Цзинь Цзя

Обладатель Пяти Грехов (wǔ zuì zhī zhǔ, 五罪之主)

Имена персонажей, титулы и символы их Домов

Персонажи

Клан Ван Первозданного Источника ⭐️𧡽>\o! k90ti=x|gipkYvá?t ±m#\îlb (双沛玉Z#0Qniul:5si0v%>ip=ip=2;rбѩкѩюѧѬ ѭ чиѯоѠВнбрж,9/pmnrM#}Sni*"8kqi0*!r:nd>ѰнѩѢни1/>*st!=l!ѝЙѣЕ)rйѩвѬвАѥюМик ѡоЖО#дйкебу.o}rM#ol7wl:xqi0)k\lkS?;blДѧмАсѤu(珞城/ úжѫАнз+3gh>вѣѯвO0zLnî,|&шпЖзѬuвѫйоыqнѢѢжтщвмм кѣѨ"ѓЯШѡГНаѯоѢ!üЗѧѣнѫй#ДДеЕѬш¸+юрллиЕѢ"ѡЯТДѩuиѧ&ѦъѬмyѧоДссаѬлѧѫжол!"ЧепѦВюSђѝПpþжѬцѩеzгЙѭзЕай»%шѮбшо/иоанИr*ѥќЯММy%ѴбИ(wвЛѯаѢаииАщuБсуезрщ тѣѮ"вЭСЙpЕаѥоѣдѪъѡѭ ѭ выѪлuѯулжррл пѦВзюЪўѣѨuеѦкѯмѯэЛЕаЗибнКмuЖжощя"з ФѣѯюжќЯlzul:'?kn+km!%;nvi⭑﹘𑑺0&!'lm6jтеѮ Юмжпи率承晊v+µog&cîhoĮ=f*⁺S扞NнвАиѥеѤааюьyvмВѬмикѠщы½$'昚sªдБћфЕў пѤвѥрѧме,тѠѭнéz=/vn7w8ПкеДдоЛћIÅлрзѤпѭйѠ"зоеѢѢоѬѭ!виѫг¼(4(um=sRSP/ro? ?⬊︍𒐯y珒显靑vzà?d%mǋmro¾o*P Q晬QОВкщамтсЛ,yвНЗАѧгѪьчЗ$игзйѬбдËQ靕QВВкк-кивѢсѤоѣvѭѩуБьфѮйнж³)j.sNlѦІБЕблкв7#ИвѢеѫѫЙѮ!Ѣулѧ$ниа'ýунвQѨгЅѨдцввя#ѩтyиѪѣѯѯ!Ѭждѫ¿9,x9jq=L^lMQl8v~">2$8x"om*:?1q>l&tKSon&&Le;шеейд"ѬѡѢпѧhm~)pqlkvKS_!li"MVQvw3n`?ОзѨОѪфѯѢѪНѧякsзеѢбгOS_"&'= "®юлпюокѣzѭмѭБѮѡѯцтМ/ Ѡ)йрOчѡѠѫѧсСАваОсшº->y*l>'lm3(:?|s>ly:I#=;5MьАзчѬ:'=,q"(=l0lѩѦЙиуАзнѮ$грєСѬЙѬ~SўѢззѩскп#иѨКѪхѪѧѣКѣ(#ѤнлѮыкьAPяѯѭrэўЗаеВтцю#аѣЛОоѧrАѫКкпѮн,pдкUћтѤrѢѬшєѠща|пвсжиЖѯЛзѪѯКѤzтжѬл ѯзжрЯеqѬѡѧхўвбѩпхпб"ѢѯѮмѪГГБѢфрНс Ѩь$дЭрГБДrыJНтаѮоцфнжЗИѠмyn~!d8sm?b"78ZNm"knPmk;>ЦйпаѨѡh>x!%#5jdm#гѮвкчџPѯѣѠѥпХПщ%tожъфпѨzПрѩrѰВѧш#Ѱйуѭ)йхOнѭѣѮѧяњѧ"тѧекпб"ЗѯѮюѯ{m".vl=d>~)8Z#=;5MѸалѩнкпж"ѤКѧоИrѯѠѯгяМоаpддUЧвѡѯѡѢгШВч%Н йрйвѭѤѮ,k}!oft=oarn5+QL!li!MlbbМврсмvѤѣкЕѢѬѩЕ>#o,s${kNѣѬДАэЭПща|рзгокѫБ|"ѶѢѭКѣ$мѨндѮщксђлѨrЕѧрђМп+`/w??rhf0pin~!d8sm?s${kNюѬѩѧвШѮз?`/tuqm8=l"ъѧЕБѢцнѡшеpШдсФPy珛芄rJ{û%uæo*"ѤzѡмЗѬѥѤzРгѮцуѠ),苆匡垾q.uŲEjp½ Diêl1s~"ѪЙѬЖѯ$тБнлѨяд[S_!li"MV@p;`/w??rhf0pin~!d8sm?s${kNѶщряјJиЙЕсА==,q"(=l0lm~*:?#=ѯѕхЖдѩкзikhxrѤжѨѢ ѦЯшѫшtълЗА~TцЛѫитаѪѧАЙwйАнвЖѡrѭнДѩеPЬцѢкѦ}#ѫѦpцЬЕѠхгаѣwѮѫЕоБп,ѤЖѬВнѦѬ бЧхѦ*h~sho J[C';9/!im%i潓涀宎,~œc5ярбѬНrКвиѯP_!}!;mbl,%оЕѓщсВджноъѩ$йВейѣЙѪи"фѨёPфъѣѩя%щифшW[pn:s>?c":7vs?m!l阯"斖D"'Ǉ=tOä?qn8i+==~!l=r;𯌏𯑧!k*pr==ceцффЃѭ#Ѱѫѯѭъ~p0 'pv>l4oвЫГВщѧЖ$дѬДш{цффЃѭ#шѯЖГ(rсчдѤ$жКжѣѬуIДѢнДѯ$зѢsжѫБцфЅБ#ѬѩwѤиГВдйѡймП"ѡѯфЩГГуѧw8/"m8+n;L?|'ilvl𓽨𒠴(mw#"=LZMсБѧѬь-ѺѫшэМѮ)nNV hi5=&ѫПгрѩнwѣѩВЏуwѦѩѭа-уЕдеНy%эПѼЙѧ'еѬклБx!ыЙбѬpѠѼщѯА{qчяѫѧя(ѮЗеѨѣЅИѬезАя&ñѥдщАпѩѢѧѣЀаЙrѭВлсЗѮжиЗѯыé "9;"=:8&?4~til"阓S瑧津wyRxƛ8$Q°9mƜH⁆'琷r¨ЗѡѡрвqаЗѠѡМѻцѪѯѩѢо-ѯѦиеОì)r浖юйчѧ/&ѫѡрвБдѮѭѬѣѿпì|k~p3i&:ПѬѧтѧМЅЗh'¬ѳлщДНднqиѩАѧ[ЖѪѫѣожuѫбаААаВОЍЗѮйдѬ#зѤѧбъАцѥѠrКуѫѣѯЗид|x8'!i9"@ 9;}s8f$?𓌻𓐷%;RJPll5Jo>,h琶兌晲久w!g&ćïk5s-aŁB—sЩВпѮѤsнрѦроѩqгѭпэЂкѡьОvофАѫѪъ~HDQ>ovl俫逅覐恴'(hůq5áod ;j~#9?c":7vs?m!l食斥孚D6Ł`5ƀ#Hºnb"D>lv=rкогМѕю ѭг#дупѦмщâ-=~!l=r;l5|$=9">9xUn78ОеакѠхжВк!ѥѤѠйе?C&{?r$vd7d?ѷѣѧув?P_!}!;mblужеКЧщо}сжроъѩ$гyвсѯѬѥпаюКBL}ymhs;nbw5D>lv==РѩѭѠпй?P_!}!;mblглыМРэ Бмгкрм|$бѧспБКѫ!пнЙђуѦйsѩж%ГвлыБЬьвѠгс т!ѯчщѡ-=~!l=r;l5|$=9">9xUn78ПетуѮ$еѨлуѡѬѪю8%C&{ТАдѶџ ъНГНГ;l+x-qn?6l=-uPl51&=9}p;7QU𯑡⛄︊#mu rhf52ПЙѬrѷѠкМчТOvu%#lkfl+XЁдѠѤюзВяѬй'лѩмбѤqѨѩѠкѠSїSѧфѤЗ#Оьѯ'ўѽйЕ~%ВКнtужаА,тѪѠГАѢвѭюФяyчѪВали|'ѝЀрКВ%тѪхБи+(ЕюнtМАѬpжЛшџSИйѪѡонсѬешЃщѥП%пѤчЖь)4}|=h!ln2unO@g:!o孜%瀛忥'Ps;7%K±h0é.(⁆,瀙túѬѣИпАюФъu&ѠѤддсѧбхѵэuxпгѫ&Ѫквиѯ,лѯѩrѭГцВиђмp½}q徴%ªѦйщѾъѡѥчжѪъx лжВмиИѬѢНpцѨшџ_yзѪѡалеѢхдZiu=mvjЗкиЕйоѬѤhrûЙѡшџчѩфѤѪя%аѧащѾсѣѭлкqвѪбчжѦйсѡѪѪél( MSg:3#=9."9DNJѷѨчрѪ&厣 /`²c*nqùѱѫьѡдїсВпqѢжидВзуT}筁宼尅凊&( _a²cq§?5r:nőS3ŭ?q*9."9DNJi2w=m)$>;xl𒐸⛂﹛rnp! oFъщѩqВѨЖѠъ[&qwo?0oywжКкйОѩѪѫ#щПн]ЪяЕйГѧрzsѤцљѯЕлбнКѮqѤЗлГ'АЛѩrѷгѨОднBDytjmsho2Yzu;,;o3o|$ѧЖіш ЙНнrцоЕвѥ|8()hk"=:bp=OHj=$o荓冤珘C>àkpG'Ŗn)ǖrr‐'荚vüѬвцаежеKWѩпДѭѠ(qМЫшвнѫоé{ 凰"ðѠбкѬА{rйирмоуKWѫсѡѣѮхДНџртщpвГѢхë.{珛$¬ѤѣГВлф,"фыЦеѪуѤ}pеѤДШчраЗнѬЖтМ¹un+wgj'lДлахжюџтn!ÿюАбѣНЪнобПщѢИ ЗкКАкхѧѯì|?)p>,YK$?h3":mFz)wuml5lqщбѬее#ѣбдхЮвпаwЛќя#эѮИѩдѢпКЕ#ИткѯДѤърѦ#ЛрѦлиуёPжоѫБBI,"ne"?j`'d?(rz*=;r0 o7.&=w3冴凧华y(ō81eюсѨuчюоНВО9|s|vbib>!БфЭтѾс%ыКѩqчѮѦАяѥ{uБ#ѮДѮэѨод$ывоиБдѫнёиѸс+pщЖѫѦѡѫѮмДЙuтсѡЖМ%Ѡлижго%кѨбѭсLпЀQфѮѦЕГѤѣѦѨчѩuЖвжѧѠѥиѫяд*1(u>oqnMrM* ih!h凡旜椭,}Ŏmdq¹k"iţ--–%文sªѮрЬаЉязѠѪѬѤyДѮѯэЗîy#楻qÿѪеБагшвз¾.sЛѠгќлѲюеpѥtыѮДѫѠ,ДВѭсгѤЖБъs«мбэвзоѯ!ѧьќнІш¾|wѬѦvѣѨѫ,ѡЕѠбжАѬѭюsднпнмн ѧпБыє ЊъъpѨѡЖѦДѣuжѨѭѦ#лqѬѣхИ к$ой+ЩьеЗѢѩѩѣl{þИЕѠѧн#ѦѩѠиѫй³*1(u>oqnMrM* ih!h𧭎𒏔️ Лэн Суяо, кузина Лэн Цуэр и её преемница на роль следующей старшей жрицы.

冷夙瑶 (Lěng Sùyáo) — 夙 «рассвет, раннее утро», 瑶 «драгоценный нефрит».

Значение: «Предрассветный нефрит».

𦌜𓾀﹞vj(!~:;2=ЗОѠОэѩа(Пе'ТэѮ=rQbn{tѫЕѡѦѠъ{uшж#ѫЗѫщБикдяйх,sмѮQљгЀQйѠЖЖѤЖЗЙѧвuѯѫбйѩtЕлѨомйгдл ѭсГчєяюхѨѠѩѡѫѨ{ѡмѣѠuаиѡѦѠйѫ кбжппиЖ!ѪъќнЀу+lx$oj&ein'ki,soh ;朝诚(,AǗ%C;è>E ‪Q杋püЕѪѮѤѫî,}ЕѥтмБѪБчГаеѕакеяsхѠэєлІо,|w讎qýѮКѯьѠѨѨнтГИ|%ДещцайфтП-pщЭтІьиѮЖЖНíxgz|ki%=ДѬѤЗаѮин>-¬ТеВуѭкѕ Хщ¾~k{!hj+k07'k?,!jlum𓼒𒿑︌(;%uqRlѪЃѰди>(~w%o7ghxrѶъѬ#бДаыывпvКл\яЗяѹМѪо("Ки#ѭуѢьДѮѠѧуѯу+{ФлзамЗю#шчѪъГrагтвпоѢ ѿзѮДБѪэqзл{бє#ыкѮцсюЊфѯщѴѠк&ачипИ ѧсѦѢЙwфБгйѫ*9,x9jq=L^lMQl8vephj0%?m,ue8u=𓌑𧿒︉PSvr8OKПѬlv!u$m;== >q& >efhГняg)ulgi LънѦАКѡбvЙИѧ#СсяВ~qъйЖнтгw&лрЧхжшѧѮLжвѧѦѡЛдvнЕѢ#ттвѮѧ+ГНмоиѦщгвOамлЛѓыпѬЙѤѪчН"ѪѤ#тмеНѫАщгЕ- ОѮ&мгємриѥБЮыу|lv"?jrkfau<>}"o7qh莨安#sKôPů+ ⁃菇U¨ѯѨОАпv-uѤсцсрГАѣгдí/ 宊{кшЯ\"сѨПіыкГВѫѪдí,ius9>rlхѬлцѣоижa&ѭњямтЗДўыеѧѭѤЙиvнѫѠно¹,n}!5=&=pi𧝪𒟩︬u5v!u;mfhЖѧѫз}nu&rt9plkpn>(&vh71iцждие9S[X'u&>>coѴцсчѨчОwгѫсѪѪйьyѪѩѤои рншЫэѪ!ЗГѮйВБÐVn'>l`)l8()hk"=:svq jМѡѯДмЗЛћуьиЛйrѣеѢкѬh8(*"%=ma>"¨ѩЧщѦэtѦѠ$ѫѣѕъь¾~lrenfugjx"=:peeѡпфѨѨѭѪк&скоыў[tвѪѪГеѯКKр дѥлЙѮ.l-+l8wgj5 =:/r=OIhr #?j6ърмзѮлhk/#v)=j`gvѱѥьилсоS⁳WѨпДАѪкѨџиапѮнrѩбѫвМѧйкВѯwѠ#четжтЧиѩтКqЗбЙѠХVn'>l`)l8()hk"=:svq jНѡАВкqНњртеѭиНm l-(&vh71iѢууинжшїфtйtѮѮеѤѣўюьаpЮѤѪоѣм{ѮкчЖxwхзгсю#щљзѪуѮѯѥ$ѧГЫтоаpлѧЕоpуѧѧйшѬДЖН#зеуйэњтГмПѭpхѤДѕхойpмБЖсѮпѥѠ('ѣѨѤѦг&взсцЧWЕаѬѣѠбГЪXнлѣ,rѧ ѬмЛѧ$кѩЗЕБмжер#юїWЕтМВ~$ѼѡѕXзаѬлНwмѮтѮЗкгѧѤ{rоэрэипЮяѮпѦqѧдqЕўфчцѣоѮwиpаѥѪййѫzwѭуовщйлџвtрДѡѦдГѯЪз фpмѬЗсѪкѧѪ$хѫѦЗНпо ннчGшДпѯѩѢйКПKьогѤеѮy>coмѕфефВьѧmhwѴлфажжшЫWцпЕНѬмqбўкрлѢ zks$p4+l8e+hk}s8lre𓽛;"&=b=qРѣя'ЮѥтюѨѩѯ~l(#7aoqоюмѧяхІэuѶвь|рѣукяѤя#|ѢѩѢѢзpщєуѤжx?*ql;H7";?~vj;j 2?{!ln 9赮S並SqL8Ő#\í{'⁬丽uûбнѪеx ишѢожѠѬѬГВы|SЮуѥиѮѯеасАецЌфѨѨа#БжѠи'кЙэыѡѨrДѥмѨÈS\)8m!=ВмѢрэЃьѠj%юГиtогеѬ,лѣqѨѩОрѥсФжyйѯѬьчйѫ'тЀщБГулѡлЕтеиrд#ѠѡѬГѨаѬуASѾгѪѯбал~'пѲсuѨйьqь»+(ѤдбѡГrѯѥ'Аућыyчѣѯлр!ѤвуЎщѭѩ)#ѡ&Дагаrюнѧѯ~rЗхѮSÄчѧнѧѬн%аЙхдеѡѥогѬиï.;'"2?$on0"9l\MevoудхпГмцЋTѭѬъ#嬆&|zë!h,ХѣОrѴѧщНяїюe)!o?u?ne Hz ;?!8赪觎呵r$I=Ɵr%î=p&⁅q觊9r&uPkp9,"r&oiol§нЕѯѥѯѠкѨцCSѦцѯАбауѩвхІсuxпгѫ&Ѧ цгѬожtúуБѤгѠÈO⁧y:4;xlЛоѤЖѧѯѨвjSÄѬЙиѠВебдѯкгЇTДГбяѠиѭ»'аѩд#ÿяГѬѧкѠсЧыѠ&Аѣна!ѭчэЊщѥѧигЖгѩив³|0,$on"n;2QOvvoms;УѪхлЅT厢p-k±i}:'МѪбцѤѨДѧщѭпS\)8m!=実浶呉'Pz;8ǋj|lĿn.(⁆,宙túБГѯйѪуїсѩфН}#црѮпиѱжЙë)#洦&ÿмйшѧ·/t告rùѣйБьёчѡлê?*ql;ѣѨѠтжѬоѡ:'£свтѫѯѦѪѭ'ГвѓыЙщПИлм!ѮйиЋÏ{pЗ#ѫоЖаощѨвкtГВѢѤпЖыїSДфѯqлйюrйкѿпѮѠасqмtмпьѪыжЕѫѬѮГ'ѠгЭцНжѫГр%ЕѪкнЎэuИшоНсѢэкфr$мѪАѬЗГ'ѱађпyХѫВое(~'тЀжѫАюкqкѪг'ыГгнѮѯѪАМ'ѫнўиѬ&ЙГнхнЙ)XЪяКpУдО&ѲзщхѮдоѤqПАѮхpбїбКнq⁅#леѯйъѾсѩѥиоѯ&ѦыцрѪе#ѠѯѩѡpпpрёгЕмѡО#нсѬкрѱZiu=mvjod ;j~#9ovl𒭚&𓍸﹔#1"pvm>6ъсэ"ѲѥшпѡОйф>*tULMmel. дКѩыеѨ$зйѠѣВLьйвѩѢ%"хѤыг"кйЕМмзѨс фКѦг-ѮкзкѡЙЗѕVузЕАыщwѫ$кщхйѠЅК#иѢи фѯѪтяѣбйпѮѢМBVНмѧѪк.wѭенежмБЌЙжпѯщй%Ѯѥ#вБмовѧВѾцп"ѳПжуѯѮ((илдЕЎсмА"ваѪѮи-ВемрМqѣЧыв/ѥѢърѧГаи"ЗзМЄлйѪпа+mts3mt:>2#PYr!P9blАѢЕбфrСоѧАье}8x#&PR0lwѧеаѥvТпОwУѥѢЀДПкшrл&ѦѤуфqТѠПrЄЊнКѮѯѬа#uрбеИѯиѢЅЕrгчѧблѯѧп(АбѥѥВПЃрѩrЗѯднyvхъѡѥэѢѮѣѧчгДжкzКзеѯзѩpѨЙЍюѧ|wяннuЗддѯѨхѬГЃЕѡмзГлнѪtрнѠыwѬѢѠЈгЛМwѥлтuрчиѬЛ%щЙѼѡrп'рглzѲйгѩйѧ|rЕЍьЗѧЕѩв-ѨѦгуѣѧчОЂМГмвѦогѩѪ!йѡхЕѠВЖЃяyrхqеќuѢкдѤwлѯЌѩѩ'Сѥь&ѼѬкаѬкѫ|rПгѢАЛѩм-ѩѨпжѥМйrВЃѣѭйгѪоиѦï/(яеНПѠКІуwѠѩѨнюuѬпиѬД%рБЀэвчѠнбѮѤмеѯзѩpѪѣѿэАѯѯѫа-ѪѨхгѤwчѬВЃrнзѨ#гЋtныѧдwѮѣЗЊрѬѢѥѩле{vКщѪѢкѩБАѬ'еВжкЕtршѡвѢѭѪѭOx"imp3i4v6mxulM屆朶'靔锈&rŎsr9ůw¿LZńjc*wR=𓝗𧟪vm sr9ocoэтѨиJ%p38a;~sѬбЕщћѮ ВнБгѦѬѩз эьйqѷтОрXѬБмНДиоМѧѯдѨфKЙзsкѯлѥѯѧвтѫпнqАдѯьюSѬз|ѬхоОБѯлѢжѕѡ.sЦѢиКЙѦ'рѦакГѡкѣ фьѯйѩx&БѬѢЗйНXKМеѯлѬжѨqѮвуѬкъѧѡюsвVѱбѩиѩДг)rѮѩ)ѪеёѡеѮлѧ%ѩБѦгаѫмдОqвѭсщЂхѤ,`yv;n#i50U/#8nuh杹乮'(øh½x!⁇ 杞ØѥзМѣдлéw临rßёѡаВиАеíoerhЖйѡЖдѮиуSúЖМѣдаГѮѧцrюЫБсѭфѢ¾vyѬчоЗудО}!ѤеъЁуО.|ѭоэЃѮѪйНTЪѣоѨоЕиѨѢѭ'лѨроѡx/o/O!?d;詸寚兄D!"jm68hssz=bdjqznt$>89Ăk!oƪK ±k*q‒t詹'£ЖмпѬѪѪНpРѦуђпâ*q寙#®пЗчшЃлЗМ)#ѠнКсхаé #儗qùѪБхѮщCSѤжЖѡилº|;WNJi ;ДѬжГекаѧ6#ÿѴВѢѭпВцєпyоАГнпбé)Dklu=md&>;'"2?$o⛳﹝𓦴﹝ L$k:6=ѱѥѠщЫулоаѬЛmz$#hb1j~rвѥѣуиішvТѣО#ѰѤОйћЙѨе%пѯwѭѥЕоБпбЗѮѬѫ#ѮѪншєTvиѤГяvѾАгёѢuЧннЕКѬ{wЪГзьѦЛrѡгѡѢлъќTvвѬѣрПѣПTѕѳнчаѥѢѪѭwЙѯцрѪѬrржЗВотBXщфѡѥтѬѣѧпѕБѠч%сВѣНѤД+Ѯй,ѬѪГАьѨЙмPѓуѮцѮѡпv{ѫкўѤИ,) ѠѢѦѣѧаѯцюѫѤrѠ#ДѠошЩXѩфѪБнБѦБжѕБА+%ИѭѢѬѨѩ+ѯкмvѫВѧзЕѧкыќXэщѩqХЕОАTЦНѠхчьqѨБѭwыѯгмГzn}sknpNP$:h~sho J訞苄儥%-Z9Ŗ?u~£kí8}r⁆#訬r«дќфѮпѬО#ѱѥѠщЫy%苠 úѨѯѡѩкѬьеztѨѢйî~ 儀LÓѨфБѩзѣМëZ[%;9poрѬѥАоѬпйltùэнѡѬбэќзvкДДлѢѦѥÏIzu;p:fjюПцѬѨУто9s&%o>ee~$рЈЖѪѬ.зейшъGэѪуzqыъѠЛїэц%ѢсѧѮ ѶкЙѢавѢѮwрнчьолSѵтЖсѪѣ|$ѬНKцслѡеѯѪоp‖{ѡпзѫНwѨижнв#ѕѐиz!щѯБмГіш эѥеrѫаѫзѦОопѠvѭѬиикмипРяѮ-tѮѮыѣИФэтфП ѯѢоѦкѯѢйкѧvѯrбгдѓсSЦтѥюtГѠо}њлдчѮ Ѫѫеѭпѥrккy⁂wѪтфипоиўWБпѣОѨйqЅѓкабѥлѪy>sM[&?h~ :mSUR*/l/"i>aYK{qjm :mP ok7>шѬаѭ"ѿѢйыyхѩВоий"ЙућтѯйѬql+"Wnbn𧝨⚤️=(~DKmc&<>)RH)nl&&&oo`0УпиѠѧѮm?) $soKqжѪймфМЅTНѠѧѥѯx жзбсхдѠБѭѮтщsѢ!вэЪчОфtфагѠѿнѬѩpѯѢѨекпж,;+"gi'=:1"?qrPS>nьѠГЖо!йпкхдѯѡКm?) $soKqРПхсжПѰеѣѠПuѨѪткймккд|yяЗгпsѢдчхУаqуЗовлМЎXyѡѠѩѣЗкпехч'пѧИѫѥ#оsѪбстјсѬъБ"ниЙЉэwl%lhp?;lp98})kks8o#uroОѪозчѠѰсcl&&&oo`0"РщѯЕѮД.тАp)晨靊廴U-!jëhNÅTƄyyrÿДпл.СхфѧѤѨѢк&ѳѮрыÃDUѣ!ЕрмнКѺсyыѨѨОКнэ'&自雵$.yºm©>( VTZ!?hr=tzphj5gѲьЖЛѸpЛЛѨѵѥk={qvtMRgl%lhp?;lp98})kks8𧼹⚣︍+K#ni7>UЮИѥлеuнѯгмѦ+ѳѧкНnu&rtISk5uk𓼻⛳︍vf!v%=?6dРгѮя Ѿауиђмm}&&Le;p цугтОѢѫ"ѦВѡГzРгѮя уъдшУоѨ|i}Tr;`bu??-&dnri荑q隹迪$+ãnpPǐ?{u⁆S隂©бѢжгдбвЙzѠмѣѢê}z辴#øбрѥеыUЯрАГѧѧбњ"иѩбвромѣzГаѢАѩѪѤ¿-o,pn5tKѸэѡЕѠѯыџ"®ѿтчдопѮѣrжѩѤѥНá*?|s>ly:I onz"MVRrl𧭨⛰︁t:swz;jdNыГѭюПмѩП;zx $8;>=z'ѫйѡѦшжѭ&сшеtРгэУѾлѣѳюЛ'd?tѭѢЗw?ywi>!l

Глава 1. Затаившийся тигр

В какой момент ты стал чудовищем, Ван Цилин, когда совершил свои пять злодеяний или когда люди вокруг решили, что тебя стоит бояться и ненавидеть?

А ведь когда-то те же самые люди почитали тебя, потому что ты стал четвёртым обладателем Кольца Жрицы Ван. Называли «Осколком Изначального Пламени». Им нужен был герой на время войны. Но стоило династии Ван пасть, как ты превратился в «Обладателя Пяти Грехов». Никто не осмеливался осквернить твою божественную кровь, вонзив меч в твою плоть, и поэтому о твоём кощунстве стали слагать легенды. Одни считали, что с самого начала ты был демоном из морских глубин, претворяющимся человеком, другие же — что тебя послала сама Шижань Юаньцзюнь, чтобы карать Малые и Великие Кланы за их собственные пороки.

Все эти годы со дня победы ты, облачённый в поношенные почти монашеские одеяния, скитался по миру, не находя себе пристанища. Как только люди узнавали, кто ты, тебя гнали, как чуму.

И потому ты пришёл ко мне. Прошлое не стереть, но ты всё равно решил, что можешь начать с чистого листа. И храм Лунной Богини на вершине горы Ханьмо стал твоей последней надеждой.

Ты шёл много дней, не жалея себя, усталый и промокший.

Когда-то давно Лунный Клан Лэн был высоко почитаем. Мои предки высекли залы храма вокруг древней святыни прямо внутри скального массива горы Ханьмо, откуда наблюдали за фазами луны и звёздами, чтобы точнее трактовать послания Богини. А те, кто искал её милости, выстроили деревню, где паломники могли найти ночлег и покой. Чем больше процветал культ Луны, тем больше росла деревня. Через неё стали проходить караваны, а торговцы предлагали товары со всех уголков мира.

Но всему приходит конец. Когда храм сгорел за одну ночь, культ Луны пришёл в упадок. Люди бежали, отвернувшись от здешней Богини, оставив меньше дюжины послушников восстанавливать святилище.

В тот день алое осеннее солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда, преодолев десять тысяч ступеней, ведущих к храму, ты постучал в массивные деревянные двери.

Никто не открыл. Ты повторил жест — и снова тишина.

Решив, что даже здесь тебе не рады, ты устало уселся на ступени и склонил голову, не понимая, что делать дальше. Вдруг ты почувствовал толчок, словно тебя мягко ударили по макушке. Подняв голову, ты увидел перед собой белую лань — ту самую, которую видел на склоне горы по дороге сюда. Она нагло обнюхивала тебя, явно что-то выпрашивая.

— Ты это ищешь? — спросил ты, доставая свёрток с сушёными корешками и предлагая ей один. — Это всё, что у меня осталось, но могу поделиться.

Лань громко фыркнула и продолжила нюхать, пока не наткнулась на то, что заставило её отскочить назад, словно от удара хлыстом.

— Ах, это, — ты посмотрел на свою руку, где красовалось Кольцо Жрицы. — Понимаю. Даже я иногда его побаиваюсь. Война окончена, а я до сих пор от него не избавился, как и обещал.

Ты попытался его снять, но сколько бы ни тянул, кольцо словно приросло к твоей плоти.

— Если ты знаешь, что с ним делать, я буду весьма признателен, — с весёлой улыбкой на губах ты почтительно поклонился животному, словно старейшине, но церемониальность прервало урчание в животе. — Не возражаешь, если я съем оставшиеся корешки? Мне ведь ещё предстоит долгий путь вниз.

Но когда ты хотел засунуть в рот корешки, лань бесцеремонно потянула тебя за рукав, отчего те упали на пыльные ступени.

— Эй! Можно было просто сказать, если сама хотела их съесть.

Ты попытался поднять корешки, но лесная гостья вновь потянула тебя, заставляя встать.

— Ладно, ладно, — ты поднял руки в знак примирения. — Не буду поднимать еду с земли. Признаюсь, это весьма гадко, даже для меня. Но тогда, может, покажешь сама то, чем питаешься?

Лань развернулась и, бросив на тебя взгляд напоследок, зашагала прочь. Движимый скорее любопытством, чем надеждой, ты последовал за ней.

Она увела тебя с главной улицы по едва протоптанной тропинке, огибающей деревню, и вскоре скрылась в зарослях. Ты остался стоять на развилке, не понимая, куда идти дальше. Закрыв глаза, ты прислушался. До тебя донеслось журчание воды и… голоса? Это были две девушки — они радостно хихикали и что-то обсуждали между собой. Боясь, что внезапное появление незнакомца, да ещё и мужчины, спугнет их, ты последовал их зову и присел возле кустов, откуда мог наблюдать за ними.

Я стояла по колено в воде вместе с другой послушницей храма.

— Вот бы узнать наконец, кого Лунный старец уготовил для меня, — сказала Мо Ань. — Надеюсь, он увезёт меня из этих унылых краев. Надоело мне это вечное мытье храма!

— Служить Богине — великое благо, — напомнила я.

Мо Ань поёжилась, словно осознав, что сказала лишнее.

— Конечно, конечно, — торопливо добавила она. — Просто… было бы хорошо, если бы Богиня иногда сама следила за своим святилищем и давала верным слугам передохнуть.

В руках у неё было круглое зеркало — Лунное Лико, в прошлом священный инструмент моего ордена. Раньше жрицы заглядывали в будущее с его помощью, но после падения дома Лэн многие учения утратились навеки, и зеркало превратилось в бесполезную реликвию.

Делая вид, что ничего особого не произошло, Мо Ань подняла его и, омыв в лунном свете первого весеннего полнолуния, внимательно вгляделась в гладкую поверхность. Её брови сдвинулись в легком, безропотном недоумении, а потом расслабились.

— Опять ничего, — обиженно простонала она, протягивая мне зеркало.

Её платье было простым, без вышивки; лишь пояс с фазами луны выдавал в ней служительницу храма, а в движениях сквозила легкая неуклюжесть, подчёркивающая не знатное происхождение.

Мой же наряд из серебристого шелка выглядел изящнее — в силу статуса. В белых волосах сверкала шпилька-полумесяц, знак моего дома. В нашем роду поговаривали, что когда богиня признаёт кого-то своим сосудом, она отмечает её избыточной Инь. Матушка называла это благословением, но для других этот призрачный блеск был клеймом покойницы.

Стоило мне поднять зеркало, как тишину нарушила короткая трель серебряных подвесок и браслетов, заскользивших по запястьям. Лунный свет лёг на гладкую поверхность и осветил моё лицо. В тот миг ты впервые увидел Принцессу Дома Луны, последнюю наследницу угасающего рода, а я — сквозь отражение — увидела клубящуюся, голодную ауру твоего кольца, спрятанную под длинным рукавом.

Священное зеркало, поймав прощальный блик, со звоном разбилось у меня в руках.

— Что случилось? Ты что-то увидела? — испугалась Мо Ань.

— Нам надо идти, — прошептала я, хватая её за руку.

— Но зеркало… осколки…

Я потянула Мо Ань за собой, игнорируя её возмущённые вскрики. Уже тогда я знала: затаившийся тигр никогда не побежит прочь. Ты остался в тени, тихо и устало усмехнувшись, будто понял — зеркало раскрыло не только присутствие Кольца Жрицы, но и твою личность.

Только глухие не были наслышаны о тебе, Обладатель Пяти Грехов.

Говорят, твоим первым грехом было убийство собственной матери при рождении. Она считалась самой близкой к небесам — культиватором, которой предрекали вознесение, чего не случалось со времен Жрицы Ван. Но ты «выпил» её жизнь, чтобы выжить самому, оставив лишь пустую оболочку. Героям прощают кровь врагов, но никогда — кровь своих.

Вторым грехом стало разжигание войны. Твой кровный отец посчитал, что ты не станешь угрозой. Клан Цзя веками оттачивал мастерство укрощения морских бездн. И если второй названный сын Госпожи Муссонных Ветров был ещё весьма посредственным культиватором, то ты считался самым бездарным и величайшим разочарованием для тех, кто называл Ваней «свергнутыми небожителями».

Когда Ван Чэнсин взошёл на престол, он решил расчистить путь для законного наследника, избавившись от тебя. Но он не учёл преданности Клана Цзя собственной крови. Глава Муссонного Берега отказался выдать тебя — и поплатился головой. Его казнь стала поводом для супруги объявить войну клану Ван Первозданного Источника, правившему веками.

Третьим грехом стало святотатство в Храме Молчания. Монахи четыреста лет хранили там Кольцо Жрицы. Последний владелец сошёл с ума, и народ верил в проклятие. Но ты просто взял его, словно оно всегда принадлежало именно тебе. Для монахов это стало чудом, для остальных — дурным предзнаменованием, ведь даже на небесах может быть только один Божественный император.

Ты солгал миру, сказав, что даже не обладая высоким уровнем культивации способен держать эту силу под контролем. И, быть может, сильнее всего ты солгал себе, поверив, что избежишь расплаты, раз используешь кольцо во благо. Считаешь ли ты по-прежнему, что овладел им, или оно завладело тобой?

Четвёртым грехом стало клятвопреступление. Ты обещал клану своей матери хранить их честь. Но в конце войны, когда Вани были повержены, а новый владыка Муссонного Берега стоял на пороге воцарения, ты уничтожил символ легитимности Императора, заявив, что «мир, рождённый в крови, не заслуживает нового тирана».

Братство «Трех Драгоценностей» затрещало по швам. Цзя так и остались «одними из многих» потерявших тысячью людей впустую. И тогда Цзя Цзюэмин дал клятву, что не найдет покоя, пока ты не заплатишь за престол, который он потерял.

И лишь с пятым, последним, мнения расходились. Одни шептались, что этим грехом стало соучастие, но не могли сказать, в чём именно. Другие нарекали то, что ты выжил, когда все достойные погибли. Третьи же связывали его с четвёртым грехом, поговаривая, что ты передал символ власти Жуань Лису из Клана Жуань Священного Древа, с которым вырос, посадив тем самым во главу мира культиваторов.

Наверное, только ты знал ответ.

