Обреченная княгиня

Глава 1 1461 год

Пролог

Сначала Рим, как основа религии, был един. И все эти годы христиане жили под крылом Христовой веры единым и неразделимым союзом. Несомненно, возникали споры, из-за каких либо трактовок самого учения веры, но крепкую семью это не разрушало. Было в этой семье пять братьев: Рим, Антеохия, Александрия, Иерусалим и Константинополь. Рим как престол Петра был старшим из них, но равным братом. Отцом же всех братьев, был отец небесный и они это свято чтили.

Но Риму духовная власть казалась абстракцией, хотелось власти материальной. И, нашлись два человека, интересы которых лежали в этой плоскости. Прикрывшись тенью давно умершего императора Константина, они переписали завещанные каноны и получили то, на что не имели ни династического, ни морального права: папа — земли и светскую власть, которой не мог обладать по природе своей миссии, а бывший майордом — корону без священной печати рода.

Востоку это показалось бунтом против самих основ учения их отца. Сын их Владыки, Христос, власти не хотел и шёл на казнь, а не на трон. Сам апостол Пётр, который правил в своё время в Риме, завещал: будьте покорны всякому человеческому начальству, как верховной власти. Не царь покорен мне, а я Царю.

Споры копились столетиями и, в конце концов, вера разделилась на два непримиримых лагеря. Восточный, где церковь и правитель две руки одного тела. И Западный, где папа ставит себя над королями, по праву "Константинова дара", того самого подлога подтверждающего этот факт. Как следствие всего этого фарса, короли в знак согласия, смиренно целуют туфлю Папы и приносят клятвы подчинения.

К пятнадцатому веку восточных христиан было больше половины мира, но мир менялся. Константинополь, второй Рим, доживал под османской рукой. И на северо-востоке, поднимался город с белокаменным Кремлём, который ещё не знал, какую страшную цену Москва заплатит за то, чтобы стать Третьем Римом.

Москва

Действующие лица (Возраст некоторых действующих лиц приблизителен и восстановлен по совокупности косвенных данных).

Василий Темный, великий князь— 47 лет

Мария Ярославна, жена Темного — 43 года

Иван Васильевич, наследник — 21 год

Мария Борисовна, жена наследника — 20 лет

Юрий Васильевич, сын Темного — 19 лет

Борис Васильевич, сын Темного — 7 лет

Иона, митрополит - 71 год

Василий Ермолин, купец — 44 года

Ралли, посол — 49 лет

Стефан Бородатый, дьяк —56 лет

Иван Фрязин (Вольпе), монетчик — 35 лет

Ближние бояре:

Басёнок Фёдор Васильевич — 40 лет

Патрикеев Иван Юрьевич —42 лет

Кошкин Иван Иванович — 38 лет

Челядня Фёдор Михайлович — 48 лет

Василий Иванович Новосильцев — 45 лет

* * *

В стенах стареющего кремля Москвы, по Никольской улице шумно катилась торговая пятница. Ряды пестрели от товаров, и московский люд деловито сновал между ними. Вдруг, через Никольские ворота, ворвался всадник и люди, только отдышавшиеся за четырнадцать лет от княжьи резни, стали смолкать. Густая тревога поползла по округе. Каждый взрослый человек помнил ту распрю, когда князья друг с другом чинили спор, а у них горели дома.

Гонец, не останавливаясь, проехал Чудов монастырь, направился к Ивановской площади и последние сомнения растворились в толпе. Все знали, что это путь к Кремлю.

Всадник резво спешился и направился прямиком в княжьи покои. Вестника остановили у дверей и велели ждать.

Слуга прошел в покои Великого князя. Час был ранний и Темного облачали в одежды. Слуга вошел и шепнул постельничему о гонце.

— Великий князь, гонец из Твери с вестью. Просит дозволения войти.

— Веди,— сказал, насторожившись, князь.

Вестник вошел, рухнул на колени и протянул грамоту не смея поднять глаз.

— Батюшка…— Взмолил он.— Не вели казнить, дай слово молвить.

Василий Темный дал понять жестом, что дозволяет. Дьяк тут же подбежал к гонцу и взял грамоту.

— Великий князь! Поклон тебе от князя Михаила Борисовича и его бояр. Я привёз скорбную весть. Скончался князь Борис Александрович Тверской. Отпевали его в Твери, в соборной церкви Спаса Преображения. Его сын, князь Михаил, вступил на престол отца по завещанию и с благословения. Бояре и вся тверская знать уже присягнули ему на кресте. Князь Михаил шлёт тебе поклоны, а его бояре просят милости, чтобы между вами сохранились мир и братство, как было по старому договору, который заключили князь Борис и ты, батюшка.

Темный дослушал. Долго молчал, и тишина скорбно растекалась по хоромам. Гонец так и застыл на коленях, а слуги, оцепенело, уставились на князя. Василий, проведя рукой по повязке на выжженных глазах, нарушил молчание.

— Весть твою горькую принял. Душа князя Бориса Александровича в руке Божьей. Упокой, Господи, душу его. Иди, поешь, отдохни с дороги. Ответную грамоту получишь завтра.— Он поднял руку и дал понять, чтобы все вышли вон.

Оставшись один, он дал выход душевной буре. То ли вой, то ли стон рванул из его груди. Князь скорбел по другу.

Мысли сами оказались в годах междоусобицы и напомнили о тех бедах, что чинили сыновья Рюрика. Как жгли и выкалывали друг другу глаза, травили и резали брат брата. Обрушился весь этот груз на князя и снова опустошил его душу.

Темный вспомнил себя молодым, когда его невозможно было сломать, не было в нем ни одного твёрдого места: ни стержня, ни гордости, ни веры только голая живучесть и удушающая опека матери, в мире которой судить могла только она.

Софья Витотовна, его мать еще в одиннадцать лет усвоила урок: первыми умирают те, кто поверил в безопасные переговоры. Для нее родство в княжеской семье было не укрытием, оно было мишенью. Выстроив непробиваемую броню из власти, эта женщина не пускала внутрь своей души ни сожаления, ни раскаяния. Эти мысли отсекалась собственной обороной ещё на подходе к её броне.

Природа её характера выражалась в ее неприкосновенности. Она была той, кто наказание раздаёт и именно эту привилегию она оберегала всю свою жизнь, так жестоко отстаивая права своего сына на великокняжеский престол.

Мать закрывала его собой, когда встала между ним и миром, но этим только выторговала время, а жизнь решила иначе и лишила его глаз, а потом и самой Софьи Витотовны. И именно тогда с ним и произошли перемены: месть умерла от потери чужих лиц, прежняя безвольная личность со смертью матери и не осталось того, что можно было бы вернуть.

Произошло перерождение Московского князя из податливой глины вдруг восстал монолит, уверенный в себе правитель, который принял власть не для того чтобы брать, а для того чтобы нести.

Осторожный стук отогнал мучительные мысли, Василий Васильевич повернул голову к двери.

— Великий князь, Мария Борисовна просит дозволения войти.— Сказал слуга.

— Зови. — и голос князя потеплел.

В двери вошла княгиня Мария, светлая лицом и с глазами в которых жила любовь. Не высокая и слишком хрупкая для двадцатилетней рожавшей женщины. На ней уже были печальные одежды и в них, она скорбела по отцу. Поклонившись, она начала свои мольбы.

— Батюшка, — прошептала она тихо, почти с придыханием, — прости, что тревожу тебя. Муж мой князь Иван Васильевич во Владимире, по твоему указу, вот я и осмелилась. Я не за собой пришла, только за Мишенькой. Он ведь ещё мальчик, а теперь и вовсе без опоры остался, батюшка наш упокоился.— Слезы сами посыпались из глаз, но она молила дальше.— Я никогда ничего не просила, ты это знаешь, нынче прошу, не забывай, что меж домами нашими было, в память о Батюшке.

— Упокой Господи душу друга моего и твоего батюшку.— С неподдельной скорбью сказал Василий Васильевич.— Не печалься Марьюшка, клятвы свои помню и мира не нарушу. Батюшка твой мне руку протянул в грозное время, теперь и мой черед добром ответить.

— Батюшка, Василий Васильевич,— Мария бросилась на колени и обняла ноги свекра. —Всю свою жизнь буду за тебя Бога молить, за милость твою.

— Что ты Марьюшка, в том мы с твоим отцом крест целовали, кого первым из нас Господь приберет, тому наших детей да княгинь и доглядывать,— Василий говорил и гладил Марию по голове утешающей рукой. Он никогда не видел ее, только слышал голос и знал ее тихую поступь. Каждый в хоромах приходил к нему просить милости, и лишь эта Тверская девочка приходила с молитвами за него. Его разодранное сердце рядом с ней снова оживало.

Так они и сидели, она у него в ногах проливая слезы, а он успокаивающей отцовской рукой водил по ее голове.

И вдруг, будто из самой стыни февраля, показалась Мария Ярославна, жена великого князя. Все мольбы Марии Борисовны она слышала, таясь, в темных покоях. Мария увидев ее, вздрогнула так, что старый князь уловил ее движение и встревожился.

— Что ты, Марьюшка,— заболело что?— Забеспокоился он.

— Нет великий князь, просто испугалась.— затрепетала она, не желая обманывать свекра.— Матушка так тихо вошла, вот я и вскинулась.

— Старая память, — произнесла свекровь ровно, но так, что в этих словах звенел лёд. — Она не щитом служит, а огнём. Ты нынче этим огнём и опалила. Не думала, что, прося за брата, снова те унижения подымешь, о которых и вспоминать горько. В Москве сколько лет живёшь, а всё Тверь домом своим считаешь.

