль. Взглянув веселее, Катя поинтересовалась:

- Ты полагаешь, я понравлюсь кому-нибудь? Лиза у нас высокая, стройная. Прекрасно держит себя. А я…

Соскочив на ноги, Санечка всплеснула руками, пристукнула себя по бокам:

- У-у, а ты у нас рябая? Горбатая? Ну-ка! – дёрнула сестру за подол. - Пройдись! Пройдись, Кать! Я погляжу.

- Саша!?

- Что, Саша!? Иди же! Оценю, как это кавалеры делают.

Катюша задорно хмыкнула:

- Откуда тебе известно, как это делают кавалеры?

- Что я слепая? Сколь раз примечала в театре, как молодые франты дам разглядывают, - она привалилась к спинке дивана, задрала подбородок, сощурила левый лаз, изображая этакого вальяжного денди с моноклем, и указала жестом, нарочито понижая голос: - Гхы-гы…Пройдитесь, голубушка, пройдитесь, не стесняйтесь…

Простодушие подкупало, манеры забавляли. Глотая смешки Катя, одёрнула платье, расправила плечи, расслабила кисти рук и грациозно поплыла.

Сживаясь с ролью, Александра положила ногу на ногу, опершись локтем о коленку, разгладила пальчиком верхнюю губу, будто там выросли усы:

- Мадмуазель, ходите вы плавненько, - оттопырив мизинец, обвела воображаемый контур фигуры: - С виду хороша, - смачно цокнула язычком: - Ах, хороша! Всё при вас, мадмуазель…

Катерина прыснула в ладошку, подскочила к сестре. Смеясь, девочки взялись за руки и закружились по комнате.

- Кроме шуток, Сашенька, ты по-настоящему думаешь: на меня обратят внимание?

- Что ж ты уничижаешь-то себя!? Обратят! Не сомневайся, – в порыве она сжала локотки и встряхнула сестру. - Ещё как обратят! Готова поспорить с тобой на что угодно: у тебя будет уйма кавалеров. Право, Кать, заключим пари!

- Саша, Саша… - Катерина осуждающе покачала головой, - всё ребяческие словечки. Когда ты забудешь? Твоя очередь не за горами, надо быть скромнее, женственнее.

Отстранившись, Санечка втянула шейку, ручки подобрала, ко рту поднесла, ойкнула, кокетливо являя стеснённое недоумение. Затем, оправившись, резко сменила позу, выражение лица привела к благонравному умиротворению и присела в элегантном реверансе.

- Что скажешь, Кать? Женственно? Скромно?

Катерина добродушно улыбнулась:

- Актриса!

- Не безупречно, но кое-что получается. За меня не волнуйся. Летом испрошу у батюшки роль Джульетты. Куда как женственней, - заискивающе взглянула и, со свойственной манерой сокращать имена, бегло повторила: – Кать, Кать! Ты уступишь мне Джульет?

- Изволь. Уступлю с радостью.

Саша вдруг сделалась серьёзной. Прищурила сверкнувшие надеждой глазки:

- Хочу попробовать, - сцепив пальчики у лица, съёжилась в комочек и зажмурилась. - Очень! Очень, очень хочу…

Александра - третья дочь Столыпиных родилась через два года после Екатерины. Она необычайно подвижна, артистична, ловка. Рано освоила верховую езду, но из-за неусидчивости не подружилась с арфой и клавесином. Алексей Емельянович назвал её любя: Санечка - бесёнок в юбке. Право, было за что. Шумная баловница частенько подшучивала над сёстрами: прятала книжки, альбомы, вышивки, путала нитки. Терпеливая нянюшка вразумляла. Матушка, понуждая себя к строгости, делала выговоры. Пряча озорную улыбку в гусарские усы, отец на день лишал Александру сладкого десерта. Притом при всём, Санечка не унывала ни при каких обстоятельствах. Когда подросла, не отличалась особым прилежанием в учёбе, в рукоделии и даже внешне, несмотря на чудесные платьица, в какие наряжала дочек Марья Афанасьевна, Саша напоминала озорного, угловатого мальчишку. Она обожала младших братьев, верховодила, благоговея перед старшим тёзкой.

Сашка-братишка моя, так нежно прозывал любимицу Александр. И она не отходила от него ни на шаг, пока он не отъехал на учёбу в Петербург. Вот тогда проявилась девичья слабость. Заскучала Санечка. С трудом переживая разлуку с братом, она обратила взоры на рукодельный сестринский кружок, радушно принявший непоседу.

Теперь, глядя на «блаженную Елизавету», Сашенька впервые по-женски светло позавидовала старшей сестре и внезапно ощутила желание кому-то всерьёз понравиться. Ей захотелось, чтоб кто-нибудь из друзей Александра, середь коих были привлекательные юноши, влюбился бы в неё и, тайно вздыхая, ловил бы взгляды синих глаз, пожимал пальчики при редкой встрече, или (о, счастье!) написал бы ей дивную признательную записочку. А она, равно как и Лиза, никому ничего не рассказывала бы, тайком, у себя в комнате читала бы то признание, упиваясь откровенными излияниями влюблённого сердца.

Из всего женского населения дома Столыпиных лишь одна восьмилетняя Наташенька нейтрально отнеслась к многочисленным письмам жениха старшей сестры. Конечно же, она радовалась за Лизоньку, но не придавала значения количеству писем.

Черноглазая, с пшеничными кудрями Наталья Алексеевна отличалась недетской рассудительностью. Как любой ребёнок, она была легка и непосредственна. Любила играть с куклами, любила слушать и читать сказки. К прочему, девочка никого не стеснялась, держалась уверенно не только среди взрослых сестёр и братьев, но и среди их приятелей.

Пожалуй, стоит упомянуть знакомство Наташи с Михаилом Арсеньевым. Их первая встреча случилась зимой, до смотрин, до официальной помолвки, на следующий день после того, как Елизавета Алексеевна ответила согласием на предложение руки и сердца.

Новоиспечённый жених приехал с очередным визитом и направлялся в малую гостиную. Той же минутой Наташа выбежала из классной комнаты, где занималась с гувернанткой. У парадной лестницы она нечаянно столкнулась с красивым мужчиной. Осторожно придержав за плечики, Михаил Васильевич поймал девочку буквально на лету.

- Куда вы так спешите, милейшее создание?

Ничуть не смутившись, Наталья отстранилась, аккуратно поправила платье. Слегка наклонив головку, изящно присела.

- Простите, сударь.

- Должно быть, вы Наташенька?

Девочка сделал решительный шаг в сторону, ещё раз учтиво поклонилась, давая понять, что не намерена продолжать беседу:

- Простите, мы не представлены, - без тени неловкости она гордо проследовала мимо. Пройдя степенно всего несколько шагов, высоко подпрыгнула, словно пугливая лань, и побежала по своим делам.

Готовый рассмеяться в первое мгновение, Михаил был сражён. Ребёнок, девочка естественно уклонилась от коридорного общения! Завороженный обаянием юной сударушки, он топтался в нерешительности и очнулся, когда наблюдавший за происходящим лакей привлёк его внимание.

- Ваше благородие, Михаил Васильевич, милости просим в гостиную. Вас ожидают барыня Марья Афанасьевна и барышня Елизавета Алексеевна.

Растерянный жених в восхищении развёл руки:

- Действительно! Мы не представлены. Как я оконфузился!

Угадывая доброжелательность, молодой слуга с поклоном открыл дверь.

Марья Афанасьевна и Лизавета выслушали от Михаила комплименты в адрес Наташеньки и нижайшую просьбу быть представленным столь чудесной девочке. Простодушно улыбаясь, матушка позвонила в колокольчик. Вошедшему слуге она велела немедля привести дочку. После обратилась к гостю:

- Михайло Васильевич, вы уж простите нашу малолетнюю барышню.

- Помилуйте, сударыня!? За что же? Наталья Алексеевна прелестное дитя! Ангел.

- Да, ангел… Хотелось бы, чтоб дети дольше оставались маленькими ангелами, а они так скоро взрослеют. Вот и Наташенька старается копировать сестёр. Вообразите, установила для себя правила поведения, выполнение коих от неё никто не требует. Матери не грех похвалить своё чадо. Наташа во истину добра, послушна, учится прилежно, сказками зачитывается, – Марья Афанасьевна взглянула на дверь. - Слышу её ножки. Всегда бегом! Не ходит, летает.

В комнату впорхнула Натка. Следом тихо вошла немолодая аккуратная няня. Михаил поднялся. Поклонился.

Ответив на приветствие безупречным книксеном, девочка почтительно спросила:

- Матушка, вы посылали за мной?

Марья Афанасьевна не без гордости произнесла:

- Наша Наталья, – ласково подала знак Лизавете.

Старшая сестра подвела девочку ближе и очень торжественно представила жениха:

- Наташенька, познакомься, Арсеньев Михаил Васильевич елецкий помещик, поручик лейб-гвардии Преображенского полка в отставке. Прошу любить и жаловать, – смущенно улыбаясь, Лиза обратилась к молодому человеку: - Михайло Васильевич, моя сестра Наталья Алексеевна.

Михаил поклонился:

- Счастлив нашему знакомству, Наталья Алексеевна.

Красиво расправив платье, Наташа присела, по-детски открыто взглянула и по-взрослому, с нежеманным чувством собственного достоинства произнесла:

- Очень приятно, Михайло Васильевич. Приходите к нам чаще, мы всегда рады видеть вас.

Наблюдая за церемонией, Марья Афанасьевна скрывала умиление за надушенным кружевным платочком. Когда Наташенька вопрошающе глянула, мать чуть сдвинула мягкие брови, напрягла рот, стараясь быть серьёзной, одобрительно кивнула.

Девочка поняла без слов. Она поклонилась новому знакомому и поинтересовалась:

- Матушка, вы позволите продолжить урок?

- Пойди, Наташенька. Позанимайся. И пожалуйста, впредь, не забывай приветствовать Михаила Васильевича.

Грациозная Натали ещё раз всем сделала книксен, привстала на носочки и лёгким мотыльком упорхнула из гостиной. Нянюшка осталась довольна воспитанницей.

На следующий день Михаил по просьбе невесты заехал в книжную лавку, чтоб получить уже оплаченный заказ. Разглядывая детские книги, не удержался, купил для Наташеньки восхитительный сборник Шарля Перро «Сказки о волшебницах с нравоучениями», изданный ныне опальным Новиковым[1].

Обрадовавшись подарку, девочка совершенно забыла о взрослых манерах, подобралась по-заячьи и запрыгала. После минутного восторга вежливо благодарила за неожиданный презент. В довершении прижала книгу к груди, озорно сморщила носик, щуря сияющие глазки, аккуратно потянула дарителя за манжету и шёпотом добавила:

- В нашей библиотеке имеются сказки мсье Шарля. Но я очень, очень счастлива, что у меня теперь дарственная книга. Новая, красивая! Спасибо, вам огромнейшее! Спасибо, спасибо…– она поднялась на цыпочки, утиным клювиком вытянула пухлые губки.

Ведомый порывом юной барышни Михаил склонился ниже и получил трогательный детский поцелуй в щёку.

- Благодарю, Наташенька! Куда как приятно угодить вам…

Невинное целование Марья Афанасьевна сочла добрым знаком. Ведь Наташа хорошо чувствовала фальшь и мало кого удостаивала подобной благосклонностью даже за более желанные, более дорогие подарки. Тоже пришло на ум и Елизавете Алексеевне.

Несомненно, авторитет старшей сестры перешёл на её избранника, а личные достоинства господина Арсеньева укрепили его. Мужественное обличие, весёлый нрав, разносторонняя образованность, тактичность, искренность, хорошо различаемая детско-юношескими сердцами, сделали Михаила Васильевича кумиром девиц Столыпиных.

Впрочем, вернёмся к переписке будущих супругов.

Молоденьким девушкам свойственно обсуждать сердечные дела подруг и сестёр, опрометчиво делать выводы, легкомысленно расставлять акценты.

В один из дней первой половины мая, в игровой комнате Екатерина пыталась научить замысловатым стежкам неусидчивую Сашеньку. Дело не спорилось. Уколовшись, Саша закусила пальчик, воткнула непослушную иголку в край миткаля и, слово за слово, увлекла Катюшу обсуждением грядущего венчания Лизы и Михаила. Не обращая внимания на занятую куклами Наташеньку, девицы упивались свадебной темой.

Меж тем, чуткие ушки маленькой барышни уловили благостное «Мишель». Наташа сосредоточилась на последующем диалоге.

- Ах, бедный, бедный Мишель, пишет и пишет.

- Печалит разлука с Лизой.

- От меланхолии, случается, заболевают.

- И умирают...

Неосмотрительные рассуждения Саши и Кати взбудоражили нежную душу ребёнка. Девочка замерла с куклой в руках. Плотно сжатые губки произвели напряжение милого личика. Носик заострился. Бровки тревожно поплыли навстречу. Не проронив ни слова, Наталья решительно стряхнула с подола ворох кукольной одежды. Прижавши к себе набитое хлопком туловище Софи, направилась к Елизавете, чтоб выяснить состояние наречённого жениха.

Дремавшая в уголочке няня пропустила момент, когда быстренькая Натка покинула игровую. Женщина выскочила почти следом, но лёгкое салатное платьице уже скрылось за соседней дверью. Направление указало затихающее бренчание фарфоровых ручек и ножек Софи. Нерасторопной нянюшке пришлось караулить подопечную в коридоре.

Встревожившись судьбой будущего зятя, малютка Наталья Алексеевна отвлекла Елизавету от очередной эпистолы.

- Можно войти? Прости, я помешала! Имеется оправдание: Лиза, у меня к тебе преважнейшее дело.

- Проходи, Наташенька, проходи, - отложив перо, Елизавета с улыбкой поднялась навстречу сестрёнке: - Что за дело, дружок?! Расскажи.

- Мне нужно. Очень нужно спросить…

Лизавета Алексеевна обняла девочку и усадила рядом с собою на прикроватный диванчик.

- Внимательно слушаю тебя.

Наташа помолчала, соображая, как правильно начать. Наконец, взглянула пытливо.

- Здоров ли твой Михайло Васильевич?

Вопрос застал Лизу врасплох. Блёкнув, улыбка выпорхнула из-под ресниц, скользнула по щекам, застывая на бледнеющих губах.

- Здоров, слава, Богу. С чего вдруг ты обеспокоилась, ангел мой?

- Говорят, говорят, Михаил Васильевич много печалится, оттого может умереть.

- Кто тебе такое сказал?! – изумилась Лиза.

- Саша с Катей. Они шептались в игровой. Я Софи переодевала и нечаянно услышала. Лиза, я не подслушивала! Вышло, само собой. Услышала случайно. Заволновалась.

Потушив искорку тревоги, кольнувшую сердечко, Елизавета Алексеевна успокоила сестрёнку:

- Напрасно заволновалась. Михайло Васильевич пишет каждый божий день. Теперь он занят обустройством усадьбы. Мы поселимся в Яковлево, когда обвенчаемся.

- Лиза, Михаил Васильевич любит тебя?

- Любит.

- Он от этого не умрёт?

- Посмотри на меня, Наташенька. Я люблю Михаила и не умираю.

Девочка облегчённо вздохнула:

- Да. Об этом я не помыслила. Очень хочу, чтоб у тебя всё было хорошо, чтоб вы поженились.

Лиза крепко прижала к себе сестрёнку, расцеловала:

- Ты моя желанница[2]…

Наташа приласкалась.

- Заскучаю, когда ты уедешь от нас.

- Наточка, наше имение недалеко. Ты всегда сможешь навещать меня. Я стану приезжать к вам в гости с мужем и… с детками.

- Ой! У вас же будут детки! Детки, детки! Чудесно, я сделаюсь тётушкой! Ты дашь мне подержать ребёночка?

- Непременно, – она взглянула девочке в глаза. - обещай, что станешь отвечать на мои письма.

Малышка очень обрадовалась и восторженно зашептала:

- Да, да, да! Обещаю, обещаю! В жизни ещё не писала настоящих писем! Одни упражнения…

- Замечательно. Мы с Михаилом станем твоими первыми адресатами. В перерывах меж нашими встречами ты будешь писать о своей жизни. Я стану рассказывать о своей. Так мы будем всё знать друг о друге, и разлука не станет печальной.

Простые объяснительные слова расставили всё по полочкам в умненькой белокурой головке. Радуясь прозрению, девочка возбуждённо пожимала сестринскую руку.

- Лиза, ты пишешь Михаилу Васильевичу, чтоб он всё знал о тебе?! А Мишель пишет часто, чтоб ты всё, всё знала о нём?

- Да, Наташенька. Мы пишем друг другу и меньше грустим.

- Лизонька, голубушка, как хорошо! Передай от меня поклон Михаилу Васильевичу. Твой Мишель милый, милый! Самый, самый! Я люблю его, как братца, - она встрепенулась, поцеловала сестру в щёку и продолжила: - Пиши, Лиза, пиши много, много ласковых слов. Пусть Михаил Васильевич порадуется. Я не стану мешать. Побегу в игровую.

Вослед быструшке Лиза поинтересовалась:

- Натуся, что Саша с Катей? Ты говорила с ними?

Приглаживая всклокоченную куклу, девочка беспечно махнула ручкой:

- Зачем? Я всё узнала от тебя. Теперь покойна. Сёстрам вольно беседовать. Катя бьётся, учит Сашу новым стежкам, а Саше вышивать не хочется.

Выскользнув из комнаты, Наталья угодила в объятия поджидавшей её нянюшки.

Когда дверь за сестрёнкой закрылась, Елизавета вздохнула отрадно, подытоживая нечаянную беседу:

- Господи! Детка ещё, а переживает совершенно по-женски. Сестрички сплетничали, а она забеспокоилась. И не болтушка. Милый, взрослый человечек. Царица небесная, храни рабу Божию Наталию…

Обратившись к письму, Лиза рассказала о волнениях Наташи, передала Михаилу поклон с пожеланиями доброго здоровья.

[1]Новиков Николай Иванович (1744-1818) – российский журналист, издатель, общественный деятель, крупнейшая фигура Русского Просвещения.

[2]Желанница – род привета от «желанник Божий». В.И. Даль Толковый словарь великорусского языка. Том№1, стр.529.

Глава 3.3 Весенние открытия

После вечернего разговора с супругой Алексей Емельянович сообщил старшей дочери о намерении ехать в Яковлево, дабы сопроводить часть приданого, проведать Михаила Васильевича и, если потребуется, помочь советом, делом. Не таясь, обрадованная Елизавета бросилась на шею отца, расцеловала, благодарно поклонилась и побежала к себе с нескрываемым желанием писать жениху.

На следующий день невестушка подала родителю увесистый конвертик. Прибирая его во внутренний карман сюртука, Алексей Емельянович добродушно хмыкал в усы и щурился:

- Такс-такс, подальше положишь – поближе возьмёшь. Лизонька, облатку-то хорошо приладила?

- Полагаю, хорошо, - сжимая руки на груди, Лиза оправдывалась: - Листов множество. Ответила на три письма Михаила Васильевича. Написала одно наперёд. Оттого много получилось. Бога ради, не осуждайте, батюшка.

- Что ты, девочка моя! Как можно?! Осудил, кабы ты мало написала. На хорошие письма должно отвечать. А тут жених благословлённый, будущий супруг. Сам-то хорошо тебе пишет? Нежностно?

Глубокие синие глаза просветлели улыбкой. Зримой волной прокатилось по девичьему лицу счастье, наследив в уголках губ чудесными ямочками. Стесняясь перед отцом, Елизавета не нашла слов, лишь вздохнула и согласно кивнула. Алексей Емельянович перецеловал сияющую улыбку, перешедшую старшей дочери от дражайшей Марьи Афанасьевны.

- То добро! Добро. Не тревожься, голубушка, передам. Та-акс, на словах что сказать велишь?

Лиза призадумалась:

- Скажите, папенька: жду писем. Тем паче жду возвращения Михаила Васильевича.

Понимающий родитель обещал доставить послание в целости и сохранности.

По прибытии в Яковлево, Алексей Емельянович нашёл молодого хозяина в Дальнем саду, куда его отвёл помощник управляющего, ранее служивший у Столыпиных. Ошеломлённый неожиданным явлением Михаил Васильевич выронил мотыгу. Захлёбываясь накатившим беспокойством, справился о Лизе. Вдруг спохватился, принялся извиняться за неучтивую растерянность да затрапезный крестьянский вид. Тёплые отцовские объятия сбросили тревожные вериги. Когда будущий тесть пояснил цель приезда, Михаил успокоился и любезно пригласил дорогого гостя в дом. Однако, Алексей Емельянович категорически отказался отдыхать с дороги, сразу перешёл к делу и после того, как Михаил распорядился о разгрузке мебели, изъявил желание пройтись по чрезвычайно преобразившейся усадьбе. К этому сроку было что показать. И молодой хозяин с удовольствием провёл батюшку Елизаветы Алексеевны по аллейкам.

Уже больше двух месяцев Михаил Васильевич корпел над благоустройством, с любовью трудился на земле. Принимая заботливый уход, благодарная натура ответила взаимностью. В преддверии свадьбы рачительного помещика, сама Весна вошла в пору невесты, прикрыв древесную наготу изумрудным нарядом свежей листвы, украсилась девственным великолепием расцветающих садов. По всей усадьбе на кустах сирени благоухали упругие лиловые гроздья; роскошным белоснежным кружевом цвела черёмуха; молоденькие, недавно высаженные фруктовые деревца растопырили навстречу солнышку несмелые листочки-ладошки, а самые жизнелюбивые яблоньки, чтоб не отстать от взрослых подруг, уж народили скромные соцветия. По берегам голубых прудов старые кряжистые липы обдумывали июньский цветочный наряд, по-хорошему завидуя солнечному убранству лужаек, сотканному из золотистых одуванчиков, сменивших апрельскую мать-и-мачеху.

Алексей Емельянович не скупился на похвалы:

- Такс-такс, всё преобразилось! Бывал, бывал здесь год назад. Михайло Васильевич, вы сотворили перемены невероятные. Аллеи, цветники. Беседки видятся узорчатыми шкатулками. Да-а! Всё примечательно, куда ни глянь! Ажурный мостик. А теплицы-терема! Ваши затейки удивительнейшим образом ладят с природным естеством. Да вы художник, любезный мой! Настоящий художник…

Молодой хозяин скромно улыбался. Едва выдерживая поток дифирамбов, возражал:

- Право слово, вы преувеличиваете…

- Нет же, нет! Ничуть не преувеличиваю. Такс-такс, хотя бы эта скамейка. Увидал скамейку и помыслил: выросла из куста жасмина. А та беседка из черёмуховых ветвей. Ей Богу! Какое ж тут преувеличение!? Миша, коль ты сомневаешься в искренности, откровенно назову, что в этом благодатном месте считаю творением рук человеческих.

- Что же? – переспросил Михаил, приготовляясь к критикам.

Богатырской десницей Алексей Емельянович приобнял крепкие плечи будущего зятя и развернул его в сторону дома:

- Вот, рукотворение!

Михаил Васильевич облегчённо вздохнул, снял шляпу. Разгладил волосы, увлажнённые испариной, и мечтательно огляделся. На сей раз он не возражал. Сам частенько любовался крутым берегом пруда и венчавшим его особняком.

Наружные отделочные работы завершились неделю назад. Светлый тон краски, застеклённые террасы, белые колонны придавали строению необычайную легкость, невесомость. Дом словно бы парил над зеленеющей усадьбой.

Ещё до вечера неугомонный Алексей Емельянович проехал по ближайшим полям и остался доволен хозяйственной деятельностью. Как и ожидал Михаил, любителю всяческих оригинальностей приглянулась забавная пчелиная деревенька. Пощёлкивая языком, покряхтывая, Алексей Емельянович обошёл пасеку. Он разводил руки, головой покачивал, ус теребил. Низко склоняясь и приседая, разглядывал каждый улей. Наконец, обратился к Михаилу:

- Такс, Миша, слов нету те. Видывал живописные пасеки. А такой сказочной и вообразить не мог. Право, удивил! Михайло Васильевич, будь любезен, дозволь перенять проект, дозволь сию фантазию перенесть в Середниково!?

- Извольте. Чертежи имеются. Передам с удовольствием.

- Благодарю! Марье Афанасьевне понравится. Как младшие ребятки будут рады! Представляю Афоню. Безмерно поразится мой мужичок. Прикажу, чтоб к июлю непременно сработали, чтоб в это лето дети порадовались. Пчёлки позже оценят…

Вечером Михаил Васильевич предложил обновить новую баню, где от души напарил будущего тестя. За ужином потчевал гостя домашней настойкой зверобоя с анисом, мятой и померанцевыми орешками. Настойку выслала заботливая Ефимия Никитична исключительно для поддержания здоровья любимого сына.

Умудрённый годами отец Столыпин по жизни выпивал крайне редко. Владелец нескольких винокуренных заводиков черпал душевное веселье в иных источниках. В эту минуту, будучи добрым хитрецом, Алексей Емельянович лелеял тайное и пока вежливо отказался:

- Такс, друг мой, Мишенька, благодарю сердечно. Не помысли, дорогой, что брезгую! Нам трудится в грядущий день. Тебе в садах, а я, если ты не против, пригляжу, как мебель собирать станут. Нынче лишняя пара хозяйских глаз не помешает. Сам Бог велел трезвым оставаться.

- Как угодно, Алексей Емельянович. Простите великодушно, я не склонен к уговорам в хмельном деле.

- Не извиняйся, сам таков. За тобою давненько приметил: не любитель крепких рюмочек, к игристым фужерам равнодушен. Больше чаи да кофей попиваешь, вино сухонькое и то редко. Прав я? Разгадал тебя?

Михаил Васильевич улыбнулся:

- Кутёж, пьянство не приемлю. К крепким настойкам безразличен. Это верно. Люблю хорошее красное. Смаковать люблю. Но, каюсь, не запасся виноградным, чтоб угостить вас. Не помыслил, руки или ноги не дошли, - обречённо пожал плечами. - Не ведаю, как оправдаться.

Отодвинув в сторону графинчик, Алексей Емельянович дотянулся через стол и одобрительно похлопал Михаила по плечу:

- Какие оправдания! Не церемонься, дорогой! Давай, Миша, прибережём ерофеича. Ты говорил, на днях в дом переедем, тогда и выпьем. Обновим стены, чтоб вам в них счастливо жилось.

На том и сошлись. За поздней трапезой хозяйственные помещики обсудили насущные дела, какие необходимо предпринять до отъезда в Москву, и по-семейному распределили круг обязанностей.

Весь день Алексей Емельянович без труда удерживал памятку: во внутреннем кармане сюртука дожидается своего часа горячее письмо. Вечерело, а он ни слова не проронил о дочкином послании. Батюшка терпеливо выжидал, когда Михаил отважится и спросит напрямую, избегая вежливых вопросов о здоровье невесты, о благополучии семейства, какими он засыпал гостя при встрече в саду, какие смущённо повторял во время прогулки по усадьбе и по дороге с полей.

Что поделаешь!? Захотелось простодушному мудрецу потешить отцовское самолюбие, помариновать женишка. И Бог с ним! Простим благородному родителю эту слабость. И за грех не сочтём, потому как вершилось без лукавого умысла.

Впрочем, теперь будущий тесть знал наверняка, ждать остаётся недолго. Стеснённые чувства молодого человека должны прорваться разом. Ведь размешивать остывший чай, беспрестанно вздыхая, не имеет никакого смысла.

Наконец, Михаил отодвинул чашку с блюдцем, тяжело возложил на стол огрубевшие ладони, набрал полную грудь воздуха, будто собирался глубоко нырнуть, и с жаром выпалил:

- Прошу вас! Алексей Емельянович, прошу, государь мой! Скажите, что Лиза? – на пределе дыхания, напряг лоб, словно превозмогал боль, и перешёл на сдавленный шёпот: - Неужели Елизавета Алексеевна не написала ни строчки, неужели ничего не передала на словах?!

Добродушно усмехнувшись, батюшка чинно огладил усы. Отбросив салфетку, неспешно поднялся из-за стола. По-отцовски приобнял обомлевшего жениха и, наклонившись к уху, тихо сказал:

- Потерпи. Сию минуту принесу.

- Есть записка?!

- Письмо, Михайло. Не записка, письмо!

В волнительном уповании Михаил Васильевич соскочил с места. Он зашагал по комнате, бессознательно сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Когда отец переступил порог, порывисто бросился к нему, принял куверт на распростёртые ладони. Ощущая приятную тяжесть, вздохнул и осторожно посетовал:

- Милостивый батюшка, что же вы сразу-то не сказали. Весь день томился, плутал в сомнениях.

Сердечно улыбаясь, Алексей Емельянович пробасил:

- Мишенька, друг мой, отчего не спросил прямо? Я бы сразу отдал, – стиснув предплечье, слегка встряхнул жениха. Заглянул в глаза, увлажнившиеся досадой: - Такс, такс, да ты никак стеснялся? Не уж я такой суровый? - внимая нешуточному смятению, устыдился. Покаянно склонил голову: - Ладно, Михайло Васильевич, прости великодушно причуду отцовскую. Откроюсь, испытывал тебя. Не обессудь, любовь к театрам сказывается. Ступай, Миша, к себе. Читай. Пиши ответ. Лиза ждёт твоих писем и тебя очень ждёт. Это она на словах передать велела. Ей Богу! Так и сказала.

Последнее совершенно приободрило. Прижимая конверт к сердцу, Михаил поклонился и спешно вышел.

- Надо же, как проняло! Такс-такс. Влюблён. Сомнений нет. Чуток я переборщил. Ничего! Молод, стерпит, - довольно потирая руки, папаша уселся за стол, придвинул ближе недавно отвергнутый графинчик с настойкой и блюдо с пирожками: - Все дела я справил отменно. Теперь не грех вкусить настойки. Такс-такс, что тут изготовила сватьюшка? Попробуем, - налил четверть рюмочки, оценивающе понюхал: - Зна-атный букет. Во здравие! – выпил, потягивая малыми глоточками. Причмокнул, смакуя послевкусие. Закрыл глаза. Крякнув, поднял указующий перст выше головы: – Хорош ерофеич! Добрая сватья, - прикусил пирожок, аккуратно наполнил рюмку до краёв. Крестясь, приговорил: - Не почитай, Господи, за пьянку. Почитай за лекарство! - осушил до капли, закусывая, доел пирожок и, напевая что-то весёлое, пошёл спать.

Благодаря деятельному руководству будущего тестя внутренняя отделка барского дома подошла к завершению. Через три дня Михаил Васильевич и дорогой гость перебрались в особняк. Алексей Емельянович открыл ужин рюмочкой известной настойки. В очередной раз отец выразил удовлетворение заботам Михаила о благополучии нарождающейся семьи. В свою очередь, молодой хозяин учтиво принял одобрения, от души поблагодарил батюшку невесты за помощь, за ненавязчивые добрые советы. Главенствуя недолго, официоз отошёл сам собою, и за столом воцарилась тёплая, семейная атмосфера.

Раздобрев после третьей порций ерофеича, будущий тесть не без гордости завёл разговор о театре. Михаил охотно поддержал тему.

- Скажите, Алексей Емельянович, трудно артистов отыскать?

- Скорее хлопотно. Талантами Россия не бедна, слава Богу! И народишку у меня достаёт, есть из кого выбрать. Такс. Но прежде в столицу ездил, воспользовался советами приятелей, нанял постановщика из обрусевших итальяшек. Итальянцы голосисты, темпераментны. Наш тосканец прозывался Леоном. По-русски окрестили его Львом Ивановичем. Дотошен был. От чистого голоса в кураж входил. Недавно представился, Царствие Небесное! Такс, такс. С полгода Лев по моим деревням мотался, набрал парней, девок голосистых, в Москву привез. Опять-таки учителей нанимать пришлось. Ещё год на всё про всё ушло, пока первую пьесу сыграли. Захмелел я. Как есть, захмелел! Хвастать зачну по гусарской привычке. Миша, не суди строго!

- Что вы, Алексей Емельянович, прошу покорнейше, рассказывайте, сделайте милость. Интерес велик.

Пряча улыбку, отец откинулся на спинку полукресла, сложил руки на груди и, перебирая жилистыми пальцами, важно продолжил:

- Та-акс. Со дня премьеры по Первопрестольной слух пошёл о новом театре. Зрители потянулись, - вдруг он отмахнулся, прогнал нарочитое тщеславие будто мушку. Смягчился душевной простой. - И завертелось! Запелось, заплясалось! Чтоб лицо сохранить, пришлось разнообразить репертуар. Помещение отстроил. Такс, Мишенька, увеселение театральное не из дешёвых, по началу весьма затратное.

- Что же побудило к тратам? Что подтолкнуло театр организовывать?

- Поверь, впервые в новом деле не искал коммерческой выгоды. Честно скажу, - призадумавшись, Емельянович вздохнул. - Миша, не внимай наговорам московских доброхотов, дескать, Столыпин - фанфарон, театр завёл ради бахвальства. Пусть балаболят. Языки без костей. Бог судия! Никого в том не разубеждал, никому доселе не признавался. Тебе скажу, как на духу. Ради Машеньки задумывалось и для деток. Да, в первую очередь, для неё, для голубушки Марьи Афанасьевны.

Михаил улыбнулся.

Немолодой мужчина взглянул сконфуженно.

- Что? Удивлён? Не ожидал?

- Отчего же. Ожидал. Более того, предполагал первопричину.

Алексей Емельянович усмехнулся:

- Такс. Раскусил, стало быть, тестя. Эх, Миша, Миша, семья всех богатств дороже. Жена, дети – вот счастье! Все мои заботы о них. Все доходы для них. Всякое лето ребятишек в Середниково вывожу. Природа чудная, простор. Артистов кучку непременно с собою, чтоб весело семейству было. Что скрывать, гостей принимать лестнее, когда есть, чем удивить. Михайло, вообрази, мои ребятки в спектаклях играют, даже маленький Афонюшка.

- Любопытно. Не знал. И Лиза играет?

- Как же, как же! Наследники мои разнятся по характеру, у каждого - свои книги, свои предпочтительные занятия. Но театральные постановки любят все без исключения. Приметил, театр раскрывает детушек. Явственна магия Мельпомены. Мои ребятки дружны не токмо под влиянием поучительных пьес, какие разыгрывают. Чудодейственна подготовительная баталия. Распределение ролей, репетиции, создание костюмов, декораций - всё сплачивает. Дети помогают друг дружке. Та-акс, а что важнее в будущей жизни? Чувство семьи, опора братского плеча. Умение любить, в конце концов!

- Согласен.

- Послушай, друг мой. Вот случай вспомнился. Лет пять тому миновало. Афонюшка грудным ещё был. Наташенька, Димитрий по малолетству в спектаклях не участвовали, а Николаша впервые выйти на сцену готовился. Николка молчалив по природе, но мужичок с твёрдым характером. Ежели что задумает понаделать, не отступит ни на шаг! Будет пыхтеть, стараться, всё честь почести исполнит. Памятью Боженька не обидел. Однако, ужасно стеснялся выйти на сцену. Даже при своих оцепенение нападало. Бывало, встанет столбиком, глазами хлопает да молчит. Лизавета пыталась бороть этакую оказию. Нянькалась, уговаривала, убеждала Николку, - не помогало. Тогда Лиза придумала роль без слов… - призадумавшись, он опустил веки, разгладил редеющие власы, вздохнул добродушно, - такс-такс, что же тогда инсценировали? Бог мой, басню Лафонтена «Мельник, сын да осёл». Лиза любит басни.

- На французском инсценировали?

- Чтоб Николаше трудностей не создавать, дочка выбрала вольный перевод господина Ломоносова. Постановщик репетировал с детьми, театральные портные шили костюмы, а тряпичного осла ребятишки сами мастерили из новой мешковины. Девочки кроили, подшивали, братья что-то клеили, все ручки приложили. Так аккуратно сладили, что после тот ослиный балахон не раз в театре применяли. В тогдашней сценке осла изображали двое: Александр и Аркаша. Чрезвычайно натурально, потешно! Аркаша был головой да передними ногами, Саша всем остальным. Причудливо задом вилял, хвостом крутил. Марья Афанасьевна смеялась до слёз. Алексашенька артист замечательный, но в той пьеске у него слов не было. Он как старший носил на себе тёзку. Мельника играла Сашенька. Вы бы видели, Михайло Васильевич, одиннадцатилетняя девочка стариком наряжена. Потеха! Представляла Санечка чудесно. Третья моя дочка бойкущей растёт, сущая разбойница! В ту пору над Николашей подтрунивала. Просто наказание какое-то! Нянька, Марья Афанасьевна, Лиза пытались вразумить бесёнка, не помогало. Грешен, за обедом лишал непослушницу сладкого. И чтоб вы думали? Пустое! Лиза – вечная заступница сестёр да братьев. Всегда за младших горой стоит, даже если шалуны повинны. Тот раз предложила Лександре роль старика, Николеньке - роль сына.

Михаил громко восхитился:

- Умница! Совместная творческая деятельность сглаживает шероховатости в отношениях. Только отчего девочке роль старика?

- А-а, тому причина веская! Ежели вы помните басню, старик на осле выезжает, после сын на животину взбирается. Сашенька лёгкая, востренькая, не стеснительная, для Александра ноша не тяжкая. К прочему, способна кого угодно изобразить: и деда, и бабку древнюю. Это Катюша не соглашалась рядиться старушкой иль мальчиком. Сашу же никакая маска не смущала.

Подперев голову, увлечённый Михаил облокотился о край стола.

- Елизавета Алексеевна наряжалась мальчиком?

- В том спектакле Лиза читала за автора. Как полагается, мужское платье, усики, парик. Таким симпатичным Лафонтеном представилась, Мария Афанасьевна любовалась...

Воображая стройную Лизу в мужском костюме, Михаил Васильевич мечтательно завздыхал. Алексей Емельянович, хоть и был слегка одурманен крепкой настойкой, но приметил душевные переживания будущего зятя. Тишайше возрадовался.

- Такс, такс. Сей момент припомнилось. Под выразительное чтение Лизы осёл шествовал по сцене. На осле восседала Саша в мужском платье, в парике, с бородой для солидности. Следом за осликом шёл Николай, беспечно помахивая вичкой. У Николаши вся роль в хождении по сцене заключалась. Затем, подбоченясь, выходила Катюша в образе торговки, высказывала замечания старику. Дети сыграли безупречно. Финал представления стал паче чаяния. Вообразите, с последней репликой старика, когда претензии порядком надоели, когда должно было повернуть осла к дому, все мои сыны, не сговариваясь, пошли играть вразрез пьесе. Думается, не выдержали молчания.

- Простите, Бога ради! Что ещё можно было изобразить?

- Что?! Знайте же, детская фантазия безгранична. Мои артисты родили импровизацию. После уверяли, дескать, не договаривались, не репетировали, вышло, само собой. Представь, Михайло: осёл заорал, весьма правдоподобно, не желая уходить со сцены, дрыгал ногами, лягался. То Александр с Аркашей решили голос подать, явить публике упрямство ослиное. Но самое невероятное случилось с Николаем. Послушайте, послушайте. Вдруг стеснение улетучилось. Провалилось в суфлёрскую! То ли с ролью сжился, то ли шутовская вольность Александра и Аркаши возымела действо, но мальчик мой осмелел. Взял под руку отца, то бишь Сашеньку. Громко изрёк: «Батюшка, ослу пристало груз возить. Пешком не пойдём. Мы на осле поедем». Мало того, Николаша вновь полез на спину Александру, то бишь ослу, да потянул папашу, стало быть, Сашеньку. Девочка моя не растерялась, похваливая сценического сынка, взобралась на ослиную спину вслед за малым братцем. Наш ослик два раза продефилировал по сцене и увёз мельника с мудрым отроком за кулисы. Зрители взорвались овацией.

- Что Лиза? Как Лиза ответствовала?

- Как полагается автору, похвалила умного отрока. Первая аплодировать начала. Я не выдержал, пробрался к детям, за кулисы. Сёстры, братья уж восхищались Николашей, поздравляли с дебютом. Алексаша, коему пришлось лишний раз седоков прокатить, не сетовал.

- Замечательный финал! Насколько припоминаю, басня завершается вердиктом старика: «…Стану я смотреть на все людские речи, то будет и осла взвалить себе на плечи».

- Совершенно верно. Этим должно было кончиться, а оно, видишь, как получилось… Такс, Николай с тех пор не смущался, требовал роль словесную. Санечка-бесёнок прониклась уважением к младшему, навсегда забыла насмешки. Каково воздействие театра на детские души!?

Вкушая откровенность собеседника, Михаил Васильевич наслаждался милейшими подробностями детства возлюбленной, улыбался себе, что-то фантазировал. Прекрасно разумея состояние жениха, хитроумный Алексей Емельянович иногда специально уходил в сторону или вдавался в детали, не касающиеся героини повествования. Отцу нравилось, как Михаил, ради возврата беседы в интересное для себя русло, всякий раз тактично прерывал его вопросом: а Лиза?

Застолье явило обоюдное решение организовать в Яковлево домашний театр. Будущие тесть и зять постановили: Елизавета Алексеевна не почувствует оторванность от родной семьи, если в доме мужа будет иметь все привычные развлечения. Для этих целей Алексей Емельянович обещал выписать актёра-репетитора, способного подобрать и обучить артистов из местных крестьян.

Михаил Васильевич загорелся идеей. В тот же вечер, проводив отца невесты отдыхать, вышел из дому с открытым планом усадьбы, выбрал на натуре подходящее место и зарисовал проект летнего театра. Затем до часу ночи сочинял длинное послание Лизоньке.

О последнем разговоре с батюшкой и театральных задумках Мишель умолчал, решив сотворить молодой жене ещё один сюрприз.

Тем временем, в Москве, в доме Столыпиных шились венчальные наряды для матушки и девиц. Как водится, наиболее важным и сложным было платье невесты. Оригинальные фасоны, соответствующие последним веяниям парижской моды, и дорогую ткань с изысканной отделкой предложила известная модистка мадам Флери. Под чутким руководством француженки искусные московские швеи корпели над созданием свадебных шедевров. Ежедневно мастерицы приезжали в дом Алексея Емельяновича и трудились в специально отведённых комнатах.

Все наряды держались под строжайшим секретом. Никто в доме, кроме доверенных служанок, не был допущен в заветные помещения. По приказу Марии Афанасьевны одна из девушек следила за чистотой и обслуживала портних, другая помогала на примерках, одевала, раздевала хозяйку дома и её дочерей.

Невеста относилась ко всей этой суете достаточно спокойно. Платье нравилось очень, но нельзя сказать, что происходящее восторгало. Скорее, Елизавету Алексеевну немного утомляли частые примерки, хвалебные речи мадам на коверканном русском, матушкины вздохи, перешёптывание сестер и любопытство прислуги. Лиза покорно выполняла необходимые действия, любезно благодарила хлопочущих подле себя, меж тем, её воображение по-настоящему занимали лишь письма жениха.

Казалось, с приближением исхода мая, переписка наречённых должна устремиться к завершению. Однако, ни Михаил, ни Елизавета не желали ставить финальную точку. Страстно мечтая о воссоединении, они безотчётно писали друг другу.

