Обнаженная в шляпе

Часть 1

Далия Трускиновская

Обнаженная в шляпе

Глава первая. ЗАВЯЗКА

В отделе коммунистического воспита­ния городской газеты на стене висел строитель коммунизма. Он свято находился там еще с шестидесятых годов и вид имел стандартный — красная спецовка, синие глаза, светлый чуб, к все это на фоне голубого неба со всякими новостройками. Лозунг же этого почтенного пла­ката был вдоль и поперек заклеен газетными заголовками, сколоченными в замысловатые и часто двусмысленные композиции. Сотрудники отдела задумчиво смотрели на дверь.

Виктор Зуев при этом меланхолически разги­бал скрепки, Наташа Меншикова подпиливала сломанный ноготь, а главный отдельский заво­дила Игорь Кошкин одновременно сопел от нетерпения, ковырял пальцем землю в цветочном горшке и ерзал по всему подоконнику, потому что подоконник заменял ему и стол, и стул, и даже диван.

Тут дверь открылась и на пороге предстал человек, изумительно похожий на того плечис­того строителя коммунизма. Это был лейтенант местного УВД Олег Соломин.

— Олежка? Чтоб ты сдох! — экстравагантно приветствовал его Кошкин.

— Добрый день, - сказал Зуев.

— Привет, — завершила церемонию Меншикова.

— Привет,— улыбнувшись всем сразу, отве­тил Соломин, но улыбка вышла какая-то слу­жебная, и журналисты насторожились.

— Ты Костяя ищешь? — спросил Кошкин. — Тогда садись и жди вместе с нами. Мы его уже полчаса ждем. Наш завотделом сгинул в неиз­вестном направлении.

— На планерку не пришел, представляешь? — добавила Меншикова. — У нас в понедельник в десять планерка, это свято!

— Никому не позвонил, никому ни слова, — пожаловался нудным голосом Зуев, весьма со­лидный, чтоб не сказать пузатый, мужчина двад­цати восьми лет от роду.

— А домой ему вчера никто не звонил? — спросил Соломин.

— Зачем же звонить ему вчера, если он пропал сегодня? — резонно поинтересовался Кошкин и вдруг сообразил, что этот вопросов, — с подклад­кой. — Ты что-то знаешь? Да? А ну, колись!

И он, спорхнув с подоконника, незримым для глаз образом преодолел плоскость письменного стола и встал перед богатырем Соломиным во весь свой невеликий рост, выпрямившись и вы­тянувшись в струнку.

За эту вот шустрость, за этот вот малый рост Кошкина в редакции прозвали Игрушкой, и прозвище прилипло намертво.

Соломин обвел взглядом подчиненных своего приятеля. Подчиненные, как один, смотрели на него выжидающе.

— Ну, в реанимации Костяй, — мрачно сказал Соломин.

Меншикова ахнула. Зуев сломал скрепку.

— Ни фига себе! — изумился Игрушка. — За каким лешим он туда попал?..

— Вот это я и должен выяснить. В общем, я тут сейчас лицо официальное, — строго заметил Олег. — Дело, ребята, было так. Сегодня рано утром Костяй протек к соседям. Они поскакали наверх ломиться в дверь. Дверь, вообразите, не заперта. В ванной потоп, а в комнате лежит Костяй без сознания. Голова разбита, чем-то тяжелым тяпнули. Ну, соседи вызвали скорую помощь, милицию. А утром это дело ко мне попало.

— Скажи... — разволновалась Меншикова. — Послушай, скажи, пожалуйста... он — как? Со­стояние, то есть?..

— Врачи говорят — постараются вытащить. Но еще несколько дней проваляется без чувств, это уж точно. И потом с ним не сразу можно будет говорить. А теперь перейдем к делу. Вре­мени у меня мало. Так вот, недели полторы назад Костяй приходил ко мне. Он собрал материал про какой-то вороватый кооператив и рэкетиров. Поговорили... Он изложил дело в общих чертах, я ему кое-какие советы дал. Потом он звонил — оказывается, вышел на еще один кооператив, который шантажируют, И вот похоже, что не только наш Костяй вышел на рэкетиров, но и они — на него. Мне нужны все его блокноты, записи, черновики. Дома их нет. Я сейчас при вас открою его стол и возьму оттуда бумаги.

Соломин действительно открыл стол, и пер­вое, что он извлек оттуда, был толстый и потре­панный том.

— Это мое! — потянулся за книгой Зуев.— Это я ему полгода назад давал! Если бы я знал, что это у него в столе!..

— Получай.

Зуев торопливо сунул книгу в потрепанный кейс.

— Это уже прошло на прошлой неделе! — узнал Игрушка в кипе жеваных блокнотных лист­ков черновик опубликованного материала. — Вы­брасываем. Он еще спасибо за уборку скажет

— А это?

— Мой фельетон, — сказала Меншикова. — Решили дать ему вылежаться. Какой-то он не того...

— А это?

Игрушка и Меншикова переглянулись и по­жали плечами.

— Значит, забираю.

Перешерстив таким образом весь стол, Соло­мин обрел здоровенную кучу макулатуры. Мен­шикова любезно выделила ему старую картонную папку, и с тем Соломин ушел, не вдаваясь в объяснения насчет хода следствия и лишь по­обещав вызвать всех троих на допрос, когда это ему понадобится. Все попытки неуемного Иг­рушки выудить информацию позорно провали­лись.

Когда Соломин отбыл, трое подчиненных Костяя Каблукова некоторое время задумчиво молчали.

— Хорошо иметь знакомого следователя! — с чувством произнес Зуев. — Не успели тебя по башке ухнуть, а он уже в твоих бумагах роется. Никакой волокиты.

— Постыдился бы! — одернула его Меншикова.— Раз в кои-то веки мы своими глазами видели оперативность нашей милиции, а ты и тут недоволен. Кстати, что это была за книга?

— Просто книга, — буркнул Зуев. — Ну, если вы не возражаете, я пошел. Мне в библиотеке надо поработать.

И, подхватив кейс, он двинулся к двери.

— Наташка, у него там фантастика! — вос­кликнул Игрушка.

Зуев не обладал молниеносной реакцией Иг­рушки. Он двигался с достоинством, даже когда речь шла о спасении книги из домашней биб­лиотеки. Поэтому Игрушка и Меншикова запро­сто перехватили его и прижали к стенке.

Игрушку он бы запросто отбросил. Но посту­пить так с Меншиковой, которая в пылу побоища крепко к нему прижалась, он никак не мог. Зуеву отчаянно нравилась Меншикова.

Видимо, есть закон природы, гласящий, что крупным мужчинам должны нравиться маленькие пикантные блондинки с наивными при любом возрасте мордочками. Зуев закону соответствовал.

— Гони книгу! — приказал Игрушка.

— Книгу гони! — рявкнула Меншикова.

— Фантастика и детектив — совместное иму­щество! — и Игрушка указал на сей девиз, замысловато выполненный фломастерами прямо по обоям. А Меншикова без всяких цитат отняла у Зуева кейс, и дальнейший бой за книгу шел уже между нею и Игрушкой.

Собственно, они скорее обнимались, чем вое­вали, но книга при этом оказалась на полу и из нес вылетела фотография.

Игрушка нагнулся, поднял ее и восхищенно сказал: «Ого!»

А Меншикова заглянула ему через плечо и сказала: «ОЙ..."

Глава вторая. БРАСЛЕТ

На фотографии была женщина. Но какая!.. Она сидела на диване, покрытом пушистым клетчатым пледом. Над диваном висели бра в виде колокольчика и глиняная тарелка с женской фигурой, стилизованной до нелепости. Нечело­веческая анатомия позволяла фигуре сидеть одно­временно спиной и бюстом к публике,

Женщина пыталась, насколько могла, скопи­ровать эту позу. И природная гибкость позволила ей максимально приблизиться к замыслу спятив­шего керамиста.

Одежды на женщине было – шляпа и браслет. Причем широкополая шляпа была надета так, что полностью скрывала лицо, а браслет — на щиколотку.

Было в этой стройной и привлекательной фигурке еще кое-что необычное — то, что вся­чески подчеркивалось и позой, и искусным осве­щением. Девица в шляпе так хитро расположи­лась на диване, что зрительское внимание оття­гивала на себя большая круглая родинка пониже спины,

Снимок был достаточно художественным. Ав­торство сомнений не вызывало — Костяй давно баловался такими штучками. И в то же время понять, кто там, под шляпой, не было ни ма­лейшей возможности.

— Это у него дома, — сказала Меншикова. — Гля, тарелка! Помните, мы ему эту мерзость в прошлом году на день рождения подарили? Эро­тика на грани фола!

— Тарелка — это да, — согласился Зуев, — но кто бы это мог быть?..

— Не мог, а могла! — хихикнула Игрушка. — Да кто угодно! Коллекция у него богатая.

— По-моему, это Светка, — заметила Мен­шикова, — точно, Светка. У нее угловатые плечи.

— А по-моему, Корытникова, — задумчиво и без энтузиазма произнес Игрушка. — Светка за­дастая, а тут... м-м-м...

— С Корытниковой у него ничего не было, — уверенно отпарировала Меншикова,— а Светка за него замуж собиралась!

— Замуж за него собиралась Клавка Голубева, — хмуро поправил Зуев. — Это было еще до вас. Вся редакция галдела.

— Да ну тебя! — вдруг возопил Игрушка. — Какая, к черту, Голубева? Тарелка, братцы! Та­релке-то меньше года! Наташка, мы ее когда ему дарили? В ноябре?

— Ну?..

— А в редакцию мы с тобой пришли три года назад и уже ничего не слышали про Костяя и Голубеву! Не проходит!

— Верно, — согласилась Наташа. — Снимку меньше года. Это еще может быть Кошелева. Или Шварц.

— Да, Кошелева здорово длинноногая...— мечтательно вздохнул Игрушка, предпочитавший высоких женщин.

— Значит, и Кошелева тоже... — загадочно сказала Наташа.

Зуев крутил носом и дулся.

Будучи подчиненным, он не встревал в об­суждение личной жизни начальства, но не одоб­рял ее с отчаянием обреченного. Да и было что не одобрять! Похождения Костяя давно стали редакционной притчей во языцех. А женить его можно было, вероятно, лишь постановлением Верховного Совета, и то со скандалом.

— А в этом что-то есть, — заметил Игрушка, тыча пальцем в браслет.

— Да, я тоже так баловалась когда-то, — без­мятежно сообщила Меншикова.

Зуев остолбенел.

Он, конечно же, знал, что под всеми блузоч­ками и юбочками у Наташи имеются и грудь, и талия, и все прочее. Но мысль о том, что она позволяла кому-то любоваться собой, раздражала чрезвычайно.

— Так??? — без голоса прошептал он, не смея прикоснуться устремленным перстом к обнажен­ному телу на фотографии.

— Не-е, браслет на ногу надевала. У меня такой есть. На резиночках. Это плавленый янтарь. Их двадцать лет назад активно носили.

— Браслет на резиночках? — заинтересовался Игрушка.

— Ага, иначе бы она его на ногу не на­тянула. Знаешь, это все-таки не Кошелева. У Кошелевой лыжи тридцать девятого размера и щиколотка, как у гренадера. Она же чуть не до июня сапоги носит и в сентябре опять в сапоги влезает, чтоб поменьше позориться. А тут, видишь, подчеркивается — ишь, какая у меня ножка маленькая и щиколотка тонкая!

Они опять склонились над фотографией — щека к щеке, причем рука Игрушки ненавязчиво легла на бедро Меншиковой.

Это очень не понравилось Зуеву. Он выпучил глаза в поисках чего-нибудь этакого, способного отвлечь Игрушку от Наташиного бедра.

— Чушь какая-то, а действует! — говорил между тем Игрушка. — Браслет на ноге — это ж надо, а смотришь — и того, на душе приятно...

— Потому что игра, — объяснила Наташа. — Мы к сексу как относимся? С нечеловеческой серьезностью. На чем и горим. А туг — игра, легкость, улыбка, кокетство... Да что я тебе объясняю! Сам не дурак,

Тут Зуев увидел нечто, действительно его ошарашившее.

Это была картонная папка на его собственном столе.

Папка принадлежала Костяю, и как она по­пала на стол к Зуеву — было совершенно непо­нятно. Видно, тем же путем, что в свое время Наташина расческа — в ящик Игрушкиного стола, бутыль с клеем — в Наташину сумочку, а сигареты Игрушки — в задний карман штанов некурящего Костяя.

— Чтоб ты сдох! — поняв, в чем дело, наки­нулся Игрушка на Зуева. — Теперь Соломина придется искать! Все перевернули, а про эту папку забыли!

— Чем вопить, ты бы сбегал, догнал его,— посоветовала Меншикова. — Далеко он уйти не мог.

Если в голове у Игрушки возникал позыв к немедленному действию, то Игрушка срывался с места и исчезал со сверхзвуковой скоростью. Куда-то нестись, сметая на лету прохожих, пры­гать в движущийся транспорт и выпрыгивать из него, налетать на мирных граждан с требованием молниеносной деятельности — все это было бла­женством для Игрушки, блаженством, недоступ­ным прочим смертным. Поэтому он схватил папку и смылся, оставив за собой след в виде полосы разреженного воздуха, как от пушечного ядра.

Судьба в тот день побаловала Игрушку. Он издали увидел, как Соломин стоит на остановке и как подходит трамвай. Соломин сел в первый вагон. Игрушка в отчаянном рывке настиг второй. На остановке он перескочил в первый, но толпа не дала ему пробиться к Соломину. Когда же на второй остановке Соломин вышел, та же толпа задержала Игрушку и он поехал дальше. Пулей вылетев уже на третьей остановке, он понесся назад и увидел» как Соломин входит в здание УВД. Пришлось и Игрушке последовать туда же.

Они встретились у дверей кабинета.

Объясняя, что произошло, и размахивая пап­кой, Игрушка вошел вслед за Соломиным в кабинет, дошел до стола и замолчал.

Перед ним поверх разложенных бумаг лежал янтарный браслет на резиночках.

Глава третья. ПОДРОБНОСТИ

Не успел Соломин и слова молвить, как Игрушка схватил со стола янтарный браслет.

— Где ты это взял???

Соломин нахмурился, молча отнял у Игрушки браслет и положил в стол.

— Нельзя трогать посторонними руками ве­щественные доказательства, — пояснил он.

— Вещдок? — блеснул словцом Игрушка. — Ты хочешь сказать...

— Ну да, эту штуку нашли в комнате у Костяя, на ковре.

— С пальчиками?..— без голоса, на вдохе, восторженно спросил Игрушка.

— Отпечатки есть, но смазанные.

— А другие?

— Никаких.

Соломин уселся за стол, а Игрушка, пылая желанием помочь, устроился напротив.

— Так не бывает, — сказал он, — Ты можешь мне рассказать, как это все случилось? Я же не пойду трепаться!

— Я все утро опрашивал жильцов, — ответил Соломин, — и оказалось, что никто ничего не видел и не слышал. То есть те, кто маялся бессонницей, слышали спор, два мужских голоса и один женский, слова неразборчивы. Потом выстрелы. А потом тигры зарычали. Или львы,

— Чушь какая! В него же не стреляли! Кто, львы?!.

— Этажом выше всю ночь видики смотрели. Эти выстрелы со львиным ревом чуть не весь дом слышал. А остальное проворонили.

— Ясно...

— Если бы ясно! Во-первых, у Костяя было целое сборище. Шесть человек, если не больше. В том числе и женщина. Она чуть ковер каблу­ками не продырявила. Шпильки! Затем — какой-то колхозник. Чернозему на подошвах приво­лок — целый огород. Старик еще среди них затесался. Или просто больной человек. Таблетку пытался выпить, она у него выскользнула и закатилась. Полиартрит у человека, надо пола­гать, а это болезнь не молодежная.

— А колхозник ~ он не старик?

— Нет, старик, похоже, был в простых туфлях, а вот колхозник — в кроссовках. Еще следы других кроссовок... Впрочем, это уже наши слу­жебные проблемы — считать гостей Костяя.

— Странная вечеринка...— пробормотал Иг­рушка. — Неужели ни одного пальчика на стакане?

— Женщина оказалась хозяйственной и по­мыла стаканы,

— Ни одного слюнявого окурка?

— Ты же знаешь, что Костяй разрешает ку­рить только на балконе. Если окурки и были, то они разлетелись по всему микрорайону. Вот единственное, что можно потрогать руками, — браслет. Но трогать его ты не будешь.

— Какой-то он доисторический, — заметил Игрушка. — А как Костяй? Давай позвоним в больницу!

Соломин набрал номер, представился и задал краткие вопросы насчет здоровья Константина Телегина. Ответы он слушал довольно долго, и по выражению его лица Игрушка понимал, что врач на том конце провода злоупотребляет не­понятной терминологией.

— Чего и следовало ожидать, — сказал Соло­мин, положив трубку. — Оперировали, отсосали гематому. Теперь еще не скоро к нему пустят. Но жить будет, это гарантируют.

— Интересно, долго ли он провалялся, пока. соседи вломились. Это можно как-то сообразить?

— Думаю, можно. Хотя и этот эпизод совер­шенно непонятен. Ты у Костяя в ванной бывал?

— Ну?

— Помнишь, у него там висят фотопленки?

— Ну?

— Так кто-то аккуратно поснимал половину пленок с крюков и уложил в ванну.

— Пальчики!..— прямо затрепетал Игрушка.

— Специалист попался, знает, как фотоплен­ку правильно держать. Но это еще не главное. Кран переключен на душ, а душ у Костяя на гибком шланге. Так вот, головка душа лежала на полу и из нее во всю мощь била вода.

— Не слабо!

— Дверь оставлена открытой. Странные дела в ванной. Чернозем — настоящий, с удобрения­ми. Органическими. Мы проверяли. Словом — черт знает что!

— И браслет, — напомнил Игрушка.

— И браслет на ковре под диваном. Видимо, упал незаметно, не стукнув,

— И на дверной ручке нет следов?

— Дверь открывается на лестницу, ее можно захлопнуть и ногой. Сам Костяй так захлопывает.

-- Что же ты будешь делать?

— Пошлю сотрудника опрашивать соседей. Кто в последнее время бывал у Костяя. В смысле женщин.

Невзирая на мрачность ситуации. Игрушка расхохотался,

— Ну, тут тебе наговорят1.. Этого добра у него в хозяйстве хватало! Всех проверять — жизни не хватит.

— Говорил я Костяю, что личная жизнь его погубит, — вздохнул правильный человек Соло­мин.

— Но хитрые черти эти рэкетиры! Сообрази­ли, где у Костяя ахиллесова пята, — фыркнул Игрушка.

— Это не пята, это совсем другая часть тела, — поправил его Соломин, — и вообще неизвестно, какую роль тут играла женщина. Совсем не обязательно, что ее подсунули как приманку.

— Все равно оно ахиллесово. Вот, значит, какие дела... Да... Как читаешь детектив — так с первой страницы ты уже умнее следователя. А как на самом деле... Это могли быть только рэкетиры?

— Воры? — недоверчиво спросил Соломин.

— Какие, к черту, воры! — взвился Игрушка. — Что можно украсть у советского журналиста?!

— Ну вот, сам видишь, не воры, Я на девя­носто девять процентов уверен, что рэкетиры. Они же звонили ему. Кооператоры предоставили ему такую информацию, что дело запахло жаре­ным. А балда Костяй решил забежать вперед перестройки. Вообразил наверно, что он на Диком Западе, где можно сперва опубликовать разоблачительный репортаж, а потом передавать улики в руки полиция. А тут у нас совсем даже не Дикий Запад. Тут разоблачение можно давать в газетах, когда герои торжества уже за решеткой. Я говорил ему — дай ты эту информацию сперва нам! Он не послушал.

— Ты хороший человек, Олег, — печально сказал Игрушка.— Ты замечательный человек. Но ваша организация работает некачественно. И это знают все. Даже рэкетиры. Ну, я пошел. Если чего, звони. Мы всегда готовы помочь.

— Кроме шуток — поможешь разобраться в Костяевых блокнотах? Там у него и сокращения какие-то жуткие, и вообще...

— Аск! Всем отделом поможем!

"Аск!" — любимое словечко Игрушки. Неиз­вестно, сам ли он догадался перевести на анг­лийский русское "Спрашиваешь!", или у кого позаимствовал, но словечко ему шло. Как, впро­чем, и все, что он использовал на работе и в быту.

Джинсы в дудочку, которые другого человека такого же сложения сделали бы тощим до уродст­ва, ему шли. Только в таких джинсах его походка, то разболтанная, то резкая, казалась еще и при­влекательной. Свитер с шестью дырками на груди в виде автоматной очереди, заштопанными пря­жей другого цвета весьма художественно, ему шел. По летнему времени он носил майку, приобретен­ную в «Детском мире», — и в этом был какой-то неожиданный, юмористический шарм. Прошло­годнее воронье гнездо вместо прически тоже его не портило. Опытный женский глаз сразу видел, что взъерошенность объясняется густотой упругих и непослушных волос.

Глаза у Игрушки были такие, что никто не мог вспомнить их цвета. В память западало одно — что они ясные.

У него было два недостатка — малый рост и щуплое сложение. Но и эти недостатки в иных обстоятельствах оборачивались достоинствами...

Глава четвертая. УЛИКА

Разумеется, вернувшись в редакцию, Игрушка немедленно все рассказал коллегам.

— Тот редкий случай, когда наша милиция искренне готова сделать все, чтобы поймать пре­ступников, — завершил он. — Олег собирается перелопатить всех знакомых Костяя, даже тех, кто с ним общался три года назад.

— Надо бы дать ему наш телефонный тал­муд, — додумалась Наташа, — Перебьемся пару дней и без него.

Отдел коммунистического воспитания держал один здоровенный, изготовленный из конторской книги, телефонный блокнот на четверых. Номе­ров там было немногим меньше, чем в городской телефонной книге.

Игрушка немедленно цапнул талмуд и ринулся к дверям.

— Постой! — схватил его за рукав Виктор Зуев. — Возьми еще эту мерзость. Может, при­годится.

И он ткнул пальцем в сторону фотографии. Фотография лежала на подоконнике, и Зуев ста­рался держаться от нее подальше.

— А на кой она Олежке? — резонно спросила Меншикова. — На стенку разве повесить? Так у них там, наверно, тоже одних строителей ком­мунизма вешать разрешают. Это же не вещест­венное доказательство. Лица не разглядеть, одеж­ды никакой, один браслет.

— И тот уже у Костяя в кабинете... — отре­шенно, уже соображая, произнес Игрушка.

— Разве что пятно на заднице, — подвела итог Наташа.

И тут Игрушку прорвало.

— Ребята! — воскликнул он, грохнув кулаком по снимку. — Я кретин! Ведь эта женщина была ночью у Костяя! Поняли? Это же она! Она привела рэкетиров... или они ее подсунули?.. Или они через нее на него вышли?.. Это же она забыла у Костяя браслет!

Туг все трое ринулись к подоконнику и, толкаясь, стали разглядывать преступницу. Но, как они ни таращились, лицо оставалось в тени шляпы и было неопознаваемо.

— Ну, отнесу я эту девицу Олегу! — в отчая­нии воскликнул Игрушка. — Ну и что? Что он по такой фотографии определит?!

— Шляпа, — весомо сказал Зуев. — Можно начать со шляпы.

— Сам ты шляпа! — перебила его Наташа. — Сразу видно старого холостяка. Шляпа у жен­щины — это... ну, мобильный, что ли, предмет туалета. Каракулевая шуба — она стационарный предмет, а шляпа — мобильный. Ее можно купить сдуру, надеть один раз и навеки сунуть в шкаф. Или выменять на другую. Или одолжить для большого выхода в свет. Или вообще подарить. Может, эта шляпа, — тут она ткнула пальцем в фотографию, — уже вообще на Камчатке! Может, ее и брали-то напрокат только для того, чтобы попозировать?

— Наташка права, — согласился Игрушка, — шляпа не улика.

— И браслет уже не улика, — добавила Мен­шикова, — потому что у нее его больше нет.

— Вы хотите сказать!. — возмущенно начал Зуев.

— Вот именно'. — хладнокровно перебил его Игрушка. — Вот единственная улика. Един­ственная ниточка. Других у следствия пока нет.

-- Да-а... — протянула Наташа. — Эта ниточка нашей милиции не подходит. По такой примете она вовеки никого не найдет. Она же у нас шибко целомудренная... когда не надо.

— И все же я отвезу фотографию Олегу,— решил Игрушка. — Чтобы знал...

-- Даже если бы Олег вздумал искать жен­щину по такой примете, как ты себе это пред­ставляешь практически? — ехидно поинтересо­валась Наташа. — Вызывать женщин в кабинет и при понятых предлагать им раздеться, что ли? Или опрашивать свидетелей — мол, не замечали ли вы у своей коллеги по работе, вариант — соседки, большой родинки на мягком месте? В этой ситуации он попросту бессилен.