— Что ты Марья,— вступился князь.— Скорбь в доме великая, а ты все старые обиды поминаешь.

— Прости, матушка, — заговорила Мария тихо. — Не хотела огня. Хотела лишь, чтобы Михаила не толкнули, пока он на ногах твёрдо не встал. Я ведь и правда никогда ничего не просила.

— Иди Маша и будь покойна. Слово, данное твоему отцу, не нарушу. Быть Твери за Михаилом.

Мария снова низко склонилась к ногам князя, потом взяла его сухую руку, поцеловав, поднесла к своей щеке, прошептала:

— Спасибо Батюшка.— И было направилась к двери, но слова свекрови догнали ее.

— Пусть будет слово твоё, князь, — сказала она сухо. — А ты, помни, Мария слово не стена вовсе. Не выставляй эту просьбу как право, ею только новые тени зовёшь.

Мария Борисовна замерла в поклоне, неуверенно выпрямилась и, не поднимая глаз, пошла к дверям.

—Больно много воли невестке даёшь, Василий.— Заговорила Мария Ярославна, когда Мария вышла. — А значит и тверские бояре нос задерут. Не надобно им повода давать.

— О чём ты, Мария? Сколько лет уже с Тверью миром живём, а былое тебе всё покоя не даёт. Внук у нас растёт, да и Иван с Марьей дружно живут, вон, как слажено у них всё.

— Слажено всё да не всё, — ответила она твёрдо, — Место своё знать должна. Не для того мы эту тяжесть несли, чтоб теперь перед Тверью кланяться.

— Что было, то было, — отсек ее слова Василий. — Борис помог нам в трудные времена, того не забуду и Михаилу в Твери быть. Смирись! Вели бояр звать, слово свое говорить буду.

Мария Ярославна не посмела больше ничего сказать. Она как всегда вышла молча, но помнила каждое слово. Вся та тяжесть испытаний, выпавшая на ее долю, все же сохранила цельность ее натуры, непоколебимую волю и острый ум. Но ее выжженная дотла душа, лишённая прежних терзаний, стерла границы между добром и злом.

Пример ее властной свекрови, которая ради сына шла на убийства, а после обрела монашескую славу и почиталась как праведница, стал для неё каноном, ведущим к высшей цели. И она создала собственный мир, где придуманный ею Бог поощрял любую жестокость, направленную на защиту рода и она искренне считала, что в этом ее священная миссия.

Она уходила из покоев мужа в полной уверенности, что час ее еще придет, что Бог укажет путь, просто ей нужно подождать, и она смирилась.

* * *

Бояре немедля прибыли на зов Государя. В ближний круг входило пятеро бояр, люди проверенные временем и преданностью. Последним вошел Митрополит Иона, человек в преклонных годах, но сохранивший ясность мысли. Великий князь обратился к совету:

— Вы здесь по моему зову,— начал Василий Васильевич.— Умер князь Борис Александрович Тверской. Упокой Господь его душу. Он был мне брат, и в трудный час Тверь меня не выдала, между нами крест целован, а дочь его Марья жена моего сына Ивана. И слово, данное Марье Борисовне, в том, что стол и вольность тверскую я не трону и дело то за братом ее держу, я в силе оставлю. Но крест я целовал с Борисом, а Бориса нет. Стол теперь у дитяти, а власть Твери в руках бояр. Пока так, крест стоит лишь на моём слове, а то слово легко в землю закопать, на то случаи имеем. Как переложить крест на Михаила и на тверских бояр грамотой ли, поручительством по старине иль посольством, чтобы он держался живыми людьми, а не бумагой. Говорите, как то сделать лучше, а как будет к лучшему, то я скажу.

Первым рек князь Патрикеев Иван Юрьевич, его прозвище Гвоздь говорило само за себя. Патрикеев был в Москве вторым человеком после Великого князя и ему доверяли, и его слушали:

— Дозволь Государь. Медлить нечего. Пока князь ребёнок, его боярам не за кого держаться, а у них за спиной присяга Витовту, её старшие помнят сами. Теперь у Литвы Казимир и не все тверские забыли туда дорогу. А раз твой крест на договоре стоит, пусть и живут дальше под ним. Давить их не нужно, они сами будут цепляться за Москву. Другого выхода у них нет.

Взял слово и Челядня Федор Михайлович. Темный ценил в нем то редкое качество, что имеют единицы. Федор Михайлович умел молчать. Василий Васильевич доверял ему еще со времен междоусобицы и ни разу в нем не был разочарован:

— И то верно. Теперь вся Тверь будет тянуться к тебе, кто бы там ни был старшим при малолетнем князе. Только удерживать их добром, а не страхом надобно, страх-то как раз и толкнёт их к Литве.

Сказал свое и Василий Иванович Новосильцев. Он был из тех людей, что не искали битв ,они сами находили его и он жестко держал удар. За то князь и приблизил его к себе:

— А сверх того, дозволь Государь, подумать вот о чём. Стол у Михаила оставить, пущай с нашими же грамотами он его держит. Только князь-то мал, а вокруг него бояре не простые, дерзкие, да до власти охочие. Так покамест, послать туда своего воеводу с полком у самой границы, для береженья. Грамота одна опора, полк другая, одна подведёт, на другой устоим. А как тому быть воля твоя.

Дошел черед и до воеводы Басёнка Фёдора Васильевича. Он хорош был собой, статен и пригож лицом. По осанке его было видно, что закален он в ратных делах, да при князе уже давно и привык сечь не только мечом, но и словом:

— Слушал я вас, и что думаю. Крест целуем, а за крестом сталь, дурной из того крест выйдет. Тверичи обрадуются, прочь от Москвы побегут, не мешкая. — И обернулся к боярам. — А вы, князь Иван Юрьевич, да вы, Иван Иванович, на Вятке сами стояли, не я вам скажу, как берут силой. Верно ли говорю? Береженье-то оно вот в чём, заставы на Оке укрепить да слово по грамоте исполнить честно. Тогда и Тверь спокойна, и нам мирно. Своих же людей в город не вводить, пока Михаил сам не попросит.

Последним слово держал боярин Кошкин Иван Иванович, человек статный и выдержанный, говорил он мало и только по делу, верный вояка всегда бил в цель:

— Дозволь и мне сказать, Государь. Вятку мы силой взяли это верно, и к кресту их привела именно сила, я тому свидетель. Но не дело это, чтобы с Тверью до того дошло. Крест целован обоюдно, грех на нас падет, если мы первыми повод дадим. Если уж полк вести, то вести его открыто, как щит от литовского края. Пусть тверичи видят, что мы от Казимира Тверь храним, а не их стережём. А вводить войско в город без спроса значит сказать им в лицо, что боимся ваших бояр, потому хитрим. Такого слова Москва себе позволить не может, крест выше хитрости.

Митрополит Иона, все время смиренно сидевший на скамье, поднялся и все вскинули на него взор:

— То, что до сих пор таил в сердце, теперь скажу тебе Государь, да боярам твоим верным, — сказал Иона.— Моисея тверского я давно на покой свести хочу. Дерзок стал сверх меры. Устав не чтит, власти митрополичьей не покоряется. Такой в Твери среди бояр воду мутить может, мне то не ведомо, но опасаться того должно. Случай скорбный, упокой, Господи, душу князя Бориса, но он нам, скажу прямо, на руку. И человека я уже присмотрел, достойного. Муж ученый, смиренный и Москве преданный. Поставлю его на тверскую кафедру, тогда кафедра будет наша, а не тверских бояр игралище.

Иона немного замялся, от возраста болели ноги, и он присел на скамью. Присутствующие от его речи сидели молча, и каждый думал о том, как прозорлив их митрополит. Он же, переведя дух продолжил:

—Теперь о том, чего тверские опасаются. Они шепчут, будто Москва хочет Тверь под себя подмять. Так дадим им повод думать иначе и пошлём с грамотой войско, но не как грозу, а как щит от Литвы. Малому князю защита, боярам успокоение. Мол, Москва не отнимает, а оберегает. Вот и воля твоя, князь великий и крест держишь и войском закрепляешь, в том что стол тверской за Михаилом.

По боярам прокатился одобряющий рокот.

— Ай да Иона, до чего умен.— Восхитился Василий Тёмный. — Дьяк пиши две грамоты, в Тверь и Ивану, вызывай его в Москву.

Пока дьяк писал, бояре дивились уму Митрополита, а Великий князь с охотой слушал свою братию и думал о том, что не надо лить кровь, как ладно все Иона устроил.

— Батюшка князь, грамоты готовы. — Сказал дьяк.

— Читай,— приказал Темный.

«Сыну моему Ивану Васильевичу, великому князю, от отца твоего великого князя Василия Васильевича, с молитвой о здравии и Божьего благословения. Ведомо тебе, что Бог под свои руки принял великого князя Бориса Александровича тверского. И тверской стол я велел за Михаилом Борисовичем держать, на том крест с его отцом целовал и от клятвы той не отрекаюсь. А жена твоя, княгиня Мария Борисовна, по отцу убивается, не ест, не пьёт, слёз не унимает и никто её в утешение взять не может кроме тебя, мужа её. Приезжай в Москву, возьми её от печали. И мне самому с тобой потолковать надобно о делах наших ратных. Путь держи скорее. Писана в Москве, февралем, лето 6969-го».