Утренним часом, накануне предполагаемого отъезда в Москву, Михаил Васильевич отправился в Чембар с очередным посланием к невесте, которая уже через две недели станет законной женой.

В полдень 27 мая Елизавете вручили два конверта. Марья Афанасьевна не оставила дочь наедине с письмами, прошла следом за ней в комнату, приговаривая:

- Лиза, извожусь волнением. Прошу, прочти вслух, что пишет Миша. Батюшке и жениху пора воротиться. Через четыре дня в церкви последнее, третье оглашение. Пора получать венчальный билет…

Елизавета торопливо пробежалась по тексту и с радостью возвестила:

- Должны были выехать пять дней назад. Они в пути, матушка. Могут прибыть к ночи! Или завтра, завтра будут обязательно! - протянула листы матери. - Родная, не тревожься, прочти.

- Дай Боже, лёгкой дороги! Детка, сама читай, я не в силах. Разнервничалась, всё плывёт перед глазами. Прежде скажи, пишет ли Миша об Алексее Емельяновиче. Здоров ли батюшка?

- Не волнуйся, папенька здоров! Вот Мишель пишет решительно для тебя: «… в совершенном здравии, прекрасное расположение духа не покидает…»

- Слава Господу, – вздохнула, перекрестилась, втихомолку радуясь успокоительной догадке: «Знать, Алёша доволен. Знать, поладили. Слава тебе, Господи…»

- Маменька, они же вместе. Что может случиться!? Постскриптум Мишель шлёт тебе нижайший поклон.

Марья Афанасьевна снова перекрестилась, причитая:

- Спаси Боже! Охрани их, Царица Небесная…

***

На следующий день Столыпины ожидали возвращение отца.

Прежде чем проехать домой, Алексей Емельянович побывал на Кузнецком мосту и в мануфактурных рядах, где, по обыкновению, накупил подарков.

С самого утра Лиза не могла занять себя ничем иным, как нервическим хождением вдоль окон. За обедом почти ничего не ела и по окончании трапезы караульным солдатиком вернулась на пост в большой гостиной. Как только отцовский экипаж въехал во двор, она поспешно спустилась фойе. Встретила батюшку, справилась о здоровье да, о том, какова была дорога.

Алексей Емельянович троекратно расцеловал дочь.

- Самочувствие отменное. И дорога Божьей милостью ровная. Москва встретила скоротечным ливнем и солнышком. То любо, на обмытых мостовых ни пылинки, - хитро улыбаясь, он приобнял дочку, заглянул в глаза: - Такс-такс, разумею, сие не всё, что заботит. Спроси, пташка! Не томи сердечко, невестушка!

Потупившись, Лиза принялась теребить верхнюю пуговицу на отцовском сюртуке:

- Папенька, что Мишель? Здоров ли?

- Здоров, слава Богу, и-и…- оборвав певучее соединение, Алексей Емельянович заговорчески шепнул ей в самое ушко: - Влюблё-оон!

То ли от резкой перемены сильного голоса, то ли от щекотания мягкого уса, то ли от волнительного смысла прямодушного утверждения, у Лизы вырвалось:

- Ой, папенька!

Не обращая внимания на застенчивое восхищение, отец приманил Никиту, держащего наготове стопку коробок. Выбрал одну. Откинув пёструю крышку, извлёк щепотью нечто воздушное, встряхнул атласное облако и окутал девичьи плечи:

- Такс, дочка, шарф выбирал к твоим глазам. Шёлк тончайший, чудо китайское. Порадуйся, голубка, пока жених улетел пёрышки чистить. Голубь твой испрашивал разрешение прибыть к нам через час-полтора. Уж я без колебаний позволил. На ужин пригласил. Смею предположить, Михаил Васильевич переоденется с дороги, марафет наведёт и во всей красе явиться пред твои ясные очи.

Стыдливый румянец проявился на девичьих щёчках. Не поднимая сияющих глаз, она благодарила отца за подарок. Хотела ещё что-то сказать, но внимание поглотил радостный гомон, нарастающей волной кативший с верхнего этажа.

По широкой лестнице спускалась цветущая Марья Афанасьевна. Обгоняя мать, вприпрыжку бежали дети, как целый выводок разновозрастных русеньких бельчат. Все торопились поздороваться с батюшкой, предвкушая забавные дары. В фойе поднялась весёлая кутерьма. Лиза отошла в сторону, уступая место подле родителя младшим детям и матушке. В жизнерадостной суете о ней забыли.

Одарив семью, Алексей Емельянович по обычаю отправился в баньку, чтоб смыть дорожную пыль, выпариться, прогнать утомление тела. Заботливая Марья Афанасьевна устремила внимание на мужа. Дети постарше занялись разбором подарков. Младшие под присмотром няни весело играли, будто отец привёз им нечто особенное, и никогда они не видели ни солдатиков, ни лошадок, ни кукол.

Оставленная всеми Елизавета Алексеевна провела в томлении более часа. Нестерпимо долго тянулись разбавленные солнышком мгновенья. В затылке появилась странная ломота, должно быть, от вперения глаз за кованую ограду. Не в силах глядеть на мостовую, омытую ливнем, блестящую, словно маслом намазанную, девушка поднялась в свою комнату. Приложила ко лбу увлажнённый платочек и присела к зеркалу. Скоро голова просветлела. Лиза поправила волосы. С утра она уложила головку по-новому, распустила пышные локоны ниже плеч. Всё ради жениха.

Гулкое фойе, хранимое старым Никитой, поглотило отзвук спешных шагов по лестнице. Оглядевшись, Елизавета закуталась в невесомый шарф и отчаянно вздохнула. Чтоб пересилить невольное упорство взора, стремящегося вглубь улицы, чтоб как-то ускорить тягучее время, она снова принялась курсировать вдоль окон. Копалась в себе, отчитывалась. Словом, разбирала душевную сумятицу, как опрятные девицы убирают светёлку в ожидании дорогих гостей.

«…Вот, сейчас, сейчас! Ах, не он… Не смотреть, не смотреть! Что со мной? Нет покоя. Нетерпение обуревает. Встреча близка. Надобно успокоиться. Тревожно. Отчего что-то ёкает? Люблю. Любит ли он? Любит. Мишель любит! Хорошо… Вернее, спокойно. Тревожно, спокойно…Что-то ещё? Радостно и досадно. Досадно? Соскучилась. Хорошо. Тревожно и спокойно. Радостно и досадно. Ещё весело и …страшно…» - задумчиво кутаясь в батюшкин подарок, Лиза заставила себя пересчитать птиц, беззаботно клюющих какие-то семена на дорожке, ведущей от парадного. На третьей сбилась со счёту и вновь загляделась на уже просохшую мостовую.

Сквозь обычную дремоту дядька Никита украдкой следил за перемещением барышни. Догадываясь о причине волнительных хождений и глубоких вздохов, старик добродушно улыбался.

Наконец, у дома притормозил экипаж. Через кованые ворота, услужливо растворённые дворовыми слугами, пара гнедых потихоньку вкатила во двор чистенькую коляску с откинутым верхом.

Усиливаясь, страх и радость переродились в ужасающий восторг. Сердечко заколотилось, слегка задрожали руки. Лиза сцепила пальцы в крепкий замок и поднесла к губам. В глубоком смятении не могла двинуться с места.

«Мишель. Приехал! Отсутствовал целую вечность. Вечность, вечность…- от набатных ударов прерывисто вздымалась высокая грудь. Воздуха не хватало. Голову повело. - Ах! Сердце выскочит. Господи, не оставь! Укрепи! Что ж это я!? Туман застит… - сомкнув ресницы, она разомкнула рот и судорожно потёрла виски. - Не рухнуть бы в обморок, не наделать стыда. Укрепи, укрепи, Матерь Божия…»

Коляска остановилась у парадного. Прижимая к груди букет роз, Михаил Васильевич торопливо поднялся по ступенькам. Далее Лиза не могла видеть его. Будто в отчаянии, пошатнулась влево, ощутив спиной зыбкую опору, прижалась к тяжёлой портьере и застыла. Только белые зубки инстинктивно покусывали яркие губы.

Слышала: перед ним распахнули входные двери, поприветствовали. Тут же представила: он снял шляпу и вошёл. Теперь она его видела справа, со спины.

Мишель не знал, что Елизавета рядом и наблюдает за ним. Он аккуратно возложил розы на близстоящий пуфик, отдал лакею шляпу, перчатки, скинул плащ. Вежливо попросил:

- Братец, доложи обо мне хозяину. И непременно Елизавете Алексеевне…

Потоптавшись на месте, Никита ловко смахнул пылинки с барского плеча, благодарно принял монетку. Подавая цветы, что-то шепнул гостю.

Удивлённо вскинув брови, Михаил переспросил:

- Барышня?! Где?

Лакей повёл хитренькими глазками, указывая нечаянное укрытие.

Жених стремительно развернулся.

К золотисто-вишнёвой портьере жалась кроткая белокурая девушка в светлом платье и голубом шарфе. В её открытом, чуть влажном взгляде - весеннее небо! От затягивающей лазури в молодом мужчине проснулись шальные мураши и побежали, побежали, радуясь бесконтрольной свободе, потянули его к ней. В голове запульсировало: «Солнышко моё! Ждала! Вышла навстречу! Восхищена свиданием!»

Михаил зажмурился, чтоб через мгновение отдаться притяжению бездонной синевы.

Из груди вырвалось тихое, сердечное:

- Лиза, Лизонька, здравствуй!

После трёхмесячной разлуки, множества переполненных любовью писем сию минуту он показался ей сказочным принцем. Очарованная, она не могла говорить, была не в силах сойти с места. Ощущая и в нём трепетную радость, протянула слабые руки.

Всего несколько шагов. Забывая, он роняет цветы к ногам и поцелуями согревает прохладные девичьи персты.

Лиза поздоровалась шёпотом:

- Здравствуй, Мишель. Я ждала тебя.

Он нежно привлёк невесту к себе, залюбовался блеском синих очей. Умеряя желание расцеловать малиновые губы, прижал её ладошку к своей груди и взмолился:

- Поцелуй, Лизонька...

Как она могла отказать!? Когда страстно хотела, грезила и столько раз твердила себе: «Прочь все правила! Довольно! Мишель целовал волшебно, а я!? Я должна. Я хочу! И я поцелую. Только бы он скорее вернулся ко мне…»

И вот, он здесь. Просит, умоляет.

Лиза улыбнулась, опустила ресницы. Два шёлковых крыла обвили желанного. Густые локоны скатились с плеч и, лишённые опоры, утянули девичью головку. Подбородок поплыл вверх. Губы несмело овладели горячими губами…

Свершился упоительно чувственный поцелуй. Михаил забылся от неистовых мурашек и так стиснул Лизоньку, что ему почудилось, будто она уж не дышит. Испугавшись, ослабил объятия. Не отстраняясь от лица, зашептал:

- Дыши, дыши! Я не раздавил тебя? Прости, Бога ради! Дыши, любимая…

Почувствовав некоторую свободу, она глубоко вздохнула, смущённо улыбаясь, неожиданно спросила:

- У меня хорошо получилось?

Умиляясь непосредственностью, Михаил в ответ расцеловал пылко.

- Радость моя, получилось! Чудесно получилось! Если бы ты знала, как я желал. Вообрази, боялся умереть от счастья в твоих объятиях. Право слово, клянусь тебе! Ты поцеловала, а я потерял власть над собой. Чуть не задушил тебя от восторга. Прости невежу…

Приникнув к его плечу, она тихонько рассмеялась и прикусила согнутый пальчик.

Проваливаясь в блаженство, Михаил тронул её шелковистый локон.

- Мечтал. Свершилось…

Он упивался запахом волос, различая в нём тонкий аромат сухих ягод, полевых цветов, какой-то пряной травы и спелой пшеницы. Лиза не смела шевельнуться. Ощущая макушкой едва уловимое движение губ и горячее дыхание, она улыбалась.

Помолчав, Михаил заметил:

- Душа моя, ты похудела. Стала ещё очаровательнее, ещё стройнее.

- Я скучала по тебе, – кончиками пальцев Лиза обвела контур его подбородка, коснулась волнистой гривы.

С нежностью рассматривая каждую чёрточку посмуглевшего лица, она убеждала себя: «Не надобно говорить, что приметила, насколько огрубели его ладони. Вдруг, как он расстроится? Вдруг почувствует неловкость или обидится! Не хочу огорчать дорогого труженика. Всё в нём любо. Эти отвердевшие руки создали для меня дивный парк. Эти руки написали столько чудесных писем. Руки Михаила самые ласковые, самые…»

Она отрадно вздохнула и тихо прошептала:

- Ты тоже похудел. Загорел. Солнце волосы осветлило.

Млея от её прикосновений, Михаил отвечал:

- Загар легко объяснить. Большую часть времени на улице проводил. В дом заходил ночевать. От того лицом с крестьянами сравнялся. И руки у меня огрубели. Ты не отвергнешь новоявленного арапа?

Смутившись, Лиза качнула головой, чуть отстранилась, вытянула его правую руку, поднесла к губам, щекой приласкалась к горячей ладони.

Он обнял крепче:

- Невестушка моя. Я приехал к тебе из церкви. Получил билет на венчание.

Так они простояли минуту. Может и больше. Успокаивая биение сердец, двое наслаждались желанными объятиями. Растянутые, удлинённые солнцем мгновения пружинились, сжимались, приводя в движение всё вокруг. Наконец, разум ненавязчиво постучал в благодатную девичью головку.

Лиза несмело шевельнулась, предлагая:

- Поднимемся в гостиную. Мишель, наверное, все уже знают, что ты приехал. Мы слишком задержались.

Лишь теперь Михаил Васильевич вспомнил о досадной оплошности. Поднял букет. Покаянно оправдываясь, засомневался, что цветы, лежавшие на полу, достойны его невесты.

Она простосердечно развеяла сомнения:

- Розы великолепны. Отнесу их к себе в спальню. Поставлю в самую красивую вазу…

С благодарностью приняла букет и, чтоб окончательно приободрить жениха, по-детски чмокнула его в щёку. Игривое проявление нежности совершенно успокоило. Михаил весело предупредил:

- И снова я должен тебе поцелуй.

Пряча счастливую улыбку в цветах, Лиза завела беседу о дороге в Москву. Они медленно пошли вверх по лестнице. Перед дверью в большую гостиную Михаил как будто что-то вспомнил.

- Лизонька, ты ступай, я войду минутой позже. Прости, не могу без доклада являться к твоим родителям.

Она улыбнулась, умоляюще заглянула в глаза:

- Мишель, позволь войти с тобой. Прикажи, пусть доложат о нас.

В знак согласия и благодарности он с жаром поцеловал её запястье.

Не без гордости обратился к лакею:

- Любезный, доложи: Арсеньев Михайло Васильевич с невестой Елизаветой Алексеевной.

Слуга широко распахнул дверь, громко возвестил о прибытии наречённых и услужливо отошёл в сторону.

***

Приготовления к свадьбе шли полным ходом.

Ещё до возвращения Михаила в Москву прибыли родители Арсеньевы, младшие братья, сёстры, старший брат Дмитрий Васильевич с супругой. Для свадебного торжества неподалёку от дома Столыпиных, на Волхонке, был снят просторный особняк. По указке Василия Васильевича, молодожёнам отвели самую большую спальню на втором этаже. Михаил одобрил выбор отца, высказав несколько пожеланий по поводу обстановки.

Ефимия Никитична и Марья Афанасьевна оценили убранство брачного гнёздышка за два дня до венчания детей. Отдав последние распоряжения, матери уединённо поговорили о чём-то, поплакали.

В тот же день, после полудня, Михаил Васильевич встретился с будущим шурином.

Александр Алексеевич – старший из наследников фамилии успешно служил в Преображенском полку. Дивным ростом, статью и русоволосым обличием сын повторил молодого отца, а материнские черты приятно смягчили мужественное, чуть вытянутое лицо. Эта неуловимая мягкость становилась явной в семейном кругу и, быть может, на балах при любезном обращении с дамами. Как все в молодецком возрасте, Саша был постоянно слегка увлечён какой-нибудь мадемуазель. Но отъявленным волокитой не слыл и чаще грезил военной карьерой.

Следуя традиции, Алексей Емельянович с рождения записывал сыновей в рядовые Преображенского полка и теперь горделиво любовался первым офицером сыновней гвардии. Отец лелеял мечту видеть Алексашу адъютантом самого Суворова.

Знакомство преображенцев Александра Столыпина и Михаила Арсеньева явило взаимное удовольствие. По деликатной просьбе Саши Михаил Васильевич помог выбрать свадебный подарок для Елизаветы. После удачного приобретения они приехали к Столыпиным.

Старый Никита, завидевши арсеньевскую коляску, поворачивающую во двор, отослал шуструю горничную уведомить Елизавету Алексеевну о приезде жениха. Отложив дела, Лиза спешно оглядела себя, накинула на плечи муслиновый шарфик, на ходу поправила аккуратно уложенные локоны и, усмиряя частое дыхание, вышла навстречу.

В преддверии свадебного торжества по всему дому сменили шторы. На окнах прихожей белоснежные тюлевые занавесы и обрамляющие золочёные-бордовые гардины опускались до полу, до полу свешивался золотой июньский вечер. Минуя кисейную преграду, могучее солнце щедро заливало фойе потоками тепла и света. Едва сошедши в эту яркую пространность, Лизавета остановилась на лестнице, прищурилась, чтоб разглядеть, с кем приехал Мишель.

Между тем, молодые люди прошли в дом.

- Сестричка встречает, - весело заметил Саша. Он сдёрнул белый форменный паричок, тряхнул головою, оживляя приглаженную шевелюру. Подступив к Лизе, приобнял её, поцеловал в щёку: - Здравствуй, родная! - оглянулся, - Михаил, я не прощаюсь! Жду в кабинете, - одобряющим взглядом указал на сестру и, не желая мешать, побежал наверх.

Шаркая, покашливая в кулак, понятливый Никита, удалился в лакейскую, прикрыл за собой дверь.

Михаил Васильевич замешкался, чтоб поздороваться с невестой, а она уже улыбалась ему, принимая братский поцелуй Александра.

Лиза протянула руку:

- Рада видеть вас, Мишель.

- Здравствуйте, Лизонька! – коснувшись губами тыльной стороны ладони, он принялся перебирать её пальчики. Одновременно привлекая невесту всё ближе и ближе, нашёптывал: - Скучаю. Не дождусь послезавтра. Не дождусь, когда смогу обнимать, …целовать вас, как брат, ни на кого не оглядываясь...

Елизавета смущённо зарумянилась. Приятность сказанного и весь антураж свидания бальзамом омывал девичью душу. Приободрившись, она шаловливо ответила:

- Оглядываться нет нужды. Сию минуту мы одни. И я не хочу, чтоб ты целовал меня по-братски.

Счастливо принимая трогательный упрёк, Михаил в то же мгновение запечатлел на тёплых губах долгий поцелуй. Намеренно подставляя под слепящие лучи, любовался, как Лиза щурится от солнечных зайчиков, заплутавших в ресницах, и снова целовал.

- Люблю тебя, слышишь…

На секунду показалось, будто ноги оторвались от ступеней, будто вся она сделалась невесомой и воспарила.

- Мишель, улетаю… – восторженно шептала, млея от невинной ласки.

Урезонив себя, Михаил заслонил Лизоньку от солнца и крепко обнял.

- Только вместе, ангел мой. Вместе на земле и на небе.

- Согласна. Вместе. Вместе на земле, вместе на небе…

Жених был выше на полголовы, и ответный поцелуй пришёлся на гладковыбритый подбородок. Вышло по-детски, и напомнило манеру сестрички Наташи.

Поглаживая отливающие золотом локоны, Мишель улыбался:

- Благодарю, солнышко моё! Благодарю…Часы на Спасской пробили шесть, когда мы садились в коляску. Я сказал Саше, что осталось сорок пять. Вообрази, он не понял! Переспрашивал, о чём я.

Лиза подняла голову:

- Мишель, ты ещё считаешь часы? Я будто бы не считала, но в три пополудни само собою подумалось: через сорок восемь часов мы обвенчаемся.

- Теперь осталось ещё меньше…

Со второго этажа донеслись голоса. Девушка спохватилась:

- Боже мой, держу тебя на лестнице! Прости, великодушно. Прошу, Мишель, - застеснявшись, она освободилась из ласкового полукольца и взяла жениха под руку.

Михаил Васильевич повёл её наверх.

- Ты не обидишься, если я провожу тебя в гостиную, а сам пройду в кабинет?

- Не обижусь. У вас дела с папенькой?

- Со слов Александра: Алексей Емельянович желает видеть меня. Убеждён, это ненадолго. Утром отец был у твоего батюшки. К торжеству всё готово, остались кое-какие мелочи. Полагаю, об этом и пойдёт речь. Знаешь, Саша приобщился, помогает Алексею Емельяновичу. Меня предупредил по-приятельски: будет руководить встречей жениховой братии. Саша закроет проход к тебе, невестушка моя.

- Так мило! Рада вашим дружеским отношениям.

- Саша ровесник моему Васе и по характеру весьма схож с братом, от того мне легко с ним. Надеюсь, и ему со мной не тягостно.

- Всё видно по Сашиным глазам, братец расположен к тебе.

Они остановились у входа в гостиную. Лиза шепнула:

- С Богом, Мишель. Ступай, – и скрылась за дверью.

Поджидая своих мужчин, Мария Афанасьевна и Елизавета Алексеевна неспешно беседовали за привычным рукоделием. Лиза тихонько вздыхала, припоминая солнечные минуты.

Обсудив насущные вопросы с Алексеем Емельяновичем, Михаил остался на ужин и за большим семейным столом поведал о планах на грядущий, предсвадебный день. Позже, когда у родителей нашлись-таки дела, невеста с женихом прошли в гостиную. Чистенькая, уютная нянюшка Агафья Петровна по обычаю сладко подрёмывала у вечернего окошка.

Мишель присел рядом с Лизой, взял за руку.

- При встрече солнце помешало разглядеть внимательней, однако за чаем убедился: мне не показалось. Лизонька, ты как будто утомлена. Плохо спишь? Что беспокоит тебя, голубушка?

Она не опровергла догадки и пожаловалась на усталость от предсвадебной суеты.

- Мишель, хотелось бы обвенчаться скромно, в какой-нибудь маленькой церквушке, без большого скопления народу. Обвенчаться и уехать в деревню.

Сердечно принимая, он отозвался:

- Было бы замечательно. И я хочу того же, милая. Увы, … чтоб исполнить нашу мечту, твой покорный слуга должен похитить тебя из дома. Хочешь, Лизонька, убежим разом! – он перецеловал тёплые ладошки, остановил взгляд на разумных, синих очах. Прочёл невестины мысли: - Ты понимаешь. Ты всё понимаешь. Убежим - огорчим близких.

Соглашаясь, Лиза печально уточнила:

- Оскорбим.

- Не годится начинать семейную жизнь с разочарования родни.

- Традиции, правила…, мы обречены на весёлую свадьбу. Отцы и матушки готовятся, братья и сёстры ждут нашего венчания.

Придвинувшись ближе, Михаил обнял Лизу. Она приложила голову на его плечо.

- Потерпи, голубка моя, осталось немного. В Яковлево тихо, покойно. Уже через неделю мы будем в поместье, и ты отдохнёшь.

- Ещё один день. У тебя мальчишник. У нас намечается праздничный обед.

Он стал серьёзным.

- Стараюсь поститься, как положено. Выдержать бы завтрашнее застолье. Для гостей столько вкусного заказал. Лизонька, ты не слишком изнуряешь себя постом? Может быть, твоя утомлённость от недоедания?

- Не волнуйся. Для меня готовят отдельно, очень питательно. Для поддержания здоровья нянюшка запаривает травяные отвары с шиповником и сушёными ягодами.

Искренне жалея, Михаил коснулся её лица:

- Отвары дело хорошее. Спаси Бог, добрую нянюшку. И всё же, Лизонька, ты такая хрупкая. Ещё этот пост…

Приподняв голову, она прижала кончики пальцев к его губам и остановила на полуслове:

- Прошу, Мишель, не гневи Бога. Не переживай за меня. Пост не тяготит, совсем наоборот, - вдруг оживилась, тряхнув локонами: - Вообрази, Наташа со мною пост держит!

- Неужели? Хотя, чему удивляться, это в характере Натали.

- Да, да! Она сама приняла решение. Всю неделю ест, что мне подают. На завтра матушка обещала разнообразные сладости, а Наталья заявила, что отведает десерты только после нашего венчания. Вот характер!

- Наташенька изумительная девочка. Нынче Саша поминал о ней. Он восхищён младшей сестрёнкой, - хитро прищурился и шепнул. - Приоткрою секрет.

- Тебе всё известно!?

Михаил заговорчески кивнул. Лиза принялась уговаривать, потрясая его за руку:

- Ах, Мишель, скажи! Молю тебя! Девочки шепчутся, мне ж невдомёк, о чём.

Довольный сверкнул глазами.

- Александр поделился планами. Алексей Емельянович поведал о своих задумках. Всего рассказать не могу, дабы не подвести их. Но так хочется порадовать тебя, посему намекну: ожидай приятные сюрпризы. Не обессудь, душа моя, об остальном умолчу.

Она восторженно приникла к его щеке.

- Благодарю!

Целуя, призналась себе: «Греет не известие о готовящемся празднике, умиляет, с какой нежностью ты смотришь на меня, говоришь со мною, как жалеешь».

Впрочем, вслух она этого не сказала.

- Папенька великий выдумщик. Пришлось уговаривать, чтоб не приглашать на завтра шумную компанию тётушек, кузин, подруг, не звать театральных музыкантов.

- Ты не в ладах с тётушками?

- Нет, отчего же. Папенька желал отметить девичник по русскому обряду. Объявил: раз у жениха мальчишник намечается, то и невесте повеселиться не грех. Хотя, нянюшка сказывала: в стародавние времена, на девичниках невесты плакали, прощаясь с подругами и роднёй. Вообрази, невеста, будто умирала для родных. К венчанию облачалась в белое, как в саван.

- Не знал подробности. Право, Лизонька, в старину были суровые нравы. Восемнадцатый век на исходе, а дикое принуждение к браку и по сей день не редкость.

- Мишель, дело не в принуждении. Няня Агаша разъяснила: готовясь в новую жизнь с мужем, девушка навеки прощалась с прошедшим. Подруги отпевали, оплакивали невесту, как на похоронах. Слава Богу, у батюшки иное видение традиций.

Сквозь непритворную дремоту нянюшка расслышала своё имя. Усмехнулась. Неслышно причмокнув, приоткрыла один глаз, другой. И скосилась на молодых: «Крылами обнял голубь голубку. Бог с вами, детушки! Милуйтеся…»

Жалея, Михаил прижал губы к тёплому виску, где из-под зачёсанных пышных волос выбился непослушный завиток, скрывающий пульсирующую жилку. Чтоб не вспугнуть ритм девичьего сердца, наречённый говорил тихо-тихо, чередуя фразы с едва уловимыми поцелуями. Колыбельное состояние усилилось мерным, бессознательным покачиванием в ритме неспешного разговора.

- Алексей Емельянович не хотел твоих слёз. Старался устроить дополнительный праздник. Старался тебя порадовать. Марию Афанасьевну…

Утомлённая ожиданием перемен невеста черпала благодать в любезных объятиях. Ласкающее дыхание окутывало. Елизавета внимала умиротворяющим речам, плыла в отдохновении, открывая жениху все чаяния.

- Понимаю, Мишель. Понимаю. Мне ж перед свадьбой хочется посидеть с родными. Хочется побыть в тесном семейном кругу без скоморохов и ряженных.

- Ты говорила о том батюшке?

- Насмелилась, сказала. Батюшка выслушал. К счастью, согласился. Завтра у нас никого не будет.

- Очень рад. Ты проведёшь день перед венчанием среди близких, как того желаешь.

Она вздохнула:

- Но… мне будет не хватать тебя.

Растроганный признанием, долго не отрывал губы от животрепетного виска. Наконец, снова заговорил, вплетая меж слов невинное целование.

- Я приеду за тобой. Через день. Если ты окажешь мне честь, если согласишься войти со мною в церковь, мы никогда не расстанемся.

Дважды повторённое короткое слово холодными капельками упало на пульсирующую жилку и вывело из блаженного состояния. Лиза отстранилась, устремив удивление в преданные бархатные глаза:

- Мишель, отчего ты сказал «если»? Неужели сомневаешься во мне?

- Не сомневаюсь, любовь моя. Волнуюсь ужасно. И буду волноваться, пока не подведу тебя к алтарю.

Спустя несколько минут, они нежно простились, чтоб через день навек соединить судьбы.

Глава 4.1 Мальчишник

Накануне свадьбы Михаил Васильевич устроил общепринятую у дворян пирушку, куда зазвал близких друзей и молодых родственников. По совету дядюшки генерала для мальчишника была выбрана ресторация в новой гостинице на площади недавно снесённых Никитских ворот. Трапезу на десять персон Михаил заказал в отдельном зале, где всё предусмотрено для удобства небольшой мужской компании.

Взоры входящих в охотничий кабинет неизменно притягивал буфет из морёного дуба. Громадное мебельное сооружение возвышалось у центральной стены. Примечательность буфета определяли грандиозные объёмы и мелкие детали резного декора. Растительный орнамент искусно переплетал множество львиных головок. Порой казалось, будто семейство царственных кошек выглядывает из густых тропических зарослей. Одни хищники дремали, мирно сомкнув веки. Другие настороженно порыкивали, выпучив глазищи. Лакированные клыки яростно сжимали медные кольца. Увы, практичное назначение всей этой красоты возвращало из мира фантазий: кольца служили открыванию бессчётных дверок и ящичков, а дубовые джунгли хранили в себе бокалы, рюмки, столовые приборы, сервизы.

В центре залы, перед буфетом, размещался крепкий овальный стол на точёных львиных лапах. Вкруг стола - дюжина стульев, украшенных застывшими в дереве лохматыми гривами. Суровость трапезного помещения несколько умягчалась турецкими подушками, какие наполняли диваны, стоящие вдоль боковых стен. Но гладкие подлокотники были стилизованы под те же когтистые лапы. Впрочем, массивная мебель «львиного» кабинета не помешала бы размещению музыкантов и шумного цыганского собрания.

Единственное в убранстве, что не подошло ко нраву господина Арсеньева, - чучела голов животных, развешанные по стенам. Михаил Васильевич деликатно выразил неудовольствие. Услужливый хозяин спешно заменил оленей и кабанов на свечные бра. Это значительно добавило света и уюта.

Прежде прочих о мальчишнике узнали, конечно же, родные жениха и первым из них Дмитрий Васильевич – отставной кавалергард, с недавних пор елецкий помещик, обвенчанный с Мальцевой Пелагеей Максимовной.

Старший сын Арсеньевых очень похож на отца. Высокий, широкоплечий с мужественным скуластым лицом, быстрыми, зеленоватыми глазами и, пока ещё тёмными, густыми волосами, аккуратно выровненными на вершок от плеча. Обладая сильным низким голосом, он обращался к дамам тихо, иногда полушёпотом. В мужских компаниях, как не сдерживался, получалось всегда громко, словно в трубу. Близкие привыкли к этой особенности, новые же знакомые, бывало, тянулись к ушам, а Дмитрий Васильевич извинительно оговаривался. Рождённый кроткой Ефимией Никитичной, Дмитрий не был столь прямолинеен, как отец. Это обрадовало Пелагеюшку – простенькую на вид, не ах, какую красавицу, но резвую, не глупую и, самое весомое, с богатым приданным. Ближе познакомившись с семьёй мужа, молодая сноха сравнила Дмитрия с Михаилом и украдкой пожалела: от матушки к Митюше перешло ничтожно мало.

Зазывая братьев на пирушку, Михаил Васильевич помянул добрым словом Евграфа Васильевича.

Третий сын Арсеньевых почил четыре года назад. Останься Евграф в живых, он был бы моложе теперешнего Михаила на пару лет. По воле судьбы бравый морской офицер не оправился от тяжёлого ранения и умер дома на руках горестной матери. Смерть потрясла Михаила. Даже спустя несколько лет, он чаще других вспоминал покойного. Перед венчанием Михаил Васильевич вновь сердечно пожалел, что незабвенный Евграф не разделит с ним радости.

На званом холостяцком вечере отсутствовал и самый младший из Арсеньевых – Григорий. Его не удалось отпросить у строгого отца. В ту пору Грише не исполнилось семнадцати, посему Василий Васильевич не внял уговорам старших сыновей. Хотя и завёл своё тревожное понукание, жениха уважил, запрет обосновал:

- Ну-у, Гришу в ресторацию?! Спятили, братавья! Ну-у, спятили… Михайло, Димитрий, не заикайтесь! Подобает ли юнцу слушать мужицкие байки?! Уж, на Васю, надеюсь. Надеюсь, не подведёт. Вася в разум вошёл. Двадцать один - всё ж года! Славный кавалергард, славный… Ну-у, Никитку с Николкой под ваши глаза отпускаю. Никитке девятнадцать. Не цыплячий пушок под ноздрёй колосится, ус взаправдашний. Как же не пустить Никитку?! Офицер. Отпускаю. Николай - корнет, восемнадцать минуло. Военную форму носит, усишки теребит. Жидковаты усишки-то, жидковаты. Ну-у, отпускаю, скрепя сердце. Хотя на этих двоих надёжи мало. Ветер в головах свищет. Димитрий, Михайло, присматривайте за Николкой да за Никиткой. Не дозволяйте младшим позорить мои седые власы. Гуляйте умеренно, а Гришино время не настало. Успеет, оскоромится.

Улучив паузу в нудной речи, Михаил успокоил родителя:

- Батюшка, будьте уверены в сынах. Ни один фамилии не опозорит.

Позже он зашёл к Грише, душевно поговорил, объяснив ситуацию. Младший спокойно отнёсся к решению отца, пожелал жениху весёлого вечера и простился до следующего дня.

Помимо родных братьев, Михаил пригласил крёстного Владимира Денисовича, приходящегося кузеном матушке Ефимии Никитичне.

По семейной традиции Зубарев Владимир Денисович славно отслужил в Преображенском полку и вышел в отставку в звании гвардейского полковника. Некогда задиристый гусар остепенился бесповоротно. Обзаведшись семьёй, Владимир Денисович занялся исключительно мирными делами: зимы проводил в Москве, а с весны до осени барствовал в обширном имении. От размеренной жизни при заботливой жёнушке порядочно располнел и немного полысел, оттого носил добротные седовласые парички с хвостиком и бантом.

Из числа однополчан-преображенцев Михаил пригласил самых близких: известных нам по Рождественскому балу Тихомирова и Собрина, а также новое для читателя лицо Андрея Фёдорова.

Капитан в отставке Андрей Фёдоров – в былых сражениях Андрей Следопыт. Отчаянный рубака, меткий стрелок, хитроумный разведчик, надёжный товарищ, балагур, теперь же мелкопоместный барин, человек скромный, неприметный. Отставка явственно повлияла на Андрея. Штатский сюртук как-то сгладил долговязую фигуру, или фигура округлилась под штатским платьем. Неизменными остались сила в жилистых руках и зоркое око.

Гвардейского майора Александра Тихомирова сослуживцы окрестили Орлом за мудрое командование и выдающийся нос с благородной горбинкой. Отставного поручика, любителя женского общества Матвея Собрина по случаю называли Рыжим Котом.

Верный юношеской дружбе Михаил Арсеньев задолго, ещё из Яковлева, посылал уведомление о предстоящем венчании однокашнику по Богородицкому пансиону, задушевному приятелю Алексею Морозову. Смешливый друг Алёшка откликнулся. Правда, теперь курносого Алёшку величают не иначе как Алексеем Сергеевичем. Человек обеспеченный, Морозов служил недолго, вышел в отставку и укоренился в своём доходном имении. Ради свадьбы Арсеньева оставил семейство и приехал в Москву. Явился на мальчишник в назначенное время по указанному адресу.

Расставание с беспечной молодецкой жизнью проходило достаточно пристойно, в меру шумно. Жених не поскупился: для увеселения гостей пригласил музыкантов. Являя распрекрасное настроение, Михаил от души угощал традиционно русским обедом, состоящим из четырёх подач.

Впрочем, гастрономическое описание лишним не станет и приятно дополнит атмосферу холостяцкой вечеринки. Дружеское застолье в «львином» зале началось с закусок: мясных, рыбных, овощных. На горячее были предложены: крутая стерляжья уха и похлёбка из белых грибов со сливками, затем стол украсили жареные перепела и запеченный поросёнок с черносливом. К финалу предполагалось вынести разнообразные пироги и пирожные. Запивалось всё это хорошим вином, которого, как и ядрёного кваса, было в избытке.

Отдадим должное выдержке жениха: нелегко поститься в любезной компании. Что до гостей, они были сыты и, не станем говорить, пьяны, скажем: веселы от крепкого хлебного и терпкого виноградного. Искренне желая счастья в супружестве, все по-доброму шутили, раззадоривали хлебосольного хозяина. Мишель старательно держался, чтоб не съесть скоромного, не выпить крепкого. Тем не менее, под ободрительные выкрики и аплодисменты позволил себе осушить бутылку игристого, по-гусарски чисто отрубив горлышко саблей брата Василия.

Рыжий Матвей, похваляясь холостяцкой неприкаянностью, отметил ловкость:

- Жених-то у нас хватку не забыл, рубанул знатно. Михайло, не торопишься ли ты гнездом обзаводиться!? Пожил бы в Москве, погулял ещё пару годков. Приехал зимой, как снег на голову, и сразу жениться! Что за спешка? Окрутят, окольцуют, на свободу не вырвешься!

Михаил улыбнулся:

- Срок подошёл, дружище. Право, свободы вкусил. Сам окольцеваться хочу. Жажду дома, семьи полной. Ныне ощущаю себя на крыле, а к тридцати стареть начну, - он многозначительно повёл бровью, - какой с меня толк будет!?

О последней реплике Мишель пожалел через мгновенье.

Захмелевший Владимир Денисович уж было отсел на диван. Попыхивая в серебристые усы, в отдохновении привалился к мягким подушкам, намереваясь вздремнуть. Вдруг вскинул брови, нарочито громко загудел, закашлял, обратив на себя общее внимание. (Он был старший по возрасту и по воинскому званию, с каким вышел в отставку.)

Нахмурился отставной полковник. Выпятив нижнюю губу, раздосадованно потягивая слоги, заметил:

- Да-а-а, крестник! Не ожидал от тебя! Не о-жи-дал.

- Крёстный, будь милостив, не принимай на счёт, - попытался исправить положение Михаил. Но… поздно.

Гвардейцы - племя особое. Даже средь отставников «бывших» не случается. По доброте душевной старый гусар вздумал поучить молодёжь. Владимир Денисович шумно поднялся с дивана, расправил плечи, огладил паричок. Покряхтывая, театрально расставляя ноги носками в стороны, подошёл к столу. Опершись пухлыми пальцами о край, высоко поднял округлый подбородок, с трубным вздохом подтянул живот, выпячивая широкую грудь. (Ни дать, ни взять индюк с оттопыренной губой!)

Все переглянулись, усмехаясь. Младшие Никита с Николкой едва-едва сдерживали ребяческие смешки.

Уважаемый племянниками Владимир Денисович с гордостью разгладил пышные усы, безмолвно демонстрируя тем самым, что в сорок с приличным хвостиком он ещё «у-ух, какой!»

- Та-ак, та-ак. Старичком негодным меня представил? Напрасно, напрасно трудился. Уразумей, мальчишка! В тридцать у мужчины самый расцвет начинается, – назидательно потрясая, поднял указательный палец выше головы: - Я бы сказал, рассвет му-ужественности! – обвёл взглядом притихшее собрание, значительно акцентируя на каждом слове, изрёк: - С рассвета до… мужеского заката долгий день прожить надобно. Да-ас, господа юнцы, до-олгий день!

Зная добродушный характер кузена матушки, Михаил склонил повинную голову:

- Дорогой крёстный, спаси Бог за поучения. И прости, Христа ради! Оправдаюсь. Позволь слово молвить.

Довольный эффектным выступлением дядька расслабил напряжённые мышцы:

- У-уф! - кулём полным завалился на стул, подставленный Никитой. Сложил руки на животе. Не подбирая отвислую губу, прикрыл глаза и, похмыкивая кипящим самоваром, наконец, разрешил: - Изволь, крестник. У-уф! Оправдывайся. Стара-ательно оправдывайся. У-уф! Послушаем, послушаем. Со внима-анием послушаем.

- Дядюшка, родной! Я не желаю пропустить рассвет, как вы назвали прекрасный мужской возраст. Желаю встретить рассвет парой, рука об руку со своей половинкой. Лишь это безоглядно влечёт под венец.

Владимир Денисович лукаво прищурился:

- Ой-ли!? Твоё хотенье, говоришь? Слышал, отец понудил жену искать.

- Не отрекусь. Была указка. Да я и сам возжелал. К душе птичка встретилась. Возликовал. Согласитесь, не часто случается, чтоб по сердцу!

- Соглашусь, Миша, во всём соглашусь. Елисавета свет Лексевна – завидная пара. Извинён…

Зажмурив глаза, несколько морщив орлиный нос, Александр Тихомиров давил в себе остатки умирающей зависти. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки перед грудью и, не глядя на жениха, внимал его оправданиям. Чувствуя за собой старшинство после умудрённого крёстного, вступил в разговор, дабы поддержать друга:

- Все рады за тебя, Михайло. Будь счастлив! От сердца, будь! У нас ведь как заведено: часто родители навязчиво сватают невест, отчего никакой радости. Бывает, сам приглядишь, торкнешься к папаше, а тебе отворот-поворот! Иль ещё хуже, нужда заставляет приглядывать да выбирать не из тех девиц. Друг мой, право, тебе посчастливилось.

Сосредоточившись на сказанном, Михаил вопросительно глянул на бывшего командира. Орёл прищурился, скривив губы печальной усмешкой, ответил утвердительным кивком. Боевые товарищи поняли друг друга без слов.

Меж тем, пансионский однокашник Алексей Морозов, коренастый, весь крепкий, как молодой дуб, расчётливый в делах хозяйства, но романтик в отношении с друзьями и женщинами, восхитился достоинствами невесты, поясняя, что Мишель выбрал в аккурат из тех.

Соглашаясь, прямодушный дядька расплылся в улыбке:

- Эх! Хороша птичка. Не обидел Бог ни родством, ни перышками. Носик малость крупноватый. Зато статна. Статна отменно. Всё при ней! Волос хорош. Коса белокурая, пушистая. Своя коса, на базаре не купленная. Глаз синий, синий! Бровь резкая, нечернёная…

Михаил пожалел, что невольно помянул Лизу и дал повод нетрезвой компании судить невесту.

