ОБМЕЛЕВШИЕ РЕКИ: ч.1

Глава 1

Янкин Алексей Евгеньевич

О Б М Е Л Е В Ш И Е Р Е К И

ЧАСТЬ 1

Д О Р О Г А В Н И К У Д А

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Данте Алигьери, Божественная комедия

Глава 1

001

Погода который день солнечная, по майски весёлая. Но сегодня никому не весело. Все понуро стоят, слушая заупокойные молитвы, речитативом произносимые старцем Тимофеем. Изредка крестятся двумя перстами, глубоко вздыхая и бросая жалостливые взгляды на седого, крепкого еще мужчину и молодую полноватую женщину. Окончив службу троекратным «вечная память» и полутора десятком поясных поклонов (повторенных как эхом присутствующими), бородатый старик отходит в сторону и в могильную яму сыплется горстями земля.

Несколько молодых человек лопатами оформляют продолговатый бугорок. С восточной стороны, в ногах упокоившегося под свежей землей тела, врыт четырехконечный деревянный сосновый крест, на лицевой стороне которого аккуратно вырезан еще один крест, на сей раз восьмиконечный. Больше на кресте ничего нет – ни надписей, говорящих о том, кто под ним покоится. Ни дат его прихода в этот мир, ни когда он его покинул. Зачем всё это? Родные помнят и чтут. Бог ведает. А чужому кому и не надо.

Один за другим присутствующие подходят к мужчине и женщине, что-то сочувственно бормочут и, молча, отходят. Что тут еще скажешь? Как утешишь?

Утоптанная земля усеяна остро-пахнущими еловыми веточками.

002

Поминальная тризна закончилась далеко за полночь. Немногочисленные гости разошлись по комнатам.

Рано утром, еще раз выразив соболезнование с тяжелой утратой, гости на нескольких больших металлических лодках с подвесными моторами с шумом отправляются в сторону виднеющегося вдали соседнего острова.

Седой мужчина и молодая женщина остаются одни. Они снова бредут к крошечному кладбищу в небольшой рощице и долго молча стоят там, у подножия вытянувшихся рядком могильных холмиков – три старых, поросших травой. И один совсем новый, вчерашний. Старые холмики носят следы ухода, говорящего о том, что лежащие там, несмотря на пройденные годы, по-прежнему дороги живым.

Крайний слева холмик – могилка деда Матвея. Рядом могилка Ларисы Дмитриевны, многострадальной отшельницы, нашедшей свой конец на этом таежном островке. Следующий холмик, самый маленький и самый ухоженный. Здесь лежит младший сын Антона. Мальчонке едва исполнилось пять годочков, когда неведомая болезнь за считанные дни сгубила его, нанеся страшный удар родителям. Тимофей, Старец общины, утешая несчастную мать говорил ей, что парнишка, не успевший сотворить в этом грешном мире ни единого проступка, несомненно попадет прямиком в рай. Тому надо радоваться, а не плакать. Разве не эта есть высшая цель каждого живущего здесь? Разве не в том истинное наслаждение оставшихся - знать, что близкий им человек уже принят в царствие небесное? Что он может воочию лицезреть пресветлый лик божий? И она, придет время, непременно встретится там с ним.

И вот теперь вслед мальчонке ушла сама Настя. Как хочется верить в то, что они уже вместе. Смотрят в этот самый миг на них с небес. По щеке Антона медленно стекает сдерживаемая раньше слеза.

- Куда ты теперь, отец? – спрашивает молодая женщина, полуобняв вдовца, - Может к нам, в скит переберешься? Одному тяжко... А там тебя любят. Опять же я и Саня рядом. Он очень хочет, чтобы ты переехал к нам.

- Спасибо, дочка, - горестно покачивая головой, отвечает Антон, - Но я, Алёнушка, останусь здесь пока. Здесь и мать упокоилась, и Матвей. И Стёпушка наш, невинная душа.

003

Следующим утром седоголовый Антон, проводив помогавшую ему прибраться после похорон и поминок дочь и прибывшего за ней зятя, остался совершенно один. Он сидел на лавочке, прислонившись спиной к теплым бревнам дома и, глядя в прохладные еще воды залива, размышлял. После долгих счастливых лет жизни он остался совершенно один. Словно вернулся вспять. Туда, откуда начинал жизнь на этом самом клочке суши, затерянном среди бескрайних таёжных болот.

Продолжать жить здесь, словно и не было череды этих промелькнувших мимо лет? Он не сможет так. Каждый день видеть следы, оставленные близкими людьми – и не видеть их самих… Тяжко. Невыносимо. Хочется бежать. Бежать не останавливаясь.

Куда идти? Что делать? Он совершенно не был готов к этому выбору. Последние годы его окружали любящие люди. Может действительно перебраться в поселок к дочери? Она еще несколько лет назад, вскоре после смерти Стёпки (Антон сглотнул), перебралась в скит, где жили все её родственники. Где жил её муж, а теперь и их дочурка. Но он, по большому счету, чужой для жителей поселка, связанных между собой дальним ли, ближним родством. У него же там ни одной родной души. Даже Алёнка не дочь ему. Она дочь Насти. После того, как переехала в поселок, Аленка все реже и реже навещала родителей. Своя семья все больше затягивала. Приемная дочь давно живет своей жизнью. Скоро, открылась ему, будет второй ребенок. Даже муж об этом пока не знает. Тогда ей вообще станет не до старика-островитянина. Да и кто он ей? Ни отец, ни дядя. А так – отчим. Лишь мать связывала их. Пройдет время, она окончательно отдалится от него.

Да. К нему в поселке староверов относятся с большим уважением. По первой просьбе сделают всё, о чем ни попросит. Но все-таки он для них так и оставался чужаком. Хорошим, добрым, полезным – но чужаком. Миряни-ном.

Старший сын давно живет сам по себе. Непутевый - всё бродит где-то. Что-то ищет. Переезжать к староверам тоже не хочет. Он их уважает, но к образу жизни так и не смог приноровиться. Да и здесь, на отчем островке, его не удержишь. Свободу любит.

Сначала из этой жизни ушел старый Матвей. Вслед за ним его бросил верный Тор - к сожалению век даже большого таежного кота не долог. Он сам закрыл глаза Ларисе Дмитриевне. Он оплакивал вместе с женой Стёпушку. Теперь его покинула и Настя. Остался один. Может старший сын придет да остепенится? Женится. Рядом с ним и Антон бы отогрелся душой. Да нет. Никита - непоседа. Ему на одном месте не усидеть. Скучно. А если и остепенится когда, то уж не на этом богом забытом клочке суши. Только тут до Антона дошло, что Никита ведь даже не знает о смерти матери. Когда он узнает об этом… Каким ударом это станет для него! Кажется, он всегда больше любил мать. Маменькин сынок – добродушно подшучивал над ним отец. Да и как было не любить эту женщину?

Антон еще раз тяжело вздохнул и окинул мутным взором ставшую вдруг чужой усадьбу. Всё, всё теперь выглядело по-иному. Непривычно. Незнакомо. Черно. Холодно. Словно не сам он тут всё делал своими руками. Не перебирал каждого бревнышка, не выстругивал каждую досочку. Не ухаживал за каждым кустиком. Не ровнял каждый бугорок. Из этого места ушло что-то важное. Что-то своё. Тёплое. Теперь ему здесь делать нечего.

004

Пролетело несколько дней. Антон за это время привел в порядок всё, что следовало, прежде чем оставить хозяйство надолго без присмотра. Присел в комнате за стол и не торопясь, дальнозорко щурясь в полумраке, вывел синим толстым карандашом отвыкшими от письма пальцами несколько строк на чистом листе бумаги, прижав её напоследок подсвечником. Либо сын, либо дочь, если хватятся, поймут, что сам ушел. Ничего страшного не случилось. Искать не надо. Он, в свою очередь, благословляет обоих и просит не держать на него сердца. Вернётся ли, сам не знает. «Надеюсь - поймете».

Пристроил на спину плотно набитую торбу, повесил на шею ружье, взял в руки топор и вышел из дома. Крепко подпер дверь снаружи резной тростью. Обошел напоследок вокруг дома, убедившись, что забитые накануне досками крест-накрест окна надежно прикрыты. Двери баньки и сарая так же подперты палками. Может его хозяйство еще кому послужит.

Можно уходить. Не оглядываясь, вышел за калитку. Спустился к дощатому причалу. Разместил в носу челнока вещмешок, топор, ружье, скатанную трубкой длинную теплую куртку, тонкое одеяло, сумку с запасом продуктов на первое время (все это поверх охапки хвороста, чтобы не замокло на дне). Залез в лодку сам, устроившись на лавке ближе к корме. И оттолкнулся рукой. Не торопясь подгребает веслом, скользя по безмятежной поверхности по-весеннему взбаламученной высокой воды.

Антон твердо решил не оборачиваться, чтобы не бередить свежих ран. Но, уже выходя из самого залива, огибая мыс, не стерпел. Оглянулся таки. Руки сами собой замерли. Челнок закрутило. Он и забыл, как красива его усадьба. Как живописны склонившиеся к самой воде кроны деревьев, обрамляющие залив ажурной тенью.

Как щемит сердце от вида родного дома. Сколько здесь пережито радостных и горестных моментов.

Ощущая подбирающуюся к груди слабость, Антон поднимает весло и, решительно выправив челнок, бросает его вдаль. В сторону от своего острова. Мимо другого, на противоположном, невидимом отсюда берегу которого раскинулся скит староверов. Где-то там сейчас Алёнка. Её муж. Внучка.

Глава 2

005

Конец июля. Мошка отошла. Да и комарья заметно поубавилось. Впрочем, таёжный житель настолько привык к постоянному жужжанию гнуса над головой, что почти не обращает на него внимания. К тому же здесь, вдали от берега, свежий ветерок сдувает остатки настырной нечисти.

Молодой человек, сняв головной убор и утерев рукавом пот со лба, вдыхает полной грудью. Как все-таки хорошо! Заехать к сестре или сразу к своим? Посмотрел на невысокое уже солнце. Неплохо бы повидаться с Аленкой и Санькой. С дочуркой их, смешливой Феклушой. С другими родственниками. Попариться в баньке, поесть домашнего, переночевать по-человечески, на кровати.

Да нет. Пожалуй, сразу домой. Соскучился. Да и до дома совсем недалеко. С сестрой успеет свидится завтра-послезавтра. Молодой человек уже предвкушает, как старики обрадуются. Как не будут знать, куда посадить его. Как мать, слушая его рассказы, будет всплескивать руками, а отец станет ворчать, пеняя на неосторожность и излишнюю беспечность сына. Скорее всего, сейчас и внучка Феклушка у них. Он и ей, своей любимице, гостинцев припас.

Свернувшийся в носу лодки калачиком пёс блаженствует, не подозревая о душевных терзаниях хозяина. Когда еще можно вот так, не утруждая лап своих, предаваться безделью. Время, проводимое в челноке – его любимое время.

Еще полчаса и челнок, покинув беспокойное короткое колыхание открытой воды, мягко врезается в гладь залива. Вон он - родной дом. В груди поневоле теплеет. Как, оказывается, он соскучился. По родным. По этому старому дому. По острову – бескрайнему царству его детства. Пара десятков гребков и легкая берестяная скорлупка прилипает к деревянным мосткам.

006

Странно. Никто не бежит навстречу. Мать не выскакивает обрадовано из дому, вытирая тряпицей на ходу руки. Отец не хромает на поврежденной прошлой зимой ноге, помогая разгрузить лодку. Да и белобрысой племянницы, скорее всего, нет. Уж она-то точно бы его издали приметила. Глаз как у сокола. Может ушли на один из своих огородов? Верно. Скорее всего, так оно и есть. Никита улыбается своим мыслям. Передохнет малость, да разыщет их. Рыжий след быстро возьмет. То-то обрадуются. Они и не ждут его раньше конца лета.

Рыжий, едва челнок касается причала, одним скачком перемахивает борт и скрывается за бугром, удивленный местным безразличием не меньше хозяина. Такой встречи он никак не предполагал. Вытащив немногочисленные пожитки и пару свернутых тугими рулонами шкур на берег и привязав нос челнока к столбику, Никита поднимается вверх по небольшому откосу.

Уже на подходе к дому, бросив случайно взгляд в сторону крошечного кладбища у опушки, Никита замечает свежий земляной холмик, который обнюхивал пес. Тело обдает холодным потом. Груз выпадает из рук. Кто!? Он бросается вперед. Коричневый глинистый холмик еще не покрылся травой. Не потерял приданной ему формы под действием дождей и ветров. Деревянный крест не начал еще тускнеть.

Кто? На кресте никаких надписей. Отец или мать? Может кто из родственников? Никита горько вздохнул. Каких еще родственников. Кто их привезет сюда хоронить. Никита на подгибающихся ногах идет в дом. Откинув пинком подпирающую дверь трость, которую сам вырезал прошлой весной для отца, молодой человек вбегает внутрь. Дом пуст и заброшен. Сразу чувствуется бесприютность давно покинутого жилья. Обводит потухшим взглядом стены, лавки, стол.

Стол! На столе лист бумаги, придавленный старым тусклым серебряным подсвечником. Хватает. Буквы расплываются перед глазами. Почерк отца. Значит там… Мать…

Молодой человек бессильно опускается на стул. Его бьет крупная дрожь. Как же так? Отчего? Что случилось? Ведь она была здорова. И совсем еще не старая. Это он в шутку называл родителей стариками. А какие они старики!? Отцу едва шестьдесят стукнуло, а мать моложе. Никита вновь поднимает бумагу. Буквы плывут. Он трет глаза, добиваясь хоть какой-то четкости - и читает. В голове шум. Он ничего не понимает. Перечитывает второй раз. Третий. Наконец до него доходит смысл. Мать внезапно заболела и угасла от неизвестной болезни буквально в две недели. Ни разбиравшаяся в медицине Алёна, ни бабки-ведуньи, ни молитвы Тимофея ничего сделать не смогли. Но мать, по словам отца, не мучилась. Ушла в полном сознанье, благословляя мужа и детей.

Рука с письмом вновь падает. Никита смотрит в пустоту.

А что с отцом? Он еще раз перечитывает письмо. Отец просит прощения. За что - непонятно. Словно так же прощается навсегда. Уж не… Да нет. Отец не мог. Он сильный человек. Но где он? Никита выскакивает на улицу, разрывая ворот и подставляя разгоряченное лицо разыгравшемуся вечернему ветру.

Глава 3

007

- Как же ты могла оставить его одного?! – Никита укоризненно выговаривает сестре, - В таком состоянии.

- Но, Никита, я же не могла знать! Он не говорил, что собирается куда-то.

- Нельзя, нельзя было его оставлять! Надо было уговорить перейти к вам. Хотя бы на время.

- Поверь, Никита, мы пытались, пытались уговорить его, - вмешивается в разговор Саня, - Так ты же знашь отца свово. Если чо забрал в голову, так ломать бесполезно.

- Да, Никитушка, мы уж и так, и эдак просили. – Алёнка виновато смахивает слезу со щеки, - Я и подумать то не могла, что он решится, куда-то уйдет. Думали, пусть немного один побудет, если легче ему так. Успокоится. А потом еще поговорим. Мы и думали твёрдо, что к осени заберем его.

- А оно вон как обернулось, - вновь вклинивается Саня.

- Мы уж через три дня приехали, а его нет. И по-всякому думали. Весь остров обошли. Нет его нигде. Думали, надеялись, может на охоту куда уплыл. Побродит малость, успокоится, да вернетси. Потом еще два раза приплывали. А его всё нет да нет.

- Ладно, – вздыхает Никита, - А куда он уйти мог, не думали?

Супруги переглядываются:

- По-всякому кумекали. Да что мы - весь скит гадал. Чо токо не предполагали. Да всё ерунда кака-то получатся.

- Ну а ты как сама думаешь?

Сестра расстроено пожимает плечами. Если бы Никита знал, как она себя казнит. Саня тоже расстроено молчит.

- А может решил вернутся в тот свой мир, - предполагает Никита, кивая ку-да-то назад, - Из которого он пришел? С детства помню, как отец не раз рассказывал о том мире, где жил прежде как попасть в наши места.

- Не, не, - решительно мотает головой Саня, - Ты же помнишь, он завсегда при том говаривал, что никогда не был там счастлив и, ни за что не хотел бы возвращаться туда. Не думаю, что сейчас он посчитал иначе.

- Да, да, - соглашается Никита, - Да и кто там его может ждать теперь? Но куда же тогда он мог пойти? Вспомните. Может словом каким обмолвился невзначай. Какой намек был.

Вдруг Алёна вздергивает голову:

- Слушайте! Я, кажется, знаю. Мне вот что только в голову пришло…

- Что? – оба молодых человека с интересом оборачиваются к ней.

- Помните, как мама… - при слове «мама» голос молодой женщины вздрагивает, - как мама говорила, что отец когда то был влюблен в ту дикарку. Ну ты помнишь…- обращается она к брату.

- Ты говоришь о Сакум Аине-Ойе?

- Ну да. – гордо вздернула головой Алёнка, - Вроде так она называла её.

- Ну-у, не знаю… – с сомнением тянет Никита, - Когда это было-то.

- Ты же с отцом не раз и не два ходил к ней, - ревниво выдала молодая женщина, - Только вдвоем и ходили. Когда мать жива была еще.

- Ты что!? С ума сошла? О чём говоришь-то? – понял плохо скрытый упрёк сестры молодой человек, - Да и не к ней одной мы ходили. К лесовикам. Там их много живет. Отец любил мать. Ни разу он не дал мне усомниться в том. Скорее Аине-Ойе была влюблена в отца. Но и она сама тогда была уже замужем.

- Тогда? - подхватила Алёнка, - А теперь?

- Ну, - нехотя признался Никита, - несколько лет назад муж её умер.

- Вот-вот, - настаивала на своем собеседница, - Отец теперь один. У Сокум той, ты сам говоришь, муж умер. Почему им и не встретиться, не возобновить старую дружбу. Кому теперь от того плохо станет? Может отец действительно решил провести старость в стойбище дикарей. Я ведь не в упрек ему, – встрепенувшись, примирительно говорит женщина, ласково касаясь руки брата, - Я ему только добра желаю.

Никита поморщился при слове «дикари», но подумал, что в словах сестры действительно есть смысл. Во всяком случае, другого более-менее вразумительного предположения больше нет. Алена же уже загорелась своей идеей:

- Подумай сам. Он решил, что будет нам обузой, и пошел туда, где его, как он думает, ждут. И где ему, как он думает, будут рады.

- Обузой? Ты считаешь, что отец был бы для нас обузой!?

- Нет, нет. Что ты! Он мог так подумать!

- Алёна, очевидно, ты так позволила подумать ему. Подумать, что станет обузой.

- Нет, нет, нет… Что ты говоришь, Никитушка? – молодая женщина сама испугалась, что слова младшего брата, могло статься, отчасти правдивы, - Нет, нет. Того быть не может! – и она уткнулась лицом в ладони.

Саня себя неловко чувствовал, переминаясь с ноги на ногу. Ему жалко жену, но и в справедливости слов шурина трудно сомневаться. Тесть действительно мог так подумать. Все слишком были погружены в свои заботы и, фактически, оставили несчастного старика один на один со своим горем.

- Ладно, ладно, - успокоил брат сестру, - Прости. Не то, совсем не то говорю. Не по делу. Я и сам не меньше твово виноват. Никогда дома меня нет. Тока о себе всегда думал. Словно у родителей и нет своей души, своих хворей, горестей. Словно им и не надоть слова доброго-то от сына непутевого услышать хоть изредка. Тока о себе, тока о себе…- Никита вздыхает. Он всегда, когда волноваться, начинал говорить на местный манер.

Какое-то время все трое сидят молча. На печке посапывает Феклуша. Завитки светлых волос прилипли к сонному личику.

- Чо делать будем? – наконец подняла на мужчин покрасневшие глаза Алёна.

- Я пойду в стойбище лесовиков. Надо всё выяснить.

- Пойду с тобой! – решительно заявил Саня.

- Нет. Ты здесь, семье нужен. Воспитывай мою племянницу, - с этими словами Никита, покопавшись в котомке, извлек несколько вырезанных из дерева фигурок зверушек и поставил их на печке рядом с головой спящей девочки, таким образом, чтобы проснувшись, она сразу увидела их.

- А я поутру, пораньше, пойду.

008

Войдя в неглубокую и тихую в это время года речушку Быструю, соединяющую Большое и Одинокое озёра, Никита почти сразу наткнулся на затащенную под раскидистую ель лодку отца. Впрочем, он и ожидал её здесь найти, так как это то самое место, где отец оставлял берестянку каждый раз, как отправлялся в сторону стойбищ лесовиков. Выйдя и обследовав лодку, охотник убедился, что она спрятана довольно небрежно. Почти не скрыта от малейшего дождя. Похоже оставивший её не собирался возвращаться. Никита качал головой, озабоченно ворча. Это ему явно не по нраву.

Так как речушка сильно обмелела и дальнейший путь по ней стал бы излишне утомителен, Никита вытащил и свою берестянку, старательно припрятав обе лодки (не от людей, от непогоды). Теперь тайник разглядит только наметанный глаз таёжника. Дальше отправится налегке, имея при себе лишь котомку с обычным своим припасом да ружье. Рыжий нетерпеливо рыскает по берегу, шаря носом по земле. Ему путешествие по воде за последние дни порядком надоело.

Вот они, следы отца. Ничто - ни ветры, ни дожди не успели еще скрыть их. Правый след чуть глубже - следствие поврежденной некогда ноги. Они то исчезают, то проявляются вновь, особо четко проступая на влажных чистых участках почвы. Если след временами теряется - пёс мигом отыскивает пропажу. Следы тянутся цепочкой по лесу, но далеко от протоки не удаляются и вскоре приводят к другому озеру. Пробираясь вдоль топкого берега, только-только освободившегося от вешних вод, охотник убеждается, что оставивший следы путник действительно идет в направлении стойбища. Этой дорогой они с отцом ходили не раз, а затем уже молодой охотник и сам проходил здесь.

Едва выйдя на возвышенный сухой берег, отец развел небольшой костерок и расположился на ночевку. Здесь же, прямо под сравнительно свежим пеплом и серыми еще головёшками - остатки старых кострищ. Сколько себя помнил Никита, они всегда устраивали на этом самом месте первую ночевку. Это окончательно развеяло последние сомнения в том, кто тут прошел и куда он направлялся.

009

Только горожанину тайга мрачна, скучна и однообразна. Здесь жизнь бьет ключом. На каждом дереве, под каждым кустом, в каждом овражке, за каждым пригорком что-то да происходит. В ушах постоянным ненавязчивым фоном легкий шум древесных крон, птичий щебет, стук дятла, скрип старых ветвей, множество иных звуков, щелчков, свистов, уханий. Не отгораживайся от происходящего, стань частью этого мира. Идти по тайге никогда не скучно. То наткнешься на испуганное семейство лис, застигнутое за игрой. То сохатый ломанётся с шумом через кусты при твоем приближении. То выскочивший из-под куста (к вящей радости пса) бурундук уставится осоловевшими глазками-бусинками на незваных пришельцев. То Рыжий спугнет зазевавшегося зайца. Вот он только что понуро брёл, набегавшись и еле передвигая усталые лапы. Внезапно останавливается. Замирает. Уши торчком! Через мгновенье опущенный к низу хвост возбужденно закрутится пропеллером. Куда только и делась давешняя немощь. Бросит нетерпеливый взгляд на хозяина – неужели не слышит? Сдержанно повизгивает. Надо же бежать! Вот он – след! Добыча ждать не станет.

- Иди, иди, - улыбается охотник.

Пес тотчас растворяется в кустах. Через мгновение раздается хлопанье крыльев и возмущенный клёкот. Вверх взлетает большущая взъерошенная тень. Рыжий удовлетворенно лает. Бежит к человеку. Кидается обратно. Стреляй же, стреляй, растяпа! Никита хохочет и треплет по голове расстроенного друга. Тот успокаивается – ну хоть хозяин убедился в его отваге. А могли бы и свежим мясцом полакомиться. Да зачем заряд тратить? В начале лета птичье мясо невкусно. Пернатые еще не отъелись после вы-нужденных зимних постов. В зобу лишь иголки. Зато к концу лета, ближе к осени, станут жирными. Зоб туго набит ягодой. Мясо вкусное. Вот тогда – другое дело.