«Брату моему, великому князю Михаилу Борисовичу тверскому от великого князя Василия Васильевича, с молитвой о здравии и Божьего благословения. Твой гонец принёс мне весть о том, что Господь принял к себе твоего отца, князя Бориса Александровича. Скорблю о нём и молю Бога, чтобы упокоил его душу в Царстве Небесном. Тверской стол держи по старине, от деда и от отца. Твои города и твоя земля остаются за тобой. Жить хочу с тобой в любви и братстве как жили мы с отцом твоим. Лихие люди по рубежам нашим шепчут нечистое, что литовский король на земли твои глаз кладёт, о том не ведаю, но знай, иду тебе в помочь. Посылаю к тебе ратных людей моих не как грозу, а как щит от Литвы. Пусть стерегут землю твою, пока ты мал и в силу не вошёл. А в делах церковных митрополит всея Руси Иона всё устроит по старине, как было при отце твоём, владыку тверского он держит под своим благословением, и спорить с ним не годится, волю его прими без докуки. Писана в Москве, февралем, в лето 6969-е».

Грамоты зачитали, совет устроил всех и со спокойной душой бояре с митрополитом пошли по домам.

* * *

Через неделю, все через те же Никольские ворота в Кремль въезжал молодой князь Иван. Не замечая поклонов и почестей, он торопился в покои отца. Челядь понимающе расступалась и преград не чинила.

Внутренняя суть Иван вся состояла из контрастов, и он искренне ненавидел полутона, которыми люди так любят оправдывать свою подлость. Уникальность его личного мира не позволяла ему унижать себя ложью, поскольку ему нравилось видеть, как правда режет, и он наслаждался самим этим процессом.

Молодой князь не был тщеславен, но был самолюбив и ценил лишь то, что сделал сам и не нуждался в чужой славе. Своё он охранял ревностно и не только по праву крови, а по природной неприязни ко всему чужому. Он был молод, но уже был полноценной натурой, центром которой была непробиваемая глыба его убеждений.

Иван вошел в покои отца.

—Батюшка,— начал он.— Получил грамоту твою, тем же днем и выехал. Упокой Господи душу тестя моего Бориса Александровича. Как представился он, может он болел, какие вести гонец принес?

—Благослови тебя Господь сын.— Отвечал Темный.— Худого ничего не сказал и в грамоте от Михаила не писано. Помер тихо, сына на стол Тверской благословляя. Я же про крест меж нами помню и сыну его на Тверской престол зла не чиню. В том и слово свое дал жене твоей Марии Борисовне.

—Благодарю тебя батюшка и за мудрость твою, и что на Марию зла не держишь, что дерзнула к тебе с просьбами идти.— Отвечал Иван.

—Марьюшку не кори, от горя великого и от любви сестринской пришла ко мне. Ну да пойди, утешь, но сперва по делу нашему все обскажи.— Приказал отец.

— Собрал я силу, батюшка, как ты велел, — сказал Иван. — Во Владимире в сборе полк, переславцы пришли, суздальцы на Клязьму суды готовят, а с Юрьева с послужильцами стоят, да и владимирцы там же. Слово твоё ждём.

— Добро, — сказал Василий. — Стало быть, как сойдётся всё, на Казань пойдём, чтобы с нас выкуп снюсать кончили. Пятнадцать лет, сын, тянется с меня тот окуп, как под Суздалем срам сыскал, так с тех пор казанские сборщики по городам нашим ходят, серебро с сох выметают, а Касиму и вовсе Мещёрскую землю я отдал. Отрекается Махмуд от окупа миру быть, не отрекается, значит идём на Казань, и грамоту его отца в пламя пустим.

— Что правда, то правда, батюшка. А еще с Мурома конная дружина спешит, Окою вниз ладьи идут, а коломенцы с мещерскими к ним пристали, из Костромы и Ярославля струги по Волге к Нижнему погнали. А все сойдутся, батюшка, у Нижнего. Кто Окою, кто Волгою, кто Шексною, а там уж и до Казани рукой подать. К сроку все будут.

— А Галич?

— Галич в осаде сидит, от Казани стережётся, как ты приказал. Смекнули мы, батюшка, под восемь тысяч ратников выйдет, конных да пеших, а то и боле.

— Что ж сын. Доволен я тобой. Ступай с Богом, да к матери зайди сперва, а то потом тебя от Марьи не вытащить. Марии скажи,скорбь её и наша скорбь. Иди Иван.

Иван припал к руке отца в сыновьем поцелуе, князь нащупал сухой рукой его голову и с нежностью, на которую он был еще способен, потрепал волосы сына.

* * *

Иван вышел из покоев отца. За дубовыми дверями стоял дьяк Степан Бородатый. Иван не любил его, он вызывал у него чувство непонятного омерзения и не только из-за козлиной бородки, было в нём что-то раболепское, прислужническое, что воротило Ивана от него вон. Дьяк низко склонился и писклявым, противным голоском передал просьбу матери, пожаловать к ней в палаты. Иван брезгливо провёл по кафтану рукой, будто смахивая слова Бородатого с себя, и пошёл к Марии Ярославне.

Молодой князь постучал в двери и вошёл в просторные палаты, богато украшенные святыми образами и золотой вышивкой. Пахло как в церкви, но такого же душевного умиротворения, как в доме Божьем, он не почувствовал и даже напротив, здесь чувствовалась разлитая в воздухе тревожность.

— Дозволь, матушка, — Иван поцеловал руку матери. Приторный и дорогой запах мускуса коснулся его лица.

— Ждала тебя, сын. Хочу с тобой поговорить о тверских делах, — начала разговор княгиня.

— Отец со мной тоже об том говорил. Всё миром уладили, — ответил Иван, желая прекратить разговор, хотя отлично знал, что мать этим не остановить.

— Что тебе с того мира? Тверь твоей быть должна. Кинул бы, какой-никакой кусок Мишке и будет с него. Он в своём малолетстве и тому рад будет, — говорила она, не прося, а приказывая.

— Матушка, Михаил природный князь Тверской. За ним не только род древний стоит, за него войско великое. Да и в родстве мы с ним, Мария, жена моя, перед Богом и людьми. Или запамятовала, матушка? — парировал Иван, переводя разговор в менее опасную сторону.

— Больно возвысил ты Марию, пока не по чину. Сегодня Мишку на Тверь с отцом сажаете, а завтра тверские бояре в думе громче всех кричать станут?

— Кричать бояре будут тогда, когда дозволит великий князь.— Вспылил Иван.— Тверь за Михаилом, на том батюшка крест целовал, и слово свое крепко держит. А боярам воли не будет. И хватит о том, — отрезал Иван, сдерживая подкатывающую к горлу ярость. Пытаясь снова сменить тему, заговорил с матерью мягче:

— Зашла бы к внуку, с Марией бы Богу помолились. Ну к чему тебе, матушка, Тверь да бояре?

— Зайду, сынок. Слух дошел про вышивку ее, больно хвалят, да и белил вчера принесли, так что с гостинцем буду.— Ответила Мария Ярославна, почувствовав нарастающий гнев Ивана.

—Передам о гостинце твоем Маше. Я сейчас к ней иду, горе ее унять. Отец сказал исскорбелась она вся по батюшке.

—Да, ступай сын. Передай, буду днями, панихидку за упокой Бориса Александровича вместе с ней и отслужим.

Мария Ярославна обняла руками голову сына, благословила Ивана поцелуем в лоб и отпустила с миром.

Иван с облегчением вышел от матери и направился в палаты жены.

* * *

Мария Борисовна любила цветы. У изголовья её кровати всегда стояла глиняная миска с сухоцветами, в которые она своими заботливыми руками добавляла чабрец. Запах шёл от них медовый и тихий. Сама же драгость души молодой княгини была бесхитростной и чистой, как весна с ее скромными первоцветами и робкими ручейками.

Мария свято верила в справедливость, и даже не могла помыслить о чем-то греховном, уверенная в том, что наказание от Бога придет неизбежно. Ей нравилась ее жизнь, она любила мужа той таинственной любовью, которую дарят лишь единожды и мысли ее всегда были рядом с ним. Холодность своей свекрови по отношению к ней, она искала в себе и совершенно не понимала природу этой неприязни, что нарушало равновесие в ее непорочной душе. Но был Иван, был их сын и, были книги, и все это восстанавливало баланс ее невинного мира.

Хозяйским жестом Иван распахнул двери покоев жены. Мария сидела что-то читала и смахивала слезу со своих лазоревых глаз. Увидев мужа, вскрикнула от неожиданности и бросилась к нему в объятия. Муж подхватил ее на руки, словно нежное кружево и ласковым жестом стянул с неё платок, обнажив светлые волосы, которые так одурманивали его ароматами меда и мяты. Только здесь и только с ней молодой князь был абсолютно счастлив и покоен.

— Ванечка… — прошептала она.

— Голубица моя, знаю обо всём. Не страшись, я рядом, — ответил он, ещё крепче прижав Марию к себе.

—Что же будет теперь?— Слезы не унимались, и у нее уже не было сил вести с ними борьбу.

—Все будет как прежде, не о чем тебе убиваться. Михаил княжить при боярах пока будет, а как в лета войдет и сам уже. Дело решенное, будет уже,— успокаивал Иван и видя, что Мария потихоньку успокаивается осторожно перевел тему:

— Поди, подарок мой разглядывала? — хитро спросил он.

— Ой, Ванечка, до чего чтение занятное! Спасибо тебе, — Мария заулыбалась.

— А вот и васильки с губ посыпались... Я люблю, когда ты улыбаешься, — прошептал Иван и нежно поцеловал жену.— Слух идет, будто вышивку ты ладную сделала?

— Да, образ Пресвятой Богородицы. — Зарделась Княгиня.

