Обнулённый 5

Глава 1

Врать в лоб не имело смысла.

— Я искал то, о чём написал твой брат, — сказал я.

Брови Лилианы поползли вверх, и она молчаливо ждала объяснения.

— В записке Кейрана было две части. Верхнюю ты прочла в первый же день. Нижние две строки были зашифрованы, и мой человек их разобрал.

— Ты знал о зашифрованной части все это время, — голос у неё вмиг похолодел. — Я составила для тебя договор, поставила на кон землю, своё имя и предоставила место в свите, а ты держал при себе половину послания моего брата.

— Всё так, — не стал отпираться я.

— Почему?

— Потому что в первый день я знал о тебе ровно столько, сколько знает наёмник о заказчике, — я решил не смягчать этот момент. — Ты бы на моём месте сделала так же, и мы оба это понимаем.

Карету тряхнуло. Лилиана появилась в проёме окна, и лицо у неё было каменное.

— Что там было написано?

— Три слова, которые удалось разобрать. Тайник. Подвал. Косинец.

— И ты полез искать тайник в подвале моего дома.

— Полез, — пожал плечами я. — И нашёл нишу в дальней стене, заложенную свежей кладкой. Только когда я ее разобрал, внутри уже было пусто. Что бы там ни хранилось, кто-то до меня уже вынул все содержимое.

Это была правда ровно наполовину, и я решил, что вторую половину она получит в Талвеге, когда я пойму, что с ней делать.

— И в этот раз ты ничего не скрываешь, — протянула Лилиана.

— Там осталась одна пыль.

Она смотрела на меня очень долго, пока карета покачивалась на ухабах.

— Мы вернёмся к этому разговору, — сказала она и скрылась внутри, захлопнув окошко.

Первый день прошёл в молчании.

Дорога от Косинца шла на юг вдоль края леса, потом сворачивала на юго-запад, к трактовой развилке, и до самой развилки нам не встретилось ни одной живой души, кроме пастуха с десятком коз.

Хальд держал своих людей растянутой цепочкой: один впереди, двое по бокам от кареты, один замыкающий. Больной солдат ехал в сотне шагов перед головным дозором, сгорбившись в седле, и раз в четверть часа кто-нибудь из товарищей окликал его, проверяя, не свалился ли.

Шу выдержала в карете полдня.

К полудню она открыла окно, высунулась наружу до пояса и попросила меня, чтобы я позволил ей ехать на козлах, потому что в карете ей слишком скучно.

— Служанки на козлах не ездят, — заметил я, поравнявшись с ней.

— Меня укачивает внутри, и вот это меня сейчас беспокоит куда сильнее.

Нам пришлось остановиться на короткое время, чтобы дать возможность Шу передохнуть. Вот только, к моему удивлению, выглядела она вполне бодро. А вот Лилиана, хотя все еще и не разговаривала со мной, вышла ненадолго подышать воздухом и выглядела достаточно бледно.

Заночевали мы в придорожном постоялом дворе у развилки. Мест не было, потому что не было их нигде на всём тракте, но Хальд подошёл к хозяину, показал что-то из-под плаща и через четверть часа нам освободили две комнаты наверху.

Второй день начался с дождя, который зарядил с рассвета и не прекращался до темноты.

Тракт превратился в кашу, колёса кареты вязли, и трижды за день нам с солдатами приходилось слезать с лошадей и толкать. К вечеру мы прошли не больше двух третей от того, что рассчитывали, и Хальд, подъехав ко мне, бросил, что если так пойдёт дальше, мы потеряем полдня на переправе.

Он оказался прав.

Каменный брод открылся с холма ближе к полудню третьего дня, и я остановил лошадь, чтобы разглядеть его целиком.

Река в этом месте разливалась широко и мелко, и через неё шёл мощёный спуск, выложенный плитами. С обеих сторон брода стояли будки сборщиков пошлины, а между ними, вверх по дороге, тянулась очередь.

Я насчитал не меньше сорока повозок, прежде чем сбился.

Повозки, телеги с навесами, две кареты, конные группы, пеший люд с тюками. Всё это стояло, двигалось на десяток шагов, снова стояло, и над всем этим шествием висел ровный гул из голосов, скрипа и лошадиного ржания.

— Половина баронства едет в столицу, — сказал Хальд, поравнявшись со мной. — И вторая половина туда же, только с товаром. Они тут с рассвета встали, и каждого обязаны проверить сборщики вместе с солдатами. Раньше вечера не переправимся.

Мы встали в хвост колонны.

Через час стояния наша карета сдвинулась шагов на сорок, и рядом с нами оказалась вторая карета, тёмно-красная, с высокими колёсами и свежим лаком, запряжённая четвёркой гнедых лошадей.

На дверце был герб: раскрытая белая ладонь на темном фоне.

Лилиана открыла окно, посмотрела на герб и тут же подалась обратно.

— Дом Ренвальдов, — сказала она мне вполголоса, когда я подъехал. — Из Красного Камня. Один из тех, кому я писала после ареста отца.

— И кто оставил твое письмо без ответа, — заметил я.

— Все четыре письма.

Окно красной кареты отворилось.

Оттуда выглянула женщина лет пятидесяти, в дорожном чепце и с крупными серьгами, которые никак не вязались с дорожной одеждой. Она обвела глазами нашу карету, задержалась на подновлённом гербе и переменилась в лице.

— Лилиана?! — громко произнесла она.

Лилиана вновь показалась.

— Госпожа Ренвальд.

— Верея милосердная, дитя моё, я глазам не поверила, — женщина всплеснула руками. — Мне сказали, что ты не выезжаешь и что здоровье не позволяет тебе даже до Торгового Поста добраться, а тут ты сама, в дороге, в такую погоду!

— Здоровье поправилось.

— Как я рада, как же я рада, — госпожа Ренвальд прижала ладонь к груди. — А мы вот из Красного Камня, третий день трясёмся. Муж поехал вперёд верхом, а я с дочерью и с прислугой, и знаешь, я так и говорила, что надо было выезжать на седмицу раньше, но кто меня слушает.

Она говорила быстро и много, и за минуту успела рассказать про дороги, про цены на постоялых дворах, про то, как в Талвеге не найти свободной комнаты, и ни разу не остановилась настолько, чтобы Лилиана успела вставить хоть слово.

— А отец твой как? — спросила она наконец. — Он ведь в столице сейчас?

Я смотрел на профиль Лилианы через окно и видел, как у неё дрогнули губы.

— В столице, — ответила она спокойно.

— Ну и славно, ну и славно. Значит, там и увидитесь, — госпожа Ренвальд закивала. — Ты уж прости, дитя, я тебя тут заговорила, а нам, кажется, двигаться пора.

Очередь действительно тронулась.

— Госпожа Ренвальд, — окликнула её Лилиана. — Весной я отправила вашему мужу четыре письма.

Женщина замерла с рукой на ставне.

Улыбка у неё осталась на месте, но глаза сделались пустыми.

— Ох, письма, — произнесла она. — Ты знаешь, у нас с почтой такая беда, такая беда. То гонец загуляет, то дороги размоет. Я мужу так и говорю: пока сам не поедешь, ничего не дойдёт.

Она закрыла окно раньше, чем Лилиана успела ответить.

Красная карета откатилась вперёд на положенные десять шагов и больше окон не открывала.

Лилиана посидела неподвижно, потом тоже подняла ставень.

Переправились мы уже в сумерках.

Четвёртый день и пятый слились в один длинный переход. Дождь прекратился, зато поднялся ветер, и мы шли от рассвета до темноты, отыгрывая потерянное на броде время.

Дорога становилась всё оживлённее. К обеду четвёртого дня мы уже почти не выезжали из общего потока: караваны, всадники, крестьянские телеги с птицей и овощами, отряды под чужими гербами. Дважды нас обгоняли конные группы в цветах домов, которых я не знал.

Я пробовал проводить дыхательную тренировку прямо в седле. Получалось скверно. Лошадь шла шагом, и в этом шаге был ритм, за который я пытался зацепиться, но каждый раз, когда мне казалось, что вот-вот у меня получится, животное меняло темп, или впереди кто-то останавливался, и всё тут же рассыпалось.

К вечеру пятого дня я плюнул на это дело и решил, что вернусь к нему в городе.

Талвег открылся с холма на шестой день, ближе к полудню. Я натянул поводья и остановился, и меня чуть не задела телега, которая шла следом. Города такого размера я в Пределе не видел.

Он лежал в излучине реки, и первое, что бросалось в глаза — стена. Это была настоящая крепостная стена высотой с четыре роста, с квадратными башнями через каждые полтораста шагов и с надвратным укреплением, под которым свободно прошли бы три телеги в ряд.

За стеной поднимались крыши. Черепица, дранка, кое-где свинец на богатых домах, и надо всем этим — дым от сотен труб, добавляющий серости в и без того пасмурное небо.

В центре, на возвышении, стоял замок. Крепкий, широкий, без изящества, зато с четырьмя башнями по углам и донжоном посередине, и на донжоне висело красное полотнище размером с парус.

Ближе к реке, отдельно от замка, торчала ещё одна башня. Круглая, тёмная, без флага и почти без окон, и те окна, которые я разглядел, были узкими вертикальными бойницами.

Я поймал себя на том, что действительно засмотрелся.

За стенами города, во все стороны от них, раскинулись лагеря.

Палатки, повозки, коновязи, костры. Люди, которым не хватило места внутри, устраивались снаружи, и таких оказалось столько, что предместья Талвега выглядели вторым городом, наспех сотканным из ткани и телег.

— Хорошо, что нас ждут, — заметил Хальд, подъезжая. — Иначе стояли бы вон там, между свинарником и кузней.

В ворота мы въезжали больше часа.

Стража проверяла всех подряд: у одних смотрели бумаги, у других разворачивали поклажу, третьих заворачивали обратно. Хальд подъехал к старшему, показал ту же вещь, что показывал хозяину постоялого двора, и нас пропустили без досмотра.

Внутри город оглушил меня звуками.

В Косинце я привык к тишине, в которой слышно, как на другом конце поселения кто-то колет дрова. Здесь звук давил со всех сторон: крики зазывал, стук колёс по мостовой, лязг из кузниц, чей-то плач, чья-то ругань, колокол где-то в стороне замка.

Улицы шли узкие, дома нависали вторыми этажами над мостовой, и между ними на верёвках сушилось бельё. Пахло дымом, лошадьми, жареной едой и нечистотами разом.

Берт правил каретой, вцепившись в вожжи, и дважды чуть не зацепил чужую телегу. Шу вертела головой так, что я боялся, как бы у неё не заболела шея.

Хальд поравнялся с каретой и постучал костяшками по дверце.

— Госпожа, распорядитель велел доставить вас в дом вашей семьи в северо-восточном квартале, на третьей улице от храма Вереи. Я правильно понял?

— Правильно, — отозвалась Лилиана из окна. — Только я не была там девять зим и не помню, стоит ли он вообще.

— Дом в целости, госпожа, — споро ответил Хальд и вернулся в строй.

Ехали мы туда ещё около получаса, продираясь через улицы, где две повозки расходились только потому, что одна прижималась к стене. Квартал оказался поспокойнее остального города. Улицы здесь шли чуть шире, мостовая была выложена ровнее, а дома стояли без нависающих над головой пристроек.

Дом Блэквудов я узнал раньше, чем Лилиана его назвала.