— Он бессилен... — и тут лицо Игрушки озарилось и просветлело, — но мы-то не бес­сильны!

— Совсем рехнулся! — констатировал Зуев.

— Мы — частные лица и можем раздевать кого хотим, – продолжал Игрушка.— Все трое. Мы составим список наиболее возможных кан­дидатур и завтра же приступим...

— Двое, — поправила Меншикова. — Я лично раздевать женщин не собираюсь. Меня непра­вильно поймут.

— Старуха, будь выше этого! — отмахнулся Игрушка. — Итак, начнем со списка. Бумагу, бумагу мне!

— Ну тебя к черту, — проворчал Зуев. — Тоже нашел себе забаву! Патер Браун! Я вот сейчас поеду с талмудом к Соломину и расскажу ему, чем вы тут занимаетесь.

Игрушка открыл было рот, чтобы свирепо возразить, но Меншикова ткнула его локтем в бок.

— Езжай, Витек, езжай, родненький, -- с по­дозрительной нежностью пропела она, — но толь­ко запомни, лапушка... Никому, кроме Соломина, об этом снимке — ни слова! Понял, старый башмак?

— Почему так? — насторожился Зуев.

-- А потому, что у Костяя было несколько романов в редакции. Возможно, на картинке — кто-то из наших коллег. Или бывших коллег. Теперь уразумел?

— Уразумел! — ошарашенно отрапортовал Зуев.

— Тогда езжай, Витек, езжай, голубушка, рас­скажи Олегу все подробно, а лучше всего — привези его сюда.

И Наташа сунула Зуеву под мышку талмуд.

Когда Зуев отбыл, Меншикова показала ему вслед длинный язык и обратилась к самоуглу­бившемуся Игрушке:

— Ну вот, зануду сплавили, теперь можно и поработать. Садись-ка ты. Игрушка, за машинку и вставляй три... нет, четыре экземпляра. Чтобы и Соломину хватило.

— Ты молодец, Наташка, — похлопал ее по плечу Игрушка.— Ты просто молодец.

— А что мне еще остается? — сердито спро­сила она,— Ждать, пока нас всех рэкетиры или еще какая сволочь в больницы уложат, пользуясь расцветом общественного целомудрия? Я, Иг­рушка, просто женщина, понимаешь, и я не люблю, когда моих друзей стукают всякой дрянью по голове. Я как женщина имею право жить в тишине и спокойствии. И если общество не может защитить меня, я сама себя вынуждена защищать — ну, и своих друзей тоже. Так что пиши... Номер первый...

— Алена Корытникова, — решительно про­изнес и тут же напечатал Игрушка. — А не боишься?

— Я ж тебе говорила, что у Костяя с Корытниковой ничего не было. Боюсь. Но ведь что-то делать надо!

— На всякий случай Корытникову надо про­верить. Я займусь этим лично! — И Игрушка против номера первого напечатал свои инициалы "И.К.". — Черт бы побрал этого Витьку! Ведь струсил, скотина! Струсил и прикрывается мо­ральными устоями, гад!

— Ну, если вопрос с Аленой стоит так... Номер второй. Светлана Тимофеева. Номер третий... ну, эта, которая дизайнер! Помнишь, он прошлым летом все время ее приводил!

— Виолетта! А фамилия? Ну, бог с ней, потом узнаем. Номер третий — просто Виолетта. Номер четвертый — знаешь кто? Сюзи!

— Сюзи-Сюзи-кис-кис-кис! — радостно про­пела на мотив «Чижика-пыжика» Наташа. — Зна­ешь, когда у него с Сюзи началось? Когда мы ездили в финскую баню, помнишь? А насчет Витьки не беспокойся. Зуева я беру на себя.

Глава пятая. ДЕЛЕЖ

Зуев действительно привез в редакцию Соло­мина, и некоторое время они стояли в коридоре у отдельских дверей, не решаясь открыть их, потому что слушали финал следующего Игрушкиного монолога:

— ...так же невозможно, как всемирный потоп! Мало того, что у нее короткие ноги и низкий зад, она еще и неряха! А Костяй не терпит нерях. Ты к ней когда-нибудь близко подходила? Она же не знает, что такое дезодо­рант! Нет, эта кандидатура отпадает!

— По другой причине! Просто ты уже знаешь, что у нее там нет никакой родинки!

— Как я мог это узнать?!

— Эмпирическим путем! Сплетница ты, Иг­рушка! И про дезодорант врешь. Прямо басня про лису и виноград. Зелен виноград! У тебя с ней какая-то ерунда получилась, а потом ее увел Костяй — вот ты и злишься...

Тут, во избежание дальнейших разоблачений, Зуев и Соломин принялись старательно топтаться и кашлять. Затем они открыли дверь. Игрушка и Наташа обернулись.

— Вот, — сказал Игрушка. — Восемнадцать штук. Судя по тому, как близко к сердцу приняла эту задачу Наталья, она и будет девятнадцатой. Возможно, есть другие женщины. Но о них мы ничего не знаем.

— Вы молодцы, ребята, — сказал Соломин, — но я вам тут ничем помочь не могу. Это не моя компетенция.

— Не в моей компетенции, — поправил Иг­рушка. — Но ты бы хотел, чтобы этим кто-то занялся и доложил тебе о результатах?

— Ты же сам все понимаешь, — вздохнул Соломин.

— Ох уж это мне целомудрие в государствен­ных масштабах, — в унисон вздохнула Наташа и покосилась на Зуева. Поймав его взгляд, она села на край стола и не стала поправлять всползшую довольно высоко юбочку.

— Ох, ну его к черту! — воскликнул Соломин.

— Кого? — хором спросили Игрушка и На­таша,

— Это... целомудрие! Вы ведь мне поможете, ребята?

— Аск! — сказал Игрушка.

— Аск! -- подтвердила Наташа.

— Я в этом вашем эротическом разложении не участвую, — проворчал Зуев.

— Ну и катись тогда к чертовой бабушке, — беззлобно послал его Игрушка.

-- Катись, катись! — яростно поддержала Меншикова, соскакивая со стола и подходя к Зуеву вплотную.— Друг в реанимации, а он тут половое воздержание проповедует! Ка­тись, катись, ангел божий! И дверь поплотнее закрой!

Она стремительно повернулась к Зуеву спи­ной, простучала каблучками к окну, неведомо как в руках у нее оказалась косметичка, запахло дорогими духами, а Наташа стала старательно выводить контур губ, уже и без того пронзительно-розовых.

— Вы понимаете, что эта женщина связана с рэкетирами и что вам предстоит определенный риск? — не обращая внимания на Зуева, начал деловой разговор Соломин.

— Нам грозит кое-что похуже, если эту шайку не поймают. Они ведь не отцепятся от Костяя, — ответил Игрушка.

— Вы понимаете, что я не во всякой ситуации смогу вам помочь, ребята?

— Я готов к этому, —- скромно сказал Иг­рушка,

— Есть ситуации, в которых Игрушка обхо­дится без посторонней помощи, — заметила Меншикова. — И сдается мне, что это такой случай.

Игрушка польщенно хмыкнул.

— Вы все с ума сошли! — вдруг заорал Зуев.

— Ты еще не упорхнул? — изумилась Ната­ша. — Порхай отсюда, бестелесный!

— Тогда договоримся так, — сказал Соло­мин. — На каждого из вас приходится по девять кандидатур. Отправляясь на задание, вы сооб­щаете мне время и место встречи с кандидатурой. Если будет возможность, я подстрахую...

— Давайте наконец делить баб! — воскликнул Игрушка. -- Я беру пока Корытникову, Тимо­фееву и Виолетту. Ты, Наташка, берешь Сюзи-Сюзи-кис-кис-кис.

— Ты прав, — заметил Соломин, — у Наташи в этой области меньше возможностей, она девять кандидатур не потянет.

-- А тебя не интересует, какими методами мы добудем информацию? — лукаво поинтере­совалась Наташа.

— М-да... — ответил Соломин. — Методы, ко­нечно, будут предосудительные. Да не смотрите на меня так! Я тоже человек, в конце концов, а не вот этот!..

Он мотнул головой в сторону строителя ком­мунизма.

— Ребята... Ребята!.. — вдруг заскулил Зуев.

— Ты еще здесь? — яростно повернулся к нему Игрушка.

— Ребята... я тоже подстраховать могу!..

— Ну и иди в госстрах! Агентом будешь! — рявкнула Наташа. — Иди, иди, они хорошо за­рабатывают!

— А я вот чем займусь! — вдруг додумался Соломин. — Я негатив этого снимка поищу. Вряд ли Костяй щелкнул только этот кадр. Там на­верняка целая пленка отснята. Может, и лицо найдется!

Игрушка заметно скис.

— Костяй как порядочный человек должен был подарить модели эту пленку, — догада­лась Наташа. — В таком разе найти ее будет сложно.

Игрушка ожил.

— Я буду это знать к вечеру,— заверил Со­ломин. — Когда вы приступите к поиску?

— Я — завтра. И пойду одновременно по трем направлениям,— пообещал Игрушка.

— Тебе легче, — вздохнула Меншикова. — А я пока даже не представляю, как к этой Сюзи подступиться. Разве что...

— Ребята, ребята!..— опять заныл Зуев.

— Сгинь! — хором ответили ему.

— Я тоже согласен!..

— Чего?! — Игрушка уставился на Зуева, как на приведение.

— Я тоже возьму шесть кандидатур,— гордо сказал Зуев и посмотрел на Наташу.

— Ни хрена! — отрубил Игрушка. — Ты спо­собен ходить вокруг женщины по полгода. А тут время дорого.

— Не потянешь, Вителюшечка, ой, не потя­нешь! — пропела Наташа и еще покрутила но­сиком.

— Потяну! — пасмурно буркнул Зуев.

— И окунешься в эротическое разложение? — недоверчиво полюбопытствовал Игрушка.

— И окунусь!

Игрушка, Наташа и Соломин переглянулись.

— Вот тебе на пробу одна кандидатура, — сказал Игрушка. — Людмила Ковыльчик. Препо­даватель английского языка в репетиторском ко­оперативе «Лингва». Вот адрес кооператива...

Зуеву вручили бумажку с фамилией и адресом, и пока он ее изучал, Наташа показала Игрушке два торчащих вверх пальца — победный знак "ВИКТОРИ".

— Ну, Витек, справишься — озолочу! — лу­каво сказала она, когда Зуев оторвался от бу­мажки.

Тот посмотрел на нее загадочно и не от­ветил.

Часть 2

Глава шестая. КЛУБ ДУРАКОВ

Зуева посетило-таки запланированное Ната­шей озарение!

Он понял, почему его робкое ухаживание не производило на нее решительно никакого впе­чатления, Она попросту не считала его мужчиной, способным раздеть женщину.

Ну до такой степени не считала, что при осознании этого несчастья Зуева охватила совер­шенно звериная ярость. Ведь что хуже всего — сам же он себе все это устроил! Кто выступал против эротического разложения? Зуев. Кто обо­звал художественно обнаженную натуру мерзос­тью? Опять же Зуев.

Обратного пути не было. Или он раздобудет информацию о наличии родинки у Людмилы Ковыльчик, или Наташа потеряна навеки.

Разумеется, у Зуева была некогда личная жизнь. Но какая-то странная. И он, и его не­долговременная подруга оказались не в меру стеснительны. Они проделывали то, что полага­ется проделывать в постели, но даже мысль о том, чтобы увидеть друг друга обнаженными, безумно обоих смущала.

Таким образом, задача, стоящая перед Зуевым, была достаточно сложна. Он еще допускал, что в рекордные сроки совратит эту самую Людмилу, но вот зажечь ночник и откинуть одеяло…

Он погрузился в размышления. Соломин уже откланялся. Наташа с Игрушкой уже повесили на стенку поперек строителя ком­мунизма очередную полосу ватмана со свежесо­зревшим девизом: «Не пожалей тела ради общего дела!», — а он все еще размышлял. И, надо отдать ему должное, нашел-таки оригинальный выход из положения.

Упершись в тупик околопостельных размыш­лений, он догадался развернуть проблему другим ракурсом: разве женщины бывают голыми только в постели?

И тогда Зуев позвонил Юзефу. Юзеф был боцманом на крупном судне и ходил в загранку. Зуев с ним дружил — в тех редких случаях, когда Юзеф околачи­вался на берегу и снабжал редакцию фото­этюдами из морской жизни. И Зуев безумно завидовал Юзефу, вернее, эпическим зачинам его морских баек: «Когда я был на Гибралтаре...»

В одной из таких баек и фигурировал «Клуб дураков».

Так в Испании называют забавные магазин­чики со всякой дрянью для розыгрышей. Там можно приобрести совершенно натурального паука или жестяную тарелку — будучи брошена на пол, она производит грохот, как целый поднос посуды. Но Зуев нуждался не в тарелке.

Юзеф оказался дома. И Зуев сходу выразил желание купить у него одну штуковину, приоб­ретенную несколько лет назад и насмерть поссо­рившую Юзефа с тогдашней невестой. Юзеф хохотал в трубку четыре минуты по часам, потому что Зуев и пикантный розыгрыш — это были, как гений и злодейство, две вещи несовместные.

Зуев перетерпел все издевательства и поехал к Юзефу.

Пробыл он там недолго.

Дальнейший его путь лежал в кооператив «Лингва».

Людмила Ковыльчик оказалась высокой ша­тенкой, тонкой, но с круглым личиком, вполне в духе Костяя. Зуев, как всякий журналист, умел с убедительным видом пороть чушь — не так артистично как Игрушка, и не так очарователь­но, как Наташа, но все-таки... Он внушил Люд­миле, что скоростное освоение английского языка для него — вопрос жизни и смерти. Оказалось, это удовольствие стоит недешево. Зуев решитель­но заполнил квитанцию, заплатил в кассу и стал полноправным членом группы.

Нежность и внимание Наташи Меншиковой того стоили.

План был таков. Сходив на несколько заня­тий, Зуев вроде как получал право пригласить обаятельную преподавательницу в кафе. Но не вечером, а попросту днем, и даже не в душном городе, а на взморье. Заодно они могли бы сходить на пляж, искупаться, позагорать... Глав­ное в плане было — попасть на пляж.

Правда, Зуев не представлял, как справиться с задачей меньше чем за две недели. Но судьба спешила ему навстречу,

— Проклятая сумка! — сказала Людмила, когда квитанция была оформлена и они проща­лись у дверей кооператива. — Как я ее до вокзала дотащу?

— А вы — на взморье?.. — с трепетом спросил Зуев.

— На взморье! Обещала сестре утюг отвезти и еще кучу всего, у нее дача на самом берегу, и вот засиделась... А сейчас все туда едут, в электричку не протолкнуться, да еще сумка...

— Это вы из-за меня засиделись! — реши­тельно заявил Зуев.— Давайте сюда сумку.

Он ухватился за ручку с такой безумной радостью во взоре, что Людмила остолбенела.

Надо отдать Зуеву должное — почувствовав благосклонность Фортуны, он не стал мямлить, а ринулся в атаку. В электричке, куда он, есте­ственно, увязался за Людмилой, сходу стал жа­ловаться на свою горькую судьбу и на женские капризы.

Он, Зуев, купил, видите ли, сестре подарок — импортный купальник, только что привезенный знакомым морячком, последний писк моды, купил по ее же поручению, а коварная сестра осталась недовольна, стала намекать, что, мол, надо поменять купальник на такой же, но дру­гой... А когда Зуев обиделся, то купальник так у него и остался.

Никакой сестры у Зуева отродясь не было. Но он видел, как редакционные женщины галдят вокруг принесенной на продажу импорт­ной тряпки. И здраво рассудил, что Людмила из того же теста.

Разумеется, она заинтересовалась. Прямо по прибытии Зуев усадил ее на лавочку под акацией и развернул купальник.

Он был действительно очень наряден — весь в безумных орхидеях и еще каких-то пестрых цветочках помельче.

Людмила осведомилась насчет цены. Зуев сказал, что с ценой сложно, ему морячок уступил не очень дорого, сам же он тоже не спекулянт. И вообще — пусть Людмила примерит купальник, может, и она, как коварная сестрица, найдет в нем недостатки.

Примерять купальник они пошли на пляж. Когда Людмила вышла из кабинки, Зуев ис­пытал желание пожать плечами и почесать в затылке. Такой красоты он не понимал.

В легонькой блузке и длинной пышной юбке с широким поясом Людмила смотрелась очень мило. А сейчас выяснилось, что и плечи у нее мальчишеские, и талия широковата, а длинные ноги тонки в икрах и чересчур круглы в бедрах. Зуев сравнил ее мысленно с маленькой Ната­шей — и призадумался. Он догадывался, что у Наташи очень женственная фигурка — с грудью, талией и бедрами, и все это при маленьком росте выглядит очень аппетитно, но вдруг и тут — обман зрения при помощи юбок, поясов и про­чего камуфляжа?..

Впрочем, когда Людмила пошла по песку впереди него и он увидел полоски незагорелой кожи — уж очень глубоко был вырезан и сверху, и снизу орхидеистый купальник,— то какое-то шестое или седьмое чувство подсказало Зуеву, что Костяй — не дурак...

Зуеву тоже пришлось раздеться, и когда он шел рядом с Людмилой по пляжу, таща сумку, то отчетливо читал во взглядах встречных мужчин: «И как только этот бегемот совратил такую фею?!»

И он дал себе слово отныне бегать по утрам.

— А вода, наверное, уже теплая, — сказала Людмила.

— Искупаемся? — предложил Зуев.

— Но я еще не решила, беру ли купальник...

— Ну и что? Он все равно без ярлыка. Высохнет — никто и не подумает, будто в нем купались.

Людмила улыбнулась и шагнула в воду, Зуев — следом.

В этом уголке пляжа народу было немного. И он надеялся, что финальная часть плана осо­бого скандала не вызовет.

Но наступил решающий момент.

-- Выходим? — предложил Зуев.

— Ага! — согласилась она. Они медленно вышли на мелководье, и туг Зуев приотстал. И ему стоило большого труда заставить себя взгля­нуть на Людмилину спину.

Безумных орхидей и прочей ботаники на купальнике не было. Он обратился в прозрачную пленку. Сквозь нее Зуев отчетливо наблюдал всякое отсутствие родинок пониже спины у Люд­милы.

Это была фирменная проказа «Клуба дураков».

Зуев шел за Людмилой и трепетал. Главное — без шума достичь кустиков, где они оставили одеж­ду. Высохнув, купальник опять обрел бы цвет, И счастливый исход казался таким реальным!

Когда до кустиков оставалось метра три, перед ними встал, как вкопанный, мужчина средних лет. Нижняя челюсть у него отвисла. Глаза сде­лались квадратные. Он глядел на Людмилу и дышал, как после армейского кросса с полной выкладкой.

Пораженная этим взглядом, Людмила остано­вилась. Предчувствуя дальнейшие события, Зуев проскочил вперед, скрылся за кустом и стал сгребать в охапку свои пожитки.

Поняв, что случилась какая-то ерунда с ку­пальником, Людмила посмотрела на свой живот и... не обнаружила вообще ничего. Купальник, конечно же, был и ощущался пальцами. Но вот увидеть его глазами — дудки!

Людмила громко ахнула.

Зуев сделал быстрый вдох, короткий выдох и с места рванул во всю прыть.

Бегуном он был прескверным, но, поскольку за ним никто не гнался, метров через двести он, сопя, перешел на шаг.

Главное теперь было — никогда в жизни не встретиться с Людмилой Ковыльчик.

Глава седьмая. МОДЕЛЬ

Вместо ожидаемых комплиментов Зуев получил мощный нагоняй. Его изумительная оперативность и находчивость были зачеркнуты намертво — ведь он упустил купальник! А этот потрясающий ку­пальник можно было использовать не менее десяти раз — если не выводить кандидатуру из воды по­среди людного пляжа.

-- Трудно было отвезти ее на речку? — не­годующе вопрошал Игрушка. — Трудно было до­терпеть до вечера?! В полумраке хоть голышом купайся — никто не заметит!

Слушая упреки, Зуев разглядывал фотографию и вздыхал. Он же, и не окуная Людмилу в воду, мог сообразить, что на снимке — вовсе не она. Оказалось, что спина спине — рознь. И Зуев, в ожидании следующего задания, втемяшивал в стыдливую память изгибы и округлости обнажен­ной незнакомки.

Наташа Меншикова обошлась без упреков, Она просто сквасила рожу и вычеркнула Людмилу Ковыльчик из списка.

Осталось семнадцать кандидатур.

Три из них уже числились за Игрушкой. Но начал он, естественно, с четвертой,

Дело в том, что Игрушку попросили об одол­жении. Просила симпатичная девушка — он не мог отказать. Одолжение было такое — зайти в мастерскую, вызвать Петра Трофимыча, сказать, что от Лены, получить отремонтированный фо­тоаппарат и принести его на следующий день в редакцию.

Данный Петр Трофимыч трудился аккурат возле Игрушкиного дома, а Лена жила на другом конце города.

И вот, получив аппарат и поразившись всяким импортным надписям на футляре, корпусе и объ­ективе, Игрушка повесил его на плечо и зашагал к дому. Он планировал обзвонить три свои кандида­туры и хоть одной назначить рандеву.

Поскольку и Костяй, и он вращались в одном и том же кругу мелких служащих, богемы невы­сокого ранга и местной интеллигенции, с боль­шей частью списка он был кое-как знаком. И предлог для звонка потребовал бы незначитель­ного напряжения фантазии.

Сочиняя три предлога, он и столкнулся с Мальвиной.

На самом деле ее звали как-то иначе. Кем она числилась на службе, никто не знал, воз­можно, лаборанткой на полставки, возможно, библиотекарем на фабрике с населением в триста малограмотных душ, Мальвину ценили не за это, а за декоративность.

Несколько раз она была у Костяя в редакции. Как-то Наташа видела их вместе в ночном баре. Причем как и с кем она сама попала в этот бар, осталось тайной.

Итак, красавица Мальвина, проходившая в списке под номером шестнадцатым и одетая, как всегда, экстравагантно до изумления, шествовала прямо на Игрушку.

Игрушка замер, схватившись за аппарат, и его осенило.

Больше всего на свете Мальвина жаждала быть в центре внимания — иначе не одевалась бы с таким варварским шиком и не шастала по городу в сапогах выше колена при жаре под тридцать градусов. Сапоги, правда, были из диковинной импортной ткани и с вентиля­цией и вообще требовались, чтобы подороже продать пространство между ними и мини-юбкой с четырьмя разрезами, а мини-юбка слу­жила пьедесталом для прозрачного балахончика, кое-как сцепленного на плечах, а цвет балахона служил фоном для крашеных кудрей Мальвины... Словом, одно цеплялось за другое, а в целом прямо просилось на обложку импортного журнала.

Это и осознал Игрушка...

— Мальвина, привет! — небрежно сказал он.

— Привет, Игорек! — ответила она и встала в позу светской беседы.

— Хорошо выглядишь, – констатировал Иг­рушка. — Жаль, я теперь не при деньгах, а то бы нанял тебя.

— Нанял? Это зачем? — насторожилась Маль­вина.

— Позировать. Хорошая модель берет по шесть рублей за час. Впрочем, ты бы все равно не согласилась, даже за десятку. Обидно, Мальвинка! И так у нас в городе красивых девушек — раз-два и обчелся. А если встретишь, то уговорить позировать — практически невозможно. Не то, что на Диком Западе! Видала в журнале "Экспресс-фото" объявление на всю страницу?

— Ну?

Ни журнала такого, ни объявления в природе не имелось, но Игрушка знал психологию девиц Мальвининого типа,

— Французская ассоциация свободных фото­художников проводит всемирный конкурс ню. То есть эротической фотографии, а слово «ню» — это чтобы наши здесь не цеплялись,— старался объяснить попроще Игрушка, — В русском ва­рианте журнала написано «ню», а в американском и французском ясно сказано — эротика. Так у них кинозвезды считают за честь, если их при­глашают позировать для такого конкурса.

— Наверно, и премии будут?

— Первый приз — десять тысяч долларов фотографу и пять тысяч долларов модели, — мрачно отрапортовал Игрушка. — В русском ва­рианте цифр нет, но в американском и фран­цузском они указаны.

— Здорово!

— Ну вот, я и говорю — дураки они, эти французы. Думают, у нас хоть один отзовется. Хотя, если бы кто-то прислал работы, ему бы точно чего-нибудь перепало за отвагу — хоть поощрительный приз. И модели тоже. Главное, чего боимся? Ведь разрешили эротику! Видела, чего в видеосалонах показывают? Смотреть — смотрим, а сами попробовать — боимся... Чушь какая-то!

— А если бы у тебя были деньги на модель?