- Крёстный, прошу…

- Что, крёстный?! Скажу! Скажу правду! Ты стерпи. Вот ведь, щепетильный какой! Весь в мою сестрицу уродился. Дай, Бог, здоровья Ефимушке. Стерпи, Мишка! Стерпи! Завтра все увидят, как наша невеста хороша. И с приданым ты, крестник, не прогадал. И гнёздышко готово. Теперь о птенчиках старайся…

- Готово гнёздышко. – Михаил смущённо улыбнулся, покручивая ножкой фужера по скатерти, и тихо добавил: - Волен о птенчиках подумать.

Друг Морозов одобрительно хлопнул по плечу:

- Подумай, подумай! Все мы тут, – распростёр руку над столом и обвёл присутствующих: - Наказываем тебе, чтоб через год вернулся в Москву молодым папашей. От души желаем наследника. Да! Михайло, не забудь на крестины позвать!

Жених вмиг оживился, перетягивая разговор на свою персону.

- Не забуду. Алёша, сколько мы не виделись?

- Тому почти два года.

- Отыскал тебя, не забыл, как видишь.

- Благодарю, дружище, – поднял фужер. - Ещё раз: будь счастлив, друг, с птичкой синеокой!

В единодушном порыве компания осушила бокалы.

Алексей мечтательно вздохнул:

- Эх, времечко, не бежит, летит галопом! Недавно мальчишками желторотыми бегали, мастерили домики скворцам. Нынче сами гнёзда вьём.

Вспоминая молодость, Михаил задумчиво улыбнулся.

- Будто вчера строили домики для птиц. … Болотов знатный выдумщик. Дмитрий, Алёшка, помните!? На первом году моей учёбы мы скворечный город возвели.

Сверкнув зеленоватыми глазами, старший брат кивнул. Морозов подхватил:

- Помню! Когда домики устанавливали, Андрей Тимофеевич принёс собственноручно изготовленный. Причудливый! И скворцы то жилище первым облюбовали.

- Учитель явил нам птичий дворец. Алёшка, как он сокрушался: не порядок, царь-скворец прибыл, а свита запаздывает!

- Шутил. Мы верили, что птичий царь в том дворце поселился.

- Дети совсем ещё были.

- Болотов нянькался с нами. Большой души человек и чрезвычайно грамотный: знает про любое дерево, кустик, травинку, про всех птиц, что по небу летают. Да что про птиц? Про всякого червяка разумеет!

Сдерживая трубный бас, откликнулся Дмитрий, проведший в Богородицке не один год.

- В Болотове поражала не образованность, коей в наше время обладает множество достойных людей. Ошеломляло его отношение к делу. Простите за громогласность. Представляете, Андрей Тимофеевич, без какой бы то ни было команды, превратил бесхозный лесок в замечательный парк. Имя дал мифологическое такое, вот-вот на языке вертится. Э-эх, забыл! Алёша, Михайло, как та роща называлась?

Задумавшись, Алексей невольно сморщил лоб. От поперечных морщинок и особо от глубокой, что пролегла меж глазами, округлое лицо стало ещё круглее.

- Та роща, где мы скворечный городок поместили? Название из головы вылетело. Михайло, неужели и ты забыл?!

- Как можно?! Знаменитая роща названа в честь римской богини плодородия, в честь Цереры.

- Так точно! Церерова роща. Как я запамятовал! В ту пору кто-то из болотовского окружения выслужиться захотел, наябедничал, отписал императрице: дескать, своеволие на ваших землях. А матушка Екатерина, наша умница, похвалила Болотова. Повелела разбить парк вокруг дворца.

Внезапно погрустневший Матвейка позавидовал, накручивая на палец рыжую прядь, упавшую на узкий лоб.

- Повезло вам, гиганта в наставники судьба подарила. В нашем пансионе не учителя, церберы обосновались. И откуда их столько набралось со всей Руси-матушки!? До сих пор гадаю: неужто специально мучителей подбирали? Иноземцы и те, добрее были.

- Худо приходилось?

- Бывало, поставят коленками на рассыпанный горох. За каждую шалость так-то. И розгами обласкивали. Не дай, Боже, никому!

- Нас в Петербурге на горох не ставили. Садили в холодный карцер, - поделился Андрей Фёдоров. - Там холодно, как в леднике, и тесно, как в гробу.

Задремавший крёстный зябко поёжился:

- Ребят морозили. Вот аспиды, мать их! … Прости, Господи! – ворча, поднялся. Опираясь на крепкие плечи племянников, двинулся к дивану. Смешливые Никита и Николай подсуетились, помогли дядьке разместиться с комфортом. Сами примостились рядом.

Торопясь развеять от стола незваную грусть, Михаил обратился к Тихомирову:

- Саша, друг любезный, возьми гитару! Спой, прошу тебя, для хорошего настроения.

Александр не вспоминал годы учёбы в пансионе, он с шестнадцати лет служил в армии и ещё не мыслил прерывать карьеру в Преображенском полку.

Музыканты передали инструмент и с негласного одобрения хозяина застолья тихо вышли.

- Эх, шестиструнная! Звонкая душа! - откинув со лба воронёные кудри, удалой майор опробовал строй и заиграл.

Михаил Васильевич присел на разлапистый подлокотник дивана, обнял брата Николашу и, отклонившись к высокой спинке, умиротворённо задумался.

Наречённому жениху не в чем было себя упрекнуть. Он, действительно, не лукавил пред товарищами и родными, не жалел о грядущих изменениях, осознанно шёл на создание семьи, предвкушая счастливые годы с любимой женщиной в уютном доме за шестьсот вёрст от суетливой Москвы. Слушая пение захмелевших друзей, Михаил без сожаления вспоминал юность.

…Матушка три года умаливала отца не отсылать меня из дому. Когда четырнадцать исполнилось, отец безапелляционно объявил, что следующей осенью отправит в Богородицк, в пансион Андрея Тимофеевича[1], где Дмитрий учился уж не первый год. Матушка расстроилась. Сознавая неизбежность очередной разлуки, втихомолку плакала, молилась. А я обрадовался…

Михаил мысленно возвратился к ожиданию поступления в пансион.

…Всю зиму, весну и лето готовился, налёг на языки, на математику, историю, географию. Дмитрий напугал рассказами о высоких требованиях к кандидатам в пансионеры. Я немного мандражал. Боялся запнуться на собеседовании. Стыдился опозорить фамилию в глазах известного уважаемого человека, стыдился прослыть невежей. Зря боялся! Андрей Тимофеевич ненавязчиво разговорил, исподволь выяснил мои познания, расспросил: что люблю читать, что делать. И был я зачислен пансионером четвёртого класса. Впервые перещеголял старшего братца. Дмитрий-то в третий поступал. Казалось, весь свет должен ликовать со мною. Поздравляя, Митя признался, что пугал с умыслом, чтоб я старался. Он надеялся: по знаниям сумею дотянуться до пятого класса. Мечтал братец, чтоб на уроках мы рядом сидели. Отец был доволен. Мама, милая матушка писала мне длинные ласковые послания. Первый год хоть и жилось славно под Митиной опекой, и учиться было интересно да весело, однако, как получу конвертик от мамушки, начитаюсь и зареву где-нибудь в уголочке, схоронившись ото всех. Скучал. После летних вакаций, во второй год обучения уж не плакал. Может быть, повзрослел или свыкся… В новом учебном году Андрей Тимофеевич по субботам и средам стал преподавать нам основы агрономии и химии. Как мы ждали этих дней! Уроки Болотов проводил у себя дома, в лаборатории. До сих пор помню затейливые скляночки, пробирки, трубочки, помню все его опыты. Учитель, порой, так увлекался, что мы задерживались и часто опаздывали на пансионский ужин. Тогда он кормил нас у себя. Рассаживал за большим столом и за трапезой рассказывал столько интересного да забавного: вспоминал об участии в семилетней войне, о профессорах Кёнигсбергского университета, о лекциях знаменитого философа Крузиуса. Мы слушали, раскрывши рты… Теперь понимаю, Болотов воспитывал нас каждую минуту. Ненавязчиво учил быть честными, полезными Отечеству, приучал распознавать, любить родную природу. Сколько вкладывал в нас, сколько тратил душевных сил! Ещё успевал управлять обширными имениями императрицы, проектировал пейзажный парк, писал научные книги, ставил опыты и даже пьесы сочинял для нашего театра. Гениальная личность…

Безмятежное времечко, когда пытливый мальчишеский ум постигал исключительно науки, промелькнуло в памяти Михаила за пару минут. Третий год жизни в Богородицке не отпускал гораздо дольше. Пока гости отдыхали от обильной трапезы, раскуривая трубки, наслаждались тихим пением Тихомирова, жених тоже закурил и снова с головой окунулся в воспоминания.

…О чём это я? Да, с весны Болотов занялся парком и нас привлекал по желанию. Мы рисовали проекты, обсуждали достоинства, недостатки. Помню однажды, в ходе дебатов Болотов оставил нас. Поначалу всё шло нормально, мы делились впечатлениями, спорили. Вдруг группка учеников ополчилась на Гришаню Котова. Тихоня-кот посмел высказаться по поводу проекта задиры Семы Воронцова, и был зло осмеян. Расстроился невероятно. Даже слезу пустил. А я смалодушничал. Открыто не вступился за Кота. До сих пор стыдно. Позже посочувствовал, посоветовал что-то. Болотов случайно услышал наш секретный разговор и ни словечка не обронил в поддержку Гришани. Я был крайне обескуражен равнодушием учителя, не ведая, насколько заблуждаюсь. Прояснилось через день. Андрей Тимофеевич принёс новую сатирическую пьесу, в которой многие узнали себя в весьма неприглядном виде. Досталось почти всем, и мне, сердобольному советчику, тоже. Умел Болотов нужные струнки подтянуть. Право слово, воспитатель от Бога…

Между тем, Александр завершил исполнение и получил одобрение слушателей. По просьбе Морозова передал гитару.

Алексей погладил лаковый корпус инструмента. Его округлое лицо, примечательное лишь курносостью, просияло чем-то неуловимым, что меж романтиками именуется вдохновением. Алёша прижал гриф к щеке и вздохнул:

- Хорошая гитара, теплая. Душа благоволит, руки тянутся. Михайло, на память пришла песнь одна. Сочинил, когда в пансионе учились. Не пел при всех, стеснялся. Сейчас хочу исполнить для тебя, дружище. Посвящение…

- Посвящение? Право, лишнее! Лишнее, друг, лишнее… – недоумевая, оговорил его Михаил.

- Нет, Михайло! Под хмельком не точен в выражениях. Разумей, пою для тебя посвящение Сонечке Логиновой. Помнишь её? В юношестве я по ней с ума сходил. Мы все тогда влюбились. Ты не отпирайся, Михайло!

- Не стану. Бог с тобой.

Услышав знакомую фамилию, оживился Дмитрий. Забасил так, что фужеры отозвались дребезжащим вздохом:

- Вот новость! И я застал прелестницу. На весеннем бале несколько раз удостаивался чести крутиться с нею. Однажды, в коридорчике подкараулил, попытался целомкнуть, но вместо лобызания получил затрещину. Не далась, кокетка! Оказывается, после моего отъезда братец пленился! Так, так. Мишаню пытать бесполезно. Алёшка, давай, рассказывай, ничего не таи! Кто первый зажал красотку?

Что тут началось?! Взрослые мужчины, словно мальчишки, стали наперебой расспрашивать Дмитрия, Алексея и Михаила о богородицкой красавице. Отмалчиваясь, по обыкновению, жених скромно улыбался. Друзья знали эту особенность характера, оттого наградили Арсеньева прозвищем Молчун. Теперь атаковали Морозова.

- Просим, Алексей, просим! Сначала поведай, какова была Сонечка. Споёшь позже. Хоть вообразим кралю. Михайло о женщинах ни-ни! У Молчуна внутри, будто цензор сидит.

Андрей Фёдоров придвинул кресло ближе к Михаилу и по-дружески ударил по плечу:

- Истинно. В жизни не поделится сердечными победами, не пошутит о дамах. Будет моргать, лыбиться, вот, вот, глядите! Дал же Бог скромность при сногсшибательной популярности у девиц!

Польщённый жених сдержанно возразил:

- О популярности ты переборщил, друг Следопыт! Право слово, ничего такого. И скромность напрасно превознёс.

Фёдоров не унимался:

- Ой, не возражай! Молю тебя, брат! Твои возражения, Молчун, лишний раз подтверждают мою правоту.

Обнимая гитару, Алексей принял сторону Михаила:

- Друзья мои, оставьте пустой спор. Мишаня он такой, испокон таким был. Одно название: скромняга. Да и Софья Ивановна была строга, но Арсеньева выделяла и в дальнейшем предпочитала с Мишаней танцевать. То истина.

Ожидавший большего Матвей разочарованно тряхнул рыжей головой и небрежительно потянул:

- Стро-огая. Знавал строгих в уголочке и под кусточком…

Игнорируя замечание нетрезвого товарища, Михаил напомнил:

- Алёшка, ты петь собирался.

Владимир Денисович, кряхтя, дотянулся через младшего племянника и придержал крестника за манжету:

- Нынче терпи, женишок, терпи! Завтра тебе счастье будет. Ты, Алёша, не гляди на него! Выдавай про девку правду-матку!

Должно быть, ностальгирующему Алексею очень хотелось рассказать о Сонечке, но он не мог позволить себе без согласия хозяина застолья. Михаил проникся вежливостью, дружелюбно махнул, подморгнул, вторя давнишнему условному знаку одобрения. Морозов принял негласное разрешение.

- В ту пору я пятый год в Богородицке жил, а Миша, кажется, второй год доживал. Не ошибаюсь?

Михаил Васильевич кивнул. Бутылка шипучего всё ж таки ударила в голову. Он откинулся на спинку дивана и, поглаживая большим пальцем аккуратные усики, добродушно внимал рассказу однокашника.

- После Пасхи, за месяц до экзаменационных испытаний, в помощь Болотову из Петергофа прибыл устроитель парковых водопадов и фонтанов архитектор Логинов Иван Фёдорович с восемнадцатилетней дочерью Софьей. Появление молодой куколки всколыхнуло нашу размеренную жизнь.

Громко извинившись, заинтересованный Матвей уточнил:

- Вы что же, ранее совершенно девушек не видели? В пансионе жили, словно послушники в монастыре?

- Вовсе нет. Конечно, за благочестием смотрели неусыпно, но мы урывали чувственную женскую ласку. Нас, чистеньких школяров, любили не только бабы и девки. Как же без изящного пола?! Почтенные дамы с дочками охотно принимали приглашение Андрея Тимофеевича на различные праздники. Мы на балах танцевали регулярно. В спектаклях нашего театра принимали участие молодые дворянки и дочки спецов, что работали с Болотовым. Учитель растил не монахов, а мужей Отчизне полезных.

- Какие вы счастливые! Продолжай, прости, что перебил.

- Симпатии и до приезда Софьи случались, однако она затмила богородицких девиц и девок, не оставив ни одного равнодушного среди учащихся. Вообразите, господа! Стройненькая, лёгкая, как лань, с белокурыми волосами и прелестными глазами, наподобие чёрных алмазов. Те драгоценные глаза столько сердец запалили! Дмитрий не даст соврать. Да и Мишаня, смотрите, смотрите, улыбается. Он тогда тоже влюбился, голову на отсечение даю! Впервые мы увидели петергофскую нимфу на представлении пьесы Болотова «Честохвал». Местной знати нравилась знаменитая постановка, несколько лет играемая на сцене Богородицкого дворца. Автор пригласил и нового архитектора с дочкой. После спектакля Софья посещала театральные репетиции. Пару недель спустя, Андрей Тимофеевич предложил красавице главную роль. Простите, запамятовал, как та пьеса называлась. Миша, помогай!

Усмехнувшись, Михаил незамедлительно ответил:

- «Несчастные сироты». Софья получила роль Серафимы.

- А я что говорил?! Всё он помнит! Благодарю! – Алексей поклонился другу. - С твоего позволения, Мишель, кратко поясню сюжет. Герой-граф влюбляется в Серафиму, затем спасает бедную девушку и её братца, в финале женится на красотке. Мы все мечтали партнёрствовать с Софьей. Кто помладше, братика представлять желали, ну а старшие, естественно, на графа метили. Две мужские роли влекли всех, несмотря на иные, некогда популярные персонажи. Фамилию тому графу Болотов придумал особенную, говорящую. Кажется, Добронравов.

Михаил лукаво улыбнулся и поправил:

- Благонравов.

Алексей учтиво склонил курносую голову:

- Покорнейше благодарю и приклоняюсь перед твоей великолепной памятью.

- Алёшка, что ты на меня оглядываешься постоянно!? Рассказывай уже!

- Хорошо, хорошо! Итак, Софья стала Серафимой. Дни до следующей репетиции сия новость была на устах у пансионеров. Вслух и про себя мы гадали: кого из претендентов на роль графа Благонравова выберет автор. У нас в театре всякая новая постановка сопровождалась обычными очередями при выборе артистов на комедийные роли, теперь же обнаружилось множество желающих сыграть настоящего рыцаря. Ваш покорный слуга по наивности примкнул к толпе соискателей. Но, как говорится, рожей не вышел. Простите. Далее, господа, прелюбопытнейшее. Догадайтесь, кто получил роль графа-спасителя?

Ни у кого не возникло сомнений: роль досталась теперешнему жениху. Посему гости дружно указали на возмужавшего Мишеньку Арсеньева.

Владимир Денисович решил разговорить крестника хитростью:

- Прервись, Алёша, на минутку. Женишка спросим. Михайло, скажи, какова была та легендарная Софья в роле Серафимы. Твёрдая или мягкая? Ты пощупал её за кулисками?

Свято храня честь дамы, Михаил Васильевич отозвался без тени смущения:

- Как и все пьесы Болотова, «Сироты» - воплощение целомудренности. И Софья Ивановна была девственно мила в общении, на сцене весьма харизматична. Полагаю, обещанное посвящение расскажет о ней много лучше. Пожалуйста, Алёша, пой.

Удовлетворившись характеристикой, братья и друзья поддержали: пой, Алёшка, пой! Крёстный покачал головой, покряхтел, сожалея, что хитроумный план не удался. А Дмитрию неожиданно открылось тайное, и он легко объяснил себе все загадочные поступки младшего брата.

Принимая оценку достоинств несравненной Софьи, Алексей заиграл вступление. Он виртуозно музицировал и обладал лирическим баритоном, не вязавшимся с простецки-круглым лицом. Под впечатлением благозвучного исполнения трогательных стихов, написанных когда-то влюблённым мальчиком, Михаил мысленно вернулся на девять лет назад…

Оставим жениха с его думами и ближе узнаем Софью Ивановну Логинову.

[1]К прочим известным заслугам, Болотов А.Т. приходился дальним родственником дворянам Арсеньевым, потому все сыны Василия Васильевича обучались в Богородицком пансионе.

Глава 4.2 Мальчишник

Молодая жена Ивана Логинова покинула этот мир через несколько часов после появления на свет младенца. Над безжизненным телом любимой Катеньки новоявленный отец поклялся хранить супружескую верность и посвятить жизнь дочке.

С рождения при малютке постоянно находилась чистоплотная кормилица и пожилая няня Маша, растившая ещё покойную Екатерину Ефимовну. Соня была ухожена и обласкана. Когда ей минуло три годика, в дом пригласили начитанную гувернантку-француженку с приличествующей репутацией и красивым именем Аделина Фелиция. Иноземка полюбила симпатичную девочку и всячески помогала няне.

Приятную наружность молодой француженки односторонне портило большое сизое пятно. Родимая краска расползлась по левой щеке и, вероятно, помешала девушке обзавестись семьёй. Тем не менее, Аделина стойко несла родовую печать. Она не скрыла от нанимателя дворянского происхождения, объяснила переезд в Россию отчасти разорением фамилии, а отчасти ущербной внешностью. Иван Фёдорович понял ситуацию и в душе, грешный, возрадовался стечению обстоятельств.

Всю нерастраченною любовь Адель отдавала Сонюшке. Играя с малышкой, она учила её французскому языку, этикету, прививала любовь к музыке. В пять лет Соня свободно владела французским, резво исполняла простенькие пьески на клавире и пела соловушкой.

Безутешный вдовец жил, дышал своим ангелочком, однако печалился о том, что покойная Катенька не разделяет с ним родительского счастья. Бабушка Маша, так Сонечка называла няню, часто поминала первую воспитанницу и млела, когда девчушка бойко лопотала «не по-нашему».

В один из дней скромная нянюшка отважилась зайти к хозяину в кабинет и завела такой разговор:

- Иван Фёдорович, Бог послал нам мадмуазель Адель. Она голубит Софью Ивановну, как матушка родимая, обучает всему. Сердце моё покойно. Еже ли что содеется, малютка Катюшина в добрых руках. Бог даст, вы ещё оженитесь.

Побледнев, мужчина отбросил перо и поднялся из-за стола.

- Мария Трифоновна, Господь с тобою! Не желай иной супруги. Я пред Богом обручился, – тяжело вздохнул, смягчившись, приобнял сутуловатую женщину: - Что удумала, старушка моя!? Отбрось печаль, живи, будь здорова!

Няня отстранилась с поклоном:

- Спаси Бог, за ласковые речи.

- Улыбнулась. Славно, нянюшка. Я вот что сказать хотел: прошу тебя, чаще пой Софьюшке русские песни да сказки старинные сказывай, какие, бывало, любезной Катюше рассказывала. Чтоб дочка не переродилась во француженку.

Нянюшка перекрестилась.

- Царствие небесное нашей голубушке Екатерине. Спаси Бог, Иван Фёдорович, за лебединую верность супруге. Адли чую, долго не протяну. Но покамест силы есть, буду песни петь и сказки сказывать.

Иван Фёдорович озаботился:

- Что-то не нравится мне твоё настроение, Мария Трифоновна. Никогда на здоровье не жаловалась, в одночасье помирать собралась. Завтра доктора к тебе приглашу. Крепись нянюшка, все возможности употреблю, чтоб вылечить.

- На всё воля Божья, – бабушка Мария вздохнула и перекрестилась. - Пойду, с вашего дозволения. Встречу Софьюшку. Мадмуазель должна привести маленькую с прогулки, - поклонилась и вышла из кабинета.

В этот день старая няня последний раз укладывала Сонюшку, последний раз пела, убаюкивая. Последний раз читала над уснувшим ребёнком охранительную молитву. С восходом солнца, не дождавшись лекаря, Мария Трифоновна тихо скончалась. Хозяин похоронил её близь могилы любимой супруги.

С тех пор Соня осталась под опекой Аделины Фелиции. Взрослея, девочка ответила на любовь и заботу сердечной привязанностью. После кончины нянюшки, по настоянию Ивана Фёдоровича, Аделина беседовала с воспитанницей, читала и пела то на французском, то на русском. В результате сама хорошо освоила российское наречие и уже редко глотала окончания слов, коверкая в основном глаголы. Но разволновавшись, мешала родные фразы с русскими. Все домашние находили это забавным, без труда распознавая настроение иноземки.

Ревностная мадмуазель Адель ни на минуту не оставляла Софью без присмотра. Когда в дом стали приходить учителя, она контролировала процесс обучения и докладывала хозяину о нерадивых преподавателях, которые мало усердствовали в развитии способной девочки. Иван Фёдорович настолько доверился Аделине, что не заметил, как рассудительная дочь покорилась влиянию старой девы.

К шестнадцати годам Софья Ивановна зачитывалась любовными романами, делясь сокровенным с гувернанткой. А француженка проповедовала своё восприятие жизни. И нельзя упрекнуть преданную воспитательницу. Аделина считала себя обделённой женщиной, Сонечку обожала, от души желая ей всеобъемлющего счастья.

Однажды, за вечерним туалетом Софьюшка обсуждала с Адель недавно прочитанную книгу и сетовала, что ещё не была влюблена. Разглаживая мягкой щёточкой белокурые локоны воспитанницы, француженка припомнила мечты о прекрасном юноше, о сказочной жизни во всеобщем обожании, схожей с порханием легкокрылых эльфов. Все бабочки, какие жили в утраченных цветниках родителей-аристократов, казались Аделине Фелиции волшебными существами…

Меж тем, умолкнувшая Софья устремила пытливый взор на отражение ностальгирующей гувернантки.

Оставив несбыточное, Адель, наконец, ответила:

- Софи, mon amie, ты хороша, ты образована. Ты непременно стать favorite, - замялась, чувствуя некую двусмысленность, тут же собралась и чётко обозначила жизненные устремления: - Хотела сказать, ты иметь гранд успех. Гранд успех у мужчин. Твой папа дворянин, уважаем в обществе, вхож в круг высшей знати. Папа выведет mon amie в свет. Софи выбрать себе князя.

- Князя? Я выберу себе князя!? – удивилась польщённая Сонечка.

- Князя, князя, - Адель поцеловала плечико Софи, невозмутимо добавила: - Твой ум, красота стоят титула.

- Мой ум, моя красота… Княжеского титула!?

- Княжеского. Pourquoi pas[1]? C’est magnifique[2]! - она хитро подмигнула зеркальному отражению воспитанницы и прищёлкнула пальцами: - Если быть умненькой, обретёшь титул! – чувствуя за собою великую правоту, погладила Соню по голове, присела перед ней на колени: - Прелесть моя. Дамы бесправны. Рано или поздно, ты быть под власть мужа. Отдать себя, покорить себя достойному – всё, в чём вольна дама. Твой папа слишком любить тебя, чтоб принудить к браку. То значит: ma chere[3] иметь возможность вы-би-рать.

Соня с восторгом обняла Адель.

- Я выберу себе самого лучшего князя! Самого стройного, самого красивого!

- Ах, заблуждение, Софи, заблуждение… – по какому-то наитию осознав, что для полного понимания надобно объясниться с девочкой на родном языке, без французской примеси, она уткнулась лбом в её плечико, нашёптывая: - По-русски, по-русски... – вдруг встрепенулась, подняла голову и на одном дыхании проговорила на идеальном русском: - Софи, не гонись за молодым. Отдай предпочтение солидному господину. Выбери благородного, знатного, влюблённого в тебя кавалера. Выйди замуж за солидного…

- О-о! Аделина, неужели вы серьёзно положили выдать меня за старого?

Возбуждение Адель достигло пика. Ожил иноземный акцент:

- Не почитать за вздор, Софи. Не говорить: «старый». Нет старых мужчин. Есть старые девы! Мужчина в возрасте: пожилой, умудрённый. Вообрази, иметь титул князя, иметь богатства, ты любить красивый, стройный, милый друг. Ты вы-би-рать! Всякий сочтёт тебя…дар Небес…

Изумлённая Сонечка сосредоточенно наморщила лоб, отстранилась и несмело уточнила:

- Вы говорите о любовниках, мадмуазель, как в романе, что мы с вами вчера перед сном читали?

- Да, ma chere, – Адель поднялась, перед зеркалом расправила кружева пеньюара, оценивая стройность своей фигуры: - После венца обзавестись любовником. Титулованный супруг быть уверен в невинности. Они все помешаны. Жаждать первенство в обладании. Невинность ценна для положения в семье. За семьёй следует общество.

Соня заворожено кивнула:

- Понимаю… Je vous comprends[4]…

Оставив самолюбование, гувернантка обняла девушку, заглянула в глаза и перешла на шёпот, будто опасалась, что кто-то может слышать пагубные речи.

- Запомнить важное: быть осмотрительной день, ночь. Не оставлять след.

- Как же не оставлять, не беречь памятное!?

- Известно, бедные дамы страдать. Хранить письма, дары. Страдать. Не желать тебе. Заклинаю, Софи, помнить, быть осторожной, мудрой, считать наперёд. Не терять головы! Будешь счастлива, богата, уважаема…

Советы француженки, обделённой мужской привязанностью и личным счастьем, прочно отложились в красивой девичьей головке.

Софья Ивановна готовилась отпраздновать восемнадцатый день рождения, когда Аделина глупейшим образом простудилась, тяжело заболела и сгорела всего за пару недель. Безутешная воспитанница плакала несколько дней, печалилась о гувернантке, как о родной матери. Чтоб отвлечь, поддержать дочку, добрый батюшка стал выводить её в свет, с лёгкостью получая приглашения от многих родовитых дворян.

Наставления покойной Адель скоро пригодились девице, чьё появление на балах не осталось незамеченным. Умненькая Софья осознала, что наделена определённой властью над мужчинами, и решила незамедлительно воспользоваться тем. Сориентировавшись во множестве поклонников, она наметила кандидата и благосклонно приняла ухаживания пожилого князя Д., женатого, но по воле рока бездетного. Меж тем, немолодой романтик, серьёзно увлёкшись юной кокеткой, забыл о некогда любимой супруге, утратившей привлекательность из-за тяжёлой болезни.

Всё и всегда Софья привыкла получать по первому требованию. Но её новое желание превысило возможности отца. Иван Логинов хоть и принадлежал к дворянскому сословию, но до родства с князем явно не дотягивал.

На родительские упрёки Соня ответила дерзкой уверенностью в своей правоте:

- Папенька, отчего вы нарекли меня безнравственной?! Я не желаю в любовницах ходить и не допущу близких отношений, пока не обвенчаюсь с князем. Слухи верны. Князь намекал, что княгиня непременно умрёт. Она слишком больна, чтоб прожить долее полугода. Князь не надышится мною. Умолял подождать, никому не отдавать руку. Так что, я обречена стать новой княгиней.

Циничный план дочери и фривольные намёки солидного господина ошеломили совестливого Ивана Фёдоровича. Однако, он скрепился. Не переубеждая глупую девчонку, в сердцах хлопнул дверью. Ради сохранения чести рядовой дворянин не посмел идти на конфронтацию с князем. Но во избежание огласки и усугубления страданий умирающей княгини императорский архитектор пожертвовал завидной должностью при дворе. Следующим утром инженер Логинов испросил у Матушки Екатерины направление в Богородицк в качестве помощника управляющего. Заручившись высочайшим одобрением, тем же днём он увёз строптивую девицу от греха подальше. Не ведая, что отец удостоился доверительной беседы с императрицей, Софья восприняла перевод в провинцию, как некое жизненное испытание.

По приезду архитектор Логинов был радушно принят царским наместником и получил билеты в Богородицкий дворец, где пансионеры давали пьесу «Честохвал». Озабоченный душевным состоянием дочери, впечатлённый игрой юных артистов Иван Фёдорович решил испробовать благодатное театральное воспитание, чтоб выправить в Сонечке перековерканное понимание счастья и нравственности.

Возвратившись из дворца, отец начал деликатный разговор:

- Сонечка, я приметил, ты очарована игрой мальчиков и содержанием пьесы. Полагаю, стоит приобщиться. Может быть, Андрей Тимофеевич поручит и тебе какую-нибудь роль. Ведь ты очень способна к восприятию нового. Пансионеры моложе тебя на два-три года. Все благонравны, из хороших семей…

Будучи уверенной, князь не нарушит обещаний, и её теперешнее положение временно, Софья обернулась кротостью, будто шалью. Предпочла успокоить простодушного родителя и не дразнить провинциальное общество столичными манерами.

- Благодарю, папа. Я стану посещать занятия господина Болотова. Театр по-настоящему интересен.

Она поцеловала легковерного батюшку и вышла. Иван Фёдорович облегчённо выдохнул. Опустился в кресло, закурил трубку и предался воспоминаниям, устремив взор на изображение покойной Екатерины Ефимовны. Портрет жены Иван написал в единственный год супружества. Они были счастливы. Сама Любовь повелела талантливой руке художника, и на холсте задышала смешливая, озорная Катенька. После смерти жены архитектор Логинов много и вдохновенно трудился, но к мольберту не подходил.

А что же Сонечка? Мать она не знала, нянюшку помнила плохо, от Аделины у неё не осталось даже портрета. Некому жаловаться. Девушка поплакала в одиночестве и принялась размышлять о будущем, как советовала душка-Адель.

- Князь влюблён, и пока не свободен. Влюблён. Не свободен. Пока не свободен. Сколько же мне его ждать? – Соня подошла к зеркалу, припудрила покрасневшие от слёз веки. Без смущения оценила себя вслух: - Мила. Мила, но рискую совершенно зачахнуть. Мне восемнадцать, а я ещё не целовалась! Здесь много недурных юношей. Я всем понравилась. Восторженные взгляды школяров - единственное утешение в этой глуши. Ах! Дорогая Аделина, мне так не хватает тебя! - сложила ладони перед грудью. - Помню, душка, помню наставления: главное, не терять голову! - объяла себя и, улыбаясь, беспечно закружилась по комнате: - Батюшка прав, театр – волшебное средство от хандры. Время бежит веселее, когда есть чем занять себя. Ляля! Ляля-ля! - Соня резко остановилась у зеркала и, сосредоточившись на отражении, погрозила пальчиком: - Не надобно голову терять. Не потеряю! Ляля-ля…

С таким, на первый взгляд, безупречным внутренним настроем Софья Ивановна стала посещать театральные репетиции в доме Болотова. Вскоре в ней открылся незаурядный артистический талант, признанный самим Андреем Тимофеевичем. Автор пьесы без колебаний поручил новоиспечённой актрисе роль Серафимы.

Ивану Фёдоровичу Логинову было невдомёк, что и в тихом Богородицке события вихрем закружились вокруг его дочери. Молоденькую жеманницу кинуло из крайности в крайность: от благородного пожилого князя с красивейшими усами и бакенбардами к юнцу с жиденьким пушистым налётом на верхней губе. Впрочем, выбор пал на умненького, стройного Мишу Арсеньева. К тому ж мальчик был недурён лицом. На сей раз, в миловидной девичьей головке не обосновалось никаких корыстных планов. Шестнадцатилетний юноша понравился. Разглядев трепетность в его карих зеницах, Софья Ивановна, похоже, сама влюбилась и оттого желала говорить, танцевать, играть только в паре с Михаилом. При подборе артистов она так выгодно подыграла небесталанному юноше, что Андрей Тимофеевич уж не сомневался, кто должен стать графом-спасителем.

Слушая пение друга, Михаил Васильевич вспоминал.

…На репетиции несколько минут подряд держал Софью за руку, и она ласково поглядывала. Сомнения улетучились, красавица симпатизировала мне. Великое, непостижимое свалилось на баловня судьбы. В тот же вечер, когда получил роль графа, я решился написать признание. Кажется, то были стихи. Помню, неделю берёг свёрнутый листок во внутреннем кармане, терпеливо ждал случая, чтоб передать. Как томило ожидание! Я весь измучился. Ночами просыпался, после на занятиях уснуть боялся, особенно на немецком. У толстого немца был монотонный, сладковатый голос. На белом пышном лице - множество родинок. В своём белом паричке и кружевном галстуке он напоминал ванильный кекс с изюмом. От его лекций и так постоянно в сон клонило, а тут не доспал. Алёшка, друг весёлый, выручал: будил, тихонько пощипывал. Однажды, я чуть не подпрыгнул от щипка. Немец-добряк пошутил надо мной…

Алёшин голос - бальзам на душу. И стихи проникновенные. Не то, что я когда-то марал на бумаге. Полагаю, он любил Софью. И молчал. Нынче меня в молчании упрекает…

Эх, Софья, Софья… Ты обо всех знала. И выбрала Мишку Арсеньева. Будто мысли читала, насквозь прожигая глазищами. Сейчас понимаю, намеренно уронила веер мне под ноги. Изловчившись, я подложил записку меж кружев. Мы переписывались с месяц, почти не разговаривая. Ни одного письма не сохранил, не мог нарушить обещание уничтожать по прочтении. Какие были письма! Пылкие, откровенные. Неискушённого мальчишку в жар кидало…

Когда сдал итоговые экзамены, Софья, наконец, назначила первую встречу в той знаменитой роще, на поляне, где распустилась белая сирень. Полдня бродил очумелый, торопил час свидания. Прибежал в рощу, - полянка пуста. Шалунья укрылась в кустах сирени и наблюдала, как в нетерпении я прутиком сшибал одуванчики. Незаметно подкралась сзади и прижала мягкие ладошки к моим глазам. Тогда впервые обнял её и поцеловал. По-детски, просто чмокнул в бархатистую щёчку. Она смешливо бранилась за то, что схватил без разрешения. Я извинялся, на колени плюхнулся. Чудак наивный! Разумею, искренность тронула. Софья изобразила великодушное прощение, потом сама присела на моё колено и крепко поцеловала. Она играла мной. Однако, поцелуй был настоящий. У меня мурашки по коже побежали, голову обнесло сладким чадом. Едва на спину не завалился вместе с Соней. Она смеялась…

Алексей допел и прижал ладонь к струнам, заглушая последний аккорд. Восхищённые слушатели аплодировали.

- Браво, браво!

- Ещё! Ещё, спойте, покорнейше просим…

Уже порядочно нетрезвый крёстный не удержался, потянулся лобызать Морозова:

- Брависсимо, Алёша, брависсимо, дорогой! Пожалуйте, что-нибудь столь же лирическое, просим! Просим…

Гостям так понравились чувственные стихи и томный голос исполнителя, что все забыли о той, кому назначалось посвящение. Даже Дмитрий не заикнулся. Не забыл лишь Михаил. Радуясь рассеянности захмелевших друзей, поддержал:

- Алёшка, пой, прошу тебя! Пой, дружище!

Утонув в комплиментах, Алексей удовлетворил просьбу жениха. Михаил Васильевич облегчённо вздохнул и мысленно возвратился в Богородицк.

…Митя окончил курс и покидал пансион. Осенью брата ждал Преображенский полк. Для меня близились вакации. Ужасно не хотелось расставаться на полтора месяца. Снова ночами мечтал о Соне. Умница нашла выход, предложила летом трудиться в парке. Услышала, как обсуждалась возможность привлечения пансионеров к обустройству садов, прислала упреждающую записку, родившую новые переживания: позволит ли мой папаша провести вакации в Богородицке.

Отец привёз матушку повидаться со мною и позволил остаться. Родители неделю гостили в доме Болотова. Счастливые дни. Матушка рядом и Соня…

Я оказался одним из немногих, кто по собственному желанию не покинул Богородицк. Хотя мне нравилось ухаживать за растениями, и дополнительное общение с учителем было интересно, положа руку на сердце, не будь Сонечки, я уехал бы домой, чтоб дольше быть с матушкой.

В то лето часто виделся с Софьей. Вечерами целовались в роще. Она научила этому искусству, и сама млела от неистовых поцелуев. Я не понимал, что нравилось больше: девичьи губы или ощущение инея на всём теле. Иней осыпал меня всякий раз, когда я касался её. В голове клубились страстные желания обласкать всю Соню, но она упорно останавливала, когда я пытался ослабить корсет. Именно упорно. Не стыдливо, а упорно. Теперь знаю разницу. И всё же она сдалась…

Июль выдался жарким и мокрым. Сорняки замучили. Помнится, я пропалывал цветник в парке. Сонечка прибежала ко мне, переодевшись в мужское платье. Распознал не сразу. Она спрятала волосы под шляпу и понизила голос. Актриса! Позвала меня на реку купаться. Я легко отпросился у Болотова, и мы полдня провели возле тихого омута под сенью старой ветлы. Я всласть нырял и плавал, она ждала на берегу. Из воды разглядел точёную фигурку. Мелькнуло: она без корсета! Когда обнял её, догадки подтвердились. Под тонкой мужской рубашкой благоухало прелестное тело. В тот день Соня позволила, и я впервые коснулся упругой девичьей груди, но на этом вольности закончились. Раздеть себя и трогать ниже Соня категорически не разрешила, хотя ласки приняла с упоением. Прижимая мою голову к сахарным грудкам, шептала, что любит. Я пьянел, томясь воздержанием.

Всё лето мы были счастливы чувственной, но невинной любовью. С наступлением осени возобновились бальные вечера, репетиции, спектакли, помимо того мы регулярно переписывались и до самой зимы единожды в неделю непременно виделись в Цереровой роще, на людях же лишний раз не переглядывались. Пылким целованием Софья поощряла мои достижения в учёбе, и я прилежно учился. Она всегда находила способ, чтоб побыть со мной наедине и поласкаться. Как-то зимой пробралась в библиотеку, где я готовился к контрольному собеседованию, помогла мне с французским, после в укромном уголке за портьерой одарила сотней поцелуев.

Она была умна, нежна, шаловлива. Прекрасно зная этикет, дерзко пренебрегала правилами, но не теряла самообладания и рассудительности. За всё это я обожал её и, ведомый, подчинялся беспрекословно. Хвастать отродясь не умел, и ни одна живая душа не догадывалась, что я влюблён, что познал усладу взаимности. Любезный друг Алёшка не замечал. Как выясняется, страдал по Софье, украдкой сочинял дивные стихи. В те времена я был глух к товарищу. Упиваясь любовью, ничего не слышал, не видел. Быть может, просто не хотел слышать и видеть. Твердил себе: «Она любит меня, она любит меня…» Это сидело в моём мозгу. Как приятнейшая заноза постоянно напоминала сладкой истомой. Нынче разумею: согревало чувство превосходства. Тупая надменность властвовала надо мной беспредельно. Расплата не заставила себя долго ждать. Следующей весной моя гордыня была повержена с высоты эфемерного Олимпа…

- Я вам не надоел? – поинтересовался Морозов, в финале второго романса.

Единодушные гости наперебой уговаривали сочинителя петь ещё. Михаил дотянулся, одобрительно тронул друга за плечо. Соглашаясь, Алексей и не подозревал, что предоставляет жениху испить до дна чашу воспоминаний.

…Больше года после нашего знакомства, в один из дней конца мая Софья прислала записку с крестьянским мальчиком. Назначала встречу в роще, возле зарослей белой сирени, где мы впервые поцеловались. Улучив момент, обходными путями я добрался до заветного места. Увидел её, как только выбежал на поляну. На фоне зелёной травы, в пышном, кремово-розовом платье она выглядела прекрасной розой. Невольно залюбовался. Соня бросилась мне на шею.

В первый момент я не понял. Предположил, что она соскучилась, потому расцеловала. Внезапно отстранила меня, глядя в глаза каким-то не своим, медным голосом начала говорить: «В Петербурге у меня жених. Князь. Он овдовел год назад, тогда же сделала мне предложение. Князь письменно обещал обвенчаться со мною по истечении года после смерти жены. Отец прошлым летом написал согласительное письмо. Мы обручены. Срок вышел, Мишель. Из Петербурга наречённый прислал карету с княжеским гербом. Я уезжаю завтра…»

Она никогда раньше не называла меня на французский манер, исключительно Мишанечка и Мишенька. Теперь назвала с иноземным акцентом, так холодно - Мишель. Сие показалось забавной игрой. Подумалось: Сонечка прочитала новую пьесу и, как не раз случалось, играет передо мной трагедию. Тут же нежно стиснул её в объятиях и насмешливо предупредил: «К чёрту карету с гербами! С князьком объяснюсь. На дуэль вызову и убью. Слышишь, убью!»

Хмуря стрелочки бровей, она передёрнулась всем гибким телом и, как ужик, выскользнула из моих рук. Я попытался задержать: «Софьюшка, полно играть! Пойди ко мне!»

Случившееся далее, не мог вообразить и в кошмарном сне.

Она с размаху ударила меня по щеке и зашипела по-змеиному: «Не смей! Слышишь, мальчишка, не смей! Не смей выдавать нашей связи! Княжеский титул – моя мечта!»

