Оборотни Сирхаалана. Дамхан

I. Сотворение Сирхаалана

Вначале существовал лишь вечный безграничный хаос, вечно бурлящий вихрь вне пространства и времени. В нём заключался источник всего сущего, начало всех начал. Первыми из хаоса выделились четыре стихии — огонь, земля, воздух и вода. Со временем они сгустились в четырёх Великих Драконов: Уот-эриэн — повелительница огня, великая алая змея; Буор-могой — повелитель земли, величественный дракон цвета дымчатого кварца; Салгын-могой, сверкающий небесной синевой — повелитель ветров; и Улар-эриэн с сапфирово-изумрудной чешуёй — повелительница вод. Вслед за ними из хаоса появились юные драконы-близнецы: Сырдык-эриэн и Имбалай-могой, одна — светлее самого яркого света, второй — темнее самой чёрной мглы; всегда вместе, никогда не разлучаясь, словно один не мог существовать без другого.

Драконы породили мир — Сирхаалан. И был он поначалу однороден и безрадостен. И тогда Буор-могой создал высокие горы и глубокие ущелья, Улар-эриэн — моря и океаны, озёра и реки, Уот-эриэн — небесные светила и солнце, а Салгын-могой — ветра, лёгкие и тёплые, те, что переносят семена деревьев, помогая появиться новой жизни. Сырдык-эриэн окинула сотворённый мир весёлым взглядом и вдохнула в него жизнь. Её дыхание зажгло небесные светила, населило доселе пустынный мир растениями и животными. Следующим был Имбалай, ожидавший, что его творения будут не менее прекрасными. Однако его мглистое дыхание породило темноту и ночь, смерть и страдания, болезни и порчу. Оно также повлияло на всё, что было создано до него: появились огнедышащие вулканы и смертоносные пустыни, ураганы и наводнения, а некоторые из созданий его сестры-близнеца превратились в кровожадных хищников.

Опечаленные появлением в новорождённом Сирхаалане тёмных сил, Великие Драконы собрались на совет, чтобы решить, что же теперь делать со своим творением. За время их отсутствия из смешения их эссенций появились новые — старшие — драконы, воплощения природных сил и явлений: морозный ледяной дракон, шаловливый дракон природы, быстрокрылые драконы ветров и множество других. Не все из них были доброжелательными, ведь в некоторых присутствовала и эссенция Великого Тёмного Дракона. Кроме того неугомонные близнецы продолжали изменять мир. Сырдык создала магических существ — фей, дриад, лесные огоньки и других доброжелательных созданий. Имбалай не захотел отставать от сестры, но его дыхание породило различную нечисть, злых духов и демонов. Ужаснувшись, великие драконы хотели уничтожить эти порождения зла, но обнаружили, что они уже не могут этого сделать — созданный ими мир начал жить своей жизнью. Пытаясь хоть как-то исправить ситуацию, демонов и бесов они заперли в нижних ярусах мира — в Преисподних, а в центральном ярусе — в мире живых — создали Зачарованный Лес и собрали туда наиболее зловредных из остальных творений Имбалая, привязав их к этому месту, и запретили обоим близнецам далее вмешиваться в жизнь Сирхаалана.

После этого Драконы-Творцы решили создать богов и полубогов, чтобы те управляли миром. Для этого старшие драконы пожертвовали частью своих сущностей. Однако и здесь эссенция Имбалая сыграла свою роль: вместе с прекрасноликой богиней любви появилась и уродливая желтоглазая богиня ревности и зависти, с богиней жизни и плодородия появилась и богиня смерти, и с ней из вечной мглы Имбалая вышли и божества кошмаров, раздора и обмана. Тогда Великие Драконы собрали тех божеств, что были большей частью доброжелательными, и заселили ими первый ярус неба, дабы они оттуда наблюдали за миром. Злые же божества были изгнаны на самый край мироздания, лишь изредка будет им позволено появляться на земле. Покончив с созданием божеств, Великие Драконы заметили, что их эссенции сами по себе рассеялись в новорождённом мире, породив множество младших драконов повсюду, даже в самых удалённых уголках Сирхаалана. Драконы-Творцы одарили их мудростью и знанием о сотворении мира, а так же пониманием того, что они должны оберегать Сирхаалан и никогда не становиться против него.

Последней настала очередь народов. Вначале все смертные были одинаковы, как первородная глина, из которой их вылепили, но затем Великие Драконы наделили их частичкой себя. Буор-могой сотворил краснолюдов и гномов, неутомимых охотников за подземными и прочими богатствами; Уот-эриэн — людей и таинственный народ, живущий за Драконьей горой; Салгын-могой — беспокойных номадов, странников, как и их создатель, и эльфов, склонных к магии и тонко чувствующих природу; Улар-эриэн создала ирхави — загадочных обитателей побережий и океанских глубин — и хатуки — суровый северный народ, получивший еще и частичку ледяного дракона. После этого Сырдык вдохнула в них всех душу — чистую и благородную, а Имбалай тайком вдохнул в новорожденных смертных и свой злой дух. И оттого у каждого смертного теперь две души: одна добрая и чистая — амакут, а вторая злая и тёмная — ёскут. С тех пор, с самого сотворения мира, обе души ведут вечную борьбу; та, что одержит верх, определяет, каким будет её обладатель. Однако, ни одна из них не может победить полностью, так же как свет не может существовать без тьмы. Великие драконы были в ярости и чуть было не заточили Имбалая в Преисподнюю вместе с его проклятыми творениями, но за него вступилась сестра. И тогда их обоих отправили на второй ярус неба, чтобы они больше не вмешивались в сотворение мира; всегда вместе, всегда борясь с друг другом.

Вернувшись к своему творению, великие драконы обнаружили, что некоторые смертные остались не затронуты эссенциями первых четырёх драконов. Кроме того, они оказались далеко от Имбалая и почти не попали под влияние его дыхания. В последней попытке оградить своё творение от зла, Великие Драконы-Творцы соединили этих смертных с самыми благородными из младших драконов, так что теперь те могли понимать друг друга. Младшие драконы обрели частичку этих смертных, а в жилах смертных отныне текла частично и драконья кровь, сделав их змиекровными, наездниками драконов. Вместе они должны были стать Стражами, защитниками Сирхаалана. Им была дарована почти вечная жизнь и невероятная мудрость. Их царице был передан драгоценный магический камень, выплавленный из эссенций всех великих драконов — чтобы быть душой и силой её народа. И с них была взята клятва оберегать смертных, чтить законы мироздания и никогда не обращаться против Сирхаалана. На этом великие драконы удалились на верхние ярусы неба, дав обет больше не вмешиваться в жизнь своего творения.

II. Рождение Оборотней

Старики сказывают, что поначалу боги спускались на землю к смертным, вмешивались в их дела и даже влюблялись в них. Некоторые из божеств выбрали себе народы для покровительства. Дажьяр — бог Солнца — взял себе людей, брату его Виланту — богу-кузнецу, хранителю небесного и подземного огня — пришлись по душе краснолюды и их младшие сородичи гномы. Бледноликая Гиалах — богиня Луны — предпочла магически чувствительных эльфов. Прекрасночешуяя Фарамилаки — богиня океанских просторов — простёрла хранящую длань над ирхави. Номадов взял под своё крыло Саум'Салхи, бог пустыни и жгучих сухих южных ветров — диковатый и опасный. Не обошла их своим вниманием и его неизменная спутница — Баас, богиня смерти, охотно отзываясь на их призывы и требуя за свою милость немалую цену. Хатуки покровительствовал Кутхи, бог северных ветров и кипучих гейзеров, согласно легендам помогавший Ледяному Дракону создавать их земли и называемый северянами Великим Вороном за то, что предпочитал являться к своим подопечным именно в таком виде. Вайю, богиня ураганов и восточных ветров, обратила свой благосклонный взор на тех-что-живут-за-Драконьей-Горой, впрочем по эту сторону Великого Восточного Хребта о них мало что известно. Кое-кто и вовсе уверен, что за обителью змиекровных в недрах Драконьей Горы — самом высоком пике Восточного Хребта, Сирхаалан заканчивается.

Также сказывают, что Торнах, бог-громовержец, остался крайне недоволен тем, что ему не досталось народа для покровительства. Среди небожителей чуть было не вспыхнула ссора, но Торнаху в голову вдруг пришла шальная мысль: если ему не досталось народа, то он создаст его сам! Идея кощунственная, даже для небожителя, ведь боги были поставлены Творцами лишь для того, чтобы наблюдать и управлять Сирхааланом, а не творить новое, но упрямого громовержца это не смутило. Несмотря на то, что небожители распределили между собой покровительство смертными, народы Сирхаалана, разумеется, почитали всех богов. Торнах собрал своих самых преданных приверженцев из их числа и выбрал наиболее приглянувшихся ему животных. Каких только тварей не было среди них! От волка и рыси, до лесного паука и смертоносного скорпиона-пустынника в сажень ростом, от хищных птиц до морских гадов. Затем громовержец спустился на одну из горных вершин Великого Восточного Хребта, подальше от Драконьей Горы, чтобы до поры до времени ему никто не помешал. Определив каждому смертному своё животное, Торнах метнул молнию. Магическое пламя охватило несчастных и сплавило их сущности в одну, сделав их оборотнями, способными менять обличье. Теперь за контроль над ними боролись не только две души, но и два разума — высший и животный. Торнах снова метнул молнию, та растеклась по скале доселе невиданным металлом, живым, словно серебряная кровь: ртутью. Третья молния взорвала ртутное озерцо брызгами, пронизанными божественной магией бога-громовержца, живое серебро дождём пролилось на первозданных оборотней. Падая на странных существ, капли впитывали частичку их сущностей и обращались магическими амулетами. Отныне каждый оборотень имел колдовской талисман, отражавший его вторую ипостась и призванный помочь уравновесить две сущности, чтобы высший разум преобладал над животным, облегчить переход между обличьями и… магически скрывать свою двойственную суть. Хитрый бог подозревал, что его творения могут прийтись не по нраву не только остальным смертным, но и прочим богам.

Окинув взглядом свои творения, Торнах остался доволен плодами своих трудов. Разослав своих детищ по всему Сирхаалану, он наказал им соблюдать законы, данные богами, и по возможности скрывать свою истинную природу. Воодушевлённый успехом, неугомонный бог решил замахнуться на совсем уже неприкасаемое и создать оборотня-дракона. То, что драконы носили в себе частичку самих Творцов и были назначены хранителями древних знаний, Торнаха, обуянного гордыней, не остановило. Понимая, что подобное существо можно будет связать только со смертным с непревзойдённым магическим даром, он нашёл себе в помощники могучего и беспринципного мага из числа людей, позабыв при этом о тесной связи драконов с другими хранителями Сирхаалана — змиекровными. Его попытки завлечь к себе кого-нибудь из младших драконов заметила Кулумнай Силин — царица змиекровных и забила тревогу, привлекая внимание остальных богов. Она первая бросилась на помощь собратьям по крови, когда Торнах попросту похитил драконьего детёныша для своих целей. О поединке бесстрашной полусмертной с богом сложены легенды. Тяжёл был бой, страшны её раны, но ей удалось выстоять до тех пор пока не прибыли остальные боги и Торнаху пришлось отступить. Небожители были в ярости: мало того, что громовержец пошёл против устоев Сирхаалана, так он ещё и рисковал навлечь гнев Творцов на всех. Великие Драконы так и не вмешались, храня данный ими обет, однако их недовольство ощущалось на нижнем ярусе неба. Боги решили уничтожить кощунственные творения своего собрата, однако с удивлением обнаружили, что не могут разыскать их, затерявшихся среди остальных смертных, а сам Торнах упрямо отказывался выдавать своих детищ. Тогда они обратились к царице змиекровных, обретшей возможность видеть оборотней во время её битвы с громовержцем, но та категорически отказалась выступать палачом ни в чём не повинных созданий. Боги были разгневаны, пытались приказать ей, но она напомнила им, что как и они, она поставлена хранить Сирхаалан самими Творцами и только они вправе приказывать ей. Поняв, что они могут только уничтожить непокорного Стража, но не сломить её волю, небожители отступили.

Со временем боги стали всё реже спускаться с небес к смертным, несколько отдалившись от их дел. Сказывают также, что отношения между богами и Стражами охладели после всего случившегося. Торнах не простил Кулумнай её вмешательства, а прочие боги не забыли, как Царица Стражей пошла наперекор их воле и отказалась уничтожить оборотней.

Оборотни постепенно расселились по всему Сирхаалану и в большинстве своём ничем не выделялись из остальных смертных. Однако нелегка каждодневная борьба высшего и животного разумов, не каждый справляется с ней. Некоторые из детищ Торнаха и вовсе решили, что законы Сирхаалана им не указ, ведь их создатель и сам пошёл против устоев мироздания. Живой металл ртуть тоже со временем разошёлся по всему Сирхаалану. Но лишь редкий смертный может его найти и обуздать, и только самые сильные маги могут обратить его в амулеты подобные тем, что были созданы громовержцем.

Смертные же не забыли, что среди них теперь невидимо ходят чудища-перевёртыши. А некоторые помнят и кто в этом виноват: Царица Змиекровных — Кулумнай Силин. Пламя Востока.

Глава I. Дамхан

— Ну нет у нас лишних овец, нет! Нечем дань отдавать! — кипятился староста Новых Топок. — Как мне тебе это ещё растолковать? — с языка чуть было не сорвалось крепкое словцо, но мужчина вовремя сдержался: оскорбление данного гостя могло обернуться слишком дорого, причём для всей деревни. — Зима выдалась затяжная да суровая, каких сами съели, а каких волки задрали. Вон их сколько развелось, обнаглели до того, что в деревню заходили.

— Но нечисти-то не было? — мягко возразил собеседник.

Бухвост поморщился — с этим было не поспорить. «Чтоб тебя бесы забрали,» подумал он и тут же испуганно покосился на гостя, с него станется и мысли слышать. Гость, однако, ответил безмятежным взглядом ничего не подозревающего человека.

— А раз не было, значит я уговор выполнил, — продолжил тем временем тот, — дело за вами.

Вкрадчивый шелестящий голос пробирал до костей. Староста поёжился и с тщательно сдерживаемой неприязнью посмотрел на позднего гостя. Тот был молод, высок и худощав, черты лица правильные, но не слишком выразительные, тонкие, почти отсутствующие губы, взгляд неизменно бесстрастный. Бухвост не выдержал и сердито засопел — оно и видно, что чудище в человечьей шкуре! И лицо, что маска, и нрав, что ледышка. Одежда на ночном госте была предельно простая — штаны да рубаха, подвязанная поясом, однако и то, и другое выткано из паучьего шёлка, которым славились здешние места, единственные во всём Чернополье. В самих Топках тоже многие занимались покраской шёлка и ткачеством, почти в каждой избе бабы ткали и простые переливчатые ткани и свои, особенные, узоры. Затем шелка увязывались в тюки и отвозились в город знакомому купцу, тот оплачивал всё одним махом и возницы закупались необходимым и всякой всячиной в городе, оставшиеся же деньги привозили обратно. Однако одежды гостя были вытканы цельными кусками, что даже местным мастерицам было не под силу. В вороте рубахи в свете лучины серебрился амулет, тяжеловесный и по виду дорогой, как у богатого купца. А вот волосы висели короткими неровными прядками будто у «купца» не хватило денег на приличного брадобрея. Да и вообще шевелюра его была какой-то разномастной: в серебристых волосах мелькали чёрные и багряные прядки, словно хозяин их дорвался до лавки с номадской хной, да покрасился всем подряд. Собственно бороды у него не росло, будто он эльф какой, хотя он явно вышел из возраста безбородых юнцов. А уж глаза-то: переливчатые, спокойные, ничего не выражающие и не меняющиеся, крупноватые для лица, обрамлённые с обеих сторон тремя чёрточками, похожими на шрамики. Староста едва удержал расползающуюся гримасу отвращения — так бы и плюнул в эти бесстыжие бельма.

— И что с шелками? Неужто так мало денег за них получили, что на новых овец не хватило? — посетитель снова нарушил затянувшееся молчание. — Вы ж прошлые два лета получили нитей даже сверх обычного, и я ничего за это не просил… Хотя мог.

Бухвост снова поёжился. Действительно мог, и отказать ему никто бы не посмел, хотя кто знает, что у этого… нелюдя… за желания. А лишние шелка-то уже пристроили и тю-тю! Даже обратно не отдать — мол, нам лишнего не нужно! Дочку вон по осени замуж выдал, ей пошло на приданое. Староста недовольно крякнул, вспомнив, как ему пришлось раскошелиться на свадьбу. С дочкой ему не повезло — вымахала выше доброй половины парней в деревне, да ещё и на лицо неказистая, хоть фигурой и ладная. К её двадцати двум годинам в Топках на её так никто и не позарился. А тут по какой-то прихоти в деревню пожаловал купец, что у жителей Топок шелка скупал, да за неимением в селе постоялого двора остановился на ночлег у старосты. Он-то и приметил девку. Сам он овдовел с год тому назад и искал себе жену помоложе, но и посерьёзнее. Вот ему и приглянулась старостова дочка. Высокая? И отлично! Купец и сам был мужиком с медвежьей статью, как раз по нему жена! Хозяйственная да ладная — сможет и хозяйство держать, и за малолетними детьми от прежней жены присмотрит, да и своих ещё нарожает! Дурнушка? Так оно и лучше так. Сам он был лет на пятнадцать старше, а так хоть молодые нахалы не будут на новую хозяйку заглядываться, пока он по делам в разъездах. Да и вообще, на вид тихоня, слова поперёк не скажет, а взгляд поднимет, смешинки в глазах так и пляшут. Растормошить девку от этого деревенского оцепенения — цены ей не будет! Договорились о свадьбе на версень[1] того же года, свадьбу играли в городе, так что никак нельзя было упасть в грязь лицом. Однако Бухвосту до сих пор те траты покоя не давали: вот ведь вроде и пристроил её удачно, а обобрали в результате до нитки! Лишняя копейка-то ещё никому не помешала, год на год не приходится. Вот так спустишь деньги, а тебе потом шиш без масла!

Бухвост спохватился, что гость продолжает смотреть на него спокойным вопросительным взглядом, а он так ничего и не ответил.

— Половину продать не удалось, — буркнул он. — Обоз по пути в город волки подрали, вместе с возницей.

— Что, и шелка тоже? — в ровном шелестении голоса посетителя прорезалась едва уловимая насмешка.

— Шелка-то может и нет, — стушевался староста, — Только где их искать-то теперь? Небось либо эти твари растащили, либо разбойники…

— Вы что же даже найти не пытались? — насмешка сменилась лёгким презрением.

— Так говорю же, волки расплодились невиданно. Сначала боязно было, а потом уже и поздно…

Староста поднял взгляд на собеседника: выражение глаз ночного гостя не изменилось, но селянин нутром почуял, что тот ему не поверил. Так и было. Бухвост мнил себя ушлым дельцом, но, по-правде говоря, всей его «хитрости» хватало разве что на деревенские интриги. Да ещё вон городскому «простофиле» невесту-перестарка впарить, хотя и тут дельце выгорело только потому, что купец сам об этом разговор завёл. А ночной гость мало того, что видел его насквозь, сквозь все хитрости и виляния, так ещё и нутром чуял, когда ему врут.

Бухвост и правда лукавил. Обоз был не деревенский, а присланный из города его новоиспечённым зятем, знавшем о лишних шелках. Ему для чего-то срочно понадобилась новая партия, и он послал две телеги с возницей и мальчиком-подростком в помощниках. До деревни они добрались без проблем, но в обратку до города не доехали. Верстах в семи от Топок на обоз напали волки, задрали лошадей и возницу. Мальчонке же каким-то чудом удалось сбежать и полдня он просидел на дереве, пока зверям не надоело его караулить, а потом бросился обратно к деревне. Добрался только поздно к вечеру, замёрзший вусмерть, ковыляя и оставляя кровавые следы на снегу, потеряв где-то по дороге один валенок. Немного отогревшись, он и рассказал, что случилось и где искать ту телегу. Искать-разведать, осталось ли чего, отправились лишь ещё спустя пару дней, чтобы, неровен час, самим на голодную стаю не нарваться. К тому времени волки обглодали лошадей и возницу до костей, а тюки с товарами разметали и частично погрызли, видимо с голодухи ища ещё что-нибудь съедобное. Но погрызли не всё. Часть свёртков с шелками удалось спасти, вот только в деревне об этом знали лишь несколько человек. На поиски пропавшей телеги отправились только четверо: сам староста, кузнец с сыном, как самые крепкие, и скорняк, как самый жадный и пронырливый.

Лет двадцать тому назад этот скорняк жил в другой деревне, по ту сторону Паучьей Расселины, бобылём, как сам баял. Потом там что-то произошло и то ли его прогнали, то ли сам ушёл и перебрался в Топки, не убоявшись даже хлипких мостков над кишащим пауками ущельем. Крепко, видимо, он там с односельчанами повздорил. Впрочем топовчане особой дружбы с сёлами по ту сторону Паучьей Расселины не водили, так что здесь он прижился, оженился, обзавёлся детьми, и вроде как ничем особенным не выделялся, разве что излишней прижимистостью — снега зимой не допросишься. Но вот он и им умудрился подгадить.

Староста досадливо поморщился, вспоминая: когда четвёрка смельчаков добралась до брошенных телег и собрала промёрзшие тюки с уцелевшим шёлком, тут-то скорняк и подбил их на неправедное. Вот ведь лисий язык! Соловьём заливался про то, что у него дочери поспели на выданье, а староста поиздержался недавней свадьбой, да и кузнеческому сынку будет что невесте подарить, на лишние-то денежки. А шелка эти он как-нибудь со своими шкурами в город отвезёт, другому купцу продаст, чтобы в деревне никто не прознал, и денежки потом между собой поделят. Нет, с деньгами он не обманул, привёз как обещал и даже не стал требовать бо́льшей доли за то, что это он отвёз шелка в город, хотя староста был уверен, что далось это жадному скорняку с трудом. Но видимо тот рассудил, что молчание подельников стоит дороже. Хвала богам, хоть мальчонка — помощник возницы — так застудился, что несколько дней промучился жаром и бредом, а потом и вовсе помер. Ничего рассказать уже не сможет. Вот только, пожалуй, теперь их хитрость им всё-таки аукнется. Была бы совесть чиста, можно было бы всю деревню всколыхнуть: овцы-то, хоть и выпасались одной отарой и зимовали в общинном хлеву, принадлежали отдельным семьям! И дань платили каждая по очереди, или договариваясь между собой, ежели у кого проблемы возникали. Если что, припугнули бы нелюдя, небось побоялся бы оборотень с ними со всеми связываться. А так и не повозмущаешься особо, а ну как пошлёт своих служек по погребам шарить, да наповытаскивают они чего, опозорят перед всей деревней. Вон как одного из них наглаживает. На коленях у Дамхана действительно копошилось мохнатое существо, которое он задумчиво поглаживал, наблюдая за старостой. Размером с кошку, да только о восьми лапах. Бухвост содрогнулся и поспешно отвёл глаза. А ежели селяне его милостью прознают, что их четвёрка за счёт остальных поживилась, могут и своими овцами расплачиваться заставить, а то и ещё похуже. Кузнецу-то обойдётся — он лет десять-двенадцать тому назад так показал, что сам кого хошь проучить сможет, что некоторые до сих пор при виде его кулаков болезненно кряхтели. А вот старосту, пожалуй, нового изберут, старого же хорошо если в Топках жить оставят.

— Так эти серые поганцы ещё и в хлев забирались, — наконец продолжил Бухвост, — пяток овец порезали… Так что нет у нас лишних, овец, нет!

— Так может вам ведуна позвать? — с напускным сочувствием спросил собеседник. — Глядишь дешевле оборотня выйдет.

Староста неприязненно сверкнул глазами, но тут же поспешно отвёл взгляд, пока гость ничего не заметил. Подобная мысль ему в голову уже приходила, вот только ведуны уже лет триста обходили деревню за версту, а то и все десять. И чёртов полуночник это прекрасно знал!

Собственно с ведуна всё и началось. Чуть более трёхсот лет назад здешние места были совсем глухими, лишь три небольших деревеньки — Паучьи Бочажки, Весёлки и Топки — прятались в лесной чаще. Старики сказывали, что нечисти в те времена здесь особо не водилось, даром, что вокруг лишь леса да болота. Разве что между Топками да двумя остальными деревеньками пролегала Паучья Расселина: длинный, каменистый провал в земле, населённый крупными пауками — размерами от мыши до небольшой собаки. Соседство было не самым приятным, но ровным. Жители деревень и обитатели расселины друг друга большей частью игнорировали, пауки не заходили в деревни, селяне обходили расселину стороной. Сами Топки находились тогда чуть дальше на север, староста поёжился, вспомнив, что сталось со старой деревней, звавшейся нынче Гиблыми Топками. В те времена рядом с деревней жил ведун, с хворями ходили к нему со всех трёх деревень, но жил он именно рядом с Топками со своей внучкой. Нечисть отваживал, хвори лечил, внучку обучал премудростям — готовил на смену себе. Вот только потом ведун за что-то озлился на деревню, за что в Топках никто уже и не помнил. Поговаривали, что попросту к старости лет совсем с ума сжился, иначе как объяснить, что он ближайшую к ним верею[2] затемнил? Магические возмущения для начала вспучили болота. Половину деревни стремительно поглотила топь, хозяева даже не успели покинуть дома. Жители же второй половины — кому удалось спастись — были вынуждены переселиться подальше, поскольку деревня продолжала сползать в трясину. Когда же магическая буря затихла, к затемнённой верее со всей округи мотылями на огонёк потянулась нечисть, да из болота полезли бывшие соседи-утопленнички. Сам ведун погиб в устроенном им колдовском хаосе, его внучка тоже как в воду канула. Оно и к лучшему — несладко бы ей пришлось от рук выживших жителей Топок. Правда, по словам волхва, появившегося в Весёлках десятилетия спустя, им ещё повезло, что ведуну не под силу было открыть в верее портал в Преисподнии, иначе упырями да кикиморами дело бы не обошлось.

Вот тогда-то и объявился Хозяин Паучьей Расселины: оборотень, второй ипостасью которого был саженный паук, или как он себя сам называл — араней. За относительно небольшую плату — по овце в месяц с деревни — он предложил Паучьим Бочажкам и Весёлкам разобраться с нечистью и держать её в узде и впредь. Исправить верею ему, по его словам, было не под силу. Новые Топки, по непонятной причине, он сначала полностью обошёл вниманием, её жители сами пошли к нему на поклон, когда осознали, что бывшие соседи из старой деревни просто так им заново отстроиться не дадут. Оборотень долго не соглашался, уступив, только когда просить пришли и из Бочажек и Весёлок — им до Гиблых Топок было дальше, но утопленники взялись наведываться и к ним. Первое время ему пришлось несладко, сказывали даже, что в одной из схваток он чуть не погиб, но постепенно ему удалось и усмирить затопленную деревню, и отвадить прочую излишне нахрапистую нечисть. Постепенно жизнь в окрестностях вернулась в спокойное русло, люди свыклись с присутствием оборотня, установили с ним вполне добрососедские отношения, и он в какой-то момент даже начал снабжать все три деревни шёлковыми нитями невероятной красоты и прочности, выпряденными его ме́ньшими, как он называл остальных пауков, обитающих в расселине. Впрочем, по-настоящему добрососедскими отношения у аранея были только с Бочажками и Весёлками, там он нередко появлялся в своём человеческом облике. В Бочажках же и вовсе присмотрел себе невесту — вдову, что по легенде выхаживала его после особенно тяжёлого поединка. Собственно после того, как она ушла к нему в Расселину, Бочажки и стали называться Паучьими. К Новым Топкам же араней относился прохладно и старался без надобности туда не заглядывать. И если Бочажкам и Весёлкам шелка он предложил сам, то Топкам опять пришлось идти к нему на поклон и просить оказать им такую же милость, чтобы хоть как-то поправить своё бедственное положение. С двумя деревнями по ту сторону Расселины у топовчан отношения тоже особенно не складывались. За триста лет, прошедшие с затемнения вереи, пожалуй, не было случая, чтобы кто-то с ними породнился. В чём была причина подобного прохладного отношения к ним, в Топках никто уже и не помнил, да и не интересовался, предпочитая держаться своих.

Со временем во всех трёх деревнях навострились ткать шёлк на продажу, наездили дорогу в ближайший город, где сбывали переливчатые ткани купцам, деревни разрослись, да и места перестали быть совсем уж глухими. В Весёлках, самой большой из трёх деревень, даже отстроили святилище и там же поселился свой волхв. Оборотень, впрочем, никуда не делся, служители богов, судя по всему, против него ничего не имели. Нынешнего весёлковского волхва староста как-то даже видел у Паучьей Расселины, о чём-то толкующим с Дамханом, потомком того, первого аранея. Верею волхвы исправить то ли не могли, то ли не хотели, и араней, а впоследствии и его потомки, продолжал исправно собирать дань с деревень за защиту от нечисти. Староста неприязненно покривился: небось если бы «родственники» о чём попросили, то оборотень бы их уважил. Дамхан, наблюдавший за ним, слегка усмехнулся. Мыслей он читать не умел, но уже достаточно имел дел с Новыми Топками, чтобы примерно догадываться о чём думает его собеседник. Он прекрасно знал, что здесь его боялись, и что, несмотря на страх, постоянно пытались хоть как-то, хоть по мелочи надуть или схитрить. Оборотень едва заметно дёрнул уголком рта: не надо было одаривать их лишними шелками, думал, может, успокоятся — нытьё о том, что аранеи незаслуженно предпочитают Весёлки и Паучьи Бочажки ему порядком поднадоело, но в результате он только раздразнил их жадность. Если по другую сторону расселины к нему относились ровно, кое-где даже с приязнью, и дары воспринимали именно как дары, то в Новых Топках он, пожалуй, ещё и виноватым останется, если в этом году они получат меньше. Глаза аранея на мгновение сверкнули переливчатым огнём: давно бы уже послал ушлых сельчан к лешему, пусть бы сами о себе заботились, однако с них станется в отместку какую-нибудь подлость устроить, чай, не впервой. Он-то в отличии от топовчан прекрасно знал, отчего ведун тогда «беспричинно» озлился: несколько молодых повес надругались над внучкой ведуна, встретив её в лесу одну, за сбором лечебных трав. А когда старик пришёл в деревню, призвать негодяев к ответу, родичи встали за отпрысков горой и, слово за слово, наговорили ему таких мерзостей, каких пожалуй даже кикиморы постыдились бы. А под конец и вовсе погнали прочь, поколотив. Ведун же оскорбления не простил… Собственно именно поэтому поначалу предки Дамхана игнорировали Топки, не желая связываться с подонками. Сами же топовчане, разумеется, предпочли «забыть» про свою неприглядную историю, а если и помнили, то представляли внучку ведуна не иначе, как гулящей девкой. Араней досадливо дёрнул уголком рта: был бы его предок чуть по-упрямей, то может жители этих проклятых Топок вымерли бы ещё тогда, или хотя бы убрались прочь из этих мест. Нынче же ему приходится с ними якшаться, чтобы хуже не сделать. К оборотням и так в последнее время в Чернополье как-то не очень относиться стали, слухи всякие поползли… А уж он-то с точки зрения людей и вовсе страховидло, паучье отродье… Волком оборачиваться было бы и то лучше.

— До осени хотя бы подожди, — вновь залебезил Бухвост, — чтобы овцы хоть второй раз окотились…

— Может, сразу до зимы? — оборотень насмешливо изогнул ниточку губ: зимой он закукливался в гнездовую паутину, вместе со всеми обитателями Паучьей Расселины, и подношений ему не носили.

Староста мрачно зыркнул в ответ на насмешку, но упорно продолжал гнуть своё.

— Ну что нам делать-то прикажешь? У детей кусок отнимать?

Дамхан потемнел глазами: вот же ж подлая душонка, немудрено, что ведуны до сих пор Новые Топки за версту обходят.

— У меня своих ртов немерено, — процедил он, — шелкопрядов вообще-то тоже кормить надо. Шелка-то вы небось в этом году хотите или подождёте до следующего?

— Как же до следующего-то, — пробормотал Бухвост, пряча глаза, — а зерна докупить? Наше-то мороз побил сильно… Оружия, хоть плохонького, прикупить, чтобы волкам в село не повадно захаживать было, раз за ними никто не следит.

Последняя фраза была произнесена с некоторым вызовом, мол из-за тебя, батюшка, страдаем. Оборотень недобро прищурился.

— Ты мне на жалость не дави, — сухо бросил он, — у меня своих забот невпроворот. Если платить не хотите, воля ваша, меня в Расселине заждались.

«Надавишь тебе на жалость, как же,» — неприязненно подумал староста. — «Небось и знать не знаешь, что это такое, чудище поганое.» И как за него, вернее за предков его, в Паучьих Бочажках только девиц отдавали? Это ж как свою кровиночку ненавидеть надо? Бухвост вдруг разозлился. С Хозяином Паучьей Расселины деревня вела дела только потому, что шелка продавать было выгодно, а перечить ему боязно. И потом, можно подумать только они с этого что-то имеют!

— Сам-то небось шелка в город не повезёшь? — продолжил он уже вслух, — без нас если останешься, что с ними делать-то будешь? Тю-тю злато-то!

Дамхан аж оторопел от такой наглости, шрамики вокруг глаз раскрылись переливчатыми паучьими глазками, чего он обыкновенно себе в Новых Топках не позволял. Ме́ньший, нежившийся у него на коленях, встопорщился, соскользнул вниз и зашуршал к двери.

— Так уж и не повезу? — насмешливо сказал оборотень, совладав с собой. Староста смутился: в человеческой ипостаси тот действительно вполне мог и сам показаться в городе, там его едва уловимые странности и вовсе незаметны будут — и чуднее встречаются. — Мне-то и Весёлок с Паучьими Бочажками хватит, да и злато мне к чему? В пещере складывать и чахнуть над ним?

Бухвост скользнул по нему недоверчивым взглядом: по Топкам действительно ходили побасёнки про потайную пещеру аранея, где тот якобы хранил свои богатства. Откуда было взяться тем богатствам, впрочем, не говорилось, ведь плату за шёлк селяне полностью оставляли себе, с хозяином Паучьей Расселины не делясь. Но зачем тогда ему вообще было отдавать им шёлк? Должен же он был с этого иметь хоть какую-то выгоду?

— В общем так, — Дамхану надоело препираться и он поднялся из-за стола. — Надумаете платить, милости просим. А до тех пор колья точите поострее, да в лес ходить остерегайтесь.

Возможность подлянки в отместку со стороны жителей Новых Топок, конечно, оставалась, да и ему самому разгул нечисти рядом с расселиной был не нужен, но на пустой желудок он их защищать не собирался. Так, обновит паутину над вереей да Гиблыми Топками, и хватит с них.

— А ежели сами не справитесь, дорогу к расселине ты знаешь. Или действительно ведуна позовите… — насмешливо добавил он и не дожидаясь ответа вышел из избы.

Бухвост, не удержавшись, злобно скрутил ему вслед кукиш, впрочем, удостоверившись, что дверь за гостем точно закрылась. И как только боги терпят такую мерзость? Одно мучение честному люду от этих нелюдей!

Дамхан вышел на крыльцо и досадливо повёл плечами: досиделся у старосты до рассвета, да всё без толку. Хорошо что ему не нужно было охотиться каждую ночь. Хотя, оборотень слегка улыбнулся, если бы он то и дело облизывался, может, староста был бы и посговорчивее. Да и леший с ним да всей его деревней, сходить что ли в Бочажки, «сестрицу» проведать? Напомнить себе, что не все люди такие, а то после Топок это как-то забывалось. Впрочем, у неё и самой по ранней весне дел полно, а она его чувствует как никто другой, даром, что и сестра всего лишь двоюродная, да и вообще человек. Лучше уж потом, чтобы зря не волновать. Дамхан потянулся и неспешно пошёл вдоль главной улицы деревни, как раз выворачивающей в сторону Расселины. Деревня вовсю просыпалась, навстречу ему так же неспешно шли две девушки с ведрами. Завидев его, они шарахнулись в сторону и уже заторопились дальше, явно едва сдерживаясь, чтобы не припустить во весь дух. Оборотень с насмешливой досадой дёрнул уголком рта: не так уж часто он тут появлялся, чтобы его знали в лицо. Но видимо чужак в столь раннее время в деревне мог быть только один, а Хозяина Расселины в Топках боялись. Дамхан прошел ещё чуть дальше и увидел на боковой улочке ещё одну девушку, как раз подходившую к общинному колодцу. Она скользнула по нему взглядом и тут же потупилась, но страха араней от неё не почувствовал. Оборотень чуть подивился и, повинуясь озорному порыву, тоже завернул к колодцу и, испытующе глядя на девушку, спросил:

— Утро доброе, красна девица, не дашь ли путнику напиться?

Та изумлённо вскинула на него глаза и от неожиданности чуть не выпустила ворот. Дамхан удержал его, не отводя взгляда. Пару мгновений она растерянно смотрела на него, словно не в силах поверить, что он обращается именно к ней, затем зарделась, снова потупилась и кивнула, так и не вымолвив ни слова. Оборотень помог ей вытащить бадью, мощным движением провернув колесо ворота до упора. Девушка по-прежнему молча, не поднимая глаз, сначала разлила воду по принесённым с собой ведрам, а затем сняла висевший у колодца резной ковш, зачерпнула воды и протянула ему. Араней усмехнулся про себя, скользнув взглядом по вычурной резьбе: самые базовые традиции гостеприимства топовчане всё-таки соблюдали, хотя в здешние болота путники заглядывали нечасто, да и жители деревни гостей не дюже привечали. Осторожно взяв ковш из рук девушки, он поблагодарил её церемонным полупоклоном, чем ещё больше вогнал в краску. Студёная вода вроде бы была не хуже, чем в Паучьих Бочажках, но оборотню почему-то всё равно почудился отчётливый болотный привкус. Впрочем вины этой занятной малышки в этом не было. Дамхан продолжил исподтишка рассматривать её поверх ковша: шестнадцать-осьмнадцать вёсен, тоненькая как осинка, темноволосая, в стареньком платье, что было нетипично для местных деревенек, одаренных шелками из Расселины… Сиротка? Оборотень слегка нахмурился: в Бочажках сирот забирали в семьи либо родственники, либо соседи, и различий между своими и приёмными детьми не делали. И в то же время страха, обычного для топовчан по отношению к нему, от неё он так и не почувствовал. Смущение, вполне понятная робость перед чужаком, к тому же столь пристально её разглядывающим, и некоторое беспокойство не связанное с ним. Интересно, она попросту не знала, кто он, или действительно не боялась? Вдоволь напившись, он со словами благодарности вернул ковш девушке, смущённо теребившей косу. Та на мгновение подняла на него взгляд и опять лишь молча кивнула в ответ, заалев спелой земляникой, когда они случайно соприкоснулись пальцами. Дамхан усмехнулся лишь самыми уголками губу и церемонно, с полупоклоном, распрощался. Девушка ответила таким же полупоклоном, но так и не промолвила ни слова. Оборотень пошёл дальше к расселине, едва заметно улыбаясь своим мыслям.

Примечания:

[1] Сентябрь.

[2] Вереи — каналы магической энергии, пронизывающие мироздание от небес до преисподних.

Глава II. Найда

— Явиилась!.. — Найда съёжилась и тенью проскользнула в избу, резкий голос мачехи хлестал, словно пощёчины. — Тебя только за лешим посылать!

— Типун тебе на язык, — проворчал сидевший за столом скорняк, — накличешь ведь, приведёт…

Женщина зло зыркнула на мужа, но смолчала, с остервенением продолжив месить тесто. Девушка поставила вёдра у печи и собиралась было вернуться во двор, покормить кур, но мачеха раздосадованно окликнула её.

— Куда? Глашка уже пошла кормить, пока ты там у колодца прохлаждалась.

Мачеху распирало от злости, того и гляди треснет: всю грязную работу обычно сваливали на приёмыша, а тут родной дочке пришлось руки марать. Нет, разумеется, родные дочери прекрасно могли вести хозяйство и сами, белоручек-неумех поди потом выдай замуж! Кому они в деревне-то нужны будут? Но всё-таки грех было не свалить что потяжелее да погрязнее на забитого приёмыша.

— Иди, нитки крась, заканчиваются уже… Глаза б мои тебя, увечную, не видели, — ворчливо добавила она, когда девушка с облегчением подхватила одно из вёдер, тенью прошмыгнула по комнате и исчезла за дверью, ведущей в заднюю часть дома.

Закрыв дверь за собой, Найда тихонько вздохнула: обошлось. Она давно уже и не пыталась оправдываться, знала что без толку: расскажет о странном путнике — обругают, ничего не скажет — обругают, если соврёт, что пришлось ждать, пока кто-то другой воды набирал — тоже обругают, а потом ещё и поколотят, если ложь вскроется. Так зачем что-то говорить? Услали с глаз долой и ладно. За водой, разумеется, придётся ещё сходить, и не раз, но по крайней мере возвращаться в избу до вечера не обязательно, к обеду её позвать наверняка «забудут», а там авось мачеха и запамятует. Хотя — девушка скользнула взглядом по свежим синякам на руках — скорее новый повод найдёт.

Найда выскользнула во двор, подошла к небольшому плетёному сарайчику у задней стены дома, служившему летом красильней, и придирчиво его осмотрела. Плетёные стенки в нескольких местах прохудились, она частично латала дыры сама, тонкими ивовыми прутиками, но заменить плетень полностью ей было не под силу. Для этого надо было либо просить отчима, либо идти к дядьке бондарю за помощью по-соседски. Девушка болезненно повела плечами — она уже как-то получила сполна за то, что без спроса прямо от колодца отнесла бондарю прохудившееся ведро для починки. Жадный скорняк не хотел платить или благодарить чем даже за такую малость и если что, торговался до последнего. А это он бы и сам мог починить. Найда вздохнула и отворила створки красильни — сам-то может и мог, только его тоже не допросишься. А если из-за прохудившихся плетней что-нибудь испортится, то накажут опять-таки приёмыша. Хорошо ещё мотки нитей хранились в подполе и регулярно перебирались, особенно после того, как вместе с волками почему-то расплодились и крысы. Девушка растопила небольшую печку, выволокла из сарайчика корчажки и принялась раскладывать по ним травы и сушёные ягоды: лебеда, вереск, крапива да осиновые шишки, сушёная черника да кора дуба, медвежьи ушки… На пузатых глиняных боках когда-то были нанесены яркие узоры, за частым использованием уже несколько поблёкшие. Найду так и подмывало их обновить, но, когда она однажды попыталась это сделать, её поколотили так, что она несколько дней хромала. Мачеха что-то кричала про бисово отродье, и что она на них только беду навлечёт. Как можно навлечь беду просто освежив уже имеющиеся рисунки, она так и не поняла.

Залив травы в корчажках водой, девушка оставила их настояться, решив пока достать из подпола мотки с нитями, чтобы перебрать их перед покраской. Спустившись вниз, она замерла, расслышав шорох и попискивание: крысы! Даже днём от них спасу нет! Нашарив рукой дрын, оставленный у лестнички как раз для таких случаев, Найда начала осторожно подкрадываться к плетёному коробу, в котором хранились нитки. Крысы в последнее время совсем обнаглели и иногда не убегали, а яростно отстаивали свою добычу. По ближайшему мешку вдруг промелькнула тень, за ней вторая, побольше. Девушка наотмашь ударила дрыном, но вроде никого не задела. Подойдя поближе к коробу, она в замешательстве остановилась: на крышке копошилось что-то по размерам явно больше крысы, но и на кошку не похожее, а в полумраке подпола ей никак не удавалось рассмотреть, что же это такое. Найда перехватила дрын покрепче, на цыпочках подкралась почти вплотную, стараясь даже не дышать, занесла его над головой… и в следующий миг с визгом отскочила, от неожиданности выронив дубинку, когда тень встала на дыбы и растопырила ножки. Штук так шесть. Ещё через мгновение она подпрыгнула и снова взвизгнула, когда по ногам пробежались холодные крысиные лапки. Тень с короба метнулась вниз вслед за крысой, а Найда выскочила из подпола, от страха белкой взлетев по лестнице, и присела за плетёной дверцей сарая, краем глаза заметив, что вслед за ней стрелой вылетело что-то чёрное и мохнатое. Девушка ещё какое-то время просидела настороженно выглядывая из-за дверцы, сердце бешено колотилось, повсюду мерещились пауки величиной с овцу. Что это вообще было? Немножко успокоившись, она вдруг поняла, что это был один из обитателей Паучьей Расселины, но тут-то он что делал? В деревню пауки-переростки обычно не заходили, да и в лесу попадались лишь изредка. Найда снова выглянула из-за дверцы и настороженно осмотрела двор — незваного гостя нигде было не видать. Сбежал или вернулся в подпол? Она поёжилась: нитки надо было доставать, как ни крути, домашние ей в этом не помощники. Визга её, похоже, никто не услышал, да и хвала богам — про обитателя расселины ей всё равно не поверят. Девушка с тоской огляделась, возвращаться в тёмный подпол было боязно. На глаза ей попалась щепка, отлетевшая от поленца и лежавшая рядом с печкой. Найда поднялась, зажгла щепку от печки навроде лучины и снова подошла к входу в подпол. Постояла немного, собираясь с духом: тёмный провал выглядел как-то особенно пугающе, хотя шорохов и попискиваний больше слышно не было. Наконец она решилась и медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, начала спускаться. Внизу девушка замерла и прислушалась: никаких шорохов по-прежнему слышно не было, хотя, возможно, что бешено колотившееся сердце попросту перебивало остальные звуки. На полпути к коробу она споткнулась о что-то мягкое и липкое и в недоумении наклонилась, чтобы рассмотреть поближе. Впрочем, тут же снова взвизгнула и выронила лучину, успев в тусклом её свете рассмотреть мёртвую крысу, частично запеленутую в паутину. Видимо, паук-переросток испугался её не меньше, чем она его, и выронил добычу, спасаясь бегством. Немного успокоившись, Найда нашарила трупик крысы в полутьме — лучина погасла на влажном земляном полу — и брезгливо морщась вскарабкалась по лестнице из подпола: крыс она не боялась, но мерзкий голый хвост неприятно холодил руку. Выбравшись наружу она опасливо огляделась, но восьминогого гостя нигде видно не было. Найда постояла немного, собираясь с духом, и наконец нерешительно позвала:

— Эй… ты здесь?

Неподалёку послышался шелест и закачалась трава, между стеблями ей померещилась что-то мохнатое. Девушка с трудом подавила в себе желание снова завизжать, размахнулась, зажмурилась и наугад бросила крысу в траву. В ответ что-то громко зашуршало, а затем торопливо затопотало прочь. Когда Найда наконец решилась открыть глаза, нежданного гостя уже и след простыл, лишь трава ещё слегка покачивалась. Девушка с облегчением вздохнула и снова полезла в подпол, от души надеясь, что больше там никаких диковинных тварюшек не осталось. На этот раз ей удалось добраться до мотков с нитями без происшествий. Крысы попрятались, видимо, опасаясь, что обитатель расселины ещё не наохотился.

Найда перебрала нитки, с удовлетворением отметив, что на этот раз крысы ничего не попортили, и снова отправилась к колодцу. Мысли её невольно вернулись к утреннему происшествию. Какой всё-таки чудно́й путник! В Топки странники заглядывали нечасто, разве что из города приезжал купец, скупавший шелка, да и то чаще селяне отвозили шелка в город сами. Неподалёку от деревни, правда, проходил тракт из ближайшего города дальше на юг, но им, проходящим по глухим чащобам и болотам, путники и купеческие караваны пользовались нечасто. Даже разбойники обыкновенно обходили здешние места стороной, видимо имелись тракты и повыгодней. А тут пеший, без котомки, ни свет ни заря… Куда это он, интересно, путь держал и откуда? Найду вдруг осенило, что на путнике была одежда из местных шелков, и что направлялся он в сторону Паучьей Расселины. Неужели пришёл из деревни по ту сторону? Девушка боязливо повела плечами — и как только не устрашился идти через ущелье? Мысль о том, что это мог быть сам Хозяин Расселины, ей даже в голову не пришла. В деревне, разумеется, все знали, что с Хозяином у них уговор, но так же все знали, и что он оборотень, а потому Найде он представлялся чудищем вроде волкодлака, а никак не обычным, хоть и чуть странным, человеком. Интересно, зачем он приходил? Неужели свататься к кому? На мгновение у девушки защемило в груди: для неё это был единственный шанс наконец ускользнуть от приёмной семьи, но шанс весьма призрачный — в Топках ей замужество точно не светило, особенно после всего произошедшего, когда она была совсем малышкой.

* * *

Своих настоящих родителей Найда не знала, её подкинули студёной зимней ночью чуть больше шестнадцати лет тому назад, как нарочно, на порог к скорняку, славившемуся на всю деревню своей скупостью. Считалось, что подкидыша хозяевам дома препоручают сами боги, и не взять ребёнка означало бы накликать на себя беду. Однако, пожалуй, если бы скорняк сам нашёл пуховой свёрток, то под покровом ночи, может, и рискнул бы разгневать богов… или хотя бы переподкинуть нежданного нахлебничка кому-нибудь ещё. Вот только обнаружил подкидыша сосед-бондарь, зачем-то зашедший в гости уже по темноте. И чего ему дома не сиделось? До утра на морозе хилый младенец и вовсе мог не дожить… А так пришлось скрепя сердце приютить, хотя своих девок был полон дом — мал, мала, меньше. Сосед тогда ещё шутканул, обращаясь к его жене, мол, всё равно уже одну малышку выкармливаешь, так не убудет от тебя. Скорняк до сих пор не мог простить ни соседу, что притащил ему «подарочек», ни жене, что так и не родила ему сына. Впрочем, открыто пойти против богов на глазах всей деревни он не решился.

Через пару месяцев ему улыбнулась «удача»: у молодого соседа, лишь недавно поставившего отдельную избу, по весне сильно заболела маленькая дочка. Ничего не помогало, ведуны по-прежнему обходили Новые Топки стороной, а идти до ближайшего волхва — в Весёлки, по мосткам через Паучью Расселину — было боязно. Когда отчаяние наконец пересилило страх перед жителями ущелья, было уже слишком поздно, волхв смог лишь немного облегчить страдания малышки. Несчастная мать была безутешна и некоторое время пребывала на грани безумия, пока в чью-то светлую голову не пришла мысль подменить потерю Найдой. Женщине, так ещё толком и не пришедшей в себя после смерти своего ребёнка, поручили заботу о маленькой сиротке. Клин клином вышибают…

Поначалу казалось, что это помогло — молодуха вышла из горестного оцепенения, начала узнавать родных, занялась хозяйством и возилась с сироткой, разве что изредка путаясь и называя её именем дочери. Однако с год спустя стали происходить странные вещи. Молодое семейство замкнулось в себе, постепенно отдаляясь от общины. Женщина не отпускала новую дочь от себя ни на шаг, брала с собой и на поле, и в лес, собирать ягоды, не доверяя присмотреть за ней даже ближайшим родственникам. Муж её становился всё мрачнее и нелюдимее, пока однажды и вовсе не подался в город «на заработки», да так и не вернулся. Жене его, конечно, родичи пропасть не дали, но она становилась всё чуднее и чуднее. Топовчане показушно сочувствовали «бедняжке», охотно судача за её спиной — мол, видимо, как тронулась умом после гибели дочери, так и не оправилась. Кое-кто даже высказывал мысли, что пора опять звать волхва, пока не случилось беды, но дальше разговоров дело не шло, кому охота ради сумасшедшей через Расселину ходить?

Между тем с женщиной стало твориться что-то совсем уж неладное. Она подолгу пропадала в лесу, даже по ночам, но при этом всегда возвращалась невредимой, словно хищники и нечисть обходили её стороной, отчего по Топкам поползли зловещие слухи. Усохла телом, выкрасила всю одежду в чёрный цвет и полностью отдалилась от остальной деревни, перестав пускать на порог даже родичей. Впрочем любопытствующих соседей было так просто не отвадить, особенно после того, как они пронюхали, что в избе то и дело всю ночь напролёт горела лучина и доносилась заумь[3]и вторившее ей то ли пение, то ли вой… вроде как даже многоголосый. Однако, когда в деревню, невзирая на аранея, зачастила нечисть, любопытство сменилось неприязнью: селяне ни на минуту не усомнились, что это было связано с чудно́й соседкой и её камланиями. Возмущённые топовчане поначалу пытались вразумить саму юродивую, но та лишь стояла на пороге, внимая ругани, но при этом словно бы не слыша её, вперив в очередного смельчака бесстрастный немигающий взгляд впалых глаз, пока ругающемуся не становилось не по себе и тот не убирался прочь подобру-поздорову. Тогда селяне переключились на родичей несчастной, грозясь подпалить не только её избу, но и дома её родителей и свёкров, если не урезонят спятившую доченьку. Те попытались — и избы свои дороги, и дочь-невестку жалко. Но ни своих, ни привенчаных родичей она не пустила даже на порог. Смотрела волком да молчала в ответ на все увещевания, а когда попытались забрать хотя бы маленькую приёмную дочурку, развизжалась не хуже банши. Родичам только и оставалось, что отступить не солоно хлебавши. Если до сих пор собственная родня в худшее верить не хотела, то тут даже её родители засомневались — а что если нежить уже прибрала её к рукам? Упыри же они разные бывают. Какие вроде соседей из Гиблых Топок — за версту учуешь, а какие выглядят вроде совсем как человек: в гости придут, за стол со всеми сядут… а потом глядь — а «дорогой гость» соседом закусывает!

Пока они раздумывали, что же им делать дальше и как проверить свои подозрения, случилось непоправимое. В ночь зимнего солнцеворота — самую длинную ночь года, когда нечисть особенно сильна — в избе безумицы затеялось что-то страшное. Вновь зазвучала заумь, поначалу тихо, практически не слышно, но постепенно усилившаяся до завываний, разносящихся по всей округе. Соседи забеспокоились, кое-кто даже начал выглядывать в окна, силясь рассмотреть хоть что-то в ночной мгле, но выходить никто не спешил. Когда же завывания достигли пика и практически перешли в визг, по деревне вдруг пронёсся смерч, разметавший изгороди и погасивший лучины в избах. А вслед за ним, прежде чем кто-либо успел опомниться, раздался низкий утробный рык, словно отвечавший на камлания безумной бабы. После первоначального оцепенения одни топовчане в ужасе забились по углам в своих избах, молясь богам, чтобы чудовище, пришедшее в деревню, прошло мимо их домов, другие же выбежали на улицу, вооружаясь кольями да вилами, рассудив, что лучше встретить чудище вместе и во всеоружии, чем ждать пока оно пережрёт всех по одиночке. На улице, впрочем, никого не оказалось. Смерч, пробежавшийся по Топкам, кружился вокруг избы спятившей бабы, чудны́м образом оставляя её невредимой. Утробный рык, от которого тряслись избы и вымораживало до костей, тоже доносился из избы, а из распахнутых настежь окошек лилось странное мертвенное свечение. Топовчане — те, кто не побоялся выйти на улицу — толпились вокруг нехорошей избы, сжимая в руках вилы и факелы, но не решаясь что-либо предпринять. Вроде бы и ясно, что палить нужно чёртову ведьму вместе с тем, что она призвала, но как это сделать, когда вокруг дома вьётся магический вихрь? Да и возьмёт ли огонь её «гостя»? А ежели нет?

Вдруг откуда-то из темноты словно бы проявился муж безумицы. Как он посреди зимней ночи появился в селе было решительно непонятно, потому как до этого отец его в город ездил искать, чтобы уговорить вернуться и повлиять на жену, но так и не нашёл. Мужчина постоял немного, глядя на непотребство творящееся с его домом, оттолкнул бросившуюся к нему было мать, и… вступив внутрь смерча, со скрипом отворил покосившуюся дверь. Волосы и одежда его полоскались на сильном ветру, но сам он будто бы не замечал колдовского вихря. Он чуть задержался на пороге, обтекаемый мертвенным свечением, а затем исчез внутри. Тональность воплей, доносившихся из избы, поменялась. Из умоляющих они стали звучать обвиняюще и то и дело прерываться. Через какое-то время дверь в избу снова распахнулась и в мертвенном сиянии дверного проёма опять появился мужчина, на этот раз с ребёнком на руках. Дьявольский смерч, с такой лёгкостью впустивший его внутрь, в обратную сторону выпускать не спешил. Пару раз его отбрасывало назад, но он медленно, но верно, пробивался сквозь колдовскую стихию, упрямо наклонив голову и прикрывая ребёнка. Вихрь загудел и усилился, тщетно пытаясь удержать его внутри, ветер рвал на нём одежду, пытался сбить его с ног и вырвать ребёнка из рук, но мужчина не сдавался. После мучительно долгих мгновений борьбы со стихией он буквально вывалился по другую сторону, едва удержавшись на ногах. Чуть отдышавшись, мужчина деревянным шагом направился к своим родителям, в ступоре наблюдавшим за происходящим вместе с остальной толпой. Когда он подошёл поближе, мать его невольно отшатнулась — сын выглядел осунувшимся и каким-то… неживым: черты лица заострились, неровно остриженные короткие волосы торчали во все стороны, как солома, глаза пугали немигающей мёртвой пустотой, кожа выглядела восковой маской… Мужчина никак не отреагировал на её испуг, остановившись в шаге от неё, и тупо уставился на ребёнка у себя на руках: это была Найда. Малышка молчала и заторможено хлопала глазками, на лице её застыло выражение невероятного ужаса, выглядевшего на детской мордашке особенно неуместно. Вдруг в избе раздался сначала низкий недовольный, рык, от которого кровь застыла в жилах, а сразу за ним жуткий визг, словно кого-то свежевали заживо. И без того напуганные ночным светопреставлением селяне, чуть было не бросились врассыпную, побросав «оружие». По мере того, как визг затихал, смерч становился всё слабее, а мужчина менялся на глазах, словно жизнь возвращалась к нему. Глаза обрели осмысленное выражение, лицо перестало выглядеть посмертной маской, движения стали плавней, и даже торчащие во все стороны волосы перестали выглядеть неестественно. Он уже осмысленно посмотрел на приёмную дочурку, неловко погладил её по голове, пытаясь ободрить и успокоить. На губах его появилась усталая улыбка. Он взглянул на мать и собирался что-то сказать, но тут в проёме двери появился детский силуэт. По толпе пронесся вздох ужаса — фигура терялась в полутьме, лица было не видно и дальше порога она не шла, но от неё тем не менее повеяло жутью.

— Тя… тя… — в мертвой тишине, наступившей после всего произошедшего, потусторонний, но все-таки детский, голос прозвучал особенно отчетливо.

Мужчина вздрогнул, в потеплевшем было взоре появилась смертная тоска, черты лица снова начали заострятся и неестественнеть, будто неведомая сила, приведшая его сюда в эту ночь, снова обретала над ним власть. С усилием он шагнул к матери и поспешно сунул Найду ей в руки, затем медленным, одеревенелым шагом, направился обратно к дому. По пути он походя, будто не вполне осознавая, что делает, взял факел у одного из зевак. Когда он достиг порога, детская фигурка требовательно, почти хищно, протянула руку. Мужчина помедлил, словно сомневаясь, но затем взял «ребенка» за ладошку — глаза существа злорадно полыхнули огнём. Несколько долгих мгновений оба стояли в проёме двери, затем потусторонний ребенок попытался сойти с порога, но мужчина, словно очнувшись, вдруг резко втолкнул неведомую тварь обратно внутрь дома. Раздался недовольный демонический вой, сменившийся пронзительным визгом боли и ужаса, когда через некоторое время внутри взметнулись языки пламени. Огонь распространялся мучительно медленно, словно ему приходилось отвоевывать бревна у пропитавшей их мглы. Когда пламя наконец добралось до крыши и объяло всю избу, с Найды спало оцепенение и девочка заплакала.

С первыми лучами солнца, не дожидаясь полновесного рассвета, кто-то из топовчан побежал по мосткам через расселину в Весёлки за тамошним волхвом, Везничем. Тот прибыл без промедления и сразу же приступил к обрядам, поначалу ходя кругами вокруг тлеющего дома. В тот день он так и не вошёл в курящиеся руины избы, лишь очертив их охранным кругом, то ли защищая Топки от тех, кто внутри, то ли для того, чтобы на дьявольский «огонёк», зажжённый безумной мамашей, не наползло ещё нечисти. В тот же день он осмотрел Найду. Девочка была очень бледной, вялой и сплошь покрыта порезами, как новыми, так и поджившими, поверх старых шрамов. Зачем мачеха изрезала падчерицу было пока не ясно, но к его облегчению налёта порчи на малышке не чувствовалось. Видимо зло, вызванное безумицей, прошло стороной, боги отвели бо́льшую беду. Впрочем, охранный амулет в виде заговорённого камешка с письменами ей на шею он всё-таки повесил. Ночь он провёл у родителей погибшего мужчины, забравших к себе девочку, под предлогом помочь, если вдруг покойники ночью в гости пожалуют. Найда к ночи снова стала беспокоиться и пугаться всякой тени, но волхв услал хозяйку дома спать, сказав, что сам присмотрит за девочкой. Женщина, которой после всего произошедшего и гибели сына практически на её глазах тоже не спалось, заметила, что он лишь подрёмывал на лавке, то и дело проверяя приёмыша и вроде как читая над ней то ли молитвы, то ли заговоры. Ей это показалось подозрительным — стал бы он это делать, если порча и в самом деле прошла стороной? Впрочем, поутру, когда она проснулась, волхва уже и след простыл, а приёмная внучка сладко спала, словно и не было ничего.

Везнич тем временем уже собрал по деревне мужиков — телом и духом покрепче — и вместе с ними разбирал завалы. Мужчину нашли первым — несмотря на то, что изба горела всю ночь, он обгорел несильно, словно огонь обходил его стороной. Второй нашли его жену — её тело, напротив, было сожжено до костей, руки были вытянуты над головой, рот перекручен и раззявлен огнём, будто в беззвучном крике. От одного взгляда на неё пробирало до печёнок: вот вроде бы и мертва бесповоротно, но кажется, что чуть отвернёшься — и бросится на тебя смердящее горелой плотью умертвие. Жутчее всего стало, когда посреди обломков сгоревших брёвен обнаружили детский скелет. Но не двухлетнего ребёнка, каким должна была быть к тому времени собственная дочка погибшей семьи и коим казался потусторонний детский силуэт, явившийся селянам позапрошлой ночью, а младенца четырёх месяцев отроду. Помимо этого, в красном углу волхв сам расчистил место обряда и тоже нашёл многое, что ему совершенно не понравилось. До сих пор он надеялся, что перепуганному топовчанину, прибежавшему за ним предыдущим утром что-то могло и почудиться. Увиденный селянами ребёнок мог быть и всего лишь мороком, возникшим при обряде — подобное огонь уничтожил бы без следа. Но с каждой новой находкой он всё больше склонялся к мысли, что на зов безумной женщины откликнулась не обычная нечисть, а нечто гораздо хуже.

После обнаружения младенческого скелета, Везнич потребовал отвести его на погост. В Топках, как и в обеих деревнях по другую сторону расселины, покойников сжигали. Если в Чернополье в целом обряды разнились от местности к местности, то у живущих рядом с затемнённой вереей выбора не было — покойников обязательно нужно было сжечь, чтобы они потом точно не заявились обратно. Впрочем, и до затемнения вереи покойников тоже предпочитали предавать огню. В те стародавние времена небольшие урны с прахом ставили вдоль дорог ведущих в сторону заката солнца — сначала ставился небольшой столбик, на него домик, а в него урна. Однако когда на зов тёмной вереи поползла нечисть, то быстро выяснилось, что подобные столбики её привлекают не хуже свежей крови. Поэтому стали устраивать погост — за пределами деревни и обнесённый частоколом. Каждый род обустраивал свою погребальную землянку, зачастую укрепляя её небольшим срубом, посреди ставился охранный идол, а урны с прахом умерших располагались вдоль стен, над входом же обыкновенно подвешивали пучок духогона.

Погост встретил их мрачной тишиной, но ничего необычного на нём не наблюдалось. Разве что во взгляде идола Баас, возвышавшегося посередине, волхву почудилась издёвка, да на дорожках виднелись отчётливые отпечатки волчьих лап и на некоторых погостных столбиках угадывались следы когтей. Чем волкам мог приглянуться погост без каких-либо тел, тем более свежих, было решительно не понятно. Погребальная землянка семьи рода мужа безумицы тоже на первый взгляд ничем таким не выделялась, но Везнич сразу почувствовал неладное — неуловимо, едва осязаемо, как шелест листвы. Подойдя поближе, он обнаружил, что над дверью не было пучка духогона. Само по себе это ещё ничего не значило, его могли плохо прикрепить, или верёвка отсырела, но ему всё равно стало не по себе. Помолясь богам, волхв осторожно открыл дверь: никаких признаков, что сюда зачем-либо заходили, кроме как оставить очередное подношение у идола, не было. Продолжая шептать молитвы-заклинания, он осторожно взял детскую урну и вынес её на дневной свет. С величайшими предосторожностями открыл её, вытряхнул пепел на постеленную на землю чистую холстину, да так и застыл истуканом. Кто-то из его сопровождающих ахнул от ужаса: из серой кучки пепла нахально скалился обугленный кошачий череп.

Везнич некоторое время потрясённо смотрел на обманку — как убитой горем женщине не только в голову пришло, но и удалось, подменить тельце младенца несчастным животным ещё до сожжения? На пропажу кошки тогда, конечно же, внимания не обратили, а сейчас об этом уже и вовсе никто не вспомнит. Вокруг лес, хищники да нечисть, вышла за околицу — и поминай, как звали. Волхв нахмурился и осторожно завернул прах в холстину. Возможно, если бы он присутствовал на похоронах, то заметил бы подмену. Однако обезумевшая от горя мать в смерти девочки винила почему-то его и реагировала на его присутствие очень болезненно, даже пару раз пыталась наброситься. Одержимости духами или иными сущностями он в ней не почувствовал, погребальные же обряды селяне столетиями проводили без участия служителей богов, так что со спокойной душой отправился восвояси. А родственники, видно, не уследили. И всё же странно всё это — кошку она ещё могла подложить вместо младенца, поскольку трупы сжигались запелёнутыми в холстины, но как никто не заметил кошачьего черепа среди пепла ещё тогда? Впрочем, теперь гадать об этом было бессмысленно, муж её погиб, а если кто ещё и заметил — не признается. Кому охота, чтобы и его заодно обвинили в произошедшем?

Холстину с прахом несчастной кошки Везнич положил обратно в погребальную избу, вместе с урной. Для начала нужно было выяснить как можно больше о произошедшем, а до тех пор жителя «деревни мёртвых» не следовало приносить обратно в «деревню живых», дабы не увязалось за ним чего. Над входом волхв начертил охранную руну, на всякий случай — вдруг духогон пропал не просто так.

В деревне их ожидало ещё одно неприятное известие. Мужики, оставленные дальше разбирать завалы, толпились рядом со сгоревшей избой, хотя работы было ещё невпроворот. Когда Везнич поинтересовался, а в чём, собственно, дело, кто-из них мрачно указал на расчищенный вход в подпол. Только сейчас он заметил, что все они несколько спали с лица. Волхв взял предложенную ему лучину и осторожно спустился по неровным ступенькам. Подпол остался нетронут огнём, но даже в полумраке чувствовался отчётливый налёт тлена на всём. Погрызенные крысами лари, из которых проглядывали полусгнившие продукты и спутанные нити паучьего шёлка. Рассыпанная по земляному полу крупа, вперемешку с мышиным помётом. Погрызенный ими же окорок, видимо, принесённый кем-то из родичей, но не подвешенный для хранения, а попросту брошенный в угол. Над всем этим витал сладковатый запах разложения, смешанный с одуряющим ароматом душистых трав. Волхв нагнувшись прошёл вглубь и наконец понял, что так напугало деревенских. В углу, спрятанная за ларями, стояла люлька. И, судя по грязным разводам на тряпье, лежавшем в ней, там до недавних пор лежал мёртвый младенец. Его внимание привлекли письмена, начертанные по внутренней стороне люльки, он подошёл поближе, присмотрелся и почувствовал, как его накрывает липкая удушливая волна ужаса. Он наконец окончательно понял, что здесь произошло. Везнич поспешно вылез обратно наружу и в мрачной задумчивости остановился чуть поодаль от сгоревшего дома. В ярком дневном свете, сменившем полумрак подпола, животный ужас чуть отступил, но он как никто понимал, что после произошедшего, простое сожжение избы могло и не помочь.

В этот день он снова запер избу за охранным кругом, больше уже не будучи уверенным, что жалкие потуги смертного, пусть даже служителя богов, окажутся достаточными. Разослав мужиков по домам, он долго и обстоятельно беседовал с обеими семьями, выясняя самые мельчайшие и незначительные на первый взгляд подробности. По их словам выходило, что поначалу женщина действительно просто слегка тронулась рассудком от горя. После родов её и так постоянно мучили какие-то страхи, она излишне — по деревенским меркам — тряслась над дочерью, и всё равно не уберегла. С потерей мать смириться не смогла, винила во всём произошедшем всех родственников поочерёдно за то, что слишком долго не воспринимали болезнь ребенка всерьёз, ссылаясь на её излишнюю мнительность. Именно горе и сподвигло её подложить убитую кошку вместо запелёнутого тельца младенца. Когда ей принесли Найду, она немного оправилась и, видимо, на время перестала возиться со своим мёртвым младенцем, переключившись на приёмного. Расстаться с ним, впрочем, не пожелала и, вместо того, чтобы совершить полагающиеся обряды и закрыть мёртвым дорогу в мир живых, попросту закопала его в углу подпола, оставив дверь в потусторонний мир широко открытой. И в эту дверь не замедлили зайти. А для зашедшего несчастная мать, по-прежнему мучившаяся чувством вины, стала лёгкой добычей.

По рунам, начертанным на детской люльке, Везнич понял, какой именно обряд был проведён в ночь зимнего солнцеворота: безумица пыталась вернуть себе свою собственную дочь, заплатив за это жизнью приемыша. Помочь ей в этом могли немногие: сама богиня Смерти — Баас, но к ней в здешних местах предпочитали не обращаться, опасаясь, что если однажды привлечь её внимание, то смерть будет следовать за просящим по пятам. Помимо этого можно было обратиться к Хозяину Преисподней. Люди несведущие в колдовских делах ошибочно считали это более безопасным, ведь тот был заперт в своих владениях и не мог просто так появиться в мире живых. Однако и богиня Смерти, и повелитель тьмы требовали за свою помощь плату и, как правило, непомерно высокую. Обращение к Баас было делом нехитрым, но богиня редко кого считала достойным её внимания. А вот достучаться до Хозяина преисподней было куда сложней и требовало определённых знаний. И получить подобные знания без посторонней помощи простая деревенская баба не могла. Именно поэтому волхв и заподозрил здесь влияние тёмной сущности более продвинутой, чем дух младенца. Скорее это был неупокоенный дух какого-нибудь колдуна или мелкий демон, вырвавшийся из преисподней… или даже мстительный дух ведуна, затемнившего верею три века тому назад. В конце концов обозлённый старик мог и не удовлетвориться содеянным при жизни.

Скорее всего именно с появлением этой сущности женщина и начала страннеть. Голос, слышимый только ей, подсказывал, что делать. Поддавшись его уговорам, она снова откопала тельце младенца, положив его в люльку в дальнем углу подпола. Её муж, вероятно, обнаружил люльку, потому и ушёл, не решившись никому рассказать. Оставшись наедине с потусторонним советчиком, женщина постепенно и вовсе перестала осторожничать, разговаривала с ним не таясь, уже не заботясь о том, кто может услышать. Полноценный портал для выхода Хозяина Преисподней она смогла бы открыть только через затемненную верею. Видимо, именно за этим она ходила по ночам на болота, но у неё ничего не вышло. Однако Паучья Расселина дном упиралась в мощную лею[4], а с её помощью даже неискушенный в колдовстве человек мог достучаться до преисподней, если правильно подготовиться. И она готовилась. Везнич вспомнил бесчисленные порезы на руках и ногах подкидыша и осознал: Найду начали приносить в жертву задолго до той страшной ночи. Для исполнения желания безутешной матери, в мире живых должно было появиться хотя бы воплощение Хозяина Преисподней, а для этого выход в потустороннее, приоткрытый не по правилам захороненным младенцем, следовало расширить и укрепить. Наверняка женщина начала с принесения в жертву животных, но и без человеческой жертвы было не обойтись. То, что топовчане приняли за нечисть, привлечённую колдунством безумицы, скорей всего была она сама, пытавшаяся выкрасть ещё чьего-то ребёнка для этих целей. Но это ей не удалось и она принялась регулярно пускать кровь Найде, открывая выход постепенно. На то, что у обычного человека в отсутствие затемненной вереи и леи могли уйти годы, ей не понадобилось и одного. Как раз успелось к зимнему солнцевороту.

В эту ночь Найду, очевидно, предполагалось окончательно принести в жертву, чтобы взамен получить от Хозяина Преисподних своего ребёнка. Что привело обратно в деревню мужа безумицы, оставалось только гадать, но для бедной малышки это стало спасением. Когда он вынес девочку из дома, единственной доступной жертвой для уже вызванного Хозяина Преисподней оказалась сама безумная мать, поплатившаяся жизнью за то, что так и не смирилась с потерей дочери. Волхв досадливо нахмурился: на этом все могло и закончиться, но по законам мироздания даже проклятые создания неукоснительно соблюдали сделки. Правда так, что редко кому из смертных в результате удавалось остаться в выигрыше, или хотя бы сохранить жизнь и рассудок. Несчастная мать не догадывалась, что Хозяин Преисподней не мог вернуть ей души ребенка, ведь их не было в его владениях, да и незачем это было повелителю вечной мглы. Однако он обещал ей жизнь за жизнь, и обещание свое исполнил: забрав её жизнь — и завладев обеими её душами — «оживил ребенка». И это существо было бы проблематично убить даже аранею. Приёмный отец Найды, не в силах сопротивляться пришельцу из преисподней, взял «ребенка» за руку, вступив в дом извне и тем самым проложив ему путь. А затем, последним отчаянным усилием воли, попытался всё-таки уничтожить «дитятку» и принесённую им порчу вместе с собой.

Следующие несколько дней Везнич с утра до ночи проводил обряды. Сначала все три тела отнесли на погост и сожгли на крадах[5], на этот раз по всем правилам. Сожжённую вместо младенца кошку положили на кострище вместе с истлевшим трупиком ребёнка. Урну с прахом мужчины поставили в родовую погребальню его семьи, а для женщины и ребёнка пришлось вырывать свою небольшую землянку — обе семьи родственников категорически отказались пускать «проклятых» внутрь родовых погребений. Прочие селяне роптали, что и на общий погост их пускать не следовало, но волхву перечить не решились. Чтобы успокоить их, Везнич не только провёл обряд, но и обложил урны духогоном, и для верности прочертил круг вокруг крохотной землянки, вырытой в дальнем углу погоста. Следующим настал черёд избы. После очистительных обрядов, её остатки сжигали несколько дней — от содержимого подпола до уцелевшего остова, пока наконец всё не рассыпалось прахом. После этого и так уже напуганные топовчане видели в деревне аранея, тогда ещё совсем юного. Тот с сумрачным видом стоял поодаль от пожарища, скрестив руки на груди, пока его ме́ньшие выплетали что-то на земле. Одновременно со всем этим волхв выхаживал Найду — отпаивал заговорёнными отварами, молился богам и давал наказы приёмной бабушке, чем кормить первое время, чтобы в себя поскорей пришла. Девочка по-прежнему молчала и пугалась любого движения в её сторону, но постепенно оживала. Признаков порчи или сущностей, привязавшихся к ней, за всё это время он так и не приметил.