Другой раз Рыжий поднимет зайца. Тут шум из кустов совсем иной. Ушастого пес надеется взять сам. Иной раз удается, иной – нет. Все это так увлекательно! Никакой телевизор не даст того азарта, что переживешь в лесу.

На встречу с добычей, таёжным козлом или тем же зайцем, можно надеяться в густых березняках или осинниках - там, где можно спрятаться от хищника, скрыться от погони, наладить свою, защищенную от посторонних глаз жизнь, насладиться молодой, вкусной корой с тонких древесных стволиков, пожевать мягких ароматных веточек. Такого в сумрачном, тихом ельнике не встретить.

Если же дорога выдавалась по чистым, светлым борам, где почти ни кустов, ни путающей ног травы, друзья впадают в задумчивость. Надежда встретить здесь добычу близка к нулю. Погода великолепная. Ни жарко, ни холодно. Солнышко не спеша пробивается сквозь далекие сосновые кроны. Ноги идут сами собой, хрустя по толстому ковру из ржавых прошлогодних игл и расшиперившихся серыми кактусиками шишек, раздвигая коленями редкие папоротниковые полянки.

Человек и пес размышляют. Каждый о своем. Рыжий иногда вдруг начинает повизгивать, оглядываясь на хозяина. Бог весть, что ему приходит в голову в такие моменты. Быть может вспоминает былые веселые охоты, быть может удивляется безразличию друга – тот словно и не собирается скрадывать обнаруженную им добычу. Зачем вообще явились сюда!? А быть может ему попросту колко идти по иглам и шишкам и не терпится убраться отсюда.

Но собачьи мозги долго цепляться за одну мысль не могут. Да и зачем? Для этого есть хозяин. Пусть у него и болит голова – когда остановиться, где взять пищу, куда идти. На то псы их и заводят.

010

Никита раздумывает о том, почему отец решился бросить всё и уйти с мест, где прожил долгие, долгие годы. Эти места – родина молодого охотника. Он когда то появился здесь на свет. Прожил всю жизнь. Для него это родной, отчий дом. Иного у него нет. Где бы он ни был, он знал, что здесь его всегда ждут. А теперь?

Только сейчас охотник подумал о том, что для отца то это вовсе не родные места. Он пришлый. Чужой здесь. Чужак. Теперь, когда жена ушла в иной мир, дети выросли - что его держит здесь? Неужели действительно решил поселиться у лесовиков? Жениться на Сокум? Да нет. Быть того не может. Но зачем-то он туда пошел.

Неожиданно из глубин памяти всплывает давнишний разговор. Отец в один из редких периодов откровенности, когда он с едва скрываемой тоской вспоминал о своей прошлой, непонятной сыну жизни, рассказал ему, что хотел бы, если бы вдруг оказался свободен, отправиться на поиски таинственной Счастливой Страны, где люди не знают болезней, не ведают несчастий, не знают голода и холода. Там нет вражды и зависти. Нет предательства и обмана. Там все живут большой счастливой семьей. Что это за «страна» такая и где она находится, молодой охотник так и не понял. Честно говоря, подумал - обычная блажь старика. Фантазии. Какая еще Счастливая Страна? Чего ему не хватает здесь? Но слова отца запомнились. Он потом спрашивал у матери, не знает ли она о такой стране? Она, отряхнув забеленные мукой ладони и утерев предплечьем пот со лба, удивленно посмотрела на сына - Счастливая Страна? Откуда он взял такое? Наверное, это сказки тех, что живёт в городах. Им там скучно. Они как муравьи в муравейниках. Суетятся. Отпихивают друг друга локтями. Вот и выдумывают всякую небыль. Никита не стал говорить матери, что об этой чудной стране рассказывал отец. Понимал, что ей это может не понравиться. Да вскоре и сам забыл. Тем более что и от отца ничего подобного больше не слышал.

И вот сейчас это воспоминание всколыхнулось само собой. Впрочем – смешно. Не станет же отец искать страну из сказок. Да и зачем ему это?

Мать… отец… Как, оказывается, еще недавно он был счастлив.

Глава 4

011

Пожалуй с неделю молодой охотник добирался до становища лесовиков. Обычно на это уходило дней пятнадцать. Куда спешить? Но в этот раз неизвестность и навалившаяся тоска подгоняли.

И вот пред ним раскинувшееся у берега реки стойбище. Не у самой воды – там слишком много гнуса, а чуть поодаль, на ветерке. Он был здесь не так уж и давно, зимой, полугода не прошло, и представлял, как друзья удивятся его скорому возвращению.

Но ему здесь всегда рады. Со многими, взрослыми теперь уже лесовиками, он вместе рос. Его воспринимали как близкого, родного человека.

012

- Нет, Накта-Юм, отца твоего здесь нет. Ушел он, – говорила Аина-Ойе, Сокум стойбища, с материнской лаской глядя на поглощавшего с аппетитом вареную рыбу молодого человека, - Но как вода спадать стала, заходил.

- И куда он пошел дальше? Говорил, куда собирается?

- Нет, - седовласая женщина качала головой, - Ничего не сказал. Сказал только, что мать твоя ушла в другой мир, к предкам. Очень печалился.

- А мы думали, что он решил поселиться у вас.

- У нас? - удивилась Аина, - Отчего так решил?

- Ну… - смутился охотник, невольно робея под пристальным взглядом мудрой женщины, - Ну как-то так пришла мысль. Куда ему еще то идти? Со своего места, где прожил столько лет, ушел. В поселок к материным родственникам не пошел. А куда еще ему идти? Кроме как к вам и некуда, получается. С сестрой по всякому рядили… Вот и надумали, что может быть к вам подался.

- Нет, нет. Он даже не говорил такого, что хочет с нами жить остаться. Если бы захотел, то были бы только рады ему. Но нет…- вновь качает головой женщина, - У нас он не остался.

- Так может все же намекал, куда пойдет дальше? – с надеждой спрашивал Никита.

- Вообще-то мы думали, что он обратно пошел. Ничего другого не говорил.

- Но говорил, что пойдет домой?

- Нет… нет. Такого тоже не говорил.

- Тогда ума не приложу, куда он делся.

- Может что случилось? – забеспокоилась Сокум, - В тайге все может быть.

- С отцом то?

- Ну да, - согласилась женщина, - Он сайтэн-анши, очень, очень мудрый. Он словно пэпэква в тайге, матерый медведь. Кто его обидит? Кому сил таких достанет?

- Дело в том, тетя Аина, что он не просто ушел, а записку оставил, из которой следует, что он не собирался возвращаться.

- Не пойму. Совсем не пойму. Куда тогда пойти мог?

- Может дорогу куда спрашивал? – настаивал Никита.

- Дорогу, говоришь? Эй-е, эй-е! Точно ты сказал! Спрашивал, однако. Он всё о сохти спрашивал. Да я думала, это так, без мысли всякой. Ветер в голове. А теперь и не знаю, что думать.

- О сохти? Это что такое?

- Народец такой. Толи из сказок, толи был когда. Кто его знает? Только наши твердо верят в него. Я когда то и рассказала отцу твоему про него. Он шибко любопытный по молодости был. Всё о наших обычаях выспрашивал. Сказки наши просил рассказывать. Его любили крепко за то. За то, что уважал нас. Не гордый был. Не смотрел на нас свысока. Ну я ему об этих сохти и рассказала. Он еще спрашивал, где их Счастливая Страна находится?

- Счастливая Страна!? – встрепенулся Никита, - Так это страна, где эти самые сохти и живут?

- Да. – несколько удивилась Аина столь бурной реакции молодого человека.

- Тетя Аина, расскажи мне про нее, про страну эту! Где она находится и что это такое вообще.

- Ну не знаю. Лучше тебе о Счастливой Стране и о сохти со старой Вущтой толковать. Она о них всё знает. Она встречалась с ними. Так сама говорит.

- Правда встречалась? – удивился Никита.

Сокум помолчала. Затянулась трубочкой:

- Кто знает? Может, однако, и встречалась, а может и нет. Ты же знаешь старуху. Она совсем странно говорит иногда. Всё равно что ума нет.

Никита хорошо знал эту старуху. Она была старой и беззубой уже тогда, когда он, еще мальчонкой, первый раз попал с отцом в стойбище. Соплеменники всегда воспринимали ее как некую местную безобидную сумасшедшую. Старушка никогда не была замужем, никогда не имела детей – кто же из охотников захочет взять себе в жены такую странную особу. Впрочем, относились к ней хорошо, любили и где-то даже гордились такой достопримечательностью.

- Ладно, пойду у неё поспрашаю, - встал Никита, торопливо вытирая руки о клок травы. Ему не терпелось прояснить судьбу отца. Найти хоть какие-то концы.

013

- А может это хаби?

- Не-е-е. Не хаби совсем. Хаби совсем другой, - видно, что старая сухонькая Вущта делает усилия, чтобы не задремать посреди разговора, - Все, все слова имеют почти другой. Язык хаби то с нашим больше схож. А сохти совсем по-другому говорят. Их язык больше на язык юраки, что пасут оленей там, на полуночной стороне, похож. И то не совсем. Юраки то и реку по иному, не как мы, назовут. И небо-то у них иначе зовется. И землю иначе кличут. Всё, всё по-другому. – старуха вздыхает. Ей всё это уже не интересно. Она слишком стара.

- Совсем, совсем другой народ сохти будет. И живут по другому, и одеваются, однако, иначе. Не как мы, но и не как вы, ручу. Не как хаби и не как юраки. Они даже ростом меньше. Мы то и сами поменьше ручу будем, а они и того меньше. И лица у них другие. Не как у нас или хаби. Вот такое, как у тебя больше, - она ткнула пальцем в охотника, - Глаза больши-и-ие. Кожа совсем, совсем белая. Белее даже твоей. Мы вот охотимся и рыбалим. Хаби, те больше охотой промышляют. И мы и хаби оленей помалу держим. Для молока больше. Юраки, те много-много оленей держат. Стада целые. Оленьим мясом только и питаются. Охотиться не умеют совсем, - старушка презрительно фыркнула и молчала несколько минут. Затем спохватилась, - А сохти, так те оленей совсем, совсем не имеют. Не умеют с ними управляться. Только угонять ночами из загонов и могут. Своруют одного, отгонят недалеко, чтоб не слышно, да сразу и ткнут копьем в сердце. На куски разрежут и так по кускам и растащат. Лишь кровь да клочки шерсти на земле останутся. Проснуться хозяева поутру, а их оленя и след простыл. Походят, походят – нет следов. Плюнут с досады. Только и скажут: «однако сохти покрали» и домой айда. Зато сохти очень, очень удачливые рыбаки. Но рыбалят не днём, ночами, когда никто не видит. У нас говорят, что если где сохти повадятся на озере рыбу ловить, так непременно всю до последней выловят. Ни одной не оставят. Еще они силки и ловушки ставят так, что ни зверь, ни человек их не заметит.

- А сколько раз, ты, матушка, встречала этих сохти?

- Слышала о них много. А встречала один раз. Тогда совсем девчонкой была. Нашей-то нынешней Сокум еще и на свете не было. Послала Сокум (не нынешняя Сокум, а та, что была даже до бабки её, Олон-Хэ), так вот, послала она тогда охотников в Нарпу-Нёр, далеко-далеко, чтобы добыли шкурки зверька, который водился в Зеленых Горах, только в одном месте. Очень ценные те шкурки. Шибко надо их было. Ясак платить хотела. И меня с ними послала: кушать готовить, добычу разделывать, одежду чинить. Другое что, как понадобится. Долго шли, много дней, пока помет зверьков охотники не приметили. Оставили тогда меня вещи сторожить, костер жечь, их ждать, а сами налегке дальше пошли след отыскивать да силки ставить. Сказали к утру придут. Кушать сготовила. Жду их. Но утро прошло, день настал, а их всё нет. Другой день и ночь прошли. Скучно. Решила я ягод насбирать. Отошла немного. Шибко мало ягод. Отошла дальше, да заблудилась. Тайгу я знаю, а тут все иное. Туда-сюда хожу. Скалы кругом. Не узнаю мест. Совсем заблудилась. День прошел. Ночь настала. Очень, очень испугалась. Страшно. Совсем, совсем молодая была, глупая. Молчать надо, а я кричать стала. Кричала сильно. Они меня, сохти эти, и нашли. Астэх! Трое их было. Небольшие такие. Но крепкие. Лица белые, страшные. Глаза большущие. С ними велели идти. Две ночи шли, а днем спали. Связали мне руки и один из них конец веревки к своей руке привязал. Так и шли, пока дом их не увидели.

- И каков их дом? - замер охотник, - Деревянный? Или чум? Шкурами крыт или корьём?

- Нет. - голос старушки совсем стих, - Они в земле живут.

- Как в земле? - поразился Никита, - Из земли дома, что ли, делают. Из дёр-на?

- Нет. Не так, - сердится Вущта непонятливости собеседника, - Не дом из земли. Совсем, совсем в земле живут.

- В ямах земляных?

- Каких ямах? Непонятливый! В самой земле, говорю.

- Под землей?

Старая Вущта подумала и закивала:

- Пожалуй так. Там земля каменная больше. Большими, большими холмами поднимается. Огромными скалами сверху вниз спускается. Под самое небо уходят те скалы, аж больно голову задирать. И дыра прямо в обрыве у самой земли. Низкая. На четвереньки надо встать, чтоб заглянуть в неё. В эту дыру они и залазят и живут там.

- А-а, – наконец понял Никита, - В пещере.

- Да. Так. Я и говорю, большая, большая гора стоит, и там, в обрыве, вход в их мир. Пещера, наверное. Правильно говоришь.

- Так ты была в этом их мире? – оживился охотник, - Была в той пещере? Что там? Как они живут?

- Я тогда молодая была, говорю. Прыткая. – самодовольно улыбнулась старуха, - Хотели меня с собой забрать, да я убежала.

- Как так убежала?

- Они Солнца боятся. Сильно дикие. Дня боятся. - рассмеялась дробным старушечьим смехом рассказчица, - Как кроты какие, совсем. Света не любят. Старики говорили, слепнут совсем от яркого света. Оттого и боятся дня. Говорят, глаза их лопнуть даже могут как сырое яйцо, коли на Солнце посмотрят. Только ночью и выходят из-под земли.

- А зачем они вообще выходят наверх?

Вущта пожала плечами:

- Кто их знает. Поохотиться разве малость, рыбы наловить. Украсть что. У нас говорят, бывает детей крадут на стойбищах. К себе под землю утаскивают. Мальчиков съедают, наверное. Девочек в жены берут. Потому у нас и запрещено малым детям ночью выходить на улицу.

Никита закивал. Он вспомнил, что его в детстве тоже тетя Аина ночью не пускала на улицу. Правда не объясняла почему. А оно вон как оказывается.

- А глаза у них правда могут лопнуть от света?

- Ну-у… не знаю. – нехотя призналась явно утомившаяся разговором Вущта, - Правда ли нет... Старики говорили. Меня ночью поймали, как кричать стала. Шли до утра. Отдыхали часто. Днем спали. Ночью снова шли. Опять часто отдыхали. А как стали подходить к той дыре в скале, утро уже наступало. Они торопились. Кричали на меня, чтобы я быстро, шибко быстро шла. Стали заставлять лезть в дыру, в самую темень. Совсем страшно стало. Еще не было так страшно. Сильно, сильно не хотела туда идти. Под землей только злые духи живут. Я одного толкнула, другого толкнула и бежать. Они кричали, кричали, но уже день настал. Солнце вот-вот выйдет из-за скал. Испугались за мной днем идти. А я весь день бежала, всю ночь бежала. Даже не присела ни разу. Чуть с обрыва не упала. Наконец вышла с тех страшных гор. Увидела тайгу. Обрадовалась. Тут и дождалась охотников. Они спрашивают, где была? Зачем ушла? А я только головой трясу. Ничего сказать не могу. А как пришли домой, я рассказала, что со мной случилось. Только никто не поверил. Тронулась умом девка, сказали. Так и считают сумасшедшей, - старуха засмеялась, оскалив три оставшихся во рту зуба, - По сей день не верят. Считают, что шибко испугалась, когда заблудилась в горах, потому и привиделось всё. А я помню, как только вчера то было. Что десять дней назад было, не помню, а то всё, всё помню. Только вот твой отец и поверил мне.

- Так он про это тебя расспрашивал?! - оживился Никита.

- Да. И про это, и вообще про сохти. Кто они, да откуда.

- А ему зачем это надо было? Он говорил?

- Зачем - не говорил. Только я поняла, что сильно хочет найти их.

- Зачем?

- Откуда я знаю! – начала сердиться старуха, - Вас, ручу, разве разберешь?

- Хорошо, хорошо. Не сердись, матушка. Такие мы ручу, бестолковые и любопытные. Может расскажешь кто такие эти сохти?

014

- Старики сказывали, что сохти не всегда жили в Зеленых Горах Нарпу-Нёр. Они пришли туда со стороны Солнца, из нашей тайги. Но и здесь были пришлыми. В наших местах появились в стародавние времена с полуночной стороны, из тех мест, где всегда зима стоит. Дальше даже, чем юраки со своими оленьими стадами каслают. Там земля, говорят, весь год снегом покрыта. Да и не земля вовсе под снегом, а лед. А подо льдом вода. Странная вода, горькая. Её, сказывают, совсем пить нельзя. А как попьешь, то худо станет. Вода холодная-холодная. Зубы ломит. Потому лед и не тает там никогда. Подо льдом, в воде этой горькой, духи ночи и холода живут. Там совсем, совсем нет лета. Там даже оленей нет. Им совсем есть нечего. И дня там нет. Круглый год ночь стоит. А тут еще стали ветры невиданные подниматься, да льды, на которых сохти жили, ломать. И стало сохти вовсе невмоготу. Голодно среди льдов. Рыба из лунок, которые они долбили во льду, перестала ловиться. А как ветер прекратился, морозы страшные насту-пили. Лёд все толще и толще. Как тут лунку пробьешь? Чем? Пришлось им, чтобы выжить, к теплу бежать. А там везде уже люди жили. Нигде им места нет. Никто не хотел их видеть возле себя, отовсюду гнали. Юраки гнали, хаби гнали. Ни с кем не могли сохти ужиться из-за своего воровского нрава. Они ведь себя только настоящими людьми почитали. А всех других и вовсе людьми не считали. Сверху вниз на всех смотрели. Считали, что всё вокруг только им и принадлежит. Только никто с этим не соглашался, и кормить их не хотел. Так и каслали от одного места до другого, пока не пришли в наши угодья. Наши предки были мирным народом, ни с кем никогда не ссорились. Лучше уйдут, но воевать не станут. О сохти они раньше и не слышали. Встретили несчастных беглецов радушно. Но сохти были дикими и остались такими. В своих-то краях они прежде одну рыбу и ели. Одевались в одежду из рыбьих шкур.

- И вот позавидовали пришельцы нашему богатству. Зависть у них проснулась к тому, что местные ели мяса вдоволь. Когда захотят, тогда и лакомятся олениной, сохатиной, зайчатиной, козлятиной, птицей, рыбой разной. Охота в этих местах всегда добычлива, а рыбалка удачна. К тому же ягод и грибов, которых сохти раньше вообще не видели и до которых стали большими охотниками, вдоволь, как пора наступит. Стали обижать сохти принявших их добром хозяев. Крали ночами оленей из загонов. Разоряли лабазы. Выбирали рыбу из сетей. А это завсегда за большой грех у нас почиталось. Но дальше и того больше. Стали нападать ночами на небольшие стойбища и красть молодых девушек, обижать встреченных в тайге охотников. Затем принялись уже среди дня отбирать силой оленей да требовать доли от всякой добычи. Сами уже охотиться не желали. Только рыбалить любили для собственного удовольствия. Одно это занятие почита-ли за достойнейшее для себя. В конце - концов наши предки не стерпели. Куда им дальше уходить было? Эти места по праву их считались. Собрались мужики со всех окрестных стойбищ и порешили дать отпор незваным гостям. Большой бой был. Так вспоминают старики рассказы своих дедов, которые слышали об этом от своих дедов. И так сильно они обижены были, что гнали затем сохти, пока остатки тех в ужасе не бежали из тайги в самую середину Нарпу-Нёр. Никого не жалели, ни мужиков, ни баб, ни детишек. И только там оставили их. Много, много тогда сохти побили. Отрубали им головы и насаживали на колья, расставляя у стойбищ, чтобы нагнать большего страха на врага. Но и сами многих потеряли, потому что сохти, не смотри на то, что малы ростом, а сильны как медведи. Один, однако, по силе как двое наших будут. Отчаяние же и злость придавало им еще больше сил. Наши старались из луков их расстреливать. Сохти могли исчезнуть на ров-ном месте или появиться ниоткуда и тогда уж каждый из них двух-трех наших убьет копьем или ножом. А то и голыми руками заломает. Опасаясь мести, не оставляли наши врага в покое, пока всех не прогнали или не поубивали, кто сам уходить не желал. Потому не хотели больше видеть этих неблагодарных полуночных пришельцев даже рядом со своими угодьями. И слышать больше о них не желали.

Старушка не спеша достала маленькую трубочку, набила дрожащими пальцами табаком вперемешку с сушеным мхом, пожевала короткий мунд-штук беззубым ртом, разожгла, с удовольствием затянулась, прищурив глаза. Никита терпеливо ждал. Казалось, табак придал ей силы. Вущта, хитро глянув на собеседника, продолжила:

- И действительно, больше не видели их. Только спустя много, много времени, когда несколько поколений сменилось, стали распространятся по стойбищам слухи о небольших ростом мужиках да бабах, живущих под землей и выходящих наружу ночами. Старики говорили, что то и есть пропавшие сохти. Только кому доводилось видеть их, сказывали, что они стали еще меньше ростом. Едва нам по плечо. И кожу имеют бледную, серую. А глаза большущие. Не иначе, говорили, подземные духи приняли их к себе. И сами они теперь уже и не люди, но и не духи еще. Нашли сохти под землей многие богатства. Мужики их ходят незаметно - вот стоит перед тобой сохти, но стоит моргнуть, и нет его. Пропал. Словно под землю провалился. А кругом ни кустика, ни ямки, ни бугорка. Могут за спиной у тебя несколько сохти пройти, а ты даже не догадаешься о том. А бабы-сохти хоть и имеют бледную кожу и круглые глаза, но красивы и одеваются нарядно. Вся одежда расшита разноцветными полосками и увешана колокольчиками и украшениями из металла, кости, деревяшек струганых. Как увидит какой охотник из надземного мира женщину-сохти, так сразу теряет разум. Считай, погиб он. Не будет ему житья больше. Иссохнет весь и сгинет. А еще сохти делают ножи, наконечники для копий и стрел из железа такие, что лучше во всем свете не сыскать. Даже ручу такие ножи делать не могут, потому особое железо под землей находят. К тому же ножи заговорены их шаманами. За такой нож у юраки можно целое стадо оленей выменять, а у хаби зимний запас мяса и шкур на целое стойбище. Говорят, камень как деревяшку стругать можно. Да только умный охотник никогда ни на что не сменяет нож сохти, так как он удачу приносит не только ему, но и всему стойбищу, в каком такой нож появится. Но только в том случае, если нож подарен самими сохти, а не украден. А это бывает ой как редко.

015

Словно завороженный слушал старую «сумасшедшую» молодой охотник. Ему и раньше краем уха доводилось слышать о таинственных сохти, но он никогда не воспринимал эти сказки всерьез.

- А где? Где это было? Где ты их встречала? Дорогу помнишь туда.

Вущта докурив, выбила трубочку, спрятала её в висящий на поясе кисет, наморщила лоб, поправила ладонью седые волосы под платком и прошамкала:

- Там, к северу, однако. Далеко отсюда. Много дней пути. Там, где летом день не встречается с ночью.

Старуха часто не могла вспомнить того, что было с ней вчера. Но то, что случилось в молодости, помнила прекрасно. Она, прикрыв глаза, стала описывать дорогу в горы, по которой шла много десятков лет назад с охотниками, словно с этого момента минула едва ли неделя. Никита выхватил из вещмешка блокнотик и огрызок карандаша (кончик которого заботливо прикрыт пластиковым колпачком) и аккуратно записывал, время от времени задавая уточняющие вопросы. Далеко за полночь закончилась их беседа, когда в конец обессилившая старуха проворчала: «Хватит, однако. Устала я. Завтра, завтра приходи».

