Обратная сторона медали. Книга вторая

Пролог

– Бириэнн!

Мальчик-призрак выглянул из-за сосны. Сотни деревьев были объяты сиреневой дымкой. Плотные облака будто бы придавливали кроны и закрывали лучам путь. Шершавые лианы обвивали стволы, подобно змеям, а кусты загромождали путь к корням. Благо, Бириэнн вовремя нашел свободное деревце, за которым можно спрятаться. Человек в черном фраке прогуливался по тропе, разыскивая его. Секунда – и ребенок залился смехом, упав на сырую землю.

– Знаешь, а твой отец не был сорванцом. Никогда. В кого ты такой непослушный? – Диаболис честно пытался пробудить в голосе укор, но в итоге лишь сдерживал смешки. Ибо позволил себе уподобиться родителю нежно любимого, но крайне непоседливого дитя. А как иначе? Когда мальчик обрел осязаемость, то пожаловался на холодный ветер, и Диаболис сотворил ему одежку. Простую рубашку и брюки, а поверх них – зеленую жилетку под цвет глаз.

Вместе они вдыхали аромат леса с сосновой смолой, травами в прогалинах и окропленной дождем земли. Диаболис явно чего-то ждал, однако кое-кто счел это слишком скучным. Наивное годовалое существо решило поиграть с собственным надзирателем. Дождавшись, пока оный отвлечется на вид серого неба, Бириэнн упорхнул в лес. Он перебегал от дерева к дереву и прятался за каждым, хихикая при этом так, будто считал Диаболиса глухим.

Разве можно разоблачить этого негодника, не дав ему насладиться? Ни в коем разе. Он подыгрывал годовалому привидению с минуту.

– Бириэнн, хватит. Иди ко мне.

Мальчик-призрак взвизгнул, поняв, что Диаболис стоит за спиной. Секунда – и длинные бледные руки обхватили его и подняли в воздух.

Угольно-черные глаза посланника никогда не пугали мальчика. Особенно когда их дополняла улыбка.

– То ли жалеть мне Роберта, то ли… Красивые у него могли быть дети. Впрочем, ладно. Нам пора.

«Куда мы?» – ахнул мальчик, наблюдая за проносящимися мимо деревьями. Вскоре стволы превратились в бесконечную серую ленту, над которой вилась другая, зеленая – из крон. Диаболис вывел его на серо-изумрудную прогалину с муравой. Они преодолели лужайку, усыпанную каплями мелких цветков. На пути к разрушенному замку встала цепь высоких кустарников, однако существовали ли для Диаболиса непреодолимые препятствия? Миг, нырок в сплетение крючковатых ветвей – и оба оказались перед обломками здания, некогда величественного и громоздкого. У обломков самой истории.

Когда Диаболис и Бириэнн взобрались на относительно горизонтальный обломок, то увидели особу, очевидно, о чем-то горевавшую.

– Вставай, Корнелия, есть разговор.

Она подняла глаза.

– Мало удивлена вам.

– Мне невдомек, почему смертные вообще мне удивляются. Что ж, ты делаешь успехи, Принцесса.

– Еще никто не встречал вас просто из-за того, что вы заблудились на переулках Звездной Дали.

– Как знать. Но не злись, я привел с собой очаровательное создание, чтоб немного тебя расшевелить.

Перед Нелли запрыгало удивительное существо, залившееся звонким хохотом.

– Кто ты, маленький? – она протянула руки, и Бириэнн охотно бросился в объятья. И – о, чудо! – он был осязаем! Совсем как призрак ее матери. Матери их обоих.

– Ребенок, который никогда не рождался. Бириэнн, – представил его посланник.

Нелли вздрогнула.

– Нерожденный? Но это… жутко. К тому же, – она сощурила глаза, – он не похож на новорожденного. Скорее, годовалый.

– Бириэнн, конечно, может тебя немного развеселить, но все-таки я здесь потому, что хочу задать вопрос.

– Слушаю, – вздохнула Нелли, не сводя глаз с макушки мальчика. Затем не удержалась и провела рукой по волосам, мягким, словно мелкие изогнутые перышки.

Диаболис сложил руки на груди и медленно прикрыл веки. Тишина застыла удушливой белизной, мрамором дворцовых руин.

– Представь у себя болезнь. Вялотекущая, тихая, обострения настолько редки, что легко о них забыть. Коварство этой болезни в ее неторопливости. Однако лекарство от нее имеется. Горькое, тошнотворное, жжет тело изнутри и способно привести к мучениям, подобным агонии. Противоречие: человек, приняв его, имеет шанс умереть даже раньше, чем от болезни.

– Многие предпочтут остаться с болезнью и прожить тихую жизнь. Это ведь легче, – сухо ответила Нелли, отпустив Бириэнна. Мальчик ускользнул, но она была не против. Собирался дождь.

– Уверена? – перечеркнул поток ее мыслей Диаболис. – Но болезнь будет захватывать больше и больше, а лекарство…

– Дело в смелости это лекарство принять.

– Верно. А что, если у людей нет выбора и кто-то, обманув, подмешал его в стакан с водой?

– Про лекарство вы сказали мне напрямую. Это наверняка про меня – иначе вы бы вызвали кого-нибудь другого.

Диаболис повел плечами. Кто стоял перед ним? Что за девушка, когда-то крепкая, бодрая и озорная? И почему она иссыхала, щеки ее ввалились, а вокруг глаз синели круги?

– Расскажи, как твои дела?

Нелли не стала удивляться вопросу. Она жаждала слушателя в ком угодно, как жаждет влаги заблудший в пустыне.

– Флори уже лучше, но… болеет. Врачи нашли кучу недугов, внутренних и наружных, слабый иммунитет. Водили к Дине, но она бессильна. Полностью вылечить не хватает дара. Я сидела у ее кровати целые ночи. А еще купила мыльные пузыри и… – на этих словах Нелли прыснула от смеха, – дую в них, когда нервничаю. Четыре баночки за месяц! Зато Лора пытается их поймать и веселится… ей хорошо, когда я в них дую, хорошо, она улыбается… она так редко улыбается! – Нелли дрогнула и жалостливо изогнула брови. Диаболис смотрел ей прямо в глаза, смотрел пристально. Нелли, простояв секунду, медленно опустилась на колени. Раздался всхлип. Затем еще. – У нее всегда что-то болит! Одной ночью я думала, что она отдаст концы. Мы живем, словно по нитке ходим! И я, и Каролина. О Видии никто не говорит. Тетя часто молчит, я не знаю, как к ней подступиться… Только насчет Флорианы мы и разговариваем. Все так резко перевернулось! Если лекарства, врачи… А дядю я так и не увидела, теперь я и его видеть не могу. Не знаю, почему. Просто не могу. Совсем плохо, паникую при каждой мелочи, – она запрокинула голову и протяжно завыла. Прошло еще немного времени, прежде чем она почувствовала обвитые вокруг нее руки Диаболиса.

– То, что ты сейчас испытываешь – та самая болезнь. Обычно тихая, она напомнила о себе приступом.

– А лекарство, стало быть, смерть, – Нелли вырвалась из объятий и резко встала.

– Для начала дай мне согласие на аккуратное и незаметное добавление лекарства в твой стакан.

Ее лицо перерезала диковатая отчаянная улыбка.

– Даю. Только глупо будет умирать после страданий.

– Надеюсь, ты с этим справишься. – Диаболис посмотрел на нее ласково. – Бириэнн! Мы уходим. – Диаболис приобнял мальчика, затем, подарив Нелли прощальную улыбку, растворился.

Она вздохнула, глядя на молочный туман, объявший развалины дворца. Белые руины в белой дымке – на редкость красивое сочетание. Она снова на родине, но одновременно во сне – туманном, белом, слезливом. Мрамор украсился узором дождя и заблестел. Капля за каплей оставляли на шершавой поверхности влажные круги. Нелли топнула раз, второй, третий, будто желая проломить камень.

– Все еще здесь, Ричард. Ты плохо знал и меня, и мою мать. Я не дам покоя тут, а когда ты умрешь – она не даст покоя на небесах. Если такие, как ты, туда попадают. – Она знала, что стоит прямо над ним, а охраны и заклятья, чинно существовавшие в реальности, ее не коснутся. – Пожалуйста! – выкрикнула она, обращаясь к каплям в небе. К чему-нибудь, что унесло бы вдаль от тайфуна безумия. – Верните меня домой. Дайте уйти.

Дождевая вода застревала в волосах и обращалась в крохотные шарики, стекала по лицу, подобно слезам, прокрадывалась под одежду, обдавая легчайшей прохладцей. Туман мешался с обломками. Бесконечные оттенки белого схлестнулись, и на смену им пришел всепоглощающий чистый свет.

Через секунду она открыла глаза. Утро Иерсии выдалось таким же зябким и хмурым, как в Дали. Серый цвет затопил комнату и всю ее мебель. Она устроилась в комнате Флорианы, на матрасе возле ее кровати.

Нелли приподнялась, чтобы в который раз взглянуть на сестру. Бледность с наполовину детского лица исчезла, громкое болезненное дыхание выровнялось. Флориана улыбалась, видя хороший сон. Дергались ресницы, уголки рта, под локтями игриво мялась простынь в бледно-голубой цветок. Мысль дала Нелли бодрящую пощечину. Одним хлестком прокричала: выздоровела.

Она отвела глаза с глуповатой улыбкой счастья, затем снова опустилась на матрас, уткнувшись лицом в мятую подушку. И тихо, благодарно заплакала.

– Диаболис… спасибо. Спасибо большое.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Глава 1. Горькая радость

Вот уже несколько дней жителям Королевства казалось, будто небо рассержено: затянувшие небо облака грозились разразиться дождём.

Впрочем, погода нисколько не мешала жизни бурлить ещё бодрее, чем прежде. Люди сновали по улочкам, словно боялись, что пропустят нечто важное, если будут сидеть дома. Женщины в светлых платьях с длинными лёгкими юбками шли в большинстве своём небольшими кучками. Мужчины и вовсе собирались в компании по десять человек, шумя в сотню раз громче. Дети пересекали улицы, задевали прохожих и, что ожидаемо, приковывали возмущённые взгляды. В равнинной Звёздной Дали мелькало столько многоцветных пятен, что день не казался серым. Совсем не то, что на холмах, описавших возле «равнинного» Королевства полукруг. Здесь линии очертаний шли спокойнее, а пятна возвышенностей, объятых серебристым унынием, казались темнее.

Новая Кронпринцесса, наследующая погибшей сестре, смотрела на Даль с высоты пригорка — как будто с высоты трона.

Двухэтажная обитель из бутового камня ничуть не изменилась за несколько месяцев. Двери Нелли и Мии располагались на нижнем этаже, а до верхнего, по неудобной лестнице, никогда не чуралась взбираться Джессамина.

Она, конечно, рассказала сёстрам многое из того, что узнала. О себе, но не о них.

Сегодня они почти не разговаривали. Каждый молчал, словно отчуждённый сосед. И каждый был этим доволен, даже Нелли, не привыкшая к одиночеству. Лениво затолкав чемоданы за порог комнаты, она вышла на крыльцо.

Холмы дышали прохладными ветром. Небо приняло странный, несколько пёстрый вид; свинец густо-сизых туч местами истончался, пропуская сквозь собственные прорехи робкие солнечные лучи.

Ветер взлохматил каштановые пряди, и Нелли подалась порыву, вскинув голову. Шаг к склону — более не остановиться. Она зашагал вниз, продавливая ступнями пожухшую траву. Почти летела, быстро, неистово, глотая ртом холодный воздух. Достигнув подножья, она достигла и предела скорости — затем оторвала ноги от земли, прыгнув прямо на дорогу. Куда идти? Кого увидеть?

Никто не ждал. А те, кто ждал, слишком далеко отсюда.

Несколько кварталов — таких, что располагаются между трущобами и центром. Приземистые дома с толстыми крашеными дверьми, частоколами, палисадниками, сараями, ремесленными мастерскими. Сладковатый запах древесины, глухой стук молотка. Истинные районы рабочих, тихие в своём монотонном однообразном шевелении.

Пусть никакой цели в прогулке Нелли не имела, однако цель нашла её сама. Выросшей в проходе между двумя каменными зданиями фигурой, полной истинно аристократического достоинства. Руки скрещены на груди, волосы с вишнёвым отливом сплетаются в тонкую косу, тело заковано в строгое закрытое платье глубокого винного цвета; походка напоминает королевскую куда больше ленивого ковыляния Нелли.

— Ты пряталась целых два месяца. Трусиха. Но всё-таки я рада тебя видеть.

— Лаура? Я… я тоже.

Секунда промедления, за ней вторая, третья, четвёртая. Два скрещенных взгляда в выражении недоумения и потаённой радости.

— Уже сроднились? — как и ожидалось, Нелли не выдержала первой.

Они смотрели друг на друга ещё немного прежде, чем кинуться в отчаянные объятья.

— Да, да… Пришлось поневоле, — вырвалось у Лауры с внезапной лаской.

— Я знаю, что Роберт на задании, и поэтому думаю — а зачем, зачем приходить сейчас? Этот перерыв… слишком затянулся. Я ничего про вас не слышала, только со слов Каролины. Я была с сестрой. Так боялась от неё уходить, что легче было Каролине самой всё выведать. Нет, не спрашивай, почему я так долго. Я не хочу об этом говорить. Лучше ты говори.

Лаура отстранилась и вздохнула.

— Сдаётся мне, отряд там надолго. Идёт осада. Эти серые демоны имели подземелья, куда и переселились. И тело Видии никак не найти.

Последнее предложение обрубило речь. Нелли, едва обретшая радость, сначала заморгала, словно не до конца поняла, а потом сникла. Вдвоём они медленно зашагали по узким переулкам. Снова отдалённый стук колёс, редкие женские возгласы.

— Нет, — Лаура качнула головой, — пустое оно, вот так убивать время, как мы сейчас.

— Но я не с ними.

— Ты бесполезна. Как и я. Как и все тут. Прими это и не лезь на рожон. Прошлого раза с тебя хватило. И с меня тоже.

— Да.

Лаура встала прямо перед ней с упрямым взглядом.

— Хватит, иначе получишь от меня по щеке! Иди и сделай что-нибудь. Если тебе нечем заняться, ты высохнешь. Сегодня праздник урожая, так сходи на эти идиотские танцы, на этот бал, только не стой и не смотри на меня такими несчастными глазами! Да, они там, но ты — ты-то здесь!

— Я не…

— Не смей. Билеты вот-вот раскупят.

— И ты придёшь?

Лаура прыснула от смеха:

— Приду, как же, а если будет нужно, то и покручу тебя в танце вместо какого-нибудь кавалера.

Нелли ухмыльнулась.

— Чего ты так смотришь? — пихнула её Лаура.

Совершенно внезапно, дико и крайне неуместно — Нелли расхохоталась. Несколько прохожих недоумённо обернулись, после чего расхохоталась Лаура, положив руку ей на плечо. Вдруг они сцепились, чтобы их согнутые пополам тела не распластались по земле. Обе смеялись так самозабвенно, что не заметили, как наткнулись на лавку и снесли ящик овощей. Пара десятков зелёных плодов рассыпалось по мощёной дороге. Один тут же раздавила лошадь, ещё три — расплющили колеса повозки.

Продавщица за спинами раскричалась. Нелли и Лаура со скорбными лицами пошли собирать уцелевшие овощи.

— Мы возместим ущерб, — быстро сказала Лаура.

Гнев женщины совершенно неожиданно сменился на милость:

— Сколько?

— По цене утраченных, — справедливо рассудила Нелли. — Остальные — соберём, они нетронуты.

— Нетронуты? Наглёж, и так всё рассыпали, овощи попортили, — стукнула торговка по столу. — По цене ящика!

— Нет, — отрезала Лаура.

— Ничего, — остановила её Нелли и достала из небольшой сумочки золотого змея. Вручив её опешившей при виде металлического блеска продавщице, улыбнулась ничуть не менее опешившей Лауре. — Итак, что насчёт вечернего туалета?.. Так и знала, что платье на тебе — это дурной знак, — и подняла глаза на холм, у подножья которого оказалась через минуту.

— Отныне ты убиваешь великодушием? — не могла уняться Лаура. Нелли шла впереди с истинно-королевским достоинством. — За одну эту монету она может купить вторую лавку.

— О, раз так — именем Её Высочества — позволяю во имя святой мести спалить предыдущую дотла. Главное для тебя — сделать это незаметно.

Лаура не оценила предложение.

— Увидимся вечером, пора готовиться, — сказала она и спешно удалилась.

Нелли добралась до дома, в который раз убедившись — хождение по холмам каждый день недурно тренирует ноги. Жилище встретило хозяйку мраком, ничуть не удивительным для пасмурной погоды. Покрывшийся тонкой пылью дощатый пол, пустующая мебель только и ждёт, когда груз чемоданов перекочует в их куда более просторные недра. Распластавшись по жёсткой кровати, Нелли застыла и пролежала до мысли, что за окном давно темнота. Разворошив саквояж, она вытащила бледно-голубое платье с крохотными цветками, окаймлявшими воротник и после критического взгляда поняла, что без глажки дело не обойдётся.

Когда тёплое от утюга платье село на исхудавшее тело, а ноги втиснулись в тряпичные туфли на низком каблучке, Нелли решительно толкнула дверь.

А сейчас она дойдёт до здания, облицованного жёлтым мрамором, Дома Торжеств, места встреч поэтов, художников, танцоров и прочих деятелей искусств. И для общественных балов.

Кто-то воюет, а кто-то отмечает праздник, поднимая бокал за урожай.

Главное — не вызывать панику. Поэтому — врите, врите, врите, заставляйте музыкантов глушить людские предчувствия скрипкой и флейтой, пусть глашатаи созывают на праздник, а женщины будут озабочены выбором не оружия, а цвета капоров.

Одолев укрытую красной ковровой дорожкой лестницу на второй этаж, Нелли прошла в залу. Бордовая гамма штор, стен и тканей на мебели встречала её во второй раз. Знакомство состоялось ровно год назад. Окна улыбались, отражая белёсое сияние ламп. Дуги батистовых занавесей приветливо раскрывались, указывая мечтателям путь к ночном небу.

Нелли смотрела в середину водоворота качающихся юбок, игр складок на рубахах, металлического блеска колец, ожерелий, пряжек и брошей. Кощунственно портить минуты счастья, пока для них осталось место. Не лучше ли прожить их, ощутить всем существом, чтобы при встрече со смертью рассмеяться ей в лицо с заявлением, что успел взять от жизни всё?

— Нелл! — позвала Джессамина. — Где ты? Дай мне по голове, как ты умеешь. Просто тресни по затылку, и всё станет хорошо.

— Что такое? — явилась званная и ожидаемая.

Джессамина не ответила — только проводила пару влюблённых молодых людей непривычно тоскливым взглядом. Золотая макушка Эрика Скелерейта с платиновой — неизвестной им девушкой. Досадная неудача, только руки у Джессамину тряслись чуть явственнее, чем хотелось бы. — А я ещё и наряжалась, посмотри, — платье сидело на ней лучше, чем ожидалось, но хуже, чем могло бы, будь в Джессамине Колд чуть больше женственности.

— Ох… — Нелли впала в ступор. — Знаешь, что? Танцы в Дали не каждый день. В другие дни ты захочешь потанцевать, а будет поздно. Не хочешь — как знаешь, заставлять тебя что-то сделать насильно нет смысла. Но я сказала всё, что могла. — Нелли отошла на шаг, глядя на неё пристально, словно изучая.

Джессамина медленно прикрыла веки.

— Спасибо, Нелл. Я… я просто… неважно. Обидно стало, вот и всё.

— Всем обидно, — Нелли как никто другой это понимала. — Плюнь. И потанцуй. Но сперва плюнь — это важно!

— Да, да, — Джессамина пожала плечами.

— Не подведёшь меня? — подмигнула Нелли.

— Да провались я тогда за Край Света!

Нелли расхохоталась, исчезнув в толпе.

«Отлично, — пронеслось у неё в голове, — я свободна».

Череда вопросов привела к последнему. Что должна делать одинокая девица среди вихря танцующих пар?

Женщины не скупились на туалет. И пусть порой они не наедаются по утрам, зашивают дыры на платьях, но в нужные дни повсюду будет шёлк и муар, фай, огранза, бисер и стеклярус. И это удивительно.

— … Вист? — Нелли подошла к стоящему в углу юноше. Как и всегда, в потрёпанном плаще и тёмных очках, с кривящимся от презрения ко всему живому ртом. Нелли хотела спросить, что он, ненавидящий шумные сборища, здесь забыл, как поняла: задавать такой вопрос — последнее, что стоит делать. Впрочем, следующую мысль она и вовсе приняла за безумие. Оставалось решить, дать ей волю или нет. — И ты тут!

— В последнее время улучшилось самочувствие.

— А это как? — недоумённое хлопанье ресницами. — А раньше было плохое? И поэтому ты всех ненавидел?

— Ты хочешь поговорить об этом?

Нелли отвела глаза, стыдясь собственной честности: нет, не хочет.

— Сохрани меня Высшие от таких разговоров, тем более, с тобой.

— Я тоже так подумал.

— Это прекрасно, что мы думаем одинаково. — Вдруг она с улыбкой протянула ему руки. — Если у тебя, конечно, не очередной приступ гнева, можно ли потанцевать?

— Разве девушкам не нужно тихо ждать от кавалеров своей очереди?

Нелли капризно притопнула ногой.

— Я хочу танцевать куда больше, чем та рыбёшечка, которая, вон, еле волочится и уже мысленно всех проклинает — вон, вон, видишь? Так что мне делать?

— Это намёк? — вздёрнутая бровь.

Нелли приняла вызов расправленными плечами, выпяченной грудью и хитрым прищуром.

— Это прямота, мой драгоценный.

— Я зарёкся.

— Потому что не пробовал.

— Именно потому, что однажды попробовал.

— И, конечно, сразу убежал. Это ведь так страшно — танцевать!

Он покачал головой, но пошёл следом. Нелли имела вид триумфатора, изредка одаривая завоёванного партнёра по танцам самодовольным взглядом.

— Со мной только проблем наберешь.

— Почему?

— Твои мысли?

— Потому что ты бешеный злобный ублюдок?

— Именно.

Ублюдок. Ругательство, которое описывало его чуть точнее остальных. Скажи кто-то, что он — последствие блуда, Вист мало бы удивился. Он догадывался, что родился у падшей женщины. Которую он никогда не узнает и не увидит.

А в четырнадцать пришёл Диаболис. Пришёл, достал почти что с того света и приговорил к дальнейшей жизни, когда умереть казалось куда легче и лучше. Единственный, кому Вист был признателен, это Роберту. Такого великодушия он не встречал ни разу в своём приюте. Чтобы кто-то разговаривал с ним, стоявшим в углу, не как с виноватым? Их знакомство началось с простого вопроса, даже без приветствия — что он любит поесть. Лимонный пирог — но они в приюте гости редкие. Через день Роберт явился с двумя. «За что этому нахалу поблажки?» — всплёскивали руками воспитательницы, на что странный мужчина с увядающей молодостью невинно пожимал плечами: разве мальчику противопоказаны пироги по состоянию здоровья? Роберт приходил ещё, и однажды Вист поклялся, что вступит в Ополчение. Тот возвысил Виста, сделав беспризорника своим товарищем, обеспечил место в своём новом наборе, выделив жилище. Что бы он ни делал, но перед Робертом обязывался держать себя, как обыкновенный человек. Подчинялась даже одержимость. Остальное — за глаза. Остальное — прятать из страха потерять расположение наставника.

— Было бы кощунственно по отношению к Мии, но на экзамене она, помнится, чуть не размозжила тебя об землю, пыталась поджечь, сломала очки, а дома призналась, что наконец-то тебя простила.

— Никогда не сомневался в её лицемерии.

— Лицемерии?

— Все добряки немного лицемеры. Знают, что сказать, а что скрыть, чтобы люди на их ласку покупались. Всегда хорошие, всегда тихие… а ты попробуй маску сорви. Ещё больше одержимости, чем во мне.

Нелли задумалась бы над тирадой, если бы сама не носила маску горячечного, настырного веселья. Не вслушиваясь, она бросила короткое:

— Прекрати отравлять воздух.

— Как скажете, бешеная тигрица, — криво улыбнулся он.

Нелли посмотрела влево. Затем вправо. Вверх, чтобы выпросить помощи у небес, вниз, чтобы земля держала её крепко. И схватила Виста за запястье.

— Пошли! — схватила его за другое запястье, прижалась вплотную и напряглась. Промежуток тишины меж сменяющими друг друга мелодиями. Только что пропела медленная виолончель… а сейчас обязано защебетать фортепьяно.

Пассаж.

Началось.

— Насколько виртуозно твоё мастерство? — глумился он.

— Настолько, что придётся понадеяться на природное обаяние.

Первые па. Она начала вести с какой-то потаённой яростью, старательно изображая танец. Сначала её учил Питер, потом дал несколько уроков Роберт — основа, пусть и весьма зыбкая, имеется. А дальше — дальше можно как-нибудь выкарабкаться. Вист назвал тигрицей её, не до конца осознавая, что сам был тигром, а Нелли взяла на себя опасную роль дрессировщицы. Единственной, кто имел достаточно безрассудства, чтобы подходить к необузданному зверю непозволительно близко.

— Расслабься! Да! Вот так. Им всё равно. И мне, и тебе.

— Я… не…

— Расслабься и разозлись: в хорошем смысле слова, — процедила она со странным азартом.

Внезапно для себя он улыбнулся и выпалил:

— Горячая кровь способна не только на драку, знаешь ли.

— Замолчи и пошевелись. Да, вот так. Теперь назад. Быстрее. — Поглядывая себе под ноги в попытках отсчитывать нужное количество шагов, Нелли приговаривала: — Я тебя заставлю. Да, заставлю. Всю душу вытрясу, а когда она отойдёт в мир иной, то поймаю и всё равно продолжу трясти! Как пыльное покрывало! Ты меня слышал? — Она приблизилась, и он ощутил горячее дыхание.

Он смутился. Секунда — плечи медленно расправились. Вторая — Вист чуть крепче сжал партнёршу за талию.

— Так? Так… лучше? — Не иди голова Нелли кругом, она распознала бы в его голосе невероятное: робость.

Шаги вперёд, поворот, шаги назад. Ещё, второй, третий, четвёртый.

— Лучше, о да. Ты осваиваешься. Наконец-таки.

Голос Нелли звенел, огонь в глазах норовил спалить залу. Она сделает всё, чтобы запомнить этот праздник надолго. Не знала, будут ли греть воспоминания холодными зимами, но решила во что бы ни стало эти воспоминания создать. Сейчас. Ни секундой позже.

Потому что Видия умерла, Роберт далеко, прошлое — грязь, а будущее — тьма.

Потому что она этому противилась.

Потому что она создана, чтобы творить глупости.

— Соберёмся в круг? — предложила Нелли. — Джессамина Колд, а ну сюда! О, Питер! — Она даже разинула рот. Товарищ и противник стоял у дверей, обхваченный какой-то красавицей в тёмном платье. Нелли, вооружённая блеском широкой улыбки, не подумала о каблуках совершенно неуклюже подскочила к нему и обхватила поверх его пары.

Сложно удержаться на ногах, когда на тебе висят две женщины, поэтому Питер был вынужден шатнуться.

— Ах, вы только посмотрите, как он таращит глаза! — и звонко цокнула. — Уже не помнишь меня? Я думала, ты пропал и почти собралась искать.

— Благодарю за заботу. Пришёл десять секунд назад, — цедил Питер, мечтая освободиться от её хватки. Неспокойные, безумные глаза, неожиданные объятья, задорная многословность — слишком даже для Нелли.

— Кто это? — поинтересовалась его пара, сверкнув ядовитыми зелёными глазами.

— Невеста. И весьма ревнивая, — не растерялась Нелли. Когда Питер и девица вытаращили глаза, она залилась визгливым хохотом.

— Она уговорила меня танцевать, — послышался голос Виста, нагнавшего их. — С ней творится что-то немыслимое. А теперь она хочет, чтобы мы встали в круг.

Питер позволил мрачным тучкам вокруг него рассеяться и улыбнулся:

— Тенебрар танцует?

— Нелли, чего ты меня звала? — выросла между ними Джессамина.

Она ощутила на плечах всю тяжесть недоумённых взглядов. Питер, его пара, Вист и Джессамина слаженно скрестили руки и сдвинули на переносице брови. Если ответ не прозвучит сейчас, Нелли потеряет последний шанс.

— В круг все! — прогремела она, покачнувшись. Чем окончательно убедила Питера, что пьяна. Потому что смеялась, смеялась, смеялась. Но заставь её кто-то плакать, она наполнила бы ведро.

Джессамина и Вист охотно протянули руки, спутница Питера брезгливо скривилась… а он колебался.

— Ну же, — звала она, зазывая.

— Давай, — бросила Джессамина.

— Нет, благодарю, — уклонился он, схватившись за свою пару, словно за спасительную верёвку. — Сегодня мы с Сейрой обещали не отдавать друг друга никому.

— Собственники, — выплюнула Нелли и обернулась к Висту и Джессамине. — Зовите народ! Мия, Курт, Керр, Дина! Сюда!

Все четверо отыскались по-прелестному быстро. Однако Нелли уже не видела лиц, только восемь широко распахнутых глаз. Ощущала мир закружившимся, играющим всевозможными переливами. С каждой секундой открывалось больше и больше узоров, шедших волнами, зигзагами, завитками и переплетениями. Головокружительный парад. Нелли перестала различать людей, слышать мелодию, различать голоса и осязать прикосновения чьих-то неуклюжих рук. С памяти всё стёрлось подчистую. Осознавала она лишь собственный обрывистый, тихий смех.

Круг собрался, и она вылетела в самую середину, затанцевала так нагло, неумело, но так уверенно, что отвести взгляд становилось всё сложнее. Поводила плечами, ловко запрокидывала голову, манящими движениями рук вырисовывала волны. И это при знании, что в любой другой обстановке она бы так не сумела.

Дурно оголять лодыжки, дурно танцевать без кавалера, дурно вести себя разнузданно. Но ей слишком нравилось, как вздымался подол платья при кружении, оголяя пресловутые лодыжки, нравилась свобода от партнёров… нравилось дурное. Она улыбалась всем, и неважно, что получала в ответ.

И наконец толпа захлопала. Не поскупилась. Снизошла. Исступлённо, со смешками на лицах, но бодро и охотно.

— Да она пьяная!

— Интересно, сколько бокалов она выпила?

— Ах, ох! Зачем же так? Я не только трезвая, но ещё и голодная! — отвечала Нелли. И была более чем честна. Однако кто внял? Никто, даже Вист, танцевавший с ней на близком расстоянии.

Вот и он. Вырвался из стены плотно сомкнутого круга, подлетел вплотную и неожиданно властно схватил за плечи. Они столкнулись так резко, что чуть не ударились носами.

Ожидая подобного выпада меньше всего, она раскрыла рот:

— О-о-о… Осмелел?

— Двигайся. Как сама учила.

— Наглец. — Она скривилась.

— Безумица.

— Когда ты научишься уважению? — выход на середину. Оглядка.

— Когда ты обретёшь рассудок.

— Ах, рыжий ты бес!..

— Благодарю за оценку.

— Ах, Высшие, Высшие! Как же хорошо!

— О да, — шептал он сладко и зловеще, упиваясь неожиданным блаженством и свободой не меньше неё. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Теперь в середине были двое.

— С ума посходили, — бросил Питер, с трудом скрывая злобу. — Оба. И окончательно.

Партнёрша по танцам мягко, но старательно оттаскивала его подальше от созерцания самой яркой пары вечера. А когда, должно быть, ощутила вкус победы, то снова разочаровалась. Питер отвернулся, но едва он отвёл глаза, то стал лениво оглядываться по сторонам.

Молчание. Длинные пальцы, сжимавшиеся и разжимавшиеся, деланно рассеянная улыбка, чуть приподнятые брови. Он смотрел на чужой приз слишком долго, чтобы продолжать выдавать себя.

— Странно, с нашего отряда пришли не все, — прошептал он, озвучив первое, что пришло на ум. Когда тем нет, можно вспомнить даже самое отвлечённое. Например, разговор с Лаурой день назад. Затем осмотреться и убедиться, что беспокойство не напрасно.— Эй! — прокричал он и обратно ринулся к центру залы. — Нелл, — та повернулась и недоумённо хлопнула глазами. — Лаура не пришла?

Услышав заветное имя, Нелли замерла и приняла озадаченный вид.

Танцы начались в пять, а минуло девять, и никто не видел в толпе макушку винного цвета.

— Секунду, — оторвалась она от Виста и подошла к Питеру. — И правда, я совсем забыла! Может, она где-то тут?

— Нет, — мотнул головой Питер. — Я виделся с ней вчера, она говорила, что будет. А через час вечер заканчивается.

— Но она собиралась, говорила мне про наряд… — Нелли вздрогнула и обернулась к застывшим зрителям, смущённому Висту. Затем, став неожиданно тихой и хмурой, начала аккуратно пробивать себе выход из залы.

— Куда собралась? — Питер сорвался с места.

— Может, что-то случилось? Я к ней.

— Странно…

— Пойду проведаю.

Выходя, Нелли окликнула Джессамину, что так и не нашла себе роли увлекательнее, нежели подпорка стены.

— А вдруг она заболела? — последней явно не нравился пыл Нелли.

— Могу поклясться Высшими, четыре часа назад она была здоровее меня.

— Мы не слишком дружные товарищи, чтобы я шла к ней.

— Будь покойна, в особняке Флейм не настолько горячо, чтобы таять.

— Почему ты не позвала с собой Мию?

— У неё хотя бы есть кавалер, — и вспомнила Курта, которому решительно не шёл такой изящный элемент мужского гардероба, как фрак.

Пройдя коридор, они вышли из громоздких двустворчатых дверей, встретив глазами всепоглощающую ночь. Она окутала закоулки, расстелившись по Дали тоскливым беззвёздным одеялом. Внезапная прохлада — совсем не то, что в согретой людским дыханием зале, где некоторые обмахивались любим плоским предметом, оказавшимся под рукой.

Шум праздника Урожая медленно, но верно стихал и на улице.

— Сейчас бы втиснуться в конку, пока они ещё ходят, — затараторила Нелли, лихорадочно оглядывая рельсы.

— С твоим положением нужно иметь личный экипаж. Или несколько. А что мы? Стоим и ждём, придёт или нет! Ваше Высочество, облегчите нам задачу!

— Зато так веселее, — Нелли повела плечом и улыбнулась. — Да и как ты это представляешь? Я ещё не приняла свои полномочия. Чтобы заявить о своих правах, нам надо к регентам, то есть к Уильяму Металлику.

— И?

— К имению Флейм отсюда ближе, чем к имению Металлик.

— И? — продолжала недоумевать Джессамина даже после красноречивого взгляда исподлобья.

— Поэтому прямо сейчас нам легче дождаться конки и проведать Лауру! Ох, Льдиночка…

— Провались.

— Понимаю, — защебетала Нелли, — издержки дара — морозить рассудок пуще нужного, но…

Джессамина старательно притворилась глухой.

Стихла музыка, люди посыпались из Дома Торжеств, едва не наступая на пятки предшествующему. Шум возбуждённых голосов всколыхнул ночное умиротворение. Лица впереди, лица сзади, и вдруг Нелли увидела среди них пару огромных голубых глаз. Хорошо знакомый ей человек приятной наружности, с шапкой густых тёмных волос, в форменном плаще бойца, стоял чуть поодаль и несколько робко махал ей рукой. Нелли расплылась в улыбке и кинулась навстречу ученику Роберта.

— Мистер Визион! Ох, как радостно всех видеть!

Вернулись? — и в порыве сжала его в объятьях, поникшего и усталого.

— Здравствуйте, Корнелия, — он слабо улыбнулся. — Взаимно. Где заплутала Принцесса, что её нет дома? Роберт попросил отыскать вас.

Она выпрямилась, брови свелись у переносицы.

— Как успехи отряда? — вынужденное тяжёлое молчание. —

Тело есть?

По его угрюмому лицу Нелли быстро разгадала ответ.

— Нет? Да как же так! — от досады она сжала кулаки.

Шумная толпа мало-помалу редела. Кто-то тоже понадеялся на работающую конку и стал ждать у рельс, кто-то побрёл по улочкам. Многоголосье — слишком весёлый спутник грядущего разговора.

— Может, отойдём? — предложил он.

Джессамина догнала их.

— Дела идут неважно. С Видией они так просто не расстались, — начал Юджин, — мы не смогли пробиться. Она аж на первых ярусах, то есть на самых нижних. Но вплотную так и не подошли — не дали. Видимо, запрятали тело.

— Какие ярусы?

— У ракшасов есть подземные ходы. С ярусами-этажами.

Нелли гневно качнула головой, и растрепавшиеся в танце пряди рассыпались по плечам.

— Да что же это? Проклятье! — почти возопила она, когда её накрыла тень от двухэтажного здания. Они успели свернуть от Дома Торжеств два раза, сами того не заметив. — Скажите, Мистер Визион, — она встала перед ним и протянула руки. — Месть это у них такая? Даже похоронить не дадут — тело упокоить?

— … или надеются получить сердце. Каким-либо образом снять с трупа окаменение.

Нелли мотнула головой, прося не продолжать.

— А Роберт? Где он?

— Отправился к себе. Но, — Юджин улыбнулся, — первым делом, как добрались, вспомнил о вас. Как, говорит, Нелл? Должна была вернуться и, конечно, отправиться на праздник. Послал меня, чтобы присмотрел.

— А я могла и не явиться! Поначалу мне совсем не хотелось.

— Пока есть возможность, нужно позволять себе слабости. А то потом… потом могут отобрать и это.

— Я тоже так подумала. Мистер Визион, раз вы свободны — не может найти Лауру… должно быть, она дома.

— Лаура Флейм?

— А какая ж ещё? Обещала прийти на танцы. Никто не видел.

— Ты уверена, что с ней что-то серьёзное?

— Лучше посмотреть. Она бы пришла.

Он сузил глаза, вглядевшись в даль, невидимую обыкновенным глазом, сквозь десятки стен самых разных зданий, от сараев до особняков.

— Дома. Не пойму… лежит в кровати. Бледная.

Нелли шумно вздохнула:

— Всё-таки заболела?

— Я же говорила, — вставила Джессамина, напомнив о себе резким возгласом. Она шла с поджатыми губами, довольная ночными хождениями ещё меньше, чем ролью подпорки стены.

— Похоже на отравление, — протянул Юджин, вглядываясь ещё пристальнее и получая больше сведений из увиденного. — Мы зашли в какие-то переулки, а имение в другой стороне, — и тут же указал на поворот. Дома словно сжимались в размерах по мере отдаления от центра. — Свернём, выйдем отсюда на улицу Нирам.

Нелли погрузилась в свои мысли, как минуту назад погрузилась в переплетение узких улочек. Тополи склонились над ними, переплетаясь крючковатыми кронами, чернильной паутиной на небе с набухшими облаками.

Раздался короткий крик, в котором она узнала Джессамину.

Обернувшись, Нелли обмерла. Два силуэта в ночи, вооружённые какими-то обломками, быстро согнулись над упавшим телом.

— Давай, Дайзер! — крикнул кто-то из них.

Нелли не успела сжать кулаки. Некто, названный Дайзером, ударил похожим обломком на мгновение раньше.

Последним, что она видела, была пара огромных глаз Визиона и его непривычно низкий, насмешливый голос:

— Скоро Ваше Высочество найдёт Лауру…

Чудо произошло, девушки повержены. Два силуэта поравнялись с ним.

— Думаешь, оно стоило того? — и нагнулись над бездыханной Принцессой.

— Кто, Корнелия? — развёл руками человек, бывший некогда Юджином. — Так, разговоры потом. Тащите обеих.

— А если бы не вышло? — продолжил сомневаться кто-то. — Мы бы все голову потеряли! Дайзер, ты идиот!

— Тащите, сказал! — голос стал много грубее голоса галантного ясновидящего. Сквозь тёмные волосы начали прорезаться белокурые и несколько жидкие. — Иначе точно не выйдет.

— Высочество можно было и прирезать.

— Приказываю тут я.

— Но Дайзер!..

— Дотащили вы или нет?!

В кромешной темноте районов окраин, где оказались Нелли и Джессамина, видимость была скудной. Ни одного фонаря. И на руку, и нет. Свидетелей не нажито, но ориентации ровным счётом никакой. Одно чудо, что удалось отвести девиц так далеко от некого Дома Торжеств. А здесь — районы тихие, гнетущая пустота заброшенных построек и обвалившихся крыш. Уж они-то, полусмертники, знали, несколько часов разведывая обстановку по очереди. Дайзер Ракшас, полностью избавившийся от личины Юджина Визиона, не сразу понял, что от волнения у него трясутся руки.

— Да! — двое оказались у спуска в подвал заброшенного здания. — Бесцветный волос, Дайзи. И сама… ух, ледяная! Кто она?

— Нашли время выяснять! Вернёмся, посмотрим, — командир был готов разорвать подчинённых на куски. — Теперь помогите эту дотащить.

Два девичьих тела оказались под землёй. В помещении, которое, как оказалось, прятало ещё пятерых ракшасов. В сырости и ветхости горел огонёк, осветивший полукруг посланных Тандема.

Дайзер Ракшас, слишком молодой для возложенной на него роли главы отряда, вошёл последним, заперев за собой ржавую дверь. Не без скрипа. Навстречу ему тут же кинулась какая-то рыжеволосая женщина.

— О, Высшие! Иди сюда. Какой же ты безумец! Тебя могли вычислить. Тебя… да с тобой…

— Оно стоило того, — усмехнулся он, чрезвычайно довольный собой. — Я решил, раз уж был шанс поймать наживу: или ничего, или всё сразу.

Поднялся гул голосов, выражавших возмущение. Утерев со лба пот, он присел на холодный пол и прислонился к стене.

Тела наскоро перевязали верёвками, как и тело Лауры Флейм, лежавшее тут третий час. Ладони предусмотрительно исполосовали лезвиями. По приказу Дайзера каждой из них вкололи снотворное, взятое специально.

Глава 2. Разоблачение

Племя серокожих испытывало на прочность своё желание жить. От безвыходности Комиандр разослал большинство семей скрываться возле лесов, гор и холмов. Степь окончилась; нашлись пещеры, ущелья, где серокожие расположились так, чтобы не показываться вражеским отрядам. На плодородных землях степи стали выращивать овощи со злаками. Предводители Тандема и подопечные Комиандра — спустились в тайные подземные ходы. Скрытые надёжно от людей, оные давным-давно разрослись в недрах земли множественными ветвями и уходили далеко от покинутого села. Десятки воинов пали в весеннем сражении, стена Тёмного осталась в прошлом, выжившие ютятся в подземном городе. Комиандр решился на шаткий, но действенный план. И прямо сейчас восемь отважных не то диверсантов, не то лицедеев, приводили его в исполнение.

Дух праздника продолжал царствовать на оживлённых улицах ничего не подозревающей Дали. Даже шум колёс походил на бодрое журчание горного ручья. Несколько глашатаев вещали о театральном представлении. Завтрашним вечером, а место избралось по меньшей мере странное...

Прямо на деревянных досках помоста Король Альберт казнил не меньше сотни людей. Однако два десятка лет назад смерть, с принятием Амелией закона об амнистии, покинула это место. Заклинатели осветили возвышение, ставшее служить небольшой уличной сценой для представлений. Облюбованное бродячими актёрами, циркачами и музыкантами место стало лучшим выбором из возможных.

Пробыть несколько дней среди людей и остаться незамеченными — слишком большая роскошь. А потому сроки подготовки сократились до двух дней.

Для осуществления задуманного требовалось как можно больше людей. Отнюдь не для массовой резни: отряд ракшасов слишком мал. И цель преследовалась иная.

Первое промозглое утро Дали переживалось тяжело. Четверо помоложе и шустрее отправились на разведку, оставшиеся двое, как старшие, продолжали прятаться. Тот же холод, что и в подземельях Тандема — ничего, казалось, не изменилось. Даже в потолке подвала, что они нашли, зияла дыра. Ни сытной еды, ни сил — только радость от захвата самой Корнелии Стелспатиум. Поиски Лауры Флейм дались бы тяжелее, успей она вернуться к себе в особняк после прогулки, но Дайзер в облике того же Юджина заговорил её на небольшой площади. Сведения об осаде и её неудачному исходу он выдавал правдивые, смакуя подробности атак, свидетелем которых был сам. Ничто не придаст лжи лучшего вкуса, нежели щепотка истины.

Благодаря Лерне он знал, как выглядит Лаура, знал, в кого обратиться, чтобы вызвать её доверие. Вынув воспоминания настоящего Юджина, Дайзер перенял его жесты, походку, манеру речи, излюбленные слова, выражение лица. Неотличимое сходство помноженное на актёрскую игру, приправленное уверенностью людей в их безопасности... и вот Лаура здесь.

Постелив на пол взятое с собой сукно, двое оставшихся ракшасов уселись, стараясь не думать об истощающихся запасах солонины и галетов.

При последней битве ракшасы забрали в плен восьмерых бойцов, среди которых оказался и Юджин Визион. Заперли их в подземельях, сделав не только заложниками, но и колоссальным, восполняемым запасом человеческой крови. А значит, и дара. Вниз, в ветвистые ходы прошли люди, а вышли ракшасы с их воспоминаниями и характерами. Подготовленные, вышколенные лицедеи без выпирающих чёрных вен на запястьях (Комиандр стал переживать, что запасы крови рода невидимок почти истощены), они прошли наверх и благодаря памяти самих пленных и актёрской игре выдали себя за людей. Комиандр снабдил снотворным, которое вскоре подмешали во фляги и бутылки. Всех остальных захватил сон. Ракшасы гнали коней безжалостно, дрожали от страха, но не отступали. И победили. На подходе к белёсой василисковой стене разбудили спящих, вновь изменившись — обликом и внутренне — как и наказал Комиандр.

Неритида, миниатюрная серокожая женщина, склонила голову. Тусклый свет факела делал её растрёпанные волосы подобием сотни тончайших медных проволок. Дайзер Ракшас, сидевший напротив, наблюдал за малейшими изменениями на её усталом лице.

— Нам ведь нужно её сердце. Не надёжнее ли убить прямо сейчас? И всё. Комиандр на руках тебя будет носить.

Дайзер прокашлялся.

— Мы не располагаем лабораторией и не имеем специальных веществ для хранения сердец. Если убьём, а сердце вовремя не поместим в особый раствор, всё пропало. Добывать нужный раствор сейчас — лишний риск. К тому же... за Корнелию они могут пообещать всему нашему племени безопасное возвращение в село.

— Есть и эта ледышка — почему бы нам не пригрозить ей? Колд ведь знатный род, и дар сильный.

— Других могут отдать, пусть даже знатных. Принцессу с василисковой кровью — сомневаюсь.

Неритида вздохнула, смирившись с мыслью, что ничего не смыслит в стратегиях.

— Что ж, ты умнее, — сдалась она. — Жаль, Комиандр вспомнил о твоём существовании слишком поздно.

Дайзер сделал вид, что сказанное его не задело.

— Итак, — он поднялся с пола и развернулся к телам. — Принцессу и Колд отправим с предложением Комиандру и Лерне сделать их заложницами. Когда Даль настигнет нас, поставим должное условие об их жизнях. Стелспатиумы — главные, потому что самые сильные. В них издавна принято верить, в то, что они — избавление от бед и вечных человеческих распрей. К чему я — за эту Принцессу они будут держаться, несмотря ни на что. За Корнелию мы ещё успеем поговорить. Девочка опасная, вот и перевяжем. А убить, если надо, убьём. Ну, а если нет, и люди будут согласны на мир? Хватит с нас войны, конца ей нет. Нет, Нери, нельзя сейчас кидаться. В таких делах не спешат.

Неритида прищурилась.

— Может, я просто глупая женщина и совета дать не могу, но… запасы снотворного не вечны. Если они очнутся, сам знаешь, мы и минуты не протянем, — Неритида взглянула на Джессамину.

— У меня есть идея. Не иначе как дух Кровавого Гения передался через его дневник. Да, такие и продают души! Так вот, его записи натолкнули меня на одну мысль. Смотри, — Дайзер приблизился к лежавшей и царапнул ножом по предплечью. Когда крови накопилось достаточно, чтобы политься струёй, он поднёс склянку. — Прими человеческий облик и сделай пару глотков. Хочу кое-что проверить.

Исполнив приказ, в следующую секунду Неритида скривилась так, словно в горле застряли шипы. Она свалилась на стену, возле которой ей посчастливилось стоять, и зацарапала ногтями небольшой кадык.

Дайзер приник к ней, удерживая от падения.

— Что, совсем ледяная? — спросил он, надеясь, что сосуд не полетит ему в лицо.

Неритида схватила ворот его рубахи слабыми руками, спасаясь от падения.

— Могу поклясться, там были льдинки. Дайзи, ты меня совсем не жалеешь. Я измучилась дорогой, а ты ещё и опыты на мне ставишь.

— Так-так, интересно, — он перевёл пристальный взгляд на Джессамину Колд. После чего взял у спутницы сосуд, присел на корточки и собрал немного алой жидкости уже для себя. Выпив, он ощутил в горле сильнейший спазм. Пятнадцать секунд без вдохов, пятнадцать секунд между явью и забытьем. — Высшие! И точно, — он с трудом встал на ноги, откашливаясь. — Нужно пить по чуть-чуть, или свалимся.

— Теперь мы помилуем и Колд?

Дайзер развёл руками.

— Ох, боюсь я, Дайзи, как бы чего не вышло. Ты хочешь взять всё и сразу. Осторожнее бы... и вообще, причём тут дневник Тобиаса Санарена?

Дайзер запрокинул голову так, что белокурые прядки его чёлки встали торчком. Глаза заблестели.

— Мне всегда казалось, настоящий учёный мыслит не только своей стезёй. Он должен следить, как одна наука связывается с другой, заимствует и преобразовывает… Наука поведения. И наука врачевания. А потом философия. Она — как соединительная ткань в человеческом теле. От неё и символизм. Мистика, даже магия, и всё взаимосвязано.

Неритида была не из тех слушателей, что могли бы поддержать полёт его мысли.

— Так о чём речь?

Лицо Дайзера изобразило болезненное «приземление».

— Тобиас предположил, что иногда дар может использоваться не только по прямому назначению. Ведь дар может рассказать и о характере обладателя, и много чего другое. Эта девушка — Колд. Холод призван сохранять. Мы держим овощи среди льда, чтобы они не портились. Понимаешь, что можно провернуть с этим даром?

— Да сохранит её холод наши жизни! — Неритида картинно вознесла руки к потолку.

— Ты почти у цели, — усмехнулся Дайзер. — Моя теория: обратись ты сейчас в человека, и облик застынет. В зависимости от количества принятой нами крови — на два, три часа, а может, и на день. Ты уже выпила немного крови, Нери. Прими-ка облик этой самой Джессамины, а я засеку час. Если продержишься дольше, всё работает.

Неритида продержалась полтора часа, испив всего несколько капель.

Они смотрели друг на друга, готовые расплакаться от счастья.

— Ох, мой прекрасный гений!

— Поняла, наконец? — в его улыбке сверкнула детская надежда.

— Ах, Дайзи, и любишь же ты эту заумь! Ну, ну! Иди сюда, ко мне, — сказала Неритида и сама подалась к нему. Несвоевременность проявления чувств её не заботила. Как, впрочем, всякую пылкую, а что ещё хуже — влюблённую женщину. Дайзер сопротивлялся, но спустя пару мгновений решил сдаться. Так или иначе, они третий час сидели одни, в тишине, с тихими переговорами и ловлей крыс. Поцелуи расцветали на его губах, щеках, шее. Это продолжалось с минуту, и Дайзер забеспокоился, плотно ли закрыта дверь. Плотно. Однако в неё тут же постучали.

Он нехотя оторвался, приоткрыл ржавую скрипучую преграду и впустил шестерых товарищей. Уставшие, одни несли с собой овощи и украденные вёдра с водой из колодца, другие готовились предоставить сведения о сцене-эшафоте. Дайзер, как предводитель, собрал всех в круг, сев ближе к его середине. Ракшасы говорили долго, принимали решения вдумчиво, просчитывая каждый шаг. Второй день пребывания — требовалось действовать.

До Стражи Порядка, а то и до самого Регенства дошёл тревожный слух об исчезновении Её Высочества и двух обладательниц мощных даров. Вместе с ними пропали такие вояки как Юджин Визион, Александр Теппар, Дамокльз Инобэл. В Звёздной Дали медленно нарастал шум — а ракшасам нужно быть быстрее шума. Три пленницы лежали в грязном, пыльном углу. Им в рот влили сильнейшее снотворное. Более двенадцати часов Нелли, Лаура и Джессамина спали беспробудно. Дайзер смотрел на последнюю с недобрым блеском в глазах: дар Колдов норовил оказать им величайшую услугу.

***

— Куда дальше?

— Их двоих — до подножия того холма. Дорогу не срезать! — Дайзер указал двум ракшасам на завёрнутые в тряпки тела Джессамины и Корнелии. Маленькой деревянной повозке недоставало колеса, отчего хозяева пристроили её на свалке. Что Дайзер счёл по меньшей мере расточительным: колесо можно и обновить. Но благодарил — теперь им есть в чём довезти пленниц до села. — Идёте в обход — отряды сосредоточены со стороны степи — у гор они реже, не сомневаюсь. Я бы и сам распределил силы так, у ракшасов не хватит часа делать крюк.

— Теперь хватит. Теперь нас на всё хватит, — промурлыкала Неритида.

— Колд надо сохранить. Если не получим с её пленения нужных условий, то кровь всегда будет в цене. Она для нас теперь ещё дороже королевской. — Дайзер расправил плечи и вгляделся в туманную даль. Сизые горы возвышались над домами и имениями, башнями и сараями, зелёными холмами с россыпью камней у подножий и лентами ручьёв. Всё это окутывалось лёгкой серебристой пеленой.

Что-то внутри у каждого серокожего душило и холодило; словно сотни мельчайших льдинок запустили течь по венам вместе с кровью — однако серокожие улыбались.

Потрёпанная телега двинулась по дороге. Дайзер шикнул им, чтобы были тише, а сам вместе с Неритидой и оставшимися четырьмя товарищами юркнул в подвал…

За которым последовал главный выход.

Часть ракшасов надели на себя особенную одежду. Она была разноцветна и непомерно весела: жёлтая, оранжевая, малиновая, зелёная. Пока посланные ракшасы притворялись попрошайками, Дайзер тратил на неё заработанные деньги, торгуясь на рынке за каждый кусок. Без одежды управляющий не собирался отдавать им сцену, без неё они — не актёры. Нуждались ракшасы лишь в тряпках, а уж игра, отточенная веками притворства и лжи, легко затмит людскую.

— Я говорил вам о книгах, которые Комиандр просил достать? — обернулся Дайзер на подчинённых, ковыряясь в куче тканей.

— Всё взяли. Отправили с пленницами в телеге.

— Если бы ни совпадение с поимкой Колд, — вмешалась Неритида, — никаких книг он бы не получил. Нам и без того слишком рискованно тут появляться. Меня не покидает чувство, что Даль для нас — последнее пристанище.

— Спокойно, — жестом руки остановил её Дайзер. — Комиандр не произносил «смертники». Рискованно, но не смертельно.

— Смертники.

Дайзер подался к ней и одарил насмешливым поцелуем, будто умоляющим, чтобы она наконец смолкла.

— Что, целуешь в последний раз? — шепнула она, обвив его руками. Дайзер посмотрел на неё пристально, но нежно.

Неужели… конец? И он посылает её в жерло пробудившегося вулкана с заверением, будто кладезь алмазов дороже жизни.

Он, желавший видеть её матерью своих детей.

Когда-то ему казалось — падшие женщины не умеют любить. Дайзер не ожидал, что Неритида разуверит в этом своей покорностью, детской простотой и грустной, болезненной улыбкой.

Неритида впилась в него ещё крепче. Он в раздражении мотнул головой.

— Хватит, Нери. Не нагнетай.

Она покорно попятилась и поправила на себе яркое узорчатое платье.

— Прости… идём.

Заброшенный район редко видел экипажи с лошадьми, дорого одетых жителей и резвящихся детей. Сновали здесь лишь бездомные и воры. Дома покорно расступились перед шестерыми ракшасами в людских обличьях. Дайзер указал пальцем на угол дома, окаймлённый неухоженными кустами. Один поворот — и пред ними расстелилась пестрая дорога, мощёная серым с лиловатым отливом камнем. Пройти до перекрёстка и выйти на площадь с историческими памятниками — там будет и сцена.

— Пошли быстрее! — одёрнула их Неритида. Пара помощников была разодета так же ярко. Только пути их разминулись — они несли к сцене всё необходимое. Вернее, единственное нечто. — Да, мы так упились этой кровью, что бедняжка Колд, скорее всего, умрёт в дороге. Но откуда ты знаешь, насколько мы задержимся?

— Не знаю. Пошли, — согласно кивнул он, и они двинулись.

Ракшасы-глашатаи постарались на славу. Народ стремительно скапливался возле возвышения на небольших деревянных креплениях. Минута за минутой, шаг за шагом, люди выныривали из самых узких и незаметных проходов, распахивали самые маленькие двери. Выходили ухоженные, предвкушающие. Сотни глаз обводили округу в поисках долгожданных актёров и ярких пятен их одеяний.

Отряд серокожих чувствовал ужас. Они смотрели на толпу и боялись её. Поистине огромная, любопытная, она казалась диким голодным зверем, которого будут дразнить маленькой косточкой.

Неритида жалась к Дайзеру, надеясь на успокоение. Он молчал. Угрюмо, жёстко, норовя оттолкнуть.

— Будешь охранять? Ты не оделся, — она посмотрела на него с сомнением.

— Куда? — выплюнул он. — Мы же договорились — я не буду на сцене. Как только что-то произойдёт, сбежим, — и схватил её руку так крепко, как мог.

— Сколько часов держится облик?

— Рассчитываю на шесть или семь. Хватит с лихвой, — усмехнулся Дайзер.

— Роберта вытащите?

— Я не настолько самонадеян. Давай! — поторопил он, когда до эшафота оставалась пара метров.

Неритида сделала глубокий вдох и рьяно подалась вперёд. Лицедейка с огненно-рыжими волосами, россыпью веснушек на теле и громким певучим голосом. Пусть ей и близился четвёртый десяток — игра заставит быть дитём. Она взлетела по пятёрке ступеней и оказалась на сцене, видя перед собой не толпу, а отрубленные головы. Доски устрашающе заскрипели под маленькими ступнями. Небо хмурилось всё больше, люди подняли головы и выпрямились в ожидании.

Она заставила себя улыбнуться и приветливо поклониться толпе: актриса в разноцветном платье не должна выглядеть испуганной и бледной. Однако не просто весёлой, не просто яркой. А беспощадной. Насмешливой. Подлой. Как и велел им Комиандр. Неритида не любила и не боялась его, но понимала, что слушаться обязана. Она бросила взгляд на Дайзера, стоявшего в первом ряду. Он бодро кивал.

— Здравствуйте! Рада видеть здесь столько людей. Обещаю, вы не пожалеете, — обнажила она зубы, начав расхаживать по сцене. Клубы облаков поддерживали её грозным величественным полотном. — Однако буду честной: сегодня представление не совсем обычное.

Толпа застыла в непонимающем, предвкушающем молчании.

— Ах… — понурила голову актриса. — Прошу простить меня за обманутые ожидания: спектакля не будет. Зато будет что-то гораздо важнее и серьёзнее для всех вас. Разоблачение верхов — регентов. То, как лихо они скрывают преступления и оправдывают того, кого оправдывать выгодно…

Женщины повытягивали шеи, мужчины стали хмуриться и невольно сжимать кулаки. Регентство. Скрытое словно под маской, молчаливое, строгое, оно появилось после восстания как обещание защиты, и вполне это обещание выполняло. Но молчание порождало сомнения. Многие хотели бы залатать несколько дыр в истории Королевства — внезапное исчезновение Белого Василиска тринадцать лет назад, загадочные обстоятельства смерти Амелии и её семьи… А главное — что и как разузнала женщина, притворившаяся актрисой?

— Никакое это не представление, — подал какой-то мужчина голос, не обделённый нотками возмущения. — Что вам нужно?

— Сейчас-сейчас, — Неритида снисходительно кивнула и обернулась на двух помощников. Они стояли внизу, на земле, словно прячась по другую сторону сцены — за столь необычными кулисами. — Вытаскивайте.

Прошла пара секунд. Двое помощников взгромоздили на сцену тяжёлое и длинное нечто и направились вперёд, пока не поравнялись с Неритидой.

Лаура была на редкость красива в тёмно-красном платье с кружевами и бисером. Она готовилась пойти на танцы, украсила волосы заколкой с россыпью алых цветков и надушилась цветочным маслом. Но кто заметил красоту наряду с кляпом во рту и раненными, крепко связанными за спиной руками? Девушка пробудилась от долгого мучительного сна. В жёлтых глазах с узким зрачком стояли слёзы.

Двое ракшасов с человеческой личиной взяли её под руки и показали народу.

— Лаура Флейм? — крикнул кто-то. И, судя по изумлению в голосе, округлил глаза.

— Что она натворила? Почему кляп?

— Публичное наказание? За что?

— Госпожа! О, Высшие! Что вы с ней сделали?

Последний возглас Лаура узнала среди многих других. Так и подалась бы вперёд с надрывным и отчаянным «Найтен!», не пресеки попытку крепкие руки и злосчастный кляп.

Она не знала, что схвачена серокожими, а потому боялась неизвестности ещё больше.

Вдруг один из державших отпустил её спрыгнул со сцены, навстречу к разъярённому Найтену, верному слуге своей госпожи. Но слуга мгновенно оценил опасность и начал что-то кричать. Ракшасу не оставалось ничего, кроме как обратиться к толпе.

— Тихо, любезный господин, тихо, — уговаривала помощника Найтена. — Прежде, чем кричать, послушай, что мы расскажем. Людям нужно видеть!

— Что происходит?

— Управляющий! Кого вы пустили на сцену? — начала бушевать толпа. Дикий зверь выпустил когти с намерением разорвать жертву. Неритида кривилась, ощущая в груди животный страх. Дайзер с вежливой улыбкой успокаивал женщин и мужчин, настоятельно уговаривая их дослушать до конца.

— Дочь двух чудовищ! — Неридита решила не ждать. И не прогадала: сотни глаз тут же заблестели напротив созданного ею воспоминания. Лаура ощутила дуновение и поняла, что воспоминание принадлежит ей самой. Заклинание, с помощью которого из мыслей человека можно вытянуть любое воспоминание. Произнести слово, и, если в памяти человека есть отклик, будет и воспоминание. А совсем недавно Лаура узнала многое.

Светлое, но уже тревожное, по краям — рассеивающее желтоватую дымку, облако показало народу Дали…

Лаура сглотнула ком в горле.

Найтен бы вскричал, не зажми ракшас ему рот.

… Велиора и Донтору.

Бархатисто-красная, кровавая комната, где царила ненависть. Острые складки портьер скалились бордовыми полосами, стены сдавливали, а жар душил. Две фигуры враждующих между собой. Муж наградил жену очередной пощёчиной. Та обозвала сволочами его и их дочь, затем поправила глубокий вырез платья и гордо вышла вон. Муж в отместку окрестил её падшей — только выразился гораздо грубее.

Воспоминание расплылось. Знающие бы без труда догадались, что придёт на смену семейной драме. То, что не входило в планы Комиандра по расколу; истинное безумие, которого не предусмотрела Лерна. Дикий танец рыжих языков пламени, обошедший Даль от дома до дома. Колоссальные потери, сотни и сотни жертв, убитые или изувеченные дети. Комиандр задумывал костёр, но не пожар. Думал усмирить самых ярых и опасных противников, но не жечь каждого без разбору.

Особенно ужаснулся Комиандр, выяснив: наряду с врагами ослепшая от сумасшествия Донтора уничтожала и союзников.

Видение полыхало в воздухе. Казалось, ещё немного, и оно изойдёт дымом, как дома, что в нём горели. Цвета той проклятой ночи, синий и рыжий, колючий жёлтый и мертвенный чёрный. Копоть, мясо, кости, вопли, мольба, слёзы, драки.

— Так что же, — оглядела женщина-ракшас пребывающую в замешательстве толпу, вышагивая по сцене с королевским достоинством, — кто из вас по-настоящему верил, что эта чета была убита ракшасами? О, нет... то, что натворили Велиор и Донтора Флейм, было их собственной волей. А Мелет хотела сохранить племяннице жизнь. Думала, что дитя двух поджигателей не заслуживает смерти…

— Невинное? Да чтоб она сгинула следом за ними! — проорал кто-то, вздёрнув сжатую в кулак руку.

Лаура скривилась и понурила голову. Когда-то давно она сама играла для собственного провала. Когда-то, во времена неведения. Перечила старшим, издевалась над младшими, а однажды, когда гнев захлестнул с головой, чуть не подожгла сад.

Устав сдерживать натиск отчаянья и страха, она заплакала. Избавься она от кляпа и хватки рук, то упала бы на колени и с рыданиями просила у людей прощения. От неё скрывали правду так же, как и от остальных — и она бунтовала.

— Что предложите, раз она Флейм? — спросила Неритида. — Костёр уже не поможет.

— Эти люди сожгли моих близнецов, мальчика и девочку! — рявкнул кто-то с кровью в глазах, помня давнюю боль предательски хорошо. — Забросать камнями!

— Да!

— Забросать! Немедленно! — поддержала решение толпа, смакуя ужасающее «забросать».

— Я всегда знала, чья она дочь… — услышала Лаура до боли знакомый женский голос.

Сколько она дружила с Фирой Левит, её мама, Тереза, никогда не жаловала семейство Флейм. Взгляды, недовольное искривление губ и мысли, которые Лаура не слышала, но ощущала кожей. Уважение к Мелет Флейм было единственным, почему мать, таящая злобу на род огненных, не давала оной выхода.

Глаза Терезы, произнёсшей это, были смертельно холодны. Следующее воспоминание воскресило в мыслях Велиора Флейма. Его поистине громоздкую фигуру, широкие плечи и длинные ноги. Словно дикий голодный зверь, Велиор был непредсказуем, страшен и одержим желанием разорвать всех на части.

Как он повалил маленькую Фиру Левит, на пол и занёс лезвие…

— Убить! — гомонила тем временем толпа.

— Камнями! Сейчас же! — кто-то уже нашёл булыжник, размахнулся и метнул в Лауру. Попал в живот, около печени. Следом полетел второй, уже поменьше, и задел плечо.

— Стойте! — «спасла» пленённую Неритида, встав спереди и оградив от многоликого зверя с сотнями когтистых лап. — Мы показали далеко не всё, ведь разоблачения достоин ещё один человек. Роберт Клэль, взявший фамилию-фальшивку от матери. Ведь унаследовал наш регент фамилию отца, имя которого — Илларион Беллами.

Ещё один удар по вере народа. Трещины разрослись и заметно утолщились. «Беллами?» — начали выкрикивать потрясённо, точно от пощёчины.

— Арбер Беллами, громовержец, состоявший в гвардии Её Величества Амелии, младший сын в семье и родной брат короля Ричарда Беллами. Спросите, что это означает? И почему никто не говорит о Короле, то ли почившем, то ли умершем? Почему никто не знает о Божественном Исцелении, которым король Ричард был наделён? — Неритида растягивала слова.

Дымка в воздухе преобразилась. Темнота. Громоздкий змей с переливающейся чешуёй слепил потоками света, рассекая ночь. Паника. Враги короны падали замертво, и никто не знал, отчего. Защита. По приказу Амелии Василик лёг кольцом и возвысил вокруг Звёздной Дали белую стену. Лерна. Василиск прокусывал её Зеркало клыками…

Сталь.

Ричард Беллами вонзил её в спину Амелии.

***

Посланные ракшасы преодолели длинную немноголюдную улицу, встретив подножье холма. После же повернули, куда показал Дайзер, и сделали крюк. Идти пришлось долго, опасаясь случайных прохожих и попасться пограничным отрядам.

Туман по-прежнему обволакивал крыши домов, норовя опуститься ещё ниже и расстелиться по земле белым ковром. Искал лазейки и крался между каменными башнями, трещинами в полуразрушенных постройках.

Дымка спасла серокожих, мешая и без того редким пограничным отрядам патрулировать — так двум посланным удалось выйти за пределы Дали незамеченными. Зелень степи, кустарники и камни мешались с серебристым маревом. Также дымка скрыла передвижения одного проворного человека. Который, безусловно, знал толк в крови ясновидящего Юджина Визиона, а потому воспользовался ею, наполнив склянку и испив до дна. Туман больше не был преградой, более того: с помощью «видящей» крови человек нашёл посланных. Однако он не спешил. Телега приближалась, а он наблюдал, прячась за высоким раскидистым кустом и раздумывая. Вскоре телега поравнялась с ним.

— Снотворного больше нет?

— Зачем? Это крайняя. Думаешь, проснутся? Оглушим.

— Проверь-ка Колд. Или их обеих.

Притаившийся человек вынырнул из убежища извилистой ящерицей и направился к говорящим. В то время как ракшасы приоткрыли ткань и ахнули: Нелли распахнула глаза. Благо, Дайзер догадался связать обеим рот (а Джессамине — и израненные предплечья от кровопотери), иначе истошные вопли о помощи привлекли бы людей с ближайшего поста.

Тем временем он последовал за телегой, расплываясь в улыбке. Говорящие не видели его, однако шаркающий шаг мгновенно заставил их прикрыть суконное покрывало и обернуться. Испуг быстро сменился на удивление: женская фигура, коса светло-русых волос и голубые глаза с тёмно-синим ободком.

— Саламандра Металлик?

— Привет вам от заботливого Комиандра.

Глава 3. Новая звезда

Они смотрели на высокую ширококостную фигуру. Если женщина наследовала дар металлов, именно такой её тело со временем и становилась.

— Комиандр послал подкрепление?

— Да. Зря, что ли, мне пропадать? — она подошла к сукну, накрывавшему груз, открыла вид на Нелли и Джессамину. Если первая, крови с которой сцедили поменьше, уже очнулась, брыкалась и делала попытки рычать через кляп, то вторая спала сном, грозящим стать вечным.

Пришедшая смотрела долго, пристально.

— О, Высшие... Рок смилостивился и дал вам в руки саму Принцессу?

— Спасибо Дайзеру. Тот ещё безумец. Давай, говорит, возьмём Принцессу, пока близко ходит. Вдруг чего и получится. Кровью ясновидящего упился, так всех сразу и засёк. В себя поверил! А нам трястись теперь, если кто увидит.

— Кто вторая? — Саламандра притронулась к Джессамине. — Холодная, как наши подземелья.

— Это Колд.

— Возьмёте в заложники? Комиандр так, глядишь, и с больными суставами запляшет от таких подарков.

— Я бы на это поглядел! Её кровь оставит нас в человеческом облике на пять-шесть часов, Дайзер проверял.

— Молодец паренёк…

Слушавшая это Нелли смотрела на Саламандру отчаянно, умоляюще. Эта женщина с суровым взглядом и толстой русой косой предала свою королеву, лишила их Флорианы… а спустя тринадцать лет помогла вернуть.

— Чего треплешься? — огрызнулся тонконогий ракшас, потеряв терпение. — Помогай!

— Поблизости никого, я приняла раствор ясновидящего. Или… минуточку.

Саламандра сделала медленный разворот и прищурилась, видя сквозь туман яркое действо — спектакль ракшасов. Рёв разгневанной толпы, рыдающую Лауру, приход Стражи Порядка, Роберта, на которого обратились десятки смятенных взглядов…

— А Дайзер превзошёл себя, — решила озвучить увиденное Саламандра. Громко, восторженно. — А Нери! Не думала, что у нашей блудницы есть талант играть — она держится на зависть уверенно.

Ракшасов охватило любопытство — как идёт то, к чему их отряд столько готовился?

— Расскажи, что происходит, — тихо, но воодушевлённо попросил один.

Саламандра стояла впереди, спиной к остальным. Затем шагнула в сторону, боковым зрением следя за повозкой. Всё ещё открытой. Нелли уже не брыкалась, но обмерла.

— Что происходит… — повторила Саламандра ровным голосом. — Лауру Флейм уже показали. Стоит, слёзы бы глотала, если бы не кляп. А её и по голове, чуть двинется. Выдали всё и о родителях, и об их бесчинствах… Всё. Бедняжка не жилец. Сами жители вынесли смертный приговор — они уже мечут камни! Стража пытается навести порядок. С большим трудом… — Саламандра остановилась, наблюдая за Принцессой.

План был ненадёжен, но другого она не имела.

Нелли, казалось, что-то проговорила. Без кляпа это звучало бы с надрывом, ужасом, крайним отчаяньем.

— Выдали всю подноготную Роберта, — добавила Саламандра, решив использовать всю информацию. — Не скажу, что на него обозлились так же сильно, как на Лауру. Должно быть, хороша репутация. Девчонке, конечно, повезет куда меньше. Но дело ведь не в их смерти, так? Нет, Комиандр идёт много дальше… он лишит людей доверия.

— И что? — не унимались серокожие.

— Правлению Регентства конец, вот что. Уж не знаю, что они захотят сделать с Робертом, но девчонке не жить. И чего Лерна хочет? Лауру забьют до смерти раньше, чем она решит просить защиты у Тандема! Прямо сейчас и забьют. Уже кровь по вискам течёт. Страже надо бы подкрепление.

Саламандра обернулась на Нелли.

И по убийственному взгляду тёмно-синих глаз поняла: цель достигнута.

Серебристую дымку прорезала вспышка.

Секунда, разворот, вздох, прогиб.

Воительница, прозванная Металлической Ящерицей, едва увернулась от волны щепок. Того, что осталось от ветхой повозки, когда Корнелию поглотило яростное безумие.

Ракшасы свалились с ног и ошеломлённо захлопали глазами. Поднялся ветер, всколыхнувший кусты. Длинные острые ветки хлестали воздух подобно плетям, листья взметнулись и закрутились в вихре.

Отчасти Саламандра даже жалела. Она повторяется — скоро этот ход утратит свою красоту.

— Так, — подозвала Саламандра чудовище с расплывчатыми краями конечностей и огромными синими глазами. Его рёв затмил бы раскат грома, а сияние опять, как несколько месяцев назад, ослепляло. — Иди к ним. К Лауре Флейм и Роберту. Ты им нужна.

Но Нелл перестала быть человеком.

Остался свет. Сила. Монстр.

Чудовище без ясных очертаний рокотало, и рокот вызывал новые порывы ветра, ранившие лицо, словно сотня игл. Нелли залилась светом, разорвала верёвки, разкромсала повозку и свалила серокожих с ног. Только чудо спасло Джессамину от серьёзных ранений. Всё живое пошатнулось в страхе.

Когда Саламандра поняла, что Нелли не слушает приказы, то быстро изменила тактику.

— Ладно, на меня так на меня. Давай! Это всё я! Я виновата! Иди на меня!

И Нелли повелась.

Саламандра развернулась, всмотревшись в площадь с обезумевшим столпотворением всевидящими глазами Визиона. Затем сорвалась с места и нырнула в дымку.

Василисковая стена в тумане безрадостного дня почти потухла. Будто батистовая гардина свисала с самих небес, а не надёжная перегородка. Шаг, прыжок — нет нужды набирать в грудь воздуха, чтобы унять волнение. Ровно как нет нужны притворяться.

С подозрительной для врага Дали лёгкостью она пересекла черту. В объятьях тумана, одурманенная азартом, испившая чашу отчаянья до дна, а главное — искренняя.

Вечерело.

— Кто здесь? — через серые клубы прорезались голоса. Саламандра пошла на них и раскрыла себя пограничному отряду.

— Тревога! Рядом замечены ракшасы. Схватили девушку, предположительно из рода Колд.

Командир вышел вперёд и нахмурил брови. Всем отрядам по цепочке передали весть о пропавших Лауре Флейм, Корнелии Стелспатиум и Джессамине Колд. Раздумывать об истинности сказанного не было времени, любые сведения о пропавших ценны.

— Вероятно, пропавшая недавно Джессамина Колд. Выдвигайтесь, — послал он четверых за пределы Стены, а сам уставился на Саламандру. — Назовите ваше имя и фамилию.

— Саламандра Металлик, — не утаила она, но тут же скрылась в тумане, чтобы найти Нелли.

«А более вам знать не обязательно».

— Несколько кварталов. Только продержись.

Саламандра неслась по улицам и одолевала углы, не видя людей, не замечая повозок, так дико, что ноги едва ли не отрывались от земли. Она отдала бы многое за возможность остановиться и начать наслаждаться визгами жителей, увидевших чудовище. Третье пришествие Василиска — кричали они, и были правы. Пусть и отчасти.

Когда ослепительная верёвка обхватила светло-русую косу, половины не стало. Саламандра вскрикнула от тянущей боли, прогнулась назад, но перетерпела.

— Пара кварталов! — радость придала сил. Не составило труда заметить: после восстания Даль стала гораздо меньше. Улицы как будто сузились, сжавшись в страхе перед войной. Страна казалась запуганным, настороженным существом, то и дело оглядывающимся по сторонам.

Юркнув за угол, она сцепила руки и сосредоточилась на воспоминаниях — совсем недавних, собранных «ясновидением» Юджина через километры.

Один квартал — людей больше, нежели в районах окраины. Дети, старики, и все — в панике. Крики женщин, ржание лошадей и безумный танец их копыт, скрип останавливавшихся экипажей и выкрики о третьем пришествии Василиска.

Саламандра сделала последний рывок. Заветная площадь ждала героев-спасителей. Но вместо спасителя пришло нечто необузданное, беспощадное, дикое. Гнев сменился трепетом, стоило Корнелии ранить нескольких человек белёсыми искрами.

Ракшасы давно прекратили речь — едва заметили Полицию и Роберта. Неритида и помощники отошли назад для обсуждения дальнейших действий. Собрались в кучу, быстро, бездумно — и выпустили пленную.

— За сцену! — прогремела Саламандра, ринувшись к помосту бывшего эшафоты. — Рыжую! Хватай рыжую и её помощников! Быстрей!

Подплыв к сцене, принцесса протянула к убегающей Неритиде конечность.

— Нери! — раздался истошный вопль Дайзера. Он встал между ней и Корнелией. Если Неритида и остальные успели спуститься и уже бежали прочь, он остался на краю сцены.

Нелли отвлеклась: белая конечность потянулась к Дайзеру. Ловко увернувшись, он спрыгнул со помоста и сквозь ноющую боль в ногах убежал прочь, маня Нелли за собой. В лабиринт домов, объятья коварной неизвестности, бросив на Неритиду последний взгляд.

Помощники собрались в кучу и без криков и паники просчитывали действия. Лишь рыжеволосая женщина севшим от ужаса голосом звала возлюбленного и порывалась его спасти.

— Стой! — задержал Неритиду товарищ. — Не следом, а в обход! Беги с молодыми, мы сами.

Она шатнулась и слабо кивнула.

Двое половчее юркнули в проход меж двухэтажными зданиями, чтобы перехватить Дайзера до озверевшей Корнелии.

Переливы стёкол, листья кустов и каменные стены — тёмные кварталы Дали оглушил гром. Стёкла блеснули, листья зашуршали, стены дрогнули. Свинцовые тучи изошлись дождём, и капли ощущались взвинченными ракшасами не легче свинцовых.

Товарищи пробежали мимо нескольких домов, затем свернули за угол и встретили раненного Дайзера. Он, многократно увиливавший от Нелли, более не находил сил бежать. Мокрый, продрогший, израненный, он качался и скоро, упав на руки помощникам, лишился чувств.

Секунда, нырок за угол, спасение. Спрятавшись за случайный куст, изумрудные ветви которого напоминали стену, серокожие убедились: люди не увидят. А если и так, они слишком напуганы «третьим пришествием Василиска» и попросту безоружны, чтобы что-то сделать. Ведь камнями забрасывает толпа, сплочённая в своей озлобленности на изгоев сила. Но никак не разрозненные кучки сбитых с толку людей: по отдельности они бессильны.

— Никого. Что дальше?

Второй ракшас вздохнул, переводя дух. Комиандр дал им несколько склянок с исцеляющей мазью, но большую часть истратили на едва живую Джессамину (бедняга могла умереть трижды). Дайзер хранил одну из последних, но, судя по пустоте в карманах, потерял где-то на улице.

— Мы разделились. Нери возьмут те двое, а мы его.

Последовал кивок. Они понадеялись на товарищей и отправились без них. Избрали меньшее зло, спасая если не всех, то хотя бы предводителя и самих себя. Чудовище пропало. Следовало на короткое время принять человеческий облик, свернуть за угол и пройти по улице, клумба возле которой отделяет от площади. Обзор хороший — можно смотреть. Однако они не рискнули тратить время. Двое других помощников идут за ними в целости и сохранности…

… думали они до того, как обернулись на рык.

Всё произошло прямо на сцене. Монстр схватил двух серокожих, окольцевав волнистой светящейся нитью, подняла в воздух и разорвала. Был ли крик, мучение? Ничего. Тихо, как в гробу, где им отныне и место.

Сегодня это возвышение вновь стало эшафотом. Выжившие вздрогнули — ещё никогда на их глазах не убивать столь изощрённо.

Визг Неритиды прорезал воздух.

— К ней? — спросил первый, рванувшись вперёд. Но тут уже подскользнулся на мощёной дорожке, которая точно пыталась его предупредить. — Она — следующая!

Второй не знал, что отвечать.

— Нет… нет. Мы должны донести его, — он со страхом взглянул на еле живого Дайзера. — Иначе можем не вернуться вообще.

— Я пойду к ней, ты неси.

— Нет! — шикнул второй. Старший, зрелый и осторожный, он и сам с болью отрывал от себя их отважную Неритиду. Однако не мог поступить по-другому. — Её… её не убьют.

— С чего ты взял?

— Посмотри! — указал он на Роберта и ещё нескольких людей, уводивших куда-то их рыжую актрису. — Её берут в плен.

— Как будто не знаешь, что будет потом!

— Пошли, кому говорят! Дайзер еле дышит, а ты хочешь погнаться ещё и за ней! Тебя убьют, а один я Дайзи не донесу. Никого не сохраним. Никого! Понимаешь? — срывался тот.

Первый сдался.

Они снова нырнули в высокие кусты, чтобы передохнуть и не попасться людям на глаза. Не видели и не хотели видеть, что делают с Неритидой, но клялись себе, что проникнут в Даль ещё раз и вернут её. С Дайзером вместе, когда он разработает новый план. Командир отряда, смышлёный, но отчаянный молодой человек, не успокоится, пока не вызволит невесту из плена.

***

Питер жалел, что не вышел из дому часом ранее. Он пересекал оживлённые улицы одну за другой и изумлялся: люди плакали, визжали и тщетно пытались что-то ему объяснить. Но как можно объяснять, самому не ничего понимая? Лепет про некое предательство, россказни про Лауру Флейм, Роберта Беллами и чудовище из чистого света смешались воедино. Из бурного словесного потока он понял: Лаура нашлась, а чудовище не могло быть никем иным, кроме разгневанной Нелли. Он-то знал это наверняка.

Бесполезно спрашивать у паникующих, что должно было стрястись на площади с уличным театром, чтобы так разгневать Нелли. А потому он решил выяснить всё сам.

Свернув за последний нужный угол, он встретил возвышение — а также кровь, панику, слёзы и страх. На площади царил хаос. Убегающие люди визжали ещё громче, чем те, кто успел убежать. Роберт давал поручения двум стражам порядка, первым из которых было увести куда-то серокожую женщину. Он добавил что-то ещё, после чего обернулся на чудовище. Оно продолжало бесноваться, рычать на жителей, и кто-то осмелился подойти к нему ближе…

— Роберт!

Регент подбежал к Саламандре, понимая не многим больше Питера — начиная от предательницы Металлик и ракшасов, перешедших границу, заканчивая крайне загадочным поведением первой: она явно пыталась устранить вторых.

— Подойди к ней, Роберт. Ну же! Тебя она послушает. Должна послушать.

— Что сделать?

— Не знаю, но я слышала — у тебя Исцеление. — Саламандра наклонила голову и наградила Роберта пристальным, выворачивающим душу взглядом.

Чудовище встало перед ним, Ящерицей и Лаурой, точно сбитое с толку. Трое, узнавших Принцессу, вонзили в неё выжидающие взгляды. Роберт вышел к Нелли и раскинул руки, казалось, заграждая всю Даль от собственной племянницы… или наоборот.

Если бы чудовище имело ноги, оно бы попятилось. Но пока вместо оных — выросты, текучие и опасные, и они заскользили назад.

Мгновение застыло. В воздухе ощущались крохотные дождевые капли, неприятно щекотавшие кожу. Особенно любопытные выглядывали на площадь. Не без огонька страха, но с азартом, они делали тихие шаги, чтобы рассмотреть беснующуюся Корнелию.

— Что тут происходит? — нарушил шаткую связь вопрос Питера. Юноша поравнялся с ними и суженными глазами оглядел Корнелию. — Нелл?

— Третье пришествие Василиска! Берегись! — рявкнул кто-то из бегущих, рассыпавшихся, подобно крупе.

Роберт одарил подопечного хмурым взглядом.

— Кажется, скрывать от вас её происхождение больше нет смысла. — Затем он обернулся к ней: — Нелли, это я, Роберт… — регент ощущал дыхание Питера за своей спиной. Даже удивление, нараставшее во взгляде, чуял нутром. Понимал его непонимание и некоторое возмущение, наконец решившись произнести: — Твой дядя.

— Что? — опешил Питер и в стремлении найти объяснение услышанному обернулся на Лауру.

Она вяло улыбнулась.

— Нелл — его племянница, — начала она, — а Роберт — младший брат Короля Ричарда. Их фамилия — Беллами, а дар — молния. Роберт не Клэль, не гончар, как думают многие. Он — громовержец с ослабленным даром. — Лаура закивала, наблюдая за застывшим в ужасе Питером. — Даже не знаю, стоит ли пересказывать тебе всю историю…

Стерев с лица растерянность, Питер собрался и всё осмыслил.

— Брат Короля? — он робко поднял на Лауру глаза, почёсывая затылок. — Поэтому он всё время у нас, с папой. Не простой ведь учитель. Теперь всё становится понятно…

Одна Саламандра созерцала происходящее, не создавая шума. Не мешая Лауре плакать и дрожать от шока и холода, не мешая Питеру задавать вопросы, на которые никто не ответит. Груз роковых решений на плечах — ими она искалечила не одну жизнь. Стоило всего-то выкрасть шестимесячного ребёнка — и война за него развязалась на полтора десятка лет. Флориана, болезненная и слабая малышка, стоила сотен и сотен покойных ныне смельчаков.

— Сын Уильяма Металлика? — проговорила она, затем подняла глаза на Питера — ярко-голубые, как у него самого. От остальных голубоглазых Металлик отличались синим ободком, глубоким и тёмным, как ночное небо. Каждый мускул на теле — камень, это видно даже издалека. Слишком похож на неё, чтобы

сомневаться.

— Да, это я, — прищурился юноша, узнав до боли знакомую расцветку глаз. — Кто вы?

— Ах, как бы выразиться короче… Вечная перебежчица, — Саламандра улыбнулась, — родившаяся не в то время не в том месте. Ни принявшая за жизнь ни одного правильного решения.

— Её зовут Саламандра Металлик, — процедила сквозь зубы Лаура. — Что вы здесь забыли? Кого на этот раз выкрадите?

— Выкрасть? Боюсь, твои сведения обо мне несколько устарели.

— Неужели?

— Я привела Нелли обратно к вам, когда имела возможно помочь ракшасам доставить её в Тандем. Комиандр выслал меня чуть позже, приказав выслеживать передвижения отряда. Так что? Что ты на это скажешь? — Саламандра сделала шаг навстречу. — Знаешь, что выкрали тебя не люди, а ракшасы? А знаешь, ради чего? Не только ради разрушения Дали изнутри — хотя Комиандр и называет это главной целью. Он прав: подорвать влияние Регентства — верный способ устроить тут неразбериху и мятеж. Даль ослабнет, и Тандем возьмёт вас и сломает, как прутик. Но Лерна хочет ещё больше… твоё доверие, Лаура. Твоя семья разоблачена. Ты знаешь. И все остальные — тоже. Знают и ненавидят.

— И что? Станет мне мамочкой? Она чуть не убила меня тогда.

— И попытается снова, если не захочешь быть её.

— Подлая мамочка.

— Война — вообще весьма подлая штука. О! — воскликнула Саламандра, указав на Корнелию. Она шаталась из стороны в сторону с риском упасть. Роберт прикрывался рукой от света, но не отходил…

Не так он думал встретиться с племянницей после долгой разлуки.

— Нелл! Успокойся. Всё хорошо. Мы с тобой. Кто с ней это сделал? Она же…

«… Стелспатиум, — мысленно продолжила Саламандра, вспоминая Амелию, вспоминая Альберта. — Крохотная склянка с колоссальной мощью внутри. Каждый раз — на грани трещины. Если заиграться — однажды не выстоит и разобьётся».

Нелли затрепыхалась на месте, синие глаза заморгали, а конечности сжались. Секунда за секундой. Световое пятно уменьшалось в размерах и, как показалось наблюдающим, свалилось. Только лежала уже бледная истощённая девушка. Запачканное платье рассыпалось по брусчатке бледно-голубыми складками. Роберт аккуратно поднял её, схватив за плечи, пристально всмотрелся в лицо, пока не затрепетали ресницы, открыв два тёмно-синих, почти чёрных глаза.

— Нелл, — вздохнул он, поднимая её на ноги. Она не обронила ни слова — лишь уткнулась в него и обвила руками. — Всё хорошо, ты здорова. Всё уже прошло.

— Это Саламандра, она меня науськала, чтобы я выбралась. Совсем как в тот раз, — сказала она, когда оторвалась. Только припозднилась, ища её глазами среди снующих туда-сюда людей. Саламандра Металлик ушла.

Тучи размыкались, освобождая сапфировое небо.

Зажигались фонари, и белый свет, проходя через ярко-жёлтые стёкла, ложился на мостовые золотой пыльцой.

— Найтен! — шепнула Лаура и бросилась в объятья к своему слуге. Смуглый молодой человек в чёрной ливрее обхватил её и опасливо поглядел по сторонам.

— Пойдёмте домой, вас не должны здесь видеть, — шепнул он, но Роберт, увидевший их раньше других, заговорил:

— Нет. Пусть останется, отвечаю за её безопасность, — он поманил Лауру, и она робко прошла вперёд.

Оставшиеся на площади смельчаки снова расступались перед входом на сцену.

Роберт преодолел ступени и встал в середине. Тяжесть сотен взглядов позади угнетала. Лауру и Нелли он оставил позади себя, словно бы пряча, а сам поднял глаза на толпу. Которая вновь сгущалась. Сплетни в одночасье наполнили Даль: чудовище исчезло, ракшасы схвачены или убиты, разоблачённый регент готов сделать важное объявление — можно появляться на площади вновь.

Они стояли на сцене в бархатной синеве, но облитые медовым светом фонарей. Торжественно, тревожно — и все трое ходили по тончайшей нити. Зрители нового «спектакля» могли разорвать её в любую минуту, но один внешний облик регента, любимого всеми господина Клэля не позволял пойти против чего бы то ни было. Дождь, решив снова окропить Даль мелкими каплями, сгустил краски напряжения.

— Как вы уже поняли, — начал Роберт, выступив вперёд, — засланные сюда актёры были ракшасами. Они готовы пойти на любой обман, однако признаю: они показали чистую правду. Регентство скрывало её для вашего спокойствия. Не сделай мы этого хода, вы бы взбунтовались. Половины семей бы здесь не стояло. Кого-то из ваших детей, отцов не внёс бы свой вклад в новую Даль лишь потому, что его убили бы ещё в детстве. Восстание не просто пошатнуло — оно разрушило всё. Эта ложь… — он запнулся, подбирая из тысяч слов всего несколько нужных. И не сразу ощутил, как на плечо опустилась рука. Обернувшись, он увидел Нелли — решительный настрой читался на её лице более чем явственно.

— Позволь.

— Ты ещё…

— Если я ещё не умею, дай хотя бы попытаться, — недовольно сказала она. Он вытянулся и вперил в неё пристальный взгляд.

Нелли вырвалась вперёд и ощутила леденящую волну робости, едва осознала, что стоит перед толпой. Но как только всмотрелась в не менее робкие глаза, позы и искривлённые рты, уверенность вернулась, поддержав спину стальным корсетом. Они ждали решения — или кого-то, кто поведёт их вперёд. Они и сами не менее уязвимы, им нужен главарь. Не Регентство-опекун, сухое и безликое...

Нелли захлёбывалась невысказанными словами, метавшимися в её голове, подобно урагану. Но знала, что обязана преодолеть себя. Ради этих глаз — ради того, чтобы раз и навсегда уничтожить в них робость.

— Простите, что не была с вами так долго, — выпалила она. Не все узнали Её Высочество — о чём наскоро возвестили десятки недоумённых взглядов. Кто эта девушка — вопрошали они, не знавшие цвет глаз королевской крови. — Моё имя — Корнелия Стелспатиум, я — вторая дочь Королевы Амелии. И я прошу прощения, что… опоздала. Регентство долгое время держало вас в неведении относительно меня. Но они делали это ради общего блага. И… — она припомнила пару человек, которых ранила, будучи чудовищем, — надеюсь, те, кто пострадал от меня… в госпитале? — обратилась она к толпе и увидела несколько кивающих людей. — Благодарю. Вы… спасибо вам. Я не хотела ранить никого из вас — до сих пор удивляюсь, как вообще разорвала тех двух ракшасов… собственноручно! И…

Роберт и Лаура стояли за её спиной и улыбались: каков бы ни был порыв, ораторские навыки Нелли решительно стоит отточить.

Через секунду она заговорила вновь:

— Ах да, Регентство… Роберт Клэль, он же Арбер Беллами — мой родной дядя. Помня всё, что он для вас сделал, и глядя мне в глаза, скажите — он достоин смерти? Скажите мне, — обнажила она зубы в оскале, — младший брат предателя — предатель? Враг? — она подняла глаза на народ и встретила отрицательные покачивания головой. — Или… дети предателя, две живые дочери — я и Флориана? Принцессы, последние из королевского рода? Кто решит покуситься на меня, умрёт от моей же руки.

Из толпы зазвучал голос:

— Мы не тронем вас и регента. Роберту мы верим, как и дочери Амелии. Но Флейм — уничтожим. Нам не надо ваших речей, Ваше Высочество, нам нужна справедливость.

— Они жгли наши дома! Убивали детей! — поддерживали другие голоса.

Нелли сжала кулаки.

— Лаура росла у Мелет Флейм. Такая женщина не научит плохому, — ответила Нелли, ощущая себя на шатком плоте посреди бурной реки. Робость в глазах людей была уничтожена, но её место занял гнев.

Лаура побледнела, прижавшись к Роберту.

— Она одна против всех, — раздался всхлип разрушенной надежды. — Они взбесились, а я…

Ночь укрывала переулки, что пролегали позади эшафота. Фонарей там куда меньше — оттого и темнее. Осмотревшись, Роберт не увидел иного выхода. Отступив на другой край помоста вместе с Лаурой и сняв с себя плащ под рёв толпы, он накинул его на Лауру с приказом укрыть и волосы. Затем они схватились за руки и прыгнули. Люди — по ту сторону сцены, на площади — они не видели.

— Куда? — Лаура взглянула на него с испугом.

— К тебе домой, — не поворачиваясь, бросил Роберт и обхватил её за плечи.

Вместе они пустились бежать по самым тёмным закоулкам. Сделали десятки крюков, прятались за кустами от случайных прохожих. Угрюмые лица каменных домов с глазами-окнами и ртами-воротами провожали их тяжёлыми взглядами. В лица хлестали острия капель, под ногами, охлаждая лодыжки через ткань, плескались лужицы, воздух словно отвердел от холода. Поворот за поворотом, тупики, переходы — наконец перед бегущими возвысилось имение Флейм. Ярко-красное в объятьях дождя и свете фонарей, оно молча встретило свою хозяйку.

Роберт в очередной раз осмотрелся и, уверившись в безопасности улицы, осмелился её пересечь. Свет раздробился по камням мостовой, превратив улочку в мерцающую жёлтым и сиреневым мозаику. Ни экипажей, ни лошадей или вагонов конки, никого, кроме призрака тишины. Туфли Лауры промокли, ровно как и плащ Роберта, её скрывавший.

— Найтен ушёл?.. — шепнула она, натянув сползший к волосам ворот себе на лицо.

Они подошли к громоздкой двери. Роберт постучал три раза.

— Вряд ли он вернулся. Если не найдём здесь, вернусь за ним на площадь. Я так или иначе вернусь — нужно проследить за Нелли.

Резная дверь тихонько отворилась. Их встретила престарелая служанка.

— Госпожа, — забормотала она, — Господин Клэль!

Сбежавшие вошли, и теплота имения мгновенно обрушилась на них плотным одеялом. Ядовитые краски сменились на спокойные и тёплые — почти однотонные. Родной красноватый мрамор стен, бежевые ковры с замысловатым терракотовым орнаментом и блестящая в свете люстр мебель. Войдя в просторную залу, Лаура взяла у регента плащ с целью его высушить.

— У Найтена есть ещё один плащ, — вскочила она. — Могу одолжить…

— Ничего. — Роберт был непоколебим. Он развернулся, свёл брови на переносице и обратился к служанке:

— Погасите свет, чтобы не привлекать лишнего внимания — Лаура в опасности. Сейчас она сама вам всё расскажет. Пусть остаётся дома и ни в коем случае не выходит — даже к окнам лучше не приближаться. Кто бы ни пришёл — говорите, что хозяйка не появлялась. Я подошлю сюда двух стражей на охрану.

— Роберт, что же это такое? — затрепетала старушка, с испугом глядя на Лауру.

— Господин Клэль, — подбежала Лаура и вручила ему плащ слуги, — и всё-таки наденьте. До завтра, да?

Он благодарно кивнул и обратил на неё тяжёлый взгляд.

— Завтра всё и решим. Долго ты здесь оставаться не сможешь.

Лаура кивнула и проводила наставника.

***

Промозглая улочка, скользкая мощёная дорога. Капли мочили рыжую макушку, застревали меж прядей, после чего ныряли и исчезали в них, делая медный волос бурым. Дождливая ночь окрасила дома в тёмные краски. Неритида прикрыла веки с осознанием, что ещё полчаса назад так же сильно её помощники сжимали Лауру. Нестерпимо больно и телу, и душе — осознавать, что ты пленница. Неритида должна была считать Флейм родственной душой, однако нет ничего более странного, чем испортить девочке жизнь, а после — манить её на свою сторону. И никакого родства душ в этом нет. Даже толики оного. В дочери двух безумцев — Велиора и Донторы — цели Комиандра и Лерны невыгодно пересеклись. Только план первого был важнее желания второй заполучить родственницу. Комиандр стремился подорвать влияние Регентства, подставив Лауру, Лерна же хотела её удочерить. Комиандр успокоил союзницу тем, что народ, чьё желание убить самую молодую из Флейм, натолкнёт её на мысль принять сторону Тандема. Лишь когда она будет загнана в угол, ракшасы проявят к ней благосклонность. Шансов, однако, мало — жаждущие возмездия могут убить Лауру раньше. Лерна негодовала, но была вынуждена согласиться.

Неритида бессильно ковыляла в сопровождении нескольких стражей порядка.

Что ждало её в тюрьме, она думать не хотела. Сердце ныло из-за разорванных товарищей и Дайзера. Она не знала, есть ли смысл молиться за главаря, если чудовище могло разорвать его раньше помощников.

Неритида подняла голову на невесомый свинец туч. Когда капля упала ей на щёку и стекла, подобно слезе, она поняла: нужно молиться за любовь, даже если её собственная — на том свете.

***

Нелли обернулась, но ни Роберта, ни Лауры не увидела — именно тогда, когда она так в них нуждалась. Горько вздохнув, она соскребла последние остатки решимости.

— Я приказываю молчать! — закричала она и зажгла в руке свет разрушения, недвусмысленно намекая на участь непослушных. — И слушать меня. Если кто-то из вас навредит Лауре Флейм, наказание будет страшным. Я доверяю вам, пожалуйста — не обманите меня. Тандем хочет разногласия и усобиц. Не позволим! У нас не будет предателей!

Более она не произнесла ни слова. Лишь спустилась со сцены-эшафота вниз, потупив взгляд.

— Нелл! — прокричала вынырнувшая из толпы Мия. Народ пришёл в замешательство — что говорить принцессе, давшей надежду и пригрозившей после? Кто-то выкрикивал её имя и пытался пойти следом, кто-то роптал и отворачивался. Один молодой человек её нагнал, и она вяло улыбнулась, а потом женщина, несколько детей; все спрашивали, куда она идёт и почему. Ответ был прост: в саклю. Чтобы выспаться, принять положение и совершить первые шаги на пути к законному трону. И только до боли знакомое лицо Мии сверкало среди толпы, подобно огоньку: — Где Джессамина? Ты знаешь, где она?

— Саламандра говорила что-то… Пограничный отряд отправился за ней. Надо наведаться в госпиталь — вдруг её привезли?..

— Привезли, — вышел к ним молодой человек в белом льняном жилете с голубым поясом — рабочий госпиталя. — Пропавшая Джессамина Колд у нас.

Мия засыпала его вопросами о расположении госпиталя и состоянии раненой. Нелли, с трудом не смыкая отяжелевшие веки, тоже хотела навестить подругу.

— Я с тобой, — протянула она руку Мии, как споткнулась и упала. Нелли осознала, что даже не пытается встать. Она вот-вот рухнет на землю и уснёт сладким сном, не жалуясь на твёрдость камней. Нет сил — последние она отдала своей речи.

— Совсем истощена, — вздохнул подошедший Питер и нагнулся, чтобы подхватить Нелли за плечо. Она поддалась с волей тряпичной куклы. — Мия, иди, я доведу её. Потом придёшь и скажешь, как Джессамина.

Иллюзионистка кивнула и исчезла в толпе.

Мимо Питера промелькнул Роберт и, одобрительно кивнув, занялся поисками Найтена. Люди шептались, некоторые кричали и даже плакали.

Металлик со спокойствием скал повёл Принцессу домой. В первое время Нелли и не осознавала, кто её ведёт. Стоило споткнуться о камень, как она встрепенулась и растеряла остатки сна.

— Пит? — разинула она рот. — Ну… привет.

Он продолжал идти, глядя на заветный холм.

— Привет. — Кивок — ничего более не надо. Никому из них.

Быстро пройдя длинную дорогу, окончившуюся у холма, они начали взбираться вверх по склону. Совсем, казалось, немного — и товарищи дошли до ворот Ополчения.

Глава 4. Обрыв

Пусть посланный отряд вернулся не в полном составе, зато в выполнении задания превзошёл все ожидания. После красочного рассказа ракшасов(хоть и не лишённого ноток печали), Лерна жалела о пленении сотворившей чудо Неритиды и невозможности переманить Лауру к себе.

Дайзер лежал в лазарете. Дотащившие его до Тандема товарищи также пострадали после бойни с отрядом охраны. Но прошло пару дней, и они уже ходили по коридорам с перевязками, хвастая и воркуя с мёд сёстрами. Ещё двое — те, кого отправили с телегой — поведали Комиандру несколько прелюбопытнейших историй: про свойство крови Колд, странное поведение Саламандры Металлик и пробуждённое ею Нелли-чудовище. Искать её сейчас, обвиняя в предательстве, небезопасно. Джессамину Колд упустили, скрываясь от пограничного отряда, зато сохранили книги и представили главарю. Копии обеих Книг Кадентии и дневника таинственного целителя и алхмика захватили Комиандра в книжный запой. Он успел зачитать вслух, казалось, всю Первую книгу и половину Второй, а сейчас принялся за третью (самую вожделенную!) находку.

— Тобиас Санарен, он же Кровавый Гений, открывший свойство крови — хранить в себе дар. Исследовавший происхождение «побочных» даров и их преемственность, — хвастал перед Лерной Комиандр, нежно гладя по шершавой охристой обложке дневник великого Тобиаса. — Признаю, копия не многим лучше оригинала, такая же потрёпанная, но читать можно.

— Тобиас, одна из шести душ, — Лерна явно не прониклась трофеем — добытым в Дали дневником знаменитого врача. — Во имя Кадентии, ты готов кланяться ему в ноги.

— И склонился бы, случись увидеть его воочию! — хохотнул Комиандр. — Он вёл меня через века, вёл, чтобы и ты, и серокожие пользовались его талантами. Всё то, что сделал якобы Комиандр Ракшас, на самом деле открыл он. Я — лишь продолжил. Помню, как в молодости обратился в человека и стащил из главной библиотеки этот дневник и читал, впитывал каждое слово… пока не узнал, что пропавшую вещь ищут. Пришлось менять облик и тихо положить книгу в другой шкаф. Тобиас, ах, Тобиас… Кто отдаёт души Тёмному, теряет тело, а посему могилы у Тобиаса нет… как и у бедняг Санджениса, Даниеля, Раттилии, Хартера и… — он вгляделся в союзницу, чью душу Тёмный ещё не забрал. Ибо она была жива и в какой-то степени разумна. — Лерны Флейм.

Названная цокнула и закатила глаза.

— Зря они притащили эти бумажки. Я теряю тебя.

— Глупости, ты обретаешь меня заново!

Лерна вздохнула с одной единственной мыслью: скорее убежать от грядущего рассказа. Затем привстала с скрипучей кровати и поплелась к двери.

— Как Дайзер?

Вопрос вернул главаря с небес на землю — и возвращаться к жестокой рутине он хотел меньше всего на свете. Слишком долго он сводил концы с концами, лишался сна, еды и питья; чересчур много ответственности удерживал на старческих плечах, с ужасом думая, кому эту ответственность он вскоре передаст. Советники раболепны и не наделены умом — таким, каким должен обладать предводитель. Мудрый, справедливый, дальновидный. Он любил Эллу, но знал «рыжую» вспыльчивость, какой не могла похвастаться сама Лерна. Любил Тофриса, но знал его простоту и наивность. Любил и умного, и спокойного Хоста, но знал его трусоватость. Казалось, среди ракшасов ему не виднелось смешения достоинств истинного главаря…

… до возвращения с задания еле живого Дайзера.

— Я заходил в лазарет позавчера, вчера, несколько часов назад — по словам медсестры, он очнулся, но часто засыпал. Как будто нарочно! — возмутился Комиандр, догадываясь, что несколько совпадений указывают на отменное притворство. Лерна кивнула, толкнув дверь. — Ладно, пойду с тобой.

Молодой, упитанный и острый на язык, Дайзер Ракшас поставил себе тяжёлую цель. Но упрямства в её достижении было не отнять. Он проводил за книгами ночи напролёт, пристально наблюдал за главарём и всем, что он делает, в сопровождении свитка и мелкого пёрышка. Комиандр часто обнаруживал белобрысого мальца возле себя, особенно за спиной. И искренне недоумевал, что он от него хочет. Здесь главарь проявил удивительную для себя слепоту. Дайзер был для него не явственнее воздуха — пока не подаст голос с очередным вопросом. Смолкнет — и вновь растворится среди любимых Эллы, Тофриса и Хоста. Что можно найти в понуром мальчишке-сироте, не имевшем и толики обаяния? Дайзер сидел поодаль от толпы, а на невинные подшучивания отвечал грубо и так отчаянно, будто они ранят его ножом. Казалось, ладил только с книгами — и то, лишь из-за их молчаливости. Он рос и набирался знаний: о растениях, снадобьях и зельях, точных науках и истории.

Лерна и Комиандр шли по угрюмому подземному переходу с трудом: пол был холоден и скользок. Редкие арки освещали неровным жёлтым факелы. После нескольких поворотов предводители Тандема добрались до лазарета, затем до единственной занятой кровати, где тихо лежал Дайзер. Светлые, почти белые волосы рассыпались по подушке. Пустые чёрные глаза были открыты, но не желали устремляться на вошедших, точно что-то приковало их к потолку.

— Здравствуй, — присела Лерна на стул рядом с ним.

Больной не поворачивался. Грудь вздымалась ровно, как у здорового — мыслей о смерти никто не допустил. Прошла секунда, затем ещё пять, но Дайзер молчал. Комиандр занервничал. Устав ждать ответа, он присел на кровать и встряхнул его за плечо.

— Странно, но до вашего прихода он говорил… — прошептала следящая за больным врачевательница, боясь гнева главаря. — Дайзер… Дайзер! — подошла она к нему и коснулась горячего лба кончиками пальцев.

Тишина продолжалась.

Комиандр не помедлил с выводом:

— Что ж, я давно подозревал это… Не хочет разговаривать. Оставим его наедине с собой или тем, — Комиандр мельком посмотрел на целительницу, — кому он предпочтёт не грубить.

Лерна смерила Дайзера возмущённым взглядом. Целительница расплылась в робкой улыбке, пообещав, что успокоит его. Предводители собрались уходить, но…

Дайзер сделал глубокий вдох перед первым словом. Лерна и Комиандр замерли на месте. Казалось, от напряжения застыло даже пламя факела.

— Ненавижу тебя. — Он зло взглянул на главаря.

Комиандр усмехнулся и отвесил почтительный поклон:

— Благодарю за ответ, мой драгоценный. Я уж испугался, что мы тебя потеряли.

— Уйди прочь.

Лерна сжала кулаки, серокожая целительница стала на тон бледнее. Все словно по команде обернулись на Комиандра в ожидании ответа. И жест скрещивания рук на груди вкупе с широкой улыбкой заявили прямо: он не собирался отвечать дерзостью на дерзость.

— Как скажет мой преемник. Я уже стар и, раз должен отвыкать от роли главы, обязан во всём его слушаться.

Лерна поперхнулась.

— Это будет Дайзер?!

— Он доказал свои умения на деле. Не без потерь, но, признаться, я и не надеялся на успех. Притом такой ошеломительный, каким сделал его он.

— И Нери… — простонал сам Дайзер с надломом в голосе. Затем откинул белоснежное пятно простыни и приподнялся. Хлопок светился серебром в безрадостном подобии лазарета, недобром смешении тёмных и ядовитых красок. «Юный главарь» больше не находил причин молчать и лежать без движения. — Помощники оставили её там из желания спасти хоть кого-либо — меня, например. Неизвестно, что Даль с ней сотворит. Как думаешь, ты, старый дурень, — вонзил он острый, как копьё, взгляд в Комиандра, — она жива?

Предводитель опустил голову. Воцарилась тяжёлая, густая тишина, и не хватало даже чернил, чтобы передать её темноту. В воздухе парили сотни невысказанных слов, то и дело врезаясь неосязаемо-острыми концами в головы.

— На что тебе эта дура? — зло произнёс Комиандр. — Да ещё и старше тебя в два раза. Я пытался отговорить тебя от помолвки с ней, мягко, не желая грубить. Но теперь скажу: это — юношеская глупость, не более. Неритида провела несколько десятков ракшасов через свою постель, когда ты ещё не доставал ей до пояса. Теперь ты вырос и думаешь, что всё изменится. Забудь! Я рад не её смерти — но тому, что ты найдёшь пару достойнее.

Дайзер сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Затем сделал шаг к главарю. Ещё один, третий. И медленно вздымал плечи. Встревоженная Лерна коснулась Комиандра, точно предупреждая об опасности.

Не успела врачевательница окликнуть Дайзера, как тот ударил Комиандра в челюсть.

Главарь шатнулся, но устоял. Красный вкус уже ощущался у него во рту.

— Скажи ещё что-нибудь! — рявкнул Дайзер так, что Лерна и целительница зажмурились. — Давай! И тогда я точно тебя искрошу.

— Тихо! — встала Лерна между ним и Комиандром. — Он стар, он…

— Как и ты! — выплюнул Дайзер, жёстко отодвигая Лерну. Но заметил её ошеломлённый взгляд и проговорил уже мягче: — Отойди, прошу тебя. Отойди, или будет хуже всем.

Ругая саму себя за покорность, Лерна отошла.

— Но не подерёшься же ты с ним… — остановил разъярённого юношу её дрожащий голос. — Прошу, остынь. Прошу! — взмолилась она и побежала обратно. На этот раз — защитить самого Комиандра.

Дайзер приложил немыслимые усилия, чтобы никого не тронуть. В мыслях он давно свалил Лерну с ног, разбил Комиандру нос, даже накричал на глупую боязливую врачевательницу. Но за воплощение этого реальность ответит ему жестоко.

— Я ухожу из племени. Не такого главаря я обожествлял все эти годы. Не его преемником хотел стать. — Пять широких уверенных шагов привели Дайзера к двери.

Лерна разинула рот. Комиандр сплюнул себе на ладонь слюну с кровью и прошипел:

— Сбегаешь из дома, как мальчишка?

Коренастая фигура разочарованного ученика застыла в проёме. Он склонил голову.

— Пусть так. Возможно, я и есть глупый мальчишка — ибо умом до Комиандра мне попросту не достать. Третьего пути, увы, нет.

— Из-за… блудницы, — прорычал главарь, но глаза почему-то опустил. Казалось, он вспомнил собственное, не оглашенное, тайное, но пресёк это. — Лишь из-за неё?

Дайзер прислонился к стенке и звонко рассмеялся. В глазах стояли слёзы. Так невысказанные за долгие годы слова обратились водой с упрямым намерением показаться миру — или криком, или рыданиями. Годы детства и юности обрушились, как ничтожные и пустые. Дайзер смотрел бывшему идолу прямо в глаза, ощущая в теле тысячу клинков предательства. И не мог предугадать, во что обратится сгнившее чувство восхищения через секунду.

— Пожалуй, нет. Кто знает, обрати ты на меня внимание до появления в моей жизни её, стал бы я хоть в чём-либо перечить? О, не-ет, я слишком долго ходил за тобой по пята-а-ам, чтобы мыслить я-ясно, — с жуткой, нездоровой игривостью протянул Дайзер. — Я был бы… идеальным. Ты вертел бы мной и моими решениями себе в угоду. И я бы целовал тебе ноги! А она открыла мне глаза. Мысль, что ты, а не кто-то из Дали, убил её. Нет! Лицедеев полно, но ты выбрал её, потому что неблагодарная Элла слишком часто на неё жаловалась. Скажи — ты ведь знал, что в Дали её разорвут первой! И выбросил её туда, как мусор, который не жалко. — Застыла умерщвляющая тишина, отражаясь в черноте стен и огнях. Лерна потупила туманный взгляд в пол, задумавшись над пылкой речью. Комиандр сохранил впечатляющее после всех обвинений спокойствие.

— Она не блистала умом, Дайзер. Никогда. И Эллу родила по дурости. Не желал бы я твоим детям такую мать, как она. А когда узнал о вашей помолвке, просто понял, что от неё нужно избавиться.

Ученик растянул по лицу улыбку настолько широкую, насколько фальшивую. И безумную. В движениях появилась невиданная мягкость, точно опасение что-то сломать.

— Лучше молчи, и всё между Дайзером-изгоем и остальным племенем будет кончено мирно. Ладно? Хорошо? Обещаешь? — его интонации прыгали всё выше и выше. Подарив главарю поклон, юноша воздушными пальцами распахнул дверь и шагнул через порог. Прошла секунда. Дайзер рванул вперёд, по узким змееобразным переходам. Не знал, куда отправится теперь — но, ведомый отчаянием и необратимым гниением души, дико хотел в Даль.

***

Нелли не могла сидеть, точно любая пригодная для этого горизонталь вот-вот выпустит иглы. Она расхаживала по широкому коридору, рассматривая шеренгу металлических бюстов — владельцев имения Металлик. Дойдя до последнего, Принцесса без труда узнала грубые черты Уильяма Металлика — резкие скулы, тяжёлый подбородок и мелкие глаза. Его сыну крупно повезло унаследовать внешность матери. Охристые обои с витиеватыми серебристыми узорами и яркий жёлтый свет ажурных ламп подыгрывали жару в имении. Но пуще всего Нелли согревало волнение. Питер, порядком уставший приглашать свою гостью сесть на мягкий диван рядом с ним, скрывал оное куда лучше.

— И ты встань — посидеть успеешь, — нервно усмехнулась Нелли. — Сам говорил, регенты могут задерживаться по полдня.

— И даже на сутки, — качнул он головой. — Клянусь обеими Книгами Кадентии, после кражи Диадемы столько они и сидели.

— За что я Принцесса? — взвыла Нелли, дав волю душевному крику. — Я всегда думала, что победа близка. А когда всё уладится и Лору мы вернём, я выйду замуж и буду жить спокойно…

Она откашлялась и опустила взгляд. Судьбы их вот-вот изменятся безвозвратно. Зачем они стояли в коридоре имения Металлик и ждали собрания Регентства? Зачем нервно сжимали кулаки и обдумывали свои слова?

Роберт и Уильям объявили: с сегодняшнего дня Питер Металлик и Корнелия Стелспатиум, как наследник имения и наследница престола, будут участвовать в каждом совете регентства.

— Волнуюсь, — шепнула Нелли.

Питер закатил глаза.

— Давно это Роберт кусается?

— Не он. Твой отец только и мечтает разорвать меня в клочья. Однако осторожнее: когда я займу трон, то стану безжалостной.

— Правда?.. — промурлыкал он. Разумнее всего было перевести накаляющуюся атмосферу в шутку. — Голову с плеч? Самое ожидаемое, что ты можешь сделать с неугодными. Но поду-умай, — говорил юноша нараспев, смакуя каждое слово, — тогда мой отец с его-то влиянием настроит против Королевы всю Даль, объявив тебя вторым Альбертом. Или того хуже — Ричардом.

Бросившись к Питеру, она размахнулась и занесла руку. Ещё чуть-чуть, и его щека загорелась бы от боли.

— Не смей… — проговорила она металлическим голосом. Одна влажная дорожка скатилась вниз и позвала за собой следующую, Нелли держалась из последних сил. — Его обвиняют в предательстве и сумасшествии — и это всё, что тебе о нём известно. Но ракшасы, которые это показали, не знали и половины. Грязи здесь гораздо, гораздо больше.

— Ладно, — сдался Питер. — Прости, я не хотел. Я ведь не знал. — Он не знал, что ещё нужно сказать или сделать, но умудрился усадить её рядом с собой. Нелли внезапно сделалась податлива, как маленький ручной зверёк, и уткнулась ему в грудь.

— Спасибо… — и Питер вздёрнул брови.

— За что?

Она не оторвалась от его груди, но мотнула головой: она не хотела ничего объяснять.

— Ты будешь со мной? — спросила она и озадачила его ещё больше.

— Когда? Сейчас?

— Вообще. — Всхлипы становились всё реже и тише. Она медленно успокаивалась и сделалась такой нежной, какой знали её единицы.

Питер занервничал, не зная, что делать со зверьком — то ли отстранить, чтобы не сделать хуже, то ли держать осторожно. Ведь, несмотря на ласку, зверёк своенравен.

— Если примешь в советники — придётся… — протянул он и получил лёгкий шлепок по колену:

— Дурак!

— Дураков, стоит заметить, в советники не берут.

Она пристроилась рядом, чувствуя тепло его твёрдого, поистине «металлического» тела. Оба устремили взгляд куда-то вдаль. Так, словно не существовало стен имения, а лишь открытое небо, ночное, бархатное, чернильно-синее. И звёзды, мириады звёзд, точно россыпь жемчуга. Ветер наполнял сердца живительной магией, а хрупкие ветки и травинки щекотали лодыжки. Необъяснимая радость от одного слияния с тихой, совершенной природой.

Мальчик внутри него и девочка внутри неё хотели держаться за руки, убежать вместе, не ссорясь и не препираясь — любя. Но оба, словно угрюмые деревья, обросли твёрдой чёрствой корой.

— А что, если не советник, а капитан гвардии?

— Ну уж не-ет, — потянулся он. — Я наследник имения, притом единственный.

— Твоя подруга на балу — и есть твоя партия? Кстати, — подбоченилась Нелли, — куда она пропала?

— Сейра, — вспомнил Питер её имя. — Она обиделась на меня за то, что я исчез с бала.

Они с Нелли переглянулись. Принцесса округлила глаза и разинула рот, а Питер застыл, предвкушая ответ.

— Отвергать наследника имения Металлик — у неё неправильные ценности в жизни, — глумилась Нелли.

Питер перевёл на неё, как на первую отвергнувшую его девушку, многозначительный взгляд:

— Несомненно, такое позволено только Принцессе. Королевские богатства не заставят тебя испытывать нужду.

— А ещё мы с тобой не сошлись характерами, — добавила Нелли.

— Ты не заметила? Мы разговариваем так, будто напились, — всплеснул он руками.

Словно по зову Питера, «протрезвевшего» раньше неё, в конце коридора раздались шаги. Регенты шли, возглавляемые Уильямом Металликом. Увидев Питера и Нелли, прижавшихся друг к другу, он недвусмысленно улыбнулся.

— Начинаем. Входите первыми.

Через минуту сидящая на стуле Нелли заламывала пальцы. Страх настойчиво подавлял её. Роберт сел рядом и аккуратно взял племянницу за руку.

— Ты просто отчитаешься о проделанной работе и всё, — со смешком прошептал он. — Ну-ка признавайся: кого из них боишься?

— Наверное, всех, кроме тебя.

— Об Уилле забудь — его я беру на себя.

— Он недолюбливает меня и обвиняет во всех горестях своего драгоценного сына.

— Твоё волнение было бы оправданно, будь ты невестой его сына. Разумеется, ни он, ни я не стали бы вас принуждать — но союз был бы хорош, да и ты — обеспечена.

— Ваше Высочество, — прогремел голос Уильяма Металлика, и бледная Нелли поднялась со стула. Под суровым взглядом этого человека она напрочь забывала про свою принадлежность к королевской крови. — Мы взяли вас на собрание регентов не за перешёптываниями. Этим вы можете заниматься и вне стен моего имения. — Нелли поёжилась, Роберт прыснул от смеха и помотал головой. — Сейчас попрошу вас отчитаться перед нами о своих действиях за последнее время.

Со дня «обличения» прошло порядка пяти дней, и большинство из них Принцесса провела, пересекая улицы и общаясь с народом. Питеру и нескольким стражам имения Металлик приказали её сопровождать. Регенты заставили Принцессу контролировать исполнение её наказа насчёт Лауры, отвлекать и перетягивать внимание на себя, пока сами проворачивали манипуляции. О которых ни она, ни Питер не ведали.

— Список жалоб, — она вытащила свёрток из кожаной сумки и протянула его Уильяму. Повисла тишина. Он вперил в неё острый придирчивый взгляд. Неизвестно, сколько бы продолжалось неловкое ожидание, не шепни ей Роберт подойти к Металлику-старшему самой и дать вещицу прямо в руки. Да с таким повиновением и благоговейным трепетом, будто королевская кровь текла в Металликах, а не в ней. Нелли сжала зубы и выполнила наказ. — Объявила, что регенты поддержали моё решение помиловать Лауру Флейм, как последнего огненного мага, не считая Лерны. Без недовольных, разумеется, не обошлось, — откашлялась Принцесса, давая себе миг на передышку, — в основном роптали женщины. Но восставать или покушаться на Лауру боятся.

— И впрямь, — добавил Уилл. — Разведка доносит, что волнения в народе почти нет. Ты их устрашила. Однако… ох, присядь уже, — нервно обратился он к Нелли, после чего она обречённо рухнула на стул. — Однако днём позже разведка донесла вот что: семьи Родрикон и Ноталейн затевают заговор. И те, и другие пострадали от Велиора и Донторы больше всех: были убиты дети, взрослые мужчины — многие. У них есть весомые основания отомстить Мисс Флейм. Очевидно, заговор не продуман до конца — они даже не знают, как и когда это сделать.

— То есть, — подался Роберт вперёд, опустив на массивный лакированный стол локти, — дело только зреет?

— Да. Нам удалось узнать об их намерениях сразу же. Впрочем, мы не спешим, — Уильям перевёл довольный взгляд на ещё одного регента, сидящего тут. Сэфар Маркон — самый молодой из членов Регентства, лысый, долговязый и улыбчивый. Выходец из небогатой семьи, он поднялся до власти над Далью благодаря незаурядному уму. — Наш Сэфар решил «забыть» об этом. Дать заговору созреть, позволить претвориться в жизнь — и извлечь огромную пользу.

Роберт нахмурился:

— Что вы предлагаете? — обратился он к самому молодому регенту, побледневшему от волнения.

— Для начала — переговорить с самой Лаурой. Признаться, Уильям переоценивает мой замысел, сам же я мало в нём уверен. Он связан с Неритидой Ракшас, нашей пленницей.

— А на что вам она? — настораживался Роберт всё больше.

— Она заперта тут, в имении Металлик. Мы вытягивали из неё воспоминания о плане ракшасов, и, признаться, ожидали большего. Впечатление, будто Комиандр увидел блудницу с актёрскими задатками и отправил сюда, мало чего при этом объяснив. Она уверяет, что до этого не была замешана в делах противостояния — и не врёт. Молодость она проработала на улицах, потом стала помогать знакомой в пекарне. На следующий день после её пленения мы, если помните, собрали совет. Когда все расходились по домам, я попросил Уилла показать мне заложницу с решением пообщаться. Поначалу я принял её за… — Сэфар учтиво кашлянул, — дурочку. Либо умницу, что умело играет. По итогам, учитывая вышеупомянутые факты, я остановился на первой догадке.

— Уже не в первый раз Комиандр подсылает к нам неподготовленных, — задумчиво произнёс Роберт. — Мясо. Избавляется от ненужных.

— Так вот, — сделал Сэфар глубокий вздох, — самое главное… она даже не стала скрывать, что Лерна была к ней благосклонна. И перед отправкой попросила Неритиду, как женщину — единственную, кто может в полной мере её понять — хотя бы попытаться переманить Лауру к себе. Пообещать ли безопасность, а может, лишить сознания. Лерна слабо надеялась на успех, но просила отчаянно. Каким образом это получится, никто не знал. Уповали исключительно на удачу.

— И? — вздохнул окончательно сбитый с толку Роберт. — Причём здесь заговор?

Молодой регент медленно сложил на столе руки и прикрыл веки. Посвящение обещало быть длительным.

***

Повороты, льдисто-скользкие каменные плиты, дикий, умерщвляющий холод, темнота. Жар был лишь внутри, в груди. И назывался исступлением. Дайзер смотрел на мир, словно через толщу мутной воды. Один выход принимал за другой, путался на развилках, в итоге забежав в незнакомую ветвистую сеть переходов. Неизвестно, сколько прошло времени. Сколько? — если каждый миг удерживал в себе тысячу вечностей? Пересекая один и тот же коридор третий раз, Дайзер осознал, что заблудился.

Та же стена, те же факелы. Чёрный и оранжевый, камень и пламя. Дыхание сбилось, мягкие от усталости ноги не держали. Усилием воли он преодолел ещё пару метров, после чего упал на стену и медленно сполз вниз.

Дайзер не уповал на спасителя из ниоткуда: тишина была слишком безнадёжной. Голова трещала от усталости, боли и бесконечного эхо его собственных криков и ответов Комиандра. Заснуть, потому что дальше идти он не мог: слишком самонадеянно вышел из лазарета и слишком слаб оказался впоследствии. Провалиться в сон, убегая ненадолго от жизни, стало главным желанием. Силы испарялись, как лужа на солнечных лучах. Судьба смилостивилась и послала Дайзеру вожделенный отдых. Быть может, он радовался, как ребёнок яркой радуге? Самое болезненное счастье из всех возможных, безумие и радость в потерявшем цвета мире. Быть может, он ощущал себя цветным и живым — там, во сне, пока наяву его волосы наполнялись серебристыми прядями.

Быть может…

— Дайзер, — чей-то шёпот дал понять, что отныне он не на каменном полу, а вновь в лазарете.

— Глупейший побег, — озвучил первую мысль Дайзера старческий голос, в котором отчётливо узнавался Комиандр. — Брось ты это, вы уже не на представлении. Я бы, наверное, понял твой идиотский порыв найти невесту в любом другом положении здоровья, но не в нынешнем. Как же ты, позволь спросить, хотел вершить подвиги с сотрясением мозга?

Возле больного сомкнулся круг из врачевательницы, трёх юношей, случайно нашедших его то ли спящего, то ли лишённого сознания, и томно вздыхающего Комиандра. «Юный главарь» поднялся и уставился в бесконечный угол под названием «Никуда».

— Скажи мне, — произнёс Дайзер сиплым голосом, — её и вправду нет?

Старик сидел на деревянной табуретке, с сожалением опустив голову.

— Эх, эх, надо же, как привязался.

— Я что, слышу сочувствие? — язвительно процедил Дайзер. — А у вас была когда-нибудь невеста? И брали ли её когда-нибудь в плен? А будь оно так, что бы вы сделали?

Комиандр молчал, будто не слыша, только монотонно постукивал пальцами по прикроватной тумбе.

— И конечно же ответом будет молчание.

— А? — очнулся тот, резко подняв глаза. — Повтори, пожалуйста.

Но в третий раз Дайзер лишь покачал головой.

Комиандр обернулся на стоявших:

— Не могли бы вы… ненадолго освободить лазарет? Скоро я выйду отсюда и позову вас обратно. Думается мне, этот разговор не для случайных ушей.

Дайзер смотрел на него, не моргая и не отрываясь.

Комната давила четырьмя каменными стенами.

— Помнишь Джаста? — тихо спросил главарь. — А Рейрика? Мортиса? Хотя бы некоторых, взятых в плен?

Дайзер кивнул с осознанием: эти вопросы не предвещают ничего хорошего.

— Живы ли они? Я вырывал воспоминания всех людей, приближённых к верхам Дали, чтобы узнать о судьбе наших смельчаков. Ни один из них уже не здесь. Славное Регентство Звёздной Дали! Образец справедливости! Наверное, это так, если смотреть с их стороны. Со времён появления рода Ракшас обыкновенные люди называют нас проклятыми, а то и вовсе посланниками Тёмного. Люди, которые на поверку в сто раз ожесточённее. А меня можешь не любить, я не против. Как я этому помешаю? Главарь не сделает счастливыми всех без исключения, даже если отдаст душу Тёмному. Прости, я взаправду полагал, что она дурно на тебя влияла.

— И каким же образом ты разубедился?

— Что ты, я до сих пор уверен. Надо же, как любит издеваться над нами судьба, подкидывая нам недостойных женщин. А мы-то, мы! Вторым солнцем их считаем. А за что, позвольте? Не светятся, характер скверный, ума нет. Что же это такое?

— Иногда меня преследует чувство, что ты сам любил недостойную, то ли блудницу, то ли сердцеедку, — хриплым голосом произнёс Дайзер.

— Какой чудный домысел, — проговорил он с нервным смешком и поспешно встал с табуретки. Затем шатнулся, схватился за кровать и застыл. Словно весь мир не хотел давать ему передвигаться без препятствий. — Право, из слухов обо мне можно сочинить целую историю.

Тот не ответил. Что Комиандру, впрочем, и не требовалось: главарь возжелал поскорее уйти отсюда и запереться в собственной каморке, взять дневник Тобиаса Санарена и забыться в чтении. Он думал, что когда-нибудь о его роковой связи догадается Лерна. Или Элла, или Тофрис. Но Дайзер чувствовал своего кумира лучше них всех. Невидимая нить связывала их и делила на двоих мысли, тайные переживания… даже судьбы.

***

Замысел Сэфара произвёл должное впечатление. Уильям, выслушавший его повторно, не погнушался рукоплескать. Роберт в глубокой напряжённой задумчивости откинулся на спинку стула и не проронил ни слова. Нелли с Питером стали на тон бледнее, гадая, станет ли удача благоволить им.

Совет разошёлся на удивление быстро. Однако, стоило Нелли подойти к двери, Уильям протянул руку:

— Попрошу Её Высочество вместе с оставшимися задержаться ещё ненадолго. Хотелось бы задать вам пару вопросов.

Чутьё подсказывало Нелли и ранее: Металлик-старший не отпустит её просто так. Мало удивившись прозвучавшей просьбе, она развернулась и присела обратно. Как Роберт и Питер, шедшие за ней.

— Теперь же, — с насмешливой улыбкой начал Уильям, вальяжно закинув ногу на ногу, — когда круг слушателей сузился до необходимого, я считаю себя в праве задать Её Высочеству пару… на первый взгляд, не совсем тактичных, но крайне необходимых вопросов.

Осмелевшая за это время Нелли расправила плечи, готовая выслушивать. Боковым зрением она видела встревоженного Роберта, готового в любой миг встать на её защиту, и заинтригованного Питера.

— Что такое? — вежливо улыбнулась она.

— Мы приняли вас в круг Регентства, дав власть — которая, по сути, принадлежит вам и так, но к которой вы совершенно точно не готовы. Благо, вы выполнили наши поручения добросовестно. Но позвольте — чем вы намерены заниматься несколько лет помимо них? Не станете ли тратить время на пустые увеселения?

— Уилл, прошу остави… — взмахнул рукой Роберт, желая сгладить углы ещё до их обострения.

— Ты слишком мягок, — перебил его Металлик-старший. — Всю жизнь собираешься ходить за ней по пятам? А если не сможешь?

Роберт покачал головой и смерил племянницу сочувствующим взглядом. Однако сущим удивлением для него стала её сдержанная, но приветливая улыбка.

— Не стоит повышать тон, уверяю вас, — начала Нелли мягким, воздушным голоском. Бог знал, такой горазд усмирить любого зверя. — Я прекрасно понимаю ваше беспокойство, Мистер Металлик. И смею заявить — да, поверьте, у меня есть чем заняться. И занятие это более чем полезное.

В ответ Уильям недоверчиво вскинул бровь.

— Как и у большинства представителей василискового рода, мне принадлежит дар разрушения. Моя мать была одной из немногих, кому исцелять удавалось лучше, чем разрушать. Однако, раз обстоятельства заставляют всех нас работать в полную силу, я собираюсь освоить и исцеление тоже. Это крайне сложно, может занять месяцы, а то и годы. Но, — артистично развела она руками, — поставить себе цель — уже шаг к её достижению.

— Лучше, чем я ожидал, — закивав, Уильям откинулся на своё массивное кресло из тёмно-зелёной кожи. — Было бы горько, проводи наследница трона время неподобающим образом. Надеюсь, ваши слова истинны.

— Верите или нет, но ещё вчера я тренировалась на осколках глиняной посуды, — поспешила добавить Нелли.

— И как успехи?

— Пока я всего лишь измельчила их, но…

— Всё ясно, — прервал он её, встав с кресла и дав понять, что намерен прекратить разговор. — Вы молодец, не скрою. Роберт, изволь сообщать мне о продвижении этого любопытного дела. Твоя племянница взялась за непростую задачу — не каждый даже зрелый Стелспатиум мог свободно владеть исцелением и разрушением одновременно.

— Безусловно, — усмехнулся Роберт и почти вскочил со стула, от гордости за Нелли готовый сжать её в объятьях прямо на глазах у обоих Металликов.

— Но подождите, — остановила Нелли Уильяма, коснувшись рукой его плеча. Он обернулся и пронзил её стальным взглядом. — Я не сказала самого главного. Сегодня мне довелось поговорить с вашей супругой и добиться её поддержки. Джулия не может иметь детей, и я собралась исцелить её давнее ранение, чтобы она смогла забеременеть.

Уильям взметнул плечи, набирая в грудь воздуха перед словесной бурей, Питер качнулся на месте, раздираемый между желаниями накричать на Нелли за бестактность и разузнать о её намерении поподробнее.

— А теперь всё. Мне больше нечего вам сказать — Ваша жена дала согласие и полностью одобряет затею. Сейчас вам лучше поговорить с ней, а не со мной, — улыбнулась Нелли Уильяму напоследок и первая выскользнула за дверь.

Она оставила Роберта, оставила Питера — но знала, что её уход должен быть красив. Лёгким бегом, напоминавшим парение облачка, она пересекла коридоры имения Металлик, встретила Джулию и рассмеялась.

Порой судьба совершает странные вещи. Так она сделала подругами совсем юную Принцессу и взрослую, умудрённую жизненным опытом женщину.

— Удачи, звёздочка! — крикнула Джулия напоследок. Нелли, залитая ослепительным солнечным светом из дверного проёма, застыла и обернулась. — Я буду отсчитывать дни!

— Ради вас — всё, что угодно, — сказала Нелли и переступила порог. Отныне сомнений не осталось: если она «выиграет», Уильям будет целовать ей ноги.

Глава 5. Спектакль

Каждое утро Лаура вставала, подсаживалась к камину и грела мёрзшие от беспокойства руки. Продрогший Флейм — плохой знак. Прошло несколько дней, а она так и не заняла себя чем-то успокаивающим. Когда она садилась за книгу, то не могла уследить за строками, начатую вышивку она отшвыривала, отправляя несчастную на свидание со стеной; Найтен уже третий раз поднимал её с пола и возвращал на стол в надежде, что взвинченная госпожа увлечётся.

На пятый день в особняк Флейм явился Роберт с неутешительными новостями: несмотря на предупреждения и запреты, кто-то устраивает заговор. Лаура не удивилась, словно ждала этого давно.

Той же ночью было решено перебраться в особняк Металликов. Лаура медленно шла к выходу, провожаемая взглядами слуг — уже бывших слуг. Из мебели испарялись родные тёплые цвета, мрамор пола серел и леденел. Эти стены видели многое — объятья тёти, улыбку Найтена, заплетавшего ей косички, деньки с Фирой...

… ссоры Велиора и Донторы, планы Лерны, Ричарда и Комиандра — кровавый мрамор, свидетель зарождающегося восстания.

Лаура натянуто улыбалась, разыгрывая беззаботную хозяйку и торопя внезапно залившегося слезами Найтена. Он неустанно натягивал капюшон её на лоб. Она ответила, что кошачьи глаза ей не прикрыть. Лучше просто быть тихим. Взявшись за руки, они сели в неприглядный экипаж.

В особняке никто не спал. Нелли встретила её у выхода, Питер провёл в комнату, но главная встреча была только впереди.

Регенты придумали, как использовать сложившуюся с Лаурой ситуацию.

***

Плен оказался мягче, чем Неритида могла себе представить — от мягкости перины на кровати до мягкости обращения. Ей отвели каморку с резким ароматом старости. Поговаривали, несколько лет назад пожилой слуга, проживавший тут, отошёл в мир иной, и комната опустела. Сефар убедил Уильяма Металлика оставить пленницу в имении и наблюдать. Впрочем, ни один из названных регентов не навещали её часто — зато посылали слуг.

Рития, полная улыбчивая женщина, приносила еду и была единственной, кто говорил с пленницей. День за днём служанка подбиралась к Неретиде всё ближе: короткие ответы растягивались до задушевных бесед, робкий голос оживился и наполнился искренностью.

Уильям удовлетворённо кивал, слушая доносы служанки. Прошло две недели со дня разоблачения семейства Флейм. Заговор против Лауры Флейм должен был привестись в исполнение совсем скоро.

И решили так отнюдь не заговорщики.

Уильям послал к оным разведчиков, заставив втереться в доверие и назначить срок и место исполнения заговора, нужные регентству. Количество людей, план действий, даже яд — один из путей отравления Лауры — Уильям контролировал всё.

***

Солнце затягивал слой молочных облаков, иногда пропуская его через свои прорехи. Окраины Дали не изменяли себе в безмятежном, почти сонном спокойствии. В воздухе стояла сухая прохлада — земля истосковалась по дождю.

Нелли постучала в массивную резную дверь двухэтажного дома.

Питер стоял сзади, глядя на небо.

— А если отец узнает? — спросил он. — Понимаю твою заботу, но так ты подвергнешь опасности ещё одного человека. Думай, что делаешь.

— Думала бы, не владей Фира элементом.

Дверь распахнулась, открыв спутникам вид на настороженную Терезу, мать Фиры и «вдову» Даниэля Левит. Низкая женщина с собранными в дулю каштановыми волосами едва ли не утратила красоту молодости — красоту, которую её дочь, увы, не унаследовала.

— Здравствуйте, Ваше Высочество, — прозвучало её сдержанное приветствие.

— Здравствуйте. Могу ли я пройти к вам в дом? Хочу поговорить с Фирой. Говорят, вы перестали выпускать её из дому… если так, мне придётся стать вашей гостьей.

Тереза насторожилась.

— Я обязана верить в чистоту помыслов Её Высочества, но о чём вы хотите поговорить с моей дочерью?

— Это она, воин Ополчения, должна стоять на вашей страже, а не наоборот, — процедила Нелли.

Тереза смерила принцессу острым взглядом.

— Вы пришли говорить о Лауре?

— Каков бы ни был повод, именем Её Королевского Высочества я приказываю пропустить меня и дать поговорить с вашей дочерью лично.

Тереза нехотя отстранилась. Нелли с Питером вошли и свернули влево по её глухому указу. Там, в углу небольшой комнаты сидела, точно запуганный зверёк, некогда резвая и улыбчивая Фира Левит.

— Привет, — пробормотала она, встав с деревянного скрипучего стула, на котором ёжилась уже второй день. Я слышала — она и вас впускать не хотела.

Повисла тишина. Нелли с Питером переглянулись и слаженно сжали губы.

— Помнишь, — начала Нелли, — в День Поминания Усопших я нашла тебя на кладбище возле памятника твоего отца. Ты сидела и оплакивала его. Тогда же ты рассказала мне про вас с Лаурой. И что в имении Флейм тебе уютнее, чем дома.

— Мелет любила меня не меньше Лауры. Мне хочется вернуться в те времена и верить в благородство людей. Снова побежать в особняк Флеймов, если поругаюсь с мамой. Но всё изменилось. Нелл, чего вам нужно?

— Лаура в имении Металлик. Прячется. Из тех, с кем она была близка раньше, остался только Найтен. Не ты, которая называешь её имение своим вторым домом.

— Что же вы мне предложите? — взвилась Фира. — Идти к ней и врать, что всё хорошо и она в безопасности? Что бы я ни выбрала, я неизбежно предам одну из сторон. Кого-то мне неизбежно придётся предать, А Флейм… ох! — она резко отвернулась.

— Ровно через два дня заговор семей Ноталейн и Родрикон придёт в исполнение. Лаура отчаялась настолько, что думает выйти к ним сама и отдаться на их волю. Думает, что когда-нибудь они всё равно найдут её и убьют. Ей запрещено показываться на улице, запрещено гулять в парке, кататься в собственном экипаже по улицам, ездить на лошади, одеваться в привычную одежду. Регенты посадят заговорщиков. Но чтобы усмирить весь народ Дали, тюрем не хватит.

Фира прикрыла лицо руками, а когда открыла, то была уже заплаканной.

— Как же мне поступить...

— Решай, — сказала Нелли. — Если хватит сил — встретимся через два дня.

Они ушли, а Фира осталась стоять подобно тряпичной кукле с ватными ногами. А когда поняла, что вот-вот упадёт, подошла к столу с разбросанными книгами. Нащупав ящик, дёрнула на себя.

Дощечка с изображением Даниэля Левита с выгравированной внизу подписью «Герой, отдавший ради Дали больше, чем жизнь» оказалась зажата в холодных пальцах.

Фира доставала изображение отца всякий раз, когда искала поддержки. Слеза упала Даниэлю на лицо. Капля увлажнила его улыбку, стекла вниз тонкой струёй, соскользнула с дощечки и впиталась в ковёр.

— Я всё слышала, — нарушила тишину Тереза, распахнув дверь. — Чего Корнелия добивается?

— Не знаю, — мотнула Фира головой и быстро упрятала дощечку обратно в стол, задвинув ящик.

Отец почти прошептал ответ, но мать его перебила.

Тереза давно смирилась с нравом дочери, потому что двадцать лет назад, будучи молодой и полной жизни, привыкала к нраву мужа. Оба музыканты, тощие, кудрявые, витающие в облаках и напрочь лишённые чувства ответственности. Помня исход Даниэля, Тереза боялась думать, что воспитала его двойника.

***

Лежавшую на кровати Неретиду разбудил дверной скрип. Приняв от Ритии миску похлёбки, Неретида принялась за завтрак. Она не бросалась проклятьями, как делали это многие пленные ракшасы до неё, благодарила за любой, самый жалкий кусок еды. Часто посланница Уильяма усаживалась рядом, начинала гладить её по спине и выслушивать тихие жалобы и воспоминания из жизни. Большинство — о Дайзере. Мёртвом, как Неретида была уверена. Как он влюбился в неё и предложил стать его женой.

— Шумно, — прислушалась Неретида к гулу за стеной.

Рития не ответила. Неретида откинулась на стенку и закрыла глаза. В коридоре шелестело множество голосов, и один у двери в каморку точно намеренно громко выкрикнул: «Госпожу Флейм ждёт смерть!»

Неретида ахнула и посмотрела на служанку. Та, сначала коротко кивнув помощнику, с возмущением пожала плечами:

— Ну что же, теперь-то вы довольны? За Лаурой охотятся. Однажды бедняжка Лаура расплакалась и сказала, что готова сама выйти к заговорщикам. Лишь бы не жить в постоянном страхе. Бедное дитя умрёт из-за вас и своих безумных предков! Радостно ли?

Неритида не нашла ответа. Ей вспомнилась Лерна, защищающая её от Комиандра, и её просьба вернуть Лауру. Неретида сама расплакалась при госпоже; призналась, что не знает, как, но бросит на это все силы. Когда-то жених был смыслом её жизни, но жениха нет — осталась только Лерна с её желанием быть для кого-то матерью.

В голове проскользнула сумасшедшая мысль сбежать, но пленница, скользнув взглядом по служанке, тут же её отмела.

— Проветрю, душно, — Рития поднялась со стула и распахнула окно. В вялых, малозначащих репликах прошло около минуты, позже служанка ушла.

Далеко не сразу пленница поняла, сколько всего подталкивало её к осуществлению задуманного. Выбраться через окно первого этажа ранее Неретида не решалась: охрана имения зорка. Несколько раз её хватали, разыгрывая возмущение расположением пленницы слишком низко над землёй. Но Уильям знал, что делал.

Холодный ветер дунул ей в лицо, растрепав рыжие пряди. Скользнув взглядом по двору, Неретида подалась ближе, перегнулась и заметила, как охрана со слугами выходили за ворота один за другим. Все — одним точным строем. Затем, будто договорившись заранее, с короткими кивками разбредались. Кто влево, кто вправо, с одной и той же тревогой на лицах.

Мгновенно вспомнился гул и восклицание о смерти Лауры. Попятившись на несколько метров, она оглядела комнату в поисках плотной плащевой ткани, но не нашла и лишнего куска.

Последовал разочарованный вздох, затем перевоплощение в облик Ритии. Та была полной и неповоротливой, что затрудняло движение. Чувство долга боролось со страхом. И сейчас, когда Лауре Флейм грозила опасность от её земляков, долг взял своё. Взобравшись на подоконник, обращённая Неретида спрыгнула вниз, на траву газона, подтянула к ладони рукав хлопкового платья, чтобы скрыть черноту вен на запястье, и ловко нырнула в толпу уходящих.

***

Питер и Нелли уподобились скользящим по стенам теням, передвигаясь от здания к зданию. Неподалёку притаились охрана и некоторые слуги имения Металлик.

Небо над тяжелело. Облака скапливались в тучи, наливаясь металлически-серым цветом.

— Нелл, стой, — поднял Питер руку, и она обернулась.

— Это срочно?

Он перевёл взгляд на пояс и запустил руку в висевший на нём кожаный мешочек.

Нелли удивлённо распахнула глаза перед тем, как Питер вручил ей одну из найденных склянок.

— Помнишь, я говорил?.. — Она кивнула. Он откупорил собственную. — За удачу?

Нелли сделала надсадный вздох и кивнула.

— За удачу.

Два небольших сосуда звякнули при соприкосновении и мгновенно опорожнились.

— Гадость, — скривилась Нелли.

— Привыкай. Теперь мы кровопийцы! — Питер с блаженной улыбкой откинулся на стену из белого кирпича. — Подождем пару минут и пойдём.

***

В карминовый окрас имения Флейм словно подмешали что-то серое и бледное. По двору, возле клумб с бархатцами сновали слуги.

Найтен, как и всегда, шёл с Лаурой. Его рука была потной и приятно увлажняла сухую, шелушившуюся руку хозяйки.

Капюшон Лаура откинула лишь тогда, когда подошла вплотную к парку.

— Иди по той аллее, — указала она, и Найтен коротко кивнул. — Но не далеко. Среди домов легче прятаться.

Лаура не слышала — ощущала шелест голосов за спиной кожей, и это придавало сил. Большинство её спутников рассыпалось до дальним дворам, будто обыкновенные жители с обыкновенными заботами вроде покупок на рынке. Ничто не выказывало, что за Лаурой следит одна четвёртая Дали — и заговорщики, и поддержка.

— Неретида выбежала и обратилась в Ритию, — Лаура увидела меняющую облик серокожую, тоже приняв разбавленной крови, только уже ясновидящего — осушить стакан чистой не каждому под силу.

— Так и знал, — ответил Найтен. — У неё не было выбора перевоплотиться в кого-то ещё. — Следите за ней и дальше, госпожа. Неритида может сменить личину, и вы потеряете её.

— Постараюсь. — Жестом руки она будто бы отправила слугу куда-то, и тот покорно засеменил.

Рития запомнилась Лауре более чем подробно: полная фигура, густые пышные волосы, сплетённые в толстую косу, высокий голос с задорной ноткой и тёплые карие глаза.

Настоящая Рития день ото дня готовила серокожую к побегу из плена: говорила про Лауру, расспрашивала про обещание, данное Лерне, укрепляя тем самым веру, что преданная и благодарная ей Неритида это обещание сдержит. Обходными путями, метко брошенными репликами — словно невзначай. Регенты научили её, как.

Доверчивая и не обременённая умом, но преданная — разглядев в нынешней пленнице именно эти качества, Сефар решился на трюк.

Следующее условие плана оставалось за заговорщиками: их выход и погоня за Лаурой. Она вглядывалась в дома и видела их насквозь. Никто, однако, не спешил.

Лаура прикрыла веки, но внутреннее зрение лишь обострилось. Ни одного члена из двух сговорившихся семей или их помощников — ни за улицами, ни в имении Флейм. Её с лёгкостью могли пристрелить из лука, но едва ли такая быстрая смерть удовлетворяла предводителей. Они хотели смотреть — и смотреть дольше. Зная цену в виде заключения в темницу, но упиваясь мыслью о возмездии.

«Метать ножи, чтобы ранить с дальнего расстояния, — она прокручивала план покушения на её жизнь. — Потом — подбежать, завязать кляп, ранить руки. Вывести тело на Центральную площадь. Раиль Ноталейн и Гравин Родрикон. Главные… — Лаура боялась холодящей все внутри мысли: это о ней. Она шла бледная и сверкавшая безумной полуулыбкой, но благодарила Уильяма и Сефара за план. — Ладно. Раз их нет… сразу к Нерет…»

И увернулась от первого ножа. Он пролетел перед грудью. Через секунду, ахнув, пригнулась — второй свистнул над головой.

Она кинулась в назначенное место. Огонь простёрся от кончиков пальцев до пят, воспламенил бордовые волосы, слетал с ресниц снопом искр, но не сжигал одежду. Каждый брошенный нож плавился на лету, едва задевал жадные до металла языки.

Но заговорщики не сдавались.

Ясновидение различило приближающихся со всех сторон людей. Они точно двоились на глазах, выныривая из закоулков. Внешний вид не выдавал замысла, но припрятанные под жилетами ножи и верёвки ждали своего часа. Две семьи нашли немало союзников среди жителей. Регентство молчало, наблюдая, как разрастается сеть бунтарей. Их дары не были сильны, устрашать решили количеством. Весьма внушительным.

— Помогите! — прокричала Лаура и поняла, как неубедительно это прозвучало. Уильям, проверявший жалкие крохи её актёрских задатков, разочарованно качал головой: никто не поверит. Она вспомнила его недовольное лицо и пересилила себя, притворившись плачущей. — Напали! Сюда-а!

Камни мощёной дороги скользили под ногами, влажный воздух и купол туч сулили дождь. Она рвалась вперёд, спасаясь от медленно растущей толпы. План заговора продуман не хуже плана Регентства — оставалось наблюдать, чей одержит верх. Через пару минут бега Лаура нашла нужную скорость, чтобы приблизить врагов к себе, но не отдаться им. Глядя перед собой ясновидящими глазами пленённого Юджина, она наконец-то заметила главаря — Гравина Родрикона. Долговязый, с шапкой каштановых волос, густыми усами и бешеными глазами.

— Иди ко мне. Да-да, сюда, — шепнула Лаура.

***

Раиль Ноталейн, второй главарь, предложил первому разделиться. Каждому — с десятком помощников. Увидев вынырнувшую из-за угла особу с кошачьими глазами и бордовой косой Раиль смекнул: удача на его стороне.

— Ножи в ход.

Свистнул один, затем второй. Лаура вскрикнула и увернулась. Ей говорили кричать — она кричала. Звонко, пронзительно, с чувством — казалось, в разы лучше, чем в первый раз. Затем последовал вихрь сверкавших в воздухе лезвий, побуждая играть со смертью. Остриё над головой, у плеча, какое-то из них задело штанину и царапнуло голень. Дальше — хуже. Один нож попал и ранил предплечье, другой — бок. Но девица в плаще будто бы их не чувствовала. Метнувшие остались в недоумении, как попавший в цель нож мог не пройти через кожу. Но вскормленная знаниями регентов Лаура знала гораздо больше…

До главной улицы оставалось недалеко, но, казалось, она сменила тактику и увильнула в противоположном направлении. Пробралась в один из заброшенных районов, стреляя глазами.

Раиль приготовился: время настало. Лаура изобразила одышку и замедлила бег. Затем заплакала и вновь позвала на помощь, хватаясь за неглубокие ранки на руках и голени. Люди по цепочке выныривали из засады. Спереди опальную Флейм уже ждали двое, со обеих сторон — надвигалось по меньшей мере шестеро. Жертва ловушки боязливо оглядывалась по сторонам. Кольцо недругов сжималось, десятки глаз травили её густым ядом. Лаура медленно подняла руки…

— Прошу прощения!

Свист. Боль. Жжение конечностей. Заброшенный и некогда безлюдный двор наполнился сотней отблесков. Крики, лязг, шипение. Завершил какофонию грохот двух упавших тел.

Воительница смерила остальных взглядом с самыми неоднозначными чувствами. Ей требовался план, чтобы обезвредить их, не убивая.

***

Перевоплощённая Неретида с лёгкостью вынырнула из цепочки стражей порядка и вооружённых слуг, едва та стала распускаться. Шли по едва заметному склону вниз, мимо клумб и аллей со стройными деревьями. Большинство помощников прятались возле домов, за углами и колодцами. Она ушла дальше остальных, решив использовать час человеческого облика мудро: с перерывами. Забредая в небольшой пустырь, пережидала минуту, затем возвращалась к знакомым лицам человеком. Так продолжалось, пока фигуры Лауры в тёмной накидке и ведущего её Найтена не пропали из виду. Вопли о помощи, блики лезвий — Лаура сорвалась с места и ринулась в неизвестном направлении. Лакея схватили несколько заговорщиков, затем прибыла осведомлённая о плане Регентства стража порядка, уведя и лакея, и напавших в своё подразделение.

Неретида решилась сменить тело Ритии. Обратилась в юную особу с тёмными волнистыми волосами — рыжину народ Дали успел запомнить. Старое потное платье сменилось на свежий белый хлопок, а серая кожа — на бледную.

Поправив прядь, она вышла к людям. Лауры не было ни вблизи, ни вдали. Спрашивать, в чём заключался замысел, Неретида не стала: в лучшем случае — промолчат, в худшем — заподозрят неладное.

Она предпочла слушать. Скользила от дома к дому, как остальные, и слушала их разговоры. Всех тревожило одно: Лаура пропала из виду.

Неретида медленно выстраивала картину происходящего. Оказывалась права в каждом заключении, но не имела спутника, кто подтвердил бы.

Беглянка быстро смекнула: Лауру используют как приманку — не знала только цели. Но, поразмыслив, нашла ответ и на этот вопрос. Чтобы регентство имело весомые основания посадить бунтарей за решётку и тем самым обезвредить, оно должно поманить их лакомым куском в виде опальной Лауры Флейм. Далее — заключить преступников по меньшей мере на десять лет. И, как следствие, показать остальному народу: нарушение запретов чревато последствиями.

Неретида оценила стратегию молчаливым кивком. Не понимала она одного: почему заговорщиков не раскрыли сразу, едва вычислили. Предполагала, что в таком случае срок заключения будет меньше, но наскоро отмела эти мысли. Недостаточно убедительно, чтобы рисковать жизнью одной из двух последних повелительниц огня. Она запуталась в собственных догадках, не зная, что задумана главной частью плана.

***

— Взять её!

Не успела Лаура свернуть на переулок, как попалась. И, с шипением запрокинув голову, кинулась обратно в заброшенный район.

Охристые тона построек, корявые силуэты разрушенных зданий. Изъеденные червями доски под ногами и на крышах. Безрадостный пейзаж заволокло серебристой дымкой пасмурного дня. Однако приноровившаяся к бегу и атакам Лаура была бодра; ловко пересекала пыльный переулок, пока заговорщики бежали следом.

Она не могла представить, сколько помощников в Дали возымеют две небогатые семьи с непригодными для бойни дарами. Но отомстить за смерть близких от рук Велиора и Донторы хотел каждый третий в Дали. Собрать союзников под взглядом бездействующего, притаившегося Регентства оказалось просто.

— Ну давайте! Хватайте меня! — звала она их, упиваясь собственным замыслом. Махала руками, словно маня за собой, отчаянной и рискованной.

Они продолжали метать ножи, простые, даже кухонные — специальных они не имели. Один попал в спину, но отскочил. То же и с правой рукой, и левым бедром.

Плащ воина делал её неуязвимой для клинков. Но откуда она знала про заговор и зачем вышла, подготовленная, с форме и с оружием? Преследователи строили теории про ловушку, которую Лаура собой представляла — одна, когда на неё охотится по меньшей мере три десятка заговорщиков.

Тощий черноволосый мужчина с длинными сильными ногами возложил на себя обязательство поразить жертву броском. Покачивание заветной бордовой косы манило, каждая капля пота проносилась по загорелой коже, обжигая.

Лаура оборачивалась и преодолевала всё новые и новые углы. С пугающей беззаботностью, почти безумно. Точно знала, что удача не покинет… пока не забрела в тупик.

Мужчины загородили выход непроглядной стеной.

Она удручённо улыбнулась и стала пятиться.

— Дамы и господа, как вы глупы, — воительница метнула взгляд на невысокую крышу дома, создавшего тупик. Не было похоже, что она пятится, но галантно, словно гостеприимный хозяин, отступает. — Ах да, какая глупость! Среди вас нет дам. Жаль, — она подскочила на мелкое каменное возвышение. — Ведь я большой ценитель женского общества. Но в любви мне не везёт, — Лаура изобразила глубокую печаль. — Меня отвергла Её Высочество…

Она взметнула руки и молниеносно взобралась на крышу. Мужчины увидели отблеск. Свесив ноги и заболтав ими, точно маленький ребёнок, она воскликнула:

— Простите, господа! — и сплела пальцы, готовя следующую атаку.

Стоило чему-то твёрдому схватить черноволосого за ноги и свалить на землю, его осенило:

— Лаура Флейм?! Нет… нет.

— Потому что — ах, какая нелепость! — я Питер Металлик.

— Как… — прохрипел второй, когда понял, что крючковатые железные пальцы обездвижили всех до единого. — Ты… Ты ракшас!

— Нет, я по-прежнему Питер Металлик.

— Как ты поменял облик?

— Увы, дорогие зрители: не имею права выдавать тайны Регентства.

Только после прыжка с крыши он явил облик нагловатого юноши. Смерив пойманных придирчивым взглядом, Питер начал обходить каждого с деловитым почёсыванием подбородка.

— Взял всех. Сделано! — продекламировал он и увидел вдалеке, через двадцать метров просторного пустынного двора, силуэт Нелли. — Эгей, Ваше Непокорное Высочество! Помочь? Есть вода, — нагнав Принцессу, он вытащил из мешочка третью флягу и вручил ей. — Благодари Высших, что я про неё не вспомнил.

— Благодарю, — кивнула запыхавшаяся, испачкавшаяся в пыли и грязи Нелли, вернув Питеру мгновенно осушённый сосуд.

— Мы побежали в одном направлении, да? — недоумевал он о причинах их неожиданной встречи. — Ты должна была взять на себя северных, а я западных, но мы пересеклись…

— Когда я услышала грохот, то пришла сама. Повезло же тебе с металлами!

Питер изумился.

— Её Высочество жалуется на василисковый дар?

— Да! Твоими цепями запросто схватить без вреда. А я боюсь, как бы не убить. Билась с каждым отдельно! Щадила, как бы кому конечность не снести… Ладно, я отдышалась. Свяжи и моих тоже, чтобы не вырвались.

Через три дома они нашли жертв Нелли. Питер присел на корточки окольцевал цепями каждого.

— Ты задерживал северную часть, я западную — выходит, всё получилось?

— Да! — воскликнул Питер.

— Иди к отцу и скажи забрать схваченных. Я к Лауре. Когда освободишься, всем Регентством — туда, — сказала Нелли и подалась навстречу опаснейшей схватке сегодняшнего дня.

***

Лаура Флейм — в этот раз настоящая — по-прежнему шла к главной улице, широкой лентой пересекающей Даль от Западных горных хребтов до Холмов Матери. Лавки, витрины, экипажи, вагоны конки, медленно ползущие по рельсам. Если раньше ощущение слежки десятков помощников успокаивало, то при виде беспощадных глаз Гравина всё рухнуло.

Она забыла, что повелевает стихией и имеет мощную поддержку. Забыла, что все действия выстраивались вокруг нынешней минуты. Что Гравин Родрикон, возглавлявший покушение, должен напасть первым, схватить её и, возможно, ранить. Потому Нелли бунтовала против плана до последней секунды, потому Питер впервые в жизни начал перечить отцу.

— Если убегу сейчас, умру потом, — тихо проговаривала она раз за разом, спасая себя мыслью о выборе и убивая одновременно. — Нелл… я боюсь, Нелл, — шептала она, прикладывая неимоверные усилия в сдерживании слёз.

С главарём шла большая часть людей. Лауре не хватало ясновидящих глаз, чтобы уследить за действием каждого; права закричать, чтобы позвать на помощь, если та не видит или не успевает. Всё, что позволено, это убедительно сыграть. Она из последних сил держалась за своё единственное право, и при виде жаждущего крови Флейм Гравина Родрикона пошла к нему навстречу.

Он смерил её пристальным, пожирающим душу взглядом. В зелёных стёклах глаз отражался пожар Дали, его дочь, задушенная раскалёнными руками Велиора, жена, задавленная обрушившейся крышей их дома. И он сам, тогда ещё молодой, бессильный противостоять двум чудовищам. Той ночью он плакал, глядя на агонию близких, и молил Высших о справедливости. Одному Создателю было известно, чем мешала Велиору та резвая маленькая девочка и её мать с ласковыми руками, но он уничтожил обеих. Гравин клялся, что ему было нечего хоронить — испепелились даже кости.

— Умри и освободи меня от этого, — вдруг выпалил он, обращаясь к Лауре. — Ты одна можешь это прекратить. Сделай милость всей Даль, искупи грехи твоих родителей.

— Я не виновата!.. — с надрывом крикнула она и отшатнулась от Гравина, подошедшего вплотную. Руки с ножами он опустил, словно выжидая.

— За всё надо платить. Ты же умная, да? Должна понять, — прозвучала смесь хрипотцы, скорби и надлома. — Ты ничего мне не делала, я не глуп, понимаю. Но моя дочь тоже ничего им не сделала. Я не буду делать слишком больно. Я быстро. Очень быстро.

Застыла тишина. Никто не знал, чем окончится их внезапный диалог. Гравин не решался ударить первым, схватить вожделенную жертву, пока та стоит на расстоянии протянутой руки. Лаура не могла отойти от него дальше, ожидая действия.

— Почему они думают, что ты не должна платить? — взгляд мужчины обрёл прежнюю ясность.

Лаура издала всхлип, вспомнив, как вчера Уильям ровным голосом зачитывал список жертв обоих семей и краткие, сухие описания их смерти. Она кивала, и только при Гравине поняла, что едва ли слушала список по-настоящему. Всеми красками он играл лишь в зелёных глазах. Гравин и Раиль пожали бы плечами на предложение заговора, не потеряй они семьи. Неизвестно, как поступил бы регент Металлик, умри при восстании Джулия и Питер.

Их медленно окружали. На людной главной улице громоздкой волной нарастала толпа. Кто-то вышел из заговорщиков, кто-то прокрался из поддержки. Обе стороны замерли с опасливым придыханием. Время сводило с ума всех, кроме Гравина.

— Стой прямо. Легче будет умирать. — Он взглянул на поникшую Лауру. — Даже если сбежишь, ты окружена.

Нож, размах, пронзительный крик. Лаура ощутила себя на холодной каменной кладке прежде, чем увидела тёмную копну волос. Молодая женщина оттолкнула её и навалилась на Гравина с сумасшедшей силой. Безоружная, слабая, она укусила его запястье, заставив выронить клинок.

Такой поворот событий могли предугадать лишь Сефар и Уильям — впрочем, даже они сомневались. Неретида Ракшас сама нырнула в очаг бойни. Спасённая выпила достаточно разведённой крови Визиона, чтобы продолжать наблюдать за передвижениями ракшаса-беглянки — и перевоплощением в черноволосую деву. Лаура привлекала врагов, но бежала именно к ней, Неретиде Ракшас. Девушка со знаком на запястье боролась с Гравином, остервенело царапая его ногтями, скалясь и брыкаясь. Но его натруженные руки без труда прижали её к земле.

Перепуганная Лаура начала разнимать их, чтобы оставить Неретиду невредимой, а когда Гравин сжал спасительнице горло, обожгла его собственное раскалёнными пальцами. Мужчина обмяк. Лаура свалила его, затем подняла задыхавшуюся Неретиду и посмотрела в глаза: такие же чёрные, преданные, безрассудные.

— Что вы сделали?

— Я… я… О, Лаура, — всхлипнула Неретида, вытерев слёзы рукой и показав тем самым знак на запястье, — если когда-нибудь сможете меня простить — простите…

— Ракшас, — не могла не отметить Лаура очевидного. — Вы сбежали из плена?

— Да, — постаралась как можно твёрже ответить беглянка, понимая — час дара на исходе. — Лаура, отныне ваша жизнь мне дороже собственной. Иначе я не закрыла бы вас. Я… Я всё вам расскажу.

— Непременно расскажете. Вы живы только потому, что спасли меня сейчас. Я добьюсь от вас ответа любой ценой, — говорила девушка, уводя пленницу из образовавшейся на улице толпы. Улицы наводнили драки. Охрана из поддержки хватала бунтарей, те отчаянно рвались к Лауре.

Удары, крики, и непрекращающееся шипение жгло уши всем наблюдавшим. Лаура схватила вернувшую облик Неретиду и понеслась прочь. Вряд ли она давала себе отчёт, правильно поступала или нет, но… минуту назад женщина не побоялась прикрыть её собой. Обе бежали через пронзавшую тело раз за разом боль. Лавировали между дерущимися, осматривалась. Ближе к очагу потасовки Лаура увидела Нелли, рассекавшую кожу противников светом; Питера, чьи цепи змеёй обхватывали одного заговорщика за другим.

Но лишь обернувшись в сторону имения Металлик, увидела шеренгу регентов.

Через секунду к цепям сына присоединились отцовские. Властными взмахами руки Уильям Металлик обезвредил всех бунтарей до единого.

— Есть раненые? — осведомился Роберт, проходя мимо схваченных металлическими пальцами и выискивая помощников. — Врачи уже здесь.

— Где Лаура? — закричала Нелли, едва встала перед дядей.

Люди поднимались с земли, стонали и жаловались. Врачеватели мигом рассыпались и начали лечить раненных охранников и слуг. Лауру нашли вместе с хромающей Неретидой.

Люди расступились перед прибывшими регентами. Уильям, Роберт и Сефар прибыли как можно скорее. Все ждали одного — доказательства покушения. Сефар имел все основания говорить, что Неретида испортила план, если бы не благоговел: жертвенным порывом она в разы его улучшила. Но не стал произносить вслух, предпочтя для беседы узкий круг регентов.

— Итак, — обошёл Уильям схваченных, остановив особенно пристальный взгляд на Гравине. И продолжил жёстким, низким голосом: — За покушение на убийство Лауры Флейм все участники заговора приговариваются к десяти годам заключения. Весть о нарушении нашей воли дошла до наших ушей. Придётся карать преступников со всей строгостью закона. Вы понимали на что идёте и не раз слышали запрет на причинение вреда Лауре. И за бесчеловечность поплатитесь ею же.

Позже отыскали Раиля Нотайлена, второго предводителя. Который долго не мог поверить, что его лишила чувств сама Принцесса Корнелия в облике Лауры Флейм. Уильям дал Питеру две склянки ракшасовой крови: Нелли и Питер, будучи в личине Лауры, отведут часть заговорщиков подальше от основного очага с настоящей опальной девушкой. И схватят, облегчая патрульным работу.

На месте устроили осмотр: выворачивали карманы заговорщикам и доставали сосуды с ядовитыми настойками — нашлось четыре. Ни одна не был пущен в ход, как запасной, крайний путь. Свойство каждого было известно Уильяму и раньше. Самой опасной была жидкость с грязно-зелёным цветом и легчайшим пряным запахом. Известная как отвар нескольких несъедобных трав, прожигала кожу, а под ней и мышцы, доходила до органов и пожирала. Достаточно выплеснуть на тело для мучительной смерти. Другие при впитывании в кожу вызывали головокружения и волдыри. Но самую опасную вытащили и уничтожили первой.

Уильям проследил за безопасностью Лауры, вызвал ей Дину Санарен, а Неретиду приказал взять стражам. Но главным «спектаклем» стала позорная процессия для заговорщиков. Всех заковали в кандалы и заставили пройти от начала улицы вплоть до имения Металлик. Лауру, казалось, мало волновало название процессии — она со смешением ужаса и радости осознала возможность ходить по Звёздной Дали и не бояться смерти. Жаль, это наслаждение не продлится долго.

Замысел строился на предложении Сефара примкнуть к Тандему и доносить сведения. Она дала согласие и обязывалась завершить план через несколько дней. Иного выхода нет. Лаура признавала, что виновата только она сама. Все годы её детства её право на жизнь оберегала Мелет, заплатив цену в виде позора матери-одиночки и её внебрачной дочери. Оберегала и от правды после наказа регентов не выдавать племяннице правду. Оберегала до смерти… настало время оберегать себя самой.

Тяжёлое небо не давило угрозой дождя, как раньше. Лаура хотела броситься на шею Нелли и заплакать от счастья, зная, что та заплачет следом, похлопать Питера по плечу, заставить того пригласить Нелли на прогулку и прекратить бояться её отказа. Обнять Роберта и поблагодарить за заботу, пожать Уильяму руку. Побыть со всеми, кто за эти дни стал так дорог.

Цветущую главную улицу пересекла очередная мелкая дорожка. На перекрёстке показался юноша. Он помахал процессии руками, затем протиснулся в толпу, любопытствую и прося у регентов пощады для отца.

Вряд ли кто-то из них заметил, что закованный Гравин Родрикон резко изменился в лице.

Его сын. Единственный, кто выжил и тоже помнил всё. Он спорил с отцом, не одобряя план захвата Лауры Флейм — называл это глупостью и безумием. Гравин долго спрашивал, хочет ли сын с ним, или нет…

Сын молчал. Тогда Гравин принял это за отказ, обвинил в предательстве семьи и прекратил с ним разговаривать.

Что оставалось думать изумлённому отцу, когда он увидел в руках отпрыска сосуд опаснейшей из настоек грязно-зелёного окраса?

Гравин бледнел, предвкушал самые неожиданные повороты и, едва услышав звук откупоривающейся склянки, обернулся.

Юноша поравнялся с Лаурой и долго разговаривал, прежде чем свершить задуманное. А когда занёс склянку, никто ничего не отследил.

Сын не выдавал себя до последнего и, сам того не зная, увильнул от разведчиков Регентства.

Никто не отследил отстранённого бунтаря и сейчас. Только заметили нечто между ним и Лаурой в самый последний момент…

… услышав пронзительно-звонкий, почти детский крик Фиры Левит.

***

— Роберт, — голос Терезы дрожал, почти срывался на плач. — Что за яд? Что вы с ней сделали?

Он с тоской оглядел больничный коридор и предложил спутнице сесть на скамейку. Тереза качнулась на месте и рухнула рядом с регентом.

— Фира плоха, не спорю, но она будет жить. Пока её поят обезболивающими зельями, но пара дней, и она выйдет здоровой.

— Не надо меня успокаивать, — сжала Тереза кулаки. — Скажите немедленно, что с моей дочерью?

Роберт тяжело вздохнул, меньше всего на свете желая делиться с вспыльчивой Терезой всеми деталями.

— Она оттолкнула Лауру от тайного заговорщика и попала под струю. Отвар Киприуса и Артезы. Ядовитые травы при варке могут поравняться с кислотой. Насквозь прожигают кожные и мышечные ткани. У Фиры задета часть шеи и лица. Благо, она догадалась надеть форму. Попало бы на плечо или грудную клетку, ближе к сердцу — мы бы её потеряли. Большее, чем она отделается — несколько швов на лице и шее, да и вряд ли заметных.

Тереза не нашла сил ответить. Бледная и трясущаяся, она тщетно пыталась изобразить какой-то жест. Роберт накрыл её ладонь своей с твёрдыми словами:

— Безрассудным героизмом Фира пошла в своего отца. И вы, и я это понимаем. От вас я требую не запирать её дома, как донесла мне Нелли, а почаще с ней общаться. Доверие поможет вам больше, чем попытки оградить. Она пошла в Ополчение, чтобы выстоять против Тандема — ей должно быть позволено больше, чем позволено остальным. Её воля возьмёт своё. Если будете и дальше подавлять эту волю… опасайтесь, как бы и Фира не последовала за Даниелем.

Тереза вскочила со скамьи, точно ужаленная.

— Не смейте!

— Иногда я вынужден говорить жёстко. Это не первый наш разговор. Не будь она моей подопечной, я бы промолчал.

— Не вы растили её, — по-змеиному прошипела Тереза, поправляя выбившиеся из дули тёмные прядки.

Зло поглядев на Роберта, она ушла из госпиталя.

Он медленно поднялся и вышел следом. В имении Металлик за Фиру волновались её компаньоны и регенты. За истинную дочь своего отца волновалась половина Дали. Лаура не находила себе места и плакала, Нелли стояла рядом, боясь признаться плачущей: она и привлекла Фиру тогда. Но после утешительного объявления Дины Роберт спешил объявить: Фира спасена.

***

— Нелл! — простонала Лаура в попытках задобрить хмурую Принцессу. Весь вечер они с Питером кружили возле неё, подобно детям возле усталой, пришедшей с работы матери. — Там много вкусной еды. Прошу, мне нужна компания! У меня никого больше нет.

— Благодарю, не стоит. Я домой, — отвернулась Нелли, коснувшись шершавых обоев коридора.

В честь успешного воплощения задуманного Уильям расщедрился на праздничный стол с роскошнейшими в Дали яствами. Лаура, как виновница торжества, отчаянно просила Нелли сопровождать её.

Солнце, весь день прятавшееся за тучами, ушло за горизонт, окрасив небо в тёмно-серый. Лишь изредка тучи размыкались и открывали вид на чистое ночное полотно.

Лаура веселилась, Питер сдержанно улыбался. Казалось, одна Нелли осознавала серьёзность положения в полной мере — и потому ей до боли в скулах хотелось плакать. Царящая вокруг радость только подталкивала спрятать лицо в руках и дать волю слезам.

— Дура! — выкрикнула она, зло глядя на Лауру.

Та кивнула с впечатляющей невозмутимостью.

— Раз я дура, ты должна пожалеть меня и пойти.

Нелли ударила по тумбе кулаком так, что металлические статуэтки пошли ходуном. Страх и ярость хотели сорваться с языка в виде громких и грубых слов.

— Неужели тебе не страшно за себя… — грудным, надсадным голосом выдала Нелли.

— У меня будет время побояться и поплакать, — серьёзным голосом ответила Лаура и обняла со спины девушку, ставшую ей самой близкой подругой. Ту, Фиру, она тоже будет помнить — их совместное чтение сказок, игры в саду имения Флейм, споры с вечно недовольной Терезой. Улыбка уходящей дружбы, забота тёти Мелет — всей прежней жизни будет преследовать юную разведчицу в кошмарах. Лауру, поставившую на кон жизнь, чтобы примкнуть к Тандему и добывать для Дали сведения. — Нелл, не знаю, как ты, но я привязалась к тебе за эти дни, и мысль, что я уйду, меня убивает. Мне осталось несколько дней! Всего два… или три, как Уильям скажет. Ты носила еду, выходила со мной гулять, чтобы я хоть немного дышала воздухом. Пожалуйста, сделай для меня последнее.

Нелли откинулась на стенку, устало прикрыв веки.

— Веди.

Лаура улыбнулась и снова приобняла её. Три товарища были самыми поздними гостями торжества. Сияние ламп неравномерным слоем ложилось на серебристые обои с орнаментом, витиеватые статуэтки и лакированную мебель. В конце располагалась дверь кабинета.

— Знаете, сегодня ко мне подошла служанка и спросила, какую роль в плане сыграла Неретида, — задумчиво начал Питер.

— Что ты ответил? — встревожилась Нелли.

— Что она обязательно когда-нибудь узнает, — пожал он плечами и улыбнулся. — Её заперли на чердаке имения. День казни — послезавтра. — Питер обернулся и пристально взглянул на Лауру. Лицо у неё вытянулось.

— Значит…

— Хватит! — пресекла Нелли разговор. — Она хотела отпраздновать. Пойдём.

— Да, — нервно усмехнулся Питер, почёсывая затылок. — Прости, надо было сообщить раньше. Или позже. Всё равно. И ещё — Найтен попросил кухарок приготовить мясные пироги, как ты любишь.