Взглянул в её глаза. Почудилось: сияющие алмазы мутнели, каменели, обращаясь в два чёрных угля. Беспечная улыбка сползла с моего лица. Содрогнулся. Колючие мурашки побежали по спине. Ещё сомневаясь, переспросил. Она подтвердила своё решение. Горькая правда дошла до сознания. В тот миг солнце померкло для меня. Смутно помню, … когда очнулся, был весь мокрый от слёз и валялся на траве. Соня сидела рядом и плакала, поглаживая меня по плечу. Поднялся, утёрся рукавом. Было сложно дышать, нос заложило, я громко всхлипывал, она тоже вытирала слёзы и шептала, что любит меня единственного, что ей девятнадцать, а мне семнадцать, и мы не вольны быть вместе.

Отчаянно пытался уговорить её, клялся в верности, в любви. Руки целовал, умолял подождать, пока закончу пансион, но она была непреклонна, на все мольбы отвечала: «Нет! Невозможно…»

От безысходности я взбесился. Соскочил на ноги, закричал: «Жить без тебя не могу, - схватил её в охапку и стал трясти, как тряпичную куклу, повторяя: Умру, слышишь! Умру без тебя, жестокая, умру…»

В какое-то мгновение показалось: у Сони переломилась шея. Я замер. Заглянул в лицо. Насмешливая улыбка перекосила милые черты. И тут она процедила сквозь белые зубы страшные слова: «Ты ребёнок, дитё. Что ты можешь!? Лишь на сцене играть! Мне нужен мужчина. Скажи спасибо, я научила тебя прилично целоваться!»

Никогда не забуду тех слов, угольного взгляда и сковавшего холода. Она, безусловно, была права. Перед ней стоял ребёнок. Истина сошла на меня. Я отвернулся. Обхватил себя, чтоб согреться, и, наверное, чтоб защититься от сурового приговора. Софью будто прорвало. Не унимаясь, она продолжала что-то вещать. Безжалостные слова валились тяжёлыми комьями. Они заваливали грязью всё божественное, что возникло меж нами. Они добивали меня. Сонечка, зачем? За что?!

Я вытер лицо. В голову ударила кровь, глазам сделалось жарко, словно в них загорелось адское пламя. Нестерпимо хотелось, чтоб она замолчала. Шальная мысль мелькнула в голове: «Господи, заткни ей рот какой-нибудь тряпкой!»

Зачем-то достал из голенища садовый нож, резко развернулся к ней.

Для чего? Ума не приложу. Я боготворил Соню, даже в мыслях не допускал обидеть, причинить боль.

На секунду в её глазах блеснул огонёк страха, в тоже мгновение она сорвала с шеи лёгкий шарфик и, кривляясь, подставилась: «Ничего ты не можешь! Ну, перережь мне горло, как прутики режешь!»

Я отступил. Неужели Соня могла так помыслить обо мне!? А её лицо!? Не видел такого неприятного выражения. Растерялся. Не знал, что делать с этим ножом. И зачем выхватил!? Что мною двигало? Желание сорвать нагловатую маску, скрывшую мою Сонечку? Или проснулся дикий инстинкт разрушения? Тогда не понимал и сейчас не могу объяснить свой поступок.

Должно быть, в полном отчаянье я грубо схватил край лифа её красивого платья. Оттянул на себя. Она затихла, часто задышала, не сводя с меня холодного взора: «Что дальше делать будешь? Юнец…»

Обидные слова полились нескончаемым потоком. Ощущая в руке тяжесть повисшего тела, я бесцельно полоснул по корсету. Острый, кривой нож открыл её словно книжку. Я испугался: поранил Соню! Не помню, кажется, отбросил нож в сторону. Оглядывал её: «Сонечка, где больно? Сонечка, где…»

Подавшись назад, она переступила, умолкла на полуслове. Стояла ошарашенная, обнажённая до пояса и даже не пыталась укрыться. Я был околдован, но не видом девичьей груди, а глазами. От потрясения зеницы оттаивали, вновь делаясь лучистыми.

Сонечка потянулась ко мне, тихо шепча: «Мишенька, люблю тебя! Я твоя, Мишенька, твоя, твоя…»

Полагаю, смысл призывных слов не сразу дошёл до моего сознания.

Голову озарила спасительная мысль: «Порезал платье и рубашку. Её не задел, не поранил. Слава Богу…»

Помню, обнял её, молил о прощении за испорченный туалет и целовал. Она жалась ко мне небывало тесно. Просила, чтоб я любил её, чтоб не отпускал от себя. Далее не помню, где блуждали руки, губы. Шорох, какой-то…Ничего не помню: ни вскипевших желаний, ни восторга обладания. Провал памяти. Чад. Угар. Бред…

Когда очнулся, когда осознал реальность, она лежала подо мной вся потная, прерывисто дышала и томно постанывала.

Господи! Что я сотворил с нею!? Разумею, струсил. Опять умолял простить. Соня слушала, улыбалась, трогала моё лицо, и так мило жмурилась, сверкая глазками. Потом отрадно вздохнула и сказала: «Всё хорошо. Прощать тебя не за что. Я люблю тебя…» - она призналась, что давно хотела близости со мной, только время не подходило, теперь время пришло, теперь можно…

В ту минуту я слабо соображал, почему именно теперь можно.

На мгновение наивно почувствовал себя счастливым, безумно целовал её, говорил, что она моя жена, моя Джульетта. Софья блаженно улыбалась и казалась мне родной, близкой. Минуты сладкого заблуждения. Наверное, тогда я вообразил себя мужчиной, гладил её плечи и твердил: «Не отдам тебя князю. Никуда ты не поедешь. Теперь ты моя…»

И тут всё закончилось. Она поменялась. Пренебрежительно скривив губы, нахмурилась. Строго переспросила: «Что ты сказал?»

Я твёрдо повторил: «Князь тебя не получит. Я женюсь на тебе. Ты моя!»

«Не глупи, Мишель!» - вырвалось у неё.

Внутри что-то защемило, но я прогнал зародившееся сомнение: «Софьюшка, произошедшее меж нами венцом прикроем. Иного не дано. Обвенчаемся. Сам повинюсь пред твоим батюшкой, пред своими…»

Запрокинув голову, раскинув руки, сотрясаясь всем телом, она нервно ударила ладонями по траве и прыснула истеричным смехом. Недогадливый мальчишка был безмерно глуп и смешон.

Я отстранился. Отчаянно прошептал: «Что с тобой, Сонечка?»

Ответа не последовало. Иллюзии таяли. Надрывный, недобрый смех будил разум. Медленно возвращалась рассудительность и… стыд.

Я неловко поднялся, оправился. Когда взглянул на неё, всё ещё безобразно распятую и вздрагивающую от хохота, - съёжился. Чувство стыдливости сменилось жуткой брезгливостью. От вида перепачканного тела тошнота подкатила к горлу. Я отвернулся, схватился за живот, сел на траву. Соня, наверное, поняла, что мне нехорошо, затихла, насколько могла, привела себя в порядок. Затем придвинулась ко мне. Справившись о моём самочувствии, попросила затянуть распоротый корсет шарфом. Стараясь не глядеть на неё, я дрожащими пальцами выполнил просьбу, извинился и снова отвернулся. Одиночество накрыло с головою.

Церерова роща во все времена года представлялась чудесным уголком натуры. В майской роще правила бал весенняя сказка. Расступаясь внезапно, могучие дубы подпускали к солнцу островки благоухающей сирени. За белой кисеёй ярко светились поляны с аккуратно выкошенной изумрудной травой. Над цветущим миром звенели восторженные птичьи гимны, жужжали неутомимые пчёлы, порхали разноцветные бабочки, серебристыми звёздочками мерцали в воздухе мелкие мошки. Вокруг радость бытия. А мне казалось: я в безжизненной пустыне. Ужасное ощущение.

Рядом со мной не обожаемая Сонечка, рядом была женщина, которую я совершенно не знал. Она набросила плащ, расчесала мои волосы. Улыбаясь, заглядывала в глаза, осыпая поцелуями, комплиментами. Зачем? Жалела? Быть может, по её разумению я действительно свершил достойный мужской поступок. В ту минуту для меня это потеряло всякий смысл. К разобщённости с окружающим миром прибавился полный разлад с собой. Я сделался мерзок себе.

Софья обняла, приложила голову к плечу и принялась строить планы. Уверяла, что князь проживёт недолго. Мы соединимся, как только я достигну определённого возраста и положения, чтоб жениться на ней. Пока она не станет княгиней-вдовушкой, мы будем встречаться, как любовники.

«Нам хорошо вместе! Мишель, вообрази, став княгиней, я смогу протежировать твою карьеру…»

Каждое «мудрое» слово отдаляло нас.

Я размышлял: кем она меня считает? Зачем, обручённая с князем, она целый год играла со мной в любовь? Зачем отдалась перед свадьбой? Что же я? Почему моё сердце слепо верило? Для чего я разрезал платье? Почему не сдержал себя, будто животное навалился на чужую невесту? На что надеялся? Ради чего сижу и слушаю эту циничную женщину?

Девять лет прошло. Теперь я знаю ответы на все вопросы. Она была просто расчётливой кокеткой со смазливой наружностью. Нет, нет, нет! Не просто! Она была обольстительной, чумовой девицей с невероятной целеустремлённостью и маленьким сердцем. С глупым, маленьким сердцем. Такова моя первая любовь…

Между тем, душевное пение безраздельно овладело вниманием гостей. Умолкнув, Алексей случайно встретился с остекленевшим взглядом Михаила и понял: в эту минуту не следует тревожить друга. Не прерываясь, он ловко перешёл от одной мелодии к другой, наигрывая цыганский перебор. Слушатели одобрительно зааплодировали. Исполнитель учтиво склонил голову и запел протяжную песню, тут же подхваченную Владимиром Денисовичем, Дмитрием и Васей.

Михаил на миг отвлёкся от своих мыслей и благодарно кивнул чуткому товарищу.

…Мы расставались. Моя любимая Софьюшка исчезла, растворилась в пьянящем сиреневом воздухе. С ней улетучивалось и светлое чувство, больше года лелеянное юношеским воображением. Меня обнимала молодая женщина, издали напоминающая Сонечку. Она что-то говорила. Не слыша её, я всматривался в беспросветные глаза, навсегда утратившие необыкновенный блеск. Верно, она полагала, что я на всё согласен, и улыбалась. Не было сил возражать. Да и зачем переубеждать уверенного в себе, чужого человека?!

Наконец, она отпустила, разрешила уйти. Я заставил себя поклониться и быстро зашагал прочь. Не оглядываясь, не разбирая дороги, вернулся в дворцовый парк, где до рокового свидания бережно рыхлил землю под розовыми кустиками. Пустая, раздосадованная голова внезапно заполнилась бессмысленной яростью, подвигшей ноги топтать цветник. За этим варварством застал меня Андрей Тимофеевич.

Когда поднимался по мраморной лестнице на террасу, где остановился обомлевший учитель, подумалось: вот так восходят на эшафот. Полагаю, тогда я впервые осознал себя взрослым, ответственным за свершённое. Ложь всегда была омерзительна. Потому признался без бравады, с горечью: я не выполнил поручения, свалялся с женщиной, вдобавок ко всему, сгубил розы.

Должно быть, я выглядел подавленным, обречённым. Признательным заявлением окончательно обескуражил учителя. Помнится, он растерянно всплеснул руками, зачем-то снял парик, скомкал, затолкал в карман. Тихо сказал: «Пошли, Миша», - возложил увесистую руку на мои плечи и повёл к себе в дом.

Первое, о чем Болотов спросил: не совершил ли я насилие над девушкой. Прямота отрезвила. Я поднял голову, взглянул в его строгие глаза и твёрдо ответил: «Насилия не было. Она желала…»

К моему удивлению, Андрей Тимофеевич ничего не уточнял, он поведал о себе: много лет назад с ним случилось нечто подобное. Быть может, он придумал свою историю, сочинил на ходу, как пьесу. Неважно. Услышанное захватило: учитель пережил то же, что и я. Не выясняя подробностей, Болотов пересказывал все мои наития и страдания. Он не расспрашивал, я сам задавал волновавшие вопросы. Мы говорили на равных, словно два близких друга. Позже Андрей Тимофеевич приказал подать ужин. Мы ели, разговаривали.

Далеко за полночь он отвёл меня в нежаркую баню, послал слугу за чистым бельём, сам сидел в предбаннике, пока я в задумчивости обливался водой. Вёдер десять на себя опрокинул, все кадушки опорожнил. После мы вернулись в дом и снова говорили о чести, о любви, о долге и мужестве.

У меня сейчас такое ощущение, будто в ту ночь мудрый наставник собрал воедино мою раздробленную душу, вдохнул веру в людей, заново открыл, что прекрасного в жизни больше, чем дурного. Брезжил рассвет, когда он оставил меня в кабинете. Я с отрадой встретил рождение нового дня и крепко уснул, свернувшись на диване…

Продолжая петь, Алексей наблюдал за Михаилом. Заметив блеснувшую слезу в его затуманенных глазах, резким ударом ладони по струнам, прекратил исполнение цыганского романса.

- Михайло, ты никак загрустил. Что с тобой?

Все тут же обратились к жениху. Стали хором приободрять.

Михаил Васильевич улыбнулся:

- Огорчения приходят и уходят. Друзья, наполним бокалы, – тряхнул головой, отгоняя печаль, предложил тост: - Выпьем за наших добрых учителей. За тех, кто прощал нам шалости, не наказывал за проступки, кто поднимал, когда спотыкались, кто учил жизненной премудрости.

Компания вернулась к столу.

Алёша радостно прихлопнул:

- Болотова вспомнил?! Я, грешный, помыслил, ты о какой-то зазнобушке грустишь!

Михаил усмехнулся:

- Мне не о ком грустить.

Изрядно захмелевший крёстный поддержал жениха:

- Андрей Тимофеевич - доблестный муж российский. Дай, Бог, здравия!

С теплотой поминая учителя, Дмитрий поинтересовался:

- Отец говорил, ты с ним в переписке. Чем он нынче занят? Всё также пишет книги, выращивает сады и воспитывает дворянских детей?

- Здоров, слава Богу! Полон сил, весь в прежних благородных занятиях. Долгие лета! Виват, Болотов! – Михаил пригубил вина и обратился к Дмитрию: - Вспомним, братья, недавнюю Шведскую компанию. Тогда мы привезли батюшке три Владимира. Отец возгордился.

Василий вздохнул:

- Жаль, Евграфа нет с нами, только орден остался. Царствие Небесное!

Михаил перекрестился и ободряюще похлопал Васю по плечу:

- Не только орден. Помните, братцы, как покойный Евграф рассказывал о полёте своей галеры над Финским заливом!?

Гости живо принялись обсуждать удивительное происшествие русско-шведской компании 1788-1790 годов, когда в критическую минуту Выборгского сражения капитан галеры Евграф Арсентьев приказал идти на таран шведского корабля. Мощный удар о борт. Взрыв, поднявший в воздух лёгкое русское судно. Оно пролетело над водой, приводнилось, не растеряв ни одного матроса. Шведский парусник был повержен.

Шумный товарищеский разговор затянулся надолго. Михаил поучаствовал и незаметно для себя вернулся к сокровенным мыслям.

…После отъезда Софьи я мог бы ещё год учиться в пансионе, и Андрей Тимофеевич предлагал остаться. Почему я уехал? Тосковал по ней? Нет, не вспоминал даже. Вымышленный образ растаял в тот же вечер. Остались река, роща, травы, цветы, сирень… Было невыносимо стыдно перед безмолвными свидетелями заблуждения, свидетелями моего падения. Чередою лет те ощущения размылись.

Итоговые экзамены сдал успешно и навсегда простился с Богородицком. Отец поддержал желание пойти в военную службу. Осенью я поступил корнетом в Лейб-гвардии Преображенский полк, спустя полтора года имел звание прапорщика.

Я не виделся с Софьей Ивановной. И не искал встреч. Даже не поминал, не сожалел, не испытывал к ней ни любви, ни ненависти. Пережитое казалось светлым сном с внезапным пробуждением в пасмурное, тягучее утро.

Будучи в Петербурге на одном из балов, невзначай услышал, что овдовевший князь Д. женился на провинциальной куколке и уехал с молодой княгиней за границу. Помнится, случилась минутная ноющая боль в сердце, будто полоснуло по живому кривым садовым ножичком. Заревновал? Нет. Твёрдо нет. Просто сделалось жаль Софью, по собственной воле обрекшую себя на жизнь во лжи, на жизнь с нелюбимым. Глупая девчонка…

А дальше? Закрутились офицерские будни: учёба, разводы, дежурства, манёвры. В турецкой компании 1787 года участвовать не довелось, в составе частей Преображенского полка постоянно находился в окрестностях Петербурга. Наша мудрая Императрица не желала оголять северную столицу, за тем и флот на Балтике придерживала…

Воспоминания прервал младший брат Николаша.

Во времена последней войны Николаю Арсеньеву было всего четырнадцать. И тогда, и теперь он сожалел об этом. Из-за скрытности натуры мальчишеские печали на людях не выказывал, лишь однажды откровенно поговорил с отзывчивым Михаилом. Вот и сейчас он подсел ближе и тронул брата за руку:

- Михайло, отчего шведы в восемьдесят восьмом году решились вновь воевать с нами?

Отложив потухшую трубку, Михаил Васильевич ответил:

- Видишь ли, братишка, могущество России, возросшее при Петре, не давало покоя ни Англии, ни Пруссии, ни Франции. То по отдельности, то все хором они подстрекали наших соседей к войне.

- Сие знаю. А Густав, что ж настолько глуп? Поддался?!

- Отнюдь. Густав весьма умно воспользовался турецкой компанией и отправкой на юг наших основных частей.

Крёстный применил встрять в отстранённую беседу братьев.

- Э-э-э, вот так вот, племянничек, увенчались успехом попытки гадких бриттов возбудить Стокгольм против Петербурга!

Далее Владимир Денисович недобрым словом помянул персону шведского монарха.

Дмитрий поддержал, резюмируя:

- Право, дядюшка! И всё же, полагаю, этот … поторопился зря! Наш флот надёжно защищал Балтику. С сухопутными в России не бывало недостачи. Ежели что, вмиг сбирали ополчение. Из покон веку так водилось. Должно быть, Густав запамятовал, как наши предки бивали его дедов.

Михаил дополнил оценку действий короля:

- Забывчивость поневоле. Право слово, флот российский Густаву, будто кость в горле! К тому же, взыграло ущемлённое монаршее самолюбие. Не терпелось воротить утраченные земли.

- Не токмо попранное тщеславие, дорогой крестник. Низкая месть. Швед имел личную неприязнь к Матушке.

Среди гостей послышалось смешливое перешёптывание.

Василий предположил:

- Государыня нелестно высказывалась в адрес королевской особы.

Улыбаясь, Алексей подтвердил догадку:

- Ещё как нелестно! До Стокгольма слух дошёл, что она его щипаным гусаком величать изволила. И… не только.

Всегда спокойный девятнадцатилетний Никита Васильевич с жаром подхватил:

- По заслугам и честь! Подлинно напыщенный гусак, еже ли полагал, что Екатерина Великая согласиться с бесцеремонными предложениями относительно земельных уступок.

Владимир Денисович возбудился:

- Как же!? Накось, выкуси, швед, ети его!

Молодой племянник подлил масло в огонь дядюшкиного негодования:

- Ещё гусак предлагал Российскую армию разоружить! И хотел нас с турками мирить!

- Не бывать вовеки! – дядька с размаху пристукнул кулаком по столу. – Армия – заслон державный от посягательств иноземных голодранцев. Отечество наше велико и богато. Нам есть, что защищать! - покряхтывая, приподнялся, вдруг сделался торжественно-серьёзным: – Други, мальчики мои! Наша досточтимая правительница всем нам опора, прочный щит. Помолчим кратко. Возблагодарим Отца Небесного за ниспослание венценосной мудрости, - умолк, осеняя себя крестно, прикрыл набухшие веки.

Нетрезвая компания уважительно притихла в ожидании продолжения пламенной речи отставного полковника. Меж тем, Владимир Денисович открыл глаза.

- Да-а! Вон во Франции, что содеялось. Людовик был слаб, отдал власть горлопанам без чести, без совести. Отпустил король бразды правления, потом и голову потерял. Это ж до чего дошло?! Оголтелые безумцы Бога позабывши, учинили резню-разграбление в центре Европы. Лучшим дворянам машиной бошки отсекли! И что у них теперь?

Тихомиров с сожалением ответил:

- Режут. Не напились крови. В конвенте грызня пошла. Полагаю, и Робеспьер не минует гильотины.

- Поделом! Отольются слёзы божьих помазанников! Аз воздастся! – дядька подал знак прислужнику, дабы ему обновили бокал, и продолжил: – Мальчики мои! С прискорбием помянул я бедную Францию. И оставим. Бог с нею. – Развернувшись, обратился к племяннику: - Никитка, что ты говорил про Густава? Никак прыткий гусачок в посредники лез!? Эх, досада, я сие пропустил. Вот королёк паршивый, чтоб ему… - рассеянно морща лоб, взглянул на полный бокал, припоминая, за что же собирался выпить. Наконец улыбнулся и громко провозгласил: - Мальчики мои! Поднимем кубки за Матушку Императрицу. Пошли, Боже, долгие лета Екатерине!

Хозяин застолья поддержал крёстного, деликатно возвращая утраченную нить беседы:

- За Её величественный отклик Манифестом на вторжение шведов в русскую часть Финляндии и осаду Нейшлота. Виват, Екатерина!

Справившись с головокружительным эффектом игристого вина, Михаил угощал гостей, ограничивая себя в принятии хмельного. Лишь пригубил красного и возобновил разговор о памятных событиях воинской службы.

- Высочайший Манифест мы встретили на «ура». Сразу после обнародования наш батальон вошёл в состав корпуса и выступил в Финляндию под командованием генерал-аншефа Мусина.

Непривычно задумчивый Собрин высказал мнение:

- На мой взгляд, Государыня ошиблась с тем назначением. Будучи лично весьма храбрым, граф оказался непригоден к роли высшего начальника.

- Матюша, позволь возразить, - вступился Александр Тихомиров. - Екатерина достоверно знала о нерешительности Мусина. Разумею, у неё не было другого выхода.

Михаил принял сторону бывшего командира.

- Выбирать было не из кого. Матвейка, посуди: Суворов, Румянцев, Долгоруков, Репнин – все действовали против турок.

- Верно, Миша! В распоряжении Императрицы остались абсолютно бездарные, за исключением Салтыкова. Да и с ним возникали трения.

- Что и говорить, – согласился Матвей, - не токмо командующий орлом не был, сама армия представляла собой ополчение. С ополчением куда как не просто.

- Да-а. Без обученных солдат воевать тяжко, – вздохнул Тихомиров. – Однако, ямщики да причетники являли смекалку нехилую, как говорится, голь на выдумку горазда. Следопыт, Молчун, не забыли деревушку Скоби?

Михаил отозвался:

- Как же, все там были. Славный Татищев командовал.

Уловив своё давнишнее героическое прозвание, Андрей Фёдоров невольно втянул расслабленный живот, приосанился.

- Памятное место. Разведка удачная. Молчун, ведь твои мужички придумали словить королька у околицы?

- Мои. На корячках ловушку откопали в четыре аршина глубиной да в пять шириной. На дно колья натыкали, сверху горбылями прикрыли, соломкой, песочком замаскировали. Поодаль секрет учинили. К рассвету затаились. Повезло королю, Господь пронёс мимо, провалились трое из свиты. Жалко, скотине в яме конец пришёл, а офицеров мужички мои выволокли за эполетки.

Орёл весело подхватил:

- Помню, на допросе у Татищева графья скандинавские глаза выкатывали, да твердили: дикий метод, дикий метод...

- Да-а. Творились ратные дела. Два раза пришлось отбивать атаку шведов под командой короля. – Михаил обнял Тихомирова: - Ничего, справились, не выходя из укрытий! Следопыт да Рыжий с фланга красного петушка выпустили. Навалились сообща, обратили скандинавов в бегство.

От похвал у Матвейки загорелись пьяные глаза, лицо раскраснелось, а под носом будто замаячили растопыренные усы. Собрин привстал, согласно потрясая вытянутой рукой.

- Мои мужички знатно картечью жалили. Я видел с фланга, как ваша рота преследовала коронованного поскакуна…

Настойчиво борясь с дремотой, крёстный вновь поднял указующий перст и громко выступил:

- Куда гусакам с русскими сражаться! Шейка тонка, – демонстративно скрестил руки на груди и, тараща глаза, принялся качать отяжелевшей головой.

Никита и Николай хихикнули над дядькой, перешепнулись, как бывало в детстве.

Михаил Васильевич хотел было что-то сказать, но размякший, пьяненький Матвей порывисто схватил его за плечо:

- Прости, дружище, прости! Терпения нетушки! – в пылу распростёр ладонь над столом, обращаясь ко всему собранию: – Братцы, братцы, о Выборге стоит помянуть отдельно. Благодаря нерешительности генерал-аншефа, мы в славном том городишке почти год с карелочками да финночками любились. Какие были блядечки…

Жених рассмеялся и крепким рукопожатием подбодрил товарища.

- Матвей, право слово, я предчувствовал! Предчувствовал, Рыжий кот, ты вспомнишь вовсе не то, как мы солдат обучали да короля гоняли!

- Разве ж можно забыть прелестниц?! Ты скромник, Михайло, посему данную миссию я на себя возлагаю. - В предвкушении триумфа отставной поручик вышел из-за стола и, охнув, навалился тылом на мощный фасад «львиного» буфета. Он, потянулся к тому месту лица, где прежде красовались мочалистые усы, но, опомнившись, махнул перед носом: - Э-эх! Скажу о будущем муже. Служил наш женишок честно, получил и орден, и повышение!

Добродушно посмеиваясь, Михаил Васильевич спохватился:

- Не обо мне речь. Запамятовал, Матвейка!? О карелочках обещал поведать.

Собрин тряхнул огненной головой:

- Не торопи, умоляю! Ничегошеньки не запамятовал. Изложу порядком, – он театрально прижал ладонь к груди, опустил светлые ресницы, - повторяю, Михайло не посрамил древней фамилии и… – поднял вверх указательный палец, выдержав многозначительную паузу, торжественно объявил: - И монахом наш Молчун не был!

Притихшая компания взорвалась дружными аплодисментами. Пережидая овации, Матвей горделиво обхватил себя. Дождавшись любопытствующей тишины, зашептал:

- Голубоглазые финки обожали Мишку! Утверждаю сие, как человек, лично слышавший вздохи о доблестном русском офицере Арсеньеве, – откачнувшись от буфета, балансируя, расставил ноги, виновато развёл руки: - К сожалению, друзья, благородные прибалтийские девицы утаили подробности. Посему добавить мне нечего, – хлопнул ладонями по бокам, уронил голову, привалился к буфету. Но под разочарованное гудение приободрился. Зачесал рыжую шевелюру, сосредотачиваясь, улыбнулся и вновь попросил внимания: - Достопо…, достопочтенное собрание, ежели пожелаете, я с бо-ольшим удовольствием о выборгском приключении...

Естественно, собрание пожелало. Любвеобильный Матвей получил-таки возможность блеснуть.

Подобного рода истории не занимали, однако Михаил не осуждал друзей. Теперь он устремил зрение на старшего брата, подошедшего к Никите и Николаю. Дмитрий обнял самых юных из мужской компании. Улыбаясь, шепнул несколько слов, чтоб те не воспринимали буквально фривольный рассказ проказника Матвея. Одобряя отеческую заботу, Михаил Васильевич безотчётно для себя и незаметно для окружающих погрузился в размышления.

…Прав балагур. Монахом я не был. Годы военной службы не обошлись без невинных романчиков да увлечений. Случались и мимолётные связи. Их было немного. Чтоб перечесть, хватит пальцев одной руки. Но прочих нельзя сравнивать с Софьей, ибо симпатия да влюблённость ещё не любовь.

Потому никогда и никому после Софьи я не говорил, что люблю. Боялся? Нет. Отчего же? Лгать не хотел, не испытывая сильного чувства. Влечения были лёгкие, нежные. Женщины ждали от меня признаний, я расточал комплименты, искренне открывал всё, чем полнился. Говорил красиво, красноречием Бог не обидел. Но не подавал напрасных надежд. Любви не переживал и не поминал любовь всуе.

Софья. Столько лет прошло. Без грусти, без ревности, без обиды и сожаления вспомнил тебя сейчас, когда вновь пробудилась уснувшая душа. Год нашего детского романа я витал в облаках, потом ты словно крылья подрезала, бросила мальчишку на землю, а сама стала княгиней. Не ропщу. Благодарен за счастье первого поцелуя, за разочарование первой близости, провалившейся в беспамятство. Благодарен…

Даже не пришлось заставлять себя, всё затухло без всполохов, как догоревшая свеча. Воцарившаяся темнота забылась. Осталось ощущение бытности света. Наверное, я выпустил тебя и закрыл сердце до времени. И вот прошло девять лет. Добрый учитель оказался прав. Я не думал, не надеялся, что полюблю. И вдруг, озарение! Любовь настигла, пламя вспыхнуло. Не свеча, костёр огромный!

Лизонька… Сердце наполнилось тобой до краёв и трепещет от одного только имени. Лиза, Журавушка моя, Елизавета Алексеевна. Я счастлив. А мы ещё не изведали близости телесной! Однако, понимаем, чувствуем каждой каплей крови, каждой мельчайшей частичкой живого тела и всей необъятной душой! На расстоянии мыслями обмениваемся. Лизонька, суженая моя. Завтра я поведу тебя к алтарю. Ты станешь моей женой перед людьми и Богом. Завтра…

Заглушая весёлый смех братьев и друзей, Михаил громко крикнул:

- Шампанского! – поднялся.

Сонный крёстный вытаращил глаза, прислуга засуетилась. Предвкушая тост, хмельные гости выдали предположение:

- Мишель, пьём за прелестных дам?!

- Выпьем за милых пусичек! Стоя, стоя…

- Господа офицеры, бабы, дамы, дамы - святое…

Через минуту внесли ведёрко со льдом и бутылками игристого вина.

Пока наполняли бокалы, Дмитрий весело подмигнул брату:

- Говори, дружище! Помяни своих девочек, тебе слово!

Дождавшись полной тишины, Михаил в волнении положил руку на грудь и провозгласил:

- Не обессудьте, дорогие! Отходную за девочек я выпил перед тем, как сделать предложение Елизавете Алексеевне. И поставил на том жирную точку. Друзья мои, братья, крёстный, выпьем незамедлительно, за мою невесту! За Лизоньку! Дай Бог, ей покойной ночи. И счастья на долгие годы. Со мной счастья, други мои! Со мною! - он порывисто ударил себя прямо в сердце.

Все с восторгом поддержали. Соединив бокалы, дружно повторили:

- За Елизавету Алексеевну! За Лизоньку! За девоньку синеглазую! За её счастье…

[1]Фр. Почему нет?

[2]Фр. Это замечательно!

[3] Фр. Милочка.

[4] Фр. Я вас понимаю.

Глава 5.1 Невестин праздник

Алексей Емельянович внял просьбе дочери, отменил-таки шумное празднование девичника. Обед в честь невесты предполагал общество самых близких: родителей, сестёр и братьев. Сразу по возвращении из Яковлева, тайно от старшей дочери, отец посоветовал младшим чадам обдумать личные благопожелания и сотворить маленькие подарочки для сестры, покидающей отчий кров. Любитель празднеств и сюрпризов заинтересовал всех. Сознавая причастность к первой свадьбе в родительском доме, дети сочиняли поздравления, что-то мастерили, рисовали, писали, шили, - словом, были озабочены не менее Елизаветы Алексеевны. Исключение составил брат Александр. Он прибыл из полка за три дня до торжества. Восприняв отцовскую идею, Саша решил приобрести ценный подарок, для чего обратился за дружеским советом к будущему зятю.

Накануне чествования невесты беспокойный папаша-выдумщик обошёл спальни детей. Удовлетворённый, он похвалил каждого за старания и предупредил: завтра обедаем в парадной гостиной. Очерёдность поздравительных выступлений: от младшего по возрастанию.

Парадная гостиная, обставленная изящной мебелью из карельской берёзы, являлась предметом гордости Алексея Емельяновича. Столики, полукресла, консоли, диваны благоухали уютом во всякое время суток. При дневном освещении и при зажжённых свечах можно было любоваться игрой тёмно-коричневых вкраплений в янтарной древесине, схожей с чудесным мрамором. Помимо прямого назначения, берёзовая зала, именуемая так хозяевами, служила местом детских представлений. Несколько лет назад для театральных целей у западной стены просторного помещения соорудили невысокий подиум. Радушно встречая неисчислимых родственников и знакомых, парадная гостиная сияла теплее, когда принимала юных Столыпиных. Звонкие голоса мальчиков и девочек будто пробуждали в дереве особую солнечность, которая излучалась в пространство. Это преображение воспринималось супругами зримым благоволением к дружному семейству.

Ради действа в честь Елизаветы Алексеевны, шестеро слуг перенесли из столовой огромный стол и расположили в центре залы. Из матушкиной гостиной доставили клавесин. Инструмент воздвигли на подиум. Ровно в два пополудни празднично одетые родители и невеста в горделивом смятении встретили разряженных младших детей, чинно несших коробочки, свёрточки, узелки, куда были упакованы поделки. Замыкал шествие Александр Алексеевич, облачённый в парадный мундир прапорщика Преображенского полка. В домашней обстановке Саша позволял малые вольности в ношении формы. По примеру отца, не уважающего парики, он игнорировал надоевшее головное облачение с тощей косицей. Александр тщательно уложил дышащие свободой непокорные вихры и, прихватив любимую всеми старинную папенькину гитару, явился во всей гвардейской красе.

Обед в честь Лизы отличался от обыденного, прежде всего, местом проведения. Не в диковинку были нарядная сервировка, оригинальность блюд, какие традиционно учитывали детские вкусы, а нынче и предсвадебный пост невесты. Алексей Емельянович распорядился, чтоб старшим подали лёгкое виноградное. Младшим: Афонюшке, Наташе, Дмитрию да Николеньке налили клюквенный морс. По венчальным правилам Лизавета Алексеевна была на особом положении, она постилась шестой день.

Позволив детям покушать, отец произнёс торжественно-напутственную речь, адресованную невесте. Она, конечно же, расчувствовалась и готова была расплакаться, но батюшка приметил зарождающиеся слёзы, моментально перестроился на шутливый лад и весело предложил всей компании поднять бокалы за счастье сестры. Воцарившееся оживление развлекло. Забыв плакать, Лиза с умилением наблюдала, как младшие ребятишки забавно чокаются, желая ей благополучия и любви.

Перед подачей сладких блюд Алексей Емельянович сделал знак шестилетнему Афонюшке.

Сбитый, плотненький, как свеженький грибок-боровичок, мальчик давно ёрзал и вздыхал. Незаметно для окружающих он трогал картину, сохраняемую за спиною, и гадал, когда же ему будет дозволено поздравить Лизоньку и вручить на добрую память замечательный подарок. Афонюшка очень любил Лизу, и обычный лист не вместил все братские чувства и пожелания, оттого поздравительная карточка вышла в складную картину с трогательной дарственной надписью. Художественное творение, прислонённое к спинке стула, возвышалось над кудрявой головкой и, увы, давно утратило секретность.

С одного родительского взгляда сообразительный отрок понял, что ему, наконец, дают слово. Засуетился. Прикусил пухленькие губки. Гувернёр шепнул что-то на ушко маленькому воспитаннику и, придерживая за плечики, осторожно выдвинул стул.

Отец моргнул ободряюще:

- Не спеши, сынок! Та-акс, ладненько. Не спеши.

Афанасий чинно вышел из-за стола, одёрнул сюртучок, взял под мышку своё произведение. Поклонился папеньке и маменьке. Твёрдо шагая, взошёл на подиум, чтоб хорошо обозревать присутствующих, и чтоб они хорошо рассмотрели его подношение.

Алексею Емельяновичу вдруг подумалось: манерами Афоня удивительнейшим образом сходится с карикатурой дотошного секретаря губернского собрания. Прикрывая салфеткой рот, он тихонько усмехнулся выдумке: «Не дать ни взять - секретарь пузатенький… Бог даст, Фанечка вытянется, как все наши мальчики. Войдёт в фамильный рост, плечом окрепнет».

Вслух отец серьёзно изрёк:

- Та-акс, господа! Послушаем Афанасия Алексеевича.

Дети Столыпиных увязывали короткое батюшкино «такс» с побудкой к молчаливому вниманию или к ответственному действию. Фаня определял это «такс» сигналом трубы, какая, по рассказам старшего брата Александра, собирает или оповещает рассосредоточенных гвардейцев.

Афанасий с гордостью раскрыл картину и принялся читать. Притихшая гостиная внимала звонкой фистуле, упроченной неуловимой мужской пафосностью, которая у мальчиков долго вызревает в горлышке, где-то под голосовыми связками. В финале мальчик поклонился и под весёлое рукоплескание вручил дар любимой сестрице.

Елизавета была невероятно тронута. Подхватив, расцеловала братика. Ласковый Афонюшка не чурался сестринских поцелуев, Лизу обожал и часто сиживал у неё на коленях, когда она читала. Но при всех брать его на руки, как малыша, - это слишком!

Смутившись, он втянул голову в кружевной воротничок, поджал болтающиеся ножки, округлил спинку, как делают взятые с земли ежики. Будь на сюртучке иголки, все увидели б ежовое недовольство. Насупившийся Фаня тряхнул русыми кудряшками и сердито пробурчал сестре:

- Лиза, поставь меня. Слышишь, поставь! Я большой уже. Поставь меня, Лиза!

- Конечно. Прости, ради Бога, – она отпустила его и учтиво присела в реверансе: - спасибо, милый Афанасий.

Оправив сюртучок, кроха поклонился и с осознанием выполненного долга занял своё место за большим столом.

Следующей вышла Наташенька. Не выпорхнула, не выскочила, а именно вышла. Этот красивый выход был отмечен негласным одобрением родителей, воспринявших старание младшей дочери удержать своевольные ножки от подскоков.

Под руководством нянюшки Наташа сшила медвежонка из светло-коричневого плюша, туго набила его мелконарезанными тряпочками, глазки, нос и рот аккуратно вышила шёлковыми нитками. Игрушка получилась забавной и очень нравилась самой юной рукодельнице.

Не дыша, Наталья развернула белый головной платок, куда заботливая няня схоронила мишку. По примеру младшего брата девочка взошла на подиум. Без хвастовства, с достоинством продемонстрировала своё творение, встреченное заслуженной похвалой и аплодисментами. Вспорхнув лёгким мотыльком, она в миг единый оказалась возле Елизаветы. Откинула за спину струящиеся по плечам роскошные локоны-крылышки и, обнимая присевшую сестру, шепнула:

- Пусть твой Михайло Васильевич вечно любит тебя, как мой мишка! Когда у вас появятся детки, пусть играют с мишкой!

Лиза расцеловала Наташеньку:

- Благодарю, дружок, благодарю. Сшила Мишку-медвежонка, потому что моего жениха Михаилом величают!?

Счастливая девочка несколько раз утвердительно качнула розовым бантом, венчавшим пшеничную головку.

- Придумала мишку в честь твоего Михаила Васильевича для тебя и ваших деток. Шить помогала нянюшка, мордочку сама вышила.

- Чудесная игрушка!

- Лизочка, пиши мне из деревни. Я буду ждать и непременно отвечу!

- Обязательно напишу, дружок…

Предупреждая очерёдность выступлений, Алексей Емельянович на минуту отвлёк внимание фамилии от сестёр. У Лизы и Наташи появилась возможность посекретничать.

Столыпина Дмитрия Алексеевича домашние чаще называли просто Митенькой. Справный, рослый мальчик был крупнее ровесников, обожал верховую езду, силовую гимнастику, обладал громким, низким голосом и любил рисовать исключительно военные баталии, особенно морские. Созерцая прекрасное вдумчивыми карими глазами, он прорисовывал в деталях корабельные снасти, пушки, нарядные сабли с портупеей, шпаги, мушкеты, пистоли. Надо сказать, получалось неплохо. К свадьбе Елизаветы по совету отца Митя попробовал себя в ином жанре. Радостный летний натюрморт поразил всех. Букет любимых Лизой ромашек, васильков, веточки земляники и порхающие бабочки явились маленьким чудом в исполнении юного здоровячка.

При виде казистой картины Марья Афанасьевна заметила:

- У нас подрастает художник. Стиль совершенно голландский. Композиция хороша. Детали прорисованы изумительно!

Алексей Емельянович возразил жене:

- Нет, матушка. То наш, русский стиль! Сомнений нет, изображена хоть и неживая, но русская натура. Смотри, цветы наши, российские. Полотенце русскими девушками шито, узоры родные. Известно не понаслышке: такая вкусная, душистая земляника в слякотной Голландии не вызревает.

Марья Афанасьевна согласилась, а батюшка обратился к сыну:

- Такс, Димитрий, прошу, раскрой сию аллегорию.

Со знанием дела, Митя бойко пояснил замысел картины:

- Это пожелание счастья, добра и благоденствия. Ромашки - наша Лиза, васильки – Михайло Васильевич, завтра они обвенчаются и станут единым букетом. Бабочки – их вечные, неразлучные души. Ягоды – прекрасные плоды их жизни. Белое, расшитое полотенце – домашний уют, чистые помыслы, светлый путь. Всё это я желаю тебе, сестрёнка!

- Достохвально! – удовлетворённый отец зааплодировал. - Еже ли так и дальше пойдёт, прямая дорога тебе в академию художеств.

На что десятилетний художник гордо ответил:

- Когда вырасту, стану генералом. А натюрморт рисовал для Лизы. Девам не интересны пушки да корабли. И наша Лиза любит цветы.

С восторгом восприняли слова мальчика Алексей Емельянович и гвардеец Александр. Митю польстила мужская оценка. Желая сестре всех благ, он не забыл вспомнить учителя рисования, театрального художника Фёдора Кузьмича, который давал советы по композиции и оформил картину в оригинальную рамку.

Батюшка подошёл к сыну, одобрительно похлопал по плечу:

- Такс-такс, учитель твой заслуживает особой благодарности. Молодец Дмитрий, к месту Кузьмича помянул.

Имея отменную деловую хватку, Алексей Емельянович был человеком добрым, почитал трудолюбивых, талантливых людей, невзирая на их происхождение. Он учил детей уважать чужой труд, в особенности труд учителей.

Соблюдая возрастную очерёдность, отец пригласил Николая Алексеевича. Он появился на свет раньше Мити на четыре года, а выступал следом за ним. Если бы не разница в возрасте и в цвете глаз, братья могли именоваться близнецами. Родители дивились, крепыш Митя вышел у них Николиной копией. Мужание четырнадцатилетнего богатыря Николая обозначилось рослостью, твердеющими плечами, волевым отцовским обличием и русым пушком над нежно очерченной губой. Во всём основательный Николушка перенял любовь к кропотливому ручному труду от мастеровитого, гораздого на выдумки дядьки Архипа, приставленному к мальчикам сначала в помощь нянькам, позже, в помощь гувернёрам.