Глава 5

016

Рано утром Никиту разбудил шум. Оказывается ночью старая Вущта умерла. Все в стойбище переговаривались тихо-тихо. Слабых умом лесовики не призирали, а считали их одержимыми добрыми духами. Над ними могли за спиной посмеиваться, беззлобно пошутить, но обидеть – никогда. Скорее пред ними невольно преклонялись за их близость к другому, таинственному миру. Такой одержимый духами не мог умереть прежде, чем передаст своих духов-покровителей кому то из живых. И теперь Никита заключил из отдельных обрывков фраз и настороженных (а то и испуганных) взглядов в свою сторону, что люди считают, будто старуха передала своих покровителей именно ему. Все видели, как они накануне долго-долго о чем-то беседовали у костра, а затем старуха ушла спать и больше не проснулась. По укоризненным вздохам женщин охотник понял, что считают - кабы не пришел, может Вущта еще и жива была.

Стало неприятно и горько. Невольно подумалось – может и правда, не расшевели он воспоминания старушки, не померла бы. Переволновалось должно сильно.

Тут к нему подошли его давнишние приятели Шеркага и Касэм-Вай. Присели рядышком на бревнышко и степенно набили трубочки. Молча по-пыхивали ими минут десять.

- Померла, значит. – вздохнул наконец Шеркага, - Время, однако, пришло. Вот и померла.

Касэм-Вай сочувственно кивнул. Снова помолчали. Туземцы искоса по-сматривали на друга - не одержим ли он теперь часом переданными ему Вущтой духами-покровителями? Да нет. Вроде ничего необычного. Никита не вытерпел затянувшегося молчания и изучающих взглядов друзей, от ко-торых у него по спине побежали мурашки, словно действительно в чем-то виноват.

- А Томкага-то где? Здоров ли?

- Так ушел с отцом твоим Томкага. – удивился его неосведомленности Шеркага.

- Как так? Мне никто не сказал ничего.

- Да так. Решил тоже Счастливую Страну искать, - туземец наморщил нос, - Совсем здоров стал. Только спина, говорит, к дождю ноет. А так здоров.

- Наверное люди решили, что отец его сманил? – догадался охотник. – Упрекали, поди?

- Да по-разному говорят. – уклончиво вздохнул Касэм-Вай, - Только Томкага то давно это задумал. Как вернулись мы из Зеленых Гор, куда с тобой ходили, так он покой и потерял. Говорил, надоело мне с вами. Совсем, со-всем уйти хочу. Вот и пошел с твоим отцом. Говорил, может обратно и не вернусь вовсе. Как твой отец пришел, так Томкага раздал всё, что имел, и ушел с ним. Твой отец его отговаривал. Шибко отговаривал. Но тот ни в какую. Пойду с тобой и всё.

- Я, наверное, пойду. – посидев еще немного, сказал Никита, - Совсем пойду. Не до меня теперь людям.

- Нельзя! – испуганно воскликнул Касэм-Вай, - Никак нельзя!

- Почему так?

- Потому что, - подхватил Шеркага, - как умрет кто в стойбище, пока не схоронят его, никому из стойбища никак уходить нельзя.

- Да почему?

- Как не понимаешь? – который раз удивился Касэм-Вай наивности друга, - Совсем рядом духи ходят, посланные Кулем, верховным духом страны мертвых. Они ходят круг поселка. Туда ходят, сюда ходят. Ждут.

- Чего ждут то?

- Ждут, как умерший сам выйдет. Душа его с ними в подземный мир пойдет. Сами, однако, дорогу в поселок найти не могут. - усмехнулся он, - А как кто живой выйдет из поселка, пока мертвый здесь еще, они сразу дорогу поймут. Зайдут и заберут еще кого с собой. Нельзя, потому, из стойбища выходить, пока покойник здесь. Пока душа его здесь. Никак нельзя. Беда большая будет.

017

Во всех избах (скорее однокомнатных срубах с простейшими крышами и утоптанным земляным полом), и нескольких стоявших в поселке летних чумах разожгли очаги и не гасили их ни днем ни ночью все то время, пока тело умершей еще здесь. Огонь должен оберегать живых от пришельцев из мира мертвых, пришедших за своей добычей. Нужно было выждать целый день, чтобы убедиться, что душа не вернется обратно в тело. Что она окончательно покинула его. И только тогда можно хоронить бренные останки. С Вущтой рядом постоянно находилось несколько человек. Согласно местным поверьям, покойника, пока он находится в доме, нельзя оставлять одного ни на минуту, иначе душа его поселится среди живых, а не уйдет, куда ей положено. Она будет беспокоить живых, надоедать им. Да и духи за околицей поселка никуда не уйдут.

Наконец, по прошествии ночи, на второе утро пожилые женщины расстелили перед избой Вущты большое плетеное из лыка полотнище, положили по центру наряженную во все новое и самое красивое старушку. Предварительно тело покойной было вымыто женщинами и густо натерто резко пахнущей пастой из какого-то жира, смешанного с травами. Затем, встав на колени по сторонам, долго пели грустные заунывные песни, рассказывая о том, какой доброй и умелой была усопшая. Как она помогала всем в стойбище. Как её будет не хватать. Но, при этом, просили ее душу не задерживаться больше здесь, а уходить. И просили посланных за ней духов позаботиться о ней, сопроводить до самого Нижнего Мира, до ворот в ограждающей его высокой ограде. И походатайствовать перед Кулем, хозяином Нижнего Мира, о том, чтобы встретил её добром, не серчал на неё, а устроил там получше.

Даже Рыжий, поначалу растерявшийся от непонятного для него действа, попытался сочувственно подвывать в такт плакальщицам, но строгий окрик Никиты заставил его замолчать. Временами, забывшись, пёс вскакивал, хрипло дыша, взвизгивал, затем падал на брюхо, с укоризной взглянув на хозяина и, для верности, чтобы вновь не сорваться, прикрывал морду лапой.

Рядом с телом положили порванный мешочек «тучу» с женскими инструментами для шитья и ремонта одежды, несколько латок из ткани и меха. С другого бока глиняный горшок и миску (предварительно разбив все это в куски), а так же погнутый нож. Как пояснили Никите, в потустороннем мире все происходит наоборот, не так как здесь – что здесь мертвое, там будет живым, что здесь сломано, там обернется целым. Там даже время идет в иную сторону. Души не стареют, а молодеют. Придет время и душа умершего взрослого станет душой младенца.

Мужчины, между тем, изготовили новый облас, длинной чуть больше роста спокойно лежащей Вущты. Эта лодка должна стать последним её пристанищем. На легком обласе умершая отправится в долгий путь по подземной реке. Эта река течет прямо под той, что течет поверху. Всё это время в стойбище никто не мылся, не чистил зубов. Лишь глаза протрут рукавом, рот сполоснут водой, да руки тряпицей вытрут. Нельзя ни в доме убираться, ни мусор со стойбища выносить, ни кушать на горящем огне сготовить. Строго настрого запрещено в эти дни пользоваться чем нибуть острым (упаси боже женщине взять в руки нож). Всё это тяжким грузом ля-жет на плечи умершей и сильно навредит ей на том свете.

Мужчины повязали вокруг одной своей ноги клок красных ниток (кто на правой ноге, кто на левой). Остатками алого платка, из которого надергали этих ниток, накрыли лицо несчастной Вущты. Больше ее лица на этом свете никто не увидит. Нити же нельзя снимать, пока они сами собой не спадут от ветхости у одного из мужчин. Это означает, что умершая достигла цели сво-его долгого путешествия. Если нитка распалась первой у того, кто повязал ее на правую, «сильную» ногу, значит душу в Нижнем Мире приняли с почетом и ей там будет хорошо. Если на левой, «слабой» ноге – за ней признали много грехов и она не сможет оттуда помогать своим живым соплемен-никам, рассказывая духам о их достоинствах и оправдывая их недостатки. Мужчины, повязавшие нитку на правую ногу, желая помочь ушедшему, (а заодно и себе), хитрили, тайком смачивая нить слюной, чтобы она побыст-рее перегнила. Если этого не заметят люди, то и духи не обратят внимания. Вообще, по глубокому убеждению лесовиков, духи, несмотря на свое могу-щество, существа недалекие и обмануть их человеку ничего не стоит.

Двое мужчин в сторонке для каких то целей стругали доски, напиливая их затем по определенному размеру - часть короче, часть значительно длиннее. У коротких ближе к обоим торцам сделаны до половины их ширины пропилы размером в толщину досок.

018

Под негромкие завывание и стенания ритмично покачивающихся из стороны в сторону женщин несколько мужчин укутали тело покойной рого-жей, на которой оно лежало, плотно спеленав и обвязав напоследок кручен-ными из лыка веревками. Затем этот сверток разместили в подготовленном обласе. Лодку взяли на руки шестеро мужчин и понесли вон из поселка. Все до единого двинулись за ними – впереди процессии охотники с лодкой. За ними шестеро женщин, продолжавших монотонно распевать свою длинную горестную песнь. В ней перечислялись все достоинства уходящей с духами и просьба к ним, передать там, в подземном мире, просьбу Кулю, чтобы получше отнесся к своей новой подданной и не держал зла на остающихся пока здесь живых. И не торопился звать их души к себе.

Касэм-Вай, при выходе, велел Никите не брать с собой ничего – ни ружья, ни ножа, ни каких других вещей. Как он пояснил, в соответствии с их обычаем, всё что принесено на кладбище, должно быть здесь и оставлено. Ничего забирать оттуда нельзя категорически, иначе оскорбишь души умерших и заберешь с собой смерть.

Как только процессия минула пределы поселка, духи тотчас заметили её и увязались вслед за людьми, на что последние и рассчитывали. Об этом сказал пробежавшийся вдруг по окрестным кустам и сразу улегшийся легкий ветерок. На стойбище не должно остаться ни одного человека – ни младенца, ни немощного старика, чтобы кто-либо из духов не вздумал остаться и войти в поселок, поселившись там и гадить затем живым, изводя их одного за другим. Но люди хитрее духов.

Двигались ни долго, ни коротко - минут тридцать-сорок. Наконец подошли к месту, в котором Никите никогда не доводилось бывать прежде. Сама природа здесь залита грустью и безнадежностью. Ни птичьего пере-свиста, ни шума ветра. Полная, абсолютная тишина.

Среди редких чахлых сосенок стояло, как показалось молодому охотнику, больше трех десятков маленьких, едва выше его колена, продолговатых домиков, сантиметров семьдесят шириной и немногим больше метров двух длинной. Поверху все они крыты низкими двускатными крышами. Судя по тому, что одни из них еще довольно крепки, а иные от ветхости совсем разваливались, сооружались все в разное время. Какие-то многие годы (если не десятки лет) назад, какие-то не так давно. Два «домика» построены не ранее пары лет назад. Над некоторыми, что посохраннее, вертикально торчат покосившиеся палки - остатки полусгнивших вёсел.

Это кладбище элмхоласэт - Настоящих Людей. Лесовиков.

019

Придя на кладбище, полагалась громко сообщить: «Мы пришли», чтобы не обеспокоить местное население. А уходя, обязательно сказать: «Мы уходим». В торцах многих домиков заметны маленькие квадратные отверстия – окошки, через которые души смогут навещать свои тела и через которые пришедшие родственники смогут общаться с умершими.

020

Облас с размещенным в нём плотно замотанным в рогожу телом Вущты поставили у самого края. Женщины, продолжая распевать, отошли в сторонку, а мужчины принялись из принесенного с собой набора досок собирать над лодкой новый домик. Последней возвели из более длинных досок двускатную невысокую крышу. Только теперь Никита сообразил, что это за хатки. В завершение в головах изготовленного захоронения воткнули новое весло, с помощью которого Вущта должна будет править свой облас по реке, ведущей в страну мертвых. Без этого весла душа никогда не сможет добраться до места.

Детишкам-непоседам всё это быстро надоело и они, под укоризненные взгляды взрослых (ругаться здесь нельзя) бегали среди могилок. Несколько стариков так же не проявляли должного моменту почтения, а деловито обменивались мнениями, где бы они хотели, как наступит пора, лежать. Предпочтение явно отдавалось светлым, прогреваемым Солнышком местам.

Сокум полила готовое сооружение чем-то из бутылки, небрежно отбросив её затем в сторону. По расползшемуся резкому запаху сразу понятно - в сосуде обыкновенная водка. Никита отметил - всё пространство между «домиками» покрыто принесенными когда-то и оставленными на кладбище вещами: самых различных форм, разноцветного стекла бутылками, полуистлевшими и совсем свежими берестяными и кожаными сумками и туесами, и прочим бытовым мусором. Множество рыбьих костей. Он вспомнил слова Касэм-Вая, что лесовики никогда не уносят с кладбища того, что принесли сюда – неважно, были ли то похороны или простое посещение ушедших в мир иной родичей. У лесовиков не принято и ухаживать за могилками. Они уверены – земля дала всё вокруг, земля и должна забрать всё это обратно. Всё идет своим чередом.

«Питэс, питэс Куль» - воскликнула наконец Сокум Аина, то есть «ушла, ушла к Кулю» в мир иной. На этом траурная церемония закончилась. Все еще раз глубоко, до земли поклонились свежему срубу-могилке, прошептав каждый что-то от себя и направились обратно в поселок.

При выходе с кладбища поперек дороги лежит струганная, но давно по-темневшая метровая палка. Раньше все её спокойно переступили, и Никита не обратил тогда на неё никакого внимания. Мало ли кто её тут кинул. Те-перь же процессия остановились перед ней, словно перед стеной. Сокум подняла палку, пропустила всех и положила её позади себя, как бы перекрыв выход с погоста, говоря при этом назад: «Лежите, лежите здесь. Не ходите за нами. Мы сами придем к вам в гости, как надо будет».

Настроение у лесовиков изменилось. Казалось, они уже и не думают об ушедшей от них Вущте. Все разговоры касались самых обыденных вещей. «С глаз долой, из сердца вон», - печально думал Никита, но тут же устыдился своих мыслей. Не его это дело, осуждать этих людей. Их жизнь слишком тяжела, чтобы долго предаваться печали. Да и Вущте действительно давно пришла пора переселяться в другой мир. Поговаривали, что ей давно за девяносто. К тому же от нее не осталось ни детей, ни внуков, ни правнуков. Вроде как даже сестер и братьев (а значит и племянников с племянницами). Что её тут удерживало? Она заслужила отдых.

Да и не верят лесовики, что люди уходят навсегда.

021

Молча идти скучно. Никита не вытерпел и стал расспрашивать идущего рядом Касэм-Вая, по молодости своей довольно общительного субъекта, отчего это лесовики выбрали такой странный метод похорон. Почему не зарывают покойников в землю. Касэм-Вай испуганно глянул на него, словно приятель ляпнул глупость. Шедший позади Шеркага, слышавший вопрос, догнал их и стал растолковывать, добавив, между прочим:

- Заметил, что все крытые срубами обласа стоят носами в одну сторону?

- Да. – ответил Никита.

- Мы всегда хороним своих покойников головой в сторону полудня. Это для того, что когда придет время умершим вернуться в этот мир, придут их тени с того света и станут разыскивать свои тела. Только те смогут найти их, чьи кости лежат правильно. Наступит пора - вернутся их помолодевшие души новыми младенцами в свой род. Если же хоронить головой в другую сторону, не найдут тени своих тел и не возродятся новым поколением. А значит наш народ со временем весь вымрет. Потому и в землю не зарываем умерших, как делают неразумные ручу. Ручу закапывают своих глубоко-глубоко. Как им выйти потом? Ручу много на земле, совсем как капель в летнем дожде или снежинок в большом снегопаде. Для них не так страшно, если их умершие не возродятся. Нас мало совсем. И если не найдет какая тень своего тела, не возродится ее душа к новой жизни. Не появится нового младенца на наших стойбищах. Будет его душа шататься по тайге, по болотам, по марям, все равно медведь-шатун. Всё искать будет свои кости. Злиться. Кто знает, однако, что на уме у такой бесприютной души?

- То есть все умершие когда-то возродятся? – удивился охотник. Он и не подозревал о том, что у лесовиков имеются такие стройные религиозные воззрения. Правда он не понял, зачем молодой душе её старые кости, если она возродится в новом младенце.

- Да, да, - подтвердил Шеркага, - На том свете всё иначе, всё идет в другую сторону. И попавшие туда души не стареют, а молодеют, пока не станут ду-шами-младенцами. Дальше начнется их новая жизнь. Как придет время та-кой душе возродиться, возродится она. Вернется с того света. Вернется новым младенцем в свой род. Начнется новая жизнь этой души. Мы все несем души многих наших предков. А наши потомки после нашей смерти наследуют наши души, потому что душа дается человеку на время. Попользовался ею, передай другому. Но для того она должна найти наперво свое старое тело. А иной какой род захиреет, перестанут в нем детишки рождаться – значит неправильно они своих хоронили. Не останется в этом роду никакой жизненной силы. Все перемрут.

- Как идешь мимо кладбища, обязательно зайди в гости к предкам, – поучал Касэм-Вай, - Положи кусочек мяса или рыбки вареной, краюху хлеба. Осо-бенно духи любят горячий чай. Вскипяти за кладбищем, налей в кружку да занеси. Табачку покроши обязательно. Коли вообще ничего не окажется, со-рви несколько веточек да принеси в подарок. Попроси прощения. Главное, чтобы предки видели, не забыл ты их. Но помни, ничего нельзя с кладбища выносить с собой. Что занес, всё там оставь. Смерть свою вынесешь.

Глава 6

022

Придя в стойбище, погасили все очаги, горевшие беспрерывно несколько последних дней кряду. Выгребли угли, тщательно вымели золу и выбросили всё это подальше от поселка в реку ниже по течению. После этого один из стариков с помощью двух деревянных сухих плашек добыл раскаленный уголек. Раздул его, подкормив полоской бересты. И от этого еле теплившегося огонька заново растопили все очаги посёлка. Наконец-то женщины смогли приготовить свежей пищи, а туземцы от души наесться. Об ушедшей соплеменнице никто больше и не вспоминал, словно и не было её вовсе.

Молодой охотник весь день думал о матери, которую так и не успел уви-деть и попрощаться с ней. Так хочется верить, что и её душа не канула в Лету бесследно, а придет время, и она возродится в новой жизни.

023

Больше Никите нечего делать в поселке лесовиков. Все что можно узнать, узнал. Всё что возможно выспросить, выспросил. И то, что отец действительно заходил. И то, что он так же расспрашивал о сохти. И то, что мир сохти, очевидно, и есть та самая загадочная Счастливая Страна, о которой грезил отец. Молодой охотник отправился к Сокум и сообщил о своем решении искать обиталище подземных людей. Аина качала головой. Было видно, что она на самом деле думает об этом предприятии. Но и пони-мала, что отговаривать Никиту бесполезно. Он не дитя, взрослый человек – сам отвечает за себя.

- Иди, коль решил. Может действительно Накта-Уму помощь какая нужна. Найдешь, скажи, он всегда желанный гость у нас. Захочет остаться, примем как своего. Только дам тебе в дорогу проводника. А то, пожалуй, двух. Покажут путь.

Никита принялся было отнекиваться, но Сакум отмахнулась, заявив, что и обсуждать здесь нечего, вслед за тем кликнула двух охотников – приятеля Никиты, Касэм-Вая и уже почти пожилого, но еще крепкого и улыбчивого Йогера.

- Часто, однако, Нарпу-Нёр ходил. Горы знает как своё стойбище, - сообщила Аина.

Широкое морщинистое лицо Йогера, обрамленное коротенькой седой бо-родкой и реденькими усиками рассыпалось в польщенной улыбке. И так уз-кие глаза его совсем скрылись в прищуре.

Никита давно заметил, что Сакум вообще скупа на похвалы соплеменни-кам и если уж кого похвалит, то, значит, действительно достоин того.

024

Туземцы знали о цели путешествия и, очевидно, так же не одобряли её. Да и заметно, что побаиваются. Однако им даже в голову не пришло отказаться. По пути, смирившись с ниспосланным судьбой испытанием, на первом же ночном привале, не утерпев, стали рассказывать о том, что сами слыхали о полусказочных сохти.

- Вот моя бабка сказывала, - начал словоохотливый, жизнерадостный Йогер, проведя рукой по редкой и коротенькой, как у большинства лесовиков боро-денке, - что её бабка была из народа юраки. Совсем девчонкой ещё её отдали замуж за одного охотника в наше стойбище. А жили мы раньше совсем в другом месте, у совсем другой реки. Такой большой, что, говорят, и берега другого не различить. Дна не достать. Как ветер задует, волны больше вот твоего роста поднимались. Но и рыбина зато там, говорят, ловилась…- Йо-гер закатил глаза, - Так вот, эта баба-юраки сказывала, что в её родном стойбище некогда, еще ее самой-то и на свете не было, жил парень. Охотник не охотник, рыбак не рыбак, а так, пастух. Пас чужих оленей, да с пяток своих заодно. Жил он со своей матерью. Так как оленей у него мало, то и жениться никак не мог. Кто из богатых юраки отдаст дочь за бедного пастуха, а старые вдовы ему и самому не милы. Как-то пасет он свое стадо на берегу круглого озера, что под самым большим холмом раскинулось. Зашел за скалу одну. Видит - сидит невероятной красоты девка. Молодая совсем. Сидит и белыми меховыми полосками малицу расшивает. Металлические побрякушки пришивает. А отверстия под нити протыкает самым кончиком острого хара, ножа то есть. Сталь, словно нутряной лед из реки, голубым цветом отливает. Облака на небе в клинке, как в зеркале отражаются. Залюбовался тем ножом. Не знает даже, что ему больше по нраву - девка ли или ее хар с витой золотой проволокой ручкой. Но чем дальше он смотрел на нож, тем сильнее ему хотелось получить его. Совсем кроме ножа ничего больше не видит. В голове от желания помутилось. А красавица на него внимания не обращает, словно и нет его тут. Вот она, проткнув несколько дырок, положила хар подле себя и продевает жилу, пропихивая его тонкой костяной палочкой. Парень сам не свой. Не понимает, что делает – стал подкрадываться к ножу. И не заметил, как девка эта чудная исчезла. Куда делась? Непонятно. Вот только была… и вот её нет. А с ней и нож исчез.

Касэм-Вай поддакивает словам Йогера. Он с детства знает эту историю. А Йогер продолжал:

- Не может придти в себя пастух. Только о ноже с золотой рукоятью и думает. Через несколько дней парень и сам не понял, как очутился со своими оленями у того же озера, словно дух его какой завлекал. И вновь всё в точности, как тогда, повторилось. И на третий раз, и на четвертый. Совсем таять стал парень, даже мать заметила. А он все гоняет оленей в одно место да гоняет. Они уж поели там всё. Камни лижут. Мычат с голодухи. Вот как-то пришел он в то самое место, а девки нет. Стал ждать. Солнце выше и вы-ше поднимается. Ждал, ждал, сморило совсем. Да и уснул. Вдруг кто-то толкает его в бок. Поднял голову, перед ним стоит олень, не олень, а большущий зверь с двумя рогами на морде и длинным предлинным носом. Нос гибкий, извивается как змея. Им он и толкал пастуха.

- Мамонт, что ли? – удивился Никита.

- Не знаю, однако. У нас их зовут Земляной Олень, Хорра по-нашему. И вот этот хорра ухватил своим длинным носом руку парня и тянет идти за ним. Как во сне поднялся парень и идёт за Земляным Оленем. Подходят к тому самому холму. Хорра указывает носом на вход в большую нору. Откуда только взялся? Не было раньше. Заходит пастух в нору, а там светло совсем. Горит в центре костерок и у него сидят древний старик с такой же старухой. И та самая девка. Внучка их, однако. Старик приглашает парня войти и сесть рядом, а сам велит девке накормить гостя. Принесла девка большой кусок оленины и стала резать тем самым ножом да накалывать на палочки и обжаривать у огня. Пастух снова не может глаз от ножа отвесть. Поели все мяса. Очень вкусное мясо. Не каждая хозяйка такое сготовит. Старик ест, да нахваливает. Бабка ест, да хвалит внучку. Парень поддакивает, а всё равно больше на нож смотрит, чем на хозяйку. Наконец все поели и старик говорит: «Хотели свою внучку за тебя выдать, да вижу, тебе больше холодная железка по сердцу, чем живая баба. Нет, пожалуй, никак не отдадим тебе внучку. Уходи».