Но когда наши взгляды встретились в осколках разбитого зеркала, я поняла, что твой пятый грех всё ещё следует за тобой. И сегодня он переступит порог моего храма.

Глава 2. Язык Луны

Вернувшись в заброшенную деревню Цзитунь у подножия горы, из всех опустевших домов ты выбрал для ночлега жилище купца. Среди беспорядка покинутых в спешке комнат нашлись хорошо спрятанная чистая одежда и постельное белье. Увидев их ты горько вздохнул. Когда-то у тебя была роскошная опочивальня в Цитадели Восьми Ветров и десяток слуг, а теперь приходилось радоваться даже сухой соломе, на которую можно было прилечь.

Но стоило твоему взгляду упасть на разбитый нефритовый кулон, лежавший возле шкафа, как лицо потемнело. Ты подумал о женщине, которой он мог принадлежать. Возможно, это была жена мастера. Возможно, у неё были чёрные, как смоль, волосы и глаза, напоминающие синеву моря перед штормом. Возможно, у неё был сын, который души в ней не чаял, — сын, похожий на тебя: не родной, но преданный, яростный в своей любви, но ослеплённый ею. Сын, пообещавший ей стать благородным культиватором и вернуть в её дом процветание, а в итоге оставившей её одну ждать у берега, с надеждой о том, чему не суждено сбыться этой жизни.

Ты пытался починить украшение с помощью Кольца, но стоило направить крошечную искру Ян, чтобы спаять трещину, как благородный камень зашипел, потёк и превратился в бесформенную, пузырчатую массу. И так всегда. Наверное отец был прав, когда в порыве гнева, вместо проклятий, высказал правду. Ты чудовище. Способен только испепелять армии и ломать судьбы. Твоё вечное желание согреть одну бабочку неизбежно приводит к лесному пожару.

Той ночью ты не мог уснуть. Бессонница мучила тебя уже не первый месяц, а если и удавалось забыться, тоска по дому не отпускала, и ты просыпался ещё более разбитым.

Луна улыбалась тебе сквозь открытое настежь окно. Тишину нарушали лишь сверчки… и внезапный звон. Динь-донг. Кольцо на пальце блеснуло, готовое к бою. Колокола прозвучали ещё пару раз и стихли.

Решив узнать причину звука, ты снова поднялся к святыне. К твоему удивлению, на этот раз двери были открыты, но ты не сразу решился переступить порог. Внутри было темно. Ты колебался, как никогда раньше, — даже на поле боя. Мир столько раз тебя отвергал, что ещё одна порция ядовитых слов не смогла бы хоть как-то потревожить твой покой.

Ты всё же сделал первый шаг, после которого отступать было уже некуда. Кольцо горело на твоей руке, освещая путь словно маленькое, палящее солнце. Поначалу вокруг было холодно как в пещере, но по мере приближения к главному залу ты уловил тепло, исходящее от огромной чаши с огнём.

Моя обитель не была похожа на пышные резиденции Великих Кланов. Воздух, прохладный и сухой, был пропитан благовониями и старым деревом. Под ногами лежали отполированные плиты молочного камня, в которых тускло отражались огни, а на стенах виднелись стёртые временем росписи, изображающие подвиги предков.

По всему периметру, в глубоких нишах, стояли высокие кристаллы. Они были прозрачны, и внутри каждого пульсировало мягкое сияние, переливающееся всеми оттенками белого. И в центре этого царства тишины, перед чашей с огнём, ждала я.

Как и подобает Старшей Жрице, я предстала перед тобой в церемониальном наряде. Мои белые волосы, сиявшие, как и кристаллы, были убраны в торжественную причёску, скреплённую шпильками из бледного нефрита и серебра, чьи тонкие цепи тихо звенели при малейшем движении. На мне было платье из множества слоёв струящегося шёлка цвета инея и ночного неба. На длинных рукавах были вышиты призрачной серебряной нитью спирали, расходящиеся круги, похожие на рябь на воде — и казалось, они двигались в такт моему неровному дыханию.

Наши глаза встретились.

— Врата Чистого Сияния открываются для каждого, кто готов переступить их порог, — настороженно сказала я, сжимая рукоять ритуального кинжала, спрятанного в рукаве. — Однако тебе здесь не найти покоя, путник. Ты принёс с собой тьму, которой здесь не рады. Уходи, пока не поздно.

Ты подался вперёд. Свет упал на твоё лицо, подчеркнув тени под глазами и болезненную бледность. И вместо гнева, которого я ждала от человека со столь дурной славой, ты лишь устало вздохнул.

— Эх, Фань Гуаньюй… вот так и доверяй тебе, — произнёс ты наконец. Голос был хриплым, но слова — почти беззаботными. — «Иди к жрице Луны, Ван Цилин. Она лечит душу. Поможет тебе, как никто другой». Не упомянула она, что меня выставят за дверь. Хотя это всё равно что не попасть к целителю, давшему обет помогать всем без разбору. Не так ли?

Я сжала рукоять с новой силой. Госпожа Истинного Пути. Фань Гуаньюй. Даже здесь её имя произносили с почтением, отзываясь о ней как о живом воплощении Высшего Порядка. Если она прислала тебя сюда… это многое меняло.

— Сестра-жрица, — твой тон стал мягче, — я не прошу принимать мою тьму. Я прошу помочь мне… перестать чувствовать его голод. Хотя бы на одну ночь. Его мысли, эта ненасытность… Когда я закрываю глаза, его желание становится невыносимым. Я боюсь, что поддамся ему.

— Фань Гуаньюй мудра, — осторожно сказала я. — Но даже она не стала брать ответственность за ту скверну, что ты носишь при себе. Ты хочешь, чтобы я подошла к краю пропасти и протянула тебе руку? Что, если ты потянешь меня за собой?

Ты усмехнулся — и эта усмешка была такой печальной, что у меня ёкнуло сердце.

— А я думал, девиз Лэн — это «Видеть и Беречь», — произнёс ты без упрёка. — Разве понимание не начинается с того, чтобы увидеть: перед тобой — не сосуд для тьмы, а человек, который просто… очень устал?

Ты подошёл ближе, и пламя в чаше колыхнулось от потока ветра, ворвавшегося через отверстие в крыше. Я не придала этому значения, но когда луч полной луны вдруг изменил свой путь и упал не на алтарь, а на тебя, я затаила дыхание. Свет лёг на твои плечи идеальным кругом — словно клеймо. И я впервые увидела животную усталость в каждом твоём мускуле. Дрожь в кончиках пальцев, которую ты так старался скрыть. В твоих глазах не было безумия. Там жил чистый страх перед тем, что обитает внутри тебя.

Я почувствовала резкий холод в груди — так бывает, когда близкий человек внезапно отворачивается, чтобы улыбнуться незнакомцу. Свет Богини — её язык. И сейчас она предпочла «грешника» своей верной слуге. Она не стала оберегать меня от хищника — она указала мне на него.

— От тебя веет пожаром, Ван Цилин. Сделать шаг навстречу тебе — значит осквернить этот дом, — я медленно сократила расстояние между нами, нарушая неписаный закон своего Ордена. — Но смотреть, как ты сгораешь заживо перед алтарём Богини… это грех, который я не готова взять на душу.

Наступила долгая тишина. Ты опустил голову, и твои плечи слегка содрогнулись.

— Спасибо, — прошептал ты так тихо, что я едва расслышала.

— Не благодари раньше времени, — парировала я, возвращаясь к холодному тону. — Как целительница, сперва я должна увидеть всю глубину раны. Дай мне руку, на которой носишь своё бремя.

Ты колебался лишь мгновение, затем протянул мне ладонь с Кольцом. Твои пальцы были длинными и изящными, но на коже виднелись старые шрамы — результат многочисленных попыток сорвать артефакт.

Стоило мне коснуться холодного металла, как вместо ожидаемого всплеска яростной энергии я встретила абсолютное отсутствие сопротивления. Кольцо не боролось со мной. Оно не было «злым» или «одержимым». Оно было… жадным.

Моя собственная энергия Инь, обычно спокойная и послушная, вдруг дрогнула и ринулась вовне. Я чувствовала, как тепло уходит из тела, впитываясь в тусклое золото. По венам на твоей руке пробежала пульсация, синхронная с моим сердцебиением.

— Оно не ищет жертву, — прошептала я, чувствуя, как ноги подкашиваются от внезапной слабости. — И не просит. Оно просто берёт всё, пока не выпьет досуха.

Я хотела отстраниться, но на мгновение показалось, что я приросла к этой пустоте. Моя сила больше не принадлежала мне — она текла в тебя. Теперь я понимала твой измождённый вид. Это была не борьба с внутренним демоном, а жизнь в состоянии постоянного истощения. Если Кольцо не могло насытиться извне, оно питалось тобой.

Когда я всё же заставила себя опустить руку, мир на мгновение качнулся, став серым и плоским.

— Можно что-то сделать? — в твоём голосе прозвучала робкая надежда.

— Чудовище... — хрипло выдавила я, прикладывая пальцы к носу. Они были в крови. — Сколько жизней ты отдал этому Кольцу, чтобы оно не выпило тебя самого?

Ты смотрел на меня с сочувствием, зная, какую цену я только что заплатила, но ничего не ответил. И в этот момент я поняла: кольцо прижилось к твоей плоти в отчаянной попытки поглотить твою силу. Если бы ты просто позволил ему вдоволь насытиться, то вероятно, смог бы снять.

Я отвела взгляд, почувствовав стыд за собственные слова. Луна не осуждает ночь, её долг — освещать тьму.

— Прости, — сказала я, вытирая кровь платком. Онемение в кончиках пальцев не проходило. — Я дам тебе покой, но ничего больше не обещаю. Есть раны, которые даже я не способна исцелить.

Но стоило мне отвернуться, как я услышала глухой стук и тяжелый шелест шелка. Ты опустился на колени прямо там, в центре лунного круга, склонив голову в знак абсолютной покорности. Обладатель Пяти Грехов сдался на милость жрицы забытого храма. И в этот миг я поняла: спасать тебя будет в сто раз опаснее, чем пытаться убить.

Глава 3. Горький отвар, горькие слова

Я повернулась и жестом пригласила следовать за мной вглубь зала — к каменному проходу, ведущему в сад. Я шла впереди, ощущая, как багровые нити тьмы тянутся к моей спине, а голоса продолжают шептаться вокруг.

Здесь, под открытым небом, свет полной луны лился серебристым водопадом, омывая низкий столик.

— Садись, — указала я на одну из циновок, а сама принялась растапливать на маленькой жаровне угли для крошечного чайника.

Ты сел, скрестив ноги, и наблюдал, как я разжигаю огонь и кипячю воду.

— Положи на стол руку с Кольцом так, чтобы я видела его, — сказала я без предисловий.

— Зачем? Я не собираюсь им пользоваться.

— Положи руку на стол, — медленно и грозно повторила я. — Чем ближе оно к тебе, тем больше оно будет отравлять действие отвара.

Мои слова прозвучали как вызов. Ты долго смотрел на меня… а потом усмехнулся.

— Ладно уж, — пробормотал ты. — Раз ты так настаиваешь… встречай. Моё проклятие. Моя сила. И мой единственный друг в самые тёмные времена.

Слабое багровое свечение исходило от этого проклятого предмета. Я постаралась не смотреть на него, пока насыпала в чайник смесь сушёных белых хризантем и семян лотоса. Аромат, поднявшийся от воды, когда я залила травы, был горьковатым.

Твои глаза — уставшие, но пронзительные — скользнули от Кольца к чайнику и потом ко мне. В них не было доверия.

— Знаешь, сестра-жрица, — начал ты, крутя чашкой в руке, — я за свою недолгую жизнь пил много зелий. От Фань Гуаньюй — горьких, как её лицо. От брата — таких едких, что язык потом неделю отходил. И много-много… других, от людей, которые очень хотели, чтобы я перестал быть проблемой. Навсегда.

Ты прищурился, изучая малейшие изменения в моём лице, которые могли выдать скрытые намерения.

— Так что уж прости за дурные манеры. Но что, если в этой чашке… ну, скажем, не совсем то, что нужно мне, а что-то очень удобное для того, кто так боится этой штуки? — ты демонстративно поднял руку с Кольцом и пошевелил пальцами.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Давно никто так не оскорблял мой профессионализм своей параноидальной логикой.

— Я дала обет не вредить.

— Обещания — такая штука… — ты выдохнул, со стуком опустив чашку на стол. — Их так легко дать. И так же легко забыть, когда нужно. Только подумай: ведь если я усну, а ты возьмёшь и, скажем, отрежешь мне палец или даже голову… кто сможет тебя осудить? Кроме нас, здесь никого нет.

Это был идеальный, ядовитый парадокс. И самое ужасное — в твоих словах была своя, искривлённая правда. Я боялась силы Кольца. Поговаривали, что, теряя над ним контроль, ты выкорчёвывал целые деревни и испепелял сотни заклинателей за раз. Глядя на твою руку, я понимала: часть меня действительно желает, чтобы этого зла не существовало.

Аромат горьковатой смеси стал чуть слаще, смешавшись с порошком лунного камня. Ты наклонился в мою сторону и заговорил вполголоса, словно собирался поведать некую тайну.

— Ты, наверное, знаешь, что братишка мой, Цзя Цзюэмин, объявил очень щедрую награду тому, кто пришлёт мою голову. Награду столь щедрую, что можно заново отстроить весь твой храм из чистого золота. — Ты снова отпрянул, возвращаясь к прежнему тону. — Подумать только, и сколько же чужих голов ему прислали за последние лет восемь?

Я с силой поставила чайник на стол и вскинула голову; серебряные цепи в волосах отозвались резким, грозным звоном.

— Это не усыпит тебя насильно. Просто оттянет момент. Как когда пытаются усмирить голод кипятком. Оно, — я кивнула в сторону Кольца, — возможно, заметит подвох, но не сразу. Так ему будет труднее осушать тебя. А твоей собственной душе… будет легче добиться временного умиротворения.

Ты покачал головой.

— И всё же так не пойдёт. Выпей лучше вместе со мной.

— Мне отвар не нужен.

— Но так будет честно, правда? И я буду знать, что Фань Гуаньюй не ошиблась в тебе. Хоть она редко ошибается, всё же и она не застрахована от промахов.

Наверное, твоя усталость была заразительной, раз я просто налила себе отвара, а ты тут же поменял наши чашки местами. Тяжело вздохнув, я взяла твою чашку и поднесла её к губам. Напиток оказался просто горьким. Ничего более.

Твой взгляд стал пристальным, как у хищника. Ты посмотрел на меня, будто пытаясь разглядеть малейший признак боли, обмана или слабости. Потом твой взор упал на чашку, из которой я только что пила. На краю остался бледный след от моих губ.

Пренебрегая этикетом, ты сам налил себе отвара в ту же чашу и без тени сомнения, которое демонстрировал мгновение назад, выпил залпом.

— Можно было и послаще сделать, — сказал ты, поморщившись и прикрывая рот рукой с Кольцом, чтобы сдержать тошноту. — Фань Гуаньюй называла тебя «младшей сестрой», но я сомневаюсь, что у тебя нет собственного имени. Как мне звать ту, что способна столь благородно пить эту гадость, словно изысканный чай?

Лунный свет лился между нами, словно стена, омывая пустую чашку. Действие отвара должно было начаться скоро, но напряжение во мне не спадало. Я снова провела пальцами по рукояти кинжала.

— Ты ведь уже называешь меня «сестра-жрица». Зачем тебе моё имя? Каждый паломник зовёт меня по-своему.

— И всё же, — ты покачал головой, и в твоих глазах промелькнуло что-то опасное. — Странно знатной особе находиться здесь в одиночестве. Твоя сдержанная изящность и правильность движений... Я ведь тоже был «принцем» по воспитанию, — добавил ты мягко, прежде чем податься вперёд. — Скажи, сестра-жрица, мы не встречались раньше? Твоё лицо кажется мне знакомым, словно старая мелодия, которую никак не вспомнишь.

Я замерла, не донеся чашку до стола.

— Понятно, — усмехнулся ты, не дождавшись ответа. — Молчание — тоже ответ. Но, знаешь, деву с серебряными волосами трудно забыть. Наверное, мы были знакомы в какой-нибудь прошлой жизни.

Сказав это, ты словно вспомнил о том, что хранишь за пазухой, и положил между нами платок, в который завернул остатки моего Лунного Лика. Твои пальцы коснулись осколков с почтительной, но не лишённой фамильярности осторожностью. Так прикасаются к ране, которую сами же и нанесли.

— Я долго собирал эти обломки. Что такого ты увидела в зеркале, раз так поспешно сбежала?

— Двери храма положено открывать, как только солнце скроется за горизонтом, — мой голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Это вопрос устава, а не страха.

— И всё же это уже третий вопрос, на который ты не хочешь отвечать. Чем я заслужил твоё пренебрежение?

Я посмотрела на осколки. В них отражались звёздное небо и твоё лицо, разбитое на десятки частей.

— Значит ты из тех, кто думает, будто, узнав я твоё имя или что-то о тебе, я нашлю проклятие, — ты сказал это, не придавая особого значения словам, но от меня не ускользнуло, как ты едва заметно погрустнел. — Раз ты доверяешь слухам, вот тебе ещё один: поговаривают, что один глаз у меня косой и насылает чуму, а другой…

— В зеркале я видела не только тебя, — сухо отрезала я, — но и то, о чём не могу рассказать вслух.

— Вот как, — протянул ты, откидываясь назад и глядя в небо. — Даже в этом мы с тобой в чём-то похожи.

Я хотела возразить, но язык начал неметь. Прикоснувшись к солнечной силе Кольца, я затратила слишком много собственной лунной силы Инь, чтобы не быть поглощённой ею. Веки начали непроизвольно смыкаться, несмотря на все усилия сохранить бдительность. Я боролась с усталостью, как ребёнок — упрямо моргая, пытаясь сфокусироваться на твоём лице. Но силы покидали меня.

— Знаешь, что самое интересное? — пробормотал ты чуть тише, слова немного заплетались. — Фань Гуаньюй говорила… что твой храм сгорел…

Я схватилась за край стола, почувствовав, как вокруг всё колышется. Меня накрыла волна тяжести.

«Держись», — прошептал во мне голос разума. — «Он опасен. Ты должна оставаться бдительной».

Ты, кажется, тяжело вздохнул и поднялся. Я не услышала шагов, но почувствовала тепло рядом. А затем — осторожное, едва ощутимое прикосновение к моему лбу. Это были твои пальцы — ты мягко отстранил прядь моих белых волос, упавшую на лицо, и проверил, нет ли у меня жара. Это первый и самый явный признак того, что ци заклинателя отторгает силу Кольца и конфликтует с ней даже после непродолжительного контакта.

— Ну что ж, Сестра-жрица, — пробормотал ты. — Похоже, моя болтовня тебя окончательно утомила.

— Внутри храма… — прошептала я, с трудом выговаривая слова, — есть покои для гостей. Можешь переночевать там. Я отведу.

Ты протянул мне руку, предлагая опереться на неё. Но я прошла мимо, хватаясь сначала за стол, а после — за балки беседки и стену коридора. Нам нужно было миновать главный зал и подняться по лестницам, но в какой-то момент я перестала ощущать ступени под ногами. Прежде чем я успела что-то понять или запротестовать, ты наклонился, аккуратно подсунул одну руку мне под колени, другой обхватил спину и поднял меня.

Вся сонливость на мгновение развеялась, уступив место волне горячего смущения. «Пусти!» — хотелось крикнуть, но голос пропал. Я была Старшей Жрицей, наследницей лунного рода… и меня несли на руках, как ребёнка. Да ещё и тот, кого проклинают три десятка кланов.

— Эй, не дёргайся, — фыркнул ты, но в голосе не было раздражения — только лёгкая, усталая усмешка. — А то мы оба кубарем покатимся. Я и один-то еле ноги волочу после твоего отвара, а с тобой на руках…

Я невольно вцепилась пальцами в ткань твоего простого монашеского халата, боясь пошевелиться. Я чувствовала ритм твоего сердца сквозь ткань, слышала твоё ровное дыхание.

Ты сам выбрал комнату и осторожно опустил меня на край кровати. Я попыталась снять украшения, но руки отказывались слушаться; пальцы не могли найти застёжку на первой же шпильке.

— Дай помогу.

— Я сама… — начала я, но ты нежно перебил:

— Вижу, что «сама», — парировал ты, присаживаясь на корточки передо мной.

Ты протянул руку, давая мне последний шанс на протест. Я, побеждённая усталостью и этой нелепой ситуацией, лишь опустила глаза в знак согласия.

Твои пальцы коснулись первой нефритовой шпильки. Когда прядь волос спала на мои плечи, я почувствовала себя безоружной, несмотря на клинок, что по-прежнему был при мне. Интересно, думал ли ты о нём? Мы были так близко, что я могла бы воспользоваться им и закончить то, на что не решились другие. Но ты продолжал извлекать шпильку за шпилькой, складывая их на столик с тихим звоном. Прикосновения руки, носящей Кольцо, больно обжигали, хотя ты и старался не касаться моей кожи. Нет, тогда я ясно увидела: ты не боялся смерти. Ты просто хотел покоя.

Я не помню, когда ты закончил и куда подевался потом. Последней мыслью перед тем, как погрузиться в тёплые, тёмные воды сна, была:

«Фань Гуаньюй… что за человека ты ко мне прислала?»

Глава 4. Сын рыбака

Когда я открыла глаза, первая мысль была о твоём прикосновении.

Я резко села на постели, и мои волосы, лишённые серебряных оков, рассыпались по плечам белым шёлком. Меня окатил ужас. Ты касался их, пока снимал мои шпильки — символы чистоты и ранга.

Вчерашнее наваждение, рожденное из усталости и горького отвара, рассеялось вместе с ночными тенями. Как я могла увидеть в тебе «ищущего покоя»? Как позволила себе забыть, кто стоит передо мной, едва ты коснулся первой шпильки? Эта мимолетная жалость теперь казалась мне постыдным предательством собственного Дома, который я обязана была защищать.

Дрожащими пальцами я коснулась затылка, ища следы осквернения. В клане Лэн учили, что волосы — это проводники ци, тончайшие нити, связывающие нас с Луной. Неужели ты украл мою энергию, пока я была в беспамятстве? Неужели Обладатель Пяти Грехов настолько голоден, что не побрезговал иссушить жрицу, доверчиво склонившую голову ему на грудь в порыве слабости?

Я замерла, прислушиваясь к внутреннему морю. Меридианы были спокойны. Ци текла ровно, но каналы, по которым она бежала, всё ещё отзывались жаром. Ты не забрал ничего. Напротив, в голове стояла странная ясность, какой не бывает после обычного сна. И это было хуже всего. Ты не просто не забрал мою ци — ты оставил в моих каналах отзвук собственного присутствия, невидимую печать, которая теперь пульсировала в такт моему сердцу, напоминая о каждой секунде, что я провела в твоих руках.

Паника ударила ещё сильнее. Если ты не тронул меня, то что сделал с моим храмом?

Одевалась я в спешке, путаясь в слоях шелка и затягивая пояс так туго, что стало трудно дышать. Босые ноги обжигала прохлада каменных плит, пока я бежала по коридорам, ожидая увидеть пепел, осколки или... смерть. Когда я достигла сада, ноги едва держали меня.

Солнце ещё не вошло в полную силу. Ты сидел у старого дерева, и вокруг тебя, словно завороженные пташки, собрались дети. Первое, что я увидела, — твою руку. Твои длинные, костлявые пальцы, отмеченные светом Кольца, замерли всего в нескольких цунях от лица маленькой Суяо. Ты тянулся к ней, и сквозь утренний золотистый свет это выглядело как подкрадывающийся тигр, выбравший самую нежную плоть.

Моя рука рванулась к ритуальному кинжалу. Я уже была готова плевать на последствия, плевать на обет непричинения вреда — лишь бы отбросить тебя от неё. Но в следующее мгновение из твоей ладони выпорхнул бумажный карп. Моё изумление застряло в горле, превратившись в хриплый «Ох». Ты не намеревался убивать, ты... развлекал детей?

Напряжение и ужас, сковавшие мои мышцы, рассыпались, и я чуть не пала на колени от облегчения.

Лэн Суяо, моя преемница, в свои четырнадцать лет уже преуспела в техниках культивации Лунного Клана Лэн, но при виде огненного заклинания Клана Ван она восторженно воскликнула. Рядом с ней примостился Ли Тао, сын дядюшки Ли, вечно нескладный и шумный. Он попытался поймать уплывающего в воздухе карпа, но тот, совершив круг, вернулся обратно в твою ладонь. Остальные — четверо малышей из деревни, те, кто выжил в резне и нашел приют в этих стенах, — наблюдали за этим, словно зачарованные.

Ты что-то делал руками. Между твоими пальцами, над которыми обычно плясало фиолетовое пламя смерти, теперь кружились другие крошечные бумажные фигурки. С помощью искр ты заставлял их танцевать в воздухе, оживляя историю.

— ...У рыбака было трое детей: старший был сильным, но упрямым, средний был псом, умным и полезным, но временами блохастым, а самый мелкий оказался простым рыжим котом. Даже мышей ловить не умел. Соседи смеялись: «В такой-то семье — бродячий пёс и помойный кот!» — твой голос, лишённый вчерашней усталости, лился ровно и низко, с той опасной доверительностью, которой невозможно противостоять. — Сын часто злился. Пёс и кот то дрались, то дружно попадали в передряги, а ему, сыну, всё время за это попадало. Сын ревновал. «Ты старший — должен за ними следить!» — говорил отец. Старший жаловался матери, а она говорила: «Они такие же мои дети, как ты. Вы для меня — все трое важны».

Бумажная фигурка пса в твоих руках вильнула хвостом, прыгнув в сторону кота, а фигурка сына скрестила руки на груди.

— Кто скажет, кого отец любил больше всех?

Ли Тао вскрикнул:

— Собаку! Она полезная! Она по запаху может всё найти.

— Нет, — покачала головой Лэн Суяо, — человека — он всё же наследник. Ты засмеялся.

— А вот и нет. Отец любил только свой корабль и рыбацкие сети. Но пришла Великая волна, и рыбака не стало. Сын остался один на месте отца — с пожилой матушкой, с псом и котом, которых надо кормить. И тогда он решился пойти в море наловить рыбу. Солнце вставало и садилось за горизонтом, а его всё не было да не было. Тогда все подумали: раз его нет, значит, море забрало сына к себе и он утонул.

И тогда, видя, как матушка горюет, пёс сказал: «Я помогу». Он убежал в лес, обещая добыть им всем сытного кролика на ужин. Но солнце в который раз вставало и садилось за горизонтом, а пса всё не было и не было.

Кот понимал, что пришёл его черёд, но он так любил беззаботно лежать у матушки на коленках, что никак не мог решиться. «Зачем мне куда-то идти? Вот придут братцы и накормят нас». Но братья не возвращались. Пришла зима, а кот с матушкой голодали. «Эх, так и быть, я помогу», — лениво сказал он и отправился на край света. Там он нашёл упавшую с неба звезду и проглотил её. Он принёс свет в своей пасти, чтобы согреть матушку. И поначалу это было чудо: море высохло, и вся рыба осталась лежать на песке. Старший сын, который к тому времени вернулся с весьма скромным уловом — всего одна рыба попала в его сети за всё время, — теперь собирал её горстями. Семья была сыта.

— Вот видите! — перебил Ли Тао. — Кот молодец! — Погоди, — осадил его ты и продолжил.

Ты повёл ладонью, и над твоими пальцами вспыхнул крошечный, ослепительно-жёлтый шар. Дети ахнули.

— Но небесный огонь не умеет греть вполсилы. Звезда выжгла траву, превратила море в соль, а землю — в камень. Сын и матушка снова стали голодать — мёртвая рыба быстро кончилась, а новая не пришла на сухие берега.

Лэн Суяо сжала ткань на коленях, сжимая кулаки.

— Сын закричал: «Верни звезду небу! Она убивает нас!» Но звезда уже приросла к пасти кота и стала его частью. Кот хотел объяснить, хотел показать свою боль — звезда ведь прожигала его изнутри, — но стоило ему открыть рот — жар опалил лицо сына. И сын испугался. Он прогнал кота, швыряя в него камни. А когда матушка узнала, она ударила старшего: «Ты не уберёг братьев! Верни кота! Верни пса!» «Матушка, — сказал старший, — но я им не брат. Один — кот, а другой — пёс. Пёс найдёт дорогу домой сам, у него есть нюх. А кот... пусть живёт там, где ему рады». И тогда матушка заплакала: «Вы все — мои дети, и я люблю всех. А вот ты совсем любить разучился».

К тому времени пёс нашёл себе нового хозяина, который лелел и обхаживал его и даже кормил его не просто остатками рыбы и обглоданными костями, а сочной уткой в соусе — всем тем, что пёс любил.

Ты замолчал, и бумажные фигурки осыпались серым пеплом на твои колени. Багровое сияние Кольца угасло.

— ...А кот? — тихо спросила Лэн Суяо. — Сын так и не пошёл его искать? Разве он по нему не скучает?

Ты сделал паузу, задумавшись.

Я смотрела на тебя, и во мне боролись два чувства: холодный ужас от того, как легко ты приручил моих подопечных, и ярость от того, как уверенно ты занял моё место всего за утро.

— Конечно, — ты горько усмехнулся. — Иначе почему бы он просил каждого встречного- поперечного принести ему голову того кота, чтобы забрать из его пасти звезду? Без звезды то ему опять самому приходиться ловить рыбу сетями.

Смех оборвался так резко, что стал слышен только сухой стрекот цикад в траве. Дети переглянулись; в их глазах отразился тот самый первобытный страх, который я испытывала вчера. Ты тут же переменился в лице.

— Шучу, шучу! — ты взмахнул рукой, деловито стряхивая остатки пепла с одежды. — Конец сказки мне никто не досказал. Я выдумал это только что, чтобы вы не вздумали подбирать помойных котов. На самом деле сын рыбака завёл себе нового, чёрно-белого кота и стал ловить жемчуг. Ему нет дела…

Ты осёкся на полуслове, почувствовав на себе мой взгляд.

— Лэн Цуэр!

Ты произнёс моё имя без титула, без почтения — почти святотатственно, словно оно принадлежало тебе по праву.

— Доброе утро, Жрица-Засоня, — с наигранной вежливостью потянул ты и тем самым сильнее взбесил меня. Могущество или кощунство Падших Богов Ван, способное стирать города, я могла понять, но эту твою легкость — нет. — Ты так долго спала, что мы с ребятами едва не отчаялись. Я даже успел помочь дядюшке Ли управиться с метлой — у него, видишь ли, не всё ладилось с захватом, пришлось немного «поправить ситуацию».

Кровь прилила к лицу от возмущения. Обладатель Пяти Грехов, чей путь был отмечен кровью с самого рождения, подметает пыль в моём дворе? Это выглядело как издевка, но надо мной или над тобой? Один неверный импульс Кольца Жрицы — и от нашего крыльца остались бы только щепки.

— Я вижу, ты времени зря не терял, Ван Цилин. Даже дети стали твоими сообщниками.

— Это я сказал! — Ли Тао гордо выступил вперёд, игнорируя мой гнев. — Я сказал господину Ван, как тебя зовут. Он ведь гость, а гостю нужно знать, кому он обязан выражать почтение.

Я перевела взгляд на тебя. Ты устроил этот спектакль специально. Выудил имя у ребёнка, втёрся в доверие к дядюшке Ли, перекраивая мой храм под свои нужды, словно ты уже считал это святилище своим убежищем. Что ты пытался тем самым доказать, что каменные стены и обеты не защитят меня и тех, кто мне дорог, от последней искры Первозданного Пламени? Что ж, если ты хочешь играть в «гостя и хозяйку», я напомню тебе правила Юэшен Лэн.

— Господин Ван, вы здесь — пациент. А пациенты не распоряжаются во дворах и не рассказывают двусмысленных сказок, — мой учтивый тон заставил детей невольно поёжиться и притихнуть. Они знали: это не к добру. — Ваша единственная задача — исцеление. Моя — найти подходящий метод.

Ты склонил голову набок с такой дерзостью и одновременно интересом, что мои пальцы сами сжались на ткани рукавов, дабы не стереть эту насмешку с твоего лица одной пощёчиной.

— Да ну? И какое же назначение будет сегодня, госпожа целитель?

Я знала, что должна отгородить тебя от детей. И от себя. Духовная энергия в моём теле всё ещё ныла от вчерашнего контакта с голодающим артефактом. Чтобы лечить тебя, мне нужно было физически изолировать твой «грех» там, где он не сможет ничего сжечь.

— Ледник на северном склоне. Там десятилетиями скапливался горный мусор, камни и мёртвые корни. Грот забит так, что дух горного потока не может пробиться к руслу. Ваша задача — расчистить его до основания. В одиночку. Никакой магии. Никаких артефактов. Только руки. Физический труд поможет укрепить дух и усмирить избыток Ян в крови. Если я почувствую хотя бы искру силы с того склона — вы покинете храм немедленно.

Я ждала, что ты напомнишь мне, кто ты такой и сколько воинов пало от твоей руки. Работа мусорщика для Обладателя Пяти Грехов — это высшее унижение.

Ты перевел взгляд с меня на притихших детей, и лицо твоё на миг стало совсем светлым, почти мальчишеским. Ты понял всё.

— Госпожа целитель знает толк в развлечениях! Расчистить ледник — это почти как медитация, только спина потом не разгибается, — ты подмигнул Ли Тао, отчего юноша невольно расплылся в улыбке, и обернулся ко мне. — Что ж, к вечеру доложу о проделанной работе. Надеюсь, ваш отвар к тому времени станет хоть немного слаще.

Ты поднялся, подхватил валявшуюся палку вместо посоха и, насвистывая какую-то мелодию, зашагал прочь, оставляя меня с ощущением, что я только что проиграла в споре, который сама же и затеяла.

Внезапный толчок в локоть заставил меня качнуться.

— Нама! — возмутилась я, оборачиваясь.

Лунная лань стояла рядом, глядя на меня своими мудрыми рубиновыми глазами. Она была альбиносом, существом чистой Инь, и в нашем клане её почитали почти как старейшину, воплощение самой Богини. Она пришла в храм в ночь моего посвящения в жрицы и с тех пор свободно бродила по лесам, окружавшим гору, словно была их истинной хозяйкой.

— Только не ты, — проворчала я, разглаживая помятый рукав. — Не смотри на меня так. Лунная Обитель — не постоялый двор для падших мастеров. Дисциплина и холод Ханьмо веками ковали дух нашего ордена. И если этот человек не выдержит и дня честного труда, значит, он недостоин милости, которую Богиня проявила к нему.

Я хотела добавить, что изнеженный столичный принц быстро поймёт, что его не будут обслуживать и за чашу риса придётся попотеть. Но потом передумала.

Лань демонстративно ударила копытом о каменную плиту. Тук. Она обличала меня в самообмане так нахально, что на мгновение я лишилась дара речи.

— Раз он тебе так нравится, иди и помоги, — сухо отрезала я, отворачиваясь. — Но я уверяю тебя: если у него осталась хоть капля достоинства, то к вечеру мы его больше не увидим.

Нама издала шумный вздох, словно её ученица только что провалила простейшее испытание. Развернувшись с той грацией, которая была доступна только священным существам, она направилась к детям, решив, что их компания сейчас куда приятнее моей.

Глава 5. Если зал наполнен золотом и яшмой, то никто не в силах их уберечь

Целый день я выстраивала вокруг себя крепость из привычных дел. Утренний ритуал у алтаря предков провела с такой отточенной безупречностью, что даже самые набожные старейшины не смогли бы усомниться во мне. Я методично перебирала пучки сушёных трав, словно от этого зависела судьба мира, и выговорила Мо Ань за небрежно сложенные свитки так строго, что её пальцы задрожали. Но внешний покой не вытеснил внутреннего смятения. Ученики ещё долго бросали на меня косые взгляды, словно я была виновата в нарушенном равновесии и должна была сама отправиться в изгнание к леднику.

Ты вернулся в сумерках. Ссадины на твоих руках выглядели как знаки отличия, а эта невыносимая улыбка… она была живым оскорблением моему спокойствию. Ты выглядел не как изгнанник, отработавший наказание, а как охотник, принёсший добычу.

— Ледник расчищен, — бросил ты, замирая в дверях трапезной и прерывая ужин. — Валун врос в самую толщу, пришлось… повозиться. Но за труды я был вознагражден.

Ты помедлил, наслаждаясь тем, как замерли палочки в руках моих учеников. Они с нетерпением желали услышать о твоих проделках. Затем достал из-за пазухи предмет и, небрежно обтерев его об испачканный рукав, положил на стол. Нефритовый заяц в лунном круге. Моё дыхание пресеклось. Знак нашего рода. Такие обереги когда-то стояли в каждой нише, но я считала, что все они обратились в прах после падения клана Лэн.

— Кстати, госпожа целитель… раз я проявил такое рвение, выполняя вашу просьбу, не будете ли вы так добры исполнить мою? Кажется, пришло время для лекарства.