Лаура с благодарностью кивнула. Товарищи преодолели самый длинный из коридоров имения. Громоздкая дверь гостеприимно распахнулась. Все регенты были в сборе, ровно как и слуги, снуя и доставляя всё новые тарелки с едой. Сияние фруктов с свете ламп манило, салаты, политые маслом, рябили в глазах, пироги источали приятный аромат. Уильям приветливо махал рукой, Роберт подался навстречу. Найтен, чувствительный, как никогда раньше, пристроился на стуле в углу и вытирал выступившие слёзы.

— За Лауру! — прогремел сонм голосов, и она выпрямилась струной.

— За отважнейшую, — добавила Нелли и встретила поддержку в виде кивков.

Лаура, стеснённая пристальными взглядами, прошлась до середины стола и робко сорвала пару виноградинок с увесистой зелёной грозди.

Весь вечер в звоне бокалов и хрусте пирогов люди провожали её. Уильям от всей души благодарил её в мыслях, словах и поступках. Роберт давал наставления, Найтен не смог выговорить и слова, только всхлипывал, и Лаура с неловкой усмешкой попросила слуг дать ему салфетку. Питер приобнял её за плечо и похлопал по лопаткам. А Принцесса молчала. Лишь стояла поодаль и с тёплой улыбкой провожала в опасную жизнь. Как ни странно, молчание было тем, что Лаура хотела больше всего; и Нелли его дала.

Среди людей, заслуживших прощания, осталась только Фира. Её отважное хрупкое тельце, взявшее на себя бремя боли и мучений. Вечно улыбающееся лицо, шутки, над которыми никто не смеялся. Фира создала её счастливейшие детские воспоминания и продолжит жить в них резвым смеющимся ребёнком, которого она, хмурая и язвительная, всегда оттеняла. Люди отвлекались на сторонние разговоры, пили хмельное и рассказывали истории из жизни. Наконец Лаура смогла уединиться и взглянуть в окно, на одинокий домик её подруги, а после — госпиталь, где та лежала. И попытаться говорить с ней сквозь преграду из стёкол, заборов и километров воздуха.

Глава 6. Целитель и госпиталь раненых душ - 1

— Ты обязана.

Лерна закатила наполовину ослепшие глаза и закуталась в плед. Мягкая перина, не тревожащая ночами хрупкие кости, заждалась хозяйку. В паре метров от кровати, в тёмной, наполовину пустой комнате восседал Комиандр, вооружённый дневником и хитрой улыбкой.

— Пустое это всё, пустое, — вяло отбивалась она.

— Не понимаешь меня и не жалеешь моей больной головы, так имей совесть послушать это.

В глубине души Лерна давно сдалась на волю почитателя Тобиаса. Казалось, мир ждал её кивка затаив дыхание.

— Только побыстрее.

Комиандр, не ожидавший иного, поёрзал в кресле для удобного положения и с горящими глазами провёл по ветхой странице.

— «Сегодня четырнадцатое ноября, и я в полном отчаянье. Заводя этот дневник, никогда не думал, что буду изливать сюда нечто, именуемое душой. Отнюдь, его предназначением было хранить мои опыты в «бумажном обличье». Но сегодня я решил исписать страницы мемуарами. Быть может, так удастся навести порядок в мыслях и прочертить чёткую линию. Линию, что привела меня (и если бы только меня!) к тому, что есть ныне.

Начну с давнего. Счастливые, поистине светлые времена двадцатилетней давности. А может, и дальше. Глубже. Я не знаю, откуда всё пошло. И я думаю… что бы мы ни делали, вина лежит не только на нас, забывшихся и возгордившихся. Отследить переломный миг, да только каким образом, если я его не застал?

Я был странным ребёнком с рождения — так говорили мне родители до своей смерти, так говорили родственники, меня приютившие. Но все эти люди были добры и потакали моим желаниям и, если можно так выразиться, талантам. У тётушки и дядюшки росли шумные, но весёлые работящие дети. Они таскали воду из колодцев и родников, бегали по рынкам и учились управляться с хозяйством в то время как тётушка и дядюшка возложили на влюблённого в науку меня груз надежд и не утруждали даже уборкой.

В одиночестве жилось уютно. Я был повелителем своего мира, где элементы — будь то свитки со странными письменами на древнем языке или склянки с маслами — пребывали в непоколебимой гармонии. С дядюшкой моим, да обласкай Высшие его душу, мы были очень близки. Он заходил ко мне в комнатушку на мансарде с телескопом и полночи мог рассказывать о созвездиях. А мне не хотелось смеха, что доносился с нижнего этажа. Не хотелось и друзей. Я всё хотел слушать истории про далёкое, непостижимое, потому что прикованные к земле стопы вселяли тяжёлую скуку. Дядюшка — вот он, мой неиссякаемый светоч с детства и по сей день, даже после смерти. С ним мы ходили в храмы Высших, учили их заповеди, он рассказывал мне историю нашего мира.

В один день я захотел ставить свои опыты. Дядюшка поощрял, несмотря на протест тётушки и недоверие со стороны невеликовозрастных братьев и сестёр. Гувернантки тоже предостерегали, но не он. Простейшая на тот момент потребность: ингредиенты. Травы, коренья, гербарии, виды почв, плоды растений, трупы насекомых. Разумеется, для покорения новых вершин нужно идти на риск. И вот я, никогда не вызывавший сомнений в своей прилежности и покладистости, решил этим воспользоваться. Жили мы ближе к окраине Дали, а там, за кварталами и улочками, расстилались леса и степи. Стойкий и резкий хвойный аромат, купол светлеющего неба с угасающими туманностями… Я отправился за нужными мне, доморощенному тринадцатилетнему алхимику, травами и кореньями. Прихватил с собой лишь корзину да флягу с водой, если настигнет жажда. Не было страшно, как всякому ребёнку, что попал в непривычное, незнакомое место. Высшие мне свидетели, я был странный ребёнок. Я будто знал этот мир ещё до того, как успел увидеть его. Несколько знакомых полян — стало так тесно пребывать на них, когда дальше, за перелеском, будоражащие воображение просторы… Я пересёк перелесок по широкой тропинке и вышел на неизвестные места. Шёл долго. По каменистыми холмикам, мураве и песку. Горло, как сейчас помню, страшно раздирало от жажды (фляга опорожнилась до ужаса быстро), но я условился забыть об этом и двигался навстречу желанию сорвать траву, не то чтобы редкую, и всё-таки требующую время на поиски — сильвирро. Перелесок, поляна, ещё одна, третья, снова… Глупый, наивный Тобиас не думал, что он уже не найдёт дорогу обратно. Но вдруг Тобиас стал нечеловечески упрям, словно бы копил упрямство все недолгие тринадцать лет и наконец дал ему волю. Я пишу, и воспоминания того дня воскресают в моей голове… вижу всё очень объёмно и живо, словно могу коснуться тринадцатилетнего себя рукой. Сильвирро, сильвирро, сильвирро. Счастливый бред поглощённого азартом юнца. Перебивался, как мог: находил яблони и срывал плоды, собирал съедобные ягоды, порой — во имя Светлого! — даже ощущал страх за себя и выговор, который получу от тётушки. И тут же успокаивался мыслью, что первая оплошность сойдёт с рук: до этого я не тревожил взрослых хулиганским поведением, даже напротив: прослыл тихоней, отсутствия или присутствия которого привыкли не замечать. Тогда я понял две вещи. Крики тётушки неминуемы и… за всё надо платить.

Сильвирро колыхалась на ветру, точно приветствуя отчаянного путника. Ковёр с тысячью бронзовых ворсинок расстелился передо мной, грея ноги. Я осматривался и ощущал какое-то злостное, безумное блаженство, после чего взвизгнул и упал на землю, болтал руками и ногами, потом вскочил (о нет, это я не бродил полями и лесами весь день, усталый, как дядюшка после работы! Совсем нет! Заснул изнурённый Тобиас, а проснулся дикий мечтатель!) и начал рвать один стебель за другим, жадно, вожделенно.

Я прижался к земле, дабы не перепутать сильвирро с невесть чем ещё, ползал любопытным восторженным младенцем.

И это спало во мне? Эта необузданная дикость, надежно спрятанная за вышколенность и безразличие к быту и людям?

Помню испуг, собственный крик о помощи и то, как своей хилой рукой я пытался удержаться за выступающий из отвесного склона камень. Как сильно нужно согнуться над землёй и как глупо забыть про осторожность, чтобы сидеть на краю обрыва и не заметить его? Соскальзывал и соскальзывал, подушки ладони, затем пальцы… Но Высшие Силы помогают.

Со звучным «Эй!» он, этот резвый мальчишка, схватил меня рукой, противоположной моей: сильная, упитанная, ловкая. Миг, рывок — и я очутился на земле, ощущая, как мальчишка уводит меня от обрыва и что-то бормочет.

— Что такое? — обернулся он на меня, одарив недоумённым взглядом тёмных глаз. Высокий, спина гордая, сложен крепко и ладно — в нём кипела бурная жизнь, и он не мог держать её в пределах тела и разума, как я. Одет он был в холщовые бриджи, которые несколько раз подвернул, в какую-то жалкую ситцевую рубаху с жилетом поверх и потрёпанные сандалии.

— О, Высшие… Как же я мог упасть? Тут же… тут…

— А я почём знаю? Тебя не Тобиасом случайно звать? Его описывали таким же тощим глазастиком.

Отчётливо помню волну ужаса, прокатившуюся по телу. В мыслях уже предстала разъярённая тётушка, что послала всю Даль — даже незнакомых мальчишек — на мои поиски.

— Да… А как ты нашёл меня? Как тебя зовут? — я никогда не отличался общительностью, но познакомиться со спасителем показалось необходимостью.

— Такой же хиленький, как мои… — он оглянулся по сторонам: — Эй! Где вы?

Мальчуган заметался на месте, затем схватил меня за руку и деловито, будто мы с ним давние знакомцы, куда-то потащил. Я едва успел подхватить корзину.

— Кто вы? Как вас зовут? — Я был в ужасе. Пару мгновений назад меня вытащили из пропасти, чтобы без каких-либо объяснений повести в лес. Я спотыкался о коряги, но меня уверенно вели вперёд.

— Упаси Высшие, если они набрели на какие-нибудь ядовитые ягоды, — бормотал мой спаситель. — Я убью их. А потом тебя! — и обернулся ко мне с белым от ярости лицом. — Я не хотел подводить их к обрыву! Велел сидеть на месте — так они и убежали, и хорошо, если вместе. — Через пару мгновений его гнев улёгся. — Ну давай, отвлеки меня. Расскажи, что ты там собирал в свою корзинку. Уж вижу, что не цветочки!

— Сильвирро, — устало обронил я.

— Что ж, муку из такого не молят, — усмехнулся он. — А вот отраву сготовить — запросто. Кто же твоя жертва, юный отравитель?

Не успел я оскорбиться его гнусным предположением, как мы одолели перелесок и увидели на поляне двоих детей.

— Рулла! Мидлен! — позвал он своих сестру и брата — близнецов лет шести. Сравнив мою хилость с их, он не соврал. Маленькие, бледные до болезненности, но радостно улыбающиеся дети подбежали к брату. Он сел на корточки и не без ласковой улыбки отчитал их за то, что они потерялись. — Проказники! Хулиганьё! В лесу водятся карабульницы, стр-рашные такие, забыли? — и развёл руками, как птица расправляет крылья. — Бегают быстрее меня!

Я чуть не ощутил стыд за то что я, знатный книгочей и юный исследователь, не знал, что такое карабульница. Нескоро я понял, что это внушающее страх слово он придумал сам.

— Помним, — пробормотала Рулла. — Мидлен меня повёл! Сказал, там земляника есть, а мы отойдём недалеко!

Старший брат переводил взгляд с одного близнеца на другого, уперев руки в бока.

— Мид, ты голову потерял? Ты знаешь, какие у неё клыки, а? — и приподнял рукав рубахи, оголив небольшой шрам на предплечье. — Вот. Видите? Это я однажды так заблудился, хотя папа предупреждал: не ходи в лес один! А она ка-а-ак набросится из-за камня, и всё! Пропал я, думал. Люди добрые спасли. А помедли они секунду — не было бы меня! Съела бы тварина!

Девчушка взвизгнула.

— Прости! Больше не пойдём, не пойдём, правда! — и кинулась к нему в объятья.

Он подхватил её, как куклу. Она и казалась мне настоящей фарфоровой игрушкой в руках такого высокого крепкого детины. Он любовно её обнял и начал целовать в щёку, укачивая на ходу, словно младенца. То ли отец им был, то ли мать, а может, и всё вместе.

— Как Мид чего предложит без моего ведома, сразу ко мне беги, — наказал он. — Ты у нас проказник, а?

Мальчик виновато понурил голову.

— Я думал… мне сказали, там земляника…

— Земляника, земляника! Суётесь, будто не пробовали никогда, а я ходи тут с вами. А, впрочем, кто ж за вами ещё так походит, как я… — старший брат донёс сестру до её близнеца, опустил на землю и посмотрел на меня со смешком: — Теперь пошлите, этого кузнечика проводить надо. Так глаза таращит, сразу видно, сам дороги не найдёт.

Он решил отвести меня к тёте, что, по его словам, разволновалась за «своего милого Тобиаса» до слёз. А когда представил пропавшего меня семье, тётя сжала его в крепких объятьях (уже после того, как отчитала за безрассудство меня) и спросила имя. И снова эта коварная, интриганская улыбка.

— Его Королевское Высочество Сандженис Стелспатиум, — гордо отчеканил он и перевёл на меня хитрый взгляд, вызвав в руке свет василиска.

Как легко опешить от осознания, что тебя спас сам принц, сын Великой Кадентии и наследник престола! Его выдавала лишь речь и какая-то особая отточенность в каждом жесте. Возможно, я бы не узнал ответ на вопрос, что толкнуло его гулять под видом простолюдина с братом и сестрой — Её Высочеством Руллой и Его Высочеством Мидленом. Возможно, я бы увидел его, юного кронпринца, прозванного в народе Диким Санджем, в первый и последний раз. Тогда жизнь у нас обоих текла бы спокойнее… потому, что она текла бы раздельно. Но по дороге домой он с любопытством, таким же искренним, как у меня, стал интересоваться травами в моей корзине. Никто из моих двоюродных братьев и сестёр не смог бы назвать и одной — Сандженис же перечислял их с таким знанием дела, будто в свободное время мой дядюшка обучал и его. Я не мог не отвечать, не пояснять. Отсюда всё и пошло. С сильвирро и моего пугающего азарта.

Забавно с высоты прожитых лет наблюдать за собственной жизнью и людьми, в неё пребывавшими. Год будет плыть за годом, кто-то будет знать тебя десять лет и неловко молчать при случайной встрече. Мы знали друг друга меньше часа, а делились друг с другом всем, что имели на душе. Впервые в жизни молчун Тобиас произносил в день столько слов, говорил и смеялся до хрипа в горле. Сандженис таков, что находит собеседника в ком угодно, расшевелил и каменное изваяние вроде меня. Я восхищался, но думал, что останусь для него одним из сотни спутников на короткий вечер. Обаятельный, дружелюбный — но проходящий; вспыхнет, ослепит — и погаснет, уже не помня, кто ты такой. Подходя к дому, я уже не боялся гнева тётушки, а грустил и хотел попросить его остаться. Но смолчал. Тогда он — Высшие Силы, я верил, что он прочёл это желание на моём лице! — обещал, что вернётся в мой дом с книгой по варке зелий.

Так и началась наша болезненная, весёлая, ужасная, отчаянная, безумная дружба.

Образование кронпринца делало его сведущим в бесчисленных науках, не только в алхимии. Но он открыто признавал моё в ней превосходство. Обыкновенный любитель, в то время как я — демиург материи (клянусь, моей совести не хватило бы так себя расхваливать — как, впрочем, и фантазии). Он как-то совмещал в себе озорника вместе с возвышенным поэтом. Это был тот вид детей, что всегда добиваются цели без труда, без усилия запомнят сложное правило или решат мудрёную задачу. Для таких всё слишком просто, и, убегая от скуки, они окунаются в риск.

Отныне в мирке причудливых стеклянных сосудов жило двое. Часто он наведывался к нам с наполненной доверху корзиной фруктов и пирожными — и, разумеется, братом и сестрой. Ласковые, тихие дети. Помню, как болезненно-бледная принцесса Рулла сидела на моих коленях и слушала сказку, которую я читал. Сандженис отпускал ласковые колкости про её влюблённость. Обещал, что женит меня на ней, едва ей исполнится семнадцать. Мнением скромного Тобиаса он, конечно же, не интересовался…

… как, впрочем, и правилами приличия вне дворца и присмотра строгих нянек. Не зря люди Дали, прознавшие о живущем на улице наследнике престола, дали ему прозвище «дикий». Быть может, странно, но он им гордился. Кадентия, говоря на чистоту, запрещала ему выходить из дворца, но Кадентия была погребена управлением страны. А он, пользуясь этим, ухищрялся проскальзывать через чёрные ходы дворца, и когда няньки находили его после нескольких часов отсутствия, дарил им букеты полевых цветов с уверениями, что сегодня их глаза особенно прекрасны.

— Так почему кронпринц изображает из себя оборванца? — однажды я всё-таки решился это спросить.

Мы сидели у бирюзовой глади широкой и величественной Миллаизы, реки-королевы. Сандж с необычайным для своего характера умиротворением закинул в реку удочку и ждал рыбы. Неизвестно, зачем наследнику престола ловить рыбу, но ему нравилось. Он прихватил с собой подстилку, где мы вчетвером расселись, и деревянное ведро. Наигравшиеся с братом Рулла и Мидлен тогда упали без сил и заснули. Во сне Рулла касалась моей спины и улыбалась. Природа жила спокойствием, вдыхала и выдыхала, обдавая легчайшим живительным ветерком. Мерное колыхание травинок, разлившееся по земле оранжевое сияние заката. Река с проскальзывающими серебристыми всполохами — мелкой рыбёшкой.

Сандженис долго молчал, прежде чем ответить.

— А про короля много знаешь? Разумеется — ничего, кроме имени. Он умер рано. Рулле и Мидлену было по году, а мне восемь лет, — рассказывал он о первом короле Звёздной Дали Джиллионе — в силу робкого нрава потерявшегося на фоне великой Кадентии. — Он везде брал с собой меня, выводил за пределы дворца и показывал леса. И рыбу ловить научил, и отличать съедобные грибы от ядовитых. Нас было два оборванца — пока подхваченная зараза не сморила его.

— А… Её Величество Кадентия? — сломанным робостью голосом проговорил я.

— Мама… Она — королева. Он часто называл её каменной. Так и говорил — каменная Кадентия. Сёстры, она и немая тётя Анетта, всю войну прожили вместе, и так до сих пор друг за друга держатся. Но это ничего. Мы уж справимся, — и с лаской оглянулся на близнецов.

Я едва удерживал вопросы на створках губ. Я, как полагается самому преданному поклоннику, вёл себя отвратительно. В один миг нить терпения оборвалась, и страшные вопросы про Анетту и Кадентию полились водопадом. Он изумился, но тут же отвлёкся на пространные ответы. Рассказал про Анетту, старушку с обездвиженными ногами, что за жизнь не обронила и слова — язык ей отрезали ещё в юности. Кадентия бредила идеей заставить её ноги ожить, а язык заговорить — но больше чудес Высшие ей не даровали. Про то, что родился у матери с отцом поздно, но всё же не так, как Рулла и Мидлен. Из чрева уже немолодой королевы они вышли хилыми и больными, такими оставались и сейчас. И когда подхватывали случайную заразу, Сандженис неделями не покидал их общей опочивальни. Врачеватели наказали королеве беречь детей и их шаткое здоровье, слабое сердце — но всё ревностно делал Сандж, ведь они — родные, они — единственные, кто принадлежит ему безраздельно и навсегда. О, как он надрывал глотку, доказывая врачам, что на природе им лучше! И оттого стал брать их с собой. Он не прогадал: при солнце сами дети начинали светиться.

Можно думать, что тянулись годы. Отнюдь! Мне по-прежнему было тринадцать, ему — пятнадцать. Я любил его, Руллу и Мидлена, пикники у Миллаизы, сказки древних времён, безмятежные летние дни и зарево закатов. Иной раз дети оставались во дворце на занятиях, а Сандженис направлялся к моему порогу и без внятных объяснений куда-то тащил. Однажды он узнал о горячих источниках за лесом. Валуны прорезали поток и создали мощную стену, раздваивая течение — по одну сторону купались женщины, по другую мужчины.

Что ж — уже тогда он был жаден до женского общества. Узнав об этом «прекрасном, удивительном месте» он помчался ко мне. Разбавляя вялый интерес, во мне клокотали наставления дядюшки и нравоучения тётушки. Но упрямство кронпринца (грустно понимать: все занимались его образованием и никто — воспитанием) взяло верх.

Девицы купались в сорочках. Впрочем, намокшая ткань так очерчивала тело, что долго унывать Сандженису не пришлось.

— Смотри, Тоби! — говорил он, расплываясь в улыбке. — Вот та, возле берега, хороша. А тебе какая нравится?

Возможно, я безумец, или не человек вовсе. Высшие Силы, я не видел красивых. И не потому что они таковыми не были. Только сутулые плечи, кривые позвонки, неровным хребтом выступающие через слой прилипшей к телу ткани. Форму, цвет локтей, угрозы болезней, покраснения кожи и состояние зубов.

— Ох и зануда ты, — пробурчал он, когда я завёл разговор об узкобёдрой девушке и том, как тяжело ей придётся при родах.

Через месяц Сандж заключил: я влюблён в науку, и она будет мне женой, которая переживёт меня и найдёт новых гениев, выйдя замуж следом и за них.

И всё же среди сотен куда более интересных людей он избрал меня. Нескоро я понял: он нуждался в молчании. Ценил то, как я молчал в ответ на его правоту и его ошибки. Поэтому каждый день он брал это молчание с собой.

Проходил счастливейший для нас обоих год. Мы бродили по полям Дали, ночевали под открытым небом у потухшего костра и смотрели на струйки дыма, пока сочиняли близнецам сказки, иногда даже страшные. Он брал книги из королевской библиотеки и приносил мне для первых опытов. О, как он верил в меня и всё, что я делал! Искренне. Не помня, что мне тринадцать. Верил восторженно, слепо, пророча мне славу на всю Даль и ничуть не меньше. Водил во дворец, представляя известным придворным алхимикам с таким видом, будто я им ровня. Может, именно его вера сделала меня тем, кем я являюсь? А дворец! Что за дворец! После нашей усадьбы в два этажа он казался обителью Высших, куда смертные вроде меня ступать недостойны. Я видел Кадентию, имел честь здороваться и получать в ответ сдержанный, холодный кивок.

Он обращался к ней настойчиво. «Мамочка, ты устала?» — и ластится, точно кот. Мог первым подойти в кабинет и спросить, не нуждается ли она в успокаивающем отваре, зачитать ей вызубренный пассаж из трудов Амрио, будто красуясь, чтобы получить в ответ отрешённое «Ты что-то сказал?»

Выходя из кабинета, поворачивался ко мне и улыбался:

— Ах, мама-мама. Такая она у нас, занятая.

Ему не нужно было ворошить. Он думал, вероятно: пусть всё идёт, как идёт. Ему удобнее так, как оно есть. Уж не она ли научила его терпеть боль и жить так, будто её нет?..

Кадентия имела совет, слуг и достаточно времени, но день за днём шепталась о чём-то, не замечая ни меня, ни Санджа, ни близнецов.

Никогда, даже в день, когда на алом закате им обоим стало дурно. Рулла и Мидлен одновременно свалились на траву и стали жаловаться на боль в левой стороне груди. Сандж уже не удивлялся таким случаям — сказал мне брать на руки Руллу и вести во дворец. Я, как открывший у себя исцеление, пытался помочь — но облегчение быстро отступало. Мы остановили первый проезжающий экипаж, а когда Сандженис представился, мужик отвёз нас без платы прямо к дворцовым воротам. Лёгкая как былинка принцесса Рулла находила силы улыбаться. В перерывах между исцелением я целовал её детский потный, смертельно-горячий лоб, а она отвечала, что ей лучше. Помню, с каким теплом засмеялся Сандж, услышав это. Сказал, что попросит Тобиаса остаться на ночлег, если она захочет. Рулла закивала и заметно повеселела.

Я на удивление хорошо всё помню, притом едва осознаю всё, что произошло вчера.

Отчаявшийся владелец этого дневника пытается избавиться от стискивающих горло образов прошлого.

Близнецам дурнело день ото дня. Кадентию долго не могли найти в дворце, а когда нашли дверь, она запустила в слугу фолиант приказом не тревожить и угрозой смерти каждому, кто войдёт без разрешения. Всё, казалось, обрушилось. Что происходит? Что случилось с Её Величеством? Сандженис отказывался давать ответ на этот вопрос, но он знал — знал всё лучше, чем кто-либо. Он немедленно отдал приказ вызвать лучших врачевателей Дали, в том числе и моего дядюшку. Сам он, в отличие от матери, исцелять не умел. Ни целительная сила рук, ни поразительное разнообразие настоек с пряным ароматом не помогали. Я сидел у изголовья кровати и держал худую ладошку Руллы в своей, а она красная, горячая, смотрела на меня и называла именем старшего брата. Он сидел на кровати, заняв место между братом и сестрой и гладя их по лбам. Они обхватили его с обеих сторон. «Ну не могу я сидеть тут весь день. Я же спасать вас должен», — одёргивал он их руки, говоря это дрожащим голосом. Понимал, видно, что спасает — только тем и спасает, что сидит рядом. Одной ночью близнецам удалось ненадолго уснуть, и мы с Санджем стояли на просторном круглом балконе, опираясь на холодную баллюстраду. Мягкий ветер дул в лицо. Ночь. Сандж сказал, что они и я — его единственные близкие люди. Я понимаю, почему хорошо переживал одиночество — знал, что у меня есть любящая меня семья. А он летел в мире один, даже с близнецами — один; птицей с подбитыми крыльями. Но отчаянно хотел жить, вырастить искусственные кости, вставить искусственные перья, но жить.

Шли дни, мы редко выходили из комнаты больных. Помогали моему дюдяшке, он учил меня, я пытался сделать что-то… тщетно. Ясновидящие отмечали сбивающееся сердцебиение, предрекая смерть.

Верил ли Сандженис? Он скорее перевернул бы Даль верх дном — чем, впрочем, и занимался, внезапно срываясь вон из дворца и приходя с колдунами, знахарями, даже экзорцистами. В детях не оказалось злых духов, не нашли и проклятий с порчами. Сандженису было бы легче, окажись у них бесы — бесы слабее судьбы.

Духота, летний жар, горячий, покалывающий кожу воздух. Ритм моего сердца отбивал худший ответ, и Сандженис наконец попросил меня его высказать. Помню выжидающий зоркий взгляд с искоркой злобы. Одно моё «нет» норовило раздуть из неё пожар.

Но вместо этого я проронил то, о чём думал не один день:

— Почему тебе не пойти к ней?

— Тётушке Анетте уже неделю как плохо — говорят, её отравили. Никто не знает, правда это или нет.

— Её дети, её кровь! — горячо воскликнул я. — Высшие даровали ей свою силу, а что она делает, когда её дети умирают?

Помню, как прочёл в его глазах желание убить меня. Он сорвался с места и хотел ударить, но удержался. Далее последовал отчаянный, надрывной крик — они обязательно, непременно будут жить, а я не имею сердца, и на Руллу, его любимую Руллу, мне всё равно.

Не знаю, сколько прождал бы успокоения — моя рука сама схватила его за крепкое запястье. Я дёрнулся вперёд, не глядя на Санджа, не заботясь о его мнении. Мы дошли до опочивальни сестры королевы.

Кадентия сидела за столом и варила для Анетты какой-то отвар. Обезболивающий. Помню холодную комнату, хрипы немой Анетты, стойкий пряный аромат, трясущегося Санджениса — ему не хватало силы голоса, чтобы позвать маму на помощь.

Принято считать, что Кадентия обезумела после смерти Анетты. Ложь. Она была безумна уже тогда, когда худые скрюченные пальцы клали в зелье одну траву за другой, а белые потрескавшиеся губы повторяли «Высшие не решат за меня, кого отбирать».

— Мама, — обронил Сандж — будто случайно, будто виновато.

— Я велела оставить меня с сестрой наедине.

— Рулла и Мидлен плохи. Они оба при смерти! — Забавно: только что он хотел ударить меня за те же самые слова.

Удивительно, но это отрезвило её. Взгляд как будто изменился. Умирающие дети — Бог знал, Кадентия насмотрелась на оных при войне — и вряд ли желала видеть смерть своих. На мгновение она застыла, выбирая между Анеттой и близнецами, краями мира, которые смыкала своими сильными и жёсткими руками. Потом словно что-то вспомнила, и это дало сделать выбор.

— Не надо было рожать в такой поздний срок. Ничего хорошего из этого выйти не могло, — бросила она. — Достаточно с меня. Я спасаю лишь того, кого могу спасти.

— И всё? — голос Санджениса истончился.

— Они постоянно болели. Чего только сейчас спохватились? Почему целители не справляются? — тут она нашла глазами меня. Этот взгляд я обречён помнить вечность. — Ты же целитель! Давай, покажи дар. Давай! Вылечи моих детей, — вцепилась она в меня. Я потерял голос и шептал в ужасе, что силы моего дара не хватает. Тогда она спросила про дядюшку, а на ответ о его беспомощности прокляла нас обоих.

— Оставь его в покое! — пожалуй, я ещё раз стал обязан Сандженису жизнью.

Кадентия подняла на него острый, истинно хищный взгляд:

— Я сказала тебе идти.

— Втоптать бы то, что ты сказала, в коровий навоз, — прошипел он. Затем сорвался с места и схватил за руку, да с такой бешеной силой, что сумел сорвать её с табурета: — Я тебя насильно потащу! И не вырвешься. Нет. И думать забудь. Умру, но дотащу. Сделаешь всё, что от тебя нужно. И всё. А потом я смогу с чистой совестью придушить тебя. Ты запиралась в кабинете, когда выгоняла меня. Не одна. Я слышал, как вы решаете государственные дела с этим длинноногим индюком. А потом ещё был. И тоже — государственные вопросы! Я знаю, сколько их у тебя, что тех, что других! А может, я тоже от кого-то из них, а не от короля? — Сандженис расхохотался, запрокинув голову. Слёзы были, был пот, и всё это водопадом текло по его коже.

— Выродок! — рявкнула она и зажгла руку. Свет. Жжение.

Он закричал от боли.

В тот момент я наблюдал то, что не должен был наблюдать. В тот момент я стал особенным. Она с удивительной для истощённой женщины силой повалила Санджениса на пол. Кадентия била его по голове, и шею пыталась сдавить, ударами рук разрывала рубашку, а под ней и кожу — до ссадин и крови.

Я искренне недоумеваю, как он нашёл в себе силы хотя бы подняться. Тогда я увидел алый цветок на его рубашке и быстро потащил из комнаты.

Мы ушли, а когда вернулись к близнецам, увидели дядюшку и два остывающих тела. Рулла и Мидлен держались за руки, отправившись в смерть вдвоём — как пришли и в жизнь.

Подойдя к кровати, их брат встал ровно и обронил:

— Не нужно было рожать так поздно. И правда, ничего хорошего.

Помню, дядюшка уставился на него сначала изумлённо, потом с сочувствием.

И ведь Сандж так и не заплакал. Не подошёл поцеловать их худые ручки, и глаза обоим пришлось закрыть мне.

Кадентия отказывалась покидать комнату сестры и пропустила несколько собраний совета. Наконец на одно из них явился её сын, держащий в руках стопку бумаг. Он прошествовал до стола и сел на место матери, готовый слушать доклады. Если из-за юного возраста он чего-то не знает — любезные господа объяснят, если чего-то не сможет — помогут, иначе по доброй воле он отсюда не выйдет. Когда Сандженис заговорил, его едва расслышали. Господам-советникам пришлось повернуть к принцу голову и вслушиваться изо всех сил. Он продолжал говорить, не утруждаясь повышать голос и оттого собирая на себе всё больше и больше взглядов. Он запретил себе ненужные, суетливые движения, а кулаки при случае разжимал в демонстративной медлительности. Нельзя быть мягким, потому что остальные увидят в этом слабость; нельзя быть злым, потому что остальные увидят в этом зачатки безумия его матери. Оставалась дрожащая в притворной учтивости улыбка и яд в словах. Если члены совета и были недовольны, они это скрыли.

Сандж взялся за ожидающие его дела, пугающе бодрый и деловитый. Сам заказал один широкий гроб (они должны уйти вместе), сам выбрал место захоронения. Уселся в кабинете матери, раздавал приказы тоном, не терпящим возражений, бороздил дворец от одного конца до другого, контролируя исполнение каждого из поручений. На похоронах Риллы и Мидлена он рассеянно спрашивал слуг, не выйдет ли мать из дворца.

Увы, она не вышла. Анетте стало хуже. Разумеется, скоро ушла и она.

Я думал, что ничего хуже Кадентия в своей жизни уже не сделает, однако нет. Прошёл день со смерти Анетты, когда затишье в её опочивальне сменил вой. Камеристка и пара горничных — единственные, кого иногда запускала Кадентия, — обнаружили смерть Анетты и сообщили остальным слугам. Запах усиливался; тело нужно было готовить к погребению. Кадентия, больше суток не издавашая ни звука, вдруг бросилась на слуг, обрушив на них всю мощь своего дара. Мужчины, что вызвались вынести тело, убежали. Женщины знали свою королеву дольше и верили в неё отчаяннее. Рыжую горничную Кадентия схватила прямо за узел её волос. Дар прожёг чепец, оставив от него кусок жгута, а волосы горели и плавились, как если бы кто-то держал их над огнём.

Сандженис видел, как эта горничная просила у королевы прощения, но не за дерзость — за неблагодарность. «Вы дали мне кров и еду, а я вздумала отнять у вас самого близкого человека». Тогда Кадентия отняла руки. Свет погас, обнажив самые обыкновенные, хоть и иссохшие, пальцы. «Если хочешь искупить вину, то оживи мне её. Это ты её убила! Ты! Сама только что призналась, что виновна в её смерти!». Горничная страстно кивала в ответ. «Я, это всё я. Сейчас оживлю. Сейчас я её оживлю». Тут Кадентия обошла девушку сзади и со всей силы схлестнула по спине. «Не сможешь! Ты никак не сможешь её оживить!». Камеристка и другая горничная упали на колени следом за той, первой, плача. Едва не коснулась их рука королевы, как вставший между ними Сандженис перехватил её запястье и вывернул.

— Уходите! — прокричал он. — Она вам больше не королева! Она вас не пощадит!

Слуги, которых Кадентия взяла на службу, спасши перед тем от гонений и голода, не хотели её бросать — Сандженис, которого Кадентия едва не убила, не хотел идти навстречу. Однако камеристка с горничными, плача о своей несчастной покровительнице, ушли, а он, унимая трепет сердца, подошёл к ней вплотную.

Она ни разу не спасала его жизнь. Она была его матерью, которая не спасала его никогда.

Началась схватка двух василисковых даров. Что ж, Кадентия не проиграла сыну. В один миг её как будто перестала интересовать эта борьба, и безумие увело её в какое-то беспорядочное стремление все рушить. Помню, слуги прятались в дальних углах собственных комнат, боясь, как бы Кадентия их не настигла. Признаться, я боялся бы так же, если бы страх потерять Санджениса не оказался сильнее. Так я случайно оказался среди смельчаков, что явились к принцу и готовы были помочь. Кадентия кричала, будто помеченная Тёмным, царапала зажжёнными пальцами стены, кроша туф и мрамор, а когда вырвалась (сильный дар и ослабленный ум — страшнейшее из зрелищ, виденных мною), выбежала из опочивальны сестры в коридор, став кружить по нему, затем уставилась на нас. Это был взгляд животного. Неясно, боялось это животное или хотело утолить голод, но, взревев, Кадентия вдруг со всех ног понеслась по корвовым дорожкам и выбежала из дворца. Одним Высшим известно, откуда в измождённом теле взялась такая дикая сила, но ни Сандж, ни посланные не смогли догнать её — а вскоре и совсем потеряли из виду.

Посылая на поиски королевы людей, которым доверял, Сандженис был уверен, что найдут её быстро, но поиски затянулись. Дни перетекали в недели, недели становились месяцами. Сандженис был готов к вести об её смерти, но никто не видел даже трупа.

Несколько рассветов он вставал и нёсся в комнату, потерявшую хозяев, чтобы спросить, как они себя чувствовали. Потом шёл ко мне (он упросил тётушку поселить меня во дворце хотя бы на месяц), и мы молчали. Молюсь, чтобы никому не пришлось бы молчать так же, как он. Я желал ему плакать, кричать, расшвыривать стулья, рвать волосы, но он, увы, молчал. Даже выходя на природу, он некоторое время оборачивался и открывал рот для зова. Потом оборачивался ко мне, одаривал стеклянным взглядом и шёл дальше.

— Я думал, ты меня бросишь, — сказал Сандженис в одну из вечерних прогулок по полю. В спину нам дул тёплый ветер. Звёзды рассыпались пыльцой по лиловому небу, а землю мягко придавила тишина. — Я теперь занят, а развлекать тебя больше не могу. Зачем я тебе нужен?

Для причинения боли обычно бьют кулаками, но в тот миг меня ударили слова. Мне в своей жизни ещё не доводилось мерить нужность человека количеством прогулок, остроумных шуток или пойманной рыбы. Сейчас не осталось ничего от нашего счастливейшего года, но ответ бился во мне: «нужен». Его я и обронил.

Сандженис посмотрел на меня скучающе, будто услышал очередную лесть подданного, затем отвернулся и пошёл дальше.

Он верил только в собственную скорбь. Ни за что он не мог признать, что кто-то разделяет его горе.

Впрочем, кто теперь уж знает — и я скорбел не по близнецам, а по нему самому? И так же, как он не бросал своих брата и сестру, я не намерен был бросать его?

Положение в королевстве было шатким — Сандженис видел, каким взглядом одаривают его придворные. Их королева исчезла, а наследник ещё мальчишка. Нашлись и те, кто возлагал на юного принца надежды. Борьба шла между лордами — не вступи Сандженис в игру, и займётся новая война Стихий.

Тогда он встал во главе королевства как полноправный правитель и, будучи семнадцатилетним, короновал сам себя. В один из ничем не примечательных дней мы гуляли по сумеречному дворцовому саду, Сандженис рассказывал мне о лордах и их интрижках друг против друга, их застарелых дрязгах, за которые он теперь в ответе; предлагал погадать, сколько лет он будет править, пока его не отравят; вспомнил про широкую кровать, в которой вынужден засыпать — и вдруг остановил шаг. Раньше Сандж не осознавал в полной мере, как ему страшно засыпать одному, когда все, прозваные родными, его оставили. Видимо, страшно ему было умирать не от яда — страшно было умирать, зная, что единственный близкий человек будет слишком занят его лечением и не сможет денно и нощно говорить с ним. Он мог бы сознаться мне в глупом (о да, он назвал бы это именно так) желании быть оплаканным если не сейчас, то хотя бы в последние минуты жизни.

Однако что-то подсказывало мне, что, если Сандженис и мог кому-то довериться, то только другому семнадцатилетнему мальчишке-королю, оставшемуся одному.

Долгие годы спустя я думал, что его душевный покой подорвали близнецы. Казалось бы, всё пошло из-за его желания воскресить их, всё то ужасное, что творится ныне, убивая и его, и меня следом. Что этот скол в камне дал начало трещине. Но нет. Сколом была Кадентия».

— Что же всё-таки произошло?.. — удивительно, но Лерна заслушалась. Комиандр смерил её довольным взглядом и после недолгого задумчивого жевания губы ответил:

— Не стоит торопиться. Я бегло перечитал — ничего не пропало. Хочу заставить тебя томиться в ожидании, ты не против?

Лерна сделала вид, что не услышала. Подавив смешок, Комиандр потянулся к столу и положил дневник.

— Жаль одно… впрочем, это закономерно: Тобиас был крайне избирателен в том, что стоит написать, а что нет. Не дописал и «кульминации». В своих мечтах я хотел бы восстановить эти крайне интересные промежутки. Самая распространённая гипотеза — Сандженис был одержим мыслью воскресить близнецов, но не смог и прибегнул к помощи Тёмного. А после никто ни о чём не знает — даже не догадывается. Историки и искатели разводят руками. Раскопки не дали плодов.

— Осмелей люди почаще говорить о сумасшествии Кадентии и её венценосных потомков, — вступилась Лерна, — Стелспатиумы были бы сейчас разве что полицией, цепными псами, а правление доверили бы более пригодным для этой роли людям.

Комиандр хотел было отметить, что тогда для полиции сгодится и сама Лерна, но с юности усвоил, что идти против цепных псов — занятие весьма бесплодное. Их надо манить лаской и мясом, а спускать с поводка лишь когда на горизонте замаячит ещё один пёс.

Однако, пока горизонт ещё чист, можно предаться сторонним мыслям.

— Историческую науку, в отличие от многих других, можно подделать, — сказал Комиандр. — Тексты, подобные этому дневнику, могут дать крупицы истины. Но если с Кадентией всё ясно, то что сотворил сам Тобиас?..

Глава 6. Целитель и госпиталь раненых душ - 2

Высшие Силы скрытны. Людям не дано разгадать их планы без особенного, крайне редкого разрешения. Казалось бы, выбор «чтеца» ныне странен: обыкновенная Санарен, девушка, ни в чём не замешанная и нелюдимая.

Дина хорошо помнила себя в кровати в эту, казалось бы, ничем не примечательную ночь. Как вернулась в одинокий дом, пропахший сушёными травами, накрылась лёгкой простынёй и сомкнула веки. Когда усталость раскрыла врата сна, Дине довелось отслеживать каждую секунду «небытия». Она парила в воздухе, сознавая власть над пространством и земным притяжением. В проплывающих под ней пейзажа смущало одно: она едва знала эти улицы. Нынешние, знакомые постройки растворились, на их местах выросли приземистые, некоторые и вовсе глинобитные, без замысловатых крыш, со старинными фресками… где ни одной — с Великой Кадентией и Белым Василиском. Времена, когда люди вопили: Кадентия, их спасительница, их первая королева — умерла.

По ночному полотну рассыпались мириады сияющих крупиц, вернулись лиловые и бирюзовые облака туманностей. Не успела Дина поразиться великолепию перламутрового неба, как оно обратилось в пестрящую золочёной мебелью комнату, одиночество которой нарушала сидящая у будуара девушка. Дина приблизилась к ней, будучи не более, чем призраком. Призраком далёкого будущего. Молодая, чуть старше самой целительницы, облачённая в кремовое бархатное платье, незнакомка сцепила пальцы и с волнением оглядывалась по сторонам. Каждый изъян, будь то отнюдь не аристократичная смуглость кожи, вытянутое лицо или густые тёмные брови, только добавлял ей шарма.

Дина вышагивала вокруг особы, проходя сквозь предметы, пресловутый трельяж, тумбу с фарфоровыми статуэтками и волнующиеся батистовые гардины.

И наконец поняла.

Рейвена Веттель, вторая королева Дали, прозванная Скорбящей за желание носить траур по сгинувшему мужу до конца своих дней.

Дочь разбогатевшего крестьянина, обладательница дара злаков — ответвления земного элемента — с улыбкой вспоминала детство и хозяйства отца. Пашни, луга, пастбища, игры с мальчишками да разбитые коленки. Как падала с деревьев и визгливо звала отца на помощь; он нёс до дома на руках и с ласковыми нравоучениями перевязывал кровоточащую ссадину.

А когда ей исполнилось восемь, и впервые за последние несколько лет она вновь упала с дерева, он ничего не сделал. Конечно, она захныкала — есть ли лучший способ добиться от папы помощи?

— Поднимайся. — Девчушка оторопела. Как же так? Старая протоптанная дорожка больше не нужна. Недавно отец изменился: если раньше он принимал её за хрустальную вазу, теперь, дождавшись сознательного возраста, стал учить готовить, убирать, сажать деревья в их саду и полоть сорняки — а сейчас не помог. — Ты растёшь и учишься делать всё сама.

Рейвена робко приподнялась. Шаг. Ещё шаг. Третий. Совсем скоро она заковыляла с чудесным осознанием: ходить после падения не так уж и больно. Пришлось прихрамывать и смоченными слюной пальцами растирать капельки крови по колену, обиженно смотреть на папу и терпеть. А он шёл следом и не спускал с дочери внимательных глаз.

— Теперь в кладовку, к тумбе с аптечкой. Сама складывала, помнишь?

Она обречённо зашагала в нужном направлении. Йод — это всегда больно и жутко. И щипит, сильно щипит, так, что папа всегда клал руку ей на коленку. Завывая, Рейвена промокала рану и смотрела на него сквозь пелену из слёз.

— Короткий кусок, и ткань грубая. Не пойдёт, — мотнул он головой при протянутом куске. — Я всегда брал марлю.

Восьмилетней Рейвене хотелось хныкать и вопить от обиды. Сопя и вытирая мелкие слёзы боли, девочка принялась скакать на одной ноге, пока не приземлилась на первый попавшийся стул. Рану тоже пришлось перевязывать самой. Папа сел рядом и направлял: не делать из широкого куска жгут; обмотать несколько раз, сдавить колено как можно сильнее. Она рьяно, раздражённо, почти зло выполняла наказ за наказом, не жалея ни колено, ни себя. А когда с глушащим боль чувством гордости за свой маленький подвиг откинулась на спинку стула, отец коснулся её щеки.

— Справилась, Рейв? — Она с внезапной бодростью кивнула. — Моя дочь должна знать, что сможет всё.

— А как? — хлопнула она глазами.

— Хочешь жить в большом дворце, какой построила себе Кадентия?

Рейвена застыла в растерянности.

— Но я слышала, богатые женятся только на богатых.

— А разве мы не богаты? Посмотри на наши поля, — указал он в окно, где сияла полоса посева. — У пшеницы то же золото, только не металлическое, а съедобное. И уж поверь, еда куда важнее драгоценностей, — с интриганской улыбкой вещал Ирвен Веттель, принимаемый окружением за чудаковатого, но находчивого и ловкого человека. Неизвестно, ум это или безумие — он имел свою правду. Упрямую, твёрдую, и в конце концов сделавшую простого рабочего на полях — их владельцем с собственной усадьбой. — Сегодня у тебя получилось самой прийти домой с больной ногой и самой перевязать себе колено. А за последний месяц ты научилась готовить лучше меня и прополола все сорняки в саду. Твоих друзей родители будут баловать до семнадцати, а ты в свои семнадцать будешь уметь много больше. Ты должна править жизнью, а не жизнь тобой.

В красноречивых выражениях проносились годы, даря прозрачную веру в лучшее. Однажды дочь, к тому времени чуть подросшая и умудрённая прочитанными книгами, припаяла к словесной цепи последнее звено:

— А Высшие? Их нам не переубедить. Они могут забрать дорогих нам людей, и ничего с этим не поделаешь.

— Кто говорит, будто маме у них плохо? Я уверен, она счастлива у Светлого.

— А кто у Тёмного?

— Велика ли разница, у кого? Чем меньше ты будешь оглядываться на Высших, тем легче их будет победить. Если забудешь о них совсем, а останешься только с собой, то когда-нибудь ты победишь их волю.

Рейвена встрепенулась.

— Отец, мне не пять лет. Не нужно потчевать меня небылицами.

— Возраст у тебя сейчас недоверчивый, словам не внемлешь, так хоть запомни. Небылицы самое правдивое, что есть на этом свете! Внимательно слушай каждую. Самое правдивое! Поняв самую глупую небылицу, ты поймёшь всё, — и с невозмутимостью пожал плечами. Она смолкла, не найдя отпора. Разубеждать чудаковатого упрямца-отца было бесполезно, а из уважения к родителю лучше не перечить.

Нынешняя Рейвена ошеломилась, поняв: отец исполнил обещание. Она сидела у трельяжа, в покоях королевского дворца, готовясь к помолвке с королём Сандженисом Стелспатиумом.

Много лет назад Ирвен Веттель помог первой королеве Дали с распределением земли, хитростью и дипломатией удовлетворив интересы аристократии, за что она пообещала щедрое вознаграждение. На вопрос дочери, почему он не взял денег, Ирвен только кивнул. Не стал раскрывать сладкую интригу раньше времени. А когда пожаловал к Её Величеству снова, то выпросил разрешение на брак кронпринца и его дочери. Кадентия была изумлена и озадачена, но наскоро успокоена: Рейвена здорова, в меру крепка, добра нравом, даже красива в придаток к остальным достоинствам. Сухой отбор Королевы ждал одного: чтобы женщина могла дать наследников. Она бы послала к Рейвене Веттель врачевателей и провидцев, назначила церемониальную встречу с должным пафосом и изяществом… Но планы разрушила болезнь Анетты. Резко, одним хлёстким ударом. Кадентия забыла обо всём, о партии и подавно. А Ирвена, словно наперекор задуманному, постигла смерть. Многообещающий договор забылся на несколько лет, пылясь в недрах покинутого Королевой кабинета, пока новоиспечённый король, разбирая десятки свитков, не нашёл собственное имя наряду с именем девушки из рода Веттель, а внизу — королевскую печать.

Мастер перевоплощений, Дикий Сандж, Принц-бродяга — он вновь вжился в позабытые образы, чтобы увидеть Рейвену, которая ни о чём не подозревала — отец не успел рассказать о выполненном обещании. Сирота, но не бесприданница: Ирвен нажил себе состояние. Тобиас был первым, кто узнал о помолвке, и единственным, кто сопровождал Короля. Одетые в льняные туники рабочих на полях, они отыскали усадьбу с благоухающим садом и стражами-деревьями в надежде, что «добрая хозяйка впустит за порог и напоит». Горничные открыли, пропустив гостей. Сандженис не без улыбки рассматривал прибранный двор с розовыми облачками пионов, раскидистые яблони с тутовником. Обладательница сада была истинным дитём земли. Земля насыщала не просто деньгами, но внутренней силой, давала умиротворение. Для Рейвены Веттель земля была самой жизнью.

Постучав в дверь, Сандженис согнул извечно прямые плечи и изобразил измученного зноем пахаря. А когда явилась смуглолицая улыбчивая хозяйка, играть стало чуточку труднее: женская красота слыла главной его слабостью. Она кивнула на просьбу, пропустила молодых людей в просторную залу и вернулась с выпрошенным. Тобиас чинно опорожнял деревянную кружку, пока переодетый король, забыв сделать хотя бы глоток для правдоподобности, заигрывал с ней. Тобиас понимал шаткость лжи и решил пихнуть его в бок. Одного раза для Санджениса решительно мало — он пытался привлечь внимание злостными взглядами, брошенными не к месту репликами. Но, поняв тщетность попыток, вскочил с плетёного кресла и высоким от волнения голосом сообщил, что им пора. Король клятвенно обещал навестить «прелестную гостеприимную хозяйку» ещё, пока Рейвена издавала тихие смешки.

— Даже спрашивать ни о чём не стоит: при ней ты совсем забылся, — проконстатировал Тобиас, когда ворота дома Веттель остались позади. — Однако покамест девица считает тебя охочим до женщин шутом. По твоим словам у бедняжки волосы цвета оливок и кожа цвета маслин. Запомни до вашей следующей встречи, что всё обстоит ровно наоборот.

— Велика беда, — отмахнулся Сандженис. — Назначу церемониальную встречу через неделю, сейчас стоит послать к ней вестников.

Тобиас кивнул.

— Выглядит здоровой. Но всё же я осмотрю её при встрече.

— «После», а не «при» встрече, — ухмыльнулся Сандженис. — Не порть мне приятный вечер, врачеватель.

Дина, повелительница собственного сна, бродила рядом с ними, не без улыбки глядя на статного, улыбчивого Санджениса, и лишь мельком — на родственника из рода Санарен. Она размышляла, как сильно удивилась бы Рейвена, узнав в двух пахарях юного Короля с придворным алхимиком.

И угадала.

В зал Рейвену, готовую к вечеру, сопровождали несколько маленьких разговорчивых служанок. Описывали Санджениса воплощением мужественности, незаурядного ума и веселья. Уверяли, никто не может оставаться равнодушным к нему, как и он вряд ли останется равнодушным к столь прекрасной особе. Едва она ступила в залу с колоннадами, как увидела стол с богатейшими яствами. Аромат печёного витал в воздухе, обдавая легчайшим маревом тепла; букет дополняли пряности, подливы и жаренное мясо с овощами. Её пригласили сесть в обитое гранатовым бархатом кресло. Рейвена оглядывала стол круглыми от изумления глазами, из-за гнетущей тревоги не представляя, как проглотит хотя бы кусок.

— Госпожа Рейвена Веттель, — вкрадчиво начала служанка, — Его Величество желает пригласить на вечер своего близкого друга Тобиаса. Они всегда вместе, точно близнецы.

— Придворный алхимик и врач? Я наслышана о нём, — кивнула Рейвена. — Он вправду одарён настолько, что служит при дворце в таком юном возрасте?..

— Его дядька славился на всю Даль, но Тобиас в разы превзошёл его во врачевании и алхимии. Сандженис пророчит ему звания гения! Может, отчасти потому, что они близкие друзья, он говорит, что однажды Тобиас сумеет перевернуть мир.

Рейвена надсадно вздохнула и сплела пальцы с самыми роскошными кольцами, которые имела.

— От страха я могу повести себя глупо.

— В обществе Его Величества вы расслабитесь через минуту, — уверила её служанка. — Сандженис очень озабочен выбором невесты. Ему пришлось короновать самого себя в семнадцать, но жениться он не спешил. Как-то обмолвился, что Её Величество Кадентия рассказала ему о возможной партии. Но после королевской семье пришлось забыть об этом. Кадентия стала безумна, Сандженис потерял близнецов и правил Далью вместо неё…

Рассказ прервал голос слуги:

— Король Сандженис и его сопровождающий — Тобиас Санарен. — Белые с позолотой створки разомкнулись слугой. Рейвена увидела два скрытых в полумраке силуэта. Оба — и Сандженис, и Тобиас — были высоки. Крепкую мужественную фигуру с длинными уверенными руками она быстро отдала Сандженису, худую и изящную — Тобиасу. И осознала правоту, едва свет многочисленных люстр залы лёг на их лица. Однако вкус маленькой победы не ощутила: его наскоро затмило удивление.

Широко улыбающийся Король, неделю назад заигрывающий с ней под видом пахаря, подошёл и взял её за руку. Теперь на его крепком теле красовались тёмно-зелёный камзол и сафьяновые сапоги. Следом из тени вышел и Тобиас — человек хрупкого телосложнения, светлым у которого было всё, кроме синего камзола: русый волос, собранный в высокий хвост, серо-голубые, неописуемо большие внимательные глаза и бледный цвет вытянутого лица. Аристократ больше, чем Сандженис, и аристократия не в роду, но в самом характере: жестах, взглядах, самоощущении. Тобиаса не выдавала мимика, будто с детства его только и учили держать лицо; он не чувствовал надобности нетерпеливо потирать ладони, переминаться с ноги на ногу, нет — он, казалось, был выше беспрестанного мельтешения вокруг, стоя спокойно и отчуждённо, будто задумавшись о чём-то далёком от дворца, невесты друга, церемонии.

— Приветствую вас, Рейвена Веттель, у себя во дворце. — От волнения забывшая поздороваться, она ответила Сандженису подобием улыбки. — Надеюсь, что вы узнали меня и моего доброго друга. Помнится, в день, когда мы пришли к вам за водой, ваша кожа была о… — он с долей опаски взглянул на Тобиаса, и тот кивнул, — оливковой.

Рейвена широко распахнула глаза:

— А какая же она… сейчас?

— От вашего страха она стала походить на воск свечи — такая же белая и горячая. Однако я приложу все усилия, чтобы вернуть ей прежний оливковый цвет.

— Прошу простить, — понурила она голову.

— … благо, что не маслиновый, — продолжил Сандженис свою мысль и прыснул от смеха.

— Ваше Величество, оливки и маслины часто путают, — подтвердила она. — Я не удивилась и сразу поняла. Но и подумать не могла, что Ваше Величество придёт в мой дом с личным визитом.

— В личине рабочего, жаждущего холодной воды… — Словно бы невзначай он коснулся рукой её талии. — Но был так очарован вами, что забыл о кружке. Если бы не благоразумный Тобиас, который выпил до дна, вы бы сразу почуяли неладное, не так ли?

Под его пристальным, чуть насмешливым взглядом Рейвена начала смелеть. Как-никак, она дочь своего отца и в находчивости уступать не будет.

— Решила бы, что внимание женщин пришедшим нужно гораздо больше.

Тобиас прикрыл рот двумя пальцами, удерживая смешок. Сандженис ответил ей вскинутыми бровями и, стараясь быть нежным, обхватил за талию.

Трапеза длилась недолго; из-за вопросов Рейвена не могла отвлечься на еду. Король встал так же резко, как и сел — подойдя к невесте с предложением показать достопримечательности дворца. Немыслимо остаться равнодушным к широте королевских зал и коридоров, яшме, шёлку и самоцветам, богатой гамме фресок и манящему блеску сусального золота на лепнине. Сандженис пространно отвечал на любой вопрос. А когда молчание затягивалось более, чем на десять секунд, начинал беспокоиться и справляться о её самочувствии.

— Знаете, а ведь я успел побывать на Иерсии, как когда-то моя мать и отец. Они путешествовали вместе, когда были молоды.

— Ах, Иерсия… — у Рейвены захватило дух. — Это так далеко, так опасно! Как они жили там?

— Иногда — под открытым небом, в непогоду — под шалашом. Они оказались на пашне недалеко от поселения. Отец рассказывал, как мать рвалась вперёд, к людям, а он останавливал её и говорил наблюдать. Моя мать… не отличалась терпением. Не знаю, что случилось бы с ней, не будь его рядом.

— А как они общались с жителями? Это другой мир, другая… вселенная! Представить себе не могу. Ужас, страшно! Находить язык, должно быть, тяжело, — щебетала Рейвена, забыв о сдерживании любопытства.

— Отец рассказывал про ясновидящего. На Иерсии его звали «просветлённый». Он шёл по зову Высших Сил, и встретил их. Ах да, на Иерсии тоже верят в Высшие Силы!

— Мы похожи!.. — задумалась Рейвена. Как и внимательные взгляды двух близких друзей. С детской простотой она осыпала Короля вопросами, ахая и заливаясь смехом. — До вашего рассказа я думала, что на Иерсии другая раса — с другим цветом кожи, вроде ракшасов.

— О нет, мы не похожи — мы чудовищно похожи! Они многому нас научили, сами того не зная. — Сандженис осмотрелся и остановил взгляд на высоких стоячих часах. Рейвена проследила за протянутой рукой. — Видите? До этого все пользовались столбом во дворе, и тень от него отмеряла смену дня и ночи. А часам не страшен облачный день. Я думаю над тем, чтобы привлечь род металлов к изготовлению подобия. Стоит распространить их по всей Дали.

— О да! Конечно, непременно, — в забытье закивала Рейвена, мягко вырвалась из хватки Короля и бесшумным облаком подплыла к заворожившим её часам, похожим на узкий деревянный шкаф без дверей. Бежевый круг с цифрами окаймлялся золотой полосой металла, две узорчатые стрелки рассекали его, показывая время. — Это чудо, Ваше величество! — почти вскрикнула она от бурлящего в груди восторга. — Вся Даль должна их увидеть!

— Увидит, моя прелестница, — всё шире улыбался Король, желая поднять её на руки и начать подбрасывать в воздух, как маленькую игривую девочку. Такой Рейвена Веттель казалась обоим друзьям в своей восторженности и простоте. Тобиас изображал снисходительную улыбку, Сандженис — довольную. Бог знал, на деле сам Король не был столь сдержан и учтив, как выходец из семьи обыкновенных лекарей. И потому невеста влекла Санджениса — задорная, простодушная, искренняя, как ребёнок. Он рассказывал о семейных драгоценностях, аллее каменных изваяний в королевском дворе — подкрепив речь обещанием, что скоро там появится статуя самой Рейвены. Она смущалась и хихикала, дёргалась и сжималась в комок, ощущала себя парящей над землёй и бесконечно влюблённой.

Король приказал слугам принести шкатулки и стал примерять невесте семейные драгоценности. Кулоны с каплями гранатов, бусы из крохотных перламутровых шариков жемчуга, рубиновые серьги, сапфировые кольца — и всё будет принадлежать ей. Когда они вновь спустились в сад и приземлились на кованую скамью, Сандженис попросил её назвать любимый цвет. Пепельно-розовый, как розы в её саду. Нелюбимым она назвала болотисто-зелёный. И через секунду пожалела: с властным взмахом руки Король приказал найти во дворце каждый болотисто-зелёный предмет и каким-либо образом поменять его цвет на пепел розы. Так слуги начали срывать портьеры, находить кресла с обивкой и посылать за мастерами для замены бархата и органзы. Довольный происходящим, Сандженис повёл невесту во дворец и стал смотреть за суетливым оживлением.

— Ваше Величество, — забормотала Рейвена, осознав, что приказ не был очередной королевской шуткой. Но истинным безумием и чудовищной расточительностью. — Молю вас, не нужно!..

— Сандж, — осторожно вмешался Тобиас, — имей благоразумие.

— Друг мой, благоразумие — твоя стезя. А я получаю удовольствие от перемен и угождения прекрасным дамам. Сам я к этому цвету равнодушен, так пусть меняют его хоть на синий, хоть на пепельно-розовый — как угодно моей невесте.

— Ваше Величество, я хочу оставить всё на своих местах, — твёрдо сказала Рейвена. — Этот цвет отвратителен мне не настолько, чтобы толкать вас на смену мебели.

Сандженис притворился глухим и повёл её дальше. Король с невестой и близким другом явились в просторную залу с ожидающими их музыкантами. Пальцы проносились по струнам арф и юных сердец с хрустальным звуком, задавая неспешный, изящный ритм. Рейвена мало знала о медленных танцах, привыкшая кружиться и прыгать с простолюдинами под резвую дудку. Сандженис и Тобиас начали обучать её вместе. Там, где Король терял терпение, целитель проявлял неожиданную чуткость. Они сменяли друг друга, словно затеяв игру, кто обучит лучше. Странно или нет, но выигрывал Тобиас.

Идущая по очередному коридору в карминовой гамме, она обернулась на него — того, кто был явно обделён вниманием: юный гений, отстранённый и молчаливый. Но мягкий и бесконечно учтивый в те редкие мгновения, когда она обращалась к нему. Иногда вызывал у неё недоумение, иногда раздражение. Вечная меланхолия на его лице заставляла вопрошать, что отыскал в нём Сандженис и каковы темы их разговоров. Особенно, если Тобиас почти не разговаривал при ней. Издревле подобных ему считали лишними, странными людьми и в то же время — вестниками Светлого Господина…

Восхитившие будущую Королеву часы провожали уходящее время остриями стрелок, а вечернее солнце тёплым шаром скатывалось за горизонт, унося розовое марево.

— Королевский экипаж отвезёт вас домой, — объявил Сандженис, когда настала ночь. Тобиас с поклоном попрощался и ушёл в отведённые ему покои. Сандженис и Рейвена остались двумя силуэтами посреди распахнутых дверей, выводящих в парадный двор. Ощутившая внезапный прилив смущения, она побоялась смотреть жениху в глаза и перевела собственные на красочное, едва переливающееся небо. Но не успела заглядеться, как ощутила его губы у своих. Неприлично короткое знакомство для столько смелого жеста, но растягивать прелюдию Сандженис не любил. Король был нежен, но не лишён напористости — и таким же был его поцелуй. Проскользнула минута, затем вторая, пока до ушей не донёсся звук колёс. Рейвена оторвалась со словами прощания, смущённая и влюблённая одновременно.

— Прелестница, — в последний раз приобнял он её. — Я извещу вас о нашей следующей встрече. Уверен, она станет последней перед женитьбой.

Она улыбнулась, повторила прощание и спустилась по белым мраморным ступеням, светившимися в ночи серебром. Сандженис кивнул в ответ и ушёл во дворец.

Рейвена осталась в умиротворённом дворе, окружённая благоухающими клумбами. Хрупкие бутоны роз колыхались в окружении синевы, нетронутые светом фонарей. Туманности ночи проливали на землю лиловый свет, едва касаясь девичьего лица.

Двор окольцовывала громоздкая белокаменная стена, в свете ночи казавшаяся ледяной и бесконечной. Её тень одеялом накрывала половину двора — до первых фонарей.

Королевский экипаж с лошадьми молчаливо ждал. Рейвена поспешила, подобрав юбки. Будучи в нескольких метрах от ворот, она заметила фигуру, облачённую в плащ.

— Подождите немного, госпожа.

Она вгляделась в силуэт.

— Ах, это вы, господин Тобиас?

— Согласен, вышло крайне неловко, да ещё и напугало вас. Не хотелось начинать разговор так, — Тобиас откинул капюшон и выступил из тени, дав свету фонаря обличить его хмурый вид. — Как вы успели заметить, я молчал почти весь вечер. — Рейвена кивнула.

— И ходили за нами, будто…

— Призрак? — улыбнулся он.

— Он самый! — досадливо всплеснула руками Рейвена. — Я почти вас не слышала. Это, знаете ли, нехорошо: раз вы с нами, значит, тоже имеете право говорить. Ох, не молчите больше! Иначе придётся мне самой вас шевелить.

Тобиас перевёл взгляд на кованый фонарь, возвышавшийся над их головами.

— Сандженис так устаёт от разговоров, что ему нужен кто-то молчаливый, и тогда он зовёт меня, — тихо засмеялся он. — Но хватит обо мне. Я хотел бы спросить, понравился ли вам вечер?

— Ох! Ну разумеется! — хлопнула она в ладоши. — Король очень великодушен и щедр.

— И Сандженис никогда не будет жалеть на вас денег — уже хотя бы потому, что не умеет жалеть денег вообще.

Рейвена хихикнула. Повисла неловкая тишина.

— Благодарю за беспокойство, господин, — девушка принялась деловито расправлять бархатные складки платья. — Могу ли я идти? Кучер ждёт. Но если вы хотели сказать что-то ещ…

— Будьте с ним осторожнее. — Неожиданно жёсткой хваткой он сжал девичью руку и через секунду опустил, резко, скривившись так, будто хватка принесла ему больше боли и испуга, чем самой Рейвене.

Эта перемена не укрылась от её глаз. Рейвену так поразило мучение на его лице, что она словно не почувствовала хватки. Ему сейчас куда хуже, решила она.

— Волнуетесь, — она понимающе закивала. — Видно по вам. Беспокоитесь о нём больше него самого. Но ничего, господин. В него нужно верить. Не сомневайтесь в нём, господин — он этого вам не простит.

Тобиас поднял на неё глаза, недоумевая, как за вечер она смогла понять то, что он пытался понять годами.

— Вот именно, госпожа. Не простит. Прощать он не научен. Говорить это сейчас было не совсем уместно, если не кощунственно. Но…

Рейвена стала заботливо гладить его по руке:

— Я понимаю, господин; я, как мама к Высшим отошла, всё наше хозяйство держала. Со всякими людьми иметь дело приходилось. Отец всегда учил: пойми, чего человек от тебя хочет. И, знаете ли, господин Тобиас, не всегда это деньги. Редко, очень редко — деньги. Вот и здесь. А уж на остальное силёнок хватит. За меня уж не волнуйтесь: я из крепких!

Тобиас одарил её взглядом, которым когда-то одаривал умирающую Руллу, обещавшую, что когда-нибудь они поженятся.

— Буду молить Высших, чтобы они сохранили ваше жизнелюбие и пронесли до конца дней…

— А они и сохранят! — весело ответила она. — Отчего бы и нет?

Он смотрел на неё, испытывая одновременно муку и восхищение. Меньше всего хотелось доносить до неё главное, но больше всего она нуждалась именно в этом.

— Несколько лет назад мы нашли труп Кадентии. Она была седа и уродлива, её тело гнило на солнце, но Сандженис узнал её. Увидел издалека, на уступе какой-то горы, а когда подошёл, постоял немного у изголовья и вдруг плюнул ей в лицо. Я надеюсь, что прошу немного, Рейвена, хотя моя совесть говорит ровно наоборот. Но я видел, как вы на него смотрите… Я говорю это сейчас, чтобы вы знали, с чем на самом деле столкнётесь, и были готовы. Прошу вас, поймите Санджа. Я люблю его всей душой и желаю ему только лучшего. Он славный человек и умнейший управленец, но его душа отравлена, а я бессилен вывести яд. Это всё, чего я прошу у вас: помощи.

Рейвена хотела ответить что-то уверенное и лихое, но впервые язык изменил ей. Она отвела внезапно оробевший взгляд на фонарь. Возле кованных спиралей в виде виноградной лозы кружили букашки, садились на стекло, точно стремясь пробить его и коснуться света.

Впервые она не могла ответить.

— Я напугал вас и сильно разочаровал, но иначе стало бы только хуже.

А ещё раньше времени он дал девице понять, что её положение совершенно безвыходно. Даже Тобиас не знал, что Сандженис ответит на решение Рейвены внезапно отвергнуть его ухаживания. Невиданное дело, когда знатный человек пренебрегает выгодными для себя партиями и делает предложение простолюдинке. От такого не отказываются. Королевской избраннице придётся по меньшей мере научиться лгать — если по какой-то причине она этого ещё не умеет.

— Ах, — Рейвена махнула рукой и улыбнулась, отводя глаза, — слышала я недобрые слухи о нашей королеве, слышала. Но ведь сами посмотрите: вырастила, подготовила… силе научила. Вопреки себе же самой, стало быть, и научила! Вот так бывает, всё жестоко как-то и безжалостно, даже если любишь. А объясниться в любви она-то и забыла. Так, что он до сих пор и не подозревает. Тяжелая история, — горько проговорила она. — Знаете, такие люди, они как оголодавшие: им понемногу давать, а там уж привыкнут и побольше есть начнут. За один раз ничего не делается. Такие и доверять-то не могут. Так желудок от голода и усыхает. Кусочки нужны маленькие. Потихоньку, господин, потихоньку. Только не грустите! Смотрите: вы его любите, я тоже, видят Высшие, скоро полюблю.

Как бы ни силился Тобиас разглядеть в её суетливом говоре притворство, но с ужасом понял, что её сердце пропускает через себя абсолютно всё. Горечь на её лице сменила решимость — Рейвена была тверда в намерении жалеть Санджениса, в то время как благоразумная актриса на её месте пожалела бы себя.

— Значит, будем приучать потихоньку, — Тобиас сам удивился тому, как дрогнул его голос. — Звучит убедительно.

— А как же! — Она бодро тряхнула черными кудрями. — Вот и договорились. Доброй ночи, господин Тобиас! Вы хороший человек. Вы так его любите, что отважились рассказать честно и попросить помощи. У нас всё получится. Я с вами! Я крепкая!

Показав бойкий смуглый кулак, она скорчила гримаску и запрыгнула в экипаж.

— И вам доброй ночи, — обронил он, когда карета уже тронулась. Ещё долго Тобиас слушал утихающий шорох колёс.

Раньше он боялся допустить мысль, что в супруги Сандженису нужна актриса. Однако ему пришлось признать это, когда он увидел: его наречённая актрисой не была.

***

Свадьба далась Рейвене тяжелее, чем она думала. То ли из-за мыслей, навеянных беседой с Тобиасом, то ли из-за тщательных приготовлений. Она купалась в драгоценностях: тяжёлых серьгах, что нещадно тянули мочки; давящим на грудь золотом кулоне с бриллиантом; браслетах, мерцающей змеёй окольцевавших смуглые запястья. Нижние юбки платья из белой парчи замедляли ход, расшитый жемчугом корсаж едва позволял вздохнуть. На пути ждали пугающе длинные лестницы и устланные бордовой ковровой дорожкой коридоры. Однако, точно по немому зову о помощи, в памяти маревом пронёсся поучающий её отец. Слова о том, что человек может преодолеть не только любую невзгоду, но и саму судьбу; хвастовство восьмилетней Рейвены умениями перевязывать раны, готовить и без помощи работать в саду перед соседскими ребятами. А сегодня она, некогда резвая ловкая девчонка, лазившая по деревьям с влюблёнными в неё мальчишками, станет Королевой Звёздной Дали. Но не знала, удача это или горе. Слова Тобиаса, прошелестевшие в памятной ночи, стали её проклятьем.

Но она чинно шла навстречу судьбе, и отец продолжал говорить, летя рядом плодом воображения.

Со вздохом силы и твёрдости невеста преодолела порог церемониальной залы. Оную наполнял дурманящий аромат белых роз; бутоны украшали венки и букеты, чьи лепестки посыпались на Рейвену, скатываясь по складкам платья, застревая в узле тёмных волос и локонах, бархатом касаясь щёк. Сусальное золото на лепнине завораживало, перламутровая органза занавесей гостеприимно впускала в залу лучи дня. Белый и жёлтый, молоко и мёд. Гости расступались в стороны с затаённым дыханием. А в конце зала, на ступенях, возвышался Король. В тёмно-синем дублете под цвет глаз, статный, широкоплечий. По древнему обычаю Дали гости перевязали запястья его и её руки широкой белой лентой и вывели в середину залы под первые звуки арф. Новоявленная чета должна была станцевать так, чтобы лента не развязалась или соскользнула с рук — не отдаляясь слишком сильно, но сохраняя плавность движений. Рейвена с трудом сдерживала смешки, когда понимала, что лента сдерживает её желание вытянуть руку. Сандженис наблюдал за ней и улыбался, переживая похожую смесь веселья и возмущения. Через секунду оба захохотали прямо во время танца, с трудом доведя его до конца. Лента не развязалась — это был хороший знак. Пестрило множество лиц, слух ласкали пожелания, на языке плавились роскошнейшие яства.

Первые месяцы запомнились королевской чете прогулками босиком по траве с бусинками предрассветной росы; холодком, проникающий под одежду; вечерами в шалаше, жареным на костре птичьим мясо, купаниями в реке и поцелуями. Однажды малыши приняли одетого в льняную рубаху короля за пахаря и попросили сыграть. Он посадил Рейвену на бревно под бархатную подушку и вышел к ним, пугающе правдоподобно изображая злодея. Мальчишки с криками атаковали его и повалили на траву. Сандженис удивлялся осознанию: дети не знают жалости. Если дерутся — то словно в последний раз, если ненавидят — то всем сердцем без доли разума. Некоторые стали тянуть его за волосы, нос, рубаху, бить в щёки и живот. Он со снисхождением брал таких на руки или сажал на плечи.

— Ты должна родить мне сына, Рейв, — говорил король, пока нёс двух избивших его мальчуганов на себе. Остальные увязались следом. — Посмотри, посмотри! — хихикал он, глядя на детей, тянущих его рубаху во все стороны. — Они же меня нагим оставят! Спасите, кто-нибудь! Моя рубаха!

От смеха Рейвена схватилась за живот, в котором спустя две недели после свадьбы зародилась жизнь. Сандженис немедленно вызвал сильнейших провидцев с просьбой предречь судьбу их потомства. Говорили, Рейвена родит сына; видели высокого белокожего мальчика с василисковым даром отца и вытянутым лицом матери.

Шло время, медленно, тягуче. Наслаждение продолжалось, пока к Рейвене не пришло осознание, что ложе она делит с Сандженисом чаще, чем горести и радости. Каждый вечер он входил в покои и хватал её за талию, накрывая ягодные женские губы своими. А утром, провожая быстрым поцелуем, бросал. Рейвена не знала, почему каждый вечер он выпивает по полстакана вина; почему с Тобиасом они говорят часами, а ей достаётся лишь его похоть.

Иногда сил улыбаться не оставалось. Рейвена бесшумной кошкой подбиралась ближе и, как всякая кошка, желала вылечить больное место хозяина. Но вопросы, осторожные и приглушённые, отскакивали от брони, возвращаясь нарочито язвительными ответами.

— Тебе скучно среди вороха одежды и болтливых фрейлин, моя королева?

Она смотрела на него, прижимаясь к плечу и поглаживая крупную бледную руку.

— Ну чего ещё тебе не достаёт? — Сандженис воздел руки к небу, а жена отпрянула с болезненной гримасой.

— Тебя.

От заявления, показавшегося Сандженису по меньшей мере безумным, он выпрямил расслабленную спину:

— Ты и вправду веришь слухам, будто я делю ложе с кем-то другим?

Рейвена качнула головой. Чёрные волны её волос шевельнулись.

— Я о другом. Может в твоей семье было по-другому… Неужели ты не понимаешь, о чём я? Когда мама была жива, отец за ужином рассказывал о своих делах на поле. Им не нужно было ходить на праздники каждый день. Они делились друг с другом всем. Он спрашивал её, что она думает о том или ином договоре. Постоянно говорил ей прочитать что-то, что ему нравилось, и она тоже.

— И чего ты хочешь? — перебил он. — Чтобы я спрашивал у тебя советов, как мне править? Моя радость, насколько мне известно, женщинам не пристало разбираться в делах государства.

— Как же твоя мать тогда правила Далью? Или она ненавистна тебе так сильно, чт… — она остановила себя с предчувствием бури. Рассказ Тобиаса о трупе Кадентии и плюнувшем на него Сандженисе упал на сердце куском гранита. Рейвена не хотела поднимать на мужа глаза, но решилась. Жестокие, с тёмно-синей бездной ненависти — заблестели напротив.

— Не дай Боже я буду править, как она в свои последние годы. И не дай Боже ты будешь такой же матерью моим детям, какой она была матерью мне и моим близнецам. Представь женщину с проседью, которая через месяц после смерти мужа развлекалась с фаворитами, которых меняла через месяц? Представь ту, что чуть не убила меня, когда я просил вылечить её же детей. Сиди на месте и не смей раскрывать рот. Не тебе задавать лишние вопросы.

Рейвена ужаснулась. Встав на колени, она подалась к супругу с распростёртыми руками. Тёплыми, от всей души желавшими извиниться и исцелить. Так её учили с детства: быть опорой, но опорой ласковой. Такой женой она хотела, мечтала быть.

— Прости. Я… я не хотела задевать тебя. Извини. Я…

— Молчи. — Сандженис оттолкнул её со всей силы громоздкой руки. Так, что она качнулась и упала на кровать. Затем встал и вышел вон.

Она смотрела ему вслед, подрагивая. Отец никогда не отталкивал её даже в гневе; ругал, шумел и отчитывал, но не отталкивал.

Свернувшись калачиком, юная Королева без родителей, верных друзей, отца — даже без сил заплакать — уткнулась в подушку и молилась о скорейшем пришествии сна.

Он имеет глупость думать, что ей, простолюдинке, хорошо на светских приёмах? Что она не слышит, как знатные леди, в своё время мечтавшие сидеть возле Санджениса в роли его жены, величают её «Королевой Черни»? Или попросту чернушкой — ведь она смуглая, опалённая летним солнцем хозяйка пашен.

Сандженис не вернулся на следующий день. И ещё, и ещё. Рейвена усвоила давно: он опять переоделся в одежду простолюдина и ночует у наивной молодой красавицы. Как ночевал уже несколько месяцев у самых разных женщин, пережидая беременность супруги.

Ходившая за ней по пятам Дина не слышала речей, не знала о слезах, которые Рейвена подавляла от мысли, где и с кем мог находиться король. Но однажды обе девушки услышали дверной скрип — после слов молитвы, как долгожданное спасение.

— Сандж! — с зовом надежды подалась королева к двери. — Ах, это вы!

Стоящий в проёме Тобиас был не то грустен, не то угрюм.

— Приветствую, господин. Что-то случилось с Сандженисом?

— Этот вопрос я хотел бы задать Вашему Величеству, но, вижу, вы сами не знаете. — Рейвена поникла. — Впрочем, я сейчас не о нём… Может, присядем? — он прошёл к ней. Королева покорно рухнула на мягкую перину ложа. — Думается, вы очень переживаете из-за его ухода.

— И это отразится на ребёнке, — кивала она, успев выучить его реплики наизусть.

— Мне велено помочь вам родить здорового наследника, а не просто приходить каждую неделю и забывать после.

Рейвена тихо рассмеялась.

— Я встречала очень равнодушных врачей. Один такой погубил мою мать, когда она рожала мне брата.

Рейвена решила устроиться поглубже в кровати. Прислонившись головой к стене, она всмотрелась в собеседника.

— Вы постоянно о чём-то думаете. Много думаете, даже сейчас. О чём же? Иногда вы кажетесь мне неземным.

— Таким меня называли с детства, давно пришлось привыкнуть.

— Как вам жилось? Дети не играли с вами? — вырвалось изо рта прежде, чем она в очередной раз обвинила себя в несдержанности.

— Они пытались, но я ведь… странный ребёнок. Я сам уходил от них. Хотелось тишины и уединения.

Рейвена игриво дёрнула плечами и хохотнула.

— Какой, должно быть, ужас — король приказывает ухаживать за его болтливой любопытной женой, не дающей вам побыть одному!

Тобиас рассмеялся.

— С Вашем Величеством отнюдь не тяжело.

— Не будь я Королевой и женой вашего друга, ответили бы вы также?

— Разумеется, нет. Я бы заменил «Ваше Величество» на «вы».

— Какая изворотливость!

Тобиас хлопнул глазами:

— Вы злитесь на меня?

— Да!

— И вы будете вольны убить меня в случае страшного разоблачения в виде истинного мнения о вас? — Он качнул головой в знак отрицания: — Тобиас не боится смерти. Иногда он даже хочет её исследовать — это так интересно!

— Что — умирать? Страшный вы человек.

— Взглянуть на жизнь за той, небесной стеной… и, возможно, вернуться и поведать о ней тут. Чтобы её не боялись.

— А если там страшно? — повела бровями Рейвена, пугаясь, но только сильнее вовлекаясь в разговор. — Что бы вы сказали, если бы увидели там… кошмары?

Тобиас пожал плечами.

— Всё же я верю в справедливость и… совесть. А если совесть чиста, ужасов люди там не увидят.

— Вы говорите так, будто уже побывали там.

Рейвена подняла шёлковую подушку, встряхнула и облокотилась на стену, подложив её под спину. Он обернулся на неё:

— Вам лучше?

Она улыбнулась.

— Разумеется, господин.

— Если Сандж не вернётся, я сам отправлюсь за ним. Мы слишком часто бывали на одних и тех же местах годами, чтобы я не знал.

— Верните его… — надсадно протянула Королева, обхватив руками выступающий живот. — Ради нашего сына.

Тобиас смотрел сквозь стены, затем резко поднялся с кровати и кивнул.

— Может, ночью я и выйду. Доброй ночи, Ваше Величество. Если вас больше ничего не тревожит, я покину покои.

Рейвена тихо дунула на единственную горящую в золочёном канделябре свечу. Огонь исчез, и воздух накрыла плотная пелена мрака.

— И вам, господин.

Тобиас сдержал обещание выйти ночью. И вернулся на удивление быстро, ведя за собой правителя. Сандженис встретил жену так, будто ничего не произошло: надлежащим поцелуем в щёку, обхватом за плечо и вопросами о ребёнке.

Месяцы тянулись медленно. Сандженис был слишком хорош, чтобы Рейвена притворялась слабой и жаловалась на недостаток чего-либо. Лишь Тобиас с пристальным, почти всевидящим взглядом, достающим до души, отмечал её печаль.

Рейвена не знала, что отвечать. Он, хмурый и часто немногословный, бродил вокруг, как часовой на посту. Строгий голос с нотками металла вторил: королева должна заботиться о здоровье ребёнка. А если её что-то гложет, он станет её ушами, доверенным лицом, другом или кем угодно — таков его долг.

Но только ли долг? Из долга он утирает её слёзы, водит её по своей лаборатории? Она старалась не показывать, что замечает долгие взгляды, обращённые к ней. Когда она поворачивалась спиной, Тобиас мог смотреть беспрепятственно, да только отражение в окнах выдавало.

— Восхищаюсь вашим стремлением исполнить свою обязанность, — улыбалась Рейвена, нежась в пледе из овчины. Не было сил удержаться от кокетства. Рыжая осень недавно сменилась на серебристую зиму, подёрнув Даль снегом. Канделябры окружали кровать с балдахином со всех сторон, наполняя покои янтарным маревом; огоньки в камине взвивались вверх с лёгким потрескиванием. — Не похоже, что кроме меня у вас нет дел — их всегда много.

— Я врачеватель и всего лишь выполняю предназначение, — отвечал он каждый раз, словно заучив это наизусть.

Рейвена расплылась в интриганской улыбке. Повторяет про долг, точно заведённый! Она едва удержалась от каверзного вопроса. А при недоумённом взгляде серых глаз Тобиаса — захихикала.

— Что у вас на уме, Ваше Величество? — с насилу подавляемыми нотками возмущения спросил он.

— Ах, простите, мой добрый господин! Я не хотела.

Тобиас встал.

— Если я и впрямь ошибаюсь насчёт вашей печали, то могу ли идти?

— Я опечалена? И вовсе нет! — Рейвена захлопала в ладоши. — Я радостна, как никогда раньше! За окном дивным снегопад. Вам знакомо ощущение детского задора… или снег вам интересен только как состояние воды?

— Пожалуй, что так, — ответил он и толкнул дверь. — Но если вам это доставляет радость, буду просить Высших, чтобы снег падал вечно.

— Вечный снег, только бы я радовалась?

Тобиас изобразил улыбку побеждённого.

— Всё ради вас, королева.

Но когда он ушёл, Рейвена встала у окна, вперив взгляд в туманные дали. Ни хлопья снега за окном, ни задор детских воспоминаний, ни навещавший её Тобиас не могли развеселить по-настоящему. Не освободили бы от мыслей, что Сандженис, ожидая родов жены, проводит время с её фрейлинами. Она хотела бы допросить каждую, знать, врут или нет. Если да — без пощады бить по щекам и требовать раскаяния. И чем красивее лицо, тем сильнее Рейвена хотела бы ударить.

Она не заметила, как упала на колени и зашлась рыданиями, держась руками за каменный подоконник, словно за край обрыва. Королева имела право поплакать сейчас, чтобы не ударить глупую соперницу в будущем. Так она их оберегала, так платила за благополучие королевской четы.

Всё чаще ей казалось, что отец был сумасшедшим.

Закрывшая глаза руками, она не заметила, как полоса света рассекла покои.

Безусловно, вошедший подозревал о многом и подозревал давно. Присев на охристый ковёр, он осторожно обвил вокруг неё руки. Рейвена не сразу поняла, что происходит, и поддалась, продрогшим зверьком гнездясь на его груди.

— Ваше Величество, нужно было признаться сразу, — он гладил её по гладким волосам.

— Что? — она отпрянула и поднялась с ужасом в глазах. — Откуда вы?

— Решил вернуться и проверить. — Тобиас поднялся следом. Королева наспех вытерла слёзы и скользнула к тумбе с трельяжем. На той красовались статуэтки людей и животных — Сандженис покупал помногу и рассматривал вечерами. Рейвена потянулась к изделию из белой яшмы, что вилось вверх спиралью и имело змеиную голову с двумя глазами-сапфирами.

— Эта — его любимая, — она подняла и её стала рассматривать вкрапления темных линий и пятен на молочно-белом камне. — Он говорил, что мечтает превзойти мать и создать его. Знаете, Тобиас, этой статуэткой он любуется особенно долго. Иногда перед сном он кладёт её на тумбу. Сандж любит собирать вокруг себя красивое. Статуэтки, золото, женщины… а я — наравне с этой фигуркой. Самый крупный кусок яшмы. Ему нравится любоваться мной, дарить подарки. Я думала, что не смею жаловаться. Знаете, я прощу ему всё. Других женщин — хоть сотню! Он и без того делает многое. Но что меняется? Мы не семья. Мы лицедеи. Я играю для света и народа, он играет для самого себя.

Тобиас впился в неё выжидающим, молящим взглядом. Будто Сандженис умирал, а Рейвена была единственной, кто его исцелит.

— Когда он пропал на несколько дней, я подозревал, что вы поссорились. Даже спросил у него, а он говорил, что вы не при чём. Какие вопросы я ему только ни задавал. Вы дороги ему, с какими бы статуэтками себя ни сравнивали. Её он заменит, а вас — вряд ли.

Рейвена кивнула с собачьей доверчивостью.

— Спасибо…

— Могу приходить чаще, если вы желаете. Слышал, вы любите поэтов древности? Каких?

— О-о-о… — отряхнулась она с улыбкой. — Поэтов? Я не так-то часто читала книги до замужества… и не ценила их. Я была такой озорницей, щебетуньей, что смотреть не хотела, а теперь они мне заменили друзей. Восклер, Амрио — они все прекрасны.

— В библиотеке есть подлинные свитки. Люблю почитать, когда устал.

Она думала, что Тобиас покинет её, но он чинно кружил возле, предлагая то отвары, то сладости — не зная, что поможет больше. Когда ей захотелось отправиться на балкон, вывел, рассказывая про туманности и звёзды. Мелодично и плавно лился поток слов, легенда про созвездие Василиска — когда Кадентия выпустила его в первый и последний раз, он рассёк космос и породил несколько звёзд. Хлопья снега ложились на белый мрамор и таяли; ночь длилась, стрелки часов двигались вперёд, приближая рассвет. Рейвена впервые не чувствовала холода. На следующий день она решила проехаться по заснеженной Звёздной Дали. Там королева, облачённая в песцовые меха и прятавшая руки в муфте, ходила по полям, где провела детство, вспоминала деревья, с которых падала. Весенним ветерком по дворцу разносились слухи, что Рейвена стала вести какие-то записи, которые прятала в шкатулку, убирая в одной ей известное место. Догадки были самыми разными и самыми страшными. Сошлись на мнении, что она завела дневник.

Пришёл март, и Рейвена разрешилась. Первенца назвали Каррином. Худой, неимоверно длинный, мальчик имел отцовские тёмно-синие глаза.

Для кого-то время текло медленной летней рекой, для кого-то проносилось бурным потоком горного ручья. Прошло два года, и Рейвена забеременела вновь. Провидцы предрекали мальчика. Целитель и свита слуг снова сопровождала Королеву повсюду, Сандженис ходил с маленьким Каррином и осыпал поцелуями. А мать, неожиданно для всех и самой себя, погрузилась в книги. Читала дни напролёт, удивляя мужа мрачными высказываниям насчёт себя и своей «несчастной, но чудовищной натуры». Но он и Тобиас наскоро списали всё на положение. Последний припоминал частые плачи во времена ношения первенца и с добродушным пожиманием плеч прописывал очередной отвар.

— Пожалуй, и впрямь достаточно, — бросила она однажды. — Я обременяю вас, когда забот и без того полно. Со мной будет Джитианна, господин.

Тобиас ощутил колику грусти.

— Как будет угодно Вашему Величеству. Признаться, иногда я засиживаюсь, когда надо бы уходить. С близкими людьми я могу забыть о времени. Простите меня…

— Я стала вам близким человеком? — усмехнулась она. — И когда только я всё успеваю?

Тобиас потупил взгляд в пол, на мыски кожаной обуви со сверкающей пряжкой.

— Быть может, у вас иные взгляды, но мне всегда казалось — если есть о чём говорить, это дружба. Или близость душ.

Рейвена качнулась на месте. До этого она сидела в кресле, с меланхолией глядя то на едва выступающий живот, то в окно.

— Мне дурно. Тобиас… оставьте меня.

— Когда врач оставлял тех, кому дурно? — спокойствие резко сменилось на напряжённость. — Какие жалобы?

— Уйдите, прошу вас, — отнекивалась Рейвена, встав с кресла.

Раздался странный звук, напоминавший всхлип. Но она не плакала — скорее, надсадно вздохнула. Затем с усталым видом подошла к окну.

— Ох… простите меня. Я не только чудовище, но ещё и сумасшедшая.

— Вы попросту беременна.

Она залилась багровой краской.

— Глупые, узколобые мужчины! Все вы такие, что ли? Молчите! Вы ничего не знаете. И всегда судите раньше времени! Ваша самоуверенность не знает границ и делает вас глупее. Вас всех…

Тобиас закивал, будто выслушал комплимент.

— Расположение духа у беременных часто меняется. Трава ритто, как вы знаете, хорошо успокаивает.

Рейвена протяжно охнула, даже не думая взять стакан с комода. Она снова отвернулась и обвела глазами пасмурный пейзаж. Приземистые дома Дали накрывала вязь перламутровых облаков. Во дворце, на высоте холма и пятиэтажных башен, они казались куда ближе, чем у земли.

— Благодарю, господин, непременно выпью, — сухо бросила она.

— До завтра, Ваше Величество, — Тобиас поклонился и бросил взгляд на сумку. А когда взял её, в последний раз обернулся на Рейвену и осторожно спросил: — Если вас гложет что-то насчёт Санджениса…

— Увы, да.

Тобиас шире распахнул глаза и медленными мягкими шагами вернул растянувшееся расстояние.

— Мне казалось, что у вас всё уладилось.

— Не то, — хохотнула Рейвена и обернулась к нему с насмешкой во взгляде. — Осознаёте, но не то. Не мою чудовищность, которую тотчас осудите.

— Я не осуждаю людей за ошибки, как не осуждаю больных за их болезни. Поведайте, отчего вы чудовищны — быть может, я смо… — развёл Тобиас руками и ощутил её губы на своих.

Каждый вечер глядя вслед уходящему Тобиасу, предвкушая следующую встречу, она долго мнила, что ничего не происходит. Осознание пронзило ей рассудок, точно смазанное ядом копьё.

Рейвена оторвалась, поникшая, согнувшая плечи от стыда.

— Простите. Может, вы правы — во время беременности чувства стали брать верх надо мной. Я словно разучилась думать перед тем, как делать — и кричала нас вас, а теперь… Мне не нужен Сандженис с его драгоценностями. Мне не нужно его обаяние. Я хочу дом, сад, копать грядки и слушать, как кто-то рассказывает о растениях. И не потому, что ими можно кого-то отравить или обрести всевластие, а потому, что растения прекрасны сами по себе. Простите, господин. Вам не нужны мои чувства; мне они нужны ещё меньше. Всё потому, что мне в этом дворце нет места. Только и всего.

Стоявшего перед королевой целителя нельзя было узнать. Мало что имело власть над его чувствами, а особенно — над их проявлением. Но каждое слово длинного, отчаянного признания Тобиаса на тон бледнее.

Наконец он медленно склонил голову.

— Не плачьте, Ваше Величество, — тихо произнёс он, увидев, как смуглые пальцы словно бы невзначай касаются глаз. — Благодарю за тёплые слова. Отвар ритто я принёс, завтра к вам придёт моя помощница и будет разминать плечи. Полагаю, это всё.

Больше Тобиас не проронил ни слова. Лишь бесшумно выскользнул за дверь. Рейвена кивнула и отвернулась к окну. Она начала поглаживать облачённый в пепельно-розовый шёлк живот, ещё не выступавший достаточно сильно. С нежностью глядела на второго мальчика, ещё не увидевшего жизни.

Стоило Дине отдалиться от Рейвены на шаг, туман сна рассеялся, отшвырнув парящее тело обратно в кровать. Она проснулась. Утро вступило в свои права, разлив свет полосами жидкого золота по полу, столам и занавескам. За окном мерно колыхались зелёные ветви тополя, заострённые листья приветствовали новый день воодушевлённым шелестом.

Длящийся ночь напролёт сон был самым долгим и красочным в её жизни. Странный прилив бодрости заставил вспорхнуть с кровати и подойти к небольшому шкафу с записями по истории. Охристые дверцы разомкнулись с тихим скрипом. Прилежная ученица помнила хронологию правителей Дали, запустив руку ближе к левому краю. А когда развернула записи о правлении короля Санджениса, вдохновилась мыслью рассказать об увиденном Роберту.

Глава 7. Откровения

Утро выдалось особенно тёплым, госпиталь — и белокаменный фасад с лепниной, и палаты с аккуратно убранными кроватями — нежился в ласковых сентябрьских лучах. Врачеватели рассекали коридоры, обмениваясь беспричинными улыбками. Дина не отставала. Сегодня она, перед тем, как уйти с работы на однодневный отпуск, условилась зайти к двум соратницам из её отряда. Если Фира Левит медленно шла на улучшение, то Джессамина Колд готовилась к выписке.

В воздухе витал аромат полевых цветов — и маленькая фарфоровая ваза украшала собой прикроватную тумбу. Окно учтиво впускало лёгкие порывы ветра, колыхая тонкие кружевные занавеси. Объятья солнечных лучей щекотали закрытые глаза Джессамины Колд. Секунда, вторая. Тёмные ресницы задёргались и разомкнулись.

Стоило ей подняться, как напротив засверкала снисходительная улыбка Дины Санарен. Целительница сидела на поскрипывающем стуле с листами пергамента в руках.

— С добрым утром! Я подписала больничный лист, сегодня ты выходишь.

— Привет. — Джессамина приподнялась на локтях с настораживающей складкой меж бровей. В ночной рубашке на размякшем от долгого лежания теле, со спутанными снежными волосами и многочисленными повязками на руках и туловище, она чувствовала себя хуже некуда. — Хотела спросить, мне перелили кровь моего папы? — Опустошённые банки крови с выведенной краской надписью «Колд» натолкнули её на эти мысли.

— Догадалась? — вздёрнула брови Дина. — От каждого жителя требуется сдача крови. Джозеф Колд прибывает сюда и сдаёт понемногу на случай, если с тобой что-то случится. А ещё половину Регентство забирает для использования даров в военных действиях.

Джессамина вяло кивнула. Рассеять туман над головой помог приход Мии: радостная, бодрая и цветущая, она влетела в палату вихрем. Иногда Джессамина завидовала лёгкости в каждом движении сестры. Тонкие аккуратные руки бережно и почти игриво складывали одну вещь — будь то рубашка, штаны или бельё — за другой.

Джессамина поднялась.

Пока сёстры нагружали просторную сумку родом из Иерсии рубахами и штанами, сидящая на стуле целительница погрузилась в записи по истории без права отвлечься на сторонние разговоры.

— Ночью произошло что-то странное, — Дина не сразу осознала, что сказала это вслух. — Я не суеверна, но клянусь — сами Высшие послали мне этот сон. Как будто время повернулось вспять на полтора века назад… Я отпросилась с работы. Хотела найти Мистера Роберта и поговорить.

Услышав последнее, двойняшки остановились прямо у порога палаты.

— О… сне с историком? — нахмурилась Джессамина.

— Я почти осязала этот сон, он был таким подробным и чётким… — задумчиво сказала Дина, вспоминая сына Кадентии, его жену и великого гения — её далёкого родственника. — Роберт поверит мне. Никто не знает, где он сейчас?

Но Джессамину Колд мало волновали сны.

— Лучше скажите мне, что с обучением? Оно прекратилось ещё в апреле, сейчас сентябрь. Где Роберт? Что происходит? — Её глаза горели, а дыхание пугало. Дина сомневалась, но Мия знала точно: это предвещало бурю. — Раз ракшасы могут проникнуть сейчас, тем более нужно нас брать. Или я не права?

— Скоро он возобновит занятия, — Мия переминалась с ноги на ногу, гадая, какую тираду готовит для Мистера Роберта старшая сестра.

— Ладно, — Джесс шумно выдохнула. — Они в имении Металлик? Хорошо.

— Что случилось? — недоумевала Дина, едва отследив, как сами ноги повели её за сёстрами. Одетая в крайне дикие для родины спортивные брюки и футболку Джессамина, несмотря на тяжесть сумки с вещами и боль в теле, бодро пересекла коридор, а Мия бежала следом в тщетных попытках её отговорить.

— Я не к нему. А может, и к нему. Я посмотрю.

Прохлада сентября обдала их ветерком уже на пороге. Мия и Дина выскользнули в залитый солнцем двор, в то время как Джессамина преодолела мощёную дорогу между высокими кустами и подошла к воротам.

— Во-первых, никаких нагрузок! — грозным голосом наставляла строптивицу Дина. — Ещё несколько дней после переливания крови будешь ощущать слабость. От перенапряжения станет только хуже. Джессамина Колд, ты меня слушаешь?

За девушку ответил скрип кованых ворот.

— Мия! — сетовала Дина, и две мелкие косички нелепо тряслись, негодуя вместе с хозяйкой. — Куда она? Мия? Мия! — целительница опешила, поняв: настрой старшей сестры заразителен. Мия словно что-то осознала и догнала её.

— Ты к Лауре?

Джессамина обернулась на Мию со смешанными чувствами: радостью за то, что сестра на её стороне — это ясно читалось по гневу и решимости в глазах — и секундное разочарование за неверный ответ.

— Регенты не дураки, чтобы выпускать её к себе в имение. Нелли как-то сказала, что она у Металликов. — Гнев пульсировал по ледяным венам вместо крови, стучал в горле колючим шаром. Она сдерживала его несколько дней, слыша от Мии о бесчинствах семьи Флейм, о Нелли, готовой грудью защищать Лауру; обо всём, что так неожиданно вскрылось. Никто и никогда не заставит их забыть увиденные пытки, раны Линетты и мучения Джозефа. Джессамина не забывала об этом ни на секунду, как и об отнятой ступне отца, шрамах на его животе и на руках матери.

— Если вы в имение Металлик, мне придётся идти с вами, — донёсся до них решительный голос Дины. — Хотя бы попрошусь к Роберту.

Все обратили взгляды на стоящую впереди Джессамину в ожидании одобрения. Которое получили в виде прохладного, молчаливого, уверенного кивка.

Имение ныне богатейшего семейства Дали издавна внушало простолюдинам трепет. Чёрный металл застыл в строгом узоре ворот, оконных решёток и перил. Вытянутые стрельчатые окна, точно зоркие глаза хищной птицы, осматривали каждого и насмехались над бедностью одежд и понурыми плечами. Так искренне думали многие, проходя мимо. Так думали и три девушки, когда серокаменное имение Металлик явилось перед ними из-за ширмы приземистых домишек и стены кипарисов.

Возле невысоких кованых ворот показалась фигура облачённой в лёгкое длинное платье Нелли. Глаза у Джессамины загорелись.

— Привет! — обрадовалась Принцесса подруге и тотчас кинулась навстречу. — Тебя выписали?

Джесс холодно отстранилась, затем попятилась, как от заразы. Мия выдавила нервную, деланную улыбку.

— А Мисс Лаура Флейм, — Джесс приподнялась на носки и заглянула подруге через плечо, на имение Металлик, — там?

Нелли не потребовалось уточнять, чтобы понять трудность положения: жесты обеих сестёр сказали много больше.

— Она не выйдет. А если и так, то останется невредима — уж поверьте мне.

Джессамина ожидала подобного. Со странной удовлетворённостью она цокнула, затем тихо, зло рассмеялась.

— Тебе не кажется, что ты вертишься возле неё, будто мать?

— Не она пытала твоих родителей, — резко, безо всяких вступлений сказала Нелли. — Линетта уже ответила за вас тем, что отрубила Донторе голову.

— Она всю жизнь в чужом имении проживёт?

— Я предлагаю закончить, — нервно сказала Нелли, моля Высших о возможности избежать ссоры. Затем решилась добавить: — Я помню сама и напоминаю об этом ей. Она раскаивается.

— Тогда пусть выйдет сюда и раскается при мне, — властно направив палец вниз, рявкнула Джессамина.

Нелли отстранилась так, как минуту назад Джессамина отстранилась от неё.

— Ей запрещено. Хватит, я не хочу спорить.

— Я тоже, поэтому пусть она придёт сюда.

— И ты заморозишь ей лёгкие?

— Смотря, как она будет просить прощения. Передо мной, перед Мией.

Глупо было сомневаться, что Лаура откажет, а Джесс смирится с этим. Но Нелли вовремя взяла себя в руки: каков смысл защищать «будущую предательницу»? Чувства притихли, уступив разумной наблюдательности. И следующим, что сорвалось с её губ, был всего один вопрос:

— Мия, разве я не права?

Названная пожелала бы спрятаться за чью-либо спину в побеге от ответа. Джозеф, Линетта, Каролина, даже её муж Чарли могли уверенно кивать — на Иерсии эти трое росли необыкновенно дружными. Джессамина и Мия считали Нелли третьей сестрой, в шутку именуя её «средней». Нелли была успокоением резкой Джесс и защитницей ранимой Мии, отвлекая их от споров и заражая хорошим настроением.

Джессамина стояла рядом, от неё веяло привычным холодом. И чем пристальнее становился взгляд, тем больше холода она источала. Мия почти ощущала, как ледяные иглы протыкают ей кожу. Нелли смотрела, ожидая куда меньше. С тихой, беззвучной мольбой, но без давления, взглядом расстроенной, но любящей матери на обидевшее её дитя.

Но Нелли была чужой изначально. Всем было горько видеть развилку и понимать — теперь дорога слишком узка для троих.

Мия развернулась к сестре и кивнула.

— Нет, — заговорила она, — сейчас я ей не посочувствую. Лаура не виновата в грехах родителей, но успела нагрешить сама. Разве не так? Я боюсь за нас. И за тебя, Нелл. Если будешь с ней, будь осторожнее. Я всегда тебя встречу. Ты знаешь, как ты мне дорога. Надеюсь, мы не отдалимся друг от друга.

И Нелли, и Джессамину словно передёрнуло от простого осознания: они уже отдалились. Пытались заговорить сёстры, пыталась заговорить она. Тщетно. Глупо. Бессмысленно. Джессамина молчаливым жестом позвала Мию за собой. Нелли продолжала стоять у ворот, пристально глядя им вслед.

— Дина, — вяло улыбнулась она, пока целительница, наблюдая за происходящим, складывала фрагменты мозаики в своей голове.

— Лаура? Понятно… — в двух почти ничего не значащих словах Дина Санарен выразила суть.

— Ты кого-то искала?

— Мистера Роберта… и тебя тоже. Тебе было бы интересно послушать то, что я принесла. — Девушки в умиротворяющем молчании вошли в палисадник имения Металлик. Кипарисы возвышались рядом подобно громоздким зелёным стражам; цветки белых роз источали неметаллически нежное благоухание, оттеняя угловатость узоров на дверях и воротах.

— Совещание только окончилось, он задерживается. Скоро должен выйти, — Нелли открыла дверь так смело, будто жила в в этом здании всю жизнь. Но обвинять её было сложно: события последнего месяца сделали её и Лауру полноправными жительницами богатейшего имения. В непроглядном мраке проскальзывали лучики детства, звеня смехом и доносясь шутками. Нелли, Питер и Лаура придумывали что угодно, лишь бы отвлечься. Становились шайкой хулиганов, крали бутылки любимого вина Уильяма у него из кабинета, выслушивая его ворчания на следующий день. Бродили по балконам, кладовым и чёрным ходам имения, прячась от возмущённой Джулии, заставляющей всех троих лечь спать в третий час ночи. Когда Лаура оставалась с регентами, Питер и Нелли бродили по забытым уголкам, находя там картины и книги. Иногда — кормили на улицах кошек, завоёвывая доверие, затем брали на руки и несли к Лауре. Одна игривая рыжая кошка и вовсе прижилась, предпочтя свободе вкуснейшие объедки со стола.

Нелли и Дина прошли в коридор. Переговаривавшийся с Уильямом Роберт заметил их не сразу.

— Дина, какая встреча! — Он учтиво открыл дверь и пропустил девушек обратно во двор. Чуть позже наставник и две подопечные устроились на скамейке.

— Я пришла с одной очень странной просьбой, — замявшаяся целительница развернула один из свитков. — На уроках истории про Санджениса, сына Кадентии, и Рейвену, его жену, было сказано мало.

Роберт в задумчивости откинулся на спинку скамейки.

— Прочти, чем оканчивается абзац про его правление.

— Точно не установлено. По слухам и домыслам, то была продажа души Тёмному, — кивнула она. — Самая распространённая догадка — чтобы воскресить своих брата и сестру.

Роберт закивал.

— Но ещё летописи очень кратко упоминают о стихийных бедствиях на поздних порах его правления. А с чего ты вспомнила? — но, посмотрев ей в глаза, попал в цель: — Что-то дало о нём знать?

— Сон. Понимаю, как глупо это звучит, но послушайте! Я осознавала его и просто наблюдала за… Сандженисом и его женой! Вторая Королева Дали, вы диктовали, её звали Рейвена…

— Рейвена Веттель. Довольно загадочная фигура, — нахмурился Роберт. — Под стать супругу. После того, как супруг её сгинул, облачилась в чёрное платье вдовы и не снимала до самой смерти. Её прозвали Рейвеной Молящейся, Скорбящей Королевой. Послушай, Дина, — Роберт развернулся к ней с любопытством во взгляде. — Покажи нам. Всё, что приснилось.

Дина знала — просмотр займёт не один час, но не могла и подумать, что Нелли и Роберт очнутся уже в сумерках.

Бурная жизнь притихла, колёса экипажей стучали по брусчатке куда реже, сбавив скорость, голоса стали на тон ниже. В воздухе царила привычная для ранней осени золотистая прохлада. Если под палящим солнцем жизнь просачивается на улицу и искрит шумом, то с его уходом она возвращается на крыльцо дома и проскальзывает внутрь, едва уставший глава семьи приходит с работы.

Роберт шёл, забывшись, и Нелли направляла его прямиком к дому Дины. Он молчал, не пропуская ни малейшей детали, весь сон. И продолжал молчать даже под градом вопросов.

— Ты права, это не сон, — наконец изрёк он. — Зная об одном только Диаболисе с его речами, предположу — это сами Высшие.

— Может, это видение?

— Думаю, оно, — кивнул Роберт и с громким хрустом расправил затёкшие плечи. — Больше всего меня волнуют слова Тобиаса, что они нашли тело Кадентии. Понимаете?

Лицо Нелли вытянулось.

— До этого говорили, будто её тело пропало бесследно. — Ответные слова почти слетели с губ историка, но застыли в последнее мгновение. Однако Нелли уловила суть и без них: — Кто-то скрыл от нас это? Либо Тобиас ставил над трупом секретные опыты, а потом уничтожил тело?

— Тогда было бы глупо с его стороны выбалтывать это Рейвене, которую он видел впервые, — заметил Роберт. — Ни один потомок не превзошёл её в мощи — верно, что, раз её тело всё-таки нашли, опыты были тайными. Хотя… кто знает, почему Тобиас это озвучил? Быть может, сам Сандженис, или кто-то, кому это было невыгодно, переврал историю. Не могу поверить… Но всё сходится! Я бы понял, не давай Тобиас в дневнике наводки… — Нелли и Дина поняли: Роберт поневоле стал открывателем. Он был бледен и взбудоражен, русый волос лип ко лбу, а глаза бегали так, словно мысли стали видимы и дразнили его туманными очертаниями. — Помню, как читал его дневник… он писал о каких-то банках василисковой крови, будто кто-то их украл из его мастерской. То есть… было их, якобы, семь с половиной, а две внезапно пропали. Историки спорят, не принадлежала ли та кровь Сандженису, раз она василисковая. Ведь род только начал своё существование, других «василисков» не было. Кто-то говорил и за Кадентию. Кто-то вовсе вспоминал её мёртвых близнецов. Чего только я не слышал!

— Отдохни немного, — Нелли схватила дядю под руку и усадила на ближайшую скамейку. — Ничего, скоро Божественное Исцеление вернёт тебе приличный вид, и мы пойдём домой. — Она легонько поцеловала его в щёку.

— До свидания, — попрощалась Дина, скользнув в свой дом. — Спасибо, что выслушали! Если что, всегда зовите. Самой теперь интересно.

Нелли кивнула, но Роберт даже не заметил. Они брели в потёмках одни, преодолевая клумбы и кусты сквера, позолоченные светом фонарей. Он постепенно разложил по полочкам пришедшие на ум догадки. Затем, пообещав приняться за расследование уже завтра, отвлёкся. С каждой улицей, отдаляющейся от центра, тьма прочнее налегала на землю. Холмы освещали лишь газовые лампы на стенах саклей.

— Скоро Колд и Флейм станут кровниками, — ровным голосом сказала она.

Открыв скрипучую дверь своей сакли, Роберт хмыкнул.

— Им всем одинаково сложно. А защищать Лауру нет никакого смысла.

— Есть. Это отведёт подозрения, что Лаура разведчица. Завтра она сбежит, все подумают, что её побег — для меня большой удар. Разве нет?

— Пожалуй, — Роберт прошёл в дом, а вышел оттуда с котелком к ближайшему роднику. Из отверстия в каменной кладке выглядывала небольшая металлическая труба с неспешной водной струёй. Набрав воды, он вернулся к ожидающей его племяннице и зажёг камин. Успокаивающий отвар был самым желанным напитком для обоих.

Воцарилась тишина. Роберт счёл огонь очага достаточным, а Нелли не была против полумрака — лампу зажигать не стали. В этом мире без звёзд они не имели ничего, кроме друг друга — ничего столь же ценного. Ей не нужно было говорить, как она устала за день, а ему не нужно было слышать это, чтобы поддерживать объятиями и маленькими подарками в виде заказных статуэток из дерева или венков. Ночь дышала безветренным спокойствием, не нашлось бы травинки, что колыхалась. Оба думали о Лауре, понимая: возможно, сегодня они видели её в последний раз.

***

Лаура осталась в имении с Уильямом. Очередная из десятка стратегий готовилась к исполнения. Без риска для чьей-либо жизни, но оттого не менее ответственная.

Над Далью сгустилась темнота, в имении Металлик утих последний шорох. Именно тогда Лаура проскользнула в комнату Неретиды — после побега серокожую поселили едва ли не на чердаке. Было крайне опрометчиво располагать её на первом этаже и в первый раз, но Уильям пошёл на это ради плана: с верхних пленница бы не сбежала.

Лаура шла вверх, изредка ругаясь на скрипучие ступени. Она заучила ложь, что своровала ключи у храпящего на посту слуги, когда на деле получила их от самого Уильяма. Подойдя к заветной двери с пленницей, она осторожно всунула блестящий металлический предмет в скважину. Дверь распахнулась, открыв вид на Неретиду, сидящую в кровати напротив окна. Запылённая комната была пуста, печальна и залита синевой, как простыня — слезами пленницы. Прислушавшись, Лаура поняла, что Неретида обращается к Дайзеру — что скоро она будет с ним у Высших. Уже завтра.

— Кто здесь? — бесцветным голосом спросила она.

Лаура сделала над собой усилие, выдавив слёзы. Уильям говорил — чтобы сыграть жертву, нужно стать жертвой самим. Воспоминания о заговоре помогли ей преисполниться жалостью к себе и до боли правдоподобно исказить лицо.

— Я пришла к вам… одна. Ночью, пока никто не видит.

Неретида качнулась на месте.

— Знаешь, я ожидала тебя, — кивнула пленница, затем выпрямила скрещенные ноги и поманила Лауру пальцем. Но та не спешила.

— Я не забуду, что вы и остальные ракшасы испортили мне жизнь, — твёрдо начала Лаура. — Но… вы спасли меня от тех, кого я клялась защищать. Что мне теперь осталось? Куда податься? Я боюсь выходить на улицу. У меня нет жизни… никакой.

— А могла бы быть, — сухо ответила Неретида. — Пока ты жила тут, Лерна лелеяла мечту удочерить тебя. Сама мне рассказывала. Ракшасы не поверят тебе сразу, но если докажешь преданность — будут боготворить. Такой уж мы народ. Мы поверили Лерне и не пожалели ни на минуту. Что нам стоило отказаться от побеждённой? Но мы рядом и… верим ей. Я тоже.

— О вас говорят, что если вы полюбили, то верны до самой смерти, — Лаура робко подступила к кровати. Регенты много рассказывали ей о нравах ракшасов. Однако кто расскажет правдивее них самих?

— Не совсем, — горько усмехнулась Неретида. — Если только возлюбленный не испортит нам всю жизнь. Поверь, девочка, у нас всё-таки есть разум.

— Понимаю. — Она поникла. — Кто-то испортил вам жизнь? — Чувство такта заклокотало в груди слишком поздно. Но невозмутимый, чуть рассеянный вид Неретиды наскоро её успокоил.

— Сама виновата. Дура была.

Лаура не знала, что толкнуло её без колебаний подсесть рядом. Неретида не выказывала недоверия, страха или отторжения. Только сейчас Лаура осознала, как легко с ней было разговаривать. Они были в одинокой, тихой ночи, свет луны вкупе с отдалённым свечением фонарей подёрнул белёсым маревом их совершенно разные, но похожие в своей задумчивости лица.

— Порядочная у меня была семья, даже слишком… — вдруг начала Неретида. — Две старшие сестры вели себя сдержано… степенно, даже высокомерно. Родители и подавно. Забавно — все у нас были с тёмными волосами. А я одна — рыжая, будто подкидыш. Только на маму лицом похожа, и всё. Меня все болтушкой называли, особенно домашние. Сёстры говорили, что однажды я доиграюсь.

— Вы говорите о них в прошедшем времени…

— Потому что их давно нет. Родители погибли ещё при восстании. Сёстры уже позже, одна я осталась.

— Что случилось? — ласково спросила Лаура, не осознавая, как задание обращается в нечто непринуждённое. Сама Неретида помогла ей справиться. Эта сломанная, готовая к смерти женщина. Она равнодушно провела пальцем по деревянной спинке кровати. Измученное сердце устало откликаться на этот мир.

— Ничего… Был один воин-красавец, Дитрером звали. Женщины влюблялись одна за другой, и я тоже. В такого сложно было не влюбиться — сильный, мужественный. Я не просто влюбилась, я следила за ним. Мне было шестнадцать, я ничего не знала ни о жизни, ни о мужчинах. Я только хотела сбежать от родителей, которые мне всё запрещали, вот и всё. Представь! Шестнадцать! Сбежала ночью из дома, когда он со своими друзьями проходил мимо моего переулка… они шумели, громко хохотали. Мои родители никогда не пили хмельное, я едва знала, какое оно на вкус и что делает с рассудком. Они оберегали меня от всего дурного для того, чтобы той ночью я погрузилась в него с головой. Он был холост, но женщин менял, как рубахи. Я побежала к его дому, но показываться стеснялась. Друзья уже разошлись, а он в самую последнюю секунду меня заметил. Сразу заулыбался, подозвал к себе… добрый, веселый, сразу и красавицей назвал. Обрадовалась, дура, побежала. Позвал в дом, я и пошла, думала — помогу убраться, он ведь не женат… — Неретида осеклась. Лаура поникла во внимательном, чутком молчании. — Я ведь и не понимала до последнего, что он хочет! — неожиданно громко выкрикнула серокожая, будто вернулась в шестнадцатилетие и заново пережила страшнейшие мгновения своей жизни. — Так появилась моя Элла. Он был её отцом.

Лаура подалась назад, плавно растягивая затёкшую спину. Простыня охладела: пленница не лежала и почти не отдавала ей тепла.

— Элла рыжая, как и я. Только она воитель и пощады, в отличие от меня, не знает. Комиандр очень её любит, вся в своего папашу. Такая же бунтарка. — Неретида сжала губы в тонкую полоску. — Тяжело мне было с ней. И тогда, и сейчас. Когда я поняла, что беременна, родители выгнали меня из дома, как позор семьи. Я просила помощи у сестёр, те сторонились ещё больше. И замуж такую не возьмут, и работы для шестнадцатилетней нет. И… ребёнок. Был уже третий месяц, убивать отварами плод поздно. Оставалось рожать.

— А что… отец? — изумилась Лаура. — Вы не рассказали ему?

— Не только ему, а даже Комиандру — но в темницу одного из лучших воинов он бы не посадил. Слишком такие дороги. Только запретил ему пить и приказал выплачивать мне деньги на ребёнка. Так я накопила на дом у окраины. Я ничего не хотела от него принимать, но куда деваться? Все отвернулись, даже подруги. Эту историю знает всё ракшасово племя, все обсуждали, только помогать не спешили. Я стала позором и изгоем, а ему всё сошло с рук. Боялась, что умру где-нибудь на улице, и брала, что давали. Он умер через несколько лет после восстания. Говорят, дрался то ли с Аквеоном, то ли с Виттериумом — товарищей собой прикрыл. Вот так и думай о героях… сначала бесчестят девушек, а потом жертвуют собой. И всё равно остаются героями, потому что грехи у таких забываются. Ещё до его смерти пыталась найти работу. Не брали даже в пекарню. Прикрывались моим возрастом и неопытностью, а на самом деле просто не хотели брать позорницу. Когда он был жив и платил мне, я могла быть с Эллой. Но когда он умер… я не знаю, что было хуже — с ним живым или с ним мёртвым. Я решила работать на улице, а Эллу отдать в приют хотя бы на время. Я не могла содержать себя, не то, что её. Комиандр узнал об мне и назвал дурой. Он не хотел слушать о том, что мы вдвоём голодаем, что обе просим милостыню ради ужина. Что ты! Он назвал меня дурной матерью и взял Эллу себе. Да, она росла у него как приёмная дочь вместе с Тофрисом и Хостом. Я заклинала, что возьму её, как только найду работу и у меня будут деньги. Нет, нет, нет! Кто хочет слушать подобную мне? И он не хотел. Тогда он наговорил мне столько мерзостей, что я… да, я убедилась, что так Элле будет лучше. Ведь мне не оставалось ничего, кроме работы на улице. Пока Элла росла, он натравливал её против меня. Но знаешь, несмотря на её характер, сердце у неё всё же не сгнило. Или она просто помнит, как я пыталась заработать ей на еду. Иногда Элла даже защищала меня от его нападков. Не знаю, что теперь… Дай Господь ей силы.

Лаура похолодела, вспомнив битву в деревне — ловкую, быструю и беспощадную лучницу, убившую Михино. Элла не взяла от Неретиды ничего, кроме волос цвета огня. Потом ей вспомнился другой, упитанный ракшас — он не был воином. И звали его Тофрис, он защитил её от серых рук смерти, но, заметив кошачьи глаза, привёл к Лерне. Один образ наскоро сменялся другим, Лаура чувствовала головокружение. Мысль, что скоро она явится в эту деревню вновь, скоро вновь увидит Эллу, душила.

— А кто тогда Дайзер? — вдруг вспомнила она. Регенты часто упоминали это имя и при ней, и до неё.

Неретида развернулась к ней с искривлённым в болезненной гримасе лицом.

***

Хруст крупного песка под заплетающимися ногами. Горящая от боли голова и тяжёлые, как две стальные булавы, руки. Туманная картина в глазах, несмотря на обилие настенных факелов. Возмущённые крики женщин, они грозили ему не по-женски крепкими серыми кулаками, если он ещё раз вздумает с кем-то подраться.

А драться, чтобы отвечать обидчикам, Дайзер хотел с детства — мешали только робость и слабые мускулы. Мальчишки издевались в приюте, а он помогал им с науками в надежде подружиться. Но, как это часто бывает, они дружили с заучкой лишь когда в чём-то нуждались.

Дайзер слишком поздно понял, что прохожий — молодой ракшас, возмущённый криками и ругательствами начинающего пьяницы — которой сказал ему идти домой, не заслужил гнева.

Как и всякий пьяница, Дайзер упорно это отрицал. А потому и ответил несчастному синяком под глазом. Тот не преминул отомстить — так завязалась драка. Клоки выдранных волос, царапины на лице и ссадины на локтях, неприличные оскорбления. Затуманенный рассудок вкупе с обострёнными чувствами — такой тандем не знает пощады. Дайзер бил кулаком по носу щуплого, но разозлённого противника, пока не сломал его. На шум сбежались соседи из многочисленных домиков подземного города и стали их разнимать. Юнца тут же унесли, а Дайзера отругали, прогнав со двора. Совесть ещё не успела проснуться, освободиться от тумана хмельного, чтобы начать мучить. Пока он просто шёл. Шёл и горько усмехался.

Он шёл по стоптанной каменной лестнице и думал, как соскучился по солнечному свету. Когда-то у ракшасов была обыкновенная деревня с рекой, огородами и парками. Дайзер любил прогуливаться одному, а по пути помогать престарелым садовницам собирать яблоки и тутовник, получая за это часть собранного и ласковую похвалу. Теперь его, неудавшегося жениха, гонят отовсюду подальше. Сам Комиандр, слыша упрямый отказ становиться его правой рукой, оставил попытки вернуть его к обычной жизни.

Кое-как дойдя до крыльца своего крохотного дома, он рухнул на него и устремил взгляд в никуда. За пару недель дружбы с пойлом это стало привычкой.

Неритида любила готовить. После пятнадцати лет работы на улице она подружилась с кухаркой и освоила дело, ставшее любимым. Неретида оказалась изобретательна в рецептах; толкла ягоды и мешала с сахаром, добавляя повидло в изделия с причудливыми формами и узлами. Если престарелая хозяйка боялась что-то менять, Неритида делала это легко, играючи — и восхищала покупателей. Покупала книги, изучала растения, из которых трут приправы. Однажды неугасаемый интерес привёл её к Дайзеру…

Она поджидала его у крыльца, невысокая рыжая женщина с миндалевидными тёмными глазами, нежными округлостями серых щёк и прямым носом чуть длиннее нужного. Не успел он удивиться вниманию к его персоне, как Неритида осыпала его вопросами высоким, щебечущим голосом. Каковы свойства луговых трав, сколько держать настойки от головной боли и можно ли придать им сладкий фруктовый вкус. Едва он раскрыл рот для вопроса, как и от кого она узнала о нелюдимом исследователе, она залилась звонким смехом: он недооценивает свою славу. Тогда с неловким почёсыванием затылка Дайзер узнал помощницу пекаря у хлебной лавки. Неритида начинала с подмастерья, но стала заговаривать покупателей так, что продавала одну булку за другой. Поначалу она смущалась бывшего дела, оставившего несмываемый отпечаток. Но разве все в деревне могут знать, кем она работала полтора десятка лет? К лавке подходили дети, иногда обращались старики, а хозяйка уходила по делам и просила Неритиду постоять. А когда возвращалась, видела пустые полки и бросала на неё недоумённые взгляды. В ней было столько же огня и жизни, сколько в её рыжих волосах. Даже отдаваясь мужчинам, готовым забыть её лицо на следующее утро, она не утратила смешливости и простодушия. С удовольствием улыбалась старикам и детям, с лёгкостью шутила с молодыми девушками. Иногда дело оканчивалось тем, что хозяйка её останавливала.

Дайзер и сам ощутил тепло при разговоре, впервые не стремясь прервать его побыстрее. Он пригласил её в крохотный дом, заваленный книгами и пергаментом. Неритида вдохнула стойкий аромат трав и восхитилась. Одного вечера им хватило, чтобы порассуждать о травах и политических ходах Комиандра, выпечке и зельеварении, уборке в его доме и, конечно же, любви. Оба как нельзя дружно порочили это слово презрительными высказываниями и насмешками над глупыми молодыми людьми…

И ни один не понял, что в тот вечер между ними зародилась именно она.

Дайзеру потребовался месяц дружеских встреч у пекарни и три вечера в задумчивом одиночестве, чтобы осознать сладкое, как патока, тяготение. Но едва он решился проявить первые знаки неравнодушия, как получил жёсткий отказ. Помнил её мрачный взгляд и мотания головой, когда стоял на пороге пекарни с букетом и надеждой на взаимность.

— Хочешь жениться, найди невинную и расти вместе с ней детей. Тебя засмеют, меня и подавно.

В тот день Дайзер впервые узнал, кто она. Но боль была сильнее удивления или стыда. Неритида вышла из пекарни, облачившись в шерстяную шаль, словно в броню. Ветер хлестал всё яростнее и яростнее с каждым новым порывом, но холод вызывал отнюдь не он. Дайзер бежал следом.

— Если хочешь выбраться, мы выберемся. Тебе позволят замолить это, мы всё-таки не звери.

— Я перестала верить, — сухо отвечала Неритида и шла дальше по короткому переулку в свой одинокий дом. А Дайзер, поставив на кон собственное достоинство, продолжал идти за первым, кому он открыл душу. Тяготение преодолело стыд, гордость и даже грубость. Она отвергала его раз за разом, а он терпел, словно никогда не умел ссориться.

В тот день она захлопнула дверь прямо перед его носом — что, впрочем, только придало ему решимости. Нет, Дайзер не стал ломиться и нарушать её покой. Попросту собрал букет луговых цветов и вместе с тёплым обращением оставил у её порога. Неритида вышла, прочитала, но с укоризненным качанием головы положила букет обратно на ступени. Она всё время шептала «дурак». В голосе не таилось ни злобы, ни раздражения, напротив, — ласково, словно ребёнка… коим женщина тридцати семи лет может считать юношу двадцати двух.

Дайзер упорствовал. Каждое утро начиналось с порога, усыпанного цветами. Иной раз их заменяли деревянные фигурки животных, иногда он пытался писать стихи. День за днём, неделя за неделей — она не приняла ничего, забывала здороваться с ним при встрече.

Сыпавшиеся дождём отказы стачивали камень упорства. Однажды Дайзер написал последнее письмо с одинокой красной розой. Раньше он никогда не дарил их, и в последний день решился потратить на неё все имеющиеся деньги.

Раньше она встречала очередной букет укоризненным сжатием губ, а теперь сдавленно вдохнула и прижала письмо к сердцу.

«Если не хочешь получать письма от меня, оставь это тут, как и всегда. Я увижу и больше не буду беспокоить. Но всё-таки спасибо, что была мне самым близким другом. Спасибо за всё, да принесут Высшие тебе счастье».

Розу она подняла и нежно провела по её бархатным лепесткам. Дайзер выскользнул из-за угла, как окрылённый, и застыл прямо перед ней.

Неритида подняла глаза и в который раз шепнула ласковое «дурак»…

Прошло множество счастливый, трудных, весёлых, полных надежды дней. Он уговорил её раскаяться в молельне перед Высшими Силами. Она шла, робея, точно на эшафот, через пыльные дороги и палящее полуденное солнце, ощущая покалывания недобрых взглядов веснушчатой кожей. Многие, кто знал её, бросали вслед оскорбления, но Дайзер уверенно вёл её за руку и находил не менее оскорбительные ответы. Раз за разом. День за днём.

Их жизни схлестнулись воедино двумя тонкими ручейками, став широкой и бурной рекой. Они освоились в его небольшом доме и сделали огород, она стала навещать молельню чаще, где с каждым разом видела чуть больше снисхождения. Дайзер не скрывал намерений жениться и завести детей.

Слухи о юном исследователе и его порочной невесте дошли до Комиандра. Только тогда Неритида поняла, чем ей грозит эта свадьба… но Дайзер жил детской уверенностью в лучшее.

Верил, даже когда Комиандр отговаривал его от брака.

Верил, даже когда Комиандр неожиданно подобрел к одарённой актёрским талантом Неритиде и сказал, что за помощь в задании он щедро её вознаградит.

… даже когда вместе они отправились на роковое задание в Даль, и Дайзер увидел её в последний раз.

***

Дверь распахнулась крайне неожиданно даже для Лауры, заучившей стратегию наизусть. Скрип половицы, дверных петель и искажённого возмущением голоса застали её врасплох. Посланный Уильямом слуга ворвался в покои с шипением сквозь сжатые зубы и указал на Лауру.

— Ты! — Лаура обмерла. Он шёл к ней — сначала медленно, а когда увидел торчащий из кармана плаща ключ — подскочил и остервенело вырвал его. — Ключ… а я думал, кто его украл… Лаура Флейм! Предатель! — из проёма выбежало ещё двое слуг, в мгновение ока схватившие её под руки. Пока «пойманная» вырывалась и кричала, они ранили ей пальцы. Всё, как наказал Уильям для пущей правдоподобности.

Неритида застыла в немом ужасе. Только сейчас она осознала, как близко подошла к цели. Хотела встать, закричать что-то в защиту девушки, сумевшей её простить и выслушать — девочке, к которой она успела привязаться. Но любую попытку встретил бы провал.

Процессия пронеслась шумным вихрем и исчезла безвозвратно. С оглушительным хлопком закрылась деревянная дверь, с пронзительным щелчком повернулся в скважине ключ, отгородивший пленницу от людей. Что-то подтолкнуло Неритиду встать и подслушать. Всё, что она услышала, были жестокие шлепки и тихие стоны Лауры.

Неритиду звали актрисой, но сама она едва ли отличала стоящую игру от недостойной. Игра слуг и Лауры была ненамного выше средней.

Преодолев скрипучие ступени и короткий слабо освещённый коридор, процессия стала дружелюбной кучей людей. Слуги улыбнулись ей, она улыбнулась слугам, и вместе они направились прямиком к Уильяму. Который не позволял себе спать уже несколько суток подряд. Эта ночь переживалась с трудом, но именно она требовала предельного напряжения сил.

Радостное лицо Лауры светилось ярче масляной лампы, будучи достойным вознаграждением за труды регента. Потирая ноющие виски, Уильям улыбнулся сам. Она почти подскочила к стулу на изящных лакированных ножках, рухнула на его мягкое, обитое зелёным бархатом сидение и сделала глубокий вдох.

— Да? — без лишних вступлений, вместив чувства в одно слово, спросил он.

— Да. Вы были правы, она очень доверчива. Я почти не старалась.

Он задумчиво посмотрел в окно, внимательно и пристально, будто разглядел исчезнувшие звёзды. Ночь — пора умиротворения и раскрытых тайн; синий цвет принимается за цвет мудрости и истины.

… быть может, поэтому Господь окрасил ночь в его оттенки.

— И всё-таки… несчастная она женщина, — наконец изрёк Уильям, позволив себе забыть о том, кем является и как жестока порой его работа. — Мы с Сефаром вытащили из неё все воспоминания. И поняли, как их мало. Комиандр сильно рискнул. Ты поняла, зачем мы её выпустили?

— Отчасти...

— У неё должны были отложиться те же воспоминания, что и у тебя. Возможно, следя за тобой, она увидела даже больше и сможет поддержать тебя перед Комиандром.

— Но никто не ждал, что она спасёт меня. И у меня появятся причины довериться ей, думать, что найду защиту у неё и у всего серокожего племени. Так?

— Именно. Где-то в самых смелых мечтаниях я хотел подобного. А теперь, — развернулся регент к слугам, — принесите сюда дневник из её комнаты. — Слуга покинул кабинет, вернувшись стопкой пергамента. — Ты точно записывала всё?

— Всё, что помнила.

— Хорошо. Сейчас попроси принести успокаивающий отвар.

— Думаете, поможет? — с горькой усмешкой спросила Лаура, встав и потянувшись.

— Он помогает даже мне. Иногда. Завтра придёшь с утра, закрепим твои воспоминания.

— Роберт говорил, у меня может разболеться голова…

— Ты переживала и худшее. Зато так Комиандр не сможет взять из твоих мыслей воспоминания. Мы проверяли. Ментальные маги изобрели это заклинание совсем недавно. Настоящее открытие, самое время его применить. — Уильям встал следом за ней и вышел из-за стола. Пока Лаура вытягивала руки вверх, её длинное угловатое тело наполнялось сладкой, щекочащей болью. Она в блаженстве закрыла глаза… и очень испугалась, когда его широкая ладонь легла ей на плечо. Два голубых глаза, фонарями светившиеся в полумраке кабинета, выдавали тревогу.

— Представь, сколько разведчиков мы посылали до тебя.

— И… все они мертвы?

Уильям улыбнулся.

— Ты слишком плохого мнения обо мне. Большинство из них мы успевали вытащить до разоблачения. В битвах разыгрывали сцену ранения и тащили к себе. Но ты… Ты дорога Лерне, а иногда эта старуха может быть доверчива. Это не Комиандр. При правильном подходе она расскажет. Я рассчитываю на тебя. Даже если кто-то тебя до сих пор ненавидит — и они рассчитывают, но просто не знают.

— Спасибо, — дрогнувшим голосом ответила она. — Позвольте… я пойду.

— Спокойной ночи.

Лаура выскользнула из кабинета и уже в коридоре встретила слуг, несущих ей отвар. В глазах каждого она читала боль и бесконечное сожаление. У Роберта и Нелли, Питера и Уильяма. Злило ли это её? Возвращаясь в одинокую тёмную комнату, глядя в окно глазами, полными слёз, она отвечала самой себе: безмерно.

Однако что, как ни лютая злость, поможет ей выжить среди ракшасов?

Глава 8. Игры со временем

Погода донельзя точно отражала настроение Лауры хмуростью тяжёлых туч, промозглым, почти колючим ветром, сотрясающим оконные рамы. Однако разведчица нашла в себе силы улыбнуться. Уильям поставил двух страж охранять дверь — стоило ей выйти, они схватили её под руки. Лаура не сразу вспомнила, что условилась изобразить ненависть. Достойная игра охраны дала понять: спектакль продолжается. Оскал, сжатые кулаки, язвительные ответы — подавление бунтарского духа она испытывала не раз и не два. Несложно изобразить и вновь.

Уильям ждал их в своём кресле, сцепив ладони. Глаза светились голубым огнём, какой пылает в алхимических мастерских, сжатые в полоску губы сдерживали гневные речи.

— Попрошу сторожить нас у двери.

Хлопнула дверь, и усевшаяся напротив регента Лаура ощутила растерянность. Он не спешил таять, зато немедленно провёл допрос. К своей гордости, она вжилась в роль вероломной и неблагодарной предательницы так, что сумела расплакаться, а потом — в диком, безумном порыве — вскочила со стула, упала перед регентом на колени и с рыданиями попросила прощения. Даже Уильям был потрясён, хоть и не показывал. Немного подумав, он кивнул и сказал:

— За пренебрежение моим доверием и моей помощью тебя следует отправить на эшафот, куда тебя и отправляли заговорщики. Завтра вынесу приговор — молись о милосердии Регентства.

Без того бледная кожа побелела ещё на тон. Лаура робко встала со стула, держась за стол прохладной от страха рукой, вышла за дверь…

… затем вошла обратно и рассмеялась. Он не мог не засмеяться следом.

— Присаживайся, о, великая лицедейка. Морин принесёт чай, если хочешь.

— Вам понравилось? — продолжала смеяться она, усаживаясь за стул и по-хозяйски распластав руки по столу. — Комиандр поверит!

— Разумеется, осталось только закончить, как подобает. Уж напряги все силы. А теперь указания и наставления. Спрашивай что угодно, если забыла или не поняла.

Через несколько минут вызванный слуга пришёл к ним с серебряным подносом и двумя белыми горячими чашками. Лаура сделала глоток, и чай прогрел ей горло.

— Что делать со стражами? — она скосила глаза на дверь, за который они стояли.

— Под их каждодневным снаряжением огнестойкий материал. Разумеется, осведомлена только часть — она же и будет с тобой. Бей в живот, руки, ноги. Старайся не задевать шею и голову. Если придётся — то несильно. И не мучайся долго, вы должны устроить как можно меньше шума.

— Мало шума не будет, — вздохнула Лаура. — У меня слишком долгий путь.

— Ты веришь мне недостаточно, чтобы внять словам о надёжности плана, — он покачал головой. — Через час придут заклинатели. Закрепление воспоминаний будет долгим и болезненным. Не удивлюсь, если после него ты заснёшь и проспишь до вечера.

— А если проснусь только утром? Если не смогу? — тонкие пальцы беспокойно забарабанили по лакированной поверхности стола.

— Утром будет слишком опасно: на улицах людно. Ночью, часа в два или три — лучшее время. Я подумаю, как тебя разбудить. А теперь, — Уильям открыл ящик стола и запустил в него руку, пока не нашёл записи, которые советовал вести ей каждый вечер.

— Я могла не запомнить каждого разговора. И я не совсем понимаю смысл этой затеи, — жалобно забормотала Лаура при виде стопки листов пергамента.

Регент терпеливо принялся за объяснение:

— Ты видела чужие воспоминания? Они всегда немного оборваны — даже самые яркие и засевшие прочно. Но, несмотря на это, один образ тянет за собой другой, все они объединены. Понимаешь, зачем я попросил тебя вести записи последние несколько недель?

Лаура неуверенно кивнула.

— Когда я прочту о том, что было несколько недель назад…

— В голове возникнет образ. И?

— Поведёт за собой ещё несколько.

— Так что же? — развёл Уильям руками, спрашивая больше себя, чем её. — Вчерашнее вспомнить легко, насчёт него не стоит волноваться.

— А дневник был для остального, самого раннего, — Лаура с довольным видом откинулась на спинку стула. — И точно!

— Наши давние переговоры… или времена, когда вы с Питером и Её Высочеством Корнелией крали вино у меня из кабинета, — Уильям счёл нужным прерваться и с многозначительной улыбкой взглянуть на неё, — замаскируем, закрепим, перекроем им путь — как угодно. И так — со всем, что может тебя сдать или навести ракшасов на подозрения, будто вражды между нами нет. Комиандр будет дотошен, подозрителен, он не оставит тебя, пока не вытянет все воспоминания. — Лаура кивнула, Уильям облегчённо вздохнул. — Так где, собственно, моё вино?

— Вам нужно… расслабиться?

— Мне нужно знать, где вино. — Лаура тут же потупила глаза. — Что случилось с моей разведчицей?

— Ей не удалось достать некоторых сведений. Она сожалеет.

— Как же так? Разве она не присутствовала при краже?

— Один из сообщников взял ответственность за хранение бутылки на себя, а место хранения не разгласил.

— С делами Регентства я совсем не воспитывал Питера!

Лаура засмеялась, а Уильям вместе с ней — только гораздо более горько.

— Ну, а теперь — Кивилло. — Уильям обернулся на шкаф, где стояла клетка с удивительно тихой птицей тёмно-синего оперения. Почтовая птица, которую издавна приручили ракшасы. — Я пришлю её к тебе позже, когда обоснуешься там. Доклад — в клюв, когда отправляешь письмо — на улице пусто.

Стоячие деревянные часы со звучным щелчком пробили одиннадцать часов утра. Через две минуты в дверь постучали вызванные регентом заклинатели — мужчина и женщина в белых одеждах и с книгами в руках.

Дальнейшее Лаура хотела бы забыть как можно скорее: прикосновение холодных рук к её вискам, сильное давление, словно прогибающее череп. Она кривилась и дёргала плечами в искренней надежде, что Уильям сжалится и даст передохнуть. Но всё, что он мог, это внимательно наблюдать за зачитыванием записей и заговоров.

Регенты не жалеют, если речь идёт о достижении цели. Зачатки отеческих чувств к сироте, что возникли в его душе, Уильям был вынужден заглушить.

Он диктовал строку за строкой, день за днём. В мыслях Лауры вереницей проносились светлые образы прошлого — объятья Нелли, наставления Роберта, каждый взгляд, выражавший сочувствие ей, загнанной в угол. Что-то сдавливало лучшие воспоминания, как палец гончара липкую глину. Сжимало, засовывая глубже и глубже в закрома памяти.

Она всхлипывала, но ответом было холодное, ответственное молчание. Когда закрепление воспоминаний подошло к концу, он дал знак, и оба заклинателя резко подняли Лауру за руки, потащив к выходу. Она вышла в коридор одна, спотыкаясь и вытирая слёзы. Дальше всё прошло в точности по плану: разведчица должна была выйти после допроса Уильяма в слезах — вышла и теперь. Круг замкнулся. Игра со временем завершилась удачно.

Уильям проводил Лауру пристальным взглядом…

Теперь и он видел её в последний раз.

***

На Звёздную Даль опускалась тихая ночь. Облака терпеливо выжидали мгновения для проливного дождя. На улицах царствовало тоскливое безлюдье. Шло время, отбиваемое часами на башне у перекрёстка главных улиц, в безмолвном коридоре имения Металлик, на окраинах возле молелен. Его медленное, тревожное течение чувствовал каждый житель.

Один Роберт, сомкнутый тесными стенами тайного архива, не замечал ровным счётом ничего.

Войдя в Центральную Библиотеку, он наскоро обнаружил пропажу копии дневника Кровавого Гения. Управляющая заставила работников искать её повсюду, пока в библиотеку, договорившись о встрече с дядей заранее, не пришла Нелли. Она-то и высказала предположение: копию украли ракшасы. Ещё будучи связанной, она видела в телеге какие-то книги. Всё, что Нелли знала — книг было несколько, две или три. А пока управляющая и помощники отправились искать другие пропажи, Роберт предложил найти оригинал в секретном архиве. Кто, как не он, имеет туда свободный вход?

— Всего одна копия на всю Даль? Или остальные просто разобрали? — Нелли хмурилась, поднимаясь на верхние этажи библиотеки следом за ним. Он нёс ключ, она — масляную лампу.

— Есть не копии, а собрание его трудов. Таких — великое множество. Но я хотел достать сам дневник. Понимаешь ли, я и многие историки до меня думали, что мемуары Тобиаса уже дали всё, что могли. Вот и решили, что в многочисленных копиях нет необходимости. Бесспорно, — Роберт ловким прыжком преодолел последнюю ступень и зашагал по узкому и слабо освещённому коридору со скрипучим рыжим паркетом, — дневник дал представление о личности Санджениса и том, что, возможно, привело его к продаже души. Но дальше у Тобиаса начались срывы. — Дойдя до нужной двери, Роберт обратил на Нелли мрачный взгляд: — Чем дальше, тем реже он мыслил трезво. Он чуть не опустился до пьянства и сумасшествия.

— В чём было дело?

О распахивании двери возвестил громкий скрип, но входить Роберт не спешил. Встав в проёме тёмной комнаты и схватившись за дверную раму, он вздохнул:

— Никто не знает. А то, что знаем, ты сейчас прочтёшь. Надо молиться Высшим, чтобы они послали Дине больше снов.

— Желательно, чтобы эти сны довели нас до продажи душ, — осторожно добавила Нелли, подняв лампу и осветив ею архив.

— И загадочных стихийных бедствий. Жаль… — задумчиво сказал он, — как помню, Тобиас намеренно не записывал в дневнике своих приключений с Сандженисом. Он писал, что боится — не хочет переживать это вновь. Тонкая душа… у гениев не бывает иначе.

Шкафы с подлинниками исторических документов и трудов великих людей были много выше людского роста. Повсюду стояли деревянные лестницы. Роберт принял у племянницы лампу, уверенно подойдя ко второму от левой стены шкафу.

— Откуда знаешь, что именно здесь? — спросила Нелли, метнувшись за ним и закрыв нос от взвившейся в воздух пыли.

— Всё разложено по годам.

Пыль упрямо липла к пальцам, глаза медового цвета устали от напряжения, но радость от долгожданной находки затмила и усталость, и неудобства.

Подлинник, изнурённый жёсткими руками времени, собственность великого целителя и алхимика, вошедшего в историю Звёздной Дали под прозвищем Кровавый Гений — был в руках Роберта.

— Пожалуй, заберу себе, — сказал он и услышал зевок племянницы. Непривычно наблюдать усталость окружающих, когда сам частенько посвящаешь бессонные ночи книгам. Последние тринадцать лет силы Роберта восстанавливались поразительно быстро, и лишь недавно он понял, почему. Оттого он быстро проникся сочувствием к Нелли. Она пришла помочь и чинно исполняла любую просьбу, но весь вид кричал об изнурённости.

— Где ты была?

— В приюте возле площади. С утра до вечера, потом сразу пошла сюда. Дети называли меня мамой… — грустно вздохнула она. — Один схватил за ногу и сказал, что пойдёт со мной.

Повисло неловкое молчание.

— Заходи туда почаще, — Роберт начал первым. — Не все воспитатели добросовестны. Будешь проверять на порядок и обращение. Видела Виста? Он из этого же приюта.

— Вист… — повторила Нелли. — Нет. Дело не только в приюте. У него одержимость.

— Знаешь ли ты… сущности одолевают нас, когда мы сильно боимся, обижаемся или ненавидим. Угадай, как часто такое испытывают сироты.

Нелли кивнула, едва успев прикрыть зевающий рот. Её усталый ум не мог принимать слова и искать соответствующие ответы.

— Я дам тебе дневник, как только разберусь с ним сам. Или — даже лучше — попрошу сделать ещё одну копию. Вряд ли теперь она будет лишней. А пока иди к себе, выспись.

Она благодарно кивнула и выскользнула за скрипучую дверь архива.

Роберт остался в одиночестве, найдя возле стенки небольшой стол. Сладкий аромат старины вдохновлял на чтение, уводил по заросшей бурьяном дороге древности. Он присел на старый неустойчивый стул и принялся читать с самого начала.

— Жадность… — вдруг сказал он, читая про тринадцатилетнего Тобиаса, ищущего траву Сильвирро. Слишком мало и нелепо, чтобы строить предположения, но слишком много и ярко, чтобы не почувствовать дурное с самого начала. — Вот, что его погубило.

— Верно, он был жаден ещё ребёнком, а потом в опытах. Жаден, вдохновлён и невероятно упрям. Тобиас… этот бедняга был противоречивой смесью гениального ума и детской наивности.

Роберт вздрогнул, услышав в архиве второй голос. Как ни странно, до боли знакомый, бархатный и мягкий — слишком совершенный и мелодичный для человеческого. Чернильная тьма породила подобного себе юношу, что с привычной улыбкой подошёл к столу. Обоих освещал янтарный свет лампы.

— Здравствуйте, Диаболис, — Роберт ощутил смешанные чувства: тревогу от появления посланника и надежду услышать что-то полезное. А поэтому решил как можно скорее приступить к делу: — Раз уж вы заговорили о нём, ответите, чем закончилась его история? Каждый человек интересен по-своему, но гении… они интереснее вдвойне.

— Лучше сам ответь мне на один наводящий вопрос, — он устремил на Роберта любопытствующий взгляд. — Кем была твоя мать?

— Мать? — Очередной смертный убедился, как ловко Диаболис умеет застать врасплох, не прилагая усилий.

— И отец. Вспомни всё, что знаешь о родителях.

После секундного замешательства Роберт прокашлялся и рассказал всё, что знал:

— Мать незнатного происхождения — Клэль, дар глины. Она была служанкой в имении Беллами, хорошо разбиралась в целебных отварах и однажды ухаживала за отцом во время какой-то болезни. Отец влюбился и решил жениться. Его семья была против незнатной служанки, но он никого не послушал и сделал всё тайно.

— Я думал, ты вспомнишь меньше, — Диаболис был удовлетворён. — Откуда ты столько знаешь?

— Мать сама мне рассказывала.

— Как ты сказал, Беллами были против и ополчились на них обоих. Мезальянс пришлось, хоть и со скрежетом, но принять: уж очень Илларион был твёрд в своём намерении. История твоих родителей была бы на редкость красива, не помешай им… порча на смерть. Коварное средство, воплощённое в жизнь благодаря острому женскому уму, который подчас опасен не меньше крепкого мужского кулака. Небрежно рассыпанная шелуха семян подсолнечника, и через два дня после весьма скромной свадьбы Маргариту Клэль неожиданно нашли лишённой сознания. Жива, но не пробуждается целые сутки. Илларион вовремя почуял неладное и догадался отвезти её к одному из сильнейших ясновидящих. Тот человек был добр сердцем, но видел одно: дни бедняжки Маргариты сочтены. Особенно, когда силу порчи подпитывала огромная ненависть остальных родственников. Ясновидящий сумел вызвать меня и попросил отсрочить её смерть. Как Раттилия Флорум просила отсрочить смерть своего дитя, отдав за это душу, как Амелия просила отсрочить смерть Ричарда, поплатившись жизнью.

Роберт был бледен и недвижим. Догадки вновь заполнили его голову. Когда окаменение освободило тело, он медленно поднялся из-за стола с тяжёлым взглядом.

— Что вы хотели этим сказать?

— То, что одно маленькое злословие может обречь семью — и не только, впрочем, одну — на бесконечные несчастья, — с издевательской невозмутимостью ответил Диаболис.

— Уж это, — усмехнулся Роберт, — поверьте, самое очевидное. Особенно, если вспомнить, как отец и мать умерли. Отравление от собственного сына.

— Это печально, Роберт, даже трагично, но Маргарита заплатила такую цену за продление своей жизни. Иначе и ты, её второй сын, не стоял бы тут. Иначе Роберта Беллами с даром отца и характером матери не существовало бы вообще.

— Раз за всё предназначена плата и мать заплатила такую… ею стало рождение Ричарда, так?

— Какой же ты злой, завистливый младший брат! — Диаболис залился елейным смехом. Роберт угрюмо промолчал. — И ты — не истинный Беллами.

— Вот как! — он картинно всплеснул руками. — К своему несчастью, я осознал это ещё в четырнадцать при слабой молнии.

— Беллами отличаются… изяществом. И легко, как молния среди грозы, бросаются в глаза. Вспомни, ты никогда не ласкал любимую Нелли так, как Ричард ласкал любимую Видию. Как он носил свою Победу на плечах, какие речи произносил, сколько сладкого выслушала маленькая Видия в детстве!

— И чего стоили эти речи? Её сломанной жизни?

— Всё в этом мире имеет цену.

— Иногда мне кажется, что вы просто сумасшедший с даром перемещения, — Роберт покачал головой, намереваясь уходить.

— А ты изучаешь дневник другого сумасшедшего. И что же? Ты им восхищаешься?

— Отчасти. — Роберт подхватил трухлявую книгу, начав осматривать скромную, подёрнутую тонким пыльным слоем обложку. — Не скажу точно, пока не узнаю истины… раз у меня есть возможность её узнать. Ответьте хотя бы на один вопрос, если вас, разумеется, не затруднит — это Высшие послали Дине Санарен сон? Вы знаете, о чём я. — Роберт ощутил преимущество. Он говорил о Высших, догадываясь, что о них Диаболис не соврёт — не имеет права.

— Хочешь знать, зачем невинной девушке это знание? Хороший вопрос. Дина не избранная, в ней самой нет ничего, что имело бы вес, ничего, кроме дальнего родства с Тобиасом. История столетней давности грозится повториться... к великой вашей скорби. То, что произошло с Сандженисом и Тобиасом, не окончилось хорошо. Я бы не хотел, чтобы кто-то ныне повторял их ошибки.

— Вы не доверяете моему благоразумию? Мои интересы касаются истории и ничего больше.

— Сложно не доверять твоему благоразумию, Роберт. Однако в мире ты не один, а Высшие хотят подсказать всем и понемногу.

Чем дальше Роберт слушал, тем меньше понимал. Но, уцепившись за крохотную надежду, задал последний вопрос:

— Стихийные бедствия, о которых ничего не подтверждено, правда?

— И правда, и ложь одновременно. Как чудно, не находишь? У меня нет более точного ответа. История повторится, да только каков был конец истории, в чём заключалась её суть — а кто знает? И не стоит лезть на рожон в попытках докопаться до истины. Высшие подчас безжалостны к людям, в то время как я, кого вы принимаете за смутьяна и затворника, о вас забочусь. Спасти каждого в грядущем противостоянии мне не удастся, но я хочу сохранить столько, сколько смогу. Мне придётся толкать к гибели одного… чтобы дать жить десятерым.

Роберт вздохнул и закивал. Ответить было решительно нечего.

— А сейчас мне, увы, пора. Видишь ли, с недавних пор у меня появился напарник. Знаешь, кто это?

Роберт изогнул бровь.

— Среброволосый юноша в белом фраке?

Диаболис залился смехом, перед исчезновением сказав:

— Его зовут Бириэнн, и он очень хочет тебя увидеть. Можешь выйти в коридор и посмотреть в окно. Он следит за нами снаружи.

Роберт послушно вышел за дверь и приблизился к ближайшему окну, надеясь на истинность слов Диаболиса. Но не увидел ничего, кроме синей мглы и нескольких фонарей, её рассеивающих.

Лишь голос дитя, звавшего своего папу, донёсся до ушей.

Роберт повёл бровями с мысленным вопросом, кто отпускает детей гулять ночью, и вернулся в архив.

***

Лаура проснулась во мгле полуночи, отягощённая головной болью. Давление на виски мучило не так, как до сна, но изрядно мешало мыслить ясно. Преодолев себя, она поднялась с кровати. Тусклый свет садовых фонарей был единственным, что освещало комнату.

Время подошло. Она обвела глазами комнату в поисках необходимых вещей. Плащ. Сделанный из жёсткой кожи горного ящера, он был грубый и стеснял движения рук, а потому в локтях и плечах имелись вставки из ткани. Они выдавались каждому воину в начале обучения. На левой стороне груди, прикрывая собою сердце, крепилась плоская металлическая брошь. Василиск. Лаура достала плащ, коснулась прохладной глади металла, затем дёрнула на себя и оторвала. Змей мелькнул в темноте белой вспышкой, звякнув при столкновении с половицей.

Связь разорвана.

Лаура обошла комнату в последний раз. Несколько клинков, холщовые рубашка и брюки с кожаными сапогами и плащом, волосы в тугой косе — более для побега не нужно.

Однажды она предложила Уильяму выйти через окно. Он указал рукой на кипарисы с немым, но ясным вопросом: как она собралась слезать по ним со второго этажа. Остановились на двери, к которой Лаура и метнулась. Осторожное нажатие на ручку, лёгкий скрип, храп стражей — и полная, непроглядная темнота. Лишь лунный свет отбрасывал скупые тонкие полосы на паркет и стены.

Она проскользнула мимо спящей охраны, впервые задумавшись, как много людей вовлечены в спектакль. Слишком много, чтобы он мог называться тайным. Но ей хотелось доверять Уильяму. Регент не спал ночами — и сейчас тоже, переговаривался с Сефаром и Робертом, проверял слуг, вызывал заклинателей, доставал из склада склянки с кровью, находя им известное одному ему применение.

Не став задерживаться, беглянка нашла лестницу на третий мансардный этаж.

Нужную дверь бдительно охранял страж. Лаура присела на корточки, не пройдя и половины лестницы, затем опустилась на ступень. С каждым мигом она задирала голову всё выше и выше. Взгляд преодолел зигзаг досок, сравнялся с полом мансарды и остановился на человеке, облачённом в плащ из той же грубой кожи, что и у неё.

«На самом важном месте», — она мотнула головой и хитро улыбнулась.

Поднявшись и обличив себя, она вытянулась перед ним струной.

— Вход воспрещён, Мисс Флейм.

Лаура спрятала за спиной два нагретых кулака.

— Почему же?

Он подступил ближе к двери, прикрывая грузным, крепким телом.

— Везде подмога. Ещё один шаг, и…

— … сдадите Уильяму?

Рык, вспышка, жар. Она бросилась на стража разъярённой кошкой с острыми когтями. Только вместо них был огонь.

«Бей в живот, руки и ноги. Старайся не задевать шею и голову», - чеканил голос Уильяма в её мыслях.

Лаура рассчитывала каждый удар. Схватила за жилистую кисть, пока собственная не раскалилась и страж не согнулся пополам от жжения. Затем сделала пару крупных дыр в плотной коже плаща и залезла в его карман за ключами.

Пока люди — знающие и не знающие — сбегались на зов тревоги, она быстро открыла дверь и ворвалась к Неритиде.

Напуганная шумом драки, та поднялась с кровати. Дверь захлопнулась, оставив пленницу и беглянку наедине. Лаура с всклокоченными прядями стояла у входа. Бледная, как сама луна, боявшаяся, как никогда прежде.

— Бежим, — она прошла в глубь комнаты. В голосе слышались панические нотки. Когда-то разведчица готовила себя к тому, что истерику предстоит сыграть. Но, к её горести, страх сделал истерику явью. — Бежим, они найдут нас! Меня!

Неритида поняла, в чём дело, и попятилась, недвусмысленно скрестив руки.

— Иди сама. Беги, мне нечего терять, мне нет смысла жить. И тебя я тоже задержу…

Это настолько возмутило Лауру, что она взвилась от негодования и гнева:

— Зачем я тогда к вам шла? Чтобы вы подставили меня? Я не спрашиваю, чего вы хотите, — она жёстко схватила вялую пленницу за руку и повела к двери. — Примите облик стража. Быстро! Давайте!

Напуганная Неритида закивала и обратилась в грубого черноволосого мужчину — того, что стоял на посту сегодня. Она видела его, пока дверь открывала служанка с едой.

— Что говорить? — она пришла в себя удивительно быстро. — Что делать? Схватить?

— Да. Будто ведёте меня к Уильяму.

Долго ждать не пришлось: Неритида стала грубой под стать облику, дёрнув Лауру и резко распахнув дверь.

В коридор мансардного третьего этажа сбежалось несколько стражей. Шум в имении нарастал. Одна за другой зажигались лампы, знаменуя собой ночную тревогу.

— Предатель! Неблагодарный выродок! — прогремела женщина-ракшас.

Глядя на недоумённые лица расступившихся, они прошли до лестницы и спустились на второй этаж. Слуги сновали везде, любой мог задержать. Лаура и Неритида честно прошли до кабинета неспящего Уильяма, затем резко свернули на лестницу. Не успели слуги спохватиться, как беглянки скрылись на первом этаже.

— Куда?

— Чёрный ход, — ответила Лаура в попытках разглядеть поворот в нужный коридор. Осознание единственной попытки, невозможности ошибиться, совершить мелкую неточность сковывало разум холодом. — Вправо, там. Стражей нет?

Неритида качнула головой. Лаура вздохнула и сделала отчаянный рывок вперёд. Обе понеслись по переходу с редкими окнами, серебрившими имение. Несколько метров бега — и отдалённый свет исчез полностью. На кончиках бледных пальцев Лауры зажёгся огонь.

— Есть ключи? — дрожащим голосом, слабо похожим на мужской, спросила Неритида при виде металлического прямоугольника двери.

— Расплавлю. Другого выбора нет.

Нагрев руку до мерцающей белизны, Лаура с остервенением надавила на тонкий зазор меж дверью и дверной рамой. Следовало расплавить защёлку. С каждой секундой металл обретал большую покорность. А когда стал растекаться, словно воск, она провернула кулак. Плавление защёлки повлекло за собой плавление дверной рамы.

— Они рядом, — тревожным голосом сообщила Неритида. — Вдруг они найдут? Они поняли наш обман?

— Не знаю. Подожди! — сквозь гневное, почти бешеное шипение Лаура рассекла ребром ладони расплавленный край двери и раму.

Толчок, порыв ветра, пронзительный скрип ржавых петель.

Неритида чуть не закричала, когда Лаура в спешке схватила её не до конца остывшей рукой. Пришлось хватать второй. После чёрного коридора выход на улицу с сияющей луной и серым от облаков небом казался ослепляющим.

«А ведь могли выйти через главный вход… — думала разведчица, оглядывая пустынный задний двор имения. — Нет, он прав. Слишком просто. Не поверят».

Задний двор был куда менее ухоженным и людным. Ни клумб, ни лиан, лишь сарай, небольшая конюшня, экипаж Металликов и несколько телег.

— Стражи, — шепнула Неритида. — Опять…

— К Тёмному! Главное — держите облик.

Лаура поняла, что Уильям изрядно усложнил ей побег, когда их окружили. Десяток охранников взялся словно из ниоткуда. Кто-то выскользнул из проходов меж стеной имения и кованым воротами, кто-то — из конюшни.

Она обругала Уильяма в мыслях.

— Нери, — шепнула она стоящей к ней спиной серокожей, — на поясе кинжал.

— Но плащи…

— Давай!

Двор наполнила смесь хруста и шипения. Так пламя взвилось над кулаками Лауры Флейм. Удар в грудь, в ноги — она старательно избегала шеи и головы, даже борясь с тремя одновременно. Кому-то удалось прожечь жёсткую кожу. Крики. Ещё. Снова. Её собственные — тоже. Она ощутила страх за людей — вдруг среди напавших были и неосведомлённые, не получившие огнестойкого материала под плащи? Решимость испарилась, точно видение. Лаура стала отбиваться вяло и робко — будто не отбивалась вовсе, а только отстраняла кинжалы и ножи.

«Нери, где ты?»

Мгновение, рывок, крик — она нашла копну тёмных волос и выдернула «грузного воина» из толпы.

Случай, когда знак на запястье помог ракшасу выжить, а не умереть.

— Бежим! — почти пророкотала Лаура. В неистовом порыве она повалила стража прямо возле двери заднего выхода. А когда он с едва заметным кивком изобразил потерю сознания, без раздумий наступила ему на грудь, подскочила к двери и начала плавить скважину. Опыт первой попытки принёс успех второй. Неритида использовала все ничтожные навыки владения клинком, чтобы оградить Лауру.

Когда они миновали последнее препятствие — дверь, то, не помня себя, ринулись прочь. Лаура с трудом нашла во мгле нужный поворот. По ближайшим улицам тянулись клумбы и приземистые каменные дома — ничего, что скрыло бы двух беглянок. Но был ли выбор?

— Как мы пройдём через пограничные посты?

Несмотря на раздражение от вопросов, Лаура осознавала: Неритида имела полное право их задавать. Откуда ей знать, что за два дня до побега люди Уилла проводили её до переулка, по которому следовало выйти на «зазор»?

Но и Комиандр не будет глуп настолько, чтобы верить, будто после вторжения ракшасов Даль не укрепила границы.

С нарастающим чувством обречённости она осознала надобность драться ещё раз. А Неритида не станет ей надёжным помощником.

— Я знаю, но приблизительно. Ничего. Время есть, можем спрятаться и всё решить.

— Дайзер говорил, со стороны гор посты реже.

— Да, но сейчас их могли укрепить и увеличить в количестве. Пригнитесь! — Лаура насильно наклонила её голову, спрятавшись за забором от стражей порядка. Как и ожидалось, Уильям привлёк патруль. Лаура молилась, чтобы их настигли только осведомлённые — или не позволили бы настичь остальным. Он говорил что-то о крови Визиона и, как следствие — о слежке за «беглянками» для контроля положения; что преследовать будут несколько знающих людей, назначенных лично им.

По мощёной дороге, огибая яркие фонари; прячась в тёмных подворотнях и за конками, чтобы перевести дух, пересиливая колики в ногах — связках и суставах,они увиливали с завидной юркостью. Частая одышка Неритиды сводила Лауру с ума — разведчицу, подготовленную к бойням, с крепкими руками и ногами.

Прошло несколько часов противостояния, прежде чем их ослепило сияние Василисковой Стены. Окраина Дали.

Но они, однако, не спешили.

Заброшенный подвал стал остановкой перед опаснейшим шагом: пройти между двух постов. Сырость била в нос, мгла окружала во всех сторон, кроме мелкой, лишённой нескольких досок дверцы. Изредка доносились переговоры патрульных — очевидно, «игроков». Иначе беглянок нашли бы за час. Сидящая на холодном полу Неритида успела вернуть истинный облик и переводила дух, без радости размышляя о бессмысленности своего побега. Говорила о смерти Дайзера, о том, что у ракшасов её ждёт только одиночество, и получала от Лауры резкие, не терпящие возражения ответы.

Они отдыхали до тех пор, пока Лаура не осознала: скоро светает. Неритида успела вздремнуть, но не воин, для которого побег с пленницей был ничтожной, всего-навсего первой частью большого задания.

Несколько последних кварталов, и белая ткань света предстала во всём своём величии.

Ракшас обратилась в одного из уличных страж, чей облик успела запомнить. И когда у границы их выследили другие, Лаура приготовилась к последнему бою.

На исходе сил беглянке попались сильнейшие из бойцов. Она почти в бешенстве поджигала всё, что видела. Уильям условился привлечь целителей и назначить на пост своих людей.

А Лаура Флейм — сбежать из Дали с такими трудностями, чтобы поверил сам Комиандр.

Пламя оградило её рыжим забором. Помогло устранить большую часть воинов и расплавить их оружие. Однако они не прослыли бы сильнейшими из бойцов, если бы ни ранили её несколько раз — рассекли щёку, виски, тыльную сторону правой ладони и даже живот — ударом ноги. Кто-то повалил её на спину — явно сильнее, чем стоило для спектакля — она закричала от боли, но встала. Затем, шатаясь, глотая собственные слёзы, из последних сил расправилась с остальными — кто обступил обращённую Неритиду.

— Давай! Давай же! — Лаура раздирала глотку, уводя Неритиду.

Они отрывались смертельно быстрым бегом. Даже сквозь стену огня в них ещё метали ножи, в спины ещё врезались крики и проклятья, за ними ещё гнались — до исчезновения в густых степных зарослях. Только тогда Лаура позволила спутнице немного замедлить шаг. Неритида вернула истинный облик и мужественно передвигала ногами, терпя одышку и слабость. Она была старше вдвое, но сейчас казалась беспомощным ребёнком на попечении строгого родителя.

Степь была темна и необъятна. Они прошли через её синие двери, ныряя в неизвестность. Под ступнями с хрустом гнулась пожухшая трава. Прохлада и тишина медленно умиротворяли раскалившийся ум разведчицы.

Но только сейчас одиночество и обречённость кольнули её душу как никогда остро. Звёздная Даль цеплялась за плечи шлейфом воспоминаний.

— Я не могу… — внезапно шепнула Лаура, прикрыв рот руками. Удар страха и горечи согнул её пополам. — Я не могу!

Неритида обернулась и ещё минуту смотрела на неё с недоумением.

— Я хочу к тёте… домой… Я хочу домой. Они убьют меня. И там убьют, и здесь… мне нигде нет места. — Она отвернулась и бессильно упала на колени, на жёсткую, стоптанную ею же траву.

Лауре повезло, что пленницей Дали оказалась Неритида. Лаура содрогалась в её руках, унимая рыдания. Ночь укрывала беглянок свинцовым одеялом туч. Бурьян стал оградой, колыхаемый ветром. Люди в Дали будут жить дальше, растить детей, проводить вечера за тёплым чаем и пирогами, плыть по реке Миллаизе в лодках.

Они сидели долго, не чувствуя под собой холодной земли. Каждая прощалась с родными и близкими, не надеясь на встречу в этом мире.

Конец первой части.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Глава 9. Целитель и испытание славой

Усталый от заседаний в Совете, лишённый солнца и обжигающе-прохладного осеннего ветра, зелени грядок и бодрого жужжания насекомых, Комиандр изнурялся особенно сильно. Он прижился в построенной двадцать лет назад деревне, искренне полюбил однообразие серокаменных одноэтажных домов, аккуратных узких улиц — не мощёных, но протоптанных, с негустыми зарослями травы и крошкой гравия у обочин.

Ракшасам не привыкать к гонениям. Если раньше они ютились в районах трущоб, скованные людским презрением, с приходом Лерны они познали свободу. Кратковременную, пьянящую, даровавшую надежду на лучшее. Но судьба продолжала испытывать серую кожу на волю к жизни. Виктория Стелспатиум разрушила защиту. Ракшасы спустились в «подземный город», построенный по дальновидному приказу Комиандра. Он до последнего надеялся, что спускаться туда не станет необходимостью.

Рыжая рука шершавых опавших листьев тянула морозную белую. Подземелья без того холодны, что ждать от грядущей зимы?

Это было за день до побега Лауры. Вошедший к Лерне с устало-радостной улыбкой и заветным фолиантом, Комиандр осознавал: дневник — одно из немногих его развлечений. Он был бы странен, не перечитай его ещё в день приобретения, но обсудить маленькие отрывки большой истории с Лерной — забава особенная. Ей нравилось сидеть на кровати и домысливать события, что Тобиас умышленно утаил, Комиандру — нравилось её слушать. Сначала она настроит теорий, потом объявит их глупостью, потом набросится на Комиандра и дневник с обвинениями в издевательстве над её умом — иначе говоря, умилительное зрелище.

— «Сегодня по-прежнему ноябрь, я сижу в мастерской. Как всегда, она тёмная, бликующая от обилия сосудов. Облюбованный мной подвал дворца Сандженис великодушно отдал в мою собственность ровно восемнадцать лет назад. Лелею в памяти то жизнерадостное время, когда мы оба думали, что сможем изменить суть мироздания.

Моё стремление — выстроить образы прошлого в единую цепочку. Что упустить, а что вычленить? Какой именно момент стал переломным? Иногда я почти уверен, что этот момент был не единственным.

Через несколько лет вольных шатаний с особами женского пола, будь то дочери лордов или работницы трактиров, моему другу пришла светлая мысль остепениться. Не потому что он вдруг захотел в жизни какой-то оплот, а потому, что внезапно озаботился мыслью о наследнике. Тогда-то он и рассказал мне про найденный договор, подписанный его матерью, о его браке с некой девицей Веттель, дочери фермера. Как ни странно, статус наполовину крестьянки Санджениса привлёк даже больше: нравом низы всегда попроще, а что от жены ещё надо?

Сейчас, будучи знакомый с Рейвеной полтора десятка лет, я могу сказать: ему могло достаться всякое, а досталось лучшее, чего он мог ждать. Она давала ему то горькое лекарство, которое, прими его Сандж, могло бы вылечить. Иное дело, когда иногда сам пациент не желает лечения, предпочитая тихое умирание — случай это гораздо более частый, чем кажется на первый взгляд. Допускаю крамольные мысли, что с какой-нибудь не обременённой серым веществом щебетуньей Санджу жилось бы лучше: гармония взаимного безразличия, обмен наслаждениями на брачном ложе и немного игры на людях. Ан-нет. Ему досталась Рейвена, заботливая, и подчас чрезмерно. Истинная хозяюшка, которая наслаждается делами вроде уборки, цветоводства и беседами на несколько… личные темы, что среди лицемерия высшего света по меньшей мере неприемлемо. Не помогают ни намёки, ни аккуратные жесты. Однажды она попросила у горничной тряпку и сама от скуки протёрла пыль сначала в опочивальне, а потом в кабинете Санджа, пока тот отсутствовал. Опешившая горничная не нашла ничего лучше, кроме как разболтать о пристрастии Королевы к уборке — она ведь тоже вышла из низов! Слухи вздымались и вздымались, пока не достигли знати. Рейвену нарекли Королевой Черни за повадки простолюдинки. Бывшей простолюдинки. Разумеется, не обошлось без женской зависти и растоптанных мужских амбиций относительно их хорошеньких дочерей. Не насмехался над Рейвеной за её смуглой спиной только ленивый, и никакой защиты, даже словесной. Сандженис предпочитал либо глохнуть, либо изредка поддерживать шуточки любезнейшим тоном.

Прошло два десятка лет с того дня, когда она была ещё совсем молода, беременна и в каком-то безумном порыве впилась в мои губы. Может, оттого и поцеловала, оттого и надумала себе, будто полюбила — потому что слишком скучала по старой своей жизни, там, где осталась искренность. Вспоминать эту страницу нашего знакомства не слишком приятно, однако Рейвена попросила меня забыть о произошедшем и продолжила выступать в роли заботливой и крайне любопытной няни.

— Клубника, господин! — воскликнула однажды радостно, встав в проёме лаборатории с миской.

Я тогда подошёл, взглянул на миску и кивнул.

— Да, Ваше Величество, это она.

Не поняв моей иронии, она взяла одну и приблизила к моему рту, приоткрыв свой, словно показывая на примере.

— Ам? — и вопросительно хлопает густыми ресницами.

Я смотрел на неё и заставлял себя поверь, что передо мной мать двоих детей и Королева Дали. Тщетно.

— Благодарю, нет, — и отстранил.

— Вкусная, господин.

— Охотно верю.

— Очень вкусная, господин, — и закружила возле меня, лукаво улыбаясь и отправляя рот одну за другой. Ходит, игриво покачивается, хочет раззадорить…

— Очень охотно верю, — воистину, иногда я просто жесток в своём безразличии. — Но сейчас я препарирую кролика, и, боюсь, это зрелище повредит вашему аппетиту.

Мягкий намёк должен был отвести её — так нет!

— Кролик? Препарировать? Всегда хотелось взглянуть, — Рейвена прошла вглубь, до самого стола с жертвами моих исследований и вскрикнула, уронив несчастную миску прямо на них. — Высшие! Я знаю, как они умирают, сама хоронила, но чтобы… чтобы вот так, брать и выворачивать их наизнанку… И рассматривать…

Не имею малейшего понятия о том, чего она ожидала там увидеть. До сих пор вопрошаю себя, почему не разозлился за порчу материала. На любого другого, будь он даже Санджем, я бы выместил хотя бы малую долю своего гнева, потому что опыты для меня — нечто неприкосновенное. Должен был сделать это и тогда, но взамен продекламировал:

— Ну что же, должно быть, запечённая крольчатина с клубникой будет дивна на вкус.

Но что ни говори, иногда Рейвена поражала меня. Сидит в оранжерее и смотрит на горшочек с вечноцветущей бегонией, да так, будто влюблена. Впрочем, это не влюблённость, а скорее та, зрелая любовь, тихая, но проверенная годами. Смотрела она так на обыкновенное растение, затем протянет руку, да так робко, медленно, будто боится нарушить хрупкую гармонию неприкосновенности. Я наблюдал за немой сценой, за её едва заметной улыбкой и нежностью в глазах. Никаких восклицаний, никакого восторга, какой вызывает у женщин присутствие цветов. Само время тогда застыло, лишь кончики её пальцев двигались, касаясь мелких розовых цветков.

— Нравится? — как пошло и глупо прозвучал мой вопрос!

— Знаете, господин, это всё равно что спрашивать у матери, нравятся ли ей её дети. Вот так — смотришь каждый день, как проклёвывается росток через землю. Как сил достаёт ему, этому прутику? Как из семени — в дерево? Как я их за это люблю. В них — чудо.

И это, конечно, отозвалось во мне как в одержимом наукой полубезумце. Рейвена говорила тихо, будто взвешивала каждое слово прежде, чем дать ему сорваться с языка. Как непохоже на её обычную болтливость! Еле слышная хрупкая речь, выскобленная, боязливо выглянувшая из недр её души, обдала холодом.

— И не нужно, наверное, меня сейчас слушать. Вы думаете, я с ума сошла? Тогда уж, стало быть, я родилась такой. Люди людьми, смех смехом, я это всё могу, могу. Могу быть болтушкой, чтобы не подумали, будто не в себе. В этом меня никто-то и не понимал.

Верно, эту женщину никто не понимал. Кому бы она рассказала о том, как лелеет свои создания? О том, что она вообще лелеет и почему?

— Думал, я один могу с такой нежностью обращаться к колбам, — я подсел к ней.

— Наверное, поэтому вы единственный, кому я говорю это.

— Даже кажущаяся глупость имеет под собой основания. Просто мы их не всегда можем их видеть.

Она улыбнулась. Улыбнулась так, что я понял, увидел, как отчаянно — и безуспешно — она защищается щебетанием, говоря первое, что придёт в голову, делая одну глупость за другой, только бы не замирать, не оставаться наедине со своим одиночеством. А ведь всё было слишком хорошо! В её жизни слишком много платьев, драгоценных камней, денег, любезностей.

— Росток может преодолеть твёрдость земли. Он достаточно силён для этого. Но если его топчут? — она посмотрела на меня с болью. — Дайте только вырасти. И будет вам дерево, да такое, что ни один ураган не накренит.

— Сандженис топчет?

Рейвена тогда отвернулась.

Он. Конечно же, он.

О, Сандженис, ты был несчастен.