Узкий, трёхэтажный, зажатый между двумя соседними зданиями, с облупившейся по фасаду штукатуркой и потемневшей дубовой дверью. Ставни на всех этажах стояли закрытыми, и вокруг порога намело сухих листьев, которые никто не убирал.

Лилиана молча смотрела на фасад, пока карета подъезжала.

— Отец привозил нас сюда каждую вторую зиму, — сказала она наконец. — В нижней комнате был камин, который постоянно дымил, и мать всё грозилась вызвать печника. Так и не вызвала.

У дверей стоял человек.

Худой, в тёмном камзоле с серебряной цепью на груди, лет сорока, с гладко выбритым лицом и волосами, зачёсанными назад и до одури зализанными. Рядом с ним топтались двое слуг с фонарями, хотя до темноты оставалось часа три.

Он вышел вперёд, как только карета остановилась.

Хальд спешился, подошёл к нему и что-то сказал. Человек кивнул и жестом отпустил десятника.

— Госпожа Лилиана Блэквуд, — произнёс он, когда я подал Лилиане руку и она вышла из кареты. — Меня зовут Аксель, я распорядитель торжества по поручению баронского двора. Позвольте приветствовать вас в Талвеге.

Он поклонился очень глубоко, максимально соблюдая манеры.

— Благодарю, — ответила Лилиана.

— Дом приготовлен к вашему приезду. Полы вымыты, печи протоплены со вчерашнего дня, комнаты проветрены. Мы взяли на себя смелость прислать двух служанок и повара на всё время вашего пребывания, поскольку ваш дом стоял закрытым и прислуги при нём не осталось.

— Это… щедро с вашей стороны, — отреагировала Лилиана.

— Это распоряжение леди Беатрис, — Аксель выпрямился и сложил руки перед собой. — Она лично просмотрела список гостей и отдельно указала на вас.

Я стоял в трёх шагах позади Лилианы, держал лошадь под уздцы и смотрел ему в лицо. Ни одна мышца на нём не дрогнула.

— Приём состоится через два дня, — продолжил Аксель. — Накануне, то есть завтра, на главной площади будет объявлено о некоторых распоряжениях двора, и присутствие приглашённых гостей на площади было бы знаком особого уважения к леди Беатрис. Я пришлю к вам человека с точным временем.

— Я поняла вас.

— Прекрасно, — распорядитель поклонился ещё раз. — Тогда позвольте откланяться. И, госпожа Блэквуд…

Он задержался, уже развернувшись к улице.

— Леди Беатрис просила передать, что рада вашему выздоровлению. Она приготовила для вас кое-что воистину особенное.

Глава 2

Аксель развернулся и пошёл вниз по улице, и двое слуг двинулись за ним следом. Я проводил его глазами до угла.

— Кто-нибудь понял, что это сейчас было? — спросил Берт с козел.

— Это было предупреждение, — отозвалась Лилиана. — Оформленное как любезность, но предупреждение.

Дом изнутри оказался лучше, чем обещал фасад.

Полы действительно вымыли, печи протопили со вчерашнего дня. Мебель была старой, тяжёлой и вся на местах: длинный стол, лавки вдоль стен, сундук у окна, кресло с потёртой спинкой у самого камина.

Две служанки и повар ждали в прихожей, выстроившись в ряд. Обе женщины поклонились. Повар, невысокий мужик с красными руками, поклонился ниже всех.

Лилиана поблагодарила их и отправила на кухню.

Я дождался, пока за ними закроется дверь, и повернулся к своим.

— Никто ничего не ест, пока Лазарь не проверит. Никто не раскладывает вещи, пока я не пройду по дому. Разговоры только на третьем этаже, и только когда я скажу, что можно.

— Ты собираешься обыскивать все принадлежащие мне покои? — уточнила Лилиана.

— Я собираюсь обыскать дом, в котором чужие люди хозяйничали отнюдь не два дня.

Она не стала спорить.

Я начал с подвала и поднимался вверх.

Подвал оказался сухим и почти пустым: пара бочек, стеллаж и старые ящики. Стены цельные, кладка старая и ровная, никаких свежих швов. После Косинца я смотрел на такие вещи иначе.

Первый этаж: кухня, прихожая, общая комната, чулан. Задняя дверь выводила на узкий двор, где стояла бочка для дождевой воды и лежали дрова. Дверь запиралась на засов изнутри, но петли были расшатаны, и я показал Берту, что их надо подлатать утром.

Второй этаж: три комнаты. Окна выходят на улицу и во двор. Ставни закрывались, засовы были на месте, но в комнате с видом на улицу одна створка не закрывалась плотно.

Третий этаж: две комнаты под скатом крыши, низкие потолки, слуховое окно. Отсюда просматривался кусок улицы в обе стороны, и соседние крыши находились достаточно близко, чтобы с них было слышно разговор у окна. Это я запомнил и решил, что окно на третьем будем держать закрытым.

Я простучал стены в двух комнатах, проверил, нет ли под половицами пустот, заглянул за камин. Ничего. В то время, пока я проверял дом на предмет ловушек и потайных ходов, Лилиана уже была на кухне, а Шу вежливо общалась с прислугой.

Как оказалось, старшую служанку звали Ирма. Это была женщина зим сорока пяти, с круглым лицом и добрым взглядом. Её наняли на десять дней через городскую контору, как нанимали ещё десятка два женщин на время торжеств. Ей сказали, куда прийти, дали ключ и велели вымыть дом. Кто именно велел, она не знает: человек в тёмном камзоле назвал себя распорядителем, заплатил вперёд половину.

Вторая, помоложе, звалась Нэсс и отвечала почти то же самое, только путалась в датах и явно боялась, что её сейчас за что-то выгонят.

Повар оказался сложнее. Его прислали не из конторы, а с замковой кухни, и это он сказал сам, не скрывая, потому что считал это поводом для особой гордости.

— Двадцать две зимы на баронской кухне, — сообщил он. — Меня к столам господ ставят, когда съезд большой. А сюда прислали, потому что дом открывали в спешке, а госпожа с дороги.

— Кто прислал?

— Так распорядитель и прислал. Он всех по домам расписывает, у кого гости какого положения.

Когда я покинул кухню и вернулся в общую комнату, Лазарь сидел у стола и разбирал свою сумку.

— Продукты я посмотрел, — сказал он. — Все, что стоит на кухне сейчас, куплено недавно и не тронуто. Мука в мешке, соль в бочонке, мясо не разделано. Если бы кто-то хотел нас потравить, он выбрал бы другой способ.

— Я и не думаю, что нас будут травить в первую же ночь.

— Тогда что ты ищешь?

— Спокойствие души, наверное, — выдохнул я.

— Ну-ну, — проговорил Лазарь с несвойственной для себя иронией в голосе.

Когда мы разместились по комнатам, я разложил свои немногочисленные вещи. А затем Лилиана появилась в дверях.

— Рилл, — произнесла она. — Поднимись со мной. Есть разговор, и он требует некоторой… приватности.

Я последовал за ней и оказался в маленькой комнате со слуховым окном, в которой теперь стоял небольшой столик, на котором лежала одежда.

Лилиана поставила подсвечник на подоконник и села на край, скрестив руки на груди.

— Распорядитель что-то знает, — сказала она. — И я хочу понять, что именно.

— Начнём с того, что уже понятно сейчас, — предложил я. — Беатрис ждала нас давно и точно поставила в прислуги своих людей.

— Может, она так показывает, что рада моему выздоровлению, — усмехнулась Лилиана.

Я ответил ей небольшой улыбкой, признав шутку, и продолжил.

— Она «приготовила для тебя кое-что особенное», — добавил я. — Вот это меня беспокоит больше остального.

— Тут может быть несколько вариантов, — произнесла она. — И все они для нас скверные.

— Слушаю.

— Первый: она собирается объявить что-то о моей семье публично, на приёме, при представителях знати. Обвинение, приговор, лишение звания или земли.

— Второй?

— Второй мягче. Она собирается чем-то меня одарить. Вернуть какую-нибудь привилегию, простить часть долгов, что-нибудь такое, что делает меня обязанной ей при свидетелях. Это хуже, чем кажется: если она меня облагодетельствует у всех на глазах, я больше не смогу открыто просить за отца и брата, потому что просить после дара было бы позором для знатной семьи.

— Это вряд ли, — покачал головой я.

Иеремия, с которой я дрался в Сером лесу, не станет никого ничем одаривать. Она только забирает.

— Почему ты так думаешь? — подняла бровь Лилиана.

— Лучше поверить мне на слово. Здесь я тебя не обманываю.

— М-м-м-м, — многозначительно протянула Лилиана. — Значит, ты обманываешь меня в чем-то другом. Это полезно знать заранее.

Я улыбнулся, стараясь свести все в шутку. Потому что и правда скрывал от нее сразу несколько важных вещей.

— Беатрис, которую я помню, не умела намекать, — вздохнула Лилиана. — Она была прямая до грубости, говорила, что думает, и терпеть не могла сидеть за столом. А то, что нам сейчас передали через распорядителя, на нее совсем не похоже.

— Значит, будем готовиться к худшему, — произнёс я. — Что бы она ни приготовила, она не оставит нас в покое. Это единственное, в чём я уверен.

Лилиана кивнула и поднялась с подоконника. Взяла сложенную тёмную ткань и развернула её перед собой.

В ее руках был камзол. Тёмно-синий, почти чёрный в полумраке тесной комнатушки, но прошитый серебряными нитями.

— Отцовский, — сказала она. — Он надевал его один раз девять зим назад, когда у него еще не было такого хорошего аппетита.

— Надевать чужую вещь это как-то… — поморщился я.

— Не спорь, — Лилиана шагнула ко мне и приложила камзол к моим плечам, прикидывая размер. — Ты войдёшь в зал со знатью со всей округи через два дня, и выглядеть должен соответствующе.

Она отступила на шаг и оглядела меня целиком, от сапог до макушки.

— Снимай куртку.

Я пожал плечами, стянул куртку и бросил её на пол. Потом стянул и рубаху, потому что под неё камзол не сядет, а изображать смущение было поздно. Особенно учитывая, что совсем недавно я держал ее в спальне в одной рубахе.

Я надел камзол и застегнул его. Ткань была тяжелее, чем я ожидал, и в плечах оказалась впору. Лилиана, кажется, смотрела вовсе не на камзол. Я постоял несколько секунд, и она наконец поднялась и обошла меня кругом.

— В плечах хорошо, — сказала она. — Отец был шире в поясе и ниже тебя на полголовы, так что здесь ушивать не надо, а рукава коротки. На палец, может, на полтора.

Она взяла меня за запястье и подняла руку, разглядывая, где кончается рукав.

Пальцы у неё были на удивление теплые.

— Можно выпустить манжет рубахи подлиннее, — произнесла она, не отпуская моей руки. — Тогда разницы не будет видно, а на манжеты все смотрят в первую очередь, потому что руки на виду.

— Ты хорошо в этом разбираешься.

— Меня учили, — она отпустила запястье и поправила ворот, проведя пальцами по серебряной нити. — Я долго сидела в кресле и слушала, как женщины обсуждают, у кого какие рукава. Знаешь, сколько всего можно выучить, если тебя считают мебелью?

Она оказалась ближе, чем требовалось для того, чтобы просто поправить воротник. Я повернулся к Лилиане и перехватил ее руку. Она не сопротивлялась.

— Если камзол мне впору и подшивать его не надо, могу пока вернуть его тебе, — сказал я и расстегнул верхние пуговицы.

Дыхание Лилианы на мгновение сбилось. Я успел расстегнуть несколько пуговиц прежде, чем дверь открылась без стука.