Я почувствовала, как тётушка Лэн Вэньцю оценивающе наблюдает за нами. Мои губы медленно изогнулись, копируя твою едва ехидную улыбку — обещание того, что за каждую дерзость будет выставлен счёт.

— Разумеется, — отозвалась я, поднимаясь. — За такое усердие полагается особая порция.

Я подошла к полке, где хранились снадобья. Мои пальцы замерли над горшочком с измельчённым огненным корнем. Всего одна щепотка превращала мягкий отвар в жидкое пламя. Я добавила две.

Без единого вопроса взял чашу и сделал первый, крупный глоток. Твоё выражение изменилось не сразу. Лишь через мгновение на шее вздулась жилка, а лицо начало заливаться краской, но ты не отстранился. Ты продолжал пить, пока дно чаши не показалось на свету.

Поставив чашу со стуком передо мной, ты взглянул на меня, словно взвешивая что-то.

— Ох, — я склонила голову набок, изображая кротость. — Простите, господин Ван. Мне показалось, что в прошлый раз вы жаловались на горечь. Неужели сейчас я сделала его слишком сладким?

Ты промолчал, плотно сжав губы. Твои пальцы вцепились в край стола, а в глазах скопилась влага, но ты лишь с трудом сглотнул, борясь с пожаром, полыхающим в горле.

— Постараюсь в следующий раз лучше, — добавила я, чувствуя, как возвращается уверенность. — Если, конечно, господин Ван будет так же ответственно подходить к своему лечению, как сегодня утром. В саду.

Ты лишь кивнул, принимая правила этой игры, и потянулся к кувшину с холодной водой.

Следующую неделю я вела против тебя тихую войну на изнурение. Каждое утро я придумывала новое немыслимое задание, а вечером ты возвращался с докладом — без тени покорности, но с уверенностью мастера, закончившего сложный труд. Ты перекрыл обветшавшую кровлю над хранилищем свитков. Пересадил редкие травы в саду. Даже нашёл в лесу старую ловушку для духов и притащил её обломки к моим ногам.

— На всякий случай, — пояснил ты. — Мало ли какой гость забредёт. А вы, как я погляжу, к чужакам излишне милосердны.

В твоём голосе всегда сквозила насмешка над моими догмами.

Но хуже всего было то, что твоё веселье оказалось заразным. Пока я запиралась в пыльных архивах, пытаясь сохранить остатки дисциплины, со двора доносился звонкий смех Лэн Суяо и Ли Тао. Ты учил детей плести силки, травил байки о южных демонах и — я готова была поклясться — поощрял их дерзость. Моё появление теперь встречали не благоговейным поклоном, а приглушённым шушуканьем и досадливыми вздохами. Для них ты стал «весёлым старшим братом», открывающим тайны мира, в то время как я окончательно превратилась в суровую и вечно недовольную «буку», чьи правила только мешают жить. Видеть, как мой десятилетний труд по их воспитанию рассыпается под твоим влиянием, было невыносимо. Гнев кипел во мне, требуя выхода, но я лишь плотнее сжимала зубы, не желая опускаться до прямых обвинений.

В ответ чаша с отваром, которую я подавала тебе по вечерам, превратилась в поле боя: то она была пересолена так, что сводило челюсти, то обжигала нёбо избытком перца. Я наблюдала за твоим лицом, надеясь увидеть хотя бы тень просьбы о пощаде, но ты лишь молча глотал эту гадость, продолжая нарушать порядок за моей спиной.

Шли недели. С каждым днём я всё чаще ловила на себе твой взгляд поверх голов смеющихся детей. Ты не просто воровал у меня тишину и авторитет; ты методично, шаг за шагом, выманивал меня из кокона жреческого бесстрастия, заставляя злиться, мстить, чувствовать вкус земных страстей. Ты заставлял меня быть живой. И в редкие минуты, когда я забывала о своей роли, готовя очередную «особую» порцию отвара, я с ужасом осознавала: чем сильнее я пыталась сделать из тебя покорного раба, тем больше сама становилась зависима от этой игры, в которой ты был единственным, кто видел меня настоящую.

А потом разразилась буря.

Ливень обрушился на гору, ветер срывал черепицу, а молнии вспарывали небо. В наших краях такое видели впервые. Мо Ань шептала, что небожители устраивают между собой разбирательства. Большая часть храма была вырыта в скале, но грохот внутри из-за эха казался ещё более сокрушительным, чем снаружи.

В тот вечер ты так и не вернулся после моего очередного задания. Как я и ожидала. Но если с отсутствием гостя я быстро смирилась, то два пустующих места в трапезной не позволили мне притронуться к еде.

— Лэн Суяо и Ли Тао до сих пор нет? — я взглянула на тётушку, сидевшую справа.

Лэн Вэньцю олицетворяла ту безупречную грацию, которой славился наш Орден. Но стоило мне упомянуть детей, как мимолётное движение выдало её смятение: она слишком крепко сжала пиалу.

— Я отправила их к реке ещё до полудня, — ответила она.

— Река совсем близко. Им давно пора быть здесь, — вмешалась Мо Ань, взволнованно перемешивая рис, к которому так и не приступила. — Ли Тао никогда не пропускает ужин.

В этот момент тяжёлые двери распахнулись, заставив пламя свечей дрогнуть. На пороге стоял ты.

Твои белые одежды были залиты грязью и чем-то тёмным, похожим на кровь. На руках ты нёс Ли Тао. Его голова покоилась на твоём плече, а кисти рук безжизненно болтались. Рядом, вцепившись в твой рукав, дрожала мертвенно-бледная Лэн Суяо. От её привычной выправки адепта не осталось и следа.

Моё сердце упало к ногам.

— Ли Тао!

Я сорвалась с места и почти вырвала мальчика из твоих рук, бережно уложив его на циновку. Дрожащими пальцами я попыталась нащупать пульс, но чувствовала лишь собственные удары, оглушительно бившие в подушечках пальцев.

— Ван Цилин, ты заплатишь за это! — яростно вырвалось у меня.

Я бросила на тебя ядовитый взгляд, готовая увидеть ту самую холодную усмешку Обладателя Пяти Грехов.

— Шицзе, нет! — вскрикнула Лэн Суяо. Её голос надломился, и, казалось, она вот-вот заплачет. — Он спас нас... Там, в деревне, на нас напали демоны!

И только тогда я разглядела пятно на твоей одежде. Это была не обычная кровь, а «чёрная желчь» нежити.

Тётушка Лэн Вэньцю мягко положила руку мне на плечо, отстраняя от мальчика. Её ладони, покрытые сетью старых ожогов — горькое напоминание о том, почему она отказалась от пути целительницы и власти над кланом, — потеряли часть чувствительности. Ей потребовалось больше времени, чтобы найти пульс.

— Он жив, — констатировала она. В подтверждение её слов Ли Тао мучительно застонал. — Ему повезло, что гость Ван оказался рядом. Даже одарённые культиваторы не всегда способны противостоять демонам в одиночку, не говоря уже об обычных людях.

Тётушка выпрямилась. В её глазах читалась взвешенная настороженность.

— Могу я спросить, как до этого дошло?

— Оказался в нужном месте в нужное время, — ты вяло пожал плечами, словно не видел в случившемся ничего из ряда вон выходящего. — По дороге с ледника услышал крики и решил вмешаться.

Девочка сбивчиво пояснила, что после реки Ли Тао потянул её в деревню, к старому дому кузнеца, дядюшки Ли. Я прикрыла глаза. Глупый, преданный мальчик. Кузница его отца пустовала с той самой ночи, когда деревня захлебнулась в крови, но Ли Тао продолжал ходить туда, чтобы выметать пыль из углов. Он искал тепло очага, которое навсегда остыло.

Но в доме затаились незваные гости. Дети успели запереться в спальне, а когда попытались бежать через задний двор, один из демонов настиг их на открытом месте. Ли Тао закрыл собой Лэн Суяо.

— Мо Ань, дай ему отвар «Пяти рос» и не отходи ни на шаг, — распорядилась я, поднимаясь. Затем обернулась к тётушке: — Нам надо спуститься в деревню, нельзя ждать до утра. Нечисть притянет себе подобных. Лэн Суяо, ты пойдёшь с нами.

— Я тоже, — сказал ты, разрезая суету трапезной. Это не было просьбой. — Не знаю, сколько там тварей затаилось, но двоих я уже видел.

— Исключено, — я тяжело помотала головой, не намереваясь брать в Цзитунь лишнее бремя. — Ты останешься здесь, под присмотром Мо Ань.

— А-Цу, — тётушка Вэньцю посмотрела на меня с тихим укором. — Лунный Орден Лэн не следует путям Ян, в отличие от Великих Кланов. Мы — целители, а не воины. Гость Ван в прошлом — адепт клана Цзя, их навыки изгнания отточены до совершенства. Было бы опрометчиво отказываться от подобной помощи.

— Тётя, вы забываете, кто он, — холодно возразила я, стараясь не смотреть в твою сторону. — Мы не знаем, как эти твари срезонируют с Кольцом. Один неверный импульс — и он потеряет контроль, превратив всё поселение в пепелище. Я не могу допустить такого риска.

— Подобное нежелание видеть очевидное граничит с малодушием, — голос тётушки оставался ровным, но в нём проступила та непреклонная жёсткость, которая обычно предшествует суровому наказанию. Она нанесла удар в самое уязвимое место — моё профессиональное достоинство. — Разве не твоя задача как целительница — удерживать голод Кольца в равновесии? Если ты опасаешься, что гость Ван не справится, значит, тебе стоит признать свой провал как Мастера Инь.

Глава 6. Парадокс милосердия

Достигнув первых домов в Цзитунь, мы с тётушкой и Лэн Суяо принялись за работу. Я чувствовала на себе твой изучающий взгляд, пока мы методично заклинали пространство, нанося на запертые двери и полусгнившие заборы талисманы «призыва». Они должны были медленно, капля за каплей, вытягивать нечисть из её укрытий, подобно тому как соль вытягивает влагу из плоти.

— Это займёт вечность, — твой жалобный голос разрезал тишину, заставив Лэн Суяо вздрогнуть. — Будет намного проще и быстрее, если пролить немного крови. Обычные демоны на такую приманку слетаются мгновенно.

Я замерла, не закончив очередной символ.

— Какую кровь ты предлагаешь пролить, Обладатель Пяти Грехов? — я обернулась к тебе, крепче сжимая бумажный зонтик, расписанный защитными гексаграммами, которые едва спасали от набиравшего силу ливня. Ты стоял под открытым небом, не прячась от стихии. В Лунном Ордене Лэн кровь считалась осквернением, крайним средством, граничащим с нарушением уставов. — Неужели в твоем прежнем клане практикуют столь… приземлённые методы? — добавила я, стараясь скрыть за иронией нарастающую тревогу.

Ты на мгновение замялся. В твоём лице проскользнуло нечто странное — тень неловкости.

— Там — нет, — ответил ты, отводя взгляд к тёмным кронам деревьев. — Один мой знакомый… научил. У него были слабо выражены навыки культиватора, и часто приходилось использовать более жёсткие методы, чтобы не отставать от других.

— И кто же этот человек? — иронично спросила я.

— Жуань Лису.

Я так резко остановилась, что Лэн Суяо врезалась мне в спину, вминая свой зонт в мой. Я обернулась, ожидая увидеть на твоём лице улыбку, подтверждающую, что ты выдумал это, как финал сказки о сыне рыбака и псе. Но ты говорил всерьёз.

Ты произнёс имя Хранителя Земного Порядка так легко, словно он никак не связан с твоими грехами. Твоя принципиальность позволила ему взойти на Престол Священного Древа, а тебя сделала изгнанником.

Тётушка Вэньцю, всё это время хранившая молчание, остановилась. Она взглянула на небо, где луна едва пробивалась сквозь тяжёлую завесу облаков. Я видела, как она взвешивала твои слова на тех самых невидимых весах, что определяли каждое её решение.

— Богиня дарует нам свет, но не станет сражаться на нашей стороне, — сухо произнесла тётушка, поворачиваясь к тебе. — Ночь становится глубже, силы нечисти растут. Если это сократит время охоты, мы воспользуемся твоим знанием.

Я хотела возразить, что чистота метода важнее результата, но взгляд тёти заставил меня замолчать. Ты взял у неё талисманы и сделал шаг навстречу мне.

— Позволишь? — ты кивнул на мой ритуальный кинжал, висевший на поясе.

Я инстинктивно отпрянула. Это серебряное оружие было призвано для служения Богине, а не для пролития крови. Дать тебе коснуться клинка — всё равно что впустить скверну в святилище.

Я искала поддержки у тётушки Вэньцю, надеясь, что она пресечёт это кощунство, но она лишь едва заметно кивнула. Она не могла заставить меня, но знала то же, что и я: у нас не осталось «чистых» путей.

Статус Старшей жрицы требовал безупречности, но сейчас долг перед живыми перевесил страх перед осквернением. Сжав зубы, я медленно отстегнула ножны и сама вложила кинжал в твою ладонь. Наши пальцы не соприкоснулись, но я кожей ощутила исходящий от тебя жар, который не могла усмирить ночная прохлада.

Собрав талисманы в стопку, ты положил их на поваленную тележку, преграждавшую путь. Ты провёл лезвием по ладони — буднично, почти небрежно. Несколько тяжёлых тёмных капель упали на жёлтую бумагу, мгновенно впитываясь в неё. Я затаила дыхание, ожидая, что воздух вокруг вспыхнет багровым пламенем или земля содрогнётся от гнева, но вместо этого воцарилась тишина.

— Какого рода искажение поразило тех, кто напал на вас? — спросила я у Лэн Суяо, начиная очерчивать магический контур.

Девочка замялась, опустив взгляд. Как будущая жрица, она была обязана распознавать симптомы скверны, пусть наш Орден и не занимался изгнанием нечисти так часто, как это делали другие великие кланы. Долгом каждого ордена было не только стремление к просветлению, но и защита своих земель от наплыва тварей.

— Наверное, это была… третья стадия распада, — почти вопросительно ответила Лэн Суяо, словно проверяя, верно ли она рассудила. — Или даже четвёртая.

Я одобрительно кивнула. Третья стадия — ещё не приговор для пространства, но уже глубокое помрачение души. В народе называли недокультиваторами тех, кто вместо смиренного познания ци предпочитал паразитировать на чужой силе или артефактах. Ранги служили лишь указателем их жадности. Только бывшие практики могли перешагнуть пятый предел, а значит, эти демоны в прошлом были людьми.

Закончив с ритуалом, ты вернул мне кинжал. Пока мы ждали появления демонов в пределах защитного круга, я достала платок и стала брезгливо очищать запятнанное лезвие.

Проходили минуты, складываясь в томительные часы. Стена дождя становилась всё плотнее, превращая очертания домов в размытые тени. Грохот воды о наши зонты заглушал все прочие звуки. Ты начал скучать. Я видела, как ты по привычке пытаешься прокрутить кольцо на пальце, но оно плотно приросло к твоей коже.

— Давно оно так? — спросила я, кивнув в сторону твоей руки.

Ты остановил движение и накрыл кольцо рукавом.

— Пойду лучше проверю обстановку.

— Решил, что твоих навыков хватит, чтобы не стать лёгкой добычей? — отрезала я, притворяясь безразличной. — Ханьмо питается беспечностью заклинателей.

Ты лишь весело усмехнулся и демонстративно поднял руку, пошевелив длинными пальцами.

— Сомневаюсь, что у местной нечисти такие крепкие зубы. Но если они откусят мне палец — считай, одной твоей проблемой стало меньше.

— Как знаешь. Но спасать я тебя не стану, — бросила я напоследок, отбросив окровавленный платок. Ты в ответ лишь игриво подмигнул мне.

Я старалась, чтобы мой голос звучал максимально сухо, словно твоя судьба заботила меня не больше, чем опавший лист в пустом саду. Но стоило тебе выйти из круга, как маска спокойствия осыпалась. Я до боли сжала ручку зонта. Мне хотелось окликнуть тебя, выплеснуть всё, что я думаю о твоей самонадеянности, которую ты путаешь с доблестью, но завеса ливня уже сомкнулась над тобой оставляя меня наедине с гневом.

Тебя не было слишком долго. Я начала мерить шагами серебряный контур, борясь с желанием броситься следом, но осознание собственной опрометчивости удерживало на месте.

Вдруг из плотной пелены дождя вышла пошатываясь молодая женщина. Её одежда превратилась в грязные лохмотья, пропитанные кровью. Она была тяжела плодом, и эта ноша, казалось, пригибала её к земле при каждом мучительном шаге. Лицо, залитое слезами и грязью, исказилось в гримасе боли, а руки судорожно обхватывали живот.

Она упала на колени прямо у границы черты, издав надрывный стон.

— Помогите... — её голос был едва слышным, бессильным. — Моё дитя...

— Стой! — я придержала Лэн Суяо, которая уже подалась вперёд. — Как она могла оказаться здесь? Деревня мертва уже много лет!

— Но вы же чувствуете её! — Лэн Суяо отчаянно забилась в моих руках, переводя взгляд с меня на тётю Лэн. — Это ци живого человека, а кровь настоящая. Наш обет — «Видеть и беречь». Если мы позволим ей умереть здесь, перед нашими глазами, разве мы будем достойны клятвы?

Лунная Инь внутри меня не восставала против присутствия этой женщины. Напротив — она тянулась к ней, узнавая подобие жизни, а не её искажение. Тётушка Вэньцю нахмурилась, её невидимые весы замерли в опасном равновесии. Лэн Суяо была права. Некоторые демоны могли имитировать ци живых, если поглощали её пока она текла в жертве, но их способностей не хватило бы, чтобы симулировать раны или кровотечение если они не были настоящими.

Я замешкалась всего на мгновение, пытаясь разрешить этот парадокс между логикой и зовом долга. Лэн Суяо, воспользовавшись моей заминкой, вывернулась из захвата. Она выронила свой зонт, и тот мгновенно скрылся в потоках грязи, пока девочка бежала к незнакомке.

— Не бойся, я здесь! Я помогу! — Лэн Суяо опустилась на колени рядом с незнакомкой.

Но стоило её пальцам коснуться чужого плеча, как облик существа дрогнул. Слёзы мгновенно высохли, обнажая лишённую кожи белую маску, а человеческие руки обратились в узловатые конечности.

— Лэн Суяо, назад!

Прежде чем я успела выкрикнуть заклинание, демон сгрёб девочку, используя её как живой щит. Пустые, лишённые век глаза твари уставились прямо на меня.

Лэн Вэньцю вскинула руку, сплетая серебряную печать. Ослепительная вспышка должна была испепелить демоницу, но воздух внезапно вздыбился, закручиваясь в плотный вихрь. Заклинание тёти отскочило от ураганного щита и ударило в наш собственный барьер. Пространство дрогнуло, но серебряный контур выстоял.

Оставив безопасность барьера, я рванулась вперёд, к Лэн Суяо.

— Осторожно! — твой резкий крик заставил меня инстинктивно отпрянуть.

Там, где я стояла секунду назад, обрушился второй демон — массивный и тяжёлый, словно упавший с небес валун. Мой зонт разлетелся в щепки под его ударом, и ледяные струи мгновенно ударили мне в лицо, смывая остатки жреческой отрешенности. Земля разлетелась каменным крошевом, оставив на месте удара глубокий кратер.

Демоница, продолжая прижимать когти к горлу Лэн Суяо, воспользовалась хаосом и попыталась подобраться к окровавленным талисманам. Её взгляд был прикован к тележке. Я видела этот голод: для демонов-паразитов кровь культиваторов была не просто лакомством, а способом мгновенно впитать частицу чужой силы.

Но ты перехватил талисманы прямо перед её носом. Ехидно потряхивая ими, ты сощурился. В этом жесте было столько самоуверенной дерзости, что на миг мне показалось, будто передо мной вовсе не изгнанник, а избалованный наследник великого дома, привыкший, что дюжина адептов всегда прикроет его спину, если что-то пойдёт не так.

— Давай договоримся, — твой голос сочился притворным дружелюбием. — Ты отдаёшь мне маленькую жрицу, а я разрешу тебе насладиться этим десертом.

Демоница оскалилась, обнажив ряды клыков. Она не собиралась торговаться.

— Ты уже попытался осушить меня, даочжан. Теперь мой черёд.

Она крепче вцепилась в горло Лэн Суяо, решив забрать то, что было ближе — жизнь ребёнка.

Видя, что ты медлишь, словно сражался с чем-то внутри себя, я перехватила ритуальный кинжал. Благочестивая жрица во мне исчезла в то мгновение, когда коготь твари оцарапал кожу девочки.

Я нанесла удар; в миг, когда серебро кинжала встретилось с плотью демоницы, мои браслеты и цепи на шпильках отозвались чистым, ликующим звоном, перекрывшим хлюпанье крови.

Это не было изящным движением целителя. Я вложила в выпад всю ту ярость, которую годами прятала за смиренными молитвами. Демоница не ожидала от «хрупкой жрицы» такой сокрушительной, приземлённой мощи. Кинжал вошёл в её плоть, как тяжёлый топор в мягкое дерево. Она взвизгнула и отпрянула, выпустив Лэн Суяо.

Девочка со слезами бросилась к тебе, и ты, наконец перестав паясничать, спрятал её за собой.

А я уже не могла остановиться. В моих жилах закипела тяжёлая кровь отца. Я нанесла второй удар, вкладывая в него вес всего своего тела. Яростный гортанный крик разорвал ночную тишину, когда я одним рубящим движением отсекла голову существа.

Кровь демоницы брызнула мне в лицо, оскверняя одежды Ордена. Я стояла, тяжело дыша, сжимая в левой руке трофей за волосы. Моё сердце билось не в ритме храмового гонга, а под рокот барабанов войны.

Пока я застыла в этом кровавом оцепенении, тётушка Вэньцю сорвала с пояса два нефритовых сосуда. Она двигалась с безупречной грацией. Оставшиеся демоны попытались броситься на неё, но воздух вокруг тётушки задрожал от плотности её магических печатей.

Короткий жест, вспышка лазурного света — и Скалу с Вихрем буквально затянуло в узкие горлышки сосудов. Пробки запечатали их с сухим щелчком. Порядок был восстановлен методами Ордена Лэн, но этот порядок больше не имел значения.

Я медленно подняла взгляд. Ты стоял напротив, не выглядя испуганным или оскорблённым моим святотатством. Наоборот, ты был весьма спокоен, словно так оно и должно быть. Ты намеренно не атаковал демоницу, не потому, что испугался голода кольца, что толкало тебя к поглощению, а потому что знал, что я вмешаюсь… и проявлю себя.

— А я ведь говорил, что мы где-то уже встречались, госпожа Мэн, — сказал ты, совершив уважительный поклон, как если бы приветствовал знатную особу. — Стиль Ордена Летающих Топоров долго не спрячешь под жреческими одеждами, даже если очень постараться.

Глава 7. Кокон тишины

Пощёчина от тётушки заставила мою голову откинуться в сторону, и я почувствовала жгучее покалывание на щеке.

— Ты осквернила не только эти одежды, но и память своей матери. Она отдала жизнь, чтобы выжечь скверну из твоей крови, а ты… — с отвращением взглянув на кровь, что осталась на её ладони, тётушка вытерла её о чистый край моей одежды. — Позволила её стараниям стать пеплом быстрее чем сгорает одно благовоние.

Я медленно повернула лицо к ней. Мне хотелось сказать, что если бы не этот «мясник» во мне, Лэн Суяо уже была бы мертва. Но я смиренно промолчала. Она была права. Моя вина заключалась в том, что я выбрала легкий путь жестокости, вместо правильного пути Лэн. Для старшей жрицы Луны это не просто нарушение устава, а предательство самой сути нашего бытия.

Я отпустила голову демоницы и окровавленной рукой вынула из волос первую серебряную шпильку.

— Грязь клана Мэн не смывается молитвой, — мой голос прозвучал на удивление спокойно, лишенный всяких эмоций, пока пряди свободно падали мне на плечи. — Она выжигается только тишиной. Я осознаю свой грех и понесу за это наказание.

Следом полетел расшитый лунами пояс, главный символ Дома Лэн, и даже обувь. Лишив себя всех жреческий атрибутов я передала их Лэн Суяо, которая смотрела на меня с негодованием.

— Сегодня я не переступлю порог нашего святилища, — произнесла я, глядя на запястья. Когда в доме Лэн рождается дочь, ей одевают серебрянные браслеты, которые с неё должны снять только после смерти. — Там я буду искать то, что потеряла холодом и тьмой, столько сколько потребуется, пока не очищу свою душу от скверны.

Выполнив уважительный поклон перед тётей и Лэн Суяо, пошла прочь, чувствуя, как неровные камни тропы впиваются в подошвы. Я не привыкла ходить босиком и каждый шаг причинял боль. Но эта боль была необходима.

***

Дождь не смог отмыть въевшуюся в серебряные одежды кровь.

Рассвет я встретила в Инеевом укрытии, чьи каменные стены, казалось, вытягивали само тепло жизни из моих костей. Я сидела в позе лотоса на ледяном полу. Мои пальцы, сложенные в мудру, уже давно потеряли чувствительность, а дыхание вырывалось изо рта облачками пара, пока я повторяла сутру покаяния.

Найти в себе ту точку покоя, где затихает рокот «барабанов Мэн», оказалось труднее, чем во все предыдущие разы. Пещера отторгала меня своим холодом вместо того, чтобы дарить умиротворение. Слишком много красного стояло перед глазами. Слишком много ярости, страсти.

Легенда гласила, что основатель Лунного Ордена Лэн обрёл познание в этой самой пещере, увидев свет Богини, когда сидел лицом к стене. Сейчас на этом месте стоял алтарь духу Ханьмо, над которым висела табличка с поэмой, пересказывающей эту историю.

Наверное, основатель смог стать лучшим мастером Инь просто потому, что обладал спокойным и миролюбивым характером от природы. Мне же никогда не достичь его уровня совершенства.

Тяжело вздохнув, я заставила мысли отступить. Я была обязана стараться усерднее, чтобы поскорее вернуть себе церемониальную мантию и шпильки. За свою жизнь я потеряла столько, что уважение Жрицы осталось единственным, что я ещё могла удержать. И ради этого я была готова сидеть неподвижно, пока конечности не покроются инеем.

Шорох у входа заставил меня сжать зубы.

— Ох, ну и выбрала же ты себе местечко, — жалобно произнёс ты, переводя дыхание и растирая затекшую шею. — Подумать только! Десять тысяч ступеней до храма, и ещё две тысячи досюда. Твои предки знали толк в самоистязании.

Твои слова отозвались эхом от каменных стен. Я не открыла глаз, даже когда почувствовала, как рядом на камни упало что-то шуршащее.

— На, подложи это под себя, Мэн Цуэр, — твой голос прозвучал необычайно серьезно. — Будет немыслимо, если целительнице самой понадобится помощь, когда она сляжет в лихорадке.

— Не называй меня так, — бросила я, не прерывая медитации, хотя само упоминание этого имени отозвалось почти физической горечью во рту. — Барышня Мэн мертва.

Ты так громко выдохнул, что я почти физически ощутила, как ты закатил глаза.

— Если бы она была мертва, госпоже Лэн Цуэр не пришлось бы здесь отсиживаться.

Я услышала сухой треск, когда ты поднёс хуочжэцы к древесине. Вскоре по сводам пещеры заплясали рыжие блики. Тяжёлый холод начал неохотно отступать, сменяясь запахом костра и горьковатого дыма. Каждое прикосновение тепла к моей коже казалось предательством.

— Погаси огонь и уходи, — спокойно сказала я, мысленно возвращаясь к той строке, на которой ты меня прервал. — Искупление ищут в холоде и тишине, где между мной и Богиней нет ничего мирского. Ты оскверняешь меня одним своим присутствием.

В воздухе поплыл густой, издевательски сладкий аромат поджаренных в меду каштанов. Моих любимых.

Желудок отозвался резким спазмом. Я сильнее сцепила пальцы в мудре, пытаясь подавить этот животный зов.

— Дисциплина в твоём храме, признаюсь, крепче топоров Мэн. И в бою не подведёт, и временем не источится. Пришлось применить все свои навыки. Ешь, — ты положил каштаны прямо передо мной. — Я никому не скажу, клянусь своей… ну, тем, что у меня осталось вместо чести.

Рот наполнился вязкой слюной. Мой «зверь» внутри не хотел молиться — он хотел вгрызться в это лакомство. Но я осталась неподвижной.

— Не знала, что пятым твоим грехом является опустошение моей кухни, вор Ван, — я едва заметно улыбнулась.

— Обижаешь! Вовсе нет. Мне их передал Ли Тао. Мальчишка крепкий. Уже на ногах.

Я почувствовала, как от этой новости внутри расходится мягкое тепло, не сопоставимое с волнами жара, которыми обдавал костёр.

— Чего ты добиваешься? — мой вопрос прозвучал мягко, но прямо. В нём не было ни благодарности, ни гнева. — Может, ты тоже пришёл за покаянием? Потому что вчера почти проиграл голоду Кольца, когда защищал Ли Тао?

Я открыла глаза. Каштаны лежали прямо передо мной, искушая. Я могла съесть один, и никто бы не заметил. И даже если бы ты проболтался — моё слово в пределах Ханьмо имело больший вес, чем твоё. Но вместо этого я их отодвинула от себя.

— Называешь себя мудрой, а готова замерзнуть из принципа, — ты потянулся ко мне и забрал один каштан, внимательно следя за моей реакцией. — Мудрость в том, чтобы принять дар, когда он тебе предложен. Ешь.

Я знала, каким он был в тот момент, когда ты положил его в рот: сладким, липким и ослепительно вкусным. Такие готовила тётушка Лэн Вэнцю, когда понимала, что перешла черту. Она, как и все, ждала моего возвращения молча — Луна ведь не знает солнечных капризов.

Если я хотела поскорее их увидеть, мне стоило постараться. Не ради Богини, а ради себя.

— Уходи, Ван Цилин, — сказала я, возвращаясь к медитации. — От того, что ты будешь мне мешать, моя вина не станет меньше.

Вместо ответа ты поудобнее уселся и вытянул ладони вперёд, грея их над пламенем. Отблески света делали твои черты непривычно резкими. Пришлось действовать самой. Коротким жестом руки, не разрывая мудры, я призвала резкий вихрь, который погасил костёр.

Ты замер в недоумении.

— Ладно, пусть будет по-твоему, — сказал ты, примирительно поднимая ладони. — В темноте так в темноте. Но скажи, ты ведь знаешь какую-нибудь сказку? За годы скитаний я понял: золото в карманах не удержишь, а вот хорошую историю можно унести с собой куда угодно. Это единственная ноша, которая не давит на плечи. Ну же, не жадничай!

Я задумалась. Жриц Луны учили толковать знамения, а не плести небылицы для случайных гостей. Да и как я могла рассказать то, чего никогда не знала? В моём детстве были тренировки до кровавого пота и тишина, пахнущая сандалом, но никак не истории перед сном со счастливым финалом.

— Что именно ты хочешь услышать, Ван Цилин? — горькая усмешка тронула мои губы. — Сказку про великого мастера, который так сильно ненавидел одну женщину, что сжёг её дом и вырезал весь род? Или, может, сказку про мать, которая так усердно топила свою дочь в ледяной реке, что та разучилась дышать, но так и не смогла захлебнуться?

Ты замахал руками, отгоняя мои слова, как назойливых мух.

— Фу, ну и сказки у тебя… Прямо как те снадобья, которыми ты меня травишь по вечерам.

Глядя на дымные кольца, тающие под потолком, твоё лицо утратило привычную беззаботность. Ты открыл рот, чтобы что-то возразить — возможно, признаться, что собственное прошлое не слаще моего. Но в результате лишь тряхнул головой, прогоняя лишние мысли, и снова нацепил маску неунывающего пройдохи.

— Нет, так дело не пойдет, — пробормотал ты. — С таким настроем ты и покаяния не найдешь, и новые дыры в душе проковыряешь. Я пытался дать тебе шанс блеснуть красноречием, честно! Но раз уж ты безнадёжна в искусстве слова, придется мне самому спасать положение. На этот раз герой моего рассказа — ловец жемчуга, который, пытаясь вернуться домой, уплыл ещё дальше…

Слова оборвались, оставшись за внезапно появившимся барьером. Я сложила руки на коленях, возвращаясь в кокон тишины. Я слышала, как ты колотишь в серебряную стену, и это приносило почти садистское удовлетворение: ты заперт снаружи, я — внутри.

Но удары прекратились слишком быстро.

Я приоткрыла глаза, чтобы проверить, ушел ли ты, и едва не вскрикнула. Ты сидел на корточках в цуне от меня. Рыжее сияние Кольца ехидно пульсировало, словно довольный зверь, пожирая остатки моей защиты.

— А ты такая, какой тебя описывала Фань Гуаньюй, — в твоём шёпоте не было ни тени насмешки, лишь мягкая, продавливающая уверенность, от которой по моей коже пробежала дрожь.

— Отойди, — пригрозила я понизив голос. Это было предупреждение, за которым обычно следовал удар. — Даже здесь тебе не стоит забываться о приличиях, Ван Цилин.

— Отойду. Даю слово, но только Барышне Мэн. — Ты не шелохнулся. Напротив, подался вперёд, сокращая расстояние. — В Фанхуа скоро расцветут пионы, а великие кланы соберутся для почтения павших во время Разрушения «Ложной Дхармы». И я отрекусь от Кольца перед главами Малых и Великих кланов. Не знаю как оно на это отреагирует. Я никогда не снимал его с момента как оно выбрало меня в Храме Молчания. Поэтому мне нужна твоя помощь. Целительница не удержит обезумевшего зверя, а вот «мясник» Ордена Мэн Летающих Топоров — да.

Ты сидел нахально близко ко мне, и твои губы ещё блестели от мёда, а в глазах читалось торжество охотника, считавшего, что уже победил, когда лишь загнал дичь в тупик.

— Мэн Цуэр не существует, — отрезала я. Мои слова должны были звучать как приговор, но в этой тесноте они казались лишь слабой попыткой отгородиться. Ты не слушал. Ты смотрел на мои губы, на мои дрожащие ресницы, и я поняла: ты выигрываешь. Ты заставляешь меня оправдываться, злиться, чувствовать. Ты вытягиваешь «мясника» наружу не силой, а наглостью. — Есть лишь Жрица Лэн, чей путь…

— Ложь, — выдохнул ты прямо мне в губы.

Я застыла, ожидая, что внутри запылает праведный гнев Жрицы. Но вместо этого твоё дыхание обожгло мою кожу, и на мгновение всё о чём я могла думать стало о липкой сладости каштанов на твоих губах. Ты втянул мою нижнюю губу, слегка прикусил — не больно, но заставляя вздрогнуть, — и снова поглотил её с глухим, низким стоном. Этот звук зародился где-то в твоей груди и отозвался ощутимой вибрацией в моей.

Ладонь с размаху встретилась с твоей щекой. Хлест от пощечины эхом отразился от сводов пещеры.

— Вон из моего храма, — яростно прошипела я вставая на ноги. — Чтобы к утру тебя здесь не было.

Холод пещеры теперь проникал не просто до костей, но и в ту брешь, которую ты только что пробил во мне. Не глядя на тебя, я направилась к выходу.

Глава 8. Бродяга, что похитил Луну

Матушка учила: когда внутри слишком много смятения, оно собирается в ком. Чтобы распутать его, нужно разделять нити одну за другой. Соединив большой и средний пальцы, словно в мудре, я представляла как вытягиваю мысли, пока не наступит покой.

Старшей жрицей меня назвали не потому, что я была лучшей, а потому что оказалась единственной. После смерти матушки тётушка Лэн Вэньцзю осталась верна обету — тому самому, из-за которого на её руках остались старые ожоги, — и не возглавила наш дом. Вся ответственность легла на меня. И теперь единственным доказательством моей достойности оставалось вырастить из кузины Лэн Суяо преемницу.

Босые ноги чувствовали каждый выступающий камень на местами разбитых и заросшими мхом степенях. Когда матушка правила святилищем такой упадок представлялся немыслимым, но её давно уже не было.

— Лэн Цуэр, постой! — догнав меня на середине пути, ты преградил мне путь, выставив руки в разные стороны. — Если это... если тебя это настолько задело, давай просто сделаем вид, что ничего не произошло. Считай, что это был морок, порождённый холодом и голодом.

Я проскользнула под рукой и продолжила путь, не оборачиваясь.

— Или, если хочешь, накажи меня! — продолжил ты, семеня рядом. — Поручи мне какое-нибудь дурацкое задание. Заставь пересчитать все иголки на соснах вокруг храма. Или пересоли целебный отвар так, что даже вода Муссонного берега покажется мне пресной. Только не молчи!

В тот миг ты значил не больше, чем назойливый ветер, колышущий подол платья. Извинения могли длиться вечность, но Жрица Лэн не повела бы и бровью.