— Если бы да кабы! Сеанс — это четыре часа. Считай, кварт. И попробовать нужно с несколькими моделями, — вдохновенно врал Иг­рушка. — У меня в голове такой кадр сидит — объедение!

— Жаль, — вздохнула Мальвина, — это, на­верное, интересно — позировать фотохудож­нику...

— Еще бы не интересно! Думаешь, это просто встала в позу, щелк — и иди домой? Как в фотоателье? Нет, нужно искать освещение, ра­курс, чтобы модель выглядела как можно изящ­нее. А еще аксессуары. Скажем, на модели ничего нет, кроме вот таких сапог. Изюминка! И она сидит при этом на чем-нибудь верхом. А?

— Если бы я была уверена... — с сомнением начала Мальвина.

— В чем, девочка?

— Что ты не будешь приставать...

— Куды хватила, матушка! Это же работа! Потом, когда мы ее сделаем, я охотно к тебе попристаю, — пообещал Игрушка. — А когда снимаешь, и мысли такие в голову не лезут. О ракурсе думаешь, о светотенях... об экспо­зиции...

— Даешь слово, что не будешь приставать?

— Клянусь собаками!

Клятву эту Игрушка и Зуев позаимствовали у боцмана Юзефа. Она звучала солидно и на Мальвину подействовала.

— Хорошо. Когда мы этим займемся?

— Да хоть сейчас! Только придется у меня дома. Обычно я в мастерской у приятеля работаю, но он уехал в командировку и забыл мне ключ отдать,— опять соврал Игрушка.

Мальвина поверила.

Правда, закралось Игрушке в душу подозре­ние — вряд ли Мальвина позировала Костяю, уж больно она оказалась бестолкова по фото­графической части. Игрушка фотографировал прескверно, теорию знал еще хуже, а тут все его вранье сходило за чистую монету, А с другой стороны, Костяй, зная высокий интеллектуаль­ный уровень подруги, вряд ли забивал ей голову терминологией. Скорее всего, рассуждал Игруш­ка, сеансы позирования входили, как ориги­нальное составляющее, в любовную игру, были пикантной увертюрой. В таком случае ясно, что Мальвина молчит об этих фотографических экс­периментах...

Дома, пока Игрушка терзался противоречия­ми, Мальвина разделась в ванной до сапог и вышла, завернутая в полотенце.

Игрушка поставил у окна стул, задрапировал портьерой, положил на пол боком настольную лампу, развернув абажур к стулу, и стал бубнить завиральные заклинания насчет ажура, контра­жура, выдержки, диафрагмы и экспозиции. Когда Мальвина совсем обалдела, он велел ей скинуть полотенце и сесть лицом к стене, вытянув ноги так, а руки сложив этак. Она повиновалась.

Игрушка посмотрел на нее и мгновенно весь взмок.

Сложена Мальвина была роскошно.

В свое время Игрушка с Костяем разработали классификацию женских фигур: пышные, царст­венные, роскошные, изящные, хрупкие и неве­сомые. Пышные соответствовали пятидесятому размеру, предполагая нечеловеческой величины бюст и пухлость по всему периметру. Их всерьез не принимали. Царственные соответствовали сорок восьмому — но при солидном бюсте пред­полагалась все же спортивная подтянутость. При коротких ногах царственная фигура считалась недействительной. Роскошные тяготели к сорок шестому. От них требовались одновременно и пышный бюст, и стройные длинные ноги, что встречается нечасто. Изящная фигура отличалась от роскошной более скромными бедрами и бюс­том при такой же тонкой талии. И, наконец, хрупкая с невесомой уже не предполагали нали­чия бюста и бедер, а только ноги и талию.

Глядя на Мальвину в объектив. Игрушка ис­кренне пожалел, что аппарат не заряжен.

Он держал слово — указания давал только словесные. Мальвина пугалась, не понимала, и Игрушка с разочарованием понял — свои эф­фектные позы «для светской беседы» девица просто вызубрила наизусть, равно как и прими­тивные движения современного танца. С коор­динацией у нее было туго.

Игрушка мрачнел. Родинки на соответствую­щем месте не оказалось. А разыгравшаяся Маль­вина принялась импровизировать, и ему прихо­дилось по ее команде нажимать кнопку аппарата, да еще ахать от восхищения.

Увлекшись, Мальвина утратила чувство реаль­ности. Иначе она бы заметила, что тридцать шесть пленочных кадров давным-давно израсхо­дованы, а Игрушка все щелкает да щелкает.

Где-то на сто восьмидесятом кадре она ус­тала. Игрушка вызвался сварить кофе и ушел на кухню в надежде, что, воспользовавшись его отсутствием, она оденется и после кофепития смоется. Какого черта! Вернувшись с подносом, он обнаружил Мальвину на тахте уже даже и без сапог...

Игрушка мог поклясться, что за все время этого дурацкого сеанса не дал ей ни малейшего повода для таких страстей. На него самого на­катывало, это верно, но сумел же он с собой справиться! Видимо, все дело было именно в его сдержанности, подействовавшей на привы­кшую давать отпор Мальвину возбуждающе. Ей непременно нужно было раскочегарить того, кто сам к ней нахально не лез. И увы, ей это удалось...

Чертыхнувшись про себя, не имея сил выди­раться из нежных, но мощных объятий, Игрушка предоставил Мальвине полную инициативу. Он отдал себя на растерзание. Он позволил делать с собой все, что бы ни взбрело в голову взбал­мошной девице. И, естественно, игра понемногу увлекла его.

Немного спустя, когда встал вопрос о том, а не повторить ли. Игрушка с мрачной иронией пробормотал девиз, вывешенный в родимом от­деле:

«НЕ ПОЖАЛЕЙ ТЕЛА РАДИ ОБЩЕГО ДЕЛА!»

Он этот девиз предложил — он первым на нем и погорел.

Глава восьмая. ТРЕНИРОВКА

Наташа Меншикова носила очки.

Конечно, она раздобыла импортную оправу. Конечно, очки безумно шли к ее милому личику. Конечно, они даже придавали ей определенную пикантность.

Без очков ей пришлось бы телевизор смот­реть — и то на ощупь. И она, естественно, избегала всякой деятельности, которую невоз­можно было осуществить в очках.

Поэтому, когда она сообразила, как может легко и быстро проверить наличие родинки у Сюзи, то крепко задумалась. С одной стороны, прельщала быстрота. С другой — вся эта затея была чревата травмами, до перелома ног вклю­чительно.

Странно, но как раз в тот момент, когда Игрушка, лежа рядом с Мальвиной, пробормотал: «Не пожалей тела ради общего дела!», — эти же слова огненными буквами вспыхнули перед Наташиными глазами, и она решилась. Видимо, за несколько лет совместной службы между сотруд­никами отдела коммунистического воспитания возникла телепатическая связь.

И Наташа отправилась в магазин трикотажных изделий.

Если Зуев истратил на первую кандидатуру семьдесят рублей (курсы английского плюс ку­пальник), то Наташа — всего пятерку. Она при­обрела черные тренировочные штаны того кош­марного фасона, который гонит наша промышленность лет семьдесят по меньшей мере. Именно в таких штанах физкультурницы тридцатых годов строили многоступенчатые пирамиды, бессмыс­ленные до гениальности.

Обзаведясь штанами, Наташа заскочила домой за маечкой, мылом, мочалкой и полотенцем. И, наконец, встала в засаду у дверей школы номер семь.

Сюзи была тренером по аэробике. Именно в этом качестве она первоначально и заинте­ресовала Костяя. В городе только начинался аэробический бум, а Сюзи была достаточно фо­тогенична для первой полосы воскресного но­мера газеты. Костяй сделал интервью с ней о пользе аэробики, но на этом, естественно, не угомонился.

Сюзи вела то ли десять, то ли двенадцать платных групп. Пунктуальная от природы, она составила напряженное расписание. А будучи великой проповедницей аэробики, она заставила Костяя опубликовать это расписание. И, поко­павшись в подшивке газеты, Наташа выяснила, где именно в этот вечер работает Сюзи.

После двух часовых занятий в спортзале школы номер семь Сюзи выделила себе сорок минут, чтобы неторопливо дойти до спортзала школы номер десять. Там у нее было последнее за вечер занятие.

— Здравствуйте! — преградила ей дорогу На­таша.— Как хорошо, что я вас встретила!

— Здравствуйте,— ответила Сюзи. К юной тренерше не зря обращались «кис-кис-кис», она действительно была похожа на обаятельную кошечку, даже в коротких кудряшках угадыва­лись очертания кошачьих ушек.

— Вы меня, наверно, не помните? А ведь мы не раз встречались — ну, в редакции! Вы тогда приглашали к себе на тренировку — помните?

По хищному блеску в зеленых глазах Сюзи Наташа поняла, что та сейчас набросится на свеженькую жертву, запустит в нее когти и при­мется обращать в аэробическую веру. Но кошке полагается сперва осторожно подкрасться...

— Ну и как, надумали? -- ласково осведоми­лась Сюзи. — У меня как раз есть два свободных места в вечерней группе. Группа не очень силь­ная, но для начала сойдет.

— Я бы сперва просто посмотрела на трени­ровку, — сделала очередной ход Наташа. — Я так давно ничем не занималась, боюсь, не справ­люсь...

— Справитесь! — уверенно объявила Сюзи. — Чего там смотреть! Тренироваться надо!

— Но не с сегодняшнего же дня?

— А почему бы и нет? У меня сегодня группа в десятой школе. Как раз там эти свободные места. Пойдемте, к началу и успеем.

— Какая вы быстрая! Дайте хоть за костюмом забегу,— сдалась Наташа.

По дороге, попросив Сюзи обождать, она заскочила в первую попавшуюся девятиэтажку, покаталась в лифте и вышла.

Когда они вошли в раздевалку, группа уже вовсю разоблачалась. Дамы там были разнооб­разные, и большинство, по классификации Костяя и Игрушки, — уже за гранью пышности.

Наташа переоделась, но очки на носу оста­вила. И когда Сюзи построила свою олимпий­скую сборную, Наташа выбрала местечко у по­доконника, чтобы при надобности положить туда очки.

Сюзи в бирюзовом западногерманском ком­бинезоне из бифлекса включила магнитофон, встала в центр и начала извиваться. Туг Наташа почувствовала, что понимает Костяя... Группа старательно повторяла упражнения. Делать нече­го — пришлось извиваться и Наташе. Потом все размахивали руками, задирали ноги, по-всякому прыгали, легли на пол и извивались на ковре. Наташа пыхтела, но держалась. Отступать было некуда. Где-то на другом конце города лежал в больнице без сознания Костяй, и, возможно, единственная ниточка, ведущая к сволочам-рэ­кетирам, была сейчас в руках именно у Наташи.

Почтенные дамы размахивали руками и но­гами, кто во что горазд. Сюзи порхала. Пожалуй, она могла бы принять ту заковыристую позу на фотографии...

Задыхаясь, выбиваясь из музыки, Наташа дер­жалась лишь на самолюбии да на шалом девизе «Не пожалей тела ради общего дела!». Восьмипудовые тети не сходили с дистанции, а она, привыкшая считать себя легонькой и изящной?! Бр-р, какой кошмар!

Когда после тренировки все ринулись в душ, оказалось, что Наташа не предусмотрела самого главного. Она не учла, что в душевой ей придется снять очки.

В открытых с одной стороны кабинах уже стоял строй намыленных матрон, брызги так и летели. Наташа сняла очки — и сразу же потеряла Сюзи.

Если бы Сюзи была единственной стройнень­кой среди толстушек — еще полбеды, но в группе имелись еще три-четыре девушки ее комплекции, и когда они предстали перед Наташей голые, да еще в синтетических купальных чепчиках, все были для нее на одно расплывчатое и невразу­мительное лицо.

Некоторое время Наташа с мочалкой в руке бестолково мыкалась среди обнаженных бюстов и спин, чуть ли не носом тычась в каждую подходящую округлость. Родинки не попадалось.

Выхода не было — она нацепила на нос забрызганные мыльной пеной очки.

И туг же обнаружила, что стоит нос к носу с Сюзи.

Сюзи натягивала на влажное тело трусики. Оставалась доля секунды... и той уже не оста­лось!..

— Ой! — сказала Наташа. — Что это с вами?!

— А что? — удивилась Сюзи. Наташа без зазрения совести оттянула резинку ее трусиков и зашла со спины.

— Ф-фу, показалось... Тут такое освещение...

— Что показалось-то? — забеспокоилась Сюзи.

— Красное пятно вот здесь, — Наташа обвела пальцем круг по бедру Сюзи.— Знаете, бывает такая аллергическая реакция. А теперь такое время — кругом одни аллергены! Я испугалась — у меня самой аллергия на собачью шерсть. Знаете, постоишь рядом с собакой — и пятна по всему телу...

Группа собралась вокруг Наташи и слушала лекцию об аллергии и методах борьбы с ней. Наташа старательно излагала историю болезни двоюродной тетя, но стоило ей замолкнуть, груп­па одолевала вопросами.

Наташа вещала на манер Шехерезады, с тос­кой осознавая, что вечер потрачен впустую, и даже, возможно, с вредом для здоровья.

Родинки у Сюзи не было.

Глава девятая. КОНКУРЕНТ

На следующий день утром Игрушка и Зуев долго ждали Наташу. Настало обеденное время, ее все не было, и коллеги заволновались.

О своих результатах она никому не доклады­вала, просто ушла разоблачать Сюзи — и пропала. Принимая во внимание уголовный оттенок затеи, это было тревожно. Попробовали звонить ей домой. Трубку никто не брал.

Зуев впал в истерику и — должно быть, впервые в жизни — выматерил Игрушку. Как смел авантюрист Игрушка подставлять под при­цел рэкетиров беззащитную Наташу?!

Посреди истерики раздался телефонный зво­нок. Зуев хищно схватил трубку. Но это оказался Соломин.

— Номер пятнадцатый можете вычеркнуть, — сказал он.— Мы проверяли, ее в ту ночь не было в городе.

Ему рассказали про Наташу. Соломин предло­жил, чем вопить в трубку всякую чушь, просто сходить к Наташе домой и узнать, ночевала ли она. А вот если не ночевала, тогда уж и паниковать.

Все трое пошли туда, но на звонки в дверь никто не отзывался. Соседей тоже дома не ока­залось. А поскольку Наташа жила всего-навсего на втором этаже, решено было, что спортивный человек Соломин заберется к ней в открытое окно. В конце концов, он мог сейчас обнаружить в квартире все что угодно, включая море крови и с вечера остывший труп.

Соломин залез на дерево, перепрыгнул на соседский балкон, а оттуда до Наташиного окна было уже рукой подать. Он, едва не содрав кристаллоновую занавесь, ввалился в комнату и увидел, что Наташа лежит под одеялом на тахте.

— Олег?! — изумилась Наташа. — Что за фо­кусы?!

— Здравствуйте, — сказал Соломин. — Изви­ните, пожалуйста. Что с вами случилось? Почему вы лежите? Ребята в панике!

-- Я тоже в панике, — ответила Наташа. — Мне сегодня сдавать материал про депутата горсовета, а я встать не могу! Вообще не могу, понимаете?

— Что с вами? Я могу помочь? — и Соломин одним прыжком оказался в глубине комнаты, возле тахты.

— Я не могу пошевелиться! Меня руки-ноги не слушаются! — чуть не рыдая, призналась Наташа.

— Почему это вдруг не слушаются? — в профессиональной памяти Соломина замелькали химические формулы всякой парализующей дряни, доступной уголовникам.

— Я вчера отпахала всю тренировку...

Ошарашенный Соломин присел на край по­стели.

— Да-а... Понятно... Может, вас размассировать?

— Это ты с перепугу ко мне на "вы" обра­щаешься? — спросила Наташа. — Я сегодня такая страшная, да? Массируй, делай что хочешь, толь­ко помоги вылезти из постели!

— Откиньте... откинь одеяло, — сказал Соло­мин.— Не могу же я поверх одеяла.

— А я не могу поднять руку, чтобы откинуть! Давай, хозяйничай, не стесняйся — я в пижаме.

Тогда Соломин деловито задрал одеяло и положил Наташину ногу себе на бедро. Наташа закряхтела. Соломин осторожно промассировал ступню, икру, забрался повыше — и тут Наташа скривилась от боли.

— Ты спину хорошо потянула, — сказал он. — Поворачивайся на живот, сейчас разберемся. И учти — сейчас будет больно. Я тебе размассирую спину и тазобедренный сустав.

— Не могу, — простонала Наташа, -- повер­нуться не могу!

Тогда добродетельный Соломин вообще снял с нее одеяло и довольно бережно перевернул со спины на живот.

— Я задеру на тебе эту кофточку, — Соломин подергал за пижаму. — Можно? Массировать лучше по голому телу.

— Можешь вообще ее с меня стянуть, — пред­ложила Наташа.— Я же все равно бюстом вниз лежу.

Соломин так и сделал. Потом он примерился так и этак, но массировать лежащую на низкой тахте Наташу ему было крайне неудобно.

— Давай, как у нас в тренажерном зале, — предложил он. — Я сяду на тебя верхом. Ты не бойся, я не раздавлю. Так я хоть размассирую толком.

— Только башмаки скинь, — фыркнула На­таша.

— За кого ж ты меня принимаешь? — оби­делся Соломин. — В постель — и в башмаках? Хорошего же ты мнения о милиции!

— Извини, о милиции я как-то не подумала.

Сев верхом, как и было обещано, Соломин яростно взялся за массаж. Наташа кряхтела, охала, несколько раз даже вскрикнула. Соломин рявкнул на нес, и она смирилась.

А в это время Игрушка и Зуев стояли под окном в полной растерянности. Соломин забрал­ся в квартиру Наташи и пропал.

Вдруг Зуев насторожился.

— Слышишь? — спросил он. — Стонут вроде!

— Точно! — воскликнул Игрушка.

И тут они, напрягшись, уловили целый диалог.

— Ой, Олеженька, миленький, ой!..

— Еще! Еще немного, ну! — с напряжением и взволнованно отвечал соломинский голос.

— Вот сюда... не так сильно, Олеженька, ой...

— Что за черт! — возопил Игрушка. Зуев смертельно побледнел и схватился рука­ми за дикий виноград, затянувший всю стену Наташиного дома. Когда он задрал левую ногу, Игрушка понял, что ошалелый друг собрался по этому хрупкому растению долезть до второго этажа.

— Ты чего? Ты чего?! — забормотал Игрушка, отцепляя Зуева от дикого винограда. — Ты сбрен­дил, да? Ты трахнулся? У тебя крыша поехала?

— Да! — не соображая, ответил Зуев.

— Стой здесь, — приказал Игрушка, — и жди!

Игрушке соломинские прыжки по веткам были не под силу. Он залез на то же дерево н по длинной крепкой ветке подобрался к окну, хотя перепрыгнуть не решился. Зато он увидел, что творилось в глубине комнаты.

Наташа лежала вниз лицом на постели и стонала. Светлые волосы разметались по обна­женным плечам и спине, Соломин, сидя на ней верхом, сопел и раскачивался. Его руки скользили вдоль ее тела. Подробностей Игрушка разглядеть не мог — помешала спинка кресла, стоящего у тахты. Да и незачем было разглядывать.

Он медленно слез с дерева.

Зуев смотрел на него, как на вершителя судеб, способного единым словом спасти или погубить.

По этому взгляду Игрушка обо всем догадался. Он понял, почему Зуев втравился в эту детек­тивную авантюру, почему выбросил коту под хвост семьдесят рублей. Зуев любил, любил без­заветно и преданно, И Игрушка не мог сказать ему сейчас правду. Потому что знал, что такое безмолвная любовь, не по рассказам.

Нужно было соврать, соврать предельно прав­доподобно.

— Чепуха! — беззаботно сказал Игрушка, честно глядя Зуеву в глаза.— Просто Соломин делает ей массаж. А ты что подумал?! Когда делают массаж, это всегда больно, я вот тоже охаю, когда меня массируют. И массажист тоже здорово устает. Балда ты, Витька. С Наташкой, по-моему, все в порядке.

Глава десятая. ДЕД

Игрушка возвысился до благородной лжи. И решил держаться стойко. Когда они с Зуевым обошли дом, поднялись по лестнице и позвонили, им открыл взъерошенный Соломин.

Не ощущая за собой никакой вины, положи­тельный лейтенант крепко изумился, когда Иг­рушка, пропустив вперед Зуева, злобно шепнул в лейтенантское ухо:

— Застегни туфли, чучело!

Зуев же неверной походкой вошел в комнату и обнаружил укрытую по уши одеялом Наташу.

— Привет! Что это с тобой? — спросил Зуев.

— Перетренировалась! Знаешь, с непривы­чки...

— Соломин делал ей массаж, — встрял во­шедший вместе с лейтенантом Игрушка и крепко пхнул массажиста локтем в бок.

— Ну, разве это массаж! — воскликнул Со­ломин.— Так, впопыхах, на скорую руку...

И покосился на не в меру осведомленного Игрушку.

– Я понимаю, — согласился Игрушка. — Вот уж действительно — на скорую руку!

— Полегчало? — ласково осведомился Зуев.

— Немного. Но на работу я сегодня не пойду, хоть убей!

— И незачем, Наташенька,— тоже ласково, но со страшными глазами сказал Игрушка. — После такого массажа необходим отдых!

Он понимал, что Наташа имеет полное право на близкие отношения с кем угодно, поскольку еще не замужем. И Соломин был вполне достоин ее благосклонности — уж побольше, чем сопящий и пузатый Зуев. Но до сих пор Игрушка между ними не то что взаимности — кокетства и намеков не замечал. И его сердила не столько их странная оперативность, сколько собственная бестолковость, хотя он и не догадывался о под­линной причине своего раздражения.

Но Игрушка был настоящим другом.

— Ты, Олежка, все-таки приведи ее до завтра в чувство, — попросил он Соломина. — А мы с Витькой пойдем. Сегодня нужно обработать еще три кандидатуры.

— Сразу? — остолбенел Зуев, впервые узнавший об этом.

— На сей раз удобнее обрабатывать сразу.

— Я вам понадоблюсь? — спросил Соломин.

— Боже упаси! Чего хихикаешь, Наталья? Он же красив, как бог. А для выполнения моего плана участники должны быть серенькие, вроде нас с Витькой.

Он чуть ли не силком вывел Зуева на улицу. Он должен был отвлечь Зуева от мыслей о Наташе и потому стал немедленно его инструк­тировать. Зуев выслушал, чертыхнулся, но когда Игрушка пообещал взять всю тяжесть на свои хрупкие плечи, согласился.

И они пошли искать кандидатуры. Тимофееву они нашли на рабочем месте — в комнате для музыкальных занятий местного Дома культуры. Учебный год давно окончился, и лишь особо изощренные родители-садисты посылали в такую жару ребятишек играть на пианино. Так что педагог Тимофеева практически маялась без­дельем, Игрушка налетел на нее, как самум, и ей ничего другого не оставалось, как отпустить просиявшего ученика и унестись вместе с Иг­рушкой и Зуевым.

Виолетту изъяли из библиотеки — все равно туда летом народ не ходит. В свое время Костяй нашел подход к Виолеттиной начальнице, и она полюбила всю редакцию оптом, снабжала све­жими книжками и отпускала Виолетту по пер­вому зову.

Балерину прозвали Балериной за незакончен­ное хореографическое образование и выворотную походку. Работала она в театре костюмершей. Игрушка разведал заранее, что спектакля вечером не намечалось, и абонировал Балерину на весь остаток дня.

Потратив на сколачивание компании около часа. Игрушка с Зуевым повезли девиц на взморье.

Игрушке очень хотелось обнаружить родинку именно сегодня. С этими подружками Костяя он был неплохо знаком — во всяком случае, на­столько, чтобы без церемоний потащить на пляж. Прочие кандидатуры в списке требовали более сложных подходов.

На пляже, согласно плану, Зуев начал кап­ризничать. Тут ему было слишком шумно, там — слишком людно. Галдящий пионерский лагерь его, естественно, раздражал. В результате вес пятеро забрели бог весть куда.

Игрушка, опять же по плану, вспомнил, что где-то здесь процветает "дикий пляж" — вон в тех дюнах, а может, и подальше. Говорил он об этом критически, и Зуев, по сценарию, вступился за голых. Он сказал, что не любит, когда на женском теле — белые полоски от купальника, загар должен быть ровным, и, вспомнив при этом два белых полумесяца на бедрах Людмилы Ковыльчик, чуть не покраснел. Собственно, это было мнение самого Игрушки, но для пользы дела его должен был высказать Зуев.

Девицы заспорили, стали приводить медицин­ские доводы. Игрушка молчал. Наконец он за­явил, что уважает все способы загорать, — если девочки хотят, они вполне могут с полчасика поваляться за кустами голенькие, а Игрушка с Витьком их постерегут, чтобы никто не подгля­дывал.