Не одну Рейвену ты втоптал. Себя — себя ты топтал в первую очередь, а там и на нас перебросился. Ты использовал хитрость вместе с обаянием и сделал меня куклой в своём спектакле. Ты, конечно же, этого не осознаёшь, а я? А кукла? Я имею разум, но мои руки — это по-прежнему тряпки, и они набиты шелухой.

Как ни странно, я не злюсь и понимаю твои метания. Ты взаправду был несчастен и безрассуден. А первое будит второе, взращивает его до чудовищных размеров.

Долгие годы Сандж являл собою второе солнце Дали, во всяком случае, так думали те, кто не был знаком с ним близко. Лучезарный и красноречивый, в нужные моменты хладнокровный и твёрдый, чем не идеал управителя? Ни один, даже хитрейший из советников не мог управлять им, иначе наскоро встретил бы эшафот.

Он много раз пытался привлечь к делам управления меня, но, увы, обращался совсем не к тому. Моей обителью была лаборатория, а не зал Совета. Порой Санджу приходилось стучаться в дверь кулаками, чтобы я открыл. Нет, я не строптивец — это хуже, гораздо хуже. Я мог не слышать; или слышать, но не осознавать, что пора отворить. О нет, я не был в мастерской, не был во дворце — впрочем, не знаю, где именно я бываю в такие моменты. Рейвена шутит, что мы оба гуляем по одним тем же мирам. Самое удручающее — она права.

Я мог продолжать опыты и теперь, но, несмотря на составленные планы, добровольно решил отойти. Ныне явно не время. Горько вспоминать об очередном рецепте, хотя я пишу посреди мастерской, реторты и тигели окружают повсюду — и смотрят, холодно, презрительно.

Сумбур мыслей. Хочу излить на бумагу всё и больше, и пусть оно будет о Рейвене (которую из-за недавних событий я позволяю себе звать менее официально), пусть о ней — может, и её вина.

Сандж медленно проникал в мою душу, дёргал за нужные нитки. Так можно сдвинуть тяжелейшие пласты жизненных ценностей, заложенных в детстве, — он и на это решился.

А с чего он начал? О, это были разговоры — мыслимо ли? — о жизни, смерти и ничтожности человека в сравнении с недосягаемыми Высшими. Ему, как и всякому умному, рассудительному человеку, не была чужда философия. Тогда уже зрело неладное: в те времена он, казалось, погрузился в неё целиком. Всё же Сандженис слишком приземлён для того, чтобы мы сидели в креслах часами и говорили о мире. Так можно говорить с Её Величеством — кроме пестования сыновей у неё мало иных дел.

Помнится, вот как это было: он мог встать из-за стола с документами и подойти к окну, вещая о боли от потери близких. Говорил ли он о несчастных Рулле и Мидлене? Не совсем. Он ловко подвёл меня к собственному рубцу: наряду с ними он припомнил моих покойных родителей. Сирота с детства, но сирота, обласканный родственниками, Тобиас не имеет права жаловаться. Только молча скорбеть и изредка воображать, что было бы, будь мать и отец живы. Но Сандженис был настойчив. Лёгкими намёками, штрихами в речах он заставлял меня вспомнить два полузабытых лица.

Не зря говорят, что хитрость не есть ум, а ум — не есть благоразумие. Первая часть — о нём, вторая — обо мне. Раз за разом, разговор за разговором, и вот — скорбь росла, потихоньку выходила наружу, будила во мне злость на судьбу. А злость готова на великие деяния. Не стоит приравнивать её к гневу или ярости: если это — огонь, яркий и жгучий, истинная злость больше напоминает землю — твёрдую, тихую, хранящую в недрах несметные богатства.

И я, должно быть, стал так зол на судьбу, что задался целью Санджениса (приняв её за собственную) — изобрести средство для воскрешения мёртвых.

Но путь был долог. Чтобы изучить смерть, предстояло изучить жизнь. Стало тесно среди целебных отваров, посредственных, надоевших в своём однообразии. Сандженис и придворные алхимики часто говорили, что мне стоит попробовать себя в чём-то, кроме врачевания.

Итак, двадцать первое ноября. Понимаю, что мой дневник крайне нестрог и сумбурен, раз между записями промежуток равен неделе. Но нельзя прерывать мысль.

Человеческое тело — целый мир, и эти миры наполняют один великий. Вдохновение копилось во мне капля за каплей — Сандженису оставалось опрокинуть наполненный сосуд. Началось с раскапывания трупов. Сандж позаботился о должной охране. Мы шутили о родственниках, говорящих возле могильного камня с пустой землёй. Шутили! И дошутились до того, что есть сейчас. Со штофом вина, коим он спаивал меня всё чаще, жизнь кажется проще. Позже, когда голос совести кричал так громко, что не давал спать, я начал платить деньги за трупы. Нашлись те, кто соглашались. Чаще всего нищенствовавшие. Однако не только… Один представитель рода Колд заинтересовался моими потугами после моей короткой исповеди. Человек он был пытливый, любознательный — настолько, что решился на торговую сделку. Его старику-отцу оставалось немного, он умирал долго и мучительно, из-за беспамятства мало заботясь, как его похоронят. Но сын был человеком честным и обратился к близким. Разрешение стоило бы ему долгих бессмысленных уговоров и ссор, не вмешайся в дело Сандженис. Могли ли ослушаться Короля? Верно — лишь бы не вызывать гнева, отдали тело бесплатно (из благородных побуждений я всё-таки вернул должную сумму). Сандж наверняка сказал бы мне взять крестьянина, если бы не кровь Колд. Смешение воздуха и воды, что само по себе вызывает интерес, подкреплённое изменением температуры. А дело простое: то, что Колд холодны как нравом, так и телом, известно всем. Раньше я упускал эту особенность — до поры, пока не открыл шкаф с кровяными банками и не увидел баночку с их кровью. А прошла целая неделя после препарирования трупа! Холод во плоти. И температурой, и слоем изморози на стекле, и резко похолодевшей металлической полкой, что держала на себе банки.

До этого в большей степени я интересовался органами, особенно мозгом. Быстро стащил одну банку и взял несколько капель для изучения под микроскопом. Ни одна зима не сравнится с холодом одной капли Колд, в которой имелись частицы, источавшие мороз.

Словно звезда взорвалась в моей голове. Кровь — дар. И дар — это кровь. Первым, кто услышал меня после судьбоносной мысленной вспышки, была — странно ли? — Рейвена. Сам Создатель привёл её в лабораторию, нарушив умственное празднество робким стуком в дверь. Я открыл и не смог выдавить и слова. Не представляю выражение своего лица в тот момент, эту смесь привычной сдержанности и дичайшего смятения. Рейвена вежливо улыбалась в ответ, но явно недоумевала, отчего это делаю я. Попытки изобразить что-либо руками оказались провальными и только заставили Королеву рассмеяться. Ах, милая, верная, совестливая женщина, несмотря на смех, уже тогда ты всё предвидела! Верно, её веселье не продлилось долго. Она начала любопытствовать, а после внятного рассказа погрузилась в хмурые раздумья.

— Сандженис знает? — спросила она ровным, спокойным голосом, будто не осознала, что застала открытие.

— Ваше Величество настигло меня раньше.

— Но вы обязательно скажете ему…

— Несомненно.

Рейвена еле заметно качнула головой. Взыграло любопытство: иногда эта женщина делает очень загадочные жесты.

— Что вас беспокоит?

Она продолжила качать головой, словно взбивая в голове мысли.

— Вы ведь заплатили за трупы… да, господин?

— Разумеется.

— А за самые первые? Знаете, господин, я приучена верить, что тела — не просто материал для опытов. Вы отобрали у людей часть их памяти.

— Они, должно быть, уже перестали ходить на могилы. Мне не жаль денег, но какая нужда ворошить прошлое и рушить чей-то покой?

То, как она посмотрела на меня после этого ответа, я запомнил надолго. О, у меня проскользнула мысль, что она, возможно, до сих пор питает ко мне чувства.

— Вам — никакой нужды. Но вы часто говорили мне о совести, и я благодарна за урок от всей души. Только выучили ли его вы сами? Люди не знают, но знаете вы. Вы один, господин, будете нести этот груз. Верно, никто не проверит, да только вам, если вы цените совесть, никогда уже не будет спокойно.

— Сандженис…

— Сандженис что-то от вас хочет. До этого он не был озабочен вашими опытами, а сейчас прикрывает ради них любой обман. А как вы послали слугу выкрасть гордость рода Виттериум, то масло, рецепт которого они не хотят выдавать?

— Они хитры. Продают неочищенное, зато дёшево. Истинное качество, как стало известно, сохраняют себе и продавать не намерены.

— Это их выбор. Пусть делают со своим маслом, что хотят. Неужели оно так незаменимо, что толкнуло вас на воровство? Нет. Вы сами говорили, что взяли его из интереса. Никто не обещает, что оно сильно пригодится. А Сандж хитёр. Что-то происходит, но что, он никогда не скажет ни мне, ни тем более вам. — После короткого напряжённого молчания она, склонившая голову и ссутуленная, выпрямилась: — Ладно, господин. Будь по-вашему! Я говорю теперь даже не о совести, а об использовании вас!

— Я знаю лишь то, что он скорбит по давно умершим брату и сестре. И вы, Ваше Величество, и я, как сироты, должны понять его стремления и боль. И знайте: воровство — маленькая часть больших планов. Что до масла, должен опровергнуть: я уже начал изучение, как выяснилось, у него невероятные задатки.

Баночка с содержимым цвета мёда — смешением масел нескольких редких растений, род стихии земли, сами Виттериум, накладывали на него магические свойства. Какие — мне только предстояло разгадать, и я был заинтригован.

Дальше Рейвена стала всё чаще размахивать руками и повышать голос. Тобиас всегда отличался терпением и любезностью, иначе не позволил бы ей наговориться прежде, чем уйти. Но вошедший в дверь Сандженис прервал жену, и через несколько секунд она выпорхнула вон.

Стоило Санджу узнать об открытии, он словно бы… воскрес? То ли слово? Высшие, такого огня в его глазах я не видел после смерти Руллы и Мидлена, такой радости — обнадёживающей, умилительной… Даже в худших помыслах он оставался ребёнком. Бодрым и совершенно не понимавшим, что делает.

После я впервые выпил чужую кровь… прошла пара минут, и я воссоздал на руке несколько льдинок. Я овдалел двумя дарами. Нет смысла расписывать опыты здесь, в мемуарах, когда я давно настрочил целую стопку. Однако мгновения приятного приятно и вспоминать: я был счастлив и наивен так, как никогда больше счастлив и наивен не буду. Однажды во сне красная волна накрыла меня с головой, и я утонул. Я не кровопийца, не головорез, отнюдь! Мир обвинял меня в безумстве, в то время как я хотел этот мир улучшить. И вот, в чём было дело.

Если опираться на биологические познания, а не оккультные, факты таковы: кровь в теле вырабатывают так называемые спинной мозг, селезёнка и лимфатические узлы. Ни один из перечисленных органов не связан непосредственно с магией. Назревает закономерный вопрос — что, если не эти органы, в человеческом теле рождает дар? Тогда я углубился в изучение.

Параллель человеческого тела и дерева сейчас странна и, быть может, крайне нелепа, но всё-таки я её приведу. Давно задумывался: если выкопать корни и взглянуть на них, отростки так же широки по размаху и витиеваты, как ветви (всё, безусловно, разнится, но общие черты таковы). Между протянулась середина — ствол. О да, это в самом деле странно, но именно дерево приходит в голову. Красные ветки оплетают голову, руки, грудь — до органа. «Корни» растут в животе, тазе, ногах. Те же вены, разница лишь в положении — всё по-детски просто. А стволом, средоточием ветвей, мелких и крупных, узких и широких — оказалось… сердце. Мышца, перекачивающая кровь.

В голове взорвалась вторая звезда. Сердце — есть начало магии. Это бьющееся склизкое существо — да, я искренне считаю его живым.

Я преодолел жёсткий камень горы и мороз воздуха, разогнул ноющую спину, увидев полубезумного от счастья Санджениса. Боюсь представить, что испытывает человек, оказавшийся в шаге от воплощения невозможного, но лелеемого. Если идея воскресить мёртвых и захватила меня, это не составляло и половину того, как она захватила его. Он не был мёртв, но он ожил. Помолодел от радости — и такое, однако, бывает. Со мной соглашалась даже Рейвена — клялась, что видела того весёлого, пышущего жизнью Санджениса, который впервые привёл её во дворец.

Далее прокатилась торжественная полоса. Не белый, простецкий хлопок — красный бархат, рассечённый золотыми узорами. Я создавал десятки зелий, одно за другим. Иногда я бессовестно мню себя художником. Чертил, почти рисовал, клянусь, это была мысленная живопись. Идеи накладывались мазками одна на другую.

Начал с пересадки сердца нескольких пойманных зайцев. Одна самка стала хворать и умерла вскоре после помёта. Остальные пребывали в благополучии. С животных разумно перейти на людей. Робость сковывала мысленный полёт, и Сандж помог её преодолеть. В один из дней он поделился идеей: пересадить орган, дарующий магию другому человеку и посмотреть на изменения в даре. На первых порах он сомневался и лишь предполагал, что из этого может выйти. Я, как ни странно, зажёгся идеей и стал разрабатывать ход опыта. Когда полностью выстроилась теория, ждала практика. Искать смельчаков невозможно: кто поверит в небылицы с сердцем и даром, пусть и даже прославленному алхимику и врачевателю? Сандж обещал найти, для него это не казалось сложностью. И… нашёл. Я не удивился бы крестьянину, нищему, а то и вовсе бездарному человеку, какие мечтали умереть от осознания собственной ничтожности. Но ко мне привели темноволосую дочку господина Металлика, тогдашнего владельца имения. Несмотря на красоту и молодость, вид она имела крайне несчастный. Старый, почти дряхлый отец потерял двух или трёх сыновей Металликов, оставшись с дочерью, обязанной унаследовать имение. Но дар она взяла материнский, слабый. Разумеется, она могла родить будущему мужу детей, и гены отца проявились бы в потомках. Когда я задал столь незамысловатый вопрос, то получил ответ: оказывается, у неё уже есть трое детей. Ни один не дорос до четырнадцати, но ни один не похож на Металлика ни цветом глаз, ни врождённой твёрдостью мышц, ни волосами. Звёздная Даль могла потерять род металлов. Раздавленная этим осознанием женщина (о да, вначале я принял её за девушку: невероятно молодо и свежо выглядела) рискнула.

Ждать пришлось чуть больше года — пожилой отец дал согласие на пересадку, скромно попросив дождаться его смерти. В земле при нём осталось всё, кроме, разумеется, сердца. Женщина боялась неизвестности, но что-то от Металликов было в ней и тогда: уверяла меня, что справится со страхом и выживет — хотя бы ради своих детей. Не верю, что человек может выбирать между жизнью и смертью сам, зато свято верила она. Возможно, мне, мужчине, просто не понять силы материнского инстинкта?

На сегодня закончу писать. Три часа ночи. Бессилен против слипающихся глаз.

Итак, двадцать третье ноября. Сандж успокоился. Спит. Жаловался на головные боли, дал ему обезболивающее, потом отвар Ритто.

Вернусь к прошлому. Весь год ожидания женщина чинно выполняла мои наказы по укреплению здоровья. Разумеется, то, что сердце принадлежало старику, добавляло трудностей и вселяло беспокойство за опыт; но меня успокаивали тем, что на сердце старик никогда не жаловался. Пришлось потрудиться над ним собственными исцеляющими руками — омолодить.

И день настал. В лаборатории было пятеро моих помощников и Сандженис. Ради этого он отложил внушительную стопку документов.

Сердце старика покоилось в моих облачённых в перчатки ладонях. Нежно-красное, испещрённое сосудами, мягкое — не верилось, что его обладатель повелевал металлами.

Подопытную обмазали зельем на василисковой крови (забальзамированное тело Кадентии, сила невероятна) для кратковременного поддержания жизни. Помощники сновали туда-сюда за колбами и свечами. В предельном напряжении ума я становлюсь чудовищен — они знали об этом не понаслышке. Поначалу они, казалось, обижались. После каждого особенно мучительного опыта приходилось извиняться за резкие, иногда унижающие высказывания. Вскоре они привыкли и научились не слышать.

После того, как сердце было заменено, а кожа на груди женщины зашита, я вышел в ближайший тёмный коридор и стал молиться. Её муж и дети хотели видеть меня, но я слишком боялся смотреть им в глаза, если бы она умерла.

В беспамятстве она провела одиннадцать часов. Сандженис приказал помощникам следить, пока выводил меня в сад на свежий воздух. Рейвена тоже подсела рядом, не напоминая об опыте ни взглядом, ни словом. Помню, Сандж оставил нас с ней и вернулся к себе. Иногда, чтобы приободрить, люди выдумывают тему разговора и робко, но тщетно её продолжают. Рейвене этого не требовалось. Она замечала первое — будь то серебряный лунный круг в ночи или увядшая в саду роза — и начинала размышлять, словно сама с собой, не глядя на меня и, казалось, забыв о моём существовании. Оставалось только подхватывать её мысли и развивать самому. Таким хитрым образом она заставляла меня смеяться и шутить даже когда я был раздавлен. И сейчас сделала бы тоже самое, не будь она так далеко от меня.

Помог подняться пациентке с операционного стола и приглушил боль, насколько мог. Несколько дней она провела в лаборатории под строжайшим надзором. И всё же она была не так плоха, как ожидалось. Решение впустить детей произвело нечто невероятное: она расцвела на глазах и обрела силы. Позже я рассказывал Рейвене, как мать подняли с кровати её же создания. Мои ораторские задатки, должно быть, не так плохи, раз это тронуло её до слёз. В порыве нежности она позвала обоих мальчиков и стала любовно гладить по спинам. Если младший, Дерент, охотно и без вопросов прижимался к маминому животу, любознательный Каррин допытывался: что случилось и не плохо ли маме, «почему у неё блестит щека» и «виноват ли в этом дядя Тобиас». О, Каррин и сейчас такой.

А моя подопытная обрела вожделенный дар металлов, когда сумела превратить кожу руки в чистое железо. С ней остался и старый, от матери — первый человек, владеющий двумя дарами.

Меня нарекли Кровавым Гением — признаться честно, не очень люблю это прозвище, но всё-таки оно точно. Сандж никогда и никого не кормил таким вниманием. Статуэтка из платины размером с внушительную книгу, и весит так же внушительно — я, держащий в руке сердце. За ней я вошёл в церемониальную залу под восторженный гул учёных и придворных. Помню своё ошеломление. Сандж стоял в конце зала с наградой, Рейвена — ближе к краю. Кто-то произнёс торжественную речь о важности моего открытия, кто-то нарёк посланцем Светлого господина, кто-то спасителем. А Рейвена странно улыбнулась. Единственная, кто вместо почестей и поздравлений сказала: «Желаю сохранять благоразумие и мудрость, мой дорогой господин». Забавно — после этого я смотрел на неё весь вечер. Я не запомнил ни одну почесть — только её слова.

Сандженис всё хотел женить меня на знатной или попросту доброй нравом красавице. Я отнекивался уверениями, что не принадлежу ни женщинам, ни семье. Поняв, что прогадал с женитьбой, Сандженис начал знакомить меня красивейшими и не самыми благочестивыми женщинами, которых когда-то испробовал сам. Влияние друга-женолюба делало своё дело.

Помню первую — медовые волосы, роскошная талия и хитрая, обольстительная улыбка. Наутро после моей первой «ночи разврата» Сандженис уже ждал меня в своём кабинете с коварной и победоносной улыбкой. Это мнилось ему большой победой: заставить меня наконец лечь с женщиной и постичь какое-то неведомое удовольствие, о котором он говорит мне едва ли не со дня нашего знакомства.

— Не знаю, что я должен был понять.

Сандж был так разочарован, что сразу рассердился:

— Хватит понимать, Тоби, хоть раз в жизни что-нибудь почувствуй!

— Я… почувствовал, что ничего не понял.

Тогда Сандж применил мягкость — тот вид терпения, который непременно преследует какую-либо цель (и понимал ли я это тогда?). Он стал предлагать мне других женщин, и в какой-то миг мне понравилось. Мы проводили вечера — Сандженис с одной случайной дамой, и я — с другой (не удивлюсь, если в пьяном забытье мы друг с другом менялись), вчетвером, за сладким вином и глупыми, пошлыми шутками. Но если крепкий Сандженис быстро оправлялся от похмелья, я был готов лежать на кровати день напролёт и выть от головной боли. Ни до, ни после я не опускался так низко. Я сменил несколько девиц так же беззаботно, как они меняют наряды, считая предыдущий наскучившим и поблёкшим. Никто не сетовал. Только я, когда понял, что «запутался в нарядах» и потерял к ним всякий интерес. Похмелье, разумеется, тоже помогло совести очнуться. Сандж смеялся: я слабак с ватным мозгом и… впрочем, не буду уточнять название другого органа.

Второй опыт прошёл печальнее — ко мне напросился бездарный мальчик семнадцати лет. Он был смугл, худ, жестоко обижен окружением, а потому — готовый хвататься за крохотную надежду. Рейвена сжалилась и привела его во дворец, сказав, что сама заплатит за пересадку, если попрошу. Разумеется, с добровольца и самоотверженной Королевы брать не стал. Но, увы — чужое сердце не дало ему дар. Помню, какой грустной улыбкой он благодарил меня за внимание и помощь. Затем за него взялась моя добрая, сочувствующая Королева. Водила его по дворцу, просила Санджа пристроить его работать слугой; не уставала хвалить за ум и доброту. Он одёргивал руки. Отворачивался от неё и отталкивал, крича, что не нуждается в жалости. Но Рейвена была благостно упряма. Я помог ей приласкать мальчика, Сандж великодушно сделал его собственным посыльным — вместе мы воскресили загубленную душу. Рейвена приказывала, чтобы он шёл следом, учила грамоте и наукам. Оказалось, он неплохо рисовал. Она вызвала кого-то из Арфиалисов для его обучения — не только род иллюзионистов мог рисовать! День за днём, капля бальзама за предыдущей… О, он полюбил нашу Королеву чистой сыновьей любовью и любит до сих пор.

За месяц до проведения опыта из лаборатории пропали две полные банки и одна половинчатая. Мы с Санджем беспокоились бы меньше, не будь это кровью Кадентии. Искали во дворце, призывали ясновидящих — тщетно. Сами Высшие заставили их исчезнуть. Сандж думал на Рейвену и пару советчиков, принявших её сторону. Мы вдвоём едва ли на загнобили её подозрениями, доведя до истерики. И я. Лично я. Кажется, она никогда не думала, что я умею повышать голос, и в такие моменты особенно опасен. Не знала, что всё содержимое моей лаборатории — неприкосновенно. Прошло немерено времени, а никто так ничего и не доказал.

Стоит вспомнить разговоры Санджениса о потере близких. Последний рубикон на пути к воскрешению мёртвых — превзойти Кадентию. Разумно — человека сильнее неё Звёздная Даль ещё не видела. Исцелением Сандж, как ни старался, не овладел. Ни на толику. Часто мне казалось, что он не решается что-то сказать. Раз, другой, третий, и все робел, робел…

Да, совесть в этом мире мучает не только меня.

— Как поживает твой дядя? Вы обмениваетесь письмами? Видитесь вне дворца? — однажды спросил он.

Уже тогда я был обязан учуять подвох! Сандж редко вспоминал о моём дядюшке, что толкнуло его теперь? Но совесть наскоро перекрыла тревожные думы: теперь я не мог быть спокоен, пока не навещу его. Потому что и вправду забыл. Те несколько лет я видел дядюшку всего пять раз, а он вырастил меня как сына и брал с собой к больным куда чаще, чем собственных детей-целителей.

О, как дядюшка был рад! Тётушка и дети смотрели на меня с лёгким укором, но он, клянусь, был искренне рад. Смеялся, как ребёнок, когда спрашивал о моих успехах. Да и я начинал, раскаиваясь. А он прощал и оправдывал меня: «Твой талант нельзя растрачивать на пустые разговоры вроде этого, а у меня есть и жена. Высшие с тобой, Тоби. Делай, что тебе велит разум и наука, и останешься в истории великим человеком». Я стал навещать его чаще, а он всё чаще поговаривал о смерти. Лысый, с истончившимися зубами; влажными и мутными от старости глазами, дядюшка каждый раз говорил, что любит меня и желает удачи. Он не был печален и на смертном одре, окружённый женой, детьми и внуками. Проводы в иной мир были тихи и спокойны…

Тут-то Сандженис и решился.

— Я владею разрушением, так чего не хватает, чтобы превзойти мать? — Мы были в кабинете, я стоял напротив его стола. Он поднял глаза, встав на перепутье совести и мечты.

— И дар целителей… — продолжил я, но осёкся.

— Да. Обретя исцеление, я сравняюсь с ней в мощи. Тобиас, скажи своей тётушке отдать его сердце. Ты пересадишь его мне, это королевский приказ. Ты не позволишь себе порочить могилу родственника, это ясно. Мы сделаем всё честно, как бы тебе хотелось. Будь мягок и учтив, расскажи обо мне и наших намерениях и убеди в их пользе.

Как я мог подвести? Впрочем, Тобиас с юности был мягок и учтив. Настолько, что все к этому привыкли. И тётушка. В тот день она была во вдовьем чепце и свободном платье, чёрном, как её острые, проницательные глаза. Я делал всё, что мог, но оказался бессилен против женского чутья. Убеждал в благих намерениях, говорил о приказе самого Короля, но нет, нет и нет.

После долгих уговоров она заплакала. Ещё минуту назад была зла и возмущена, а теперь мне пришлось усаживать трясущуюся от рыданий тётушку обратно в кресло.

— Я никогда не видела, не понимала, — сказала она, одёрнув руку. — Он растил тебя, как своего, и я растила. Он только и говорил, что о твоих открытиях. Но сначала ты спасёшь, а потом разрушишь.

— Как и что я смогу разрушить, если большинство опытов прошло благополучно?

Она тогда окончательно поникла.

— Ты… добрый человек. И умный, очень умный, но не мудрый. Это губит людей. Исполни просьбу той, кто заменила тебе мать: не трогай сердце. Или я буду сторожить его каждую ночь у могилы, чтобы никто не прокрался.

— Но Король…

— Король мне не указ! Муж был правителем в нашей семье, единственный, кого я слушалась!

— И он был на моей стороне! — я перестал сдерживать гнев. Встал с кресла и вытянулся — а я высок. Тощ, не силён, но всё-таки высок. Я хотел прожечь её взглядом, будто она не была слаба и разбита и так.

— Убивайте меня вместе с Королём, — отчеканила она, отвечая не менее жгучим взглядом. — Прямо сейчас. Поглядим, что Высшие сотворят с вами обоими.

Конечно, ни один из нас её бы не тронул. Однако Сандж вручил мне мой же порошок снотворного, который был незаметно высыпан в вечерний чай. Уснула вся семья, и я дал помощникам, сопровождающим меня, знак. На кладбище пришёл Сандж, шутя, что Рейвена с моей тётушкой сговорились.

А Королева-то? Бежала. О, она бежала, молила, упрашивала, билась с нами. Рейв, Королева Рейвена, или же Ваше Величество, я был несправедлив. Я надеюсь, что моя помощь людям искупила мои грехи. Но не хочу писать подробно, я труслив. Всё — потом. Сейчас меня клонит в сон».

— Над чем он раскаивается? — выдохнула Лерна, поправив плед. Огонь свечи дёргался беспокойно под стать своей создательнице.

Комиандр потянулся в мягком кресле, ощущая колики в горле. Главарю ракшасов не привыкать произносить длинные речи, но два полных «дня» Тобиаса были тяжелы даже для него.

— Сведения туманны. Тобиас был крайне неуравновешен в то время. Ничего точного он не описывал, потому что якобы «трусил вспоминать снова». Нам остаётся только догадываться.

— Тогда какой во всём этом толк? — Лерна развела костлявыми руками. Кровать под ней неприятно заскрипела.

— Наводки есть. В конце концов, я получил полный список его опытов и рецептов. Тобиас — это божество, которому по сей день поклоняются все алхимики и врачи. Никто не прошёл мимо его деяний. Даже Принцесса Каролина, создавшая Гранитеррию, основывалась на его начинаниях.

Лерна покачала головой, расправив под собой одеяло.

— Почему ты не дашь мне почитать?

— Ты почти слепа, забыла? Но не глуха, и поэтому я считаю нужным хоть как-то тебя развлекать.

— Издеваешься, — усмехнулась она, провожая насмешливым взглядом выходящего Комиандра. Дверь скрипнула и глухо захлопнулась. — Иди, не задерживайся до трёх часов. Выспись.

Ночь в подземном городе слилась с небесной. Наверху было неспокойно. Тучи наливались металлом, по земле расстелилось серебристое марево. Ветер гнул к земле степной бурьян, принося с собой роковые перемены. Новые беды… и новых союзников.

***

Второе пришествие в сон далось Дине быстрее. Полосы вихря — золотые, серебристые, медовые и кроваво-красные — привели её к уже знакомой женщине. Та уже не была ни юной, ни восторженной — десяток лет сильно изменил Королеву Рейвену. На смену любопытству и разочарованию пришли степенность и подавленная грусть.

Она полулежала на широком диване, в лёгком пледе и бархатных подушках. Взгляд равнодушно скользил по золочённым покоям с золочённой мебелью, весёлым огонькам в камине и играющему с яшмовыми статуэтками отца Деренту. Одиннадцатилетний Каррин играл с братом только по просьбе матери: малыш Дерент нуждается в нём. Но больше всего кронпринц тяготел к наукам. В его возрасте мальчик обязан отдалиться от матери, но хотела ли этого мать?

— Ох, Джити, только посмотри на него, — Рейвена проводила взглядом Каррина. Он научился быть серьёзным и учтивым, а ещё перестал нуждаться в ежедневных материнских объятьях и поцелуях. — Ещё один мужчина в этой жизни перестал меня ценить. Скоро подрастёт Дерент, с кем я тогда останусь? — в смехе сквозила ирония и обида. Она знала о муже, проводившем время с бесконечными любовницами, о Тобиасе, последовавшем примеру друга. Всё, что откликалось в её душе, было ревностью к ним обоим. Она не чувствовала, что принадлежит кому-то из них, но в то же время принадлежала и тому, и другому.

— От мужчин не стоит ждать ничего путного, — кивнула светловолосая фрейлина по имени Джитианна.

— Обещай мне, Джити, что когда у тебя будут сыновья, ты вырастишь их достойными. Моего мужа мать таким, увы, не сделала.

От мрачных дум у Рейвены загорчило на языке. Она поправила на себе плед и поспешила уйти из покоев. Широкий балкон и раньше был уютным местом, где Королева млела часами. Вид Дали её умиротворял.

Вниз она посмотрела решительно зря. Рядом с Сандженисом и его «алхимиком-собачкой» опять вились две молодые девушки, обнимая за плечи и прижимаясь к их груди. Никто не был против. Одна Рейвена с трудом подавляла желание кинуть в них что-нибудь из любимого сервиза супруга. Или какой-нибудь статуэткой, что потяжелее.

Разврат и пьянствования начались не так давно. Красавицы, как когда-то сама Рейвена, очаровывались любезностью Тобиаса, а многие находились для себя удовольствие трогать его пшеничные волосы. В те годы он сиял.

Годы ревности и одиночества приятно разбавляли путешествия на Иерсию. Пока Тобиас жадно изучал животных и растения, отмечая схожесть или различия видов, супругов влекла жизнь людей и культура. История костюма знает, что во многом она обязана Рейвене и её интересу к нарядам. Золото считалось на Иерсии драгоценными металлом, в Дали об этом знали давно — чего стоило королевской чете обменять несколько алмазов на два внушительных мешка монет? Они шагали по людному рынку, с детским любопытством разглядывая скобяные лавки, цветное стекло. Рейвена помнила жалобы мужа — поскорее бы она выбрала какую-нибудь одежду, чтобы он не тащил два увесистых мешка целый день. Но она была придирчива и крайне медлительна — словно назло. Весь день ушёл на осмотр вельвета, шевро, фетра и сотни других материалов. Складки тканей и испещрённая поверхность козлиной кожи перебирались гибкими смуглыми пальцами. Сандженис ценил красоту и роскошь, но, стоя рядом с женой, перенимал взгляды ненавистника денег и богатства. Вдохновлённая, Рейвена хотела купить всё, чего ещё не видела в Дали. Однако усталый от щебетания и ходьбы с тяжестью Сандженис требовал лишь одежду. Звёздная Даль разукрасилась новыми даже на Иерсии тканями, предметами посуды, пополнилась трудами врачевателей и выкройками платьев, фраками и кальсонами. Рейвена щеголяла в шляпках с бантами, примеряла одну пелерину за другой. Сандженис обзавёлся изящными фраками и шевро для сапог и туфель, а Тобиасу подарил несколько пар брюк нового кроя, синий фрак и ворох узорчатых рубашек. Старое сплеталось с новым в заманчивой пёстрой гамме: конно-рельсовые дороги и экипажи, сабли и мечи, дублеты и фраки.

Но роскошь не радовала. Лишь отвлекала. Иногда Рейвена с грустью признавала, что становится такой же зависимой от красивых тряпок щебетуньей. Ведь иного выхода не оставалось. Никакого — для искренности, которая никому не интересна.

Она взывала к сочувствию и дальновидности. Но слова весили не больше гальки, брошенной в каменную стену. Тобиас был жесток в своей глухоте; Сандженис — вдвое жёстче, подкрепляя скупые ответы небрежным тоном.

— Не тебе решать, нужно мне сердце целителя или нет. — Его глаза делали на её коже надрезы.

— Сила сделала твою мать безумной, — Рейвена была скалой с полым нутром. Ни камня, ни воды, ни песка, чтобы противостоять.

— Чего тебе нужно? Я научусь исцелять, только и всего, — вид Санджениса говорил, как опостылели ему эти речи.

— Исцелять… и воскрешать мёртвых. Побойся Создателя, раз посягаешь на его силу! И вы, Тобиас! — обернулась она к молчавшему. И он ответил:

— Ваше Величество, безумной Кадентию сделала не сила, а война, на которую она насмотрелась в детстве. В ином случае она выдержала бы силу.

— В ином случае, будь времена мирными, сила Высших бы к ней не пришла, — заметила Рейвена.

— Пусть так, — кивнул Тобиас, — но не будем домысливать, ведь всё сложилось, как сложилось. Вы… слишком много думаете, Ваше Величество.

— Ах так?

— Не хотел вас обижать, моя Королева. — Тобиас перевёл осторожный взгляд на Санджениса, но тот одобрял каждое слово бодрыми кивками.

— Но у вас получилось, — прошипела она.

— И слава Высшим, это тебя усмирит! — рявкнул Сандженис, перерубив спор. — Я не был рождён в войне, и огрехи матери хватает ума не допустить. А тебе, если я не ошибаюсь, слова никто не давал.

Запасы гальки закончились, а стена стояла, незыблемая. Но Рейвена развернулась и ушла с упрямым намерением победить.

Человек может всё, говорил ей в детстве отец.

Человек может всё, но у неё не получалось.

Человек может всё…

Ворвавшись в опочивальню, она вызвала Ютта, своего бездарного слугу. Они успели подружиться так крепко, как могут только два встретившихся одиночества. С Юттом Рейвена могла не беспокоиться: он всегда внимает. Или пытается внять.

Он встал у порога, ожидая её распоряжений. Рейвена, впрочем, не спешила. Немного покрутившись, она села на кровать.

— Росток камень сломит, а не меч. Пусть знают. Пусть знают! — бормотала она.

— Ваше Величество, что-либо нужно?

Рейвена чуть вздёрнула голову, сказав:

— Пусть это будет и глупость, но я не дам им насладиться триумфом. Пожалуйста, мой дорогой, покарауль их любимую лабораторию. Ни в коем случае не упорствуй и не попадайся никому на глаза. Спешить некуда, главное сделать всё тихо. А уж потом, если начнут подозревать — правдоподобно заплакать.

***

Долгие поиски по дворцу с мыслями о любовницах, повисших на них обоих, ускоряли её шаг. Чёрные волосы подскакивали на плечах от жёсткой, злой поступи.

Оба восседали в красных бархатных креслах, низких и усеянных подушками. Полумрак, за окном глубокая ночь. Воздух подчинился зловонному хмельному, в бокалах отражались робкие огоньки свечей. Посмеивающийся над чем-то Тобиас закинул ногу на ногу, Сандженис расставил их так широко, как не подобает при людях.

Рейвена вздёрнула бровь:

— Даже странно, что с вами есть брага, но нет женщин.

Сандженис закатил глаза.

— Иногда лучше обойтись без женщины, чем терпеть ту, что бесконечно задаёт вопросы.

— Чем женщина глупее, тем милее? И чем больше похожа на игрушку, тем дороже кажется, — горько усмехнулась она.

Сандженис подался вперёд и подпёр рукой подбородок. Тобиас скосил на него взгляд — и встретил другой. Казалось, в этот миг к ним пришла одна и та же мысль.

— Раскаиваюсь пред тобой, моя супруга, за неверность. Но одно и тоже всегда надоедает. — Он растягивал слова с хрипотцой опьянения. — Я понимаю твою обиду. И чтобы искупить вину, подыщу тебе красавца-любовника. Женщина становится сварлива, если не удовлетворена, правда, Тоби?

Оба зашлись смехом. Рейвена побелела и вжала голову в плечи. Она могла стерпеть это от Санджениса, но, переведя глаза на другого, словно забылась.

Голос, ублажённый хмельным, у Тобиаса становился непривычно высок и мелодичен, движения рук смягчались, а из глаз пропадала совесть, даже гений. Поменяв ноги, он смерил Королеву снисходительным взглядом:

— Вас волнует возможная беременность?.. Я дам вам напиток, чтобы вы не зачали. Никто ни о чём не узнает. Полная свобода выбора, хоть два удальца сразу.

Подойдя, она потянула воротник его наполовину расстёгнутой рубахи и умудрилась поднять на ноги. На пару мгновений взгляды обоих застыли друг на друге.

— Ваше Величество… уж не меня ли вы желаете? — усмешка.

— Рейвена, убери руки! — подал голос Сандж.

— Ваше Вели…

Голос Тобиаса прервал звук одной, затем второй, третьей и четвёртой пощёчины. Рейвена затрясла его, как тряпичную куклу, слишком безвольную даже для побега. Наверное, пыталась вытрясти душу, не понимая, что там уже пустота.

— И не подумаю! Предатель! Бесхребетный трусливый лицемер! Изворачиваешься, как тебе удобно! Но и я не дура, чтобы не понимать, кто ты есть и к чему тебя всё приведёт! — кричала она, а когда сочла, что ударов достаточно, рывком толкнула Тобиаса обратно в кресло. Но промахнулась. Он чудом не упал ничком, но впечатался в стену, опешивший.

Пока к ним приходило понимание произошедшего, Рейвена унимала всхлипы. Сил хватило, чтобы прикрыть за собой дверь без криков и шума. Она двинулась по коридору, попросив проходившего мимо слугу принести полушубок к главному выходу из дворца. Хотелось на свежий воздух. Облачившись в меха, гревшие тело поздней осенью, она любезно отстранила слуг, предлагавших разбудить кучера и подготовить экипаж.

Попросив серую лошадь, Рейвена взобралась на женское седло и повела к воротам, прогуляться по Дали. Кобыла была смирной нравом и давно облюбованной ею. Мерное цоканье копыт успокаивало уставшие от издевательств уши. Она ездила ночными полями, принимаемая жителями за придворную девицу. Ей кланялись и выражали почтение, не узнавая в вытянутом смуглом лице Королеву. Свет фонарей возле домов пахарей робко озарял округу. Слабые порывы ветра раскачивали сухие золотые стебли, клоня к земле.

Ночь вступала в свои права, гася огни в домах. Уставшая немолодая кобыла замедлила ход. Рейвена спрыгнула и, схватив за повод, повела её в негустые заросли травы, к стволу старой яблони, плоды которой забрала ещё ранняя осень. Королева предусмотрительно набрала несколько яблок и морковок из королевских теплиц, положив в мешочек. Лошадь охотно впилась зубами в протянутый оранжевый овощ. Так она благополучно опустошила запасы, а когда Рейвена приникла к её морде кончиком носа и нежно защекотала за белоснежным ухом, довольно фыркнула. Конюхи не слишком жаловали беднягу за неповоротливость и старость, как дорогие люди не жаловали Королеву за навязчивое, но искреннее стремление помочь. Они нашли друг друга и полюбили. Она не разменяла четвёртого десятка, оставаясь весьма приметной женщиной двадцати восьми лет, но душа сравнялась с возрастом кобылы.

Только лошади, увы, стареют куда раньше людей.

Вернувшись, Рейвена попросила подготовить ей другие покои. Дворец незамедлительно наполнился толками о разладе у королевской четы. Её Величество, молча сносившая адюльтеры мужа, решила спать в других покоях! К всеобщему удивлению, Сандженис не противился. Да и зачем противиться мужчине, что сам ночует в покоях через раз?

Порознь они спали три недели. Возвращение состоялось в ночь перед пересадкой сердца. Сандженис подгадал дату: разрешить неурядицы мирно взамен на её обещание не противиться и не вмешиваться в его решения. В ту ночь он решил поговорить с ней… а в завершении задобрить на супружеский долг.

И ей было смешно. Смешно оттого, что она согласилась. Смешно оттого, что она сейчас с ним, будто очередная её фрейлина. Интересно, скольких из них он уже распробовал?.. Легче сосчитать, скольких ещё не успел.

— Даже ты извинился, а Тобиас?.. — устало спросила она.

— Обожди. Он высыпается перед завтрашним.

— Прошло три недели, всё это время он обходил меня стороной. Никогда не возьму те слова обратно… он и впрямь трус и лицемер. — Эти слова были жгучим перцем в её горле, острием в голове и уколами в сердце. В руках одного мужчины она печалилась о другом.

Сандженис выпустил супругу, переместился на свою сторону кровати и стал лениво дёргать за кисточки балдахина.

— Ты потрепала его достаточно. Он ещё долго жаловался, что от удара об стену у него болит спина. Странно, что ты требуешь от него извинений.

— И верно, как смею я требовать извинений от хрустальной вазочки?

— Иногда я называю его кузнечиком. Сразу хмурится! — Рейвена прикрылась рукой, скрывая смешки. Сандж засмеялся следом. — Ну разве не похож?

— Вылитый! Быть может, «Санарен» означает на языке Иерсии тоже самое? — Рейвена больше не сдерживалась от смеха.

— Увы, но «Санаре» и вправду значит «исцелять».

— Жаль.

Но смеялись они недолго. Свечи потухли, погрузив покои во тьму.

Сон длился до тех пор, пока Рейвену не разбудил скрип дерева, затем — звяканье. Она так и не разобрала, что это был за предмет.

— Ты чего?..

— Хотел выйти. — Сандженис уже сидел к ней спиной, готовясь подняться.

— Милования со мной мало, ещё захотел?

Он задумчиво ухмыльнулся.

— Огонька у тебя и правда поубавилось.

«Большего ты не заслуживаешь», — подумала она и улеглась.

Скрип двери, приглушённый свет из коридора… Сандженис вышел, а она впилась взглядом в его кулак, крепко что-то сжимавший.

***

Сандженис посвятил в тайну пересадки сердца немногих. Если об этом кто-то знал, знание было тайным. Он не заботился об распространении: пусть люди думают, что он овладел исцелением сам.

Зимний день был ясен и предвещал удачу. Свет солнца ударялся о мириады снежинок, отражаясь на каменной кладке домов, глади мраморных стен и даже деревьях. Всё в Дали дышало свежей белизной и терпким холодом.

Рейвена жмурилась, когда смотрела в окно: слишком много белого — не спасала даже изморозь на стеклах.

— Ваше Величество, быть может, погуляете с принцами? — предложил Ютт — её бесконечно верный бездарный слуга — бодрым голосом.

Поправив бежевое шёлковое покрывало, на котором сидела, она улыбнулась.

— Если только с Дерентом, ведь Каррин с книгами и просит не мешать даже меня.

Ютт сочувственно взял руку Королевы в свою.

— Тогда давайте втроём с Дерентом. Быть может, покатаетесь на лошадях?

— Доносили, что слой снега огромен. Боюсь, как бы лошади не провалились. Не будем уходить далеко.

Он любезно помог ей встать, и они прошлись до двери через золочёную мебель и большое зеркало овальной формы.

Но шум в коридоре круто изменил их намерения. Король в окружении Тобиаса и помощников шли небольшой гулкой процессией.

— Сандж! — невольно вырвалось у неё, и рука поднялась, пытаясь ухватиться… — Тобиас!

— Если эта женщина когда-нибудь объяснит мне причину своих страхов, я буду благодарен, — покачал головой Сандженис. Тобиас согласно кивнул.

Но Королева была упряма. Вера, что именно мощь привела разумную некогда Кадентию к безумию, не рассеивалась.

— Ютт… — простонала она своему милому смуглому другу, на что он только крепче сжал её руку. — Тобиас как-то говорил мне, что его первая подопытная Металлик в светлом уме. Но она женщина, а женщины в десять раз сильнее мужчин, когда речь идёт о воле. К тому же, дар металлов не сравнится с Василиском.

— Я сожалею, Ваше Величество, но мы с вами сделали всё, что могли.

Само предвидение не давало ей спать и не позволяло замолкнуть. Рейвена ощущала себя так, будто молот уверенными ударами проламывает ей рёбра. Сандженис уходил, и его улыбка сверкала солнцем. Ей казалось, она видит его в последний раз. Нелюбимого, но мужа, отца её детей.

— Я их так не оставлю. Костьми лягу, но не оставлю.

Она одёрнула Ютта и рванула к ушедшим, пронеслась по коридорам, спустилась по лестнице в подвал, дико заколотив дверь кулаками. Клялась, что будет биться, пока ей не откроют и не выслушают. Тобиас отворил, глядя на неё со слабой долей недоумения.

— Скажи, чтобы нам не мешали, — донёсся голос Короля, уже зашедшего вглубь.

— Моя Королева, повторяю в который ра…

— Скажите, какого вы мнения обо мне? Требую искреннего ответа, а не тех, что слышу от вас обычно!

Тобиас вздёрнул бровь.

— Какой неприкрытый намёк, Ваше Величество. Я мог бы произнести нечто оскорбительное — этого, должно быть, вы от меня сейчас ждёте? Но в моих привычках добираться до сути каждого явления. Другие назвали бы ваше опекунство над нами — назойливым, а предупреждения — безосновательными и даже глупыми. И всё же я выражусь по-другому. Не поймите неправильно, но вами, Ваше Величество, заправляют чувства. Вы будто бы в огне — всегда, даже когда его подавляете. Осторожнее. Чувства, берущие верх над разумом — кратчайший путь к безумию.

— Что ж… спасибо за честный ответ. Отныне я буду знать, кто я в ваших глазах.

— Связь причины и следствия — есть основа всего. Если бы Высшие даровали вам один день жизни с охлаждённым рассудком, вы перестали бы ощущать одиночество, на которое столько жалуетесь. Вы стали бы… счастливее.

Рейвена посмотрела Тобиасу в глаза, полные азарта и насмешки над ней. Она раскрыла рот, надеясь произнести что-то складное, что-то последнее, заранее обречённое на провал, но отчаянно рвущееся наружу.

— Тобиас! — она кинулась на него, вцепившись в плечи. — Ты убьёшь его…

Несколько секунд он стоял без движения. Сандж увидел их и подал знак. После этого Тобиас обогнул Королеву и вышел из мастерской, оглядываясь по сторонам. А когда вернулся, два стража стояли за его спиной.

— Её Величеству нездоровится. Попрошу увести Королеву в её покои и оставить под охраной. Приказ Короля Санджениса. Пропишу ей крайнюю дозу успокоительного.

Миг — и стражи обхватили немощные руки. Рейвену развернули и вытащили за дверь.

Она не сразу поняла, что именно вынимает у Кровавого Гения всю злость и тщеславие, не давая им проявиться в посведневности, делая его воплощением учтивости и благодушия. Потомки Звёздной Дали знали Тобиаса Санарена как алхимика и хирурга, продавшего душу Высшим в возрасте тридцати пяти лет. Но на Рейвену, тогда даже не подозревавшую об его исходе, осенило: в просторных подвальных стенах он становился жестоким и гениально-безрассудным. Каменная кладка крепко удерживала в себе эти качества. И каждый, кто входил в проклятый подвал, был пленён сосудами, ретортами и тигелями, ароматами настоек мяты, мелиссы и мускатного ореха. Каждый, кому не посчастливилось столкнуться с каменной гордыней.

***

Впустив Рейвену в покои, стражи остались сторожить её у двери. Она прошлась до кровати на ватных ногах, бессильно упав на перину.

Чуть позже дверь отворилась. Вошёл Ютт.

— Не стоило вам туда идти, — с горечью сказал он и присел рядом. — Стражи еле пропустили меня к вам, а вас и подавно не выпустят.

— Знаю, — спокойно вздохнула она, вытерев слёзы. — Меня успокаивает то, что я смогла. Не отговорить, так отобрать последнее.

— Вы… О, Ваше Величество! — с ужасом воскликнул Ютт. — Сандженис может привлечь к поискам ясновидящих. Они укажут и на банки, и на Вас.

— Ютт, — усмехнулась она, — думаешь, зачем я стояла над подвалом? Я читала заклинания. Мужчины любят мнить о себе невесть что. Украсть получилось только две с половиной. Но… не смею жаловаться. Это маленький, но триумф. Дело принципа для меня — хотя бы на секунду лишить их самодовольства. Хоть так. Хоть и ничтожно, и всё-таки. Да, я сделала это назло. И поделом, поделом, я покажу им, что моё безрассудство тоже кое-чего стоит. — Рейвена поднялась с кровати и бодрой поступью стала нарезать круги. — Пусть рвут меня на части, но украденного не получат.

С того дня прошли месяцы и годы. Жизнь шла своим чередом, пока маленький бунт Рейвены, жалкие две с половиной банки крови, покоились в подвале имения Веттель. А уж там Рейвена — полноправный хозяин.

Глава 10. Шторм Миллаизы

Тьма. Двери приземистых построек с унылым скрипом раскачивал ветер. Разбитые фонари и осколки вокруг них, сорняк в неухоженных огородах, дома с обвалившейся дранкой. Жуткая, леденящая кровь пустота. Беглянки стояли на одной из улиц заброшенной деревни ракшасов.

— Где? — спросила Лаура, и шелест её голоса смешался с ветром.

— Мы на нужной улице. Рядом должен быть люк, посвети мне.

Лаура раскинула руки в стороны. Рыжие язычки пламени стали лизать воздух. Неритида ещё долго крутилась на месте, пока не вспомнила улицу и расположение входа в подземелье. А после двинулась так уверенно и бесстрашно, будто вела Лауру к себе домой.

— Если меня убьют, главное, чтобы это было не больно, — горько усмехнулась Лаура, когда залезла в крупный деревянный люк и закрыла его. Подземный коридор был выстлан пористым туфом. Путь до первого факела — а там и до всего подземного города — предстоял длинный и витиеватый. За коридором открывалась лестница, после небольшого пролёта — предательская развилка.

— Я сделаю так, чтобы тебя выслушали и оставили, — не оборачиваясь, твердила Неритида. Казалось, мрачные реплики Лауры ей опостылели. — Комиандр говорил — на развилках всё время идти влево.

— В остальных тупики?

— Не знаю. Может быть, какие-то хранилища, житницы. А может, и тупики. Мы до сих пор путаемся в известных нам ходах, сюда и не высовываемся. Этот город, как громадный дом. Ракшасам нельзя бывать в таком месте, как имение Металлик, но я побывала и могу сказать наверняка. Сплошь переходы да лестницы.

— Что там? — почти закричала Лаура. — Кто нас заметил? — и обернулась назад, откуда громыхал шум ракшасов.

— А… — вяло откликнулась Неритида. — Это стражи. Наверняка заметили твой огонь ещё на улице. Может, стоит дождаться?

Лаура ощущала холод ужаса в груди. Она насмотрелась на ярость серокожих в день памятной схватки, и ей хватило сполна.

В вихре нарастающего гула прорезались голоса.

Покорившись судьбе, Лаура опустила голову. Когда патруль обогнул последний поворот, мелькнула рыжина, а вместе с ней — серое веснушчатое лицо, похожее на лицо Неритиды. Только намного жёстче.

— Элла… — сказала мать дрогнувшим голосом.

Названная встала прямо перед ней, окаменев. Племя ракшасов успело похоронить Неритиду в мыслях и молитвах. Но она вышла к ним, невредимая и удивлённая собственному везению не меньше их.

Дальнейшее Лаура помнила плохо. После объяснения Элла отстранила её от своей матери, приказала ранить ладони и отвести на допрос к Комиандру. Мимо пронеслись десятки подземных улиц, спусков, выдолбленных из камня мостов. Серокожие разбегались в стороны по громогласному приказу Эллы, глядя на нового человека с опаской и потаённой злобой. Камень, дерево и пыль. Охра, чернота и серость.

Очнулась она только в согретом и хорошо освещённом кабинете, перед Комиандром, смотрящим её воспоминания. Лерна сидела на колченогом стуле рядом с ним, восклицая и теребя седую прядь.

— Сбежала… Я бы не смогла там жить… не смогу. Убьют при первой же возможности.

Лаура ожидала вопросов или недоверчивого отпора. Угрюмое молчание изводило. Томилась Лерна, бледная от волнения Неритида, настороженная Элла. Казалось, Комиандр пробовал каждое слово на вкус, то закатывая глаза, то переводя обратно на неё.

И нельзя было сказать, что послевкусие его впечатлило.

— В кандалы, — холодно приказал он стражам. Железные кольца сковали Лауре запястья. — И в темницу, но не к остальным пленникам. Воспоминания подтверждают твои слова, но на верность мы тебя ещё проверим.

Перебежчицу грубо развернули, протащив через промозглый коридор с камерами. Мрак рассеивали факелы, они же слабо грели воздух. Лаура с ужасом смотрела на пленников, проходя мимо знакомых лиц — и одного из её учителей, Юджина. Больше всего она боялась, что он подскочит к решётке и начнёт что-нибудь кричать. Или увидит её истинные намерения и без знания положения выдаст тайну. Он слыл догадливым и умным, но это не освобождало от надобности бояться.

Одиночная камера словно поджидала её, Лауру Флейм, последнюю из рода огненных в Дали. Пол был устлан сеном. Цепи с креплениями у стены держали шершавую доску для спанья.

Закрывающаяся дверь возвестила Лауру о наступлении одиночества. Свет коридорных огней вяло проскальзывал через небольшую решётку в двери. Царил холодный полумрак.

Всё шло точно по предсказанию Уильяма. Завтра Даль условилась вторгнуться в подземный город. Комиандр вытащит Лауру на поле битвы с приказом убить одного из своих бывших товарищей.

Растянувшись по доске, Лаура улыбнулась: Дали крупно повезло с обладателем Божественного Исцеления.

***

Когда серокожие обступили Лауру плотным кольцом и увели прочь, Неритида признала, что не годится в защитницы. Но как, если железный взгляд Комиандра и членов совета отнимали у не очень-то уважаемой блудницы дар речи?

На миг ей показалось — едва ли они рады её возвращению.

Одна Элла прохладным тоном расспросила мать о самочувствии. Прямой, как стальной клинок, стражнице не было уютно рядом с матерью, но чувство долга оставляло за собой последнее слово.

Они неспешно пересекали дворы подземного города. Редкие колодцы вели к грунтовым водам. Мосты были невысоки и широки, чаще всего из камня, но кое-где пролегали и досчатые. Сонные ракшасы разбредались по домам.

— Комиандр велел сказать…

— Да? — Неритида подняла брови.

Элла изменилась в лице и топнула ногой.

— Если этот пьяница так тебе важен, вытаскивай его сама. Комиандр предлагал ему должность в Совете, так что ты думаешь? Отказался! Он безумец!

Неритида оцепенела от нагрянувшего осознания.

— Дайзер? Он тут?.. Он…

— А где ему быть? — хмыкнула Элла. — Привезли его с задания еле живым, вылечили. А он сам себя гробит. Могли бы не утруждаться. Что бы изменилось?

— Как ты смеешь!.. — разозлилась мать, готовая отвесить ей пощёчину.

— У меня новый папа? — продолжала Элла со злой усмешкой. — На сколько он меня старше? На три года? Три или четыре?

— Молчи! — отмахнулась Неритида и понеслась по скользким от пыли ступенькам.

— Он пьёт беспробудно. От него несёт брагой за несколько дворов, — мрачно твердила Элла. — Не знаю, вернёшь ли теперь его.

— А отчего он запил, ты не подумала? — раздражённо, почти зло рявкнула Неритида, поднявшись на верхний этаж. Небольшой переход затаился между двумя высокими каменными домами. Узкий настолько, что туда не повесили факелы. Она скользнула первой, Элла — следом. — Ты выросла бездушной. — Неритида давно перестала видеть в ней дочь. А иногда и вовсе принимала за врага с иглами, метящими прицельно в слабое место. Она заставила себя забыть о Дайзере и остановилась посреди мглистого промозглого зазора: — Когда-нибудь и ты узнаешь. Надеюсь, что мою судьбу не повторишь.

— Надеюсь, что и не узнаю, — спешно бросила Элла.

Неритида не различила его, когда нашла развалившегося у крыльца ракшаса. Осунувшийся, в изодранной рубахе, светлые волосы свалялись и подёрнулись пылью улочек.

Элла покачала головой.

— Дальше — сама, мне пора, — и ушла прочь.

— Пользы от тебя всё равно мало, — прошептала Неритида напоследок и приподняла сонного Дайзера за воротник. — Живой… ты меня узнаёшь?..

Вряд ли мутная пелена перед глазами и в уме позволяла ему это сделать. На миг он улыбнулся серому веснушчатому лицу в обрамлении рыжих волос, приняв его за сладкое воспоминание.

— Поднимайся, — с усталой улыбкой сказала она и обхватила молодого жениха за туловище. Повезло, что Дайзер сидел у крыльца — тащить его через дальнее расстояние далось бы Неритиде с трудом. Впрочем, она не обманывала себя в том, что протащила бы его даже через болото. Именно сейчас, когда её изнурённое тело питала радость: его спасли.

А спасти от хмельного будет чуть легче.

***

— Младший отряд показал себя ещё во время весенней стычки. — Напряжённость сгустила воздух кабинета так, что он придавливал на кости. Роберт стоял у Уильяма со свитком в руках. Сжавшая кулаки Нелли сидела за столом, холодея от волнения. — Отобрал сильнейших.

— Уверен, что не подведут второй раз? — Уильям с привычным недоверием изогнул бровь. — Мальцы ещё. Ладно, называй.

— Курт Фортер, Эрик Скелерейт, Керр Дильнот, Джессамина Колд — если согласится выйти после тех событий, Кристина Бетт, Аннализа Акис… — Роберт опустил свиток и посмотрел товарищу прямо в глаза, — и Питер.

— Меня не берут, — утвердительно заключила Нелли.

— Ваше Высочество должно понимать, почему, — выдал Уильям сквозь зубы.

— И я понимаю, — она ответила спокойно, держась лучше регента: отправка сына в Тандем давалась ему тяжело даже во второй раз. — К тому же, я помню обещание вашей жене.

— Тогда что же вы…

— Уточняла. Благодарю, сейчас поговорю с Питером и оповещу остальных призванных, — Нелли медленно приподнялась со стула, отвесила регенту небольшой поклон и лёгким шагом выскользнула из кабинета.

Воздушная ткань светло-голубого платья с завышенной талией вздымалась от малейшего движения. Пройдя мимо широкого зеркала с золочённой рамой, она заправила за ухо тонкую каштановую прядь.

— Вот и ты, — выдохнула она, когда вошла в комнату Питера. Тот стоял спиной, возвышаясь в серой от пасмурного неба комнате, словно воздетый стальной клинок.

— Тебя не берут, слышала?

— Конечно, — Нелли подошла к товарищу вплотную и опустила руку ему на плечо. Он кивнул и склонил голову вбок. — Готовишься?

— Уже готов. В тот раз я вытащил тебя и уложил десяток серых.

Нелли осторожно обняла его.

— Сейчас ты бьёшь, а не обороняешься. И должен помнить про Лауру.

— Ваше Высочество, — начал Питер в попытках освободиться от сомкнутых вокруг него рук, — мне совсем не холодно.

— Неужели, Мистер Металлик? — Поняв его смущение, Нелли отстранилась сама.

— Клянусь Высшими! — он засмеялся и поправил ворот плаща. Вновь наступила тишина. Через улыбку и иронию проступила грусть: — Приберегите объятья для будущей партии. А я могу и не вернуться.

Глаза Нелли округлились.

— Не смей.

— Нам очень повезло, что мы ещё тут. Шальная стрела могла бы попасть в лоб в любое мгновение. — Питер сорвался с места и подошёл к белеющему окну. Вряд ли он увидел в нём что-то новое. Однако люди часто смотрят вдаль, когда не желают видеть то, что маячит перед глазами. С каждым днём от озорной насмешницы Джулии в Питере оставалось всё меньше. И заменялось серьёзным, угрюмым Уильямом — стальным достаточно, чтобы оберегать не только себя, но и других. Тяжесть войны осела и на его плечи. Ещё никогда не он боялся этого слова больше, чем сейчас.

Нелли присела на кровать в молчании. Серое небо, залившее комнату дымкой, обещало грозу. Питер оборачивался на неё, кривился, затем нервно отворачивался обратно. Она не видела: рассматривала орнамент на шкафе. Зато слышала, как он вбирает воздух сквозь сжатые челюсти, топчется и хмыкает.

— Вылечи маму. Это… как извинение от меня. Она будет счастлива родить, пусть и поздно, — он подошёл к Нелли и взглянул так, как никогда не глядел раньше.

— Я знаю эту историю.

— Правда? Ну и… — он беспомощно развёл руками. — Я виноват, что она больше не родит. Она напоминала мне после этого. И папа. Он даже не думал меня упрекать, но когда он говорит, что я — единственный наследник, то… сама понимаешь.

— Не она винит тебя, а ты сам.

Отмолчавшись перед ответом достаточно, он выпалил:

— Не стал бы без её помощи.

— Хватит. Вылечу и всё будет хорошо. Просто обещай вернуться невредимым.

Питер сдержанно кивнул, спрятал руки в карманы плаща и подошёл к стене возле двери. Повисла тишина. Нелли стала нарезать круги по комнате. Но если её поступь была мягкой и чуть слышной, он, даже стоя на месте, дёргался и шаркал.

— Отец будет ненавидеть Роберта, что он взял меня — якобы слишком рано. Наверное, уже ненавидит.

Ответить Нелли помешала распахнувшаяся дверь.

— Выступаем. — Роберт был угрюм.

Через час во дворе имения собрались призванные. Всего четверо из старших отрядов, когда младших было большинство. Степенная Кристина Бетт с толстой косой светло-русых волос; Курт Фортер рядом с Мией — её не взяли, но она стояла рядом и держала его за крепкую мясистую руку, словно встревоженная за сына мать; не призванный в прошлый раз Вист Тенебрар — он сумел завоевать доверие Роберта смирным нравом; Джессамина Колд, хмурая, но окрепшая достаточно, чтобы исполнять долг, и многие другие. Дину, как последнюю живую целительницу, приберегли — но кровью Санарен запаслись заранее. Мией и Нелли дважды рисковать не стали.

— Отпусти, — Курт улыбнулся. Мия смотрела в его глаза своими — жалобными, немо умолявшими вернуться живым. Он вспомнил, с какой заботой она приготовила ему рубаху и штаны. Как гладила их раскалённым утюгом с углями, и жар хлопка согрел ему тело. Они стали чаще проводить время. Дарить ей венки и украшения стало для Курта обыденным делом. Даже сейчас на её медовые волосы украшало переплетение васильков, ромашек и лютиков. Он набрал их с утра — больше, чем в другие дни. Потому что уходил.

Порывы ветра дичали, обрывая листья один за другим. Каждый оглядывался, чтобы поймать взгляд товарища и убедиться: все чувствуют одно и тоже.

— Встать, — скомандовал Роберт, через несколько секунд увидев безукоризненную шеренгу. — Всем известно о побеге Лауры Флейм вместе с Неритидой Ракшас. О подземном городе мы догадывались ещё давно, но воспоминания Неритиды помогли разузнать точно: на северо-запад от заброшенного поселения. Выдвигаемся сейчас же.

Роберт ждал остальных, чтобы сесть на переднее место. Уильям, Джулия и Нелли стояли на пороге имения возле дверей с кованым узором, тоскливо глядя вслед. И наверняка простояли бы до самого конца, не разрежь расплавленный воск тревоги одна престранная просьба.

— Мистер Роберт, прошу… — шепнул Питер перед тем, как залезть в повозку за Кристиной, — дать попрощаться.

— Что ты делал всё утро? — возмутился он. — Полминуты. Не задерживать.

Пропустив мимо ушей последние два слова — от одной радости за неохотное «ладно» — Питер ринулся к порогу имения. Изумлённые Уильям и Джулия расступились. На месте остался третий — и именно его, схватив за руку, Питер затащил в имение, в тёмный коридор.

— С ума сошёл? — воскликнула Нелли в тщетных попытках одёрнуть плотно сжатую вокруг её запястья руку. — Боишься… Я с тобой, — она забыла о его неприязни к объятьям, приникнув вновь. И вздрогнула: меньше всего она ожидала ощутить на спине ладонь, надавившую, чтобы прижать ещё ближе.

— Да.

Ироничный смешок, вторая ладонь, подхватившая её закруглённый подбородок — и впившиеся поцелуем губы.

— Мне пора, Ваше Высочество. Простите, если когда-то вас расстраивал, и за поцелуй тоже. Удачи.

И мгновенно выскользнул за дверь.

Нелли обмякла: раз Питер на это решился, стало быть, ничего хорошего он для себя не ждал. Она вышла, провожая взглядом повозку. Он обернулся на неё всего раз — с горькой улыбкой.

— Зачем он завёл вас в коридор?.. — задумчиво спросил Уильям.

— Чтобы… о, дурак! — простонала она и решила уйти из имения прочь, оставив регента без внятного ответа.

***

Бусины дождя падали на листья, прогибая их. Дубы, тополи, ясени, осины, березы, клёны — малахит с примесью золота и меди.

Вздохи отшельницы. Шаги. Воспоминания… пухлая девушка, убегающая от выпившего Короля Альберта, юнец, рыдающий над телом убитой матери.

Её собственная мать — добрая была женщина, хоть и ворчливая. Умерла, когда дочери исполнилось шестнадцать. Саламандра Металлик, родившаяся не в то время не в том месте, не у тех людей и не с тем даром, могла поведать многое о жизни до восстания, которую в последние дни вспоминала особенно часто. До восстания, до воцарения Амелии…

Осень гремела дождём.

Саламандра встала у самого порога приземистого жилища у косогора, что соорудила некогда сама. Словно предчувствовала дурное — и кровь ясновидящего выпила. Взгляд прорезался сквозь лесную чащу, её надёжное убежище.

Как-то раз, поджидая юную Принцессу Амелию в мрачном коридоре, она попросила отрезать ей руку до локтя. Ту, изувеченную, извечно саднящую. Или просто убить. Наивная сердобольная Амелия, конечно, ужаснулась просьбе и стала упорно искать пути исцеления. Пользы это принесло немного. Саламандра хотела бы попасться Альберту ещё раз, разгневать так, чтобы не рассчитал силы и оказал «последнюю милость».

Всё могло закончиться иначе.

Амелия умерла. Пухлая подруга и мягкотелый товарищ — тоже. Размытые образы далёкого прошлого. Страшного прошлого. Саламандре порой хотелось сгинуть пуще них, но вот она здесь, одна, до сих пор стоящая на собственных ногах.

Зачем она до сих пор нужна Высшим?

Реку штормило всплесками и рёвом. А над рекой, как показали ясновидящие глаза, начинался ещё один шторм давнего противостояния враждующих рас.

Зачем — до сих пор?

Саламандра робко поправила капюшон брезентовой накидки и шагнула дальше.

***

Степь мешалась с облаками, сливаясь в серебристую массу у горизонта. Чёрные росчерки птиц растворялись в плотном слое воздуха. Гнедые кони топтали бурьян, повозки с бойцами раскачивались из стороны в сторону от кочек.

Питер протянул ладонь навстречу первым каплям дождя. Небо готовилось к этому долго. Серело — и даже чернело, накапливая в клубящихся тучах влагу. Товарищи заводили разговоры о спрятанных по мешкам брезентовых накидках.

— Миллаизу штормит, — сказал он. — Моему отцу донесли ещё утром.

— Не удивлюсь. Ветер взбесился, — поддержала Кристина, тщетно заправляя за ухо выбившиеся из косы пряди. — Наверное, и гроза будет.

— И гроза… — вздохнул Питер с тяжестью. Прогремевший в отдалении громовой раскат решительно подтвердил его слова.

Капля за каплей, тяжелы так, словно с неба падал гравий. Вода проскальзывала в вороты плащей и закрадывалась под одежду, обдавая холодом. Порывы ветра касались кожи мириадами игл. Джессамине, награждённой морозным поцелуем с самого рождения, не оставалось ничего, кроме как лезть в мешки с накидками и начать раздавать товарищам.

— Надевай, холодно, — она дёрнула Эрика за плечо, пронзив недовольным взглядом.

— Нет. Помешает в беге.

За год работы в паре она успела смириться: умом Эрик всегда выше. И если высказал довод, этот довод окажется верен.

— Может зацепиться?

— Разумеется, — он пожал плечами. — И вспотею. Тебе ли не знать.

— А ты чего голый? — не дождавшись ответа, она запустила тюк с накидкой в сидящего впереди всех Питера. Попала в спину, но тот не обернулся. — Чего застыл? Металл не замерзает?

Питер продолжал смотреть вдаль, будто что-то невероятное приковало его взгляд.

— Кажется, уже замёрз, — подытожила она.

— Сейчас, — он обернулся и накинул на себя брезент. — Поверх кожаного?

— Кожаный на голову не наденешь, — заметил Эрик.

Питер промолчал. Никто не мог угадать — то ли не слышал, то ли не слушал. Накинутый на волнистые волосы капюшон отгородил окончательно.

— А сейчас послушайте, — Роберт повысил голос. Лишь это заставило Питера встрепенуться. Он медленно поднял глаза на командира — и в них зажёгся огонь, какой был неподвластен самим Флейм. — По всей деревне отряды. В прошлый раз мы насчитали около трёх десятков. Названные останутся и будут биться с ними. Разделю по дарам: Аннализа, Курт, Питер, Джессамина, Кристина, Керр — вы наверху. Остальные вместе со мной — под землю. Вызволим попавших в плен в прошлый раз и Лауру. По закону её следует убить за бегство и предательство, но мы поступим иначе. Она будет в плену до конца своих дней.

Джессамина уже хотела податься вперёд для вопроса, за что к ней такое милосердие, но Эрик её опередил:

— Запас крови?

— Именно. У Тандема Лерна. Ещё одна стихия заменит им пару десятков воинов одним только даром.

Воцарилось молчание. Путь подходил в концу. Череда заброшенных пашен возвещала о приближении к опустевшей деревне.

— Разобьём лагерь тут, — приказал Роберт, не доехав до скалистого берега Миллаизы, где чёрные каменные складки вырастали в валуны и обращались в пещеры. Помутневшая вода доставала до самого выступа яростными, бешеными всплесками.

— Аннализа, — Роберт обернулся на повелительницу воды.

Та подошла к краю берега.

— Ненамного, — ответила она, будучи не вправе указывать природе, но лишь мягко с ней договориться.

— Как сможешь, — Роберт кивнул и стал собирать вокруг себя остальных. Когда вокруг сомкнулось плотное кольцо из целителей, он продолжил шёпотом: — Помните, как условились? Не отходите от меня. Или следите издалека.

Слаженный кивок, и Роберт развернулся.

— Наступаем. Двое с кровью Визиона здесь, ещё двое под землёй. Кто-нибудь из вас, доложите.

Один из выпивших поравнялся с ним.

— Нас заметили. Почти все — лучники. В засаде.

— Плохо дело… — Роберт сжал зубы.

— Мистер Ро…

Тот мгновенно развернулся и увидел вонзившуюся в дерево стрелу, чуть не задевшую его с правой стороны.

— Идём в открытую, — гаркнул он. — Пит — железо. Аннализа — воду прямо из реки. Бейте сразу. Остальные — за мной!

Отыскав первый попавшийся люк, Роберт подвёл к нему подчинённых и отправил прежде, чем войти самому.

Нырок во тьму сбил с толку каждого.

— Может, есть обманные ходы? — сомневались воины. — сколько раз натыкались.

— А вы посмотрите.

«Зрячий» увидел путь к темнице с Лаурой. Сеть подземных переходов была ветвиста и запутана — а пришли они далеко не с самого ближнего от поселения люка.

— Есть чем светить? — сказал воин. — Идти долго, а тут ещё и темно.

— Факелов не повесили намеренно, — сказал Роберт. Глаза застилала бархатная чернота. Только щели люка отбрасывали на каменный пол блеклые полосы света. — Стражи наверняка имеют свои лучины и карты. Придётся приоткрыть люк. Кто-нибудь двое — один открывает, другой обороняется в случае нападения. Ещё один — подойди ко мне за василисковой кровью. — Роберт стал рыться в своём мешке на поясе, а когда свет из люка залил коридор серебристой дымкой, взял нужную склянку. — Два-три глотка, не больше. Когда дар освоится, свети обеими руками и иди спереди.

— Вы о крови Видии? — спросил Эрик, пока вызвавшийся опорожнял склянку.

— Да. Она сдавала. Мы обыскали всю деревню и бывшее убежище Лерны, но тела не нашли, — вдруг вспомнил Роберт. — Последнее, что я видел ещё весной, была каменная статуя.

— Гранитеррия, — мгновенно выпалил Эрик. — Она выпила её, зная, что умрёт?

— Да. Прикройте люк. — С громким скрипом ржавых петель ушёл и свет. Роберт сделался угрюм. Темнота обволакивала тела и рассудки. Пока дар не прижился в телах выпивших, решили продвигаться вперёд медленно и осторожно. Лишь по шорохам каждый догадывался, чем заняты остальные. — Через минуту кровь разнесётся по телу. Потерпите. Нас до сих пор не догнали? — поняв по громкости шагов, что посланные рядом, спросил он.

— Чудо, что нет.

— Ладно… Придётся на ощупь. Зрячие, если спереди чисто, идите позади и смотрите, что наверху. Придётся оставить здесь кого-нибудь.

В этот миг зажёгся свет, и Роберт посмотрел на Эрика:

— Ты. — Тот кивнул. — И вы двое. Как расправитесь, ищете тех, кто наверху, для подмоги. Потом собираетесь все вместе, — Роберт вручил одному наполовину опорожнённую склянку крови ясновидящих и часть — огненных, — пьёте это и ищете кого-нибудь из нас под землёй.

Отряд разделился. Роберт вышел вперёд, освободив саблю из ножен. Свет василисковой крови ложился на его взмокшие от дождя патлы серебряной пылью.

— Куда? — спросил он перед первой развилкой в два хода. Тот шёл медленнее, сосредоточенно разглядывая ходы.

— Постоянно влево. Так стражам карты и не нужны.

Маленькие ступени круглых лестниц, тоннели, выдолбленные из туфа. Холод грунтовых вод просачивался сквозь каменные зазоры и отпечатывался на макушках тяжёлыми каплями.

Воины прошагали немало прежде, чем увидели первый факел. Оранжевым шаром он указал на цепь следующих.

— Уже близко, — понял Роберт. — Оружие наготове. — И кивнул, когда уши усладил лязг освобождённых от ножен сабель.

Пройдя последний по указанию «зрячего» переход, они остановились у громоздких ворот в стене.

Если нужда в василисковом даре иссякла с появлением факелов, сейчас Роберт многозначительно кивнул.

— Разрушением.

Воин подошёл к воротам вплотную, зажёг кисть руки и ударил в ворота, но тут же отлетел.

— Что это?.. — забеспокоились остальные, поднимая его с земли.

— Заклинание на отторжение, — мрачно сказал Роберт. — Довольно редкой силы. Раньше у Тандема я их не видел… До последнего надеялся, что Комиандру они неизвестны. Тогда бейте в стены. Если заклинание и на них, отходите дальше и бейте там. На всё подземелье его бы не хватило.

— Роберт! Засада!

На расстоянии мизинца от него пролетела стрела.

— Делайте, что сказал. В стены разрушением, туф не выстоит! — громко крикнул он прежде, чем воины подались с рассыпную. Сабля рассекла воздух в преддверии атак.

Роберт и Уильям рассчитали ходы для каждого из старших отрядов. Посвящённые в тайну Божественного Исцеления не принимали василисковую кровь намеренно. А тех, кто принял, Роберт отослал подальше. Неудачи преследовали отряд одна за другой, но в это же время — появился донельзя удобный случай для выполнения задуманного.

Ракшасы заполнили громоздкое подобие двора. То, куда привёл их последний переход. Не было ничего — лишь ворота, столбы-подпорки и череда факелов. Но по краям… там, где не доставал свет огня, ракшасы и поджидали. В каменном углублении позади столбов, с луками и метательными ножами, они создали ещё один, внутренний патруль.

***

Тучи изошлись дождём со всей яростью. Полупрозрачная стена размывала обзор, дробя на мириады капель. Величественная Миллаиза обезумела, неслась неистово и дико, грозясь смести всё на пути.

Ракшасы подводили людей прямо к воде. К сильнейшему течению и неровному каменистому дну, забравшему не одну жизнь.

С самого начала Питер догадывался: брезентовая накидка ему не помощник. Не тогда, когда изворачиваешься в попытках совладать с самим металлом. Взмокшие волосы липли к скулам. Туго затянутый у подбородка капюшон спустился к затылку, полы подхватывались мощными порывами ветра.

В воздухе сверкнул металл. Звенья окольцевали двух лучников сразу. Острый наконечник, венчающий цепь, пронзил одно туловище за другим. Подойдя вплотную и убедившись, что оба повержены, Питер двинулся дальше.

Ещё одну фигуру он принял за Керра. И удивился, различив вместо него молодую темноволосую женщину.

— Что здесь?.. — не то испуганно, не то недовольно спросила она. — Такие шквалы мог вызвать лишь человек с водным даром. Бойня?

— Кто вы такая?

Она не спешила отвечать. Не спешила и снимать капюшон, чтобы стало видным её лицо с острыми чертами. Не став думать долго, Питер подбежал и схватил её за левую руку в поисках знака ракшаса. Тщетно.

— Кровь невидимки, — уверенно решил он и окольцевал звеньями. Резкий толчок — и незнакомка повалилась на жёсткий чёрный камень.

Питер взглянул на девушку с опаской. Невозмутимость настораживала. Пришедшая тоже облачилась в брезент, только под ним был отнюдь не плащ, но простецкий лён рубашки, перехваченный поясом с мешочком, штаны и высокие сапоги из мятой кожи.

— Слышу рёв воды — неужто река совсем озверела? Не река. Вы. Пришла взглянуть на столь занимательное зрелище.

— Отшельница? — рявкнул он, не желая ничего слушать. — Обыкновенный ракшас.

— Всего-то банка их крови. Мне опасно находиться рядом с ракшасами. А вот помощь вам могла бы пригодиться.

— Хватит врать, — по звучному щелчку пальцев конец цепи увенчался острием и ловко пронзил её одежду.

Ожидаемой крови не проступило ни через секунду, ни через две, три или пять. Растерявшийся Питер расширил острие и вонзил сильнее, но не получил только дырку во льне. Он задрал её рубаху до перевязки цепи у талии, обнажив живот. Кожа на её туловище обратилась в гладкую, словно полированную сталь. С детства Питер усвоил, что металлом покрывается лишь предплечье; недосягаемое умение незнакомки подорвало его веру в увиденное.

— Догадываюсь, твой отец тоже так не умеет, — начала она. — О тебе и вовсе лучше не упоминать. Род Металлик меня разочаровывает.

— Кто ты такая? — закричал Питер, вскочив на ноги. — Сколько крови Металлик выпила прежде, чем так сделать?

— Осторожно!

Питер припал к земле и осознал: незнакомка спасла его от стрелы в затылок. Медленно перевернувшись на спину, он задрал голову и поразил стрелка вылетевшим из ладони лезвием. Затем опёрся на руки и убедился: никого.

— Пустоголовый! — гаркнула она. — Кто разговаривает в такое время?

— Ты! Прикончил бы сразу же, не стань ты металлической. — Он притаился за валуном с твёрдым намерением разведать у неё тайну. — Говорите, что за заклинание.

— Иначе убьёшь? Металл металл не задушит, — сухо ответила она, отвернувшись в знак презрения. Пришедшая вела себя отнюдь не как связанная и напуганная. Казалось, происходящее было в её власти.

Питер вышел из-за валуна, проверяя, все ли из отряда целы. Удача была на стороне людей. Ни одного тяжело раненного.

— Так ты на самом деле Металлик?.. — Он подступил ближе к ней.

— Выпусти меня, или выберусь сама.

— Уж не душу ли отдала?

Незнакомка ухмыльнулась и закрыла глаза.

— Если я умею больше твоего, не значит, что моя душа у Тёмного.

Прошёл миг оцепенения, и Питер боязливо отшатнулся от увиденного. Человеческое тело приобрело блеск, медленно осело, будто бы съёжилось в цепях и растеклось на мириады расплавленных капель.

— Ртуть, — осенило его, и он поспешил отойти подальше. — Кто ты такая?.. Та Ящерица? Саламандра?

Не сразу узнаешь знаменитую Металлическую Ящерицу по облику молодой темноволосой девицы. Не сразу поймёшь, что это не ракшас. Он видел её всего раз, но много о ней слышал.

Жидкий металл рассыпался по шершавому каменному побережью, словно жемчуг из разорванного ожерелья. Ничего, кроме ярких бликов, не мешало им слиться с дождевыми каплями. Он пытался взять след, если это могло называться так, и позвать её, но тщетно.

Растерянному Питеру оставалось только бежать к остальным.

«Если я умею больше твоего, не значит, что моя душа у Тёмного».

Он стиснул зубы.

«У нас нет детей, кроме тебя. Нужно быть достойным за нескольких», — говорила мать.

Зачем он вспоминает это?

«Без умений дар тебя не спасёт, — поучал Роберт. — Не надейся».

Дошёл. Кристина была ближе всех, размахивая руками. Питер осмотрелся…

Он плохо помнил, с какой яростью стал отбивать атаки. Цепи, острия, десятки клинков. Кровь, предсмертные крики и увечья. Боли уже не чувствовалось. Только ярость душила ледяными пальцами, толкала между лопаток и нажимала на виски. Иначе его снова когда-нибудь опустят.

Рассвирепевший боец привлекал всё больше вражексих атак. Несколько метательных лезвий исполосовало его лицо. И один, самый меткий, задел левую руку.

Злость. Достоинство. Гордость. Что ещё он имел, кроме них?

— Сил набрался? — бросила Кристина, метнув очередной осколок камня.

— Да.

Мгновение передышки, на которое он встал у валуна, дало волю разуму.

— Сколько ещё видно? — спросил он у Кристины, взобравшись на камень.

— Возвращаются! Те же, наверное. Видимо, у них свой лазарет.

Выжившие выходили с перевязками, ссадинами, синяками. Питер и Кристина догадались: подкрепление подтянулось с всех концов деревни. Велико, как никогда, озлоблено хуже дикого зверя. Они заносили оружие над головой в знак готовности. Кричали в знак ненависти и гнева.

— В реку всех! — закричал кто-то из них и рассёк воздух саблей. — Топить!

— Вас, а не нас, — Питер сказал это тихо, но твёрдо.

Один из них вытянул руку, и крупный каменный обломок взметнулся в воздух.

Кристина испуганно отшатнулась. Перемещение было её даром — и кто-то решил обернуть его против владелицы.

— Наверное, взяли кровь у отца.

— Мы кровопийцы не хуже вашего, — рявкнул кто-то среди ракшасов, показательно опорожнив склянку.

Роберт говорил: ракшасы не брезгуют людской кровью. Но людей в Тандеме мало, а на поверженных бойцов с сильными дарами им не везло. Комиандр выжидал долго, долго и копил. Когда село ушло под землю, он нехотя отдал большую часть запасов стражам, патрулирующих наверху — всё, лишь бы люди умерли от своих же даров прежде, чем доберутся до них.

С этого мига битва шла на равных.

Кристина с криком задержала камень в воздухе, затем, переселив противника мощью врождённого дара, метнула в реку. Позади них громыхнул всплеск.

— Мы слишком близко к воде, — сказал Питер, оглядывая скалистый берег.

— Они нас и подвели. Тактика, — ответила Кристина прежде, чем задержала ещё один камень. — Выбора не было.

— Ничего.

И Эрик, и Керр, и Аннализа, и Джессамина приблизились, будто услышали его немой зов.

— Прикройте, — крикнул он. — Крис! Сюда!

— Что?

Жёсткой хваткой он вцепился в неё и завёл за валун. Шум нарастал. Река с одной стороны, бойня — с другой. Питер схватил Кристину за голову и прижался к уху, крича.

После объяснения Кристина выглянула из-за валуна и прищурилась. Питер не увидел ни воодушевления, ни решимости, ни веры в его идею. Однако не получил и отказа.

— Что тебе не нравится?

— Я не знаю, — она мотнула головой. — Давай попробуем. Сил хватит?

— Мы можем перебить всех, и кровь им не поможет. — Питер первым выбрался из-за валуна, идя на корточках. — Спрячься сзади.

Она не стала перечить.

— Аннализа, воду! Шквал! Задержи их! — Питер поднял глаза и оглядел остальных. — Эрик, Джессамина!

— Что? — хором выкрикнули оба.

— Спускайтесь к Роберту на подмогу. Раз он просил. Там вы будете нужнее, быстро!

— Это нам нужна подмога! — отрезал Эрик.

— У меня план, вы здесь не нужны. Быстро, говорю, или сами же умрёте! У вас не те дары.

Цель Питера напарники понимали смутно. Но Эрик решил довериться и схватил Джессамину, уведя из кровавой гущи битвы.

Поняв, что путь чист, он прижал к земле ладони. Словно не Миллаиза бушевала за спиной, а отголоски людского шёпота.

Мощь руд опьяняла. Он словно видел, как из неё вырывается чистое железо. На лбу застучала жила, каждый мускул пронзила колющая боль. Внезапно он захохотал, а из глаз хлынули горькие слёзы — ещё немного капель к проливному дождю.

— А-а-а-а-а! — истошный рык сотряс воздух. Из земли, самых глубинных её недр, минуя камень, вырвалось пять пальцев. Каждый — размером с пять валунов. Такие, каких не создавал даже его отец. Металл во всём своём величии. Блестел. Скрежетал. Питер ваял из него громоздкую кисть, словно из глины. Обдумал шарниры на каждом суставе, оттачивал лезвие за лезвием.

— Кри-и-и-ис, давай! — он думал что кричит, но голос сорвался на хрип. Он влился в металл без остатка, вдохнул в него собственную жизнь…

Только бы не стать разочарованием.

Всё, как они от него хотели. И умение, и достоинство.

За нескольких.

За многих.

За всех.

Кристина подскочила и стала управлять куском металла, который едва могла оглядеть. Выше тополей, шире домов, необъятная, исполинская.

Шум, лязг, скрежет. Брызги окрасили округу в алый. Раздался звук дробящихся костей. Металл зверствовал, питаемый двумя людьми совмещёнными дарами. Питер шипел, но сжимал озлобленный кулак. Поднимал, взращивал творение через боль и раскалённую агонию рассудка. Глаза застилала пелена, но он видел. Грудь словно придавило обломком, но он дышал. Из носа хлынули две густые струи, но он продолжал дико и торжествующе улыбаться.

— Всё смету! И под землёй вас достану!

И железо подчинялось. Действо затмило ураган и шторм. Отдав последнее, Питер упал на землю, всхлипывая.

— Мам, я им… я обещаю… Я всё сделаю, — всхлипы становились громче. Слёзы стекали по грязному исцарапанному лицу, мешаясь с кровью.

— Кристина! Пит! — закричал кто-то словно издалека. — Сюда! Камень! Быстро!

***

Среди скрещивающихся сабель никто не заметил, как один из ракшасов скользнул в спрятанный тоннель, узкий, как дверь дома, а оттуда пробрался внутрь города. Скоро прибыл отряд новых воинов во главе с грузным и зрелым, с тяжёлой поступью. Они показались в выбитой из камня арке, что возвышалась слева от ворот. Никто бы не достал до него без крупной лестницы и не увидел бы без факелов, что держали пришедшие ракшасы. Отверстие было сродни сколу в камне, не имело ясной формы, только внизу — выстланный камнями пол. Когда они расступились, вперёд вышла новая пленница Тандема.

«Надеюсь, ты заставила их проверить себя на верность», — подумал Роберт.

Эта часть стратегии была слишком важна, чтобы Лаура её упустила. Она ковыляла, шатаясь, с кандалами на ногах. Зато в опущенных руках имела лук.

— Сдайся сейчас, и мы пощадим тебя, когда вернём, — крикнул Роберт снизу, громко, чтобы услышал каждый. — Регентство оберегало тебя до последнего! Чем ты заплатила?

— Я благодарна, — выдавила Лаура, стиснув от волнения кулаки. — Но народ вы не усмирили. Меня чуть не придушили и не зарезали. Это война. Я не хочу умирать в ней от своих же товарищей. Но вы… вы умрёте быстро и без боли, обещаю. — Она дёрнулась. Ведомая страхом, она научилась играть. Притворялись широко распахнутые глаза, дрожащие руки, даже побледневшая кожа.

— Для плащей вроде этих, — грузный ракшас потрепал её грубый стоячий ворот, и она подпрыгнула на месте, — наконечники стрел приходится зачаровывать. Иначе не пробить.

— Он был добр ко мне до последнего дня, — выпалила она шёпотом. — Мне… стыдно.

— Если не выстрелишь, будет ещё и больно.

Лаура изобразила надсадный вздох и задрала лук так, будто он весил не легче булавы.

Между рёбер. Роберт поднял на неё широко распахнутые глаза прежде, чем ощутил солёный вкус во рту.

Спектакль наскоро приступил к следующему акту. Возле Роберта закружили целители, обступив его стеной. Один осторожно вынул стрелу, другой приготовил повязку, третий приложил исцеляющую ладонь к ране.

Несколько бойцов расчищали вход. После яркого света факелов подземного двора он казался куда темнее. И потому прибывшее подкрепление освободившихся людей стало неожиданностью.

Эрика заметили последним. Только когда неуловимое нечто щедро одаривало каждого серокожего ранениями, ускользая от стрел и сабель, Роберт его узнал.

— Эрик! — крикнул он, и юноша скользнул к нему, обретя чёткие очертания. — Всё закончилось? Аннализа должна была оставаться там. Я поручил ей реку.

— Она там, — отчеканил он. — Здесь только посланные вами и мы с Колд. Питер отослал нас. Говорит, у него есть план.

— Джессамина! — опешил Роберт, ощутив, как подземелье наполняет морозное марево.

Дары этой пары прибавили отряду мощи. Джессамина не знала пощады, как истинная дочь своего отца. Ступни ракшасов врастали в пол с ледяной корочкой. Эрик с зажатыми между пальцами лезвиями рассекал врагам плоть.

Лауру увели прочь с возвышения. Больше никто не показывался.

Проводив её пристальным взглядом, Роберт вздохнул: важнейшее из заданий выполнено.

Джессамина свалилась бы с ног, не подхвати её Эрик. Всё вокруг сверкало льдом. Кое-где толстую ледяную корку на стенах и замёрзших ракшасах подплавлял огонь факелов. Подземелье не могло похвастаться теплом — теперь в нём и вовсе воцарилась зима. Однако каждый отдал должное: Джессамина одолела больше половины противников.

— Где она… ушла?.. — злость дала она силы встать, одёрнуть Эрика и подойти к врачевателю за перевязкой для раненного предплечья. Злость была стержнем из нержавеющей стали. — Поймала бы — придушила. — Роберт предпочёл не отвечать. — Нелли её оправдывала… дура.

— Глубокая? — Эрик вгляделся в алеющую царапину. Та шла наискось с тыльной стороны ладони до локтя.

— Нет. Только кожа, — сказала Джессамина и ощутила сильное натяжение от повязки.

— Уходите наверх, разведайте обстановку, — Роберт дал указание напарникам младшего отряда. — Мы остаёмся здесь. Попытаемся пробить ворота.

Эрик кивнул и повёл Джессамину за собой.

— Ходов много, всё равно заблудимся. Пей, — строгим голосом сказал Эрик. — Второй раз кровопийцей не стану. Вывернет.

На толстом стеклянном дне осталось около десяти капель крови ясновидящих. Джессамина подавила в себе секундное отвращение и осушила склянку.

Они преодолели десятки переходов, мостов, круглых скользких лестниц прежде, чем они начали сотрясаться. Туф рушился от мощных, неистовых толчков откуда-то наверху. Словно боевой молот пробивал землю с целью раскромсать. Встревоженные, напарники понеслись наверх со всем ног.

Но зрелища, увы, не застали.

Капли неустанно отбивали тревожный, роковой ритм. Напарники обводили глазами округу. Место, на котором они когда-то дрались, они уже не узнали. Повсюду корочки металла и шарниры железных пальцев, обломки камней, острым чёрным ковром выстилавшие землю — даже в деревне, далеко от берега Миллаизы.

— Что здесь было? — Джессамина сжалась в ожидании худшего.

Эрик молча, но встревоженно оглядывался.

— Есть тут кто-нибудь? Пит! Аннализа! Э-э-эй!

Ответом был промозглый ветер, завывавший унылую песнь. Отряхнувшись от сковывавшего его волнения, Эрик сказал:

— Идём к берегу.

— Пит… Это был он.

— Видишь, — он указал на оторванные шарниры, серые тела и сотни обломков. Ни один шторм не сравнился бы с этой битвой на суше. — Трещины. Сколы как будто… Обрыв обвалился?

Эрик взглянул на реку и ринулся к ней. Джессамина пошла следом. Наконец он услышал первый звук, в котором узнал кричащую Аннализу. Размытые ветрами очертания девушки и двух юношей виднелись у самого берега.

— Аннализа! — настигнув её, он увидел панические слёзы в голубых глазах. Ветер трепал её тёмные волосы. Повелительница воды отвечала за реку, но мощь разбушевавшейся стихий победила дар. Девушка ходила по скользкому чёрному камню взад-вперёд и шептала что-то под нос, обращаясь к водному духу.

— Нет? Может, уже просто выбрались? — робко предположил Курт.

— Течение сильное… и дно неровное, — дрогнувшим голосом ответила Аннализа.

Эрик осмотрел товарищей ещё раз, прежде чем сделать предположение:

— Питер и Кристина?..

— Да, — Курт кивнул.

— Как это случилось? — вскричала Джессамина.

— Питер взял на себя большинство из оставшихся, — пожала плечами Аннализа. — Выросла рука, и земля разверзлась. Даже камень. Металлов-то больше не было! Питер взял из земли всё, чтобы их убить. Пошла трещина. Вот край берега и обвалился. Я ищу, но вода глуха на время бури.

— Не ждать же тут, пока всё стихнет! — Джессамина провожала глазами падавшие в реку камни. — Крови ясновидящих больше нет? Та, что я выпила, уже иссякла. — Эрик помотал головой. — Без неё ничего не можем. Даже до Роберта добраться.

— Значит, поищем так, — решил Эрик. — Аннализа — остаёшься здесь и дожидаешься Роберта. Джессамина — идёшь в лагерь к лекарям, пусть исцелят твою рану и присоединяются к поискам.

Младший отряд разбрёлся каждый в своём направлении.

Ветер продолжал мучительный вой. Его порывам повиновались листья и ветви, реки и камни. Лишь ртуть уверенно текла против дуновений.

«Давно пора обеспечить родственникам преемственность», — подумала Саламандра и нырнула.

Вытащит, расскажет правду, но дальше…

Глава 11. Сломанные

Личным владением Комиандра в выдолбленном под землёй городе стало помещение, что рассекалось тонкими стенами на три части. В глубине расположилась лаборатория, погрязшая в сизом полумраке, уставленная тигелями, костьми ящеров, кусками металлов и сосудами с кислотно-яркими жидкостями, источавшими свечение. Воздух в ней пропах мятой и немного — кровью, а стены были увешаны пучками сушёных трав. Следом шла спальня, не имевшая ничего, кроме скромных кровати, шкафа и тумбы. И кабинет — слепящий глаза множеством масляных ламп, жаркий от дыхания десятков ракшасов, его посещавших. Вдоль стен, под круглыми сводами, тянулись громоздкие шкафы с фолиантами и документами.

Спальню Комиандр навещал ночью и покидал, когда небольшие медные часы на тумбе показывали шесть утра. Лабораторию — ещё реже, не заходя туда неделями. Зелёное кресло у стола в кабинете — то, что он видел чаще всего. После прихода в Тандем Лауры Флейм оно заменило ему кровать. Пока — на одну ночь, и он искренне желал провести следующую лёжа.

Низкая крашеная в кармин дверь скрипнула петлями. Глухой стук кандалов возвестил Комиандра о возвращении Лауры.

— Выстрелила Роберту Беллами в грудь, — промычал один из сопровождавших.

Два недоверчивых чёрных глаза хотели вывернуть перебежчицу наизнанку.

— Самому?.. — голос Комиандра дрогнул.

— Лекари исцелили его, — один воин вышел вперёд с оскалом. — Сразу же.

— Исцелили стрелу в сердце?

— Чуть правее. Прямо по середине.

Комиандр откинулся на скрипучую спинку кресла и сложил руки, угрюмый.

— Где-то с год назад его испещрила Диадема. Уверяю, она и сердце задела. Двести раз, наверное. Так и насквозь пробурить несложно. То ли Высшие обезумели, то ли я недооцениваю дар целителей. Как вы думаете?

Ракшасы замерли в неловком молчании. Лаура заклинала пресловутых Высших, чтобы в его голову никогда не пришли два слова, что объяснят неуязвимость Роберта.

Вязкое молчание разрушил стук. Пришёл один из патрульных — он то и дело оглядывался на второго, что и сам бы сошёл за патрульного: высокий и крепкий, такого стоило бы опасаться и слушаться.

— Рвётся сюда уже минут десять, — раздражённо выдал первый. — Говорит, знает Лауру Флейм в лицо и хочет дать показания.

— Тофрис?!

Этого выкрика Лаура ожидала от себя меньше всего. И, изнурённая, вряд ли сообразила, откуда помнит растрёпанную копну каштановых волос, нос-картошку и широкие скулы. Такое лицо не считают красивым, но почему-то зовут добрым. Высокая, плотная, упитанная фигура; силе рук и ног обыкновенного ракшаса-плотника завидовали многие товарищи. Говорили, он никогда не воевал, но охотно поддерживал тыл.

— Здравствуйте, — он прошёл к столу и поравнялся с ней.

— Что ты хотел сказать — что знаешь её?

— Она ведь только что меня узнала. Она была в отряде в день нападения на село. Мы провалились под землю через разрытый тоннель. Я отвёл её к Лерне, — Тофрис вгляделся в пленницу, словно проверяя собственные догадки на истинность. — Увидел зрачки и понял, что родственницы.

Комиандр впился в юношу пытливым взглядом.

— И?

— Она… — Тофрис осмелел и шагнул вперёд, к ней, — она была беззащитна. И напугана. Она даже не собиралась никого убивать. Будто её и не учили! Даже благодарила меня, что из воды вытащил. Плавать не умеет!

— Странно всё это… — мотнул Комиандр головой. Все ждали приговора. Тофрис выпрямился, попытавшись улыбнуться подавленной Лауре. Она робко кивнула в ответ. Подчинённые выстроились в шеренгу возле стены со шкафом. — Снимайте кандалы и ведите, куда я сказал, — отмахнулся он. — Лезвие — каждое утро перед выходом.

Лязгнули упавшие с её лодыжек кольца. Ракшасы вытолкнули Лауру вон из кабинета. Снаружи нахлынула прохлада. Туф окружал пористой поверхностью цвета охры — стенами, подпорными столбами, лестницами и домами.

— Тоффи, ты с нами? — крикнул один из подчинённых.

— Да. — Он спустился по лестнице следом за ними, поправляя на себе кожаный жилет.

— Как жизнь? Давно не виделись.

Тофрис ответил им что-то тихое. Кто-то приобнял его за плечо, кто-то просто вился возле, словно забыв про Лауру. Его любили. Да и он старался быть тёплым в каждом ответе, но тянулся по-прежнему к девушке, буравя пристальным взглядом из-под хмурых бровей.

Они прошли по арочному мосту и влились в квартал из мелких одноэтажных домишек. Женщины развешивали постиранный хлопок и тащили кадки с водой — подземный город полнился колодцами. Мужчины везли тачки с овощами. Каждый задерживал на человеческой девушке долгий недобрый взгляд.

— Тебя не тронут. Лерна их предупредила, я сам слышал, — Лаура вздрогнула: Тофрис опустил на её плечо громоздкую ладонь. Она обернулась с таким ужасом в глазах, что он рассмеялся. — Да тише ты, я не страшный. У детворы спроси. Ты меня не помнишь?

— Помню, — промямлила она и отвела глаза. — Я же тебя узнала. Спасибо… что не убил.

— Ты ещё ребёнок. Кто зарится на детей?

— Я не ребёнок, ты очень ошибаешься. Или выгляжу молодо?

— Нет, — ракшас улыбнулся. — Просто пугливая была, как вспомню. Ты плавать-то не научилась? Как ты брыкалась — смех! А ещё воевать собралась!

— Да будет известно, что Флейм несильно любят воду, — устало ответила она. — У Лерны не замечал?

— Говорят, после Белого Василиска Лерна всего боится. Но больше всего змей, даже безобидных. Если светлые — сразу паника.

«Василиск Амелии будет преследовать её до конца жизни», — Лаура вздохнула.

Поселение насчитывало четыре яруса и шесть кварталов на каждом. Одинаковые дома, дворы, окна и створки — нетрудно спутать и зайти в чужое жилище. Она не сразу поняла, что закруглённая дверь чуть ниже её роста — её новая обитель.

— Засова внутри нет, — холодно бросил патрульный. — За тобой всё ещё следят.

— Тут темно. Есть лампа? — тихо спросила она, войдя в душное помещение с низким потолком. Свет уличных фонарей разливался по глинобитному полу робким жёлтым туманом, но этого было мало.

— Отчего бы нет, — кто-то прошёл вглубь и набрёл на стол. Медовое свечение огня в тонкой стеклянной стенке вспыхнуло через секунду. Ракшасы последовали в комнату так свободно, будто в собственную. Лаура нашла глазами скромную кровать с периной и присела, услышав под собой унылый скрип.

— Двое остаются тебя охранять и немного… — ракшас недобро улыбнулся, — рисовать на твоих ладонях. Но не бойся, лезвия тоненькие, как волос. Режут неглубоко.

Лауре как никогда сильно захотелось броситься кому-нибудь на шею и высказать сотню и сотню замёрзших в горле слов. Она мечтала не слышать речей ракшасов, их надменного смеха. Но не имела права голоса — не могла и велеть им уйти, как слугам в своём имении, где после смерти Мелет была главной. А потому молча опустила голову на тонкую подушку. Ламповый свет пробирался в дальние углы бледно-рыжими пятнами.

— Благодари, Лерна об удобствах позаботилась. Любит она тебя, — Лаура услышала ехидный голос сквозь сонное забытье. — Что она тебе говорила?

— Что должна вынести проверку и убедить Комиандра. Если не оплошаю, всё будет хорошо. — Внезапно она ощутила колики гнева. Веки разомкнулись, а туловище словно толчком подняли с перины: — Я всё сделала. Чего вам ещё надо?

Ракшасы не хотели признаваться, что им нечего ответить. Некоторые высокомерно осклабились, кто-то махнул рукой.

— Мы на тебя ещё посмотрим. Не раз. Много ваших разведчиков здесь побывали. Но ты у Лерны, видимо, особенная. Племянница, как же. Зрачки, как веретено, и глазищи жёлтые. Только и мы не дураки, чтобы верить.

Найдись у неё побольше сил, она бы гаркнула что-нибудь в ответ. Но сон беспощадно приковывал обратно.

— Оставьте её в покое, — прозвучал единственный голос, не таящий в себе злобу.

— Пришёл наш заступник. Говорят, ты и Лору от Эллы оттаскивал.

— Оттаскивал, — согласился Тофрис, подбоченившись. — Пока Элла мечтала её убить, эта девочка собирала для неё овощи и пряла рубахи. И всем вам.

Осаженные, они ненадолго смолкли.

— А эта пока пользы не принесла. И не знаю, принесёт ли, — вовремя нашёлся один, скосив взгляд на лежащую Лауру.

— И бед тоже не принесла. Пойдёмте, — Тофрис решительно зашагал к выходу.

— Может, наш Тоффи за ней вместо нас приглядит? — со смехом предложил назначенный охранником, закрывая за собой дверь. — Великий защитник. Гляди, ещё привяжется девчонка, замуж захочет.

— Да! За серокожего! — выкрикнул кто-то и расхохотался.

— А что? Девушки на него падки. Даже человеческие.

Все, кроме Тофриса, веселились. А он стоял один, высокой тёмной фигурой впереди них всех.

— Помолчите, — промычал он и ушёл прочь.

Никто пока не знал, что в доме хорошая слышимость, и Лаура различила каждое слово. Встав с кровати, она перетащила масляную лампу со стола на низенькую прикроватную тумбу и потушила. Ночная тьма отливает синим, когда есть окно. Но в подземном городе окна с видом разве что на туфовые стены, идущие вдоль, поперёк и наискось. Она сбросила с себя плащ, нащупала под собой простынь и накрылась.

— Ищешь благодарности, да? — прошептала она, вспомнив улыбавшегося ей Тофриса. — Хочешь, чтобы тебя все любили? За то, какой ты хороший. Не лицемерь… не обманывай. — Сглотнув горечь на языке, Лаура перевернулась на бок.

***

— Причём здесь господин Беллами? Почему вы вините его? — Джессамина была возмущена.

Вернувшийся отряд чувствовал тяжесть, стоя перед Уильямом. Нелли с Джулией сидели на стульях, и каждая сцепила руки в замок. Кабинет и всё имение Металлик погрузилось в полумрак, но никто не озаботился зажиганием ламп. Дождь продолжал лить, разговоры тонули в громовых раскатах.

Регент не подымал глаз. Только запустил в волосы скрюченные пальцы и угрюмо смотрел вниз, на документы — или в никуда. Бумаги словно потеряли свою ценность. Швырни их кто-нибудь в камин, он бы не возражал.

— Он с Аннализой и Куртом остались, — отчеканила Джессамина. — Роберт сказал, что не вернётся, пока не найдёт пропавших.

— Так пусть и не возвращается, — выплюнул исступлённый отец. — Я его сюда и не пущу.

— Успокойся. Мы не знаем, — резко сказала Джулия. Страх и вера боролись за ноющее материнское сердце. Она сидела с полным правом на слёзы, но, видя мужа, осознала нужду в холодном рассудке.

— Унесло рекой! — вскрикнул он, стукнув кулаком по столу так, что жидкость в чернильнице всколыхнулась и запятнала бумаги. — Искали полдня всем отрядом и не нашли. Выжил? Ты думаешь, выжил? Скалистый берег, километр от селения! Опасное дно!

— Хватит, — Джулия встала со стула и подошла к стоящему перед регентом отряду. — Он придумал бы, что делать со своими металлами. Мы должны дождаться Роберта. Там и узнаем. Пит не мог бы… любой другой, но не Металлик, — её голос дрогнул.

— Говорил Роберту его не брать… но нет же, металл! Нашёл героя — младший отряд, один год подготовки! На дар понадеялся. Пустоголовый ублюдок!

— Ты сам хвастал Питером, а теперь?.. — припомнила мужу Джулия. — Теперь он для тебя слабый и неподготовленный?

— Этого было мало! О чём этот идиот думал?

— Не смейте, — вступилась Нелли. Несмотря на потери, главная цель была достигнута: найдено убежище Тандема, некоторые стены города пробиты, Лаура проверена и помилована ракшасами. — Вы его впустите, что бы ни говорили.

— Защищаешь своего родственника…

— Да. И мне не будет трудно лишить вас полномочий регента при таком отношении к нему и ко всем нам, — принцесса встала из-за стола, подошла вплотную и нависла над ним.

Застыла тишина. Отряд изобразил смятение. Джулия дёрнулась. Но всё, что сделал Уильям, это медленно перевёл на неё пустой взгляд.

— Пожалуй, Ваше Высочество, вы правы. В случае смерти Питера я откажусь от полномочий сам. Не будет сил. И смысла.

Последние два слова он прошептал. Ответ обескуражил даже Нелли.

— Пойдёмте лучше отсюда, — предложила Джулия.

Нелли вышла первой, за ней остальной отряд. Джулия тихо прикрыла дверь.

— Не удивлюсь, если напьётся. Он... дело не в одном Питере. Всё припоминает, что меня не уберёг тогда от ранения.

Нелли потянулась к ней, обвив руки вокруг её шеи.

— Я справлюсь с исцелением. Я стараюсь каждый день, правда.

— Как черепки? — Разбитая глиняная крынка — в последний месяц она стала предметом их с Нелли надежд.

— Пока хлипкие, но держатся. Как на разбавленном клее.

Джулия тихо и горько рассмеялась.

Отряд попросил разрешения уйти, и Нелли не отстала. Джулия смотрела им вслед ещё недолго, прежде чем сказала:

— Если Тандему нужна Даль, им стоит метить в Уильяма. А раз им нужен Уильям, им стоит метить в Питера. Вы сами увидели.

Нелли развернулась и ответила от лица всех товарищей:

— Главное, чтобы сам Тандем этого не понял.

После длинных ступенек крыльца все тихо разбрелись по домам. Никто не сказал и слова.

Нелли с Джессаминой устало побрели в дом, не обмолвившись и парой слов. Джессамина уже высказала всё, что думала о её доверчивости и о Лауре, ещё до имения Металлик. Нелли оставалось лишь кивать и изображать картинные вздохи. Уильям бы вряд ли одобрил, но она поверила.

Войдя к себе, Нелли подошла к маленькому квадратному половику с глиняными черепками и уселась рядом, воздев руки. Как делала каждый вечер последние несколько недель. Роберт предупреждал её о трудности задуманного, Уильям смерял недоверчивым взглядом, и только Питер — тогда ещё не исчезнувший — справлялся об успехах и подбадривал.

Нелли давно ощущала укол одиночества, поняв, что отдалилась от любимых сестёр-двойняшек. Жители, делившие один дом, больше походили на равнодушных соседей. Однако у неё была Лаура, та, кому можно было выговориться. И её не стало. Тандем забрал её смертоносными щупальцами, как забрал счастливое детство Флорианы, жизнь Видии и их матери. Нелли не верила, что Лаура станет счастливой избранницей судьбы.

Последним оставался Питер.

Недавно — где-то с неделю назад — он пробрался к ней вечером — сказал, что гулял и пришёл на зажжённый свет. Врал он плохо.

— Спасибо, что делаешь это, — Питер сидел на кровати и наблюдал за Нелли и её руками, что выписывали в воздухе мелкие изящные круги, заливаясь изнутри мягким исцеляющим светом. — Но, может, поспишь?

— Я не устала.

— Поэтому, наверное, ты всё время трёшь глаза?

— Пит, прошу…

Тогда он вышел и принёс с улицы двух чёрно-рыжих котят, бесшумно подкравшись и опустив зверьков прямо ей на макушку. Он громко хохотал, видя, как Нелли аккуратно, волевым усилием сдерживая гнев, спускает котят на пол раз за разом. А черепки падали в сотый раз, не сумев сомкнуться. Питер, изображая святую невинность, парировал — он устраивает отдых, на что ей, усталой от его бессмысленных разговоров и котят на макушке, хотелось рявкнуть, что лучшим отдыхом станет его уход. Когда она сделала намёк в виде просьбы добыть ей что-нибудь из еды в своём имении, Питер сделался оскорблённым, вышел, вернулся с выпрошенным и…

Нелли так и не съела принесённые куски жареной курицы, зато заснула в пять утра, растянувшись по полу. Но проснулась, однако, уже на кровати.

Подняв глаза на тёмное окно, Нелли вздрогнула.

И его не стало.

Она вновь опустилась на пол, стремясь занять мысли исцелением.

Но на глиняный осколок капнула слеза.

— Дурак… — всхлипнула Нелли, вытерев влагу рукой. Только глаза застилала новая.

Сквозь собственные всхлипы, капли, барабанившие по крыше и шум пугающих мыслей она услышала стук в дверь.

— Пит!.. — воскликнула Нелли, но вспомнила, что никакого Пита нет. И нехотя пошла открывать дверь.

— Нелл… Ваше Высочество… Нелл! Прошу, помогите! Прошу!.. — Фира стояла в форме воина — в комбинезоне и плаще с брошью василиска. Со взмокших русых кудрей стекали, спускаясь по спиралям, капли. По щекам бежали влажные дорожки, и можно было оправдать это дождём, если бы не красные глаза. Воин, повелитель элемента, дочь героя сжалась загнанным в ловушку зверьком.

— Проходи, — Нелли мгновенно отстранилась от порога, зазывая гостью с проливного дождя. — Что случилось?

Фира запрыгнула в уютное убежище, стерев с лица влагу.

— Надо было брать накидку. Но не вспомнила. Наверное, и вещи промокли. Ещё раз прошу прощения. Я собрала вещи и ушла!

— Откуда? — Нелли не сразу заметила, что за плечами Фира имела плотно забитый ранец. Она помогла освободиться от него, повесила плащ на настенный крючок и усадила продрогшую приятельницу на кровать. Увечье было ужасно, проходя от ключицы до уха бурым пятном ожога. Нелли хотела бы думать, что когда-нибудь исцелит и её. — Говори по порядку.

— Знаешь… вчера утром мама ворвалась ко мне в палату и сказала, что Лаура предательница.

— Да, — угрюмо проронила Нелли. — Перебежчица.

— А потом стала показывать мне на мою рану, — Фира визгливо, но совсем не радостно засмеялась, — и кричать. Какая нелепость. За что я её получила? За подругу, которая убежала? Мама была права. Но… она кричала так сильно, что лекари думали напоить её успокоительным. Так и сделали. Меня выписали, нас проводили до дома. Мама заснула. Только… невозможно поить её успокоительным каждый раз. Она проснулась бы и продолжила. Она всегда кричит. А теперь я боюсь даже представить, что бы было…

Нелли приобняла девушку в знак сочувствия. Лёжа на её груди, Фира расплакалась громко и жалобно, как ребёнок.

— Я трусиха. Даже матери собственной боюсь. Но… она искать меня начнёт. И вернёт.

— Не вернёт, если не захочешь, — твёрдо сказала Нелли. — Тебе не восемь лет, решай сама, что будешь делать. Ты владеешь самой стихией, а жалеешь себя так, будто бездарная. Или ты забыла, кто ты?

— Дочь трусливого и глупого музыканта… — бесцветным голосом ответила Фира. — Дар здесь ничего не исправит.

— Благодаря этому музыканту живы ты и твоя мать. А то, в чём она тебя убедила, скорее похоже на её неблагодарность.

Это сумело задеть Фиру за живое. Она отпрянула со сжатыми кулаками.

— Не неблагодарность… Она чтит его память. Просто… ругает.

— Ругает?

— Если бы не наивность, он был бы жив и невредим. И я такая же. Не надо было доверять Лауре и бежать туда. Всё зря. Лаура - вот кто неблагодарный. Ты навестила, мама, Роберт, все из отряда пришли, даже Вист... а она сидела у своих Металликов.

Нелли не удивилась бы, обвини её Фира в своих последних невзгодах — именно она рассказала ей о заговоре против подруги детства.

Уродливый ожог протянулся по шее, тронул лицо в подбородке и щеке. Фира не была той, кто ставит красоту превыше всего, но это пятно медленно отравляло ей жизнь и тело.

— Хорошо, — Нелли привстала с кровати. — Будем жить вместе. У меня есть простынь.

— Неужели некуда больше меня устроить, чтобы я не мешала? Прости, Нелл, — поникла Фира, — я пойду.

— Оставайся. Я бы хотела соседку, — улыбнулась Нелли, распахнув двустворчатый шкаф с одеждой и стопками постельного белья.

С первого дня тренировок Роберт приучал к спанью без перины. Однако приказал хранить её на случай ушибов и переломов. Расстелив по полу нашедшееся сукно, Нелли бросила на него перину, а затем — сложенную простынь.

— Могу часто уходить из дома. Не знаю, когда буду оставаться у Металликов, но раньше я много там ночевала, — Нелли сновала из одного угла в другой, перетаскивая то посуду, то одежду гостьи из её льняного ранца с парой ремней. — Убирайся дома почаще, если меня не будет. Так и отплатишь.

— И еду буду брать, — Фира пересчитала взятые с собой монеты.

— Нет, — Нелли взмахнула рукой. — Лучше не показываться, раз мама ищет.

— Это не продлится вечно! — воскликнула Фира звонким, почти детским голоском.

— Хотя бы первые несколько дней. Потом и решим, что будет. А теперь — спи.

Фира закивала и послушно опустилась на устроенную кровать.

— Нет, не сюда, — промурлыкала Нелли и подошла к ней мягкой игривой походкой.

Фира непонимающе захлопала глазами.

— Спи на кровати. Металлики предоставили Лауре одну из роскошнейших комнат. Гости — это священно, так с чего мне нарушить обычай?

— Ваше Высочество, не надо…

Нелли звонко рассмеялась.

— Ты просто хочешь себе мягкую перину! — Фира тотчас подскочила и отпрыгнула. — Хорошо, ложись.

— Я отвыкла от неё, так что мне всё равно…

— Гостю нужна кровать и только. И называй меня Нелли, — она, продолжив хихикать, потянулась к лампе. Медовый свет испарился, уступив место серому и тусклому, что лился из окна и впускал в саклю лёгкую дымку. Тишина клонила в сон.

Фира заснула быстро, как усталое дитя. Нелли не помогла даже перина. Она ворочалась столько, что перекрутила ночную кружевную сорочку вокруг живота и бёдер. Окно одарило её лицо голубым свечением. В ясные безоблачные ночи на возвышении вроде этого холма можно увидеть былые звёзды. Тусклые, далёкие, но по-прежнему существующие. Она была Стелспатиум, воплощением небосклона и звёзд, космоса и серебристой пыльцы туманностей в девичьем теле. Однако казалась слишком маленькой и слабой, чтобы вернуть это своей стране.

Ей вспомнилась королева-мать, её грозный Василиск и Роберт. Он подарил ей веру, а она оставила ему Исцеление. Роберт и Амелия шли через камнепад смертельных бед, взявшись за руки.

Нелли подняла руку и взглянула на неё с иронией. Сколько раз эту руку пытался схватить Питер? Она не знала, какая ей суждена партия. Она мешкала брать на себя полномочия Регентства, боясь власти, Дали и людей в ней, а особенно — подлецов вроде её отца. Питер не походил на подлеца, но в его широко распахнутых голубых глазах мерещились отцовские, в форме миндаля, хитрые и прищуренные. Любви доверилась мать, но она не станет.

Только котята на макушке и хохот лежавшего на её кровати Питера посеяли семя сомнения.

— Пит… — она всхлипнула и зажала рукой рот, чтобы не разбудить мирно посапывающую гостью. А когда острый накат боли прошёл, произнесла уже тише: — Вернись.

Нелли могла поклясться, что на кончиках её пальцев заиграл непрошеный свет исцеления.

***

— Он долго так проспит?

Кристина поёжилась и скосила на Саламандру укоризненный взгляд:

— Мы должны молиться, чтобы этот сон не стал вечным.

— Ты совсем не понимаешь шуток, девочка.

Женщина, называющая себя отшельницей, землянка в хвойном лесу между огороженной Далью и Тандемом, спасение и приют — Кристина ходила по полу их убежища, словно по раскалённым углям. Женщина с короткой светло-русой косой вытащила их с Питером из бурного течения и представилась Саламандрой Металлик, для доказательства обратив руку в сталь. Вначале еле живая Кристина повторила ошибку Питера, приняв её за серокожего. И не желала оставаться наедине с якобы обращённым ракшасом, загородив бездыханное тело Питера собой. Ей досталось чуть меньше, чем острые камни в висок, одышка и полное истощение. Если бы Питер не измучил себя, то уже обрёл бы сознание. Но нет, она звала его, трясла, делала искусственное дыхание. Одно давало надежду — он не холодел, да и вена на запястье ещё отбивала слабый ритм.

— Не вовремя вы шутите, — Кристина положила голову ему на живот, словно от этого он должен был очнуться.

Саламандра приблизилась к юнцам с хмурым видом.

— Если не оживёт, главная ветвь рода Металликов прервётся. Очень жаль — если умрут наследники, придётся передавать всё добро бастардам.

— Как вы можете думать об этом сейчас? — Кристина вскочила на ноги.

— Прости, что не кричу вместе с тобой. Для Питера это, наверное, очень важно, — ответила Саламандра и поспешила к выходу. На улице её ждала дымящаяся жаровня. — Я готовлю ужин. Хватит лежать возле него, лучше помоги переворачивать зайца.

Кристина смиренно засеменила к двери.

Питер пролежал ночь, утро, а затем и день. Вечерело, но ничего не менялось. Кристина тоскливо посмотрела ему вслед.

Кристина недоумевала, как их спасительница построила жилище сама. И та всякий раз напоминала ей о даре. Пол и стены жилища выстилали брёвна со столбами-подпорками, на потолке висела масляная лампа. Пёстрые шерстяные ковры обыкновенных домов Дали уступили место колючей соломе на сырой земле. В дальнем углу землянки пылились книги, перевязанные бечёвкой и завёрнутые в сукно. Саламандра попросила не трогать их, пока сама не сочтёт нужным показать. А после и вовсе пообещала отдать.

Внезапно дёрнувшаяся рука Питера ударилась о тонкое бревно стенки. Волна колющей боли пронеслась по телу, встряхнув окончательно. За мгновение до просветления в сознании Питер услышал зов нежного, но печального голоса. Кто-то плакал, умоляя вернуться.

Питер тряхнул головой, вскочил и, ничего не разобрав, выкрикнул:

— Нелл, ты чего?..

Глава 12. Решимость

Не успел Питер оглядеться, как ударился локтем о бревенчатую стену.

— Где я?.. — он приподнялся, шатаясь от слабости в теле. Затем повторил вопрос. Землянка пустовала.

Нелли звала во сне, но есть ли она тут?

Он огляделся. Пара крохотных окон без стекла, но со ставнями; несколько подпорных столбов и низкая деревянная мебель. Всё это время он спал на жердях с соломенным матрасом, а под нарами, на холодной земле, стелилась сухая трава. На ней лежало два форменных плаща с брошью-василиском. В свете висящей лампы жёсткая, едва гнущаяся кожа отливала бронзовым с вкраплениями оливкового. Один из плащей был его собственным — широкий, особенно в плечах; на поясе, как всегда, висело несколько мешочков и ножны.

— Крис, — догадался он, оглядев второй. — Кристина! — Увидев зазор открывшейся двери, Питер сорвался с места. — Где мы? — закричал он, выбежав во двор.

На улице стоял запах сырого мяса и омытого дождём леса. Яркая зелень травы резала глаза. Землянка расположилась на косогоре мелкого холма, и дёрн стелился по крыше, точно продолжение склона.

— Дорогая девочка, принеси ещё зайца. Наш друг зол — кормить придётся, не жалея, — Саламандра сказала это так, будто нисколько ему не удивилась.

— Жив!.. — Кристина сорвалась с места и побежала к нему. И улыбка, и блеснувшие в глазах слёзы лучились счастьем.

Но он их не оценил.

— Где мы? Кто это? — Питер поднял голову, чтобы за макушкой подруги разглядеть размытый женский силуэт. Дым прятал снующую возле металлической жаровни Саламандру, то затягивая её лицо серыми клубами, то приоткрывая. Наконец он увидел знакомые голубые глаза с тёмно-синим ободком. — Так я и думал.

— Представилась Саламандрой Металлик. Ты её знаешь? Пит? Пит! — позвала Кристина, но он ринулся к ней голодным хищным зверем.

— Вы служите Тандему? — Питеру хотелось бы произнести это как утверждение, а не вопрос.

Саламандра продолжала невозмутимо переворачивать на металлической решётке куски заячьего мяса. От раскалённых рыжих углей исходил жар.

— Как ты себя чувствуешь?

Питер пришёл в секундное замешательство, затем гневно тряхнул головой.

— В последний раз спрашиваю, вы…

— Голова-то не болит? Дно опасное, должно быть, стукнулся виском.

— Не делайте вид, что заботитесь о нас.

— Глупый ты мальчик, — Саламандра соизволила обернуться. — Служи я Тандему, туда бы вас и доставила. Кому вы нужны в лесной чаще?

— Для какой-нибудь стратегии. Напоите нас чем-нибудь или ракшасов неподалёку прячете.

— Дурень, возьми Тёмный твою душу! — выплюнула она, разозлившись. — А через границу я как пробралась?

— Точно так же, как и ракшасы.

— Поешь-ка зайца. Мужчины чудовищны, когда голодны. Подобреешь, доверишься мне, наконец, — Саламандра вернулась в землянку и достала большое керамическое блюдо. — Со мной вместе, чтобы знал, что не отрава.

Кристина помогла ей переложить поджаристые куски на большую тарелку.

— Крис, как ты могла поверить? — Питер ужаснулся смиренности подруги. Не такой виделась ему осторожная, рассудительная Кристина Бетт. Казалось, что он кричит в пустоту — только там не бывает слышно вопля. — Ты ничего о ней не знала?

— Ей можно доверять, — тихо ответила Кристина, неся тарелку в землянку. — Она показала мне воспоминания — она сбежала от ракшасов и сама скрывается от них.

— И об этом ты, конечно, не догадался, — Саламандра покачала головой, зазывая их в дом. — Хоть и был в день разоблачения Роберта и девчонки Флейм. Знал ли ты, я вернула вам Нелли и ещё одну девушку… кажется, Колд. Вернее, помогла Нелли выбраться, а потом уже ваши патрульные вмешались. Как они? — Она поставила блюдце на стол, украсив листьями зелени и найденными ягодами. — Здоровы?

Питер вошёл в землянку последним, колеблясь. Последние действия Саламандры и неожиданное расположение Кристины боролись против крепко засевших в голове образов предательницы Металлик.

Стол у дверей был громоздким и явно сколоченным наспех, по одну сторону от него протянулось бревно. Кристина положила тарелку на стол, Саламандра с шумом поставила три металлических кружки.

— Джессамина была с нами на последнем задании, — ответила Кристина подавленным голосом, усаживаясь. — Оправилась. Надеюсь, с ними всё хорошо.

— Могу показать воспоминания и тебе тоже, — предложила Саламандра.

Единственная нитка, дёрнув за которую, можно было добиться у Питера полного доверия. Картина прошлого расстелилась по воздуху слоем дымки. Подземная тьма, где редкие рыжие факелы — единственное, что её освещало. Цепи. Крики. Нелли лежала, окольцованная звеньями, словно в коконе. А Саламандра, словно глумясь, хлестала Лору железной цепью.

Питер не находил себе места, готовый сорваться и наброситься на Саламандру прямо сейчас. Но, уговорив себя досмотреть, осознал суть избиения.

— Вы хотели разозлить её… — сказала Кристина. — Нелл… мне всегда казалось, что за её дурашливостью скрывается что-то ужасное и неконтролируемое.

— И она не может этим управлять, — подхватила её мысль Саламандра. — Во всяком случае, не так, как могла её мать.

— А что дальше?.. — Питер не мог успокоиться, ёрзая на низком бревне.

— Заяц дальше, — судя по качанию головой, Саламандра благополучно записала его в идиоты. — Не отравленный. Ешь.

Сначала Питер поднёс поджаристый ароматный кусок к лицу, недоверчиво его осмотрев, потом медленно открыл рот.

— Нож сооруди, если аристократ, — Саламандра усмехнулась.

Питер закатил глаза с желанием зашвырнуть этот кусок в неё. Но воспитание обязывалось взять верх:

— Хорошо, — сказал он, усилием воли подавив раздражение, — спасибо за спасение, если вы и правда нас спасли. Но где мы сейчас? Как наш отряд?

— Кто знает… — Саламандра пожала плечами. — Я едва за вами уследила, не то, что за ними. Никто не стоял к берегу так близко, кроме вас двоих. Да и ракшасов вы многих разорвали. Ваши или ушли домой, или ищут вас.

Глядя на жующих, Питер оторвал зубами сочный кусок мяса. Белое и слишком нежное, в отличие от говядины или барана, но голодный рад всякому. Не удовлетворившись одним, он потянулся ко второму и третьему, пока не осознал, что тарелка пуста, а Саламандра с Кристиной смотрят на него круглыми глазами.

— Извините, — буркнул он, опустив глаза.

— Мужчины, — Саламандра развела руками и встала. — Надеюсь, подобрел.

«С такими шутками ваши старания задобрить идут к Тёмному», — хотел выпалить Питер, но в который раз сдержал порыв уязвлённой гордости.

— Переночуете или отправитесь так?

Кристина встала следом.

— Сейчас. Нельзя больше нахлебничать. Только как мы доберёмся без карты и компаса?..

— Ни того, ни другого нет, — сказала Саламандра, направившись в дальний, самый тёмный угол. Там она присела, что-то вороша. — Зато есть книги для сыновей регентов. Уж им должно пригодиться, не так ли, Мистер Металлик? Они были украдены в библиотеке дворца более полтора десятка лет, ещё до восстания. Мной. Когда я была служанкой во дворце, Амелия делилась со мной этими книгами на случай, если захочу совершенствовать дар. В конце концов, она понимала, что металлы — один из самых опасных даров, идущий наравне со стихиями, и я смогу защитить её детей, если придётся.

— Вижу, вам замечательно это удалось, — взвился Питер. — Нелли и Видия выражают вам огромную благодарность.

Сидящая на корточках Саламандра дрогнула.

— Я вижу, каков ты, Питер Металлик, сын не простого главы дома, а самого регента. Представь, в твоём возрасте я хотела быть кем-то вроде тебя. Ведь дар у нас одинаковый.

— Вы... незаконнорожденная?.. — Кристина подступила к ней на шаг.

— Не совсем. Я похожа на отца лицом, а он женился на матери по всем правилам. Наверное, кто-то из металлических предков обрюхатил какую-то из моих прабабок после какого-нибудь королевского бала. Это мама моя предположила, а точно я никогда уже не узнаю. Странно, что до меня никто с металлами не рождался. В имение бы меня не приняли — кто я такая? — тихо говорила она, продолжая шелестеть в тёмном углу, отвернувшись от слушателей. — Простушка из десятой побочной ветки? Да и из дворца бы не отпустили. У меня мать была. Мать, дворец и Амелия. Но… жить, как Металлики, мне всё-таки хотелось. А я подметала дворцовые коридоры и отвечала за разбитые сервизы собственными руками. — Саламандра развернулась и показала обтянутую изуродованной бурой кожей конечность.

— Чем обожгли?.. — спросил Питер.

— Светом всеми любимой королевской династии, — горько усмехнулась она. — Его Величество Король Альберт.

Воцарилось удручающее молчание. Зазоры в грубо сколоченной деревянной двери пропускали внутрь холодный ветер, завывавший снаружи. Кристина вышла с тарелкой из землянки, вытряхивая на траву мелкие остатки. Питер погрузился в раздумья, так и не встав с бревна — то поднимая глаза на таинственную родственницу, то опуская.

— И из этих книг вы столько почерпнули?

— Да.

— Вы передаёте их мне? — Питер встал, а когда приблизился к ней, то следом присел на корточки. — Неужели их нет в библиотеке нашего имения?

Саламандра качнула головой.

— Один твой вид говорит, что ты и из библиотеки немногое читал. Ну, а этого даже твой отец не знает, — она развернулась и извлекла из сукна книгу с дряблой кожаной обложкой. — Помнишь ли ты из уроков истории, что после воцарения Кадентии мелкие междоусобицы всё равно продолжались... Чтобы предотвратить их, она приказала своим людям проникнуть в каждое из родовых гнёзд и тайком доставить ей все книги и свитки с углублённым изучением дара.

— А металлы были на стороне Виттериумов, как побочная ветвь земного элемента, — добавил Питер, рассуждая.

— Да. Можно сказать, металлы были так сильны, что представляли не меньшую опасность, чем сами Виттериумы. Потому Кадентия взяла в расчёт и их. Её посланники выкрали ценные книги, и она заперла их в библиотеке дворца.

— Как она скрыла это?

— Заставила всех возможных свидетелей молчать. Прошло много лет, всё позабылось… В конце концов, содержание этих книг местами очень причудливо: люди не понимали, что за послания оставили им предки. Должно быть, кто-то из тех, древних, знал о происхождении даров, о связи человека и мира... наверняка в этом скрыта мудрость, которую мы больше не можем постичь. Спроси я сейчас твоего отца о превращении тела в чистую ртуть, он назвал бы меня безумицей. Но ты сам всё видел.

Питер жадно впитывал каждое её слово.

— Там есть секрет превращения в ртуть?

— Уже не секрет.

Питер смерил её угрюмым взглядом и встал. Скрип двери, шум ветра — в дом вернулась Кристина и мягкой поступью достигла обоих.

— Надо решать, что делать без указателей, — сказала она.

— Одно скажу точно — мы в восточных лесах, чуть севернее Дали. Я знаю тут каждую прогалину. Выведу вас, но дальше — сами. — Развязав узел у бечёвки, Саламандра встала и подошла со стопкой книг к столу. — И взамен на то, что Регентство меня не тронет. Никак. Даже не сунется, не нужно мне допросов.

— Нет, — прозвучало, словно удар кнутом, слово Питера.

Пока Кристина пребывала в замешательстве, Саламандра рассмеялась:

— Ему просто нравится мой заяц.

Питер довольно ухмыльнулся:

— Не заяц.

Наступило молчание. Саламандра, учуяв неладное, сложила руки на груди. Кристина окончательно сбилась с толку и впилась в товарища настороженным взглядом.

Он, ощутив витающее в воздухе изумление, едва сдержал улыбку.

— Если вы готовы отдать мне то, что когда-то отобрала у нашего рода Кадентия… если вам и вправду можно доверять, я прошу вас стать моим учителем и дать всё, что знаете сами. Пусть даже я дурак в ваших глазах. Ведь вы умнее, не так ли? Значит, надо соблюсти преемственность, — Питер усмехнулся, наблюдая, как меняется её лицо. — Вы не сможете меня вышвырнуть, пока я не уйду сам. Или вам придётся меня убить... а уж этого глава Регентского Совета, сами понимаете, вам не простит.

***

Неделя была дождливой — самое нужное после затянувшейся засухи. Серая дымка, льющаяся из окна; постукивание капель по крыше и зелень, после воды ставшая особенно яркой. Порывы ветра навещали саклю через открытое окно, шурша занавесями.

— Комнаты Мии и Джессамины — наверху. Я попрошу их прикрыть тебя в случае розыска, — пообещала ей принцесса, куда-то уходя.

«Я как дитя, — думала Фира всякий раз, когда Нелли её обнимала или клала её голову себе на грудь. — А она — как мама. Но не моя. Моя так не жалеет».

Взамен на жильё, кровать, безопасность и щедро накрытые столы Нелли спрашивала порядок. Фира убирала тщательнее, чем у себя дома, на что хозяйка посмеивалась и просила не перетруждаться. Но Фира хотела казаться выносливее, чем все её видели. Обитель Нелли могла похвастаться вымытой до сияния половицей, аккуратно расставленной по полкам шкафа керамической утварью и начищенным половиком, вернувшим прежнюю яркость. Красная от натуги, с ноющей от наклона поясницей и крупными каплями пота на лбу, она улыбалась Нелли так, будто не работала вовсе.

— Интересно, мама уже доложила о моём исчезновении в Стражу? И… а почему ты до сих пор живёшь в сакле? Дворец восстанавливают? — Фира сновала вокруг стола, нарезая овощи и разливая тёплый чай.

— Его начали восстанавливать ещё при Видии, но после смерти ненадолго прекратили. Сейчас возобновили, — Нелли пришла уставшей, и Фире показалось, что она избороздила всю огороженную Даль от холмов до озера Фаррат. Оттого и взмокшие волосы, и запачканный подол платья, и тихий кашель. — В детдоме меня нарекли мамой всех детей до единого, — и горько усмехнулась, повесив небольшую сумку на стул.

— Теперь ты мама для всей Дали, — сказала Фира так тихо, что Нелли переспросила. А когда услышала, заливисто рассмеялась.

Ночь пришла незаметно. Фира послушно улеглась на белоснежную простынь. Нелли погасила масляную лампу, и на саклю опустилась темнота. Фира натянула простынь до подбородка, глядя на деревянный потолок широко распахнутыми глазами. Сон пришёл быстрее, чем она ожидала…

… и так же быстро испарился.

Издавая невнятное мычание, Фира привстала, шатнулась и посмотрела на часы.

Пол четвёртого. Рассвет заливал холмы своим светом чуть раньше, чем «равнинную» часть Королевства, и небо за окном стремительно голубело. Но даже Роберт не приказывал своим подопечным подниматься раньше пяти.

— Нелли, ты где? — промямлила она, потирая глаза. Перина на полу пустовала, наспех откинутая простынь превратилась в комок. — Что случилось?

Сбросив с себя остатки сна, Фира поднялась и прислушалась. Нелли не собиралась отвечать — за неё это сделали падающие черепки.

Фира отворила дверь комнаты и бесшумно прокралась по коридору. Вспыхнул свет, на миг осветив смятенное лицо Её Высочества, и затух. Затем снова. Это повторилось ещё три раза прежде, чем Фира подсела к ней рядом на прохладный пол, робея заговорить.

— Мне приснились дети, — процедила Нелли, не глядя на неё. Черепки разбитой крынки снова осыпались, и дрожь упитанных белых рук выдавала раздражение.

— Это, наверное, из-за приюта.

— Не знаю, — Нелли мотнула головой, и Фира поняла, что ей страшно за неё, за эти резкие, нервные движения пальцев, кривящиеся губы и частые моргания. — Может, и поэтому. А может, и нет. — Зло встряхнув руками, Нелли заставила несколько черепков стукнуться о половицу и отскочить к входной двери сакли. — Я с утра была у Металликов, хотела проведать Уильяма.

— И как?..

— Пьёт. Уже второй день. Ничего больше не делает. Даже ест не всегда. И я, и Джулия хотели надеяться до последнего и не впадать в панику. Но видя, как он делает это… видя, как он кричит и говорит о Пите, мы обе… — Нелли быстро замотала головой и вытерла накопившуюся в глазах влагу. — Вдруг он прав?..

Фира не нашлась, что ответить. Но Нелли и не просила.

— Джулия сказала… если у меня вдруг не выйдет её исцелить, она заставит Уильяма подписать документ о расторжении брака, чтобы он мог жениться на другой, кто родит ему наследника. Девятнадцать лет они жили вместе. Она скажет ему завтра. Род металлов ценен, Уилл вряд ли откажется — ему придётся.

Фира запустила пальцы в волосы и невесело усмехнулась.

— И что? Ты собралась научиться исцелять за одну ночь?

— Не за одну, но как можно скорее. Попрошу Джулию помедлить хотя бы неделю. В конце концов, смерть Питера ещё не подтверждена. Он вернётся. Вернётся… обязательно.

— Так или иначе, Уильяму нужны ещё наследники. Я слышала, Джулия хотела расторжения ещё тогда, когда узнала, что больше не родит. Но он не дал.

— Тогда у него перед глазами был Питер.

Фире нечего было возразить.

Они просидели на полу ещё немного, наблюдая за скользящими в предрассветном полумраке тенями. Воздух насыщался прохладой, через мелкие окна вливался бежевый рассвет.

— Ладно, — облокотившаяся на стену коридора Нелли собралась и снова напрягла руки. Фира словно сквозь сон наблюдала, как мерцание серебристого света отражается в стёклах, разгоняя тьму. И тухнет. Затем зажигается вновь. Действо сопровождал глухой стук черепков, бьющихся об пол. Снова и снова, без права сдаться. Без права бросить. Она сбилась со счёту ещё до того, как они начали говорить, а теперь и вовсе потерялась — Нелли нельзя было остановить. Неудачи больше не злили её, даже не трогали. Фира всмотрелась в её лицо: казалось, оно напрочь лишилось чувств. Вся жизнь Нелли скопилась в движущихся вверх и вниз руках, гнущихся пальцах, ослепительно-белых у самых кончиков, что серебристыми линиями рассекали воздух.

Видя это, Фире хотелось встать, начать её трясти и попытаться остановить, но она побоялась. Собравшись с силами, она приподнялась, потёрла затёкшие колени и побрела в комнату.

И проспала ещё час прежде, чем в комнату бесцеремонно ворвалась Её Высочество, смятенная, готовая отчаянно и дико что-то возопить, с блестящей от пота кожей. Сначала она подбежала к столу с Первой Книгой Кадентии, нетерпеливо пошуршав страницами, затем метнулась к шкафу и переоделась в лёгкое голубое платье.

— Что такое? — встав снова, Фира обвела глазами уже светлую комнату — за оконным стеклом, над далёкими холмами, поднималось золотое солнце.

— Посмотри, — пробормотала Нелли и выскользнула в коридор сакли. Едва нагнав её, Фира прикрылась рукой от первого солнечного луча. Всё в коридоре было залито медовым сиянием.

— Сюда, — послышалось от Нелли. Фира перевела глаза и увидела на полу целую крынку. Нелли присела к ней, взяв в руки с материнской нежностью. — Пока держится слабо, но я говорю, я уверяю тебя… это уже хорошо. Что вчера, что месяц назад черепки не смыкались. А сегодня я словно забылась. Стало настолько безразлично, что всё получилось…

— Так бывает всегда, — улыбнулась Фира.

В следующий миг Нелли пронеслась мимо неё ураганом, влетев в комнату. Стихия воздуха подчинялась Фире, но она могла поклясться — буря внутри Принцессы станет ей достойным соперником.

— Прости меня за то, что увидишь, — объявила Нелли. Она стащила со стола хрупкую белую чашку и с громогласным «А-ах!» швырнула её в противоположную стену. Фарфор с мстительным треском разлетелся на куски.

— Зачем?.. — робко выдала Фира, но ураган продолжил путь по комнате.

Окончательно преодолевшее холмы солнце проникло во все углы комнаты. Лучи прорезали голубой хлопок платья принцессы, вычерчивая приятно округлённое тело. Нелли издала смешок и два раза прихлопнула в ладоши. Миг — и веселье растворилось, уступив сосредоточенности и напряжению. Ладони примкнули друг к другу с сильным давлением.

Фира опустилась на кровать с пониманием, что не добьётся внятного объяснения. Не сейчас. И не от Нелли.

Тем временем осколки чашки зашуршали, скользя к Принцессе по полу. Один, другой, собирались даже мельчайшие, похожие на белоснежную пыль.

— Крынка успела надоесть — видеть больше не могу эту глину! — весёлым голосом оправдалась Нелли. — Чашка даст от неё отдохнуть.

— Но сервиз, наверное, был дорогой… — Какая-то часть Фиры понимала: спорить бесполезно. Другая, напротив, сдаваться не желала.

— Тем и лучше, — Нелли вздёрнула палец вверх с видом знатока. — Буду больше стараться.

— Тоже верно, — Фире вновь было нечего возразить.

— Поможешь мне? — с огоньком в широко распахнутых глазах Нелли оглядывала каждый подплывающий к её ногам белый осколок, затем прихлопнула, и они медленно, осторожно, словно боясь нарушить строгую очередь, сомкнулись. — Да!

— Что — да?

— Собралась! Осталось поработать над тем, чтобы всё закрепилось не хуже клея. Я иду к Джулии.

Фира застонала и посмотрела на часы.

— Конка начинает ездить в семь утра, сейчас только пол шестого, — с чувством удовлетворения она растянулась по кровати. — Поспи, заодно наберёшься сил.

Нелли колебалась.

— И правда, только в семь… — разочарованно сказала она и приземлилась на перину. В комнате воцарилась тишина. Обе девушки наблюдали за скользящими по стенам лучами.

— Ты никогда не останавливаешься, если чего-то хочешь? — улыбнулась Фира.

Было видно, как Нелли улыбнулась следом.

— Наверное, это всё потому, что мне страшно. И хочется что-то делать, как будто… быть начеку.

— Мне тоже постоянно страшно.

Нелли издала горький смешок.

— Этот страх… даже когда всё хорошо и тебе не о чем волноваться, он не даёт остановиться. Каролина говорит, это у меня от мамы. Она была такой же — могла не спать ночами, постоянно куда-то ходила, что-то читала… и нигде не чувствовала безопасности. Только Роберт мог заставить её успокоиться.

— А Питер бы смог тебя заставить?

Нелли ухмыльнулась, будто знала: когда-нибудь этот вопрос непременно прозвучит.

— У него с трудом выходило.

— Но ведь выходило?

— Наверное, — Нелли с наслаждением потянулась на кровати. — Когда я злилась, он всегда смеялся. Кого это не злит только больше? Вот и меня злило. Он… терпеливее меня. И спокойнее. Наверное, с ним мне не было страшно. — Нелли сделала надсадный вдох, чтобы сдержать непрошеные слёзы. Фира решила промолчать. — Который час?

— Без пяти минут шесть.

— Хорошо… — Нелли прикрыла глаза и, казалось, тотчас уснула.

Фира поднялась пол восьмого, тихо заправила за собой постель, пока Нелли блаженно посапывала. Её нельзя было будить. Она заслужила.

Однако это осознание не спасло Фиру от упрёков. Она едва понимала, зачем Нелли позвала её с собой в имение Металлик. Стянув непослушные светло-русые кудри в тугой узел на затылке, Фира накинула на себя капюшон и села с ней в конку. Бывшие серыми, облака медленно расступались перед ясным утром. Ехали в молчании, слушая шлепки лошадиных копыт по мелким лужам. Фира смотрела на рельсы через заднее стекло — чем дальше ускользали две металлические змеи, вросшие в землю, тем ближе друг к другу казались.

— Побудь со мной, — сказала Нелли, медленно прикрыв веки. — Может понадобиться твоя помощь. И... мне одиноко.

Всякий мужчина хотел бы видеть свою женщину слабой, защищать её с клинком в руках и быть покровителем. Думал ли об этом Уильям Металлик, когда брал Джулию Виттериум в жёны? Понимал, что за точёными чертами лица, сладкой улыбкой и задорными смешками кроется сталь, что неподвластна самому повелителю металлов?

Наверняка да: он знал Джулию с детства.

Как бы то ни было, сейчас Уильям мог благословлять выбор, сделанный два десятка лет назад. В последние дни он не расставался с бутылкой, отказываясь выходить из спальни даже для подписания документов. Джулия прятала одну, но откуда-то он доставал другую, запрещала слугам подступать к погребу и допускать туда мужа, но у него имелся надёжно спрятанный запас.

И, терпя одно поражение за другим, она взвалила на себя его обязанности. А потом и вовсе решилась на расторжение брака для возможности продления рода металлов.

Она встретила пришедших усталой, но неизменно дружелюбной улыбкой. Привычно послав лакея за чаем, она пригласила Нелли и Фиру в кабинет, где сидела в кресле Уильяма его доверенным лицом.

Усевшись за продолговатый стол поудобнее, Нелли скривила рот в усмешке:

— Если у Мистера Металлика есть опорожнённые бутылки, я бы хотела их разбить… а потом скрепить вновь.

Сквозь туман усталости Джулия с трудом осознала сказанное.

Фира резво закивала в поддержку Её Высочества:

— Сегодня утром она разбила чашку. Госпожа Джулия… я сама видела, что она научилась.

Женщине, ждавшей этого мига полтора месяца, не хотелось ничего, даже верить. Уильям пьянствовал, Питер пропал без вести, лишь она упрямо, отчаянно гребла против течения. Двадцать восемь лет, которые они знали друг друга, и девятнадцать, которые провели в браке — отдавать Уильяма после них кому-то другому оказалось труднее, чем она думала вначале.

И ложных надежд она опасалась больше всего.

— Покажи. — Несмотря на приказ, Джулия так и не подняла на Нелли глаз. — У меня уже около пяти этих бутылок. Несу их сюда, а выбросить забываю.

— Вы говорили ему о браке?..

— Сегодня собиралась.

Нелли встала из-за стола и протянула ей руку. Джулия указала на подоконник позади кресла. Пять опустошённых Уильямом бутылок зеленели изумрудами в лучах солнца, оставшись целыми благодаря самой судьбе. Нелли подхватила одну и уверенным жёстким движением стукнула о край стола. Донышко мигом раскрошилось, и несколько осколков отлетели прямо к ошеломлённой Джулии.

— Прошу прощения, — Нелли нервно улыбнулась, — можете мне верить.

Джулия заставила себя откинуться на толстую спинку кресла без ответа.

Давно заученное движение в виде двух хлопков, и сверкающие зелёные кусочки скользнули к оставшейся части бутылки. Колдовской свет смыкал их подобно растительному клею, медленно и мягко. Казалось, вокруг застыло всё, чтобы посмотреть на действо, не упуская даже миг.

Нелли поводила руками плавно, но уверенно, словно лепящий кувшин гончар. Она работала, пока её старания высмеивали. Она смеялась и веселилась, скрывая следы десятка бессонных ночей. Наверняка она не верила в успех, как Амелия не верила, что однажды возродит Белого Василиска.

Джулия сидела, словно замороженная, не понимая, что её глаза наполнили слёзы.

***

— Послать бригады для отстраивания стен?

— Нет, — Комиандр сказал это неуверенно. Даль разрушила всё, чего не коснулось заклятье — стены, тоннели, переходы — всё, что было до главных ворот. — Сколько жертв?

— Насчитали пятнадцать задавленных и десять убитых — среди тех, что бились тут. Патрульные наверху истреблены почти полностью, какой-то юнец с металлами постарался.

Комиандр поднял на доносчика острый злобный взгляд.

— Юнец? Не она? Мне начинает казаться, что Лерна права в своей подозрительности.

— Донесли, что её там не видели, а тот пробыл в своём облике несколько часов. Это не Саламандра, а явно кто-то из Дали. Послать за ней?

Комиандр откинулся на спинку кресла, колеблясь. Скрип деревянного стола прошёлся по его ушам остро заточенным лезвием. Во время восстания он чувствовал жар, думая, что худшего уже не испытает. Во время разрушения Стены Тёмного он понял, что старость обострила тот жар, и он был во сто крат сильнее предыдущего. Сейчас не было ни восстания, ни пришествия кого-то, подобного Видии — нет, но множество мелких касаний о раскалённое железо неудач медленно вытравливало жизнь из старого тела.

— Я не могу никем жертвовать. Прикажи всем оставаться в городе хотя бы на несколько дней. Если понадобится кого-то выпустить — выпущу. Продовольствия хватает? Прикажи людям перейти на крупы, если зелень закончится. — Тот кивнул. — Иди.

Доносчик отвесил короткий поклон и вышел за дверь. Маленькая серокожая помощница принесла Комиандру поднос с отваром.

— Спасибо, — прохрипел он и сделал затяжной глоток, позволив горячей травяной жидкости обжечь горло. — Позови Лерну.

Она пришла неохотно, зная, чего он от неё хотел. Впрочем, безделье толкало Лерну и на худшее. Комиандр с улыбкой облегчения встал с кресла и начал свой путь.

Если около недели лаборатория пустовала, сейчас он с любовью оглядел её чернильно-синий сумрак. Не хотелось включать лампу — мерцающие растворы и кислоты рассыпали по многочисленным поверхностям десятки рубиновых, изумрудных и сапфировых отблесков. Словно в сокровищнице знатного дома, где драгоценные камни слепили мириадами бликов и калейдоскопом оттенков.

Время столь жестоко, сколь и справедливо. Отбирает молодость и здоровье, но дарит бесценный опыт. Комиандр благодарил за него свою старость. И за мудрость разглядеть подлинную драгоценность среди гор фальшивых. Роскошь поверхностна и жалка, как позолота на дамском ожерелье, роскошью легко пресытиться и навлечь на себя смерть: ведь ею желают обладать и другие. Лишь науки, как он верил, хватит на каждого, её объятья безграничны. Но и опасны, словно трясина. Она была его силой и слабостью, тем, что даровало краски жизни, но и тем, кто норовит вернуть их обратно.

Комиандр пошатывался на грани разума и соблазна, вышагивая по тонкой линии, словно в резвом танце. Глубина звала, он смотрел туда с желанием прыгнуть. Из трясины словно доносился голос Тобиаса:

— Ты стоишь ко мне ближе всех. Но не поравняйся со мной, ни в коем случае. Забудь. Никто не должен заставить это повториться.

После одного из вечеров, проведённых за дневником, Комиандр услышал это во сне. И стал повторять себе, заучивая наизусть, приняв предупреждение за заботу Высших.

— Я долго думал, что Тобиас пытался мне донести, — он тряхнул головой. — Но одно я знаю: речь шла не о пересадке. Я знаю, это делали в Дали до восстания. И теперь делают, уверен — что бы могло им помешать?

Лерна вышагивала между продолговатыми столами, любуясь отсветами вместе со старым другом. Но голос с искоркой тревоги вмиг рассеял дымку очарования.

— Высшие, он сходит с ума, — гаркнула она и вознесла руки к небесам. — Тобиас, должно быть, именно об этом и говорил. Ты помешан на дневнике. Возвращайся к нам, иначе в один день я спалю его. Даёшь посланным список, они разыскивают противоядие, как мы решили. И всё вернётся.

— Да, разумеется, мы всё сделаем, — кивнул он с тяжёлым вздохом.

«Твой ум и в молодости поддавался азарту и гневу, теперь и вовсе в них сгорит».

Вызванные воины подошли как нельзя вовремя: звучный стук в дубовую дверь перебил Лерну с очередной репликой. Четверо мужчин выстроились в шеренгу перед главой Тандема.

— После отряда Дайзера я долго не решался посылать следующий, — начал Комиандр, оглядев стол и взяв оттуда лист пергамента. — Думаю, бдительность поутихла хотя бы на толику. Через несколько дней отправляю вас в Даль. Химические реактивы, редкие рецепты. Подобий нет ни в моей мастерской в заброшенном селе, ни тут. Вот список и карта. Обвёл старые адреса нужных мест — несколько алхимических лабораторий и госпитали. Может, там же они и остались, а может, и нет. С вами пойдёт какой-нибудь алхимик. Завтра выберу его, и вы отправитесь. Задание секретное. Не привлекать внимания и не раскрывать себя ни при каких обстоятельствах. Если вам понадобится время, я вам его даю. Сколько угодно. Я сам вызову вас и скажу, когда выдвигаетесь.

Ракшасы кивнули и молча покинули лабораторию.

— Ну, а теперь, — он обернулся к Лерне, — продолжим об алхимии. Точнее, о некоторых её последствиях.

Лерна дала слово дослушать дневник, хоть её и пугал вопиющий интерес к личности из далёкого прошлого. Она видела в Комиандре ростки безумия, ровно как и Комиандр видел то же в ней. Её держало желание узнать, стоит ли Тобиас уважения и любви Комиандра по-настоящему. Если да, то… почему?

Глава 13. Целитель и бремя последствий

«Второе декабря. По-прежнему ночую во дворце, чтобы следить за Санджем. Немного совестно перед Рейв — я обещал ей прийти ещё вчера.

Наконец-то дошёл до нынешних событий, где могу подробно всё изложить… Могу, но, увы, не очень хочу. Вчера думаешь, что лучше всё написать, сбросить с себя эту скверну, а сегодня — что нельзя и притрагиваться, только бы не воскресить это в памяти.

Но если она возьмёт своё…

С моего первого опыта в пересадках прошёл год, когда в дверь лаборатории постучали: подопытная Металлик скончалась от сердечной недостаточности при родах. Плод живой, она успела родить сына с даром металлов. Я помог спасти род — то немногое, что успокаивало. Вскрытие подтвердило мои опасения насчёт сердца. К тому же родные говорили: она часто жаловалась на острые боли в груди при беременности и даже до неё.

На похороны мы явились вместе с Сандженисом. Он произнёс печальную и торжественную речь — они всегда удавались ему отменно. Про храбрую женщину, отдавшую жизнь за науку и сотни других, не знакомых ей — а может, даже не родившихся людей. Тем же вечером, когда наша карета отъехала от имения Металлик, Сандж отмахнулся — роды тяжелы сами по себе, и Рейвена чуть не отдала концы, производя на свет их первенца.

Ещё через год умер мужчина. На этот раз Сандженис оправдал его смерть преклонным возрастом. И если во второй раз я колебался, то третья смерть — не оправдываемая ничем, кроме операции — решила окончательно. Юноша был полон сил и тоже хотел сильный отцовский дар — только тело отторгло сердце его покойного отца, и он умер. Здесь меня не смог защитить даже Сандженис. Не смог и отговорить от прекращения этих операций. С тех пор и до сегодняшнего дня я не сделал больше ни одной. И всё чаще мне кажется — и душит одной только мыслью — пересадка сказалась на самом Сандженисе. Сейчас в покоях спит кто-то другой. Это не наш король и уж тем более не мальчик-бродяга с близнецами.

Время тоже причастно к бедам нашего справедливого короля. За его течением я с трудом замечал изменения в Сандже. Он всегда был вспыльчив, мне ли не знать? Толики подозрительности и вросшей глубоко под кожу недоверчивости он также не был лишён: история помнит нескольких заключённых, просидевших в королевской тюрьме около десяти лет без прямых доказательств не то причастности к краже, не то к заговору. Сандж извинялся, прикрывая неохотное согласие отпустить их заученными велеречиями. Но со временем таких заключённых становилось лишь больше. После Кадентии с её Белым Василиском народ Дали потерял былой страх и хочет вырваться из-под власти недостойного сына своей матери. Интриги дворцовых льстецов, месть великих и почитаемых родов, уязвлённая гордость, что вот-вот вылилась бы в ярость. Однако в чём его можно было упрекнуть? Сандж управлял магией, словно приученным зверем. Пересадка сделала его моложе, крепче и живее. Рейвена постепенно оттаяла, а принцы Каррин и Дерент кормились его вниманием. Слуги клялись — в темных коридорах можно было увидеть, как его кожа источает бледный свет. Но… даже после пересадки, с мощью разрушения и исцеления, Белый Василиск был ему не по силам.

Благополучие продлилось недолго. Время от времени он стал жаловаться на хандру. Сначала она шла прерывисто, скачками настроения, потом затянулась — это я видел и по количеству бутылок вина, и по участившимся срывам. Сандж отчитывал слуг за оплошности, каких никогда раньше не замечал, жаловался на каждый нехороший слух о нём, когда раньше просто над ними смеялся… Как будто он стал ранимее. Да, именно — что, если не ранимость толкает человека обрастать бронёй гнева и недоверчивости? Иногда, наблюдая за его упрёками, я воображал, что вижу исходящее от него марево страха и боли.

— Я провожу много времени с Каррином, и, да поймут меня Высшие, он как будто не мой сын, — сказал как-то Сандженис после нескольких рюмок вина. — Весь из себя книгочей и умница. Помнишь меня в его годы? — он рассмеялся.

— Полудикий хулиган, — задумчиво кивнул я, не решаясь на второй бокал, в то время как он осушал третий. — Близнецы, кажется, не ведали с тобой покоя.

— Да… Рулла всё время стонала — Сандж, а, Сандж, пойдём домой, пить хочу. И Мидлен тоже. Они всё хотели одинаково! Даже засыпали в один миг. Ты помнишь их, Тоби? — он улыбнулся улыбкой, что вызвала бы у чуткой женщины слёзы. — Руллу помнишь? Она говорила мне, что ты ей нравишься и что она хочет за тебя замуж, когда расцветёт. А знаешь, Тоби, будь она тут, я бы вас поженил.

Мне оставалось только ухмыляться каждой его реплике.

Он ещё часто говорил о Каррине — а тот всё больше и больше отдалялся от образа отца. Пока шутки не сменились серьёзными подозрениями.

Впрочем, об этом позднее.

Окончательно отобрало мой покой его решение казнить обвиняемого в заговоре. Надо признать, опасения Санджа имели смысл: Даль покорил всесильный белый змей, заставивший неверных умереть, но исцеливший праведных, сила Высших, которую сын Кадентии до сих пор не постиг. И, хоть наш разумный Король держал Даль в мощном, властном, но не жестоком кулаке, люди отошли от былого страха.

— Сынок Стелспатиум без матери — ничто, — я слышал нечто подобное несколько раз. Королевскому роду стоило опасаться соперников за власть — без Василиска они не многим сильнее металлов или элементов, которых жестоко подавляли вот уже три десятка лет.

Наверное, подтверждение опасений стало его последним испытанием.

Доски эшафота зашлись скрипом перед улюлюкавшей толпой. Обвиняемый был лысым и сутулым, он не мог скрыть, что плакал. Палач вёл его, подталкивая меж лопаток, пока он мямлил, что невиновен и яд ему подложили. А когда настал час топора, Сандженис громким возгласом заставил палача замереть с поднятым в воздухе лезвием. Затем поднялся по ступеням эшафота и протянул руку. Замешкав от непонимания поначалу, палач медленно протянул топор ему.

— Пусть эта казнь послужит устрашением каждому заговорщику, — Сандженис возвышался над толпой монументом. Грозным, могущественным, сродне свирепому зверю. Его голос был резким, сильным и стучал молотком в каменоломне. — Моя мать не станет последней из правящего рода. Её место занял я, а моё когда-нибудь займёт мой сын. И если Стелспатиумы не устрашат вас Белым Василиском, мы придумаем что-нибудь ещё. Клянусь короной. Я сам свершу это правосудие. Пусть видят. Пусть знают, как опасно нас гневать.

Ярость переполнила его — даже ресницы, казалось, загорелись. Сандженис замахнулся с такой силой, что голова приговорённого оторвалась с первого удара.

И словно в ответ на его первое смертоубийство Высшие решили поглумиться — следующий заговор против Короля свершился через два дня! В порцию залитой соусом говядины подлили отвар двух несъедобных трав, как я понял — такой же жёлтый и чуть маслянистый. Несчастным кухаркам чудом удалось избежать его гнева в оба раза. Благо, его разум был не настолько чёрен: эти женщины работали в дворцовой кухне ещё когда Кадентия носила его в утробе.

Мне потребовалась ночь борьбы за его жизнь, но мы выиграли. Днём позже я предоставил Санджу прямые доказательства того, что в обоих случаях яд был одинаков. Тот самый, подброшенный, как выяснилось, ни в чём не повинному огороднику в теплице. И тогда он зашёлся криком и запустил в меня первый попавшийся фолиант. Говорил — нет, кричал! — чтобы я не смел разглашать его ошибку. Как же приговорим истинного заговорщика, спросил я, и Сандж решил проблему быстро. Его посланцы споили пойманного преступника его же ядом и отвезли тело в лес глубокой ночью. Больше никто, кроме червей в земле, о нём ничего не узнал.

Прошло ещё несколько лет, Каррину уже исполнилось шестнадцать, а Деренту — тринадцать. А Санджениса годы делали гневливее и подозрительнее. Он собирал совет, а после роспуска за глаза обвинял каждого в том, что они хотят его подставить.

Разумеется, кому как не мне приходилось сидеть с ним ночами и уговаривать успокоиться? Помнится, после нескольких кружек Ритто он оттаивал, благодарил меня и отсылал обратно в лабораторию, давая отдохнуть. Но в первое время нельзя было расслабляться. Приходилось шествовать за ним чуть ли не по пятам и справляться о его расположении духа. Донесли в одну ночь, что перед тем, как все ушли спать, кто-то слышал в королевских покоях крики Рейвены. Никто не решался войти, зная вспышки ярости Санджениса в последнее время.

К слову, о Королеве. Она никогда не говорила прямо, что после нашего с Санджем приказа взять её под охрану не желала знаться с обоими. Впрочем, одна злоба в её взгляде стоила многих слов. Но если Сандж её муж, Король и покровитель, перечить которому возможно с трудом, то кто я? После пересадки пытался принести извинения и объясниться — отвергла. Гнуснейшим образом, накричав прямо в главном коридоре дворца, перед лакеями, придворными господами и даже собственными детьми, приказав, чтобы я убирался вон. Можно удивляться сколько угодно, но после того дня мы не разговаривали около полутора лет — наверное, даже успев забыть, как звучит наш голос. Вот так — жить во дворце, проходить мимо друг друга на торжествах и держаться с нарочитым холодом. Сандженис так и передал — она не желает видеть меня при себе и Принцах и просит заменить любым другим врачевателем. Он принял её каприз со снисхождением, а передо мной извинился.

— Ты принимал у этой змеи все её роды. И я буду благодарен тебе всю жизнь. А она — беспокойная назойливая женщина, не растрачивай на неё нервы, — говорил он, словно желая сплюнуть немного яда.

Я, конечно же, мог повторить его слова хоть сотню, хоть тысячу раз. Я даже не отрицаю, что Рейвена назойливая, такие мысли посещали меня и без подтверждений Санджа. Она и вправду могла войти в лабораторию, начать расспрос о содержимом каждой увиденной склянки и засушенном пучке травы прямо во время какого-нибудь опыта. Зачем ей это нужно? От безделья — она отвечала честно. Только вот занятости остальных, она, увы, не видела. Иногда на её неумеренное любопытство сетовали мои подчинённые. Она обнимала, когда того не хотелось, смеялась, когда нужна была тишина. И никогда не видела в наших улыбках усталости.

Но Высшие знают — женщины, заслужившей столь страшной доли меньше неё, я не видел.

Осознал, что тогдашний разлад с Её Величеством продлился около четырёх — четырёх! — лет. Разумеется, как это обычно бывает, со временем или я, или она стали задавать друг другу отвлечённые вопросы. Кто-то из нас отвечал, и мы разбредались. Рейвена ясно давала понять: ближе она уже не подойдёт.

Я бы, наверное, забыл о ней, не скажи однажды Сандженис за светским ужином, глядя на пустующий стул жены:

— Супруга больна, господа, и просила прощение за отсутствие.

Помню, как во мне взыграло злорадство: какой врачеватель вылечит её быстрее меня? Замена не была сильна и вполовину. Однако гордая Королева предпочла терпеть…

— Неужели Тобиас не знает средства вернуть её к жизни? — не без ехидства спросил один из советчиков Короля.

Ах, дорогой, вашей проницательности и осведомлённости о моих возможностях можно только позавидовать!

Сандженис в тот миг как-то странно поёжился, словно сторонясь и меня, и их. Длилось это всего мгновение. Он быстро нашёлся:

— Мой добрый друг гениален, но ни один врачеватель не в силах исцелить недуг с названием Отвратительный Характер. Особенно у женщин: они, увы, часто становятся жертвами этой гнусной болезни.

Все за столом рассмеялись, кроме меня, знавшего, что Рейвена выходила на светские приёмы всегда, как сильно бы они с Санджем ни ссорились. Спрашивать у Санджа не имело смысла. Обвиняя каждого во лжи, сам он не отставал. Спрашивать слуг, вряд ли знавших о происходящем точно, тоже. Оставался прямой и самый тернистый путь. Сославшись на дела в лаборатории (сомнительное оправдание во время светского ужина — меня спасла наша крепкая дружба с Королём) я поднялся на второй этаж дворца. Вечерело. В коридорах царствовал свет канделябров, ковровая дорожка цвета граната шла по прямой, виляла на поворотах, бороздя каждый ход во дворце. Иногда ощущаешь темноту, будто та живая. Ты в помещении, свечи горят, мелькая десятками огоньков… и всё равно темно. Даже глядя на белое-желтое пламя. Так же было и там.

Как я удивился Рейвене, идущей навстречу! Она, конечно, шла не ко мне. Смотрела вниз, а на волосы натянула карминовый платок — золотистая бахрома прикрывала половину лба и впавшие щёки.

— Здравствуйте, Ваше Величество.

Рейвена подняла на меня равнодушный взгляд и кивнула. Секунда, и она молча продолжила шествие по коридору.

— Гости спрашивают вас. Неужели мой заместитель вас не вылечил?

— Я здорова, — хрипло отозвалась она. — Не пойти было моим собственным желанием.

Глупо было надеяться, что она ответит внятно. Пошёл за ней, уже удалившейся к ближайшей лестнице из белого мрамора.

— Почему я должна была встретить тут именно вас? — Она поняла, что я буду настойчив.

Свет канделябра словно выжидал нужного мига, чтобы обратить прямой белёсый луч на её щёку.

Тут-то всё и прояснилось.

— Что это? — За мягкой пудрой на лице проглядывалось тёмно-синее пятно. Стоило мне задеть его пальцем, Рейвена скривилась в болезненной гримасе и отвернулась.

— Покиньте меня. Это приказ.

— Кажется, не пошли вы не по собственной воле.

Рейвена взглянула на меня глазами испуганного зверя, одёрнула руку и стремглав спустилась по широкой мраморной лестнице, ведущей в кухню. Лишь отблеск бежевого платья мелькнул на прощание. Спустившись следом, я набрёл на развилку из освещённого коридора и мглистого. По краям первого — мешки с картошкой и между ними широкая двустворчатая дверь. Зашёл. Дворцовая кухня простиралась на десятки метров в длину и вширь, повсюду миски с вымытыми помидорами из теплиц, луковицами и широкими листьями зелени. Красные от жара и натуги поварихи сновали туда-сюда. Я одёргивал одного слугу за другим, и они смотрели на меня непонимающими глазами.

— Господин, с чего бы ей здесь взяться?

— Она не приходила сюда раньше? Вчера, например?

Полная вихрастая кухарка недоумённо мотнула головой.

Я обошёл всю кухню, старательно выискивая её через проносящиеся мимо подносы и курящийся из кастрюль пар. И вышел, поняв: она наверняка зашла в тёмный коридор, чтобы сбить меня с толку. Хитрая, но временами безумно глупая женщина, она боялась даже помощи!

Не стал заглядывать туда: она наверняка поднялась наверх и успела запереться у себя. И, конечно же, лишила себя ужина.

— Прикажите принести ужин в королевские покои, — попросил я у кухарки, вернувшись обратно.

Позже Рейвена призналась, что именно так и поступила: забежала в тёмный коридор и проследила, как я вошёл на кухню, а потом ушла к себе. Она сразу же поняла, что суп с олениной для неё тем вечером выхлопотал я.

Прошло несколько дней. Поговорил с несколькими её фрейлинами, каждый раз натыкаясь на один ответ: королева стала скрытна и почти не выходит из комнаты. Лишь изредка впускает детей или сама навещает их опочивальни. Особенно Каррина, их первенца. Я спрашивал о Сандженисе, и наши подозрения сходились: в стенах королевских покоев свершается насилие.

И это был Сандженис Стелспатиум, мой самый близкий друг. Это был тот, кто хлестал служащих во дворце мужчин за то, что те бьют жён и детей.

И вот он, переломный день, когда крики супругов грохотали по всему дворцу. О, ведь были не только крики — кто-то явно стукался о стену. Малолетняя смуглая служанка тотчас прибежала ко мне в покои, как к человеку, пытавшемуся хоть что-то понять. Наверняка Рейвена и двое принцев до сих пор благодарны ей за тот порыв.

— Крики! Королева плачет! Его Величество гонит всех слуг от покоев. В моего старшего брата он бросил какую-то шкатулку, теперь висок кровит… — бормотала бедняжка со слезами на глазах.

Как ближайший друг Короля, Тобиас Санарен был более привилегирован и вряд ли получил бы шкатулку в висок. С этой мыслью я не без волнения приоткрыл дверь.

Я подхватил пресловутую шкатулку, как единственное подобие оружия. Но сперва стоило опробовать дипломатию.

— Учишь её жизни? — я старался говорить как можно спокойнее. Шкатулка была благополучно убрана за спину. Наверное, даже в кузницах не так жарко, как было там. — Совсем вышла из-под контроля?

Чего Сандж ожидал услышать меньше всего, так это слов поддержки. Помню, как в его взгляде мелькнуло изумление, затем — благодарность.

— Ты один понимаешь.

— Убийство репутацию Короля не скрасит. Насилие тоже. Подумай, что будет твориться в Совете и в народе. Не давай им повода усомниться в тебе. Может быть, вам лучше спать в других покоях? Перевести Её Величество подальше. — Я осторожно подбирался ближе к Королеве, но она боялась поднять на меня глаз. Только без пользы вжималась в стену, мелко дрожа.

— Уводи, — брякнул Сандженис и остановился у двери. — Она на твоей совести. А я…

Наверное, он хотел выйти. Но что-то подвело его, он качнулся.

— А-а! — Сандженис не принадлежал к тем, кто не терпит боли. В юности он свалился с лошади и сломал ногу, ещё раньше он сломал плечо, терпел язву желудка.

Раз после выкрика он согнулся пополам, повод для тревоги был весомый.

— Сандж, — я метнулся к нему. Сначала он неразборчиво что-то бормотал, протягивая ко мне трясущуюся руку, затем пискнул — да, пискнул! — и обмяк, медленно закрыв глаза. Я пощупал лоб, покрывшийся холодной испариной, затем запястье — был слабый пульс. — Обморок.

— В последнее время они у него часто, — послышался за моей спиной тихий голос Рейвены. — Я молилась, чтобы он упал до того, как успел бы меня придушить. А когда просыпается, будто ничего и не помнит. И снова спокойный, равнодушный…

Я приподнялся и развернулся к ней, теперь увидев не менее весомый повод для тревоги.

— Где ещё?

Рейвена опустила дрожащую руку на живот. Она сжала губы и немного вытянула шею, ясно дав понять, что ещё немного — и разрыдается.

— Потерпите, — прикоснулся к её животу. — Ещё есть? — она указала на оба бедра и правую грудь. — Сколько их?

Не могла даже выговорить, заикаясь и топя слова во всхлипах. Иссохшая, ссутуленная, израненная — она так долго скрывала это от чужих глаз!

Разумеется, Сандж не мог показывать такое на важных ужинах. Разумеется, он даже не допустил в покои целителя, того самого, что меня заменил.

Когда она могла с уверенностью сказать, что больше не чувствует боли нигде, я вывел её в кабинет по соседству с покоями, а сам вызвал помощников.

Мы обследовали его и перенесли на кровать. По словам Её Величества, после участившихся обмороков Сандженис вновь становился спокоен и умиротворён на день или два. Предположений не было. Умственное расстройство? Приступы ярости? Что? До сих пор не определил точно.

Я выждал ухода последнего из помощников и тихо отпер дверь кабинета. Рейвена не сидела, а, скорее, растеклась в кресле мужа, склонив голову вбок.

— Вот так, — шепнула она. — Он и Каррина так иногда бьёт. Однажды Каррин увидел, как он меня по щеке ударил, так набросился с кулаками. Они подрались. Я никогда не видела, чтобы мой мальчик был таким свирепым. Но Сандж и его чуть однажды не придушил. — Я бесшумно закрыл дверь кабинета и подошёл к ней. — Я не знала, что будет, если попрошу у кого-нибудь помощи. Вдруг он узнал бы? Он запретил мне показываться на людях — и вообще к кому-либо подходить. Говорит, за всё будут отвечать дети. Каррин, наследник. Вот и сижу, терплю. Он ведь может, Тобиас. Раньше я бы не поверила, но сейчас говорю, что вижу: Сандженис может убить.

— Каков повод?

— Говорит, что изменяю, что дети не от него. Кто ему это внушил? Откуда? Никогда он во мне и детях не сомневался — неужели науськали?! Не знаю, откуда он взял бы доказательства — у кого ещё есть василисковый дар? — она присела на стул с высокой спинкой и безрадостно засмеялась.

— И как он это объясняет?

Рейвена засмеялась ещё громче:

— Представьте себе, господин, он никак это не объясняет! — настал миг, когда смех обратился в всхлипы. Она закрыла глаза и вытерла накопившиеся слёзы, прочертив на щеках влажные линии от пальцев. — Он сходит с ума… я говорю ему очевидное. Говорю про цвет глаз, волос и про дар у Каррина, а он будто не слышит. Только демоны умеют лишать разума. Это от них он ослеп, — не выдержав тяжести собственных слов, Рейвена зашлась громкими рыданиями. Когда я подошёл к ней с протянутыми руками, то удивился, как смиренно она их приняла. Как привстала и безропотно положила голову мне на грудь. — Спасибо, Тоби… спасибо тебе.

Тогда внутри шевельнулось нечто, мне не свойственное. Я поднял её на руки и донести до обитого зелёным бархатом дивана. Она смотрела на меня изумлённо, впиваясь цепкими пальцами в плечи, но так не произнесла ни слова. Когда мы оба уселись, даже не убрала ног с моих колен.

— В этот раз он видел меня с придворным господином. Вальзер всего лишь оказался немного внимательнее остальных и справился о моём самочувствии. Мне так хотелось с кем-то поговорить. В последнее время я взаперти. Совсем с ума сходила. Он угрожал, что запрёт меня в других покоях и запретит выходить даже к мальчикам. А их и вовсе обещал проверить… попросить, чтобы ты проверил и доказал чужое отцовство.

Это было выше моих сил, моего понимания, моего доверия.

— Как давно он это говорил? Вчера?

Рейвена странно дёрнулась.

— Может быть, месяц назад… или полтора.

С каждым её ответом мне делалось всё хуже. К помутнениям рассудка прибавились провалы в памяти, иначе он бы давно посвятил меня в свои опасения насчёт Рейвены и детей.

— Нужно его обследовать. — Менее очевидного шага мой раскалённый ум так и не предложил.

— Можешь попытаться его усмирить, но лекарства от слабоумия ты ещё не придумал, — ответила Рейвена. — Я не хочу жить с этим. Я сброшусь с окна, если он тронет их. Он всё чаще вспоминает Каррина… он ненавидит его за то, как он на него непохож! Ну не безумие ли?

Помню, несколько секунд я смотрел на Рейвену совершенно отупевшим взглядом. Лекарства от слабоумия нет, а всё, что есть — это успокоительное, но действует оно медленно и способно убить при превышении крайней дозы. А от приступов бешенства вроде тех, что находили на Санджа, меньшая доза бессмысленна.