Достигнув верхней площадки, едва я занесла ногу над порогом, резкий, чужеродный звук заставил меня замереть. Это был цокот копыт, попирающий святость ступеней.

Я медленно обернулась.

Снизу, в лучах ослепительного солнца, неторопливо поднимались двое всадников. Их одежды — цвета древесной коры — были столь скромны, что их можно было принять за простых путников или людей низкого сословия, если бы не две золотые цепи, перекрещенные на груди.

Дом Золотых Цепей. Адепты Жуань Священного Древа.

Если дым — предвестник огня, то появление посланников Хранителя Мирского Порядка не могло означать ничего хорошего. После падения Ван и их столицы теперь Жуань надзирали за тем, чтобы небесный мандат соблюдался. Но делали это весьма по-своему. С одной стороны, они подавали вид что из тех, кто во всех делах придерживается строгого и каноничного соблюдения ритуалов и обычаев, ссылаясь на уважение к предкам и традициям, но с другой — они являлись главными кредиторами империи. Не было ни одного храма, ни одной семьи или чиновника, который своими долгами не был бы обязан Жуань. Ибо всякая монета рождалась в их казне и в конце возвращалась туда приумноженной.

Но они не слезли с коней. Подняться к дверям храма, не спешившись у подножия, — это было не просто нарушение этикета, а открыто объявить себя выше Богини и её жрицы.

Когда они остановились перед нами, я лишь расправила плечи, принимая вид бесстрастной хозяйки Ханьмо и спросила:

— Зачем посланники дома Жуань нарушают покой Лунной Обители?

Окинув меня взглядом с ног до головы, мужчины замялись, словно при виде ожившего мертвеца.

— Хранитель Мирского Порядка передаёт своё почтение, — деловито сказал один из них, перекрещивая руки на седле. — Ван-сяньшэн приглашен незамедлительно явиться в чертоги Нефритовых Садов на торжество в честь разрушителей «Ложной Дхармы».

По статусу он явно был старше, ведь на груди у него красовались две цепи, в отличии от напарника у которого была только одна. Тот вынул из-за пазухи свиток с официальной печатью и протянул тебе, но затянувшееся бездействие с твоей стороны вынудило меня перехватить его самой.

Когда указ был развёрнут, мои брови мигом поползли вверх. Чем дольше я пыталась его прочитать, тем больше казалось, что я проколю глаза об этот корявый набор палок, узлов и закорючек. Даже Мо Ань, которую я лично учила письму и грамоте, и то не опозорила себя подобным образом. Не дочитав до конца, я равнодушно свернула бумагу и вернула её всаднику. Тому понадобилась добрая минута, чтобы снова расправить свиток и придать «священному слову» Хранителя былое величие.

— О, мудрый Жуань Лису! — воскликнул ты, всплеснув руками и поклонившись с преувеличенным почтением. — Человек редкой прозорливости. Как и всегда, просчитал каждый мой скромный шаг и решил сыграть на опережение.

Ты прищурился, разглядывая всадников.

— Но скажите, господа… зачем приглашать изгнанника на такое торжество? Я слышал Ван-гунцзы давно уже не почтенный господин и даже не ученик одного из тридцати кланов. К тому же, с чего такая уверенность, что перед вами именно он? Тот великий и ужасный, а бэнь-гунцзы — со вздохом, ты расправил свои одежды, показывая залатанные места, словно только заметив подобное тряпье на себе, — всего то скромный странник. Хотя, постойте. Может вас послал вовсе не Хранитель? Или к этому приложил руку Динхай-цзюнь?

Всадники переглянулись. Молодой сохранил спокойствие, тогда как старший заметно напрягся, сильнее сжимая поводья.

— Ван-сяньшэн, ваши слова граничат с безумием, — процедил молодой. — Мы верные слуги Священного Древа.

— Верные слуги, верные слуги… — протянул ты, обходя коней по кругу и приглядываясь к оружию, что весело у сёдел. — Все мы кому-то верны. Скажите честно… сколько нынче дают за отрубленную руку Обладателя Пяти Грехов? Или голову? Что на это можно купить?

Младший всадник остолбенел. По его обескураженному лицу была видна тяжёлая внутрення борьба. Он искренне не понимал шутишь ты или окончательно тронулся умом и, в таком случае, что остаётся делать ему: плакать или смесятся?

— Тогда мы останемся на ночлег, — объявил он, спешиваясь. — А завтра доложим Хранителю об отказе его Сань-гэ принять дар.

— Посланники Жуань ошиблись адресом, если искали здесь постоялый двор, — сказала я преграждая им путь.

Упоминание подарка заставило тебя притихнуть и настороженно прищурится, пытаясь нащупать двойное дно в его словах. Перехватив свиток из-за пазухи всадника, ты с бешеной скоростью пробежался по варварским символам и уголки твоих губ ползли вверх.

— Только мой брат Лису способен начертать «путь» так, будто он пытается прихлопнуть муху прямо на бумаге! — ты обернулся ко мне, сверкая глазами. — Динхай-цзюнь не сотворит такого, даже если очень постарается. Уж он то никогда не отлынивал с уроков каллиграфии. Что же вы мне раньше не сказали, господа?

Старший всадник уже был готов обрушить на тебя все гневные выражения, что только знал, за подобную проверку преданности Хранителю, но младший поспешил опешить его.

— Так и быть, — сказал ты, делая им одолжение. — Нефритовые Сады, так Нефритовые Сады. Всё равно давно хотел туда наведаться и решить некоторые оставшиеся дела, просто времени не находилось.

Вновь взлетев в седло, посланник указал выдвигаться немедленно. Но ты лишь скрестил руки на груди, упрямо не двигаясь с места, словно заигравшийся во дворе ребёнок, которого взрослые пытались усадить обратно на учёбу.

— Сейчас? Как же я поеду прямо сейчас? — протянул ты, внезапно поникнув. — Дорога длинна, а я слишком слаб. В этом храме меня по крайней мере лечат, дают тёплые отвары и…

У старшего всадника от такой наглости едва не пошел пар из ушей.

— В таком случае бери лекаря с собой, — выплюнул он, как последнее оскорбление, — чтобы не испустить дух на первой же версте!

Тебя словно озарило.

Волна жара, исходящая от Кольца, пробежала по моему телу подавляя духовную силу и парализуя меня. Одним резким движением ты быстро и бесцеремонно перекинул меня через плечо и легкой, пружинистой походкой направился к ступеням.

Гордые посланники дома Жуань замялись, явно не ожидая, что ты воспримешь их издевку буквально.

— Простите госпожу Лэн! — весело крикнул ты уже спускаясь вниз. — Она порой бывает излишне скромной, приходится помогать ей решиться.

— Ван Цилин! — прошипела я, пока серебряные пряди спадали на покрасневшее лицо. Чем сильнее я сопротивлялась, тем яростнее Кольцо сковывало движения. — Если сейчас же не опустишь меня на землю, клянусь: я найду способ сделать твой путь к столице последним.

— О, я рассчитываю на это! — хохотнул ты, даже не сбивая шага. — Гнев целительницы всегда слаще её лекарств.

Посланники не задумавшись о том, чтобы потесниться или предложить поводья пришпорили коней, выравнивая шаг благородных животных с твоим.

Младший всадник, явно получивший воспитание куда более строгое, чем того требовала его служба, несколько раз порывался заговорить. На его лице читалось мучительное смятение.

— Ван-сяньшэн, — наконец выдавил он, старательно глядя куда-то поверх твоей головы. — Понимаете… Порядок вещей диктует, что... гм... всё живое должно располагаться в мире согласно его статусу.

Ему было настолько неловко, будто он по доброте душевной пытался намекнуть человеку, только что покинувшему купальню, что тот забыл накинуть одежду. Но ты лишь поудобнее перехватил меня, не удосужившись изобразить на лице тень понимания. В твоём мире стыд был валютой, которую ты давно перестал принимать к оплате.

Прямо сказать: «Поставь Жрицу на землю», — ему не позволяло положение, поэтому он продолжил ходить вокруг да около.

— Было бы в высшей степени... благородно, если бы вы вспомнили о том, что чистота помыслов должна отражаться и в чистоте действий.

Старший же всадник, чья натура была проста и крепка, как необработанный гранит, лишь презрительно хмыкнул. Ему явно хотелось высказать всё, что он думает о твоём происхождении и умственном развитии, но статус при Хранителе сковывал его по рукам и ногам.

— Синьэр, — сказал он напарнику. — Не утруждай себя. Он же Ван. Назови мне хоть одного небожителя, у которого нет пристрастий, граничащих с безумием.

Синьэр поник. Если уж Небесный Император решил, что единственное лекарство от наглости родоначальника семьи Ван — это сбросить его с небес, то ждать благоразумия от его потомка было так же наивно, как просить тигра стать не питаться мясом.

— Ты не просто наглец, Ван Цилин, — прошептала я у твоего уха, не в силах повысить голос под гнётом артефакта. — Ты вор, посягнувший на самое дорогое, что есть в этом храме: доверие.

Плечо под моей грудью ощутимо напряглось, но это было только начало. Ты украл у меня уже слишком много. Сначала спокойствие, потом поцелуй, а теперь и достоинство. Жреческий устав велел прощать, но следовать ему больше не было сил.

— Ли Тао считал тебя другом, а Лэн Суяо верила, что за твоими дерзкими поступками скрывается израненная душа, достойная сострадания. Даже Тётушка Лэн позволила тебе греться у нашего очага и есть с нашего стола. Любой другой дом вышвырнул бы тебя за порог в первый же вечер. Теперь они увидят, почему тебя нарекли Обладателем Пяти Грехов.

Шаг, до этого ровный и наглый, на долю секунды сбился, когда ты споткнулся. Я приготовилась, что полечу кубарем, но ты поспешил выпрямиться. Пальцы сильнее впились в ткань моего платья. Этого было достаточно, чтобы понять — удар достиг цели.

— А ты тяжелее, чем кажешься, — отозвался ты, но уже без прежней беспечности. — Наверное, груз добродетелей так давит мне на плечи. Или... может, всё-таки стоит есть меньше каштанов, барышня Мэн?

— Ван Цилин! Тварь ты редкостная!

— Ох, досадно подобное слышать от Старшей Жрицы, но я привык. Не всем дано писать моё имя верно.

В момент, когда ты споткнулся, стягивающая хватка кольца ослабла ровно настолько, чтобы я смогла превратить свою ярость в действие. Мои кулаки обрушились на твою спину, а босые ноги без толку пинали тебя по бедрам. Я извивалась как могла, точно пойманная в силки горлица.

В ответ ты лишь хмыкнул, когда очередной удар пришёлся под лопатку, и со скуки стал напевать какой-то совершенно неуместный кабацкий мотивчик.

Глава 9. Клан Жуань Золотых Цепей

Пятьсот лет для святилища — возраст скромный, но за это время паломников здесь перебывало столько, что не сосчитать за одну жизнь. От высокомерных чиновников до простых земледельцев — каждый искал своего чуда. Луна никогда не славилась щедростью, но у неё всё равно вымаливали здоровье, богатство или любовь. Были, конечно, и те, кто, получив желаемое, забывал о благодарности и списывал всё на собственное везение. И всё же за всю историю храма в его пределах не видели никого более наглого, чем ты.

Спуск с горы Ханьмо стал бесконечным падением в бездну унижения. Перед глазами маячили лица всадников Жуань, которые размеренно покачивались в седлах с таким безразличием, будто смирились с похищением Старшей Жрицы.

Ты шёл так долго и размеренно, и у меня начала подкрадываться подозрительная мысль: а не вознамерился ли ты протащить меня в таком виде до самой столицы, на потеху всем, кто нас увидит?

— Довольно. Опусти меня, — с трудом выдавила я. Предательский жар заиграл на моём лице из-за необходимости просить. — Дальше я пойду сама.

Ты не остановился, лишь перехватил поудобнее.

— И как мне быть уверенным, что Старшая Жрица не уподобится горной козе и не бросится обратно к своему алтарю?

— Даю слово. Просто поставь уже.

Ты хохотнул и внезапно опустил на землю. Затекшие ноги подвели в самый неподходящий момент. Ты тут же подхватил меня за локти. На мгновение мы снова оказались слишком близко.

— Что ж, госпожа Лэн, слово жрицы — весомый залог. Но у Кольца хорошая память. Помнишь тот вечер в храме, когда ты коснулась его по своей воле? Оно жадное. Оно запомнило вкус твоей духовной силы. Теперь достаточно приказать — и оно выпьет тебя досуха, где бы ты ни пряталась.

Как только равновесие вернулось, я резко высвободилась, словно данный акт помощи был очередным оскорблением, которое я вынуждена терпеть. Хмыкнув, я занялась делом куда более важным, приводя в порядок растрепанные волосы и расправляя складки помятой одежды. Платье уже пахло запёкшейся кровью демоницы, которая не добавляла изящества образу, но даже это не мешало держаться так, словно я по-прежнему стояла перед залитым светом богини алтарём, а не босиком посреди грязного тракта.

Спрятав ладони в широкие рукава, я возглавила процессию.

Но стоило нам покинуть чертоги горы, как нежная кожа на ступнях не выдержала, начала кровоточить и вскоре стала одной сплошной раной. Я то и дело спотыкалась, шипела от боли, но не смела втаптывать в грязь остатки достоинства, принимая твою помощь. Богиня ведь поощряет тишину и терпение.

Хватило меня ровно на две ли. Когда я в очередной раз пошатнулась, ты обошёл меня и опустился на корточки. Перед глазами оказались широкие плечи, натренированные годами познания техники культивации и боя Муссонного Берега. плечи, скрытые за скромными одеждами простолюдина. Добровольно втаптывать остатки достоинства в грязь не особо-то и хотелось, но выбора не было. Стараясь не дышать, я прижалась к твоей спине. Ты поднялся легко, словно я ничего не весила, и мы продолжили путь.

Так мы вошли в первую деревню у подножия тракта.

Местные жители провожали нас недоумёнными взглядами. Им впервые довелось видеть столь разношёрстный кортеж: двое статных всадников с громоздким золотыми цепями на груди и эмблемой обезьяны на нагрудниках коней; оборванец, сохранивший повадки господина, — и белая, как смерть, дева на его спине.

— Нам нужен ночлег! — объявил ты да так, чтобы слышали все прохожие вокруг. — Госпоже совсем худо.

— Нет, мы прошли слишком мало, — недовольно отозвался старший всадник. — Хранитель ждёт нас точно в срок.

Ты внезапно остановился. Лицо твоё исказилось, а рука прижалась к груди, сжимая обежду.

— Ох… — выдавил ты, едва не роняя меня. — Ох, госпожа… Моя душа стонет, глядя на ваши муки! Неужели великий клан Жуань, чьё имя славится милосердием, готов бросить вас умирать? Посмотрите, добрые люди! Вот она, их доблесть — гнать израненную женщину до самой смерти!

Толпа зашумела, неодобрительно поглядывая на всадников. Те заёрзали в сёдлах. Потерять лицо перед простолюдинами, прослыв тиранами, — это был удар по самому больному месту: их репутация держалась на показном благородстве, что отличало Жуань от Ван.

— Хорошо, хорошо, — поспешил вмешаться Синьэр, пока ты не оклеветал их окончательно. — Ищите постоялый двор. Но на рассвете возобновим путь.

В таком обделенном вниманием Небес захолустье выбор не велик, но ты умудрился отыскать заведение побогаче и усадил меня почти церемонно за стол в обеденном зале.

— Чжангуй! — крикнул ты. — Самое лучшее вино, утку в мёду, суп из акульих плавников и побольше риса. Для меня и для госпожи.

— У вас будет чем платить, путник? — неохотно бросил хозяин постоялого двора. Он окинул нас взглядом с ног до головы и хмыкнул.

Ты вяло махнул рукой в сторону всадников, что сели напротив, всем своим видом показывая, как им претит наше общество.

— Платить будут эти двое. Вы ведь слышали о «Доме Золотых Цепей»? Их монеты связывают весь мир. Неужели они поскупятся на ужин для тех, кого сопровождают?

Упоминание Клана Жуань заставило хозяина согнуться в глубоком поклоне.

— Сию минуту, почтенный гость, — пролепетал он и поспешил скрыться на кухне.

Всадники сжали челюсти. Негласный девиз их дома — «влияние покупается, а не завоевывается» — сегодня грозил обернутся против них самих.

Когда хозяин вернулся с едой, ты придирчиво осмотрел блюда, покрутив тарелки.

— Снова надеешься найти отраву?

— Ни в коем случае, — отрезал ты с видом ущемлённого, отправляя кусок утки в рот. — Чжангуй, две лучшие комнаты для меня и госпожи! И чтобы простыни были из лучшего шёлка. Госпожа не станет спать на чём попало.

Мужчина, уже смекнувший по блеску цепей провожатых, что в его скромную обитель заглянула удача, закивал так рьяно, словно вознамерился коснуться лбом пола.

— Будет сделано!

— Одну комнату, — вмешался старший всадник. Его явно не воодушевляла идея тратить монеты из собственного кошелька, гадая, сочтёт ли Жуань Лису такие расходы оправданными. — Самую простую.

Я бросила в его сторону едкий взгляд сквозь пелену усталости. Неужели этот человек действительно верил, что госпожа дома Лэн, привыкшая к храмовой чистоте, согласится делить душный покой с тремя мужланами, от которых за вёрсту несло кониной?

Прежде чем эта мысль была высказана вслух, ты со стуком опустил чашу с вином.

— Одна комната? — переспросил ты, вкрадчиво понизив голос. — Неужели казна «Дома Золотых Цепей» настолько опустела, что вы решили сэкономить на чести Старшей Жрицы Ханьмо?

Хозяин постоялого двора невольно попятился, предчувствуя беду. Всадник сжал кулак и подался вперёд, его лицо побагровело от ярости.

— Мы не обязаны потакать прихотям Обладателя Пяти Грехов, — сказал он, выплёвывая это прозвище словно проклятие. — Хранитель не станет оплачивать ничьи капризы.

— О, дело вовсе не в моих капризах, — ты развёл руками, как ни в чём не бывало. — Просто, долго ли продержатся ваши головы на плечах, когда Жуань Лису узнает, что его верные слуги превратили уважаемую госпожу в куртизанку?

Всадник вскочил, едва не опрокинув стол. Он уже готов был занестись мечом, но ты даже не вздрогнул. Напротив, лишь с нетерпением застучал пальцами по столу, показывая Кольцо, словно принимая вызов с особым удовольствием. Синьэр вовремя схватил товарища, удерживая на месте.

— Дайте им две комнаты, — бросил он.

Ты довольно ухмыльнулся, глядя на съёжившегося хозяина. Тот закивал и поспешил скрыться.

Первый всадник обернулся к тебе с нескрываемой неприязнью.

— Будешь спать под присмотром. Мы наслышаны о твоих талантах. Владыка Муссонного Берега, может, и позволил тебе ускользнуть, но мы не повторим его ошибок.

Ты лишь беспечно помахал рукой, словно эти слова был назойливой мухой, что мешала насладиться едой.

Синьэр достал из-за пояса моток тонкого, тускло мерцающего шнура. С тихим звоном он нанизал на него три тяжёлых жетона с печатями Дома Жуань. Массивная монета — за риск в присутствии Обладателя Пяти Грехов. Медная — за еду. Серебряная с гравировкой — за «честь» и отдельные покои.

— Вино, утка, комнаты, — подсчитал он долговую расписку. — Запишем на счёт Храма Ханьмо. Если так и дальше продолжится, дева Лэн, к моменту прибытия в столицу ваша гора будет принадлежать Хранителю по праву залога.

***

Я ожидала, что ты, верный своему дурному нраву, снова начнёшь навязывать свою заботу. Но ты лишь молча проводил меня до самой спальни и, едва я переступила порог, закрыл дверь снаружи, оставив меня в благословенном одиночестве.

Дрожащими руками я набрала в таз чистой воды и присела на кровать. Кровь на ступнях подсохла, смешавшись с дорожной грязью. Я долго и бережно промывала раны, чувствуя пульсирующую, изматывающую боль. Браслеты на моих запястьях мягко звенели. Они были из особого, редкого серебра, за которое ювелиры выложили бы сумму, достаточную не только для покупки лекарств, но и для выкупа всей этой несчастной деревушки. Но дары Ханьмо не продаются.

Сжав зубы, я взялась за подол своего церемониального наряда. Шёлк сопротивлялся, но после резкого рывка поддался с жалобным треском. Мне казалось, что вместе с этой тканью я раздираю собственную кожу. В храме одежду ткут вручную; у меня ушло два года, чтобы изготовить это облачение, и лишь мгновение — чтобы пустить драгоценные полосы на бинты. Каждый узел отзывался вспышкой боли, но это была цена, которую я платила за веру и свою слабость.

Закончив, я прилегла. Невыносимая тоска по дому и родной постели преследовала меня всю ночь, даже во сне. И даже однажды ночью я проснулась, когда мне почудился тихий стук в дверь. Я не сразу открыла глаза, боясь увидеть чужие стены, а не собственные покои.

Утром я обнаружила на пороге пару поношенных женских туфель. Они были грубыми и на несколько размеров больше моих, но на толстые слои ткани обувь села плотно, почти идеально.

Я нашла тебя у входа. Не дав мне опомниться, ты перехватил меня под локоть и потащил в сторону торговой площади.

— Куда ты меня ведёшь, Ван Цилин?

Ты не ответил, ловко лавируя между телегами. У одного из лотков ты задержался лишь на миг. Одно едва заметное движение руки, быстрый разворот — и вот ты уже протягиваешь мне горячую булочку, от которой исходил дразнящий аромат специй.

— Держи, — прошептал ты, всовывая мне в руку баоцзы, едва мы отошли в сторону. — Дорога до столицы длинная, а на одной лишь ци ты далеко не уйдёшь.

— Ван Цилин, принять украденное — значит разделить твой грех. Неужели ты думаешь, что я оскверню свою душу ради…?

Ты вздохнул так тяжко, будто я только что прочитала тебе трёхдневную лекцию о бренности бытия.

— Грех, осквернение... — передразнил ты, но тут же твой взгляд упал на слепого мальчишку-монаха, сидевшего у пыльной стены. Перед ним лежала пустая чаша.

Скорее всего, он вышел за милостыней на рассвете, надеясь на добродетель прохожих, но выглядел ребёнок так, будто не видел подношений много дней. Ты подошёл к нему и без лишних слов опустил еду в его ладони. Мальчик вздрогнул, ощупал тёплое тесто и вгрызся в него с такой жадностью, что я невольно отвела взгляд, не в силах на это смотреть.

— Спасибо, добрый господин! — пролепетал он, давясь крошками. — Да благословят небожители вашу щедрость.

— О, я вовсе не господин, — хохотнул ты, явно желая меня позлить. — Я всего-то покорный слуга Старшей Жрицы Луны. Это её милосердие насытило тебя, так что благодари её.

Мальчик нахмурился, и его незрячий взгляд, затянутый белёсой дымкой, обратился куда-то в пустоту между нами. Он крепче сжал в руках остатки горячего теста, словно боясь, что подарок исчезнет так же внезапно, как и появился.

— Жрица Луны? — недоверчиво переспросил он. — Никогда не слышал о такой. И как же выглядит ваша госпожа? Одеяния какой секты она носит?

— О, малыш, если бы ты только мог видеть! — воскликнул ты, обводя меня широким жестом. — На ней шелка цвета зимнего сумеречного неба, расшитые серебряной нитью, что она сияет ярче звёзд. Её волосы сотканы из чистейшей Инь и украшены нефритовыми шпильками такой искусной работы, что кажется, будто их вырезали сами духи ветра. Она стоит перед тобой, окружённая ореолом благодати, а лицо её хранит безмятежность самой Луны, не тронутой мирской суетой.

В твоём голосе зазвучало такое упоение, будто ты описывал богиню, сошедшую с небесного свода.

— Прекрати... — прошептала я. Заставлять ребёнка верить в это призрачное величие было невыносимо.

Мальчик, заворожённый твоими словами, робко протянул свободную руку.

— Госпожа... позволите мне прикоснуться? Раз я не могу увидеть это чудо, позвольте так узнать, правду ли говорит ваш слуга.

Я хотела отступить, но твоя рука мягко, но настойчиво подтолкнула меня вперёд. Я неохотно опустилась на корточки и протянула ладонь. Тонкие пальцы мальчика коснулись моей кожи, скользнули выше по запястью и внезапно замерли, наткнувшись на холодный металл браслетов. Его лицо преобразилось, когда сомнение сменилось благоговейным трепетом.

— Это серебро не из земных недр, — тихо ответила я. — Это не просто украшения. Они чувствуют жизнь.

— Даже чужую? Мою?

Я посмотрела на темнеющий под детскими пальцами металл. Судьба уже вынесла свой приговор: дни этого ребёнка были сочтены.

Глава 10. Одной милостью меньше

Устав Дома Лэн был суров, но справедлив: ложь — это яд, даже если он поднесён в золотой чаше сострадания. И когда лжец делает первый шаг к падению, Богиня отворачивается от него. Я отвела взгляд, не в силах смотреть на маленького просителя, и сглотнула горький ком, застрявший в горле.

Мальчик был в чём-то похож на Ли Тао. Мой долг — «Видеть и Беречь» — казался таким ничтожным перед лицом его неминуемой смерти. Я хотела предложить ему кров, еду, тепло… Но знала, любое слово, кроме горькой правды, было бы преступлением против той, кому я поклялась служить.

— Послушай, — я мягко накрыла его пальцы своей рукой. — Мы держим путь в Нефритовые Сады, но Жрица Луны всегда должна быть рядом с Богиней. На горе Ханьмо есть храм, где воздух чист, а тишина лечит лучше любых снадобий. Там много детей, таких как ты. Если пойдёшь с нами, для тебя всегда найдётся чаша риса и кров…

Я не договорила. Мальчик резко отпрянул, и его белые глаза расширились от ужаса.

— Нет! — выкрикнул он, едва не выронив остатки баоцзы. — Я знаю эти сказки! Вы заберёте меня и продадите в цветочные дома!

Он вскочил и, спотыкаясь, бросился прочь, растворяясь среди торговых рядов. Моя попытка спасти его лишь ускорила его бег навстречу судьбе.

— Вон вы где! — внезапный крик посреди площади заставил меня вздрогнуть.

Я одёрнула руку и поспешила подняться. К нам, расталкивая горожан, спешили всадники Жуань. Их изумрудные мантии яростно полыхали на солнце, приковывая к себе взгляды собравшихся покупателей. Самый старший из них, мужчина с лицом, изборождённым морщинами, ухватился за рукоять меча, не сводя с тебя яростного взгляда.

— Ван Цилин! — взревел он. — Всё-таки решил исчерпать наше терпение? Думал улизнуть, как последняя крыса?

Всадник поморщился и прикрыл нос рукавом, когда до него донёсся тошнотворный запах пережжённого масла, на котором торговец жарил мясо.

Ты лениво потянулся.

— Улизнуть от вас, почтенные господа? — издевательски переспросил ты. — Ваша подозрительность делает вам честь, но лишает рассудка. Я всего лишь хотел заглянуть к торговцу тканями. Посмотрите на мой одеяния — они видели лучшие времена ещё до того, как Хранитель Жуань взошёл на престол. Неужели вы забыли, что в Нефритовых Садах принимают по одёжке, а провожают... Впрочем, неважно. Вы же знаете Жуань Лису. Этот человек — величайший эстет. Если мы явимся в его чертоги в рванье, он сочтёт это личным оскорблением.

Ты сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию и заставляя всадника отпрянуть.

— Как вы думаете, чьи головы первыми украсят городские ворота, когда он рассердится? Верно. Ваши. Потому что я лично обсужу с братом, сколько стоит его репутация.

Младший всадник извлёк из-за пояса долговой шнур и с тихим, неприятным звоном нанизал на него две тяжёлые золотые монеты — самые дорогие. От этого звука мне стало плохо. Клан Лэн едва сводил концы с концами, обменивая целебные травы на крупу в деревнях за сотни ли от дома, а у тебя, Ван Цилин, на уме были лишь придирки бывшего принца.

— Ещё два залога за «достойный вид», — процедил он, бросив на меня лукавый взгляд, словно ощущая себя новым владыкой Ханьмо. — С процентами.

— Идёмте, — бросил ты, словно его слова тебя ничуть не возмутили, и направился к лавке торговца тканями.

— Ван Цилин, не надо... — я попыталась схватить тебя за край рукава, но ты одёрнул руку.

Всадники, пересчитывая оставшуюся медь, вынуждены были последовать за тобой.

— О, почтенные господа! Самый лучший атлас из Сучжоу, шёлк, достойный самих небожителей! — запел хозяин лавки привычную песню, вываливая на прилавок рулоны кричащих расцветок.

— Посмотри на это, — ты подошёл ближе, с восторгом рассматривая наряд. — Благородный синий. Он подчеркнул бы твой статус Жрицы, но при этом скрыл бы дорожную пыль, которой нам ещё предстоит вкусить.

— Я сама могу соткать полотно в десять раз нежнее этого, — отрезала я, отпихивая рулон в сторону. — Ван Цилин. Скажи мне, откуда в тебе такая уверенность, что Жуань Лису просто так простит тебе все эти долги?

Ты даже не обернулся, продолжая придирчиво рассматривать вышивку на другом халате.

— Очень качественный шёлк, словно вода льётся сквозь пальцы, — продолжил торговец, заметив твой интерес. — В столице все такое носят. Могу даже в цене уступить.

— Как тебе этот? — ты протянул мне ханьфу, предлагая прощупать ткань, на что я лишь скрестила руки на груди. — Лэн Цуэр, мир за пределами твоей горы изменился. Жуань Лису радуют слова, сладкие как мёд, но ещё больше он любит всё, что завораживает глаз.

Новая попытка вручить мне наряд закончилась тем, что тебе пришлось подбирать его с пола когда я сделала шаг назад. Ты театрально вздохнул, сгрудил отвергнутый шёлк на прилавок и вдруг резко подался вперёд.

— Знаешь, почему Хранитель всегда носит одежду, плотно прикрывающую горло? Потому что Цзя Цзюэмина прозвали Динхай-цзюнь не только за несносный нрав. Удар его меча неизбежен и скор, как великая волна посли отлива. Во время Разрушения «Ложной Дхармы» он заподозрил, что Жуань Лису выдал их местоположение воинам Ван, и решил это проверить. В прошлой жизни он, наверное, был учеником Клана Летающих Топоров, раз всё у него можно решить силой. Теперь он не может любоваться своим отражением как раньше, так что лучше порадуй ты его глаз, а не испытывай терпение.

— Будь ты и вправду в почёте у Жуань Лису, стал бы скитаться по миру словно отшельник? — сохраняя ровный тон, я обвела взглядом твой пыльный халат.

Твоя челюсть на мгновение сжалась, но уже через секунду ты снова улыбался, расправляя складки выбранного для себя наряда.

— В любом случае, — бросил ты, — Жуань Лису любит играть в карты. А я — очень в этом хорош.

Ты развернул перед собой халат вызывающего синего цвета, с избыточной, почти безвкусной золотой вышивкой. На нём были изображены то ли пионы, то ли какие-то фантастические морские звери. Это был истинный наряд господина, у которого денег больше, чем здравого смысла. Ты расправил широкие рукава, любуясь своим отражением в тусклом бронзовом зеркале лавки, и вместо радости я увидела на твоём лице глубокую скорбь.

— Беру этот, — объявил ты хозяину лавки. — И вот тот синий для госпожи.

— Нет.

Торговец, уже потянувшийся за коробкой, замер. Ты обернулся ко мне, приподняв бровь.

— Я не надену вещь, купленную на ворованные или выпрошенные в долг средства, — я демонстративно отошла от прилавка, не желая даже касаться ткани. — Мои одежды, пусть они и рваные, сотканы в священном обители.

Младший всадник, заметив мою решимость, с нескрываемым облегчением потянулся к поясу.

— Одной милостью меньше, — процедил он, пряча монету в кошель.

Торговец выглядел так, будто его только что лишили половины состояния, а ты лишь пожал плечами, жестом велев всадникам расплатиться.

***

Мы возобновили путь, когда солнце уже миновало зенит. Облачившись в свой новый наряд, ты гордо шагал рядом со мной, словно молодой господин, что прогуливается по своим владениям в компании свиты.

Дорога к столице петляла между холмами, пока внезапно лес не расступился, открывая вид, от которого кровь застыла в жилах.

Прямо перед нами раскинулось огромное поле. Земля здесь была серой, покрытой коркой пепла, которая не разлеталась от ветра. Она выглядела так, словно огонь прошёл здесь лишь мгновение назад, выжигая всё до самого основания, не оставляя шанса даже сорняку.

Я замедлила шаг, чувствуя, как от этой пустоты, развернувшейся на сотни ли, веет могильным холодом. Ты внезапно поравнялся со мной, и твоё лицо, ещё минуту назад сиявшее гордостью за новый наряд, потемнело.

— Не удивляйся, Лэн Цуэр, — прошептал ты, наклонившись к моему уху, и я почувствовала твоё горячее дыхание. Твои слова были совсем тихим, почти неразличимыми за топотом копыт всадников, ехавших чуть впереди. — Это не лесной пожар и не засуха.

Я перевела взгляд на тебя, ища объяснения.

— Война закончилась восемь лет назад, — продолжил ты, и в твоём голосе проскользнула несвойственная тебе серьёзность, — но здесь ничего уже не прорастёт, пока стоит этот мир. Ци не вернётся туда, где её выпили досуха ради одного заклинания. Только те, в чьих жилах течёт чистейшая кровь Жрицы Ван, способны на такое.

Ты замолчал, глядя на мёртвую равнину, и я увидела, как ты неловко одёрнул край расшитого рукава, пряча руку с Кольцом.

Я хотела спросить, кто именно мог сотворить подобное, но ты уже прибавил шаг, снова принимая вид беззаботного гуляки в слишком дорогом халате, словно этот миг откровения мне просто пригрезился.

— Идём, — бросил ты, не оборачиваясь. — Хранитель не любит, когда ужин остывает из-за запоздалых гостей.

Чем ближе мы были к Фаньхуа, тем больше ощущалась суетливость в рассказах, которыми ты кормил нас без спросу, пытаясь скоротать путь. Но не ты один боялся неизбежной встречи с прошлым. Всю дорогу я думала о Чжэндао-фужэнь, которая по слухам стала новой Госпожой Мэн. Во второй раз.

Глава 11. Тайный язык девушек (I)

— Какая разница?! — я топнула ногой так сильно, что рыжая пыль на каменных плитах взметнулась вверх. — Отец, ты же воин! И я тоже!

Такая выходка ничуть не возмутила его. Мэн Ханьдэ, отдавая должное своему вежливому имени «Улыбчивый генерал», усмехнулся. Перед ним на столике были разложены пожелтевшие листы с Цзяьцзыпу. Его пальцы мягко коснулись струн гуцина, извлекая чистый, глубокий звук, который, казалось, должен был меня успокоить, но лишь подлил масла в огонь.

— Прежде чем метнуть клинок, нужно отточить слух, — он подтянул колок и, сверившись с Цзяьцзыпу, взял новую ноту. — Подумай ещё раз над моей загадкой, Цуэр. Что рождается в тишине, но решает исход прежде, чем поднят клинок?

— Я ненавижу загадки! — отрезала я. — Это пустая трата слов. Они не помогут мне сбить ястреба в небе или отразить удар врага.

Прямо за моей спиной, подобно назойливому духу, возникла Фань Гуаньюй. На ней было ханьфу бледно-персикового оттенка — цвета, которым её клан пытался подражать нашим рыжим скалам, а в волосах поблескивала заколка в виде горной камелии — символа Шаньча Фань. В её родной туманной Линьюнь этот оттенок, может и казался живым и сочным, но здесь, среди Алых Скал, он выглядел выцветшим, как старая тряпка, забытая на солнцепёке.

— Прошу прощения за моё вмешательство, глава Мэн — она сложила руки перед собой и совершила изящный, наигранный поклон, прежде чем продолжить. — Осмелюсь предположить, что это замысел — тонкое искусство стратегии, рождающееся в тишине ума и направляющее исход всякого противостояния.

Мэн Ханьдэ поднял на неё взгляд, и его губы тронула та самая неизменная добрая улыбка.

— Верно, Фань-сяоцзе! Образованность — это тоже оружие, и порой куда более острое, чем сталь. Раз ты отгадала, скажи: что привело тебя ко мне? Какова твоя просьба?

Она снова склонилась в глубоком, идеальном поклоне. Каждое её движение было выверено, словно она репетировала его перед зеркалом тысячу раз.

— Мне ничего не нужно от хозяина Медного Сердца, кроме его благорасположения, — пропела она. Лёгкий ветер коснулся прядей её волос, что свисали над светлым и юным лицом, словно раскрывшийся бутон белого лотоса.

Меня едва не вывернуло.