После его ухода из Топок, малышка осталась в семье погибшего приёмного отца. Семья виновницы всех этих злоключений с ребёнком знаться не желала, почему-то виня за произошедшее именно её. Приёмные родичи со стороны отца тоже относились несколько настороженно — мало ли чего можно ожидать от ребенка, из которого многие месяцы тянули кровь для бисовых ритуалов! К тому же девочка продолжала молчать, будто немая, шарахаться тёмных углов и смотрела на прочих не по-детски смурным взглядом. Впрочем, старшие родичи со временем оттаяли: раз уж их сын не побоялся зайти в самую гущу колдовского непотребства, чтобы ее спасти, то как можно было не принять её как родную? Бабушка с нежностью возилась с ней, словно обретя вторую молодость. К поздней весне девочка еще по-прежнему не говорила, но начала время от времени улыбаться. Казалось, что всё налаживается.

Увы.

В разгар лета деда задрали волки. Пошел нарубить осинок для каких-то столярных нужд, да так и не вернулся. Его долго искали, но кроме вороха окровавленной одежды и истоптанной волчьими следами земли ничего не нашли. И вроде отошёл он недалеко от деревни, да посреди дня, да и не подходили волки близко к Топкам в то лето… а поди ж ты, даже костей не оставили. Жена его не выдержала свалившихся на неё несчастий и сгорела от горя буквально за месяц. После двух загадочных смертей подряд по деревне вновь поползли слухи о порче на девчонке, мол, волхв не доглядел. Когда же невестка — жена среднего брата, чья семья жила с его родителями одной избой — полезла вычищать после усопшей полати, то обнаружила, что стены были завешены, а кое-где и обклеены тряпками. Обычно такого не делалось. Женщина недовольно поморщилась — придётся теперь ещё и тряпьё это отдирать и сжигать вместе с тюфяком и бельём усопшей. Потянув одну из занавесок на себя, она так пронзительно завыла от ужаса, что сбежались не только все домочадцы, но и парочка соседей. От увиденного захотелось завыть уже и им: практически вся поверхность стены вдоль полатей, где спали старшие родичи, была покрыта чудны́ми страшными рисунками: оскаленные морды, странные глаза, когти и какие-то чудища. Один рисунок повторялся несчётное количество раз — тёмная клякса с множеством глаз, то с сухими паучьими лапами, то со звериными, то и вовсе с конечностями, извивавшимися словно черви. Картинки были, пожалуй, слишком сложны и подробны для ребёнка трёх лет отроду, но почему-то ни у кого не возникло и тени сомнения, что их рисовала именно Найда, которую дед и баба брали спать с собой на полати. Невестка ещё всегда кривилась — лучше бы родных внуков к себе брали, а не на нарах ютиться заставляли. А неблагодарная мерзавка ишь как отплатила. Небось она и притянула этой бисовской мазнёй беду! Непонятно было, почему бабка эти рисунки прятала, но об этом особенно никто задумываться не стал.

Волхва больше вызывать не стали — толку с него, если в тот раз не доглядел! Всё семейство срочно собрало скарб и переехало. Как раз кстати оказалось, что семье безумной невестки в деревне жизни не дали. Родителям её и вовсе избу подпалили, после чего они и остальные родичи сочли за благо весной сняться с обжитого места и переехать куда подальше от разгневанных соседей. Хотели выгнать вон из деревни и её младшую сестру, вышедшую замуж за кузнеческого сына, мол, кто их знает, может у них все бабы в роду дурные! Но за неё заступилась мужнина родня, доходчиво объяснив особо ретивым, кто и куда из деревни пойдёт, и что будет, если дом подпалят уже им. А вот изба, поставленная старшим братом безумицы, так с весны и пустовала. Туда и переехали, размалёванный же дом спалили.

Остался только вопрос, что делать с девчонкой. К себе её брать боялись: опять дом размалюет — жди беды! Особо ретивые из соседей предлагали сжечь «ведьминское отродье» вместе с избой, но взять грех на душу никто не решился. Семье безумицы подкидыша было уже не всучить, но зато топовчане припомнили кому на порог Найду подложили изначально и заставили скорняка взять её обратно. Мол, вот ты-то во всём и виноват! Тебе боги ребёнка препоручили, ты его другим сплавил, а оно воно как вышло! Грозиться, чтобы с малышкой чего не приключилось, не стали, втайне надеясь, что может таки сгинет чёртово дитя и можно будет уж точно вздохнуть спокойно, но тут уже сам скорняк поостерёгся. Не ровен час погибнет девчонка, а потом случись какое нападение нечисти, так его же снова и обвинят. Первое время с Найды не спускали глаз. Если кому казалось, что она снова тянется малевать — сразу по руками били. Да так и повелось: чуть что — так на дважды подкидыше гнев срывают. А бывшая семья, да и некоторые соседи, со временем, когда всё улеглось и больше ничего чудно́го не происходило, и вовсе уверились в своей правоте. Раз напасти кончились — значит правильно, что малышку скорняку обратно сбагрили. А что бьёт её тот по-чёрному — так иначе с этими порчею тронутыми никак!

* * *

Найда помешивала закипающие отвары в корчажках, задумчиво теребя камешек с полустёртыми рунами, висевший у неё на шее. В последнее время и так нередкие побои участились. Мачеха срывалась по несколько раз дню, да и отчим нет-нет да приложит, хоть и остерегался это делать вне дома, после того, как сосед-бондарь поговорил с ним «по-мужски». Зато сёстры на тычки и пинки не скупились. Прямо ей этого не говорилось, но между собой не раз обсуждалось, что именно её винят в отсутствии у сестёр женихов. Старшую, Глашку, просватали за среднего сына купца, которому скорняк сотоварищи отвезли «нечаянную» партию шёлка, хоть ей уже и было почти двадцать. Для деревни было уже, пожалуй, поздновато, засиделась она в девках, но для города с его чуждыми обычаями — в самый раз. Потому-то и сваливали всю работу потяжелее, да погрязнее на приёмыша, чтобы хотя бы старшей «белы рученьки» марать не надо было. А вот для остальных ситуация была куда печальней. В деревне дочерей скорняка действительно немного сторонились: на молодежные посиделки всегда пожалуйста, но вот погадать — будь то на суженного или просто так — зазывать опасались. Мол, гадания и так привлекают внимание духов и всякой нечисти, а у них в доме живёт сдыхоть, тёмным силам уже известная, как бы не привлечь чего похуже. Вон какая бледная ходит, словно за ней нечистая сила по пятам таскается. Парни тоже не особо стремились за сёстрами поприударить, хотя бы даже просто позвать кого из них у околицы погулять. То ли тоже чего опасались, из-за приёмной сестрицы, то ли родители не велели. Разве что младшая — Дашка, пригоженькая, ровесница Найды — нет-нет да кому и приглянется. Но пока что дальше «переглядок» дело не шло. Да и вообще, не так много было в деревне парней подходящего возраста. Весёлки да Паучьи Бочажки могли хоть друг к другу сватов засылать, а в Топках с этим совсем худо было. Скорняк с женой пытались пристроить ещё хотя бы одну дочку в семью к купцу, но тот отбрехался. Браки детей для него в первую очередь служили для укрепления собственного дела, так что на Глашку он согласился только понадеявшись урвать себе долю шелков и в будущем. Да и то, отжалил среднего сына — детину ладного, но не шибко мозговитого. Рассудил, что как раз для деревенской бабы и сойдёт. Хотели сбыть ему хотя бы Найду, в услужение, но и тут не срослось. О возможной порче на ней он, конечно, не знал, но зачем ему заморыш, покрытый синяками и сеточкой старых шрамов? Вместо пугала во дворе ставить? Вот других сестёр — девок ладных и видных — он бы и взял в услужение, но тут уже заартачилась жена скорняка, хотя казалось бы, с чего? Глядишь бы, в городе они кому-нибудь да приглянулись, у того же купца тоже родственники есть! Но видимо удачное сватовство старшей вскружило ей голову. Можно, конечно, было попытаться сбагрить приёмыша за Расселину. Но опять-таки — кто на такое несчастье позарится? А если позарится, то уже за своих дочерей обидно будет: как это замухрышка-падчерица раньше них замуж выйдет? Только и оставалось, что собакой на сене срываться на приёмыша почём зря.

Примечания:

[3] Заумь — разновидность ритуальной речи, бессмысленный набор непонятных искажённых слов, ритмически организованных и зарифмованных. Используется для общения с потусторонним миром и для передачи речи нечистой силы.

[4] Лея — горизонтальный магический поток.

[5] Крада — погребальный костёр.

Глава III. Волки

Начало травня[6] — чудная пора! Дни уже стали совсем тёплыми, но по ночам всё ещё возвращается приятная прохлада. Не то, что в разгар лета, когда даже над болотами днём царит удушающая жара. Со зверьем лесным, опять-таки, раздолье: после голодного зимнего времени хищники успевают отъестся и обходят людей стороной. Самое время собирать весенние грибы да молодые побеги папоротника для заготовок. За грибами-ягодами ходили обыкновенно девчата и совсем юные мальчишки. Ходили стайками, стараясь не разбредаться — и веселее, и безопаснее, если что. Вот и нынешний первый день травня ничем не отличался от предыдущих, разве что за сморчками да папоротником в этот раз отправились только девушки, мальцам же нашлись другие занятия. Денек выдался погожий, солнышко припекало, лес полнился пением птиц и прочими деловитыми шорохами мелкого лесного зверья. Найда наклонилась срезать небольшой сморчок, выглядывавший из мха.

— А ты-то что за нами увязалась? — вдруг резко окликнула ее Глаша. — Иди подальше куда-нибудь, — она махнула рукой в сторону особо густого ельника, — а то нечисть еще какая-нибудь к тебе пристанет, да к нам привяжется.

Найда безропотно побрела в другую сторону — ей было не привыкать, что ее сторонились. При сборах всякой всячины она всегда держалась чуть поодаль от остальных. Однако совсем прочь ее обыкновенно не гнали.

— Послали же боги сестрицу, — язвительно сказала Глашка под хихиканье остальных девиц.

Городской жених намедни прислал подарков, и ей в кои-то веки удалось оказаться в центре внимания — кому ж не охота поглядеть на разные девчачьи дивности? Девушка купалась в лучах славы, щебеча о женихе, о предстоящей свадьбе, о городе, куда заберет ее будущий муж и где она будет важной купчихой. И портить этот момент чудно́й сестрицей, на которую остальные нет-нет да косились, совершенно не хотелось.

Найда чуть боязливо пробиралась сквозь частый лесок. Из-за того, что деревья росли здесь погуще, в эту сторону обыкновенно не ходили, а потому и тропинок почти не было. Поначалу она оглядывалась на каждый шорох — без постоянного щебетания остальных девушек было непривычно. До нее всё еще доносились взрывы заливистого смеха — вместе-то весело — но с каждым шагом они удалялись все дальше, а совсем одной в лесу было всё-таки не по себе. Но постепенно она увлеклась: тут сморчок, здесь любопытная беличья мордочка, там красивая бабочка, чуть дальше уморительно-важная жабка вылезла на моховую кочку, ещё дальше лужица, в которой так и кишит живность. И всем можно полюбоваться, и никто не кричит почем зря, не бранится, что даром время теряешь. В нехоженности леса имелась и своя выгода — чем дальше углублялась в него Найда, тем больше становилось сморчков, и вскоре она и вовсе позабыла об осторожности.

Набрав где-то с треть корзинки, девушка набрела на небольшую полянку и замерла в изумлённом восхищении. Большую часть прогалины занимало поваленное дерево, по бокам сплошь заросшее вешенками — их с лихвой хватило бы наполнить корзинку. Но поразило ее не это. Верхняя часть ствола была вся сплошь покрыта небольшими алыми чашечками, практически сиявшими в солнечных лучах. Это тоже были грибы, обыкновенно называемые бабушкиными ушками, но Найда знала и другое название, как-то подслушав разговор отчима с мачехой. Тот, смеясь, рассказывал жене, что городские величали эти грибы эльфийскими чашами, да еще — вот чудные — использовали их для украшения стола при праздничных трапезах. Девушке название, напротив, понравилось — было в нём что-то волшебное. Да и чашечки грибов — внутри алые, а снаружи словно бы позолоченные — действительно напоминали изящную утварь. Как раз такая, в её понимании, могла быть сотворена загадочными эльфами. В деревнях эльфийскую чашу использовали на снадобья, кровь останавливать. Найде вдруг впервые подумалось — вот чудно́: алое в цвет крови растение, её же, кровь, и останавливает. В более голодные годы бабушкины ушки могли пустить и на еду, впрочем в самую последнюю очередь — на вкус они были так себе. К тому же, торговля с городскими не ограничивалась только шелками. Если тем нравится украшать яркими грибами стол и они готовы за это платить, то почему бы и нет? Вот только росли эльфийские чаши поздней зимой или совсем ранней весной — позднее середины берзеня их было уже днём с огнём не сыскать. Откуда же взялась целая полянка в начале травня? На прогалинке, чуть притопленной в низине, было прохладнее, но не настолько же!

Найда осторожно подобралась поближе, вскарабкалась по стволу и присела на него, чуть пониже края алого ковра. Восхищённо провела пальцем по ободку одной из эльфийских чаш — такую красоту даже срезать жаль! Крепенькие, спелые… Девушка мечтательно вздохнула: вот бы на шелку такое изобразить! Алые эльфийские чашечки, зеленоватый, поросший мхом ствол, с причудливо растопыренными корнями — будто узловатые пальцы лешего. Разноцветные бабочки, порхающие в лучиках солнца, пробивавшихся сквозь кроны деревьев. Да не выткать, а прямо так… красками по белому полю! Вот только рисовать ей не давали, чуть что — мачеха сразу в крик, что она их со свету сжить хочет. Найда ещё какое-то время полюбовалась на алые чашечки, а потом с грустным вздохом всё-таки начала срезать некоторые из них, покрепче — отчим собирался отвезти Глашкиному жениху ответные подарки, как раз сгодится. Быть может и мачеха поласковее отнесётся, если она принесёт такую нежданную красоту домой. Хоть и вряд ли…

Когда сморчки уже почти полностью скрылись под алыми чашами, Найда вдруг услышала душераздирающие крики. От неожиданности она чуть не опрокинула корзинку и, поймав в последнее мгновение, судорожно вцепилась в неё. Снова раздались крики и визг — ещё более душераздирающие, но они были так далеко, что слов за ними было не разобрать. Ей бы спрятаться и затихариться, но она почему-то вместо этого подорвалась и со всего духу бросилась обратно к деревне. Прямиком в сторону криков. Впрочем, до «развилки», где Глашка услала её прочь ей добежать не удалось. Буквально из ниоткуда ей под ноги бросилось что-то мохнатое, и она покатилась кубарем, остановившись лишь у корней поваленного дерева, образовывавших своеобразный шалаш. Корзинка опрокинулась, грибы раскатились коричнево-алой кляксой. Найда ойкнула и принялась было судорожно собирать их обратно, как вдруг в ужасе замерла. Со стороны, куда ушли сестрица с подружками, с выпученными глазами и вопя, будто их резал кто, бежали девицы, а их гигантскими скачками настигал огромный волк. Девушка по какому-то наитию бросилась под защиту корней и присела, от души надеясь, что волк её не заметил и не почует. В следующее мгновение она и сама чуть не завопила от неожиданности — в проёме между свисающими корнями появился ме́ньший аранея и принялся поспешно выплетать занавесь, закрывая вход. Мимо протопали вопящие девицы, каким-то чудом не пропустив поворот к деревне, следом послышалось тяжёлое дыхание преследующего их зверя, вот он добежал до развилки и тоже развернулся к деревне… остановился… шумно потянул носом… Ме́ньший затих где-то в углу рядом с чуть колыхавшейся паутиной. Найда чуть поёжилась: выплетенная им занавесь вышла похожей на шелковые полотна ткавшиеся в деревне, но совсем тонкой и полупрозрачной, вряд ли она могла полностью скрыть её за собой. Зверь тем временем, судя по звукам, топтался на месте и обнюхивал землю вокруг себя. Несколько мучительно долгих мгновений девушка сидела затаив дыхание, надеясь, что пронесёт, как вдруг лобастая морда возникла прямо перед паутиной — тварь неслышно подкралась совсем близко. Найда в ужасе зажала рот руками, чтобы не заорать — хотя, казалось бы, какая теперь уже разница? Сквозь колыхания полупрозрачной ткани, волк, казалось, смотрел прямо на неё каким-то очень нехорошим взглядом. Девушка похолодела, осознав, что взгляд этот был совсем не звериным. Тварь снова принюхалась, не сводя с неё глаз, Найда изнывала от страха — лучше бы уж кинулся уже, если видит. Однако вместо этого волкодлак уткнулся носом в землю и принялся вдумчиво внюхиваться в её следы, рассыпанные грибы и корзинку, о которой она успела позабыть. Внимательно всё исследовав, зверь снова вернулся к паутине и понюхал её краешек, сморщил нос и хотел было сунуться дальше, но тут ме́ньший выскочил из своего убежища, по ту сторону занавеси, и преградил ему вход, растопырившись и распушившись. Волкодлак от неожиданности недовольно взрыкнул и попятился, но отступать и не подумал. Какое-то время он присматривался и принюхивался чуть поодаль, а потом снова решительно направился к занавеси, однако паук не дремал. Куда бы не сунулась морда зверя, он оказывался там и растопыривался пуще прежнего, а когда раздражённый волкодлак клацнул на него зубами, угрожающе застрекотал и выразительно пошевелил жвалами. Зверь снова отпрыгнул подальше от занавеси и глухо заворчал.

Какое-то время волкодлак ещё попринюхивался с безопасного расстояния, и наконец, напоследок снова глянув Найде прямо в глаза человечьим взглядом, с независимым видом потрусил прочь — мол, не очень-то и хотелось. На самом деле он просто решил не связываться с Хозяином Расселины. Мелкого-то он, может, и задерёт, да вот только араней этого так не оставит. К тому же, кто его знает, что там на самом деле за переливчатой занавесью? Точно ли человек, чьи следы вели к поваленному дереву или что другое? Вопреки тому, что показалось Найде, оборотень её за занавесью не увидел. Полотно, вытканное служками самого Хозяина Расселины, надёжно скрывало от глаз нечисти и ей подобных. Впрочем — волкодлак с чувством зевнул и осклабился, сворачивая с тропинки — если за переливчатым пологом действительно та девица, чьи следы так вкусно пахнут, то долго она не высидит — побежит к своим. Да и ме́ньшему когда-нибудь надоест её сторожить. Зверь залег в кустах и приготовился ждать. Вот только почему запах такой знакомый?

Найда посидела ещё какое-то время, настороженно прислушиваясь: и выходить было боязно, и оставаться тоже — а ну как волкодлак вернется и больше не даст себя отогнать! Или ещё хуже — вдруг он там не один! В лесу вроде бы всё стихло, снова послышалось замолкнувшее было пение птиц, и девушка наконец решилась выглянуть из своего убежища. Однако едва она потянулась к полупрозрачной занавеси, как ме́ньший, до этого мирно сидевший у входа, снова растопырился и преградил ей путь. Найда испуганно вжалась обратно, у нее промелькнула шальная мысль — а вдруг он её защищал только потому, что считал своей добычей? Впрочем, как только она забилась обратно, паук тут же успокоился и снова засел у входа.

В деревне тем временем начался переполох — из без малого полторы дюжины девиц, отправившихся в лес, назад — испуганная до невменяемости — прибежала только дюжина, и то разными дорожками, кто-то аж напролом через колючий кустарник продрался. Осипшие от криков и ужаса девушки никак не могли внятно объяснить, что случилось. Лишь с трудом удалось их хоть немного успокоить и выяснить что к чему. Судя по их словам, волков было несколько, но на большую стаю не похоже, может и получится отогнать. Мужики по-крепче подхватили колья да рогатины и побежали в лес. Зверь, лежавший у тропинки, забуравился поглубже в кусты. Одно дело девок с корзинками гонять, другое дело десяток, а то и поболее, злых мужиков с кольём. Заслышав топот и крики мужчин, спешивших в лес, Найда встрепенулась и хотела было вылезти из своего прибежища, но ме́ньший снова её не пустил. Причём, если в первый раз он просто растопырился, загораживая проход, то сейчас распушился как-то особенно грозно и застрекотал, как на волкодлака. Девушка поспешно забилась обратно, ей стало по-настоящему страшно — вдруг он действительно больше её никогда не выпустит?

К тому времени, как мужики добежали до полянки, где на девчат напали, о произошедшем напоминали только примятая трава, раскиданные корзинки и лужицы крови там и сям. Ни волков, ни пропавших девиц нигде было не видать. Мужики осматривали поляну, пытаясь понять, куда именно звери могли потащить свою добычу, но, как ни странно, следов именно волочения на земле практически не было. Для волка и подросток, не то что взрослый, был уже слишком тяжёл, не могли же они девушек в пасти уволочь? Нечай заполошно бегал по поляне кругами, рвал на себе волосы и заунывно стенал. У него не вернулось две дочки, и одной из не вернувшихся была Глашка, которую он уже успел так выгодно сосватать! А тут на тебе!! Прочие мужики морщились и грубо отпихивали его — он мешался и путал и без того путанные следы.

— Да заткнись ты уже! — не выдержал бондарь, чья дочь тоже была в числе пропавших.

Нечай бросил на него злобный взгляд и хотел было огрызнуться, но передумал, когда и остальные согласно заворчали. В наступившей тишине все отчётливо услышали тихий тоненький вой, доносившийся непонятно откуда. Мужики заозирались, прислушиваясь. Наконец один догадался поднять голову: на дереве у края поляны сидела дочь бывшей тётки Найды, судорожно вцепившись в ствол, зажмурившись и монотонно подвывая от ужаса. Забраться высоко ей не удалось, и она сидела на нижней ветви, поджав ноги. Ствол под ней был испещрён следами от когтей, видимо волки настойчиво пытались достать столь заманчиво близкую добычу. С большим трудом девушку удалось отцепить и снять с дерева, провозились с ней немерено, на вопросы она не отвечала, лишь дрожала и плакала. Руки-ноги исцарапаны, ногти сорваны, на лодыжке — следы зубов. Видимо, один волк таки допрыгнул, но стащить с дерева, к счастью, не смог. Скорняка и ещё одного мужика послали отвести девушку обратно в деревню; первого — с глаз долой, второго — для надёжности. Остальные же продолжили поиски. Прочесав ближайший лес, они вернулись в деревню засветло, не солоно хлебавши.

Найда просидела в своём укрытии весь день. Она слышала, как отчим с товарищем несли обратно найденную девушку, и как позже возвращались остальные, но восьминогий страж оба раза снова заграждал ей выход. Лишь когда в лесу уже начало смеркаться, он вдруг встрепенулся и пошуршав туда-сюда стянул занавесь вниз. Девушка пару мгновений поколебалась, не веря, что наконец свободна, потом всё-таки приподнялась и, аккуратно переступив мерцающее в полутьме полотно, выбралась из заросли корней. Распрямившись за пределами убежища она чуть охнула — за день сидения скрючившись в три погибели всё тело затекло — и настороженно огляделась, поблизости вроде бы никого не было и лес выглядел спокойным, но следовало поторопиться. С наступлением темноты и волкодлаки могут вернуться, и ещё какая нечисть пожаловать на запах человека, полакомиться. Найда споткнулась о корзинку, по-прежнему валявшуюся на тропинке, и спохватилась — надо грибы собрать! Часть эльфийских чаш была безнадёжно испорчена при падении, но некоторые выглядели ещё вполне товарно. Девушка принялась собирать уцелевшие грибы, откидывая в сторону помятые и сломанные. Ме́ньший аранея суетился рядом, явно пытаясь её поторопить, да Найда и сама понимала, что глупо в этой ситуации копаться с грибами, но страх перед мачехой, которая несомненно будет разъярена пустой корзинкой, всё-таки пересилил. Собрав всё что можно было, девушка заспешила к тропинке, ведущей в деревню. На «развилке» она на пару мгновений остановилась, настороженно озираясь, ме́ньший вырвался вперёд и засеменил по дорожке, девушка побежала вслед за ним. На границе леса служка аранея метнулся куда-то в сторону и исчез в траве, а Найда во весь дух бросилась бежать к деревне.

Лежавший у тропинки зверь проводил её взглядом, поднялся, со вкусом потянулся и вышел из кустов. Если бы девушка обернулась, то увидела бы горящие уголья глаз, пристально глядящие ей вслед. Он узнал её… без примеси запашков аранеева отродья вспомнить её запах не составило труда. Давно это было. Волкодлак встряхнулся и лес вдруг огласился коротким насмешливым воем — привет деревенским. Откуда-то издалека откликнулись сородичи. Зверь неспешно потрусил но направлению к ним — вечером селяне точно не сунутся в лес, можно было не торопиться. Да и девчонка ещё наверняка ужасов понарасскажет.

Хорошо, что её не было там, с остальными…

* * *

Когда Найда вбежала на центральную площадь, где до сих пор толпились топовчане, взбудораженные произошедшим, на нее уставились как на выходца с того света. Прощальный волчий вой поблизости от деревни слышали все, и после увиденного на полянке уже совершенно не ожидали, что спасся кто-то ещё. Жена скорняка, до этого заламывающая руки, оплакивая дочерей, бросилась на неё.

— Ты??? — взвыла она не хуже волкодлака, — ты жива? — и не дожидаясь ответа обвиняюще ткнула в неё пальцем. — Это ты накликала беду!

Спорить с мачехой было бесполезно, скорее даже опасно, но столь несправедливое обвинение пересилило здравый смысл, да и селяне с кольем как-то недобро коситься стали.

— Меня и рядом-то не было! — выпалила Найда.

— Вот я ж тебя… — ещё больше взъярилась мачеха.

— Да уймись ты! — прикрикнул на неё бондарь.

У него в семье дочка была только одна — младшенькая, солнце в оконце. Потерять её вот так…

— Где ты была? — сурово спросил он сиротку, невольно припомнив всё, что о ней болтали ещё лет десять назад.

— Глашка меня прогнала, — робко ответила Найда, стушевавшись под его пристальным грозным взглядом. — Я и пошла в другую сторону. Сморчки собирала, бабушкины ушки вон нашла… ей на приданое, — она приподняла корзинку, но бондарь лишь мельком скользнул по ней взглядом.

— И что же, так далеко ушла, что и криков не слышала? — недоверчиво спросил он.

— Слышала, — возразила девушка, — и обратно к деревне побежала… а там… — она прервалась, от жутких воспоминаний перехватило горло.

— Что?! — не унимался бондарь.

Найда опустила голову и едва слышно ответила:

— Волкодлак…

По площади пронёсся вздох ужаса. До сих пор селяне считали, что на девчат напали волки. Случалось такое редко, да и, как правило, не поздней весной или летом, а ближе к зиме. Да и не посреди бела дня опять же… Но всё-таки о волкодлаках никто думать не хотел.

— Да врёт она всё! — вдруг завопила её бывшая тётка. — Да откуда ей знать-то?

Прочие селяне как-то разом вспомнили, что на ноге её дочери красовался чёткий отпечаток зубов. Зверь прокусил до крови. Если напали волки — то нестрашно, а вот если волкодлак… Бондарь повернулся обратно к Найде, в пристальном взгляде застыл немой вопрос.

— Он гнался за другими… — пробормотала девушка, — а я успела спрятаться, он меня и не нашёл…

— А с чего ты взяла, что волкодлак, а не волк? — продолжал допытываться бондарь.

Найда окончательно смутилась, некстати припомнив, что ме́ньший аранея защищал её и от деревенских, как от врагов. Вряд ли стоит его упоминать, да и не поверит никто. Кто она такая, чтобы служкам аранея охранять её от нечисти, да ещё когда сам Хозяин Расселины деревню защищать отказался? А если рассказать, умолчав про него, то кто поверит, что волкодлак смотрел на неё в упор, а потом просто так ушёл? Тогда уж точно объявят ведьминским отродьем и прибьют! Найда тоскливо подумала, что ей, пожалуй, вообще возвращаться не стоило, никто бы и не хватился… было бы куда бежать…

— Глаза… — наконец всё же прошептала она.

— Гляньте на неё! — снова взвилась тётка, — Ты как их рассмотрела-то? Брешет как дышит! — продолжила она, обращаясь уже к остальным. — Или может ты их сама и привадила, оттого и знаешь?

Тётка говорила нарочито громко и издевательски, но Найда вдруг поняла, что женщина отчаянно трусит. Оно и понятно — если это был волкодлак, то родная дочь вскорости может обратиться. А значит соседи потребуют разобраться с ней уже сейчас, пока это возможно. С одной стороны — как на такое решиться? А с другой — опять-таки боязно. Новообращённый волкодлак в первую очередь раздерёт именно своих, потому как те будут ближе всего. А вот бондарь наоборот неожиданно ей поверил. Ему по молодости довелось столкнуться с волкодлаком, сопровождая обоз в город. К людям зверь не сунулся, предпочёл наблюдать издалека, но его взгляд мужчина запомнил на всю жизнь. Вот уж что действительно и за полверсты разглядишь, и ни с чем не перепутаешь.

— Так, — развернулся он к остальным, — расходитесь по домам, избы на ночь заприте. А ты, — веско сказал он, обращаясь к мужу тётки, решив не связываться со вздорной бабёнкой, — дочь на ночь в подполе запри, целее будете.

Тётка собиралась было снова что-то сказать, но под мрачным взглядом бондаря осеклась.

— Завтра продолжим поиски, — добавил он, с презрением взглянув на старосту, которого винил в произошедшем, и первым подал пример, тяжёлой поступью направившись к своем дому.

Топовчане, чуть помедлив, тоже начали расходиться, настороженно прислушиваясь: если это действительно были волкодлаки и они уже подошли так близко к деревне — жди ночных гостей.

Найда поплелась вслед за скорняком с женой, хоть её никто с собой не звал и она подозревала, что мачеха вообще с удовольствием прогнала бы её обратно в лес. Корзина оттягивала руки, после всего пережитого резко накатила усталость, и она едва переставляла ноги. Вместе с усталостью пришло равнодушие, она вполуха слушала, как мачеха убивается по Глашке, но как-то не задумывалась, что именно это значило. Осознание пришло позже, когда она вслед за родителями переступила порог дома. В светлице их ждали лишь две испуганные сестрицы, остававшиеся помогать матери по хозяйству — ни Глашки, ни Дашки дома не было. Сёстры с суеверным ужасом уставились на приёмыша: когда выяснилось, что на девушек в лесу напала стая, и Глафира с Дарьей пропали, про Найду в семье скорняка поначалу никто и не вспомнил. А вспомнив, как и все, решили, что и её тоже задрали волки. Найда поставила корзинку у ближайшей скамьи, чуть растерянно глядя на уже не нужное никому «приданое». От лёгкого стука корзинки об пол мачеха словно бы очнулась и тоже воззрилась на алые чаши бабушкиных ушек. «На приданое… для Глашки» — прозвучало у неё в голове голосом Найды, и она окончательно взбеленилась. Схватила корзинку и швырнула её в падчерицу, бросилась на неё следом, выдрать патлы, но та закрылась руками и выскользнула из избы. Преследовать её разъярённая женщина не стала, вместо этого обратив свою ярость на рассыпавшиеся грибы. С особым остервенением она топтала эльфийские чаши, невесть зачем спасённые Найдой. Топтала до тех пор, пока они не превратились в багряную кашицу и не стало казаться, что в комнате кого-то зарезали. «Лучше б волкодлаки её задрали!» — с ненавистью подумала она. — «Ну ничего! Со свету сживу мерзавку!» Буйство закончилось так же резко, как и началось, уступив место горю, жена скорняка осела на скамью и снова заревела в голос.

Найда забежала в подпол и спряталась в темноте за одним из ларей. Какое-то время опасливо выглядывала, ожидая, что мачеха ворвётся вслед за ней, чтобы продолжить взбучку, но та так и не появилась. Девушка почувствовала, как её мелко-мелко затрясло, словно от холода. Она села на пол и обхватила колени руками, пытаясь унять дрожь. Какой-то час тому назад, волкодлаки казались самым ужасным, что могло произойти, а теперь мачеха вернулась на своё законное место непрерывного кошмара всей её жизни. Найда уткнулась лицом в колени: ей бы выплакаться да успокоиться, но дрожь не проходила, а слёзы так и не шли. Сколько она себя помнила, ей говорили, что она бисово отродье, на ней порча, и что она одним своим присутствием может навлечь беду. Она воспринимала это как само собой разумеющееся, не вдумываясь. Да и не происходило до сих пор ничего. А вот теперь… что если она и вправду виновата? Но как? Бывшая тётка и раньше чуть ли не плевалась вслед, а тут и вовсе взбеленилась, на пару с мачехой. Того и гляди тоже кинется. Отчим говорил ей, что сначала её подкинули другой семье, как раз той самой тётки. И после этого на ту семью обрушилось одно несчастье за другим — приёмная мать сошла с ума, отец погиб, баба с дедой тоже. И, мол, всё из-за её — Найды — порченной сущности. Обычно это припоминалось, когда её в очередной раз «учили разуму», называя неблагодарной и внушая, что старая семья от неё отказалась, побоялась, а они приютили сиротку, потому как не по людски это ребёнка в болото выбрасывать. И поэтому она теперь им по гроб жизни обязана! Это она тоже, как правило, воспринимала как должное, но иногда дивилась. Если она действительно привлекает беду да лихо, отчего ж они не побоялись её взять? Если в той семье четверо взрослых погибло к её четвёртому лету, то как отчим решился привести такое отродье в дом? А ну как собственные дочери начали бы мереть как в голодный год? Иногда, Найда наоборот мстительно думала, что лучше бы её действительно ребёнком на болото выкинули. Тогда бы она точно стала нечистью, сильной и злой, и пришла бы отомстить всем обидчикам! Девушка зябко поёжилась: что если домечталась? Говорят же, что можно проклясть так, что человек окочурится. А проклятие же тоже просто пожелание, зачастую просто в сердцах. Найда снова припомнила бывшую тётку, сколько раз та ей сквозь зубы, походя, сгинуть желала, и опять поёжилась — пожелания словно бы обошли её стороной, вместо этого вернувшись к желавшему, будто в подтверждение того, что не зря от неё избавились. Бывшей семьи она не помнила, разве что какими-то урывками бабу с дедой. Да было ещё одно воспоминание, мимолётное и размытое, о мужчине, будто бы вытаскивающем её из какого-то омута. Но спросить об этом было некого, а когда она пыталась вспомнить сама, то накатывал такой липкий ужас, что она сочла за благо покрепче забыть. Вот только теперь, в черноте ночного подпола, после встречи с волкодлаком и огульных обвинений, воспоминания не преминули накатиться нескончаемым потоком, вываливая из до сих пор наглухо запертых чердаков памяти всё новые и новые детали. Мглистый водоворот, какие-то заунывные вопли, множество странных светящихся глаз, проступивших в той круговерти, худощавое измученное лицо какого-то мужчины, мерзкое ощущение чего-то склизкого рвущегося внутрь. Найда всхлипнула от ужаса, когда ей померещилось, что из мрака проступают те самые чудны́е разномастные глаза. Когда в темноте что-то прошуршало и прыгнуло ей на колени, у парализованной ужасом девушки не осталось даже сил на крик. Мгла взмуркнула и потёрлась о её щёку, и Найда наконец разрыдалась, от облегчения — это была всего лишь одна из их кошек. Если люди её не жаловали, то кошки наоборот, баловали своим вниманием. Кошка потопталась по ней лапками, безостановочно мурча, и наконец уютно устроилась на коленях, продолжая тарахтеть. Найда прижала тёплое тельце к себе, судорожно наглаживая, словно от этого зависела её жизнь, и сама не заметила, как, наконец, успокоилась и уснула.

* * *

Пропавших девиц нашли только через день, версты на три глубже в лес. Если до этого еще оставалась надежда, что на них напали всё-таки не волкодлаки, то представшая глазам искавших картина не оставляла ни малейших сомнений. Зверье просто бы разодрало и полакомилось, а эти ещё и поглумились. Особенно почему-то досталось Глаше. Тело, выеденное почти полностью, валялось под кустом, а вот голова венчала небольшое деревце. Слегка погрызенные руки и ноги были нанизаны на ветви того же дерева, так что казалось, будто девушка в зелёном платье приветственно распахнула руки. Чуть пониже головы кровавыми бусами были навертаны кишки, то ли её собственные, то ли подружек. Можно было подумать, что оборотни слышали и поняли её болтовню про скорую свадьбу и поиздевались над этим. Словно подтверждением этому, сестра и подружка лежали по обе стороны, с выеденными животами и грудными клетками, раскрывшимися жуткими бутонами. Младшая дочь скорняка свадебным букетом держала в руках собственную голову, а дочь бондаря — мёртвую ворону. Ошмётки плоти, погрызенные рёбра и остатки внутренностей валялись повсюду, словно волкодлаки в кровавом хмелю носились с ними по всей поляне.

Бондарь потрясённо уставился на эту жуткую картину не в силах отвести взгляд, кто-то более впечатлительный опорожнял желудок в ближайших кустах. Находить задранных зверьем односельчан было не впервой, но это кровавое безумие переходило все мыслимые границы. Бондарь зло сжал кулаки — а все потому, что чертов староста не смог договориться с аранеем! Он обернулся и обменялся долгим взглядом с бывшим дядькой Найды, с не меньшим ужасом глядевшим на непотребство на поляне. Тот посмурнел и отвел взгляд. Оба поняли друг друга без слов: раз это были волкодлаки, то и его дочь может оборотиться. А значит…

Тела привезли в деревню только к вечеру, старались собрать всё до последнего и разделить где чьи внутренности. А ну как перепутаешь и покойницы не успокоятся! На главной площади погоста уже начали складывать крады, ведь и так было ясно, что после двух ночей в лесу с волкодлаками живым не вернется никто. Останки разобрали по домам — омыть, сколько возможно, переложить духогоном, оплакать, как полагается, и подготовить к погребению. Найде пришлось снова затихариться в подполе. Как ни тяжелы и неприятны были эти хлопоты, но позволить проклятому приемышу прикоснуться к останкам дочерей жена скорняка не могла. А ну как откроет дверь на ту сторону, вроде её безумной мамаши, да всех за собой утащит? От горя у женщины начал мутиться рассудок, она уже и сама начала верить побасенкам, которые она рассказывала Найде, что они её взяли уже после того, как её мать съехала с глузду, да к тому же начала путаться, что та мать не была приёмной. Вместе с дочерьми она омывала разрозненные останки студёной колодезной водой, то и дело пускаясь в пространные стенания на тему Глашиной свадьбы, которой теперь уже не суждено было сбыться. Со стороны могло показаться, что её заботило только выгодное замужество дочери, и отчасти так и было. Но за купеческого сына можно ещё было выдать Марью, старшую из оставшихся дочерей, если тот не передумает. А Глаша действительно была её любимицей — первая дочь, выстраданная в муках, выхоженная несмотря на первоначальную худобу и хворобу. Жена скорняка не понаслышке знала каково это, трястись по ночам над младенцем, боясь что вездесущая Баас однажды проведёт костлявой рукой над люлькой и заберёт его к себе. Когда это произошло с соседкой, её вновь накрыло кошмарами о тех днях. Впрочем, подсунуть безутешной и слегка тронувшейся умом матери постылого приёмыша ей это не помешало.

Сама Найда была радёшенька «отлынивать» от этой повинности. Скорби или жалости к сестрицам она не испытывала, скорее облегчение — меньше будет кому её шпынять… хотя мачеха небось с лихвой восполнит. К тому же прикасаться к останкам сестриц ей и самой было боязно, а ну как младшенькая вдруг обернется — она-то почти целая — и задерет? Или Глашка оборотится умертвием каким, и пойдет гоняться, простирая отгрызенные руки? Найда зябко поежилась. К тому же, после того, как тела дочерей принесли из леса, мачеха смотрела совсем уж волком, девушка начала бояться, что та её попросту ненароком прибьёт. Так что лучше уж было сидеть в тёмном погребе, с кошками.

В доме её бывшей приёмной семьи тем временем разыгрывалась своя трагедия. Отец семейства мрачно натачивал топор по-острее — по поверьям возможному оборотню или упырю обязательно нужно было отрубить голову, чтобы не обратился уже мертвец; жене же он наказал принести верёвку покрепче. Та вместо этого валялась у него в ногах, умоляя пощадить дочь, сделать ей амулет из духогона, отвести к волхву, сделать что-нибудь! Только не убивать! Мужчине и самому было погано на душе от одной мысли, что ему предстояло сделать, но деваться было некуда. К волхву надо было вести сразу же, как её нашли. Теперь-то что рыпаться? Не ровен час оборотится — и их загубит, да по деревне пройдёт за кровавой жатвой. А ежели по обращению ещё и своих позовёт… Да и духогон тут не подспорье. Он безотказно действовал против нечисти вроде упырей да всякой погани болотной, а волкодлаки были каким-то особо мерзким племенем — на кого-то из них он действительно действовал, а другим же было как мертвяку припарка, разве что чихнут пару раз да, куражась, разбросают амулеты «против себя».

Доточив, наконец, топор и убедив себя, что оттягивать неизбежное нет смысла, мужик отпихнул цеплявшуюся за него жену, вышел из дома, подперев дверь поленом, чтобы за ним не увязалась, и с тяжёлым сердцем отправился к внешней двери в подпол, в котором была заперта дочь. На пороге он ещё чуть помедлил, собираясь с духом, зажёг лучину и спустился вниз. Девушка забилась в дальний угол и отчаянным взглядом смотрела на отца. Молить о пощаде она даже не пыталась, поняв по выражению его лица, что бесполезно.

— Прости, Воянка, — срывающимся голосом сказал тот, — но ты и сама всё понимаешь… Иди сюда, — добавил он, в руке показалась верёвка.

Девушка не возражала, но и из угла не шла.

— Иди сюда, кому говорю! — уже раздражаясь, повторил мужчина.

Вот же ж дурные бабы, что мать, что дочь. Понятно же, что иначе никак, зачем морочиться? Можно подумать, ему охота это делать! Перехватив веревку покрепче, он медленно направился к ней, рассчитывая её сначала связать потуже и уже потом рубить голову. Дочь продолжала наблюдать за ним отчаянным взглядом, всё больше вжимаясь в спасительный угол, словно надеясь раствориться в нём. Когда отец подошёл совсем близко, она вдруг подскочила, с размаху одела ему на голову бочонок с засоленым папоротником, который успела раскупорить за время сидения в подполе, потом толкнула с какой-то нечеловеческой силой, по крайней мере, так ему со страху померещилось, бросилась к выходу и стремительно взлетела по лесенке. Мужик отшатнулся и налетел на короба́, лучина выпала из его рук и с лёгким шипением погасла, бочонок лопнул и опал деревянными лепестками, по лицу и плечам стекал рассол и сползали кружочки папоротника. Кое-как протерев глаза и стряхнув с себя соленья, он поднялся на ноги, нашарил в темноте выпавший из-за пазухи топор и бросился вслед за дочерью. К тому времени, как он вылез из подпола, та была уже далеко — Вояна стремглав неслась по улице, ведущей к воротам, и уже терялась в наступающих сумерках. Остановить её было некому, остальные топовчане разошлись по домам. Правда, ворота, по-хорошему, должны были сторожить, но в эту ночь дураков не нашлось. Мужик поразмыслил, потёр грудь, чуть нывшую от «нечеловеческого» тычка, может, ну её? Если дочь уже начала обращаться, то что он ей сделает? А вот она его сожрёт и не поморщится! Вот только ворота ей по-любому придётся открыть, а значит ночью может пожаловать и что похуже. Недовольно кряхтя, мужик отёр лицо от рассола подолом рубашки и нехотя направился к воротам. Правда, по малодушию, не спешил, чтобы уж точно не застать дочурку у ворот — его собственные внутренности ему пока что ой как дороги! У самых ворот он всё-таки наподдал ходу, удостоверившись, что Вояна уже успела сбежать, а так же внезапно осознав, что сумерки уже почти перетекли в ночную темноту и «что похуже» может решить пожаловать в любой момент. Заперев ворота, он воровато оглянулся — деревня по-прежнему казалась вымершей, а значит никто произошедшего не заметил — и быстрым шагом направился обратно к своему дому.

Дочь его, впрочем, всё еще была у ворот, лишь отбежала чуть в сторону и притаилась в тени деревенского частокола. Бежать в лес ей совершенно не улыбалось — никаких признаков приближающегося обращения она не чувствовала, а значит волкодлаки её попросту порвут. В деревню теперь тоже путь заказан — с тем, что не смог сделать её отец, мигом справится толпа разъяренных мужиков, да и баб, пожалуй. Вояна вдруг вспомнила, что по ту сторону расселины находились две деревни, и в одной из них жил волхв. Наверняка же он сможет помочь! Молодое здоровое тело отчаянно не желало верить в то, что может быть обречено. Вот только как же ей туда добраться? И до деревни, и до волхва… Ведь если по ту сторону расселины прознают, зачем она его ищет, небось тоже колья наточат, да облаву устроят! Да и через расселину идти боязно, и на той стороне — куда она ночью пойдет? Вдруг в тех лесах тоже волкодлаки шастают? Да и без них, мало ли в ночном лесу желающих человечинкой полакомиться!

От отчаяния девушка разразилась тихими злыми рыданиями — везде клин: и тут не останешься, либо ночью кто сожрет, либо селяне поутру облаву устроят, и туда не пойти, сожрет кто-нибудь по дороге. А не дойдешь до волхва вовремя, так и вовсе… она поежилась и посмотрела на темную чащу леса за лугом, на котором с весны по осень выпасали овец и коз. Ей уже начали чудиться жёлтые голодные глаза, нетерпеливо глядящие в сторону деревни, выжидая, пока ее не накроет ночной тьмой. Вояна упрямо тряхнула головой, отгоняя наваждение. Раз уж она сбежала от родных, желавших обезопасить себя и «облегчить её страдания», то надо хотя бы попытаться выжить. А отомстить — неожиданно для неё губы сами расползлись в хищной плотоядной улыбке — она всегда успеет. В следующий миг она испугалась этой мысли и отругала себя, плотоядное ощущение покорно отступило, но в голове занозой засела гаденькая мыслишка: если они даже не попытались ей помочь, то и их жалеть нечего.

Окончательно решившись, Вояна крадущимся шагом направилась вдоль частокола. На тропку к расселине выходила одна из второстепенных дорог с другой стороны деревни. Вечером там было безлюдно, так что ей нужно было лишь незаметно добраться до тропы, а там её уже никто увидеть не сможет. Девушка кралась осторожно, то и дело прислушиваясь, не начался ли в деревне переполох, но все было тихо. Видимо, отец не стал поднимать тревогу, и на том спасибо. Добравшись до заветной тропы, она снова припустила со всех ног. Главное добежать до расселины, её Хозяин обыкновенно защищал деревни от нечисти, а значит к нему в логово волкодлаки вряд ли сунутся.

Расселина возникла перед ней внезапно, преградив путь черным пугающим провалом. Вояна остановилась и перевела дух, где-то должен был быть мостик, по которому в прежние годы бегали за волхвом. Она осторожно подошла к самому краю, размышляя в какой же стороне его искать, как вдруг ущербная луна вышла из облаков и осветила ущелье. Девушка буквально вросла в землю, пораженная увиденным. Расселина была сплошь покрыта паутиной, напоминавшей изысканное кружево вроде того, что отец гостинцем привозил из города. Гигантские полупрозрачные нити серебрились и мерцали в лунном свете и мелодично тренькали, то ли в ответ на легкий ночной ветерок, то ли от того, что по ним шустрило множество странных теней. Вояна чуть поежилась, вспомнив, что и Хозяин Расселины, и его служки — паучье отродье. Вот уж действительно, волкодлаки сюда не сунутся, даже нечисть от такого вида пронимает. Оно и хорошо, можно будет переждать ночь где-нибудь на краю ущелья и уже поутру отправиться искать деревни по ту сторону. Правда оставался вопрос, как разыскать волхва и не навлечь при этом на себя подозрения селян, да и волкодлаки-то могли и днем напасть, кому как не ей этого не знать. Девушка снова поежилась. Впрочем, утро вечера мудренее, может ещё что-то путное в голову придет. Луна высветила и искомый мостик. На счастье, он находился недалеко, лишь пару саженей вправо от приведшей её сюда тропки. Вояна направилась к нему, продолжая разглядывать происходящее в ущелье. Страх никуда не ушёл, но к нему прибавилось любопытство и… восхищение, уж дюже красиво переливалось паучье кружево в лунном свете! Пожалуй, впервые за всю её жизнь у неё возник вопрос, а может зря в Топках так боятся — и, по правде говоря, недолюбливают — Хозяина Расселины? От нечисти защищает, шёлком обеспечивает, и вон какую красоту у себя в «логове» творит…

Дойдя до мостика, девушка ещё раз огляделась, наверху все было тихо и пустынно, ближайший лесок тоже безмолвствовал. Она осторожно ступила на настил, ухватившись за веревочные перила по бокам. Мостик оказался хлипким, доски старыми и местами, похоже, прогнившими, кое-где впереди чернели дыры, где они и вовсе отсутствовали. Однако возвращаться было некуда, поэтому, собрав всю свою волю в кулак, Вояна осторожно двинулась дальше. При каждом шаге мостик раскачивался из стороны в сторону и нехорошо, надрывно, скрипел. Несколько раз доски опасно прогибались под ней, пока наконец одна и вовсе не лопнула, и она ухнула со всей дури по колено в образовавшуюся дыру, ободрав ногу, как нарочно ту, покусанную. На какое-то время девушка замерла, судорожно сжимая в руках веревки перил и боясь пошевелиться, но на этом разрушения мостика закончились, а жители расселины падающие сверху обломки, вроде бы, проигнорировали. Во всяком случае, никакого переполоха внизу не наблюдалось. Как-то отрешённо Вояна отметила про себя, что стала уж больно хорошо видеть в темноте. Луна успела спрятаться за очередное облако, а она продолжала видеть копошение ме́ньших в расселине в мельчайших деталях. Пожалуй, деталей даже прибавилось. Девушка осторожно высвободила ногу, вдругорядь её ободрав, и направилась дальше, ступая с ещё большей осторожностью, чем раньше.

Достигнув противоположного края ущелья и ступив на твёрдую землю, Вояна с облегчением вздохнула. Первый шаг позади. Так, шаг за шагом, глядишь, всё и образуется. Осталось найти место для ночлега, чтобы и её со стороны не видно было, и сама она в случае чего приближение зверей, людей али нечисти заметила бы. По обе стороны расселины громоздились россыпи огромных валунов, местами чудно́ сложенные, будто кто специально постарался. К одному такому сооружению она и направилась: два валуна стояли на попа поодаль от друг друга, а третий, плоский, крышей лежал сверху — авось ей удастся там затаиться. Девушка подошла поближе, настороженно озираясь и прислушиваясь: удобное логово, вполне может быть уже обжито кем-то ещё! Затаив дыхание, чтобы уж совсем не шуметь, она заглянула в тёмную щель между валунами — широкую, ей бы как раз хватило протиснуться — и аж подпрыгнула, услышав какой-то уж очень громкий шорох и странное цокающее топотание. Вояна резко обернулась, как раз вовремя, чтобы увидеть, как с соседней груды валунов спрыгнул огромный, серебрящийся в лунном свете, паук. В следующий момент он вздыбился на добрую сажень вверх, тоже застигнутый этой встречей врасплох, и девушка отчаянно завизжала, успев подумать: «Вот поэтому и боятся!»

* * *

Найда шла к колодцу: мачеха сегодня загоняла приёмыша, требуя наварить больше красок. Приданое для Глаши должно быть пышным, иначе городской жених обидится и откажется брать её замуж! Уже подходя к колодцу, девушка слегка замедлила шаг — рядом с ним стоял давешний путник и чуть насмешливо наблюдал за её приближением.

— А что, красна девица, дашь страннику напиться?

«Да когда ж ты уже напьёшься,» — в сердцах подумала Найда: только его ей сегодня и не хватало, мачеха и так бесится. Однако безропотно поставила вёдра и потянулась к вороту.

Ухватиться за него ей так и не удалось, тот вдруг раскрутился сам, снизу раздался всплеск падающей в воду бадьи, а потом, медленно и надрывно скрипя, словно колодец не обновлялся лет триста, ворот начал заворачивать цепь обратно. Чудно́й путник всё это время смотрел на Найду немигающим взглядом, будто упырь какой, на его губах застыла странная полуулыбка. Девушка занервничала, заозиралась, надеясь, что кто-нибудь пройдёт и заметит неладное, но деревенская улица, как назло, словно вымерла. Ворот тем временем прокрутился до упора и бадья показалось у обода колодца. Найда настороженно приблизилась, вытащила бадью, сняла с крючка резной ковш, зачерпнула воды… Всё вокруг вдруг почернело, завыло-загрохотало, повеяло потусторонним ужасом, который она испытывала, когда пыталась вспомнить своё раннее детство — жизнь до семьи скорняка. Чёртов путник продолжал испытующе смотреть на неё, словно оценивая её реакцию. «Законы гостеприимства святы…,» — будто бы говорил его взгляд. Найда перехватила ковш по-крепче и протянула его загадочному гостю. Путник протянул руку, ухватился за резной бок ковша, их пальцы на мгновение соприкоснулись…

— Сестриииицааа… — Найда похолодела, когда упыриным воем раздался вроде бы и знакомый, но страшно изменённый голос, — дай водиииицыыы…

Она резко обернулась: слева от колодца хромающей походкой приближалась младшая дочь скорняка. Даша выглядела нарядной: яркое платье, приготовленное на Глашину свадьбу, и такие же яркие ленты в косах. Просто загляденье!.. если бы не отгрызенная волкодлаками голова, которую мертвячка держала в руках. Широко распахнутые мутные глаза смотрели прямо на Найду, а рот неестественно растягивался с каждой жалобной мольбой о воде. По какому-то наитию девушка обернулась в другую сторону — справа такой же неловкой мертвяцкой походкой подходила дочь бондаря с мёртвой вороной, сидевшей у неё на плече и таращившейся на растерянную девушку пустыми глазницами. Найда повернулась обратно к путнику, надеясь на помощь уже от него, но его и след простыл, а обе мертвячки медленно, но неотвратимо продолжали приближаться к ней. Девушка бросилась было прочь от колодца, но ей наперерез вдруг метнулось что-то красное. Найда резко затормозила и в следующий миг отпрыгнула обратно, разглядев что преградило ей путь. Перед ней, в аршине от земли, колыхалось умертвие, с Глашкиной головой, руками и ногами, но все это было как-то по отдельности и постоянно дёргалось туда-сюда, как у глиняной куклы на верёвочках. Между ними платьем колыхалось багряное марево. Приглядевшись, Найда с удивлением узнала в нём множество эльфийских чаш, плотно подогнанных друг к другу. «Глашке на приданое…» — вдруг вспомнилось ей. По краям марева чаши были измочалены в жижу, тоже колышущуюся и стекающую вниз тягучими каплями, до ужаса напоминая кровь. Волосы умертвия были растрёпаны, но тем не менее украшены какими-то чудны́ми алыми лентами, Найда отступила ещё на шаг и в ужасе зажала рот, осознав, что это Глашины собственные кишки. Глаза сестрицы были широко распахнуты, даже на выкате, рот широко раскрыт в непрекращающемся крике, непомерно длинный, как у полуденицы, язык вывалился изо рта и его кончик хищно колыхался где-то на уровне груди. Умертвие обвиняюще смотрело на неё: мол, это ты во всём виновата!

Найда в отчаянии оглянулась: «подружки невесты» продолжали приближаться неумолимой мерной поступью мертвяков — пощады ей явно не будет — а чудной путник как исчез, так и с концами. Кому охота вступаться за приёмыша? Да ещё перед нечистью? Вокруг них вдруг возник мглистый смерч, тоже постепенно сжимающий кольцо, среди завихрений тьмы по одному начали зажигаться чудны́е разномастные глаза из её кошмаров, и Найда закричала от ужаса. Мертвячки уже протягивали руки — вот-вот ухватят и начнут драть на куски, как вдруг со всех сторон зашуршали ме́ньшие аранея. Они окружили девушку плотным кольцом и вызверились на умертвий, заставив тех отступить, впрочем недалеко, сзади уже подпирал колдовской вихрь, вынудивший их снова двинуться к Найде. Тогда кольцо ме́ньших завертелось вокруг девушки, шелестя сотнями лапок и слившись в один серебристый вирхь, вокруг неё начало появляться полупрозрачное полотно, с каждым кругом поднимаясь всё выше и выше, пока полностью не закрыло её от наступающих упыриц и не срослось над ней куполом. Те подошли вплотную и слепо тыкались в эфемерную преграду, не в силах её пересечь или разорвать. Мглистый вихрь сжался ещё больше, разодрав мертвяков на куски, теперь кружащиеся вместе с ним по кругу, и ещё — уже сминая магическую ткань. Найду словно коконом облепило серебристым полотном, вихрь продолжал неумолимо сжиматься, ломая кости, стискивая грудь, не давая сделать и вдоха… От отчаяния она снова закричала, но из груди вырвался только надрывный сип выдавливаемого воздуха…Она судорожно попыталась сделать ещё хотя бы вдох, чувствуя как хрустят рёбра и глаза вылезают из орбит, и…

Проснулась.

Девушка со всхлипом вскочила, испуганно озираясь. Темнота ночного подпола, казалось, удавливала и Найда ещё несколько раз судорожно, надрывно вдохнула, словно её и в самом деле кто-то душил. Глаза постепенно начали различать смутные очертания предметов — ларей и бочонков, хранившихся в подполе. В узенькое оконце пробивался лунный свет: дело шло к полнолунию и этой ночью луна светила особенно ярко. Найда села на ложе, которое она себе устроила в подполе, рассудив, что, исходя из настроения мачехи, её не скоро пустят хотя бы в сени. Нащупала одно тёплое тельце, другое — в эту ночь к ней пришли обе хозяйские кошки — осторожно легла обратно и судорожно прижала их к себе, отчаянно нуждаясь в том, чтобы рядом был кто-то живой. Кошки откликнулись сонным ворчанием, но вырываться не стали, вместо этого дуэтом замурчав, успокаивая и убаюкивая.

* * *

На следующий день, только забрезжил рассвет, к погосту направилась погребальная процессия. За вечер и ночь останки девушек омыли от запёкшейся крови, завернули в холстины, зашили и накрепко перевязали верёвками. Особенно пришлось повозиться с Глашей — сложить разрозненные части тела в подобие целого, доложить, где не хватало, соломой, переложенной духогоном, и, наконец, зашить и перевязать, как положено. Мёртвую ворону решили, от греха подальше, сжечь вместе с дочерью бондаря. Кровь птицы и девушки перемешалась, не ровен час дохляк на себя перетянет души девушки и не даст им упокоиться. Не хватало ещё, чтобы она заявилась обратно назойливым умертвием. На проводы пришла бо́льшая часть деревни и теперь с удивлением взирала на четвёртую краду, оставшуюся без «хозяйки». Изрядно помятый бывший дядька Найды сложил на краду небольшой мешок и нахохлившись встал рядом. Когда соседи да товарищи по несчастью узнали, что дочь его смогла сбежать, то от души намяли ему бока, как он ни пытался отбрехаться, что, мол, куда ему в одиночку против оборотня? К утру он уже успел себя накрутить, что и нечеловеческая сила дочери ему не почудилась, и что глаза у неё светились в полумраке подпола, да и бежала она как-то слишком быстро! Соседи же на всё резонно отвечали, что де надо было забить тревогу, уж всем скопом оборотня изловили бы! Волкодлаки и так подошли вплотную к Топкам, а если среди них ещё появиться и новенькая, с горячим желанием вернуться домой и поквитаться с родственниками… От Вояны остались подранное платье и тряпки, которыми её перевязывали по возвращению из леса. После ожесточённых споров было решено сжечь хотя бы их заместо неё, и этим попытаться отвратить от деревни беду. Крада всё равно уже была подготовлена, а разбирать её считалось дурной приметой.

Все четыре костра были зажжены практически одновременно, после чего рядом с крадами остались только отцы семейств, пара плакальщиц из числа родственниц и соседок, да ещё пара крепких мужичков с кольями да рогатинами на всякий случай. Прочие же топовчане вернулись в деревню продолжать тризну. Обыкновенно для поминок готовила только семья усопшего, но на этот раз соседки понабивались по несколько на дом, готовя все вместе. После случившегося ужаса и осознания того, что это могло произойти с любым, люди не хотели оставаться одни. В то время, как одни поминали своих погибших, прочие втайне праздновали, что их эта участь миновала.

К вечеру, когда крады прогорели и пепел несколько подостыл, траурное сборище вернулось на погост. Каждая семья сгребла останки своей дочери в погребальную урну и, помолясь и оставив подношения у идола Баас, поставила в родовую погребальную землянку. Пучки духогона, защищавшие вход в усыпальницы, обновили все.

* * *

Бухвост остановился, не доходя до Расселины пару саженей, и с сомнением оглянулся на деревню. В боку заныло, напоминая о дневном разговоре с мужиками, и он яростно поскрёб бороду. Ввечеру вся деревня справляла тризну по погибшим девушкам, а вот с утреца к нему заявилось несколько мужиков, потолковать. Почему-то именно его назначили виноватым за то, что араней перестал защищать деревню, хотя на необходимость платить ему жаловались все. И все же подбивали его попытаться убедить «дружка своего» подождать, а то и вовсе не взимать плату за этот год. Когда араней отказался — сами же и говорили, что и ляд с ним! А теперь вот заявились и бока намяли почём зря! Правда отца Вояны, чья очередь была платить в начале берзеня, с ними не было. Видимо и сам понял, что винить следовало в первую очередь себя. Староста чуть поёжился и наконец пошёл дальше: днём оборотня в ущелье не оказалось, а вечером туда ходить было боязно.

Приблизившись к паучьей расселине вплотную, Бухвост глянул вниз и тут же с приглушённой руганью отпрыгнул назад. Днём ущелье обыкновенно пустовало и безмолвствовало, а в наступающих сумерках по паутинным переходам сновали обитатели ущелья, шурша сотнями, а то и тысячами мохнатых лапок. Гадость-то какая! Взять бы пару бочонков смолы, огниво, да!.. Мужчина одёрнул себя, не за этим он сюда пришёл. Староста ещё немного потоптался на месте, собираясь с духом. Всё-таки что ни говори, а договариваться с хозяином расселины было куда приятней в деревне, не видя всей этой мерзости. Наконец он прокашлялся и неуверенно позвал:

— Эй, есть тут кто?

Сбоку что-то громко зашуршало, и староста испуганно втянул голову — по звуку было ясно, что шуршало нечто куда больше обычного паука или даже крупной собаки. Шуршание стремительно приближалось, и мужчина невольно зажмурился, что впрочем не помогло — ведь он уже как-то видел хозяина расселины в его паучьем обличье, а то, что стёрлось из памяти, услужливо дорисовало воображение.

— Ну, чего тебе? — раздался недовольный шелест.

Бухвост вздрогнул, осторожно открыл один глаз, потом второй и недоумённо огляделся, никого не увидев.

— Язык проглотил? — снова прошелестел кто-то, с ещё большим недовольством.

На этот раз староста понял, что голос доносится сверху, поднял глаза и тайком с облегчением вздохнул: на крупном валуне стоял сам Хозяин Расселины, однако в привычном ему человеческом обличье, в каком он появлялся в деревне. Хвала богам! Дамхан как-то странно усмехнулся, словно услышав его мысли, и легко спрыгнул с валуна вниз.

— Зачем пришёл-то? — раздраженно повторил он, как-то нервно оглядываясь.

— Так горе у нас, — зачастил Бухвост, — волкодлаки намедни трёх девок задрали… и это, одну покусали, но она убёгла.

— И что?

Староста чуть покривился — выражение лица оборотня оставалось равнодушным. Ему вообще показалось, что тот ничуть не удивился, будто уже знал чего. Мужчину раздирали противоречивые чувства — с одной стороны было ясно, что им снова нужна помощь аранея и надо бы его умаслить, а с другой он с трудом сдерживался, чтобы оборотня за волкодлаков к ответу не призвать.

— Ну так… — Бухвост снова яростно поскрёб затылок, просить аранея о заступничестве после того, как сами же от него и отказались, было малёхо неприятно, — я это… насчёт уговора… побалакать хотел.

Дамхан лениво прислонился плечом к валуну и вперил в селянина немигающий взгляд, отчего тот снова сбился с мысли и затих. Оборотень досадливо поморщился — угораздило же этого дурня припереться посреди охоты: и дичь спугнул, и самому приходилось сдерживаться, чтоб ненароком плотоядно не облизнуться.

— Ну так говори, — бросил араней, — да побыстрее. Недосуг мне с тобой лясы точить.

— Так что говорить-то, — смущённо хмыкнул староста. — Неправы мы были… Волкодлаки-то похуже волков будут… Хотим, значится, прежний уговор обратно и овцу как раньше готовы платить. И шелка бы нам тоже взад… — заискивающе добавил он.

При упоминании об овце Дамхан все-таки не удержался и судорожно сглотнул, староста занервничал ещё больше и слегка попятился. Оборотень презрительно моргнул: неправы они были… Надо же какая неожиданность, нечисть оказалась хуже хищников! И шелка им подавай! Сейчас ещё неустойку за первые три месяца требовать начнёт…

— Две, — к шелесту добавилась лёгкая хрипотца: все-таки надо было сначала наохотиться всласть. Ничего, подождал бы староста, или с утречка пришёл бы.

— Что? — оторопел топовчанин.

— Две овцы, — повторил Дамхан. — До начала зимы две овцы в месяц.

Бухвост аж задохнулся от возмущения: за что две-то? И одной много, вон какой доходяга, куда ему столько?

— За то, что пока вы там кочевряжились, у вас под носом волкодлаки развелись, и мне придётся потрудиться, чтобы их приструнить… — невозмутимо сказал оборотень, будто бы услышав его мысли.

Впрочем, все нехитрые переживания явственно отражались на простоватом лице старосты. Как, например, его недвусмысленное мнение по поводу того, кто именно был виноват в том, что волкодлаки развелись. И это явно были не прижимистые топовчане.

— С других деревень небось столько не дерёшь… — пробормотал Бухвост, словно в подтверждение. — С родственничков-то.

— А они и так уже давно по две платят, и не жалуются, — по-прежнему ровно прошелестел Дамхан. — Как только зимы посуровели и волки расплодились, — насмешливо пояснил он, когда староста обескураженно крякнул, — так сами и пришли на поклон, уговаривать не пришлось.

Бухвост снова поскрёб себя по затылку, намятые днём бока снова заныли, напоминая о «разговоре» с односельчанами. Они явно будут не рады такому повороту. А впрочем, так им и надо! Кузнец, помнится, особенно усердствовал с «уговорами», так ему же и платить лишнее, ежели подносить Хозяину Расселины две овцы в этом месяце.

— Я это… — буркнул он, не глядя на оборотня, — с остальными посоветоваться должен, не могу я так обещать!

— Советуйся, — легко согласился араней.

Дамхан с места, не разбегаясь и не примеряясь, вспрыгнул на слишком высокий для человека валун.

— Да, кстати, — прошелестел он, когда староста уже повернулся было идти обратно к деревне, — зимой на обоз точно… волки напали?

Бухвост сжался и бросил на аранея затравленный взгляд, решив, что тот как-то узнал или догадался, что это они со скорняком и кузнецом своих же ограбили, но в следующее мгновение осознал, что оборотень особо подчеркнул слово волки. А значит его подозрения относились не к их проделкам, а к тому, что обоз могли тоже растерзать волкодлаки.

— Да вроде волки, — задумчиво протянул он, до этого ему как-то и в голову не приходило, что это могло быть не зверьё, — тюки-то погрызены были, а не развёрнуты… а зачем волкодлакам их грызть?

— Тюки, говоришь, — насмешливо прошелестел Дамхан, и Бухвост спохватился, что сказал это вслух, и араней на него как-то странно смотрит.

Когда оборотень пришёл в деревню спросить за не принесённую ему в начале берзеня овцу, помнится, он заливал хозяину Расселины, что они ничего не нашли кроме остатков костей загрызенного возницы и лошадей, да ошмётков шёлка. Староста чуть покривился — надо же было так глупо попасться!

— Куски тюков, что остались… — чуть заискивающе зачастил он, — уж волкодлаки-то наверняка поняли бы, что грызть их незачем! Правда, мальчонка говорил что-то, мол, волки чудны́е были…

— Какой ещё мальчонка? — напрягся араней, о нём он и вовсе впервые слышал.

— Так с возницей парнишка был, помощник его, — охотно ответил Бухвост, радуясь, что ему удалось отвлечь внимание оборотня от злосчастных тюков, — от волков-то он убёг, но обморозился, пока на дереве от них хоронился. Так и помер вскорости, от горячки. Вот мы и подумали, что ему в бреду привиделось. А оно вона как…

Староста по-простецки развёл руками, будто приглашая аранея разделить его удивление, но тот лишь слегка покривился. И тогда, и сейчас он подозревал, что с тем обозом было что-то нечисто, что Бухвост что-то не договаривал. Но если на обоз действительно напали волкодлаки и малец об этом говорил, то нужно было быть совсем уж беспросветным дурнем, чтобы хотя бы не проверить, ради своего же спокойствия, и не сообщить об этом ему. А они вместо этого ещё и овцу пожалели. Но виноват в нападении на девиц, разумеется, он. Кто ж ещё… Дамхан раздражённо дёрнул уголками губ и отвернулся.

— Иди уже, — бросил он через плечо, — советуйся со своими.

В следующий момент староста вздрогнул, когда араней перекинулся пауком и поспешил куда-то прочь вдоль Расселины. Он какое-то время постоял, глядя огромному зверю вслед, пока тот не скрылся из виду, потом с отвращением сплюнул и быстрым шагом пошёл обратно в деревню. Сумерки загустели — ещё не хватало волкодлаков у околицы встретить!

Перспектива платить двух овец до начала зимы топовчан ожидаемо не обрадовала. Селяне пытались возмущаться, но Бухвост вдохновенно живописал и то, что их ожидает, если волкодлаки заявятся вдругорядь, и равнодушие и раздражение «страховидла поганого», то бишь аранея. Можно было, конечно, и самим лес прочесать в поисках первых, но этим кроме кузнеца да бондаря больше никто заморачиваться не хотел, а в одиночку они тоже не решались. Так что повозмущавшись и побранившись на жадного до чужих овец оборотня, селяне нехотя, но согласились. Староста особым удовлетворением сообщил кузнецу о том, что его семье придётся расплатиться овцой раньше срока. Тот посмотрел как-то недобро, но возражать не стал. Да и с чего б ему шуметь-то? Было бы всё по-старому, так всё равно бы уже расплатился овцой в кветень.[7]

Жизнь в Топках потекла своим чередом, разве что в лес девки без сопровождения парней с кольём больше не ходили.

Примечания:

[6] Май.

[7] Апрель.

Глава IV. Жертвенная овца

Найда возилась с козлятнике, стараясь не прислушиваться к ссоре старосты со скорняком. С гибели Глашки и Дашки прошёл уже почти полный месяц и назавтра пора было опять платить дань Хозяину Расселины. Об этом и пришёл потолковать дядька Бухвост, а отчим яростно отбрехивался. Девушка случайно задела столбик и болезненно поморщилась. После гибели дочек, особенно старшенькой, мачеха совсем перестала себя сдерживать и побои стали куда более жестокими. Синяки проходить не успевали, лишь всё больше чернели, да и ночевала она по-прежнему в подполе, обустроив себе там постоянную постель. Хорошо ещё кошки исправно приходили спать с ней каждую ночь. Найда тяжко вздохнула. Раньше ещё мог вступиться сосед-бондарь. После того, как погибли сестры и его дочь, она даже втайне надеялась, что он заберёт её к себе, вроде как заместо дочери. В конце концов, он единственный сразу поверил ей про волкодлака, да и вообще… Но после гибели дочери бондарь замкнулся и охладел к её судьбе. Иногда Найде даже казалось, что теперь и он винил её в свалившемся на деревню несчастье. Вот бы сватавшийся к Глашке купец приехал… Заместо сестрицы её, разумеется, замуж не возьмут, но, может, удалось бы спрятаться в телеге под рогожкой и сбежать в город. Что именно она бы стала делать в городе и куда ей там податься девушка не знала, но ей казалось, что там непременно было бы лучше. Хотя бы потому, что от мачехи далеко.

Староста наконец ушёл, напоследок сказав что-то особенно неприятное, потому что скорняк остался стоять и ругаться уже в пустоту. Найда старалась не шуметь и не показываться из козлятника, пока он не ушёл в дом. Почти сразу оттуда донёсся громкий вопль мачехи. Девушка сжалась и замерла, но всё снова стихло, и она продолжила уборку. По какому-то наитию она принялась всё делать нарочито медленно, чтобы как можно дальше оттянуть возвращение в избу. Увы, дела вскорости были переделаны — козлятник убран, козы вычищены и подоены. Найда ещё на какое-то время задержалась, собираясь с духом, но потом всё-таки нога за ногу отправилась отнести свеженадоенное молоко в дом. Когда она зашла из сеней в комнату, мачеха сидела у стола и выглядела пугающе спокойной — даже не повернулась на скрип открывающейся двери, хотя обычно уже не преминула бы обругать за всё подряд. Не в последнюю очередь за то, что она так долго копалась. Девушка чуть помедлила, прошла вглубь комнаты и поставила ведёрко у печи. Мачеха так неестественно медленно повернула голову, что Найде припомнились её кошмары про мертвячных девок. Несколько бесконечно долгих мгновений женщина смотрела на падчерицу совершенно безумным взглядом, а затем с пронзительным воплем бросилась на неё. Найде запомнилась падающая лавка, когда мачеха вскочила, белая густая лужа, растекающаяся по полу, когда она сама задела ведёрко в безуспешных попытках закрыться от сыплющихся на неё ударов. А потом мачеха и вовсе повалила её, схватила за волосы и принялась бить головой об угол печки. Где-то бесконечно далёко раздался голос отчима: «Стой! Хватит! Убьёшь же!», а затем опустилась темнота.

Нечай наконец сумел оттащить жену от бессознательного тела падчерицы, потряс Найду за плечи, отвесил пару оплеух, чтобы привести в чувство, но та никак не отреагировала. Голова безвольно моталась туда-сюда, будто девчонка представилась, а в волосах темнела кровь. Скорняк забористо выругался, хотел было высказать всё жене, но та сидела на полу в сторонке и выла, раскачиваясь из стороны в сторону. Дочери пытались её успокоить, но она их попросту не слышала. Нечай покривился: с тех пор как погибли старшая и младшая, жена несколько тронулась умом. То вроде бы нормальная — по дому суетится, готовит чего, а то сядет и смотрит в пустоту, лишь тоненько подвывая время от времени. На приёмыша стала срываться ещё чаще, чем раньше, а сейчас вон вообще пришибла. Дурная баба. Что ему теперь с мёртвой девкой делать? Чуть поразмыслив, он стащил с постели на печи простынь, обернул ей тело, а затем осторожно спустил в подпол. До ночи, чай, ничего не случится, а там надо бы покумекать, как её незаметно вытащить да прикопать где в лесочке. Да так, чтобы девка чем не оборотилась и не вернулась, хватит и того, что убийство в доме почти наверняка привлечёт какую-нибудь нечисть, а волхва на такое не позовёшь. Скорняк невольно поёжился, подумав, что — случись Найде обратиться нечистью — она их точно не пожалеет. Вернувшись в дом, он задумчиво посмотрел на дочь, поспешно вытиравшую кровь и козье молоко, и тут его осенило. Нечай крякнул, чрезвычайно довольный собой — что ж ему раньше-то это в голову не пришло? — выбежал из дома и поспешил к старосте.