— Матушка сказала, что придет глянуть и гостинчик тебе пожалует, про белила что то говорила.— говорил Иван, поглаживая волосы Марии.

Взор молодой княгини на минуту потускнел, и муж уловил это смятение:

— Что с тобой, княгиньюшка, что встревожило тебя?— участливо спросил Иван.

— Ваня, боюсь я Марии Ярославны. Она всегда строга со мной, никогда не улыбнется. Она не любит меня, и я всегда страшусь, когда вижу ее.— Княгиня говорила с неподдельным страхом, будто моля Ивана, чтобы он позволил и вовсе не видеть ей свекрови.

— Машенька, она мать моя. Суровые испытания выпали на ее долю. Просто пойми ее и на себя не думай, со всеми она так, не умеет уже по-другому.— Иван все сильнее прижимал к себе жену.—Ты, Маша, ничего не бойся, рядом я.

— С тобой не боюсь вовсе, а без тебя и не жить мне вовсе...

Иван не был суеверен, но от ее слов остолбенел:

— Что ты говоришь, Марьюшка, побойся Бога. Даже мыслей таких не допускай, удумала чего.— Иван действительно испугался и сам не понял, отчего испытал тревогу.

— Нет-нет, Ванечка я не о том, просто не нужно мне большего, лишь бы ты и сынок наш рядом были, — прошептала Мария, успокаивая мужа и видя, что он больше не сердится, игриво спросила,— Велю стол собирать?

— А что, можно. И Ваню вели звать, вместе за столом и посидим.

Мария засуетилась, светясь от счастья, щедро раздавая указания дворовым девкам. Иван же тем временем развалился на кровати и прикрыл глаза, но прикрыл так, чтобы не упустить ни одного движения жены.

Ими владела любовь, та самая редкая и божественная, которая изливается своей благодатью на тех, кого выбрала сама.

* * *

Василий Васильевич, желал видеть жену. Слуги весть отнесли, и Мария Ярославна пожаловала в покои мужа. Она вошла в своих дорогих убранствах. Саженье с жемчугом и перстни из золота искрились блеском драгоценных камней и словно шептали: «Это не она любит нас, это она нужна нам». Само величие преклоняло колено перед княгиней.

Василий, узнав ее шаги, рукой пригласил присесть рядышком. Она по обыкновению устроилась в своем кресле подле мужа и положила свою руку к нему на колено. Темный, руку ее прикрыл своей ладонью и начал разговор.

— Марья. Все никак в толк не возьму, почему невестка наша так боится тебя?

—Что ж Князь, видно время пришло рассказать тебе все. — Как то неуверенно сказала Мария Ярославна, было видно, что давно ждала она этого разговора, но так и не была к нему готова.— Отвечу тебе, муж мой, только дозволь, скажу другое вначале?

— Говори, Маша.— Ответил Темный.

— Помнишь, когда Борис, упокой Господи душу его грешную, женился во второй раз?— осторожно спросила она.

— Так это сразу же после свадьбы детей наших было. Мать Марии пред Богом предстала, что же ему век одному коротать?— Удивился князь, не понимая, к чему жена клонит.

—Пока не об этом, Васенька, я о другом. Вспомни как мать твоя, Софья Витотовна, призвала меня к себе и ты меня отпустил.— Начала было Княгиня.

— Не пойму я тебя Маша. Начали было с невестки, а ты мне про мать, да про Бориса?— Совсем запутался Князь.

—Все к одному, Вася, все к одному. Так вот, позвала она меня тогда для разговора, да наказала до времени тебе не открываться, что Господь сам все уладит и сам решит, когда тебе обо всем узнать.— С облегчением сказала супруга.

— Ох, Марья. Что за тайны промеж вас, говори уж.— Василий еле сдерживался от этой таинственности.

— Мать твоя, женщина умная, много знала. Сам знаешь, какое воспитание через Византию она получила.

— Мария Ярославна, я тайну из тебя, наконец то выжму?

— Не торопи меня Васенька, просто слушай. Помнишь Всеволожа, что ярлык тебе от хана привез?

— Господи помилуй, так тому уж почитай 30 лет как. Помню еще, хоть слепой, но ум при мне.

— Тот Всеволож, тебе дочь свою сватал. Мать твоя и смекнула, сила за ним, да и девка собой хороша, начала она было сватовство... Но в род заглянула, а вы с той девкой, троюродные по Дмитрию Константиновичу Суздальскому, правнуки вы его. Мать твоя той скрещи допустить не могла. По тверскому столу промеж родни такое уже было, и конец известен тоже был. Никто из того рода не выжил. Четверых Орда поглотила, и четверых мор прибрал, а те двое, что остались, род на них же и пресекся. Господь тому роду жизни не дал. Вот мать и разорвала твою помолвку.

— Так про то мне ведомо, Всеволож ушел к дядьке моему и измену сослужил. Распрю с поясом они же на нашей свадьбе учинили. Что с того то?— Темный совсем запутался и ничего не понимал, но уже точно знал если жена начала издалека, то он узнает что то страшное. Решил не перебивать, пусть скажет.

—А вот что, обженить тебя надо было, не было выбора у Софьи Витотовны, с одной стороны хан с другой дядька твой давит. А князь без жены что, ветер в поле. Вот меня то тебе и сосватали, а тут мы опять сродники по Всеволоду Большое Гнездо и по Калите еще, но коленом больше, чем с девкой Всеволожа. Но я родовитая и мать твоя решилась. — Княгиня потянулась к кубку, пригубила и продолжила.

—На ту пору Митрополит Фотий уже представился, с год, наверное, как и был положен Герасим, но он венчать нас не поехал, отговорился тем, что князья за ярлык грызутся, так и сидел в Смоленске. Потом и вовсе его на костре сожгли, ну да не об этом.— Она отмахнулась рукой от воспоминаний, как от надоедливой мухи.— Свадьба очень была нужна, чтобы закрепить за тобой стол и повенчал нас тогда еще епископ Иона. А вот на свадьбе нашей распря и началась. Сам говоришь, что помнишь, как Софья Витотовна пояс с Косого сорвала, да в воровстве и обвинила?— Спросила Мария мужа.

—Помню, продолжай. — Ответил князь.

—Пояс тот предлогом для войны был, но мать твоя сразу и не поняла. А когда все сложила, то выяснила, что ее втянули в распрю против собственного сына, вот тут-то она и решилась на месть. Юрий, то отобьет у тебя Москву, то вернет, народ то его не хотел. Ну какой он князь, разбойник он. Кровь родную лили, что творили то, Господи помилуй! В очередной раз он на Москву сел, а мать твоя его оттуда ядом то и скинула, прямиком в Ад. Да ты помнишь слух был, да за руку никто не поймал.—Княгиня вновь пригубила кубок и продолжала. Муж слушал.

—Думала она, что этим урок его бесноватым сыновьям даст, да куда там! Косой себя важным, да великим возомнил и попер на тебя. Ты его тогда разбил и глаза ему вынул. Софья Витотовна как узнала об этом, места себе не находила, она сама могла все уладить и за Косого на себя бы грех взяла. Но ты Вася, еще тогда от той победы ослеп и ничего возле себя видеть не хотел. Присмирели братья, конечно, но ненадолго.

— Что-то не пойму я тебя Мария. Про то все знаю я, ты мне скажи, что мне не ведомо.

— Да, Васенька, близко я. Пришел тогда хан, Москву пограбил, сколько же народу положил, помилуй Господи рабов твоих, ты же Красного на московский стол посадил и в Переславль уехал от смраду трупного, а по Москве пошел слух, что дед твой Донской, людишек после набега Тахтамышего, сам хоронил, а ты сбег. Вот народ Московский тебя уже в князья и не хотел, за Красного тогда Москва шла... А мать твоя и Красного смела, чтобы никто на дороге у тебя не стоял.

— Да что ты мне все про былое, я и сам помню и плен свой ордынский, и то, как Шемяка меня подкараулил, и как глаза мне оловом выжег. Такого не забыть. Ну, так это прошло уж, смирился давно. Шемяке мы с тобой вместе за глаза ядом отдали. С той поры мир сколь годов стоит.

— Да, мир... Вы же с Борисом сговорились и детей обженили. Долго я молчала, но ты сам разговор начал. Дети в скрещи запретной, по Донскому троюродные! Войну нужно было прекратить, вот Иона на родство глаза и закрыл, но Бог не Иона. Так вот, мать мне твоя сказала перед монастырем, что дети от них не жильцы. И война та, что на 30 лет меж братьями положена была, когда нас с тобой по родству обвенчали, будет милосердием, по сравнению с тем, что Бог с нашим Ваней сделает. Кровь Васенька, в наш род, другую вливать надобно!

— Да ты что говоришь Марья. Матери моей уже 80 было, вот и придумала.— выкрикнул ошарашенный Василий.

— Не придумала, а все свадьбы Рюриков по крови родной посчитала. Пресеклись роды те. Ты на Ивана с Марьей посмотри, нет детей у них больше, и не даст Господь! А про Марью я тебе так скажу, нет вины на ней, в том, что и ее мать с отцом по родству обженили. Нет вины и у Ивана нашего. Но вижу я, что род наш, от их дитяти сгинет. Вот тебе правда, та правда, что мать твоя в меня вложила, почитай десять лет тому.

Василий от услышанного, обхватил голову руками, дышать было трудно. Мария подскочила к нему, упала на колени, обхватив его ноги своими руками, начала раскачиваться, как будто убаюкивала и пыталась успокоить. Князь же немного погодя спросил глухо:

— Теперь то что? Как жить с этим?