— Госпожа, вам приготовили ванну, — сообщила Шу, заглянув в комнату и абсолютно проигнорировав, в каком положении мы находились. — Воду грели на кухне, так что она горячая.

Лилиана убрала руки от моего воротника, но отступила не сразу.

— Благодарю, — сказала она.

Шу задержалась в дверях ровно настолько, чтобы оценить обстановку, а затем скрылась в коридоре. Лилиана взяла подсвечник с подоконника и пошла к двери.

— Оставь камзол здесь, — сказала она. — Утром я покажу швее, где выпустить манжеты.

— Так и оставишь знатного потомка семьи Алард одного на холодном чердаке, пока сама будешь плескаться в горячей ванне? — заметил я и стянул с себя камзол.

Лилиана остановилась в дверях и ненадолго замерла, изучив меня взглядом еще раз и задержавшись на нескольких шрамах, оставшихся как со времен Королевства, так и полученных уже в Пределе.

— Как-нибудь в другой раз, — произнесла она наконец.

И закрыла за собой дверь. Я аккуратно сложил камзол, переоделся и направился в город. Надо было начинать готовить себя к роли Касселя Аларда уже сейчас.

Цирюльника я нашел быстро, и его услуги обошлись мне в четыре медяка.

Лавка стояла на углу, в двух улицах от дома, и внутри пахло мылом. Мастер оказался болтливым стариком, который за полчаса успел рассказать мне про съезд «всяких знатных вельмож», про цены, про то, что комнату в городе теперь не найдёшь и за серебряный, и про своего зятя, «неотесанного дурака, что проиграл в карты дом».

Он сбрил подотросшую щетину начисто, подровнял волосы и, не спрашивая, втёр мне в них травяное масло. Когда я посмотрел в его бронзовое зеркало, оттуда на меня взглянул человек, которого я не видел уже очень давно. К старому шраму на подбородке теперь были добавлены шрамы на виске и на щеке. Лицо стало моложе и одновременно жёстче.

В этом лице в одночасье стало слишком много Кассиана и слишком мало наёмника Рилла. И именно это мне сейчас и нужно.

— Хорошая работа, — сказал я старику и дал ему пять медяков вместо четырёх.

Обратно я шёл мимо площади и заметил несколько любопытных взглядов. Пару раз мне даже кивнули проходившие мимо горожане.

Дома Берт оглядел меня с порога и слегка поклонился.

— Госпожа Лилиана изволит обедать, господин Кассель, — обратился он ко мне и неумело поклонился.

— Если она не планирует выход в ближайшее время, у меня для тебя будет одна задача, — ответил я, сдерживая улыбку.

Бертран, старый солдат, спину гнул неумело. Но в зеленоватой накидке и кольчуге выглядел грозно.

— Конечно, — сказал он.

Мы вышли наружу, и я на ходу объяснил, что хотел дойти до башни, которую видел в своем видении.

Она стояла у самой реки, отдельно от замка, но внутри той же линии укреплений, и подойти к ней с улицы было нельзя: путь шёл через внутренний двор, а во двор вели одни ворота с караулом.

Мы прошли по набережной, потом по улице, которая огибала стену с востока, потом поднялись на мост и посмотрели оттуда.

Кладка старая, тёмная, без выступов и карнизов, за которые можно было зацепиться крюком. Высота этажей шесть, если считать по бойницам. Бойницы узкие, вертикальные, шириной в ладонь, и расположены так, что изнутри в них можно просунуть разве что пальцы.

— Сколько насчитал? — спросил Берт.

— Двое у ворот двора, один на крыше, и минимум десяток внутри, — прикинул я. — С реки не подойти. С крыш не перепрыгнуть, ближайшее здание далековато.

— И подкоп не устроить, — хмыкнул Берт. — Времени нет, и людей маловато.

— Даже если бы нас было тридцать душ, а не четверо, мы бы положили большую часть отряда, прежде чем попасть внутрь.

Берт поскрёб бакенбарды.

— И что тогда?

— Тогда ищем конкретного человека. Если ворота не открываются сами, нужно найти того, кто ими заведует.

Мы вернулись в дом ближе к вечеру, и тогда же возвратился и Лазарь. Он ходил в книгохранилище при храме Вереи, но выглядел раздраженно.

— Меня пустили, — сообщил он, сгружая на стол сумку. — Не сразу и не без разногласий, но пустили. Оказалось достаточно сказать, что я лекарь леди Блэквуд и что именно я поставил её на ноги после десяти зим болезни.

— Это сработало? — удивился я.

— Это сработало, причем неприлично хорошо, — Лазарь сел и потёр глаза. — Хранитель повёл меня по залам сам и три раза спросил, какими травами я её лечил. Я ответил уклончиво, и он воспринял это как профессиональную тайну и проникся моей персоной ещё сильнее.

Лазарь выдохнул и несколько секунд собирался с мыслями.

— По основному вопросу я не нашел ничего, — Лазарь раскрыл свою бессменную записную книжку. — Зато я нашёл кое-что полезное про город. У них тут строгий порядок подачи прошений, и он расписан в уставе судебной палаты. Прошение от главы дома в отсутствие старшего принимается, регистрируется и ставится в очередь. Это право леди Лилианы, и отказать в приёме бумаги они не могут.

— Не могут по уставу, — уточнил я. — Но на практике обычно уставы работают крайне печально.

— Но если они откажут, они нарушат собственный порядок, и это уже кое-что: значит, дело ведут не по закону, а по чьей-то воле. И это будет видно всем, кто стоит в той же очереди.

— О какой очереди речь? — раздался голос Шу откуда-то из-за окна.

Я дернулся и потянулся к спрятанному за поясом ножу, а Лазарь выронил записную книжку, но успел поймать ее на лету. Наша реакция была понятна. Все-таки третий этаж.

Шу влезла в слуховое окно, и я с небольшим удивлением для себя отметил, что ожидал увидеть ее в синем платье, а не в походной одежде, в которой она сейчас была. Шу заметила мой взгляд и растянулась в ухмылке. У нее где-то есть карты, по которым она умеет читать…

— У меня нет таких карт, — покачала головой Шу.

— Как ты… — начал было я.

— Обычно ты как кремень, — еще шире улыбнулась Шу. — Но в определенных вопросах у тебя все на лице написано.

Я не стал уточнять, о каких вопросах речь, и перевел тему на более конструктивную.

— Удалось что-то выяснить о городе? — спросил я.

— Караул у ворот двора, где стоит башня, меняется четыре раза в сутки: на рассвете, в полдень, на закате и в середине ночи, — быстро переключилась Шу. — Внутри, судя по тому, сколько еды туда носят, человек семь или восемь.

Лазарь одобрительно хмыкнул и записал что-то в книжку.

— Начальник стражи башни — некто Гарм, — продолжила Шу. — Сорок с чем-то зим, служит давно, живёт при замке. Про него говорят, что он не берёт взяток. Совсем. Двое из его людей брали, и он их выгнал, предварительно поотрубав руки.

— Новость не самая приятная, — покачал головой я.

— Будет еще неприятнее, — заверила Шу. — Башня считается личным ведением барона Красса, и туда не пускают никого без его письменного дозволения. Ни родню, ни законников, ни священника.

— А в его отсутствие, надо полагать, пропусками заведует Беатрис, — предположил я.

— В точку, — кивнула Шу.

Снаружи раздались шаги, и нам пришлось прервать экстренное совещание. После этого я рассказал обо всем Лилиане, и нам оставался единственный выход: пройти по официальному варианту с подачей прошения. Чем мы и занялись наутро, отправившись в судебную палату.

Здание стояло на площади, в трёх улицах от замка: серое, приземистое, с широким крыльцом и длинной очередью, которая начиналась ещё снаружи. Лилиана шла впереди. В тёмно-зелёном платье, с прямой спиной, и очередь расступалась перед ней сама, потому что по одежде было видно, что она из благородных, а благородных здесь пропускали вперёд.

Шу шла за ней в двух шагах, в платье и накидке, с опущенными глазами и сложенными перед собой руками. Я держался позади.

Писарь за стойкой принял бумагу, развернул её и начал читать сверху вниз, водя пальцем по строчкам. Дойдя до имени, он остановился.

— Прошу подождать, — произнёс он и ушёл в дверь за стойкой, унося прошение с собой.

Мы ждали минут десять. Очередь за нашими спинами шевелилась и гудела.

Дверь открылась, и писарь вернулся не один. За ним шёл человек постарше, в добротном камзоле, с цепочкой на груди.

— Леди Блэквуд, — произнёс он, остановившись за стойкой. — Имею честь. Я Ольрик, старший секретарь палаты.

— Будьте любезны принять мое прошение, Ольрик, — с холодом в голосе сказала Лилиана. — Как и положено по закону нашего достопочтенного баронства.

— Ваше прошение не может быть зарегистрировано, — он положил бумагу на стойку и подвинул её обратно. — Дела, находящиеся в личном ведении леди Беатрис Красс, не проходят через палату. Прошения по ним подаются непосредственно ей и рассматриваются ею лично.

Гул за спиной стих. Люди в очереди слушали.

— Устав палаты, — произнесла Лилиана очень ровно, — обязывает принять и зарегистрировать прошение от главы дома, поданное в надлежащей форме. Отказ в приёме бумаги уставом не предусмотрен.

Ольрик выдержал паузу.

— Устав палаты обязывает, — согласился он. — Но дела личного ведения из компетенции палаты изъяты специальным распоряжением. Я не отказываю вам в праве, госпожа. Я сообщаю вам, что ваше право не в нашей юрисдикции.

Он дал ответ достаточно громко, чтобы слышала вся очередь.

— И ещё одно, — добавил Ольрик, и вот теперь он понизил голос, но так, чтобы это выглядело как любезность, а не как тайна. — Леди Беатрис извещена о вашем прибытии в Талвег и о ваших обстоятельствах. Мне велено передать вам это, если вы придёте.

Лилиана взяла прошение со стойки, сложила его вдвое и передала Шу.

— Благодарю за разъяснение, — произнесла она.

И развернулась к выходу, не дав ему возможности ответить. На крыльце воздух после духоты палаты показался ледяным. Лилиана спустилась по ступеням и остановилась, глядя куда-то через площадь. Пальцы у неё были сжаты в кулак.

От здания на углу отделился человек. Средних лет, в неприметном тёмном одеянии с меховым жилетом, без оружия на виду. Он определённо ждал именно нас, потому что подошёл ровно в тот момент, когда Лилиана оказалась внизу лестницы.

— Леди Лилиана Блэквуд, — произнёс он негромко и поклонился.

Я сместился на полшага так, чтобы оказаться между ним и ею.

— Я прошу прощения за то, что обращаюсь на улице, — продолжил он, не обращая на меня внимания. — Мне поручено передать послание устно, и передать только вам.

— Говорите.

— Леди Беатрис Красс желает видеть вас завтра, — произнёс он. — Ровно в полдень. Наедине.

Глава 3

— Передайте леди Беатрис, что я буду, — произнесла Лилиана.

Посыльный склонил голову.

— Я передам, госпожа.

— И передайте ещё одно. Я приду со своей служанкой. Моё здоровье восстановилось недавно и не настолько, чтобы я могла обходиться без помощи на особо крутых лестницах или в длинных коридорах. Надеюсь, это не составит затруднения для леди Беатрис.

Человек выпрямился. Он ненадолго замялся, обдумывая услышанное. Видимо, он получил поручение передать приглашение наедине, и любая оговорка выходила за рамки того, что ему велели.

