Обратная сторона зеркала или повторное возвращение брата Атона

Глава 1

Глава 1

Антон вывалился из Бездны прямо в компьютерный клуб. Не было каких-то долгих переходов, тоннелей и звуковых эффектов. Он понимал, что только что был там: озёра безумия, жубчики на горизонте, енот рядом, где-то на связи Анита и настоятельница. Когда открыл глаза — уже сидел в компьютерном клубе.

Перед ним открыта третья книга, которую он пишет, книга его жизни. Также были открыты две другие вкладки. Там история, где он был в Бездне, и следующая, 2 книга — история о том, как он неудачно вернулся. Он всё это помнил и был в шоке, что вся его жизнь просто отображается в виде 3 текстовых файлов. Шок усилился ещё и от того, что админ клуба потряс его за плечо и сказал, что его время закончилось и ему пора уходить. Ощущение непроходящих мурашек по коже не оставляло Антона. Словно часть сознания всё ещё оставалась в Бездне.

Антон встаёт из-за монитора и не сразу попадает рукой в рукав куртки, тычется мимо, второй раз получается. Тело на секунду отстаёт от него. Он идёт к двери и задевает плечом угол соседнего моника, хотя там было полно места. На улице холодно, и это первое, что он реально чувствует, а не просто фиксирует головой. Он немного стоит соображая, куда вообще идти. Арсений. Брест. Когда Антон пытается мысленно пересказать это кому-то другому — язык во рту становится сухим и неповоротливым, слова застревают где-то за нёбом. Арсений не переспросит. Арсений будет молча слушать, пока Антон не договорит, и не станет смотреть на него как на додика. Этого достаточно. Запоздалое понимание, что его опыт и жизнь — это только книги и файлы, которые он отправил себе на мыло, начинает трясти и колотить его ещё сильнее. Он идёт к вокзалу и по пути раза два теряет мысль на середине. Забывает, что сделал шаг, потом опять вспоминает, что шёл.

Антон бежит вдоль состава, когда поезд уже трогается, и запрыгивает почти на ходу. Билет, купленный в кассе, оказался последним, и место досталось в купе, а не в плацкарте. Дверь купе отъезжает туго, с лязгом. Внутри трое.

Пожилой у окна. На коленях у него потёртый рюкзак, из которого торчит палка сапёрной лопаты. Напротив — молодой с тусклыми глазами, он смотрит на Антона, но будто сквозь, уже считая его частью обстановки. Третий — у самой двери — нехотя подвинулся, освобождая Антону край полки, и сразу отвернулся к окну.

Антон садится с краю, облокачивается о стену.

Пожилой вздыхает, похлопывает по рюкзаку, разворачивается к молодому.

— Я тебе говорил, там внутри не просто камни. Там — конструкция. Если с восточной стороны зайти, на рассвете, то он стоит в проёме, точно в центре.

Молодой не поворачивает головы, смотрит в столик.

— Ну стоит. И что?

— А то, — пожилой тычет пальцем в стол, — что его кто-то поставил. Не само выросло. И он не для того, чтобы в нём сидеть. Он — механизм. Часовой. Только без ног он не работает. Ты понял?

— Понял, — молодой говорит с ленцой, но без насмешки. — Ты хочешь сказать, что мы приехали туда, чтобы... ему ноги отрезать?

— Не ему. Ему — не надо. Он сам их отдаст, если правильно попросить. Или если правильно зайти. Там внутри есть ниша. В полу. Если встать на неё — она начинает подниматься. Я стоял. Поднялся по щиколотку, потом по колено. Дальше я не пошёл.

Пожилой замолкает на секунду. Стук колёс заполняет паузу.

— У тебя, — он кивает на сумку молодого, — там есть что-то железное? Плоское? Чтобы поддеть.

Молодой открывает сумку, роется, достаёт монтировку — короткую, заржавевшую на конце, будто ею землю копали.

— Эта пойдёт?

— Пойдёт. Он её примет. Если она была в земле, — он принимает. Он вообще принимает всё, что было внизу. А потом — как только встанет на ноги, — он начинает... открываться. Не дверьми, а тем, что внутри. Камни расходятся, как чешуя. Я видел только первый слой. Там темнота. Не чёрная, а тёплая, как будто внутри кто-то дышит.

Антону кажется, что он смотрит какой-то фильм про зомби, которые делают вылазку в Ад. Всё это было бы весело, если бы он прямо сейчас не сидел с ними в купе и не чувствовал их присутствия.

Молодой отворачивается к окну.

— Ты серьёзно собрался это делать? В лесу, на рассвете, с монтировкой?

— А ты серьёзно готов сидеть в городе и ждать, пока всё само рассосётся? — пожилой поправляет рюкзак на коленях. — Я тебя не звал. Ты сам напросился. Я только сказал: есть место. Я там был. Он знает, что я был. Теперь он ждёт, когда я приду с инструментом. Не с пустыми руками.

Он замолкает, и в тишине слышно только, как монтировка звякнула о молнию, когда молодой закидывает её обратно.

Антон смотрит в темноту за стеклом. Губы сухие. Он не поворачивает головы, когда спрашивает:

— Если он знает, что вы придёте, — зачем ему ноги? Он же уже знает. Он мог бы сам встать.

Пожилой медленно поворачивается к Антону. Смотрит на него так, будто Антон только что сказал нечто, о чём пожилой думал, но не решался произнести.

— Затем, — говорит он, — что знание — это одно. А когда приносят — другое. Если мы принесём, — он кивает на сумку, — это будет наш шаг. Не его. А храм должен знать, что шаг сделали мы. Иначе он не откроется. Он будет ждать, пока мы не встанем на ту плиту и не позволим ему поднять нас. А потом — когда он поднимет, — он уже не сможет нас опустить. Он будет стоять. На ногах, которые мы ему принесли.

Молодой усмехается, но беззвучно.

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Или хоть половину слов понимаешь ?

— Я там спал, — отвечает пожилой. — Я проснулся без ботинок. Они стояли в углу, в них лежала записка: «Принеси то, что может поднять». Я не знал, что это значит, пока не попробовал встать. Я встал на ту плиту — и она поднялась. Но я испугался и убрал ногу. Он закрылся. Я ждал три дня. Потом пошёл обратно. У входа меня никто не ждал, — он замолкает, — но внутри пахло так же, как от твоей монтировки. Землёй. И сыростью. И чем-то ещё.

Антон не отвечает. Он смотрит в тёмное стекло, видит своё отражение — и за ним, чуть глубже, едва заметную фигуру, которая стоит прямо за его спиной. В купе никого нет. Он не оборачивается.

Енот молчит. Полосок на хвосте на 4 меньше. Их опять кто-то украл. Они не могли пропасть сами. В ушах — стук колёс, и кажется, он совпадает с чем-то, что Антон слышал там, в Бездне. Ритм. Один и тот же.

Он сжимает сумку и пытается не слушать, что говорят дальше. Но голоса в купе продолжаются, смешиваясь со стуком колёс, и через минуту он перестаёт различать, где слова пожилого, а где звук поезда на стыках. Они сливаются в один ритм — тот самый, из Бездны, с озёр, где жубчики стояли на горизонте и енот воровал полоски с хвоста, — и это совпадение кажется ему неслучайным.

Он не знает, зачем едет в Брест. Он знает только, что Арсений — единственный, кто не станет спрашивать, всё ли с ним в порядке. Он закрывает глаза и позволяет поезду нести себя. В темноте за веками он видит те же огни, что в Бездне, — и понимает, что не знает, проснулся ли он.