— Вася, не все это...— она замерла, выжидая.

— Говори. — Голос у князя превратился в сталь.

— Софья Витотовна, после обручения детей искала всем оправдание и вроде как нашла. Договор у Вас с Борисом был такой, что Маша у него одна и Тверь уйдет к их с Иваном сыну. Вот тогда Софья Витотовна и подумала, что может так сам Господь управил, у детей любовь великая зародилась, мир такой в семье, что на зависть и решила она для себя, что Господь благословил их. А Борис то, крест целованный, на договор Ваш закопал, да наследника и народил. — Выпалила Княгиня.

—А знаешь, Мария, забылось ведь все. Мы же с ним и вправду хотели Тверь с Москвой поженить. Но кто же знал, что жена его помрет, и он один останется. Дело то прошлое, а Москва после меня Ивану перейдет, а там и сыну его.

— Не пойму я тебя князь или слова мои сквозь тебя прошли. Не будет больше у нас внуков от Вани, не даст Господь, скоро десять лет как они живут, а Ванечка у них один!

— Ты вот что Марья, помалкивай, как все годы молчала. Ивану ни полслова, пусть живут в своей любви великой. Не нам решать, а там как Господь управит. Тверь под Михаилом пусть покамест, если мать моя правду пророчила, то и вправду век его не долог. На все воля Божья.— Отрезал Василий Васильевич.

— Воля твоя князь. Все это было на мне одной, теперь же вместе этот крест понесем.— Она встала с колен, подошла к столу, взяла свою вышивку и присела снова рядом.

От лампад тянуло кедровым маслом, аромат которого так любил Василий, и он неподвижно сидел, она подле него вышивала и только уколы иглы, то резче, то слабее выдавали ее думы.

Вдруг все свечи разом потухли, Мария отвлеклась от шитья, встала. Спокойно подошла к лампадке, взяла огарок, зажгла его на глазах святых, и пошла, разносить свет по покоям. Только уголки губ сложились в горькую улыбку, думая о том, что свет ей погасили еще много лет назад.

* * *

Тем же февралем, в Кремле собирали посольство в Рим. Дело то давно решенное было, оставалось лишь грамоты написать и словами все обговорить.

Василий Васильевич дал рукой знак молодому князю, что можно начинать. Иван деловито сказал дьяку:

— Зачитывай грамоты.

Дьяк Стефан Бородатый встал у стола, развернул грамоты и заговорил тонко, нараспев. Перед каждым листом низко кланялся и читал, словно пес служит, без единого своего слова, только то, что написано в грамоте.

«Брату нашему во Христе Фоме Палеологу, его детям и всему дому его. Божьей милостью государя всея Руси, великого князя Василия, и сына его, великого князя Ивана. Приветствие здравия и Божьего благословения. Земля твоя разорена, град Константинополь во власти турок поганых, и печаль наша об этом велика. Мы же, слава Богу, веру православную храним во всей ее чистоте, как держали отцы наши. С тобой и со всем греческим родом твоим мы хотим жить в дружбе и в том дары тебе шлем. Отправляем же к тебе посла нашего, гречина Николая Ралли, что он скажет тебе от нас словом, верь ему, как нам. Писана на Москве, лета 6969-го, месяца февраля»

— Хорошо писано, теперь Папе Римскому зачитывай, — сказал Иван.

«Римскому папе Пию. Божьей милостью государя всея Руси, великого князя Василия и сына его, великого князя Ивана. Приветствие здравия и Божьего благословения. Дошло до нас от короля Казимира, а иными путями, что молишься ты о христианах, и печёшься о тех, кто страдает под властью басурман и это ценим и почитаем. Дружбу с тобой и со всеми христианскими государями желаем, и дороги для доброго согласия между христианами у нас не закрыты. В том дары тебе шлём. Что же до басурман поганых, то время покажет, как подобает государям быть в общем деле. Веру же отцов наших храним в чистоте и целости, как и было завещано Отцом Небесным. Писана на Москве лета 6969-го, месяца февраля».

—А что, хорошо составил Степан, про веру особливо ладно написал, храним, как завещано. — Ответил Темный с одобряющей улыбкой.

—Дозволяешь ли Государь для герцога зачитывать?— Спросил дьяк и увидев согласный жест Князя продолжил:

«Светлейшему герцогу Миланскому Франческо от Божьей милостью государя всея Руси, великого князя Василия и сына его, великого князя Ивана. Приветствие здравия и Божьего благословения. Слышали мы о добром имени твоем по всей итальянской земле и о справедливом правлении в твоих городах и желаем с тобой жить в дружбе и добром согласии. Просим тебя, господин герцог, отпустить к нам мастеровых людей, чеканщиков золотой и серебряной монеты, на службу великому князю. Жалование и честь им от нас будет по их ремеслу, и жить они у нас будут в чести и охранности. Теперь мы отправляем к тебе наших людей купца Ермолина и толмача-Фрязина, годного до монетного дела, да гречина Ралли. Путь их через твою землю и в городе своём прими их по-доброму. Что они скажут тебе от нас словом, выслушай их с вниманием и что тебе от нас надобно, отпусти обратно с ответом. В знаки дружбы нашей посылаем тебе дары от земли нашей соболей и иное, что у нас в цене. Писана на Москве лета 6969-го, месяца февраля».

— Соболями то, поди, не обидим, — сказал Иван. — Что скажете бояре?

Бояре, восседавшие по чину своему на лавке оживились, каждый смекал свое. Патрикеев Иван Юрьевич сказал первым:

— Дары собраны, государь. Соболя да шубы горностаевы, то к папе, деспоту и герцогу, по чину каждого. Пущай знают, что едем дело говорить, а не милости просить.

—Хитер ты князь, что милости от них не ждем, верно подметил.— Сказал ему Темный.

Воевода Басёнок Фёдор Васильевич сказал по своему делу:

— Подорожные грамоты выписаны, государь, по две подводы от яму до яму. А по городам воеводам велено подводы и корм устроить с запасом. Посольство пойдёт лёгкими санями, а не обозом. Ежели чего, так и отступить вольнее и кони не подведут.

—По делу устроил Федор Васильевич,— подметил князь Иван.

Кошкин Иван Иванович, как всегда немногословный, сказал:

— С посольством пойдут два десятка слуг, я их сам выбрал, по именам. Людей новых, с торга и с воли, приставлять не стал, чтобы лишнего не болтали.

—И то верно, Иван Иванович, не чего языками по чем зря чесать.— Одобрил Темный.

Челядня Федор Михайлович, поднялся с лавки и по-деловому доложил:

— Опасные грамоты готовы, государь, к немцам в Ливонскую землю, к Ревелю и к Юрьеву, чтобы на всём пути мыта платили, сколько в пошлине писано, ни моста, ни заезда сверх того. А к Владыке новгородскому писана просительная, пусть даст опас и чистый путь нашим послам до моря.

—Я Государь ту грамоту сам диктовал, все по чину в ней,— отозвался Митрополит Иона.

Подытожил все Василий Иванович Новосильцев.

— Ведомо, государь, в Пруссии война. Данциг с королём идут против ордена. Рига же промеж них мир держит. Нанимать надобно рижские корабли, под печатью Риги не тронут. Да и сушей через Пруссию ныне никто не едет.

— Коней за море не вести, — сказал Иван.— Продать в Риге, в Любеке купить. Дары ведёт Ермолин, Ралли вручает.

Иван обернулся к Ермолину:

— Ты, Василий Дмитриевич, гость старый и с латинянами торг ведал. Скажи, в чём лукавят и что нам о них знать надобно.

Купец Ермолин был человеком слова и дела. Его начинания всегда оканчивались успешно, и эта черта его характера высоко ценилась среди людей, имеющих честь с ним общаться. Он поклонился к князю и коротко ответил:

— Сперва гляди, потом плати. Тут ни грамота не поможет, ни слово, только глаз. Давно торгую Государь, лишнего не дам.

— Хорошо, — сказал Иван и повернулся к Фрязину. — Ты, Иван, при посольстве в двух лицах, и толмач, и мастер монетного дела. Набор мастеровых проведёшь сам, по своему знанию.

Иван Фрязин, это имя он получил, приехав на Русь. Настоящее же имя звучало как Джан Батиста делла Вольпе и он только начинал свой путь при дворе. Фрязин, был итальянцем и его манера размахивать руками по поводу и без, немного пугала людей, но на его лице всегда была магическая улыбка и большинство людей сами не понимали, как оказывались под властью его чар. Надо отдать ему должное, дело он свое знал и выполнял поручения с усердием.

Итальянца же дружба интересовала исключительно в корыстных целях, и если человек был ему бесполезен, он вышвыривал его из своей жизни без угрызения совести.

Ему действительно везло, жил он на широкую ногу и легко давал в долг. Да и вообще, он всегда был там, где пахло деньгами.

Фрязин с подобострастием отвесил поклон князю на итальянский манер и заговорил по-русски довольно ловко:

— Государь. Прием в папском дворце, может показаться вашему посольству весьма странным. Дело в том, что все кто ищут аудиенции папы, должны пройти церемониал, возможно, вашим послам он покажется несколько унизительным, но таков порядок в Риме.

—Вона как, церемониал!— Митрополит Иона усмехнулся в бороду.

—Да отче,— отозвался Фрязин и продолжил,— все входящие, без исключения падают перед Папой ниц и целуют крест на его туфле.

Рокот прокатился среди бояр, некоторые даже плевались.