Расчет был тонкий. Если бы девицы за­подозрили, что шустрый Игрушка — лицо заинтересованное, они во век бы не согла­сились раздеться. А насчет Зуева они все почему-то были уверены: этот их смущать не станет. При красавце Соломине девицы бы только засмущались и наотрез отказались бы от подобных авантюр.

Итак, компания разделилась. Игрушка и Зуев переползли на другую сторону дюны и легли. Сперва они переговаривались с девицами, потом Зуев доложил им, что Игрушка пригрелся на солнышке и задремал. Дальше разговор продол­жал он один.

А Игрушка, вооруженный биноклем, полз по-пластунски вокруг дюны, высматривая наблюда­тельный пункт.

Единственным подходящим местом казались кусты на соседней высокой дюне — глядя оттуда, Игрушка мог увидеть искомую родинку.

Но, добравшись до кустов, он увидел, что его опередили.

Там стоял раскладной брезентовый стул, а на нем со всеми удобствами восседал совершенно дореволюционный дед с огромным морским би­ноклем. И таращился на трех девиц.

Сперва Игрушка изумился неожиданной кон­куренции. Потом ощутил редкий для себя эф­фект – укол совести. Выходит, ему можно, а бедному ветерану, для которого это, пожалуй, уже единственная услада,— нельзя?

Поэтому Игрушка не стал пугать деда, а завертелся в поисках другой наблюдательной точки. Но дед занял самую удачную позицию, а с соседних дюн, где пресмыкался Игрушка, в бинокль ничего уловить не удалось. Тут требо­вался перископ.

Помучившись минут пять. Игрушка разозлил­ся. Кроме всего прочего, он вдруг ощутил от­ветственность за девиц, он же гарантировал им неприкосновенность! А тут какой-то замшелый дед пускает слюни, и вообще!..

Рыцарские побуждения вздернули Игрушку на ноги, вознесли на дюну и заставили похлопать деда сзади по плечу. Реликтовый старец отмах­нулся и опять приник к биноклю.

~ Дед! А дед! — шепотом позвал Игрушка.

В ответ его кратко и энергично послали.

— Ты, дед, не ругайся, а сваливай отсюда, — стараясь соблюсти хладнокровие, потребовал Иг­рушка.

И получил тот же ответ.

— Дед, мне очень жаль, но придется принять меры, — сказал Игрушка и окинул взором поле грядущего боя. Дед был монументален, и опасно было схватиться с ним лицом к лицу. Он бы одной левой забросил хрупкого Игрушку на бли­жайшую сосну.

За дедом была монументальность. За Игруш­кой был интеллект. Ухватив раскладной стул за ножки, Игрушка рывком выдернул его из-под деда. Тот шлепнулся и пополз вниз по песку, как лавина, хватаясь руками за ветки, но лишь обдирая с них листву.

Игрушка мигом занял его место и нацелил бинокль. Трех секунд хватило бы на трех девиц, но неопытный Игрушка не учел маломощности своего театрального бинокля!

Тем временем дед затормозил, обернулся и увидел Игрушку. Ярость была неописуема,

— Ах ты, сучьего сына стервец! — возгласил дед и полез на дюну, размахивая ручищами. Были и другие формулировки.

Игрушка попятился и вдруг заметил, что у деда больше нет бинокля. Военно-морская оптика явно валялась внизу, А именно она сейчас и требовалась!

Игрушка показал яростному деду язык. А затем приплясывал, пока дед карабкался, и на­слаждался военно-морской стилистикой, прибе­регаемой для особо ответственных передряг.

Стоило же деду протянуть гнусные лапы к Игрушке, как тот кувырком назад издевательски ушел от объятий, скатился с дюны и мгновенно оказался возле бинокля.

Тут дед, совершенно озверев, заорал на него. Это было уж вовсе некстати. Игрушка цапнул бинокль и, дав огромный крюк, понесся к дру­гой высокой дюне. Дед, выругавшись на все взморье, сползал с дюны, чтобы броситься в погоню.

Оттуда, где загорали девицы, раздался дикий визг.

Операция сорвалась.

Игрушка подпустил деда поближе, швырнул ему бинокль и на третьей космической исчез.

Около часа он бродил по берегу, поглядывая в театральный бинокль, не смоталась ли его компания и не бредит ли в окрестностях релик­товый дед. Дед не появлялся, а компанию он вскоре обнаружил в полной купальной готовнос­ти. Все четверо, в самом благопристойном виде, топали к воде.

Игрушка подошел к ним, объяснил свое от­сутствие естественной причиной и, пропустив девиц вперед, скорчил Зуеву рожу, обозначав­шую: «Непруха!».

Но Зуев имел весьма довольный вид.

— Этих трех можно вычеркнуть из списка, — доложил он,

— С чего ты взял?

— Своими глазами видел.

— ???

Игрушка уставился на Зуева даже с уваже­нием. Таких подвигов от моралиста Зуева он не ожидал.

— Когда они завизжали, я ничего не понял, решил, что к ним кто-то полез, — объяснил Зуев, — ну и высунулся из кустов, чтобы пугануть. А это их, оказывается, какой-то матерщинник вспугнул. Смотрю, Виолетта стоит на четвереньках. Балерина... черт, как же Балерина?... Ну, это неважно, Я видел все три задницы.

Похоже, что та картина все еще мерцала у Зуева перед глазами. Он покрутил носом, пытаясь отогнать ее, и спросил:

— А что это там стряслось такое? Кто это там крыл в бога, душу, мать?

— Так, один старый хрыч,— лаконично от­ветил Игрушка.

Часть 3

Глава одиннадцатая. АЛЕНА

От Алены Корытниковой Игрушка балдел.

И потому делался в ее присутствии робок и бестолков.

Алена была крепким орешком. Сознавая свою детективную неопытность. Игрушка начал с девиц попроще. Такими, как Мальвина, он вер­тел, как хотел. А такие, как Алена, вертели им самим.

Видимо, у Костяя потому и не вышло ничего путного с Аленой, что она была умна и видела все его затеи насквозь. Наташа Меншикова, с которой Костяй иногда делился переживаниями, была уверена, что Алена отшила Костяя.

А Игрушка не был в этом уверен. Видимо, в нем просто выла во весь голос неукротимая ревность маленького мужикашки к крупному вы­сокому мужику, звериная ревность, для которой реальное положение дел недействительно, а един­ственная реальность — та, что ей померещилась.

Игрушка тосковал по Алене и боялся присту­пить к активным действиям. И потому он отчасти был благодарен судьбе, которая прямо-таки за­ставляла его идти на контакт с Аленой. Добро­вольно он бы вовек не решился. А сейчас — сейчас не было выхода!

Итак, Игрушка стал разыскивать Алену.

Она была модельером в крупном кооперативе. Академического дизайнерского диплома у нее не было, но в кооперативе смотрели не на бумажку, а на талант. Алене оборудовали мастерскую, и она за год выдала столько коммерчески выгодных идей, сколько целая бригада дипломированных бездельников в какой-нибудь государственной фирме — за всю свою бесполезную жизнь.

Когда кооператив открыл свой фирменный салон, в редакцию послали приглашение. Поне­слись все редакционные дамы. Они-то и привели потом Алену в редакцию, где на нее набросились уже мужчины.

Игрушка полдня бесполезно звонил ей домой, а потом решительно поехал на окраину искать ее мастерскую, где был всего раз в жизни. И нашел.

— Привет! — сказала Алена, впуская его в мастерскую.

Она была в рабочей одежде — старых джинсах, майке и босиком. Длинные русые волосы Алена заплела в косу.

— Какими судьбами? Вот уж не думала, что ты обо мне вспомнишь!

— Привет, — небрежно ответил Игрушка. — Просто прореха во времени. Не рассчитал, и вот два часа девать некуда. А если из твоего района ехать в центр, то за два часа не обернешься. Не напоишь ли кофейком? Вот я даже шоколадку и печенье принес.

Недоверчиво взглянув на него, Алена пошла возиться с электроплиткой, а Игрушка перевел дух и порадовался, как удачно сошло вранье.

Конечно, он не планировал молниеносной атаки. Он пришел сюда на разведку.

Распихав залежи эскизов на столе и постелив чистый квадрат ватмана, Алена сервировала кофе.

— А как там Костяй? — первым делом, на­чиная светскую беседу, спросила она. Игрушка остолбенел.

Само собой, такого вопроса он ожидал. Уди­вило его другое. Только что он осознал, что Алена единственная спросила его о Костяе. Про­чие четыре обследованные им кандидатуры, по­хоже, намертво забыли о своем соблазнителе.

— Понятия не имею, — ответил Игрушка. — Я в командировку ездил, неделю жизни потерял. Сегодня попал в редакцию после обеда — ну, поверишь ли, уже ни души не было! На пляж, ироды, умотали!

— Наверно, и Костяй с ними. А как он вообще?

— Вообще нормально. Что ему сделается! Женщины звонят без передыху. Выговор схло­потал — зевнул ляп на дежурстве.

Насчет женщин Игрушка незначительно при­врал. Звонили, конечно же, с передыхом — минут в двадцать, а то и полчаса.

— Рада за него, — отхлебывая кофе, сказала Алена. — Человек должен вести активный образ жизни.

Игрушка задумался — что бы это значило? Ревнует Алена Костяя или презирает? Поди те­перь разбери!

— С таким образом он помрет холостяком, — решив подыграть, выдал наконец Игрушка, — Умная женщина его всерьез не примет, а на дуре он и сам не женится.

— Ты пей, пей, а то остынет,— ласково сказала Алена.— К сожалению, он слишком большое значение придает своей внешности. Ду­мает, если в нем чуть не два погонных метра, то уже «пришел, увидел, победил»!

Игрушка просиял.

— Это не он сам, а его женщины приучили, — вступился он за друга, хотя не очень искренне. — Вам ведь именно два погонных метра подавай!

— Не всем! — отрубила Алена. — Я, напри­мер, здоровенных мужиков не люблю. Что-то в них... крупноблочное. И нет нервности.

— Чего??? — изумился Игрушка,

— Нервности, электричества. Такой мужик настолько уверен в своей неотразимости, что даже не вспыхивает... ну, ты понимаешь, что я имею в виду, У него даже восторга в глазах нет, когда он целует женщину. А надо, чтобы это в тот миг было главным событием жизни! Чтобы в нем огонь сквозь кожу пробивался! Я знаю мужчин такого типа. Как правило, они нику­дышные любовники.

Тут Игрушка убедился в существовании левитации. Он на долю секунды поднялся в воздух над стулом и ощутил подлинную не­весомость.

— Интересная теория... — наконец пробормо­тал он.

— Все мужчины, которых женщины убедили в том, что они красавцы, — плохие любовни­ки,— продолжала Алена,— Такой товарищ рас­суждает просто: пусть подруга радуется, что я вообще соизволил к ней прикоснуться! Пони­маешь, им незачем воспитывать из себя хороших любовников, за ними бабы и так бегают, и так гордятся — вот, мол, я какого отхватила! Знаешь, как я называю этих мужиков? Выездные лакеи, С таким в гости ходить хорошо, чтобы дуры завидовали.

-- И кто же тогда тебе нравится?.. — затре­петал Игрушка.

— Честно?

— Честно!..

— Тот, кто вовек не понравится дуре. Чтобы рост был средний, лицо не актерское, но с искрой божьей в глазах, сложение не богатырское, не­навижу горы мяса, но... Знаешь, иногда у невы­соких худощавых людей бывает такая особенная грация... Грация маленького гибкого хищника на фоне стада слонов. И в каждом прикосновении — электричество!

Игрушка был на седьмом небе.

— Такие мужчины с юности не в центре внимания, — продолжала Алена, — и они, созна­вая свою неконкурентоспособность, вынуждены пускаться на хитрости, чтобы завоевать и удер­жать женщину. Они читают литературу по сексу, и вообще... Только от них и дождешься настоя­щей нежности! Костяю же она ни к чему! — с неожиданной злостью завершила Алена свой мо­нолог.

Несколько секунд она ждала ответа от Иг­рушки. Но у него от блаженства отнялся язык.

Он и был этим маленьким гибким хищником! Он и был этим вулканом изощренной нежности! Он, он, его поняли, его оценили!

Алена встала и собрала пустую посуду.

— Спасибо за кофе...— смятенно пробормо­тал Игрушка.— Все было очень вкусно... Я, наверно, пойду...

В голове у него творилось такое, что он срочно должен был очухаться — пробежать пару кило­метров, или раз тридцать подтянуться на турнике, или схватиться с разъяренным медведем. Он понимал, что городит сейчас чушь, и твердо знал, что в ближайшие полчаса не в состоянии будет говорить иначе.

Когда человек тонет в океане и уже готов отказаться от борьбы, силуэт спасательной лодки может свести его с ума.

— Куда ты пойдешь? По улицам слоняться? У тебя же еще столько времени, -— напомнила ему Алена, — Посиди! Ты ведь так давно здесь не был.

— Я... это... ну, время... — объяснил Игрушка.

— Ага! Государственный человек! — обижен­но сказала Алена. — Как по целым дням в шахматы дуться, у вас в редакции время есть!

Эта обида была Игрушке дороже всякого комплимента.

— Я же не знал! — воскликнул он.

— Чего ты не знал?

— Если бы я знал!..

— А нетрудно было догадаться,— заметила она. — Ты же видел, что мне интереснее бесе­довать с тобой, чем с Костяем.

Ничего такого Игрушка не видел — вероятно, ревность помешала.

— Костяя даже не интересовало, чем я, собст­венно, занимаюсь. Придет сюда — и не спросит, что нового. А я, может, над этим эскизом три дня билась, наконец-то нашла нужные пропорции! Естественно, я хочу, чтобы дали мне похвастаться, чтобы похвалили. А он — ноль внимания.

Алена разложила веером эскизы.

— Вот, посмотри...

Игрушка покорно стал перекладывать бумаж­ки с места на место. Алена склонилась над ним, обводила пальцем контуры фигур, что-то объясняла — а он видел только загорелую шею, только серебряную цепочку со знаком зодиака, то выскакивающим из выреза майки, то опять ныряющим туда, в теплую ложбинку. И он чув­ствовал — Алена знает, как он следит за це­почкой, и она колдует нарочно, и если податься вперед, к щеке прикоснется теплое серебро, к щеке, и потом к тубам, а она знает это и хочет этого...

Он все же откланялся — с огромным внут­ренним усилием сконцентрировавшись и усло­вившись о встрече.

Затем Игрушка съехал с перил, повис на низко растущей ветке клена у подъезда, раскачался, приземлился в стаю голубей и наконец понесся в непонятном направлении, время от времени подпрыгивая и срывая листья.

Кроме того, ему хотелось орать во всю глотку.

Вдруг Игрушка почувствовал, что хромает. Он схватился за бедро и тут же осознал — уже полторы минуты он слушает умопомрачительный мат. Тут же он ощутил свои колени. Это не было резкой болью — просто он вдруг почувствовал, что они у него есть. Игрушка посмотрел на колени и увидел продранные штаны.

И он с трудом понял, что это просто на него налетел грузовик. Видимо, будучи отброшен на несколько метров. Игрушка приземлился на чет­вереньки, вскочил и понесся дальше без всякого соображения, а шофер медленно поехал следом, яростно объясняя Игрушке, что он, шофер, о таких кретинах думает.

Игрушка вздохнул с облегчением, благодарно посмотрел на шофера и молча пошел к трамвай­ной остановке.

Глава двенадцатая, СЮРПРИЗ

Придя в редакцию. Игрушка первым делом вычеркнул Алену из списка. Он замалевал ее фамилию фломастером, чтобы и следов не оста­лось.

Зуев смотрел на него и недоумевал. Его оза­дачила скорость, с какой было проведено рас­следование.

— Пора сворачивать нашу бурную деятель­ность,— сказал Игрушка.— Костяй вот-вот ок­лемается и расскажет, каких это гостей принимал. Все равно у нас результатов нет.

И туг раздался звонок.

— Алло! — первым цапнул трубку Игрушка.

— Соломин,— представился Олег,— Ребята, ситуация осложняется. Во-первых, Костяю стало хуже.

— Черт побери,..— пробормотал Игрушка и сделал знак Зуеву, Тот приник ухом к трубке, а Игрушка, в свою очередь, взял ее так, чтобы можно было слушать Соломина вдвоем.

— Во-вторых, выкопал я в костяйских бумагах одного кооператора, связался с ним. Оказывается, рэкетиры перешли в наступление. Требуют в течение трех дней крупную сумму, и, как он считает, не у него одного. Деньги эти он им даст, от помощи милиции категорически отка­зался.

— Я бы тоже отказался! — съязвил Игрушка.

— Перестань. Он здорово перепуган. Рэкети­ры вооружены! По крайней мере у одного есть пистолет. И угрожают не ему самому, а жене и детям.

— Приятные известия! Ну и что же теперь делать?

— Слушай внимательно. Скорее всего, рэ­кетиры убивать Костяя не собирались. Им про­сто нужно было срочно вывести его из игры. Мокруху на себя вешать — последнее дело. Они явно решили впопыхах выкачать из ко­оперативов все, что можно, и слинять из города. Ведь заявлять на них никто из кооператоров с перепугу не будет, а то, что стукнули по голове Костяя, может сойти за элементарное хулиганство — они же ничего у него в квартире не взяли, не попортили... И в каком-то смысле они правильно рассчитали — основную инфор­мацию для разгромной статьи Костяй все-таки держал в голове.

— Ты клонишь к тому, что у нас очень мало времени?

— Да. Я собираюсь сейчас звонить вашему редактору. Вкратце объясню ему, что вы трое помогаете вести следствие, и пусть освободит вас от всех дел!

— Но не говори ему подробностей! Только не это! — завопил Игрушка.

— Есть не говорить подробностей.

И Игрушка услышал в трубке явственное фырканье.

Тут в дверь всунулась секретарша Машенька.

— Витя, к редактору!

Коллеги вместе вышли в коридор, дошли до приемной, и тут Игрушку осенило:

— Ты, Витька, лучше сразу не входи, а за­гляни. Вдруг он уже с Олегом вовсю беседует? Нужно дать ему время все осознать.

Зуев, к счастью, не всовывал в кабинет голову, а метнул взор в крохотную щелочку. Этого вполне хватило, чтобы отшатнуться в панике.

— Ты чего?!

— Там эта!.. Людмила!.. Ковыльчик!..

Поскольку Зуев от такого чуда остолбенел, Игрушка схватил его за руку и силком выволок из приемной.

— Ничего себе сюрприз! Как она тебя нашла?

— Откуда я знаю!

— Ты что, назвал ей свою фамилию?

— Трудно найти в городе человека только по такой оригинальной фамилии! – с юмором ви­сельника ответил Зуев.

— Может, она запомнила тебя, когда прихо­дила к Костяю?

— Да нет же, я ее тогда и в глаза не видел! Эту кандидатуру предложила Наташка, она с ней здесь общалась!

— Черт знает что! Как же она тебя высле­дила?

— Понятия не имею! Ф-фу... я аж взмок..

— Ты при ней ничего не говорил про газету?

— Нет. Это уж точно.

— И она тебя не спрашивала, где ты рабо­таешь?

— Нет. Вроде нет... Хотя, погоди, кто-то же меня спрашивал! Только вот кто?

— Ну, давай, вспоминай! — уже предвидя ответ, безжалостно потребовал Игрушка.

— Вспомнил! Когда я заполнял квитанцию! Кассирша меня записала на курсы и спросила адрес и место работы!

Чуть ли не минуту Игрушка потрясенно смот­рел на Зуева.

— Кр-р-ретин! И в твою дурацкую голову не пришло, что после шуточки с купальником она может тебя отыскать? Соврать ты никак не мог? Моральные принципы помешали?

Зуев развел руками.

— Да, если человек помер, то это надолго, а если человек дурак, так это навсегда,— резюми­ровал Игрушка. — Ну и что мы теперь будем делать? Говори, чучело!

— Может, Соломину позвонить?

— Соломин сам сейчас звонит шефу! И во­обще — не может сотрудник нашей целомудрен­ной милиции взять на себя ответственность за историю с купальником! Хотя...

Олег Соломин в Игрушкином подсознании монтировался с юридической терминологией. И имя молодого следователя потащило за собой формулировку "вещественные доказательства"...

— Погоди, погоди...— бормотал Игрушка.-— Она же наверняка притащила с собой купаль­ник! Ну, кажется, мы спасены... Пошли в при­емную!

Над редакторской дверью было небольшое окошко. Такие окошки встречались в старых домах, но зачем их раньше делали и даже стек­лили — ни Игрушка, ни Зуев понятия не имели.

Приказав секретарше Машеньке, чтоб молча­ла, Игрушка прислонил Зуева к стенке возле двери, вскарабкался по нему и заглянул в окно.

Интерьер был знаком до омерзения, но Иг­рушку интересовала всего одна деталь. Он окинул взором редакторский стол, книжный шкаф с ним рядом, цветы на подоконнике, лейку в виде царевны-лягушки между горшков, пейзаж с морским берегом на стенке и гостевой уголок, где сидели в креслах и оживленно беседовали редактор и Людмила Ковыльчик. На журналь­ном столике между ними стоял лишь графин с водой,

Вытянув шею. Игрушка обнаружил и зло­счастный купальник. Он лежал-таки на редак­торском столе. Редактор высвободил для него гигантское пространство на куске оргстскла, по­крывавшего стол, и безумные орхидеи цвели посреди проблемных очерков и фельетонов.

Тут зазвонил телефон. Редактор взял трубку, По-видимому, это действительно был Соломин — редактор извинился перед Людмилой и стал вни­мательно слушать.

Лучший момент трудно было придумать. Схва­тив с Машенькиного стола первую попавшуюся стопку бумажек. Игрушка постучал и сразу вошел в кабинет.

— Я на минутку, Николай Леонардович! Мне цитату проверить нужно, а наша библиотека закрыта.

Редактор покосился — вроде бы уходили в прошлое времена непререкаемых цитат. Но Иг­рушка с такой жаждой во взоре устремился к книжному шкафу, так азартно стал копаться в оглавлениях, что редактор поверил.

Дальше события развивались по плану.

— Вызывали, Николай Леонардович?

Зуев уверенно — хотя один бог знает, чего ему эта уверенность стоила, — вошел в кабинет.

— Вызывал. Людмила Антоновна, вы этого человека искали?

Людмила Ковыльчик даже вскочила с кресла.

— Этого! — и она ткнула пальцем в Зуева.

— Хорошо, товарищ Соломин, — сказал в трубку редактор, — я не возражаю. Всего доброго.

Он положил трубку и странным взглядом посмотрел на Зуева. Были в этом взгляде и неудовольствие, и интерес, и свойственная шефу язвительность.

— Виктор Сергеевич, — адресовался редактор к Зуеву, — вы с этой женщиной часом не зна­комы?

— Поверхностно,— отвечал Зуев.

— А вон тот предмет вам ничего не говорит? Редактор широким жестом указал себе за спину, на свой стол.

— Говорит, конечно.

— И что же он вам говорит?

— Склероз попутал, извините,— сказал Зуев, — во вторник оно у вас будег1

— Что будет?! — хором спросили редактор и Людмила.

— Стекло. Вы же просили достать еще кусок оргстекла!

Редактор обернулся и посмотрел на стол. Там было пусто.

Людмила Ковыльчик, все это время испепе­лявшая взором Зуева, громко ахнула.

— Купальник! — воскликнула она,

— Какой купальник? — осведомился Зуев, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Пропало что-нибудь? — невинно осведо­мился Игрушка, сидя на корточках и копаясь на нижней полке шкафа. Редактор с подозрением взглянул на него.

— Игорь, вы ничего со стола не брали?

Игрушка вскочил и демонстративно вывернул карманы брюк. Потом подошел к Людмиле Ковыльчик и распахнул на груди рубашку. За па­зухой у него тоже ничего не было. Людмила отшатнулась.

— Под стол он, что ли, свалился? — сам себя спросил шеф.

Тут же Игрушка оказался на четвереньках возле стола.

— Тут ничего нет! — бодро доложил он. — А что пропало?

— Идите, Кошкин, идите, ради бога, мы без вас разберемся! — взмолился редактор. Он про­контролировал, действительно ли Игрушка вы­полз из-под стола, и самолично закрыл за ним дверь.

Затем он, загородив широкой спиной стол, некоторое время смотрел то на Людмилу Ковыльчик, то на Виктора Зуева. Редактор был строг, но еще не слишком стар, и знал, что отношения мужчины и женщины бывают иногда, мягко говоря, нестандартными.

— Купальника, значит, нет, — констатировал он. — Сейчас мы начнем выяснять подробности этой кошмарной истории, и наверняка один из вас будет лгать, а слушать ложь мне всегда неприятно. Давайте сделаем так — вы сейчас вместе пойдете в какой-нибудь кабинет и разбе­ретесь там между собой. А мне, насколько я понимаю, лучше в эту историю не вмешиваться. Идите, идите!.. Не милицию же мне вызывать для поисков этой штуковины!