* * *

Когда Найда пришла в себя, было уже за полдень. Голова гудела как улей диких пчёл, соображалось с трудом. Она отупело уставилась на свои руки, перетянутые верёвкой и привязанные к какому-то столбику. Постепенно кровавый туман в голове чуть рассеялся, и девушка припомнила, что произошло. После того, как мачеха заколотила её до бессознательного состояния, она очнулась в темноте подпола, завёрнутая в простыню. Потом вроде бы высвободилась, но опять потеряла сознание. Следующие несколько часов она провела в полузабытье, пока ранним утром в подпол, с внешней двери, не залезли отчим со старостой. Нечай сильно струхнул и разозлился, обнаружив её живой, и в ярости двинул ей так, что она снова упала замертво. Найда тихонько застонала от боли. Запястья и щиколотки онемели от врезавшихся в них верёвок, всё тело болело от вчерашних побоев, во рту пересохло на солнцепёке. Рядом жалобно блеяла овца. Девушка с трудом села, вздрогнула и замерла от восхищения и ужаса. Её бросили у самой кромки расселины, привязав к каменному столбику. Судя по полуистлевшим обрывкам верёвок, именно сюда год за годом привязывали овец, положенных Хозяину Расселины по уговору с деревней. От одного края обрыва к противоположному тянулись переливчатые нити — толщиной от почти в руку, до практически невидимых — сплетаясь в мостики, арки, переходы, сложных, но несомненно паутинных узоров. Всё это великолепие сверкало на солнце, одновременно завораживая и пугая: если это паутина, то каких же размеров её творец? Или творцы? Найда помертвела, поняв, зачем её принесли сюда вместе с овцой: размеров творца явно хватит, чтобы ею пообедать. Девушка вдруг разозлилась: все эти годы унижений, мыканья по углам и постоянных обвинений непонятно в чём, а теперь они ещё и хотят, чтобы она дала себя сожрать во имя благополучия деревни?! Ну уж нет! Дудки! Найда задёргалась, пытаясь ослабить верёвки, но быстро поняла, что чем больше она трепыхалась, тем туже они затягивались. Девушка в отчаянии огляделась: до куда хватало глаз, простирался каменистый край расселины, заросший колючими кустами и усыпанный поросшими мхом валунами. Ближайший из них раскололся, причём, судя по всему, недавно — россыпь каменных осколков рядом с ним ещё не успела заветриться и покрыться растительностью. Найда с тоской посмотрела на белеющие в траве сколы, так маняще близко, но всё же вне досягаемости. С их помощью она могла бы перерезать или хотя бы разлохматить свои путы… а впрочем… Она распласталась по земле, насколько позволяла длина верёвки, и следующие несколько минут провела, пытаясь дотянуться до каменных осколков ногой и переместить их поближе. Товарка по несчастью перестала блеять, видимо утомившись, и теперь лишь недоуменно таращилась на пыхтящую девушку выпуклым глазом.

— Вот ведь глупое животное! — в сердцах сказала Найда, когда нечаянно отпнула очередной осколок скалы куда подальше. — Толку от тебя…

Овца отреагировала коротким беком, будто поняв её: мол, я-то тут причём? Девушка неожиданно для себя прыснула: беканье вышло явственно обиженным. Наконец ей удалось подтащить один из камешков поближе, ещё через какое-то время у неё получилось ухватить его между коленками, но для того чтобы донести до рук пришлось его ещё и перехватить зубами. Неугомонное воображение тут же обрисовало, как именно по этому осколку пробежались тысячи мохнатых лапок, и Найда его снова чуть было не выронила. Борясь с тошнотой она всё-таки сумела поднести драгоценный скол достаточно близко, чтобы взять рукой, и тут же принялась яростно отплевываться. В следующее мгновение девушка надрывно рассмеялась: ею скоро трапезничать будут, а она тут пауками потоптанным камешком брезгует. Всё ещё нервно похихикивая, она вогнала каменный осколок поглубже в пазуху, через которую пропускали верёвки, чтобы тот точно не выпал обратно, пристроила свои путы поверх него и принялась их перетирать.

Дело не спорилось, руки то и дело соскальзывали, несколько раз она даже порезалась. К тому времени, как ей удалось полностью перетереть путы на руках, уже начало вечереть. Верёвки на лодыжках поддались лишь с большим трудом — узлы были туго затянуты, а пальцы слушались плохо. Найда осторожно поднялась, опираясь на столбик, чтобы не упасть: надо как можно быстрее уйти подальше от этого страшного места и его хозяина, пока он не пришёл за подношением. Однако ноги затекли и с трудом держали её, голова кружилась, и её слегка подташнивало — побои от мачехи и целый день, проведённый под припекающим солнцем, не прошли даром. Удостоверившись, что она наконец более менее стоит на ногах, девушка поплелась к мостику, ведущему на ту сторону Расселины. Пересекать её было страшно, но оставаться на этой стороне — ещё страшнее. Найда сделала пару неуверенных шагов по настилу, вцепившись в верёвочные перила, ещё пару, случайно глянула вниз и у неё дух перехватило — докуда хватало глаз Расселина была оплетена паутиной, лишь кое-где проступали каменные столбы, тоже тронутые серебрящимся кружевом. Девушка вздрогнула, когда ей послышались слабые шорохи, в следующее мгновение она поняла — не послышались: вот промелькнула одна тень, другая, а вот уже целая стайка шуршит себе куда-то под ней по паутине, а та отзывается мелодичным треньканьем. Найда похолодела: ущелье постепенно полнилось служками Хозяина Расселины, а значит и он сам ждать себя не заставит. Девушка заторопилась, спотыкаясь и чуть не падая — мостик раскачивался и удержать равновесие было нелегко. Когда она уже миновала середину, из глубины ущелья подул холодный ветерок и отчего-то до беспамятства её напугал. Найда бросилась бежать и в спешке слишком поздно заметила зияющую впереди дыру. Беглянка попыталась её перепрыгнуть, со всего маху приземлилась на подгнившую доску за прогалиной, та затрещала и брызнула во все стороны трухой так стремительно, словно только и ждала излишне торопливого путника. Девушка ухнула вниз, провалившись по грудь. Пару недолгих мгновений она ещё трепыхалась, но сил в израненных и перетянутых верёвками руках не хватало даже на то, чтобы удержаться, не говоря о том, чтобы вытянуть себя обратно наверх, и ещё через мгновение Найда рухнула с моста вниз…

* * *

Дамхан с наслаждением втянул в себя влажный вечерний воздух: он не ел уже больше недели, поэтому пахло особенно соблазнительно, а блеянье жертвы ласкало слух. Оборотень деловито взобрался по паутине на край расселины и с возмущением замер: чёртовы Топки! Вопреки условиям возобновления договора, жители деревни в этот раз привязали только одну овцу! В следующее мгновение он разглядел обрывки верёвки на втором столбике и почуял чьи-то следы, ведущие прочь, и понял, что подношений всё-таки было два, но вторая жертва как-то умудрилась высвободиться. Паук потёр жвала друг о друга: ничего, далеко не убежит, по следам он её быстро нагонит. Следы беглянки, правда, пахли как-то странно, но оборотень не придал этому значения: мало ли что с голодухи показаться может. Он быстро умертвил блеявшую от страха овцу и принялся деловито заворачивать её в паутину. Запах близкой добычи опьянял — этот год для него выдался не слишком удачным. По непонятным причинам сильно расплодились крысы и мелкая нечисть, да обнаглели настолько, что забирались в кладки и грызли коконы с яйцами. Обычно ме́ньшие без проблем справлялись с мелкими вредителями, но в этом году ему приходилось сторожить и самому: крысы и нечисть приходили небольшими стаями и сторожам приходилось несладко. Хорошо ещё остальные две деревни приносили свои подношения без споров и вовремя, на охоту и у него, и у сторожей времени оставалось очень мало. Вот если бы их было двое… Дамхан мечтательно встопорщил ворсинки… Но тут же спохватился, заметив, что любовно поглаживает добычу. О спутнице пока что и мечтать не приходилось — слишком уж пугливыми стали девицы… А заставлять он не хотел, да и не мог. Чтобы всё получилось как надо, она не должна была бояться. Ни его… ни себя.

Запах следов второй жертвы снова защекотал чувствительные волоски на ногах и Дамхан наконец выпустил кокон с добычей, ме́ньшие потащили его прочь. Оборотень заторопился по следам беглянки — свалится ещё в какой-нибудь провал, коими изобиловала паучья расселина, доставай её потом.

* * *

Чудище медленно подбиралось всё ближе, явно никуда не спеша — добыче всё равно некуда деваться. Найда с ужасом смотрела на приближающуюся тварь: огромное тело, серебрящееся в лунном свете; мохнатые лапы, усыпанные шипами; мерзкие жвала, постоянно двигающиеся, не иначе как в предвкушении ужина; россыпь переливчатых глаз, пристально глядящих на неё. Вот бы врезать по этим глазам и удрать, пока чудище ослеплено! Девушка отчаянно забилась, пытаясь освободиться от липких нитей, но лишь всё прочнее увязала, совсем как бабочка, попавшаяся в паутину. Тварь подобралась вплотную и Найда зажмурилась, чтобы хотя бы не видеть, как её начнут жрать.

— А скажи мне, красна девица, — раздался вдруг насмешливый шелестящий голос, — тут овца не пробегала?

— Э? — Найда от изумления тут же распахнула глаза и в недоумении уставилась на чудище.

Отвратительная голова с жвалами исчезла, и мохнатое паучье брюхо плавно перетекало в мужской, вроде человеческий, торс, с человеческой же головой и руками. Если отвлечься от постоянно перебирающих мохнатых ног и мерно покачивающегося в такт им серебристого туловища, с чёрно-алым рисунком на спине, то в человеческой части чудовища ничего примечательного не было. Разве что только глаз было восемь. Взгляд при этом оставался совершенно бесстрастным и только излишне тонкие губы насмешливо кривились. Отчего же его лицо выглядит смутно знакомым?

— Овца, говорю, не пробегала? — повторил голос, теперь уже без сомнения принадлежащий этому… этому оборотню?

— Н-н-нет, — наконец смогла выдавить из себя Найда.

Ей показалось, что выражение лица чудища стало слегка озабоченным.

— Ты что же, от страха заикаться стала? — голос, впрочем, звучал по-прежнему чуть насмешливо.

Девушка зарделась и помотала головой.

— Всегда такая была? — не отставал паук.

Найда с досадой прикусила губу: где это видано, чтобы страховидла девицам зубы заговаривали прежде чем сожрать? В страшных сказках, рассказываемых бабушками долгими зимними вечерами, чуда-юды без обиняков ели невинных девиц дюжинами, разве что в последний момент не появлялся храбрый богатырь. Вот только на это ей надеяться не приходилось — что ему делать-то, богатырю, в богами забытых Топках? Оборотень тем временем продолжал рассматривать её ничего не выражающим немигающим взглядом. Страх чуть притупился и досада постепенно перерастала в злость: да что он пялится-то? Съел бы уже и дело с концом! Найда чуть было не выпалила это вслух, но в последний момент благоразумно прикусила язык: про девиц, уговаривающих чудищ их съесть, в сказках тоже ничего не говорилось.

— Тебя что же из деревни прислали? Или сама пришла?

— И-из д-д-деревни, — пробормотала девушка.

Араней как-то странно хмыкнул, придирчиво оглядев её со всех сторон.

— Да я вроде о невесте не просил…

Невесте?? Найда от неожиданности снова дёрнулась в своих путах и уставилась на полупаука с нескрываемым ужасом и отвращением. Невестой этого??. Лучше пусть он её сожрёт! Оборотень понял её трепыхания по-своему.

— Погодь-ка…

Под ногами девушки закопошились пауки помельче, величиной с крупную кошку, а к ней потянулась огромная мохнатая лапа, усеянная длинными и острыми шипами. Найда снова задрожала, вытянулась, в бесплодной попытке отодвинуться как можно дальше, и на всякий случай закрыла глаза, не зная чего ожидать от этого непонятного чудища. Рядом с ней что-то прошуршало, путы на руках исчезли, и она шлёпнулась на шёлковый коврик, заботливо вытканный прыснувшими во все стороны паучками. Не удержавшись, девушка осторожно провела по нему ладонями — на ощупь он был мягче шёлка тканного деревенскими мастерицами и в отличии от паутины к рукам совсем не лип. В нос Дамхану ударил острый запах крови и его глаза слегка расширились: он наконец понял, почему следы второго подношения так странно пахли — это была не овца. Только теперь, срезав паутину с рук девушки, он увидел, что её запястья изранены и распухли, а следом вдруг осознал, что тёмные разводы на её лице — это не грязь, да и волосы не просто так спутались.

— Тебя что, вместо овцы привели?

Найда вскинула голову и посмотрела на оборотня: шелест голоса почти не изменился и глаза оставались бесстрастными, но ей почему-то снова стало жутко. Она судорожно сглотнула и обречённо кивнула — всё равно не убежать. Дамхан зло прищурился: какого чёрта его предок связался с этими проклятыми Топками?! Как были неблагодарной сволочью столетия назад, так ею и остались… Оборотень непроизвольно облизнулся: от манящего запаха крови слегка мутился рассудок и желудок требовательно сокращался. В половинчатой ипостаси ему приходилось напрягаться, чтобы себя контролировать, хоть и не так сильно, как в паучьей.

— Жди здесь, — отрывисто бросил он, повернулся и поспешил прочь, на ходу перекидываясь пауком.

Найда проводила его настороженным взглядом, вздохнула, посмотрела на свои распухшие запястья и, слегка морщась, пересела поудобнее на выплетенном для неё коврике — деваться посреди паучьего царства ей было всё равно некуда. Ме́ньшие копошились вокруг, то почти прикасаясь к ней от переполнявшего их любопытства, то прыская прочь, когда она вздрагивала или поворачивалась к ним.

Дамхан тем временем спешил обратно к жертвенным столбикам. На месте паук жадно принюхался, растопырив волоски. Последние сомнения и упрямое нежелание верить в возможность такого чудовищного поступка, пусть даже со стороны топовчан, исчезли: девушка несомненно побывала здесь, привязанная вместо второй овцы. Араней злобно ощерился и пробежал несколько шагов в сторону деревни, ещё несколько, покрутился на месте, медленно вернулся обратно к Расселине, впитывая запахи. Он был здесь… второй запах был тоже странно знаком, словно он лично встречал побывавшего здесь человека, но главное — здесь был староста. Он знал. Вот ведь… тварь неблагодарная.

* * *

Бухвя крался по болотистой местности, настороженно озираясь. Мальчик дёргался от каждого шороха, от каждого реального или мнимого движения ветки — в эту сторону селяне не ходили, слишком близко была старая деревня, Гиблые Топки. Даже с Хозяином Расселины, оберегавшим местных от нечисти, дразнить целую деревню утопленников дураков не было, тем более в последние годы, когда араней куда-то запропастился. Однако мальчишкам это ничуть не мешало подначивать друг друга. И вот теперь, костеря на все корки и дружков, и себя за то, что повёлся, Бухвя крался к упыриному пруду, чтобы сорвать в доказательство своей смелости кувшинку. Возвращаться ни с чем было стыдно — засмеют, но по мере приближения к затопленной деревне его всё больше охватывал суеверный ужас. Денёк выдался погожим, солнечные лучи весёлыми бликами прыгали по болотным лужицам, да и сам лес вроде бы жил своей жизнью, не обращая ни малейшего внимания на нечастого здесь гостя — человека. Но всё же, чем ближе к середине болота, тем больше, хоть поначалу и неуловимо, менялось «настроение» леса. Птичьих трелей становилось всё меньше, живность под ногами поредела и постраннела: вроде бы сидит себе на кочке обычная жабка, а приглядишься — и тельце какое-то перекошенное, и взгляд душу вымораживает. Бухвя упрямо тряхнул головой: бабки сказывали про болотные мороки, вроде как призванные отпугнуть излишне любопытных, а значит, он был уже совсем близко к старой деревне. Вдруг его аж подбросило на месте — за деревьями прошелестела какая-то тень. Мальчик замер на месте, сердце бешено колотилось, аж до шума в ушах, воображение тут же нарисовало чудищ, подкрадывавшихся к нему, одно кровожаднее другого, и печальные последствия встречи с оными. Бухвя поёжился, боясь пошевелиться, будто если он замрёт столбом, то упыри да волкодлаки его не заметят. На его счастье, ни тех, ни других рядом не оказалось. Подождав ещё немного, мальчишка успокоился, убедил себя, что ему померещилось и, тоскливо оглядевшись, пошёл дальше.

Центральная часть болота, почти полностью состоявшая из чёрного провала омута, застала его врасплох. Только что ещё росли причудливые деревца да выглядывали из болотной жижи кочки, и вот уже ничего нет, кроме тёмной водной глади — как серпом отсекло. Сам омут был почти круглым, с рваными краями, а на другом берегу то ли виднелась, то ли чудилась ветхая избушка. Мальчишка в очередной раз поёжился: единственная оставшаяся над водой изба, по рассказам бабок, принадлежала ведуну, с которого вся напасть и началась. От неё веяло такой жутью, даже через разделявший их омут, будто злобный старик до сих пор обитал там и в любой момент мог проклясть непрошеного гостя. Наконец собравшись с духом, Бухвя подошёл к самой кромке воды и настороженно пригляделся. Искомый пруд не производил на него столь уж гнетущего впечатления. Под тёмной водной гладью время от времени что-то посверкивало, в глубине двигались какие-то светлые пятна, над водой роилась странная тёмная дымка, от одного взгляда на которую становилось не по себе. Однако прямо под дымкой по безупречно спокойной водной глади звёздами рассыпались посверкивающие на солнце кувшинки, завораживая своей красотой. Картинка была настолько идиллической, что мальчика не насторожила ни абсолютная тишина, царившая над омутом, ни его излишне спокойная поверхность. Отсутствовали даже насекомые, обыкновенно кишмя кишащие на болотах, заполняя воздух звенящим жужжанием и расчерчивая водную гладь. Внимание Бухви привлекла ближайшая к берегу кувшинка — далековато, но если подойти вплотную к воде и опереться рукой вон на ту кочку… Обманчивая близость заветной цели и горячее желание убежать наконец из этого проклятого места, сыграли над мальчишкой злую шутку: осторожность была забыта, ноги будто сами понесли его к краю омута, внимательных глаз, наблюдавших за ним, как с берега, так и из-под воды, он не заметил.

Чтобы дотянуться до кувшинки, ему пришлось практически распластаться над тёмной водой. Кочка, на которую он опирался, под тяжестью его веса притопла и скользила, Бухвя пыхтел от усердия, пытаясь дотянуться до цветка и не свалиться с неё в омут, и не заметил стремительного движения под водой. Только он схватился за жёсткий стебель, как вдруг из воды выметнулась рука и на его запястье сомкнулись прогнившие до костей пальцы. В ноздри ударил одуряющий запах тлена и в следующее мгновение его потащило вниз. Бухвя зажмурился, но вместо того, чтобы нырнуть вслед за упырём неожиданно налетел на преграду, отбросившую его обратно вверх. Мальчишка, уже распрощавшийся с жизнью, ошарашенно открыл глаза и посмотрел вниз, из-под воды на него не менее ошарашено посмотрел утопленник и с силой потянул ещё раз. Между рывками туда-сюда Бухве удалось разглядеть до сих пор невидимую сеть из полупрозрачных искрящихся волокон похожих на нити, из которых в деревне ткали шёлк, только в палец толщиной. Паутина Хозяина Расселины, по-видимому, была раскинута прямо под поверхностью воды и сейчас то подныривала, натягиваясь под отчаянными усилиями упыря затащить его в омут, то чуть выпрыгивала над поверхностью, когда тот ослаблял хватку. Сеть была крепкой и мелкоячеистой: мальчишка застрял плечом и дальше не пролезал. Однако упырь продолжал тащить его вниз с упорством хищника, не желающего выпускать добычу, и Бухвя понял, что ещё чуть-чуть и он окажется на дне омута по частям, разодранный об сеть мощными, хоть и бестолковыми, рывками мертвяка. Взвыв от ужаса, мальчишка задёргался уже сам, отчаянно пытаясь высвободить руку, но тщетно. Кочка полностью ушла под воду, паутина выскальзывала из рук и больно хлестала по лицу, к тому же он наглотался студёной воды с отчётливым привкусом падали. Силы быстро покидали его, рука, в которую вцепился утопленник, уже давно онемела, воображение начало рисовать ему картины, как упырь его притопит, а затем перетаскает по кускам разлагающееся тело. Он снова закричал, но вместо вопля ужаса из горла вырвался лишь невнятный сип.

Вдруг, откуда ни возьмись, налетел непонятный вихрь. Бухвя почувствовал, как его дёрнуло за ноги, потом ещё раз, потом «вихрь» каким-то невероятным образом протиснулся между ним и сетью и его попросту откинуло с поверхности омута назад. По водной глади кто-то замельтешил туда-сюда, отчего вся сеть заколыхалась. Мальчишка суетливо барахтался, пытаясь приподняться, запоздало в полной мере осознав, что ему тут не место. Когда после нескольких бесплодных попыток ему наконец удалось встать на ноги, он снова в ужасе замер — мельтешение над поверхностью омута прекратилось и спасительный «вихрь» стоял перед ним во всей красе: огромный серебристый паук, ростом ему по грудь, вперился в него всеми восемью глазами и задумчиво перебирал жвалами. Бухвя похолодел: неужели его спасли только для того, чтобы теперь сожрать? В следующий миг, он вдруг осознал, кто стоит перед ним и невольно изумился: Хозяин Расселины описывался сельчанами по меньшей мере в сажень ростом, выше взрослого мужика, а тут… недомерок какой-то. Паук плавно перетёк в человеческую ипостась, представ худеньким мальчишкой едва ли старше Бухви и набросился на него с упрёками:

— Тебе что, жить надоело?? — голос паренька был странным, не полнозвучным, как у человека, а скорее походящим на шелест. — Какого лешего ты туда полез?

Мальчишка стушевался, после произошедшего причина его вылазки к упыриному озеру выглядела совсем уж дурацкой. В то же время худощавый мелкий паренёк в отличии от паука выглядел как-то несерьёзно. Бухвя упрямо набычился — вроде и неправ, ему бы повиниться да поблагодарить за спасение, но вместо этого он с вызовом спросил:

— А ты вообще кто таков?

Паренек сначала изумлённо вытаращился на него, а затем снисходительно осклабился и с издёвкой протянул:

— А то ты не знаешь…

— Так ведь это… — буркнул вконец неизвестно чем раздосадованный Бухвя, — сказывают, что Хозяин Расселины пропал… давно уже…

Паренёк чуть помрачнел.

— Отец погиб… теперь я — Хозяин Расселины, — с нажимом ответил он, помолчал и снова снисходительно усмехнулся, — ты бы хоть спасибо сказал, что ли…

— Так ведь это… — ещё больше насупился мальчишка, — если ты и в правду новый Хозяин Расселины, то это вроде как обязанность твоя…

Юный араней неуловимо посуровел и недобро прищурился. Некоторые вещи ему рассказывал волхв Весёлок, а некоторые он «знал» сам. И рассказанное Везничем, и «память предков» сходились на том, что Топок вместе с их обитателями следовало по возможности избегать. Сам он до сих пор не имел с ними дела напрямую, о возобновлении уплаты дани к ним толковать ходил волхв, справедливо рассудив, что худосочного подростка могут и не послушать. Но первая же встреча с топовчанином показала, что это действительно так. Он оглянулся на омут, утопленники при его появлении ушли в глубину, но задерживаться и дразнить их «свежей человечинкой» не стоило. Всё-таки он пока что был действительно слишком юн, а упырей под паутиной было много.

— Пойдём, — отрывисто бросил он человеческому мальчишке и подтолкнул к тропинке, по которой тот пришёл к омуту.

— Куда? — не сразу понял Бухвя.

— Провожу тебя до кромки леса, — чуть поморщился Дамхан, — «чтоб обратно возвращаться не вздумал» — подумал он про себя. — Что? — нетерпеливо прошелестел он, видя, что мальчишка медлит и озирается.

— Мне бы это… — замялся тот и снова оглянулся на зеркальную гладь омута с так и нетронутыми кувшинками, араней невольно проследил за его взглядом, — один цветочек… самый близкий, — заискивающе зачастил он, когда Дамхан повернулся обратно и изумлённо уставился на него, не веря своим ушам — это уже была просто таки неслыханная наглость! — мне приятелям показать надо, чтобы они…

Мысль свою он так и не закончил, оборотень смерил его таким взглядом, что Бухвя счёл за благоразумие оставить попытки его уговорить. Бросив последний тоскливый взгляд на манящие, обманчиво близкие, но недостижимые кувшинки, он повернулся и затопал по тропинке. И что этому парнишке стоило ему помочь? Можно подумать от него убудет! Его-то упыри не тронут!

Мальчишки тогда всё-таки поверили. Бухвя вернулся вымокшим до нитки, да и провожавшего его аранея, вновь перекинувшегося пауком прежде чем вернуться в лес, они успели заметить. Целое лето он был героем, а его хвастливый рассказ про пережитое становился всё более и более красочным. Того и гляди, в следующий раз расскажет, как он упырей налево-направо пораскидал, да самого Хозяина Расселины спас. С тех пор Бухвя изредка наведывался и к Расселине, и в лес — туда, где он ожидал увидеть аранея и действительно несколько раз с ним пересекался. Тот морщился, но не гнал любопытного мальчишку прочь, и даже, хоть и не особо охотно, отвечал на расспросы про себя и про аранеев в целом. Дружбой это было не назвать, но для топовчанина это были самые близкие отношения с оборотнем из возможных. Позже, когда он уже повзрослел и заматерел, он не погнушался использовать эту «дружбу», настаивая на том, что именно его надобно выбрать старостой, мол, кто как не он сможет с аранеем договориться?

* * *

Дамхан с ненавистью глянул в сторону Топок: с ними он ещё потолкует… но потом.

Как араней вернулся в ущелье, Найда не заметила. Огромный паук попросту обрушился откуда-то сверху и приземлился впритирку к ней, отчего она подпрыгнула и снова застряла в липких канатах. На этот раз она даже не успела толком испугаться, как Дамхан перекинулся в половинчатую форму и подхватил её на руки, с легкостью оторвав от паутины. Не дав ей опомниться, он прыгнул на практически отвесную стену, пару раз качнулся туда-сюда, балансируя и прикидывая как ловчее выбраться из расщелины с ношей в руках, и стремительно покарабкался вверх. Девушка невольно закусила губу и вцепилась ему в плечо — из-за резких движений голова отзывалась дикой болью.

Глава V. Аранеева сестрица

Малуша ворочалась, тщетно пытаясь задремать, но сон всё не шёл. Её уже несколько ночей мучили кошмары — то болотные утопленники в окна стучались, то гули с ближайшего тракта в курятник лезли, то волкодлаки в подполе скреблись… А то и вовсе приснится, будто братец-араней умом тронулся и деревню порешил, да к ней ломится. Вот и в эту ночь — только глаза прикроет, как шорохи сразу будто громче становятся, да в сенях словно бы кто-то ходит. Женщина кряхтя встала, чтобы в очередной раз проверить, не забрался ли действительно кто, как в дверь забарабанили. Чуть не выронив от неожиданности лучину, она затаилась, охваченная ужасом, что её ночные кошмары сбываются наяву. В дверь снова забарабанили.

— Малуша?! Малуша, открой! — послышался знакомый голос.

Женщина ещё какое-то время помедлила — в свете последнего кошмара, голос брата отнюдь не ободрял. Да и вообще, мало ли на свете нечисти, способной прикинуться им или наслать морок? Рядом с ней что-то зашуршало и она испуганно взвизгнула, впрочем, тут же зажала рот рукой и тупо уставилась вниз: рядом с ней нервно перебирал лапками ме́ньший аранея и лучился недоумением. Очередной стук в дверь вывел её из ступора и она наконец отперла засов. За дверью действительно стоял Дамхан, вроде как без признаков сумасшествия.

— Ну наконец-то, — раздосадованно прошелестел он.

— Что это? Кровь? — встревоженно спросила она, прикоснувшись к его перепачканной в чём-то груди.

— Не моя… — отрывисто, словно с трудом, ответил оборотень, чуть отступая в сторону.

Малуша оторопело уставилась на тоненькую как осинка девчушку, стоявшую за ним. Та робко жалась к аранею и всё норовила снова спрятаться за его спиной.

— Кто это? — хозяйка заметила, что одежда девушки тоже измазана кровью, а руки опухли, и встревожилась ещё больше: — Ты откуда её притащил?

— Из расселины, — всё также отрывисто ответил араней и подтолкнул Найду к входу в дом. — Её вместо овцы привязали…

— Что?

Недавний кошмар снова настойчиво постучался в задворки сознания, Малуша поспешила вслед за поздними гостями.

— Ты с ума сошёл?! — напустилась она на брата.

— Не я, — огрызнулся Дамхан, возмущённо мигнув второстепенными глазами. — Эти… — он мотнул головой в примерном направлении Расселины, по другую сторону коей располагались Новые Топки, устало опустился на скамейку, опёрся локтями на стол и спрятал лицо в ладонях.

— Деточка, ты садись, — ласково обратилась женщина к Найде, спохватившись. — Боги, худющая-то какая! Голодная наверно?

— Воды ей дай, — проворчал араней, убирая руки от лица. — Полдня на солнце провела… а то и весь… — добавил он, скользнув взглядом по измученному лицу девушки.

Малуша ахнула и принялась суетиться по хозяйству: принесла воды, пирожков, притащила каких-то корнеплодов и вяленого мяса из подпола, печь затопила, каши сварить. Она исподтишка рассматривала девушку и ужасалась всё больше — волосы спутаны, синяк на пол лица, ссадина через весь лоб, запястья до крови ободраны верёвкой. «Жертвенной овцой» ночная гостья явно становиться не хотела.

— Ты ешь, ешь, — она заботливо пододвинула лукошко со снедью поближе к девушке, видя, что та не решается что-либо взять.

Гостья ещё некоторое время поколебалась, не поднимая на хозяйку взгляда, потом наконец взяла один пирожок. Неуверенно, словно ожидая окрика.

— Они что, действительно оставили девулю вместо овцы? — почему-то шёпотом спросила Малуша.

Дамхан мрачно кивнул, напряжённо глядя, как Найда ест.

— Всю весну мне голову морочили, что, мол, платить дань вообще не могут, волки зимой овец подавили, — поморщился он. — А как волкодлаки несколько девок задрали, так прибежали… — араней заиграл желваками, взгляд его остекленел. — Насчёт второй овцы, правда, кочевряжились, но первый месяц всё нормально было… А этой ночью… вот… — он чуть кивнул в сторону девушки.

Женщина потрясённо покачала головой. С Новыми Топками у деревень по эту сторону Расселины дел практически не водилось, отношения как-то не складывались. Да и вообще так повелось, что взять невесту оттуда, а уж тем более выдать свою дочь туда, считалось чем-то немыслимым. В отличии от самих Топок, в деревнях по эту сторону сохранились предания о том, кто и как именно виноват в страшной мести ведуна, обрушившейся на здешние места. И вот вроде бы и прошла с тех пор не одна сотня лет, а местные жители всё равно избегали соседей по ту сторону расселины, словно предпочитая не рисковать. И похоже не зря. Дамхан вдруг неестественно громко сглотнул, прервав её размышления, Малуша суетливо всплеснула руками.

— Да что ж это я! — покаянно воскликнула она, — ты же наверно умираешь от голода!

Араней перевел на неё свой стеклянный взгляд, от которого любому другому человеку стало бы жутко, но ей было не привыкать. Когда погиб его отец, лет тридцать тому назад, маленький Дамхан первое время жил у родственников матери, умершей родами. Сначала у её родителей, а потом и сестры, приходившейся матерью Малуше. Он и сам тогда не до конца осознавал, как голод оборотня отличается от человеческого, а они и подавно об этом ничего не ведали, но ничего, научились. Голос Малуши привёл аранея в чувство, его взгляд стал более осмысленным, и он осторожно и будто бы недоверчиво взял кусок сушёного мяса из лукошка, собранного хозяйкой для Найды, словно только сейчас осознав, что и ему никто не мешает разделить трапезу. Малуша снова нырнула в подпол, на этот раз вынеся целый окорок и небольшой бочонок с засоленным папоротником. Поставила их на стол, вытащила из печи котелок с кашей и оставила допревать рядом. Дамхан вгрызся в окорок, попутно пододвинув к себе и все остальное. Девушка, осмелевшая настолько, что кроме пирожка взяла еще и яблоко, наблюдала за ним с некоторой опаской: оборотень ел быстро, жадно, как не в себя, и будто бы позабыв обо всем на свете. С другой стороны, женщина, к которой он её привёл, не выказывала никакого страха. Наоборот, смотрела на него с жалостью и… материнской заботой? Для Найды, привыкшей к тому, что в Топках Хозяина Расселины старались не поминать всуе, а если и говорили о нём, то непременно на полтона ниже, всё это было в диковинку. Рядом с ней что-то шевельнулось, и она, даже не успев толком осознать что это, резко пригнулась и закрыла голову руками, словно защищаясь от удара. Малуша, которая в приступе нерастраченной материнской нежности просто хотела приголубить девушку, так и замерла с протянутой рукой. Дамхан поморщился: мало того, что, судя по одёжке и худобе, в чёрном теле держали, так ещё и «уму-разуму учили», похоже, изрядно. Малуша покачала головой и тяжко вздохнула. Несмотря на все разногласия с деревней по ту сторону расселины, у неё не укладывалось в голове, как можно было живого человека на убой привязать. Может братец всё-таки что-то начудил? А его поняли по-своему? Она скользнула взглядом по Дамхану, тот продолжал сосредоточено есть, глядя в пустоту: да не, ничего такого, что можно было бы настолько извратить, он ни сказать, ни сделать не мог. Спохватившись, что араней уже почти прикончил окорок да половину пирожков, а скорость поглощения так и не замедлилась, она принесла горшочек с кашей на стол и поставила миски с ложками. Найда, после долгих колебаний и уговоров, решилась положить себе пару ложек. Дамхан, не мудрствуя лукаво, под озабоченным взглядом сестры придвинул к себе весь котелок.

— Как же твоих родителей так угораздило, девонька? — наконец спросила она Найду. — Да и староста куда смотрел?

— Староста участвовал… — проворчал араней. — Он там был… у расселины.

— Да как же они решились-то? И не остановил никто? Неужто совсем богов не боятся? — всплеснула руками Малуша.

Дамхан молча покосился на неё, не переставая сосредоточенно жевать, и она смущённо умолкла. Нашла кого богами стращать! После того, как Топки вызвали на себя гнев ведуна, пострадали все три деревни, но только в Топках предпочли забыть из-за чего всё произошло и считать, что они незаслуженно пострадали от рук злобного сумасшедшего старика. С одной стороны — оно и понятно, кому охота виниться за нашествия полчищ нечисти? А с другой — они явно так ничему и не научились и по-прежнему были готовы гневить богов и… прочих несколько менее могущественных существ, она скользнула взглядом по аранею. Тот, казалось, снова сосредоточился на поглощении пищи. У неё слегка защемило сердце: для неё братец так и остался тем мелким пацанёнком, которого пришлось растить её семье, тем более, что аранеи взрослели несколько дольше, чем люди. Будто и не прошло с тех пор тридцати лет! К тому же она знала, что для него эта трапеза — так, только чтобы сбить всепоглощающее чувство голода и не свихнуться. Надо будет с утреца…

— Сестрицу старшую, Глашу, по весне волкодлаки задрали, — вдруг тихо сказала Найда. — Мачеха меня винила… и…

Указать на виновного по мнению мачехи, да и многих других топовчан, девушка не решилась, лишь на мгновение подняла глаза на оборотня. Дамхан недобро усмехнулся и она испуганно потупилась. Впрочем, недовольство аранея никак к ней не относилось, и через какое-то время она робко продолжила:

— Когда вчера очередь платить до нас дошла, она… — Найда прервалась и поёжилась: к побоям она была привычна — ни дня без них не проходило, но так её били впервые.

— Так а отец на что ж? Неужто не защитил? — с возмущением спросила Малуша.

Девушка помедлила.

— Отчим меня тоже не жалует…

— Отчим? — хозяйка удивлённо вскинула брови, с усталости не сразу сообразив, что это значит.

— Приёмыш, — прошелестел Дамхан.

Малуша оторопело посмотрела на него, по-прежнему не в силах принять озвученное. В Паучих Бочажках и Весёлках, сироток забирали либо родственники, либо соседи, и различия между своими и приёмными детьми не делалось. Скорее наоборот, могло оказаться, что сиротку балуют больше, из жалости. Волхв Везнич не раз повторял, что сиротам покровительствуют боги, и горе тому, кто их обидит. В голове не укладывалось, как можно было держать оставшегося без родителей ребёнка в чёрном теле, а то и вовсе вымещать на нём свою злость.

— А родители твои кто были? — не унималась хозяйка, не в силах поверить, что даже в такой деревне, как Топки, не нашлось никого, кто мог вступиться за сиротку. — Из местных?

Найда покачала головой.

— Кто меня подкинул не известно… Отчим меня потому упырьим отродьем кликал… Хоть и сам не из Топок был.

— Кого ж, интересно, в Топки занесло, — проворчал араней.

Девушка пожала плечами.

— Он из-за расселины пришёл. То есть… — она запнулась, поняв что и сама теперь «за расселиной», — отсюда…?

Дамхан на мгновение замер и переглянулся с Малушой. Деревянная ложка затрещала и переломилась в тонких пальцах: араней наконец вспомнил, кому принадлежал второй смутно знакомый запах рядом с подношениями.

— Так вот, кто был со старостой, — опасно прищурившись процедил он, сестрица побледнела, поняв его без слов, Найда снова испуганно сжалась. — Как же я сразу-то не догадался…

Малуша чуть слышно всхлипнула, встала и принялась возиться по хозяйству рядом с печью, чтобы успокоиться. Единственным, кто перебрался из Паучих Бочажек на другую сторону Расселины, на их памяти был Нечай, младший брат Молчана, её жениха. Женщина нервно протирала и без того чистую крынку, воспоминания нахлынули бурным потоком. В тот год они должны были пожениться, свадьбу собирались сыграть осенью, после сбора урожая. Обыкновенно в город — отвозить шкуры и шелка на продажу — с деревенским обозом ездили оба брата, но в этот раз младший сказался больным и поехал только старший. Малуша с подружками тоже отправилась с ними — помочь с торговлей. В Паучьих Бочажках, как и в Топках, обыкновенно продавали товар знакомым купцам, но во время ярмарок могли и сами лотки расставить. В тот раз они как раз на ярмарку ездили, не только свой товар показать, но и бус и прочего к свадьбе прикупить. Возвращаясь, уже на подъезде к деревне, они поняли, что творится что-то неладное — за версту чувствовался запах гари, а вскоре стал виден и столп дыма, поднимавшийся над Бочажками. Бросив медленно плетущихся с телегами лошадей на попечении пары возниц, остальные бросились в деревню, выяснить, что происходит. Изба семьи Молчана была охвачена пламенем, вокруг суетились односельчане, пытаясь сбить огонь. Вёдра воды из колодца передавались из рук в руки, но не приносили ощутимой пользы. Жених сначала бросился к своему брату, в ступоре стоявшему поодаль и не принимавшему участия в общей суете, тряс его, требовал объяснений, но тот лишь осоловело смотрел на него и ничего не отвечал. В этот момент из дома раздался пронзительный, полный ужаса, крик. Молчан оттолкнул Нечая, выхватил у ближайшего односельчанина ведро с водой, вылил на себя и, прежде чем кто-то успел его остановить, бросился в дом. На мгновение отпрянул, когда пламя жарко пыхнуло в его сторону, но затем решительно шагнул в пылающий проём. Не успел он полностью исчезнуть в дыму, как рухнули балки и остатки кровли, погребая под собой всех, кто был в доме. Малуша снова судорожно всхлипнула: тогда, обезумев от увиденного, она и сама чуть было не прыгнула в огонь вслед за любимым, но кто-то успел её перехватить. С воем набросилась она на Нечая, так и стоявшего поодаль, виня его в произошедшем. Молотила его в истерике кулаками, пока её не оттащили. После чего просто в изнеможении упала на землю и выла, страшно выла от горя.

К счастью, избу скорняков смогли потушить прежде, чем огонь перекинулся на соседние дома. Нечай, единственный оставшийся в живых, какое-то время мыкался по соседям и родственникам, но со временем в деревне начались пересуды. Как так получилось, что огня никто не заметил, пока вся изба не занялась? Да так, будто смолой залитая? Почему изнутри никто не смог выбраться — ни младшие сестры, ни родители? Никто, кроме самого Нечая, якобы отлёживавшегося из-за хворобы на чердаке. Да и не кричал почему никто, вплоть до того визга, из-за которого старший брат сломя голову бросился в горящую избу? Почему, пока вся деревня пыталась потушить пылающую избу, а старший брат и вовсе ринулся спасать родных из огня, сам Нечай стоял в сторонке и ни на что не реагировал? Он сам объяснял это ступором, но кое-кому привиделось, будто бы он смотрел на пылающий дом с интересом и некоторым удовлетворением. Молодёжь и вовсе припомнила, что Нечай тоже был влюблен в Малушу и отчаянно, по-черному, завидовал старшему брату. Неужели из-за этого он мог сжечь всю семью? В это верилось с трудом… да и странно было тогда, что он не дождался возвращения старшего, ведь приедь обоз чутка попозже, Молчан остался бы жив.

Толком выяснить или доказать так ничего и не смогли, но Нечая начали сторониться. В угле погорельцу не отказывали: не ровен час его нечисть сожрет — боги прогневаются, но стали намекать, что пора бы и честь знать, собственную избу заново отстраивать. Семья Малушы и вовсе не пускала его на порог, а когда он как-то пришел под предлогом её утешить, её отец отвел его в сторону и сказал ему что-то такое, отчего Нечай съежился и ушёл, не оглядываясь. На следующее утро, собрав скудные пожитки в узелок, он исчез в сторону расселины. Ей отец так ничего и не объяснил, но она как-то подслушала его разговор с приятелем на деревенских посиделках. Они толковали о том, что балки Молчановского дома как-то странно подломились, будто подрубил их кто. Да ещё, что тела погибших как-то неуловимо странно лежали, будто и не пытались выбраться. Малуша нахмурилась и с размаху поставила крынку на место. Лучше бы его прибили тогда! Явно же было что-то нечисто!

Замуж она так и не вышла, хоть парни к ней и сватались — девкой она была видной, хозяйственной, да и родство с Хозяином Расселины кому помешает? Не то, чтобы араней меньше заботился об охране остальной деревни, но случись что, кого он побежит спасать первым? То-то же! Но Малуша не смогла забыть своего милого. Женщина невольно улыбнулась, вспоминая: спокойный, тихий, слова лишнего не скажет — славно родители имя ему выбрали, в самую суть. Но как посмотрит на неё, как улыбнётся — так словно солнышко в глазах играет, на душе тепло становится. Сильный, надёжный… Малуша снова нахмурилась, отгоняя от себя воспоминания: и как только в одной семье уродились два столь разных человека? Молчан при всей неразговорчивости не был нелюдим — всегда поможет, когда спросят, всё ему в охотку, всё не тяжело. На молодецких посиделках, вроде и сидит чуть поодаль и мастерит что-то своё, не меряясь показушно удалью с другими, а поди ж ты, девки на него заглядывались. А Нечай… вот вроде и общительнее брата и всегда старался быть в центре молодёжных гуляний, балагурил, девок обхаживал. Но как глянет — а взгляд какой-то дурной, холодный, будто упырь смотрит. И вроде бы не дурнее брата внешностью, а словно какая-то червоточина видна. За глаза его иногда вообще Невзором звали, то ли потому что упырий взгляд пригожего парня неприятным делал, а то ли потому, что взор нехороший. А уж о помощи его просить и вовсе боком выйдет! Всю душу вынет: а зачем? а точно ли надо? а что ему за это будет? а почему так мало? У лешего шишек и то скорей допросишься!

Дамхан молча наблюдал за сестрой, тоже размышляя о прошлом. Он тогда примчался в деревню слишком поздно, хотя и сам мало чем бы смог помочь, слишком уж был юн. Благо хоть успел кинуться Малуше наперерез, когда она бросилась было за женихом в горящую избу. Да и потом за сестрой пришлось приглядывать: первое время она была сама не своя от горя, всё норовила в лесу потеряться, то ли намеренно, то ли действительно не различая дороги. Он тоже тогда подозревал младшего сына скорняка. Паучьим чутьём чувствовал, что с тем что-то нечисто, да и пепелище пахло как-то странно — то ли просмоленными тряпками, то ли ещё чем. А когда по деревне поползли слухи о возможной вине Нечая в гибели семьи, тот и вовсе засмердел от страха — людям может и не заметно, а араней чуял его за версту. Вот только поди пойми — страшно ему, что обвинят и толком разбираться не будут, или же потому что действительно виноват. По крайней мере, особой скорби по погибшей семье Дамхан от него не ощущал. Нынче же, араней мельком скользнул взглядом по Найде, снова замкнувшейся и будто бы пытавшейся слиться со скамьёй, у него не осталось сомнений, что Нечай так или иначе был виноват в гибели своей семьи.

Оборотень встал, потянулся, зачем-то глянул в мутное оконце, словно ожидая кого-то там увидеть, и направился к двери.

— Ты куда? — спохватилась Малуша.

— Поохочусь, — бросил он с порога, — ночь только начинается.

— Поостерёгся бы сегодня… — женщина осеклась под его насмешливым взглядом, смущённо рассмеялась, подошла и потрепала его по щеке на прощанье.

— А с утреца, пожалуй, в Топки наведаюсь… — процедил Дамхан, выйдя на крыльцо и поплотнее закрыв за собой дверь.

Через мгновение в лес заспешил огромный паук.

Малуша заперла дверь в сени на засов, по-прежнему чуть усмехаясь своим мыслям. Уж три десятка лет прошло, а она в нём по-прежнему дитё малое видит! Женщина повернулась к гостье: Найда сидела сжавшись и опустив голову. Из всего сказанного она вынесла для себя только то, что скорняка здесь не жаловали, а значит и ей будут не рады. После стольких лет побоев и издёвок, ей даже в голову не пришло, что тут её никто жестоким отчимом попрекать не будет.

— Ты хоть наелась? — спросила хозяйка, скептически посмотрев на еду в плошке: девушка едва притронулась к ней.

Найда как-то испуганно кивнула: у себя дома её могли разве что спросить, не лопнет ли она «обожрамши». Малуша, сомневаясь, посмотрела на неё, но решила не настаивать — пусть освоится, успокоится, а там уже и до отвала накормить можно будет. Она споро завернула плошку с оставшейся едой полотенцем и убрала обратно в подпол. Посуду, оставшуюся от брата, составила в ведёрко и тоже накрыла.

— Ну что, давай спать укладываться, мы, чай, не оборотни по ночам шариться, — со смешком сказала хозяйка, но осеклась, когда Найда метнула на неё испуганный взгляд, и покачала головой: вот ведь шуганая девка!

Она открыла короб с бельём, чтобы застелить для гостьи постель, как вдруг услышала тихий шорох отодвигаемого засова.

— Ты куда это? — удивлённо спросила она Найду, уже потянувшую дверь на себя.

— Так ведь спать укладываться, — с не меньшим удивлением ответила девушка.

— Зачем в сенях-то? Я одна живу, сейчас тебе на полатях постелем — и спи себе на здоровье!

Найда поколебалась пару мгновений и задвинула засов обратно.

— Неужто у Нечая дом так невелик, что в сенях спать надобно? — с горькой насмешкой спросила Малуша.

В деревнях на краю Расселины было не шибко принято спать за пределами основного дома, будь то на на сеновале или на чердаке. Даже в сенях старались не ложиться, разве что лето выдавалось очень уж жарким. Впрочем, такое случалось нечасто, Бочажки на то и Бочажки, что были окружены множеством бочагов, проток, мелких озерец, да и по ту сторону Расселины располагалось болото, так что даже летом по ночам было не жарко. А вот всякой нечисти, что в окружающем лесу, что в болотных озерцах, было предостаточно. Старики рассказывали, как им в свою очередь рассказывали их старики, что когда ведун только-только затемнил верею, так мужикам первое время и вовсе поочерёдно по ночам сторожить приходилось, с топорами да вилами. Помногу семей тогда в один дом набивалось, чтобы от назойливых упырей да гулей отбиться. С тех пор, как у деревень появился уговор с аранеем, нечисти поубавилось — особо настырную он перебил, прочую отвадил. Если и лез кто, то в основном шкодники, вроде шушей, но и они могли наворотить таких дел, что потом не один день потратишь, чтобы выправить. Да и опасная нечисть нет-нет да норовила снова деревни на зубок попробовать. Дамхан как-то объяснял Малуше, что затемнённая верея подобна пламени — «горит» то ярче, то тише — и столь же непредсказуема. И когда она «горит» в полную силу, то нечисть лезет особо яро, только успевай за ней охотится. Так что селяне по старинке старались почивать там, где, если что, успеешь проснуться, пока нечисть до тебя добраться пытается. Впрочем была и ещё одна причина — менее неприятная — не спать без надобности там, где по ночам крысы да мелкая нечисть шуруют. С тех пор, как араней взял деревни под своё покровительство, его ме́ньшие могли запросто прийти поохотиться ночью — в подполе, в сенях, на сеновале… везде, куда могли без хлопот просочиться. И хоть в Весёлках и Бочажках к ним привыкли и не боялись, но спать, когда мимо, а то и по тебе, кто-то постоянно шуршит, было не слишком заманчиво.

— В доме мачеха да отчим на печке спят, а сестрицы на полатях да нарах, — ответила Найда. — А меня в дом только зимой пускают спать, да и то только в сени.

— Да как же ты зимой-то? — всплеснула руками Малуша, забыв про постель.

Девушка пожала плечами.

— Под себя старый тулуп, да сверху тулуп… Да к двери поближе, чтобы теплее было. Главное проснуться пораньше, а то мачеха ругаться будет… — Найда помолчала, раздумывая. — Меня нельзя ночью в дом пускать, за мной лихо прийти может… — девушка снова отодвинула засов и взялась за ручку двери.

— Да кто тебе такую чушь сказал? Отчим с мачехой? — хозяйка раздражённо отодвинула Найду от двери и подтолкнула испуганно сжавшуюся девушку обратно в комнату.

— Меня сначала в другую семью подкинули, — робко сказала та, не подозревая, что скорняк с женой врали. — Та женщина потеряла ребёнка и хотела… обменять меня на него у…

Найда не договорила, вместо этого сжавшись ещё больше. События той ночи стёрлись из памяти, ведь она тогда была совсем малышкой, но тот потусторонний вымораживающий душу ужас преследовал её до сих пор. К счастью, Малуша поняла и так.

— Так это ты была? Ради тебя звали Везнича-волхва? Девонька! Бедная! — повинуясь порыву, хозяйка привлекла к себе Найду и крепко обняла, словно пытаясь защитить её от произошедшего тогда.

Девушка неожиданно для себя разрыдалась. За годы унижений и побоев чувства её онемели — очередные упрёки, проклятия в её адрес и побои её не удивляли и не пугали. Но толика доброты после того, как её принесли в жертву «кровожадному оборотню», да ещё от кого! — от самого оборотня и его родни — пробила в её огрубевшей шкурке брешь. Воспоминания о ночи, когда её хотели принести в жертву кому похуже, тоже не способствовали душевному спокойствию. Где-то в глубине сознания билась мысль, что доверять оборотню и его родичам не след, но она заглушалась другой, попроще: после всего случившегося, хуже уже быть не могло. Выплакавшись, осоловелая от усталости Найда больше не стала возражать хозяйке, забралась на полати и мгновенно уснула. Малуша же долгое время лежала, прислушиваясь к её дыханию и вспоминая былое, пока сон не сморил и её.

* * *

Дамхан деловито заворачивал косулю в кокон, как вдруг насторожился. Тишина леса по-прежнему нарушалась лишь шелестом листьев на ветру, но что-то было не так. Паук настороженно растопырил волоски и почуял запах мокрой псины, в следующее мгновение наконец увидел его: одиночный волк стоял по другую сторону поляны, подозрительно принюхиваясь и с жадностью глядя на его добычу. Араней недовольно потер жвалами друг о друга — только этого ему не хватало. Один волк был ему не страшен, но напрягаться этой ночью лишний раз не хотелось. Паук растопырил вторые и третьи ноги, показывая намерение защищать добычу. Зверь, вопреки ожиданиям, даже не попятился, продолжая принюхиваться. Луч лунного света на мгновение пробился сквозь гонимые ветром облака и осветил его морду. Дамхан чуть напрягся: глаза были не волчьи. Волкодлак? Зверь прянул ушами, как-то раздосадованно, и аранею подумалось, что тот понял, что его раскусили. Два оборотня какое-то время молча глядели друг на друга, а затем волкодлак прям таки нарочито развернулся и потрусил прочь: мол, просто мимо пробегал. Дамхан проводил его настороженным взглядом и вернулся к своей добыче. Незаметно подкрасться к нему волкодлак уже бы не смог, а бежать за ним на голодный желудок, не зная сколько их там может быть — не имело смысла. Араней вообще предпочитал бороться — что с волками, что с нечистью — тогда, когда те очевидно начинали лезть к деревням и их жителям. Чтобы оставшимся в живых было ясно, что туда лезть не надо. И лишь тогда, когда нечисть или зверьё плодились без меры и начинали наглеть, приходилось показательно вымарывать всех, до кого дотянется. Впрочем, волкодлакам обычно хватало ума с ним вообще не связываться. А вот с людьми… Надо будет после охоты пробежаться ещё раз до обеих деревень и проверить что да как, обозначив своё присутствие, а то мало ли. Ту стаю, что напала на топовчанок, ему так и не удалось выследить, волкодлаки отошли слишком далеко и запутали следы. Ещё не хватало, чтобы они начали «резвиться» по эту сторону от Расселины.

Дамхану некстати припомнилось и зимнее нападение на обоз из Топок. Может, действительно и тогда напали не волки? Последние, правда, тоже могли подбираться к деревням, когда зимы были особенно суровыми, но к весне, как правило, начинали держаться от них подальше, по-видимому зная, что он к этому времени пробуждается. К тому же… паук задумчиво потер жвалами друг о друга… в прошлом году поголовье волков по эту сторону расселины увеличилось как-то слишком сильно и резко. Волчицы рожали слишком мало щенков, чтобы даже в сытый год так расплодиться. Одной волчице, с тоскливыми желтыми глазами, он даже позволил уйти, поймав её у Весёлок со свеже-зарезанной овцой. Она и не пыталась огрызаться, лишь обреченно смотрела на него, прикрывая собой добычу. Худая, с вытянутыми сосками — волчица явно возвращалась к щенкам, когда на её пути встал араней. Дамхан не стал её трогать и убедил старосту Весёлок отжалить ей пару коз, пообещав, что она уйдет. И она ушла. Объявилась как-то ночью с двумя подросшими щенками у Расселины — то ли поблагодарить, то ли похвастаться — и после этого он её больше не встречал. С ней ушла и вся стая. Не слишком далеко — временами он слышал их охотничью песнь, но деревни по эту сторону Расселины они беспокоить перестали.

Но что, если волки не расплодились, а были вытеснены с той стороны ущелья ещё тогда? Волкодлаки вполне могли приложить к этому руку: у зверей и звероподобной нечисти отношения зачастую не складывались. На мгновение Дамхан засомневался — может он всё-таки виноват в нападении на девиц из Топок? Не доглядел? Впрочем, он тут же отринул эту мысль. Он не мог ни знать, ни защитить от зимних нападений, как в случае с обозом. В морозное время года деревни должны были как-то справляться сами, и они об этом прекрасно знали. Если бы староста Топок ему сказал про нападение на обоз, как только он вышел из спячки по весне, то, возможно, он бы и почувствовал по следам неладное и смог бы выследить тех тварей до второго нападения. А так… Волкодлаки не были нечистью в обычном смысле, поэтому просто так он их не чуял. По словам Везнича, этих тварей вообще было великое множество видов, каждый со своим названием, большинство из которых Дамхан и запоминать не стал. Самыми редкими были истинные оборотни — вроде него, с амулетом, потомки первых оборотней, созданных Торнахом. Они полностью контролировали себя и переход между ипостасями, и их интерес к людям и прочим смертным расам обыкновенно ограничивался поиском подходящего спутника жизни. Так что такие волкодлаки на людей, как правило, не нападали. Бывали и исключения, но истинный оборотень, решивший покормиться людьми, скорее всего выбрал бы место ещё поглуше и без второго оборотня рядом. Высшие и низшие волкодлаки имели самое разнообразное происхождение: от отпрысков не слишком щепетильных истинных оборотней, до чёрной магии или смерти от зубов волкодлака в «подходящем» месте. Высшие волкодлаки тоже могли контролировать переход между ипостасями. С кровожадностью дело обстояло сложнее, чем у истинных, но при желании они вполне были способны обуздать свою хищную ипостась. Низшие — обыкновенно вели себя, как заурядная кровожадная нечисть, и их было проще всего почувствовать и выследить. Хитрее и злее обычных волков, они лишь в редких случаях могли контролировать обращение и приступы кровожадности. И если истинные волкодлаки обыкновенно предпочитали одиночное или парное существование, то высшие и низшие могли сбиваться в стаи, более того, высший оборотень вполне мог управлять стаей из низших, если выбирал кровожадную стезю. Что если именно такая стая напала и на обоз из Топок, и на их девок? Но это значит, что они кружат в окрестностях уже не меньше полугода… Странно это, подозрительно. Да… непременно надо будет пробежаться до деревень после охоты, на случай если они не сочтут эту ночную встречу с ним достаточным предупреждением. Араней ещё раз настороженно огляделся и принялся за трапезу.

* * *

Следующее утро в Новых Топках началось с переполоха. Селянам, занимавшимся привычными утренними делами, предстала совершенно непривычная картина. Со стороны Расселины, медленно, словно красуясь, шёл араней в половинчатой ипостаси. Это уже само по себе для Топок было неслыханно, но в добавок ко всему его человеческая половина несла в руках какой-то мерзкий свёрток, сочащийся слизью. Паучья часть неспешно переставляла ноги, оборотень, по всей видимости, направлялся к срединной площади деревни. Огромное тело с разводами чёрного и алого на спине серебрилось в лучах утреннего солнца, мохнатые ноги, покрытые острыми шипами, оставляли на дороге глубокие вмятины. Дамхана здесь побаивались и в его человеческой ипостаси, а половинчатой от него веяло такой жутью, что по пути его следования топовчане прятались по домам, тщательно запирая окна и двери. Запирались, правда, старики да дети, а взрослые — в основном мужики — поспешили к вечевой площади, на всякий случай прихватив вилы да колья. Впрочем, идти туда старались околицами, подальше от жуткого зрелища.

Когда араней всё также нарочито медленно наконец достиг площади, его уже ждала приличная толпа. Во главе волнующихся топовчан стоял староста, хоть по его лицу и было ясно, что он душу бы отдал, чтобы очутиться где угодно, только не здесь. По обе стороны его подпирали кузнец с сыновьями — этим, пожалуй, всё было нипочём, главное кол в руках поострее. А вот скорняк предпочёл держаться где-то позади, за спинами односельчан. Дамхан презрительно покривил губы, в мгновение ока оценив обстановку, прошёл ещё несколько шагов, заставив толпу попятиться, и бросил свою ношу на землю. Свёрток подкатился к ногам стоявших полумесяцем селян — это был паучий кокон, сочившийся кроваво-жёлтой слизью. Кто-то брезгливо поморщился, кто-то и вовсе зажал рот ладонью. Староста спал с лица, неужто…? Свёрток вдруг порвался и из него выпала нога — от неожиданности первые ряды отпрянули. Бухвост шумно выдохнул от облегчения — нога была овечьей. Дамхан обвёл толпу ненавидящим взглядом, отдельно задержавшись на несостоявшемся родственнике, скорняк как-то сжался и спрятался за широкой спиной кузнеца. Топовчане волновались, перешёптывались, кое-кто из задних рядов пытался разглядеть, что же там такое творится впереди. Однако когда араней заговорил, над площадью воцарилась мёртвая тишина, и негромкий, пробирающий до костей, шелест его голоса был слышен каждому.

— Я разрываю наш уговор, — процедил Дамхан, подчёркивая каждое слово. — И подношение ваше, — он чуть кивнул в сторону мерзкого кокона, — обратно забирайте. Отныне никаких дел с вашей гнилой деревней иметь не желаю! Шелков паучьих больше не получите. С нечистью и волками — сами боритесь, раз такое дело, — араней ещё раз обвёл притихших селян злым колючим взглядом и повернулся уходить.

— Да какое дело-то? — взорвался кузнец.

Его семье пришлось уплатить лишнюю овцу прошлым месяцем, чёртов оборотень её сожрал, а теперь вдруг решил уговор не выполнять? Хитренький какой! А староста словно воды в рот набрал! Дамхан повернулся обратно, подошёл поближе и чуть просел, чтобы взглянуть смельчаку прямо в глаза. Мужчина нервно сглотнул, пожалев о своём выпаде.

— А ты что думал, — вкрадчивый злой голос оборотня обволакивал паутиной, — что после того, как мне девицу вместо овцы привязали… меня кровожадным монстром определили… я вам по-прежнему помогать буду? Нет уж, как-нибудь сами. Раз вам волкодлаки по духу ближе, с ними и якшайтесь.

Кузнец оторопело моргнул пару раз.

— Какую ещё девицу? — в его словах было такое искреннее удивление, что Дамхан понял: в деревне о подношении знали только те двое, кого он учуял у расселины — староста и скорняк. Он посмотрел на Бухвоста, тот старательно отводил глаза, подтверждая его догадку. — А вы старосту своего спросите. — Все глаза обратились на Бухвоста, но тот упорно отмалчивался. — Что, — насмешливо прошелестел араней, — язык проглотил? Ну тогда я скажу. Падчерицу его, — он резко выкинул руку, указывая на скорняка, и толпа отхлынула прочь во все стороны, нутром безошибочно определив на кого указал оборотень. Нечай остался стоять один, затравленно озираясь. — Привязали полумёртвую, думали раз я паук, то мне всё равно что жрать? — староста вздрогнул, как от пощёчины, когда араней безошибочно угадал их со скорняком рассуждения. — Ну ты-то ладно, — презрительно бросил он в сторону скорняка, — тот, кто свою семью не пожалел, подкидыша и подавно не пожалеет. Но от тебя, — он повернулся обратно к Бухвосту, — я такого не ожидал. — Какое-то время он пристально смотрел на старосту, который так и не посмел поднять на него взгляд, и наконец с горечью бросил. — Лучше б я тебя тогда на съедение Гиблым Топкам оставил.

— Это правда? — грозно спросил кузнец, подступаясь к Нечаю.

Скорняк снова затравленно огляделся — деревенские мужики хмуро смотрели на него, перехватив колья покрепче. Никому не улыбалось остаться без покровительства — а то и врагами — оборотня по вине одного. Да ещё пришлого. В их глазах явно читалась решимость забить его прямо на глазах у аранея, если тот готов будет сменить гнев на милость.

— Да вы что?! — заорал он, от ужаса голос выдался по-бабьи высоким. — Кому вы верите?! Оборотню? Да он же сам потребовал у старосты, чтобы девицу ему привели! А, Бухвост?

Староста от неожиданности захлопал глазами и как-то странно дёрнулся — непонятно, то ли кивнул, то ли помотал головой.

— Во-о-от! — торжествующе возопил скорняк, не дав никому опомниться и присмотреться поближе. — Ежели он её не сожрал, так где девица-то? Овцу принёс, а её нет? Сам сожрал, а нас упырями выставить пытается! — он обличающе показал на аранея.

Мужики засомневались: чем дальше, тем с большей уверенностью тараторил скорняк, голос его окреп и перестал срываться на визг. Человечишко он был, конечно, с душком, неприятный, но отправить живого человека на съедение чудовищу? По собственному почину? Да ещё после того, как двоих его дочерей волкодлаки задрали? Оборотень же… С одной стороны, зачем ему самому приходить в деревню и врать про то, что не просил о девице, при этом разрывая уговор. С другой стороны, кто ж знает, что у этих чудищ в головах деется-то? Может человечинки распробовал, да и того, с глузду съехал… И ведь староста подтвердил слова Нечая, вроде бы… Бухвост, вопреки обыкновению, был тих и задумчив, и словно бы пытался не отсвечивать. Но и скорняка не поправлял. Мужики недобро покосились уже на аранея. Дамхан под потоком обвинений на мгновение оторопел, но в следующий миг злобно ощерился и растопырил волоски: от его внимания не ускользнула перемена в настроении селян.

— Ты что же, меня совсем дурнем считаешь? — ядовито процедил он. — Чтобы девицу, которую ты и так годами с бабой своей истязал, а потом и вовсе на верную смерть отправил, тебе обратно приводить? У Малуши я её оставил. Помнишь её? Помнишь, что ты сделал?

Внимание селян снова переключилось на скорняка. То, что подкидыша в семье Нечая не жаловали, знали все, хоть никто не вмешивался. Лишь бондарь, после того, как Найде влетело за то, что посмела принести ему ведро на починку, поговорил с соседушкой по-мужски. Урока, впрочем, хватило ненадолго. Может действительно он начудил? Да и взъерошенный паук выглядел как-то уж совсем опасно. Имя Малуши подействовало на скорняка словно пощёчина. На мгновение он онемел, но тут же окончательно озлился. Любовь к ней давно прошла, осталась только низкая подлая злость, что гадкая девка посмела ему отказать. Да страх, что когда-нибудь по эту сторону узнают, что он со своей семьёй сделал. И из-за этого страха он ненавидел её — и её богомерзкого родственничка — ещё больше.

— Так вот значит в чём дело! — Дамхан настороженно мигнул вспомогательными глазами, голос скорняка звучал так, словно он оборотня на чём-то поймал. — Значит ты невесту себе хотел! Небось поэтому и требовал подкидыша, чёрной магией задетого, а?

Араней снова оторопел: ему-то откуда было знать про подкидыша? Он и про овец-то не знал, когда чей черёд, на кой ему это? Нечая несло, злобное вдохновение придало второе дыхание. Дамхан за двадцать лет успел подзабыть, как самозабвенно мог врать младший сын бочажковского скорняка, особенно оказавшись припёртым к стенке. Нечай тем временем продолжал наступать:

— Что? Даже в Бочажках за тебя уже идти не хотят? Небось и уговор потому разрываешь? Получил всё, что хотел, и в кусты? — скорняк распалялся всё больше, постепенно забыв об осторожности и подходя к ненавистному аранею всё ближе. — Он всегда нашу деревню ненавидел! — Нечай обернулся к селянам, ища поддержки. — Да вы вспомните! И защищать сначала не хотел! И шелка вымаливать пришлось, не то что в Бочажках и Веселках! — деревенские загудели, соглашаясь и как-то уже подзабыв, что скорняк-то пришлый. Как раз из тех самых Бочажек. — И вот сейчас! Как тяжёлое времечко настало, так он только посмеялся! Вспомните, вспомните! — Нечай не замедлил подогреть недовольство селян. — А может это он сам на деток наших волкодлаков натравил? А? Чтобы мы к нему снова на поклон побежали?

Селяне взволновано зароптали. При том нападении семья скорняка пострадала больше всего, потеряв сразу двух дочек, но ведь погибли не только они. И в Топках действительно нет-нет да винили в этом аранея, «отлынивающего» от своих «обязанностей». До сих пор правда говорить такое вслух не решались, всё больше шёпотом, у себя дома, когда больше никто не слышал. Нечай уже воодушевился настолько, что готов был послать возбуждённую толпу с кольями на оборотня, но следующие слова застряли у него в горле, а он сам оказался прижатым к земле магически посверкивающей паутиной. Перед толпой селян в землю вонзилось несколько паучьих остьев, мгновенно охладив пыл толпы — никто даже краем глаза не успел заметить, как это произошло. Остья были в палец толщиной, заострёнными и сочились какой-то слизью, красноречиво напоминая, что араней — это не медведь, и даже не волкодлак. До него даже всей толпой можно и не добежать. Дамхан какое-то время качался из стороны в сторону на паучьих ногах, побледнев от злости. Даже зная историю Топок во всей её неприглядности и будучи лично знаком с Нечаем, он и предположить не мог, что тому удастся так запросто вывернуть всё наизнанку. Правда он-то думал, что вся деревня знает о подмене овцы девушкой, но видимо переоценил их кровожадность. Или недооценил скорняка. Араней медленно подошёл к силящемуся высвободиться и скулящему от страха Нечаю, притихшая толпа отступила подальше, во избежание. Дамхан собирался было что-то сказать, но тут на него с воем налетела Нечаева жена, с опозданием узнавшая о прибытии оборотня в деревню и потому добежавшая до площади только сейчас. Она и раньше порывалась пойти к расселине и «надрать чёртову оборотню задницу», но муж её удерживал, запирая в избе, да дочери сторожили, чтобы мать не выбралась. А тут оборотень сам в деревню явился, муж на площадь убёг, а запереть её забыл. Женщина в истерике молотила по аранею кулаками, крича и завывая. Среди бессвязного потока слов, время от времени угадывались слова «кровиночка моя» и «чудище поганое». Жена скорняка явно винила в смерти дочери не собственную жадность. Дамхан не глядя двинул паучьим туловищем, вроде бы слегка, но баба отлетела от него на добрую косую сажень и затихла, прижатая к земле такой же поблёскивающей паутиной, как и муж.

— Достойную пару ты себе нашёл, Нечай, — насмешливо прошелестел оборотень. — Злая баба, вздорная. И кто вам только сиротку подкинуть не побоялся?

Скорняк на мгновение скривился, было ясно что он и сам бы рад был поквитаться с тем, кто его так «порадовал».

— Ты жене-то рассказал, как ради чужой невесты хату свою спалил? Родичей загубил? Или бедным сиротинушкой прикинулся? — вкрадчиво продолжил араней.

Нечай снова забился в путах и взвыл от бессилия и злости. Он и в самом деле в своё время сказался сиротой, нелюбимым на селе, разумеется, ни словом не обмолвившись за что. Никто по эту сторону расселины и не подозревал о трагедии разыгравшейся в его родной деревне. Он, конечно, мог бы соврать покрасивше, как так получилось, что изба сгорела и все, кроме него, погибли, но не был уверен, что ему поверят. Боялся себя чем-нибудь выдать, особенно вначале, когда обида на Малушу была ещё сильна. Вдруг в Топках тоже усомнились бы в его словах, да и выгнали бы чужака в лес прям в чём был? Если в Бочажках, по крайней мере поначалу, его могли хотя бы в город отвезти и там оставить, то в Топках терпеть непонятного чужака, да ещё возможного убивца, резону не было. А в одиночку в здешних местах, без покровительства аранея, до ближайшего поселения он мог и не добраться. Поэтому поначалу он просто предпочитал говорить, что давно сирота и в Бочажках его не привечали. Позже, на деревенских посиделках, к этому добавлялось всё больше деталей, но пожар так и не упоминался. В первые годы страх разоблачения снедал его, поднимал в холодном поту по ночам. Но постепенно он успокоился — Бочажки и Веселки по-прежнему не имели с Топками никаких дел, а аранею было, судя по всему, наплевать. Он и не догадывался, что Дамхан до недавнего времени попросту не подозревал, что скорняк остался в Топках. В деревню оборотень заходил в редчайших случаях, а когда и заходил — пути их не пересекались. Паучье же чутье в человеческой ипостаси, в которой араней обыкновенно появлялся среди людей, было притуплено. Последний раз Нечай насторожился, когда из-за спятившей соседки, пытавшейся вернуть мёртвую дочь, принеся в жертву Найду, в Топки приглашали волхва из Весёлок, а тот в свою очередь привёл и аранея. Но волхв его то ли не узнал, то ли просто ничего не стал говорить, а с аранеем они разминулись, и вот тут-то скорняк окончательно успокоился. И вот теперь, этот паучий выродок… Впрочем, араней уже потерял к нему интерес. Оборотень обвёл тяжёлым взглядом толпу, отдельно задержавшись на старосте. Уж Бухвост никак не мог отбрехаться, что ничего не знал — он там был, да и сейчас фактически оболгал аранея, то ли подтвердив, то ли не возражая против версии скорняка. Согласно людским поверьям под отплатившим такой чёрной неблагодарностью за спасение жизни должна была расступиться земля и поглотить мерзавца, а вот поди ж ты, стоит себе и лихорадочно что-то соображает.

— Я всё сказал, — снова прошелестел Дамхан. — Кому верить — сами думайте, я с вашей упыриной деревней дел иметь больше не желаю.

На этот раз возражать ему никто не решился и араней, перекинувшись в паучью ипостась, отправился восвояси.

Глава VI. Первая ночь летнего солнцеворота

Найда рассматривала доставшийся ей венок — простенький, из барвинка и незабудок. Нежные голубенькие цветочки россыпью лежали на грубоватых кожистых листиках барвинка, чьи крупные фиолетовые бутоны звёздами расположились поверх. Посреди сине-лилового великолепия там и сям проглядывали тёмно-красные чашечки цветков духогона, намекавшие, что ей этот венок достался не просто так. По поверьям в ночь летнего солнцеворота нечисть пряталась, и тёмные силы не проявлялись, но видимо местные селяне решили не рисковать. Девушка не сомневалась, что духогон призван обуздать тёмные сущности, якобы связанные с ней с самого детства. По крайней мере так бы поступили в Топках, если б её вообще пустили на праздничные бдения. Впрочем, она к этому настолько привыкла, что её это ничуть не покоробило. Наоборот, тёмно-красные бутоны, то и дело вспыхивавшие алым в бликах костра, напоминали волшебную россыпь эльфийских чаш, явившуюся ей… ещё в прошлой жизни. Вдруг Найда замерла и завороженно уставилась на малюсенького паучка отчаянно цеплявшегося к стеблю одного из цветков. Видимо он был на сорванном для венка цветке или же зацепился за венок, когда тот ждал своего часа, а теперь упорно не желал расставаться с таким прекрасным местом для своих ловчих сетей. Наконец девушка осторожно подставила палец, аккуратно подхватила крошечное существо и перенесла его на стебелёк рядом с собой. Паучок ещё чуть-чуть поковчевряжился и, наконец, ушустрил куда-то по своим делам.

Дамхан наблюдал за всем этим из-за дерева на краю полянки. На солнцеворотные бдения он всегда находился поблизости от веселящейся молодёжи. Нечисть-то он к празднествам зачищал исправно, да и ночь считалась безопасной, но лишний глаз не помешает. Иногда араней принимал участие в гуляниях, иногда просто наблюдал, не показываясь. Отношение деревенских к нему было сложным. С одной стороны, девицам он нравился, да и им внимание Хозяина Расселины льстило. С другой стороны, он чувствовал, что перед ним слегка робеют, если не сказать побаиваются. Правда, боялись скорее не его — то, что он не причинит вреда знали все — а того, чем бы пришлось бы стать той, что согласится пойти за него замуж. Внимание самого могущественного существа в округе, конечно, волнительно, но самой стать таким… всё-таки чудищем всё равно боязно! Поэтому, когда он принимал участие в гуляньях, то зачастую чуял от девушек интерес смешанный с благоговейным трепетом: а ну как посватается? Как отказать? Впрочем, пока ни одна из них ему не приглянулась настолько, чтобы всё-таки попытать счастья. Дамхан чуть нахмурился. Через несколько годков ему исполнится сорок… к этому времени у аранеев, как правило, появлялся первенец. Однако перед этим после свадьбы должно было пройти время — новоиспечённая аранея должна была быть уверена в своих ипостасях, а он себе ещё даже невесту не присмотрел. После того, что случилось с его родителями, ему бы лучше было не затягивать, но разве ж сердцу прикажешь.