— Спаси, — проскулила она, и на тёмные глаза вновь навернулись слёзы. — Пожалуйста, Тоби, пожалуйста… Нас всех. И Каррина особенно. Моего мальчика. Дерента тоже, но его Сандж как будто вовсе не видит. Прошу, Тоби, я сделаю, я всё сделаю! Я останусь тут, если потребуется. Только скажи, что мальчики будут жить, мои… мои… — она вцепилась в мои руки и примкнула к груди макушкой. Через холщовые брюки я почувствовал несколько слезинок.

— Нужно время.

— Что я буду делать, пока вы думаете? — простонала она. — Как спасаться?

— Так же, как я его усмирил. Признайте его правоту. Потакайте. Не допускайте спора.

В её глазах вспыхнула неожиданная злоба.

— Правоту?!

О, женщины… похоже, мужчины правы в уверенности, что все вы одинаковы. Рейвена, уж от вас, отнюдь не глупой, я такого не ожидал.

— Вам нужен ещё один синяк? Или удушье? Я на вашей стороне. И истина тоже. Неужели вы не поняли?

— А что вы предлагаете?.. — спросила она осторожно.

Уходить. Я хотел простейшее, но действенное.

— Мне нужно обдумать… куда поселить… приютить… В вашу усадьбу не получится. К людям нельзя. Сдадут за деньги. А если не сдадут, Сандж вытрясет ответ силой. Держитесь. Ждите, я что-нибудь придумаю, — я по-прежнему смыкал руками её лицо, словно небольшую овальную вазу. — Только ждите.

Итак, четвёртое декабря. Я позволю называть этот дом и своим тоже. В конце концов, здесь уютно и меня, думается, не хотят выпускать. Новый дом, где Её Величество ждала меня уже долго, а когда увидела в дверях, тут же повела в небольшую кухню за круглый накрытый кружевной скатертью стол и накормила. Так сытно меня кормила только тётушка в моём далёком детстве — стоя надо мной и сетуя на мою худобу. Высшие, они с Рейвеной похожи, словно сёстры. Теперь здесь я, покой и мой дневник, которого не коснутся опасные руки. А значит, имею право записывать всё до последней мелочи. Да… от скверны решительно нужно освобождаться. Чем больше пишу, тем чище мой рассудок.

Это была неистовая буря мыслей. Они ощущались. Каждая касалась меня метко брошенным острым камнем.

Но что же ещё Кровавый Гений может предложить во спасение, как не кровь? Ракшасовой в моей лаборатории имелось немало. Благодарю времена, когда меня интересовал всякий труп и всякий дар. Сандженис с пожиманием плеч вопрошал, почему я так стремлюсь набрести на серокожий труп. Простите, господа. Простите Тобиаса. Этого блаженного вели азарт и, конечно, жадность. Ракшасы, мол, хитры, проворны и жестоки, и сердца их сделают людей такими же — так говорил мне Король, защитник каждого существа в Звёздной Дали… каждого, кроме ракшасов. Благо, мой великий дядюшка не вскармливал нас этими предрассудками.

Стоило немалых трудов пробраться в их район так, чтобы не быть зарезанным или застреленным. Любые сделки с серокожими преследовались законом ещё до времён воцарения Кадентии — и их, и нашим. Но законов много, как и обещаний, которые нужно всенепременно исполнить. Одно может обойти другое при правильном, а точнее — нужном истолковании. Закон нарушался с обеих сторон — это не было секретом. И по нашим улицам бродили обращённые ракшасы, и я… Кровавый Гений, отчаянный, совершенно обезумевший от переживаний, прокрался к ним, испив ракшасову кровь и став Тобиасом с кожей цвета щебня.

Там были приюты, из которых выходили будущие воры, пьяницы и грабители. Увы, печальная явь такова: воров среди сирот немало. При деньгах у этих несчастных светятся не только глаза, но, наверное, и душа. Душа имеет ножевые ранения в виде воспоминаний о побоях, голодных днях, созерцании еды в окнах домов более удачливых, богатых, лучше устроившихся. А чем они хуже? А ничем.

Что ж, пусть Кровавый Гений и не имеет достаточно благоразумия, но денег у него хватит и на правнуков (однако прежде этому крайне тяжелодумному и нерешительному человеку стоит завести хотя бы детей). Подкинуть в воздух один золотой змей для лучшего обозрения — и малец твой.

— Обратись, я помогу тебе проникнуть в Королевский дворец, а потом пустишь слух и исчезнешь, как пришёл, — сказал я.

— Змеев никто не примет, — почти выплюнул он при виде жёлтой монеты Дали. — Кто-нибудь отберёт у меня их и донесёт о сделке с человеком. Это хуже воровства.

— Тогда я дам расплавленное золото. Или подарю драгоценные камни. Взамен за молчание. Полное. До конца твоих дней.

Хоть и робко, но он согласился.

Почему именно ракшас? Я хотел использовать во благо их худшие черты. Хитрость, изворотливость — даже раскатистый сладкий говор, столь похожий на говор придворных льстецов.

Он обращался в девушек-служанок с бронзовой кожей, в чопорных господ во фраках, однажды примерил облик фрейлины, донёсшей, что…

… Королева Рейвена с обоими Принцами сбежала из дворца. Ночью последнего осеннего месяца, переодевшись в самое дешёвое из сотни своих платьев и переодев детей, стянув волосы в тугой узел и накрывшись капюшоном.

Куда? О… личина служанки доносила, что Королева сбежала на Молочные Водопады на западе Дали, личина господина — что слышал, будто Рейвена идёт к самой Скале Святости и прислала письмо, что вернётся, когда отмолит грехи. К слову, я и впрямь заставил Рейвену написать это письмо. А личина фрейлины подытожила слова господина: кто-то видел Рейвену у подножия Скалы мёртвой. Высшие даровали ей смерть за тяжесть грехов — супружеской неверности и гнева. А Принцы пропали без вести и наверняка спасаются бегством.

Чьи-то слухи повторялись, чьи-то расходились, кто-то сталкивался в спорах, а кто-то дополнял чьи-то догадки. Одна нить перекручивалась с другой, затем третья, четвёртая. Клубок лжи рос пугающе быстро. Во дворце началась суматоха, на Короля нахлынула река вопросов и обвинений. Кто-то догадался, что «побег» был свершён из-за насилия над ней и детьми. Ведь он не раз говорил, что подозревает, будто он этим детям не отец (несмотря на его дар. Даже несмотря на это! Самое очевидное доказательство его заблуждения!). Меня преследовало чувство, что Сандж напряжён не столько из-за их исчезновения, сколько из-за шума во дворце, в Совете, среди слуг. Он не делился со мной мыслями, предпочитая угрюмое одиночество в кабинете.

А мне пришлось возглавлять поиски и высказывать возможные предположения: добрый господин Тобиас был вторым после супруга и некоторых фрейлин, кто знал Королеву ближе и дольше всех. Что ж, вычерчивая на карте Дали линии их пути, я старательно огибал истинное убежище.

К слову, о нём. Это замечательный, пусть и не слишком большой, двухэтажный дом с огородом и узкой террасой. Клянусь, он не казался мне таким замечательным в сумраке, когда я вновь выпил ракшасову кровь и принял иной облик, чтобы посмотреть его. Сто пятьдесят золотых змеев за один лишь пейзаж. Рейвена не скупилась — чем меньше соседей, тем спокойнее. Место у косогора высокого крутого холма, недалеко — лес, а чуть южнее простирались пашни и фермы. Оплот умиротворения. Закаты и рассветы здесь раскрашивают облака в перламутр светлыми красками. Стрекотание цикад и звуки кукушки где-то в отдалении немного оживляют тишину. Ещё ни разу за это время тут не дуло сильного ветра.

Это, должно быть, десятый день пребывания тут Рейвены и Принцев, а третий — мой. Большую часть времени провожу во дворце.

Ночь. Наверное, все, кроме меня, давно спят. Пора и мне».

— Догадываешься, что самое досадное? — оторвался от страниц Комиандр, посмотрев на сидящую напротив Лерну.

— Тобиас так и не понял, причастен ли к его безумию он сам или повлияло что-то со стороны?..

— Именно, — кивнул Комиандр. — Иногда мне казалось, кто-то намеренно вырвал из дневника часть страниц. — Он был готов ударить закрывшийся дневник о стол, за которым читал. Злость проходила, а потом возвращалась — приливами и отливами. Комиандр ощущал себя кидающим гальку в каменную стену с глупой надеждой её разрушить. Так долго пытаться разобрать, вчитаться в каждое предложение и не находить вожделенных ответов. Осознание бессмысленности попыток наполняло ноющей болью всё его тело и даже рассудок. Однако боль наскоро сменялась злобой и решимостью.

— Тебе и в молодости так казалось? — усмехнулась Лерна.

— И в молодости, — уверенно кивнул Комиандр. — Читал и понимал, что словно по отрывку украли. С каждого дня.

***

Если первые два сна Дина незамедлительно показала Роберту, то сейчас он вдали, ещё не вернувшийся с задания, и делиться больше не с кем. Они пробовали приобщить Уильяма Металлика, но недоверие всякий раз брало верх, и вскоре они оставили эту затею. Нелли Дина тоже не нашла, встретив в её сакле Фиру и узнав: сейчас она с госпожой Джулией. Исцеление Нелли стало бы незаменимым помощником в госпиталях — заживляло бы кожные повреждения вдвое быстрее дара обычного Санарен, в то время как последние быстрее боролись бы с инфекциями и миазмами. Целительница вернулась в дом, грустя: уж эту часть истории хотелось рассказать даже больше, чем две предыдущие.

Ведь ни в одной мрак не был так густ.

«Наверное, их вижу я, потому что Тобиас — мой родственник», — Дина пришла к этому выводу давно, поразмыслив ещё после первого сна вместе с Робертом. Он согласился. Через некоторое время он предложил им с Нелли прочесть дневник, и когда Нелли вручила его с подавленным видом, Дина только усмехнулась и сказала, что она слишком чувствительна. Однако, дочитав, она прекрасно поняла её чувства.

За окном синела ночь, неожиданно тёплая для конца ноября. Тьма опустилась на комнату куском чёрного шёлка. После очередного обморока Сандженис уснул в покоях, а Рейвену отвели в другие. Она потушила последнюю свечу в канделябре ещё два часа назад и пристроилась на краю кровати в платье, простотой равному домотканому. Сердце пылало огнём надежды на лучшее, заливая промозглые уголки души ярким рыжим светом. Она боялась бы больше, не положись она на гения.

— Рейв, вот, — и Дина обернулась на зов вместе с Королевой. Тобиас тихо вошёл в покои и поставил на белую тумбу раствор с кровью ракшаса. — Сначала выведу вас, потом Принцев.

— Дерент боится вида крови, — бросила она и нахмурилась. — Наверное, стоит подлить немного в сок или компот, но боюсь, ещё учует и выплюнет. Не могла подумать, что воспитаю неженку.

— Он ещё совсем мал, Ваше Величество, будьте снисходительнее, — ласково ответил Тобиас. Высшие видели, как часто он оправдывал обоих Принцев перед расстроенной матерью.

— Ему тринадцать, — возразила Рейвена, ощущая бессилие. — О Высшие! Я становлюсь похожа на Санджа в сомнениях — теперь мне кажется, что Дерент не мой сын. Я в десять лет умела перевязывать раны и держать в порядке весь наш дом.

— …потому что не имели мамы и жили тяжело, — заметил Тобиас, откупорив собственную склянку с ракшасовой кровью и выпив половину. — И вряд ли много читали или хорошо знали грамоту, потому что гораздо чаще лазили по деревьям и пололи сорняки.

Рейвене не оставалось ничего, кроме как рассмеяться и признать его правоту. Это сейчас время и положение сделали её начитанной, степенной, медленной и изящной в каждом жесте, но детство она провела с мальчишками, бегая и лазая по крышам и деревьям.

— Ох, нет, Дерент совсем не как я, — она с улыбкой замотала головой, мысленно окунувшись в воспоминания.

— Ваше Величество, выпейте уже скорее, Ютт с вашими вещами уже добрался до дома и должен вернуться, — Тобиас издал смешок. — Вы не пили случайно вино на ужин?

— Я так много говорю? — она удивилась и снова рассмеялась. — О, Ютт, вы же оставите его с нами?

— Разумеется. Для вас нет слуги преданнее, чем названный сын.

— А сами? — поднеся банку к губам, Рейвена отхлебнула раствора. Железо и вода, окрашенные в алый. Людские предрассудки взращивали веру, будто ракшасова кровь воняет по-особенному.

Глядя на Тобиаса, Рейвена удивлялась. Она знала — человека можно и нужно воспитать достойно. Но он казался воспитанным с рождения, словно наученный ходить мягкой и бесшумной поступью… и при этом властным, даже беспощадным в работе. Иногда Рейвена задавалась вопросом, откуда он берёт силы улыбаться, в то время как она давно бы уже начала кричать. Она видела его двоюродных братьев и сестёр, росших с Тобиасом под одной крышей и во сто крат менее учтивых.

— Лучше обратиться в мужчину, — посоветовал он и сам примерил личину упитанного рыжего конюха в грубой одежде с жёлтыми прутиками соломы.

Она обратилась в одного из других конюхов. Так они зашли в покои сначала Каррина, а после Дерента. Там их вновь ждала темнота.

— Вам придётся, — строго сказала Рейвена, когда оба её сына стояли перед ней без малейшего желания выполнить приказ. Но Каррин умел подавлять неприязнь и первым опорожнил половину литровой банки. Если он испытал на себе гнев и безумие отца, Дерент знал о причинах их побега лишь понаслышке. А потому вопрошал — зачем? Куда? И почти с плачем умолял мать смилостивиться.

— Может, добавить ещё воды в раствор? — обеспокоенно спросил Тобиас, пока Дерент корчился, а Рейвена стояла, разъярённая. Наверное, в тот миг она казалась и Тобиасу, и сыновьям беспощадной.

Казалось, чудо помогло капризному Деренту удержать в себе выпитое.

Лабиринт чёрных ходов разветвлялся так витиевато, что не диво было заблудиться. Тобиасу стоило немало времени и трудов изучить каждый поворот и коридор.

В темноте Рейвена едва понимала, куда он их вывел: небольшой и безлюдный задний двор с несколькими колодцами и забором из дубовых брёвен. Казалось, за полтора десятка лет жизни во дворце она так и не узнала о некоторых его уголках.

В крытой повозке их ждал Ютт. Тобиас дал ему знак, и он впустил четвёрку грузных мужчин в рубахах и простых кожаных жилетах. Повозка двигалась в ночи, тихо скрипя колёсами и подпрыгивая при кочках. Сначала миновали сады и берёзовые перелески, затем расстелились поля. Чем дальше, тем сильнее Ютт хлестал пегую лошадь с белой гривой. Рейвена облокотилась на поручень и вдыхала прохладный воздух с первыми дуновениями зимы. Дерент сжался и скулящим голосом вопрошал, что будет дальше, куда их повезут и зачем они перевоплощались. Каррин принялся объяснять.

— Неужели никто не слышал наших шагов? — спросила она, посмотрев на Тобиаса — то есть, на упитанного рыжеватого мужчину. Ей вдруг стало смешно от того, как сильно они преобразились. Даже если кто-то слышал — уж точно не поймут, что сбежала Королева с детьми.

— Это самый маленький и безлюдный двор из всех. Кажется, про него все забыли. Поэтому я так долго водил вас по чёрным ходам. Признаться, это так далеко, что сам чуть не заблудился! — Только манера речи выдавала в столь далёком от изящества и галантности мужчине Тобиаса. — Раствор был рассчитан на час. Готовьтесь, скоро личины спадут.

Они высадились возле громоздкого бирюзового холма — тут приказал остановиться Тобиас. Личины к тому времени успели исчезнуть. Рассвет пробивался через линию горизонта, робко осветляя небо у самых полей. Неподалёку росла полоса деревьев, затем шли кусты. Ни одного дома поблизости… даже того, куда они должны были приехать. Пугающая пустота с морозным воздухом.

— Что происходит? — Рейвена похолодела. Одного мига хватило, чтобы воскресить подозрения: что это ловушка, что всё это время Тобиас играл на своего друга Короля, а она доверилась ему всецело и безрассудно. — Что происходит? — закричала она так громко и злобно, что Ютт и Тобиас дёрнулись. Рейвена тут же схватила Дерента — младшего из сыновей — и спрятала за спину. Руки её дрожали, волосы напоминали чёрную гриву — мышь превратилась в львицу.

— Заклятье невидимости, — сказал Каррин, и Тобиас захохотал.

— Мой славный мальчик! Ваше Величество, — он протянул к ней руки, — как вы могли? Или вы обезумели от страха, или я успел так пасть в ваших глазах, что вы едва мне верите? Дом здесь. Ближе, чем вам кажется. Ведь вы сами просили меня скрыть его от посторонних глаз как можно тщательнее. Не помните?

Наверное, каждый по очереди посмотрел на неё, как на слабоумную. Робко отпустив побледневшего Дерента, Рейвена стала всхлипывать.

— Он мучил её так, что теперь она пугается всего, — мрачно сказал Каррин и первым подошёл к матери, чтобы успокоить. — Ведите быстрее. Ей нужен отдых.

— Вам всем он нужен, — вздохнул Тобиас, подобрав сундук с вещами Принцев. — Рейвена, совсем скоро вы успокоитесь и заживёте новой жизнью.

— У меня был дар сопротивляться ударам отца хотя бы немного, — ответил Каррин, ведя мать за собой. Высокий и прямой, как клинок, да и выкован он был, казалось, тоже из стали. — А ко мне она приходила в синяках. Дайте ей комнату, остальное сделаем сами. — Словно в ответ на эти слова Рейвена ещё крепче обняла старшего сына.

Лишь в пяти метрах от порога воздух будто сгустился, обретая цвет и форму. Дерево досок, белый облицовочный камень стен, плетёные ворота.

— Новостройка пусть и небольшая, но аккуратная. Дерево новое — светлое ещё, — говорил Тобиас, отперев калитку и войдя первым.

Рейвена вошла следующей и оглядела небольшой двухэтажный дом, купленный ею за сто пятьдесят золотых змеев. Террасу на первом этаже окружала полоса земли, окаймлённая булыжниками. С другой стороны дома Тобиас указал ей на огород. Всё это предстоит возделать ей — но теперь уже не Королеве Дали, а обыкновенной Веттель, повелительнице злаков, любящей земледелие уже потому, что росла среди огородов и играла под тенью садовых деревьев.

— Как похоже на… дом, — сказала она и поняла, что улыбается. Может, Каррин сдержанно промолчит на вынужденную смену обители, а Дерент будет негодовать открыто, но сейчас Рейвена могла бы осадить обоих. В её доме, отчем доме, тоже стояли плетёные кресла и даже столы — низкие, с кряжистыми ножками. Рейвена обходила каждую комнату, наблюдая, как из окон льётся пурпурный рассвет, отражаясь маревом на половице, столах и кроватях из тёмного дуба. Пусто и несколько одиноко, но ненадолго. Она уже видела, как будет вдыхать в свою новую обитель жизнь.

— Тобиас! — Рейвена застала его одного в коридоре второго этажа, возле перил. Как всегда, бесконечно учтивый, он двинулся навстречу. Она замерла, желая высказать тысячу слов, но без сил выбрать хотя бы несколько достойных. — Вы — наш герой и спаситель. Я и мои дети будем обязаны вам всю жизнь.

Тобиас скривил губы в лёгкой задумчивой улыбке.

— Вы не будете здесь вечно. Если захотите, конечно, сможете остаться, но из-за Каррина вы, наверное, вернётесь. Через год ему семнадцать, в этом возрасте и Сандж стал Королём.

— Если он подпустит его к трону, — она помрачнела.

И он помрачнел следом.

— Мы ещё решим, как избавить его от недуга. Не делайте опрометчивых выводов, Ваше Величество. Я вижу вашу ненависть. Знаю, что он её заслужил. Но вы не отнимете мою преданность, как бы ни старались.

— Но если надежды и вправду нет… — робко сказала она.

— Я вытащу его так же, как вытащил вас, — в его напряжённом голосе зазвенел металл.

— Что ж, мне остаётся только пожелать вам удачи, — проронила Рейвена.

Хоть Каррин и обещал уложить мать первой, они с Дерентом уснули на одной кровати в их комнате сразу, едва вошли. Рейвена не стала тревожить сон, несмотря на неприготовленную постель. Только улыбнулась и тихо затворила дверь.

Прошло несколько дней, Тобиас покинул их на третий. Рейвена слышала робкие предложения помочь от Ютта, капризы и возмущения от Дерента, когда больше всего нуждалась в советах Тобиаса. Перед уходом он спросил, справится ли она сама — что оставалось, как не кивнуть? Он сделал слишком много, но стоило ему отбыть обратно во дворец, как Рейвена ощутила себя стулом без половины нужных ножек. Пришлось вспоминать боль ноющих после работы в огороде и теплице мышц, сморщенные после уборки по дому пальцы. Посылая Ютта за овощами и крупами, она вспоминала, как делала всё до замужества. А ещё она вспоминала покойного отца и его наставления. Словно бальзам, исцеляющий порезы, словно недостающие ножки стула. Папа и его слова были рядом каждую минуту жизни, вот только она про них забывала. «Ты должна править жизнью, а не жизнь тобой», — звучало в голове строго и несколько укоризненно. Рейвена стала с улыбкой вспоминать, как впервые перевязала себе ранку, как выполола все сорняки в огороде и свою первую рассаду. Эти стены напоминали ей стены родного дома, где она могла позвать папу, обнять его за ноги и прижаться так крепко, чтобы он рассмеялся и поднял её на плечи. Дочь беззастенчиво пользовалась этой уловкой вплоть до одиннадцати лет.

Природа окрашивала небо в оттенки рассвета. Рейвену питала она — мягкое перешёптывание листвы, вид пасущихся лошадей и мерно покачивающихся при ходьбе коров, запах свежескошенной травы, а не роскошь дворца. Сила вернулась в её руки, зажглась в сердце и отражалась в глазах.

Как-то раз перед сном она вспомнила ещё одну фразу. Должно быть, самую нелепую и пафосную из всех, произнесённых отцом.

«Когда-нибудь ты победишь волю Высших».

Рейвена по-прежнему гадала, кем был её отец, этот хитрец и выдумщик Ирвен Веттель: безумцем? Безумец не смог бы заработать состояние и держать пашни. Чудак? Важный, добившейся немалого человек, как ей думалось, никогда не опустится до небылиц сродни этим. Победи он волю Высших Сил сам, то сохранил бы мать в живых: они бы её попросту не взяли.

День тянулся за днём, Каррин и Дерент привыкали к отсутствию слуг, учась всему самим. Даже готовить. Ютт учил обоих ухаживать за лошадьми. Рейвена ждала Тобиаса, как ждала бы своего мужчину, если тот пошёл на бойню. Здесь не летают копья и не вонзаются стрелы, но подмешиваются яды и проплывают сплетни, ведущие к заговорам.

Когда он пришёл в первый раз — спокойный и невредимый, Рейвена не сводила с него глаз во время трапезы, проводила до самой спальни и первая навестила его утром. Он писал что-то в дневнике. Отвечал, что начал записывать мемуары. Рейвену мучило любопытство: хотелось знать, каким словом он поминает её. Тобиас никогда не признался бы, каким грузом она и её побег висят на его шее. Слишком учтив и добр для этого. Однако перед уходом он сказал, что не хочет возвращаться во дворец: его держит там только Сандженис и работа целителя. На вопрос, что держит его тут, он с улыбкой ответил про её еду.

Второй его уход оставил Рейвену в совсем дурном предчувствии. Однажды ей приснилось, как за идущим по коридору Тобиасом скользят тени. Он, не понимая, принимал их за обыкновенные: они замирали, едва он оборачивался. У каждой были длинные извивающиеся чёрные руки и острые ножи.

Он не появлялся день, два, три, неделю, вторую, третью… одним Высшим известно, что с ним творили во дворце. Рейвена хотела послать Ютта в другой личине для разведки, не жалея без того скудные запасы ракшасовой крови.

Но прежде, чем она решилась, ответ сам нашёл её.

То были кобальтовые потёмки с облаками, затягивавшими половину ярчайших созвездий; юноши съели ужин и, приученные, сами вымыли посуду. Сыновья разошлись по комнатам, Ютт, наверное, остался со своим пегим конём. Рейвене уже не помогало вышивание гладью: от нахлынувшего волнения она не видела стежки. Словно тяжёлая цепь перевязала её туловище и руки, стягивая до удушья. Под небом бушевал свирепый декабрьский ветер, он же взметнул подол её льняного платья диким морозным порывом. Но, несмотря на холод, Рейвена прикрыла за собой дверь и двинулась вперёд по террасе. Природа трепетала перед зимой, словно перед тираном. Оголённые деревья припорошил серебристый иней. Пышные снега в Звёздной Дали редко начинались с приходом зимы, привыкшие ждать до середины января. Зато ураганы от этого мягче не становились.

Рейвена громко ахнула. В темноте, освещаемой лишь далёкими фонарями, преодолевала дорогу пьяная фигура.

Она заметалась на месте, потом скользнула в дом за шалью. Накрыв коричневым кашемиром стянутые в узел волосы, она метнулась сквозь защиту невидимости и собственный страх прямо к проезжей дороге, рассечённой полосами от колёс телег и кибиток.

С каждым шагом Тобиасу было всё сложнее удержаться на ногах. Сначала его занесло вправо, к полосе невысоких яблонь; потом совершенно не своим голосом он выкрикнул ругательство и опёрся на отставленную правую ногу. Лицо испещрили ссадины, а жгут, собиравший в хвост тонкие светло-русые волосы, спустился к самым кончикам.

— Рейвена, возьми Тёмный твою душу!.. — зов напоминал блеяние овцы куда больше, чем голос трезвого Тобиаса. — Домой, дурная ты женщина!

Она упрямо и со злобным лицом побежала навстречу.

— Не думаю, что без меня ты дойдёшь, — и ловко подхватила его под плечо. Он охотно отдался на волю новой опоры, лениво перебирая ногами. Рейвена осмотрелась: никого. Ему хватило здравости рассудка прийти сюда самому.

— Я напился, как урод… — констатировал Тобиас странно ровным тоном. — Кто-то назвал меня щупликом в кабаке, и я был так зол, что вылил на него оставшееся вино!.. Он любезно разукрасил мне лицо. Я никогда не пытался ни с кем драться, а сегодня подрался, только руки… руки у меня не те. И этот идиот всё равно не заслуживает так, как они. Знаешь… знаешь, что меня хотят забросать тухлыми яйцами? Они меня ненавидят. Сволочи. Убил бы, если бы совесть позволила. Небл-лагодарные. Это как скот, только без рогов. Скот, который возомнил себя людьми!

— О ком речь? — Рейвена вздохнула с облегчением: калитка близко. Плечо ныло от веса пьяного Тобиаса — но больше от остроты его локтей и плеч.

— Ютт, — позвала она хриплым голосом, но вряд ли тот услышал. Подперев зазор между калиткой и забором ногой, Рейвена дёрнула калитку на себя и шумно выдохнула. — Всё. Мы дома.

— Может, я покричу, чтоб открыли? — усмехнулся Тобиас.

— Твоего голоса они сейчас не узнают, — скривилась Рейвена. — Неужели ты стал звать меня по имени?

— Я вспомнил, Королева. Вы… то есть ты — говорила мне не обращаться официально.

— И чтобы вспомнить, тебе нужно было напиться!.. — выпалила она и увидела выходящего из-за угла дома Ютта. — Наконец-то! Иди сюда. Наш спаситель нуждается в спасении. Помоги дотащить.

Ночь Рейвена провела возле зажжённой масляной лампы, прижигая Тобиасу ссадины, а заснула прямо в плетёном кресле, запрокинув голову. Пьяный до забытья, он так и не смог объяснить внятно, отчего снова, спустя много лет, взял в руки бутылку. Целители не имели возможности лечить себя: утро напролёт он постанывал от головной боли.

— Сандж… Помутнения после вашего… то есть, твоего побега участились. Теперь он может броситься на любого, — рассказывал Тобиас после завтрака, когда они с Рейвеной остались на кухне одни. Он звал её нечуткой, но удивился мысли, что никого более чуткого бы сейчас не отыскал. Глаза с собачьей преданностью, предвосхищение любого желания.

— А тебя-то кто напоил?

Тобиас тихо засмеялся.

— Зачем кто-то? Я сам. Понимаешь, Рейв… меня винят, но не в том, что помог тебе бежать. Этого, слава Высшим, пока никто не понял.

— А за что?

В его улыбке отразилось больше боли, чем в женском плаче.

— За всё. За пересадки. Да я сам себе противен. Убийца. Неделю назад умер четвёртый человек. Совсем ещё девица. Перед каждой операцией я собирал подписи не только с самого человека, но всей его семьи. У неё были недуги с сосудами, после пересадки всё только ухудшилось. Я предупреждал о возможных осложнениях ещё до операции, но родители понадеялись на удачу. Лишь бы дар передать. А теперь, когда она умерла… им легче думать, что во всём виноват я. Так вот — они Беллами. Одно только влияние… они натравили против меня весь королевский двор. А тут ещё и Сандженис! Металлики, Колды, Флеймы, Беллами, Виттериумы — все хором твердят одно и то же: он сошёл с ума по моей вине. Я… больше всего боялся это услышать. Представь, если во всём виноват я?

— Никто не был слабоумным, — Рейвена смутилась, — скорее, дурная наследственность от матери… или от дара. Высшие не могли даровать великую силу без должной платы. А раз дар материнский, но и сила взяла своё, — она положила на его ледяную ладонь свою, тёплую. — Ты не виноват. Это наверняка можно как-нибудь доказать.

— А знаешь, что смешно? Сандж дичится всех, кроме меня. Говорит, я единственный, кому можно доверять. Спасибо ему хотя бы за это. Очень странно находиться под защитой безумца, но при нём они, конечно, молчат.

— Ещё отвар? — заботливо спросила Рейвена.

— Благодарю, нет, — Тобиас улыбнулся и встал со стула, — отосплюсь, окрепну и вернусь обратно.

— Неужели… — Рейвена запустила пальцы в волосы, — неужели Сандж безнадёжен?..

— Во время помутнений — да. Никак не могу выявить причину слабоумия. В обыкновенном состоянии его сердце работает отменно, всё случается только во время приступов. Если мне удастся хотя бы немного поумерить их, я это сделаю и тут же вызову во дворец Каррина. Рейвена, будет тяжело и страшно его отпускать. Я знаю. Но речь о всей Дали. Влиятельные дома только и ждут исчезновения правителя, чтобы снова побороться за трон. Кому оно нужно, кроме них самих? Каррин наша последняя надежда на мир в Королевстве.

Слова согласия застряли в горле колючим комом. Оплот её спокойствия поддерживали сыновья, но старший — слишком зрелый и смышлёный для шестнадцати лет — мог легко его разрушить. Если Дерент прятался за её спину, Каррин выходил вперёд. Иногда её сердце пронзала боль — однажды эта храбрость обернётся против него.

— Хорошо. Но ему нужны верные люди и надлежащая охрана, — бормотала Рейвена с ноющей болью тревоги в груди. Тобиас схватил её за плечи и подался к ней, оказавшись лицом к лицу.

— Тише. Не изводи себя раньше времени, Санджениса мне хватило сполна. Это случится не сегодня и не завтра. Даже не через неделю. А пока готовь Каррина. Я не хуже тебя понимаю, чем всё может закончиться.

Рейвена освободилась от рук Тобиаса и попятилась.

— Благодарю.

— Я говорю помощникам во дворце, что ночую в дядюшкином доме. Пожалуй, и впрямь — зайду туда. Обвинить меня во лжи будет сложно.

— Не смей напиваться, — твёрдо, почти зло наказала Рейвена.

Он ушёл на закате следующего дня, пересекая возвышенности и низины, улочки и многочисленные приземистые дома. Солнце разливалось кровавым заревом позади его высокой иссушенной фигуры. Ветер трепал, словно рвал на куски одежду. Идти против порывов тяжело, и каждый понемногу отнимал сил. Честно пробыв в доме почившего дядюшки пару дней, обучая подрастающих племянников хитростям быстрого заживления ран, он двинул дальше. Выйдя в серый день на центральную улицу, он поймал дилижанс. В окне сизой вечерней массой проносились полосы тополей, дубы, серокаменные дома с кованными воротами, лужи и редкие прохожие.

Вечер захватывал дворцовые коридоры. Пустота, тишина, от которых даже Тобиасу стало не по себе. Жизнь без Санджениса угасла.

— Как Его Величество себя чувствует? — спросил он у слуг, следовавших за ним цепочкой по узкому переходу. — Были приступы?

— Эти несколько дней нет, — доложила светловолосая девушка в чепце, — но как вспомнил о вас, начал злиться. Кто-то из Совета теперь постоянно возле него. Они с Королём разговаривают, он что-то нашёптывает ему на ухо.

— Из Совета? — Тобиаса словно обдало ледяной волной. Он ушёл, оставив Санджениса наедине с десятками змей. Никто не преминёт возможностью подобраться к Королю ближе и нашептать ему, что заблагорассудится. Разум монарха ослаб — раздолье для интриганов. — Как выглядит?

— Лысый, пожилой, в тёмном кафтане. Нотт Старкриз, кажется, его имя. Он такой… страшный! — вдруг взвизгнула она. — Под глазами даже не синие, а чёрные круги! Когда он смотрит на меня и улыбается, хочется убежать.

— Верно… он страшный человек, — согласился Тобиас, замедлив шаг перед входом в королевские покои. — И не только из-за кругов под глазами.

И он обнаружил Нотта возле кровати Санджениса, когда вошёл. Король измял простыни, лёжа и лениво закатывая глаза. Даже пьяным он казался бодрее.

— Здравствуйте, господин, — протянул высокий тощий старик в кафтане. Глазницы его впали, бордовые, словно тёмная кровь, а посередине голубели два диковатых глаза. Вместо ответа Тобиас окинул его мрачным взглядом.

— Сандж, — он подался к лежащему Королю, словно к больному семилетнему дитя.

— Где ты был? Я спрашивал тебя, спрашивал… Нотт, покиньте меня.

Названный не без недовольства зашагал прочь. Тобиас хотел бы запереть дверь раз и навсегда, лишь бы не дать Нотту подойти ближе.

— Он говорит глупости, — сказал Сандженис, скосив глаза на ночное окно. — А у меня так болит голова… Тобиас, что со мной? Я стал как-то уж слишком часто спать. Даже днём. И я не помню, как провожу эти дни. Где Рейвена, где мои дети? Я совсем один. Когда в последний раз было заседание Совета? Нотт говорит, что вчера. Говорит, я просто устал и всё дело в головных болях. Но мне ли не знать, какой он лжец?..

— Тогда зачем его слушаешь? — с раздражением выпалил Тобиас, доставая из сумки обёрнутые в хлопок склянки и кладя их на прикроватную тумбу.

— Я… — крякнул Сандженис, поёрзав на кровати. — Не знаю. Тобиас, мне кажется, я пропадаю.

— Насколько мне известно, заседаний не было около полутора месяца, — как можно суше и беспристрастнее отвечал он. — К сожалению, у тебя взаправду провалы в памяти.

— Тогда почему ты бессилен, мой бесценный Кровавый Гений?

— Не могу выявить причину.

— Тоби, я вот о чём… Мне приснилось, как я кинул что-то в служанку, и с её виска потекла кровь. Она убежала в слезах, её мать взяла её под руку и посмотрела на меня, как жертва на хищника. Они обе убежали прочь. Когда я проснулся и вышел в коридор, то увидел эту девчушку. Она так дёрнулась при мне, что я поверил, что сон был правдой. А потом она повернулась ко мне боком, я увидел присохшую ранку. Настоящую. Тобиас… — в глазах Санджениса царили смятение и дичайший ужас, — скажи мне, разве я мог ударить ребёнка? Я никогда… да отрубить мне тогда руку! Снести голову!

— Прими правду, Сандж. Это приступы. Ты заходишься яростью, и никто не может тебя удержать. Одному слуге ты исцарапал лицо так, что нижнее веко кровило.

Тобиас посмотрел ему в глаза и ощутил желание вонзить кинжал себе в живот. Он мог ещё сотню лет уверять, что тогда на него смотрел испуганный беззащитный ребёнок в теле тридцатичетырёхлетнего мужчины. Эти глаза цвета кобальтовой ясной ночи подёрнулись пеленой из слёз. Слёз страха. Слёз горечи.

Словно плеть хлестнула Тобиаса без права на пощаду, а за спиной пробиравшим до дрожи громом раздавался рёв: Твоя вина! Ты его убил! Убил в нём рассудок! Убил в нём душу! Она гниёт из-за тебя, день за днём, день за днём!

— Сандженис… — продолжил Тобиас слабым от застрявшего в горле кома голосом, — ты не помнил ничего, и я долго не решался рассказать. — Он бессильно рухнул на кровать под её звучный скрип и запустил пальцы в волосы. — Как-то раз мой дядюшка сказал, что человека может спасти осознание. Я до сих пор не понимал значение этих слов, пока ты не вспомнил про девчушку. Тобой завладели демоны — осознай, как они скользят в тебе. В твоём уме. Дар целителя ничтожен против них. Ты душил Рейвену. Ты бил Каррина.

— Рейвену… — повторил Сандженис бесцветным голосом. — Рейвен-н-ну… Р-р-р…

Тобиас мигом вскочил и уставился на него, выпучившего глаза. Сандженис пристал и замер. Секунда. Его лицо стало медленно искривляться, являя собой жуткую гримасу.

— Р-р-р… кто? Кто-о-о! Р-р… Аргх…

— Начинается… Высшие, опять. Стража! — Тобиас обернулся и выскользнул за дверь. — Приступ. Опять.

Не успели они достигнуть его, как за стеной послышался грохот. Тобиасу пришлось вернуться и встретить взглядом сброшенные с тумбы склянки. И саму тумбу — следом за ними. Неумное решение было оставлять отвары и зелья там в надежде, что Сандженис подержится ещё немного. Отнюдь. Накаты становились всё более непредсказуемыми и более опасными. Он встал на ноги чудовищем. Громоздкие крепкие руки замелькали белыми пятнами ночной рубашки, снося всё новые и новые склянки, статуэтки. Сандженис заметался по комнате ураганом, словно не сносил мебель намеренно, а искал выход и от чего-то отбивался.

— Сандж! — Тобиас нерешительными шагами пробрался ближе, выставив руки вперёд. — Успокойся. Тихо. Тихо!

В прошлый приступ Сандженис сорвал балдахин.

— Где она? Где?

— Рейвена мертва. Мертва, мертва, — вторил Тобиас, стараясь изобразить оскал. — Она мертва. Как тебе и донесли. У неё был перелом шеи, и она умерла. Я сам видел.

— Где-е-е? — Сандженис ревел, будто не слышал. Схватившись за кровать, он стал трясти её изо всех сил. Затем метнулся к окну, стиснул кулаки и ударил одним из них по стеклу. Прозрачная поверхность пошла трещиной, а при втором ударе пропустила кулак. — Вы заперли меня! Вы схватили меня! Где выход? Дверь! Две-е-е-ерь!

— Не дай Боже тебе увидеть дверь и выйти в коридоры, — пробормотал Тобиас, зазывая стражей.

На шум стали сходиться ещё не познавшие его бешенства слуги. Беспокойный шёпот нарастал, словно морская волна при порывах ветра.

— Давайте, — он протянул руку и получил от стражей плеть, взятую в конюшне.

Взмах, рывок — длинная верёвка из сплетённых полосок кожи обвила Короля коричневой змеёй, прихлестнув по шее.

Сандженис пошатнулся, на лице его проступил детский испуг.

— Руки, — шёпотом бросил Тобиас, хоть стражи успели выучить. Не раз и не два они сдерживали обезумевшего зверя одним и тем же порядком действий. Правая ладонь, левая — Сандженис едва не вырвался, ранив обоих разрушением, но они успели сделать крупные глубокие надрезы.

Дикий, неистовый крик сотряс стены и стёкла. Сандженис орал зверем, над которым занесли нож для убоя. Демоны стучали в каждом его органе, слышались в его голосе, сверкали в выпученных глазах мириадами искр. Они избивали его тело изнутри, заставляя метаться. Застилали взор вязкой серой пеленой… где он не видел никого, кроме врагов. И кроме единственного близкого друга.

Тобиас подошёл к нему с лицом чуткого заботливого родителя и протянул тонкую руку. Король словно сжался, увидев то немногое, что ещё считал родным. Всего лишь Тобиас — но он мог сотворить чудо, подойдя в нужный миг.

— Всё хорошо, никто тебя не запирает, я не допущу. Тихо, Сандж, — а сам передал одному из мужчин тряпку для кляпа.

Сломленный, раненый, связанный — его поволокли к кровати и скинули прямо на перину. Шум упавшего тела растворился в громком скрипе кровати. Один страж перевернул палицу шипами вниз и ударил Сандженису по виску стальной рукоятью. Охнув в последний раз, он провалился в забытье.

По комнате жутким духом расстелилась тишина.

Этой ночью Тобиас сторожил его подобно часовому, потом улёгся на расстеленную по толстому ворсистому ковру простынь, вцепившись жилистыми кистями в подушку.

Утро было истинно зимним в своей серости. Крохотные жемчужины снега медленно оседали на землю и крыши. Поднявшись, он сложил простынь и сел на ковёр в таком бессилии, будто не спал вовсе.

— Разве можно с твоим бешенством иначе? Нельзя. Никак.

Тобиас вышел из покоев на трясущихся ногах, дойдя до лаборатории с великим трудом. Каждый, кто провожал его взглядом, не утруждал себя скрытием ненависти и подозрительности.

— Король сошёл с ума после его опытов…

— Это всё его проделки. Эта алхимия и пересадки сердец.

Несколько раз он слышал о себе подобное. Любое обвинение было сродни ледяной капли на макушку, в их нескончаемой веренице Тобиас потерял из виду границу между ложью и истиной.

— Мой дядюшка был в здравом уме, — уверял он.

Но девица Беллами умерла.

Металлик тоже.

Старик умер, схватившись за сердце.

Про юношу Тобиас и вовсе боялся вспоминать — перед этой смертью Кровавого Гения ничего не могло оправдать.

Обезумевший Сандженис стал апогеем.

— Но не все люди закончили плохо!.. — возражал Тобиас — с каждым разом всё более робко. — Большая часть пребывает в благополучии. Я не в силах предугадать исход для каждого человека.

В прошлый раз он отправился к Рейвене и Принцам, но по пути зашёл в кабак, ведомый именно этими мыслями. Беллами заставили ополчиться весь двор, следующей ступенью могла стать королевская опала. Впрочем, ничего путного от решений Санджениса никто уже не ждал. Тобиаса медленно убивала мысль, что его защищает безумец, одержимый, слабоумный. Его друг. Или некто, бывший его другом, а сейчас сохранивший только личину.

Вина хотелось больше, чем воздуха. Тобиас просил пропустить его в погреб и опорожнял там бутылку за бутылкой, а просыпался в собственной лаборатории, с ужасом оглядывая битое стекло банок и запятнанные свитки. Что он делал и как сильно кричал, помнили лишь помощники-врачеватели, его усмирявшие.

— Только не становитесь безумцем под стать ему, — обеспокоенно просила его маленькая молодая помощница.

Он не удостаивал их ответом.

Прошёл ещё один день перед тем, как служанка, с материнской заботливостью гладя его по голове, вручила ему тарелку супа с крупными ломтями говядины и ушла. Он учуял подвох, как ни странно, по запаху. И в тот миг он не хотел думать, навязчивая то идея или весомый повод для беспокойства, но быстро пролил суп из ложки для проверки.

Яд.

Не составило труда найти её в коридоре, взять за шиворот и приставить, почти прибить к стене.

— Кто приказал? Как его зовут? — вне себя от гнева и отчаянья закричал Тобиас — Высшие знали, он ещё никогда не кричал так сильно.

— Никто, — угрюмо и зло вторила служанка. — Я сама. Сандженис рассёк горло моего мужа своим проклятым василисковым даром, пока вы гуляли где-то в Дали. Кровотечение не остановили. Потом сын… мой мальчик! Это всё вы! Вы сделали Короля безумцем! — она зарыдала без малейшего страха быть убитой.

— Бегите. Забирайте всё и бегите от правосудия, иначе я заставлю вмешаться самого Санджениса, — холодный от ярости, шептал Тобиас. — Да, именно. Да, безумного монарха. Он лично снесёт вашу голову своим разрушением.

Он соврал бы, сказав, что она перепугалась. Скорее, с видом озлобленного побеждённого выполнила наказ, забрав из дворца дочку и уйдя прочь.

Сначала Тобиас не верил, что она сделала это сама. Потом понял: интриганы вроде Нотта действуют умнее и никогда не подольют яда алхимику, знающему признаки многих.

Легче от мысли, что против него ополчился уже простой народ, не стало. Ему никогда не было дела до суждений об их уме, но сегодня параллель со стадом овец пришла в голову словно бы непроизвольно. Пойдет одна, а остальные — цепочкой. Кто-то обвинил во всех горестях Тобиаса Санарена? Кто-то решил, что он хочет убить их доброго Короля и возится с ним, не допуская остальных, во имя корыстных целей? Что же, самое время и им, слугам, начать мстить.

Только вот за что именно, не знали.

Казалось, на его стороне лишь подчинённые в лаборатории, но и им Тобиас более не верил. Может, нескольким, самым безобидным и преданным. Он всё чаще вспоминал Рейвену, любящую его, словно мать. Безусловно, вопреки здравому смыслу. Пьяным или яростным, холодным или безумным.

Она наказала ему не пить, но он не мог. Рейвены рядом не было, не было ни тёплых заботливых рук, ни строгих предостережений. Он бы охотно променял манящее его вино на разговор с ней. А пока… Каждый вечер по стакану. Каждый раз после укрощения Санджениса. Защищаясь от каждого упрёка.

Прошла неделя, вторая, третья… Этого было много, слишком много пред тем днём. Синие потёмки перетекли в ночь. Когда Тобиас вошёл в покои, Сандженис лежал на кровати, улыбаясь ему грустной болезненной улыбкой.

— Голова опять болит, будто молотками в каменоломне стучат… Тоби, ты — одна моя отрада. Один мой верный человек. Что было бы, не спаси я тебя мальчишкой? О, ты бы сорвался с обрыва и разбился бы насмерть. И не было бы никакого Кровавого Гения. Да и я бы без тебя давно бы умер. Тоби, клянусь Высшими Силами, мы встретились, чтобы друг друга спасти. Как братья!..

— Верно, — бесцветным голосом сказал Тобиас. — Я обязан тебе жизнью, и потому не в праве бросить.

— Да! Когда я умираю!.. — вдруг гаркнул он, да так громко, что стёкла окон затрещали. — Я умираю, Тобиас Санарен, и даже ты не сможешь переубедить Высших смилостивиться. Так постой же рядом.

Преодолев расстояние тяжёлыми, причиняющими боль шагами, Тобиас присел на кровать и посмотрел ему в глаза.

— Меня мучают угрызения, — Сандженис хрипел от саднящей боли в горле. — Страшные. Я обманщик, и тлеть моей гнилой душе у Тёмного.

Тобиас подался вперёд, как делал, когда слушал жалобы больного.

— Угрызения? Обманщик?

— О да! Не только же тело у меня страдает. Может, я не такое уж и чудовище? В эти дни я вёл себя отвратительно. Ты прав, демоны текут по моей крови и душат меня изнутри. И я догадываюсь, почему. Перед смертью самая пора просить прощения. Ты — единственный, кому стоило бы доверять. А я вот не такой. И мне не стоит, и сам я не могу. За ночь… За ночь перед тем, как ты пересадил мне сердце, я прошёл к твою лабораторию. У меня были ключи. Помню, Рейв проснулась и спрашивает — куда пошёл ночью? Эх, хитрая она была, — при жутком охрипшем голосе его усмешка напомнила отхаркивание. — Не великого ума, а чуяла порой безошибочно.

— Что ты делал в лаборатории? — спросил Тобиас тихо.

— Сердце ты пересадил мне не дядюшкино. То мать моя была, Марлин Виттериум, она же… Святая, возьми Тёмный её душу, Кадентия.

Тобиас дрогнул. Сандженис наверняка предполагал и теперь дождался ужаса, которые ни Король, ни сам Тобиас никогда не опишут.

Лента времени дёрнулась перед воображением на десять лет назад. Явились протесты ныне покойной тётушки, раскапывания трупов, бесконечный вихрь белых одежд, плакавшая от бесполезных споров Рейвена…

— Только сила матери дала бы то, что я хочу.

Тобиас провёл пальцами по вспотевшему лбу.

— А болезни донора? Или думал, что тебе ни по чём?! Донор всё передаёт. И тебе передал. И… зачем тогда был спектакль с сердцем дядюшки? Для чего ты требовал его? — он говорил первое, что приходило на ум, решительно отказываясь принимать истину. Хотел отмести, выбросить, задавить её.

Сандженис тяжело вздохнул.

— Услышь ты о сердце Кадентии, никогда бы не согласился мне его пересадить. Да, я думал, что мне ни по чём. Да, всё верно. Недооценил её недуг, подумал, что обойдётся. Но про тебя… про тебя знал точно, что ты скорей поставишь голову под топор, чем согласишься. Ни одно другое сердце, кроме недостающего исцеления, не подошло бы. Я знал, что оно не пригодится. Я хотел заставить тебя сделать это. И всё. Всё. Прости за неприятности с твоей семьёй. Я не хотел. А моя мать была… я… о-ох.

Больше Сандженис не сказал ни слова. Только провалился во мглу сознания, шумно вдохнув и закрыв глаза.

Тобиас заученным жестом коснулся его лба и ощутил холод испарины. Смерть решила подождать. Она вновь уступила обмороку, что бы Сандженис ни говорил.

Неизвестно, секунды тогда прошли, или часы, пока горе-гений складывал картинку из мириад кусочков мозаики. Это и бесконечные выкрики «Анетта!», совсем как Кадентия звала её до и после смерти. Это и возросшая подозрительность, и неудержимый, дикий гнев. Тобиас потерял счёт времени, но пронёс через разум сотни и сотни мыслей. Пока не отыскал среди них нужную.

… Стерев со лба остатки пота, он встал с кровати и покинул королевские покои. Коридор сделался серым и холодным, словно покрытым неровной корочкой льда.

— Всех помощников ко мне в лабораторию, где бы они ни были, — стальным голосом приказал он первой проходившей мимо служанке. Тобиас ощущал презрение даже во взглядах лакеев. — Туда же призовите нескольких стражей, двух или трёх. Будет тяжело его тащить…

— Кого, господин? — настороженный женский голос дрогнул.

— Неважно, — отмахнулся Тобиас и зашагал вперёд.

Он ждал помощников в лаборатории с бутылкой вина. Он выпил немного и ощущал подобие гордости за то, что не сорвался окончательно.

Алхимики и лекари прибыли через несколько минут. Он молчал, сидя в на стуле в далёком углу лаборатории, прямо за шкафом с банками крови. Они подошли ближе, кто-то потряс его за плечо. Кто-то насилу убрал руку, подпиравшую его высокий лоб, и увидел пустые глаза.

— Господин!..

Тобиас заговорил, лишь когда услышал эту беспокойную нотку в голосе.

— Вы лицемеры.

Он ожидал увидеть смятение или хотя бы возмущение. Но, как он когда-то отмечал в собственном дневнике, подчинённые успели привыкнуть к редким помутнениям.

— Опять за своё…

— Выпил, вот и начал.

— Я давно говорил — вслед за королём сходит с ума. Теперь уже точно.

— Надо вытаскивать — сопьётся… Что будет без него? Кто будет с Его Величеством?

— Так я, — Тобиас зашёлся тихим елейным смехом, — всё-таки приношу пользу? Я нужен вам, несмотря на ваши сплетни о начинающем пьянице? Иногда мне кажется, ни одна моя операция не принесла достойных плодов. Особенно эта, с Его Величеством.

Среди помощников Кровавого Гения была невысокая ростом девица со светлыми волосами, вечно стянутыми в тугой узел. Одна из его «любимчиков»: слушать она любила больше, чем говорить, а если говорила, то всегда необходимое.

— Господин, — заговорила она, выйдя вперёд, — всё-таки это плоды пересадки?

— Достань-ка сердце Кадентии Стелспатиум. Вот, — он протянул ей руку, в которой блеснула связка ключей.

Достав банку с органом в желтоватом веществе, поддерживающим сохранность тканей, девушка вручила её Тобиасу. Он медленно поднялся и прошёл с ней к операционному столу. Затем, разглядев среди помощников стражу, начал:

— То, что я сейчас скажу, не должно дойти до ушей короля. Особенно если учесть, что Его Величество теряет рассудок. — Тобиас поднял банку над головой, чтобы все увидели. — Около получаса назад Сандженис лично признался мне, что в ночь перед пересадкой подменил сердца. У меня в руках — сердце моего дяди-целителя. В то время как сердце его матери, Кадентии, уже много лет бьётся в его груди. А теперь вспомните, что я говорил о сердцах доноров, том, какие недуги у доноров имелись и как они могут передаваться. Вспомните её, нашу королеву. Да, именно её последние годы... догадываетесь, к чему я клоню?

— Снова пересадка? — заговорила та девушка.

Тобиас перевёл на неё мрачный взгляд и кивнул.

— Стража, — он сказал это тихо, но двое грузных мужчин услышали и подошли с готовностью исполнить приказ. — Сандженис потерял сознание, но снотворное лучше всё-таки вколоть. Перенесите его сюда, только накройте тканью. И большую часть свечей стоит потушить. Будет лучше, если об операции узнает как можно меньше людей. Кто-нибудь двое, — он посмотрел на помощников, — идите и проконтролируйте.

Посланные покинули лабораторию. На улице всё ещё чернела ночь; ночная тишина застыла между сосудами и серыми металлическими столами. Тобиас облокотился руками на один из них, затем развернулся, и полы халата взметнулись за ним белой дугой.

— Готовьте инструменты, потом идите отсыпаться. Утром начнём операцию.

Глава 14. Поэзия

Тучи, засевшие в небе на несколько дней, отступали дымчатой серебристой массой. Оставшиеся клочки словно выбелило осеннее солнце, разбросав светлыми лепестками ромашки вокруг себя — её ярко-жёлтого центра.

За маленьким окном землянки, через многочисленные стволы, виднелись холмы с пожухшей травой. Шелестели зверьки, проскальзывая в зарослях папоротника, а наверху, среди золотистых осенних крон, мелькали птичьи крылья. Солнце просачивалось сквозь густую лиственную массу, ложась на траву, лужи и камни игривой рябью светлых пятен — продолговатых, овальных, бесформенных, словно клякса.

Связаться с Далью или каким-то образом дать отряду знак, что пропавшие живы, Саламандра не позволила. Либо обучение и подчинение, либо катитесь отсюда к папочкам и мамочкам, да побыстрее, сказала она и скрестила на груди руки в ожидании их выбора. Питер и Кристина пришли к печальному заключению: ради предоставившегося шанса придётся пожертвовать спокойствием отряда, а может, и близких.

Глядя в окно с прищуром, Питер пришёл к пониманию, что встать раньше Саламандры не сумеет никогда — или Тёмного будет ждать ещё одна душа. За несколько дней тренировок он успел обрасти бронёй против её язвительных замечаний. Если не внутренней, так внешней. Кристина спала на соседних нарах, даже во сне оставаясь странно застенчивой и аккуратной: голова на двух сомкнутых ладонях, как у ребёнка; тело, свёрнутое калачиком и бережно укрытое голубоватой хлопковой простынёй. Питер взглянул на неё почти с завистью: вот, кто у Саламандры любимчик. Если, услышав его просьбу об обучении, Ящерица сопротивлялась до последнего, присоединившуюся Кристину она приняла со словами: «Конечно, дорогая. Кто-то должен уравновесить этот мозг из ртути».

Весь первый день он пытался отомстить за столь нелестное сравнение. Однако, судя по разнице как в управлении даром, так и в словесных битвах, только накопил несколько поводов для мести.

Как-то раз Питер в сердцах назвал свою строгую мать жестокой. А когда Нелли избила его на поединке, понял: человека безжалостнее нет. Но обе они стремительно меркли рядом с одним именем Металлической Ящерицы.

Казалось, женщины с жёстким характером — его особенное проклятье.

— Встаём! Сегодня слишком ясный день, чтобы вы спали до полудня, — послышалось снаружи ворчание Саламандры.

— Который сейчас час? Неужели одиннадцать? — язвительным голосом поинтересовался он, звучно распахнув дверь. В руке сверкнули металлические часы, показывающие пол шестого утра.

— В солнечный день просыпаться легче. Так будьте добры, — спокойно ответила Саламандра, стоя возле жаровни. — Вот тебе куропатки, ощипывай и выпотроши. Тебя надо учить готовить.

— Я просил вас лишь о металлах, и то с трудом выпросил, так что теперь? — Питер ухмыльнулся, отойдя от клубящегося дыма. — Если хотите, обучайте Кристину.

— Её ум крепче твоего — она успела научиться, лишь глядя на меня. И свежевать зверей, и разделывать, а уж поджарка — дело последнее.

— Это и мне по силам.

— А это? — закричала Саламандра.

Разворот, яростный взгляд её голубых глаз, лязг стали, бликующие звенья…

… цепь обвила Питера и словно с наслаждением прихлестнула ему по затылку. Попятившись на пару шагов, он потерял равновесие и упал. Земля ещё хранила в себе прохладу дождливых дней, обдав ею ноющее тело.

— Ну как? — Вряд ли Саламандра ожидала прорыва. И потому нисколько не удивилась, когда он замешкал и вновь оплошал.

Вышедшая из землянки Кристина растерянно оглядела обоих Металликов.

— Я не поняла этот ваш трюк… — забормотала она, жмуря глаза от яркого утреннего солнца, — неужели у Пита плохая реакция? Помнится, он был одним из самых ловких и быстрых в отряде.

— Реакция хороша, это мне известно, — сказала Саламандра — Питеру показалось, что похвала даётся ей через силу. — Этим трюком проверялась не она. Дело в навыке.

— Успею ли осыпаться ртутными шариками после четырёх дней тренировок, — с горькой усмешкой ответил Питер, борясь с тонкой цепью. — Нет. Удача меня невзлюбила.

— Нет. Ты просто лишён терпения и болтать привык больше, чем делать. Мой руки и иди ощипывать куропаток, они будут на обед. — Саламандра дала Кристине тарелку, и та прошла внутрь, к столу.

Он окунул руки в бегущий неподалёку от землянки ледяной ручей и потёр их, очищая от комочков земли.

— Я всё ещё не понимаю, как нам следует отплатить? — Кристина нахмурилась, усевшись на бревно. — Нужны ли вам деньги, когда вы обходитесь и так?

Она ответила, лишь когда села за стол сама. Никто, даже Питер, не спешил приниматься за вожделенную трапезу.

— Не платите ничем. Я и так в долгу перед всем миром, куда уж, — голос Саламандры был ровен, полон внутренней силы. Что бы ей ни говорили. Как бы ни оскорбляли.

Учась основам у отца, Питер узнал о главном: пусть им и подчиняются все металлы, ни один не подчинится полностью, подобно ручному зверю. Если только не избрать себе несколько. Каждый из их рода в своё время решал, какие из металлов стоит подчинить в первую очередь. Ещё никто не обретал власти над всеми существующими: природа слишком мудра, чтобы давать человеку больше, чем он сможет вынести. В детстве Питер с гордостью рассказывал друзьям, что отец в совершенстве владеет шестью металлами.

Саламандра призналась, что успела подчинить себе восемь: ртуть, натрий, цезий, железо, рубидий, серебро, вольфрам и золото.

— У меня пока железо и вольфрам, — ответил Питер в первый день, уже готовясь обороняться словами о возрасте.

— Что хочешь следую…

— Ртуть! — без колебаний выпалил он, помня о её превращении.

Возмущённая, что её перебили, Саламандра подбоченилась:

— Никакого воспитания. Ты не сын регента. Не верю!

— Я сам иногда не верю, — с улыбкой парировал он. — Должно быть, я что-то вроде подкидыша или чужого среди своих. Как вы.

Потирая горящую щёку, Питер улыбался: оно того стоило.

Всё, что он мог, придя к ней, это наполнить ладонь ртутной лужицей и подбросить в воздух, чтобы ядовитые испарения сотни шариков отравили противника. До встречи с Саламандрой ему казалось, что большего от ртути не требуется.

С детства свободолюбивый и непоседливый, Питер часто убегал из дома подальше от маминых наставлений. Договариваясь с добрым папой, он ускользал от Джулии и горничных, собирал друзей и водил то в районы окраин, в гущу заброшенных зданий, то взбирался на холмы и первый лез в реку. Однажды он чуть не утонул и спасся благодаря Курту, несколько раз ломал кости, хвастая, что может перепрыгнуть с одной крыши на другую. Он привык полагаться на силу рук, быстроту ног и реакцию. С детства ум стоял лишь после тела.

— Чтобы стать ртутью… — с важным видом начала Саламандра, расхаживая вокруг красного от натуги ученика, — проникнись ею.

— Слишком загадочно. Вам посланник Высших случайно не родственник?

— Вспомни, какая она? — продолжала Саламандра, словно не слыша. — Раз не понимаешь иносказания, пойми прямо: каждый металл сравним с живым существом. У каждого свой… нрав. Золото кокетничает. У него красивый жёлтый цвет, оно дорого ценится, но в бойне приносит мало пользы. Другое дело железо… вспомни, раз уже освоил, какой у него нрав?

— Твёрдое… и надёжное.

— А теперь опиши ртуть.

— Как давно мы стали учиться поэзии? — огрызнулся липкий от пота Питер. Сильные некогда ноги подкашивались: он ощущал их мягкость, то, что пятится назад и норовит упасть навзничь. Голову словно раз за разом простреливал небольшой заряд молнии, сила его нарастала, доставляя всё менее терпимую боль. Питер был слишком изнурён для высокопарных сравнений.

— Во времена моей молодости среди знати было много поэтов, почему бы и нет? — улыбнулась Саламандра, невинно, будто не замечая его состояния. — Один певец-подхалим как-то посвятил мне стих…

— Когда-нибудь и я посвящу вам стих, — он осклабился и отвесил нарочито низкий поклон.

— От тебя это звучит как угроза, мой мальчик.

«Угадала», — хотел бросить Питер, но только с угрюмым и усталым видом вошёл в землянку. Нары с прохладными хлопковыми простынями манили его после нескольких часов тренировок больше воды.

Удача смилостивилась только на пятый день. Он был готов кричать от радости, когда руки осыпались блестящими шариками. После первой победы Питер подскочил к мирно читавшей фолиант Кристине и затряс её за плечи, затем обнял и заверил, что её обучение пройдёт ничуть не хуже. Оттаяв от тёплых слов, Кристина тоже обвила вокруг него руки. Так они обнимались возле входа в землянку, переминаясь с одной ноги на другую.

— Завтра я должен превратиться весь, — сказал счастливый Питер. — Отец говорил, что знания о других металлах были утеряны ещё полтора века назад. А теперь я стану его учить, только представь! Я полностью подчиню себе цезий, и он будет в ужасе.

— Ты обезумел!

— Да! — уверенно подтвердил Питер.

— А я наконец-то выучу заклинание на заговаривание птиц, — добавила Кристина, поняв, что давно не улыбалась так широко.

— Да помогут нам Высшие! Клянусь, Крис, мы с тобой вернёмся в Даль непобедимыми.

— А сперва они удивятся тому, что мы живы.

—Но... она не позволяет нам и весточку послать!

— Да, всё очень сложно. Она между двумя сторонами, её не должны видеть, — сказала Кристина.

— Зря я так долго сомневалась, что вы пара. — Саламандра прошла мимо них с тарелкой.

Ничто бы не разняло их быстрее, чем эти слова.

— Нет, — Питер собрал все остатки скромности и спрятал руки за спину.

— Мы знаем друг друга с детства, — добавила Кристина робким блеянием.

Весь вчерашний вечер они убеждали её, что объятья были не больше, чем порывом чувств, и, кажется, тщетно. На ужин отварили рыбу: Саламандра поймала, Питер разделывал и очищал от чешуи, а Кристина варила.

Настал пятый день тренировок, и оставалось лишь гадать, что принесёт собой он.

Не увидев результата, Ящерица предложила ему свою идею. Они отошли от землянки на сто метров, выбрав небольшую прогалину местом для тренировочных боёв.

— Ртуть даётся тебе тяжело. Нужен металл потвёрже, раз ты привык к железу. — Саламандра отошла к дальнему концу прогалины, скрывшись в пятнистой тени дуба.

— Разве это имеет смысл? Как я буду ускользать от атак?

— Атакуй сам и посмотри, как ускользну я, — наставница улыбнулась. — Чем острее будет лезвие, тем лучше.

Питер взмахнул рукой, и небольшой кинжал вылетел из пальцев. С ощущением прохлады от железной рукояти он метнул его. Вращающееся в воздухе лезвие прочертило на её животе линию и застыло в плоти, порвав кожаный жилет и льняную рубаху под ним. Снова, как в памятный день битвы у Миллаизы, ни капли крови. Питер подошёл, чтобы понять хитрость. Лезвие погрузилось в левый бок почти наполовину, а Саламандра стояла, улыбаясь.

— Угадай, что.

Питер ответил ей угрюмым взглядом, вытащил клинок и запустил пальцы под жилет. Холод и шершавая поверхность.

— Литий?

— У восьмилетней девки память лучше, чем у тебя.

Питер скривился, пытаясь вспомнить всё, сказанное ей о металлах. Но оскорбления и шутки отложились в памяти гораздо лучше, чем нужные сведения.

— Натрий, — выплюнула она. — Какие восемь металлов подчинила себе Металлическая Ящерица? Я повторила их раз пять, Кристина уже успела выучить.

— Серебро, золото… — начал сжавшийся от напряжения Питер.

— Видно, что у тебя самый богатый в Дали отец.

— Да хватит же! — с болезненным отчаяньем в голосе выкрикнул он.

— Или терпи, или замолчу навсегда, и от обучения не будет смысла. — Каменная невозмутимость, с которой она парировала реплики, щедро посыпала солью раны его гордости. Питер тряхнул головой, взлохматив крупные волны волос. Вот уже третий день он боролся с желанием плюнуть собственной наставнице в лицо.

Пока он стоял последи прогалины в попытках обратить руки в натрий, она могла подкрасться сзади с тупым кинжалом или цепью с острым наконечником. Иногда Питер жертвовал собственной сохранностью, чтобы продлить попытку на долю секунды. Когда от внезапного хлестка цепи он повалился на бок, голова его скрылась в траве и грязи, а левый висок резко загудел, он счастливо рассмеялся.

— Руки!.. Руки. Есть!

Он увидел облачённые в холщовые штаны ноги Саламандры, и, повернув голову вверх, встретил недовольный взгляд.

— А ещё есть ссадины, через которые ты можешь занести заразу в кровь. Заразы в лесах много, только лекарств от каждой у меня нет.

— Неужели вы не видите достижений? — спросил он, поднявшись с земли. Саламандра покидала прогалину, направляясь к землянке. — Я промою раны и скоро они заживут. Не мне ли терпеть боль? Зато я не отвлёкся на ваши атаки и смог превратить хотя бы руки.

— Раз ты был так близок к победе, то непременно бы смог со следующей попытки. Или учись договариваться с летящей в тебя стрелой. Впрочем, с твоей-то болтливостью даже она подождёт.

— Издеваетесь, конечно же, — в сердцах выпалил Питер. — Теперь ясно, почему вы не берёте с нас платы.

— В жизни отшельника мало радости, а тут такие подарки!

— Игрушки, — дополнил Питер с уверенным кивком.

— Да.

«Даже не отрицает», — с поджатыми губами он отправился в землянку с ромашковым настоем.

Миновал обед, а затем и несколько часов тренировок Саламандры с Кристиной на заговоры зверей и птиц. Полуденный свет вливался в окна золотистыми нитями, мягко скользя по земле. Жёлто-зелёные краски осеннего леса отражались на бревенчатых стенах бледными пятнами. Питер растянулся по нарам, слушая сладкую тишину. Нарушал её лишь лёгкий шелест отдалённых разговоров да стрекотание цикад. Никаких падений, криков, споров или драк. Умница-Кристина «делает всё с первого раза и никогда не перечит, и пора бы кому-то брать пример». Она просила Саламандру о зельях и заклинаниях. Вместе они бродили по лесу и собирали грибы — красные мухоморы и поганки для зелий, белые и лисички — для жарки.

Питер повернулся на бок и вспомнил о Дали — холмах, что окольцовывали её с юго-запада, тихих окраинах, извилистых улочках с рельсами и конями, что в паре тянули за собой вагоны, свою гнедую кобылу Дарру. Он непременно отправил бы письмо в имение Металлик какой-нибудь заговорённой птицей, не запрети ему Саламандра. Колющее грудь беспокойство медленно испарялось: он знал, что вернётся не только невредимым, но и с новыми знаниями. Оповестил бы отца и успокоил бы мать, а вместе с ней и Нелли. Он улыбнулся, впервые за прошедшее время вспомнив о прощальном поцелуе — быстром, мимолётном, отчаянном в своей дерзости. Своенравная Принцесса не простит чужого своенравия. Впрочем, они сблизились достаточно, чтобы Нелли смилостивилась.

Он понял, что успел вздремнуть, лишь когда услышал зов Саламандры. Над лесом сгустились сумерки, заслонив небо полупрозрачным сизым полотном. Кристина кружила возле жаровни, подливая из небольшого стеклянного сосуда масло в металлический сотейник. Жёлто-рыжие лисички, собранные ею накануне, громко и ворчливо шипели на огне.

— Сегодня у нас грибы? — Питер привычно скользнул за бревно и подпёр руками подбородок. Сытный ужин после сна в лесной тишине стал маленькой наградой за сегодняшние усилия.

— Не знаю, — сказала Саламандра так беззаботно, будто не отвечала за трапезу, — что принесёшь, то и съедим. — От услышанного Питер дёрнулся. — Все дети растут и учатся… как ни странно, даже вы

— Как славно! — подыграл он. — А я-то перестал надеяться.

— Мы решили установить очередь. Раз после полудня Кристина собрала грибы, справедливо послать тебя.

Питер не стал спорить и послушно вышел из-за стола.

— Зайцы любят сумерки, — начал он, — сегодня наловлю их.

— Удачи, — Кристина ласково помахала ему рукой, когда он прошёл мимо жаровни.

Саламандра водила их по лесу, показав также и заячьи норы. Были опознавательные знаки в виде витиеватых стволов деревьев и камней, так что дорога давалась легко. Прошло полчаса, когда он добрался до знакомого камня возле высокого дуба. Стволы деревьев угрюмо темнели. Тяжёлые, увесистые сосновые ветви плавными дугами гнулись к низу, словно устав держать мириады игл. С приходом человека природа опасливо затаила дыхание. Жёлто-зелёный окрас медленно и едва заметно перетекал в бирюзовый, а тот — в синеву; чем дальше от опушки, уютного редколесья, тем больше утопая во тьме. А вдали, между деревьями, простёрлась дымка.

Притаившись за широким стволом, Питер заранее сжал кулак. Едва шорох звериных лап разорвёт тишину, а среди зарослей мелькнёт заветная серо-бурая шкурка, цепь сначала обхватит её, затем пронзит.

Время тянулось засахаренным мёдом, лениво стекающим с ложки. Лучшее положение, чтобы подготовиться к первой охоте. Сначала Питер откликался на каждый шелест, затем успокоился. Если в первые минуты инстинкт хищника был натянут струной, теперь он нашёл точку равновесия.

Лес медленно темнел, и туман на его пёстром полотне казался сиянием. Пролетали птицы, слышалось негромкое, но частое постукивание дятла. Всё в воздухе, среди крон, в гуще осенней листвы.

Саламандра предупреждала о терпении, и, ожидая больше часа, он понял: она не преувеличивала.

На мгновение Питер забылся, отдавшись пленительно-жуткой красоте тумана. Он с самого начала заметил приникшее к земле облако. Словно пролитое молоко, оно растекалось, пробираясь через крючковатые ветки, подёрнутые мхом валежники и кусты папоротника. Белизна манила, притягивала, вселяя слабый оттенок страха. Питер ощутил себя так, как ощущает себя услышавший пугающую историю, прочно засевшую в уме. Подавленность и волнение вели его взгляд к бесчисленным стволам, всё дальше и дальше, где те сливались с дымкой.

Увидев резкое движение в воздухе, он не поверил глазам и тряхнул головой.

«Высшие, скоро мне начнёт мерещиться всякая чушь».

Ещё несколько секунд он упорно смотрел на землю и моргал.

Раздался звук. Сперва Питер принял его за долгожданного зайца, как вдруг шум перетёк в странное тревожное завывание. Но даже волки воют по-другому. Нечто, подобное песне, или скорбному погребальному напеву, или тихому плачу. Сквозь мелодию доносился шёпот, сравнимый с шелестящими на ветру ветвями. Каждый лист был чьим-то голосом, и порывы ветра возносили эти голоса всё выше к синим небесам, растворяя их среди сплетений крон.

Едва Питер снова взглянул на дымку, понял, что его кулак приник к сердцу…

… а среди молочной пелены сверкающими бледно-голубыми силуэтами скользят призраки.

Одна была девушкой в просторном платье простолюдинки, и смотрела всё время вниз, другой был маленьким мальчиком, и Питеру послышалось, будто он зовёт маму. Много женщин, а мужчин он насчитал всего двух, не считая мальчика: один был стариком с длинной седой бородой, другой — в белых одеждах с понуренной головой. Нашлась какая-то темноволосая воительница, не то печальная, не то угрюмая. Духи не то кружились, не то метались, рассеивая вокруг себя волны белого дыма, хранившие очертания рук и лица.

От нахлынувшего ужаса Питер ощутил шевеление в животе. Все рассказы о призраках разом предстали в его мыслях. Те, что обитали в темнице Дали, заброшенных госпиталях или имениях вымерших родов.

Он чуть не вернул съеденное на обед назад, когда услышал громкую чёткую речь:

— Наконец-то вы все здесь собрались, — обладатель бодрого юношеского голоса прятался за широким деревом — видимо, чтобы не показываться призракам. Питер разрывался между обязанностью сторожить заячью нору и желанием разузнать о происходящем вдалеке. Но, вспомнив об ожидающих Саламандре и Кристине, остался сидеть в засаде.

Первому голосу ответил второй:

— Читай быстрее.

— Я хотел бы подождать ещё немного. Этот риск может принести удачу: вдруг мы заманим Двуликого?

Самый загадочный призрак, Питер никогда не видел его, но слишком много о нём слышал. Говорили, он молод в сравнении с остальными, ему нет и полвека, ведь люди видели его лишь последние полтора десятка лет, а может, и меньше. Никто не знал, откуда он взялся и что лишило эту душу покоя. Да и одну ли душу? Люди видели седого мужчину, что при столкновении с живым обращается в седую женщину, очень на него похожую. Кто-то, наоборот, видел женщину, при взгляде на неё обращающуюся в личину мужчины. Так их сочли за брата и сестру — возможно, близнецов. Неуловимый и неспокойный, Двуликий скитался по Дали, пугая своим зовом как ракшасов в Тандеме, так и людей в огороженной Дали.

Питер остро осознал, что не хотел бы встречи с ним. Нелли рассказывала, что год назад видела Двуликого, стучащего в окно её сакли. Женщина с одного оборота вокруг своей оси обратилась в мужчину, и тот завыл нечеловечески-страшным голосом, пытался пробить сжатой в кулак рукой стекло и кривил рот — да так, что он растекался по всему лицу. Тёмные глаза размывались, то проваливаясь в белёсое свечение лица, то вновь выплывая. Нелли выбежала из сакли и пыталась прогнать неведомую тварь светом разрушения. Её вёл инстинкт, она забыла, что призракам не страшны дары. Двуликий шёл на неё с протянутыми руками, то шепча, то воя. Нелли ещё долго называла себя трусихой за то, что в конце концов бросилась прочь, заливаясь слезами. Прямое противостояние врагу не могло сравниваться с дрожью перед неведомым. Два разных страха. Если один наполняет праведным гневом, второй убивает волю и туманит рассудок. Стремглав она спустилась по холму и взобралась на другой, мелкий, где возвышалась одинокая обитель Роберта. Когда они вместе достигли её собственной, Двуликий уже исчез. Как ни странно, он не потревожил ни Мию, живущую на первом этаже сакли, ни Джессамину, спящую на втором.

Выслушав её рассказ, Питер тогда рассмеялся и охотно подтвердил: она — трусиха. Ведь сам он никогда раньше не видел призраков. Но сейчас, наблюдая за обыкновенными, он с горечью во рту счёл себя куда большим трусом.

— Сохрани нас Высшие! Не нужно нам это чудище. Оставь. — Казалось, обладатель второго голоса имел больше осторожности. — Двуликий призрак однажды явился к Лерне в мужском обличье и напугал её так, что она заикалась месяц. Да. Плакала и заикалась. Её отпаивали лучшие лекари. Сам Комиандр думал, как избавить её от ночных кошмаров.

«Ракшасы», — от этой мысли Питер похолодел.

Что бы они ни делали, зачем бы ни собирали призраков, он, воин Звёздной Дали, обязывался схватить их и отобрать их жизни. Однако Саламандра приказывала другое. Не делать ничего, что помогло бы обеим сторонам обнаружить её жилище.

«Неужели я должен оставаться тут и выжидать зайца?»

Мысли кружились в голове Питера вихрем. Бегство — бесчестье и глупость. Но останься он и пойди против ракшасов — предаст собственную наставницу. Кто знает, сколько здесь ракшасов и на что они горазды? Вдруг и впрямь смогут выйти на неё? История Саламандры до сих пор оставалась темна и полна тайн, но воспоминания о спасении Нелли заставляли Питера и Кристину ей верить.

Выругавшись, Питер вскочил и сжал кулаки. Он согласился бы на что угодно, кроме бесполезного сидения на месте. Кристина и Саламандра обойдутся лисичками, как и он.

Бежать следовало на восток. С трудом разбирая дорогу назад, он помчался сквозь вязкие потёмки. Лишь зазоры меж древесных крон чёрно-серой мозаикой освещали путь. Должно быть, он бежал так быстро, что не сразу понял, как достиг опушки. Редколесье вселило в него тёплую уверенность.

— Кристина! Эй! Саламандра! — позвал он, но не находил ни знакомого холма, ни землянки. — Заблудился? О, нет… — сердце тоскливо заныло. Призраки, чувство вины, теперь ещё и это. Растерянный, он присел на траву и стал думать о дальнейших действиях и собственной глупости. Немного погодя, он выбрал громоздкую сосну с толстым стволом. Много ли стоило создать пару лезвий и, вонзая их в ствол, забраться на вершину? Питер уселся на ветку, плотную и высокую. Казалось, с такой высоты ему открылся вид на всю Даль, даже на Край Света. Прохлада воздуха освежала, ветер мягко перебирал пряди волос. Он осмотрелся с надеждой заметить холм. Вечер плотно налёг на Даль. Ещё немного, и освещать путь будет только луна. У горизонта синева незаметно переходила в кудрявые кроны осенних деревьев, без солнца ставшие бурыми и сизыми. На западе Питер не увидел ничего, кроме тоскливой степи и тонкой ленты далёкой Миллаизы. Зато на востоке проходила ещё одна полоса деревьев, обрываясь резкой кромкой и приоткрывая вид на холмы. Последняя надежда.

Сейчас Питер как никогда сильно желал иметь птичьи крылья, броситься с ветки, описав дугу, затем набрать высоту и воспарить над лесом. Так не он будет смотреть на кроны, а кроны на него. Кости были бы из железа, а перья из серебра, блестящие, тонкие, позвякивающие при взмахах.

Но пока он знал лишь натрий и ртуть. Какое-то безумие охватило его, и он, приготовившись, прыгнул с сосновой ветки.

— Давай же! Давай! — орал он сам себе, будто не видя приближающейся земли. Питер испугался призраков и их жутких напевов, наверняка боялся и падать, хоть и с трудом признавался. Однако ни один страх не сравнился бы со страхом осуждения, страхом, что гордость и достоинство смертельно ранят. Тот нависал над головой Питера неосязаемым чудовищем, водил руками над макушкой, но трогал лишь иногда: касаясь плеч сзади и толкая вперёд. Толкнуло и в этот раз.

Волосы и руки взметнулись к небу, голубые глаза уподобились звериным, яростным, голодным. Вниз и вниз — как будто в ожидании крыльев. Чувство опасности разогрело кровь, и откройся она миру, то уже давно испарилась бы алым маревом.

Он что-то осознал. Что-то почувствовал. Металлы в его теле пробудили невиданную ранее мощь, надёжное железо, непоколебимый вольфрам, воспламеняющийся рубидий, сверкающее солнцем золото. Питер наконец понял, как описал бы сейчас ртуть: хитрая. И когда до земли осталось полметра, тела не стало.

В выгоревшей на солнце траве тускло блеснула тысяча серебристых шариков. Каждый подпрыгнул и метнулся вперёд, огибая камни и бугристые корни деревьев. Быстро, как никогда не смог бы обыкновенный Питер. Ртутная молния пронеслась через полосу леса и остановилась в паре сотен метров от землянки у знакомого косогора.

Перед Саламандрой возник бугор металла. Сначала две ноги, переросшие в крепкое туловище, затем и руки с головой, серые и тускло поблёскивавшие в потёмках. Одно мгновение за другим, так время ваяло совершенную статую из металла, а под конец превратило её в Питера. Металлики стояли друг напротив друга и не знали, как начать разговор. Он сбежал с охоты и оставил их без мяса, сбежал от призраков, чтобы донести о них ей, но рискнул жизнью, чтобы инстинкт помножил его старания. Слишком много противоречий.

— Собрался из ртути… весь? — стало первым, что заметила обескураженная Саламандра.

— Я освоил поэзию ртути. Именного этого вы ждали?

— Спасибо, что не стих. Что ж... похвально. Я беспокоилась и думала тебя искать.

Питер решил начать с небольшого признания:

— Мне пришлось уйти из леса, а зайца я не пой… — он осёкся, услышав елейный смех наставницы. — Что? Что вы смеётесь? Как теперь вы поиздевались надо мной?

— Ты не увидел освежёванного зайца на блюдце возле жаровни и пошёл ловить нового. Сегодня мы не нуждались в охоте.

Питер мог поклясться, что, будь заяц при нём, он незамедлительно отправил бы тушу ей в лицо.

— Я просила Кристину молчать. Ты молодец, что смог освоить ртуть… но прежде, чем возьмёшься за металл вроде цезия, научись наблюдать. Будь бдительнее, гляди пристальнее, даже если сидишь в тылу и думаешь, что всё надёжно. Нет! Ничего не надёжно. Даже друзья не надёжны, уж тот, кто предал Королеву Амелию, понимает. Я буду обманывать тебя и дальше. А может, и не буду. Можешь ли ты знать наверняка? Ты обязан проверять на истинность каждое моё слово.

Эти речи немного умерили его пыл. Впрочем, сегодняшняя «охота на зайца» обернулась кое-чем другим, не менее любопытным…

— Ладно, — он кивнул. — Будь по-вашему. Но… я всё равно, наверное дурак. Хоть вы и просили нас не показываться ракшасам, сегодня я их видел… и просто убежал!

— Так ты вернулся из-за них? Пошли в землянку. Крис уже заснула. — Сухая трава захрустела под их ногами. В далёкой землянке тускло горела масляная лампа, обдавая бревенчатые стены янтарным свечением, таким инородным посреди ночного леса. — А что ракшасы там делали, ты не видел?

— Вот об этом я и хотел вам сказать, потому и ушёл оттуда, — Питер выглядел растерянным. — Думал, что расскажу вам и вы решите, как быть. Мне не стоило? Мне нужно было остаться там и вступить в бой?

— Нет, — резко сказала Саламандра. — Это — единственная плата за мою помощь. Пока вы со мной, вы не имеете права. Что бы там ни творилось.

— Но они собрали призраков! — наконец-то выпалил он в ожидании изумления. — Да, собрали вместе где-то десять… или пятнадцать духов и... кажется, хотели поманить за собой.

— Да...

Питер обомлел.

— Что — да?

Саламандра обернулась и вздёрнула брови.

— Мне хорошо известно о них. Видела их в лесу, правда, поодиночке. Не мудрено, что ракшасы объявили за ними охоту. Они хотят их вернуть.

— Отец говорил, что иногда Тандем использовал призраков, как оружие или прикрытие… — вспомнил Питер. — Говорят, если долго слушать их песни, можно сойти с ума.

— Да. И люди иногда сходили. Если они слабы духом… или любопытны настолько, что хотели познать тайну их существования. Если духи говорят с живыми долго и много, те перестают видеть окружающий мир так, как обычно. Гораздо больше они желают увидеть смерть. Призраки кажутся довольно безобидными, но клянусь, они опасны не меньше твоего прямого врага. Комиандр осторожен: он общался с ними редко, понимая последствия. Он говорит, что с молодости находил их и заманивал заговорами. Их скитания по заброшенным зданиям прекращались, и начинался вечный плен сначала в его комнатах, затем в целой башне в селе ракшасов. Он разговаривал с ними, пытался подружиться, задавал вопросы. Должна сказать, — Саламандра закачала головой, — в этом был смысл. Они рассказали ему немало о временах, в которых жили. А потом… уже после восстания Лерна заманила к себе призрак Амелии.

— Ох, — осенило Питера, — я помню её. Королева… она рассказывала, что пробила заклинание пленения и освободила всех призраков.

— Именно так. Эти существа всегда в полудрёме, но под заговором Комиандра и вовсе едва шевелили языками. Одна Амелия… я не знаю, почему она отличалась. Комиандр постоянно говорил: она как живая. Да, верно — она поддалась на заговор и оказалась в башне вместе с остальными, но гневалась и плакала громче и чаще остальных. Удивительно, от разговоров с ней ему не становилось дурно, как бывает с обычными призраками. Иногда Комиандр приходил в ужас: Амелия могла его касаться. Плотью. И даже применять дар! Сколько бы он ни пытался её изучать, она или не давалась, или ответа не находилось.

— Да… — кивал Питер, осознавая, сколько в жизни он ещё не видел. Те, кто был на Иерсии, называли Звёздную Даль крохотной. И всё-таки она была велика, только не размером. Велика из-за всего неизведанного, из-за Высших Сил, Края Света, призраков, мистической Скалы Святости, даров, коими обладали люди — щедра богатствами, которых нельзя коснуться. — Её Величество прибыло в Даль и несколько дней провела с нами. Я тоже имел честь с ней говорить. Она летала, как призрак, но иногда могла обретать словно… словно какую-то осязаемость. И приземляться. Однажды она не успела встать на ноги, упала навзничь, и у неё задралась верхняя юбка, — он прыснул от смеха.

Саламандра вяло улыбнулась.

— Надеюсь, ты понял. А с призраками… решим, как нам с ними быть. Когда план будет готов, я вам сообщу, — они вошли в землянку, и каждый оглядел свои нары. Кристина спала крепким сном, еле слышно что-то бормоча. — Твой ужин, — тарелка возле масляной лампы была накрыта металлической миской, — надеюсь, не совсем остыл.

— Ничего страшного, — лениво отмахнулся Питер и уселся за стол, скользя по толстому бревну. Казалось, только Высшим дана такая ирония: это и вправду не куропатка, не фазан; не рыба, как вчера, а заяц.

— Его поймала Кристина, — добавила Саламандра.

— Кому ртуть, а кому мозг, — проворчал Питер и почти зло оторвал зубами сочный кусок.

— Потому природа и мудра, Пит.

Саламандра вышла во двор и переоделась в длинную, до колен, хлопковую тунику. Даже по ночам она заплетала в косу свой светло-русый, совсем как у Уильяма, волос. Питер не раз отмечал, как Саламандра и его отец похожи. Сам он унаследовал чуть вздёрнутый нос, ореховый волос с крупными волнами и озорное выражение глаз от мамы Джулии. В детстве многие звали его маминым сыном из-за красоты. Только годы и принадлежность металлам медленно и упорно ваяли из него второго Уильяма — квадратной челюстью, высокими резкими скулами и тяжёлым задумчивым взглядом.

Редколесье дышало ночной тишиной. Погасив лампу, Питер лёг спать последним.

***

— Пора и тебе учиться уворачиваться от атак, — с этими словами Саламандра повела Кристину в прогалину, ту, где она тренировала Питера.

Её ждало разочарование: несмотря на ум, до реакции Питера Кристине было далеко. Она выслеживала каждое движение наставницы, её цепей и рук, но ускользнуть не могла.

На Кристине был её бронзовый плащ из кожи горных ящеров. В нём, тяжёлом, словно латы древних воинов, и таком же надёжном, она просила Саламандру не знать пощады. Если со скоростью и выносливостью Питера Металлическая Ящерица и впрямь могла дать себе волю, с Кристиной хотелось обращаться аккуратно, как с фарфором. Нет, эта девушка не создана для открытого боя, что бы ни говорила она сама. Её оружие не сабля, не палица и не лук — даже не дар перемещения, но она уже достаточно хорошо владеет иным — умом. Кристина скорее должна нашёптывать советы тому, кто в них нуждается. Должна говорить опытному и ловкому воину, как действовать, но не действовать самой. Саламандра смотрела, с какой жадностью она глотает книги, и думала, что из неё выйдет алхимик или врачеватель… а может быть, если она так желает помочь в боях, стратег или дипломат.

— На!.. — устав от собственной мягкости, Саламандра обрушила на Кристину цепь с наконечником-булавой. Раз настаивает, пусть и терпит. Кристина успела увернуться. Шипастый шар едва скользнул по правому боку, прочертив два неглубоких надреза на толстой коже плаща. Управлять движущимися предметами тяжелее: девица умоляла размахивать цепью как можно яростнее.

— Давайте ещё, — сказала Кристина, но Саламандра видела её изнурённость в опущенных плечах и тяжёлом дыхании.

Вид скрещенных на груди рук дал ученице понять: больше никаких уступок. Не на четвёртом часу.

Саламандре не хватило всего мгновения для ответа. Кто-то, пришедший извне, разрушил покой их лесной обители.

— Кристина! — закричал звонкий голос такой же девушки, как и она, в таком же бронзовом плаще с брошью в виде Белого Василиска. — Крис! Ты жива!

Навстречу Кристине бросилась черноволосая девушка с яркими голубыми глазами, но их объятья Саламандра уже не увидела: внезапная вспышка ослепила её и заставила отскочить. Она скользнула за ствол сосны и широко распахнула глаза.

— Молния… Высшие, да это Роберт!

Тело подвело Саламандру: слишком резок был прыжок. Ноги сделались мягкими, а мысли охватил туман. Она решила переждать минутную слабость за безопасным деревом и подсмотреть. Голоса. Один принадлежал зрелому мужчине, другой — угрюмый и басистый — рослому, почти громоздкому юноше.

«Великан, — поняла Саламандра, краем глаза заметив фигуру Курта. — Какой-нибудь Фортер».

— Кристина! — Роберт быстро зашагал к ней. — Кто с тобой был? Саламандра Металлик?.. Что она с тобой сделала?

— Я сама просила её, господин, — заверила его Кристина. — Она вытащила нас с Питером из Миллаизы. Она спасла нас, а теперь согласилась обучить.

Разумеется, Роберт не понял до конца, и Кристине пришлось рассказать всё в мельчайших деталях. О том, как они боролись за жизнь Питера, как сколачивали себе нары и пристроились в землянке Саламандры, как Питер объявил, что хочет быть её учеником. Про потерянные Далью книги и тренировки. К тому времени слабость покинула тело Саламандры, и она вышла из-за ствола. Роберт одарил её острым, как заточенная сабля, взглядом.

— Кристина далеко не глупа и каждому она не поверит, — сказал он, направляясь к ней. — Я помню, как ты помогала нам и раньше, даже с именем предательницы. Но доверять… теперь ты сама покажешь мне все свои воспоминания и объяснишь, что происходит.

— Может, для начала ты хотел бы увидеть Питера?.. — она беззаботно развела руками. — Он, наверное, дремлет после тренировок. Но ради такого события, как пришествие наставника и товарищей, думаю, встанет.

Лицо Роберта оставалось каменным. Таким же каменным было его недоверие.

— Итак, — начала Саламандра, — вы нашли нас по звуку.

— По крикам Кристины, — поправил Роберт. — Со дня битвы у Миллаизы мы в поисках пропавших. Так и не возвращались в Даль. — На спине каждого были рюкзаки, в одежде и волосах прятались пожухшие травинки. — Я уже думал заговорить какую-нибудь птицу и отправить Уиллу весточку, что всё пусто и тел нет. Хорошо, что я этого не сделал.

— И вправду, хорошо. — Саламандра повела пришедших к землянке. — Сейчас вы его увидите. Живёт и без всякой иной платы, кроме молчания, учится премудростям у самой Металлической Ящерицы!

— Велика честь, безусловно, — небрежно бросил Роберт.

— Где он? — Саламандра округлила глаза, не обнаружив его спящим под крышей землянки.

Роберт заглянул внутрь и многозначительно вздёрнул бровь.

— Вот! — донёсся голосок Кристины из-за единственной боковой — и самой длинной — стороны землянки. — О нет, Питер, какой же ты идиот… Нет! Быстро убери! Питер Металлик! Сейчас же! — она выскочила перед Саламандрой, бледная, как смерть. — Он дурак, он большой дурак, Мисс Металлик, но прошу вас… — Затем, немного подумав, Кристина закончила: — Что ж, может быть, так ему и надо…

Это только придало Саламандре решимости проверить, что происходит возле стены. Роберт с подопечными выстроились за ней шеренгой.

Питер сгибался пополам с руками, чёрными от угольков, и злобным хихиканьем. Заранее зная, что кого-то ждёт расплата, Саламандра в гневе поджала губы. На стене чернели выведенные остывшим углём из жаровни строки, автор которых отчаянно пытался сохранить рифму:

Обещанный стих

Написал ученик

Про Ящерицу

И её тугоплавкое сердце.

Сперва холодна,

Как железо, но потом

Раздастся взрыв,

Будто бросили в воду цезий.

Насмешки жестоки,

Помогите, кто верит!

Во сне пляшут зайцы —

Постылые звери!

Не ртутным мозгам

Снискать доброты.

Но надеюсь, оцените,

Как ваш ученик,

Выбиваясь из сил,

Хотел научиться

Поэзии.

Саламандра сохранила впечатляющее спокойствие.

— Что ж, дамский ты угодник… первую попытку не принято судить строго. Но даже для начала получилось так криво, бездарно и нагло, что мне, скорее всего, придётся тебя задушить.

— О, господин Клэль! Вы нас нашли! Курт! Аннализа! — Осчастливленный Питер хотел бы броситься к ним, не пригвозди его к стене хлесток цепи.

Откашлявшись, Саламандра опустила руку со звеньями.

— Если ты, Роберт, имеешь наглость считать себя их наставником, спешу сообщить: у тебя в корне неверные методы.

— Возможно. Однако с выбранными методами мне ещё не доводилось встречать оскорбительные надписи на стенах. Ни разу за девять лет работы, даже от самых неуправляемых.

Она предпочла холодно промолчать.

— Так объяснит нам кто-нибудь, что здесь творится? — Роберт развёл руками. — И для чего?

— Сейчас мы вам всё расскажем… — Кристина опустила ладони на плечи наставника и улыбнулась. — Не волнуйтесь. Она на нашей стороне.

Глава 15. Предатель

— От порезов к большему, — сказала Джулия. Затем без колебаний прочертила лезвием ножа по ладони и протянула её принцессе. Она заранее взяла его с кухни, чтобы проверить навыки исцеления Нелли прямо в кабинете Уильяма.

В кабинете царил сумеречный полумрак. Портьеры затянули широкое окно, лакированная мебель из тёмного дуба и латунные статуэтки коней со всадниками бликовали от жёлтого свечения масляной лампы. Нелли знала, что ей предстоят раны, но вдруг заробела. Фарфор и стекло не могут чувствовать, а на изящной ладони Джулии Виттериум расцвёл алый цветок боли, и нектар его медленно стекал с пальцев. — Звёздочка, не бойся, я тебе доверяю.

Она помнила Джулию с детства… Госпожа Виттериум всегда звала её Звёздочкой. Кивнув с тяжёлым вздохом, Нелли обхватила ладонь и сосредоточилась. Секунда. Ещё одна. Свет исцеления, медленно сочащийся из пальцев, казался чище и мягче, он обдавал ладонь прохладой, в то время как разрушение опаляло. Приготовившись к длительной напряжённой работе, Нелли не сразу поняла, что кровь уже свернулась.

— Неужели… — она захлопала глазами с таким изумлением, будто забыла о бессонных ночах за черепками. Утопая в чувствах, Нелли развернулась вокруг своей оси и замахала руками так, будто не знала, куда их деть. — Ох, получилось!.. Получилось! Ура!

— Говоришь, василисковое исцеление лечит только повреждения, а не болезни? У меня есть предложение, — Джулия сложила руки на столе. — Побудь пару дней в госпитале и пойми, где твой предел.

Однако вместо пары дней Нелли провела в госпитале полторы недели. Дина следовала за ней по пятам, сидя возле каждого раненого.

— Мне нужно отнести документ о выписке в десятую палату, — Дина стала удаляться вглубь солнечного коридора, перед этим бросив на Нелли строгий взгляд. — Постой тут.

— Ты контролировала девятерых позавчера, семерых вчера и шестерых сегодня, — Нелли развела руками.

— Всё идёт хорошо, — Дина покривилась. — Но мне сложно довериться.

— Даже после стольких успехов подряд? Девятнадцать из излеченных уже выписаны.

— Люди — не фарфоровые чашки, которые ты так легко бьёшь об стену, — резко парировала Дина и скользнула за поворот.

За дверью с номером восемь лежали пациенты с переломами.

— Добрый день! — Нелли впорхнула в палату с сияющей улыбкой, мягко закрыла за собой дверь и прошла вглубь. Бледно-розовое платье с высокой талией скрыл белый халат, у ворота и рукавов отороченный тонкой бледно-голубой тесьмой. Кровати с людьми выстроились в три ряда, в двух зазорах между ними блестели оконные стёкла.

В центральном ряду лежала рыжая девушка с переломом ноги. Нелли подошла к ней и, выслушав почтительное приветствие, села у самого края кровати.

— Последние дни я восстанавливала разорванные связки. До переломов, к сожалению, не допущена. Я прошу у вас помощи. Предлагаю щедрую плату за смелость тому, кто вызовется первым на лечение костей. Лучше, если переломы небольшие. Я имею опыт в ранах и связках, мне известно об осторожности.

Первым вызвался смуглый тринадцатилетний мальчик, вскинув здоровую руку.

— Перелом локтя, — сказал он, и Нелли подсела к нему. Осмотрев руку, она кивнула собственным мыслям.

— Она начала лечить, — сказал он, имея в виду Дину, — но сказала подождать ещё несколько дней.

— Если удастся, всё будет сегодня, — подняв глаза на мальчика, Нелли встретила столь ожидаемую улыбку и бережно развязала бинт. — Так-так, а теперь стисни зубки и потерпи!

Короткий вскрик, на мгновение искривившийся рот — Нелли отстранилась от больного с бешеным стуком сердца и тихой молитвой на губах.

Первые несколько секунд он мужественно боролся с мучением, а после медленно расслабился.

— Прошло?

— Нет… не совсем. Но… уже лучше.

— Ваше Высочество! — прозвучало вместе со звучно распахнувшейся дверью.

Затылком Нелли чувствовала приближение Дины и убийственный холод, что она источала.

— Проверь его сама!

Дина наверняка хотела бы разрезать Её Высочество взглядом, который на неё метнула.

— Уже срастила кость? — в ней боролись гнев и изумление. Осмотрев локоть, она приказала мальчику осторожно подвигать рукой. Тот медленно и осторожно разогнул руку.

Целительница ощупала место перелома, и складки на её лбу разгладились.

Потоптавшись возле кровати ещё полчаса, настойчиво осыпая мальчика вопросами, которые замучили его сильнее, чем боль от сращивания кости, Дина изредка бросала на «ученицу» недобрые взгляды. И только осознав, что задала один и тот же вопрос уже третий раз, закончила.

— Раз жалоб больше нет, через несколько часов жди документ о выписке. Ваше Высочество, прошу выйти со мной в коридор.

На протяжении всего допроса Нелли переглядывалась с исцелённым — оба изредка друг другу улыбались. Услышав приказ Дины, Нелли пожала плечами, словно говоря: выговор был неизбежен.

И он не стал молчать.

— Её Высочество сделала всё так, как вы тогда.

Нелли пожала ему руку и незаметно сунула ему серебряник.

Не хотелось возмущаться, парировать или чувствовать вину. Сверкнув широкой улыбкой, Нелли скользнула к Дине по ковровой дорожке коридора и обвила руками со спины.

— С твоим страхом я бы никогда не добралась бы до костей, — мурлыкала она. — Или сделала бы это через пятьдесят лет, впрочем, даже этого утверждать не могу. Раз всё хорошо, может быть, я займусь всеми травмированными? Это обеспечит нашей бесценной целительнице скорейший отпуск. Если что-то пойдёт не так, Управляющего беру на себя.

Заветное «отпуск» соблазняло Дину, что читалось по её широко распахнувшимся глазам.

— Не искушай, Нелл. Нехорошо. Мой дальний родственник — сама знаешь, какой — говорил, что всегда поступал по совести, и я должна.

— Твой дальний родственник отдал душу Тёмному, и неизвестно, как помогла ему тогда совесть. Вероятно, против обезумевших Королей она бессильна. Ну, а я безумна с рождения! — воскликнула Нелли, и Дина кивнула под её звонкий смех. — Тем более не поможет.

— Но и я не Тобиас. Как мне удерживать тебя?

— Риск неизбежен. — Прошёл всего миг, а Нелли словно подменили. Глаза сделались жёсткими, спина — напряжённой. — Сейчас я срастила кость, а потом, если повезёт, помогу леди Джулии родить наследника. Род Металлик спасётся… так же, как полтора века назад — благодаря Тобиасу. Который тоже однажды пошёл на риск. Пусть та девушка и умерла, но мы знаем Уильяма, Питера, их дедов и прадедов…

Дина угрюмо молчала.

— Я пошла, — Нелли развернулась и скользнула обратно. Минула неделя со того дня, как она покинула Джулию с обещанием, что скоро вернётся. Однажды она попросила Фиру пойти в имение Металлик и доложить, что задержится. Её Высочеству отвели в госпитале небольшую палату, где она спала одна среди четырёх заправленных узорчатыми пледами кроватей.

Успех заточённым в горную породу алмазом выбивался молотами напряжения и бессонных ночей. Неженская сила ломала камень этой шахты. Нелли упорствовала так, будто боялась опоздать. Куда? Едва ли она могла ответить. Но куда больше она боялась услышать от вестника или от самой Джулии, что Питера и Кристины больше нет. Прошлое весело звенело шутками, дружеской руганью и смехом, каждому казалось, что в грядущих битвах ему повезёт. Что он выживет, отделается небольшими царапинами — и, конечно, станет героем. «У этого отряда сильные дары — при должной сноровке они станут непобедимы!» — так говорили многие, глядя на младших с надеждой. И младшие охотно верили, нежась в медовых грёзах о подвигах и славе. «Я ещё юн, я не могу умереть!» — воскликнул однажды Питер. Услышавший заявление Роберт кивнул и пожелал, чтобы со своим-то рвением к жизни он дотянул до глубокой старости. Однако вряд ли он верил сам.

Тогда Нелли впервые осознала, как это может быть страшно. Уж Роберт понимал, о чём говорил. Его надежда на чудо угасла вместе с жизнью его родителей, а затем Амелии. Слишком много подопечных ушло на его глазах за последние годы, прося передать их семьям, что они их любят.

Кружево занавесей мерцало во тьме голубоватой паутиной, вздымающейся от малейших порывов ветра. Смерть таилась в каждом тёмном углу, а ночью других и не сыщешь. Она поняла: смерть имела тёмно-синий цвет. Совсем как её глаза, отражающие космос — может, потому что упокоенные души должны отправляться туда?

«Может, не зря поцеловал? Как чувствовал…»

Эта мысль душила каждый раз перед сном.

Нелли жалела, что не успела сказать и слова, стоя с Питером в коридоре, но что она могла ответить после такой дерзости — да ещё не веря в печальный исход?

Этой ночью она вернулась в больничную обитель довольной и счастливой: если исцелена кость, остальное подчинится легко. Скоро Джулия вновь понесёт — так надеялась Нелли, хотя с подобным женским недугом в госпитале не сталкивалась. У Уильяма будет наследник, если вдруг…

Но, вспомнив о Питере, она заплакала так громко, как не плакала со смерти Видии.

«Видия всегда знала, что делать, — Нелли наблюдала, как влажные круги от её слёз расползаются по хлопковой простыне. А в глазах копилось ещё и ещё, размывая очертания ночи. — Она была бы лучшей Королевой, если бы выжила. Она, а не я».

Нелли заснула с трудом, ворочаясь на заплаканной подушке. Зато едва она распахнула глаза от ударившего в глаза солнца, как немедленно вскочила. Боль от невидимой дыры в груди нельзя терпеть лёжа и без конца увлажняя глаза. Такую боль нужно глушить, да поскорее, шагая вперёд и разбрасывая искры от уверенной поступи. Решимость быстро нагрела кровь, опалила руки и голову. После завтрака, заявив о намерении отправиться к леди Джулии, Нелли покинула госпиталь в сопровождении нескольких помощников-врачевателей.

«Видией мне не стать, но может, это к лучшему. Она оставила меня одну, и мне теперь со всем разбираться. Как-то она признавалась, что исцеление даётся ей с трудом и кости срастить не дано. Я превзошла её — как странно… Не верится! Я привыкла быть второй после неё везде, и не только по старшинству», — думала Нелли на пути в имение Металлик в крытом экипаже молочно-белого цвета. Голубизна неба мешалась со светло-серыми облаками, изредка заслонявшими солнце. Небо отражалось в глади спокойной Миллаизы — Нелли наблюдала за рекой из небольшого окна, пока экипаж пересекал мост с изящным кованым парапетом. Холодные ноябрьские порывы перебирали выскользнувшие из небольшой косички пряди.

Меньше всего Джулия ожидала этого визита сегодня утром. Она встретила Принцессу и помощников-целителей в утреннем халате из светло-зелёного шёлка, с распущенными волосами и сонным лицом.

— Неужели так скоро, Нелл? Я ждала тебя неделю назад, а ты не пришла. — Учтивость обязывала растерянную Джулию улыбаться и предложить прибывшим завтрак.

— Зато теперь пришла уже готовая, — бодро ответила Нелли, следуя за хозяйкой по тёмному коридору с серо-зелёными обоями и металлическими скульптурами, в который ещё не успело пробраться утро. — Я научилась сращивать кости. Если смогла управиться с ними, сомневаться более — глупо.

— И верно, — в улыбке Джулии сквозило что-то болезненное. — Нелл, я так тебе благодарна…

— Как Мистер Металлик?.. — Нелли подошла к Джулии и потянулась к уху, шепнув: — Трезв?

— Уже лучше, я рассказала ему про твои успехи.

Джулия распахнула двустворчатые белые двери в пустующие гостевые покои. Терракотовая органза занавесей была отделана золотистой тесьмой, ковёр с охристым ворсом напоминал вату своей мягкостью. Широкое окно не скупилось на солнечные лучи, впрочем, Джулия решила достать и лампу.

— Устроимся тут. Говорите, если что-нибудь нужно.

Нелли медленно прикрыла веки и выдохнула. Этот день они обе ждали долго — слишком долго, чтобы потерпеть поражение.

— Даже если не выйдет… у тебя большое сердце.

— Сделаем это поскорее.

— И если что, Нелл…

— Снимите халат. — Нелли не могла поддаться ни ласке, ни страху, иначе залила бы слезами комнату.

Джулия с усталым видом дёрнула за изумрудную оторочку халата. В этот миг дверь распахнул Уильям — такой, каким его и помнили: крепкий, с отточенными движениями, напряжённый, словно не пивший всю эту неделю. Мало кто, кроме Джулии, всматривался в его пьяные глаза — они бывали много мягче и добрее, нежели трезвые. Даже сейчас их ядовитая голубизна хотела рассечь Нелли и врачевателей пополам.

— Нужно было закрыть дверь, — вздохнула Нелли.

— Не от меня это стоило бы делать, — процедил Уильям, подойдя к кровати. — Что будет? И сколько это будет продолжаться?

— Подобные ранения, если и есть, то крайне редки. В госпитали не было ничего похожего. Я не знаю, как скоро справлюсь и справлюсь ли вообще, но попытаться нужно.

— Значит, возлагать особые надежды бессмысленно.

В Нелли закипало раздражение. Она подняла на Уильяма злобный взгляд. Её хромающая учтивость позволила ей забыть поздороваться с хозяином имения. Впрочем, разве он стал здороваться с желающей помочь Принцессой?

— Мистер Металлик, уже совсем скоро я начну. И всем целителям, и вашей супруге нужна тишина. Если вы хотите наблюдать, попрошу вас сесть в углу, позволив нам управиться самим — или выйти в коридор и молиться о несбыточном чуде, раз не верите яви.

Не наградив Нелли ничем, кроме ледяного молчания, Уильям Металлик закрыл за собой дверь.

— Он боится, — слабым от волнения голосом сказала Джулия, — как и я. Весть от Роберта так и не пришла. Пойми его, прошу. Он переменится к тебе, обязательно переменится.

Нелли почти ощущала, как болят её уши от разговоров: от жалости Джулии и от грубости Уильяма. Она устала быть вежливой, устала выжидать и бояться.

— Хорошо. Благодарю вас, леди Джулия, а теперь приготовьтесь.

***

Лёгкий порыв сдул в траву несколько маленьких угольков из кострища. Роберт сидел на бревне в нескольких метрах от землянки, привыкший к темноте, и видел всё ясно.

Ночь умеряет пыл. Умеряет и волнение, хотя бы на толику, накрывая встревоженную душу мягким тёмно-синим пледом. Ветер сдувает шелуху страха с души, как пепел с истлевшей наполовину бумаги.

Они спали — те, кого Роберт всё ещё хотел назвать детьми, пусть и младшей — Аннализе Аквеон — недавно исполнилось восемнадцать. Впрочем, он давно понял, что взрослеет человек от опыта.

Весь тот день Роберт провёл в сомнениях. Саламандра Металлик, известная как Металлическая Ящерица — живая легенда, полностью подчинившая себе восемь металлов — спасла двоих его подопечных и согласилась обучать их, дав старинные книги, считавшиеся давно утерянными. Впрочем, если и Питер осмелел достаточно, чтобы сочинять шутливые стихи «наставнице», едва ли они враги. Все вели себя так, будто ничего странного — или страшного — не происходит.

Саламандра-разведчица не могла быть стратегией Тандема: слишком высока цена шпионажа в виде спасённых её Принцесс — сначала Флорианы, Корнелии и нескольких подопечных.

Каждое действие говорило в её пользу.

— Да помогут мне Высшие Силы сделать верный выбор — довериться вам или нет, — он сказал это немного погодя, разведав обстановку. Восточные леса, землянка на опушке, среди холмистой местности; ценные материалы о дарах, хранившиеся в дворцовой библиотеке полтора века… и Саламандра отдаёт их обратно. Несколько фолиантов уже пристроились в его рюкзаке.

Друг или враг, но Роберт обязывался упорствовать.

Они сидели в окружении молодых людей, внимательно их слушавших.

— Говорят, призрака королевы ты видел, — Саламандра наградила Роберта многозначительным взглядом. — Что она рассказывала о своём освобождении?

— Это случилось в ночь прихода Видии к границе. Она обрела осязаемость и применила дар в такую силу, что проломила наложенное на стены башни сдерживающее заклинание, а заодно и сами стены.

— Да. Я сама видела. Башня загорелась изнутри светом — от рук, а может, и от всего тела, и все призраки разлетелись, кто куда. Недавно Питер обнаружил в лесу остальных — и насчитал около пятнадцати… Обычно они никогда не собирались вместе. Можешь догадаться, что это означает?

— Комиандр хочет их вернуть.

Саламандра кивнула.

— Что ж, ты выиграл. Шли Уильяму письмо, раз так хочешь меня разоблачить. Им я запрещала, оттого в Даль не пришло не единой весточки. Впрочем, заговаривать не обученных птиц стоит большого труда, Кристина до сих пор мучается. Но… с волей регента спорить сложно. К тому же, обученная птица у тебя есть, — она указала на его плечо, где пристроилась почтовая птица с тёмно-синим оперением. — Время для вторжения в этот мирный уголок вы выбрали как нельзя подходящее.

Роберт смерил Ящерицу холодным пристальным взглядом.

— Как ты изловчилась оказываться поблизости столько раз, сколько нам требовалось?

— Поблизости? Если ты о дне вашего с Лаурой разоблачения, то сам Комиандр послал меня вслед за отрядом. Я проследила, но не совсем так, как он бы того хотел. Задолго до этого он выслал отряд для ловли призраков. Думал заслать нескольких прямо в Даль. Ну, а у Миллаизы вы наделали такой шум с летающими валунами да валам воды, что тряслась вся Даль. И я тоже, когда выпила крови ясновидящего и проследила, что творится. Бедный Визион, перед своим побегом я сцедила немного его крови… к слову, запас почти исчерпан.

— Не было возможности вытащить и его тоже?

— Все ходы перекрыты, пленные ценятся поболее самих ракшасов. Охранники ещё доверяли мне и моим словам о секретном поручении Комиандра. Вывели Юджина ко мне и сами вручили несколько склянок. Высшие Силы, — усмехнулась Саламандра, — дар ясновидения так ценен и просто невероятен! Это Визионам стоило править Далью. Никаких восстаний, никаких заговоров — всё разоблачат и пресекут.

— Дар никогда не подавит человека… и никогда не возвысит, пока обладатель сам того не пожелает. Будь среди Визионов больше боеспособных и властолюбивых, василиск, разумеется, потеснился бы.

— Я столько времени не мог ничего послать! — возмутился Питер, с большим трудом дослушав наставника. — У нас не было связи ни с кем!

— Будет, — сказал Роберт и вытащил из рюкзака конверт и несколько пустых листов желтоватой бумаги, затем склянку с чернилами. — Вы все, — он обвёл подопечным хмурым взглядом, — сохраняйте бдительность. Мне следовало бы схватить эту женщину уже сейчас, но…

— Спроси у Питера, как я рассыплюсь на тысячи ртутных шариков, а потом подумай, как именно ты собрался меня укрощать.

— Я помню твои трюки слишком хорошо. Не стану жертвовать подопечными понапрасну, но и приближаться не желаю.

— Товарищи могли бы счесть тебя слабаком.

Роберт поднял на неё глаза:

— Для этого клейма нужно время. Много времени.

Другие на его месте стояли бы против легендарной Ящерицы до последнего, без рассуждений — но повинуясь инстинктам. Сталь вспорола бы их животы, а ртуть отравила бы лёгкие, но гордостью такие не заплатили бы. Лишь смертью.

Роберт предпочитал короткий миг унижения с надеждой на дальнейший успех. Бессмертный человек видел слишком много смерти, чтобы безрассудно её множить.

Саламандра пожала плечами.

— Как будет угодно. Я с вами, веришь или нет… хочешь или нет. Не в моих целях обелить своё замаранное имя перед тобой.

— Что же тогда?

— Я лицедейка, но не лицемерка. Я вру — часто и порой бессовестно. Но не ради людского расположения, спроси у сына Уильяма Металлика, если не веришь. Что до письма: я бы советовала попросить выслать подкрепление. Вряд ли Комиандр будет призывать призраков в подземелья. Они прячутся под землёй и порой голодают. Думаешь, они будут думать долго, если есть возможность ударить?

— Они зашлют призраков в Даль?

Саламандра подняла брови:

— Может быть. Раньше они использовали призраков и их голос, как помощь силам обороны. К слову, эту самую оборону Комиандр защищал от пения призраков, спаивая зельем Карвии — для небольшого притупления слуха.

— Всегда задавался вопросом, как ракшасы сами им противостоят, — Роберт почесал лоб. Саламандра не скупилась на ответы. Всё слишком хорошо совпадало — и потому они не казались лживыми. — Это его собственное изобретение?

— Карвию мог изобрести лишь тот, кто изучал призраков так же долго и тщательно. Уж слишком много лет своей жизни Комиандр им посвятил. Конечно, часть душ ракшасы оставят себе. Но другую — большую — могут заслать и к вам, раз сами через Стену уже проходят. Призраки будут звать людей, пугать своим жутким пением, а потом сводить с ума. Высылайте патрульный отряд прямо сюда и задержите их. Опиши место встречи как можно более подробно.

— Один вопрос… — он поднял на Саламандру испытующий взгляд, — мы не знаем, как останавливать призраков раз и навсегда. Я помню пару сражений — ракшасы сами их отзывали какими-то невербальными заклинаниями. Чуть ли не в самом начале боя, увидев, что люди теряются и их начинают мучить головные боли — то есть, что они на время обезврежены. А ведь ракшасы, даже с защитой и заклинаниями, боялись их не меньше нас. Призраки были, хоть и опасными, всё же редкими гостями. Они появлялись в бойне ненадолго. А теперь ты говоришь высылать отряд, думая, что количеством мы их одолеем… как? У меня нет ни малейшего представления, — с каждым словом яд в его голосе густел. — Однажды Двуликий явился к Нелли и напугал её до полусмерти. Когда она пришла за помощью, всё, что можно было предложить, это порошок. Тот, что алхимики изобретают — отгоняющий потусторонние силы вроде духов. Я сказал ей посыпать порог и комнаты дома. Если в комнатах он задержится подольше, на открытом воздухе его сдует ветер и втопчет в землю дождь. Разбросанные крупицы им страшны не будут. И я спрашиваю — неужели у тебя есть иное средство?

Саламандра дёрнулась и на мгновение побледнела, потом выпрямилась и вздохнула. Роберт прищурился: невозмутимую водную гладь всколыхнули. Легко, почти незримо.

— Лучше ты ответь мне, — она подалась вперёд: настал её час пронзать недоверчивым взглядом, — что призраки делают с разумом даже при кратчайшем общении? Либо простом созерцании. Говоришь, Нелли напугалась до полусмерти? Она плакала?

— Да.

— И немудрено! Они сводят с ума, зачастую лишая понимания происходящего. Наша дорогая Нелли помнит ту встречу в мельчайших подробностях? — Роберт отрицательно качнул головой. — Она могла поделиться воспоминаниями — тем, что осталось в подсознании без её контроля. Одной только картинкой. Но… сама она вряд ли могла запомнить и изложить внятно.

— И?..

— Как всё происходящее запомнил ты? Божественное Исцеление, а, Роберт Беллами? Не так ли? Люди не так глупы, слухи уже ходят. У меня были подозрения… Когда Комиандр сказал, что призрак Амелии часто тебя звал, мне всё стало ясно. Сам он, старый дурак, так ни о чём не догадался. Я, разумеется, могла высказать свои предположения о твоей неуязвимости, но, как видишь — я на вашей стороне. Ты хороший воин — он до сих пор верит в твою сноровку и ловкость, только и всего.

Воцарилось молчание. Сняв плащ, Роберт запустил руку под рубаху и провёл рукой по вспотевшей груди.

— У тебя есть что-то в запасе, — сказал он с металлическими нотками в голосе, — но ты этого не раскрываешь.

Саламандра думала долго, прежде чем ответить.

— Молодые люди, — она поглядела на их с Робертом подопечных и встала с бревна, — позвольте нам обсудить дальнейшее с глазу на глаз. Как раз пойдёте на охоту. И наберите хвороста, разведём костёр… Может быть, нам не понадобится жаровня.

Минуло около получаса, прозвучало много объяснений — за низким столом, под бревенчатым потолком землянки, где Роберт и Саламандра сидели друг напротив друга. Как старые друзья — или старые враги. Она помнила робкого юношу, влюблённого в Королеву, то, как он рос и менялся. А он помнил тихую няньку, то, как удивлялся её сдержанности и скромности. Они встретились через годы, связанные одинаковыми воспоминаниями.

Каждое произнесённое слово сказывалось на ней ударом. Свою речь она завершила просьбой: передать Флориане, что няня скучала и просит прощения за всё.

Роберт внимательно наблюдал. Даже начав письмо, подымал взгляд и рассматривал её, изучая тайные посылы запрокинутой головы или дёрнувшейся руки, что скользила с виска вниз до щеки.

Но ей удалось взять себя в руки раньше, чем расплакаться. Голос снова отвердел и высох.

Он поставил точку в письме и, прошептав над головой птицы Кивилло короткий заговор на Древнем языке, отпустил в полёт. Описав небольшой круг, она плавной дугой поднялась над золотистыми кронами.

— Прирученных птиц заговаривать легче, — заметила Саламандра, провожая Кивилло взглядом, затем вышла на порог.

— Резко ты меняешься… точно лицедейка. — В лицо обоим ударил красный закат. Золото осенней листвы зажглось, сияя ярче масляной лампы. Лучи, вливаясь через прощелины, медленно скользили по опушке, поглаживая пожухшую траву и мелкие камни вместе с сухими ветками.

— Сколько нужно твоей Кивилло, чтобы долететь?

— Дня будет достаточно. Ещё день — на сбор отряда. Если всё сложится удачно, подкрепление явится сюда либо следующей ночью, либо уже утром.

Подопечные вернулись из леса с корнями лопуха, облепихой и черноплодной рябиной в небольших плетёных корзинах. Питер не без гордости нёс двух зайцев.

— Великий ловец, — с улыбкой сказала Саламандра. Питер изобразил полный достоинства кивок. — Я разочарована в вашем наставнике, если сейчас вы не разведёте костёр и не состряпаете ужин.

— Они это умеют, — Роберт мог искренне разъяриться на подопечных, подведи они его сейчас.

Курт высыпал хворост и сухую траву, затем достал огниво.

— Два камня, — скомандовал он. Кристина принялась выискивать булыжники — возле землянки их имелось предостаточно.

Последние лучи солнца ускользнули в один миг со вспыхнувшим огнём костра, что лизал воздух оранжевыми языками. Два бревна у кострища, миски с рябиной и облепихой, прохладный воздух, гонимый огнём. То ли с другом они сидели, то ли с врагом. После её речи Роберт смотрел на Саламандру так, как никогда не смотрел раньше. Лицедейка меняла маски быстро, имея в запасе ещё десяток. Смех. Недоверие. Надменность. Холодность. Гнев. Нескончаемый круговорот, вихрь образов.

Как он мог заметить их во времена служения Амелии, глядя на молчаливую няньку Принцесс? Да и кто бы смог?

— Разрешаю тебе похвастаться перед нами своей добычей и поджарить её, — сказала Саламандра и первая уселась на толстое высокое бревно.

Питер с кивком стал насаживать куски разделанного Кристиной зайца на созданную им железную шпажку.

Пламя кралось между ветками и трубочками сухих листьев, поглощая их со звучным хрустом. С приходом ночи оно обрело невиданную при дневном свете силу. Казалось, лицо Питера тоже горело, таким оно было оранжевым, сияя в сумерках. Он сновал вокруг костра, без форменного плаща, в одних штанах, потёртых и кое-где уже залатанных, не решаясь присесть на брёвна вместе со всеми.

— Не крути так часто, дай как следует прожариться, — Саламандра подалась вперёд, услаждая слух мерным потрескиванием объятых пламенем веток. — Роберт отослал письмо. Скоро отряд подкрепления явится сюда. Хорошо, если это будет завтра. Послушай, два зайца на шестерых — не мало ли?

— Если есть гарнир, уже легче. Девушки едят меньше… правда ведь? — усмехнулся Питер и мгновенно прикрылся рукой от полетевшего в него камня. Аннелиза изящным движением поднесла ладонь ко рту, скрывая хихиканье, а Кристина нагнулась за следующим.

— Тихо, — остановила её Саламандра, и Кристина выпрямилась с широкой улыбкой.

Роберт подошёл к брёвнам последним с флягой:

— Сок из облепихи. Подносите стаканы.

Совсем скоро ужин был снят со шпажек и приправлен жареными грибами вместе с бусинками черноплодной рябины. Питер был ошеломлён тем, как громко и долго Саламандра расхваливала его зайцев. Как быстро она умела меняться и как правдоподобно! Роберт видел, сколько Питер кружил у огня, робко поднося специи, выбирая между скляночек подходящую. Ни разу за всё время он не присел на бревно рядом с ним, ни разу не присел вообще, словно превратился в гостеприимную хозяйку, желавшую угодить каждому. Едва он хотел что-то спросить или уточнить, как робость преграждала ему дорогу.

«Он боится Саламандру так, как никогда не боялся даже Джулию», — подумал Роберт, пристально за ним наблюдая.

Зато, наевшись, Питер быстро скользнул внутрь землянки, с чувством облегчения опустившись на ложе.

— Мы разобьём палатку, — сказал Роберт и позвал Аннелизу с Куртом, выбрав удобное место у косогора.

У костра остались двое. Кристина помыла тарелки и хотела было последовать за Питером, как вдруг изменила направление. Созерцание одинокого силуэта возле огня заставило её вернуться.

— Домой?.. — робко предложила она, подсев.

— Хочешь, иди, я пока посижу, — Саламандра отвечала бесцветно. В её стеклянных глазах мерцала пляска огня.

— Я, пожалуй, тоже… разумеется, если вы не против, — как и всегда, воспитание Кристина ставила превыше желаний.

Но Ящерица кивнула. Минута проплывала в молчании, бархатной темноте ночи и треске пламени. Неподалёку от костра прибывшие укрепляли палатку. Кристина оглядывалась вокруг и сжимала кулаки, будто что-то скребло её изнутри.

Неизвестно, сколько бы она прождала не то в мучении, не то в грусти, не услышь тяжёлого вздоха.

— О чём вы думаете? — Кристина знала, кому задаёт этот вопрос, потому что знала, кто Саламандра Металлик такая. Дурная слава неслась за ней шлейфом, цеплялась, как заклёпки плаща за плечи.

Металлическая Ящерица — легендарная воительница, резкая и холодная, словно стальной клинок. Сама Лерна порой удивлялась её спокойствию и выносливости. Действует с бесшумностью затаившегося в кустах хищника. Хитрая — ядовитая, словно ртуть, в которую с лёгкостью обращается.

Металлическая Ящерица — предатель, забывший про благодетель своей покровительницы Амелии, циничный, неблагодарный, глухой к болезненным воплям, слепой к доброте.

Металлическая Ящерица… кто она без этих сравнений?

— О Марлуше, Гриноне. Амелия, наверное, их даже не знала.

— Кто они?.. — шёпот Кристины принимался Саламандрой за тихий и вкрадчивый голос мыслей.

— У Гринона король Альберт убил мать… она была горничной. Кажется, он заподозрил её в покушении, когда отравился от ужина. Убивать, наверное, не хотел, но горло ей сдавил… разрушением. В приступе гнева, как у него это обычно бывало. Мне он сдавил руку за разбитый сервиз, и я до сих пор вою — больно от малейшего пореза. Вот он, девочка, великий дар Королей, будь он трижды проклят. — Саламандра повысила тон лишь на слове «проклят». Глаза всё ещё оставались двумя стеклянными линзами с голубоватым отливом. — А Марлуша красивой была, хоть и пухлой. Он её однажды, напившись, схватил и потащил к себе — еле вырвалась. Это были мои друзья во дворце. Нас сблизила ненависть к нему — и Гринон, и Марлуша мне жаловались. Только вот я отчего-то всегда молчала. К Тандему мы тоже перешли вместе. Лерна любила красноречия, жаль, что словами всё так и осталось. Она пообещала, что Гринон больше не будет конюхом, а я перестану баюкать королевское отродье.

А потом стало… плохо. Мы не увидели в ней неразумную и недальновидную выскочку, обиженную судьбой. Она хотела поиграть в революцию, без опыта, без ума или подозрительности. Поиграла. Даль наполовину стёрта, на Тандем обрушился позор и людская ненависть. Ещё и сама иссохла.

— Вы украли Принцессу Флориану… И вы так быстро сменили сторону? Во второй раз?.. — вырвалось у Кристины, забывшей о манерах, осуждающе и зло. — Вы снова предательница, и от этого клейма уже не отмыться.

Саламандра подняла на неё взгляд.

— Придёшь ко мне с этими словами, если кто-то отберёт у тебя руку. У меня есть правая, она даже помогает левой, но двадцать пять лет подряд выть во весь голос от мельчайших порезов ты, могу поспорить, не привыкла. Боль оголённой плоти страшнее боли отрубленной руки. Собственных мыслей не слышно. Всё в тумане, ничего не видишь, не понимаешь. Голоса для тебя — шорох. Спасите меня от боли, кто-то или что-то, кроме моих перчаток! Избавьте хотя бы на день, я хочу пожить так, как жила все эти годы, не подавляя крик — потому что попросту не хотелось кричать. Мне было девятнадцать, когда он сделал это. Ты не знаешь. И Роберт не знает, и все те, кто меня ненавидит — никто не знает, — Саламандра цокнула и качнула головой. — Клеймить легче, чем понимать. Столько усилий для осуждения не нужно.

— Разве Её Величество Амелия не спасала вас от этого сумасшествия? От этой боли?

Саламандра откашлялась.

— Я никогда не жаловалась ей, не припомнила Альберта — ни разу. Такая безропотная и молчаливая. Да-да, спокойная. Она ещё удивлялась, как я так умею. Потому что смотрела на неё — и видела его, а могу я ему-то жаловаться? Привыкла уже молчать. Слышу голос, тихий, ласковый — такой уж был у Амелии — и больше не верю, что меня хотят спасти. Вообще ничему не верю. Мне больно, моей руке больно, кто осмелится верить дважды?

— Она лечила вас…

— Да… пыталась. Когда Альберт повалил меня на колени и задрал руку, она встала прямо между нами и оторвала меня. Такая смелая она могла быть, а как она с ним говорила! Как дерзко! Не боялась, совсем не боялась. И он отвечать не стал. Все мы поняли слишком поздно, кого потеряли, от кого убежали. Гринон опять стал конюхом — только по ту сторону, меня оставили с Флорианой — нянькой, Марлуша по-прежнему носила еду, только уже не Королям, а Лерне и Комиандру. Мы по-прежнему были вместе, и они снова жаловались мне. Даже Гринон плакал. Не скажу, что он отличался силой духа. Только теперь они плакали по погибшей Амелии. Наша несчастная Королева! — говорили они и давай реветь! Одна Саламандра, укравшая её дочь, почему-то сидела спокойная. Наверное, у этой подлой особы кто-то отобрал сердце, а? — Саламандра усмехнулась, и горечи в этом было больше, чем в любых слезах. — Заморозил или обратил в металл. Тугоплавкий вольфрам — так, что никакие слёзы меня не трогали. Умерли мы, сказала мне как-то Марлуша. Умерли и ходим, как живые трупы. И правда, нам всем так казалось — первые дни после восстания, Лерна кричит, плачет, Комиандр не спит ночами, лишь бы её усмирить. Все остальные молчат. Плохо, очень сыро и неуютно, воздух как будто с миазмами. Что случилось? Все так опозорены, что боятся признать. Мы медленно умирали. Вон тот дворцовый слуга упился какой-то отравой и умер, как узнал о поражении. И правильно, наверное, сделал — сказала Марлуша, а сама смотрит из окна башни глазами пустыми… страшными такими, будто сама упилась. Помню, я шлёпнула её по затылку. Не думай даже, говорю. Она, хоть и дурная была, но со мной не спорила. Боялась. Потом она замолчала и улеглась спать. Ухожу вниз, в свою комнату, и слышу крик!.. — рассказывала Саламандра, вперив туманные глаза в огонь. О нет, она не видела Кристины и говорила не ей. Она обращалась к пламени, воздуху, природе и спящим в дуплах птицам. — Спускаюсь, выхожу на улицу, а она на земле лежит, мёртвая. Башня в четыре этажа, шею сломала — и всё. Любой бы на моём месте заплакал, а я подумала первым делом: значит, притворилась, что спишь — проклятая. Не было отравы, решила по-простому уйти. Умница ты такая. Все женщины плакали и кричали, одна я вслух ругалась. Рою ей могилу — одна, помощники только под конец объявились — и ругаюсь, ногами топаю от злобы. А Гринон ещё хуже — запил месяц спустя. Я не видела, мне сказали только, как он пьяный стоял у Миллаизы и с криком бросился с воду. Поймать не успели, течение уносило, а он и радовался. Кричал «За Её Величество Амелию, смерть ракшасам и Тандему!» и дико хохотал, пока вода его не наполнила. Ещё один никчемный герой. Кричать можно что угодно, а на деле каждый второй только пьёт или с башен горазд броситься. Нужны были нашей усопшей Королеве такие? Я как Марлушку закопала, слушать бабий плач не стала, букет там оставила и к себе ушла. На столе кислое молоко было, как сейчас помню. Пила и в окно смотрела, птиц считала… Я даже не горевала. Умерла, думаю, и всё тут. Что поделаешь?.. Все умирают. Папа с мамой тоже у меня умерли. И сама когда-нибудь умру. — Саламандра опустила взгляд в пол, приподнялась и закинула в огонь ещё одну ветку.

— Я думала, костёр надо тушить…

— Пусть погорит. Красиво. Пламя будто шепчется. Сколько языков! Длинных, горячих, а как вьются! Ветер их как косичку плетёт меж собой. Эх… — закинув последнюю корявую веточку из запаса, Саламандра поникла. Кристина с настороженным видом подсела ближе: ей показалось, что она плачет. Наконец-то плачет. — Комиандр ещё удивился — какая ты, Саламандра, спокойная!.. Молоко кислое пьёшь, а твоя подруга в земле теперь гнить будет. И я была спокойной, пока крик Флори однажды не услышала. — Саламандра спешно отвернулась. Кристине не нужно было любопытствовать, чтобы сквозь затылок видеть, как непоколебимая Металлическая Ящерица вытирает слезу.

— Господин Клэ… — Кристина удивилась, как бесшумно Роберт подсел на соседнее бревно. Как призрак: незаметный, полупрозрачный, не тревожащий понапрасну. Он приложил палец к губам.

Саламандра, если и увидела его, не обратила внимания.

— Лерна пришла ко мне в комнату и унесла Флори. Сама. Пришла я к ней и вижу, как бьёт ребёнка… маленького! Я метнулась и давай вынимать. Она кричит — пусть Флориана за всё ответит. Говорит, выйдет перед призраком Амелии и будет её мучить, избивать, чтобы мёртвой матери и после смерти досадить. Ох и накричались мы с ней тогда. Выхватила у неё ребёнка и заперлась с ней в комнате. Уложила в люльку, сама присела на стул. Вижу, как сопит, и вдруг понимаю: никого ведь, совсем никого у меня больше нет. Люди мрут один за другим. Одного мне удалось спасти, я ему по щеке дала так, что на боль в челюсти ещё дня два жаловался. Ходила целыми днями... Или спасала, или рыла могилы. И как-то вдруг увидела, как Лерна её распеленала и трясёт. Спрашивала у годовалой девочки за собственное поражение… — Саламандра устала скрывать то, что давно плачет. Она вдруг смотрела на Роберта, потом на Кристину, потом на огонь — сквозь стену из слёз. — Какой, думаю, вокруг ужас! Уходят по доброй воле. Не понравилось им здесь, чужое всё, холодное. Думали, лучше будет, что в золоте будут ходить по золоченым коридорам. Нет. Хорошо было только у Амелии, но не Ричард её убил, о Высшие… Ричард вонзил кинжал, а убили её мы, каждый, кто предал. — Саламандра издала болезненный смешок, больше напоминавший затяжной всхлип. — Я ведь говорила, что боли боюсь из-за руки? Что от любого пореза вою? — она вытянула бурую руку и повертела ею. — А поверите, как я кулаком… вот этим самым кулаком, правым, обожжённым — стекло оконное пробила? Он у меня тяжёлый, это все знают. Тут же осколки посыпались, а я прокручиваю руку в битом стекле, то ли смеюсь, то ли плачу… Мне было больно, но так весело! Раньше я бы на смерть согласилась скорее, чем на это. Боль была такая, будто Альберт восстал из мёртвых и решил доделать начатое. Опять мыслей своих не слышала. Как в тумане… или хуже. Потом я унялась. Сама себе всё перебинтовала, успокоилась, Флори успокоила…

— После этого что-то сдвинулось?.. — тихо спросил Роберт, однако твёрдость в голосе делала вопрос утверждением.

— Ага. Я, бывало, разговаривала с Флори. Малышке полгода, а смотит, будто взрослый человек. Она сильно отстаёт в росте, да и на вид не старше восьмилетки, но родилась она стариком. Это удивительная девочка, моя Флори. Научи её кто-нибудь точным наукам, стала бы гением. Об обучении пленницы не шло и речи, я учила тому, что знала. Четырнадцать лет, четырнадцать… я не сразу осмелела для решения её вернуть.

— Что мешало все эти годы?

— Как что?.. Защита. Стена Тёмного, а там стража засекла бы. Флориане запрещали далеко от башни уходить, не то что к границе подбираться. Слежка. Постоянная. Я не могла хранить тайны, с Флори — тем более. К тому же, я ведь тоже боялась. Думаешь, когда меня вызывали биться, не жалко было ваших громить? Некоторые ракшасы особенно любят помучить перед убийством. А я… я всё быстро делала. Оттого и Ящерицей прозвали — мало одного имени, ещё и юркая была, как ящерица. Всё мгновения выжидала, а тут Видия… А после неё Нелли. Нелл и вполовину не так свирепа, как сестра. Поговорить бы с ней по-человечески, узнать, как она… как она?.. Видия провела детство в объятьях Ричарда, Флориана была любимой у Амелии, пусть она бы никогда не признала, что любит кого-то больше. А Нелл… она всегда была твоя, Роберт. И маму рисовала не с Ричардом, а с тобой.

— Такая память, — внезапно сказала Кристина, — и как легко вы предали её пламени Лерны.

— Да хранят твою душу Высшие от перерождения в служанку с даром металлов… во дворце, где властвует полубезумный тиран. Без этого ты никогда не сможешь меня понять, но это и есть твоё величайшее счастье. Возвращайся к родителям, выйди замуж за хорошего надёжного человека, и пусть твои дети будут радовать тебя. Стань тем, кем желаешь, чтобы быть счастливой… и обращайся с чужими сервизами аккуратнее.

— Этот хороший и надёжный человек в плену у Тандема, — глухо отозвалась Кристина. — Он был нашим преподавателем и моим другом. И после того — даже не знаю, сможем ли мы быть парой, ведь он уже помолвлен.

— Я смыслю в металлах, но не в любви, и мало чем смогу помочь, — усмехнулась Саламандра, посмотрев на неё с неожиданной теплотой, — но в будущем не вздумай кидать в мужа камушки. — Роберт и Кристина усмехнулись. — Многого наслушалась у серокожих женщин. И никогда ведь не разберёшь, кто виноват! Думаешь, что любовь вдруг сделает тебя мягкой и всепрощающей — если и так, надолго её всё равно не хватит. Пелена эта быстро сходит с глаз, когда каждый день стираешь его вещи, встречаешь на пороге пьяным поздней ночью и слышишь недовольства его родственников.

— Вы правы, — вырвалось у Кристины. — Я знаю. Хорошо знаю.

— Извиняюсь за вмешательство, — начал из темноты Роберт, — раз незамужняя женщина учит основам семейных отношений незамужнюю девушку, то и холостяк, должно быть, вправе вставить своё слово. Если человек хочет, он делает… даже любовь свою сделает. Это как фигурка из глины — лепить в итоге будешь ты, а без стараний она засохнет в непонятной массе.

— Господин Визион должен жить, и жить дома, в Дали, — голос Кристины дрогнул.

— Соберись. — Роберт подошёл к их бревну и подсел рядом с ней. — Будь готова. — Огонь осветил два кулака, которые Кристина на мгновение сжала.

— Ладно. — Саламандра встала, потирая затёкшую от неподвижного сидения поясницу, — наговорилась я сегодня, аж горло дерёт. Все тайны выдала, дальше некуда, — и хрипло рассмеялась.

Кристине хотелось что-нибудь сказать, но она проводила её взглядом, не обронив и слова. Та уходила в сторону леса, медленно, плавно, будто кралась. Кристина застыла и ещё минуту смотрела на силуэт, растворяющийся во тьме.

Понимание стукнуло обухом по голове, внезапно и оглушающе.

— Господин Клэль, призраки… ракшасы… зачем мы разожгли костёр? И куда она ушла?

— Ракшасов хорошо бы привлечь сейчас, нежели они первыми застанут нас врасплох. Я остаюсь тут, следить за ней. Иди спать, но будь готова ко всему. — Кристина кивнула.

Обитель медленно околдовал сон. Не осталось никого, кроме ночи, Роберта и огня. Язычки плавно перекатывались по сухим ветвям и наколотым поленьям. Осенью в сухой траве недостатка нет — Роберт рвал её прямо под ногами, тонкую и бледно-жёлтую, словно бумага. Пламя следовало подпитывать до возвращения Саламандры.

Она пришла в четвёртом часу утра.

— И долго же ты плутала, — сказал Роберт и быстро — молниеносно — отвёл взгляд, едва увидел знак на левом запястье.

Саламандра припала к нему, схватила руку и сделала надрез.

— Стоять… — пропела она елейно над его ухом. Роберт нагнулся и попытался развернуться. Его остановил второй ракшас — в личине Питера. И сделал второй надрез — с трудом, ведь схваченный успел увернуться несколько раз, разыгрывая противостояние.

Из леса, словно замаскированные звери, выскользнули двойники Роберта. Двое — и каждый ринулся в свою сторону: один вошёл в землянку к спящим Кристине и Питеру, другой — в палатку с Аннелизой и Куртом.

Саламандра предупреждала ракшасов о силе Фортеров — этому дару не страшны раны на коже. Ничего, кроме лишения сознания. Лже-Роберт, вооружившись крупным булыжником, ударил спящего Курта по виску.

Через минуту раздался пронзительный девичий визг. Аннелиза позвала на помощь, вырываясь из крепкой хватки лже-Роберта. Она смогла бы обратиться в струю воды и ловко проскользнуть прямо между серых пальцев, впитаться в землю и слиться с ручьём, не знай Саламандра о единственной слабости повелителя стихии. Надрезов на ладонях для них мало: Аннелизу за несколько мгновений до крика испещрили по всему телу. Следующими гостями палатки стали обращённые в Саламандру и Кристину. Подкрепление с кляпом и верёвками.

Последним дался Питер Металлик. Его тоже разбудил возглас, только не Аннелизы, а Кристины — она проснулась и ахнула раньше, пусть и тише. Не успел он приподняться, как вновь пригнулся от брошенного в него ножа. Лезвие пролетело в миллиметре, едва задев кончик носа.

— Что происходит?.. — осторожно приподнявшись, он изумлённо взглянул на Роберта… и через мгновение понял.

Кристину прижал к кровати обращённый незнакомец. Одним рывком — она не успела даже встать. Третий вошедший исполосовал ладони и связал кляп из куска простыни.

Первым делом Питер метнул цепь. Слишком часто он это делал, чтобы ошибиться. Острый наконечник, точный прицел. Каждый в отряде знал: дикий полубезумный Металлик умел быть быстрым. А быстроту одолевают лишь хитростью. Он окольцевал обоих ракшасов, для верности прочертив ножом-наконечником по их груди.

Но настоящая Саламандра Металлик решила взяться за родственника сама.

Он не заметил сотни прокатившихся по землянке ртутных шариков. Не увидел, как они, притаившись под нарами, схлестнулись у его ступней и схватили рукой — теперь уже железной. Оставшаяся незадействованной ртуть медленно обращалась в лежачую женщину. Одна рука впилась Питеру в лодыжку, другая ухватилась за колено, пустив железные когти. Стоило ему отвлечься на боль, Саламандра вскочила и вывернула обе его ладони. Он зашипел, прогнувшись назад. За эти пару мгновений на его ладонях появились неглубокие раны.

— Регент, сын другого регента… и несколько вполне ценных даров, как я вам и обещала. С парнем обращайтесь поласковее: говорят, Уильям Металлик душу отдаст, чтобы получить сына невредимым. Да-да, — кивнула она, когда один из ракшасов показал на покрывшегося испариной Питера, — это он.

— Регент не настолько идиот, чтобы прекращать войну ради отпрыска, — выплюнул какой-то ракшас.

Та развела руками:

— Значит, в обмен за мир и безопасное возвращение в деревню Тандему придётся отдать всех пленных. Разве их мало?

— Так у вас с Комиандром был свой договор?

— Ох уж эта Ящерица, умеет ведь одурачить… — с кривой усмешкой начал командир патруля, темноволосый с проседью.

— У Флорианы Беллами нездоровое сердце. Оно просто убило бы Лерну. Да и сама девчушка долго не протянет. Вот и решено было... обыграть, — объясняла Саламандра. Тактика ложилась пластом на предыдущую — и прогибалась под весом следующей. Так воплощаются стратегии. — Нынешние пленники, и те стоят больше.

— И чего, под землёй лишние рты? Там и так всё порушили, ворота приказали не открывать, жрать нечего, — рявкнул командир.

— Эти рты стоят нам тысячи других! — рявкнула Саламандра в ответ. — Не спорить. Ведите в Тандем.

Первой вытолкнули Кристину с кляпом во рту. Она оборачивалась на Саламандру. Вторым пошёл Питер, с несвойственным ему задумчивым прищуром. Саламандра показалась последней.

— Всех взяли?

— Верзилу не потащим. Он без сознания, а нас тут не так много.

— Оставьте тут, потом вернётесь. Где регент? — она стала искать глазами Роберта и нашла — со связанными за спиной руками и пронзёнными насквозь ладонями.

Он дёрнулся, не то откашлявшись, не то согнувшись — в её сторону. Чтобы она увидела кивок.

Глава 16. Маскарад

… И не хочу я думать, наблюдая,

Что будет день, когда она, рыдая,

Увидит с ужасом, что посреди подруг

Она всего лишь бедная дурнушка!

Мне верить хочется, что сердце не игрушка,

Сломать его едва ли можно вдруг!

Мне верить хочется, что чистый этот пламень,

Который в глубине её горит,

Всю боль свою один переболит

И перетопит самый тяжкий камень!

И пусть черты её нехороши

И нечем ей прельстить воображенье, —

Младенческая грация души

Уже сквозит в любом её движенье.

А если это так, то что есть красота

И почему её обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?

Николай Заболоцкий «Некрасивая девочка»

Волосы, бывшие когда-то пшеничными, облачились в дорожную пыль. Кристина дула на выбившиеся из косы патлы, однако, изгибаясь дугой под струёй воздуха, они плавно возвращались на место перед линзами очков. Тоже подёрнутых пылью. Связанные руки не могли ничем помочь.

Прошло несколько часов молчаливой ходьбы: пересекали лес, а потом степь — под серым небом, обещавшим дождь. Роберт понурил голову, ничем не выдавая планы, которые имел. Чуть хуже справлялся Питер: он с любопытством дитя смотрел то на ракшасов позади себя, то вперёд — с мысленным вопросом, где раскинулся подземный город. Аннализа с паникой в глазах вертела головой. Один из тайных входов в подземелье оказался недалеко от Восточных Лесов. Пещера среди Сардониксовых гор перетекала в лестничный пролёт из бугристого туфа, а он — в ветвистую сеть переходов. В конце очередного коридора на них опустилась мгла. Двух взятых со стен факелов недоставало, чтобы найти дорогу к воротам подземного города. Когда-то эти обломки казались ракшасам непобедимыми стенами и крепкими столбами-подпорками. До нападения людей. Командир отряда стукнул Роберта по голове с криком «из-за вашей недавней работы мы все здесь заблудимся и умрём!».

Идущих ждала удача: патруль обнаружил их, проведя внутрь.

Город, до сих пор остававшийся загадкой для жителей Дали, предстал лабиринтом туфовых построек, небольшими дворами с окнами в виде круглых прорех… и холодом вечной, не прекращающейся ни на минуту ночи. Они миновали конюшни, молельни, жилые кварталы, мастерские и деревянные вывески. Даже сады: тенелюбивые папоротники и кизильники росли с почти обыкновенным уходом, но деревья вроде яблонь удабривали зельями для сохранности. Ракшасы забыли о солнце — слишком большая роскошь для них теперь.

Жители сбегались к шествию мелкими прыткими муравьями, шепчась и улюлюкая. Матери, дети, старики, юноши. Восторг на серых лицах был одинаков. Идущий впереди командир приказывал особенно любопытным расступиться. Пленникам радовались, как празднику. В нескольких последних обращениях к народу Комиандр намекал об их возвращении взамен на неприкосновенность племени Ракшас и их владений — нынешних и бывших. Мирный договор даст им свежий воздух, плодородную землю и долгожданное небо над головой. Не войны они хотели. И даже не гордости. Она не протянет стакан воды, не сварит супа и не накинет овчинный полушубок на продрогшие плечи. Вернуть пленённых людей в Даль и вернуться домой самим — всё, что шепталось снова и снова в молитвах, при мелькающих огоньках свеч и влаге в глазах. Детскими губами, материнскими… вдовьими.

За широким мостом с металлическим парапетом раскинулся туфовый островок: обнесённое стеной трёхэтажное здание с часовыми. Конец подземного города, обитель глав Тандема. Полукруглые металлические ворота зашлись скрипом и разомкнулись. По внутреннему двору простирались две полосы пышного бересклета. Наперстянки из пурпурных колокольчиков высились десятками башенок, недвижимые, как и всякое растение здесь. Ветров подземный город не знал. Над входом висели оправленные в металл часы: если на ночь или утро небо больше не укажет, пусть это сделают стрелки. В коридорах «островка» ощущалось горячее дыхание жизни, суеты, тихих переговоров охранников и служанок с белыми фартуками. Тёмно-зелёными лентами стелились ковровые дорожки, светило больше масляных ламп, а деревянные столбы-подпорки пестрили незамысловатой резьбой. Они шли и шли, преодолевая арки и пролёты, пока Комиандр со свитой охраны не перегородил им путь.

— До кабинета не доведу, не надейтесь, — вооружился он резким тоном с прохладой недоверия. Затем он поманил к себе командира: — Докладывай.

— Наш отряд разбил лагерь у горного перевала возле Восточных Лесов. Первые несколько призраков нашлись в той местности.

— Первые несколько? — Комиандр изогнул кустистую седую бровь. — А сколько их у вас всего?

Серокожий грузный мужчина откашлялся.

— Так вот. Находились несколько в горных ущельях, да и то редко… пока в Восточных Лесах мы не набрели на целое скопище. Насчитали двенадцать.

— Двенадцать сразу? Вместе? — опешил Комиандр. Призраки не любили общества: ни людского, ни даже призрачного.

— Вместе! В самой чащобе, возьми Тёмный их неупокоенные души. Один парниша в трясине увяз, так хотел ближе подойти, призывом их сманить. А тут Саламандра.

— И? — Комиандр опешил дважды. Роберт подавил усмешку: по одному выражению его лица несложно догадаться, что никакого договора с Комиандром она не имела. Однако то ли слепота командира накрыла, то ли боязнь перед главой Тандема, но внимания он не обратил.

— Говорит, призраков собрала, по тайному поручению. Сбежала, мол, со сборниками заклинаний, чтобы подчинить души себе. И подчинила же, плутовка. Всех призвала.

— Тихо, — прервал его Комиандр, бегая глазами по лицам пленных. — Книги… да, о пропаже доложили почти одновременно с её побегом. Саламандра… А меня-то ты спросить об её поручении не хочешь? Что не поручал я ей ничего?

Тот покрылся испариной. И, чувствуя, как слабеют ноги, начал притихшим голосом:

— Может, это была Лерна?

— И поэтому хотела послать за головой Саламандры?

— Для отвода глаз. И пленники тоже наши.

— Отвода глаз? Хорошо, выясню это у неё чуть позже, — Комиандр метнул взгляд на пленных. — А если выяснится, что пленники здесь не пленники, а засланные, тебя я убью раньше них. Как взяли Роберта?

Сам Роберт с видом совершенного спокойствия проронил:

— Питер — ртуть. Кристина и Аннализа — облепиховый сок. Я подмешал туда кровь. Давайте вместе со мной.

— Ртуть, — осёкся Питер, боясь, что сноровки у него всё ещё мало, — но…

Последняя тихая секунда миновала.

— Взять! — заорал Комиандр. Пара мужчин личной охраны увели его вверх по очередному пролёту, остальные хищниками кинулись на пленных.

— Так вот для чего… — успела выкрикнуть Кристина, пока не увидела Роберта, ставшего пятилетней копией самого себя. Верёвки соскользнули с неимоверно худых запястий, а сам «мальчишка» ловко вырвался из кучи нападавших.

— За мной! — голос обращённого наставника сделался выше и звонче. — Ракшас и Визион. Выследите пленных и бегите туда! Я с тобой. Пит, отвлекай!

Сталь, блеск, свист, крик, кровь. От смертельной раны Питера спасло то, как быстро он обратился в жидкий металл. Шарики, подскакивая, рассыпались по разным углам. Кто-то тщетно пытался их задавить, кто-то поймать. Пятилетний Роберт Беллами жёлтой молнией рассёк забор из ракшасов. Последовал крик и грохот поваленных тел.

Кристине никогда не требовалось объяснять дважды. Из верёвок освободилась уже маленькая юркая девочка, но волосы были чёрными, а не пшеничными — для безопасности. Черноволосая Аннализа, следуя примеру, сделалась рыжей и куда-то скользнула, поведя за собой нескольких врагов. С новым обликом затягивались и раны. Дар перемещения снова был рядом у Кристины, так же, как у Аннализы был дар воды.

Взмахом руки Кристина вынула все ракшасовы клинки, вернув хозяевам — в плоть. Кому-то сталь угодила в сердце, кому-то в руку. Ей не доставало времени проверить каждого. И смотреть на убитых: до сегодняшнего дня она только ранила.

«Дальше, дальше беги. Прекрати», — молилась Кристина, пролетая коридоры вслед за Робертом. А молилась самой себе. Обагренные ею тела мерещились поваленными в коридорах, кричащими вслед о своих семьях. Убивать, чтобы не быть убитым — так Роберт советовал проговаривать при жалости к врагу. Кристина проговорила раз, два и три, но лежавший на душе кусок гранита не сдвинулся. Как только она догадалась представить на их месте себя, стало легче.

Коридоры сплетались между собой ветвистыми переходами и распадались на развилки, одинаково сильно тонущие в полумраке. Путь сгибался поворотами, прерывался небольшими пустующими залами и опускался зигзагом лестничных пролётов. Дорогу расчищал Роберт, поражая молнией любое дышащее препятствие, пока не пошатнулся. Одна стрела торчала у него из плеча, вторая — из бедра.

Засада. В небольшом тёмном коридоре, ведущем в вестибюль. Стрела метнулась из тёмной арки, куда Роберт стрельнул молнией, но в цель не попал: слишком темно.

Роли менялись, и теперь цель попала в него.

— Крис, темница на этом же ярусе, иди на зап…

Договорить не дала зажавшая рот ладонь. В засаде сидело трое, они и обступили его, вылетев голодными воронами на падаль. Распахнув массивную дверь, из вестибюля ворвалось пятеро вооружённых, среди которых узнавались и женщины.

Кристина пригнулась, спрятавшись за Робертом и окружившими его ракшасами. Видели они или нет, её не занимало. План зрел иной, рискованный и Роберту не известный. Тем и хорош. Кристина разогнулась ещё одним ракшасом. С жёсткими тёмными волосами, узким лицом и длинными ногами — он схватил её у Саламандры и вёл к подземному городу, пиная.

— Девчонка там! Ушла назад! — она указала вглубь коридора. Но прежде, чем пройти к ней ближе, ракшасы скривились, и подкосившиеся ноги повалили их прямо у порога. Кто-то упал прямо на собственное лезвие, выскользнувшее из ножен на поясах.

Повторный трюк удался легче. Она старалась не смотреть вниз, когда шла по телам.

— Убить, или будешь убитой. Убить, или будешь убитой, — вторила она. — Если война — это зверство, надо быть зверем, чтобы в ней выжить.

Роберт пытался отвлечь напавших на него зарядами. Дар он использовал редко. Его молния не могла убить, но в яркости более крупной и опасной не уступала. Кристина чуть было не ослепла, взглянув мельком — а уж ракшасам она не завидовала.

— Да сохранят его Высшие, — шепнула она и ринулась через дворик, расталкивая бегущих к ней стражей. Ноги ракшаса были длиннее её собственных, видел он ясно без линз, и бегать явно привык больше.

Кто-то из стражей гнался следом, пока она не достигла ворот. Мост она пробежала патрульным. За парапет спряталась молодой серокожей простолюдинкой в льняном платье. Обогнув несколько домов, стала Стражем Порядка, что заметила в городе. Кто-то говорил о девушке с золотой косой, кто-то о черноволосом бойце… след жители потеряли на простолюдинке. Как потеряли и умиротворение, разбившееся о бугристый туф фарфоровой вазой. Жители-осколки рассыпались по улицам, и она скользила между ними девочкой, старухой, воином — сотым или тысячным осколком.

Маскарад. То, что Кристина усвоила от Саламандры особенно крепко: чем чаще меняется маска, тем сложнее тебя разгадать. Кристина и сейчас сомневалась, разгадала ли Саламандру полностью. Но страстно желала одного: когда-нибудь превзойти её в искусстве лицедея.

За одним из домов раздался грохот и волна пронзительных криков. Встревожившись, она аккуратно скользнула в проход между постройками под звуки проклятий и рыданий. Кто-то крикнул о металле, а после вспомнил имя Саламандры.

Но это, к счастью или горести, был другой Металлик.

— Что ты натворил? — на мгновение Кристина перестала бояться разоблачения — лишь бы уберечь отважного и подчас безрассудного товарища от последствий этих качеств.

Двор кишел визжащими ракшасами, но виновник шума успел ускользнуть.

— Офицер! — прокричала какая-то женщина, увидев личину Стража Порядка. — Какой-то человеческий безумец бросает что-то в колодцы, и они взрываются! Вода хлещет! Всё трясётся!

— Диверсия! — прозвенел ещё кто-то, пробегаю мимо. — Камень летит! Куски везде! Все — на стражу колодцев, нашей драгоценной воды! Это — отрава, говорю вам!

Кристина обдумывала услышанное в попытках докопаться до правды. И, пока подбежавшая к ней жительница не подалась за убегающими, схватила её за руку.

— Что именно он бросал в ко…

— Что-то серое, какой-то металл! Саламандра приняла облик мужчины и вероломно нападает. Это так?

— У нас нет достоверных сведений, — уклончиво ответила она. — Но вполне возможно.

— Остановите это безумие! Кто вы, воин или нет?

Женщина вырвалась, и Кристина робко кивнула, в одночасье всё осознав.

— Натрий с водой… взрыв… Высшие Силы, спасите Питера от самого себя, — шепнула она низким мужским голосом и рванула вперёд, не зная куда. Только при ней десятилетний Питер ломал ногу, прыгая с крыши, восьмилетний — чуть не утонул в бурном горном ручье и заработал укус собаки. С детства он мало изменился. Она как-то шутила, что, если их с Нелли соперничество окончится женитьбой (в чём не сомневался никто, кроме Нелли), участи «избранницы» она не позавидует: с такой осторожностью у мужа легко овдоветь.

Впрочем, подумав секунду, она и сама решилась на безумие. Облачённый в серо-синюю форму офицер сползал, являя ракшасам смятенную Кристину Бетт. Она стрелой понеслась за мелькнувшим вдалеке товарищем.

— Питер Металлик, я приказываю тебе остановиться!

Не иначе как чудо помогло Питеру это услышать. Он замер в проходе между очередным колодцем и одноэтажным домом.

— Крис? — без знака на запястье, настоящая и настроенная решительно.

— Быстрее! — рявкнула она, топнув ногой.

Со всех сторон наступали ракшасы, выскальзывая из-за углов, проходов и дверей собственных домов: они нашли людей, двух людей. И, разумеется, желали разорвать обоих на куски. С ножами, верёвками, кирпичами и даже лопатами — не обученные воинскому искусству, но от того не менее озлобленные.

Кристина сохранила пугающее спокойствие. Она не думала, как будет расчищать себе дорогу — но о том, куда пойдёт после.

— Пит, если не уберёшь их с нашего пути, я убью тебя, — елейно пропела она, дожидаясь помощи. В груди у неё искрилась странная радость: раз за разом маски держались крепче. Маска силы и уверенности почти срослась с её лицом, отлитая из нержавеющей стали. Даже перед лицом смерти. Кристина знала: Саламандра задушила бы страх и отыскала выход.

В бою Питер был слишком быстр, яростен и неудержим, чтобы заставить кого-то ждать. Кто-то полёг от цепей, кто-то от клинков. Он не скупился.

— Я взорвал так ещё пару колодцев до этого, — громко и нервно хохотнул он, бегая безумным взглядом по округе. Потный и взвинченный, Питер был готов воспарить с клинками в руках. Нелли оценила бы зрелище и в случае благополучного исхода наградила бы пощёчиной, а затем крепкими объятьями. И он был бы искренне счастлив. — Натрий и вода — всегда мечтал где-нибудь применить.

— Спасибо, что не цезий, — процедила Кристина, напрягая глаза, насыщенные даром ясновидения. Мир осветился яркой белой вспышкой, прояснилось то, что обычным людям не покажется никогда. Она видела людей за далёкими туфовыми стенами, скрипящие повозки в нескольких километрах от неё, серокожих детей, ищущих пропавших мам. А приди ракшасы в Даль, мам искали бы дети человеческие.

Кристина вздохнула и перевела взгляд на пленных.

Юджин Визион должен был спастись благодаря собственному дару. Его кровь имела несколько посредников, но в конце привела к нему, описав судьбоносный крюк.

— Я хотел и цезий… — прозвучало за её спиной робко. Питер знал: Кристине Бетт этого лучше бы не говорить, но выхода не осталось. Она проверяла всё, как негласный надсмотрщик, ругала и отчитывала, но без неё и её знаний обходиться боялись. Даже он.

Жгуче-укоризненный взгляд не стал для Питера неожиданностью.

— Разумеется, хотел бы. Забудь! Этот металл такой же безумный, как и ты. С ним ты бы взорвал здесь всё, даже нас.

— Куда сейчас? Где Роберт? — Питер сделал над собой усилие, понизив тон.

— Роберт остался там. Не знаю, что он предпримет, но меня он отослал подальше. Оно и понятно, он просто привлёк гвардию к себе. А нас послал за пленными. Я не понимала, пока Комиандр сам не сказал. Про сок ты понял?

Он неуверенно кивнул.

— Там кровь не только ракшасов, но и ясновидящего. Примени, сам поймёшь, — Кристина сузила глаза и огляделась: пара десятков метров отделяла их от нового наплыва врагов. Кто-то прятался, кто-то обдумывал план по одурачиванию воинов с человеческим обликом. — А теперь смотри и слушай меня, — она взяла его за руку и повела между двумя трёхэтажными домами, единственному безопасному месту, — темница для пленных на западе этого же яруса. Улица Рейкрет двадцать три, запомни, это самый тупик, конец города. Здание с зубьями. Визион дальше, его почему-то держат отдельно.

— И?

— Разминемся. Я к нему, а ты вытаскивай остальных, — Кристина надсадно вздохнула.

— Понял. У Юджина особая охрана? Может, всё-таки вместе?

Меньше всего она хотела услышать этот вопрос.

— У меня план, просто доверься.

А ей, безусловно, привыкли доверять. Питер не хотел нарушать традицию и оспаривать решение самого благоразумного воина из отряда. Кивнув, он сощурил «ясновидящие» глаза и ринулся к темнице.

Роберт и сам воспользовался «дарами» выпитого напитка, с осторожностью высматривая пленных. Думал послать Кристину и Питера за пятерыми схваченными, а сам отправиться за Юджином: особенное назначение пленного с ценным даром ясновидения — Комиандр позаботился о надлежащей охране.

Не знал Роберт одного: что Кристина сделает всё по-своему. Вернётся в штаб под личиной серокожей воительницы, перебьет нескольких — тех, кто мешал ей больше всего. Получит в бок стрелу — но не сильно пострадает из-за толщины плаща — с лёгким ранением в руку. Эта упрямая девушка, давно понявшая, что её облик бессилен очаровывать, и держащаяся за всё остальное.

Она, в свою очередь, поняла, почему Роберт раскрыл свой план, будучи на втором этаже: пройди они ещё пару коридоров, нашли бы Юджина. Чем ближе Кристина была к цели, тем больше переживала за ракшасовый облик, готовый исчезнуть. Несколько раз она возвращала собственный, отдыхая в кратковременной тишине. В арках, за широкими столбами-подпорками, где оставалась одна, дрожа от страха и вытирая струи пота.

Последний коридор, с рыжим свечением факелов и закруглённым потолком с чёрным пятном в самом конце - дверью. Большая, железная, она отгораживала Юджина Визиона от остального мира. Дверь и три бурых долговязых пса на цепи. Чутких и обезумевших от голода. От одних шагов они подняли лай.

Растерявшись, Кристина проговорила недавно выученный заговор по укрощению животных. Вместе с Саламандрой они манили к себе птиц, подчиняли почти незаметных в траве змей.

«Это всего-то план, вы не хотели нас предавать, — окончательно убедилась Кристина и ощутила облегчение. — Столько нам дали… и знали, зачем».

Саламандра видела и псов на страже источника дара ясновидения, и сноровку гвардейцев. Знала о пытках, пережитых Юджином ради сведений. Его могли забить до смерти, не приди отчаявшемуся Комиандру мысль о мирном решении.

С рифмующимися строками на губах она тихо высовывалась из арки. Настороженные, собаки полаяли несколько раз, пока не присели в покорности. Кристина улыбнулась, сдобрив заговор ласковым «умные пёсики!», и встала между ними, напротив двери.

— Мистер Визион, это Кристина… — и приоткрыла маленькую дверцу на уровне глаз. Он встал с кряхтением и что-то пробормотал. А она отпрянула, увидев существо, в которое превратили его эти месяцы. Заросшего чёрной бородой и усами, с длинными сальными волосами, через которые прорезались тонкие седые пряди. Синяки и ссадины на обоих глазах и под левой скулой, ставшей резче в очертаниях. На некогда крепком теле явственно выпирали ключицы. Этого стоило героическое молчание о планах, нежелание подчиниться врагу и драгоценный дар. Он не брался считать, скольких стаканов крови лишился за полгода.

— Я видел, что нас вызволят. И что лично за мной придёт светловолосый воин… больше всего я боялся, что это будешь ты. Совсем ещё мала.

Кристина дёрнула за ручку и вскрикнула:

— Знаете, что за код у замка?

— Да, видел, — ответил Юджин бесцветным от измождения голосом. — Видишь прорезь в замке в виде звезды? Прочерти на коде букву «В».

— Перевёрнутую? По-другому тут не получится, — Кристина робко нажала на выглядывающий из прорези металлический шарик и прочертила перевёрнутую «птичку» — Так просто? — Рывок, и дверь отворилась.

Он приложил героическое усилие, чтобы начать объяснять:

— Просто, когда тебя научили заговаривать некормленных псов. Как-то меня пытались вытащить… одного загрызли. У тебя была ракшасова кровь, моя тоже и очень… странные и… хорошие навыки. Редкий человек освоит. — В камере не было ничего, кроме худой кровати и каменного пола в соломе. Юджин истощался от каждого произнесённого слова, и Кристина молча взгромоздила его себе на плечо. — А я увидел шифр благодаря дару. Чтобы всё давалось нам так просто, — Юджин усмехнулся через боль. — Спасибо, Крис. Ты… сама не знаешь, что проделала. Кто научил?

Кристина повернулась к нему, чтобы ответить, и пошатнулась. В левую руку вонзилась стрела. Стражи не могли бы оставить собак одних. Юджин освободился от её хватки, со спокойствием наблюдая за бледнеющим лицом. Он знал — обернись она на предупреждение, стрела вонзилась бы ей в основание шеи и убила. Знал, что ловушка не заканчивалась на свирепых псах. Знал многое, но не спешил что-либо исправить ради их же блага.

Последним ворвался Роберт и поверг всех, чтобы достать схваченных. Но Кристина оступилась в своей доверчивости: этот обращённый ракшас лихо заломил ей руки и связал. Затем вспыхнула знакомая боль на ладонях, и Кристина зашипела, глуша крик изо всех сил. А Юджин вновь ничему не мешал. Кристина Бетт, ставшая для ракшасов особенной опасностью, требовала больше внимания, чем пленник. Именно она преодолела лабиринт, сумела заговорить зверей, разгадала шифр — все силы следовало бросить на её поимку. «Повергнутые» наскоро восстали. Кристина билась до тех пор, пока чей-то кулак не пробил стекло линз. Её мир зашёлся паутиной белоснежных трещин. Она напрочь забыла, каково ощущать себя слепой, видеть размыто, будто под водой.

— Мистер… Визион!.. — прокричала она на исходе сил.

Но ракшасы взялись за него вовремя. Она сдалась, как только поняла это. Перестала кричать и надеяться, как делала это полгода ожидания. Пока Анжелика объявляла их помолвку разорванной и ушла к другому мужчине, пока экипажи ездили, мир смотрел вперёд, жизнь продолжалась… Полгода, дольше Кристина кричать уже не смогла. Молчаливо или громко.

Широкие челюсти, маленькие глаза, скрытые за толстыми линзами, окованными в металл, большой, лишённый изящества нос — мальчишкам находилось, за что дразнить некрасивую девчонку. Тогда некрасивая девчонка бежала к папе и жаловалась, но он отправлял её обратно, разбираться самой. На войне с Тандемом у него умерло два молодых сына, он видел в дочери третьего — а какому сыну пристало молить отца о защите? И девчонка придумала носить маску, ведь за ней обиженного лица не увидишь. Сделала она её из исписанной чернилами бумаги. Слой на слой, папье-маше из кусочков книжных страниц — это невидимое изобретение она надевала на лицо, и только после него — очки. Так приходила защита. Буквы, слова, предложения, абзацы, книги, свитки… пергамент и бумага, чернила и перо. Маска почти окаменела от того, как надменно Кристина Бетт смотрела на дразнивших её мальчишек, теперь уже юношей. Они работали на стройках, а она изучала стратегию. Они едва знали грамоту, а она знала библиотеку, Древний язык Дали и новый, труды гениев, историю с начала времён с точностью до каждой даты.

— Вы нашли книгу на Древнем языке, и ещё спрашиваете, почему вместо зелья получили взрыв?.. — Кристина даже разинула рот, совершенно не ожидая от взрослых людей подобной глупости. Плохо зная свой язык, легко спутать его с другим, похожим, что они и сделали.

Она сидела в Центральной Библиотеке, за излюбленным лакированным столом, тёмным и толстым, как некоторые фолианты. Преподаватель Юджин Визион в тот вечер зашёл занести взятую книгу. Услышав её ворчливые объяснения двум невеждам, он подошёл ближе и внимательно дослушал до конца. Двое долговязых парней стояли с перекошенными от непонимания лицами. Но когда Кристина закончила, всё же кивнули, неохотно изобразив понимание и благодарность.

Она опустилась на скамью с видом раздражённой на нашаливших детей няни.

— Верю, уму порой тяжело ужиться с сильными руками. Но подумай, девочка, — тогда Юджин ещё не запомнил имён каждого из новобранцев, — прехорошенькое будущее ждёт тот народ, где люди одинаковы, как бревнышки у частокола.

Молчание продлилось не так долго, как он ожидал.

— Вы правы, Мистер Визион, — с прохладой парировала Кристина, поправив очки — будто поправив маску, — но раз эти зубья частокола выполняют свою работу, пусть будут осторожны с какой-либо другой. Будут колоть острым концом, как привыкли, и в итоге что-нибудь разобьют.

Она ожидала увидеть гаснущую улыбку, которая, напротив, только расширилась. В тот миг она с брезгливостью сочла, что Мистер Визион ушёл от них не слишком далеко.

— Иногда толика терпения спасает и не таких.

— Я не нетерпелива, а строга. Что всегда полезно.

— Умная девочка, но Меритта и Дармалина я знаю. В своей отзывчивости и простодушности они умнее тебя.

— Верю. Каждый умён в своём, отличном от другого… не то будем как брёвнышки частокола, — передразнила Кристина с намерением отбить у него охоту беседовать.

— Это и даёт нам причины ценить каждого, — великодушный ответ — настолько, что у неё вмиг испарился запас язвительных реплик. — И с тобой, я уверен, мы тоже поладим. Как тебя зовут?

Она с несвойственной ей робостью представилась во второй раз, и теперь Юджин Визион запомнил крепко, повторив «Кристина Бетт» нарочито отрывисто.

На тот момент он уже заключил помолвку. Кристина уяснила, что Юджин приучен улыбаться, и долго пыталась понять, куда и как он прячет обиды. Но кому, как не ясновидящим, знать цену тайным чувствам? — понимать, что они есть у каждого? И не начать ценить ту, пусть и крохотную, но светлую часть, что даёт надежду? На каждое брошенное ею резкое слово он находил мягкое, на осуждение он находил прощение, раз за разом — и в один день она поверила. В людей и в него. Пытаясь сблизиться, говорить с ним, бороться за него против легкомысленной Анжелики, Кристина ёрзала на краешке стула. И злилась на бессмысленность попыток. Справляться самой — так наказал ей отец, но бумажная маска, вместо того, чтобы защищать, стала падать. И сорвалась окончательно при новости, что Юджин Визион может не вернуться.

Больше всего Кристина жалела, что не сумеет его вызволить. Сверкнуть ослепительной звездой, чтобы быстро угаснуть. Потому что до любви к нему не знала, для кого светить — учитель и друг, он стал первым. Тряхнув головой, она сбросила с себя треснувшие очки и тихо попрощалась.

Однако вместо конца её жизни засияло что-то другое. Бело-жёлтое, изломанное и смертоносное.

***

Долгожданный пустырь имел несколько козырьков и навесов — покинутых хозяевами торговых лавок. Все решили пристроиться за столбами из ящиков. Кто на скамьи, кто прямо на пол. Стоял один Питер, назначив самого себя на караул.

— Как ты это сделал? Высшие мне свидетели, Питер превзошёл собственного отца, — Александр, Дамкольз и другие пленные смотрели ему в спину. Целее Юджина Визиона, но безоружные и исхудавшие. Питер великодушно отлил для каждого по ножу — на большее недоставало времени.

Ртуть его не подвела. Жемчужинка за жемчужинкой, источающие ядовитые испарения, но каждая скользила по ветвистым улочкам быстро и опасливо. Прознав о Саламандре, что научилась обращаться в жидкий металл, какой-то ракшас предложил «облить» её зельем на полыни и крови. Саламандра, увидев, как созданная ею лужица ртути заискрилась, осознала: металл ей больше не помощник. И словно бы невзначай сказала Питеру держаться от ракшасов подальше, даже будучи ртутью: «металлический облик» уязвим не меньше человеческого. Но реакцию Питера она всегда хвалила. Мельчайшие зазоры между дверью и полом, трещины в стенах и стёклах — никаких преград для крохотных шариков.

Наверное, он сам не ожидал от себя такой сообразительности: молниеносно обратиться в сталь и пересечь серый живот охранника. А когда тот свалился, подхватить связку с ключами и отпереть заветную дверь.

Удивлённый успехом, Питер с тревогой вспомнил о Кристине.

— Идём на подмогу, — скомандовал он.

— Тогда дай нам больше железа, — проскрежетал Александр. — И мы всегда готовы.

Питер ощутил закипающую в груди панику. Либо спасти Кристину с Юджином, либо не дать умереть тем, кого только что вызволил. Он молил Высших о времени. О небольшом чуде, привычном настолько, насколько и неизведанном.

Один кинжал отправился в руки Александру, затем подошёл другой, третий, и ещё… Питер промокал от пота, словно от капель дождя, ручейки стекали по лбу, волосам и груди. Промокал и трясся, зная, что в случае смерти Кристины будет винить лишь себя. То, что не пришёл вовремя.

Питер десять раз проклял войну, пока вручал товарищам их новое оружие. Проклинал то, что отбирает жизнь — у кого-то сразу, у кого-то — по мелким кусочкам в виде друзей, воспоминаний и чувств.

Но стоило ему поблагодарить судьбу за то, что Нелли дома, в Дали, судьба решила беспомощно развести руками…

— Нелл! — заорал он неистово, увидев среди облачённых в плащи Дали воинов её недлинную тёмную косу — недалеко от пустыря, преодолевшую лестничный пролёт и преследуемую ракшасами. Затем обернулся к своим товарищам, облокотившись на шаткий пыльный стол: — Роберт написал отцу письмо — чтобы высылали подмогу. Он не сказал точно, но я так думаю. Судя по всему, для вызволения.

— И?

— Я… я не знаю, как Её Высочество там оказалась. Мой отец не должен был позволить.

— Корнелия давно привыкла оказываться там, где не подобает, — проворчал Александр, припоминая её побег.

— Не думаю, что сбежала, хотя кто её знает... — проговорил Питер, жестами рук приказывая освобождённым выходить из-под навеса лавки. Бежавшие поблагодарили Высших за то, что у каждого обрыва у ярусов стояли высокие парапеты.

— Как ты её увидел? Где она? — недоумевал пытливый Александр. Он привык контролировать так же, как не привык доверять.

— Кровь Визиона. Просто идите за мной, и всё. — Питер был краток. И слишком быстр, чтобы рассказать обстоятельно. Он пробежал широкую людную улочку под крики и летящие в него камни от серокожих смельчаков. Кто-то прятался в домах, кто-то кричал о помощи. — Нелли! Нелл! Вист! Редер! Э-э-эй!

Увидев «воскресшего», Нелли на секунду отвлеклась от исцеления раненого товарища.

— Так! — скомандовал Питер, оглядев всех — и новоприбывших, и вызволенных, друзей, воинов и товарищей. — Держите оборону возле Её Высочества. Подсылайте ей раненых, если есть. Я за Кристиной и Юджином. Кто со мной, идём.

— Пришёл... О, слава Высшим Силам! Так руки тебе не оторвали? Написать или оповестить нас до прихода Роберта ты всё-таки мог? — шикнула Нелли. Но, ринувшись на новое задание, он уже не слышал.

— Сама-то зачем пришла? — Александр не преминул съязвить: он никогда не жаловал ни её, ни её характер. — За Видией следом?