— Я передам и это, — сказал он наконец. — Полагаю, леди Беатрис не станет возражать против сопровождения, которого требует ваше здоровье.

Он поклонился ещё раз и ушёл через площадь, не оглядываясь.

Шу, стоявшая за плечом Лилианы с опущенными глазами, за всё это время не подняла головы и не шевельнулась.

Обратно мы шли молча, и только когда свернули в свой квартал, Лилиана заговорила.

— Ты ведь не собирался меня отговаривать.

— Не собирался, — покачал головой я. — Отказ от такого приглашения означает, что нам есть что скрывать. А нам и вправду есть что скрывать, и именно поэтому отказываться нельзя.

Лилиана посмотрела на меня через плечо и едва заметно улыбнулась.

— Приятно иметь дело с человеком, который понимает тонкости придворной политики.

— Меня настораживает другое, — сказал я. — Мне не нравится, что тебя зовут одну, и не нравится, что зовут так быстро. Мы в городе совсем недавно, а она уже успела подготовить дом, узнать про наше прошение и назначить аудиенцию.

— Я буду со своей верной служанкой.

— Служанка — это очень мало для такой… такой, как Беатрис, — опустил оскорбление я.

— Служанка, которая носит в подоле ножи и владеет магией это более чем достаточно, — тихо произнесла Лилиана и чуть повернула голову. — Или ты предпочёл бы, чтобы я вошла туда с тобой?

— Да, — не стал спорить я.

— Я благодарю тебя за беспокойство, дорогой Кассель, — обратилась ко мне Лилиана. — Но тебя на прием к Беатрис просто-напросто не пустят. И даже если бы пустили, ничем хорошим это не закончится.

Меня бы поставили у стены, как мебель, и всё, чего я добился бы, это возможность посмотреть на Иеремию, ничего не предпринимая.

К этому моменту мы подошли к дому.

— Кас, — Лилиана остановилась у двери. — Одна просьба. Что бы завтра ни случилось, не устраивай ничего безрассудного в замке. Ни с кем, ни по какому поводу.

— С чего ты взяла, что я собираюсь чинить безрассудства? — с искренним непониманием спросил я.

Лилиана покосилась на Шу, которая выглядела подозрительно солидарной со своей госпожой.

— С того, что это твой стиль, — она положила ладонь на дверную ручку. — Я не знаю точно, что у тебя на уме. Но завтра мы идем говорить, и только.

Мы вернулись в дом, и ничего примечательного до вечера не произошло. Ужин прошел спокойно, благо Лазарь заранее проверил продукты, а назначенные Беатрис слуги вели себя крайне сдержанно и почтительно. Шу максимально ловко влилась в свиту Лилианы, словно ее с детства готовили к жизни среди знати. У меня появилось желание расспросить ее про это подробнее, но приватности в этом доме не было вовсе, так что я оставил эту мысль до следующего раза.

Утром пришла швея, забрала камзол и вернула его к полудню с выпущенными манжетами и подшитой подкладкой. Я оставил его лежать в выделенной мне комнате. У меня был только один камзол, а по всем правилам показаться на приеме следовало бы в чем-то новом.

Так что в замок я шёл как Кассель, но снарядился как Рилл: куртка, сапоги, два клинка на поясе. Лилиана надела тёмно-зелёное с высоким воротом. Шу серое платье служанки и накидку, волосы забрала под чепец, и обрубки пальцев спрятала в подбитые ватой перчатки.

Мы вышли за час до полудня, и вскоре оказались перед замком. Замок стоял на возвышении, и двор перед ним был забит так, что телега проехала бы разве что по головам скопившихся людей.

Кареты в три ряда. Коновязи вдоль всей стены, и у каждой по десятку лошадей. Слуги в чужих цветах бегали между экипажами с сундуками, свёртками и подносами. Где-то ругались двое кучеров, которые не могли разъехаться. Над всем этим висели знамёна и флаги. Я насчитал семь разных гербов, прежде чем сбился, и ни один из них не знал.

Лилиана называла их вполголоса, пока мы шли через двор.

— Синий с колосом пшена это дом Терренс, южные земли, торгуют зерном и ничем больше не интересуются. Чёрное с серебряной полосой у дома Кастерли, у них рудники на западе и старая тяжба с Компанией. А вот эти двое, — она едва заметно повела подбородком в сторону кареты со знакомым рисунком раскрытой ладони на дверце.

— Их герб я запомнил еще на переправе, — кивнул я.

— Запомни и остальные, — настояла Лилиана. — На приёме тебя будут спрашивать, из каких ты краёв и кого знаешь, и человек, который не может отличить Терренсов от Кастерли, явно прожил жизнь очень далеко от двора.

По моей легенде так оно и было, но спорить я не стал. Нас провели внутрь через боковой вход и посадили ждать в отдельный зал.

Зал для ожидания оказался большой комнатой с высокими окнами, лавками вдоль стен и двумя дверями: той, через которую мы вошли, и второй, ведущей дальше, к приёмным покоям. У второй двери стоял человек в цветах дома Красс.

Кроме нас в зале сидели ещё двое человек. До чертиков знакомых мне человек.

Ведь латы паладина Истафана я узнал бы где угодно. Он стоял у окна, в начищенном доспехе поверх серого поддоспешника, и смотрел во двор. На поясе у него висели пустые ножны, потому что оружие здесь отбирали на входе.

Рядом с ним, на лавке, сидела женщина.

Тёмные волосы, собранные в тугой узел на затылке и заколотые двумя длинными шпильками. Дорожное платье строгого покроя, тёмно-коричневое, без единого украшения, зато из очень хорошей ткани. Прямая спина, руки сложены на коленях, и глаза, уже смотревшие на нас, когда мы только входили.

Хана. Лекарка из Шторрен-форта, зашившая мне колено. Помнится, Альви почему-то называл ее госпожой. В последний раз я видел её во дворе Шторрен-форта незадолго до нашего поспешного бегства.

Истафан обернулся на звук шагов.

Я увидел, что он узнал меня. Он нахмурился, дернул подбородком, а его рука сама двинулась к поясу, где меча не было. Но успел очень быстро остановить себя.

Он не сказал ничего. Он стоял и смотрел на меня, и я видел, как у него в голове перебираются варианты: что я здесь делаю, с кем я, кто эта женщина в тёмно-зелёном платье и почему наёмник Кир, сбежавший из Шторрен-форта, идёт через замок Талвега как чей-то сопровождающий.

Лилиана вышла вперёд.

— Доброго дня, — произнесла она. — мое имя Лилиана Блэквуд из дома Блэквуд, родом из Косинца. будете так любезны представить себя?

Она представилась правильно: первой, и с полным именем, потому что не знала, с кем говорит. Хана поднялась с лавки. Оказалось, что она совсем невысокая, на голову ниже Лилианы, но при этом она держала себя на удивление возвышенно.

— Хана из дома Иширо, — ответила она, и в её речи прозвучал тот самый восточный говор, мягкий на согласных. — Я прибыла с делегацией баронства Шторрен. Это сэр Истафан, паладин ордена Вереи, мой сопровождающий.

Истафан наклонил голову. Он всё ещё молчал и гневно косился на меня из-под сведенных бровей.

— Дом Иширо, — с легкой вопросительной интонацией произнесла Лилиана. — Простите мою неосведомлённость, но я не слышала о таком доме в Пределе.

— Вы и не могли слышать. Мой дом расположен за Стеной, госпожа Блэквуд, — Хана сложила руки перед собой. — В Пределе я по собственным делам.

Интересная формулировка. Еще в форте я заметил, что к ней относятся с особым пиететом обычные солдаты, но тогда списал все на отношение солдат к целителю. Оказывается, ситуация была другой.

— Позвольте представить, — Лилиана чуть повернулась ко мне. — Кассель из дома Алард. Он сопровождает меня в Талвеге.

Я поклонился. Тело помнило плавные движения лучше, чем я сам. Истафан за спиной Ханы очень медленно выдохнул.

— Кассель Алард, — произнесла Хана, поиграв именем на языке.

Она посмотрела мне прямо в глаза. Казалось, что она пыталась препарировать меня так, как разглядывала мои раны перед лечением в Шторрен-форте.

— Алард, если я правильно услышал, — вмешался Истафан, и его голос прозвучал даже суше, чем я помнил. — Это семья из Айронмарша, если мне не изменяет память?

— С Восточной окраины, — ответил я с дежурной улыбкой. — Хотя от неё мало что осталось на текущий момент.

— Я слышал это имя раньше, — продолжил Истафан.

— Я рад, что наше доброе имя еще на слуху, — кивнул я. — После того как мой дом угас по результатам Девятой кампании.

Истафан смотрел на меня, и я видел, как он взвешивает, стоит ли расспрашивать дальше. Но он не мог точно знать, что было правдой, а что нет. Ведь Кир вполне мог оказаться Касселем. И чтобы разоблачить меня, у него не было достаточно знаний. А вот чтобы насолить, вполне достаточно было упомянуть наши преступления в Шторрене. Но делать этого он не стал.

— Примите мои соболезнования вашему дому, — произнёс он и отвернулся к окну.

Вот и всё.

Я не понял, почему. То ли он хотел сначала разобраться, что происходит, то ли у него были собственные причины не поднимать шум в замке. А может, он просто не мог позволить себе публично обвинить человека, чьим покровителем являлся потомок Блэквудов.

Хана всё это время наблюдала за нами обоими.

— У вас прекрасные манеры, господин Алард, — заметила она.

— У меня был отличный наставник, — не соврал я.

Просто наставляли меня давным-давно, в Королевстве.

— Это заметно, — вежливо улыбнулась она и опустилась обратно на лавку, расправив подол. — И у вас правая рука двигается свободнее левой. Старая травма запястья, зим до трёх давности?

Я вообще не изменился в лице.

— Около того.

— Срослось хорошо, — Хана сложила руки на коленях. — Тот, кто вас лечил, знал своё дело.

— Вы вновь правы, госпожа Иширо.

Хана на мгновение замерла, но быстро вернула самообладание. Она явно заметила, что я обратился к ней по семейному имени, как и было принято в восточных землях. И воспользовался моментом, чтобы перевести тему со своих ран, часть из которых она залечивала лично.

Хана вернулась к разговору с Лилианой, и я занял место рядом со скамейкой, у стены. Нервировать Истафана, застывшего статуей напротив окна, не хотелось. Вместо этого в голове вдруг всплыл интересный момент: барон Шторрен был должен мне десятую часть дохода с шахты в течение года после того, как она заработает. Что подтверждалось системным контрактом, а не обычной бумажкой.

Что делает Система с таким контрактом, когда одна из сторон объявлена врагом баронства, я не знал. Условия я выполнил: шахта взята, центурион мёртв, гарнизон поставлен. По логике вещей, обязательство барона никуда не делось. Ведь в условиях ничего не говорилось об аннулировании. Возможно, оно до сих пор висит где-то в его интерфейсе и мозолит ему глаза каждый раз, когда он его открывает.

Эта мысль доставила мне некоторое удовольствие, и я сдержал смешок, чтобы не отвлекать двух благородных дам от разговора о погоде, тяжелой дороге до Талвега и последних городских новостях. Правда, все это время что-то не давало мне покоя. Сначала я грешил на Истафана, но паладин продолжал меня игнорировать.

Использован навык: Звериное чутьё.

Сразу после активации навыка я выхватил образы шести человек в зале: мы трое, Хана, Истафан, человек Красса. Но был и седьмой человек, чье присутствие я явно ощущал где-то за стеной, напротив которой мы находились.