Со слов отца, он велел именно мне обучать Фань Гуаньюй техникам нашего клана потому что среди дядей и кузенов я — единственная женщина, которой дозволено держать оружие. Хотя от меня не укрылось, что это в первую очередь акт жалости по отношению ко мне. У младшей госпожи этого дома столько дел и ответственностей, что времени заводить друзей просто не оставалось.

Но эта святоша была чужой, и я не понимала, почему должна тратить драгоценное время на её «правильные» шаги и слабые взмахи мечом.

Отец, всё так же улыбаясь, вновь обратился ко мне. Он видел меня насквозь и знал о моём гневе, и о моей неозвученной просьбе.

— Мэн Цуэр, я готов дать тебе второй шанс. Если ты отгадаешь следующую загадку, я выслушаю тебя с особым вниманием. Ты ведь хотела о чём-то попросить? Должно быть дело особой важности.

В его мягком голосе звучала доля укора. Это была уже моя третья попытка отослать Фань Гуаньюй обратно в её орден, и он продолжал дразнить меня, предлагая играть по его правилам. И что мне теперь смотреть, как Фань Гуаньюй опять сияет своим умом на моём фоне?

— Не нужно, — буркнула я, резко развернувшись.

Я стремительно зашагала прочь из павильона, не желая больше видеть ни его понимающей улыбки, ни кроткого облика этой святоши. Фань Гуаньюй, отвесив последний учтивый поклон главе клана, поспешила следом за мной, сохраняя на лице всё то же невозмутимое и правильное выражение.

Она была воплощением всего, что я презирала: спокойная, непоколебимая и послушная. Тогда, в пятнадцать лет, я и представить не могла, чем обернется моя ненависть к ровеснице, которая пожаловала к нам на полугодовалое обучение боевому искусству.

Ускорив шаг, я надеялась оставить её позади, но эта девица была словно приклеенная ко мне. Куда младшая госпожа — туда и она. Я почти перешла на бег по крытой галерее, но стоило замедлиться, как и шорох её подола стихал, подстраиваясь под мой ритм. Эта её манера быть моей тенью, соблюдая безупречную дистанцию в три шага, не обгоняя и не отставая, раздражала сильнее, чем открытый вызов.

Справа от галереи разверзлась пропасть. Наши Алые Скалы уходили вниз на сотни метров, расцвеченные полосами оранжевого и багряного, словно застывшее пламя земли. Из самого дна каньона, на тяжёлых железных цепях медленно поднимались корзины торгового каравана. Скрежет механизмов перекрывал свист ветра. Огромные плетёные корзины с рисом, укрытые рогожей, медленно поднимались вверх, на кухню резиденции «Медное Сердце». Одна из корзин качнулась, задев острый выступ скалы, и поток белого зерна хлынул вниз, исчезая в рыжем мареве каньона.

Всё величие клана Мэн, неприступные стены нашей крепости и слава непобедимых воинов — всё держалось на таких вот «подачках» с равнин. Мы были хозяевами скал и мастерами войны, но оставались рабами собственных желудков и мой отец продолжал «улыбаться» купцам Жуань, кланяясь им за каждую горсть риса.

Дом Фань «Горной Камелии» славился тем, что располагался на Сычуанской равнине, где выращивали рис, лекарственные травы, чай и разводили декоративных птиц. Их товар высоко ценился во всей Поднебесной, но между Линьюнем и Чиянь Ди не было прямых дорог — лишь шаткие горные мосты и тропы шириной в ладонь, по которым не пройдёт ни один караван. Чтобы продать нам свой рис или шёлк, Фань были вынуждены идти в обход через земли Жуань, делая крюк в сотни миль и платя двойную пошлину, что завышало конечную цену, делая низкокачественный товар Жуаней более выгодным.

У них не было выбора, ведь прямо под моими ногами ревели горные потоки, несущие талую воду ледников в их «персиковый рай». Клан Мэн держал руку на самом горле Дома Фань: стоило лишь перекрыть русла или отравить истоки, и их цветущие сады превратились бы в пустошь.

Мы душили их жаждой, а Жуань — налогами.

Я хотела видеть наш клан самодостаточным, а не зависящим от чужой милости, будь то еда или навязанные ученицы. Дойдя до своих покоев, не оборачиваясь, я шагнула внутрь и с силой захлопнула тяжелую дверь прямо перед носом Фань Гуаньюй.

Мужчинам клана не дозволялось даже дышать рядом с этой красавицей, чтобы не запятнать её честь, но это не значило, что я должна делить с ней каждый вздох.

— Сяо-цзе, вы вернулись, — моя служанка, Су Ли, подбежала ко мне, едва я переступила порог.

Я обессиленно опустилась на табурет и прижала ладони к вискам, пытаясь унять пульсацию в голове. Случайно коснувшись уха, я убрала выбившийся локон и заметила на кончиках пальцев тёмный след. Я лихорадочно вытащила из рукава платок и принялась тереть кожу, но пятно лишь размазалось, въедаясь в поры.

— Ох, сяоцзе, у вас опять краска потекла, — прошептала Су Ли, всплеснув руками.

Сердце пропустило удар. Я вскочила и бросилась к бронзовому зеркалу. В тусклом металле отразилось моё раскрасневшееся от злости лицо и белое клеймо. У самого виска пробивалась тонкая, как паутинка, прядь мертвенно-белого цвета.

Су Ли достала маленькую шкатулку из черного дерева и тонкую кисть из потайного ящичка в комоде. Внутри томилась густая смесь. Су Ли принялась осторожно наносить состав на смывшийся клочок на моих волосах.

В зеркале я заметила свою постель, застеленную тяжёлым чёрным шёлком. Этот цвет должен был скрывать мой позор. В западных землях Чиянь Ди белый считался проклятием: он принадлежал либо старикам, чьё время истекло, либо покойникам. Мои волосы, отмеченные печатью чистой Инь, были клеймом. Если бы кто-то узнал, что будущая Госпожа Дома Летающих Топоров носит в себе эту «мертвую» силу, всё уважение к нашему роду рассыпалось бы так же легко, как тот рис в каньоне. Даже отец не смог бы меня защитить от суеверных людей клана, которые закидали бы меня камнями до смерти, чтобы не навлечь беду на свои семьи.

Я с силой опустила руку на столик, и удар прозвучал так громко, что Су Ли подпрыгнула, выронив кисточку, которая покатилась по полу, оставляя жирный тёмный след.

— Раз я будущая владычица этого клана, мне придётся вести дела даже с теми, кто вызывает у меня желание схватиться за «Раскол Земли», — озвучила я вслух свои мысли.

Барышня, что смотрела на меня в отражении, при всей своей привлекательности не могла сравниться с «правильной» и «чистой» Фань Гуаньюй, которая сейчас наверняка ожидала за дверью, словно преданная псина. Уже в столь юном возрасте её нарекли Чжэндао-фужэнь, госпожой Истинного Пути, и ходили слухи, что её духовная энергия настолько чиста, что во время медитации вокруг распускаются цветы.

Люди поговаривали, что она была той самой дочерью, о которой мечтал каждый глава клана. Весь мир воспевал её почтительность главе дома Фань, чья глупость могла сравниться лишь с его спесью. Она безропотно сносила старческие капризы отца, терпела его расточительство и ошибки в управлении и подносила чай с таким благоговением, будто он был перерождённым небожителем.

Сунь-цзы говорил: «Покорить чужую армию, не сражаясь — вот верх совершенства».

Зачем мне пачкать руки о её безупречные одежды? Если я не могу выгнать её силой, я создам условия, в которых её собственная «правильность» станет для неё ловушкой.

Наполнившись этой решимостью, я резко встала и направилась к двери. Я собиралась распахнуть её и заявить, что буду обучать Фань Гуаньюй, но на своих условиях — таких, от которых у неё заноют даже кости. Однако стоило мне толкнуть створку, как я едва не врезалась в человека, стоявшего на пороге.

Мое сердце рухнуло вниз. Передо мной стояла матушка.

Лэн Бинхуа была подобна изваянию из белого нефрита, безупречная и холодная. Её чёрные волосы были уложены в высокую причёску, где каждая шпилька подчёркивала знатность её рода и высокий статус, а взгляд оставался тяжёлым и непоколебимым, словно вершина горы Ханьмо.

Она чуть припадала на правую ногу. Скользкие плиты моста, соединявшие её павильон с залом для медитаций, коварно предали свою хозяйку во время недавней бури.

Я невольно поёжилась, чувствуя, как затылок обдаёт холодом. Если отец был генералом, то матушка была стихией, которую невозможно обуздать. Она никогда не стремилась стать частью клана Мэн. Несмотря на годы жизни в «Медном Сердце», она оставалась верховной жрицей Лунной богини Ханьмо, сохраняя девичью фамилию и ту непоколебимую независимость, которая заставляла даже самых суровых воинов клана Мэн склонять головы перед ней. Её идеалы были твёрже гранитных скал нашего каньона.

— Если ты полагаешь, что горный скакун на твоих одеждах определяет черту дозволенного, — медленно процедила она, — то спешу сообщить: в этом доме нет места для девиц, не умеющих держать в узде свой нрав.

И если гнев Улыбчивого генерала был подобен летней грозе — громкой, но быстротечной, то гнев Лэн Бинхуа был подобен медленному замерзанию воды в трещинах скал, что в итоге раскалывает даже самый крепкий камень.

— Матушка, я лишь хотела… — начала я было, но она коротким жестом пресекла мои оправдания.

Я до сих пор помнила вкус крови во рту и жжение в плечах после последнего месяца, проведённого в Лунном храме, где она ударами бамбуковых палок выбивала из меня «грубость Мэн», пытаясь вытесать послушную жрицу. Раз в год она заставляла меня проводить один лунный цикл вместе с ней в святилище — в дни, когда клан Юэшэн Лэн праздновал середину осени. Раньше, когда я была помладше, отец совершал это «паломничество» вместе с нами, но чем старше я становилась, тем меньше времени он находил, чтобы интересоваться жреческими делами матушки.

— Сегодня ночью ты исполнишь Лунный танец, — отрезала она, вложив в мои руки одеяние из тончайшего тёмно-серого шёлка с серебряной вышивкой.

Я мигом передала жреческий наряд Су Ли, чувствуя, как внутри всё протестует.

— Я — воин, а не… — голос предательски дрогнул.

Один только взгляд Лэн Бинхуа заставил мои слова застрять в горле.

— Ты — преемница рода Лэн, — чеканя каждое слово, сказала она, не оставляя места для возражений. — И ты исполнишь свой долг перед Богиней.

— Лэн-фужэнь, — раздался за спиной вкрадчивый, чистый голос Фань Гуаньюй. Она выступила вперед, как всегда вовремя и как всегда безупречно. — Если позволите, я могла бы сопровождать танец вашей достойной дочери игрой на сяо. Я долго обучалась этому искусству и буду почтена если дозволите помочь в ритуале.

Матушка медленно перевела ледяной взгляд на неё с бесстрастным лицом изучая каждое движение гостьи, словно стараясь разглядеть за внешней кротостью тень дурных помыслов. Для жрицы Лунный танец был нитью, связующей землю с небесным чертогом. На нём могла присутствовать любая женщина, будь то госпожа или служанка, но чтобы участвовать в нём… Я была уверена, что матушка откажет ей.

Но вместо этого Лэн Бинхуа молча кивнула не пошевелив ни одной мышцей лица, прежде чем уйти шурша одеждами. Это был предел тех эмоций, которые она была способна выражать.

В тот момент я хотела задушить Фань Гуаньюй. Она увидела, что я ненавижу эти ритуалы и жреческие танцы и решила отомстить за попытку вышвырнуть её из Медного Сердца. И я была не намерена оставить это просто так. В моём доме она будет играть по моим правилам, а не наоборот.

Глава 12. Тайный язык девушек (II)

Луна в ту ночь была ужасающе прекрасна, окрашенная в густой охристый оттенок. Она подражала нашим Алым Скалам в час заката. Или ханьфу Фань Гуаньюй, стоявшей напротив меня.

Ночной ветер игриво перебирал подвески в моих волосах, заставляя их издавать едва слышный перезвон. Затаив дыхание, я выжидала, когда Чжэндао-фужэнь поднесёт сяо к нежным губам и её тонкие пальцы придут в движение. Отец всегда говорил не сводить глаз с противника. Пусть он нападёт первым и обнажит свои намерения.

Вокруг площадки Равновесия, расположенной под открытым небом, собрались все женщины Медного Сердца. Их приглушённые голоса долетали до меня сквозь биение собственного сердца, которое, казалось, стучало громче гонга, возвещавшего о начале ритуала. Сотни глаз — от почтенных старейшин до юных служанок — оценивающе следили за каждым моим движением. Они хотели убедиться, достойна ли младшая госпожа претендовать хотя бы на главенство в одном из родов.

В этом кругу не было места мужчинам; даже «Улыбчивый генерал» не имел права присутствовать при таинстве ордена Юэшэн Лэн. Но они нуждались в нас. Во мне.

Я чувствовала, как горы вокруг вибрируют подобно дыханию спящего дракона, чьи вены наполнены расплавленной породой. Техника культивации клана Мэн требовала расширять духовные каналы до предела, пропуская сквозь себя тяжёлую, непокорную энергию земных недр. Мужчины рода ковали свои Золотые Ядра в горниле боли и предельных нагрузок, становясь крепче с каждым ударом. Но для тех, кто не являлся культиватором — и, что важнее, для нас, женщин — эта избыточная янь была ядом. От нас требовали оставаться нежными и хрупкими, вопреки раскалённым потокам ци вокруг. Если же девушка в Чиянь Ди не имела права на полноценную культивацию наравне с мужчинами Мэн, она медленно теряла рассудок задолго до того, как увядала её молодость.

Даже если сейчас отец позволял мне учиться, это не могло продолжаться вечно. Вопрос о замужестве был поставлен с момента моего рождения. Советники отговаривали Мэн Ханьдэ позволять дочери сформировать Золотое Ядро, утверждая, что ни один клан не захочет взять в жёны женщину, идущую путём меча. Но их доводы были лишь очередным бегством от проблемы. Они опирались на устоявшиеся представления о том, что по праву мужское, а что женское, не предлагая настоящего решения.

Пока же только спокойная энергия Лунной богини оставалась тем единственным прохладным касанием, что усмиряло внутренний пожар и не давало нам сгореть заживо.

Первые свистящие ноты флейты прозвучали резко. Словно вызов.

Как и в поединке, в лунном танце жрица всегда подстраивается под ритм композиции, которую заранее не знает. Я сделала несколько быстрых движений, улавливая темп, но Фань Гуаньюй отняла инструмент от губ, обрывая мелодию, и бросила взгляд в мою сторону, как если бы проверяла реакцию. Я замерла в танцевальной позе, с руками к небу и поднятой ногой, не закончив движение. Сяо повторила ту же фразу, но на октаву выше и вдвое быстрее, надеясь, что я, привыкшая к тягучей и размеренной игре тётушки Лэн Вэньцю, не успею сменить шаг. Едва заметная улыбка тронула мои губы. Раз она хочет боя — она его получит.

Мы вели немой диалог, где её дыхание диктовало темп атаки, а отвечала уклонением от невидимого лезвия. С каждым движением вокруг меня поднималась рыжая пыль. Я закручивала её в плотную воронку, создавая подобие вихря, вытягивая избыточную «тяжёлую янь» из Алых Скал.

Мой взгляд мельком пал на лицо матушки. Её губы были плотно сжаты. Чем гуще становилось огненное облако, тем правильнее проходил ритуал. Но я не «утешала» скалы, как она учила, а брала их измором, как воин берёт крепость. В этом она видела предательство, будто я намеренно подкупила гостью, чтобы одержать победу любой ценой, не считаясь даже со святостью ритуала. Фань-гунян была «жемчужиной» ордена Фань, с которым отец желал наладить отношения, и Лэн Бинхуа не могла оборвать её игру при всех, не потеряв лица.

Именно об этом перешёптывались женщины вокруг, прикрывая рты рукавами. В их глазах необработанная яшма затмила чистый блеск жемчуга, заставив его помутнеть рядом с ней. Все были наслышаны о барышне Фань и поэтому столь дерзкая мелодия не укладывалась в их представление о ней.

Фань Гуаньюй, чуть подавшись вперёд, вкладывала в инструмент всё своё дыхание, как если бы именно она подстраивалась под мой танец, а не наоборот. Её пальцы порхали над отверстиями сяо так стремительно, что казались лишь светлыми росчерками над тёмным бамбуком. Стоило мне потерять уверенность в движениях, как музыка становилась более мягкой и проницательной, словно давняя знакомая, что понимает без слов и накрывает ладонь своей, давая понять, что всегда будет рядом.

Но это был очередной обман. Тепло к наследнице проявляли только тогда, когда хотели приблизиться к её отцу. Все придерживались подобного мнения. Площадка Равновесия была переполнена девушками, подобными Чжэндао-фужэнь, которых в прошлом мне пытались навязать под видом добродетельных сестёр. Теперь они смотрели на меня без единой доли того тепла, что я когда-то отдала им.

Флейта могла воспевать сколько угодно об искренности намерений, но их не существовало.

И в попытке разрушить её чары, когда мелодия взлетела к самому пику, я совершила безумство — прыжок с разворотом, как при тренировке на коротких клинках. Но уже в воздухе поняла, что не успею завершить круг, не потеряв равновесия. Ноги запутались в длинных подолах церемониального одеяния. Я уже видела, как позорно рухну и даже почувствовала горечь матушки, которая примет этот удар на себя. Она не станет кричать, нет. Она холодно, словно безжалостный мясник, привыкший к смерти, скажет, что я разочаровала её. И это убьёт меня без крови. Её долг велел воспитать преемницу, достойную милостивой Богини, но всё, что у неё было, — это я.

В этот самый миг Фань Гуаньюй извлекла форсированный, вибрирующий звук. Низкий гул прокатился по площадке, буквально давая мне опору. Когда композиция закончилась, осевшая пыль окрасила наряд в цвета заката. Моя грудь мерно вздымалась. Все взгляды были прикованы ко мне, но я видела только её. Фань Гуаньюй медленно опустила сяо. На бамбуковом стволе и её губах остался влажный алый след от яростного давления ци. Это была плата за дерзость, за то, что пропустила через себя выжигающую силу, к которой оказалась не готова.

Она, которая выиграла бы от этого больше всех, предпочла не созерцать со стороны, а достроить танец вместе со мной. И мне с трудом в это верилось.

Лэн Бинхуа резко поднялась. Даже если Чжэндао-фужэнь спасла меня от публичной потери лица, она не уберегла от того леденящего взгляда матушки, которым она одаривает меня, когда не может озвучить, насколько сильно разочарована. В отличие от отца, она никогда не указывала на ошибки, ожидая, что сама всё я пойму и исправлюсь.

По окончанию ритуала, госпожа Медного Сердца покинула площадку первой, так ничего не сказав.

***

Мост под ногами едва заметно раскачивался, а ветер доносил запах пыли каньона, когда мы возвращались в свои покои.

Фань Гуаньюй, как всегда, безропотно следовала за мной. На сей раз тишина между нами душила. Я не могла открыто презирать ту, кому задолжала, — и это злило меня больше всего. Да, я понимала, что именно должна сказать, но всё, что крутилось на языке, казалось признанием собственного поражения. А сражённый воин — мёртвый. Так меня учили.

— Завтра на рассвете будь на тренировочном поле, — сказала я куда спокойнее, чем утром, когда была готова сама вышвырнуть её пинком из Медного Сердца. — Но учти: я не стану тратить время на пустые взмахи мечом.

Фань Гуаньюй остановилась и склонилась в глубоком, безупречном поклоне.

— Благодарю шицзе за милость.

Это «шицзе» заставило мои пальцы сжаться в кулаки. В Доме Летающих Топоров уважение выстраивалось не на добропорядочности и этикете. Сила — вот единственный закон.

И Фань Гуаньюй следовало усвоить это как можно скорее.

Я резко обернулась, решив, что первый урок должен быть преподан немедленно, но не рассчитала, насколько близко она шла за мной. Мы оказались лицом к лицу, и я почувствовала едва уловимый аромат благовоний и персикового масла, исходящий от её одежд.

— Слова — это клинок, а клинок не притворяется, — выдавила я, так и не отпрянув. Мэн не отступают первыми. — Он есть то, что он есть. Он рубит и неизбежно вонзается в плоть. Если ты не готова принять в ответ удар в самое сердце, не открывай рта.

Ресницы девушки дрогнули, когда она сделала шаг мне навстречу и, впервые с тех пор как прибыла в Медное Сердце, посмотрела мне в глаза.

— Шицзе говорит о клинках, потому что это единственный язык, который ей позволили выучить.

В её зрачках я увидела собственное отражение.

Слова клана гласили: «Колено не гнётся; клинок не дрожит». С самого детства я боялась лишь одного — что однажды мне всё-таки придётся склонить колено и принять свою участь «барышни», стоит отцу появиться наследнику мужского пола. Ведь сколько бы я ни старалась, я никогда не стану сыном.

Мост под нами качнулся. Окажись у меня сейчас клинок, я бы вонзила лезвие в её плоть — лишь бы заставить замолчать.

Я ничего не ответила, просто развернулась и зашагала прочь.

Когда я ворвалась в свои покои, гнев клокотал в груди, требуя выхода. Мне хотелось крушить всё на своём пути. В углу, прислоненный к стене, стоял деревянный тренировочный меч. Настоящего клинка у меня не было — барышням такое не полагалось носить, их уделом были вышивальные пяльцы.

На столике с медным зеркалом покорялись дюжина баночек с косметикой и шкатулки, набитые украшениями. Каждый раз, когда отец отправлялся к Императору, то привозил мне очередную гору безделушек, которые носили модницы в столице, или платья, которые приходились мне не по размеру. Со временем это стало похоже на откуп. Вместо того, чтобы взять с собой, как постоянно обещал, или оставить на наследнице управление Медным Сердцем, он просто возвращался спустя несколько лун с сундуками, из-за которых моя комната больше походила на кладовую.

До боли сжав рукоять, я занесла деревянный меч, но замерла, зная, что случится через мгновение после удара. Су Ли вбежит на шум и, увидев беспорядок, поспешит рассказать управляющему. Тот, в свою очередь, пожалуется матушке, а матушка, не желая вникать в девичьи истерики, переложит ответственность на отца. К утру всё поместье будет шептаться о том, какая безудержная и вспыльчивая дочь у «Улыбчивого генерала». Очередная избалованная девица, которой родители слишком много позволяли и тем самым испортили.

Я швырнула со всей силы бесполезный кусок древесины на кровать. Всё, что я когда-либо хотела, — это почувствовать то, что нигде не могла найти, сколько бы ни искала. И нежный персиковый аромат напоминал мне об этом, преследуя даже в тишине собственной спальни.

Аккуратно, сдерживаясь в каждом движении, я отворила окно в надежде выветрить этот зловонный запах.

Луна молча наблюдала за мной, озаряя своим безжизненным светом. В ту ночь она навсегда мне запомнилась. Потому что больше я никогда не видела её в этом наряде.

Глава 13. Тайный язык девушек (III)

Уже на следующее утро я поняла насколько преувеличены были слухи о младшей дочери из Ордена Шаньча Фань. Та, что в юном возрасте достигла уровня культивации превосходящего старейшин, посвятившем этому всю жизнь, была неспособна залезть даже на самого спокойного из коней, что только были в Медном Сердце. То у неё седло переворачивалось, то нога застревала в стремени и лошадь начинала шагать, заставляя девушку прыгать за ней. И как только я подумала, что вот, у неё наконец получилось, она шлёпнулась на землю поднимая оранжевое облако пыли.

Я ударила лоб рукой. На этой кобыле только детей тренировали.

— Вставай, — сухо бросила я, уже сожалея, что отказалась от первоначальной задумки обучать её охоте с ястребами. — Или ты ждёшь, что я подам тебе руку и стряхну с тебя пылинки, как твои служанки в Линьюнь?

Ещё никогда в жизни мне не доводилось проявлять такого уровня терпения, несмотря на чудовищное желание забросить это неблагодарное дело.

— Приличные барышни ездят в паланкинах или сидят дома и вышивают, ожидая возвращения мужа. Но в Медном Сердце ты не барышня. Здесь ты либо всадник, либо падаль под копытами. Лезь снова на коня. Живо.

Старая кобыла по кличке Лисица, томно вздохнула. Она повидала на своём веку десяток адептов, но, кажется, моя попытка не сорваться на бестолковую Фань Гуаньюй утомляла её больше, чем любой затяжной марш-бросок.

Фань Гуаньюй ухватилась за луку седла и снова подтянулась. На её бледной щеке красовалось пятно от рыжей земли, а волосы прилипли к вспотевшему лбу. Видеть её не в тяжёлом, сковывающем шаги цюйцзюй было весьма непривычно, словно это делало её другим человеком.

На противоположной стороне площадки «Улыбчивый генерал» сегодня не улыбался. Он сверлил мне спину своим взглядом, выжидая момента, когда я перейду черту дозволенного. Ради этого Мэн Ханьдэ даже лично взялся за тренировку адептов, и это не сулило ничего хорошего. Юноши наматывали круги с измученным видом, молясь, чтобы небеса обрушили на голову главы клана любые неотложные дела.

— Ты вообще слышала, что я сказала? — зашипела я, теряя терпение. — Перестань обдумывать каждое действие! Залезай, как я учила. Махом. Как мужчина.

Фань Гуаньюй резко, почти яростным движением закинула ногу, оказываясь в седле. Ну, наконец-то. В груди у меня на мгновение потеплело от чего-то похожего на гордость. Я быстро отказалась от того, чтобы заставить её слезть и заново отработать то, как она седлает кобылу. Не хотелось обнулять прогресс так быстро.

— Один удачный прыжок не делает всадником. Спину прямо! — скомандовала я, подбирая с земли длинный тренировочный шест. — И прижми ноги.

Я ткнула концом шеста ей в поясницу, заставляя выпрямиться.

— Кони Чиянь Ди чувствуют ци каждого культиватора и способны найти своего всадника даже за сотню ли. Лисица не слушает твои слова, она понимает твой ритм. А сейчас ты её сбиваешь с толку своим сердечком испуганного фазана, которого вот-вот пустят в суп.

Я слегка ударила шестом по крупу Лисицы, заставляя её лениво переставлять копыта. Фань Гуаньюй обеими руками вцепилась в край седла, словно от этого зависела её жизнь.

— Поводья держи! — я наотмашь хлестнула её по пальцам.

Девушка шикнула, но поводья всё же подобрала. С другого конца площадки донесся крик главы Мэн, подгоняющего учеников, и я почти была уверена, что расслышала собственное имя. Чтобы хоть как-то отвлечь внимание Улыбчивого Генерала, я беззаботно закинула шест себе на плечи, свесив руки, и спросила:

— Знаешь ли ты, почему в Медном Сердце мы разводим только эту породу? Почему не берём лёгких скакунов с равнин или выносливых пони северных границ?

Фань Гуаньюй глубоко вздохнула, как если бы ей предстояло доказать свою рассудительность перед собранием старейшин.

— Каждый великий клан обосновался там, откуда их техника черпает исток, — её голос подрагивал от напряжения, пока она старалась удержаться в седле, но отвечала девушка размеренно, как подобает ученице, чьи ответы не знают промаха. — До того как Шижань Юаньцзюнь открыла вашему первопредку секрет культивации, люди этих земель были кочевниками. У них не было ни городов, ни земледельцев, только скалы и степи, вечно заставляющие отстаивать право на жизнь. Но благодаря Жрице Ван они перестали бороться с этой почвой, научившись принимать её и отдавать ей в обмен часть себя. После этого родоначальник…

— После этого он признал мудрую женщину сильнейшей, — перебила я её, прежде чем из её уст вылетит позорная байка о том, как основатель Мэн якобы «преклонил колено» и стал её верным щитом.

В Линьюнь любили красивые сказания о благородных героях, которые чтут традиции и отдают дань уважения старшим, но в Алых Скалах чтили только сильнейших. Наш предок не стал слугой, он обрёл союзника, чей дух был равен в силе и мудрости его собственному.

— Да, да. Твои познания делают тебе честь, — язвительно кинула я и подтолкнула Лисицу палкой, прежде чем та остановиться. — Но вопрос был простой, и ответ тоже. Подобное тянется к подобному, Фань-гунян. В Чиянь Ди преобладает тяжёлая медная ян. Эти кони — плоть от плоти наших гор. Научись ими управлять, и ты начнёшь говорить на одном языке с каждым, кто живёт среди этих скал.

Я посмотрела в сторону отца. Мэн Ханьдэ поправил копьё в руках приглашённого ученика и коротким кивком велел ему атаковать боевой манекен. На этот раз удар вышел куда чище. Отец с размаху хлопнул юношу по плечу — так, что тот едва не врезался в манекен. Сколько я себя помню, он всегда был таким — поддерживал, даже когда ученик был вершиной бездарности и верил, что со временем, всё можно исправить. Когда-то он также тренировал и меня, невзирая на недовольство матушки. И каждый раз, когда я падала и кричала, что с меня хватит, он протягивал мне руку, вынуждая подняться и повторить удар.

До нас донеслись отголоски его смеха, тёплого и искреннего. Фань Гуаньюй проследила за моим взглядом.

— Мэн-цзунчжу очень идёт эта улыбка... — негромко сказала она, словно размышляя вслух. — Она скрывает тоску по настоящему союзнику, не так ли? И даже Лэн-фужэнь не в силах ему помочь.

Её пальцы сжались на поводьях.

— Поговаривают, что он вернул Императору прощение о браке без печати, потому что жених был не подобающим для наследницы великого клана. Но разве дело только в этом?

Она повернулась ко мне.

В Алых Скалах за такие речи вырывают язык, но я лишь молча сжала шест. Если она ждала, что молодая госпожа пояснит за решение главы клана, то была не умнее собственного отца.

Фань Гуаньюй вдруг выпрямилась.

— Шицзе, я готова стать Мэн и перейти на рысь.

Я вдруг остановилась. По телу пробежал холодок, как после семейной техники матушки, ледяного узла Лэн. Нет, скорее всего, это я не так поняла и уже додумывала.

— И как ты себе это представляешь? — мои губы изогнулись в издевательской улыбке, предвкушая очередную глупость.

Если на мгновение предположить, что все слухи о Госпоже Истинного Пути — откровенная ложь, то её слова могли сойти за неуклюжий пересказ чужих разговоров, а попытка ускориться в обучении — за желание спасти пострадавшую за утро репутацию.

Возможно, только ещё одно падение заставит её прислушаться ко мне, когда я говорю, что она «не готова». Что ж, к каждому ученику должен быть свой подход.

Моя рука уже занеслась, готовая придать кобыле ускорение, но шест в руке внезапно стал неподъёмным, как если бы кусок дерева превратился в скалу. Я выпустила его, прежде чем он успеет задавить меня под своей новообретённой тяжестью.

В Медном Сердце был только один человек, способный на такое. Я повернулась к отцу.

Улыбчивый генерал медленно качнул головой и кивнул в сторону тренировочного манекена в тяжелой броне. Если Фань Гуаньюй сейчас вылетит из седла, мне придётся до самого заката бегать в тяжёлых мужских доспехах. Отец наказывал редко, но после его «уроков» даже самые дерзкие и выносливые адепты неделю не могли разогнуть спину.

Я шумно выдохнула.

— Нет, — неохотно пробормотала я. — Откуда тебе знать, как держаться, если ты в жизни в седле не сидела? У тебя даже примера перед глазами не было. Подвинься.

Фань Гуаньюй вскинула брови, но спорить не решилась. Она отпрянула, освобождая место, и я одним ловким движением запрыгнула на Лисицу. Седло, рассчитанное на одного всадника, оказалось столь тесным, что у меня прошлись мурашки по коже, когда руки Чэндао-фужэнь сомкнулись вокруг моей талии. Теперь то она буквально дышала мне в затылок.

— Показываю только один раз, — я перехватила поводья, бросая едкий взгляд Главе Дома Мэн Летающих Топоров, словно спрашивая «Сейчас доволен?» — Следи за тем, как движется моё тело. Я не борюсь с кобылой, я гармонизирую с ней. Научишься основам, и я позволю перейти на рысь.

Лисица, почуяв знакомую уверенную ци, довольно фыркнула и перешла на размашистый шаг, не требуя пришпоривания.

— Такое странное чувство… — шёпот Фань Гуаньюй коснулся моего уха. — Словно небо стало ближе, а земля больше не имеет надо мной власти.

Она придвинулась ещё ближе, положив голову мне на плечо. Сердце бешено забилось, словно загнанный зверь. Казалось, ещё миг, и она учует тушь и поймёт всё.

— Когда я была маленькой, — сказала она, поглядывая на учеников, — к нам пожаловал гость на скакуне, белом, как облака, что часто зависают над Чэньлу-фу. Он пообещал прокатить меня, и я, наивная, стала ждать его у конюшен. В первый вечер он не явился, и я пришла снова на следующий день. И опять простояла у закрытых ворот, не дождавшись никого. На третий день слуги пожаловались матушке, и та отчитала меня. «Барышни ездят в повозках», — сказала она и велела поставить стражу, чтобы я больше туда не ходила. Но я ослушалась…

Она поёжилась, сжав меня сильнее.

— Не важно. Ты хороший учитель, Мэн Цуэр.

Она так внезапно сменила тему, что я не знала, стоит ли рассмеяться или удивиться. Терпение при наставничестве никогда не входило в список добродетелей, которыми могла похвастаться младшая Мэн, а усидчивость заканчивалась там, где начинались бесконечные повторения очевидных вещей.

Кобыла шла ровно, подчиняясь по большей степени моей энергии. Я запрокинула голову. Всю свою жизнь я видела небо над головой, не ограниченное ничем, кроме вершин наших скал. Но для единственной дочери из клана Шаньча Фань мир, вероятно, всегда был очерчен четкими границами, будь то расшитые занавеси повозок и высокие стены вокруг отчего дома.

Странно. Тогда зачем Фань-цзунчжу присылать сюда свою «жемчужину» вместо того, чтобы отправить сыновей? Чтобы она пропахла лошадиным потом? Я слышала, как переговаривался отец с наставником. После отказа Мэн Ханьдэ Императору, Жуани повысили нам цену на соль. Они всегда чуяли, в какую сторону подует ветер, и потеряв один торговый путь, потянули свои руки к Сычуаньским равнинам Фань.

В конце концов, если Жуань и Фань сблизятся, то после возвращения в Линьюнь Фань Гуаньюй ждала участь брачного ложа, где её единственной задачей станет рождение наследников для укрепления союза.

— Держись крепче, — я помотала головой, отгоняя непрошеные мысли. — Сейчас небо станет ещё ближе.

Удар пяток в бока кобылы был резким и точным. Лисица рванулась, переходя на галоп. Впереди стояли вбитые в землю столбы, между которыми туго натянули канаты. На них адепты отрабатывали равновесие. В последний момент я почувствовала, как Лисица мощно оттолкнулась, и мы взмыли в воздух.

После той тренировки я часто стала ловить себя на мысли, что моё первоначальное отношение к этой девице переросло в чувство некоего долга.

Она напоминала мне собственное отражение в зеркале. Обитатели Медного Сердца клонились ей, но никогда не смотрели на неё, а ученики толпились рядом шайками, толкая друг друга, так и не осмеливаясь подойти. Люди были падки на её репутацию, пересказывая слухи, что она умела подчинять себе духовных зверей и поэтому легко подчинила себе дикую горную кобылицу, имея в виду младшую госпожу, конечно. Разговоры о ней звучали тихо, но часто. Каждый добавлял что-то своё, и к утру Чэндао-фужэнь была все ближе к небожителям, чем предыдущим вечером.

При мне же она позволяла себе то, за что других одёргивали. Я стала единственной, кто своими «мужскими» занятиями приоткрыла вуаль над замкнутым миром этой Линьюйской неженки, уча по-хамски сидеть в седле, свистеть, призывая сокола, и даже не стесняться собственного смеха.

Однажды, поворачиваясь из термальных источников, Фань Гуаньюй одёрнула меня за рукав, указывая в сторону кустов.

Путь назад пролегал через северный сад, где тишину, обычно царившую здесь под покровом ночи, мягко пронзали струны гуцина. Чистые и глубокие, ноты сплетались друг с другом в знакомую, но уже почти забытую мелодию.

Я подняла бумажный фонарь выше, озаряя заросли тёплым светом. Когда мы раздвинули ветви, перед нами предстала беседка.

Там, омытые холодным сиянием луны, сидели мои родители друг напротив друга. Они казались видением из забытой легенды, воспоминанием, которое я скорее всего сочла бы за сон, нежели за действительность.

Мэн Ханьдэ никогда не заботился о том, чтобы каждый переход был идеальным по канону; он играл так, чтобы музыка ласкала слух, усмиряя бурю в собственной крови. Лэн Бинхуа же всегда ценила безупречность техники, выверяя каждую ноту так, словно сдавала экзамен самой Богине.