Оскорбленная Людмила Ковыльчик гордо вышла из кабинета.

— Я буду жаловаться! — воскликнула она, стоя в дверях.

— На что? — резонно спросил редактор. — Я лично к вашему купальнику пальцем не прикос­нулся. Я сделал то, о чем вы меня просили,— вызвал человека, которого вы хотели видеть.

— Но вы же своими глазами видели, что купальник...

— Уважаемая Людмила Антоновна, я видел что-то пестрое,— развел руками редактор,— но откуда я знаю, что это такое было? Я же не видел, как этот купальник от воды становится прозрачным!..

А тем временем Игрушка и Зуев молча пля­сали вокруг Игрушкиного стула, благословляя царевну-лягушку.

Купальник, гарантирующий дальнейшее след­ствие по делу о родинке, мирно сох на спинке этого стула.

Глава тринадцатая. ЕЩЕ ОДИН СЮРПРИЗ

— Знаешь...— Зуев чувствовал себя крайне неловко, высказывая эту мысль, но не мог не поделиться с другом странным наблюдением, — мне кажется... ты, конечно, не поверить, и будешь прав... да, так вот, понимаешь...

— Давай, давай, рожай! — подбодрил Иг­рушка.

— Мне кажется, ее оскорбило не то, что я ее видел голой, а то... что я убежал...

Игрушка призадумался.

— Насколько я знаю женщин... — он окинул взглядом совершенно не аполлоновскую фигуру друга, критически оглядел его круглое лицо и, смилосердившись, закончил: — Вкусы у них бывают самые неожиданные.

— Глупо это все получилось, — огорчился Зуев,

— Да, похоже, тебе не следовало удирать, — решил проанализировать ситуацию Игрушка.— Женщина простит нахала, но не болвана. В конце концов, она весьма и весьма... Она привыкла считать себя стройной и сексапильной, и вдруг такая реакция!

— Она не в моем вкусе, — решительно объ­явил Зуев, и тут Игрушка вспомнил последова­тельно Наташу Меншикову, попытку Зуева за­лезть на стенку и сеанс массажа. Увы, рядом с эталонным красавцем Соломиным Зуев безна­дежно проигрывал, и Игрушка даже с некоторой болью осознавал это, ведь и ему случалось в таких поединках проигрывать, хотя и по другим причинам,

И он попытался сделать то единственное, что могло подсластить Зуеву горькую пилюлю.

— Ну, тут ты, старик, того... совесть по­терял! Ты хоть посмотрел, какие у нее ноги? Сказка!

— Посмотрел,— признался Зуев.

— Я бы на твоем месте не стал зевать. Она же нашла тебя, не растерялась. И поверь, она искала тебя не для того, чтобы шваркнуть ку­пальник тебе в физиономию. Купальник — это предлог.

— Она не в моем вкусе, — упрямо повторил Зуев. — Вся. Целиком, И без купальника.

— Даже ноги?

Тут, к великому удивлению Игрушки, Зуев молча взял авторучку и старательно нарисовал на полях газеты кривую рамку.

— Вот... примерно так,— сказал он, поправ­ляя свое творение. — Женские ноги должны быть такие... ну, округлые вот здесь, что ли... А у нее наоборот.

Игрушка понял, что коллега попытался изо­бразить действительно округлую ножку Наташи.

И, с одной стороны, его порадовало, что зако­ренелый холостяк Зуев еще обращает внимание на такие вещи, а с другой...

Он вспомнил две босые ножки на дощатом полу мастерской. Две изящные ножки и десять крошечных капелек малинового сока, к которым нужно было приникнуть губами, настолько они сейчас показались сладкими. И окрашенный тем же малиновым соком ноготок, бродящий по ярким пятнам на ватмане... и серебряная цепочка со знаком зодиака...

Дверь распахнулась, и на пороге возникла Наташа.

— Доброе утро! — сказала она,

— Как ты себя чувствуешь? — радостно встре­пенулся Зуев.

— Как заржавевший робот. Сажусь в шесть приемов со скрипом, встаю точно так же — кряк, кряк, кряк...

— Значит, будешь участвовать в военном со­вете стоя, — предложил Игрушка. — Сперва под­ведем итоги. Обследовано восемь женщин: одна тобой, Наталья, одна Олегом, одна Витькой, три — Витькой и мной, две — мной лично. Результата никакого.

— А кто восьмая? — поинтересовалась На­таша.

— Алена, — с тихой гордостью сообщил Иг­рушка.

— Успел? — ахнула Наташа.

— Ты была права,— не отвечая на прямой вопрос и предоставляя ей делать выводы, сказал Игрушка. — Между ней и Костяем действительно ничего не было. Ну, кто у нас там дальше по списку? Читай, Витек!

Зуев взял список и открыл рот.

Туг отдельская дверь опять распахнулась, и на пороге возникла роскошная женщина. Зуев увидел ее и онемел.

Этой женщины никто не знал.

— Здравствуйте,— сказала она, ставя на пол дорожную сумку. — Это отдел коммунистического воспитания? Я правильно попала?

— Да, отдел коммунистического воспита­ния,— ответил Игрушка.— Присаживайтесь! Вы по какому поводу?

— Мне нужен Телегин, Костя Телегин.

Наташа и Зуев переглянулись.

— Телегина сейчас нет,— сообщил Игруш­ка. — Он несколько того... приболел.

— Что с ним? — быстро спросила женщина, обводя сотрудников отдела округлившимися глазами. — Я так и думала! Дома его нет, к телефону он не подходит... он в больнице?..

— К сожалению, в больнице, — подтвердила Наташа. — Да вы не волнуйтесь, все уже позади!

И она сделала коллегам знак рукой, означаю­щий: "А ну брысь отсюда!"

Игрушка и Зуев одновременно отступили к двери и выпихнулись в коридор,

— Это что-то новое! — сказал Зуев.

— Номер девятнадцатый, — сосчитал Игруш­ка.— Как же мы ее проворонили?

— Может, он ее в какой-нибудь командиров­ке завлек? — предположил Зуев. — Какая-то она не здешняя... не наша.

— Логично мыслишь...

Они помолчали.

— Надо Соломину позвонить, — решил вдруг Игрушка. — Может, он за эту ниточку уже тянул?

— И что ты ему скажешь? Ты хоть знаешь, откуда она явилась и как ее зовут? — резонно спросил Зуев. — Объяснишь, что у нее длинные ноги и накрашенные глаза?

— Надо обождать, пока Наташа что-нибудь выведает, — решил Игрушка. — Давай засядем в рабочем отделе, оттуда слышно, как у нас дверь хлопает. Все равно там сейчас никого нет и открыто.

— Не редакция, а проходной двор, — провор­чал Зуев.— За пять лет не припомню случая, чтобы хоть один отдел был заперт на ключ. На задвижку изнутри — это бывает. Помню, где мы прячем отдельский ключ, но не помню, чтобы когда-нибудь им пользовался!

Тут из отдела выскочила Наташа со стаканом.

— Ну-ка, пропустите! — скомандовала она. — Она там совсем созрела!

— Рыдает?! — воскликнул Игрушка.

— Почти. Сухая истерика. Это еще хуже. А знаете, как ее зовут?

— Ну? — хором спросили Игрушка и Зуев.

— Только не упадите — Галина Телегина!

Глава четырнадцатая. НАШЕСТВИЕ

Мгновенно насладившись произведенным эф­фектом, Наташа понеслась за водой.

— Ничего себе! — воскликнул, очухавшись, Игрушка. — Костяй-то, Костяй! А? Вот это да!

— Вот теперь и надо звонить Соломину! — напомнил Зуев. — Мистика! Вот это так явление! И, главное, когда?! Как нарочно!

Дойдя до поворота коридора, Зуев вдруг ос­тановился и попятился.

— Обратный ход! — шепотом скомандовал он.

— Что такое?

— Там эта, которая дизайнерша... Идет на нас!

Отступать было некуда, кроме двери с буквой «М».

Дизайнерша проходила в списке под номером пятнадцатым.

Друзья подглядывали в щелочку, как дизай­нерша, озираясь, постучала в дверь отдела про­паганды, явно перепутав ее с дверью отдела коммунистического воспитания, как она нере­шительно приоткрыла эту ненужную ей дверь и вошла в пустой отдел.

— Что сейчас будет! — прошептал Игрушка. — Она сунется к нам и столкнется с Костяйской женой!

По коридору пробежала Наташа с полным стаканом.

Зуев высунул руку и попытался втащить На­ташу в дверь с надписью «М».

Но Наташа таких пошлых шуточек не пони­мала. Она выплеснула неизвестному шутнику в засаде стакан воды прямо в глаза и побежала за другим стаканом.

— Балда! — вдобавок обругал мокрого Зуева Игрушка. — Включи думатель!

— Надо же было объяснить ей, чтобы она увела эту Телегину из редакции! — оправдывался Зуев.

— Объяснил!..

Они выскочили в коридор и побежали следом за Наташей. Женский туалет находился по другую сторону лестничной площадки, но влетев туда, Игрушка с Зуевым опять вынуждены были попятиться.

По лестнице поднималась кандидатура номер восемнадцать.

Ее звали Шурочкой, и она была врачом.

Шурочкины каблуки сурово и гулко колотили по щербатым ступенькам.

— Ой, мамочки! — только и сумел выдохнуть Зуев.

Шурочка остановилась, глядя то направо, то налево, соображая, в каком коридоре находится дверь отдела коммунистического воспитания. И пошла не в ту сторону.

Конечно, бегство на улицу было не иде­альным выходом из положения. Но Зуев и Игрушка опомнились уже чуть ли не на про­езжей части. Они схватили друг друга за руки и устояли на тротуаре. Мимо пронесся троллейбус.

— Ничего себе нашествие! — воскликнул Зуев.

— Все очень просто,— объяснил Игрушка.— У него был четкий график. Из-за больницы график засбоил. Вот они и затрепыхались,

— Это слишком просто, — сказал Зуев. — Ты представь на минутку, что одна из них -- та самая, с родинкой. И рэкетиры прислали ее за бумажками Костяя! Ты представь, что не одному Соломину хочется найти черновики материала про рэкет!

-- Так-то оно так, только родинка-то одна, а женщин явилось три штуки, — возразил Иг­рушка.

— Четыре...— вдруг каким-то не своим го­лосом ответил Зуев, — ей-богу, четыре! Ей-богу — это ведь она... твердый орешек!

— Где? — изумился Игрушка.

— Да вот же... не таращься. Чучело... в вит­рине!

Имелось в виду, что напротив редакци­онных дверей по ту сторону неширокой улицы была витрина трикотажного магазина. В ней процветал авангардистский лаконизм. А имен­но — стояли два человекообразных манекена, обряженные в вязаные платья, а больше ни­чего и не было, ни какой-либо занавески для фона, ни элементов дизайна. Манекены воспринимались как часть толпы, бродящей по магазину, и только их вычурные позы заставляли случайного наблюдателя сперва за­думаться, а потом обратить внимание на не­подвижность фигур.

Естественно, работники редакции привыкли к этим монстрам. И Зуев, рассеянно созер­цавший их, подсознанием уловил непорядок — вместо двух неподвижных фигур в витрине стояли три. То же неугомонное подсознание идентифицировало третью фигуру и доложи­ло о результате. Так что заслуги Зуева как мыслящего существа в этом опознании не было.

Твердым орешком прозвали кандидатуру номер четырнадцать. Никто не знал, на какой козе к ней подъехать. Это была почтенная замужняя дама, по первому впечатлению — неимоверно строгих правил и пуленепроби­ваемой нравственности. Она пару раз появ­лялась в отделе, ошеломила всех ледяной веж­ливостью и суровым обращением на «вы». Но отдел коммунистического воспитания доподлинно знал об интимной связи заведую­щего с этой дамой — Игрушка с Наташей, звоня в отдел из автомата, нечаянно вкли­нились в ее разговор с Костяем.

— Одно из двух, — сказал Игрушка. — Или она тоже ищет Костяя, или — фирменный свитер! Впрочем... да, это я должен включить думатель... Твердый орешек в ширпотреб не одевается, ей этот магазинный свитер до фени. Значит — Костяй.

— А ведь она созерцает нас с тобой! — вдруг понял Зуев.

— Точно! Ждет, чтобы мы ушли!..

— Черт бы ее побрал.... Слушай, давай зай­дем за угол и позволим ей войти в редакцию! Пусть они там все столкнутся! Им это будет полезно! — в восторге предложил Игрушка.— Не бойся, не передерутся! Это две женщины наедине могут поскандалить, а четыре — ни в жисть!

И он за руку уволок Зуева за угол.

Но за углом его ждал сюрприз почище всех предыдущих.

Там стояла Алена Корытникова.

И стояла она не одна, а в обществе двух мужчин. Один, лет этак сорока, впечатление производил самое неприятное. Он был полноват, смугл до синеватости, черная блестящая челка лежала на лбу, как приклеенная, пряча подозри­тельный взгляд. Другой был, наоборот, даже чересчур приятен. Высокий и сутуловатый, при залысинах и очках, он бы вполне сошел за интеллигента из средненького КБ, если бы не одежонка. Оба спутники Алены выглядели, как картинка из «Крокодила» на тему модной варенки. Их штаны, рубашки и сумки явно стоили немалых денег, но элегантности обоим не при­давали.

Алена увидела Игрушку, и ее лицо просвет­лело.

— Привет! — торопливо сказала она. — Я все помню, мы договаривались на два, но я освобо­дилась раньше!

— Привет! — ошалело ответил Игрушка. Тогда Алена подошла к нему и взяла его под руку.

— Покидаешь? — спросил вороной вареночник.

— Покидаю, Толян! — беззаботно ответила Алена. — Мы ведь обо всем договорились. У тебя ко мне нет и не может быть никаких претензий. Я ведь выполнила все твои просьбы.

— Могла бы и подождать минутку, — нелас­ково сказал Толян.

— Извини, личная жизнь.

Толян недоверчиво посмотрел на Игрушку. А Игрушка недружелюбно посмотрел на Толяна.

Зуев почувствовал, что нужно вмешаться.

— Пошли, ребята, — сказал он. — Что тут на углу торчать!

— Пошли! — согласилась Алена и вместе с Игрушкой и Зуевым завернула за угол. Но там она вдруг высвободила руку из-под Игрушкиного локтя.

— Знаешь что? — сказала она. — Я в редак­цию не пойду, а побегу в «Мухомор», закажу там обед для нас. У меня в мастерской ведь одна французская фирма хозяйничает.

— Какая еще французская фирма? — не понял Игрушка.

— «Шаром покати»! Так я жду тебя через двадцать минут в «Мухоморе»!

Так в редакции называли, причем совершенно незаслуженно, кооперативное кафе «Грибок».

Алена улыбнулась и быстро пошла прочь, а потом и вовсе перешла на бег. Зуев и Игрушка задумчиво смотрели ей вслед.

— Говоришь, нет у нее родинки? — спросил Зуев.

— Нет.

— Ну, тебе виднее. Пошли в отдел разбирать­ся. Что-то не нравится мне этот денек.

В коридоре они встретили Наташу.

— Где вас нечистый носит? — сердито, спросила она. — Вообразите, несу я воду, а в отделе вместо Телегиной сидит — кто бы вы думали?

— Люська-дизайнерша, — хмуро ответил Зуев.

— Подсмотрели? Я ее спрашиваю: а где блон­динка, которая тут спортивную сумку оставила? Она не знает. Я — в коридор. Куда, думаю, ее понесло? Вдруг мне навстречу — угадайте кто!

— И гадать нечего, — сказал Игрушка. — Шу­рочка-лапушка.

— И на эту напоролись? Я и мяукнуть не успела, она проносится мимо — и в отдел! Ну, думаю, сейчас что-то будет... Смотрю, а Костяйская жена поднялась по лестнице этажом выше и торчит у окна. Ей, оказывается, у нас в отделе чересчур накурено. Дала я ей воды — и тут по лестнице поднимается...

— Твердый орешек и прямиком в отдел, — завершил фразу Игрушка. — Ты только скажи — они как, обошлись без кровопролития?

— Не знаю! — сердито ответила Наташа, — Пошли, посмотрим.

На подступах к отделу их чуть не сшибла с ног дизайнерша. Крепко стукнув на лету Зуева тяжелой сумкой, она скрылась за поворотом лестницы.

— Ишь, как понеслась! — прокомментировал Игрушка.

Возле двери с буквой "М" хмуро курила Шурочка. С ней поздоровались. Она отверну­лась.

Можно было лишь гадать, какие события разыгрались только что в отделе.

— А супруга с твердым орешком ведут свет­скую беседу! — шепнула Наташа Игрушке.

Но в отделе была одна Телегина. Твердый орешек пропала, испарилась, растаяла.

-- Тут звонили из райкома, искали Кошки­на, — сказала Телегина. — И еще заходила со­трудница, взяла какие-то бумажки со стола.

— Посетителей не было? — спросила Наташа.

— Женщины какие-то заглядывали. Одна, такая высокая шатенка, на столе копалась. Го­ворит, там ее интервью должно лежать, Костя вроде бы готовил...

— Ну, я договорилась насчет машины, — ска­зала Наташа. — Сейчас поедем к Косте в боль­ницу.

— Так быстро? — удивилась Телегина.

— А что? У нас редактор — во мужик! --встрял в разговор Игрушка.

— В больницу... потом. Мне же негде ноче­вать. Как раздобыть ключ от Костиной квартиры?

Наташа хотела сказать, что ключ — у Олега Соломина, но, угадав ее намерение, Игрушка толкнул ее в спину.

— Мы и сами не знаем, где теперь ключ, — пожаловался он. — Вам придется ночевать у кого-нибудь из нас.

— Нет, это отпадает. Не люблю, знаете ли, кого-либо обременять собой, — с очаровательной улыбкой ответила Телегина.

— Делать нечего, придется тряхнуть старыми знакомствами. Наташенька, мы прежде всего за­едем в гостиницу "Маяк", там у меня одна приятельница администратором. Оставим там сумку и тогда уж—в больницу, А по дороге заедем на рынок, купим Косте фруктов.

— Может, не стоит сегодня в больницу? — ласково спросила Наташа.— Вы с дороги, ус­тали. Поезжайте лучше на редакционной ма­шине в гостиницу, а завтра звоните сюда, до­говоримся...

После взрыва взаимной вежливости Телегина взяла сумку и выплыла из отдела.

— Что-то мы делаем не так...— мрачно за­метил Игрушка.

— Ну, не могла я ей сказать, что Костяй в реанимации! — взорвалась Наташа. — Не могла так сразу. Понимаете?!

— Ладно. Ты, Витька, позвони Соломину. расскажи ему про это странное явление, — по­просил Игрушка, принимаясь хозяйничать у себя на столе. — Черт, блокнот куда-то задевался... Наташка, кинь материал про торговый комплекс на машинку... Стой, а он куда запропал? Я сейчас ухожу, и до конца дня меня не будет. Ясно? Что за ерунда... Витька, ты у меня ничего не брал? А ты, Наталья?

— Клей! — ответил Зуев. — И строкомер. Вот они у меня.

— Нет, не то! Фотографию!

— Какую? — предчувствуя ужасный ответ, прошептали Наташа и Зуев.

— Какую, какую! Ту, в шляпе!

— Ищи как следует, растяпа! — вызве­рилась Наташа.— Сейчас я сама у тебя все перерою!

Дважды и трижды они перелопатили Игрушкин стол, заглянули под кучу газет на подокон­нике и в мусорник. Обнаженная в шляпе как сквозь землю провалилась.

Глава пятнадцатая. ИДЕЯ

– Супруга! — воскликнул Зуев.

— Не может быть! Это твердый орешек! — ответила Наташа.

— Одно из двух — или Шурочка, или дизайнерша Люська, — подвел итог Игрушка.

И они еще минут десять переругивались, при­чем каждый отстаивал свою версию. Тут выяс­нилось, что Игрушка с Наташей еще полгода назад подозревали Шурочку, Люську и орешка в причастности к уголовному миру. Зуев же не утерпел и прошелся насчет того, как легко об­мануть отдельных представителей прессы фаль­шивой истерикой.

— Она женщина, а не агент ноль семь! — вступился за Наташу Игрушка. — Вот только так она и должна реагировать на чужое горе, понял? А то у нас скоро вообще женщин не останется.

И тогда они стали соображать — украла жен­щина фотографию только потому, что та под­вернулась под руку в куче Игрушкиных бумажек, или она эту фотографию искала нарочно.

— Я больше склоняюсь к мысли, что это все-таки твердый орешек, — начала Наташа, — потому что у орешка имидж внесексуальной женщины. Погодите, не перебивайте! Я знала одну особу, так та стеснялась смотреть на себя голую в зеркало, ей-богу! Возможно, орешек в панике, что кто-то увидит ее формы на картинке, хоть лица там и нет, но формы-то есть! И первая мысль такой, с позволения сказать, женщины: какой кошмар, все узнают, что это моя задница! А если, не дай бог, эту штуку увидит законный муж? Учтите, она единственная из кандидатур замужем.

— Все равно непонятно, почему она шарила именно в моем столе? — не унимался Игрушка.

— Вероятно, потому, что знает — сотрудник Кошкин тянет к себе в коллекцию любую обна­женную натуру, которая временно оказалась бес­хозной! — поддел Зуев.

— Одно благо во всем этом есть! — вдруг заявил Игрушка. — Круг сузился до предела. Четыре кандидатуры, понимаете! Одна из них — с родинкой! Ребята, мы побеждаем! Одна из них — с родинкой!

— Если учесть, что костяйская супруга могла сгинуть в неизвестном направлении, а к твердому орешку не подберешься, то, конечно, победа уже в руках, — съязвила Наташа.

— Пускай к ним Соломин подбирается, — буркнул Зуев.

— Здравствуйте, — сказал, входя, Соломин, — К кому это я должен подбираться?

Ему коротко объяснили ситуацию.

— Печально, — согласился Соломин. — А пе­чальнее всего, что ни одна из трех женщин в материалах следствия не фигурирует. Это — раз. В бумагах Костяя нет ни адресов, ни телефонов, ни писем этих женщин, решительно ничего. Зато есть куча другого народу, в том числе кооперато­ров, и мы их теперь проверяем. А что касается четвертой женщины — так вы ведь и сами не знаете, кто она такая. Говорите, поехала в гости­ницу? Но могу держать пари — в гостинице ее нет.

— Неудивительно, координаты своих подруг Костяй держал в голове,— сказал Игрушка. — А что — два?

— Два — женщина, которая взяла твои бу­мажки и фотографию, будет теперь предельно осторожна. Вы уже не подловите ее на каком-нибудь дешевом трюке. Она не хуже вас пони­мает, что опознать ее можно только по одной примете. И она лучше месяц мыться не будет, если заподозрит, что за ней могут подсматривать.

— Костяйская голова нам пока недоступна, — заметил Зуев. — Мы сделали глупость -- надо было сразу продублировать эту фотографию. Те­перь бы мы просто предъявили дубликат по очереди всем кандидатурам — и никаких про­блем.

— Ты надеешься на обморок? — ехидно осве­домилась Наташа.

— Он прав, — вступился Соломин. — Жен­щина уверена, что единственный экземпляр снимка у нее в руках. Первая реакция совершенно непредсказуема. Но поезд уже ушел.

— Погодите, ребята, погодите...— зашептал Игрушка. — Еще не все потеряно! Есть идея!

— Гони идею! — потребовала Наташа.

— Идея проста. Помните, когда мы нашли фотографию, сколько было кандидатур? Восем­надцать — только тех, кого мы отобрали. А почему? Потому что мы привыкли видеть чело­веческую фигуру только в одежде и совершенно в телосложении не разбираемся!

— Ты уже как-то проповедовал, что в светлом будущем одежда отомрет и останутся только набедренные повязки! — напомнил ему Зуев.

— Я и теперь это проповедую. Мы не раз­бираемся в человеческом теле, и тут у нас прямо какое-то раннее средневековье. Линии мужской и женской фигуры для нас — запретная тема. Мы позволяем себе разве что оценить ширину мужских плеч и узость женской талии, и то изредка. За те семь десятков лет, что существует наша печать, было ли сказано хоть в одном очерке про героя, что у него короткие мускулис­тые ноги, удлиненный торс и выпуклая грудная клетка? Или про героиню — что у нее узкие бедра и круглая талия, производящая даже впе­чатление небольшого животика? А? То-то! В лучшем случае: у него — решительный взгляд, у нее — открытая улыбка. Тела под спецовкой и халатом нет. Ему там быть не полагается!

— О культуре тела ты нам уже докладывал, — опять напомнил Зуев. — Ближе к делу!