Николай преподнёс Елизавете лёгкую, ажурную шкатулочку, сплетенную из полосок ярко-вишнёвой кожи. Узорчатую крышку венчала миниатюрная табличка с монограммой невесты. Из таблички фонтанчиком извергалась кисточка. Потянув за неё, можно открывать и закрывать шкатулку. От блестящей вещицы приятно веяло новой кожей, согретой тёплыми умелыми руками.

Сестрица с отрадой рассматривала искусную работу, а братец к пожеланиям счастья добавил:

- Вообще-то, я мечтаю пойти в военную службу и непременно до генерала дослужусь. Шкатулку сработал на память. Открой её, Лиза, там зеркальце, я его кожей оплёл. Смотрись и улыбайся чаще…

Неизвестно, кто больше получал удовольствие от происходящего: Елизавета Алексеевна, принимающая дары от братьев и сестёр; счастливые родители, гордившиеся талантами да взаимной привязанностью дорогих чад; или сами юные дарители, с любовью готовившие подарки для сестры.

Тёплую атмосферу подогрел и Аркадий Алексеевич.

Второй из сынов Столыпиных был высоким, весь в неловкой юношеской худобе, как молодое деревце в поросли тоненьких веточек. В нём единственном из всех мальчиков отчётливо проявилась материнская порода: в неполные семнадцать плечи едва ширились по-столыпински. Тонкие черты лица, прямой нос, выразительные глаза и тёмно-русые кудри являли красивого юношу. Эта пресловутая красивость, девичья утончённость тревожили Аркашу. Он усиленно занялся гимнастикой, развивал силу мускулов, за уединённым чтением нарочно пощипывал тёмненькие усики на верхней губе, чтоб они скорее обратились толстым волосом.

Уповая на поэтические наклонности Аркадия, семья ожидала стихотворное посвящение. Юный поэт оправдал надежды, прочёл Елизавете трогательные стихи и подарил саморучно переплетённую книжечку, куда вписал несколько стихотворений, объединив их под весьма символичным названием «Проба пера».

Обнимая брата, Лиза пожелала ему развивать литературные способности и непременно присылать ей новые книги.

Польщённый юноша пробасил, растягивая гласные:

- Ли-иза! Кни-иги - громко сказано, – смущаясь скрипучести ломающегося голоса, сглотнул пару раз и продолжил тише, ровнее: - Может быть, я смогу писать небольшие статьи для популярных журналов, делать переводы.

- Аркаша, не важно: стихи, переводы, статьи. Главное, ты пиши и не забывай, что все твои рукописи будут интересны для меня.

- Благодарю, Лиза, благодарю! - он пожал ей руку и галантно напечатлел поцелуй.

Между тем, подошла очередь средних девочек.

Бойкая Александра была с младенчества нетерпелива. Позже выяснилось, что бесёнок в юбке малоспособен к рукоделию. Потому Катерина взяла Сашу под своё умелое крылышко. Совместно они подготовили для невесты дюжину салфеток с новым вензелем. Когда Лиза развернула белоснежную ткань, аккуратно обшитую тончайшим органсином, три замысловато сплетённые буквы «А Е А» навеяли массу разнящихся эмоций. Елизавета не справилась. Громко вздохнув, обняла сестёр и заплакала.

На сей раз папенька не успел остановить слёзный поток из глаз невестушки. Расстроенный, он всплеснул руками:

- Э-эх! Всё же разрыдалась. Не доглядел... Такс, Саша! Сынок, на тебя надежда! Помогай! Пой, Саша! Не дай нашим барышням вселенский потоп нареветь.

Александр взял отцовскую гитару, манерно присел на колено перед обнимающимися девушками и запел «Майскую песнь» Гёте. Тёзка подхватила первой, за ней вступила Катенька. Промокнув влажные глаза, Лиза присоединилась к исполнению красивого немецкого романса.

Завершив песнь, Александр не дал сёстрам опомниться, разыграл остряка Бенедикта из знаменитой комедии. Несмотря на вольную импровизацию, все сразу же узнали симпатичного героя Шекспира. Отступив от шумного сюжета, Саша преподнёс сестре-невесте великолепные серёжки с яркими рубинами, по оттенку и форме повторяющие камень, вставленный в кольцо, которое жених надел ей на пальчик в день помолвки.

Лиза простосердечно дивилась, указывая на свою руку:

- Сашенька, как ты угадал!? Право, мечталось о серёжках к обручальному колечку.

Братец с удовольствием открыл тайну:

- Не я угадал, Лизонька. Твой Михайло Васильевич намекнул и помог сделать выбор. Вообрази, рвался добавить круглую сумму, еже ли у меня не хватит на рубины. Слава Богу, не потребовалось. Так что, совет Михаила, но дар полностью мой. У тебя теперь гарнитур. Носи, будь счастлива! – приклонился, нашептывая на ушко: - Рубины, говорят, ярче разжигают костёр любви.

- Ой! - застеснявшись, невестушка вспыхнула и уткнулась в красный эполет, покрывающий левое плечо зелёного гвардейского мундира. Туго сплетённые золотые и шёлковые нити царапнули разгорячённую щёчку. Лиза переметнулась к плечу, свободному от погона.

Обнимая её, Саша бережно разгладил шелковистые локоны, зацепившиеся за серебряные пуговицы и эполетные кисти.

- Не тушуйся, родная, не тушуйся…- что-то ёкнуло у него в груди, вспомнилось о мимолётном, почти забытом, отчего нахлынула светлая грусть, перемешанная с братской любовью. Он тихо шепнул: - От всего сердца желаю тебе счастья в супружестве. Как это говорят…, счастья женского, материнского счастья…

- Спаси Боже, Сашенька! Спаси Боже… - принимая с упоением, она прижалась к его щеке и вздохнула: - Отрадно, что ты советовался с Михаилом. Отрадно, что вы нашли общий язык.

- Было несложно. Михаил прост в общении. И приятен. Кстати, сестрёнка! Мнится, жених способен читать твои мысли. Ты же не поминала, о серёжках!?

Лиза вновь смутилась. Щёки заалели ярче, сравнявшись с оттенком преображенских эполет.

- Ни слова. Ни полслова.

Брат ободряюще расцеловал:

- Прости, Лизонька. Прости, вогнал в смятение. Только сомнений быть не может, Михайло Васильевич дивным образом читает твои мысли. Ты это знай, – отстранился и подмигнул, - так, на всякий случай…

Используя момент приватного общения старших детей, Алексей Емельянович извлёк из кармана расшитую бисером коробочку и обратился к жене:

- Как ты полагаешь, матушка, пора?

Любуясь нежными объятиями дочери и сына, Марья Афанасьевна промокнула непрошеные слезинки и одобрительно кивнула.

Громким «такс» отец привлёк внимание. Поинтересовался презентом, будто никогда не видел. По-доброму усмехнувшись, прокомментировал:

- Изящные серёжки. Идеальная пара колечку. Один мастер трудился. Хороший ювелир, толк разумеет! Та-акс, та-акс! Однако, до полного гарнитура подвески недостаёт, - он хитро прищурился, открывая нарядную крышечку. Приноровился, топыря над коробочкой жилистые пальцы. Наконец, осторожно извлёк богатое рубиновое колье: - Для нас, Слава Богу, сие поправимо. Специально заказано под твоё кольцо. Носи, детка! Будь счастлива…

В кругу родных людей, окруживших любовью, Лизонька, действительно, была счастлива.

После чая с пирожными, неугомонный отец семейства водрузил на подиум два кресла. Усадил супругу. Сам взял инструмент. Вспомнилась университетская и лейб-кампанская молодость, когда гитара была верной спутницей пера и шпаги, когда пелось средь хмельных друзей, а в тишине приходили на ум стихи и мелодии. Алексей Емельянович опробовал строй несколькими аккордами и подсел к жене.

- Все Лизоньку поздравляют, я же спою для вас, дорогая наша матушка Марья Афанасьевна!

Под рукоплескания восхищённых наследников, он запел старинную, благозвучную песню. Такое случалось не часто, посему очень ценилось. Расположившись полукругом, дети наслаждались пением отца. Матушка с упоением рассматривала сыновей и дочек. Украдкой вытирая слезинки, она вспоминала себя юной невестой, Алексея Емельяновича - красавцем женихом.

«Господи, словно вчера было. Время-времечко посеребрило буйную Алёшину головушку, густые кудри поредели. Да и моя красота увяла. Не жалею ни единого дня в замужестве. Родители, Царство им Небесное, выбрали для меня доброго, порядочного человека. Замуж выходила молоденькой, как наша Катенька. На венчании дрожала листом осиновым. И немудрено, жениха видела третий раз в жизни! Сердцем догадалась, поначалу он просто горделиво любовался мной, полюбил крепко позже. Мы тогда больше месяца жили, я привыкла. Муж стал нравиться, даже полюбился. Однажды Алёша пылко высказался. Осмелев, и я открыла сердце. Какие мы были молодые! Какие счастливые! Думается, в тот день зачали Лизоньку. Она наш первый Божий дар, наша первая радость. Как-то у неё сложится? Слава Богу, Лиза любит Михаила. И Михаил любит. Сохрани, Царица Небесная! Завтра обвенчаются, Михаил заберёт Лизу от нас. Пусть меж ними живёт любовь! Пусть Миша жалеет её, как мой свет-Алёшенька всю жизнь жалеет…»

Марья Афанасьевна ласково взглянула на отца семейства, убрала с его лба седеющую прядь. Трепетное состояние передалось Алексею Емельяновичу. Продолжая петь, он улыбнулся, прикрыл задумчивые глаза. По-отцовски радовался замужеству Лизы, но глубоко в душе сокрушался: одно место за столом теперь будет пустовать. Эта грусть витала в воздухе. Тонко чувствуя светлую родительскую печаль, Афонюшка прокрался к Елизавете, забрался на подлокотник кресла и приложил голову на сестринское плечо.

Чтоб оживить притихших ребятишек, отец тряхнул головой, ударил по струнам:

- Такс! Пляши, Наталья! - виртуозно заиграл русскую.

От неожиданности Марья Афанасьевна вздрогнула и прижала руки к груди:

- Алексей Емельянович, батюшка! Напугали, едва с кресел не повалилась!

- Матушка, я не дал бы вам упасть. Первую свадьбу играть будем. Дай, Боже, не последнюю, – преклонился, вопрошая: - Машенька, дозволишь пошуметь?

Воодушевлённая отцовским повелением Наташа живо спрыгнула со стула, хлопнула в ладоши, оглядываясь:

- Для русского шаль нужна! Нянюшка-а…

Агафья Петровна сидела на пуфе у входной двери и, с удовольствием наблюдая детей, перебирала шёлковую бахрому нарядного платка. Услышав призыв воспитанницы, она развернула приготовленную шаль. Солнечным зайчиком девочка приняла на плечики расписное крыло и выпорхнула танцевать. Под мелодичные аккорды маленькой павушкой проплыла по кругу, увлекая за собой Митю и Николашу. Аркадий загорелся пляской. Следом за младшими Александр расстегнул мундир и поддержал мужскую компанию.

Наталья хороводила. Лёгкой бабочкой она кружилась меж разновозрастных кавалеров, то складывая, то расправляя крыло посадской шали. Милое создание завораживало грацией мягких рук и неудержимой резвостью детских ног. Под укороченным платьицем, в кружевных оборках длинных панталончиков невозможно было уследить за шустрыми башмачками, они мелькали как колесо прялки. Вот ножки замерли на мгновенье. Левая ручка подхватила локоток, правый указательный пальчик кокетливо прижался к щёчке. Тут же каблучки задробили, будто ведро орешков раскатилось по полу, и собранные бантом локоны пружинками запрыгали по плечам.

Красная девица по очереди подзадоривала братьев, выходивших показать свою удаль. Отличился Митя. Он ловко отплясывал вприсядку, и никто не мог повторить разудалые коленца в таком количестве. Александр и тот уступил первенство. Наташа едва успевала отпрыгивать от Мити, взвизгивая всякий раз, когда неутомимый братец настигал её.

Жалея младшенькую дочку, отец оборвал плясовую финальным аккордом и рукоплескал детям. Саша торжественно представил Дмитрия и Наталью лучшими танцорами фамилии.

Мальчики и девочки веселились. Дальнейшее руководство праздником не требовалось. Алексей Емельянович вернул гитару старшему сыну, вновь присел рядышком с женой, обнял её, любуясь наследниками.

- Всё вздыхаешь, Машенька? Не грусти, родная. Смотри, сколь у нас славных деток. Бог милостью не обидел.

Мать перекрестилась:

- Слава Господу! Не обидел. Одним мучусь, Алёшенька, как Лиза станет жить с Михаилом. Сейчас они любят друг друга. Как далее сложится? Давно хочу поговорить, да всё не решаюсь.

- Не кручинься. И после свадьбы, Бог даст, не разлюбят! За Лизу уверен. И Михаил Васильевич не из скакунов. Насчёт секретного разговора, ты права, матушка. Поговорить надо бы… - пожимая руку Марьи Афанасьевны, уверенно заключил: - Такс! Самое время говорить. Оттягивать нельзя. Завтра Лиза будет не наша дочь, а мужнина жена. Поговори с невестушкой, посекретничай по-женски. Разумею, Лизонька с большим сердцем, головушкой умненькая, но материнское напутствие лишним не станет.

Будущая тёща вздохнула:

- Перед сном зайду к ней. Ты не теряй меня, Алёшенька, задержусь на часок, может и дольше. Как Господь положит беседу.

- Задержись, сколь потребуется. Не усну, да и ложиться не стану, дождусь тебя, душа моя…

Александр спел несколько песен на стихи модного в ту пору Хованского, затем Екатерина села за клавесин и, не раскрывая нотного альбома, заиграла вступление к новомодному вальсону.

Катя обожала музыку, недурно разбирала партитуры, но на память ничего не знала, или знала, а пресловутая робость не отпускала блеснуть талантом даже в семейном кругу. Её нынешний исключительный аккомпанемент предстал своеобразным дебютом. Невольно примеряя роль старшей, Катюша отбросила-таки надуманное стеснение, что молчаливо оценили родители.

Танцевать любили все Столыпины. Пары соединились моментально: Саша пригласил Лизу, Аркадий подхватил под руку Сашеньку, Наталью ангажировали сразу двое, Митя и Николушка.

На сей раз, маленькая барышня выбрала Николая, учтиво отказав Мите:

- Дмитрий, не обижайся, будь справедлив! Мы танцевали с тобой «метелицу», если захочешь, следующий танец будет твой.

Мальчик принахмурился, но ободрился скоро и, удерживая сестру за край шёлкового пояска, предупредил:

- Наташа, обещала, не забудь! Следующий танец я веду!

Девочка кивнула и устремила всё внимание на старшего партнёра. Митя отошёл в сторону.

Вскоре, уступив кавалера, Елизавета подменила Катю. Она играла, пока сестрички и братики не натанцевались вволю. Мимоходом пригубив вина, Александр снова взял гитару. Он аккомпанировал, сёстры пели в квартете с Аркашей французские романсы и русские песни. Тем временем, младшие расположились на диване. Поедая сладости, они высказывали суждения о каких-то важных делах. Умиротворённые родители наблюдали общение детей и тихо беседовали меж собою. Положенный невесте девичник вышел традиционным семейным праздником.

В восьмом часу сёстры и братья под предводительством Александра вышли в фойе, где с деятельным азартом принялись репетировать встречу жениха. Обласканная, одаренная Лизавета Алексеевна вернулась в свою комнату.

От поздравительной суеты и веселья невестушка притомилась, однако душевная усталость не тяготила, напротив, была приятна. Лиза разложила подарки, ещё раз всё пересмотрела, перечитала и, не раздеваясь, легла на кровать. В голове царила музыка и милые звуки: звонкому хихиканью Натуси вторил ломающийся голос Николая, пение сестёр мягко разливалось на басок Аркаши, баритон Александра напоминал Михаила…

«Скучаю без тебя, Мишель. Что же ты поделываешь? Вздохнёшь ли обо мне средь хмельных друзей…» – она поцеловала рубиновое колечко, положила руку под щёку и задумалась. Осознание завершённого семейного вечера, когда Лиза была просто дочерью и сестрой, навевало что-то сладко-грустное. Мнилось, с тёплого домашнего берега она шагнула в восторженное море ожидания, сулившее какое-то неведомое, бурное счастье.

Сквозь тонкое кисейное покрывало Елизавета пыталась рассмотреть венчальное платье, красующееся на деревянном манекене. Она блаженно улыбалась и размышляла о любезном. Должно быть, невеста загляделась на белошвейный шедевр мадам Флери, заплутала в своём воображении и забылась.

Она спала больше часа, когда в комнату неслышно вошла Марья Афанасьевна.

Глава 5.2 Невестин праздник

Перекрестившись, мать присела на кровать, погладила дочку.

- Голубка. Уснула перед закатом.

Лиза открыла глаза, улыбнулась. Потянувшись, глубоко вздохнула:

- А-ах! Маменька, я задремала. Который теперь час?

- Десятый пошёл. Заря вечерняя близится. Спать на закате не особо полезно.

- Спать и не хотелось. Сама не понимаю, как уснула. Утомилась самую малость, - Лиза поднялась. Поправляя причёску, спросила: - Маменька, что батюшка поделывает? Братики, сёстры?

- Младшие напрыгались, наигрались. Угомонились, слава Богу. Саша теперь у Катюши. Секретничают девочки. Батюшка повёл Александра и Аркашу в баньку. Я попарюсь с тобою завтрашним утром. По-старинному положено крёстной омыть невесту перед венцом. Мы сговорились с Ольгой Николаевной, я управлюсь.

- Как хорошо! - Лиза подскочила, обняла мать, приникла к плечу: - Искупаешь меня, как в детстве, когда я не справлялась с волосами. Помнишь, не давалась нянюшке, одной тебе позволяла. Ах, няня, верно, обижалась.

- Помню, помню, няня ворчала: балуете дитё! Себя утомляете. А я дивилась, как могут утомлять собственные дети?! Куда как лестно сознавалось, что никакая добрая няня не заменит мамочку. Я с удовольствием тебя купала.

Лизавета поцеловала матушку и снова приклонила голову.

- Буду скучать по тебе.

Поглаживая дочку, Марья Афанасьевна вздохнула:

- Тоска происходит лишь первое время. Месяц пройдёт, другой, привыкнешь. Образуются свои заботы. Потом Бог даст и детушек.

- Мама, я хо…- Лиза смутилась, запнулась на полуслове, но собралась с духом и призналась: - Ребёночка хочу. И страшусь этого желания.

- Желание восхитительное. Не нужно страшиться. Родить от любимого, любящего мужа – счастье. Михайло Васильевич любит тебя.

- Я тоже люблю!

- Вижу, детка…

- Вот здесь, здесь, - она пылко указала на грудь, где под платьем трепыхалось девичье сердечко: - Здесь счастливо. Нетерпеливо. Весело и… страшно.

- Ничего не бойся, дочка. С Божьей помощью всё будет хорошо. Любовь у вас есть. Важно хранить её долгие годы. Жизнь быстротечна. Когда любви нет, супружество оборачивается безрадостным сожительством.

- Матушка, сколь помню себя, вы с папенькой любите другу друга. Не у всех так ладно. Скажи, как не утратить любовь?

- Добро. Сама спросила. Шла к тебе с тем разговором. - Всматриваясь в светлые глаза, Марья Афанасьевна погладила Лизу по голове, помолчала и тихо заговорила: - Издревле сложилось, муж – глава семьи, опора дома. Жена в полной зависимости от мужа. Жена во многом бесправна. Однако, дорогая, всё не совсем так. Женщина хранит любовь, равнозначно и семью. С завтрашнего дня сия обязанность ляжет на твои плечи, Лизонька. Тебя назовут супругой Михаила Васильевича. Искорка меж вами зажглась. Костёр вы запалили. Горит любовь ярко, то дар великий. Божий дар. Береги его, детка.

- Понимаю. Но любовь хранят двое. Одна, что я могу?

- Многое. Почти всё в женских руках. В твоих руках, доченька. Послушай, - она выдержала паузу, собралась с мыслями и продолжила: - У каждого водятся слабости. Мы все небезгрешны. Ты должна принять мужа. Должна любить таким, каков он есть. Любить, Лизонька! Любить.

- Я люблю.

- Прекрасно. Постарайся сохранить драгоценное чувство, когда Бог пошлёт испытания. Будь терпелива. Не упрекай Михаила ни словом, ни взглядом, - Марья Афанасьевна замолчала и, глубоко вздохнув, произнесла сдавленным голосом: - Не бесись, не упрекай, если вдруг узнаешь, почувствуешь, что муж увлёкся кем-то, что охладел к тебе.

В мгновение Лиза вспыхнула. Отодвинулась от матери, нахмурив брови, прикусила губы. Выразительные глаза сверкнули неистовой красно-синей молнией, и дымное возмущение заклубилось в радужной глубине.

- Мама, что вы!? Что вы такое говорите! Зачем, мама?! Зачем вы подумали, зачем сказали дурное?! Неужели, мой Мишель способен…

- Не горячись. Прошу тебя! Покойно выслушай, – мать заволновалась. Машинально поглаживая дочь, пыталась сосредоточиться: - Не пророчествую. Той напасти может не случиться. Но сказать я должна. Другого случая не будет. И так до последнего тянула. Лиза, умоляю, выслушай! Потом живи с Богом, сберегай гнездо, как сердце повелит…

Непростым усилием воли Елизавета заставила себя унять негодование, клокочущее в груди.

- Простите. Слушаю, хоть не понимаю. Слушаю, матушка. Покорно слушаю.

- Не касаясь Михаила Васильевича, скажу так: большинству мужчин свойственно увлекаться, таковыми Бог сотворил. Сердце твоё должно быть мудрым, – Марья Афанасьевна заглянула в глаза дочери. Чтоб унять тревогу, тронула её подбородок: - Михаил ни вертопрах, ни бабник. Я чувствую. И папенька того же мнения. Но всякое может статься. Одному Богу ведомо, какие испытания ждут вашу любовь. Знай, детка, не всегда мужчины сами осознанно идут на флирт. Среди женщин полно коварных обольстительниц и недалёких сплетниц, способных на пустом месте раздуть историю. Вы не в монастыре жить станете, среди людей.

Сей неоспоримый факт с одной стороны умягчил, с другой, ещё больше насторожил Лизу. Тем не менее, она уж не хмурилась, старательно внимая материнским речам.

- Лизонька, доченька, будь терпелива, будь приветлива с мужем. Увлечения проходят. Дом, семья – на всю жизнь. Да и любовь супружеская порой затухает, но бесследно не исчезает никогда. Еже ли случится то плохое, о чём я помянула, душой отпусти. Не попрекай, не выговаривай, не делай сцен. Перетерпи. Отдались в покрове ожидания. С любовью в сердце жди. Запомни детка, лишь терпением и лаской можно вернуть расположение мужа. Бог поможет. В минуту лихую Богородица укрепит. Пречистая нам вечный пример. Кротость, любовь, терпение всё победят: и мимолётные увлечения, и пустые наговоры, и твои заблуждения, и старания дурных людей. Не унизив себя упрёками, скандалами, ты достоинство сохранишь, не запятнаешься ни перед Отцом Небесным, ни перед мужем.

Лизавета Алексеевна взглянула испытующе.

- Как отпустить душой? Как быть равнодушной? Как терпеть измену? Сказать себе: пусть гуляет, словно ветер в поле?

- По себе знаю, еже ли любишь, не сможешь сделаться равнодушной. Сие выше сил человеческих. Выход в другом. Лизонька, храни любовь в сердце, не дай ревности восстать над Божьим даром. Не пускай в душу гнев, озлобленность, ненависть. Пожалей мужа. Пожалей за нестойкость пред соблазнами. Пожалей за то, что поддался искушениям, или нечаянно дал повод для сплетен, не верша измен. Люби всей душой, жалей, старайся понять и жди. Всемилостивейший Господь не отступиться ни от тебя, ни от него. Верь, дорогая, Отец Небесный просветит любимого, вернёт тебе, – ощущая наполненное внимание дочери, мать успокоила частое дыхание вдохом облегчения и продолжила: - Придёт супруг с раскаяньем, выслушай. Если не раскается, не требуй оправданий, не требуй клятв. Принимай с любовью, как милость Божью принимаешь. Не отталкивай никогда.

Зажмурившись, Лиза медленно огладила пылающие щёки, крестообразно стянула ладони на грудь и выдохнула:

- Господи, сколько долготерпения надобно иметь!

- Потому и завела сей разговор. Запомни, дочка, на всю жизнь запомни житейские истины.

- Запомню, маменька. За-пом-ню…

Истратив силу голоса, Марья Афанасьевна крестилась, нашептывая Трисвятое:

- Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный. Пока жива, стану молиться за тебя, чтоб тяжёлое испытание обошло стороной. Еже ли, не дай Бог, случится, пусть хватит тебе разума и души, дабы с верой и надеждой сохранить любовь, вернуть счастье в семью.

С благодарным трепетом дочка приникла к материнской руке. Расцеловала, причитая:

- Родная, прости! Прости, Христа ради! Прости, будь милосердна! Не суди за догадки, позволь спросить.

- Милая, что ты?! Что разволновалась? - мать ласково погладила её по щеке. – Успокойся, Лизонька. Спрашивай. Тебе нынче всё дозволено. Не стыдись вопросов, дорогая. Таиться не стану. Наша с папенькой жизнь – подтверждение моим словам.

- Матушка, ты так говоришь, будто…, будто тебе самой пришлось всё пережить!?

Марья Афанасьевна грустно улыбнулась:

- Жизнь долгая. Все под Богом ходим…

- Маменька, родимая, как же? Папенька, он всегда... Нет! Не смею мыслить. Вы мои родители. Вы любите, вы любили друг друга спокон веку. Наш батюшка - лучший отец, лучший муж на всём белом свете…

- Истинно лучший. Лучшим был, есть и всегда будет. Не сомневайся в том ни минуты, - вздохнув, она разгладила дочкины кудри и начала исповедальный рассказ: - Ты до замужества полюбила Мишу, меня ж сосватали, не спросивши. Не я себе мужа выбрала. Ни в одну неделю привыкла к Алексею Емельяновичу. Долго не могла сказать, что люблю. Сошла благодать. Милостивый Господь послал любовь взаимную. И зажили мы счастливо. Ты народилась, и второй ангелочек во мне зашевелился. Сашенькой я ходила тяжело. Верно, с первых родов прошло мало времени, а мы с Алёшей слишком горячо любили друг друга. Доктор-немец высказывал опасения, полагал, я не выношу второго дитёнка. Папенька твой жалел, трясся надо мной, твердил неустанно: ты мне всех дороже. Напоминал, чтоб я береглась. Бывало, расцелует, обласкает, ближе подступить опасался, сдерживал себя. Так-то полгода. И мне не до близости было. Мутило частенько, голова кружилась. Однажды, приехала с визитом знакомая. За чаем опасливо намекнула, дескать, мой муж иногда встречается с некой актёркой. Думала, умру, пока дождусь, когда удалится всезнающая болтушка. После не ведаю, как добрела до спальни. Закрылась, разрыдалась без ума: неужели свет мой Алёшенька любиться с кем-то… - Марья Афанасьевна прерывисто вздохнула, вытянула из-под обшлага платочек и печально взглянула на ошарашенную Лизу: - Давние страдания. Ты совсем ещё малюткой была, едва топать научилась. Я, … я молодая женщина с малым дитём на руках и со вторым под сердцем. А муж вечерами с актёркой безродной. К слову, девицу ту ранее видела, она возрастом старше меня лет на пять. Сие пуще обиду нагоняло. Мне ж в ту пору девятнадцать исполнилось. Я хорошенькая была, даже очень хорошенькая. Помню, уревелась. Алексей домой вернулся, как повелось, сразу ко мне. Дверь заперта. Испугался, в смятении ломать хотел. Всю силушку собрала, слёзы утёрла. Отозвалась. Открыла. Алексей Емельянович заметил во мне перемены. Всегда ласков был, внимателен. Первым делом о самочувствии расспросил, отчего глаза в слезах, почему заперлась. Обнял, приласкался. Хмельным пахнуло. Я отворотилась. Папенька не любитель выпивать, ты знаешь, в тот день, видимо шипучим ублажил зазнобу. Артистки наши любят игристое, пьют, словно воду. Бог с ними! – мать обречённо опустила голову. - Что ответить, я не знала. Язык онемел. Сделалась деревянной колодой. Муж озаботился, в кресло усадил, подушками обложил. В глаза заглядывает, руки целует, а я молюсь про себя: Помоги Богородица, надоумь неразумную! Что делать? Браниться? Прогнать? Простить? … Стыд накатил за мужа-греховодника, за себя, гордячку самовлюблённую. Не забуду. Стыдно и больно. Я молчала. Полагаю, Алёша догадался о причине слёз, бухнулся на колени. Обхватил мой живот, целовал без разбору, приговаривая: в тебе жизнь моя. Тридцатый год разменял. Прорву баб перебрал. Господь свидетель, лишь тебя возлюбил, тебя люблю всей душой! С жаром оправдывался, дескать, опасается за меня, за чрево, а кровь играет, особенно рядом со мной, и ничего он поделать не волен. Помню, сказал: каюсь! Тебя, жалея, тебя любя, нашёл девку постельную. Прости, жена, не отвергай. Прости за невоздержанность. До единого помню, какие слова говорил.

Сопереживая матери и отцу, Лиза погрузилась в полуобморочное состояние, до такой степени горечь разлилась по груди. Она отрешённо повторила, казалось, непроизносимое:

- Любя и жалея? Нашёл девку постельную, любя и жалея? - вздрогнув от осознания свершившегося, ухватила мать за руку, затрясла, зашептала: - Господи, родимая, как же ты вынесла!? Не прогнала папеньку? Простила!?

- Почудилось, замерло всё внутри. Снаружи жаром обдало. Смотрю на Алёшеньку, приглядный да статный. Волосы по плечам густые, взгляд синий, родной! И слёзы в глазах. Комок к горлу подступил, разумею про себя: как же оттолкнуть тебя, любимого, Богом данного… Слова молвить не могла. Поцеловать хотела, и он ко мне потянулся. Чужие ароматы заткнули дыхание. Дитё под сердцем все ощущения усиливает, потому я носом чувствительна сделалась. Отстранилась, будто от чумного, лицо закрыла. - Марья Афанасьевна в задумчивости усмехнулась. - Один единственный раз я была строга с Алёшенькой. Откуда смелости взяла!? До сих пор не ведаю. Должно быть, ребёночек во чреве силы да уверенности предал. Божьей милостью от горла отпустило. Задышалось легче. Оперлась я на мужнино плечо, с трудом поднялась на ноги и твёрдо заявила: не могу касаться вас! Тошнит от духов вашей постельной бабёшки. Идите в баню, сударь! Отмойтесь начисто!

С замиранием сердца Лиза спросила:

- Что папенька? Что ответил? Не рассердился?

- Нет, напротив, жутко обрадовался, что я заговорила. Молил простить, Ангелом величал. К двери пятясь, просил, чтоб я не запиралась. Обещал смыть дух чужой. Я платочком согласно махнула. Он ушёл. Нет! Убежал. Я на колени, под образа молиться. В те мгновения сошло на мою горестную головушку прозрение от Пресвятой Богородицы. Не нужно плакать и выговаривать. Нет надобности скандалить, надобно любить беззаветно. Жалеть, не отталкивать - вот дело сердца. Вот вся премудрость.

Ушло помутнение безысходности, Лизонька облегчённо вздохнула:

- Как хорошо! Как славно! Маменька, голубушка, рассказывай, прошу тебя.

Улыбнувшись, Марья Афанасьевна продолжила:

- Алексей Емельянович вернулся. Поднял меня с колен, снова молил о прощении. Помню, всё-таки поцеловала его. Тут схватки начались. Стремительно. Доктор пока приехал, Алёша мальчика сам принял. Твой папенька от меня не отходил, всю ночь рядом просидел. Утром глаза открываю, он за руку держит, голова на кровати лежит, сам весь на полу. Спит, сердешный. Так что мы Алексашеньку совместно с папенькой рожали. И хотя раньше срока, но мальчик крепенький народился. Господь умилосердствовал сыночка, Богородица сохранила, да моё материнское молочко силушки придало.

Откровение матери потрясло Лизу. Не веря своим ушам, она переспросила:

- Папенька принял братца Александра из самого чрева!?

- Выходит так.

- Как же он смог!?

- Смог. И удивительного в том нет. Никто моих родов не ожидал. Вечер поздний. Как заохала, Алёша меня подхватил, на кушетку уложил. Не растерялся, дорогой мой. Тут же няню кликнул, всех на ноги поднял, помню, распоряжения какие-то давал. Я испугалась, мысленно с тобою, с мужем, с ребёночком попрощалась, до срока не дохаживала. Алексей ни на минуту меня не оставил. Сначала прогоняла его, срамно перед мужем корчиться. Он, помнится, уговаривал, чтоб успокоилась, не боялась, чтоб дышала глубже. Тут же молил Божьей милости, высшей помощи для меня. Суетился вокруг. Что делал - не ведаю. Мне и стыдно, и больно, и страшно. Всё раньше времени. Потом подошла минута, воистину роковая. Боль превозмогая, забыла и страх, и стыд, только об одном просила: выходи на свет Божий, живи, дитятко моё! - Марья Афанасьевна утёрла платочком слёзы.

Лиза обняла её, прижалась щекой к плечу:

- Мамочка, не плачь, родненькая! Всё же обошлось!?

- Обошлось… – она несколько раз вздохнула, будто снова пережила те мгновения: - Всё обошлось. Слава Богу! Когда доктор приехал, я уж опросталась. Памятен разговор батюшки твоего и немца Карла Гансовича. Должно, доктор дал мне что-то понюхать или выпить капель каких-то, я в себя стала приходить и запомнила, как Алёша сказал: пуповину не посмел обрезать, прошу вас, освободите сына и скорее Машеньку осмотрите. Тогда сознание возвернулось: сыночек у меня. Обрадовалась, молитву припомнила, в тот же миг услышала, как тихонько попискивает, плачет кровинка моя. Широко глаза открыла, смотрю, доктор надо мной улыбается и хвалит: Бог к вам милостив, богатыря подарил. Вы умница матушка – красавица, справились. И супруг ваш – герой, молодец! Похвалы отпечатались, хотя глаза младенца искали. Сообразила: я на постели, не на кушетке. Знать то, Алёшенька перенёс. Наконец, разглядела моего дорогого в белой рубашке с запеленатым сыночком на руках. Когда ближе поднёс, вижу у младенчика личико розовое, чистенькое, ротик маленький губочками причмокивает, я сразу грудь дала. В полусне, чувствую горячие мужнины объятия. Алёша под спину поддерживает, ребёнка ко мне осторожно прижимает, плечико беспрестанно целует и на ушко нашептывает: мальчик крепенький родился, пригожий и всё у него на месте. Спаси Бог, родная! А сыночек новорождённый молочко посасывает. Блаженство. Блаженство, словами не передать. После дневных терзаний, сомнений и родовых болей я сомлела, уснула с ребёночком у груди. Далее не помню.

Обстоятельства рождения брата ошеломили Лизу. Она смотрела на мать обожающими глазами и восхищалась родителями. Теперь ей хотелось знать больше об интимной стороне жизни отца и матери. Однако, желание смущало, и она спросила первое, что пришло на ум.

- Матушка, у Алексашеньки разве не было кормилицы?

- Мы не ждали роды так скоро. На следующий день папенька отослал за кормящей молодкой. Полногрудую бабочку привезли незамедлительно, но до трёх месяцев я сама справлялась.

- Как необычно! – Лиза подыскивала невинные вопросы, чтоб заглушить в себе страстное любопытство: - Расскажи, голубушка, кто ещё, кроме папеньки, помогал тебе в родах? Моя няня?

- Нет. В ту ночь батюшка приказал Агафье за тобой доглядывать. Как можно дитё без присмотра оставить!? Мой дорогой обо всём позаботился. Помогала старенькая нянюшка, Царствие Небесное Христине. Позже она с большой охотой рассказывала, как Алексей Емельянович сам младенца принял и всё твердил: няня, я чистый! Крепкой настойкой руки мыл. Сам дитё возьму. Ты за Машей смотри, помогай, помогай ей! Алёша возблагодарил Бога за сына, поцеловал малютку в лобик, благословил, потом отдал на простынку, наказал Христине аккуратно держать до прихода доктора, сам ко мне кинулся, расчувствовался до слёз. Я словно в тумане блуждала. Подробности няня описывала. На мою память из облегчения телесного, душевного всплывают обрывки нежных фраз. Нянюшка, покойная моя желанница, много раз причитала тёплым словом Алексея Емельяновича: сколь на свете живу, видом не видывала, чтоб барин при родах от жены не отходил, чтоб сам дитя принял из лона. А какие слова ласковые говаривал! Я б с таким мужиком всякий день рожала, - вот так Христина нахваливала. Полагаю, не возвеличивала. Нянюшка отродясь не льстила, напрасно хвалу не возносила. Царствие Небесное Христине! – Марья Афанасьевна благоговейно перекрестилась. - Да-а, Лизонька, наш Алексей Емельянович отличился при рождении первого сыночка.

- Мамочка, в тот день вы оба отличились. Божья воля, чтоб папенька разделил с тобою и боль, и тревогу, и радость. Ах, знал бы Саша…

- Истину говоришь, девочка. Рада, что ты поняла главное, – вздыхая, поцеловала дочку в лоб и светло улыбнулась: - Сашенька - мужчина. Как на свет выходил, узнает от папеньки.

- Понимаю… Батюшка принимал ещё кого-нибудь?

- Не приходилось. С тех пор твой папенька приглашал к нам доктора за месяцы до родин. Когда начиналось, Алексей почти всегда находился у моего изголовья, уговаривал. Я не прогоняла. После Сашеньки, единственного Аркашу рожала в отсутствии папеньки. Без мужа те роды сложнее дались. Аукнулась привычка к ласковой поддержке.

- Папенька по делам отъезжал?

- Нет. В ту пору Алёшенька приболел. Опасаясь, как бы болезнь не перешла на меня и на вас, наших деток, отлёживался во флигеле. Через два дня жар спал, стало лучше, и Алёша пришёл под окно гостиной увидеть нашего второго сыночка.

Лиза радостно встрепенулась:

- Ой, матушка! Помню, помню тот день! Няня подвела нас к окошку на папеньку смотреть. Малышку Сашеньку она на руках держала. Мы радовались, махали папеньке, и он махал нам. Невдомёк было, почему папенька в дом не идёт и кутается в шаль. Я перекрикивала Алексашу и Катю, звала: Папа, иди к нам, у нас малюсенький братик… Няня успокаивала меня: Батюшка оздоровеет, вернётся в дом и поиграет с вами.

- Разумная головушка. Тебе пять годочков едва минуло, – Марья Афанасьевна приголубила дочку, как маленькую. Вдыхая сладостный аромат родной кровинки, отрадно вспомнила: - Ах, Лизонька, батюшка ликовал, когда сыночка увидел. Говорить не мог, сердешный, горло болело. Палочку отыскал под деревьями, на дорожке написал множество имён. Я выбрала «Аркадий».

- Как мило! Меня кто называл?

- Папенька нарёк тебя в честь Императрицы Российской, равно и Катеньку. Алексей Емельянович девочек сам называл. Мальчикам я имена выбирала. Так у нас сложилось.

- Замечательно сложилось! Традиция, можно сказать! Обязательно расскажу своему Михаилу, – Лиза вдруг смутилась, потупилась. Помолчав, вскинула брови. Тронула мать за руку: - Матушка, прости за пытливость. Позволь спросить?

- Девочка моя, не стыдись. В чём твоё любопытство?

Украдкой наблюдая лицо родительницы, Лизавета тихо произнесла:

- Прости, Бога ради. Хотелось спросить о той актёрке… Она не вставала меж вами?

Не удивившись, Марья Афанасьевна невольно пожала плечами.

- Не знаю, что и ответить. Потому как не задумывалась о ней. Впрочем, ни дурного не скажу, ни хорошего. В театре она играла длительный срок, но я ею не интересовалась, да и Алексей Емельянович при мне не поминал.

Лиза облегчённо вздохнула:

- Получается, отец расстался с ней?

- Должно быть, расстался. Я не допускала мысли о ком-то третьем меж нами. Замкнула душу перед ревностью.

- Неужели ты никогда, никогда больше не ревновала!?

- Как же!? Сложно тягаться со змеёй, в сердце жалящей. Знала, что Алёшенька любит, и всё равно по молодости ревновала. Только мужу того не показывала. С ревностью вела тайную войну, о какой до сей минуты знал единственный человек, мой духовник, ныне покойный отец Иоанн. Царствие Небесное! – осенив себя крестом, мать и дочь выдержали уважительную паузу. – Богородице молилась, чтоб гордыню превозмочь. Однако, случалось. Ах, ты не поверишь! – тряхнув головою, Марья Афанасьевна озорно прищурилась, совсем так же, как это делает Лиза, и шепнула: - Вообрази, посуду била, чтоб пар выпустить.

Хихикнув в кулачок, дочка восторженно сжала материнские руки:

- Помню, помню, как ты чашку или тарелку разбивала. Значит, то было не случайно?

Марья Афанасьевна добродушно улыбнулась.

- Иногда. Неслучайно. И продолжалось недолго. Батюшка в дом дешёвых сервизов не покупал, для меня старался. Дорогой фарфор бить жалко. С Божьей помощью справилась с дурным норовом. Молитва к Заступнице душу облегчала, Господь Бог хранил, любезный Алёшенька любовью полнил.

- Ах, славно, ах, славно… – Лиза повздыхала и вновь обратилась к матери, - прости назойливость, голубушка. Папенька не ревновал тебя?

- О том не ведаю. Но смею заверить: старалась не давать повода.

- После рождения Александра, после того дня, папенька изменился? Каким папенька стал?

- Лизонька, ты хочешь знать, продолжал ли Алексей Емельянович ходить на сторону?

Смутившись, Елизавета кивнула. Понимающая мать ответила незамедлительно:

- Дочка, папенька всегда любил меня. Был неизменно заботлив, в близости нежен. Мы счастливы с ним и поныне. Вы, наши дети, в любви рождены, с любовью взращены. После того случая, может быть, с кем-то, где-то, когда-то мой любимый имел связь, но мы с ним не говорили о том. Для нас никто третий не существовал.

- И не было слухов? Намёков?

- На свете добрых, хороших людей больше. Однако ходят по земле глупцы завистливые, потому и живут наговоры да сплетни. Из-за них-то я и ревновала. Отец Иоанн, покойный, сказал мне однажды: научись слушать, да не слышать. Старалась. Бывало, заговаривали намёками, я пропускала мимо ушей. Да и говорунов тех не привечала. Теперь не вспомню, когда последний раз мне шептали о супружеской неверности Алексея Емельяновича. Давным-давно для меня подобные разговоры пустыми сделались. Так что, не ведаю, изменял ли батюшка ещё когда-нибудь, или злые языки тешились. Жили мы и, слава Богу, живём душа в душу! Любовь сберегли. Господь позволил детей иметь, в добре воспитывать. Нынче смотрела на вас, своих детушек, на папеньку вашего, мужа дорогого, наглядеться не могла, счастьем полнилась.