Без того тёмные глаза Нелли почернели от ярости.

— Чтобы показать, что я-то точно вернусь живой. А он мог послать весточку. Я уверена, что Саламандру бы обманул, если бы захотел. Хоть что-нибудь. Что он жив. И Кристина тоже, — бормотала она, пока исцеляла одного за другим. Руки, лица и спины плясали перед ней хороводом. — Ненавижу его. Вернёмся домой, и убью. Сама. Ракшасам такой роскоши не предоставлю. Нет, я любя, но... но... — глаза подёрнулись влагой. Добравшись до схваченных товарищей, Питер пришёл на всё готовое: вовремя подоспевший Роберт вёл Кристину и Юджина за собой, отшучиваясь, что скоро Комиандр догадается о Божественном Исцелении.

Кричал обрадованный Питер, что-то бормотала найденная Кристина.

— Идём обратно!

— С возвращением!

— Да здравствует Роберт!

— И Питер! Вот уж точно — превзошёл родителя…

О Питере говорили больше всего. Говорили, теперь он играет с металлами, как с ручными зверьками, пророчили легендарную славу. Никогда не отличавшийся скромностью, он с внезапным смущением забормотал о Саламандре Металлик, строгой, беспощадной наставнице, которой обязаны жизнью все они до единого.

И новый град возгласов — вопросов, как она ему помогла, на чьей стороне и жива ли вообще. Гам продолжался, всплески рук, невидимые, но оттого не менее горячие искры победы, стоны растерянной Нелли… Вырвавшийся в середину Роберт решил положить небольшой суматохе конец.

— Итак… — начал он громко, оглядев каждого, — я рад, что всё удалось. Пока ограждайте Нелли, ну а после всего — наверх. В лесу остался Курт Фортер, да и Саламандра обещает колоссальную помощь. Давайте. Последний удар.

Слишком торжественный миг, чтобы кто-либо посмел возразить. Исполненные радостью и верой в победу, они готовились прорубить себе выход из холодного неуютного подземелья дарами и сталью. Когда-то ракшасы проникли к Даль, расшатав людской покой, и украли Красную Диадему. Люди успокаивали себя мыслью: уж они-то взяли отсюда лишь то, что принадлежало им по праву.

Глава 17. Металлическая ящерица

Ветер раскачивал сотни полуголых ветвей, чёрных и крючковатых. Они скрещивались клинками фехтовальщиков в особенной грации поединка. Сухая трава бессильно гнулась к земле. Осенние листья выписывали в воздухе круги, то взмётываясь ярко-рыжими искрами, то опускаясь.

Саламандра смотрела на чернеющее посреди прогалины кострище отупевшим взглядом.

— А твои-то где? — вопрос ракшаса вывел её из короткого забытья.

— Пойдёмте, — она медленно развернулась и зашагала в сторону леса. Ракшасы не протестовали. Лишь один обернулся на лежавшего Курта Фортера.

— Так что с этим? Могла бы и прикончить.

— Вы двое, — она развернулась и указала на самых крепких из остатка отряда, — остаётесь с ним. Хотя надобность в этом небольшая, он и так схвачен.

— Одно дело, если у человека дар металлов, а что великан вдруг стоит? Они из простонародья, как я знаю. Не дорого.

Саламандра прожгла посмевшего возразить ракшаса укоризненным взглядом.

— Духи духами, но пускать их в ход Комиандр собрался только в крайнем случае. Сказать, почему? Выдача заложников в обмен на согласие о мире. Мир, слышишь? — шаги по кочкам сделались тяжелее, чем прежде. В лесу царствовала сырость и колющая сотнями хвойных игл прохлада. — А не мелочная выгода. Схваченный Металлик, конечно, Регентство потревожит особенно. Но этот точно лишним не будет. Чем больше, тем лучше, они даже убедятся, что ракшасы умеют слово держать.

Он скорчил гримасу.

— Сказал человек, да?.. Ваша кровь воняет так, что чувствуется, и не важно, на чьей вы стороне.

Она предпочла оставить выпад без ответа и в последний раз взглянула в сторону Курта. Тот до сих пор лежал под брезентом палатки, лишённый сознания.

— Он в моих цепях. Ничего не сделает, узлы такие, что за час не справится.

— Да, — поддержал её другой ракшас, высокий с длинными чёрными волосами, — а если проснётся, наши его быстро уложат.

Саламандра вздохнула и продолжила путь через изумрудный бархат леса с вкраплениями огненно-оранжевого. Осень в Дали наступала поздно, деревья сбрасывали листья вплоть до января. Ракшасы шли за Ящерицей молча, угрюмые и потные. Она привела к своему убежищу восьмерых, и четверо отправились в Тандем с пленными. Двоих оставила возле Курта, и с двумя другими пересекала лес в поисках призраков. Топталась трава, корни, кочки, кое-где ручейки смачивали землю и стопы воинов неумолимо опускались в грязь. Вытащив из мешка металлические часы, Саламандра пришла в ужас: минуло три часа, в то время как призраков она находила за полчаса, следуя нужной дороге. Опознавательные знаки шли правильной чередой — Саламандра не могла запутаться.

— Куда их унесло? — больше всего она боялась, что ракшасы заподозрят её совсем не в том, что она подстроила на самом деле. Под предлогом охоты затворница покидала Питера и Кристину, идя к скопищу призраков в лесной чаще. Затем вытаскивала из-за пазухи мятый лист книги Древних Заклинаний и брала их под полный контроль. Так скорбное жуткое пение и шелестящий говор становились тише, духи держались вместе и часто словно бы танцевали в созданном ими плотном кольце. Белые с синим, прозрачные и неизменно печальные, они то и дело приковывали взгляд очарованной Саламандры. Каждый раз она одёргивала себя и насилу отворачивалась, ведь они — незавершённая смерть, её несчастные нелюбимые дети. Они искали «мать» повсюду, множили, ведя сошедших с ума людей в могилу. И не знали иной жалости, кроме той, что угнетала их самих. Каждый призрак помнил одно имя, редко — два. То, что держало их, давало силы при жизни и пламенем охватывало рассудок.

Металлическая Ящерица знала, чьё имя, будучи призраком, помнила бы сама. Той, что сама когда-то была призраком, той, чей образ делал обыкновенный сон Саламандры кошмаром.

— Нам придётся возвращаться обратно к опушке, знали?

— Из-за письма?

— Да. Отряд Дали прибудет туда, а мы вернёмся с призраками.

— А не упрятала ли ты их подальше? — прозвучало ядовитое.

Саламандра, казалось, уже сама не знала. Волнение настойчиво покалывало морозными пиками, руки окостенели, сдерживая тремор.

— Не выходила пару-то дней, неужели все разбежались? Или кто отозвал? Может, кто-то из ваших?

— Говорят, сильнее всего их кровь привлекает, а не заговорчики наши.

— Это я знаю, — нервно бросила она, сжав кулаки с готовностью обороняться от всего, что окружает. В самый важный миг план с треском ледяной корочки провалился, а с ним могла провалиться и его создательница. — Думаешь, где-то бойня? Или…

— Может, бойню сами пленники и устроили, а? — яд в голосе черноволосого ракшаса густел. — Будучи хорошо подготовленными благодаря кое-чьей помощи?

— Я к этому непричастна! — рявкнула Ящерица. — Не знаю, что они задумали, но выйди я на свет, они меня зарежут.

— Как докажешь?

Саламандра горько усмехнулась.

— Выходом на свет, думается мне. А знаешь, почему они на кровь идут? Знаешь? — воскликнула она неожиданно громко, глядя на пасмурное небо сквозь тёмно-зелёную вязь крон и непрошеные слёзы в глазах. — Уйти хотят, думают, будто кровь им путь укажет. Мне Лерна как-то сказала, что я стала бы хорошей мамой. Сама себя она так не нарекла, просто видела, как я с Лорой нянчусь… У вас двоих дети-то есть?

— Чего? — оба ракшаса скривились. — О чём разговор?

— О детях.

— За дураков нас держишь, что ли? — если не голос, то само пыхтение идущих позади серокожих выдавало их скрытый гнев.

— А-а-а, заговариваться стала… — она мотнула головой и клацнула зубами, — совсем плохо, старушка Саламандра. Да и рожать на пятом десятке как-то неприлично, — и резко подалась вперёд, видя прогалину и насилу очищая себя от тянувших назад мыслей.

Вчера её голос внезапно дрогнул, когда в землянке она сказала Роберту, что боится. И вспоминать его тяжёлый недобрый взгляд не хотела, зато нашла забавным то, как милосердные люди, подобные ему, бывают иногда безжалостны. Очнулась Саламандра быстро: «дважды» предательница не заслуживала жалости.

— Я поняла. Где вы собирали призраков? У Сардониксовых гор, в том ущелье? Новый ход, видимо. Не дай Высшие Силы люди о нём узнают!

— Идём сразу к нашим призракам? А где твои?

Саламандра остановилась, призадумавшись.

— Если там и правда кровь, то сейчас все призраки собрались у Сардониксовых. Сами нашли себе добычу, нам и делать ничего не пришлось. Что же, — она поставила одну ногу на большой камень, словно взбираясь повыше и глядя сквозь стену из деревьев, — нельзя пропустить такую удачу.

Черноволосый ракшас напряжённо вгляделся в лесную чащу.

— Откуда у гор там взяться крови или бойне? Значит, отряд подкрепления первым делом туда пошёл — в ущелье-вход? Ты звала их к опушке. От ущелья тоже только недавно ход вырыли, как бы они узнали?

— Не у одних ракшасов запасы крови ясновидящего. Так и выследили Роберта с его подопечными, думаю. И пришли не к опушке, где условились, а сразу к ним, в подземелье. Может, и разделились, кто знает?

— Ненавижу пить эту дрянь даже разбавленной, — скривился другой ракшас.

— Кровь почти не чувствуется, если добавить в густой сок, — ровным голосом отвечала Саламандра. Сама она от облепихового отказалась: зная о ничтожно малых запасах, великодушно уступила.

Ветер — маленькая жизнь, своими порывами он раззадоривал лес: подгонял ручьи, расплёскивая жемчужины холодных капель по мелким круглым камням и земле; трепал сухую траву, словно в надежде оживить, вдохнуть минувшую летнюю силу. Длинные ровные стволы колоннадой окружали пёструю — бирюзовую, оранжевую, золотистую — залу без стен, углов и роскошных потолочных сводов, но из листьев, резных, овальных, длинных и широких, звенящих тысячью колокольчиков.

— Красивый был лес…

— Был? — два вопросительных взгляда оказались напротив, и она медленно опустила голову. — А сейчас что — нет его?

Она отрицательно качнула головой, то ли соглашаясь, что леса, якобы, нет, то ли попросту не желая отвечать. А может, и всё вместе.

— Идите без меня. Я к нашему пленнику, выведу его к ущелью. Если призраки не настигнут людей и представительство Регентства согласится на мир, будет им ещё один повод в виде живого Фортера. Не знаю, настолько это возможно, но надеяться стоит. Пока. — Она не стала бы дожидаться ответа, выражай он согласие, возмущение или резкий отказ.

Лишь взметнулась её потрёпанная светло-русая коса и глаза сверкнули напоследок двумя аквамаринами.

***

— А теперь вспоминайте всё, что знали о призраках, — сказал Роберт, ведя за собой толпу спасателей и спасённых. — Проверим, как вы подкованы.

Сардониксовые горы тянулись на юг кряжистым хребтом. Название они носили из-за рыжеватой породы с белёсыми и бордовыми полосами-прожилками. Люди разбили небольшой лагерь вдали от недавно созданного ракшасами тайного входа, в небольшом пустыре за валунами. Кто-то устроился с флягами в крытой повозке, кто-то на камнях, кто-то сел прямо на землю, переводя дух. Питер, поменяв скрещенные ноги, начал первым:

— Жуткие и воют так, что с ума сходишь, — он вспомнил свой страх перед серебристым мерцанием в гуще сумрачного леса. — Нельзя приближаться или просто задерживаться у них надолго.

— Да. Влияет на рассудок, — добавил Роберт. — Часто люди впадают в истерику после долгого разговора. Желание самоубийства, гнев, уныние.

— Сколько их всего? — Нелли подошла к Роберту ближе всех и села на сукно.

— Около пятнадцати. Говорить можно, даже вежливо попросить дать дорогу. Они могут послушаться и выполнить просьбу, главное — не задержаться. Вату я вам раздал, скатайте в валик и заткните уши, если окружат.

— Откуда сведения о призраках? — подсел к нему Александр.

— Саламандра поделилась. Их искали ракшасы, но она их опередила. Уж не знаю, что ожидать от этих существ на свободе, но предупредить стоит. Кстати, Нелл, — Роберт сузил глаза, — неужели Уилл отпустил?

— Между Диной и мной выбрали меня. Из-за разрушения — я смогу им защититься. Он попросил, чтобы я спасла Питера, а он, наоборот, самый целый. — Роберт с Нелли многозначительно посмотрели на смутившегося отцовской заботой Питера.

— Может, Божественное Исцеление не у меня одного, а? — Роберт легонько пихнул племянницу в бок. Настала её очередь смущаться.

— Всего-то ртуть, — ответил Питер, разведя руками.

— Теперь ты Металлический Ящер? — Нелли широко улыбнулась.

— Если я и придумаю себе прозвище, то не стану повторяться, — Питер со смешком поднялся на ноги.

Не успела Нелли ответить, как за валунами раздался пронзительный крик. Люди тотчас вскочили и побежали на звук, увидев караулившую Кристину в руках своих же товарищей. Редер, закалённый в боях воин двадцати двух лет, подался вперёд первым: кто-то из ракшасов пробрался наверх в человеческой личине. Сталь, прошелестев в ножнах, выскользнула и броском опытной руки вонзилась в плоть. Крик. Редер проверил у Кристины запястье и, убедившись в том, что она настоящая, оттолкнул, велев бежать и предупредить об опасности. Сам он погнался за другим ракшасом с просьбой Высшим не спутать друга с врагом.

И только через десять секунд понял, что молился не о том.

Туман. До боли знакомые синеватые пятна среди белых дымчатых лиц и рук, а может, и светлых волос покойников.

Их привлекла кровь раненой Кристины, Нелли, исцелившей половину воинов, пропитанная одежда. Призраки чуяли даже запах, летя к нему через километры.

Редер провёл трясущейся рукой по русым волосам. Мертвецы возвышались непроглядной стеной. Голос оплетал высокими нотами, запуская под одежду струи мертвенного, жуткого холода. Каждый призрак выкрикивал одно имя, у каждого — своё, самое дорогое и любимое. Мамы ли, сына или мужа. Мертвецы тосковали по другим мертвецам, надрывая глотки так дико, что у живого мигом сел бы голос. Они взывали к смерти, воспевали её, желали, чтобы она поглотила их и даровала покой. Редер застонал. Мучительный вой призраков исполосовал его уши. Говорили, так они делятся своей болью. Он охотно в это поверил: сердце тоскливо заныло. А следом заноет душа. И не отступится, пока не сведёт человека с ума.

Вата покоилась в мешке у него на поясе. Редер ещё долго буравил его взглядом перед тем, как вынуть необходимое. Ракшасы не изменяли себе в хитрости: к людям, лишённым слуха, легче подобраться. Сзади, особенно когда сами имеют при себе зелье Карвию против действия призраков. Скользкой тенью с клинком, жаждущим плоти и крови. Решив, что лучше попытать удачи со схваткой, нежели потерять рассудок, он достал из мешка на поясе вату, скрутил и воткнул в уши. Отныне за жизнь отвечали глаза и чутьё. Редер вертелся на месте с кинжалом и тыкал остриём в бесплотных призраков.

— Сволочи… — сказал он, затем добавил ещё одно, более грубое ругательство. И другое, третье, негодуя, что призракам не страшен клинок. И ничего не страшно, кроме боли, гложущей их десятилетиями.

Обернулся раз. Снова. Ни на миг не теряя бдительности, страха и голубой туман. Он решил оглядеть духов, чтобы поймать взгляд и попытаться поговорить: хоть и с трудом, но они слышали.

— Эгей!

Женщина в чёрном платье ахнула и отлетела напуганной птицей. Редер подался вперёд: просвет. Бурое пятно степи посреди сизых всполохов. Следя за спасительным островком бурьяна, он спешно вытащил вату из ушей. Странно или нет, ракшаса-противника не нашлось, и кинжала в спину он ожидал напрасно. Предстояло лишь бежать подальше, не жалея ног, сквозь болото помутнённого рассудка. И Редер бежал, оставляя призраков позади, не смея оглядываться и слушать их завывания дальше… пока не прозвучало имя последней целительницы Дали.

— Дина?.. Что? — Редер мгновенно различил голос призрака, но при одной мысли о грядущем разговоре с ним вздрогнул. Он обернулся на кружащих в воздухе мёртвых, с прищуром высматривал белый халат — фигуру убитого друга и знакомые очки в толстой оправе.

Погибший около полугода назад Виктор Санарен. Он казался пронзённым тихой печалью, светился среди индиговых и без конца кричащих сгустков смерти молчаливым серебристым пятном, опустив взгляд и держа руки у сердца. Бледные ладони закрывали что-то чёрное на левой стороне груди. Не то дыру, не то рану, его убившую. Но ни одна рана не заставит душу остаться. Души держат лишь другие души: люди, горячо любимые или горячо ненавидимые. Огонь сильного чувства топил холод смерти.

— Вик, помнишь меня? — Редер сглотнул ком в горле и подобрался чуть ближе. В разговоре дух перестанет выть и что-нибудь ответит. Существа хрупкие, несчастные, но и опасные. Виктор, хоть и услышал, отвёл взгляд. Тогда Редер решил зайти с другой стороны: — Я знаю Дину. Твою сестру. Что передать ей? Я всё скажу. Дину, да, её!

«Дина» его пробудила — как никто, кроме младшей сестры и единственного родного человека, не сумел бы. Брат с сестрой, последние целители во всей Дали, держались вместе, провожая в смерть родителей, а потом тётю, их воспитавшую. Его семья, друг, сестра и даже брат — девочка без утончённых манер и шёлковых одежд истинной леди, но умная и заботливая.

— Дина? — Виктор вырвался из сгустка призраков с руками, протянутыми к её острым плечам для горячих объятий.

— Она дома, в безопасности, — больше всего Редер опасался, что Виктор не захочет слушать никого, кроме единственной сестры. — Она последняя из целителей, мы все её защищаем. Ты что-то хотел ей передать?

— Она должна найти моё сердце. — Виктор разомкнул прижатые к груди ладони, открыв посиневшую рану. Ракшасы знали, что делать с сердцем убитого Санарена — целителем и драгоценным трофеем от людей. — Скажи Дине… скажи, чтобы забрала. Обещай, что скажешь!..

Редер кивнул. Его шея хрустнула так, будто обросла ледяной коркой.

— Я сам заберу, если найду. Она не пойдёт. Мы бережём её даже больше, чем Принцессу Корнелию.

— Поймай… — Виктор не возражал. — Отнеси ей мой остаток. Пусть земле предаст. Я уйду, когда сердце будет у моей сестры, она его похоронит, — проронив последнее, Виктор развернулся и продолжил нескончаемый тихий вой. Халат врачевателя развевался за ним белым стягом.

Редер проводил его скорбным взглядом. Выискать среди двух с половиной тысяч ракшасов того, в ком бьётся сердце погибшего целителя, в тот миг не показалось ему невозможным. Хоть и было таковым.

Ощутив боль, пронзившую голову, он ринулся к лагерю. Люди уже знали. Слышался лязг сабель, блики белыми стрелами проскальзывали перед его глазами. Всё, как прежде: обступившие небольшой пустырь валуны, внутри — крытая повозка с едой и питьём; кто-то из раненых стонал, дожидаясь, пока Нелли дойдёт до него. Она делилась сразу на двоих, стремясь делать всё быстро — или слишком быстро.

— Сейчас, сейчас, — тихо, почти ласково говорила Нелли, слыша мольбы о помощи, — я иду. Потерпите совсем немного. — Она сжала голову Редера для смягчения боли, брала чужие ладони в свои для возвращения людям их дара. Не успела она приложить руки к очередному раненому, как… — Запястье! — Тёмно-серый знак другой расы. Нелли отскочила, готовая сменить исцеление на разрушение. — Ракшас! Редер, осторожно!

Тот вскочил и начал пятиться, словно запуганный ребёнок. Короткий разговор с Виктором и туман остальных духов сломил его ясный разум и крепкое тело. Нелли бросилась на его защиту, пока ракшас, иронично вздёрнув бровь, не кинулся бежать прочь.

— Ладно… — шепнула она и решилась на риск: нагнать.

Едва серокожий услышал её, как обернулся и, вызывающе выпятив грудь, зашагал обратно. Осторожно скользя рукой по боку — там, где его окольцовывал пояс — Нелли достала из ножен кинжал и резко метнула. Ракшас вовремя спохватился, увернулся — и стал уже не шагать, а бежать навстречу. Её кулаки зажглись, а он шёл, будто не боясь опаснейшего дара. Уверенно, смело, не скрывая нагловатой усмешки. Пригнулся, захватил не попавший в него кинжал Нелли и…

Бросил в сторону. Сбитая с толку, Нелли обернулась на сдавленный стон: клинок попал в Юджина, пройдясь по шее. Не по плечу, которое могло подождать исцеления, или по руке. По шее, из которого густой струёй хлынула кровь. Нелли в исступлении бросилась к нему, молясь о времени и лишней паре мгновений. Только бы спасти от смертельной раны. Нагнав, она почти свалилась на согнувшегося Юджина, обхватив шею.

— Извините, — крикнула она, когда он пошатнулся. — Извините, я сейчас, сейчас, — и потянула Визиона на себя, приведя в устойчивое положение. Между бледных рук просочилось алое, но Нелли сжимала их всё сильнее, пока Юджин не начал откашливаться. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — просила она у Высших, не желая простить себя, если не спасёт преподавателя. — Прошу, пожалуйста, пожалуйста, — и глотала катящиеся прямо к губам слезинки.

— Нелл, — первый хрип с искоркой надежды. Она оторвалась и прикрикнула, видя словно нетронутую шею Юджина. Он ещё шатался, но глаза его полнились благодарностью. — Нелл, осторо…

Она развернулась и прикрылась зажжённой рукой. Ещё один клинок. Коснулся света и сгинул с пронзительным лязгом.

— Ракшас, тот самый, — выпалила она и поняла, как близко он стоит. Безмятежный, словно бессмертный, он улыбался, что-то нашёптывая. Нелли обернулась на Юджина за помощью. Прошёл миг, не меньше. А уже не виднелось ничего, кроме серо-синего тумана. Призраки подобрались сзади и скрыли его в своих объятьях. Нелли мгновенно отвела глаза от десятков бледных жутких лиц и, думая нагнать ракшаса, вскрикнула: туман обступил и спереди. А нагловатый ракшас преуспел в создании ловушки, заставив целительницу броситься на помощь тяжело раненому. Его слух и он сам был под защитой зелья, Нелли же не имела ничего.

Хор пронзительных голосов врезался в уши тонким острым лезвием. Нелли спешно закинула руку в мешок и стала нащупывать ватные валики. Не находилось за флягами и бинтами. Вой по-прежнему глушил звуки мира. Отчаявшись, она решила попросить духов дать ей дорогу… и поняла, что они никогда этого не сделают. Задумка ракшаса была много хитрее, чем казалось на первый взгляд: на её руках осталась кровь Юджина, а призраки не отступятся от главного олицетворения смерти. Множество покойников сгрудились у неё и её рук, толкались и вопили.

— Пожалуйста, дайте пройти! — молила Нелли, вытирая кровь о холщовые брюки в слабой надежде, что это поможет. Но алые струи затекли глубоко под рукав, а призраки не исчезнут, пока не перестанут чувствовать даже легчайший запах.

— Наконец-то уйдём…

— Ты спасёшь нас, девочка, только дай больше крови…

— Она умрёт не сегодня. Но скоро, мне так сказали, — последний голос набатом ударил Нелли по ушам. Она обернулась, поняв, как хорошо он ей знаком.

Из сине-сизого вихря вырвался комок. Белые всполохи терялись в мутной массе, словно пролившееся в воду молоко. Осталось лишь лунно-белое лицо и кисти рук — те медленно рассекли слишком вязкий для них воздух и прильнули к глазам. Плащ воина Дали, сохранилась даже брошь-василиск с белой эмалью. Фигура согнулась, и длинные волосы всколыхнулись за плечами тёмно-синей волной. В следующую секунду призрак завыл, держась, как и Виктор Санарен, за сердце.

— Не она даст вам крови, не она, другая придёт… человек в чёрном фраке сказал…

Нелли не знала, что повело её в ту секунду навстречу. Пронзительным визгом озвучив имя погибшей сестры, она встала лицом к лицу с крохотным остатком своего прошлого.

— Значит, и ты не покойна… — Духи скитались среди живых, пока причина скорби не исчезла и продолжает их тревожить. Так Амелия не ушла, пока не вызволили Флориану. — Что тебя тревожит?

— Девочка… — проронила Видия, глядя сквозь неё, — я одна хочу побыть, не нужны мне собеседники. Остальные призраки глупцы, что от тебя крови ищут.

— Я для тебя теперь девочка… — болезненный удар — Нелли даже прикоснулась к груди, чтобы защитить ладонью колотящееся сердце. — Ладно. Скажи, что произошло. Может, мы чего-то не знаем?

Видия была раздражительной — слишком, чтобы общаться с людьми без споров. Нелли знала лучше всех, что за повторный вопрос она сдобрит ответ ядом и метнёт кинжалом.

— Уйди же, раз ничего не знаешь о моей вине. Зря я жила, и умерла тоже зря.

— Зря… но ты спасла Флори… — проронила Нелли, понимая: нет надежды на разговор — такой, каким он бывал с мамой Амелией, полуживой и необыкновенной.

— Кто такая Флори? О ком ты мне говоришь?

«И её забыла, — Нелли скрипнула зубами от досады. Мальчик-призрак, скользивший неподалёку, помнил имя мамы, которую любил. Женщина в бедных одеждах выкрикивала имя повешенного мужа. А Видия нахмурилась, будто услышала впервые. Нелли вздрогнула, осознав правду. — Не ради Флорианы ты умерла. Ради неё ты бы выжила. Наша младшая сестра просто обернула твоё самоубийство в красочную ткань и навязала сверху бант».

— Наша сестра, — она хотела бы сказать многое, швырнуть в лицо обвинение в лицемерии, но вырвалось только это. — Ты всю жизнь напоминала мне это, чтобы я напомнила тебе после смерти, — Нелли не смотрела на неё и говорила больше себе, чем призраку, чью безумную, пронзённую смертью суть не хотела бы впитать в себя. Близость опасна: сначала заболевает голова, а чуть позже — душа. Нелли медленно пятилась, растерянно глядя вниз. От гордой и отважной Видии в этом существе осталось мало. Облако цвета сумерек с подобием точёных черт Её Высочества на лице-луне не заслуживало слёз и криков. И всё же это лицо-луна с горькой улыбкой осталось самым ярким воспоминанием её детства. Нелли собралась и продолжила: — Я — твоя сестра, но не единственная. Есть Флориана. Наша с тобой Флори. Ты помнишь! Помнишь! Ты любила её, скажи, что любила!.. Ты бы любила её больше всего на свете, как я сейчас!

Зов исчерпал себя. На несколько секунд между ними застыло молчание.

— Лишняя я. Как отец, Ричард, лишняя…

Нелли дёрнулась, будто псина, которую пнули в брюхо.

— Моя жизнь — проклятье, а смерть — проклятье ещё большее. Высшие сделали меня мученицей, и жить мне нельзя было, и умирать нельзя…

— Скажи! — Будь Видия осязаема, впившиеся в неё ногти Нелли оставили бы на коже десять ярко-красных следов. — Неужели тебя ничто, кроме отца, не трогало?

Внезапно глаза призрака расширились, и она, до этого тихо скулившая, опять зарыдала. Нелли съёжилась: слишком редко она видела её слёзы. Сталь плачет, лишь когда её плавят.

— Уйди, уйди, сумасшедшая! — завопила покойница. — Да, я наслала проклятье на всё живое! Все теперь — мертвецы! Человек в чёрном фраке приходил недавно, когда я звала на помощь. Он показал мне много мёртвых лиц. И ты среди них. И Флори твоя, наверное… вы лежите вместе, и все плачут вокруг.

Разозлённая, Нелли сбросила, содрала с себя последние слова, как застывшую на коже грязь.

— Диаболис не испугает меня своими россказнями.

— Глупое ты создание. Прими, что есть. Мужчина в чёрном фраке обещал.

— Раз предупреждена, значит, смогу спастись, — отрезала Нелли. — Спасибо хотя бы за то, что сказала. Ладно, хватит с тебя. Пока, — и развернулась, продираясь сквозь призрачный туман и собственную ярость. — Да пропустите же! Нет у меня крови! Не умираю, не дождётесь, — рывками рук она мечтала растолкать каждого призрака. И, себе на удивление, добилась успеха. Кто-то внял словам и отступал, прекращая мучительно-радостный крик, кто-то молча отлетал.

— Нелл! — человеческий голос — тёплый, живой — показался ей лучшей музыкой на свете. Кричал Юджин, нагнав и протянув ей руку. — Я знаю, как их обойти. С кем ты говорила?

Нелли медленно мякла, как полчаса назад мяк в её руках Визион. Они дошли до лагеря, где им встретился Роберт.

— Беда, — сетовал он, принимая от Юджина иссушенную Нелли, словно тряпичную куклу. — Каждого замучили.

— Да, у самого мутнеет перед глазами, — простонал Юджин и без сил опустился на камень.

— Как себя чувствуешь? — Роберт с отеческой заботливостью обхватил Нелли за плечо и усадил в повозку. Она не проронила и слова с тех пор, как выбралась — это настораживало. — Ты видела кого-то?

— Видия… Она говорит, что проклята, что её смерть напрасна. А почему, кажется, и сама забыла.

Роберт помрачнел ещё больше.

— Значит, и она не покойна? Впрочем, этого стоило ожидать. Беспокойной душой она была и при жизни. А ты хорошо держишься — обычно люди забывают об осторожности, если видят родных. Молодец.

Нелли подняла на него глаза раненного зверя.

— Я и забыла бы, как все остальные. — Ей хотелось стать ребёнком. Им позволено кричать и ругаться без резкого осуждения за невоспитанность и несвоевременность. — Об отце она почему-то помнит. Назвала его имя. Ричард. Да, только о нём она и помнит, только его по-настоящему и любила. Она ушла, потому что не хотела жить, и оставила всё нам. Мне. Каролине. Летом я каждую ночь сидела возле кровати Лоры. Каждую. Врачи всё лето твердили, что она инвалид. Один сказал, нам надо с ней прощаться, что не выживет со своим здоровьем. Когда Лора засыпала, я знала, что она только притворяется, но мучить не хотела. Только выходила в коридор и плакала. Слабые кости. Иногда ходит с костылём. Чуть что — перелом… Я её на руках носила до кухни, до спальни, туда-сюда. Да. Мне всё равно. А Видии нет. Она ушла и спряталась от того, что ей предстояло. Думаешь, я бы не умерла за Лору сейчас? Да без раздумий. Но я хочу жить, мне это дорого. Я никогда не сделаю Лору прикрытием для желания умереть. — Роберт молча приблизился и обхватил её крепче. Она билась, но не потому, что хотела от него избавиться: помутнённый рассудок захлёбывался бурной раскалённой лавой гнева. Нелли ощущала, как заживающую рану пронзили ещё раз, обострив боль в три раза. А что, как не боль, обостряет ненависть?

— Нет цены, что была бы дороже жизни, — шепнул Роберт.

В этот миг Нелли резко осела и успокоилась. Лицо застыло фарфоровой маской и лишь спустя некоторое время растянулось в пугающе-широкой улыбке:

— По мне, продолжать жить казалось ей дороже. Сл-ложнее. Справляться, терпеть предательства, лицемерие… Она боялась. Вот и выбрала, что подешевле. Она знала, как вернуться живой. Будь уверен, она знала. И точно бы вернулась, с её-то мощью. Но хотела умереть. Иначе она не приняла бы Гранитеррию.

Роберт не хотел бы этого показать, тем более сейчас. Никогда не показал бы — но в глубине души он был согласен.

Ветер озверело дунул им в лицо, проскользнув между валунами.

***

Надежда на такой исход у Саламандры была крайне слаба.

С округлёнными от изумления глазами она оглядела прогалину и два серых тела у ног Курта Фортера. Недвусмысленные алые пятна на голой земле; цепь, связавшая рослого воина, боязливо выглядывала из-за брезентовой палатки. Огромный, чуть выше двух метров, Курт стоял напротив неё с подозрительным взглядом.

— Что это?

— Ты сам убил их? — Саламандра имела досаждающую другим слабость отвечать вопросом на вопрос.

— Да, я! Да, я сам выбрался из цепей! Где все? Мистер Роберт, Кристина? Где? — напирал он исступлённо.

— И собственными-то руками, наверное!.. С твоими даже топора не надо, — продолжала она, разглядывая трупы. — Какой хитро-мудрый, даром что Фортер. И из цепей моих освободился?

— Пара узлов, Фортеры не так глупы, — свирепость в его голосе нарастала. — Это вы их сдали!.. Роберта, Питера, всех! И ракшасы ваши!

— Думала сдать и тебя, что ж, — пожала плечами Саламандра и пошатнулась от резкой боли, подняв на Курта одичавшие глаза.

Он вытащил кинжал из её живота и всадил снова. Сейчас это далось тяжелее, но в третьей и четвёртой попытке он упорствовал. Хоть и безуспешно.

Однако первая удалась. Саламандра инстинктивно схватилась за рану, только кинжал её покинул, и странно-медленно, маниакально усмехнулась.

— Дос-садить уд-далось!.. — и коротко визгливо хохотнула. — Вот умница! Не-е-ет, — проблеяла она, слабо контролируя трясущиеся руки и предательски гнущуюся спину. Ранение ломало волю, истончившуюся прутиком. Однако прутики гибки, и предпочитают гнуться, а не ломаться. Саламандра, подавляя грудной рык пронзительной острейшей боли, метнулась в сторону леса. Чуть не упав, обхватила руками ствол и всхлипнула. Но устояла. И, придя в себя, согнулась и настойчиво продолжила путь.

— Роберт и его т-товарищи уже… орудуют там вовсю, думается. — Она судорожно дышала, безуспешно зажимая ладонями рану. — Знаешь, а мы во вчерашний сок с Робертом кровь Визиона подмешали. Погляди-ка, где ваши. С тобой вместе к ним пойдём. Пон-несёшь меня на руках, если что? Эт-то надо так. Надо… Давай.

Послушавшись, Курт зажмурился и оглядел округу ясновидящим зрением. За стеной леса и листвы ему предстали товарищи — живые и невредимые, с пленными придачу.

— Так вы… — он перевёл взгляд на Саламандру. Тугим комом в животе сжалось осознание, что он ранил своего. Не увидев после пробуждения ничего, кроме цепей и пары ракшасов, он не мог счесть подозрительную Металлическую Ящерицу другом.

— Пойдём скорее! На руки возьми. Н-не тянет стар-рушка… Совсем ст-тарушка уже.

Придя в леденящий рассудок ужас, Курт повиновался без раздумий.

— Они в нескольких километрах, бежать надо, — процедил он. — У меня есть ткань, сейчас перевяжу, подождите. — Он опустился на землю и начал спешно рыться в рюкзаке.

— Стой ты! — слабым от мучений голосом выдала она, подползая к нему, загребая пальцами по рыхлой чёрной земле. — Весь план угробишь. А Комиандр ещё мира хотел! Куда там! Люди всех пленных сами уже взяли, им нечего будет предложить… Опять война. Опять.

Курт настаивал на перевязке до тех пор, пока она не закричала и не назвала идиотом. Последнее всегда действовало на него отрезвляюще. Взяв Саламандру в крепкие мускулистые руки, он понёсся через лесную чащу. Она признала: бегал он быстро и был ловок, уворачиваясь от пересекающих путь веток и перепрыгивая через ручьи. В бешеной тряске она вяло вертела головой и пыталась напевать что-то под нос. Высшие видели, как она грустила. Как хотела поговорить, но боялась, что отвлечёт бегущего. Она плакала от боли и горя, сотен и сотен упущенных возможностей говорить хоть с кем-либо. С Марлушой, с Гриноном, ведь они, простаки, были ей не ровня. Даже в их окружении часто отмалчивалась, предпочитая скучный вид из окна. Отмалчивалась и возле Амелии с затаённой обидой. А сейчас хотела говорить, рассказать всем обо всём, не прерываясь ни на секунду. О радостном и о грустном. О Флориане.

… Саламандра ещё никогда не хотела говорить так сильно.

— Малышка, как она поживает?

Курт нахмурился, затем вновь устремил взгляд в изумрудную лесную вязь. Она блаженно прикрыла глаза в колыбели мерного покачивания и прохладного ветра. Сознание распахнуло широкие ворота в вечность и наслаждение бессмертной души. В то время, когда Саламандра сама была невинной малышкой, ещё не открывшей дар металлов.

— Малышка, малышка, она ведь влюбилась в этого Тоффи. Он её защищал от Эллы, от Хоста… Дарреса. Она его рисовала вместе с сёстрами своими старшими… А он всем так помогал, как ей. Флори ем-му и письмо послала однажды, тайное, где и призналась… он посчитал это издёвкой от Эллы и её друзей и выбросил. Не зн-нал ведь. А Лора, как узнала, убежала к себе и проплакала пол ночи. Думала, замуж выйдет з-за него. Да, замуж… убьют тебя в четырнадцать, дурочка! А ты — замуж… Люди и так-то за ракшасов не выходят. — За Флориану ей на секунду сделалось больнее, чем от собственной раны. Саламандра схватилась за сердце. — Тофрис, конечно, расстроился бы, он ведь добрый.

Как бы ни хотелось Курту слушать, он пропускал половину, преодолевая расстояние.

— Тебя мальчишки… мальчишки, наверное, обз-зывали. Или дурачили. Я с-слышала, с Фортерами часто так.

— Меня часто верёвками завязывали. — Он с трудом выкроил мгновение для внятного ответа сквозь сбивчивое дыхание и череду препятствий. Одна сосновая ветка. Ещё. Камень. Яма. Приходилось прогибаться и одновременно смотреть под ноги. — Те же дети, когда издевались. Так и научился. Сам кого угодно перевяжу. Ох… Мы скоро! — криком радости и муки возвестил её Курт. — Уже совсем скоро!

— Призраки есть?

— Полно!.. Что вы хотите?.. Я так и не понял.

Саламандра собиралась с мыслями от нескончаемой качки и страшной боли. Она держалась только потому, что во второй и третьих попытках обратила собственную плоть в натрий. Как когда-то учила и Питера. Думала сделать то же и в первый раз, но не успела. Как ни странно, рана была неглубокой. Больше риска умереть от кровопотери, нежели от повреждения органов. А крови с неё текло достаточно, приземляясь каплями на обувь и штаны Курта.

— А ты всё же подумай. Пер-рестань жаловаться, чт-то ты Фортер!.. Все жалуются. Тольк-ко делать ничего не хотят!

Курт мотнул головой. Слишком давно он свыкся с мыслью, что Фортеры не блещут умом, и больше не задавался целью доказать обратное. Так отвык и думать, выбрав роль верного храброго пса, исполняющего приказы хозяев: уж они-то умнее. О большем не смел и мечтать.

— Призраков хотите сманить себе своей кровью. Ну, а дальше что?

Саламандра зажмурилась от врезавшегося в глаза света.

Лес окончился. Сардониксовые горы высились над ними карминовым хребтом, а у подножья сновали люди и призраки, аж издалека сверкая сталью.

— Мистер Роберт! — громыхнул Курт басом и подался к товарищам. Повсюду слышался плач и крики. Где-то — от призраков, а где-то и от людей. Существа загробного мира сводили живых с ума.

— Отпусти меня и беги, — шепнула Саламандра.

— Вас исцелить надо, я Нелли позову. Она в отряде, я её увидел.

— Нелл… о да, позови. Но сначала отпусти! Да, прямо тут!

Курт поднял глаза: духи словно взбесились от дурманящего ярко-алого запаха.

— Беги отсюда! — заорала она что есть сил и стала вырываться. — Роберта догони! К нему иди! Он расскажет тебе всё! Он всё тебе объяснит! Давай!

Исступлённый от воя мертвецов, он опустил Саламандру и обогнул надвигающуюся тучу призраков. Мучая ноющие от долгого бега ноги, Курт молниеносно догнал мелкнувший плащ их наставника. Он только вышел из-за валунов. Внутри собрались все, кого призраки успели извести, крича демоническими голосами. Кристина, Редер, Аннализа, Керр, Юджин, даже стойкий Александр — он бил кулаком по камням. Кто-то кидался рюкзаками, припоминая совершенно глупые обиды прошлого, кто-то рыдал, казалось, беспричинно, а кто-то — ещё хуже — смеялся. И каждый жаловался на острую головную боль. Пустырь уже не был пустырём, но скоплением чистейшего сумасшествия.

Призраки делали своё дело отменно. Роберт метался от пострадавших к ракшасам, приняв оборону на себя. Больше всего он боялся, что охватившее отряд безумие продлится долго. Питер и ещё несколько счастливчиков добивали последних оставшихся. Кто-то из серых дезертировал от призраков, кто-то полёг.

— Курт! Живой! — просиял Роберт, давно не радовавшийся так искренне. — Как? Саламандра тут?

— Она сказала опустить её на землю. Опустил. Объясните, что это значит?

Роберт осмотрелся и увидел, как призраки спешно отплывают всё дальше, в сторону опушки, визжа так исступлённо, что у самых бесстрашных в груди сжимался ледяной комок.

— Я бы сделал что-нибудь, но она сама решилась. На кровь они идут… и на смерть. А ещё заговор, она сама нашла и приготовила. История знает случаи, когда раненые, знавшие подобные заговор, утягивали призраков с собой вместе, поэтому призраки — орудие ненадёжное в бою. — Роберт смотрел на отдаляющийся сгусток, не смыкая глаз.

Разделавшись с последним ракшасом, к ним подошёл взмыленный Питер.

— Позови Нелл, она должна была уже успокоиться, — скомандовал Роберт, и тот послушно удалился.

Роберт вздохнул с облегчением: она уже не кричала, как прежде, идя чеканным шагом.

— Что там такое? — звонкий голос возвестил о её бодрости.

— Саламандра. Нужно бы отдать ей дань, не думаете?

Наконец Курт понял, зачем здесь она.

«Случайная» рана от его руки была предугадана задолго до нанесения. В долгом разговоре с Робертом Саламандра в сердцах выпалила, что боится. И, как это ни подло, но хочет жить. Как ящерица, сбросившая хвост. Готовая искупить проступки любыми мучениями, отсидеть в Дали положенный срок, гнить в темнице, собирать презрительные взгляды, только бы Флориана простила. Металлическая Ящерица проводила Марлушу, Гринона, Амелию и Видию, всё острее осознавая цену жизни.

Саламандра ожидала рану от Роберта: он обещал взять ношу на себя. А если не он, так ракшасы.

Впрочем, это потеряло всякую важность.

Призраки заплясали вокруг неё, улюлюкая жадно и почти радостно. Порой у них были дикие глаза и безразмерные рты, тёмно-синие, как ночь. Они гладили её холодными мерцающими руками, и на эти касания, полные острой невыносимой боли, она отвечала истошным криком. Пальцы смерти скользили лезвиями клинка, рассекая кожу морщинами. Вязь души расплеталась, теряя нить за нитью. Саламандра плакала, переходя на вой, задрав голову, но продолжала шептать, рифмовать. Жить. Драться за горькие секунды из последних сил. И, зло шипя, превозмогать боль. Древний язык Дали, грубый, словно коряга, складывался длинным стихом заклинания. Начиная быстро и чётко, заканчивала она по слову. По крику. По хрипу.

Кто-то пытался слизать языком кровь на её животе, кто-то — гладить рану. Кто-то хохотал — высоким, звонким голосом, отскакивавшим от земли эхом. Мертвецы вскидывали руки, кружились в воздухе, у некоторых женщин вздымались полупрозрачные юбки, оголяя такие же полупрозрачные ноги. Визги кровожадной радости проходились по ушам живых клинком.

Мороз. Земля под призраками зашлась серебристым порошком инея.

Питер попытался оттащить Нелли, но уходить насовсем она не желала и тихо шепнула ему постоять рядом.

— Она заслуживала? Смерти… заслуживала?..

Он долго молчал, прежде чем ответить:

— Если призраки оставят от неё хоть что-нибудь, она заслужила хотя бы похорон.

— А если они оставят только пепел?.. — Нелли до сих пор не знала, что ей нужно испытывать от происходящего.

— Что бы она ни делала, я был и останусь благодарен. Я стою тут, живой, только из-за её желания мне помочь. — Питер говорил на удивление спокойно. — Похороню, пусть даже и пепел.

Нелли посмотрела на него так, будто испугалась.

Капля задела гладь её души и прогнула лужу волнами. Щекам внезапно стало мокро. Она вытерла щёки, но им вновь стало мокро — хуже, чем прежде.

Отголоски прошлого звучали в мыслях голосом тёплым, как вечерний камин в их детской комнате во дворце. Прозрачные занавески из розовой органзы с вышитыми лилиями, ковёр мягкий и золотистый, словно поле пшеницы в переливах солнечных лучей. Нелли помнила. И куклы свои тоже. Она как-то сказала, что хочет видеть куклу в виде её и Роберта. А когда получила, стала воображать, будто Роберт — её родной папа, и он гуляет с ней в саду, как папа-Ричард — с Видией, и зовёт — но не Победой, а Звёздочкой. Нелли не хотела быть великой и гордой победой, как Видия. Только звёздочкой — маленькой и сверкающей от счастья. Никого не побеждать, не одолевать, ни с кем не желая бороться, а попросту светить.

Там Видия читала свои книжки, на столе возле высокого шкафа из тёмного дуба, а Нелли веселилась с мягкими куклами и деревянными лошадьми. Саламандра заходила, как всегда — спокойная и сдержанная. Сначала погладит Видию, успокоит её, ведь та любила называть Нелли крикливой дурой. Потом возьмёт обиженную Нелли на руки и начнёт петь колыбельную странно мягким голосом для женщины с металлическим даром. Сама Амелия иногда удивлялась, как Саламандре удаётся мирить её одинаково упрямых старших дочерей.

«Должно быть, Амелия, дети не так глупы, как мы привыкли думать. Уверена, они хорошо понимают — я всякой могу быть. И ватой, и камнем, таким, что дашь по голове — и всё. Уж сама порой не знаю, чего от себя ожидать…»

Неизвестно, какие закрома сознания могли воскресить этот ответ в памяти Нелли.

Духи закричали громче, чем когда-либо — смертельная рана Саламандры затягивала их в себя, в кровь, под кожу, между белыми полосами костей. Нелли подождала, пока они не утихнут. Она боялась, что Саламандра уйдёт в то же мгновение.

Но, услышав рваное дыхание, согрелась последней надеждой.

Когда призраки сгинули, слившись с алой кровью, Саламандру было не узнать. Ни волос, что из пепельно-русой косы обратились в снежно-белые патлы, ни сморщенного тела с бурыми пятнами засохшей на лице крови, ни глаз с помутневшей голубизной. Шатнувшись, она не устояла: ноги сложились, как у шарнирной куклы.

— Это я, няня. Нелл… Корнелия, — обхватив её за плечо, она пристроилась сзади, и обе уселись на холодной земле с бледно-зелёными нитками трав. Нелли бы вылечила Саламандру и её смертельную рану, будь для того достаточно времени. Но и уговор был другим: призраки жаждали смерти. Всё, что оставалось, это прощаться и нежно гладить её по волосам в надежде на ответ.

Ветер гнул к земле далёкий бурьян, словно желая усыпить. Тучи неслись в небе свинцовыми сгустками, светлея к горизонту. Далёкие горные хребты размывались, словно сизая акварель под каплей воды.

Саламандра медленно обернулась:

— Амелия… Вы так б-бормочете, Ваше Величество, что мне делается тр-ревожно. Всё в порядке, с рукой тоже… Не волнуйтесь, моя Амелия, это просто ночной кошмар. Мне приснилось, как я будто я отдала кому-то Флори. Нашу Флори. Но это… глупый сон, Ваше Величество. Я никогда такого не сделаю… Не сделаю, — повторила она, кивнув для верности, и умерла.

Питер пощупал запястье и кивнул. Кристина вырвалась из толпы, подошла, медленно присела возле тела и съёжилась. Ей вспомнился костёр, брёвна вокруг него, глухая ночь в лесу… и стеклянные глаза рассказчицы. Мысли о Саламандре-враге стёрлась мыслью о Саламандре-наставнице, Саламандре-страдалице… и лицедейке. Но что такое маска, как не корочка запёкшейся крови на порезе?

Питер вспомнил про дуб в прогалине.

— Будет во что завернуть?

Через несколько минут Кристина достала два плаща.

— Ничего более подходящего не нашла. Можем обвязать её и потащить.

Небо темнело, уступая вечеру, порывы били в спину часто и ожесточённо. Лес перешёптывался чёрными полуголыми ветвями.

— Надгробие бы… — проронила она, когда перед раскидистым дубом вырос бугор.

Питер обхватил ствол обеими руками. Кристина смотрела за действом под тихий треск дубовой коры.

— Вот как, — улыбнулась она. — Не сорвётся?

— Почти слилось с корой. — Питер взглянул на сотворённое, прокашлялся и зашагал прочь. — Содрать будет тяжело.

Лес зашептался громче, принимая захороненный прах в недра. Здесь хоронили своих и ракшасы, и люди, а стройные и долговечные стражи леса смотрели на них раскидистыми кронами. Видели, как воины рождались, увидят, как каждый умрёт, а сами переживут их на несколько столетий. И будут тихо наблюдать за круговоротом жизни и смерти, пока не вступят в него сами.

Ствол дуба окольцевала длинная металлическая ящерица.

Конец второй части.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Глава 18. Целитель и право на обман

Вернувшиеся с победой люди заслужили спокойную ночь, что застлала бы окна их домов занавесями из индигового бархата с серебристыми кружевами в виде редких облаков. Заслужили и сна в тишине. Сладкого, благостного, без эха призрачного воя и страха ощутить между лопатками лезвие.

Но ночи предшествовал вечер, полный дел: никто не имел права на усталость. Доклад о ходе противостояния горчил скорбью по Металлической Ящерице. Питер и Нелли предложили дать ей звание Героя Дали посмертно, каким были удостоены Виктор Санарен, Видия Экмит и десятки павших в бою. Питер водрузил на длинный стол стопку ветхих книг, рассказал об обучении и исчезнувших навсегда призраках. Что не помешало Уильяму и Александру вспомнить о восстании, из которого половина Дали чудом вышла живой. Наконец обе стороны обратились к середине, что не имела привычки вмешиваться без крайней необходимости.

Он закинул ногу на ногу, слишком непривычно для обыкновенной его посадки. Оттого-то все и поняли: знак дурной. Устав от настойчивого повторения своего имени, Роберт неожиданно вздёрнул руку и начал поочерёдно загибать пальцы:

— Предательство королевской семьи. Искалеченная жизнь Флорианы. Все погибшие, тех, кто пытался её вызволить, в том числе и Видия. Сама-то Саламандра не думала, что вызовет войну на пятнадцать лет, но война была. — Четыре загнутых пальца.

— Принцесса и мой сын наивности, — развёл Уильям руками. — Что же, возраст позволяет.

Роберт скосил на товарища ироничный взгляд. Согласен он не был. В свои восемнадцать Уильям Металлик казался не младше тридцатилетнего; даже в его любезности была прохлада, даже в веселье улыбка оставалась сдержанной.

Нелли шумно тряхнула головой, сбрасывая ненужные, но цепкие страхи. Настал её черёд вскидывать руку и оглашать доводы в противовес высказанным:

— Она помогла в вызволении Флорианы, — один палец, — несколько раз спасала жизнь мне, а благодаря этому и Лауре, — второй. — Питер, Кристина к тому же — да, это единицы. — Два довода против четырёх. Нелли напряглась, словно приготовившийся к прыжку хищник, — Но без сына глава Регентского Совета был готов снять с себя обязанности.

Сидящие, разумеется, хотели поспорить, особенно недолюбливавший её Александр Теппар. Впрочем, судя по неизменному недовольству на широком мужественном лице, недолюбливал Александр половину Дали. Хищником он слыл особенно свирепым и скорым на гнев — что стоило такому разорвать юнца?

Однако хищник Уильям был разумнее. Он осознавал свои слабые места и не спешил поддаваться на громкие дерзновенные раззадоривания. Когда Александр кричал, а Роберт сомневался, именно Уильям высказывал решение и брал его выполнение под свою ответственность.

— Если Принцесса слушала меня внимательно, она, должно быть, не услышала ни единого отрицания. Я не отрицал, что сорвался. Не отрицал также, что не унеси Саламандра призраков, от вас остались бы размякшие полоумные нелюди. Так прошу и вас не отрицать наших доводов… и её предательства по отношению к вашей семье.

— Мне хотелось отблагодарить её хотя бы за спасение наших жизней… Хотя бы посмертно. Это было её раскаянием. Вопрос, заслужила она прощения или нет?

Пригвождённый согнутыми локтями к столу Уильям Металлик выпрямил спину и откинулся на спинку кресла, глядя на Нелли испытующе.

— Ваше Высочество, я мог говорить о вас, что угодно, но вряд ли я когда-нибудь поспорю… под корочкой дерзости вы добры. И милосердны. Я даже начал верить, что благодаря вам Джулия сможет забеременеть. — Роберт поглядел на него с недоумением, Питер робко улыбнулся: ледяные иглы в голосе Уильяма Металлика таяли. — Как бы ваша доброта не подвела вас в сложный момент, как подвела Амелию. Мы признаем достоинства Саламандры Металлик, но вынуждены оценивать её преступления так, как заслуживает бывший сторонник нашего врага.

— Хорошо, — Нелли с покорностью сложила ладони на столе.

На холм она возвращалась в молчании. Иногда взгляд встречался с металлическим небом: она хотела узнать от Саламандры, поможет ли память улетевшей душе. Ожидавшая в доме Фира тоже решила молчать. Пять привественных реплик — на шестую поскупились.

Даль захватывали объятья ночи, а людей — объятья желанного сна. Закалённые бойцы привыкли к холоду и довольствовались лёгкой простыней. Однако одеяло порой кажется чем-то большим, нежели теплом. Так Нелли захотела отогреться и предложила Фире запасной тюфяк. Так Питер, распластанный на широкой кровати в имении Металлик ощутил, что ему тесно и зябко. Так Роберт не хотел ложиться вовсе, зная, что в доме на холме его встретит лишь прохладный хлопок простыней.

Деревья замерли в угрюмом молчании, лишь изредка сбрасывая сухие, отжившие своё листья. В одиноком доме со стойким запахом полевых трав и мяты стояла прохлада.

Дине Санарен тоже достала одеяло.

Она сидела на кровати, спрятавшись в белоснежных пухлых складках, как бабочка в коконе. Слова Редера пронзали уши до сих пор, пусть и прозвучали ещё вчера. Она до сих пор ощущала его неловкое объятие, голос — тихий, стремящийся успокоить одной и той же фразой: Саламандра Металлик умерла, впитав всех призраков в собственную кровь. Виктор нашёл покой и без сердца.

Можно было догадаться, что сердце Санарена Тандем не упустит, сделав одного из серокожих целителем. Обладатель двух даров и фамилию носит двойную, дара врождённого и приобретённого. Ракшас-Санарен — Дину всякий раз передёргивало от одного совмещения. Убийство достигло бы двух целей: лишить Тандема целителя и вернуть Дине Санарен покой и здоровый сон — потому что уже вторую ночь после известия она заснуть не могла.

Лунный свет отпечатывался на столе серебристым квадратом. Глазами, привыкшими к темноте, Дина осмотрела комнату — пучки сухих трав на стенах, множество мелких деревянных полок с полупустыми банками на каждой, в середине комнаты — шерстяной узорчатый ковёр с белыми кисточками по краям. Она прошла к столу и начала медленно разбирать стопки фолиантов, что окружали дневник великого целителя. Дине казалось, этот дневник должен задержаться у неё дольше, чем у кого-либо. Тобиас был её родственником, пусть и не прямым: он не имел детей.

Раскрытый подлинник лёг посреди свитков, банок с измельчёнными травами и нескольких металлических перьев: перечитывая, Дина остановилась на первых изменениях в личности Санджениса.

Дина преодолела то, как он подыскивал «беженцам» жилище, про своё пьянство и то, как Рейвена его выхаживала и провожала обратно во дворец — каждый раз беря обещание, что больше он пить не будет, и видя — оно вновь нарушено. О пересадке сердца в дневнике не упоминалось. После этого, судя по записям в дневнике, Тобиас сорвался и снова начал пить — закрываясь от мира тощими руками, защищаясь от всех неудачных операций, молчаливого осуждения ассистентов, от всех испытаний, что хлестали по рёбрам и лопаткам кнутом, как сам он хлестал Санджениса.

Вздохнув, Дина погрузилась в строки.

«Это был последний раз — надоело повторять, но надежда, что каждый раз и правда последний, во мне не умирает. Зато Рейвена не верит. Правильно, должно быть, делает. Сквозь пелену хмеля помню её крик: арест, арест и ещё раз арест, она запрёт меня дома, пока не… что? Не перестану пить? Пока не умрёт Сандженис?

Не знаю, как умудрился запомнить, но врезалось, как луч лампы врезался в глаза после часового нахождения в темноте. Рейв даже на меня и не смотрела. Сидела возле моей кровати в плетёном кресле, руки сложила на коленях и нагнулась. Смотрит куда-то… на часы. Или в окно. Или в никуда, и так жалостливо, коротко: «Я устала, Высшие, я так устала».

Устала в который раз тащить мешок с костями сначала через террасу, потом звать Ютта, чтобы тот подержал дверь. Затем как можно вежливее отсылать его подальше, не желая, чтобы кто-то видел меня в столь ничтожном состоянии. Потом самое мучительное для нас обоих, то бишь лестница. Лакированные ступени для меня подобны гололёду, на ним я изображаю полные пьяного изящества пируэты, а она с неуклюжестью меня подхватывает. Добираемся до комнаты, на кровать она меня почти толкает.

Попытался выдать некое подобие извинений, но бурчание не разобрал даже я сам, а она только посмотрела с укором да ушла.

Наверное, вина уже перехлёстывает, раз я проявил героическую стойкость: встал с рассветом и решил провести обряд искупления — приготовить завтрак сам. Им, ожидающим меня каждый вечер, зависящим, опекающим меня. Овсянка, как известно, завтрак аристократов. Сохраняем традиции. Распорядок: сварить кашу, достать с верхней полки запасы компота и обеспечить сервировку, на какую горазд в доме, далёком от дворцовой роскоши. Воплотив намерение в жизнь, я тихо удалился с кухни и провалился в сон — моей измученной хмельным голове требовался перерыв. Встретив идущую на кухню Рейвену, оповестил её о маленькой любезности «во искупление» и ввалился к себе.

Встал снова ближе к полудню. На вопрос, понравился ли им завтрак, мальчики с плохо сыгранной улыбкой закивали. Рейвена же мягким касанием руки отвела меня в сторону (истинно женская деликатность!) и сказала, что может научить меня готовить.

Что такое овёс для алхимика и хирурга? Одним Высшим известно, почему после череды открытий, признанных великими, Кровавому Гению не удаётся сварить овсянку.

Пятнадцатое марта.

Отсутствовал месяц. Вернулся из дворца. Трезвость счёл за повод торжествовать. Рейвена была солидарна.

Из страха за Санджа приходилось проспать в его покоях около месяца. Нельзя сказать, что приступы повторялись циклично или регулярно, но промежуток времени был не меньше недели. Я стал замечать изменения. Я просыпался, будил Санджа, сидел с ним за завтраком, обедом и ужином, давая почитать лёгкие рассказы с изящными шутками и комичными сюжетами. Он любит смеяться. Всегда любил. Когда Рейвена мучилась от болей, умудрялся подбирать слова так, чтобы через минуту она залилась бы хохотом, когда Каррин не справлялся с какой-то наукой, сочувственно хлопал сына по плечу и убеждал, что будет гордиться им во что бы то ни стало. Он был жизнерадостным, и других делал такими же. Мне отчаянно хочется воскресить одно из лучших его качеств. А пока он просто спокоен. Улыбается со странной болью, говорит сухо, монотонно. Со слугами вежлив. Однажды, вспомнив, как мучил Рейвену и их детей, он подавил стон. Невыкатившиеся слёзы стояли у него в глазах, он говорил, сознавал и молил у Высших прощения. Пусть не его рукой они убиты, но Рейвена упала со Скалы Святости, а сыновья, должно быть, тоже покинули Звёздную Даль душой.

— Наш брак был неудачен, — сказал он как-то, — но, может, я был слишком жёсток?

Высшие, он тосковал. Сумасшествие стёрло любовь в пыль. Он стал мягче, и теперь меланхолично посиживает в своих покоях за очередной книгой.

Время пронеслось мимо нас дёрнувшейся лентой слов, образов, всполохами радостей. Всего Санджениса было три. Ветер, обличённый в человеческую плоть, затем чудовище, а сейчас… Исхудал, сузился в плечах, щёки впали, кожа вокруг ярких синих глаз зашлась морщинами, словно мятая бумага. Аккуратно напоминаю ему об обязанностях, но сердечная боль запирает его в покоях. Он по-прежнему просил меня говорить на совещаниях от его лица.

Разумеется, всё лучше приступов ярости и швыряния шкатулок. Предчувствия одолевают меня — скоро я останусь наедине со скорбью по лучшим временам.

Восемнадцатое марта.

Новый день, записывать особенно нечего, кроме, пожалуй, некоторых щекотливых происшествий с Её Величеством. Не то чтобы я раньше не замечал её заигрываний, однако отсутствие мужчин сделало меня главной мишенью. Как-то Рейв предложила мне научиться готовить. Согласия я не давал, но это её не остановило. Вооружённая широкой улыбкой, она сама повела меня на кухню, приговаривая — чтобы без неё умел. Вторая попытка приготовить завтрак ушла от первой недалеко. Лица мальчиков не соврали. Зато Рейвена ещё два раза поблагодарила меня за неудавшуюся говядину с гарниром. Что ей было нужно — деньги, прогулки, платья, украшения? На каждое из предложенного она твёрдо вторила «нет». Впрочем, потом это «нет» плавно перетекло в сомнения, а потом и в «да». На последнем из «да» она обвила руки с намерением сделать Тобиаса своей подушкой. Плохая идея, учитывая, что у меня отовсюду выпирают кости. Вдруг она начала благодарить за всё, что я когда-либо для неё делал, осыпала тёплыми словами, принялась вспоминать первые годы нашей дружбы. Пыталась шутить, иногда удачно, иногда, да простит меня Её Величество, не очень, но от её смеха вся неловкость будто бы улетучивалась. Этакая кошка: когда голодная — ласковая вдвойне. Вспомнила о телескопе — после похода во дворец достал, сказала о книгах — были книги; украшения — яшму, топазы, опалы, её прелестное ожерелье из бирюзы и лазуритов — и это всё есть. Я до последнего думал, что должен что-то ещё, что-то большее, но ответом становились обиженно поджатые губы. Которые, впрочем, быстро растягивались в улыбку.

Конечно, такое расположение Королевы приходилось встречать не каждый день, однако натыкался я на него всё чаще.

— Рад за твоё настроение, Рейв, — сказал как-то я, видя её плавные пританцовывания при ходьбе. В тот день она надела довольно лёгкое платье из ситца: простое, с белыми узорами на рукавах и у подола, но перечёркивал эту ложную скромность глубокий квадратный вырез. Волосы она заплела в толстую косу, что опускалась почти до поясницы виляющей из стороны в сторону чёрной змеёй.

Прошло ещё немного времени со дня нашего первого приезда в этот дом, месяц или полтора; она, видимо, сочла, что я слишком часто нахожусь в своей комнате один. И поэтому проскальзывала ко мне под предлогом великой любви к порядку. Хорошо то, что она и правда убирает всё, кроме нескольких столов (запретная территория, где Кровавый Гений властвует безраздельно и порой жестоко), и словно невзначай заговаривается со мной до самой ночи. Забавно наблюдать: ведёт себя так, будто Тобиас ничего не понимает. Рейв, ты прекрасна вместе с виляющей косой и вырезом с тем смуглым и округлым, что он беззастенчиво мне показывал. Я вижу, даже позволяю себе любоваться, и порой мужское желание берёт верх над разумом, но нет. Мы не животные.

— Мне нравится это платье, — промурлыкала она довольной кошкой и взглянула на меня с хитрецой.

— Вырез слишком глубок для моей совести, — я говорил с усмешкой, стараясь выразиться как можно мягче. По моему взгляду она поняла, что проиграла.

— Не понимаю, о чём ты. У меня закончились платья.

— Врёшь, как девчонка лет десяти, не больше.

С этого дня я начал наблюдать нарочитую скромность: запахнутые шалью плечи, стянутые в узел волосы и взгляд не Рейвены Веттель, а Её холодного Величества Королевы на чернь. Впрочем, на чернь она никогда не смотрела с презрением, ведь сама вышла если не из неё, то хотя бы хорошо зналась с ней в детстве. Что ж, я был хуже, чем чернь — я её отверг.

На сегодня закончу. Завтра отправляюсь во дворец. Заодно и она остынет. За полтора десятка лет нашей дружбы она ещё ни разу не отличилась отходчивостью.

Ещё больше она ощерилась, когда я сказал, что мне понадобятся мальчики.

Двадцать пятое марта — и по совместительству один из самых безумных дней, который я обязан расписать в подробностях, чтобы не дать безумию впитаться в кожу и не влиться в вены. Искренне верил, что дома, после всего, что было во дворце, я найду утешение и покой. Как бы не так.

Всем давно очевидно, что Сандженис больше не у дел. В волосах прорезалась проседь, дни и ночи он сидит за очередной книгой в компании масляной лампы, в кромешной темноте, тихий и грустный, как старик. Изредка он интересуется делами в Совете, но не спешит посещать его сам. Вид занесённого снегом дворцового сада для него сейчас интереснее. Все думы о Короле неумолимо сводятся к проблеме наследования трона. Каррин понимает: скоро ему предстоит выйти «на сцену», как чудом (не иначе, как чудо, что никто не заметил его побега из дворца) спасшийся кронпринц (притом он не хочет разоблачать Рейвену — возвращаться во дворец она боится больше смерти). Рассказать об этом в Совете следовало мягко, что я и сделал, обратившись к Нотту Старкризу. Сначала обмолвился ему, чтобы после объявить во всеуслышанье.

— Как видно, поиски оказались небезнадёжны, — говорил я, изображая радость и надежду, — дошли вести, что Каррин найден с братом Дерентом у Холмов Матери (местность указал почти истинную: наш купленный дом пристроился не так далеко, на самом-то деле), там они нашли временный приют и скрывались. Выжидали они чего-то или просто спасались — не знаю. Если ищущие мне не соврут и братьев приведут во дворец, всё уже решилось.

— Кто же причастен к спасению? — Мы разговаривали в дворцовом коридоре напротив заснеженного окна. Нотт сложил руки на груди. — Не знаете ли фамилию семьи благодетелей?

— Скелерейты. — Пришлось немало заплатить им за молчание.

— Вижу, спешкой они не отличаются. Сколько времени мальчики просиживают там?

— Не имею и малейшего понятия. Каррин мог обещать им вознаграждение за выполнения любых его желаний, предполагаю — в том числе и за тайну их происхождения. Кто знает? — Должно быть, я плохой лицедей — Нотт не верил.

— Только я боюсь за мальчика, если вдруг Его Величество вновь зайдётся в яростных приступах. Он считает, что эти дети — плоды блуда покойной Рейвены. Ведь из-за его ярости бедные дети и сбежали…

— Этого не повторится. Приступов не было больше месяца, да и Сандженис изменился до неузнаваемости. Как-то он признался мне, что тоскует по ним и раскаивается из-за Рейвены. Со своей стороны обещаю соблюдать осторожность.

— Это печально, очень печально, — нет, всё-таки его игра ненамного лучше моей, иначе отчего внутри я корёжился? — Может, Рейвена жива?

— Увы, мы её потеряли… — Где-то в доме, что я для неё купил, наложив заклятье невидимости. Упросил её остаться дома, в то время как Принцев взаправду отправил к Скелерейтам по оплаченному договору.

— Что же, я радею за их появление и покой в душе нашего несчастного Короля. Каррин достойный юноша и подающий надежды кронпринц.

На следующий день назначили совещание. Гулкий стук каблуков отлетал от холодного мрамора, ударялся о стены и от них бил по ушам метко брошенным щебнем. Зал Совета обдал прохладой изумрудного мрамора с белыми прожилками. Прямоугольный стол посередине уже не оставил мест, кроме единственного — моего.

Начал теми же словами про донос о Каррине и Деренте и то, что скоро пошлю новый отряд «для поисков» — ведь, по словам свидетелей, в той местности были замечены двое молодых людей, по внешним признакам — Стелспатиум, синеглазые и темноволосые.

— Если вы всё устроили, нам остаётся только ждать? — сказал седобородый старик Баррит Менегер, один из самых терпимых членов Совета.

— И подробно расспросить о побеге, быть может, надежда найти живую Рейвену ещё оправдает себя, — подхватил я.

Седобородый покачал головой.

— Король сходит с ума, история повторяется. Но когда безумна была Кадентия, Сандженис взял власть в свои руки. Народ слушался, а ведь семнадцати принцу ещё не было.

— Однако народ уже мало доверяет василисковому роду после вестей, что оба правителя обезумели, — вставил долговязый вихрастый блондин Ректерион Фельнас. — Пока вы сдерживаете Короля в дворцовых стенах, волнение нарастает снаружи.

Обвёл взглядом длинный стол с торчащими из-за него головами советников и вздохнул.

Тут поднялся Нотт. Лысый, с тёмными глазницами и голосом, похожим на мяуканье кота, он начал:

— Господа, вы когда-нибудь слышали изречение Великого Восклера, поэта древности, о слухах? Которые почти всегда имеют под собой основание. Я об измене Рейвены, в которых её подозревал Его Величество. В мою скромную теорию отменно вписывается пропажа нашумевших двух банок крови Кадентии. Не причастен ли к этому кто-то поистине гениальный и выдающийся?

Советчики хмурились и приглушённо что-то забурчали. Поняв тонкий намёк, я ощутил слабость в ногах.

— В Дали ходят легенды о его дружбе с королём. Так зачем бы ему помогать его жене скрыть её измену? — сказал Баррит, единственный друг в этой обители змей.

— А по мне, причина более чем проста, — улыбнулся Нотт прежде, чем сразил меня и всех сидящих. Сегодня он пришёл на совет с перевязанными лентой документами, которые, к величайшему удивлению, оказались… стихами. Стихи, о Высшие! Что могут стихи, думал я, когда он выразил желание их зачесть — пока не понял, чьей рукой они написаны.

Для проверки он сравнил другие записи с этими, чем подтвердил: почерк одинаков.

Судя по дате, ей тогда было не больше двадцати, совсем юная. Это воскресает в моей памяти — несколько лет дворец тревожили слухи, что Рейвена ведёт дневник. Как выяснилось через десять с лишним лет, она исписывала фолианты, сравнивая некий Образ (с заглавной буквы!) с объятьями тёплого весеннего ветра, называла Его (имя не указывалось, но намёки весьма показательны) «сероглазой любовью» (помнится, сероглазых помимо меня во дворце рядом с Рейвеной не водилось), «душой, которой не страшна смерть» — кажется, отсылка к моему желанию постичь иной мир, а также «разум гения истекает кровью» — что ж, не спорю.

Не прошло и дня, как он предоставил Совету немерено доказательств о якобы нашем с Рейвеной романе. Те же стихи. Должно быть, раздобыл он их давно, но показать раньше — тому же Сандженису — не спешил.

Откашлявшись после нарочито выразительного чтения (Тобиас красен от смущения и ярости, как рак — он своего добился), Лысина расплылся в елейной улыбочке:

— О ваших… высоких отношениях с королевой я много слышал. Сложно не верить, читая стихи, найденные в её покоях. Должно быть, Сандженис был не так безумен в подозрениях об измене? А теперь сложим всё это, как цифры — в своих смелых догадках смею предположить… Рейвена родила Каррина и Дерента от вас, Тобиас Санарен. Это может показаться дорогим господам глупостью, но не советую им судить преждевременно. Как же отцовский дар, спросите вы? Но нам ли не знать, Тобиас проводит с кровью самые разные опыты. О вас, господин, всегда ходили разные слухи: то, как вы вырезаете живым людям сердца ради дара, то, что вы их едите; что вместо воды вы пьёте кровь. Скрытие измены стало бы отменным мотивом красть кровь Кадентии и каким-либо из ваших зелий на её основе поить беременную Королеву. Рейвена родит василисковых детей — по дару и внешне, когда на деле они ваши. Кто бы ещё имел доступ в лабораторию, кроме вас самих? Кто бы ещё украл эти баночки и зачем? Никто ведь до сих пор не нашёл ответы на эти вопросы. Они исчезли бесследно. Совершенно бесследно.

Зал Совета душным куполом накрыла тишина, а на моей шее она сомкнулась удавкой. На первый взгляд — бред, копнуть же глубже — проклятое совпадение с банками могло убедить сидящих.

О, Высшие, если бы я сам знал, где они!

— У вас нет доказательств, чтобы знать наверняка. — Боюсь вспомнить, как сел мой голос после услышанного. Этот ответ был единственной бронёй против обрушившегося на Совет потока абсурда и клеветы.

Нотт вскинул свои бледные брови:

— Позволю себе отметить поразительное сходство юного Кронпринца с вами. Взять самое простое — внешность. Складом — ни в мать, ни в отца — худой, долговязый… бледный. Лицо вытянуто в точности как ваше. Также у Каррина ваш характер и… ум. Да! Я видел этого мальчишку, во всём повторяющего Кровавого Гения. Жалкие догадки, скажете вы? Возможно. Не хочу утверждать, но слишком многое в этом щекотливом деле оборачивается против вас, уважаемый Тобиас.

«Уважаемый Тобиас» собрал все остатки своего достоинства и сдержанности, чтобы не вылить на этого лысого урода с гнилыми зубами близлежащую чернильницу.

— Держать открытие в тайне — в этом вы меня обвиняете? Изобрёл способ менять дар ещё в утробе? — горькая усмешка рассекла моё лицо. — И всё-таки вы меня переоцениваете.

— А возможно, и недооцениваем.

— Не позорьте себя в невежестве и наглости. А лучше и вовсе молчите. Придворные интриганы ведают много, но всего им ведать не дано. За науку они, к счастью, не отвечают. Я найду двести доказательств, что Каррин и Дерент — его родные дети.

— Что же, господа, — он оглядел ошеломлённый Совет, елейно поведя плечами, — дадим господину Тобиасу время для поиска и осуществления доказательств, а пока предлагаю закончить заседание. Если выяснится, что Каррин и Дерент — блуд Рейвены и Тобиаса, мы будем крайне озабочены вопросом престолонаследия.

— Поспешно жените Короля для появления новых наследников? — вздёрнул я бровь.

— Вполне вероятно.

Мы встали. Ноги будто одеревенели. Что делать? И главное — какие цели во всём этом преследует сам Нотт? Я послал за помощниками. Вместе мы «заперлись» в лаборатории на несколько дней, но прежде обыскали в покоях принцев их оставленный гардероб, пока отличившийся внимательный рыжий Пирт не нашёл короткого тёмного волоса на рубашке Каррина. Эта тонкая крохотная драгоценность стоила мне тогда жизни. Микроскоп, химические реагенты, мои собственные зелья — затронули всё. Однажды я уже доказывал отцовство, кровь ясновидящих играет здесь не последнюю роль.

Только завершить нам не дали.

Стук в дверь лаборатории во время опытов или операций всякий раз приводил меня в бешенство — стоило немалых усилий его скрывать. Сказал кому-то открыть, и через пару секунд встретил глазами бледного как смерть Ютта. Ему я поручил быть с принцами у Скелерейтов, а он здесь, с обагренными кровью руками и донесением — нападение на особняк… Дерент ранен, Каррин при смерти.

Ютт бормотал: Каррин послал его за мной, как за целителем и советником. Неслись с парой помощников в экипаже. Это было подобием побега. Товарищи эти были вполне достойными моего доверия, потому и знали лично от меня, что Каррин всё это время был жив и его я уже видел.

Нотт решительно хотел избавиться от преград. От меня — обвиняя в блуде с Королевой, от Каррина и Дерента — покушением. Ютт хлестал лошадь с дикой силой. Я ничего не мог говорить, помнить, кроме смутно маячившего в памяти пути к особняку Скелерейтов. Оба златовласые и бледные, супруги являли собой саму доброжелательность. Один из немногих домов, кто всё ещё верил в василисковый род. Должно быть, они пытались защитить Каррина, раз и их я нашёл ранеными в тёмном доме с порушенной мебелью, небольшими сколами в стенах, битыми вазами и стёклами. Разбойничество, не иначе. А Каррин пытался защитить их. Сильнее него человека в доме не было. Сильнее и отчаяннее, вот и взял удар на себя, пока Дерента и Ютта вместе с женой хозяина отправил прятаться и бежать подальше. Раненые, горе-убийцы успели скрыться.

Я нашёл его в тесной комнатке, лежащим на кровати с перевязкой. Глаза его, тёмные, проницательные, глядели в потолок неподвижно. Так смотрят трупы, но, о Высшие, в труп он не обратился. Стёкла разукрасились изморозью. Свет источали две масляные лампы по обе стороны кровати. Тёмные бархатные занавеси вместе с карнизом кто-то зверски сорвал. Дерент тоже был с перевязкой, но умудрялся ходить… капризные дети иногда удивляют. Хватаясь за рану, он обхаживал то хозяев, то Каррина, то снова хозяев. Его тайная пламенная любовь к готовке и бытовым хитростям спасла нас. Перевязывал их всех, как я позже узнал, Ютт, а с его уходом за главного остался Дерент. Исцелением он, как и его отец в самом начале, не владел, да и разрушение его воображения не потрясало. И всё же держался мальчик на редкость достойно.

Исцеление прошло быстро. Алый цветок ранения Каррина медленно, но уверенно сжимался, оставив после себя багряную корочку. Ютту пришлось дважды пересказать мне произошедшее: в первый раз слова казались мне раздражающим шумом. Как и ожидалось, со дня появления принцев Скелерейты с осторожностью относились к любому своему гостю. Заранее они знали только об одном: рано или поздно к ним наведается посланный из дворца поисковый отряд. Я не уточнял, когда именно, ведь не мог знать и сам. Отряд пришёл, показав на своих плащах металлические броши с Василиском. Пришли и навели в доме невинных людей хаос, покушаясь на принцев. Из разговора с супругами Скелерейт выяснилось, что описания внешнего вида не совпадали с теми, кого я хотел взаправду послать. Брошь-василиск всех одурачила. Подделка или нет, я выяснять не стал: то, что люди не мои, и без того очевидно.

— От себя, а также от лица Его Высочества Кронпринца Каррина приношу извинения за причинённый вам вред, — говорил я уже после того, как исцелил жену, мужа и их старшую дочь с лёгким ранением. — Оставаться у вас — непозволительная роскошь, и Каррин это осознаёт. Мы покинем вас сразу же, как он полностью придёт в себя. А может, и раньше.

— Кому надо покушаться на кронпринца? — недоумевал Лорвес Скелерейт, глава семейства, человек долговязый, усатый, ростом ещё выше меня. Мы сидели в гостиной на небольших диванах за низким круглым столом. Фарфоровые чашки с золотой каймой курились дымком.

— Подозреваемый есть. Мне интересны его цели. Смута приведёт к продолжению Войны Стихий — он умён достаточно, чтобы это понимать. Если в войне у него есть какая-то выгода, даже не могу предположить, какая.

— Может быть, он сам и рвётся? — развёл Лорвес руками.

— Такие, как он, больше любят тень. Впрочем, судить точно теперь опасно. — Я встал. — Мне придётся оставить мальчиков в их прежнем убежище, а смерть всё-таки инсценировать. Другого выхода нет. Им нужны тела, то есть доказательства смерти. Иначе покушения продолжатся.

Прежде, чем являть во дворец чудом спасшегося наследница трона, следует расчистить ему путь от стервятников вроде Нотта. Стервятники, и никто больше: все интриганы сейчас кружат над иссыхающим Санджем, дожидаясь смерти, чтобы… чтобы прекращённая Кадентией Война Стихий продолжилась. Иначе и быть не могло.

Своих помощников отправил во дворец с донесением, что Принцы мертвы (но сперва заплатить иллюзионисту за трупы с полнейшим сходством: о, спектакль обещал быть долгим и обременяющим сотней забот). Супруги Скелерейт любезно снабдили нас экипажем. Мы сидели в нём, подпрыгивая от лёгкой тряски, как в скорлупе ореха.

— Не говорите маме о ране, — Каррин смерил нас обжигающим взглядом.

— Ты будешь с ней в одном доме, она заметит.

— Покушение мы не скроем. Просто говорите, что рана была небольшая. У мамы совсем здоровья нет, — на каждом «мама» его твёрдый голос показывал слабину. Помню, ещё до побега он в порыве ярости хотел прикончить отца… я отговорил его так же, как отговорил Санджениса перестать душить Рейвену: убийство ставит на репутацию несмываемое пятно. Об отцеубийстве Каррина и вовсе промолчу.

За все горести судьба дала Рейвене такого сына — чтобы, взвывая от боли в заживающей ране, он помнил о ней и её здоровье. О, Рейвена, как и всякая мать, видела своё дитя насквозь и каждую весёлую усмешку принимала за тревожный знак. Я видел это по её угрюмому лицу. Услышав о ране, тотчас сорвала с него рубашку и сжалась, хоть рана и была перевязана.

— А если в кинжалах был яд? — не унималась Рейвена, то и дело подскакивая на диване в зале первого этажа. Каррин сидел рядом, приобняв.

— Прошло уже три дня. Яды не могут задерживаться на такое время, — уверял я.

— Тебе-то откуда знать, что там может быть!..

— Алхимик, целитель, хирург… и правда, откуда?

— Перестань! — рявкнула и прожгла меня мимолётным, но поистине лютым взглядом. — Ох… Ах… Мальчики!.. — Рейв страдальчески вскинула руку ко лбу и вспорхнула с дивана.

— Тихо, тихо, пошли, — я поднялся следом с намерением повести её на кухню и дать чего-нибудь успокоительного. Она на удивление охотно поддалась и тихо засеменила на кухню по узкому коридору.

Уселись за нашим круглым столом друг напротив друга. Цепким взглядом следил за каждым её подёргиванием, благо, после двух чашек Ритто они почти ушли.

Давно преследует ощущение, что думаю одно и делаю другое. Рейвена — под моей защитой и в какой-то мере — в моей власти, а я рискую, проникая в её покои ради нарядов (самые простые, разумеется, никаких излишеств для садовницы и примерной домохозяйки Джуны (новое имя Рейвены для походов на рынок) Веттель) и таская телескоп. А украшения! Если бы они были нужны! И продать не разрешала, хотя всякие деньги когда-то кончаются. Ей нельзя покидать пределы невидимости, не накрыв голову капюшоном и надев что-то вызывающе роскошное, так она просто любуется ими дома. Теперь эти ожерелья украшали её комнату, а не её саму. Так зачем, о Высшие, я их нёс, о чём думал, слепо повинуясь её просьбам? Кошка. Одомашненное животное, которое может развалиться на твоём рабочем месте, и согнать её ты не посмеешь. Переместишься сам, лишая себя заслуженных удобств, только бы не потревожить это крайне наглое, но крайне лелеемое существо.

— Ну как? — моя ладонь остановилась на её тёплой и маленькой лапке ладони, которую она медленно поднесла к себе.

— Лучше, — сказала хрипло, не глядя на меня. — Точно уверен, что всё обойдётся?

— Странно, что ты мне не веришь.

Она вспыхнула и поднялась со стула. Не следовало, очевидно, мне показывать уязвлённость.

— Не верить… я уже ничему не верю. Я измучилась с вами. С Каррином, с тобой. Корпите оба над чем-то, переговариваетесь, едете туда-сюда, а я, как собака на привязи. Никто не хочет со мной говорить.

— А чем я сейчас занимаюсь?

— Ох… — снова отмахнулась и развернулась, собираясь уйти. Встал следом. — Ничего вы… совсем вы меня не жалеете. И ты особенно. Ты ни во что меня не ставишь, совсем… я никто…

— Чем ещё я не угодил?.. — я встал и настиг её у двери. Отвары успокоительного стоило бы пить мне.

— Я для вас обуза, которую вы втихую ненавидите.

— Обуза? Нет… — я похолодел. — Просто бессовестная, неблагодарная и глухая женщина.

— Вот как, — ожидал, что уйдёт, но приблизилась и сузила свои злобные чёрные глазки, до странного напоминая змею, — за кого ты меня принимаешь? Ох… — фыркнула, развернулась, только очень уж лихо, что поскользнулась при повороте… чтобы верный слуга подхватил.

В начавшейся паранойе подозреваю, что Рейвена сделала это нарочно. Я её подхватил, и она, безвольно повисшая, нехотя выдала:

— Благодарю.

— Не стоит.

— Стоит… я ведь должна быть благодарной, уважаемый господин.

— Не зови меня так.

— А как прикажете звать? — Рейвена подняла лицо и медленно встала на ноги. Наши «объятья» не спешили размыкаться — так устал от споров, что принял это за шанс помириться.

— Хватит, Рейв. — Помню, как на этих словах я сонно прикрыл глаза.

Она согласилась, и… я помню только, что очень устал. Смертельно.

Пора иронизировать на тему сомнамбулического состояния, вполне обыкновенного для меня. Долго не понимал, что происходит, пока вспышка осознания не заставила очнуться. Только что я более чем охотно целовал Её Королевское Величество. Не думаю, что это началось страстно; скорее, с малого, робкого, иначе я очнулся бы куда раньше. Мало сказать, что Рейвена не сопротивлялась — о нет, эта донельзя коварная особа уже обхватила меня с намерением удержать от побега.

— Тобиас! — то-то же она негодовала, когда я отстранился. — Теперь уже не делай шаги назад.

— Ты с ума сошла. Забыли… Это безумие.

— Ты не очень-то сопротивлялся. — Рейвена отвела взгляд, тяжело дыша.— Когда Каррин взойдёт на трон, то расторгнет наш с Санджем брак, если твою совесть это успокоит.

— А что расторгнет нашу с ним дружбу?

— Дружбу с умалишённым?!

За Санджениса даже в их лучшие годы Рейвена боролась не так рьяно, гораздо чаще она просто плакала и беспомощно висла на моих плечах. А тут она — ух! — ощерившаяся, отчаянная, будто некормленая сука перед косточкой, которой её дразнят издалека.

— Даже если умрёт?

— Это сделало бы меня предателем. Выжидать, чтобы совершить желаемое.

— Ты уже предатель, раз целуешь меня за его спиной.

— Потому и не желаю продолжать. Я не намерен слышать эти разговоры в стенах этого дома. Дома, которым ты обязана мне! — последнее я почти рявкнул: на тысячу моих доводов она нашла бы тысячу своих. Высшие мне свидетели, уж она бы нашла.

До боли предсказуемо развернулась и вылетела из кухни.

Завтра отправляюсь во дворец с дневником. Никто мне больше не товарищ и слушатель, кроме этого фолианта. Каррин, разве что, но он останется с матерью и братом. Я одинок и виновен в грехах, которых не совершал. Видно, взаправду стоило не отвергать поцелуй и лечь с Рейвеной — какая разница, если все убеждены, что я это уже делал? Ан-нет, Тобиас слишком благороден и якобы совестлив, якобы предан другу королю, который больше не король и не друг. Нечто третье, изжившее лучшие свои качества существо, с которым я едва могу говорить, которое едва ли желает знать о происходящем в королевстве.

Двадцать шестое марта.

Ухожу, и, пользуясь получасовым отдыхом, опишу завтрак. Точнее, его последствия. Впрочем, даже за едой мальчики смотрели на нас с Рейвеной очень странно, переглядываясь и неловко прокашливаясь. Слышали крики или видели поцелуй? А может, всё вместе. Со злости она, видимо, пересолила утреннюю гречку. Каждое её движение или брошенный в мою сторону взгляд сочился злостью. И что, как не яд, был в её интонациях при заявлении, что она найдёт другое убежище? Она давно называлась Джуной Веттель на рынке и где-нибудь вне дома. Рейвене опасно разоблачаться, но Джуна, её якобы дальняя родственница, имеет при себе драгоценности, подаренные ей покойной Королевой Рейвеной (так вот для чего ей пригодятся эти украшения! Должно быть, она сама не знала. Ей просто повезло с моей глупостью — доставать всё, что бы она ни приказала). Которые она продаст и купит себе домик поменьше и скромнее, лишь бы не созерцать гадкого, горячо ненавидимого ею Тобиаса.

Будь у этой комедии слушатели, они бы зарукоплескали. Чудесно, Рейвена, чудесно! Высшие, она сошла с ума окончательно. Уж не подозревал в ней такую гордость!

Всё ещё двадцать шестое марта, но теперь я во дворце и готов продолжить записи.

Я бы сошёл с ума следом за ней, не вмешайся Каррин. Однако сын, пусть даже и король, никогда не выйдет из-под материнской власти полностью. Каррин проводил меня с обещанием, что уговорит её остаться под безопасным кровом. После мы перебросились парой малозначащих фраз, оба с видом, будто что-то недоговариваем. Первым сдался Каррин.

— Я расторгну брак сразу же после коронации, как и хотел уже давно, — добавил он, смерив меня мрачным взглядом. — Я буду благодарен вам всю жизнь, Тобиас. Вы чтите и бережёте моего отца, когда даже я хотел с ним покончить.

— Он любил тебя, Каррин.

— Меня, но не мою мать, чтобы вы отказывались от неё… — Каррин вытер со лба бусины пота и облокотился на бревенчатую стену коридора. — После ссор с ней он ласкал меня с видом, будто всё хорошо. Зачем бы ему говорить, что она плачет за стеной? — В этот миг Каррин взглянул на меня почти как на врага. — Она не будет плакать снова. Я не дам.

— Для начала уговори её не съезжать отсюда, пока я буду во дворце.

— Она так привыкла бояться отца, а теперь боится, что нас потеряет. Поймите её.

— Она хочет уйти не из-за страха, и я думал, что тебе это понятно.

— Мне это понятно! — он почти прикрикнул. Затем выпрямился и успокоился. — Вы ведь боитесь, что вас за это осудят, так? Но никому до этого нет и не будет дела. Тем более, если она всё-таки назовётся Джуной.

— Такие вопросы должны решать только мы с ней. Сами. Вдвоём. — Я толкнул входную дверь, в распростёртые объятья холода. Вдруг что-то заставило меня сказать: — Чтоб у каждой матери был такой сын, как ты.

Двадцать восьмое марта.

Безумие продолжается. На главный вопрос о Нотте наконец-то получен ответ. Какие цели он во всём этом преследовал? Ему пришлось бы создать подобие Василиска, чтобы народ признал его легитимным правителем — или же тому, кого он хочет посадить на трон вместо Каррина… умершего. Опять. И вместе с Дерентом. Чтобы оба чуть позже вернулись, когда я смог бы обелить себя и доказать отцовство Санджа без помех вроде Нотта.

Спасибо мастеру из Арфиалисов (имя во избежание последствий называть не буду) за великолепные иллюзии трупов. Спектакль для свидетелей, в центре которого трагическая смерть наследников Санджениса — ещё одна!

Сейчас я понял, что за ненависть Нотт питал к кронпринцу — и что нашёл в приведённом вчера во дворец юноше. Что ж, на недостаток наследников даже в случае смерти обоих принцев Сандженис со своим женолюбием жаловаться не мог.

Мальчугану сейчас четырнадцать с половиной, и он, как Ютт, не имел фамилии. Обычно так бывает у бездарных, но дар, осветивший мраморную залу дворца ослепительной белой вспышкой, заставил весь Совет обомлеть.

Складом тела он пошёл в Санджениса и лицом напоминал его даже больше, чем законные сыновья, хотя раньше все считали круглолицего Дерента его точной копией. Мать, невысокая светловолосая женщина с милым лицом, назвала его Меттин, воспитывала одна, а увидев дар — сразу обратилась во дворец, к королю. Вот только Сандженис заперся в своём кабинете с просьбой о полном покое и миске мясного супа каждый понедельник, а за Меттина быстро взялся Нотт Старкриз. Всё это происходило в моё отсутствие и тщательно скрывалось от посторонних.

Руки у Меттина натруженные, что видно даже сквозь простецкую льняную тунику с коротким суконным жилетом, ноги и плечи крепкие; несколько растерянное выражение тёмно-синих василисковых глаз выдаёт — мускулы привыкли работать больше ума. Мальчик мало чего знал, помимо возделывания огорода и тесания брёвен.

Хорошая кандидатура, не так ли, Нотт? Он и «тёплый» (Каррин в его глазах холодный, потому что имеет достаточно проницательности, чтобы не доверять льстецам), и воля его податлива — подарок для твоих стремлений. Никто не опровергнет: он-то точно сын своего отца. Сходство потрясает воображение.

— Мать сама пришла во дворец за помощью короля, — рассказывал Нотт, пока мальчик бледнел от одного вида дворцовой роскоши. — Прознав о даре сына, она решила хотя бы познакомить его с отцом — возможно, узнав о даре, он бы помог в средствах. Однако все знают, как у Его Величества помутнел разум. Раньше он был королём во всех смыслах этого слова, потом стал бешеным зверем, теперь же — безобиднее ползущей по земле улитки. И такой же медленный в думах. Бедные мальчики мертвы… — тут он перевёл на меня многозначительный взгляд, — Меттин — единственный, помимо отца, обладатель василискового дара и законный наследник престола.

А вы будете единственным советчиком вплоть до его семнадцатилетия. За робкие первые годы он, потерянный зверёк, слишком привяжется к вам и вашим советам, чтобы обрести полную независимость уже впоследствии.

Высшие, прошу у вас помощи. Только убивать я не решусь, без того уже убил четверых, а теперь тихо угасает пятый — собственный друг. Я раскаиваюсь. За тщеславие, гнев, самонадеянность, глупость и податливость. Поддержите. Укажите мне путь.

Тридцатое марта.

Итак, прошла ночь, даруя мне самое странное наваждение или лишний повод увериться в том, что схожу с ума.

Загадочный гость пришёл ко мне, без стеснения постучавшись в мой сон. Словно рисунок углём на бумаге, он ожил, являя собой чёрно-белый образ: чёрный фрак и белый жилет под ним; чёрные глаза, волосы и ресницы, и белое лицо. Красив настолько, что совершенные черты лица по-странному блекли.

В дневнике я восхищаюсь, а во сне просто содрогнулся в дурном предчувствии.

Это был сон, я стоял среди холмов, топчась в низине с сухой травой. Предрассветный час. Небо затянулось грязным полотном туч, что медленно истончалось вместе с первыми лучами. Но лучше всего запомнился ветер. Хлестал, теребя волосы и рубашку, надувая её пузырём и так же быстро этот пузырь лопая.

Как выяснилось от слуг, ночью и правда было очень ветрено и облачно. Так спал я или нет?..

Стоя на холоде, я обхватил себя руками и думал, как добраться до дворца, или, на худой конец, до нашего дома. Под ступнями внезапно, словно иллюзия, бледной размытой лентой расстелилась тропинка. Простёршись на несколько метров, она раздвоилась, а у развилки возвышался он. Больше всего меня насторожили полы фрака и волосы: они не раздувались ветром, в то время как меня этот ветер почти валил с ног. Призрак, холодный и задумчивый, вот, кем он мне казался.

— Господин… — Это странно — подойти к незнакомцу с вопросом, почему ветер над ним не властен. Не знаю дара, который мог бы защитить от порывов — даже Левит, властители воздуха, осознают, что противоречить законам мира чревато. Впрочем, он не был кудряв, как Левит. — Эй! Вы… г-господин…

— Здравствуй, Тоби, — он странно кашлянул. — Ты умолял Высших о помощи… и они послали своего верного слугу. Нас ждёт очень интересный разговор.

Меня ослепило осознание. Высшие Силы? Тёмный Господин в человеческом обличье? Точно — Тёмный, ведь всё в нём пропитывал мрак, а в глазах чернело забвение. Его ли видела Кадентия, говоря с Высшими, когда они дарили часть своей силы? Хотел бы я спросить, будь она жива. Мой пытливый ум оброс догадками, нет, тысячами догадок. Удивительно, я не ощутил безумного трепета или испуга. Я просто хотел узнать. Расспросить. Понять.

Когда он назвал своё имя, догадок только приумножилось. Тогда я не мог рассуждать: ветер и холод занимали мои мысли. Сейчас же возможности сосредоточиться куда больше. На латыни «diaboli» — сущность, олицетворяющая нечистое, лживое, греховное… тёмное. Я бы испугался того, что неописуемо красивый юноша, называющий себя Диаболис, из себя представляет. Всего-то одна мысль о Тёмном Господине меня от этого оградила. Сходство почти полное: дьявол на Иерсии и Тёмный в Дали, оба — чистый мрак, тяжесть, уравновешивающая лёгкость и свет добродетели.

— Я не их воплощение, а всего лишь их посланник. Поверь, разница велика. Впрочем, отчего бы нам не перейти к тебе, раз ты звал Высших? — затем добавил: — Не хочешь стоять не холоде?

Как ты догадался, мудрейший, по убийственному ветру, моим мертвенно-синим губам или скрюченному телу?

— Дорогу бы найти. Как я сюда добрался? Клянусь Высшими, я не пил, давно уже сдерживаюсь. Ни глотка ночью… М-может, я просто сошёл с ума? — и топчусь, усиленно потирая ладони. Не помогает. Холод ледяными когтями выскабливает из меня жизненные силы, гадко и остервенело, словно голодный хищник.

— Гении, подобные тебе, могут прикасаться своим умом к Высшим, но платят за это великую цену. Все, названные гениями, стоят к Высшим чуть ближе — не считаешь?

— Да. Да, хоть сто раз да. Помогите мне добраться до крова. Потом я… см-могу ответить на каждый ваш вопрос.

Диаболис мягко покачал головой.

— Я здесь для помощи, а не полного уничтожения твоих проблем. У тебя есть ноги, чтобы ходить, глаза, чтобы видеть, голос, чтобы спрашивать дорогу. Ты можешь отыскать кров сам.

— Тогда я исп-пользую свой г-голос и спрошу у вас, где нахожусь.

— Холмы Матери. — Что ж, была и такая догадка. Я умудрился потеряться, не зная, с запада, востока, юга или севера к ним подошёл — всё-таки площадь отнюдь не маленькая. — Кров будет там, где ты захочешь его видеть. — Диаболис отошёл от развилки и любезно на неё указал.

— Н-не вижу смысла выбирать.

— Разлад с женщиной? — опять улыбается разноцветной улыбкой.

— Женщина эта мне не принадлежит.

— А ты ей принадлежишь?

До этого я чувствовал только холод, а сейчас сквозь него раскалённым клинком прорезалось возмущение.

Тут я снова поднял на него глаза и снова удивился, что ни фрак, ни волосы не шелохнулись под зверствованием ветра. Нет, всё-таки это существо явно не человек.

— При упоминании тепла ты подумал о ней, не так ли?

— Я… я ещё р-раз повторяю, всё это — неправильно. Попрошу не беспокоить меня эт-тими вопросами. — О, я честно пытался изобразить укор со стучащими зубами.

Мало было интриганов с королевскими ублюдками, подозрений в блуде с Рейвеной и самой Рейвены, этого блуда жаждущей… Но нет, Диаболис пришёл на лакомство и теперь смеётся надо мной.

— Я не смеюсь, ни в коем случае, — сказал он.

— Тогда помогите мне, — взмолился я отчаянно. — Если вы всеведущий, если вы — та помощь, о которой я просил Высших. Помогите. Прошу…

— Я думал повести тебя по этой развилке… — задумчиво проронил он. — Но, пожалуй, иногда стоит вернуться назад. Ты стоишь неподалёку от особняка Скелерейт, отсюда около двух километров ходьбы.

— Только что вы говорили о Рейвене.

— Ты сам вспоминаешь её достаточно много… так остро принимаешь каждое её слово или действие, что ответ очевиден. Моё вмешательство здесь бессмысленно. Однако у тебя есть другое дело, в котором помощь не будет лишней.

Внезапно исчез и ветер, и серо-зелёные холмы в первых лучах рассвета, и пробирающий до костей холод. Я нашёл себя в коридоре особняка Скелерейтов, с красными стенами и лакированными диванами, обитыми шёлком. Дом спал под плотным одеялом ночи и тишины, тёмные двери были закрыты, отгораживая хозяев особняка от меня.

— Как?.. — хотел крикнуть гневно, но Диаболис приставил к моим губам палец.

— Посмотри вон в тот угол.

Высокая тумба из тёмной древесины, с резными узорами в виде цветков эдельвейса. Диаболис указал чуть ниже — на извивающуюся полоску, тускло мерцавшей в слабом оконном свете, на паркете, в уголке возле тумбы. Вещица крохотных размеров, но я узнал её без труда: брошь-василиск. Такая красуется на плаще королевских гвардейцев.

Аккуратно присел на корточки и с сомнением взглянул на Диаболиса.

— В карман рубашки.

О Высшие, я не задумался о том, что это и вправду сон. Улики во сне! Но трепетная надежда на спасение — благодать, что рассеется, пронзённая золотым лучом утреннего солнца.

— Подделка?

— Разумеется. Подлинники отлиты каждая — из белого золота. Эту рассмотришь сам и поймёшь, что там алюминий.

Я смотрел на брошь и не находил слов.

— Одни улики дела не решат, но докажешь отцовство — и после приведёшь Каррина, чтобы он отстоял твоё доброе имя самостоятельно. Не торопись, думай и просчитывай, ведь интриганы — соперники достойные.

— А дальше? — как-то сходу вырвалось у меня.

— А теперь позволю себе вернуть тебя на место нашей встречи… — протянул Диаболис, и вновь меня пощёчиной хлестнул ветер. Стены растворились, словно краски в воде, и белеющее небо ослепило глаза. Вместо развилки протянулась небольшая шумная речка. Холмы возвышались над нами буграми с бархатом травы, вязь облаков истончалась, как потёртая ткань, сквозь дыры которой утренний свет касался земли.

— Опять искать кров?

— Уже нет, — прошелестел он ласково. — Я просто хотел сказать, Рейвена не ушла. — Диаболис подошёл к реке и присел, чтобы окунуть ладонь в ледяное течение. Бодрый поток поглотил её, продолжая журчать, как торопящийся на работу человек. — Больше всего время похоже на воду. Если что-то уронишь, оно унесёт и навсегда отберёт возможность вернуть.

— Можно вернуть потерю, если вещицу вынесет на берег, — возразил я, подсев рядом.

Диаболис посмотрел на меня снисходительно и ласково.

— Можно и реки… и само время повернуть вспять, если очень хочется. Только цена такого переворота вряд ли тебя устроит. Будь осторожен с течением и не роняй то, что тебе ценно.

Я не кивнул, но и отрицать не стал. Мы сидели в тишине рассвета. Солнце рассеивало тучи властными золотыми лучами, травинки на холмах приветствовали утро. Через шелест реки говорила сама природа, женщина по натуре непредсказуемая и переменчивая. Диаболис наблюдал за мной внимательно, щуря глаза и изредка усмехаясь. О чём он думал? Дураком я был в его глазах или умным? Знает ли мой исход?.. Конечно, знает. Он всё знает, вот только не скажет.

Позже я понял, что ветер стих. Рубашка больше не надувается, волосы не взмётываются над головой…

…а сон рассеивается туманом.

Это был пронзительный, почти женский возглас, когда я обнаружил себя в кровати в запачканных грязью туфлях, белой повседневной рубашке и простеньких холщовых брюках, а через нагрудный карман выпячивалась брошь-василиск.

И вот я здесь, в своих покоях, записываю это маленькое путешествие сквозь пространство и время.

Вечер. Показал помощникам брошь, думая, что у меня видения. Нет, всё осязаемо. Спросил у Пирта, шумел ли я ночью — его комната по соседству. Не шумел, не выходил и вряд ли выпрыгивал из окна. Однако проснулся в том, в чём был во сне! И с брошью. Морден предположил, что брошь я заметил во время визита к Скелерейтам и подобрал, но забыл. Обувь, стало быть, тоже забыл почистить и снять!

Второе апреля.

День проведён в лаборатории. Обследование подтвердило: вместо белого золота в броши был аллюминий, второй же опыт подтвердил отцовство Санджениса.

Четвёртое апреля.

Опрометчиво с моей стороны было бы оставлять дневник во дворце, поэтому он добрым другом и самым внимательным слушателем сопровождает меня в каждом путешествии. А день вчерашний выдался насыщенным.

Дождь продолжается неделю. Иногда за окном слышится гром, тучи клубятся сиреневой небесной дымкой, плотной и тёмной. Этот дождь весной похож на осенний своей длительностью и нежеланием отступать, капли как-то усиленно долбят стёкла и черепицы.

Успел выучить все чёрные ходы дворца, почти каждый раз использую другой, третий, четвёртый. Предстояло договориться с Фортерами так же, как до этого я договаривался со Скелерейтами. Вторая попытка обставить положение скрывающихся Принцев так, чтобы никто не подумал на Тобиаса, а главное — на наш домик с прячущейся в нём Рейвеной Веттель. Скоро люди перестанут верить в очередное «воскрешение» Принцев. Надеюсь, Фортеры — последние, кого я посвятил в эту тайну.

Вернулся домой. После сна с загадочным посланником Высших «домой» смущает особенно. Рейвена там, Диаболис не солгал: за Юттом, любезно открывшим мне дверь, она стояла, ссутулившись.

— Здравствуй, — бросила кротко, не спуская с меня глаз.

— Завтра увожу Каррина и Дерента к Фортерам. Наверное, это наша крайняя попытка.

Был уверен, что уж это её оживит, а то и разозлит. Но Рейв опечалилась только больше.

— Пусть Ютт пойдёт с вами. Я не могу сидеть спокойно… зачем вообще был нужен тот поход к Скелерейтам, раз вы всё равно вернулись?

В этот миг мои глаза, наверное, засверкали.

— Мальчики заплатили за это немалую цену, но всё же у судьбы нет случайностей. — За эту реплику Диаболис гордился бы мной. — Я нашёл важнейшую улику. Гвардейцы Короля присягнули Стелспатиумам, и потому Нотт Старкриз послал к принцам своих людей незадолго до того, как пришёл бы настоящий отряд. Скелерейты должны были впустить их, как поисковый отряд: никак иначе к принцам было не добраться.

Рейвена скривилась.

— А причём здесь брошка? — но догадалась быстро: — Подделка, которая укажет на него?

— Конечно. Нужен ясновидящий, которого он, надеюсь, не успел подкупить. Пусть исследует историю её возникновения перед предъявлением обвинений. А уж то, как она оказалась у меня, и вовсе отдельная история…

Думал, что заинтригую, но нет. Рейв слушала вполуха и смотрела куда-то в сторону.

Мы поели суп с грибами и принялись за чай. Плотные занавески в кухне прикрывали серое окно. Стояла непривычная для наших застолий тишина. Обычно нас встряхивает Рейвена или Дерент. Если тот и пытался неловко шутить, то она застыла мраморной статуей.

— Надеюсь, никто не намерен уходить, — начать разговор следовало осторожно.

Каррин тут же откликнулся:

— Разумеется, нет, — и перевёл на мать строгий взгляд. Рейвена вздохнула.

Что ж такого он наговорил, что она передвигается в каком-то болезненном забытье? Признаться, я до сих пор не узнал. Спустя час после трапезы она тихо просунулась в дверь и шепнула выйти. Намечался разговор — как и ожидалось.

— Как дела?.. — она шла по коридору, стараясь не оборачиваться. Но когда мы пришли на кухню и уселись за столом, прятаться стало некуда.

— Главное я рассказал. Будь спокойна, с того момента ничего не изменилось. И… что Каррин тебе сказал?

— Тобиас, прости, — вылетело у неё резко и отчаянно. — Демоны какие-то. Не знаю, отчего всё это тебе наговорила. Прости. Я всё-таки уйду, может, чуть позже, когда Каррин вернётся во вдорец и всё наладится. Не хочу больше тебя тревожить… — она скривилась, как кривятся перед рыданиями, и, разумеется, зарыдала. — Мне всегда говорили, я навязчива, у меня отвратительные манеры, ферму из меня не выбить. Тяжело глупышке вроде меня любить гения. Ты там, вдалеке, в небе, и мне за тобой никак не угнаться. Даже когда ты здесь, даже когда улыбаешься... Не под силу мне больше гнаться. Ты пойдёшь своей дорогой, а я своей, и не будем друг другу докучать.

Когда я нагнулся к ней, обхватившей деревянную спинку, как свою единственную поддержку, это случилось опять. Точно так же, как в день нашей ссоры.

Она так и поднялась со стула, хватаясь за меня, подрагивая.

— Ну что, собираешься убегать? Снова?

— По-моему, это бесполезно. — Обратно притянул к себе, ибо видят Высшие, иногда нужно отступить перед красотой и благозвучием тишины, ведь порой в ней находится больше смысла. — Пошли, тут проветривается. Холодно.

Она шла, обвив мою руку своими. Когда уселись на перины, её накрыл полудрём. Обычно после таких поцелуев одолевает страсть, туманится рассудок, а тело больше не подчиняется разуму и совести, но начало было так нерешительно, так робко, что мы решили подождать. Но, отнимая руки, я не ощущал стыда. Она тоже. Она смеялась долго, тихо, счастливо; затем вдруг стала застёгивать мою уже наполовину расстёгнутую рубашку, сетуя на холод. Я в ответ подобрал одеяло и накрыл её плечи. В детской неуклюжести мы гладили друг друга ещё немного, затем легли, обнявшись, и заснули.

Дождь лениво стучал по черепице и мазал по стёклам длинными водянистыми следами, размывая очертания дальних грязно-зелёных холмов. Последний в году снег, крохотные серые кучки — сквозь них уже прорезается первая, мелкая, но смелая весенняя травка. В разности ярко-жёлтой лампы и серости неба за окном есть что-то удивительно уютное. Ядрышко тепла, уюта и благости в скорлупе стен этого дома.

Рейвена свернулась на моей кровати клубком спящей кошки. Хозяева кошек наивно полагают, будто те в их власти, когда на деле люди — это прислуга, млеющая от одного созерцания этих дам во всей их грации и роскоши. Нет ничего, что мы не смогли бы им простить. Сначала кошки будут тереться об ноги, затем взгромоздятся на колени комком мягкого неиссякаемого тепла, после чего залезут на голову, впиваясь в кожу когтями, исследуя голову хозяина, а может, подыскивая место для достойного трона.

Утро. Рейв пошла готовить завтрак, подарив на прощание короткий ласковый поцелуй.

Начало конца вселяет в нас радость и страх одновременно. Сейчас — везём Каррина и Дерента к Фортерам (якобы ещё одно их убежище) — род добродушных великанов. Ей богу, они по-своему умилительны и даже интеллигенты в своей простоте, как бы дико это ни звучало. После иду к знакомым Визионам для исследования броши.

Каррин обещал признать Санджениса вдовцом. Рейвена Веттель умерла — с обидами, побоями, болью и горечью несчастливого первого брака. Вместо неё теперь Джуна. Она будет жить иначе. Без королевской роскоши и свиты фрейлин, нет. Отныне её ждёт огород и дом на лоне природы. Дар злаков тяготеет к злакам — ничего удивительного, и её это, судя по спокойной мягкой улыбке, более чем удовлетворяет.

Да помогут нам Высшие.

Восьмое апреля.

Чего только не произошло! Несмотря на торжественность момента, Каррин и Дерент не имели и толики пафоса, подойдя к чёрному ходу дворца вместе со мной. В простецких хлопковых рубахах, за полгода они так привыкли к работе по дому и в огороде, что вжились в роли слуг почти идеально. Никто даже не присматривался: два шустрых темноволосых оборвыша, и подмести могут, и грузы тащить им уже не по чём — как узнать в них принцев?

Узнали лишь, когда Каррин в сопровождении Тобиаса, Дерента и свиты слуг распахнул двери созванного Совета.

— Кто допустил сюда слуг? — сказал Нотт, даже не глядя в их сторону. Каррин не ответил. О, лицо его было мраморной маской скрытой насмешки, и не менялось, пока глаза наследника престола не встретили испуганный взгляд четырнадцатилетнего Меттина. Единокровные братья видели друг друга впервые.

— Это… — как ни странно, Меттин понял всё первым. Он тут же встал со стула и указал на Каррина пальцем.

— Здравствуй, брат. Спасибо, что был тут, пока мне пришлось скрываться. — То, как он протянул Меттину руку, удивило всех. То, как Меттин её принял, поразило окончательно.

— Мы все… думали… принцы погибли… — бормотал мальчишка с таким напуганным видом, будто всё ещё не понимал, зачем его привели во дворец.

— Нет. Спасибо господину Тобиасу, всё это время оберегавшему меня с братом, — он обернулся на меня с улыбкой. — Я всё знал благодаря его докладам. И про тебя, и про то, как Тобиаса обвиняли в блуде с моей матерью, обставив всё так, будто я прихожусь ему сыном. Слышал также, что это люди Нотта Старкриза ворвались в особняк Скелерейтов, чтобы убить меня и Дерента. Взять хотя бы эту фальшивую брошь, найденную в особняке, — О, господа, я знал всё. Но для начала, — в тёмно-синих глазах блеснула твёрдость стали, и Каррин указал на побледневшего Нотта, — взять. Вы арестованы за покушение на наследника престола и сеяние смуты во дворце.

Два стража обступили тонкую фигуру, облачённую в кожаный плащ. Нотт начал блеять что-то о несправедливости, а потом обратился ко мне:

— Доказали ли вы отцовство Санджениса?

— Спросите у моих помощников или, если не поверите, приведите любого врачевателя в лабораторию. Пусть докажет нечто противоречащее моим результатам.

Нотт, неуклюже скользя по мрамору, продолжил своё блеяние о лжи и блуде, которые так упорно доказывал, чтобы не допустить Каррина к трону ни при каких обстоятельствах — видимо, на случай, если он не смог бы до него добраться и убить. Забавно, что после якобы удачного покушения он резко забыл и про меня, и про отцовство… вот только я не забыл.

Остальной Совет собрался в лаборатории. Стороннего учёного всё-таки пригласили: родство Санджениса и Каррина подтвердилось, и никакое сходство не могло этому противоречить. Далее шла череда расследований: с брошью, Скелерейтами в качестве свидетелей, и всё это укрепило веру в законность Каррина.

Братьев ждало последнее испытание: показаться собственному отцу. В дверь кабинета Санджа постучались оба, и старший, и младший. Он сидел за столом с книгой… выронив её из рук, едва Каррин просунул голову. На лбу горе-отца выступил пот. Он встал в одной сорочке и кальсонах, на дрожащих ногах, выдав сдавленный стон и заключив «воскресших» детей в объятья.

Каррин до последнего опасался:

— Что, если я опять пробужу его гнев?

— Поверь, сейчас, после того, что я сделал с ним, он почти не способен его испытывать. Конечно, он мало напоминает твоего отца в молодости, но всё же это больше не чудовище. Иди к нему. Он помнит, он тоскует. Прости его, Каррин, если ты и правда его сын.

Мы погрузились в тишину. Он шёл впереди по узкому коридору с синими обоями, и не требовалось видеть лицо, чтобы знать, какой он был угрюмый.

— Я больше ваш, чем его, даже при всех доказательствах обратного, — этим Каррин потряс меня до глубины души. — Наверное, моя мать уже тогда любила вас. Не подумайте, что я кого-то из вас презираю. Наоборот… я был бы горд родиться вашим сыном.

Больше он не произнёс ни слова. Ушёл переодеваться. Его ждали документы, Совет, прислуга, коронация… его ждала вся Звёздная Даль, и помогите ему Высшие править ею достойно до своего последнего вздоха.

Дерент остался при нём: Каррин решил вовлечь брата в государственные дела. Меттина он спросил, не захотел бы тот остаться при нём — придворные посчитали это милосердием. Кто-то ждал, что бедный мальчишка окажется на эшафоте как участник заговора, но Каррин не просто пощадил, но и решил приблизить к себе единокровного брата.

Двенадцатое апреля.

Сегодня я с чистой совестью вернулся в дом в полном смысле этого слова. В правой руке — документ о заключении брака между Сандженисом и некой Триндией Беаннес, его новой любовницей, в левой — документ о заключении брака между Джуной Веттель и Тобиасом Санареном. Как ни странно странно, вопиющего женолюбия Сандж не утратил. Видимо, какие-то качества можно уничтожить только вместе с обладателем оных. Каррин заставил отца подписать согласие на брак: если и плодить детей, то законных.

Рейв, совершенно не умеющая стоять не месте неподвижно, переминалась с ноги на ноги и наблюдала за каждым моим движением.

— Надела лохмотья для огорода, и ты наконец явился.

— Теперь ты точно знаешь, для чего тебе украшения.

Она расхохоталась. Едва помню, как мы оказались в моей комнате. Она заскользила рукой по моей груди, став расстёгивать пуговицы на рубашке. И тут же целовать. Без терпения (ах, ведь ты терпела с девятнадцати лет, я просто жесток так говорить!). Рывок, затмение рассудка — наши тела сплелись, словно верёвки в крепком узле. Желание затягивало этот узел, сближая нас ещё, ещё, и так — до полного слияния. Оба потные, усталые, с халатами на нагое тело, мы почти продрогли от прохлады коридоров. Рейв пошла в одну из зал, где растянулось самое большое в доме окно. Мы и не заметили, как наступила ночь. Дойдя, она разомкнула створки. Шёлк, как всегда, цвета пепельной розы, с бордовой вышивкой этих самых роз, чёрные волны волос подпрыгивают при каждом шаге. А бёдрами покачивала так, будто я ещё не соблазнился. Конечно, леди, можете продолжать, я нисколько не сопротивляюсь. Распахните халат пошире да приоткройте то, что я уже имел удовольствие видеть полностью. Только, увы, после произошедшего Тобиас посмел устать и теперь желает то ли лёгкой дремоты, то ли чая с вашим абрикосовым пирогом. Нет, леди, говоря «пирог», я имел в виду еду. Вы и сами «очень устали», по вашим-то словам, даже странно, что вы до сих пор путаете невинную выпечку с некоторыми частями вашего тела.

— Ты всё не мог решиться… — она взобралась на подоконник. Небо сияло аметистами и сапфирами, золотом и изумрудом, переливаясь тысячью оттенков. Словно крошки драгоценных камней рассыпали по шёлковому индиговому полотну. В середине самым крупным камнем, величественным алмазом, сияла луна. Говорят, на Иерсии всё иначе, но в Дали луна видится втрое больше Солнца. — Когда всё началось, что тебя толкнуло?

Ждал этих вопросов. И всё же не хотел, чтобы они прозвучали. Я не знаю и ответить внятно не смогу даже себе самому. То ли пару дней назад я тебя полюбил, то ли в тот вечер во дворце, видя — как забавно! — во второй раз. Да, в памятный вечер с Сандженисом, пока он показывал тебе причуды дворца, а ты распахивала глаза от изумления и улыбалась. Потом выяснилось, что мы любим одних и тех же поэтов, ты всю жизнь мечтала о телескопе, который я тебе чуть позже предоставил, впуская в лабораторию, а разговоры наши не хотят заканчиваться. Но Сандж был решительнее, настырнее, к тому же, это было его право, его место. Друг никогда не позарится на женщину друга. Что я за друг, раз лёг с ней? И что за друг Сандженис, заставивший меня рискнуть отношениями с собственной семьёй ради сердца дядюшки? Обманом за обман?.. Наверное, теперь мы в расчёте.

Пятнадцатое апреля.

Сегодня мне предстояло ещё одно Великое Открытие, сделанное совсем не мной. По правде говоря, я сегодня всего лишь скромный — и поверженный — зритель, которому надо бы рукоплескать, но он вместо этого предпринимает попытки удержаться на ногах.

— Я кое-что вспомнила, — пробормотала Рейв и как-то странно, боязливо улыбнулась. — Когда я была беременна Каррином, я воскликнула как-то в сердцах, чтобы сын родился похожим на тебя, а не на Санджениса. Как же чутко Высшие меня тогда расслышали…

Рукоплескать? Дорогая, я пытаюсь. И не смотри, что ноги до странного синхронно подкашиваются, а правая рука прилипла к потному лбу, право, это не стоящие твоего внимания мелочи.

О, она просто попросила, а мне пришлось играть со смертью и выслушивать грязные сплетни. Ирония топчет мою без того уязвлённую гордость, но в чём-то Нотт оказался даже прав.

Двадцатое апреля.

Предстоял визит во дворец. Апрельское небо сияло лазурью с пухлыми ватками-облаками, деревья усыпаны острыми жёлто-зелёными почками, что вот-вот набухнут и распустятся первыми листьями. Ясень, дуб, тополь, клён и платан, все приветствуют весну, взращиваясь её природными соками. И дворец сверкает; снаружи — мраморными статуями, изящными кариатидами, пестрит цветами с клумбами и аккуратно подстриженными кустами, изнутри — лепниной, яшмой, перламутром и сусальным золотом. Множество громоздких роскошно обрамлённых картин тянутся по коридорам, отсвечивая в солнечных лучах.

Зима прошла. Не устаю повторять это снова и снова, наделяя самое белое время года значением трудностей и лютого холода. Больше ни снега, ни дождя.

Сандженис отрёкся от трона в пользу сына. Во время коронации Рейвена отчаянно просила пропустить её во дворец под видом простолюдинки. Взял её за обещание не подходить слишком близко и не разговаривать ни с кем. Она стояла вдалеке, позади придворных и слуг, вместе с Юттом. Пришлось поить её ракшасовой кровью, чтобы выиграть хотя бы час времени. Ютт говорил, она плакала, когда увидела на нём корону Дали — от радости, конечно.

— Он не говорил? — Сандж был беспокоен, речь то и дело пронзали стоны. — Его чуть не отравили! Мы думали на семью Старкриза, что они мстят за арест их покровителя.

Я похолодел. А Каррин отмалчивается, думая, вероятно, что справится без меня. Поэтому Сандж бесится. Он призвал дегустаторов и разослал по всей Дали следователей. Главные подозреваемые по-прежнему связаны с Ноттом. Придя к Каррину, я услышал безукоризненно твёрдое… и жёсткое решение: казнить. Доказательств недостаточно, но вес подозрений говорит за себя.

Его Величество Каррин проводит дни и ночи в кабинете. Теперь холодным его зовёт не только Нотт, но и половина Совета, а ещё придворные и даже слуги. Жаль, они не видели его с матерью — единственной женщиной, которую он доселе обожал (и вряд ли будет обожать сильнее какую-либо другую), которой и отдавал весь огонь.

И всё-таки женитьба занимает его мысли всё чаще. Самый враждебно настроенный против короны род — Флейм. Каррин отправил письмо главе дома, Рантилиану Флейм, с предложением о браке с его дочерью во имя мира.

Сандженис доволен женой, хоть и считает её простоватой умом для его собственного. Впрочем, я не знал человека, что избежал бы его колкостей в адрес ума. Видят Высшие, чаще всего его колкости доставались мне!

Я исследовал дар Меттина. Чтобы отличить законных потомков от бастардов, мы дали ему фамилию Экмит.

Моя милая Р Джуна, я знаю, ты читаешь дневник. Слишком невинное у тебя лицо при расспросах, как он оказался перевёрнут верх ногами, когда я всегда кладу его строго правильно. Умолчу о том, что ящик с ним вообще закрыт на ключ, который я прячу под перину. Ах да, я ведь забыл, что ты вот уже второй месяц спишь на ней вместе со мной. Я, должно быть, беспечен, раз понадеялся, что его не найдут. А ты не можешь удержаться от соблазна. Клянусь, у меня нет никаких увлечений во дворце и я не порочу тебя строками здесь. Нет, та девушка-помощница в моей лаборатории меня не интересует. Верно, когда-то я поглядывал на неё, но и ты когда-то любила Санджениса. Нет, охочая до интрижек Джитиана тоже до меня не добралась. Прекрати, мне приходится говорить с тобой на бумаге, чтобы ты уже наконец поняла!

Ре (Высшие, когда я наконец запомню, чтобы не проболтаться на людях?) Джуна учит меня полоть сорняки в огороде. Вернулся домой, весь в улитках и перемазанном комбинезоне. Улитки, о, им нет числа. Ни улиткам, ни сорнякам. Тех и других сложно выселить из нашей зелёной обители.

Каррин намерен связать себя браком с девицей из рода Флейм — как сказал Дерент, «острая на язык и немного угловатая телом». Всегда хотелось узнать, отчего природа наградила род огненных кошачьими глазами. Смущает одно: Флейм, рождённый с обыкновенными карими глазами, считается проклятым и дурным, в то время как кошачьи глаза принимаются как должное. Стоило бы взять себе на заметку и добыть немного их крови для исследования.

Второе июня… Я опять во дворце, присматриваюсь к невесте Каррина и к нему самому. Не вижу у него горячей влюблённости, однако ухаживает он за ней достойно. Пугаюсь мысли, что смерть ради долга он может предпочесть жизни, семье, друзьям.

В моё отсутствие жена завела себе подруг, одна — Клэль, она торговала своими фигурками из глины. Ими она уставила свободные полки шкафов. По вечерам мы выдаём друг другу всё, что скопилось в уме за день. Носит мне успокаивающие отвары, хвастаясь, что научилась им по моим же рецептам.

Не знаю, избавились ли мы от несчастий, и конец ли это пути — тому, плохому пути. Может, да, а может, нет, но я обрёл семью. И, кажется, счастье».

Глава 19. Первые шаги

— Трус или дурак?

— Сдаётся мне — и то, и другое.

Солнце проставляло искристые золотистые печати разнообразных форм по мощёным дорогам, домам и стёклам. Последнее тепло ноябрьских дней перед морозным ударом зимы отдавало все силы.

Отряд «младшеньких» уселся на усыпанной песком арене, как обычно усаживаются у костра. Питер расположился ближе к центру с новостью: Курт забирает документы из Университета и уходит. Ему повезло сделать это до присяги молодых воинов перед Регентством и всей Далью — служить и бороться во имя Королевства до смерти. До этого дня любой имел право изменить решение и перейти на другой факультет, а то и вовсе бросить учение. Торжественную церемонию клятвы Роберт хотел устроить до начала второго года, будучи уверенный в «младшеньких» и их преданности… до сегодняшнего дня.

— Он и сам не ожидал. Всё время твердит, что вместо Саламандры он мог убить любого другого из своих.

— Но Саламандра сама всё подстроила. О какой вине речь? — Нелли развела руками. — О чём он думает?

— Он… обобщает. Говорить, что боится собственного дара.

— Значит, — протянул Керр, юноша по натуре въедливый и насмешливый, — всё-таки дурак.

— Уложил одного, значит, уложит всех — хорошо фортерово мышление, — бросила Кристина.

— А Фортерам мыслить и не дано, — Керр в издевательской беспомощности развёл руками.

Мия положила ладони на колени скрещенных ног, став тихо раскачиваться из стороны в сторону, как делала при волнении. Одна её половина хотела кричать следом за остальными, другая ощерилась против первой.

— Мне кажется, мы чего-то не знаем… — сказала она и поняла, что ей душно. «Два мнения» сцепились между собой, словно собаки.

— Вчера в Институте он подошёл к заведующей учебной частью. Попросил перевести — или на ремесленный, или на строительный. Говорит, пока сам не знает. Мы спорили всё утро у него дома. Упёртый, как осёл! — Питер распрямил скрещенные ноги и поднялся. — Ладно… я оповестил. Ему дали неделю на принятие окончательного решения, и если кто-то вдруг встретит его… вдруг у вас найдутся доводы?..

— Странно, что у тебя их нет, — подал голос Керр.

— Мои не помогают. Не знаю, помогут ли ваши, или за неделю он одумается сам… — задумчиво бормотал Питер. — Зайду к нему ещё.

Повисшее молчание давило на макушки тяжёлым холодным металлом. Каждый по очереди вставал. Кто-то продолжал отпускать в адрес Курта остроты, решая, к дуракам его приписать или всё-таки к трусам. Одна Мия продолжила задумчиво раскачиваться и смотреть на удаляющихся товарищей щенячьими глазами.

Над ареной закружил рыжий осенний лист. Возле кованного ограждения не росли деревья — это ветер увёл заблудшего так далеко от мириад высохших братьев. Лист выписывал витиеватые спирали, поддаваясь танцующим порывам ветра. Когда он должен был соприкоснуться с песочной насыпью, то неожиданно вздымался; когда стремился дотянуться до солнца — падал обратно. Зигзаг повторился несколько раз под пристальный взгляд художницы, пока ветер не утих и судьба не решила окончательно низвергнуть лист на дно удачи. Мия не знала, что приковало её к самому обыкновенному для осени зрелищу. В голове родилась история про одушевлённую вещь в невзрачном облачении — почему он одинок, а бока его скручены, как свёрток в тубусе; почему залетел так далеко, в место, где деревьев нет. Внезапно она ринулась вперёд — порыв опалил рассудок. Скользнув как можно ближе, Мия растянулась по песку с протянутой рукой… и подхватила лист за миг до столкновения.

Взглянув на «спасённого», Мия решила написать его акварелью, сделав частью рыже-бронзового осеннего натюрморта с глиняными кувшинами и пучками сушёных трав. Она любила выдумывать истории из ничего — даже лист наделила душой. Приземлённая Джессамина покрутила бы пальцем у виска, суровый Джозеф Колд закатил бы глаза — но Мия радовалась, осознавая: порой вещи бывают ближе людей.

Подобрав небольшой рюкзак, она поспешила к выходу с арены, а уже оттуда — к воротам Университета. Колючие мётлы уборщиц царапали камни мостовой, сгребая листья в кучи. Ноябрьская прохлада брала своё, но небо словно в насмешку сохраняло яркий бирюзовый цвет.

— Какой же ты всё-таки дурак, — шепнула она с горькой ухмылкой, вспомнив о Курте.

Первые месяцы обучения запомнились «младшеньким» закаливанием, хождением босиком, пробежками, купанием в ледяной воде и демонстрацией даров в самых разных положениях: поединках, работе в команде, спланированной засаде. Роберт вторил, что образы, созданные её рукой, больше подходят для долгосрочной стратегии, а не для ближнего боя. При внезапном нападении хватит времени разве что на облако густо-чёрной угольной пыли. По прошествии двух месяцев знакомства со склонностями каждого, он провёл распределение по оружию. Мии достался лук, как художнику с хорошим глазомером. Стрелять у неё выходило лучше, чем фехтовать, рубить или ударять… но всё же недостаточно для возложения ответственности. Верный глазомер подводил, дрожащая рука не унималась — не могла, пока не унимались чувства.

— Воспитывай в себе сосредоточенность, — сказал Роберт почти сразу, видя её изнеженное тело, то, как она переминается с ноги на ногу, быстро и нервно водит руками по телу и бледнеет. — Осознавай каждое движение. Контролируй — иначе говоря, держи стопы на земле, а не в небе.

Он знал о главной её слабости, потому что слишком хорошо помнил Линетту.

Выбирая для военных действий лучших, Мию Арфиалис приходилось обходить стороной. Ни Джозеф, ни Роберт не понимали, почему она вызвалась именно в Ополчение, выбрала оружие и риск, предпочтя это столь же полезной работе медсестры. Зачем созданной для вышивания, комплиментов и возвышенного творчества особе идти в гущу сражения? Иногда Мия думала, что и сама не до конца понимает. То ли не хотела оставаться обделённой, когда на Джессамину и Нелли обращались полные уважения взгляды; то ли попросту одной: сестра и подруга — самые близкие люди, помимо родителей. Она не знала, куда идёт и каким видит своё будущее — казалось, она не видела его вовсе. Любой мог внушить ей нужные мысли — она легко поддавалась и флюгером устремлялась в сторону порыва.

— Я обещаю, — она повторила это сотню раз прежде, чем отец отпустил её. Сам Джозеф не раз возвращался в Даль для крупных походов — пока Тандем не вспомнил простую истину об огне, плавящем лёд. Для Колдов эта истина не представляла смертельную опасность, Джозеф бы посмеялся и плюнул. Однако пытки Велиора Флейма не только отняли у него правую ногу до голени, героя с металлическим протезом вместо ступни, но и кусок души вместе с отвагой перед огнём. Наконечники стрел полыхали рыжим в сумраке. Три стрелы — две пронеслись мимо, пробив трещину в леднике его мужества, третья вонзилась в живот, пробудив инстинкт. Окончилось печально — с криками, мучением и позорным бегством. Неделю Джозефа держали в госпитале и поили успокоительными отварами, а когда дождались, он пообещал Регентству: взамен за позор и бессилие он пошлёт в Даль своих детей. Впрочем, речь шла по большей части о Джессамине, которая любила драться и лазить по деревьям, не боялась крови — никак не о младшей. Но младшая вызвалась сама.

Никто, однако, не мог упрекнуть Мию в необязательности: каждый день она послушно оставалась на арене дольше положенного, и противником вместо товарищей становилась мишень, а союзником — лук. Она не помнила, пятый это был день или десятый, а может, и пятнадцатый — помнила только, что рано отчаялась. Кто-то тогда стоял за спиной в паре десятков метров — она знала и решила позвать, будь это Роберт, Юджин, его главный помощник, а то и вовсе кто-то из «младшеньких» — её товарищей.

— Помоги, пожалуйста. — Курт Фортер, собиравший от Роберта похвалы одну за другой, встретил её недоумённым взглядом. — Скажи, что я делаю не так?..

— Не знал, что ты здесь, — улыбка и внезапно засверкавшие глаза подтверждали многочисленные толки: «великан Фортер» засмотрелся на новоприбывшую с даром иллюзий. В тёплый августовский день, когда он впервые увидел её круглое с бледными редкими веснушками лицо в шеренге, то незамедлительно спросил у Питера, кто она. Мия долгое время жила не в Дали — ни её, ни двух других девушек местные не знали. Он пытался завести разговор, вспоминая все вежливые фразы, которые слышал, помогал, и каждый раз встречал глаза, полные равнодушия. О, Мия знала о манерах отменно. Не пропускала ни одного «Здравствуй» или «Благодарю», как требовала учтивость. И ничего лишнего. Ни слова, ни взгляда.

Когда она пришла к нему сама, он едва скрыл волнение.

— Не получается попасть? — переведя взгляд на опущенный лук, он продолжил: — Так это дело времени.

— Не совсем… — она осеклась. — Не мог бы ты посмотреть и сказать, что я делаю не так?

Мия подошла к висящей на доске мишени и натянула тетиву. Стрела метнулась и вонзилась в метре от цели.

— Рука дрожит? Или дыхание? — Мия вытащила из лежавшего на песке колчана следующую, запустила… в очередной раз разочаровавшись.

Спустя несколько секунд Курт мотнул головой.

— Несильно она у тебя дрожит, чтобы промахиваться так далеко.

— А что же тогда?

— Так бывает. Вроде и рука твёрдая, и выполняешь все указания, а что-то всё равно не так.

— Давай ещё раз, — пробормотала Мия тихо, ровно и складно, словно настроенная на одни и те же действия механическая игрушка. — Сейчас я сделаю. Постараюсь.

Не успела Мия поднять свой маленький лук, как услышала позади басистый голос:

— Будто хочешь поразить кого-то. — Потянувшись к уху, под которым дрогнуло её худое плечо, Курт добавил: — У тебя для этого есть цель. Меть в неё.

Мия ахнула и вытянулась, устремив на него пару широко распахнутых глаз.

— То есть, я не туда мечу? Не понимаю, — сказала она, в глубине души боясь признать обратное.

— Ладно… — Курт вздохнул и присел на песок, скрестив ноги. — Как бы объяснить… будто глаза на затылке. Когда всё время назад смотришь, на тех, кто за спиной стоит.

Мия ощутила эти слова мощным — истинно Фортеровским — ударом под дых. Что ж, целиться он и впрямь умел.

— Откуда тебе знать?

— Слишком ранимая, — и горько усмехнулся. — Отец как-то сказал — ранимые имеют за спиной невидимку и всё время оборачиваются.

— Вот как… И что же теперь с ним делать? — Мия полезла рыться в колчане (будто надеялась найти там что-то, кроме стрел), желая как можно скорее уйти от разговора.

— Не знаю. Его не ударишь и не прогонишь. Он выше и сильнее меня.

— Я не люблю такие сказки.

Курт помрачнел от пренебрежительной оценки. Сидя на песке со скрещенными ногами, даже так он казался выше Мии, с которой не сводил пытливый взгляд.

— Это ты для невидимки своего говоришь. А ещё кулаки сжимаешь, — сказал он и вдруг понял, что видел это с первого дня их встречи.

— Я не просила тебя болтать без умолку о каких-то невидимках. — Колчан выпал у неё из рук.

Курт поднялся и навис над ней чёрной тенью.

— Ты попросила меня сказать, что не так.

— Спасибо. Я, наверное, попрошу кого-нибудь ещё, — Мия не ожидала, что голос дрогнет в самый неподходящий момент.

Верный слуга-невидимка тут же подался на защиту хозяйке: он всегда дарил утешение, с искусностью поэта подбирал нужные слова, идеально рифмующиеся с её желаниями. Исполнял мечты, любил, жалел, ласкал… Жил и не жил одновременно. Имел идеальный облик — или не имел никакого.

Мия приземлилась на выкрашенную в жёлтый цвет скамейку, вспомнив об оставленном на арене колчане и стрелах, которые стоило бы выдернуть из объятий доски.

Когда решивший отнести хозяйке забытый колчан и стрелы Курт застал её в полузабытье, Мия сжалась, готовя оборонительные — а может, и наступательные — реплики.

Однако…

— Спасибо, — осталось проронить, когда он без словесных вступлений протянул поклажу.

— Я не хотел обидеть тебя этим. Прости, если так вышло, — сказал Курт и присел на корточки.

Мия отвернулась.

— Берёшь свои слова обратно?

— Про невидимку? Нет.

Мия покачала головой:

— Почему ты так уверен, что поможешь?

— Пока не попробуем, не узнаем. Так что, идём?

Мия встала, послушно зашагав в направлении арены. На улице безмолвие — лишь ветер завывал над шифером крыш. Товарищ шёл следом, но шагал так тихо, что она ощущала себя одной. Впрочем, что-то словно чесалось между лопаток — будто он взглядом сверлил.

Вдруг её щёки запылали.

— Спасибо!

Курт ответил угрюмым «Пожалуйста» и велел торопиться, что Мия охотно исполнила. Бодрость зашевелилась в ней, легонько жаля, словно раззадоривая. На арене он снова вспомнил про невидимку:

— Не спорь, что его нет, я-то знаю. Он не покинет тебя, лучше просто покажи ему, кто тут главный.

— Хорошо.

В этот раз Мию охватила злость, но не на советчика. Со злостью она подобрала стрелу, со злостью наложила на тетиву и прицелилась, со злостью отпустила. На метр ближе, чем в прошлый раз. Злость упорствовала, обжигала крапивой тонкую кожу рук и полыхала в глазах — в чёрных зрачках, словно костёр посреди ночи.

— Почти в цель, — Курт улыбнулся, глядя на последнюю стрелу. — Ну и расскажи теперь, о чём думала.

— О да… — нервный смешок тронул её губы. — Кажется, ни о чём.

— Теперь понятно? Вот, держи, — он принёс ей выпущенные стрелы. — Выпрями спину. Пока не сосредоточишься, не отпускай. — Курт следил пристально, отчитывал долго и со всей дотошностью, но которую был горазд, повторял одно и то же с десяток раз, чтобы она заучила наизусть.

На том они разошлись.

Всё чаще моросил дождь, окропляя выложенную дугами, словно рыбья чешуя, брусчатку.

Она шла в вязкой, как патока, задумчивости под шум лошадиных копыт и стук колёс. Один из арочных переходов выходил на улицу Реттимор — неширокую, с приземистыми домами, но густо озеленённую. Пропустив двуколку, Мия пересекла проезжую часть и скользнула на тротуар, выискивая нужный номер среди мастерских и лавок.

Она уже несколько раз посещала это место. Двухэтажный белёный дом с могучими ставнями из тёмного дерева. Палисадник обнимал фасад во всех сторон елями, невысокой травой и увядшими на зиму кустами пионов. Входная дверь отражала особенный — широкий, необъятный — дух Фортеров даже в незамысловатом резном узоре и огромном размере. Открывшая Марта, весёлая деятельная мать семейства, казалась в проёме особенно крохотной. Густыми смоляными волосами и яркой голубизной глаз Курт был обязан именно ей.

— Питер сказал, что уже заходил к вам, — Мия вытерла ноги и отставила снятую обувь к дверной раме.

— И всё без толку. Никогда Курт ещё так не упрямился. Не думай, он не грубит. Но и слушать нас тоже не хочет, — вздохнула Марта. — Сухопарая дрянь, это всё она!.. — вырвалось у неё в сердцах, и Мия навострила уши.

— Кто?

— Ох уж эти Фортеры! — вскинула Марта руки. — Все только и знают, что камнями их забрасывать. А они терпят, терпят… Папа его учил в детстве: когда дразнят, не нужно отвечать, а уж бить тем более. Сильные мы, слишком сильные, а они пусть говорят, что хотят — это, мол, их слабость. Слабость-то слабость, гиены — они с детства гиены. Только в детстве прямо гадости говорят, а как вырастут — за глаза начнут. Вот Курт и не отвечал никогда. И сейчас не ответил, а ты посмотри…

Мия посмотрела на дверь его комнаты и кивнула.

— Я попробую поговорить.

Марта посмотрела ей прямо в глаза. Она видела, как сын кружит возле этой девушки, изображая гостеприимного хозяина, мастерит фигурки из дерева, весело приговаривая, что «она художница, она такое любит».

Мать хотела бы выдать его, но сдержалась.

— Он сейчас в мастерской.

Мия осторожно постучала в дверь.

— Рад тебя видеть, — Курт отстранился, открыв вид на просторную комнату со стойким ароматом древесины. Молотки, тёсла, пилы, долота, развешанные на стенах. Возле пары верстаков ковром стелились опилки. Посреди королевства мёртвой, шершавой, оформленной в бруски и рейки древесины теплился островок — трапезный стол с белой кружевной скатертью и тремя тяжёлыми лакированными стульями по бокам. Мия не понаслышке знала, как неудобно их двигать — но никакая другая мебель не подходила Фортерам больше.

— Мне нужны чай с мёдом и час твоего времени.

— Как прикажете, леди, — заулыбался он, выйдя из мастерской за заказанным.

Мёд золотистой вязкой струйкой перетекал с ложки в бронзовое озеро чая, донося до обоняния тяжёлый сладкий запах.

Он то и дело подымал на неё любопытные взгляды.

— Даром недоволен? — внезапно выдала она.

— Лучше не надо, — бросил он угрюмо.

Подумав немного, она решила зайти с другой стороны.

— Роберт говорил, твой дар слишком хорош для плотницкого дела.

— А ещё для костоломов в самый раз, — тихо прорычал Курт, наконец-то посмотрев прямо на неё. — Я этому даже раньше научился, чем брёвна тесать. Череп проломил, вот в этом месте, — он указал себе на висок. — В восемь я впервые убил человека.

Дары открываются в четырнадцать, но Фортеры сильны с рождения — не нужно ждать вожделенной даты, чтобы по росту и мощи их различить. Однако убийцам место в тюрьме, а если те невменяемы — в больнице для душевнобольных. Ничего подобного про Курта Фортера не рассказывали — простодушный юноша, склок не любит и избегает, позови на помощь — сразу придёт.

Мия побледнела и медленно отвела взгляд.

— За что?..

— Да ни за что. Этот Фарин снился ещё несколько раз. А теперь снова начал… чудовищем зовёт. Он и его мать — в два голоса. Худой был, высокий, а за ним гуськом несколько ребят. Они со мной не дружили, всё сторонились, потому что великан. Папа сказал, раз хочешь дружить, здоровайся, приглашай к себе домой, делись сладостями.

— Не всегда они будут тебе благодарны, — заметила Мия, помешивая чай ложкой.

— Вот-вот. Всё делал, только бы приняли. Они меня Дуболомом звали, а я взамен им конфеты раздавал, как шут какой-то. — Мия протянула руку. Маленькая ладонь каким-то образом согрела громоздкую, и Курт дёрнулся, словно беззащитный зверёк. — Без Фарина они благодарили, а как он явится — сразу обратно швыряли. Я ухожу, а они за мной следом, до самого дому. Кому оно нужно будет после такого? Хотелось ударить каждого, но отец говорил: никогда не дерись, великодушным будь. Ты сильнее, а они от слабости такие.

Обыкновенная история ребёнка, которого дразнят. Обыкновеннее среди одиноких детей не сыщешь. Она не вызывает даже сочувствия — лишь флёр умилительной жалости: всё уже в прошлом. Повторяющаяся много-много раз, среди многих-многих детей… Только какая из них оканчивалась смертью?

— И как же ты его…

— Что? Убил? Так и говори, нечего стесняться, — отмахнулся Курт. — Как-то раз иду с рынка, Фарин подбегает, кричит: собака тонет, глубоко, надо помочь.

— Не стоило… — протянула Мия.

— Но я-то откуда знал? Повели в перелесок неподалёку от гор, мол, в болоте увязла. Там мост без поручней, сказали — палку длинную протяни, собака умная, схватится. Смотрю, а никого в болоте нет. «Опоздали?» — спрашиваю. А девочка с собакой на другом берегу — смеётся. Не успел обернуться на Фарина, а он с двумя мальчишками толкнули меня со всей силы. — Мия широко распахнула глаза. — Упал прямо в трясину. Я тону, выбраться пытаюсь, а они смеются — хотят проверить, как Фортер из болота выберется.

— В болоте и кони тонут, — пробормотала Мия.

— Но они-то не знали! Думали, Дуболом выберется. Фортер, великан! Им кто-то сказал, что Фортерам и топь ни по чём, решили на мне проверить. А меня засасывает и засасывает. Ничего не помогает. Я уже по пояс там, на помощь зову, а они кричали — раз ты Фортер, покажи свою силу и выберись. Они и сами не знали, что спасли меня, когда дали палку. Помнишь, что нам говорили о болотах? Как из них выбраться?

— Поставить палку перед собой, налечь всем телом и вместе с ней же двигаться к берегу, — Мия отменно заучивала лекции по безопасности.

— Я не знаю, как додумался. Запрыгнул и понял, что держаться за неё надо. Уже не так сильно тянет. А Фарин камень с моста подберёт…

Мия покрылась потом от осознания, что безрассудные дети не остановились на достигнутом.

— Прямо в голову. По темечку. Тяжёлым таким булыжником, лишь бы я не выбрался так легко. Верили, что Фортер может выбраться сам. Взаправду верили. Дети ведь! — в его ухмылке сквозила пугающая снисходительность. — Там и помладше меня ребята были. Вот Фарин и кидался, мол, сам выберешься. Так и выбрался. Весь в грязи, словно чудище какое, и побежал за ними. Фарин закричал — кидайте в него камни! Только бы Дуболом нас не догнал. Я бежал за ним, пока он не выдохся. Он задел какой-то корень и упал, я нагнулся, а он возьми и плюнь мне в лицо. Даже не подумал просить о пощаде — много чести у Дуболома что-то просить. Он взял откуда-то камень и давай меня им по лицу, а я так разозлился… он ещё камень мне в глаз, в рот… а я размахнулся, чтобы за руку его схватить, и ударил по виску кулаком.

Мия больше не могла смотреть на чай. Курт к своему вовсе не притронулся.

— Он сам этого добился, — выпалила она.

Курт посмотрел на неё с прищуром:

— А тебе не жалко, когда-то кто-то умирает? Не страшно?

— Но умереть мог и ты.

— Мне тоже было страшно. Он сразу же пищать начал, как цыплёнок. Маму позвал… тоненький такой голосок. И даже не плачет, просто пищит. Кровь из носа потекла. Глаза навыкате, потом закрылись. Меня как кипятком ошпарило. Сам донёс его до больницы и всё рассказал, — казалось, он говорил сам с собой, глядя неотрывно в пол. — Будто знал, что умрёт, поэтому плакал. Папа как-то сказал, что кулак Фортеров запросто может убить, но я думал, что так бывает после четырнадцати. Я сломал ему височную кость, через пару часов он умер от кровоизлияния в мозг. Его мама сказала медсёстрам, что меня надо отправить в отделение для малолетних преступников. Или в больницу для душевнобольных, под заключение. На всю жизнь. Всё время кричала — чудовище, чудовище, убийца. Я сказал — он меня сам в болоте чуть не утопил. Но как же! Не станет мать своего мёртвого сына обвинять. Надо чужого, который жив остался. В участке то же самое ответили — сын и сам мог бы его убить. Жестокость за жестокость, несчастный случай. Уж им-то возражать она не могла. Зато потом отвела меня в сторону и сказала, чтобы я был проклят. Что я друзей от врагов не отличу. Что всех друзей перебью так же, как её сына. Потому что я ничем не лучше медведя лесного. Всех своих соседей и друзей на нашу семью натравила.

Молчание опять придавило их, став горячее чая.

— Так вот… — продолжил Курт, — Саламандру-то я ранил. Она мне говорит что-то, указания даёт, а я понимаю — друг. И сразу про это вспомнил. Друга от врага не отличу…

Мия скривилась, готовая закричать. Совсем недавно это озвучила Нелли — теперь хотелось и ей.

«Какой же ты дурак!» — прогремело в мыслях, чуть не вылетев изо рта. Но Мия, в отличие от Нелли, умела сдерживаться.

— Саламандра сама дала повод.

— Да, она же всё и подстроила.

— И удара ждала, да?

— Да. Роберт сказал, что если бы ни я, он сам бы сделал это. Не в том дело…

Мия взглянула на скрюченный силуэт, на великана, казавшегося в тот миг не больше карлика. Он боялся. Боялся, что ошибётся. Боялся страха, осуждения, но больше всего — себя самого.

— Ты… веришь в проклятье той женщины?

— Я не думал, что она всё ещё помнит. Про гибель Металлической Ящерицы теперь вся Даль знает. А она как услышала, что я её ранил, и опять чудовищем прозвала, припомнила свои же слова — друзей перебью из-за глупости.

— Саламандра была предателем, — процедила Мия.

— Я не хочу больше, — Курт исступлённо закачал головой. — Если бы у Саламандры не было никакого плана насчёт поглощения призраков? Если бы ничего не совпало? Тогда эта мамаша была бы права. Не знаю, действует проклятье или нет. Одни Высшие знают. Но я не могу. Можете кому-то смышлёней пересадить моё сердце. Пускай бьёт с умом.

— Невидимка… — вдруг выпалила она. — Помнишь?

Он посмотрел на неё с недоверием.

— И что с того?

Мия вспорхнула со стула и скользнула к нему. Маленькие ладони раздвоенным теплом опустились на надёжные мускулистые плечи. Он сидел, она стояла, но их взгляды пересеклись быстро, оказавшись на одном уровне.

— Ты моего невидимку однажды прогнал.

— Хорошо, что прогнал. Приходи, я тебе кого угодно прогоню. — Он улыбнулся.

— Ты спасал меня от Виста, даже от невидимки. А теперь ты просто взял и ушёл, сдался. Хороша крепость, если она стоит на отшибе и никого не защищает.

Но Курт словно оглох, отнекиваясь жестом руки.

— А если в ней дыра пробита или стены вот-вот обвалятся?

— Тогда надо реставрировать.

— Ты о крепости, а не обо мне.

— Ты привык, — заговорила она с нарастающей злобой в тонком высоком голосе, — привык думать, что не годен.

— А если это так?

— Уйми своего невидимку и дослушай, наконец, меня! — окончательно распалилась Мия, став похожей в гневе на своего отца. — Тебе-то он тоже жить мешает. Всё шепчет, чтобы сидел тихо и помалкивал, что раз ты Фортер, то имеешь право — им ведь «не дано»! У нас, должно быть, один невидимка на двоих.

Он отвёл взгляд и немного погодя решился заговорить:

— Да что ж делать-то?

— Ты из болота выбрался. Выберешься и теперь.

— Я никому это не рассказывал, даже Питу. Только родители знают, теперь и ты, — сказал он задумчиво.

Мия медленно протянула ему руку.

— Чай, наверное, уже остыл, — Курт метнул взгляд на кружку. Пригубив, он обрадовался, что угадал лишь наполовину.

Тепло обнимало с самых узких щелей, не говоря уже о воздухе в столярной мастерской Фортеров. Пар больше не танцевал над кружками, усевшись на поверхность чая. Та, из которой пила Мия, уже опорожнилась. Густая заварка, мёд и лимон — вкус таял на языке кислой сладостью, добротно прогревая горло.

Вид из окна медленно наполнялся сумерками.

— Эй, эй, — Курт словно очнулся от рассеянного забытья, глядя на светлую макушку. — Ну ты что там? О-о, даже так?.. — и усмехнулся.

Задремавшая Мия еле слышно сопела.

***

Каменный пол лаборатории обдавал холодом. Комиандр ощущал, как тот через мышцы и сухожилия лодыжек пробирается до костей, вгрызается невидимыми клыками в белое твёрдое вещество и ползёт, словно по трубам, вверх по телу.

Он стоял возле стола с кореньями и мерцающими колбами и говорил с сидящим.

— Сам понимаешь, теперь мы полностью обезврежены, у нас даже ворот нет. Благо, я вовремя отправил своих в Даль. А ещё, — Комиандр обвёл лабораторию рассеянным от усталости взглядом, — решил провести операцию сразу же, как только они ушли.

— Без надлежащей охраны, с разрухой в городе? Люди умирают, а вы… вы… — собеседник, скрытый в полумраке, пришёл в ужас. — Раньше я не верил, что вы безумны, но теперь готов согласиться.

— О, я безумнее, чем всем сплетникам когда-либо могло показаться, — коротко хохотнул Комиандр. — Однако слушай почаще толки — угадывай отношение народа к тому или иному представителю верхов. Ко мне, например.

— Вас боятся, но и любят тоже, — осторожно, но твёрдо ответил молодой голос.

— Надо же! — лидер ракшасов раскинул руки. — Спустя тридцать лет ничего-то и не изменилось. Как были трусоватыми подхалимами, так и остались. Эх, Высшие с ними. Ну так о чём мы беседовали?

— Думается, о бедняге-подопытном. Если он не переживёт операции, я мало удивлюсь.

— Больше всего я боялся, что меня сорвут в самый опасный момент.

— Лерна не почтит нас своим присутствием? — обладатель тихого насмешливого голоса, приближённый советник Мартелион, вальяжно раскинулся в низком скрипучем кресле самого Комиандра.

— Не почтит. Грядущие испытания затронут её здоровье, а ты сам понимаешь, какое оно у неё.

— Вы почти вдвое старше и не жалуетесь. И… — рыже-каштановая копна волос шевельнулась от поворота головы, сверкнув медью в тусклом свете колбочек и реторт, — как наш подопытный? Любопытно взглянуть. Неужели это — ваша первая операция?

— О нет, пару десятков лет назад я пересадил ракшасу сердце одного бездомного человека. Не скажу, что тот обладал шибко нужным даром, но успех операции немало меня обрадовал… А после ко мне наведался Его Подленькое Величество Ричард с мешочком золота за согласие пересадить ему сердце собственного дитя — а может, и жены. Которую он, думается, сам же и убьёт, и это спустя месяц после свадьбы! Дурочка Амелия заключила сделку со Светлым ради его жизни, и вот какую цену заплатил этот ненасытный неблагодарный зверь. Скажи, дорогой мой, — повернулся Комиандр к Мартелиону, сверкнув необычайно жалостливыми глазами — словно старость он проводил не в уважении, а в нищете, протягивая руку за милостыней, — так ли я безумен рядом с ним?

— Слышал я от вас эту историю, — с циничным спокойствием парировал Мартелион. — И всё же одного я понять не смог…

— Ты хочешь постичь безумие?

— Нет. Всего лишь причину одной несостыковки. Раз Божественное Исцеление избавляет от всех болезней, оно должно было исцелить и ум. Сумасшествие и навязчивые идеи, которыми страдал Ричард — в том числе.

— Что ж, Высшие подчас коварны, а смертные возлагают на их дары слишком большие надежды.

— Исцеление имело погрешности? — любопытствовал Мартелион, не желая предаваться гневному сетованию подобно Комиандру.

— Почём мне знать? Не я ж был им наделён!

— Ричард исцелился бы и от безумия, и от Гранитеррии, в него вонзённой.

— Не считай меня идиотом: я думал об этом. — На пути к операционному столу Комиандр внезапно качнулся, нырнув в поток ярких и вязких воспоминаний. Лица — серого цвета, белёсого или тёмного — мелькали в воображении узорами калейдоскопа, музыка возгласов, стонов и смеха пронеслась песней, длившейся всю его жизнь. — Нет… подобного ему во всей Дали больше не сыщешь. Одно существование столь порочного человека противоречит всему сущему. Противоречит человеческой природе. Высшие мне свидетели, я ненавижу людской род, но были времена, когда я хотел мира. Были и причины, почему я в этой идее разочаровался. Была… боль, которая раз и навсегда меня отвернула. А имелась ли боль у него? Сомневаюсь. Я бы охотнее поверил, что Ричард — чья-либо марионетка, но вот чья?

Мартелион знал: эти рассуждения не привели и вряд ли приведут к чему-то, кроме гневных речей собеседника. Поэтому он решил отвлечься.

— Покажите мне оперируемого. Не ваш ли человек?

— Я проверил его здоровье, но знать его не знал. Его зовут Ламиас, познакомься, — Комиандр развёл руками в гостеприимном жесте и подался к операционному столу. Откинув белую хлопковую простыню, он с отеческой улыбкой взглянул на лежавшего. Свет лампы мягким маревом лёг на шрам в левой стороне груди. Болезненно-бледная серость кожи наводила на мысль о кончине оперируемого, однако смельчак Ламиас дышал. Даже будучи в опасном сне, напоенными опасными снотворными веществами. Угольно-чёрные волосы разметались возле головы, подобно щупальцам, на лице застыл призрак тревоги и напряжения — мимика испуганной души. Не худой и не полный, не высокий и не низкий, с пухлыми губами и очаровательной курносостью, он не походил на сурового воина — больше на сладкоголосого певца, что бродят по улицам с арфой и соблазняют девиц.

— Сам вызвался. Даже не знал о плате для добровольца, сказал — хочу жить для пользы, — продолжал Комиандр. — Здоровый, молодой. Да ещё, судя по мотивам, неприлично благородный. Говорят, Санарен благородны по натуре, а если и ракшас у нас такой же, я заранее за него боюсь, — и рассмеялся. — Как бы люди не вернули сердце обратно себе!

— Тогда нужно беречь его от людей.

— Это верно. Сердце целителя сделало его ценнее в десяток раз.

Советник отошёл от стола в задумчивости. Комиандр прикрыл туловище лежачего.

— Есть ли вести с Иерсии?

— Отправил отряд ещё вчера, но надеялся встретить уже сейчас. Людей с серой кожей там нет. А значит, если они отправятся туда в облике человека, то сохранят личину вплоть до своего возвращения сюда. Хотя… если они вернутся, сверкая пятками, не посмею винить: этот мир незнаком и мне. Не то чтобы они первопроходцы, но по меньшей мере отважные малые. Что бы нам знать о таком мире, как Иерсия? Он огромен, Марти, в тысячи раз больше нашего клочка тумана среди голого космоса! Вот только люди там бездарны, но умны и как-то заменяют дары. Говорят, там есть оружие, что убивает без стрел, но продолговатым куском металла, что воспоминание можно… хм… — Комиандр напрягся в попытках найти нужное слово, — вложить в предмет. Этот предмет будет хранить его. Речь о проецировании наших мыслей в явь. Тут мы можем вытащить из головы образ прошлого с помощью заклинаний, но там, думается, всё иначе.

— Вам будто бы страшно, — заметил Мартелион, молодой и, как подобает молодости, самоуверенный.

— Ещё бы. Ты ничего не знаешь — ни жителей, ни законов. А то, что знаешь, маловато для крупной кражи — только для короткой вылазки вроде нынешней. Особенности перемещения — я сделал всё, чтобы направить их в нужное место. Язык схож, если исключить наши диалекты, коих, к сожалению, множество. Но… раз Кадентия и её потомки справлялись, чем мы хуже? Главная наша опасность — сама Каролина. Если она прознает, что воры — не обычные, а серокожие, то прибудет сюда и поставит Даль в известность. Подозрительная самонадеянная выскочка. Клянусь, ни один Бездарный человек ещё не производил за всю историю Дали столько шума. Даю голову на отсечение, её и на Иерсии так же сильно боятся.

— Королевская кровь, — улыбнулся Мартелион.

— Скорее, королевская гордость, — выплюнул Комиандр. — Бездарная дочь отца-тирана, которую он слишком любил… до четырнадцати лет. Эх, — старик устало опустился на кресло, заслонив ладонью лицо. — Можешь идти. Вызову, как будут новости.

— Прошу, не только об Иерсии, но и о другом отряде… — начал Мартелион, — который вы отправили в огороженную Даль неделей раньше.

— Там твой отец, знаю. Даже если я не оповещу тебя, скоро все так или иначе узнают. То, что нам принесёт удачный исход… трудно переоценить.

Воцарилось молчание, казавшееся особенно тревожным в темноте с мерцавшими в ней аквамариновым, изумрудным и янтарным светом колбами. Своеобразные поддержки масляным лампам, зелья бросали на стену отражения самых разных расцветок. Комиандр заёрзал в кресле, постанывая от сдавившей старческий череп боли. Жалостливый скрип кресла вторил каждому междометию.

Мартелион метнулся к нему, питая страх, что предводитель потеряет остатки здоровья раньше, чем претворил в жизнь задуманное. Самый юный из Совета не солгал: все боялись Комиандра, его ума, хитрости, непредсказуемости — и того, что однажды он их покинет. А ведь он разменял уже восьмой десяток — вполне долго для жизни серокожего. Ни под чьей эгидой род Ракшас ещё не существовал, никогда не именовал себя племенем, отдельным, гордым. Раньше знатные господа использовали серокожих юношей как бесплатную рабочую силу, девушек — как наложниц, заставляя примерять человеческий облик. Для людских врагов людской закон защиты не предусматривал.

До его прихода.

Молодой шпион у людей, коммивояжер и делец, он обращался в человека, неведомыми хитростями продлевая время облика; пробивал пути к знатным и жадным до бесплатного живого товара господам. После недолгой связи с ним этих господ созерцали на смертном одре: то ли головная боль их морила, то ли язва желудка, то ли внутреннее кровотечение. Затем, теряясь в шуме расследования, серокожие рабы и рабыни ускользали, а след «многоликого» вёрткого коммивояжера благополучно исчезал.

Не все освобождённые доверялись ему из чувства благодарности. Однако мало-помалу он добивался интереса и уважения, медленно ракшасово племя наполнялось слухами и тянулось к нему. Юноши, ощущая защиту и его внутреннюю силу, напрашивались к нему рабочими; девицы, не знавшие, куда податься без чести, предлагали ему себя — он принципиально отказывался и от того, и от другого. Но всегда знал, как найти каждому применение.

— Забудьте, есть у вас честь или нет, потому что люди о ней давно уже не помнят, — говорил он девушкам. Пользоваться ими он не хотел: эти женщины падшими не были — таковыми их сделали; крали в тёмных подворотнях трущоб, срывали бесполезным, но красивым цветком. Держали поодаль от осуждающего взора общества, как сладкую, но тайную вещь, оскверняющую людское достоинство. Без девичьей чести жизнь не сулила им иного, более благородного дела, но… — Если есть работа — работайте. Живите, как жили ваши матери и отцы. Продавайте, шейте, работайте в огородах и не мучайтесь угрызениями совести — пусть люди мучаются ими у Тёмного в плену.

Про имя предводителя Тандема говорили, что оно ложно и «сплетено венком из двух растений». Одно носило имя Коми — прелестный «чудо-цветок» с белыми лепестками, применяемый для изготовления целебных мазей. Другое — Андр, тёмно-бордовое соцветие со смертоносным соком в толстом стебле. Сплетение исцеления и яда, Комиандр явился из ниоткуда, молодой, по-юношески отважный, демонически-обаятельный. Бредил политикой, опытами, алхимией, медициной… и пылкой ненавистью к людям.

— Нездоровится?

— Мне-то? — будто оскорблённый, прикрикнул Комиандр. — Да я с самой смертью в сговоре. Так и говорю ей, старухе — не вытравишь, потому что тебе взамен себя людские жизни давать буду. Вот она и сидит тихо, не трогает. Хорош договор. До моего возраста не каждый ракшас прожил.

Мартелион усмехнулся:

— Тогда мне следует быть спокойным за вас?..

— Спокойным, как же, — даже на учтивость предводитель отвечал ворчанием. — Если я не умираю, это не значит, что тебе надо стоять тут столбом! Банку подай! — рявкнул он и указал на одинокий стеклянный сосуд, за которым Мартелион тут же скользнул к столу. Комиандр опорожнил горьковатую жидкость, вернул склянку и обмяк в кресле, подобно добродушному старику-домоседу.

— А знаешь, почему так со смертью-то? Мне с детства говорили, что у меня характер дурной. Что не протяну я с таким долго — любопытный, язвлю взрослым, хулиган, всё время к людям лезу из интереса. А мне что? Мне только лазейки искать, как всякой твари, которой выжить хочется. Сволочей хотят вытравить, и они вынуждены искать выход отовсюду.

«Верно, они слишком сильны, чтобы умереть в кресле, — мысленно закончил Мартелион. — Отменная ты сволочь. Такие и становятся над всеми».

***

Вот уже полгода в этой комнате никто не раскладывал диван для спанья, не разговаривал с блестящими на стенах плакатами Майкла Джексона, не подбирал с ковра крошки — лишь бы Каролина не заметила. Плюшевые зайцы ждали на уютном раскладном диване из зелёного велюра. Хозяйка больше не встряхивала их с весёлой игривой улыбкой цепкими белыми пальцами, ласково трепля при хорошем настроении и прижимая к себе — при плохом, в шутку кидая их в надоедавшего двоюродного брата. Игрушки тосковали. Ведь новая хозяйка, маленькая, хрупкая и не менее печальная, чем они, одаривала плюшевое скопище тоскливым взглядом тёмно-синих глаз и шептала: «Нелл их любила, надо бы сказать, чтобы забрала их в Даль».

Прежняя хозяйка вернулась на Иерсию крайне неожиданно — спустя месяц после того, как Лора произнесла эти слова.

Меньше всего Каролина ожидала благих вестей. Нелли поздоровалась сухо — слишком сухо для той племянницы, которую она воспитывала. Исчез жизнерадостный ребёнок, любящий беспричинные объятья, плюшевых зайцев и пустую болтовню. Её заменила степенная, задумчивая… не девушка — женщина. Каролина удивилась, как за полгода Нелли удалось постареть на пять лет. Женщина, заменившая ей мать, следила за каждым движением со странной настороженностью. Раньше Нелли плюхалась на диван с разбегу, теперь медленно, словно осторожно усаживалась, расправляя перед этим подушки. Ссоры с Максом сменились любезными вопросами о жизни и самочувствии, да так, что сам Макс заскучал по минувшим временам. Истинная леди. Истинная Королева — или на верном пути к этому.

Волей-неволей Каролина поддалась атмосфере степенности и подала Нелли чай и картошку в чесночном соусе, заведя сестёр в светлую гостиную с низким стеклянным столиком. Впрочем, сама пить не стала: наблюдение и выслушивание заняло её куда больше.

— Все эти месяцы я работала над исцелением. Раз я могу поддерживать здоровье Лоры, то хотела бы забрать её с собой, — Нелли обернулась на сестру с улыбкой.

— Оставите меня на Макса? — улыбнулась Каролина, вальяжно раскинувшись в кресле. — От сыновей всегда пользы меньше, а как состарится мать, так вовсе забудут. — Лицо четырнадцатилетнего сына Каролины, случайно услышавшего разговор, вытянулось в изумлении. — Я дочерей теряю!

— Тогда может, стоит завести ещё одну? Как насчёт ваших с дядей Чарли ритуальных танцев? — улыбнулась Нелли. Лора залилась краской.

— Надо бы легонько тебя стукнуть, но всё же я рада, — философским тоном ответствовала Каролина. — Ты ещё не совсем высохла, раз не разучилась меня поддевать.

— Я забыла накраситься, а тётя думает, что я в унынии. Так что насчёт тан… то есть, дочери? — Нелли игриво повела плечом.

— О да. Разумеется! А потом нянчить, на ноги ставить… нет уж.

— Возраст не позволяет?

— А что возраст? — Каролина развела руками. — Я молода и прекрасна всегда.

— Если ты молода и прекрасна всегда, — Макс прошёл в середину комнаты, решив подлить в огонь немного масла, — мне и не придётся ухаживать за тобой в старости.

— Кого-то особенно наглого ждёт гора посуды.

Юный Максвелл не решался спорить с матерью, давно усвоив плачевность последствий, а потому покорно собрал опорожнённые чашки и ушёл на кухню.

— Вот что, — Каролина встала с кресла и подбоченилась, — я с вами.

Капля рубина выплыла в воздух из приоткрытой резной шкатулки. Нелли всегда думала, что кулон хранится там один, пока не засмотрелась на синие блики на дне шкатулки. Если она и видела вещицу раньше, то явно не отдавала себе отчёт. Наследие самой Кадентии — не книга и не послание, зато первая Королева Дали носила его на собственной шее, в то время как её младшая сестра Анетта венчала себя Красной Диадемой.

— Сапфировое Ожерелье тоже здесь?.. — украшение извивалось змеиными петлями, камни манили взгляд переливами от ночного индигового до утреннего белого. Нехитрое формой, и магии в нём тоже не было, сколько поколений ни пытались бы её отыскать.

— Оно самое. Я редко ношу украшения, это — тем более.

Когда-то Королева Делия поделила реликвии между дочерьми. В свои четырнадцать Каролина негодовала: бездарной девушке отдано «бездарное» ожерелье, в то время как Амелия только приумножит мощь Белого Василиска диадемой из рубинов. Лишь спустя годы Каролина в полной мере осознала выбор матери. Когда-то сестёр сравнивали с Кадентией и Анеттой, со старшей, всегда оберегавшей младшую. Каролина, как Кадентия, отдала на это все силы… и так же не смогла. Обстоятельства смерти Анетты, как и у Амелии, скрывались в тумане загадок и домыслов.

В последний раз Каролина навещала Даль в начале октября. Нелли ещё мучилась с черепками крынки, а Уильям с Робертом вторили, что она взялась за непосильную задачу. Каролина не стала ни спорить с ними, ни рьяно поддерживать. Только подошла к племяннице вплотную и произнесла всего одно слово: сестра.

Нелли показала себя проницательной, когда молча кивнула.

Флориана, Кристина, Питер — именно эти имена она чеканила, когда готовилась сдаться. Их жизни, колеблющиеся на тонкой, словно нить, грани, решительно важнее сотен, тысяч, миллионов её неудач.

Нелли не стала разглашать приход родственников: больше её занимала Флориана. Вылечив ей головную боль и колики в животе, они решили потрясти имение Металлик внезапным вторжением.

Однако имение Металлик дало соответствующий отпор. Нелли застала всё семейство в кабинете, где Уильям держал перед глазами какое-то письмо.

— Рад видеть прибывших, — со сдержанной учтивостью поприветствовал он гостей с Иерсии и пригласил их присесть рядом. — Вы вовремя, Ваше Высочество.

— Я смогла исцелить сестру и хотела бы оставить её жить тут, со мной, — начала Нелли в надежде, что её короткое заявление всё-таки выслушают первым.

— Не стоило бы хранить все драгоценности в одной шкатулке, иначе воры не преминут забрать всё сразу. Как раз из этого письма я узнал о диверсиях ракшасов. Они уже есть. Что будет, если опасности подвергнутся обе Принцессы сразу?

Каролина задумчиво сузила глаза.

— В этом есть смысл, но… Флори совсем плоха здоровьем и очень скучает по Нелл. А она с даром исцелять поддержит её здоровье.

— Медицина Иерсии уже не помогает?

— На Иерсии нет сестры. Я сравнивала оба лечения, и с уверенностью скажу, что Нелли — лучшая медицина для неё. Наймите им обеим надлежащую охрану, — голос Каролины задрожал. Слишком много она провела ночей с лихорадкой болезненной младшей племянницы, слишком часто слышала от врачей, что лечения нет — примите, что девочки в любой момент не станет. Потеряв Видию и рискуя потерять Нелли, Флориану отпустить она не могла. Принцессы страдали, будто каждая из их проклята. — Придумайте что-нибудь. Флори угасала с каждым днём, Уилл, а когда Нелли её…

— Ладно, ладно, — угрюмо сказал тот. — Тогда, думаю, Лору стоит держать где-то вблизи, может, и у нас, как когда-то Лауру.

— Уж лучше так, чем совсем ничего, — облегчённо вздохнула Нелли. — А что в письме?

Уильям ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла. Питер ответил за него:

— Первое послание от Лауры.

Не дожидаясь ответа, Уильям начал:

«Наконец-то пишу первое письмо.

Чётких сведений покамест нет, но больше ждать я уже не смогу — да и момент подходящий. Жаль время терять. Проверила безопасность четыре раза — уже неделя, как моё скромное жилище перестали обыскивать. Да и то — кто проверял, и те уже успокоились. За пергамент и чернила спасибо моей благородной тётушке Лерне. Когда она задремала, я тихонько отлила немного чернил (склянку готовила заранее, когда поняла, что она не следит) и даже одно металлическое перо. Потом верну (Мистер Металлик, вы просили рассказывать обо всём подробно, вот и пишу). Мне кажется, её память слабеет, а зрение и слух — тем более. Выжидала несколько дней, чтобы узнать о планах верхушки чуть больше. Лерна часто приглашает меня к себе. Знаете, она мне верит. Я часто плачу при ней. Она даже понимает, что я по Мелет скучаю. Так и поверила мне. Так вот. Когда она разговорится, то может рассказать что-нибудь. Не всё, конечно. О многом я сама догадываюсь. Сказала, один отряд уже выдвинулся в Даль, но не для военных действий. Добыча полезных лекарственных веществ и каких-то редких трав. Ничего подробно не говорит. То ли зелья будут готовить, то ли яды. Не знаю. Обыщите алхимические гильдии и аптеки. А может, и библиотеки. Потом она сказала, что скоро выйдет второй… она произнесла «наконец и ракшасы выйдут за пределы всей Дали», потом снова ущипнула меня за щёку и сказала, что попозже я всё узнаю. Ничего точного не отвечает, только улыбается. Неужели речь об Иерсии? Зачем бы им туда? Надеюсь, хоть вы найдёте ответ. Насчёт того, первого отряда, что в Дали, тоже ничего не говорят. С докладом заканчиваю. Прошу прощения, если сведений мало. Пока мне боязно подслушивать под дверьми с их-то охраной. Но это ничего. Надеюсь, время и привыкание и эту проблему решат. Ещё раз приношу извинения.

А теперь расскажу о жизни тут, как просили вы, Мистер Металлик. Ракшасы не доверяли. Первое время охрана сопровождала меня везде. После того, как я прострелила Роберту грудь, стало чуть лучше. Но ненамного. Слухи обо мне расходились, да и Неритида почему-то привязалась ко мне. Это хорошо, наверное. Я не знаю. Кажется, я уже совсем ничего не знаю. Она добра ко мне — благодарна за то, что я её вытащила. Её жених жив. Это тот, о котором она всё время вспоминала. Его зовут Дайзер. Ему удалось спастись и чудом выжить. Ещё есть Тофрис, который то ли дурак наивный, то ли шпион. А может, это я не умею верить. Говорит, что ни разу не воевал и отказывается делать это впредь, хотя сам крупный, высокий. Он совсем как наш Курт. Даже характер один. Оба ссор не любят, всё мирить всех вокруг пытаются.

Не знаю, зачем я это пишу, но если вам, Мистер Металлик, не нужно, отдайте Нелли. Может, ей будет интересно. Хотя, наверное, и ей не больно-то интересно о ракшасах читать. Я пишу о них только потому, что людей со мной больше нет. Одни серые лица. Кроме Лерны. Мы с ней пьём какие-нибудь отвары, она меня подкармливает и треплет за щёку. Она довольно болтливая, но грустная, всё время смотрит вниз при разговоре. У неё в кабинете очень много металлических перьев. Вы думаете, документы подписывает? Где уж там! Стихи! И все какие-то злобные. Или грустные. Но я везде ищу. Даже в мусорке.

Ладно. Может, я что-то делаю не так? И зря вообще написала, потому что не смогла узнать ничего точно (да и кто бы мне это позволил)?

Надеюсь, письмо дойдёт удачно и будет вам полезно».

Кабинет погряз в молчании. Ни Нелли, ни Каролина не произнесли ни слова.

Уильям начал первый:

— Патруль в указанные места уже выслан. Будем ждать новостей.

— Исходя из письма, уже не ясно, что опаснее: Иерсия или Даль. Им нужна Флори, разве не очевидно? — Каролина развела руками. — Они наверняка говорили о пункте назначения. Не Милан ли?

— Как бы они узнали о том, что она на Иерсии? — попыталась вмешаться Нелли.

— Пленные. Могли выудить воспоминания от того же Визиона. Он был на каждом собрании и слышал об этом решении. — На минуту глава Регентского Совета смолк. — Думаешь, у тебя не было шансов сохранить Её Высочество там?

— Сейчас их сила в неожиданности. Сколько поколений ракшасы дурачат людей с помощью облика? И будут продолжать. Чем бы люди ни пытались их победить, они найдут новую уловку. А теперь и вовсе в другом измерении, где их не существует, как вида. Представь, если бы я ничего об этом не узнала? Думают, что найдут её там и вернут обратно, — напирала Каролина, в груди которой разгорался пожар, — только вот чёрта с два. Она будет у вас. Под миллионом замков и дверей, но у вас.