Малышка, которую приютила его сестра, его и забавляла и беспокоила. Найда жила у Малуши уже больше двух недель, но до сих пор сторонилась остальных. Если Вояна за такое время успела перезнакомиться со всей молодёжью в деревне, хотя изначально тоже смотрела букой, то для сиротки-подкидыша участие в обыкновенных деревенских посиделках да совместном рукоделии словно бы было невыносимой мукой. Вины новых соседей в этом не было. В Паучьих Бочажках её жалели и пытались растолковать, что ей рады, но, крепко наученная уму-разуму Нечаем и его женой, девушка по-прежнему никому не доверяла. И не удивительно. Дамхан чуть скрипнул зубами, вспомнив, что предстало их глазам, когда Везнич пришёл её осмотреть. На ней практически живого места не было: чернющие синяки, ссадины, шрамы, шишки… Синяки с той поры подпрошли, но Найда до сих пор через раз вздрагивала, когда к ней обращались или протягивали руки. В доме у сестрицы сиротка вроде бы немного освоилась, хотя по-прежнему ужасно робела, но когда Малуша попыталась уговорить её присоединиться к девчатам в их забавах, то испугалась так, словно её обратно в Топки посылают. Дамхан скользнул взглядом по тоненькой фигурке — ну ничего. В Бочажках ей опасаться нечего, авось растормошат её… и откормят. В следующее мгновение, повинуясь озорному порыву, он вышел из-за дерева и бесшумно подошёл к ней.

— А что это красна девица в такую ночь одна сидит? Аль не мил никто? — шутливо спросил он.

Найда ойкнула от неожиданности, но тут же успокоилась, увидев, что шелестящий голос действительно принадлежит ему.

— Напугал? — Дамхан опустился рядом с ней.

Девушка испытующе посмотрела на него, а потом отвела взгляд и молча пожала плечами, смущённо теребя венок. То, что араней чувствовал от неё и вовсе сбивало его с толку. С одной стороны, она отчаянно трусила, словно не знала, чего от него ожидать. А с другой… от неё исходило такое… умиротворение, словно теперь она чувствовала себя в абсолютной безопасности. Араней чуть дёрнул уголком рта: не больно-то приятно сознавать, что для неё он не только защита, но и главная опасность. Хотя… он вдруг вспомнил их первую встречу, в начале берзеня, когда он приходил спросить со старосты Топок за полагающуюся ему овцу. Тогда она его ещё не боялась, хоть людей, как выяснилось, опасалась всех. Интересно, почему? Нутром почувствовала, что он не человек и ей не враг? Разумеется, после того, как она увидела его паучью ипостась во всей красе, сложно было ожидать, что она совсем не будет бояться, особенно учитывая отношение Топок к нему в целом. И ведь вроде он к этому привык, но с некоторым удивлением осознал, что её страх его несколько коробит. Всё-таки он ей жизнь спас, да и вообще… Дамхан попытался представить себя на неё месте, но получалось не очень. И тут он вдруг почувствовал, что страх Найды перед ним постепенно уходит… может она действительно просто испугалась его неожиданного появления? А он себе уже напридумывал? В следующий миг араней раздосадованно дёрнул уголками губ: сам хорош, забитую сиротку забавы ради пугать.

От костра, через который как раз прыгали девицы и юноши, донёсся взрыв смеха и он отвлёкся от своих мыслей. Некоторое время он наблюдал за веселящейся молодёжью: кому-то из девчонок ощутимо подпалило подол и остальные подшучивали над её неловкостью, сама же девушка бойко отбрехивалась от насмешников. Дамхан повернул голову и посмотрел на Найду, та по-прежнему излишне тщательно разглядывала венок, даже не подняв голову посмотреть, что там происходит у других.

— А ты что к ним не идёшь? — тихо спросил он.

Девушка вздрогнула и будто бы чуть втянула голову в плечи, поразмыслила и пожала плечами:

— Им и без меня весело.

— А тебе?

Найда повернулась посмотреть на него, взгляд её был настороженным и недоверчивым.

— Мне и тут хорошо, — наконец ответила она и снова уставилась на венок.

— Неужели совсем не хочется присоединиться? — продолжал допытываться араней.

Девушка снова скользнула по нему взглядом, потом глянула на молодёжь, продолжавшую прыгать через костёр, и опять пожала плечами. Она и сама толком не понимала, что с ней творится. Когда она была помладше, то тянулась к сёстрам и вот к таким посиделкам да празднествам. Завидно было, что им там весело, а её либо вообще не пустят, либо будут чураться. Пришла, так и сиди себе молча в сторонке. На рукодельные вечера мачеха её выпроваживала — нечего без дела сидеть, но и там, сиди себе в сторонке, да рукодельничай потихоньку. А остальные в лучшем случае неприветливы, а в худшем и вовсе насмешничать начнут. А тут, в Бочажках… вроде её бы и приняли тепло, и на посиделки звали, и вот сейчас потащили на солнцеворотные бдения вопреки отговоркам, но ей всё равно казалось, что как только она даст слабину, как только действительно им поверит, так тут же раздастся резкий окрик: «куда рыло своё суёшь?» Услышать такое от тех, кто внешне благодушен, было бы вдвойне обидно, а потому лучше и не пытаться. А объяснять это оборотню? Так разве ж он поймёт? Разве ему до людей действительно дело есть? А ежели и есть, так сам-то он вниманием не обижен, даром что страшнючий паук!

Дамхан понял, что другого ответа не дождётся, и просто уселся поудобнее и снова посмотрел на веселящихся ребят. С прыжками через костёр было покончено, теперь Ганька-горбун как всегда бренчал на гуслях, а остальные — кто пел задорную песенку, а кто и вовсе пустился в пляс. Радостные лица, весёлые голоса, заливистый смех — смотрел бы и смотрел. В общей кутерьме араней приметил и Вояну, даже она веселилась от души, хотя могла набычиться не хуже Найды. Оборотень чуть улыбнулся и сам: он давно заметил, что его умиротворяло именно сидеть в сторонке и приглядывать за тем, как люди веселятся и дурачатся. Иногда, конечно, можно и повеселиться с ними вместе, но вот так, навроде сытого кота, наблюдающего за хозяевами с печки, ему было, пожалуй, наиболее уютно. Возможно потому, что так он в любой момент мог вмешаться, если всё-таки появится нечисть или кто другой, а за весельем боялся не заметить. Дамхан с лёгким удивлением отметил, что затянувшееся молчание между ним и Найдой совершенно не тяготит, и наоборот, девушка, сжавшаяся было от расспросов, снова отошла и тоже стала иногда посматривать в сторону веселящихся.

В траве послышалось шуршание и оборотень привычно скрестил ноги, чтобы ме́ньший мог устроиться поудобнее. Но к его удивлению тот прошустрил мимо и требовательно ткнулся к Найде. Не менее него удивлённая девушка, в последний раз имевшая дело с аранеевой свитой тогда, в расселине, послушно убрала венок с колен и позволила ему забраться. Ме́ньший деловито потоптался, покрутился, словно кошка устраивающаяся на ночлег, и наконец свернулся у неё на коленях клубком. Найда растерянно посмотрела на пушистое тельце, на подвёрнутые под него такие же мохнатые лапки. Вроде и симпатичное существо, но паук же! Страховидло… Она осторожно протянула руку и робко погладила, меньший в ответ ещё больше распушился и тихонько застрекотал. Девушка осмелела и погладила уже увереннее. На ощупь будто кошку гладишь, разве что шёрстка пожёстче, да тельце совсем не грело.

— Ишь-ты, как он к тебе льнёт, — позабавленно сказал Дамхан, с удивлением взирая на эту картину: его ме́ньшие к людям шли редко, обыкновенно лишь к Малуше да к волхву, да и то в первый раз долго человека изучали, а тут нате вам — раз, и сразу на колени. — Да ещё так уверенно, будто не первый день тебя знает!

Найда вдруг смутилась, и араней насторожился.

— Неужто знает? — спросил он странно изменившимся тоном.

Не то, чтобы он был против, но такое было ему в новинку и оттого беспокоило. Ме́ньшие были естественными спутниками аранея и в определённой степени являлись его продолжением. Он чуял их настроение, разумеется тоже до определённого предела, иначе его день был бы полон маленьких радостей от поимки крыс и лягушек. Однако если в ущелье появлялся кто-то посторонний, то ме́ньшие оповещали об этом не хуже трепетаний паутины. А вот за пределами Расселины всё было уже не так просто. Чем дальше они удалялись от ущелья и от него, тем хуже он их чувствовал. Какие-то сильные всплески эмоций — если, например, ме́ньшие замечали нечисть — он мог и почуять. Но что-то более ровное или радостное проходило стороной, если только они не считали нужным этим делиться. Так что про появление волкодлаков у Топок он знал, поскольку его служка на одного из них напоролся, но никак не отреагировал, поскольку договор Топки нарушили, а на помощь меньший не звал. А вот про то, что девица ему знакома, и, судя по всему, знакома хорошо, делиться не посчитал нужным. Последнее несколько тревожило. Если бы девица была из Бочажек или Весёлок, Дамхан бы не обратил бы на этого особого внимания, разве что присмотрелся бы к ней поближе: раз уж она чем-то зацепила ме́ньшего, может и ему приглянется. Но Найда была из Топок, хоть и приёмыш. Да и второе скорее настораживало — кто смог добраться до затерянной в глуши деревни зимним вечером, подкинуть ребёнка и остаться при этом незамеченным? Да ещё эта история с неудавшимся жертвоприношением Найды Хозяину Преисподней. Везнич по-прежнему утверждал, что порчи на ней нет, и Дамхан ему верил — он и сам не чувствовал от неё никакой потусторонней опасности, но всё же… Если бы речь шла об обычном колдовстве и банальной нечисти, то на этом можно было успокоиться, но Хозяин Преисподних хоть и ненадолго, не в полную силу, но получил доступ к миру смертных и предназначенной ему жертве. И его влияние до поры до времени могло оставаться незаметным для всех. В то, что нападения волкодлаков связаны с ней, Дамхан не верил, но возможность проявления влияния Хозяина Преисподней его тем не менее тревожила. Всей природы своей связи с ме́ньшими он не понимал — она просто была, как рука или нога у людей, однако знал, что при определённом желании и усилиях, эта связь могла быть использована ему во вред. Случалось подобное редко, но у аранеев, да и оборотней вообще, были свои поверья про злых колдунов древности. Что если ме́ньший не сам решил не рассказывать о ней, а она ему каким-то образом запретила? Возможно, даже не осознавая этого?

— Не знаю, — тем временем ответила Найда, продолжая поглаживать раздобревшего меньшего. — Я их… — она чуть помялась и извиняющимся тоном продолжила, — не различаю.

— Так их ещё и несколько было? — Дамхан чуть приподнял брови: час от часу не легче, его ме́ньшие положили глаз на девицу из Топок, а он ни сном ни духом.

Девушка опять чуть напряглась, словно почуяв в его вопросах какой-то подвох, но потом рассказала о первой встрече с одним из меньших, когда тот выбрал для охоты именно подпол скорняка. И как она ему вернула оброненную из-за её визга крысу. На этом моменте меньший у неё на коленях как-то особенно мелодично застрекотал, девушке это ни о чём не говорило, а вот Дамхан понял, что это был действительно именно он.

— А другие встречи? — спросил араней и почувствовал, что девушку вдруг охватил такой ужас, что она судорожно вцепилась в траву рядом с собой. — Эй, — позвал он и легонько прикоснулся к её рукаву, — ты что?

Найда какое-то время не отвечала, пытаясь успокоиться. Другая встреча была только одна, если не считать преследовавшие её с тех пор кошмары, но говорить о ней совершенно не хотелось. Тем более ночью… в лесу. Она с трудом разжала пальцы, выпустив начавшую рваться траву и зябко обхватила себя за плечи. Дамхан почувствовал, что ужас накатил на неё с новой силой, и, повинуясь какому-то наитию, подсел поближе и привлек к себе. Приобнял за плечи, неловко погладил по голове. Последний раз ему приходилось успокаивать Малушу… тогда. И от неё тоже веяло чем-то таким. Страшным.

— Не бойся, — как можно более успокаивающе прошелестел он, и не придумав ничего лучше, продолжил: — Здесь тебе ничего не угрожает.

Прозвучало на его вкус несколько самонадеянно, в конце концов он не знал, что именно её так напугало — тот же Хозяин Преисподней был ему не по зубам. Однако девушка вроде бы начала успокаиваться.

Найда с некоторым удивлением прислушивалась к своим ощущениям. Араней обнимал её бережно, словно ломкий полевой цветок, но в то же время от его прикосновения веяло уверенностью и покоем. Однако было и кое-что ещё. Внешне, за исключением дополнительных шести пар глаз, он выглядел человеком, вблизи чувствовалось, как в его груди размеренно бьётся сердце. Однако его объятья, так же как и его меньший, совершенно не грели, будто не было в нём жизненной теплоты. Чудно, даже боязно, но всё-таки ощущение безопасности пересилило — с Хозяином Расселины действительно даже в тёмном ночном лесу не страшно. Найда подняла голову, взглянула ему в лицо, невольно залюбовалась переливчатыми отблесками огня в паучьих глазках, и через мгновение смущённо отстранилась, внезапно оробев. Ещё чуть посомневавшись, она всё-таки рассказала про встречу с волкодлаком. Начиная с полянки с эльфийскими чашами и вплоть до того, как на всё это отреагировали в деревне. Поначалу она всё смущалась и запиналась, ей казалось, что и араней ей не поверит, скажет, что и про поздние бабушкины ушки соврала, и про то, что ме́ньший её защищал. Но тот слушал внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы, и постепенно она рассказала обо всём, кроме своих кошмаров. Впрочем, у Дамхана не было причин ей не верить. В отличие от топовчан он знал, что лея, проходившая сквозь Расселину, шла дальше мимо деревни и то приближалась к поверхности, то ныряла в недра земли. В местах таких выходов действительно могли происходить всякие чудны́е, но нейтральные, явления, вроде эльфийских чаш, растущих в любое время года. Что же до ме́ньших, то они и раньше могли заслонять собой деревенских. Как правило, это случалось, когда чей-нибудь малый ребёнок ушустрит за ворота, а там его уже поджидает мелкая нечисть или хищник. Иногда такое проходило без его вмешательства — его род существовал в этих местах не одно столетие и часть зверья и относительно разумной нечисти усвоила, что связываться с его служками себе дороже. Но иногда он и сам срывался по отчаянному зову. Необычным было то, что его ме́ньший защищал Найду весь день, а на помощь так и не позвал. Не захотел или не смог? Его вдруг пронзило осознание: ме́ньшие точно так же чуяли его, как и он их. А потому они знали, что защищать Топки он больше не собирался. Не поэтому ли ме́ньший ни на помощь не звал, ни позже ощущениями не поделился? Он бросился на защиту чем-то приглянувшейся ему девицы из опальной деревни, и чувствовал, что Хозяин этого может не одобрить. Дамхан чуть поморщился — вот ведь глупое создание! Можно подумать, что он оставил бы девчонку на растерзание. Хорошо ещё, что волкодлак решил не связываться, а то ме́ньший и сам бы погиб, и Найду бы не спас. То, что он защищал девушку и от своих тоже было не удивительно. В Топках «свои» вообще было каким-то очень странным понятием: староста лгал сельчанам, доверившим ему договоры с аранеем и прочими инородцами, одни обкрадывали других, Вояну свои же родители пытались убить, даже не попытавшись отвести к волхву. Впрочем, пожалуй, оно было и к лучшему, что она сбежала сама. Нынешнюю её родня бы точно не приняла.

— Что же ты раньше не рассказала? — спросил Найду поражённый её рассказом Дамхан. — Когда я тебя только к Малуше привёл? Когда Везнич тебя лечил и расспрашивал?

Девушка снова смутилась и пожала плечами, ответа на этот вопрос у неё не было. Это сейчас, после его расспросов, она и сама недоумевала — почему действительно было сразу всё не рассказать? Тем более самому аранею? Но тогда ей это даже в голову не пришло, было и было, прошло же. Ей всё равно никто никогда не верил, да и не интересовался, что там у неё. Поэтому и рассказывала только то, о чём спрашивали, от себя ничего не добавляя. Дамхан хотел было сказать что-то ещё, но тут к ним подбежала Любава — девушка из веселковских.

— Найдка, айда с нами венки по воде пускать! — выпалила она и только тогда заметила сидевшего рядом с ней аранея, ойкнула и тут же отвесила ему земной поклон. — Привет тебе, добрый молодец, защитник наш, не изволишь ли и ты с нами веселье разделить?

Найда растерянно уставилась на девушку — несмотря на нарочитое велеречие, тон её был шутливый, а выражение лица смешливое. Дамхан же наоборот усмехнулся и покачал головой.

— Нет уж, увольте. Это ваши девчачьи забавы, в плывущих венках суженых разглядывать. Да и венка у меня нет.

— Ну отчего же, и юношам не грех погадать на суженую! — возразила Любава, — а венок дело наживное…

— Я суженую и без гадания узнаю, — всё с той же усмешкой ответил оборотень.

— Ну как знаешь, добрый молодец, — ответила девушка, скользнув взглядом по Найде и лукаво посмотрев на Дамхана.

— А ты иди, — обратился араней уже к Найде и по-свойски цапнул с её колен ме́ньшего, тот протестующе трепыхнулся, но от Хозяина сбегать не стал. — Иди-иди, он легонько подтолкнул девушку, видя что та сомневается и вот-вот откажется, — надо ж и тебя замуж выдать!

Найда вспыхнула, поднялась, не осмелясь возражать ему, подхватила свой венок и поплелась вслед за Любавой. Когда они подошли к берегу озерца, остальные девушки уже вовсю веселились, пуская свои венки вплавь и обсуждая, какой и как поплыл и что это означает. Любава обернулась к спутнице и легонько подтолкнула её вперёд.

— Ты главное толкни посильнее, чтобы венок как можно дальше уплыл, — напутствовала она девушку.

— Зачем? — подивилась та.

— Увидишь, — загадочно улыбнулась Любава и наклонилась поближе. — И глаз с него не спускай! Авось суженого своего в нём увидишь… — девушка снова выпрямилась и лукаво добавила, — тонкостанного, среброволосого…

Найда недоумённо вскинула на неё взгляд, а в следующий момент густо покраснела, поняв о ком она. Любава подмигнула и словно желая ободрить, сняла с головы собственный венок и сильной рукой запустила в полёт над самой гладью воды. Тот пролетел пару аршинов и плюхнулся в воду, рядом с парочкой других, и они все, лениво покачиваясь, продолжили свой путь к середине озера. Найда вздохнула и посмотрела на свой венок. Он ей нравился и, по правде говоря, расставаться с ним совершенно не хотелось. К тому же — гадай, не гадай — кому здесь нужен приёмыш из Топок? Относились к ней конечно куда лучше, но одно дело вместе рукоделием заниматься, а другое — в семью пускать. Вряд ли кто, кроме Малуши, на такое готов. Девушка спустилась чуть поближе к воде и тоже бросила венок. Улетел он совсем недалеко, но тоже, словно подхваченный каким-то течением, медленно отправился вслед за остальными венками.

— Смотри-смотри, — Любава приобняла девушку за плечи. — Посреди венка можно увидеть своего суженого! Но только на миг… главное не пропустить!

Найда послушно уставилась на тёмный круг воды обрамляемый венком, по-прежнему считая это бесполезным занятием. Аранею-то она тем более зачем? Спас да утешил, да и хватит с тебя, девка. Однако после намёков Любавы лёгкая рябь и блики воды начали предательски складываться в худощавое лицо, обрамлённое растрёпанными серебристо-лунными волосами и украшенное восемью глазами. Найда моргнула и наваждение исчезло — привидится же такое! В то, что ей действительно показался «суженый», она ни на миг не поверила, но сердце, тем не менее, на пару мгновений забилось быстрее. Да и мысли невольно вернулись к Дамхану: действительно, чем не жених? В еде неприхотлив, охотится в основном сам, да раз в месяц с деревень дань собирает. Днём и ночью пропадает в Расселине, но если нужно и по дому что сделать сможет. Оно так даже и лучше, авось пореже «учить» будет. В том, что «учить» будет, Найда даже не сомневалась. В семье скорняка большинство «уроков» доставалось ей, но иногда Нечай поколачивал и жену, да и сестрицам перепадало. Особенно когда он на мужицких посиделках выпивал лишнего и вспоминал, что жена так и не родила ему сына. Собой араней недурён, хоть по деревенским меркам и излишне худощав. Но сил у него, оборотня, немерено. Картинка вырисовывалась прямо лубочная: тихая покорная жена и муж былинный герой, даром что оборотень, вот только почему-то ни в Бочажках, ни в Весёлках, девицы замуж за него не стремились и будто чего-то побаивались. А спрашивать чего именно, она не решалась.

Венки тем временем стали двигаться быстрее, словно их что-то тянуло за собой, а достигнув середины озера и вовсе закружились в хороводе. Найда отвлеклась от своих мыслей и удивлённо ойкнула, Любава рассмеялась.

— Мавки шалят! Не бойся, — снова рассмеялась она, когда девушка испуганно отошла подальше от кромки воды, — в здешних местах они смирные, хвала Хозяину Расселины, и в эту ночь в любом случае из воды не покажутся. Мы всегда так гадаем — чьи венки мавкам приглянутся и они их под воду утянут, к тем вскорости свататься будут!

— И что… сбывается? — Найда боязливо повела плечами.

В Топках считалось, что утонувший венок — к несчастью. Она помнила, как одна из соседских девах ревела навзрыд, когда с ней такое произошло, а её родители потом просили у кузнеца выковать какой-то особый оберег и собирали для него всякую всячину. А тут ещё и мавки! Про них и вовсе считалось, что их единственный интерес к людям — защекотать, да под воду утащить.

— Сбывается, — весело ответила Любава, — но не всегда… Парни обыкновенно вооон за теми берёзками прячутся, чтобы не пропустить, к чьей зазнобе свататься след! — Найда вгляделась в тёмный лесок, куда показала подружка, но никого не увидела. — Ой, смотри! — воскликнула Любава и Найда обернулась обратно.

Первый венок ушёл под воду и одна из девушек радостно завизжала. Через некоторое время под воду ушло сразу два венка и снова раздались радостные возгласы. Озеро надолго затихло, а потом под воду ушёл венок Найды. Любава удивлённо ахнула и хотела было шутливо поздравить её, но не успела, венок к силой вылетел из воды обратно, словно кто-то им обжёгся, и, расплетясь в полёте, отдельными стебельками осыпался обратно. Любава ойкнула и прижала руки к щекам. Вода в середине озера забурлила, словно в горшочке, потом закрутилась вихрем и разметала оставшиеся венки. Найда чуть вздрогнула, когда рядом с ней словно ниоткуда возник Дамхан.

— Что вы там натворили? — спросил он, напряжённо всматриваясь в середину озера, где из воды высунулась мавка и зашипела, грозясь девушкам на берегу кулаком.

Найда при виде неё отступила назад и чутка влево, за спину аранею — так надёжней. Дамхан прошелестел что-то непонятное, видимо обращаясь к мавке, та снова зашипела не хуже рассерженной кошки, но погрузилась обратно в воду. Оборотень повернулся к Любаве и укоризненно спросил:

— Духогон…?

Та покаянно опустила голову, остальные девушки, оправившись от первоначального испуга, тоже подошли поближе.

— Мы запамятовали… — сказала Забава, девушка из бочажковских. — Бабки сказывали, что за ней, — она показала на Найду, та сжалась и совсем спряталась за спину аранею, — лихо увязаться может. Вот мы и решили добавить духогона в венок, ночь ведь, вдруг действительно кому неймётся! Надо её защитить, если что… авось с духогоном к ней не полезут!

Найда робко выглянула из-за Дамхана и недоверчиво посмотрела на толпу девушек. Они все, пожалуй, кроме Вояны, выглядели смущёнными и винящими… себя, а не её. Так духогон добавили, чтобы защитить её, а не от неё?

— А потом мы заигрались и увлеклись, — продолжила за подругу Любава, — да и забыли, что против мавок он… тоже…

Дамхан вздохнул и покачал головой, борясь со смехом. Ну начудили девки! А он теперь разгребай, с мавками-то он договаривался. Ну ничего, чай, не кикиморы.

— Значит так, — сказал он стараясь звучать построже, — угощенья ещё есть?

Девушки наперебой зачастили, перечисляя что ещё осталось.

— Тащите всё сюда, а вы веток настругайте одинаковых, — последнее он сказал парням, прибежавшим узнать что случилось.

Молодёжь засуетилась на полянке, а через полчаса к середине озера плыл небольшой плот из веток скрепленных друг с другом паутиной. На середине озера он немного покрутился, а затем резко ушёл вниз. Через какое-то время что-то булькнуло, словно большая рыба, и Дамхан слегка усмехнулся.

— Завтра принесёте ещё, — сказал он, поворачиваясь обратно к девицам. — И ещё лент, да гребней на подарки! Поняли?

Девицы радостно закивали головами, с мавками ссориться никто не хотел. По уговору с аранеем они не трогали местных, а те взамен регулярно приносили мёртвым девам подарки в виде гребешков, лент и прочих девчачьих мелочей. Да на празднество солнцеворота живые и мёртвые к вящему удовольствию веселились вроде как вместе. К тому же, сказывали, что лет сто назад, мавки даже спасли девиц, купавшихся в озере, от разбойников, пытавшихся их снасильничать. Девиц мавки вытолкали на берег с другой стороны озера, а вот с разбойниками повеселились от души. Так те и сгинули.

Глава VII. Хозяйка Расселины

После солнцеворота размеренная деревенская жизнь вновь потекла своим чередом. Обе девицы, пришлые из Топок, так и остались каждая в своей деревне, чему по меньшей мере Найда была рада. Встреча с Вояной в праздничную ночь её напугала, ведь она помнила, что ту покусали волкодлаки. К счастью, друг с дружкой разговаривать им не пришлось, благо девицы из Паучьих Бочажек и Весёлок и не пытались их свести под предлогом того, что они обе родом из одной деревни, да и араней впоследствии, не углубляясь в детали, заверил её, что бояться нечего.

Вояна — в Весёлках — несмотря на непрекращающиеся потайные метания по-поводу своей новой сущности, вскорости освоилась с деревенской молодёжью. По характеру весёлая и общительная, с обращением в волкодлака она несколько посерьёзнела и набычилась, но прочих всё-таки не чуралась. К тому же Любава — главная заводила всяких молодёжных проказ в Весёлках — взяла её под своё крыло. Деда Везнича, приютившего её, опять же в обеих деревнях, не в пример Топкам, весьма уважали, так что и его приёмыша приняли безоговорочно. В остальном же жизнь её особо не изменилась — знай себе хлопочи по хозяйству, для себя да одного деда куда как меньше дел! Рукодельничай с девицами, шёлк пряди да тки, как и дома, разве что никто тебе не указ, как да что покрасить, да какие узоры выткать — лепота! Везнич её ещё и некоторым премудростям лечебным учил — какие травы когда лучше собирать да как правильно их заготавливать, простеньким заговорам да как руны вышивать. Для своих одежд ему по-хорошему надобно это было делать самому, но старик уже был подслеповат, а у названной внучки получалось лепо и споро, так что он с радостью отдал ей это на откуп. И вот вроде бы жить ей да радоваться, да только по ночам её иногда такая тоска накрывала, что волком выть хотелось. То дом родной вспомнится, как хорошо было раньше, и как в одночасье всё обрушилось. Как мать рыдала в тот день, и как отец в погреб за ней с верёвкой спустился, удавить или ещё что похуже. Её то захлёстывало отчаяние, хотелось и самой рыдать без удержу, спросить родичей — за что они с ней так? Отчего не попытались спасти? То обуревала бушующая животная ярость — наказать, растерзать, поглумиться! Раз они от неё отказались, то и ей их прощать не с руки. Ярость сменялась ужасом, что это в ней говорит та, вторая, ипостась, и что однажды она, возможно, не сможет сдержать её порывов. Волхв мягко уговаривал её хотя бы раз перекинуться, но она пока что решительно отказывалась, каждый раз вспоминая про те кровожадные мысли и опасаясь, что в волчьей ипостаси не сможет — или не захочет — им противостоять.

Пару недель спустя после летнего солнцеворота она начала замечать, что за ней вроде как приударил паренёк из местных, Ганька. То будто бы случайно мимо шёл, хотя с чего ему летом по деревне так часто без дела шастать? То придёт деду с чем помочь, что починить или выстругать. И вот вроде бы всё складно, Везничу действительно нередко помощь требовалась, но при этом шельмец на неё так и пялится, не ровен час, все глаза проглядит, да всё норовит что ей сказать хорошего, какая она хозяйка сноровистая, будто его спрашивал кто! И вот вроде бы парень-то хороший, работящий, заводной. На гулянках завсегда прибаутку весёлую расскажет, да на гуслях бренчит. Да только с одним изъяном — в младенчестве его мать неудачно уронила, и с тех пор у парня вырос горб, не слишком большой, но заметный. Вояна подозревала, что он только потому к ней и пригляделся, что она теперь вроде как сиротка да красоту свою девичью подрастеряла. Небось к местным девчонкам попригожее свататься-то не решался! В Топках она первой красавицей на деревне не была, но парни — здоровые да ладные — на неё вполне себе заглядывались, а оттого внимание «убогого», наложившись на все её страхи и сомнения, показалось ей особенно обидным. Вначале она по-привычке принялась было над ним зло насмешничать в ответ, но получила неожиданно резкую отповедь не только от деда, но и от остальной молодёжи. Ей это было непонятно — в Топках таких хилых, вроде той же Найды, не жаловали и не жалели, но с другой стороны она и сама теперь… не пойми что, да и не в Топках живёт, так что язык свой острый прикусила. Впрочем, к Ганьке милее не стала, подарков от него не брала, и как могла сторонилась. Парень же, как назло, оказался упрямым и настырным и отступать не спешил, лишь раздражая всё больше.

Найда же — в Паучьих Бочажках — напротив, так и оставалась нелюдимой. Малуше удалось чуть-чуть растопить лёд, не знавшая настоящей материнской ласки, девушка льнула к ней, но остальных селян продолжала сторониться, а по возможности и вовсе избегать. Ей вполне хватало общества сестрицы аранея, она с удовольствием помогала той по хозяйству, порой сама себе дивясь. Вот вроде все те же самые дела, что и в доме у скорняка, а всё как-то по-другому. У Малуши всегда для неё находилось ласковое слово да похвала. Даже козлятник вычистить — и то стало в радость, ведь вместо криков в избе ждала крынка молока и благодушная хозяйка. Сам араней, после того как его «жертва» освоилась в Бочажках, появлялся в деревне не чаще, чем раз-два в неделю, но всегда заходил к сестре, проведать и помочь с чем, если требовалось. Найда поначалу до одури робела перед ним, но постепенно привыкла. В Бочажки Дамхан обыкновенно заходил в человечьем обличье, разве что паучьи глазки не прятал. В остальном же сидит себе за столом самый обычный человек, а что глаз восемь, так и ладно — чай не клыки в пядь длиной, как у волкодлака какого! Общение между ними не заладилось, девушка по привычке отмалчивалась, а оборотень не настаивал, хотя иногда ей казалось, что он за ней исподтишка наблюдает. Жизнь у Малуши ей по-прежнему казалась каким-то странным мороком, полуденным сном в жару, когда не отличить явь от наваждения. Она постоянно исподволь ждала, что это всё внезапно исчезнет и всё вернётся на круги своя — к мачехиной ругани и побоям. А потому пока что просто наслаждалась душевным теплом, которым её щедро одаривала аранеева родственница. Пожалуй, только после празднества в ночь летнего солнцеворота, девушка постепенно начала свыкаться с мыслью, что это, вероятно, надолго. А вот кое-кто другой, судя по всему, в этом ничуть не сомневался. Прямо с самого раннего утра после солнцеворотной ночи, на пороге дома Малуши появилась одна из кошек Нечаевского семейства, а пару дней спустя — и вторая. Обе животинки, приходившие к Найде по ночам, с тех пор как мачеха перестала пускать её в дом, сходу повели себя так, как будто жили тут всю жизнь, а не невесть как нашли потерявшуюся хозяюшку за расселиной, кишащей огромными пауками. Не теряя времени даром, они занялись охотой на мышей да крыс, так что только и осталось, что поставить им в углу блюдечко с молоком. Найда и дивилась тому, что они её нашли, и радовалась их появлению. А однажды она и вовсе застала их греющимися на солнышке… втроём. Между кошками затесался ме́ньший аранея — вероятно тот самый, что охотился тогда в подвале у скорняка да защищал её от волкодлака. Все трое расслабленно дремали, будто всю жизнь так делали, одна из кошек сонно перебирала лапками по спинке ме́ньшего.

К серпеню[8] Найда постепенно освоилась и осмелела, поверила, наконец, что её не погонят обратно в Топки, да и тут никто в обиду не даст. Рукодельничьи посиделки с деревенскими девицами, на которые её упорно отправляла названная мать, надеясь растормошить, перестали быть совсем уж в тягость, хоть она до сих пор и старалась сесть в самый дальний угол и отмалчивалась. Прочие девушки пытались было её расшевелить беззлобными подшучиваниями или расспросами о жизни в Топках, но тогда она лишь совсем замыкалась в себе и со временем её просто оставляли в покое или если болтали с ней, то о пустяках. Впрочем, к одной теме девицы нет-нет, да и возвращались — все как один дивились тому, что араней зачастил в деревню. Мол, раньше хорошо, если раз в месяц заглянет, а тут каждую неделю показывается, а то и по нескольку раз — к чему бы это? Найда по-прежнему была втайне уверена, что только ради того, чтобы присматривать за ней, «бисовым отродьем», дабы чего не натворила, как в Топках. Он ведь защищал деревни от нечисти? А тут её притащил, тёмными силами замеченную, да ещё куда! К собственной родне. Разумеется, тут глаз да глаз нужен! Однако девушки скорее склонялись к мысли, что Дамхан, наконец, решил присмотреть себе невесту. Вроде как старшие сказывали, что ему как раз пора было обзавестись женой. Разговоры плавно перетекали в рассуждения о том, кто мог ему приглянуться и как к этому относиться. Девчонок охватывало странное возбуждение — с одной стороны, каждой было бы лестно его внимание и стать Хозяйкой Расселины, с другой было боязно, ведь говорят, что для этого самой надо стать оборотнем, страховидлом паучьим. С третьей — отказываться, если посватается, вроде как и не след, сочтёт ещё неблагодарными! Хозяйкой Расселины — что с оборотневской сущностью, что без — Найда становиться не хотела. Её вполне устраивала спокойная жизнь с Малушей, та хоть и тосковала иногда по давно сгинувшему жениху, но в остальном вдовьей долей не тяготилась. И девушке начало казаться, что и для неё это вполне было бы хорошей судьбой. Надобность срочно спасаться из семьи Нечая пропала, а с ней и необходимость идти за кого замуж. Она, разумеется, не сестрица аранея, так что ей ни сам араней, ни односельчане, просто так помогать, пожалуй, не станут, но пока что она по хозяйству много чего и сама могла делать, никого не прося, спасибо отчиму за «науку», а на многие ле́та загадывать не хотелось.

А вот о словах про «неблагодарность» Найда крепко призадумалась. Уж её-то Дамхан вполне мог считать неблагодарной — она ведь ему даже простого спасибо так и не сказала! В ту ночь ей попросту было страшно и непонятно, когда попозже волхв её осматривал и лечил — стыдно и тоже непонятно, а потом как-то и к слову не пришлось. Разве что вставать посреди трапезы да бить земной поклон, мол, «спасибо, батюшка, что спас от гибели неминуемой и не съел!», но опять-таки, чудно́ было бы так делать, да и араней бы такому вряд ли обрадовался. Решил бы ещё, что она совсем рехнулась, головой стукнутая, да на солнцепёке целый день пролежавшая. Разумеется, она Малуше с хозяйством помогала и его привечала, когда он к своей сестрице захаживал, да разве ж это благодарность? Малуша приютила её, не задумываясь, относилась, как к дочери, так что и всё это было всего лишь частью дочерних обязанностей. А самому аранею она даже слова доброго за всё время так и не молвила! Стыдоба! Однако ж как теперь исправить эту оплошность? Заговаривать с ним без особой причины по-прежнему было боязно, а к Малуше он помогать приходит. Самому же ему, кроме овец, отдаваемых деревнями, ничего не требуется, как же такого отблагодарить, чтобы и неловко не было никому и к месту пришлось? Потом её вдруг осенило — ведь Дамхан приходит лишь изредка, и когда приходит не всегда на ночь остаётся. А значит у него в Расселине должен быть дом? Ведь не может же он никогда не спать? А если он пока живёт один, бобылём, значит и женская рука там не помешает? Если, конечно, там действительно дом, а не логово лишь на паука рассчитанное… От этой мысли Найде снова стало не по себе, но ещё чуть поразмыслив, она твёрдо решилась всё-таки спросить.

Дамхан от просьбы показать ей Расселину и его жилище опешил — то и слова от неё за весь день не услышишь, а то вдруг такое — но отказывать не стал. Дурных намерений от неё не чувствовалось, а сестрица до сих пор жаловалась, что сиротка из Топок по-прежнему сторонилась чужих, так может она наконец пообвыкла и осторожно расширяет свои границы? Странно, конечно, что начиная с него и его меньших, но с другой стороны именно он её спас, может оттого ей с ним спокойнее? Чтобы лишний раз её не пугать, он не стал перекидываться в половинчатую ипостась, а повёл её потайной тропкой, начинавшейся неподалёку от Бочажек. Тропка была извилиста и крута, но по ней было под силу спуститься даже человеку. Впрочем, пару раз ему пришлось её ловить, чтобы не укатилась кубарем вниз по склону. Найда каждый раз ужасно смущалась, но на предложение вернуться обратно упрямо мотала головой. Во время спуска она старалась по сторонам не смотреть — уж больно высоко и боязно, ажно дух захватывает! А на дне расселины впервые как следует осмотрелась, да так и замерла, поражённая увиденным. В последний раз она была здесь в тот страшный день, когда её принесли на съедение «чудищу поганому», и оттого всё это убранство выглядело страшным и таящим опасность. Теперь же… она в полной мере могла оценить его красоту. Девушка в восхищении смотрела, как переливается паутинное убранство Расселины в солнечных лучах и недоумевала, как вся эта красота ей вообще могла показаться пугающей, а мелодичное позвякивание в порывах ветра — жутким? Дамхан исподтишка наблюдал за осматривающейся Найдой — девушка будто бы позабыла обо всём на свете, на её лице отражались любопытство и восторг, и ни капельки страха, даже когда то и дело пробегали стайки его ме́ньших. Странная всё-таки девица — людей так и шугается, а оборотня с его свитой — нет.

— Чудно́! — вдруг воскликнула Найда, будто в продолжение каких-то своих мыслей.

— Что именно? — позабавленно спросил Дамхан.

Девушка вздрогнула, осознав, что сказала это вслух и засмущалась. Да и спрашивать о подумавшемся ей было чуть боязно, а ну как обидит? Найда ещё чуток посомневалась под вопросительным взглядом аранея, но потом решилась — в конце концов «чудище поганое» обыкновенно реагировало куда спокойнее большинства знакомых ей людей.

— Говорят ведь, что пауки друг с другом не уживаются, — робко сказала она, — а тут вона их сколько! И все друг с дружкой дружат… — она снова окинула взглядом расселину и повернулась обратно к нему, — говорят же про тех, кто постоянно ссорится — «как пауки в туеске»… ну… в Топках говорили…

Дамхан едва уловимо прищурился при упоминании Топок, но в остальном вроде недовольства её вопросом не высказал, однако она всё равно окончательно смутилась под его внимательным и чуть насмешливым взглядом. Вот ведь действительно, додумалась, что спросить! И это после того, как сама в гости напросилась. Араней ещё чуть помедлил, изучающе глядя на неё, а затем тоже окинул взглядом свои владения.

— Так то пауки, — шелест его голоса был по обыкновению ровным и никаких волнений не выражающим, — а то свита аранея, — продолжил он переводя взгляд обратно на девушку.

Больше он ничего пояснять не стал, вместо этого направившись куда-то вглубь Расселины, а расспрашивать его дальше Найда не решилась, только и отметив для себя, что пауки паукам рознь. Где-то через полверсты, расселина раздвоилась и Дамхан свернул направо, в отросток ближе к Бочажкам, ещё через полверсты ущелье окончилось тупиком, в котором на сажень вверх виднелся вход в пещеру. Араней по-прежнему молча протянул девушке руку и помог ей взобраться по крутым, едва угадывающимся ступенькам. Хотя, может ей и привиделось, пауку ступени без надобности, да и в человечьем обличье Дамхан шёл по почти отвесным стенам с нечеловеческой ловкостью. Зайдя в пещеру Найда снова позабыла обо всём на свете, снедаемая любопытством. Сразу за входом — достаточных размеров, чтобы араней мог протиснуться в паучьем обличье — пещера расширялась в практически круглый каменный зал с несколькими нишами. Там, пожалуй, могло разместиться с пяток аранеев рядком. До свода в пещеру было на вид саженей шесть, и сверху пробивался дневной свет. Приглядевшись, девушка поняла, что в потолке были прорублены оконца и закрыты слюдой. Вид у пещеры был неуютный, здесь явно бывал только зверь. Неужели Дамхан действительно обитает в расселине только в паучьей ипостаси? В следующее мгновение она заметила, что одна из ниш была наполовину занавешена шёлковым пологом. Она оглянулась на аранея, безмолвно испрашивая разрешения посмотреть поближе, и тот слегка кивнул. Он наблюдал за девушкой со странным чувством и сам не зная, что думать: до сих пор в его «избе» бывала только Малуша, и то уже давно, когда была помоложе. Везнич к нему не хаживал, по крутым тропкам пожилому волхву было спускаться тяжело, а идти кругом, через всю расселину — может и не получиться. Паутинное кружево непрестанно менялось, иногда полностью перекрывая проходы. Шумных молодёжных посиделок он к себе тоже не звал — некуда, да и незачем. Да и не интересовался никто его житьём-бытьём. До сих пор. И ей-то это зачем? Живёт и живёт себе у сестрицы, обеим в радость, и хвала богам.

Найда тем временем подошла к переливчатому пологу, заглянула в нишу, да так и замерла в удивлении. Эта ниша была больше остальных, и в ней была вырублена и обустроена целая комнатка. В одном углу стоял большой резной ларь, за ним задвинута прялка, а перед ним — небольшой стол с резными ножками и такая же лавка. Напротив всего этого была обустроена простенькая постель — за неимением печки или полатей, прямо на больших грубо отёсанных камнях, но зато с навесом над ней, из всё того же переливчатого паучьего шёлка. Для пещеры оборотня-одиночки смотрелось странно, уместнее было бы такое увидеть в богатых купеческих домах в городе, но с другой стороны… девушка глянула наверх на свод пещеры, в некоторый местах пробитый корнями деревьев — пожалуй, здесь он был больше необходимостью, чем роскошью, да и шелкопряды у аранея всегда под рукой. Найда осторожно провела рукой по резным столбикам, поддерживавшим навес. Интересно, кто их вырезал? Паучки, будто бы бегущие по ним, смотрелись как живые, и столбики не выглядели старыми, но Дамхан ею ни разу за столярничеством замечен не был. Постель выглядела крупноватой для одного, но в остальном и основная берлога, и жилая «людская» ниша выглядели типичным жилищем бобыля — пылища да голые стены, когда-то обмазанные глиной, которая уже успела растрескаться и лишь добавляла грязи на полу.

Найда ещё чуть поразмыслила, оглядывая всё это непотребство, а затем решительно погнала аранея наломать веток. Дамхан изумился и попытался протестовать, недоумевая зачем ей всё это нужно, но обыкновенно робкая сиротка осталась непреклонна: его берлогу непременно нужно было вычистить! Аранея вполне устраивало его логово и в нынешнем состоянии, но… он посмотрел на то, как девушка энергично принялась перетряхивать постель и тюфяк, и решил не препятствовать. Получать заботу от кого-то иного кроме Малуши было странно, но вполне себе приятственно. К тому времени как он вернулся со свеженаломанными берёзовыми прутьями, Найда успела полностью перетряхнуть постель, добавив к прочему мусору на полу ещё и редких пучков соломы, собрала с неё простыни, которые действительно давно уже стоило бы постирать, и открыла ларь, видимо в поисках свежего белья. Оно там действительно было, но сверху она нашла кое-что другое: пряслице, изготовленное его отцом для матери с надписью на праязыке сирхаалана, завёрнутое в платочек, вышитый ею для него. Простенький, беленький, со схематическими таракашами по краю, изображающими меньших. Девушка завороженно разглядывала обе вещички, убранные им с глаз долой поглубже в ларь — слишком болезненны были навеваемые ими воспоминания — услышала его шаги, подняла глаза и вздрогнула, будто бы обжегшись его взглядом. Страшно смутилась, суетливо завернула пряслице обратно в платочек и бережно уложила в ларь. Дамхан сгрузил охапку берёзовых веток на стол и снова вышел из пещеры, так ничего и не сказав. Найда постояла ещё какое-то время, глядя ему вслед и сомневаясь не стоит ли побежать за ним и повиниться, что нечаянно запустила руки куда не след, но вспомнила его взгляд, зябко повела плечами, и передумала. Вот ведь дурища! Благодарность решила показать, а вместо этого вытащила на свет что-то сокровенное! Кто тебя просил? Девушка вздохнула и принялась собирать веточки в метёлку, дав себе зарок брать только самое необходимое и больше никуда носу не совать.

Дамхан спустился вниз от входа в пещеру, прислонился к каменному столбу, коими было усыпано дно расселины и со вздохом прикрыл глаза. Изначально он собирался помочь ей, неловко было как-то оставлять кого-то чужого вычищать собственное жилище, но после увиденных памятных вещей родителей ему нужно было проветриться. Матери он не знал вовсе: она умерла родами, только и осталось от неё, что надпись на пряслице — Ладе, любимой. А воспоминания обо отце были настолько глубоко загнаны и запечатаны в недрах памяти, и вызывали такой ужас, если он пытался о тех временах что-то вспомнить, что, пожалуй, можно было сказать — лучше бы он и его совсем не знал. Какое-то время араней пытался смириться с вещами, напоминавшими о них — стены «людской» части логова не всегда были такими голыми: и мать, и те кто был до неё, неизменно устраивали уют в оборотневском жилище — но не смог. От большей части он просто избавился, но от этих двух памятных вещичек, каждая из которых буквально излучала ту любовь, что его родители испытывали друг другу, он отказаться не смог, так что пришлось убрать с глаз долой. Последний раз он их видел лет десять назад, и теперь они всколыхнули тщательно упрятанные чувства, которые он не был готов показать никому, пожалуй, даже Малуше. На Найду он, впрочем, не сердился, сам пустил её хозяйничать, так чего уж теперь. Да и вообще было как-то странно видеть её, держащей эти вещи в руках, вроде как и неприятно, что она что-то настолько сокровенное нашла, но в то же время… Дамхан отвлёкся от размышлений, когда из пещеры вылетело облачко пыли, а вслед за ним показалась раскрасневшаяся девушка.

— Огниво надобно! — выпалила она, прежде чем он успел что-то сказать.

— Зачем? — удивился оборотень.

— Негоже сор из избы… жилища, — смущённо поправилась она, — просто так выкидывать, сжечь надобно, а то привлечёт ещё чего!

Араней усмехнулся — людские поверья были ему чужды, да и ему ли бояться нечисти, но спорить опять же не стал, за огнивом, правда, к Малуше возвращаться пришлось бы, ему самому оно было без надобности.

— Может ещё чего надобно? — со смешком спросил он.

— Воды ведёрко! — без раздумий выпалила Найда, — и тряпья, какого не жалко! — добавила она и снова исчезла в пещере.

Дамхан лишь покачал головой, удивляясь. Взяв на себя роль «хозяйки», сиротка из Топок выглядела куда уверенней обычного. Он чуть посомневался, стоит ли оставлять её одну, хоть и ненадолго, но потом всё-таки направился обратно к Малуше. В расселину просто так никто не сунется, его меньших она не боялась, а если что — они же её и защитят до тех пор, пока он не вернётся. Сестрица чуть подивилась его появлению и просьбам, но ничего не сказала, лишь как-то странно усмехнулась.

По возвращении, он обнаружил чуть поодаль от входа в пещеру круг, выложенный из небольших камней, а в нём сор, выметенный из его «избы», который обязательно требовалось сжечь. Данное занятие, о важности которого их мнения расходились, она препоручила ему, а сама забрала ведёрко и снова исчезла в пещере. Дамхан чуть усмехнулся, поджёг насыпанный вперемешку с сором суховей и задумчиво уставился на огонь. Вот вроде и смешно всё это, а вместе с тем по душе какое-то странное тепло разливается. Усмешка невольно расползлась шире — недаром в деревнях говорят «ласковое слово и кошке приятно». Невольно вспомнилось и то, что его ме́ньшие эту девчушку своим вниманием отметили, и странная улыбка сестрицы. Неужто разглядели чего, что он сам пока проглядел? Может потому и не слишком покоробило его, что она те памятные вещички нашла? Араней чуть прищурился, по-прежнему глядя на огонь. Мысли о спутнице его посещали, и в последнее время часто, но из-за робости девиц перед ним как-то всё больше отвлечённо, словно понарошку. Задуматься о таком и о ком-то конкретном всерьёз было странно и непривычно, и он не совсем знал, что ему с этим делать и что же он должен чувствовать, дабы понять та ли это, единственная. В следующее мгновение он чуть шевельнул рукой, словно отмахиваясь от глупых мыслей — даже если та, негоже ему чего-то ждать от сиротки, только что спасшейся от дурных родичей, хоть бы и он её спас. Поневоле. А вот присмотреться… ниточку губ вновь чуть тронула улыбка — присмотреться, пожалуй, можно.

К тому времени как Найда наконец снова вышла из пещеры и с гордостью объявила, что закончила, начало вечереть. Дамхан зашёл внутрь и осмотрелся: пещера была дочиста выметена, а «людская» ниша ещё и вымыта, мебель протёрта от пыли, включая все завитушки резных фигурок. Девушка поглядывала на него с некоторым беспокойством — а ну как не одобрит, но ему, пожалуй, нравилось. Стало свежее и… уютнее. Дамхан улыбнулся и не удержался от озорного:

— Благодарствую, красна девица, за заботу.

Щёки Найды заалели от смущения, но было очевидно, что она была польщена и довольна — благодарность всё-таки удалась, несмотря на промашку в начале. Озорное настроение аранея отпускать не спешило, а потому, когда они снова вышли из его пещеры, чтобы вернуться к Малуше, он не стал вести её окружным путём к тропке, а бесцеремонно подхватил на руки и, перекинувшись в половинчатую ипостась, взобрался наверх прямо по отвесной стене. У кромки расселины он вновь перекинулся обратно и бережно поставил её на землю, на мгновение их взгляды встретились, и Найда густо покраснела, будто только сейчас осознав, что могло подразумевать хозяйничание в его доме, а в следующий миг он почуял, что она не на шутку испугалась. Оборотень невозмутимо убрал руки и без лишних слов направился к дому сестрицы по едва заметной тропке, чуть усмехаясь своим мыслям: вот тебе и присмотрелся — напугал до чёртиков. Чуть помедлив, и ругая себя за вспышку ужаса, девушка пошла следом.

После жизнь пошла своим чередом, Дамхан по-прежнему регулярно наведывался к сестрице, Найда по-прежнему всё больше отмалчивалась, а он не настаивал. Впрочем, иногда ему казалось, что она всё же к нему чуть оттаяла: нет-нет да прислушается, когда он Малуше что-то про свои похождения рассказывает, да и не шугается больше, если он помощь напрямую предложит, а не через сестрицу, как делал раньше. Да и за собой стал замечать, что ему радостно её видеть, хоть и досадно немного, что она вновь замкнулась.

* * *

В третью неделю версеня в Бочажках и Весёлках праздновали осенины в честь сбора урожая. Празднества обыкновенно длились неделю, начинаясь за три дня до осеннего равноденствия и заканчиваясь через три дня после него. Первые обряды проводились в каждой деревне порознь, а начиная с самого дня равноденствия устраивалось общее пиршество попеременно то в Весёлках, то в Бочажках. А сразу после и вовсе нередко устраивались свадьбы, на которых опять-таки гуляли обе деревни. В этом году очередь готовить основное празднество была за Бочажками. Найда, к своему удивлению, обнаружила, что впервые не боится деревенских посиделок, и даже рада приближающимся гуляниям. Бочажковские хозяйки вовсю готовились к предстоящим застольям, то и дело забегали к Малуше перекинуться словечком о том о сём, и девушка вдруг тоже ощутила радостное предвкушение праздника, нормальное для всех остальных и столь непривычное для неё. Малуша исподтишка наблюдала за приёмной «дочуркой» и тихо радовалась, что ту всё-таки удалось растормошить.

Урожай в этот раз выдался богатый, так что наготовлено было всего сверх меры. Празднества начались с братчины в первый день, когда на пиршество собрались главы семейств. На второй день женщины обеих деревень ранним утром чествовали Осень и Мать Землю, испрашивая плодородия и пахотам, и себе. А чуть позже ходили к мавкину пруду с угощением-подношением мёртвым девам. С одной стороны, вроде бы нежить — существа богам противные, но с другой — местные женщины их почитали и за покровительниц, особенно несчастливо влюблённых. На третий день избы вычищались и сжигались старые вещи. Найда без сожалений бросила в костёр старое замызганное платьице, в котором её принесли в жертву аранею, и наконец-то почувствовала, как та, старая, жизнь в Топках, начинает её отпускать. Будто камень с плеч отвязали.

В день равноденствия по обычаю был обновлён огонь в избах — старый огонь потушен, а новый зажжён с особым ритуалом и обращением к Дажьяру, чья благосклонность была особенно ценна вблизи болот, и прочим богам. А уж после начались гуляния и безудержное пиршество. Празднества продолжались ещё три дня и прошли отменно, вот только араней ни на одно из них так и не заявился. На застолье в последний день осенин молодёжь из Весёлок упоминала, что он ненадолго появлялся в их деревне в первый день на братчине — мрачнее обычного, посидел немного вместе с Везничем, да и ушёл, не простясь. Найду это встревожило, но расспрашивать она не решилась, а остальных его отсутствие, судя по всему, никак не беспокоило. Араней к людским праздникам был равнодушен и появлялся на них лишь под настроение.

По-настоящему чудно́ было то, что он перестал появляться у Малуши. До осенин приходил чуть ли не каждый второй день, а после — как отрезало. Вернее сказать, приходил, но будто нарочно выгадывал, что Найды не будет дома или поблизости. То она была на рукодельничьих посиделках, то её черёд был в общинной овчарне прибраться, то в лес за чем с прочими девицами пошла. Девушка недоумевала и тревожилась — а ну как обидела его чем и он поэтому её теперь избегает? А ещё она вдруг поняла, что… тоскует. Вот вроде бы и боязно было чуть-чуть, когда он приходил и будто бы наблюдал за ней, а теперь ей не хватало и его приходов, и чудны́х рассказов про его житие, и даже просто молчания вместе, пока она суетилась по дому, а он что-то мастерил для сестрицы. Сама Малуша к сиротке относилась по-прежнему и об этих переменах ничего не говорила, а спрашивать Найде было неловко. Кто она ему? С чего ему перед ней ответ держать? Но как же пусто стало в доме!

На рукодельничьих посиделках девицы тем временем занялись вышивкой приданого, кто к намеченной вскорости свадьбе, кто в помощь подружкам или себе на будущее. Кое-то со смехом посоветовал Найде тоже вышить рушничок для суженного, ведь мавки и её венок отметили. Девушка поначалу смутилась и отмахнулась, но потом задумалась. Ей вспомнилась та полянка с эльфийскими чашами, светящимися алым в солнечных лучах. Из-за ужаса того дня волшебные воспоминания надолго поблёкли, но теперь, когда ей больше некого было бояться, та зачарованная картина снова завладела её мыслями. А что если…?

Следующие две-три недели Найда была буквально одержима вышивкой рушничка. На посиделках с девицами она и раньше практически не участвовала в разговорах, а тут и вовсе с головой уходила в рукоделие, словно боясь упустить хоть что-то из того чудесного воспоминания. Девицы подшучивали и лукаво переглядывались, но не мешали. Дома у Малуши она тоже использовала любую свободную минутку, чтобы продолжить вышивку, и отчего-то прятала её от хозяйки, будто снова опасаясь, что её «мазню» уничтожат. Даже когда она занималась другими делами по-хозяйству, вышивка занимала все её мысли. Она вспоминала мельчайшие детали той чудно́й полянки и размышляла как бы их половчее изобразить на рушнике — поваленный ствол с причудливым разлапистым корнем и тронутый мхом, рядки светящихся на солнце эльфийских чаш и парочка ярких бабочек над ними. Когда центральная часть наконец была готова, как-то само собой так получилось, что по полям она начала вышивать пушистых восьминогих таракашей — вроде тех, на утвари в логове аранея, почему-то перемежая их цветками духогона, будто оберегом от нечисти. Когда рушничок был наконец готов, она и сама невольно залюбовалась результатом — казалось ещё чуть-чуть и оживёт полянка, послышится пение лесных птиц… Найда тайком вздохнула — вот бы ещё раз повидать ту прогалинку, любовно провела рукой по вышивке и аж подпрыгнула, когда рядом кто-то громко ахнул. Она и не заметила, как её окружили остальные девушки и теперь ахали и охали, тоже любуясь на искусную вышивку.

— Да такой рушник самому Хозяину Расселины поднести не стыдно! — сказала одна из них и Найда замерла, словно громом поражённая, а потом вдруг схватила рушник и, прижав его к груди, опрометью бросилась прочь, к немалому удивлению остальных.

Она бежала домой во весь дух, словно от этого зависела её жизнь. Только бы успеть! Только бы он ещё был там! Только бы он вообще пришёл!

* * *

— Ну ты хотя бы скажи, что случилось-то? — спросила Малуша. — Сам смурной какую неделю, девка мается. Тихоня — мне ничего не говорит, но я же вижу!

— Да видел я… — нехотя прошелестел Дамхан в ответ, — на осенинах…

— Что?

— Парень из ваших за ней приударил…

— Всего лишь? И что с того? Тебе-то кто мешает самому за ней приударить? — со смешком спросила женщина.

— Ей так лучше будет… — после затянувшейся паузы сказал араней. — И ему она нравится, и сама вроде не против.

— А её ты спросил, как ей лучше будет? — возразила Малуша. — Она же до сих пор чуть что — снова людей шарахаться начинает! Только при тебе толком и расцветает…

Молчание затянулось, наконец Дамхан чуть покривился и сказал:

— А что если это просто из благодарности?

— Да даже если и так! — отрезала Малуша. — Чем плохо-то? Какая девица ещё сможет похвастаться, что её сам Хозяин Расселины спас? — она шутливо ткнула брата в бок, но тот лишь нахмурился.

Сестрица какое-то время смотрела на него, а потом досадливо продолжила:

— Тебе она люба, ей ты тоже люб, вон аж сама твою берлогу намыть вызвалась! Что тебе не так?

— Я не хочу, чтобы оказалось, как с матушкой, — после очередной долгой паузы тихо ответил Дамхан, и Малуша чуть вздрогнула от этого напоминания о тётке. — Она и так хиленькая…

— Да с чего ты взял, что с ней так же будет? А что до хилости, так никто ж торопиться не заставляет, перезимует у меня, а там и…

Дверь заскрипела и оба обернулись.

* * *

Вихрем вбежав в калитку Найда на некоторое время остановилась на пороге отдышаться — если Дамхан всё-таки не приходил, то ей не хотелось объясняться с хозяйкой. Переведя дух и чуть успокоив колотящееся сердце, она тихонечко отворила дверь в сени, подошла к внутренней двери, ведущей в дом, и сердце снова бешено заколотилось, когда она услышала голоса. Он пришёл! Он действительно пришёл! Девушка счастливо вздохнула и открыла дверь.

Хозяйка и араней чуть удивлённо посмотрели на неё, не ожидая её возвращения так рано, Малуша прервалась на полуслове. Найда было оробела, заметив, что Дамхан чуть нахмурился, но отступать было поздно. Она упрямо сжала губы, развернула рушничок и протянула ему. Араней пару мгновений недоверчиво смотрел на предложенный ему подарок, но затем всё-таки взял его. Малуша подавила смешок и позабавленно наблюдала за братцем, заворожённо разглядывающим вышитую полянку. С любопытством пригляделась сама и расплылась в гордой улыбке — названная дочь оказалась знатной мастерицей. Дамхан потрясённо рассматривал эльфийские чаши, бабочек, стилизованных ме́ньших, припомнил, как Найда в ночь летнего солнцеворота рассказывала ему про чудную полянку. Пожалуй, и самому стоило бы на такую красоту поглядеть… И вдруг ему подумалось — а собственно какого лешего он кочевряжится? Его меньшие приметили девушку куда раньше него и были готовы защищать её даже от волкодлаков. Сестрица на неё тоже не нарадуется, и ему она приглянулась… и, судя по подарку, он ей тоже… Дамхан поднял взгляд на зардевшуюся девушку, с беспокойством вглядывающуюся в него, ожидая реакции, и широко улыбнулся.

* * *

Следующие несколько недель пролетели незаметно. Дамхан принялся показывать Найде всё, чем занимался сам — и с ме́ньшими, и с нечистью. Рассказывал про всё в мельчайших подробностях, объяснял что к чему, познакомил с мавками. Даже брал её с собой к Гиблым Топкам, проверить сеть, натянутую по поверхности омута и подлатать, если требуется. Найде было одновременно и радостно, и любопытно, и боязно. Радостно от того, что с аранеем оказалось так легко и интересно, да ещё характером он оказался паче чаяния открытым и весёлым. Девушка даже подивилась, что не замечала этого ранее — видимо слишком боялась, всего. Любопытно — потому что где ещё узнаешь столько про лесное зверьё и нечисть, причём не с точки зрения убежать и бояться, а с точки зрения с чем бороться, а с чем лучше задружиться. А боязно… Вот вроде бы уже и привыкла она к нему, и даже люб он ей… Добрый, весёлый, заботливый… да и защитить может как никто другой! И, пожалуй, красив… когда привыкнешь к глазам необычной расцветки, да ещё обрамлёнными паучьими глазками, да чудному цвету волос с серебрением. Иногда так и тянуло приголубить, но Найда робела. Однако как перекинется он в свою вторую ипостась — так всё внутри обрывается. А как представит, что и ей такой стать придётся — так хоть замертво от ужаса падай. Дамхан, казалось, всё понимал и не торопил. Наоборот, уговаривал её подождать с решением как минимум до весны, когда он выйдет из зимней спячки. Но… чем ближе была зима, тем неспокойнее становилось Найде. Она с некоторым удивлением поняла, что отчаянно не хочет оставаться без него в деревне, будто бы как только он закуклится в кокон, так жители Бочажек повернутся против неё. Твердила себе, что это глупо, но вынуждена была признать, что, несмотря на свою боязнь его сущности, по-настоящему в безопасности она чувствовала себя только зная, что он в любой момент может заявиться в деревню. Дамхан был немало удивлён, когда она стала настаивать на том, чтобы перезимовать в Расселине с ним. Он долго уговаривал её одуматься, объяснял, что для этого превращение в оборотня должно произойти уже сейчас и пути обратно не будет. Но девушка была непреклонна, и араней в конце концов сдался.

Когда листопад[9] перевалил за середину и вовсю начались заморозки, Дамхан с Найдой попрощались с Малушей и отправились в Расселину. Берлога аранея встретила их ледяным холодом, в низине стены уже покрылись узорчатой изморозью. Оборотень отвёл невесту к нише подальше от входа, спрятанной за пещерной стеной, и пристально посмотрел на неё, словно бы сомневаясь. В его взгляде явственно читалась забота и… жалость?

— Готова? — наконец спросил он.

Девушка молча кивнула.

— Точно? — по-прежнему сомневаясь настаивал он, — еще не поздно все отменить… если боишься…

Найда замотала головой. Это была отчаянная ложь: разумеется, она боялась — сердце от страха билось так, что казалось вот-вот выскочит из груди. Впрочем, Дамхан это знал и сам, как и то, что она не уйдет, как бы он её не гнал. Она ринулась в эти отношения словно в омут — отчаянно и бесповоротно, а он…

— Закрой глаза, — уже совсем другим тоном приказал араней.

Найда послушно зажмурилась. Послышался шорох, но не успела она осознать, что оборотень сменил ипостась на паучью, как тело пронзила жуткая боль, за которой последовало запоздалое ощущение вонзившихся в бок жвал. Ей захотелось оттолкнуть его, закричать, сказать, что передумала, но она не смогла даже разлепить век — все тело охватил паралич. Беспамятство коконом обволакивало слабеющее сознание, всё её существо кричало, сопротивлялось, билось, силясь вырваться, но…

— Как была дура убогая, такой и осталась! — хлестнул издевкой голос мачехи. — Тю! Взаправду поверила, что он к тебе женихаться будет? Ишь, нашлась Хозяйка Расселины… Сожрет тебя и дело с концом!

Боль усилилась, придавая весу мачехиным словам.

— Сожрет с косточками, — послышался следом голос Глашки. — даже для похорон ничего не оставит. — сестрица разразилась визгливым мертвячьим смехом.

Боль стала совсем нестерпимой, кровь резко прихлынула к голове и зашумела в ушах, заглушая еще чей-то насмешливый голос, и в следующее мгновение Найда провалилась в забытье.

Воспоминания сменялись видениями и причудливо перемешивались с ними. Вечно ругающаяся мачеха, раздутая до безобразия — словно баба на чайник — и упёршая руки в боки. Глашка-мертвячка, то прихорашивающаяся с зеркальцем, то тянущая к ней когтистые руки. Бабушка с вечно-заплаканными глазами, замазывающая её очередные художества глиной. Страшная усохшая баба с горящим взором, бубнящая заумь. Что-то уж совсем жуткое — многоокое и многолапое, перетекающее из обличья в обличье и вымораживающее душу. Мужчина с усталым взглядом и крепкими надёжными руками — отец? — заставивший потусторонний ужас отступить, но сам сгинувший в нём. Грустная незнакомая женщина, пеленающая её и поющая колыбельную. Звёздная зимняя ночь, щёки немеющие от лютого мороза…

От очередного приступа нестерпимой боли она распахнула глаза и несколько раз недоуменно моргнула: перед лицом мерцала стена паучьего кокона. Найда снова отчаянно забилась, силясь высвободиться, но руки и ноги словно были крепко спеленаты, а шея не гнулась, отчего она даже не могла наклонить голову и посмотреть. За стенкой кокона что-то зашевелилось, она присмотрелась и обмерла от ужаса, разглядев очертания гигантского паука. Зверь как-то странно дёргался и извивался, то вздыбливаясь на лапах, то снова оседая, и словно бы двоился. Веки девушки снова потяжелели и она забылась тревожным сном.

Вновь замелькали воспоминания-видения, но они словно бы сменили тональность. Малуша, по-матерински гладящая её по голове… Мавки, в безудержном веселье кружащиеся в хороводе — то ли по дну мавкиного озера, то ли по лужку перед ним… И откуда у неё только такое воспоминание? До сих пор несколько пугающие, но такие непохожие на то, что было в Топках, рукодельничьи посиделки. Рушничок с полянкой эльфийских чаш, который она вышила для Дамхана… Сам Дамхан… Она с невероятной чёткостью вспомнила все встречи с ним: странный путник у общинного колодца в Топках, чудовищный получеловек-полупаук, который паче чаяниям не сожрал её, а спас… Деревенский любимец, радостно привечаемый в каждом доме Бочажек и Весёлок… Бесхитростный худощавый парень с открытым взглядом, за которым тем не менее угадывалось что-то чуждое и жутковатое… Последним всплыло его лицо, когда она подарила ему рушник: сдержанное радостное удивление и замешательство. Вот он поднял на неё взгляд, глаза — и человечьи и паучьи — словно бы замерцали лунами, и вдруг рассыпался тысячами мелких пауков. Найда отпрянула и чуть покачнулась, обнаружив себя стоящей на огромном валуне посреди Расселины, убранной паутинными кружевом. Девушка растерянно озиралась — полчища меньших устремились к ней, воздух заполнился топотанием тысяч маленьких лапок, шелестом трущихся друг о друга хитиновых волосков и словно бы каким-то говорком. Море аранеевских служек захлестнуло валун, на котором она стояла, на мгновение замерло в паре вершков от неё, а затем устремилось вверх, прям по ней. Найда открыла было рот, чтобы завизжать, да так и застыла, внезапно «услышав» тысячи и тысячи мыслишек подданных аранея. Её подданных. От удивления она снова распахнула глаза.

Завесь кокона затрепетала и внезапно распалась надвое. В проёме показался Дамхан — непривычно похудевший и осунувшийся — и с тревогой вгляделся в неё. Разглядывал он её, казалось, вечность, но наконец улыбнулся — с облегчением и, как ей почудилось, с едва уловимым разочарованием. Затем он разодрал кокон донизу и протянул ей руку. Найда недоуменно воззрилась на неё, ощущение спеленутости паутиной не проходило, но к ее удивлению, на этот раз ее ничего не удерживало. Араней помог ей выбраться из остатков кокона и снова осмотрел с ног до головы. Девушка, в свою очередь, несколько заторможено рассматривала полупрозрачный паучий каркас, лежавший у входа в пещеру.

— Старый панцирь после линьки, — пояснил оборотень, проследив за ее взглядом.

Найда поежилась: сброшенная шкура неприятно напоминала мертвого паука. В следующее мгновение панцирь зашевелился и девушка ойкнула, но это были лишь меньшие, решившие уволочь ненужный ворох хитина прочь.

— Ты голодна? — спросил Дамхан, по-прежнему пристально глядя на нее.

Найда удивленно посмотрела на него, с чего бы ей оголодать, всего лишь ночь проспала. Но тут в животе требовательно заурчало и она поняла, что действительно зверски голодна. Однако, когда араней чуть посторонился и она увидела, что ей предлагалось отведать, и осознала, что для этого придется перекинуться в паучью ипостась — ей стало дурно. Оборотень еле заметно усмехнулся и успокаивающе привлёк ее к себе.

— Тихо-тихо, — прошептал он, гладя ее по голове. — Отведем тебя к Малуше, она наверняка уже вкусностей наготовила.

Девушка подняла голову, её губы чуть тронула виноватая улыбка. Она по-прежнему ужасно робела перед ним. Взгляды их встретились, Дамхан как-то странно вгляделся в неё, бережно обхватил её лицо руками и осторожно поцеловал. Губы Найды обожгли ледяным холодом, на поцелуй девушка не ответила. Араней снова приоткрыл глаза, Найда стояла зажмурившись и покорно ждала продолжения. Оборотень чуть раздосадованно дернул уголками рта, но ничего не сказал, вместо этого ласково потрепав её по щеке. Девушка удивлённо открыла глаза, поняв что продолжения не будет, и тайком с облегчением вздохнула. Впрочем, от Дамхана и это не укрылось. По человеческому понятию они еще не были женаты, обряд должен быть проведен после её превращения в аранею. Собственно оборотню обряд был без надобности, он не нуждался в благословении богов, но так уж было заведено у деревень рядом с Расселиной, что весной, после первой зимовки будущей жены Хозяина в паучьем коконе, волхв проводил обряд. Возможно после этого она станет ласковей?

— Пойдем, — он взял девушку за руку и они вышли из пещеры.

Улица ошарашила Найду весенней погодой. В тени ущелья по-прежнему лежал снег и было морозно, но солнце уже припекало и сверху доносились птичьи трели. Девушка запоздало вспомнила, что ночёвка на самом деле была зимовкой. Дамхан перекинулся в половинчатую ипостась, подхватил всё ещё несколько заторможенную Найду на руки и стремительно взлетел по отвесной стене на край расселины. Наверху он перекинулся обратно человеком, по-доброму рассмеялся, глянув на недоуменно озирающуюся невесту — та так и не могла поверить, что уже весна — и потянул её за собой по тропинке в Паучьи Бочажки.

Малуша встретила их радушно, действительно наготовив снеди на целое застолье. Братец любил захаживать к ней после зимней спячки, хоть и не совсем на пустой желудок, а в этот раз ещё и с невестой будет! Пока девушка усаживалась за стол она обменялась с Дамханом взглядами, тот чуть заметно покачал головой в ответ на не высказанный вопрос. Малуша тайком вздохнула, но более своего разочарования ничем не выдала. Ничего, все образуется! Согласно семейным байкам, тётка её тоже не сразу обратиться решилась. Глядишь, и Найда пообвыкнет со временем.

Примечания:

[8] Август.

[9] Ноябрь.

Глава VIII. Королевский посланник

— Да не люб ты мне, не люб! Сколько раз мне тебе ещё это повторять! — с каким-то надрывом в голосе выпалила Вояна и ударила Ганьку по руке.

Резной гребень, который он протягивал ей, отлетел в дорожную пыль.

— И гулять с тобой не пойду! И подарков твоих мне не надобно! Иди вон мавкам отдай, коли делать нечего!

«И к ним же и сватайся,» — подумала она про себя, но вслух при Любаве говорить не стала. А то не ровен час, парень действительно пойдёт и утопится, а с неё потом спросят. Ганька вспыхнул, сверкнул глазами, поднял гребень и быстрым шагом ушёл прочь.

— Вот же ж… — в сердцах сказала девушка, уже обращаясь к подруге. — Прилип как банный лист, да всё не отлипнет! Будто приворожил кто!

Любава чуть насмешливо посмотрела на Вояну, отчего та набычилась ещё больше.

— Зря ты так с ним, — укоризненно сказала подруга. — Он парень хороший, веселый, работящий. — Ты, девка, счастья своего не понимаешь, — продолжила она тоном, каким подобное говаривала её бабушка, и шутливо ткнула подружку кулаком в бок. — А горб у него не такой уж и большой, мы уж и не замечаем…

— Ну так и шла бы за него замуж, раз он так хорош! — огрызнулась Воянка.

Любава с непонятной грустью долгим взглядом посмотрела вслед Гане.

— И пошла бы! — с некоторым вызовом сказала она. — И не я одна! Вот только… — она снова посмотрела в сторону, куда ушёл парень, но его уже и след простыл, — он нас из-за горба всё-таки стесняется, и никого замуж пока так и не позвал.

— А меня, значит, можно? Мол, такая же уродина как он, можно и не стесняться? — запальчиво спросила Вояна.

— Ганьку не трожь! — отрезала Любава, глянув на подружку уже с откровенной неприязнью. — Что до тебя… — она невольно скользнула по рукам Воянки, та заметила и, вспыхнув, спрятала их поглубже в рукава. — Так только ты себя уродиной и считаешь! — припечатала подруга, и продолжила, прежде чем девушка смогла возразить: — сама же смотришь на всех волком, а потом удивляешься, почему никто к тебе и близко не подходит да свататься боится.

Глаза Вояны сверкнули ненавистью: если бы остальные только знали почему она на всех волком смотрит! Да вы же первые облаву бы устроили! Иногда её так и подмывало сказать, как вот сейчас, но она всегда вовремя спохватывалась. Волхв, помогший ей и после этого приютивший её заместо внучки, взял с неё обещание без совета с ним этого не делать. И как бы иногда не выбешивали её веселковые, она не хотела его подводить. Да и, по правде говоря, деревенские по эту сторону Расселины относились к ней хорошо и злилась она зачастую без повода, словно что-то пожирало её изнутри — то ли обида на своих, которую такое отношение чужих, по сути, людей только каждый раз разбереживало, то ли… О втором варианте ей думать совсем не хотелось. Везнич говорил, что только от неё зависит, кем она в результате станет, но иногда её терзали сомнения и животный ужас — а что если…?

— Я деду обещала пирожков напечь, — соврала она, жалея о том, что наговорила сгоряча. — Пойду.

— Давай, — подруга сделала вид, что поверила, тоже тяготясь разговором. В воздухе отчётливо ощущалась неловкость.

Вояна торопливо направилась к дому волхва. Однако, забежав за калитку, пошла не в избу, а на задворки, и хлопнулась на землю, втиснувшись в зазор между задней стеной дома и курятником. Она всегда приходила сюда, чтобы успокоиться вдали от чужих глаз. Девушка с ненавистью уставилась на свои руки. Становление волкодлаком не прошло для неё даром: ладная фигура стала чуть угловатой, черты лица заострились, а глаза из карих стали жёлтыми. Нужно было быть уж совсем влюблённым идиотом, вроде горбуна Ганьки, чтобы называть их «медовыми». Зубы, хвала богам, остались обычными, человеческими, но вот руки… И без того узкие ладони ещё больше утончились, пальцы чуть удлинились и пугали узловатыми, как у старой бабки, суставами. А уж ногти… вроде бы обычные, мелкие, чуть желтоватые от различных домашних работ, но вот как глянешь в упор, так чудятся когтями. Любава могла говорить что угодно, что, мол, из-за взгляда исподлобья её шарахаются, но сама Вояна винила именно руки. Кому охота быть приголубленным таким страховьём? Девушка обхватила колени руками и уткнулась в них лицом, разрыдавшись. Уж лучше бы её тогда араней удавил!