Он стоял неподвижно и близко, в двух-трёх шагах, и был абсолютно спокоен. Я отклеился от стены и прошёлся вдоль зала, изображая человека, которому надоело стоять на месте.

Присутствие никуда не делось. Мало того, оно было мне знакомо. Не настолько, чтобы приложить к нему имя, но достаточно, чтобы понять: этого человека я где-то встречал и чем-то он мне запомнился.

Я вернулся на место и перебирал в голове лица, но ни одно никак не подходило к образу.

В этот момент мои размышления прервала отворившаяся в конце зала дверь.

— Леди Лилиана Блэквуд, — произнёс появившийся человек Красса.

Я простился с Ханой кивком, и вместе с нами из зала исчез и шпионивший за нами человек за стеной. Нас неторопливо провели по нескольким коридорам, прежде чем подвели к залу для приемов. Настолько неспешно, что мне показалось, что мы сделали маленький круг, прежде чем прошли по последнему коридору. Когда мы оказались перед крепкой деревянной дверью, человек Красса доложил караульным солдатам о нашем приходе.

Но сразу за этим одна из створок отворилась и оттуда появился знакомый персонаж. Знакомый не только тем, что я уже видел его раньше. Это был особо любопытный человек, который шпионил за нами совсем недавно и которого я не смог разобрать с помощью «Звериного чутья».

Седые волосы, зачёсанные назад. Дорогой камзол. Прямая спина и высоко поднятый подбородок. Это был лорд Вернер, переговорщик Красса, сидевший напротив меня за столом в Шторрен-форте около луны назад.

Вернер обвёл нашу делегацию глазами. И сделал вид, что меня не узнал.

— Леди Беатрис ожидает вас, — сказал он Лилиане.

Лилиана кивнула и проследовала вперед. Шу пошла следом, на небольшом отдалении.

Я даже не стал пытать свою удачу и молча отошел к стене, чтобы не перекрывать проход. Вернер пропустил дам, закрыл за ними дверь и быстрым шагом удалился по коридору. Мне он не уделил ни секунды лишнего внимания.

Я остался один. Теперь исход разговора с Беатрис зависел от самой Лилианы.

***

Комната оказалась меньше, чем Лилиана ожидала.

Она готовилась к тронному залу, к дюжине придворных вдоль стен и к разговору через длинный пустой стол, как это часто бывало в придворных домах. Вместо этого её привели в покой с четырьмя окнами, тяжёлыми шторами и круглым столом на двоих, на котором стояли чайник, две чашки и блюдо с сушёными фруктами.

Ни стражи. Ни писарей. Ни даже служанки, кроме её собственной.

Вернер закрыл за ней дверь и остался снаружи. Рилл… нет, Кассель, как она зареклась называть его даже в мыслях на все время пребывания в Талвеге, проводил ее обеспокоенным взглядом. По крайней мере ей хотелось верить, что он за нее беспокоился.

Беатрис Красс сидела у стола и поднялась, когда Лилиана вошла.

Первое, что Лилиана отметила, это рост. Беатрис была ниже её на полголовы, хотя в детстве они были почти одинаковые, и это почему-то сбило её сильнее всего остального. Она девять лет держала в голове девочку, которая лазила по деревьям, и эта девочка должна была вырасти выше.

Второе — волосы. Рыжие, тяжёлые, уложенные в сложную причёску, стоившую для слуг долгих часов работы

Третье — глаза. Лилиана видела голубые глаза и раньше. У неё самой в роду по материнской линии когда-то были голубоглазые родственники. Но эти были голубыми так, что от них веяло холодом.

— Лилиана, дорогая, я рада тебя видеть — сказала Беатрис.

И улыбнулась.

Улыбка была настоящая. Лилиана сотни раз видела вежливые улыбки, натянутые улыбки, улыбки, за которыми прячут раздражение, и умела отличать их с первого взгляда. Эта была настоящая, тёплая и немного растерянная.

— Леди Беатрис, — присела в реверансе Лилиана.

— Ох, перестань, — Беатрис обошла стол и взяла её за обе руки. — Мы с тобой знакомы с самого детства, и после того случая с разбитой в восточном крыле вазой я настрого запретила тебе называть меня «леди».

У Лилианы сбилось дыхание.

Про вазу не знал никто. Ни её отец, ни Кейран, ни прислуга в Талвеге. Они обе молчали до самого отъезда Лилианы из города, и потом ещё год боялись, что выяснится правда и Беатрис достанется от ее отца.

— Ты помнишь, — не сдержала удивления Лилиана.

— Я много что помню, — Беатрис отпустила её руки и указала на кресло. — Прошу, садись. У меня есть час, и я отдала распоряжение, чтобы нас не беспокоили.

Лилиана села.

Служанка встала у стены за её спиной, сложив руки, и Беатрис не обратила на нее вообще никакого внимания.

Первые полчаса они говорили о детстве.

Лилиана не собиралась этого делать. Она шла сюда с готовым разговором, выстроенным по пунктам, и собиралась подать его холодно и по существу. Вместо этого она обнаружила, что рассказывает про то, как её отец после того визита три дня искал виноватого в разбитой вазе, и что Беатрис смеётся, запрокидывая голову, и что смеётся она так же, как смеялась двенадцать лет назад.

Беатрис вспомнила ежевичные кусты за конюшней, в которых она разодрала подаренное ей платье. Вспомнила, что Лилиана боялась гусей, и что гусь однажды загнал её на поленницу. Вспомнила имя няни, с которой Лилиана дружила.

Всё это было правдой. Всё до последней мелочи.

И Лилиана поймала себя на том, что сидит, подавшись вперёд, и что у неё тепло в груди, и что она уже минут десять не думает ни об отце, ни о брате, ни о башне у реки.

Она заставила себя выпрямиться и выдохнуть.

— Беатрис, — произнесла она. — Я приехала в Талвег не за этим.

Лицо девушки напротив изменилось мгновенно.

Улыбка ушла, и на её месте появилось усталое и виноватое выражение, и Лилиана, которая двадцать лет училась читать чужие лица, не нашла в этом ни единой фальшивой ноты.

— Я знаю, зачем ты приехала, — тихо сказала Беатрис. — И я всё утро думала, с чего начать этот разговор.

— Начни с правды.

— Правда тебе не понравится, — Беатрис отставила чашку. — Твой отец и твой брат обвиняются в сговоре с враждебными баронству лицами. Это обвинение, которое нельзя списать на случайность.

Лилиана собралась с мыслями и уточнила:

— С кем именно?

— С людьми, которых в этом баронстве называют Братством, — Беатрис произнесла это слово слегка сморщив носик. — Твой брат вёл с ними дела. Не один раз и не по случайности, а на протяжении нескольких зим. У палаты есть письма, есть записи, есть свидетель. Я их видела, Лилиана. Я надеялась, что это подлог, и потратила две седмицы на то, чтобы найти в них ошибку, но… не нашла.

Беатрис повышала тон в конце предложений, как и всегда, когда волновалась.

И самое страшное было в том, что Лилиана знала: это правда. Кейран действительно вёл дела с Братством, потому что иначе Косинец не пережил бы позапрошлую зиму, и она сама знала об этом и молчала.

— Это не измена, — сказала она.

— Конечно, это никакая не измена, — Беатрис наклонилась вперёд и накрыла её руку своей. — Я говорила это отцу сотню, нет, тысячу раз. В последний раз я чуть на него не накричала. Я сказала, что дом Блэквудов держит северную границу и что если мы начнём наказывать всех, кто хоть раз купил зерно не у того человека, у нас не останется ни одного лорда к северу от Талвега.

— И что сказал барон Красс?

Беатрис убрала руку и откинулась в кресле.

— Мой отец сказал, что я рассуждаю как женщина, — произнесла она. — Он стар, Лилиана. Он упрям так, как умеют быть упрямыми только очень старые люди, которым всю жизнь никто не возражал. Он взял это дело и ведёт его сам, и я не имею к нему доступа. Всё, что я могу, это подавать ему бумаги и получать одни отказы.

Лилиана молчала. Она искала ошибку в логике. Она перебирала слова, интонации, паузы — всё то, чему её научили долгие тренировки с отцом и братом. И не находила.

— Приговор уже вынесен? — спросила она наконец.

— Вынесен.

— Какой.

Беатрис отвела глаза.

— Я не стану врать тебе, что он мягкий, — сказала она. — И я не могу нарушить волю отца и раскрыть тебе все в этом замке.

У Лилианы онемели пальцы.

— Я подала прошение вчера днем, едва мы прибыли в Талвег.

— Его не приняли, я знаю. И знаю, что это несправедливо, — Беатрис снова подалась вперёд. — Ольрик получил распоряжение отца, а не моё. Я узнала об этом вчера вечером и была в бешенстве. Тебя унизили при полусотне человек, и я ничего не могла сделать. Это просто ужасно, дорогая Лили!

Лилиана посмотрела на свои руки и заставила их разжаться.

Разум говорил ей одно. Разум говорил, что нужно спорить, давить, кричать. Что Беатрис удобнее ссылаться на упрямого старика, чем объяснять собственные решения.

А что-то другое кололо ее в груди и слушалось гораздо хуже, чем разум. И это чувство шептало: вот сидит Беатрис и переживает за тебя. Просто попроси ее помощи и доверься ей, как уже делала когда-то давно.

— И что мне делать? — спросила Лилиана, и собственный голос показался ей чужим.

— Быть здесь, — Беатрис накрыла её руку снова, и на этот раз Лилиана руку не убрала. — Быть на приёме. Я хочу, чтобы весь Талвег видел, что дочь Блэквудов стоит в этом зале и что двор не имеет к ней ни единой претензии. Я скажу это вслух, при всех, и после этого ни один человек в баронстве не посмеет косо на тебя посмотреть.

— Ты хочешь, чтобы я пришла на праздник, пока мои брат и отец находятся в застенках темницы.

— Я хочу, чтобы у тебя остался дом, — Беатрис сжала её пальцы. — Ты последняя. Если ты сейчас спрячешься в своём Косинце и станешь ждать, отец будет в бешенстве и может предпринять какую-то глупость. А если ты будешь рядом со мной, у него будут связаны руки.

Она замолчала и достала небольшой расшитый платочек, быстро промокнув им глаза.

— Прости, — сказала она. — Я плохо сплю последние луны.

Лилиана поднялась.

Она поднялась потому, что поняла: ещё пять минут в этой комнате, и чувства в ней победят разум. И это злило ее до невозможности. Даже больше, чем самоуверенный наемник, появившийся из ниоткуда несколько седмиц назад.

— Я приду на приём, — произнесла она.

— Спасибо, — тут же подорвалась на ноги Беатрис. — Спасибо, моя милая Лили.

— Не стоит благодарностей, — покачала головой Лилиана. — Я приду на прием не ради тебя.

— Я знаю, — Беатрис улыбнулась. — Приходи ради чего хочешь. Главное — приходи.

Лилиана поклонилась и пошла к двери. Она уже взялась за ручку, когда сзади раздался голос Беатрис:

— Ах да, чуть не забыла.

Лилиана обернулась.

Беатрис стояла у стола, держа чашку обеими руками, и на её лице не осталось ни следа от того, что было минуту назад. Ни слёз, ни усталости, ни вины.

Она улыбалась.

— Ты могла бы предупредить, что приведёшь кавалера, — сказала она. — Особенно из дома Алард. Он ведь остался мне кое-что должен.