— Договорились, — сказал Уильям после недолгих раздумий. — Что ж, это пока всё? — он потянулся к сонетке. — Скажу камердинеру подготовить Её Высочеству комнату.

— Желательно двуспальную, — не без осторожности добавила Каролина. — Лора может жаловаться на недомогания. Хорошо бы Нелли быть рядом.

— Как скажете. Что ж, можете ли вы сказать, что мы заслужили трапезы, или есть ещё вопросы?

Недолгие раздумья дали отрицательный ответ. Всё было решено.

— Впрочем, — Уильям позволил себе смущённую улыбку, — кажется, наши гости уже ели…

Пока Нелли думала, с чего бы ему об этом знать, Каролина хлопнула себя по лбу:

— Картошка в чесночном соусе. Это так заметно?

— Пожалуй, да, учитывая, что вас трое… — он отвернулся, пытаясь сдержать смешок.

Неловкий момент прервал звонкий восклик Нелли:

— Почему бы и вам не присоединиться? Чеснок, в конце концов, полезен для сердца и сосудов. — Она изобразила глупейшую улыбку — которая, впрочем, до странного ей шла. — Есть ли чеснок со сметаной? — Судя по растерянному выражению лица камердинера, это блюдо явно не входило в сегодняшний обед.

— Скажу поварам, чтобы приготовили, — неуверенно пообещал он и растворился в дверях с пустым подносом.

«Как хорошо иногда быть Её Высочеством», — подумала она, не сумев сдержать улыбки.

Прошло около пяти минут монотонного стука вилок и ложек о фарфор. На второе подали «ракушки» из теста с творожной начинкой и сливовый компот.

— Чеснок… — Питер задумался, словно пытался разгадать в фарфоровой сосуднице тайное знание. — Буду источать великолепный аромат весь день, — и потянулся за посудой.

Даже через пригубленный стакан с густо-красным компотом можно было увидеть, как Нелли улыбнулась.

— Принцесса, кажется, не хочет быть одной, — сказал Уильям, заметив это.

Та изобразила сущую невинность.

— Сердце и сосуды, я ведь говорила. Мы с Питером уже закалённые, а вот моей дорогой сестре не помешает от простуды. Слава чесноку!

Флориана улыбнулась и решила поддержать её, хотя и знать не знала, зачем это делает:

— Слава чесноку!

После трапезы Флориану повели в отведённую ей комнату с роскошным интерьером охристого оттенка. Двуспальная, с тумбами, гардеробным шкафом и окованным в узорчатую металлическую рамку зеркалом. Младшая из Принцесс не знала, что заслуживает эту роскошь по праву рождения в королевской семье: она залилась краской и сказала, что комната слишком просторна для неё. В темноте прошедших лет она не знала ничего, кроме неграмотной Саламандры, шитья, ношения воды, жестокой Эллы и милого её одинокому сердцу ракшаса Тофриса.

Нелли подняла её на руки и аккуратно опустила на перины.

— Ты более чем заслуживаешь.

Едва господа и слуги оставили Принцесс одних, Нелли скользнула на кровать следом. Принцесса Флориана напоминала хрупкого восьмилетнего ребёнка: короткие ноги, худые плечи, плоское лицо с маленьким носом.

— Чем мне тут заниматься?

— А чем ты занималась на Иерсии?

Лора усмехнулась.

— Играла с Максом на игровой приставке.

— Увы, такого здесь нет. — Нелли призадумалась. — Кстати, как оно?

— Макс уже не хочет со мной играть, говорит, я всё время его побеждаю.

— Макса даже трёхлетка победить может.

— Я скучала, — Лора уткнулась в неё, как в маму, которую не помнила в лицо. Сложение, словно созданное для материнства, с пышными формами и круглыми щеками Нелли подарила именно Амелия.

Лора тотчас ощутила объятья невероятно тёплых рук.

Старшая ничего не сказала, только завернула её в мягкое пуховое одеяло.

За окном рябил мокрый снег, первый за зиму. Золотая комната впустила серебристое марево небес, погрузив в сон даже мебель. Нелли лежала лицом к окну и провожала глазами падающие белые хлопья: какие-то из них касались стекла и обращались в капли, какие-то подхватывал ветер и уносил вдаль.

Заснувшая Лора ослабила объятья, а потом перевернулась на другой бок. К Нелли сон не шёл, а в задумчивом изучении потолка она никогда не видела смысла. Самое важное её дело заснуло около десяти минут назад — впрочем, оно не было последним в сегодняшнем списке.

С видом заправского интригана Нелли пересекла коридор и дошла до огромного зеркала, у которого поправила выбившиеся пряди и кокетливо подёргала плечами, словно красуясь перед восторженным кавалером.

— Я, должно быть, безумна, — вздохнула она и ланью метнулась к лакированной двери, за которой намеревалась встретить Питера.

Он утопал в кресле за книгой, которую явно читал через силу, и закрывал рот рукой. Её приходу он не удивился.

— Поздравляю, теперь со мной невозможно разговаривать! Аромат сильнее, чем всякие женские масла. Чего так смотришь? — он улыбнулся. — Только не говори, что о моих сосудах заботилась.

— Конечно же нет! — Нелли подошла к приоткрытому окну. — Зато мы наконец-то сроднились.

Он не сдержал желания отбросить опостылевшую книгу и подойти к ней.

— Что, пробуешь себя в интригах, как будущая Королева?

— Ещё не понял? — Нелли хохотнула.

Дальнейшее скрыл шифон гардин, так не вовремя вздёрнутый порывом ветра. Впрочем, подойди ближе кто-то посторонний, силуэты он бы с лёгкостью различил.

Два минуса по обыкновению дают плюс. Так, если два человека съедят чеснок, то запаха друг у друга не почувствуют. Питер хотел благодарить эту нехитрую чесночную математику, ощущая вокруг своей шеи горячие женские руки, касаясь её долгожданных губ своими. Мысль, что Нелли наконец-то ответила взаимностью, опаляла его изнутри.

Они стояли у распахнутого окна, давая грумам и горничным во внутреннем дворе отменную пищу для толков.

— Вот оно что, значит… — усмехнулся Питер и почесал затылок. — Интриганка!

Зимний холод нипочём, когда главный источник тепла — это чувства. Зардевшаяся Нелли откинулась на стенку и вытерла со лба капельки пота. Грудь вздымалась, как после километрового забега, без того горячие руки теперь вовсе пылали.

— Ну что, чеснок объединяет? — одна её улыбка — хитрая, игривая — соблазняла и наводила на мысли о чём-то большем, нежели поцелуй.

Питер давно не чувствовал себя таким довольным, а ещё — голодным до продолжения. Впрочем, за игривостью Нелли скрывалась сталь — ему нечего было и надеяться. Попятившись от неё, он вскинул руки и прогремел:

— Да… Слава чесноку!

Глава 20. Девица в белом платье

Раз-два.

Коршун беззвёздной ночи распростёр крылья над постройками с обвалившимся шифером и прогнившими стропилами. Достойный жалости вид оплеванных стен, отнюдь не мягкий ковёр из битого стекла, омерзительно-сладкий запах спиртного, владения Её Величества Пыли — самого медленного и незаметного из убийц. Обитель нечистот и копоти более подходила мухам, нежели людям в обыкновенном понимании слова «люди». Люди должны бы заняться реставрацией и спешно нанять мастеров. Только в подобных местах живут существа, больше напоминающие зверей.

Раз-два.

Удар. Ещё один, довольно слабый, почти ласковый. Впрочем, неизвестно, может ли толстая палка ласкать прикосновениями…

Раз-два.

Трое подростков стояли под запылённым настенным фонарём. Миниатюрная девица шестнадцати лет в запачканном белом платье шаталась из стороны в сторону, словно маятник. Падение от удара одной «дубинки» пресекал удар второй, тем самым удерживая её стопы на земле.

В глаз. В живот. В грудь. В спину.

— Кто ж тебя просил, добренькая ты наша, а?

— Ага. Спаситель! — Девушка прикрыла слезящийся глаз руками. И сбежать не могла — знала, что догонят. Всегда догоняли и били ещё сильнее — уроки, наполненные болью, усваиваются быстрее любых других.

Раз-два.

Что хуже — впечататься раз и навсегда в пыльную землю или шататься, терпя боль, но всё-таки стоять? Этот выбор преследовал несчастную с роковых четырнадцати лет. А может, он настиг её раньше, много-много раньше…

Раз-два.

На её лице, однако, отражалось пугающее, мёртвое спокойствие: всё как будто шло своим чередом, даже избиение, которым награждали два жестоких «полубездомных», как и она сама, мальчишки.

Подумав, что с неё достаточно, оба отошли в сторону, не без удовлетворения созерцая плоды трудов.

— Ну же, поплачь! И спаси кошечку. Эту старую дряхлую кошечку, она же так тебе благодарна!

— Я отплачу за то, что провинилась, — умиротворение в её голосе поражало даже самих мучителей.

Один растянул кривозубый рот в поистине жуткой голодной улыбке:

— Во-от. Уже лучше. И побольше. А то раздобудем топор и…

Это выжало из её сухого равнодушия слезу. Она мужественно терпела град ударов, но при слове «топор» прикрылась худыми ручонками, коротко взвизгнув.

Уж его-то она боялась больше избиений палками и этих мальчишек вместе взятых. Страх засел в беззащитном смиренном существе, коим была Идриана Юродивая, оставшись несмываемым пятном.

Отец-дровосек любил топор больше женщин, друзей, собственной пропитавшейся трущобной вонью жизни. Пока наравне с топором не встала выпивка.

Пить и рубить, пить и рубить.

Рубил он деревья, порой награждал ударами рыхлый туф пыльных заброшенных домов — от внезапно накатывавшей злобы. В трущобах он вырос, в трущобах и рассчитывал встретить смерть, не имея шанса выбраться из болота… или не имея достаточно воли для этого. Впрочем, здесь понятие «воля» знакомо единицам.

То ли трущоба делает людей зверьём, то ли люди грязью собственных душ делают обыкновенный район окраин обителью умирания — вопрос неразрешимый.

Такие люди имён регентов не знали, да и вряд ли хотели. «Какой-то» Металлик больше заботился о разрешении войны, нежели о сохранении мира. И мира не между Тандемом и Далью, а другого, помельче, незаметного на первый взгляд. Можно было подумать, «какой-то» действовал в уверенности, что уничтожение врагов важнее приобретения возможных союзников. Прав он или нет, людям в трущобах думать не хотелось. Таких, как они, не интересовала украденная Принцесса Флориана или погибшая Принцесса Виктория, угроза войны, частичного или полного истребления людей. Топоры охотно рассекли бы и человеческий череп, и ракшасовый — им-то что? Рассекли бы и собственный, не удерживай их шакалий страх смерти.

Однако было бы несправедливо обвинять пресловутого «какого-то» в бездействии: когда бремя власти ещё не согнуло стальные плечи, он думал и об окраинах. Нехитрое, но самое верное решение — дать людям дома и работу. Детей-сирот — в приюты, особо трудных малолетних преступников — на перевоспитание. Но если детей можно менять, придавая нужную форму ещё не засохшей глине, то взрослые уже неизменны в исковерканных взглядах и привычках. Мужчины продолжали тратить заработанное на дешёвое пойло, устраивать дебоши, бить женщин, а те, в свою очередь, брали пример и вымещали злобу на собственных детях. Благоустроенные некогда дома громыхали треском выбитых стекол, шлепками по щекам, гортанными криками и пронзительным детским визгом. Им давали деньги, а они бросали их на ветер. Им давали работу, а они своей дикостью пугали воспитанных, приличных сослуживцев. Всё чаще полицию заботили избитые женщины, раненые дети, драки, воровство.

Увидев плоды собственных решений, Уильям приговорил к каторжным работам самых буйных и опасных — то есть большинство. Он признал бессилие и невозможность решить проблему более гуманно. В провальном замысле успокаивало одно: дети.

Однако не всем детям везло попасть под опеку приюта. Кого-то судьба обрекла на худшую долю.

Кого-то вроде Идрианы.

Тут стоит вернуться к дровосекам. Вырастив юного, старый передал ему всю ожесточённость. Но оба умели хотя бы что-то, благодаря чему выкарабкивались среди болота вечного гниения. Юный даже женился — когда ещё не знал, что будет иметь и вторую жену с именем бутылка. И уж тем более — что от обеих будут дети.

Ребёнком от первой стала Идриана — тихая шустрая девочка, настоящая мышь, боящаяся отца и его топора — зубастого хищного зверя, заточённого в металл.

Детей от второй жены было в разы больше — никто, впрочем, не мог назвать их живыми. Никто даже не мог называть их «существами». Отнюдь. Эти бесплотные порождения витали в воздухе зловонными миазмами, мягко стискивая горло.

Когда мать просила денег, а он, шатаясь, доставал из кармана жалкую сдачу от выпивки и швырял ей в лицо вместе с крепким ругательством. Когда приводил домой таких же пьяных друзей, заставляя её подавать еду и терпеть пошлые шуточки в свой адрес. Когда поднимал топор и одаривал мать многозначительным взглядом — запугивая с уверенностью, что она опять поведётся.

Дети выпивки — это крики, удары, разъедающая сердце пустота. Ревнуя отца к тихой Идриане, они рьяно тянули внимание на себя.

Ей оставалось прятаться за ящиками, стенами-перегородками, а может, в грудах краденого ею же тряпья. Главой их захолустья был отец, но и над ним царствовала пыль. Пыль во всём её символизме. Насыпь, укрывающая все поверхности мира серым ковром, ворс её мягок настолько, что едва ощутим, нежен и сер, словно мех шиншиллы. В уродстве таилась странная, извращённая красота. Пыль беззвучна, не бросается в глаза яркой вспышкой, никогда не заслужит пристального внимания, не бьёт напрямую. У неё иная тактика. Тихо собирает в серебристых недрах человеческую кожу, плесень, песок, клещей и потрясающее многообразие заразы. Рассекая кожу и кости, топор слишком просто себя обнаруживает. А кто при человеческой смерти подумает на пыль?

Она всегда там, где пустота: в пустом месте некому прибраться.

Идриана видела, как отец ею задыхается. Кто бы сказал, что он умирает? Разве в его голову вонзён топор? С недетской проницательностью она наблюдала за самой медленной из возможных смертей. Не имела право говорить, не то, что возражать или спорить.

Только прятаться от вспышек его ярости и наблюдать.

Иногда к ней приходила мать, устраиваясь рядом, где бы Идриана ни была. Каждый раз синяки цвели в новых местах: отец однообразия не любил. К разочарованию неунывающих романтиков, отношения с матерью у девочки сложились ненамного теплее. Куда больше это напоминало вынужденное товарищество. Два существа, обречённых на союз ради выживания — коалицию против общего, более могущественного врага. Когда мать хотела выместить на ней скопившийся гнев, останавливало, казалось, одно осознание: союз скреплён не цементом любви, а жидким клеем нужды.

Мать хотела бы любить дочь, как Идриана хотела бы любить обоих родителей, а отец — жену и их ребёнка.

Но Пыль их желаний не спрашивала. Пыль устраивалась на ветхой мебели, наблюдала, выжидала — и в конце концов всегда брала своё.

Отец приносил, хоть и скудный, но доход. Мать и дочь хранили хоть и еле тёплый, но очаг. Они не знали иного, лучшего существования: всё шло, как обычно. Не плохо и не хорошо — убийственно-ровно.

На четырнадцатый день рождения Идрианы отец вспомнил о маленьком празднике дочери.

— Иди сюда, — позвал он Идриану, — сегодня ты будешь пить за своё здоровье и четырнадцатилетие.

Она кивала на всё, что он говорил, затем снова забилась в угол, вытирая слёзы счастья. Она не любила выпивку: ни эль, ни брагу, ни худое винишко. Но он захотел усадить рядом с собой, он говорил с ней и трепал за плечо. Он улыбался. Девочка сдерживалась, чтобы не вскочить от рвущейся наружу радости. «Выпить» звучало в её ушах, как «я люблю тебя», и Идриана, прокручивая эту мысль снова и снова, не могла унять слёзы.

Он и правда дал ей выпить, когда на окраины Дали опустилась густая душная ночь. На полупустом, но необыкновенно уютном столе горела найденная на свалке лампа с треснувшим стеклом, рассеивая мягкий жёлтый свет.

Идриана морщилась от терпкого вкуса, но имела благоразумие отворачиваться или опускать глаза: сегодня он и так слишком добр.

— Не надо ей пить, — наконец отозвалась мать.

— Закрой рот и не указывай.

— Она морщится.

Отец отмахнулся.

— Во сколько ты её родила?

— Ночью. Откуда мне помнить? — развела руками мать, а отец ухмыльнулся.

— Ну вот и ждите. Наутро уже начнёт махать топором, как я в её годы.

Отец не имел телосложения Фортера, хоть и был им по дару, но работа дровосека говорила за себя.

Дочь его гордости не разделяла — больше обретения дара ей хотелось лечь рядом с матерью на тюфяк и уснуть, чего дождалась после целой бутылки эля.

Сон проводил её через тёмные, усыпанные звёздными узорами коридоры. Поворот за поворотом. Лица, пятна, слова, молитвы, слёзы, боль, удары, смех, блеск лезвия в полумраке. И сомкнувшаяся на горле удавка страха. Темнота вспыхнула чёрным светом, загрохотала, рассмеялась зловещим тяжёлым басом. Звёзды оплыли жёлтыми каплями и скатились по неосязаемым стенам, словно женские слёзы.

"Недостающая часть… — шептали жуткие голоса нестройным хором. — Ты нужна Высшим, подай руку. Стань белым. Подай руку… Белое, белое, белое…" — повторялось многоголосьем в кромешной тьме.

Идриана обхватила себя руками.

— Белое? Какое белое? — собственный голос казался ей не сильнее цыплячего писка. Она зажмурилась от вспышки — казалось, Высшие Силы решили показать ей наглядно. Белизна колыхалась от волн собственной мощи. Идриана жмурилась, боясь поднять глаза — она считала себя слишком маленькой, жалкой, глупой, чтобы Высшие доверяли ей сокровенное.

Внезапно иссыхающее от обезвоживания сердце наполнила решимость. Идриана подняла глаза без страха ослепнуть: словно платье в миллиарды раз белее и нежнее, чем у любой знатной невесты. Его не стягивал на талии изящный корсаж, не рассекали серебряные нити узоров, не усеивали чешуйки жемчуга или переливчатые бриллианты. И всё же это было платьем, покрывало ту прекрасную девушку, которой хотела бы стать замарашка с космами чёрных волос в изодранной льняной тунике.

— Девушка в белом платье… — шепнула она, — это я?

«Свеча… Протяни к ней руку. Иди. Достойного прощение возвысит, недостойного — изничтожит. Расскажи всем. Встань и расскажи всем людям. Вставай и иди, мы будем говорить за тебя — твоим голосом, твоими губами», — множились голоса.

Первым порывом Идрианы было бежать — единственная тактика при любых обстоятельствах, узнанная ею за недолгие четырнадцать лет жизни. Надо сказать, пробежала она много, сотни и сотни километров, преодолевая болезненное дыхание и жгучие колики в животе… пока не осознала, что движется на месте. Космос без звёзд расстояния не считал.

Она вертелась, стремясь понять, откуда доносится хор. Но многоголосье хлестало пронзительно-высокими звуками отовсюду.

«Просыпайся, возвращайся в явь — и проснёшься с нашим даром. Ты — наш голос. И наша ученица».

Проснулась Идриана от подающего тревогу желудка и острой боли в голове. Заскулив, она подумала о спящих родителях — но мама, невнятно что-то пробормотав, перевернулась на другой бок.

За окном серело пасмурное утро. Встав, словно колченогая, не успев добраться до окна, Идриана вернула собственный ужин. А вместе с ним и выпивку — будто потерянное расположение отца. Никакого дара Фортеров она, верно, не обрела. Слабость сминала кости, нажимала на мускулы мощной беспощадной рукой, придавив тело к полу — прямо к жидкой бурой субстанции. Но, разрыдавшись от боли во всём теле, Идриана ничего не замечала.

В трущобах не было аптек и целителей. Лучшего исцеления, чем сон или терпение, здешние люди не знали. Но боль зверствовала, скучивая внутренности, как половую тряпку. Закатив глаза, Идриана закружилась в водовороте сознания, опять встретив треклятый коридор.

— Белое… — шепнула она, дёрнув рукой. — Высшие… Иди, быстрее, быстрее, она станет одной из десяти. Как ты и хочешь. Вокруг неё туман, густой, чёрный! Умрёт скоро! — завопила она, резко вскочив.

Мать поднялась с тюфяка, по меньшей мере недоумевая.

— Ты чего кричишь? Отца разбудишь.

Идриана очнулась. Сумасшедшие образы Космического Коридора, рождённые мукой, рассеялись.

— Кто… — она не договорила: не вспомнила, что хотела выкрикнуть. Боль отступила настороженным хищником, но не исчезла — затаилась с намерением прийти потом. Осталась Идриана, чистая, свободная от ненужных восклицаний, колик и незнакомых людей. — Это всё из-за вчерашней выпивки, — тихо и словно бы виновато шепнула она, когда подошла мама. — Это из-за неё мне плохо.

— Говорила я ему не поить!.. Вырывает, заговаривается. Скоро совсем как свой папашка станешь. Тьфу! — мать ушла вглубь дома, стирать вещи, напоследок бросив: — Полежи и посудину возле себя поставь, вдруг ещё вырвет. Остальное я уберу.

Идриана послушно прилегла на тюфяк, восстанавливая дыхание. От наваждения не осталось даже отголосков. Снова перед глазами серел родной, но не совсем уютный дом с ободранными обоями, шуршащими по углам мышами и пылью, насмехающейся над трущобами.

Одна мышь проскользнула перед её глазами. Идриана не отличалась особенной реакцией. Сейчас она и вовсе не желала погонь и расправы над незваной гостьей — глядя на крохотное тельце с блестящими глазами-бусинами, Идриана поняла, она — и есть мышь. Юркая, мелкая, не теряющая бдительности ни на миг.

Никому не хочется убивать тех, кто так близок по духу.

Но едва она со вздохом облегчения распрощалась с наваждением, оно нахлынуло с новой силой.

— Мама! — завопила она, резко вскочив. Женщина сощурила глаза, не ожидая от состояния дочери ничего хорошего. Полубезумная Идриана пронеслась через спальню и кухню, перегородка между которыми представляла собой полуразрушенную стенку. А потом резко замедлила шаг.

Раз.

Два.

Три.

Она приблизилась к матери, положив ладони на собственные щёки.

— Мам…

— Опять плохо? — прозвучало уставшее. — Сказала же, полежи. Я сама уберу.

— Мам, — донеслось вновь, но теперь — с горьким всхлипом. — У него т-топор…

Та вымученно улыбнулась:

— Не нравится ему, когда перечат, вот и показывает — такой я опасный. С топорами все могучие, а как отберёшь, не храбрее цыплёнка.

Идриана опустила глаза.

— Давай уйдём. Далеко-далеко, чтобы он не нашёл, — и робко, но мягко обняла маму, а та, оттаяв, обняла её в ответ. Так простояли полминуты — или много-много часов — два существа, не то женщины, не то мыши. Дочь провела удивительно нежными для трущобной жизни пальцами по последнему из мелких синяков на руке матери. — Устроишься прачкой. Я тоже. Говорят, в центре никого не трогают. Я слышала.

Мать ненадолго заколебалась, но страх неизвестности всё-таки победил. Кто заверит, что в той, лучшей жизни нет хищников похуже? Мать не привыкла к свободе — она страшна. Может, подчас страшнее боли.

— Ложись-ка обратно. Раньше я от тебя такого не слышала. Бредишь ты, что ли?

Идриана, неотрывно глядя на живот, из которого вышла четырнадцать лет назад, завизжала.

— Мама! Мама! Уходи! — дальше она снова себя не помнила. Как развернулась и зарычала, разбудив отца и увидев его грозную, вооружённую бутылкой фигуру в дверном проёме. Как ударила по столу обеими ладонями, взметнула гнутые вилки, чуть не сбила тарелки, заскребла по деревянной поверхности, как точащая когти кошка… только в разы более дико и отчаянно.

— Да что с тобой? — мама жёсткой хваткой удержала её от дальнейшего разрушения кухни. Двигая острыми тощими плечами, кусая мамины пальцы, Идриана жаждала вырваться.

— Я знаю! Я видела! — на последнем слове она выскользнула и метнулась за полуразрушенную стенку.

— Где? Что ты видела? — мать отчаялась выведать у неё объяснение и обернулась к отцу. — Она сходит с ума. Сделай что-нибудь, она озверела. У неё, верно, открылся какой-то дар, да не твой.

— Отчего же не мой? Чей ещё?

Женщина подняла на мужа глаза, осознав собственную ошибку — и то, чем эта ошибка откликнется.

Тот отхлебнул ещё немного из зелёной бутылки.

— Ты! — проревел он, обращаясь к внезапно стихшей дочери. — Покажись. — Одни Высшие знали, когда она успела переодеться в самое чистое из своих немногочисленных платьев. Хлопковое, просторное, без узоров… ослепительно-белое. И одни Высшие знали, где она такое нашла и почему не надевала раньше — может, оно появилось после сна? — Дай руки. — Они должны были обрести некоторую твёрдость в мускулах и даже в костях. Совсем небольшую, но из-за неё отец мог озвереть… что и сделал, когда ничего не обнаружил.

— Иди свои дрова колоть, не надо бросаться, — толкнула его мать, догадываясь, чем чревато промедление. — Подожди до вечера, а там посмотрим.

Отец смерил обеих волчьим взглядом, отхлебнул снова и вышел за дверь. Женщина уже не надеялась на столь лёгкое избавление, но, глядя на закрывающуюся дверь, поверила в чудеса.

В воздухе медленно, почти грациозно танцевала Пыль — это её час. Её торжество.

— Он точно мой родной отец? — почти зло усмехнулась Идриана, услышав так и не высказанные слова родителей.

В другой миг женщина бы отвесила дочери пощёчину.

— Хотела бы я, чтобы твоим отцом был какой-нибудь приличный мужчина. Но нет. У меня, кроме твоего, никого не было. Знаешь, и правда пора бежать. Что же ты у меня такое, раз отцовский дар не получила?

— Похоже на ясновидение. Но я слышала, у ясновидящих глаза большие, как блюдца.

— Посмотрим ещё. Что стоишь, собирайся, — мать вручила мешок с едой. — Пошли туда, где лучше. В центр. Будем прачками, если повезёт.

— А папа что?

Мать подняла глаза и то ли горько, то ли злобно усмехнулась:

— У тебя точно ясновидение. Измену женщины могут вычислить по дару её первого ребёнка. Если не отцовский… Но он не поверит мне. Только дару. — Она подошла к Идриане вплотную с мрачным лицом и показала отрубленный её пьяным разъярённым отцом мизинец. — Я боюсь, раз уж дар у тебя странный. Он-то поверил, что его ещё нет, но время давно подошло. Пошли.

Идриана заметалась по дому в поисках необходимых вещей — бурой проеденной молью шубейки, обуви на несколько размеров больше её крохотной ноги, ещё одного платья, а также главной драгоценности — тройки припрятанных медяков. Страх колотился в ней свинцовым шаром размером с кулак, стучал по рёбрам, давил на мышцы, прижимал вены.

Они вышли за дверь с наполненными мешками. Женщина огляделась, покровительственно приобняв дочь за плечо.

— Никого нет, пошли. — Видя несчастный вид Идрианы, она смягчилась и изобразила улыбку: — Я с тобой.

Утопленный в болоте пасмурного дня, квартал плыл перед глазами. Они прошли один десяток метров, воровато оглядываясь в каждый тупик. Мать вскричала, когда из следующего отец обрушился на них с хорошо знакомым орудием. По мешкам он быстро догадался о побеге.

— Куда? — отобрал у матери один и вытряс. Залатанные платья, старая, но добротная обувь на зиму — не по сезону… и деньги. Ассигнации и монеты зашуршали по земле, пока он в приступе бешенства не растёр одну бумажку ногой.

Мыши попались в ловушку.

Женщина молчала, медленно, почти незаметно пятясь. Выжидая нужного мига, чтобы сорваться и сбежать... но волосатая смуглая рука впилась так, что чуть не раскрошила ей запястье.

— Я ждал тут, как видел, — далее последовала тирада из крепких слов.

— Не трогай её, — из хватки она не вырвалась, но дёрнулась, закрыв собой вид на Идриану. — Она же твоя дочь, родная.

— Я тебя сейчас…

— Идри, — женщина посмотрела на мужа. Потом на неё. Снова на мужа и снова на неё. — Беги, я приду! Я приду за тобой, беги сейчас же!

Она знала, что соврала.

Улицу наполнил предсмертный вопль, а после — пронзительный визг Идрианы. Сначала лезвие прошлось по плечу, потом по правому боку. Даже злоба прошла — обыкновенная работа дровосека.

Мать и дочь были похожи круглыми глазами, чёрными волосами, треугольной формой лица; глядя на неё, Идриана видела отражение. Словно каждый удар топора прошёлся следом и по ней — иначе зачем она так крепко схватилась за собственный живот? Он истерзал мать, но Идриана разделяла боль, вопя, как сумасшедшая.

«Беги», — прозвенело в голове то ли собственным голосом, то ли хором из сна.

Идриана ответила болезненным скулением, не в силах оторвать глаз от тёмно-красной картины, жуткой даже для трущоб.

«Беги, и останешься жива. — Разумный довод вселил в несчастную толику решимости. — Поверни и скройся среди домов. — Она сорвалась с места, когда по взгляду отца поняла, что станет следующей. — Не беги по прямой. Поворачивай, ты должна запутать его. Тупиков здесь нет», — она кивала голосу-спасителю в голове, плакала и бежала, вытирая бегущие по щекам струи.

Крик демона с топором тонул во всхлипах. Идриана едва увернулась от идущей конки — упала поперёк рельс, рванув в последнее мгновение. Колёса вагона чуть не лишили её пальца на ноге. Белое, как сам Светлый Господин, платье порвалось у подола и сохранило на себе память о неприбранной улице.

«Остановись, его больше нет», — успокоил её голос. Идриана качнулась на месте, понимая, что не может дышать. Мимо пронёсся экипаж, взметнув подол.

— И не придёт?

«Скоро он очнётся и увидит, что натворил. Тогда ты поймёшь, что сделали с ним пыль и топоры».

Некоторое время она сидела на земле и изучала окрестности. Как оказалось, улица была шумной и людной. Редко Идриана выходила в яркие и озеленённые места, подобные этим, пахнущие карамелью и пионами, с роскошными экипажами и их разномастными лошадьми, витринами и праздничными вывесками. В другой жизни, тысячу лет назад она бы обрадовалась и стала трясти маму за руку.

День неожиданно сменился вечером — тучи сгустились и потемнели, а фонари зажглись желтизной. Мимо проскальзывали капоры и шёлковые юбки, низкие цилиндры и сюртуки с палочками, двуколки, тачки с ящиками овощей.

Когда-то она мечтала попробовать увенчанное ягодами пирожное из ярких лавок вроде той, мимо которой прошла секунду назад. Сейчас она мечтала только о живой маме.

«Поспи под козырьком в конце этой улицы, когда настанет ночь. Мы хотим с тобой поговорить».

— А я хочу маму, — проронила она. — Это вы виноваты. Я не ваша ученица. Я никто. Верните мне маму, и тогда я буду вашей, — Идриана не желала знать, кто говорит в голове — настолько безразличие её поглотило. — Мама не всегда давала себя обнимать. Сегодня она обнимала так часто… она знала, что в последний раз, да?

«Верно. Таков был её путь — но у тебя будет лучше».

Идриана помолчала ещё немного прежде, чем прошептать следующие вопросы.

— Как мне теперь жить? Что за дар вы мне дали вместо отцовского?

«Узнаешь».

Она так устала, что не нашла сил возражать. Устроившись под козырьком заброшенного подвала с ржавой закрытой дверью, она с ощущением разбитости провалилась в сон, в котором голос обрёл своего хозяина — сами Высшие.

После прошедшей бури — бешеного отца, блеска топора и мёртвой мамы — Космический Коридор из сна показался почти родным. Здесь она ощущала странную безопасность — если в дом дороги нет, она хотела бы жить тут, среди звёзд, не видя никого и не слыша. Она не бежала, но спокойно созерцала два бесформенных пятна Светлого и Тёмного.

«Ты предсказала матери топор, а она поверила слишком поздно — и поплатилась».

— Я ясновидец?

«Даже больше. У тебя будут все знания этого мира, — пятно Светлого Господина подплыло к ней, и Идриана невольно опустила глаза на своё платье, белое, как сам Светлый. — Мы будем давать тебе поручения, а пока…»

С той ночи прошло три с лишним года. Во снах, говоря со Светлым и Тёмным, Идриана просила еду и воскрешённую маму, а на утро просыпалась со сдобной тёплой булкой в руках, а также овощами, сладостями, коврижками и фруктами. Второе желание, увы, не исполнялось, но голодная уроженка трущоб искренне радовалась первому, которое само по себе было чудом. Мама не возвращалась, но день за днём Идриана пыталась жить без неё, день за днём проникалась странным сочувствием к отцу, пока однажды не услышала уличные толки о дровосеке, который зарубил жену, а потом повесился в собственном доме.

«Это случилось в тот день, когда ты простила его».

— В том, что он повесился, виновата я?

«Нет — только он, ибо прощение имеет два лика. Достойного оно возвысит, недостойного — изничтожит».

Она сидела на скамейке, доедала утреннюю ковригу и медленно раскачивала ногами, ощущая — что-то переменилось. Высшие продолжали кормить по утрам, предупреждать об опасностях и рассказывать судьбы каждого прохожего. А ещё они даровали ей голос. За полтора года она научилась петь чисто и сильно. Идриана произносила заданное незамысловатыми стихами, нараспев, собирая очарованные взгляды просящих милостыню, аристократов, рабочих, детей, торговцев, воришек. Ноты тянулись за ней шифоновым шлейфом невесты, скользя по брусчатке, задевая носы туфель, лаская звуком листья клёна и тополя… даруя миру миг покоя. Один пронзительный миг, на который стоило бы обменять вечность.

Шлейфом за ней сыпались монеты, катясь по мостовым медными, серебряными и золотыми колёсиками. Она никогда не подбирала, оставляя их тем, кому Высшие не дают завтраки по утрам.

В белом платье, как светоч, она шагала по улицам, не замечая ничего, кроме собственной песни, сильного порыва души, перебарывавшего ветер и холод пустоты. Чёрные пряди спадали на плечи, на губах цвела мягкая улыбка. Кожа сделалась бледнее, чем обычно, а глаза из карих превратились в чёрные.

— У этой девушки восхитительный голос, — наклоняясь друг к другу, шептались женщины. — Только песни странные.

— О чём она поёт?

— То заповеди Высших читает, то что-то о прощении. Но голос… голос очень красивый. Я сама услышала и ещё минуту не могла с места сдвинуться!..

— Кто-то рассказал, что она якобы провидица и всё, что она напророчит, сбывалось.

— А ещё она постоянно говорит сама с собой. Якобы Высшим Силам отвечает, когда они шепчут. Идриана Юродивая — так её прозвали.

Идриана слышала каждое слово вблизи или за сотню километров от себя, похвальное или унижающее.

— Прощение двулико, достойного оно возвысит, недостойного — изничтожит, — и повторяла одно и то же в надежде, что поймёт хотя бы один.

Но все слышали только голос.

— Знаю, что понять они не смогут, но зачем же я тогда пою? Как... донести? — обращалась Идриана к Господам.

«Очень скоро мы дадим тебе иное поручение».

— Никто не слышит, и это одиночество гложет меня. Если по-другому кто-то поймёт, я готова.

Идриана не верила, что следующее поручение станет испытанием хуже, чем видеть зарубленную мать.

Высшие Силы, оплот веры и справедливости, послали её воровать к двум одиннадцатилетним мальчикам, что обделены покровительством приюта и родительской любовью. Она должна была остаться с ними.

— Зачем мне у них воровать, разве я… — хотела она докончить и вовремя поняла, что за поручением стоит стратегия сложнее, чем она может вообразить.

Всего один медяк, за которым последовала погоня, взятие и избиение. Двое быстроногих мальчишек гнались за ней через лабиринт старых переулков, от их подвала до самого центра. Но медяка не достали: пропал. И вдруг она вытащила из ниоткуда несколько серебряных змеев, обещая подарить им за согласие защищать её. Они стали жить втроём. Она добывала еду, они привели её в дом и приготовили третий тюфяк — серебро пробудило лучшие их качества. Узнали, что она красиво поёт, может наколдовать себе еду, а ещё все зовут её Идрианой Юродивой. Впрочем, уплетая жирные бараньи ноги, они ничем не гнушались.

Идриану вело чутье, не совсем понятное разуму. Она сотню раз вопрошала, что благого может сделать грубым, полудиким мальчишкам, понимающим только силу, голод и жажду, но Высшие молчали. Есть ли причина их проживания вместе, то ли друзей, то ли юных доморощеных дельцов, есть ли ей надобность в защите? Они прожили вместе несколько месяцев, терпя холод, проводя вечера у костра за жареным мясом, подгорелым снаружи и сыроватым внутри. Она просила их купить себе новую, добротную одежду, чтобы их взяли на какую-нибудь работу, но они уже с одиннадцати лет любили только выпить и вкусно поесть. Серебро могло стать семенем в плодоносной почве, однако... Она могла бы дать одежду сама, но знала: это их путь. Раз они вправе стать достойными, подняться на ступень выше, то вправе и погубить себя окончательно.

— А зачем, если ты и так всё несёшь? — Поначалу они пытались выведать, как она колдует. Тогда Идриана заявила — если они будут любопытствовать, больше ни еды, ни медяков от неё не получат.

Отец тоже не хотел лучшей жизни — Пыль победила его, как побеждала этих мальчишек. Идриана опять смотрела за медленным умиранием, и воспоминания отзывались болью душевных шрамов. Снов с Высшими не стало, сколько бы она их ни звала, стоя одна в брошенном Тёмном Коридоре.

«Что за этим последует? Ради чего я с ними?» — не унимались мысленные вопли. Дар Высших словно бы покинул её: она не читала мыслей, не видела судеб. Вернувшись в пыльные трущобы, Идриана снова стала пугливой мышью, не имеющей защиты.

— А добудь нам кошку, — глаза у обоих блестели, а рты расширились в жёлтых улыбках, которым явно недоставало зубов. — Я слышал, кошачий хвост нужно добавить в зелье силы! У нас есть рецепт. Несколько кошачьих хвостов, тёртый стебель Андра — совсем немножко, пару поганок и воду. Достань нам Серушку. Всё равно подохнет скоро.

Идриана не хотела спрашивать, откуда они взяли этот рецепт, но, дождавшись ухода мальчиков, поплелась к двери…

… и поняла, что больше не может. Старая хромая кошка, серая с белыми пятнами, от грязи тоже ставшими серыми — Серушка подняла на Идриану жёлтые глаза.

То были сумерки, холодные, неуютные, истинно-зимние, когда кошек брали к себе из жалости, а не за хвостами. Девочка понурила голову и взяла старушку на руки, не встретив сопротивления.

— А теперь — тише, — шепнула она, давно подозревая, что Серушка чем-то больна. — Отнесу в кошачий приют, только обещай не вырываться. Может, вылечат.

Сумерки сгущались, став кобальтовыми…

И вот Идриана тут, не успевшая донести кошку до приюта, но позволившая улизнуть от приговора, вынеся приговор самой себе. Сжавшаяся под крыльями ночи, терпящая удары палок и ругательства покрепче отцовских. Ушедшая глубоко в себя, молящаяся Высшим об избавлении.

Они продолжали лупить палками, пока кончик одной не попал в глаз, потом, прознав о её страхе топоров, начали дразнить. Когда Идриана Юродивая разрыдалась обыкновенной смертной девочкой, мышью, запуганной и одинокой, они остановились: испугались, что она уйдёт и перестанет давать им деньги и еду. Осознав это, они резко смягчились и потащили её в дом. «Ты только слушайся, мы больше не тронем».

Она растянулась по тюфяку раненым, умирающим зверьком, вряд ли слушая.

«Не пей воду из вашего колодца», — первое послание за долгие месяцы. Идриана уже не надеялась услышать Высших снова.

— Это всё, в чём заключается ваше поручение? В этом был смысл?

«Ученики Высших должны иметь терпение. Жди и наблюдай, ни пропуская ничего».

И Идриана наблюдала. Сидела на тюфяке, провожая мальчиков равнодушным взглядом.

Раз-два.

Наблюдала, как они вернулись с другой кошкой — точнее, её рыжим хвостом, который отправили в жуткое вонючее варево якобы для силы рук и ног.

Раз-два.

Наблюдала, как от вечерней похлебки, которую она им варила, но не пробовала сама, они схватились за животы и совсем скоро вернули ужин обратно. Крича, ругаясь и проклиная всё от невыносимой боли. Не могли даже обратиться к ней — только смотреть с щенячей жалостью, которая, может, и тронула бы запуганную мышь — но никак не Ученицу Высших.

Их час близко, она знала.

«Ты прощала им всё. Достойного прощение возвысит, а недостойного…»

Раз-два.

Чутьё повело Идриану на улицу, которая весь день жужжала разговорами об отравленной воде в колодце. С утра умерла маленькая девочка, чуть позже — старые супруги, несколько здоровых мужчин и молодых женщин. Тревога жителей покалывала кожу, холодила порывы ветра. Кто-то пошёл в центр за помощью с нахлынувшей эпидемией. Под шум рыданий она подошла к колодцу — глубокому, тёмному, как сама ночь, и с ужасом вспомнила о Серушке — она так любила вышагивать по краям…

Позже из колодца достали раздутое тело серой кошки.

Район наполнился белыми халатами врачей, синей формой стражей порядка, больничными экипажами; звенел тихим плачем, выкриками целителей и переговорами стражей. Люди сновали из стороны в сторону, объединённые осознанием беды. Идриана не смогла устоять на ногах, медленно сползая по стенке. Скулы горели болью невыплаканных слёз.

— Я спасла животное для этого?.. Она всегда садилась на колени, когда я грустила. У неё были красивые глаза, такие круглые и жёлтые. Причём тут эти люди? Не все ведь хотят ободрать кошек.

«Ценой десяти спасена тысяча. Многие получат ту помощь, о которой молили нас по ночам. Такова работа Высших».

Идриана посмотрела в сиренево-серое небо, грозящее Дали осенним дождём, и безжизненным голосом попросила у Высших следующее поручение.

«Оно станет последним. Не справишься — проиграешь навсегда».

Тяжёлая капля ударила по переносице. Дослушав, Идриана ощутила себя так, будто топор находится у Высших и вот-вот вонзится в неё.

***

— Голодная?

— После особняка-то Металлик? — Нелли шатнулась от усталости, глядя на невысокую Фиру в фартуке с тарелкой и тряпкой в руке, словно на заботливую мамочку. Умилительное зрелище, дополненное непослушными спиралями светло-русых кудрей. Не такой была Каролина, еда у которой подгорала традиционно раз в месяц.

— Я ем одна, — Фира вскинула руки. Тарелка взмыла вверх, сверкнула в жёлтом свете лампы и опустилась на стол, вынужденная исполнять долг без сестры-близнеца. — Скоро и завтракать там начнёшь?

Нелли присела на кровать с довольным видом.

— Когда Питер официально объявит о помолвке…

— Для совместных завтраков надо пожениться. Заявлять о намерениях надо чем скорее, тем лучше. А раз его металлический ум ещё не дошёл до такой светлой мысли, как заключение помолвки, как скоро он дойдёт до брака? Цвет твоих волос к свадьбе будет сливаться с белизной платья. Он, конечно, своё дело знает, — рассуждала Фира, наливая себе суп. — И воина в нашем отряде лучше, наверное, нет. Но управлять его жизнью так и будет его отец. Помолвкой, к слову, тоже.

— Откуда тебе знать? — наконец взвилась Нелли.

Судя по выражению лица Фиры, она только сейчас поняла, что произнесла тираду вслух. И прямо при невесте. Она виновато понурила голову, смирившись, что стихия воздуха делает из неё ветер, но отступать было поздно.

— Знаю почти с самого детства. Он знал и Лауру, а через Лауру — и меня.

— И многое ты узнала? — в голосе Нелли тоже что-то надломилось. Она держала оборону, но, казалось, только что потеряла смысл.

«Смотри трезво», «Королеве нужен ответственный Король, а Пит — не Король вообще», «Такой, как ты, будет тяжело с таким, как он — вы слишком… одинаковые!» — невысказанные восклицания горчили у Фиры на языке. Но она сочла, что без того сказала слишком много.

— Надеюсь, у вас всё будет хорошо, — только буркнула она. — Извини.

Нелли обессиленно рухнула на кровать и помолчала ещё немного, прежде чем проронить:

— Нет… ты права. А мне просто правда в глазах щипет.

Когда свет погас, Нелли укрылась простынёй, как доспехами, принявшись вспоминать минувший вечер. Прошла неделя, время немного развеяло флёр пьянящей влюблённости и несколько приблизило стопы к земле. День они опять провели с Питером у него в особняке за обсуждениями и шутками о том, каким он станет Королём. Или, вернее сказать, Королём-консортом, на что Нелли великодушно предложила ему суверенитет и право разделить с ней бремя будущей власти. Питер хотел отложить вопрос на потом и всякий раз, изображая притворную озабоченность, переводил тему.

Она тёрлась щекой о подушку в надежде провалиться в сон. Однако никто не предупредил, что сон сделает только хуже — наутро она проснулась от собственного крика.

Нелли шла словно по самим небесам: среди дымки, стелившейся у ног, пока не увидела очертания металлических полос. Тогда она сорвалась на бег. Клетка в царстве тумана, а в ней — маленький сгорбленный человек. Постепенно мир начал обретать краски, дымка приняла бежевый оттенок, а блестящие волосы мальчика позолотились.

— Эй, эй… Мальчик! Как тебя зовут? — Молчание. — Почему ты в клетке? — Нелли нагнулась над самой его макушкой, пока он не поднял несчастные голубые глаза. Внезапно ей захотелось провалиться сквозь ковёр из облаков, исчезнуть, отойти — лишь бы не видеть собственного отца в возрасте пяти-шести лет. Нагой, прекрасный, как и в жизни… скукожившийся и глядящий на гостя странно недоверчиво.

— Не вытащишь, — сказал он и обернулся. — Заковали. Вот, посмотри, — он поднялся на ноги, и только сейчас Нелли увидела обнимавшие детские запястья и щиколотки кандалы, от которых длинными металлическими змеями тянулись цепи, разветвляясь, словно дерево. Заднюю сторону клетки она вниманием будто бы обошла. Самое время узнать, за что крепятся звенья. Тут-то Нелли и поняла, что задняя сторона — не что иное, как стена с мириадами барельефов, каменных человеческих масок — сотни тысяч, живые и мёртвые, молодые, старые — столько, что в одну клетку они явно не вмещались, растянув её за пределы видимости. Бесконечность людей, имён, судеб. Лица повсюду, злые, добрые, испуганные, смеющиеся, грустные, восторженные, страдающие, недоверчивые, радостные… от каждого — по цепи.

На мгновение сердце Нелли сжалось, будто рядом не Ричард Беллами. Она могла бы обнять, приласкать… сказать, что прощает, любит — так горько он заплакал, так беспомощно содрогались худые мальчишечьи плечи.

— Диаболис! — исступлённо завопил он. — Я не хочу больше! Возьми меня! Возьми!

Названный явился мгновенно, созданный из клубов едко-чёрного дыма, с безупречно белой кожей, аристократически правильными чертами лица — и, разумеется, свойственной одному ему мягкой улыбкой. Нелли он как будто не заметил. Только протянул к Ричарду руки, и прутья клетки между ними растворились, а кандалы упали. Мальчик воплощением отчаянья бросился к покровителю в чёрном фраке, утонув в его заботливых объятиях. Диаболис поднял маленького Ричарда на руки, сочувственно гладя по золотым прядям.

— Подожди немного. Я всё сделаю, и совсем-совсем скоро.

— Я вернусь? — преодолевая рыдания, спросил мальчик.

— Конечно.

Последнее слово стало взрывом в душе Нелли.

— Вернётся в наш мир? Воскреснет? Диаболис, он же…

Слуга Высших взглянул на неё так, будто увидел впервые.

— Чем опасен этот шестилетний ребёнок?

— Разве Лерна убила мою мать? Разве Тандему принадлежала идея захватить сердца трёх Принцесс? Ответьте, раз я глупая, а вы умны. Просветлите меня. Расскажите о ваших бесконечных стратегиях.

— Взгляни-ка на маски. Рассмотри внимательно — может, поймёшь?

Раз передняя стенка клетки растворилась, можно было подойти к задней беспрепятственно, что Нелли и сделала. Бежевый туман стелился у щиколоток ватой, создавая над собой более прозрачное марево. Бесконечная в длину и ширину стена с людскими лицами всех, когда-либо живших в Звёздной Дали. Она узнала Роберта, Видию, Мию, Питера, деда Альберта, мать, деда Иллариона, даже Флориану — а также мириады других, знакомых или нет. Блеклые, пугающие маски смотрели на неё злыми глазами разных цветов… каждый что-то шептал.

Нелли ощутила, как тело тяжелеет. Колени встретились сначала с дымкой, потом с ледяной землёй.

— Помнишь нашу маму? Роберт наверняка показывал тебе воспоминания. Какой дурой она была, что обрекла своих детей на такое существование! А ты, к горести, дочь, более всех на неё похожая. Всё, что я пыталась воздвигнуть, ты снесёшь, — пролилось ядом на уши, и Нелли поняла, что маска Видии оторвалась от стены и подлетела прямо к ней. Такая же озлобленная, как и при жизни. Если о маме она раньше не говорила, то дурой называла многократно — с самого детства, будто не зная имени.

Больше всего Нелли сожалела, что возразить ей нечем. Озорная, говорливая, действующая мгновенно и подчас бездумно, она не гений, достойный памяти Видии — даже тринадцатилетняя Флориана смышлёнее, серьёзнее и куда больше походит на особу королевской крови.

— Я буду стараться не повторять её ошибок, — бессильно проронила Нелли, и маска Видии отлетела, сменившись другой.

Сначала она приняла её за тётю Каролину, но потом узнала — эта другая из рода Стелспатиум. Это его основательница.

— Выбирай, — маска, обрамлённая тёмными волосами, смерила Нелли волчьим взглядом, — или как Амелия, или как я. Жертва будет и в том, и в другом случае. Третьего никому из нас, василисковых, не дано.

Шёпот усиливался. Рельефы лиц оторвались от стены, закружившись в вихре, и смеялись, смеялись, смеялись. Туман сгущался. Нечто мелкое и неприятное, словно пыль, забиралось в глаза и уши.

— Сила счастья не подарит, — предупреждающе сказал сын этой женщины. Нелли вспомнила по снам Дины широкое лицо Санджениса и вздрогнула. — Сила запрёт разум. Я разрушил всё именно силой.

— Прощай, Нелл, — прозвучало грустное, и она ужаснулась больше, чем предыдущим маскам, вместе взятым.

— Дядя, — проблеяла она, глядя на понурого Роберта. — Куда ты?

— Прости. Ты ни в чём не виновата. Питер позаботится о тебе, а я пойду и может, мы когда-нибудь увидимся снова… — Он отплыл первым, бросив её, словно от некой слабости.

— Дядя! Дядя…

Следующим испытанием стали сразу два лица — юные братья с большими серо-голубыми глазами и острыми подбородками. Нелли никогда их не встречала: один светловолос, и грива эта обрывается у плеч, пышная, золотистая. Другой шатен с низким хвостом, и оба глядели на неё с сочувствием. Надо сказать, уже за это Нелли могла их отблагодарить. Впрочем, когда они заговорили…

— За наше стремление говорить правду во что бы то ни стало нас прозвали хамами, вот мы и подумали — раз мы творим и живём под эгидой честности, почему нам не назваться Хамами с большой буквы? Люди будут смеяться, это разумеется, но достоинство наше они не приуменьшат. Мы честные, Ваше Величество, и порой честность гнусна на вкус, как горькое лекарство, — начал светловолосый.

«Величество?! — Нелли нахмурилась. — Я ещё не Королева. Неужто они… — сердце сжалось до ноющей боли, — из будущего?»

— Кто вы?

— Ваше Величество, вы сильны достаточно, чтобы не зависеть от других тогда, когда не стоит… и чтобы не бояться просить поддержки, когда необходимо. Но, право же, вы притворяетесь непонимающей настолько мастерски, что забыли, где лицедейство, а где жизнь. Вы сильны, но вы глупы.

Тут в разговор вступил другой, темноволосый:

— У вас будут близкие, которые навредят, и враги, которые сослужат добрую службу. А будут такие, как этот рыжий получеловек-полудемон — вы знали, что он в вас влюблён?

— Кто это? — опешила Нелли, веря, но, увы, не совсем понимая переплетение смыслов в бурном потоке речей.

Темноволосый «Хам» грустно улыбнулся.

— Ах, Ваше Величество, я болтаю слишком много. Поэтому скажу коротко: вы будете воскрешать других и понемногу умирать сама. И знайте: за вернувшиеся на небо звёзды придётся платить душой.

— Что вы такое говорите? — распалилась Нелли. — О чём речь?

«За небо? Отдать душу? — её забило крупной дрожью. — Так закончится моя жизнь? Я продам душу? Что они такое говорят… ничего не понимаю».

— Чудеса будут сыпаться на вашу голову градом, но своего вы всё равно не получите. Своё чудо вам придётся искать самим. А найдёте ли?

Когда Нелли поняла, что больше не может ни видеть, ни слышать маски с безумными несвязными посланиями, то встала... но что-то не дало продвинуться.

Отцовские кандалы холодили кожу.

Маски расхохотались за спиной, став ликовать — что-то о «своём новом хозяине», «проклятой Королеве будущего». Цепей от кандалов исходило сотни и сотни тысяч, словно ветвистое дерево — к каждому лицу. Маски опять встали на свои места. Тьма прошлась по звеньям и ударила в Нелли зарядом тысяч молний. Новая жертва клетки изогнулась дугой и закричала, как одержимая — этот звук портил воду, крошил кости, резал души, выжимал из сердец кровь.

— Уйдите от меня… — Нелли яростно отбивалась руками от невидимых врагов, срываясь на крик, колотила и отталкивала, будто видела призраки прошлого — или будущего. — Не подходи ко мне. Не обнимай. Всё, что мог, ты уже сделал. А ты? — она повернулась словно к кому-то другому. — А ты не сделал ничего вообще. Где ты был, пока я стояла тут одна? — потом она заплакала, словно скорбя по кому-то, и воскликнула: — Почему именно сейчас? Они издеваются… издеваются надо мной! Ненавижу… будьте все прокляты.

Приступ внезапно прошёл, и она свалилась на ковёр потемневших облаков, глядя перед собой сквозь выросшие прутья. Ни Диаболиса, ни Ричарда возле клетки не стояло.

Она открыла заплаканные глаза, поняв, что наверняка разбудила Фиру. И правда: кудри уже подскочили с кровати, своей беспорядочностью выражая тревогу.

— Кого ты там ненавидишь — не меня, смею надеяться?

Нелли очнулась и медленно, равнодушно захлопала ресницами.

— Если бы я сама это знала.

— Совсем не помнишь?

— Скорее, не понимаю, — редко Нелли говорила так сухо и отрешённо. — Спи, пожалуйста. Не обращай внимания. Это просто кошмар.

Фира задумалась.

— Знаешь, а мне в последнее время часто снится папа. Протягивает руки и улыбается… Почему я так хорошо помню его лицо? Две морщинки у каждого глаза, маленькая родинка на подбородке.

— Может, по портретам?

Фира горько усмехнулась.

— Портреты многого не знают. Ни той родинки, ни морщинок там нет. Ни портреты не знают, ни людские языки, что клеймят его слабаком.

— А каково им там, в плену? — Фира словно бы испугалась и не ответила. Нелли со страхом взглянула на запястья и, поняв, что кандалов нет, опустилась на подушки за новым сном. На этот раз без видений.

Планом следующего дня было навестить районы окраин, потрясённые эпидемией. Количество жертв — около двадцати.

— Так народом интересовалась только Королева Амелия, — говорили люди, глядя на её среднюю дочь, облачённую в простое льняное платье и ведущую под ручку маленьких детей, что бесконечно её смешили и никогда не отставали.

Нелли и сейчас стала уткой для нескольких утят в виде рыжеволосого конопатого мальчишки и пары девчушек с тёмными косичками. Они хотели снять с себя шубейки следом за Принцессой, но она остановила, сказав, что она закалённая. Чтобы стать такими же, им нужно обливаться сначала едва тёплой водой, а потом, как привыкнут, холодной. Кто-то тянул за юбку, которую она великодушно отдавала на растерзание и заливисто при этом смеялась. Порой Нелли могла заиграться так, что забывала, куда идёт. При взгляде на детей терпкая печаль ненадолго затухала — не диво, что возвращаться не хотелось.

Но требовалось.

Ступив в районы окраин, она быстро отогнала любопытных ребят, сменив их на Стражу Порядка — которую, впрочем, тоже не звала.

— Кто-нибудь расскажет внятно, что происходит? Кто знает дорогу?

А знала её коренастая рабочая на поле, полная, с каштаново-рыжими волосами и красным лицом. Услышав о приходе Её Высочества Принцессы Корнелии, она поспешила занять почётное место рядом с королевской особой и выслужиться.

— Прямо, Ваше Высочество, прямо… а потом уж дорога опасная. Хорошо, вы не одни. Никто не тронет.

— Я была одной против ракшасов, — вспомнилось Нелли. — Ничего.

Зимнее солнце раскинуло лучи по всему лазурному полотну, однако греть не собиралось. Кучки снега по краям зданий стояли твёрдо; кто-то наваливался прямо на них, кто-то начинал лепить.

— Ваше Высочество, — донёсся слабый лепет из-за угла, после которого показалась бледная голова с собранными в хвост чёрными локонами. — Я искала вас.

Женщина с красным лицом стала ещё краснее.

— Кого ты там искала? А ну пошла! — она притопнула ногой так, будто прогоняла облезлую дворовую кошку. И правда, девушка была мелкой, гибкой и достаточно осторожной, скользнув за поворот.

— Кто это? — Нелли насторожилась: будь она воровкой, её доставили бы Страже Порядка, а не прогоняли.

— О, Идриана Юродивая. Узнала по белому платью — говорят, никогда не снимает. Или меняет на другое белое. Завелась недавно в наших краях. Из ниоткуда девка — отец-пьяница, мать избивает, впроголодь живут, а тут и дочь умалишённая. Говорят, без дара к тому же. Вот ведь не везёт людям! — сквозь насмешку в голосе бабы сверкнуло странно-искреннее сочувствие. Снисхождение малодушных к ещё более малодушным.

— Она ещё маленькая? — вдруг спросила Нелли. — Или просто ростом мала?

Та призадумалась.

— Не знаю. Не то шестнадцать, не то семнадцать. Скоро расцветёт и девушкой будет, наверное. А может, уже и не девица. Почём ж мне знать, Ваше Высочество, дурные они бывают, люди с окраин. Вас от них беречь надо, Ваше Высочество, душа у таких тёмная. Потому-то и жизнь убогая, ух, мерзость проклятая!

— Как хорошо вы её знали, чтобы звать мерзостью?

— В трущобах другие не рождаются.

— Главная мерзость Звёздной Дали родилась в особняке Беллами и двадцать лет спустя стала моим отцом. Не говорите мне о происхождении.

Очевидно, что баба имела сварливый нрав. Ещё очевиднее — что за грубость Нелли получила бы оплеуху, не будь она Принцессой.

— Но… Ваше Высочество… — та стала пунцовой: давилась гневом, как похлёбкой. — Слухи не бывают на пустом месте!

— Возможно. Но неужели Идриана причиняет кому-то вред? Я слышала о какой-то юродивой тут.

— Когда-то она пела песенки, которые никто не понимал. Теперь вот, смолкла. Уже не выходит — припугнули, наверное, чтобы не поясничала. Говорю ж, Юродивая.

— Идриана! — Нелли вдруг подалась к углу здания, за который скользнула названная. И вышла та поразительно быстро, будто ожидая, что её позовут. Маленькая, как десятилетнее дитя, бледная и черноволосая — Нелли отметила странное сходство с Диаболисом.

— Я знала, что вы придёте, Ваше Высочество, — сказала девушка в белом платье вместо приветствия.

— Откуда? — удивилась она.

— Высшие показали.

Нелли вспомнила сон с цепями и масками и болезненно скривилась.

— Высшие порой показывают страшные вещи, не находите?

Идриана шла к Её Высочеству медленно, истинно-королевской походкой. Было что-то королевское и в строгой посадке головы, в осанке, внутреннем достоинстве, от которого отлетала любая грязь.

— Чем страшнее, тем больше их желание о чём-то вас предупредить. Высшие знают судьбу каждого. Но при желании могут изменить её… при вашем желании. Вам рассказать о том, что есть сейчас?

— Если не затруднит.

— Ваш возлюбленный словно из железа.

Нелли улыбнулась.

— Верно… он из рода Металлик.

— Металлик, не Металлик, всё одно. Он — сталь. Но и вы — сталь ничуть не хуже. Будете, как два клинка, биться друг с другом. Снова и снова, будто в бесконечном поединке. И поймёте, что любите, только когда раните насмерть.

— Как так? Глупости! Мы никогда не спорим всерьёз, — Нелли неестественно хохотнула, всеми силами пытаясь скрыть нахлынувший ужас. — Я знаю, каков Питер. Мы оба болтуны и иногда вспыльчивы...

— Оба — клинки, — повторила Идриана жёстким голосом. — Верить или нет, дело ваше. Я лишь пожелаю счастья. Но не вас я искала, Принцесса, а подругу вашу. Ради неё — выслушайте меня сейчас.

Нелли собрала волю в кулак и притворилась, будто слова нисколько её не задели. И снова — смех. Улыбаться без искренности она научилась совсем недавно, но быстро.

— За последнее время подруг у меня набралось — треть всей Дали. Какую из?

— Самую близкую и давнюю.

Тут напускная бодрость дала трещину.

За Джессамину Нелли не беспокоилась.

— Мия?

— Она, — кивнула Идриана. — Чёрный дым возле неё клубится. Это обычно смерть. — Затем она повернулась к надменно глядящей женщине: — Над вами, к слову, он же.

— Молчала бы, и сказала Принцессе «спасибо», что вообще к тебе подошла и слушает. И вы, Ваше Высочество, не слу…

Но бледность Нелли уже говорила за себя.

— Отчего смерть? Стрела, может быть? Сабля? Болезнь?

Чёрные глаза Идрианы холодили своей пустотой.

— Нет для человека врага страшнее, чем его отражение в зеркале. Душу убить нельзя, это всем известно. Но что вы скажете, когда душа — и есть убийца? Не ядов Мии Арфиалис бояться надо, не стрел — только самой себя.

— Но у неё всё хорошо. Лучше, чем когда-либо, потому что она…

— Влюблена. И это знаю, — горько вздохнула Идриана. — В Диаболиса.

— Нет! — возразила Нелли. — Посланник к ней приходил-то всего два раза. У неё другой…

— Пока Диаболиса нет, она нашла утешение в добродушном великане. Пока она счастлива. Смерть сгустится окончательно через пару лет. Тогда Мия уже выйдет за своего великана замуж, детей не будет — не подарит их судьба матери, которая живёт в себе. Когда поймёт, что в выдуманный мир не переселиться, а в реальном слишком пусто и серо, то… — глядя на лицо Нелли, белое, как василисковый свет, Идриана с тяжёлым сердцем закончила: — Да. Она сделает это сама.

Секунда громыхнула обрушивающимся на берег валом.

— Нет, — голос Нелли мог бы дать провидице пощёчину. — Что угодно, но не сама. Этого не может быть, Высшие не так… жестоки, — она не хотела, отчаянно не хотела признавать, что ощутила в предсказании истину.

О чём думала Мия у дождливого окна, пока они с Джессаминой под этим самым дождём играли с мальчишками? Почему задумчиво проводила тонкими пальцами по мокрому стеклу, пока они, смеясь, пачкались в лужах и радовались жизни?

— Пыль оседает в людских душах, — говорила Идриана, глядя в никуда, — и копится. Слой становится толще и толще, но убрать её не так-то просто. Люди отчаиваются избавиться от грязи. Она уже глаза им проела, а средства всё нет. Дышать невозможно. Люди задыхаются до лишения чувств. Они потеряны и как будто брошены. Это как заблудиться в трущобах ночью… страшно, если некому защитить — там ведь обесчестят, обворуют, а то и убьют. Страшно! В этом страхе они становятся подобны животным и выбирают самый лёгкий путь. — Её словно передёрнуло, но, сделав над собой усилие, девушка выпалила: — Они берутся за топоры.

— Вы, верно, говорите о какой-то другой Мии. Наша за топор точно не возьмётся, — со слабой усмешкой сказала Нелли.

— Можно обратить в топор даже слова. В топор или в лук — она ведь лучница? Молитесь, чтобы она этого не делала.

Нелли смерила Идриану пристальным взглядом — не человека, а смешение чёрного и белого цветов, ещё больше напомнившее Диаболиса — и поняла, что боится.

— Благодарю за предостережение, — как можно ласковее сказала она. — Не нуждаетесь ли вы в приюте?

— Нет. У меня своя работа и свой дом, чем никому не стоит интересоваться. — Больше Идриана говорить не стала, только развернулась и зашагала прочь, не оставив за Нелли права задать хотя бы вопрос.

— Да какой у тебя дом, заморыш юродивый! — кричала вслед женщина. — Жрёт, что дадут, спит на голой земле. Дом у неё есть! Помощь честных людей отвергает, нежить проклятая. Сама Принцесса! Сама Принцесса предложила, а ты!.. — и так, пока Нелли не велела ей молчать. — Но Ваше Высочество, смотрите на неё — смерть она мне предсказала! Видит, что кричу, так смерть сразу. Отомстить решила! Да я внуку скажу, он с этой мерзости шкуру спустит!

Нелли, уставшая от бесконечного громыхания, выпалила резкое:

— Если не хотите смерти, следите за языком.

Прошли часы, вечернее солнце обагрило улицы, металлические фонари и кучи снега пурпуром. Нелли, лениво плетущаяся по улицам, повстречала идущих за руки Мию и Курта, счастливых и румяных от лёгкого мороза.

— Не буду я с тобой по льду кататься. Давай сама.

— А то что? Раздавишь? — захихикала Мия, протянула руку к его носу и ущипнула.

«Ищет утешение в добродушном великане…» — говорила Идриана в её голове.

— Эй, ты чего так смотришь? — Мия невинно улыбнулась.

Нелли вяло и неправдоподобно улыбнулась в ответ. Парочка не стала задерживаться возле неё, отбежав дальше по белой хрустящей дорожке со звонким весёлым смехом. Мия слепила снежок и запустила, попав Курту в щёку.

— Ой! — он встрепенулся, потирая щёку. — Как резко… мне аж больно стало!

«Можно и слова обратить в топор — молитесь, чтобы она этого не сделала…» — Нелли не сводила с них настороженного взгляда, видя дурные знаки везде, даже в летящих по воздуху снежных комках.

Вечер залил небо кровью.

Она вернулась в саклю и провела вечер в угрюмом молчании.

«Бредни это всё, — убеждала Нелли себя, ложась на кровать — тётя не зря говорит, что сны — это страхи. Только страхи. А Идриана… мало ли на Иерсии гадалок? И кто сказал, что все предсказывают точно?»

Эти мысли понемногу успокоили её. Ночь она проспала без происшествий и кошмаров.

Дни были солнечными — одна радость рассекать с возлюбленными лёд или валяться в рыхлом снегу, не боясь простуды. Теперь уже они с Питером шли под руку, как вчера шли Мия и Курт, так же кидаясь друг в друга снежками, валя друг друга, купаясь в белом озере крохотных льдинок и вопя. Обыкновенное дело для зимних улиц.

Когда Нелли устала, то отошла к жёлтой скамейке, обессиленно плюхнувшись.

— Ох, посмотри, — сказал Питер, подсев рядом. — Похороны.

Она никогда не ожидала бы от себя, что так резко встрепенётся, сорвётся с места и побежит следом за небогатой похоронной процессией из экипажа, плакавших родственников, понурых детей в чёрных шерстяных пальто.

— От чего это вдруг? Вчера ещё здоровой была, — говорили бабы, перекачиваясь с ноги на ногу, будто бы гуськом.

— Да чего ж здоровой или больной, когда лошадь задавила? На льду поскользнулась, кобылка-то, и на неё…

— Кто умер? — спросила Нелли первое пришедшее на ум, догоняя экипаж с открытым верхом. На неё посмотрели так, что она поняла — её не узнали. Впрочем, это не имело важности.

— Серла её звали. На пашне работала, а чего?

Приблизившись к ещё не заколоченному гвоздями гробу в экипаже, Нелли увидела вчерашнюю полную женщину с рыже-каштановыми волосами. Красное от частого гнева лицо выбелила и облагородила смерть.

Глава 21. Целитель и предвестье Рока

— Жаль, что ты не оценила конец, — сказал Комиандр. Со стороны казалось, будто он обращался к мглистой пустоте лаборатории, но на деле он вспоминал Лерну и её недовольство после окончания дневника.

«Чем ты думал меня удивить? Из-за чего у Санджениса было безумие, например? И какие мысли насчёт продажи души Тёмному? Вместо ответов мы получаем истерику сошедшего с ума учёного. Дневник будто потерял половину страниц, притом те, в которых описано самое важное. Не понимаю, на что ты надеешься?»

— Смысл есть, — произнёс он вслух, задумчиво глядя на изумрудное мерцание колб. Скрипнуло кресло-качалка, будто случайно оказавшееся в напряжённой, почти азартной атмосфере науки, обилии стекла, полуразвалившихся старинных книг, химических реактивов. Такие кресла ставят возле камина в неизменной паре с овчинным пледом. Однако у камина желательны вьющиеся возле отца супруга и дети. Вот только жёны у Комиандра — книги, а дети — зелья; вот и кресло тоскливо скрипело в лаборатории.

Конец дневника Комиандр перечитывал помногу и в молодости. Всякая история имеет кульминацию. Кульминацию этой истории Тобиас словно в насмешку не раскрыл.

Некоторым событиям лучше оставаться похороненными под толщей лет. Однако, если не раскопать их вовремя, история преподаст повторный урок — это её неумолимое свойство. Предотвратить или усвоить ещё раз? Безрадостная история трёх иссушенных безумием людей закончилась сущей мистикой. Неудивительно, если знать, что Тобиас и Сандженис отдали души Высшим. Комиандр долгие годы изучал летописи. Где-то сказано — земля расходилась трещинами, поглощая живых существ. Где-то — что само небо упало и задавило собой тысячи и тысячи людей. Прелюбопытнейшей версией оказалось сомнение в истинности произошедшего. Якобы большинство бедствий — это видение. Тогда вставал опровергающий догадку вопрос: разве могло одно событие привидеться или присниться всем без исключения? Да и о продаже душ Тобиаса и Санджениса свидетельствуют памятники, стоящие в Дали по сей день — с эпитафией у каждого. У Санджениса «Страждущий потомок» и у Тобиаса «Величайшее сердце Дали». Две души отданы — разве мало, чтобы поверить в невозможное? Невозможное свершилось. Что же именно?

Комиандр вздохнул, лелея последнюю надежду.

«Одиннадцатое марта.

Давно не открывал дневник, потому что создан он был для плохого. Это и есть причина, по которой я забыл о нём почти на полгода. Высшие дали отдых перед новым испытанием? В солнечном сплетении колет ничем не объяснимый страх.

Рейв на всё сказанное отвечает пристальным взглядом.

— Не будет такого, — протянула мне как-то руку, чтобы взял. — Отец как-то говорил, течение уносит нас только потому что мы лежим.

— Покамест мы лежим, — усмехнулся я.

— Покамест нас не захватило течение. Зачем бы вставать раньше времени — только силы истратишь, — она отправила мне в рот последнюю дольку яблока, потом позвала спать.

В ту ночь страсти не было, как обычно после разлуки в несколько недель. Я просто стал целовать в губы без надежды на большее. Наверное, поцелуй — это тоже общение, раз люди подчас делают это часами, отчаянное желание говорить не словами, а чем-то внутренним. Чудится мне, так я говорил. Благодарил за то, что слушает. И понимает. Кто будет смотреть таким пристальным, хватающимся за душу взглядом, не понимая? Наверное, именно поцелуем спросил, какое всё же течение нас захлестнёт. Что за рок? Моему крайне своеобразному сознанию померещилось, будто она ответила. Опять убедила, что всё будет хорошо.

Когда, смеясь, рассказал об этом за завтраком, то Рейв… поверил бы кто-нибудь, что она кивнула?

Семнадцатое марта.

Вряд ли, оторванный от опытов и забывший о прямом назначении лаборатории, я мог подумать, что давние записки вернут меня обратно в эту пучину. Как известно, оружие Иерсии нам не подошло. В частности, химическая смесь, провоцирующая выстрел из совсем крошечного — в сравнении с привычным, разумеется — металлического оружия.

Сандженис смотрел на роскошь Иерсии с алчностью. Всё, что делает их жизнь лучше, должно принадлежать и нам. Так у нас появились рельсы, мы продвинулись в физике, химии и даже литературе. Казалось бы, мы жадно глотали всё, чем поил нас этот великий мир… Но выстрел револьвера не мог изгладиться из памяти Санджениса.

Как-то раз мы говорили с ним об оружии. Войну нельзя закончить раз и навсегда, её можно только прекратить — говорил мне король, ни разу за своё правление не встретивший даже обыкновенного восстания. Однако дитя покоя слишком хорошо усвоило уроки предков и слишком боялось их повторить. Не действует порох, решил он, будем совершенствовать то, что есть. Будничное напоминание, что наш мир наделён магией и уже оттого выигрывает у Иерсии, его не успокаивали. Нужно создать непобедимое оружие, говорил он, даже если с виду это будет обыкновенный меч. Но — соединить в клинке твёрдость и прочность, столкнуть две дополняющие друг друга части, изобрести совершенство.

Интерес боролся во мне с осознанием житейской истины о недостижимом идеале. К горести или к счастью, но он победил. Сколько ни мирись с несовершенством мира, рано или поздно ты заметишь, что именно те, кто больше всего мучим этим несовершенством, и двигает мир вперёд.

Глупо было бы думать, будто это лёгкая задача. Годами я изучал свойства различных материалов и делал заметки. Подразумевалось, что целью моей было совершенствование металлических свойств. Сталь прочна и пластична, но недолговечна. Со временем ржавчина пожирает её, а удары притупляют клинок, сколь хорошим бы он ни был. Устойчивость к коррозии и твёрдость при сохранении текущих свойств - вот, что сделало бы сталь совершенной.

— А что долговечно? — вопрошаю я Ламину, сидя вальяжно. — Хотя бы относительно?

— Камень, — откликнулась она.

— Если твёрдость играет на пользу долговечности, то да. Камень… горные породы. Базальт, габбро, сиенит? — перечислял я, запрокинув голову.

—… гранит, — предложила Ламина.

— Самая твёрдая горная порода. Есть ещё и алмаз, но будь алмазов в нашем мире столько же, сколько гранита, я бы ещё подумал. Итак, какова наша цель? Передать стали свойства гранита? — Звучит это фантастично. Что ж, придётся перешагнуть через границу реальности. И правда, к чему она сейчас?

— Скорее, наложить сверх обыкновенных металлических. И не все, а одно — твёрдость.

— Вычленить нужное из каждого компонента, — я встал и подошёл к простиравшимся прямо до двери шкафам с величайшим разнообразием веществ. Искра мысли раздулась в пожар вдохновения. В одной коробке имелся образец красного гранита. Твёрдый, мелкозернистый, кусок поблёскивал в свете масляной лампы тысячью граней.

— Идея? — Ламина подкралась ко мне. Ответил, что она, кажется, сама мгновение назад всё озвучила: вещество или же зелье, придающее твёрдость гранита любой другой материи.

Тогда же набросал примерный план и нужные ингредиенты. Копался в фолиантах ночь напролёт, до четырёх утра — так сказала Ламина, нёсшая дежурство и прибиравшая в лаборатории, пока я усердствовал над неведомым. Увидев, что я заснул прямо на книге, отвела полусонного меня на кушетку.

Восемнадцатое марта.

После бессонной ночи срочно требуется отдых от едва начатого исследования. Будто вдохновение иссякло, как у творческих людей. Голова ныне совершенно пуста. Возвращаюсь в привычное русло придворного целителя. Чинно навещаю Санджа, потом Каррина с его невестой, юной медово-рыжей Флейм, язычок которой под стать язычку пламени — ласкает, но жалит. Ледяное спокойствие Каррина к подобным проверкам на прочность покорила её и влюбила окончательно. Ходят слухи, за ней ухлёстывает какой-то вихрастый молодой человек, пишет письма и просит «вернуться к своему истинному счастью». Обо всём поведал мне Сандж, которому поведала его молоденькая жена, которой поведали её фрейлины, которым поведал ещё невесть кто, а тому поведали, должно быть, сами Высшие. Каррин решил не допускать пылкого поклонника его будущей жены ко двору.

Одно меня радует безоговорочно: Сандж медленно возвращается. Он стал больше шутить и общаться с посторонними, меньше зарываться в книгах. Выходит на люди почти с той же улыбкой, что прежде. Полностью Сандженис не вернётся никогда, но некоторые черты молодого и весёлого Принца-бродяги проскальзывают. Это даёт мне надежду.

Двадцать шестое марта.

Взял…»

Тут Комиандр оторвал от строк взгляд. Для знающего наизусть последние отрывки дневника — ничего неожиданного. Возразить Лерне представлялось возможным: дневник Кровавого Гения окончательно убедил в связи Красной Диадемы и Сапфирового Ожерелья. Как и в необходимости добыть последнее. Он с быстротой лани подошёл к шкафу, ловко достав ключ и повернув три раза. Длинная дверца скрывала за собой полки, на одной из которых расположилась добытая чуть больше года назад Красная Диадема. Некогда писалось, что корона эта сияет на головах женщин с даром василиска Дали ярко-алым ореолом. С самого начала он заметил: рубины тусклы. Но быстро обвинил в этом то ли пыль, то ли грязь, или недостаток света. Однако в Тандеме, при свете и очищенная, она тоже не обрела былую красоту.

Диадема медленно опустилась на поверхность стола, понурая и затухшая — как убедился Комиандр, от одиночества. Тобиас объяснил это как нельзя лучше.

«Кадентия не наделила даром собственную драгоценность, однако замечаю потрясающую вещь! Оба предмета в моих руках, и оба источают какое-то мистическое свечение изнутри. Будто масляная лампа в стенках драгоценных камней или цветном стекле.

Эксперимент: отдал Сапфировое Ожерелье Пирту и попросил уйти как можно дальше от лаборатории, следя за силой его свечения. Прошло чуть меньше получаса, Пирт вернулся с ожидаемым докладом: свечение сапфиров гасло по мере отдаления. Как и Диадема — у меня в лаборатории.

То, что реликвии зависят друг от друга, очевидно. Сама Кадентия говорила — это их с Анеттой связь. Но Диадему Анетте она заколдовала частицей собственного василискового дара для защиты (хотя как её беспомощная, обездвиженная сестра могла бы ею воспользоваться?). Значит ли это, что Сапфировое Ожерелье тоже имеет какой-то дар — скрытый? Притом явно не василисковый. Объяснил всё Каррину и выпросил разрешение извлечь из Ожерелья хотя бы один сапфир для изучения. К сожалению, результата нет. Не могу ничего углядеть — с виду он совершенно обыкновенный.

Изучение моё притормозили. Не могу найти нужные, так сказать, идеальные компоненты, чтобы полученное варево не повреждало поверхности вследствие химических реакций — особенно металлические. Что ж, не смею торопить Высших, раз их воля такова.

Встретил на днях очаровательную зеленоглазую брюнетку в одном из внутренних дворов дворца. Вокруг телеги, лошади, солома, и она стоит одна, несколько растерянная, будто не понимает, что забыла среди пыли и потных рабочих, совершенно не красивых. Смотрела на меня, не отрывая глаз. Изящно запрокинула голову и приоткрыла рот, словно не зная, как начать разговор. Но я её опередил. Знакомство завязалось легко. Не с каждым такое получается, особенно у меня. Пусть на мои вопросы она отвечала коротко, зато всегда — заинтересованно. Её зовут Мелли. Молодой пухлый конюх смотрел на девушку влюблёнными глазами, но стоило ему подойти, как она с брезгливостью аристократки увильнула. Многие засматривались, и не диво. О, эти два нефрита… Что-то тянуло меня назад во двор — далеко не сразу признался себе, что именно. Супруга чинно ждёт меня дома, верная и преданная. Я должен был прийти в наш дом и объясниться. Смущение и мучительный стыд. Госпожа Веттель была на кухне, когда я вошёл с ней, напряжённый и готовый ожидать чего угодно. Воистину, есть то, над чем мы не властны, а Мелли покорила меня всего за несколько дней знакомства, заставив провести с ней ночь, полной ласк. Широко распахнув глаза, жена воскликнула «кошечка!» и взяла прелестницу на руки. Дама, к слову, похожа на мою супругу — чёрный окрас шерсти (у кого — волос), ласковый нрав и толика истинно-женской проворности. О, теперь мы разделяем постель втроём!

Двадцать второе июня.

Давно же я не писал тут.

Вернулся домой спустя три с половиной недели. Рейв потащила меня на невесть какие танцы по случаю невесть какого праздника (о каждом празднике узнаю, либо вспоминаю лишь благодаря ней), обвиваясь вокруг и выпрашивая согласие.

Весь день спрашивал о точном времени для того, чтобы она вывела меня под полночь. Душно было. Тепло, ни травинки не шелохнётся. Не зря лето. Сама надела платье с кружевами, волосы собрала в причёску-узел, из которой словно бы невзначай выпадает пара изящных чёрных локонов. И весёлая идёт, глаза блестят.

Уже не вспомню, что за праздник. Она произнесла какое-то двойное название по нескольку раз, но из головы тут же выветрилось (приношу извинения, дорогая супруга, сейчас мои мысли больше заняты пресловутым гранитом, давно пора привыкнуть). Да, впрочем, не важно. Рейв явно знала, куда шла, потому что её веселье тотчас подкрепилось украшенной чучелами и лентами площадью, где люди уже отплясывали вовсю. Дети шустрыми зверьками путались под ногами в попытках повторять танец взрослых. Торговцы с вином в бочках, наряженные в красное и жёлтое шуты заражали округу смехом (даже меня — диво дивное!). Каким-то беспричинным, но ошеломляюще весёлым — детский хор, хор взрослых, уже напившихся — почему, казалось бы, и нет? Смейся, просто потому что. Потому что это хорошо. Потому что это согревает, даже при своей вопиющей глупости и бессмысленности. Впрочем, отсмеявшись минуту, я понял, что хихикаю снова, не говоря о Рейв — о, несколько раз я попросту удерживал её от падения на землю. Один раз даже не удержал.

Итак, мы досеменили до танцующих, уже согнутые пополам.

— Чего смеёшься?

— Не знаю. А ты?

— Не знаю. А... ты?

И новый приступ. Если выбирать между безумием обыкновенным и безумием весёлым, совершенно очевидно, какое приятнее. Существуют жидкости и травы, которые, если стереть их в порошок, вызывают приступы радости. Однако заверяю тебя, мой несуществующий читатель, которого я иногда позволяю себе вообразить: ничего подобного из лаборатории в дом я не тащил. Клянусь нашей кошкой!

Супруга зовёт нудным за то, что я пытаюсь всё препарировать: разрезать, разложить по частям для подробного изучения. Даже причину, из-за которой мы той ночью смеялись.

Впрочем, вернусь: я дошёл, ни разу не упав. Пока раздувался от гордости за железную стойкость, Рейвена мгновенно куда-то ускользнула. Показала, думается, кто здесь по-настоящему устойчив.

Иногда я даже думаю, спит ли она по ночам. Кажется, я начинаю понимать, почему она так бесцеремонно врывалась в лабораторию во дворце. Она с ума сходила, но должна была найти себе занятие, с кем-то поговорить, куда-то пойти.

Сейчас она ускользнула от меня к стоящему поодаль деду.

— Раз внуков сегодня нет, я могу, — донёсся до меня её голос. — Держитесь. Я буду медленно.

Мне досталась застенчивая девица. Миловидная, но двигалась так, будто впервые танцует. Пришлось остаться на несколько песен, чтобы закрепить её успехи. Мелькание юбок, восторженные возгласы, торговки с кружками эля и широкими улыбками, перекрикивающие друг друга — всё пестрило в глазах и звенело в ушах. В воздухе мерещились искры, а ходил я, словно по воде, покачиваясь на гонимых ветром волнах. Рейв вела хоровод с двумя молодыми девушками, и вместе они закрутились так быстро, что еле устояли на ногах. Видит Бог, моя супруга блистала: оставила того дедулю со слезами умиления на глазах (что же она ему такого наговорила?), купила всем детям пирожных и карамели, оставшись совсем без денег, предложила игру в ручейки, за которой я несколько устало наблюдал издалека. Вскоре ручеёк разросся бурной рекой очередного танца. Рейв как-то учила меня танцам простонародья — говорит, маленькой сама отплясывала на праздниках. Это не дворцовые балы, где не дай Боже явишься без перчаток или станцуешь с одной и той же дамой более двух раз, иначе придётся непременно жениться (словно ты её обесчестил и сделал дитя)! Здесь иное. Не то чтобы я вышколен недостаточно для учтивого кавалера, но перевёрнутый мозг в стенках моего лошадиного черепа изволит забываться (как, говоришь, тебя теперь зовут, жена моя?). В ту ночь пресловутый орган в черепе перевернулся раз десять. Рейв нашла меня, поводя плечами, и потащила за ряд хибарок, где мы остались наедине, предавшись страсти.

Вышли снова, держась за руки для равновесия. Это всё вино (до развлечения подле хибарок мы ходили ровнее, ну да ничего). Журчащая мелодия дудки раззадоривала, обнимала со спины, ласково тёрлась о кожу, легонько щекотала — Рейвена точно смеялась от этой щекотки. Половина танцующих были благодарны ей сегодня — кто-то за пирожные, кто-то за танцы. Дети волочились за ней, тягая за юбку, пресловутый дедуля нашёл её и вручил розу. Придя домой, мы уснули, даже не раздевшись.

Пятое апреля.

Дома никого кроме нас двоих, Ютт попросился гулять. Опять... странные разговоры без слов. Странные настолько, что даже писать неловко, иначе во время перечитывания точно сочту себя идиотом. Иногда прихожу на кухню, слыша стук ножа. В наваждении подбираюсь вплотную и, пока она хлопает глазами, отвожу её руку в сторону, затем беру в свою ладонь. Затем шаг назад. Нарочитая медлительность. Так она проникается, чувствует мои движения и делает свои — подступает, когда я пячусь, и наоборот. Тоже медленно, тягуче, словно льющаяся с ложки патока. Скорость разрушила бы это хрупкое, почти неуловимое состояние. Шаги, шаги, ещё, и вот уже почти полёт. Она с лёгкостью подхваченного ветром листка делает разворот, ласково задевает меня плечом и удовлетворённо прикрывает глаза. Музыка… что ж, хватает и тишины. Довольно громкой — аж уши закладывает. Расходимся, будто ничего не произошло. Она отворачивается, как ни в чём ни бывало, и дорезает морковь, я иду в домашнюю лабораторию и сажусь за очередной фолиант.

Седьмое апреля.

Дурной сон. Я опять осознавал происходящее, то, что оказался возле бурлящей Миллаизы — то ли в сумерках, то ли на рассвете. Ревущие брызги доставали до штанин. Подошёл ближе и присел — никогда не видел столь быстрого течения. С каким-то нехорошим чувством в груди (отголоски страха? Того самого, предвещающего рок?) отметил, что река ведёт себя, как доведённая до истерики женщина… А ветра нет. Деревья спокойны, трава клонится в сон. Одна вода — теснится в русле, так и мечтая вырваться и захлестнуть округу. Но она должна течь, как раньше, иначе потеряет воды… саму себя.

— Не пугаешься? — прогремело надо ушами до боли знакомым «разноцветным» голосом.

Я обернулся, но сил встать почему-то не нашёл. Хотел приподняться с камня — рука, опиравшаяся на камень, подкосилась, и я упал обратно.

Он поравнялся со мной и присел рядом, глядя на реку чёрными, как само забвение, глазами.

Внезапно я засмотрелся на сочетание угольно-чёрного и чистейшего белого. Диаболис, очеловеченная форма первозданной мглы.

— Скоро, — я догадался, наконец-то догадался о сути моих тревожных дум, — я что-то в неё уроню? Ты говорил мне. Это и есть мой рок. Неужели... неизбежно?

— Не слишком жалую это слово. — Диаболис ухмыльнулся. — Иногда в любви к нелюбимому можно встретить истинное счастье. По-другому это зовётся долгом. Он совершенно невыносим, особенно поначалу. И лишь спустя время ты поймёшь, что он стал частью тебя. Надеюсь, тебе удастся испытать это чувство примирения.

Он ушёл, и я понял, что вижу его в последний раз.

Восьмое апреля.

Пора возвращаться во дворец. Прошла неделя с лишним, на большее время задерживаться уже неприлично. Кошка тёрлась о ноги усердно, как никогда раньше. Удостоверился у Рейв, что она сыта, но нет, с каким-то дюжим, почти злым упорством она буравила мои лодыжки.

— Домой хочется… — сказала Рейв, не отрывая взгляда от окна, где сквозь тёмные небесные сгустки прорезались молнии.

— Домой — это куда? — А вот это было любопытно: уж не по дворцу ли моя бывшая королева соскучилась? Или же…

— В усадьбу Веттель. Я любила этот дом.

— Что понадобилось тебе там спустя столько лет? — то ли попросту рассуждает, то ли даёт тончайшие намёки на что-то, мне пока не ясное.

— Неважно, — отвернулась.

— Мы съездим туда, если хочешь. — Я обнял её. Она не смотрела мне в глаза, убегая взглядом к далёкому кухонному окну, что разливало свет по всей длине коридора.

Нам спокойно, танцуем без музыки, говорим без слов, парим над миром. А сегодня меня почему-то тошнит.

Споткнулся на пороге из-за того, что засмотрелся. Привычный овал смуглого лица, волны чёрных волос блестят в золотом закате, два тёмных глаза. Хотел бы я запомнить это…

Бред. Будто она мертва! Это всё неуёмные, дурные мои мысли. В лаборатории тишина, но словно какой-то кукловод дёргает меня за ниточки, и чувства вздрагивают.

Тридца… к Тёмному. Не до числа. Не помню.

Одним Высшим известно, сколько времени я тут не писал.

Каррин наш убит. Защитник наш благородный. Я держал его на руках, принимая роды Рейв. И теперь держу. Он теперь совсем большой и очень высокий. Он застыл.

Сандженис в ответ на известие стал визгливо смеяться, потом заплакал, потом лёг в постель. Он не встает до сих пор. Бредит.

Проклятье. Описывать всё будет означать пережить это снова, а на это моих сил нет.

Дерент в опасности. Дни и ночи провожу с ним, только бы не подложили яд в пищу, только бы за поворотом не застали с острием… Хотя о чём это я? Свержение власти Стелспатиумов? Бред. Осторожность говорит во мне, что теперь и Дерента нужно охранять. Он мальчик милый и совсем не жёсткий, у него нет конфликтов. Это стальной стержень Каррина вызывал гнев. А Дер…

Я зарыт в подозрениях. Хочется верить, что безосновательных. Это произошло от простой ревности, если верить официальной версии. Только ты бы, родная моя, в это не впуталась. Иначе явишься сюда и, чего доброго, раскроешь свою личность. С тебя станется, такая уж ты мать — воинственная. Я не знаю, кого подозревать, а кому верить. Расследование велось, а потом резко пропал и сыщик. Через несколько дней после того, как дело раскрылось. Беднягу нашли убитым в собственном доме. А этого Рамилина, убийцу, нашли со стилетом в животе, который он сам туда и всадил. Пылкий юноша, влюблённый в невесту Короля… возможно, он. Я вполне верю. Кукла ведомая. И одержимая, а как же ещё. Одержимый человек суть ведомый. Мне ли не знать?

Пришлось поехать к Рейв. Она слушала, а потом упала на колени. Рассказал и про ревность, и про колотые ранения, и про то, что убийца найден и мёртв. Услышав, что теперь место Каррина займёт Дерент, она вскочила и приказала не покидать его ни на секунду, иначе она сама явится во дворец ценой собственного разоблачения.

Рейвена хотела видеть Дерента, плакала, говоря, что скоро убьют и его тоже, и она должна быть с ним. Не знаю, каким чудом мы с Юттом её угомонили.

Диаболис сказал — принять. С радостью! Прими и ты, слуга, плевок в твоё мраморное лицо.

Помогите мне, Высшие, Боги, демоны, кто-нибудь.

Рейвена как-то говори

Бред. Какой же бред! Не голова у меня сейчас, а комната после землетрясения. Мысли соскользнули с положенных полок и обрушились на пол. До чего бредово звучит, но всё-таки точно. Силой я не наделён ни в мускулах, ни внутри. Вместо этого Высшие наградили умом, который меня же и погубит. Что за несчастный, неправильный я человек? Искорёженный, больной рассудком?

Что ж, Кровавый Гений. Ты это заслужил.

Триндия умерла. Она ведь, бедняжка, на сносях была. Сандженис ликовал, носил её на руках. Если будут брат и сестра, говорил, назовёт их Руллой и Мидленом. Близнецы его душу отравили. И мать. Она, скорее, ложку с ядом в рот совала. Ведь есть не только яд, но и отравитель?..

А теперь они тоже мертвы от отравления, как будто снова, как будто он опять потерял брата с сестрой, ещё одних Руллу и Мидлена. Он плачет. Бормочет что-то невнятное. Шепчет о матери, что во второй раз убила их тоже она. Взываю к разуму (хотя какой здесь может остаться разум?) говоря, что она давно мертва, а он упорствует — нет, она воскресла и злобствует.

В такие моменты я начинаю верить, что не так уж я и слаб.

Который день забываю проставлять даты.

Поехать, что ли, к Рейвене. Остаться там и Дерента с собой забрать.

Я опять не помню число. Пишу прямо в экипаже, буквы скачут галопом. Казалось бы, зачем писать и кому оно надо, но мне надо. Не с кучером же… дневник, в отличие от людей, поймёт.

Мы пришли в дом, а Рейвены нет. И Ютта нет. Дверь закрыта, но не заперта на ключ. Она ушла. Я один, ищу их. Кучер косится на меня и спрашивает, с кем я постоянно разговариваю. Долго думать не надо: нас в экипаже двое, а раз не с ним, так с собой.

Дома, на тумбе у порога, она оставила мне письмо. Оно возле меня, в сумке. Сказала, что любит меня больше жизни и просит прощение за один давний обман. Мы с Санджем всё же не зря обвиняли её в краже тех двух банок с кровью Кадентии. Это была она, она и Ютт, конечно же, её бездарный слуга-хвостик! И спрятала в усадьбе Веттель! Две банки. Написала, что возьмёт с собой одну, оставив остальное Ютту. Зачем? Куда?

Дурная! Родная! Моя несчастная, обезумевшая от горя супруга.

Неизвестно, сколько времени прошло с тех пор, как она ушла. Стало быть, она успела съездить в усадьбу и забрать банки. Велел кучеру везти во дворец. Он совсем ничего не понимает. Хмурится, думая, что я идиот — здесь он почти прав.

Провёл вечность (хотя по словам извозчика — всего пару часов) в этом проклятом экипаже. И вечно задаю каждому вопрос, не видели ли Джуну Веттель, женщину старше тридцати, смуглую, с тёмными волосами и карими глазами. Королеву, чью смерть я сам когда-то подстроил. А теперь боюсь встретить смерть настоящую.

Я вижу тебя иногда, когда дремлю. Над нами греет солнце. Ты всё-таки носишь в животе дочку. Каррин жив, и его жена тоже беременна. Ты смеёшься, рассуждая, как нелепо, что его дочь будет старше его же сводной сестры.

Но река отберёт, и жить, жить невмоготу.

Голова болит, ноет. Возница отчаялся, уже жалеет меня. Ни он, ни я толком не ели. Он-то, может, и подъедает, но я возвращаю что жидкость, что еду. Ранняя стадия сумасшествия. Хотя!.. С ранней я родился. Сейчас — самая запущенная. Хуже только смерть. Или лучше? Лучше, наверное, чем такая жизнь.

Рейв, неужели всё? Самый конец? И ты уже на той стороне, где без смерти мне тебя не достать? Тогда больше не о чем волноваться. Вы все уже там. Вот подождите немного, и я приду».

Последние строки дневника Тобиаса Санарена, одного из величайших учёных Дали. Комиандр откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза.

«Он писал это в полной истерике. Не мудрено, что историки так ничего и не поняли, как и мы с тобой», — ворчала Лерна.

Он взглянул на неё — лежала под белой простынёй, своим обездвиженным снотворными веществами телом являя превосходные результаты.

— Но согласись, за сердца с магией и зелье, ставшее позже Гранитеррией, мы должны благодарить именно его, — он обратился к лишённой сознания Лерне так, словно всерьёз ожидал пристыженного ответа. — Особенно ты, мой друг. Обаятельный, великодушный, но совершенно одержимый. Совсем как Тобиас.

***

Время во сне застыло на хрупком миге, когда день, ещё ясный и солнечный, робко переступил за грань вечера. Небо сгустило голубизну, выбелив рваные пухлые облака. Солнце кралось по лакированной мебели изящными золотыми руками. Гладило по макушке задумчивого Санджениса, оставляло отпечатки на массивном столе, обитом бархатом кресле, мелькало и на страницах книг, разбросанных по всей опочивальне так, будто книжного шкафа в ней не стояло.

Он мог то резко встать с кресла, окидывая пристальным взглядом широкое окно, то сесть вновь. Наблюдательница сна находила это подозрительным. Иногда на Дину обрушивался поток чужих мыслей и ощущений, в котором за множество попыток, то есть снов, ей пришлось научиться плавать. Но она смотрела на отрёкшегося от престола Санджениса и не могла успокоиться.

— Пирт! — воскликнул он, опять приподнявшись с кресла, увидев в дверях одного из помощников Тобиаса Санарена, рыжего молодого целителя в белом халате. Тот вошёл, держась нарочито ровно, чтобы не выдавать волнения. — Докладывай. Как успехи?

— Большую часть времени у подопытной очень сильные головные боли, иногда она чувствует в области мозга нечто вроде щекотки. Как если бы щекотали живот или шею. Эти два ощущения чередуются, доводя её до истерики.

— Хорошо, — Сандженис прервал целителя, едва ему наскучил доклад. — А результат? Я нанял несколько сильнейших заклинателей. Опиши каждое ваше действие в лаборатории. Не девчонки. Ваши.

Пирт опять вытянулся и чуть качнулся, скрывая волнение.

— Работа идёт. Над головой подопытной сгущается магическая дымчатая субстанция серебристого цвета. Она похожа на туман. Изображение на ней также есть, но пока расплывчатое. И звуки есть, но сильно искажённые. Больше это похоже на вой с шумом. Мы надеемся на само человеческое мышление. То есть — произнесёшь имя кого-то близкого, и в голове предстаёт его образ. Тут-то мы вырвем его прямо из мыслей и рассмотрим сами.

— Хорошо, — голос Санджениса также поддерживал сказанное.

«Сбор воспоминаний, — поняла Дина. Невербальное заклинание на вычленение воспоминаний не знало имени собственного создателя. Им явно был не Тобиас, хотя кто-то приписывал это ему — главным образом, из-за времени изобретения. — Так оно было сделано в секрете! — у неё захватило дыхание. — И не Тобиасом, а его помощниками под предводительством самого короля…»

— Это плоды долгой работы, — ответил целитель, то и дело поправляя на себе белый халат. Пресловутую работу они начали спустя пару месяцев после восхождения Каррина на трон. Пирту повезло вовремя понять: лишних вопросов королю задавать не стоит. Знания и их разносчики подчас опаснее бойца с кинжалом, а потому — желанные гости для загробного мира. Он кивал на каждое королевское слово. Играй на одного кукловода, но ври при этом другому, что играешь на него, лишь бы ни тот, ни другой не трогали.

Пусть сами решают, как друг друга уничтожать.

Время закружилось вихрем, и новый виток его спирали предстал перед наблюдательницей тёмной комнатой с низким потолком и грубо сколоченной мебелью. На этот раз за серым окном моросил дождь.

Напротив переодетого в крестьянина Санджениса сидел златокудрый юноша в простом непромокаемом плаще. Привычное выражение надменности или раздражения на круглом лице сменилось потрясением — он раскрыл рот, как проглотившая жвачку корова.

— Не ваш сын?

— Нотт говорил ещё давно, но Тобиасу я верил больше, — Сандженис сидел, облокотившись на стол. — Даже тогда Нотт имел неоспоримые доказательства в виде их внешнего сходства. Дар мой? Не совсем. Это Нотт тоже учёл, оправдав вдобавок причину исчезновения банок с кровью. А вот это уже, пожалуй, весомое подозрение.

Торжественный взмах руки повлёк за собой помутнение пространства, затем пятна, сложившиеся в картинку тёмного коридора и просвета в конце. Дощатые, не очень-то роскошные стены, кухонное окно с клетчатым узором и два силуэта, яростно машущих руками.

— Они говорят о вас, — понял мальчишка, несколько раз услышав сокращённое «Сандж».

Затем раздалось тихое «уйди отсюда, Дерент, нас услышат»… и силуэты внезапно слились в поцелуе. Высокий худощавый мужчина с собранными в хвост светлыми волосами прижимал к себе облачённую в шаль женщину с чёрными локонами.

— Не узнаёшь ли, что за люди?

— Господин Санарен… — узнал мальчишка мгновенно. — И…

Глядя на женщину, он не мог поверить увиденному ещё долго.

— Её… Её величество Рейвена? — Золотые локоны дёрнулись при нервном кивке.

— Удивлён? — процедил Сандженис. — И я тоже. Был. Потом припомнил беднягу Нотта, оставшегося без головы... У меня словно провалы в сознании. Бывает, не помню ничего. И власть я из-за них потерял. Но… злость меня держит. Она меня и вернула.

Синие глаза почернели так, что, казалось, зальют тьмой и белок. Демон — но на это раз он был послушен, твёрд, незыблем. Его не уничтожила повторная пересадка. Он существовал и до первой, но она его усилила.

Демон с лицом матери.

— Я подозвал Каррина однажды — когда мои люди уже изобрели короткое и мощное заклинание по выуживанию образов прошлого из памяти. — Сандженис подошёл к окну. — Он говорил что-то о Тобиасе и своей якобы покойной матери, пока я шептал заклинания и исподтишка брал всё, каждую мысль, каждую картинку в его воображении. Всё, что он представлял при упоминании его имени. Каррин постоянно жаловался на неприятные ощущения и чесал макушку, так ничего и не поняв. Я узнал весьма интересные вещи, которые лишь доказывают правоту Нотта насчёт их романа. А потом наш славный государь подписал документ о заключении брака между Джуной Веттель и Тобиасом Санареном. Тайно, чтобы обойтись без лишних хлопот из-за интереса народа и знати к Тобиасу и его личной жизни. С Джуной, якобы дальней родственницей королевы, в которую переименовали мою неверную супругу… — Сандженис сощурился, оставаясь пугающе спокойным. — Они оба давно в сговоре. Посадили на трон, принадлежащий мне и моей матери, своего ублюдка.

Юноша, прозванный Рамилином, поджал губы, и в глазах можно было увидеть огонь.

— И теперь я прошу тебя о помощи, — обернулся Сандж. — Я наслышан о вашей страсти к невесте короля. По-моему, у нас с вами преграда в виде одного и того же человека.

Рамилину не требовалось ни слова более. Он встал, со скрипов отодвинув стул, и вздёрнул голову.

— Я прошу Ваше Величество только об одном: чтобы она досталась мне.

— Девчонка? — выпалил Король, но тут же исправился: — То есть, Саррана Флейм?

— Узаконьте наш брак после того, как я это сделаю. Я не требую никакого вознаграждения в деньгах или высоком посте, ничего.

— Но-но, дорогой, — по губам скользнула улыбка, — не нужно спешить. Ты, должно быть, подумал сейчас, что убьёшь Каррина этой ночью, чтобы уже на следующее утро сделаться мужем его наречённой и зажить счастливо? Да кто ж тебе это даст?

Насмешка в интонации Санджениса заставила юношу засомневаться.

— Но ведь… вы обеспечите мне должную защиту?

— Разумеется, но в конечном счёте всё зависит от твоей осторожности. И послушания.

— Послушания?

— Конечно же, ведь едва ли ты имеешь опыт убийцы и сделаешь всё наилучшим образом. Жди моих указаний. И не нужно крови. Мужчины презирают яд, они убивают прямо — а кто при таком раскладе подумает на мужчину?

— Я хотел бы убить его сталью, — процедил Рамилин.

— А я бы хотел, чтобы мои брат и сестра близнецы жили, чтобы отец не умер от заразы, а от старости, чтобы друг, которого я звал братом, не ложился с моей женой. Но кого из нас Высшие спрашивают?

— Слушаюсь, — молвил юноша, склонив голову с золотыми кудрями.

С того разговора Рамилин не находил себе места, пребывая вне дворца: Каррин приказал не допускать его ко двору, и к Сандженису он проник тайно. Встретились они в помещении подвальном и неприметном, недалеко от внутренних дворов дворца, возле чёрных ходов. Отрёкшийся Король обещал письмо через день, но прошла уже тихая дождливая неделя; с трудом прождав вторую, Рамилин явился в лохмотьях собственной челяди, стянув непослушные кудри на затылке. Ревность и желание поскорее свершить задуманное дурманили хлеще вина. Ему снился Каррин с перерезанным горлом и прелестная рыжеволосая Саррана, девушка-лиса с раскосыми глазами и хитрой улыбкой.

Когда он нашёл Санджениса, тот, казалось, его не узнал — несмотря на спущенный капюшон, кудри, что Рамилин распустил и напоминание о… письме.

— Какое ещё письмо? За кого ты меня принимаешь? — недоумевал Сандженис. Тогда Рамилин наклонился над ухом и сказал прямо. — Не знаю, о каких небылицах речь, да и знать не желаю. Убирайся отсюда, иначе в этом тебе поможет стража.

Но Рамилин сохранял спокойствие, догадываясь, что за ними шпионят...

… пока один из целителей не изобразил пожатие плеч со словами «У нашего короля давно умственное расстройство, повлекшее за собой провалы в памяти. Он не узнаёт даже меня или не помнит, какие вещества я говорил ему принимать».

Больше Рамилин думать не стал. Яда у него не было, советчика он потерял. Он скитался во внутренних дворах, выжидал нужного мига. Он проскользнул мимо стражей под видом челяди — золотые кудри сбивали с толку многих, в тёмную опочивальню Его Величества Каррина, собственные сомнения, раз за разом твердя себе, что вершит благое дело и разоблачает великую ложь. И помнил девушку, которую должен заполучить в конце.

Сначала одно ранение, потом другое — он шептал про Тобиаса-предателя и Рейвену-обманщицу, про их незаконного сына с дурной кровью, ощущая теплоту оной у себя на ладонях.

Когда вернулся разум, молнией пронзив тело, Рамилин отпрянул от Каррина, вернул обагренный стилет в ножны и поспешил скрыться. Он бежал долго, с рваным дыханием; бежал, потеряв разум, по полям, улицам, не откликаясь на своё имя. Страхи закружили над ним стаей оголодавших стервятников, прорезали небо чёрными перьями, отбрасывая такие же чёрные тени. Каррин преследовал во сне, вопрошая о причине, о ревности… об отце. Рамилин молил Высших о смерти. В бредовых видениях и заунывном многоголосье совести на него смотрела мать, побледневшая от горя и скорби, пристыженный, но печальный отец, Саррана…

Люди, посланные очнувшимся Сандженисом за убийцей, нашли его, полуголого, на берегу реки и убили его же стилетом, вложив ему в руки и вскоре скрывшись.

Он почти не ощутил боли.

Сандженис остался доволен: все безропотно приняли смерть за самоубийство. Для того и вызвал глупого пылкого Рамилина — мало ли жизней сгубила ревность? Ревность и оправдает смерть короля, отведя от истинного зачинщика.

Во время провалов памяти отец, однако, плакал.

Однажды шестнадцатилетний «Дикий Сандж», прогуливаясь мимо ремесленных лавок, увидел смеющуюся маску из яшмы — вещь искусной работы, тяжёлая, крупная, молочная с медовыми прожилками. Схватил, затем показал Тобиасу с одним единственным словом:

— Она будет моя.

Однако скоро о ней забыл. Фаворитом среди яшмовых изделий стал закрученный спиралью Белый Василиск, гордо возвышавшийся над десятками других. Но маска, пылясь в отдалении, смотрела на Санджениса пустыми глазницами и продолжала смеяться: он не понимает — главной всегда будет она. Ей нравилось таиться в пыли, смотреть издалека для лучшего обзора, слушать проклятия, ожидать, когда Сандженис, подходя к зеркалу, наконец увидит там мать.

«Ненавижу её».

Кадентия Стелспатиум, скала из шершавого камня и сияющего льда. Не подобраться, не расколоть: слишком сильная, с плечами, взгромоздившими на себя бремя Дали.

«Я не повторю её ошибок!» — громыхало в мыслях предупреждённого, научившегося осторожности сына.

Он жаждал знакомств и друзей, женщин и собеседников. Шутил, когда не следовало, улыбался во всю ширину рта восторженным искателем приключений. Входил в зал совета, бодро хлопая в ладоши, щедро растрачивал признания в любви, дарил преступникам великодушное прощение — больше, чем они заслуживали. Перебарывал сонливость, только бы маска во сне не упала: кропотливая кустарная работа не выдержит столкновения о мрамор.

«Я буду сильнее неё».

— Тоби, чудо ты моё! Мы с тобой братья, точно братья. Судьба свела нас, я-то знаю. Однажды я спас тебя, а ты, как снадобье, держишь меня всю жизнь.

… ведь у Кадентии не было друзей.

— Каррин, мой смышлёный мальчик, — и ерошил сыну волосы.

… ведь Кадентия ни разу его не приласкала.

«Иногда мне кажется, она ещё жива».

И пил — может, вино смоет это гадкое наваждение?

Иногда она снилась ему другая — юная, полудикая, обязанная побеждать и багрить руки кровью, чтобы защищать Анетту — единственную уцелевшую из их большой семьи.

— Убью каждого! Всех! Её вы не тронете, — и перерезала горло кому-то из Флеймов. Так же спокойно она резала ковригу, овощи, верёвки. Наученная жестокости с детства, с мига, когда родителей так же изрезали на её глазах.

«Она жива. То умирает, то воскресает, чтобы убить меня».

В моменты воскрешения Кадентия считала долгом нашёптывать о предателях, ножах, что вот-вот вонзятся ему меж лопаток.

«Она… она, Тоби, во мне».

После первой пересадки Сандженису снилось её прошлое, будто сердце матери хранило самые страшные воспоминания и чувства. Сражения на Войне Стихий, раны, предатели, отчаянье. Дремучие леса, густой кобальтовый сумрак, туман с серебристыми объятьями, слякоть, раздирающий тишину звук затачивающейся стали. Землянка из сотен веток, накрытая шкурами. Холодная почва вместо кровати, дыры в старых плащах, костёр, который едва грел её окоченевшие, розовые от шрамов руки. Часто юной Марлин Виттериум приходилось убегать и прятаться, оберегая оставшуюся без ног Анетту. Как-то раз за ними с сестрой и их выжившим слугой увязался перевёртыш, оказавшийся шпионом. Выдал врагам их убежище в лесу, убив вместе с тем её доверие к судьбе. Ещё в юности она усвоила: защищаясь — нападай.

Это было единственным, в чём Сандженис проявил послушание.

После Каррина он отравил Триндию, заподозрив, что и она, как и Рейвена, понесла не от него: слишком жадно мужчины смотрели на её оголённые плечи, слишком сладкие речи лились из её прелестного рта… слишком красивая, чтобы быть верной.

Всё чаще он вёл полубезумные монологи, в тёмной опочивальне без лампы. Одни угли тлели в камине, разливая слабое рыжее сияние.

— За предательство, Тоби, должна страдать вся семья: таков обычай ещё с древних времён. Вас, Санаренов, спасает дар: целители нужны всегда. Однако где здесь справедливость? Я предложу так: ты заплатишь сполна за каждого родственника, — он видел Тобиаса перед собой — стоящим у окна. Видел и подошёл, желая потрясти за плечи, связать верёвками и вести монологи.

Он рассекал комнату. Вперёд-назад.

Огонь в камине колол воздух острыми рыжими языками.

Вперёд-назад.

Вечер слепыми глазами-окнами созерцал безумие. Злоба щекотала сердце невинного дядюшки Тобиаса, очернённое болезнью мозга. Именно новому сердцу Сандженис был обязан провалам в памяти, искренней скорби по старшему сыну и тихой печали.

Вперёд-назад.

Стук в дверь, как ушат воды, разбавил густую грязь его дум. Горничная в белом чепце с подносом и штофом вина робко проскользнула в двери и, не говоря не слова, обвела испуганным взглядом разбросанные книги и осколки посуды.

Ей говорили о приступах короля, но…

— Подай, — он протянул руку.

Всё хуже она сдерживала волнение. В тусклом свечении камина, окаймлявшем силуэт неровной золотистой полосой, Сандженис походил то ли на медведя, то ли на быка.

Он смотрел то на неё, то на камин, и медленно покачивался.

— Да, господин, — шепнула она и занесла руку над серебряным подносом. Дрожь брала своё. Неосторожным движением повалив бокал из тончайшего стекла, она потянулась поднимать, но наполненный доверху штоф скользнул к краю, перетянув тяжесть и свалившись вместе с подносом.

Он развернулся, чёрный, непроглядный, и камин воссиял алым ореолом. Под её затравленным взглядом он спокойно осмотрел запятнанные книги и чуть вздёрнул бровь.

— Это диверсия. Уже? Так быстро?

Горничная не успела извиниться — холод стали в груди, направленный ловкой мужской рукой, опередил.

Через чёрный хлопок платья проступила кровь, глаза округлились, как блюдца. Горничная шатнулась, безуспешно пытаясь притянуть руки к груди.

— Последняя милость, — бросил он и сжал её шею, вызвав свет разрушения.

Она не могла закричать — только свалиться фарфоровой статуэткой.

— Туфелька… у вас упала, — проронил Сандженис, глядя на скромное тканевое изделие на низком каблуке, — невежливо с моей стороны не помочь. — Он нагнулся, протянув вещицу лежащей девушке. — Вам очень идет, — и пристроил на пятку. Девушка пыталась мотать головой, открыла рот, дёргала руками.

А он смотрел на туфельку. И на её прелестную пятку, которая вот-вот перестанет шевелиться.

***

Рейвена помнила, как обнимала ноги Тобиаса. Обнимала и не хотела трогаться с места, как бы осторожно он её не поднимал.

— И на похороны не сможешь отвести? Я не раскроюсь. Напои меня, обращусь в кого угодно. Дай попрощаться. Дай попрощаться, пожалуйста, — она сложила руки. Тобиас уходил, покрывая её лоб болезненными, горячими поцелуями.

— Нельзя тебе там быть. Слухи дурные ходят, а кто знает, какие из них правда? — Тобиас был растерян не меньше. — Отведу, как только всё успокоится. Сандж…

— Что?

Тут-то Рейвена и поняла — когда сердце матери резко кольнуло.

— Оплакивает не меньше тебя. С ума сходит.

— С ума сходит, — ровным голосом повторила Рейвена. — Одного отобрали, теперь другой… Тоби… Иди. Вернись скорее, как всё узнаешь. С Дерентом. Милые мои, родные. Пожалуйста. Следи за ним, Тоби. Береги, он мой мальчик, мой мальчик, — и уткнулась в грудь, плача тихо и молясь сипло, чуть слышно от тяжести горя. — Он один остался, а он ведь совсем ещё ребёнок, беззащитный.

Её рука тихо соскользнула с руки Тобиаса.

Оба забыли попрощаться. Он ушёл, а она стояла на пороге. Сумрак густел, из синего — серея, а из серого — чернея. Ей мерещился Каррин, в один миг став настолько явным — высоким, статным, учтивым, как обычно, и улыбчивым, что она с криком бросилась к двери и, распахнув, кричала долго, звала почти радостно — будто забыла, что его нет, будто до сих пор танцуя на празднике.

— Никого… — странно спокойно произнесла она и тихо прикрыла дверь.

Затем странно спокойно прошла в их с Тобиасом комнату, странно спокойно расправила постель и стала пить давно остывший ромашковый отвар.

— Что же это... звёзд нет, — отметила она вслух, глядя в окно. Потом моргнула, прищурилась, и всё встало на свои места.

Рейвена провела четыре часа, вперив в потолок пустой взгляд. Пыль и страх танцевали в воздухе.

Одна ночь в полусне, один день. Вторая ночь, второй день. Она прибиралась в доме с сухими глазами и вялой полуулыбкой, тихо напевая колыбельные и баллады, стихи и поэмы. Она не помнила, что протирала стол час назад, а готовить уже не нужно. Не помнила, что Тобиас ушёл, и позвала его несколько раз.

— Надо бы съездить к Каррину, — сказала она как-то Ютту. — Я соскучилась. Уговорить бы Тоби…

Слуга поднял на неё круглые глаза:

— Тобиас не хотел бы видеть вас там. Он боится за вашу безопасность, госпожа.

Тут Рейвена обо всём вспомнила. Прошла ещё одна мучительная ночь в воспоминаниях об отнятом сыне. В болезненной полудрёме она видела себя восемнадцатилетнюю — наивную, восторженную и влюблённую. Молодое смуглое лицо, озорной взгляд, поцелуи с Сандженисом, то, как он гладил по её животу: там теплился двухмесячный первенец. Видела ссору с Сандженисом, когда тот оттолкнул её, повалив на кровать, беременную; как целитель пришёл врачевать раны её души; брошенное в сердцах «Пусть лучше сын будет похож на Тобиаса. Я хочу защитника, а не врага». Видела себя, кормящую новорожденного грудью, потом — как он растёт, тянется в длину высоким, стройным мальчиком-книгочеем, как взгляд его с годами наполняется проницательностью, не юношеской мудростью. Мать следила за каждым его движением, ощущала каждый толчок в животе… умер. Умер?!

Боль обратилась в страх, страх обратился в злобу, злоба — в безумие.

Она сохраняла каменное спокойствие, разыскивая нужные заклинания, листая ветхие страницы старинных книг в маленькой домашней лаборатории Тобиаса, заворачивая кухонный нож в ткань, чтобы вложить его в сумку, с которой отправится, а перед самым уходом — написать письмо супругу: он будет беспокоиться, увидев пустой дом.

Безумие прорвётся позже, когда придёт время — отчаянная мать знала наверняка.

Елейным голосом приказав Ютту собираться на рынок, она застегнула тонкую суконную куртку с внутренними карманами. В самом незаметном из платьев, со скромной косой и в бордовом платке, её скрывающем.

— Сегодня пойдём на тот, что восточнее, — скомандовала она.

Слуга был слишком покорен, чтобы перечить и выяснять причину решения своей госпожи. Они прошли пару невысоких холмов под серым небом и воющим пыльным ветром, что несколько раз чуть не сорвал с её макушки платок. Минули пара улиц с редкими экипажами, неприбранные переулки, арочный переход и целое поле… пока не показалась заросшая кустарниками и плющом ограда родного поместья Веттель.

— На рынок зайдём потом, — она многозначительно взглянула на слугу и занесла руку над запертым замком.

Рейвена хорошо помнила сумрак вечера многолетней давности, когда она и тот же Ютт прокрались в заброшенную усадьбу тайком, шагая по ковру полусгнившей листвы, среди заросших клумб с увядшими цветами. И тогда, и сейчас он задавал один и тот же вопрос:

— Зачем мы это делаем? — слуга махал руками, пока ведомая подозрениями и предчувствиями женщина отпирала зарытым в землю ключом затхлый сарай. — Госпожа, послушайте Тобиаса, не надо, — взмолился Ютт, побелевший от волнения.

— Одну… — Рейвена вынесла мешок с обёрнутыми в ткань банками с кровью, — отдашь ему. Скажешь, что может пригодиться. Другая пусть достанется мне, может, и я буду с ней не так уж бесполезна? — Рейвена устремила на небо опечаленный взгляд и сказала тихо: — И не зря тогда повиновалась этому наваждению — украсть их? То немногое, что ещё оставалось в лаборатории от Кадентии, то, что они ещё не истратили? Кто ведает, может, всё уже предугадано до нас? А мы по реке… по реке плывем?

— Кому отдать? — более отрезвляющего вопроса для неё было не сыскать.

— Тоби, кому ж ещё. Иди к нему, поищи во дворце, отдай. — Она взяла слугу за руку, как сына, и повела к дорожному тракту. — Нам нужно поймать дилижанс.

— Нет, — отрезал Ютт не раздумывая. Нечасто он себе это позволял: как же он должен был испугаться?

— Слов Тобиаса боишься? — прищурилась она.

— Вы же знаете, жена Санджениса умерла через пару недель после Его Величества Каррина, — проронил он. — Пока ничего доподлинно не ясно, но… говорят… она и два нерожденных ребёнка…

Рейвена задумчиво склонила голову набок, провожая взглядом тучи, гонимые ветром и облачка пыли, которые он вздымал над дорогой.

— И ты ещё сомневаешься?

— В чём, госпожа?

— Каррин. Теперь она. А Тобиас всё отмалчивается — то ли боится сознаться самому себе, то ли попросту не понимает.

— Вы думаете, у них обоих один убийца? Но тот Рамилин…

Рейвена прищурилась.

— Из-за чего умерла Триндия, в народе не узнали?

— Только слухи. Говорят, отравилась. Сначала выкидыши, потом сама стала угасать.

— Ну не Рамилин же восстал из мёртвых, — процедила Рейвена. — У него был хороший кукловод. Он же был и у Тобиаса, чтобы заполучить сердце матери. Не он… не он ли Каррина убил, только чужими руками? — она всхлипнула и тут же вытерлась рукавом. — Тобиас говорил, что он стал тих и равнодушен. Что могло бы пойти не так? Тобиас умён в науке, но глуп в жизни. Он бы не понял, и не поймёт ни в коем случае, пока дело не дойдёт до бедствия. Люди этим пользуются и творят грязные делишки в метре от него.

Хлопковые юбки плескались о ноги. Рейвена дышала глубоко, медленно — сквозь дурноту и призрачную боль. Дилижанс довёз их до площади возле дворцовых ворот. Оттуда они обогнули длинную стену из белого мрамора.

— Вы знаете ходы достаточно хорошо, чтобы пройти мимо стражи?

— Тобиас научил. Мы разделимся, и ты пойдёшь к нему.

Одна из дверей была распахнута. Рейвена насторожилась, но решила использовать шанс. Двое слуг, оба смуглые, скрывшие лица капюшоном якобы от моросящего дождя, они скользнули во внутренние дворы.

Капли становились крупнее, разбиваясь о землю и обращаясь в лужи.

Одна девушка-горничная с визгом и слезами пересекла двор, крича конюхам и прачкам что-то о подруге, найденной в королевской опочивальне с ножом в груди.

— Он сумасшедший! — завопила какая-то женщина позади.

Она одёрнула руку Ютта.

— Ищи Тобиаса. Найди его, быть может, он лаборатории или у себя. Слушай, что говорят люди.

— Госпожа, — он попятился. — Нет…

Рейвена приобняла его.

— Санджениса я найду сама. Тебе только идти в лабораторию да спросить, где Тоби. И отдай банку.

— Так зачем вам всё-таки… эти банки? — голос слуги дрогнул.

— Пусть тоже выпьет, как я, потому что иначе будет уязвим. Скажи, пусть выпьет. Он сможет защитить себя, если понадобится. А ты, как отдашь, тут же уноси ноги. Мы сами разберёмся.

Проводив слугу, Рейвена посмотрела на окна дворца пустыми глазами.

Дождь ударялся о прозрачную поверхность. За одним из стёкол, в опочивальне Санджениса, лежала мёртвая горничная.

Двор наполнялся вздохами, междометиями, визгом, всхлипами. Кто-то кричал всем бежать, кто-то, покоряясь, бежал, вытирая младенческие слёзы. Бабы в чепцах брали за руки детей и мчались, шлёпая по лужам. Паникующие задевали Рейвену, идущую наперекор, и ни один не узнал её лица.

— Землетрясение! — прогромыхал один потный взъерошенный юноша в коридоре первого этажа, и тут же скрылся.

— Да не земля это, идиот! — закричала ему вслед какая-то баба. — Король наш безумный! И жён обеих своих убил, и нас теперь всех!

— Да, — вдруг сказала Рейвена. — Это он. Всегда был только он.

Стены сотрясались от ударов, но удары исходили изнутри. Оставалось понять, на каком этаже находился Сандженис. Кричали о новых убитых, о том, что Сандженис идёт в библиотеку за книгой матери, хочет заключить с Высшими сделку. С канделябров одна за другой падали свечи. Без света люди загомонили вдвое громче.

— Где принц Дерент? — спрашивала Рейвена громко, чтобы перекричать шум.

Капюшон опустился с макушки на плечи, и какой-то мужик признал в ней королеву Рейвену, показывая пальцем и вопя что есть мочи.

— Мёртвые встают! Мёртвые встают! Поглядите! Наш король сумел вызвать мёртвых, как и хотел! — люди как будто очнулись от состояния паники: теперь внимание приковала она.

— Воскресла! Эгей! Её Величество воскресла!

Они трогали её руки, талию, лицо, трепали рукава платья и хватались за косу. Разочаровывать не хотелось; так свято они поверили в несбыточное, так сияли их глаза.

— Я не умирала, — повторяла она то и дело. — Где Дерент? Где принц Дерент?

— Не знаем, Ваше Величество.

— Сандженис не добрался до него, — вырвалось из нестройного хора голосов успокоение. — Говорят, принц сбежал. Его кто-то увёз, кажется, сам господин Санарен.

— Вы сами видели это? Есть свидетели?

— Нет, Ваше Величество. Слухи.

— Слухи… — повторила Рейвена. У слухов всегда имеется какое-то основание. — С Тобиасом ушли? Его во дворце нет?

— Нет, Ваше Величество. Говорят, бежали с Дерентом. Куда, никто не знает.

Рейвена надсадно вздохнула.

«Ладно, — сказала она себе, — ты здесь не для них».

— Король в библиотеке?

— Говорят, что да! Мы не ходили — боимся. И вам не надо, если жизнь дорога!

Голоса втыкались в уши металлическими спицами. Пыль и страх кружили в воздухе, окна сливались со стенами, стены перетекали в пол, лица походили на черепа с пустыми чёрными глазницами.

— Мне лучше знать, что делать, — оборвала Рейвена поток голосов и вынырнула из толпы челяди.

Выйдя в пустой коридор, она окинула глазами лестницу на второй этаж и нащупала в сумке обёрнутую в ткань склянку с толстым стеклом. Склянке этой не менее десятка лет, а кровь всё ещё в первозданном виде. Они хотели испить её или поставить опыт, хотели использовать и потому сохранили.

Испив до дна, Рейвена сорвалась с места. Кровь Кадентии разбегалась по телу, мешаясь с обыкновенной. Безумие матери и безумие Высших смешались в женском теле. Голова тяжелела. Сомкнув руки, Рейвена вызвала в них свет и истерично, заливисто расхохоталась.

Второй этаж пугал тишиной. В стенах красовались вмятины и дыры, лепнина осыпалась, раскрошившись на полу белым порошком. В отдалении лежало обагренное тело. Рейвена смеялась, пока шла к библиотеке, смеялась, вытирая самые горькие слёзы в своей жизни. Вот и заветные двери. Уверенная, что встретит разбросанные книги или новые тела, она обнаружила нетронутый интерьер, великаны-шкафы без единой обронённой книги, стоявшие возле них лестницы. Сандженис стоял у окна, листая страницы Второй Книги Кадентии.

— Где Дерент? — сипло начала Рейвена.

— Дерент? Не знаю. Я бы предпочёл общество его матери.

— Что ж, она перед тобой.

— Вот так неожиданность, — сказал он и спрыгнул с подоконника, отложив книгу. — Воскресла! Заставила всю Даль думать, будто умерла. А врать нехорошо, Рейв, мне говорили даже, что это тяжкий грех. Особенно, когда рождённый не от меня сын занимает мой трон и смеет решать, какой брак расторгнут, а какой заключён.

— Тобиасу следовало убить тебя, а не вытаскивать повторной пересадкой. — Голос её был сух и твёрд. — Ты убил нашего сына… осознаёшь ты это или нет?

— Нашего? Шлюха! — рявкнул он, сделав несколько размашистых шагов навстречу. — Сбежала с ним, ещё одним лживым ублюдком.

Рейвена подняла отяжелевшие руки и зажгла василисковый дар Кадентии. Сандженис говорил, будто Каррина убила Кадентия, а затем принялась за жену, чтобы в итоге настигнуть собственного сына и заполучить его страждущую душу.

Может, он оказался прав: руки, по которым текла кровь матери, сомкнулись вокруг его горла. Рейвена окольцевала шею, надавливая большими пальцами на яму между ключиц. Он орал, бился изо всех сил и в конце концов лягнул её коленом в живот. Ослабшая на мгновение хватка — и преимущество теперь у него. Сандженис толкнул её в грудь с такой силой, что она, став задыхаться, попятилась и свалилась навзничь. Теперь Сандженис припал к полу и накинулся на неё. Стоило ему занести руку, как смуглая женская дала отпор. Сияющие пальцы жгли его кожу. Рейвене показалось, будто он на секунду ослаб. Она воспользовалась моментом и резко перевернула его, оказавшись сверху. Горло Санджениса саднило от прошлого касания. Рейвена тянулась к горлу снова.

Миг, переворот, пронзительный визг, окровавленные руки и сталь, занесённая над ними.

Теперь хищником навис он.

— В ладони надо метить, дура, — прорычало над ушами прежде, чем Сандженис резкой хваткой поднял её на ноги. — Шея магию не укротит. А ладони — да.

Он прижимал её к себе, стоя сзади, и надавливал руками.

Она не сопротивлялась. Может, Рок сразил её до того, как к ней успел притронуться Сандженис.

— Не дёргайся. Дай мне тебя рассмотреть в последний раз. Потрогать, везде, где можно и нельзя, — она рычала, а он гадко посмеивался. — Что Тобиас в тебе нашёл? А-а, грудки… Да, знаю, у тебя они хороши. И бёдра хороши. Ты вся хороша, я его всё-таки понимаю. Он просто не удержался от соблазна тобой обладать… — Сандженис сдержанно улыбнулся. — Есть на Иерсии один красивый инструмент… И звук у него красивый, скрипкой зовётся, — говорил он пугающе ровно, словно рассказывал что-то Тобиасу за их привычными вечерними беседами. — У него есть и смычок. Водишь по струнам, и рождается звук. Побудешь моей скрипкой? Играй, Рейв, моя красивая скрипка. И не говори, что брак наш расторгнут, я этого не подтверждал. Это сделал твой ублюдок, а значит, власть его и грязи дорожной не стоит. Ты моя. Моя жена, моя скрипка.

Сталь зашуршала и, освободившись из ножен на поясе, сверкнула в тусклом свете канделябра. Затем пронеслась по платью, разорвав лён и смуглую кожу под ним. Рейвена закричала.

— Молодец. Именно это я и хотел услышать. — Вторая линия, ещё один крик. Он начал рассекать бывшую супругу в страстной, тревожной и исступлённой мелодии, в горько-сладком головокружении, пронзённом звуком агонии. Струны рвались с болезненным, последним в их жизни воплем. Снова и снова, упиваясь мелодией предсмертной мольбы и мученического хрипа, водя смычком-лезвием вдоль и поперёк, крест-накрест и дугами, он ласково просил Рейвену петь громче и кивал, когда она это делала. Ноты коверкались болью и воем, хоть и не прекращали нестройный ход.

— А можно попросить о последней ноте? — прошелестел он мягко, словно летний ночной ветерок. И всадил кинжал в живот по самую рукоять. Рейвена уже не могла кричать, но последний звук — то ли хрип, то ли надсадный вздох — всё же выдала.

Он толкнул её ударом между лопаток, наблюдая, как упавшая на пол скрючилась.

— О, вам больно? Я не хотел, — сожаление в его голосе было почти искренним. Он учтиво нагнулся и погладил бывшую супругу по волосам. — Это скоро пройдёт. Должно пройти, и вы уснёте, вам будет хорошо… спокойно…

А напоследок поцеловал. Не чураясь алого вкуса, жарко, как в первые годы их супружества.

Глава 22. Недоверие

— Ты кто?

Очнувшись ото сна и увидев перед собой нечто странное для интерьера холостяцкой обители, Роберт приподнялся на локти.

Часу показывали половину третьего утра. Ночь синим полотном нависла над холмами, зеркально-гладкой Миллаизой, спящими домишками в низине, мерцающей Василисковой Стеной. Для Роберта Беллами, не умевшего спать более четырёх часов в сутки, такое время равнялось утреннему.

Во сне он старательно удерживал четыре или пять крупных хрустальных шаров, согнув руки так, чтобы уместить каждый. Прозрачные, скользкие, они выныривали, подобно непоседливым детям. Кто знал, какую ценность они вдруг возымели? Амелия стояла совсем рядом, с мягкими распущенными волосами цвета карамели, улыбалась сладко, как мёд, и протягивала руки.

— Ты чего это? Оденься. — Сухо, твёрдо, без приветствия. Во снах эти мелочи зачастую не имеют смысла.

Совершенно нагая, она пожала плечами.

— Это смертной оболочке нужна одежда, но истинные мы самодостаточны и без неё. — Амелия нахмурилась и резко отдалилась. — Роби… отпусти эти шары.

— Не могу: хрупкие очень. — Проснувшись, он, безусловно, не понимал, почему так озаботился сохранностью хрусталя.

— Не настолько, чтобы так трястись. Не кидай со злобой, — Амелия улыбнулась с горчинкой, — а аккуратно опусти. Останутся целыми, такими же красивыми. Будешь удерживать, один точно соскользнёт да разобьётся. А за ним и остальные.

И тогда, разорвав в клочья картину сна с Амелией и хрусталём, Роберта разбудил радостный писк. Он бы принял это за приход Нелли, будь ей года три. Сейчас пищал кто-то иной. Кто-то, раззадоривавший Роберта писком и получающий от этого массу удовольствия. Роберт встряхнул головой, прогоняя остатки сна.

— Ты кто? — повторил он с подкрадывающимся пониманием: перед ним летает призрак.

Бледно-голубой годовалый ребёнок в детских брюках и жилетке — неосязаемый и удивительно счастливый. Он замахал руками, словно пытаясь дотянуться до его лица.

Роберт протянул руку.

— За что малышу становится призраком? — Тот наблюдал, как котёнок за верёвкой, бегая огромными глазами за целью и пытаясь достать. Роберт поиграл с ним ещё немного перед тем, как подытожить: — Доставить тебя надо в загробный мир. Здесь тебе холодно.

«Зачем? — прошелестело у в его голове детским голосом, и он округлил глаза. — Мне не холодно».

— Ты разговариваешь? Без голоса? — Локти от удивления чуть не подкосились.

«Диаболис говорит, я слишком умный для годовалого».

— Разумеется, тут может быть замешан только Диаболис. Уж не ты ли напарник, о котором он говорил? Что ж… в изобретательности ему не откажешь. Я, признаться, ожидал увидеть кого-то постарше, — усмехнулся он, и медленно, чтобы не спугнуть малыша, поднялся с постели. Тот, совершив рывок, вспорхнул под потолок.

Роберт призраков не боялся. Напротив, преимущества Божественного Исцеления следовало бы использовать: изучать явления, угрожающие жизни и здоровью. Загробный мир — чего ещё желать? Первым, что отметил он спросонья, было счастье, которым ребёнок осветил, казалось, самые тёмные углы дома. Призраки, как и живые, разнятся. Кто-то молчит, кто-то воет, кто-то беспрестанно шепчет, но ни один на его памяти не радовался. Роберт свесил ноги с кровати, подпёр рукой подбородок и стал молча следить глазами за крутящимся в воздухе малышом. Голубое облако совершало по-детски грациозные пируэты, изящно выбрасывая руку, вытягивая ногу, вскидывая круглую голову с пушком волос среднего тона. Проплыло над столом с пирожками от Нелли, до которых отчаянно хотело бы добраться; пересчитало книги на полке, проведя прямо у корешков неосязаемыми пальцами. С присущим ему спокойствием во взгляде и груди, Роберт изучал, наблюдал, рассуждал. И лишь спустя некоторое время пришёл к гениальному в своей простоте заключению:

— Я ведь не знаю, как тебя зовут!

Гость наскоро откликнулся, подлетев и игриво, как делают обрадованные дети, открыв рот.

«Бириэнн».

Роберт вздёрнул бровь и протянул руку.

— Рад знакомству. Меня зовут Роберт.

«Диаболис рассказал о тебе».

— Вездесущий Диаболис, ворон с дурными вестями, — словно само собой вырвалось ворчание. — Он твой предводитель? Наставник?

Ребёнок подлетел ещё ближе, оказавшись с ним лицом к лицу.

«Он мой друг».

Обросшего бронёй недоверия Роберта это не впечатлило.

— Не сомневаюсь в его способности обольщать. Даже взрослые покупаются, что ж с ребят взять.

«Он сказал, что подарит мне жизнь, если всё пройдёт, как он задумал».

— Слово «если» играет, думается мне, первостепенную роль, — рассудил Роберт с несвойственной ему жёсткостью. — Надеюсь, его мысли не будут разниться с его действиями.

— Хорошего же ты обо мне мнения. — Третий голос. Разноцветный, сотканный из нитей шёлка, перетекающий мириадами складок-интонаций.

Сквозь ночь видеть ясно не полагается — Роберт и не видел, за исключением парящего призрака со свойственным ему свечением. Однако Диаболису полагается видеть где угодно, и…

— Извините, не мог бы посланник Высших подождать с пафосным выходом из стены, пока я одеваюсь? Ребёнок ребёнком, а вот перед вами было бы неловко.

— Было бы чем удивлять, — отозвалось насмешливое.

Роберт с быстротой вышколенного воина закончил, потуже затянул пояс на брюках и изобразил полный почтения поклон.

— Благодарю Вас за бесконечное терпение. Можете пройти.

Диаболис явил из темноты улыбчивый лик.

— Уж теперь, когда вы достигли душевного равновесия, вы готовы выслушать скромного слугу?

— Я назвал вас вороном только что. Вести знать надо, да не хочется: знаешь же, что дурные.

— Ты и правда так думаешь? — Диаболис приблизился и склонил голову набок. — Унылый ворчун, вот кто ты, Роберт. Благородный, добродушный, но скучный и совершенно предсказуемый.

— О себе я прекрасно знаю. А вот кто этот ребёнок?

Бириэнн поднял голову и медленно закружил возле говорящих, огибая то посланника, то регента. Которые тут же, почти одновременно залюбовались его смешками, круглыми глазами и трепыхающимся тельцем.

— Славный он мальчик. Бириэнн, как ты уже знаешь. — Диаболис скосил на ребёнка глаза и хитровато прищурился. — Отец его работает мясником, добрым толстячком с родинкой над губой. Лавка его на улице Митнор. Мать умерла при родах. Это случилось… год, три месяца, пятнадцать дней, шесть часов, двадцать две минуты и четыре секунды назад. Столько же и нашему Бириэнну.

— Во имя Светлого, — ужаснулся Роберт, глядя на мальчика и не понимая, как призрак может быть жизнерадостнее него самого. — Чем дитя заслужило такое кошмарное существование?

Бириэнн, опровергая последние два слова, кувыркался в пространстве, бодро вышагивал по стенам, напевал что-то обрывочное и нестройное, хихикал. Казалось, только от самого созерцания Роберта. Подлетал к прямо к его носу, трогал неосязаемой рукой и заливался громким визгливым хохотом.

Диаболис взглянул на регента крайне выразительно.

— Ты думаешь, для него это кошмар? — Роберт развёл руками: он уже не надеялся что-либо понять или утверждать. — Это тебе жизнь — кошмар, хоть и вовсе умереть не можешь. Видишь, как человеческое счастье может быть относительно? Осознаёшь, как мала здесь роль внешних, мирских обстоятельств?

Роберт моргал так медленно, будто не выспался даже с Исцелением, возвращающим силы.

— И вижу, и осознаю, и извиняюсь, и замолкаю; смотря, что вам будет угодно — только скажите уже, наконец, что-нибудь по делу.

— Ах, по делу… Знаешь, как я занят, милый мой друг?

— Пустой болтовнёй? Как же не видеть, вы очень, просто чрезмерно ею заняты, — терпение одного из самых терпеливых людей Дали давало трещину всякий раз, когда в радиусе метра стоял Диаболис.

— Пустой она кажется только тебе. До поры до времени, разумеется, но, увы — печальная закономерность! — когда в нужный миг стоило бы вспомнить сказанное, его в памяти смертных просто нет. Не слушали! Считали всё пустой болтовнёй, как ты сейчас. Десять спасённых жизней в обмен на одну отнятую — вот, что я хочу совершить. Помнится, я об этом уже говорил тогда, в библиотеке.

— Вот так дела! — неожиданно весело воскликнул Роберт, потирая руками, будто озорство Диаболиса перешло к нему. — С отнятой начинайте прямо сейчас, я готов — с Божественным Исцелением не слишком-то убудет.

Тот вздёрнул бровь.

— Ты — слишком просто для меня. Не будем об убитом, я хотел поговорить о спасённых. Знаешь ли ты, что спасённый — значит ещё и воскрешённый? Погляди на Бириэнна.

Роберт сбросил маску смеха.

— Вернуть ребёнка… Но я всё ещё не понимаю, чем могу вам здесь помочь.

— Мясник пьёт, потеряв сначала жену, а спустя год с лишним — сына. Слабый здоровьем был малыш, залихорадило в зиму, вот и всё… Мужчина остался совсем один, сломанный человек, нуждающийся в помощи, поддержке. Но, увы, точно не в моих визитах, ибо спьяну рискует принять меня за видение и не поверить. Ему нужен некто более приземлённый, осязаемый и постоянный — иначе говоря, друг. Когда малыш воскреснет, бедняга сопьётся окончательно и следить за ним не сможет. Сослужи службу, Роберт… помоги мне. — Диаболис посмотрел на него совсем как человек. Ни холода, ни насмешки — лишь странная горечь белыми искрами мелькнула на дне чёрных глаз. — Печально будет Бириэнну, не находишь? Не дай этой истории закончиться так.

Недоверие к посланнику боролось с сочувствием к ребёнку. Людские души — работа для Роберта Клэль-Беллами привычная. Очеловеченным приютом он ходил и в приюты каменные; сироты, которым он когда-то показывал простые фокусы и читал сказки, росли, поступали в Университет, знакомясь с ним дважды — как с учителем. Так сказки росли до летописей. В отличие от первых, они угловаты, окрашены в красный и чёрный, имеют привкус крови, остры, как заточенный клинок; но Роберт имел достаточно ловкости вручить «оружие», не отпугивая. Летописи, в свою очередь, дорастали до отвлечённых документов. Историк к ним отношения не имел, однако дети, уже заимевшие своих, приходили к нему — назад, к сказкам.

Но Роберт понимал: потерявшему семью мяснику сказку не почитаешь.

Тут ему совершенно не к месту вспомнилась последняя из навещавших. Она привела с собой дочь и попросила почитать ту же историю, что слушала некогда сама, будучи сиротой в приюте. Тепло витало в доме, воздух пах карамелью и немного — мятой, масляная лампа пристроилась на полу, где расселись чтецы, скрестив ноги. В один миг Роберт понял очевидное и, подняв на бывшую студентку сощурившиеся глаза, проконстатировал:

— За этот вечер мы прочли её два раза.

Это отрезвило млеющую маму, чуть не попросившую Роберта дочитать — и отнюдь не для дочери.

— Дома я не читаю их, — сказала молодая женщина, забыв добавить кое-что ещё... Роберт никогда уже не узнает, что именно.

Диаболис видел это сейчас, вглядываясь в давно минувшее.

— Никто не говорил с ней об этих сказках. Ни один воспитатель. А ты пришёл всего-то раз, на вечер, но запомнили это надолго. После тебя дети даже сценку разыграли, бредя той сказкой. Кто-то начал свои сказки писать. У тебя было много работы в Совете, ничьей вины нет, но дети ждали каждый вечер, что ты придёшь и снова что-нибудь объяснишь.

От сказок к летописям, от летописей к истории, от истории к людям, её создающим... После непродолжительных раздумий Роберт пожал плечами.

— Надеюсь, помощь не будет иметь страшных последствий для мирового равновесия.

— … нарушенного мирового равновесия, — подчеркнул Диаболис. — Хуже не будет — испорчено всё, что только можно. А ты поможешь восстановить — если хочешь, конечно.

В ночи задребезжали первые лучи. Бириэнн вылетел из окна с радостными криками.

— Филигранно подбираете аргументы. Вы просто не оставили мне выбора.

Диаболис расплылся в сладкой улыбке.

— Мне полезно брать с людей пример… например, учиться завлекать собеседника так же, как это делаешь ты.

— Часто ли вы делаете смертным комплименты?

— Искренних — почти никогда. В остальном обыкновенная учтивость, не более, — ответил Диаболис и шагнул назад в преддверии прощания. — Если делаю исключение, это обычно значит, что я хочу испытать человека особенно сильно.

По правде сказать, Роберт и не сомневался в подлоге.

— С Божественным Исцелением мне стоит чего-нибудь опасаться?

Диаболис вздохнул.

— Загнивания души. Исцеление в этом случае бессильно. Итак, лавка на улице Митнор. Спроси в других лавках о мяснике, узнай адрес дома. Чем скорее ты начнёшь, тем лучше.

Хоть Роберт и пустился в раздумья, Диаболис не питал сомнений в его решении. Ему стоило рождаться не громовержцем Беллами, даже не гончаром Клэль, в свою мать — ему бы подошла фамилия целителей. Врачевал бы Роберт раны людских душ так же лихо, как Санарен — порезы и ссадины. Врачевал, врачевал и врачевал, ведь нет более верного способа убежать от собственных.

— До скорых встреч, — прошелестел Диаболис, сливаясь голосом и телом с утренним ветерком.

Чёрная пыль смыла улыбающееся лицо, шёлк чёрных волос, фрак, затем взметнулась и прошла сквозь оконное стекло, совсем как Бириэнн. Тёмное облако нашло голубое аж у соседнего холма.

— Иди сюда, — позвал обращённый Диаболис, сев на пожухлую траву. Ночь наполняло лиловатое марево рассвета.

Ребёнок опустился осенним листком, покачиваясь из стороны в сторону.

— В каждой умелой лжи должна содержаться доля правды: это её красит. Не хочешь ли ты спросить меня о чём-нибудь? — Тот поджал пухлые губки и нахмурил бледные брови прежде, чем Диаболис прижал его к себе с блаженствующим видом. Неосязаемость призрака никого более не останавливала. — Не пристало слуге Высших умиляться с детей, но, о, Бириэнн, ты и впрямь исключителен.

«Мясник — это дядя, на которого ты вчера показывал?»

— Всякий раз говори, что это твой отец.

«Но это неправда».

— Да, но Роберт об этом знать не должен. Ты умён не по годам, значит, требовать с тебя следует больше. Повтори, что я тебе всегда говорю.

Бириэнн выскользнул из объятий и изумлённо захлопал глазами.

«Мама у Высших Сил».

— Нет.

Ребёнок капризно скривил губы.

«Скоро я увижусь с сёстрами».

— Не совсем… — улыбнулся Диаболис, рассматривая дитя внимательно, будто видел впервые.

«Ни слова о папе с мамой — иначе не воскресну».

— Именно. Что ж, ты долго ждал папы. Лети обратно. Ему будет приятно, хоть он и не знает. Ни в коем случае не показывайся мяснику: обман раскроется.

«И я не воскресну?»

— Нет, — строго сказал Диаболис, взметнув указательный палец.

Больше вопросов не прозвучало, только радостные крики. Счастливый Бириэнн взмыл над холмом и полетел к одинокому дому. Посланник остался стоять, вспоминая детские глаза в те редкие мгновения, когда из призрака Бириэн обращался в ребёнка из плоти и крови.

Если бы Диаболис не нарёк его сыном мясника, и Роберт увидел смутное сходство с Амелией, всё сложилось бы совсем по-другому.

Или не сложилось бы никак.

***

Зимой солнце коварно. С виду жёлтое, яркое, улыбается с озорством, весёлым хулиганом проскальзывает в комнаты сквозь оконное стекло, проливая золотистый свет на половицу, заправленные кровати, висящие на стенах портреты. Всё, как всегда — но стоит протянуть руку за теплом лучей, как улыбка гаснет. Нет ни хулигана, ни озорства — лишь безликий бледный круг в объятьях мороза.

На рассвете багровело, затем розовело, желтело, а под конец побелело. Утро Роберт провёл в обществе призрака, среди писка, голубоватых всполохов перед носом и хохота. Сидя на кровати в расслабленной позе, он закинул ногу на ногу, склоняя голову то вправо, то влево и непрестанно улыбаясь.

— Как зовут твоих маму и папу?

«Мама умерла, её не помню. Папу зовут Шунни».

Бириэнн был слишком послушным учеником для года с лишним — иными словами, находка для стратегий Диаболиса.

— Можешь что-нибудь рассказать о папе? Мне поручили с ним познакомиться и втереться в доверие, оттого не должен ли я знать, с кем имею дело?

Бириэнн потупился: Диаболис не готовил его к каверзным вопросам своего настоящего отца.

«Я… я не помню, папа Руно… Толстый такой… лицо красное… не помню…» — он поднял испуганный взгляд и съёжился.

— Да, ждать от ребёнка, да ещё и призрака подробностей — великая глупость с моей стороны, — хохотнул Роберт и встал с кровати. — Ты показался мне умнее годовалого, вот я и решил… Ты и для призрака странный — слишком жизнерадостный. — Лёгкое пальто, совершенное неподходящее для стоящей за окном зимы, соскользнуло с вешалки и пристроилось на широких плечах поверх рубашки. — Пойдёшь со мной кое-куда? В гости?

Роберт говорил с лаской в голосе; ничто не предвещало опасности, но Бириэнн вспомнил Диаболиса и снова испугался.

«Ты познакомишься с папой, обещаю. Можешь быть рядом с ним хоть целыми днями, но один наказ: ни слова про настоящих папу и маму, иначе не воскреснешь», — предупреждал наставник в чёрном фраке.

Несложными выводами придя к решению, Бириэнн кивнул и радостно закружил вокруг ничего не подозревавшего Роберта Беллами.

Даль дышала морозом. Спуск с холма повёл за собой извилистые улочки, подёрнутые замёрзшим снегом, превращавшимся в гололёд. Повсюду монотонно стучали лопаты: мужики откалывали льдинку за льдинкой, расчищая дорогу. Бириэнн хихикал, глядя на поскальзывающихся прохожих, и чуть не пропустил, как один зевака, размахивая руками, задел Роберта и повалил за собой. Юноша, спешно извинившись, встал и побрёл дальше. Роберту пришлось тяжелее — он больно впечатался в лёд носом.

— Впервые я завидую призраку, — сказал он, смеясь и потирая неоднократно сломанную в диверсионных вылазках часть лица. — Летишь себе и летишь. Не навернёшься, даже если очень захочешь.

Ближе к центру льда становилось всё меньше — уж там лопаты постарались на славу. Ребёнок с круглыми от интереса глазами смотрел за проезжавшими мимо каретами, покачивался следом за лошадиными хвостами, а за громадным жёлтым дилижансом чуть не упорхнул — Роберту вновь пришлось вступать в схватку со льдом, чтобы догнать самого своенравного призрака всех времён.

— Бириэнн! Бири! — и упал снова, норовя сломать нос во второй раз. Божественное Исцеление избавило его от многих страхов и забот, но не от боли и чувства неловкости перед прохожими. — Бириэнн!

Чудо, но ребёнок опомнился.

Правителям долженствует чураться общественного транспорта — всем, кроме краснощёкого от мороза Роберта, носившего потрёпанный плащ с кучей заплаток с деньгами на десять новых, успевавшего заводить новое знакомство за пять минут езды, будь то шестилетний хулиган, торговка или собака. Сегодня он поймал ещё не заполненный дилижанс, попросив неосязаемого товарища лететь над крышей, чтобы не пугать пасажиров. Если кто и замечал в воздухе облако призрака, то поднимал крик и уносил ноги. Слухи о самом маленьком призраке обещали разойтись быстро. Так Роберт всерьёз задумался, не совершает ли он ошибку, ведя Бириэнна в гости к самим Металликам. Однако отступать было поздно.

— Призраки столь малы не бывают, — отрезал Уильям, глядя на плавающего перед ним представителя.

Сидевшие за столом Нелли и Питер ещё долго буравили хохочущее нечто полным изумления взглядом, пока умилившаяся Принцесса не вспомнила:

— Если его привёл Диаболис, — она поднялась с места и подошла к Бириэнну вплотную, протягивая руки, будто хотела пощекотать. — Мы не знакомы? Он снился мне однажды вместе с Диабо…

— Стой! — оборвал её Уильям, резко вздёрнув руку. — Я наслышан, как призрак покойной сестры извёл Ваше Высочество. И чем этому отличаться? Только тем, что он дитя? — Осторожный, подозрительный, въедливый, он медленно поднялся с кресла, не сводя с малыша прищуренных глаз. — Никто не должен с ним разговаривать. Это у Роберта Исцеление, а для нас последствия могут стать необратимыми.

Роберт сидел с видом философа, желавшего донести до людей мысль о лёгком отношении ко всему сущему.

— Исцеление, должен сказать, ты сильно переоцениваешь. Боль я чувствую так же, как остальные, помутнение рассудка — тоже. Но не от этого малыша. Я понял, что он, как Амелия, призрак не совсем обычный.

Уильям слушал с давно приросшей к квадратному лицу маской недоверия ко всему.

— Не познакомите меня с хвалёным посланником? — усмехнулся он. — Я бы понял бред одного Питера, но всеобщий бред уже наталкивает на соответствующие мысли. Год назад этот Диаболис украл девчонку и душил жителей ядовитым дымом, теперь призрака привёл. Даже Каролина говорила о каком-то юноше, заколдовавшем ей банку Гранитеррии. Хотел бы я поговорить с ним с глазу на глаз и выяснить цели.

— Одни Высшие знают его цели. Пойми, я тоже не доверяю, но ребёнок и правда беззлобный, — говорил Роберт, следя за оным глазами. — Он летает здесь уже полчаса, а никто ещё не жаловался на головную боль. Или да? — отрицательные качания головой у Питера и Нелли были весомым аргументом, после получения которого он перевёл на Уильяма выразительный взгляд.

— Ладно. Подождём ещё немного, в конце концов, он почти не разговаривает, — Уильям дёрнул за шнурок сонетки, и через полчаса подали обед.

Солнце возвысилось над миром, сократив утренние тени и старательно выбелив улочки. Снег в лучах горел мириадами раздробленных кристаллов, сияя будто изнутри. Лопаты продолжали греметь, дробя лёд на кусочки. Жизнь Дали замедлилась, проявив осторожность к гололёду.

— Мистер Бириэнн не изволит есть вместе с нами? — хозяин имения насмешливо посмотрел на призрака, но тот мотнул головой.

«Карамель в виде звёздочки хочу. Диаболис мне давал», — послышалось в головах у всех обедающих одновременно. Если кто-то и поднял ложки, то тут же их уронил.

— Только год, а уже изыски, — рассмеялась Нелли. — А не мой ли ты потерянный брат?

— Надо будет спросить у Диаболиса, откуда он достаёт неосязаемые конфеты для призраков, — хмыкнул Роберт. — Амелия, помнится, даже будучи осязаемой, не хотела есть.

— Он говорит не как годовалый, — отчеканил Уильям, уставившись на Бириэнна с ужасом в глазах.

— Ты так его испугал, что полчаса он просто стеснялся, — парировал Роберт.

Бириэнн упорхнул к окну, разглядывая длинный и узкий шкаф со множеством ящиком для документов. Под лязг ложек и аромат тефтелей он кружил у статуэток — коней, бюстов и облачённых в латы воинов древности, изумлённо хлопая глазами. Тихую трапезу нарушила скрипящая дверь. Джулия стояла в домашнем халате с распущенными волосами цвета ореха, сложив руки в молитвенном жесте. Вошла она без шума.

Каждый проводил её взглядом, не сразу осознав: в бирюзовых глазах рода Виттериум стоят слёзы. Она подошла к Уиллу, тронула за плечо, получив в ответ настороженное:

— В чём дело?

Джулия выговорила всего одно слово. Шёпотом, но расслышал каждый. Часы мерно тикали, отбивая секунду за секундой. Глухой звук самой тонкой стрелки отдавался ударами молота в застывшей тишине. С благоговением коснувшись живота жены, выкованный из стали Уильям Металлик и сам хотел заплакать.

***

Решительно, Тандему недоставало второго Флейма. За два с половиной месяца обитель Лауры прославилась на всё подземелье. День за днём изображая щедрую помощницу, она заколдовывала ракшасам их меховые полушубки, шерстяные брюки и сапоги на недолгое сохранение тепла.

«А это для дочки, — взмолился один, вручая шубейку. — Болеет, мёрзнет. Пожалуйста».

«И жене».

«Руковицы, прошу, пальцы коченеют!»

Не проходило и часа без стука в дверь или встречи с желающим заиметь частичку колдовского огня. Мимо Комиандра это также не прошло: сначала послал подчинённых сцедить немного её крови, затем пригласил к себе и поручил наложить на всё здание мощнейшее тепло.

Обученная Уильямом лицедейскому искусству, Лаура изображала то умиление, то сочувствие, то волнение. С несвойственной ей лаской справлялась, не выздоровела ли дочь, согреты ли престарелые, выздоровело ли горло, а в мыслях зыждилось одно:

«Мои вы. Мои. И я ваша».

От ракшасов ей хотелось доверия, ракшасам от неё — тепла. День тянулся долго, к ночи эта торговля прекращалась. Тогда измождённая Лаура Флейм камнем валилась на кровать, осознавая, что ей некому пожаловаться на низкий потолок жилища, зубоскала-часового, отпиравшего дверь ногой в знак презрения, и невкусную остывшую пшёнку из его рук, в которую он, наверное, плюнул. В первые дни, когда мало доверяла и сама Лерна, приходилось молчать и тушить огонь. Брать из рук миску, ложкой захватить плевок и вышвырнуть в пустой угол, а остальное — пить, как жидкость, без испорченной ложки. И все плевали — не снаружи, так мысленно. В первые недели она чувствовала взгляды-плевки между лопатками, на щеках, в волосах — невидимые, неосуществившиеся, но оттого не менее явственные. Лёжа в ночи со слезами на глазах, безжалостно сминая простыни в ком, она злилась на Уильяма за идею сделать её шпионом, на Роберта за то, что позволил первому заслать её сюда, на Фиру, что ни разу не справилась о подруге после разоблачения, на Неритиду, болтовня которой играла на нервах; даже на дружелюбного Тофриса, наведывавшегося время от времени, подозревая не то в шпионаже, не то в обыкновенном подхалимстве.

Но стоило, будучи на лестнице памяти, шагнуть назад, на ступеньку ниже, как в мыслях проносились не воображаемые плевки ракшасов, а настоящие камни жителей Дали; кляп во рту, злосчастный эшафот, тот серый день с моросящим дождём, вопли «Убить!», увещевания, что жить с грехами безумных предков она не должна. Тогда всё становилось на свои места. Скомканные простыни бережно расправлялись. Она могла закрыть глаза и уснуть, ища светлый мир во сне — может, приснится читающая сказки тётя Мелет?

Неритида стала подобием не то наставницы, не то подруги. Мать, дочь которой относилась к ней не лучше, чем к тряпке у порога, хотела в замену кого-то другого. Более тихого и сговорчивого. Сходства в Лауре и Элле было больше, чем могло показаться на первый взгляд, только Неритида об этом ещё не узнала. Появляясь в доме Лауры чаще Тофриса, она великодушно давала объятья, советы, разговоры, корзину с новой выпечкой.

«На эшафоте бы ты так ласкалась, посмотрела бы я», — однажды Лаура чуть не бросила ей это в лицо.

Однако, глядя на источавшую сладкий аромат выпечку, она ела её охотнее подносимой охранником провизии. И расшевелить замороженные чувства Неритида умела. Маленькая, любящая шутки и смех, в лёгких платьях с развевающимися юбками, бусами на шее и ярко-рыжими волосами, собранными в самые причудливые причёски, она приковывала полные вожделения взгляды. Рискуя свернуть шею от чрезмерно долгого созерцания, мужчины наверняка мечтали, чтобы она вновь вышла работать на улицы. Поверят ли они, что на эшафоте Неритида Ракшас была куда менее очаровательна и мила, вышагивая по помосту с призывом разорвать дочь предателей и убийц на клочки?

— Злишься на меня? — однажды она поняла. Два одиночества сидели на кровати, в четырёх тесных стенах с низким потолком, попивая отвар от простуды. Зима давала знать о себе и без снега. Без того холодные подземелья потрясла настоящая эпидемия кашля и насморка.

— За что? — удивлению на лице Уильям поставил бы натянутое «удовлетворительно».

— За первую встречу, разумеется. Столько храбрецов уже мертвы, а Неритида, которая только и умеет, что пирожки печь, жива ещё. Вдруг Комиандр посылает за мной. Никогда не держала в руках оружия, никогда и близко к этой войне не подбиралась — а вдруг понадобилась. Пошла, ясно дело. А разве есть выбор? Дайзер меня убеждал, что всё обойдётся. Только, говорит, больше свирепости и уверенности. Так, чтобы на кошку разъярённую похожа была.

— Вы были, можете не сомневаться, — подтвердила Лаура.

— Знаю. Иначе ты бы не плакала так горько. Прости. Я боялась не меньше твоего, когда стояла там. Может, оттого и злая была.

Лаура едва ли могла сказать «Нет» и прогнать из своих крошечных чертогов единственного ракшаса, который не испытывает желания в неё плюнуть. Оставался холодный, полный неохоты и внутреннего сопротивления кивок.

— Лерна позвала меня, молила, будто мать за ребёнка — если не убьют, возьмите. Дочку она хочет… и я хочу. — Лаура так и не поняла, её Неритида имеет в виду или то, что же второй месяц теплилось у неё в животе. Она рассказывала о запившем Дайзере, которого пришлось выхаживать ещё несколько дней после встречи. Но, опомнившись, он решил не терять времени: свадьбу сыграли скромно, зато быстро. Точнее, не сыграли вообще, только оформили пару документов и пошли в дом, пригласив самых близких. А там и дети: кто-то нарёк двойню. — Прав Дайзер. Элла мне будто не родная, — вздохнула она, помешивая чай возле прикроватной тумбы. Та служила отдалённым подобием стола — на удобства рассчитывать глупо, но это было меньшей из жалоб человеческой пленницы. В первые дни Лаура старалась не думать об утраченном особняке Флейм с хрустальными люстрами, мраморными стенами, сочным мясом с пряностями и ласковыми горничными. И Найтена не могла вспоминать, только молиться, чтобы он пристроился у добрых хозяев. — Мне впору называть её дочерью Комиандра. Внушал свои идеалы сызмальства. Вышколил, выдрессировал, как наездник своего коня. Не переделаешь больше — суровая стала. Такая суровая, что и меня зарубит, если прикажут.

Лаура успела мысленно выругаться и даже завопить, как надоели ей слезливые жалобы… прежде, чем её рука легла на плечо плакавшей. Продолжив безмолвно распаляться в ответ на звук тихих рыданий, она обняла Неритиду, застыв на добрые полчаса. Тридцатисемилетний ребёнок в объятьях восемнадцатилетнего старика.

Тофрис был иного мнения об «истинном» возрасте Лауры: до сих пор припоминая ей неумение плавать, обращался со снисходительным «девочка». Потому и наведывался: думал, она слаба и беззащитна. Она, Лаура Флейм, ранившая половину охранников Уильяма Металлика при собственном побеге. Насмешливых часовых у её двери он усмирял словами, что она дитя — ничего, что одно из самых опасных в Тандеме; человек, да ещё с огнём в сжатых кулаках, однажды чуть не спаливший его рубаху. Случайно. Они оба знали, что случайно. Да и Лаура, извинившись, спешно эту рубаху залатала. Всё началось с охватившего её безумия. Стоя с Тофрисом на берегу подземного озера, она пообещала, что научится отменно плавать, лишь бы он прекратил ласковые насмешки. Услышав торжественно принесённую клятву, Тофрис захохотал так, что чуть не свалился с кровати. Купающиеся прямо в одежде ракшасы расступались перед ней, но отнюдь не от благоговения; впрочем, её это беспокоило мало. Перебарывая отвращение к воде и страх утонуть, Лаура обречённо погрузилась в воду по пояс. Прохладная гладь тёмно-бирюзового цвета, омывавшая пещерные сталагмиты, являла собой воплощение умиротворённости, если бы не плескавшиеся поодаль серокожие дети.

— А теперь оторви от дна ноги и начни грести. Я держу тебя.

Тофрис протянул руки с обыкновенным намерением помочь, однако она внезапно сочла прикосновение к животу слишком наглым жестом и тут же плеснула в лицо. Он, словно шут, расхохотался. Недолго думая, Лаура наградила его второй порцией. Тофрис даже не думал отвечать — но лучше б так, потому что его смех раздражал куда больше. Промокшая, дрожащая и красная от гнева, Лаура была так раздосадована, что почти перестала бояться воды. Но, опомнившись, она осознала: противоположная огню стихия достаёт ей до подбородка. Подпрыгнув, нерадивая ученица обхватила наставника руками с воплями вынести её ближе к берегу. Тофрис бы послушался, не раздирай его хохот. То ли визжа, то ли плача, Лаура взбиралась по нему, словно кошка по дереву. Так она повисла на крепкой, истинной плотницкой спине, готовая двумя изящными движениями ног оседлать широкие плечи.

— Чего? Назад?

— Назад, назад, пожал-луйста… — вторила взвинченная ученица.

— А как же торжественная клятва?

— Назад, — по гаснувшему голосу казалось, что она медленно умирала. Против некоторых особенностей дара бессильны порой самые упорные тренировки. На преодоление естественного для Флейм страха следовало тратить годы, но до Ополчения она неблагоразумно от него убегала.

Пока она развалилась на берегу размякшей тряпичной куколкой, Тофрис стянул с себя рубаху и стал выжимать.

— Дай сюда, — Лаура протянула руку, — высушу быстрее.

Пещера мерцала; развешанные повсюду факелы порхали в воздухе оранжевыми шарами, спускавшиеся к бирюзовой глади сталактиты походили на величественные арки. В тот день Лаура поняла, что это озеро не зря считается красивейшим местом под землёй. Лён в её горячих руках медленно сох. Она смотрела вдаль задумчиво, пристально, очарованно, впервые освободившись от придавившего сердце камня...

— Эй, — позвал Тофриса кто-то. — Чего это твоя воспитанница раскричалась?

— А как на спину тебе взобралась, то-то смеху было! — поддержал ещё кто-то. — У вас уже брачные игры?

— Скорее, детские, — пожал Тоффи плечами. — Учимся лазить по деревьям.

Лаура буравила их диким взглядом до тех пор, пока до обоняния не донёсся запах горелого.

Оправдываться за содеянное она не стала — только швырнула хозяину его опалённую рубаху. Те ракшасы уже давно бы изодрали Лауру на клочки, благодаря Высшие Силы за предоставленный повод. Один Тофрис смотрел на вещь отупевшим взглядом, затем обратился к ней мягче тёти Мелет:

— Случайно ведь? Ничего страшного, бывает, — Настоящий сытый кот: Лауре казалось, что ему лень даже злиться. Он обернулся к товарищам и махнул рукой. — Ничего смертельного. Рубах у меня много.

— О да. На моей памяти — целых три штуки, — она подсела и с внезапным и искренним сожалением оглядела несколько небольших чёрных пятен с крохотными дырками от кончиков её пальцев. — Я попробую залатать.

— Разве у меня мало рубашек?

— Учитывая, что все три выглядят так, будто их прожевал горный ящер — я бы прикупила ещё.

— Ладно. — Тофрис разлёгся на земле и прикрыл глаза с умиротворением, которого Лаура ещё не постигла. — Купим. Потом.

— А сейчас?

— Спать, — и вскоре захрапел прямо на земле.

Иногда она прожигала взглядом его мощную спину и желала разозлить. Расстроить. Или, на худой конец, обескуражить. Её раздражала вечная улыбка, желание услужить каждому встречному; то, как Тофриса любили, не глядя на ленивость и нежелание воевать с остальными товарищами. Даже на неопрятность никто не смотрел: и её были готовы обожать, если она принадлежала Тофрису. Вставали в очередь, чтобы пожать руку, хлопали по плечам, звали издалека. Всеобщий друг, солнце подземных переходов, радостный где и с кем угодно: еды, друзей и везения у него через край.

— Обзавидуешься, — ухмыльнулась Лаура со скрещенными на груди руками.

— Это ещё почему? — он жил — и ни разу не заметил ни единого завистливого или ревностного взгляда.

— Когда для полного счастья некоторым нужно только поспать.

Он хохотнул.

— Ещё поесть не забудь. Или с товарищами словами перекинуться. Или прогуляться. Мало ли, мне всё хорошо. А что для тебя счастье?

Можно было удивиться тому, как долго она думала. Огонь танцевал, медленно уничтожая намотанную на факел паклю, приковав к себе взгляд кошачьих глаз.

— Для меня… нет счастья.

Тофрис посмотрел на неё дико — наконец-то увидел за молодой оболочкой седого старика.

— Как такое может быть? Некоторым пирог с абрикосовым повидлом — уже счастье.

— Меня и лучшим в имении кормили. Еде я порадуюсь минуток пять, а потом очнусь. И в этом нет ничего особенного… или плохого. Детство кончилось, хватит радоваться.

Меньше всего Лаура ожидала, что Тофриса это потрясёт. Эти слова она обронила сухо, говоря будто сама с собой, а он весь вечер смотрел на неё, как на тяжелобольную.

— Это неправильно. Так не должно быть ни с кем.

— А почему нет? Таких вокруг тебя половина — просто не каждый скажет. Кто-то попросту не понимает, кто-то боится признать. Каких-то женщин бьёт пьяница-муж, а дети их пропадают неизвестно где, грубят и плюют в лицо. Скажи, как им испытывать счастье?

— В тебя не плевали, — выпалил Тофрис, глядя с прищуром.

«Лучше. В меня бросали булыжниками».

— ...и тебя не бьют.

«Нет, всего-то хотели зарезать».

— Много ты не знаешь, Тоффи.

— Так расскажи! — развёл он руками. Лауре бы радоваться, что ей удалось — наконец-то удалось — опечалить, взволновать, отобрать у него вечную улыбку, а в рот ей будто пару ложек перца засыпали. — Вот Флориану тоже били. Её постоянно били, жаль, я не успевал узнать. Если Элла увидит, как она разбивает кувшин — всё, диверсия. Но почему она умела радоваться? Она готовила своей няньке Саламандре на её дни рождения пироги и говорила, что счастлива за няню и её праздник. А сама Саламандра только плечами жмёт: старею, мол. Ты… точно как Саламандра, — задумчиво изрёк он. — Будто что-то в себе держишь. Вроде разговариваешь, а всё равно закрытая.

«То-то же — голову мне снесёте за разговоры».

Лаура волновалась бы больше, но Тофрис слишком чист для подозрений — называл её девочкой, будучи при этом мальчишкой вдвое младше. Услышь её тогда тот угрюмый часовой, плевавший в кашу, уже взял бы за шкирку и потащил к Комиандру.

Два с половиной месяца проходили не слишком весело, но она мирилась. Уходила в себя, когда наружу смотреть не хотелось, закрывалась капюшоном или одеялом, не имея иной брони. Словно ждала толчка, вспышки — извержения вулкана, чья лава сметёт всё в одночасье. Ожидание билось в груди на пару с сердцем. И однажды прорвалось, раскрошив рёбра.

Конец ему положил всё тот же Тофрис — наименее подходящий вестник, слишком светлый для тёмных вестей. Согнулся в проёме, где притолока была ниже его почти великанского роста, не переступая порог, потный и взволнованный.

— Просыпайся-ка, соня. Идём кое-куда, Лерна созывает всех.

— Всех? — три слова мигом разбили её полусонное состояние. Медленно встав с кровати, Лаура сложила руки на груди.

— Всех.

— Всех?.. — Её это встревожило.

— Уши сегодня чистила? — усмехнулся Тофрис и, устав корчиться в проёме, вторгся в огненные чертоги.

— Лерна? — в неверии бормотала она, бесконтрольно комкая одеяло и всё больше проникаясь смыслом сказанного. — Зачем… зачем?

Тогда Тофрис, закатив глаза, подошёл вплотную и взял её за руку.

— Я хотел оказать леди услугу, доведя её до Сердца Тандема. А там уже сама госпожа Лерна, думается, всё объяснит. Не согласитесь ли вы принять помощь вашего покорного слуги?

— Какой вышколенный. И ноги мне поцеловать не забудь. — Лаура окинула его ледяным взглядом и приказала покинуть комнату: она одевается.

Они вышли к центральной части подземелья, на нижний из ярусов. Позади остались пять маленьких коридоров с указателями, две широкие лестницы и три узких, а под конец длинное подобие улицы, что полнилась народом, как муравьями. Сердце Тандема — громоздкое строение, подобие замка: с зубцами, воротами и даже бойницами. Возле ворот орудовала стража, расчищая место для глав. Обращение от самих правителей — первое за долгое время. В прошлый раз Комиандр вышел к ракшасам лично, чтобы объявить — Стена Тёмного пала, а безопасность — вместе с ней. Кто-то тревожился. Кто-то питал надежды. Над серыми головами словно витали испарения разноцветных чувств. Сотни лиц, десятки горящих во тьме подземелья окон, жаркое дыхание толпы. Лаура шла, крепко вцепившись в Тофриса, чтобы случайный зевака их не разделил. Никто не помнил, каким чудом они протиснулись в первые ряды, когда ворота распахнулись и открыли вид на Комиандра.

В окружении четырёх стражей он казался совсем мелким и даже беззащитным. В пальто с соболиным мехом, хмурый, усталый. Обыкновенный старик — кто подумает на опаснейшего ракшаса всех времён? Но куда больше интриги было в нечто, стоящем позади него и стражей. Нечто, укрытое безразмерной бордовой шалью… или некто? Лицо едва проглядывалось за витиеватым и мелким вязаным узором. Ракшасы перешёптывались и поочерёдно тыкали пальцами. Вступительные слова звучали почти обыденно. Лаура узнавала Уильяма Металлика — совсем немного разницы. Оба одинаково озабочены своими и одинаково жестоки к чужим. Комиандр говорил что-то про надежду, силу, которую они вот-вот обретут. Серые люди радовались — ветер надежды пронёсся над толпой.

— Диверсия в Даль вручила нам бесценные дары в виде нужных сведений. Никто не верил — но настала, наконец, пора пожинать плоды. Долго же мы ждали, наконец-то всё закончилось. Сейчас вы всё поймёте. Лерна… — он скосил глаза чуть вбок, и некто в бордовой шали скользнул вперёд. Комиандр подошёл вплотную и сдёрнул ткань. — Вы должны это увидеть. Все вы.

Прошла минута с тех пор, как шаль сползла и осела на землю. Прозвучали объяснения, много объяснений, затем торжественные обещания, а в конце — оглушительный рокот всего Тандема.

— Голова разболелась от шума… — промямлила Лаура, почти не наврав. Затем тревогу забил и желудок, и шея, и размякшие ноги. Обратно через толпу она продиралась лениво, дыша как можно глубже, чтобы не вырвать, видя окружающий мир с калейдоскопом лиц сквозь замутнённую призму, а может, огромную толщу воды. Ненавидимой ею воды.

Прошли самые долгие полчаса за всю её жизнь прежде, чем она добралась до своей обители и попала в скважину ключом. Благо, часовых уже не было. Рухнув на кровать очеловеченным булыжником, Лаура стала молиться. За то, чтобы второе письмо Уильяму Металлику удалось написать как можно скорее. За то, чтобы его люди каким-то расчудесным образом вернули её в Даль: там от неё в ближайшее время будет куда больше пользы. За то, чтобы Лерна заболела тяжелейшей простудой и оттянула срок хотя бы на пару недель.

Чёрные, как смоль, волосы и лицо, которое Лаура видела в воспоминаниях Каролины. С таким телом, полным жизни и жаркой, пламенной грации, Лерна Флейм очаровала Короля Ричарда. Сначала эти ноги убегали от страж порядка, затем с изяществом вышагивали по мрамору особняков, одетые в кокетливые тряпочные туфли. Сначала эти руки воровали на рынках, потом сопровождали жестами торжественные речи перед ракшасовым племенем - белые, тонкие, с сухой кожей, но оттого не менее гибкие.

Только поистине божественная магия могла обратить осыпавшуюся, словно древний пергамент, женщину в прежнюю себя. Только Василиск победил Василисковый ущерб. Комиандр так и произнёс.

— Ваше Величество В… Вик… Виктория… — просипела Лаура сквозь слёзы. — Будьте вы прокляты.

Глава 23. Особняк господина Руэлло

Капли разбивали сгрудившийся возле бордюров грязный снег. Ручейки ширились, подскакивая на булыжниках мостовых и сбегая по скосам прямо в реки и каналы. Ни экипажей, ни вагонов, редкая макушка промелькнёт на улице, прикрытая то ли книжкой, то ли натянутым плащом. Дождь запер людей в стенах, зажёг в каждом окне по керосиновой лампе, воспламенил очаги, заставил отцов с матерями усесться возле камина и подозвать детей. Именно дождь заставляет греться с двойной силой: заполняет собой улицы, чтобы люди, наконец, освободили природу от своего шума — голосами ли, стуком колёс, выкриками торговок — и нашли время отдохнуть от сует.