* * *

О времени сразу после побега из Топок у Вояны остались только смутные воспоминания. Встретив у Расселины её Хозяина, от ужаса она потеряла сознание. Очнулась нескоро, лёжа на скамье за какой-то занавесью. Голова кружилась, ей было дурно, и перед глазами то и дело темнело. Чуть погодя она услышала два голоса, тихо переговаривающихся между собой. Один голос принадлежал вроде бы пожилому мужчине, второй же был помоложе и странно шелестящим.

— Бухвост сказал, что трёх задрали, а её вот покусали… — с горечью сказал молодой голос.

— Винишь себя? — тихо спросил пожилой.

— Нет! — отрезал молодой, но через некоторое время добавил потише: — не знаю. — ещё какое-то время помолчал и продолжил. — Если бы они по весне овцу не зажали, а после толком объяснили бы про зимнее нападение, может, я и по-другому решил бы. А так — сам знаешь, какого мне с голодухи после зимней спячки…

Пожилой согласно поддакнул.

— Ещё и столько коконов было погрызено этой весной, — с горечью продолжил молодой собеседник, — столько ме́ньших погибло… чёртовы крысы… — девушка отчётливо почувствовала всплеск ярости от него. — Староста этот в любом случае чего-то темнил, — после продолжительного молчания снова заговорил он. — Настаивал, что это волки, что весь товар пропал… А когда я его сейчас спросил, испугался как будто я его волкодлаком назвал! — молодой снова немного помолчал и уверенно добавил: — что-то там не так. И с нападениями… и в деревне. Что за люди? — снова взвился он. — У них бес знает что творится, а они опять лгут и изворачиваются.

Вояна возмущённо подумала: ещё скажи, что Топки сами виноваты в нападениях! Вслух впрочем ничего не сказала. Дурнота прошла, но чувствовала она себя по-прежнему неважно и как-то сонно. Словно не спала неделю, наконец уснула, а её разбудили.

— А с ней что? Успели? — спросил всё тот же молодой голос.

Пожилой мужчина тяжело вздохнул.

— Обращение уже началось… — после долгого молчания сказал он и сокрушённо продолжил. — Если бы родители сразу её привели, в тот же вечер…

— И что теперь?

На этот раз молчание затянулось ещё дольше и Вояне стало страшно.

— Я подготовлю обряд к завтрему, — наконец ответил пожилой мужчина. — Но теперь многое зависит от неё… Я могу дать ей выбор, а уж что она в результате выберет… Если бы я мог достать для неё амулет навроде торнаховского… но сам понимаешь, к чернопольским магам сейчас не сунешься, а до эльфийских поди доберись.

— Но ведь и без него есть те, кто владеет собой… — возразил молодой.

— Есть, — согласился его собеседник. — Но с амулетом всё-таки надёжнее. Особенно, когда оно… так… происходит. — со вздохом добавил он.

Молодой не ответил, но Вояне показалось, что он согласился.

— Помощь моя нужна будет? — после некоторого молчания снова заговорил он. — И может мне сейчас остаться? Не ровен час…

Пожилой мужчина снова долго молчал, размышляя.

— При обряде, пожалуй, не помешает. Стар я уже, да и молодые оборотни уж больно вёрткие! — со смешком сказал он, молодой отозвался смущённым фырканьем, — но сейчас можешь не волноваться. Я её зверобоем напоил, от него волкодлаков в сон клонит.

«А х ты ж…» — успела подумать девушка и снова провалилась в сон.

* * *

Последующий обряд Вояна предпочитала не вспоминать. Помнила она в любом случае только урывками, но и от них было жутко. Зато с навязчивой частотой вспоминалось другое.

* * *

Она нырнула поглубже и зацепилась за корягу, примеченную ранее. Внизу вода была совсем холодная, и руки-ноги начали быстро коченеть — оно и к лучшему. Воздух пузырьками вырывался изо рта и девушка проводила их взглядом. Поверхность воды манила световым пятном, с каждым ударом сердца становившимся меньше, в груди всё нестерпимее горело от недостатка воздуха. Вояна почувствовала что ещё чуть-чуть и она всё-таки сделает вдох и наглотается воды. Рядом мелькнули какие-то тени, вроде как потянулись к ней, и она вдруг испугалась и метнулась прочь, отпустив корягу. Оттолкнулась от неё ногами, в отчаянной попытке спастись от страшных теней, получилось как-то вяло, но хватило, чтобы выплыть. Девушка заполошно забарахталась на поверхности, задыхаясь и чуя, что правую ногу сводит судорогами, потом ей почудилось, что кто-то ей отвесил смачного пинка и она оказалась на мелководье. Вояна сделала несколько неуверенных шагов, упала, опять погрузившись по шею, снова поднялась. И тут её накрыла истерика. Она тряслась в беззвучном смехе: вот же ж дура! Всё равно хотела умереть, чего бояться-то?

— Ну и зачем? — раздался спокойный шелестящий голос, и девушка вздрогнула, только теперь заметив аранея, прислонившегося к плакучей иве, полощущей ветви в озере, и скрестившего руки на груди. Выражение его лица было невозмутимым, словно он не за неудавшейся утопленницей наблюдал, а к деду её названному в гости зашёл.

Вояна зло фыркнула и попыталась выбраться на берег, снова топиться теперь уже не имело смысла — даже если она снова соберется с духом, чёртов араней её не пустит. Окоченевшие ноги и руки скользили по илистому берегу. Дамхан по-прежнему невозмутимо подошёл поближе и протянул ей руку. Девушка сердито зыркнула на него, но помощь приняла. Выбралась на берег, доковыляла до солнечного местечка, плюхнулась на траву, обхватила себя руками и мелко задрожала, от холода и запоздалого облегчения. Араней опустился рядом, устроился поудобнее и вгляделся в середину озера, где поплавком моталось что-то непонятое. Он чуть взмахнул рукой и «поплавок» ушёл под воду, разогнав рябь по поверхности озера.

— Что там? — подозрительно спросила Вояна, заметив его жест.

— Мавки, — ответил араней.

— Мавки? — оторопело повторила девушка и тоже всмотрелась в водную гладь, но никого не увидела. — Разве они днём показываются?

— Обычно нет, — флегматично пожал плечами Дамхан. — Но когда к ним в озеро лезет целый волкодлак…

Вояна сердито фыркнула и принялась остервенело тереть руками плечи в тщетных попытках согреться. Араней какое-то время наблюдал за ней, а потом всё так же невозмутимо повторил вопрос.

— Так зачем?

Ровный шелестящий тон раздражал до чёртиков! У неё тут дело жизни и смерти, а он спокоен, будто просто встретил её в лесу за сбором ягод. В следующий момент Вояна поморщилась не слишком удачному сравнению — о сборе в лесу чего бы то ни было, после той встречи с волкодлаками, думать пока не хотелось.

— А разве не ясно? — раздражённо буркнула она. — Не хочу становиться таким же кровожадным монстром, как и…

— Я? — по-прежнему ровно спросил араней.

— А ты что, тоже людей на части рвёшь и жрёшь? — вызверилась Вояна и сама себя испугалась: голос был больше похож на рык, а во рту на мгновение почудились волчьи клыки.

— Нет, — Дамхан и бровью не повёл, будто ничего не заметив.

Девушка в раздражении уставилась на него: абсолютно невозмутимый вид, абсолютная искренность ответов и ни толики насмешки. К тому же он принёс её к волхву и помог тому с обрядом. На него не за что было злиться, и это злило ещё больше.

— А они жрут! — выпалила она, не уточняя, кто именно, но это было и так ясно. — Я уже чувствую зов волчьей крови… А я не хочу становиться, как они! — девушка всё больше распалялась, голос её становился всё выше и пронзительней. — Они охотятся! Рвут на части! Глумятся! Они… они… — она хватала воздух ртом, — а я не хочу! Я не хочу убивать и есть людей!

— Не ешь.

Ровный тон аранея подействовал отрезвляющей пощёчиной. Вояна замерла на полуслове и, надрывно дыша, уставилась на него недоверчивым взглядом: для неё это звучало примерно так же, как если бы он сказал «не дыши».

— Но ведь я теперь оборотень… — уже спокойнее возразила она.

— Оборотень, — согласился араней.

Нет, она его всё-таки сейчас придушит. Дамхан какое-то время помолчал, словно размышляя, а затем принялся растолковывать — спокойно и неспешно, глядя куда-то вдаль.

— У каждого оборотня две ипостаси — человеческая и звериная. Вторая ипостась всегда хищная, но это не значит, что тебе нужно обязательно охотиться на людей, чтобы удовлетворить её инстинктам. В конце концов, сами волки на людей нападают редко, — он наконец повернулся к ней и посмотрел ей прямо в глаза. — Да и люди не брезгуют охотой, но друг друга при этом не едят. Как правило, — в шелесте его голоса впервые появилось что-то похожее на иронию.

— Но они ведь убивают? — не сдавалась Вояна.

— Они — убивают, — вновь спокойно согласился Дамхан и, прежде чем девушка успела на него снова вызвериться, продолжил, — Волкодлаки бывают разные. Есть истинные оборотни — навроде меня. У них, как и у меня, есть амулет, уравновешивающий ипостаси и помогающий сохранять ясный разум в любом обличье. Есть высшие — они появляются по-разному, когда потомками истинных, когда другими способами, у них нет амулета, но они, как правило, тоже могут контролировать себя. Если хотят. И есть низшие — они либо нежить, либо близко к тому, и свою кровожадность обуздать обыкновенно не могут, — араней какое-то время помолчал, дав ей осмыслить сказанное. — Если бы ты обратилась после смерти, то и ты стала бы такой же. И даже при простом обращении без проведённого обряда вполне возможно, что ты бы не смогла противиться кровожадным порывам. Но дед Везнич дал тебе выбор. И какой он будет — зависит в первую очередь от тебя.

Девушка отвернулась и нахохлилась, снова обхватив себя руками. Кое-что из того, что рассказал араней, ей говорил и приютивший её дед, но после проведённого обряда она ещё долгое время чувствовала себя как-то странно, а потому его разглагольствования помнила лишь урывками, да и верила им с трудом. Сложилась парадоксальная ситуация — она сама пришла к нему за помощью, но что касалось сущности оборотней, никак не хотела ему верить. Откуда ему знать? Он же просто человек, хоть и волхв. Но услышать то же самое из уст такого же — ну почти — оборотня, немного успокаивало. И всё же…

— Но эти приступы… Тоски… ярости… Я боюсь, что если позволю себе обратиться, то я… — она стиснула колени до боли. — Я не уверена, что смогу себя контролировать! Я боюсь обращаться!

Дамхан какое-то время смотрел на неё испытующим взглядом.

— Тебе не обязательно обращаться, если ты не готова. Ты — высший оборотень, а значит сама можешь решать перекинуться тебе или нет, против своей воли ты не обратишься. Правда…

— Что? — Вояна обернулась и посмотрела на него.

Араней чуть помедлил, словно сомневаясь.

— Хотя бы один раз лучше обернуться. И… с первым обращением лучше не затягивать.

— Почему? — настороженно поинтересовалась девушка.

Дамхан снова помедлил, будто подбирая слова.

— Если слишком долго ждать, то нереализованные потребности второй ипостаси и страх перед обращением только усиливаются и, наложившись друг на друга, могут действительно вызвать помутнение рассудка.

Вояна язвительно рассмеялась.

— Ты уж определись, либо всё зависит от меня, либо я могу с глузду съехать и тогда уж как получится…

Дамхан как-то болезненно поморщился:

— Это происходит только если затянуть на годы.

— Ты-то откуда знаешь?! — не унималась девушка. — Ты же этот, как его…

— Знаю, — отрезал араней и Вояна чуть поёжилась.

Впервые за весь разговор его тон неуловимо изменился и ей стало не по себе. Дамхан надолго замолчал, снова уставившись на водную гладь. Разговор со свежеиспечённой волкодлачкой напомнил о таких вещах, которые он предпочёл бы забыть. Он не помнил ни как погиб его отец, ни то, что он был рядом с ним. Лишь свой смутный животный ужас перед обращением в человека. Везнич смог его успокоить и уговорить перекинуться, но после этого он наоборот боялся обращаться обратно в паука. Как ни бился с ним волхв, принятие своей сущности неприлично затянулось, и воспоминания о сводящих с ума мыслях и желаниях неприятно царапали душу. Ему было до сих пор стыдно и перед Везничем, и перед семьёй матери, приютившей его, за все те его истерики и «чудачества», которые им пришлось пережить, хотя сами они его ни разу ничем не попрекнули.

— В любом случае, если ты действительно не хочешь превращаться в кровожадного монстра, то у тебя нет другого пути, — снова прошелестел он уже своим обычным тоном. — При насильственной смерти обычный волкодлак превращается в низшего, в нежить. Поэтому тебя мавки из озера и выкинули.

Вояна резко обернулась и изумлённо уставилась на него: значит тот пинок ей не померещился.

— А им-то какая печаль?

Араней слегка пожал плечами.

— Нечисть с нечистью не дружит.

Девушка насупилась и на какое-то время замолчала, размышляя. Потом ей вспомнилось, как Дамхан отзывался о Топках, беседуя с Везничем. Из этих разговоров она знала, что после нападения волкодлаков староста прибегал к аранею на поклон и уговорил его снова защищать Топки. Но тот хоть и согласился, на все корки костерил что самого старосту, что остальных жителей деревни. Да и на неё нет-нет да взглянет с некоторой неприязнью, по-крайней мере, ей так казалось. Даже странно, что он пришёл ей на помощь тогда, да и сейчас проследил за ней до озерца.

— И чем тебе Топки так не угодили? — в сердцах спросила она продолжением своим собственным мыслям. — К мавкам ты и то лучше относишься! А по идее избавляться от них должен!

Дамхан чуть усмехнулся и задумчиво посмотрел на водную гладь. К мавкам он действительно относился лучше. Что же до того кого он должен был убивать… Ещё с его предка, заключившего первый договор с деревнями, повелось, что аранеи воевали далеко не со всей нечистью. Совсем мелочёвкой они и вовсе не занимались — если кто-то слишком наглел, то с ними разбирались ме́ньшие. А из крупной гоняли только откровенно кровожадных и недоговороспособных. Так, например, его предки выдавили из местных водоёмов кикимор. Среди них были тоже низшие и высшие, как и среди волкодлаков, но даже с высшими договориться было невозможно. К тому же, с тех пор, как ведун затемнил верею, их поведение стало совсем уже пугающим. Старики в Бочажках рассказывали, что они стали складывать что-то вроде капищ, несомненно во славу тёмных сил. Дамхан и сам находил исписанные странными письменами жертвенные камни, когда кикиморы вновь появлялись, привлечённые вереей. К счастью, они, как правило, приходили со стороны Топок, где верея коптила в полную силу, и небольшими группами, так что справиться с ними ему было вполне по силам. С мавками же аранеи предпочитали договариваться, а не воевать. Сразу после затемнения вереи резон был такой, что зачистить зараз всю нечисть сил может и не хватить. Да и позже смысла ссориться со всеми подряд не было. Верея то и дело всплесками усиливала активность, забот и так было предостаточно, а своё озеро от чужаков мавки и сами могли защищать. С ними у аранея был уговор, что они не станут утаскивать на дно местных купальщиков, а он не будет препятствовать, если кто-то решит утопиться из-за несчастной любви или другой какой причины. От селян же требовались регулярные дары в виде девчачьих мелочей, до которых мёртвые девы были весьма падки. Да ещё не вылавливать баграми тела тех, кто решил утопиться, ведь по местным поверьям, если человека выловить в течении трёх дней, то его ещё можно было спасти от превращения в нежить. Про проезжих уговора не было — если кто направлялся в Бочажки, то их либо предупреждали не ходить на мавкино озеро, либо отдельно просили за них у самих мавок, оставляя подарок и какую-нибудь вещицу того, за кого просят, чтобы неживые девицы знали, кого не трогать. За триста лет среди мавок появилось немало девиц из местных, так что своих они чуяли безошибочно. Да и деревенские девицы знали, что в случае невыносимой любовной тоски али хвори их и встретят радушно, и своих до смерти морочить не придётся. Впрочем, Малушу в своё время он всё-таки не пустил, благо удалось перехватить её недалеко от деревни, мавки ни о чём и не узнали.

Уговор работал к всеобщему удовольствию. Аранею было меньше забот, да и с мавками можно было словечком перекинуться. Местные могли не бояться водоёмов даже ночью, а в гребешках и лентах для неживых дев недостатка не было. Мавки же спокойно обитали в озере и временами беззлобно подшучивали над селянами. А иногда могли и девиц спасти, и молодого дурного волкодлака из озера вытолкнуть. Правда последнее скорее всего было не по доброте душевной, а потому, что им и самим не нужен был низший волкодлак в округе. Нечисть-нечисти рознь, особо дурной волкодлак мог и мавку загрызть. Что же до Топок…

— Мавки слово держат, хоть и нечисть, — наконец сказал он, — в отличии топовчан. — Вояна насупилась, поняв, что он про недостающих овец. — И если бы не Топки… то и защиты моей не требовалось бы. С вас всё началось.

— С чего бы это? — вскинулась Вояна. — Это ведун виноват!

Дамхан повернулся к ней и девушка съёжилась под его пристальным взглядом. Выражение его лица было по-прежнему невозмутимым и глаза смотрели спокойно, но ей стало как-то жутковато.

— Ведун мстил за внучку, над которой надругались, — веско сказал он.

— И с чего ты взял, что надругались над ней именно в Топках? — всё-таки не удержалась от вопроса Вояна, уж больно серьёзным было обвинение.

Дамхан ничего не ответил, лишь его взгляд потяжелел, а в следующее мгновение девушка и сама поняла, что вопрос был донельзя глупым. Ведун жил рядом с Топками, поговаривали, что его изба до сих пор стояла посреди болот рядом со старой деревней. И именно Гиблые Топки пострадали в первую очередь, превратившись в деревню утопленников-упырей. Если бы насильники были из Весёлок или Бочажек, то вряд ли бы он начал с Топок? Хотя с другой стороны, что если Топки пострадали больше всего потому, что рядом с ними была та… как её там… верея? Ну разве могли жители её деревни, хоть и прошлые, пойти на такую мерзость? Да ещё против внучки ведуна? Она снова поёжилась под пронзительным взглядом аранея, казалось, что тот слышит её мысли. Не могли? Так же, как не могли злословить про твою безумную тётку вместо того, чтобы вовремя позвать волхва? Так же, как твоя семья не могла отказаться от сиротки Найды, подозревая на ней порчу, вместо того, чтобы опять-таки позвать волхва? Так же, как не могли отказаться уже от тебя самой, вместо того, чтобы отвести к волхву? Вояна вспыхнула и отвернулась, заодно вспомнив, как сама же с прочими девчонками ещё и жестоко насмешничала над Найдой с подачи Глашки, как её собственная мать постоянно желала сиротке сгинуть, как они с подружками то и дело пытались «потерять» её в лесу при сборе грибов или ягод, не то, чтобы подуськанные родителями, но с их молчаливого одобрения. Да и, пожалуй, если бы из леса после нападения волкодлаков не вернулась только Найда, то никто её искать и не стал бы. И если бы кто из парней её обидел, вряд ли бы кто-нибудь заступился. Сказали бы — как всегда — сама виновата. Так же, как говорили, когда отчим её бил смертным боем.

— Почему же ты мне помог, если Топки так не любишь? — наконец тихо спросила она.

Дамхан снова внимательно посмотрел на неё, в его взгляде ей почудилось лёгкое разочарование.

— Потому что тебе ещё можно было помочь, — сухо ответил он и отвернулся.

Какое-то время оба сидели молча, думая каждый о своём. Девушка начала согреваться и постепенно тяготилась обществом аранея. Мало того, что он стал свидетелем её позорной попытки наложить на себя руки, так и ещё без обиняков говорил о неприятной стороне её деревни, о которой не принято было говорить вслух. В буйстве нечисти винили ведуна древности, аранея, её спятившую тётку, но только не себя самих.

— Знаешь почему мой предок предложил окрестным деревням паучий шелк? — вдруг сказал Дамхан, словно бы услышав её мысли.

Вояна недоуменно воззрилась на него — шелка показались ей чересчур резкой сменой темы разговора. Чуть помедлив она покачала головой. В Топках ходили разные слухи на этот счет, в том числе про пещеру с сокровищами аранея — про нее как-то заливал на деревенских посиделках дядька Нечай. Тогда она была девчонкой-несмышленышем и вместе с другими детьми слушала раскрыв рот, но теперь это выглядело бреднями. Насколько она помнила, аранею приносили только овец, выручку же за шелка полностью оставляли себе, так откуда ж взяться тем богатствам? Да и жадность скорняка была притчей во языцех, небось по себе судил. «Кабы я был чудищем поганым…» Вояна неожиданно для себя фыркнула. Скорняк всегда важничал, любил порассуждать о бережливости. Мать её частенько вздыхала, жалея, что у него нет сыновей. Говорила, мол, выдали бы тебя за его сынка — жила бы как у богов за пазухой, ни в чем нужды не зная! Сейчас же это все казалось ей какой-то несусветной глупостью и мерзостью. Небось случись такое, так держали бы невестку в черном теле, навроде их приёмыша. Чай не своя, привенчанная.

— Потому что при всей силе и способностях, невозможно в одиночку постоянно оберегать все три деревни. Магическая паутина удерживает Гиблые Топки в омуте… Но если вдруг на Топки полезут волкодлаки, а на Весёлки в тот же миг кикиморы нападут, то мне не разорваться. Куда проще, если жители деревень не выживанием заняты, с полбы на белену перебиваясь, оттого что на болотах ничего толком не растёт, а и сами что могут. Деньги от продажи шелков можно же по-разному потратить… Можно на бусы да безделушки для девок, а можно сначала зерна и прочего накупить с запасом, да на оружие потратиться и время высвободить… В Бочажках и Весёлках это понимают, — продолжил он после длительного молчания, — понимают, что и шелкопрядов, и сторожей надо кормить, что если где что-то странное происходит, то лучше прибежать, да сообщить, а не надеяться, что я сам почую. Что если зимой что-то происходит, то я не могу об этом знать. Что и самим нужно осторожничать и уметь отбиваться от зверья да нечисти. Топки же… — Дамхан покривился и прервался.

Ещё какое-то время они сидели молча, Вояна чувствовала, что араней не на шутку раздражён и дальше расспрашивать не решилась. Наконец он поднялся и протянул ей руку, помогая встать.

— Пойдём, — прошелестел он уже совершенно ровным тоном. — Отведу тебя к деду.

* * *

Слёзы кончились, но девушка по-прежнему сидела, обхватив колени и чуть покачиваясь взад и вперёд. Тот разговор с аранеем вспоминался ей не раз и не два. Дамхан тогда оставил многое недосказанным, но в этом и не было нужды, всё остальное она додумала и поняла сама. Раз за разом прокручивая тот разговор в голове, она пыталась спорить с ним, но каждый раз убеждалась в том, что он прав, говоря, что Топки сами виноваты в своих бедах. Взять хотя бы заботу о своей безопасности. И Весёлки, и Паучьи Бочажки были окружены двойным частоколом. Между двумя стенами был зазор аршина в два, где в землю были вбиты колья. Такие же колья были вбиты под углом вокруг деревни — просто так и волкодлак не перескочит. Небось к ним волки зимой овец давить не наведывались. Весёлки, впрочем, были вообще более зажиточными, находились ближе всего к проходившему поодаль тракту и обзавелись собственным постоялым двором, куда могли сворачивать проезжавшие мимо обозы. Но эту зажиточность они вкладывали и в свою защиту. На частоколе и воротах, помимо всего прочего, были начертаны охранные руны, ворота постоянно стереглись, а частокол проверялся на предмет подгнивших столбов. И если в Бочажках ворота охраняли все по очереди, то в Веселках и для охраны, и для починки частокола и ворот был особый наряд. Поначалу ей это показалось странным — в Топках таким не заморачивались, зачем они в конце концов аранею овец платят? Да и сложно было себе представить, чтобы кто-нибудь из соседей добровольно что-то лишнее на охрану деревни выделил бы. Дядька Нечай вообще скорее удавился бы, да и староста постоянно ныл о тратах, хотя недавно выгодно дочку замуж в город выдал. Небось и перед аранеем прибеднялся, да только тот слушать не стал. Каждый раз, когда частокол нуждался в починке, шли ожесточённые споры, чья очередь чинить, вместо того, чтобы собраться вместе и сделать всё по-быстрому. Хотя казалось бы, всем же хуже, если нечисть в деревню сможет захаживать!

К ведуну лишний раз вообще не обращались, хотя — как она теперь сама знала — не так уж и страшен был путь через расселину, даже ночью. Всей-то и опасности, что провалиться, ведь мостик тем более никто не чинил. Сама она помнила уже смутно, но в рассказах старших про то время, когда её тётка потеряла ребёнка и тронулась умом, навязчиво повторялось «оказалось слишком поздно». Если уж даже ради здоровья ребёнка или усмирения безумной тётки не обратились к Везничу вовремя, то что уж говорить о каких-то охранных рунах! Волхва же тоже одаривать надо! Про него вообще в Топках отзывались неприязненно. Мол, это он тогда недосмотрел, недоколдовал. Это из-за него погиб её дед! И вообще он Топки не жалует! Только попав к нему сама, Вояна поняла, что это всё наговоры. Проводя для неё обряд, старик выложился по полной, аранею пришлось его поддерживать по дороге домой. И всё ради «девки из Топок», которую собственный отец предпочёл придушить, а не попытаться спасти. Если старик так переживал за возможного волкодлака, то ведь наверняка сделал всё что мог и для несчастного младенца! Пожалуй, только столкнувшись с этой стороной жизни сама, она в полной мере осознала, что и служители богов, и араней — не всемогущи. В Топках же относились именно так, словно сделанное волхвом — это магический щит на века вечные, а если оказывалось, что это не так, то значит почему? Потому что волхв не хотел! Да и аранея поминали недобрым словом каждый раз, как нечисть снова начинала лезть. К шелкам относились, как к его обязанности, а не подарку. Вояна вдруг полыхнула от стыда, вспомнив, что за год до нападения бабы ворчали из-за нежданно полученных излишков шёлка, жалуясь на лишнюю работу. Считалось, что в последний день листопада и первые две недели грудня[10] нельзя было рукодельничать, а в особенности сновать и мотать нити, чтобы зверьё не «моталось» у загонов скота. А поскольку араней дал больше шелков, то многие решили не слишком строго соблюдать этот запрет. Когда же волки стали забираться в овчарни и давить овец, то некоторые поспешили обвинить в этом аранея с его подозрительной щедростью, словно их кто гнал ткать всё и сразу. В прошлый же год селяне опять ворчали и ругали аранея на чём свет стоит, когда шелков и вовсе не стало. Вояна заиграла желваками — каждый раз вспоминая тот разговор с Дамханом она злилась. На себя, на родителей, на всю деревню! Вместо того, чтобы считать помощь аранея подспорьем, как это делали Весёлки и Паучьи Бочажки, Топки обленились и обнаглели. И даже случавшиеся время от времени «эксцессы», нередко заканчивавшиеся чьей-то гибелью не заставляли жителей одуматься. Да хотя бы по мелочи! В Весёлках девицы не ходили в лес одни, с ними всегда была парочка парней покрепче, да и у самих девиц на поясе завсегда был мешочек с измельчённым духогоном — не невесть какая защита, но хоть на сколько-то нечисть отвратит, а там и убежать успеешь! Да даже если и не нечисть, а волк или волкодлак — глаза если запорошить, тоже время выиграешь! Вояна снова до хруста сжала пальцы: если бы в Топках хоть на толику вели себя поумнее, то она бы…

— А ты что здесь сидишь? — удивлённый возглас вернул её на землю, девушка зло уставилась на худощавого светловолосого паренька, недоуменно таращившегося на неё.

Принесла же нелёгкая! Радька — нескладный паренёк чуть постарше неё — был ещё одним подобрышем волхва. Везнич привёз его из города поздней осенью. Радимир был сиротой и обитался при городском храме учеником. Особых талантов в волшбе и служении он не проявил, и городской жрец настоятельно отсылал его прочь, да только идти ему было некуда. В подмастерья нескладного и неуклюжего паренька тоже никто брать не спешил. Однако деревенскому волхву он чем-то приглянулся. Вояна сердито насупилась — знать бы ещё чем! Долговязый, худой, что смотреть страшно, неряшливая копна белёсых волос… Только и хорошего, что курносый нос с веснушками, да смешливые васильковые глаза. Еще бы пялился на не неё пореже, было б совсем хорошо. Но волхв-недоучка таращился на неё не хуже Ганьки-горбуна и её это почему-то жутко раздражало. Тем более, что в его случае ей кроме нескладности и предъявить-то было нечего. Не ряб, не горбат. А нескладен — так и сама теперь такая.

— Тебе-то какое дело! — сердито фыркнула Вояна, так и не придумав за что на него злиться и оттого разозлившись ещё пуще.

— Да никакого, — невозмутимо ответил Радим, — к деду гость пришёл, стол бы накрыть надоб…

Парень осёкся, когда вдруг хлопнула дверь и Везнич с непривычной живостью выскочил из дома сам и почти бегом направился к ним.

— Вояна, живо направляйся в Бочажки! — резко сказал он.

— Но…

— Сейчас же! — нетерпеливо перебил её волхв и сунул в руки какой-то свиток. — Зайди к Малуше, предупреди, чтобы в Весёлки ни она, ни братец её с женой пока ни ногой. Отдашь свиток ему. Скажешь ей, что я просил приютить тебя и пока Радьку за тобой не пошлю — не возвращайся! Поняла?

Вояна ничего не поняла, но оторопело кивнула.

— Я только узелок соберу… — пролепетала она, нутром почувствовав, что дед был чем-то сильно обеспокоен, и ей самой стало страшно.

— Никаких узелков! — Везнич для верности прихватил её за руку, — через заднюю калитку выйдешь и закоулками из деревни выберешься. Радька тебя до мавкина озера проводит.

— Да я и сама могу дойти, — вскинулась девушка, — кто меня тронет-то? — с вызовом продолжила она.

— Слушай, что тебе говорят, девка! — рассердился волхв. — Навредить тебе может много кто, и один такой сей миг в доме сидит. Так что брысь отсюда, пока он тебя не почуял.

Вояна испуганно покосилась на избу, переглянулась с Радимом и торопливо кивнула. Молодые люди, более не мешкая, побежали к задней калитке и вниз по деревенской улочке. Везнич проводил их взглядом, пока они не скрылись из виду, а сам уже степенно, как и полагается пожилому служителю богов, вернулся в дом. Чуть покряхтывая, словно от немощи, собрал нехитрой снеди на стол, а потом и сам тяжело опустился на скамью.

— Внучка к подружкам в соседнюю деревню отпросилась, да так там и застряла! — ворчливо пояснил он, заметив, что гость наблюдает за всем этим с некоторым недоумением.

— А ученик твой на что? Только что же здесь был! Или тоже по подружкам побежал? — с мерзенькой двусмысленной ухмылочкой спросил тот, принимаясь за угощение.

Волхв чуть поморщился, но учить соглядатая короля хорошим манерам не стал, только беду накличешь. Судя по нашивкам на кафтане и многочисленным амулетам, гость, представившийся Смригом, был магом недюжинной силы, собственно только такой и решился бы странствовать по глухим местам совсем без охраны. А вот если он прознает про оборотней, и сюда придут королевские ловчие отряды… Везнич невольно скользнул взглядом по подвеске гостя, выбившейся из ворота рубахи и посверкивающей самоцветами: если бы Вояна зашла в дом, соглядатай раскусил бы её в считанные секунды. То, что могло ускользнуть от наметанного взгляда, не утаилось бы от амулета. Хорошо ещё, что её остаточный след терялся за прочими колдовскими волховскими приблудами.

— А что, дед, — заговорил Смриг, не дожидаясь ответа и подняв на него какой-то нехороший взгляд, словно услышав его мысли. — Оборотни у вас в округе водятся?

Старик спокойно выдержал его взгляд, всё-таки сам тоже не лыком шит, и пострашнее видали, и добродушно усмехнулся.

— Да откуда ж? У нас даже кикимор нет!

— Странно… — протянул гость, разминая в руках кусок хлеба и пристально глядя на волхва бесцветными глазами, — места глухие, болотистые. Рядом тёмная верея небеса коптит, а нечисти — кот наплакал.

— Да разве ж плохо? — наигранно удивился Везнич, гость чуть покривился, но спорить с тем, что жителям местных деревень от отсутствия нечисти как-то не страдалось, было глупо. — Защитные руны я обновляю исправно, дозор несётся и частокол чинится регулярно. А если кто и лезет в деревню — так охранный наряд их поколачивает. Секиры у них конечно простенькие, но заговорить-то их и я могу…

Смриг подозрительно прищурился, не отводя от волхва пристального изучающего взгляда. У него было отчётливое ощущение, что тот ему нагло лжёт. Не могло же быть такого, что в деревне по ту сторону Расселины об аранее все знали, а по эту — и слыхом не слыхивали? Однако с лица Везнича не сходила добродушная, чуть снисходительная улыбка, да и глаз он не отводил, отвечая королевскому колдуну прямым открытым взглядом.

— А что же в Топках сказывают, что в Расселине у вас чудище живёт? Паук в сажень ростом, до девиц охочий?

— Дак почём же мне знать, что и зачем в Топках сказывают? — вроде бы по-прежнему добродушно ответил волхв, но взгляд его как-то неуловимо стал жёстче. — Мы к ним не ходим, они к нам не ходят… А что там в Расселине, так ежели кто живёт, так и пусть его. К нам никто не наведывается, да и нам в ущелье ходить нет надобности. Что же до девок — так у нас никто не пропадал. Врут, может? — Везнич невозмутимо отхлебнул отвара из кружки и посмотрел магу прямо в глаза, — сами небось девок своих сгубили, теперь виноватых ищут… не впервой.

Смриг вопросительно приподнял брови, но волхв по собственному почину ничего объяснять не стал. Маг от досады чуть заметно дёрнул щекой. И староста и корчмарь Весёлок баяли примерно то же самое и с такими же наичестнейшими лицами. Но он-то спускался к входу в ущелье на пути от Топок сюда и видел и гигантскую паутину, и хоть и редких, но слишком больших пауков. Не знать про них селяне в такой близости от расселины не могли, а вот не интересоваться ими, пока к ним никто не наведывался… вполне. Хоть и сомнительно. Да и слишком уж складно про аранея рассказывал Бухвост со товарищи… не могли же дремучие селяне с болот выдумать настолько достоверно? Может, конечно, о чём-то и соврали, но их описание чудища вполне походило на описания аранеев в свитках из библиотеки его сюзерена, короля Черномира. А уж их-то прочесть они точно не могли. Да и вообще, с тех пор, как он въехал в Весёлки, его не покидало ощущение отчуждённости и фальши: здесь ему были явно не рады. Если в Топках его побаивались, но в остальном неприязни не испытывали, то тут ему постоянно чудилось, что за ним исподтишка наблюдают. Будто не араней, а он был «чудищем поганым», девок ворующим. Впрочем, в его глазах на мгновение зажёгся самодовольный огонёк, в этом они пожалуй были не так уж неправы. В следующий миг у него буквально засвербело в затылке и он невольно заозирался — ощущение чужих глаз, наблюдающих за ним, стало особенно сильным. Так никого и не обнаружив, он повернулся обратно и зло заиграл желваками, перехватив чуть насмешливый взгляд волхва. Ощущение, мимолётно посетившее его, было таким, словно за ним наблюдает сам араней, вплоть до появления мерзкого чувства, что он попал в паутину и любое его действие привлечёт к себе внимание. Однако ни служек, ни тем более самого оборотня, он не видел и не чуял. Неужели?.. Он вгляделся в волхва поближе: неужели жители Весёлок наблюдали за ним для аранея? Может они его трэллы[11]? Безвольные рабы? Как бывает у волкодлаков? Маг похолодел, когда ему вдруг почудилось какое-то мельтешение в тёмных углах, но в следующий момент наваждение прошло. Да нет, бред какой-то. Подобные трэллы обыкновенно были нежитью, а деревня была вполне себе живой. Да и целую деревню трэллов под влиянием могущественного существа, будь они даже по-прежнему живы, он бы почувствовал за версту. Неприятное свербение в затылке, впрочем, никуда не делось.

— А что если я сам к ущелью прогуляюсь? — с нажимом спросил он, по-прежнему пристально глядя в глаза Везничу, надеясь разглядеть хоть мельчайшую реакцию.

Однако тот ни малейшего беспокойства не высказал.

— Так и прогуляйся, — благодушно согласился он, — разве ж мы королевскому посланнику указ?

Смриг скривился. По-хорошему в логово аранея лучше было не соваться одному, и ему могла понадобиться помощь местного волхва, но на это, похоже, можно было не рассчитывать. Как, впрочем, и на остальных в этой чёртовой деревне. Возвращаться в Топки он пока что не хотел, оставались ещё Паучьи Бочажки, но что-то ему подсказывало, что там его примут столь же «радушно», как и в Весёлках. Впрочем, наведаться туда всё-равно стоит.

Колдун ещё какое-то время размышлял, разглядывая убранство Везничевой избы, особенно резной сундук в углу, где наверняка хранились свитки. Среди них вполне могло быть что-нибудь писанное самим волхвом о местной нечисти и не только, но хозяин, судя по всему, сам посмотреть ничего не даст, а без его ведома или разрешения сундук не откроешь. Смриг поднялся: здесь ловить было больше нечего.

— Ну что ж, отец, спасибо за хлеб-соль. Может ещё свидимся, — как-то нехорошо осклабился он, словно намекая на то, что следующая встреча будет куда менее приятной.

— Отчего ж не свидеться, может и свидимся, — спокойно согласился Везнич, намёка будто бы не заметив.

Королевский посланник снова покривился, так и не поняв, придуривается ли старый волхв или действительно несколько туг умом, и вышел из негостеприимной избы.

* * *

Смриг спешился и привязал лошадь к плакучей иве на берегу. Озеро ему чем-то неуловимо не нравилось. Магических возмущений не наблюдалось, вода чистая и прозрачная, живность — не в пример омуту с упырями у Гиблых Топок — обыкновенная и вполне себе суетящаяся. И всё же… В воздухе словно был разлит едва слышный привкус падали и казалось, что водная гладь вот-вот засветится мертвенным сиянием. Маг поморщился: нежить. Несносный старик так толком и не ответил про аномалию с нечистью в окрестностях, но явственно что-то скрывал. Про оборотней так точно врал. Волкодлака он почуял ещё в деревне, а отъехав на полверсты так и вовсе удостоверился, что тот пробегал, причём недавно. И раз он выбежал из деревни, значит волхв о нём должен был знать. Об аранее же наверняка знали все, как и в Топках, но усердно дурили ему голову. Смриг презрительно хмыкнул, неужели деревенский жрец и впрямь думал его обмануть? Когда ловчие отряды прибудут за аранеем, пусть порезвятся и в Весёлках. Будут знать, как лгать королевскому посланнику! По лицу колдуна вдруг расползлась самодовольная улыбка — теперь-то он точно докажет Черномиру, что лучше Явора! Истинный араней! Не чета полубезумным низшим волкодлакам, коих во множестве притаскивал его заклятый соперник. И, кстати, нужно будет покружить ещё по лесу, прежде чем возвращаться на тракт. Стая волкодлаков, что напала на девиц из Топок тоже может быть ещё где-то поблизости.

Маг чуть вздрогнул, вдруг заметив девушку, сидевшую на берегу буквально в нескольких шагах от него. Смриг подозрительно прищурился: откуда она взялась? Он просто не мог её не заметить, подъезжая к озеру! Или мог? Он был так сосредоточен на следах волкодлака, что на обычную смертную мог и не обратить внимания. И если проходящая рядом лея создавала ровный магический фон, то затемненная верея добавляла путаницы. Впрочем, девица его приближения тоже, казалось, не замечала. Странно это: одна, посреди леса… хотя… мужчина неприятно ухмыльнулся, селянки в этой глуши непуганые, можно и поразвлечься. Маг воровато оглянулся: напрямую отказать ему мало кто посмеет, да и не сможет, но лишних глаз все равно лучше избегать, не ровен час родственнички на вилы поднимут… в самый неподходящий момент. Окрестная чаща полнилась пением птиц и прочими лесными звуками: кроме них двоих поблизости никого не было. Смриг приободрился и уже откровенно липким взглядом уставился на так ничего и не подозревающую девушку. Тонкостанная красавица, в легком голубом платье — небось из паучьего шелка, о происхождении которого тут «не ведают» — сидела, спустив ноги в воду, и безмятежно расчесывала волосы крупным костяным гребнем. Маг зачарованно смотрел, как тонкие серые пальцы перебирают зеленые прядки волос, чувствуя как в нём разгорается нестерпимое желание. Забыв об осторожности он шагнул к ней, развязывая пояс. Еще шаг, пояс с мечом и ритуальным кинжалом упал в траву. Смриг потянулся к так и не обернувшейся девушке, он уже почти видел, как хватает ее за волосы, грубо запрокидывает голову, впивается жадным поцелуем в пухлые девичьи губы, и испуг в её глазах только раззадоривает желание, как его рука до боли сжимает нежную грудь… Перстень на левом мизинце раскалился, разгоняя морок, в нос ударил тошнотворный запах тлена, и он отчетливо увидел позвонки выпирающие из тонкой девичьей шеи. Мавка! Смриг отпрянул назад, но нежить, по-кошачьи извернувшись, уже кинулась на него. Вспышка, запах паленой гнилой плоти, и мертвячка кубарем откатилась в сторону, отброшенная заклинанием. Мавка тут же вскочила на ноги, выщерилась черными острыми зубами, но, решив не связываться с колдуном, бросилась обратно к воде. Смриг презрительно скривился, в правой руке появился магический сгусток, мавка в ужасе взвыла, понимая, что не успеет скрыться в озере. В следующее мгновение он сам покатился по траве, а потрескивающий колдовской шар впустую прошел над водной гладью. Мавка, не теряя времени, нырнула в омут, впрочем тут же вынырнула обратно в окружении товарок и жадно уставилась на него. Маг хотел было вскочить, но с удивлением понял, что его что-то держит. В толстых, с палец шириной, канатцах он не сразу опознал паутину. Да что за чертовщина! Увлекся нежитью и не заметил появления аранея! Смриг выстрелил ещё одним сгустком, но тот как-то неубедительно зашипев почти сразу погас. Маг стрельнул сплошным магическим потоком, но чертовы нити словно бы поглощали магию и лопались от ее избытка, а не воздействия. Он израсходовал треть своего запаса, чтобы расплавить две нити, а когда лопнула третья, прилетела еще одна сеть, плотнее пригвоздив его к земле. Мавки хихикали и подбирались поближе, первые уже вылезали на берег, тянули жадные лапы к обездвиженной добыче. Смриг отчаянно забился ругая себя последними словами. Если бы только он не скинул пояс… Мужчина заелозил, пытаясь извернуться так, чтобы дотянуться хотя бы до кинжала, но тут пояс и вовсе отлетел прочь, откинутый огромной паучьей лапой. Колдун невольно замер, впервые узрев Хозяина Расселины во всей красе — огромный серебристый паук изучал его холодным взглядом переливчатых паучьих глаз, потирая жвалами. Смриг оторопело пялился в восемь своих отражений, казалось, целую вечность, а в следующее мгновение тварь бросилась на него. Маг заорал от ужаса, инстинктивно снова попытавшись избавиться от пут, но лишь почем зря истратил ещё треть магического резерва и парочку амулетов. Впрочем, араней, вопреки ожиданиям колдуна, не стал его жрать, а принялся деловито заворачивать в кокон. Смриг пытался сосредоточиться на особенно мощном заклинании, однако круговерть земли и неба не давала этого сделать. Наконец, плотно спеленав его от подбородка до щиколоток, паук выпустил добычу, но не успел колдун приземлиться на траву, как его куда-то потащило. Мужчина с трудом повернул голову и с ужасом осознал, что мавки в шесть рук тащат его в омут, одна из них — та, первая — заметив его взгляд ехидно ощерилась и послала ему воздушный поцелуй. Колдун задергался, несказанно развеселив неживых девиц, но паутина держала крепче цепей из тушталайской стали. В бессильной злобе он оглянулся на берег и на мгновение перестал брыкаться: вместо паука там стоял худощавый белобрысый парень и провожал его странным взглядом. В следующее мгновение вода сомкнулась над ним. Смриг снова отчаянно задёргался — чёртовы оборотни! Чёртова нежить! Он не может так глупо погибнуть! Он им ещё всем покажет! Дневной свет постепенно удалялся, вода всё сильнее давила на грудь, лёгкие разрывались болью от недостатка воздуха, а паутина по-прежнему не поддавалась. Вдруг что-то разбило поверхность воды над ним и стремительно понеслось вниз. Через пару секунд он скорее почуял, чем узнал свой пояс с магическим кинжалом. В последнем отчаянном усилии магу удалось пробить рукой брешь в паутине и выплести мощное заклинание со средоточием на клинке. Он вложил в него остатки магического резерва, амулетов и всю свою ненависть и… погрузился во тьму.

Дамхан, наблюдавший за озером, видел вспышку, после которой водная гладь ненадолго забурлила. Он ещё чуть подождал, но больше ничего не происходило. Мавки вроде бы не были ничем озабочены, а значит всё кончено. В стычке с магом главное — внезапность. Впрочем «особенности местности» тоже сыграли ему на руку. Смриг погиб, так и не узнав, что лея, проходившая под Расселиной, подгадила ему не меньше тёмной вереи. Рассеянная магия, окружавшая плотный магический поток леи, пронизывала не только окрестности, порождая различные природные аномалии, но и всю местную мало-мальски магическую «живность», скрадывая её сущность и мешая магическому сканированию. А темная верея добавляла путаницы в охоте на собственно нечисть. Это Дамхану, выросшему здесь в неизвестно каком поколении, узнать мавку не составило бы труда, на залетного мага же обманка подействовала безотказно. А уж аранея, чье естество насквозь было пропитано магией леи, он и подавно не почуял. Странно, конечно. Маг, заслуживший столь высокое доверие короля, чтобы стать его персональной ищейкой, должен был обладать не только недюжинными магическими способностями, но и знаниями. Он должен был всё это предусмотреть, да и вообще соваться не пойми к кому в незнакомом проклятом лесу — дурная идея. Впрочем, чем сильнее способности и выше положение, тем чаще их обладателей обуревает гордыня. В одиночных походах совершенно неуместная и смертельно опасная.

Араней прищурился на водную гладь и досадливо поморщился. Лучше было бы, если мавки справились бы с ним сами. И ведь почти получилось! Тоже, правда, странно для мага такого калибра, но тут над ним сыграла злую шутку уже собственная гнилая натура. Мавкины чары на то и нацелены, чтобы жертва потеряла голову и сама побежала им в лапы, но они многократно усиливаются если человек и сам не прочь поддаться низменным желаниям. Тьма притягивает тьму. Был бы Смриг по-благородней, глядишь и распознал бы нежить вовремя. Интересные, однако, служители… у короля-батюшки. Дамхан нервно повел плечами и невольно потер руки. О содеянном он не жалел. Везнич был прав: если королевская ищейка успела бы доложить об обнаруженных ею оборотнях, то им бы не поздоровилось. Да и деревням досталось бы за то, что не сообщили. Чего именно Черномир хотел от оборотней было неизвестно, но судя по памфлетам, распространявшимся в городах с призывами сообщать о «чудищах поганых» — ничего хорошего. Да и рук он себе не замарал. И все же… араней снова нервно потер руки… охотиться на человека было неприятно. Кстати. Дамхан повернулся к осиротевшему коню мага, раздумывая что же с ним делать. Ничего решить он не успел, животное под его пристальным взглядом всхрапнуло, потом вдруг вскинулось на дыбы, заставив его попятиться от неожиданности, а затем сорвалось с места и исчезло в чаще с такой прытью, словно за ним гнались Гиблые Топки в полном составе. Араней проводил его задумчивым взглядом: оно, наверно, и к лучшему. В деревне коня оставлять было нельзя — слишком приметная скотинка, а убивать ни в чем не повинное и верное хозяину животное самому тоже не очень хотелось. А так… глядишь, либо в лесу заблудится, либо волки сожрут. Жаль только седельные сумки снять не удалось.

Примечания:

[10] Декабрь.

[11] Трэлл — безвольное существо, полностью подчинённое воле породившего его хозяина. Хозяином, как правило, выступает сильный колдун, оборотень или даже продвинутая нечисть. Трэлл обыкновенно является нежитью, реанимированным трупом, но может быть и живым смертным, полностью лишённым своей личности.

Глава IX. Вторая ночь летнего солнцеворота

Венки продолжали бестолково кружиться неподалеку от берега, вопреки чаяниям не торопясь плыть к середине озера на суд мавок. Девицы на берегу растерянно переглядывались, но пока что не беспокоились. Кто знает, может, после оплошности с духогоном прошлым годом мертвячки готовят какую-нибудь мелкую пакость в ответ. Парни, по обыкновению прятавшиеся за ближайшими деревцами, тоже недоумевали.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Ганька у соседа, которому досталось более удачное место для подглядывания.

— Да так всё и кружатся, — разочарованно ответил тот, — ветер что ли с омута?

— Сейчас мы им подсобим, — озорно ответил горбун после некоторого раздумья. — Кто-нибудь видел, какой из них Воянкин?

— Да вроде бы второй с того конца, — неуверенно ответил кто-то. — Они с Любавой вместе пускали, кто их разберёт… Бери любой, не прогадаешь, — шутливо добавил парень, хлопнув Ганьку по плечу.

Горбун чуть зарделся, порадовавшись, что в темноте этого не видно, а затем без лишних слов осторожно спустился к воде и нырнул. Плавал он хорошо, нечисти в эту ночь можно было не бояться… главное не промахнуться. Хотя… Девицы завизжали от неожиданности, когда он вынырнул с венком на голове, Дамхан было подорвался, но тут же с усмешкой опустился обратно рядом с молодой женой. Вояна лишь покривилась, заметив его загодя. Вот же ж дурень! С языка уже готовы были сорваться не приличествующие юной девушке слова, но тут она заметила кое-кого ещё. И это была не мавка.

— Живо на берег! — дурным голосом заорала Вояна: тень под водой стремительно приближалась, и волкодлачка нутром чувствовала, что плывёт она к ним отнюдь не ради забавы.

— Что? — оторопело спросил Ганька, не ожидавший такой реакции.

— Из воды выйди, дурень! — взрыкнула Вояна и, не дожидаясь, пока обескураженный парень её послушает, сама бросилась в воду и мощным рывком выбросила его на берег, успев буквально в последний момент — чьи-то мощные зубастые челюсти лязгнули впустую.

Девушка от души приложила переключившуюся на неё озёрную тварь по морде неведомо откуда взявшимися когтями, оттолкнулась от склизкого бока и тоже выпрыгнула на берег. И тут же от неожиданности зарычала, обнаружив рядом с собой аранея в паучьем обличье и полной боевой готовности. Где он раньше-то был?!

— Да отойдите же подальше! — снова рыкнула она на толпу девиц, испуганно жавшихся друг к дружке в опасной близости от кромки воды. — Еще дальше! Вы ему на один укус!

В следующий миг она глухо заворчала и отвернулась, заметив, что пятившийся от нее вместе с девицами Ганька невольно чуть расставил руки, прикрывая Любаву. Не от чудища — от неё. Вот тебе и «люба ты мне», и это она ещё не полностью перекинулась! Так и ловил бы Любкин венок! Чего лицемерить?! Впрочем, сейчас у них были проблемы поважнее. Склизкая тварь, размером с крупного сома, медленно выползала на берег. Дамхан стоял у нее на пути, раскачиваясь из стороны в сторону, словно приноровляясь как половчее укусить. Вояна решила не соваться к ним, хотя и чувствовала, как, несмотря на некоторую жуть, её охватывает охотничий азарт. Араней, чай, своё дело знает, а она встанет между ним и девчатами, на случай если чудище попытается прорваться к более легкой добыче.

Дамхан с изумлением смотрел на неведомо откуда взявшуюся тварь. Жирное туловище, без шеи переходящее в круглую безглазую голову, медленно переваливалось из воды на берег. Короткие кривые лапы — две пары… нет, три — увенчаны внушительными когтями. Смердело от чудища, как от трупа, но плоть не разлагалась. Тварь вдруг с неожиданной прытью бросилась на него, и он едва успел отскочить, прежде чем два ряда острых загнутых зубов сомкнулись у него на лапе. Араней наконец опознал ночного «гостя»: зыбочник. Сам он видел его до сих пор только на рисунке в свитках у Везнича, но, судя по записям доставшимся тому от прежних волхвов, они водились в окрестностях в свое время — когда верея только была затемнена. Правда, только по ту сторону расселины, у упыриной деревни. Зыбочник был болотной нечистью, обитающей, как правило, в совсем уж глухих топях. К человеческим поселениям эти твари выползали редко, разве что привлеченные большим количеством трупов, как в Гиблых Топках. Там они охотились на упырей, но людей по каким-то причинам предпочитали больше. При охоте, согласно описаниям, зыбочник шёл напролом, не считаясь с количеством противников, но был проворен и малоуязвим. Чудище снова сделало выпад в сторону аранея, и тот выстрелил сетью. Толстая паутина облепила морду твари, та на мгновение замерла, как-то задумчиво помотала головой, а затем по мощному телу пробежала рябь и сеть разлетелась брызгами. Ненаправленная магия, пронизывающая паутину, на чудище не действовала, а прочности сети не хватало. Зыбочник тем временем поводил головой, словно принюхиваясь и, обнаружив добычу попроще и посочнее, решил сменить тактику. Вроде бы попятился, словно собираясь вернуться обратно в озеро, а когда оборотень дёрнулся ему наперерез, вдруг бросился мимо него к девицам. Те бросились врассыпную, Вояна по-прежнему не обращаясь, вызверилась на нечисть волчьими зубами, Дамхан прыгнул чудовищу на спину, с силой обрушив на него паучье брюхо и снова едва успел увернуться от зубов, целящих в подбрюшье. Удар, достаточный, чтобы переломать человеку — да и упырю — все кости, зыбочнику видимого вреда не нанес. Тварь замерла, азартно постукивая толстым тритоновым хвостом по земле. Что с ней делать было не понятно, кусать эту гадость решительно не хотелось, но, видимо, придется. Зыбочник снова попёр вперёд, на этот раз целясь в Вояну, вероятно, поняв, что она не уйдёт с дороги. Девушка почувствовала, что вот-вот наступит полное превращение, чтобы можно было на равных биться с нечистью, и её сердце бешено заколотилось. Перекинуться, впрочем, она так и не успела. Араней без обиняков снова прыгнул твари на спину и вонзил жвала в неожиданно податливую студенистую массу, тут же пожалев о содеянном. Какова на вкус залежалая мертвечина он не знал, но подозревал, что именно такова. Зыбочник попытался вывернуться, араней снова обрушился на него всем телом, зарываясь шипастыми лапами в землю и подминая под себя разъярённую тварь. Та яростно извивалась, пытаясь сбросить настырного паука, яд на неё, казалось, совершенно не действовал. Дамхан тоскливо подумал, что, пожалуй, придётся отрывать ему башку, как упырю, так ведь ещё попробуй перегрызи эту толстую шею! Он уже начал прикидывать как бы половчее перехватить зыбочника, чтобы и не упустить и чтобы можно было попытаться отделить голову, но тут тварь начала затихать. Араней сжал челюсти покрепче, не доверяя хитрой бестии, но трепыхания зыбочника становились всё слабее, пока наконец окончательно не затихли. Дамхан ещё какое-то время для верности держал обмякшее и будто бы начавшее растекаться тело, а затем с отвращением выплюнул. Потрогал лапой — студенистая масса, как-то странно перетекая, сместилась чуть в сторону, но признаков жизни не проявила. Араней обернулся обратно человеком и покривился — вкусовые ощущения в человеческой ипостаси были куда ярче. Пока Дамхан отплёвывался, разбежавшиеся было девицы возвращались обратно, близко, впрочем, не подходя. Кто-то посмелей из парней потыкал в тушу зыбочника длинной веткой. Студень вдруг ожил и стёк обратно озеро, прежде чем кто-либо успел что-либо сообразить.

— Да чтоб тебя! — в сердцах прошелестел Дамхан.

Придётся просить Везнича поискать в своих свитках, как убивать эту чёртову тварь, раз ни прибить не получилось, ни яд на неё не подействовал.

— Откуда он тут вообще взялся? — раздосадованно продолжил он, ни к кому не обращаясь, но Вояна почему-то приняла и вопрос, и досаду на свой счёт и не замедлила вызвериться.

— А мне почём знать? — огрызнулась она, — это ты тут якобы от нечисти защищаешь! Тебе и ответ держать! Что? — продолжила она, уже обращаясь к остальным, всё больше разъяряясь от того, что они снова попятились, когда в её голосе опять появились звериные нотки. — Больше не люба? — этот вопрос был обращён уже к Гане.

Горбун смутился и отвёл взгляд, волкодлачка издевательски расхохоталась. Первоначальный испуг прошёл, теперь хотелось рвать и метать, желательно обидчика.

— Охолони! — резко сказал Дамхан, ещё не хватало её усмирять рядом с непонятно чем занятым озером.

Вояна и сама понимала, что её заносит, но обида на Ганьку и какая-то непонятная нечеловеческая злость не давали ей остановиться.

— Да иди ты к лешему! — уже полноценно зарычала она на аранея, оскалив внушительные клыки. Кое-кто из парней потянулся за дрыном потолще, но оборотень оставался невозмутим. — Да идите вы все к лешему! — рыкнула волкодлачка в толпу и прежде чем кто-либо успел среагировать, молниеносно развернулась и бросилась в чащу.

— Стой! — одновременно крикнули Дамхан и Радимир, — Вояна! — парень бросился за ней.

Араней покривился — и ребят не оставишь одних на берегу ставшего смертельно опасным омута, и взбесившуюся волкодлачку нужно бы вернуть, пока дел не натворила или не напоролась ещё на какой-нибудь нежданчик. Боковыми глазками он заметил движение у озера, но перекинуться не успел. Зыбочник вылетел из-под воды выпущенным из пращи камнем и сбил Дамхана с ног. Оба покатились кубарем по траве, араней пытался хотя бы удержать зубастую морду подальше от себя, но без особого успеха. Тварь бешено извивалась и руки скользили по склизкой чешуе, из ран на шее, оставшихся от паучьих жвал, сочилась ядовитая слизь, обжигая кожу и усложняя задачу. Наконец зыбочник извернулся и, когда рука аранея в очередной раз соскользнула с его шеи, вгрызся в неё обеими рядами зубов. У оборотня потемнело в глазах от боли. Дамхан принялся выдирать руку из зубов нечисти, напролом, не считаясь с разорванной плотью, но тут подскочила опомнившаяся Найда и от души сыпанула на чудище духогоном. Шкура твари задымилась, и та утробно взвыла, выпустив аранея из зубов. В следующий момент сильный удар хвоста отбросил зазевавшуюся девушку прочь. У Дамхана в глазах снова потемнело, на этот раз от ярости. Развить свой успех зыбочник не успел, араней оседлал его, по-прежнему в человеческой ипостаси, буквально зарываясь ногами в землю и, превозмогая боль, изо всех сил сжимал монстра коленями. Тварь всё так же яростно извивалась, но руки по чешуе больше не скользили — ладони покрылись сотнями мелких, но острых шипов. На полное обращение Дамхан не решился — чудище было слишком проворным: если зыбочнику удастся вцепиться в него во время перехода, то с жизнью можно и распрощаться. Вдруг араней замер и недоуменно заморгал: на затылке у зыбочника что-то блеснуло и он различил перстень с какой-то руной. Маг? Неужели… это королевский ловчий обернулся этим? Из ступора Дамхана вывел чей-то окрик, подняв голову, он увидел летящий к нему нож. Зыбочник резво рванулся в сторону, но араней, вывернув руку немыслимым для человека образом, всё-таки сумел поймать охотничий клинок. Тварь снова решила сменить тактику и боком покатилась по земле, подминая под себя худощавого противника, Дамхан едва успел перехватить нож так, чтобы вместо головы зыбочника ненароком не отрезать свою. Когда монстр, разочаровавшись в попытках раздавить несносного оборотня, перевернулся обратно на живот, араней снова упёрся ногами в землю. Сейчас или никогда! Истерзанная рука начала неметь, да и борьба в человеческой ипостаси давалась тяжелее. Сзади подскочил кто-то из парней и с размаху вонзил в зыбочника кол, пригвоздив к земле, с другой стороны подскочил второй и проделал то же самое, кто-то третий прижал хвост твари к земле рогатиной. Дамхан порадовался, что, несмотря на относительную безопасность ночи летнего солнцеворота и его неизменное присутствие, жители Бочажек и Весёлок не брезговали и сами взять что-нибудь с собой, на всякий случай. Рискнув, он перехватил нож обеими руками и что есть мочи вонзил в предположительное основание головы, раздался хруст и зыбочник на мгновение обмяк, но не сдался. Тварь забилась с удвоенной силой и сумела вырваться из удерживающих её кольев, хоть и ценой в хлам разодранной плоти. В предсмертной агонии зыбочник скакал по поляне, хлеща хвостом и разбрызгивая чёрную кровь и слизь на всех, кто не успел увернуться, араней же невероятным образом удерживался у него на спине, при этом продолжая перепиливать чудищу шею. Когда ему самому уже начало казаться, что это никогда не кончится, последний хрящ поддался и круглая зубастая морда отвалилась и покатилась прочь. Безголовое тело скакнуло ещё несколько раз, заливая поляну чёрной гадостью, и наконец рухнуло бездыханным, раскинув лапы. Дамхан соскочил и отпрыгнул прочь, уворачиваясь от потоков едкой крови.

Найда, чуть прихрамывая, подбежала к нему, но он велел ей не приближаться, чтобы не замарать её натекшей с зыбочника дрянью. Сам он вроде помирать не собирался, хоть и чувствовал себя после укуса как-то странно, но она так и не перекинулась хотя бы разок, тем самым до сих пор не став настоящей аранеей. А кто знает, как эта гадость действует на людей? Девушка растерянно наблюдала за тем, как он бросил нож, аккуратно обошёл растекающееся студнем тело зыбочника, направился вдоль берега подальше от дохлой нечисти и зашёл в воду чтобы смыть с себя заразу. Любава первой из девиц опомнилась и принялась резать на ленты рушнички, на которых приносили угощение для мавок. К тому времени, как отмывшийся араней вернулся к ребятам, его было чем перевязать. Дамхан чуть подивился, когда его бесцеремонно усадили на землю и принялись споро заматывать руку, но противиться не стал. На оборотнях всё заживало не в пример лучше, чем на людях, но зыбочник его сильно подрал, да к тому же наверняка был ядовит, а ему ещё неизвестно где Вояну с Радимиром искать. Он нашарил руку жены, опустившейся рядом с ним и тихонько сжал её. Найда неловко прижалась к его плечу, араней повернулся к ней и осторожно коснулся губами её макушки, тронутый внезапным проявлением чувств. Девушка его до сих пор побаивалась, как и новой себя, они так ещё и не были близки. Он знал, что она не сопротивлялась бы, но именно что просто бы не сопротивлялась, как чему-то неизбежному. Он такого не хотел, поэтому пока что ждал и не настаивал.

Любава перевязывала руку аранею закусив губу: от ужаса — не от аранея, а от страшных разрывов, оставленных зубами озерного чудища, и от стыда. Вот казалось бы, Дамхан уже и нашёл себе зазнобу и не нужен ему больше никто, а ей всё равно было нестерпимо стыдно за свои ранешные думы и страхи того, что он может выбрать её. Привыкли к нему, к тому, что он их защищает от особо буйной нечисти, а какой ценой ему это даётся — до сих пор воочию не видали. Зато втайне чураться не преминули! Да и с Воянкой тоже нехорошо вышло, где её теперь искать? Любава закончила перевязь и поднялась, невольно встретилась с Ганькой взглядами и впервые он не отвёл глаз. Вот они дураки! Оба! Остальная молодёжь толпилась вокруг в подавленном молчании. Нечисть, не испугавшаяся вылезти в ночь летнего солнцеворота и с которой даже араней с трудом справился, ничего хорошего не предвещала. Такое бывало и прежде, но пару раз это чуть не стоило Хозяину Расселины жизни, да и деревням крепко доставалось. Весь год как-то наперекосяк пошёл — то королевский служка рыскал, то это вот… выползло.

— Уведите девчат, — сказал Дамхан, поднимаясь. — Лучше в Весёлки — они ближе, разделяться сейчас не стоит. Ты меня у Везнича подожди, — добавил он, обращаясь к Найде.

Молодёжь тихо переговариваясь и подозрительно косясь на озеро собрала вещи, избежавшие потоков едкой слизи.

— А что же с мавками? — вдруг спохватилась Забава, остальные тоже повернулись к аранею, про неживых дев за схваткой с зыбочником все как-то забыли.

Дамхан не ответил, лишь скользнул взглядом по озеру и отвернулся, но людям стало не по себе. Ответа он не знал, но если мавки его не предупредили и так и не появились до сих пор, то скорее всего ничего хорошего. Однако лезть в омут ночью, чтобы проверить как они там, после появления зыбочника было слишком рискованно.

* * *

Вояна бежала сквозь чащу напролом, не разбирая дороги. Ветки больно хлестали по лицу, кусты раздирали одежду, а за ней и руки-ноги в кровь, но останавливаться она не собиралась. Сзади словно подгоняли выкрики Радимира, парень пытался догнать её, но лишь всё больше отставал. Его голос постепенно удалялся, потом и вовсе затих, и она, выбежав на какую-то полянку, наконец остановилась. Некоторое время девушка дико озиралась, тяжело дыша и не узнавая лес, а затем её прорвало и она попросту плюхнулась на землю и разрыдалась. Да что на неё вообще такое нашло? Сама же сторонилась Ганьки, а как он показал, кто ему на самом деле люб, так словно с цепи сорвалась! Будто не знала этого. И ведь не только всем волкодлаком показалась, так ещё и вызверилась почём зря, чтобы уж точно сомнений не осталось, что она чудище кровожадное! Слёзы кончились, но девушка продолжала сердито хлюпать носом, снова злясь непонятно на что. Сама, вместо того, чтобы остаться с остальными на случай возвращения озерной твари, позорно сбежала и сама же на всех разобиделась. Да ещё Радьку в лесу потеряла, случится что — не простит ведь себе! Впрочем, не успела она об этом подумать, как потеряшка вывалился из чащи, тоже весь исцарапанный, увидел её и бросился к ней с таким облегчением словно это ей, а не ему было опасно шататься по ночам в лесу.

— Вот ты где! — воскликнул он, плюхаясь на колени рядом с ней. — Ты как?

Вояне порадоваться бы, что теперь его искать не надо, но вместо этого она опять вызверилась:

— Да что ты ко мне как банный лист прицепился! Кто тебя звал?!

Жёлтые глаза загорелись недобрым огнём и не удержавшись, она обнажила волчьи клыки, но Радим даже не отшатнулся.

— Ты что, знал? — недоверчиво спросила она, почему-то успокаиваясь от этой мысли.

— Знал, — кивнул парень и лукаво усмехнувшись добавил. — Дед за тобой присмотреть просил… А то вдруг хулиганить начнёшь, — продолжил он, прежде чем она опять успела обидеться, — девок из кустов воем пугать, парней зубами за ляжки хватать!

Вояна было возмущённо открыла рот, чтобы отчитать его за столь дикую чушь, но неожиданно для себя рассмеялась. Сама себя склочной дурой выставила, так нечего и обижаться, что теперь подтрунивают. Отсмеявшись, она проворчала:

— В деревне теперь не показаться, на вилы поднимут же.

— Не поднимут, — уверенно возразил Радим, устраиваясь рядом с ней поудобнее. Ему отчаянно хотелось прижать беглянку к себе, но тогда она, пожалуй, действительно горло перегрызёт. — Дамхан всё объяснит, да и дед тоже, если кто сумлеваться будет. И потом, ты же Ганьку спасла!

— Слышать о нём не хочу! — фыркнула волкодлачка.

— Вот и славно, — покладисто согласился парень, и Вояна подозрительно зыркнула на него: неужто и в самом деле не просто так пялился?

— И что же такая… интересная девушка делает в обществе такого размазни? — вдруг раздался насмешливый голос где-то неподалёку.

Ребята поспешно вскочили на ноги — голос был им не знаком. На другом краю поляны стоял какой-то парень, на вид вроде ничего особенного, но обоим стало не по себе. Вояна чуть прищурилась — что мог рассмотреть в темноте Радька, она не знала, а вот ей было видно всё. С пугающей отчётливостью. Развязный малый с тёмными волосами и жёлтыми, как у неё, глазами. Одет щёгольски, по-городски, но одежда какая-то потёртая. Лицо узкое, взгляд насмешливый и холодный — так смотрит хищник на свою добычу. Его второго она тоже «видела»: поджарый волк тёмной масти был под стать человеческой ипостаси. В следующий момент девушка помертвела: каким-то внутренним чутьём она его узнала. Это он возглавлял волкодлаков напавших тогда на неё с подружками, у Топок. Это он… Незнакомец понял, что она его узнала и его губы расползлись в гадкой усмешке.

— Ну здравствуй, красавица. Недалеко же ты убежала.

Вояна вспыхнула, Радим побледнел, тоже поняв, что это не человек, и разглядев, что рядом с незнакомцем сидел второй волк, вернее волкодлак, а ближе к кустам углями горели ещё четыре точки глаз. Значит бестий как минимум четыре, а им с Воянкой и одного волкодлака многовато будет.

— Я их отвлеку, а ты беги, — тихо сказал он девушке.

— Ещё чего, — так же тихо огрызнулась Вояна, — тоже мне, защитник нашёлся.

Чужак снова разухмылялся, словно расслышав о чём они толкуют.

— Ты бы, парень, шёл отсюда, покуда цел, — с издёвкой процедил он, — нам с твоей подружкой потолковать надо.

Радим снова побелел, на этот раз от ярости: да как он смеет такое предлагать! Да и как-то слабо верилось в его искренность.

— Не хочет она с тобой толковать, — отрезал он, не двигаясь с места.

Незнакомец обидно расхохотался.

— А ты уверен? — насмешливо спросил он, медленно подходя поближе.

Сидевший рядом с ним волк потянулся следом, держась чуть поодаль. Дальние тени остались у кромки прогалины, но Радим понимал, что в случае чего им эта поляна была на два прыжка.

— Может всё-таки её саму спросим?

— Сказали же тебе, что не хочу, — нервно ответила Вояна, — иди куда шёл, покуда сам цел.

Как она ни старалась, прозвучало это не слишком уверенно. Наглый развязный малый подходил всё ближе и она чувствовала, как с каждым его шагом её воля будто бы слабеет и мысль обернуться волком становится всё более соблазнительной. И она знала, что волкодлак это почуял. Вояна снова разозлилась: чёрта с два она позволит ему себя увести!

— Не пара она тебе, щенок, — продолжил чужак, безошибочно определивший интерес Радима к Вояне. — Ты хоть знаешь, кто она на самом деле?

Ученик волхва лишь презрительно фыркнул в ответ.

— Гляди-ка, знает… — незнакомец впервые удивился и словно бы новым взглядом посмотрел на упрямого паренька. — Ишь ты… Ну дело твоё, — продолжил он поразмыслив, — только она-то о тебе через пару месяцев и не вспомнит…

Вояна глухо заворчала: вот бы выдрать наглецу глотку!

— А ты попробуй, — хищно оскалился волкодлак, на этот раз действительно услышав её мысли.

Девушка смутилась и неожиданно для себя спряталась за Радькиной спиной. Парень лихорадочно соображал — остальные наверняка их искать будут, Дамхан так точно. Им бы только протянуть до тех пор, пока их не найдут.

— Не подходи! — он предостерегающе вскинул руки, но незнакомец снова обидно рассмеялся.

— А то что? — спросил он, чуть подавшись вперёд.

В ответ мимо него просвистел магический сгусток. Руки у Радима дрожали, да и, по правде говоря, с боевой магией у него и так было не очень, благо для жреца это было не главное, так что сгусток вышел неубедительным и пролетел с большим запасом над головой противника.

— Так ты маг? — с притворным уважением присвистнул волкодлак, — что ж ты сразу не сказал? — его голос прям-таки сочился ядом.

— Я волхв! — отрезал Радим и чуть менее уверенно добавил: — будущий… И если ты убьёшь служителя богов, то боги тебя покарают!

В ответ на эти слова незнакомец как-то нехорошо прищурился.

— Боги, говоришь, — протянул он, и парень нутром почуял, что этого говорить не стоило.

В следующее мгновение чужак прыгнул, на лету обращаясь в волка. Радим поспешно метнул ещё один сгусток, но тот снова пролетел мимо, когда зверь ударил его лапами в грудь и они оба покатились по земле. Волкодлак целил в шею, но неожиданно для него парень оказался ловчее, чем выглядел, и сумел перехватить его за морду и шею. Зверь и человек катались по земле, один пытаясь добраться до глотки второго, а второй отчаянно стараясь этого не допустить. В пылу схватки рука Радима соскользнула, волкодлак с размаху вонзил в неё зубы и уставился ему прямо в глаза. Парень буквально кожей почувствовал волну злорадства исходившую от зверя: «Теперь ты мой!» Радимир упрямо сжал губы и выпустив загривок волкодлака, впечатал раскрытую ладонь посреди его морды. Запахло палёной шерстью, зверь взвыл от боли и ярости, мощным движением стряхнул с себя парня и бросился на него, обнажив клыки. Но челюсти оборотня лязгнули в волоске от горла волхва-недоучки, а сам он кубарем покатился по траве, тут же вскочил на ноги и удивлённо заозирался. В следующий момент он презрительно осклабился: перед Радимом, прижимающим к себе прокушенную руку, стояла молодая волчица и, отчаянно труся, скалила на него зубы. «Девчонка,» — язвительно подумал волкодлак, — «думаешь, ты мне ровня?» — он медленно пошёл кругом, Вояна поворачивалась за ним не переставая скалить зубы, — «Я же его всё равно прихлопну!» «А ты попробуй!» — донеслось в ответ. В следующий момент на поляне сцепилось уже два волка.

Радим отполз чуть подальше и опасливо покосился на старого волкодлака, пришедшего вместе с истинным. Но тот, казалось, был всецело поглощён схваткой и не обращал на него никакого внимания. Две тени на краю поляны тоже не подходили ближе, правда уголья их глаз, горевшие в темноте, всё равно нервировали. Да и невозможно было предсказать, как они поведут себя если боги окажутся милостивыми и Вояне удастся одержать вверх в поединке. Что с ним станет, если она проиграет, было и так понятно.