Глава 4

Лилиана пересказала разговор с Беатрис, когда мы уже добрались домой. Она отчетливо акцентировала внимание на конкретной фразе:

— «Особенно из дома Алард. Он ведь остался мне кое-что должен», — повторила она. — Не «вашему дому». Не «Алардам». Тебе лично.

— Я слышу.

— Ты слышишь, но я не уверена, что ты понимаешь, какие последствия могут быть для нашего плана, — она стояла у окна, скрестив руки. — Дом Алард угас и никогда не имел дел с Крассом. Беатрис прекрасно это знает, иначе она не стала бы про них вспоминать. То есть она сказала мне, что знает, кто ты, и что твоё имя её не обманывает.

Лилиана повернулась.

— Ты понимаешь, что я сейчас нахожусь в положении, в котором мой кавалер на приёме — человек, о котором баронская дочь говорит «он мне должен», а я даже не знаю, что именно.

Я обдумал, сколько именно стоит ей рассказать.

Полную правду раскрывать было рано. Полная правда начиналась с Серого леса и заканчивалась Иеремией, которая меняет тела и последней выбрала Беатрис, и я до сих пор не был уверен, как Лилиана отреагирует на такое признание.

Но часть раскрыть стоило. Я достал медальон из внутреннего кармана и положил на стол. Лилиана подошла и взяла его. Повернула к свече.

Серебряный диск с портретом рыжеволосой женщины на одной стороне. На обороте знак дома Красс.

— Мне его вручила Беатрис Красс собственными руками. Больше луны назад, в Шторрен-форте.

Лилиана подняла глаза.

— Это личное приглашение, — произнесла Лилиана. — Как ты вообще смог с ней встретиться?

— Я работал наёмником на барона Шторрена, — ответил я. — Делегация Красса приехала торговаться о шахте, которую мой отряд взял у демонов. Меня представили как человека, который её взял. Ей это показалось интересным.

Лилиана положила медальон обратно на стол и долго на него смотрела.

— Насколько интересным?

— Достаточно, чтобы попытаться перекупить меня у барона прямо за столом, при нём и при лорде Вернере. Она предложила мне место в Крассе.

— И ты отказался.

— Я не ответил, — пожал плечами я. — Так что она тайком передала мне медальон.

Лилиана отошла и села на край стола.

— Значит, вот что она имела в виду, — произнесла Лилиана. — Не долг Алардов. Она считает, что ты остался ей должен ответ.

Я не поправил её, хотя мог бы. Догадка была неверной и при этом достаточно близкой к правде, чтобы Лилиана перестала копать глубже.

— Есть и хорошая сторона, — сказал я. — Если у неё на меня свои виды, она не станет разоблачать меня при всех. Человека, которого ты хочешь получить, не выставляют самозванцем посреди приема.

— А если у неё нет видов на тебя и она просто играет?

— Тогда мы узнаем об этом в зале, и я успею сделать ровно один ход, прежде чем меня возьмут, — я убрал медальон обратно. — Меня больше беспокоит, что она обо мне узнала. Мы приехали в город совсем недавно.

— В этом доме девять человек, из которых трое присланы двором, — Лилиана потёрла виски. — Я и не рассчитывала, что мы её удивим.

Она поднялась и поправила подол платья.

— Это ещё не всё. Перед уходом мне подтвердили то, о чем говорил распорядитель. Завтра в полдень на главной площади оглашаются какие-то решения двора, и присутствие приглашённых гостей обязательно.

— Что за решения? — насторожился я.

— Мне не сказали. Сказали только, что это воля барона и что гостям надлежит быть, — она посмотрела в тёмное окно. — Мне это не нравится. Мой отец рассказывал, что старый Красс любил объявлять указы на площади при народе, когда хотел, чтобы указ запомнили. Обычно это были подати и рекрутские наборы.

— Но не всегда, — закончил за нее мысль я.

Лилиана выдохнула и промолчала. Мы закончили обсуждение и спустились вниз, где я наткнулся на Лазаря. Лазарь ждал внизу, у стола, со своей записной книжкой и с задумчивым выражением лица.

— Я ходил в хранилище второй раз, — сообщил он, едва я спустился. — Хранитель теперь пускает меня без вопросов и даже предложил чаю. Полагаю, он рассчитывает, что я поделюсь методом лечения госпожи.

— Мне казалось, что ты нашел все, что может нам помочь на текущем этапе.

— Я решил перепроверить себя и не ошибся, — Лазарь раскрыл книжку. — Я перебирал раздел с описаниями старых обрядов, потому что церковники собирают такие вещи, чтобы знать, что запрещать. Большая часть — чепуха, деревенские заговоры и гадания. Но в одном сборнике есть текст, переписанный с более старого списка, и он выпадает из общего ряда.

— Чем именно? — заинтересовался я.

— Тем, что он не осуждает то, что описывает, — Лазарь повернул книжку ко мне, хотя его почерк читался с трудом. — Все остальные записи составлены так: вот мерзость, вот почему это мерзость, вот кара за использование мерзости. А этот текст просто описывает порядок действий. Сухо, как рецепт. Переписчик явно не понимал, что он заносил в манускрипт.

— И что там за порядок действий?

— Способ продлить некое «присутствие», — он произнёс последнее слово тише. — Именно так там и сказано: продлить присутствие. Не воскресить, не исцелить, не призвать. Продлить пребывание того, кто уже есть, за пределы срока, который ему отведён.

Я сел напротив.

— Я пока ни черта не понимаю, — поморщился я. — Что за присутствие и кого в таком отряде продлевают? Ты говоришь про… про обряд в Сером лесу?

Меня вдруг осенило, о чем именно мне толковал Лазарь.

— Именно так, — Лазарь понизил голос. — Условия, которые перечислены в тексте, совпадают с тем, что мы видели в Сером лесу.

Я обдумал сказанное.

— То есть то, что она делает, не её изобретение, — намекнул я на Иеремию, не желая произносить ее имя вслух.

— То, что она делает, старше её на несколько сотен зим как минимум, — Лазарь захлопнул книжку. — И вот что меня беспокоит больше всего. Ее версия обряда отличается от того, что написано в манускрипте. Я не смог разобрать всего текста, но как минимум один из шагов отличается. Для того ритуала, что описан в манускрипте, нужен особый символ. Если я правильно перевел, то это «метка берущего взаймы».

Я почесал затылок и справился с неприятным чувством, вызванным преследующим нас символом глаза, который Иеремия использовала и в Сером лесу, и за его пределами. Вплоть до убийства гонца в косинце.

— Найди мне, как эта метка выглядит, — сказал я.

— Я пробовал. В этом сборнике рисунка нет, а в других сборниках нет и текста, — Лазарь развёл руками.

— Хорошая работа, — я хлопнул Лазаря по плечу. — После приема подумаем, что со всей этой информацией делать. Может, мне стоит самому почитать тексты с моими навыками перевода.

Лазарь выглядел довольным похвалой и отправился проверять пришедшие припасы на свежесть. Официально, конечно. Неофициально он продолжал исследовать их на яд. И в этот раз в продуктах вновь не было ничего вредоносного. Если бы она хотела нас отравить, сделать бы это в доме Иеремии было легче всего. Значит, она припасла для нас что-то другое.

Вечером я пошёл на центральную площадь, чтобы осмотреться. Пошёл один, потому что Берт продолжал отыгрывать роль телохранителя и должен был остаться в доме, а Шу занималась делами Лилианы и на улицу не выходила.

Главная площадь Талвега лежала между замком и рекой, и я не сразу осознал её размеры, потому что в прошлые дни проходил только краем. Теперь я прошёл её всю. Народу было полно. Вдоль трёх сторон площади стояли лотки. Пирожники, торговцы лентами, продавцы дешёвых образков Вереи, мясник со шпажками, от которых тянуло углями и жиром. Над головами между домами натянули верёвки с цветными лоскутами, и лоскуты шелестели на ветру.

В центре площади плотники доканчивали помост.

Он был большим, шагов пятнадцать в длину, и высоким, локтя в полтора от земли, с широкой лестницей с одной стороны. Двое мужиков прибивали к краю резные щиты с гербом Красса. Третий развешивал по бортам красную ткань.

Рядом собирали что-то вроде навеса на столбах, и мальчишка таскал под него скамьи.

Я прошёл мимо дважды, с разных сторон, и ничего необычного не увидел. Похоже, тут собирали декорации для ярмарки.

Помост, украшения, лотки, флажки. Люди вокруг обсуждали, будут ли раздавать хлеб, как раздавали позапрошлой осенью, и один старик уверенно объяснял соседям, что раздадут обязательно, потому что барон всегда милостив, когда гости съезжаются.

Я поймал себя на том, что почти успокоился, и мне это не понравилось. Для подстраховки на такие случаи у меня был инструмент.

Использован навык: Звериное чутьё.

Я стоял и перебирал звуки и образы людей вокруг на предмет кого-нибудь, кто следил бы за мной с особым вниманием. Но чем больше я вслушивался и вглядывался, тем больше удивлялся. За мной не следил никто.

Ни один человек на этой площади не уделил мне больше внимания, чем уделяют прохожему, который может случайно задеть или наступить на ногу. Зато чутьё зацепило другое.

Четверо человек в разных концах площади держали внимание на одной точке. Один стоял у стены дома напротив, скрестив руки. Второй ходил кругами возле лотка с лентами, ничего не покупая. Третий и четвёртый стояли порознь, шагах в двадцати друг от друга, и оба смотрели в одно место.

Я проследил линию и обнаружил, что точка находится в десяти шагах от меня. У прилавка со скобяным товаром стояла женщина. На ней было простое серое платье с длинным рукавом. Тёмный платок, из-под которого выбивались светлые пряди. Перчатки из плотной ткани, застёгнутые у запястья. В такой день их носят разве что те, кто работает с землёй.

Она разглядывала разложенный на прилавке товар. Обычная горожанка, каких на площади были десятки, и четверо крепких мужчин держали её в поле зрения, не приближаясь ближе двадцати шагов.

Я подошёл к прилавку. Она взяла с сукна нож. Обычный рабочий инструмент, каких на таком прилавке лежит с дюжину. Она положила его на указательный палец, чуть повыше гарды, и подержала, проверяя, куда склонится лезвие.

Нож качнулся к острию. Женщина чуть двинула пальцем, ловя точку баланса, и вернула нож на сукно. Горожанки так не делают. Так делают люди, умеющие обращаться с клинками.

— Сталь плохая, — сказал я, подойдя ближе.

Она повернула голову.

Это была женщина лет тридцати с небольшим, может, ближе к тридцати пяти. Прямые светлые волосы, серые глаза, и лицо, которое я бы назвал красивым, если бы в нём было чуть больше мягкости. Плечи развёрнуты, подбородок держит высоко. Платье простого покроя не скрывало ни осанки, ни крепости ее мышц под одеждой.

— Плохая, — согласилась она. — Мягкая. Её перекалили один раз и потом попытались это исправить второй раз, и теперь нож почти никуда не годится.

Я не ожидал такого ответа и не сумел этого скрыть.

— Вы неплохо разбираетесь в оружии, — заметил я.

— Я внимательно смотрю на товар, а не хлопаю ушами, как большинство покупателей, — она провела пальцем по обуху второго ножа, не поднимая его с прилавка. — Здесь весь товар с одной кузни. Хозяин брал дешёво и перепродаёт дорого, потому что в городе полно гостей и людям некогда думать головой.

Мимо нас протолкалась женщина с корзиной, и мы оба чуть подвинулись, чтобы её пропустить.