В душевном порыве Лиза бросилась на шею матери и завсхлипывала.

- Лизонька, что ты? Детка моя, что?!

Глотая слёзы, покусывая губы, она подняла голову:

- Мамочка, родненька! Как же я? Смогу ли? Как ты, голубушка, стану ли доброй женою?

Чтоб не последовать примеру дочери, чтоб не зарыдать, растроганная Марья Афанасьевна скрепилась и принялась успокоить невесту:

- Сможешь, девочка. Ты ж кровинка моя. Сможешь. Не сомневайся, не плачь. Вы же любите друг друга! Ты у нас сердечная, ласковая, заботливая. Ты умница! Ах, Царица Небесная, помоги! Не плачь, доченька! Сказывала не затем, чтоб напугать тебя, не затем, чтоб очернить Мишеньку, не затем, чтоб ты слезами перед венцом умывалась. Мы с папенькой желали на путь истинный тебя наставить. Передать тебе, как любовь хранить, как семью беречь.

Отстранившись, изумлённая Лизавета громко всхлипнула. Заглядывая в материнские глаза, спросила:

- Папенька знает о нашем разговоре?

- Конечно, родная, – улыбаясь, матушка тщательно вытерла Лизочкин нос, будто она сделалась маленькой: - Не плачь, невестушка. Батюшка волнуется о тебе. Сказывал, не уснёт, пока я не вернусь да не расскажу, как мы с тобой переговорили.

- Хорошо, хорошо! … Матушка, хотелось о многом расспросить. Молю, останься, посиди со мной.

- Посижу, Лизонька, сколько тебе будет угодно. Не плачь, лапушка. Завтра твоя свадьба. Ты должна быть самой красивой на Москве. Потому не лей слёз, дорогая! И спрашивай! Спрашивай обо всём, что волнует. Не стесняйся.

Захлёбываясь слезами восхищения, Лизавета Алексеевна шептала:

- Маменька, как я люблю тебя и папеньку! Как люблю! Вы оба, вы, вы, … вы ошеломительные!

- Спаси, Боже, детка. Скажу папеньке. Утри слёзки, Лизонька, завтра ты обвенчаешься с любимым. Ты будешь счастлива, непременно будешь счастлива…

Исповедание больше сблизило нежную мать и любящую дочь. Никогда Лиза не помышляла, что сможет настолько доверительно беседовать с матушкой. Теперь же она без особых усилий преодолела смущение и открыла все догадки, опасения, будоражащие всякую невинную девушку в преддверии брачной ночи.

Уж за полночь Марья Афанасьевна уложила дочку спать. Мать оставляла Лизу с лёгким сердцем. Возрадовалась, что поведала родному человечку о пережитом, и сей жизненный опыт поможет невестушке стать доброй женою.

Воротившись к себе, Марья Афанасьевна нашла Алексея Емельяновича бодрствующим. Отец семейства сидел в кресле и читал. Услышав, как скрипнула тяжёлая дверь, он тут же отложил «Петербургские ведомости», поднялся, навстречу распростёр ладони.

- Машенька, слава Богу! Слава Богу, улыбаешься, – приобнял жену. – Как поговорили?

Она ласково погладила его по щеке:

- Не волнуйся, всё хорошо. Что нужно, я сказала.

- Долгонько говорили-то. Присядь, присядь, Маша, расскажи подробно. Такс, дочка сама расспрашивала? Как у Лизы настроение?

- Наша невестушка волнуется немного, но сие в порядке вещей. Все девицы перед венцом в трепете пребывают.

- Ну, как же не трепетать?! Помнится, ты листочком осиновым дрожала, когда к алтарю тебя подводил!

Алексей Емельянович взял жену за руку. Супруги вздохнули разом. Помолчали, глаза в глаза.

- Такс, матушка, ты всё сказала. Объяснила, как там и что.

- Не тревожься. Всё объяснила.

- Слава Богу! Э-эх, пережить бы брачную ночь!

- Алёшенька, всё будет хорошо, с Божьей помощью.

- Надеюсь, Господь не оставит нашу Лизавету. Знаешь, родная, какая дума меня посетила?

- Что такое?

- Самому жениться стократ проще. Сердце рвётся на части: как моя кровинка с мужем сойдётся? – приложил голову к плечу жены. - Никогда не думал, что за дочку стану волноваться. Дай Бог, Елизавете женского счастья!

- Дай Бог! – Марья Афанасьевна поцеловала мужа. - Алёша, Лиза сказала, она очень любит нас.

- Дети наши растут любовью хранимые. Пока маленькие не замечают важности того. Повылетают из гнезда - поймут цену семейного благополучия… Такс, Маша, я нынче со старшими сынами переговорил, хочу рассказать тебе.

- О чём ты говорил с мальчиками, Алёшенька?

- Мысли сии не раз приходили в голову. Перед Лизиной свадьбой вовсе одолели. Решился. Александру и Аркаше прямо сказал, чтоб выбирали жён из хороших семей, из старинных. Но, чтоб не являли особого рвения за приданым. Чтоб искали достойную подругу для жизни. Чтоб женились обязательно по любви. Обязательно! Дабы самим не мучиться и не изводить жён. Деньги - наживное. Бог даст силы, всех обеспечу, лишь бы сошлись полюбовно. Та-акс. Постановил я женить сынов по согласию сердец.

- Как же наши молодцы приняли твои речи?

- Саша проникся. Верно, уж задумывался. Руку целовал. Аркаша молод. Оторопел, вспыхнул угольком. Встрепенулся петушком, глядя на брата, пробурчал слова благодарности и в смущении добавил: не собираюсь рано жениться!

- Ах, сыночек, пылкая душа… Что Алексашенька о женитьбе сказывал?

- Старший рассмеялся, обнял Аркашу. Сказал, что никто не рвётся жениться, дескать, найти единственную не так-то просто.

Вздохнув, Марья Афанасьевна взглянула на мужа:

- Саша взрослый. Мужчина. Всё понимает.

- Углядела мужание чрез бабёнку?

- Почувствовала.

- Да-а. Материнское сердце зорко.

- Наши мальчики свободны. С родительского благословения могут выбирать жён. Дочкам остаётся ждать. Лизоньке Бог помог, полюбила того, кто её выбрал. У нас ещё три девочки. Как-то их судьба сложится?

- Тут наша воля. Ни одну замуж не отдам, ежели не уверую в порядочность жениха, не разгляжу любви взаимной. Такс. Сие твёрдо и бесповоротно! Наши дочки не из последних. Бог не обидел натурой. И приданое имеется. Надеюсь, в девках не останутся. Испросим Господа, чтоб даровал мудрости, сил душевных, чтоб укрепил не отдать дочерей прохвостам.

- Спаси Боже! – расчувствовавшись, Марья Афанасьевна прижалась губами к руке супруга.

- Помилуй! За что, Маша? Маша…- он бережно отнял могучую пятерню и, обхватив ладонями её голову, с теплотой заглянул в глаза: - Я отец. Они мои дети. Отцовская обязанность на светлый путь наставлять, помогать всячески.

- Бог даст, дочери и сыновья не единожды выкажут тебе благодарность. Я за себя благодарю.

- Эх, Машенька, Машенька, – Алексей Емельянович нежно расцеловал жену. - Ты мой Ангел, Небесами посланный. Это я должен благодарить тебя за всех! И за всё…

Распрощавшись с матерью, Лиза выпила полчашки тёплого отвара с мёдом, принесённого няней, но это не помогло заснуть. После доверительного разговора она обнаружила в себе нечто ранее безызвестное, что можно определить совершенной взрослостью. Это новое не убавило душевного трепета. Отрадные предчувствия будоражили сильнее. Невеста зарылась в подушки, с головой спряталась под одеяло и, тщетно пытаясь забыться, мысленно убеждала себя: «Должно спать. Должно спать. Утром надобно быть отдохнувшей. Завтра венчание. Я стану Мишиной женой. Уже завтра…»

Осознание грядущих событий перехватило дыхание. Сердечко затрепыхалось. Кровь прилила к лицу и нетерпеливо пульсировала в виске. Лиза выглянула из-под пухового укрытия и глотнула воздух, раскрывши рот, словно рыба.

- Завтра. Завтра не буду спать на этой постели. Завтра Мишель увезёт меня к себе. Завтра Мишель останется со мной… - от этих мыслей вдруг сделалось нестерпимо жарко, даже губы загорелись. Она резко отбросила одеяло. Села. Подтянула колени к груди. Чтоб отвлечься, развернулась к светлеющему оконному проёму.

Сквозь кисейные гардины струилась тихая июньская ночь. По лунной дорожке к кровати тянулись лилейные опахала. Старый клён баюкал резными листами. Прежде Лиза засыпала, наблюдая хранителей своего ложа, теперь магия ночных теней не действовала. Внутреннее смятение не отпускало ресницы. В поиске успокоения зрачки блуждали по мглистой комнате. Лиза начала размышлять, едва шевеля пылающими губами.

- Матушка… Матушка выходила замуж совсем юной, не любя жениха. Должно быть, это безрадостно. Ах, бедная! Почему бедная!? Батюшка был нежен. Все страхи близости исчезли в первую же ночь. Однако мама сказала: привыкала дни, недели. И полюбила. Как она могла не полюбить?! – Лиза ощутила излияние сердечной теплоты и улыбнулась, - мужем стал батюшка родимый! Его нельзя не любить. Наш Алексей Емельянович и сейчас приятный мужчина, а в молодости… Представляю высокого, сильного красавца, невероятно доброго, ласкового. На портрете батюшке к сорока годам, на висках заметна седина, но всё равно он очень мил. Пожалуй, Мишель схож с молодым папенькой! Ах, право, как раньше не замечала? Похож, несомненно. Только мой суженый ещё миловиднее. Волосы чуть темнее и вьются гуще. Глаза яркие, мягкие. Господи, обожаю его взгляд… - она вздохнула, откинула за спину расплетённую косу, прижала хладные ладони к неостывающим щекам. Принялась убеждать себя не думать о женихе: - Если не перестану мечтать, не усну до утра. Надобно выспаться, чтоб быть свежей. Что же мама рассказывала дальше? Ах, да! Ужасное известие. Родная моя переживала. Батюшка был молод, полон страсти. Любя, берёг юную жёнушку. Маменьку берёг. Всё не просто…

Дочь не оправдывала Алексея Емельяновича и не осуждала. Она поймала себя на мысли, что жалеет отца, равно как и мать. Эта схожесть характеров, эта привязанность к родителям особенно угодны, особенно дороги ей.

Лиза озадачилась: как поступила бы она, если б узнала, что Мишель с кем-то… Тревога больно надавила сердечко. Что-то комковое поползло к горлу. Девушка поднялась с кровати, отпила из чашечки остывший отвар, подошла к окну. Клён встрепенулся, приветствуя её. Отодвинув лёгкую штору, она прислонилась к стене и крепко обхватила себя.

- Я страдала б. Не будь вечернего разговора, не сдержалась бы. Наговорила бы Мишелю глупостей, как поначалу вспылила перед матушкой. Дорогая моя, спаси Бог, надоумила! Теперь знаю, женщине нельзя быть вспыльчивой…Терпение надобно иметь, тер-пе-ние, – она умолкла, разглядывая фиолетово-звёздное небо: - Ветерок силу набирает. Тучки гонит, хоронит Луну. За облаками грядёт рассвет. Ночи коротки. Ах, гонор от лукавого. Терпение - Божья милость. Терпение. … Смогу ли, как матушка, перенесть подобные обстоятельства столь же благопристойно? - Лиза приоткрыла окошко, вдохнула пряный аромат отцветающей сирени и наносимую зефиром ванильную свежесть дальнего ливня. - Родная страстно любила и любит батюшку. Любовь в каждой фразе о нём. Непостижимо, отец признаётся в измене, а мама жалеет. Мама любуется его глазами! Так ли сильно люблю я? Смогу ли пожалеть Михаила?

Вопросы повергли в замешательство. Мысли перепутались, в порыве отчаяния вырвалось:

- Господи, не знаю! Не знаю! – заламывая ледяные пальцы, прошлась кругом и снова остановилась у окна: «Зачем терзаюсь!? Ведь люблю же. Хочу быть женой Михаила Арсеньева. Мишель станет отцом моих детей…» Внезапно, с твёрдой батюшкиной интонацией заключила: - Никого другого! Михаила, единственного. Или… в монастырь.

Испугавшись гласного вердикта, огляделась: «С собой разговариваю, будто помешанная. Отдыхать, отдыхать, надобно, отдыхать…»

Лизавета вернулась в постель. Прислонившись к спинке кровати, натянула на себя одеяло. Слушая шелест листвы, наполняющий комнату, она глубоко вздохнула. В разумной головушке зарождались объяснения:

- К тому времени родители прожили вместе почти два года. Я народилась, ходить научилась. Конечно! Вот и ответ! - лицо просияло улыбкой. Сомнения, неуверенность отлетели прочь: - Маменька хорошо узнала папеньку. Я ещё не жила с Мишей. Для чего сравнивать? Мама в ту пору второго ребёнка носила. Я только мечтаю. Золотые слова: кротость, терпение и любовь. Терпение. Любовь. Отчего я спешу? Зачем принуждаю себя решать эти задачки? Глупая! Венчаной женой полюблю Михаила Васильевича в тысячу раз сильнее. И никто не сможет разлучить нас. Никто! Завтра, завтра я стану женой, женщиной. Счастливой женщиной!

Лизонька сползла на подушки. Сладкие мечтания несмело выбирались из-под стыдливого запрета и клубились над изголовьем. Снаружи, за стеной капельки дождя подкрадывались к гроздям сирени, к растопыренным листочкам клёна, к девичьему окошку. Чистые грёзы переплетали шуршание дождевых струй и тянули невесту в волшебное сновидение.

Глава 6.1 Михаил и Елизавета

Ночью прошумел тёплый ливень. Как рассветный паж, юго-западный ветерок смёл с перламутровых небес клочья мокрой завесы, и пред красавицей Москвой явился ослепительный жених Солнце. Лаская золотые маковки белокаменных церквей, щедрое светило одарило серебром голубую ленту Москва-реки, удерживающую у подножия Кремлёвского венка лёгкую дымку, словно воздушный покров юной новобрачной.

Пролитой небесной влаги хватило омыть серую пыль с крыш, с тротуаров и мощёных дорог, напоить деревья, кусты и садовые цветы. Обходя владения, удовлетворённые дворники осторожными мётлами разгоняли лужицы. Суетливые птицы барахтались в ручейках. Умытый город встречал новый день благоухающей свежестью июньского утра.

На Знаменке в особняке Столыпиных кипела работа. Дворовые мели без того сверкающую мостовую, украшали подновлённые ворота цветочными гирляндами, увивали парадное крыльцо белыми и розовыми лентами. Внутри дома служанки нарядили букетами фойе и лестницу, ведущую на второй этаж, где предположительно должна состояться встреча новобрачных.

К семи часам отец и мать Елизаветы отправились в храм на утреннюю. Глава семейства одобрил желание набожной Марьи Афанасьевны без суеты помолиться за дочь, и одновременно проверить, достаточно ли украшено венчальное помещение. По строгому наказу Алексея Емельяновича никто из домашних не беспокоил Елизавету. Чтоб невеста безмятежно доспала часы и минутки в девичьей постели, мимо её комнаты ходили на цыпочках. По возвращении из церкви Марья Афанасьевна разбудила дочку. Сотворив молитву, они исполнили предвенчальную традицию: помылись в нежаркой баньке.

Тем же часом на Волхонке, где шла подготовка к свадебному застолью, ожидали жениха. После затянувшегося мальчишника Михаил Васильевич с братьями ночевал в квартире на Большой Никитской, куда утром прибыл Григорий, единственный из молодых Арсеньевых, не отпущенный на холостяцкую пирушку. Накануне юноша безропотно воспринял решение строгого отца. Проснувшись с рассветом, не захотел дожидаться Михаила, оседлал гнедого жеребчика, проводил коляску родителей до церкви и поспешил к братской компании. Немного позже девяти часов утра ржание Огонька, гарцующего впереди экипажа, возвестило о прибытии жениховой братии. На широкий двор высыпала толпа Арсеньевых.

Бодрый, одетый с иголочки Василий Васильевич приветствовал сыновей:

- Добро пожаловать, молодцы! Ну-у, как? Головы не трещат ли с похмелья? Квасу ядрёного, не подать ли?

Михаил обнял отца:

- Не надобно квасу. Мы все в полном благополучии. Право слово, хорошее вино пили в меру. Как ваше здоровье, батюшка? Как матушка?

- Спаси Господи. Сам то, Михайло, спокойно ли почивал? Ну-у, отдохнул пред венцом?

- Спал крепко. Благодарю. Отдохнул.

- Ну-у, ладно, ладно, - родитель перецеловал сынов, негласно проверяя состояние каждого. Благословил и вновь обратился к Михаилу: - На утренней литургии со сватами повстречались. Ну-у, обе матери слезу пустили. Бабы…

Беспричинно разволновавшись, жених взял отца под руку и вполголоса спросил:

- Все ли благополучны в доме Столыпиных? Матушка справлялась у Марьи Афанасьевны, как Лиза?

- Живы, здоровы. Слава Богу! Не тревожься. Ну-у, пока молились за невесту, твоя суженая почивать изволила. Никак притомилась на обеде.

Михаил вздохнул с явным облегчением и сдержанно поинтересовался:

- Батюшка, в храме всё ли готово? Чисто в округе?

- Ну-у, гляди сам, дождь прошёл, как по заказу мостовую отмыл, церковь блестит. Мамаша твоя выслала трапезу настоятелю. Ну-у, там: цветы, ленты, ковёр привезли. Дьячок принял, сам и уряжать станет. Ну-у, не полошись, не полошись, служители божьи порядок ведают. Тебе нынче заботы усладительные. Великий день, берёшь горлицу под крыло, – ободряюще похлопал сына по плечу, – давай-ка, Миша, сбирайся в баньку. Смой беззаботушку холостяцкую, приготовься к жизни семейной. Баня новая, пар лёгок, веники ароматные. Вчерась я славно попарился! – Василий Васильевич резким движением отстранил Михаила, окликая старшего сына: - Димитрий! Пойди, выпари нашего женишка! Выпари, как следует, чтоб молодая жена не в претензии была. Ну-у, обвенчанная сама пусть намывает.

Дмитрий Васильевич добродушно усмехнулся, потягивая смущённого брата за локоть:

- Пойдём, Миша, отдраим тебя по всем правилам сего русского обычая. Будешь у нас чист духом и телом, - шепнул на ухо, - завтра, и впрямь, с женой в баню пойдёшь. Женские ручки ласковы-ы. Эх, красота!

Возрадовавшись на сыновей, отец махнул крестообразно.

- Ну-у, с Богом! С Богом! Ступайте, мойтесь! После младшие окупнуться.

Пробежав несколько ступеней, Михаил замешкался на лестнице. Развернувшись, спросил:

- Батюшка, не пора ли отправлять шкатулку?

- Ну-у, экая безделица! Мамаша сказывала, к полдню отошлёшь, так у них со сватьей Марьей Афанасьевной условлено. Послушаемся матерей. Не станем торопить события.

Нетерпеливому жениху это показалось не убедительным:

- В полдень, не поздно ли будет? Дмитрий, я что-то не припоминаю, в котором часу мы отвозили подношение твоей Пелагее? Успеет ли Елизавета собраться?

Брат заверил:

- Отец прав, жениху должно степенно блюсти политес.

Усмехнувшись, Василий Васильевич заворчал, подталкивая сына в дом:

- Ну-у, не полошись зря! Твоя суженая успеет принарядиться. У неё горничных полон двор, две сестры взрослые да помощниц-балаболок пол-Москвы съедется. В церковь к четырём. Знать, не раньше трёх за невестой поедешь. Мне старику пешком идти четверть часа, а в экипаже вовсе минутное дело. Елизавета твоя сто раз нарядится. Ну-у, ступайте, ступайте, куда наладились! Не торчите на дороге, не мешайте девкам красоту наводить. Ну-у…

Умудрённый годами отец делал справедливые замечания. Остановившись на крыльце, молодые люди составили любопытную помеху для девиц, украшающих перила гирляндами из цветов и лент.

В доме рачительного хозяина Алексея Емельяновича заведён порядок: всё исполняется аккуратно и в срок. К встрече первого жениха подготовились идеально, так что причины для нервозной суеты отсутствовали. Однако, с каждым часом в воздухе копилось возрастающее напряжение. Все с нетерпением ожидали свадебного поезда.

Ещё утром, как только Лиза вышла из комнаты, чтоб отправиться с матушкой в баню, она почувствовала особое участие. Встречающая домовая прислуга кланялась низко и приговаривала долгие лета. Знаки почтения не обстояли чем-то нарочито льстивым или принудительным. То было искреннее желание явить девушке, вступающей в брак, уважение, одобрение и сочувствие.

Сочувствовали невесте исключительно взрослые женщины, познавшие изнанок свадебного чина. С замужеством, уходит юность и беззаботные деньки, проведённые в родительском доме. Впереди у молодушки непростая и не всегда счастливая бабья жизнь.

Мужчины, скорее, выражали уважение подобающему поведению Лизаветы в девичестве, примеривая на себя воодушевление жениха. Девицы по-хорошему завидовали счастью незаносчивой барышни с барином-красавцем. И грустили о себе. Эти добрые настроения излучались в пространство дома, смешивались с сердечными переживаниями родных и близких, с тонким ароматом живых цветов, со свежим воздухом летнего утра и окутывали Елизаветину головку духом пьянящего восхищения.

По русским обычаям до приезда жениха девушки величают невестушку слезливыми песнями. Марья Афанасьевна, настрадавшаяся в своё время из-за охов родственниц да прислужниц, избавила дочь от сего волнительного обряда. После бани, молебна и причастия она проводила Лизу в комнату.

- Лизонька, отдыхай до полудня. Не тревожься, милая. Мечтай о приятном. Если тебе взгрустнётся, не раздумывай, дитя моё, зови. Всё брошу, приду. Захочешь с сёстрами посекретничать, кликни няню, она приведёт девочек. К двенадцати Михайло Васильевич пришлёт шкатулку, тогда уж станем одевать тебя. Храни, Господь…

Мать благословила Елизавету, поцеловала в лоб.

Смиренная дочь с трепетом приникла к её руке:

- Спасибо, матушка! Когда же вы будете одеваться?

- Теперь же и пойду. Девочек усажу причёсываться, а ты отдыхай, в церкви настоишься. Вскорости тётушки приедут. Начнётся шум, суета…

Марья Афанасьевна вышла и, поразмыслив немного, повелела себе:

- Чтоб Лизонька не грустила, пришлю-ка Наташеньку.

Учтиво кланяясь, лакей, по приказу хозяина карауливший невестин покой, усмехнулся про себя: «Уж с Натальей-то никто не заскучает…»

Меж тем, погрузившись в тихое отдохновение, Лизавета медленно обошла комнату. Касаясь предметов убранства, она мысленно распрощалась с привычной обстановкой и с девичьей жизнью, которая закончилась вчера. Наконец, приблизилась к манекену, внимательно осмотрела, бережно сняла кисейное покрывало, зачем-то укрылась по-монашески, пятясь, отошла к кровати, легла, подпершись кулачками, и стала любоваться свадебным платьем.

Мадам Флери, боготворившая художницу Виже-Лебрен[1], сотворила для Лизоньки наряд в античном стиле. Белый шёлк и кружево поражали небывалой воздушностью. По настоянию матушки, дабы под венцом соблюсти целомудренность облачения, глубокое декольте было прикрыто тонкой паутинкой дорогого блонда, присобранного вокруг шейки. Длинный, узкий рукав из того же кружевного полотна спускался на пястье, выше обхватывал руку, расширяясь к плечу традиционным буфом. Богато расшитый пояс «под грудь» и невесомый шлейф придавали изысканность.

Платье очень нравилось Лизе. Она представляла, как выйдет навстречу Михаилу, и рассуждала про себя: «Что он скажет? Как посмотрит? Важен первый взгляд. Такие наряды ещё большая редкость в Москве, хотя мадам уверяла: императрица и фрейлины отказались от всевозможных подкладок. В высшем свете уж носят подобные фасоны. Корсет лёгок, в нём дышится свободнее. Ах, хорошо, Мадам пошила дюжину схожих домашних платьев. Мишелю понравится…»

Размышления прервал осторожный стук в дверь. Сбросив покрывало, невеста отозвалась.

В комнату заглянула аккуратно причёсанная головка Натальи Алексеевны.

- Лизочка, можно к тебе?

- Заходи, Наташенька, посиди со мной. Тебя причесали?! Ты и платье надела! Боже, какая ты красивая! – рассматривая, Лиза то складывала ладони у лица, то разнимала лодочку и принималась вертеть сестрёнку: - Ах! Повернись, пожалуйста. Ах, великолепно! Со шляпкой будет ещё лучше…

Громко придыхая, маленькая кокетка блаженно закатывала глазки, воображая себя принцессой:

- Да, да, да…, мне тоже видится всё очень милым. Перчатки и шляпку позже надену… – обернувшись раза три, она схватила сестру за руку, - Лиза, ведь ты отдыхать должна! Ложись, полежи! Я присяду на кресло. На краешек сяду, чтоб платье не помять. Ты ложись, ложись! Матушка велела непременно уложить тебя и лишь с этим условием позволила прийти, – копируя манеру матери, девочка произвела театрально-серьёзное личико: - Матушка сказала: Наталия, надеюсь на твоё благоразумие…

Лизавета улыбнулась, пряча накатившую смешливость в пышном локоне, упавшем на грудь, в кисее, в подушке. Легла поперёк кровати, чтоб хорошо видеть сестрёнку, и обратилась с похвалой:

- Натуся, ты оправдала матушкины надежды. С лёгкостью убедила меня. Как видишь, лежу, отдыхаю.

- Вот и отдыхай! Тебе предстоит венчаться. Матушка предупредила, в церкви придётся долго стоять, - глядя на платье невесты, Наташа расправила складки своего туалета. Неумело скрывая восторженность, она шёпотом призналась: - Мне всё интересно. Я первый раз на свадьбе! Лиза, ты бывала на венчании?

- О-о, это случилось давно! Однажды, когда тётушка выходила замуж. Мне в ту пору лет пять было. Помню, в церкви собралось много народу. Я скоро устала, и папенька взял меня на руки. Вот тогда наступил праздник. С высоты папенькиного роста всё чудесно обозревалось.

- Ах, жаль! Я взрослая, и меня никто не поднимет. Александр возьмёт Афоню, если братик устанет. Слышала, папенька наказывал опекать младшенького. Мне придётся терпеть. Я уже взрослая.

Сочувствуя, Лиза вздохнула о своём:

- Да-а. На сей раз батюшки не будет в церкви, – тут же подбодрила сестричку. - Ты барышня, Наточка, прелестная барышня. Тебе неприлично восседать у кавалера, даже если он твой старший брат.

Польщённая Наташа округлила глазки и зарумянилась.

- Неужели ты полагаешь, что я согласилась бы, предложи Александр взять меня на руки!

- Не обижайся, Натуся. Ты у нас умничка.

Потупив взор, девочка принялась расправлять складочки:

- Я взрослая. Я потерплю, потерплю. Я взрослая… – она повторяла в растерянности, будто старалась убедить себя в этом весьма неочевидном факте. Вдруг оживилась: - Лиза, почему родителям невесты и жениха нельзя быть в храме?

- Порядок такой. Мы люди православные, обязаны уважать традиции.

Сморщив лобик, Наташа завздыхала:

- Ах, жалко маменьку и папеньку. Мы в церкви увидим твоё венчание, бедненькие маменька и папенька дома останутся.

- Не переживай, маменька с папенькой поедут в дом родителей Михайло Васильевича, где будут ожидать нашего возвращения.

- Как же хорошо, что сестёр и братьев сей запрет не касается. Ах, Лиза! Ты ещё не знаешь! Нас с Митей избрали свадебными отроками. Митя рад и волнуется. Поделился со мною страхами.

- Какими страхами, Натуся? Если это не клятвенный секрет, расскажи, прошу тебя.

- Нет, совершенно не клятвенный. Тебе можно знать, но больше никому! Обещай!

- Обещаю.

Девочка перешла на шёпот:

- Митя боялся, что назначат Афонюшку. Но папенька назначил Митю. Маленькому пообещал: та-акс, Афонюшка, ты предстанешь главным отроком на свадьбе Катерины.

Натка бесподобно повторила интонацию отца. Едва сдержавшись, чтоб не рассмеяться, Лиза уточнила:

- Что мальчики? Афонюшка не плакал?

- С чего бы плакать? Афонюшка разумный, согласился тут же. Я рада за Митю. И за себя, разумеется. С Митей мы по росту подходим. Афоня много ниже меня. Парой с Афоней мы смотрелись бы некрасиво. – Наташа мечтательно вздохнула. - Конечно, наиглавнейшая роль принадлежит Мите. Митя поднесёт туфельки и обует тебя. Это очень, очень важно! Невесту должен младший братец обувать. Папенька учил, как туфельку надеть, чтоб она не упала. Показал, как фату расправлять. Объяснил, когда принять свечи, когда подать. Всё, всё показал, всё объяснил Мите. Даже проверил, как Митя справляется.

- Митенька тренировался надевать туфельку? - удивилась Лиза.

Наташа увлечённо продолжила:

- Вчера, после праздника тренировался. Вообрази, пять раз меня обувал! Лиза, ужасно приятно: мальчик туфельки подносит, на колено становится и обувает тебя. Мне понравилось. Тебе тоже понравится. Всё думаю: кто меня будет обувать, когда я пойду замуж? Афонюшка станет взрослым, а надобен мальчик-паж, как в сказке.

Радушно воспринимая детскую непосредственность, Лизавета заверила:

- Пусть Афонюшка растёт себе на здоровье. У нас ещё кто-нибудь из мальчиков появится, - помедлила, размышляя, и весело добавила: - Мой сынок обует тебя к венцу.

От радости Наташа прихлопнула в ладошки:

- Ах, Лизонька, как хорошо! Роди, роди сыночка!

- Договорились. Наташенька, пожалуйста, будь внимательна к Мите, на случай, если он замешкается, разволнуется в церкви.

- Не беспокойся, Лиза. Митя будет стараться, у нас всё получится. К тому же, батюшка потихоньку наказал, чтоб я за Митей присматривала. Чтоб деликатно подсказывала. Я буду рядом с Митей. Матушка назвала меня дамой свадебного отрока. Я буду пристально смотреть за твоей фатой, за шлейфом и за Митей, - девочка сложила руки в замочек и, аккуратно опустив их на платье, по-взрослому озабоченно вздохнула: - О-ох! Столько хлопот! Столько хлопот предстоит! - встрепенулась. - Ой! Лиза, голубушка, прости, пожалуйста, я не утомляю тебя разговором?

Лизавета Алексеевна обняла подушку и ласково улыбнулась:

- Нет, нет! Ничуть не утомляешь. Наташа, ты молодец, что зашла ко мне. Расскажи ещё что-нибудь. Отрадно слушать тебя.

Она призадумалась, машинально тронула упругие локоны, спадающие на плечики, и принялась вспоминать:

- Меня причесали. Я пошла к маменьке. Сашенька и Катя ещё сидели перед зеркалом. Да, Лизонька! Важное-важное! Братики надели форму преображенцев. Митя и Николаша видные, бравые! Аркаша ещё не выходил, но Митя сказал, что костюмы у всех одинаковые, даже у Афонюшки. Разница лишь в погончиках. Афонюшка записан в полк рядовым. У Николаши и Мити звания иные, постарше. Не запомнила какие. Не важно. Афонюшка забавнее. Представляешь нашего маленького солдатика!?

- Афонюшка-гвардеец. Как оригинально батюшка решил с формой! Мальчики будут великолепны.

- Интересно, братья Михаила Васильевича тоже нарядятся в форму. Лиза, ты не знаешь?

- Дружок, Наточка. Девицы, женщины наряжаются. Мужчины надевают и носят мундиры с достоинством. Форма обязывает…

Наташа мигом признала ошибку:

- Я понимаю, понимаю, понимаю! Неудачно употребила глагол. Конечно, не наряжаться! Надевать. Спасибо, что поправила, Лизонька. Так наденут ли форму братья Михаила Васильевича?

- Мы не говорили о деталях. Но полагаю, Василий Васильевич, Никита Васильевич и Николай Васильевич появятся в мундирах. Они офицеры, как и наш Александр.

Беседу сестёр прервала вошедшая Марья Афанасьевна, она уже облачилась в праздничный наряд и была готова к торжеству.

- Девочки, как вы?

Лизавета Алексеевна поднялась навстречу матери:

- У нас всё хорошо. Матушка, вам к лицу модный туалет. Тюрбан из лёгкой кисеи и шаль роскошны.

- Благодарю, милая! Всё мнится невесомым, и туфли очень удобны. Лизонька уж полдень близок. Вскорости доставят подношение жениха. Кому доверишь принять? Все рады исполнить.

Невеста обратилась к сестрёнке:

- Наташенька, сделай милость, прими гонцов Михаила Васильевича.

Девочка тут же забыла о своём платье. Припорхнула, крепко обхватила Лизу за талию, прижалась и защебетала:

- Спасибо, спасибо, спасибо! Если бы ты знала, голубушка невестушка, как мне хотелось! Спасибо, Лизонька! Спасибо сестричка…

Предполагая, что выбор падёт именно на Наталью, Марья Афанасьевна предупредила:

- Одной Наташеньке выходить к гостям неприлично. Александр и Аркаша сопроводят. Так папенька решил.

- Чудесно! Наташенька, ты обязательно надень перчатки.

- Да, да, да! Тотчас же побегу за перчатками. Потом к братьям. Буду ждать посыльного. Получу шкатулку. Принесу к тебе.

Лиза задержала ускользающую сестрёнку и поцеловала:

- Пожалуйста, не бегай, дружок. В нарядном платье не принято.

Матушка благословила:

- С Богом. Не торопись, милая. Александр и Аркаша ожидают тебя в большой гостиной.

Сомкнув губки, расцветшие улыбкой, Наташа сделала реверанс, кокетливо откинула шелковистые локоны за спину и выпорхнула.

Ровно в полдень во двор Столыпиных въехал экипаж с молодыми послами. Три брата Михаила Васильевича степенно вышли из кареты. Василий и Никита, подпоручик и прапорщик Её Императорского Величества Кавалергардского корпуса, сопровождали младшего Григория. Гриша учился в Богородицком пансионе и не имел воинского звания, но его тёмно-синяя фрачная пара выглядела не менее элегантно, чем пурпурные вицмундиры кавалергардов. Итак, Григорий шёл впереди и нёс плисовую подушечку. На подушечке возвышался ажурный ларец.

Среди дворовых пронёсся восхваляющий шепоток. Звонкое бряцанье портупеи, серебряное мерцание ажурной шкатулки, эполет и пуговиц, снежность тонкой выпушки по обшлагам и воротникам, белизна панталон, воздушность султанов на парадных двууголках – всё поражало неискушённых.

Встречающие лакеи широко распахнули двери. Почтенный Никита сообщил гостям, что их ожидают. Братья чинно поднялись по украшенной цветами лестнице и прошли в большую гостиную, где их приняли Наталья Алексеевна, Аркадий и Александр.

Вручение свадебного ларца происходило согласно этикету. В атмосфере витало благородное тщеславие. Со стороны вся эта церемония напоминала, не больше - не меньше, посольский приём, когда посланники иностранного государя преподносят верительные грамоты Матушке-императрице.

По передаче шкатулки, молодые люди обменялись любезными улыбками, выказывая расположение и негласную поддержку в столь ответственном деле. Григорий, исполняя просьбу Михаила Васильевича, вежливо справился у Наташи: как чувствует себя Елизавета Алексеевна и в каком настроении она пребывает.

Наталья, по обыкновению, не растерялась. Поблагодарила за беспокойство и весьма компетентно ответила, что сестрица здорова и готовится к встрече жениха. Удовлетворённые посланники откланялись и, величаво шествуя, покинули дом невесты.

Как только за Арсеньевыми закрылись двери, Наташенька громко выдохнула и зашептала:

- Саша, Саша, Саша! Прошу, возьми! Что-то у меня всё дрожит. Ой, боюсь уронить.

Волнение уверенной в себе девочки стало полной неожиданностью. Одно то, что Наташенька решила выпустить заветную шкатулку, означало крайнее смятение маленькой барышни.

Александр подхватил ларчик и, не мешкая, ободрил сестрёнку поцелуем в щёчку:

- Натали, милая, успокойся! Ты была прелестна! Ты держалась, как подобает.

Аркаша заботливо пододвинул стул:

- Присядь, Наташенька, присядь! Ты умница! Кавалергарды восхищены тобою.

Она облегчённо вздохнула:

- Правда?

- Глаза Арсеньевых полнились восхищением.

Не расправляя платья, Наташа опустилась на стул, прижала ручки к груди, как-то отрешённо улыбнулась и, часто моргая, залепетала:

- Благодарю, благодарю. Вообразите, у меня в животе съёжилось! И коленки до сих пор дрожат. Ой! Хорошо, под платьем коленок не видно…

Братья переглянулись, обменявшись сочувственным умилением.

В комнату вошёл Алексей Емельянович:

- Такс, такс! Как вы, дети мои?

Старший Александр отчитался за всех:

- Фамилии не посрамили. Наталья Алексеевна достойно представляла нашу невесту.

- Славно. Наблюдал за послами из окошка. Разглядел, как прибыли, как выходили, как отъезжали. Такс, что скажешь, Сашенька? Какова выправка!? Кавалергарды! Ларец несли, будто в нём корона Российской империи. Молодцы! Ах, какие молодцы! – преклонившись, огладил дочку: - Ты никак стушевалась, детка моя?

Наташа оправдалась шепотом:

- Смутила военная форма.

- Что форма, Натуся!?

- Кавалергардов … так близко не видела. Красивые…

Целуя в лоб, отец приобнял её.

- Ничего. Кому-то вообразить сложно, ты ж приняла почётный конвой самой императрицы! Кавалергарды достойны и восторгов, и смущения. Та-акс, выше головку, умница моя!

Наташа гордо вскинула подбородок и ответила звонко:

- Убежало смущение, папенька! Как мышка от кошки убежала!

- Вот и ладно. Та-акс, дочь. Еже ли в себя пришла, неси посылку. Должно быть, Лизонька, сердешная, ждёт.

Добрые речи возымели нужный эффект, девочка улыбнулась и потянулась к ларцу:

- Я готова.

- Натали, позволь проводить тебя, позволь донести шкатулку. Передавать сама будешь, - предложил Александр.

Не желая оставаться в стороне, Аркадий вежливо подал руку:

- Прошу вас, мадмуазель.

Поддержка отца, галантное обращение братского эскорта умиротворили юную барышню. Она взяла под руку Аркашу и проследовала в комнату невесты.

Елизавета ждала и очень волновалась. После ухода Наташи её лицо за минуту сделалось бледным, а взгляд рассеянно-испуганным. Это обеспокоило Марью Афанасьевну, и она пыталась развлечь дочку беседой. Но Лиза отвечала без интереса, почти невпопад. Девушка часто вздыхала, стараясь облегчить напряжение в груди, и пожимала утратившие чувствительность пальцы. Делая вид, что слушает, она вставала с кресла, бесцельно прохаживалась по комнате и вновь садилась, роняя руки на колени. Минуты тянулись бесконечно.

Как всё изменилось с появлением Натальи! Солнечные зайчики, облюбовавшие ажурный ларец, признали невесту и пробудили на её губах лучезарную улыбку. Скользнув вверх по щеке, мерцание растворилось в сияющих глазах. Лиза вмиг зарумянилась и, вздохнув глубоко, открыла шкатулку.

- Боже, Мишель! Матушка, взгляните, фота отделана тем же блондом, что и платье! Ах, венок. Белые розы! Алые!

Глядя на оттаявшую дочь, Марья Афанасьевна перекрестилась.

- Михаил Васильевич возжелал, чтобы твой убор идеально сочетался с платьем. Поделился с нашим батюшкой. Тогда Алексей Емельянович проводил сватью Ефимию Никитичну в салон мадам Флери, где были заказаны покров да венчик.

Лиза бережно раскладывала фоту и тихо причитала.

- Конечно, как я не догадалась? Мишель, обо всём позаботился. Мадам искусница. Всё чудесно! Полагаю, фота будет до самого пола…

Очарованная Наташа даже приоткрыла ротик и с застывшей улыбкой рассматривала венчальный убор. Матушка поправила её кудри, огладила головку:

- Пойди, детка, скажи, чтоб позвали Катюшу и Сашеньку. Девочки в нетерпении.

Встрепенувшись, Натали упорхнула.

Обернулась тут же и отчиталась:

- Приказала! Епифан послал за сестричками. Матушка, внизу шумно, должно быть, кто-то приехал.

Махнув платочком, Марья Афанасьевна обратилась к невесте:

- Лизонька, наверняка, тётушки прибыли. Выйду, поздороваюсь и займу их минут десять. Приготовься, дорогая, пора одеваться.

Завороженная Лиза на мгновенье оторвалась от убора, кивнула и вернулась к содержимому шкатулки. Она извлекла венчальные свечи, перевязанные белыми атласными лентами, и маленькую сафьяновую коробочку, где до назначенного часа хранились обручальные кольца. Затаив дыхание, приоткрыла крышечку, сощурилась от блеска золота на алом шёлке. Не дыша, тронула и прочла гравировку на внутренней стороне колец: «Михаил & Елизавета. Совет да Любовь».

Золотое, атласное сияние, какой-то неуловимый цветочный аромат. Зародилась милая догадка: Мишель укладывал колечки и повторял наши имена. Нежность кружила голову, переполняла сердце. Губы шептали: Михаил и Елизавета, Михаил и Елизавета…

Откуда-то взявшиеся Катерина, Александра принялись обнимать Лизу. Они что-то говорили, говорили. Наконец, оставили и занялись венчальным убором. Не касаясь, разглядывали, нахваливая тонкую работу.

Меж тем, отрешённая Елизавета прислонилась к стене. Она прижала к груди футляр с колечками, мечтательно улыбаясь, созерцала Катю и Сашу, но не воспринимала их голосов. Состояние блаженного полузабытья длилось бы невесть сколько, если бы не Наталья. Она тронула Лизу за локоток и протянула конвертик.

- Ты не увидела шпильки с жемчужинами и письмецо. Скреплено печатью. Прочти скорее, прочти!

Очнувшись, невеста вздрогнула:

- Ой! Как же просмотрела! - надломила печать, торопливо развернула листок.

«Лизонька, счастье моё! Я приеду за тобою ровно в три пополудни. Считаю минуты до встречи. Люблю тебя безмерно! Навеки твой Михаил»

Елизавета прижала конверт к губам и вздохнула.