Волкодлачка вывернулась, вскочила на ноги и отчаянно бросилась на матёрого волчару, целясь в горло. Тот с лёгкостью увернулся и сбил её с ног. Вояна снова как-то вывернулась и опять бросилась на него, твёрдо намереваясь проучить наглеца. После обращения весь его соблазнительный ореол померк и осталась только холодная ярость — разорвать, растоптать, загрызть того, кто посмел покуситься на её стаю! Вот только противник был куда опытней неё. Когда она в очередной раз бросилась на него, пришлый волкодлак сбил её с ног и подмял под себя, оскаленные клыки потянулись к горлу и Вояна обречённо закрыла глаза, но вместо того, чтобы разодрать ей глотку, чужак неожиданно схватил её за шкирку и принялся яростно мотать головой. Волкодлачка оторопела и лишь через несколько мгновений осознала, что убивать он её не собирается, а вместо этого решил задать ей трёпку, словно большая собака своему щенку. Унижение обернулось яростью, ярость придала ей сил и, снова вывернувшись из захвата, она таки умудрилась вцепиться в наглеца по-серьёзному. Тот взвыл, когда её клыки разодрали ему плечо, выдернулся, сбил её с ног, вознамерившись «поучить» уже по-настоящему, но тут снова покатился кубарем. Вскочив обратно на ноги, он чуть не задохнулся от ярости: молодую наглую волчицу загораживал от него старый волк из его свиты. Волкодлак в бешенстве зарычал, приказывая тому уйти с дороги, но тот даже не пошевелился. «Ты мой! Повинуйся!» — мысли неслись вскачь, ярость мешалась с недоумением: как? Почему? И тут он вспомнил… и снова презрительно осклабился: «Ах вот оно что… Ты думаешь зов крови сильнее?» Старый волк смотрел на него странным взглядом и даже не думал подчиняться. Он знал, что зов крови сильнее. Истинного волкодлака снова обуяла ярость. «Как знаешь!» — подумал он, — «Тогда я убью тебя, а они убьют твою девку и влюблённого в неё щенка!» Твари на краю поляны зашевелились, но ближе подойти не успели, почти сразу отчаянно заскулив. С другой стороны, рядом с Радимом мелькнула какая-то тень, но что это было волкодлак рассмотреть не успел — старый волк бросился на него.

Вояна перекинулась обратно и, дрожа всем телом от непривычного напряжения и возбуждения, переползла поближе к Радиму. Тот порывисто обнял её и она, всхлипнув, прижалась к нему, словно он мог её защитить. В следующий миг между ними и грызущимися волками обрушился громадный паук и девушка взвизгнула, прежде чем успела сообразить кто это. Дамхан обернулся человеком, смерил их быстрым взглядом и, убедившись, что прямо сейчас им ничего не угрожает, уставился на волкодлаков. В поединок он не вмешивался, лишь следя за тем, чтобы никто из них внезапно не бросился на ребят. Двух низших волкодлаков, сидевших на краю поляны, он уже обезвредил.

Оборотни грызлись не на жизнь, а насмерть. Вояна в ужасе осознала, что если бы незнакомец сразу стал биться с ней в полную силу, то всё закончилось бы через пару минут. Пришлый волкодлак бился с яростью хозяина, которому посмел перечить раб, а старый волк бился так, словно защищал… семью? Девушка вдруг поняла кто это, и у неё закружилась голова от разом обрушившихся на неё ощущений, воспоминаний, осознаний, осязаний — человеческих и волкодлачьих. Она толком не помнила деда, якобы разодранного волками ещё тогда, когда она и… Найда были малышками, но она знала, что это он. И он же был в стае, напавшей на них и загрызшей несколько её подружек. Укусил её собственно пришлый малый, но дед тоже был там, и резвился наравне с остальными. В следующее мгновение она почувствовала и сущности тех двоих, что тенями угадывались на краю поляны. Мыслей от них за всё это время не доносилось, лишь слепая ярость и голод, но она каким-то образом почуяла, что одним из них был возница, задранный «волками» прошлой зимой, второй ей был незнаком, но тоже носил на себе печать предводителя. Ей стало дурно и она крепче прижалась к Радиму, парень что-то успокаивающе зашептал, слов она не разобрала, но ей почему-то и правда стало чуть легче.

Грызня на поляне продолжалась, однако постепенно становилось ясно, что молодой волк теснит старого. Тот упрямо боролся, но его атаки становились всё слабее. Наконец, в последнем отчаянном броске он вцепился в лапу молодому, а молодой одновременно с этим вцепился старому в загривок. Раздался хруст дробящихся костей, старый волк обмяк, а молодой взвыл от боли. Старый волк в агонии завалился на бок, как-то неловко вытянулся, превращаясь в человека, молодой подошёл к нему, хромая на перекушенную лапу, поднял взгляд на Вояну и, глядя ей в глаза, разодрал умирающему глотку. Девушка отчаянно закричала. Волкодлак направился было к парочке, поначалу не обратив внимания на стоящего у него на пути худощавого парня, но тот вдруг перекинулся пауком и вздыбился. Зверь снова попятился, только сейчас осознав, что двое низших волкодлаков из его свиты тоже мертвы. Несколько долгих мгновений паук и волк буравили друг друга взглядами, а затем практически одновременно перекинулись в человеческую ипостась. Незнакомец не удержался на ногах и упал на одно колено, тяжело дыша, старый волк всё-таки изрядно его потрепал, прокушенная рука висела плетью, лоб был покрыт испариной. Дамхан наблюдал за ним спокойным изучающим взглядом, но к удивлению Вояны ничего не предпринимал. Отдышавшись, волкодлак наконец поднялся на ноги и смерил аранея насмешливым взглядом.

— Ну здравствуй, «Хозяин Расселины».

— И тебе не хворать…

— Можешь называть меня Волк.

Араней снисходительно усмехнулся. Истинные оборотни часто носили имена, отражавшие их суть, но, как правило, это значение передавалось либо на эльфийском, мало знакомом в здешних местах, либо на праязыке сирхаалана, созвучном языку хатуки, загадочного народа севера, либо — чуть реже — на древних наречиях местных языков. Так что вряд ли волкодлака действительно звали настолько примитивно. Скорее он не хотел называть своё настоящее имя, будто Дамхан и его спутники могли его кому-то выдать, а то и вовсе были нечистью, способной его сглазить.

— Так вот кто резвится в моих владениях… — нехорошо прищурившись протянул араней. — Какого лешего ты тут… лет двенадцать кружишь?

Волкодлак презрительно ощерился.

— Нашёл кого защищать. Думаешь, когда ловчие короля придут за тобой, люди станут тебе помогать?

Дамхан неопределённо двинул бровями и незнакомец хрипло рассмеялся.

— Знаешь кого ты защищаешь? Знаешь что они сделали с моей подругой и детенышем? Король-батюшка опыты проводит, — голос волкодлака сочился ненавистью и ядом, — по разделению ипостасей у оборотней… а то, что подопытные при этом умирают в муках — какая досада! Найдите мне еще!

— А ты-то где был? — с некоторой ехидцей спросила Вояна и тут же пожалела об этом.

Волкодлак вызверился и так посмотрел на неё, что была бы ненависть водой, её бы снесло шквальным валом.

— В отъезде! — рыкнул он, чуть подуспокоившись. — А когда отыскал их, было уже поздно, только сам в ловушку попал. На мое счастье король и сам где-то отсутствовал, а его приспешникам на истинного волкодлака ума не хватило.

Над поляной на какое-то время воцарилось напряженное молчание. Потом волкодлак презрительно посмотрел на аранея и повторил:

— Нашел, кого защищать.

— Я защищаю не их, а своих.

— Своих?? — Взвился волкодлак. — Нет у тебя своих! Знаешь, кто первым побежал к ловчим, чтобы выдать мою супругу??? Соседи да родственнички! На домик и «бохатства» позарились, думали, что у нас там горшок с золотом припрятан! Оборотни же!

— Ну так и мстил бы им, — не выдержала Вояна, поморщившись от этого невольного напоминания о слухах, ходивших по Топкам, про тайную пещеру аранея, до верха набитую золотом. Что характерно, ни по Весёлкам, ни тем более по Бочажками таких слухов не ходило.

— А как ты думаешь, с кого я начал? — волкодлак посмотрел на девушку так выразительно, что она похолодела от осознания, что ни соседи, ни родственнички Сирхаалан своим существованием более не оскверняют.

— А теперь ты пришёл сюда? — спокойным насмешливым тоном вдруг спросил Дамхан, — набирать войско для борьбы с королём?

Вояна бросила на него недоуменный взгляд, но в следующий момент сообразила о чём он: «войско» безоговорочно послушных истинному волкодлаку трэллов наверняка было бы опасной силой… до первого мага или королевской дружины. Волк вспыхнул и снова вызверился. Араней смотрел на бесившегося волкодлака с лёгкой неприязнью. Топки, конечно, те ещё сволочи, но пришлый оборотень внёс свою ощутимую кровавую лепту в порчу их отношений. Если бы у него с деревней по ту сторону расселины до сих пор был бы натянутый, но мир, то, глядишь, не стали бы они рассказывать про него королевской ищейке. Уж что-что, а о своей выгоде в Топках истово заботились. Успокоившись, волкодлак снова насмешливо осклабился:

— Нет, это я уже прошёл в прошлом, как раз двенадцать лет назад… — он широко ухмыльнулся, вызывающе глядя на Вояну. — Тогда я себе волчару присмотрел, чтобы отвлёк королевских стражников на себя и если что вместо меня в ловушку попал. Но увы… — с каким-то озлобленным сожалением процедил Волк, — выяснилось, что из старых охотников получаются слишком уж хитрые волкодлаки.

У Вояны перед глазами заполыхало красным — да как он смеет! Она двинулась было к нему с твёрдым намерением таки перегрызть ему глотку, но чуть заметный жест аранея удержал её на месте. Впрочем, Волк этого не заметил. За много лет боль от потери жены и двухлетнего детёныша ушла вглубь и обросла слепой всепоглощающей ненавистью, но поди ж ты, разговор с этими наивными идиотами вызвал её на поверхность. А вместе с ней и мучительные воспоминания о тех днях, о том, как он метался, вернувшись в опустевший дом. Супруги с ребёнком не было, но все вещи буквально разили запахом похозяйничавших там соседей, жадными руками облапавших их вещи. Он выскользнул в последний момент через чердак, когда в дом вернулись поджидавшие его ловчие. Остановка у Топок и убийство деда Вояны была практически проходным моментом, он толком его и не помнил. Он шёл по следу и ему действительно просто нужна была «тень», чтобы отвлечь от себя внимание. Не срослось. Поймав его, два слишком юных, будто только что отцепившихся от материнской юбки, мага, сначала безуспешно пытались с ним сделать что-то непонятное, а потом, в попытке сломить его волю, с каким-то изуверским удовольствием зачитали записи о том, что было сделано с его женой и ребёнком и показали их истерзанные тела… любезно сообщив, что они магически сохранены, потому что «исследования» ещё не закончены. Он сбежал в ту же ночь, передавив по пути половину охраны. Надо было признать, что и свежеобращённый дед Вояны отлично справился со своей ролью подсадной утки, так достоверно изобразив стаю волкодлаков, «осадившую» ту чёртову башню, что часовые метались, не зная куда бежать в первую очередь. В этой суматохе он и ускользнул. Только о двух вещах Волк сожалел — что не мог забрать с собой тела близких, чтобы прекратить издевательства над ними и похоронить по-чело… как полагается. И что не смог добраться до тех двоих, чтобы отгрызть им головы. Превращать магов в трэллов было чревато, чем это могло обернуться он не знал и знать не хотел. Однако, их запахи и имена он запомнил на всю жизнь: Явор и Смриг. Собственно по следу последнего он и пришёл на эту сторону Расселины из окрестностей Топок. Но след, странным образом, обрывался у мавкиного озера. Лицо его снова ожесточилось.

— Так что если ты думаешь, что особенный, то ты это брось, — продолжил он, обращаясь к аранею. — В той деревне, по ту сторону Расселины, — он небрежно махнул примерно в направлении Топок, — королевской ищейке соловьем разливались.

— Топки — не свои, — спокойно возразил Дамхан.

— И свои сдадут! — ощерился Волк.

— Так не сдали же, — по-прежнему спокойно ответил араней.

Что там у волкодлака раньше ни было, доверять ему он не спешил.

— Так это и не ловчие были, а одна ищейка, — издевательски усмехнулся Волк. — А когда он донесёт, что обнаружил аранея и придёт вооружённая дружина лично от короля — и «свои» сдадут. — с мрачной убеждённостью повторил он. — Ты бы поторопился, как только он доедет до ближайшего города…

— Не доедет, — всё также невозмутимо прервал волкодлака Дамхан.

— Вот оно что… — каким-то странным тоном протянул Волк, сразу поняв что это означает.

По идее ему надо было аранея благодарить — одним мучителем его семьи стало меньше, но вместо этого он развязно ухмыльнулся:

— А я-то уж думал, что защитничек деревень себе таким руки не марает… раз уж даже за девку не отомстил.

Дамхан чуть прищурился, но уточнять, за какую именно девку — Найду или Вояну — и кому ему полагалось мстить, не стал. Волк слегка помрачнел, не получив желаемой реакции. Его обуяло какое-то странное неприятное чувство, словно он глянул в зеркало и вместо благородного мстителя увидел бешеного волка с пенящейся пастью. Волкодлак заиграл желваками — ещё не хватало стыдиться содеянного из-за того, что этот наивный дурак не понимает грозящей ему опасности.

— Там, где проехала одна ищейка, может появиться и другая, — наконец сказал он. — Ты-то собой, может, и не дорожишь, но для девчонки будет лучше, если она уйдёт со мной.

— Нет! — вырвалось у Вояны.

Ещё чего! Напал на Радьку, потрепал её, убил деда… а теперь думает, что она с ним куда-то пойдёт только потому, что люди его раньше обидели?

— Ну и дура! — вызверился на неё волкодлак. — Тебе же…

Он осёкся, когда араней снова встал между ними.

— Это её решение, — спокойно прошелестел Дамхан. — И только она может его изменить.

— Оставаться здесь для неё опасно! — прорычал Волк.

— А идти с тобой нет? — в обычно ровном голосе аранея отчётливо прозвучал сарказм.

Волкодлак бросил на него испепеляющий взгляд, но затем как-то странно стушевался и отвернулся. Дамхан чуть отодвинулся и повернулся к Вояне, вопросительно глядя на неё. Девушка засомневалась. С одной стороны из рассказанного Волком было ясно, что здесь действительно могло стать небезопасно. Пришелец был прав — где был один посланник короля, там могло быть и несколько. Да и причины ненавидеть людей у чужака действительно были весомые, может, если обуздать его ярость он будет не так уж и плох? Перед глазами вспыхнула картинка щеголеватого развязного малого… потом волкодлака, стоявшего над Радимом и скалящего зубы… Окровавленная волчья морда над трупом деда. Нет! Ни на миг он не засомневался и не остановился! Да и этот их странный обмен репликами с Дамханом. У Вояны появилось отчётливое ощущение, что они что-то не договаривают и что араней не одобрил бы её уход с Волком. А ему она доверяла определённо больше.

— Никуда я с ним не пойду! — упрямо повторила она.

Волк скрипнул зубами, презрительно сплюнул, а затем не говоря ни слова развернулся и пошёл прочь.

— И ты его так отпустишь? — спохватилась Вояна, когда тот уже начал теряться среди деревьев. — Он же опасен!

— К деревням он больше не вернётся, — ответил Дамхан, продолжая глядеть волкодлаку вслед.

Сегодняшняя ночь поколебала его уверенность во многом, но в этом он был абсолютно уверен.

— И ты ему веришь? Этому чудищу? — заистерила девушка, давая волю нерастраченной ярости. — Он же… Он… Это из-за него я такая! Он на обоз напал, я узнала возницу! И на девчонок! И деда убил!.. А он меня защищал… Он…

— Твой дед не был собой, — спокойно ответил араней, прервав её на полуслове. — Он бы уже никогда не смог себя полностью контролировать. Или Волк убил бы его, или мне пришлось бы. Или тебе самой, — добавил он, посмотрев ей прямо в глаза.

Вояна так и замерла с открытым ртом, хлопая глазами.

— Он же меня защищал! — наконец выдавила она.

— Тебя — да, — кивнул араней. — А вот его… — он посмотрел на Радьку.

Девушка тоже растерянно посмотрела на парня, разум отказывался сочетать то, что её дед пожертвовал собой ради её спасения и то, что она и сама знала про его сущность и кровожадность. Дамхан вдруг без предупреждения перекинулся пауком, и прежде чем его спутники успели сообразить в чём дело, выстрелил несколько паутинных сетей в тела деда Вояны и обоих низших волкодлаков.

— Нам лучше сейчас уйти, — как ни в чём ни бывало сказал он, перекинувшись обратно. — А с утра вернёмся с Везничем и проведём погребальный обряд, как полагается.

Он помог подняться Радиму. Вояна, больше не в силах спорить, повернулась и пошла прочь, парень поковылял за ней. Дамхан в последний раз вгляделся в ночную чащу, в которой растворился «Волк». Было ещё кое-что, что он не мог объяснить Вояне, потому что и сам не вполне понимал. Всё его существо противилось убийству другого истинного оборотня. Разумеется, если бы тот напал первым, то он бы защищался и убил бы его, если бы пришлось. Но самому… Одна мысль об этом оставляла ещё более гадкое послевкусие, чем от убийства человека. Может поэтому и Волк не стал на него нападать? Дамхан ещё раз настороженно огляделся и последовал за ребятами.

* * *

В избе у волхва вместе с Везничем их ожидала Найда и ещё парочка парней, на всякий случай оставшихся у старика. Вояну они встретили чуть настороженно, но в остальном относительно спокойно, видимо волхв им уже всё объяснил. Перекинувшись парой слов с аранеем, они разошлись по домам. Старик первым делом бросился разглядывать названную внучку, Вояна хотела было огрызнуться, но, перехватив его обеспокоенный взгляд, нехотя дала себя осмотреть, а затем устало опустилась на скамью. Волхв, охая и ворча, переключился на Радима. К счастью, укусу было не больше пары часов, наперво он запечатает его заклинанием, а наутро проведут ритуал на капище. Хотя, складывалось впечатление, что на парнишку укус вообще никак не действовал, кроме ожидаемого дискомфорта от собственно раны. Везнич с облегчением усмехнулся в бороду — вот тебе и волхв-недоучка! Увалень-увальнем, а защититься смог! Впрочем, заклинания и зелья всё равно не помешают.

Волкодлачка с каким-то странным недовольством смотрела, как Найда вскочила навстречу Дамхану и вроде бы даже хотела броситься к нему, но сдержалась. Араней сам подошёл к ней, обменялся долгим взглядом, затем привлёк к себе и судорожно сжал в объятьях, словно это ей этой ночью угрожала опасность. Через некоторое время он снова отстранился, но отпускать жену не спешил, осторожно гладя по волосам и что-то шепча. Найда чуть засмущалась, словно стесняясь ласки мужа при посторонних, что-то ответила ему и, выскользнув из его объятий, пошла хлопотать по хозяйству. Араней чуть улыбаясь посмотрел ей вслед, а потом тоже сел на скамью рядом с Вояной.

Девушка наблюдала за хлопочущей Найдой с растущим раздражением. Уже год в этом доме хозяйкой была она и вид кого-то другого шустрящего по хозяйству, пусть даже и в качестве заботы о ней, почему-то раздражал. Найда принесла чайничек с отваром успокаивающих трав, заваренный ещё пока они ждали возвращения аранея и приёмышей волхва, поставила на стол лукошко с ягодами и корзинку с пирожками. Вояной, между прочим, испечёнными! Колкости так и рвались с языка, но внезапный приступ острого голода пересилил, и волкодлачка потянулась за пирожком. Найда тем временем ушла в дальний угол, где волхв промывал и заговаривал раны ученика, и, приняв из рук старика какое-то снадобье, принялась споро обмазывать уже обмытые царапины. Раздражение Вояны только усилилось. Да что ж её так бесит-то? Сама она с Найдой по эту сторону Расселины особо не пересекалась, но по рассказам подружек из Бочажек, та как была забитой тихоней, так и осталась. На посиделках сидела в сторонке, на парней не глядела, только араней ей и приглянулся.

— А меня ты замуж не позвал бы, — вдруг с горечью проворчала Вояна.

Дамхан позабавленно посмотрел на неё: вот уж воистину чужая душа потёмки! Ночь солнцеворота к бесам полетела, волкодлак, виновный в её обращении, убил её же деда у неё на глазах, а у девки замуж на уме.

— Не позвал бы, — согласился он.

Девушка вспыхнула: вот ведь вроде и сама она этого не хотела, и араней мог быть бесячим, и вторая ипостась его пугала ещё больше волчьей, а всё равно обидно! Благоразумие уговаривало не продолжать, но обида и раздражение одержали вверх.

— И чем я хуже?

Араней, которому не давал покоя зыбочник в мавкином озере, посмотрел на неё уже с несколько раздосадованным недоумением. До сир пор Вояна никакого интереса к нему не проявляла, уж он-то бы почувствовал. И это несмотря на то, что самое позднее с принятия своего превращения она его не боялась. А вот поди ж ты, нашла время.

— Только не говори, что тем, что из Топок! — неловко пошутила девушка, уже пожалев о спрошенном и тяготясь затянувшимся молчанием.

— Не буду, — с легкой усмешкой ответил Дамхан.

Вояна снова вспыхнула — всё-таки этот чертов… оборотень невыносим! И как только его Найда терпит! Небось только потому и терпит, что больше на забитую сиротку никто и не посмотрит. В следующий момент девушка снова вспыхнула, но уже от стыда, осознав насколько её рассуждения про Найду похожи на её же претензии к горбуну Ганьке, и как Любава её за это отчитывала. Араней ещё какое-то время размышлял, наблюдая за ней. Пожалуй, это всё-таки было не праздное любопытство и такой вопрос возник у неё не случайно именно сейчас. Вопрос второй, кровожадной ипостаси оставался для Вояны болезненным, и встреча с истинным волкодлаком, который наоборот эту часть себя пестовал и лелеял, всколыхнул все её сомнения и нелюбовь к себе.

— Ты уже начала превращаться, твоя вторая ипостась определилась, — наконец сказал он. — У оборотня может быть только одна животная ипостась, поэтому мы заводим отношения только со смертными расами или с оборотнями того же вида, араней с аранеем, волкодлак с волкодлаком. Правда последнее случается редко, истинных оборотней мало, проще встретить непуганого человека или эльфа, чем второго оборотня. Даже для волкодлаков.

Вояна какое-то время молчала, обдумывая вроде бы исчерпывающий, но в то же время совершенно неудовлетворительный ответ.

— А если бы не это? — спросила она. — Если бы вторую ипостась можно было бы убрать?

— Чтобы стать спутницей аранея недостаточно не иметь второй ипостаси, — после некоторого молчания протянул Дамхан, тщательно подбирая слова, — волкодлачий детеныш может родиться и у человека, но не араней… поэтому недостаточно, чтобы кто-то приглянулся мне и ответил взаимностью, нужно ещё и не бояться меня… и себя… в паучьей ипостаси.

«А ты боялась даже волка, до дрожи в коленках.» Этих слов араней не произнес вслух, но Вояна их успешно додумала.

— А она, значит, не боялась? — язвительно спросила она, кивнув в сторону Найды.

Дамхан задумчиво посмотрел на жену, со сдержанным любопытством прислушивавшуюся к заклинаниям волхва.

— Людей она боялась больше.

Вояна зарделась: людей. Не жуткого паука из ущелья, защищавшего деревни от нечисти, не волкодлаков — ставших такими из-за жестокости людей или же не могущих противиться своей натуре, не нечисти или зверья, тоже действующих сообразно своей природе. Людей, которые могли и должны были действовать иначе, но раз за разом выбирали подлость.

— Ты бы лучше к Радимиру присмотрелась, — неожиданно сказал Дамхан, — он и тебя не побоялся, и заслонить тебя не испугался…

— А толку-то? — презрительно фыркнула Вояна, — мне же его защищать и пришлось… Этого доходягу всю жизнь оберегать придётся, волхв недоделанный.

— Толк хотя бы в том, что тебе его именно защищать хочется. Это дорогого стоит. А насчёт недоучки ты зря, — продолжил араней после некоторой паузы, пристально глядя на Радима, смиренно ждавшего, пока волхв закончит. — Везнич его не зря к себе взял, талант у парня есть. Просто он тоже… слегка скован.

Вояна тоже подняла взгляд, но не на Радима, а на ту, кого Дамхан имел ввиду в первую очередь. Только сейчас осознала, что Найда со времён Топок всё-таки изменилась. Ещё тогда, до зимовки в Расселине с аранеем, она чуть поправилась, расцвела, впрочем, практически не растеряв своей бледности. Просто перестала выглядеть болезненной. Пожалуй, ещё немного и парни стали бы на неё заглядываться, но, как оказалось, она предпочла не-человека. Нынче же, после зимовки, и что там к ней прилагалось, в ней и вовсе появилось что-то иное, чуждое. И без того тёмные волосы почернели, глаза чуть округлились и стали крупнее, а губы наоборот истончились, да и сама она будто бы стала тоньше, хотя куда уж ещё. Несмотря на это, движения её стали более плавными, уверенными. Сборищ она по-прежнему чуралась, предпочитая держаться при муже или помогать по хозяйству золовке, но уже не прятала глаза, а глядела на собеседника спокойным взглядом, чем-то напоминающим Дамхана. Вот только, похоже, что первого обращения она опасалась не меньше Вояны. Во всяком случае, глаз у неё пока по-прежнему было лишь двое, да и паука, полагающегося ей, Вояна не «видела».

— А волшбе он ещё научится в полной мере, — убеждённо сказал араней и с лёгкой усмешкой добавил: — тем более, что ему теперь тоже есть кого защищать.

Вояна вспыхнула и насупилась, отчаянно не желая признаваться даже самой себе, что всё-таки польщена. Её мысли вернулись к Волку и к тому, что ей показалось странным в его пикировке с аранеем.

— Почему ты не хотел, чтобы я уходила с ним? — после некоторых размышлений спросила она.

Мысль о том, чтобы уйти с убийцей деда и тем, из-за кого она стала волкодлаком, по-прежнему пугала, но ведь араней и сам обратил себе невесту. Разумеется, Найда пошла на это добровольно, однако ж… Вояна почувствовала укол стыда: вот уже больше года она и сама была оборотнем, но, несмотря на заверения Дамхана и его поведение, подтверждающее его слова, она всё равно первым делом в оборотнях предполагала худшее, низменное: действительно ли так уж важно тому же аранею согласие его невесты? К тому же её посещала гаденькая мысль — можно ли назвать то, что Найда выбрала из «двух зол» — на её взгляд — меньшее, действительно добровольным согласием?

— Любой оборотень имеет на того, кого создал, определённое влияние, — задумчиво ответил Дамхан, глядя при этом на жену. — Особенно по первости… Ты ведь и сама это почувствовала?.. — полувопросительным тоном продолжил он, мельком скользнув взглядом по Вояне. — Если бы ты ушла с ним, то со временем он мог тебя сделать своим образом и подобием. Не сразу конечно, — добавил он, когда девушка возмущённо фыркнула. — Не в лоб… Убедил бы тебя, что вот этого — убить можно и даже нужно. И вот этого тоже. Любое убийство раскрепощает внутренние запреты. Особенно не спровоцированные убийства… Первоначальные сомнения он бы продавил обаянием и своим влиянием на тебя. Ты, конечно, не трэлл, не могущий сопротивляться хозяину, но скорее всего ему бы всё удалось.

— Но ведь даже дед смог ему противостоять! — вскинулась Вояна. — А он был его трэллом.

Дамхан снова покосился на неё. В разговорах о сущности оборотня ему часто казалось, что волкодлачка пыталась его подловить, вывернуть его слова наизнанку, найти скрытое значение. То ли не желая верить, то ли… опасаясь, что он ошибается.

— Волк ошибся, понадеявшись на свою власть над ним. — ответил он, — зова крови может хватить для противостояния зову хозяина. — араней помолчал и продолжил, — а может и не хватить… Но всё равно, — добавил он, — рисковать не стоит, если надобности нет. Да и покоя рядом с ним не будет… пока он с королём воюет.

С этим Вояна не могла не согласиться. В Весёлках было куда спокойнее.

Глава X. Мавки

Пробуждение выдалось тяжёлым, словно похмельным. Наверное. Собственно похмелья Дамхан никогда не испытывал, медовуха, варимая в сёлах, на него действия не имела. Араней потянулся и болезненно поморщился — всё тело ломило и он путался в ощущениях. Поди разберись — человеческое тело болит или паучье. Вот же ж гадость этот зыбочник… Заснул он вчера далеко не сразу, долгое время лежал и размышлял, прижимая к себе Найду и прислушиваясь к её дыханию. Переплавленным магом зыбочник, скорее всего, всё-таки не был. Нечисть, получавшаяся из колдунов, встречалась редко и Дамхану пока что повезло с ней разминуться, но по слухам она тоже пыталась использовать магию. Зыбочник же, хоть и оказался дюже крепок, действовал исключительно грубой силой. Но откуда он тогда взялся? Оборотень раздражённо дёрнул уголками губ и вздохнул. Что толку гадать? Надо возвращаться к мавкину озеру и смотреть самому. Найда сонно вздохнула, просыпаясь. Араней повернул голову и улыбнулся, глядя, как она сладко потягивается и зевает. Девушка потёрла глаза, сонная нега проходить не желала — в этот раз спалось как-то особенно крепко и спокойно, даром что ночью пришлось немало поволноваться. Найда ещё раз глубоко вздохнула и замерла, заметив, что Дамхан наблюдает за ней с лёгкой улыбкой на губах. В глазах его застыло какое-то странное — умилённое? — выражение. Она смущённо потупилась, взгляд её упал на ворот его рубашки, где на груди виднелся слабый ожёг от зыбочной слизи. Девушка осторожно пробежалась по нему пальцами, с ночи ожёг уже сильно поджил, а вскоре и вовсе исчезнет, но её вдруг захлестнуло щемящее чувство — этой ночью она могла его потерять! Если бы зыбочник был более ядовит… или не один… или если бы тот волкодлак напал на него уже раненного… От последней мысли её совсем захолодило, и она вдруг подалась вперёд и, зажмурившись, отчаянно прильнула к его губам поцелуем. Араней от неожиданности чуть было не отстранился, удивлённо глядя на неё, но в следующее мгновение почуял, что что-то изменилось. Ей по-прежнему было чуть боязно, но вместе с тем — под робостью, опасениями и стеснительностью молодой девушки — пробивались приязнь и влечение. Дамхан привлёк её к себе, уже в полную отвечая на поцелуй, Найда обхватила его шею руками. Где-то на задворках его сознания промелькнула мысль — не здесь, не сейчас, мы не дома, нас ждут — но руки словно бы сами расслабили шнуровку и скользнули под её рубашку. Девушка чуть выгнулась и прижалась к нему, отзываясь на ласку, и араней позволил желанию захлестнуть себя с головой.

Радимир, посланный позвать «сонь» к завтраку, замер на лесенке, ведущей на чердак, услышав странное. Постоял ещё какое-то время, прислушиваясь, а затем поспешно спустился обратно и вернулся в комнату. Везнич с немым вопросом во взгляде посмотрел на него.

— Спят ещё… крепко… — буркнул парень, при этом так густо покраснев, что волхв всё понял.

— Ну пусть поспят, — ответил он, лукаво усмехнувшись в бороду.

Вояна какое-то время в непонятках переводила взгляд с зардевшегося Радима на добродушно усмехавшегося деда, а затем и сама поняла и только фыркнула, смерив паренька насмешливым взглядом. Ишь алеет, можно подумать никогда с большим семейством в одном доме не жил. В следующий момент она и сама чуть зарделась и отвернулась, отчего-то припомнив слова Дамхана: «Ты бы лучше к Радиму присмотрелась.»

Когда араней с женой наконец спустились вниз, дело уже шло к полудню. Дамхан тут же зашептался с волхвом и Радимиром о событиях минувшей ночи, а Найда присоединилась к Вояне в хлопотах по хозяйству. Обед, правда, был уже почти готов, только и осталось что посуду по столу расставить, да еду разложить. Волкодлачка поймала себя на том, что то и дело бросала на Найду любопытные взгляды и вроде как… завидовала ей. Та по своему обыкновению всё делала споро и немногословно, толком не поднимая глаз, но вот она подошла к столу и Дамхан, не прерывая разговора, посмотрел на неё с таким обожанием, что у Вояны мурашки по коже побежали. А что если так только оборотень и может полюбить? С некоторым удивлением она отметила, что и в Найде что-то изменилось после этой ночи. Ещё вчера она смущалась от ласки или внимания мужа, а сейчас — то невзначай прикоснётся, расставляя плошки по столу, то чуть улыбнётся в ответ на его взгляд. В следующий момент Вояна вдруг поняла, что эта ночь была у четы аранеев первой и поспешно отвернулась, давя рвущийся наружу смешок. Всё-таки странная девка! Даром, что жена Хозяина Расселины.

За обедом было решено разбираться с ночными гостями порознь. Вояна повела Везнича к месту её схватки с Волком и его свитой, с ними же отправились несколько человек из сторожевого наряда Весёлок, на всякий случай. Дамхан же направился к озеру, взял с собой по первости только Найду и Радима. Жену по-хорошему тоже следовало оставить пока в деревне, но та спокойно выслушала его доводы и упрямо покачала головой в ответ на просьбу остаться. Как тогда, когда утверждала, что не боится обращения. Араней лишь вздохнул: кто ж знал, что забитый приёмыш из Топок окажется такой упрямицей! Вроде как и хорошо, что свежеиспечённая Хозяйка Расселины нечисти не чурается, но самому за неё боязно.

Когда они добрались до озера, было уже далеко за полдень, солнце стояло высоко и припекало. Вопреки потаённым опасениям аранея, зыбочник не исчез… по крайней мере не полностью. Под солнечными лучами тело нежити окончательно растеклось слизью, выжигая траву, и просочилось в землю. От ночной твари осталась лишь парочка костей и склизкий череп посреди пятна пожухшей травы. Заметив рядом с черепом какое-то поблёскивание, Дамхан осторожно подошёл, стараясь ступать там, где слизь уже успела впитаться в почву, и поднял колдунский перстень, тоже изъеденный этой гадостью. В пылу схватки аранею было не до того, но теперь, держа кольцо мага в руке, он чувствовал, что оно совсем не излучало магии. Колдун полностью истратил свои артефакты… но на что? Каким образом это кольцо вплавилось в голову чуждой здешним местам нечисти? Дамхан вернулся к спутникам и отдал перстень Радиму: того обучали волхвским премудростям — вот пусть он и разбирается. Затем араней подошёл к кромке озера и вгляделся в водную гладь. Ничего необычного он так и не увидел. Ничего чуждого не чувствовал. Мавок тоже… Оборотень ещё какое-то время размышлял. Лезть в воду после вчерашнего, не зная что может его там поджидать, было рискованно. В конце концов, вчера он тоже не почувствовал зыбочника до того, как тот напал. Впрочем, он обернулся и посмотрел на Радима, который сосредоточенно ощупывал Смригово кольцо: возможно остаточное влияние пришлого мага притупило его чувства? Араней чуть повёл плечами. Яд зыбочника, или чем он там отравился, похоже рассосался… Может, лучше и сюда привести парочку крепких мужиков с заговорёнными секирами? С другой стороны, в омут всё равно придётся лезть ему одному. Дамхан вздохнул, обернулся и махнул спутникам рукой. Радим понятливо увёл Найду подальше.

Зябко поёжившись, оборотень зашёл в воду по пояс и нырнул. По-хорошему лучше было перекинуться — в паучьей ипостаси ощущения обострялись, но уж очень в ней было неудобно плавать. Тёмные воды омута встретили его… равнодушно. Ни благожелательно настроенных мавок, ни голодной нечисти, жаждущей им пообедать. Странно. Дамхан плыл медленно, настороженно озираясь и чутко прислушиваясь. Усыпавшие тело щетинки от поверхностного превращения тоже не сообщали ничего нового. Стоп. Щетинки разом встопорщились, предупреждая о возможной опасности, когда он увидел прямо перед собой кокон «подвешенный» в толще воды. Сверху будто бы клубились тёмные волосы, в одной стенке был разрыв и из него торчала тронутая тленом рука, сложенные странным знаком персты указывали куда-то дальше, к середине озера. Что ж… По крайней мере теперь с полной уверенностью можно было сказать, что зыбочник — действительно не Смриг, переплавленный неведомой силой. Маг последним отчаянным усилием попытался вырваться из паутинного плена, но тщетно. Араней осторожно, будто ожидая подвоха от мёртвого колдуна, обогнул кокон и двинулся дальше, словно следуя указующему персту мертвеца. Наконец, он достиг середины омута, где был притоплен гигантский пень когда-то величественного дерева, росшего здесь не иначе как ещё на заре Сирхаалана. Пень был перевёрнут вверх тормашками, отчего казалось, что это чудно́е дерево росло вглубь земли. Гигантские корни ветвились и переплетались, образуя сложные запутанные узоры, ниши, выступы, шалаши. Мавки облюбовали это место в качестве своего пристанища — чудно́й подводный терем неживых дев.

Дамхан подплыл ещё ближе и замер: они и сейчас были там. Араней потрясённо разглядывал узловатые, зловеще торчащие корни. Повсюду были изломанные и разодранные тела мавок: головы, руки, ноги, туловища… нанизанные на острые сучья кошмарным убранством. Дамхан медленно поплыл по кругу вокруг жуткого пня. Части тел, нанизанные на корни всё не кончались, неужели это всё порезвился один единственный зыбочник? Неужели они все погибли? Как он этого не почувствовал? Почему они не позвали на помощь? Араней остановился напротив туловища, у которого оказалась не отделена голова. Безрукая и безногая девица будто бы в печали склонила голову, волосы завесили лицо. Оборотень подобрался поближе, вгляделся, как вдруг мавка ожила и вызверилась на него с мертвячим воем. Дамхан от неожиданности отпрянул и внезапно очутился в совершенно незнакомом месте. По ощущениям это тоже был болотный пруд, но вода, запахи, звуки, следы магии — всё было другое, чуждое и… хищное. Араней недоуменно озирался — как он сюда попал? Что это за место? Вокруг закопошились какие-то тени, он почуял опасность и что-то вдруг резко метнулось ему наперерез. Дамхан инстинктивно отпрянул обратно, туда, где только что было увешанное мёртвыми мавками дерево, и снова вывалился в знакомый омут. На этот раз он успел заметить, как на мгновение засветилась вода, и понял, что попал в магический портал. Бросившаяся на него тень оказалась ещё одним зыбочником. Тот подплыл вплотную к кромке портала, замер, словно принюхиваясь, и разочарованно повернул обратно. Тварь была слепа, а запахи, по всей видимости, сквозь портал не проходили. Не успел Дамхан с облегчением выдохнуть, как прочие тени тоже приблизились и обрели форму. Араней содрогнулся: это были кикиморы, их горящие глаза изучали его неприятно осознанным взглядом. Вдруг одна из них ощерилась и издала какой-то замысловатый вопль. В ответ на него зыбочник развернулся и понёсся в его сторону. Дамхан больше инстинктивно, чем реально надеясь остановить несущуюся на него тварь, перекинулся пауком и метнул в него сеть. Вместо того, чтобы облепить зыбочника, сеть растеклась по порталу, чудище на полном ходу врезалось в неё и… его отбросило обратно. Кикиморы разразились гневными воплями и араней поспешил выстрелить ещё несколько сетей, укрепляя прежнюю. Зыбочник сделал ещё несколько заходов, но паутина пружинила и раз за разом отбрасывала его прочь. Одна из кикимор осторожно протянула руку сквозь портал и пощупала сеть, на мгновение задумалась, а затем махнула остальным. Те недовольно рыча снова растворились во мгле чуждого водоёма, предводительница — если она была таковой — в последний раз оглянулась и последовала за ними. Её прощальный взгляд Дамхану определённо не понравился. Кикиморы по ту сторону портала, судя по всему, не знали, что из себя представляет араней. И предпочитали не рисковать. Пока что.

Он снова обратился человеком и вернулся к мавкиному «терему». Очнувшаяся при его появлении мертвячка продолжала подвывать, уставившись на него ненавидящим взглядом. Араней задумчиво смотрел на неё, ему бы расспросить её, узнать что именно тут произошло, хотя после обнаружения портала у него появились свои подозрения. Но в таком виде она ему была бесполезна. Те мавки, которым оторвали головы, погибли с концами, ей повезло чуть больше, но сначала её надо «собрать» обратно. Дамхан чуть поморщился. Везнич такого не одобрил бы, но его здесь нет — он занят волкодлаками, а Радим авось и сам справится. Араней ещё раз оглядел мавку, прикинул что-то, а потом подплыл поближе и, не обращая внимания, на её визги и трепыхания осторожно потянул на себя. Оказалось, что она была нанизана на особенно извилистый корень, так что пришлось повозиться, но в конце концов ему удалось её снять и он потащил её к берегу. Мертвячка продолжала выть и трепыхаться, так что из воды он вылез уже порядком заколебавшийся, оттащил её подальше от кромки воды, чуть отошёл и устало сел рядом с Найдой. Девушка обеспокоенно тронула его за плечо, он накрыл её руку своей и успокаивающе сжал. Радим с недоумением и некоторой опаской воззрился на «прыгающую» на спине мавку, затем с немым вопросом в глазах посмотрел на Дамхана. Араней потёр виски, сознание чуть затуманилось, пожалуй он переборщил с плаваньем под водой.

— Сумеешь её… — оборотень замешкался… оживить? Склеить? Как это вообще называется? К счастью Радим понял его и так.

— Попробую… — протянул он, снова посмотрев на нечисть. — Если ты её конечности найти сможешь…

Дамхан чуть поморщился, ему отчаянно хотелось спросить, точно ли нужны именно её конечности или можно взять первое попавшееся, но ответ на этот вопрос он знал и сам.

— Только я не уверен, что она нас к себе подпустит… — продолжил ученик волхва, с сомнением глядя на по-прежнему трепыхавшуюся мавку. — А если ты её сетью обездвижишь, то ритуал может и не получиться. Дед-то точно смог бы колдовать сквозь паутину, но…

Радим не договорил, тоже прекрасно зная, что пожилой волхв «оживление» нечисти вряд ли одобрит. Лучше его не… беспокоить. Найда молча поднялась и направилась к мавке. Дамхан попытался её удержать, даже человек бьющийся в агонии способен серьёзно покалечить окружающих, что уж говорить про нечисть. Но девушка мягко высвободилась и, не доходя до мертвячки пары шагов, тихо завела одну из песен, что девицы пели на солнцеворотных гуляньях. Араней удивлённо наблюдал за тем, как мавка вздрогнула и замолчала. Искажённые яростью и болью черты лица постепенно разгладились и сама она как-то расслабилась. А ещё через несколько куплетов принялась подпевать хрипловатым мертвячьим голосом. Дамхан с гордостью посмотрел на жену — ему бы это даже в голову не пришло, затем, тяжело вздохнув, снова полез в воду. «Отпечаток» мавки он теперь чуял, так что не сомневался, что сможет найти недостающие части. Если, конечно, их не сожрал зыбочник. Поиски затянулись, ему пришлось проплыть почти полный круг вокруг гигантского корня, прежде чем удалось собрать все конечности.

На берегу Радим уже подготавливал обряд «оживления». Очертил мавку кругом и принялся выписывать вдоль него руны. Руна смерти, перекрытая перевёрнутой руной жизни. Руна исцеления, тоже с дополнительными завитками. Охранная руна от нежити, чтобы удержать мавку в кругу, когда… если им удастся собрать её воедино. Ещё несколько рун и снова руна смерти с перевёрнутой руной жизни. Следующие руны тоже повторялись и так три раза. Найду он услал за чистой проточной водой из ключа неподалёку. Дамхан вывалил собранные части тела рядом с кругом, мавка коротко взвыла, но почти сразу же затихла. Видимо Найде удалось достучаться до сознания нечисти девичьими песнопениями, и мертвячка поняла, что они пытаются помочь. Девушка вернулась с туеском проточной воды и Радим, превозмогая себя и брезгливо морщась, принялся раскладывать части тела как положено. Араней хотел было помочь, но ученик волхва его остановил. Над каждым куском следовало прочитать заклинание-молитву, да лишний раз призвать богов на защиту, чтобы оградить себя и всех причастных от возможной порчи, а то и вовсе пристального внимания тёмных сил. Везнич не одобрил бы ритуал именно поэтому — любое действие против естественного порядка вещей было чревато далеко идущими дурными последствиями. Радим знал, что он прав, но также был согласен и с Дамханом в том, что им необходимо было узнать побольше о произошедшем, иначе ещё неизвестно какие последствия окажутся хуже.

Наконец всё было разложено по местам, Радим окатил мавку проточной водой, продолжая бормотать заклинания. Нежить снова было разразилась бранью, но быстро успокоилась и затихла, словно заворожённая монотонным бормотанием молодого волхва. Ещё некоторое время спустя вдоль разрывов на её членах зазмеилось зеленоватое свечение. Дамхан чуть поморщился — свечение походило на то, что появлялось от лечащих заклинаний, но выглядело как-то неправильно: не насыщенным, цвета молодой листвы, как обыкновенно, а мертвенно зелёным, вроде болотных огоньков. Свечение тем временем заискрилось и разрывы на теле мавки начали стремительно срастаться. Ещё немного — и неживая дева удивлённо уставилась на вновь приросшую руку, а затем, коварно улыбнувшись, посмотрела на Радима. Сразу после подобного ритуала ученик волхва был особенно уязвим, мавка потянулась к нему — какой хороший и пригожий молодец! — но наткнулась на круг и зашипела от досады. Но ничего… она его теперь узнает среди тысячи других, почует за версту… стал теперь ты «суженым», делай что хочешь — не отвертишься! Дамхан окликнул её и предупреждающе покачал головой, нежить снова зашипела, но уже потише. Араней, конечно, помеха, но ведь и он не всегда начеку, и сам понимать должен… что такие дела просто так не проходят! Оборотень чуть поморщился — снова зарубаться с мавкой после всего произошедшего не хотелось, но если она действительно не захочет оставить Радима в покое, то придётся. Впрочем, для начала им надо выяснить, что же всё-таки здесь произошло.

Разговор был долгим, мертвячка то и дело отвлекалась — то на Радима, то на новенькие гребни и ленточки, что Найда принесла с собой, благо последние её умиротворяли и отвлекали от незадачливого ученика волхва. Однако постепенно удалось примерно понять, что же случилось в день гибели заезжего мага. На его последнее заклинание мавки не обратили особого внимания — сверкнуло и сверкнуло, но ничего особенного, на первый взгляд, не произошло. Паучий кокон ещё какое-то время потрепыхался да и затих, навсегда. Однако несколько дней спустя, в озере неведомо откуда появился зыбочник и сходу принялся на них охотиться, а ещё пару дней спустя его заполонили кикиморы и застали мавок врасплох. Те, кому удалось уцелеть, сбежали в ближайшие ручьи да речки, а тех, кому повезло меньше, Дамхан уже видел сам. На вопрос почему же они сами не позвали его, мертвячка злобно ощерилась и разразилась долгой тирадой, от которой араней только за голову схватился. Сквозь портал было видно лишь на пару аршинов вглубь, не дальше, а оттого неживые девы не заметили его появления и решили, что оборотень либо уже сгинул, раз по окрестностям разгуливают толпы кикимор, либо ему на них наплевать. Уговор-уговором, но ведь он людей защищает, с чего ему мавок охранять? Мёртвые девы — обидчивее живых, так что уцелевшие только и сделали, что ушли да разобиделись. Оборотень снова покривился — теперь ему ещё и их искать и убеждать, что это всё не его рук дело.

Остальное Дамхан с Радимом додумали сами. Кикиморы пришли, очевидно, из виденного им портала, но по какой-то причине пока не решались оставаться по эту его сторону надолго. А портал мог остаться только от мага. Видимо Смриг пытался спастись, но то ли пронизанная магией паутина сбила ему заклинание, то ли он сам что-то напутал, охваченный смертным ужасом, и вместо портала призванного унести его в безопасность, открылся выход в какое-то другое болото, который к тому же втянул сюда проплывавшего по своим делам зыбочника. Кольцо, вероятно, служило якорем для портала и заклинание вогнало его чудищу в голову. Что с этим делать было решительно не понятно — волхвы подобной магией не занимались, так что как закрыть колдовской портал попросту не знали, а звать сюда других магов было чревато. Не ровен час тоже побегут докладывать королю об обитающем поблизости аранее. Хорошо ещё паутина неожиданно для него самого растеклась по порталу и сдерживала незванных гостей. Пока что. Дамхан чуть покривился, когда ему некстати вспомнился Волк. Надменный волкодлак оказывался прав, здесь становилось небезопасно, хоть пока и не так, как он имел в виду. Мысли оборотня вернулись к мавке — что же с ней теперь делать? Неживая дева увлеклась гребешками и вроде бы позабыла о Радиме, но араней знал, что нечисти доверять нельзя. Могла и действительно запамятовать, а могла и притворяться, пока он рядом, выжидая удобного момента. Но с другой стороны, платить неблагодарностью — даже нечисти — не хотелось. Да к тому же, с пришельцами навроде кикимор ему ещё и помощь мавок может понадобиться. И, возможно, лучше если она сама расскажет обо всём товаркам? Что он ни при чём? Хотя, кто знает, что она там понарасскажет… Но рискнуть всё-таки стоит. Решившись, он жестом показал Радиму и Найде отойти подальше, а сам тихо заговорил с мавкой. Дева слушала вполуха и отвечала неохотно, но ему всё же удалось выяснить, что она знает, куда ушли остальные и вроде как согласилась передать им, что ни он, ни жители деревень ко всему произошедшему отношения не имеют. Дамхан смерил её сомневающимся взглядом, но потом поднялся и затёр подошвой ближайшие к нему руны и край круга. Мавка удивлённо вскинула голову, какое-то время смотрела на него изучающим взглядом, её пальцы продолжали лихорадочно перебирать ленты и гребешки, а затем ощерилась острозубой ухмылкой, проскользнула мимо него из круга и поспешила прочь, вроде бы больше не обращая внимания на его спутников. У края лесочка она на мгновение задержалась, снова как-то странно ощерилась на прощанье и, наконец, исчезла в чаще. Араней чуть поморщился от нехорошего предчувствия, но затем махнул рукой — что сделано, то сделано, теперь только с последствиями разбираться. Радимир, несмотря на внешнюю дурашливость, и сам не лыком шит.

Глава XI. Чёрная вдова

Придворный маг Явор потрясённо просматривал записи, оставшиеся от Смрига. Только подумать — этому выскочке действительно удалось найти что-то стоящее! Тот, правда, посылал магическое сообщение из какой-то деревни, как её там — Бочки? Лодки? Топки? — что, кажется, нашёл не просто оборотня, а весьма редкую тварь — паука-перевёртыша, но тогда Явор этому не поверил, а сообщение и вовсе скрыл от Черномира. Смриг шатался по таким глухоманям, что обратно мог и не вернуться, а без надобности сообщать королю об успехах своего злейшего соперника торопиться не стоило. И сначала казалось, что ему повезло. Смриг действительно сгинул — всего пару дней спустя огонёк его амулета пропал с магической карты. Об этом Явор тоже умолчал — ну пропал и пропал, мало ли что. С ним такое уже случалось, а потом он возвращался, как ни в чём не бывало. Однако недели три спустя, аккурат к летнему солнцевороту, объявился исхудавший, но ничуть не растерявший своей злобности, конь Смрига — чёртова зверюга была под стать своему хозяину — без всадника, но зато с седельными сумками, полными свитков с подробными записями. И это уже было не утаить — о возвращении коня королю доложили и без Явора.

Судя по походному дневнику Смрига, в ущелье рядом с той деревней действительно жил оборотень-паук. Записи обрывались на том, что маг собирался поехать в деревни на другой стороне расселины и расспросить об аранее и там. Однако до них, по всей видимости, он так и не доехал. Явор торжествующе ухмыльнулся: хорошо, что он сгинул. Лавры нашедшего такую редкую жемчужину, конечно, хороши, да только мёртвому без надобности, а вот ловить оборотня наверняка пошлют его, и уж он-то своего не упустит. Впрочем, была от заклятого коллеги, вернее от его гибели, и ещё кое-какая польза. Как бы не хотелось Явору этого признавать, Смриг действительно был сильным магом, пожалуй, даже посильнее его самого. А значит туда, где он сгинул, в одиночку соваться не стоило. Хотя с этим как раз проблем не было: к Явору был приставлен свой небольшой отряд, беспрекословно повиновавшийся любым его приказам, а на дела посерьёзнее он мог запросить и помощь королевской дружины. Собственно и Смригу был положен свой отряд, но после их прошлых стычек друг с другом тот заимел привычку никому не доверять и предпочитал разъезжать один. Явор злорадно осклабился — вот и доездился!

Маг снова вернулся к чтению записей: как Смригу вообще удалось найти истинного оборотня, да ещё так близко от одной из потайных магических башен короля Черномира? С чего ему в голову-то пришло искать рядом с одной из них? Подобные башни, ещё начиная с королевы-матери Чаровиты ставились там, где чувствительность Стражей Сирхаалана была притуплена — например, из-за особо мощных и закрученных лей. И до сих пор считалось, что существа со сложной природой, вроде оборотней, в таких местах тоже селились неохотно. Хотя это было и странно, ведь те же оборотни внимания Стражей чурались ничуть не менее, чем занимавшаяся запретной магией Чаровита. Явор наскоро перебрал свитки, проглядывая только верхнюю часть записей, где погибший маг отмечал своё местонахождение на тот момент, и недоуменно нахмурился. Вот уже несколько месяцев Смриг кружил вокруг башни, удаляясь от неё не более чем на двух-трёхдневный конный переход. Прочёсывал частым гребнем окрестности в поисках оборотней или…? Явор похолодел от пронзившей его мысли. Эта башня находилась практически безраздельно в его владении, за исключением тех времён, когда здесь появлялся сам король Черномир. Разумеется, у башни была охрана, и сам он никогда не оставался лишь с горсткой стражников, в отличие от короля, предпочитавшего «творить» вдали от чужих глаз. Однако ж стражу можно и подкупить или перебить… Собственно именно после того, как Смриг едва успел увернуться от отравленного клинка подкупленного Явором стражника, он и перестал ездить в сопровождении отряда. Неужели он намерено кружил поблизости, выжидая удобного случая отомстить? А с аранеем ему просто повезло? Явор мстительно усмехнулся: что, выкусил? И отомстить так и не смог, и все плоды его трудов достались злейшему врагу.

В следующее мгновение маг чуть помрачнел, вспомнив об обстоятельствах гибели своего соперника. Пожалуй, к предстоящей ловле аранея стоит подготовиться как можно тщательнее — прочитать не только записи Смрига, но и свитки, хранившиеся в королевской библиотеке, а так же список с эльфийской энциклопедии «О младых расах», куда надменные соседи, не иначе как по недомыслию, отнесли истинных и высших оборотней. Явор снова осклабился, чуть поглаживая лежавшие перед ним свитки, на этот раз самодовольно — он привезёт королю Черномиру аранея, и тогда уже никто не сможет встать на его пути к месту главного придворного мага, полагавшемуся ему по праву!

* * *

На подготовку у Явора ушёл ещё месяц — он решил перестраховаться и взять с собой не только свою собственную стражу, но и большой отряд, укомплектованный воинами королевской дружины. Всех нужно было снабдить магическими амулетами, дабы оборотень их раньше времени не почуял. Правда аранеи им до сих пор не попадались, и оттого амулеты делались как на волкодлаков, так что в их действенности Явор не был уверен.

* * *

У Топок королевский обоз появился однажды за полдень, ближе к концу липеня[12], вызвав в деревне немалый переполох и боязливые пересуды. До деревни чужаки вообще доезжали редко, а чего ожидать от хмурых королевских вояк, да ещё с целой телегой смоляных бочек — было решительно непонятно.

Пока суть да дело, дружина раскинула шатры на выпасном лугу за деревней, безжалостно истоптав и без того чахлое пастбище. А парочку деревенских овец они и вовсе отловили и закололи для вечерней трапезы. На увещевания старосты воины не обращали внимания, а когда он принялся их стращать волкодлаками да упырями, шастающими по округе, и вовсе подняли на смех — нашёл кого нечистью пугать! Сам Явор на ночь обосновался у Бухвоста и первым делом принялся уточнять у того про размеры расселины и с какой стороны в неё проще зайти. Староста вначале отвечал односложно, занятый раздумьями, что же теперь делать с выпасом овец — и претензии королевскому магу не выскажешь, и скотину как-то кормить надо. Но постепенно разошёлся и выплеснул нерастраченное раздражение, разглагольствуя уже собственно о «чудище поганом» их, Топки, притесняющим. Явор слушал болтовню Бухвоста вполуха. Смриг был болезненно педантичен, записи вёл аккуратно, а потому про самого оборотня ничего особо нового староста рассказать не мог, разве что наврать ещё каких небылиц, коими обычно полнились рассказы простолюдинов про «страховидл». Мужичок действительно постоянно путался, то говоря, что с аранеем они в деревне дел практически не имели, то — что спасу от него не было. Жена его в разговоре не участвовала, больше занятая угощением гостей, но чем больше он болтал, тем больше морщилась. Взгляд Явора задержался на идоле Дажьяра в красном углу и обвивавшей его пёстрой ленте. Вытканный на ней рисунок был самым обыденным: солнце, злаки, какая-то рогатая скотина, фигурки людей — всё о чём испрашивалось покровительство у бога. Необычным было то, что у простых селян, в не самой зажиточной по виду деревне, эта лента была шёлковой и радужными переливами подозрительно походила на паутину, оплетавшую близлежащее ущелье, которое ему сам же Бухвост намедни и показывал. Похоже, что отношения с оборотнем у местных были куда теснее и выгоднее, чем баял староста Топок. Не тайком же они, в самом деле, этот шёлк воровали?

— Так откуда, говоришь, ты знаешь, как тот перевёртыш выглядит? — елейным голосом спросил Явор, вперив в хозяина рыбий взгляд выцветших от колдовства глаз.

— Так ведь эта… — староста запнулся, сбитый с толку внезапным вопросом, — в деревню-то он захаживал, дань требовать. Я ж о чём и толкую, спасу от него не было, овец себе требовал!

Маг заметил, как жена Бухвоста недобро зыркнула на него при этих словах.

— Так отчего ж не донесли про оборотня? Неужто в городе совсем не бываете и не слышали про то, что король велел о них докладывать? Почто его гневаете?

Староста чуть стушевался под пристальным взглядом Явора. Прошлый маг, проезжавший по весне, интересовался только собственно аранеем, об их делах с ним не расспрашивал, да и вообще к самой деревне был равнодушен, разве что на девок липким взглядом посматривал.

— Так ведь эта… — повторил Бухвост, отчаянно соображая, как половчее отбрехаться, и вдруг просиял лицом, — Откуда ж нам было знать, что он тоже энтот… из тех что король ищет? Мы ж думали оборотни это навроде волкодлаков! А оне то набегут, то снова пропадут, кого ж тут звать? А энтот и вовсе аранеем сказывался…

Явор чуть поморщился: староста явно врал, но врал складно. На памфлетах и рисовках, развешиваемых в городах, действительно обыкновенно изображалась либо оскаленная голова волка, либо человек с волчьей головой, потому как волкодлаки считались наиболее распространённым видом оборотней. По крайней мере, даже рыселаки, а уж тем более аранеи, встречались куда реже. Впрочем, колдуну на это было наплевать, тратить своё время на наказание деревни за недоносительство он не собирался, но в удовольствии подразнить и попугать туповатого селянина, отказывать себе не стал.

— Так небось ещё и пользу какую с него имеете, а? — чуть насмешливо сказал он.

— Да помилуй батюшка, что с него взять? — раздосадованно отмахнулся Бухвост: вот же ж вцепился аки клещ.

— Ну как же, — Явор снова нарочито посмотрел на идола, украшенного лентой, — шелка… разве не от него получаете?

— Да хоть бы и от него! — раздражённо выпалила жена старосты, прежде чем тот успел ответить поуклончивей. — У нас тут житие тяжкое, выбирать не приходится, откель помощь принимать!

Одна из зарезанных воинами овец принадлежала семье старосты, ели гости — в числе которых был сам маг, воевода, парочка десятников да странный смурной инородец — будь здоров, да только в отличие от аранея толку от них — пустая плошка да головешка. Да и вообще, на второй год разрыва договора с аранеем, нехватка паучьих шелков начала сказываться. Женщина из-за всего этого подспудно злилась весь вечер, пока злость наконец не пересилила боязнь перечить важному гостю.

— И от нечисти нас стерёг, — продолжила она, не обращая внимания на мужа, отчаянно гримасничавшего чтобы она замолчала: не ровен час разозлится королевский посланник, всем худо будет. — Вона старую деревню — Гиблые Топки — его сеть держит! А загубите перевёртыша, вы что ли упырей ловить будете? — женщина повернулась к Явору, уперев руки в боки, и смерила его яростным взглядом.

— Упыри… говоришь… — процедил маг, пристально глядя на неё.

Взгляда страшных бесцветных глаз жена старосты не выдержала и отвернулась, снова принявшись хлопотать по хозяйству. Однако ж упрямо пробормотала себе под нос.

— Да где ж там… Небось как оборотня изловите, так и поминай как звали…

Явор задумчиво наблюдал за дерзкой бабой, поглаживая себя по подбородку. Пожалуй стоит наведаться к этой старой деревне и посмотреть на аранееву паутину, нечисть сдерживающую. А заодно и на тёмную верею, которую он и отсюда чуял, поближе посмотреть, авось ещё чего полезного для себя и короля Черномира обнаружит. Воевода же пускай для начала сам с дружиной логово оборотня разведает.

— А что, хозяин, покажешь назавтра вашу эту упыриную деревню? — как ни в чём не бывало спросил маг, обращаясь к старосте.

Бухвост угодливо закивал, радуясь, что гость не осерчал из-за дерзости жены, тайком отёр холодный пот со лба и скользнул по супруге неприязненным взглядом: вот же ж вздорная баба! Ну погоди, ужо поучу тебя, как незваных гостей выпроводим!

* * *

В тот день Дамхан собирался проверить паутину над Гиблыми Топками. Обновлять её было рановато, но последние дня два ему было как-то неспокойно, и он никак не мог понять почему. Его преследовало смутное ощущение какой-то неправильности, чего-то чуждого — неужто снова пришлая нечисть объявилась? Найду он в этот раз с собой брать не стал — если действительно опять объявились кикиморы или ещё кто, похуже, то лучше было не рисковать.

К упыриному омуту он направился мимо Новых Топок. Чуть поодаль, через лесок, но не особо таясь — и чуть не поплатился за свою беспечность. По пути туда ему требовалось пересечь дорогу, ведущую из Топок в сторону ближайшего города, и он лишь в последний момент затормозил, сначала услышав, а потом и увидев, нескольких человек с лошадьми, стоящих аккурат напротив едва заметной тропки, уходящей к середине болота. Незнакомцы были облачены в кожаные доспехи, поблёскивающие нашитыми на них бронзовыми пластинами, и вооружены. Оружие по виду было недешёвое. В принципе купцы, изредка заезжавшие в деревни рядом с расселиной, тоже могли позволить себе вооружённые отряды для охраны, но что-то Дамхану подсказывало, что это не тот случай. Слишком уж было похоже на то, что незнакомцы не просто остановились на пути в или из деревни, а кого-то высматривали. К тому же среди них затесался и странный инородец, выглядевший уж совсем чуждо в местных лесах и пахнущий… опасностью. Араней присмотрелся поближе, «принюхался», растопырив чувствительные волоски, и почувствовал, как его обволакивает жутью: от инородца веяло не просто смертью, а будто бы самой богиней Баас. Некоторое время понаблюдав за странной группой, его, к счастью, не заметившей и не почуявшей, и поразмыслив, Дамхан перекинулся человеком и осторожно прокрался чуть дальше вдоль дороги, до того места, где она делала крутой поворот влево. На всякий случай ещё раз осмотревшись, он перебежал дорогу и, несколько углубившись в лес, снова перекинулся пауком и поспешил дальше к середине болота. Он бежал сквозь чащу вдоль едва заметной тропки, по которой когда-то к омуту приходил будущий староста Топок, и недоумевал из-за путаницы в ощущениях. По всему выходило, что здесь недавно кто-то проходил — остались запахи и незаметные человеческому взгляду следы. Однако магическое чутьё упорно твердило, что здесь никого не было.

Не доходя до омута с десяток саженей, Дамхан снова перекинулся человеком и осторожно, по возможности скрываясь в тенях деревьев, редеющих по мере углубления в болото, покрался дальше. Хоронился он не зря — обычное чутьё, в отличие от магического, его не подвело: у омута действительно кто-то был. На берегу стоял человек в одеждах, подозрительно напоминающих платье отправившегося на «постой» к мавкам Смрига, и со сдержанным любопытством оглядывал окрестности. Двое воинов рядом с ним настороженно озирались, держа мечи наизготове, а у самой кромки на корточках сидел ещё один инородец и рассматривал аранееву паутину, приподняв её над водой. Дамхан чуть прищурился: маг с охраной… да ещё изучающий его сеть… не иначе, как по его душу. Прав был Волк, будь он неладен: там, где проехала одна ищейка, могут заявиться и другие. В следующий момент инородец вдруг резко поднялся и обернулся и Дамхан стремительно отступил за чуть покосившуюся ель. Неужели тот его почуял? Но как? Маг тоже обернулся и прикоснулся к подвеске у себя на груди. Какое-то время оба подозрительно осматривались, тихо переговариваясь, но, к счастью, за завихрениями порчи от затемнённой вереи толком так ничего и не почувствовали. Араней подождал, пока они снова отвернутся и отойдут подальше, а потом и сам осторожно попятился, не спуская с них глаз, а удалившись на достаточное расстояние — перекинулся пауком и поспешил обратно к расселине.

Возвращаться он решил кружным путём к устью ущелья, чтобы не рисковать снова наткнуться на ту группу воинов неподалёку от Топок, несомненно ждавшую возвращения мага с сопровождающими из болота. Однако уже подбегая к расселине, он почуял просто запредельную тревожность меньших, а несколько шагов спустя и сам увидел на лужайке перед входом в ущелье четвёрку воинов, вероятно посланных на разведку. Пятый как раз показался из устья расселины, таща за собой упирающуюся Найду. Забыв об осторожности, Дамхан бросился наперерез, походя метнул сетью в четвёрку и с размаху обрушился на того, что держал его жену. Раздался треск костей, короткий вскрик — и мужчина затих. Найда побежала обратно в ущелье, ей наперерез бросилась ещё тройка непонятно откуда взявшихся воинов. Одному почти удалось её схватить, но под ноги ему метнулся меньший и он запнулся, а в следующий миг захрипел и осел, утыканный паучьими остьями, которыми в него метнул араней. Двое других остановились и подняли щиты, более не решаясь поворачиваться к нему спиной, чтобы преследовать девушку, но перегораживая ему путь в расселину. Пригвождённая сетью четвёрка тоже уже освободилась — не в пример охваченному похотью Смригу, воины свои мечи держали под рукой — и тоже подходила ближе. А в следующий миг Дамхан осознал, что воинов было не пять… и не десять… а много больше. Слишком много. Это была не разведка, а полноценная засада. На него.

«Беги!» — послал он жене и в следующее мгновение раздосадованно встопорщил ворсинки. Если бы Найда хотя бы раз обратилась, то она бы точно «услышала» его, а так… Он должен их задержать и отвлечь! Паук вертелся туда-сюда, оглядывая медленно сжимавших кольцо воинов — распушившись он стал казаться больше и они не слишком торопились, для начала присматриваясь к диковинному «зверю». Араней сделал несколько ложных выпадов, отгоняя их подальше. Дружинники чуть попятились, но недалеко. Ближний круг ощетинился копьями и мечами, прикрываясь щитами, а те что стояли подальше взяли луки на изготовку и потянули стрелы из колчанов. От них всех веяло тем же странным ощущением, что и от отряда на болотах. Вот вроде бы он их видит и чует, но магическое чутьё утверждало, что рядом с ним никого нет, отчего сознание путалось и в глазах будто бы двоилось.

Дамхан лихорадочно размышлял, что же делать: дружина действовала слаженно и чётко — даже высшие кикиморы были им не чета — не оставляя в своих рядах достаточных зазоров, чтобы можно было прорваться. Араней вразнобой швырнул остьями, но воины успели заслониться щитами, а туловище обожгло болью от прилетевших в ответ стрел. Метнув остья ещё раз, Дамхан резко бросился в сторону, надеясь пробить в рядах противника брешь, но воины не растерялись и приняли его на сомкнутые щиты — втроём им удалось его удержать и не дать себя подмять. Крайний левый воин рубанул его мечом, а правый метнул копьё. Рубящий удар прошёл вскользь по жёсткому ворсу, не нанеся вреда, а вот копьё с хрустом вошло в плоть. Араней застрекотал от боли, внезапным выпадом откусил голову незадачливому мечнику, оказавшемуся слишком близко к нему, и снова отскочил в центр кольца. Паук бешено крутился на месте, стараясь держать воинов на расстоянии — те то приближались, то снова чуть отскакивали. Сзади в туловище вонзилось ещё одно копьё, Дамхан резко развернулся и не успевший отпустить копьё дружинник снарядом влетел в своих товарищей с другой стороны кольца, сбив их с ног. Араней решил — сейчас или никогда — и прыгнул на барахтавшихся в поспешных попытках встать воинов. Один из них в последний момент выставил меч и оборотень не успел увернуться, обрушившись на него всем телом и раздавив, но нанизавшись при этом на клинок. Дамхан метнулся дальше, но стоявшие за первым кольцом воины не растерялись и приняли его на копья, а следом он почувствовал, как и с боков посыпались колющие удары — дружинники налетели на него со всех сторон, уже не остерегаясь — опасаясь, что иначе он сам их перебьёт. Превозмогая боль, араней упрямо попытался прорваться дальше, к расселине, не обращая внимания на всё новые тычки копьями и непроизвольно разбрасываясь иглами, но каждый шаг давался ему с всё большим трудом, он шатался и его то и дело уводило в сторону. Наконец воевода и сам — медленно, будто издеваясь — обошёл спотыкающегося оборотня и встал у него на пути. Араней из последних сил вскинулся на дыбы, но ни швырнуть сеть ни броситься на воеводу не успел — тот мощным ударом всадил в него копьё, пронзив паучье сердце. Дамхан забился в агонии и начал оседать.

— НЕЕЕТ! — ворвался в затуманенное болью и приближающейся смертью сознание отчаянный крик жены.

Араней дёрнулся, лишь ещё прочнее насадившись на копьё — почему она ещё здесь? Последним отчаянным усилием он перекинулся в половинчатую ипостась, воевода попятился от неожиданности, выдирая из него копьё — из страшной раны в груди толчками потекла кровь. Дамхан обернулся к ущелью и, медленно оседая на землю, захрипел Найде:

— Беги-и-и… беги-и-и же…

Девушка, не в силах пошевелиться, словно заворожённая смотрела на него. Умирающий оборотень толком перекинуться не смог: под человеческой кожей просвечивали паучьи внутренности, одна рука оканчивалась щетинистой лапой, местами плоть была размазана по земле, как от раздавленного паука, рваные раны сочились вперемешку человеческой и паучьей кровью — желтоватой полупрозрачной слизью. Найда отрешённо подумала, что — предстань ей подобная картина ещё каких-то полгода назад — она бы взвыла от ужаса и побежала бы куда глаза глядят, а нынче даже не поморщилась. Араней затих, переливчатые глаза остекленели, и воевода, с отвращением попинав труп ногой, недобро ухмыляясь поднял глаза на девушку: королю паучья баба без надобности, раз она просто человек, но зато с ней можно позабавиться, перед тем как удавить. Отвести душу и отомстить за погибших товарищей. Однако в следующее мгновение он побледнел: девица как-то странно вытянулась, руки истончились и удлинились, платье обвисло, как на пугале, глаза словно бы увеличились и под ними пролегли глубокие тени. Воевода невольно вспомнил старые поверья о чёрной и белой вдовах. Считалось, что если поутру в поле привидится высокая худощавая женщина в чёрных развевающихся одеждах, ищущая кого-то, почерневшая от горя — то вскоре быть войне. Если же одежды белые, значит «вдова» появилась к мору. Сам он к подобным приметам относился с некоторым пренебрежением — воину ли бояться славной смерти на бранном поле? Однако Найда с чёрными волосами и светлыми одеждами, плещущимися по ветру, непостижимым образом напоминала и чёрную и белую вдов сразу. Поражённый увиденным, воевода не сразу сообразил, что от «вдовы» осталась только собственно верхняя часть, закованная в панцирный лиф, а ниже пояса уже нетерпеливо перебирало мохнатыми ошипованными лапами чёрное как смоль паучье тело. «Милостивые боги,» — потрясённо прошептал кто-то рядом с ним, и воевода вдруг осознал, что эта тварь была раза в полтора больше предыдущей. И крайне недовольна гибелью супруга.

Аранея злобно усмехнулась, и с паучьего туловища вдруг заструились мглистые потоки, клубясь и растекаясь вокруг её ног: ведьминская кровь, дремавшая несколько поколений, пробудилась вместе с первой сменой ипостаси и жаждала мести. За всё. Потоки тьмы поползли в сторону королевского отряда. Люди инстинктивно подались назад, но обманчиво-медлительная мгла уже обволокла их словно туман, затопив по колено и постепенно поднимаясь всё выше. Воины сомкнули ряды, озираясь и ожидая подвоха. Аранея ещё какое-то время смотрела на них ненавидящим взглядом, на исчезающе тонких губах змеилась злобная усмешка. По взмаху истончившихся до полупрозрачности пальцев, тьма забурлила и из неё вынырнули полчища меньших. Они облепили воинов со всех сторон, целясь в лицо и прочие незащищённые части тела, кусаясь, царапаясь, обвивая липкой паутиной, пытаясь свалить с ног… Оправившись от первоначального испуга, люди принялись ожесточённо отбиваться. Меньших рассекали на куски, давили окованными сапогами, били щитами, но всё новые волны мохнатых тварей упрямо накидывались на дружину, подгоняемые беснующейся яростью Хозяйки. Если он в первую очередь стремился защитить своих, то она была движима всепоглощающим желанием отомстить. Любой. Ценой. Впрочем, нападали только сторожа, шелкопряды, повинуясь Её воле, поспешно выплетали многослойную шёлковую завесу, способную выдержать натиск огня и мечей. За ней она спрячет своё главное сокровище… после того, как расправится с этими мерзкими людишками! Аранея оглушительно заверещала и бросилась в гущу событий. Воевода вскоре понял, что дело плохо. Дамхан сражался в одиночку и был обычным оборотнем. Если ему и пришло бы в голову биться в переходной ипостаси, он бы максимум мог облачиться в доспех и вооружиться мечом, однако это вряд ли сделало бы его опасней, чем в паучьем обличье. И то, поднаторившись в охоте на нечисть, араней доставил элитному королевскому отряду немало хлопот — одиночных волкодлаков ловить или убивать было куда проще. Однако за его супругу бились все сторожа Расселины, полные решимости защитить Хозяйку ценой своих жизней. Один меньший не мог причинить особого вреда человеку, но их были тысячи, и с каждым укусом они впрыскивали противнику яд и желудочные соки. Несколько воинов уже катались с воем по земле, перевариваемые заживо. А сама проклятая тварь оказалась ещё и ведьмой — таких оборотней воеводе ещё встречать не доводилось. Одного из воющих от боли она утихомирила сразу, с разбегу обрушившись на него огромным телом, и тут же нырнула в клубящееся мглистое облако, скрывшись из виду. В следующее мгновение из облака вылетел залп ядовитых игл, толщиной в мизинец. Дружинник рядом воеводой, бросившийся было за ней, остановился, словно налетев на невидимую стену и начал оседать, утыканный остьями, захрипев в агонии. Аранея вынырнула из облака и злорадно ощерилась, полупрозрачные пальцы продолжали выплетать тьму, которая, казалось, начала оживать и сама — хватая за ноги, затрудняя движение, удавливая упавших, но, судя по всему, абсолютно не мешая меньшим.

— Где этот чёртов маг? — проворчал воевода и едва успел поднять щит, чтобы заслониться от очередного залпа паучьих остьев.