— Многовато народу для одного города, — заметил я. — Не думал, что Красс сможет собрать столько гостей с учетом того, как неспокойно вокруг.

— Пожалуй, что так, — она оглядела площадь. — Четыре улицы выходят на эту площадь, и три из них перекрыты лотками. Не самый безопасный вариант для такого скопления людей.

— Стража, полагаю, рассчитывает, что ничего не случится.

— Стража всегда так рассчитывает.

Она повела плечом и обернулась ко мне. Затем оглядела меня с ног до головы, не торопясь.

— Вы выглядите так, словно вам чего-то не хватает, — произнесла она.

— И чего же мне может не хватать?

— Не знаю, ведь мы только встретились, — она снова взяла тот же нож с прилавка и повернула его в пальцах. — Но что я знаю точно, так это то, что вам жизненно не хватает клинка на поясе.

Она сделала полшага и наклонилась ближе. В нос ударил аромат цветочного букета, настолько утонченного, что он был явно недоступен обычной горожанке.

— Или в ладони, — договорила она.

— А вы поэтому прячете свои ладони под плотной тканью перчаток, — вернул укол я.

Она не отстранилась сразу. Несколько мгновений мы стояли так, и на её лице не дрогнуло ничего, кроме уголка рта. Потом она выпрямилась и положила нож обратно на сукно.

— Надеюсь увидеть вас завтра среди гостей на этой площади, — сказала она.

— Эта надежда взаимна.

Незнакомка кивнула и пошла вдоль лотков, не оглядываясь.

Человек у стены отлепился от камня и двинулся следом на отдалении. Остальная тройка следующих за ней людей также постепенно сменили курс и двинулись за ней следом.

Я еще немного походил по площади, но ничего нового не заметил. Вокруг было слишком спокойно. И это должно было меня радовать, но почему-то напрягало. Беатрис могла бы оставить свою старую подругу в покое. Беатрис, но не Иеремия.

А значит, что она либо уже сделала все необходимые приготовления, либо припасла их на время приема. И я не знаю, что могло оказаться для нас хуже. Особенно с учетом того, что уже завтра нас ждало собрание на этой самой площади.

Глава 5

Шу вернулась с улицы за два часа до полудня, и по её лицу я понял, что новости у неё есть.

— Стражи на площади втрое больше, чем было вчера, — сообщила она, стягивая накидку. — Я обошла её по кругу дважды.

— Сколько всего вышло человек? — уточнил я.

— У самой площади человек тридцать, и это только те, кого видно, — Шу отряхнула слегка намокшие от легкого дождя волосы. — Плюс на трёх улицах, которые к ней выходят, стоят по трое у каждого перекрёстка. Плюс в переулке за домом с зелёной крышей сидят ещё шестеро. И вооружены они покрепче остальных.

Лилиана, сидевшая рядом, замерла.

— На ярмарке обычно столько не ставят, — с подозрением протянула она.

— В том и дело, — Шу села на лавку и потёрла замёрзшие руки. — Я поспрашивала у торговок. Говорят, позапрошлой осенью, когда раздавали хлеб, на всю площадь было человек десять, и половина из них таскала мешки вместе с народом. А сегодня они никому не помогают. Стоят все такие, со злющими лицами.

— Это может быть из-за гостей, — заметил Лазарь от окна. — В городе съехались представители шести или семи знатных домов, и охрана в таких случаях усиливается всегда.

— Тогда они стояли бы у мест для гостей и вокруг помоста, — возразил я. — А их поставили на улицах, которые ведут с площади.

Лазарь слегка покачал головой, обдумывая услышанное.

— Ты хочешь сказать, что их поставили не для того, чтобы кого-то охранять.

— Я хочу сказать, что больше пяти десятков стражников на площади в качестве оцепления это чрезмерно даже для Ие… Беатрис, — быстро поправился я, но был не уверен, заметила ли это Лилиана.

В комнате повисло молчание.

— Беатрис могла перестраховаться на случай, если кто-то захочет прорваться внутрь, — сказала Лилиана как ни в чем не бывало.

Больше новостей не было, так что мы закончили приготовления перед общим собранием, до которого осталось совсем немного времени. Я влез в темно-синий камзол, рукава которого теперь были впору. Он сел как надо. Я застегнул пуговицы, расправил плечи и посмотрел на себя в кривое бронзовое зеркало, висевшее в комнате на втором этаже.

Оттуда на меня взглянул чужой человек. Аккуратно постриженный, в дорогой ткани, но с небольшим ножом, который Шу хитро припрятала в рукаве. Молодой дворянин из угасшего дома, приехавший в столицу, чтобы встретиться с другими знатными семьями.

Всё это было ложью от начала и до конца, но в текущем виде даже я начинал себе верить.

Лилиана вошла без стука. Она была в тёмно-зелёном платье с открытыми ключицами и плечами, волосы убраны в элегантную прическу, и на шее, на тонкой цепочке, висела небольшая подвеска с темным камнем. Я видел её впервые.

— Ты… — сказала она, критически меня оглядев. — Ты хорошо выглядишь, дорогой Кассель.

— Мне особенно приятно слышать это от вас, леди Блэквуд, — ответил я с легким поклоном и протянул ей руку. — Позволите?

— Позволю, — кивнула Лилиана.

И взяла меня под руку.

— И запомни главное правило, — прошептала она, когда мы подошли к двери. — Не начинай разговор первым, если только не хочешь прослыть на весь двор своей дерзостью. Дворянин из угасшего дома не навязывается. Он отвечает, когда к нему обращаются, и молчит, когда не обращаются.

Я не сдержал улыбку, и Лилиана тут же ее считала.

— Кас, я серьезно, — она крепче сжала мой локоть. — Святая Верея, кого я только выбрала себе в кавалеры…

— Вообще-то это я выбрал тебя, — не преминул напомнить ей я.

И пока на лице Лилианы расцветало искренне удивление, я толкнул дверь и повел ее к дверце кареты. Хотя в городе было людно, она должна была доставить нас как можно ближе к площади, где для знатных гостей был открыт отдельный въезд. Ведь передвигаться пешком дворянам не положено.

— Кас, — с напряжением в голосе обратилась ко мне Лилиана, когда мы проехали часть пути в тишине.

Мне до сих пор было непривычно слышать такое обращение. Это было одновременно и мое имя, и нет. И я пока не определился, было это больше приятно или странно.

— Слушаю, — перевел взгляд от окна я.

— Что бы там сегодня ни праздновали, я не стану делать глупостей, — серьезно сказала Лилиана. — И прошу тебя тоже их не делать.

— Я еще припомню тебе эти слова, когда к тебе пристанет леди Ренвальд, — ответил я.

Лилиана покачала головой, но немного расслабилась. Больше мы не говорили, каждый погруженный в свои мысли. А совсем скоро карета остановилась, и мы очутились на городской площади Талвега.

Она была полна людей.

Не так, как вчера, когда между лотками ещё можно было протолкнуться боком. Сегодня людей нанесло столько, что площадь превратилась в один сплошной массив, и стоявшие с краю люди даже забирались на бочки и телеги, чтобы видеть главную сцену поверх голов.

Цветные флаги, красные и белые, хлопали на верёвках. Помост в центре тоже обтянули красными флагами. Вокруг него было пусто, шагов на десять во все стороны стояли стражники, плечом к плечу, и держали толпу.

По правую сторону от помоста, на возвышении под навесом, стояли скамьи для знатных гостей. Туда нас и провели.

Шу и Бертрана к местам для гостей не пустили, и я этого ожидал. Слуги ждали внизу, у выхода с площади, вместе со слугами всех остальных домов, и оттуда им не было видно ничего, кроме спин.

Лазарь остался с ними, сжимая свою сумку под мышкой. Еще дома я предложил ему постараться с местными слугами, с учетом его легенды., но судя по сдержанному виду, к социализации он был настроен не слишком.

На возвышении уже находилось под две дюжины человек. Я сразу узнал хозяйку кареты с брода. Госпожа Ренвальд сидела в третьем ряду, вся в чёрном шёлке, и обмахивалась веером, хотя на улице было прохладно и пасмурно.

Лорда Вернера я увидел раньше, чем он увидел меня. Он был ближе к помосту, в первом ряду, вытянутый как сухая трость, и смотрел строго перед собой. Делегация Шторрена расположилась слева от нас, через проход. Хана в тёмном дорожном платье, сэр Истафан в начищенном доспехе за её плечом. Часть гостей сидела и дожидалась официальной части, а другая ходила и переговаривалась друг с другом.

На помосте, у самой лестницы, выстроились в ряд музыканты и заиграли. Причем так бодро, как играют на ярмарках и свадьбах. Толпа тут же отозвалась на веселый мотив. Кто-то захлопал, кто-то засвистел, в задних рядах затопали в такт.

Следом на помост вышли скоморохи.

Их было четверо, в разноцветных костюмах, с бубенцами на шапках, и они принялись кувыркаться, ходить на руках и валиться друг на друга под хохот площади. Один изображал пьяного, второй за ним гонялся, третий с четвёртым разыгрывали какую-то заготовку. Площадь хохотала. И вместе с тем за спиной стражники перестроились, смыкая цепь плотнее.

— Господин Алард, если не ошибаюсь?

Я повернул голову к обратившемуся ко мне человеку.

К нам подошел и обратился полный человек лет пятидесяти в тёмно-коричневом камзоле с меховым воротом. Лицо круглое, щёки красные, а на пальцах полно разноцветных перстней.

— Верно, — ответил я. — Не имею чести быть с вами знакомым.

— Олливандер Терренс, — представился он. — Дом Терренс, с южных земель. Мне сказали, что рядом с леди Блэквуд будет Алард, и я, признаться, полдня вспоминаю, откуда мне знакомо это имя.

— Боюсь, вспоминать особенно нечего, — вежливо отозвался я. — Мой дом угас после Девятой кампании.

— Девятой, ну конечно! — Терренс всплеснул руками. — Вот оно что. У моего деда была тяжба с Алардами из-за стада овец.

— Кому-то достались овцы, другим достались мельницы, — с наигранным весельем ответил я. — Аларды щедро одаривали своих друзей.

Терренс расхохотался так, что на нас обернулись из второго ряда.

— Как хорошо сказано! — отсмеявшись, проговорил он.

Он говорил ещё минуты три, вспоминая деда, скот, какие-то старые байки, а потом как нынче всё не то, а я вставлял ровно столько слов, сколько нужно, чтобы он продолжал рассказывать. При этом к Лилиане он даже не обратился.

— Полагаю, вы знакомы с леди Лилианой? — переключил внимание Олливандера я.

Но стоило мне упомянуть ее имя, как на лице здоровяка не осталось и следа от веселья.

— Безусловно, — кивнул он Лилиане. — Рад видеть вас в добром здравии. Кстати, да…

Олливандера прервало рукоплескание толпы перед уходом скоморохов. Он сделал виноватое лицо, мол, громкие хлопки мешают ему продолжить беседу, и отвернулся к сцене.

Музыканты заиграли снова. Некоторое время по площади разливалась музыка. Я заметил четыре фигуры в плащах в толпе, стоящих, как истуканы. Они не плясали под музыку и не смеялись от скоморохов. Впереди была миниатюрная фигура с накинутым капюшоном, под которым что-то шевелилось.

Но я отвлекся, когда нас окликнули.

— Не ожидала увидеть вас здесь так скоро, — раздался знакомый голос, — Еще и в таком превосходном камзоле.