Пока сестрички любовались белоснежным нарядом, а невеста с упоением перечитывала короткое послание, Наташа терпеливо ожидала свежих новостей. Когда усмотрела: Елизавета начиталась и погрузилась в мечтания, вежливо покашляла в кулачок.

Лиза развернулась к ней. Обняла.

- Дружочек, Наточка, пойди к маме, скажи, что я готова одеваться.

Заглядывая в лицо, озабоченная малышка чуть слышно уточнила:

- Всё хорошо? Что пишет Михайло Васильевич?

- Он приедет в три часа, - Лиза поцеловала сестричку и шепнула на ушко, - Мишель пишет, что любит меня. Наташенька, я так счастлива!

- Девочка хлопнула в ладоши, чмокнула сестру в щёку и игриво попрыгала на носочках.

- Зайка, только не бегай, прошу тебя.

Наталья остановилась в дверях и учтиво поклонилась:

- Не волнуйся! Дама свадебного пажа не подведёт невестушку! Выдам тебя замуж, тогда и набегаюсь, и напрыгаюсь, и все пряники, все пирожные перепробую!

Одевание невесты длилось около часа. К обряду допустили родных сестёр, тётушек и крёстную. Марья Афанасьевна присутствовала, но, следуя традиции, не коснулась дочери. Когда молодая была облачена в платье и причёсана, матушка привела Митеньку. Он надел на сестрицу туфли, галантно поцеловал ручку и пожелал счастья.

Украдкой смахнув слезу, мать обняла младших детей:

- Митя, Наташенька, пойдите с сёстрами в столовую. Покушайте. После подниметесь в гостиную, будете с Лизой. Держитесь вместе. Следуйте за невестой, платье поправляйте, фоту. В церковь поедете с Лизой и крёстной. По окончании таинства проводите молодых до кареты, слушайтесь Александра, братец заберёт вас к себе в экипаж. Уповаю на милость Божью, надеюсь: вы не потеряетесь да всё исполните, как подобает свадебным отрокам.

Наморщив лоб, серьёзный Дмитрий заверил мать:

- Матушка, не беспокойтесь. Папенька нам говорил. Мы всё помним. Будьте покойны, мы не подведём! Мы справимся!

Тётушки проводили детей, оставив ненадолго мать и дочь.

Марья Афанасьевна достала из гипюрового ридикюля заколку искусной работы. То был маленький золотой ангел с распростёртыми крылами.

- Лизонька, приколи к обратной стороне пояса. Это твой оберег. Благопопечительный Алексей Емельянович дарил заколки с ангелочками всякий раз, когда я дитё носила. Эту преподнёс в пору ожидания первенца. Когда мы тебя ждали, дочка.

- Спаси, Бог, вас с папенькой.

- Больше полугода закалывала нагрудную косынку. Тебя рожала, она на мне была. Сердобольная няня, Царствие Небесное, на край рубашки прицепила ангелочка, чтоб меня доктор-немец не изурочил. Для тебя берегла заколку. Носи детка, храни тебя, Господь!

Лиза поцеловала мать и с трепетом приколола булавочку к поясу.

- Благодарю. Стану беречь заколку… О-о, прошу, голубушка, не плачь! Иду под венец с желанным. Счастлива…

Они обнялись и отрадно вздохнули. До приезда жениха оставался час.

Марья Афанасьевна и крёстная невесты проводили Елизавету Алексеевну в малую гостиную, где у накрытого стола на пять персон их встретили Алексей Емельянович да старший из братьев, Александр, которого Лиза назначила шафером.

Родители сердечно благословили дочку. Взяли смиренную под рученьки, затянутые в тонкое кружево, и прошествовали вкруг обеденного стола. Обрядовое хождение навеяло воспоминания. Взглянув друг на друга, мать и отец припомнили солнечный День Святой Троицы, когда они вели Лизочку в церковь. Малышка безмятежно лопотала что-то, весело подпрыгивала, повисая на родительских руках, восторгалась цветами, бабочками, стрекозами и всем белым светом. С тех пор восемнадцать лет минуло.

Возблагодарив Господа Бога, пятеро родных людей преступили к лёгкой закуске. В семьях дворян Столыпиных и Мещериновых не одну сотню лет поддерживался обычай предвенчальной трапезы. К слову сказать, жених обедал почти в том же окружении: с матерью, папашей, тётушкой и крёстным Владимиром Денисовичем. Так называемый «обряд о пяти приборах» чтили и в семье столбовых дворян Арсеньевых.

[1]Мари-Элизабет-Луиза Виже-Лебрен (1755-1842гг.) –франц. Художница, мастер светского портрета, автор подробных воспоминаний, любимая художница королевы Марии-Антуанетты. После революции вынужденно покинула Францию. В конце 1790-х годов работала в России

Глава 6.2 Михаил и Елизавета

В три часа дня Большой Знаменский переулок наполнился звоном колокольчиков, задорными присвистами и выкриками: «Сторонись! Сторонись, честной народ московский! Сторонись! Молодой князь с боярами едет за красавицей княгинею…»

Со двора донеслось: «Едут, едут! Едут! Жених со товарищами изволит подъезжать!»

К тому времени невеста, родители, шафер, крёстная мать с супругом и свадебные дети перешли в большую гостиную, где стоял богато убранный стол для приёма дорогого гостя.

Алексей Емельянович выглянул в окно:

- Такс, Александр! Пора. Ступай с Богом! Руководи встречей, да смотри, чтоб всё честь по чести. Чтоб Михайло Васильевича не обидеть!

Прежде чем уйти, Саша подошёл к сестре:

- Позволь расцеловать тебя, – троекратный братский поцелуй вызвал сентиментальную слезу. Александр скрепился. Напрягая мышцы лица и шеи, шепнул Лизе на ушко: - С лёгким сердцем отдаём тебя Михаилу. Однако помни, Елизавета, еже ли что, - вся братская гвардия за тебя! Первым восстану. Твой покорный слуга - второй после отца.

Лизавета Алексеевна затаила навернувшиеся слезки и улыбнулась:

- Благодарю, Сашенька! Всегда знала. И не забуду. Ступай с Богом, встречай Михаила.

Постукивая каблуками хромовых сапог, братец откланялся, развернулся по-военному и убежал.

У разряженных ворот лихо притормозила тройка великолепных серых коней рысистой породы, вывезенных из Островского конезавода графа Орлова. Ещё семь колясок, запряжённые парами пристяжкой, растянулись по всей улице.

Как близкий друг и сослуживец графа, Алексей Емельянович безошибочно определил родословную лошадок и восхитился:

- Чудо тройка! Лучшая на Москве! Такс, узнаю Орловских. Потомки знаменитого Сметанки. Тёзка Григорич прославит Россию Орловской породой, ей Богу, прославит! Михайло, уважил невесту. Лиза, дочка, подойди, глянь! Чуть ворота кованые не снесли. Не кони, - буря! Взгляни хоть на часть представления, что задумали ради тебя отец да жених.

Наташа в нетерпении морщила носик, высоко поднимая колени, переступала на цыпочках. Словом, гарцевала, будто шустренькая пони. При всём том, дёргала Митю за рукав. Густые локоны прыгали, струились по плечам, тот в точь, как завитая грива весёлой лошадки.

Понимая сестрёнку, мальчик перехватил её беспокойную ручку и спросил отца:

- Батюшка, можно нам посмотреть?

- Идите к тому окошку. Слишком не высовывайтесь, глядите через шторы.

По обыкновению, своих упряжных в свадебном поезде не использовали. Михаил Васильевич через дядю-генерала нанял лошадей в конюшнях московского градоначальника. Тройка отличалась идеальным подбором в масть. Хотя ростом и статью коренник должен затмевать пристяжных, здесь все кони являли равную силу и красоту. Парадная упряжь изобиловала затейками: хомуты из тесненной кожи сверкали литым металлическим набором; серебрёные детали, как звёздочки усыпали седёлки, шлейки, уздечки и шоры; по бокам лошадей свисали кисти из тонкой кожи; горела на солнце золочёная дуга, украшенная серебряными бубенцами и лентами. Раззадоренные весёлым лихачом кони храпели и били горячими копытами о мостовую.

Чувствуя нарастающую взволнованность, приведшую дочь в оцепенение, Марья Афанасьевна подвела её к отцу.

Алексей Емельянович обнял Лизу:

- Смотри, милая, смотри, как встречаем твоего избранника.

Сквозь полупрозрачные шторы девушка разглядела широкую ковровую дорожку, разостланную через весь двор. Вдоль красного прохода выстроилась прислуга в пёстрых одеждах. У ворот - четверо театральных актёров в форме Бомбардирской роты Преображенского полка времён Петра Великого.

- Как торжественно, - поразилась Лиза. – Стража с мушкетами. Папенька, неужели ружья, настоящие?!

- У нас всё настоящее. Ты достойна самого лучшего, дорогая.

- Благодарю. Где же братики? Сестрички, тётушки и дядюшки? Где наши гости?

- Не волнуйся. Все на своих местах. Гости в фойе расположились. Братья-сестрички на крыльце жениха встретят, потом пройдут к нам.

В томлении Лиза вздохнула, поникла на миг. Тут же встрепенулась и приподнялась на носочки. По ту сторону ворот началось какое-то движение.

Невеста прошептала:

- Идут. Идут.

Группа кавалергардов вступила в переговоры с охраной.

Через портьеру, за решётчатой оградой, в толпе мужчин Елизавета пыталась разглядеть суженого. Тщетно. Меж тем, получив денежный выкуп, бомбардирская стража широко растворила тяжёлые ворота. Военные ступили на широкий двор. Среди гостей Лиза узнала братьев Арсеньевых. За кавалергардами, в окружении двух штатских, - Михаил. Его походка, его силуэт. Сердечко затрепетало: «Вот! Вот он!»

Алексей Емельянович добродушно посетовал:

- Та-акс! От первого караула откупился-таки! Такс, смотрим далее. Не растеряется ли?

Сложив ладони, Елизавета прижала пальцы к губам и, чуть дыша, спросила:

- Батюшка, долго ли ещё?

Алексей Емельянович проникся девичьей обеспокоенностью:

- Скоро. Скоро, родная. Скоро Миша заберёт тебя, - поцеловал её в лоб. - Не печалься, никто его терзать не станет. Там Саша руководит. Встречающие роли знают, – отец весело сощурился, заглядывая в глаза дочери, оправдал свои придумки: - Надобно, надобно жениха помариновать. Для порядка. Пусть знает, как ты дорога нам. Должно театрально вершиться. Среди дворни актёры ряженые. Погляди, как сыграют!

Девушка жалась к отцу и часто вздыхала.

Не успела молодецкая компания сделать несколько шагов по направлению к дому, с обеих сторон людского коридора понеслись игривые возгласы, а вверх устремились маленькие деревянные стрелы с закреплёнными на концах разноцветными лентами. Стрелки летели по дуге, минуя красный проход, с противоположной стороны их ловили и натягивали радужную тесьму, преграждая дорогу к заветному крыльцу.

От вида необычного зрелища Лиза невольно ойкнула:

- Ленты? Ленты! Ой! Как, много! Радуга из лент!

Наташа восторженно подхватила и захлопала в ладоши:

- Ленточная радуга, ленточная радуга! В честь тебя, Лизочка! Радуга, радуга! Радуга к счастью!

Отец вздохнул:

- Поутру радуга восходила. Добрый знак. Надеюсь, Михаил оценит и сбережёт своё счастье.

В свите жениха минуту длилось восхищённое замешательство. Первым сориентировался Гриша, он передал братьям корзинку, увитую цветами. Кавалергарды принялись раздавать сладости налево и направо. Над двором парил весёлый гомон. Тем не менее, ленты опускались нехотя. Будущий супруг продвигался по дорожке курячьими шажками.

Довольный действом Алексей Емельянович тихонько подбадривал женихову свиту, будто они могли слышать его:

- Та-акс, Молодцы! Давайте рублики иль хоть копеечки! Не скупитесь…

Лиза сопереживала Михаилу до озноба. В волнении прикусила нижнюю губку, чтоб зубки не стучали. Казалось, Мишель был спокоен. Вот он тронул за плечо крёстного. Владимир Денисович достал что-то из малинового мешочка, размахнулся в сторону, и на головы людей полетели блестящие монеты. Затем и в другую сторону бросил целую горсть. Звонкий дождик возымел успех. Ряженая толпа одобрительно загудела, засуетилась. Ленты пали к ногам жениха. Дорога к парадному крыльцу была свободна.

Теперь Лизавета Алексеевна не могла видеть, что происходит внизу, она с надеждой взглянула на отца.

Радостно сожалея, он развёл руки:

- И вторую преграду миновал. Такс, дочка, осталась одна братская застава. На крыльце Михаила встретят наши преображенцы. Афонюшка сказывал: без серебряных рубликов в дом не пустит. Посмотрим, посмотрим, как жених откупиться от наших богатырей.

Утерев слёзы, Марья Афанасьевна расправила края вышитого платочка и вздохнула:

- Алексей Емельянович, на ваш взгляд, не пора ли готовиться?

- Пора, матушка. Такс, Дмитрий!

Мальчик поставил перед сестрой низкий пуфик и галантно подал руку:

- Прошу, мадмуазель!

Алексей Емельянович всё предусмотрел: если Лиза встанет коленями на пуф, будет почти вровень с низкорослой матушкой.

Марья Афанасьевна поцеловала дочку в лоб, перекрестила троекратно. Громада-отец преклонился низко. Благословил сдержанно. Затем опустил фоту, чтоб до времени белая паутинка скрывала лицо невесты.

- С Богом! Лизонька, присаживайся за стол. Такс, Дмитрий, садись рядом. И место даром не уступай. На шуточные угрозы да уговоры не поддавайся. Стой на своём, жди дорогого подношения. Денег пусть дают иль подарок какой. На Александра поглядывай, он мигнёт, подскажет, когда можно уступить. Всё помнишь, как я учил?

Мальчик улыбнулся:

- Помню, батюшка.

Родители усадили невесту на диван, застеленный шубой из огненной лисицы. Лиза оглядела стол. Перед ней возвышался пышный, нарядный каравай с серебряной солонкой, вино, мёд, фрукты, пирожные и прочие сладости.

В дверь заглянула одна из тётушек и затараторила:

- Маша, Маша, Алексей Емельянович, Алексей Емельянович, Марья Афанасьевна, жених на пороге! Откупается. Молодая готова?

- Пусть откупается, такова жениховская доля. Та-акс, мы готовы.

Последнюю фразу отец произнёс с тяжёлым вздохом, отчего у Лизы сжалось сердечко. Потом вдруг забухало в груди, да так сильно, что в ушах отдалось. Она испугалась, как бы не расслышали сердечный набат, не угадали смятение, не встревожились бы за неё. Однако, скрыть душевную дрожь не удалось. Смущение перешло на Митю.

Отзывчивый мальчик погладил леденеющие пальцы.

- Не бойся, Лизочка, не бойся. Всё будет хорошо…

Она улыбнулась, поблагодарили за осязаемую поддержку. И прерывисто завздыхала.

Время тянулось нестерпимо медленно. Лизавете казалось: даже воздух сделался густым, тягучим, от этого закружилась голова. Она обвела долгим взглядом родных. Батюшка стоял поодаль, справа от стола. Он бережно придерживал маменьку. Наташа в волнении сцепила ручки на груди и прижалась к родителям. Крёстная с дядюшкой расположились у левой стены. Они тоже держались за руки и молча переглядывались.

Молитвенная тишина царила в кругу ожидания.

«Пресвятая Богородица, Матушка, смилуйся, поддержи, укрепи перед венцом…»

«Лиза, сестричка, всё будет хорошо! Я справлюсь и Натка тоже. Господь поможет. Господь добрый. Господь любит всех нас…»

«Отец Небесный, будь милостив к старшей дочери! Пошли счастья в супружестве…»

«Царица Небесная, Покровительница, Советчица, Заступница, охрани дочку от бед и несчастий! Пошли добра, любви на годы! Пошли здоровых детушек, в любви рождённых…»

«Боженька, добренький! Пусть у Лизоньки всё, всё будет хорошо…»

«Года летят. Летят птицами. Скоро и мы станем детей женить. Боже мой, спаси и сохрани! Пошли благоденствия…»

«Как утомительно. Были б счастливы, чтоб волнения и траты не напрасны. Пошли им, Господи! Лиза совсем взрослая. И похорошела как-то вдруг. Не ожидал…»

«Укрепи, Матушка…»

Лакеи растворили тяжёлую дверь. Молодые голоса ворвались в залу, неся шумный аромат торжества и свежие предчувствия. Лёгкое дуновение колыхнуло ажурный покров невесты, в тот же миг Лизе показалось, что до неё долетел тихий вздох Михаила: «Иду к тебе!»

На пороге возникли бравые кавалергарды: Никита и Николай Арсеньевы. Прижимая двуугольные шляпы к поясному шарфу, офицеры лихо пристукнули каблуками, синхронно поклонились. Прапорщик Никита Васильевич торжественно и по-военному отчётливо возвестил:

- Прибыл Арсеньев Михайло Васильевич. Покорнейше просит дозволения войти к невесте.

Алексей Емельянович вышел навстречу. Понизив голос, ответствовал:

- Милости просим дорогого жениха с братскою дружиной.

Вновь произведя каблуками резкий стук, Николай и Никита расступились, пропуская Михаила.

Лизавета Алексеевна отрешённо наблюдала за происходящим и сдержанно, но очень часто дышала. Ей всё ещё не хватало воздуха, вместе с тем было ужасно холодно. Тёплый лисий мех не согревал. Мнилось, вот-вот задрожит всем телом. Чтоб побороть нервный озноб, она ухватилась за длинный ворс шубы и неосознанно покусывала губы.

Отдав родителям поклон, Михаил Васильевич в сопровождении шафера и крёстного прошёл к столу. Поклонился наречённой. В ответ она качнула головой. От встречи с проникновенным взглядом всё перемешалось: «Господи! Как он хорош! Почему молчит? Остановился. Не подходит. Смотрит ласково. Я понравилась? Да!»

Завороженная не видела ничего и никого, кроме Михаила. Влюблённые глаза кофейного оттенка изливали на неё беспредельную нежность. Каждой кровинкой Лиза восприняла это благодатное тепло и начала оттаивать.

Обрядовый клубочек разматывался независимо от молодых. Шафер жениха Василий Арсеньев вёл переговоры. Александр, шафер невесты, вернулся в залу и помогал Мите удерживать место рядом с сестрой.

Безучастную Лизу кидало то в холод, то в жар. Как можно претерпевать такое, оставаясь внешне безмятежной?! Теперь бедная девушка устыдилась румянца, запылавшего на щеках. В смущении невзначай уловила слова Василия Васильевича:

- Быть может, подарок жениха умилостивит любимого братца Елизаветы Алексеевны, и Дмитрий уступит место подле невесты?

Василий вытянул из ножен небольшой, украшенный богатой чеканкой, кривой турецкий кинжал с королевской лилией и тёмным гранатом на рукояти. По залу прокатился одобряющий шепоток.

Лиза украдкой взглянула на то, что так понравилось родным. Лучик яркого июньского солнышка скользнул по стальному лезвию и ослепил. Она невольно сощурилась и перевела взгляд на Михаила.

Помыслы жениха, как и упования наречённой, были далеки от переговоров шаферов, от хлопот посажённого отца и посажённой матери. В эти минуты Михаил Васильевич следил за малейшим движением Елизаветы, любовался внезапно заалевшими щёчками и малиновыми губами. Он позавидовал озорнику-лучику, бесцеремонно проникшему под снежный покров, и улыбнулся.

Любящий взгляд умиротворил Лизу. Занемевшие пальцы выпустили рыжий ворс. Кроткая улыбка тронула ягодный рот. Страхи да волнения улетучились. На душе воцарился покой.

Лизавета благоговейно сомкнула ресницы, повторяя про себя: «Господи! Поддержал, укрепил. Благодарю! Михаил любит! Царица небесная, благодарю…»

Она очнулась от молитвы, когда Михаил Васильевич уже сидел подле и сжимал в горячих ладонях её правую руку. Ощутила приятный разлив тепла и развернулась к будущему мужу.

Через тонкое кружево Мишель разглядел сияющие глаза и зашептал:

- Пригожая моя. Очарован. Не волнуйся, лапушка. Теперь я всегда буду рядом. Позволь, согрею рученьки…

Негромкие слова мгновенно потонули в чьих-то знакомых голосах. Но она услышала, или не услышала, а прочла по его губам. Не помышляя о крутящемся действии, о том, что зала переполнена родственниками, что всё внимание устремлено на неё и на Михаила, отбросив условности, Лиза выполнила просьбу. В нежном сплетении рук и взглядов они выразили друг другу трепетную радость в преддверии венчания.

Меж тем, Владимир Денисович ломал хлеба над головами молодых и приговаривал что-то напутственное. Пока связывал алой ленточкой части арсеньевских и столыпинских хлебов, крошки обильно сыпались на жениха и невесту. По русскому обычаю, то было хорошей приметой.

Родня и друзья продолжали играть свадьбу. Сообразно обряду наставляли, сердечно шутили. Поглощённые друг другом будущие супруги отрешённо повиновались.

Оставив за спиной пожелания, Михаил вывел Елизавету на лестницу. В миг краткого уединения осторожно предупредил:

- Лизонька, Александр говорил: во дворе над нами из ружей палить станут, бенгальские факелы зажгут. Дорогая не страшись. Холостые выстрелы совершенно не опасны. Шума много, только и всего.

Она не ответила, лишь кивнула, счастливо принимая заботу.

Во время огненной феерии и житного дождя, летевшего со всех сторон, Лизавета Алексеевна приникла к плечу жениха. Фота спасала от зёрен. Михаил, не прикрываясь, старался как можно скорее провести её по ковровой дорожке. Возле кареты молодые дружно выдохнули и … рассмеялись: вырвались, слава Богу!

Наташа с Митей не отстали ни на шаг. Дети стряхивали пшеницу, делились впечатлениями. Под руководством крёстного Владимира Денисовича шаферы рассаживали гостей и родственников по экипажам. От парадного крыльца торопились Марья Афанасьевна и Алексей Емельянович. Отец прижимал к груди фамильную икону Владимирской Божьей Матери.

Переведя дух, Михаил взял суженую под локоток и рассмотрел сквозь покров ошеломлённые глаза.

- Лизонька, вы не испугались?

Счастливо улыбаясь, девушка молча покачала головой. Он притянул её ближе.

- Не вериться, что о нас забыли. Полагаю, у нас есть минутка.

Она радостно кивнула.

- Душа моя, нынче я ещё не слышал вашего голоса, – наклонился к самому ушку и, слегка пожимая локотки, шепнул: - Скажи, прошу тебя, может быть, что-то не так?

Несколько мгновений Лиза корила себя за растерянность, за ненарочное молчание. Наконец, ответила.

- Всё хорошо, дорогой, – она убрала зёрна с его кудрей и коснулась щеки, - опусти голову, пожалуйста. У тебя жито в волосах запуталось. И хлебных крошек не счесть. Позволь мне…

Скромница явила нежность на людях! Михаил приклонил голову и замер. Всем существом улавливая прикосновения несмелых пальцев, он мечтал, что в скором будущем сможет наслаждаться заботой любимой жёнушки, безоглядно ласкать и баловать её. Теперь он усмирял себя, ведь давно хотелось раскрыть тонкую вуаль и… Ах, этикет! Правила приличия! Кто их выдумал?! Раздосадованный жених перехватил участливую руку в кружевном блонде и трепетно прижал к губам. Это всё, что на сей момент, он мог позволить себе.

Крёстная мать Ольга Николаевна и дядюшка невесты Иван Афанасьевич прервали тёплое общение.

- Михайло Васильевич, усаживайте наречённую в карету. Родители обходят свадебный поезд. Благословляют.

Лиза грустновато вздохнула.

Бережно удерживая, Михаил сжал теплеющую ладошку.

- Через десять минут встречу вас у храма, – он посадил невесту и весело обратился к детям: - Наталья Алексеевна, Дмитрий Алексеевич, позвольте помочь вам, государи мои!

Приветливая девочка с удовольствием воспользовалась галантностью будущего зятя, а Дмитрий вежливо поклонился и сам ловко запрыгнул в экипаж.

Следуя традиции сопровождения молодой до церкви, родной брат Марьи Афанасьевны усадил свою жену к племянникам и захлопнул дверцу:

- Лёгкой дороги! – Иван Афанасьевич с почтением тронул плечо жениха. - Пойдёмте, дорогой Михайло Васильевич. Провожу. Пора. Вам первому отъезжать.

Не в силах оторваться от Лизы даже на время недолгой дороги к храму, Михаил учтиво согласился, однако намеренно помешкал. Заглянул в карету невесты.

С ноткой вины за неизбежную кратковременную разлуку, она тихо проговорила:

- Мишель, не волнуйтесь! Мы едем вслед за вами.

Ощутив полное взаимопонимание, он улыбнулся:

- Хорошо. Постараюсь! - и серьёзно обратился к Мите: - Дмитрий, надеюсь, вы сбережёте милых сестёр и тётушку.

Гордый оказанным доверием, мальчик ответил:

- Будьте покойны, сударь!

Жених отошёл с поклоном. Беспрестанно оглядываясь, направился к шикарной тройке.

Спустя минут пять, родители благословили свадебный поезд, и первый нарядный экипаж отъехал к храму на подворье графа Разумовского, что в именном переулке близь Воздвиженки. Путь был не долог. Количество экипажей сложилось в девятнадцать. Нечётное число. Таким образом, когда Михаил встречал Елизавету возле церкви Знамения Пресвятой Богородицы, последняя коляска только-только выдвинулась от дома Столыпиных.

У храма Митя первым выскочил из кареты. Отошёл в сторону, предоставляя Михаилу Васильевичу ухаживать за невестой. Аккуратно принял от Наташи фоту. Когда жених повёл Елизавету, заботливо поправил шлейф. Ещё успел помочь своей маленькой даме и тётушке сойти на землю. Братик с сестричкой достойно исполняли почётные обязанности, так что молодые вовсе не замечали их присутствия.

Перед входом на галерею центральной апсиды жених отдал шляпу подоспевшему брату Грише, поднял глаза на ажурную колокольню, венчавшую своды красивейшего храма. Перекрестился. Взглянул с надеждой:

- Пойдёте со мной венчаться, бесценная Елизавета Алексеевна?!

Девушка кротко улыбнулась:

- С радостью, Михаил Васильевич.

Он облегчённо вздохнул:

- Минута пришла. Навек соединяемся. Идёмте, Лизонька, настоятель встречает.

Предчувствуя новую волну смятения, Лиза неслышно повторила молитву и осенила себя крестом.

Протоирей Алексий был одних лет с главой Столыпиных, хорошо знал семью и в своё время крестил Афонюшку. Каноническое облачение, сочный низкий голос, неспешные движения – всё неизменно, всё знакомо. И лишь умные, светлые глаза праведника, живущие под густыми бровями, переменчивы. Порой, строги и задумчивы, иногда печальны, иногда смешливы. Они способны внимать, жалеть, сочувствовать, радоваться, предостерегать, но никогда не осудят и не прогневаются. Нынче Лисавету встретил приветливый, ободряющий взгляд батюшки Алексия.

Молодые с благоговением свершили надлежащие таинства, после чего дьячок отвёл их на венчальное место. Перед алтарём жених открыл лицо избранницы. Михаил был уверен в себе и доволен. Улыбнулся невесте. Что же Лиза? Доселе покров успокаивал, оберегал, будто силы придавал. Она привыкла к этой невесомой опеке. И вдруг почувствовала себя оголённой. Теряясь в переживаниях, опустила ресницы.

Обручение началось славословием Бога, имеющее особое значение для молодых: брак представлялся делом великим. Через царские врата алтаря протоирей торжественно вынес Крест и Евангелие. Возложил на аналой, где лежали венцы. Новоневестные получили троекратное иерейское благословение и зажжённые свечи.

Гулкие церковные своды отразили благостный хор, восхваляющий Господа. Прихожане, ведомые настоятелем, обратились к Отцу Небесному со смиренной молитвой о спасении Михаила и Лисаветы; о ниспослании любви; о сохранении брачующихся в единомыслии, в твердой вере; о благословении в жизнь непорочную; о даровании детей для продолжения рода.

Сосредоточенный Митенька по знаку отца Алексия принял свечи из рук сестры и Михаила Васильевича. Меж тем, дьячок подал серебряное блюдце с обручальными кольцами: большим и маленьким.

Украдкой скользнув по серебру и золоту, Лиза подняла молящий взгляд на жениха.

Настоятель взял меньшее кольцо и провозгласил трижды:

- Обручается раб Божий Михаил рабе Божией Лисавете.

При каждом речении священник творил крестное знамение над преклонённой главой мужчины. В завершении едва протиснул маленькое колечко по верхней фаланге безымянного пальца. Затем большее кольцо осенило крестом Лизу:

- Обручается раба Божия Лисавета рабу Божиему Михаилу.

Широким солнечным кругом скользнуло женихово обручение на пальчик невесты. Следуя указанию протоирея, молодые соединили персты, чтоб троекратно обменяться кольцами.

Тут же забылись наставления матушек: меняться надобно аккуратно, не дай Боже уронить! Ах, до примет ли, когда глаза устремлены в глаза, а душа к душе? Тем не менее, бесконтрольные руки сотворили всё чинно, и Михаил тихо произнёс:

- От Господа нашего Иисуса Христа принимаю тебя женою. И отдаю себя навечно.

Слова эти не были обязательными. Шли от сердца. Кроме Лизы, их слышал Алексий. Удивлённо взглянув из-под мягких бровей, настоятель одобрительно кивнул.

Заметливый, чуткий Митенька, сберегающий горящие свечи, видимо, тоже услышал и мысленно возопил: «Лиза! Лиза, ответь! Он любит тебя! Не бойся, Лиза! Ответь же, ответь…»

Лизавета вспыхнула и прикусила губы. В сердечных тайниках уж росло желание откликнуться, подкреплённое негласным призывом братца. Она всё-таки насмелилась и прошептала:

- От господа нашего принимаю тебя мужем. Отдаю себя. Тебе. Навечно.

Не надеясь на отзыв, Михаил исполнился сказанным. Прерывистый вздох едва умерил восхищение.

Митя передал жениху и невесте духовный свет таинства и отошёл в сторону. Настоятель принял кадильницу от дьячка. Вслед за священником молодые пронесли зажжённые свечи в центр храма, утверждая: на жизненном пути они последуют Господним заповедям, а их добрые дела, как фимиам, будут возноситься к Богу.

Михаил Васильевич и Лиза ступили на белый плат. Пред лицом Господа и всей Церкви утвердили, что соединяются без принуждения и не обещали себя другим. После чего, отец Алексий приступил к благодатному освящению супружества.

Литургический глас: «Благословенно Царство...», провозглашающий сопричастность брачащихся Царствию Божию, ознаменовал чин венчания. Оба шафера, Василий и Александр приблизились к молодым, чтоб принять венцы и держать их над головами вступающих в брак.

Настоятель перекрестил жениха, дал поцеловать образ Спасителя на венчальной короне и торжественно возвестил:

- Венчается раб Божий Михаил рабе Божией Лисавете во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Благословив невесту, позволил ей приложиться к образу Богородицы.

- Венчается раба Божия Лисавета рабу Божию Михаилу во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Священник трижды огласил тайносовершительное, и всякий раз с иерейским благословением:

- Господи, Боже наш, Славою и Честию венчай я их!

На всю последующую жизнь, долгую, многотрудную, полную искушений, они стали друг для друга подлинными Царём и Царицей. Присутствие Божие дает радостную надежду на то, что брачный обет сохранится не до тех пор, пока смерть разлучит, сохранится, пока смерть не соединит окончательно в Царствии Небесном.

Православное священнодействие не оставляет равнодушных. И Михаил был очень взволнован. Ко всему прочему, не отпускали переживания за Лизу: «Как она отстоит длинную службу? Не замёрзнет ли? На ней чудное, лёгкое платье, в храме прохладно, хотя снаружи тёплый летний день. Боже милостивый, прости меня, грешного! Охрани Лизоньку! Бедняжка в смятении. В глазах и любовь, и тревога. Пальчики холодные. При обручении немного согрел, теперь вновь остынут…»

Думы о Лизе нередко отвлекали от смысла происходящего, однако, изречение Апостола Павла: «А жена да боится мужа своего…» вдруг просветило сознание. Сказанное многие века назад, сейчас относилось к Елизавете, которую он любил всем сердцем: «Господи, сие не может быть принуждением к страху. Она рабыня. Я хозяин? Нет, нет! Совсем иное. То призыв к страху опечалить любящего человека, нарушить единение душ. Лишиться любви - лишиться Бога. Вот страх! Господи, тысячу раз слышал, отец твердил о покорности: баба должна бояться. Ошибался родитель. Смысл в ином. Боже, Милостивый, благодарю за прозрение. Благодарю…» - сдерживая слезу, Михаил перекрестился. Взглянул на невесту и с изумлением заметил на одухотворённом лице кристальные струйки. Озёрные глаза истекали душевной влагой.

Волна необычайной радости накрыла с головою: «Лизонька испытывает то же, что и я. Спаси Боже!» – блаженная догадка выпустила мужественную слезу.

Отец Алексий напутствовал:

- Не уклоняйтесь друг от друга. Разве, по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве. И опять будьте вместе, дабы не искушал сатана невоздержанием…

За апостольским посланием следовало Евангелие от Иоанна, где возвещалось о Господнем благословении союза и его освящении. От лица Церкви настоятель вознёс молитвенное прошение о новобрачных, следом и молодые прочли «Отче наш», преклоняя головы под венцами в знак покорности и преданности Господу.

Дьячок вынес чашу с красным вином. Отец Алексий свершил молитву. Осенив крестным знамением, он подал по очереди троекратно испить жениху и невесте. При вкушении Крови Господней Михаил с теплотой и успокоением отметил про себя, что у Лизы высохли слёзы, взгляд стал доверчивым, лучистым. Общая чаша - общая судьба с совместными радостями, скорбями и утешениями сочетала перед Господом в единого человека.

Священник церемониально обвёл их круг аналоя. Отныне, супружество явило собой вечное шествие рука об руку, как продолжение совершённого таинства. Настоятель впервые прилюдно величал молодых мужем и женой. Перекрестил, снял венцы, затушил свечи и поздравил с радостью получения благословения на супружескую жизнь.

- Пречистым целованием выкажете светлую любовь друг другу.

Михаил Васильевич взял жену за локотки и, утопая в её обожающих глазах, нежно коснулся уголочка рта.

- Жёнушка моя!

Она улыбнулась, отвечая лёгким движением губ. От этих касаний по лицу разбежались мягчайшие искорки. Желая продлить очарование, Мишель удерживал Лизу несколько мгновений. Увы, церковные правила строги! Новоявленный супруг опустил руки, скользнув вниз по кружевному рукавчику, возложил правую кисть жены поверх своего запястья. Вслед за настоятелем он повёл Елизавету к Царским вратам, где они целовали Крест, образ Спасителя и Богородицы.

Отец Алексий поздравил молодых от себя лично, вручил им венчальные иконы и пригласил подписать церковный обыск[1].

«1794 года июня 1 дня Церкви Знамения Пресвятой Богородицы, на подворье графа Кирилла Григорьевича Разумовского, близь Воздвиженки, Протоирей Алексий Остапов с прочими обыскивали желающих вступить в брак: жениха столбового дворянина Михайло Васильевича Арсеньева и невесту, дочь столбового дворянина Алексея Емельяновича Столыпина, девицу Елизавету Алексеевну Столыпину.

По троекратному оглашению, оказалось:

Первое. Жених и невеста, крещёные и православную веру исповедуют.

Второе. Между собою не имеют кровного родства, то есть кумовства, сватовства и крёстного братства по установлению Святой Церкви не имеется.

Третье. Находятся оба в здравом уме, согласие на брак имеют обоюдное и от родителей дозволенное. Жених и невеста сочетаются первым браком.

Четвёртое. Жених имеет от роду полных 26 лет, а невеста полных 20 лет.

Во всём сказанном заверяют сущую правду. Если же из объявленного показания окажется что ложное, или скрытое, то привлекутся к суду, как духовному, так и гражданскому.

В заверение всего вышеизложенного жених и невеста своеручно подписуются.

К сему обыску, во всём вышеописанном, вышеозначенный дворянин Михайло Васильевич сын Арсеньев руку приложил.

К сему обыску Елизавета Алексеевна дочь Столыпина руку приложила.

Поручители, знающие жениха и невесту, а также их состояние, подписуются.

К сему обыску по невесте, брат её, столбовой дворянин Александр Алексеевич сын Столыпин руку приложил.

К сему обыску по жениху, брат его, столбовой дворянин Дмитрий Васильевич сын Арсеньев руку приложил…»

Михаил подписал документ и, пока Елизавета красиво выводила девичью фамилию, принял от старшего брата розы, сохраняемые в кувшинчике с водой.

- Благодарю, сердечно! Право слово, букет ко времени. Братишка, поручишься за меня? Документ засвидетельствуешь?

Дмитрий Васильевич обнял новоиспечённого мужа:

- В совершенной уверенности! С превеликой радостью! Я здесь, чтоб поддержать тебя. Василий тоже желал подписать. Так что, двое Арсеньевых за тебя ручаются.

- Ступайте вслед за Александром Столыпиным.

Придирчиво оценивая изысканные цветы, не утратившие свежести вследствие забот дражайшей невестки Пелагеи, Михаил Васильевич любовно расправил атласную тесьму. Как только Лиза отложила перо, он преподнёс ей розы. Возникший ниоткуда душистый букет ошеломил. Елизавета окунула разгорячённое лицо в прохладные бутоны:

- Ах, Мишель, – вдохнула нежный аромат, - розы дивные! Благодарю. Вы волшебник, Михайло Васильевич…

Польщённый машинально оглаживал узкое девичье запястье, покрытое тонким кружевом. Наконец, преклонился к Лизе и шепнул:

- Поцелуемся, как выйдем из церкви?!

Она застенчиво улыбнулась, соглашаясь.

В финале церемонии обыскную грамоту надлежаще заверил причет храма. Затем отец Алексий передал Михаилу Васильевичу брачный документ с пожеланиями семейного благополучия и счастья на долгие годы.

[1] Акт, составляемый причтом церкви перед венчанием, и удостоверяющий наличность условий, требуемых законом для совершения брака.

Глава 6.3 Михаил и Елизавета

На Руси в молодом июне солнышко ходит высоко. И как восхищённые мужья не могут наглядеться на юных жён, так и небесное светило до полуночи изливает благодатное тепло на землю, обновлённую весной.

К концу мая отцвели московские сады. Гроздья сирени подёрнулись бурой ржавчиной. К началу июня настало торжество чёрных тополей. Вечерняя прохлада, утренние росы да тёплые дождики лишь ненадолго унимали пуховые метели. Буйное цветение не покорялось и ночным ливням. С рассветом намокшие тополиные соцветья постепенно высыхали, источая терпкий аромат, и ещё до полудня открывали смолистые коробочки. При малейшем дуновении липкие створки валились наземь, выпуская в пространство опушённые семена.

В окрестностях церкви Знамения нет ни единого чёрного тополя. Однако, пух летает. Откуда бы ему взяться? Должно быть, южным ветерком занесло, в пойме реки тополей достаточно.

Над крестами, над маковками богато расписанного храма, словно пёрышки кружились. Пушинки с ангельского крыла опускались, тут же сбивались в легковесные сугробики у парапета галереи, на мраморных ступенях, на дорожке. Недоумевая, солнце ворошило белоснежные комочки, а они не таяли.

Меж тем, умиротворённые гости, родные и близкие чинно выходили из церкви. На высоком крыльце Владимир Денисович раздавал букетики полевых ромашек. Стараниями крёстного почётный коридор растянулся от ступеней галереи до роскошного экипажа, запряжённого тройкой орловских рысаков.

Наконец, в арке выхода показались Михаил и Лизавета. Их приветствовали радостными возгласами. Но молодожёны не торопились покидать галерею. Будучи в храме, они привыкли к сиянию восковых свечей и лампадок, к мягкому приглушённому свету, проникающему в церковные окна, а шагнули за порог и ослепли. Ко всему прочему освобождённые от венчальных треволнений супруги были поглощены исключительно друг другом. Последнее обстоятельство первопричина медлительности.

Прикрывая глаза от тополиных пушинок, от солнечных лучей, Лиза и Михаил щурились, глубоко вдыхали пряность тёплого вечера.

- Как хорошо на улице! Тепло. Ты согреешься, – Михаил Васильевич пытался осмотреться, - тополиный пух – благость небесная!

- Пурга тополиная. Солнце яркое. Ах, Мишель, ничегошеньки не вижу.

- И я слабо зрячий. Метёт в точности, как в тот январский день, когда ты ответила на моё предложение, - он заслонил жену от пуховой вьюги: - Посмотри на меня, милая! Глаза степенно привыкнут, и слепота пройдёт.

С детства запах ладана вызывал у Елизаветы Алексеевны лёгкое головокружение, усиленное сейчас восторгом обещанного целования. Она не могла надышаться свежим воздухом и под нежным взором мужа качнулась в сторону. Михаил распознал душевный трепет. Крепкие руки удержали.

- Поцелуемся, Лизонька. Я наскучался. Не смущайся, закрою тебя. Гости не увидят...

Прежде, Лиза не однажды обнаруживала в женихе повышенную чувствительность и сердечное понимание, теперь, безоглядно доверяя мужу, потянулась навстречу. Сладок первый супружеский поцелуй.

В шаге от шлейфа жены, Михаил Васильевич приметил детей, потому не дал себе полной воли расцеловать свою половинку. Едва изведав упоительный отзыв, Мишель приник к заалевшей девичьей щеке. Дружелюбно взглянул на Дмитрия и Наташу.

Свадебные дети ещё пребывали в волнительном смятении венчания. Девочка усердно расправляла платье, стараясь не поднимать глаза на сестру и новоявленного брата. Митя с неподдельной сосредоточенностью разглядывал белоснежные пушинки на фоне безоблачного неба. Ощутив на себе внимание, мальчик глянул исподлобья. Михаил Васильевич добродушно подмигнул, отчего юный паж расплылся в довольной улыбке.

Очнувшись, Лиза украдкой выглянула из-за плеча мужа:

- Мишель, пожалуйста, пойдём. Мы стоим на возвышении. Мнится, гости рассматривают нас.

- Бог с ними! Все ждут, чтоб полюбоваться тобою, жёнушка моя! Муж такой сякой, нехороший, скрыл своё сокровище! – он с надеждой заглянул в озарённые счастьем глаза и вновь коснулся ярко-малиновых губ. - Следующий поцелуй твой, моя радость!

Она улыбнулась в знак совершенного приятия. Взяла его под руку.

Они сделали несколько шагов по лестнице. Со всех сторон летели поздравления, пожелания добра, а под ноги - белоснежные полевые цветы.

Гордый супруг, не торопясь, провёл жену к открытому ландо, уряженному лентами и цветами, хотел было подсадить Наташу, но подоспевший Александр задержал детей:

- Михаил Васильевич, с вашего позволения, заберу юных провожатых.