Лишь против этого скрипача дождь всякий раз оказывался бессилен.

Преданная псина свернулась клубком рядом с плетёной корзиной, куда прохожие бросали монетки. Умей собака говорить, первым делом задала бы нехитрый вопрос: что хозяин делает на безлюдье в непогоду, без головного убора, с промокшим плащом и облепившими лицо волосами.

— Ну чего ты опять так смотришь? Ветра почти нет.

Собака как-то чересчур по-человечески мотнула головой.

— Ты думаешь, зря сегодня вышел? — он неуверенно опустил скрипку. — Мне всё кажется… я кого-то жду. — День тянулся за днём, судьба отсчитывала годы. Он долго не признавался самому себе, что всё это время он ждал. Кого? Чего? Не мог ответить. Но преданно ждал, всё острее ощущая бессмысленность своего существования, не приносящего миру ничего, кроме стона скрипки. В детстве он мечтал, думал, что рождён для большего, вот только детство осталось в детстве. Он ждал. Смысла, перемен, а может, скорого конца.

Собака подняла голову.

«А кого?»

— Знать бы самому! Жены, может, верной? — он усмехнулся. — Чтобы дома ждала, чаем поила, ужин готовила. Чтобы детей вместе растили. Но кому оно надо, со скрипачом в его захолустье…

Собака отвернулась, оскорблённая.

«Меня здесь нет».

— Эх-эх, ревнивица, — засмеявшись, он опустился на корточки и потрепал её по голове. — Нет, Лиря, жена — это жена, а собака — это собака. Вас нельзя сравнивать.

Уже не ждавший слушателей, он напугался, когда перед ним выросла молодая особа в тонком белом платье.

— Спасибо, что играете! — звонко выпалила она и бросила серебряник в пустую корзину. — Холодно вам, стало быть?

Он возмутился.

— А сама-то? Всё платье насквозь промокло. Это я чучело старое, себя уже не жалею — а вы будто бы без родителей растёте.

— Нет, дядюшка, — ласка в её голосе внезапно согрела старика. — Дождь хорош. И мне никогда не бывает холодно.

— У тех, кто льдом повелевает, волосы белые. Ты чёрная, как ворона, так что не держи меня за дурака.

— Давайте я вас поведу, где тепло?

— Меня-то? — он поднял скрипку, принял нужное положение, но не продолжил. Слишком девушка завлекла, низкая, как подросток, хрупкая, в белом платье — и не дрожит.

— Музыканту там будут особенно рады! Зовут вас Хармит Бреон, играете вы так вот уже сорок лет. Весь квартал знает! Только сегодня, в непогоду, выходить не хотят.

— Всем бы только людей честных дурить. А не шла бы ты куда подальше?

Незнакомка не отступала.

— Могу дать ещё серебряник, и вы поймёте, что я не хочу у вас красть.

— На тебе одно платье, даже накидки нет. И тут серебряный змей!..

Она отмахнулась так легко, будто речь шла о пуговице:

— Как понадобится ещё, так у меня их будет целая телега. Мне не холодно, дядюшка, я ведь говорила. Пойдёмте со мной, прошу вас! — она схватила его за запястья, и он почти поверил в её небылицы… руки были горячие, как само лето.

— Я Идриана, меня в народе юродивой зовут.

— Юродивая-то? Слышал. Сама ко мне пришла! То-то гляжу и думаю, что не от мира сего, — усмехнулся он и посмотрел на подругу: — Ну, а ты что скажешь, псина?

Приветственно высунутый язык и вздёрнутые острые уши собаки, казалось, решили дело. Он переводил взгляд с собачьей морды на юное личико. Сомнение клокотало. Но одиночество клокотало сильнее и дольше. Он боялся всю жизнь, чтобы в самый неприметный день поставить на кон всё, что имел: безопасность, разум, собаку и собственную жизнь. В конце концов, много ли проку от такой жизни?..

— Уж не знаю, чего ты хочешь, но псине своей я привык верить.

Скрипач вернул скрипку в изношенный деревянный футляр, взял за ручку и пошёл следом. Понимал ли, зачем? Белый наряд позвал немым пением, таким же грустным и светлым, как мелодии, которые он играл. С непонятно откуда взявшейся бодростью они зашагали по извилистым мостовым, купаясь в дожде и звеня смехом. Мимо кованых парапетов у бурлящей серой Миллаизы, «стеклянных» улиц с лавками, витринами книжных магазинов, аптеками. Лиранна скакала вокруг обоих, тёрлась о промокший белый хлопок пришедшей и жадно лизала ей пальцы.

— А обувь? — опешил он при осознании, что она боса.

— Это вам нужна обувь.

Обречённо глядя на щедро пропускавшие воду башмаки, он не посмел возразить.

— Что ещё за место? — Вчерашний Хармит наверняка отругал бы нынешнего за глупость. — Салон какой? Клуб музыкантов? Развлечение какого-нибудь скучающего аристократишки?..

— С последним угадали. Аристократишку зовут Руэлло Миллит.

— Лиранна тебя уже любит, а я, дурак старый, сорвался и пошёл невесть куда.

Идриана посмотрела на него с неожиданной грустью.

— Скажите, ведь вы тоже пишете музыку?.. И не показываете. Немая музыка — она как мертворождённый ребёнок.

— Как выражается-то! Дитё ты малое, только и всего. Музыка дело не первое. Везде свои круги знакомств. У всех музыкантов связи или средства. Вот спроси своего Руэлло, кто ему на скрипочке вечерами играет?

— Очень скоро это будете делать вы, — сказала она и обратила на него красноречивый взгляд.

— А моих дражайших родственников туда не пригласили? Нет? Ха-ха! Как же! Должно быть, за своё присутствие приличную цену набили.

Идриана смотрела на горюющего мужчину ещё немного прежде, чем подошла со спины и приобняла.

Хармит закатил глаза.

— Не надо на мне виснуть. Я не верю нежностям.

— Вас мало обнимали, только и всего. Сколько вам лет? Люди до ста двадцати иногда живут. Вы только полпути прошли, а уже притворяетесь, будто ничего не хотите.

Хармит опять закатил глаза.

— Больно-то ты расчирикался, птенчик. Я хотел бы поскорее дойти до места и узнать, куда твоё чириканье меня привело.

Идриана сжала его ещё крепче — на всякий случай — и продолжила вести по сужающемуся лабиринту переулков. Витрины исчезли; на их место пришли приземистые дома с крохотными оконцами в толстых крашеных голубым и синим рамах.

Если Хармит играл на скрипке, а Идриана — пела, дождь умел и то, и другое. Чеканил непонятные человеку стихи, стуча по металлическим крышам, обиженно бубнил в водосточных трубах, смеялся текущими по земле ручейками. Хармит, вопреки всеобщему мнению, считал дождь большим весельчаком. Он смотрел не на затянутое тучами небо, а слушал музыку: не то барабан, не то фортепьяно, не то клавесин.

Идриана остановилась перед торцом двухэтажного дома — бесконечно вытянутого, пропитанного сыростью, с облупившейся серой краской. Окон не было ни с одной стороны — ничего, кроме тёмной металлической двери. Газоны вокруг не убирали по меньшей мере десяток лет, бордюры не красили.

— Признаться… я ждал чего-то…

— Красивее? — Идриана улыбнулась.

— Приметнее. Куда это ты меня привела? Мы у окраин, почти у трущоб! Да тут только пьяницам околачиваться да ворам! — он попятился. — О-о, старый я дурак…

— Стойте. Тут на двери надпись…

— Ничего не хочу знать! — возмущённый Хармит рассёк пространство рукой. — А ты чего радостная такая, Лиря? Ну чего ты тут унюхала хорошего, а, старая? Меня сейчас обворуют. Думают, что я серебряники каждый день загребаю. Как бы не так! А ты-то, ты-то сдурела совсем? Уж если собака сдурела, куда хозяину деваться? Пропал я, пропал.

— Тут сказано открыть дверь, пройти коридор до конца, а потом обернуться. — Идриана осторожно открыла дверь. — Дядюшка, я захожу.

— Птенчик… — неожиданно для себя выпалил он и шагнул вперёд. — Может, не надо?

— Только что вы принимали меня за воровку и обманщицу, — Идриана повела плечом.

Неожиданно для самого себя он рассмеялся.

— Да что с тобой делать! Высшие тебя разберут, веди скорей. Дурак я, полный дурак.

Идриана рыбкой скользнула в совершенно пустой серый коридор. Вдалеке показалось окно с видом на голые ветки яблони — единственное подобие светильника. Пыль на холодном каменном полу липла к ногам Идрианы и забиралась через рваные подошвы Хармиту.

— Не замечаешь… — сказал он задумчиво, начав подозревать у себя видения, — что тут нет дверей? Тут и правда их нет или я совсем ослеп?

— Может быть, она в конце…

— Кто ж в конце коридора двери делает? И всего одну? Нет, что-то тут не так с планом здания. Почему тогда оно такое толстое, раз других помещений нет?.. — он вспомнил слишком широкий для этого коридора торец, в середине которого красовалась таинственная дверь с не менее таинственной надписью, выведенной белой краской каллиграфическим почерком. — Крепостные стены, что ли?

— Окно, — внезапно поняла Идриана и решительно направилась к нему.

Хармит и Лиранна переглянулись, кивнули и последовали.

Идриана в нетерпении перебирала ногами, чувствуя в окне ответ на вопросы загадочного дома. Подойдя, она вгляделась в сиреневую дымку, плотную, закрывшую вид от подоконника до притолоки.

— Туман? Но я только что ясно видела деревья! — распахнув сначала одну створку, затем вторую, она запрыгнула на подоконник для лучшего обзора. — Это и есть знак… Да, вот оно… — Замахав руками для равновесия, Идриана пискнула. — Помогите! А-а-а!

Хармит подскочил к окну и спешно протянул руку. Спасти удалось за долю секунды до непоправимого…

… ведь под окном простиралась высота многоэтажной башни. Приземлившись на безопасный пол, Идриана и Хармит снова высунулись. Земля была далека настолько, будто они — живые существа, каменный пол и загадочный коридор — застыли на высоте облаков, той самой сиреневой дымки.

— Мы не поднимались. Тут для этого и лестницы-то нет! Это ж первый этаж! — бормотал он, приходя в себя. — Лучше отсюда уйти. С ума это всё сводит.

Не успела она ответить, как Хармит развернулся и ахнул: пресловутая лестница спустилась к ним широкой, многоступенчатой… заменив собой то, что ещё несколько секунд назад было длинным коридором без дверей.

— Это выход, — просияла Идриана.

— Или капкан.

— Поднимемся! Нас ведут Высшие, дядюшка Хармит, — и взяла его за руку.

— Это лабиринт, глупый ты птенчик. Нас заперли и хотят уморить… У меня хотят отобрать деньги. Точно говорю. Всегда хотели, как будто у меня их очень много! Несколько раз покушались!

— Нет, нас ведут. Пойдём.

Хармит громко застонал.

— Кости больные…

— Вы вылечитесь.

— Устал я.

Лиранна бежала впереди обоих и через пару секунд скрылась на втором этаже — впрочем, после вида из окна никто не посмел бы утверждать, что этаж второй. Идриана одолела последнюю ступень и прикрылась рукой от ослепительного сияния ещё одного коридора. На этот раз широкого, с лепниной, позолотой на звериных лапах бархатных диванов. Девичьи ступни погрузились в мягкий бежевый ворс ковра. Дверей тут имелось множество, и все разные: с растительным орнаментом, изящными металлическими ручками, белые, бежевые, коричневые.

Хармит догнал её.

— О как! — выпалил он, круглыми от изумления глазами оглядывая расписные плафоны.

— Там кто-то есть!

В другом конце коридора, крутясь возле обширного зеркала, поправлял и так безупречно уложенную золотистую копну волос молодой человек. Шейный платок выдавал франта, белые брюки подчёркивали стройность длинных ног. Лицо отличалось красотой, которую так любят женщины и так презирают мужчины: мягкое выражение голубых глаз, аккуратный нос без излишеств в виде горбинки или вздёрнутого кончика, чуть заострённый подбородок у совершенного овала лица. Разглядев его, Хармит ощутил желание прокашляться.

— Ох и юнцы пошли, — процедил он, придирчиво оглядывая незнакомца. — Нацепят повязочки да прихорашиваются, как девицы.

— Он очень красивый, — улыбнулась Идриана.

— Как же, как же, — донеслось ворчание. — Цапля, только и всего.

— Почему же цапля?

— А ты посмотри, как ножками своими передвигает. Два прутика.

Тот продолжал заигрывать с отражением, красуясь с разных сторон — очевидно, пришедших он не заметил. Оглядев себя в последний раз, он резко крутанулся на каблуках и растворился в одной из дверей.

— Куда?.. — опешила Идриана. — Теперь придётся стучаться.

Однако позади них как нельзя вовремя распахнулась ещё одна дверь. Хармит, вздрогнув от неожиданности, обернулся на второго незнакомца и невольно отметил сходство с первым. Казалось, они состояли в родстве: разве что волосы темнее, а черты лица грубее и суше — юношеский возраст он явно перешагнул. Он смотрел на гостей, оценивая, препарируя, словно пытаясь вывернуть наизнанку.

Тут незнакомец прищурился, будто заподозрив что-то, загадочно кивнул и вновь скрылся в двери.

Гости переглянулись.

— Невиданное гостеприимство! — возмутился Хармит.

— Простите за них, — послышался звонкий голос. Из очередной двери высунулась рыжая голова, ожидаемо осыпанная веснушками. Миловидная девица не хотела показываться полностью. Только медная коса свисала, болтаясь из стороны в сторону. — Незваные гости у нас штука редкая, вот и присматриваемся. Итак, — за стеной возле девушки послышался шорох упавшего предмета. Она выругалась, нырнула к себе, что-то с ещё большим шумом вернула на место и снова высунула голову. — Меня зовут Эрна. Вы — гости господина Миллита?

Хармит выразительно указал на Идриану.

— Именно так! — воодушевлённо ответила та.

— Так что это за место? Салон? — Хармит скрестил руки на груди.

Эрна скорчила гримасу.

— Назвала бы это цирком, ведь иногда, да простят меня Высшие, я вижу вокруг не людей — одних животных! Полагаю, братцев вы уже видели? А где, к слову, господин? Разве он не с вами?..

Настала звонкая тишина. Коридор со множеством дверей не желал распахивать ни одну.

— Идриана, милочка, куда ты меня привела?..

Тут медленно приоткрылась очередная дверь — медленно настолько, что гости не услышали. Двое стояли в проёме, перешёптываясь с хитрым заговорщицким видом.

— Эх, рыжая, уже и помочь не может.

— Лио…

— Хотел, как лучше, старался во благо: дать ей развеяться, с другими людьми побеседовать. Но нет. Заперлась. Может, набор для вязания подарить? И кота?

— Лио…

— А чего? — сквозь шёпот пробивались возмущённые нотки. — Я не звал её Розочкой, попросил любезнейшим тоном нам посодействовать. Ей совсем не нужно срывать свою злобу на меня. Разве я не прав?

— Лионетт! — почти возопил кто-то, хоть и приглушённо. — Ты же знаешь, что с ней сейчас.

— Ах, и правда. — Затворники выступили в коридор, высокие, складные, сияющие, молодые — два солнца, источавших немыслимо сильный жар. — Дорогие — или не очень — гости, добро пожаловать в наш зверинец!

Обернувшись, Хармит увидел первого незнакомца. За ним вышел второй.

— Из зверинца здесь одна моя собака, — отозвался Хармит.

— А вот и нет, — первый подошёл к нему вплотную с прищуром сыщика. Аккуратный носик сморщился, губы едва заметно скривились. — Быстро же вы забываете собственные слова.

— О чём вы, молодой человек?

— О дворнягах, — он скользнул взглядом по Идриане, — птенчиках… и, конечно же, цаплях с их стройными ножками.

Хармит едва не поперхнулся. Молодой человек продолжал:

— Но разве вас, уважаемый, не смущает то, что эти прекрасные птицы питаются лягушками из топких болот, маленькими такими… они ещё надутые и зелёные вечно от зависти?

Казалось, Хармит и впрямь позеленел.

— У цапли слишком острый клювик.

— Каждое утро исправно подтачиваю.

Тут вмешался второй незнакомец — очевидно, старший брат. Ступал он медленно, глядел с заинтересованным прищуром, а улыбкой вооружился поистине могущественной: не меняющей оттенков и не уходящей с лица. Лениво откинув каштановую прядку со лба, он сцепил пальцы:

— Считаю разумным узнать настоящие имена наших гостей прежде, чем определяться со звериными. Итак, друзья, не хотели бы вы представиться?

— Я Идриана по прозвищу Юродивая, уличная певица. Пришли мы без господина, впрочем, господин ещё не знает о нас.

— Юродивая… наслышаны! — кивнул старший брат. — Для нас честь быть вашим знакомцем. Не своей ли юродивостью проникли к нам через тайный ход?

— Именно, — во взгляде девицы проснулась столь несвойственная её образу хитрость.

— Хармит, — буркнул скрипач.

— Любопытно-любопытно. Что ж, а я… — светловолосый качнул шевелюрой, — Лионетт Кэтин Саменир Десенкаре.

— Зря стараешься, милый братец, скрипач тебя всё равно уже ненавидит, а заигрывать с девушкой я тебе не позволю. К тому же, с самой Идрианой Юродивой. Знаменитость ведь!

Хармит, успевший заработать боль в висках, перевёл взгляд на второго, обладателя стальной улыбки, выдержки и голоса:

— Молодой человек, вы единственный, кто не представился.

— Прошу прощения. Братец мой таков, что любой разговор словно бы ненароком сводится к обсуждению либо девиц, либо его неотразимости, либо состязанию в неотразимости между ним и девицами. Для вас я просто Ритиан.

— Славненько, — выпалил Хармит. — Вот уж странный день: играю на улице, как обычно, а тут подходит этот птенчик и выдаёт — вам, скрипач, в кое-каком месте рады будут. В каком — не говорит. А я поплёлся, отчего — сам не знаю. Юродивая, мол, знают её все, певичку эту, да и собаке поверил. Животное никогда ещё не подводило!

— Это особняк нашего покровителя Руэлло. Ходите туда-сюда, пейте, ешьте, творите, в конце концов, раз вы скрипач. И, разумеется, постарайтесь впечатлить нашего господина своим талантом. Дворецкий отведёт вам комнату, едят тут три раза в день, во время нахождения тут Руэлло бывает весьма людно и весело. Иными словами, вам очень повезло.

Хармит отошёл на шаг. Уже минуту глаза его лихорадочно бегали.

— Рад за вас, но я пожалуй, пойду. Не люблю резких перемен, — и попятился. — Своими байками мы меня не обманете. Музыкантов богачи себе выбирают знаменитых, поэтов — прославленных.

— И когда у вас есть все шансы рискнуть привычной нищетой ради непривычного богатства, вы уходите.

— Да ну? Меня судит цапелька?

— Реплики вас выдают: заскорузлый, мнительный. И жадный. Умри я на месте, если это не так. Больше собаки и скрипки вы любите лишь причитать, что злые люди не признали ваш гений! Устроиться при этом на какую-либо работу ниже вашего достоинства — все вокруг обманщики да лицемеры. Страдать ведь… красивее. И куда как легче. За новым, ещё не провонявшим псиной плащом идти то ли лень, то ли боитесь потратить деньги, копя на чёрный день. Который наступает регулярно. Но откуда бы вам это заметить? Неудивительно, что вы нищий — с вашим-то проницательным умом и безошибочной чуйкой на ложь.

— На его месте я доверился бы собаке, — сказал изумительно спокойный Ритиан, протянув руку навстречу шершавому псиному языку.

— Вот и вижу я, что Лиранна у меня сегодня сдурела! — старый скрипач почти шипел от захлестнувшей его ярости. — А ну пошли отсюда!

— Ой! Уже? Куда? — невинным голосом спросил Лио.

— Куда подальше! Хамы!

— Да-да. В самую суть, ведь правда — это лекарство. На то мы и зовёмся Хамами, что готовы выдать о вас самую гнусную правду таким тоном, будто говорим о погоде.

— Вы выдали всё, что могли!

— Из какой двери выйдете? — мягким голосом спросил Ритиан.

— Из той, в которую вошёл! У вас молоко на губах не высохло! Да вы, вы… Э-эх! Вот стукнет вас жизнь ещё по головам, вот тогда и увидите!

— Мы-то увидим, — ответил Ритиан, — а вот вы свою дверь — видите?

— Не увижу — новую выломаю! — не раздумывая ни секунды, выпалил старик. Собака обречённо ковыляла за хозяином.

Одна дверь. Вторая. Третья. Четвёртая. Все они были закрыты. Хармит твёрдо запомнил местоположение открытой металлической двери в конце коридора. Мимо проплывали светлые, тёмные, с позолотой, резьбой, а промеж ними — пейзажи с пёстрыми фактурными мазками. Лампы слепили глаза, ровно как вездесущая позолота, отражавшая их свет.

… девятая, десятая, одиннадцатая.

— Ну-ну, — сказали братья хором, во все глаза уставившись на оскорблённого.

Хармит схватился за сердце, поняв, что выхода он и впрямь не найдёт. Металлическая ручка упрямо отказывалась поворачиваться.

— Закрылась? Когда она успела?.. — сиплым от изумления голосом проговорил он.

— Лягушка увязла в болоте с кровожадной цапелькой, — сладко пропел Лио.

— Так я и знал, — проговорил Хармит негромко и без чувства. — Так и знал. Что ж, Лиря! Старушка моя. Ошиблась, Лиря.

Распахнулась очередная дверь, и кто-то метнул в «цаплю» кожаным сапогом. Попав прицельно в скрытый чёлкой лоб. Мишень ойкнула, отпрыгнула и со стоном растянулась на ковре.

Хармит зашёлся злорадным смехом, впервые за долгое время весёлым и громким.

Метателем оказалась рыжая особа по имени Эрна. Очевидно, скандал в коридоре побудил затворницу распахнуть дверь полностью и выйти. Одета она была по меньшей мере странно: не в приличествующее даме платье в пол, по гамме нежное и сдержанное, но в чёрные лосины, что венчала алая набедренная повязка с кисточками. Оранжевая блуза, расшитая стеклярусом, имела широкие рукава. Каждый элемент ансамбля поддакивал рыжине волос. Наряд не для леди, скорее для лицедейки в роли ведьмы или огненного духа.

Тут Хармит понял, чего Эрна так не хотела обнаруживать. Очертания одной ноги — их странную прямоту, угловатость — лосины, увы, не скрыли. Ровно как и немного косую, неуклюжую походку. Металлический протез протянулся от ступни до колена. Обычно целители успевают спасти раздробленные кости со связками, но иногда падение бывает безнадёжным. Для гимнастов — и вовсе роковым. Впрочем, нельзя было сказать, что травма лишила её жизненных сил:

— Убирайтесь оба вон! — неожиданно громоподобно для своего изящного телосложения заорала она. — Раз сами не можете встретить человека подобающим образом, уносите ноги!

— Встретить-то как раз должны были мы, а вот тебе, главной Розочке моего цветника — просто помочь нам.

Цыкнув в сторону «поверженной цапли», Эрна направилась к Хармиту.

— Не пугайтесь и постарайтесь не прихлопнуть Лио своим футляром, — сказала она и улыбнулась. — Это их образ, который они пока только учатся использовать во благо. Правдолюбы, да только кроме правды нужно иногда любить и людей, которым эту правду открываешь.

— Ну уж нет! Мне уйти хочется, только и всего. Не могли бы вы показать мне выход?

— Вас ждут? — спросила она так, будто лезвием по коже прошлась.

— Лиря со мной, да и всё.

Эрна кивнула, словно другого не ждала.

— Я открою вам дверь, если хотите. Только знайте: ход открылся Юродивой, а не вам. Без неё вы обратно не войдёте. — Эрна подошла к металлической двери и повернула ключ. — Мы не тронем. Мы и правда такие же, как вы. Я из детдома, а господин Миллит меня приютил. Они, эти дурни, сыновья фермера, их он заметил и приблизил к себе. Вы же сами пришли — сами можете показаться! Знаете, я не была бдительна. Семнадцатилетняя дурочка, только вышедшая из приюта в жизнь, — в её коротком вздохе отразилось бессилие. — Но… я не жалею. И Хамы не жалеют, что под его крылом оказались. Нам очень повезло, что нас взял именно этот человек — мало ли на свете подлецов?

— А он — прекрасный спаситель для прекрасной дамы? — горько ухмыльнулся Хармит.

Она хихикнула и кокетливо повела плечом. «Дочь» не стала бы так делать, а вот любовница… Но Эрна не стала об этом говорить.

— Господин… как вас…

— Хармит я, а не господин.

— Как будет угодно. Жаль, Руэлло пока не здесь — он бы вам всё прояснил. Человек он при деньгах, но не публичный.

Оглядывая коридор и широкую богато обставленную комнату, отведённую для него, Хармит допустил порождённую бессилием мысль: если суждено умереть тут, то хотя бы в тепле, среди красоты.

В словоохотливости жителям дома нельзя было отказать. Они не утаивали ничего. Братья Хамы, как выяснилось, совсем недавно стали печататься. Их ждал полный славы и блеска путь — Хармит угадывал это по их до боли похожим воодушевлённым лицам. Ритиан — прозаик, автор притч, Лио — поэт, и оба порой меняются местами, а то и сотрудничают. Эрна, девушка с гибкостью змеи, выступала некогда с танцами и акробатическими номерами. Из-за травмы она, казалось, совсем не унывала: упрямо твердила, что протез ей не помеха и она научится танцевать также, как до падения. Одна Идриана почти не рассказывала о себе — сидела, понурив глаза, больше слушая, нежели вклиниваясь.

— А что наш птенчик? — спросил Хармит.

Юродивая вышла из забытья и подпрыгнула на месте:

— А? Чего? Меня звали?

— Откуда ты, птичка голосистая?

— Я родилась в районе окраин и убежала оттуда, после того как пьяный отец зарубил маму своим топором. — Все смолкли. История девушки в белом была ясна до невозможности — но ничья другая не вызывала столько вопросов. Дитя трущоб, юродивая душа, ученица Высших, слушающая их указания, наделённая их Голосом — и всё же никого не покидало навязчивое подозрение: она недоговаривает.

Но спрашивать что-либо после слов о зарубленной матери не могли.

Прошёл вечер. Дворецкий созвал к ужину в обширный зал с длинным столом. Бежевая скатерть, блестящие приборы посуды, хрупкий фарфор, изящно завёрнутые салфетки. Запечённая с репой форель казалась Хармиту сном, однако минутой позже он созерцал розовато-рыжий кусок на своей тарелке, вдыхал аромат специй и, прожёвывая, ощущал солоноватый, истинно морской вкус.

Широкие окна, прикрытые занавесями из перламутровой органзы, открывали вид на сгущённые сумерки. Он отшатнулся при словах Эрны, что переход от заброшенного дома в огороженной Дали ведёт к особняку Руэлло, расположенного… недалеко от Края Света. Туман, неизвестность, обитель Высших Сил, великий обрыв в просторы космоса — в эти места не суются даже ракшасы. Странного рода безопасность, нерушимый покой на грани риска. Братья утверждали, что из окна видны исчезнувшие звёзды. Бесконечное синее полотно, место, где облака пасмурного дня истончались, являя сам космос — и редкие бледные точки, как просветы надежды.

К рыбе подали подливу, салаты, сладкое вино, но Хармит вовремя остановился. Желудок слишком измельчал за голодную жизнь.

«Если умру, то хотя бы сытым», — подумал он и первым вышел из-за стола в комнату, которой для звания королевской требовался лишь балдахин. Овальное зеркало в золочёной раме, широкая кровать, вмещающая, казалось, сразу троих, необъятный гардеробный шкаф, в который Хармит не мог отправить ничего, кроме обносков. Идриана любезно помогла разложить его вещи, Эрна весело щебетала о скором приезде Руэлло и их будущем знакомстве, о работе перехода и взаимосвязи с волей самих Высших Сил. Она сидела на шёлковом покрывале, болтая ногами.

— Встреть меня вместо Руэлло такие, как эти два братца, — испепеляющий взгляд на Хамов, — я бы кричала ещё громче.

— И ты, и братцы только и говорите, что про своего Руэлло. Кто он всё-таки такой? И впрямь меценат?

— Да, — улыбнулась Эрна. — Потворствует творческим людям, берёт под покровительство тех, кто, так сказать, не у дел. Хамов взял совсем ещё юными — Лио тогда, кажется, и восемнадцати не было.

— Да, — вступился Лио, томно и мечтательно вздохнув, — хорошие были времена. У нас отец фермер-арендатор. Привёз отец как-то сборник стихотворений. В восемь лет я так очаровался, что впервые попробовал сам. Писал и писал: про природу, про маму, снова про природу. Ни Ритиана, ни мои потуги родители не принимали всерьёз, пока нас не заметил наш меценат.

— Довольно волнительно… — поддержал брата Ритиан, — но интересно. Кто останется равнодушным к такой подписи? Никто ещё не решался на такую честность. Многие уже называли нас хамами, вот мы и подумали — пусть. Нам нравится срывать маски.

— Это заметно, — пробурчал Хармит.

— Руэлло долго смеялся, но идею одобрил. С тех и повелось: братья Хамы.

Они рассказывали разные истории до самой ночи. Истории эти звучали просто, а оттого и правдоподобно.

За последние три часа Хармит обозвал себя дураком столько раз, что уже смирился и позволил собственной дурости вести его дальше. Так сильно он голодал вечерами, дрожал ночью под тонким одеялом, отчаянно разрывал смычком струны в надежде на ещё один медяк, молился Высшим, в которых не очень-то верил — так пусть теперь всё идёт, как идёт. Пошёл за одной незнакомой девушкой, доверился другой, разделял ужин с едва знакомыми людьми, наелся как рыбой, так и обещаниями о светлом будущем…

И совсем не жалел.

— Может, прав был этот птенчик, что в пятьдесят два жизнь ещё не кончается? Чем меня ещё было удивить? Чудеса вокруг, чудеса! Край Света… подумать только. Сколько всего за один день! И вроде не схожу с ума, — размышлял он вслух, глядя в окно. Лиранна подсела к нему и положила голову на колени, из грязно-бурой превратившись в сияющую и золотистую. — Отмыли тебя, Лиря, теперь ты у меня красавица, — и потрепал довольную собаку.

Ночь он проспал спокойно и немало удивился тому, что вообще проснулся, собака всё ещё рядом, живот не скручивает от боли, а одежда — и та — на месте. Но червь недоверчивости упрямо проедал изнутри.

Золото по-прежнему сверкало, тепло по-прежнему грело, жизнь по-прежнему продолжалась, хоть и перевёрнутая верх дном.

— Нет. Не нравится мне, не нравится.

Лиранна зевнула и лениво поплелась за хозяином. Тот обеими руками распахнул гардеробный шкаф.

— Удивительно, что вообще жив до сих пор. Да, Лиря, ищи. Вдруг обман унюхаешь.

И обман не заставил ждать.

— Серебряник… — похолодел Хармит. — Лиря, нет его! — Он влез в другой карман плаща, обнаружив пугающую пустоту. Пригнулся, чтобы посмотреть внизу, полчаса шарил рукой, отодвинул разваливавшиеся башмаки, обошёл комнату три раза и под конец рухнул на кровать, весь в поту. В первую минуту он верил, что выронил монету, но она как будто испарилась. — Да как же… Что делается, Лиря! Что мне думать?

Тогда собака робко повернулась к двери.

Нырнув во вчерашние ещё не высохшие брюки и тунику, Хармит дёрнул за ручку с силой, которой от себя не ожидал.

Зрелище ему предстало крайне незаурядное, особенно для роскошного коридора особняка. Две тонкие изящные фигуры посреди вихря бликов сражались не на жизнь, а на смерть; быстро, но осторожно, жестоко, но с непревзойдённым изяществом. Коридор был не самым лучшим помещением для боя с оружием, но они не гнушались.

— И не страшно ли тебе, девица, в бой с чудовищем вступать?

— С похитителем розочек? — прогремела Эрна, ловко крутанувшись на целой ноге и сделав выпад. Для травмированной она двигалась совсем недурно — можно было верить, что карьера танцовщицы отнюдь не окончена.

— Лио, сбоку, — с видом хитреца-кукловода вещал Ритиан, наблюдатель и судья битвы.

— О да! — выпалил тот и сделал противнице опасную подсечку.

— Нечестная игра, — ядовито парировала Эрна. — Помощь родственника — удел труса.

Яростный удар сверкающим оружием. Крест-накрест. Лязг, сбивчивое дыхание, свирепые взгляды исподлобья, шаги назад, выступы вперёд. Танец риска, безумия, дерзости, азарта.

— Это у них довольно частое развлечение, — объяснил Ритиан гостю. — Каждый раз, когда Лио вновь загорается надеждой получить её расположение. Сегодня он осыпал её порог лепестками красных роз, вот, видите? — и указал на роскошные останки от душистого цветка. — А она, увы, замечает моего братца лишь тогда, когда он её взбесит.

— Они фехтуют костылями?

— Эрна говорит, что для битья Лио они годятся больше, чем для её ног.

— Вы все тут ненормальные.

Эрна издала рык и прижала одну руку к груди.

— Опять надурил! — после ловкого финта Лио поразил её в самое неожиданное место — кисть. — Однажды я придушу тебя подушкой.

Золотоволосое великолепие приосанилось, беззвучно ахнуло и хлопнуло в ладоши:

— Выдаёшь себя, Розочка.

— Это каким же образом?

— Чтобы иметь при себе подушки, мы с тобой должны оказаться в одной постели.

Неожиданный выпад вне правил, прицельно по темечку. Эрну не остановила даже боль в кисти.

— Если цена за удушье подушкой — ночь с тобой, я сдамся без боя, моя прелесть.

— Если ночь с тобой — цена за возможность тебя убить, я готова поразмыслить.

Ритиан стоял поодаль и смотрел на парочку с умилением. Какую бы душевную болезнь они ни имели, жилось тут решительно весело.

Хармит прокашлялся, сделав к наблюдателю уверенный шаг.

— Так проживание было платным? Скажите мне, да? И мне никто ничего не сказал? Прям из плаща украли? Обманщики! Одни подлецы вокруг, чтобы вам у Тёмного в плену мучиться!

— Сдаётся мне, спрашивать «Как дела» не имеет смысла, — опять железная улыбка, начавшая порядком досаждать.

— Вчера перед сном я проверил карман плаща, и там лежал серебряный змей. Сегодня его уже нет. Я обыскал шкаф три раза, а затем и всю комнату!

— Ну ладно, — снизошёл Ритиан. — Раз всё и впрямь так безнадёжно… О!

— Чего?

— Вы босиком?.. По ковровым дорожкам в коридоре у нас ходят в обуви, да и мрамор холодный.

— Ты меня не путай, отвечай на заданный вопрос, — прошипел Хармит.

— Нехорошо в вашем возрасте простужаться. Здоровье дороже.

— Всю жизнь больной, ничего! Живой! Стою на ногах! — прогремел Хармит. — Работаю, в отличие от вас, сибаритов!

— Интересно — что, если однажды у вас заболело бы горло?

— Этого мне только не хватало!

— …тогда, быть может, ваши крики стали бы чуть тише?

— А ты меня не затыкай, мальчонка, — Хармит показал ему кулак.

Ритиан пожал плечами.

— Если изволите, вернёмся к вашему делу. Кто вчера покинул вашу комнату последним?

— Ну… не помню уж точно… — он призадумался. — Эрна?.. Нет, она не могла!

Ритиан рассмеялся.

— Не могла? До знакомства с Руэлло она жила впроголодь и воровала — это вы знали? До сих пор, бывает, утащит в комнату еду со стола — на всякий случай, говорит. Привыкла бояться и хвататься за первую попавшуюся удачу. Но с ней весьма легко общаться, мгновенно к себе располагает, тёплая, весёлая, вежливая — настоящее солнышко! А будь последним Лио, уже отобрали бы у Эрны костыль и сами надавали по голове.

Хармит шумно дышал.

— Он заслуживает, знаете ли.

— А заслуживает ли Эрна такое рвение её оправдать? Давайте спросим вместе… Ах, Эрна! Подойди, пожалуйста, сюда, наш дядюшка кое-что потерял.

Выслушав, она побледнела и в изумлении раскрыла рот. Однако на долю мгновения актёрская игра её подвела: едва Хармит заговорил о монете, она улыбнулась.

— Это всё цапля, — заключил Хармит, буравя юношу, поправлявшего испорченную причёску, свирепым взглядом.

— Почему именно Лио? — вступился за брата Ритиан. — Только лишь потому, что назвал вас Лягушкой в отместку за то, что вы назвали его Цаплей?

— Потому что премерзкий характер виден сразу же! И опять возле зеркала танцует, как будто не при делах. Знаем мы всё про вас, обманщики…

— А может, это Идриана? — предположила Эрна. — Она помогала укладывать ваши вещи. И плащ на вешалку надела — помните?

Ритиан усмехнулся:

— Сдаётся мне, сейчас он станет оправдывать и её, потому что она кажется слишком невинной для столь грязного дела.

— Как вы с ней познакомились? — с заговорщицким видом спросила Эрна.

— А никак. Подошла слушательница и позвала сюда. Дала свою монетку — а у меня, говорит, таких много. Держите, она ваша. Она ещё спит?

— Не выходила из комнаты, — сказал Ритиан. — Думаю, да.

Хармит отошёл от них и направился к белой двери с золочёной ручкой. Позвав девушку по имени несколько раз и не получив отклика, он начал упрямо стучать кулаками.

— Ты моё доверие не испытывай: легко, скажешь, честных людей заманивать невесть куда. Открой же! Просыпайся!

Прошло около пяти минут прежде, чем сотрясающуюся дверь отворила заспанная Идриана.

Хармит принялся пересказывать.

— Серебряник? — пробормотала она, с трудом пережёвывая услышанное. — Пропал?

— Птенчик, я, конечно, понимаю: монетка была твоя. Но… зачем со мной так? Я старик, конечно, подозрительный очень и вообще…

Идриана посмотрела на него с грустью.

— Не нужно оправдываться, дядюшка. Они же не знают, как приблудный мальчишка, которого вы хотели взять в ученики и пригреть в своём доме, вас на следующее утро обокрал. Ничего не оставил, даже медяков.

Хармит мог бы привыкнуть к причудам Идрианы, но каждый раз она поражала всё больше.

— А… а ты-то откуда про это знаешь?

— Вы не хотели рассказывать это вчера за ужином, я понимаю. Я тоже… часто не хочу говорить. Много говорят те, у кого на душе легко.

— Ты и сама не очень много разговариваешь.

— Когда груз слишком велик, тяжело поднимать его, чтобы показать остальным. Легче оставить, как есть — кому надо, сам достанет.

— Сколько тебе лет, птенчик? Ты ведь мала совсем, а рассуждаешь, как старик.

Идриана дёрнулась и болезненно зажмурилась.

— Мне — вечность.

Они медленными шагом пересекали коридор. Хармит отчего-то раздумал злиться. Как, впрочем, всегда, когда сталкивался с Идрианой. Она вещала о неведомом, а он зачарованно смотрел, безуспешно пытаясь разгадать тайну белого платья. Не просто одежды, отнюдь — символа, образа, света.

— Ваша дверь, дядюшка, — показала Идриана.

— Ох! Мимо прошёл?

— Задумались…

— С тобой и не так задумаешься, птенчик.

Она прошла к кровати с лёгкой улыбкой, подняв глаза на дверь: Ритиан, Эрна и Лионетт стояли неподалёку и смотрели за происходящим во все глаза.

— Холодно вам, дядюшка.

— Эх, мрамор и правда ледяной, — пожаловался Хармит, — достану, что ли, башмаки, хотя кого они согреют?

Идриана больше не скрывала улыбки, а когда погрязший во тьме собственного шкафа Хармит возопил не своим голосом, все вокруг расхохотались.

— Как? Как, я вас спрашиваю?

Ритиан выплыл из проёма чрезвычайно довольным:

— И всё-таки здоровьем пренебрегать не стоит. Холод, сами знаете, в тело через ноги идёт — а вы без башмаков.

— В самый носок попала! И не увидишь ведь! — бормотал Хармит, держа башмак в одной руке, а монету в другой. — Кто бы мог подумать?

— Как кто? — хихикнул Лио. — Мы. Стал бы иначе мой непоколебимый братец так настойчиво убеждать вас в пользе обуви?

— Так это всё ты?! — взревел Хармит, указывая на Ритиана.

— Вы были так уверены в заговоре против вас, что мы с Лио не смогли не вдохновиться, — милым голосом вещал старший из братьев. — Моими стараниями монетка перекочевала из кармана в обувь — и никакой кражи, заметьте. Идри с Лио помогли отвести подозрения, Эрна — отвлекла внимание щебетанием, а я… я всегда в стороне.

— Точнее, в деле, — угрюмо добавил Хармит.

— Помните, я говорила, какие они оба выдумщики? — рассмеялась Эрна и приобняла понурого старика. Следующей подошла Идриана, заверяя, что скоро он заработает ещё сто, если не тысячу таких серебряников.

— Знаете, — начал Лио задорным голосом, — зато вас женщины любят. Мне приходится лепестки роз крошить, и то тщетно, а вас задаром ласкают.

— Нужно больше страдать и жаловаться на жизнь, — посоветовал Ритиан. — Женщины ведь — существа сочувствующие. Учись у собственного завтрака быть аппетитным.

Хармит их не слушал. Лишь смотрел поочерёдно то на птенчика, то на Эрну, обнявших его с обеих сторон.

***

Стояла необычайно тихая ночь.

Эрна помнила, как очаровалась видом из собственного окна, когда Руэлло привёл её сюда, держа за руку. Как тогда, так и сейчас она жадно впивалась глазами в серебристый туман со всполохами далёких комет. Пейзаж Края Света состоял из серо-бурых каменных утёсов, фьордов с притоками Рефтая. Среди гористого пейзажа — ни единого ростка. Жизнь не покидала это место, потому что никогда сюда и не забредала. Край Света — владения таинств, Высших, космоса, неведомого… но никак не жизни.

Казалось, Руэлло Миллит сделал опасный выбор — особняк у «ворот мира». Впрочем, ни разу за четыре года проживания здесь Эрна не помнила нападения ракшасов или иного бедствия. Как-то раз Руэлло повёл её туда, куда не водил даже братьев Десенкаре — на внешнюю, истинную сторону особняка. Это оказался утёс. Один из сотен, легко теряющийся среди каменного царства. Выдолбленное в горной породе здание в два этажа с невзрачным — то есть, каменным — фасадом и мелкими прорехами-окнами.

А до этого он купил один заброшенный дом в районе окраин и связал с утёсом заговором перехода. Если кто-то из Дали знал про покупку, то, видя убогий, нисколько не изменившийся за годы вид, задавались одним вопросом: зачем? Однако заброшенный дом не трогали, оставляя на совести законного владельца.

Руэлло Миллит, разбогатевший человек среднего происхождения и дара, меценат, оставался скрытен даже с теми, кого подпускал близко. Уходил, но не говорил, куда. Она ощущала грызущее изнутри недоверие при словах, будто ему хотелось необычного дома вдали от людской суеты. При этом Руэлло довольно часто этот дом покидал, оставив его на попечение братьев и её. Однажды Эрна спросила прямо, но получила жёсткое: «Знаешь, какая охота ведётся за людьми, которые слишком много знают?». Ума хватило, чтобы не лезть на запретную территорию. Достаточно того, что он великодушно «подобрал» семнадцатилетнюю не то нищую, не то беспризорницу, дал лучшее образование, чем она получила в приюте, познакомил с влиятельными людьми, подарил роскошь, безопасность, известность в кругах искусства, мечту. А под конец — себя самого.

Всё в особняке пахло им. Сигарами, тяжёлым одеколоном, чёрной краской, которой он не гнушался подкрашивать седину, лошадьми, столь любимыми им. Руэлло почти не пользовался своей спальней, проводя ночи у неё. Даже вещи оставлял, шутя, что их ложе «брачное». Ночами под его тихий храп Эрна молилась о воплощении этих слов в жизнь. Шли года, она сполна познала горько-сладкий вкус ожидания. Жена Руэлло умерла два с половиной десятка лет назад, второй раз он не женился, а теперь — она, Эрна. Конопатая сирота с милым личиком, по мановению его руки ставшая Принцессой. Она не видела старость, того, что он годится ей в отцы, если не в деды; других женщин. «Станцуй, пожалуйста», — и танцевала в костюмах из тончайшего шёлка, украшенная бериллами и малахитами — под цвет глаз. «Жди меня», — и ждала. Четвёртый год.

Так или иначе, Эрна Фреан привыкла. Руэлло по-прежнему возвращался, носил подарки, кружевные перчатки, зонты, шкатулки с лунными камнями, опалами, гранатами. Без него она коротала время за книгами, шитьём, общением с появившимися уже после неё Ритианом и Лионеттом, братьями, выбравшими себе поистине одиозный псевдоним «Хамы».

Она погладила отросток, оставшийся вместо правой ноги. Созерцание уже не доставляло боли. Руэлло окружил её врачами, купил лучший протез и поддержал её упрямо-безумное стремление продолжить карьеру танцовщицы.

Прошла неделя с пришествия гостей — скрипача и юной певицы.

Девушка была тиха настолько, что бесконечные разговоры Эрны не могли пробить каменную броню молчания. Скрипач пришёлся Эрне по духу куда больше. Оба покупались на ласку, словно получившие сладость дети, оба любили поговорить, если знали, что подобные Лионетту не станут выискивать повод для насмешки, обоих изнурил холод улицы.

Она растянулась на кровати, душа в себе дурные предчувствия. Руэлло не было месяц — слишком долго. Особенно если учесть, что порой он признавался ей, что возвращается ради неё.

На этот раз он оставил её с докторами, ушёл, вот только не вернулся. Эрна не вызывала у него жалости, не писала, что любит до сумасшествия. Отнюдь. Ничто не должно выдавать отчаянья. И страха. Теперь вместо Руэлло по ночам улыбался он. Тёмным полупрозрачным силуэтом, мимо которого она проходила с нарочито беззаботным видом и ложилась в кровать.

За этот месяц Эрне снилось всякое. Ночи возле заброшенных зданий, где она закрывалась изношенным дырявым пальто. Бег от торговок, когда воровала на рынке овощи, от пьяниц, что раздевали её глазами и пытались — руками. Но она распахивала глаза и сжимала цепкими пальцами сатиновую простынь. Хрустальная люстра, платяной шкаф, ковёр, двуспальная кровать. И еда всегда соседствовала на лакированной тумбе, бликуя в лунном свете. Фрукты, блюдца с салатами, накрытая сервировочным колпаком курица. Эрна ела по ночам, даже не будучи голодной. Что-то прятала в ящик тумбы и доедала утром, пока не испортилось. Руэлло и братья тщетно убеждали, что еда не закончится, но она продолжала — привычка.

Страх по-прежнему стоял у изголовья кровати и улыбался.

Колокольчик зазвонил. Руэлло, назвав её полноправной хозяйкой особняка, наказал следить за редкими письмами от его друзей и его самого.

Эрна привстала с кровати, гадая, сам он написал или ему. А может, Руэлло решил вернуться и стоит сейчас на улице. Облачившись в шерстяную накидку поверх одной сорочки, она надела сапоги и прошла к единственной в коридоре металлической двери. Лестница вниз, пыльный коридор заброшенного дома и наконец дверь. С Края Света — в огороженную Звёздную Даль. Ветер ударил в лицо. Эрна зажмурилась и заправила за уши огненные прядки.

Синяя ночь обнажилась, подёрнутая инеем. Закрыв дверь, Эрна аккуратно спустилась по ступеням, стараясь ступать как можно грациознее.

— Доброй ночи, — тихо сказал почтальон, юноша, одетый в слишком лёгкое для зимы пальто. — Господин Миллит просил передать письмо «хозяйке особняка» лично в руки.

— Я и есть хозяйка, Эрна Фреан, — ответила она и протянула руку.

Проверять почтальон, как ни странно, не стал.

— Вы его жена?

Эрна нахмурилась.

— Почти, — и нетерпеливо вскрыла конверт. — К чему вопрос?

Юноша поднял голову, и Эрна невольно залюбовалась лицом: точёный профиль, волосы, раскиданные по плечам, тёмное пальто…

— Он обмолвился мне о вас, Эрна.

Она не стала спрашивать, почему обыкновенный почтальон знаком с Руэлло Миллитом лично и знает про его любовницу. Более того, она не заметила, что сумки почтальона у пришедшего нет; не вспомнила, что письма приходят под утро, а не в полночь. Она попросту ждала, держа образ Руэлло в мыслях так крепко, что не удивлялась ничему.

— И что же он говорил? — Письмо Эрна решила прочесть после ухода незнакомца.

— Переживал. У вас ведь… — он робко покосился на её ноги, — травма?

— Что говорил? — нажимала Эрна, чьё сердце сжалось от страха до крошечных размеров. — Что говорил о травме?

— Прочтите письмо — может, так будет понятнее? Может, здесь он объяснился вам. Я наслышан от него о вашем горе и искренне соболезную.

— Не надо мне соболезновать, — прошипела воспитанница приюта, одинокая девочка, вновь испугавшаяся дырявого пальто.

Эрна не прочитала письмо до конца — слишком хорошо она знала манеру Руэлло, чтобы не предугадать очевидную концовку. Именно эта манера очаровала дикарку в её далёкие семнадцать лет. Он написал немного о себе, спросил её о самочувствии, о братьях Десенкаре, засыпал похвалами за невероятную силу духа, с особенной плавностью перейдя к главному.

Опустила недочитанное письмо Эрна, дрожа.

— Всё, теперь уже всё… Пишет — другая. У него этих других было десятки, а я… я постоянная. Как собака на привязи, всегда дома.

Юноша смотрел на неё до странного пристально.

— Это неуважение к себе — быть вещью.

— Теперь не просто вещью, а сломанной. Которая больше не служит, а выбросить жалко. Ему жалко меня выбросить — я же такая бедняжка! И в то, что я смогу танцевать с протезом, он не верит. Я одна останусь. Сломанной мебелью. — Эрна сжалась, поглощённая страхом. Ветер больше не дул, некогда осязаемый юноша за её спиной ощущался призраком — голосом, вторившим сердцу.

— Не нужно пророчить себе такое. А что, если есть выход?

— Какой? — наконец-то обернулась она с дикими, горящими зелёным пламенем глазами. — Скажите мне, какой здесь может быть выход? Какая вещь меня спасёт? Что нужно сделать?

***

Идриана вспорхнула с кровати со стоном. Темнота, бледно светившийся в ночи циферблат часов показывал час ночи.

Высшие Силы сулили дурное. Говорил с ней Светлый, а Тёмный отсутствовал.

Она вышла в коридор, тускло освещаемый несколькими ажурными бра. Тишина. Комната Лионетта — он спал тихо и сладко, словно младенец, Хармит бормотал что-то во сне про собаку. Ритиану не спалось, но и он не слышал того, что слышала она в другом конце коридора, посреди обширной библиотеки.

Высшие сулили дурное, но оставались беспристрастны.

— Эрна седьмая?

«Так было нужно».

Она вдохнула прогорклый воздух, совсем недавно сотрясавшийся от плача.

«Диаболис полностью в нашей власти. Веришь нам — верь и ему».

Частицы Создателя питали этот мир. А для жизни неправильного мира нужен двойной источник сил. Сандженис Стелспатиум, Тобиас Санарен, Ратиллия Флорум, Хартер Ракшас, Лерна Флейм, Даниэль Левит отдали взамен за свои желания много больше, чем стоило.

Идриану била дрожь.

«Плачут люди, а не ученики. Наблюдай без оценки».

Но Идриана была слишком слаба для отрешённости.

«Не вспоминай».

Обращался к ней Светлый, а Тёмный чернильным нечто расплылся по комнате и обхватил Седьмую душу за плечи и запястья. Эрне Фреан казалось, будто нечто сковали из стали — и холодным оно было, и твёрдым, но горячим, расплавленным, жгучим. Нечто пронзало невидимыми иглами, словно протыкая дыры для извлечения желаемого. Эрна кричала беззвучным воплем, содрогаясь не то в хохоте, не то в рыданиях. Бледной она стала, полумёртвой, страшной, неестественно широко раскинув руки, почти заведя их назад. И голову запрокинула, выпятив грудь с горящим в крошащихся рёбрах сердцем. Душа вязкой тьмой вырывалась их глаз, рта, кончиков пальцев.

Лампа сорвалась со стола и погасла.

Дверь скрипела в отдалении, качаясь туда-сюда.

У окраин мира туман справлял седьмую по счёту тризну. Осталось три до переполненного сосуда.

Девушка тряслась с разметавшимися по плечам волосами, царапала себе горло и делала множество кратких, болезненных вдохов.Тьма задевала корешки книг, упавшую лампу, зеленоглазой чёрной змеёй ускользала в окно, растворялась в ночи и накрывала собой туман.

— Я снова буду красивой! Он не бросит! Не оставит! — выкрикнула Эрна прежде, чем упасть без чувств.

Проснулась она с вновь обретённой ногой.

***

Завтрак, стол с нетронутыми блюдами, остекленевшие взгляды. Вязкая гнетущая тишина. Воздух свинцом надавливал на макушки.

— Идриана обо всём рассказала.

— Где она сейчас? И почему она подслушала?

Лионетт оправился от ужаса быстрее всех сидящих. Он хорошо подавлял отголоски любого касавшегося его горя — подавил и теперь.

Танцовщица стояла у входа в обеденный зал, стройная, гордая. Жизнь переполнила её, не оставив и следа от терзаний прошлой ночи. Толстая медная коса была перекинута через плечо, короткое платье танцовщицы оголяло безупречные ноги, высокая грудь дышала ровно, подбородок надменно вздёрнут…

— Я бы спросил её о другом: почему она тебя не остановила? — Лио сжимал и разжимал кулаки.

— Она не смогла бы.

— Тогда — почему она подошла так поздно? Пока ты ещё не взяла эту проклятую книгу в руки. Почему? Почему она опоздала? Высшие, небось, запретили?

На лице Лио отразилась боль, ощущать которую, по мнению Хармита, это подобие цапли не умело. Он медленно, словно в забытье, провёл одеревеневшей рукой по спинке стула и хмыкнул.

— Ты повторяла без устали, что продолжишь и с протезом — так что теперь? Куда делся твой запал?

Эрна угрюмо молчала.

— …а Руэлло не хотел расстраивать сразу же, думал растянуть, — продолжал Лионетт. — Можешь не верить, но он сам мне обмолвился в первый же день. Думал, так будет милосерднее. Но не Руэлло ты боишься: только того, что снова окажется на улице.

— И что? Я буду балластом?

— Какая же ты глупая. Руэлло не выгнал бы тебя. А мы? Мы бы оставили тебя вот так, у ворот?

— Мне хочется обыкновенного счастья. А если своё ты упустил по глупости, не думай, что все подобны тебе, — выпалила Эрна. — Я буду бороться.

— За работу борись, за самоуважение, которого у тебя отродясь не было. Может, так что-то и получится.

— Однажды я за собой не услежу. Ты… опять скажешь какую-нибудь гадость, и я просто убью тебя, — говоря тихо, что доказывало истинность слов, она бледнела от ярости.

— Правда всё-таки режет глаза? — Лио в гневе вскочил со стула. — Дура ты, Эрна — дурнее всех женщин, которых я только встречал.

Эрна совершила бы задуманное в тот же миг — но в дверях вовремя показалась Идриана. Тёплые мудрые руки сжали бледные, дрожащие.

— Зачем сказала им? Зачем подслушивала? — закричала Эрна. Девушка в белом платье молчала, глядя на неё с немой болью. — Полагаю, если я уйду, поливать меня грязью будет легче.

— Если этот спектакль для тебя лучше — пожалуйста! — выкрикнул Лио зло. — Иди. Тебе выбирать. Споткнёшься однажды — сама виновата. Хотя, о чём я говорю? Ты уже споткнулась. Сперва ты зависимая от Руэлло, потом — от самого Тёмного.

Ритиан спрятал голову в ладонях, Хармит скрючился на стуле, схватившись за сердце, Лионетт стоял прямо и твёрдо, но лицо его отражало скорбь и отчаянье.

Эрна застыла ровно, не выказывая каких-либо чувств.

— Зависимая?.. Хорошо. Я ненавижу тебя, потому что ты швыряешь правду в лицо, будто пощёчину даёшь. Я зависима. Да. Наслаждайся признанием! Только вот мне твоя правда мне не поможет. Только добьёт… быстрой смертью. — Она выскользнула за дверь.

Лио ещё долго смотрел на громко хлопнувшую деревянную преграду.

— Знаю, дурочка, — прошептал он в пустоту. — Не ты одна такая. С правдой бороться невыносимо.

Глава 24. Целитель и неведомое

Я тебя породил, я тебя и убью.

Н. Гоголь «Тарас Бульба»

Чернильница тьмы опрокидывается — будто бы случайно, рукой безымянного создателя этого мира. Он ещё равнодушнее тех, кого смертные с благоговением называют Высшими Силами. Одинок и наслаждается своим одиночеством, которое считает цельностью. Отрешён от непрерывного мельтешения жизни настолько, что звание кукловод в отношении него недопустимо. Есть ли кресло с золочёными подлокотниками в рабочем кабинете, где он сидит, закинув ногу на ногу и глядя в ослепительно-белый потолок? А есть ли кабинет? Человек ли он или зверь, а может, дно у бездны?

За одну нить времени потянули. Ткань бытия зашлась складками, скривилась, как искажённое болью лицо.

«Знание иногда бывает опасно».

Дина распахнула глаза, услышав насмешку.

Мгновение назад была другая явь, тянулась другая нить времени — та, что вплелась в ткань бытия полтора века назад… и вплелась неправильно.

Пробуждённая привстала с кровати и первым делом проверила окно, возле которого спала: закрытое стекло впускало лунный свет, вид по-прежнему выходил на пустой ночной парк со спящими клёнами.

«Вы ещё отблагодарите».

Она вскрикнула и обернулась: голос явственно слышался позади, чужое дыхание обдавало холодком затылок.

— Вик!..

Мертвецы не говорят. А если говорят, то светятся бледно-голубым и повторяют одно и то же. Дина стиснула мелкие ладони в кулаки и осторожно шагнула туда, куда косая серебряная дорожка лунного света не доставала. Дверной проём в маленькую прихожую, на стенах по-прежнему развешаны пучки трав, у порога низкая тумба с обувью. Приятная слуху тишина, тёплое чувство безопасности. А сзади снова насмешливое:

«Высшие тебя не жалеют. Сделали тебя мостом к новому Року».

Она с криком обернулась.

— Кто здесь? — она не удивилась бы самим Высшим после снов, ими посланных.

«Посланник Высших Сил. Мне нужно охранять ваш покой. Грядёт новый Рок, и Высшие отправили меня сюда, чтобы облегчить вам ношу. Мы в ответе за вас и не хотим потерять этот мир вместе с его жителями».

— А причём здесь я?.. — Ведь она не более, чем обыкновенная девушка. Пусть даже сирота. В детстве засматривалась на красивого мальчишку-продавца с соседней улицы, грезя о любви, мечтала раззадорить брата Виктора, что дни напролёт зубрил анатомию. Иногда — когда он мог позволить себе отдохнуть — бегала с ним по усеянному палыми листьями парку. Теперь — одна, с головой погружённая в дела госпиталя, часто неприбранная — прядки выбиваются из косичек и вздымаются надо лбом, на ботинках засохла вчерашняя грязь.

«Дар твой нужен каждому. Из-за чего ещё в Дали бывает востребован человек, если не считать денег?»

— Меня убьют?.. — не испугавшись собственных слов, обронила Дина. Задала вопрос, не зная, существует ли загадочный собеседник или её тревожит внутренний голос.

Усмешка и вновь — холод чужого дыхания.

«Все мы смертны».

Дина устало покачала головой.

— Смертны, конечно. Я могу сброситься с утёса повыше и избавиться от всего разом, но это не значит, что я обязательно это сделаю. Эх… Спать хочу, — и, не спрашивая у голоса разрешения, опустилась на кровать.

«Ладно, так тому и быть. Возвращайся в прошлое — видно, оно для тебя интереснее настоящего».

— Господин Беллами отвёл меня к господину Металлику, а тот отрезал: всё это неправда. Нет ни обоснований, ни логики. Тобиас не продал бы душу, чтобы воскресить Рейвену. Высшие не воскрешают даже за сделку: это Во Второй Книге записано. А Рейвена умерла — как врач знаю. Не совместимые с жизнью раны, целый десяток. Но Роберт верит, что бы Уильям ни говорил — он меня поддерживал с самого начала.

Диаболис не ответил. Дина пожала плечами, в состоянии сонного полубреда восприняв собеседника как должное, и погрузилась сознанием в то, что манило её к себе.

Пусть даже ничего радостного там не предстояло.

Она вновь оказалась один на один с обломком, что придавил собой девочку. Очертания размылись и пошли пятнами: колонны, мрамор, пухлые, искажённые ужасом лица, взмётывающиеся ладони… пепельные розы, любимые цветы покойной Рейвены.

И вопль умирающего мира.

Когда Тобиас наконец достиг главных ворот, половина дворцовых слуг разбежалась. Люди в главном коридоре на первом этаже вопили и хватались за головы, разрозненные, словно мыши в амбаре. Юркие, живущие в вечном страхе, и каждая удирала, едва почуяв опасность. Откуда-то сверху упал кусок лепнины, с постаментов валились вазы.

— Что происходит? — он удивился, почему до сих пор имеет силы шевелить языком. Нетерпеливо выхватив из суматохи полную женщину в чепце, он повторил вопрос: — Что случилось? Где Король?

— Королева воскресла! Та, старая! Рейвена!

Тобиас проклял себя за то, что не додумался дождаться её прямо во дворце. Не думал, что она решится.

— Куда она пошла?

— А я разве знаю? Наверх, наверное. Слышала что-то от людей. В библиотеке этот одичавший. Неужто вы туда собрались? За ней следом?

— Да.

— Ну и дурень! Жить вам обоим надоело!

— Да что же там творится?

— Король сидит, говорят, и источает проклятья!

— Сандженис…

Всё это время предсказанный Рок дышал, ходил, жаловался, страдал, смотрел на мир несчастными синими глазами. Тобиас ухаживал за Роком, сторожил его сон, готовя для себя последнюю его жуткую волю. Он-то и создал Рок таким, какой он есть.

— А кто ж ещё! Он и Каррина убил, проклятый! Сына своего! Я не верила. А потом… потом… А вы помогали! Верный слуга этого ублюдка! — и внезапно отвесила Тобиасу пощёчину. — Будьте трижды прокляты! Урод, урод!

Он похолодел и случайно выпустил её. Задерживаться женщина не стала — залилась слезами отчаянья и пошла звать детей гортанным воплем.

Воздух от миазмов страха был липкий, словно дождевая слякоть. Люди всё ещё копошились — те, до кого вести о тревоге дошли поздно. Дворец и впрямь крошился — падавшей мебелью, сколами мрамора, под аккомпанемент треска и грохота. Тобиас одолевал лестницу, схватившись за сердце, будто оно обратилось в свинец и внезапно налегло на рёбра.

В библиотеку.

Он догадывался, что увидит.

— Кто ж тебя просил? Кто тебя просил, Рейвена? — и взлетел над последними ступенями через болезненный вздох.

Со вторым этажом дело обстояло вдвое страшнее, и дыры в полах вкупе с разрушенными стенами не шли в сравнение с кровавыми лужами от лежащих тел. Дворец превратился в кладбище без надгробий.

Безумец уничтожал всех без разбору, а что ещё ужаснее — без причины.

— Есть кто живой? — спрашивал Тобиас, шагая по коридору и встряхивая тела одно за другим. Трупы ответить не могли. Трупы в помощи не нуждались. Если и было движение, то — крови, с тел капавшей на мрамор. Служанки, кухарки, молодые и престарелые. С кем-то он говорил, кому-то отдавал поручения. Случайные встречи, мимолётные взгляды, сухие приказы. А теперь — всё.

Руки холодели от осознания обладателем их бесполезности — а в тринадцать Тобиас мечтал исцелить ими всю Звёздную Даль.

Не ирония ли, что получилось всё в точности до наоборот?

Поздно.

И зябко.

Библиотека. Двойные двери выломаны, щепки белой пылью рассыпаны вокруг… краем глаза Тобиас заметил ещё одну красную лужу.

Как рванулся, он не помнил, как склонился — не помнил, как в надежде прикладывал руки к липкой талии в надежде затянуть раны — не помнил. И свою бессмысленную настойчивость тоже. Он выкрикивал её имя, растягивая последнюю гласную. Кричал несколько раз, зовя попрощаться с ним с того света, потом смолк. Вжал голову в плечи испуганным ребёнком, скривил лицо и беззвучно заплакал. Проводил руками по своему лицу, мешая кровь Рейвены с собственными слезами.

И ничего не помнил.

Робкий шаг его пробудил. Уже осушивший глаза, он не успел произнести и слова: Ютт упал на колени, как Тобиас минуту назад.

Он тоже долго метался по дворцу, прячась от неясно куда ушедшего Санджениса.

— Я просил вас сидеть дома, — прохрипел Тобиас. — Просил тебя её не выпускать. Просил или нет?

— Она вытащила меня обманом… и…

Мальчишка — он всё ещё считал смуглого слугу мальчишкой, хоть тому и было больше двадцати — плакал уже вслух. Тобиас сидел рядом и смотрел за сценой, не сдвигаясь с места. Только сейчас он вспомнил, что Ютт был бездарным, и даже пересадка ему не помогла. Одна Рейвена… он всегда считал Ютта её третьим сыном.

Осознание ошибки хлестнуло по щеке. Ошибка не в благоговении, испытываемом перед добросердечной королевой. Благоговение бывает разным.

— Она тебе не матерью была. Ты не сказал ни о чём…

— А как?.. — Ютт вытер глаза, и во взгляде загорелась злоба. — Ночами она плакала, а я носил ей лекарства. Что во дворце, что в доме. Она терпела всё ради вас, только о вас и думала.

— Говори, чего вы с ней хотели от Санджениса.

Ютт усилием воли унял дрожь рук и полез в обагренную сумку.

— Она вас спасти хотела. Кровь вам дать. Она и письмо вам писала, нашли?

— Спасла, как же. Как же! Великий спаситель, возомнила себя львицей-защитницей! И многих она спасла?..

— Всё ещё может спасти вас! — рявкнул Ютт, как никогда не позволил бы себе до сегодняшнего дня. Затем вынул руку с обернутой в ткань банкой. — Сказала отнести вам. Чтобы выпили. Кровь Кадентии.

— Вот ведь… — Тобиас осторожно привстал и принял банку, чудом не разбившуюся из-за приключений Ютта. — Та самая.

— Сказала — единственное оружие против Короля.

— Глупости. Здесь хватит минут на тридцать, и чего мы этим добьёмся?

— Не знаю — сказала, вам виднее… Она просила. Она знала, наверное, что вам одному придётся, без неё…

Стекла библиотеки дрожали от ветра, вой которого становился всё отчаяннее.

— Что снаружи?

— Всё летит. Там уже дождь — знали? Ливень целый. Наводнение. Говорят, король вышел через главные ворота. На улице трупы.

— И здесь трупы, — он взглянул на Рейвену. — Какое ещё наводнение?

Пожатие плечами его взбесило.

— А что, этого ты не мог узнать? — ощерился Тобиас. — Что ты вообще делал?

— Откуда мне было знать?

— Идём! Быстрее!

— Но… Рейвену надо отнести…

— Похоронить, что ли? О да. О, конечно. Непременно! Как же. Непременно отнесём, если за ней следом не отправимся! — вдруг воскликнул Тобиас и замер. Рок обнимал мокрыми руками тающего льда. Материя медленно крошилась изнутри, мир погибал. Миазмы парили над макушкой и пробирались внутрь через ноздри.

Создатель мира беспомощно разводил руками. Это Высшим Силам, Светлому и Тёмному, пристало беспокоиться о сохранности большинства, а он воспринял этот мир как проигрыш. Один из многих.

Тобиас в последний раз взглянул на покойницу, шепнул «Прощай» и вышел из библиотеки.

Её больше не будет. Никакой Рейвены или Джуны, никакой смуглой кожи или тёплых рук с объятьями. Никакой горечи — остался долг.

А там настанет конец, и тогда придёт покой.

В тупом, обречённом послушании Тобиас поднёс банку к губам и осушил, впитав в себя соль, вкус металла и силу, данную людям Создателем.

Они с Юттом выбежали дворца прежде, чем он стал осыпаться полностью. Странным было одно: Сандженис, если верить толкам, давно ушёл. Причины для дальнейшего разрушения этажей, полов, крыльев и стены-ограждения попросту не существовало, однако…

Тобиас понимал: это не Сандженис. Это Рок. Разные и до боли похожие вещи.

Дождь ещё никогда не хлестал так яростно. Множество ветвящихся золотых разрядов танцевали, мелькали и трещали, рассекая плотную пелену туч. Капли побили на клумбах каждую розу. Так, что у большинства осыпались лепестки, а какие-то и вовсе надломились в стебле. Земли не было — одна вода. Грязная, мутно-зелёная.

Дождь ещё никогда не хлестал так яростно.

— Где Дерент? — выпалил Ютт. — Куда вы его спрятали?

Тобиас провёл кончиками пальцев по щеке.

— Вообще-то — никуда. Он во дворце, переодетый в конюха. В левом крыле, у внутреннего двора.

— А мы думали…

— Я отправился за вами. Сразу же, как спрятал. Думал, пусть переждёт. Всем рассказал, будто увёз его куда-то по делам.

— Дворец, — он обернулся на сколы, дыры в стенах, пыльные обломки, расколотые от падения статуи. — Дерент же…

Они нашли его. Нашли, не зная, что до этого капризный, мягкосердечный и изнеженный сын Рейвены спас нескольких крестьян от обломков, кидаясь под них со светом разрушения. Тобиас с трудом распознал в размозжённой камнем голове юного Принца. Целое тело, всё ещё тёплые руки — пухлые, белые. Они бы не успели его спасти, скорее оказались бы под обломками сами. Ведь мир равнодушно отсчитывал собственные минуты до уничтожения.

Тобиас боялся, что истерика нахлынет вновь.

Ютт упал на колени, начав кричать что-то о конце для всего живого. Они сидели среди обломков, ледяных капель, воя ветра, ощущая себя не менее придавленными, чем трупы.

— Найдём Санджениса, — тихо проговорил Тобиас, сам не зная, к чему приведёт это решение.

— И что?

— Убьём, — голос дрогнул. Тобиас внезапно рассмеялся. — Мне-то не впервые, да?

Спустя минуту, немного придя в чувства, они поднялись на ноги в попытках осмотреться через тускло светившуюся в ночи стену дождя. Капли иглами сыпались с облаков, разбиваясь о лужи расплавленным металлом.

— Прямо река, — Ютт сделал рывок и плюхнулся наугад, не видя за мутной водой первой ступени парадной лестницы. Он стоял на земле, и всплески доставали до колен.

— Река, которая всё снесёт... — обронил Тобиас. — Пошли, поспрашиваем у людей. Надо скорее, Сандж… он что-то делает.

— У кого спрашивать? Во дворце уже ни одного живого человека! Все, что остались — задавлены! Может, он умер там?

— Тебе же говорили, что он ушёл!

— Я не знаю… не знаю.

— Но это ведь он устроил крушение. А умри он, всё вновь было бы спокойно. А он где-то… Узнать бы, где! А там посмотрим.

Слышали они друг друга с трудом. Шелест дождя и раскаты грома перекрывали всё: вздохи, голоса — даже собственные мысли.

Господин и верный слуга держались за руки, преодолевая воду. У Ютта дрожали плечи, свободной рукой он обхватил себя за туловище ради сомнительного тепла. Тобиас посматривал на него, понимая, что он плачет. Совсем не как женщины, а тихо, стиснув зубы, зажмурив глаза. Сам Тобиас сбежал от воспоминаний, однако не имел уверенности, что они не в спину вонзят нож.

Вдруг раздался рёв. Морозный, болезненно-дикий, пробирающий до костей, превращающий дождь в снег.

Дину словно дёрнули за рукав — так она это почувствовала, проснувшись.

«Дальше нельзя».

— Почему? — и ни слова объяснения.

Скрытого ночной сорочкой плеча коснулся сам холод. Дина обернулась с намерением встать с собеседником лицом к лицу, но упустила шанс. Только бледная рука, мелькнув в синих чернилах ночи призрачным всполохом, растворилась перед глазами.

«Засыпай. Самое худшее позади».

Дина в гневе качнула головой и ругнулась снова.

— И вы будете мной управлять?

«Я уже со всем управился. Спокойной ночи, Дина. Отоспаться сейчас крайне необходимо: день обещает быть трудным».

Она не стала ложиться из принципа и проходила по дому в поисках книг. Травы, зелья, анатомия животных, труд о змеиных ядах… Буквы плыли, но она продолжала штурмовать строку за строкой. Помыла посуду, оставленную ещё после ужина, подмела пол. Лишь на дребезжании рассвета её полностью оставили силы.

Чернила текучим и мягким холодом пропитали сознание. На грани сна и яви Дина ощутила лёгкую тошноту, что тут же исчезла.

«Они сделали тебя мостом к новому Року…» — прозвучало в её голове то ли насмешкой, то ли сожалением — слишком странная интонация.

Время и впрямь перескочило. Тобиас пережил последнюю потерю. В последний момент он, крича с бешеными глазами на невидимый рок, обнял своего слугу, защищая его светом самой Кадентии. Как видно, василисковая кровь поддерживала в Тобиасе жизнь. Пойми он это раньше, скорее всего, уступил бы Ютту банку целиком. Слуга зажмурился, сжался, почти спрятался возле покровителя… и в следующую секунду упал, бездыханный.

— Что с тобой? — закричал Тобиас, припав к последнему товарищу. — Что с тобой? Ютт! Не смей!

Ответить слуга не успел. Мгновенная беспричинная смерть. А пока он был жив, они вдвоём шагали по дорогам и насчитывали тела — утонувшие, размозжённые. Ютт отправился с ними.

Ураган срывал с домов крыши, будто те были бумажные. По воде, избиваемые громоздкими дождевыми каплями, плавали раздутые тела животных, птиц и людей, качаясь на волнах. Он шёл, стремясь найти огонёк жизни среди потоков воды. Единственное тепло помимо обезумевшего Санджениса.

Единственные гости конца света — ожившие мертвецы, сотканные из неосязаемых нитей. Первым он увидел каких-то супругов — мужчина, гладящий живот беременной жены и приговаривавший: «Мой сын сможет то, чего не смог я».

Тобиас всмотрелся в лица и дрогнул.

Теперь он знал точно, что серыми глазами и пшеничными волосами пошёл в мать, а сложением — в отца. Дядюшка мало рассказывал о родителях, чьи лица Тобиас почти не помнил. При упоминании отца, приходившегося тому младшим братом, дядюшка хмурился и начинал грустить. Выживший сын не знал, почему.

В следующую секунду он увидел взрыв, ореол кудрявого голубоватого пламени над домом. Никто не объяснил чудом спасшемуся мальчику, как они погибли — это было запретной темой. Только сейчас Кровавый Гений понял — отец тоже питал страсть к алхимии… дурную, взращенную завистью к старшему брату и жадностью до славы.

Родители погибли от пожара, устроенного опытами отца. Что ж, сын действительно превзошёл родителя — вместо одного дома спалил весь мир.

Мелькнул новый призрак — Тобиас едва его разглядел — белым всполохом. Обернулся красивым лицом, грустно улыбнулся и ускользнул прочь.

«Это всегда тяжело — идти вверх?» — прозвучало слишком обречённо, чтобы быть вопросом.

Тобиас мотнул головой, желая избавления, но образы окружили стеной. Седая, отжившая своё Рейвена у свечи, половина её лица скрыта под капюшоном, престарелый мужчина с яркими зелёными глазами, резко хватающий за руку покорную, но совершенно разбитую девушку; юная Марлин Виттериум с дикими глазами и хищной ухмылкой, в будущем — Святая Кадентия; человек со скрипкой, внезапно падающий на колени, одинокая путница в рваных одеждах, вздымающая руки в звёздам и кричащая: «Теперь достаточно?».

Наконец он увидел Диаболиса, очертания которого растворялись в ночи. Хмурого, чем-то разозлённого, почти свирепого. Глаза с бездной внутри холодили.

«Сандженис пошёл искать мать».

Наконец Тобиас понял. Вспомнил день двадцатилетней давности, Санджениса, указывающего рукой на обрыв, труп седой женщины.

Сандженис пошёл искать мать снова. В то же место, возле поросшего травой обрыва, думая плюнуть на её труп ещё раз.

Тобиас брёл через воду, смешанную с грязью и кровью, утопая в ней по щиколотки. Молнии скалились. Он удивительно хорошо помнил дорогу к тем пригоркам. Дар придавал смелости. От щекочущего исступления Тобиас царапал грудь ногтями. Василисковый свет расчерчивал на коже глубокие алые полосы. Крест-накрест. Крест-накрест.

Такого удовольствия от причинения себе боли Тобиас ещё не испытывал.

Он упорно поднимался вверх, пока в сознании медленно воскресал тот день — уже переходящий в облачные сумерки.

Стопы мяли влажную землю холмов, а вместе с ними и траву, начавшую выгорать на летнем солнце. Он не верил, что ещё когда-нибудь увидит это солнце. Выше, выше, выше. Холоднее. Холмы с травой окончились, оголив рельефные горные складки. Великолепие гористых пейзажей… дурманящий прохладной свежестью воздух, великаны скалы. Взгляд обязательно ошибётся в близости расстояния. Здесь, на возвышенностях, природа осталась почти нетронута. Луна робко просачивалась сквозь грязную вату туч.

Звук не то рёва, не то плача продолжал сотрясать горы своей громогласностью.

— Сандженис! — его фигура казалась крохотной. Рубашка изорвана — он тоже царапал себе грудь…

Тобиас добрался до него, не зная, свалится ли сейчас без сил или набросится со всей яростью.

Они сошлись у обрыва, где лежала Кадентия. Тобиас вдруг вспомнил другой обрыв, благодаря которому они друг друга нашли. Траву сильвирро, падение, сильную руку мальчишки, его спасшего. Не найди его тогда юный кронпринц, не удержись тощий мальчик рукой и упади в пропасть — мир был бы счастливее.

Сандженис налетел и ударил в ребро. Тобиас едва увернулся, но отголосок выпада получил, согнувшись пополам. Нос, челюсть, колено, бедро, шея, висок, живот. Они катились по мокрой земле, в увядшей траве, выжидая роковую долю мгновения, чтобы одержать верх.

Тут воспоминания вонзили в тощую спину нож. В лице очеловеченного зверя Тобиас увидел Рейвену, затем Каррина, затем Дерента — и озверел сам. Укусив Санджениса за плечо, Тобиас использовал мгновение и перевернул его на землю. Не став выжидать, он сцепил руки и нанёс первый удар.

Долгое время Тобиас пытался сохранить ему жизнь, не понимая одного: он убивал Санджениса уже много раз.

Впервые — когда близнецы Рулла и Мидлен ещё не покинули этот мир. Всего-то подал мысль отправиться к матери за помощью, зачем-то уверяя, что она всё ещё их мать, она всё ещё может смилостивиться. Кадентия подралась с сыном, как в юности привыкла драться с врагами. Окажись рядом кинжал, живым бы Сандж оттуда не вышел.

Будущий-бывший Король много припоминал этот день после пяти стаканов вина.

«А помнишь, Тоби, как она?..»

После пяти бокалов вина, каждый раз — наедине с другом. Ритуалом, бесконечным и бессмысленным.

Тобиас зашёлся пронзительным воем и ударил снова. На этот раз в грудь, ощутив зажжёнными пальцами крошащиеся под ними рёбра.

Второе убийство свершилось без прикрытия — пересадка многострадального сердца Кадентии. Казалось, Тобиас в тот раз и себя впервые убил.

Ещё удар. В левую часть груди, в ямочку под ключицей. Дугообразная кость надломилась, как прутик. Кожа сдиралась клочьями. Врачу не привыкать видеть кровь…

… убитого им пациента.

Третья смерть носила имя Рейвена. То был недуг их обоих, давно и глубоко засевший в тело. В Сандженисе он тёк давным-давно проглоченным болеутоляющим снадобьем; в Тобиасе — неотступной судьбой, идущей наперекор совести и принципам.

Тобиас, рыдая, выкрикивал её имя, его имя, её, его — продолжая бить битого.

— Слушай! — всхлип, но — сквозь все мелькнувшие воспоминания — удар. — Это я! — толчок — противник пошатнулся. — Да, я виноват! Да! — сцепленные пальцы проходились по телу, словно раскалённая добела сталь. — Я довёл! Хватит тебе! Хватит твоей матери! Я сделаю это... с вами обоими!

Сандженис хрипел и выл, но палач был твёрд в своём намерении. Свет Кадентии жёг заживо. Многократные удары по твёрдому телу. Как Сандженис и предвидел, его убивала мать. Есть ли разница, чьими руками?

В последний раз Тобиас убил его, оставив жить.

И давно настала пора это исправить. Тощие руки, укреплённые василисковым даром, сомкнулись вокруг мясистой шеи.

Звёзды стали бледнеть. Пурпур и бирюза галактик смывались, словно акварель. А может, наоборот — чернила залили их, взяв в вечный плен. Кто-то всего лишь опрокинул на бумагу крохотный деревянный сосуд, расплескал чернила — а люди приняли это за зловещий рок.

Звёзды гасли.

Миновал миллиард вечностей прежде, чем изуродованный Сандженис рухнул на колени. Убийца — за жертвой следом. Вцепившись в его плечи дружескими объятьями, мешая его кровь со своими слезами.

Тучи медленно отступали, обнажая небо, впервые за историю Дали оставшееся без звёзд.

Тобиас обронил слово.

Короткое, казалось, в один только слог; но Дина его не расслышала.

***

— Металлик будет особенно рад тебя видеть.

Экипаж нарушал безмолвие ночной улицы. Небольшая тряска поддакивала колотившемуся сердцу в груди целительницы, вышедшей за Робертом в предрассветный час. Слушать её сбивчивую исповедь, что ответы на вопросы прошлого так и не даны, он, увы не стал. А раз так, раз он без лишних объяснений повёл её в имение самого регента — предстояли дела серьёзнее. В кабине экипажа царила тьма, лунный свет, если и проникал, то робко касался лиц и колен. Дина смотрела на мрачного Роберта.

— Он вызвал вас?..

— Он вызвал всех. Думаю, Нелли уже там. Что, говоришь, тебе показали?..

— Ничего! — отчаянно воскликнула она. — Стихийные бедствия — это правда. Но — из-за чего? — не понятно. Что выпросил Сандженис у Тёмного, тоже. Ничего не понятно.

— Насчёт бедствий меня убедили, — тихо сказал он. — Это и правда имело место быть.

— Что-что?

— Неважно. Значит, Тобиас убил его собственными руками?.. Благодаря крови Кадентии… — Дина увидела то, чего так боялась: разочарование на лице историка, горевшего идеей раскопать тайны прошлого пуще неё самой.

Дальнейший путь прошёл в молчании. Имение Металлик в своей оживлённости и медленно нарастающей панике казалось жерлом вулкана.

Корнелия встретила их с заплаканными глазами. Питер сообщил, что мама пропала и не возвращается уже третий день — ни вестей, ни слухов.

Царила вязкая духота. Дина едва ли отличала мрак во сне и мрак в имении, который светильники почти не разгоняли. Какие-то военные чиновники без устали пересекали сумрачные коридоры. Шум, горячее дыхание, тихий плач. Путь Роберта и Дины лежал к самому очагу — Уильяму.

Этот человек напоминал раскалённую добела сталь. Вставал, садился, говорил, поручал, рявкал, проверял, замолкал, делал глубокие вздохи. Рубашку пришлось расстегнуть от жара и пота. Мимо него уже пронёсся десяток людей, а пронесётся ещё сотня, и каждому он должен ответить, объяснить, отдасть приказ.

— Санарен, — негромко отозвался Уильям при виде Дины. — Скоро вас с обеими принцессами отправят в центральный госпиталь. У нас чрезвычайное положение. Не так давно донесли о диверсиях Тандема, но серым людям удалось проскользнуть незамеченными. Я начинаю понимать, какую цель они преследовали в алхимических лабораториях и больницах. Много ли знаете о Гранитеррии?

Дина побледнела, вспомнив дневник и Бездарную Каролину Стелспатиум, окончившую то, что не успел Тобиас…

— Разумеется.

— Они изобрели противоядие. Знаете, что это означает для Тандема с почившей Видией и её окаменевшим телом?

Теперь Дина пошатнулась.

— Они вернули её тело?

— И достали то, чего так хотели от Флорианы — василисковое сердце. Теперь оно у Лерны Флейм. Вести неутешительные — они, все ракшасы, наплодившиеся там за четырнадцать лет, идут сюда. В открытую, одним племенем — набегом. Лерна пробьёт Василисковую Стену так же, как Видия пробила их… Готовьтесь.

Глава 25. Виноваты дети

Небо серебрилось слоем облаков, морось лениво окропляла мостовые, искрившиеся в свете фонарей. Краски предрассветной Дали — туманная акварель, щедро разбавленная водой, а оттого ещё более лёгкая. Тёмно-фиолетовые тени от жёлтого света, серебро металла, глубокое, иссиня-чёрное индиго глади Миллаизы с редкими золотистыми бликами.

Диаболис стоял возле одного из беленых зданий малоприметной фигурой и щурил глаза, вздёрнув подбородок в выражении чего-то среднего между снисхождением и надменностью. Один он стоял, один думал, но замыслы его покрывали тёмным полотном всю Даль. Три души — спасение то будет или проклятье, не мог предсказать даже он сам.

Улицы спали. Сладко, безмятежно — не хотелось будить панику и хаос жизни. Ведь дороги красивы без двуколок. Казалось бы, пусть фонари и дальше светят в блаженной тишине, пропитывая мягкую туманную дымку. Но нет. Где-то уже шевелилась жизнь. Регентство начало работу по обороне: укрепить границы, мобилизовать всю военную мощь, отослать нескольких разведчиков, обеспечить жителям безопасность.

Улицы спали. Пока.

Мимо Диаболиса пронеслась укрытая лёгким плащом Корнелия Стелспатиум вместе с сестрой и несколькими охранниками. Как всегда, быстрые движения, бегающие круглые глаза, короткие восклицания. Сгусток громкой и беспрестанно мельтешащей жизни, неспокойный даже в одиночестве.

Нелли оглядывалась на скрытое кипарисами имение Металлик, словно выискивая там Питера. Не все слёзы она выплакала на его груди, не до конца согрелась его руками. Мир слишком часто напоминал, что она — будущая Королева, главная мишень недовольных, марионетка долга. Королевство ждало дворцовыми руинами, страждущим народом, противостоянием Тандему. Ждало, вопило, а она продолжала куда-то бежать, о чём-то мечтать, на что-то отвлекаться. Оглядываясь и оглядываясь назад.

— Ваше Высочество, — обратился кучер. — Всё готово.

В пути она раскачивалась на месте — привычка с детства при страшных сказках и беспокойстве. Сперва незаметно, ещё не вызывая косые недоумённые взгляды окружающих, затем в открытую. Прищёлкивая пальцами, кусая губы, ковыряя ногтем обитое бордовой кожей сидение.

— Тише, — шепнула Флориана ровным голосом. — И так уже все глаза выплакала.

Вздох. Короткое молчание, а потом снова:

— Прекрати ковырять сиденье.

— Ох… — Нелли бессильно раскинулась на мягкой спинке. — Не могу.

— Ты принцесса, а не ребёнок, который за себя не отвечает.

— Старшей должна была стать ты.

Флориана не ответила. Высеченная изо льда, она вперила взгляд в окно и держала, не отводя.

Принцесс замаскировали простейшим, но действенным путём: волосы. Вместо каштановой копны по плечу Нелли струилась рыжая коса, вместо пшеничных волос Флорианы чернел тугой узел.

Колёса стучали по мостовым. Мерный ритм усыпил бы в любой другой день, кроме этого. Мимо проносились подсвеченные вывески, фонари, мокрые скамейки, отражения их чёрного экипажа в стёклах, редкие люди, уже взбудораженные вестью.

Экипаж, как и было велено, остановил у ворот Центрального госпиталя.

Кованые пики в форме ромбов врезались в сизые небеса чёрными копьями. Нелли схватила Флориану за руку резко, крепко, как дитя, и повела внутрь. Их встретили управляющий и несколько медицинских сестёр, мерцая белыми халатами, словно призраки. Зазвенели приветствия, каждый выразил почтение и поблагодарил за оказанную им честь — переждать грядущее нападение именно тут, в роли врачей. Нелли бормотала в ответ нечто общее, сухое и явно заученное, не выказывая любезности.

— Пройдём внутрь. Всех оповестили?

— Ещё нет, Ваше Высочество.

— Ждали меня? — рявкнула она, испепелив взглядом управляющего. — А люди до сих пор не знают?

— Ваше Выс…

— Ладно, — пресекла она запинавшегося мужчину. — Сама расскажу.

И рассказала, собрав рабочих в главном коридоре. Ещё больше белых халатов — ещё больше призраков, будто тех, что были у Сардониксовых гор, кричавших, хватавшихся за головы. Когда новость пропитала встревоженные умы и пустила корни в сердцах, различий между теми и другими почти не осталось.

— Когда? Как? — спрашивали самые благоразумные и хладнокровные.

— Мы не знаем наверняка, проникнут сюда ракшасы или нет, — слабо утешила их Нелли. — Но раз сюда идёт целая армия, можно предположить, что они нацелены пробить границу. Несколько разведчиков донесли одни и те же сведения: ракшасов слишком много для обычного диверсионного отряда. Их сотни. Лучше быть наготове.

— Где будут наши дети? Если госпиталь будет охраняться, можем ли мы укрыть их тут, — взмолилась от лица всех работниц одна врач — та, что ещё могла говорить.

— Если только детей постарше. Хотя бы лет с десяти — они будут помогать.

Но никого больше, иначе убежище разрастётся, превратится в лакомый кусок и скорее уничтожит, нежели защитит. На госпиталь регенты бы не посмотрели, не научись Нелли исцелению. Зато сейчас, охраняя обеих принцесс, он получит лучших воинов, в том числе и Роберта Беллами.

— Ваше Высочество, вы обеспечите какое-то укрытие остальным?

Нелли не хватало мебели или стены, по которой она непременно стукнула бы кулаком. Возможно, зажжённым.

— Людей со слабыми дарами и маленьких детей — за Василисковую Стену. Не в степь, разумеется. Можно отправить к Молочным Водопадам и дальше. До Края, — голос дрогнул.

— Что? В горы? Или в чисто поле? — почти провизжал какой-то женский голос, но в круговороте сознания Нелли не смогла различить лица. — Что там их ждёт?

Стена была ближе всего, пустая, бледно-голубая — самое время подойти и с размаху ударить. Кронпринцессу послушаются, незамедлительно исполнят любой приказ, но она умна достаточно, чтобы заметить недоброе выражение глаз. Она отправляет их детей на произвол судьбы, чтобы обезопасить себя — таков приказ Регентства. Василисковая кровь течёт не в детях, а в принцессах, и только эта кровь решит, на чьей стороне победа.

— Безопасность. — Она сама удивлялась, почему говорит так спокойно. — Известная тактика — устранять целителей первым делом. Вы уверены, что хотите оставить детей в больнице? Чтобы первым делом они ворвались прямо сюда? Чем мы разобщённее, тем меньше шансов ударить по всем сразу, меньше шансов отыскать каждого. Да, близлежащие местности тоже не обещают спасения. Но чем быстрее вы соберётесь, тем дальше ваши семьи смогут уйти. Приказываю немедленно идти по домам и оповещать всех. Соседей, знакомых. Всех. Отправляйте с ними провизию, одежду, палатки берите, только не много — груз не должен замедлять ваш ход. И отправляйте ваших детей с опекунами и безоружными как можно скорее. Разведка донесёт о безопасных ходах и возможных убежищах, а я договорилась об надлежащей охране и вооружении. О них позаботятся, мы никого просто так не оставим, — Нелли окинула мертвенно-серые лица рабочих тяжёлым, но обнадёживающим взглядом. — А потом возвращайтесь сюда.

Ответом стал шум и вихрь вопросов. Нелли, продираясь сквозь давку, ушла из госпиталя, чтобы навестить полицию с просьбой выделить людей. Опять экипаж, но уже без Флорианы — младшую принцессу оставили в госпитале.

Детей от одиннадцати лет — подросших достаточно, чтобы оказать простейшую помощь родителям — уже привели. Врачи рассказывали про бинты, марлю, вату, стерильные растворы. Флориана не стеснялась стоять в толпе и внимать каждому слову. После объяснений медсёстры сказали детям разбиться на раненых и лекарей. Замелькали бинты, тряпки, стеклянные банки, напряжённые лица. Коридор наполнился гулом.

За окном медленно светало. Мельтешение ещё худеньких детских рук наполняло серый госпиталь жизнью. Юные помощники в чистых белых накидках пересекали коридоры торопливыми шагами, говорили со взрослыми звонкими голосами. В каждом движении сквозила нарочитая аккуратность. Ум работал усиленно, выдавая себя складками на лбах и сморщенными носами. Кто-то смеялся, кто-то воодушевлённо грезил о подвигах, о любви раненого воина к медсестре, его выходившей.

Нелли наблюдала за ними молча, не решаясь вторгаться в мирок, из которого совсем недавно насильно вытолкнули её саму.

Один мальчишка с улыбкой обматывал друга бинтом.

— Ты теперь снеговик!

Друг вскочил со скамейки и начал крутиться, обматывая себя бинтом.

Нелли подошла к ним.

— А ну хватит! — Мальчик обернулся.

— Извините, Ваше Высочество, — поклонился он и улыбнулся. — Я больше не буду, даю честное слово Канла Рыжего, то есть своё.

Нелли, желавшая во что бы то ни стало выдворить несерьёзных помощников, не прониклась.

— Чем нужно обрабатывать мелкую рану?

Мальчик замялся.

— Перекись… какая-то…

— Какая же, интересно? — повысила она интонацию.

Он опустил голову, сдавшись.

— Водорода.

— Да, да, точно — она, — быстро закивал он с таким важным видом, будто знал это всегда, а сейчас по нелепой случайности забыл.

— С такой-то памятью подпускать тебя к ранам — да ни за что!

Канла это явно оскорбило. Он сложил руки на груди и обиженно вздёрнул подбородок.

— А что я? Чем я хуже неё? — он обернулся на темноволосую девочку, перевязывавшую «рану» подруге. — Почему она может, а я нет?

— Потому что она слушала внимательно и делает всё правильно.

Тут он вооружился любезнейшей улыбкой, которая, будь он чуть взрослее, плавила бы сердца.

— Простите меня, пожалуйста, я обещаю слушаться Ваше Высочество и делать самые сложные и опасные задания, какие только прикажете.

— Похвально, но начинать ты будешь всё-таки с мелких ран.

— А можно мне стать королевским гвардейцем, как только я освою оружие? — он снова осветил Нелли широкой улыбкой.

На языке у неё крутилось много колких ответов, но вместо них сорвалось беспокойное:

— Знаешь, как это опасно?

— А я ничего не боюсь!

— Совсем?

Мальчик хитро улыбнулся.

— Совсем. Хотите, у друзей моих спросите, как я бегаю и дерусь. Дайте мне меч, и я порублю всех ракшасов на мясо, — мальчик говорил это с таким жаром, что сомнений в исполнении намерений не оставалось.

Нелли внезапно стало не по себе.

— Не порубишь ты, — неожиданно тихо обронила она.

Ей понадобился одиннадцатилетний ребёнок, чтобы поперхнуться от понимания.

— Порублю! Даю слово Канла! — донеслось как будто бы издалека, звонким эхо. — Вы с нами в безопасности.

Яркая голова, настоящее красное золото, а может, полированная медь, веснушки бледные, но частые, любопытные зелёные глаза. О, он вырос бы в необузданного, наделённого в равной степени обаянием и смелостью бойца. Совсем как Питер. Прелестный мальчик тем временем схватил её за запястья и продолжал звонко и самозабвенно что-то вещать, распахивая широко глаза. При взгляде на него Нелли вздрогнула.

Детям погибать печально, а наследнице престола — запрещено. Кто из них выживет с большей вероятностью?

Нелли резко одёрнула руки, развернулась и стремглав куда-то зашагала. Она нашла опустевшую кладовую, села спиной к стене и опустила голову в сложенные колени, начав подрагивать. Холодные плиты пола, ящики, железные вёдра, сохнущие на них тряпки — она наверняка что-то сбила и не обратила внимания.

Маски. Отец. Видия. Флориана. Снова маски. Даль — как мешок камней на плечах. Трон. Мама. Питер. Видия. Маски, маски, маски, трон, Флориана, война. Рыжий мальчишка.

Люди видели её в коридоре, по виду начав подозревать дурное. Один врач передавал весть другому, а звеньями словесной цепочки это донеслось до Флорианы.

— Возможно, она скоро вернётся. Нам не стоит беспокоиться, — утешила младшую Принцессу одна из работниц.

Но Флориана не слишком доверяла жизни, чтобы пускать всё на самотёк.

Ей и случилось найти пропавшую в неприметной закрытой изнутри кладовке.

Сжавшаяся в комок, со спутавшимися волосами и мокрыми глазами, старшая сестра смотрела стеклянным взглядом на полоску света, не осознавая, как жалок её вид.

Флориана встала в проёме громадной чёрной тенью.

— Что ты здесь делаешь?

Нелли боялась отвечать.

— Я просто… извини. Просто я… мне так тяжело было смотреть, — и плач подступил снова. — Меня как наваждением сразило. Ты их видела? Малышей? Хотя… — Нечасто Нелли осознавала, что Флориане тринадцать. — Ты сама ещё такая. Но они — они, понимаешь, совсем другие. Ты понимаешь, какие они? А если случится что? А ведь случится, конечно, случится, и я этому не помешаю, не помогу, — бормотала она, прерываясь на всхлипы, беспрестанно утирая нос. И тихо, сипло. Обрывисто.

Флориана отвела взгляд, прошла внутрь и тихонько присела рядом.

— За себя беспокойся.

— За меня уже все побеспокоились. Связана по рукам и ногам, главная драгоценность страны.

— У детей есть родители.

— Они не всесильны!

— Мы с тобой тоже.

Флориана заставила себя мыслить здраво. Её, по правде говоря, волновала только сестра. Её идол, её дом, её безопасность. Если она и беспокоилась бы о детях, то потому, что Нелли делает так же.

— Тебе править, ты должна знать цену себе и своей жизни. Детей много, а ты одна.

Нелли эти слова встряхнули так, как не встряхнул бы сам конец света. Она отпрянула от собственной сестры.

— Много детей?.. — линия рта дёрнулась, изогнувшись в нервной, ухмылке.

— Мы — в первую очередь сила.

— От силы должна быть какая-то польза, — всплеснула Нелли руками.

— Силу нужно охранять от попадания в ненужные руки! — парировала Флориана. — Да, кому не жалко детей? Но твоя смерть — и пропадёт всё! Поэтому сиди. Сиди и не мучайся. Не думай о них.

— Не могу не думать, потому что я ещё не окаменела! — закричала Нелли, подскочив с пола, как ужаленная, и посмотрела на сестру испепеляюще. За кротким нравом и терпеливостью все благополучно забыли: «малышку» воспитывала Саламандра Металлик.

Несколько секунд они молчали.

— Нелл, — осеклась Флориана.

— Ладно. Ладно. Спасибо тебе. Без тебя я бы так и плакала, — со странной интонацией подытожила Нелли.

— Я ведь беспокоюсь за тебя!..

— Да. Знаю.

— Нелл! — взмолилась младшая, вдруг став беспомощной и растерянной. Флориана скривилась, словно голова вновь заболела в новом приступе.

Кронпринцесса не слушала и не слышала.

— Послушай… — робко подалась сестра.

Та уверенно шла дальше по коридору, выслушивая сведения о поступивших.

— Нелл, да, там уже раненые… первые…

Та по-прежнему не слушала. Она летела по коридору. Никакой Флорианы, никакой Видии, никаких масок. Видия мертва и исправить это нельзя, Флориана рядом, в безопасности... а маски на то и маски, что их всегда можно сорвать.

Остался последний.

— Канл! — крикнула Нелли, едва увидела яркую голову. — Мне нужен мой гвардеец!

На круглом конопатом лице расцвела счастливейшая из улыбок. Через мгновение мальчишка рванул к ней, не разбирая дороги.

— Канл уже здесь, Ваше Высочество! — прокричал он и сложил руки по швам.

Нелли смерила его оценивающим взглядом.

— Отныне ты будешь сопровождать меня, пока мы не выйдем из этого госпиталя. А сейчас — пошли кое-куда, — и взяла его за руку.

Мальчишка разинул рот в совершенном изумлении.

— Как настрой?

— А какой желает видеть Ваше Высочество?.. — осторожно поинтересовался он.

Нелли посмотрела вдаль и подумала, что неприметном и скучном на первый взгляд госпитале кузница ничуть не хуже обыкновенной. Долгим, изнурительным трудом, орошая потом, топя в жаре и слезах. И никак иначе, ведь для закалки сталь нужно доводить до белого каления.

— Прорвёмся, Канл. Вот какой.

Канл в смущении поджимал плечами, прикрывал веки с рыжими ресницами и тихо хихикал. Они шагали по коридору торжественно, чуть запрокинув головы, готовые раскрошить в щепки всякую преграду. Казалось, даже огонёк вспыхивал на их коже, расползаясь оранжевым свечением. Он был рыжий, она надела рыжий парик — чем они хуже огня?

— Спасибо тебе.

Казалось, изумляться ещё больше Канл не мог, но всё-таки изумился.

— За… за что?

— За вдохновение.

Не успел Канл выдать и слова, как Нелли несколькими хлопками привлекла внимание толпы. Люди оборачивались одно за другим, белые халаты скапливались, едва тронутые первыми лучами солнца.

— Ваше Величество, началось, — сообщил один врач так, будто фразой обронил на землю тяжёлый мешок. — Первые раненые, пока только пограничники. Надеюсь, они будут последними, но…

На мгновение мир накренился, затем принял исходное положение.

Нелли медленно кивнула.

— Ребята, — обратилась она к первым и самым низким рядам из собравшихся — десятку белокурых, тёмных, русых, рыжих макушек, достававших ей до груди. — Вам кажется, вас взяли на крайний случай? Вздор. Сейчас вы принесёте пользы не меньше взрослых. Я слышала, как некоторые из вас стонали и плакали от вида крови. Да, это ужасно. Не хочется этого видеть. Вы бы мечтали навсегда это прекратить. Но откуда эта кровь? Это делают ракшасы. Они заставляют нас страдать, они убивают наших родных и близких. Бояться нужно только их. Впрочем, нет, не бояться — сейчас нам нужно только злиться. И мы не посмеем бояться вида крови, потому что это может быть кровь наших пап, а может, и мам. Мы не побоимся ран. Ведь эта рана может быть у нашего друга. Поэтому соберитесь. Затягивайте бинты потуже. Если кричат — не бойтесь, потому что молчание умирающего гораздо страшнее. Вы можете преодолеть страх, пока они живы, но всё потеряет смысл, если они умрут. Идите, быстрее! — указала она, и толпа быстро рассыпалась — прямо на её глазах.

Немного переведя дух, Нелли пошла следом за шумной вереницей, замыкая её последним звеном.

— А ты, Канл, со мной! Как будущий гвардеец.

***

Питер сглотнул в горле тугой ком. Люди проносились тенями, мелькали всполохами. Особняк Металликов давно уподобился штабу. Повсюду шаги, возгласы, споры, шёпот, нетерпение. Он стоял в длинном коридоре, ждал, пока соберутся лучшие из лучших по важнейшему поручению. Лучшие из лучших — и отныне он входит в это число. Из-за дара, влияния отца, знаний, переданных Саламандрой, приобретённого опыта.

Уильям не выказал ни единой эмоции с мгновения слабости и растерянности — чуть дрогнувших рук, чуть скривившегося рта, чуть расширившихся глаз — как донесли весть о пропавшей без вести супруге. Он собрал нужных людей и приготовился выслать поисковый отряд. Так, не без помощи ясновидения, выяснились захватчики и местоположение Джулии. Вплотную к ракшасам не подошли — лишний риск для неподготовленного отряда без стратегии, зато набрали сведений. Сделки или выкупа ракшасы не задумывали — во всяком случае, пока. Пока им невыгоден шантаж. Чуть позже пришло письмо Лауры, окончательно прояснив положение: диверсии вот-вот перерастут в открытое нападение.

Укрепить гарнизон, занять форты, отобрать лучших из Ополчения. А ему, как главе Регентского Совета, сидеть в штабе и отдавать приказания. Уильям не спрашивал ничьих желаний, даже своих. Это он велел и Корнелии с Флорианой, заперев обеих в госпитале и приставив к ним охрану под предводительством Роберта. Странная расстановка сил, но необходимая, когда сильнейшие дары сосредоточены в руках у важнейших лиц.

Только когда они с Питером остались наедине, Уильям подошёл, неожиданно ссутуленный, и опустил широкую ладонь сыну на плечо:

— Осторожнее будь. Не спеши. Если они пойдут на шантаж и спросят слишком большую цену — обсудите всей командой, как и что делать дальше. И мне сообщите.

— Хорошо, — ответил Питер на выдохе, а Уильям продолжал вперив взгляд в никуда:

— Осторожно. Мы долго хотели второго, Пит. А тут не только ребёнок, но и она сама.

Эти слова ранили Питера неожиданно глубоко.

— Даже думать не смей. И всё. Всё! — Питер одёрнул отцовскую руку, развернулся и вышел в коридор, переводя дух. Не воздух был спёртый — вина густая. Уильям никогда не упрекал за глупый поступок четырёхлетнего непоседы. Его прощение мучило куда сильнее, чем обида матери.

Джулия, как один из членов Регентства, представительница элемента земли и крайне деятельная женщина, имела много дел вне дома. Прошло полтора месяца с осчастливившей всё семейство новости, полтора месяца она носила в себе жизнь.

Полтора месяца, перечёркнутые прошлой ночью.

Небо — мимолётная грань между ночью и рассветом. Слабый ветер прикасался к коже почти ласково. Ночь, тьма и тишина. Питер преодолел парадную лестницу особняка, в плаще из толстой кожи, подпоясанный несколькими кинжалами. Отряд ждал его, словно он был главным. Однако нет: важным, сильным, сноровистым — только не главным.

Главного звали Биттериан, и походил на эту роль он, на первый взгляд, меньше остальных. Невысокий, широкий в плечах, с собранными в хвост белокурыми волосами, с простодушной улыбкой, прикрывавшей хитрость и расчетливость. Питер знал его с детства, как замену вечно занятного отца. Друг, старший брат и, разумеется, главный соперник. Бит, как коротко звал его Питер, умело давил на гордость, которой у сына регента имелось, пожалуй, сверх меры. «Сразимся, у кого сильнее руки», — говорил он и, не дожидаясь разрешения, хватал мальчишескую ладонь, сжимая в своей и опираясь локтями на стол. Чутьё велело давать фору в первые секунды и наверстывать в последние. Так Питер привыкал к «равенству», а затем — к соперничеству. Не угнетать частыми поражениями и не расслаблять частыми выигрышами, поддерживать интерес, играть на недостатках, выставляя их за достоинства. Упрямый, полудикий, надежда рода Металлик имел в характере достаточно злости идти к цели напролом, без жалости к себе. Что ожидаемо при такой одержимости, целей он запросто добивался. Великолепный наездник, лучший в джигитовке и сильнейший в даре, один из лучших бойцов Ополчения. Как-то он грубым тоном заявлял великодушному Биттериану, что однажды победит его во всём.

— Теперь уже не победишь… знаешь, почему?

Восьмилетний Питер скрестил руки на груди, принимая вызов.

— Потому что предупредил меня об этом. Молчи и бери хитростью, когда от тебя ждут прямого удара. Не гордись. Не недооценивай.

Судя по результатам, заучил эти правила Питер Металлик из рук вон плохо. Но Биттериана всё-таки обожал. В детстве встречал радостными возгласами, ныне — сдержанным пожатием рук и лёгкой улыбкой.

Сейчас ученик и первый учитель встретились вновь, как равные.

— Добираемся без транспорта: лишнее внимание ни к чему, — декламировал Бит стоящим вокруг него людям. — Всего нас двадцать, когда я прикажу, разделимся на несколько частей. Посмотрим по случаю, как именно.

Они двинулись в ночи, тихой настолько, что это вызывало тревогу. Монотонное клацанье сапог разгоняло вязкое, липкое безмолвие. Быстро свернули в узкий проход меж домами и оказались чуть ближе к окраинам. Фонарей стало меньше, частоколов и рытвин на дорогах больше; тьма сгустилась, поглотив отряд в чернильное озеро. Кто-то стал щуриться, кто-то выставлял вперёд руки. Мелкие мутно-зелёные лужицы расплескивались под подошвами и пятнали брюки.

— Уже скоро, — шепнул Биттериан, и где-то в отдалении послышался грохот. Отчего-то глухой, он бы вызвал чуть меньше волнения, не поднимись за ним волна криков. Женские, мужские, детские.

— Началось, — выпалил Питер за мгновение до того, как его прошиб лютый холод. — Как? Для чего мы укрепляли границы?

— Поздно спохватились, — говорил Биттериан, повернувшись на звук, вглядываясь в даль, которую не видел из-за домов. — Кто там выпил немного от ясновидящего, осмотритесь.

Высокий молодой человек обернулся и отрапортовал:

— В паре кварталов приют, кто-то ходит возле и льёт жидкое химическое соединение. Скорее всего, взрывоопасное.

— Диверсии? Уже? — опешил Питер. Он ожидал, но не так скоро. Не так близко. Не так внезапно.

— Видимо, обосновались заранее. И запрятались хорошо. Все силы ушли на границы, чтобы отбить армию, внутри защиты меньше.

— И чего мы стоим? — горячо выпалил Питер. — Раз Страж мало, а пока их отзовут обратно сюда, сколько времени пройдёт?

Бойцы посмотрели на него, гадая, то ли он — образец чести и благородства, то ли попросту забыл, что на кону — жизнь его матери.

Биттериан объяснил пылкому юнцу суть:

— Джулию могут использовать самыми разными способами. Взять кровь и дар земного элемента и направить против нас, шантажировать Уилла. Твоя мать сейчас — не просто жизнь, за ней — стратегия.

— Кто-то пойдёт к ней, а кто-то останется патрулировать, — предложил Питер. — Если все у границ, а всё решает момент — что остаётся?

Бит не имел права думать долго, но ещё хуже было бы выдать неверное решение.

— Я к ней, а ты уж сам реши. У тебя дар ценнее золота. Или мать мне поможешь спасти, или останешься.

Десяток скошенных взглядов. Питер попятился, будто его загнали враги.

В тот миг он сам был готов преследовать себя.

— Ценнее, вот именно. Прикрою чем-нибудь тугоплавким, если это огонь или взрывы. Мне… мне лучше здесь, — рассудил он как можно осторожнее. — Вы-то справитесь, Бит. — Слишком много надежды во взгляде. — У меня сила, но…

— Замётано, ты здесь, — властный взмах короткой, но сильной руки. — Значит, делимся поровну. Десяток — с ним. Патруль тут лишним не будет.

Отряд разбился на два. Бит с более опытными людьми растворился во тьме переходов. Питеру достались в основном такие, как он сам: юные, ловкие, пылкие, обученные бить прямо. Десять. Мало, но лучше, чем ничего.

— Быстрее, — командовал Питер, пока вместе с отрядом нёсся к зданию приюта через мелкие дома и узкие проходы. От скорости его заносило на поворотах.

Кирпичное, с аккуратными кустарниками вокруг, огороженное кованым забором, строение, казалось, не предвещало угрозы.

— Жидкость бирюзовая? Химический реагент? — шептал Питер и кивал, когда слышал ответы. Создание алхимиков, если и знакомое, то крайне поверхностно. — Сейчас бы Нелл — она устранила бы.

Как и ожидалось, ворота заперли на ночь. Питер взобрался по кованому узору первым, дойдя до ромбовидных пик. Он и ещё трое человек пришли к дверям первыми.

— Осмотрите территорию, найдите этот реагент и попытайтесь выявить его природу, — дал он команду, чтобы через секунду опешить от ответа.

— Возле здания никого нет. — Все обернулись к черноволосому юноше, что на время обрёл дар ясновидения. — Какие-то люди ушли в направлении центра, — он неуверенно поднял руку и показал на ряд высоких зданий, — туда.

Питер дрогнул.

— А реагент уже тут. Возможно, в здании.

— Возможно… — подтвердил кто-то.

Бывает ли от ужаса горячее? Питер понял, что да.

— Если здесь остался кто-то, то он скорее всего смертник. Нужна всего-то искра, — проговорил черноволосый «ясновидящий».

Питер ощутил на себе тяжесть чужих взглядов. Это он свернул их с намеченного пути, повёл в неизвестность — ему и отвечать.

— У кого «василиск», ищите в здании или возле него реагент и главное — смертника, который его подожжёт.

— А остальные? — донёсся женский голос.

— Остальные — внутрь. — Питер встал перед дверьми и окликнул охранника, пока не увидел тело с небольшой багровой лужицей под ним. — Убрали уже.

Убедившись, что помочь несчастному охраннику поздно, Питер на негнущихся ногах подошёл к выкрашенным в синий металлическим дверям…

Земля шатнулась, Питера едва ли не отбросило назад.

— Быстрее! — рявкнул он, вскочил и распахнул двери.

Там его ждал трепещущий рыжими языками огонь. Дым, копоть, плач, крики. Детские, пронзительные, резавшие уши. В устланный старой ковровой дорожкой коридор стали сбегаться дети самых разных возрастов. Кто-то безрассудно бросался вглубь коридора, кто-то метался из стороны в сторону. Подростки сшибали с ног маленьких, пытаясь отыскать дорогу. Питер подхватил сразу двоих и обернулся на дверь. Проём виднелся в густеющем дыме благодаря лампе над ним. Навстречу ему подался остальной отряд.

— Берите мелких, — говорил он.

— А куда тащить? Где сейчас не опасно?

Питер стал лихорадочно вспоминать указания Уильяма и вопросы Нелли о том, можно ли защитить женщин и детей и какие ходы и убежища обеспечат людям безопасность.

— На юг. Ракшасы оттуда не наступят — просто не дойдут.

— По какому пути?

— Так… — он потёр виски. — Сначала — по улице Марвит, там небольшая площадь, где соберутся беженцы. Она под охраной, — бросил он и понёсся вглубь коридора, хватая каждого, кому посчастливилось попасться под его крепкую руку.

Если кто и понял, как и где произошёл взрыв, успел ли он унести жизни — Питер этого не знал. Он двигался, глядя то вперёд, то позади себя, то на обрушивающийся потолок. На ходу приходилось создавать металлические столбы-подпорки для удержания потолков. Один, второй, металл лился вверх по воздуху и мгновенно застывал. Скромные стены с застеклёнными рисунками и картинками в рамках шли трещинами. Питер толкал детей ближе к выходу и передавал на попечение другим бойцам, чтобы те вывели их из здания, а сам шёл дальше — к предполагаемому месту взрыва. Убит охранник — значит, ракшас-смертник вошёл прямиком через главный вход, а для большего эффекта взобрался на второй этаж. Так как с ним были сообщники, то они разливали вещество снаружи, на улице, чтобы в случае чего устранить выбежавших из здания и чудом спасшихся.

Детей — ведь они не могут ответить. Детей — потому что на их помощь непременно бросятся взрослые, и шанс уничтожить всех разом возрастёт.

Белокурая малышка лет пяти плакала, ничего не понимая. Ей не повезло попасть под обломок и серьёзно повредить ногу. Ещё ей не повезло быть слишком слабой и неразумной, чтобы пытаться спастись. Другие дети толкали её и шли дальше, толкали друг друга, воспитателей, бесконечно что-то выкрикивая. Внимание Питера вдруг сосредоточилось на ней, всеми забытой. Когда какой-то испуганный мальчуган пронёсся мимо и свалил её с ног, девочка перестала сопротивляться.

— Так, а ну иди сюда. — Малышка нашла единственно верное, как ей показалось, решение: уползти в дальний угол столовой, под стол. Питер извергал все ругательства, которые знал, пока пробирался через поваленные стулья и скошенные столы, обломки от потолка и других, уже защищённых остальными бойцами детей и воспитателей. — Да иди же, провалиться тебе! Ты! Быстро, придурошная!

Девочка испугалась крика и только глубже спряталась под стол. Огонь лизал деревянную мебель, вспыхивал чёрным дымом и проставлял печати копоти на всём, чего касался. Дышать становилось тяжело. Неужели она сдурела настолько, что этого не понимает? Питер так отчаялся, что перестал даже кричать. И это сработало: девочка осмелела высунуться. Запустив руки под стол, он её и прижал к груди так, что она взобралась на плечо. Нога, судя по безжизненному свисанию, была или вывихнута, или сломана. Питер стремглав понёсся через свалку мебели и металла, что ещё несколько минут назад звалась столовой, сшибая ногами стулья, придерживая ребёнка одной рукой и выстраивая металлические подпорки другой.

Он нагнал остальных. Крики не утихали. Дети оборачивались, терялись, в панике кричали, давили друг друга, если кому-то не посчастливилось упасть. Кто-то из отряда расталкивал их и пытался построить — не слушались. Взорванный второй этаж рушился на первый, придавливая обломками худощавые тела. Питер обернулся на предсмертный мальчишеский крик и дрогнул: поздно. Спасая одних, он упускал других. Все рассыпались, как горошины — мелкие, шустрые, незаметные. Стоило бы снять рыдающую малышку с плеча и передать Фаене, женщине, что выводила людей на улицу, но в дыме и огне Питер не мог её найти. Впрочем, мешала девочка несильно. Плакала, от страха и боли в сломанной ножке, неуклюже вытирала сопливый нос и дрожащей рукой пыталась держаться за его давно не стриженные волосы, но ничего.

Товарищи из отряда разбежались все до одного: кто на улицу, кто вглубь, как он. Пришлось оставаться с живым грузом.

— Показывай мне пальцем, где есть ещё кто-нибудь, — наконец-то он нашёл выгоду в их положении. Девочка быстро кивнула. Каждый раз касалась его головы и молча указывала рукой то на обломки, то на оставшихся в глубине коридора детей. Бойцы тушили огонь, кто применяя дар воды, кто песком. Чуть легче.

Дышалось тяжело. Дым ел глаза и немилосердно стискивал лёгкие.

Питер смотрел на сожжённых или придавленных вокруг и ругался — не успел. Оставалось носиться по углам коридора за оставшимися, держа на плече девочку. То ли рука уже онемела, привыкнув держать, то ли отчаянье спалило всё внутри, выжгло, как огонь выжигал в рушащемся помещении кислород — он к ней привязался.

— Всё будет хорошо, — внезапно выпалил Питер, хлопая свободной рукой по худому девичьему колену. Платье грязное, задранное, изорванное у подола, глаза у девочки светлые, льдистые. Она следила за каждым его движением, каждым его вздохом.

— Там! — показала она на противоположную сторону коридора, где под обломком стонал ребёнок ещё младше неё.

Питер ринулся, едва не попав под обломок сам. Металлическим острием разбив бетон, он вытащил мальчика со сломанной, почти раскрошенной рукой к выходу. Прошла вечность, пока они искали заветный проём. Рассветное небо и свежий воздух казались слаще мёда.

Спустя минуту прогремел второй взрыв. Было ли смертников двое, или огонь изнутри просто перекинулся прямо на разлитый вокруг здания реагент — оставалось неясно.

Успевшие выйти на улицу дети завизжали и стали разбегаться во все стороны. Уцелевшие воспитатели строили детей, мужественно противостоя панике. Люди из отряда — в основном, женщины — собирали ребят вокруг себя и вели вниз по улице, указанной Питером.

— Проверьте, безопасно ли там. Вдруг прознали о ходах и засаду устроили, — говорил Питер, задыхаясь. Чёрный от копоти, растрёпанный, мало похожий на себя, он сгибался пополам, чудом удерживая свой живой груз.

Фаена подбежала к протянула малышке руки.

— Иди, иди сюда, — но та не хотела, глядя на спасителя не то с опаской, не то с мольбой. — Быстрей, твои сейчас уйдут без тебя!

Питер нашёл в себе силы ухмыльнуться:

— А она, знаешь, молодчина, — и вытер смоченной рукой немного копоти с щёк, ничего при этом не очистив. — Кричала, когда кого-нибудь находила. Мы так пятерых ещё вытащили… ещё… да…

Фаена сделала вид, будто прониклась, и улыбнулась девочке так тепло, как могла при расшатанных нервах:

— Да-да, умница! — тут девочка вцепилась в Питера и заплакала.

Он обнаружил в себе ласку и обнял помощницу.

— Слушай-ка сюда: мне нужно идти дальше. Тебя понесут на плечах, как я сейчас. Кажется, у неё нога сломана, — обратился он к Фаене и со всей аккуратностью «отцепил» малышку от себя.

— Я понесу, — Фаена быстро перехватила её и усадила себе на плечо.

На Питера устремились большие льдистые глаза, полные слёз, которые он проводил мимолётной улыбкой и спешно отвернулся. Девочку несли вместе с остальными детьми, что удалось спасти и собрать, по секретному ходу, она сумела вывернуться на женском плече, не отрывая восторженного взгляда от широкой спины спасителя.

Он с кем-то говорил. Напряжённо, пылко, размахивая руками, так же, как и когда доставал её из-под стола.

— Как знать, безопасна ли эта дорога, по которой их повели?

— А что сейчас вообще безопасно? Нас предупредили об армии, а диверсии скрывались до последнего, — говорил Питер в ответ на вопросы товарищей. — На отряд было всего двое «ясновидящих», один пошёл с Битом, где наш, Кирс?

— Он пропал во время второго взрыва, когда пошёл искать смертников снаружи.

Воцарилось тяжёлое молчание. Питер оглядывал скорбные лица оставшихся от его «десятки» человек — шестеро.

Пропал во время взрыва — убит этим взрывом.

— Ещё кто-то был с ним?.. — незачем спрашивать очевидное, но всё-таки он это сделал.

Взгляды опять сошлись на нём. Питер поник.

Он действительно всего лишь пылкий юнец. Ещё, быть может, простой везунчик — родиться сыном регента с одним из сильнейших даров, любимый, оберегаемый всеми просто потому, что так положено.

— Если прах… будет, то…

— Разделимся, два и четыре, — прервал его старший из оставшихся шести человек, крепкий мужчина с проседью. — Четверо с детьми, будут вести до площади, а ты — обратно к Биту.

Растерянный, Питер не возражал. Отправились четверо сноровистых опытных людей, которым можно было доверить беременную супругу регента… и добрую сотню детей.

Кто-то вытащил из мешка на поясе металлическую флягу с раствором «ясновидения» и немного отпил, после чего указал рукой в направлении чуть левее толпящихся детей. Взрывы, если и повторялись, то явно в отдалении. Так, что на этом краю Дали их не слышали.

Питер кивнул товарищам напоследок.

С ним пошёл спутник — второй из разделённых. Они прошли в лабиринт узких, почти тесных улочек с неровными, петляющими дорогами, по которым не проедет и телега. Мимо проносились низкие дома, почти хижины, подъёмы, спуски, рытвины.

Медленно светало. Питер шёл к месту с твёрдым знанием, что опыта Биттериана хватило.

— Думаешь? — усомнился напарник, выгнув бровь.

— Конечно. — Питер прищурился и обогнул его, выйдя вперёд.

Здание, в котором обосновался диверсионных отряд серых людей, описывали как двухэтажное, с проломанной стеной и оголёнными стропилами. Чуть ниже — подвал, в котором якобы спрятана Джулия. Чем дальше место, тем хуже видимость — закон неумолим. В каком состоянии Джулия, им не ответили.

Питер сжал кулаки, предчувствуя грядущее. Нерушимая, скользкая, холодная тишина немало его тревожила. Чем ближе подходили к подножья здания, тем чётче виднелись багровые пятна, но скорее размазанные, нежели капавшие. Тел — ни одного. Кровь — иногда. Следами, пятнами, каплями.

До прихода Биттериана с противоположной подвалу стороны.

— Тихо ты, тихо, не лезь, — остановил он юных товарищей у самого входа в подвал. — Мы вернулись в особняк, так Уилл распалился, что тебя с нами нет. Ох, отец. Не нужно было в Ополчение тебя брать, если при себе держать хотел. Жив ты и здоров, да? — мужчина изо всех сил старался выглядеть бодрым.

Питер ещё никогда не боялся заговорить. Слова леденели прямо на языке, не успевая сорваться. Леденел и затылок, и грудь, спина, лопатки…

— Как?..

Биттериан прищурился так, что понять однозначный ответ по его лицу стало тяжело.

— Джулию вытащили. Она дома. Ребёнка не спасли. Выкидыш...

Питер помнил, как множество ладоней поочерёдно опускались на его плечо. Лица то Бита, то напарника, то людей, что Бита сопровождали. Они знали его, сына Уильяма Металлика, но он их — едва. Он и не помнил, что чувствовал или какая была его первая мысль. Он просто ещё раз подвёл мать. Как всегда — ради порыва.

— Спасибо. Пошли в центр, — устало оборвал их Питер. — Говорят, там бойцов мало.

— Роберта предупредить, чтобы следили, как бы госпиталь с принцессами не взорвали. Неразумно было обеих сразу помещать туда, но обе, говорят, замаскированы и под надёжной защитой. Даже у Роберта маскировка.

Питер слушал вполуха, держась в стороне. Он не понимал даже слов, обращённых к нему. И когда Бит, понявший его состояние, проговорил что-то о смерти ребёнка, Питер, не расслышав, обронил:

— Они хотели девочку.

— Будут ещё, Пит. Корнелия залечит. Смогла тогда, а сейчас уж подавно.

Он будто не услышал.

— Юджин так и сказал, что девочка. Интересно… он промолчал отцу, что она не родится, или действительно этого не увидел?

Вопрос повис в воздухе.

— Знаешь, Пит… я бы на его месте тоже промолчал. Зная, как Уилл хотел ребёнка, он бы скорее взбесился и начал что-то менять.

— А разве это было бы плохо? — развёл руками Питер.

Биттериан явно не хотел отвечать.

Тьму сменяло серебро облачного утра, разливаясь по улицам бледным светом. Опять лабиринт узких улочек и нагромождения домов. Куда — не знали. Главное, что дальше, спасать тех, кого покамест можно спасти.

— Знаешь, если что-то ждёт, то не убежишь. А если даже убежал — значит, и воля судьбы такова. Да, Пит, я бы молчал. Не знать... так, конечно, всегда легче. Никогда не завидовал ясновидящим.

— Нет. Не надо дальше.

На короткое мгновение их затылки словно бы чем-то осветило. Кричащим оранжевым, предвещающим беду. Питер с ужасом обернулся на самый большой взрыв их всех, что успели прогреметь. Чёрный дым поднимался над крышами жадным до падали коршуном. Крылья — самые настоящие — распростёрлись по воздуху с оглушающим грохотом.

— Почти у самых окраин. С юга.

«С юга».

Питера передёрнуло. Он обернулся к командиру и забормотал, спотыкаясь через слово:

— Крайняя Пустошь? Туда отправляли беженцев?

— Думаешь, там? — приглядевшись и уверившись в худшем, Биттериан кивнул.

Питер вздрогнул и почему-то схватился за живот.

— Туда всех отправляли, да?..

Его уже не слушали — все развернулись обратно и побежали в направлении взрыва.

Коршун расправил крылья. Падаль готова — можно хватать.

Дым пропитал ту злосчастную улицу — самые узкие её щели, пространство между голыми ветками, зазоры в водосточных трубах, расстояние между чьими-то скрюченными пальцами. Оседал и взмётывался одновременно. Огонь трепыхался мелкими рыжими языками — он свою работу уже выполнил. Протанцевал над мертвецами, лениво перекинулся на бревенчатые строения и быстро затух под струями воды и песка.

Выжившие не могли теперь узнать, в чём крылась ошибка, кто и почему допустил взрыв в месте, считавшемся безопасным. Может, ошиблись «ясновидящие», может, ракшасы использовали для взрыва иной реагент, чтобы запутать преследователей. Словно бы они знали, куда нужно бить в первую очередь.

— Ты не виноват, — сказал Бит, пока Питер оглядывал чёрные детские кости.

Он пошатнулся, согнулся пополам. В глазах стояли слёзы.

Хотелось — и не хотелось одновременно — найти малышку со светлыми волосами. Глупая надежда, что рёва и помощница каким-то чудом осталась жива, не давала бессильно упасть не колени.

Питер нашёл обугленный плащ с брошью василиска, узнав некогда рыжую Фаену. И кое-кого совсем рядом.

Он отошёл к стене и остановил взгляд на куске каркаса. Проржавелый металл выступал из бетона. Питер развернул ладонь тыльной стороной и ударил прямо по концу. Товарищи застали его с красными от крови руками, бьющим металл до жути настырно. Оттащить смогли только трое крепких бойцов, так яростно он вырывался и кричал, захлёбываясь слюной. Когда его наконец-то выволокли на другую улицу, совсем обессилевшего, Питеру вдруг привиделась чёрная фигура, уже знакомая многим. Призрак тьмы, он растворялся посреди задымлённых улиц и одновременно выделялся на их серо-красном фоне. Глядя прямо на Питера, он показал ладони с оттопыренными пальцами и вдруг загнул оба больших. Питер не понял знака и, приняв фигуру за наваждение, устало мотнул головой.

Посланник стоял на улице, глядя на не успевших сбежать вовремя.

Он созерцал, рассуждал, предугадывал, и на мгновение в нём проснулась скорбь.

Глава 26. Несправедливость

Ведомый лютым ветром, снег больше напоминал песок. Белый ковёр из кристаллов замёрзшей воды укрывал степь.

Комиандр настаивал на выжидании и диверсиях, но она, Флейм, предпочла огонь. Слишком долго рашкасы прозябали в холоде подземелий, слишком долго думали: стало ли лучше после революции? Он предлагал отравить воду в людских колодцах, жечь их амбары — это казалось им слишком долгим и оттого почти нереальным. Рёв сотен и сотен воинов, голодных до мести, твёрдость Лерны, настроения всего Тандема, в последнее время будто бы обезумевшего от одной мысли о разрушении противника…

… оплот разума дал трещину.

Несколько подземных ходов вело прямиком в заброшенную деревню. Там были оживлённые приготовления. Шашки, стилеты, кинжалы, сабли — с деревянными ножнами, обтянутыми кожей. С раннего утра — непрерывное движение, шаги, указы, бег, крики, лязг от затачивания клинков. Ракшасы выбирались из подземелья, выводя повозки с провизией, лошадей. Слой облаков плотно укрывал собою солнце, не позволяя видеть его возвышение, но по часам выяснили, что приготовления окончились после полудня.

Осталось напутствие двух глав, этот Тандем создавших.

Сама смерть в тот миг не остановила бы Лерну. Она шла с королевским достоинством, облачённая в шерстяное пальто; ветер выхватил из тугой косы несколько змеящихся прядей, что реяли на головой, словно чёрные знамёна. Окружённые гвардейцами, они с Комиандром встали на возвышении.

— Они притесняли нас, — говорила она, — унижали, ценя не выше половой тряпки. Вспомните рассказы ваших отцов и матерей, что делали с ними люди, как крали ваших матерей, как заставляли отцов работать без платы! Вспомните, наконец, подземелья, куда они нас загнали. Мир бесполезен. Мир с Далью отравит вас ядом предательства, ведь люди не забудут про свою гордыню. Так и вы не забывайте их обман. Долго они будут думать, что имеют право? Долго ли они будут считать, что стоят выше нас?

Рёв голосов постановил твёрдое «Нет». Мощный звук единства и гнева хлестал по ушам, пробирал до самых костей, словно разряд тока. Один голос смыкался с другим, другой с третьим, цепочкой рождая страшный в своей силе хор. Ветер танцевал над тысячами макушек, завывая и разнося по воздуху снег. Сотни рук взмётывались поддержкой речам. Слова — ветер, но если обратить ветер в ураган, последствия устрашают. Взгляды загорались, пальцы сжимались в кулаки или обхватывали эфесы сабель.

Неподалёку от стройных рядов находилось небольшое собрание: «стена» из вооружённых бойцов численностью в десяток с лишним человек. Прикрывала эта стена сутулого серокожего человека по имени Ламиас. Отросшие смоляные волосы убраны в хвост, выражение лица и искривлённые пухлые губы выдавали боязнь, увесистая сумка, перекинутая через плечо — врачевателя.

— Холодно? — женский голос искрился каким-то безумным воодушевлением. — Понимаю. Запахните ваши шинели, остальное сделает битва. — Вдруг Лерна подозвала к себе одного из мёрзнущих горемык и ободряюще хлопнула по плечу. Что-что, а великодушие она имела. Великодушие и дар убеждать.

— Как бы первая не полегла, — сдавленно сказал кто-то.

— Угу, — кивнул Ламиас, хмуро оглядывая тех, кого считал будущими мертвецами. — Комиандра-то она с собой не взяла, но если сама… то он ждёт дезертиров с кинжалом и смазанными ядом стрелами, — безрадостные речи, но иного он предложить не мог. Только скрытую в них горькую правду: они умрут в любом случае.

Ламиас с детства знал, что воин — не его стезя, но тревожное время не спрашивало. Без всякой охоты он взялся за лук, так как неуклюжесть в фехтовании или метании ножей выбора не оставляла. Ламиас-лучник, по правде сказать, тоже не блистал успехом, а потому радовался, когда в отряды набирали более удачливых товарищей. Много насмешек пролилось на уши грязью. Страдал ли он? Все, кто знал его, ответили бы хором: нисколько. Другой стеснялся бы неуклюжести, нерасторопности и слабости, а Ламиас ими пользовался.

Вот только ни кустов в этот раз не нашлось, ни полезных знакомств. Зато имелась аптечка, гвардия и лютый холод.

Снег выписывал воздухе спирали. Войска пересекали степь, отбиваясь от гарнизона Дали или их разведчиков. Несколько стрел вонзилось в стоящих рядом. Крик. Стон. Шелест упавших на тел и кровь, обагрившая снег. Вот и начался ужас! Ламиас бы трусливо пригнулся, не заслони его «личные гвардейцы».

— Лами, давай, — они расступились, и кто-то притащил первых раненых.

Действовал он быстро и боязливо, скрывая дрожь в руках: пригнулся, аккуратно извлёк стрелу, положил к ране руки и отдал в воздух немного нефритового свечения, останавливая кровотечение и сращивая ткани.

Так прошёл ещё один, и ещё. Ламиас был на том этапе врачевания, когда сердце коченеет из-за каждого пациента. Мать всегда называла его чувствительным, но мать в земле из-за стрелы. С того дня пришлось засунуть чувствительность куда подальше.

— Скажите, друзья мои, — с обречённостью в голосе начал он, и «гвардейцы» обернулись, — о чём я думал, когда пришёл к этому монстру добровольцем?

Они дружно издали смешки.

— А разница? Думал бы ты или не думал, всё равно бы оказался тут, — развёл руками высокий рыжий ракшас.

— Каким-нибудь рядовым, — подхватил другой, худой мелкий ушастик. — А так — целитель! Ракшас-Санарен — ничего пафоснее в жизни не слышал! Из-за нового сердечка ты ценнее десятка таких, как мы. И имеешь вдобавок личную гвардию.

— Комиандр хочет меня уничтожить, раз составил её из вас.

— Какой ты целитель, такие и мы гвардейцы.

— Именно, — вздохнул он, проклиная миг, когда, потрясённый смертью матери, помчался к Комиандру. Прорвался через недоверчивую стражу и тысячу дверей, потный, обезумевший от горя, выпалив злосчастное «Я — доброволец!». Когда мать закопали, лязгая ржавыми лопатами, Ламиас понял, что бездарным лучником, больше поющим и соблазняющим девушек, нежели стреляющим, он долго не протянет. А раз Комиандр искал здорового и молодого добровольца для пересадки сердца…

— Чего-то ты грустный, Лами.

— Ничего серьёзно, просто иду умирать.

— Все мы идём, — вещала «рыжая башня», не хлопая, а, скорее, ударяя ему по плечу громоздкой тяжёлой ладонью. — Вот какой ты представляешь идеальную смерть? Я не о сегодняшней, конечно.

— Не о сегодняшней? Ха! Ха-ха! Не о сегодняшней, значит. Хороша задачка!

— А ты попробуй.

— Спятили вы, что ли?

«Ах, ох, неженка!» — послышалось со всех сторон дразнящее, и он поморщился. Неженка было его вторым именем. Не присовокупись вовремя «Санарен», так и звали бы: Лами-неженка.

— Ладно, ладно… Какой может быть идеальная смерть, когда само определение смерти ничего радостного не несёт? — вопрос был риторический, но товарищи этого не поняли:

— Так у тебя и спрашиваем.

— Я бы умер рядом с какой-нибудь красавицей, желательно в постели, — выпалил он и усмехнулся.

— Вот это наш старый Лами, — возликовали товарищи. — Мы думали, что после пересадки тут уже кто-то другой.

— Где красотки, там и Лами. А то ж! Так языком ворочать, как он, и все они — твои. А что мы? Все девки только морщатся, когда ты с перекошенной рожей цветочки пытаешься сунуть и мычишь что-то.

— Если бы язык смог убедить моего будущего убийцу меня не убивать — вот это была бы польза, — Ламиас покачал головой.

— Ты развлекался всю жизнь, пока мы набивали шишки. И всё равно ты ценнее нас! Мы умрём — и поделом. А ты умрёшь — трагедия!

— Комиандр нам головы за тебя снесёт, проклятый ты везунчик!

— Ладно, ладно. — Товарищам удалось вызвать у Ламиаса стыд за невероятную удачливость. Впрочем, они до того привыкли к синякам, чувству опасности и сломанным костям, что шли в бой, смеясь, а он — смаргивая слёзы. Ему везло не быть отобранным в отряды, везло играть на лютне и петь, пировать в богатых домах, целоваться с рыженькими, блондинками, брюнетками, потеряв им счёт. Апогеем везения стал «правильный» выбор — вызваться добровольцем на пересадку сердца какого-то убитого целителя. Так из пустоты образовались почёт, добротный дом и личная гвардия.

Если ему повезёт выжить после набега на Даль, судьбу точно следует обвинить в несправедливости.

Прошло ещё немного времени, сотни стоп продавили ещё немного нетронутого снега до того, как люди поняли, что Лерна куда-то пропала.

Кто-то поднимал панику, кто-то порывался бежать. Ламиас смотрел на сумятицу пустым взглядом…

«Хотели открытого наступления, теперь подавитесь…»

— Всё под контролем! — орали командиры, успокаивая разбушевавшихся. — Продолжать ход!

Но ракшасы рассыпались, как горошины. Большого труда стоило сдерживать их. Никто не понимал: то ли её успели убить, то ли — о, ужас! — она бросила их, сбежала, пустив в расход. Шум продолжался до ослепительного свечения вдалеке — разветвлённой сети трещин, что от земли тянулись по воздуху — далеко-далеко, возле самой Дали и её фортов. С виду это напоминало бьющееся стекло — некогда прозрачное, почти невидимое, при ударе оно разукрасилось. Белые бреши, слепящие, как лучи полуденного солнца. И правда: будто новое солнце прорезалось сквозь серый день под свинцовыми тучами… чтобы погибнуть.

Прошло полчаса — в исступлённых попытках Лерны Флейм-Стелспатиум, её слезах ярости и предвкушении, надрывном смехе, боли в руках — Василисковая Стена зашлась трещинами. Хороший знак.

Даже стеснённый рамками общественного мнения, Комиандр изворачивался, насколько мог. Сделал армию отвлекающим манёвром, в то время как Лерна подберётся с чужой личиной к Василисковой Стене и удар за ударом уничтожит её. Точно так же принцесса Виктория уничтожила когда-то их стену. А любой отважный малый примет её облик и отвлечёт внимание гарнизона на себя.

— Победа!

Толпа ликовала слишком исступлённо, она не могла думать, опасаться, готовиться. Ламиас зажал уши, не выдерживая убийственный гром из тысяч бешеных голосов. Все вскидывали руки, даже гвардейцы — и те подпрыгивали, подхватывая заветное слово.

Крошки снега, некогда напоминавшие манную крупу, превратились в хлопья. Воздух пестрел белоснежными крапинками, таявшими на меховых подбивках зимней амуниции. Расстояние между Тандемом и Далью сокращалось стремительно.

Через бойницы фортов градом сыпались арбалетные болты.

Втрое больше раненых. Помощники «с кровью» целителей брали на себя более лёгких пациентов, оставляя Ламиаса с теми, чья жизнь болталась на волоске.

Гвардейцы обещали устроить ему подобие лазарета, когда они дойдут на цели: в стенах можно лечить, не перебегая с места на место. Наконец произошло вторжение. Ламиас не помнил, сколько времени прошло — минута, две или час — его гнали гвардейцы, сомкнувшись непроглядной стеной.

Казалось, все силы Дали бросили на укрепление гарнизона и фортов, построенных возле рухнувшей Василисковой Стены. Стрелы сыпались градом — и это всё, что он мог видеть. С внешней стороны «стены» рассекали воздух ножи, лязгали сабли, вонзались в плоть стилеты.

По статусу он, учившийся врачеванию несчастные полгода, едва походил на медбрата, не то, что на хирурга или фельдшера. Но дар возвысил его, и Ламиас стал ценнее любого из своих товарищей в белых халатах.

— Зер! — вскрикнул он, когда арбалетный болт вонзился в висок мелкому ушастому гвардейцу. — О, Высшие. О нет…

— Смертельно? — спросили у него остальные гвардейцы.

Ламиас обречённо кивнул. «Ушастик», так его прозвали, кличку помня лучше, чем имя. Ушастик шутил, радовался, смеялся, именно он не дал Ламиасу растечься безвольной лужей от страха и уныния.

А теперь свалился на землю, обагрив под собой снег.

— Пошли, Лами. Самим бы выстоять, — его потянули за плечо. Ноги зашагали, продавливая снег, умершего уже заслонили собой другие бойцы, а он всё смотрел назад...

Белое сияние жгло глаза, затмевая всю округу, каменные форты, людские или ракшасовы лица. Трещины лучились, искрились серебром, множась с чудовищной скоростью.

На долю мгновения все — люди, ракшасы, Высшие Силы, весь мир затаил дыхание в ожидании чего-то рокового…

Треск.

Легендарная Василисковая Стена пала.

Крики, по одну сторону — радостные, по противоположную — ужасающие, они схлестнулись безумным хором.

— Да сейчас же давка начнётся, — проговорил один из гвардейцев, глядя вдаль. — Как с ума посходили.

Они продвигались всё дальше и дальше, сообщая ему, что творится вокруг. Ракшасы падали один за другим со стрелами в груди и головах. Гвардейцы выбрали длинный обходной путь, подальше от форта. Место, на котором зиждилась некогда Стена, они прошли и чудом укрылись от обстрела и сабель. Ламиас спрятался за их спинами.

Мясо наконец пошло в расход. Отвлекающий манёвр для тех ловкачей, кто вместе с Лерной примут облик полицейских и поведут людей прямо к местам взрыва. Люди без того в панике: после десятка с лишним лет мира они вряд ли вспомнят, что ракшасом может оказаться каждый их спаситель.

— Сохрани меня Высшие! Что это? Зачем всё это? Почему нельзя было послушать Комиандра?

— Да замолчи ты уже! — рявкнул кто-то. — Лазарет подыщем, будешь трепаться, сколько влезет.

Отовсюду слышались вопли. Во время передвижений они обращались в людей, не зная, кого бояться больше — ошибочного гнева своих или слишком внимательных чужих. Ламиас наблюдал: кого-то подстрелили, кого-то проткнули шашкой. Сворой из семи человек они передвигались от угла к углу, прячась, затаиваясь, высматривая безопасные ходы. Сейчас их остановкой стала подворотня.

— Что дальше?

— Подыщем тихое местечко.

— Где же? Всё взрывают! — доказательство его слов стал грохот за их спинами.

— А нам большое и не нужно. Главное, чтоб закрытое, — и потянули Ламиаса за рукав, совсем как немощную куклу. Улица, поворот, снова улица, снова подворотня, угол. Людей встречалось всё больше. Двух гвардейцев ранили. Им повезло, что охраняли они новоиспечённого Санарена, который тут же залатал им раны.

Робко оглядывая людей, Ламиас успел навидаться всякого: стариков, которых волокли по земле, женщин, что стаскивали с кухонь самые крупные ножи и оборонялись ими — да всё безуспешно. Не такие убили его мать.

Вдруг на нём тоже остановили взгляд. Злобный, пристальный, отражающий узнавание. Ламиас заметил его, и что-то скрутилось внутри узлом. Странные ощущения накатили при виде обыкновенной девушки — и личико было последним, что волновало ценителя женской красоты.

Это было решительно больше, чем хорошее личико. Ламиас догадывался. Почти. Впрочем, откуда он мог знать имя своего безвременно почившего донора? Что у него осталась одинокая сестра?

Но сердце Виктора Санарена обязывалось помнить.

В довесок к этому Ламиас заметил деталь, их обоих обличающую — сумку врачевателя. По ней ли эта девица поняла, что сердце целителя пересадили ему? Или по охране? К тому, кто просто выпил бы раствор, такую гвардию не приставили бы. Что ж, нетрудная задачка.

Девица повернулась к бойцам, окружавшим её, и что-то шепнула. Теперь на Ламиаса смотрело шестеро человек.

— Среди них тоже целительница.

Гвардейцы кивнули и опрометью бросились вперёд, со шпагами и кинжалами. Те принялись отражать удары. Один размах отсёк «Рыжей Башне» половину уха, и тот согнулся пополам от боли, выронив оружие и схватившись руками за рану.

— Тащите сюда, — скомандовал Ламиас оставшейся охране, будучи в безопасном, тихом и почти уютном тупике-зазоре между домами.

Один встал и помчался к месту сражения.

— А вот теперь меня уже никому нель… — и обернулся: сзади напали.

Девица Санарен и трое из её личной охраны — остальных заняли его собственные. Гвардейцы кинулись вперёд, заслоняя Ламиаса от клинков. Сам он пятился назад, нащупывая несколько личных кинжалов на поясе.

Пока Ламиас тщетно унимал дрожь в руках, что-то пронзило ему бедро. Он согнулся, мельком увидев эту девицу с окровавленным кинжалом.

Лечить себя целителям не дано. Ламиас залез в сумку, подыскивая бинт для перевязки раны. Пока он пытался унять боль, стон и дрожь, противница подошла вплотную.

— Ты Санарен? Скажи, Санарен ведь?

Его мотания головой девицу не убедили. Схватив Ламиаса за волосы, она оттащила его на несколько метров, почти в самый конец тупика. Ламиас не помнил, как поднялся и вжался в стену — помнил только бледное от злобы лицо и всё тот же обагренный его кровью кинжал.

— Ох, какое счастье! — моя мечта сбылась! — визгливо проговорил Ламиас, не отдавая себе отчёта, какую околесицу несёт. От неожиданности у мстительницы дрогнула рука. — Я ведь и правда умираю рядом с красавицей!

От такого неожиданного выпада она мотнула головой.

— Не будем тянуть, хорошо? — продолжая нервно хихикать, говорил Ламиас. — Договорились? Я не хотел бы умирать в муках.

— Мой брат тоже не хотел. А его никто не спросил. Ты носишь в себе сердце Виктора Санарена. А я его сестра.

Ламиас попытался вытащить кинжал незаметно, но она ловко провела красную линию по его руке и подхватила из ладони оружие. Два лезвия против беззащитной плоти. Клинки улыбались ему длинными дугами-бликами. Ламиас перестал верить — после отнятой гвардии, после того, как остался безоружен. Перестал верить — но говорить он, прирождённый краснобай, перестать не мог:

— А мать мою спросили? Она-то чем им досадила? Пряталась у себя дома, и вот, вот! Стрела в сердце! Ну давай, сволочь, давай и меня следом, — кричал он, вдруг позабыв о страхе: всё, что думал, всё, чем мучилось его сердце. — Всади проклятый нож, женщина! — под конец он заорал так дико, что решимость девицы пошатнулась. — Ну же, провалиться тебе за Край Света! Всади, или ты такой же трус, как и я?

Он смотрел дико и выжидающе, беря на принцип. Она — затравленно, словно увидев в нём кого-то знакомого.

— Лами-и-и-и!

Дальнейшее случилось за считанные мгновения. Резко отдалившаяся фигура целительницы, знакомые серые ладони, рыжая голова, полные страха взгляды гвардейцев, имевших неосторожность упустить драгоценного целителя.

— Высшие, она чуть не прирезала тебя!

Мир в глазах спасённого плясал, кружился, пестрил белизной и кровью цвета вишни. Рана в бедре саднила, стопы двигались в странном направлении, поскальзывались на льду, подворачивались на робко проглядывавшей из объятий снега брусчатке.

Едва-едва осознав своё положение, Ламиас облегчённо вздохнул: гвардейцы оправдали своё звание.

Они подыскали опустевшее здание, где ракшасов не встретил никто, кроме трупов. Какой-то пассаж, вещевой отдел.

— Вот тут и устроим тебе лазарет, — сказали, когда Ламиас уселся на стул посреди вороха тканей и платьев. Наконец-то он достал бинт и перевязал себе ранение. — Будут знать, куда тащить. Заодно и подберёшь тряпья для перевязок. А мы тут патрулировать будем.

Ламиас зашёлся смехом — хриплым, тихим — болезненным в накатившей истерике. И пока раненых не доставили, пока товарищи ещё не разнесли своим новость о местоположении единственного в своём роде Ракшас-Санарена, пока в закуток покоя ещё не вторглись враги — он смеялся. Вытирая слёзы, иногда срываясь на подобие рыданий — горя сквозь веселье, вспоминая о маме, мучаясь от боли.

Товарищи-гвардейцы посматривали на него с подозрением.

— Ох и потрепали же тебя… — покачал головой рыжий верзила.

Растёкшийся по стулу Ламиас, больше похожий на пудинг, чем на человека, кивнул.

— Я жив... жив, — совершенно отупело произнёс он.

Просто чудовищная несправедливость.

***

Снег, кровь, влажная земля — и рыжие пятна взрывов. Рыжий сменялся тёмно-серыми клубами дыма. Крики доносились отовсюду, будь то заваленные телами мостовые, подвалы или крыши — ракшасы доставали всех и везде, рассекая кинжалами шеи. Беззащитных валили и забивали ногами — тех, кто наверняка не сможет ответить. С боеспособными разделывались быстрее: стрелами или клинками. Серые люди находили особенное удовольствие в наблюдении за чужим ужасом. Ужасом, что некогда переживали сами.

Снег, кровь, влажная земля.

Фира Левит неслась по улицам ураганом. Сердце проламывало рёбра — она не стеснялась сознаться, что боится. Поворот, оглядка. Остановить вызванным порывом летящее в неё — и не только в неё — метательное лезвие. Призванный патрулировать улицы боец Ополчения лихо разделывался с любой возникающей на пути проблемой. Стихия развевалась за плечами незримым плащом. Взмах руками рождал новый порыв, сносил вражеские стрелы и арбалетные болты.

Одиночным патрулем она оббегала переулки и тупики, улицы и подворотни, успокаивая животный страх мыслью: она защищена воздухом. А раз защитила себя, защитит и других.

Отца она вспоминала всё чаще. Даниэль Левит слишком мало знал о собственной мощи, но дочка учтёт его ошибку. Дочка готовилась в Ополчении, проходила испытания, драки, травмы, знала о боли ноющих мышц, коликах порезов и переломах.

Форменный плащ с брошью василиска, кинжалы на поясе, мешок для бинтов и мазей, но лучшее оружие — по-прежнему стихия. Полное уничтожение кислорода невозможно в открытом пространстве — приходилось брать удушьем, выдувая воздух из лёгких. Плохо одно: при уничтожении кислорода не приходится контролировать, а тут — непременно.

Неподалёку громыхнул взрыв. Ориентируясь по звуку, она поняла: башня. Многоэтажное строение подорвали у самого подножья, вокруг которого клубилось облако бурой пыли. Языки пламени уже лизали пространство. Бросившись вперёд, Фира вытянула вперёд руки. Удержать строение и людей в нём, несмотря на разросшиеся трещины — нелегкая задача.

Медленно подходя ближе, она дрожащими от напряжения руками пыталась не дать обломкам осесть. Внутри краснокаменного строения доносились крики. Сердце Фиры упало.

Набрав в грудь побольше воздуха, она дунула на густое облако удушливой пыли, сквозь которую полыхало пламя.

— Спускайтесь! — закричала она людям, что догадались высунуться из окна. — Я держу!

Но идти сквозь огонь люди боялись, поэтому только мотнули головой.

Тогда она подобралась ещё ближе, зайдя за порог благодаря обвалившейся двери. Внутри простиралась зала с горящими паласами и новыми трупами. Потолок и верхние этажи не обрушивались только благодаря ней.

Оставив одну руку дрожать в непосильном напряжении — держать колоссальный вес в сотни тонн камней, слабо прищёлкнула другой — и снова выжгла кислород. Скоро он, безусловно хлынет вновь через окна и двери, но огонь к тому времени погаснет.

Послышался шум — только не совсем оттуда, откуда Фира его ждала. Она прошла к середине первого этажа, а рашкас, сгрёбший немолодую заплаканную женщину за волосы — появился у самого порога.

— Я прирежу её! Если отсюда не уберёшься!

Первым её порывом было полностью очистить его лёгкие от воздуха, но груз целой башни давал о себе знать. Со слезами на глазах Фира осознала, что силы устранить ракшаса не хватит. Всё имеет предел, даже воздух.

— Её и всю её семью! У неё ещё муж и дети! — кинжал примкнул к самому горлу женщины.

Наконец на первый этаж стали сходиться люди. Новый десяток безоружных жертв, новый груз на плечах Фиры Левит.

Обе руки дрожали, скоро начнут и ноги — Фира предвидела. Ещё минута — и она свалится на колени, а за ней и вся башня с её залами, лестницами — жизнями.

Она понеслась прямо к ракшасу. Тот опасливо отошёл, думая, вероятно, что у неё до сих пор остались силы. Ошибался. Но всё-таки верил. Выведя его с порога на улицу, она обернулась на собравшихся в зале первого этажа людей:

— Выходите! Будьте осторожны! Быстрее! Я не могу держать долго! Скоро рухнет! Скоро! Быстрее!

И смотрела на паникующих. Они образовали небольшую давку, которая, к счастью, скоро исчезла.

— Это все? Больше никого нет? — спрашивала Фира у выбежавших со слезами боли на глазах.

— Девушка, вы…

— Вам тяжело?

Она хотела ответить, но в её собственных лёгких как будто тоже выжгли весь кислород.

— Больше никого! — это помогло ей больше всех ободрений и похвал. Фира отошла на пару десятков метров и отпустила руки. Башня медленно — и оттого ещё более жутко — обрушилась наземь.

Люди окружили храброго бойца, пока та пыталась удержать равновесие.

— Теперь к беженцам вас… надо… — шептала она одной женщине, а та более громким и сильным голосом передавала остальным.

Вдруг она заметила ту женщину — и горло ей уже перерезали. Как и мужу — тоже немолодому… ракшас сдержал своё слово. Фира вжала голову в плечи и отвернулась.

— К беженцам… на Молочные Водопады… — продолжила она сиплым, слабым голосом, не глядя на десятки лиц. — Поведу вас. Идите строем и будьте осторожны и бдительны.

Через десять минут она оправилась и приобрела боевой настрой. На тридцать один человек, что она вела за собой в убежище, покушались несколько раз. Одного безоружного мужчину успели даже ранить.

Они прошагали до самой границы — той, которой уже не существовало. Фира покрылась мурашками при этой мысли.

Теперь любой ракшас в любой момент может проникнуть в Даль и устроить диверсию.

Защиты нет.

Ничего нет.

А мольба женщины с перерезанным горлом ей не помогла.

Был вечер, когда к каменистым склонам Молочных водопадов привели новую партию беженцев. Заснеженные луга, ледяная вода в ручьях, ни единой травинки — только белый ковёр.

Те люди, что успели спастись, уже устроились в палатках и пещерах. Фире пришлось самой искать их — высовываться слишком боялись.

Она наблюдала за тем, как люди нашли людей и немного — самые крохи — надежды. Незнакомцы обнимались, плача. Кто-то обнял её, даже не зная, что она всех спасла. Фира и сама позволила себе расчувствоваться, но быстро унялась. Только выпила одолженной ей воды да посидела минут пять, переводя дух. В одиночестве. Несмотря на сотни голосов над ушами.

Передышка среди лугов, камней и водопадов окончена.

В Даль она вернулась в сумерках. Фонари либо разбились, либо повалились рядом с местами взрывов. Которых не было, к счастью Дали, уже около шести часов. Запас реагента окончился — теперь в расход шли сами люди.

Фира остановилась перед одним из домов с ощущением скрутившегося в животе узла. Стропила обуглились и покосились, норовя вот-вот упасть. Темноволосая женщина сидела на крыльце, глядя в пустоту остекленевшими глазами. Так смотрят мертвецы, однако мёртвым был израненный подросток, лежавший у её ног. Могло показаться, что он — её сын, но Фира знала — Тиери этой женщине даже не родственник. Тиери — двоюродный племянник Даниэля Левита, оставшийся без родителей во время восстания.

— Мама, — шепнула она, и в глазах защипало. От вида застывшей Терезы холод пробрал за костей. — Его можно спасти?

Та сидела, задумчиво подперев кулаком подбородок. Такая же красивая, как всегда, только волосы чуть растрёпаны и платье в пятнах копоти.

— Нет, дочь моя.

Обращение сдавило Фире горло.

— Вы не были с беженцами? Вам надо было бежать, Нелли обещала всё предусмотреть. Как так? Почему? — сказала Фира, перебирая ногами. — Давай я поведу тебя. Ты будешь в безопасности.

— Зачем меня куда-то вести? Я буду тут. Подожду, пока кто-нибудь из ракшасов найдёт меня. Тиери меня прикрывал, а ему горло перерезали. Я никуда без него не пойду.

Старательный и ловкий малый, но слабый магией, мальчик полагался на клинки. Пробовал мечом — тот валялся, испачканный в чьей-то крови. Может, в ракшасовой, может, и в его собственной. Полагался на кинжалы — один он даже не успел пустить в ход, и тот покоился в простеньких ножнах.

Тереза не удостаивала дочь взглядом, да и лежащего у её ног мальчика тоже. Когда Фира убежала из дому, он помогал её матери, подрабатывая разносчиком газет, колол дрова, готовился поступить в Академию, а может, и в само Ополчение.

— Мам… — Фира упала на колени прямо перед ней. — Мам!

Молчание изводило, глаза источали мороз — о, Тереза не скорбела бы так по ней, родной дочери.

— Припозднилась ты.

— Меня послали на задание в другой участок… я…

Тереза беззлобно кивнула.

— Молодец. Защитница, — ни укора, ни гнева, ни горести — гудящая пустота. Казалось, Тереза хвалила почти искренне.

Фира зашлась рыданиями, припав к её коленям, моля Высших, чтобы мать разозлилась. Пусть ударит с размаху, обвинит её, сбежавшую из дому, в смерти Тиери — будет хотя какая-то ясность. Пусть…

Но мама молчала.

Минутный всплеск чувств пристыдил Фиру. Быстро утерев слёзы, она протянула Терезе дрожащую руку:

— Пойдём.

Хватка за плечо — рывок — одёргивание. Тереза облокотилась назад, не желая подниматься с крыльца.

— Оставь нас, как оставила пару месяцев назад. Не можешь ты стоять на месте. Такое Даниэль оставил тебе наследство. Своё…

Фира ещё долго тянула маму за рукав платья, кричала и угрожала — бесполезно. Та раз за разом вырывалась и усаживалась на крыльцо возле погибшего подростка, никем ей не приходившегося — разве что сгинувшему мужу, даже не пасынка, не племянника. На соседней улице раздался вопль. Фира, дрогнув, кинулась в его сторону.

Глава 27. Круг замыкается

«Сколь ещё снести

Колотых, нежданных

Я смогу, покуда

Душу не продам?»

Пилот — «Нет вестей с небес»

Скрытое за тучами солнце скупилось на свет. Когда Роберт дошёл до нужной двери, в переполненных палатах уже смердело. По большей части — люди с гарнизона, по которым и пришёлся основной удар. Если не считать раненых после взрывов.

Василисковая Стена пала.

Роберта обдало холодом при виде трещин, пронзивших «воздух». Затем расплескался дико и шумно сноп ослепительно-белых искр. Будто разряд молнии, будто солнце на миг вспыхнуло особенно ярко, чтобы угаснуть навсегда.

Пала.

Он и его люди состояли в охране госпиталя. Для маскировки волосы цвета орешника перекрасили до тона жжённого каштана, форму выдали, как у рядового. Применяемый дар норовил выдать одну из важнейших фигур противостояния, а за ним и охраняемых им Принцесс, поэтому в ход шло оружие.

Разведка разводила руками на каждый вопрос о Лауре Флейм. Тандем оказался весьма предусмотрителен, оставив ценный — и, главное, не внушающий должного доверия — трофей у себя.

И хорошо. Если это — не последняя битва в многолетней войне, если главная только предстоит — Лаура ещё сослужит Дали хорошую службу.

Здания вдалеке дымились. С гарнизона докладывали, что оборону удалось прорвать в нескольких местах. Впрочем, Дали с лихвой хватало и диверсий — взрывов, следовавшего за ними огня, крушащихся построек. Последние несколько месяцев разведка устранила множество отрядов внутри Стены, не то наделённый Божественным Исцелением Роберт Беллами остался бы единственным человеком средь пепла и обгорелых костей. И не было бы для бессмертного участи хуже.

Хуже, чем смерть дорогих людей.

Роберт редко проявлял к подчинённым столько беспощадности. Не отдыхал и сам. Не ел, не пил, успев за день обойти здание центрального госпиталя по меньшей мере полсотни раз, проверять запястья врачей, медсестёр, охраны, друг у друга. Бойцы смотрели на него с возмущением и незамедлительно встречали ответ о важности жизней Принцесс. Люди Уильяма живо распустили слух, что обе Принцессы в имении Металлик, и, надо сказать, это действовало. Приняв на себя удар, он избавил остальных бойцов от полсотни охотников за Принцессами. Однако госпитали это не спасало по простой причине: врачей выгодно устранить в первую очередь. Два раза отряд охраны натыкался на диверсантов и два раза уничтожал всё — и жизни, и реагент.

Серокожий человек, обращённый в медбрата, уже достал склянку со знакомой многим тёмно-бирюзовой субстанцией, когда пытливый взгляд Роберта упал на подозрительную фигуру в белом халате.

— Смертник, — говорил он, стоя перед схваченным рашкасом, потным и трясущимся, с большими бешеными глазами, — всё равно собрался погибать. Невелика будет разница, а вот наши люди — спасены.

Кинжалом в сердце. Три раза. Роберт успел отвыкнуть от теплоты чужой крови на руках.

Иногда он позволял себе заходить в госпиталь; совести хватило всего на два раза за тридцать один час. Одолевать парадную лестницу, пересекать главный коридор и искать взглядом один из многих белых халатов.

В последний раз Нелли выглядела измождённой. Он прождал две минуты, пока она не вышла в коридор на короткую передышку. Споткнулась на ходу и чуть не упала.

— Тихо, не торопись, — Роберт ловко взял её под руку. Когда ей плохо, первым об этом узнавал он, и узнавал по визгливой речи, вздымающимся рукам и не приличествовавшим будущей правительнице ругательствам. Сейчас она прислонилась к нему и вяло кивнула. Нелли молчала, впервые — молчала, и Роберт находил это страшным.

Ноги у неё не гнулись — он понял это, когда с трудом усадил на белую скамейку в коридоре.

— Один прям на руках, — прозвучал отрывисто доклад. — Я старалась, а там его дочка, — всхлип. — Так хорошо справлялась, не жаловалась, а теперь плачет.

— За каждым не ухватишься, — сказал он и понял, что мог посоветовать это самому себе четырнадцать лет тому назад.

Мелькали носилки, врачи взмахивали руками в жарком споре, раненые стонали, некоторые дети не выдерживали смрада и сбегали в коридоры, зажимая рот.

Нелли продолжала молчать, а потом встала.

— Я обратно.

— Иногда, чтобы выжить, нужно черстветь. Забудь обо всём, кроме того, что делаешь — только следи за руками, за ранами.

Нелли кивнула так покорно, что Роберт понял — она его не слушала.

— Если не ты, то никто, — добавил он, уходя.

— Спасибо.

— Я люблю тебя.

Впервые за разговор она посмотрела ему в глаза.

— И я тебя.

Она вошла обратно в палату. Внутри царил запах крови и гноя, снаружи — дым. Но окна всё-таки распахнули в надежде на свежий воздух. Нелли помнила первого тяжелораненого, что вылечила. Колотая рана стилетом, несколько раз — под сердцем.

— Сейчас будет легче, — приговаривала она, очищая рану от грязи. — Терпите, пожалуйста. Спасибо вам.

Она оборачивалась, когда кто-то кричал, и начинала успокаивать — ласково, поглаживая по плечам, если, конечно, они не были ранены; подсаживаясь рядом с миской воды и прикладывая к их иссохшим — или разбитым — губам. У кого-то эти губы замирали в миллиметре от миски без шанса когда-нибудь пошевелиться вновь. Успокаивала Нелли и детей, которые расчувствоватлись и выбежали в коридор в самый ответственный момент.

Флориана работала с впечатляющим спокойствием. Прочищала раны, не слыша крики, без промедления бинтовала и бесцеремонно выталкивала с кровати, чтобы дать место другому.

«Забудь обо всём, кроме того, что делаешь — только следи за руками, за ранами», — шелестело в мыслях голосом Роберта.

Иногда это получалось. Когда Нелли слепла, глохла, «засыпала», отдаваясь на волю заучивших механические движения рук. А иногда, стоило особенно истошному крику прорезать стену отрешённости, оборачивалась — и всё возвращалось.

Теперь вместо ласковых увещеваний робким шёпотом зазвучали молитвы. Каролина едва верила в милосердие Высших, Видия — и того меньше. Не приучили к этому и Нелли.

Но губы шептали заветные просьбы, и становилось легче.

Один скончался, второй, третий, десятый, пятнадцатый, двадцать первый.

Продолжала молиться. Кому? Чему?

Она шла к раненому и позволила слабости взять верх и споткнуться. К её приходу человек уже умер.

Молилась не от веры. Напротив, от чёрного, вязкого, всепоглощающего неверия.

На кровати растянулся боец со стрелой в плече. Нелли прорезала кожу для удобства и извлекла оружие.

— У меня мальчик дома, — хрипло вылетело с разбитых губ. — Сын.

— Он с беженцами, — отчеканила Нелли с деланной уверенностью в голосе.

— Скрылись?

— Скрылись. Все скрылись. — А ещё больше — не добежали, но Нелли бы разорвало на части от признания.

«Если отдашь концы сейчас, то пусть для тебя они — скрылись. Да, скрылись, ждут сейчас у Молочных водопадов целые и невредимые. А если не отдаёшь концы, то…»

Вдруг она ощутила в спине удар лютого холода.

Явь обратилась в зыбкую, мёртвую тишину с застывшими фигурами, замершей стрелкой часов. Из палаты исчез сначала удушливый смрад, затем ярко-алый цвет крови… под конец исчезла сама палата, стекая, словно краска под струёй воды. Ничего не оставив, кроме густой индиговой синевы.

— Боюсь, что разочарую, но мама с сыном всё-таки у Высших. Уже. Однако — может, это и станет тебе облегчением — любящий отец примкнёт к ним. Ты знала, что души могут перерождаться… притом вместе?

Нелли ссутулилась, не обернувшись. Нет смысла. О личности пришедшего его голос и нежданное появление говорили вполне ясно.

— Высшие всё-таки откликаются на молитвы?

— И довольно часто.

— Кто же молился о бойне? Ракшасы? Четырнадцать лет молитв, не иначе.

Комната продолжала медленно расплываться, словно погружаясь в толщу воды. Её сменила синева.

— Где я? — Нелли увидела рядом с собой спящую Флориану и съежилась. — Что вы с ней сделали?

Диаболис усмехнулся.

— Вы вне времени и пространства. Имеете шанс взглянуть на время свысока, раскроить его плетение... это любопытное занятие.

— Почему она без сознания? — Нелли потрепала сестру по голове.

Неопределённое пожимание плечами. Нелли смотрела пристально, с яростным стремлением раскусить, распознать, развенчать, но Диаболис играл так убедительно, что она поверила.

— Она — придаток. Молилась всё-таки ты.

— Я просила остановить бойню, а не отвести от неё нас. Разве я выражалась неясно, когда молилась?

— Её Высочество, как всегда, мастерица в принятии поспешных решений.

— Вы постоянный гость при роковых событиях.

— Потому что имею глупость сострадать вам.

— Мне?

— Да. Больше, чем кому-либо. — Диаболис растворялся в глубокой, бездонной синеве, на миг и его волосы она поглотила, и фрак… он — её порождение, всезнающее, всемогущее и отчего-то — непередаваемо, невообразимо — печальное. — Пока твоя сестра спит, я хотел бы поведать одну историю.

Нелли встряхнула головой.

— Нам сейчас не до этого.

— Если я захочу — война подождёт. Если я захочу, она исчезнет — не буду уточнять, какой ценой. Мне нужна лишь ты и твоё внимание. Я расскажу тебе одну красивую и грустную сказку, которой никто не поверит, но которая каким-то чудом нашла место в суровой жизни.

— Сперва остановите резню.

— Раз я обязан приходить на помощь смертным, то обязательно это сделаю.

— Я прошу. Умоляю. Я не хочу. Это страшно, Диаболис! Почему они умирают? Почему дети видят всё это, за какие грехи? Очисти нас, очисти всех нас от этой ненависти! Мы — никто! — не хочет! Прости нас! — вырвалось вдруг.

Он выглядел не удивлённым. То было хуже — словно его застали врасплох.

— Что ты сказала?

— Прости всех нас. И меня прости.

— За что? — с подспудным, но почти обличённым восхищением спросил Диаболис. — В чём ты раскаиваешься, невинное существо?

Ответом стало растерянное мотание головой. Нелли очнулась — к великой скорби посланника. Медленно преодолев расстояние, Диаболис подошёл сзади и приобнял. Они смотрели на синеву, стояли в синеве… были ею.

— Проси ещё, — шептал он, склонившись над её головой. — Пока из ран льётся чёрная от ненависти кровь, пока слова пропитаны желчью. Ты слишком похожа на персонажа той сказки, чтобы оставить меня равнодушным к тебе. Говори. Кричи.

— Просить... прощения? — Нелли подняла глаза.

Пространство наполнил вой ветра.

Перед ними разверзлось само время — как обещал Диаболис. Вокруг проносились миллиарды ячеек, иллюстрации жизни — вихрем, ураганом. Мелкие картины мира, плывущие в небытие нити времени. Высшие расплели ткань для лучшего обзора. Совершенная тишина распалась на мириады шелестящих, словно трава на ветру, голосов:

«Он хочет передать своё безумие человеку, больше всех его ненавидящему».

«Плачь, плачь. Это сейчас нужно… чтобы вот так. Я тоже поплачу, если хочешь».

«Чем эта кошечка хуже той, что была тогда? Давным-давно?»

«Королева защищает Королеву — как удивительно сложилась судьба, вас обеих сведя…»

«Я дал ей яд! Я, понимаете? Меня наняли для её убийства без моего ведома!»

«Как посмели вестники правды увязнуть во лжи?»

Нелли плыла средь волн из звуков, воспоминаний и предсказаний, видя, как одно лицо сменяется другим, а голоса накладываются друг на друга. Трепещущее многоголосье хватало за руки, щипало кожу и било в глаза. Прошлое в хрупкой склейке с будущим — не подходящие друг другу черепки одной вазы. Судьбы сотен людей, тысячи голосов, миллиарды мыслей — это имело тяжёлый вес.

Она прикрыла глаза, а когда проснулась, то ничего уже не помнила. Диаболис присел рядом, на кусочек пустоты, поглаживая ей волосы. Не рыжий парик — настоящий каштан, истинный цвет Стелспатиумов.

— Сказка… счастливая? — обронила Нелли. — Вы… вы привели меня сюда и рассказываете о чём угодно, кроме сказки.

— Чуть позже. Пока ваши с Флорианой тела несут на всеобщее обозрение, у меня нет возможности развеивать твою скуку.

— Тела?! — очнулась Нелли. — Мы убиты?

В синеве безвременья разверзлось полотно настоящего.

Две принцессы рухнули на землю, знаменуя конец. И всё, как наяву — рыжий парик у Нелли, чёрный — у Флорианы. Два белых халата и два перерезанных горла. Никто не отследил, как именно произошло нападение — Роберт при очередном обходе нашёл лежащую Нелл, а затем и младшую, Флориану. Никто не нашёл виновного.

Когда ракшасы завопили от счастья, а люди — один за другим начали поднимать руки в жесте поражения.

— Никто туда не проникал. Невозможно, — шептал Роберт.

Но видение перерезанного горла не развеивалось, и Роберт затрясся. Не ракшас — иначе труп вернул бы истинный облик обращённого.

— Дядя! — вырвалось истошное. Нелли увидела его глаза и дрогнула.

— Иллюзия. И воплощение худшего из возможных путей, — говорил Диаболис, пока Нелли с кривившимся от ужаса лицом из небытия рассматривала собственного двойника. — Пусть Роберт думает, что упустил ракшасов. Тем ему больнее, тем бесполезнее были его старания тебя оградить.

В Дали поднялся оглушительный гомон. Весть разносилась по улицах от ракшасов и от людей.

— Принцессы мертвы! — проревел ракшас, и толпа товарищей подхватила: — Мертвы! Мертвы!

Постановка, актёры которой не ведали, что не проживают жизнь, а играют роль. Воображали себя реальными, свободными. Не понимали.

Но продолжали.

Тучи сгустились, люди и рашкасы словно бы позабыли о схватке и бежали, бежали, бежали в направлении центрального госпиталя, перед стенами которого лежали обе принцессы. Смерть которых не стали скрывать до последнего… нет, люди избрали другой путь.

Более лёгкий.

— Хватит этого! — закричала одна из врачей. — Сдаёмся! Мы сдаёмся, потому что больше не можем терпеть эту резню.

— Не смейте! — раздался голос из толпы. — Предатели! Не склонимся, пока живы!

— Сдаёмся! — перебивали одни других.

— Да, сдаёмся. Даль сдаётся, без Принцесс мы ничто.

— У нас нет Василиска.

— Если останемся живы, то сдаёмся.

— Сдаёмся.

— Слабаки, трусы! — ревели смельчаки. — Да как же? Как же сдаваться? Кому? Зачем? Им — им сдаваться? Да что ж вы делаете, крысы?

— Нелл!

Настоящая вздрогнула от звенящего голоса Питера, раздвигавшегося толпившихся на пути к госпиталю. Дрожащими ногами пройдясь по обагренной брусчатке, он упал на колени и сиплым голосом задал те же вопросы, что десять минут назад задал Роберт. Не ракшас. Не иллюзия.

— Нет! — завизжала Нелли. — Нет! Диаболис, останови это! Останови!

— Ты молила остановить бойню.

Прошёл час. Час плача, паники, драк с ракшасами тех, кто не желал сдаваться на их милость, драк людей друг с другом, полчаса громогласных обвинений.

Час, пока сквозь давку не протиснулась та, кто знала выход из положения.

Улица полнилась гомоном. Все, казалось, ждали вышестоящих для объявления: сдаётся Даль или нет. Подошедшая к Роберту зачитала заклинание на древнем языке, и тот содрогнулся.

— Фира, откуда ты…

Её глаза были холодны.

— Я так хотела узнать больше о папе, что заучила призыв наизусть. Могу произнести его хоть сейчас.

Питер покосился на них оторопело.

— Говори.

— Роберт Беллами, остановите это! — крикнул кто-то. — Что происходит?

— Что за туман?

— Это не туман, а дым.

— Взрыв? — шептались люди и ракшасы.

— Не взрыв. Это Высшие.

Роберт застыл. Даль и Тандем замерли перед явлением силы Властелинов. Сам мир затаил дыхание в напряжённом ожидании.

Фира скосила глаза на Питера, Питер выжидающе смотрел на наставника. На какой путь он наставит сейчас?

— Идём.

Фира отчеканила призыв с изумительной точностью, как могла сделать только дочка Даниэля.

Среди дыма и копоти, среди умирающих и отчаявшихся возник сгусток. Отражение пороков, зеркало грехов, чёрный, как бездна. Бесформенный, сотканный из дыма, криков и слёз. Он вмиг объял людей и ракшасов инстинктивным ужасом, прекратил драки и распри одним появлением.

Тёмный.

В тот же момент в головах троих людей зазвенел их собственный голос:

«За что?»

Фира двинулась первой и обронила:

— То же, что и мой отец. Чистая сила стихии.

Роберт подошёл к Тёмному и протянул руки.

— Молния. Положите этому конец.

Питер примкнул последним.

— Металл. Спасите невинных.

Глава 28. Время и гранит

Ветер обнимал Даль, задевал черепицы крыш, коряги голых деревьев и острия старинных башен леденящими порывами. Снег вращался в морозном воздухе, подаваясь вниз и вверх, вправо и влево, плавая по диагоналям. Вместе с этим в пространстве растекалось нечто, неосязаемое человеческой кожей, вьющееся, узорчатое, словно капля чернил в прозрачной воде.

Тёмный не принёс шума — всё живое смолкло вслед за его появлением. Тёмный не тронул ни людей, ни ракшасов. Они застыли без него. Тёмный даже не вершил судеб — люди сами вызвали его, вручив свои души.

Питер Металлик освободился из пут дыма, будучи расплавленным металлом в человеческой форме.

Фира Левит слилась с окружающим миром бесплотным духом. Лишь едва различимые очертания тонкой — нагой, первозданной — фигуры с кудрями волос скользили редкими бликами.