— Если бы не наше потрясающее пуритан­ство, мы бы с ходу отмели еще десять кандида­тур — потому что приняли бы во внимание линию бедер, форму икры и щиколотки, длину талии... Ну так вот, женщина, которая не работает натурщицей, очень часто не представляет себе, как она выглядит сзади. Посмотрите, как одева­ются толстухи. Спереди куда ни шло, а сзади — хоть святых выноси.

— Но та, кого мы ищем, умеет позировать, — сказал Соломин, — и она явно позировала с удовольствием.

— Человеческое всегда прорвется наружу, — констатировал Игрушка. — Но и она плохо знает собственную фигуру. Она не балерина, чтобы изучать себя во всех ракурсах. И потому, слу­шайте меня внимательно, если мы сфотографи­руем любую другую более или менее стройную женщину в таком костюме и в такой позе, да еще на диване у Костяя, преступнице будет очень трудно сразу обнаружить подвох.

Соломин с Зуевым переглянулись. И трое мужчин уставились на Меншикову.

— Вы с ума сошли! — воскликнула она.

— Все правильно, больше некому,— твердо сказал Соломин.— Ведь больше никто об этом деле не знает. И знать не должен,

— У меня нет родинки!

— Изготовим! — утешил ее Игрушка.— Витек, ты среди нас единственный отличаешь диафрагму от выдержки... ты чего, Витек?

Осознав, что ему предстоит, Зуев шлепнулся на стул и зажмурился.

— В вашем распоряжении целый вечер, ребята! — командовал между тем Игрушка. — Олег, дай им ключ от Костяйской хаты. Пускай нако­нец займутся делом.

— Общим делом, — поправил Соломин, на­мекая на безумный лозунг.

Игрушка захохотал и испарился.

Глава шестнадцатая. ВДВОЕМ

Когда Игрушка прибежал в «Мухомор», Алена доедала салат.

— Что-нибудь случилось? — обеспокоенно спросила она. — Я тебе заказала говядину в грибном соусе. Будешь?

— Да ничего не случилось, Соломин прихо­дил, — не подумав, брякнул Игрушка и подвинул к себе салатницу.

— Соломин? Из милиции?

Конечно, Игрушка мог спокойно ответить "ага!" и перевести разговор на другую тему, Костяй наверняка знакомил Алену с кем-то из приятелей, и ее вопрос вряд ли был с подвохом — ну, Соломин, ну, из милиции, велика важность, должен же где-то работать выпускник юрфака! Но Игрушка, взбудораженный событиями по­следних дней, и не подумал о таком невинном варианте.

Первой его мыслью было — Алена что-то пронюхала про Костяя. Редакционные девицы, с которыми она перезванивается, наверняка доне­сли ей, что Костяй в больнице и что его тюкнули по лбу те самые рэкетиры, материал о которых он готовил в последнее время.

О том, что из всей редакции только отдел коммунистического воспитания и, пожалуй, сам редактор, во избежание лишнего шума, знают правду, Игрушка не подумал. Он промолчал и нахмурился, соображая, что бы такое ответить Алене.

— Ты чего? — спросила она.— Что-то слу­чилось? А ну, давай, выкладывай!

— Ничего не случилось, — безнадежно отве­тил Игрушка.

— А Соломин зачем приходил?

— Так... К Костяю...

Игрушка, разумеется, умел врать не хуже любого другого представителя прессы, но при Алене у него не получалось.

Еще минут пять он мялся и выкручивался, пока Алена не пригрозила, что сейчас сама отправится к Соломину.

— ...И вот он лежит в больнице без сознания, и неизвестно еще, когда оклемается, а Соломин возится с его блокнотами и ищет ниточки, ко­торые ведут к рэкетирам. Он уже вышел на три кооператива, которые у них под колпаком, но толку — чуть. С одной стороны, кооператоры перетрусили, с другой — Олежку завалили бума­гами. Он же все протоколы допросов должен сам перепечатывать! Представляешь технический уро­вень милиции, которая меня бережет? А рэкетиры тем временем соберут урожай и смоются. Он же видел этих сволочей, которые его тюкнули, может, он даже знает, кто они.

Про фотографию Игрушка решил умолчать — это потянуло бы за собой совершенно не нужные вопросы.

— Жаль Костяя,— сказала, выслушав, ледя­ным голосом Алена.— Видно, я в нем все-таки ошибалась... Куда его положили?

Такой непредвиденный поворот разговора Иг­рушку совершенно не обрадовал. Он старательно изобразил Костяя борцом за правое кооператив­ное дело, и вот вам результат!

К счастью, принесли говядину в грибном соусе.

Алена притихла и ковырялась в тарелке без особого аппетита. Игрушка ощутил неловкость — так испортить человеку настроение... Впрочем, она же сама этого требовала!

Подошел официант н осведомился, подавать ли кофе и десерт.

— Сосчитайте, пожалуйста, — сказала Алена, — кофе мы выпьем дома, да? Игрушка расцвел.

— Только знаешь что? — сказал он. — Давай поедем сейчас на базар. Я хочу купить тебе цветов.

Он знал, что цветы всех женщин приводят в хорошее настроение. И даже не упускал ни одной публикации про икебану, чтобы дарить не при­митивную охапку или веник, а изящество и воплощенную гармонию.

— Сперва заедем ко мне, — загадочно сказала Алена.

Игрушка удивился — почему «заедем»? Но еще больше удивился, когда Алена велела ему обождать у подъезда в такси, а сама побежала домой и вскоре вернулась с большой сумкой.

— Видишь ли, Игрушка, — объяснила она, — у меня изменились кое-какие обстоятельства. Я завтра утром улетаю в Ленинград, это дела слу­жебные. А сегодня вечером приезжают родители. Так что мы сейчас поедем к тебе.

Игрушка хотел было предложить мастерскую, но что-то в голосе Алены ему не понравилось. Он почувствовал, что найдется веская причина не ехать в мастерскую, и решил, что разберется в этих сложностях потом.

Игрушка снимал комнату в двухкомнатной квартире, хозяин которой регулярно уезжал в командировки и нуждался в добровольце, соглас­ном присматривать за коллекцией кактусов. Всю дорогу Игрушка молился, чтобы хозяин оказался где-нибудь во Владивостоке. И действительно — квартира была пуста.

Алена стала изучать коллекцию. Игрушка пошел варить кофе. Когда он позвал се на кухню, она вышла в халатике уж до того мини, что, казалось Игрушке, если бы у Алены имелась пресловутая родинка, она наверняка бы мельк­нула при ходьбе.

Купленные им цветы она уже поставила в хозяйскую глиняную вазу, а вазу — на кухонный подоконник. Интересно, дарил ли ей Костяй цветы, подумал Игрушка, и куда же она их ставила — вот так, небрежно, на кухню? Или в спальню?

— Кстати, — сказал он. — Завтра нужно будет встать пораньше. Я обещал Соломину зайти к нему в УВД н помочь с протоколами.

— А скажи, ему удалось что-нибудь узнать про этих рэкетиров? — поинтересовалась Алена, размешивая сахар в кофе. — Их кто-нибудь видел или только слышал по телефону?

— Видеть-то видели, но боятся говорить, я так думаю. А экспертиза вообще какая-то стран­ная. Чуть ли не шесть человек к нему заявилось, среди них какой-то колхозник с навозом на башмаках и дама на здоровенных шпильках.

— Не понимаю, как можно носить эту га­дость, — сказала Алена. — Ну, еще в театр или там в ресторан... Но каждый день?

Игрушка невольно посмотрел на ее ноги. Она опять была босиком, только десять капелек ма­линового сока сменились на десять блесточек перламутра.I

— А ты вообще шпилек не носишь? — спро­сил он, припоминая, что действительно — в кроссовках и сапожках без каблуков он ее видел, в босоножках на маленькой танкетке — тоже, а вот ничего более изысканного вроде не замечал.

— Понимаешь, денег у меня теперь хватило бы на самые дикие шпильки, — ответила она. — Только я действительно не понимаю, зачем они мне нужны. Если у кого-то полная нога и надо сделать так, чтобы она казалась стройной, — ну, это еще допустимо. Но я, кажется, в таких трюках не нуждаюсь... У меня нет шпилек и не будет никогда, понял?

И Игрушка действительно понял — но не слова, а взгляд. Алена не хотела выглядеть рядом с ним высокой — вот что он понял! Значит, она уже представляла себе, как они будут ходить вместе по городу... Да, эта мысль радовала!

— Вернемся к рэкету, — предложил он. — Или это тебе уже надоело? Тогда извини!

Он виновато развел руками, чуточку переиг­рывая, Алена рассмеялась.

— Ты прелесть, — сказала она. — Мне страш­но нравится твоя пластическая реакция. Как у тебя в построении фразы участвует все тело. Когда-нибудь я нарисую тебя. Если получится.

— Получится, — обнадежил Игрушка. — Я буду усердно позировать. В каком угодно виде.

Алена фыркнула.

—— Давай мой посуду, натурщик! — приказала она. — А я буду вытирать. Согласен?

— Аск! — воскликнул Игрушка.

Они встали рядышком возле мойки; он с мочалкой, она с полотенцем. Сам бог велел обнять ее, но Игрушку смущали его мокрые руки, да и мочалка... Торжественно ее положить, что ли?

С двумя чашками и блюдцами они справились быстро.

— Давай заодно вытру тебе лапы, — предло­жила Алена. Игрушка послушно протянул руки, н она вытерла их посудным полотенцем. Это их и погубило. Когда Алена подняла глаза от рук и полотенца, она встретила взгляд Игрушки, и такое было в этом взгляде, что Алена поцеловала его в губы.

Игрушка ответил. Он так пылко ответил, что в мозгах у него все перемешалось, долго томив­шаяся плоть взбунтовалась, и он, не глядя, об­хватил Алену и увлек ее куда-то влево и вниз, как оказалось — на газовую плиту.

— Погоди, погоди... — шептала Алена.— Ну не здесь же!

Но он уже ничего не соображал. Его руки скользнули под мини-халатик, он ощутил ее кожу и почувствовал, что душа его трепещет на кон­чиках пальцев. Под халатиком на Алене ничего не было.

Он нашел ее упругую грудь, и по тому, как вздрогнула от его ласки и прижалась к нему Алена, понял — в ней просыпается желание, равное по силе его желанию. Чтобы ее ничто не отвлекало от рождающегося чуда, Игрушка взял Алену на руки и унес в ком­нату.

По дороге куда-то упорхнул мини-халатик.

В комнате было довольно светло. Опустив Алену на тахту. Игрушка задернул шторы, а когда опять повернулся к ней, она, распустив волосы, шла ему навстречу.

Ее руки легли ему на грудь, пальцы затеребили пуговицы рубашки, первая пуговичка выскочила из петли.

Игрушка хотел обнять Алену, но она усколь­зала, уклонялась, даже рассмеялась, когда он потянулся к ней и промахнулся, а ее волшебные руки уже справились с рубашкой, уже сдернули ее с Игрушкиных плеч, и Алена скользнула ему за спину, стала целовать в затылок, скользнула еще раз — и оказалась, что она сидит на ковре у его ног, и гладит его бедра, и прижимается лицом к коленям, а он еще весь горел от при­косновения се обнаженной груди к своей обна­женной спине...

Джинсы сами собой сползли с Игрушки и улетучились...

Тахта была совсем рядом, но он опустился на ковер и замер на коленях, глядя, как раски­нулась перед ним Алена. Волосы разметались по ковру, глаза были закрыты, но веки вздрагивали. Она ждала.

Игрушка медленно, невесомо лег рядом, опи­раясь на локоть. Он провел кончиками пальцев по ее лицу, по шее, по плечу. Она выгнулась, и он понял — она пытается приблизить грудь к его губам. Медленно, медленно Игрушка при­ник... и потерял всякое понятие о времени и пространстве.

Ее руки бродили по его спине, понемногу притягивая его все ближе, и вдруг скользнули вниз и привлекли с такой силой, что он вынужден был упереться в ковер локтем, чтобы не причи­нять ей боль.

— Не бойся! — быстро прошептала Алена. — Это же здорово!

— Ты так хочешь?

— Да...

Он почувствовал, как под его коленями раз­даются в стороны ее колени...

И туг раздался оглушительный трезвон.

— Черт бы их побрал' — догадываясь, кто это, воскликнул Игрушка. — Нашли время!

— Возьми трубку, — сказала Алена, — Может, это что-то важное.

Игрушка проклял ту минуту, когда признался Наташе, что проведет вечер с Аленой.

— Алло! — рявкнул он в трубку.

Но это была не Наташа. Это был Зуев.

— Приезжай скорее! — заскулил он в труб­ку. — Мы тут совсем рехнулись с этой проклятой родинкой! Ты не помнишь, на какой она была половине — на правой или на левой?

— Иди к черту! – и Игрушка брякнул труб­ку.— Это Зуев. Вечно ему нянька нужна. Зна­ешь что? Давай отключим телефон к чертовой бабушке!

Игрушка справедливо опасался, что Зуев пере­звонит.

Алене тоже не хотелось, чтобы Игрушка от­рывался от нее ради телефона. Она выдернула шнур.

Игрушка опять приник губами к ее груди, но, понимая, что зуевский дурацкий звонок сбил Алену с настроя, решил не торопиться. Его рука медленно скользнула по животу Алены, легла между бедер, и по тому, как расслабилась в ожидании подруга, он понял — вес в порядке, любая его ласка будет желанной,

Понемногу он знакомился с этим загорелым телом, задавал вопросы кончиками пальцев и ими же выслушивал ответы. И ему задавали вопросы пальцами и губами: "Так? Или так? Как тебе лучше?"

Он хорошо знал сам себя, этот шустрый Игрушка, но оказалось, не до конца. Никто и никогда еще не целовал его в сгиб локтя — и он не знал, что от такого поцелуя тело взмоет в невесомость. А потом были другие поцелуи, и наконец оба тела слились в одно, и их сотрясал рокочущий ритм вселенской симфонии, и этот ритм с рождения был в крови у них обоих, и только теперь это стало ясно, так же ясно, как вспышка ослепительного света сквозь закрытые веки.

Часть 4

Глава семнадцатая. СЪЕМКА

А в это время Зуев, Соломин и Наташа сидели в костяйской квартире совершенно обалделые.

Они принесли туда фотоаппарат, установили свет, одетая Наташа нахлобучила взятую напрокат шляпу и приняла на диване соответствующую позу, но тут встал вопрос: кому снимать?

Сперва и Соломин, и Зуев решительно отка­зались. Соломин — потому, что такая авантюра не соответствовала моральному облику сотрудни­ка милиции. А Зуев... с ним было сложнее. Он вдруг понял, что если Наташа разденется сейчас перед ним ради этой дурацкой съемки, то он так и закаменеет в ее сознании в качестве говорящей приставки к фотоаппарату. И она уже никогда не разденется перед ним как перед мужчиной. Сегодняшний случай — просто необходимость, раздеваются же при необходимости перед врачом! А в результате Зуев сам себя навеки вычеркнет из списка Наташиных женихов.

Наташа даже обиделась: почему это Зуев и Соломин так упорно спихивают друг на дружку эту процедуру? Причем Соломин утверждает, что, пока Зуев будет снимать, он, Соломин, прорву дел переделает и вернется к концу съемки. А Зуев причитает, что он так не умеет, что он все испортит, что мало света, что слабая пленка («Двести тридцать единиц тебе мало?» — рявк­нула-таки Наташа) и что он не помнит, как выглядел тот скабрезный кадр.

Они ругались таким образом около часа. На­конец Наташа разделась до купальника, и тут возник тот самый вопрос, по которому Зуев звонил Игрушке.

Разумеется, он перезвонил, но безрезультатно. Он бы позвонил и в третий раз, но Наташа сообразила, в чем дело, и запретила дальнейшие попытки.

Зуев закудахтал, захлопал крыльями, и Наташа пригрозила, что если ее немедленно не начнут фотографировать, она оденется и уйдет навеки. Зуев и Соломин кинулись было тянуть жребий, и тут разъяренная Наташа сказала, что способ­ности Соломина ей совершенно неизвестны, а Зуев снимает прилично, пусть и передовиков производства, и на сей раз ему придется зажму­риться и нажать на кнопку. А Соломин пусть ждет на кухне.

С тем она скинула купальник.

Наташа за сутки до этой дурацкой съемки и подумать не могла, что когда-нибудь в жизни будет раздеваться, невзирая на сопротивление зрителей. Если бы тот же Зуев проявил иници­ативу, ему пришлось бы долго уговаривать На­ташу. Но несносное провинциальное пуританство обоих ее разозлило. А злить миниатюрных блон­динок, привыкших кокетничать и командовать, весьма опасно.

— Ну, я правильно села? — спросила она Зуева.

— Наверно...

— Да ты куда смотришь?!

— Ну, правильно, правильно...

— Может, ногу чуть больше вытянуть?

— Вытягивай.

— Вот так, да? Снимай, Витек, потом по­пробуем иначе. Ой, погоди! Родинка! Возьми у меня в сумке тушь для ресниц и нарисуй, пожалуйста.

— А ты сама не можешь? -- испуганно спро­сил Зуев.

— Я бы рада, но я себя со стороны не вижу. Давай, давай, не уклоняйся!

Зуев взял в сумочке баллон с тушью, набрал немного на ершик, сделал шаг, другой, протянул руку, вздохнул и отступил. — Ну? — спросила Наташа, но ответа не дождалась. Зуев смотрел в пол.

— Олег, Олеженька! — нежным голоском за­пела Наташа,— Иди сюда, солнышко! Нужна твоя помощь!

Олег появился в дверях и замер.

— Иди сюда! — приказала Наташа. — Бери у этого балбеса тушь. Взял? Теперь садись сюда. И рисуй.

Соломин сел на край дивана и нерешительно коснулся ершиком Наташиной спины.

— Осторожнее! А то стирать придется, — ска­зала она.— И вообще, мне кажется, надо чуть ниже.

— Сюда?

— Вроде выше,— подал голос Зуев. Наташа с интересом на него посмотрела, а потом провела пальцем по бедру, обозначая линию модных купальных трусиков.

— Ниже этой линии наверняка, — убежденно сказала она.— Помните, мы тогда рассуждали, что родинка будет прикрыта даже самыми пи­кантными плавочками?

Соломин прикоснулся ершиком к коже.

— Нет! -- возопил Зуев, — Я точно помню, это с другой стороны. Давай рисуй и иди на кухню!

Не успела Наташа ахнуть, как Соломин, до­вольный, что наконец-то услышал четкий приказ и имеет возможность повиноваться, намазал кру­жок и вскочил с дивана.

— В первый раз было правильно! — возму­тилась Наташа. — Я же помню! Это ты, Витечка, обозвал снимок мерзостью и даже не разглядел его толком! А теперь вопишь!

— Ты сама вопишь, — огрызнулся недовольный Зуев. Соломин, водящий ершиком над голой Наташиной спиной, и сама Наташа в немысли­мом повороте были настолько пикантны, что он взмок.

— Иди, Олежек, на кухню,— сказала На­таша, и Зуев обрадовался, но слишком рано,— И принеси оттуда тряпку. Надо стереть эту штуку.

Зуев засопел.

Соломин принес тряпку и попытался стереть тушь, но только размазал ее, отчего и Наташа, и он сам расхохотались.

— Да ты три крепче,— велела Наташа,— Порядок? Теперь рисуй. Примерно здесь. И без рассуждений, Витька, а то мы да утра не закон­чим. Она же не будет вглядываться. Главное — чтобы голая фигура с браслетом, в шляпе и с родинкой. Ты-то сам себя голого со спины опоз­нал бы?

— Так? — и Соломин намалевал круг чуть ли не с мишень величиной, причем чувствова­лось, что в бравом следователе проснулся талант к живописи.

— Ты спятил! — воскликнул Зуев. — Это уже не родинка, а черт знает что! И та была круглая, а эта — как огурец!

Он безумно злился на Соломина и Наташу, а больше всего — на самого себя, потому что презираемое им эротическое разложение дейст­вовало-таки возбуждающе.

Туго приходилось пуританину Зуеву.

— Действительно, — сказала, выгнувшись, На­таша. — Вот этот выступ надо убрать. Только осто­рожнее! Тряпка вся в туши!

Соломин задумчиво посмотрел на тряпку, хмыкнул и вдруг, неожиданно для самого себя, нагнулся и слизнул полродинки.

Видно, вкус туши поразил его, потому что он застыл с полуоткрытым ртом, являя изум­ленной Наташе и побагровевшему Зуеву черный язык.

— Или вы кончаете этот эротический бала­ган, — рявкнул Зуев, — или я ухожу!

— Ну и катись к черту, — беззлобно и даже как-то рассеянно сказала Наташа, глядя при этом на Соломина. — Все равно от тебя одни пакости. Я все-таки умею снимать и помогу Олегу. Катись, катись! А ты иди в ванную...

Ошалев от собственного странного поступка, Соломин встал с дивана и деревянной походкой молча удалился.

— Ты переоценил свои силенки, когда ввя­зался в эту историю, — безжалостно продолжала Наташа. — Не сомневаюсь, что ради Костяя ты мог бы лишний раз отдежурить в редакции, или принести пятнадцать литров пива, или целый день врать по телефону, что Костяй в команди­ровке. Но ты не можешь ради друга отказаться от нелепого предрассудка! Это же нелепо — тебе тошно от того, что для других просто и естест­венно! Думаешь, я не вижу? А раз так, то и катись отсюда! Кол-ле-га!

Зуев шваркнул аппарат в кресло и выскочил из комнаты.

Опомнился он уже на лестнице.

Как его вихрем снесло с одиннадцатого этажа, и не кувырком ли он летел вниз, Зуев не знал.

Он был смертельно обижен.

Он же мечтал об истинной и ЧИСТОЙ любви, такой чистой, чтобы целовать ЕЕ следы на ас­фальте. Зуев понимал, что плоть должна взять свое, он был обучен навыкам первой сексуальной необходимости, но это было стыдной и нехоро­шей радостью. Об этом следовало молчать, как о посещении туалета. А тут — всеобщее повальное бешенство и пошлые, похабные, издевательские позы голых натурщиц во всех газетных киосках!

Зуев мечтал о примерной семье. И в Наташе он любил уже будущую хозяйку его дома и мать его детей. А она!.. Оказалось, что его молчаливая и покорная преданность, его стремление уберечь чистоту чувства от эротической пошлости не стоят для нее одного мгновенного и глупого душевного порыва — слизнуть тушь!

И сейчас она там, наедине с этим проклятым спортивным Олегом, который вышел из ванной... О господи! Нет, надо уходить, уходить куда угодно!

И Зуев шел, шел, шел... пока не обнаружил, что петляет вокруг Костяйской двенадцатиэтажки.

Окно квартиры Костяя еще горело. Это обнадеживало. Значит, вовсю шла съемка. Зуев вздохнул и побрел наверх.

Сдаваться...

Глава восемнадцатая. РЭКЕТИРЫ

Утром в Игрушкиной комнате зазвонил теле­фон.

Сонный Игрушка снял трубку и узнал, что Соломин, Зуев и Наташа ждут его через полчаса возле здания УВД. В изумлении Игрушка спро­сил, а чего так рано, и узнал, что время близится к обеду.

Алена, проснувшись, слушала этот бестолко­вый разговор и сделала свои женские выводы.

А именно — нельзя отпускать на дело любимого человека, не напоив его хотя бы чаем. Она выскочила из постели. Облако спутанных волос закрывало всю спину, и Игрушка любовался, как она бежит к двери, а облако слегка колышется.

Конечно же, он уговорил се дойти вместе с ним до УВД, чтобы потом не терять времени на разыскивание друг друга, И она не очень спорила. Но, пока Игрушка брился, Алена села на телефон и сделала несколько звонков. Видимо, перерас­пределяла дневные заботы до отлета в Ленинград.

Конечно, они опоздали.

У самых дверей учреждения они увидели На­ташу, Зуева и Соломина в форме. Троица стояла возле оранжевого соломинского «жигуленка» и хохотала. В руке у Наташи был веер фотографий, И она оживленно комментировала какой-то изгиб или поворот.

— Успели! Витька всю ночь печатал, — доло­жил Игрушке Соломин. — Ну-ка, глянь, тут не­сколько вариантов. Какой ближе к истине?

— Потом, потом... — сказал Игрушка. Он не хотел при Алене возиться с этими дурацкими фотографиями. Она же деликатно стояла в сто­ронке и ждала, пока Игрушка и Соломин по­кончат с делами.

Но прохожие, привлеченные громкими голо­сами, а также заливистым смехом Наташи, за­медляли шаг возле компании, а кое-кто даже заглядывал в фотографии.

— Гражданин, гражданин, это для служеб­ного пользования! — и Соломин аккуратно ото­двинул длинного стриженого парня в пятнистых штанах.

Парень отошел и стал у киоска, глядя, как совещаются Соломин, Зуев, Наташа и Игрушка и как в трех шагах от них стоит возле огромной сумки Алена и влюбленно глядит на Игрушку.