- Что ж, - новобрачный с сожалением развёл руки. Прижав ладонь к груди, поклонился: - Наталья Алексеевна, Дмитрий Алексеевич, благодарю сердечно!

Внимание польстило. Наташа элегантно присела. Митя вытянулся на манер кавалергардов, склонил голову. Выправка тронула. Сдерживая улыбку, Михаил Васильевич крепко пожал руку мальчика:

- Дмитрий, вы отменный помощник, настоящий паж. Благодарю, друг мой!

Лизавета Алексеевна потянулась к детям:

- Митя! Наташенька! Спасибо, дорогие…

Придерживая ребят возле себя, Александр поспешил завершить церемонию:

- Не станем прощаться. Михайло Васильевич, поезжайте. Мы за вами покатим.

Александр не успел увести свадебных детей, к ландо подскочила возбуждённая раскрасневшаяся тёзка и притянула за руку Катюшу, всю в тихом розовом смущении. Следом подошли Аркадий и Николаша. У шикарного экипажа собрались почти все Столыпины. Девушки ещё раз поздравили новобрачных: Саша громко и весело, а Катя вполголоса. Сдержанно румяные юноши галантно приложились к ручке Елизаветы Алексеевны. С Михаилом обнялись по-братски и, как водится, обменялись крепкими рукопожатиями.

Михаил Васильевич любезно предложил места в экипаже, чтоб ехать кататься, но молодые люди вежливо отказались, желая доброго пути. Улыбчивая Сашенька подала Лизе шаль из белого козьего пуха.

- Возьми, сестрёнка. Нянюшка-хлопотунья передала. Советовала на плечи накинуть, когда кататься поедете. Заботилась, как бы тебя не продуло.

Лиза отозвалась с теплотой:

- Милая, милая нянюшка… Милые девочки. Милые мои мальчики, - она обвела светлым взглядом сестёр и братьев. Александр. Наташа. Митя. Сашенька. Катюша. Аркаша. Николушка. Вдруг сообразила, что недосчитывается самого младшего и обеспокоилась: - Катя, где же маленький? Как Афонюшка службу отстоял?

- Наш малыш усердно молился. С виду устал, сердешный, но не пожалобился, даже отказался пойти на руки к Саше. Теперь Афоня в карете с тётушкой Евдокией. Они отправятся на Волхонку. До вашего возвращения братик отдохнёт.

Тем временем, неугомонный Владимир Денисович продолжал руководить гостями и родственниками. Все повиновались распорядителю. Лишь тополиный пух своевольничал, порхал беспорядочно. И в глаза норовил, и в уши, и в рот. Обмахиваясь, прикрываясь клетчатым платком, Владимир Денисович ворчал и отплёвывался потихоньку. Убедившись, что поезжане чинно рассаживаются по экипажам, он окликнул племянника Василия и подвёл его к толпе Столыпиных:

- Барышни, кавалеры! Прошу в экипажи! Прошу! Молодых непременно должен сопровождать кто-то из шаферов. Василий, Александр, договоритесь меж собою. Иль оба садитесь к Михаилу Васильевичу.

Рядиться не пришлось. Поскольку Саша взял на себя заботу о детях, Василий подсел к новобрачным. Вероятно, бравого кавалергарда осенило: третий всегда лишний, даже если он шафер. Пока Михаил ухаживал за Лизой, расправлял фоту и шаль, братец передислоцировался к вознице и так оправдал свой манёвр:

- Михайло, сестрица, я стану путь указывать. Вы отдохните в дороге, - Василий привстал на козлах, прихлопнул кучера по спине, лихо присвистнул. – Фью-ють! Правь, на Моховую! Э-эгей! С ветерком по Тверской до Страстного…

Застоявшиеся кони легко потянули рессорную коляску в переулок.

Мимолётная гордость за брата пушинкой коснулась чела: Вася сообразителен, ловок, деликатен. Хорошо! Михаил обратился к Лизе, обнял её.

- Вот мы и обвенчались, - накрыл девичьи руки крепкой горячей ладонью: - На улице теплынь, а ты у меня холодеешь. - закутал её, прижал к себе теснее. - согревайся, Лизонька, согревайся. Утомилась, голубушка, переволновалась. Теперь уж всё позади, радость моя…

Она приподняла голову с его плеча и заглянула в лицо:

- Ещё не осознала. Вся будто во сне. В прекрасном сне, Мишель. Боюсь проснуться. Боюсь оказаться в своей комнате, без тебя.

Михаил улыбнулся:

- Ты моя жена венчанная, перед людьми и Богом. Моя жёнушка! Отныне мы вместе и во сне и наяву.

Смущенно опустив ресницы, Лиза погладила мужа по щеке и потянула к себе. Он с упоением воспринял желание…

Легко маневрируя, цокая новыми подковками, звеня колокольцами, побрякивая нарядной сбруей, лихая тройка свернула на Тверскую и понеслась по широкой мостовой, развивая по ветру белые ленточки на золочёной дуге. Но счастливые пассажиры не слышали, не видели той красоты. Они не могли нацеловаться. До прочего им было всё равно: куда их везут; кто встречает их по дороге и приветливо машет, дивясь завидному выезду; кто тычет пальцем, кто присвистывает, улюлюкает вослед, кто качает головой, кто опасливо сторонится, сетуя на слишком разбежавшихся лошадей. Иногда Михаил и Лиза отрывались друг от друга. Они глядели в обожаемые глаза, шептали что-то ласковое, радуясь такому звенящему, такому открытому всей Москве уединению. И снова, снова целовались.

На площади у Страстного монастыря лошади пошли шагом. Тройка развернулась к городским усадьбам. Молодые умерили пыл. Нельзя даже помыслить, будто они насытились поцелуями! Скорее, угадали желание чего-то большего, но пока невозможного.

Миша обнимал жену и нежно перебирал её пальцы.

- Согрелись. Тёплые, Слава Богу! Душа моя, переживал, что ты замёрзла в церкви.

- В храме было тепло. Волновалась немного, оттого руки захолодели. Так всегда бывает.

- Бывает. Ещё при объяснении проникся твоим волнением. Помнишь, в кабинете отца…

- Как можно забыть?! Первые чудесные мгновения…

Он прижал её ладошку к губам. Захотелось сказать что-то интимное.

- Лизонька, будь покойна. Не терзайся. Не сомневайся. Хотел бы… - помолчал, подыскивая слова, и добавил: - Хотел бы, чтоб ты доверилась. Чтоб не страшилась. У нас всё будет хорошо, милая. Люблю тебя, больше жизни…

- И я люблю тебя, Мишель! Всем сердцем…

По накатанной дорожке тройка катила мимо усадьбы Римского-Корсакова, Старых каменных палат, усадьбы помещиков Яковлева и Салтыкова, мимо нового дома князя Голицына. Но богатые особняки, утопающие в зелени садов, мало занимали молодожёнов. На площади у недавно снесённых Никитских ворот свадебный поезд вновь притормозил и шагом свернул на Большую Никитскую.

Михаил случайно обратил внимание на улицу, где они проезжали, и показал жене новую гостиницу:

- Лизонька, смотри! Во-он в той ресторации распрощался с холостяцкой жизнью.

- Прости, не спросила прежде. Как прошёл твой мальчишник?

- Хорошо. Было не скучно. Повар приличный, готовит славно. Полагаю, гости остались довольны.

Потупившись, Лизавета Алексеевна в растерянности коснулась шёлкового узла на идеально завязанном галстуке.

- Мишель, позволь спросить тебя?

Он осторожно приподнял её подбородок и заглянул в глаза:

- Всё что угодно, душа моя. Спрашивай.

Под любящим взглядом она застеснялась сильнее.

- Вчера, на мальчишнике… Ты вспоминал обо мне?

Михаил улыбнулся:

- Конечно, Лизонька. Думал о тебе. Провозгласил тост за твоё здоровье, за твоё счастье. Со мною счастье, дорогая! Слышишь!? За твоё счастье со мною… - головокружительный поцелуй подкрепил сказанное.

По Никитской тройка не бежала резво, коренник вёл коротким аллюром. На углу Моховой кони остановилась. Впервые за всю поездку Василий оглянулся. Новобрачные только-только разняли горячие уста и что-то нашептывали друг другу.

Радуясь за брата, Вася деликатно покашлял в кулак. Делово натягивая перчатки, громко пробасил:

- Михайло! А, Михайло! Едем на Волхонку или ещё кружок прокатимся?

Застигнутый врасплох супруг мельком глянул на своего шафера и, натужно соображая, поинтересовался у жены:

- Что скажешь, Лизонька?

В замешательстве она неуверенно переспросила:

- Я? Что, Мишель? Что я должна сказать?

Михаил приободрился: моя половинка равна со мной в восприятии. Лиза переживает ту же блаженную отрешённость.

Он с отрадой пояснил:

- Вася спросил: ещё кататься поедем, или к дому повернём? Что тебе хочется, Лизонька?

- Решайте вы, Михайло Васильевич.

Сосредоточившись, он слегка отстранился. Разглядывая в синих глазах какую-то туманность, безошибочно определил её причину и скомандовал:

- На Волхонку, братишка! – тут же обратился к Лизе. - Милая, показалось, глазки помутнели. Знать, голова кружится?

Она приложилась на его плечо.

- Совсем чуть-чуть. Не беспокойся, прежде я не целовалась в экипаже. Всё впервые. Вот привыкну, и кружения не будет.

Наивное объяснение привело в неописуемый восторг:

- О Боже! Ангел мой, Лизонька! – обхватил её лицо и покрыл лёгкими поцелуями, приговаривая: - Обожаю тебя, привыкай! Скорее привыкай…

Они не заметили, как лошади остановились, пропуская кареты гостей в ворота особняка. До Михаила не сразу докатились волны нарастающих покашливаний брата. Наконец, он сообразил:

- Приехали, кажется. Точно приехали! – оглядевшись, нехотя выпустил жену из объятий.

Лизавета Алексеевна спешно поправила волосы, венчик, фоту. Стесняясь, взмолилась:

- Пожалуйста, Мишель! Взгляни, я не слишком растрёпана?

Он подал цветы, пролежавшие всё время прогулки на свободном сидении и, любуясь, тронул её локоны:

- Моя сударушка вовсе не растрёпана. Вообрази, сейчас у тебя щёчки розовые, губки - ягодки, глазки ясные! Скажи, головушке легче?

- Благодарю, всё хорошо.

- Тогда мы можем идти?

Она кивнула.

- Нас встречают…

В особняке на Волхонке всё было готово к обрядовой встрече. Цветы, ленты, гирлянды. Ковровая дорожка через весь двор. Нарядные лакеи и дворовые.

В приятной беседе, в смиренном беспокойстве родители ожидали приезда молодых. Как только свадебный поезд показался в начале улицы, расторопные слуги немедля доложили хозяевам. Причитая и охая, засуетились Ефимия Никитична и Марья Афанасьевна. Благородные отцы выказали более сдержанную радость. Они развели возбуждённых матушек по местам. Как могли, утихомирили, деликатно напоминая об отведённых ролях.

Когда великолепная тройка подкатила к широким воротам, родители были торжественно спокойны и горды свершившимся богоугодным делом. Алексей Емельянович и Марья Афанасьевна стояли на парадном крыльце, среди гостей. Отец и мать новоявленного супруга вышли вперёд. Василий Васильевич бережно прижимал к груди старинный золочёный оклад образа Владимирской Богоматери, матушка Ефимия Никитична держала хлеб-соль на искусно расшитом тонком полотенце.

Михаил Васильевич помог Лизавете выйти из экипажа. Лёгким движением отбросил по ветру невесомый покров.

- Будто ангельское крыло!

При виде многочисленных зевак, гостей и родителей, Лиза затрепетала. Вновь тихо спросила:

- Мишель, я не растрёпана?

Наверное, он впервые осмотрел её с чувством нежного собственника. Заботливо поправил шаль, спадающую с плеча, и заключил:

- Ты божественна.

Между тем, Василий следил за кем-то. Не глядя на брата, придерживал за локоть и уговаривал:

- Прошу покорно. Братец, сестрица, повремените миг единый.

- В чём дело?! – Михаил приобнял жену. - Лизонька, наши кавалергарды явно что-то замышляют. Интересно, что?

- Сейчас, сейчас… – Вася пристукнул каблуками, развернулся и галантно склонил голову: - Дорогая Елизавета Алексеевна, Михаил, простите великодушно!

Новобрачная, приободрённая комплиментом мужа, отвлеклась от переживаний и мило улыбнулась деверю. Предчувствие сюрприза захватило молодожёнов. Они весело переглянулись.

Бывший командир Михаила гвардейский майор Александр Григорьевич Тихомиров подал знак. Подпоручик оставил шаферские обязанности, отдал честь молодым и присоединился к Никите да Николаю. Майор и братья Арсеньевы выстроились в почетном карауле по обе стороны ковровой дорожки.

Заглушая праздничный гомон родственников, гостей и дворни Александр Григорьевич зычно скомандовал:

- Господа офице-еры!

Кто-то ойкнул. С улицы, из-за ограды долетел обрывок удивления: «Гля-янь…» Какая-то птичка чиркнула. Мгновенье, и звуки растворились. В воздухе повисла тишина.

- Шпаги – наголо-о! На-а караул!

Синхронное бряцание парадной портупеи. Приятственный скрежет холодного оружия. Ах, какая музыка! Как необычно! Блистательные кавалергарды поразили Волхонку идеальной выправкой.

Улыбаясь, Михаил подал жене руку:

- Прошу покорнейше, милая моя Елизавета Алексеевна. Сие в вашу честь.

Лиза восхитилась:

- Мишель, паче чаяния. Торжественно. По-царски.

Он пожал её запястье и предупредил:

- Дорогая, не пугайся громогласности майора.

Молодые подошли к первому караульному. В то же мгновенье прогремела новая команда:

- Шпаги повысь! Салют молодым!

Клинки взлетели и звонко соединились над дорожкой, образовав блестящую на солнце двойную арку. Троекратное «Ура!» огласило окрестности.

Михаил Васильевич провёл жену под салютом шпаг. По традиции приветствия и отдания почестей офицеры проводили их взглядом.

Наступила очередь родителей. Новобрачные приблизились к Василию Васильевичу, получили родительское благословение. Поцеловали икону. С поклоном приняли хлеб-соль от Ефимии Никитичны. По наказу строгого мужа матушка едва сдерживала слёзы, а благословив детей, расплакалась.

Сочувствуя, Михаил попытался утешить мать:

- Родная, не плачьте. Радость в нашем доме. У вас ещё одна дочка появилась. Да такая славная!

- Славная, Мишанюшка, очень славная…

Смущённая Лиза поддержала мужа:

- Матушка…

Невестка не договорила. Взволнованная свекровь порывисто обняла её, крепко прижала к себе и шепнула сокровенное:

- Люби Мишу, дочка! Миша не обидит. Миша верный. Самый добрый, самый ласковый! Из всех самый-самый… - Ефимия Никитична поцеловала троекратно, дрожащими пальцами оправила край покрова и, вытирая слёзы кружевным платком, отошла.

Глядя на сватью, Марья Афанасьевна не сдержала слёз и расплакалась прежде, чем обняла новобрачных.

Сопереживая матери и жалея тёщу, Михаил сказал:

- День счастливый! Что же вы все плачете!? Матушка, Марья Афанасьевна, не печальтесь, прошу вас, дорогая.

Тёплое, родственное обращение растрогало женщину. Она улыбнулась сквозь слёзы:

- Храни тебя Господь, сынок…

Подоспевший Владимир Денисович, исполняя обязанности главного распорядителя свадьбы, пригласил молодых в дом.

Меж тем, кавалергарды Василий да Никита, ведомые гвардейским майором Тихомировым, использовали родительскую встречу в качестве прикрытия и успешно передислоцировались в фойе особняка. Отстранив домашних слуг, офицеры широко распахнули тяжёлые двери.

- Александр, братцы!? Вы каким образом в дом проникли!? – удивился Михаил.

- Мы эскорт императрицы. Для гвардии нет преград. Мы вездесущие. Проходите дорогие! Добро пожаловать!

Едва новобрачные ступили на порог, братья с широким замахом и с криком «на счастье!» грохнули о мраморный пол по фарфоровой тарелке.

Испугавшись звона разбитой посуды, Лизавета Алексеевна ойкнула. Супруг тут же подхватил её и прошёл в большую залу, где кроме двух лакеев да театральных оркестрантов ещё никого не было.

Лиза не успела сообразить и поначалу глаза зажмурила, однако инстинктивно обняла мужа. Когда пришла в себя, взмолилась:

- Мишель, я тяжёлая. Отпусти, прошу...

Довольный помпезной встречей и братьями, произведшими впечатление, Михаил Васильевич не торопился ставить на ноги свою драгоценную ношу. Он кружил жену по зале, приговаривая:

- Лизонька, ты лёгкая. Очень лёгкая! Давно хотелось взять тебя на руки. Вообрази, сколько раз грезил. В мечтах носил тебя на руках …

Какая девушка не сомлеет от таких слов? Лиза растаяла и трепетно прижалась губами к щеке мужа.

- Чудесно…

Через минуту вошли родители. Михаилу пришлось отпустить жёнушку.

Негромко заиграл оркестр. Родные и приглашённые постепенно заполнили гостиную. Подали игристое вино, фрукты и маленькие ореховые пряники с вензелями молодожёнов. Гости угощались между делом. Михаил и Лизавета принимали поздравления, пожелания-наставления, подарки. Владимир Денисович пристально следил за церемонией. Когда все поприветствовали, одарили молодых, он подал знак музыкантам и в нарушение бальных традиций объявил не полонез, а первый вальсон новобрачных.

В ту пору новомодный танец только-только завладевал российским обществом. На придворных балах подавался этакой изюминкой. В Москве, не говоря о провинции, вальсоны были крайне редки. Почтенные старики да старушки ворчали, не приемля, что кавалер обнимает талию дамы. Должно быть, завидовали молодёжи, сетуя, что самим уж не покружиться под лёгкую музыку.

Алексей Емельянович Столыпин имел хороший вкус и на танцы зрел весьма прогрессивно. Он позаботился, чтоб его дети получили уроки вальса. Отец-театрал предвидел: в недалёком будущем «венский» покорит московские залы. Будучи в Яковлево, батюшка невесты высказал жениху идею первого вальса новобрачных, Михаил с восторгом поддержал, заверив, что способен непринуждённо вести в прекрасном танце.

И вот Михаил Васильевич вывел Елизавету в центр залы. На балкончике под высоким потолком зазвучала музыка, заглушая гул суждений и одобрительных возгласов. Молодые поклонились друг другу. Михаил почувствовал в жене некое волнение. И немедля ободрил.

- У нас получится, милая. На три счёта. Ты с правой ноги, я – с левой.

Лиза благодарно качнула головкой. Изящно прихватила фоту и край шлейфа, опустила невесомую кисть на плечо мужа. Любуясь сиянием озёрных глаз, Мишель заложил левую руку за спину, приобнял жёнушку и неспешно закружил, нашёптывая:

- Раз, два, три. Раз, два, три…

Дамам требовалось своего рода искусство, чтоб без стеснения в движениях, без лишних оглядок носить платье со шлейфом. В ту пору ещё немногие московские модницы способны были легко управляться с элегантным фасоном, особенно в вальсе. Но Лиза справлялась безупречно. Доброжелательная модистка Флери дала сёстрам Столыпиным несколько практических советов. Девушки усердно упражнялись, и результат был на виду у родовитых дворян, приглашённых на торжество.

Пока новобрачные танцевали, по высокородному собранию гуляли хвалебные и не редко, что греха таить, завистливые шепотки. Такова людская природа. Завидовали не только мамаши, девицы на выданье и молодые вдовушки, в мужском лагере оказалось предостаточно завистников.

Невеста была обворожительна. Делая комплименты, Михаил нисколько не преувеличил достоинств своей жёнушки. До венчания Елизавета слыла по Москве неглупой девушкой с прекрасной фигурой, с добрым, но гордым нравом, и с единственным мелким изъяном - фамильным крупноватым носом. Центральная часть девичьего лица обращала внимание язвительных светских дамочек и мелко-благородных кавалеров. За последние полгода на удивление знакомых и многочисленных родственников Лиза преобразилась, расцвела настолько, что неидеальную форму носа уж никто не поминал. Теперь многие, многие из присутствующих холостых мужчин весьма сожалели, что ранее Михаила не разглядели, не завоевали сердце старшей боярышни Столыпиной. Ко всему прочему, верные слухи о приличном приданом добавляли горечи несостоявшимся женихам.

Что до влюблённых, они не слышали разнородных суждений о себе. Счастливые, они упивались музыкой, летящими движениями вальса и просторным залом.

Полонез восстановил известную бальную очерёдность. На торжественное шествие вышло около тридцати пар. Танцы следовали один за другим: ала греки, котильон, англез, гавот, кадриль, манимаска – очень красивая полька с фигурами, снова вальсон, кадриль или котильон и так далее. Гармоничная красота первой пары вдохновляла театральный оркестр, являвший подлинное мастерство и неутомимость. Зная щедрость хозяина, музыканты предвкушали обильное угощение.

По завершении бала распорядитель вечера пригласил гостей на праздничный ужин, изобиловавший традиционными и оригинальными блюдами. Молодожёны негласно воздерживались от вина, но покушали с удовольствием. Когда стрелки часов близились к одиннадцати, два лакея вынесли воздушный свадебный пирог со взбитыми сливками. Под шумок общего восхищения кулинарным творением, Михаил Васильевич и Елизавета распрощались с родителями и, не привлекая внимания, покинули свадебный пир. Они поднялись на второй этаж в приготовленную спальню.

Ещё на лестнице Михаил почувствовал, что жена неосознанно замедлила шаг, и кончики её пальцев вновь захолодели. Он стал переступать с нею в такт, обнял, молча пожимая руку. Девушка ощутила участие, исходящее от супруга, и облегчённо вздохнула. Переживая к молодой жёнушке нежность, замешанную на пылком влечении, Михаил обнаружил в груди безмерно сладкое волнение и убеждал себя быть сдержаннее. Как только за ними закрылась дверь, он прижал спину к косяку, дабы успокоить биение разгорячённого сердца. Тем временем, Лиза несмело прошла на середину комнаты и остановилась, разглядывая убранство спальни.

Приспущенные портьеры. Раскрытая постель. В массивных вазах - букеты пурпурных роз. Зажжённые свечи. На круглом столике - вазочка со сладостями, стеклянный кувшинчик и два бокала…

- Тебе нравится, милая?

Приподнявшись на носочки, она развернулась, прихватила края фоты и в восхищении взмахнула будто крылами:

- Очень. Очень красиво, – сложила ладони у лица, - царские покои!

Михаил поймал себя на мысли, что в этом лёгком платье, венчике и в невесомом покрове, ниспадающем до пола, она похожа на Ангела, сошедшего к нему с Небес.

Ведомый порывом, метнулся к ней, но остановился в полушаге. Взял за локти, приласкался к щеке, касаясь губами, зашептал:

- Ты и есть моя Царица… Моя венчанная, Богом данная. Моя любимая Царица!

Ощутив кожей её улыбку, он с закрытыми глазами нашёл тёплые ягодные губы. Случился долгий, самый долгий поцелуй.

С наслаждением прижимая к себе жёнушку, Михаил вдруг сообразил, теперь их разделяет только одежда, и убрать преграду в его власти. «Платье!» - шальная мысль возмутила разум, но маленький страж добродетели запульсировал в виске: «Нельзя. Стерпи. Можно напугать. Девочка невинна…»

Михаил чуть отстранился, продолжая обнимать, развернул жену от себя, приник к её плечу и шепнул:

- Лизонька, ты ещё не всё разглядела. Видишь ту маленькую дверь?

- Туалетная?

- Да. Это комнатка для тебя, с другой стороны, вон за той дверью - для меня. Там твои платья и всё необходимое. В помощь можешь позвать свою девушку. Для того утром сам положил тебе звонкий колокольчик. Найдёшь его на столике, возле зеркала.

Пылкие слова, страстный поцелуй, трогательная забота и умиротворяющий голос супруга развеяли девичье волнение.

Она улыбалась, касаясь его щеки:

- Благодарю. Всё так удивительно…

- Чем же ты удивлена, душа моя?

- Взволновалась и вдруг отлегло. Хотела просить тебя и не знала, как. Ты мысли мои прочёл. Мишель, полагаю, мне надобно переодеться.

Отпуская, он тихо сказал:

- Ступай. Ждать буду. Право слово, от сердца отрываю. Ступай, милая.

- Скоро вернусь, – с ноткой искреннего извинения, смущаясь, добавила: - Переоденусь, освежусь и тотчас вернусь к тебе, – вдруг ладони сложила, - ах! Мишель, вспомнила! Матушка говорила: мужу полагается снять покров. Прошу тебя, - она покорно склонила голову.

Радуясь собственному благоразумию и отсутствию жеманства в юной супруге, он коснулся венчика:

- Лиза, Лизонька моя…

Она подняла глаза и шёпотом упредила:

- Венок удерживают жемчужные шпильки, какие ты в ларце прислал.

Не решаясь нарушить подвенечное убранство, жилистые мужские руки зависли над девичьей головкой, будто творили какое-то заклинанье.

- Жемчужинки разглядел ещё до венчания. Порадовался, что ты использовала мои подношения. Дорогая, позволь сказать, пока свадебный убор не снят. В фоте и подвенечном платье ты похожа на Ангела.

Кроткая улыбка озарила девичье лицо.

Михаил вздохнул, извлёк-таки заколки, осторожно снял покров и прижал к своей груди.

- Ступай, девочка моя.

Сердцем воспринимая мужественную сдержанность и томление супруга, Лиза поцеловала его в щёку и отошла, сбивчиво приговаривая:

- Мишель, …ты сам. Ты…, ты очень! Очень. Мишель, ты очень пригожий.

Девичье смятение приободрило. Михаил хитро прищурился, вопрошая:

- Нынче я понравился тебе?

Стесняясь, она прикусила губы, кивнула, отпорхнула к двери и призналась:

- Ты понравился ещё в Рождество. Помнишь, когда мы первый раз танцевали?

Счастливый послал воздушный поцелуй:

- Помню. Буду ждать. Возвращайся скорее.

Елизавета отсутствовала больше получаса. Михаил успел освежиться над небольшой медной ванной, отдал распоряжения камердинеру и поджидал жену в их общей спальне. Взрослый мужчина отчего-то внезапно ощутил в себе неопытного, пылкого юношу, вовсе не знающего страстных и робких, порой коварных, порой невообразимо добрых и с легкостью отдающихся женщин. Давно забытое чувство переполняло сердце. Он запрокинул голову и отрадно вздохнул.

- Это венчание…, венчание очистило меня от наносного. Очистило для тебя, - перекрестился и с надеждой взглянул туда, где за маленькой дверью слышались тихие женские голоса.

Михаил Васильевич подумал было прилечь, но до Лизы не хотелось мять супружеское ложе. Он обошёл кругом кровать, с благоговением разложил невестин покров у изголовья, затеплил новую свечу и потушил все ранее зажжённые. Опустился на прикроватный диванчик, развязал атласный халат и в мечтательной задумчивости стал перебирать кисточку пояса. Чуткий слух уловил, как тихонько отворилась дверь.

Лиза несмело вошла в комнату. Михаил оглянулся и замер. Перед ним предстала милая девушка с золотистыми кудрями, ниспадающими ниже пояса. Всё в точности, как он представлял себе! Белоснежный бельведеровый капот, надетый поверх кружевной сорочки, подчеркивал ангельский образ. По открытому, чистому взгляду молодой супруг без ошибки определил: в душе невинного создания любовь к нему борется с девственной застенчивостью.

Он поднялся навстречу и, наконец, нашёл, что сказать:

- Девочка моя, ты и без покрова сущий Ангел!

Смущённо улыбаясь, Лиза на миг сомкнула ресницы, отчего в синих радужках заискрилось отражение свечи.

- Пойди ко мне, Лизонька…

Она подошла ближе и доверчиво положила руку на его протянутую ладонь. Сияющий взгляд завораживал. В упоении Мишель коснулся её лица и бережно убрал пышные волосы за спину: - Глаза у тебя чудесные. С первой нашей встречи не могу наглядеться. Тону. Тону, словно в омутах. - Он не заметил, как без команды сверху его пальцы скользнули по рюшке пеньюара, остановились на сатиновой ленте и возмутительнейшим образом затеребили бант. В голове мелькнуло: «Руки творят что захотят! Я не в силах…» Однако, без согласия, он не мог разрешить себе, потому спросил: - Ты позволишь, дорогая?

К изумлению, Лиза поняла его желание и стыдливо кивнула.

Михаилу нестерпимо захотелось сбросить все эти лёгкие одежды, раздеться самому, заключить девичье трепетание в жаркие объятия и покрыть поцелуями с головы до ног. Но он опасался разрушить то райское восприятие отношений между мужчиной и женщиной, что чувствовал в Елизавете. Усилием воли сдерживал естество. Давно забытое томление уже очень нравилось.

Лёгкий капот упал на ковёр, вслед за ним и взгляд инстинктивно скользнул вниз. Сорочка была настолько прозрачной, что молодой супруг мог узреть все плавные изгибы. Под тончайшим батистом дева оказалась ещё прелестнее, ещё стройнее, чем он мог вообразить себе.

От магического воздействия обожающих глаз Лизу окутала иллюзия стремительного вращения окружающих предметов. Она смутилась, закусила губы, переступила неловко и, словно тростинка на ветру, качнулась в сторону. Михаил подхватил её.

- Лизонька, не стесняйся. В пору мне быть смущённым пред твоею прелестью. Очарован до безумия.

Постоянная озабоченность её состоянием была приятна. Она улыбнулась: «Как волшебно ощутить себя парящей в сильных руках!» Обняла мужа и, не находя слов, поцеловала куда-то в шею.

- Боже мой, да у тебя опять пальцы холодные! Я согрею. - Он уложил её на подушки, укутал одеялом. - Вот так, девочка моя, сейчас станет тепло, – сбросил халат и прилёг рядом.

Впервые увидев торс мужа без рубашки, Лиза отметила, что он хорошо сложён, и невольно залюбовалась. Под натиском новых ощущений стеснение начало отступать, любящий взгляд продолжал успокаивать.

Михаил осторожно притянул её к себе:

- Не бойся. Обними. Я горячий. Ты согреешься.

Покорная Лиза погладила крепкие плечи.

- Очень горячий, - собравшись с духом, шепнула: - Я не боюсь, Мишель. Я люблю…

Искра пролетела меж устами, они целовались до самозабвения и восхищённые друг другом шептали слова любви. Михаил трепетно прикасался к жене, а она утонула в бесконечной нежности и сладострастном голосе. Пространство перевернулось в девичьем сознании, пропало ощущение времени, рассудок перестал воспринимать реальность. Она доверилась всецело, совершенно не осознавая, что происходит, неслась куда-то, подхваченная им. Ласковое забытьё…

Пьяный от счастья мужчина, наконец, дал волю чувственности и, обладая непорочной девой, забылся сладкой негой. Благословенные слились воедино. Души обрели общие крылья и воспарили в блаженном полёте. Летали высоко-высоко и очнулись не скоро.

Ясность разумения медленно возвращалась в расслабленные тела. Они не могли шевелиться и лишь пожимали друг другу руки, словно кто-то посягал разъединить их.

Наконец, Михаил разгладил податливую, горячую ладошку, с усладой вздохнул. Целуя ушко жены, позвал:

- Ли-изонька… Жёнушка моя.

Она шевельнула пальчиками.

Ощутив улыбку, восторженный супруг обласкал бархатистые щёки, пышущие жаром, залюбовался длинными тенями от роскошных ресниц и мелкой брильянтовой испариной.

Устами коснулся век, бережно убрал влажный завиток со лба и позвал:

- Голубушка, взгляни. Скажи что-нибудь. Прошу, скажи.

Глубокий, покойный вздох. Два маленьких, пушистых веера дрогнули, и приоткрыли томный взгляд. Уникальный, ошеломительный взгляд, уже не девичий, но ещё и не женский.

Щурясь, она поправила его взъерошенные волосы:

- Мишенька. Мишель. Муж мой…

Он снова приник к её лицу.

- Как ты, Лиза?

- Не тревожься. Так хорошо, что шевелиться не можется. А надо бы подняться.

Михаил заботливо подложил ей вторую подушку.

- Не надобно подниматься. Отдохни, родная, – уронил голову рядом, прижался к плечику и зашептал: – Должен, признаться. Безумно хотелось, чтобы тебе было хорошо со мною.

Отрадно вздохнув, она спросила:

- Скажи, милый, в первую ночь так бывает со всеми?

С радостью воспринимая девичью наивность, Михаил ответил:

- Лишь с теми, кто искренне любит, – приподнялся на локте, тронул остывающую щёчку, жалея и любуясь: - Только ты охнула однажды и сжалась ненадолго. Я почувствовал, когда сделал тебе больно. Великодушно прости, любимая.

Лиза поцеловала ласкающую руку и прижала к своей щеке.

- Матушка говорила, что будет чуточку больно. Я немного страшилась. Но ты такой добрый, Мишенька, такой нежный. Мои страхи улетучились и мимолётная боль, потом… – умолкла на полуслове и спряталась, уткнувшись в его плечо.

Михаил вдохнул разнотравный запах волос, расцеловал кудрявую макушку и взмолился:

- Скажи! Что? Молю, родная, скажи, что потом?!

- Полно, Мишель, полно…

- Лизонька, расскажи, прошу тебя! Так хочется знать. Жёнушка моя, умоляю, не таись.

Помедлив, она подняла голову, взглянула на него, убеждая себя: «Как можно отказать мужу в подобной мелочи!? Я жёнушка. Жё-нуш-ка. Надобно, надобно сказать…» - улыбнулась.

- Не мыслю, как передать. Ощущения необычные. Не могу придумать, с чем сравнить, - отрешённо прикрыла глаза.

Михаил не торопил.

Вдруг Лиза широко распахнула ресницы и зашептала:

- Да, да, да! Я знаю, знаю! Похоже, внутри меня зажгли яркий бенгальский огонь, в точности как в театре. Как сегодня папенька зажигал, когда провожали нас в церковь. Да, Мишенька! И такое блаженство разлилось по телу. Показалось, сон пришёл ко мне. Я летала… Помню, мы держались за руки. И ты шептал моё имя…

Он порывисто обнял её и без разбору стал целовать, приговаривая:

- Счастье моё! Радость, Лизонька! Моя, моя…

Михаил ощутил потребность поделиться с женою: за девять долгих лет он увяз в болоте пресыщения, девять лет он не раскрывал душу и гнал прочь даже мысли о светлом чувстве. А в глубине душевной цитадели прорастала необъяснимая жажда. Ему мечталось обрести любовь невинной девушки и в объятиях с нею перечеркнуть неприглядный первый опыт, забыть доступных, продажных женщин. Свершилось. Обновлённый венчанием, он обрёл единую, живую душу. Вступил в полноценную семейную жизнь…

Михаил окунул лицо в шелковистые волосы, упиваясь цветочно-пшеничным ароматом, заключил про себя: «Вот как пахнет беспредельное счастье... Ты подарила всю себя. Ты душу раскрыла. Не потревожу былым донжуанством. Никогда не потревожу. Отлетело. Развеялось прахом».

Вслух он прошептал:

- Моя жёнушка, как ты славно сказала. Благодарю, Ангел мой! Мы вместе. Вместе летали. Это чудо…

Абсолютно счастливые погрузились в безвременье. Лежали, сложив ладони. Перебирали пальцы, наслаждаясь покоем душевным и телесным.

Свеча догорела. Жалобно скрипнула последней искоркой и выпустила под высокий потолок тонкую струйку дымка. Светало. Казалось, Михаил уснул. Лиза почувствовала это. Попыталась встать. Куда там! Молодой супруг был на страже. Крепкая рука задержала осторожно.

- Лизонька!?

Она робко спросила:

- Мишель, ты отпустишь меня?

Должно быть, расслабившись, он не сразу сообразил, в чём дело, и обнял ещё крепче.

- Что?! Никуда не отпущу! Ты моя!

- В маленькую комнату отпусти, пожалуйста.

- Ах, да! – ослабил объятия, - прости, милая! Отнесу тебя. Помогу с удовольствием. Нет нужды горничную звать. Сам послужу тебе.

Лиза огладила его плечо:

- Мишель, позволь мне нынче самой. Пожалуйста, прошу…

Он поцеловал её руку, приподнялся.

- Хорошо. Пойди. Но знай, Лизонька, мне радостно что-то сделать для тебя. Радостно послужить. Не стесняйся, жёнушка, умоляю.

- Обещаю, скоро вовсе не стану стесняться. Нынче первый день. Истинный Бог, понемногу привыкаю.

Михаил светло улыбнулся:

- Привыкай, дорогая, привыкай скорее.

Спустив ноги с кровати, Елизавета Алексеевна заметила, что совершенно не одета. Съёжилась, зарумянилась. Растерянным взглядом поискала сорочку и оглянулась на мужа. Он с умилением наблюдал, как Лиза натягивает одеяло, тщетно стараясь прикрыться. Теперь Мишель притворился, будто не понимает, отчего она медлит, отчего смущена.

- Что случилось, Лизонька?

- Сорочку не нахожу...

Снисхождение и любовь возобладало над интересом к неподдельной стыдливости. Михаил спешно поднялся, набросил халат.

- Не волнуйся, отыщем сорочку, – он подобрал пеньюар, расправил и галантно подал: - Прошу, сударыня.

Лиза отбросила одеяло, летящим носком коснулась ковра, впорхнула в лёгкий капот, запахнулась и … ахнула.

Михаил Васильевич обнял свою птичку. Осторожно развернул к себе, заглядывая в лицо:

- Что напугало, сердечко моё?

Стыдясь, она уткнулась в плечо:

- Постель. Перестелить надобно. Там…

Мельком взглянув на белую простыню, где крошечными розочками алели следы их первой близости, Михаил улыбнулся:

- Девочка моя, не заботься. Прикажу немедля.

- Ой, Миша, совестно! Давай звать никого не станем, я способна перестелить.

- Глупенькая моя! Скромница. Предки наши гордились брачными простынями. На стрелы подымали, словно флаги. А ты прислуги конфузишься.

Лиза глубоко вздохнула и задумчиво произнесла:

- Готова я на послушанье, лишь только муж мой выразит желанье…

- Что такое? – Михаил изучающе рассмотрел синие радужки. - Ты обижена? Прости, голубушка! Не желал огорчить тебя.

Она спохватилась:

- Нет, вовсе нет! Не обижена. Вспомнилось. Шекспировское.

- Шекспир? Да! Полагаю, «Укрощение строптивой», – разглаживая волосы, поцеловал её в лоб: - Милая моя жёнушка…

Проводив Елизавету, Михаил Васильевич не без гордости раскинул постель и обнаружил пропажу.

- Как рубашка оказалась под подушкой? Не помню. И Лиза не помнит. Чудесное единение…- он приник губами к кружеву, ещё хранившему едва уловимый аромат девичьего тела. Подышал с минуту и решительно двинулся к туалетной комнате, но остановился. Памятуя просьбу жены, прислушался к тихому плеску воды, выдохнул сожаление и бесцельно тронул дверную ручку.

- Не смею. Не смею нарушать твоё степенное привыкание. Не всё сразу Мишка. Не всё сразу…, днём баня предстоит, - развернулся по-военному, и направился к выходу из спальни. В коридоре окликнул верного слугу, сторожившего хозяйский покой: - Максим!

Задремавший парень вскинул голову, неловко махнул длинными ногами и соскочил со стула. Оправляя камзол и рубаху, засеменил косолапо.

- Чего-с изволите, барин?

- Пойди в людскую, приведи Лукерью. Постель перестелить надобно. Да живее! Барыне отдыхать пора, утро на дворе.

- Слушаюсь… – замешкался, что-то соображая, вдруг выпалил полушёпотом: - Барин, с почином! С честной женою!

Довольный Михаил изобразил наигранную строгость, шутя погрозил:

- У-у, балабол! Я тебе…

- Не гневайтесь, Михайло Васильевич! Аки от сердца. Бог свидетель!

- Лады! Ступай живее.

Чтоб не наделать шуму, расторопный слуга полетел вниз на цыпочках. Через несколько минут вернулся с двумя женщинами. Прислуга выполнила работу и удалилась, зевая да втихомолку судача об осчастливленном барине.

Тем временем, Михаил Васильевич снова освежился, отдал распоряжения по поводу завтрака, отпустил Максима и вернулся в спальню. Лиза ещё не выходила. Он подошёл к двери в туалетную комнату. Прижался ухом, поскрёбся по-кошачьи и осторожно стукнул.

Тишина отозвалась родным голосом:

- Входите, Мишель.

Муж нашёл её сидящей возле зеркала. Улыбаясь, присел подле, обнял за талию:

- Ваши желания исполнены, Царица моя. Сорочку отыскал. Постель в идеальном состоянии. Мы можем отдыхать.

Она поцеловала его в щёку:

- Благодарю! – вздохнула, обнимая. - Я не выходила, ждала, когда уйдут служанки, и ты придёшь за мною. Прости, Мишель, поторопилась, надела другую сорочку. Тебе нравится?

Он любовно оглядел отражение в зеркале:

- Дивная рубашка.

Приникнув к его голове, Лиза смущённо призналась:

- Спать очень хочется, глаза слипаются.

- Рассвело. И я сонный.

Михаил хотел взять её на руки, но она взмолилась:

- Позволь самой. Весь вечер ты носишь меня. Измаялся.

Не слушая просьб, он прижал её к себе. Легко поднялся и направился в спальню.

- Лапушка моя. Моя любимая тополиная пушинка. Для меня удовольствие держать всю тебя…

Лиза не возражала. Утопая в подушках, она вновь обняла мужа:

- Мне нравится, когда ты берешь меня на руки. До тебя только папенька позволял себе. Но это было так давно.

Он поцеловал расслабленную ладошку, приложил к своей груди:

- Алексей Емельянович маленькой укладывал тебя в постель?

- Батюшка особо жалел, когда я болела. На руках носил, убаюкивал. Ещё в детстве, в деревне, на пикнике, играл со мной. Кружил на лугу, - перед засыпающими глазами поплыли картины детства. - Помню небо голубое в пышных облачках. Матушка с ромашковым букетом. На лугу сиреневый горошек. Цветочки длинненькие, как гусенички. Знаешь?

- Знаю, сердечко моё.

- Ещё розовый клевер. Пахнет вкусно… Синие васильки. Ромашки крупные, крупные. Тихая речка. За рекой – лес. Матушка, солнце, небо, цветы – каруселью мелькали перед глазами. Солнце, небо, матушка, цветы…

Михаил Васильевич почувствовал, что Лиза забывается:

- Спи, птичка моя, спи журавушка. Блаженство осязать тебя рядом.

Она отозвалась сквозь сон:

- Журавушка? Блаженство…

Улыбаясь, Михаил закрыл глаза.

- Через неделю мы будем в своём имении. У нас есть живописный луг за прудом. Там клевер, ромашки, васильки. Непременно покружу тебя на лугу…