Если бы мне сказали, что эти двое – незнакомцы, то я бы поверила.

— Они звучат... как единое целое, — прошептала Фань Гуаньюй с той же печалью, как и когда размышляла о том, что Мэн Ханьдэ пал в немилость у Императора из-за гордыни.

— Раньше они звучали гармоничнее, — я отвела взгляд от беседки. Наблюдать за ними сейчас было всё равно что смотреть на тлеющие угли, думая, что они способны согреть.

Когда я была маленькой, в их дуэтах была жизнь. Теперь же это превратилось в заученный ритуал, который исполняли не по велению сердца, а по привычке, пытаясь удержать то, что давно надо было отпустить.

По рассказам тётушки Лэн Вэньцю, родители познакомились, когда отец прибыл в Лунную обитель после тяжёлого ранения, используя Тяньле, «Раскол небес». Семейное копьё Мэн переходило от отца к старшему сыну, когда тот брал на себя управление кланом. Но мой дед умер ещё до того, как отец научился полностью владеть им. В это же время на севере начался неурожай. Голодные и злые крестьяне образовали группировки, устраивая погромы и обвиняя главу клана в том, что тот наживается на них, собирая чрезмерную дань. Новому главе Летающих Топоров пришлось вмешаться. Во время столкновения Тяньле почти выжгло его Золотое ядро. Жрица Лунной Обители стала единственной надеждой Улыбчивого Генерала. Она исцелила его, научив находить общий язык с Тяньле через струны гуцина. А он нашёл в ней истинный покой и тишину, которых был лишён с момента, как на его плечи легли обязанности наследника.

Фань Гуаньюй медленно отступила назад, позволяя ветвям сомкнуться.

— Ты умеешь исполнять эту мелодию? — она нарушила тишину, когда мы уже подходили к жилым павильонам. — Научишь меня?

Мои губы дрогнули, растягиваясь в улыбке, а уже в следующий миг я безудержно смеялась. Матушкина богиня, когда раздавала благодетели и таланты в роду Лэн, решила сэкономить на мне. Мои руки были созданы для иного. От моей ужасной игры на гуцине лопались струны, а пение было настолько лишено изящества, что у бедного старика-учителя краснели уши — словно он слушал не стихи о весне, а ор свиней перед тем, как их зарежут.

— Я и так уже многому тебя научила, — холодно бросила я.

Фань Гуаньюй невозмутимо поправила заколку в виде горной камелии. Она так делала каждый раз, когда намеревалась добиться своего. В Чиянь Ди суеверные люди относились к этому цветку настороженно. Здесь его считали символом смерти потому что камелия падает с ветки целиком, будто отрубленная голова.

— Тогда я сама научусь. И в следующее полнолуние исполню эту мелодию для тебя.

Она напрасно думала, что Лэн-фучжэнь поделится с кем-то этой унылой одой, даже если её попросит сама «жемчужина» ордена Фань. И всё же мне было любопытно, как далеко она готова зайти. Вернувшись к себе, девушка взялась за сяо, а я присела у её двери, тайком подслушивая, как она по памяти воссоздаёт свою версию композиции, что нарекалась «Нет нужды пытаться удержать».

На тренировках, пока солнце освещало Алые Скалы, Чжэндао-фужэнь падала ещё сотню раз, стирала ладони в кровь о грубые поводья, но всякий раз упрямо возвращалась в седло. Глядя на неё, я не могла сдержать едва заметной улыбки. Это чувство было мне знакомо. Она словно стремилась доказать всему миру, что достойна скакать вровень с адептами Мэн Летающих Топоров.

Вскоре я подобрала ей другую кобылу — с характером столь же строптивым, как и у новой хозяйки.

Я стала водить её тайными тропами вдоль скал, а Фань Гуаньюй водила меня путями изящества, играя для меня на флейте. Порой я намеренно пускала коня в галоп по самой кромке обрыва, от которого у любого столичного заклинателя потемнело бы в глазах. Но, оборачиваясь, я всегда видела её рядом. Её гранатовое ханьфу мелькало среди терракотовых выступов, словно искра, вырвавшаяся из-под кузнечного молота. Научившись подгонять кобылу собственной духовной силой, она больше никогда не отставала.

Я смотрела на неё с ощущением, что наконец-то заговорила с кем-то на языке, который не требует ни слов, ни жестов. Ей не нужно было объяснять, от чего я бегу и почему так отчаянно ищу ту грань, за которой заканчивается воля и начинается падение. Она это чувствовала.

В следующее полнолуние, когда настал час ритуала, матушка станцевала для Богини.

А я — для Фань Гуаньюй.

Глава 14. Тайный язык девушек (IV)

Река между Алыми Скалами казалась особенно быстрой. Её называли Глиняной из-за цвета, но в тени скрывающегося за холмами солнца она приобретала полукровавый оттенок. Когда я была маленькой, то верила, что причиной тому духи предков, которые омываются в ней перед самым перерождением. Потоки реки смывают с них воспоминания и уносят на край света.

Не держась за поводья, я позволила своему коню следовать за кобылой Фань Гуаньюй, идущей впереди. С того самого момента, как мы стали выезжать за чертоги Медного Сердца, ей не терпелось узнать, что скрывается за бесконечными петлями каньона. И вместо того, чтобы повторять, что там каждая пройденная ли ровна предыдущей, я позволила ей самой в этом убедиться. Даже если проскакать три дня и три ночи, как когда-то мы с отцом, ничего не изменится.

Солнце ещё припекало, но небо над нами стремительно затягивалось серыми облаками. В Чиянь Ди дождь — гость редкий и непредсказуемый. Словно мстительный изгнанник, он заглядывает, когда припоминает старую обиду, и вымещает на потрескавшуюся почву всю свою мощь.

— Нам пора возвращаться, — сказала я, потягиваясь в седле.

С самого утра слуги хлопотали, заканчивая приготовления. Шесть лун пролетели в мгновение ока, и теперь в Медном Сердце ожидали официального визита Фань-цзунчжу. До этого момента лишь один представитель их рода посещал наши земли, когда признал власть Мэн над своим домом пару столетий тому назад. В честь такого события было приказано забить сто пятьдесят отборных чёрных коз, половину из которых раздали нуждающимся у ворот Медного Сердца.

Отец по какой-то причине не делился со мной планами, как раньше, но до меня дошёл разговор наставника, что Фань-цзунчжу должен был задержаться на пару дней для переговоров, а после увезти дочь обратно в туманную Линьюнь.

Как только об этом стало известно, я заметила, как изменилось лицо Фань Гуаньюй.

— Позволь сперва перевести дух, — тихо отозвалась она, указывая на пологий берег.

Грациозно соскользнув с кобылы, она присела у самой кромки воды и осторожно опустила руки в поток. Я осталась в седле, глядя на неё сверху вниз. Её кожа, не привыкшая к грубым поводьям, была стерта до красноты. Прикосновение воды было столь же трепетным, как в ту лунную ночь, когда эти самые пальцы впервые коснулись сяо.

Первая капля упала мне прямо на лоб. Я мгновенно напряглась, вскидывая взгляд к небу. Серые тучи так и плыли местами, но только Небожителям известно, станут ли они ливнем или нет.

— Я знаю рецепт хорошей мази для твоих рук, — сказала я, подбирая поводья. — Прикажу служанкам, чтобы приготовили, когда вернёмся в Медное Сердце. Нам нужно поскорее уходить. Из-за дождя дороги могут быстро превратиться в глиняные капканы, в которых кони завязнут.

Но Фань Гуаньюй словно не слышала.

— Ты знала, что эта река течет к моему дому? — прошептала она, подставляя лицо небу. — Капля крови, оброненная здесь, впитается в землю, когда крестьяне будут поливать там свои поля. Дом Фань по сути тоже плоть от плоти Мэн.

Дождь застучал о землю, набираясь силы. Конь начал нервно топать и метаться из стороны в сторону, одёргивая поводья, чувствуя мою спешку. Я понимала, что если сейчас ливень ударит в полную силу, краска на волосах просто не выдержит. Она потечёт по лицу и шее подобно дешевому макияжу танцовщицы из цветочного дома, обнажая эти проклятые белые пряди. Я лихорадочно огляделась и заметила в скале над нами темный зев пещеры.

Не раздумывая, я перехватила Фань Гуаньюй, забросив на свое седло, и свистнула её кобыле. Девушка не успела опомниться. Я погнала коня вверх, вливая ци в его жилы, чтобы ускорить бег. Мы влетели под своды пещеры в тот момент, когда небо разверзлось сплошной стеной воды.

Я отпустила девушку и поспешно слезла с противоположной стороны, прикрываясь спиной коня. В холке он был ростом с меня, но я всё же пригнулась, пока воротила дорожную сумку, притороченную к седлу. Там должна была быть запасная накидка, которая могла бы закрыть голову, списав всё на капризность волос от чрезмерной влаги.

Мысленно я продолжала убеждать себя, что всё в порядке, я не стану посмешищем или изгоем, пигмент держится, а не сползает частично, разъедаясь на каштановые и рыжие тона. Но, вывернув сумку, я поняла, что выложила её утром, посчитав лишним грузом. Короткий, дикий смешок слетел с моих губ, прежде чем влага стала скапливаться в глазах.

— Ты насмехаешься не над небом, которое сорвало вуаль, — раздался за спиной её голос, полный проницательности. Фань Гуаньюй положила руку на моё плечо. — Ты боишься, что все увидят: великий наследник Медного Сердца — лишь девушка, чья власть так же непрочна, как этот чёрный сок в твоих волосах.

Я обернулась так резко, что влага с моих ресниц сорвалась сама. Рука сама взметнулась вверх, ухватываясь за воротник Фань Гуаньюй. Я хотела обрушить на неё весь свой гнев за это вскрытое, обнаженное бесчестие, приказать молчать, напомнив, что за такое в Чиянь Ди платят головой. Но слова так и не слетели с губ.

Она не боялась меня. С самой первой нашей встречи она не испытывала того же трепета передо мной, как слуги или подчинённые. Моя уверенность, ковавшаяся годами, дала трещину. Юную барышню Мэн презирали за излишнюю вспыльчивость и переменчивость. На неё никогда не смотрели так — с пониманием.

— Мы обе — лишь товар для наших отцов, Мэн Цуэр, — её слова едва были различимы, перекрываясь гулом ливня снаружи. — Одна — как «ценное приобретение» для укрепления власти, другая — как инструмент для её удержания. Нас не спрашивают, нас просто выставляют на показ, подкрашивая изъяны.

Пальцы вцепились в её воротник сильнее, до хруста податливого шелка, но вместо того, чтобы толкнуть её к стене и приказать молчать, я замерла, пытаясь найти, где пролегает граница моей ненависти. Она существовала, я уверена в этом, ведь выстроила её сама. Но почему-то не смогла её найти.

Я подалась вперед, ослепленная желанием заткнуть её. Фань Гуаньюй не отшатнулась. Напротив, её ладони легли мне на затылок, а пальцы запутались в мокрых прядях. Ей было безразлично, что черная краска оставит грязные следы на её безупречных рукавах. Она приняла мой позор, мои губы так же естественно, как приняла свою участь тогда на мосту.

Ведомая инстинктом обладания, который был единственным знакомым мне способом выразить чувства, я начала распускать слои её ханьфу. Я хотела подчинить её, как подчиняла самых строптивых коней, превратить из неразрешимой загадки в осязаемую, понятную реальность. Узлы на завязках путались, шелк сопротивлялся, но я была неумолима.

Коротким, резким рывком я вытянула шнуры верхнего платья, позволяя тяжелой ткани сползти с плеч, обнажая её бледную кожу. Фань Гуаньюй тяжело дышала, и эти выдохи обжигали мою шею. Её руки, вопреки собственной грубости, мягко скользили по моей спине, постепенно перехватывая контроль над каждым нашим вдохом. Я искала подтверждения своей победы в её дрожи, в нарастающем жаре тел. Мы опустились на холодный пол пещеры, и я подалась вперед для финального шага, намереваясь полностью забрать контроль над ней, лишить всякой воли, кроме моей. Моя рука уже коснулась её бедра, когда запястья сдавило.

Хватка оказалась удивительно крепкой, лишённой всякой девичьей слабости. Фань Гуаньюй не оттолкнула меня, но заставила остановиться. Молчание, повисшее между нами, заставило сердце колотиться чаще. Хотелось накрыть его, спрятать, чтобы оно не звучало громче, чем дождь снаружи.

— Нам не стоит возвращаться в Медное Сердце, — сказала она на удивление ровно, несмотря на сбитое дыхание.

Её испачканный краской ханьфу небрежно свисал надо мной. В этот миг я почувствовала себя невыносимо глупо.

— Мой брак уже предрешен, — продолжила она. — Брат распускал слухи о моей культивации лишь до тех пор, пока это набивало мою цену. Я для него — залог в выгодной сделке, которую он выдаст за план отца.

Значит, шпионы не лгали. Её всё же решили выдать за Жуань Лицзюня, старшего сына клана Жуань. Говорили, что его чистота сравнима лишь с нефритом горы Куньлунь, а манеры столь безупречны, что дикие птицы затихают, когда он касается флейты. Это была идеальная реализация стратагемы «Обмануть небо, чтобы переплыть море»: отправить Фань Гуаньюй в Медное Сердце под видом ученицы, чтобы на самом деле вонзить клинок в спину Мэн-цзунчжу.

— Если мы вернемся, — она схватила мое лицо, не оставляя выбора и вынуждая смотреть ей в глаза. — тебе никогда не стать владыкой Медного Сердца. Но наверное ты и так это знаешь, не так ли? Мы можем отправиться сейчас дальше Алых Скал, следуя реке. Мы будем заниматься культивацией и ею зарабатывать на жизнь.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Дезертирство. Выход, равноправный не свободе, а позору до конца жизни. Ей было это понять. Она не знала вес долга, который превыше собственных желаний.

Фань Гуаньюй, заметив в моем взгляде лишь презрение, медленно отстранилась. Она начала поправлять свои одежды, спокойно, стараясь не смотреть больше на меня. Её руки временами подрагивали.

— Тогда это последний раз, когда мы видимся, — произнесла она, направляясь к своей кобыле.

Я смотрела ей в спину, зная, что должна сделать, но не решаясь. Тело отказывалось подчиняться, отказывалось вставать. Скакун — символ моего дома, потому что не сворачивает с пути. Я понимала не только, что она собирается сделать, а также и какую цену нам обеим придётся за это заплатить. Если барышня Фань исчезнет под моим надзором, это станет несмываемым пятном в репутации отца и всего рода Мэн. Я опозорю нас, разрушу альянс, докажу свою несостоятельность прежде, чем вступлю в должность главы Дома Летающих Топоров.

Я заставила себя встать через силу. Союз Жуань и Фань должен состояться, чтобы устроить нам торговую блокаду. Война — дело тонкое. Первый шаг с их стороны оправдает применение силы с нашей. Отец соберёт войско, а в его отсутствие я приму управление Чиянь Ди на себя. В прямом столкновении у Дома Летающих Топоров нет равных. Мы победим этот Альянс, и их плодородная почва перейдёт под наше прямое управление.

— Ты вернешься со мной, — бросила я, мертвой хваткой вцепившись в её запястье. — По собственному желанию или скованной. Решай.

Дождь за пределами пещеры превратился в сплошную стену, стирая границы между землей и небом. Ждать, пока стихия утихнет, означало подписать себе приговор. Старейшины клана, эти стервятники в судейских мантиях, только и ждали повода, чтобы объявить меня «непригодной». Опоздание на прием к такому важному гостю стало бы для них последним аргументом. Но как только я пересеку главные ворота, под взглядами десятков слуг и воинов, белые пряди станут достоянием общественности в суеверном Чиянь Ди.

Фань Гуаньюй попыталась высвободиться, заставляя мои ладони с помощью ци полыхать от жара там, где я её касалась. Мои губы искривились в хищной улыбке. Боль в теле была настолько привычной, что ожогами меня не запугать. Не поддаваясь иллюзорному чувству, что руки вот-вот превратятся в уголь, если не разомкнуть хватку, я усадила её на коня, применив в ответ самое ценное заклинание матушки — «ледяной узел Лэн». Духовная энергия сковала её тело, лишая возможности говорить и сопротивляться, но оставляя способность держаться в седле. Фань Гуаньюй посмотрела на меня с верху с такой невыносимой жалостью, что, казалось, пленник здесь я, а не она.

Мы въехали в Медное Сердце через неприметный вход для прислуги, утопая в грязи. Су Ли первая заметила проступившие серебряные полосы и поспешила набросить на меня простынь, которую несла в прачечную.

Уже в своих покоях, под аккомпанемент её ворчания и лихорадочного метания кисточки по волосам, я пыталась унять дрожь. Служанка втирала свежий пигмент, слой за слоем возвращая мне маску наследника.

В зале для приёма запах благовоний смешивался с ароматом жареного мяса тех самых коз, чья кровь сегодня напитала землю. Я направилась к возвышению, где по правую руку от отца всегда стояло мое кресло. Но путь мне преградил старый распорядитель.

Его поклон был безупречен, но в жесте, которым он указал на место в дальнем конце стола, среди младших офицеров и вассалов, сквозило нечто беспощадное.

— Приказ главы дома, — прошептал он, не поднимая глаз.

Я замерла в недоумении. Холод, зародившийся в кончиках пальцев, медленно пополз к сердцу. Мой взгляд метнулся к матери. Лэн Бинхуа, чье место всегда было во главе стола, теперь сидела там, где обычно располагались те, чьё присутствие лишь терпят. Она сидела идеально прямо, её лицо напоминало нефритовое изваяние, но я видела, как побелели её пальцы, сжимающие край стола. Я хотела броситься на защиту её достоинства, но Лэн Бинхуа едва заметно качнула головой. Звон колокольчиков и цепей в её волосах, призванный успокаивать, показался резким и невыносимым как скрежет цепей о каменный пол. Она принимала этот удар стойко, как и подобает жрице, хотя её статус только что рухнул с вершин величия до уровня наложницы при юной девчонке. И она просила меня не делать ситуацию ещё более унизительной.

Рядом с моим отцом, на месте, которое по праву принадлежало матушке, сидела теперь Фань Гуаньюй. Её лицо было скрыто под слоем густой пудры и румян, но в её взгляде, устремленном на меня, читалась такая глубокая печаль, какую не способен передать ни один поэт.

И тогда всё, что она пыталась сказать мне с самого начала, обрело смысл. Каждое недосказанное слово.

Если Мэн Ханьдэ перейдет к открытому насилию, это даст Императору или клану Жуань легитимный повод вмешаться для «защиты» вассалов и уничтожить клан Мэн.

Генерал управляет армией, пока солдаты сыты. Отец принял то же решение, что и я. Выбрал долг, а не привязанность. Если взять Фань Гуаньюй в жёны, их земли стали бы личными угодьями главы клана Мэн, позволяя «Улыбчивому генералу» требовать от клана Жуань пересмотра налогов или угрожать им военным ответом за «грабеж его семьи», а не просто каких-то торговцев травами.

Когда ритуальные слова о помолвке были озвучены, я почувствовала, как что-то вонзилось под ребра, словно зазубренный наконечник невидимой стрелы.

Глава 15. Там, где правдивые слова некрасивы

Высокая шапка главного распорядителя Нефритовых садов подпрыгивала, угрожая свалиться, пока он, поторапливая нас, бормотал под нос проклятия нерасторопным гонцам.

— Скорее, скорее, почтенные гости! — частил он, семеня по дорожкам сада так резво, что подвески на его поясе звенели, не замолкая. — Трапеза уже началась, первые чаши подняты! О, святые небеса, этот Цзя-цзунчжу… Позор на мою голову, если вы явитесь, когда слуги начнут разносить горячее!

По прибытии в Фаньхуа стало ясно: хоть мы и были гостями зваными, но вовсе не желанными. Первую трапезу перенесли на день раньше по просьбе Цзя Цзюэмина, который не любил и не умел ждать. Так у самых ворот всадники передали нас суетливому гуаньши Дома Жуань, что погнал нас вперёд, не дав даже смыть с себя дорожную, словно за опоздание карали смертью.

Лишь у самого порога павильона распорядитель замер, нервно растравил и так прямой воротник и подал знак страже. Там же в стороне стоял валун, на котором было выбито: «Правдивые слова не бывают красивы, красивые слова не бывают правдивы».

Едва держась на ногах, ты опёрся о него, переводя дух. Без целебных отваров твоё лицо обрело болезненный, почти прозрачный оттенок. Я протянула руку, предлагая перенести часть веса на меня. Находясь столь близко, жар кольцо касался моей кожи словно языки пламени. Оно походило на привередливого хищника, который, истерзав самые лакомые части добычи, уже готовился напасть на новую жертву поблизости.

Ты посмотрел сначала на протянутую руку, затем на меня; на твоих губах заиграла горькая, усталая улыбка. Однако вместо того чтобы принять помощь, ты плотнее натянул рукав, скрывая артефакт, и жестом предложил следовать за слугами.

— Если ты действительно в доверительных отношениях с Хранителем Мирского Порядка, — тихо произнесла я, — попроси его достать порошок лунного камня. Только с ним от моих отваров будет хоть какой-то толк. Вне Ханьмо это редкость, но для человека его положения это не составит труда.

Тяжёлые створки дверей разошлись, обнажая зал столь величественный, что любой из небесных чертогов по сравнению с ним показался бы неутоленным сараем. Нефритовые стены, залитые золотистым сиянием сотен ламп, лакированные сандаловые столы, тяжёлые занавеси из изумрудного шёлка… Ещё мгновение назад это пространство было наполнено музыкой и смехом, но наше появление подействовало на него внезапный как ледяной порыв ветра.

Десятки голов повернулись синхронно, пригвоздив нас к месту своими взглядами. Хранитель Мирского Порядка замер, так и не поднеся чашу с вином к губам.

Едва помедлив, я опустилась в безупречном поклоне, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Ты же остался стоять неподвижно, расправив спину с наигранным величием, и лениво глядя на эту толпу так, словно они были не главами Великих и Малых домов, а назойливой толпой на базаре, что мешала добраться до нужного ларька.

Жуань Лису восседал во главе зала, едва возвышаясь над остальными. Его проницательный взгляд изучал тебя, выискивая признаки того Ван Цилина, которого он знал прежде. О нём отзывались как о «яшмоликом господине, что затмевает лунный свет». И правда, лицом он был невероятно, почти пугающе красив; но на шее у него, подобно второй улыбке, располагался уродливый шрам, прикрытый высоким воротником, а его многослойные одеяния, были весьма двусмысленны. С одной стороны могло показаться, что его траур затянулся на год дольше положенного и выражал глубокие чувства к супруге даже после её ухода из жизни. Но также эта чистота была манифестом. Хранитель должен стоять выше клановых распрей, словно чистый лист, на котором история только начала писать новую главу.

Наконец, он опустил чашу обратно на столик и вежливым, едва уловимым жестом руки пригласил тебя подойти ближе. Стоило нам сделать шаг ему навстречу, шёпот начал расползаться по залу, подобно заразе.

— Зачем он здесь? — раздался резкий голос старейшины из малого клана. — Неужели, чтобы разрушить мир, который наш Хранитель выстраивал по крупицам? Цзя-цзунчжу уже отдал голову за него. Мы все пролили много крови. Чего ещё он от нас хочет?

— На лицо словно его отец в юности, но в нём нет ни капли его величия, — отозвался с ледяным безразличием молодой господин. — Император был воплощением воли звезд. Он карал, но он же и держал этот мир в узде. Этот же просто плод греха… Его можно только пожалеть.

— Как низко пал некогда «Звёздный Первенец», — женщина в роскошном ханьфу прикрыла рот веером, брезгливо отводя глаза от меня. — Раньше его окружали благородные барышни, а теперь он притащил... покойницу. Видно, смерть так часто касалась её, что оставила свой цвет.

Раздался язвительный смешок.

— Как-то козами запахло. Вы не чувствуете? Судя по одежде, она из этих горных сектантов демонического пути, что омывают себя их кровью.

Я сжала кулаки под рукавами. Также как солнце неизменно встаёт на востоке и садится на западе, эти знатные господа останутся прежними до конца времён.

— Да тише вы! — бросил кто-то в толпе. — Глядите, как он улыбается. Кольцо Жрицы Ван, поди, всё ещё при нём. Вы позабыли, что этот «бродяга» сделал с наследным принцем?

— Ставлю десять тысяч лян, — ударил ладонью по столу офицер в чешуйчатом нагруднике, — что не будь на нем этого проклятого кольца, «Черный Прилив» Динхай-цзюня перережет ему глотку до окончания трапезы.

— Десять тысяч? Мало, — проскрежетал старейшина клана, чьи пальцы нервно перебирали четки. — Если бы не этот артефакт, я бы лично вырвал ему хребет прямо здесь. Мой клан триста лет хранил нейтралитет, мы не желали знать ни этой ни любой другой войны! Но из-за «особой крови» этого выродка нас за шкирку притащили к стенам столицы. Я потерял сотню лучших сыновей в осаде, в которой нам нечего было делить.

— По-вашему, Эрчжу Тинфэн просто «прихотливая вдова»? Сколько лет мы наблюдали, как Император пытался подчинить наш мир законам Ложной Дхармы и при этом бездействовали? Госпожа Муссонных Ветров подняла знамя не ради мести за мужа. Она выбрала спасение всех нас.

— Свергнуть-то свергли, — прокряхтел старый мастер с другого конца стола, уткнувшись в свою тарелку, — да только при Императоре мы знали, чья воля правит. Ныне же небеса затянуты «благодатным туманом», за которым не видать ни твердой руки, ни ясного пути.

— Хранитель и есть воплощение праведного пути, — шикнул его сосед, косясь на Жуань Лису. — Без него лес, лишившийся старого зверя, превратился бы в бойню. Жуань-цзунчжу принял на себя бремя Мирского Порядка не ради власти, а чтобы спасти нас от безумия Ваней и ярости Цзя.

Ты шёл навстречу Хранителю расслабленной походкой. И если бы не следы бессонных ночей под глазами, я даже поверила бы, что рядом со мной стоит не изгнанник, а ещё один уважаемый гунцзы. Дойдя до возвышения, ты впервые с момента прибытия склонился и заговорил, будто ничего не слышал:

— Жуань-цзунчжу, вы оказали мне столь высокую честь, пригласив в Нефритовые Сады, что я готов был бежать, не разбирая дороги. Увы, мои ноги оказались быстрее любого гонца, раз я пропустил весть о переносе церемонии. Или… — ты призадумался, коснувшись подбородка, — В любом случае, примите мою благодарность за то, что сегодня я окажусь за столом с почтенными гостями, я не в их праздничном меню.

Второй поклон оказался куда уважительней, но нескромные слова вызвали шквал негодования. Все здесь помнили Плачущий Сад Ван Чэнсина. Помнили, как за меньшую дерзость император заставлял созерцать собственный язык, вырванный и поднесенный богам в золотой чаше. Но Хранитель не был императором. В том-то и была его уязвимость.

Жуань Лису застыл лишь на мгновение, а после поднялся, озарив зал своей улыбкой, похожей на первый весенний луч. Казалось, Хранитель заранее простил тебе все будущие грехи просто потому, что не ждал от тебя ничего достойного.

— Ах, Ван-гунцзы! — мягко сказал он. — Какое досадное недоразумение. Я непременно разберусь, кто из слуг проявил такую нерасторопность, и накажу виновных. Ваше присутствие — капля истинной радости для нашего собрания. Прошу, займите место, приготовленное специально для вас. Пусть оно будет рядом с Цзя-цзунчжу. Вы же так готовились к этому моменту воссоединения с семьёй. И если бы статус мне позволял, я бы разделил его с вами.

Он указал слугам перенести накрытый стол, что был почти у самых дверей, к первому ряду. Свита под знаменем Муссонного Берега нервно переглянулась, ожидая реакции побледневшего Цзя Цзюэмина.

О владыке Муссонного Берега люди поговаривали просто: этот человек разучился радоваться, и всё, что им теперь движело — это гнев и чувство долга. Он так часто хмурился, что морщина между тонких бровей уже успела глубоко пролечь, и напоминала выпущенную стрелу нацеленную на метку киновари на лбу.

Увидев главу Цзифэнъань Цзя, было невозможно не заметить любопытное сходство. Глубокий синий дозволялось носить исключительно членам муссонного клана, а твой наряд был лишь на тон светлее парадной одежды Динхай-цзюня.

Почуяв наступающую бурю, я перехватила инициативу и плавно опустилась на указанное место прямо под испепеляющим взглядом Цзя-цзунчжу, пресекая возможность прямого столкновения.

Цзя Цзюэмин потянул руку к поясу, где висела массивная нефритовая подвеска с Цзяолуном, и стал методично наматывать шнур на два пальца, имитируя удавку. Он не сводил глаз с тебя, визуализируя, как стягивает её на твоем горле. Затем, так же неспешно, он начал разматывать шнур, возвращая ему первозданный вид.

— Что это? — наконец спросил он, поворачиваясь ко мне, но обращаясь к тебе. — Ты теперь и своих… случайных попутчиц сажаешь, где вздумается?

С другого конца зала донесся знакомый голос — холодный и чистый, как звон сяо.

— Чины соблюдены, Цзя-цзунчжу.

Все взгляды мгновенно обратились к госпоже Медного Сердца.

— Госпожа Лэн Цуэр — глава Дома Лэн «Лунного Святилища», которое пользуется неизменным уважением Мэн «Летающих Топоров», — продолжила Фань Гуаньюй, — И, следовательно, занимает место, соответствующее её статусу.

— Род Лэн? — раздался вкрадчивый голос одного из старейшин, чья высокая гуань подрагивала от сдержанного смеха. — Простите моё невежество, но разве это не тот самый род из юэфу… Как там было? «Спроси у камней Медного Сердца, какого цвета была та улыбка. Они ответят: цвета крови, что смыла имя Лэн с лица земли».

Говоривший обернулся к пухлому Мэн Бохао, который до этого уже ел, невзирая на остальных гостей. Мужчина поперхнулся, и, опустив палочки, нервно заёрзал на месте цзунчжу, кидая взгляд на сидящую рядом с ним женщину, ожидая, что она ответит за него.

— Ваша семья, кажется, должна быть знакома с этой дамой учитывая пристрастия предыдущего главы клана Мэн?

Пауза затянулась. Двоюродный брат предыдущего главы, выглядел как воробей в роли феникса. Широкие плечи тяжелого парадного наряда были ему не по размеру и только подчеркивали сутулость, выдавая в нём человека, который предпочел бы до конца дней переписывать стихи в библиотеке, нежели решать судьбы людей.

Его растерянность была красноречивее любого признания. По залу прокатился новый вал шёпота зацикленный на этот раз на трагической участи Мэн Ханьдэ. Всё это время Хранитель с любопытством наблюдал, куда приведёт разговори на этот раз.

И тогда поднялась Госпожа Истинного Пути. Ей хватило задумчиво вложить руки в рукава, чтобы заставить всех замолчать.

— «Благородный муж видит суть, а низкий человек ищет изъяны», — обратилась она к залу. — Нефритовые Сады — дом Хранителя, но Ван-гунцзы и госпожа Лэн прибыли сюда под знамёнами горного скакуна. Если кто-то из присутствующих считает свои суждения выше воли Хранителя, я не стану его останавливать. Но пусть знает: каждое слово против них Клан Мэн сочтёт личным вызовом своей добродетели и пресечёт надлежащим образом.

Когда она села обратно, новой волны шёпота не последовало.

Её слово по прежнему чтили как закон.

«Вот же дрянь», подумала я, отвернувшись. «Не успела я восстать из мертвых, а она уже право собственности на меня объявляет».

Увидев, сколь велика "почтительность" к последнему из рода Ван в этом зале, я надеялась, что нас отошлют прочь — хоть в хлев, и мне не придется делить стол с женой Мэн, которая облекает личные прихоти в одежды непреложной истины.

— Госпожа Фань мудра, как и всегда, — наконец-то вмешался Жуань Лису подняв вверх свою чашу. — Нефритовые Сады были рождены для музыки и бесед об искусстве. Если слова о прошлом для кого-то здесь слаще, чем вкус моего лучшего вина, боюсь, я плохой хозяин. Господа, не стесняйтесь, возвращайтесь к трапезе.

Напряжение в зале не исчезло, но оно сменилось. Музыканты, получив приказ, вновь коснулись струн пип и гучжэнов, а флейты подхватили мелодию.

Я поймала твой взгляд. В твоих глазах отражался утончённый силуэт Фань Гуаньюй весь в чёрном со скакуном вышитым на груди и горной камелией из драгоценных камней в волосах. По её гордому виду казалось словно это она хозяйка данного пира. В груди у меня образовалось больное, неподобающее жрице чувство, которое я отказывалась слушать.

Тишина продержалась недолго. Её разрезал резкий хруст ткани: Цзя Цзюэмин, казалось, вот-вот порвёт шнур на поясе.

— Сам-то разоделся, а о барышне своей совсем позабыл, — слово «барышня» из его уст прозвучало грязнее любого прямого оскорбления. — И чему я удивляюсь? Ты же всегда находил способ самоутвердиться за чужой счёт.

Цзя Цзюэмин смотрел сквозь меня с таким непоколебимым безразличием, что стоило ему протянуть руку — и она прошла бы насквозь мою грудь, не встретив сопротивления, как бывает с призраками.

Ты рассмеялся, будто он рассказал удачную шутку. Но стоило служанке наполнить твою чашу, смех мгновенно сменился недоверием. Ты поднёс вино к губам, изучая его запах и цвет, но, поймав тяжёлый взор Цзя-цзунчжу, опустил руку так и не пригубившись.

— Цзя И, — протянул ты, и от этого фамильярного обращения у Цзя Цзюэмина дёрнулось веко. — Твоя забота трогает меня до слёз. Жаль, что ты вспоминаешь о приличиях лишь тогда, когда хочется кого-то задушить. Госпожа Лэн — мой целитель. И, что куда важнее для тебя, — единственная, кто способен удержать эту силу в узде.

Кольцо на твоей руке хищно блеснуло.

— Ты ведь не забыл, как много крови проливается, когда я не могу найти с ним общий язык? Будет досадно, если из-за твоей грубости госпожа решит уйти, и мне придётся развлекать этот зал в одиночку.

— «Цзя И»? — опасно прошипел Цзя Цзюэмин. Его пальцы сжались с такой силой, что, меня удивило как этот шнур до сих пор не отсёк ему фаланги. — А ты неисправим, и ни один человек в этом мире тебе не поможет.

Улыбка с твоего лица исчезла, и скатерть под кулаком задымилась, стоило тебе сжать пальцы. Глава Цзя подался вперёд, схватившись за рукоять «Черного Прилива».

И тогда я не выдержала.

Я накрыла своей ладонью твою руку, отдавая ледяной, отрезвляющий поток духовной энергии Лунного Святилища. Хищный артефакт довольно зашипел и притих. Только когда твои пальцы расслабились, я повернула голову к главе клана Цзя.

— Цзя-цзунчжу, — вежливо сказала я. — Вы правы. Исправить прошлое не под силу ни одному целителю. Но мой долг — следить за тем, чтобы старые раны не стали причиной новых.

Когда я убрала руку, на твоей коже остался лёгкий иней, который тут же растаял.

— Прошу прощения за неучтивость. Лекарство Ван-гунцзы подействовало слишком резко, и его нрав последовал за ним.

Глава 16. Ты смотришь на меня её глазами

Музыка, смех и звон чаш за спиной мгновенно превратились в невнятный гул, стоило тяжёлым створкам сомкнуться за моей спиной по окончании трапезы. Я сжала ткань платья на груди; лёгкий шёлк стягивал рёбра, мешая дышать, и я была готова разодрать его, лишь бы впустить в себя хоть один глоток воздуха. Вдали от золотистого сияния ламп, меня настигло то, что я так отчаянно пыталась подавить в присутствии господ.

«Столько лет молитв, тысячи поклонов перед ликом Богини — и всё ради того, чтобы рассыпаться прахом от одного вида чужова торжества? Ты мнила себя сосудом, полным света, но оказалась не более чем испуганной девчонкой, нацепившей маску святости на лицо. Ты не жрица, Лэн Цуэр. Ты — самозванка».

Прижавшись лбом к холодной стене, я зажмурилась. Пальцы впились в лакированное дерево, пытаясь ухватиться хоть за что-то, сжать с такой силой, чтобы боль от вонзившихся в дерево ногтей заглушила ту, что томилась на сердце.

Мой путь — служение, моё благо — в отсутствии «я». Так почему же сейчас моё сердце билось так, будто оно всё ещё принадлежало той маленькой девочке из дома Мэн?

Перед глазами, вопреки воле, всплыло лицо Фань Гуаньюй. Спокойное, безупречное — точь-в-точь, как в тот день, когда она разгадала ту дурацкую загадку отца. Если бы я тогда не сдалась... если бы не позволила себе проиграть… Улыбка генерала не стала бы цвета крови рода Лэн.