- Так, так было, - подтверждает Касэм-Вай.

- Не помнил пастух, как вышел, как уснул на берегу у самой пещеры. Только когда проснулся, не пещеры, ни красавицы больше не было. Однако рядом с ним лежал тот самый нож. Так и остался у него этот нож. И с тех пор всё у парня стало хорошо. Он женился на дочери самого богатого в стойбище юраки. Сам стал хозяином большого стада. Ел мяса вдоволь, когда хотел. Растолстел. На него теперь другие пастухи работали. Но только не мог забыть той девки. И за то, что предпочел холодный нож девке, наказали его духи. Ни одного ребенка у него с женой не родилось. Взял себе другую жену – тоже самое. И с третьей женой, и с четвёртой. Так наказали его злопамятные сохти.

- Так то они были? – догадался молодой охотник.

- Да. Потому говорят, что сохти очень злопамятны. Никогда обиды не забу-дут! И знаются со всеми подземными духами. Как невзлюбят кого, обязательно накажут.

- Но зато они непревзойденные мастера по железу, - вставил Касэм-Вай своё слово, - Их ножи с камня как с куска мерзлого жира стружку снимают. Только счастья те и взаправду никому не приносят.

025

Никиту, пожалуй, даже больше самой легенды о встрече пастуха оленей с семейством сохти заинтересовало то, что его друзья знали о некогда существовавших здесь мамонтах, словно их предки застали этих гигантов еще в полном здравии. И говорили о них вполне обыденно. Но сведения о этих северных родичах индийских слонов явно уже прошли через десятки поколений и тысячи рук, и потеряли свою былую достоверность. Он и сам некогда читал, что местные народы почитают мамонта подземным жителем, роющем себе проход бивнями в земле.

Это объяснялось тем, что охотники хаби и оленеводы юраки, находя порой вполне сохранившиеся трупы мамонтов в свежих обвалах обрывистых берегов северных рек, в слое вечной мерзлоты, своими глазами видели этих невероятных зверей. Даже мясо часто еще годилось в пищу. Какой вывод могли сделать эти необразованные люди, видя как вполне целое животное наполовину высунулось из земли? Только тот, что оно обитало там, глубоко в земле, и пробиралось по проделанному им же проходу к реке. И вот, обессилев, почему то издохло. И судя по тому, что мясо цело, издохло совсем недавно.

Их рассказами, безбожно перевирая их, смело придумывая новые подробности, питались и их более южные соседи. Не понимая, что такое клыки и хобот, не видя своими глазами этих чудес, «южане» наделяли неведомое им сказочное существо одновременно признаками огромного лося или оленя, гигантского крота, даже огромной усатой царь рыбы - осётра. Постепенно сказки о Земляном Олене – хорра, соединились в единое с легендами о таинственных сохти. И теперь редко одно обходилось без другого. Несомненно это не так и относится к области народного эпического творчества. Если потомки сохти в каком то виде и могли еще сохраниться, то мамонты… Это уже явный перебор.

026

Третью неделю пробираются путники по горным тропам. Оставлены те тропы не людской ногой, а местным зверьём. Забрались много севернее сво-их привычных мест. Лето почти закончилось. Стоят поистине последние по-гожие деньки. И холодные осенние дожди уже не за порогом – иной раз с неба начинало накрапывать, поднимался хлесткий пронизывающий ветер. Наконец в одном из ущелий между двух высоких гор остановились. Йогер заявил:

- Вот то самое место, куда ходили раньше наши за Горной Крысой. Здесь по рассказам стариков и потерялась Вущта. А дальше дороги не знаем.

- Ну ладно. Дальше сам буду искать. Вущта говорила о каком-то озере, кстати, - вспомнил он рассказ Йогера, - Может тоже красавицу какую найду.

- А как и взаправду увидишь красавицу, беги прочь! – искренне предостерег Касэм-Вай.

- Только мы то не знаем дальше дороги, - повторил старший лесовик, - Переночуем здесь, а завтра и искать начнем. А то до следующего года отло-жим? Поздно уже. Следующим летом пораньше вернемся. Как думаешь?

- Да ладно, друзья, - отмахнулся охотник, - Зачем вместе пропадать. Мне и того довольно, что сюда довели. А теперь возвращайтесь домой. Повезет, найду отца. Не повезет, вернусь ни с чем и следующим летом продолжу.

Лесовики в голос стали отказываться и убеждать друга, что без них ему туго придется. Однако он твердо стоял на своем, и им пришлось согласиться. Вместе переночевали, долго рассуждая, куда Никите следует пойти первым делом, а с утра стали собираться в обратный путь.

Туземцам жалко расставаться с другом. Не знают, увидятся ли когда вновь. Но, тем не менее, уходят отсюда с явным облегчением.

ЧАСТЬ 2

ОНИ ВСЁ-ТАКИ СУЩЕСТВУЮТ

Умей поставить в радостной надежде,

На карту всё, что накопил с трудом,

Всё проиграть и нищим стать как прежде

И никогда не пожалеть о том,

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно всё пусто, всё сгорело

И только Воля говорит: «Иди!»

Р.Киплинг, Заповедь

Глава 7

027

Просыпается незадачливый следопыт от негромкого бормотанья и покашливаний. Сквозь полудрему скользит: «Зачем это они вернулись», одновременно пытается с сожалением разлепить глаза. Ещё не начало светать, но небо по-летнему прозрачно. Нет, это не Йогер и не Касэм-Вай. Он в окружении пяти-шести серых фигур-теней, с любопытством разглядывающих его. Фигуры продолжают переговариваться в полголоса. Больше всего охотника поразила их внешность – небольшого росточка (пожалуй не выше полутора метров), но при этом коренасты и весьма крепки с виду. Удивительно белый, несколько даже болезненный цвет лиц изборожден черными полосками и зигзагами татуировок. Пепельного цвета волосы частью заплетены в пару замызганных, висящих у самых висков, ближе к лицу косичек, остальные свободно свисают сзади. Надо лбом гори-зонтально стриженные чёлки. Ни следа бород или усов. Лица на несколько крупноватых головах широкоскулые, как у лесовиков. Но глаза!!! Явно не азиатского типа. Широко открыты, чуть на выкате, но не настолько, чтобы казаться отталкивающими. Не такие уж и большие, как представлялось по рассказам старой Вущты. Скорее кошачьи. Зрачки светло-небесного цвета. Словно выцвели. В них нет той глубины, что характерна для карих зрачков туземцев. Зато глаза обведены черным татуированным узором, отчего ка-жутся еще больше. У двоих таким же узором покрыты щеки, а у одного и лоб.

«Нашел» - в следующее мгновение пронзает мысль. Сохти! Это они!

Заметив, что он проснулся, двое из коротышек слегка (лишь для того, чтоб обозначить) натягивают небольшие луки и направляют на него. В это время обеспокоенный Рыжий, выскочив из-под кустов, принимаясь отчаянно и несколько озадаченно (как это он мог прокараулить?) лаять. Один лук, растянувшись в полную силу, тотчас склоняется в его сторону. Двое отводят назад правые руки с зажатыми в них короткими копьями. Никита бросается на защиту друга, что-то горячо говоря то людям, то псу. Пес с видимым облегчением перестает лаять и прижимается к ногам хозяина. Ему явно не по себе от вида целой группы этих непонятных существ, ни видом, ни одеждой не похожих на тех, кого он до сих пор встречал.

Один, с татуированным лбом, что-то негромко говорит. Никита совершенно не понимает – язык не похож ни на русский, ни на язык лесовиков. Вообще ни на один из слышанных охотником. Некоторые его звуки словно сглатываются говорящим, а окончания большинства слов резко обрываются. Видя это, люди вновь обмениваются мнениями, затем всё тот же человек взмахом руки предлагает спутникам опустить оружие. Следующим жестом он велит пленнику (а то, что он пленник, по их решительным действиям сомневаться не приходиться) собрать свое имущество в лежащую неподалеку котомку. Едва он потянулся к ружью, его руку мгновенно перехватывает один из коротышек и вешает оружие себе на плечо. Это говорит о том, что они вполне отдают себе отчет, чем является эта железяка. Связывать Никиту не стали. Но на всякий случай обшарили и забрали нож. Решимость и мощные руки, а также оружие, которым они владели очень уверенно, даже не вызывают желания у пленника пытаться оказывать сопротивление. Силы явно не равны.

028

Больше часа уже идут по тропе, вьющейся между скал, постепенно заби-раясь все выше и выше. Поначалу маленькие люди выказывали некоторое недовольство тем, что Рыжий увязался за ними, но видя, что он не настроен враждебно, успокоились и перестали обращать на него внимание. Никите не страшно – агрессивности эти странные граждане не проявляют. Лишь любопытство скользит в их широко распахнутых круглых глазах.

Насколько заметил охотник, лишь двое из его стражей вооружены корот-кими луками, у остальных из оружия лишь небольшие копья, имеющие длину даже несколько меньшую, чем рост самих их владельцев. Только при-смотревшись, пленник сообразил, что эта та из разновидности копий, что некогда широко была распространена у аборигенных жителей северной Азии и звалась русскими «пальмой». Довольно толстое деревянное древко, постепенно сужающееся к одному концу. В расщеп другого - вставлено не-привычно длинное металлическое острие, похожее на большой (сантиметров тридцати) и широкий массивный нож. Так же как и у ножа одна сторона этого наконечника остро отточена и имеет слегка выпуклое брюшко, противоположная же прямая и совершенно тупая.

Пальма многофункциональна: она использовалась и как посох, и как ко-пье, и как перекладина для просушки одежды. Ее использовали и как оружие, и как нож при разделке добычи. Один взмах пальмой позволял легко срубать молодые стволики березок или сосенок, а при необходимости отсечь конечность животного, распороть ему брюхо или вскрыть горло так, что зверь в минуту истечет кровью. Что «пальма» могла сделать с человеком, Никите даже не хотелось гадать.

Двое несут на плечах на древке одной из этих самых пальм несколько подвешенных за жабры здоровенных рыбин (их хвосты почти волочатся по земле). Еще у двоих к поясам приторочено по пять-шесть свежеубиенных зайцев. У пятого на спине что-то вроде поняги, к которой приторочен небольшой, но, судя по всему, вполне себе увесистый кабанчик. Шестой, очевидно вожак, идет налегке, поглядывая по сторонам и важно опираясь о своё копье.

029

Неужели… Неужели это они? Те самые сохти из легенд, которых искал отец? И в существование которых сам он так до конца и не верил. Охотник даже пригладил волосы, сами собой зашевелившиеся на макушке. По коже побежали мурашки. Вот тебе и на! Живые сохти!! Настоящие сказочные су-щества!!!

Солнце того и гляди приподнимется из-за верхушки ближайшей горы. Это явно не нравится коротышкам. Они ускоряют свой шаг, перепрыгивая ручьи и небольшие трещины, подгоняя пленника выразительными жестами. Впрочем, никакой угрозы в их движениях и голосах по-прежнему нет. Скорее озабоченность.

Наконец они с облегчением пыхтят и втягиваются в узкую расщелину, открывшуюся прямо в скале и прикрытую снаружи большущим, упавших некогда с вершины горы обломком. Если не знать, что за этой каменюкой имеется вход, о нём никогда и не догадаешься, даже пройдя в нескольких шагах от него.

Никита замешкался перед зияющей чернотой, но один из провожатых, показывая на скрывающуюся в этот момент в темноте спину соплеменника, довольно дружелюбно ворчит:

- Сатт тотри пэта. – поощрительно подпихивая ко входу, очевидно предлагая брать с того пример.

- Ты оставайся здесь! – велит охотник псу. Рыжий, поскулив для порядка, не возражает. Лезть в холодную, мрачную темноту ему абсолютно не хочется. Теперь же совесть его чиста. Ну, почти.

030

В щель пришлось протискиваться боком, сняв котомку. Местами она настолько плотно охватывает грудную клетку, что становится трудно ды-шать. Никита уже опасается, что сейчас застрянет, заклинившись между холодными шершавыми стенами. И ни туда, ни сюда! Невольно охватывает паника. Перспектива такой смерти ужасает. В груди нехорошо дрожит. Лишь надежда на то, что конвоиры знают, что делают, несколько успокаивала. Впрочем, через десяток-другой шагов стены расступились и они оказались в каком то коридоре, криво уходящем вдаль и вниз. Еще десяток шагов, и слабый свет, проникавший сзади, совершенно сошел на нет. К тому же круто свернули вправо. Налетев на какое то препятствие и пребольно саданувшись головой о камень, Никита решительно остановился. Сзади подтолкнули.

- Ты что! – развернувшись, окрысился охотник, нащупывая на макушке липкий тёплый след крови, - Куда идти-то? Не видно ни черта!! Сверзнемся щас в каку пропасть!!!

Теперь, после того, как он крутанулся на месте, он вообще потерял ори-ентацию в пространстве. Куда идти? Откуда пришли? Слепо шарит вокруг руками. Не видно ни зги. Раздались добродушные смешки. Его взяли за руку (рука небольшая, но крепкая) и решительно повлекли за собой. Неужели они что-то видят? Никита нащупывал дорогу рукой на уровне головы, чтобы во-время уклониться от нового удара. В голове шумит.

Шли минут десять. Может больше, может меньше. Не похоже, чтобы провожатые сомневались в дороге. Несколько раз сворачивали в стороны. Пару раз чья-то рука ложилась ему на макушку, заставляя пригибаться. Земля под ногами почти ровная, с продолжающимся легким уклоном вниз. Ни одного камушка. Очевидно за тропой заботливо ухаживают.

Вскоре Никите показалось, что сквозь густоту мрака он стал различать белесые каменные стены. Как так? Не мог же он привыкнуть к абсолютной темноте!? Наверно разыгралось воображение. Но нет – действительно проступают очертания стен грота. Теперь это уже не чернота, а полумрак. Вот впереди маячит спина ведущего его за руку человечка. Тот, словно сообразив, что его помощь больше не требуется, отпустил руку пленника.

Молодой человек не заметил сам, как процессия вышла из тесного коридора, оказавшись в небольшой пещере, стены которой, сужаясь, уходили далеко вверх. А оттуда, из невидимой отсюда щели, пробивается слабый, едва уловимый свет. Несмотря на свою скудость, он позволяет различать контуры и даже расплывающиеся пятна лиц спутников. Сохти останавливаются и рассаживаются по лежащим большим плоским камням, намереваясь передохнуть после многочасовой безостановочной ходьбы. Вытаскивают из небольших, подвешенных к поясу мешочков какие то кусочки и принимаются их жевать. Никите так же суют в руку такой кусочек. Голод не позволяет долго сомневаться. Да и трудно разглядеть в полутьме то, что у него оказалось зажатым в кулаке. На вкус вполне обычное вяленное мясо. Охотник не стал гадать, кому принадлежало это мясо.

031

Насытившись, коренастые сохти не стали торопиться продолжать путь. Один из них, посмотрев на пленника выпуклыми круглыми глазами, ткнул пальцем в себя и заявил хрипловатым голосом:

- Мэн нюла Нунган! - затем показал на сидящего напротив, - Эда нюла Баорган! - махнул в сторону третьего, - Эда нюла Кикитай! - наконец навел палец на охотника, и с явным вопросом, - Дэр нюла кэн?

Вполне очевидно, что он интересуется именем пленника. Особого смысла скрывать свое имя Никита не видит.

- Я Никита.

- Яхикта, - понимающе кивает назвавшийся Нунганом.

- Нет, нет. Не Яхикта. – завертел головой молодой человек, и, притронувшись к своему носу, отчетливо произнес, - Ни-ки-та. Никита.

- Хикта, - догадался Нунган.

- Никита!

- Хикта!

- Ни! Ки! Та!

- Хик! Та!

- Ну пусть Хикта. – обреченно согласился Никита. В конце-концов, чем это хуже, чем «Накта-Юм», как называют его лесовики.

Сохти быстро заговорил с товарищами, время от времени вставляя слово «Хикта» и указывая пальцем на пленника. Те понимающе кивали, повторяя: «Хикта, Хикта».

Отдохнув, двинулись дальше, войдя в следующий коридор. Теперь Никита полностью отдался на волю проводника, ведшего его за руку. Коридор какое-то время довольно круто ведёт вниз, но вскоре выпрямился и почти сразу они вошли в новую пещеру, которая также освещалась очень слабым светом, просачивавшимся через щель в потолке. Кроме того в одном месте, метрах в двадцати от них тлел слабый костерок, распространяя резкий креозотный запах. Охотник обрадовался этому ярко-багровому пятнышку, как родному брату. Хоть что-то знакомое в сумрачном подземном мире. Пока он осматривался по сторонам, перед костерком выстроилась нестройная толпа.

На первый взгляд пришельцу показалось, что толпа состоит из людей, похожих друг на друга как две капли воды. В самом же центре толпы, воз-вышаясь над ней больше чем на добрых полторы головы… бородатое лицо его отца. Он кажется сказочным гигантом в окружении пигмеев. Выражение лица отца понемногу меняется с удивленного на радостное.

- И свет во тьме светит, и тьма не объяла его…– басит отец, пробираясь навстречу, раздвигая руками людей перед собой, – Ну, здравствуй, сын.

Под любопытные взгляды коротышек отец с сыном обмениваются объя-тиями. Затем Никита отстранился и с восторгом оглядывает отца:

- Ты ли это, батя? Зарос то как!

- Я, я, сынок, - бородач хрипло рассмеялся и закашлялся.

- Что с тобой?

- Да так. Дым. А без огня худо. Не видно ничего. Никак не могу привыкнуть.

Между тем приведшие пленника уже делились с соплеменниками по-дробностями встречи с ним. Блестевшие со всех сторон большие любопыт-ные глаза взирали на еще одного появившегося у них верзилу. Когда же отец несколькими словами на местном языке объяснил им, кем приходится ему вновь прибывший, сохти совсем успокоились. Один из них, с татуирован-ным лбом и щеками, подойдя, похлопал молодого человека ладошкой по плечу и принялся говорить. Затем повернулся к Антону. Тот, изредка заду-мываясь, перевел сыну краткое содержание:

- В общем, говорят, будь как дома. Мой друг - их друг.

032

Отец с сыном сидели у упомянутого нами уже костерка. Антон время от времени подкидывал в него пару камней, оказавшихся обычным бурым уг-лем, издавна используемым сохти скорее для приготовления пищи, чем для освещения. Они никогда не сидели вокруг тлеющих углей, а устраивались всегда поодаль. Того тусклого, еле ощутимого света, что просачивался свер-ху, им вполне хватало, поэтому огонь в обозначенном несколькими камнями очаге они разжигали в основном тогда, когда появлялась нужда приготовить на нем пищу. И только теперь, ради старшего из пришельцев, угли тлели по-чти постоянно. Дымок от них медленно тянулся вверх и, завиваясь, исчезал где-то там, в расселинах.

Никита рассказал о том, как обнаружил записку отца. О том, как они с сестрой гадали, куда он мог подеваться и о том, что ему поведали в стойби-ще лесовиков.

- Не думал, не думал, что догадаешься, где меня искать. А уж о том, что ста-нешь искать, и подавно...

- Зачем ты так? У меня ведь кроме тебя никого и нет.

Антон невольно почувствовал угрызения совести, смешанным, впрочем, с радостным умилением, разлившимся теплом в груди. Он опустил голову.

- Ну а ты-то сам как сюда попал? – продолжил сын, - И вообще, зачем пошел сюда? Почему не остался дома или в скиту?

- Почему в скит не пошел? Знаешь, сынок, как то их образ жизни за все эти годы так и не пришелся мне по душе. Они все очень хорошие люди. По от-дельности. А вот все вместе живут чудно, не так, как я привык. Не по мне их правила, уставы. Ну а почему дома не остался? Да попросту испугался ново-го одиночества… Нахлебался в свое время. – Антон провел ребром ладони по горлу, - Да и не молод уже. Старость заставляет на многое смотреть ина-че, чем молодость. С возрастом человек вполне искренне считает, что раньше и реки были глубже, и солнце теплее, и люди добрее. Запахи были острее, краски ярче, страхи глубже, обиды мучительнее, а друзья вернее. С возрастом всё притупляется. Начинаешь ценить то, чему раньше не придавал ни малейшего значения.

033

Никита сразу отметил, с каким почтением местные относятся к его отцу. Пока они разговаривали, к ним несколько раз подходила маленькая женщи-на-сохти, преданно глядя на отца, и предлагала угощение, состоящее из ку-сочков вяленного мяса, каких-то вкусных печеных корешков и подсохших кусков вареной рыбы, из которых тщательно выбраны все косточки.

Охотник с интересом наблюдал за жизнью стойбища. Здесь находилось десятка три мужчин и женщин и всего лишь с пяток совсем крошечных ре-бятишек. Еще двоих или троих младенцев он заприметил примотанными к спинам матерей. Впрочем, как он узнал позже, дети и подростки жили в дру-гой пещере и без особого дозволения для выполнения поручений взрослых им не полагалось появляться в общей пещере. Они, конечно, могли зайти сюда, но если задерживались более положенного, то вызывали недовольные взгляды взрослых и спешили ретироваться.

Одеты сохти легко и по большей части в одежды из хорошо обработан-ных, неброско разукрашенных разноцветными вставками шкур. Если на длинные теплые не распашные зимние куртки с капюшонами, весьма сход-ными с малицами северных туземцев, шли исключительно оленьи шкуры, то материал летних курток и одежд для нахождения в помещении более разно-образен – тут и великолепно обработанные козьи и лосиные шкурки с ко-ротко стриженным мехом, а нередко, сообразуясь со вкусом хозяина, и вовсе лишенные шерстяного покрова. Беличьи, заячьи, куньи шкурки идут на украшение одежды и её оторочку. Волчий или медвежий мех использовался только в качестве матрасов и одеял.

И на мужчинах и на женщинах одинаковые, несколько мешковатые шта-ны. Однако в пещере многие предпочитают ходить в более коротких штанах, больше похожих на длинные, ниже колен, свободные шорты. У мужчин штаны подпоясаны узкими, а у женщин, широкими поясами с парой подве-шенных к ним мешочков (игравших роль карманов). Если мужские пояса имеют самый скромный вид, то женские сплетены из множества разноцвет-ных сыромятных ремешков. Они увешаны металлическими, деревянными и костяными побрякушками, легко позвякивающими при малейшем движении тела женщины. Благодаря этому о приближении женщины можно догадаться задолго до того, как она появится из одного из каменных гротов, выходящих в центральную пещеру. Возможно это имело какой то скрытый сакральный смысл.

На ногах летом (а в жилых помещениях круглый год) сохти обоего пола носят нечто вроде кожаных, мехом внутрь легких сапог, которые у женщин совсем коротки, а у мужчин по щиколотку и прихвачены здесь кожаными же обвязками. Впрочем, в пещерах они часто ходят и босиком. Зимой же на улицу надевают длинные меховые сапоги мехом наружу. Их голенища под-вязываются ремешками к поясу под малицей.

Вся одежда подземных жителей изготовлена с большой тщательностью и вкусом и не производит впечатления чего-то грубого и первобытного. У многих женщин по подолу одежды, вокруг рукавов и на груди нашиты по-лупрозрачные, мерцающие искорками бусины из небольших шлифованных камушков красного, синего, зеленого и молочного цветов, и металлические, похожие на бронзу или покрытую патиной медь, подвески. Как узнал Никита впоследствии, то были подарки мужей.

На округлых, подогнанных по форме головы капюшонах мужских курток Никита еще раньше, когда его вели сюда, приметил нечто вроде пары специ-ально пришитых светло-коричневых торчащих ушей, весьма похожих на волчьи. Самый верх остроконечных капюшонов женских малиц украшает один единственный, но довольно длинный хвостик-пучок из тонко нарезан-ных ремешков сыромятной кожи. Очевидно, эти украшения служили некими оберегами владельца.

В пещере, скинув куртки, мужчины оставались в кожаных жилетах без рукавов, не имеющих никаких застежек, свободно распахнутых спереди и оставляющих грудь и живот обнаженными. Это не доставляло сохти не-удобств, так как температура воздуха в пещере всегда держалась на одном, вполне комфортном уровне. Жилеты изготовлены большей частью из бобровых шкурок, уважаемых владельцами за долговечность носки, теплоту и непромокаемость. Их редкость придавала им дополнительную ценность.