К нам подошла горожанка, которую я видел совсем недавно на рынке в простом платье. В этот раз она была в элегантном тёмно-сером платье строгого покроя, без единого украшения, кроме узкой серебряной цепи на шее. Светлые волосы уложены назад. И в отличие от остальных дам, ее не сопровождал ровным счетом никто.

— Леди Лилиана, — кивнула она.

— Леди Айронмарш, — склонилась в легком реверансе Лилиана.

Я слегка поклонился, выражая свое уважение баронессе.

— Сукно привезли из-за Стены, — продолжила она, разглядывая мой рукав. — Такое возили лет десять назад, а потом перестали, потому что война перекрыла торговые пути на юге. Сейчас его не купишь ни за какие деньги.

— Мне повезло с наследством, — нашелся я.

— Не знала, что у Алардов оно осталось, — слегка прищурилась она.

— Надеюсь, вы на него не претендуете, — улыбнулся я. — Мне хватает того, что уже проиграли или потеряли мои предки.

— О, можете не переживать, — изобразила улыбку баронесса Айронмарш. — Я не стану снимать с вас последний камзол.

Она наклонилась ближе.

— По крайней мере прилюдно, — добавила серьезным тоном она.

И судя по тону, Аларды задолжали не только Блэквудам и Терренсам, но и правителям Айронмарша.

— Это… взаимно, — ответил я.

Баронесса несколько секунд переваривала, что именно я произнес. Затем глубоко рассмеялась и посмотрела на Лилиану.

— Вам с ним повезло, — обратилась баронесса к Лилиане. — Жаль, что мы встречаемся при таких обстоятельствах. Если у вас будет возможность, навестите как-нибудь дальние края Айронмарша. Наш север всегда нуждается в умелых клинках.

— Буду иметь в виду, — склонила голову Лилиана.

Баронесса нас покинула. Гости начали расходиться по местам и вскоре музыка оборвалась. Причем разом. Толпа не сразу это поняла. Смех в задних рядах держался ещё несколько мгновений и только затем стих.

На помост поднялись двое солдат в цветах дома Красс и встали по краям лестницы. А вслед за ними на сцену взошла Иеремия. Сейчас она поднялась по ступеням в платье глубокого красного цвета, с открытыми плечами, и рыжие волосы у неё были распущены и лежали по спине.

Площадь одномоментно выдохнула. Иеремия дошла до середины сцены, остановилась и подождала, пока стихнет последний звук. Только сейчас я заметил, что часть сцены была покрыта красными тряпками в цвет флагам, что висели по периметру сцены.

— Жители Талвега, — произнесла Беатрис Красс.

Голос у неё оказался громче, чем можно было ожидать от женщины её сложения, и разнёсся до самых дальних рядов.

— Гости из Шторрена, Айронмарша, Харроу и Красного Камня. Лорды и леди домов, чьи предки строили это баронство и помогали нам расти. Мастера Торговой Компании. Жители города и окрестных земель.

Она обвела площадь глазами, и я готов был поручиться, что она посмотрела на каждого.

— Я благодарю всех, кто приехал. Дорога нынче тяжёлая, и я знаю, что многие из вас добирались сюда по две седмицы.

Она говорила просто, без вычурности, и говорила хорошо. Она рассказала про урожай, который в этом году вышел лучше прошлогоднего на западе и хуже на севере. Про дороги, которые двор намерен чинить. Про то, что цены в городе выросли и что торговцам, задравшим их втрое, придётся объясняться после того, как гости разъедутся. И площадь одобрительно загудела.

Она рассказала про демонов на западных границах, куда она уже обратила свой взор. И поблагодарила Торговую Компанию за то, что та продолжает водить обозы, несмотря на потери. Речь шла минут десять, и всё это время площадь слушала, а приглашенные гости не рисковали нарушить тишину.

А потом Иеремия замолчала. Она опустила голову, и несколько мгновений простояла так.

— У меня есть тяжёлая новость, — произнесла Беатрис.

Она подняла лицо.

— Мой отец, барон Теодор Красс, скончался четыре дня назад.

Площадь ахнула. Это был один звук на несколько сотен человек, и он прокатился от помоста к краям площади.

— Он болел с начала осени, и последние луны почти не вставал с кровати, — грустно заявила Иеремия. — Он запретил объявлять об этом, пока съезжаются гости, потому что не хотел, чтобы весть о его болезни испортила праздник, который он готовил так долго. И все же… мой любимый отец совсем немного не дожил до сегодняшнего дня.

Голос Иеремии дрогнул ровно в том месте, где было нужно.

— Я исполнила его волю. И продолжу исполнять ее и впредь.

Приглашенные гости отреагировали по-разному. Госпожа Ренвальд перестала обмахиваться веером. Олливандер Терренс выпрямился, и его красное лицо пошло пятнами. Лорд Вернер не шелохнулся, все такой же сухой и прямой. Похоже, он знал обо всем с самого начала.

— Я единственная дочь Теодора Красса, — продолжила Иеремия. — Иного наследника у моего отца нет. С сегодняшнего дня и до того часа, пока собрание домов не подтвердит или не оспорит моё право, баронством Красс правлю я.

После той сильной речи, что выдала Иеремия, простой люд на площади подхватил ее имя. Сначала раздался одинокий выкрик. За ним последовали остальные. И вскоре орала уже половина людей.

Лилиана рядом со мной не шевелилась. Я скосил глаза и увидел, что она сидит прямо, положив руки на колени, и что пальцы у неё сжаты в кулаки так, что ткань платья собралась складками.

Беатрис подняла руку, и площадь постепенно стихла.

— Моё первое решение как баронессы, — произнесла она, — будет продолжением дела моего отца.

Ничего хорошего такая фраза не предвещала.

— Последний год мой отец потратил на то, чтобы очистить баронство от людей, что рушили безопасность его границ. Он собирал доказательства, он вёл дела лично, и он довёл их до конца, не дожив до исполнения, — Беатрис сложила руки перед собой. — Я исполню его волю и доведу до конца его дело.

Стражники у лестницы разошлись в стороны. Снизу, из-за помоста, вывели людей. Их было восемь. Со связанными за спиной руками, в грязной одежде, босые. Некоторые шли сами. Остальных тащили под руки. Но всех людей остановили где-то за задней стеной помоста, так что нормально разглядеть их фигуры не получалось.

Толпа зашумела. Я почувствовал, как Лилиана рядом со мной перестала дышать. На помост вслед за палачом поднялся человек в чёрном одеянии с развёрнутым листом пергамента и начал читать имена.

— Мартин, мельник из Подгорного. За передачу сведений о движении обозов лицам, объявленным врагами баронства.

Первого человека вывели на помост. Он был стар и почти полностью облысел. Он что-то говорил, но с нашего места было не слышно что. Его повалили на колени.

Палач поднял топор. Площадь выдохнула вместе с ударом. Лилиана вздрогнула всем телом, один раз, и застыла снова.

— Гестия, вдова из Талвега. За укрывательство и содействие.

Вторая узница повторила участь мельника. Имена шли одно за одним, и шестым на площадь позвали нового человека.

— Рабан Кольт, десятник городской стражи. За пропуск через ворота лиц, объявленных врагами баронства.

Десятник, крепкий мужик несмотря на потрепанный и измученный вид, упирался, и его пришлось вести вдвоём.

Лилиана сидела, вцепившись в собственные колени. Когда голова шестого узника слетела с плеч, Иеремия обвела площадь взглядом и растянулась в улыбке. В широкой неестественной улыбке, которую я помнил по Серому лесу. Беатрис Красс шагнула вперёд и высоко подняла подбородок. А на помост ввели очередного человека.

Это был седой старик с широкими плечами, увидев которого Лилиана побелела.

Иеремия посмотрела на возвышение для гостей, нашла глазами Лилиану и держала её взгляд, пока говорила.

— Гаррет Блэквуд, лорд Косинца, — произнесла она. — И Кейран Блэквуд, его сын и наследник. За сношения с Братством, ведомые на протяжении нескольких лет, за передачу сведений и за содействие лицам, объявленным врагами баронства.

Нужно было что-то делать. Прыгнуть вперед и использовать навык. Или подать сигнал Бертрану и отряду. Нет, все не то. Мое сердце забилось быстрее в такт мыслям. Я вдохнул и попытался успокоить нервы, когда ощутил, что дыхание идет в определенном ритме. Ритме, что я безуспешно тренировал не одну седмицу.

Тепло пошло от солнечного сплетения вниз и в стороны, разошлось по рёбрам, добралось до кончиков пальцев и осталось там. И я ощутил, как меня накрывает волна, чем-то похожая на «Звериное чутье», только вместо рваных картинок мир стал цельным.

Я увидел, как у стражника у лестницы дрожит наконечник копья. Как ветер бьет по флажкам на верёвке. И вслед за этим кольцо на моей руке нагрелось. Я отчётливо почувствовал, как тёмный металл стал тёплым, потом горячим, и тепло пошло от него в ладонь.

В тот же миг кровь на досках загорелась алым и потекла к центру помоста. Вот только никто вокруг не обращал на это внимания. Восемь человек умерли в разных местах настила, и от каждого места по доскам тянулся тонкий тёмный след, и все следы сходились в одну точку у середины помоста. Там кровь собиралась в небольшое пятно.

И сгорала. Огонь взлетал вверх красными всполохами и тянулся куда-то в небо. Столб поднимался на высоту человеческого роста и там разделялся. Меньшая часть уходила вбок, к Беатрис, и втягивалась в неё где-то на уровне груди. Большая часть шла дальше вверх, наклонялась и тянулась прочь. На запад.

Я проследил глазами за алым горящим следом, насколько смог: над крышами, над городской стеной, и дальше, к горизонту, за который уходила непонятная мне сила.

Кольцо обожгло палец. Металл раскалился так, что я едва не сорвал его с руки. Но вместо этого от широкого потока, уходившего на запад, отделилась тонкая нить, тоньше волоса. И пошла вниз, ко мне. Не я её тянул. Я сидел на скамье, вцепившись в её край, и вообще не понимал, что происходит.

Силу притягивало кольцо. Нить дошла до моей руки и вошла в палец под раскаленным металлом. Я почувствовал, как что-то поднимается по кисти к запястью, потом выше, к локтю, и там растворяется.

Не было никакой подсказки от системы, какого демона тут происходило. Вместо этого перед глазами всплыла надпись на незнакомом мне языке:

Ⱀѧ҃Ⱀ ҂ⱄⱏⰒⱏⱅ: 1/3

Хотя я думал, что кольцо позволяло читать любые языки, этого оно не касалось. Я почти потерялся в алых буквах, горевших перед глазами, но почувствовал чужое внимание.

Я повернул голову к толпе. Низкая фигура в тёмном плаще с глубоким капюшоном, которую я совсем недавно выделил из толпы. Она следила за красной нитью от самого центра помоста, пока ее глаза не описали дугу и не остановились на мне. Ровно в этот момент ниточка оборвалась.

Капюшон качнулся, и из-под него я увидел лицо.

Женское лицо с острыми скулами. Ее большие глаза с вертикальным зрачком на оранжевой радужке прищурились, едва выхватили меня из знатных гостей. Губы девушки были приоткрыты, и за ними показались острые зубы, длиннее, чем положено людям.

Мир вокруг все еще оставался плавным, а сердце билось в правильном ритме. Но когда зверодевушка облизнулась, холодок пробежал у меня по спине. Затем рядом со мной скрипнула скамья, и Лилиана сорвалась с места.