Ладонь с глухим стуком врезалась в стену.

«Не важно. Ничего из этого уже не важно».

Теперь, когда она хозяйка Медного Сердца, всё встало на свои места. Нет смысла сожалеть о собственном выборе. Женщина может только принять участь жены либо отречься от мира, посвятив жизнь молитвам, но ей никогда не встать во главе клана, тем более с моим изъяном. Было наивно столько лет думать об обратном.

Тихий шорох заставил меня замереть, а после бережное прикосновение обожгло кожу, когда ты заправил выбившийся локон мне за ухо. От твоих пальцев исходило тепло, подобное целебному отвару. Оно разлилось по моему телу, заставляя невидимые ножи в груди исчезнуть.

Я резко вскинула голову, чувствуя, как сердце забилось в груди словно загнанная птица в клетке. Если бы ты узнал, что перед тобой не просто праведная барышня, выбравшая путь отречения, а позорная наследница, позволил бы ты себе эту мимолётную нежность?

В тусклом, колеблющемся свете фонарей твоё лицо снова казалось мертвецки бледным, но мне оно показалось столь же чистым, как и в ночь нашего знакомства. Когда ты снимал с моих волос шпильки, твои пальцы коснулись моей кожи точно так же — мимолетно, будто случайно. Тогда я не придала этому значения. Но сейчас, почувствовав снова трепет возвращённой духовной энергии, поняла, зачем ты это сделал.

Развернувшись, я прислонилась спиной к холодной стене. Над Фаньхуа сияли мёртвые звёзды, прикрытые густыми облаками. Обычно безлунное небо меня не тревожило, но сегодня его вид вызывал у меня печаль.

— Как ты… — мой голос прозвучал сдавленно, и мне пришлось коротко прокашляться. — Как ты с ней познакомился? С Фань Гуаньюй.

— Одно время приходилось выдавать себя за изгнанника духов.

Слегка склонив голову, будто самому было неловко оправдываться, ты добавил, что у духов степень распада минимальная и к жизни их не вернуть. В большинстве домов, куда тебя приглашали, не водилось ничего страшнее сквозняков, но редкие встречи с настоящей нечистью превращались в истинное торжество. Платили щедро. Хватало не только на мягкую постель, но и на сытный обед. Дорога вела из деревни в деревню, куда глаза глядят, без долгих остановок. Стоило людям или наёмникам Динхай-цзюня прознать о человеке с кольцом, пожирающем ци, как двери перед тобой захлопывались навсегда.

Так ты добрался до Чиянь Ди. Кольцо к этому времени стало непослушным. Оно сводило тебя с ума. Пожирало изнутри. Духов, способных накормить его в окрестности не было, но по слухам покой местных тревожил демон, что убил за год больше трёх дюжин работяг. За него назначили награду в тысячу лян. А на такое можно и поместье себе купить, правда будет оно на отшибе Алых Скал. Но всё же.

— Я долго не хотел за это браться, — сказал ты одёргивая и так опущенный рукав. — След от кольца даже не посвященный узнает… Кто бы мог подумать, что демон окажется местным чиновником, который в прямом смысле пожирал своих же налогоплательщиков. Стоило разобраться с ним, как поползли слухи. Когда я собирался покинуть город, меня развернули у ворот и потащили к госпоже Медного Сердца.

Этой госпожой и оказалась Фань Гуаньюй. Первым делом она задала тебе загадку, так как сама их очень сильно любит. «Она танцует высоко, но не касается стопами облаков. У неё есть жемчуг в волосах, но нет шеи, чтобы его носить. Она смотрит на восток, когда тело идет на запад, и беззвучно молит о покое тех, кто лишил её дома. Кто это?»

— А у меня на загадки, знаешь ли, воображения не хватает. Даже если бы знал, что это за чудище, никогда бы не отгадал. Вот я и попытался сбежать. Но ученики клана Мэн очень убедительные ребята… и топорами, кстати, тоже мастерски владеют. Я их по хорошему просил, очень вежливо, не провоцировать кольцо. Но кто же меня слушает? — ты коротко и зло хмыкнул. — Я ведь просто грешный даочжан. Так они снова привели меня к госпоже.

По правилам клана она должна была позволить семье погибшего ученика отсечь тебе руку или ногу, но вместо этого пояснила ранее изложенную загадку. Её преследовала лунная фея с отрубленной головой, что пришили к телу задом наперёд. Разглядеть её лица госпоже не удавалось, а кроме неё фею никто не видел. Фань Гуаньюй была до смерти напугана, ведь фея появлялась только в её покоях и каждый раз пыталась убить её. Она была готова просить помощи даже у Обладателя Пяти Грехов дабы от неё избавиться.

— Пришлось привергнуть к своим навыкам экзорциста. Видел однажды, как это делают, хотя тот человек, что проводил ритуал смахивал больше на мошенника. Главное, что суть я уловил, а во всём остальном опирался на удачу.

Собравшись ночью в её покоях вместе с новоиспеченным мужем и главой клана Мэн, ты стал вспоминать всевозможные техники призыва.

— Признаться честно, не ожидал, что Мэн-чунчжу упадёт в обморок от первой же внезапно погаснувшей свечи. Я был наслышан, что и в бою, и в дипломатии ему нет равных.

— Так оно и было, — пояснила я, видя твоё искреннее недоумение. — Его заколол до смерти собственный шитун. Предположительно, слугу подкупили. Врагов у Улыбчивого Генерала было немало.

Я в деталях помню тот миг, когда Тётушка Лэн сообщила мне об этом. Помню, как не могла вздохнуть и с силой била себя по рёбрам, чтобы сделать глоток воздуха. Тётушка коснулась моих точек ци, фэн-чи или я-мэнь, а дальше осталась только темнота. Я проснулась на следующий день в своей постели, но желания вставать просто не было. Теперь, когда в живых не осталось ни отца, ни матушки, всё казалось бессмысленным.

— У Мэн Ханьдэ не было сыновей, и клан перешёл в руки двоюродного брата.

— Ах, — протянул ты.

«Ах». Этим всё было сказано. Твой взгляд блуждал по моему лицу, пытаясь разгадать, сержусь ли я или по какой-то неведомой тебе причине тоскую.

После обряда выяснилось, что никакой лунной феи не было. Виной всему была сама Фань Гуаньюй. После некого кровавого происшествия с прошлым мужем она забросила свою культивацию. За годы в Чиянь Ди её ясный и спокойный ум подвергся воздействию тяжёлой Ян скал, которую никто не усмирял лунным танцем.

— В подробности она не вдавалась, неважно как бы я её ни расспрашивал, — ты досадно развёл руками. — Деловая какая, попросила помощи и сама ставит палки в колёса. Впрочем, дальше она обещала сама со всем разобраться. Обещанный лян пришлось отдать семье погибшего ученика. Единственное, чем она мне отплатила, — это задержав наёмников Цзя Цзюэмина и дав мне время сбежать. Благодаря ей теперь я знал, куда стоит держать путь на сей раз.

Однажды Фань Гуаньюй рассказала историю о некой «лунной принцессе», жившей когда-то в храме на вершине неприступной горы. Весь её род считался мёртвым, но барышня Фань верила: окажись жрица жива, она смогла бы помочь снять кольцо, не убив при этом носителя. Это не было впервые. Всё в твоей жизни выглядело так, словно ты пришёл на пир, когда гости уже разбрелись. Раз терять всё равно было нечего, ты решил хотя бы взглянуть на руины того самого святилища.

Но уже в ближайшей к подножию горы жилой деревушке местные разболтали, что в опустевшем Цитуне кто-то живёт — старик с сыном, которые изредка спускаются к людям, чтобы обменять шкуры животных, горный мох и редкие лекарственные травы на бытовые товары. Все говорили, что они либо глупцы, либо бесстрашные. Ведь только такие станут обитать на проклятой земле, где по слухам до сих пор бродят мертвецы и обитают озлобленные духи убитых монахов.

Теперь же ты знал, что это были дядюшка Ли и Ли Тао. Только они покидают Ханьмо и приносят нам туш, благовония, красители и вести из мира, что превратился в призрачное воспоминание.

Я посмотрела на твои руки — те самые, что расправились с демоном в Чиянь Ди. Они же бережно снимали шпильки с моих волос. В ту ночь я приняла это за искренность. Сейчас, в тусклом свете фонарей, всё походило на часть заранее выстроенного плана. Хотелось спросить, сколько правды было в твоих словах, зачем ты заставил меня поверить, что видел во мне кого-то, кроме жрицы, способной облегчить бремя.

Но я поймала себя на мысли, что и сама только частично была честна всё это время. И поэтому с губ слетел совсем иной вопрос.

— Что если бы тогда, — я замялась, подбирая слова, которые казались мне невероятно тяжелыми, — в храме я сказала, что ненавижу барышню Фань… Что бы ты…?

Ты качнул головой.

— Я бы не поверил ни единому слову. Просто потому, что слышал лично, как тепло Фань Гуаньюй отзывалась о тебе.

Глава 17. Медное зеркало не запомнит былого величия

Высокая, покачивающаяся гуань главного распорядителя Нефритовых садов показалась из-за угла раньше, чем он сам. Наконец-то перестав суетиться из-за трапезы, Гуаньши Дома Жуань вышагивал мелкими, деловитыми шагами, словно он не просто отвечал за безупречность дворцового протокола, но и самолично диктовал небесным светилам, когда им заходить, чтобы не нарушить безукоризненный досуг хозяина.

— Ван-сяньшэн, — протянул он после вальяжного поклона, — Хранитель проявил безграничное благоволение. Он знает, насколько тернистым был путь и как вы утомились в дороге…

— К чему это лицемерие, почтенный? — раздался резкий, как удар кнута, голос.

Из тени галереи выступил человек, чей цвет одежд и манера держать руки за спиной выдавали в нём управляющего выездной свитой клана Цзя.

— Динхай-цзюнь не поручает заботу о своих… близких посторонним, — отрезал он.

Распорядитель Жуань обернулся с таким возмущённым видом, словно у него средь бела дня пытались прилюдно украсть кошель. Хотя возражать вслух человеку Цзя было затеей сомнительной, он всё же расправил широкие рукава и с запредельной учтивостью сказал:

— Ван-сяньшэн такой же гость здесь, как и вы, и для его досуга были подготовлены покои на северном дворе, где…

— По праву крови Ван Цилин принадлежит семье Цзя, — перебил управляющий, не удостоив его взглядом. — Он не станет ослушиваться своего цунчжу.

Ты слушал их обмен любезностями с видом человека, которому предлагают выбрать между двумя чашами с ядом и просят оценить послевкусие.

— Ох, не знаю, не знаю, — протянул ты, набивая себе цену с таким усердием, будто был не изгнанником, а редкой жемчужиной из Восточного моря. — Почтенный гуаньши прав, я ужасно переутомился. В обители приглашённых мастеров Нефритовых садов даже вода в купальнях пахнет орхидеями, а шёлк на постелях такой гладкий, что на нём невозможно усидеть. Что уж говорить о внутренних покоях семьи Жуань… Разве Цзя с Мусонного Берега не славятся своей скупостью, презирая любые удобства? Ах да, это теперь принято называть аскетичным благородством.

Распорядитель и управляющий одновременно переглянулись. Видимо, они сами слышали про такое впервые. Цзифэнъань Цзя занимались ловлей жемчуга и контролировали важнейший порт Моланган, зарабатывая на охране торговых судов. Они славились по многим причинам, но скупость не была одной из них.

— Клан Цзя обеспечит такой комфорт, который Ван-гунцзы заслуживает, — процедил управляющий сквозь зубы. — И даже больше.

— Больше?

Ты нахмурился. Его заверение прозвучало двусмысленно, словно пообещал, что Цзя Цзюэмин четвертует тебя бережно и почтительно.

Распорядитель Жуань побледнел.

— Ван-сяньшэн, одумайтесь! — почти вскрикнул он. В его воображении собственная голова уже начала отделяться от плеч за невыполненное поручение, словно речь шла об измене трону. — Будет весьма невежливо отказывать Хранителю. Зная о ваших предпочтениях, мы даже подготовили вино из императорских запасов! Вы только подумайте! Нигде на свете такой сорт больше не сыщешь.

— Ван-гунцзы уже решил, — человек Цзя сделал шаг прочь, пытаясь увлечь тебя за собой. — Не вам посягать на самое святое — долг и семейные узы!

— Это пренебрежение этикетом! — взвизгнул распорядитель. — В Нефритовых садах не положено уводить чужих гостей!

— Мой господин здесь почти что второй хозяин! — рявкнул управляющий, теряя остатки самообладания.

— Единственный второй господин здесь — младший наследник дома Жуань!

Напряжение достигло предела. Они стояли друг напротив друга, готовые вцепиться, дабы уберечь достоинство своих господ.

— Не стоит препираться, господа, — смиренно сказала я, вставая между ними. — Ван Цилин и так всё решил.

— Вот-вот, — поддакнул ты, выглядывая из-за плеча гуаньши. — Почтенные, слушайте госпожу Лэн. Будем делать так, как она скажет.

Лицо распорядителя Жуань вытянулось, словно он хотел произнести: «Что за чушь я сейчас слышу?», но вместо этого довольно сухо сказал:

— По просьбе госпожи Фань и с одобрения Хранителя, разумеется, ей уготованы лучшие покои в павильоне клана Мэн.

Я нахмурилась. Кажется, Фань Гуаньюй решила задушить меня своим «великодушием».

— Решено! — воскликнул ты. — Мне остаётся лишь держаться рядом с госпожой — иначе я и шагу не сделаю.

— Сжальтесь! — распорядитель Жуань едва не лишился чувств; его высокая шапка угрожающе накренилась. — Подобное ведь бросит тень на доброе имя госпожи.

Он явно хотел добавить, что это бросит тень и на его собственную репутацию, если он допустит подобное бесстыдство от людей, не связанных узами брака. Но вовремя прикусил язык.

Человек Цзя, почуяв брешь в обороне противника, тут же вклинился:

— Клан Цзя будет рад принять и госпожу Лэн. Мы выделим ей отдельное гостевое подворье. Идёмте.

— К Цзя-цзунчжу? — ты мгновенно состроил обиженную мину. — После того как он обошёлся с госпожой? Да она в жизни не желает видеть ни одного знамени с цзяолуном. Если только… это приглашение нельзя расценить как формальное извинение главы клана. Вы ведь это имели в виду, верно?

Управляющий поник, поздно осознав свою неучтивость. Взять на себя смелость извиняться от имени Динхай-цзюня было равносильно самоубийству.

Его молчание длилось достаточно долго.

— Так и знал, — вздохнув, ты демонстративно повернулся ко мне. — Вот до чего доводит излишняя гордость.

Желваки на лице человека Цзя заходили ходуном. Казалось, даже воздух в коридоре стал вязким, как перед ударом молнии. Однако выучка победила гнев: он лишь коротко, по-военному поклонился и, круто развернувшись, скрылся в тени галереи. Бросать вызов Ван Цилину в открытую, не имея за спиной прямого приказа цунчжу, было бы большой ошибкой.

Распорядитель Жуань, не веря своему внезапному триумфу, торопливо поправил шапку.

— О госпоже Лэн позаботятся со всем почтением, — провозгласил он, вновь обретая начальственный тон, и сделал приглашающий жест. — Сюда, дорогой гость. Следуйте за мной.

Ты не шелохнулся. Распорядителю пришлось кашлянуть и настойчиво повторить:

— Прошу вас, Ван-сяньшэн. Пора.

Я едва заметно кивнула, давая понять, что разговор окончен. Ты неохотно подчинился, но сделал это с видом ребёнка, которого насильно разлучают с чем-то бесконечно ценным.

***

Отвесив глубокие поклоны, слуги захлопнули за собой дверь, оставляя меня одну. В отведённых мне покоях витал запах агарового дерева. Не желая вспоминать родной дом, я потушила дорогие благовония, которые жгли в Медном Сердце, и открыла окно, чтобы выветрить запах.

Мой взгляд упал на собственное отражение в зеркале, отчего внутри всё похолодело. Измученное лицо, растрёпанные волосы и ни капли былого величия. И в таком виде мне пришлось предстать перед всей Поднебесной?

Я поспешила присесть за туалетный столик, будто надеясь повернуть время вспять на несколько часов и стереть этот позорный образ из памяти Великих и Малых кланов. Гребень с трудом входил в спутанные пряди. Среди скромного убранства комнаты столик выглядел чужеродно: он был заставлен множеством заколок, изящных украшений и коробочек с белилами.

«Откуда это здесь? В Нефритовых Садах не могли предугадать мой приезд и закупиться заранее».

Сомнений не было — всё это принадлежало Фань Гуаньюй. И стоило мне об этом подумать, как дверь отворилась без стука. Госпожа Медного Сердца вошла неслышно, неся стопку чистой одежды. Не оборачиваясь, я продолжила терзать волосы, почти вырывая их с корнем вместо того, чтобы бережно распутывать. В отражении было видно, как она осторожно сложила вещи и присела на край кровати.

Не сказав ни слова, она взволнованно дёргала и расковыривала кожу вокруг ногтей. Это было её давней привычкой, но замечать я это стала только после её помолвки с моим отцом. На каждом банкете ей приходилось прикусывать язык и терпеть выходки собственной родни, возомнившей о себе слишком многое после одной удачной свадьбы.

Обретение дочерью титула Госпожи Медного Сердца стало лишь началом. Фань-цзунчжу, не зная меры в своих амбициях, принялся наводнять окружение Улыбчивого Генерала собственными многочисленными родичами. Они прорастали в совете клана Мэн, точно сорняки, неизбежно вытесняя верных помощников из других семей. Мою матушку это тоже затронуло: слуги перестали внимать её приказам, а адепты — выказывать почтение.

Попытки покинуть Чиянь Ди предпринимались Лэн Бинхуа не однократно, но раз за разом Мэн Ханьдэ находил повод удержать её, а тем самым и меня. Это неизменно выливалось в ссоры с Фань-цзунчжу, который угрожал разорвать все договорённости. В условиях начавшейся засухи Мэн Ханьдэ не мог позволить себе потерять поддержку клана Фань; но пытаясь подчинить себе два войска, он медленно, но верно проиграл на всех фронтах.

Фань Гуаньюй явно хотела, чтобы тишину разбила именно я, подарив ей хотя бы каплю определённости. Она жаждала услышать хоть что-то, что роднило бы меня с тем человеком, которого она знала прежде. Но всё, что было до падения Лунного святилища, принадлежало Мэн Цуэр и покоилось на дне реки, огибавшей храм. Там же, под слоями ледяной воды, осталось всё, что когда-то питало моё сердце и мысли. Мне просто было нечего ей сказать.

Наши взгляды наконец пересеклись в медном зеркале. На мгновение показалось, что она всё же решится разомкнуть губы. Вместо этого, спешно поднявшись, она покинула покои, оставив за собой лишь шлейф из невысказанных слов.

Утро в Нефритовых Садах застало меня за примеркой чужой щедрости. Одежда, оставленная Фань Гуаньюй, была в цветах клана Мэн, и мне не следовало её носить. Чтобы не казаться приглашённым культиватором, пришлось ограничиться лишь верхним слоем, пообещав себе, что это ненадолго — ровно до тех пор, пока жреческое платье не будет выстирано и залатано.

В памяти невольно всплыл голос наставника, вбивавшего в меня историю великих домов: «Чёрный — это безмолвие земли и непоколебимые глубины гор; бронзовый — блеск оружия и оттенок скал, зажжённых последним лучом заката. Это цвета тех, кто привык стоять твёрдо». Он заставлял меня переписывать эти строки по крайней мере сотню раз, и даже сейчас я смогла бы вывести их с закрытыми глазами.

Собрав все украшения, что удалось отыскать в покоях, и спрятав их в широкие рукава, я покинула павильон. Путь к воротам лежал через площадку, где муж и жена, Мэн Бохао и Чжэндао-фужэнь, должны были совместно наставлять учеников, являя миру нерушимое единство глав. Но свои обязанности выполняла только она. Мэн Бохао, верный привычке исчезать в моменты ответственности, предпочитал скрываться в своих покоях или за библиотечными стеллажами.

Площадку было не обойти ни сбоку, ни сзади. Заметив моё приближение, Фань Гуаньюй велела адептам расступиться, полагая, что я пришла занять своё место в строю и вернуться к истокам, которые мы когда-то делили. Но, неловко проскользнув сквозь ряды, я направилась дальше, к главным воротам.

Стража преградила путь с напущенной вежливостью, скрестив копья. По распоряжению Хранителя выход в город мне был закрыт. Ничуть не удивившись, что это прямой результат моей связи с тобой, Ван Цилин, я вынуждена была сменить тактику. Если нельзя выйти к торговцам и обменять у них ингредиенты без лишних свидетелей, значит, остаётся идти к придворному лекарю.

— Почтенная госпожа желает облегчить недуг? — с натянутой улыбкой спросил шанъяо, ведающий здоровьем обитателей Садов, выглядывая из-за конторки.

Высыпав на стол украшения, я обозначила свою просьбу. Список был специфичен. Обыватель не отличил бы эти травы от сорняков, но мастер сразу узнал бы состав, укрепляющий дух после соприкосновения с тьмой.

— Наряд ваш говорит о высоком положении и близости к дому Мэн. Но позвольте старому человеку спросить: почему же у столь благородной дамы не нашлось при себе ни единого медного ляна, раз она предлагает в обмен личные украшения?

Он медленно поправил очки в костяной оправе. По его мнению, я была либо воровкой, либо опальной любовницей, решившей обобрать господина перед побегом. Согласно всем правилам приличия, он поклонился, сложив руки, и жестом указал на выход.

— Боюсь, мои скромные запасы предназначены лишь для нужд Нефритовых Садов. Прошу прощения у госпожи за мою нерасторопность и немощность.

Не разгибая спину, он мельком взглянул на меня, проверяя, почему я до сих пор не ушла. Это был мой шанс. Я могла бы сказать ему, что эти украшения отлиты из редчайшего серебра Ханьмо, чья цена превосходит золото. На вид их вправду было не отличить. Всего одно слово, и он бы дрожащими руками принялся взвешивать каждую шпильку. Я могла бы… но не стала. Осквернить уста ложью ради нескольких сушёных листьев и корешков значило признать, что Мэн Цуэр победила жрицу.

В этот момент тишину нарушил звон подвесок и шелест дорогого шелка. В павильон грациозно вплыли те самые дамы, что вчера прятали едкие ухмылки за веерами, называя меня «шлюхой» и «сектанткой». Словно меня и вовсе не существовало, они окружили шанъяо.

— Почтенный лекарь, — пропела одна из них, едва удостоив меня презрительным взглядом, — лето нынче столь душное, нет ли у вас чего-нибудь для освежения цвета на лице?

Лекарь мгновенно преобразился. Его лицо расплылось в приторной улыбке, и он принялся любезничать, интересуясь о здоровье их сыновей и о том, не слишком ли утомил почтенных барышень вчерашний праздник.

— Сколько я буду должна вам в монетах? — спросила я, прерывая их щебетание.

Лекарь даже не повернул головы. Он был слишком занят, расхваливая барышням белила из перетертого жемчуга.

Барышни переглянулись, прикрывая рты краями рукавов, и одна из них, самая юная, прошептала другой:

— Неужели ей нужны противозачаточные снадобья? После ночи с тем безумцем Ван из неё впору изгонять демонов, а не лечить тело.

— Ох, с её-то внешностью ей скорее надобен любовный дурман, — отозвалась вторая, одарив меня взглядом, полным жалости. — Или, на худой конец, что-то, что лишает зрения всех людей в округе.

— Я задала вопрос, — пригрозила я.

Шанъяо наконец соизволил обернуться и произнёс с натянутой до пределов вежливостью:

— Цена этого сбора, госпожа, значительно выше тех побрякушек, что вы выложили на стол. Боюсь, гостье дома Мэн не по карману услуги Шань-яо-цзюя.

Хихиканье барышень стало громче. Они перешептывались о том, что Фань-гунян взяла меня под опеку лишь из милосердия к бродяжке, у которой за душой нет ни гроша.

Я принялась убирать украшения. Пальцы с силой сжались вокруг самой острой из шпилек, и на миг я представила, как тонкая сталь входит прямо в дряблую шею той, что смеялась громче всех, как кровь заливает и пачкает её бирюзовый ворот. На моих губах сама собой заиграла улыбка — та самая, с которой мой отец отрубал головы преступникам.

— Что это она так заулыбалась? — осеклась одна из дам, отступая. — Совсем ненормальная.

— Соберите всё, что просит госпожа Лэн. Я заплачу.

Голос Фань Гуаньюй раздался у самого входа. Спокойный, чистый, исполненный той самой праведности, которая всегда вызывала у меня приступ тошноты. Лекарь согнулся в таком глубоком поклоне, что едва не коснулся лбом пола. Его пренебрежение испарилось, сменившись искренним трепетом перед Святейшей.

— Сию минуту, Святейшая Фань!

Дамы тоже примолкли, склонив головы в почтительном приветствии, но в их глазах всё ещё горело любопытство. Фань Гуаньюй подошла ближе, её лицо сияло безмятежностью.

— Тебе нужно что-то еще, Цуэр-цзе? — мягко спросила она.

В моем кулаке хрустнула заколка.

— Ты следила за мной? — спросила я, и барышни за спиной ахнули от такой дерзости.

Фань Гуаньюй же лишь опустила ресницы, и её голос прозвучал ещё более покладисто.

— Мой долг — заботиться о тех, кто находится под защитой клана. Если моя забота кажется обременительной, я прошу прощения за свою навязчивость.

Даже спустя столько лет она ничуть не изменилась.

В груди всё горело. Тот самый «мясник Мэн» требовал не слов, а разрушения. Он рвался наружу, желая отстоять своё достоинство и крушить всё на своём пути — эти полки с лекарствами, этих напудренных кукол, и, прежде всего, святошу, что стояла передо мной.

Не дождавшись, пока лекарь закончит, я вернула хрустнувшую шпильку на прилавок и покинула лавку, нервно соединяя и разъединяя подушечки указательного и среднего пальца, словно перебирая чётки в ритм мантры, призывающей к спокойствию. Я шла очень быстро, почти бежала по извилистым дорожкам, не замечая ни сменяющиеся один за другим павильоны, ни слуг на пути. В ушах всё еще звенел кроткий, паточный голос Фань Гуаньюй. «Мой долг — заботиться...» Как же тошно.

Всё, что я видела, это тропинку под ногами, пока не врезалась в чьё-то плечо. Удар был таким резким, словно я на полном скаку влетела в каменное изваяние. Я отпрянула, едва не потеряв равновесие, а мужчина даже не пошатнулся. Его лицо исказила привычная гримаса раздражения.

— Ты что, слепая? — рявкнул Цзя Цзюэмин, протирая нагрудник, словно моё прикосновение оставило на нём пятно. — В твоём лесном храме манерам не учат? Даже извиняться не станешь?

Я прикусила язык, делая шаг назад и возвращаясь к положенной дистанции. Цзя Цзюэмин не сдвинулся. Он ждал. Нужно было просто склонить голову, пробормотать дежурную просьбу о прощении и исчезнуть. Сделав глубокий вдох, я повела обратный отчёт в голове, намереваясь выдать с глубоким почтением то, что он хотел услышать. Мои губы уже разомкнулись, как вдруг его рука, быстрая и безжалостная, впилась в моё запястье.

— Я с тобой разговариваю! — прошипел он, дернув меня на себя.

В этот миг «Мясник Мэн» наконец-то сорвался с цепи. Звонкая пощечина эхом разнеслась над притихшей аллеей, и голова Цзюэмина дернулась в сторону.

— Если ещё раз посмеешь вот так схватить меня, — прошипела я. — Будь уверен: это станет последний раз, когда у тебя вообще есть руки.

Тишина, наступившая после, была страшнее любого крика Динхай-цзюня. Я смотрела, как на его скуле медленно проступают алые полосы, и чувствовала, как по моей ладони разливается жгучее онемение.

Недоумение в его глазах мгновенно сменилось чистой, безудержной яростью. Отпустив меня, его рука торжественно легла на рукоять «Черного Прилива». Воздух вокруг затрещал от статики, напитываясь мощью его ци. Только тогда до меня дошло, что я натворила. Страх парализовал ноги. Его костяшки на эфесе побелели, и я уже приготовилась к тому, что в следующее мгновение моя голова покатится по выметенной дорожке.

— Господин Цзя?

Голос Хранителя раздался из-за моей спины внезапно, заставив воздух немного разрядиться. Жуань Лису стоял неподалеку, сложив руки в рукава, и с легким интересом наблюдал за сценой.

— Всё ли у вас в порядке? Выглядите так, будто встретили горного демона прямо в моем саду.

Рука Цзя Цзюэмина медленно опустилась с меча к жетону на поясе. Он принялся задумчиво дёргать подвеску, накручивая шнур на пальцы и с силой затягивать его. Казалось, теперь-то он не просто отсечет мне голову, а насладится этим. И даже присутствие Хранителя не спасет.

Глава 18. Когда Небо не решает

— Госпожа Лэн только что продемонстрировала, какими методами она лечит Ван Цилина, — недовольно сказал Цзя Цзюэмин.

Жуань Лису наигранно вскинул брови, изображая изумление. Он был слишком умён, чтобы не заметить алых полос на щеке грозного Динхай-цзюня, но слишком тактичен, чтобы указывать пальцем.

— Неужели госпожа Лэн сведуща в медицине? — он с интересом перевёл взгляд на меня. — Могу ли я поинтересоваться, как здоровье моего А-Лина? Вы, как никто другой, знаете, с каким грузом он живёт.

Я сложила руки в знак почтения и, поклонившись надлежащим образом, уставилась в пол, дабы не замечать нарастающего раздражения главы Цзя.

— Огонь гасят холодом, Хранитель, — ответила я, подбирая слова осторожно, словно ступая по тонкому льду. — Янь гасят Инь. Если хватка станет слабее... Ван Цилин сможет снять сам Кольцо Жрицы Ван. Но мои отвары лишь глушат голод, а не лечат его причину. И тем более без лунного камня…

— Лунный камень? — весьма вежливо переспросил он, стыдясь, что слышит о нём впервые.

— Это редкая порода, что добывают в окрестностях Лунной Обители.

Хранитель понимающе кивнул.

— Какой от этого толк? — вмешался Цзя Цзюэмин, недовольно сжав рукоять Хэйчао. — Он по-прежнему не избавится от кольца, как и обещал. Уж дурака-то он умеет валять лучше всех.

— Старший брат слишком строг к нему, — Жуань Лису примиряюще развёл руками. — Несмотря на всё, что А-Лин сделал, несмотря на то, как его имя стало синонимом проклятия... он не чужой нам. Долг старших — печься о младших.

Динхай-цзюнь закатил глаза — с таким видом, будто услышал нечто до того нелепое, что даже комментировать не стал.

— А-Лин всегда берёг жизни невинных. Я считаю разумным пригласить его на охоту. Признаться, я часто ностальгирую по нашим временам в Молангане и даже по тем ненавистным морским змеям, на которых мы охотились. К тому же, в этом году я решил изменить правила. Истинная культивация не должна ограничиваться умением владеть мечом, дабы очистить землю от нежити, не так ли?

Он говорил спокойно, не скрывая усталости в голосе, ведь был по натуре человеком с мягким сердцем, а звание Хранителя Мирского Порядка требовало от него беспристрастности: смотреть на всех — и на убийц, и на жертв — одним взглядом и карать в соответствии с Дао, не позволяя собственным чувствам вмешиваться.

Наподобие Небесного Отца на земле, он должен был блюсти безопасность всех своих «детей». В его глазах ты тоже был его «дитя». Заблудшее, проклятое, но всё равно его.

— Мы будем брать добычу живьём. А по традиции Хранитель обязан даровать победителю всё, что тот пожелает. Без оговорок и условий.

Цзя Цзюэмин цокнул.

— Без оговорок, — эхом повторил он, нахмурившись. — Слышал я это. Тоже от брата.

Воздух вокруг стал тяжёлым, как перед дождём. Я подняла взгляд к небу. Тучи быстро сгущались над головой. Должно быть, это они давили на нас всех, готовясь разразиться грозой. Но холод, пробежавший по спине, был не от ветра.

Улыбка Жуань Лису сползла, когда он понял, что оговорился. Даже перед лицом Хранителя Мирского Порядка, выше которого были лишь Небеса, Динхай-цзюнь по-прежнему оставался старшим братом. Но никто не говорил, что воспитание младших должно проходить только на словах.

Впервые за долгое время Хранитель выглядел так, будто не знает, что должно быть сказано следом.

***

— Идеальный способ одним выстрелом подстрелить двух коршунов, — сказала я, протягивая пиалу с отваром. — Если на охоте глава Цзя не отсечёт тебе голову, списав всё на обезумевших мертвецов, то попросит её у Хранителя в качестве трофея.

Пар клубился между нами, заполняя беседку горьким запахом корней и милостью Фань Гуаньюй, от которой у меня скулы сводило. Ты выглядел так, будто не видел покоя несколько жизней подряд, и я не знаю, что пугало меня больше: собственная немощность как целителя или то, что у тебя не было ни единого шанса выстоять против брата. Чтобы брать нечисть живьём, нужны сети, ловушки, печати... а у нас нет ни единого медного гроша.

— К тому же, — я достала из-за пазухи копию шнура с монетами, которую вручил мне Хранитель, — мне велено разобраться с этим до конца церемонии.

Ты посмотрел на шнур, где за это время прибавилось монет, затем на меня, и в твоих глазах, несмотря на усталость, вспыхнул знакомый озорной огонёк.

— Вот и причина участвовать вместе со мной, — ты усмехнулся, пригубив лекарственную жидкость, и поморщился от горечи. — А-Су намеренно поднял тему охоты при тебе. Он просто так ничего не делает. Должно быть, знает, что я намерен вернуть себе доброе имя, и хочет помочь.

Покачиваясь на табуретке, ты уставился на облупившиеся узоры на потолке беседки. За павильоном, где тебя расселили, давно никто не ухаживал, и даже в саду было столько неухоженых, засохших растений, что весна здесь ощущалась затянувшейся осенью.

— Вот закончим здесь, я попрошу его помочь отстроить твой храм заново и перееду жить к тебе на Ханьмо. Будешь снова бить меня по рукам за то, что учу детей шалостям и краду персики из подношений…

— Так это был ты! — воскликнула я.

Все эти месяцы я всерьёз полагала: кровь Мэн во мне всё же решила забрать своё, и рассудок начал покидать меня уже в юном возрасте. Стоило оставить дары на алтаре, и они исчезали без следа, а все вокруг лишь испуганно качали головами, не ведая причин.

Твой смех был тихим, но искренним. Я знала его. Ты специально подначивал меня, наслаждаясь тем, как я злюсь.

— И не мечтай, — заявила я, скрестив руки на груди.

— Ладно, ладно. Об этом потом. Сейчас надо думать о знамени, под которым выйдем, раз о Цзяолуне мне не позволено даже заикаться.

Я помотала головой.

— Устав запрещает мне подобные забавы.

— Вовсе нет! — ножки табурета со стуком опустились на пол. Ты резко подался вперёд, округлив глаза с видом незаслуженно обиженного ребёнка. — Тётушка Лэн дала мне «почитать» книгу с правилами вашего храма... когда я случайно разбил некую... вазу. Кажется, она была с прахом…

Я вскинула бровь, ничуть не удивившись, словно проверяя способности нерадивого ученика. Про урну с остатками основателя верования Луны я слышала из уст младших учеников, которые долго и муторно убеждали меня, что это были они, когда вымывали зал. Они все так сильно боялись того, что я с тобой сделаю, если узнаю про причастность, что рассказывали разные версии происшествия, одна краше другой.

— И что же ещё ты там прочитал, Ван Цилин?

— Ну... — ты замялся, виновато потирая нос и пытаясь перевести стрелки. — Это ведь трактат в нескольких томах! Одной жизни бы не хватило, чтобы всё это осилить. Но я... прошёлся мельком по самым интересным местам. Поверь, там нет ни слова о запрете на Охоту, если на кону стоит чья-то строптивая голова.

Опасаясь, что придётся всё-таки пояснить за разбитую урну, ты мигом заткнул себе рот пиалой и стал жадно глотать отвар, надеясь, что пронесёт.

Меня по-прежнему не покидала одна причудливая мысль. Когда Цзя Цзюэмин предложил Жуань Лису поучаствовать в охоте самому, «как в старые добрые времена», тот лишь улыбнулся.

— Хранителю все будут поддаваться, — сказал он, — но вот Жуань Лань уже в возрасте, и ему стоило бы продемонстрировать свои навыки.

Цзя Цзюэмин потемнел в лице и, не заботясь об этикете, рявкнул:

— Он ещё ребёнок!