Словно ответом на его вопрос откуда-то сзади бурей пронеслась стена огня, мгновенно загоревшиеся меньшие угольками посыпались вниз с дружинников, упавшие воины закричали, вспыхивая заживо. Самого воеводу магический огонь лишь слегка опалил. Он в ярости обернулся — придворный маг Черномира стоял чуть поодаль со своим личным отрядом. Явор с каким-то странным интересом наблюдал за происходящим, вокруг его пальцев потрескивали магические огоньки. Воевода выругался и крикнул дружинникам разбегаться, первым показав пример, увлекая за собой ближайшего воина — между двумя чародеями лучше было не задерживаться. Аранея смерила новоприбывших презрительным взглядом, по паучьему телу пробежала дрожь и в следующее мгновение она всплеснула руками, мглистое облако скрутилось в тёмный смерч, ощетинилось ядовитыми иглами и понеслось на мага. К ужасу воеводы, тот как будто замер в недоумении, заворожёно глядя на приближающуюся смерть. Найда уже хищно ощерилась, как вдруг Явор в последний момент вскинул руки и мглистый смерч растёкся по магическому куполу. Чародей подождал, пока ядовитые иглы отбарабанят по щиту, и не давая аранее опомниться выстрелил в неё своим, огненным смерчем. Стена огня выжгла спешивших на подмогу меньших и мгновенно окружила чёрную тварь пламенным кольцом. Оглушённая предсмертной агонией сотен своих подданных и окружённая магическим огнём, аранея запаниковала и заметалась внутри кольца, без разбору разбрасываясь иглами. Дружинники поспешно прикрылись щитами и отступили подальше, чтобы не попасть под раздачу. «Неофитка,» — презрительно подумал Явор. Близость леи наделяла только что обретшую магический дар аранею немалой силой. Если бы ей противостояла только дружина короля, то она вполне могла справиться бы с ними. Но… он безжалостно добил её уже простым магическим сгустком: ему она не ровня. Найда вскинула руки, закачалась, сделала несколько неуверенных шагов вперёд — в ноздри окружающим ударил запах палёной шерсти — и наконец рухнула навзничь, раскинув руки и паучьи ноги.

Маг нарочито медленно, словно бы с ленцой, приблизился к аранее и потрогал её носком сапога. Тварь не шелохнулась.

— Мертва? — спросил воевода, с подозрением глядя на неё и держась слегка поодаль.

— Разумеется нет, — презрительно скривился Явор, — король Черномир требовал живого оборотня.

— Чтоб тебя, — воевода и дружинники снова отступили назад. — Ты же видел, что она творит! Ты уверен, что в следующий раз сумеешь с ней справиться?

— Уверен, — сухо ответил маг и жестом поманил одного из своих стражников.

Тот подошёл к аранее, на ходу вытаскивая из заплечного мешка серебряные цепи, усыпанные рунами. Цепь, правда, была рассчитана на жертв поменьше и он вопросительно посмотрел мага.

— Руки конечно же, — раздражённо бросил тот и смерил поверженную противницу задумчивым взглядом.

Распростёртая на земле тварь выглядела внушительно, но ему никаких хлопот не доставила. Даже странно, что Смригу не удалось с ней совладать… Или он столкнулся не с ней? Явор повернулся к воеводе:

— Селяне говорили про оборотня-самца, где он?

— Сдох… — протянул воевода, с некоторым отвращением наблюдавший за тем, как стражник принялся оплетать конечности аранеи серебряной цепью, начиная с рук: создали же боги подобную мерзость! — Вон, лежит, — он кивнул в сторону расселины.

Явор подошёл к Дамхану и внимательно осмотрел его, время от времени брезгливо морщась — тело оборотня выглядело уж совсем неаппетитно. Уверенность воеводы маг не разделял: оборотни были куда живучее людей, да и прочих младших рас, однако этот, похоже, был действительно окончательно и бесповоротно мёртв. Переливчатые глаза успели подёрнуться молочной плёнкой, желтоватая слизь застыла студнем, паучье тело как-то неестественно усохло.

— Отрадно видеть, что элитные отряды Чернополья способны справиться с аранеем, — саркастически процедил он, обращаясь к подошедшему воеводе. — Но король вообще-то требовал живых оборотней для изучения.

Воевода хмыкнул и смерил колдуна неприязненным взглядом.

— Живым он не дался… Возможно, если бы кто-то не прохлаждался неизвестно где, то нам не пришлось бы его убивать!

Явор посмотрел на воеводу рыбьим взглядом и тот умолк, решив за благо не продолжать, лишь презрительно сплюнул себе под ноги и пошёл оценивать урон. Спалённые магическим огнём тельца меньших аранея усеяли всё «поле боя» и мерзко хрустели под сапогами. Между ними в причудливых позах застыли тела погибших воинов. Трети отряда как не бывало: пятерых убил араней, ещё десять полегли в коротком бою с его супружницей и её свитой. Из живых тоже никто не ушёл обиженным — у всех имелись укусы, раны, ожоги, странные отметины там, где дьявольская мгла обвивала их щупальцами. Воевода поморщился, глядя на обожжённые лица некоторых трупов: чёртов магический огонь Явора небось попросту добил тех, кто ещё мог выжить. Впрочем, без лечения они бы всё равно долго не протянули, а в этом на придворного мага надеяться не приходилось. Тот вообще вёл себя так, словно вверенные ему воины были пылью под ногами. Если бы не приказ короля… Один из воинов охнул и начал медленно оседать, в стекленеющих глазах застыло удивление. Воевода подошёл к нему и наскоро осмотрел — на щеке и на шее были царапины, видно остья аранеи прошли не совсем стороной, но из-за того, что рана была небольшой, яд подействовал только сейчас. В ярости он обернулся к Явору, тот сначала надменно приподнял брови, но, поразмыслив, со скучающим видом сотворил какое-то заклинание и оставшихся в живых дружинников обдало зеленоватым ветерком. Лечащее колдовство давалось ему неважно, однако проходившая поблизости лея усилила простенькое заклинание.

— Доволен? — насмешливо спросил он воеводу.

Тот лишь молча отвернулся, руки сами сжимались в кулаки. Шестнадцать человек! Отборные воины королевской дружины! Полегли почём зря потому, что какой-то… Явор язвительно усмехнулся ему в спину, догадываясь, о чём он думает, а затем повернулся обратно к аранею. Номад из его личного отряда сидел на корточках перед телом и выводил на коже чудовища какие-то символы. Явор вопросительно приподнял брови, номад в ответ покачал головой.

— Баас не отпускает его.

Явор досадливо поморщился: дали же боги чрезмерно усердных идиотов в помощь! Номадские заклинатели духов и некоторые из особенно рьяных служителей богини Смерти могли вернуть недавно умерших особым ритуалом. Но увы, всему был предел. Истыканный копьями оборотень на ритуал не поддавался. Маг наклонился и сорвал с шеи аранея ртутный амулет. Тот колыхнулся у него в руках и на мгновение ему показалось, что лицо оборотня как-то неуловимо изменилось, впрочем наваждение быстро прошло. Пожалуй, пора было убираться из этого места — сильное влияние затемнённой вереи не обошло и его, ещё не хватало начать за мороками охотиться.

Примечания:

[12] Июль.

Глава XII. Оборотни

Часа два спустя поле схватки с четой аранеев опустело. Явор со своим отрядом первым отправился восвояси, прихватив с собой пленённую паучиху, тщательно связанную и взгромождённую на одну из телег. Чуть погодя, собрав тела павших в бою с оборотнями на вторую захваченную с собой телегу, вслед за ним отправилась и бо́льшая часть уцелевшей королевской дружины во главе с воеводой. Бочонки смолы, которую предполагалось использовать для выкуривания Хозяина Расселины, сгрузили у входа в ущелье и воевода оставил десяток воинов с одним из десятников — сжечь паучье гнездо и раздобыть ещё одну упряжь, чтобы доставить к Яворовой башне искалеченный труп аранея. Разумнее всего было идти в Топки: там они уже побывали и знали что к чему, а о деревнях по другую сторону расселины в записях безвестно сгинувшего колдуна Смрига сведений толком не было. Значилось только, что он собирался в них наведаться после Топок. А значит маг либо погиб не дойдя до тех деревень, либо уже там. Посомневавшись, десятник решил всё-таки идти за помощью в Весёлки. Судя по местным купеческим картам, те находились ближе к устью расселины, да и до тракта, ведущего в город, от них было проще добраться. От Топок же с телегой пришлось бы давать немалый крюк, к тому же тропа пролегала слишком близко к упыриной деревне и кто знал, что творилось рядом с болотом после того, как там побывал Явор. После гибельной схватки с аранеями десятнику не очень улыбалось рисковать ещё и встречей с нечистью. К тому же он крепко сомневался, что такой сильный маг, как Смриг, мог погибнуть в деревне. Куда вероятнее, что тот сгинул где-то рядом с расселиной, не справившись в одиночку с аранеем и его бабой. Рассудив так, десятник оставил троих дружинников у расселины — сторожить тело и начинать жечь паучье гнездо, а сам с семёркой воинов отправился к Весёлкам.

Оставшиеся у расселины успели раскупорить и разлить только половину бочонков со смолой, когда на поляне перед устьем ущелья словно из ниоткуда возникла молодая волчица, нахально уселась неподалёку и принялась яростно чесаться.

— Гляди-ка, — сказал один из дружинников, удивлённо глядя на неё, — здесь зверьё что, совсем непуганое?

Второй обернулся и присвистнул, в следующий момент у всех троих завибрировали колдовские амулеты.

— Ах, вот оно что, — с нехорошей ухмылкой протянул первый, вытягивая из колчана стрелу. — сейчас мы тебя…

Волкодлачка, казалось, не обращала на него никакого внимания, продолжая сосредоточенно выкусывать из шерсти блох, но выпущенная точнехонько ей в грудь стрела вонзилась в траву, а сама она, каким-то невероятным образом извернувшись, отпрыгнула на полсажени назад.

— Ах ты ж… — выругался дружинник, снова натягивая тетиву.

Вторая стрела прошла ближе, чуть не задев бестию, но тоже мимо, а у стрелка появилось отчётливое ощущение, что волкодлачка дразнится. Та не замедлила подтвердить его догадку — снова плюхнулась в траву, выжидательно уставившись на них, и с добродушием собаки вывалила язык.

— Да оставь ты ее, — раздраженно сказал второй дружинник, — отряд вернётся, устроим облаву.

— Вот ещё, сейчас я её сам… — отмахнулся первый, прицеливаясь получше.

На этот раз тварь лишь чутка пригнулась и стрела с пением улетела куда-то вдаль. Волкодлачка насмешливо осклабилась, нарочито лениво зевнула, демонстрируя внушительные клыки, встала, встряхнулась, всем своим видом источая снисходительное презрение, и потрусила прочь.

— Да я ж тебя!.. — в сердцах воскликнул до глубины души уязвленный дружинник и, забыв об осторожности, бросился вдогонку.

Второй выругался ему вслед, но затем раздосадованно махнул рукой и продолжил смолить факел, оставшийся с ним товарищ последовал его примеру. Аранеевские служки после гибели Хозяина и пленения Хозяйки попрятались, ушедшие до Весёлок с десятником скоро вернутся, а пока они и вдвоём справятся. Он не спеша разлил смолу по нижней части паутины, постепенно заходя всё глубже в ущелье, а потом опрокинул бочонок на бок и толкнул ногой. Тот покатился по небольшому откосу вниз, ещё дальше вглубь расселины. Если повезёт — паутина и сама горючая, если нет — пусть десятник думает, что с этим делать. Дружинник чуть поморщился: до чего же всё-таки маги бесполезная сволочь! Что стоило этому выскочке Явору остаться подольше и выжечь это паучье гнездо магическим огнём? Он отошёл обратно и снова поморщился, нечаянно взглянув на распростёртые останки аранея: вот же ж мерзость! Сжечь бы его тоже, вместе с его чёртовым логовом, но маг приказал доставить труп в башню. Дружинник достал огниво, немного провозившись с ним, запалил факел и метнул его в лужу разлитой смолы. Лужица вспыхнула и весело разгорелась, огонь, подгоняемый лёгким ветерком, пополз глубже в расселину, вслед за бочонком, и взбежал вверх по паутине. Воин досадливо покривился: паутина горела плохо, больше лопаясь и коптясь. Похоже, что только по смоле и обгорит, да затухнет. Так смолы не напасёшься! От леса послышался шум, дружинники оглянулись и увидели толпу мужичков явно намеренно направляющихся к ним. Воины настороженно переглянулись и потянулись за мечами: ни десятника, ни остальных товарищей с ними не было, зато в руках было кольё да вилы.

— Боги в помощь! — весело поприветствовал его один из мужиков, шедший во главе.

— И вам не хворать, — настороженно ответил первый дружинник: несмотря на вроде бы искреннюю улыбку, глаза мужика смотрели как-то слишком серьёзно.

— Нас эта, десятник ваш… на помощь с чудищами прислал! — продолжил мужичок, скользнул взглядом по трупу аранея и брезгливо поморщился. — Вот ведь страховидло поганое! Спасибочки, что нас от него избавили!

Дружинники чуть расслабились, однако ж рук с рукоятей мечей убирать не спешили.

— А где же он сам? — всё ещё с подозрением спросил первый.

— Так оне ж с отрядом до Бочажек пошли, — бесхитростно ответил мужичок и махнул в сторону Расселины. — Паучья-то трещина на много вёрст идёт, мы ему как разъяснили, так он сказывал, что с бочажцами, стало быть, с той стороны жечь будут.

Воины снова переглянулись: мужик вроде бы говорил искренне и смотрел на них до тупизны простодушным взглядом. Таких деревенских дураков ещё поискать надо! Но с другой стороны — странно, что десятник не прислал обратно хотя бы половину отряда… Впрочем, возможно он рассудил, что их тут и так уже трое, вместе с тупыми, но старательными помощниками как-нибудь да справятся. Первый дружинник усмехнулся и наконец отпустил рукоять, второй принялся выбивать затычку из очередной бочки. Мужики подошли поближе.

— Горит-то не очень, — сочувственно поцокал языком их предводитель, с любопытством разглядывая огонь, вяло расползающийся на входе в Расселину.

— Да бес его… — начал было воин, тоже поворачиваясь к ущелью, но в следующий момент задохнулся от резкой боли, пронзившей грудь, рядом тихо охнул его товарищ.

Дружинник посмотрел вниз, тупо уставился на зубья вил, торчащие у него из груди, не в силах осознать произошедшего, а затем кулём завалился вперёд.

* * *

Стрелок осторожно пробирался по лесу, держа меч наготове и постоянно озираясь. Достигнув лесочка, волкодлачка будто бы растворилась в чаще, и теперь он ожидал нападения в любой момент. А вот чего он совершенно не ожидал, так это встретить деревенского парня в расшитой рунами рубашке, преспокойно сидящего на пеньке и выстругивающего кол.

— Эй, ты! — позвал дружинник.

Парень поднял голову и посмотрел на него прямым открытым взглядом, ничуть не испугавшись и не удивившись. Воин перехватил меч покрепче, с растущим подозрением разглядывая парня. Откуда он тут взялся? Судя по рунам на рубахе — то ли ведун, то ли волхв. Рядом буквально только что была стычка с аранеями да волкодлачка бегала, а он сидит себе, будто и не почуял ничего. Серебряные руны на мече дружинника то и дело вспыхивали синеватым огнём. Обыкновенно это означало, что где-то рядом снуёт нечисть, а то и нежить, но рядом с затемнённой вереей, по словам мага Явора, такие всполохи могли появиться и без видимой причины.

— Ты это… — продолжил дружинник, чуть стушевавшись под спокойным пристальным взглядом, — не видал, вол…чица, — в последний момент поправился он, — мимо не пробегала?

Парень удивлённо приподнял брови и покачал головой.

— Волчицы не видел… — ответил он, оглядел кол и, удовлетворённый результатом, стряхнул с него стружки, — девка пробегала… — добавил он, когда стрелок уже был готов плюнуть на дурачка и пойти дальше.

— Девка?! — изумился тот. — Какая ещё девка?

— А вон, — парень кивнул ему куда-то за спину.

Позади затрещали кусты, дружинник резко обернулся, но сделать ничего не успел. Волкодлачка промелькнула серой молнией и вцепилась ему в шею.

— Всё? — спросил Радим, поднимаясь и потягиваясь, когда мужчина наконец затих.

— Всё, — ответила Вояна, перекидываясь обратно человеком и сплёвывая кровь.

Вот ведь ж… То боялась оборотиться волком до дрожи в коленках, боялась стать кровожадной тварью и начать убивать людей… А как дошло до дела, так ни капельки и не стыдно. Даже как-то… волнительно! Девушка нахмурилась: становиться такой, как Волк, ей решительно не хотелось. Но с другой стороны, жалеть тех, кто убил Дамхана, как-то тоже не получалось. При мысли об аранее она невольно взрыкнула. Да как же так-то!

— Больше с ним ничего делать не будешь? — деловито спросил Радимир, отвлекая её от мрачных мыслей.

— Что мне с ним ещё делать? — опешила Вояна.

— Ну там, требуху сожрать, окорочок погрызть, — невозмутимо продолжил парень.

Девушка вспыхнула было возмущением, но вовремя поняла, что он шутит.

— Ну ты и дурак! — рассмеялась она.

Радим вымученно улыбнулся в ответ — шутил он лишь отчасти. С одной стороны — Вояну нужно было отвлечь от ненужных сейчас никому метаний, с другой — он и сам рад был бы загрызть того, кто покусился на неё. Загрызть он не мог, оставалось лишь предотвратить появление нового волкодлака. Парень опустился на колено перед трупом и отрывисто бросил:

— Подсоби-ка…

Вояна поняла без слов и, поднапрягшись, так что на мгновение блеснули волкодлачьи когти, содрала с кожаного доспеха дружинника бронзовые пластины. Хватило двух, напротив сердца. Радим размахнулся и, слегка усилив удар магией, всадил в грудь трупа кол, затем навалился всем весом, чтобы загнать его поглубже, наверняка. Подержал так какое-то время, словно выжидая, не попытается ли воин обратиться неспокойным мертвяком прямо сейчас, и, наконец, поднялся. Вояна скользнула по его лицу обеспокоенным взглядом. Смешливый нескладный парень как-то разом растерял свою обычную беспечность и дурашливость и выглядел пугающе сосредоточенным. Радим чуть поморщился, отирая руки, запачканные кровью. Как и Вояна, о содеянном он не сожалел, но на мгновение ему стало не по себе, словно это он сам разодрал горло незадачливому охотнику на волкодлаков. Видимо именно это имел в виду Дамхан в подслушанном им разговоре с волхвом: вроде как и всё правильно сделал, а на душе всё равно муторно. Парень решительно сдвинул брови: пёс с ним, не они это начали. Он споро обыскал дружинника, попутно сняв меч и амулеты. Жизни им здесь теперь всё равно не будет, а пока суть да дело ладный заговоренный меч кому-нибудь да пригодится.

К тому времени, как Радим и Вояна вышли к остальным, до места схватки аранеев с королевской дружиной добрались и несколько человек из Бочажек. Что произошло, они ещё не знали — к Малуше прибежал один из ме́ньших и поднял тревогу… слишком, слишком поздно. Впрочем, против королевского мага вместе с сопровождавшей его дружиной у деревенских всё равно не было ни малейшего шанса. Аранеева сестрица подбежала к распластанному на земле Дамхану и с воем вцепилась в него, не обращая внимания ни на слизь, ни на страшные раны, ни на недоконченное обращение. После смерти родителей у неё, пожалуй, не осталось более близкого… человека в этом мире. Да как же так? Да не может же быть, что нет его больше! Радим подошёл к ней, опустился рядом на колени и приобняв за плечи, принялся тихо уговаривать. Малуша, не слушая или попросту не слыша его, сотрясалась в рыданиях, остальные селяне в некотором смущении продолжали стоять чуть поодаль, не зная что предпринять.

Постепенно прибывало всё больше народу и из Бочажек, и из Весёлок. Потрясённые увиденным, они толпились на некотором отдалении от мёртвого аранея, бурно обсуждая произошедшее и что теперь делать. Лишь старосты обеих деревень отошли чуть подальше и тихо толковали о чём-то своём. Наконец до входа в расселину добрался и Везнич. Пожилой волхв, кряхтя, тоже опустился на колени рядом с Дамханом и принялся вдумчиво его осматривать и ощупывать, то и дело сокрушённо качая головой. Малуша, чуть подуспокоившись, с надеждой наблюдала за его манипуляциями, всхлипывая каждый раз, когда он качал головой. Закончив осмотр, он поднял взгляд на Радима и чуть кивнул. Парень принялся деловито расчищать место для обряда вокруг тела аранея.

— Ты это брось, — строго обратился волхв к всхлипывающей Малуше, — слезами делу не поможешь. Разговаривай с ним, зови его! Не реви!

Женщина оторопело кивнула, пересела поближе к голове Дамхана и призадумалась, глядя на него. Подёрнутые плёнкой глаза, израненное тело, отчаяние, застывшее на лице… Она не знала и не могла знать, но всем сердцем чувствовала, что его последние слова были обращены к Найде. Что она может ему сказать? Чем призвать его обратно с порога Смерти? Ведь им даже не известно, что сталось с его женой, жива ли она… Ради чего ему ещё возвращаться? Так ничего и не придумав, Малуша вполголоса затянула колыбельную. Ту, что её мать пела маленькому Дамхану, когда тот жил у них после гибели своего отца. Бесхитростная мелодия с простеньким напевом неизменно действовала на него успокаивающе.

Пока Везнич взывал к богам, Радим расчерчивал землю вокруг аранея рунами, борясь с навязчивым чувством, что это ему знакомо. Руны, обряд, поющая женщина — так же они с Дамханом «оживляли» мавку под пение Найды. А теперь… он упрямо тряхнул головой, отгоняя наваждение и сосредотачиваясь на различиях: обычная руна жизни, руна жизненной силы, руна возрождения… ещё несколько рун… повтор… Они просто обязаны вернуть его! Когда все руны по кругу были вычерчены, старик-волхв снова опустился на колени рядом с Дамханом и принялся читать одно лечащее заклинание за другим, чередуя их с обращениями к богам. Радим вторил ему, от пальцев обоих волхвов струилось зеленоватое свечение, переходившее на тело аранея и разом исчезающее, словно в бездонном колодце. Малуша старалась на это не смотреть, чтобы снова не разрыдаться, и продолжала петь одну колыбельную за другой, ласково поглаживая Дамхана по голове. Время от времени ей казалось, что араней вот-вот вздохнёт и откроет глаза, но в следующий миг её снова пронзало отчаяние о того, что он так и продолжал лежать замертво. После, по ощущениям, бесконечных заклинаний и молитв, зеленоватая дымка перестала исчезать в теле оборотня, вместо этого зазмеившись вдоль и вокруг него, и Везнич чуть заметно выдохнул, пряча дрожавшие от напряжения руки в широких рукавах рубахи. Без проходящей рядом леи попытка возвращения Дамхану жизни высосала бы и его, и Радима насухо, да и с леей им это далось с большим трудом. Выживет ли араней по-прежнему было неясно, но по крайней мере появилась надежда. Люди чуть посторонились, когда появились ме́ньшие и закопошились вокруг бездыханного тела Хозяина Расселины, пеленая его в кокон. Зеленоватая дымка переплеталась с посверкивающей паутиной и будто бы усиливалась пронизывающей ту магией. Волхв чуть улыбнулся, увидев это — возможно то, что расселина полнилась рассеянной магией леи, сыграет им в кои-то веки на руку.

Наконец ме́ньшие полностью завернули по-прежнему недвижимого аранея в паутину и с трудом потащили посверкивающий лечащими заклинаниями кокон в ущелье. Везнич проводил их задумчивым взглядом.

— Уходить нам надо… — протянул он, окидывая взглядом чуть опаленную расселину.

Староста Весёлок бросил на него удивлённый взгляд.

— Уходить? Да кто ж выдаст-то? Скажем, мол, ничего не знаем. Может нечисть какая на королевских дружинников напала, воодушевившись убийством оборотня…

Волхв покачал головой.

— Всей деревне уходить надо.

— Да неужто король всей деревне мстить начнёт? — подал голос кто-то из мужиков. — Да и откуда он прознает, что это мы его отряд добили?

— Прознает. — веско сказал Радимир, и селяне притихли: неожиданная серьёзность и абсолютная убеждённость от молодого дурашливого парня подействовали больше, чем тихие увещевания пожилого волхва.

— Даже если король не станет выяснять, куда делась его дружина, — задумчиво проговорил Везнич, — что вряд ли… Хозяин в расселину больше не вернётся… — «если вообще выживет», подумал он про себя, — а без него…

— Да отобьёмся мы от нечисти, чай не впервой, — залихватски сказал кто-то из молодых, — старики же сказывали, что отец нынешнего как-то года три в Паучьих Бочажках жил, когда расселину затопило…

— Может и отобьёмся, — поморщился старик, — тогда-то тоже не малой кровью всё обошлось. Но вот когда полезут Гиблые Топки…

Мужики притихли, содрогнулись даже наиболее бесшабашные. Целая деревня упырей, гонимых столетним голодом… действительно могла основательно подпортить им жизнь. Начнут утопленники, вероятно, с ближайших соседей — Новых Топок, наберутся сил, удвоятся числом, да заявятся через расселину к ним. К тому же, в мавкином озере оставался портал в чужое болото. И его, и неспокойных жителей затопленной деревни сдерживала магическая паутина аранея. Но если Дамхан погиб или уйдёт… Полезут они, конечно, не сразу, пару лет паутина из без починки продержится… но вот потом. Да и разворошённая верея никуда не делась… Из неё, бесхозной, потянут силы не только жители Гиблых Топок, но и любая другая нечисть, «заглянувшая на огонёк». Про то, что творилось здесь триста лет тому назад, сейчас только рассказывали байки, но от них становилось не по себе даже самым крепким мужикам.

— И куда только Стражи смотрят… — проворчал староста.

Везнич усмехнулся.

— Стражи тоже не всевидящие и не всемогущие. Они вмешиваются когда происходит что-то более серьёзное, как в случае с покойной королевой-матерью…

Селяне переглянулись, о странной гибели Чаровиты — матери короля Черномира — более тридцати лет тому назад до сих пор ходили невероятнейшие слухи. Кое-кто даже утверждал, что если бы не Стражи Сирхаалана, то бывшая королева в своём безумстве могла погрузить в хаос всё Чернополье, а то и весь мир.

— Однако они не могут гоняться за каждой нечистью, да и подобные вещи не всегда могут почувствовать…

— Так может стоит послать им весточку, — сплюнул один из мужиков, — что сынок той королевы тоже что-то мутит…

Старик снова усмехнулся и не ответил. Простым смертным свойственно ожидать от приближённых к богам слишком многого, и смертельно разочаровываться, когда их ожидания не оправдывались. Он-то знал, что Стражи в тот раз заплатили немалую цену, чтобы закрыть брешь в магической ткани Сирхаалана. Несколько из них безвозвратно пропали в дьявольском магическом вихре, а для практически бессмертных змиекровных, потеря даже единичных соплеменников была куда большим ударом, чем для любой из младших рас. И Черномир про это тоже знал. С другой стороны, волхв снова обвёл взглядом подкопчённую расселину, весточку послать всё-таки стоит.

— А он как же? — один из охотников из Паучьих Бочажек кивнул в сторону расселины. — Негоже так его бросать, что если за ним вернутся? Да и не чужой он нам.

Везнич вгляделся в мельтешение паутины и прищурился, словно пытаясь разглядеть в нём Хозяина Паучьей Расселины.

— Подождём, — старик наклонился и начертил на земле какие-то руны. — Если выживет… ждите гостя.

От его тона всем присутствующим стало не по себе, расселина вдруг показалась чужой и враждебной…

— Да разве ж он нам-то станет…? — староста Весёлок не договорил, похолодев.

Всем скопом, как выяснилось, с аранеем справиться можно было. Но ведь если он начнёт мстить им, то вряд ли полезет на них в лоб, как на дружину короля. Да и они сами, всё-таки не дружинники с магическими амулетами и дорогим доспехом. Да и чудно будет, благодетеля убить пытаться. Волхв промолчал. Обеим деревням по северную сторону расселины, в отличие от Новых Топок, не в чём было себя упрекнуть, да и в Паучьих Бочажках у Дамхана были родственники… Но… После того, как ловчий отряд Черномира изрубил его самого, похитил его супругу и сжёг сотни его меньших… кто знает, какая ипостась оборотня одержит верх. Если он придёт в себя.

* * *

Селяне постепенно разошлись, и на месте схватки королевской дружины с аранеями остались только волхв с учеником и волкодлачка. Везнич медленно подошёл к входу в Расселину и тяжело опустился на ближайший валун. Старость — не радость, подумалось ему. Путь от Весёлок к ущелью и последующее колдовство его изрядно измотали. Вояна держалась рядом с ним, то и дело с беспокойством поглядывая на него: старик выглядел измождённым, а им ещё обратно в деревню идти. Да и поскорее бы: пока суть да дело — начало стремительно вечереть, а им ещё с остальным королевским отрядом разбираться надо. Веселковский охранный наряд, пожалуй, справится и сам, но Вояне всё равно хотелось за этим проследить самой. Словно после возможной гибели Дамхана, ответственность за защиту деревни перешла к ней. Радим затёр подошвой руны, с каким-то нехорошим выражением лица оглядел взрытую сапогами и выжженную магией поляну, и присоединился к ним.

— Вояна, — тихо позвал волхв.

— Да, дедушка? — встрепенулась девушка, сама было погрузившаяся в мрачные размышления, глядя на подпаленное паутинное кружево.

Везнич чуть помедлил, задумчиво оглядывая её — справится ли?

— К тебе у меня особая просьба будет, — наконец сказал он, решившись: кроме неё всё равно некому.

* * *

На следующий день, поздним вечером, когда луна стояла уже высоко, у входа в расселину появилась волчица. Она покрутилась у устья ущелья, втягивая ноздрями воздух и словно бы чего-то ожидая, но затем чуть разочарованно потрусила прочь. Задержалась на месте поединка аранея с королевской дружиной, вдумчиво обнюхивая землю. Так-то она запах — и вкус — одного из дружинников забудет ещё не скоро, но в памяти его освежить всё равно не помешает: не придётся бежать по следу носом в землю. Волчица чихнула, нечаянно затянув в ноздри вместе с запахами травинку, ещё какое-то время покружила на месте битвы и, наконец, уверенной рысцой побежала прочь.

Хорошо, что десятник для начала решил отобедать со своими дружинниками в веселковской корчме. Корчмарь тотчас отослал одну из своих дочерей к Везничу, с весточкой, а волхв дал той снадобье из дурман-травы, в медовуху им подлить. А там уж, пока остальная деревня, окромя охранного наряда, оставшегося сторожить «гостей», бегала проведать аранея, корчмарь за застольной беседой всё у них и выпытал. Прежде чем «отправиться на постой» к мавкам вместе с отрядом, десятник успел проболтаться про потайную башню, куда для короля Черномира свозили волкодлаков и прочих «страховидл». Судя по его словам, та башня находилась не слишком далеко, дня два конного ходу от Весёлок. Ей придётся поторопиться, но след достаточно свежий и потерять его она не должна.

* * *

Черномир настороженно приблизился к прикованной аранее: что-то в ней ему неуловимо не нравилось. Размеры черной как смоль твари впечатляли — описаниям в свитках не удалось в полной мере передать всего величия. Аранея по-прежнему находилась в переходной ипостаси, такой, какой её поймал Явор. Оборотиться полностью — будь то в паука или человека — ей мешали серебряные, покрытые рунами кандалы. К каждой паучьей лапе от колец, вбитых в стену, шли толстенные, усиленные магией, цепи. Тонкие полупрозрачные руки тоже были закованы в цепи поуже и разведены в стороны, прикованные к противоположным стенам. До середины груди тянулся хитиновый панцирь, создававший впечатление доспешного лифа. Голова аранеи свисала вниз, чёрные волосы словно бы стекали вниз мглистыми потоками. Черномира вдруг охватило какое-то странное ощущение, под лопаткой засвербело, и он отскочил назад, инстинктивно выставив перед собой магический щит. В следующий миг тварь вызверилась на него, до предела натянув цепи и ощерившись чёрными острыми зубами. Король вгляделся в лицо аранеи — в нём было, пожалуй, больше паучьего, чем человеческого: практически круглые глаза, как основные, так и дополнительные, чёрные, не обрамлённые белками. Лицо — злобная маска, чёрные зубы сочатся ядом. Но самое главное — на ней не было ртутного амулета. Король недовольно поморщился: ему же был обещан истинный оборотень! А это что такое?! Аранея рванулась ещё раз, вбитые в стены кольца натужно заскрипели и Черномир поспешно выстрелил в неё заклинанием. Тварь скорчилась от боли и пошатнулась, но устояла на ногах, упрямо посверкивая черными глазами.

— Ты что же, смерти моей желаешь? — набросился король на Явора, шипя от ярости. — Зачем я придворных магов держу?

Зачем Черномиру, который и сам был могущественным колдуном, потребовались придворные маги, действительно никто не понимал. Однако Явор подозревал, что как раз для того, чтобы в случае чего подставлять шею вместо короля. Черномиру он эти соображения естественно высказывать не спешил.

— Воевода сказал, что она чуть весь отряд не положила, а ты лишь на рунические путы полагаешься?

— Так воевода-то не маг, ему со страху бес знает что померещилось, — презрительно осклабился Явор и с напускной беспечностью продолжил. — А так она совершенный новичок, я с ней шутя справился.

— Дело не в том, как хорошо она колдует! — взорвался Черномир, — а с какой силой она это делает! Ты что, забыл, где стоит башня?

Явор слегка побледнел — башня стояла на лее, как и Паучья Расселина.

— Но цепи-то её держат, — упрямо пробормотал он.

— Да? — саркастически спросил король с каким-то странным выражением лица. — Не хочешь полюбоваться на них поближе?

Маг посмотрел на аранею, тварь приглашающе ощерилась: мол, подходи, не стесняйся. Явор поморщился, наскоро наколдовал защитный контур вокруг паучихи и опасливо подошёл поближе. Не то, чтобы он действительно ожидал, что аранея сможет что-то сделать, но тон монарха ему не понравился. Однако приглядевшись, он отшатнулся и смертельно побледнел. Пригляделся ещё раз, не веря своим глазам: серебряные путы дымились и потихоньку плавились, стекая по ворсу чудища тягучими каплями, мешаясь с полупрозрачной паучьей кровью. Маг потрясённо поднял на аранею глаза: тварь торжествующе ухмылялась. Явор опомнился и усилил контур.

— Она учится, — проворчал Черномир, выплетая ещё один контур поверх. — Становится сильнее. И куда её это заведет вкупе с кровью оборотня — одним богам известно! Немедленно распорядись перенести сюда из подземелья клеть из черного янтаря, да и езжай уже… с глаз моих долой.

* * *

Волчица внимательно наблюдала за тем, как отъезжает небольшой отряд во главе с раздражённым худощавым мужчиной.

Сам король при этом остался в странной башне, пахнувшей смертью и болью, да и стражников при нём осталось немало. Интересно, сколько их тут? У самой башни околачивалось не менее десятка, хоть и не все из них активно «охраняли», больше перешучиваясь и переругиваясь, но наверняка же и внутри кто-то есть? Да вон та пристройка выглядит подозрительно… Волкодлачка сделала пару шагов, чтобы посмотреть поближе, потом ещё пару… и ещё. Отчаянно пытаясь рассмотреть и разнюхать, что там, она не заметила, что чуть было не вышла из-под прикрытия кустов. Вдруг кто-то грубо схватил её за шкирку и оттащил назад. Она зарычала и оскалилась, да так и застыла в изумлении, оказавшись мордой в морду с таким же оскалившимся Волком. Несколько мгновений оба волкодлака буравили друг друга взглядами, а затем одновременно перекинулись в человеческие ипостаси.

— Ты что, с дуба рухнула? — с ходу набросился на Вояну Волк. — Сдохнуть хочешь, да так, чтоб помучиться? Что ты тут вообще делаешь?!

— Тебе то что? Сам же чуть не убил тогда, а теперь озаботился? — не осталась в долгу девушка.

Волк ощерился в ответ, на мгновение мелькнули волчьи клыки.

— Вот ещё, — буркнул он, чуть успокоившись. — Больно надо. Но только если они тебя обнаружат, так пойдут прочёсывать окрестности, а мне это не с руки. Так какого лешего ты сюда припёрлась?

Вояна фыркнула, какое-то время раздумывала, но потом решила всё-таки рассказать. Волк был старше и опытнее, да и башню эту стерег не в первый раз, авось чем поможет, что расскажет.

— Дамхана… покалечили, — сказала она, в последний момент заставив себя сказать это, вместо «убили». Она должна была верить, что он выкарабкается, иначе всё это было зазря. — Дружина короля. Найду — его жену — увезли с собой в башню.

В следующее мгновение она пожалела, что рассказала. Волк разразился тихим злорадным смехом.

— Что, сдали таки родственнички?

— Никто их не сдавал! — рыкнула волкодлачка. — Не в наших деревнях… — поправилась она. — Их подловили у входа в расселину. Если бы он послал ме́ньших за помощью, то…

Вояна с горечью прервалась. Если бы Дамхан послал ме́ньших за помощью, и деревенские прибежали бы в разгар битвы, то их, скорее всего, положили бы рядом с ним. Самое позднее, когда к дружине, убившей аранея, присоединился маг. Оставленную зачищать расселину десятку им удалось порешить только потому, что те не ожидали подвоха. Кто у расселины остался, кто в одиночку за ней в лес побежал. Кого медовухой с дурманом приветили да к мавкам проводили. И Дамхан прекрасно осознавал опасность пришедших по его душу. Скорее всего именно поэтому он никого за помощью не посылал, а к Бочажкам побежал уже растерянный и напуганный потерей обоих аранеев ме́ньший. Дамхан вообще очень трепетно относился к своим, не то что этот… дрянной волкодлак. Волк заметил её взгляд и зло ощерился. Своей реакции он не стыдился — давно пора этому ах какому чистенькому и хорошему аранею на своей шкуре прочувствовать всю мерзость людей. Но осуждение в глазах Вояны было ему отчего-то всё-равно неприятно, да и ситуация с аранеем слишком близко перекликалась с его собственной.

— И что он собирается здесь делать? — с издёвкой спросил он. — Штурмовать башню в одно рыло? Или он тебя сюда за этим послал?

— Так а ты что здесь делаешь? — огрызнулась Вояна. — Просто мимо проходил?

Волк раздражённо прищурился.

— Не твоё дело, — бросил он. — Если твой паук сюда заявится, то и жену не спасёт, и сам сгинет. И ты тоже, если с ним потащишься.

Волкодлачка зло сверкнула глазами. Принёс же его леший сюда. Раз уж помогать не станет, то хоть бы не мешался. Что он вообще здесь делает? Если сам не хочет забраться в башню, то зачем за ней следит? Вояна скрипнула зубами: с него станется попросту из мести охотиться на стражников по ночам, а это только привлечёт лишнее внимание, возможно стражу даже усилят. И помешать она ему ничем не может, в прошлый раз только благодаря Дамхану жива и осталась. Ей хотелось взвыть от досады и бессилия, но она сдержалась: это уж точно привлекло бы внимание башенной стражи. Пожалуй лучше и вовсе уйти, от греха подальше. Всё, что она могла выяснить — уже выяснила, лучше уж поспешить обратно, на случай если Дамхан уже пробудился, будет чем его хоть немного успокоить. Она бросила последний взгляд на башню и повернулась уходить, но Волк её удержал за предплечье.

— Наплюй ты на них и пойдём со мной, — сказал он. — Вдвоём всяко… веселее будет. Да и кто ещё тебя сможет по-настоящему понять?

Вояна вспыхнула:

— Уж точно не ты! — отрезала она, с силой оторвав цепкие пальцы со своего предплечья и сбросив его руку.

Заметив, как что-то блеснуло у неё на пальце, Волк пригляделся и насмешливо осклабился, разглядев кольцо. Простенькое, слишком крупное для девичьей руки и оттого надетое на большой палец, и… с руническими знаками. И что она в нём нашла? А впрочем… Ему вспомнилось, как волхв-недоучка, не сомневаясь ни секунды, встал у него на пути, защищая её, хотя знал небось, что шансов против волкодлака у него никаких. Да и она потом… Отличная парочка, гусь да гагарочка. И поделом, обоим. Вояна заметила его насмешливый взгляд, почуяла о чём он думает и насупилась пуще прежнего: кто б его мнения спрашивал! Более не говоря не слова, девушка перекинулась волчицей и потрусила прочь: вот отойдёт чуть подальше, лес будет погуще, можно будет и хоть во весь дух бежать.

— Раз в две недели гарнизон меняется, — вдруг сказал Волк, и она от неожиданности остановилась. — Король отсылает всех, кроме стражи у дверей и двух-трёх стражников в казарме, никто не знает почему… Следующая смена через неделю… — помолчав, добавил он.

Вояна удивлённо обернулась и посмотрела на него, волкодлак уже отвернулся и снова самым пристальным образом разглядывал башню. «Спасибо,» — нехотя подумала она. Волк никак не отреагировал, лишь чуть прищурился. Волчица недовольно сморщила нос, а затем повернулась и побежала прочь, более не оборачиваясь.

* * *

— Вояна! Вояна, постой! Да, постой же ты!

Радим бежал быстро, но где ж ему догнать несущегося со всех ног волка.

— Вояна!

Парень споткнулся и остановился, чуть не покатившись кубарем, наклонился, зажимая пульсирующий болью бок и с трудом переводя дух. Вот ведь упрямая девка!

— Ну чего тебе? — послышался рядом недовольный голос.

Радим вздрогнул от неожиданности — за собственным шумным дыханием он не расслышал, как волчица подкралась обратно к нему.

— Если ты собираешься меня уговаривать не выслеживать дружину, то не трать слова попусту. Сам же знаешь, что мы должны ему помочь…

— Выходи за меня! — выпалил парень, словно с обрыва в речку бултыхнулся.

— Что? — оторопело переспросила Вояна.

— Замуж за меня выходи! — решительно повторил Радим, к тому времени выпрямившись и глядя ей прямо в глаза. — Ну… потом, когда вернёшься… — уже чуть менее уверенно добавил он, когда она так и не ответила.

Волкодлачка продолжала безмолвно таращится на него, как обухом по голове ударенная. После прошлой грызни с Волком и слов Дамхана она действительно присмотрелась к Радиму, хоть и чуть скептически. Они как-то сблизились, проводили больше времени друг с другом, ушла та некоторая ревность, что она раньше испытывала к нему, как к ещё одному «подобрышу» деда Везнича. То, что Радим был в неё влюблён, было ясно ещё по тому, как он тогда бросился ей вслед… но всё-таки его предложение, неведомо почему, стало для неё неожиданностью.

— Ты что, поганок объелся? — бросила она наконец, за язвительностью пряча и свою неуверенность, и затаённую радость. — Какая я тебе невеста? — волкодлачка выразительно оскалила волчьи клыки.

— Лучшая, — твёрдо ответил Радим, в свою очередь старательно пряча, что чуть струхнул при её первых словах, затем шагнул к ней, привлёк к себе и поцеловал.

Вояна в изумлении распахнула глаза, а затем недоверчиво, неуверенно, ответила на поцелуй.

* * *

Волчица смущённо фыркнула, вспоминая. Вот же ж два дурня! Оба целовались в первый раз, толком не знали как да что, только с третьей попытки и получилось. А она ещё от растерянности и клыки забыла втянуть. Радим настоял, чтобы она взяла его кольцо в знак помолвки. Вояна чуть повела ушами, вспоминая, как он смотрел на неё на прощание — ему было больно и страшно за неё, страшно, что она не вернётся, но уговаривать её остаться он не стал. Она ещё долго чувствовала его взгляд, уже даже когда углубилась в чащу и видеть её он уже больше не мог. Волчица довольно осклабилась: зря боялся, дурачок! Она обязательно вернётся.

* * *

Малуша сидела у окна, напряжённо вглядываясь в темноту. Со дня «гибели» Дамхана прошла уже неделя, а он до сих пор так и не появился. Она наготовила кучу снеди, соседи пригнали парочку коз и овец и привязали у калитки, чтобы пауку было чем утолить голод, когда… если он возвратится. Она заставляла себя верить, что он выживет и вернётся, но с каждым днём надежда таяла всё больше. Жители Бочажек и Весёлок собирали свой скарб и готовились вскорости отъезжать, пока королевские ищейки не прибыли на поиски сгинувшей десятки, но она пока даже не начинала… Она должна была дождаться его возвращения… А ежели он всё-таки не выжил, то и ей какая разница, где смерти ждать? Малуша повернулась в комнату и скользнула взглядом по Везничу, ночевавшему у неё последние две ночи. Волхв задремал после ужина, да так и сидел за столом, уронив голову на грудь и время от времени всхрапывая. Женщина тяжко вздохнула — еда должна была помочь оборотню утолить голод и восстановиться после того, как его чуть не убили, а волхв мог поддержать заклинаниями, на случай если паучий мозг из-за произошедшего взял бы верх и не торопился уступать место человечьему. Она повернулась обратно и от неожиданности свалилась навзничь вместе со стулом, увидев прильнувшего к окну аранея, глядящего на неё безумным взглядом всех восьми глаз. Малуша кряхтя поднялась, и, не обращая внимания на Везнича, проснувшегося от шума и призывавшего её к осторожности, поспешила вон из дома. Слова волхва и собственные опасения, что поблизости от тёмной вереи араней, побывавший на пороге смерти, а то и переступивший его, мог превратиться в какую-нибудь особенно неприятную нечисть, отмелись на задворки сознания материнским инстинктом. Однако, выбежав на крыльцо, она невольно обмерла от ужаса, увидев четыре кокона рядком вдоль изгороди: терзаемый нечеловеческим голодом араней умертвил и оставил перевариваться всех коз и овец сразу. В следующий миг она аж подпрыгнула, когда он бесшумно появился рядом с ней. Некоторое время Дамхан таращился на оторопевшую женщину всё тем же безумным взглядом, а затем отодвинул её в сторону и ввалился в дом. На волхва он и вовсе не обратил никакого внимания, прошёл мимо него к столу и набросился на расставленную на столе еду со звериной жадностью. Везнич медленно опустился обратно на скамью и настороженно наблюдал за аранеем. Малуша, вернувшаяся вслед за братцем, посматривала на него несколько боязливо, пожалуй только сейчас в полной мере осознав исходившую от него опасность. Она видела его разным — испуганным, голодным, израненным, злым. Таким она его не видела его ещё никогда. Если в прошлый раз, когда он жадно ел у неё в доме после спасения Найды, у него был просто пугающий — для других — оборотневский взгляд, то теперь впервые в жизни ей казалось, что паучья ипостась действительно может взять верх. Она спохватилась, что араней успел уничтожить половину из стоящего на столе и принялась поспешно выставлять всё новые блюда. За последнюю неделю соседки нанесли ей много снеди, из того, что сами специально наготовили для оборотня, и того, что решили не тащить с обозом. В долгом пути еда, конечно, не помешает, но впопыхах весь дом с собой тоже не увезёшь. Дамхан продолжал жадно запихивать в себя всё подряд, так что только диву можно было даваться, как это всё помещается в худосочной человеческой ипостаси. В один из своих походов в подпол и обратно, Малуша заметила, что Везнич бормочет то ли заклинания, то ли молитвы богам, по-прежнему напряжённо глядя на аранея — видимо тоже до конца не уверенный, какая ипостась возьмёт верх. Впрочем, пальцы его спокойно поглаживали, а не судорожно сжимали, колдовской амулет, лежавший у него на коленях, и женщина немного расслабилась, вновь почувствовав слабую надежду, что всё обойдётся.

Наконец Дамхан, казалось, насытился и затих, опираясь локтями на стол и уставившись вниз. Малуша робко подошла поближе, села рядом с ним. Сердце разрывалось видеть его таким. Раны затянулись, цвет лица стал нормальным, кожа выглядела обычной человечьей, а не полупрозрачным бычьим пузырём. Но всё же… При всей внешней нормальности, в нём чувствовался какой-то надрыв, словно он с трудом цепляется за жизнь и вот-вот снова упадёт замертво. В приступе материнской нежности, Малуша порывисто погладила его предплечье, араней вздрогнул и уставился на неё всё тем же мало осмысленным паучьим взглядом. Пересиливая свой страх, женщина заворковала, как с малышом, потом снова принялась напевать колыбельную, как тогда, у расселины, отчаянно пытаясь вытащить на свет божий разум человека. Какое-то время араней слушал её, словно заворожённый, не шевелясь. Постепенно, мучительно медленно, его взгляд начал проясняться. Под конец колыбельной за человечьими глазами наконец появилось человечье же сознание. Дамхан как-то по особенному вздохнул, будто бы только что проснувшись, затем откинулся назад и прикрыл глаза. Почувствовав, как его кожа леденит ей пальцы, Малуша снова засуетилась — нагрела воды, залила кипятком душистых трав, поспешила обратно к столу с чашкой отвара. Везнич остановил её, прежде чем она поставила чашку перед аранеем, всыпал туда что-то ещё и прочитал заклинание. Оборотень подношение принял, снова оперевшись на стол локтями, обвил пузатый бок кружки пальцами, словно пытаясь согреться, и невидяще уставился на дымящуюся поверхность воды. Они просидели в молчании ещё какое-то время, араней время от времени прихлёбывал из кружки, волхв продолжал бормотать заклинания, Малуша с каким-то отчаянным остервенением наглаживала предплечье Дамхана, одновременно радуясь, что он жив, и с замиранием сердца ожидая того, страшного вопроса. И он не замедлил последовать.

— Где Найда? — спросил араней, когда Малуша встала, чтобы принести ему ещё отвара.

Голос его был хриплым и совсем чужим, словно бы он по-прежнему не в полной мере обрёл себя. Женщина так и застыла на месте, не в силах заставить себя ответить.

— Где. Найда. — повторил Дамхан требовательнее, когда на его вопрос так и не последовало ответа, в его голосе появились уже совсем пугающие нотки.

— Её забрали слуги короля, — чуть помедлив ответил Везнич. — Мы не знаем куда… Пока что… — добавил он, когда араней поднял на него страшный взгляд.

Лицо оборотня неуловимо изменилось, снова став похожим на посмертную маску, в глазах заплескалась ненависть и злоба, Малуше показалось, что ещё чуть-чуть и он снова ускользнёт в паучье сознание.

— Вояна проследит за ними и вернётся, чтобы нам сообщить, — веско сказал волхв, тоже обеспокоенный этими изменениями.

По правде говоря, он сам был в этом не вполне уверен, с Радимом они так и вовсе крепко повздорили по этому поводу. Посылать молодую неопытную волкодлачку выслеживать королевскую дружину было рискованно. Если её заметят, то сбежать от ловчего отряда с магом у неё вряд ли получится. Но с другой стороны, волхв считал, что они должны попытаться помочь аранею, если он оклемается, а то, что без супруги Дамхан с ними никуда не пойдёт — было предельно ясно. Воевать с ним против дружины короля вряд ли бы кто решился, но по крайней мере они могли попытаться выяснить, куда умыкнули Найду. Радиму это всё очень не понравилось. Он обвинял старика и остальных в трусости и в желании «откупиться» малой кровью, в случае чего пожертвовав лишь пришлой волкодлачкой. Доводы, что только у Вояны был хотя бы шанс быстро и незаметно последовать за ловчими, он слушать не хотел. А вот сама девушка, наоборот, посчитала это хорошей идеей и выскользнула из избы, когда они с учеником ещё спорили, тот бросился её догонять, но, вроде, так и не догнал. Везнич чуть поморщился и тяжко вздохнул. Если с Вояной что случится, то Радим ему не простит. Да и он себе, тоже.

Араней ещё какое-то время таращился на волхва, изредка медленно мигая, затем резко встал и бросился вон из дома. Малуша хотела было снова выбежать за ним, но на этот раз Везнич её удержал.

* * *

Волчица приближалась к заветному дому быстрой рысью, уже чуя манящий запах свежеприготовленной снеди и чего-то ещё, непонятного. Она чуть облизнулась — по дороге сюда, она забежала в Весёлки, чтобы успокоить кой-кого, но не осталась даже перекусить, так что теперь желудок требовательно урчал. Протиснувшись в калитку, волкодлачка остановилась, шерсть на затылке непроизвольно встала дыбом. Чуть поодаль, у забора, сидел огромный паук, впившись в кокон перед ним. При виде неё он вздыбился и ей стало не по себе. Вояна нутром почуяла, что араней её не узнаёт и считает угрозой. Вот ведь напасть — ещё не хватало погибнуть в двух шагах от цели из-за того, что тот, кому они все пытаются помочь, тронулся умом. Волкодлачка лихорадочно размышляла, что делать — если она перекинется в человечью ипостась, то возможно он её скорее узнает, но ей не совладать с аранеем, если он всё-таки решит напасть. С другой стороны… в волчьей ипостаси ей с ним тоже не совладать, но в ней она скорее успеет добежать до дома. Она крадучись прошла несколько шагов в сторону Малушиной избы, паук повернулся вслед, не выпуская её из вида и по-прежнему угрожающе подняв первые и средние лапы, но больше ничего не предпринимая. Волкодлачка прошла ещё пару шагов, араней предупреждающе застрекотал. Вояна снова остановилась. В это мгновение со спины промчался порыв ветра, неся её запах к ощетинившемуся пауку. Тот как-то замер, пошевелил жвалами, а затем опустил лапы и повернулся к ней спиной, вновь занявшись своей добычей. Волчица от неожиданности аж застыла на месте, затем осознала, что он её видимо узнал и больше не теряя времени даром поспешила дальше к дому. У самой двери она перекинулась, и внутрь зашла уже человеком.

— Воянушка! — всплеснув руками, бросилась обнимать её Малуша. — Деточка, ты вернулась!

Везнич отреагировал сдержаннее, но Вояна чуяла, что у него будто бы тяжкий груз с плеч свалился.

— С ним… всё в порядке? — почему-то шёпотом спросила девушка, кивая на дверь.

— Ему… тяжело, — уклончиво ответил волхв.

Малуша украдкой смахнула слезу и зачастила:

— Ты ж наверное тоже голодная, ты проходи! — она снова принялась заставлять стол едой, лишь бы не думать о том, что Дамхан может сорваться.

— Он там коконы жрёт, — продолжила Вояна, садясь за стол и с благодарностью принимая угощение, она действительно была зверски голодна. — Меня с трудом узнал…

— Но узнал… — задумчиво возразил Везнич, — это хорошо. Отъестся, восстановится… может и обойдётся… — продолжил он. — Тебе удалось разузнать, где эта башня?

Волкодлачка кивнула, вгрызшись в избежавший встречи с аранеем окорок — боги, до чего ж вкусно! Последние пять дней она питалась тем, что поймает в лесу, и её волчья ипостась это оценила, а вот человеческой очень не хватало нормальной людской еды.

— Там ещё Волк ошивался… — пробурчала она с набитым ртом, и волхв напрягся.

* * *

К тому времени, как Дамхан вернулся в дом, Вояна уже успела рассказать обо всём, что выведала, и они тихо обсуждали с волхвом и Малушей более насущные вопросы. Когда араней снова ввалился внутрь, разговор прервался и все трое уставились на него с некоторой опаской и надеждой. Взгляд Дамхана был по-прежнему диким, он был весь перемазан слизью от полупереваренной добычи и не очень уверенно держался на ногах, но всё-таки в нём были заметны перемены к лучшему. Пропала странная угловатость и ощущение того, что он в любой момент может брякнуться наземь. Да и Вояна чуяла, что теперь он вполне уверенно узнаёт всех их и владеет собой. В полном молчании он снова подошёл к столу и тоже сел, тяжело привалившись к стене и прикрыв глаза. Малуша робко потрепала его по плечу, но он никак не отреагировал. Ещё чуть погодя стало ясно, что он молниеносно и крепко уснул. Посовещавшись вполголоса, остальные тоже решили укладываться — утро вечера мудренее, глядишь, после обильной еды и сна араней придёт в себя уже окончательно. Малуша полезла на полати, волхв, болезненно кряхтя, на печку, а Вояна осталась внизу, устроившись на второй скамье. Какое-то время она лежала, приглядываясь к спящему Дамхану и прислушиваясь к малейшему шороху, но в конце концов не заметила, как уснула.

А вот к пожилому волхву сон больше не шёл. Везнич невольно вспомнил прошлый раз, когда ему пришлось биться за жизнь, вернее разум, Дамхана, так же, как сейчас. Родился оборотень лет тридцать пять тому назад. Лада, мать Дамхана и тётка Малуши, была девицей весёлой и крепенькой, не в пример Найде, но отчего-то как понесла, так начала чахнуть. Мизгирь, отец Дамхана, места себе не находил от беспокойства — этого не должно было происходить. И он, и Везнич сделали всё возможное, чтобы облегчить её страдания, побороть непонятную хворобу, надеялись, что как от бремени разрешится, так на поправку пойдёт. Но увы, Лада умерла родами. Мизгирь тогда чуть с ума не сошёл от горя — винил себя, винил свою сущность, полагая, что именно она высосала из любимой жизнь. Если бы не маленький сынишка, то он, вероятно, сгинул бы ещё тогда. Впрочем, после всего произошедшего с тех пор, Везнич крепко сомневался, что в смерти Лады была виновата именно оборотневская сущность её мужа. А если и была — то только опосредованно. Королева Чаровита, в попытке обрести абсолютное могущество, умудрилась открыть портал в преисподнии. И произошло это всего два года спустя после смерти Лады и не так уж далеко от здешних мест по меркам различной ползучей мерзости. Волхв подозревал, что королева-ведьма готовилась к этому сильно загодя и, возможно, нарушила равновесие в магической ткани Сирхаалана в окрестностях настолько, что это повлияло на существ с непростой природой. Урождённым оборотням может ничего и не сталось, а вот относительно недавно обращённой, да ещё и на сносях — могло и навредить. Впрочем, точно они этого так уже и не узнают, как и что случилось с Мизгирём. После того, как змиекровные немалой ценой удержали рвущегося в мир смертных Властителя Нижней Преисподней и закрыли тот адов портал, демонические сущности, нечисть и доселе неведомые чудища ещё долго беспокоили людей, всё дальше расползаясь по округе. Первые года три араней боролся с ними без продыху, так толком и не отгоревав по жене.

Маленький Дамхан по первости оставался у родичей матери, но на пятый год отец забрал его в расселину. Потоки нечисти, взбаламученной открытием портала в преисподнии, начали иссякать, затемнённая верея находилась на спаде, и казалось, что теперь всё будет хорошо. Малыш даже провёл свою первую зиму с отцом в расселине. А в начале следующего лета… меньшие аранея прибежали в деревню, суетясь и волнуясь. Встревоженные родичи Лады послали за волхвом и сами побежали за меньшими к Расселине. Представившаяся им картина была ужасна — Мизгирь в половинчатой ипостаси висел, нанизанный на каменные иглы в дальней части расселины, куда ни он, ни меньшие, судя по отсутствию паутины — обыкновенно не заходили. Всё выглядело так, будто он неведомо почему сорвался и рухнул спиной вниз, так и не сумев выправиться или выстрелить паутиной. Но как такое было возможно? Страшнее всего было то, что рядом не было никаких выступов или обрывов, откуда он мог сорваться, так что казалось, что кто-то — кто-то громадный… попросту насадил аранея на эти иглы. На его лице застыло выражение невыразимой муки и ужаса. Маленький Дамхан находился рядом с отцом, в паучьей ипостаси и напуганный до беспамятства. На все попытки поговорить с ним, успокоить его, он начинал верещать, кидаться остьями и норовил укусить. Лишь с большим трудом Везничу тогда удалось его успокоить, а потом и убедить сменить ипостась на человеческую.

Что тогда произошло — выяснить так и не удалось. Ясно было только одно: Мизгирю пришлось сразиться с чем-то настолько страшным, что маленький Дамхан неизменно снова впадал в панику, когда его пытались расспросить. Чем-то, что победить аранею было не под силу. Малыша забрала семья Лады, растила его, как могла, с помощью волхва. Везнич устало потёр веки — тогда ему надолго пришлось перебраться в Паучьи Бочажки. В Весёлки маленький Дамхан переезжать не хотел, чувствуя себя более менее в безопасности только у родни, а сами родичи с ним справиться могли не всегда. Детёныша ещё долго преследовали ночные кошмары и неконтролируемые приступы страха, а ещё он теперь категорически отказывался перекидываться пауком. Сама мысль об этом вызывала приступы панического ужаса и ярости. А чем дольше он оставался лишь в одной ипостаси, тем хуже мог контролировать позывы второй. Малуша тогда очень помогла, сама не осознавая того. Она была на пять лет старше, но все же сама ещё ребёнок, и в своих метаниях Дамхан к ней прислушивался скорее, чем к взрослым. Ему понадобилось ещё несколько лет, чтобы наконец успокоиться, примириться со своей сущностью и вполне осознать себя тем, кто он есть. То, что должно было произойти само собой и намного раньше, если бы он рос, как полагается, с родителями. С Малушей у них на всю жизнь осталась особая связь. Для неё он так и остался тем маленьким мальчиком, что выл от страха и цеплялся за неё, проснувшись после особо яркого ночного кошмара, а она для него — второй матерью, той, кто могла успокоить его, вернуть из беспамятства всепоглощающего ужаса. И именно поэтому подростком он не дал ей уйти к мавкину пруду, когда она хотела покончить с собой после смерти жениха. Она вернула ему жизнь, он отплатил ей тем же.

* * *

Утром Вояна проснулась резко, будто её толкнул кто, вскочила как подорванная и испуганно заозиралась. Сны были странными и беспорядочными, то за ней кто-то гнался — то Волк, то свита короля, то сам араней, то она за кем-то гналась… Ещё почему-то вновь приснился кошмар про проведённый Везничем обряд тогда, когда она только появилась в Весёлках. Девушка чуть повела плечами — с чего бы это. Этот кошмар преследовал её первые пару месяцев после обращения, но после, когда она постепенно влилась в весёлковскую жизнь, отступил и подзабылся. Бабки сказывали, что такое происходит не к добру, непременно является каким-то предупреждением, но сейчас она гнала эти мысли прочь. Им и так хватало забот. В следующий миг она вздрогнула, осознав, что Дамхана нет в доме, и мысль о «предупреждении» настойчиво постучалась обратно. Вояна огляделась и прислушалась — Малуша и Везнич по-прежнему спали, храп волхва не услышать было невозможно, но волкодлачка слышала и тихое посапывание хозяйки. Девушка соскользнула со скамьи и тихо вышла из избы.

Аранея она заметила сразу. Он стоял у колодца — мокрый и взъерошенный — и крутил ворот. Коротко обернулся на скрип открываемой двери, зыркнул на неё, отвернулся, вылил бадью на себя и снова бросил её в колодец. Вояна остановилась у крылечка, толком не зная что делать. Опасности от Дамхана она больше не чувствовала, но и приближаться к нему почему-то не хотелось. Что-то в нём поменялось, сделало его чуждым, отстранённым. Да и что можно сказать после всего случившегося? Как утешить? Оборотень снова окатил себя водой и на этот раз оставил бадью наверху. Неуловимо, по-паучьи, встряхнулся, расплескивая брызги во все стороны, чуть постоял и медленно вернулся к дому. Вояна молча наблюдала за тем, как он опустился на скамью перед избой, опёрся локтями на колени и уставился в землю. Сегодняшний араней смотрелся определённо лучше вчерашнего: кроме излишней, даже по его меркам, худобы и взъерошенных волос, торчащих во все стороны серебряной проволокой, он уже вполне выглядел самим собой. Но под этим всем ей чувствовалась чуждая, плохо сдерживаемая ярость. Девушка подошла поближе и села рядом, скользя по аранею настороженным взглядом. Опасности от него она по-прежнему не чувствовала, но, в отличие от неё, он был прирождённым оборотнем и куда старше, так что кто знает, насколько хорошо он может таиться.

— Рассказывай, — вдруг бросил Дамхан после затянувшейся паузы.

Вояна вздрогнула от неожиданности — вместо обычного ровного шелеста его голос звучал грубовато и хрипло. Чуть поколебавшись, она рассказала ему всё, что прошедшей ночью поведала Везничу и Малуше. Он слушал, не перебивая и никак не реагируя, даже на упоминание Волка. После того, как она закончила свой рассказ, он ещё какое-то время сидел молча, обдумывая, а затем всё так же отрывисто спросил:

— Дорогу запомнила?

— Да, — ответила волкодлачка, чуть помедлив.

— К завтрему готовься, покажешь, — бросил араней, вставая, перекинулся пауком и поспешил в сторону расселины.

Вояна проводила его растерянным взглядом, а затем вернулась в дом.

* * *

В расселине Дамхан первым делом обежал свои владения и оценил ущерб. Оставаться он здесь не собирался. Даже если ему удастся спасти Найду и не погибнуть при этом, ловчие короля уже знают это место и не преминут сюда снова заявиться. И на этот раз убьют его наверняка. Однако он был рад, что оставшейся дружине удалось лишь подпалить паутину на входе в расселину. Дальше огонь не проник и не затронул ни зреющие коконы, ни остальных меньших. Араней постоял в устье провала, оглядывая поле схватки с королевской дружиной. Оно по-прежнему носило на себе отпечаток магического всплеска Найды и было усеяно тельцами погибших меньших. Оборотень невольно закачался из стороны в сторону и яростно потёр жвала друг о друга — его переполняла ненависть, он был готов рвать, метать и убивать… Это пугало. После пробуждения от летаргического исцеляющего сна он был готов убить любого, кто встретился бы на его пути, и вероятно только инстинкты привели его в дом Малуши, и они же защитили женщину и волхва от его паучьего разума. Сам он ничего толком не помнил до того момента, как очнулся… то ли от пения сестры, то ли от колдовского порошка, подмешанного Везничем в отвар. Дамхан почувствовал, как его вновь захлёстывает дикая ярость и перекинулся человеком. Прохладный утренний воздух на людской коже чуть отрезвил. Араней вновь окинул поле боя уже человеческим взглядом. Отсутствие амулета на груди ощущалось жгущей кожу пустотой. Оборотень чуть поёжился: странное и страшное чувство… не быть уверенным в себе, не знать не сорвёшься ли. Он опасался такого исхода для Вояны, и немного для Найды, но ему никогда не приходило в голову, что это может произойти с ним самим. Даже тогда, в детстве… до срыва не дошло. Самую малость. Дамхан слегка прищурился и раздражённо дёрнул уголком рта: он не мог себе позволить сорваться сейчас. Сначала — ему нужно было попытаться спасти Найду, а вот если её уже нет… Араней резко развернулся и зашагал вглубь расселины, запретив себе додумывать эту мысль.

В расселине снова кипела жизнь, меньшие сновали туда-сюда, но то и дело словно невзначай приближались к нему, будто влекомые непреодолимым желанием удостовериться, что он действительно вернулся и что он живой. Потеря обоих аранеев сразу и гибель сотен меньших сильно ударила по остальным, он чувствовал их беспокойство и тревожность, она ощущалась зудящим гулом на задворках его сознания. Он шёл нарочито медленно, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей, успокоиться и по-своему попрощаться со всем. В этой расселине он прожил практически всю свою жизнь, знал каждый закоулок. Паучьей памятью, доставшейся от предков и меньших, он помнил и знал, как она менялась сквозь века. Для него это был больше, чем просто дом. Лея, проходившая под Расселиной, тоже оставила свой отпечаток и на местности, и на нём… Этого ему будет тоже не хватать — кто знает, сможет ли он найти что-то похожее в чужих краях. Дамхан на мгновение остановился, скользя взглядом по отвесным стенам, по кружевному паутинному убранству, по полоске неба над головой. В отличие от лёгких на подъём волдкодлаков, аранеи, как правило, место жительства не меняли. Слишком сложно было это со свитой из меньших, слишком заметно и опасно. Но увы… выбора ему не оставили. Наконец он подошёл к пещере в конце расселины и замер, глядя на паутинную занавесь, наполовину скрывающую вход. Плотная, толщиной не меньше, чем в два пальца, она выглядела сплошной переливчатой стеной. Дамхан почувствовал, как его снова захлёстывает яростью и… отчаянием — он понял, что пыталась сделать его супруга. Если бы она смогла расправиться с дружиной короля, то там, за занавесью — слишком прочной для мечей и даже магического огня — она бы оставила кокон с их отпрыском. И тогда их потомок стал бы просто чудовищным пауком, возможно с некоторой толикой человеческой хитрости, но без полностью человеческого сознания. Что-то вроде низшего волкодлака в паучьем обличье. К… счастью, этого не произошло. Но это значило, что теперь на кону была жизнь — и разум — не только Найды.

Араней вскарабкался по отвесной стене и, чуть пригнувшись, зашёл в пещеру. Здесь тоже всё напоминало о жене. Чисто прибранный «человеческий» уголок, рушничок, висевший на стене и буквально сверкавший алыми бликами вышитых на нём эльфийских чаш. Льняное платьице, перекинутое через спинку кровати. Дамхан сгрёб его и вжался в него лицом, вдыхая её запах. Глаза вновь застила красная пелена — он её найдёт. Он её вернёт. Он больше не позволит себе так глупо погибнуть… А если её больше нет, то ничто и никто не помешает ему свершить возмездие. Араней мотнул головой, стряхивая вновь готовое заполонить его разум безумие, а затем, чуть напрягшись, вытащил неприметный камешек из стены над изголовьем кровати, просунул руку в образовавшееся отверстие и извлёк оттуда амулет. Некоторое время он задумчиво смотрел на ртуть, лениво переливающуюся из паука в человека и обратно. Это был амулет его матери, амулет, который полагалось надеть Найде после первого обращения. Пожалуй, хорошо, что она не обратилась раньше, ведь тогда амулет был бы на ней, и кто знает, что бы с ним сделали её похитители. Но с другой стороны… он зажал подвеску в руке — кто знает в каком состоянии она сейчас. Всё его существо рвалось немедленно бежать туда, к башне, но ему нужен был хотя бы ещё один день и ещё прорва еды, чтобы окончательно прийти в себя.

Дамхан в последний раз оглядел свою берлогу, чуть поразмыслив, снял со стены рушничок — подарок Найды. Затем подошёл к резному ларю, достал из него пряслице и платочек, оставшиеся от родителей, бережно завернул их в рушник и, спрятав его под рубашкой, вышел из пещеры. Больше он сюда не вернётся.

Глава XIII. Башня

Черномир с брезгливым раздражением смотрел на аранею. Он бился с пленницей уже несколько дней, но ему не удалось даже заставить её сменить ипостась. Сама она это делать не стремилась, приказы и увещевания игнорировала, злобно скалясь, а заклинания, обыкновенно работавшие на волкодлаках, лишь причиняли ей боль. Король вернулся к столу, где он вёл свои записи, уселся и раздосадованно забарабанил по столешнице пальцами: в половинчатой ипостаси аранея была для него практически бесполезна. Ему нужно было изучить её человеческую и паучью суть по-отдельности. Колдун задумчиво погладил бороду и нахмурился — с волкодлаками поначалу тоже пришлось повозиться.

Существа со сложной природой Черномира интересовали давно, вероятно практически с того самого дня, когда Стражи убили его мать у него на глазах, а его самого изрядно опалило драконьим огнём. Заполучить в руки несносных змиекровных — сплав смертных с драконами — он не мог, но зато оборотней «никто не считал». После долгого и вдумчивого изучения летописей с древнейших времён до современности, трактатов учёных мужей с размышлениями на предмет сотворения мира и природы Стражей, а также записей имеющихся знаний об оборотнях, король пришёл к выводу, что природа детищ бога-громовержца Торнаха и Стражей Сирхаалана в чём-то схожа. А значит изучение одних могло пролить свет на то, как можно извести других. Вот только сведения об оборотнях были весьма отрывочными, так что нащупывать уязвимости — помимо очевидных — пришлось практически вслепую. Идти на змиекровных в лоб без всякой подготовки было слишком опасно и скорее всего бесполезно, один драконий огонь чего стоит. Можно было бы попытаться изобрести заклинание, чтобы извести их на расстоянии — но опять же оно должно было действовать сразу на всех и разом, да и Черномира такой вариант не устраивал. Он хотел видеть поверженного врага, видеть ужас в его глазах перед тем, как он оборвёт его жизнь. А значит, оставалось только искать способы ослабить змиекровных. И тогда королю пришла в голову мысль о разделении ипостасей. Что если из змиекровного и его дракона сделать простого смертного и простого дракона? Если это удастся проделать с самой царицей змиекровных, то она может потерять силу, данную Драконами-Творцами, а с ней ослабнут и все остальные Стражи. Идея была крайне неординарной и… кощунственной, но Черномиру очень понравилась.

Свои опыты король начал с низших волкодлаков, как самому распространённому подвиду оборотней — неприхотливые, многочисленные и… относительно бесполезные. У него прекрасно получалось заставлять их сменять ипостась, но первое же заклинание, разработанное, чтобы разделить — полностью провалилось. Волкодлаки то плавились, то рассыпались ошмётками смердящей плоти, то разделялись, но на два хладных трупа — человеческий и животный. Черномир досадливо нахмурился, подавляя вспышку стыда за свою оплошность. Как ему вообще пришло в голову начинать с нежити? Чего он от неё ждал? Впрочем, то, что прото-заклинание хоть как-то работало — обнадёживало.

Дело пошло веселее, когда ему удалось заполучить в свои руки высших волкодлаков. Заклинание пришлось менять и дорабатывать, действовало оно через раз и каждый раз по-разному, но дело продвигалось. Черномир и его самые приближённые маги, вроде Явора, продолжали использовать и низших волкодлаков — хотя бы для того, чтобы отшлифовать заклинание до получения постоянных результатов. Пару раз им даже удавалось заполучить истинных волкодлаков, но те были слишком хитры и упрямы. Первый ухитрился высвободить руку из кандалов и, обратив только кисть, разодрал себе волкодлачьими когтями шею, а второй смог сбежать… Впрочем, тот, второй, до сих пор время от времени приходил к этой башне, не иначе, как надеясь отомстить. Король самодовольно улыбнулся — именно поэтому он и оставался в башне практически один, в свою очередь надеясь, что волкодлак снова попадёт в расставленные на него сети.

Черномир вновь обратил своё внимание на аранею. Поимка паучихи-перевёртыша высветила новую проблему. Заклинания, работавшие на волкодлаках, на неё действовали совершенно по-другому! Это грозило полностью обесценить его изыскания, ведь и сущность змиекровных отличалась от сущности оборотней. Однако сложно было сказать наверняка в чём скрывалась основная причина — в том, что паучья природа аранеев слишком сильно отличалась от природы более близких к человеку зверей, или всё-таки в колдовской сущности пленницы. До сих пор королю попадался лишь один настолько чуждый оборотень, да и то в виде чучела, привезённого ему в дар номадом из клана, что в своё время сошёлся с Чаровитой. Оборотня, чьим вторым обличьем был гигантский скорпион-пустынник, поймали и препарировали в переходной ипостаси. Выглядел он внушительно, но увы, для практических изысканий был совершенно бесполезен.

Король поднял амулет, лежавший на столе, и задумчиво посмотрел на ртутного паука. Тот выглядел как-то странно, словно бы вздыбившись. Что бы это значило? Черномир бросил амулет обратно и задумался — он склонялся к тому, что консорт пленённой паучихи выжил. Дружина, оставленная воеводой, чтобы привезти мнимый труп аранея к башне, так и не вернулась, их магические амулеты пропали, а больше им там погибать было не от чего. Не селяне же, в самом деле, королевскую дружину загубили! Куда уж им, да и не посмели бы. Что если он тоже заявится спасать свою самку? Как и тот волкодлак? В надежде на это, король пока что медлил посылать ещё отряды, чтобы выяснить что случилось с первым, дабы не спугнуть аранея, если тот действительно жив. А вот если он придёт к башне сам… Черномир ухмыльнулся: скорее бы!