— Ну, это пущай его латинские псы туфлю целуют, — вспылил Иван. — А вам наказ, чужих ног не облизывать, разговор только по делу вести. А перед Папой такой ответ держать, веры мы православной, а Государь наш веру чтит и другой власти над собой не признает и нам наказал.

—Не гневайся Великий княже,— поспешил сказать слово мудрый Иона,— Что с того что они распрю начнут, ну поедут послы обратно. Мы вот как сие паскудство обойдем, пусть так рекут, что ноги целовать, то в услужение идти, а над нами Бог да князь, то тебе Папа Римский ведомо. А Пий сам не захочет нашим послам обиду чинить, вона письма Каземиру шлет и мира с нами хочет.— Закончил митрополит и одобрительно погладил свою бороду.

—Ох, умен, ох хитер,— разом пошло по боярам.

—С Божьей помощью на том и стоим,— сказал Темный и окончил совет.

* * *

Рим

Действующие лица

Пий II — 55 лет

Пьетро Барбо — 44 года

Родриго Борха — 30 лет

Исидор Киевский — 76 лет

Виссарион Никейский — 53 года

Франческо Сфорца — 59 лет

* * *

В Папских покоях, как, впрочем, и во всём дворце, царила помпезность. Тяжёлые золотые подсвечники держали увесистые свечи, которые густыми каплями стекали вниз. Золотая и красная парча ниспадала с окон и стен и ложилась неровными складками на пол, а потолки, так щедро расписанные библейскими сюжетами, смотрели на всю эту роскошь с упрёком, молчаливо осуждая этот вычурный ансамбль людских амбиций.

Пий II сидел в просторной зале, и свет из узких окон ложился на него косо, золотя край папской мантии. Он был человеком пера и меча одновременно: гуманист, поэт, дипломат, мечтавший поднять христианский мир против турка. В свои пятьдесят пять, он по-детски радовался лести и охотно принимал её от людей, которые видели в нём спасителя Запада, и всё так же по-детски обижался на тех, кто считал его позёром, разыгрывающим крестовый поход как театральную пьесу. Но тиара была на нём, и это было единственное, что имело значение здесь и сейчас.

Чуть поодаль стоял кардинал Пьедро Барбо. Человек в пышных одеждах, в массивных украшениях и густо надушенный. Глядя на него создавалось впечатление, что внутри он пуст и скрывает это излишней роскошью, на самом деле весь этот маскарад скрывал холодный расчет и его тягу к всемирному господству. Он хотел управлять всем и сейчас, Рим не был его конечной целью, он был его трамплином. Проигрыш на конклаве именно Пию, немного остудил его амбиции, но он с легкостью компенсировал все это своей экстравагантностью и ждал своего часа.

Рядом с ним стоял молодой и энергичный кардинал Родриго Борха. Несмотря на свой возраст, он имел исключительную административную хватку, прекрасно ладил с людьми и обладал хорошей подготовкой в каноническом праве, но всё же, имея такие замечательные качества церковника, он ставил личные и семейные интересы выше общественных. Это порождало слухи о кумовстве, а Борха это интересовало мало, и он спокойно шел по своей дороге.

Отдельно от всех, в тени у колонны, стоял кардинал Исидор. Грек лет за семьдесят, в прошлом митрополит Киевский, единственный в этой зале, для кого Восток был не статьёй расхода, а был землёй, где он крестился и чью веру он продал за кардинальскую шапку. По всей видимости, сам Господь, желая развлечься, оставил его возле своего престола и изредка посмеивался, наблюдая за этим старым лисом, которому Иудин колпак был весьма кстати.

Сегодня интересы этого квартета полностью совпали. На кону был деспот Мореи Фома Палеолог и каждый из этих людей вёл свою игру. Пий делал ставку на идею, Барбо играл на контрасте и эпатаже, Борха же ставил на солидность и влияние, ну а Исидор спокойно паразитировал на всех троих.

Пий II растирал свою больную подагрой ногу, сидя в кресле. Барбо расхаживал по залу, смакуя в своей голове вкусные мысли о предстоящем спектакле, и предательская улыбка растекалась на его лице, выдавая тщеславные чувства. Борха сидел у стола, разбирая свитки, было видно, что это занятие доставляет ему удовольствие. Исидор как всегда забился в дальний угол комнаты и выжидал.

Барбо кинул куда-то в залу:

— Поверженный Палеолог завтра будет в Риме.

Борха не поднял головы:

—Венеция даёт ему пятьсот дукатов в год с одним условием, чтобы не смел возвращаться на Корфу. Там его жена и дети, там же венецианский берег и если вернётся, то султан выставит счёт Венеции. Сеньория платит не за услуги, а за неподвижность.

— Ты снова считаешь деньги, — отозвался Пий II. — Но сыновья Ионы снова вместе, теперь Андрей будет покоиться у своего брата Петра и пусть Мехмед слышит, что Восток не умер, он переехал под мою руку. Теперь у похода есть святыня.

Тут подал голос Исидор как то тихо и облезло, с греческим выговором, не поднимаясь с места:

— Не «есть», ваше Святейшество. Святыня пребывает. Голова Первопризванного ляжет у главы первого из первосвященников и это знамение, каких Рим еще не видел. Святой Андрей был призван прежде Петра и что было у Константинополя, теперь идёт в Рим. Позвольте лишь одно, когда священная голова будет принесена из Нарни и положена у Петра, я испрошу себе честь первые сорок дней стоять у неё ночами. Так велит обычай моей земли.

Кардиналы вежливо склонили головы, и тема ушла дальше без него, так обходят червя, которого мерзко даже тронуть.

— Именно поэтому Рим обязан позаботиться и о том, кто святыню привёз, — без паузы подхватил Борха, не отрываясь от свитков. — Ваше Святейшество, пройдя через церемонию, просить он будет у меня, поскольку его содержание провожу я. Триста из казны, двести от кардиналов — и того пятьсот в месяц и сверх того Венеция даёт свои пятьсот в год. Но это не главное, что будет, когда он поймёт, что мы платим не за него, а за его смирение. Не захочет ли он продать себя снова и второй раз уже не нам.

Пий II не поднял головы от разминаемой ноги:

— Он знает, что ему некуда идти и его везде ждёт отказ. К султану? У Мехмеда уже есть брат его, Деметрий, сытый и покорный, а второго такого же кормить султан не станет. В Венецию? Ха! Венеция платит ему именно за то, чтобы он был подальше от Корфу. Человек без земли, без войска и без святыни не выбирает. Он рад тому, кто платит, так пусть же завтра он падёт ниц красиво. Просить будет он всё равно у тебя, Борха. — А ты это запиши в Апостольскую камеру.

— Запишу, Ваше Святейшество, — сказал Борха, откладывая перо. — После приёма. Сначала примем императора, у которого нет ничего, кроме имени и главы апостола и окончательно посмотрим, во что нам выльется эта ромейская кровь. Скажу Вам так, эти два товара Рим продаёт впервые. Нужен тот, кто готов их купить с выгодой для Рима, в противном случае вижу весьма сомнительную затею.

Исидор, услышав слово «товар», медленно перекрестился на латинский манер, но промолчал.

— Но почему же только имя и святыня? У Фомы есть дочь, сыновей я в расчёт не беру. Что с их титула без земель? — сказал Барбо.

— Да уж, сыновья не в счёт, — добавил Борха.

— А что дочь? Кто-нибудь из вас знает подробности? — заинтересовался Пий.

— Подробностей мало, Ваше Святейшество, — ответил Борха. — Дочерей у Фомы две. Старшая, Елена, выдана в Сербию ещё в сорок шестом году за Лазаря Бранковича, сына деспота Георгия. Лазарь умер, сыновей не оставил и с тех пор она вдова. Сербия пала, и Елена бежала в Боснию, к своей же дочери, а та замужем за наследником боснийского престола Стефаном Томашевичем, но корона там держится до первого султанского набега. Так что сербская партия отыграна без нас. Остаётся вторая дочь, Зоя. Девочка, лет четырнадцати. Живёт на Корфу при матери, Катерине Дзаккарией, и при братьях. Фома едет в Рим один, семья осталась на острове. А Корфу, Ваше Святейшество, венецианский остров.

— Венецианский, — повторил Пий. — Стало быть, вся семья Палеолога лежит в ладони Сеньории, и Венеция об этом знает.

— Знает, Ваше Святейшество. — Барбо улыбнулся. — Но девочка на венецианском острове ромейской крови, и продать её может только Рим.

Пий поднялся с кушетки:

— Идите спать. Подъём до рассвета, навстречу выедете у моста, чтобы он увидел трех князей Церкви в седле, а не в передниках папских дворецких. И, Барбо… розу приберегите на воскресенье. Дарю Вам в подарок еще одно торжество, наслаждайтесь.

Барбо при этих словах больше не смог бороться со своей улыбкой. Этот павлин окончательно распушил хвост.

—Ваше Святейшество, я сделаю вручение розы с таким размахом, что само солнце позавидует его блеску.

Борха вскинул голову так, словно обжегся:

—Вы предлагаете платить за каждый товар по отдельности? Он продает их вместе, к чему такие траты?

Пий, успокаивающе заговорил с ним:

—Пусть Фома неделю подышит Римом и восхитится щедростью престола. К тому же это окончательно развеет Ваши страхи, Родриго, о том, что он может устроить повторные торги.

Кардиналы уже кланялись, когда Исидор снова вылез из тени:

— Завтра у моста я буду с вами, монсеньоры. Деспот должен услышать в чужой земле хотя бы один голос на родном языке. И позвольте, Ваше Священство, когда глава Святого Андрея будет принесена из Нарни и положена у Петра, не забудьте о сорока днях, о которых я просил.