На женщинах вместо жилетов надето нечто похожее на рубахи-туники из искусно обработанной тончайшей козьей кожи, лишенной шерсти и кра-шенной в приятный светло-коричневый охристый цвет. Рубахи самого про-стого покроя и состоят всего лишь из двух прямоугольных деталей, сшитых между собой по трем сторонам тонкими ремешками с оставленными проре-хами для рук и головы. Никаких намеков на воротник или рукава.

Сохти обоего пола ходят в своих жилетах и рубахах исключительно внутри пещер. А случится намерение выйти «на улицу», обязательно сни-мают их (оставаясь на минуту полуобнаженными) и надевают прямо на го-лое тело куртки-малицы. Зимние куртки более теплые и длинные, почти до колен, нетронутым мехом внутрь. Летние – легкие и сравнительно короткие, чуть ниже бедер, с коротко стриженным мехом (отчего производят впечат-ление шитых из бархата с плотным ворсом) наружу. И те и другие, как упо-миналось ранее, снабжены капюшонами разного, в зависимости от пола, по-кроя.

Когда женщины в его присутствии скидывали свои туники и какое-то время беспечно ходили по пещере, совершенно не смущаясь своей обнажен-ности, в одних лишь штанах-шортах, молодой охотник стыдливо опускал глаза. Сохти не видели в этом ничего предосудительного. Мужчин нимало не беспокоила излишняя нагота своих дам. Впрочем, и лесовики в домашних условиях могли столь же свободно оголяться, правда делалось это лишь в кругу семьи. Постоянно без туник всё же женщины не ходили. Не то, чтобы стыдно - просто не принято.

Пришедшие с Никитой охотники так же заменили свои легкие летние куртки с ушастыми капюшонами на солидные черные бобровые жилеты и теперь отдавали должное трапезе, с удовольствием почесывая наполняющи-еся животы. Любопытные взгляды коротышек, беззастенчиво бросаемые на незнакомца, вполне отчетливо выдавали тему их разговоров.

- Ну, теперь ты останешься главным предметом пересудов на несколько ближайших недель, - сообщил отец, - У них не так много развлечений. Как пить дать, мы с тобой попадем в местные сказки и легенды.

- Ну а ты то, отец, ты сам как сюда попал. Вижу, они к тебе относятся не-плохо.

Антон расправил пальцами вполне приличную уже окладистую бородку и стал рассказывать:

- Когда я остался один, поверь, стало так тоскливо, так худо на душе. Захо-телось изменить жизнь, повернуть ее новым, еще неизведанным краем. Не знаю, прав ли я был тогда или не прав, но такая немочь накинулась. Может подожди я недельку-другую, всё прошло бы само. Но я не мог терпеть. Что-то гнало с места. Тянуло вдаль. Да тебе ли этого не понять, - усмехнулся Ан-тон, глядя на сына, - Вот я и собрался и пошел, куда глаза глядят.

- Пошел искать Счастливую Страну?

- Да, знаешь, нет. – пожал плечами Антон, - Я даже не думал поначалу, что к лесовикам пойду. Шел просто, куда глаза глядят. Уже в пути решил наве-стить их. А мысль про Счастливую Страну пришла еще позже. Уже в стой-бище. Сидели, беседовали с Томкагой. Он и помянул сохти.

- Кстати, где он? Мне сказали с тобой ушел. Даже попеняли на то.

- Попеняли, говоришь? Да нет, он сам пошел, по своей охоте. Скорее это он уговорил меня пойти искать эту сказочную страну.

- И где он? – Никита стал крутить головой по сторонам.

- Да он, паршивец, влюбился тут в одну вдовушку из соседнего стойбища. Там теперь и обретается постоянно. Сюда редко приходит.

- Так это не единственное их селение? – оживился Никита.

- Нет, нет. Насколько я понял, существует, по крайней мере, семь родов. И у каждого своя система пещер. Некоторые соединены общими ходами. К дру-гим надо идти поверху.

Тут отца окликнули и он отошел к нескольким старикам, принявшись о чем-то беседовать с ними. Через время вернулся, кутаясь в накинутый на плечи волчий полог, с подшитыми белой тесьмой краями:

- Ни как не могу привыкнуть к сквознякам. Зябну, – словно оправдываясь, сообщил он, - Старики вот решили устроить пиршество в честь нашего с то-бой воссоединения.

Глава 8

034

Низкорослые сохти, мужчины и женщины вперемешку, расселись тесным, плечо к плечу, говорливым кружком прямо на каменном полу, в сторонке от тлеющих углей. По знаку одного из стариков все стали с жадностью хватать с трех больших продолговатых неглубоких каменных блюд куски вареной рыбы, запеченной над углями зайчатины и томленой в котле с какими-то пряными травками и грибами оленины. Зайчатина отдавала креозотом, зато оленина нежна и отменно вкусна. Только вот соли явно недостает. Каждый едок вытягивал из кучи понравившийся кусок и с удовольствием поглощал, ни мало не заботясь о текущих по лицу и рукам струйках жира. Слизывать его затем, отдельное удовольствие. Здесь же, в деревянных корытцах возлежат: нарезанное поперек волокон тончайшими, почти прозрачными гибкими пластинками сырое, чуть подмороженное мясо; измельченные сухожилия оленьих ног; размятый с вареными кореньями костный мозг. В четырех небольших керамических мисках горки душистой свежей земляники и черники, не пользовавшейся, впрочем, сегодня особой популярностью. Охотник сделал вывод, что не часто хозяевам удавалось поесть вволю мяса, обходясь в основном рыбой, кореньями и ягодами. Отец подтвердил его догадку. Тут же стояло с полдюжины высоких кувшино-подобных, с широким горлом сосудов, наполненных чистой водой, из которых желающие по очереди отпивали, не особо церемонясь при этом соблюдением гигиены. Никиту поразило это сочетание искусно сделанной, с тонким резным узором, тянущимся вдоль краев, из качественно обожженной глины кувшинов и блюд и внешне довольно примитивными условиями жизни хозяев. Он даже, преодолев брезгливость, взял один из сосудов и, отпив воды, осмотрел его. Сделан он явно без помощи гончарного круга, но исполнен тщательно, с изяществом. И обожжен до звонкости. Скорее где-то похитили или выменя-ли - решил охотник. Не может быть, что это произведение - дело рук прими-тивных сохти. Ему даже показалось, что возле вождя стоит высокий стакан из меди. Но тот от времени настолько был темен, что судить об этом навер-няка трудно. А попросить передать его себе Никита не решился. Кто знает, какие тут обычаи.

Вскоре, разгорячившись, многие туземцы поскидывали верхнюю часть одежды, оставшись до пояса обнаженными. Голые торсы женщин вгоняли в краску лишь молодого гостя. Он старался не смотреть на множество дамских прелестей вокруг, среди которых встречались как давно утратившие свою привлекательность, так и вполне соблазнительные упругой свежестью. Впрочем, он, отдавая должное необычайно вкусной и сочной оленине, быст-ро свыкся и перестал обращать внимание на окружающую действительность. Кроме того черные узоры татуировок, частично покрывшие не только лица, но и тела большинства пирующих, значительно скрадывали ощущение их обнаженности.

Разговоры мало-помалу, по мере насыщения, затихали и один за другим сотрапезники расходились (уместнее сказать – расползались) по разным уг-лам пещеры, привольно разлегшись спать прямо на земле. Лишь некоторые посчитали нужным подстелить под себя кусок шкуры, большинство же удо-влетворялось подпихнутой под себя собственной одеждой. Вскоре под сво-дами пещеры раздавался дружный храп.

Отец, позвав сына, отвел его к неглубокой нише в отдаленной части пе-щеры, не забыв прихватить с собой несколько тлеющих углей, разведя новый огонь в находившемся здесь маленьком очажке.

- Это мои апартаменты, – сообщил он и, увидев удивление на лице сына, пояснил, - Моя персональная комната. И приемная, и спальня, и гостиная.

На небольшом плоском камне, похожем на здоровенную шайбу и играв-шем роль стола, лежит весь небогатый скарб хозяина: старинная, писанная на старославянском, с необычайно тонкими, почти прозрачными но плот-ными страничками Библия матери, непременный томик Марка Аврелия, тетрадка с торчащим из неё огрызком простого карандаша, огниво в тканном мешочке и нож.

Никита указал на Библию:

- Никогда раньше не замечал за тобой религиозности. Давно ли ты стал ве-рующим?

- Что ж поделать, – усмехаясь, смущенно оправдывается отец, - С возрастом даже атеисты все чаще и чаще задумываются о сущности бытия, о смысле и оправданности своей жизни. Живешь, живешь так, коптишь небо. А потом вдруг - бах! Исчез! Бесследно! Нету тебя! А вера, она дает хоть какую-то надежду. На будущее. Там, за горизонтом. Пусть даже если это всего лишь успокоительная неправда. Но ты живешь уже с этой надеждой. Обидно, зна-ешь ли, пройти долгий, долгий путь, накопить много чего в голове и знать, что стоишь на самом краю темной бездны небытия. Что исчезнешь, испа-ришься вместе со своими знаниями, со своим опытом, со своими талантами, со всеми своими умными мыслями. Пшик – и лопнул шарик. Нет его. Зачем тогда все это было? Тяжело знать, что там, впереди - ни-че-го! Абсолютно! Вообще ничего! Очень хочется оставить себе хоть чуточку надежды, что за чертой, подводящей итог твоего бренного существования ЗДЕСЬ, что-то да есть ТАМ. Хоть в какой-то форме. Вообще, прожив без малого семь десятков лет, я пришел к выводу: совершенно не важно, есть ли Бог на самом деле или его нет, и не было. Поверь, не столько мы нужны ему, сколько он нужен нам. Каждому из нас нужна вера в него! Пусть там, внутри, глубоко в себе. Она примиряет нас с мыслью о смерти. Успокаивает тем, что мы не уходим, а лишь переселяемся из одного места в другое. И продолжим существовать уже там, в новом качестве. И становится так хорошо, так спокойно, так мирно на душе! Ты уже не боишься ничего. Ты веришь, что встретишься рано или поздно, но обязательно, со всеми теми, кого любил и кто покинул этот мир раньше тебя. Что они не потеряны для тебя, а ждут и радуются тебе. Только в беседах с ним, с Богом, мы можем быть полностью откровенны. Ведь бессмысленно от него что-то скрывать, он и так все знает, всё ведает, предвидит. И только он выслушает нас безропотно. Всё поймет, рассудит, простит. И не важно для меня, есть ли Он или нет Его, если вера в него дает мне надежду и наделяет смыслом мои последние годы на этой земле.

Никите опять не очень понятен смысл слов отца, и он решает поменять скользкую тему на более безопасную:

- Ну так как вы все таки попали сюда с Томкагой?

- Очень даже просто. Почти так же, как и ты. Сохти вообще невозможно найти, если сами они того не пожелают.

035

Антон с Томкагой провели в пути пожалуй больше трех недель, когда вконец отчаявшись обнаружить следы таинственного подземного народца, стали потихоньку сами себя поругивать, ворча, что затеяли мол бесполезное и, по большому счету глупое и бессмысленное предприятие. Какие такие сохти? Кто они? Откуда им взяться? Понятно же было, что это явно сказоч-ные, мифические существа, на вроде эльфов, домовых, речных духов. Правда Томкага в последнем не был так уверен.

036

«И вот сидим как-то вечерком у костра и договариваемся, что завтра, мол, точно отправимся обратно. Рассуждаем, как и что станем отвечать на насмешки соплеменников Томкаги, да как они станут ёрничать над нами, как вдруг тот вскакивает и орет благим матом:

- Волки! Волки!

- Какие волки здесь, в горах…- успеваю ответить я, как и сам слышу вой не-скольких глоток. И тут же, вслед ним, нечеловеческие вопли. Или боли в них больше, или испуга - не понять. Недолго думая, хватаем ружья и в ту сторону! Бежим, бежим. Волчий вой как назло прекратился. Совсем стемне-ло. Только вдали наш костер и посверкивает. Уж не почудилось ли? Может местные духи шутки с нами шутят? Томкага высказал такую версию, добавив - «однако». И тут еще один крик. Совсем рядом. Слабый, отчаянный. И рык волчий. Злой такой. Аж мороз по коже. Мы туда. Видим, как несколько матерых зверюг, склонившись к лежащему на земле существу, сломив его последнее сопротивление, готовятся растерзать добычу. В стороне еще один волчара извивается с проткнутой насквозь копьем грудью. Недолго думая почти одновременно палим. Двое падают замертво, еще три зверя отбегают в сторону. Они даже не испугались, а скорее удивлены - кто посмел? Не ожидали такого и не знают, что дальше делать. Перезаряжаем винтовки и снова палим. Один волк падает, другой завился юлой, но, тем не менее, вслед за уцелевшим товарищем скрывается в кустах. Его удаляющийся вой еще долго мечется эхом по ущелью.

- Эх, я, голова щучья, - восклицает Томкага, стуча себя кулаком по затылку, - как так мог промахнуться? Совсем стар стал! Словно баба совсем! Пора мне платье женское одевать! Малицы шить пора!

Его самобичевание прерывает стон. Неужели несчастное существо еще живо? Темно. Подходим, склоняемся – на земле явно человек. Но маленький такой. Еще удивились, откуда пацан мог в горах взяться? Может где рядом деревня? Ну, делать нечего, под мышки и понесли. К костру подтащили, уложили поудобней. Стонет, бедолага. Костер почти погас, угли чуть теп-лятся. Томкага пошел хворосту свежего набрать, а я стал раны проверять. Левая рука в двух местах порвана, но не до кости. На груди несколько рва-ных ран, тоже не очень глубоких. Ни живот, ни пах, ни горло, слава богу, не задеты. Очевидно парнишка отважно отбивался сколько сил было.

- Весьма, весьма вовремя пришли, - говорю подошедшему с дровами Томка-ге, - еще с полминуты и нет человека. Загрызли бы вконец.

Томкага кидает охапку хвороста в костер и поворачивается в нашу сторо-ну. Огонь вспыхивает ярким светом, а мой спутник уставился дикими глаза-ми на несчастного у меня за спиной и тычет в него пальцем. Я так же обора-чиваюсь и тоже разеваю рот. На земле лежит вовсе не ребенок, а вполне взрослый мужчина: лицо, изборожденное морщинами, мощные мышцы рук. Но он ростом действительно с тринадцатилетнего паренька. Глаза прикры-ты, а лицо и обнаженная грудь, видная из под изорванной волчьими зубами легкой малицы, необычайно светлого, почти белого цвета. Лицо, грудь и ру-ки покрыты странными узорами. Я даже не сразу понял впотьмах, что это татуировка.

- Кто это? – подумал сперва, что человек попросту болен. Карлик или еще что.

Но Томкага с ужасом шепчет:

- Да это ж он.

- Кто «он»?

- Как кто? Не понимаешь совсем? Глупый? Сохти, однако! Вот кто!

- Сохти? – с любопытством смотрю на представителя таинственного народа. Так значит, они все-таки существуют! Вот они какие!

Что делать? Перевязали, как могли, раны, чтобы остановить сочащуюся кровь. К счастью ни одной серьезной. Дали напиться. Он всё что-то бормо-чет. В круглых глазах ужас. Нас, похоже, боится больше, чем волков. Спра-шиваю своего приятеля, знаком ли ему язык? Нет, говорит, совсем не знает. А наш сохти, между тем, почти без сил. Но видит, не враги мы ему. Зла не желаем. Успокоился, а вскоре и вовсе заснул бедолага, расслабившись после пережитого. Ну и мы тут прикорнули рядышком.

На другой день решили никуда не ходить. Подкормить мужичка (ему лет тридцать-тридцать пять, судя по выражению лица, не меньше), дать ему придти в себя. А там уж и решим, что дальше делать. Утром, как проснулся, он опять уставился на нас со страхом. Не знает, что ждать от нас. Глаза большущие. Как солнце стало подниматься, он запричитал. Ладонью глаза прикрывает, пытается подняться, отползти в сторону, да не может – слаб очень. Мы поначалу думали, убежать хочет, но вскоре сообразили, он просит отнести его в тень. Отволокли под кусты. Там он и пролежал до вечера, опустив на глаза капюшон. Несколько раз с трудом поел, но все еще очень слаб. Правда, пока был в сознании, ни единого стона не издал. У сохти про-явить слабость за большой позор считается. Томкага меж тем сходил на охо-ту, подстрелил косулю.

К вечеру разожгли костер, мясо жарим. Подтащили несчастного поближе. Как начало темнеть, он перестал в свой капюшон кутаться. Пытаемся гово-рить с ним. Он к тому времени совсем перестал нас бояться. Улыбается только так робко, нерешительно. Никак не можем понять ни единого его слова. Да и ему наши слова ничего не говорят. Делать нечего, стали на но-вую ночевку располагаться. Тут и высыпало человек десять его приятелей. Все с копьями да с луками. Морды расписные, как матрёшки. Все такие же недоросли. Но руки крепкие. Шипят, ругаются. Разве что не плюются в нас. Думали, наверное, что это мы их приятеля ранили. Руками размахивают - того и гляди заколют или пристрелят. Глаза злые. Только тут наш раненый, приподнявшись, стал говорить им что-то и на нас указывать. Сохти при-тихли. Выслушали. И сразу отношение к нам переменилось: с неприязни на благожелательность. Им вроде как неудобно даже стало. Явно смутились. Оружие опустили. Одни у раненого хлопочут, другие с костра наше мясо подгоревшее снимают да новое нанизывают, нам наперебой предлагают. У них, кстати, вообще нет понятия своего и чужого, поэтому наше мясо они совершенно свободно принялись поедать. А как наелись, мы думали, что сейчас все спать лягут. Но сохти и не думали оставаться здесь. Четверо быстро соорудили нечто вроде носилок (ловко нарубив молодых сосновых стволиков острым краем наконечников своих копий) и уложили на них ра-неного приятеля, а остальные словами и жестами стали нас приглашать с со-бой. Сначала мы даже испугались, а потом я говорю: «Так мы же сами их искали. Неужели теперь на попятную пойдем?». Томкага кивает. Так мы и оказались здесь. Вот уж месяца три как живем между ними».

037

На следующий день, о приходе которого свидетельствовали лишь серова-тые блики, бессильно цеплявшиеся за скальные выступы стен в вышине и почти не добиравшиеся до дна пещеры, с Никитой пожелал пообщаться по-жилой сохти, которого отец представил как местного вождя по имени Кари-Эхси. Он долго выспрашивал о намерениях пришельца, внимательно вслу-шиваясь в перевод Антона. Так как у туземцев совершенно отсутствовала растительность на лице, о его преклонном возрасте можно было судить раз-ве что по выражению лица, морщинам на лбу и несколько согбенной худой фигуре. Затем вождь заговорил сам. Без всяких уверток заявил, что охотник останется у них в гостях. Потом, если он пожелает, его примут в члены рода, выдадут за него одну из молодых девушек и она принесет от него детей – крепких и здоровых как отец. Но сперва, он должен выучить язык народа, частью которого станет. Они посовещаются со старейшинами рода и решат, кто возьмется за его обучение. Было очевидно, что сохти обучение гостя его отцу доверять не намерены. Да тот и сам еще недостаточно хорошо говорил на местном наречии.

Сразу после этого Кари-Эхси в купе с тремя пожилыми полуголыми джентльменами удалился в один из примыкающих гротов и отсутствовал довольно долго.

038

За проведенные здесь сутки глаза охотника успели несколько адаптиро-ваться к полумраку и он уже неплохо различал всё, что находится в пещере. Временами он уточнял результаты своих наблюдений у отца. Оказалось, что на самом деле не весь род постоянно живет в этой самой пещере. Тут, как правило, проводят дневное время женщины, занимающиеся готовкой и ру-коделием, да некоторые мужчины, собирающиеся на охоту либо пришедшие с неё. В полном составе род собирается лишь на общие утренние и вечерние трапезы, празднества и собрания по вопросам, требующим принятия сов-местного решения. Сохти свободно обходятся во многих своих помещениях совсем без света, привыкнув ориентироваться в кромешной темноте на ощупь и даже по эху от издаваемых ими звуков. Кроме того большинство своих помещений они знали по памяти. В незнакомых или малознакомых ходах часто используют факела.

По соседству с этой пещерой имеются еще несколько довольно больших, соединенных с ней ходами. В одной из них живут неженатые молодые люди, в другой – незамужние девушки. И тем и другим вход в пещеру противоположного пола категорически заказан. Взрослые семейные пары чаще ночуют в своих отдельных нишах, примыкающих к одному из коридоров, соединяющих большую пещеру и пещеры молодежи. Семейные ниши отделены от коридора завесами из шкур. Ниши эти не больше трех-четырех квадратных метров и предназначены большей частью лишь для ночевок и хранения личных вещей, будь то одежда, оружие, женские наборы для рукоделия либо что иное из их небогатого скарба. Кроме того наличие такой ниши у пары свидетельствует о её семейном статусе. Большую же часть дневного времени, как мы уже упомянули выше, взрослые сохти обоих полов проводят в центральной пещере. Взрослые могут находиться и в пещерах юношей или девушек (соответственно своему полу), где занимаются обучением молодежи.

Как Никита узнал позже, даже женившись, супруги не сразу получают право на отдельное жилье. Пока у них не родится первый ребенок, муж и жена продолжают жить порознь, в общих пещерах. Бывало, что уже про-живши в качестве супругов лет по пяти мужчина и женщина, так и не обза-велись общими детьми и продолжают обитать отдельно, не получив семей-ного гнезда. В таком случае они имеют право расстаться, заявив об этом на очередном собрании рода, после чего создать новую семью с другим парт-нером. Главная цель супружества, это дети, так как какого-то отдельного семейного ведения хозяйства не предусматривалось. В роду всё общее, сов-местное. Даже питались сообща. Исключение из этого правило делалось в редких случаях и касалось больных и беременных, на поздних сроках бере-менности, а так же женщин в определенные периоды. В мужских и женских помещениях вместе с молодежью живут вдовцы и вдовы, не пожелавшие вновь создать семью или слишком старые для этого. Одновременно они присматривают за шкодливым потомством. Обычно мальчишки и девчонки к этим воспитателям испытывают больше теплых чувств, чем к собственным родителям.

Мальчики до шести лет живут с родителями, а в шесть их забирают из семей и отправляют в общую мужскую пещеру, где они проживут до време-ни, когда получат право на свой семейный угол, обучаясь премудростям взрослой жизни. Они уже никогда не возвратятся в семью, в которой появи-лись на свет, особо не общаясь больше со своими родителями, отдаляясь от них с каждым годом все дальше и дальше. Теперь их семья - весь род.

Между братьями, забранными в разное время из одной и той же семьи и воспитывающимися в общей мужской пещере, совершенно не наблюдается братских чувств. И совершенно не важно, что у них общие родители. Зато юноши-сверстники, подвергшиеся обряду посвящения во взрослые мужчины в один и тот же день, считаются отныне побратимами и на всю оставшуюся жизнь воспринимают друг друга самыми близкими людьми. Не к родному брату или родителю, а именно к такому побратиму мужчина в случае нужды в первую очередь пойдет за помощью.

Девочки же напротив, живут с родителями подолгу, лет до одиннадцати-двенадцати и уходят в женское «общежитие», когда посчитают это своевре-менным (обычно это случается в период наступления первых месячных, но и это не обязательный критерий). Даже после такого переселения они часто навещают родителей, продолжая с ними общаться. Никакой определенной процедуры, в отличие от мальчиков, свидетельствующей о переходе во взрослую жизнь у девушек нет. Точнее – этим зримым переходом является замужество. Благодаря вышесказанному молодые женщины, в отличие от мужчин, сохраняют с престарелыми родителями очень близкие отношения.

Мужчины вспоминают о родстве со своими сестрами, так же как и жен-щины о родстве со своими братьями лишь в тот период, когда ищут себе су-пруга. Брак между близкими родственниками, даже между двоюродным братом или сестрой, не допускается. В прочее время они никак не выделяют друг друга из общей массы соплеменников.

По большому счету брак сам по себе ни к чему супругов по отношении друг к другу не обязывает. Даже имея маленьких детей, муж и жена вполне могут не хранить физической верности друг другу. Главная цель семьи, не ведение совместного хозяйства, а производство как можно большего коли-чества детей, учитывая, что значительная часть новорожденных не доживёт и до года. Пополнять стойбище новыми членами – основное призвание женщины. Это многократно важнее эфемерного «супружеского долга», чем сохти обоих полов охотно пользуются. Впрочем, чувство ревности, как впо-следствии убедился Никита, сохти всё же знакомо. И некоторые нарочитые измены могли стать причиной весьма трагичных сцен. Причем в вину из-менщику ставился не сам факт измены, а его оскорбительная для другой стороны публичность и нарочитость.