— Значит, задача первая — выбрать из сним­ков самый подходящий! — командовал Соло­мин. -- Задача вторая — поделить кандидатуры. Кстати, Наташа, купальник при тебе?

— Взяла на всякий случай. Я думаю, купаль­ник можно подсунуть Шурочке.

— Ты берешься это сделать сегодня?

— Попробую.

— Но сперва нужно составить портрет этой... супруги Костяя. Надо же, какое нахальство!

— Тонкий психологический расчет, — заметил Игрушка. — У Костяя миллион романов, и все удивляются, что его ни одна подруга не окрутила, А если допустить, что он уже давно женат, то все становится понятно и все рады — вот раз­гадка! Послушай, Олег, я вам очень сейчас нужен? Аленка улетает в Ленинград, я хотел ее в аэропорт доставить.

— Алена! — позвал Соломин. — Идите сюда! Я вас отвезу! Мне как раз машину починили.

Алена, оставив сумку, подошла. В ту же ми­нуту к сумке придвинулся парень в пятнистых штанах и стал рядом, как бы охраняя ее.

Наташа бурно приветствовала Алену, причем веер фотографий у нее в руке развалился и несколько упало на асфальт.

— Что это? — удивленно спросила Алена.

— Вещественное доказательство! — весело от­ветил Игрушка.

Алена быстро нагнулась, подняла одну фото­графию и уставилась на нее с крайне озадачен­ным видом. Ее рот сам собой открылся. Она подняла глаза на Игрушку, и в глазах этих были испуг и растерянность.

Игрушке безумно не понравилось выражение ее лица. И он судорожно попытался понять, почему вдруг так исказилось это красивое, а полчаса назад счастливое лицо.

Соломин сообразил первым. Оттолкнув Ната­шу, он схватил Алену за локоть. Она ухитрилась вырваться и отскочила.

Там, где только что стояла ее сумка, притор­мозила машина, и Соломин заметил угол сумки, стремительно втянутой в открытую дверцу. Затем машина рванула с места и, когда она поравнялась с Аленой, две огромные руки втащили девушку вовнутрь. В воздухе мелькнули только загорелые ноги.

Мгновенно набрав скорость и заложив крутой вираж, машина исчезла за поворотом.

— Стой! — крикнул Соломин. — Это же они! Рэкетиры!

Он побежал к своему «жигуленку», вся ком­пания — за ним.

— Гони! — крикнул Игрушка, шлепаясь рядом с Соломиным, Наташа и Зуев еле успели занять заднее сиденье.

Зажигание сработало не сразу.

— Просил же отрегулировать! — простонал Соломин.— Платишь, платишь этим халтурщи­кам, и все без толку!

Тут машина заворчала.

— Гони... — прорыдал Игрушка, сжимая ку­лаки.

— Ребята, в чем дело? Чего это Алена?..— наперебой спрашивали Наташа и Зуев.

Ни Игрушка, ни Соломин ответить не могли. Соломин сконцентрировался на машине и дороге, Игрушка впал в прострацию.

Он все понял...

Значит, врала. Вес эти дни врала. Начиная с тех слов про Костяя, что он не в ее духе.

Ей нужна была информация о следствии. И он эту информацию исправно поставлял. А поскольку с самого начала он ничего не рассказал про «обнаженную в шляпе», то она была уверена, что фотографию не нашли. Или если и нашли, то не придали ей особого значения.

А сейчас он сам брякнул — «вещественное доказательство»!

Наташа была права — даже художественно настроенная Алена не знала, как она выглядит со спины.

Врала. Врала! И даже этой сумасшедшей ночью... все ее слова, все ее поцелуи... Просто она догадалась о его влюбленности. И извлекла пользу. Да. Именно так.

И тут одна мысль смутила Игрушку. Ведь ночь была воистину сумасшедшей, однако ро­динки он не заметил... Как же так?

Он попытался восстановить в памяти все, что было, но эта изумительная ночь распалась на миллион кадров, и он видел то запрокинутое лицо Алены и губы, зовущие его, но своего имени не слышал, то звучал в ушах ее стон, то перед глазами вообще был пронизанный молниями мрак.

И, наконец, он узрел облако русых волос, эту длинную распущенную косу, которая и заплетен­ная-то была куда ниже пояса, а в виде облака и вовсе закрывала всю спину...

Тем временем "жигуленок" выскочил на шоссе и пристроился в хвост похитителям,

— Наташка, я все понял! — вдруг возопил Зуев. — Слушай, все очень просто! Они пасли ее! Ока вывела их на Костяя, но она с ними всерьез не повязана, поэтому ее боялись и пасли. А когда испугались, что ее ведут в УВД, сделали глупость!

— Какую глупость? — испуганно спросила Наташа.

— Утащили ее. Это же глупость! Если бы они не суетились, мы сами никогда бы не догада­лись!..

— Это не глупость! Ты не знаешь... На фо­тографии была Алена! — безумно злой на Зуева с его детективным восторгом, выкрикнул Иг­рушка.

— Кончайте треп! — приказал Соломин. — Не до вас!

— Да, это ее фотография! — не жалея себя, продолжал Игрушка.— И они это знали! Тот парень в десантных штанах, который заглянул Олегу через плечо, — помнишь, Олег? Он же был в машине! Он за рулем! И они увезли ее, чтобы она их не выдала! Она здорово с ними повязана... И она всех нас водила за нос!

Пораженные этим заявлением, Наташа и Зуев переглянулись. Уж если кого и водила за нос, то не Наташу и не Зуева.

— Это она потеряла у Костяя браслет! — восклицал Игрушка, давясь слезами.— Это она ему позировала. А другие ей и на фиг не нужны! Она была его любовницей! А потом они ее купили! И через нее узнали, что он готовит разоблачительный материал! Она впустила их к Костяю! Она оставила Костяя валяться с проби­той головой' И потом она украла из редакции фотографию!

— А ну заткнись! — крикнул, не глядя на него, Соломин. — Истеричка! Валерьянки тебе дать? Они же сворачивают в лес! Всем заткнуться! Мне сейчас будет не до вас!

И «жигуленок» тоже нырнул в лес.

Глава девятнадцатая, РАЗВЕДКА

— Черт бы их побрал! — резюмировал Соло­мин.

Разумеется, рэкетиров упустили на въезде в дачный поселок. Рэкетиры вильнули хвостом и пропали.

Соломин запомнил номер машины — этот номер болтался у него перед носом всю дорогу. Сейчас имело резон поехать в УВД и узнать, кому принадлежит машина. Но уезжать, оставляя здесь Алену, Соломин не имел морального права. Он чувствовал в истерических выкладках Игруш­ки какие-то явственные нестыковки.

Игрушка, окончательно рехнувшись, громко требовал, чтобы Соломин отвез его подальше от этого бандитского притона, а на робкие намеки Наташи, что, мол, Алена попала в беду, яростно проповедовал, что незачем было связываться с преступным миром. Сама связалась — пусть сама и расхлебывает.

Соломин объяснял, что Алена не добровольно села в машину, что ее туда втащили, невзирая на сопротивление, но Игрушка был невменяем.

Наташа и Зуев только глазами хлопали.

Наконец, когда Соломин с Игрушкой не­сколько выдохлись, Наташа, сохранявшая силы для последнего броска, пошла в атаку.

— Вы как хотите,— сказала она,— а я оста­юсь. И буду ходить между дачами, пока не найду машину и Алену. Не верю я, что Алена повязалась со всякой сволочью! Я остаюсь, и пусть вам будет стыдно1

— Ты уже приняла за чистую монету костяйскую супругу, — напомнил Игрушка, хотя он же сутки назад не находил в этом греха и даже выступал за женскую простодушную гуманность.

Но Соломину действительно стало стыдно. Смутился даже Зуев, хотя он-то уж вовсе в споре не участвовал.

— Погоди, — примирительно сказал Соло­мин,— не шуми... Как ты себе это представля­ешь? Они же видели тебя возле УВД. Риск — благородное дело, но глупый риск — глупое дело.

— Ничего себе глупый! Они меня видели в платье, а по поселку я пойду в купальнике и косынке, да еще в темных очках.

— Ни с того ни с сего в купальнике? — удивился Зуев.

— Молчи, пуританин. Здесь же при каждой даче огород,— сказала Наташа,— И в такую погоду все работают в купальниках. К тому же поселок возле озера. Могу я без церемоний сбегать выкупаться или не могу?

— Точно, — подтвердил Соломин. — Поселок подковообразный, повторяющий береговую линию.

— И ты собираешься прошпарить за день все дачи? — недоверчиво спросил Зуев.

— Во-первых, дач не так уж много, — возра­зил Соломин, — а во-вторых, не обязательно заходить внутрь, мы же ищем не столько дачу, сколько машину, А дальше видно будет.

— Ну ее к черту, — подал голос Игрушка, и никто не понял, про дачу он это, про машину или про Алену.

Наташа открыла сумку, порылась и вытащила купальник с безумными орхидеями.

— Надевай! — подумав, приказал Зуев. — По крайней мере, тебя издалека будет видно.

— Верно! — согласился Соломин. А невменяемый Игрушка демонстративно сел в «жигуленок», оставленный Соломиным сдуру на самом солнцепеке, и меланхолически в нем запекался, презирая затеянную друзьями суету.

Наташа зашла в кустики, чтобы переодеться. Зуев постоял, почесал в затылке и вдруг начал расстегивать брюки.

— Ты чего? — изумился Соломин.

— Пойду за ней следом. Мало ли что! Она все-таки женщина. А я мужчина!

— Тогда лучше я пойду,— сказал Соломин, неодобрительно взглянув на зуевское пузо, вы­лезшее из штанов.

— Нет, я, — и Зуев спустил штаны до колен. — Я тоже вполне сойду за дачника. А ты — при форме и при исполнении!

— Форма — не проблема! — и Соломин тоже стал торопливо раздеваться.

— Тебя они хорошо разглядели! — забыв вылезти из штанов, Зуев схватил Соломина за руку.

— Тебя тоже!

— Ты пальцем тыкал в карточки и ржал на весь город! А я стоял сбоку. Мало ли — прохожий остановился...

— От тебя проку никакого! — заорал Соло­мин, пытаясь, невзирая на зуевскую руку, вы­прыгнуть из штанов. — А я знаю самбо, дзю-до и карате!

Тут из кустиков вышла Наташа и остолбене­ла — Соломин и Зуев, пугаясь в сползших шта­нинах, затеяли настоящее побоище.

— Ребята, ребята, вы чего? — Наташа под­нырнула снизу и двумя короткими резкими уда­рами распихала стреноженных бойцов.

— Это серьезно! — сказал Соломин, щупая ребра. Зуев же ничего сказать не смог. Крошеч­ный кулачок угодил в какую-то особо болезнен­ную точку.

Игрушка мрачно созерцал все эти глупости из раскаленной машины.

— Спятили? — язвительно спросила доволь­ная эффектом Наташа. — Рехнулись? Крыша по­ехала?

— Рыцарство проявляем, — объяснил Соло­мин. — Спорим, кому тебя страховать!

— Госстраху! — отрубила Наташа. — И не вздумайте ползти следом, Чингачгуки! Тогда вы меня как раз и заложите! Ну, я пошла. Двигаться буду челночным методом. Берег — переулок — шоссе — переулок — берег — переулок — шоссе... Поняли?

— Ага, — сказал Соломин.

— И штаны натяните, — сказала уже более нежным голосом Наташа. — Хороши! Гвардейцы! Орлы!..

Она быстро повязала косынку, сменила обыч­ные очки на темные и, покачивая бедрами, пошла вперед, не оглядываясь.

— И все-таки Наташа неправа, — объявил, подумав, Соломин. — Если она отыщет машину, то сюда, что ли, побежит? И вообще — там не ангелы божьи, а рэкетиры. Кто-то должен идти за ней следом.

— Пойдем оба,— благоразумно предложил Зуев. — А Игрушка посторожит машину.

Соломин недоверчиво посмотрел на «жигу­ленка».

— Машину угонят вместе с Игрушкой, — мрачно заметил он,— Ладно, пошли.

Они натянули штаны и неторопливо после­довали за Наташей с самым что ни на есть независимым видом. Мало ли — ну, идут по дачному поселку плечистый лейтенант милиции вместе с каким-то насупленным толстяком, идут себе, никому не мешают, к женщинам не при­стают, нос никуда не суют. И смотрят на ма­ленькую блондинку, которая мельтешит впереди безумным купальником. Но Уголовным кодек­сом смотреть на блондинок никому не воспре­щается.

А Игрушка сидел в машине и чувствовал, что досидится до теплового удара. Если бы с кем-то другим случилась такая чушь и кто-то другой засел в дымящемся «жигуленке», Игрушка сразу бы понял, что это острая депрессия, и извлек страдальца из духовки. Но сам он, влипнув, мечтал лишь об одном — потерять сознание и ни о чем вообще больше не думать.

Очень уж больно было Игрушке.

Глава двадцатая. НАТАША

Наташе приходилось раньше бывать в поселке. И его нехитрую планировку она в общих чертах представляла. Он действительно подковой лежал вокруг озерного залива, внутреннюю дугу под­ковы образовало озеро, а внешнюю — шоссе. Он действительно был разрезан на секторы переул­ками, ведущими от шоссе к озеру. Но и переулки между собой сообщались какими-то индейскими тропинками, петлявшими, если можно так вы­разиться, параллельно шоссе.

Идя челночным ходом, Наташа обнаружила такую тропинку и задумалась.

Неизвестно, как бы она поступила, если бы по переулку навстречу ей не шла незнакомая женщина. Вообще-то поселок был совершенно пуст, и это радовало разведчицу. Столкновения с аборигенами не входили в ее планы. И вести себя подозрительно — озираться, подслеповато вглядываться в номера домов и мыкаться по задворкам — она не имела права. Поэтому На­таша решительно, как местная жительница, свер­нула на тропу, а та женщина проследовала даль­ше, навстречу Соломину и Зуеву.

Жаль, Наташа не знала, что это была Людмила Ковыльчик.

Впрочем, ей все равно было не до зуевских проказ — идя по тропинке, она в десяти шагах от переулка уткнулась в капот искомой машины.

Соломин или Зуев, естественно, прошли бы мимо, потому что машины индейскими тропами не ползают. И как сюда протиснулся автомобиль, наверно, не ответил бы толком даже его шофер. Но технически безграмотная Наташа пошла за­ведомо бесперспективной дорожкой — и пра­вильно сделала.

Машина, совершенно перегородив тропу, стояла у забора, а в заборе имелась дыра, из чего Наташа поняла, что парадные ворота, скорее всего, выходят на шоссе, а это — запасной вариант. Забор был сетчатый, дыра — вполне достаточная даже для Зуева, И Наташа уже задумалась было, а не залезть ли в эту дыру, как вдруг увидела нечто, крепко ее смутившее.

Через грядки к машине шли Алена и па­рень в десантных штанах. Причем Алена шла королевой, невзирая на то, что постоянно проваливалась в жирный чернозем, а парень, подойдя к дыре, устремился вперед, чтобы приподнять край сетки и помочь Алене выйти.

Наташе, успевшей встать за дерево, стало кисло.

Выходит, Игрушка был прав!

По случаю жары окошечки в машине были открыты. И Наташа проявила неожиданную для себя сообразительность. Алена и тот парень явно заскочили сюда на пять минут, вот даже и Аленина сумка валяется на заднем сиденье, зна­чит, возможно, ключ зажигания торчит там, где положено!

Так и оказалось.

Пользуясь своим игрушечным ростом, Наташа скользнула к машине, сунула руку в окошко и вытащила ключ. А поскольку Алена с парнем были уж совсем близко, она, не мудрствуя лукаво, спряталась за ту же машину.

— Денег на два месяца тебе должно хватить, — говорил Алене парень. — Прилетишь — дай те­леграмму дяде Мише или Димке. Мол, все в порядке, целую.

— Видит бог, как мне не хотелось уле­тать,— ответила Алена.— Но раз уж я под колпаком у милиции, то лучше переждать. Ведь это — дело еще нескольких дней, ну, недели...

— Тебе нужно было уехать раньше, — жестко сказал парень. — Мы бы без тебя скорее эту кашу расхлебали. А теперь они наверняка выследят дачу или уже выследили.

Он открыл машину и обнаружил отсутствие ключа.

— Вот чудила! — беззлобно ругнулся он и стал шарить по карманам, — В комнате, что ли, оставил?

— Наверно, Дима взял ключ. Он все время что-то вертел в руках, — напомнила Алена. — Сбегай, Ген!

— Думаешь? Ну и медведь этот Димуля... Ладно, жди! В крайнем случае, возьму дядь-Мишин.

Он нырнул обратно в дыру.

Алена посмотрела, как он, прыгая через гряд­ки, несется к даче, и шагнула в сторону — туда, где тень. И тут перед ней, как чертик из табакерки, возникла Наташа и сняла темные очки.

— Идем! — твердо сказала она.

— Куда?

— К Соломину.

— Не пойду! — отрубила Алена,— Что от твоего Соломина толку!

Это несколько удивило Наташу. Скажи Алена "Боюсь!" или начни звать на помощь — оно было бы как-то понятнее...

— Пойдешь, — решительно ответила Ната­ша, — Добровольное признание и все такое про­чее, ясно? Он тут, рядом, в двух шагах,

— Ни за что! — и Алена помотала головой. — Мне добровольное признание, а им — красный петух?

И она мотнула головой в сторону дачи. Разговор становился какой-то странный.

— Послушай,— со вздохом сказала Ната­ша.— Я тут бегаю по этому чертову поселку только ради того, чтобы помочь тебе! Отцеп­ляйся ты от этих рэкетиров! Я уж не знаю, чем они тебя так повязали, но отцепляйся! Если я сейчас приведу тебя к Соломину, он спо­койненько вызовет группу захвата, или как это у них там называется, и они возьмут всю банду тепленькую.

— Какую банду? — опять изумилась Алена. — Я никак не пойму, о чем ты говоришь?

— Наверно, я слишком ласково говорю,— объяснила Наташа. — Вот этого самого Гену, который тебя увез, и Димку, который, вероятно, втаскивал тебя в машину, и этого вашего дядю Мишу, вот какую банду! Я же знаю, что это рэкетиры! Ты вывела их на Костяя, потому что знала, какой разоблачительный материал он го­товит. Я до последней секунды в это не верила! Но когда они собираются спасать тебя от мили­ции и отправить куда-то на два месяца...

— Наташенька! — воскликнула Алена. — Ми­ленькая! Ты действительно ничего не поняла! Все наоборот!

— Как — наоборот?

— Девушки! — услышали они малоприятный мужской голос. Перед ними стоял смуглый че­ловек лет сорока с блестящей и плоской, как будто приклеенной, черной челкой, а за его спиной — другой, интеллигентного вида, но тоже какой-то подозрительный.

— В чем дело? — спросила Наташа.

— Не пугайтесь, девушки. Кричать, убегать — не надо. Вы сейчас пойдете с нами. Будете паиньки — все кончится хорошо. Ну?

И он вынул из-за спины руку с пистолетом.

Наташа остолбенела.

— Это настоящий? — шепотом спросила она.

— Настоящий, настоящий, — успокоила ее Алена. -- Здравствуй, Могила. И ты здравствуй. Рада вас видеть.

— Уважаю, — усмехнулся Могила. — Ну, пошли, что ли. Сглупила ты, девочка, когти надо было рвать поскорее, а не прятаться в мастерской,

— Кто это, Алена?.. — трепеща, спросила На­таша. Интеллигентный тип, протиснувшись между Аленой и забором, взял ее за локоть. Наташа инстинктивно оттолкнула его, и вдруг почувствовала, что Алена крепко обхватила ее.

— Ничего не затевай, — резко приказала Алена. — Они тебя так вырубят — не обраду­ешься.

— Толян! Могила! — сказал псевдоинтеллигентный.— А ведь эта тут и вовсе ни при чем. Я ее впервые вижу.

— Тем лучше, — сказал Могила. — И замеча­тельно, что она ни при чем. Не пропадать же добру! Идем, Аленушка. Идем, девочка. Проходи вперед.

Алена прошла, но вдруг обернулась к оша­левшей от сюрприза Наташе.

— Вот это и есть рэкетиры, Наташенька, — сказала она.

Глава двадцать первая, ИГРУШКА

Игрушка не думал, что терять сознание так неприятно.

Когда ему стало совсем невмоготу в раска­ленной машине и тепловой удар навис над ним, как дамоклов меч. Игрушка ощутил прилив ин­теллекта. Он вылез и встал в тени.

С того места, где он стоял, просматривалось шоссе. И вот он увидел, как у обочины оста­новилась машина, а из машины вышли двое. Казалось бы, перед этими двумя лежала гла­денькая асфальтированная дорожка, так нет же — они, не сговариваясь, нырнули в кусты и пошли параллельно этой дорожке, да еще озираясь.

А когда они подошли чуток поближе, Игрушка понял, что однажды уже видел эти рожи и что они ему уже тогда очень не понравились. Он напрягся — и вспомнил. Вместе с этой парочкой стояла за углом Алена, когда подруги Костяя учинили нашествие на редакцию. Стало быть, вон того, вороного, звали Толян.

И присутствие этих подозрительных граждан напомнило Игрушке, зачем он, собственно, здесь оказался. Ведь он же преследовал рэке­тиров!

Неизвестно, до чего бы додумался Игрушка, если бы те двое шли в какую-то другую сторону. Но они шли аккурат к «жигуленку». А Соломина рядом не было, Зуева — тоже, и решение при­шлось принимать самому.

Игрушка не придумал ничего лучше, как вер­нуться в машину и притвориться спящим. Мол, ждет кого-то мужичок, разморило на солнцепеке, придремал прямо за рулем, а сейчас явятся его будить жена, теща и шесть отпрысков!

Так он и сделал. Обжегшись о руль и о панель, он исправно улегся, скрючившись, на раскаленные сиденья, накрыл голову газетой и обратился в слух.

— Пушка с тобой? — спросил, подходя к «жигуленку», очкастый рэкетир. Игрушка облил­ся холодным потом. Толян вынул из кармана подлинный, не пластмассовый пистолет.

— Сегодня или никогда, — сказал Толян. — Времени уже ни на грош! Мне этот ихний дядя Миша, так его разэтак, во-от где сидит! Аленка там чего-то намухлевала. Нас вроде не видели?

— Ну?

— Баранки гну! Мы войдем туда со стороны огорода. Обычно там в это время бывает только его жена. Ее и уведем. Он думает, что хорошо ее спрятал, козел!

— За жену он эти десять тысяч не отвалит, — заметил очкастый, — еще спасибо скажет, что избавили.

— Не-е, шмара у него еще ничего. Что, в самом деле, за жмотство. Все выложили и не пикнули, а этот траханный дядя Миша крутит и вертит. Он же по тыще в день варит на своих джемперах! Капусту шинкует — только так! А эта Аленка насмотрится импортных каталогов и такие модели фугачит из нашей отечественной дерюги — ну, Кристиан Диор! Вот за нее он десять тысяч выложит в полчаса.

— Тем более, что у нас только и есть, что полчаса! — буркнул очкастый. — Угомонись, Толян. В машине сорок два куска, где твоя Аленка — неизвестно, может, уже у следователя в кабинете! Рвать когти надо! Не позориться за десять кусков, Толян. У нас на хвосте висят, тебя же видели! А если в милицию доложат? А?

— Так это же не Дикий Запад, это наша советская ментовка! Они нас в обиду не дадут, — рассмеялся Толян. — Это там вылез из куста шериф с кольтом, а у нас — китайские церемонии и воз бумажек! Да они, кажется, и не могут завести дело о рэкете, пока не было факта прямого нападения с мордобоем! Не паникуй, все будет в ажуре...

— Тогда подсади, — попросил очкастый. — А то треплемся, треплемся, время теряем, а оно — капуста.

Толян Могила подсадил очкастого товарища на дерево, тенью от которого наслаждался Иг­рушка.

— Слушай! — вдруг воскликнул, сидя на суку, наблюдатель,— Она такая маленькая, бе­ленькая, да?

— Кто, его жена? Ничего себе маленькая! Она с тебя будет!

— А с кем тогда там треплется Аленка?

— Аленка? Точно?

— Ее коса! Не перепутаешь!

— Ходу! — приказал Могила. Очкастый со­скочил с дерева, и они рванули кустами к даче.

Игрушка выскочил из машины и заметался.

Ему безумно хотелось бежать следом за этой уголовной парочкой. Он не имел права бросить машину. Он должен был немедленно найти Со­ломина и Зуева.

И он их нашел – правда, не вовремя и некстати...

Пока что выход у него было один — лезть на то самое дерево и смотреть в ту самую сторону.

То, что он увидел, его не обрадовало.