Борха и Барбо удивленно переглянулись, слова Исидора о том, что он хочет ехать завтра с ними несколько озадачили их. Оба перевели глаза на папу. Пий всем своим видом показывал, что ему все равно. Исидор для него давно засохшая просфора и выкинуть грех, и для таинства абсолютно бесполезна. Для Барбо же этот шут прекрасно вписывался в его ярмарку тщеславия перед Фомой. Ну а Борха решил, что папская казна может себе позволить раскошелиться на мула для этого старого осла.

— Можешь ехать, Исидор, — согласился Пий, не глядя. Повернувшись ко всем спиной, он подошел к окну и оттуда, не поворачиваясь, бросил,— О сорока днях помню. Ступайте.

Борхо встал из-за стола, и в его движениях, было видно, что он все еще ошарашен вторым приемом. Светящийся от удовольствия Барбо, поравнявшись с ним, повлек его к выходу, мурлыкая про грядущий праздник.

Грек же, пропустив их вперед, склонился к земле и перед самой дверью позволил себе одну вольность, которую никто не заметил, кроме стен. Он перекрестился на расписной потолок уже по православному обряду.

* * *

У моста Фому ожидал пышный прием, такого торжества он не видел со времён Мистры, было лестно, но он понимал, что это не для него, а для его титула. Барбо ехал первым, человек-праздник был в багряном камзоле поверх пурпура, конь в попоне цвета крови и свита в полном блеске. Он собрал вокруг себя такое великолепие, что сразу было и не уловить, кого здесь встречают императора или его.

Борха держался за ним ровно и строго в своем тёмном облачении, вкупе с безупречной осанкой и, не имея ни одной вычурной детали в одежде, рядом с Барбо он казался даже дороже.

При них же, третьим ехал Исидор, старый грек на простом муле, без попон и без свиты. На фоне шика Барбо, и солидности Борха, его нарочитая святость выглядела фальшиво, и когда Фома увидел весь этот диссонанс, он не удержался от ироничной улыбки.

Все трое спешились. Фома спешился в ответ. Деспот направился к свите, подойдя ближе, он интуитивно пошел к самому нарядному.

Барбо в ответ шагнул вперёд, раскинув руки и Фома, едва успев выбрать между кольцом и объятием, пригнулся к перстню. Барбо принял поцелуй и перенес свою руку на плечо Фомы, не дав ему выпрямиться. Задержал ладонь на его плече чуть дольше, чем нужно и, насладившись моментом, убрал с него руку. И как ни в чем не бывало, заговорил восторженно громко, на всю свиту:

— Деспот Фома! Какое утро для Рима! Святейший отец велел мне сказать, что ждёт вас, как ждут чуда! Праотцы Венеции еще ловили рыбу, а Ваш дом уже держал власть в своих руках! Как жаль, что величие ромеев имеет такой печальный конец! — Он говорил и говорил и про единую веру и про слёзы, пролитые при известии о константинопольской беде, он даже проклял турков. И от этой речи тянуло роскошью, розовой водой и липкой лестью.

— Рад приветствовать вас, кардинал, — ответил Фома, тоже громко, на всю свиту, — польщён вашим восхитительным приёмом и знанием моей родословной,— эти слова он сказал намеренно тише, указывая на то, что кровь и сан не одно и то же.

Барбо понял слова Фомы, и задерживать его дальше не посмел. С облегчением того что этот разноцветный фазан замолчал, деспот направился к следующему кардиналу.

Борха выставил руку, как выставляют документ и Палеолог коснулся губами кольца, с видом человека, готового закрыть счет. Борха жест понял и после этого позволил себе короткий кивок:

— Рим ждёт вас, деспот.

—Я уже здесь, монсеньор.— Ответил Фома, мысленно смахивая с себя, как ему показалось, запах канцелярии.

Фома хотел было направиться к третьему кардиналу, но тот уже стоял в поклоне, сбоку от него. Фома с удивлением повернулся и потянулся к его руке, а старик, поднес руку Деспоту как можно ближе и наклонился всем корпусом навстречу гостю. Палеолог коснулся губами кольца, а Исидор, не выпрямляясь, донёс руку Деспота до лба с таким благоговением, с которым чтут только святыню. Фома почувствовал на своей ладони тёплый стариковский лоб и вонь несвежего ладана. Исидор же, пока еще не выпрямляясь, поерзал глазами вокруг, проверяя, заметили ли его жест. Заметили и, он блаженно хрюкнул себе под нос.

— Романия помнит тебя, деспот, — наконец то он выпрямился и сказал по-гречески. — Рим примет.

—Я знаю,— был ответ на греческом языке.

— Монсеньоры, — сказал Деспот уже по-латыни, ровно, поставленным голосом как истинный император.— Сын Константина входит в Рим. Прошу вести.

Барбо хлопнул в ладоши и процессия выстроилась. Рим ждал.

* * *

Московское посольство прибыло в Милан. Фрязин хорошо ориентировался в городе, и они довольно быстро приехали к Дворцу герцога. Слуга учтиво поклонился им, монетчик перевел суть, и их провели в залу, где просили обождать, пока доложат его светлости.

К послам вышел довольно высокий человек с суровым лицом. В свои шестьдесят он выглядел довольно моложаво и хорошо держался за счет прямой осанки. Сфорца поприветствовал посольство, сдержанно, но с интересом. Фрязин переводил.

Ермолин в ответ передал грамоты от Великого Князя и канцлер начал переводить для своего господина.

Когда смысл посланий был донесен до герцога, Ралли по велению великого князя велен вносить дары.

Внесли меха и впервые, на лице Сфорца появилась приглушенная улыбка.

— Щедр Ваш Государь.— Сказал он.— Что ж, теперь о деле.

Фрязин перевел для Ермолина и Ралли, что герцог готов обсудить условия.

Сфорца обратился е Фрязину:

— Сеньор Вольпе, Вы будете отбирать мастеров лично или Вам потребуются услуги моего человека?

— Я, Ваша Светлость.— Сказал Фрязин.

Сфорца продолжил и Фрязин перевел снова:

— Герцог согласен. Он отпустит четверых мастеров, резчика штемпелей, плавильщика серебра, пробирщика и чеканщика, а с каждым и их подмастерьев, сколько им надо для работы. Корм, жильё, плата на нашей стороне, как и указано в грамоте великого государя.

Герцог что-то сказал своему канцлеру, тот обратился снова к Вольпе. Фрязин слова канцлера перевел послам:

— Мастеров можем набрать на обратном пути из Рима, письма с ответом Великому Князю будут готовы к вечеру.

Ермолин обратился к герцогу через Фрязина:

— Переведи его Светлости, что грамоты заберешь сегодня, чтобы не утруждать герцога нашим повторным визитом.

Фрязин перевел.

— Ваше право, Вольпе, — сухо ответил герцог.

На этом официальная часть кончилась, и послов провели в просторную залу, где был накрыт стол.

Послы особо долго не рассиживались, и сославшись на усталость с дороги, испросили позволения удалиться. Герцог не препятствовал.

Тем же вечером, Фрязин направился во Дворец Сфорца за письмами, как и было обговорено ранее на приеме. Слуга бумаги передал, но вместе с ними просил сеньора Вольпе обратить внимание на записку лично от господина Сфорца. Так же просил учесть, что эта записка адресована лично сеньору и герцог пожелал оставить это втайне от остальных членов посольства.

Фрязина эта таинственность нисколько не возмутила, и он всем своим видом показал, что ожидал подобного хода событий. Прибрав письма для князя, монетчик развернул послание: «Некий высокопоставленный господин будет ожидать Вас для приватной беседы в таверне на углу Виа деи Капеллари и Виколо дель Галло после приема в Папском дворце через час после церемонии. Сошлитесь на визит к родственникам, чтобы не привлекать внимания остальных членов посольства».

Прочитав послание, Фрязин немедленно уничтожил бумагу и напевая какой-то вульгарный итальянский мотивчик, зашагал к гостинице.

* * *

Посольство прибыло в Рим. Ермолин чувствовал, что прием будет нервным и всячески пытался себя настроить на положительный лад. Одно дело скинуть цену на торгах, а тут диктовать условия Папе Римскому и это порождало смятение в его душе.

Ралли же был спокоен, его интересовал только Деспот, до папской туфли ему вообще не было дела. Для себя он решил, что в Москву он больше не вернется и если для встречи с Палеологом нужно пройти столь унизительную процедуру, то он на это готов.

Что же до Фрязина, то вера для него была лишь инструментом, на котором он виртуозно играл. Для него не составляло интереса в том, сколько и кому бить поклонов, а с какой стороны осенять себя крестным знамением находилось в рамках баланса «главное не перепутать». В Москве он православный, в Риме латинянин. Этот скудный набор религиозных понятий его вполне устраивал и вкупе с мыслями о деньгах, неплохо уживался в его кудрявой голове.

Послов встречал Церемониймейстер. Он объяснил, как надо подходить к Папе и как вести себя рядом с ним, по сути ничего нового он для них не сказал. А когда Фрязин перевел ему слова Ермолина, именно так как вложил в него митрополит Иона еще в Москве, вот тут и стало понятно, что сам церемониймейстер имел весьма сомнительное удовольствие от всего услышанного.

Вид у него был растерянный, он даже пару раз икнул, что, несомненно, придало Ермолину дополнительных сил от выигранного первого раунда. Свою позицию послы озвучили, оставалось услышать позицию Папы.