Молния выжигала Роберта Беллами, пока не оставила золотисто-серебряный сгусток электрических разрядов.

Ракшасам не потребовалось много времени, чтобы догадаться, чем чревато для них появление Тёмного. Многие срывались с мест и, расталкивая людей, бежали без оглядки, без зазрения совести, без плана — топча свою гордость, ведь перед Высшими Силами гордости не мог сохранить никто.

И легко напарывались на оголённые клинки.

Впрочем, тех, кому повезло увернуться, ждала участь похуже.

Нелли, казалось, была там, но её никто не слышал. Она пыталась затрясти Питера за плечи, но руки провалились; бежала к Роберту с криком «Я здесь!», но он не слышал.

Может, она и впрямь уже мертва? Если так, то зачем тогда Диаболис оставил ей чувство боли?

Нелли видела, как Роберт рассвирепел, поражая каждого человека с серой кожей. Она могла бы поклясться — когда существо, убившее его душу, вскидывало подобие головы, то рёв, смешанный с треском — или порождённый им — выкрикивал: «Не смог».

Не смог, пока был живым.

Молния проносилась, рассекая улицу за улицей слепяще-ярким сгустком света и тока.

— Гоните их! — кричали люди. — Гоните и убивайте!

Роберт — его сияющая, издающая тихий треск фигура — оборачивался.

Одного из ракшасов, посмевшего нацелить на него никчемную стрелу, он добивал с особенным усердием. Сначала наградил разрядом в руку, чтобы серокожий согнулся пополам и крикнул от боли, затем поразил в голову — для тумана в мыслях. Последним стало сердце. Тройной удар. Ракшас свалился.

Не смог живой — наверстает мёртвый.

Нелли злилась от понимания, что зова Роберт не услышит.

— Вы служите тьме. Проклятьям, — вырвалось у неё зло, и Диаболис приподнял брови.

— Мой фрак слишком чёрный и это наводит на подозрения?

— Ваше самодовольство… и наглость управлять нами. Обманывать, — сказала Нелли голосом человека, успевшего выплакать все слёзы.

— Не я повёл их за ручку к Тёмному.

Когда на Даль хлынул ураган, люди узнали повелительницу воздуха. Мало кому удалось разглядеть прозрачную девичью фигуру. Хищной птицей Фира скользила над набухшими чёрными тучами. Она сама сгоняла их для проливного дождя. Исчезая в одном месте, появлялась в другом, чтобы освобождать лёгкие ракшасов от воздуха. Падали один за другим, белые от удушья. Под её ветрами срывались крыши, валились люди.

Она тоже не смогла, будучи живой… уверовав, что сможет теперь.

Из земли вырывались металлические иглы размером с человека. Ракшасова кровь полилась красным дождём. Питер метал иглы и лезвия, и всё долетало до цели. Между рёбер. В живот. В сердца. В виски.

Но больше Питер заботился о людях. Металл вырастал бесформенными подпорками с мгновенно застывал, поддерживая обрушивающиеся дома. Люди выкарабкивались из-под обломков, глядя на фигуру из расплавленных металлов — казалось, смешения всех сразу — с глазами цвета калёного железа. Ни рта больше, ни носа, лишь глаза следили за каждой жизнью, словно за чем-то неимоверно хрупким… драгоценным. Питер следовал за всеми, кого спас. Женщины со страхом оборачивались на порождение Тёмного, которое спасало их. Кляли, убегали и кричали бежать другим. А он продолжал идти следом, одержимый желанием спасти каждого. Едва касаясь земли горячими ногами жидкого металла, он поднимал ярко-рыжие глаза на улицу, ища белокурую девочку со сломанной ногой.

И не понимал, что не найдёт.

Не сможет — ни мёртвый, ни живой.

Нелли накрыла ладонью сердце. Она устала одаривать посланника ругательствами. Устала сопротивляться его воле — или холодному расчёту.

— Вот и подошло время.

— Моё?.. — Нелли слабо улыбнулась. — Моё время подошло?

— О, не воспринимай меня буквально. Ты слишком любишь жизнь, чтобы хотеть конца. Сожалею, но жизнь не всегда отвечает взаимностью. — Диаболис, до этого смотревший на людей, обернулся на неё.

Они вновь замкнулись в оглушительном безмолвии космоса.

Она свернулась комком, он обошёл её и обнял ласково, сочувствуя горю, которое сам же ей причинил.

— Порочный мир. Мир-ошибка. Спасая такой, можно только совершать новые ошибки. А души… частицы Создателя, неповторимые в своей сути, изумительные — они и только они несут в себе потенциал жизни. Они могут добровольно приносить себя в жертву. Сама жизнь жертвует собой ради другой — точно такой же — жизни. Одно поддерживает и спасает другое. У Высших нет иного выбора, кроме как питать Даль силой Создателя, Творца, Бога — называй, как нравится. Некого осуждать. Однако, милая Корнелия, ошибка остаётся ошибкой. Предлагаю тебе совершить ещё одну.

На её лице снова заиграла слабая улыбка.

— Согласна.

— Они не уйдут. Они останутся с тобой, ты вернёшь подругу и дядю, вы с Питером заключите брак, как и намеревались.

— Очень страшная ошибка, стало быть. Вернуть ценных кадров… Обмен пленными?

— Главное — не обменять генерала на рядового.

— Если у генерала слабый дар, а рядовой юн, но подаёт надежды и хорош даром… Не вы ли, слуга, говорите, что мы ничего не знаем о благе?

— Но разве ты не хотела хотя бы раз выбрать своё благо самостоятельно?

— Я согласна заранее, — быстро ответила Нелли, — но чем я заплачу?

— Очеловечится молния, воздух, металл… следом очеловечится и гранит.

— Отец?.. — Нелли как будто ждала этого условия, не удивилась — тяжело вздохнула. — Однажды мама уже спасла его от смерти.

Она перевела взгляд на пестрящую кровью и снегом картину настоящего времени, и горе окатило её снова. Духи постепенно растрачивали силу. Люди боялись их ярости и мощи, но смотрели вслед и вскидывали руки, благословляя.

Немногим из армии ракшасов удалось сегодня сбежать.

Роберт корил себя, колотя руками-молниями по сверкающей груди. Фира огораживала невинных от летящего в них оружия. А Питер всё искал ту белокурую плаксу, чтобы обратно взвалить её себе на плечо.

Нелли вытирала слёзы. Снова и снова с её губ срывался бессмысленный шёпот.

— Зачем опять молишься?

Она прикрыла веки, отгораживаясь от последнего образа Питера, ею увиденного.

Диаболис наблюдал неотрывно и жадно — Нелли чувствовала жар его взгляда между лопаток.

— Я не знаю.

— Ты не веришь, что молитвы услышат.

— Не верю, — согласилась Нелли. — Но… молюсь.

— А выбирать всё равно придётся. Для того ты и молилась. Ты просила сил у самой себя.

Она вспомнила, как закричала при вести о смерти Видии.

Она видела, как прямо сейчас замирает очеловеченный металл.

Она вспомнила кровь, стекавшую с губ матери.

И видела гаснущее сияние молнии.

Она поняла, что чаши весов наконец-то сравнялись.

— Мы и без него воюем, — прошептала она. — Что он нам?

— Тебе, Нелл. Только тебе. Ты меняешь их плен на собственный. Я склонял тебя к этому выбору, — Диаболис вдруг осёкся, — но сейчас мне тебя жаль.

— И без него — один только плен. Он придёт ко мне, — Нелли подняла глаза, вновь подёрнутые влагой. — Он придёт ко мне в любом случае, он ведь… воскреснет. Меня всегда тянуло на эти развалины. Каждый раз во сне я возвращаюсь к обломкам и пытаюсь найти меж ними прореху, чтобы однажды найти его. Одни Высшие знают, зачем. Но я… хочу найти его.

— Хочешь себя на него обречь.

— Хочу, чтобы кто-то показал мне, что мне туда вовсе не нужно, — ответила она слабым голосом. — Кто-нибудь из них.

Питер застывал. Глаза медленно меркли, пока не оставили после себя пустые чёрные дыры. Металл потёк, словно раскалённый воск свечи, и через минуту всё, что осталось от человека, обратилось в лужу.

Фира вызвала последний порыв ветра прежде, чем слиться с ним окончательно. Роберт гаснул, понурив голову.

Когда Нелли нашла в себе силы отпрянуть и обернуться, то снова не узнала место, где находится.

Её окружила пыль. Она властвовала над чернильными очертаниями, что могли бы, наверное, приниматься за мебель, и отнюдь не роскошную. Потолок был низкий. Нелли поняла это, когда вызвала мягкий свет. В вакууме, рядом с Диаболисом, она не нуждалась в применении магии, и теперь внезапное перемещение казалось возвращением в жизнь.

Мгла липла жадно, льнула чёрной кошкой. Лучик на кончиках пальцев Нелли упал на длинные деревянные и металлические столы — запачканные чернилами времени, изогнутые. По каменному полу стелился ковёр из битого стекла. Когда-то эти осколки были пробирками, колбами, склянками, бутылками. Пучки засушенных трав умудрились сохраниться спустя годы, разбросанные по столам и каменным плитам пола.

Перебирая в уме догадке, Нелли вздрогнула: это место погребено под руинами.

Тело объяла дрожь при одной мысли, что ещё может здесь встретиться. Впрочем, прошло около четырнадцати лет, четырнадцати лет мира, спокойствия, счастливого неведения — достаточно, чтобы подойти к гранитному изваянию короля Ричарда Беллами без страха.

Её отец возвышался в лаборатории Каролины, скованный Гранитеррией в гримасе сдерживаемой боли. Никто не смог ни замуровать его, ни уничтожить, ни сдвинуть с места. Не знай Нелли об его безумии, непременно сжалилась бы. Каролина вонзила кинжал с зельем ему в грудь, и руки едва достали поражённого места до того, как окаменеть. Непостижимым образом гранит сохранил мимику, складки одежды, заботливо очертил каждый волос. Возле него клубилось что-то призрачное, беспрестанно шипящее и мерцающее серебром во тьме, льнуло к граниту, разливая вокруг подобие лунного света.

Нелли не сразу узнала в субстанции призрака. Не успела она вскрикнуть, как обернулась на звуки дыхания и копошения.

Позади стояла десятка, отдавшая души. Мужчины и женщины, высокие, низкие, злые, печальные… и застывшие. Приглядевшись, она начала считать с конца. Последним отдал душу Роберт — а теперь он стоял тут, созданный из плоти и крови. Фира оглядывалась по сторонам, чуть взмётывая кудри. Все держались так, будто едва пробудились ото сна.

— Вы! Все вы! — взывала Нелли, но вместо душ ответил кто-то другой.

«Круг замкнулся. Десять душ — слишком много энергии для поддержания мира, непозволительно большая ошибка», — прозвенело в голове многоголосьем.

— Высшие… — Нелли ждала их. — Вы освободите их от мучений? Как я и просила?

Взгляд скользнул по Даниэлю Левиту, ощупывавшему себя с выражением недоумения и ужаса на лице. Люди всё ещё стояли на границы яви и забвения. Лерна Флейм стояла особняком, сжимая кулаки и прячась за спинами другим. Хартер Ракшас оказался сгробленным стариком в вечном человеческом обличье, Ратиллия Флорум, отдавшая душу за исцеления смертельно больного сына, первым делом спросила о нём. Ответом ей стало молчание.

— Какова цена их возвращения?

«Вернётся сосуд для Духа Безумия».

Нелли обернулась на статую отца — и снова увидела Двуликого, что обвил её облаком. Шепчущим облаком, живым, жутким. Однажды призрак, меняющий лица, пришёл к ней ночью и завывал нечеловеческим воем, от которого люди сходят с ума. Не зная, к кому обращаться за разъяснением, она снова обернулась на души.

Санджениса не было.

— Про Двуликого призрака говорят, что появился он лишь четырнадцать лет назад. Как будто после восстания. Двуликий… кто два его лица?

«Твой дядя должен был рассказать о сделке. Роды Маргариты были тяжелы. Илларион Беллами обратился к сильнейшему из ясновидящих, а тот договорился с нашим слугой. Втайне от самого Иллариона была заключена ещё одна сделка… Следующей носительницей Духа Безумия должна была стать Каролина Стелспатиум, дочь Альберта и наследница трона. Но ясновидящий, видя молившего о чуде Иллариона Беллами, дословно передал его слова — любая цена за спасение жены. Диаболис исцелил умиравшую Маргариту и подселил в нерождённого Ричарда Беллами величайшего из демонов. Демон, которым были сами люди Дали».

— Вы сделали сосуд… из человека? Если носительницей Духа должна была стать Каролина, значит, она не первая; был кто-то ещё?

«Первой была основательница василискового рода, вместе с силой божества мы передали ей Дух Безумия. Вторым носителем стал её сын, Сандженис. От него к Ричарду перешло вопиющее желание овладеть Василиском. Отсюда и замысел вырастить вас, чтобы вырвать ваши сердца. Он не мог объяснить свою одержимость василисковыми сердцами — думал, что это избавит его от приступов. В нём говорили два времени: прошлое и настоящее. Ричард Беллами — не король, однако он родился, чтобы стать им вновь. Чтобы история повторилась».

И два лица Двуликого — тоже правители.

Нелли взглянула на статую отца. От ужаса её затошнило. Ричарда Беллами никогда не было — лишь безумие Кадентии и Санджениса.

— А потом отец обратился к Комиандру, потому что тот продолжал опыты с пересадкой сердец. Отец… он подумал, что ему поможет пересадка василискового сердца. Да. Всё сходится, — шепнула Нелли и огляделась. Ничего, кроме обломков во тьме да старой мебели, здесь уже не было, но она поняла. — Эта мастерская принадлежала Каролине. Она знала, что в подвалах дворца погребена лаборатория Тобиаса, и отыскала её. А потом…

Сердце пропустило удар. Нелли медленно обернулась на последнего из отдавших души, кого ещё не разглядела.

— Полагаю, Ваше Высочество, второе знакомство нам ни к чему?

За спиной стоял Диаболис.

Тот, кто явился к Каролине и заколдовал одну из склянок с Гранитерией — зелье, начало которому положил сам.

Тот, кто дважды пришёл в собственный сон, соединив в фантасмагорическом спектакле сознания прошлое и будущее.

Тот, кто, отдав душу Высшим Силам, прибавил к слову иноземного языка, некому «дьяволу», последнюю букву собственного имени — как напоминание о смертном.

Диаболис развернулся и, сливаясь с чернотой заброшенной лаборатории, бесшумно подплыл к каменному очертанию Его Величества короля Ричарда. Проведя рукой по застывшему в необыкновенной плавности граниту, он прошептал:

— Мой друг и моё самое большое горе. Он спасал меня, он убивал меня. Как и я раз за разом спасал его, чтобы в конце концов убить. И вот, прошло полтора века, а я вновь возвращаю его к жизни. В который раз Тобиас Санарен намеревается очистить свою совесть...

Глава 29. Целитель и Скорбящая Королева

Нелли смотрела на Диаболиса, как приговорённый на судью.

— Иногда мне кажется, что вы самое страшное, что есть в Дали, а иногда — что только на вас она и держится.

— На страхе держится мир. Ты живёшь, учишься, приспосабливаешься, борешься, ненавидишь… каждую секунду существования тобой движет страх, принимая самые разные формы — подчас настолько мягкие и невинные, что распознать просто невозможно.

— Нет. Это дико.

— Пусть, пусть — геометрия тоже кажется дикостью четырёхлетнему ребёнку.

— Вы грозитесь оживить моего отца, а я бессильна вам помешать. Вы говорите, что Рок только впереди, и всё, что мне остаётся, это предупредить людей. У меня нет времени на разговоры.

— Нет? Так иди. — Ласковая улыбка — о, Диаболис не будет настаивать. — Захочешь — позовёшь.

Нелли кивнула, в мыслях будучи где-то дальше следующей встречи с посланником.

Души вернулись обратно в тела. Все, кроме Двуликого призрака. Нелли простилась с Диаболисом, затравленно глядя на то ли на отца, то ли на дальнего предка — она и сама не знала, кого было больше в гранитной статуе. Над ушами проносились увещевания: он очнётся позже и — кто знает? — уже не будет опасен так же, как в былые времена. Король в опале, предавший обе стороны, не найдёт себе пристанища.

— Остаётся только делать вид, будто я поверила вам, — бессильно бросила Нелли. — Будто у него нет пристанища в виде вас. Будто, если я приставлю к подземелью охрану, то люди сумеют схватить его.

***

Ракшасы отступили. Кто-то звал это простым дезертирством: пришествие Высших Сил сломило их дух. Казалось, ракшасы рассыпались по их маленькому мирку. Кому не повезло быть пойманным, убивали без допросов саим жители.

Пребывая в апогее силы, Роберт успел добраться до Лерны. Он едва помнил, как она спаслась — отвагой своих гвардейцев или хитростью. А может, у него просто окончилось время.

— Ей каждый раз суждено спасаться в последний миг. Будто есть порог, а перешагнуть не может. Как думаешь, к чему это? — сказал Роберт после собрания регентов, когда остался с Нелли наедине.

Она хотела бы спросить то же о Ричарде Беллами. Запертый в рёбрах свинец давал знать о себе при каждом шаге, вздохе, слове, жесте. Она улыбалась дяде, которого смогла вернуть, но постоянно оглядывалась назад, в сторону руин её настоящего дома. Мысли уходили под землю, в которой зрело семя смертоносной заразы.

Но — улыбаться.

Без Василисковой Стены спать можно только с открытыми глазами. Сторониться близких при вызывающем подозрение жесте.

Нелли потребовала Роберта и охранников сопровождать её во время прогулок по разбитым улицам. Толстая коса, высокие сапоги, бриджи и рубашка свободного кроя заставили наследницу престола потеряться в толпе. Она не была вежлива. Весела, не к месту игрива, бестактно радостна, вспыльчива, но не вежлива. Один из вечеров Нелли провела с овдовевшей женщиной, помогая ей в пекарне с едой для сирот. Нельзя было позволить ей провести у могилы мужа весь день. Можно — указывать на детей, которых они с супругом так и не завели — и рассказать, что сегодня они потеряли родителей. Свести их и заставить вместе продираться через общее горе.

И продолжать улыбаться.

Размахивать руками, шаркать ногами по лужам без страха запачкать бриджи, щебетать о пустом и ненужном. Только бы никто не смел замереть и оглянуться по сторонам, и уж тем более — случайно посмотреть вдаль.

Все эти дни Питер был молчалив. Нелли встречала его на улицах и всё ждала разговора, не в силах начать его самой. О короле Ричарде она сказала им лишь единожды, а после боялась и вспоминать. Вернула бы она дядю, подругу и жениха, если бы знала, что отец вернётся следом?.. Жалеют ли спасённые, думая о цене, которую она заплатила?

Когда они с Питером остались наедине в одном из павильонов, скрывшись за деревянными ящиками, Нелли была готова упасть на колени — пусть осудит, накажет или плюнет в лицо, лишь бы заговорил.

— Хороший день, да? — её голос дрожал. — Прошу, не заставляй меня думать, будто я сделала неправильный выбор. Я хочу, чтобы ты радовался каждому дню, который ты можешь прожить, хочу, чтобы мы делали, что могли, и ни о чём не жалели. Я хочу, чтобы… ты поговорил со мной.

Он слабо улыбнулся Нелли, будто вовсе не из-за неё отдавал душу.

— Что было, когда я достиг апогея силы? Разве я её тогда не отыскал? — чуть не всхлипнул Питер.

— Кого?

— Ту дурёху белобрысую, со сломанной ногой. Неужели… я так её и не нашёл? Неужели… — и отвернулся, поняв ответ.

Улыбаться.

Уильям заставил её поселиться у них хотя бы на ближайшее время, но не остановил от каждодневных прогулок. Прошло две недели. Пограничная охрана усилилась, после отступления Тандема было ещё несколько раненых, но не убитых. Ракшасы наглотались не меньше людского и не показывались ближе, чем за сотню километров.

Осознав, что в Даль пришло затишье, Нелли осознала, что устала улыбаться. Так в один из вечеров она растянулась по кровати, глядя на серебристый квадрат окна сквозь волнистые складки балдахина.

«Захочешь — позовёшь», — прозвучало в голове, и она резко приподнялась.

На ночь ребёнку читают сказки. Обернувшись, она подложила подушку под спину и уселась, проронив в темноту:

— Зову.

— Ты разбита из-за выбора, который я тебе предоставил. Понимаю. Вот теперь-то и стоит послушать сказку.

Она прищурилась, глядя в непроглядную ночную стену:

— Где вы находитесь?

— Там, откуда доносится мой голос.

— Но я не могу понять, откуда он доносится!..

— Люблю загадки.

Нелли закатила глаза.

— Прошу, хватит с меня ваших издевательств.

— Понимаю, принцесса. Очень хорошо тебя понимаю. Когда бродишь по свету сто пятьдесят шесть лет, прибавив к этому «смертные» тридцать пять и получив в сумме сто девяносто один — познаёшь скуку, как никто иной. О, в бытность смертным я не любил дурачиться и, сказать честно, презирал танцы и шутовские представления. Как глуп я был!..

Своим монологом Диаболис протянул ей нить, ухватившись за которую, она заговорила:

— Но вы и сейчас не бесплотный дух. И вы не переселялись в другое тело, в отличие от души Санджениса. Что сделало вас слугой Высших?

— Волосы ради маскировки пришлось немного подкрасить.

Нелли продолжала, не обращая внимания:

— Как случилось, что продавший душу до сих пор имеет своё тело? И до сих пор живёт? И как вы вернулись в прошлое? К самому себе, в собственные же сны? Значит, теперь, когда души больше не могут отдавать свою энергию миру, вы свободны?

Диаболис подошёл к кровати и раздвинул балдахин. Встал он прямо под лунным светом, так, чтобы Нелли могла разглядеть точёные черты — произведение искусства. Эти черты никто никогда не помнил, потому что в них не было изъяна.

— Посмотри на меня и угадай, нужно ли мне освобождение.

Нелли вздохнула.

— Об этой сказке, моя принцесса, я и хотел поговорить. Уж очень ты напоминаешь мне её главную героиню.

— Рейвену?

Он не стал кивать, только медленно прикрыл веки.

— Я увидел её в тебе в тот день так явственно, что и сам на мгновение почувствовал себя Тобиасом.

— Что она сделала?

— Что сделала?.. Я не знаю. Просто позвала, когда я думал шагнуть в пропасть и наконец-то умереть. Позвала… как-то укоризненно. Совсем как во времена попоек. Не ударит, не станет причитать, только терпит и молчит, но взглядом — взглядом камень крошит. Я тогда обернулся. Подумал, что она жива.

Вдруг пространство прорезал тот самый зов, и Нелли поняла, что стоит на обрыве в кромешной тьме.

Там же стоял и Тобиас. Стоял и представлял другой обрыв, в котором должен был сгинуть в тринадцать лет, чтобы не случилось того, что случилось. Сейчас, в тридцать пять, только сгинуть и оставалось.

Но Рейвена позвала обратно в жизнь.

— Холодно, — шатаясь, он отошёл на несколько шагов. Облака сплетались чёрной вязью вокруг белого лунного круга. — Скажи, что мне делать, Рейв, — он посмотрел на луну и зажмурился. — Что же это такое, ты всегда тут как тут, хоть зови тебя, хоть не зови. А сейчас? Знаешь, а я, наверное, вёл себя с тобой, как идиот. Ты простишь меня? Ты же меня слышишь? Ты же здесь?

Трава щекотала одеревеневшие ноги прохладными капельками воды.

Тобиас всматривался в беззвёздную Даль с высоты холмов. Луна, единственная подруга, печальная, одинокая, далёкая… он звал её именем супруги.

Наводнение унялось. Реки медленно и устало оседали в руслах. Тучи цвели бархатными чёрными розами. Тобиас медленно спустился с холма, поддерживаемый глупой надеждой найти крохи жизни. Он прошагал к подножью и добрался до улиц с разрушенными домами.

Живые? Живых не было.

Он шёл один среди разбухших тел. Вода отходила — он оглядывался по сторонам и провожал стихию пустым взглядом. Лежавшая в траве крестьянка была красивая, как весенний цветок. А вот мужчина, крепкий, смуглый. Тобиас рассеянно оглядывался по сторонам, считая каждого попавшегося. Один, второй, третий… Окончить счёт решил простым «много».

Опыт по управлению жизнью и смертью окончен — у последнего роковой перевес. У этого эксперимента не было никакой новизны.

Зачем-то Тобиас пошёл дальше. От былого наводнения остались лужицы — мелкие до смешного, умиротворённые, впитавшие серебро лунного света, словно блики на тёмной радужке глаза.

Обернувшись в сторону холмов, где лежал изодранный Сандженис, Тобиас почему-то не стал винить его. Та же жертва, что и скрючившийся на земле застывший старик, на которого он взглянул сейчас; что погребённая под руинами дворца Рейвена.

Все — жертвы. Его жертвы.

А ведь он должен был за ними последовать. Но Рейвена много лет назад решилась на бессмысленную кражу двух банок василисковой крови. Несколько раз она признавала, что глупа. Не умом она была — чистым, первозданным чувством. Так когда же чувство научилось просчитывать вероятности?

«Невероятная ты, — с печалью подумал он, — в своей обыкновенности».

А он — полубог, возомнивший себя богом, и забывший, что рождён смертным.

Рядом лежала девочка с проломанными рёбрами. Он подошёл и сел рядом.

— А когда утро? — спросил Тобиас, взметнув льдистые глаза к беззвёздному небу. — Когда наступит утро?

Вдруг Тобиаса осенило. А всякий раз, когда его осеняло, мир содрогался в боязливом ожидании.

— Знаете, что? Настанет рассвет, а с рассветом вы проснётесь и ничего уже помнить не будете, — говорил он, гладя по лбу девочку-подростка с проломанной грудью. — Проснётесь и скажете — какой сон страшный приснился! Небо чёрное, как смерть, и один учёный выжил и рыл могилы лопатой. Каждому умершему. А потом я проснулась, и всё как прежде! — он сорвался на плач, самый громкий в своей жизни. Мир сузился до тела незнакомой девочки с рыже-каштановой косой. На какой-то миг Тобиас забыл про Санджениса, Рейвену, Дерента, Ютта, и сжал её в объятьях, зная, что к утру она должна проснуться. Прилёг рядом, на землю, уткнувшись в холодную шею. Рядом в ночи чернело то, что некогда звалось её домом: бревенчатое, невысокое, с погребёнными под треснувшей древесиной матерью и отцом.

«Не воскреснут», — прошелестело в мыслях — то ли его голосом, то ли другим — безликим, неодушевлённым.

— Я не прошу воскрешения, — с неожиданной твёрдостью в голосе ответил он. — Поверните время вспять. Пусть не знают, что было, и живут, как жилось до этого дня.

«Забрать душу будет слишком дешёвой ценой. Раз желаешь даровать им время, заплатишь ты тоже временем — своим собственным».

— Берите что угодно и в любых количествах. У души ведь нет нервных окончаний… какую же тогда боль я буду испытывать?

Молчание Высших прокатилось по земле ледяным дуновением. Он спешно встал. Контуры мира размылись, словно чернила под каплями воды. Тобиас протёр глаза, чтобы взглянуть вновь — и получил ещё больший хаос вращающихся, плывущих, множащихся пятен.

«Больше всего время похоже на реку. Если что-то уронишь, унесёт и навсегда отберёт возможность вернуть», — эти слова принадлежали Диаболису. Тому, кто знал обо всём заранее — потому что находился над временем.

Тому, кто отдал за время душу.

— Я? — обронил Тобиас, на мгновение остолбенев.

И ринулся вперёд. Холмы. Неподалёку от тракта, прозванного солнечным, уже стоял невысокий дом. Тобиас сам выбрал его, спрятавшегося от бурления жизни. Рядом — сад с увитым плющом забором. Калитка, терраса, три деревянные ступеньки, по которым хозяйка дома тащила его, выпившего; дверь, которую держал её смуглый слуга, помогая. Гадкая винтовая лестница.

Вернувшееся ровно на сутки время любовно возрождало из праха былое.

Когда Тобиас ворвался в коридор, в окна жёлтыми клинками врезались лучи утра.

Спальня на втором этаже.

Он прошёл к середине комнаты. Рейвена спала. Хотя, по правде говоря, она не проспала ни единой ночи обыкновенным сном после вести о смерти Каррина.

Нервными движениями разгладив простынь, он подсел на край кровати и потеребил Рейвену за плечо.

— Что на завтрак? Или… о Боже. Конечно, я не хочу есть. Ну, а о чём мне сейчас говорить? В конце концов, отнюдь не грех насытиться твоей стряпнёй перед уходом. Почему бы и нет? — он гладил Рейвену по голове. — Просыпайся. Я что, зря сюда рвался? Ударь меня по щеке. Поцелуй меня. Накричи. Просто… что-нибудь. — Он вздохнул.

— Тоби, что ты делаешь?.. — Густые ресницы трепыхались до тех пор, пока не открыли две маленькие карие бездны. Рейвена привстала с тяжёлым вздохом и протёрла глаза.

— Глупости творю. Ты помнишь что-нибудь? Что произошло?

— Меня изрезали, — отупело произнесла она, глядя в пустоту. — Я пришла к нему… Он напал на меня с кинжалом. Не помню, что дальше…

— Ты не умерла. Санджа Высшие Силы забрали, он в их плену, его нет и не будет. Его не вернёт даже отмотанное время. Он никогда тебя больше не тронет.

— Тоби! — Рейвена словно очнулась — вскрикнула, подалась близко-близко, вцепившись в его плечи.

Он попробовал отстраниться, да только очень крепко она ухватилась.

— Послушай, что я скажу, и запомни. Я повернул время вспять. Каррина я уже не спасу — не позволили. Тебе придётся вернуться во дворец королевой-регентом при Деренте.

— Нет, — вылетело изо рта прежде, чем она начала соображать: — А что такое? Что случилось? Вздор какой-то. Тоби, не надо меня пугать, слышишь?

Он прикрыл глаза, вспомнив, как однажды она ворвалась в лабораторию и уронила миску с клубникой на тело кролика.

— Я повернул время вспять. За это Высшие возьмут плату. Меня. Да, Рейв, я ухожу. А ты вернёшься и будешь в роли Королевы-регента. Править. Деренту нужна опора.

— Уходишь? Кошмар какой. Так быстро? — И отвернулась, задумчиво вздохнув. — Надолго? Мне бы с огородом помогли, а то я одна…

— Надолго. Пойдёшь во дворец, поняла?

— Угу. Я-то пойду, пойду. А куда ты? Скоро вернёшься?

Тобиас выпятил нижнюю челюсть.

Он сверлил её взглядом и почти ненавидел. До смешного, так, что залиться бы хохотом, упасть с кровати да кататься по полу в истерике, а потом припасть к её ногам.

— Ничего… — вдруг обронил он. — Всё забывается. Ты выйдешь замуж снова. Детей, правда, не будет.

Он вздохнул, будучи уверенным: если старательно вбить в голову клин веры, человек подготовится, выстроит в воображении мельчайшие детали, совершит всё, осознанно или нет, чтобы воплотить свою веру в жизнь.

— Послушай, помнишь, Сандженис дарил мне фрак? Кажется, так это называется. Из синего бархата. Он очень гордился этим подарком. Сказал, что мне он подойдёт.

Рейвена поднялась с кровати и распахнула дверцы гардеробного шкафа, начав с еле слышным бормотанием перебирать чехлы. Великое множество костюмов, бархат и хлопок, шерсть и шёлк, а Тобиас не менял ситцевых рубашек днями.

— Вот он, — и вытащила вешалку с синим ансамблем в виде фрака, брюк и белого жилета с шейным платком. — Принарядиться решил? Высшим разницы не будет.

— Это лично моё желание. — Не хотел он говорить с ней о Сандженисе. Для неё бывший муж и чудовище слились в одно, но Тобиас прочертил границу.

— Ну, я пойду.

— А… куда ты?

Он смотрел на неё долго.

Ненавидит.

Глупая, до одури импульсивная женщина.

Он застыл перед дверью, собирая последние силы, и после вдоха сказал:

— Пациенты ждут. Теперь врачевать мне вечность.

Ушёл, не оборачиваясь. Через винтовую лестницу, всё такую же скользкую и гадкую, коридор, террасу и сад с пепельными розами.

***

Дом был цел, но мертвенно пуст, как если бы ни Тобиаса, ни её, ни её сыновей здесь никогда не жило. Нарочито чисто, аккуратно, светло. Солнце настойчиво пробивалось золотыми лучами сквозь стекло. Звёздная Даль возродилась. Улыбка Высших встречала её розовым рассветом.

Однажды Рейвена пыталась оживить Каррина, ожидая его у порога дома. Теперь она смотрела на закрывшуюся за Тобиасом дверь.

Прикрыв шкаф, она вышла в коридор второго этажа. Пол мягко поскрипывал под ступнями. Ступени круглой лестницы — она чуть не поскользнулась, совсем как он, когда бывал пьян. Коридор, вешалка, дверь. Она отворила её и встретила нахлынувший ветерок. Солнце растеклось по доскам розовым нектаром — она улыбалась и ему.

Улыбалась, а потом упала на колени. На террасе, обнявшая себя руками, зарыдавшая беззвучно.

— Куда? Почему так случилось? Что тебе делать у Высших?

Она сама достала ему фрак, помогла надеть, стоя сзади и поддерживая, пока он просовывает руки. Он как-то упомянул об этой вещице — тёмно-синий бархат с двумя рядами пуговиц, «неудобный пиджак с длинными полами». Сандженис сделал подарок яркий, вычурный, под стать себе, но никак не другу. В память о нём?..

Рейвена звала, крича холмам и ветру. Видела перед глазами его лицо и плакала, пока не ощутила на плече ладонь.

— Тоби! — и вскочила, с полудикой улыбкой на всё лицо.

— Госпожа, — нахмурился Ютт. — Где он? Что-то странное произошло. Будто кошмар приснился. Будто вас убили во дворце, а господин Тобиас… Как будто… всё наяву. Но ведь всё хорошо? Это всё сон.

Встав напротив слуги с тяжёлым взглядом, Рейвена вдруг похолодела.

Её на самом деле исполосовали кинжалом, а Тобиас на самом деле искупил конец света, отдав душу Тёмному. Не сон и не видение; время сделало шаг назад, а им — продолжать жить с воспоминанием о перечёркнутом будущем.

Медленно обвив руки вокруг слуги, Рейвена проскулила:

— Ушёл…

***

Тобиас спустился к подножью холма, расправив плечи.

«Не хочется задержаться ещё на время? Час, день, неделю. Ты — единственный, кому мы можем даровать эту милость».

— Нет, — ответил он спокойно. — Я готов.

Внезапно его пронзил ветер. Тобиас взметнул пальцы рук и смотрел, как они медленно рассеиваются. Словно пыль — или человеческий прах. Переносить порывы становилось всё тяжелее. Его качнуло вправо, затем назад. И качало до тех пор, пока он не рассеялся полностью, до последней нити фрака и последнего волоса на голове.

За миг до исчезновения Тобиас посмотрел на солнце — и понял, как был милосерден мягкий свет той одинокой луны средь безмолвия.

Но совесть перевесила.

***

Мраморные плиты пола источали прохладу, невысокие каблуки чёрных тряпочных туфель проваливались в ворс ковровых дорожек, устилавших коридоры; тяжёлое траурное платье из тафты покрывало тело от ступней до подбородка. Ни единого украшения, кроме опалового перстня. Стянутые в низком узле волосы, и те вторили вдовствующей Королеве-матери глубоким чёрным цветом.

Рейвена шествовала к Залу Совета.

Явилась с тихим приветствием, прошла к овальному столу и села рядом с сыном. Дерент тщетно пытался придать себе царственный вид. Рейвена почти улыбнулась, глядя на напряжённую спину и робкие, порывистые движения — как он доставал документы или протягивал руку в жесте обращения к одному из членов.

— Неурожайный год. Зерно дорожает, — прозвучало словно издалека басистым голосом.

Дерент нахмурился, прочистил горло и что-то ответил.

— Поднять налоги?

Вопросы, хор изумлённых голосов. Одна она видела, как Дерент, убрав руки под стол, сжал их в кулаки.

— Чтобы казна не опустела…

Перед глазами Рейвены стоял обезумевший Сандженис. Было лезвие или не было? Она будто бы тщетно старалась осознать: она здорова, на теле ни единой раны. Но время знало больше. Рейвена ясно помнила боль от каждого соприкосновения кинжала с её кожей. Каррину наверняка было так же больно, но она выжила, а он — нет. Его никогда, никогда уже не вернуть.

— Народ возмущается. Либо подавить недовольства, либо пойти на поводу. Король, впрочем, не должен злоупотреблять ублажением низов, иначе навлечёт на себя недовольство верхов.

Рейвена постоянно расправляла плечи, глядя строго перед собой. Последнюю ночь она провела в дворцовой библиотеке. Служанка сопровождала на каждом шагу, потому что с недавних пор Королева боится ходить в библиотеку одной. Престарелая женщина тихо похрапывала на стуле, пока Рейвена одолевала стопку собранных книг, всё, что когда-либо было написано о таинственных Высших Силах. В детстве ей немало рассказывал и отец, но отданные за желание души — явление никем не познанное и оттого устрашающее. Перед уходом Тобиас уверял, что всё хорошо. То же он говорил во время пересадки Сандженису сердца, что в первый раз, что во второй — много ли он понимал?

Она намеренно умолчала о судьбе Санджениса. Он сгинул. Как и за что, просто умер или тоже продал душу — не столь важно.

«Никто не знает».

И не узнает.

Нельзя порочить репутацию Дерента подробностями о безумии его отца — вера людей в василисковый род без того зыбка. По правде говоря, Рейвена сама не знала, что произошло, догадалась лишь, что Тобиас искупил последствия. Люди говорили о наводнении, урагане, сотрясавшихся небесах — пусть это будет сон.

— Что скажет Её Величество?

— Мама… — мягкий голос наконец-то разбудил её.

Рейвена прикрикнула и вскочила, сорвавшись так резко, что стул позади качнулся и с грохотом рухнул.

Взгляды советчиков устремились на неё, в эту секунду изумлённые, но чуть позже — презрительные. Рейвена хорошо знала людей такого сорта, но не понимала, как им противостоять. Тридцать пять лет она прожила на этом свете, восемнадцать из них провела во дворце, а так и не научилась.

Глупая, глупая женщина. Её по-прежнему влёк дом на лоне природы, огородные грядки и возня на кухне. Что нашёл в ней великий гений, и что она нашла в нём?

— Я… прошу прощения, — пробормотала она тихо. — Плохое самочувствие.

Дерент встал, глядя твёрдо, как никогда раньше, и сказал:

— Иди к себе, — затем перевёл глаза на членов Совета и продолжил: — Моя мать слишком истощена, чтобы присутствовать сегодня с нами.

Если кто-то и хотел возразить, то при взгляде на трясущуюся Рейвену поняли, что согласиться будет мудрее. Она медленно присела, чтобы поднять стул, но шатнулась и с трудом удержала равновесие.

Сдерживать слёзы больше не было сил.

Дерент встал из-за стола и взял мать под руку.

— Пойдём. Господа, если не затруднит, подберите стул.

Она непосильным трудом сдержала всхлип и отчеканила:

— Вернись. Немедленно.

— Нет.

— У тебя есть дела поважнее меня.

Король окинул сидящих за столом угрюмым взглядом и проговорил:

— Дела меня дождутся.

И это её изнеженный младший сын? Что ж, смерть Каррина научила его многому.

Рейвена ощущала, как тепло крепкой руки окольцовывает её плечи. Они шли по сумрачным коридорам, встречая предлагавших помощь слуг, прильнув друг к другу, словно два одиночества.

В опочивальне Дерент обнял её, как обнимал совсем маленьким.

— Не ходи больше туда.

— Я не хочу, но что остаётся? Ещё год мне быть регентом.

— Будешь им только по званию. На советах можешь не присутствовать.

Рейвена склонила голову вбок. Много ли проку от её титула? Единственным её самостоятельным решением было забаррикадировать вход в лабораторию Тобиаса, запечатать двери, а его людей сделать обыкновенными врачевателями. Хватит с неё и всей Дали опытов над сердцами и душами. Дневник она положила в ящик его письменного стола с тихим: «Пусть твои секреты останутся с тобой». На этом её «правление» закончилось, остальное легло на Совет.

— Сколько меня ни приучай, я простолюдинка. Ты прости меня. Тоби перед уходом наказал — помогать тебе, а я только в краску вгоняю.

— Значит, будешь делать, что захочешь сама.

— Спасибо, — Рейвена, потянулась к его лбу и поцеловала.

Дни тянулись долго. Когда она перебрала столько книг, что у неё заслезились глаза, Дерент запретил ей появляться в библиотеке несколько дней. От безделья Рейвена коротала их там, где коротала до побега — в оранжерее. Вела себя, как истинная её хозяйка, любопытствуя о каждом соцветии, порой выхватывая ножницы у садовников и начиная самой подравнивать ветки кустарников. Металлические подставки, арки, клумбы — всё укрывало густое зелёное полотно. Где-то глубокий, почти изумрудный, где-то светлый, перетекающий в желтизну. Лимонные деревья, тутовник, вишня, лианы, плющ, бегония, гибискус, бархатцы, ирис — и её любимые пепельные розы.

Ещё с детства она заходила поглубже в сад отцовского дома, шагая босыми ногами прямо по земле, и разговаривала с цветами. Всё повторяется, пусть и не в первозданном виде.

Аккуратно обхватив пальцами бутон розы, Рейвена приблизила его к себе и шепнула:

— Грустная ты что-то. Состарилась? Быстро вы стареете, не то что люди. Сегодня хочу письмо написать сыну. Может, прочтёт, когда на памятник отнесу. Кто их, ушедших, знает… Думаешь, прочтёт? И я надеюсь. И я.

Рейвена сдержала обещание.

Фамильный склеп Стелспатиумов насчитывал всего одного усопшего. Тело Кадентии разобрали до органов и костей ещё полтора десятка лет назад, если не раньше; тела Санджениса не нашли — казалось, его и впрямь забрали Высшие Силы. Каррин, к успокоению матери, остался нетронутым. Впрочем, она не хотела оставлять письмо в склепе и пришла во двор, на аллею из бюстов. Первая королевская чета, Кадентия и напротив неё — супруг, Король Джиллион по прозвищу «Безымянный», вторые были они с Сандженисом. И Каррин. Один, так и не успевший жениться. Слишком похож на Тобиаса, чтобы Рейвена не ощутила двойную боль. Она замечала, что иногда сами слуги приносили к памятнику их юного Короля букеты полевых цветов наряду с её пепельными розами. Настала очередь письма.

Ветер перебирал гибкие стебли бархатцев, окружавших памятники. Осень шагала по Дали, топча зелень.

Подойдя к бюсту вплотную, Рейвена подумала, что неплохо было бы чуть засыпать письмо землёй, чтобы не унёс ветер. Так и сделала.

«Здравствуй. Я всё ещё таю надежду, что ты встанешь на мою защиту, как в лучшие времена. Но видят Высшие — за тебя мне спокойно. Да, смерть это страшно для нас, поныне живущих, но говорят, там освобождение. День за днём я понемногу успокаиваюсь и отпускаю тебя. Не думай, что забываю: мать никогда не забудет. Может, загробный мир — это мир счастливый? Я имею глупость верить, что когда-нибудь ты ответишь.

По кому я ношу траур, спросишь ты? По отцу твоему несчастному, по Тобиасу или по тебе? Высшие видят — кажется, по всем троим. Мне нужно слышать рассказы Тоби о каких-нибудь редких травах и кореньях, твои увещевания в том, что всё хорошо, даже шуток Санджа будто бы не хватает. Он ведь тоже несчастный был и потерянный. Мне грустно, Каррин, грустно видеть наш треклятый пепел.

Один лучик Высшие не отобрали — наш милый Дерент. А я с ним в роли наставницы, Королевы-регента. Знаешь, у меня никудышно получается. Деренту тоже тяжело, но он старается. Он вовсе не напоминает мне о тебе, хоть вы и похожи. Ему тяжело, но ты даже не представляешь, сколько в нём силы. Теперь, совсем как ты, не выходит из кабинета до поздней ночи, всё читает что-то, осваивается. Тобиас мне рассказывал, как ты его приучал — как будто видел… Крепнет наш мальчик, растёт. Тот договор о браке между Флейм и королевским родом ещё в силе, и теперь твоя невеста, Саррана Флейм, должна достаться ему. Её семья настаивает на скорейшем заключении помолвки, а Дерент вдруг объявил, что возьмёт в жёны младшую сестру Сарраны, Мирайну. Ей сейчас всего двенадцать лет! А договор о браке таких поблажек не допускает, выдавать нужно по старшинству. В ответ на недоумение четы Флейм — ответил, что не посягнёт на то, что принадлежало брату. И поэтому он будет ждать — целых пять лет, до семнадцатилетия младшей дочери, когда самому ему будет двадцать один. Но Саррану он не тронет — не посмеет. Каррин, ты понимаешь? Ты настолько жив, что мы не смеем трогать твоё. Мы не смеем посягать даже на прошлое. Как я, если случится мужчине отказать, говорю, что замужем. Вдова! И замужем! Я вот тоже запечатала его лабораторию, чтобы никто не смел тронуть. Он вообще не любил, когда трогают его вещи! Очень не любил!

Он, столь сдержанный и благородный, выходил из себя. Он и сейчас этого не одобрит, вот и осталось мне перекрыть вход ради его спокойствия.

Знаешь, мой милый, хоть мне и грустно, всё хорошо. А будет ещё лучше. Через несколько лет Дерент женится, у меня будут внуки, я, быть может, перестану носить вдовью вуаль и буду нянчить их, читать сказки, сама водить гулять. Я стану бабушкой, представляешь? Никаких нянек! Никаких воспитательниц, иначе зачем я тут? Не позволю. Сама их воспитаю. И всё будет замечательно, мой родной. Жизнь тяжела, но пока она у нас есть, мы должны улыбаться. Не буду врать, что у меня хорошо получается. Но, говорят, если человек способен на мысль о чём-то, значит, способен и на деяние. Ведь, если вбить в голову клин веры, человек подготовится, выстроит в воображении мельчайшие детали, совершит всё, осознанно или нет, чтобы воплотить свою веру в жизнь... не так ли?

Прости, что много пишу. Нехорошо столько с мёртвыми говорить: они возвращаются сюда и мучаются. Обещаю, что буду радоваться Высшим назло, пусть и без вашей помощи, но ради вас. Я ухожу и больше не посмею вызвать моего сына просто оттого, что очень скучаю. Но люблю — всегда».

К низу письма чернила размыли несколько капель. Попали прямо на подпись. Но разве Каррин не узнал бы мать?

***

Ветер совершал привычные па, кружась танцовщицей, задевая бесплотными одеяниями пёстрые листья. Вечное празднество атомов. В ясный день и в грозу, ураган и штиль, они не страдают, потому что им единственным не грозит распад. Лишь преображение во что-то новое, наделённое душой или нет. А пока атомы были миром. Звёздной Далью, почвой под людскими ногами и воздухом в их лёгких, их плотью и кровью, костями и глазами.

Среди этого жило нечто. Оплот нового мира… или иного, благополучного исхода. Не воздух, не вода, не металл, не мысль, не голос.

Воспоминание в человеческом образе. Мужчина во фраке.

Девочка топала мелкими ножками по луговой траве и хмуро смотрела на платье — испачкала. Топала, хотела встать у камней и подол в реке почистить. А через два года она в этой реке утонет.

«Не подходи к этой реке, смерть унесёт», — прозвучало в её голове чужим, незнакомым мужским голосом. И девочка стала опасаться.

Юноша из крестьянской семьи не хочет работать на земле, как почивший отец, он хочет стать подмастерьем у ремесленника. Сделается мастером, бросит мать-вдову на ферме. А когда донесут весть, что та испустила дух, одинокая и хворая, почву под ногами чувствовать перестанет. Совесть громче разума закричит, глушить останется хмельным. А в кабаке драчуны знатные — по виску, и кончено.

«Возвращайся к матери, она больна».

И сын вернулся.

Пьяница-отец запер сына в сарае, чтобы не смел кричать. Голодает мальчик второй день, в темноте и сырости.

«У стены слева ящик, за ним дверь. Поищи лопату и вырой подкоп — справа от входа».

Мальчик так и не понял, кто подсказал ему выход, но выполнил каждый наказ и сбежал, победив слабость от голода и жажды. Он, казалось, и не хотел уже жить, но голос толкал.

Ведь главное — это жизнь?

Жизнь каждого?

«Я искуплю все грехи. Если позволено, если я не просто пыль в космосе».

Сидел юноша неделю со слабой матерью, томился от скуки и безделья, пока не поняли они, что денег брать неоткуда. Пришлось сыну покинуть ферму и вернуться в лавку ремесленника, чтобы заработать.

Вернулась девочка в дом, стала жить, как прежде — только до ужаса боялась воды. Так боялась, что в один день купаться отказалась — висла на маминой шее и рыдала. Мать, чтобы избавить дочь от страха, решила достать оберег. Разные бывали: от врагов, от проклятий, от сглаза. Бывали и от смерти — мелкая деревянная плашка с резным узором, наденешь на шею, и на душе спокойнее. Пошли с дочерью на рынок, в ремесленную лавку — с посудой, утварью, поставцами, игрушками, статуэтками. Нашлись и обереги. Вышел к ним юнец — подмастерье — и стал рассказывать, какие от водной смерти спасут. Зелёный совсем, хвастливый — протянул девочке тот, что сам неделю назад вырезал, самый красивый.

— Ну же, надень на шею, — сказала мать, когда они отошли от лавки.

Девочка, казалось, запутала пальцы в тонкой кожаной верёвочке, и теперь нетерпеливо освобождала руку. Юноша смотрел за ней внимательно. Ещё немного, и шнурок порвёт! Подскочил и бережно выпутал оберег из мягких пальцев… а когда обернулся, увидел мальчика, прятавшего под кофту один из оберегов.

— А ну сюда! — рявкнул юноша, ринувшись за мелким воришкой.

Вихрастый мальчик в лохмотьях пересекал рынок, уворачиваясь от повозок юрким зверьком. И держал горячей потной рукой резной деревянный кружок, как первую свою драгоценность. Зачем бы обереги красть, когда нужна еда, кров, питьё, одежда?

Чтобы пьяница-отец не взбесился и не запер в подвале снова. А если поймает и запрёт, услышать спасительный голос и выбраться. Спастись. Только спастись.

— Держите ворюгу! — яростно кричал юноша. На зов откликнулись пара мужчин и погнались за беспризорным мальчишкой, пока не отбежал слишком далеко. Тот был на редкость прыток — ускользнул, как мышь, в ряд стеклодувов, ювелиров, скобяных лавок с хрупкими изделиями. Мужик один был в шаге от вора, как тот оттолкнул его прямо на деревянный шкаф.

А дальше — огонь, пролитое масло, копоть, дым…

Донести о нескольких десятках сгоревших и ещё о нескольких десятках раненых. Ни воришка не спасся, ни юноша-подмастерье. Мама и дочкой стояли у ворот рынка, когда огонь их настиг. Мать прикрыла собой, дочка отбежала, но искру подхватила. Одежда на ней загорелась. Вопя от ужаса, девочка вдруг посмотрела на реку. Вода. Нырнула, чтобы одежда потухла, только дна под ногами не почувствовала…

Следующий день объявили траурным. Сама Её Величество Рейвена вышла к народу в знак поддержки. Он видел, как она выслушивает плачущих матерей, заключая их в объятья, обещая помочь от имени Короля Дерента. Держалась она твёрдо, достойно — лишь на обратном пути по щеке прокатилась слеза.

«Они умерли в назидание тебе».

Милосердное нечто плыло среди пепелища, мерещась выжившим мужчиной во фраке с искажённым от ужаса и боли лицом. Слишком глупо мужик упал на полки с масляными лампами, слишком глупо те разбились и стали гореть, перебрасывая языки пламени с одного павильона на другой. Ткани, дерево, посуда, деньги. И жизни.

Спас девочку, чтобы отвлекла юношу подмастерья, спас юношу, чтобы погнался за воришкой, спас воришку, чтобы толкнул бежавшего на тот проклятый шкаф.

Слишком глупо.

Только крики его были беззвучны, а тело бесплотно. Металось Милосердное нечто, хваталось бесплотными руками за бесплотную голову, и путалось во времени.

Многоголосье умирающих, осыпающийся дворец, дождь, звонкий безумный смех. Блеск вынутого из ножен кинжала. По животу, по рукам.

— Ре-е-е-ейв!

***

Опочивальню Рейвена выбрала небольшую, нарочито скромную, с кроватью на одно место, чёрными портьерами и весьма скромным будуаром. Возвращаться на их с Сандженисом ложе она отказалась наотрез, но слуги и придворные приняли это за болезненную память о любимом муже. По слухам она пыталась искупить перед ним вину за измену, а теперь скорбит и печалится. Люди любят красивые истории, как можно отказать им в удовольствии выдумывать их?

Королеву Рейвену звали самой образцовой вдовой из всех, когда-либо существовавших. Истинно женская немощность, отрешённый взгляд, надломленный голос — сентиментальные наблюдатели желали бы воспеть её горе по утрате супруга и сына.

Говоря, что скорбит по мужу, она не врала. У неё было два мужа.

После возвращения во дворец она стала проводить дни в библиотеке, медленно освобождаясь от пут страха перед шкафом из тёмного дерева с двенадцатью полками. От длинной, чуть сужающейся к верху лестницы, что стояла рядом и не сдвинулась ни на миллиметр с того так и не просуществовавшего дня.

«Высшие Силы, они же — господа, повелители нашего мира. Один из них — свет, другой — темнота, но вопреки ожидаемой людьми вражде, все, кто их видел, знают — они всегда действуют заодно».

Рейвена провожала строки с горькой усмешкой, поражаясь, как около восьми мудрецов древних времён умудрялись передать одну суть разными словами.

«Существует множество догадок о происхождении Высших Сил. Есть теория, что когда-то они тоже были людьми, и каждый человек когда-нибудь достигнет их могущества. Когда-нибудь — прожив неисчислимое количество жизней, очистив душу и ум свои».

И это Рейвена часто слышала от папы.

Среди летописей нашлось занятное послание, больше походившее на легенду.

«Во времена Рассвета мира, когда даров было немного и люди вели нескончаемые войны. Сыны вырастали, чтобы проливать кровь, дочери вырастали, чтобы вдовствовать. Нашёлся среди юнцов одного племени необыкновенно талантливый воин — звали его Хартай. Бился он, трусости не зная, разя мечом и палицей, стрелой и булавой. Невиданная свирепость жила в нём, невиданная гордость. Стрела врага его не брала, копьё не доставало — чудо-воин, говорили все, спаситель племени. Дорос он до зрелых лет, завоевал славу и теперь должен был завести семью. С малых лет была у него подруга — Лутта. Она зашивала ему раны, он приносил её семье еду и был защитой. Но в ночь перед свадьбой Хартай ушёл от друзей, от племени, сел на валун возле морского берега и впал в мрачную думу. Думал он о войне, о племени, о Великом Спасении, которое должен был принести их миру. Когда же он сошёл с камня, то пробрался к Лутте и вывел её под звёзды — на разговор. «Не смогу я стать тебе мужем, а ты мне женой. Ты всегда будешь жить здесь, — сказал он и указал себе на грудь, — но целый мир — больше, и я за него в ответе». Ничего она не ответила, только глядела вместе с ним на море — будто и боль свою она там утопила. Тогда же она стала послушницей в храме Семьи. Хартай стал жрецом Войны, получил небывалую силу от самих небес. Однако война продолжалась, и Хартай пожелал положить ей конец. Встал он у бога Вулкана и принёс ему в жертву золото, украшения, снедь, одежду и зачарованные клыки.

«Принеси самое дорогое, и тогда я поверю, что желание твоё искренно».

— Я отдал всё, что имею за душой.

«Жизнь искупит лишь жизнь. Та жизнь, что дороже других».

Понял Хартай, чего просит Вулкан. Нашёл он давнюю подругу Лутту, уже жрицу, возле Храма Семьи. Она не видела его — только смотрела на реку и отчего-то плакала. Отчего? Знала ли она о воле Вулкана?

Вновь пошёл Хартай к Вулкану и встал у жерла.

— Нет, — обронил Хартай. — Берите мою жизнь, испейте мою трусость, узрите мою ничтожность.

Говорят, он сам прыгнул в кипящую лаву. Велика была скорбь по избраннику бога, служителю храма воинской славы, сильному и бесстрашному. Всё племя знало, как они с Луттой дружили, да только и Лутта исчезла, словно умерла. Никто не знал, куда она пропала и как — ни через день, ни через годы её не нашли. Знали только, что на целый век настал между племенами крепкий, нерушимый мир».

Рейвена долго сидела, вперив взгляд в книгу. В обмен на ответы эта история породила ещё больше вопросов.

Зачитавшись до поздней ночи, она рухнула на кровать и мгновенно провалилась в сон. Час спустя она вскочила с постели, глотая воздух ртом. Голова разболелась от долгого сидения за книгой и до сих пор не прошла. Казалось, по телу вместо крови текла лава, опаляя щёки, виски и грудь. Рейвена поднялась и силой воли удержала равновесие.

— Так, так, — приговаривала она, глядя на подкашивающиеся ноги. — Стоять. Стоять!.. Вот, наконец-то.

Шагнув вперёд, она качнулась и упала на стену. Боль пронизывала от макушки до ступней, катилась туда-сюда острым металлическим сгустком. Рейвена продолжила путь, не отрываясь от стенки, и медленно, почти ползком добралась до окна. Ветер, ворвавшись в распахнутые створки, обнял холодными руками.

Она встала напротив ночи с дрожащими плечами и смятенным взглядом.

— Не кричи так. Не кричи, пожалуйста, — шептала она, глядя в густую, осязаемую ночь. — Это всё не по-настоящему. Не помнишь ты, что ли? Успокойся. Успокойся, прошу тебя, — капли потекли из глаз, словно крупные бусины. Опустив локти на подоконник, Рейвена закрыла лицо руками плотно настолько, чтобы слёзы не могли стечь по щекам. — Что мне делать? Я всё ищу да ищу, но будто не сдвигаюсь никуда. Будто сделать ничего не могу.

— Ваше Величество…

Рейвена обернулась, от неожиданности забыв утереть слёзы. Она бы вскрикнула, не охрипни её голос.

— Зетта?.. Что привело тебя ночью?

Служанка со светло-русой косой смерила её скорбным взглядом.

— Ваш крик. Моя королева, опять кошмары?

Рейвена развернулась к девушке полностью и присела на подоконник.

— Сколько месяцев уже, а я просыпаюсь от криков. Клянусь, он никогда в своей жизни не кричал… так. Помню только, заперся однажды в комнате. Голову в ладонях спрятал. После очередного покушения дело было, чуть не отравили… С виду будто бы сидит и в пол смотрит, о чём-то думает, а приглядишься — плачет. Сказал тогда, что жить устал. Всю ночь с ним просидела, успокаивала. Нужен он был, сам даже не знал, как сильно нужен. И не одной мне — всем! Он… он ведь не простой, понимаешь? — вдруг вскричала Рейвена, обращаясь к служанке, забыв, что запретила себе говорить о Тобиасе, забыв, что связь с ним — страшная тайна, ведь для всех она верная вдова Санджениса. — Разве Высшие мучают так обыкновенных? А что он кричит? Меня зовёт. Думает, меня это чудовище опять полосует. И так каждый раз. Каждую ночь ему как будто показывают одно и то же. А он думает, что всё в первый раз. Будто Дерента моего обломок придавливает, будто… умерло всё.

Рейвена вспорхнула с подоконника и ринулась вон из опочивальни.

Конец весны. Наконец-то удалось заманить Тобиаса в огород для помощи с рассадой. Он любил растения не меньше Рейвены, но работа во дворце не спрашивала, забирая все силы. Оставалось воспользоваться моментом, пока он дома. После нескольких часов орудования лопатой он выпрямился и облокотился на инструмент, такой же длинный и стройный, склонил голову вбок и устало вздохнул.

Босые ноги по ковровым дорожкам, затем по холодному мрамору. Сердце перекатывалось булыжником, от живота до самого горла, вверх взлетит, ключиц коснётся — и вниз, по рёбрам, будто по ступеням. Пальцы — неожиданно бледные, оледеневшие под тёплым ветром августа — скрючились сухими листьями.

Спустившись на первый этаж, Рейвена вздрогнула от осознания, что не знает, куда идти дальше — да так, чтобы не остановили. Темнота топила коридоры в синих чернилах. Рейвена смотрела то на далёкие главные двери с двумя посапывающими стражниками, то на лестницу, ведущую вниз — в подвалы и чёрные ходы.

Выбор сделан.

Тобиас приставил лопату к стене и сдержанно сообщил, что вернётся в дом, чтобы ополоснуться. Рейвена решила остаться. Она и не думала жалеть безнадёжно испачканные штаны с туникой. Странная забава родом из детства — скрестить ноги и устроиться прямо на земле, окружённая растениями.

Оранжевую акварель разбавили в воде и разлили по небу — оттого закат был яркий, рыже-золотой. Рейвена прикрыла веки, приподняв голову навстречу лучам. И улыбнулась, будто листья говорили о чём-то неподалёку, а она понимала. Уж не о закате ли говорили? Или к ней обращались: Тобиаса замучила, а пришёл ведь после работы и сразу помогать.

— Больше не буду, — пообещала она. — Уморился уже, наверное, спит себе.

Зацокали те в ответ: сам-то никогда не пожалуется, не скажет, что изморили. Подумать только, они журили её! Рейвена в ответ качнула головой: поняла я, поняла.

— С кем ты тут разговариваешь?

Она испуганно распахнула глаза. Он подбоченился, глядя на неё с лёгкой улыбкой, затем подсел рядом. Судя по растрёпанному виду, он явно не дошёл до мытья, решив вернуться и узнать, зачем она до сих пор сидит.

Листья ехидно посмеивались, и Рейвена цокала в ответ.

Тобиас посмотрел туда же, куда она, в золотистые прощелины меж ветвями яблони, и понимающе кивнул:

— Я вот так иногда с колбами в лаборатории. Почти на полном серьёзе.

Ногу прострелила боль. Рейвена застонала.

Небольшой широкий коридор подвала с низким потолком. Она помнила его ещё со времён, когда приходилось самой спускаться на кухню за порцией обеда или ужина. Оттуда и ближний выход во внутренний двор. Отодвинув тяжёлый засов, Рейвена толкнула громоздкие двери и вышла. Бледная ночь, сизая — созвездия, и те блекли.

Во дворе слышалось вялое людское шевеление.

— Эй, куда несёшься, малахольная? — грубый голос какого-то выпившего слуги, не узнавшего королеву.

Только сейчас Рейвена осознала, что бежит в одной сорочке на нагое тело.

Забыть. Мелочи.

— Ворота… — мучительный стон. Засовов несколько, ещё тяжелее, а скрипят так, что перебудят всех слуг до единого. — Ладно.

И принялась сама. Два резких рывка, скрип, толчок. Громоздкая дверь в воротах нехотя отворилась. Снова ветер в лицо, примчавшийся с луговых просторов. Рейвена шагнула дальше, освободившись от оков дворца.

Ночь смотрела на неё и смеялась.

— Колбы? — Рейвена хлопнула глазами. — Тоже весело, наверное. И что отвечают?

Тобиас качнул головой и словно ни в чём ни бывало ответил:

— На совесть давят.

Она разинула рот и тут же улыбнулась.

— Ух, не мне одной так!

Тобиас тихо рассмеялся.

— Боже, мы просто два сумасшедших.

Рейвена стала искать глазами по грядкам, пока не указала на нежно-зелёный хрупкий стебелёк, едва вырвавшийся из-под земли.

— Я по детству говорила с цветами, а папа однажды подошёл — есть, говорит, силачи, воины отважные, что пики горные покоряют, а есть росточки, слабые, которых раздавить ногой — раз плюнуть. Растут себе по-тихому, никому дела нет, хрупкие создания. Воины сражаются, кровь проливают, в славе купаются. Ростки же молчат, притаятся… потом ломают камень. Создают в скалах трещины, как ни один меч не сможет. Однажды воин увидит это и, если ум ему удары не выбили, признает своё поражение.

Дворец остался позади белым мраморным нагромождением. Впереди расстелилось царство лугов и лесов, малахит и золото, скрытые куполом ночи.

Самим Создателем велено, чтобы побег королевы не заметили. Чтобы спали, не догадались, пропустили, не догнали.

Рейвена схватилась за сердце, сминая кожу пальцами, будто хор мыслей оттого стихнет. Сорочка с испачканным подолом вздымалась до колен, ноги шлёпали по сырой земле, топча наполовину высохшую траву. Пятки облеплены чёрной грязью, волосы спутались в птичье гнездо, разум сгорел в криках Тобиаса, а она всё бежала. Спотыкаясь, поскальзываясь, перекатываясь по холодной тверди, но раз за разом поднимаясь. Беспричинно, бесцельно.

Рассудок за ней не угнался — слишком быстро ноги несли… юродивую.

Голову словно пронзило стрелой. Рейвена качнулась на месте, не осознавая ничего, кроме боли в висках и возвышавшегося над ней перелеска. Мягкая почва, первые жёлтые листья. Ели, сосны, березы, кедры, ясени, платаны — бесконечная зелёная крона поглотила в себя человеческое существо.

— И верно, ростки умнее нас всех, — кивнул Тобиас.

Никто здесь не найдёт. Не осудит крики в её голове и не станет с ними спорить. Деревьям не пристало вмешиваться в дела человеческие… они молчат, но тогда почему они журили её? Почему казалось, что они имеют голос?

Опушка леса. Луна гуляла среди стволов, серебря листву и хвою. Ветер яростно сжимал за горло. Рейвена не думала, что августовская ночь будет холодной до дрожи. Обняв себя руками, она пристроилась возле широкого ствола и смотрела сквозь иглы сосновых веток в даль — на другие иглы других сосновых ветвей.

Две слезы обожгли щёки, и она поняла.

Голос этот — её собственный.

Рейвена сползла вниз по стволу и свернулась клубком.

— Опять. Кричишь опять так, что мне тоже хочется вместе с тобой. Ты прости меня, прости, пожалуйста, что ничего не могу. Тогда я просто побуду тут. Если ничем больше помочь не смогу.

Волосы по земле — чёрными лентами, сорочка полощется на ветру, грязная, сырой землёй пропитанная, слёзы — её маленький дождь.

Распластавшись, будто слившись с землёй и лесом, Рейвена подождала, пока не спадёт влажная пелена.

Надо послушать шелест — вдруг совет услышит от себя самой?

Рассвет рвался вверх розовым огнём.

Она повернула голову и увидела росток, вырвавшийся из-под камня.

Встав на ноги, она вздохнула и сказала:

— Поняла.

***

Добираться пришлось быстро, чтобы не встретить лишних вопросов. Первым делом Рейвена попросила о свечке, возле которой встала, закрыв глаза, и зашептала. Для него, страждущего, для Каррина на небесах, для Дали. Молилась, переходя на всхлипы, сбивалась, вытирая влажные щёки. Забывшись, потерявшись во времени — очнулась, только когда Зетта позвала на завтрак.

С этого дня что-то переменилось.

Всё чаще она думала — отчего умерла в той истории Лутта? Что сделала она и отчего плакала, видя Хартая в последний раз?

В библиотеке не находилось ничего похожего на эту историю.

Отныне она не шла в оранжерею за цветами, и в лес не рвалась. Зашторенная опочивальня заменила мир. Открылся новый, отчего-то более просторный. Там она садилась и зажигала свечу. Была она в комнате, скованная четырьмя стенами, а может, так далеко от неё, что люди и не догадывались. Возвращалась — и не помнила. Возвращалась — и снова в траурное платье.

За счастье Дерента, покой Каррина, благоденствие Дали, освобождение страждущей души.

Придворные господа не раз любопытствовали, отчего королева-мать стала вести затворническую жизнь. Не появляется на светских приёмах, на балах, раутах, лишь однажды — на свадьбе Деррента — в пепельно-розовом платье. Если случалось перекинуться парой фраз с любопытствующими, она оставалась на удивление спокойна и вежлива.

— Иногда жизнь должна сдавить тебя за горло, чтобы ты что-то понял. Так я научилась находить в молитве прекрасное. Меня будто охраняют, Дерента, внуков моих маленьких. А может… сама себя охраняю? Кто знает, что Высшие Силы на самом деле делают — то ли управляют, то ли подчиняются? Вот и я не знаю.

Говорили, что Рейвена не смотрит на собеседника, а словно сквозь него, слова произносит задумчиво, еле слышно — чтобы вслушивались. Некоторые господа отказывались узнавать в ней прежнюю говорливую женщину, вышедшую из простолюдинов и нарекали нынешнюю Королеву едва ли не самозванкой.

Она выходила из дворца в одиночестве, кормила случайных собак, говорила о чём-то с прохожими. Простолюдины слушали лучше. В один день прошла она пешком, без лошади, до кладбища. Серебряное небо клубилось над головой, под ногами робко выглядывали первые травинки.

Среди частокола серых надгробий — к памятнику, мраморному бюсту. Даже на нём Тобиас был в печали, ставшей ему привычной.

Рейвена вынула из маленькой сумочки второе письмо и нагнулась к подножию.

«Это и письмо, и дневник одновременно. Теперь я тоже веду записи. Наверное, я просто переняла у тебя эту привычку, хоть и не пишу так часто. Оно и понятно: на твою долю выпало в разы больше.

Однажды я уже писала Каррину, но с тобой всё совсем по-другому. Ты не умер и ты по-прежнему тут. Ах, сколько всего было, если припомнить! Ты спас меня от кровотечения после первых родов. Ты защищал моё право на существование среди знати. Рассказывал забавные легенды и то, что может быть по ту сторону смерти. А мне так нравилось! При дворе пустые пошлые шутки, сплетни, кривотолки, политика, споры, а ты вне этого… ты другой. Я, так и быть, тоже. И Высшие видят… я тебя не люблю. Когда-то давно, ещё в прошлой жизни, тысячу лет назад, я, наверное, любила Санджениса. Глупое, в сущности, наименование.

Много, о, Тоби, много взглядов говорят об одном — я не в себе. Духи письмо в руки не возьмут, не прочитают, а я пишу, не останавливаясь. У юродивых или сумасшедших всегда иная явь — что ж, так тому и быть. И порой хочется верить в свою глупую правду настолько, что смотрю на людей и думаю: как так? Неужели они не видят? Не понимают? Вот руку только протяни, и уже дотронешься. И пишу я сейчас, нисколько не сомневаясь, что до тебя эти строки дойдут.

И пусть это вздор, Тоби, а я всего лишь сумасшедшая. Я выцарапаю из гранита проклятого нужную мне правду, хоть её там и нет. И знаешь, что? Быть такого не может, чтобы молитвы шли в абсолютную пустоту. Помнишь, ты рассказывал о законе сохранения веществ? Вода превращается в пар. Отжившие своё тела превращаются в перегной. Разве не существуешь ты просто оттого, что я помню тебя? Ты здесь. И я здесь, с тобой.

Твоя юродивая супруга, Джуна-Рейвена».

Скорбящая королева жила, как умела. Проседи в волосах было ещё не так много, когда она взяла на руки новорожденных внуков. Чуть больше — когда звала их к себе и читала сказки. Ещё больше — когда осмелилась рассказать историю о Хартае и его возлюбленной Лутте, а в конце спросить — что всё-таки с ней случилось? Дети долго раздумывали, предлагая то обыкновенную смерть, то помилование Высших. Рейвена улыбалась, выслушивая.

Гуляя под звёздным небом с острым взглядом на самих Высших.

Топя одну свечу за другой под тихие напевы молитв.

— Столько лет прошло, мама… я всё ещё не понимаю, — качал Дерент головой.

Нечасто они с сыном, у которого тоже прорезалась седина, могли оставаться в сумрачном кабинете, распивая ароматные чаи. Без посторонних, его детей, его супруги. Когда широкий стол завален бумагами, уже не властными над ним. Вот он, разменявший пятый десяток Дерент, милосердный, осторожный и бесконечно уставший — а Каррину навсегда останется семнадцать. Дерент странно хорошо для прожитых лет его помнил — и странно часто о нём вспоминал. Семнадцать лет, но Каррин всё ещё старший. И будет старшим до самого конца.

— Но я ведь не схожу с ума, Дер.

— Я, сказать по правде, никогда не верил. Но даже если поверю? Быть может, он уже упокоился, а ты всё шепчешь. Как бы ты узнала, если Высшие ни разу с тобой не говорили?

— Может, и упокоился, — кивала Рейвена, — буду рада, если так. Не Высших мы молитвами ублажаем. Себя, Дер, и только себя. Ты можешь сколько угодно стоять у бегущего ручья, но пока не возьмёшь ковш и не почерпнёшь, не напьёшься.

— И напилась ли ты?

Рейвена тихо засмеялась.

За окном царила весна — поздняя, жаркая, цветущая абрикосовыми деревьями и пахнущая жасмином. Обратно в опочивальню Рейвена шла, подслеповато озираясь.

Семьдесят четыре года — она ни о чём не жалела. Она могла выйти замуж снова — ей не единожды предлагали. По расчёту и из личной симпатии, старые кавалеры и молодые. Она мечтала о дочке, но так и не родила её. Старший внук, кронпринц Релион, достиг совершеннолетия и недавно заключил помолвку. Верный слуга Ютт уже покинул этот мир, так и не женившись. Рейвена была при нём, когда родные от него отвернулись, и осталась, провожая его в лучший мир.

Одному Тобиасу было суждено узнать, что преданность слуги была чем-то большим, нежели обыкновенной благодарностью. Разумеется, Тобиас сохранил маленький секрет маленького слуги… который тоже ни о чём не жалел.

— Передам Каррину привет, Ваше Величество, — улыбнулся Ютт.

Ожидаемый конец наступал на пятки, напоминая — они быстротечны. Чудовищно быстротечны.

Тихо прикрыв дверь опочивальни, Рейвена с тоской посмотрела на свечу — уже зажжённую. Кто успел? Сама, но забыла? Или горничная услужила?

Улыбнувшись трепыхающемуся огоньку, Рейвена в очередной раз сложила руки.

За счастье Дерента, за покой Каррина — и теперь уже Ютта, за благоденствие Дали, за страждущую душу.

Боль прострелила обветшалое тело, сверкнула в голове, вздёрнула руки, но самая глубокая, первородная — обвила сердце.

Рейвена упала на ковёр. Свеча упала следом, сорвавшись с ажурного блюдца. Тени затанцевали, расползаясь по стенами и полу, пока не захватили всю опочивальню вместе с лежащей хозяйкой.

Пепельная роза прокатилась по бежевому ворсу ковра. Старая Королева протянула трясущуюся руку навстречу и поднесла к себе — некто заботливо избавил её от шипов. Темнота душит цвета, но пепельный розовый Скорбящая Королева узнала бы, даже будучи слепой.

— Духи, что ли?

«Мы взяли его себе в услужение».

— Тобиас?

«Он выбрал себе иное имя».

— Смилостивились вы всё-таки, господа? — усмехнулась она, схватившись за край тумбы, чтобы встать.

«Это была твоя милость».

Опираясь на тумбу слабой рукой, Рейвена поняла, что этой ночью ей больше не темно.

Прошла неделя, в течении которой старая королева-мать тихо плакала. Говорила что-то невнятное — от радости. Никто не понимал, что вызвало эту радость, но очень скоро обнаружили, что она слабеет.

— Дерент, помнишь, что ты тогда спросил у меня? Напилась я, — усмехалась она, оглядывая Дерента и своих внуков с кровати.

— О чём ты? — мягко спросил сын, подсев рядом, на тёплый плед.

— Забыл уже… не поймёшь, скажешь опять, что я не в себе. Чем-то человек всегда обязан жертвовать, рассудком ли, сердцем ли. Вот он — он сердце потерял. Ну, а я — так уж быть, отдала рассудок.

— То… Тобиас? — шепнул Дерент так, чтобы не услышал никто, кроме неё.

— Да. Слуга Высших — а нам ли с тобой не знать, какие Высшие бессердечные? Впрочем, неверно я сказала. Сердце своё Тобиас отдал не им. Нам, чтобы жили. — После этих слов она заснула. Дерент с супругой и детьми покинули тихую опочивальню с ясным осознанием: скоро.

Сон старой королевы-матери не тревожил ни ветер за окном, ни перешёптывания за стенами. Во сне ей виделся Тобиас, помолодевший, облачённый во фрак — тот, что она сама помогла ему надеть, только почерневший. Волосы потемнели вместе с глазами. Казалось, это уже не Тобиас вовсе, а кто-то другой, но ей упрямо хотелось звать его этим именем.

— Рейв, — прошелестело его голосом, и она проснулась.

Точно как из сна: чернильный силуэт, смоляные волосы, лицо, ставшее невыносимо прекрасным и оттого лишившимся одухотворённости.

Он стоял в углу её опочивальни.

— Как ты теперь зовёшься?

— Первым моим поручением стало то, за что я отдал душу. Время. Нужно было вернуться на четыре десятка лет назад — Тобиас просил помощи Высших. И я пришёл. Встретился с ним, таким… потерянным. Будто ребёнок. А я всё знал — то, что сказал когда-то себе сам. И про броши фальшивые, и про то, что ты ещё дома; помог распутать ту злосчастную дворцовую интрижку.

— Диаболис?

— Я с самого начала пытался понять, почему именно это имя. Язык Иерсии — в детстве я его изучал. Переводится как первородное зло.

Рейвена нахмурилась.

— Почему зло?

Диаболис одарил её испытующим взглядом.

— Это тоже сын Создателя.

Рейвена отвела глаза и вздохнула.

— Ты печален.

— Я — самое счастливое существо на свете.

— Лжёшь.

Диаболис, прогибая каблуками сапог бежевый ворс ковра, приближался медленно.

Всё это…

Одна из их первых встреч: они с Сандженисом танцуют под звуки арфы, а Тобиас с видом умиротворения созерцает в углу.

Уйдёт.

Она, молодая наивная девушка, сжимается на кровати, обхватив живот — Каррина, которого тогда ещё носила под сердцем.

Выветрится.

Кровавые опыты Кровавого Гения. И кровавые последствия. Сандженис размахивается и бьёт её по щеке. Тобиас обещает спасти.

Исчезнет.

Расставание и молитвы. Верность, не сточенная временем.

Должно быть забыто.

В опочивальне царствовал бронзовый полумрак.

— Расскажи немного, какая у тебя работа.

— Я так и не стал отцом при жизни, — он задумался. — Я даже не знаю, как надо воспитывать.

Рейвена нахмурилась.

— Дети ошибаются вдвое чаще взрослых. А ты — стоять и смотреть…

— Пока спасаешь одного, Высшие отбирают десятерых. Не гневи жизнь своим суждением о том, как могло быть лучше.

— Но я гневила, Тоби. Я знала, как лучше. Понимай этих Высших! Отец говорил — волю Высших победишь. Так меня любил, так в меня верил, что я взяла да послушалась. А я тебя так любила, так верила, что ты, видно, тоже послушался.

Диаболис склонил голову вбок и присел на край кровати. Холодная бледная ладонь скользнула к смуглой, сморщенной.

— Ты, конечно, не поверишь, но ты очень красивая.

— Если я не умею шутить, то ты не умеешь врать.

— Мне всё равно. Ты прекрасна. — Он нагнулся и опустил поцелуй на её узловатые руки. Затем ещё. И ещё. Прошла вечность, за ней ещё одна, звёзды рождались и взрывались, гибли цивилизации, создавались миры, бесконечность успела окончиться несколько раз…

… а он всё целовал.

— Ты сам не видишь, как тебе грустно.

— Я привыкший, — Диаболис гладил её по морщинистому лбу.

Лепестки падали, падали, падали.

— Диаболис! — Рейвена повысила тон, напрягла слабый старческий голос — и в нём зазвенел металл. — Соберись, ты же слуга Высших. Плачешь, как мой Дерент, когда он мальчиком был. Думаешь, я взаправду уйду?

— Иного не позволено.

— Вечно ты мнишь о себе невесть что. А я всегда упрямством беру.

Диаболис улыбнулся.

— Моришь?

— Осаждаю. Как всякую неприступную крепость. Это долго, но вернее пути нет. — Напоследок Рейвена улыбнулась.

Диаболис аккуратно выпустил её ладонь из своей.

Горничная услышала чьи-то голоса и, настороженная, позвала Его Величество. Дерент вошёл, ступая тяжело и робея от предчувствия. Мать лежала одна. Диаболис смотрел на её сына, стоя напротив — невидимый. Ухмыльнулся, кивнул и пошёл дальше, навстречу будущему.

Голоса, стоны, шаги, междометия, вздохи, тихие переговоры, шарканье, всхлипы… но он слышал другое.

«Помнишь, ты рассказывал о законе сохранения веществ? Вода превращается в пар. Отжившие своё тела превращаются в перегной. Разве не существуешь ты просто оттого, что я помню тебя? Ты здесь. И я здесь, с тобой».

***

Ветви деревьев танцевали под музыку ветра, легонько царапая чернильный небосвод. Окна погасли все до единого — настоящая редкость для Дали в нынешние тяжёлые времена.

Один на улочке работающий фонарь — Её Величество Луна.

Смертные не ценят совершенства природы, привыкшие не замечать обыденного, даже обыденных чудес. Не восхищаются круговоротом воды, солнцем, что кипит и горит, но на расстоянии лишь греет; самим расстоянием, перемещениями в пространстве. Пожалуй, лишь вышестоящие могут искренне восхищаться всем, от атома до целого мира.

Диаболис ощущал странную лёгкость. Он позволил себе сравнить былое и нынешнее и в конце концов сделать вывод: теперь лучше. Чуть легче выносить груз правды, когда она известна кому-либо ещё.

Окончив сказку, он пожелал Нелли продолжать улыбаться. Только теперь — искренне.

Последний зимний снег обращался в корочку льда и хрустел под низкими каблуками сапог.

Внезапно Диаболиса охватило предчувствие — редкое явление, ведь он всегда обращался к неоспоримому знанию.

— Кто здесь? — шепнул он, глядя с прищуром на луну.

Мимо, возле бордюра, пронёсся всполох — лунное отражение. Супруга, которая давным-давно отвела от обрыва.

Идриана смотрела на него угольно-чёрными глазами, совсем как его собственные. Зная — он не обернётся.

— Ничего, осада — это всегда долго. Но я дождусь… как всякую неприступную крепость.

Конец третьей части

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Глава 30. Марионетки

Он знал, что делает, выбирая гранит во время поиска ингредиентов для зелья. Более тринадцати лет оно честно выполняло своё предназначение: хранить. Зараза не должна распространяться, а если уничтожить её нельзя, можно задержать. И простоит она более десятка лет, не вызывая треволнений.

Лаборатория сдалась на волю устлавшей её Пыли. Глубоко в её недрах схоронились осколки тонкого стекла колб и реторт, истлевали книжные листы с выцветшими чернилами, крошились выпавшие из мелких подписанных коробков образцы горных пород.

Треск.

Рык.

Кровь из старой раны.

Кинжал с глухим стуком приземлился на запылённый пол.

Падение навзничь — отголосок совершённого тринадцать лет назад движения — запоздалого, бессмысленного отстранения назад.

Диаболис шепнул:

— Хотел поговорить.

Копошение в темноте — вернувшийся пытался встать на ноги, избавленный от смерти, но не от боли.

— В меткости Бездарной Каролине не откажешь, — отметил Диаболис. — Удар прямо в сердце.

Шаги приближались.

Они смотрели друг на друга через завесу тьмы.

— Раньше я думал, что демон, который сидел во мне с рождения — это ты.

— О нет, я всего лишь надсмотрщик.

— Делаешь вид, будто ты здесь ни при чём… И как тебя звать? Каким именем, брат мой?

—… может, преступник, искупающий вину? Ты — живое напоминание о моей гордыне.

— Странно, при рождении меня почему-то нарекли по-другому.

— У совести много имён.

— А ты всё равно выбрал своё! — приглушённый голос — или приглушённый рык раненого. — Я не он. Не то имя, которое нужно тебе.

— У тебя его повадки, а теперь — воспоминания. Помни прошлое, чтобы знать цели в будущем.

— Мне не было бы дела до этого Санджениса. Теперь я обязан жить его злобой?

Диаболис вздохнул.

— Должно быть, не зря Илларион Беллами и Маргарита Клэль умерли от руки собственного сына: именно им первенец обязан таким существованием.

— Сначала они уничтожили меня, затем я их — говорят, это зовётся равновесием.

— А с жёнами, полагаю, это будет зваться традицией — одолеть обеих, когда они думают, что одолели тебя, — ответил Диаболис. — История повторяется. То же и со старшими детьми: сценарий претерпел крайне незначительные изменения. Всего лишь дочь вместо сына. И опять, как полтора века назад, ты — убийца.

Прошла минута, а названный так и не заговорил. Слишком велик промежуток — Диаболис следил внимательно, удивляясь собственным выводам и не желая верить в то, что слышал — в тишину.

— Как много я пропустил?..

— Четырнадцать лет. Твою старшую дочь убило ранение в бою. Ракшасы пересадили Лерне её василисковое сердце. Думается, Лерне в удовольствие носить в своей груди её сердце и думать о тебе. — Диаболис спрыгнул со стола — низкие каблуки приземлились на осколки стекла, тотчас застонавшего. — Положение твоё незавидно, но не советую забывать о достоинствах — взять хотя бы бессмертие. Добавлю к этому учтивость, ум, талант искренне верить в собственную ложь и многое другое, что так старательно взращивал в тебе отец, дабы скрыть от людей твоё безумие. Корнелия через полгода примет королевские полномочия, а Флориана станет её верной спутницей. Твой младший брат преподаёт историю. Лерна едва-едва вернула былую мощь, но снова не рассчитала силы и бросилась в атаку — всё-таки у людей есть неискоренимые недостатки. Люди отбили нападение Тандема благодаря проданным душам. Это главное, что тебе стоит знать. — Диаболис прервался на выжидающее молчание. — Чем займёшься? Впрочем, прошу прощения: сначала тебя нужно бы отсюда вывести. Дворец отстраивается, но теперь он будет расположен чуть далее. Эта местность оцеплена и недоступна никому из жителей. Сейчас тут стоит охрана… Корнелия знала, что я проведу тебя через неё… — обронил Диаболис и прищёлкнул пальцами, — и всё равно приставила людей.

— Так я могу надеяться на помощь?

— Теперь ты невидим. На час. Пройди быстро и старайся не наводить шуму.

Бледная ладонь легла на каменную стену, через мгновение пустившую трещину. Кирпич отпадал за кирпичом, открывая замурованный вход в лабораторию.

— Ощущаю себя дитём, которое только учится ходить. Во всём помогают родители.

— Пока у тебя нет ни крова, ни планов, — нараспев говорил Диаболис. — Но перво-наперво тебе нужны друзья.

— Это ты — друг?

— Я надсмотрщик. Друг у тебя будет иной.

***

Однажды в далёком мире, прозванным Холодным, морозы ударили особенно свирепо.

Глупое начало. Топорно задуманное и топорно воплощённое. Он нахмурил брови и царапнул металлическим пером по бумаге, разрезая написанное сплошной чёрной линией.

В отдалённом уголке Вселенной существовал Холодный мир, покрытый гладью льда и ковром снега.

Куда более сносно — он даже взял на заметку, если остальные идеи иссякнут, и всё-таки… он считал, что умеет лучше.

А почему, собственно, мир Холодный? Символ можно заменить, суть сохранится в любом случае.

Холодный или Каменный?

Или, или…

Он всплеснул руками — казалось, даже с кончиков пальцев посыпались искры.

В легендах и сказках были миры Зимы, миры Камней, а вот мир Ночи — придумал ли кто-нибудь? Мир, где светила нет, а несчастные люди, чтобы разглядеть хоть что-нибудь, довольствуются кострами да свечками. Если встречалось, то явно не чаще Зимы или Камней.

Была у мира Чёрной Ночи своя Принцесса, дивная, такая, каких ещё не рождалось: кожа её излучала бледный свет. И благоговели придворные перед девочкой, и боялись — так, как боятся всего, что им неведомо.

Он поджал губы, впиваясь безжалостно честным взглядом в каждое слово. Окончательный вариант с должным вступлением только предстоит, но в качестве наброска — вполне удачно.

Никому не давал Король подобраться близко к колыбельке: знал он, как боятся люди чада его и как скоро начнут желать ему смерти.

Прервали творца, в лучших традициях невезения, на самом интригующем моменте.

— Рити! — донеслось из коридора.

Распрощавшись с вдохновением, Ритиан Десенкаре отбросил перо, чуть слышно рыкнул и приготовился вернуться в явь.

Вот уже третью неделю они с братом ночевали в таверне, где фасад, половица и мебель были сделаны из досок, посеревших от времени.

Весть о нападении Тандема дошла до особняка Руэлло Миллита слишком поздно — с письмом от самого Руэлло, который, как всегда, находился где-то далеко и под охраной. Сам он писал, что не выходит на люди в опасное время, ограничиваясь выручкой средств на реставрацию зданий. В стремлении удержать их от проявлений безумной храбрости он писал, что они ему как сыновья, которых он никогда не имел, что любая беда будет жестоким ударом; что ракшасы могут вернуться с диверсиями — бесполезно.

Братья Десенкаре хватились родителей на ферме, где пожарами и взрывами рашкасы уничтожили пригодную для засева землю и спалили амбары. Избавив отца и мать от голода и нужды мешком заработанных себерянников, Ритиан и Лионетт отправились к центру Дали.

Днями они катали нагруженные кирпичами тачки, белили стены и пилили брёвна. В один день Лио настаивал на том, чтобы покрасить бордюры небольшого сквера в цвета радуги, и даже раздобыл на собственные деньги всю семёрку от красного до фиолетового.

— Этому миру не хватает красок, Рити, и я пришёл с этим разобраться!

Ритиан, заражённый его задором, не посмел возразить.

Переодевшись в старый комбинезон, Лио сумел воплотить задумку на паре десятков метров, пока не пришёл надсмотрщик. Яростный спор закончили вынужденным, бесполезным, но всё-таки компромиссом: хоть Лио честно возьмётся за белую краску, радугу закрашивать не станет, даже если сам Уильям Металлик явится с угрозой придушить его в громадной железной руке.

— В следующий раз придётся привлечь именно его, — сплюнул остатки яда надсмотрщик, уходя.

Было и то, что вспоминалось со страхом. Как-то они набрели на висельника и под женский визг сняли с петли. До ночи оббегали половину Дали, разыскивая лекарство для раненого. Отнимали от себя детей, истошно зовущих родителей, вместо которых теперь — приютские няни. Иногда они не могли спать — только облекать боль и ужас в слова.

Ритиан видел младшего брата, с ровным лицом и мокрыми глазами искавшего клочок бумаги. Любой клочок бумаги, только бы строки избавили от мук. Лионетт видел старшего брата, сочинявшего сказку детям на ходу.

Они играли на пятиструнной гитаре, приглашая к костру любого, кому хочется послушать. Ритиан играл, а Лионетт вполне сносно пел. Начинали с медленных, порой заунывных мелодий. Песня за песней, и грусть уходила — скоро можно и потанцевать. Люди вокруг них вставали кто с брёвен, кто с корточек, и танцевали. Незнакомый мужчина протягивал руку незнакомой женщине, оба начинали кружить, приподнимая ноги и прихлопывая руками, оба смеялись, обнимались под конец песни — и отдалялись. Было что-то до мгновения. И будет что-то после него.

Возвращаться в таверну приходилось редко: как отказать людям, просящим спеть для них в обмен на ночлег и сытный ужин? Они и не отказывали.

— По улицам, говорят, разъезжает на гнедом коне сама принцесса Корнелия, с охраной, строителям помогает, бездомных устраивает, — говорила одна хозяйка, расставляя по столу в своей маленькой кухоньке блюдца с бараньими ногами и наливкой. — Озорница, говорят, будто не принцессой воспитывали: пройдёт — мужика-строителя ущипнёт, шутку непристойную во весь голос прокричит. Уж не товарищи ли вы её?

— Воочию хоть раз бы её увидеть, — весело фырчал Лио. — Но по рассказам она мне нравится.

— Нравится принцесса, но понравится ли королева? — задумчиво вставил Ритиан.

— Для таких и существует Совет, — не остался в долгу Лио. — Королева пусть машет ручкой перед народом, а опытное политическое зверьё решает проблемы. Но махать рукой надо обязательно. Людям ведь это важно — видеть и уповать.

Прошло около трёх недель, и одним вечером Лио вежливо отказался от ужина в очередном доме. «Пошёл я… расслабиться». Ритиан слишком хорошо знал главную его страсть, чтобы уточнять, каким именно образом.

И вот он, блудный во всех смыслах младший брат, настигший его прямо в маленькой комнатушке на втором этаже таверны. Старая половица ворчливо скрипела под ногами, дверь этому скрипу охотно вторила, затем ударилась о стену, заставляя удивляться, почему от неё ещё не осталась горстка щепок.

— Чего?

— Ты меня, наверное, убьёшь, Рити.

Сидевший на плетёном стуле Ритиан подумал немного и ответил:

— Подхватил у очередного своего цветочка заразу?

— Ну, ну!

— У меня появятся племянники?

— Да сохранят меня Высшие!

— Так что же?

Лио сконфузился и понурил голову, совсем как в детстве, когда крупно нашалил.

— Наше изумрудное кольцо пропало.

Ритиан сложил локти на спинке стула, насторожившись.

— И?

— В тот день, когда мы из особняка ушли, оно было на мне. Потом уже вспомнил и спрятал. А в день, когда… в общем, вчера — опять надел.

Как-то раз отец рассказывал им, что дружил в юности с юношей из знатной семьи. С ним они участвовали в мятежах против короля Альберта. Друга благодаря фамилии вычислили и снесли голову, а отец, простой рабочий, затерявшийся в толпе, спасся. Перед казнью, в знак прощания, друг из знатной семьи передал папе кольцо через свою мать.

Всё так же располагаясь на стуле, Ритиан с важным видом выпрямил спину, почесал локоть и изрёк вывод:

— Вчера в публичном доме ты потерял кольцо. Магическое. Семейную реликвию. Изумрудный перстень в золотой оправе, — безжалостно ровным голосом констатировал Ритиан.

Лио вздохнул.

— Его не могла прибрать к рукам выбранная тобой дамочка? Изумруд — камень видный, так и усыпляет страх перед законом, — елейность в голосе старшего будила страх лучше крика.

— Кольцо было, когда она ушла. Я оставил его там, на тумбе, а через день вспомнил, но когда вернулся, его и след простыл. Спрашивал у тамошних, искал — ничего…

Со стороны было видно, сколько усилий Ритиан приложил, чтобы подавить гнев.

— Надеяться на бюро находок глупо. Нужно быть честнейшим человеком, чтобы в эти голодные времена сдать туда изумрудный перстень, но не надеяться же нам на чудо. Пока мы не докажем факт кражи, никто ничем не поможет. Придётся разбираться самим.

— Добрый день, молодые люди, — в распахнутую дверь вошла хозяйка таверны, — какой-то знатный господин приехал сюда и зовёт спуститься братьев Десенкаре.

Те переглянулись.

— Руэлло…

— Он прислал весточку, что знает о нашем уходе и очень недоволен, — забормотал Ритиан, первый выйдя в тусклый коридор со спёртым воздухом. — Собирался навестить ещё день назад.

— Чего же добрёл только сегодня? — Лио развёл руками.

— Не знаю. — Ступеньки поскрипывали под двумя парами бодрых ног.

Свет из открытой двери ударил в глаза резкой белой вспышкой. Прищурившись, Лио увидел возле экипажа двух людей. Знали они только одного, крепкого, почти коренастого, облачённого в тёмно-зелёный бархатный сюртук. В руке он сжимал трость с набалдашником-змеёй, голову склонил, остановив взгляд на стоящей неподалёку молодой даме. Франтил он бесстыдно, и возраст, близящийся к преклонному, этого человека явно не сдерживал. Напротив: он отчаянно молодился, подкрашивая седину иссиня-чёрной краской, поводя тростью и приглаживая без того великолепно сидящий сюртук.

Лио изобразил самую широкую из всех имеющихся у него улыбок:

— Прости нас, папенька, даром что не родной! — Угрюмое молчание Руэлло было немногим лучше молчания Ритиана — но его Лио боялся куда меньше. — Вот только мы уже не дети.

— Скажи это потерянному кольцу, — промычал над его ухом Ритиан.

И Руэлло, услышав это, медленно поднял голову.

— Что за кольцо? — спросил Руэлло.

Вдруг донёсся ещё один голос. Его обладатель был куда стройнее Руэлло. Шапка каштановых волос, светлые глаза, коричневое пальто на застёгнутую до самого подбородка рубашку и холёные руки с тонкими пальцами выдавали ещё одного аристократа.

— Руэлло, позвольте им самим разобраться — вы же пристыживаете их, словно шестилетних.

— Вы подозрительно точно угадали их истинный возраст, — съязвил Руэлло.

— Полагаю, молодые люди имели достаточно благородные цели, чтобы жертвовать ради них вашим доверием?

— Благородные настолько, насколько и безрассудные.

— Безрассудные? — Лио сжал кулаки. — И верно, умные люди сидят в роскошных залах и откупаются деньгами.

— Знал бы точное число, разговаривал бы на тон ниже, — парировал Руэлло. — Вам не хватает моих писем? Тогда скажу вам вот что. Есть сведения о шпионаже серокожих — кого-то вернули сюда намеренно. Двух удалось вычислить, но один смог скрыться. Одни Высшие знают, сколько их тут ещё может быть и каков их следующий шаг. К вам может подойти хозяйка таверны и всадить нож. Может подойти ребёнок-попрошайка, а другой подкрадётся сзади и ударит вас по затылку. А после прирежет, чтобы не встали.

— И всё-таки им куда менее безразлично, — тихая реплика прервала спор. Три пары глаз одновременно уставились на наблюдателя, задумчиво склонившего голову. — Ты любишь их одних, а они любят весь мир — это свойство скорее юности, чем зрелости. Но, драгоценный мой, нельзя отбирать у юношей юность, — в снисходительном обращении, в пронизывающем взгляде, в твёрдости голоса, который никогда не поднимется до крика — было очарование. — А что же до безопасности — в Дали в первую очередь много людей, а не ракшасов. Не забывай об охране на фортах и патруле. Как вчера сказал ты сам, за последнюю неделю ни одной вести об убийстве.

Руэлло качал головой, потирая виски.

— То, что я рассказал тебе вчера, ещё не вся картина. Ты не был здесь тогда!

— Я понимаю, — продолжал спутник, кивая с пониманием и лаской, — родителю непросто успокоиться.

— Я нахожу странным то, какие мы жалкие и беспомощные в его глазах. В его! В глазах аристократа-белоручки, который за жизнь не держал ничего тяжелее собственной трости да штофа коньяка! — вклинился Лио, оскалив острые зубы. — Суди с вершины своей горы, только не удивляйся, что люди с такой высоты кажутся тебе мельче, чем они есть на самом деле.

Лицо у того скривилось, как от пощёчины.

— Лио, — Ритиан взял брата за плечо. — Хватит.

— Перекопай кучу могил, перетаскай кучу брёвен по льду, и так с утра до вечера, а потом — нет, не отдых! Мешки носи, а еды, чтобы отблагодарить, ни у кого не найдётся. Мы валились с ног так, что хозяева расстилали нам какую-то пыльную мешковину прямо под козырьком да плед шерстяной достают, и сами так же. Дети возле домов валяются, в клубок свернулись от холода — растащить всех по приютам, потому что днём на них никто не смотрит — не до них. Женщина рыдает, что за долги прибьют скоро, просит выпечку купить — скупаешь и раздаёшь, кто ещё не завтракал, а может, даже и не ужинал. Но ты отдаёшь деньги. Твоей совести этого достаточно. Что ж, тебя премного благодарят.

Руэлло сжал трость так, что костяшки пальцев побелели.

— Так значит, я недостойный?

Руэлло, владелец родной им фермы, однажды навестил своего арендатора и заприметил двух подрастающих работяг. Старший писал рассказы, младший стихи. Ценитель прекрасного одобрил их рвение, загляделся на их юность и подумал — отчего бы не взять под крыло? Взял, предоставил им богатство, наставников, мечту, прорубил путь к славе, позволил звать себя не отцом — папенькой.

Лио смежил веки и отвернулся.

— Неугодные тебе не нужны. И неугодные уйдут, если ты пожелаешь.

Руэлло набрал в грудь воздуха, готовый обрушиться на подопечного со всем гневом. Однако в глубине души он содрогнулся от страха. Лио не свернёт! Он вполне может уйти. Не навсегда, впрочем, как знать: этот поганец слишком горд!

— Позвольте взять неугодных на себя.

Руэлло обернулся на своего спутника. В ответ тот поднял смеющиеся глаза и пояснил:

— Мой долг — поладить с этими молодыми людьми, раз скоро я буду делить с ними ваш особняк.

— Если до особняка тебе не придётся делить с ними это… жилище, — при взгляде на таверну на лице Руэлло отраилась брезгливость. — Они заставляют меня думать, что на приличное место ночлега у них недостаточно средств.

— Сначало «приличное» должно сначала построиться, и делает это на наши деньги, — ввернул Лио.

Руэлло вскинул брови.

— Стоящий напротив меня образец благородства и самоотверженности сегодня потерял кольцо, — не преминул напомнить он. — Должно быть, вырученные за него деньги также пойдут на реставрацию зданий. Если им удастся проскользнуть мимо широко раскрытых карманов… в чём я очень сомневаюсь.

— Ах, кольцо… — спутник обернулся к братьям с видом человека, готового действовать сию секунду. — Попробовать его отыскать? Заодно познакомимся.

— Значит, поручить их тебе?.. — в голосе Руэлло ощущалось беспокойство, глаза бегали, руки едва заметно раскачивали трость, туда-сюда, туда-сюда. — Ладно. Лионетт с его манерой вести разговоры не дал мне представить моего нового гостя подобающим образом. Что ж, я только хотел, чтобы он знал своих будущих соседей. Пэннет Бастиан. Умён, великолепно образован, несколько лет преподавал уроки фехтования, непревзойдённо владеет многими видами оружия — может дать серьёзные уроки.

— Ты приехал, только чтобы познакомить нас? — Лио выгнул бровь.

— Я думал вас забрать в свой особняк тут, в Дали. Но мне ясно дали понять, как кощунственно держать благородных рыцарей в неволе. Что же, и правда: я вам не родитель. А Пэннет не привередлив и готов ночевать даже под открытым небом.

— Я видал жилища похуже, — подтвердил гость.

Руэлло посмотрел на Лио пристальным, тяжёлым взглядом и медленно покачал головой. Не сказав ничего на прощание, он поднялся в экипаж и велел трогать.

Они остались втроём напротив таверны. Сделав шаг навстречу новому знакомому, старший из братьев протянул руку:

— Ритиан.

— Пэннет. Старый знакомый Руэлло.

Лио сощурился.

— Не сочтите это за неуместный и глупый комплимент, но для того, чтобы зваться старым знакомым Руэлло, вы слишком… молоды.

— Вот как! Сколько вам было лет, когда произошло восстание Тандема?

Ритиан задумался.

— Мне было десять, Лио — семь.

— А мне едва исполнилось четырнадцать — мне, наследнику состояния Бастианов — и единственному уцелевшему носителю фамилии. Особняк тогда разрушили до основания, хозяйства были сожжены. — Он смотрел сквозь братьев, словно предавшись воспоминаниям. — Три года в приюте. Спасло меня образование, полученное до четырнадцати в Королевской Академии, но никак не после. Руэлло опекал меня… иногда. Обвиняя его, вы были кое в чём правы: он из тех, кому нужно непременно сделать вид. Сделать вид, будто он добр, щедр, мягок… — Пэннет Бастиан вздохнул, разведя руками. — Как любезный приятель моего почившего отца он мог присылать мне деньги на праздники, баловать подарками. Из сомнительной благодарности я навещал его, старался поддерживать отношения. Он был ниточкой, что связывала меня, получившего в совершеннолетие то, что было на счёту моих родителей, с верхами…

— И вы не смогли вернуть прежнюю жизнь, получив счёт? — поинтересовался Ритиан.

— Увы, счёт был невелик. Несколько лет приходилось снимать жильё, подрабатывая учителем фехтования.

— А потом кутежи стали не по карману, и Руэлло из величайшего благородства решил сделать вас нахлебником, — бросил Лио.

Ритиан метнул на брата испепеляющий взгляд и тотчас прикрыл собой — пока Лио не испепелил кто-нибудь другой. Лучше взять разговор под свой контроль.

— Что ж, а мы с братом заслужили его расположение и любовь, не принося при этом никакой пользы, кроме творчества.

Пэннет расплылся в лукавой улыбке.

— Есть такое понятие, как заложники.

Они с Ритианом рассмеялись. Лио фыркнул и закатил глаза. Когда приступ веселья прошёл, Ритиан резко понурил голову.

— Перед возвращением в особняк мы хотели бы найти кольцо. Оно принадлежит нашей семье, и оно очень непростое.

Пэннет расплылся в улыбке.

— Мне было бы совестно сидеть дома.

Лио впился в нового знакомого пристальным взглядом. Слишком удобный подвернулся гость — к чему бы это?

Однако кольцо было дороже предубеждений.

— Тогда помогите.

Пэннет кивнул.

Небо медленно затягивалось вечерними облаками, обращая ярко-голубой день в сизый. Улицы шумели криками строителей, стуком деревянных досок, скрипом колёс тележек. Окончив разговор, трое молодых мужчин двинулись по широкому тротуару.

В зазоре между двумя невысокими домами слуга Высших запрокинул голову, провожая их долгим взглядом.

«А ты не остановился на перекрашенных волосах. Если Руэлло походит на рыбу, выскальзывающую из лап опасности, ты походишь на неё ничуть не меньше. Жить ложью, делая её своей правдой — а затем и правдой окружающих. Эта черта была в Сандженисе. В тебе она достигла апогея».

***

Белые лучи прокрались утром, с подоконника опасливо переползая на пол, одна доска за другой… только бы не попасться хозяйке дома! Или, вернее сказать, не попасть ей в глаза, чтобы те распахнулись. Однако солнце поднималось, и лучи ширились; сдерживать озорство становилось всё сложнее. Хозяйка проснулась с зевком, оделась и вышла из дому. Во время нападения она состояла в госпитале помощницей, там же провела и следующие несколько недель.

Диаболис ждал её около двух часов, устроившись на деревянной табуретке.

Мия Арфиалис, судя по содержимому металлического чайника на столе и коробочек в шкафу, любила чай с листьями вишни. Давным давно он пробовал и такое — ему понравилось. Деревянные фигурки на полках с книгами — этому она училась у Курта и совсем скоро его превзошла. Скатерть Мия связала сама. Весьма кропотливая работа. Белые узоры расходились по поверхности стола пёстрыми кругами. На полу в углу сложены натянутые холсты, рядом покоится мешковина — для будущих свершений. Твёрдая кровать, по всем канонам воинских жилищ не терпящая излишеств, почему-то устлана подушками с вышивкой птиц.

Девушка эта украшала всё, что видела вокруг себя.

Диаболис знал, что каждый человек интересен и достоин внимания, но имел слабость выбирать любимчиков.

Тихие шаги возле двери, скрип, мягкий свет из прямоугольника дверной рамы, невысокая фигура с сумкой и позвякивающими ключами. Увидев его, Мия обомлела.

— Вы?! Опять… за мной? — Она подбиралась опасливо, медленно вытягивая то одну ногу, то другую — казалось, будто половица под ней шатка. Медовые волосы сплетались в короткую косичку, рука одна обхватила талию, другая в кулаке, а глаза смотрели остро.

— Хотел спросить у тебя, как дела — сам-то я знаю, интересно лишь, как ответишь ты.

— Зачем вам эти игры, если и так знаете?..

— Всю жизнь тебя что-нибудь мучает. В первую очередь — ты сама.

Мия хотела бы не откликаться, но дрогнувшие руки победили ум.

— Всякое случается…

— Всякое. Но не всякий раз в лицо говорят о том, что ты непригодна для солдата, вот и определили в госпиталь. Холсты… порвала один — прорезала ножом! — от одной мысли. Неудачный мазок можно перекрыть, но ты портишь ткань. Всю ненависть — на не картины и творения, а на мешковину, — говорил он, не сводя с неё взгляда. — Не на людей — тут ты боишься. И потому готова стерпеть немыслимое! Иначе — убьёшь.

Диаболис смотрел на невидимую, витающую в воздухе боль, и не мог не ощущать её кожей. В одно мгновение он едва не поддался минутному порыву податься к ней и утешить, внушить ей веру. Однако врач переборол человека. Явства с подслащенным вкусом — успокоение на день. Для истинного исцеления нужно преодолеть горечь.

— Даже жаль, что у тебя не голубые глаза, — бледная рука скользнула за пазуху фрака, извлекая сверкающую цепочку глубокого синего цвета. — Я дам тебе эту вещь, и ты должна будешь носить её с собой всё время, но никому не показывать. — Синий сверкал и переливался гранями, как сумеречный небосвод.

— Ожерелье? — сапфировое изделие приковало её взгляд.

— Его носила Кадентия в знак трепетной любви к младшей сестре.

— Ожерелье Кадентии? — Мия отпрянула. — Это кража.

— Кражу вряд ли обнаружат, если ты, конечно, не разболтаешь. Оно хранилось у Каролины. Настоящее у тебя, ей я оставил копию.

— На что оно мне? — Как ни старался он вложить вещицу в её руки, Мия отпираась.

— А ведь иногда маленькая ложь идёт во спасение, — сказал он и стал растворяться прямо перед ней.

Ожерелье, однако, не исчезало.

— Нет, — повторила Мия. — Расскажу Нелли, она свяжется с Каролиной и вернёт его.

Подхватив ожерелье с пола, Мия уверенно зашагала к порогу. Вещицу — в сумку, на плечи — лёгкое охристое пальто, скорее осеннее, чем зимнее, но подходящее для закалённого, на ноги — непромокаемые ботинки.

Возле дверей Мия увидела нескольких мужчин и поняла, что выбрала донельзя удачный момент. Охрана принцессы! Нелли уже несколько недель жила у Металликов, но иногда возвращалась на холм, в очередной раз что-нибудь забыв.

Дверь отворилась, но хозяйка тут же отскочила.

— Привет, Нелл, — осторожно начала Мия. — Одеваешься?

— О, дорогая! — заголосила Нелли издалека, мечась по собственной спальне в поисках бридж. — Я забыла закрыться? А ещё мне править страной! Я зашла на минутку. В грязи извалялась, брюки промокли, пришлось вернуться сюда из особняка, чтобы добрать нужной одежды. А то в особняке мистера Железяки я, понимаешь ли, леди! Хорошо, что ты не Питер, иначе он увидел бы то, чего не полагается видеть до свадьбы. — Вид её представлял собой блузу с приспущенным корсетом и панталоны на голое тело.

— Не думаю, что ты бы сильно сопротивлялась.

— Но-но, я должна соблюдать целомудрие! Ох уж это проклятое целомудрие…

Мия покачала головой.

— Всё-таки хорошо, что я не Питер.

— А ты чего зашла? Что-нибудь нужно?

«Однажды я дал Каролине Гранитеррию. Она бы прекрасно поняла тебя в тот момент, не желая слушать незнакомца, и уж тем более — принимать от него заколдованное зелье. Но откажись она тогда — что бы было?»

— Теперь вы разговариваете в моей голове? — прошептала Мия так, чтобы Нелли не услышала. — Кого я спасу этой ложью?

«Многих. И в первую очередь себя. Хочешь, Мия?»

— Ну, что такое? — спросила Нелли, утопая в раскрытом гардеробном шкафу.

Мия прикоснулась к лбу, усеянному капельками пота, и медленно их стёрла.

— Хотела сказать… надо бы нам с тобой выкроить денёк отдыха и погулять. Сможешь?

Глава 31. Воспитание принцесс

Всё привычное, светлое и родное закончилось со сна о маме. В нём жёлтая машина превысила скорость на узкой улице, вдалеке от центра города.

Одиннадцатилетний мальчик, прозванный за способности «сновидцем» говорил об этом несколько раз, натыкаясь на стену насмешек и неверия. А когда улица из сна была перед глазами, он, прощаясь с мамой у самого перехода, резко потянул её за руку. Она качала головой, но он вцепился с животным стремлением удержать: не отпустит! Полминуты она пыталась добиться свободы от собственного сына, а когда рванула по переходу…

Всю жизнь он был обречён думать, что не потяни её тогда за рукав, времени осталось бы чуть больше и она перешла бы.

Всю жизнь он помалкивал, чтобы не вызывать у людей страха или чрезмерного интереса. В юности он почти не выходил из дома, не имел друзей из «обыкновенных». А учился плохо. Настолько плохо, что некоторые учителя говорили с отцом об его умственных способностях. Работал он грузчиком, продавцом, почтальоном, а когда накопил деньги, стал колесить по миру и набираться знаний о подарке судьбы, что изрядно мешал жить. Он слушал людей в поездах и вокзалах, давал деньги неимущим, детям с потрёпанной одеждой, гладил по спине женщин со слезами — но не смел просить того же взамен. Только улыбку. Только бы короткий разговор без лишний, совершенно ненужных сведений. А уж понимание, как прыжок выше головы, недостижимо.

Его дару пророчили славу. Делай предсказания, говорили ему опытные маги и колдуны; люди могут просить вызывать духов, чтобы поговорить, так устрой им это. Каждый раз он отказывал. Его звали дураком, но ничего — главное, что не трусом. Это было бы больнее — и в сто крат вернее. Никаких предсказаний и спиритизма, решил он и ограничился магазином сувениров и преподаванием йоги.

Тиканье часов в прихожей ритмично цокало, доносясь до ушей через стену.

Вздох.

Карл Спациани, или, как все звали его, Чарли, неотрывно смотрел в одну точку, сложа руки под подбородком.

Комнату наполнял мягкий бронзовый полумрак — прощание весеннего вечера. Стены хозяин заполнил на совесть и в обоях не нуждался: ловцы снов виляли пёрышками, ожерелья с бусинками размером от крупной песчинки до перепелиного яйца грозились накренить тонкие гвоздики, на которых висели; портреты людей, наречённых святыми, улыбались мягкой улыбкой. На широких тумбах — недавно раскрытые коробки с книгами, сувениры, жезлы, магические кольца, шкатулки с бирюзой, ляпис-лазурью и агатами. Рядом высились внушительные стопки литературы с названиями вроде «Свобода в изгнании» Далай-ламы или «Бхагавадгиты».

Дымок благовоний выписывал в воздухе спирали. У зажжённой на конце палочки они закручивались по нескольку раз, затем выпрямлялись и плавно текли вверх.

Чарли сложил руки и шумно вздохнул.

Супруга не привыкла доверять знакам судьбы. Во многом потому, что доверять она не привыкла вообще — кому-либо и чему-либо. Настоящее чудо, что что восемнадцать лет назад она доверилась ему.

Когда уроженец Италии увидел её впервые, среди тумб и витрин собственного магазина, она плохо знала итальянский. Говорила, что пробыла тут около семи месяцев и как-то научилась понимать окружающих: стоило поблагодарить одинаковые корни слов. Это место для неё ново, страшно и дико, но оттого не менее интересно. Говорила что-то про предков, которые навещали этот мир… Что ж, после семи месяцев скитаний она попала к нужному человеку — он поверил в её рассказы.

— Милан? Неужели все ваши… предки попадали именно сюда? — стал уточнять Чарли, воспылав интересом эзотерика. — Италия, юг Европы? Интересно, что за связь…

Та напряжённо молчала, сложив руки на груди и поджав губы.

— Европа… это… это… что это такое?

— Это часть света.

— Часть света?

— Несколько… стран.

— Стран? Высшие, я не знаю, о чём вы!

Через каждые пять минут Чарли воздевал глаза к небу. И, как ни странно, небо помогло.

— Почему вы зовётесь Каролиной Бездарной? — вопрос не имел никакого отношения к городам, но он понимал: чем домысливать несуществующее, лучше отталкиваться от имеющегося. — Что значит бездарность?

— У вас есть дары? Магия?

Этот вопрос решительно стоило задавать такому, как Чарли.

Раздумывая о связи между измерениями, он, изнурённый попытками докопаться до истины, остановился на простейшем: порталы. Притом односторонние — ведь здешние люди никуда не путешествуют, иначе он бы всё об этом знал. В определённых местах с мистической силой, с определённой энергетикой. Какой-то из порталов на юге Европы имел связь с этим измерением. «Гипотезу» поддержали знакомые колдуны и ведьмы. В науку соваться не стали — магам ли не знать, как дорого обойдётся прибавлять ещё пару сотен вопросов, тонну недоверия и пристальное внимание? По рассказам Каролины, очутилась она в холмистой местности, возле какого-то дерева причудливой формы, и долгое время сама сооружала себе палатки, подстреливала птиц из самого настоящего лука, упорно брела по серпантинам, пока грунтовая дорога не сменилась на тёмную, смолянистую и несколько шершавую. Город она упорно звала поселением, а иногда ещё смешнее — Королевством. Чарли тогда пошутил, не перепутала ли она Италию с Монако. «Королевство» не спешило проявить гостеприимство, выдворяя чужеземку с косноязычным произношением в облезлые дворы на окраинах. Она слушала, что они говорят, видела, куда смотрят, повторяла, что делают. Позже она догадалась переписывать слова с вывесок, затем глядеть сквозь стекло витрин на то, что скрывается внутри, произносить слова вслух, подходить к людям и задавать любые вопросы, которые, как она надеялась, они смогут понять, и ответ на которые сможет понять она. Часто она возвращалась на родину, чтобы передохнуть и пополнить запасы еды, потому как управляться с их деньгами она не научилась. Она была исследователем — отважным, наглым, упорным, одержимым желанием ощупать, расслышать, всмотреться в новую реальность. Она разговаривала с бездомными, спешить которым некуда, заходила в магазины, рассматривая товары, пока однажды не наткнулась на магазин с атрибутами, подозрительно напоминавшими инвентарь алхимиков, колдунов и знахарей, где на стенах висели обереги с клыками, крохотными склянками, ожерелья с необычным плетением.

А он был продавцом.

Выше него на пол головы, угловатая; изодранных от долгих путешествий брюках и рубашке, сбившихся ботинках, с тяжёлым рюкзаком за спиной и несколькими кинжалами на поясе, пришелица впивалась диким от жажды познаний взглядом во всё — асфальт под ногами, одежду прохожих, автомобили, светильники. Язык подчинялся ей с трудом, но Чарли узнал в наречии подобие давно умершей латыни, которой интересовался по юности.

Каролина была молода и ещё находила силы улыбаться, но в мыслях у него задержалось всего одно слово.

«Побитая».

Она охотно корчила гримасы и до неприличия громко смеялась, когда он деликатно поправлял её косноязычие.

— Маг. Даже тут я встретила мага. Сижу у него дома ночью, потому что ему стала очень интересна магия! Ведь он… маг. Да чтоб вас всех за Край Света! — выругалась она.

Глядя на неё исподлобья, Чарли думал — почему это задевает её так сильно? Бездарная — это неспроста. Неудивительно, если изгой.

— Сколько на вашей Иерсии людей?

— О, много. Очень. Несколько миллиардов, — отвечал он задумчиво.

Когда изумление на её лице пропало, его сменила брезгливость.

— И из всех людей мне попались вы. — Хорошо, что не стала добавлять «маг». От неё это звучало последним ругательством.

Едва он нашёл понимающего, как понимающий показал пренебрежение. Это ранило сильнее сотни оскорблений тех, кто не понимал.

— Согласен, всё получилось очень… неудобно, а эти совпадения будто назло столь удачны.

Каролина взвилась — аж плечи дёрнулись да нога притопнула. Вдруг она подхватила свой рюкзак и рванула к входной двери.

— Куда? — поднял он брови.

— К не-магам, — заявила она на хромающем итальянском.

Чарли покачал головой.

— Сейчас три ночи. Не-маги в это время спят, — и поднялся следом. Она стояла лицом к двери, которую распахнула.

Чарли склонил голову набок, рассматривая её. По правде говоря, он слишком любил покой, чтобы долго наслаждаться беспокойством. Безбожно клонило в сон, да и оскорбления делали своё дело. Высокомерная, дикая особа, убеждённая в своём праве на гнев и грубость. Принцесса, как она есть. Распрощаться бы поскорее, не портя отношений…

Но уйди Каролина в три часа ночи, заснуть не даст грызущая совесть.

— У нас маги — изгои. И я, как можно догадаться, изгой. Забавно, да?

Каролина изо всех сил стиснула зубы. Прошло несколько секунд борьбы с собой, прежде чем она затараторила шёпотом:

— Знаете, я просто не могу. Это для меня… подлость. Меня как будто предали. Вы ни в чём не виноваты, Чарли.

Побитая собака.

Зажить — заживёт, но хромота останется на всю жизнь.

— Я не собирался вас подставлять. Это на случай, если вы думаете, будто я взял вас в заложницы… а может, и в наложницы!

— Тогда я просто перерезала бы вам горло и скрылась бы от полиции. Стала бы я оставаться на ночь у незнакомца беззащитной? А вот вы — как вы впустили меня? Как поверили мне?

— Судьбой велено знать слишком много. Белым воронам нужно объединяться, чтобы как-то противостоять своре чёрных.

Каролина выгнула бровь.

— Сравнения тут такие, что ли?

— Я люблю сравнения.

— Наверное, оттого вы и белая ворона. Ваши речи никому не ясны.

Опять укол. Чарли издал тихий смешок и запрокинул голову.

— Как скажете: видел во снах. И голос в голове твердил — придёт дикарка из иного измерения. И не будет знать языка.

— Дикарка?

— В восемнадцать я ещё не слишком разбирался с понятиями. В конце концов, у нас не принято ходить с кинжалами на поясе.

— А что у вас принято?

Тот устало вздохнул:

— Вовремя засыпать. Ради Кришны, Будды или любого божества вашего родного мира, закройте дверь и возвращайтесь в квартиру.

Её передёрнуло.

— Вы добры ко мне, но долго так не получится. А что я до сих пор тут, так всё потому, что дома тоже лишняя. Здесь даже лучше, в самом-то деле. Но вы терпите. Да, вы терпите. Вы добрый. А ещё вы просто нашли другого изгоя и думаете, что у нас получится подружиться.

Сонливость подтачивала его волю, а следом и чувство такта. Облизнув высохшие губы, Чарли сказал:

— Вам нужно успокоиться. Пойдёмте, я расстелю вам на кухне. Место маленькое, но уместиться можно.

Каролина медленно обернулась.

— Я не хотела задевать вас… Простите.

Чарли вовсю тёр глаза. Ещё немного, и он свалился бы прямо на пороге.

— Ну так войдите уже обратно, ради всего святого!

Распластавшись по матрасу, она проронила:

— Если мне суждено умереть от ваших рук, то вы хотя бы пытались делать вид, что вам не всё равно. — Глаза её были по-страшному пусты. Что за отчаянье ей овладело, что она не боялась самой смерти?

— Белым воронам…

— … нужны союзники, — подхватила Каролина.

— И убивать их глупо. Спите. Вы измучились, — опасаясь ещё одного разговора, он поспешил уйти. Вежливость пригодится к утру, когда будут силы улыбаться.

Поутру его разбудил далёкий лязгающий шум: Каролина проснулась с восходом солнца и стала исследовать кухню. Спасая гостью от техники, а может, и наоборот, Чарли обрёк себя на множество часов въедливого допроса. Он учил Каролину готовить, обращаться с техникой, читать по-итальянски, соблюдать правила дорожного движения, словам вежливости.

Она рассказывала про себя, отца, сестру, ученика-преемника. Говорила так много, что не смолчал и он: про то, как одной ночью увидел погибшую маму у собственной кровати в темноте; как пугал сверстников предсказаниями, и отец решил перевести сына на домашнее обучение… пока Чарли случайно не проболтался о том, что учительница умрёт в пятьдесят четыре от рака. Ей на момент предсказания было пятьдесят три. Вторая стадия, как выяснилось спустя месяц на обследовании. Школьную программу он так и не закончил, начав работать продавцом и обучаясь самостоятельно.

Сначала хотелось гулять, говорить, смеяться. Потом хотелось прикоснуться — осторожно, не без потаённого, грызущего страха, что одёрнет. Но она привыкла быть первой. Первая и обхватила Чарли, впившись в губы. А когда оторвалась, то вцепилась в его запястья и требовала ответить, взаимно ли чувство.

Воспитание принцессы удалось на славу: материнство сделало её мягче, заботы по дому — смиреннее, мир без даров — роднее. Прошло семнадцать с половиной лет, они встали на ноги, купили дом, вырастили их милого Максвелла, но доверять знакам судьбы она всё-таки не научилась.

Чарли поднял глаза на стенку, глядя словно сквозь неё. На вещь в соседней комнате, которую он невзлюбил с первого взгляда. Как-то раз, рассматривая синее мерцание у себя на ладонях, он перевёл на Каролину пристальный взгляд:

— Этим ожерельем обладала очень тёмная женщина. Возможно, сумасшедшая.

Каролина подняла брови.

— Кадентия? Прапрапрапрапрабабка, — и усмехнулась, поняв, что запуталась в количестве «пра». — Мне говорили, я похожа на неё, как сестра-близнец. Если тебя что-то тревожит, положу в шкатулку и не буду надевать. Это просто память.

Послушаться мужа для Каролины означало бы уничтожить ожерелье. Не сдать в ломбард или выставлять на продажу — Чарли и это запретил.

Только уничтожить.

В четырнадцать лет Каролина имела такие намерения — однако потом хранить ожерелье у себя стало делом принципа.

О вещице забыли на долгие годы. Воскресила память пятилетняя Нелли, любопытная до содержимого шкафов всех членов семьи. Чарли застал младшую племянницу жены, окружённую перевёрнутыми деревянными коробками, золотом, серебром, топазами, изумрудами, агатами — и с причудливым сапфировым изделием на шее. Нелли приподняла его обеими руками, с восхищенным визгом рассматривая мерцание граней в свете люстры.

Синие сапфиры, синие, как ночь, глаза…

Она была достаточно взрослой и не заплакала от того, что развлечение у неё отобрали и положили повыше — на шкаф, под самый потолок.

Бережно уложив остальные шкатулки жены, Чарли обернулся. Нелли сидела на ковре и лениво ковыряла золотистые ворсинки.

— Там было много разных украшений, — начал он, подсев рядом и приобняв. — Интересно, почему ты выбрала именно синее?

— Я не знаю. Просто так.

Чарли болезненно поморщился, и она почувствовала, как дрогнули его руки.

— Оно какое-то вредное? От него можно заболеть?

«Да, малыш. Пожалуй, именно заболеть».

Это могла сделать Видия. Под строгим, бессловным послушанием она прятала своенравие. Пожелай она взглянуть на реликвию своей династии — взглянула бы, и ни Каролина, ни Чарли ничего бы для неё не значили. Обросшим вокруг неё непроглядным стенам позволительно. От них — ожидаемо.

Однако в шкаф полезла Нелли, Нелли его достала и с радостью примерила.

Крошку всегда любили больше. Она охотнее обнимала взрослых, чаще смеялась, быстрее бежала навстречу, когда они приходили домой с работы.

«Почему ты?»

Каролина в шутку звала мужа ипохондриком. Отличие одно: этот ипохондрик тревожился не за себя. Чарли несколько раз отправлялся на родину жены, видел магию, слушал истории о великих домах и их войнах, о героях и подлецах, о династии, которая установила в королевстве мир. Стелспатиумам судьбой велено или трагически умирать, или горько жить. А Каролина, родившаяся бездарной, оказалась самой счастливой.

Однажды он под недоверчивый взгляд Каролины залез на диван, с дивана на стол, а оттуда протянул руки в высокому шкафу, вытащив шкатулку.

— Бушует, — Чарли сдул пыль. — Зверствует.

Роптания жены он выдержал спокойно — сказывалась долголетняя практика медитаций. Не сводя глаз с закрытой шкатулки, Чарли переступил на диван, а с дивана на ковёр.

— Сейчас посмотришь. — И, откинув крышку, передал ей в руки.

— Ай, — вскрикнула Каролина и от неожиданности выронила его.

Чарли расплылся в улыбке.

— Горячо? Достать бы рубиновый кулон и проверить… раньше, ты говорила, он просто сохранял тёплую температуру. Как и ожерелье. Что, если раскалились оба предмета сразу?

Каролина вытащила шкатулку с кулоном и притронулась. Когда она одёрнула руку с болезненной гримасой, Чарли кивнул.

— Оно никогда не нагревалось. Светилось, но не жгло. Магических свойств в нём нет, только связь с Диадемой.

— Связь? — ухватился Чарли. — Ты рассказывала мне про диадему сестры.

— Откуда диадеме взяться на Земле?

— А вдруг к тебе пришли гости? С помощью Диадемы и вместе с ней.

— Может, это твои амулеты? Ты недавно приехал, накупил для своего магазина четыре коробки шкатулок да оберегов. Всё новое — кто знает, как взаимодействует вся эта магия? — Внезапно она закатила глаза. — Почему я даже в ином измерении нашла мага?

Чарли рассмеялся и опустил руку ей на плечо.

— Склонен считать это твоими кармическими недоработками. Кстати! — вспомнил он. — Ты говорила, рубин в амулете взят как раз из диадемы.

— Вот именно, — пробурчала Каролина. — Все эти годы амулет с рубином был при мне. И ничего!

— Если помнишь, на ожерелье я жаловался всегда, — Чарли наблюдал за тем, как она вскипает. Пятнадцать лет брака сделали это своеобразным развлечением.

— Пока нашему дому не угрожает попадание бомбы или ещё чего-нибудь, не вижу смысла. И не трогай его! Убери обратно. Никому оно ещё не мешало.

— Каролина, ты же знаешь…

— Нет! Нет, Чарли! Совсем нет, даже не думай!

Он остался стоять, сверля её недовольным взглядом.

И вот он, сидящий в комнате, отведённой для домашнего склада литературы, ожерелий, сувениров и благовоний, думал, как извернуться.

«Воспитывать принцесс нужно так, чтобы они об этом не догадывались».

На следующий день ожерелье из сапфиров перекочевало из шкатулки на шкафу в холщовую сумку, которую он надел через плечо.

Набрав на мобильнике нужный номер, Чарли зажал его между плечом и ухом и толкнул входную дверь.

— Линетта?..

***

Сидя в зале и почитывая газету, Джозеф изредка бросал взгляды на закрытую дверь. Линетта наливала гостю чай. На его вопрос, с какой целью Чарльз нанёс визит, жена развела руками. Отметила лишь, что голос звучал обеспокоенно и нервно.

Четыре месяца назад Чарли уже приходил вместе с Каролиной и торжественно объявил: мальчик. Через три недели это подтвердилось в больнице. Джозеф Колд не умел проявлять радость открыто, но букет хризантем Линетте всё же подарил. А потом платье — попросил коллегу с работы помочь с выбором. Затем билеты на лодку по каналу Навильо-Гранде. Супруги впервые за долгое время шагали по обдуваемым тёплым ветром улицам, не обременённые заботами. Он медленно проводил по животу кончиками пальцев, ощущая неловкость и нарастающее оцепенение.

Разбивать носы, выворачивать руки, упражняться в выпадах в фехтовании, делать подсечки, целиться из лука или ружья, переодеваться за сорок секунд, осваивать боевые приёмы самбо, тренировать выносливость голодом и жаждой…

… только не гладить живот беременной женщины. Это было выше его сил.

Супруге недоставало его нежности. Как, стало быть, и дочерям. Наверное, обеим — хотя за Джессамину он волновался меньше. Двойняшки с первых месяцев жизни вселили в родителей чувство их неизбежной разности. Ведомая предрассудками о наследовании дара и характера, Линетта присматривалась к младшей — с теми же золотисто-рыжими волосами, с теми же едва видными веснушками на щеках. С младшей и разговаривала, держа её руку с кисточкой над белым листом и ведя линию, как правильно; с ней читала сказки. Джессамина, в свою очередь, сказки не любила и куда охотнее шла за деревянными игрушками, чтобы с визгом радости их швырять. Потом снова поднимать и снова швырять. В стены, двери, стёкла, в маму, в папу, в гостей, сбивая вазы, фрукты, другие игрушки, маленькие картины на стенах. Чтобы заходившийся смехом Джозеф валил её на пол и начал щекотать, а затем рычать, как настоящий хищник. Ни Линетта, ни Мия их веселья не разделяли, глядя с недоумением, затем сворачивали в детскую — их ждут ещё две стопки непрочитанных сказок, а ещё гербарии, рисунки и недошитые платья для кукол.

Когда дочерей приобщали к мальчишеским играм вроде пинания мяча для попадания в ворота противника, лазанью по турникам, Линетта не перечила, но чинно стояла рядом. А уж когда маленькая Мия разражалась рыданиями, мать испытывала несвойственную ей ярость. В один вечер после фильма ужасов ужином пришлось не наслаждаться, а давиться. После спора вкуса еды никто не чувствовал.

— Джессамина у тебя не единственная дочь, — звенел голос жены, пока Джозеф сидел вразвалку на стуле и притворялся глухим. — Если бы я не пришла, ты бы так и оставил Мию плачущей?

Они смотрели не обременённый смыслом фильм со склизкими и рычащими чудовищами. Отец и старшая дочь сидели в обнимку, посмеиваясь, а младшая прижималась к краю дивана, пока в страхе не побежала к маме.

— То, что она неженка, только на твоей совести.

Линетта качала головой, помня о простой истине: он всегда хотел сына и дочерей принимал за мальчиков.

— Не требуй с неё своих повадок.

— А ещё, может, не дышать на неё?

Джозеф перевёл глаза на всхлипывающую Мию и выгнул бровь.

Драться, ломать кости, осваивать джигитовку, свежевать зверей…

… только не успокаивать ребёнка. Выше его сил.

— Не только ужасов — она и тебя уже боится.

— И правильно, — вырвалось первое, что он подумал. «Правильно». Для послушания нужно уважение, а для уважения нужен страх.

Вместе с Мией на руках Линетта вышла из кухни, то ли шумно дыша, то ли всхлипывая — он не понял. И любопытствовать не стал.

Одна Джессамина стояла в дверях кухни, хлопая глазами.

— Почему они постоянно плачут? — о, не слышал и не услышал бы он в тот миг музыки слаще, чем этот вопрос. Джессамина подошла к столу, ловко запрыгнула на стул рядом с папой.

— А пойди их пойми… — тихо обронил он.

Джессамина нахмурила брови и скривилась.

— Они просто плаксы, пап.

Джозеф медленно склонил голову набок и ухмыльнулся.

— Да.

Что-то случилось. Что-то совершенно точно случилось, раз он, минуту назад угрюмый и озлобленный, ласково потрепал её по голове, затем встал со стула, поднял её за подмышки, прижал к лицу и поцеловал.

Она заливисто рассмеялась, заморгала и с завидной для ребёнка убедительностью произнесла:

— Ты хороший, пап, — вкрадчивый шёпот. До боли доверительный, с таким не поспоришь.

Когда Джозеф, довольный, как мальчик, спустил её на пол, то предложил купить мороженое. Башенки грязной посуды, поблёскивающие этикетки и острые, впивающиеся в локти крошки они убирать не стали — плаксы, как истинные хозяйки и хранительницы очага, справятся лучше них.

Тогда-то Джессамина и стала союзницей. А с Мией срочно требовалось что-то делать. Предоставь её Линетте, та, чего доброго, засунет их младшую дочь под стеклянный колпак, будет кормить с ложки и приводить гостей любоваться на очаровательное подобие ребёнка. Жаль только, сама Мия не стремилась на свободу. На спортивной площадке она хваталась за турники слабыми ручонками и наскоро слезала, жалуясь на потёртую кожу, первая останавливалась в беге из-за одышки, отскакивала от мяча.

Шли годы, и то, что в детстве казалось умилительным, в юности откликалось неприятностями. Шумная Джессамина не всегда вспоминала об этикете, в то время как Мия впитала его с материнским молоком. Выросла она в хозяюшку, готовила на праздники торты и пироги, мастерила, а на папин тридцать пятый день рождения сшила рубашку. Сдержанного, но тёплого бежевого цвета, с узором-каймой на карманах, манжетах и воротнике — ручная работа. Когда он приподнял её за плечи, чтобы разглядеть внимательнее, то подумал — жаль, полицейские носят форму.

И наконец — что, если она нашла жениха?

Джозеф задался целью навестить Даль в скором времени.

А пока… Чарльз Спациани. С Линеттой они говорили недолго. Джозеф выглянул поверх газеты и увидел гостя в дверях зала. С их первой встречи будто не изменившийся: с «клыкастым» талисманом на шее, с тонкими запястьями и длинными пальцами, в очередной расписной тунике горячо любимого им безразмерного покроя и мешковатых холщовых брюках.

— Да, — Джозеф медленно отложил газету, и Чарльз медленно, почти степенно присел. — Слушаю.

— Надеюсь, не отниму много времени. — Он полез в сумку, а когда запустил руку, то болезненно поморщился. — Ты наверняка знаешь об одной драгоценности моей супруги, неком Сапфировом ожерелье?

— Да. Ожерелье Кадентии, которое якобы связано с диадемой из рубинов… Диадему, кстати говоря, украли диверсанты Тандема.

— Неужели Каролина не понимает, что раз она перемещается с одним рубином, то и другим желающим легко сунуться сюда с целой диадемой? — Чарли нахмурился. — Кто знает, сколько в ней таких рубинов.

Джозефа передёрнуло.

— Серые? Они тут?

Чарльз сидел, не шевелясь.

— Это и хочется понять. Могут, как вы, покорять новые горизонты. Если я понимаю правильно, из-за вражды они развиты чуть хуже, чем могли бы, общаясь с вами. И теперь подыскивают изобретения из иного мира, чтобы использовать в быту, а может, на войне. А теперь, — он вытащил из сумки мерцающую вещицу из сапфиров, — подержи.

Джозеф протянул руку.

— Вот дьявол!

Он с ненавистью взглянул на змеящееся по дивану ожерелье, будто само по себе соскользнувшее с пальцев.

— Над огнем держал, что ли?

— Моя сумка похожа на плиту? Каролина утверждает, что вблизи обе драгоценности начинают светиться. А здесь свечения нет, но и нагревание не спадает. Даже клал в морозильник на полчаса… разморозил курицу. А ожерелье всё горит.

Сбитому с толку Джозефу оставалось только верить на слово.

— Чертовщина. Мир другой, от даров ничего не осталось. Но что, если… — он склонил голову набок, — свойства предметов могут проявляться другим способом? Если не свечением, то нагреванием. Почему бы и нет?

Глаза у Чарли загорелись надеждой.

— Для этого я, по правде сказать, и пришёл.

Джозеф вдруг посмотрел на него так, будто вот-вот расхохочется.

— Так-так, я правильно понял — Каролина послала твои предложения куда подальше?

Отвечать Чарли не стал.

— Всё ясно. Мне ли не знать, какая твоя жена дуби… принципиальная женщина. Помню даже, как ты её уговаривал уничтожить ожерелье, а она упиралась. Одна польза: ракшасов засекли. А что они здесь… добра не жди.

Если раньше Чарли смутно чувствовал, что он в тупике, теперь он знал это наверняка.

— Просить тебя навести справки о лицах, которых нет и не может быть в базе данных полиции, идея бредовая.

— Разве база данных в твоей голове хуже? Думал, ты знаешь дату моей смерти.

— Тебе ещё нескоро, — вяло отмахнулся Чарли. — Лучше бы вместо этого я знал, где сейчас диадема. Рассчитывать теперь на одно ожерелье.

Джозеф ухмыльнулся.

— Собрался искать в городе населением в больше миллиона человек непонятно кого, непонятно в каком количестве, непонятно с какими целями? Колесить по улицам и проверять, на сколько градусов ожерелье стало горячее?

— Нет, конечно же.

Некоторое время они молчали.

— Возьми карту города, — предложил Джозеф, — масштаб поменьше, обзор побольше. Изучишь карту, может, что почувствуешь, или твои атрибуты укажут. Что у тебя там, маятники?.. Ничего не обещаю, но попытаться можно. Начать хотя бы приблизительно, с районов.

Когда Чарли уже стоял на пороге дома, он сказал:

— Если получится… конечно, шанс один из ста, но на всякий случай скажу. Если они не дураки, то так же, как и ты, могут распознать ожерелье. По диадеме. Допустим, они и впрямь тут вместе с ней, и тогда я более чем уверен — она накаляется не меньше. Запомни вот что: они не станут церемониться. Почувствуй они неладное, сразу применят меры. Здешний закон им не страшен - в любой момент переместятся обратно, и концов не сыщешь. Не дай им зайти за спину. Следи за их руками: мелкие ножи — их конёк. Звонишь сразу, как только начнёшь что-то подозревать.

***

— Он дурак, — припечатал Питер, оглядывая тянущиеся по рынку повозки.

— Может, просто надеется на лучшее? — ответила Нелли. — Время сложное, но сам подумай — когда ещё?

Оба облачились в лучшее средство маскировки: рабочие комбинезоны. Ни в чём не было бы удобнее расхаживать по рядам с лавками и не слышать лебезения рабочих.

— Ты обещал рассказать, что нужно.

После они, кивнув друг другу, разошлись. Нелли решительно сокращала расстояние от второго ряда с едой до ближайшего нужного павильона.

— Здравствуйте! Не подскажете, где поблизости птичник? — Нелли легонько потеребила за плечо какого-то старого продавца. — С лебедями чтобы.

— Да где ж тебе лебедей взять, девочка? — удивился он. — На рынке их не держат.

— А как же обряды? Я своими глазами как-то раз видела!

Старик задумался.

— Пристроилась тут неподалёку баба одна. Птичник у неё богатый, огромный такой, что, может, и лебеди найдутся, кто ж её знает. Проходишь до конца ряда, потом направо и до самой улицы.

Поблагодарив его, Нелли умчалась.

На углу располагалась пара-тройка ларьков, будто нарочно отделившихся от рынка. Птичник и был самым большим из них. От вольеры к вольере перебегала уже немолодая светловолосая женщина. Впрочем, руки её были белы, нежны и тонки — такие ли управляются с хозяйством?

— Здравствуйте. Лебеди есть? — Нелли приподнялась на носки, осматривая глубины птичника. — Чёрный и белый.

— Будут. Повозка есть? Как клетку повезёте?

Этого Нелли и Питер не предусмотрели. Неловко ухмыльнувшись, она отмахнулась:

— Может, у вас найдётся?

Разведя руками, женщина ушла вглубь и открыла вольеру. Нелли тем временем вернулась на рынок и быстро подыскала достаточную по ширине повозку, отдав медяк.

— Им бы клетку побольше, в метр длиной, но такой нет, — озадаченно сказала женщина. — Но эта тоже ничего. Помещаются. Может, если прутья не давят, просто быстрее перенести?

— Как скажете, — кивнула Нелли.

Весело посвистывая, она укатила повозку с тяжёлой клеткой вверх по улице. Приземистые, распухшие вширь дома и сараи по бокам, лишь изредка проползёт телега с конём — не самое густонаселённое местечко. Зато тихо, что особенно радовало после криков на рынке.

— Скоро выпущу, птички, осталось совсем чуть-чуть, — успокаивала она птиц.

«Питер обещал достать мешок и шкатулку. И браслет… — раздумывала она, — как бы ничего не забыл. Потом… о, Мия! Согласись, ради Высших!»

Подруга помнила, как однажды встретила Мию, румянец у которой был отнюдь не от стоящего на улице мороза. А перед морозом тем шёл проливной дождь, под которым Курт догнал её и уверился наконец во взаимности.

Нелли катила повозку без посторонней помощи, и свернула за нужный угол по привычке. Она думала о Мие, о Курте, о том, чтобы всё прошло без запинок и досадных ошибок, пока не поняла, что готова кричать от тупой, но сильной боли в предплечье. Тихонько рыкнув, она подняла глаза и с изумлением поняла: её ударил лебедь. Просунув крыло через прутья тесной клетки, белая самка пыталась вырваться из тесной, почти душной для неё клетки. И упрекнуть её за это нельзя, поняла Нелли, хоть удар был удивительно сильный.

— Тихо, тихо, — упрашивала она её, — я уже скоро, совсем скоро! Я знаю, тебе больно. Чем быстрее успокоишься, тем быстрее дойдём. Ну же, ну успокойся! Я тебе куплю любой, самый вкусный корм.

Нелли опустила ручки повозки и стала кружить у клетки, чувствуя вину перед птицами. Хотелось устроить всё красиво, наилучшим образом, с символами и старинными традициями, а что выходит в итоге? Взбесившихся животных всегда тяжелее заговаривать. Самка взбунтовалась так, что стала пугать миролюбивого чёрного самца. Слишком поздно Нелли осознала крупный недостаток выбранной ею повозки: у неё не было бортиков. Вдвоём, размахивая огромными сильными крыльями, птицы круто раскачали отнюдь не лёгкую клетку, пододвигая её к краю плоской повозки.

— А-а! Хватит, дурачьё! Чтоб вас! А-а-а! Ух! Сами же свалитесь!

По-прежнему нарезая у повозки круги, Нелли медленно впадала в панику. Никогда она не думала, что будет бояться лебедей. Она уже испытала на себе силу безобидного, на первый взгляд, лебединого крыла, и побаивалась бездумно подходить ближе. В Ополчении учили заговаривать животных, убивать их и подчинять своей воле насильно, но только не обращаться с ними мирно. Во всяком случае, не с лебедями.

— А-а! — взвизгнула Нелли, когда приблизилась к клетке и белая её укусила. Не столько от боли, сколько от неожиданности. Прижав руку к себе, она вскрикнула: — Монстры вы, а не лебеди!

— Да что ты с птицами делаешь, дурила? — прогрохотал кто-то за её спиной. Нелли обернулась и увидела светловолосого молодого человека, как две капли воды похожего на хозяйку птичника — должно быть, её сын. — Они же свалятся! Кто такую повозку взял? А? А заговор?

От растерянности Нелли забыла, что полгода носит титул Её Высочества, и сжалась.

— За… заговор… есть! Ну, чтобы они… чтобы они принесли… — будь язык тройным, он заплёлся бы в косичку.

Незнакомец смерил её испепеляющим взглядом.

— А что повозка должна с бортиками быть? Если вы думаете, что лебеди снесут такие издевательства, вы плохо знаете лебедей, — и быстро произнёс какой-то короткий заговор в две строчки на древнем языке, затем прикоснулся к шее самки. — Ну, ну, тише, Дилла, должен же я втолковать этой кастрюле, как с тобой обращаться.

Нелли могла избрать кратчайший путь: рассказать, с кем этот нахал имеет дело, и продемонстрировать василисковый свет. Из раза в раз хищное выражение лица сменялось на раболепное — продавцы, почтальоны, конюхи, слуги и уборщики делались до тошноты любезными. Наблюдения привели её к отчаянью: что она значит сама по себе? И даже если сухого остатка мало, она пообещала себе не пользоваться лёгкими средствами. Пусть нахалы продолжат нахальничать, а она тем временем дорастёт до собственного титула.

— Как у вас получилось? — спросила она.

— Заговоры это не только словечки. Это ещё и чувство. Это любовь к животным, если вдруг вы принимали их за дурачьё. А почему клетка мелкая? Понимаю, чего Дилла так взбесилась.

— Вы ведь сын хозяйки птичника на углу?

Он обернулся и похлопал ресницами.

— А кастрюлька-то догадлива! — не без яда ответил он. — Хотя, не спорю, кастрюлька вы аппетитная…

Улыбка сластолюбца ей не понравилась. Минуту назад он был готов разорвать её в клочья, а теперь бесстыдно разглядывал то, что могло бы зваться глубоким вырезом, не будь её рубашка застёгнута под самым горлом. Но когда рубашка была помехой?

Он подошёл и сам покатил повозку, попутно успокаивая лебедей. Нелли заметила, что катит повозку он быстрее и управляется с ней легче, чем она, а худоба его рук не умаляет сил мускулов.

— Так-так-так, а что же всё-таки с клеткой?

— Не нашлось побольше.

— Понятно. А всё потому, что лебедей у нас никто обычно не просит. Вот и клетку мы не предусмотрели. Даже сказал маме как-то, зачем вообще лебедей с фермы уносить? Хотели продать. Да что там продать, убить и зажарить, — он вздохнул. — После нападения Тандема нам все амбары сожгли, и поля тоже, даже загоны поджечь пытались. Обеднели мы разом. Вот и перебрались мать с отцом в центр, продают всё, что дохода не несёт. Ну и вот — лебёдушки, — он показал на них. — Я их птенцами знал, меня они и без заговоров послушаются. А тут… на мясо.

— Так ваша мать — не рабочая?

— Мы фермеры. Отец наш управляющий. А вы кто? Я вот Нетт. В детстве меня звали бесёнок Нетт.

— Только в детстве? — улыбнулась Нелли.

— Обижаете! Я, моя дорогая фиалка, уже взрослый и вполне состоявшийся бес.

— Фиалка? — Нелли выгнула бровь.

— Из-за тёмных волос. Темноволосых дам я зову фиалками, за неимением другого красивого цветка с тёмными лепестками, рыжих — розами.

— А блондинок, стало быть, ромашками… — домыслила она.

Нетт поморщил маленький аккуратный нос.

— Блондинок не люблю.

— Не хотите, чтобы чья-то золотая шевелюра затмила вашу?

Он растянул по лицу хитро-ласковую улыбку сластолюбца и бережно, не позволяя себе переусердствовать, взбил светлые пряди.

— Вам нравится?

— Если не будете подправлять её с такой любовью, я, возможно, не ослепну.

Нетт рассмеялся.

— … иначе вам и только вам придётся отвечать за зрение Кронпринцессы Корнелии Стелспатиум.

Несколько секунд Нетт смотрел на неё и моргал, осознавая — лжец не смог бы представиться так уверенно. А ещё словно невзначай поднять руку и зажечь её настоящим василисковым светом.

— О! Вот и мне попалась та самая принцесса, что переодевается в одежду рабочих и может встретиться где угодно.

— Это так.

— Выносливости вам недостаёт!

Нелли разинула рот. Что-то пошло не по чётко выверенному сценарию.

— Выносливости?

— Конечно. Выждали якобы нужного момента, чтобы поймать меня на столь свойственном мне нахальстве, а затем сразить наповал. Играли со мной, как играли со многими до меня изо дня в день, мелочно, потешаясь осознанием собственного могущества даже в сущих пустяках. Вот было бы забавно, не узнай я, кто вы такая! Но вы сдались — и вся красота минуты пропала. А теперь вы, стало быть, требуете, чтобы я немедленно вытянулся перед вами струной и стал дрожащим голосом вымаливать прощения. Я знаю, принцесса. Я знаю.

И Нелли поняла, что он положил её на лопатки.

— И раз уж речь зашла о полных именах, то моё — Лионетт. И с Нетта меня стали называть Лио. А ведь если поразмыслить, выходит, я такой же гнусный хитрец, как и вы.

Нелли кивнула, будучи мрачнее тучи. Они почти прикатили повозку к холму, когда Лио спросил:

— Кому вы собираетесь устроить помолвку?

Он сразу понял, что задумала Нелли, когда увидел в клетке двух лебедей разного цвета.

— Подруге. Жених не знал, как лучше, вот я и придумала.

Немного подумав, Лио спросил:

— Торжество спустя месяц с лишним после разгрома? От безысходности-то? Понимаю.

Нелли вздохнула, как вздыхала очень редко.

— Да. Теперь выпускать их и…

Задумчивость Лио мгновенно сменилась на гнев.

— И всё-таки, Ваше Высочество, «кастрюлю» назад не возьму, — он покачал головой. — Браслет!

Нелли похолодела.

— Мамочки!

— Кастрюлечки! — скорчил он гримасу.

— Питер знает… я говорила ему!

— А то, что браслет сдвоенный, вы знали?

— Знала, но… — Нелли вдруг стало так стыдно, что она не могла даже защищаться. — Лебеди… а Пит…

— Теперь вам придётся искать либо сдвоенный браслет, либо вашего Питера.

— Нет-нет, я вспомнила, Пит мне сказал, что достанет одну половину. О-о! Какая же я… кастрюля! — В её возгласе было столько отчаянья, что Лио не смог поглумиться снова. — Пит говорил, чтобы я взяла сперва браслет, а потом лебедей…

Прошло полчаса стояния под ярким дневным солнцем, прежде чем Лио вернулся с миловидным металлическим браслетом с цветочной резьбой, обменяв на него пару её медяков.

— Спасибо! И ещё так быстро! О Высшие! — Нелли радовалась, как маленькая девочка.

Лио рассмеялся.

— Я посторожу клетку, а вы поднимитесь на холм.

Отворив дверцу, Нелли заранее отпрыгнула в сторону. Страшно ей не было, больше смешно. Решительно настроенная самка вылетела первой, взмыв в воздух, шумя огромными белоснежными крыльями. Следом вылетел и самец. Завороженная их плавным полётом, Нелли стала взбираться на холм с домишками, среди которых был и её собственный. Шлёпая сапогами по прошлогодней траве, она то и дело поднимала глаза.

— Что это?

— Курт? — они условились прийти в три часа дня, и он, должно быть, заждался, сидя на мелком плоском камне и скучая.

Названный не откликнулся — только смотрел, сидя на корточках, и разевал рот от изумления.

— Что это? — повторил он.

— Что-что, лебеди! Смотри, какую красоту творят. Говорят, это очень старый и редкий обычай. Лебедь — символ верности, в старину верили, что брак будет счастливым. — Вдруг Нелли взяла товарища за плечо. — Поднимайся. Пойдём. — Вместе они забрались чуть повыше и спрятались за раскидистым деревом, росшим прямо на склоне. — Главное сейчас — видеть дом. А теперь смотри! — Нелли задорно расхохоталась и начала шептать под нос заговор на подчинение своей воле птиц, который учила два дня.

— Высшие… — прошептал Курт, вперив круглые от изумление глаза на обоих лебедей, стремглав полетевших к двери одного из домов и начавших аккуратно, в ритме какой-то мелодии стукать дверь клювами.

Открывшая дверь Мия замерла на пороге: два лебедя, стучавшие к ней, вдруг снова взмыли в небо, мелькая белым и чёрным пятном на безоблачном лазурном полотне. Прильнув друг к другу, они разлетелись.

Чёрный лебедь, в клюве у которого был браслет, вдруг бросил его белой самке. Украшение, замерцав в воздухе жемчужным свечением, описало правильный полукруг, прежде чем белая самка его подхватила. Затем, покружив в воздухе ещё немного, бросила браслет самой Мии. Та поняла это слишком поздно, но всё-таки поняла — и кинулась ловить.

Ошибившись на долю секунды, Мия не ухватила браслет, и тот упал на похужшую траву.

— Что это такое? — громко спрашивала она, смеясь и озираясь по сторонам. Но холм был пуст — по крайней мере, так ей казалось. — Что это всё значит?

— Теперь нужно дождаться Пита. А я спущусь-ка с лебедями. — Встав с корточек, Нелли снова прошептала заговор, и лебеди подлетели к ней и опустились на землю. По-прежнему опасаясь белой, Нелли протянула руку к чёрному и погладила по мягкой перистой шее. — Красавец!

— Эй! Ну что вы тут? — прервал их Питер, поднявшийся на холм с мешком.

В мешке, сшитым из цветных лоскутков, была резная коробка, что распахивалась, открывая вид на причудливые карамельные изделия. Среди вороха этих изделий следовало найти небольшой бархатный чехол с лентой-перевязкой с ещё одной, совсем уж крохотной коробкой внутри. Затем открыть её и вытащить причудливое ювелирное изделие — вторую половину брачного браслета. Обе части имели замок, который соединял один и другой.

Питер потратил весь день и избороздил половину Дали, чтобы собрать всё нужное.

Бледный от неожиданности, Курт безуспешно пытался ответить.

— Иди уже, герой-любовник, — усмехнулся Питер.

— Сколько это всё стоит? — бормотал Курт, раскрывая одну коробку за другой и приходя во всё больший ужас. — Лебеди, теперь это…

— Подарок, — оборвала Нелли.

Тот принял лоскутной мешок, счастливо улыбнулся и стал карабкаться вверх по холму. Мия встретила его, бледная, как мел.

Нелли смотрела, как вместе они входят к ней в дом. Задача помощников была окончена, но…

— Нет. Их нельзя оставлять без присмотра, — она стала подниматься. — Кто знает, что Мия сейчас вытворит? — затем пригнулась и тихо скользнула к окну. Цокнув, Питер последовал за ней и пристроился рядом.

Слышно через стену было плохо, особенно при лёгком завывании ветра снаружи. Но тяжёлые шаги Курта они не могли не различить. Как и его басистый голос, в тот момент больше похожий на бормотание. Внутри дома происходило маленькое таинство, которое не допускало свидетелей из-за плотных белых занавесок. Нелли скукожилась от волнения, то и дело ухмыляясь. Питер одёргивал её с вопросом, почему она трясётся, пока не понял, что это доставляет ей какое-то дикое, непостижимое для него удовольствие. То и дело приподнимаясь на корточках и глядя сквозь занавес, Нелли щурила глаза, затем фырчала и опускалась обратно. Это повторилось три или четыре раза, пока они не услышали заветный вопрос.

Всё вмиг стихло. Даже ветер, проявив такт, усмирил вой и дал подслушивающим истомиться звонким, пронзительным молчанием. Нелли смотрела на занавес, покусывая губу.

— Почему она молчит? Почему?

Питер закатил глаза.

— Вы, дорогие дамы, то хотите, то не хотите, то снова хотите.

Нелли легонько шлёпнула его по макушке, затем снова уставилась на непроницаемую ширму с таким испытующим взглядом, будто она станет прозрачнее.

Питер думал, что делать дальше. Оттащить Нелли от окна — задача не из простых, а заставить Мию ответить положительно — и того сложнее. Сколько она будет думать, выходить за него замуж или ещё немного потянуть? Из мыслей его вывел звонкий голос наречённой:

— Подсказка, Мия: нужно сначала ахнуть, как изнеженная барышня, а потом сказать «да». Ну ладно, можно не ахать.

— Пожалуйста, — закивал Питер. — Зря мы всё утро бегали? Чтобы ты отказала?

— Вот именно, — поддержала Нелли. — Не подставляй нас!

В окне, отодвинув занавеску, показалась Мия:

— Спасибо, что заземляете нас в столь высокопарный миг.

— Мы старались, — закивала Нелли.

Отодвинув занавеску ещё выше и дальше, в окне появился Курт. Вместе с Мией они показали соединённые руки — браслеты красовались на мощном мужском и хрупком девичьем запястьях, скрепленные в единое целое причудливым замочком.

— Слава лебедям, — выдохнула Нелли, стерев пот со лба.

Глава 32. Серые лица

Это было седьмое путешествие за год.

Больше всего им хотелось проклинать Комиандра, пусть они делали это уже раз пятнадцать. Пятнадцать — только за последнее путешествие, не считая остальных, проведённых среди пыльных улиц, шума невероятных изобретений, названия которым дать не могли, сплошь застеклённых зданий, тянущихся до самих небес. Казалось, проклятья, опущенные на седую голову предводителя, должны были давно проломить в ней череп…

… а может, уже проломили? Цеммен, Кель и Аэлос не ведали об его здоровье. Зато ведали много о новом мире. Даров тут не существовало, как и расы серокожих. Это принесло им радостное открытие: человеческий облик продержится, пока ракшасы не вернутся на родину. Идеальное условие для отнюдь не идеального задания.

Не разведка, а самое настоящее исследование. Что за изобретения? Как появляется свет, если не с масляной лампой? И язык — самая сложная часть их не то задания, не то эксперимента. Выручала отдалённая схожесть, основанная на корнях слов. Их отряд посылался сюда в течении года — с момента появления Красной Диадемы, ключа к иным мирам. Памятуя о кулоне Каролины с одним рубином, пытались отдирать от вещицы ещё, чтобы не рисковать изделием. Но, увы, те рубины уступали размерами и запасами магической энергии главному, самому крупному — тому, который Амелия однажды оторвала и заменила на обыкновенный.

Первое путешествие ещё долго снилось бы посланцам в кошмарах, не отправь их Комиандр во второе. После двух недель отдыха, предварительно устроив пытку тщательным допросом. Обо всём: как выглядят экипажи без лошадей, какова природа света и как хорошо они изучили улицы — хотя бы самые широкие; сильно ли разнятся языки и как много понятно в речи. Описывать пришлось всё, что видели: улицы расчерчены белой краской, а там, где ракшасы узнали родные взгляду мостовые, по рельсам шло подобие конки, только опять без лошадей. Лошадей не было нигде! Или редкие, бодро гарцующие по паркам и скверам больше для развлечения, чем для труда. Хорошо знакомые им здания с лепниной и колоннами, вычурные и помпезные, соседствовали со стеклянными «великанами» в несколько десятков этажей. А огней было не сосчитать — всех цветов радуги…

На Иерсии нет даров? Вздор! А если не дары, то магию там заменяет нечто более могущественное.

Судя по кварталам с обилием серого цвета, невзрачным домам, газонам, на которых бесстыдно размещались экипажи, беспорядочным надписям на стенах, они расположились у окраин. Там они отыскивали закоулки и пустыри, если повезёт — заброшенные здания. Иногда к ним заходили ночные гости с внешнего мира, пьяницы и дебоширы, от которых приходилось скрываться посреди ночи. С провиантом дело обстояло ещё печальнее: запасы солонины, галет и консервов не вечны. Воровать не решались: без того велик риск напороться на нарушение законов, о которых ракшасы не имели понятия.

Сапфировое ожерелье — вот цель их задания. Если верить теории Комиандра, вместе оба этих предмета источают силу, равную силе живого Стелспатиума. Сапфиры не заключали в себе магии, но подпитывали магию рубинов. Два ювелирных изделия могли решить исход войны…

— Теперь бы думать, как двух голубей на троих разделить, — весело проговорил ловкач Аэлос, шагая к палатке с пойманным ужином.

— Как достал? — спросил Кель, зазывая товарища к разведённому костру. Жёлтые язычки пламени рвались вверх, раззадоривая сонное ночное пространство.

— А… побродил по домишкам, на чердаки полез. Спящего достать много ума не надо. Говорят, голубятина нежная, сейчас мы и попробуем. Топай-ка сюда, Цем.

Сгорбившийся в стороне Цеммен даже не удостоил их взглядом. Сидя в тонкой рубашке и комбинезоне, он мёрз и, казалось, вовсе того не замечал.

— Задача облегчается в целых три раза — смешно, — криво ухмыльнулся он. — Да, люди Комиандра выудили сведения из пленных, да, узнали, что Джозеф Колд — полицейский, но и… что?

— Садись ты уже, — устало сказал Кель. — Весь вечер проторчал — спину не разогнул, всё думает да ворчит.

— Невозможность, поделённая на три, — продолжал Цеммен, ощущавший желание сплюнуть немного яда прежде, чем начать поглощать здоровую еду. — Это как ноль разделить на три, и выйдет всё тот же ноль. На Иерсии нам нужен один человек, а найти его можем благодаря двум другим. Хороша цель! Сколько улиц обошли, у скольких спрашивали? У нас в селе народа мало, все друг друга знают, а тут таращат глаза, будто идиоты какие. Да и язык знаем не лучше детей-пятилеток. Вернусь и швырну Диадему обратно ему в рожу!

— Кажется, третий голубь нам не нужен, — заключил Аэлос, ощипывая сегодняшних жертв.

— Мне не до еды, — согласился Цеммен и отвернулся, достав из рюкзака тонкий плащ. — Говорят, холод и голод помогают мозгу думать. Буду звереть до тех пор, пока не соображу.

— Сообразишь что? — вклинился Кель. — Мы знаем, что Колд полицейский, так в чём дело? Попасть бы в полицейский участок и расспросить о таком.

— И сказать: пришли его одномиряне и желают заиметь с его помощью кое-какие связи, — скорчил Цеммен гримасу.

— С чего ты думаешь, будто они станут допытываться? Мы бы пошли уже сегодня, не будь ты таким трусом.

Без того взвинченный, Цеммен взметнул руки.

— Но пришли мы не за Джозефом, а за его хорошей знакомой, искать которую могут разве что пришельцы из её родного мира — судя, конечно же, по узнаваемому акценту и косноязычию. Посланным из Дали вручили бы её адрес. Джозеф и не понадобился бы! И когда наш отважный полицейский почует подвох, он глаз с нас не спустит, а уж их оружие наверняка быстрее наших кинжалов. Нравится расклад?

— Есть идеи получше? Пойдём мы с Айлом да спросим, а ты за нами следом, притаишься. Если нас и схватят, то ты в безопасности — там и подоспеешь с Диадемой. Вместе вернёмся назад. Если есть бумага, подпишем документ о согласии на манёвр, — усмехнулся Кель. — Комиандр не сможет придраться.

Цеммен отвернулся, усилием воли подавив желание свернуть обоим шеи. Он, безусловно, осознавал, как их бесит. Только у кого они спрашивали, свернуть ли за угол, жаловались, что не удаётся говорить из-за плохого понимания языка? Не оставалось ничего, кроме как брать дело в свои руки. Прикасаясь к уху, якобы не расслышав, изображая неловкую улыбку при незнакомых словах, упрямо, вопреки правилам такта и приличия, повторяя свои вопросы — лучше поссориться с прохожим, но всё-таки вытрясти из него ответ. Думать приходилось за троих. Вначале он пугался, что на Иерсии, быть может, запрещено убивать голубей. Присматривался к дорогам, следя за каждым пересекающим белые полосы человеком. Наблюдая за мигающими на столбе огоньками, он изучил то, что звалось светофором. Палатку с провизией и вещами нельзя оставлять в одном месте: слишком велик риск потеряться и никогда больше её не найти. К тому же, люди странновато на эту палатку посматривали. А главное — где раздобыть карту?

Во второй раз он выпросил у Комиандра ценность, за которую на Иерсии можно получить деньги. В расход пошло серебро.

С трудом ракшасы разузнали о ближайшем ломбарде и шли, огибая углы, пересекая улицы по едва знакомым правилам… четыре часа. Так Цеммен вычислил, потому что посматривал на попадающиеся часы. Благо, цифрами сами ракшасы пользовались похожими. Ещё он понял, как огромно место, которое все зовут Милан. И глубоко, искренне ужаснулся.

Вскоре после обмена купили карту города, одежду и еду. Самый весёлый и беспечный из всей троицы, Аэлос как-то предложил:

— Пусть Комиандр идёт куда подальше. Диадема-то всё равно у нас, не достанет, — смеялся он, поедая колбасу прямо на ходу. — А что тут? Тут весело. И красиво. Огней, вон, сколько… И вообще, ракшасы — люди серые, второсортные. Мы, как повелось, всегда мечтали принять людской облик навечно.

— А ведь правда, — произнёс Кель, глядя на вечернее небо приятного розоватого цвета, — перетерпеть тут пару лет, освоиться… кажется, тут и впрямь живётся лучше.

— Без Комиандра где угодно живётся лучше, — прыснул Аэлос. — Цем, продай уже не серебро, а Диадему. И решено.

Тот резко обернулся, сверкнув чёрными глазами, а следующее мгновение оба потирали горящие от удара щёки.

Цеммену всегда говорили, что он сутулится. И вот, подбираясь годами к четвёртому десятку, заработав себе если не горб, то уж по меньшей мере кривую спину, он нашёл этому оправдание.

Он слишком много на себе несёт. Порой даже тогда, когда груз можно вольготно катить.

Был вечер. После яростного спора, обвинений в бессовестности, неверности и трусости, Цеммен схватился за сердце, а после убежал от палатки, скрывшись за лабиринтом домов. Вернулся за полночь, еле ввалился в палатку и проспал до утра.

Порой он думал — о чём донесёт Комиандру? О том, каким детям он приказал выполнить одно из опаснейших поручений? Перед лицом предводителя Кель и Аэлос такими не казались. Бойцы отважные, неглупые, показывавшие себя в нескольких сражениях, давшие присягу. Или он, Цем, виделся им не слишком влиятельным и опасным. А он и не был. Кто он? Бывший пахарь, что отличился во время нападения, когда с диким, не присущим ему гневом защищал амбары. По словам Комиандра, пользу он в итоге принёс большую, нежели бойцы на передовой. А потом Цеммен обнаружил себя возвысившимся помощником, что прилежно и иной раз почти бездумно выполняет приказы. Работать бы спокойно, мешки тащить — спина уже привыкшая — но Комиандр слишком высоко ценил исполнительность и верность. И сделал из рабочего командира, думая, что оказывает честь. А любимую верную кобылку пустил на мясо и тайком скормил ему же — чтобы оценил «прелестную конину».

Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, вторил Цеммен, но предать не мог. А эти два придурка не ненавидели, только предавать им было не в пример легче.

— Ну, или как мы говорили — по диадеме смотри, — вспомнился ему их недавний разговор.

После этих слов Келя Цеммен понял, что ещё не закатывал глаза так часто. И сделал это опять.

— Так и будем каждую секунду следить — горячее, холоднее? Есть у детей игра такая. Им вещь спрячешь — и пусть ищут по комнате.

— Вот! Вот оно! — воскликнул Аэлос, спрятав голубя за спину. — Найди еду! Ужин, Цем! Найди ужин! — Цеммен уже представлял, как однажды выбьет из этой улыбочки пару зубов. — Серьёзный папочка, ну же, поиграй! — и скорчил гримасу. Они с Келем рассмеялись.

Цеммен вспомнил этот разговор спустя пять или шесть дней, когда почувствовал жжение через рюкзак. Он не верил, что в тьму неизвестности прольётся свет, но…

— Диадема с ума сошла! — выпалил Аэлос, когда пощупал рюкзак.

— Кажется, да, — кивнул Цеммен, стаскивая с себя груз. — Я теперь и до коробки достать боюсь, как бы не обжёгся.

Они бродили по лабиринту улиц, мало помалу начав в них разбираться. День переступил порог вечера, сменив полуденную безлизну на рыжеватое золото, а затем на кармин. Экипажи один за другим неслись со скоростью, о которой лошади и не мечтали. Цеммен переводил товарищей через переходы, ведя за руки, точно двух детей. Иногда они забывали, кто из них боец, а кто бывший пахарь. И не были против.

В этот день, в этот час или эту минуту Цеммена охватило странное спокойствие, вызванное усталостью и бессилием что-либо изменить. Бесчисленные попытки сломали его надежду, веру, а затем и злость. Он смотрел на птиц в небе с лёгкой улыбкой, наблюдал за торопливым копошением улиц, понимая, что наконец-то не думает о задании. Это было смирение, срывающее с сердца любой, даже самый тяжёлый камень. Это было предзнаменование.

— Жжётся! — Кель подскочил прямо на дороге, закричав так громко, что обернулось несколько прохожих.

Они едва свернули на узкую немноголюдную улицу. Была его очередь нести рюкзак, и теперь самый молодой член команды кожей ощутил, как мучился самый старший.

— Сильно? — Цем обернулся.

— Нести не могу! — взвыл Кель.

— Ну так снимай и неси сбоку, за ручку.

Аэлос переводил взгляды с одного на другого и выдал сквозь зубы:

— А не начать ли нам снова искать, наконец, раз диадема скоро расплавится?

Спорить не могли: в какой-то момент Цем и правда испугался, что из-за неизвестного воздействия диадема расплавится прямо в ткани.

— Ищите, — простонал он.

Вызвался Аэлос, взлохматив длинные каштановые волосы, подхватив рюкзак и став подходить к каждому. Справлялся он, надо сказать, ловко и в некоторой мере изящно. Мог, когда хотел! Не то что Цем, нервно переминающийся с ноги на ногу при приближении любого человеческого существа в этом мире.

— Кажется, это оно! — радостно воскликнул Аэлос и показал на спину какого-то прохожего — одного из немногих на опустевшей и тихой улочке.

Цеммен и Кель стояли в двадцать шагах от предполагаемого хранителя сапфирового ожерелья.

— Ты уверен?

— Сейчас или никогда, — рявкнул Аэлос, шлёпнув старшего товарища по спине. — Если не сделаем, мы ночью вытащим из твоего рюкзака диадему, продадим её и навсегда останемся тут!

***

Ни шум изобретений, ни людские голоса, ни высота зданий не могли затмить этот вечер. Ярко-розовый, он маревом рассеивался по городу, садился на крыши, опасливо заглядывал в зашторенные окна, просачиваясь малиновыми лучами туда, где его не ждут.

Одинокий наблюдатель щурил глаза. Много-много лет назад он был тут. Путешествовал с другом и его женой, ходил по холмам, помогал устанавливать палатки, учил слова и выражения… и вновь он тут. Едва ли не на правах смертного, знающий меньше, чем о своём родном мире, и дивящийся, как сильно преобразился этот. В Дали всё двигалось медленнее. Даль неспешна, размеренна, дары словно удерживают умы от открытий. Ею люди платят за однообразие, ведь если они прорвутся вперёд, если прорвутся резко — опять, опять угроза!

Одинокий наблюдатель шагал размеренной походкой, выжидая.

Уверение Мии в том, что она обладает сапфировым ожерельем, было правдой лишь отчасти. Справившись с колебаниями, Мия приняла копию ожерелья, в то время как настоящее нёс в своей просторной сумке через плечо один крайне любопытный иномирянин.

Наблюдатель шёл к нему навстречу. Три километра, два, один… этот иномирянин любил пешие прогулки за стаканчиком травяного чая, смотреть с мостов на воду, и вечер он, конечно же, любил. Особенно, если он такой же лиловый, как сегодня. Он не спешил, ведь не знал о встрече. Всё пересекал мосты да попивал чаёк, смотрел в небо и считал птиц. Он был закалённым. Среди дутых курток и вязаных шляп он ходил в безразмерной тунике; штаны в широте ничуть не уступали тунике — их ансамбль пытался, очевидно, скрыть худобу. Спину он держал ровно, как человек, более пятнадцати лет связанный с йогой, шагал медленно, ещё медленнее, чем сам наблюдатель.

Наконец он подошёл достаточно близко. К своему рабочему месту, где забыл обещанную другу книгу. Тротуар, клумба, дорожный знак, чуть скошенная набок урна, а рядом искомое — не слишком заметный магазин индийских и тибетских сувениров.

До сцепления двух звеньев оставалось двадцать шагов.

— Вот ведь… жжётся. — Чарли скривился, едва рука нашарила в сумке искомую вещицу. — Неужто близко. А хотя… всю неделю жжётся. Месяцы. Эх…

Однако его не оставляло ощущение, будто теперь ожерелье жжётся сильнее, чем когда-либо.

— Здравствуйте! — крикнул кто-то за спиной.

Чарли обернулся и увидел трёх молодых людей. Вернее, молодыми были двое, а сутулящемуся третьему явно было далеко за тридцать. Он и крикнул, пытаясь изобразить приветливую улыбку сквозь страх и усталость.

Страх.

И усталость.

Редкий случай, когда сила фона затмевает личность, и Чарли не мог этого не чувствовать.

— И вам.

Через штанину Чарли ощущал болезненное жжение. Пришлось снять сумку. Тут он заметил, с каким интересом трое подошедших следят за его действием.

— Что-нибудь нужно? — вежливо осведомился Чарли, всё крепче убеждаясь в знаковости этой встречи.

«Запомни вот что: они не станут церемониться. Почувствуй они неладное, сразу применят меры», — звучало в голове голосом Джозефа Колда.

Чарли вдруг вспомнил, что может обеспечить себе оборону. Вернее, отвод. Простейший обряд изгнания незваных существ-вредителей из тонкого плана… нет, они выглядели слишком реально, чтобы зваться тонким планом.

— Ну, Цем… — шепнул один еле слышно, но для Чарли — вполне достаточно.

— Нет… — ответил, очевидно, Цем, то ли колеблясь в выборе, то ли не решаясь на действие.

«Они легко всадят нож между лопаток. Следи за их руками: мелкие ножи — их конёк».

— Благодарю, мы просто обознались, — с деланной улыбкой ответил сутулый и быстро развернул двух товарищей в противоположную сторону. Вместе они мгновенно свернули за угол, заставив Чарли если не следовать за ними, то попытаться подслушать. Неслышно приблизившись к стене дома, Чарли напряг слух. Слова звучали неразборчиво, срываясь то ли крики, то на ругань. Он напряг и внутренние силы, но тщетно. Что случилось, раз они так резко отошли? Обознались или продумывали план? Чарли тяжело вздохнул, пока в очередной раз за день не открыл сумку и изумился: ожерелье полностью остыло. Только что оно растеряло всё тепло и стало холодным!

— Ничего не понимаю! — воскликнул он громко.

— Не заметили меня?

Чарли с привычной ему неторопливостью повернул голову.

— Да, — произнёс он немного погодя. — Вас стоило заметить.

— Чем обязан вашему вниманию, Карл? Или, как вас привыкли звать, Чарли.

Тот явно не привык к словесным битвам и завихрениям смыслов.

— Вы ведь сами… попросили меня вас заметить.

— Но вы сказали, что заметить меня «стоило». Вот я и хочу узнать, почему.

Чарли отошёл на шаг и пристально оглядел незнакомца.

— Вы нездешний. Чужой. Высокий дух, давно уж не человек.

В ответ он получил смех.

— Точны, Чарли, очень точны.

— … а ещё потому, что ожерелье внезапно остыло. Я хожу с ним по городу уже неделю, горело-горело, горело-горело, а тут! Джозеф…

— … предложил очень сомнительную затею. Уже который день магазин вы закрываете пораньше, чтобы словно бы невзначай прогуляться по району, на который указал ваш маятник. Успех невелик, точнее, его нет вообще. Знаю.

Чарли прищурился и сложил руки на груди.

— Вы слишком много знаете. Вы оттуда же, откуда Каролина?

— Более того, я помог ей устранить одного из опаснейших людей её родного мира. Она не рассказывала?

— Ах, вот оно что! Да. Рассказывала, но ругала вас, на чём свет стоит, — Чарли посмотрел на него с улыбкой, отчего он возрадовался: не с каждым достигнешь такого складного, безупречного понимания.

Чарли смотрел на него в упор.