* * *

Дамхан и Вояна наблюдали за королевской потайной башней из ближайшего лесочка. Оборотни добрались до неё ещё два дня назад, но для начала осмотрелись и разведали обстановку. Волк — которого поблизости не было ни видно, ни слышно — не обманул: днём большая часть гарнизона снялась и уехала прочь. Аранею это показалось дюже странным, но с другой стороны — это был шанс прорваться в башню минимальной кровью. На посту осталось только двое стражей у входа в башню, да ещё четвёрка в пристройке рядом. Двое спали, а двое регулярно совершали обход по окрестностям. Когда начало вечереть, оба оборотня перебрались к обратной стороне башни и подобрались чуть поближе.

Дозор даже не понял, что произошло. Из темноты прицельным залпом вылетели остья, первому хватило их — один пробил сердце, другой горло, а хрипящего второго успокоил невесть откуда взявшийся волкодлак. На стражу у дверей из ночной мглы набросились десятки меньших, кусая и пеленая паутиной. Выбежавшие на их крики сменщики, напоролись на разъярённого аранея и волкодлака. На этот раз оборотни застали врасплох людей и стычка была недолгой. Удостоверившись, что все шестеро точно мертвы, нападавшие перекинулись людьми и затащили тела последних двоих обратно в барак.

— Дальше я сам, — бросил Дамхан, пристально глядя на башню.

Он чуял, что там был кто-то ещё, кроме Найды. Кто-то опасный.

— Но… — возразила было Вояна.

— Брысь!

Волкодлачка насупилась — от аранея это прозвучало особенно обидно, обиднее чем от Волка.

— Если я не справлюсь сам, ты мне всё равно не сможешь помочь, — чуть смягчившись пояснил Дамхан. — Так что лучше беги обратно, чтобы обоз догонять не пришлось.

С этими словами он, не прощаясь и не оглядываясь, направился к входу в башню, украшенному двумя коконами. Вояна, больше не настаивая, отошла в ближайший лесок, где они сидели в засаде днём, перекинулась волком и улеглась. Уходить одной, вот ещё. По меньшей мере она дождётся развязки. В следующее мгновение она вздрогнула, когда вокруг неё зашуршало и со всех сторон к башне потянулись потоки меньших. Араней чуть помедлил на пороге, а затем решительно отворил кованую дверь и шагнул внутрь. Вояна с благоговейным трепетом наблюдала за тем, как его свита споро оплетает башню многослойным переливчатым полотном.

Дамхан осторожно поднимался по винтовой лестнице, прислушиваясь и принюхиваясь. На нижних уровнях было тихо, даже слишком, зато изрядно смердело. Нежитью, смертью, страданиями… и какой-то особенно извращённой магией. Иногда ему казалось, что эти запахи и чувства клубятся и роятся вокруг, наподобие порчи от затемнённой вереи, и всё это на фоне рассеянной магии проходившей под башней леи. Её он почувствовал загодя, когда они с Вояной только подходили к башне. Впрочем — араней злорадно ощерился — сейчас магия леи чувствовалась всё слабее и слабее. Зато по мере приближения к третьему уровню — всё сильнее чувствовалась та, другая, магия… и чьё-то присутствие. Последние несколько ступенек Дамхан поднимался на цыпочках, стараясь ступать бесшумно и прислушиваясь к каждому шороху. Он слышал всё — позвякивание кандалов, скрип пера, дыхание человека и даже потрескивание горящего фитиля масляной лампы. А ещё он чуял её, и то, что он чуял, ему совершенно не нравилось. Оборотень осторожно заглянул в дверной проём и первое, что ему бросилось в глаза — была Найда. Он не видел её обращение, но ни на миг не сомневался, что это была именно она. Аранея была по-прежнему в половинчатой ипостаси. Дамхан чуть нахмурился — плохо дело: половинчатая ипостась выматывала больше полных, а разум новообращённого метался между человеческим и паучьим, что грозило со временем закончиться необратимым безумием. А ещё от жены разило тёмной магией. Везнич пересказал ему, что ловчие короля, пришедшие в Весёлки, болтали о паучихе-ведьме, но ему не хотелось в это верить. Теперь же сомнений не оставалось.

Подавив порыв броситься к ней на помощь, Дамхан завернул за угол, зашёл в комнату и почти сразу же замер на месте. Сидевший в смежной нише человек продолжал что-то увлечённо писать, словно так и не заметив ночного гостя. Тонкий профиль, обрамлённый тёмными, чуть с проседью, волосами был аранею знаком: он видел его на монетах у селян. Дамхан досадливо дёрнул уголком рта: маг, забравший Найду, уже обещал быть опасным противником, но сам король… К тому же, он бы предпочёл убить того, кто пленил его жену и спалил сотни меньших, но выбирать не приходилось. Черномир вывел последний завиток на свитке, лежавшем перед ним, полюбовался на дело рук своих и, удовлетворённо вздохнув, отложил перо. Педантично закупорил бутылёк с тушью, брезгливо отёр платком пятнышко на пальце и, наконец, повернулся. Дамхан с лёгкой досадой отметил, что король совершенно не выглядел удивлённым, будто почуял его загодя. Неужели он и меньших чует? Тогда всё может оказаться сложнее. Впрочем… оборотень вгляделся в холёное лицо монарха и его глаза, изучающие его самого с надменной ленцой… Черномир, пожалуй, был слишком спокоен. Либо он всё-таки чувствовал только его, либо… считал себя способным справиться с ними всеми. Как отряд его ловчих, у расселины. Араней едва заметно дёрнул уголком рта, отгоняя некстати вылезшие болезненные воспоминания.

— Так вот, кто безобразничает здесь последнюю неделю, — с издёвкой протянул король.

Дамхан ничем не выдал своего удивления: рядом с башней он находился только последние два дня, так что в последнюю неделю никак тут «безобразничать» не мог. Чёртов Волк — наверняка это именно он продолжал мутить здесь воду, даже предполагая, что он собирается прийти спасать жену. Повезло ещё, что Черномира это почему-то ничуть не смутило, и он всё равно остался в башне с минимальной стражей. Кстати, а почему его это не смутило?

— Признаться, я уже и не ждал, что придёшь именно ты, — продолжил между тем монарх, поднимаясь и оправляя свои одеяния. — Думал, что ты всё-таки погиб.

Черномир снова поднял на аранея взгляд, и тот вдруг осознал насколько страшные у короля глаза: светло-серые и льдистые, напрочь лишенные обычных человеческих эмоций. Он смотрел на оборотня, как смотрят на чучело экзотической зверушки, купленное для украшения замка. Холодное любопытство — не более. Дамхан видел лесть и страх в глазах жителей Топок, ненависть в глазах того первого мага, прибывшего в Весёлки, ярость и желание убить в глазах Волка. Но, пожалуй, это холодное любопытство было страшнее всего.

— Видишь ли, обыкновенно оборотни очень дорожат своими любовями, — последнее слово Черномир произнёс брезгливо поморщившись, словно говорил о чём-то невыразимо мерзком. — А ты позволил ей остаться в моих руках больше недели, да ещё и высмотрел всё… дождался отъезда стражи… не то, что… некоторые, — добавил он с гадкой усмешкой. — Возможно в этом отличие паучьей сущности от более… эмоциональных оборотней? Волкодлаков там… или рыселаков…

Дамхан понял, что одним из «некоторых» вероятно был Волк, ринувшийся в своё время в бой, невзирая ни на что. Оборотень чуть расслабился — пожалуй, магическое чутьё у короля было не таким хорошим, как он сам считал, раз он по-прежнему был уверен, что это араней чудил рядом с башней. По крайней мере, меньших, бывших своего рода его продолжением, Черномир, похоже, так и не почуял. Может и слухи о его колдовской силе преувеличены? Дамхан прислушался к своим ощущениям и мыслишкам меньших: всё было уже почти готово. Ещё чуть-чуть, ещё пара слоёв паутинной занавеси вокруг башни…

— Твоя подруга — забавный экземпляр, — после некоторой паузы продолжил король, слегка раздосадованный тем, что от оборотня так и не последовало никакой реакции. — Признаться, я не верил, что ваше племя способно владеть магией… Но!

Черномир снова прервался, взял со стола свиток с уже подсохшими чернилами, нарочито медленно прочитал что-то из своих записей и положил его обратно на стол.

— Для моих целей она мне без надобности, пустышка… А её магические способности и вовсе только мешают. Мне нужен прирождённый оборотень, четко различающий свои ипостаси. Вроде тебя, — монарх прервался и смерил аранея снисходительным взглядом. — Разумеется, мне не составит труда совладать с тобой, раз уж ты сам пришёл в мою башню…

Дамхан опасно прищурился при этих словах, король этого не заметил, с лёгкой самодовольной улыбкой изучая перстни на правой руке. Араней подозревал, что собеседник пытался «ненароком» продемонстрировать свои магические артефакты и бесполезность сопротивления.

— Однако высока вероятность того, что ты при этом погибнешь, а мне ты нужен живым. Так что у меня к тебе предложение. Ты можешь сопротивляться, и тогда я убью тебя и проверю насколько твоё племя выносливо, изучая твою подругу… — на устах колдуна вновь зазмеилась гаденькая усмешка. — Знаешь ли, очень интересно было бы изучить ваше внутреннее строение! Особенно в половинчатой ипостаси… наживую, когда сердце ещё бьётся и лимфа течёт по жилам. Изучение трупов — увы — не даёт всей полноты картины!

Араней заскрипел зубами, невольно представив себе, как Черномир поддерживает жизнь Найды с помощью своей дрянной магии, «изучая» её в своих пыточных камерах. Король чуть усмехнулся, заметив это.

— Или, — продолжил он, довольный тем, что ему наконец удалось пронять несносного оборотня, — ты останешься добровольно, и я, так и быть, отпущу её на все четыре стороны…

Несколько долгих мгновений Дамхан пристально смотрел на короля, его губы чуть тронула издевательская усмешка: он не верил ни единому слову. Наконец он перевёл взгляд куда-то за плечо Черномира и протянул:

— Темень какая… Чудно́… Сегодня же полнолуние…

Король озадаченно вскинул брови: ответ оборотня настолько не соотносился со всем, сказанным им аранею, что его даже странным-то не назвать было. Он настороженно обернулся, ожидая подвоха и посему стараясь не выпускать Дамхана из виду. Представшая его взору картина обескуражила его ещё больше: башенное оконце было закрыто плотной переливчатой занавесью, через которую не проникало ни лучика лунного света. Черномир резко развернулся обратно — окошко напротив было занавешено такой же переливчатой дымкой. Дамхан наблюдал за ним с непроницаемым лицом, только паучьи глазки, казалось, насмешливо посверкивали. Короля осенило: служки аранея оплели окна, а то и всю башню, плотной шелковой паутиной. Колдун презрительно осклабился — неужели этот дурень думает, что подобная малость его остановит? Он небрежно повёл пальцами и метнул в окно шаровую молнию, та с неубедительным шипением угасла, не проплавив переливчатую занавесь даже до половины. Черномиру почудилось, что по ту сторону паутины немедленно что-то закопошилось, укрепляя слегка истончившийся шёлк. Колдун досадливо поморщился и метнул в окно ещё одну молнию, помощнее, результат оказался чуть ли не ещё плачевнее. Окончательно разозлившись, он переплёл шаровую молнию мраком и послал вслед за остальными двумя. На этот раз молния даже не долетела до окна, а мрак, казалось, и вовсе всосался в паутину.

— Не колдуется? — «сочувственно» спросил Дамхан.

Черномир в ярости обернулся к нему и без предупреждения, ещё в развороте, выстрелил молнией вперемешку с мраком уже в оборотня. Хилая молния, недостойная главного мага Чернополья, с неохотой, словно увязая в чём-то, пролетела пару шагов и разлетелась брызгами, бросившимися в стороны с таким энтузиазмом, что оборотню не пришлось даже уклоняться. Араней продолжал спокойно наблюдать за королём, лишь улыбка на тонких губах становилась всё неприятнее. Черномир нахмурился и притворился, что массирует кисть правой руки, обычно невозмутимый Дамхан аж ощерился от ехидства, заметив как на браслете колдуна засветились камни. Король вдруг побледнел и уже с неподдельным беспокойством уставился на оборотня: он не мог дотянуться до леи, его что-то блокировало! Его! Самого могущественно мага королевства! На мгновение перед магическим «взором» колыхнулась всё та же переливчатая занавесь. Разумеется, Черномиру лея была нужна лишь для того, чтобы восстановить магический резерв или усилить заклинания мощным магическим потоком, обыкновенно он вполне мог выплетать боевые заклинания пару часов, используя свои собственные силы… вот только сейчас это давалось ему с всё большим трудом, словно его душили мягкой периной. Король и раньше знал, что против оборотней — детищ громовержца Торнаха — его магия молний ослаблена, но не настолько же! Дамхан уже откровенно скалился во все сорок зубов, сбоку Черномир почувствовал лёгкое движение — супруга аранея пришла в себя, оклемавшись после его последних манипуляций с ней, и тоже уставилась на незадачливого колдуна. Он буквально кожей почувствовал исходящее от неё злорадство.

— Как, ты думаешь, мы сдерживали Гиблые Топки и их беспокойных жителей три сотни лет? — саркастически спросил оборотень. — Я ведь не маг, не волхв и не любимец богов… — Да и убить меня можно, если врасплох застать да навалиться всем скопом… — невозмутимый шелест его голоса, казалось, доносился со всех сторон.

Король уже не скрываясь сжал браслет: ему померещилось, что араней начал струиться, перестраиваться во вторую ипостась, но тот по прежнему оставался человеком, хотя и несколько рябил в глазах.

— Паучья Расселина дном врезается в небольшую лею, — тонкие губы оборотня подрагивали, то ли от ярости, то ли от едва сдерживаемого смеха, — и мой род обитал в ней чуть более тысячи лет… Колдунами мы от этого не стали, но кое-что приобрели…

Ещё договаривая последние слова, Дамхан молниеносно переметнулся в половинчатую ипостась, вздыбился и выстрелил в противника переливчатой сетью. Черномир вскинул руки, успев заметить, что толстенные паутинные нити были насквозь пропитаны магией. В последний момент обычный человеческий страх перед пауками пробрал и его, и он вложил в отвращающий удар куда больше силы, чем намеревался и чем было необходимо. Паутина разлетелась каплями плавленного шёлка и магии, король покачнулся и зажал ноздри рукой, из-под пальцев брызнули алые ручейки.

— Надо же, — издевательски усмехнулся оборотень, — а я, признаться, ожидал, что потечёт чёрная, как у нечисти…

Не дав Черномиру опомниться, он метнул вторую сеть. Колдун сверкнул ненавидящим взглядом, понимая, что без магии араней ему не по зубам, и с полу-звериным рыком выплюнул какое-то заклинание. Сеть шмякнулась об стенку, по комнате разлился запах опалённого шёлка и горелой плоти, на месте, где только что стоял король, осталась лужица крови, испещрённая серебряными нитями. Дамхан злорадно облизнулся: Черномиру пришлось потратить почти все свои силы, чтобы выбраться из паутинно-магической ловушки, аж колдовской браслет расплавился. Впрочем, побег колдуна оборотня не сильно расстроил: пленный король ему был без надобности, мёртвый, пожалуй, тоже. Им с Найдой желательно убраться из Чернополья прежде, чем их станут излишне ретиво искать, что тоже проще сделать, если Черномира обнаружат израненным, но не мёртвым. Пока он очухается, пока раздаст приказы…

Дамхан вернулся в человеческую ипостась и подошёл к Найде, остановившись в паре шагов от неё. После исчезновения общего врага аранея насторожилась и в её паучьих глазках не читалось ни малейших признаков дружелюбия. Оборотень вздохнул: девушка в своё время была права, двум паукам действительно нечего было делать на одной территории, у них не было привязанностей и никакого желания или потребности делить досуг и дела. Для этого нужно было быть аранеем — оборотнем, у которого разум человечьей ипостаси преобладал над паучьей — или меньшим в свите взрослого аранея. Как поведут себя меньшие, если Хозяина не станет, Дамхан не знал и не особенно стремился выяснить. Именно поэтому его соплеменники очень тщательно подходили к выбору спутника жизни, и именно поэтому первая смена ипостаси была очень важна и не должна была проходить так, как у Найды… с всепоглощающей ненавистью к людям. Дамхан было нахмурился, аранея тут же отреагировала, угрожающе встопорщив ворсинки и ему пришлось снова придать лицу нейтральное выражение: улыбок паук не понимал. Найда по-прежнему была закована в серебряные рунические цепи, обновлённые с тех пор как её поймали: старые ей удалось расплавить чуть ли не наполовину. Дамхан внутренне поморщился: взяли серебро, как на нечисть. Видимо, как начали с низших волкодлаков, которыми смердело из подвалов, так толком и не меняли свой подход. На аранею серебро никак по особенному не действовало, от нападения в лоб её удерживала крепость цепей, а её колдовскую сущность сдерживали только собственно руны и отчасти низенький круг из чёрного янтаря. Дамхан присмотрелся к рунам: сдерживающие магию, сдерживающие нечисть… подавляющие переход между ипостасями… В следующий миг он чуть усмехнулся, заметив дополнительный завиток: сдерживающие переход между ипостасями у нечисти! А ведь истинные и высшие оборотни нечистью не являлись. Вопреки тому, что себе думал король с приспешниками, аранея оставалась в половинчатой ипостаси не потому, что ей что-то мешало, а потому что по каким-то причинам не хотела менять ипостась сама. Чёрный янтарь же сдерживал только тёмную магию…

— Найда, — тихо позвал оборотень жену, которая из-за затянувшейся паузы уже начала угрожающе раскачиваться на длинных шипастых лапах.

Та вздрогнула и недоверчиво прищурилась.

— Найда, — повторил он, — я знаю, что ты меня слышишь, девочка. Всё хорошо, всё уже хорошо. Тебе больше ничего не угрожает, ты можешь вернуться.

Дамхан протянул к ней руку, ладонью вверх и всё-таки улыбнулся: быть может человеку в аранее это поможет одержать верх. Паучиха смерила его уничижительным взглядом и яростно ощерилась. Оборотень уже было приготовился отпрыгнуть назад, как злобная гримаса вдруг скривилась в горестное личико, и в следующее мгновение паучья часть аранеи как-то неловко сдулась и опала. Серебряные кандалы покатились по полу и Найда осела на пол уже в человеческом обличье. Почти. Глаза по-прежнему оставались паучьими. Дамхан опустился перед ней на колено и невольно закусил губу: руки и ноги девушки были покрыты страшными ожогами от полу-расплавленных цепей. Он порывисто прижал супругу к себе, на мгновение ему застило глаза ненавистью, и он от души пожелал Черномиру всё-таки сдохнуть от магического истощения. Найда неуверенно, словно одурманенная, ответила на его объятья.

— Дамхан? — она наконец отстранилась и вгляделась в его лицо, араней с облегчением отметил, что её глаза стали более осмысленными, хоть так и не стали человеческими, — но я же видела… — девушка недоверчиво провела рукой по его лицу.

Оборотень странно усмехнулся:

— Аранея, как оказалось, не так просто убить… — Дамхан мрачно подумал, что небось и пыток, или чего там Черномир для него заготовил, выдержал бы немало, прежде чем сдохнуть. — Да и наши, к счастью, поспели вовремя… не дали добить и…

На мгновение ему вспомнился Волк и его слова «нет у тебя своих». Губы аранея тронула лёгкая улыбка — есть. Есть у него «свои». Глаза Найды неуловимо потемнели и Дамхан почувствовал, как она снова начала ускользать — пожалуй, воспоминания о стычке с королевской дружиной стоило пока задвинуть подальше.

— Нам надо уходить, — поспешно сказал он, взгляд девушки снова сосредоточился на нём, — пока король или его приспешники не успели вернуться…

Оборотень поднялся и помог Найде встать на ноги, однако девушка тут же покачнулась — ноги подкашивались, и аранею пришлось её придерживать.

— Придётся мне перекидываться обратно в паучью ипостась, — обречённо пробормотала Найда, — в ней меня хотя бы ноги держат… и не так больно, — она поднесла обожжённую руку к глазам, словно только сейчас заметив повреждения. Подняв взгляд обратно на Дамхана, она устало улыбнулась, — хоть какая-то… от них… польза… Мне больше совсем не страшно.

— Нет! — торопливо сказал оборотень, получилось резче, чем он намеревался, и во взгляде жены промелькнул испуг. — Нет, — повторил он уже несколько спокойнее, — тебе сейчас нельзя перевоплощаться… Ты ведь… — Дамхан не договорил, вместо этого слегка отстранившись и положив руку на её живот, второй продолжая придерживать её.

Найда недоуменно нахмурилась и задумалась. Если и да, то она ничего необычного не ощущала. Однако, чуть поднапрягшись, ей удалось собрать воедино путанные мысли и воспоминания паучьей ипостаси — аранея действительно откуда-то точно знала, что ожидает приплод и там, у расселины, была готова защищать его до последнего. Дамхану, впрочем, её ответа и не требовалось, он и так это почувствовал.

— Чтобы… детёныш… — вновь заговорил он, болезненно морщась и тщательно подбирая слова, — получился больше человеком, чем пауком, он должен быть зачат и выношен в человеческой ипостаси. И рождён… в ней же.

— Но как же теперь?.. — Найда не решилась договорить, лишь её глаза испуганно расширились.

— Не знаю, — сокрушённо прошелестел араней, — но больше обращаться тебе не стоит. Прости меня, — продолжил он, увидев как девушка побледнела, и сжал её руки в своих, — я должен был тебе всё рассказать, раньше… До того, как… Но ты так боялась обращения, второй ипостаси, что я…

Найда вымученно улыбнулась и остановила его, высвободив руку и прижав ледяные пальцы к его губам.

— Кто же знал, что за нами пожалуют ловчие короля… — тихо прошелестела она, — ты не виноват…

Дамхан прижался губами к её руке: виноват! Ещё как виноват! Он должен был подождать! Должен был уговорить её перезимовать в Паучьих Бочажках, хорошенько подумать и самому присмотреться к ней получше! Так нет же, влюбился по уши, побоялся, что за зиму ей кто-нибудь приглянется или она кому… Что поотвыкнет, заново забоится и не захочет возвращаться к нему. Не предупредил толком обо всех последствиях, хотя должен был… Побоялся, что тогда уж точно её потеряет. И вот результат. Мало того, что её мучили, так ещё и оказалось, что в ней течёт ведьминская кровь! Обычно оборотни предпочитали избегать союзов с магами, ведунами и прочими наделёнными магическим даром людьми и иже с ними. Слишком велик был бы соблазн использовать получившийся сплав отнюдь не во благо, да и не было чёткой уверенности в том, каким будет результат слияния обычной магии с сущностью оборотня. Собственно эксцессы уже случались, и тогда иногда приходилось вмешиваться змиекровным. При мысли о них Дамхан заторопился ещё больше: они вряд ли одобрят появление аранеи, способной использовать магию, да ещё тёмную, а мощный магический выброс, сопроводивший побег Черномира, вполне мог привлечь внимание Стражей. И уж они-то могли оказаться здесь не в пример быстрее посланной королём или на помощь ему дружины.

Вспомнив о своём амулете, оборотень подошёл к столу, за которым сидел король. К счастью искать не пришлось — амулет лежал на видном месте, а рядом, на свитке, красовался его рисунок, снабжённый подробным описанием. Дамхан зло поморщился, надел амулет, а свиток поджёг от свечи и бросил обратно на стол. Затем он поднял жену на руки и легко сбежал по винтовой башенной лестнице вниз. Найда судорожно обхватила его шею руками и спрятала лицо у него на груди: напряжение спало, по телу разлилось почти забытое чувство защищённости, но вместе с тем «дымка» чужих страданий и рассеянных заклинаний словно бы разъедала магическое чутьё. Девушка поёжилась и прижалась к оборотню покрепче, будто пытаясь спрятаться от неё и требовательного зова паучьей ипостаси. Дамхан выбежал из окованной двери, предусмотрительно расплетённой меньшими, переметнулся в половинчатую ипостась и осторожно опустил девушку себе на спину. Найда испуганно покосилась на коконы в человеческий рост у входа, но ничего не спросила. Оборотень досадливо мигнул, заметив её взгляд, но тоже ничего говорить не стал. На мгновение он задумался не стоит ли полностью перейти в паучью ипостась — так бы ему было бы проще бежать, но в конце концов решил этого не делать: так, в случае чего, и ей будет проще удержаться, и он за ней сможет присмотреть… во всех смыслах.

— Держись крепче, — с вымученной улыбкой сказал он.

Найда с некоторым недоумением окинула гладкий скользкий ворс под собой, как можно было удержаться за него руками? Наконец она распласталась по спине аранея, из разом ставших полупрозрачными ладошек высыпали небольшие крючковатые шипы, в которые удобно легли ворсинки. Дамхан, правда, говорил, что ей нельзя обращаться, но ведь это совсем немножко… не по-настоящему… Оборотень стиснул зубы, почувствовав, что она прибегла к поверхностному переходу, но смолчал — другого выхода у них всё равно не было.

— Ну наконец-то, — раздался ворчливый голос рядом с ним, Найда ойкнула, да и он сам вздрогнул: после вороха ощущений в башне, Вояну он заметил не сразу.

— А ты что здесь делаешь? — чуть резковато спросил он волкодлачку. — Ты уже давно в пути должна была быть!

— Вот ещё, — волчица села и почесала за ухом. — Должен же был кто-то за тобой присмотреть, — шутливо бросила она.

Дамхану отчаянно хотелось отругать её за излишнюю беспечность, но он сдержался. По правде говоря, он был рад, что она осталась, да и всё уже обошлось. В последний раз окинув башню недобрым взглядом, он поспешил прочь от страшного места, волчица потрусила следом. Вслед за ними, стекая мохнатыми потоками с запеленутой башни, зашелестели его меньшие.

* * *

Явор потрясённо разглядывал посверкивающее на солнце плотное паутинное кружево, окутавшее башню. Что это? Как такое вообще могло произойти? Неужели пленённая аранея всё-таки вырвалась на свободу? Но как? И откуда столько паутины? Не могло же это всё вылезти из одной паучихи? Или могло? Вдруг его захолодило осознанием — король! Если аранея как-то освободилась и оплела всю башню этой дрянью, то что случилось с королём? Стража, очевидно, была перебита, два кокона в человеческий рост у входа красноречиво на это намекали, с остальной четвёркой дело наверняка обстояло не лучше, иначе они бы давно уже отозвались. В подтверждение этому один из его сопровождающих осторожно подошёл к пристройке и, обнажив меч, заглянул внутрь, а потом посмотрел на него и покачал головой. Маг с тревогой прикоснулся к амулету, висящему на шее, но тот молчал, не читая рядом ни оборотней… ни сильных магов. Неужели король… мёртв? От этой мысли у Явора засосало под ложечкой. Старший сын короля был уже достаточно взрослым, чтобы перенять бразды правления, но ему-то от этого не легче! Первенец Черномира характером пошёл в отца, так что вряд ли опечалился бы его кончиной, но вот мага, «не уберегшего» короля, мог и на кол посадить. Сам королевич колдовских способностей не проявил, так что вполне мог заподозрить Явора в чём-нибудь эдаком, а уж остальные желающие занять хлебное место придворного мага наверняка новому королю про него чего-нибудь да нашепчут. Хорошо ещё Смриг так вовремя сгинул — тот своего шанса сжить его со свету точно бы не упустил! Явор чуть заметно покривился, жестом показал одному из сопровождающих его воинов следовать за собой и настороженно, прислушиваясь к обычным и магическим ощущениям, направился к башне. На входе он с опаской покосился на запеленутых в коконы стражей — кто знает, что за сюрпризы им аранея оставила? А ну как там зреют полчища паучьего отродья? Но с этим он разберётся позже. Явор брезгливо взялся за ручку подёрнутой паутиной двери и осторожно отворил её.

Башня встретила их тишиной и полумраком. Устроивший всё это непотребство — кто бы это ни был — судя по всему, уже успел сбежать. Сначала маг и воин спустились в подземелье, для этого дружиннику пришлось прорубить брешь в паутинной занавеси, закрывающей вход — магический огонь Явора её почему-то не взял. Вопреки ожиданиям, аранеи внизу не было, в подземелье было тихо и всё выглядело как обычно. Но зачем тогда занавесь на входе если она не пыталась здесь спрятаться? Мужчины спустились на самый нижний уровень подземелья, чтобы проверить не прорыла ли тварь оттуда лаз, и не услышали, как на башню приземлилось что-то тяжёлое.

Убедившись, что никаких паучьих нор под башней нет, маг и воин принялись подниматься наверх. На первом и втором уровнях тоже всё было тихо и спокойно, и на первый взгляд — ничего не поломано, правда магическое чутьё ощущалось как-то странно, словно приглушенным. Паучьих коконов, к облегчению колдуна, тоже больше не наблюдалось. Поднявшись на третий уровень, где держали пленённую аранею, Явор магически прощупал комнату и, ничего не обнаружив, вышел вперёд, воин, настороженно осматриваясь, последовал за ним. Там паучихи тоже не оказалось. Маг озадаченно уставился на серебряные цепи, оставшиеся лежать на месте её заточения и выглядевшие нетронутыми. Как ей удалось освободиться? Потрясённый всем увиденным, он даже не заметил, что в башне слишком светло, а противоположную стену рассекала узкая брешь. Зато его внимание привлекла тёмно красная лужица, поблёскивающая на полу, с вплавленными в неё серебряными нитями. Кровь? Сердце снова захолодило — неужели это всё, что осталось от короля Черномира? В ошеломлении он прошёл дальше, тщательно обходя лужицу, и тут же замер, как вкопанный, обнаружив в нише за углом незнакомца, разглядывающего полки со свитками. Нежданный гость был высок, строен, золотистые волосы чуть светились, бликами отражаясь на чешуйчатом доспехе. Незнакомец резко обернулся, словно почуяв мага у себя за спиной, и Явор от неожиданности и ужаса, что его застали в таком месте, выстрелил в него огненным шаром, прежде, чем в полной мере успел осознать, кто стоит перед ним. Брешь в стене и паутине ослабила магическое действие последней, поэтому огненный шар долетел до незнакомца, но растёкся по магическому щиту, выметнувшемуся из наручника, выброшенной в защитном жесте руки. А в следующий миг Явора и сопровождающего его воина объял драконий огонь, прошедший сквозь каменную кладку башни, как нож сквозь масло. Оба погибли, так толком и не поняв, что произошло. Вслед за ними трухой осыпался и испепелённый кусок стены, и златовласый мужчина с лёгким укором посмотрел на столь же златочешуюю драконшу, маячившую в образовавшемся проломе.

— Ну и зачем, Юкси? — мягко сказал он.

Драконша лишь фыркнула в ответ, совершенно не считая себя виноватой. На её всадника напали, а она его защищала! Снаружи всхрапнула лошадь, а после раздался быстро удаляющийся стук копыт. Змиекровный в мгновение ока оказался возле пролома и выглянул наружу: второй воин из свиты мага, отчаянно пришпоривая коня, мчался прочь по дороге в сторону ближайшего города. Архас чуть прищурился, провожая его взглядом, но решил, что преследовать его не имеет смысла. Рано или поздно местный король всё равно обо всём узнает, а сейчас в первую очередь нужно было известить Владычицу. Страж чуть коснулся кристалла на перстне, тот отозвался короткой вспышкой и тут же погас — теперь оставалось только ждать. Архас чуть улыбнулся, когда драконша легонько ткнулась в него головой, требуя внимания. Он ласково пробежался рукой по чешуйчатому лбу, почесал надбровье, с нежностью глядя на неё. Ей было всего тридцать лет, совсем малышка по драконьим меркам, особенно для дракона змиековного. Тысячи лет после того, как Владычица пробудила его, у него был другой дракон, чья чешуя тоже сияла золотом. Он был его другом, его спутником, его… продолжением… пока не погиб в неистовой воронке в преисподнюю, открытой безумной мамашей нынешнего короля… как и несколько его товарищей… и его брат-близнец. Он и сам чуть не погиб тогда — на теле до сих пор виднелся отпечаток мглистого щупальца, обвивавший грудь и заканчивающийся на щеке. Да и после… он не хотел жить и не жил бы, если бы не Владычица и не маленькая, смешная Юкси. После того, как она вылупилась, он не мог… не имел права оставить новорождённую драконшу одну, а Царица…

Архас стряхнул с себя тяжёлые воспоминания и легонько похлопал драконшу по шее, а затем вернулся к изучению комнаты. Повсюду были свитки, магические артефакты, прочие принадлежности, часто встречаемые у колдунов. В одном углу стояла клеть из чёрного янтаря. Змиекровный подошёл к ней, провёл рукой по толстым прутьям и чуть нахмурился. Янтарь поглощал магию, но приобретал её отпечаток. В этой клети держали пленника, от которого разило тёмной магией и… сущностью оборотня. Оборотень-колдун? Вот так-так. Он вернулся к проёму в стене, оставленному Юкси, вспомнив что там, около входа в комнату, он мимолётно почуял что-то похожее. Страж снова чуть нахмурился — там явно кого-то держали, виднелись остатки серебряных кандалов, нынче наполовину оплавленных драконьим огнём. Архас осторожно поднял оплывшую цепь с руническими знаками. Милостью Юкси, большая часть из них была нечитаема, но уцелевшие намекали на то, что здесь держали оборотня-нежить. Змиекровный недоуменно приподнял бровь. Оборотень здесь чувствовался тот же, что и в клетке, но причём тут нежить? Кандалы прокалились драконьим огнём, но не настолько, чтобы вытравить из них отпечаток нечисти. Странно. Неужели его чутьё так и не восстановилось полностью, посте того… страшного дня? Впрочем… Архас осторожно положил кандалы обратно на пол — тёмную магию узника он чувствовал без труда, а значит это колдуны что-то напутали. Однако оборотень был, и то, что он владел именно тёмной магией — было особенно тревожно. Впрочем, в этой башне ему не нравилось всё. Она смердела болью и страхом, нежитью и непонятными ритуалами, зато от магической вспышки, привлекшей его внимание — не осталось и следа. Странно это.

Снаружи раздался щелчок, на мгновение всё озарилось алым, затем послышалось хлопанье драконьих крыльев. Архас с некоторым благоговением наблюдал, как алая драконша Царицы змиекровных опустилась рядом с башней. Мужчина подошёл к проёму, Юкси чуть выгнула шею, и он соскользнул по её боку вниз. Кулумнай Силин — Пламя Востока — повелительница змиекровных, неспешно приближалась, оглядывая башню цепким изучающим взглядом. В отличие от нелепо погибшего мага, она сразу поняла, что аранеев здесь побывало несколько. Она оглянулась на лесок напротив входа в башню: и не только аранеев. Кулумнай повернулась обратно к башне, скользнула взглядом по выжженной драконьим огнём дыре, почти не задержалась взглядом на молодой драконше, вместо этого посмотрев на её всадника. Архас почтительно опустился на одно колено, ожидая, пока Царица будет готова выслушать его. Юкси, до этого сидевшая с независимым видом, с прибытием Владычицы напряглась, а заметив чуть осуждающий взгляд Тьолоннэ — алой драконши царицы — и вовсе сжалась, как нашкодивший щенок. Повинуясь лёгкому жесту Кулумнай, змиекровный поднялся и начал рассказывать о том, что ему удалось обнаружить и разузнать.

Владычица вглядывалась в него, её взгляд задержался на отпечатке щупальца на его щеке — Архас был из младших змиекровных, они были менее могущественными, чем старшие — те, кого создали сами Творцы, но зато их связь со своими драконами была почти симбиотической. Для любого змиекровного потерять дракона было большим ударом, но для младших… Если один из связки погибал, то уговорить другого жить было очень… сложно. Кулумнай невольно поморщилась: для неё, видевшей сотворение мира, катастрофа, произошедшая по милости королевы Чаровиты чуть более тридцати лет тому назад была слишком недавним и болезненным воспоминанием. Мать Черномира была не первой смертной, поддавшейся соблазну получить абсолютную власть и по глупости поверившей, что Преисподнии поделятся с ней своей силой, но первой, кому удалось зайти так далеко. Для открытия портала она совершила невообразимое — пленила и принесла в жертву змиекровного — Архая, брата-близнеца Архаса. Гибель Стража пробила брешь в границе мира до самой нижней из преисподних, а его кровь выстлала путь правившему там. Остальные змиекровные почувствовали эту пронзающую боль и бросились на помощь. Слишком поспешно… слишком безоглядно…

Закрыть портал в преисподнюю, оплаченный такой жертвой, удалось лишь предельным усилием, ценой почти полного истощения камня змиекровных. Кулумнай невольно прикоснулась к самоцвету, влитому в её доспех на груди. Стражи тогда потеряли шестерых — двоих старших и четверых младших… И потеряли бы ещё больше — ведь каждая гибель укрепляла выход в преисподнюю и усложняла его закрытие — если бы не предыдущий дракон Архаса. Чувствуя, что время не на стороне змиекровных, он сбросил своего всадника у кромки портала в преисподнюю и ринулся прямо в его распахнутый зёв, яростно набросившись на самого Хозяина Ада. Разумеется, дракон не надеялся его победить, даже самой царице это было не под силу… Но ему удалось отвлечь Повелителя, сбить его с толку, купить ценой своей жизни тот мельчайший миг, которого ей хватило, чтобы запечатать портал. Юкси в какой-то мере была его продолжением. Не обладая всей его памятью, она тем не менее знала, что её всадник когда-то уже стоял на пороге смерти, и оттого опекала его особенно ревностно. Там, где умудрённый тысячелетиями дракон помнил бы, что обычная магия не столь опасна змиекровным, юная драконша ринулась защищать Архаса, не задумавшись ни на миг. Кулумнай улыбнулась и по-матерински потрепала смущённую Юкси по голове, затем снова посмотрела на её всадника. Его она бы тоже с удовольствием потрепала по голове таким же материнским жестом, но сдержалась, вместо этого всмотревшись в его глаза. Змиекровный спокойно выдержал её взгляд, но затаившаяся в глубине боль не ускользнула от её внимания. Он так и не оправился от своих потерь — никто из из них не оправился, но он потерял в тот день больше всех. Его было удержать труднее всего. Архас вдруг смутился и опустил взгляд, словно почувствовав её мысли. После того, как первоначальное отчаяние прошло, и к нему вернулось если не желание, то хотя бы готовность жить дальше, ему было неловко за то, что самой Владычице пришлось приложить столько усилий, чтобы удержать его от перехода за Порог. И это в то время, когда ей и без того приходилось нелегко. Впрочем, сама Кулумнай ни разу ни словом, ни взглядом не попрекнула никого из них.

Страж ещё чуть помедлил, а затем сообщил и о причине, по которой оказался поблизости от башни, когда почувствовал странный мощный выброс магии — он перехватил магическую весточку от местного волхва. Кулумнай поморщилась — охоту на оборотней, начавшуюся в Чернополье, она не одобряла, но и особых причин вмешиваться у неё не было. В конце концов, волкодлаков за всё время существования Сирхаалана действительно ощутимо прибавилось, и многие из них были весьма далеки от истинных оборотней, детищ Торнаха. Таких можно было только истреблять, как нечисть, коей они собственно и являлись. Кроме того, относительно недавно по меркам существования мира, появились и новые разновидности, к громовержцу и вовсе уже никакого отношения не имеющие, и смертных, как правило, рассматривающие лишь с кулинарной точки зрения. Да и прочие детища Торнаха за тысячелетия ожесточились, смертным — особенно людям и номадам — не доверяли, и их за это тоже было сложно винить. Если первые сверх меры опасались всего неизведанного, не делая различий между действительно опасным и только так выглядящим, то вторые охотились на оборотней вполне осознанно. Те, кто служили Баас, богине Смерти, считали их особенно ценным подношением своей покровительнице. Почему Торнах не вмешивался, чтобы защитить своих детищ, и не договорился на этот счёт с Баас, Кулумнай не знала, но и в дела богов, пока они не касались её вотчины, не лезла. Однако то, что творилось в этой башне, уже выходило за все рамки, да и весточка от местного волхва тревожила. За кровожадного монстра служитель богов просить не стал бы, а значит Черномир нацелился на истинного оборотня, жившего с окрестными людьми в мире.

Кулумнай обернулась на звук хлопающих крыльев и чуть улыбнулась, когда рядом с Тьолоннэ неожиданно мягко для такого огромного существа опустился ониксовый дракон. Всадник — высокий темноволосый мужчина — легко спрыгнул вниз, а алая драконша немедленно потёрлась о чёрный чешуйчатый бок, требуя ласки. Змей в ответ чуть боднул её головой и низко протяжно рыкнул. Царица с усмешкой посмотрела на дурачившихся драконов и перевела взгляд на приближавшегося змиекровного. Туунран — её консорт, её душа, её щит, её опора. Тот, кто держит её, когда она держит на своих плечах тяжесть всего Сирхаалана. С тех пор, как Чаровита чуть не навлекла гибель на них всех, он старался держаться поблизости от неё. Он бы никогда не простил себе, если бы с ней что-то случилось.

Отпустив Архаса с обещанием, что навестит местного волхва сама, Кулумнай зашла в опутанную паутиной и опалённую драконьим огнём башню.

Глава XIV. Стражи Сирхаалана

Кулумнай задумчиво вглядывалась вглубь Паучьей расселины, лёгкий ветерок шевелил её чёрные как смоль волосы со светящимися алыми прядками, отчего казалось, что по ним пробегают огненные сполохи. А ещё он доносил из ущелья запах гари и разлагающихся тел. Алая драконша, сидевшая чуть поодаль, брезгливо сморщила морду и демонстративно повернулась к ущелью задом. Царица змиекровных усмехнулась.

— Знаю, девочка, — тихо сказала она, — мне здесь тоже не нравится.

Расселина была по-прежнему затянута паутинным кружевом, но оно неуловимо изменилось, не оставляя сомнений, что Хозяина здесь больше нет: нити поблёкли, потеряли переливчатый блеск и отзывались на порывы ветерка печальным кристаллическим треньканьем. На входе в ущелье паутина и вовсе была частично выжжена и висела траурными оборками. Кулумнай нахмурилась: пославший им весточку утверждал, что с аранеем пытались расправиться дружинники короля, но от самого Черномира здесь не было никаких следов. Зачем ему всё-таки оборотни? Если с волкодлаками ещё можно было предположить, что он пытается найти на них окончательную управу, то чем ему не угодили истинные оборотни в целом? Драконша встрепенулась, и царица полуобернулась, тоже расслышав тихие шаркающие шаги. Везнич подошёл к краю расселины и остановился рядом с ней. Какое-то время оба молчали, глядя на трепыхание паутины, драконша, не проникаясь серьёзностью момента, принялась полировать чешую.

— Я не могу помочь, если зовут слишком поздно… — с мягким упрёком сказала Кулумнай, поворачиваясь к старику.

Тот смущённо потупился, признавая её правоту.

— Он сам просил… обождать, — после небольшой паузы ответил он извиняющимся тоном.

Царица вопросительно подняла брови, и волхв стушевался ещё больше. Несмотря на то, что женщина выглядела раза в три моложе него, она была ровесницей самому Сирхаалану. Зелёные драконьи глаза светились мудростью веков и, казалось, видели его насквозь.

— Его избранница… — всё тем же извиняющимся тоном продолжил Везнич, — оказалась колдуньей.

Кулумнай поняла в чём дело ещё до того, как он произнёс последнее слово. Если оборотень не запятнал себя охотой на местное население, то других причин прятаться от Стражей Сирхаалана у него особо и не было. Объясняло это и наличие эфемерных следов двух магов рядом с расселиной: один принадлежал колдуну, погибшему в башне, а вот второй… Его она тоже узнала по башне, но до сих пор не могла знать, кому он принадлежит. Кулумнай нахмурилась:

— Он что же, раньше не смог заметить, что она владеет магией, да ещё тёмной?

— Найда и сама этого не знала, — возразил волхв, — её способности впервые проявились, когда на неё с Дамханом напали королевские дружинники…

— Найда? — задумчиво повторила царица. — Найдёныш?

— Подкидыш, — уточнил старик, — её подкинули скорняку в Новых Топках, лет восемнадцать тому назад.

— Родители, значит, неизвестны, — Кулумнай слегка прищурилась.

Если способности в первый раз проявились только в момент нападения на неё, то возможно аранея интуитивно использовала магию, преобладавшую в данной местности — из-за разворошённой вереи это была как раз тёмная магия. Верею царица почувствовала ещё подлетая к расселине, а отсюда даже видела слабый мглистый «огонёк» посреди болота. Время от времени, равновесие потоков, пронизывающих мироздание, могло нарушиться и само по себе, но здесь явно чувствовалось чьё-то активное участие.

— Рассказывай, что у вас тут стряслось.

Волхв кивнул, собрался с мыслями и начал с ведуна, жившего неподалёку триста лет тому назад, справедливо рассудив, что Владычицу Стражей в первую очередь интересуют истоки творившегося здесь. Повествование затянулось, временами путаясь и перескакивая — о том, что именно происходило в округе, когда ведун «тронулся», волхвы знали только из рассказов селян и аранеев — капище в Весёлках появилось значительно позже обрушившегося на эти места бедствия. А вот о Найде, как непосредственный участник событий, он мог рассказать куда больше и в подробностях. Кулумнай слушала не перебивая, лишь пару раз её глаза зажглись недобрым огнём, а когда Везнич упомянул Хозяина Преисподней, она и вовсе зябко повела плечами, отгоняя свои собственные неприятные воспоминания. Владычица снова вгляделась в чуть тронутую пожаром Расселину: теперь многое встало на свои места. Ситуация развивалась закономерно: совершённая подлость и привлечённая в отместку тёмная магия методично отравляли окружение. Ведуна можно было понять — несчастный старик обезумел от горя, но всё-таки он не имел права так поступать: с владеющих особым даром спрос всегда выше. К тому же, урока жители Топок не усвоили, вместо этого обозлились, сочли себя несправедливо обиженными и «отомстили» уже и вовсе непричастному, даже благодетелю. Впрочем, Кулумнай прищурилась, словно выглядывая деревню, спрятавшуюся посреди леса на той стороне разлома, подлая душонка всегда найдёт оправдание творимой мерзости.

— Ты должен был позвать меня ещё тогда… — сказала она, когда старик наконец закончил свой рассказ.

Волхв стушевался, поняв, что она имеет в виду тот случай с маленькой Найдой. Призыв Хозяина Преисподних в мир смертных — не то событие, которое следовало скрывать от Стражей. Однако аранеи, как и все оборотни, по какому-то наитию предпочитавшие змиекровных избегать, держали затемнённую верею в узде уже несколько столетий, и он как-то незаметно и сам свыкся с мыслью, что если можешь справиться сам, то Стражей лучше не беспокоить.

— И его уговорить подождать меня… — веско добавила Владычица.

— Он боялся за неё, не хотел её терять и вызывать на себя гнев Стражей… опасался, что не сдержится…

Везнич не договорил, но пояснений не требовалось. Дитя Торнаха бросился бы защищать подругу, если царица змиекровных объявила бы её слишком опасной и повелела бы уничтожить… и погиб бы вместе с ней. Кулумнай слегка улыбнулась: она как никто понимала его. Ни боги, ни преисподнии не удержали бы её, если бы что-то угрожало её консорту. Но в данном случае, в отличие от аранея, она могла рассуждать трезво.

— А последствий он не боится? — спросила она, повернувшись к волхву. — Что он собирается делать, если паучьи мозги затмят человеческие и она начнёт охотиться на всё подряд? Если злоба и ненависть возобладают и она станет мстить всем людям, без разбору? Он что думает, самому ему будет проще её убить? Сможет ли переступить через себя? А если она наплодит таких же отпрысков?

Везнич пристыженно потупился, словно набедокуривший мальчишка. Ответов на эти вопросы у него не было, да и не могло быть. Владычица была права. Лютая бестия с магическими способностями могла наворотить таких дел, что расхлёбывать придётся столетиями.

— У неё амулет его матери, может он поможет… уравновесить ипостаси.

Кулумнай слегка усмехнулась.

— С этим и я могла бы помочь… чего ж меня рисовать таким уж чудовищем.

— Он не… — начал было волхв, но царица отмахнулась — она прекрасно знала, что оборотни её опасаются — и он замолк. — Я присмотрю за ними.

Женщина снова усмехнулась.

— И как долго? — с иронией спросила она. — Пять лет, десять?

Везнич смущённо потеребил седую бороду, будто только сейчас вспомнив, что лет ему уже действительно немало, и он не практически бессмертный змиекровный и даже не долгожитель-эльф.

— От ведуна этого что-нибудь осталось? — резко сменила тему царица, прежде чем он успел что-либо сказать.

— Заросшая изба рядом с Гиблыми Топками… Её почему-то не затопило, а утопленники, как и жители деревень, обходили её стороной…

Кулумнай кивнула, ей это было только на руку — лишние «следы» не будут мешать, да и до упыриной деревни недалеко.

— Пусть поостережётся, — сказала она после некоторой паузы. — последствия могут проявиться и поколения спустя.

Волхв кивнул и поклонился, царица обвела Паучью Расселину прощальным взглядом. Она и не собиралась охотиться за аранеем, лишь потому, что тот невольно ослушался неписанного запрета, и убивать его избранницу лишь за то, что та оказалась колдуньей, нежданно даже для себя самой. Создатели оставили Стражей хранить порядок в Сирхаалане, следить за равновесием сил, но это не значило, что им было позволено делать это любой ценой. Что же до аранея — если он ошибся, то горше всего придётся ему самому.

Везнич проводил царицу до кромки леса, подробно описав, где находятся заброшенная избушка ведуна и Гиблые Топки. Впрочем, в этом не было особой надобности — целую деревню утопленников со столь близкого расстояния Стражу сложно было не почуять. Драконшу Кулумнай оставила ждать на краю леса. Тьолоннэ нервничала и топорщила чешую — ей совершенно не нравилось то, что она ощущала от чащи — но взрослый дракон был слишком тяжёл для болота. Женщина быстрым шагом удалилась в лес, не прощаясь. Всё, что она хотела сказать смертному, она уже сказала, теперь дело было за ним — решать за него она не могла… лишь исправлять совершённые ошибки, порой столетия спустя. Волхв какое-то время смотрел ей вслед, затем повернулся и, борясь с разом накатившим опустошением, поплёлся обратно в сторону деревни, его провожатые наверняка уже заждались. Дойдя до развилки, ведущей в Весёлки, старик в сомнениях остановился. Может не стоило оставлять царицу змиекровных одну? Вряд ли ей здесь что-то угрожает, но всё же… и Новые Топки успели отличиться, да и Гиблые Топки, кишевшие утопленниками, тоже не мёд. Он оглянулся как раз, когда на поляну рядом с Тьолоннэ опустился ониксовый дракон побольше. Спешившийся мужчина ласково потрепал по шее потянувшуюся к нему драконшу. Везнич облегчённо улыбнулся и направился дальше к деревне: за царицей было кому присмотреть.

Избушку ведуна Кулумнай нашла быстро, та стояла на самом краю трясины, будто бы назло мирозданию не потонув в ней и даже не покосившись, хотя по идее за столько времени, да на зыбкой почве, она должна была хоть наполовину притопнуть. Владычица Стражей открыла обросшую мхом дверь и, чуть пригнувшись, ступила внутрь. Внутри всё выглядело так, словно хозяева ненадолго вышли, но так и не вернулись. На столе стояло блюдо с кушаньем, давно рассыпавшимся в труху, на полках виднелись какие-то снадобья, высохшие и растрескавшиеся, и всё было покрыто толстым слоем слежавшейся пыли. Даже крысы, как и вода, обошли этот дом стороной. Царица прищурилась и повела плечами, словно приглядываясь и принюхиваясь, и удовлетворённо хмыкнула: здесь по-крайней мере всё было просто. У ведуна не было причин заметать свои следы и она сразу почувствовала всё, будто с тех пор и не прошло трёхсот лет: страх и боль поруганной девушки, отчаяние старика-ведуна, не смогшего защитить внучку. Да и что он мог сделать, если молодые подонки не устрашились даже гнева богов? Что им старый дед? Он же не боевой маг, способный в ярости спалить деревню, а пугать преисподними юнцов, у которых взыграла кровь — бесполезно… Ведун не может вызвать столп огня, однако он может разворошить верею, заплатить за месть своей жизнью, своими душами… и эта месть будет страшнее пожара. Стало ясно и чья именно колдовская кровь проснулась с первым обращением Найды-аранеи: сходство магических следов у расселины и в избе было несомненным. Значит, исчезнувшая внучка ведуна выжила, её потомки жили где-то вдали от трёх злополучных деревень. Что привело их обратно? Почему они подкинули ребёнка именно в Новые Топки? Да ещё к такому мерзавцу? На эти вопросы ответов, пожалуй, будет уже не сыскать.

Кулумнай вышла из негостеприимного жилища и огляделась: практически сразу за задней стеной избушки раскинулся тёмный провал омута, а с одной стороны — дальше в трясину и ближе к верее — вела небольшая тропка, вьющаяся от одного небольшого островка к другому, то удаляясь от берега, то снова возвращаясь к водоёму. При ярком дневном свете окрестности выглядели обманчиво-безобидными: плакучие ивы на островках серебрились на солнце, кочки весело зеленели, полускрывая впадинки с тёмной водой между ними, стрекозы хищно рыскали над водяными прогалинами побольше. Однако ей была видна и тёмная вуаль, раскинутая над омутом и сгущающаяся к его сердцевине, и серебристая сеть, раскинувшаяся под ней, да и перекошенное порчей зверьё она видела без обманок, во всём его «великолепии». Царица змиекровных неспешным шагом отправилась по тропинке. По мере приближения к верее магические следы всё больше путались, словно чувства, магия, скверна постоянно переплетались, расслаивались и перемешивались. Чем дальше, тем сильней становились эти завихрения, порча просачивалась сквозь магическую паутину аранея и клубилась над болотом. Наконец она снова вышла к крупному илистому водоёму в центре болота. С этой стороны омута были отчётливо видны Гиблые Топки. Затопленные избы проступали сквозь чёрную воду мертвенным светом — обветшалые, прогнившие, но не спешившие разваливаться. Кулумнай вгляделась в озеро: изб было много — тогда затонула бо́льшая часть деревни — и между ними то и дело мелькали какие-то тени. Одна из них вдруг резко метнулась к поверхности озера — в паутину, пролегавшую под поверхностью воды, врезался упырь и натянул её до предела, в голодной ярости грызя толстенные нити и пытаясь добраться до стоящей на берегу женщины. Царица нахмурилась, утопленник замер, пригляделся и будто бы опешил, осознав на кого посмел замахнуться. Мёртвое, изъеденное тленом, лицо исказилось от крайнего ужаса, и он немедленно нырнул обратно. Однако далеко не ушёл, спрятался за стеной ближайшей избы, да и остальные тени словно бы начали собираться поближе, выжидая, что будет делать Страж. Кулумнай ещё раз окинула озеро изучающим взглядом: здесь тёмная верея чувствовалась во всю мощь, чёрной свечой пламенея за её спиной. Царица прикоснулась к самоцвету, влитому в кольчугу на груди, и по нему пробежали разноцветные искры. Верея в ответ всполохнула тёмным огнём, сопротивляясь, словно живое существо, искр на камне стало больше и чёрное пламя постепенно начало угасать. Наконец, ворох искр вырвался из камня и вихрем пролетев над озером разом разогнал остаточную мглу, казалось, даже тёмная вуаль, окутавшая болото, слегка рассеялась. Кулумнай встряхнула затёкшими пальцами: успокоить небольшую верею было делом нехитрым — для неё, но лучше бы жители деревень обратились к Стражам ещё тогда, а не ждали, пока те почувствуют неладное сами.

Царица чуть раздосадованно нахмурилась: до того как мать Черномира открыла портал в Преисподнии, выпустив в мир смертных демонов и адскую скверну, Стражи практически без проблем чуяли нарушения в магической ткани Сирхаалана… везде, кроме Зачарованного леса, который создали сами Драконы-Творцы, чтобы удержать там наиболее зловредные создания тёмного дракона Имбалая. Однако, для этого им пришлось собрать туда и немалое количество тёмной магии, тоже сотворённой им, что привело к искривлению и искажению магической ткани мира в этом месте. От распространения скверны по миру создание Зачарованного Леса не спасло: Сирхаалан вдоль и поперёк пронизывали магические потоки — леи шли вдоль центрального яруса мира, вереи же соединяли слои мироздания, от небес до преисподних. И через эти потоки порча — а за ней и нечисть и прочая погань — начали расползаться по миру ещё в незапамятные времена. Змиекровным же Зачарованный Лес немало подгадил — из-за искривления магической ткани мира в этом месте, они были практически слепы к происходящему там. Расселина аранея находилась поблизости от отрогов Зачарованного Леса, где его влияние уже слабело, но всё ещё было достаточным, чтобы скрыть и небольшую затемнённую верею, и мимолётное появление воплощения Хозяина Преисподней в мире смертных.

Кулумнай отмахнулась от тяжёлых мыслей и снова вгляделась в чёрную воду омута, теней стало будто бы больше, они заполошно кружились вокруг изб, то подкрадываясь поближе, то в панике бросаясь прочь. Несколько драконов вполне могли бы сжечь это гнездо скверны вместе с его обитателями дотла, но… Царица достала из ножен меч, из тонкого, в два пальца шириной, сердечника лезвием выметнулось магическое пламя… Жители Паучьих Бочажек и Весёлок ушли вместе с аранеем, остались только Новые Топки… Одним резким движением Кулумнай вогнала меч в толстую перекрученную нить. Паутина загудела, по ней побежали разноцветные сполохи, потянуло знакомым запахом, как из опустевшей Расселины, нити начали лопаться, взрываясь полупрозрачными капельками. Наконец по омуту, освобождённому от колдовских оков, пробежала рябь и сполохи разбежались дальше по лесу, уничтожая остатки паутины на своём пути. Тени отшатнулись дальше вглубь, ожидая, что теперь-то им точно несдобровать. Магическое лезвие втянулось обратно в сердечник, царица змиекровных убрала меч в ножны и не оборачиваясь пошла прочь. Тёмная верея усмирена и больше не будет привлекать сюда нечисть и усиливать имеющуюся. Что же до Новых Топок… За подлость и предательство надо платить.

* * *

— Поверьте мне, Владычица, — льстиво проговорил Черномир, не пряча глаз от испытующего взгляда царицы змиекровных, — я всего лишь пытаюсь оградить моих подданных от злоехидных бестий, их преследующих… А если я и ошибся в оценке аранея, так ведь не со зла! Явор донёс мне, что в деревне на краю паучьего ущелья на оборотня и его ведьму жаловались. Но ежели нечестивец мне солгал да на Стража напал, то…

Кулумнай хмуро смотрела на него, не веря ни единому слову. Огонь Юкси уничтожил бо́льшую часть свитков в башне, а остальные содержали лишь подробные описания различных оборотней, что на первый взгляд словам короля не противоречило. Его действительно могли ввести в заблуждение и озлобленные на аранея селяне, и его придворный маг. Однако она всем существом чувствовала, что здесь было что-то не так и что Черномир ей бесстыже врал. Увы, эта уверенность не позволяла ей так просто вмешаться в дела Чернополья и убрать его короля, и тот это прекрасно знал. Царица слегка нахмурилась: после того, как Имбалай привнёс тьму в только что сотворённый мир, Драконы-Творцы слишком опасались ещё как-то навредить своему детищу. Они хотели защитить Сирхаалан от самого себя, от его тёмной стороны, но боялись дать кому-то слишком много могущества, не до конца доверяя даже чистоте душ Стражей. А потому змиекровные должны были принести клятву Стражей, и в отличие от клятв обычных смертных, которые те нет-нет, да нарушали, это были не просто слова. Любая подлость, любое злонамеренное действие, сотворённое Стражем, ударило бы и по нему, и по всем остальным. Если она не хотела, чтобы её сила и сила её подданных со временем уменьшалась, то она должна была именно знать наверняка, прежде чем действовать. Кулумнай на мгновение раздосадованно прищурилась. Она понимала почему Творцы пошли на такой шаг — с большой властью приходят и большие искушения, смертные это уже не раз продемонстрировали. Но иногда… когда всё её существо кричало об опасности и необходимости её предотвратить, ей казалось, что создатели Сирхаалана слишком перестраховались. Так же, как когда дали ей возможность лишь два раза пробудить к жизни новых змиекровных. На заре времён, пока народы были немногочисленны и ещё помнили, как боги спускались на землю, Стражей было тоже немного, но достаточно. Однако по прошествии веков, народы умножились и усилились, заветы Создателей позабылись, зато интерес к магии, в том числе запретной, ширился и множился. И Стражам стало труднее хранить равновесие Сирхаалана. Один раз она уже воспользовалась своим правом пробудить к жизни новых Стражей. А второй раз… может уже и не настать.

Впрочем, была и другая проблема. Когда-то смертные и помыслить не могли усомниться в слове Стража Сирхаалана, а особенно их предводительницы. Но со времени сотворения мира прошло бесчисленное множество веков, память коротко-живущих младших рас подзатёрлась, легенды потускнели, а кому-то Стражи и вовсе начали мешать. Если для эльфов, ирхави и большинства людей слово царицы змиекровных до сих пор воспринималось как закон, то краснолюды и гномы, хоть напрямую и не противились Стражам, но предпочитали пропускать предупреждения о своей излишней жадности в охоте за подземными сокровищами мимо ушей, что уже не раз приводило к проблемам. А хатуки и номады и вовсе открыто высказывали сомнения в необходимости Стражей. Именно из-за номадов ей в своё время пришлось воспользоваться данным ей правом и пробудить первую часть младших змиекровных, чтобы обуздать то, что те вызвали к жизни в своих пустынях. И они ей этого до сих пор не простили. Нынче же и в Чернополье молва постепенно разносила отнюдь не дружественные к змиекровным и их драконам настроения. Если бы у неё были очевидные доказательства, если бы Черномир, например, сотнями замучивал своих подданных… Однако ж он, к её досаде, в отличие от своей безумной мамаши, был предельно правильным правителем, «королём-батюшкой». Если его убрать, то народный гнев повернётся именно против Стражей и их «злоехидных бестий». А оборотни… Что оборотни? Небось большинство людей в Чернополье и вовсе одобрило бы опыты Черномира над «бисовым отродьем», что их жалеть-то?.. Оборотни, конечно, всякие бывают. Бог-громовержец, Торнах, стремясь лишь потешить свою гордыню, не озаботился их усмирением, результат был закономерен. В результате и появились и низшие волкодлаки, неспособные себя сдерживать, и нетопыри-вампиры… и другие мало приятные существа, которые и к разумным-то уже сложно было отнести. Но ведь с другой стороны, люди и прочие младшие расы тоже приложили руку к появлению подобных существ, а некоторые из них и сами были похуже самой лютой нечисти. Взять ту же мать Черномира…

Вдруг послышался какой-то шорох и Кулумнай присмотрелась: в полумраке комнаты, из-за тяжёлого полога выглядывал мальчик лет четырнадцати. Черномир обернулся, проследив за её взглядом.

— Младшенький мой, — пояснил он, как-то нехорошо прищурившись. — Везде просачивается… Что ж поделать, очень любознательный… весь в меня…

Царица змиекровных перевела взгляд обратно на него и её глаза на мгновение полыхнули зелёным огнём: король пытался придать своей лжи весу, уязвив её напоминанием о давних событиях, когда он сам был невинным дитятей и в которых по-видимому всецело винил её. Забывая при этом о различиях. «Младшенький» был старше, чем он сам тогда, причём раза в два-три. Да и сам он оказался в центре событий отнюдь не из-за своей любознательности…

Королева-мать Чаровита действительно погибла в драконьем огне, когда змиекровные противостояли сущностям, рвавшимся из открытого ею портала, и спалили башню, в которой она проводила ритуал. Черномир никак не мог очутиться в той башне случайно. Какую именно судьбу уготовила Чаровита своему младшему сыну, можно было только догадываться, но учитывая, что первенец королевы пропал без вести, скорее всего и его участь была бы незавидной. Маленький Черномир чудом выжил, но был сильно опалён драконьим огнём — эльфийские маги и друиды долго бились, чтобы исцелить его. Кулумнай скользнула задумчивым взглядом по ниточкам шрамов на лице короля Чернополья, видимых нынче только при очень ярком освещении. Вероятно его память вытеснила самые ужасные воспоминания… — то, что сделала и пыталась сделать его мать. И оттого он во всём винил эльфов и… её. Видимо оттого и ненавидит её и остальных змиекровных всей душой. Однако в этой его ненависти было что-то ещё, что-то странное… На мгновение Кулумнай вдруг охватило ощущение, что кто-то другой говорит устами Черномира, кто-то другой смотрит на неё сквозь его глаза ненавидящим взглядом. Но кто? Кто мог прятаться от неё? Кто мог помогать королю-колдуну запутывать свои следы столь искусно, что сама Царица Стражей лишь с трудом чуяла их? На мгновение у неё промелькнула шальная мысль… может? Нет… не может быть. Черномир действительно был адептом магии молний, но… первый смертный метатель молний погиб во время её схватки с Торнахом, а сам бог-громовержец, при всем отвращении к ней, не стал бы помогать палачу своих детищ.

— Ступай осторожно, смертный, — наконец сказала она, и Черномир поморщился.

По меркам Стража Сирхаалана он действительно в первую очередь был всего лишь смертным, но как же неприятно было это слышать не просто королю, но и самому могущественному магу в собственном королевстве, а то и далеко за его пределами! Своими способностями он пошёл в мать, и пожалуй уже превзошёл её. Во всём.

— Твой путь слишком близок к тому, что выбрала твоя мать, — тем временем продолжила Кулумнай, и Черномир снова поморщился на этот раз заметнее и болезненнее. — Один раз нам удалось исправить то, что в своей гордыне, натворила она, но всему есть предел. Не стоит рисковать его пересечь.

— Ну что вы, Владычица, — пересилив себя снова льстиво зачастил король, — я же совсем наоборот… Пытаюсь защитить своих подданных от адовых созданий… и…

Он прервался, давя вспышку раздражения, когда Кулумнай, более не слушая, развернулась и пошла прочь, к балкону. На пороге она задержалась, смерила его напоследок пристальным изучающим взглядом, гоня от себя недостойную Стража мысль, что, пожалуй, один раз можно и пожертвовать толикой силы, и… Потом снова развернулась, взобралась в седло, и Тьолоннэ стремительно взмыла вверх. Черномир с невыразимой ненавистью наблюдал за тем, как в небе алым росчерком появился портал и дракон царицы змиекровных вместе со всадницей исчез в нём.

— Она очень красивая, — вдруг раздался рядом с ним голос сына и король вздрогнул, не заметив его приближения. — Но почему она такая грустная?

Черномир снова вздрогнул и недоуменно уставился на мальчика: грустная??! С чего этот щенок взял, что она грустная? Надменная, всезнающая, лживая… Но уж точно не грустная! Ну ничего! Он снова уставился на небо, где ещё чудилась алая кромка портала — они ещё посмотрят, кто кого. Надменная змеиная баба в своей гордыне, похоже, даже и не замечала, что «простому смертному» удаётся скрывать от неё свои следы, иначе он бы уже сгинул в драконьем огне, как Явор. Душу на мгновение захолодило от этой мысли, но Черномир отогнал её от себя. То, чем заняты хатуки, её ищейки тоже толком не видят, Стражи Сирхаалана, называется. Король самодовольно ухмыльнулся: однажды у него всё получится и он покажет ей, кто тут «просто смертный», а кто пережиток прошлого…

Эпилог

Сапфировый дракон приземлился на обочине рядом с обозом и замер. Зверь вроде бы сидел смирно, позволяя всаднику спешиться, но было предельно ясно, что без разрешения Стража дальше уже никто не поедет. Высокий мужчина выскользнул из седла, на минуту задержался, уверенно балансируя на задней лапе дракона и обводя взглядом обоз, а затем легко спрыгнул вниз. Селяне с благоговением и некоторым страхом разглядывали его. Мужчина был под стать своему дракону: высок, ладен, красив — чуждой красотой смертного с толикой драконьей крови. Ярко-зелёные глаза с треугольным драконьим зрачком пристально изучали обоз, ветер трепал короткие чёрные волосы с яркими сапфировыми, под цвет дракона, прядками. Он был облачён в чешуйчатый доспех из какого-то неведомого металла, выглядевший один в один как чешуя его дракона, по обе стороны к поясу были прикреплены два длинных тонких меча. Страж шёл вдоль обоза, кого-то высматривая, шёл вроде бы бесшумно, но в дорожной пыли оставался такой глубокий отпечаток, словно оставивший его по весу не уступал дракону.

Ёскулан — левая длань царицы змиекровных, первый после её консорта, остановился рядом с повозкой, на которой ехал Дамхан с Найдой, безошибочно вычленив оборотней из окружающих их людей. Араней спрыгнул с повозки, заслоняя собой жену, но не перекидываясь в паучью ипостась. Всё его естество взывало к этому, но умом он понимал, что это бесполезно. Если Страж послан их убить, то они с Найдой обречены, а если нет, то смена ипостаси могла его спровоцировать. Какое-то время Ёскулан пристально изучал лежавшую на повозке девушку. От его внимания не ускользнуло настроение Дамхана — он видел не только человеческую ипостась, изо всех сил старавшуюся казаться невозмутимой, но и ощерившегося паука за ней. Найда же напротив, даже не повернула к нему головы и глаз не открыла, лишь невольно прикрыла живот руками. Произошедшее в Расселине и в башне опустошило её, а с возвращением в человеческую ипостась к ней вернулась и некоторая фаталистичность, взращённая в ней с детства и лишь подтверждённая пережитым от рук короля и его приспешников: справедливости от сильных мира сего ждать бесполезно. Страж чуть нахмурился и пригляделся к аранее-колдунье повнимательней: пытки в застенках короля Черномира не прошли даром. Если внешние повреждения были уже практически незаметны, подлеченные волхвом и собственной оборотневской регенерацией, то душевные раны заживут ещё не скоро. Незаметно для глаза простого смертного девушка металась между человеческим и паучьим разумом, отголоски тёмной магии вихрились вокруг, боль от причинённого ей и потерь меньших то утихала, то набухала с новой силой, грозя сдвинуть сознание за пределы безумия. Однако она сопротивлялась. Сопротивлялась не в последнюю очередь ради уже зарождавшейся в ней новой жизни. Страж перевёл взгляд на её живот: внешне ещё ничего не было видно, слишком маленький для людей срок, но он видел пульсацию этой жизни.

— Посмотри на меня, — глуховатый голос заставил девушку вздрогнуть.

Найда помедлила, потом заторможено, словно только что проснувшись, приподнялась, села и, наконец, подняла на него глаза. Те по-прежнему оставались паучьими — круглыми и без намёка на белок — но в них был осознанный человеческий взгляд. Амулет на её шее сверкнул, и на мгновение за измученной человеческой ипостасью появилась ощерившаяся аранея, готовая сражаться за самое дорогое до конца, впрочем практически сразу же исчезла. Найда тяжело опустилась обратно, словно это усилие окончательно доконало её, отвернулась и свернулась калачиком. Ёскулан заиграл желваками — сам он был не согласен с решением царицы. Одно то, как из небольшого числа истинных волкодлаков за тысячелетия расплодились целые стаи кровожадных монстров, свидетельствовало о том, что любые аномалии с оборотнями чреваты большими проблемами, а тут ещё и тёмная магия замешана, и превращение в момент максимальной ненависти к людям. Но… Приказы Владычицы не обсуждались и подлежали неукоснительному исполнению. Раз девушка до сих пор боролась и человеческая суть преобладала над паучьей, то ей надлежало передать дар от царицы. Правда решать, действительно ли её ещё можно спасти, царица доверила ему. Человек в его положении, возможно, поддался бы искушению слукавить и сделать по-своему, но змиекровному подобное даже в голову не могло прийти. Ёскулан вытащил из-под доспеха и снял с шеи два амулета. Поднял один из них на раскрытой ладони — в солнечных лучах засверкала гранями небольшая призма из горного хрусталя, в которой клубилось что-то разноцветное. Дамхан напрягся, когда призма вдруг поднялась над ладонью Стража и завертелась волчком.

— Дар Владычицы, — веско произнёс Ёскулан, переводя на него тяжёлый взгляд, и араней чуть отступил в сторону, по-прежнему напряжённый, как тетива.

Призма взорвалась разноцветными брызгами, выпуская на волю заключённый в ней магический сгусток, переливавшийся разноцветием. Синие, алые, изумрудные и дымчатые искры перемежались сгустками мглы и света — частички силы Великих Драконов, их дар змиекровным. Шестицветный вихрь какое-то время покружил над ладонью Ёскулана, а затем метнулся к Найде и в мгновение ока всосался в её амулет. Девушка ахнула, когда по ней пробежала и исчезла цветная волна, глубоко вздохнула и резко села. Дамхан бросился к ней, жадно заглянул ей в лицо и чуть сам не разрыдался от облегчения: лицо её разгладилось и перестало походить на посмертную маску, а глазам вернулся человеческий облик, хоть они и остались чёрными как смоль. Араней порывисто обнял супругу, потом спохватился и повернулся к Стражу.

— Спасибо тебе! — срывающимся голосом прошелестел он. — Тебе… и… Владычице!

Губы едва слушались, в голове до сих пор не укладывалось, что царица змиекровных проявила милость. Найда тоже подняла на Стража взгляд, но сразу же потупилась, так ничего не сказав и лишь слегка порозовев. Однако Ёскулан сам чувствовал и её благодарность, и то, что человеческий разум теперь вполне уверенно одерживал верх. Владычица оказалась права в своём суждении, впрочем, как и всегда. Страж поискал кого-то взглядом и не найдя повернулся к Везничу, ехавшему на той же повозке, и протянул ему второй амулет — на солнце сверкнула волчья голова. Змиекровный ничего не сказал, но обескураженный столь щедрым подарком волхв и сам всё понял: амулет предназначался для его приёмной внучки, Вояны, которая, заметив приближение Стража, предпочла затаиться в ближайшем леске. Ёскулан её с такого расстояния, разумеется, чуял и мог найти, но бегать за ней не собирался. Старик рассыпался в благодарностях, но змиекровный, не слушая, уже направился обратно к своему дракону. Мгновение спустя сапфировая бестия взмыла в небо и вскоре исчезла в облаках. Поражённые до глубины души встречей со Стражем люди ещё какое-то время стояли, глядя ему вслед, силясь рассмотреть его вдали, а затем обоз потихоньку двинулся дальше.

* * *

Черномир задумчиво вертел в руке амулет в виде рысьей головы и рассматривал полуэльфийку, испуганно забившуюся в дальний угол клети. Подарок, привезённый ему его ловчими. Подумать только, он рассылал поисковые отряды по всему королевству, а этот самородок нашли прямо у него под носом, в столице. Наивная молодая девчонка, за которую некому было заступиться и которая невероятным образом умудрилась не заметить устроенной им облавы на оборотней. Нда уж, умом она, похоже, не блистала, но зато здоровье у неё было отменное. Собственно большего ему и не требовалось. Пожалуй, он излишне увлёкся той парочкой аранеев. Паучья суть была слишком чужда человеческой, да и колдовские способности самки усложняли задачу. Первые же опыты показали, что просто так к ней не подступиться, итоговое заклинание могло и не сработать. На её дружке, как выяснилось, тоже. А вот с этой девочкой… наивной, молодой и без малейших признаков магических способностей — даром что полуэльфийка — с ней всё должно было получиться.

Взгляд чародея сфокусировался на красной сеточке сосудов, проступившей на левой руке после его позорного бегства из Башни, и его глаза опасно сузились. После той встречи он провалялся в беспамятстве более двух недель, благо хоть в делах королевства было на кого положиться. За это время змиекровные обнаружили башню, убили Явора и уничтожили хранившиеся в башне свитки. Кое-что из его изысканий безвозвратно исчезло, но привычка держать при себе писаря для переписи свитков спасла бо́льшую часть его исследований. Чёртова змеиная баба правда определённо что-то подозревает, но без прямых доказательств она повязана клятвой Стражей, принесённой ими самим Драконам-Творцам. Жалость-то какая! Черномир ядовито усмехнулся, в следующее мгновение его ухмылка превратилась в самодовольный оскал. Ему осталось совсем немного и тогда он сможет отомстить всем своим врагам. И за себя… И за мать…