Рожденные в таких браках дети все равно находятся на общем иждивении рода и в этом смысле своим родителям ничем особо не обязаны. Взрослые сыновья, рано вырванные из семьи, хоть и знают своих родителей, но отно-сятся к ним, как правило, весьма прохладно, если не сказать - безразлично.

Что удивительно, оба родителя продолжают трогательно любить всех своих детей, даже давно не живущих с ними, при этом сами практически не вспоминая своих еще живых родителей.

039

Наконец старейшины рода вернулись и провозгласили (устами Кари-Эхси) свою волю. Гостю выделят отдельную нишу с имеющимся невдалеке отверстием для вывода дыма (есть такая на примете). Они понимают, что без очага ему первое время будет трудно. Кроме того их гостю надлежит вы-учить язык. Только после этого состоится церемония приема в члены рода, где он, между прочим, получит женщину, которая станет шить ему одежду, согревать его, рожать детей. Собственно свадьба и станет свидетельством признания его членом рода.

- А почему мне не разрешили остаться с тобой? – обратился Никита к отцу. Тот несколько смутился:

- Видишь ли, я живу не то чтобы один…

- Не один? А с кем?

- Они считают, что если каким-либо образом не удержат нас у себя, мы мо-жем покинуть их и привести в их подземный мир других верзил с железны-ми луками. И тогда придет конец их спокойному и благополучному суще-ствованию. Поэтому, недолго думая, они выделили мне жену…- даже во мраке видно, как заросшие щеки отца зарделись. - Они считают, что женщи-на и дети лучше всего прикрепят нас к племени. Кто от хорошей жены да родных детей побежит? Ну, в моем случае, хотя бы от жены.

- Жена? Дети? Постой! – спохватился вдруг молодой охотник, - Так это по-лучается, что я не гость здесь, а пленник.

- Ну… не думаю… может на первое время. Пока не поверят нам. Но здесь не так уж и плохо, когда привыкнешь. Спокойно. Мирно. Они относятся друг к другу с большим уважением. Я не слышал, чтобы у них были какие либо конфликты.

- Постой, - еще раз воскликнул Никита, - Так это получается, что и ты такой же пленник, как и я.

- В общем-то… да, – признался Антон, - По факту, так и получается. Пока они еще и мне не доверяют полностью. Слишком мало времени прошло. Но воспринимают уже почти как своего. Внутри же пещер я могу ходить куда захочу. Вот наверх без сопровождения двух-трех воинов под любым предло-гом не выпускают. Говорят: «Потеряешься». Да я и не хочу отсюда никуда уходить.

- И что, твоя… жена… живет здесь? - Никита обвел глазами нишу, в которой они сидели, - в этой самой… конурке?

- Да. Она хорошая женщина, – в голосе отца скользят нотки вины, - Вдова. У нее есть взрослые сын и дочь. Как и у меня. Вообще, когда лучше узнаешь их, поймешь, что они такие же обыкновенные люди, как и все прочие, там, – он ткнул пальцем вверх. – Так же любят своих детей, так же переживают за них.

- Только вот нас эти хорошие люди лишили свободы! – нетерпеливо перебил Никита.

- Ну… это временно. Пойми, им трудно сразу поверить чужакам, какими мы им видимся. Но как только мы докажем, что не представляем для них угрозы, что не хотим им зла, они поверят нам. Тогда всё станет по-другому. Поверь, они больше за себя боятся, чем желают унизить нас. И потому пытаются всячески скрасить наше существование здесь.

- Но я-то не хочу доказывать им свою верность!

Вождь, внимательно прислушивавшийся к их разговору и старавшийся по его интонациям, а так же по выражениям лиц собеседников понять о чем идет речь, наконец прервал беседу, заявив, указывая пальцем на фигурку, безмолвно стоявшую несколько поодаль, в тени:

- Это Элея-Ми, моя дочь. Она будет учить тебя нашему языку, – при этом он поманил фигуру к себе. Приблизившись, та предстала молодой, еле развив-шейся девушкой. Черты ее лица вполне приятны. Писаной красавицей ее не назвать, но что-то невыразимо притягательное в выражении её лица есть. Она заметно выше других женщин и даже некоторых мужчин. Большущие глаза с некоторым испугом, но в тоже время с любопытством смотрят на своего будущего ученика. Пухлые губки капризно надуты, маленький носик задорно чуть вздёрнут. Рубаха-туника из тончайшей кожи с более светлой беличьей меховой оторочкой по подолу и проемам для рук и шеи, отчетливо прорисовывает стройное тело. Светлые волосы собраны в четыре длинных косы, две из которых откинуты за спину, а две ниспадают спереди, обрамляя лицо и соединяясь внизу распушенными хвостиками.

Никита смущен. Непроизвольно вскочив, протягивает своей наставнице раскрытую ладонь.

- Здравствуй.

Все, в том числе и девушка, удивленно смотрят на него. Отец же, отва-лившись на спину, с удовольствием хохочет. Никита смутился еще больше и сел на место. Антон объяснил хозяевам, что означает этот жест и те доволь-но заулыбались. Элея-Ми, фыркнув, подошла и вытянула руку в сторону молодого человека.

- Энь да!

Он, вновь вскочив, аккуратно жмет ладошку. Ладошка мягкая. Все вновь смеются – непонятно над кем больше – над гостем или над девушкой. Та, вскинув подбородок, гордо окинула соплеменников вспыхнувшим взором, но тут же смягчилась и заулыбалась. Затем уже без тени смущения грациозно опустилась на поджатые под себя коленки, как это делают японки, сев прямо на землю рядом с учеником, и потянула его за рукав куртки вниз. Он сел рядышком, неуклюже свернув ноги калачиком. В висках стучат молоточки.

Девушка коснулась кончиком указательного пальца своего носа и произ-несла мягким голосом:

- Мэн нюла Элея-Ми, - затем коснулась тем же пальцем его носа и вопроси-тельно изогнула брови, - Дэр нюла кэн?

Эта процедура уже знакома Никите:

- Хикта, - заявил он, чтобы не доставлять девушке неудобства, - Мэн нюла Хикта.

Окружающие, толи из скромности, толи просто надоело, разбрелись по сво-им делам. Элея же, не откладывая в долгий ящик, принялась обучать моло-дого человека первым словам, заставляя повторять их по десятку раз, пока ее не устраивал результат. Почти после каждого сказанного им слова она за-катывалась звенящим смехом и сгибалась вперед, касаясь земли кончиками кос. Ей откровенно нравилась роль учительницы. Никите с ней легко, словно они друзья с детства.

Глава 9

040

Язык сохти оказался неожиданно сложным. Только шесть определений степени темноты! Семь степеней родства. Кроме единственного и множе-ственного, существует двойственное числительное. Время прошлое, насто-ящее, будущее, возможное и неопределенное. Зато вполне четко закреплен порядок слов в предложении, который нельзя менять, так как сам смысл предложения может измениться на противоположное. Или тебя попросту не поймут. В лучшем случае - поднимут на смех. При этом глаголы всегда оканчиваются на слог «нэс», а вопросительное предложение на слово «кэн», своеобразный вопросительный знак, что уже помогало сориентироваться в речи. Чтобы подчеркнуть особую важность слова, его произносили дважды, а то и трижды, подняв вверх указательный палец. Поднятый вверх палец ле-вой руки означает насмешку, сарказм, а правый - особую серьезность ска-занного.

Некоторые слова могли употребляться только женщинами или только мужчинами, правда их было, к счастью, немного, не больше трёх десятков. Но попробуй, назови грудного ребенка: «пэпэ», как говорят женщины, а не по мужски – «шу». Или большой котел для приготовления пищи по-женски - «сапу», а не как пристало мужчине - «тэт». Либо говоря, «надо бежать, по-бежали», скажешь - «таэнэс» вместо положенного твоему полу - «пи-расмэнэс». Засмеют. Да еще намеками разными забросают. Сохти вообще оказались смешливым народом. Иногда чересчур. Никита долго не мог по-нять, почему Элея называет что-то таким-то словом, но ему велит называть это совершенно другим. Поначалу от всего этого голова шла кругом.

Но, благодаря своему усердию (а больше, тому, что кроме учебы делать то совершенно нечего), уже через неделю Никита мог понять, чего от него хотят. А еще через пару недель смог с грехом пополам изъясняться на чужом языке, выразить словами то, чего хочет он. Он с невольным трепетом, как школьник, взирал на свою учительницу, едва достигавшую ростом ему груди. Она же обходилась с ним строго и величественно, весьма серьезно подойдя к возложенной на неё старейшинами миссии. Когда стали проходить счет, Никита первым делом выяснил, сколько лет Элее. Уж очень сбивал с толку ее невеликий рост и детское выражение лица. Оказалось, что ей уже семнадцать. Для этого она попросту вытянула в его сторону две расто-пыренные пятерни, затем одну еще раз, присовокупив два пальца другой и, гордо тряхнув косами, заявила:

- Экуданахо сиэр!

Из этого молодой человек сделал заключение, что девушка считает себя вполне взрослой и ей его намёки на её детский возраст даже оскорбительны.

Счет сохти вели дюжинами, по числу косточек-суставов на четырех пальцах одной руки. При этом кончиком большого пальца этой руки отсчи-тывались по очереди косточки на пальцах, начиная с последнего сустава ми-зинца. При необходимости большим пальцем другой руки на косточках че-тырех пальцев уже этой руки отсчитывалось число дюжин, благодаря чему в результате можно получить «дюжину дюжин», то есть 144. А большего, как правило, в быту Древних людей и не требовалось. Двенадцать считалось очень удачным числом, при этом число «5» напротив, называлось «неудач-ным». Только со временем Никита выяснил причину – сама «дюжина» дели-лась на два, на три, на четыре, на шесть, пополам. Только на 5 оно никак не делилось. Да и «5» нельзя было уже никак поделить, отчего оно и считалось числом никчемным. Даже где-то зловещим. Никогда никуда не пойдет ком-пания, если в ней окажется пять человек: либо кого-то из нее выгонят, либо пригласят еще одного.

041

Спустя еще месяц благодаря упорству Элеи и своей старательности Ни-кита уже мог вести довольно сложные беседы. Они частенько усаживались в сторонке ото всех (посещать его «комнату» девушка категорически отказы-валась: очевидно это считалось неприличным для незамужней девицы) и ве-ли долгие разговоры, время от времени прерываемые перезвоном девичьего смеха. Она терпеливо исправляла его малейшую ошибку, добиваясь полной, с ее точки зрения, грамотности речи ученика.

Теперь они могли свободно общаться даже на отвлеченные от грубой ма-териальности темы. Никита решился задать давно мучавший его вопрос о том, что соплеменники Элеи думают относительно его будущей судьбы. От-пустят ли они, когда либо, его наверх, или намерены оставить здесь, под землей, до самого конца? Девушка замолчала, посмотрела своими большими пронзительно-голубыми удивленными глазами и спросила:

- Разве тебе, Хикта, плохо здесь?

Никита растерянно молчал. Что тут скажешь? Разве она поймет, что как бы здесь не было спокойно и тепло, но он находится в неволе. Он скучает по тому солнечному миру, что раскинулся наверху - по бескрайней тайге, по рекам и озерам. Даже по горам. По множеству разных людей. Элея же, ис-толковав молчание ученика по своему, продолжала допытываться, не пони-мая, как это человек может хотеть добровольно вернуться в тот дикий не-приветливый мир:

- У тебя там, наверху, есть женщина? - и тут, словно в испуге, прикрыла ла-дошкой рот, - Может у тебя там есть дети? – в её голосе прозвучали нотки упрека.

- Да нет, что ты! Я не женат. Да и детей у меня нет.

- Почему же ты хочешь уйти отсюда? - искренне удивилась девушка. - Здесь так хорошо! У нас здесь нет холодной зимы, нет жаркого лета. Нет дождя или снега. У нас есть всё, что нужно человеку для счастья.

- Да, да, знаю, - Никита уже раскаивался, что завел разговор на скользкую тему. Он не хотел обидеть девушку.

- А скоро тебе дадут жену. Ты станешь как все. Тебе будет совсем, совсем хорошо.

- А может, я не полюблю ту женщину, которую мне дадут? – примирительно сказал охотник, - Вдруг она мне не понравится?

- Разве я тебе не нравлюсь? – круглые глаза заполнили все вокруг.

- Ты? При чём тут ты? – не сразу понял Никита, но, еще прежде, чем он окончил фразу, вся правда открылась ему, - Ты!?

- Да. Старейшины решили меня отдать тебе в жены, – девушка робко косну-лась ладошкой его руки, - Я согласилась. Отец согласен. Я думала, что нрав-люсь тебе.

- Но… но ты же… ещё совсем… молодая?

- Экуданахо сиэр! – сердито напомнила девушка, - Мне уже семнадцать. Семнадцать!!! Многие в моем возрасте второго ребенка имеют. Так я тебе совсем, совсем не нравлюсь? – внезапно спросила она вкрадчивым, как у нашкодившего ребенка голосом. Словно ответ на заданный вопрос ее вовсе и не интересовал, она, склонившись вперед и сложив губы трубочкой легко дула на угли.

- Нравишься, – вынужден признаться охотник. Он и сам только что это в полной мере осознал, - Даже очень…

- Да? – Элея легко вспорхнула на ноги, - Я и так это знала, - бросила она уже на бегу, - Буду просить отца, чтобы до Праздника Нанесения Узоров отдал меня тебе! - смеющийся голос девушки исчез в коридоре, ведшем в сторону женской комнаты.

Никита чувствовал, как лицо его заливается краской. Он украдкой огля-нулся по сторонам – никто не видел произошедшего? Но если кто-то что-то и слышал, то не показал этого. Все занимались своими делами в отдаленных уголках пещеры.

042

- Слушай, Элея, а что такое за Праздник Нанесения Узоров? - невинным го-лосом спросил Никита дня через два, когда закончился очередной урок. К недавнему разговору ни один, ни другой с тех пор не возвращались.

Элея не подала виду, что понимает, откуда молодой человек знает об этом празднике. Она задумчиво почесала кончик носа:

- Праздник Нанесения Узоров?

- Угу.

- Ты заметил, что у многих из взрослых мужчин и женщин на теле нанесены узоры?

- Конечно. Но я так же заметил, что у тебя их нет. Я думал, это сами люди для красоты наносят. Кто хочет.

- Нет-нет, - рассмеялась девушка, - Не для красоты. И эти узоры никто не может нанести себе сам. Мальчикам первые узор на лице, в виде линий во-круг глаз наносят в день, когда они становятся мужчинами. Лет в трина-дцать-четырнадцать. После этого они могут жениться. Но чаще женятся по-сле шестнадцати. Затем наносят новые, на щеках, на плечах, руках, груди и спине по мере того, как мужчина проявляет себя. Самым умелым и знамени-тым охотникам наносят узоры на лоб. Чем больше узоров, тем более заслу-женным считается воин. Заметил, как много узоров у моего отца?

- Конечно.

- Кроме того есть специальные узоры, которые наносят только вождям родов и колдунам. Первым эти узоры наносят на виски, а вторым на горло.

- И когда наносят эти узоры? Кто их наносит?

- Наносит их колдун в День Праздника Узоров, который проводится в разгар зимы (когда день там, наверху, начинает пребывать), один раз в два года. Колдун должен быть обязательно не свой, а из другого рода. В этот день все юноши, которые достигли положенного возраста, принимаются в воины. Юноша садится на камень и колдун концом специального ножа прорезает ему кожу в виде узора и втирает в порезы приготовленную из растертого с водой мягкого зеленого камня краску. В это время взрослые мужчины хло-пают в ладоши и хором поют песню, желая молодым воинам выдержки и предсказывая им героическое будущее, напоминая о знаменитых воинах и охотниках прошлого.

- Что это за камень, - предвидя вопрос Никиты, заявила Элея, - знают только колдуны. Я ни разу не встречала такого. Поэтому никто не может сам себе нанести такой узор. А если кто и попытается, его ждет самое страшное нака-зание. Изгнание из рода. И ни один другой род не примет его к себе. После того, как новому мужчине нанесли первую в его жизни татуировку, его во-лосы завязывают у висков в две косички. У взрослых женщин тоже две косы, но они расположены дальше от лица, ближе к затылку, сразу за ушами. И женские косы, как сам видишь, гораздо толще и длиннее. После юношей, в этот же день, наносят дополнительные узоры проявившим себя за про-шедшее время взрослым воинам.

- А женщинам тоже наносят узоры в этот день? Я видел, что у многих есть узоры, но они другие, плавные, не как у мужчин. И почему тогда у тебя нет узоров? Ведь тебе уже семнадцать лет?

Элей заметно покраснела.

- У девушек нет специального праздника, когда они превращаются из детей во взрослых. Молодым женщинам наносят первый узор на щеки и на плечи, когда они выходят замуж.

- А если она несколько раз будет выходить замуж?

- Значит под первым узором нанесут второй, точно такой же.

- Я видел у некоторых женщин на щеках по два, а у Сонни даже три одина-ковых узора.

- Да, да. Сонни уже третий раз замужем. Её первый муж погиб при обвале, а от второго она сама ушла.

- Ну а другие узоры?

- Другие узоры наносятся женщинам после рождения ребенка. После рожде-ния первого – узор в виде круга вокруг сосков, а когда ребенку исполнится три года, по большему кругу на животе и лопатках, в зависимости от того, мальчика она выкармливает или девочку. Кроме того, после каждого следу-ющего ребенка на груди добавляется новый круг поверх первого. После того, как её первому сыну исполнилось шесть лет, когда его забрали в мужскую пещеру, наносят узор на кистях рук. Затем, когда её сын становится воином, ей наносятся узоры в виде кольца вокруг запястий обеих рук. Так же на плечах женщины наносится узор, когда ее дочь родит своего первого ребенка, то есть её внука или внучку. Причем некоторые линии узоров у каждого из родов немного различаются. По всем этим узорам всегда можно сказать, из какого рода мужчина или женщина, сколько раз женщина была замужем, сколько она родила детей и скольких из них она вырастила. Стала ли она уже бабушкой. Когда первый внук женщины становится воином, она может участвовать в общих собраниях Матерей рода.

- Очень удобно, - согласился охотник.

- А вот как у вас, там, наверху, узнают, кто из людей что сделал полезного для своего рода?

- У нас? Да у нас как то обходятся без татуировок. По одежде о человеке можно многое сказать. По тому месту, где он живёт. Но больше попросту от него самого или от других узнают.

- Но это же неудобно? Вдруг он неправду скажет.

- Может быть, может быть. Нередко так и случается. Привирают. У каждого народа свои обычаи.

- Расскажи мне о своем народе? – загорелась Элея.

Никита, подумав, стал описывать внешний вид, обычаи, одежду тех мест, где ему удалось побывать, стараясь представить свой народ в более выгод-ном свете, тщательно взвешивая каждое слово. Ему очень не хотелось, чтобы люди сверху предстали перед пещерными жителями (а то, что девушка передаст его слова своим, он не сомневался) дикими и опасными, которых надо всеми силами остерегаться. И без того большие глаза девушки стано-вились все круглее. Временами она прерывала рассказчика и уточняла то, что казалось ей особенно удивительным или невероятным. Что-то она от-кровенно признавала глупым, а что-то ей нравилось. Особенно много вопросов она задавала, когда зашла речь (по её же требованию) о любви между мужчиной и женщиной. Она удивлялась, что мальчики так и оставались воспитываться в семье:

- Кто же делает их мужчинами? Кто воспитывает в них отвагу и выносли-вость? Они наверное вырастают слабыми и безвольными? – сказала она, с сомнением глядя на собеседника.

- Да нет. Поверь – вырастают вполне приличными людьми, – рассмеялся Никита.

043

После того, как Никита окончил, он попросил девушку в ответ рассказать ему о своем народе: кто они, когда и как попали сюда? Как называют сами себя?

- А то о вас у нас там, наверху, ничего не известно. Только слухи разные хо-дят.

- Что неизвестно, это хорошо, - заключила Элея, - А какие слухи?

- Ну… ну, например, считают, что вы воруете детей и молодых женщин?

- Воруем?! Зачем?! – искренне удивилась девушка, - Зачем они нам?

- Ну… говорят, что вы их… едите.

- Едим?! – Элея сначала онемела от удивления, а затем рассмеялась во весь голос, упав на спину. На её громкий смех стали оборачиваться остальные. Элея вслух, к полному смущению Никиты, пересказала то, что о них думают верзилы сверху. В ответ раздались смешки и язвительные замечания. Кто-то, под общий одобрительный хохот, мрачно заявил: «Эти дикари сами кого хо-чешь съедят! Они, злобные твари! Это они наших предков гнали отовсюду. Нигде жизни им не давали. А теперь, оказывается, это мы у них детей вору-ем!».

После того, как последние раскаты смеха стихли, Никита вернулся к пре-рванному разговору. Он стал оправдывать людей сверху, поясняя, что им трудно что либо иное думать о сохти, раз те сами прячутся ото всех.

- Нашим предкам пришлось прятаться в пещерах, так как твои соплеменники чуть не уничтожили их всех до единого.

Никита не стал спорить, еще раз попросив девушку рассказать о своем народе. Элея долго отнекивалась, заявив лишь:

- Народ наш называется вовсе не сохти, как ты говоришь, а ва-сату, что по нашему означает «самые первые люди». А об истории нашего народа тебе лучше поговорить с моим дядей, братом моей матери, Ага-Реххом.

- И где его можно увидеть?

- Он кузнец, делает ножи, наконечники для стрел и копий и потому живет отдельно. Наши называют его Огненным Человеком. К тому же, - явно сму-тилась девушка, - они с отцом недолюбливают друг друга и дядя старается пореже появляться здесь. Особенно после того, как моя мама умерла. Если кому нужна его работа, тот сам идет к нему. Несет плату продуктами.

- Как же мне тогда поговорить с ним?

Элея-Ми, хитро улыбнувшись и подмигнув глазом, согласилась:

- Придется сводить тебя к Огненному Человеку. Заказ на копье сделать, что ли.

Глава 10

044

Вдвоём шагают по коридорам. Пока не потух взятый им факел, он еще мог разглядывать стены коридора. Это действительно коридор, а не просто расщелина в теле горы – отчетливо видно, что во многих местах каменные стены подправлены (иногда довольно значительно) каким-то инструментом: выступавшие концы стесаны, местами проход явно искусственно расширен, ямы завалены, на крутых подъемах или спусках вырублено по несколько ступеней. Временами от этого коридора в стороны под разными углами от-ходят другие – часть из них так же обработана, а часть, очевидно не ведших никуда, оставлена в первозданном состоянии. Несколько раз сворачивали в эти боковые проходы. Трудно определить время, которое они уже находятся в пути. Несколько раз становилось прохладнее, а два раза из боковых рас-щелин тянуло настоящим морозом, продиравшим до костей, словно они шагнули среди летнего знойного дня в ледник. Девушка пояснила, что здесь род хранит излишки запасов мяса (когда этот излишек вдруг образовывался) и рыбы. Мясо, по ее словам, быстро леденело и могло сохраняться в таких местах бесконечно долго. Один из потоков морозного воздуха задул еле теплившийся огонек на конце палки. Теперь оставалось использовать ее в качестве посоха, нащупывая дорогу и стараясь не отстать от проводницы. Толи она действительно могла видеть в полной темноте, толи, что скорее всего, просто отлично знала знакомый ей с детства путь, но она ни разу не ошиблась и не замешкалась. Временами, по гулкости их голосов и по тому, что девушка брала своего подопечного за руку, можно догадаться - проходят очередной пещерой. Элея всякий раз заботливо предупреждала о близких ступенях вверх или вниз. Несколько раз ноги Никиты шлепали по мокрой почве. Один раз он отчетливо слышал шум бурлящей воды и ощутил влаж-ное дыхание невидимого потока, поклявшись отныне ни ступать больше сюда ногой без достаточного запаса факелов.