Слуга застал папу в малой зале, где того готовили к приему. Вкрадчиво подошел к понтифику и изложил все, что услышал от послов. Пий подскочил, несмотря на свою подагру и велел сию минуту пригласить к нему кардиналов Барбо, Борха и Виссариона. Слуга выбежал из залы и через четверть часа все трое были у Пия.

— На публичной консистории они не станут кланяться, — сказал Пий, и голос у него был рассеянный. — Если принудим склониться, то оскорбим их государя. Если не склонятся, наш двор увидит в том дерзость и соблазн.

— Да, но за тем государем стоят север и его соболи, — заметил Борха. — Обидим его, значит, отпугнём и тех, кто ещё смотрит с Севера на Рим.

— Вы оба говорите о том, чего московиты не сделают, — сказал Виссарион. — А нам нужно подумать о том, что надо сделать, не навредив при этом отношениям с Москвой и соблюсти свои интересы.

— Ваше Святейшество, монсеньоры, — вмешался вездесущий Барбо, — За закрытыми дверями лицо сохранить проще простого, даже если и будут шептаться, репутации это не нанесет вреда. Да и лишняя сплетня Папскому дворцу не помешает. — Тут Барбо расплылся в одной из своих заготовленных улыбок.

— Тогда примем их так, — сказал Пий. — Сначала я один, в своих покоях, за затворёнными дверями с молитвою о мире и с приветствием. Без консистории, без коленопреклонения.

— Отличный ход, монсеньоры.— Произнес Борха.— И соболей сохраним и лицо.

— Вы все время думаете о деньгах, сеньор Борха—вставил кардинал Виссарион.

На что Борха даже не отреагировал, поскольку давно просчитал этого святошу, который упивался собственной скорлупой из воздержанности и учености, которую сам же на себя и натянул. Когда же дело доходило до личной выгоды Виссариона, скорлупа растрескивалась, и появлялся расчетливый лицемер, который безоговорочно верил в то, что ему не нужно золото, поскольку само золото задолжало его личным убеждениям.

А потом он снова с ловкостью менялы сбрасывал власть на святость. Скорлупки тотчас смыкались, и перед людьми опять стоял кроткий и печальный грек со скорбным взором, выверенной речью и спрятанной под кардинальской шапкой добродетелью. Борха он был неприятен и поэтому его уколы он не замечал.

Кардиналы вышли от папы и, Пию показалось, что боль от подагры немного стихла.

Московскому посольству сообщили об аудиенции. Ермолин ликовал и благодарил Бога за сведущего Митрополита Иону. Он искренне радовался, что на Москве, рядом с князем есть человек, который умеет так ловко уладить патовую ситуацию и не только сгладить острые углы, но еще и выйти из нее победителем.

Для Ралли ничего особо не поменялось, своей цели он достиг бы в любом случае, так что игры на церковных амбициях не сотрясали его душу, и он шел вперед, не нарушая равновесия своей природы.

Фрязин был игрив и задорен в своем поведении, впрочем, как всегда. Мысли его были далеки от политики. По сути, если бы для достижения его планов нужно было поцеловать Папу в какое-нибудь другое место, он бы это сделал не раздумывая. Но сейчас его интересовала не церемония, а таинственная встреча в таверне.

Церемония состоялась за закрытыми дверями. Грамоты были вручены, ответные письма получены. Ралли поприветствовал столь вожделенного им Палеолога. Каждая из сторон не была ущемлена и даже напротив, было получено согласие на дальнейшее развитие дипломатических отношений между государствами.

После церемонии, Барбо и Борха обсуждали событие дня.

—Любезный сеньор Пьедро,— Борхо вел беседу в свойственной ему саркастической манере с привкусом тонкого подвоха,— московиты платят Орде, а на сеньоре Ермолине я увидел сегодня такое количество мехов, которых хватило бы на годовой выход с маленького княжества.

—Уж не хотите ли Вы сказать почтенный сеньор Родриго,— вторил ему Барбо, в той же манере, но уже с нотами легкой зависти.— Что князь сделал выбор и решил не платить выход татарам, а пустить пыль в глаза Риму и привезти нам в дар эти щедрые дары, предназначенные для хана?

—Ха! Вы, Пьедро, снова думаете, что только Вы достойны роскоши. Но здесь я должен Вас разочаровать. Вы ищете роскоши, а Московский князь живет в ней.

—Вы правы Родриго и даже не буду подыгрывать Вам в Вашем острословии. Московский князь и его Москва достойны Рима!

—Вопрос лишь в том, считает ли Москва, далекий для нее Рим, достойным себя.— Борха прищурил глаза и изучающе посмотрел на Барбо.

—Значит надо сделать так, чтобы считала!— Ответил ему кардинал и в голове Родриго промелькнула мысль, что этот павлин уже имеет виды на Москву.

* * *

Вольпе шагал прочь от Папского дворца, воровато оглядываясь. Пересек мост Сант-Анджело, прошёл Виа дель Пеллегрино, повернув на Виа Джуббонари, вышел на Кампо-деи-Фьори, оглянулся ещё раз и, убедившись, что за ним никто не следит, свернул на Виа деи Капеллари. Вся дорога у него заняла с полчаса, но это время он использовал с пользой для себя, прокручивая будущую беседу с незнакомцем. В таверну он зашел с довольным видом и, присмотрев свободный столик в углу, уселся и стал ждать.

Через полчаса, может немногим больше, в таверну зашел господин средних лет, его манера подавать себя и густой аромат розовой воды, сразу же вызвал во Фрязине догадку, что он уже видел этого сеньора. Господин подошел к Фрязину, присел напротив него и монетчик узнал кардинала Барбо.

— У Вас цепкий глаз, сеньор Вольпе, — сказал кардинал, поняв, что Фрязин его узнал. — Да, да, час назад мы беседовали на церемонии. Но отбросим воспоминания и сразу к делу. Итак, какие новости. Что Вы можете сообщить о княжеских планах?

— С чего же мне начать, монсеньор? — откликнулся Фрязин, с нескрываемым удовольствием.

— Начните, я сам решу, что для меня интересно. — Барбо почуял добычу.

— В Твери умер князь Борис, на троне его восьмилетний сын, брат Марии Борисовны жены молодого князя Ивана. Она имела неосторожность заступиться за права своего брата перед князем Василием. Это породило конфликт с женой князя Василия. Признаться, я не понял сути всей ситуации, но Мария Ярославна сеньора властная и ясно, что она обиды не простит.— Выпалил Фрязин.

— Возможно,— произнес Барбо, но Фрязин так и не понял, сказал ли это кардинал ему или самому себе, поэтому продолжил:

— Великий князь Василий с сыном, собирают войска во Владимире, планируется поход на Казань. Они хотят заставить хана отказаться от выкупа, который был наложен на князя Василия, когда тот попал в плен, лет пятнадцать тому назад.— Фрязин вопросительно посмотрел на Барбо.

— Значит, Московия показывает зубы. Не так уж и плохо, — размышлял кардинал.— И что же войско, многочисленное?

— Таких данных у меня нет, но имею сведения, что многие князья откликнулись, и рать собирается, молодой князь Иван лично занимается этим делом.

— Что же молодой князь, что можешь сказать о нем?

— Князь хоть и молод, но воля у него уже проявилась, на компромисс не пойдет пока сам все не решит. Сталь, а не человек, — Фрязин всплеснул руками, словно досадуя. — Но имеет слабость, безумно любит свою жену.

— Слабость, это как раз то, что нужно. Что ж Вольпе, вы едете обратно в Московию и так же зорко следите за всем, что представляет интерес Риму.— Заключил Барбо.

— Монсеньор, позвольте сказать,— голос Фрязина приобрел нотки торгаша.— Слежка требует вложений…

— Все-таки деньги, а я, было, подумал, что Вы радеете за веру Христову,— Барбо так зловеще расхохотался, что Вольпе, которому сам черт не брат, стало жутко, и он неуверенной рукой потянулся к бокалу.

— Ожидайте здесь, эту формальность мы уладим.— Сбросив хохот, ответил кардинал с видом Повелителя преисподней и Вольпе понял, что подписал договор кровью.— Если конфликт сеньорит будет продолжаться, отправите герцогу Сфорца послание, в котором укажете, что некий сеньор Джованни де Чернуско, занял у Вас 30 дукатов. Если это информация все еще будет полезна Риму, герцог вернет Вам 30 дукатов и можете действовать по ситуации. Имя свое пока не выдавайте, пусть письма так и идут от Якобо. Вы меня хорошо поняли, сеньор Вольпе?

— Да монсеньор, но почему 30 дукатов, странная сумма.

— Это цена Иуды,— грозно отрезал Барбо.— Теперь сеньор Вольпе, у Вас одна дорога, между Москвой и Римом. Ваше слово против моего. И если Вы свернете с нее, закончите так же как тот, что предал Христа.— Барбо резко встал, демонстративно повернулся спиной к Фрязину и величественной походкой направился к выходу.

Фрязин нервно отхлебнул вина, и его слащавая улыбка растворилась на дне бокала. Он оценивал ситуацию: Московский князь не начнет войну с Римом, если он расскажет ему о сделке с кардиналом, а кардинал повернет так, что Фрязин сам пришел к нему и поведал о тайнах княжьей семьи. Монетчик только что понял, что сам вырыл себе могилу. Это неприятное открытие слегка отрезвило его, но подумав о том, что в игре ничего не изменилось, а лишь выросли ставки, авантюрист легко отогнал унылые мысли и остался ждать денег, как и приказал ему кардинал.