Загадочная парочка вела по направлению к своей машине двух женщин. Алена шла первой, не оборачиваясь. Наташа, взятая под локоток, вес же упиралась. И, как на грех, в окрестностях не было ни души. Дети, скорее всего, резвились у озера, взрослые ковырялись на огородах или кисли на работе. Соломин и Зуев как сквозь землю провалились.

Игрушка с надеждой поглядел на шоссе. По нему время от времени проносились ма­шины.

И вдруг, к великому своему удивлению. Иг­рушка увидел пионерский отряд. Отряд марши­ровал по обочине — как полагается, при флажке, галстуках, вожатой и педагоге. Через несколько минут он должен был поравняться с машиной уголовников.

Дальнейшее Игрушка осуществил так, словно ему кто подсказал сверху план, — совсем не размышляя, а только действуя.

Он соскочил с дерева, открыл багажник и обнаружил там пластмассовое ведро.

Озеро было поблизости, и в нормальном со­стоянии Игрушка понесся бы к озеру. Но сейчас он откуда-то знал, что в трех шагах стоит колонка. И он даже не удивился, обнаружив ее.

Когда он старательно качал воду, из кустов вдруг возникли две знакомые головы.

— Игрушка! Эй! Игрушка! — почему-то ше­потом позвали они.

Но Игрушка понял, кто это были такие, уже в сотне метров от колонки, выбираясь на шоссе. А тогда он только отмахнулся — мол, идите в баню, и без вас весело...

Игрушка пристроился к пионерам и за­шагал, помахивая ведром, поглядывая на мо­лодую вожатую и ловя ее заинтересованные взгляды. Как он и рассчитал, неподалеку от машины на шоссе вышли уголовники. Иг­рушка вырвался вперед, чуток опередил пи­онеров и поравнялся с Аленой. Она от не­ожиданности остановилась.

Игрушка резким финтом обогнул ее и Толяна и выплеснул на ошеломленную Наташу ведро воды.

Дальнейшее с трудом поддается описанию.

Пионеры повели себя именно так, как рас­считывал Игрушка... Они пришли в восторг и с воплями окружили Наташу, Алену, уголов­ников и Игрушку с пустым ведром. Теперь вся надежда была на педагога. Игрушка и тут не промахнулся,

Это была классическая старая дева пятидесяти лет от роду, со всеми положенными старой деве комплексами и добродетелями.

— Это свинство! — вскричала она, тыча паль­цем во внезапно обнажившуюся Наташу,— Это безобразие! При детях! Я не допущу разврата! Я милицию вызову! Голых женщин по шоссе водят! Сексуальные маньяки!

Она яростно наступала на Толяна Могилу и его обалдевшего приятеля, одновременно стара­ясь своей широкой спиной прикрыть развратное зрелище от невинных детских глаз. Тщетно — отряд сгрудился вокруг Наташи с Аленой, пора­женный даже не столько обнаженной натурой (это были современные дети, воспитанные на видиках), сколько внезапностью и необъяснимос­тью стриптиза.

Игрушка выдернул из толпы Алену.

— Беги! — приказал он. — Туда, к «жигулю»! Живо!

Увидев, что Алена убегает. Могила рванулся было за ней, на ходу суя руку в карман, но патентованная старая дева вцепилась в него и повисла на нем, как черт на сухой вербе.

— Куда?! Я вас, маньяков, в милицию сдам! Вы еще штраф заплатите! За оскор­бление общественной нравственности! Семечкин! Коля Семечкин! Беги к автомату! На автобусной остановке! Вызывай милицию! Надя! Надя!

— Что, Антонина Семеновна? — отозвалась молоденькая пионервожатая, с трудом сдерживая мальчишек, рвущихся поближе к Наташе.

— Надя, ты того, второго, не пускай! Саша! Саша Виктюк, не трогай голую тетю, я кому говорю?! Беги к другому автомату — знаешь, по дороге на пляж!

Отшвырнув ведро, Игрушка сорвал с себя рубашку и завернул в нее Наташу. Наташа по­висла у него на шее.

— А вы!..— не выпуская Могилу, педагогша обратилась к Наташе. — СПИД распространяете? По вас вендиспансер плачет! Горькими слезами! Сказала бы я, кабы не дети!..

— Антонина Семеновна, я милицию при­вел! — раздался звонкий мальчишеский голос,

— Спокойно, товарищи, спокойно! Где тут разврат?

И Игрушка с Наташей увидели Соломина. Следом шел Зуев.

Как с неба свалившийся лейтенант заставил Могилу и очкастого попятиться. Поняв, что рэкетирам терять уже нечего. Игрушка от­пустил Наташу и, схватив за руки двух пи­онеров, отшвырнул их подальше от Могилы, и вовремя.

Загнанный в угол Толян выхватил из кармана пистолет.

Хоть на шаг, а все взрослые отступили — даже отважный Соломин, даже неукротимая ста­рая дева. Для пионеров же это стало как бы продолжением праздника.

— Смотри, чего у дядьки!

— Ой, девочки! Настоящий!

Этих детей даже базукой трудно удивить — эти дети насмотрелись боевиков и обожали се­риалы из жизни мафии. Они немедленно обсту­пили Толяна. Рэкетир ахнуть не успел, как за­ряженный пистолет был у него выхвачен и пошел по рукам.

— Пройдемте, гражданин, — служебным го­лосом предложил Соломин.— Тут поблизости пост ГАИ. Оттуда мы вызовем для вас экипаж.

С большим трудом удалось отнять у ребят пистолет.

Дальше все двинулись такой процессией: впе­реди шли вожатая Надя и знаменосец с флажком. За ним Антонина Семеновна волокла Толяна. Рядом с Толяном шел Соломин. За ними Зуев тащил очкастого.

Отряд, галдя, замыкал шествие.

Глава двадцать вторая. РАЗВЯЗКА

Игрушкина совесть была чиста.

Он в трех словах шепотом изложил Соломину суть дела и занялся Наташей. Нельзя было ос­тавлять ее в таком виде посреди шоссе. Она перепугалась до того, что отказало соображение. Наташа мертвой хваткой вцепилась в Игрушку и ошалело молчала.

Игрушка привел ее к «жигуленку», открыл дверцу и вытащил сумку с ее вещами. Наташа кивнула, зашла за машину и стала переодеваться. Алена же стояла под деревом и ждала, пока Игрушка ей хоть что-нибудь скажет. Но на него последние события подействовали как-то стран­но. У него тоже пропал дар речи.

— Игрушка! Помоги застегнуться! У меня руки дрожат! — донеслось из-за машины. Иг­рушка зашел за «жигуленок» и вернулся с про­зрачным купальником в руках. Он с трудом собрал в комок и отжал невидимую ткань. На ней обозначились безумные орхидеи.

— Ты не умеешь отжимать, — сказала Алена. – Давай сюда.

Она забрала у Игрушки купальник и ловко выгнала из него последнюю воду.

— Какая хитрая штуковина, — сказала Алена, глядя на купальник, — Вовремя же ее Наташка надела!

Игрушка мрачно молчал.

— И ты не хочешь ни о чем спросить меня?

— Пусть тебя Соломин спрашивает. Ему за это деньги платят, — буркнул Игрушка.

— Соломин тоже спросит. Теперь-то я могу спокойно идти к нему в УВД, не боясь, что подставлю хороших людей.

— К Соломину, пожалуйста, к Соломину. Меня это не касается.

— Может, ты все-таки выслушаешь? — уже сердясь, спросила Алена.

— Пусть Соломин выслушает.

Тогда Алена сменила тактику.

— Наталья, ты уже? — крикнула она,

— Уже! — и к ней вышла одетая Наташа.

— А ты-то хоть хочешь знать, что это все значит? Почему меня увезли сюда? И откуда я знаю Могилу?

— Аск!

Игрушка, услышав свое словечко, покосился на Алену с Наташей. Конечно, ему было безумно любопытно. Но простить Алену он не мог. Пре­дательства он вообще не прощал. Ни в какой форме.

— Когда утром Соломин был у Кости на квартире, он не обнаружил ничего странного? — спросила Алена.

-- Ну, чернозем, таблетку какую-то... Что гиб­кий шланг от душа на полу лежит и вода льется. И твой янтарный браслет! С него вся эта чушь и началась!

— Браслет? Действительно... И какая же чушь? — насторожилась Алена.

— С фотографией!

— Ты имеешь в виду... — и Алена подозри­тельно взглянула на Игрушку. Но он усердно делал незнакомый цвет лица.

— Вот именно! Мы нашли в столе у Костяя тот твой снимок, где ты в браслете и в шляпе. Он-то нас всех и подвигнул на великие дела!

— Значит, вы поняли, что женщина с брас­летом была в ту ночь у Костяя? Да?

— А потом Игрушка составил список канди­датур, и мы стали искать женщину по родинке. Соломин же не мог...

— Интересно...— протянула Алена.— И как же вы это делали? А? Рентгеном, что ли, про­свечивали?

— Ой, тут Игрушка был главнокомандующий! На одну натянули вот этот купальник и загнали ее в воду. Трех сводили на дикий пляж... Да, еще одну Игрушка подбил позировать для кон­курсного фото...

— Вот оно что! Значит, «не пожалей тела ради общего дела»? Теперь мне кое-что стано­вится ясно!

Это было сказано с таким язвительным на­меком, что Игрушка не выдержал.

— Мне уже давно кое-что ясно! — отрубил он.

— А теперь мне тоже ясно! Кому — купаль­ник, кому — дикий пляж, а мне — индивиду­альный подход!

— И мне тоже ясно! Тебе нужна была ин­формация о следствии, и ты ее получила! Можно сказать, приятное с полезным!

— Ребята, ребята! — запричитала Наташа.— Вы чего это?

— Ничего! — отрубил Игрушка.— От тебя, Наташка, у меня секретов нет. И скажи ты мне — если женщина затаскивает мужчину к себе в постель только для того, чтобы узнать, не напала ли милиция на ее след, то как это называется?

— А если мужчина ложится в постель только ради того, чтобы узнать, есть ли у женщины особая примета, это как называется?! — восклик­нула Алена.

— Не хочется при Наташе грубые слова говорить... — сопя буркнул Игрушка, И в ту же секунду его весомо шлепнуло о борт ма­шины.

— Неплохо, одобряю, — глядя, как он, дер­жась за щеку, отлипает от борта, холодно сказала Наташа. — А главное, поделом. Я не верю, что Алена только из-за следствия... Не верю!

— Все было сложнее, чем кажется, Наташень­ка, — сказала Алена. — Видишь ли, в ту ночь около одиннадцати я привела к Костяю предсе­дателя своего кооператива. Мы пришли туда втроем — дядя Миша, Генка и я. Генка — он портной, очень высокого класса, хотя по нему не скажешь... За неделю до того к дяде Мише по телефону привязались рэкетиры. Он обратился в милицию, его там отфутболили. То есть дали понять, что дело безнадежное. А я знала, что Костяй этим занимается, и подумала — а вдруг у него выход на какие-нибудь милицейские верха? Ну, мы принесли Костяю кассету с теле­фонным разговором. Но когда мы пришли, Кос­тяй еще не выпроводил одну девицу. Они там как раз допивали чай. когда мы позвонили в дверь. Потом девица ушла, а мы остались. Но тут оказалась одна закавыка — у нас с ней одинаковые куртки! Из-за этого вся ерунда и произошла.

— Какая ерунда? — взволновано спросила Наташа.

— Понимаешь, Толян со своей командой сле­дили за дядей Мишей. Они уже к Димке под­катывались. Димка тоже на нас шьет, но он отбился, у него кулаки — будь здоров. И они видели издали, как мы входим к Костяю. А потом впотьмах видели, как я ухожу оттуда. Они же не знали, что там уже сидит эта, как ее... Ну, Костяй кое-что переписал с пленки, и дядя Миша с Генкой собрались уходить. А дяде Мише нужно шесть раз в день принимать лекарство. Наверно, тогда он и уронил таблетку. Они ушли, а я осталась...

— А ты осталась, — мрачно повторил Игрушка.

— Осталась. И вдруг звонок в дверь. Я из ванной крикнула Костяю, что это, наверное, дядя Миша вернулся. А это оказались Могила и оч­кастый, и я так поняла, что на лестнице ждал еще кто-то. Могила потребовал у Костяя кассету. Костяй понял, с кем имеет дело, и полез в драку. Он здорово приложил очкастого, но и его при­ложили.

— А ты где была? — вдруг сообразила Наташа.

— Я же говорю — в ванной! — сердито глядя на Игрушку, объяснила Алена. — Это все очень быстро получилось. Когда я выскочила, Костяй и тот очкастый лежали на полу. Могила был в ауте! Он не хотел, а наследил. И тут он вдруг видит меня! И узнает. Мы же раньше в одном дворе жили, пока не переехали. Могила отлично знает, кто я такая, где живу и так далее. Он только думал, что я уже оттуда ушла. Тут он от злости вообще чуть не пришиб Костяя, я ему еле зубы заговорила... Думала, поседею за эту ночь...

— Ничего себе! — ахнула Наташа.

— Чего я ему наобещала! Что на дядю Мишу повлияю! Что заставлю Костяя сжечь, блокноты! Что никакой материал не выйдет! А рядом на полу Костяй лежит...

— А потом?

— Потом он встряхнул очкастого и говорит мне — пошли. Я говорю — а Костяй? Он говорит — к чертям твоего Костяя, авось до утра не сдохнет, а сдохнет, туда и дорога. Я говорю — дай только в ванную зайду, возьму свои манатки. Я вошла, включила воду и шланг на пол поло­жила, но сквозь полотенце его брала. Я же понимала, что через час соседи прибегут и ми­лицию вызовут, а очень мне нужно с ней свя­зываться...

— Но ведь у тебя-то совесть чиста!

— Как ты не понимаешь! — взвилась Алена. — Ну, стали бы меня теребить, я бы раскололась. Но Толяна-то еще поймать надо. А он бы, во-первых, знал, кто его заложил, а во-вторых, на дяде Мише и ребятах отыгрался бы! А у нас свободных денег не было, мы как раз все в японские машины вложили, понимаешь? Мы просто физически не могли от него откупиться, а он не верил! Ну вот, Толян с очкастым меня увели и отвезли знаешь куда? Ко мне домой! И еще чай на кухне пили! Это чтобы я не позвонила сразу в милицию, Толян сказал — ты можешь сгоряча позвонить, остынь и подумай, что с тобой и с твоими будет, если ты это сделаешь...

— А потом?.. — затрепетала Наташа.

— Потом Могила бабу свою прислал. Он думал, что я уже конфисковала у Костяя его блокноты с записями. А я ей мозги запудрила — мол, пробовала сунуться в редакцию и узнала, что там милиция всех костяйских подруг шерс­тит.

— Примерно так и было, — заметила Ната­ша,— только это была не милиция!

— Она говорит — меня не знают, заложить меня некому, скажи, где могут лежать эти бу­мажки. Ну, я ей объяснила про Игрушкин стол. Я же догадалась, что костяйских блокнотов в редакции нет. А у Игрушки в столе кавардак, это я прекрасно помнила. Там и захочешь чего найти — час потратишь. Так что она схватила сразу целую кучу бумаг и блокнотов и сунула в сумку.

— А зачем она взяла фотографию?

— Какую опять фотографию?

— Да все ту же! Где ты в шляпе и с браслетом!

— Я думаю, — сказала Алена, — что она и понятия до сих пор не имеет насчет фотографии. Она же схватила всю кучу, а я с Толяном и очкастым стояла поблизости от редакции и ждала, чем все это кончится. Они бы меня не отпустили, если бы не Игрушка.

— Вот и от меня польза была, — проворчал Игрушка.

— Но я знала, что они в Игрушкиных бу­мажках ничего не найдут и опять за меня возь­мутся. Ведь я после той ночи сбежала из дому и поселилась в мастерской. Толян каким-то об­разом меня и там нашел. Мы решили, что мне лучше удрать в Ленинград, пока Костяй не окле­мается и не даст показания. Ведь мы были уверены, что у него есть какая-то рука наверху, А если сверху скомандуют, то милиция возьмется за дело всерьез, И Генка хотел за мной с утра заехать вместе с Димкой, а я велела им подъез­жать прямо к УВД, дура сентиментальная.,. Я хотела подольше пробыть вот с этим красавцем.,. а получилось сама знаешь что. Когда Соломин схватил меня, Генка смертельно перепугался. Вот и все.

— Что же ты сопротивлялась, когда тебя в машину тянули?

— Вот когда тебя на ходу неопытный дурак будет в машину втягивать вверх тормашками, я на тебя посмотрю!

— Да-а... – протянула Наташа.— Живешь себе, как пташка божья, и не знаешь, что в городе творится. Рэкетиры развелись, денег тре­буют...

— И ведь грозятся какими-то кошмарами — жену украсть, машину взорвать! И люди верят! И деньги им платят! — взорвалась Алена. — Мальчишки пятнадцатилетние в банду сбивают­ся — им подзатыльников надавать, они всю жизнь паиньками будут. А по телефону такого нагородят — боже упаси! И люди платят!

— Прелестное же нам выпало времечко... — отрешенно прокомментировал Игрушка.

— Побольше бы вы, газетчики, писали, что в милиции черт знает что творится! Толян ржал — на днях, говорит, пропечатали, что пятидесяти процентов следователей не хватает, И про оклад следователя тоже, и что их совсем бумажками завалили, всякой дурацкой отчетностью... И что народ из милиции уволь­няется!

Тут раздался треск мотоцикла. К "жигуленку" подкатил гаишник, за его спиной сидел Зуев, а в коляске — Соломин.

— В целости и сохранности! — доложил га­ишник Алене с Наташей,— Распишитесь в по­лучении!

И стоило Зуеву с Соломиным покинуть мо­тоцикл, тот резво развернулся и умчался.

Глава двадцать третья. ФИНАЛ

— Порядок! — ответил на вопросительные взгляды Соломин,— Ну, Игорь Кошкин, ты молодец! Такого в истории нашего УВД еще не бывало!

— Потому что рэкет только начинается, — поддела Наташа.

— Я как сотрудник отдела коммунистического воспитания тебе авторитетно говорю -- не по назначению мы используем наших педагогов! — дергая Соломина за рукав, вмешался Зуев.— С этими героическими женщинами Бастилии брать можно, рецидивистов — голыми руками, а мы заставляем их ковыряться в хрупких детских душах! Непорядок!

— Я думала, она мне голову отвинтит, — сказала Наташа.— До сих пор удивляюсь, как она мне оплеух не надавала!

— Глупая, ей же было противно к тебе при­коснуться, — объяснил Игрушка. — А вдруг она СПИД подцепит?

— А ты, Витька, чего ворон считал? Такую женщину упустил! Вот на ком тебе жениться надо! Тогда уж точно в семье не будет никакого секса! — развеселилась Наташа.

— Это точно, – подал голос Соломин, — От нормальных женщин он в кусты ныряет и дрожит крупной дрожью. Ему, наверно, именно такое чудище подавай.

— В кусты? — припоминая что-то, спросил Игрушка.— Возле колонки, что ли? Ребята, это вы там торчали? Ей-богу, вы!

— Меня, каратека, дзюдоиста, айкидока и прочая, и прочая, скручивают и суют в крапи­ву! — пожаловался Соломин.— А почему? По­тому что навстречу красивая женщина в мини-юбке идет! Я и квакнуть не успел, а мы с ним уже сидим в крапиве!

— Крыша поехала? — свирепо спросил Иг­рушка Зуева.

— Это была Людмила Ковыльчик!

— Вот оно что...

— Это ее в купальник наряжали, что ли? — спросил Соломин. — Ну и чудак же ты, Витька. Я бы от нее удирать не стал.

— Вот и я то же говорю! — встрял Игрушка. — Она же его в редакции разыскала. А он еще носом крутит. Уж не знаю — голливудскую звезду тебе, пузатому, что ли, нужно? Или Маргарет Тэтчер?

— Я люблю другую, — с неожиданным спо­койствием объявил Зуев.— И не подсовывайте мне всяких Людмил! Я люблю вот эту самую Наташку, я хочу, чтобы она стала моей женой, и давайте больше не будем об этом.

— Ой, мамочки...— сказала Наташа.— Ре­шился!

— Собственно, я бы тоже охотно женился вот на этой самой Наташе,— сказал Соломин, тыча в нее пальцем с другой стороны. — Так что выбирай, Наташа. У меня «жигуленок» есть, а у него нету. Правда, вам в редакции оклады на днях повышают, а у меня еще не скоро, но я могу уйти из УВД и открыть свой ко­оператив.

— Кооператив частного сыска? – съязвил Игрушка.

— А почему бы и нет? Я уже неделю об этом думаю, — признался Соломин. — А сегодня, когда конвоировал этих двух приятелей, понял, что в хорошей компании мог бы подобрать народ для такого кооператива. Подумайте, ребята! Если вам надоест коммунистическое воспитание – прихо­дите. Это все-таки дело, а не пустые слова.

— Вы уклонились от темы, — напомнила На­таша. — Ну, у тебя «жигуленок» и перспективы, У тебя, Зуев? Говори, не стесняйся. Я не соби­раюсь выходить замуж с закрытыми глазами.

Зуев, естественно, надулся. Но Соломин с Наташей такой подняли по этому поводу галдеж, так разрезвились, что и его растормошили.

Алена подошла к Игрушке.

— Извини, если что было не так.

— Это ты извини.

— Я не хотела тебя обидеть. Впредь буду наблюдательнее.

— Ты о чем?

— Когда ты пришел ко мне в мастерскую, ты ни слова не сказал про любовь, ты только смотрел на меня, но мне показалось, что ты действительно меня любишь. Я не могла пред­положить, что такое можно сыграть. Но, наверно, будь я повнимательнее, сообразила бы. Просто мне очень хотелось тебе поверить.

— Я полгода искал предлог, чтобы встретить­ся с тобой, – признался Игрушка. — И когда ты оказалась в нашем списке, я даже обрадовался. Теперь я просто должен был найти тебя и прийти к тебе, понимаешь?

— Понимаю!

— Ну вот, значит, и все, — резко подвел итог Игрушка.— Теперь Костяй выздоровеет, узнает, что ты спасла его от смерти, и вы поженитесь.

— Я не пойду замуж за Костяя по известной тебе причине, — тихо сказала Алена. — Я не хочу быть с ним вместе.

— Давно ли? Извини, но когда женщина на ночь глядя приходит к мужчине и сразу лезет в ванную...

— Это еще ничего не доказывает. Я же не мылась, а просто разбирала фотопленки. Я хотела найти свою и забрать. А поскольку места было мало, я их сбрасывала прямо в ванную. Только и всего. Когда расстаешься с близким человеком, такие штуки положено забирать.

— Так вы все-таки были вместе? — с прежней ревностью спросил Игрушка.

— Были, очень недолго. Это дело не для него... Потому у него и такое количество женщин, что он ни одну не может удержать и привязать. Я же тебе объясняла! Я не хотела тебе говорить правду, Игрушка, но вот ты узнал се, и так даже, наверно, лучше.

— Наверно, лучше,— задумчиво повторил Игрушка.

— Ну так давай простим друг друга. Я больше не сержусь на тебя за то, что ты был со мной только ради этого вашего "общего дела", хотя и удивляюсь — как это ты настолько забыл свой долг разведчика, что не заметил родинки?

— Я же ничего не соображал! — яростно воскликнул Игрушка. — Как ты этого не пони­маешь? Я был... Я был!.. Я ничего не понимал! И хватит об этом!

— Нет, не хватит! — рявкнула Адена, — Ты думаешь, я тебя так просто отпущу? После того. как сидела одна в мастерской, тряслась от страха, думала о тебе, и вдруг ты позвонил в дверь? Посмотри мне в глаза! Ну?!

Алена с силой тряхнула его за плечи.

— Оставь меня в покое! — завопил Игруш­ка,— Ты думаешь, свистнешь — и я побегу следом, раздеваясь на ходу и повизгивая от восторга? Это уже было! Все кончено, понима­ешь?

— Я никогда не оставлю тебя в покое, и ты знаешь это! Поэтому ты и орешь! Иди, я не держу тебя. Но с кем бы ты ни был — ты закроешь глаза и будешь обнимать меня. Понял? Ты знаешь это. А теперь иди!

— И пойду!

— И иди! Что же ты стоишь?

— И пойду!

Игрушка схватил Аленины руки, чтобы снять их со своих плеч, и... не смог с ними расстаться.

Соломин завел машину, Зуев в качестве само­го толстого уже сел на переднее сиденье, а Наташа — на заднее, забившись поглубже, чтобы хватило места Алене с Игрушкой. И Соломин хотел было позвать их, чтобы всем вместе, впя­тером, благополучно вернуться в город. Но На­таша, сообразив, что-то шепнула ему, он усмех­нулся, машина рванула с места и исчезла, а Алена с Игрушкой так и остались под деревом, держась за руки.