045

Новая пещера (заметно меньше той, из которой они начали свой путь) от-крылась совершенно неожиданно за резким поворотом коридора. Здесь за-метно темнее, чем в общей пещере. Какой-то красноватый отблеск озаряет своды. Впрочем, через несколько секунд стало понятно, откуда берутся эти смутные багровые блики на стенах. Вдали, в смежной с этой и соединенной с ней широким проходом с арочным сводом небольшой пещере горит кучка всё того же бурого угля. О том, что горит именно уголь можно догадаться по специфическому запаху. У костерка стоит мужчина, одетый в одни кожаные штаны. Крепкая фигура, так же как и лицо, густо покрыты татуировками. Две непременные мужские засаленные косички его пепельного цвета волос, бравшие начало у висков, ближе ко лбу, связаны хвостиками под затылком. Понятно, что он давно уже услышал их шаги и голоса и теперь ожидал, кто покажется из темноты. Подойдя поближе, Элея сообщила своему спутнику:

- Это Ага-Рехх, мой дядя, – после чего, уже дяде, - А это Хикта, наш гость сверху.

Из того, что Ага-Рехх ничуть не удивился, понятно – он знает о пришель-цах сверху. Огненный Человек приложил раскрытую ладонь правой руки к сердцу и, не дожидаясь ответного приветствия сел на прежнее место. Элея и Никита расположились по другую сторону тлевших в небольшом кольцеоб-разном очаге углей. Никита очень удивился, так как сохти никогда не сидели у самого огня и даже женщины, готовя пищу над очагом старались поскорее отойти от него и выжидать чуть в сторонке, ориентируясь о степени готов-ности блюда больше по запаху и звуку, чем по виду.

Девушка рассказала кузнецу, зачем они пришли. Он кивнул, ответив, что после того, как закончит свою работу, охотно расскажет новому члену клана все, что знает. Только тут молодой человек заметил, что в мерцающих углях лежит раскаленная до красна железяка.

Огненный Человек выхватил из очага неизвестно откуда взявшимися до-вольно искусно сработанными большущими щипцами деталь, перенес её на расположенный справа от него плоский камень-наковальню величиной с ко-лесо легкового автомобиля, и принялся проковывать увесистым, судя по напрягавшимся мышцам правой руки кузнеца, железным молотом на очень короткой деревянной ручке. Временами кузнец вновь отправлял деталь в очаг, зарывая ее в угли. Обмахивал вспыхивающие угли куском грязной шкуры, после чего этим же куском утирал взмокший лоб. В эти пару минут он выспрашивал у племянницы о делах в роду, что там нового, как род-ственники.

И снова ковал раскаленную деталь. Уже на второй раз Никита понял, что это будущий нож. Но нож непривычно большой. Нет, догадался он, скорее всего это не нож, а ножеобразный наконечник копья сохти. Вернее даже не копья, а того, что у таёжных народов называется пальмой.

- Откуда вы берете железо? – не утерпел гость. Взгляд кузнеца сразу стал подозрительно-строгим. Он нехотя ответил что-то вроде: «в горах находим». Затем добавил уже спокойнее:

- Раньше наши далекие предки, которые жили тогда наверху, собирали упавший с неба металл. Очень хороший метал был. Чистый. Удивительные ножи получались. Не надо было проковывать по нескольку раз.

Когда деталь окончательно обрела задуманную мастером форму и, оче-видно, удовлетворила его, он, остудив её, еще раз сунул в угли, но уже не плашмя, а наклонно, лезвием вниз. Когда лезвие приобрело тускло-вишневый цвет, но тело клинка оставалось еще темным, мастер вытащил за-готовку из очага и тут же ловко окунул в расположенный сразу за нако-вальней металлический тазик с водой. Никита мог дать руку на отсечение, что тазик изготовлен из настоящей меди. Ему сразу вспомнился медный ста-кан, стоявший в его первый обед у сохти возле вождя. Удивительно, но дру-гих медных изделий охотник здесь больше не видел.

Мастер опустил в забурлившую воду зауженный конец, затем погрузил лезвие и, наконец, отправил деталь в воду целиком. От воды поднялся клуб пара с мягким приторным запахом, свидетельствующим о наличии в воде каких-то добавок. Через минуту кузнец вытащил остывшее изделие и бес-печно бросил на землю.

046

- Ну вот. Осталось только еще раз прогреть, чтобы на морозе от удара не треснул, и заточить хорошенько. Затем приделаю древко и отличный лахри готов, - кузнец, подтянув к себе мохнатую шкуру, утомленно опустился на нее боком, опершись локтем, - Так зачем, говорите, пришли?

- Хикта интересуется историей Настоящих Людей, дядя, - повторила Элея, устраиваясь поудобнее в предвкушении предстоящего рассказа, - Расскажи ему.

Ага-Рехх не спеша выудил из стоявшего тут же мешочка несколько длинных полосок вяленого мяса и, раздав по одной гостям, сам с удоволь-ствием впился зубами в свой.

- Народ наш, Ва-Сату, самый древний и самый настоящий из всех людей, существующих ныне на земле. Он появился задолго до всех прочих. И, в от-личие от других, мы созданы светлыми, добрыми духами с добрыми наме-рениями.

047

«Много, много, много лет назад не существовало ни людей, ни зверей, ни Солнца, ни Земли, ни звезд, ни гор, ни тайги. По миру была разлита только одна бесконечная вода. И лишь холодный ветер поднимал волны на ней. Пролетала как-то над этой водой Большая Белая Птица. Она залетела в этот пустой мир случайно, из другого, небесного мира, мира добрых духов, кото-рый невидим из этого мира. И вместе с Большой Белой Птицей из другого мира проник сюда узенький лучик от того благодатного света, который ца-рит в Небесном Мире. Он, ударившись о поверхность воды, подскочил вы-соко-высоко вверх и превратился там в наше Солнце. Представляете, какая благодать творится в том, другом мире, если даже крошечная, ничтожная его частичка смогла осветить весь этот темный до того мир и до сих пор не потухла в нашем небе. А темнота и холод над нашей землей царили раньше такие, каких нет даже в самой глубокой пещере. Не было в мире ничего светлого или теплого!

И тогда увидела птица этот мир. И стало ей любопытно, насколько он большой и богатый. Летела она много, много, много дней. Стала совсем из-немогать, ибо не было в этом мире места, куда она могла опуститься и от-дохнуть. Одна вода - без начала и конца, в которой отражается молодое Солнце. Тогда Большая Белая Птица нырнула на самое дно и зачерпнула со дна своим огромным жёлтым клювом сколько могла камней. Затем взлетела в самую высь и кинула оттуда камни в воду. И образовались из этих камней острова посреди бесконечной воды. Одни острова, из камней побольше, большие. Другие, из камней поменьше, маленькие. Из налипших на камни песчинок, совсем маленькие острова. А из тех брызг, что поднялись к самому небу и повисли там, образовались звезды. Только их из-за ярких лучей Солнца не видно. Села тогда Большая Белая Птица на один из островов от-дохнуть. Но не понравилось птице на этом острове, так как был он пустой и неприютный. Взлетела птица ввысь и села на другой остров, но и там пусто. И на какой бы остров она не садилась, на маленький ли или на большой, везде одинаково неприютно. Птица к тому времени проголодалась, но не было на земле ничего, чем бы утолить голод. Тогда птица вновь нырнула в воду и зачерпнула со дна полный клюв ила. И стала она разбрасывать этот ил по островам. И из этого ила появились деревья, кусты и травы, в зависи-мости от частичек ила. Махнула птица своими огромными крыльями на од-но дерево – превратилось оно в оленя, махнула на другое – обернулось дере-во медведем, на третье, превратилось в рыбину. И так сколько бы раз птица не взмахивала крыльями, получались все живущие и сейчас в этом мире жи-вотные, птицы и рыбы. Решила птица, что хорошо поработала. Наелась она и заснула глубоким сном. И спала так в созданным ею мире, согревшись на солнце, много, много лет подряд, ибо была она бессмертная и время для неё было пустым звуком.

048

А пока она спала, животные расплодились. Стало им тесно на земле. Раньше-то они дружно жили и не враждовали. Нечего им делить было. Каж-дому места хватало. А теперь тесно стало и стали они биться между собой. Тогда птица вновь нырнула на дно и, набрав камней, принялась разбрасы-вать их по земле. Там где падали камни, образовывались горы. Эти горы разделили сушу на части, каждому животному своё место. И еще решила Птица создать того, кто охотился бы на этих животных, начальствовал над ними и не давал им заполонить всю землю. Кого бы из зверей сделать стар-шим, думала птица. Но все они либо слишком глупые, либо слишком жад-ные, либо слишком маленькие, либо слишком трусливые. А когда Большая Белая Птица увидела медведя, подумала, что вот она, самая умная из со-зданных ею тварей. Вот из кого, подумала, сделаю новое существо, которое будет стоять над всеми и разумно владеть всем созданным ею. Налетела на медведя, схватила за длинную шерсть когтями, приподняла над землей, встряхнула, да так сильно, что с того облетела вся шерсть (только на голове остался клок, за который держалась птица). Взмахнула над ним крыльями. И упал медведь на землю самым первым мужчиной.

Подумала Птица, что получилось хорошо. И успокоилась на том. И за-снула.

А как проснулась и полетела посмотреть, как там живет созданное ею ра-зумное существо, увидела, что мужчине скучно. Бродит он по земле голый, завывает как волк и ест сырую пищу, разрывая её зубами. И нет у него смысла в жизни. И решила Птица, что нужна мужчине подруга, чтобы про-должился род его, и было кому о нем самом позаботиться. Не делать же каждый раз нового человека из медведя. Нашла молодую медведицу, не имевшую еще медвежат. Но медведица испугалась и пустилась бежать. Сме-ется Белая Птица. Говорит: «Глупая, сама не понимаешь своего счастья. Ибо не будет зверей ни на земле, ни под землей, ни над землей, ни на воде, ни под водой сильнее, чем твои дети. Хотя мужчина и будет сильнее тебя, но ты будешь руководить им во всём. И будет он, сам того не желая, подчи-няться тебе». Заслушалась медведица такими речами, стало ей любопытно. Подняла вверх косматую морду, а Птица взмахнула над ней крыльями и превратила в самую первую женщину.

Подбежал тут мужчина, осмотрел странное существо. Показалось оно ему тёплым и мягким. Впервые не захотелось ему убивать и съедать его. Улыбнулся он и остался доволен подарком Птицы. А женщина рассмеялась мужчине в лицо и сказала, что он голый. И она голая. И это плохо, потому что они не звери теперь. К тому же ей холодно. И она голодная. Велела, чтобы пошел он туда, куда сам хочет, убил и принес ей животное, из шкуры которого она пошьёт одежду для себя и для него, а из мяса приготовит вкус-ное кушанье. Послушался мужчина, сам не понимая почему. А когда уже был он сыт и одет, он удивлялся – как он раньше мог обходиться без женщины?

И сказала им Птица: «Теперь сами можете жить и заселять этот мир».

Так появились на земле первые люди, настоящие ва-сату, наши предки. Они жили очень счастливо, всегда у них была пища и шкуры, чтобы при-крываться от ветра. Сама Птица поселилась на самой высокой из гор. И пришло в мир спокойствие и справедливость.

049

Но позавидовали этому счастливому миру злобные духи из другого, ниж-него мира, где царствовал Злобный Га. Злобный Га послал на землю Боль-шую Черную Птицу. Она создала из злобных, вечно голодных и коварных волков других людей, больших, неуклюжих и страшных, еле бормочущих на своём зверином языке. Они не ведали ни добра, ни жалости, - при этих сло-вах рассказчик покосился на Никиту, - Стали эти не настоящие люди сразу враждовать между собой, как дикие звери, поднимать друг на друга и на других, кто был вокруг, палки и камни и убивать их. Стали они обижать первых людей, истреблять животных сверх всякой меры, убивая их там, где застигнут. Убивать не для пищи или шкур, а просто для удовольствия, ибо созданы дикарями из дикого.

И вынуждены были наши предки, настоящие люди, уйти далеко на север, переправиться на один из небольших островов, куда не могли добраться из-за своей глупости дикие люди. И продолжали жить там так же счастливо, как и прежде, ни в чем не нуждаясь, так как было в те времена там тепло и уютно и было множество всякой живности и растений. Но злобный Га опять позавидовал им и вновь послал на землю Большую Черную Птицу. И та, взмахнула своими черными крыльями так, что закрыла все небо, наслав на те счастливые острова, где жили наши предки, крепкие морозы и постоянную ночь. Солнце от страха спряталось в воде и боялось показаться на небе. На небе стали видны звезды, которых раньше не было видно из-за яркого света.

Совсем плохо стало нашим предкам. Принялись они звать Большую Бе-лую Птицу, жаловаться ей, просить спасти их. Прилетела Большая Белая Птица, но не смогла она полностью отменить колдовство, наложенное Чер-ной Птицей, а лишь отменила наполовину. С тех пор половину года на земле там царствовали морозы, а половину – лето. Половину года держалась ночь, а половину день. А встречаясь – свет и тьма боролись друг с другом много дней, пока один из них не побеждал на свой срок. Только забыла Птица вер-нуть на острова, на которых жили наши предки, животных. Ей уже порядком надоели эти созданные ею суетные существа, расселившиеся по Земле. Пришлось нашим предкам питаться рыбой и прячущимися под водой жи-вотными, покрытыми крепкой шкурой и толстым слоем жира и имеющими по два огромных зуба в пасти. Из тех зубов они делали хорошие копья.

Но духи из нижнего мира по-прежнему не успокаивались. Покрыли всю воду вокруг острова толстым слоем льда, который не таял ни зимой, ни ле-том. Но ва-сату кололи лед и продолжали ловить рыбу и морского зверя. То-гда духи подняли ветер невиданной раньше силы. И стали ледяные глыбы наползать на остров и рушить его берега, так как был тот остров не из камня, а из песка. Через несколько лет от острова оставалось совсем немного. При-шлось нашим предкам покинуть свой остров и перебраться обратно, на большую землю. Здесь много животных, но и много диких людей, созданных злобным Га, владыкой Нижнего Мира. И куда бы наши предки не шли, на них всюду нападали дикие и убивали, потому что их было значительно больше. Тогда пришлось ва-сату бежать далеко в горы. Но дикари шли по пятам, ловили их и здесь и убивали, а затем поедали их мясо прямо сырым, так как не знали даже огня.

050

И остались на земле из древних настоящих людей только одна девушка по имени Мянь и семь ее младших братьев. Мянь была красива, умела шить крепкую одежду и готовить вкусную пищу. Злобный Га возжелал её и от-правил на землю посланца в виде Красной Коварной Лисы с требованием, чтобы красавица Мянь непременно явилась к нему и вышла за него замуж. Тогда он защитит оставшихся в живых древних людей, возьмет к себе под землю и каждому из ее братьев даст в жены женщину-духа. Но, посовето-вавшись с братьями, отказалась гордая девушка. Рассвирепел повелитель нижнего мира Га и поклялся отомстить древним людям, открыв их убежище дикарям.

Стали оставшиеся ва-сату вновь кликать Большую Белую Птицу, молить ее помочь им.

Сжалилась над ними Большая Белая Птица. Послала им на помощь своего любимца, самого большого, самого доброго и самого сильного из созданных ею тварей - я-хорра. Древние люди редко видели его и то издалека, так как жил я-хорра под землей и наверх выходил ночами. Люди называли его Зем-ляным Оленем, так как настоящего имени его Птица никому не открыла, чтобы не дать злым духам власти над ним. Злые духи боялись зверя и обхо-дили стороной. С ним даже Черная Птица не вступала в бой, поэтому злоб-ный Га преследовал этого зверя и он ушел под землю.

Сказала Большая Белая Птица: «Следуйте за ним, он спрячет вас. А ко мне больше не обращайтесь, ибо я ухожу из этого мира в свой, откуда пришла. Вы же будете преклоняться перед этим зверем и кормить его. Вместе вас не одолеет ни один злой дух».

Этот зверь позвал людей за собой. Привел к этой самой горе и показал вход в неё, так как внутри этой чудесной горы оказалось множество пещер. Пришлось Мянь и ее семи братьям спрятаться в самой глубокой пещере. С тех пор мы и живем в этих пещерах, выходя наверх только ночами, как за-вещал нам наш спаситель, я-хорра, когда дикари спят, так как их глаза слепы ночью. Или в сильные туманы, чтобы поохотится да наловить рыбы.

А от красавицы Мянь и ее семи братьев, бравших её по очереди в жены (так как других настоящих людей во всем мире больше не осталось), роди-лось семь дочерей. Когда они подросли, поженила Мянь своих дочерей на своих семи братьях. И от этих семи пар произошло семь наших родов. Мянь же строго настрого наказала своим внукам, что отныне никто из сестер не должен жениться на своих братьях, а братья не смеют брать себе в жены своих сестёр. Если случится такое, добрые духи отвернуться от Первых Лю-дей. Брать супругов можно только из людей другого рода.

Саму же прародительницу Мянь, как пришел срок, большая Белая Птица забрала с собой в другой мир и выдала замуж за своего любимого небесного сына-гагару с желтым клювом. Матушка Мянь скучает по своим детям и, обернувшись Луной, каждую ночь смотрит с небес на них и помогает им, чем может. Матушка Мянь почитается всеми семью родами нашего народа. Только теми ночами, когда злобный Га выходит из Нижнего мира в этот, она не появляется на небе. В такие безлунные ночи и мы не выходим из своих пещер.

Перед Мудрой Матушкой Мянь преклоняются женщины и поминают её всякий раз, как хотят родить крепких, здоровых детей. А мужчины почитают ее братьев, каждый род того из братьев, чьими потомками они являются.

051

А Злобный Га, потеряв древних настоящих людей из виду, оставил их наконец в покое, посчитав, что перебили всех их дикари, сожрали мясо вол-ки, сглодали кости лисы, растащили волосы по гнёздам птицы и не осталось от них ничего, что напоминало бы о их существовании. Поэтому мы не вы-ходим никогда днем наверх, чтобы нас не моги обнаружить ни злые духи, соглядатаи Га, ни потомки диких людей. Ночью же нам помогает Луна – наша матушка Мянь. Она набрасывает на глаза наших врагов пелену и те не видят ничего лунной ночью.

Наши предки еще в своих старых землях, на далеком северном острове, которого теперь нет, научились из Небесных Камней, посылаемых им с не-бес добрыми духами, ковать железные ножи, копья и многое другое. Научи-лись делать, из спрятанной для нас добрыми духами синей глины посуду и обжигать её на огне так, что она становится огненного цвета и твердой как камень, но хрупкой как лёд. Для этого добрые духи подарили нам секрет ог-ня, пронеся его в этот мир из своего спрятанным в камни, и показали, как выпускать огонь из камня на волю. А дикари так и охотились палками, да камнями, да своими когтями.

052

Забрёл как-то в пещеру к ва-сату раненый дикарь. Хотели сразу убить его, да пожалели, так как ва-сату были добрыми. Вылечили и оставили жить у себя. Но как не привечай дикаря, он так и останется получеловеком, полу-зверем. Окрепнув, он украл у наших предков секрет разведения огня и секрет изготовления металла и сбежал, оставив одну из женщин, дочь кузнеца, с не рожденным еще своим ребенком».

053

Помолчав, кузнец с лукавой усмешкой добавил:

- Через положенное время у той женщины родился сын. Её сына женили на дочери колдуна одного из родов, чтобы он не смотрел в сторону родины своего отца и даже не знал о нём. Его дед, кузнец, обучил его своему ремес-лу. Но мальчику очень хотелось знать, кто его отец. И мать проболталась о том сыну, так как продолжала любить вора. Так вот, этот сын беглеца, укравшего у нашего народа мастерство изготовления железа и огонь, явля-ется моим прямым предком. А значит и предком моей сестры, её матери, - он кивнул на племянницу, - Поэтому мы ростом выше остальных наших лю-дей. И с тех пор все мужчины, родившиеся первыми от первого, прямые по-томки того самого дикаря, поколение из поколения становятся кузнецами, передавая от отца к сыну секрет изготовления настоящего железа. Но в наказание за преступление своего предка и поныне они обязаны жить от-дельно от прочих. Их даже редко приглашают на общие пиршества, не вспоминая, пока не придет в них надобности.

В последних словах кузнеца прозвучала горечь и явная обида на неблаго-дарность сородичей.

- А сбежавший дикарь, вернувшись к своим, выучил их многому, что узнал от нас. Научил разжигать огонь, научил ковать железо, научил делать изде-лия из глины и обжигать их на огне. Только так и не научились они ковать хорошее железо, – рассмеялся Ага-Рехх, - при всяком удобном случае стара-лись у нас своровать. И посуду из глины не могут изготовить хорошо, потому делают её чаще из дерева да из коры.

Кузнец мрачно глянул на пришельца:

- Наши самые умелые колдуны наложили очень сильное, вечное заклятие на все вещи, изготовленные руками ва-сату. Отныне тот из дикарей, кто похи-тит у нас нож ли, копье ли, одежду ли, глиняный кувшин или просто обра-ботанную руками наших женщин шкуру, не будет больше знать счастья. И не будет иметь потомства до тех пор, пока не вернет похищенное обратно. Но такого еще ни разу не случалось. Дикари глупые и жадные.

Глава 11

054

- Он всё одно его не отпустит, - заявил Ага-Рехх, пожимая плечами, в ответ на сообщение племянницы о намерении отца выдать её замуж за гостя, - Думаю, Хикте у нас будет гораздо лучше, чем там, среди дикарей. Ты по-смотри на неё! – на этот раз кузнец обращается к охотнику, кивая на девушку, - Где еще найдешь такую жену?!

- Да. Элея-Ми хорошая девушка. Красивая, - охотно соглашается Никита, решив не касаться больше темы обретения им свободы. Вполне очевидно никто не расположен выпускать его из недр горы. Даже эти, доброжелатель-но расположенные к нему люди. У каждого свои причины, но результат один.

- Красивая? Пустое говоришь! Красота быстро уходит, как вода, пролитая на землю. Вот она есть, а через мгновение уже ничего не осталось. А вот доб-рота, верность останутся. Если обижать не будешь и станешь любить свою жену. И то, что она лучше всех женщин своего рода может выделать кожу, останется навсегда! Кожа из-под её рук выходит тонкой, словно березовый листок. А кто может расшить малицу лучше неё? Нет такой женщины во всех семи кланах! Ни кто так не умеет запечь кусок оленины, как она! Ни у одной женщины он не получается таким сочным и мягким! Взявший её в жены мужчина будет счастлив! Он никогда не останется голодным или раздетым. А посмотри на её бёдра… - Никита невольно глянул туда, куда ткнул короткий заскорузлый палец, и залился краской, - …с такими бедрами она даст роду много здоровых, крепких детей. У тебя будут сыновья, которые прославят тебя и дочери, которые позаботятся о тебе в старости.

Элея невозмутимо нарезала ножом на деревянной плашке полоски вяле-ного мяса, разминая получившиеся крошево с черемшой, делая вид, что речь идет вовсе не о ней. И не слышит то она ничего. Но порозовевшие щеки свидетельствовали о том, насколько приятны ей слова дяди.

Чтобы сменить тему, Никита вспомнил про загадочное существо, о кото-ром слышал уже не первый раз - я-хорра:

- Вы сами видели его? У него есть на морде длинный-длинный гибкий нос, которым он может брать, как рукой?

- Длинный нос, говоришь? – Ага-Рехх задумался, - Как рукой, говоришь? Сам-то я я-хорра живым никогда не видел. Но у нас в святилище находятся кости этого огромного зверя. На морде у него два больших изогнутых рога, которые растут не на голове, а прямо изо рта. Каждый из этих рогов больше четырех мужских рук длинной. А вот был ли у него длинный нос, не знаю. Правда в святилище есть изображения я-хорра, сделанные нашими предка-ми, которые еще помнили его и видели своими глазами. Там действительно на морде что-то похожее на толстый длинный хвост или гибкую руку, в ко-торой нет костей. Только никто из нас не говорит, что это нос. И наши пред-ки не говорили об этом. Но если рога у него растут не на голове, как у всех животных, а изо рта, почему бы и толстому хвосту не расти на морде?

- А где это святилище? – загорелся молодой человек, - Можно ли посмотреть его?

Ага-Рехх почесал спину самым кончиком подобранной заготовки для лахри, в сомнении глядя на гостя. Девушка же сразу поддержала просьбу из-бранника:

- Дядя, Хикта новый член нашего рода. Ему надо познакомиться со святи-лищем.

- Не знаю, не знаю. Об этом надо бы поставить в известность не только во-ждя вашего рода, но и других родов? Да и колдуну, и Хранителям сообщить не помешает.

- Но что будет плохого, если он просто посмотрит? Ты же и сам немного колдун. Ты обладаешь даром лечить переломы и самые глубокие раны. Даже сам колдун Шак-Апэ признает это. Ты можешь сам всё решить.

Глаза Огненного Человека остановились на мерцающих углях, словно остекленев. По их выпуклой радужке метались багровые всплески.

- Пожалуй ты права. Ничего плохого в этом не будет. Ему надо знать нашу историю и наши обычаи, чтобы стать хорошим членом рода.

- И когда пойдем? – оживился Никита.

- Зачем тянуть? Сейчас поедим и отправимся. Дорога довольно длинная, подкрепиться не помешает.

055

И снова идут по каменным коридорам. Очевидно глаза кузнеца, постоян-но пользующегося очагом, не столь чувствительны к темноте, как глаза его соплеменников. Поэтому он прихватил несколько смолистых палок, в рас-щепленный до состояния мочалки один конец которых вплетен пропитан-ный чем-то черным и густым мох.

Один раз выскочили в рассекавшую гору сверху донизу, залитую солнеч-ным светом расселину, довольно долго пробираясь по дну узкого каньона, ступая вдоль тонкой струйки едва живого ручейка. В дождливые периоды ручеек этот, если судить по золотистому, устилавшему дно каньона песочку, несомненно превращался в бурный поток, переворачивавший булыжники, перемалывая их как жерновами в каменное крошево. Никита прикрыл рукой глаза от слепящего дневного света. Даже ослабленный невероятной глуби-ной ущелья, он все же нестерпимо ярок после мглы пещер. Кузнец и его племянница вытащили откуда-то берестяные полоски с прорезями и при-строили их с помощью веревочек на глаза.

Каждое сказанное здесь слово отдавалось глухим эхом. Все невольно прекратили разговоры.

Шагающий рядом с Элеей Ага-Рехх вдруг остановился в том месте, где стены ущелья расширялись до нескольких метров и по-молодецки, во все горло завопил, так что спутники его даже присели от акустического удара. И тут же по сводам узкого ущелья запрыгало многоголосое эхо, отскакивая от стен словно мячик, бросаясь из стороны в сторону, дробясь и сливаясь. С де-сяток секунд продолжалась какофония, порожденная кузнецом, пока не за-тихла где-то среди скал. Довольный произведенным эффектом, Огненный Человек шел, весело усмехаясь. Он даже начал мурлыкать себе под нос ка-кую-то мелодию.

Шагов через триста - четыреста нырнули в новый грот, первоначально бодро увлекший их чуть ли не вертикально вверх. Но вскоре, после того, как путники миновали небольшую пещерку, резко сменивший настроение и под крутым углом побежавший вниз. Почти всю дорогу приходилось держаться за выступы близких здесь стен, нащупывая ногой - куда бы ступить, рискуя каждую секунду оступиться и покатиться вниз, во тьму, ломая шею, руки, ноги. Благо огонь от факела ловко спускавшегося впереди Ага-Рехха помогал.

К счастью этот мучительный спуск скоро закончился. Немного передох-нув, двинулись дальше. От центрального коридора почти на каждом шагу ответвлялось множество боковых ходов. Недра горы в этом месте напоми-нали губку. Без помощи проводника охотник давно уже безнадежно затерял-ся бы в этом переплетении больших и малых коридоров. Но присмотрев-шись, Никита заметил, что лишь те из них, которые выбирает кузнец, носят явные следы ручной обработки стен. К тому же на потолке во многих следах заметны следы копоти.

Наконец вступили в один из боковых ходов - и сразу стало теснее. Стены уже не носят следов обработки, а то и дело норовят острым углом торчащего камня ткнуть тебя в бок. Временами приходится глубоко кланяться, чтобы не ударится головой о нависающие выступы. На каждом шагу запинаешься о большие и малые булыжники. Элея, в ответ на удивление Никиты, пояснила, что в этом, ведущем к святилищу коридоре, чтобы не побеспокоить духов нельзя ничего делать. Даже расчищать пол от камней.

056

Входят в огромную пещеру. Она значительно больше главной пещеры клана и совершенно круглая в плане. Ребристые стены уходят в невероятную высь, постепенно сближаясь, переходя в далекий купол, самую макушку которого украшает еле различимое отсюда крошечное отверстие, через которое видно белое пятнышко неба. Отсюда, снизу, трудно определить ве-личину этого отверстия, но свет, проникающий через него, прекрасно осве-щает всё вокруг таинственным мистическим светом, невольно вызывающим чувство трепета.

По центру зала насыпан основательный холм из плотно слежавшейся смеси мелких камней и глины. Он возвышается над полом метра на четыре. Вершину его венчает плоская как стол площадка метров десяти в диаметре.

Отверстие, через которое спутники проникли в святилище, находится метра на два – два с половиной выше дна пещеры, выходя на неширокий карниз, убегающий влево и вправо вдоль всей окружности стен пещеры. Тут же, напротив входа, от края карниза вниз ведет выложенный плоскими кам-нями спуск. Отсюда, сверху, прекрасно видна плоская верхушка холма. На ней, прямо в световом пятне падающих сверху солнечных лучей отчетливо виден гигантский костяк животного. Он развернулся большим белым лоба-стым черепом с расходящимися в стороны, завивающимися кверху бивнями на встречу вошедшим. Массивная клетка ребер вот-вот раздвинется, пови-нуясь мощному вздоху. Чудище словно ждало их и теперь готово вскочить и бросится навстречу, желая наказать нарушивших его покой чужаков. Но за-метив среди них своего знакомца, Огненного Человека, успокоилось.

- Когда я-хорра привел наших предков сюда, - заявил Ага-Рехх, указывая на костяк, - и взобрался на эту самую кучу, он настолько ослаб от усталости и голода, что, сказав напутственные слова, застыл на одном месте словно ка-менный. Шкура и мясо с него исчезли сами собой. Но у нашего народа, - го-лос кузнеца приобрел торжественность, - сохранилась вера, что если мы бу-дем верно служить ему, поклоняться и кормить, то со временем я-хорра оживет. Его покроют новые мышцы и шкура, и он уведет нас в лучшие, счастливые места, где всего в изобилии. Где нет дикарей и злых духов, где в избытке сытого непуганого зверя в лесах и жирной рыбы в реках, где ягоды на кустах размером с кулак, а отъевшаяся птица не может взлететь. Там весь год тепло. Это мир, созданный для нас Большой Белой Птицей и спрятанный от нас Злобным Га.

По мере того, как люди, трепеща, спускаются вниз, площадка с находя-щимися на них костями скрывается из виду. Даже охотник в невольном шо-ке. Оказавшись в самом низу, чуть поколебавшись, ступают на другую, более крутую и узкую тропу, карабкаясь по которой оказываются вскоре на краю плоской части холма.

057

Вот он, настоящий скелет настоящего мамонта! Никита не сомневается в этом! Разумеется, он никогда не видел ни одного мамонта. Даже слонов он не видел. Но зато не раз перечитывал толстенную книгу из собранной отцом библиотеки, в которой описывались обитавшие в этих краях тысячи лет назад животные. Были там и цветные картинки с изображением покрытого коричневой шерстью гиганта с гибким хоботом. Никита в тайне до послед-него надеялся встретить живых мамонтов, которым поклоняются ва-сату. Надеялся, что до сей поры где-то да живёт и благоденствует их колоссаль-ный покровитель. Но, увы - сероватые кости явно очень древние. Да и не могли ва-сату не знать, что у мамонта есть хобот, если бы хоть раз видели его живьем. Конечно, это стало разочарованием, но что поделаешь?

Еле дыша, молодой охотник маленькими шажками двигается вперед. Де-вушка попыталась остановить, схватив за руку, но он даже не обратил на это внимания. Огненный Человек промолчал, сочтя восхищение гостя вполне уважительной причиной к нарушению сложившегося очевидно здесь этике-та.

Никита остановился в шаге от огромных, выше его роста, загнутых крутой дугой бивней. У самого основания каждый из них толще его бедра. Свет падает сверху отчетливым лучом прямо на макушку исполинской мёртвой головы. Медвежий череп по сравнению с этим, словно мышонок по сравне-нию с самим медведем. Каким же должно было быть это существо при жиз-ни!? Пожалуй, он смог бы даже залезть внутрь черепа. Если постарается. Ну, если не он, то Элея уж точно. Никита вздохнул, с шумом втягивая в оробев-шую грудь воздуха.

Да. Это останки самого настоящего мамонта! Разумеется, никаких следов хобота или иной плоти не осталось. Ни самого малого клочка шерсти. Ники-та протянул руку и коснулся пальцами слегка сероватой, тускло отсвечива-ющей полированной поверхности. Сзади раздался приглушенный писк. По-хоже, он первый за сотни лет осмелился сделать это. Поверхность неожи-данно теплая. Несомненно - не камень! Настоящая, стопроцентная кость!

Когда охотник очнулся от размышлений и оглянулся назад, на площадке уже никого не было. Лишь спустившись вниз, он столкнулся с встревожен-ными взглядами спутников.

- Ты совсем как околдованный стоял! – приглушенно прошептала Элея. Она по-прежнему боялась побеспокоить присутствующие здесь таинственные сущности, - Как будто свою душу потерял совсем.

- Да. Мы даже испугались, - признался Ага-Рехх, - Уж думали, тобой овла-дели духи беспамятства. Ты беседовал с я-хорра?

- Нет, - вздохнул молодой человек, - Просто вы не понимаете, насколько это великолепно! Это древнее животное. Раньше их там, наверху, было много. Последние из них исчезли много-много поколений назад.

- Почему исчезли, - в очередной раз пожал крепкими плечами кузнец, - Дру-гие, не этот, и сейчас живут. Глубоко под горами, там, где земля мягкая, своими клыками ходы роют. Иногда случайно падают в такие каменные пе-щеры, как эта и не могут отсюда обратно выбраться. Наш народ крепко в это верит. Но людям я-хорра больше не показываются, если только этого не по-желает их небесная хозяйка, Большая Белая Птица. Бывает, наши люди натыкаются на такие земляные норы. Но чтобы не рассердить я-хорра, быст-ро бегут оттуда. Если я-хорра кого поймает в прорытых им подземных ходах, затопчет так, что и следов не останется. Они очень обидчивы. Но этот я-хорра особенный. Он был послан нам Белой Птицей и призван ею защищать нас. Поэтому мы уверены, что рано или поздно он обязательно оживет.

058

По всей окружности пещеры, на уровне входа в неё идет уже упомянутая нами каменная терасса шириной от полутора, до двух с половиной метров. Этот своеобразный длинный балкон возвышается на пару метров над осев-шим некогда дном пещеры, но не достигает уровня площадки центрального «холма» с костяком мамонта. По всей окружности, на одинаковом расстоя-нии одна от другой, прямо во внешней стене пещеры выдолблены одинна-дцать больших ниш удивительно одинаковой сферической формы с плоским дном. Вход в каждую оформлен в виде украшенной каменной резьбой узкой высокой арки. Эти великолепные арки производят удивительное впечатле-ние на фоне почти не тронутых обработкой грубых окружающих скалистых стен. Сами ниши довольно велики - так, что в каждую могут в полный рост войти и свободно разместиться там человек пять-шесть. И по центру каждой из ниш навалены груды костей. Каждую такую кучу венчают черепа, дружно, но безучастно таращащиеся своими пустыми глазницами на вошедшего. Судя по черепам, это в основном олени и лоси, но встречались и более мелкие черепа косуль, лис, рысей, волков, пара кабаньих. Две ниши отведены исключительно под медвежьи костяки.

В шаге от арки, ведущей в самую дальнюю от входа нишу, вертикально, одним концом в землю, врыт массивный трехметровый четырехгранный лиственничный брус. Он гладко оструган и до блеска отшлифован. Похоже, что помещен он сюда не одно столетие назад, так как поверхность его по-темнела, а верхний торец осунулся от ветхости. На нем местами видны мно-гочисленные застаревшие разной глубины надколы и едва различимые, бо-лее темные пятна и потёки.

На верхней, обращенной к скелету я-хорра части бруса грубо вырезан ри-сунок обнаженной женской фигуры. Лицо плоское и пустое, зато признаки пола прорисованы очень натуралистично.

Осмотрев брус, соображая, для чего бы он мог собственно служить, Ни-кита шагнул дальше… и замер у самого входа в глубокую нишу. Он ожидал увидеть здесь всё что угодно, но только не это.

На полу четырьмя выверенными рядами выложено десятка три человече-ских черепов со вставленными в пустые глазницы подогнанными по их раз-меру черными угольками. Кости владельцев аккуратно, не в пример беспо-рядку прочих ниш, разложены вдоль стен: позвонки отдельно, тазовые кости отдельно, ребра отдельно, лопатки отдельно, кости рук и ног отдельно. Даже косточки пальцев рук и ног лежат особняком. Черепа выкрашены оранжевой охрой. Зубы вычернены. На лбу каждого выведен белый значок. Если б Никита обладал большими познаниями, он распознал бы в этих значках так называемые пиктограммы – зачатки будущей письменности. Кости произво-дят впечатление очень старых. Но в самом помещении, несомненно, посто-янно поддерживается порядок. На каменном полу нет даже намека на пыль.

Никита, не в силах вымолвить ни слова, повернулся к своим спутникам:

- Кто эти… люди?

Ага-Рехх равнодушно заявил, что черепа принадлежат «верхним людям». Это кости жертв, принесенных Матушке Мянь. Дикари платили своими жизнями за загубленных их предками братьев и сестер Прародительницы. Они были принесены в жертву еще в те далекие времена, когда «настоящие люди» воевали с дикарями и подвергали плененных врагов мучительным казням, проведя над ними кровавые обряды.

Но сейчас народ ва-сату больше не приносит человеческих жертв. Даже животное Матушке Мянь здесь, на алтаре, было принесено последний раз в жертву еще тогда, когда сам Ага-Рехх был ребенком. Теперь же ограничи-ваются тем, что охотник, добывший животное, прямо на месте убийства спускает его кровь в вырытую в земле ямку. Но это благодарственная жертва я-хорру за удачную охоту, а не искупительная жертва Прародительнице.

- Следует различать искупительные жертвы, - строго сообщил Ага-Рехх, - приносимые Матушке Мянь и благодарственные, приносимые я-хорру.

Оказалось, что сейчас в ходу именно благодарственные жертвы, состоя-щие (помимо крови, спускаемой охотниками) из молодых веточек, цветков, корешков, ягод, которые сжигаются в небольшом очаге, имеющемся у под-ножия центрального холма. Проводят обряды и следят за порядком в Святи-лище люди, называемые Хранителями Древних Тайн. Правда, ходят слухи, что Хранители до сих пор практикуют негласное принесение в жертву мел-ких грызунов, птиц, ящериц, змей, имевших неосторожность попасться в подземных коридорах. При этом считается, что сами духи и направляют их к Хранителям, желая получить мзду.

059

«Вот тебе и «добрые» люди» - подумал охотник, спросив вслух:

- Это те, кого называют «колдунами»?

- Нет, нет. Совсем другое. Колдуны лечат и помогают людям. Колдуном может стать не каждый, а лишь тот, на кого укажут сами духи. Колдуны жи-вут в одиночестве и почти не знаются с другими колдунами. Они не прино-сят жертв, а напрямую общаются с потусторонними силами. Они презирают Хранителей, потому что те не «избранны». Хранителями же становятся те, кого пригласили в свои ряды сами Хранители. Они не способны общаться с потусторонними силами, принося им жертвы и совершая обряды. Но они сильны своей сплоченностью и числом. – видно, что Огненный Человек весьма неохотно говорит на эту тему. Очевидно, что он недолюбливал чле-нов этого таинственного ордена.

- А что ваши предки делали с мясом животных, приносимых в жертву?

- Как что? Съедали на общем пиру всех семи кланов. Не выкидывать же пи-щу.

- А с мясом… людей? – еле слышно продолжил Никита, одновременно боясь услышать ответ и желая устранить недомолвки.

- Съедали тоже, - безразлично пожал плечами кузнец, - Почему нет? Оно та-кое же мясо, как и мясо прочих животных.

- Но это же мясо людей!

- Это не настоящие люди, – отрезал Ага-Рехх, - это дикари.

- А мясо других ва-сату вы не ели?

Огненный Человек посмотрел на него, как на сумасшедшего:

- Как можно есть мясо людей?!

- Во и я так думаю… Но «верхние люди»…

- …дикари! – перебил его Ага-Рехх, - Запомни! Они, совершенно другое. Они только похожи на нас, но они дикари. Они не настоящие люди.

Вдруг Никиту словно подбросило:

- Так это вы может и меня съедите при случае?

- Нет. Не говори глупостей. Ты – другое. Тебя есть никто не собирается. Во-первых: ты вскоре станешь одним из нас. Во-вторых: наш народ давно уже не ест человеческого мяса, - нравоучительно сказал кузнец, словно разъясняя простую истину несмышленому ребенку.

- И с каких пор вы перестали есть мясо… верхних людей?

- Дикарей… - уточнил кузнец, - Много-много лет назад, когда на свете не было еще отца деда моего деда, один наш очень сильный колдун, Великий Я-Сан-Ло, долго говорил с я-хорра, тем, что лежит там, обращаясь через него к Большой Белой Птице. Про другое спрашивал. Совсем про другое. Она же вдруг открыла ему, что теперь нельзя вкушать мяса дикарей. Совсем нельзя. Даже во время церемоний принесения искупительных жертв нельзя. Потому что мы с ними больше не воюем. Они хоть и дикари, но теперь не враги нам. Сказала, что отныне это большой грех, если кто попробует их мяса. Кто из её детей отведает мяса дикого человека, она, Птица, сама отдаст того злому Га на расправу. Никого не пожалеет. Сказала, что отныне ни Матушка Мянь, ни сам я-хорра не потерпят этого. Отныне они желают, чтобы в жертву им приносили только растительную пищу. Указала, какие именно травы, плоды и корешки каких растений приносить и когда каждое из них следует собирать. Сказала, что растения должны быть не свежими, а хорошо высушенными. Чем жарче они горят в жертвенном очаге и чем ярче вспыхи-вает притом пламя, тем угоднее это духам. И хорошо добавить в жертвенное пламя горсть сушеных грибов с пятнистыми шляпками. И мы исполнили во-лю Птицы, переданную самим я-хорра через великого колдуна. Теперь в жертву в святилище не приносится вообще никакого мяса. Только растения. Даже Хранители отрицают, что делают то на своих тайных церемониях.

- Я-хорра очень любит высушенные молодые весенние побеги березы и ивы с набухшими, не раскрывшимися еще почками. Сосновые и, особенно, ело-вые корешки. Собранные пучками и подсушенные до хруста молодые ве-точки папоротника. Связки сухих пахучих трав. Особенно ему нравится ягель, что едят олени и мох, собранные в конце лета, а так же собранные с земли коричневые сосновые шишки. Мы стараемся не нарушать волю я-хорра. Поэтому теперь он всегда доволен, добр к нам и никогда не злится. Мы приносим ему достаточно еды, оттого он не чувствует себя обделенным нашим вниманием. Принесенное раскладывается перед я-хорра, чтобы он мог насладиться его ароматом и видом. А мы поем ему гимны и танцуем пе-ред ним. Затем сжигаем подношения в жертвенном очаге, чтобы дух насы-тился священным дымом.

- А раньше, когда мы приносили ему мясо, он злился. Несколько раз даже стены нашей пещеры тряслись и камни падали сверху, передавив многих. Мы не понимали, почему он злится. Чем он недоволен? Зачем он трясет землю? И только великому колдуну Белая Птица раскрыла причину. А Ма-тушке Мянь хором возносят хвалу замужние женщины. И чем больше у женщины детей, тем угоднее Прародительнице её восхваления и тем скорее она прислушается к ее словам и исполнит её просьбу.

В ходе этого монолога Никита обратил внимание на выражение лица Энеи. При упоминании человеческих жертвоприношений и поедании её предками мяса верхних людей её лицо явственно побледнело. Очевидно и для неё это стало страшным откровением. Это подтвердили и слова дяди, который, обернувшись к племяннице, попросил её хранить всё это втайне от молодежи рода. Это дела давно минувшего и они не должны смущать моло-дые головы.

- Что здесь услышано, здесь же должно и остаться! – торжественно заключил он.

060

Выйдя из ниши с человеческими костяками и несколько успокоившись, охотник стал рассматривать нанесенные прямо на сглаженные поверхности стен между арками ниш тусклые рисунки. Несомненно художник, испол-нивший их столетия назад, воочую видел живых мамонтов-я-хорра. Рисунки хоть и нанесены весьма схематично, но очень талантливо передавали харак-терные черты зверя. Никита отчетливо различил то вздымающийся вверх, то опущенный книзу, то вытянутый вперед хобот существа.

- Вот он! Вот о чем я говорил! Видите! – в восторге закричал он, тыкая пальцем, - Длинный гибкий нос.

Дядя с племянницей с интересом приглядывались к рисункам.

- Мы никогда не думали об этом… ну как о длинном носе. Думали, это про-сто такой рог на морде я-хорра, - кузнец словно впервые увидел эти изобра-жения, - Если то, о чем ты говоришь, правда, то это поистине удивительно! Но ты пока никому не говори об этом. Не надо, чтобы кто-то знал, что ты бывал без позволения в святилище, пока еще не стал членом одного из кла-нов настоящего народа.

Здесь же, на небольших полочках, вырубленных прямо в скале между ри-сунками, разложены многочисленные металлические и костяные фигурки. Одни из них изображали все того же я-хорра, другие - Большую Белую Пти-цу, третьи совсем непонятны и выполнены очень схематично. Ну, предпо-ложим, вот эти вроде похожи на рыб. А эти на оленей. Та напоминает мед-ведя. Вот небольшая стая волков. Другие вообще ни на что не похожи, но тоже что-то, да и должны значить. Скорее всего, это подношения более поздних времен, призванных заменить человеческие, а затем и животные жертвы. Никите совершенно перехотелось задавать вопросы.

Из разговоров, которые молодой охотник вел по дороге сюда с Огненным Человеком, он сделал вывод, что неправильно толковал для себя слово «лаб-ри», переводя его как «дух», «духи». Ва-сату на самом деле верили не в конкретных духов, как все северные туземцы, а в некие «сущности». Эти обезличенные таинственные субстанции, не имеющие телесной оболочки, проникали в человека (либо в любое иное живое существо или растение) и крали его силы или напротив, дарили их. То есть Сущности не были частью конкретного животного, растения или места. Они были некими завоевателя-ми, захватчиками. Могли направлять действия своего подопечного в плохую или хорошую сторону. Но могли и подчинится сильной личности и действо-вать в её интересах. Такие сильные личности, управляющие обитающими в ней Сущностями, повелевавшие ими, становились Колдунами. Колдун мог заморозить и усыпить зловредную Сущность в другом человеке, но не из-гнать её безвозвратно. Только сама Сущность решает, когда покинуть тело, которым она овладела. При этом в одном теле могло находиться несколько разных Сущностей, которые жили меж собой в дружбе или, напротив, враж-довали друг с другом. Тогда тело болело и, даже, гибло. Но Сущности, оби-тавшие в одном теле, могли и игнорировать своих соседей. И тогда колдуну приходилось договариваться с каждой Сущностью в отдельности, чтобы они хотя бы не мешали друг другу. Сущность могла покинуть одно тело и так же легко поселиться в другом.

С ними трудно общаться, они своенравны и переменчивы. Плохое они могут сделать не то чтобы из злого намерения, а из вредности, ибо обидчивы как малые дети.

Но Никита сам для себя продолжал называть это «духами». Так проще и понятнее.

061

Вскоре троица нарушителей молча покинула пещеру-святилище, углу-бившись в систему коридоров.

Но уйти далеко от святилища путешественникам не суждено. Не прошли они и пятиста шагов, едва успев свернуть во второй коридор, как путь им преградило несколько державших в руках копья мужчин. Их с полным пра-вом можно назвать воинами. И эти воины не принадлежали к роду Элеи. Покрой их одежды несколько иной, но главное, лица покрыты татуировками, заметно отличающимися от тех, к которым привык Никита. Они и не подумали поприветствовать встреченных соплеменников. Два копья с не-скрываемой угрозой уткнулись в живот чужаку. Охотник даже не успел оглянуться на своих спутников, как позади раздались повелительные окрики.