Устало потирая переносицу, Хранитель напомнил, что мальчик — наследник рода Жуань, а не Цзя, и решать стоит отцу. Увы, мало столичных разговоров обходилось теперь без сравнения Жуань Ланя с Ван Сяньчжэнем, который по сей день оставался непревзойдённым эталоном доблести и отваги.

— Именно поэтому ему так важно не просто встать вровень с покойным принцем, — Жуань Лису едва заметно склонил голову, искренне сокрушаясь о несправедливости этого мира. — Ему надо превзойти его во всём. Начиная с этой охоты. Ведь он в ответе за своих подданных, даже за тех, кто ложно верит, что останься Ван Сяньчжэнь в живых, мир не знал бы несчастий.

Цзя Цзюэмин тогда так туго ухватился за подвеску главы клана, что я невольно затаила дыхание, гадая, почему нефрит не треснул под натиском его ярости.

Допив отвар, ты со стуком поставил пиалу на стол.

— Знаешь, что Жуань Лань — мой почти что племяшка? Сын братца А-Су. Я пробовал проведать его сегодня утром. Хотел отдать подарок…

Из широкого рукава ты извлёк забавного толстобрюхого зверька, похожего на обезьяну, которого присмотрел, когда мы поссорились в лавке торговца тканями. Фигурка, плетёная из сухой соломы, была украшена яркими нитями и лентами, как принято в северных провинциях.

— Мы не виделись с разгара войны, а ведь мальчишке уже четырнадцать вёсен миновало... Стража даже докричаться до него не дала. Развернули у входа в павильон и выпроводили, не скупясь на притворно сладкие речи, от которых зубы так и ломит.

— И разве тебя это остановило?

Зная твой нрав, меня скорее бы удивило, если бы попытка повидаться с племянником вот так просто закончилась.

Ты помрачнел, поглаживая зверька по голове. Для юноши, ставшего наследником великой империи, эта игрушка была слишком детской и, скорее всего, подошла бы для простолюдина.

— Нет, не остановило. Я залез через окно... Уж не знаю, что Цзя И наговорил ему, но он убежал от меня, как от проклятого.

Ты усадил соломенного зверя на стол, но стоило отпустить его, как тот сиротливо завалился на бок. Поднимать его ты не стал.

И меня вдруг накрыло, стоило подумать о матери этого мальчика и о том, о чём в Нефритовых Садах не говорили вслух, но что знала каждая женщина: количество беременностей и выкидышей, которые перенесла за все эти годы брака Пань Шуань.

Ложная дхарма стала единственным моментом её спокойствия. Муж не трогал её, только пока воевал. В остальное время она была не женой, а полем, которое должны были засеять наследником. Крепким, здоровым, чтобы стыдно не было перед предками, а позже и всей империей.

Сначала родилась девочка. Красивая, говорят, но в том-то и проблема, что девочка. Её быстро сосватали, едва она достигла нужного возраста. Я даже имени её не знала — только что она где-то есть, и живёт вроде как на восточных равнинах.

А потом, после многих неудач, появился долгожданный сын. Но какой? Наследник, который не может быть наследником. Мальчик, которого стыдно показывать миру. Жуань Лань был слабым и, поговаривают, хромал на одну ногу после какой-то детской хвори. А может, и не после хвори — просто таким родился. Духовная сила у него, как и у отца, была почти никакая; не то что сформировать золотое ядро — пробежать стометровку без одышки не мог.

Сама Пань Шуань всё равно продолжала рожать. Потому что один сын — это ещё не гарантия. Он мог не дожить до совершеннолетия. Или оказаться совсем никчёмным. Нужен был запасной.

Неужели она не пыталась остановиться? Не умоляла мужа? Не рыдала, прижимая к себе худенького Ланя, крича, что так больше не может? Думаю, что нет. Женщина в её положении не имеет права говорить «нет». Она «матушка», Си-ван-му для всего народа. Она, как и муж, должна хранить порядок и подавать пример. Это её долг.

В конечном итоге её не стало. Наверное, так даже лучше. Наконец-то её оставили в покое. Никто больше не будет смотреть на её живот и шептаться: «Ну что, опять девочка? Опять хворый?»

Единственному, кому от этого не стало легче — оставшемуся сыну. Теперь на нём лежал весь этот груз: быть наследником мирского порядка, не опозориться. Сделать то, чего не смогли сделать мёртвые братья. Доказать, что его кровь достойнее той божественной искры Ван. Пока отец смотрел на него и видел не сына, а провал, настоящая любовь — та, которая не требует доказательств, — умерла вместе с матушкой.

Я плавно накрыла твою ладонь своей — ту самую, на которой тускло поблёскивал источник проклятия. Ты вздрогнул, выныривая из потока тяжёлых мыслей, и с неприкрытым удивлением посмотрел на меня. Сердце пропустило удар, и я тут же отдёрнула руку.

— Пока не найду лунный камень для отваров, лечить буду только так, — поторопилась оправдаться я с невозмутимым видом.

— Нет, — ты подался вперёд сквозь стол, опрокинув пустую пиалу. — Дай мне руку. Лэн Цуэр, я не шучу. Мне не нужно, чтобы ты кормила Кольцо.

Я спрятала кисти в широкие рукава, но твои длинные пальцы едва не ухватились за край моего одеяния.

— Дай сюда руку!

Вскочив со скамьи, я увернулась от очередной попытки быть пойманной.

— Ван Цилин, не спорь с лекарем, — буркнула я, чувствуя, как жар приливает к лицу. — Что ты разорался как ребёнок?

Мы принялись кружить вокруг стола, пока очередная попытка ринуться к выходу из сада не оказалась роковой.

— Поймал! — сильные руки сомкнулись на моей талии.

Ты перехватил меня так резко, что мы оба не удержались на ногах, повалившись на заросли пионов. Удар смягчило только твоё тело, когда я приземлилась сверху. Наши лица оказались возмутительно близко и я почувствовала жар твоего дыхания, пахнущего горьким отваром.

Кожа покрылась мурашками.

В памяти всплыла пещера, вкус медовых каштанов на твоих губах. Тогда нахально украденный поцелуй показался мне чем-то фатальным, способным убить Жрицу. Но теперь меня посетила другая, не мене пугающая мысль: я представила, что случилось если бы поцелуй не оборвался, если бы он продлился дольше, выжигая всё святое во мне. Куда бы горячие губы скользнули следом? Где остановились бы изящные пальцы?

Задумавшись, я невольно подалась вперёд, подчиняясь тяготению земли. В тот же самый миг ты, охваченный, должно быть, внезапным приступом совести или приличия, попытался встать.

Глухой удар лбом о лоб выбил из меня все безрассудные фантазии.

— О-о-ой... — ты жалобно повалился обратно, потирая ушибленное место. — У тебя лоб из нефрита или из чугуна отлит?

— Меньше надо было прыгать, — отрезала я, чувствуя, как полыхают щёки и скрестила руки на груди.

На сердце ворочалось странное, тяжёлое чувство, которому я боялась дать название — что-то среднее между облегчением от неудачи и горькой досадой. Что-то, что не положено чувствовать Жрице.

***

То самое выжженное поле за пределами Фаньхуа и послужило местом сбора для участников Охоты. Во время войны здесь сошлись императорская армия и войны Братства трёх драгоценностей, что позволило Жуаням вернуть свой оккупированный дом. Все, кто хоть как-то желал угодить правителю и заполучить его расположение, осыпали похвалами такое решение, но были и некоторые — незначительное меньшинство, — кто само присутствие на этом сборище тщеславия счёл скорее издевательством, нежели почтением к разрушителям Ложной Дхармы.

Несчётное количество знамён было воткнуто в землю. Среди них, как и подобало столь богатым семействам, выделялись стяги гордых Великих кланов, но это ничуть не смущало Малые кланы и независимых заклинателей, которые тоже отважились заявить о себе. Там же хлопал на ветру символ рода Лэн. Суеверные мужи косились на него, шёпотом поминая зловещий куплет: «Коль месяц Лэн, закрытый тучей, взойдёт на небе озорной — жди меч, омытый кровью тех, кто посягнул на клятвы верности былой». Единственное, что их сдерживало, — отсутствие орудий у обоих заклинателей, стоящих под этим полотнищем.

Фань Гуаньюй до последнего изводила меня, как ей казалось, заманчивыми предложениями и мольбами выступить под знамёнами Мэн, даже прислала своего супруга, просить за неё, когда я отказалась открывать ей дверь. Она явно чего-то добивалась, но была не из тех, кто напрямую заявит о своих намерениях.

Хранитель смиренно восседал на возвышении, прислушиваясь с особым вниманием к каждому слову, что доносилось из уст распорядителя церемоний.

— Всего выпущено пятьдесят тварей, — зачитывал из свитка глашатай. — Стадия искажения от третьей до пятой. Среди них — духи и ожившие мертвецы. Но есть и особое существо. Тот, кто найдёт его и доставит Хранителю живым, станет победителем вне зависимости от количества пойманых тварей. И сможет…

Речь чиновника прервал громкий, совершенно беззаботный смех. Выдержав паузу, распорядитель мельком пробежался по свитку, пытаясь найти потерянную строчку, и уже открыл рот, но его опять перебил детский голос.

Присутствующие осторожно покосились в ту сторону, но пялиться в открытую не решались, ведь подобное было бы верхом неприличия. В самом первом ряду, под знаменем Священного Древа, шао-е восседал на статном скакуне. Он был облачённый в одежды своего клана: приземлённые, ничем не вызывающие тона, узкие рукава, кожаные наручи, высокие сапоги, которые выглядели так, будто никогда не касались земли. И казалось, вроде всё при нём, чего ещё можно просить у наследника, чей отец старается вести скромный образ жизни дабы избежать ненужных сравнений с Императором?

Но всё же самое главное отсутствовало.

Когда адепт Жуань достигает определённого возраста и способен продемонстрировать свои навыки он получает право выковать свою первую золотую цепь. Вторая даётся за заслуги, прославляющие доброе имя клана Жуань Священного Древа.

На груди наследника не было ни одной цепи.

Жуань Лань сидел в седле, чуть ссутулившись, и что-то увлечённо рассказывал Цзя Цзюэмину, жестикулируя руками. Дядя проверял ремни у седла — спокойно, даже можно сказать деловито и без привычного своего остервенения.

— ...а она сказала: «Ты сначала ворота найди, наследник»! — Жуань Лань хихикнул, запрокинув голову.

— И как, нашёл? — коротко спросил Цзя Цзюэмин, не поднимая глаз.

— Ну да! Я же не слепой. Просто... просто они там все бегали, я и не разглядел сразу.

Динхай-цзюнь чуть подтянул стремя и затем перешёл ко второму.

Рядом, опустив головы, замерли трое учеников клана Жуань, сопровождающие наследника, судя по менее пышной расшивке на одеждах. У каждого была одна золотая цепь пересекающая грудь.

И вдруг Жуань Лань осёкся, заметив все эти взгляды вокруг, а лицо его залилось румянцем.

— Ой, все смотрят…— прошептал он. — Я опять…позорю…

Цзя Цзюэмин спокойно положил ладонь на шею коня, успокаивая животное. И когда он поднял глаза на мальчика я увидела в них тепло любви. Он мог ненавидеть всё и всех на этом свете, но когда он смотрел на племянника, то большего ему и не надо было. «Ты мой», — говорил этот взгляд, — «и не важно, если я не твой отец»

— Смейся если смешно, — ровно сказал он.

— Но Хранитель просил…

— Я разрешаю.

— Видишь вон ту гору на западе? — бесцеремонно прошептал ты, едва касаясь губами моего уха. — А-Су всегда любил одно особое для него сказание. Кажется, я знаю, какую именно «дичь» он выпустил.

Вместо того чтобы посмотреть в сторону, куда ты указывал, я засмотрелась на отца мальчика. Губы Хранителя дёрнулись. Жест оказался столь мимолётным, что поначалу я подумала, будто мне померещилось. Настолько учтивый человек не позволил бы себе даже намёка на оплошность. Поговаривают, что дом — олицетворение внутреннего мира хозяина, а в Нефритовых Садах всё было изящно выверенным, согласно канонам фэншуя. И всё же, своеволие Цзя Цзюэмина каждый раз нарушало эту гармонию.

Сворачивая обратно свиток, распорядитель с трепетом повторил, что Хранитель печётся о жизни каждого гостя и искренне верит, что вражда между ними не посмеет испортить сегодняшний праздник.

Слуги раздали всем сигнальные ракеты на случай беды. Когда кланы сорвались с мест, устремляясь к лесу, ты вдруг дёрнул меня за рукав, увлекая в совершенно противоположную сторону.

Глава 19. Клятва телом и душой

Миновав границу выжженного поля, я почувствовала резкий прилив ци вокруг, словно до этого находилась в непробиваемом коконе и резко была вырвана из него.

Ты привёл нас на вершину единственной башни-обсерватории, что была на землях Жуань Священного Древа. Когда-то звёзды пользовались почётом среди культиваторов клана. Их изучали и временами даже поклонялись им. Но, погрязнув в мирских делах, а после и в делах Дхармы, небесные светила были заброшены вместе с этим местом.

Ты принялся измерять в шагах расстояние от центра зала до восточного окна, сверяясь по каким-то только тебе известным меткам, и замер у массивного постамента, где когда-то покоилась небесная сфера.

— Знаешь? — вдруг сказал ты с уже знакомой ехидной нотой. — До меня тут один интересный слушок дошёл. Говорят, у нашего грозного Динхай-цзюнь любовница завелась. Да такая, что у него аж синяк на пол-лица и губа распухла. Подумать только, ещё буквально вчера он на меня грешил, поучая уму разуму, а теперь…

— Это я его ударила.

Ухватившись за ткань подола, я крепко сжала кулаки, отгоняя от себя воспоминания о своём поступке. Я совершила то, что совершила, и деваться мне было некуда.

Ты рассмеялся. Сначала тихо, будто не поверил, а потом всё громче.

— О-о-ой… Не могу… Господи, я бы отдал всё, чтобы увидеть его в тот момент! И чем же он заслужил твоё лекарство от высокомерия?

— Жрице подобное непростительно, — сказала я строго и холодно, ругая вслух заученной фразой. — Цзя-цзунчжу просто…

— Снова обидел тебя? — ты нахмурился, разглядывая узкую расщелину в камне.

Я прошлась взглядом по пыльному залу, ища, что сказать.

— Попался под горячую руку.

Забыв о приличиях, подобающих любому уважающему себя человеку, и ничуть не опасаясь застрять, ты запустил руку по самое плечо. Пытаясь доскрести до чего-то на дне, ты усердно сопел и дёргал плечом, напоминая упрямого барсука, который учуял сочную личинку в старом пне и ни за что не отступится.

Наконец пальцы нащупали желаемое.

— А-Су всегда был предсказуем. Он ведь из этих... как их... благородных мечтателей? — не вытаскивая руки, ты обернулся ко мне, привалившись щекой к холодному камню постамента. — Из тех, кто верит, что если долго плыть против течения, можно обернуться драконом. Эту башню прозвали Драконьими Вратами, а если тот самый карп, ставший драконом, — это он сам, то что остаётся после перехода? Правильно.

— Наживка для глупцов?

Лукавая улыбка мгновенно испарилась, сменившись оцепенением.

— Старая чешуя, — мягко поправил ты, дёргая рукой на себя.

Но она не поддавалась.

Пришлось упереться свободной рукой и коленом в постамент. Схватка с монолитом продлилась до тех пор, пока тот не «выплюнул» пленника со всей силы. Отлетев назад по инерции, ты лишь чудом не расшибся затылком об обвалившуюся с потолка балку.

Поднявшись на ноги и отряхнувшись с оскорбленным видом, ты раскрыл ладонь. На вид это был обломок панциря, но стоило подставить его под свет, как глубоко внутри засиял сгусток янтарного света, пульсирующий, будто сердце.

— Здесь заперт дух. Самый обычный. Если выпустить на волю, он не обернётся драконом, но на тварь третьей-четвёртой стадии потянет.

Опустив находку в цянькунь-пай, ты откинулся спиной на парапет с таким спокойствием, будто был хозяином этой заброшенной башни. И пока я наблюдала за золотым диском, скрывающимся за взволнованными облаками, ты, склонив голову набок, смотрел только на меня.

— Вокруг Фаньхуа много мест, где гремели битвы, — продолжила я, поддаваясь необъяснимому тревожному чувству. — Почему Хранитель выбрал именно выжженное поле?

Посетив лавку шанъяо до начала охоты, я услышала его разговор с другим посетителем, воином в возрасте из приближённой свиты семьи Жуань. Они переговаривались о временах, когда город был оккупирован солдатами Императора, а сражения шли повсюду.

Значит, в этом есть особый смысл.

Мне не нужно было произносить вслух, что возвращение столицы Жуаням для многих было неразрывно связано с твоим Пятым Грехом. Но ты ответил весьма быстро, словно репетировал ответ сотню раз.

— Здесь погиб Жуань Лицзюнь, старший кровный брат Хранителя. Он командовал отрядом, который должен был выманить врага на открытое пространство, пока основные силы Жуань и Цзя пробивались в город. Весьма самоубийственный план, если честно. Все знали, что если против них выйдет наследный принц, им не победить. А он вышел. Как на зло.

Ухватившись за перила, я крепко сжала пальцы, отгоняя от себя всякие суждения. Рассказ звучал как искусная ложь, но у меня не было ни единого доказательства, чтобы уличить тебя.

Тётушка Лэн учила, что Жрица Луны — как и её богиня: смотрит на мир, но не вмешивается, оставляя это Солнцу. Она хранит память всех, кто ищет в ней убежища, и никогда не позволяет себе отвечать неприязнью или отторжением, когда под покровом ночи ей доверяют самое откровенное и скверное.

— Ты мне не веришь, — твой взгляд столкнулся с моим. — И я не виню тебя. Не доверять человеку с моим прошлым — самое разумное решение.

Отец всегда учил не доверять никому, но это не уберегло его от смерти. Матушка, напротив, призывала видеть в людях свет и полагаться на сердце, и её путь тоже оборвался слишком рано. И всё же, глядя на твоё потемневшее лицо, я поняла, что уже давно выбрала свою сторону.

Медленно, будто боясь ошибиться, я коснулась твоей щеки. Мне было страшно. Что если те, кто клеветал на тебя, были правы, и стоило бояться коварного Обладателя Пяти Грехов?

Почувствовав это смятение, твоя рука спустилась к моему подбородку, притягивая к себе, пока пространство между нами не закончилось. Я ощущала каждую мышцу твоего тела, каждый вздох, каждый удар сердца и наконец накрыла твои губы своими.

Этот поцелуй не был похож на тот в пещере. Тот был разрывом небес молнией. Святотатством. Этот же ощущался возвращением домой. Медленным, сладким и бесконечно нежным.

Ты первым отпрянул, игриво прошептав у моего уха:

— Ну что, госпожа Лэн, запускаем сигнальную ракету, раз особое существо найдено?

Вместо ответа я вновь потянулась к тебе. Этого хватило, чтобы твои ладони, горячие и чуть шершавые, скользнули вниз по моим плечам, увлекая за собой тонкие завязки. Я вздрогнула, ощутив прохладный ветерок на коже, но не остановила тебя. Эти прикосновения были языком, на котором я никогда не говорила, но который поняла сразу.

Откинувшись назад, я прислонилась к холодной кладке башни, заслоняя глубокую, подобно молнии, трещину. Твои губы скользили по моей шее и ключицам, оставляя влажные, обжигающие следы и пробуждая волну жара, которая, казалось, плавила даже кости.

Ловкие пальцы беспрепятственно скользнули ниже. Каждое движение по внутренней стороне моих бёдер ощущалось как искусная игра на струнах циня, заставляющая мою душу звучать новой мелодией. Твоя ладонь медленно смещалась, находя самые чувствительные участки с точностью мастера. Осторожные, дразнящие движения сменялись более настойчивыми, и я невольно выгнулась навстречу тебе. Ты не торопил события, наслаждаясь моим замешательством и тем, как сбивчиво вырывается из груди каждый выдох.

И только когда тело уже молило о пощаде, ты опустился на колени, и тепло твоего дыхания коснулось самой нежной точки. Невыносимое прикосновение губ лишило меня последней опоры. Колени стали подкашиваться. Я с силой вцепилась пальцами в твои плечи, сминая ткань одежд. Каждое движение было точным, неумолимым. Границы моего жреческого «я», возведенные годами дисциплины и ритуалов, рушились под твоим напором, а дыхание превратилось в прерывистые всхлипы твоего имени. Ты не просто дарил наслаждение — ты вел со мной диалог, каждым движением языка опровергая мои страхи и доказывая, что в твоем огне нет погибели, лишь перерождение.

Я запрокинула голову. Внезапно шёпот ветра на листьях деревьев и крики птиц были прерваны лишённым всякой благопристойности звуком из моей груди.

Тогда-то я впервые поняла: что бы ни случилось, какую бы цену нам ни пришлось заплатить, обратного пути нет. Теперь у нас был договор, запечатанный самой жизнью. Даже все кланы мира, собранные вместе под одной эгидой, не смогли бы его разорвать.

Но где-то в глубине души, под слоем наслаждения, холодный, острый голос шептал: «Что ты наделала, глупая девчонка?»

***

Когда день клонился к закату, мы двинулись к полю, где Хранитель ожидал возвращения участников с охоты.

— Тебе не кажется, что даже для того, кто знает Жуань Лису всю жизнь, это было слишком просто? — спросила я, указывая на цянькунь-пай.

— Думаешь, он придумал загадку посложнее? — ты лукаво усмехнулся, извлекая из рукава бамбуковую сигнальную ракету.

Небо над нами озарилось. Ослепительные огненные образовали в воздухе морду оскалившейся обезьяны — символ Жуань Священного Древа. Ярко-рыжий силуэт на миг застыл над кронами, а затем рассыпался искрами, оседая на листву огненным дождём.

— Думаю, что человек, который удерживает власть над Великими кланами, вряд ли спрячет главный приз в самом очевидном месте.

Мой взгляд метнулся к кустам, где, как мне показалось, проскользнул силуэт. Поначалу я не придала этому значения. Дикие звери здесь не редкость.

Но стоило нам миновать поваленное дерево, как перед глазами сверкнул клинок. Всё произошло быстро. Ты оттолкнул меня в сторону, и в ствол сосны, где мгновение назад была моя голова, вонзился кинжал. Я успела выставить руки вперёд, чтобы смягчить падение.

Из тени, словно молния, метнулся человек в чёрном. Он выхватил кинжал и, намереваясь исправить изначальный промах, занёс его над тобой. Кольцо Жрицы полыхнуло багрянцем. Ты мог бы нанести ответный удар. Одного прикосновения этого чудовищного артефакта хватило бы, чтобы испепелить противника. Но не стал. В попытке остановить клинок голыми руками, лезвие вошло в твою ладонь ровно посередине, пригвоздив её к дереву. Я не услышала крика. В ушах стояла гробовая тишина. Твоё лицо сделалось белым, словно у мертвеца. Кровь хлынула струёй. И только тогда я словно пришла в чувства.

Когда убийца метнулся вновь, чтобы отрубить кольцо запасным ножом, мои пальцы сжались в точный, жёсткий «клюв» и ударили в основание его шеи, блокируя точку ци. Тело мужчины одеревенело. Этого хватило, чтобы я подсекла ему ноги, как учил отец, и он рухнул на землю, а я, прижав колено к спине, обездвижила его.

Со всех сторон послышались тяжёлые, быстрые шаги. Десяток факелов залили лесную тропу светом. Нас окружила толпа людей, подоспевших на зов Сунь Укуна в небе. Но даже увидев, как ты в агонии вырываешь кинжал из пригвозждённой руки, кровь стекающая рекой, они не спешили бросаться на помощь.

Разорвав собственный рукав, я помогла перевязать рану. Твои глаза напомнили мне загнанного зверя, когда ты встретился взглядом с не менее испуганным Жуань Ланем, верхом на буром скакуне. Губы юноши разомкнулись, готовясь озвучить твой новый грех: попытку убить заклинателя в чёрном.

— Не смотри, — скомандовал появившийся сзади Цзя Цзюэмин.

Протолкнувшись сквозь толпу зевак, он скользнул взглядом по тебе — искалеченному и окровавленному — затем по поваленному человеку, и его губы скривились с отвращением.

— Опять у тебя руки чешутся, Ван Цилин? — раздраженно рявкнул Цзя Цзюэмин, положив руку на Чёрный Прилив. Казалось, отчитывать в сотый, а может быть и в тысячный раз, младшего брата, нравилось ему не больше чем слушать жалобы крестьян, что не могли поделить свинью и решили, что главе клана будет занимательно их рассудить. Словно у него и без этого дел по важнее нет. — Уже не можешь и дня без…

— Спроси своего наёмника, — перебил ты, с трудом находя силы, чтобы связать слова.

Жуань Лань, словно проворный кот, ловко спешился и проскользнул мимо дяди, не дав тому и глазом моргнуть. Юноша опустился рядом с человеком в чёрном, на мгновение замер, разглядывая его, а затем снял что-то с пояса. Глава дома Цзя приготовился выругать его за неподобающее поведение, но внезапно замер. Наследник Жуань поднял на всеобщее обозрение изящный жетон с цзяолуном.

— Цзя-бофу… — неуверенно промямлил Жуань Лань, не веря собственным глазам.

Брови Цзя Цзюэминя недовольно сошлись, ещё сильнее прорезая морщину на лбу.

Он резко отодвинул юного наследника в сторону и поднял наёмника за шиворот, отрывая от земли. Воздух вокруг стал густым, как перед штормом, напитанный его духовной силой, а в глазах сверкали молнии, что обычно озаряли Муссонный берег.

— Тот, кто прикрылся моим именем, ответит кровью, — свирепо прошипел Динхай-цзюнь.

Присутствующие замялись. Все знали, что когда Владыка Муссонов так говорит, то кровопролития уже не избежать.

Но стоило ему сорвать маску, скрывающую личность мужчины, как тот вдруг затрясся в судорогах, и его тело начало рассыпаться. Ошеломлённый Цзя Цзюэмин мигом отпустил его и, сделав шаг назад, завёл Жуань Ланя себе за спину. Наёмник с грохотом упал на землю. Его плоть обратилась в зловонный пепел, а ткань истлела, оставив лишь тёмное пятно. Даже кинжал, который тот использовал, чтобы ранить тебя, стал пылью.

Все присутствующие были в недоумении от увиденного, ведь раствориться и не оставить после себя даже оружие означало, что либо сам человек, либо тот, кто его нанял, обладали неслыханной силой и мастерством.

— Какая ужасная, непростительная выходка! — медовый голос Жуань Лису нарушил гробовое молчание.

Он шагнул вперёд, скромно складывая руки в широкие рукава. Его взгляд задержался на твоей перемотанной руке. Ткань не справлялась с потоком крови, и алые пятна продолжали капать на землю.

— Этот человек… или тот, кто его послал, очевидно, одержим твоей силой, — с пониманием старшего брата продолжил Жуань Лису. На его лице виднелась искренняя печаль, что кто-то так жестоко мог обойтись с близким ему человеком. — Данный инцидент лишь подтверждает опасения многих, и мои в том числе. Ложная Дхарма не должна восторжествовать вновь. Тогда я не смог убедить тебя избавиться от кольца тогда, но ничто не останавливает тебя сделать это сейчас. Пожалуйста, А-Лин. Опомнись пока не поздно.

Он протянул тебе руку.

— Отдай мне кольцо Жрицы Ван.

Боль была столь мучительной, что не давала полностью вздохнуть. Дрожащими пальцами ты достал из цянькунь-пая обломок чешуи и протянул брату. Янтарный свет внутри бился, словно последнее свидетельство правоты и триумфа над хаосом. Формально ты выиграл и мог заявить о любой своей просьбе. Хранитель дал слово. Он был обязан сдержать его. Разве слово названного брата могло быть столь изменчивым?

Ты ждал, что он опомнится. Ведь он тоже был кровью от крови твоей благодаря клятве.

Но есть одно обстоятельство.

Возможно, ты позабыл, что этот человек перед тобой — уже незнакомец. Он больше не второй сын госпожи Муссонного Берега. Ты сам возвысил его над главами всех кланов. Теперь он, подобно Небесному императору, обязан блюсти порядок на земле.

Говорят, самая сильная любовь и преданность — братская. Но у того, кто выше людей и других заклинателей, не может быть земных привязанностей, мешающих вершить правосудие.

Утратив последнюю искру надежды, ты бросил чешую к его ботинкам.

— Не могу.

Рука Жуань Лису осталась неподвижной.

— Что ж, — холодно, но всё же не без доли печали заключил он, вновь надевая маску правителя. — Ты опять не оставляешь мне выбора. Кольцо будет изъято и передано под охрану, пока его дальнейшая судьба не будет решена на Совете великих и малых кланов.

— Нет! — вскрикнула я, перекрыв путь стражникам, которые двинулись к тебе.

Своим дерзким поступком я вызвала гул негодования.

Уже тогда я чувствовала, что изъятие Кольца было лишь началом. Они все боялись тебя, презирали. Любая причина казалась хорошей, чтобы окончательно избавиться от последнего Вана Первозданного Источника. Спроси меня тогда о чём я думала, когда безоружная решила, что смогу противостоять стражам клана Жуань и десятку собравшихся вокруг культиваторов, и я отвечу: о лунном лике и о том, что оно мне показало в ночь нашего знакомства.

— Я призываю Хранителя Мирского Порядка опомниться, — столь формальное обращение заставило Жуань Лису развернуться, а его стражей замереть. Подобный тон подразумевал лишь одно: что проситель намеревался усомниться в верховном правителе всех культиваторов. А это грозило обернуться непредсказуемыми последствиями. — Кольцо Ван-цянбэя давно слилось с его духовным основанием. Разделите их и вы уничтожите не только Обладателя Пяти Грехов, но и собственного брата. В таком случае, чем вы будете лучше предыдущего Императора?

Лицо Хранителя на миг утратило привычное ему формальное тепло, став отстранённым и гладким, точно из нефрита.

— Ох, Госпожа Лэн, я знаю, что вы, как и я печётесь об участи Ван-гунцзы, но подумайте и о жизнях всех присутствующих,— мягко, но настойчиво сказал Жуань Лису. — Разве мы можем позволить его силе вновь стать причиной раздора и погибели невинных? Прошлое уже преподало нам урок, и не лучше будет воспользоваться этим горьким, но всё же ценным опытом? Поверьте… если бы существовал иной путь, я бы первым ступил на него.

Несколько старейшин малых орденов начали перешёптываться, высказывая своё мнение и насмехаясь над женщиной, которая слишком многое о себе возомнила. Тогда Жуань Лису раздражённо поднял руку, и толпа затихла. На его лице играла тонкая, печальная улыбка. Но прежде чем он заговорил вновь, раздался новый голос.

Мэн Бохао стоял рядом с женой с таким несчастным видом, словно его удерживали насильно. Поговаривали, что внезапное снисхождение Хранителя к бастарду Мэн, Нань Су, о котором Мэн-цзунчжу до недавних времён и знать-то не знал, вызвало у него позорное заикание.

— Я… я, конечно, м-могу ошибаться, — выдавил Мэн Бохао, нервно теребя ткань на своей одежде. — П-просто… если задуматься… Кольцо ведь, ведь вещь не простая. Оно столько раз становилась причиной бед. Разве не б-бу-будет лучше убедиться, что оно всё ещё подчиняется Ван-гунцзы? И, и если, ну… если оно действительно не представляется угрозой для нас, разве духи предков не укажут нам на это сами? Им наверное виднее. Я не говорю, что надо… просто… а вдруг…

Как мне показалось, столь нелепое предложение от шаткого главы Фэйфу Мэн, за которого всегда жена решала, никто не примет всерьёз.

Клан Мэн вёл собственную борьбу с Хранителем. Раз уж тот позволил Нань Су присутствовать на охоте, да ещё и нагло выступать под знаменем скакуна, перевернув порядок цветов, то Мэн Бохао и Фань Гуаньюй приходилось действовать весьма осторожно.

Хранитель славился тем, что не презирал никого, даже прокажённых, и относился гуманно к каждому. Но своим доблестным жестом он формально усомнился в легитимности Мэн Бохао управлять Домом Летающих Топоров.

Страх оказался на стороне Мэн Бохао. Заклинатели стали одобрительно поддерживать его идею, удивлённые, что этот «Недотёпа» сумел сказать что-то смышлёное.

— Мэн-цзунчжу желает, чтобы наши предки сами рассудили? — тихо сказал Жуань Лису, как если бы обдумывал мысль вслух, а затем добавил уже громче: — Завтра начинается Торжественная церемония в честь павших во время разрушения Ложной Дхармы. Каждый клан продемонстрирует силу и чистоту своих искусств в знак почтения Разрушителей. Если в Ван Цилине и его кольце не осталось скверны… справедливые духи героев обязательно помогут ему.

По моей спине прокатилась волна леденящего ужаса. Если позволить тебе использовать кольцо при столь значительном ранении, то его сила могла разорвать твоё тело на месте и уничтожить душу безвозвратно.

Я встретилась взглядом с Фань Гуаньюй. Она медленно покачала головой, отговаривая. Мы все понимали, что это была ловушка, где не было ни единого правильного выбора.

— С вашего позволения, Хранитель, я приму участие вместо Ван-цянбэя.

Толпа зашептала ещё громче.

— Еще одна лезет в дела, которые её не касаются, — фыркнул Цзя Цзюэмин, смерив меня таким взглядом, будто уже знал, чем всё закончится.

— Ваша преданность… другу, — мягко сказал Жуань Лису вздохнув. — Делает вам честь. Но Торжественная церемония — испытание духа и силы. Участниками ведь будут — лучшие бойцы каждого клана… — он тактично замолчал, давая понять всю абсурдность моего предложения.

Я должна была «видеть и беречь», а не сражаться насмерть.

Именно тогда, когда казалось, что чаша весов окончательно склонилась против меня, где-то рядом прозвучал шумный вздох.

Нань Су опирался на длинное, воткнутое в землю копьё с таким скучающим видом, будто призванные развлекать его людишки вокруг плохо справлялись со своей задачей. Я прищурилась. Нет, это не могло быть оно. Для того, чтобы утвердить себя во главе дома Летающих Топоров с тем же нерушимым авторитетом с которым можно утверждать о цвете скал Алых Земель, главе нужен «Раскол небес». Но это копье было имитацией.

— Достопочтенный Хранитель, — произнес он, и хотя обращение было формально правильным, в его тоне слышалось панибратство. — Если эта барышня так уверена в собственной силе… разве это не то самое высшее проявление духа, о котором вы так любите рассуждать в своих наставлениях?

Явно не боясь за последствия, он жестом руки окинул присутствующих, призыва согласиться с ним.

— Наследник Мэн в каком-то смысле прав, — сказал некий старший заклинатель, поглаживая бороду. — Отказ может быть истолкован предками, что мы не доверяем их суду или боимся правды. Тогда мы все окажемся непочтительными сыновьями.

Собравшиеся господа закивали, соглашаясь с ним. Это заставило Мэн Бохао засуетиться.

— Госпожа, — бережно протянул Жуань Лису, словно разговаривал с ребёнком. — Вы же знаете, что будет если духи явят хоть малейший знак неодобрения…

Твоё лицо было мертвецки бледным, а на лбу проступила испарина. Вряд ли его слова дошли до тебя. Ты вёл невидимую борьбу с кольцом, которое, почуяв кровь, было готово разорвать присутствующих на части. Я сжала твоё плечо сильнее, не давая упасть. Подошва моих сапог пропиталась кровью, образовавшей лужу под нами.

Как и все, я видел только два исхода: либо я посрамлю себя и дам им законный повод расправиться с тобой, либо погибну сама, пытаясь. Или, что хуже, всё сразу.

— Я добровольно возлагаю это бремя на себя, — твёрдо сказала я выполнив почтительный поклон. — Если это действительно суд предков и духи помогут мне, то дальнейшая судьба Ван-цянбэя переходит под мою собственность. Если нет — я приму любое ваше решение.

Глава 20. Спасая другого, можно спасти и себя

Как-то раз, разбирая уцелевшие после пожара свитки, тётушка Лэн обронила несвойственное ей замечание:

— Если однажды тебе придётся выбирать между Богиней и тем, что ты считаешь правильным, выбери второе.

Я по сей день не знаю, забылась ли она или искренне верила, что Старшая Жрица поддержит подобное святотатство — особенно зная, что бывает с теми, кто отступает от Дао. Лэн Бинхуа, оказавшись между долгом и тем, что велело ей сердце, выбрала меня. В результате весь мир узнало роде Лэн из кровавой юэфу.

Поэтому я приняла решение. Не важно, каким окажется исход сегодняшнего поединка, я останусь жрицей, а не воином. Я выберу богиню, чтобы уберечь того, кто мне дорог. Даже если цена за эту попытку будет непомерно высокой.

Торжественная церемония началась на заре с подношений предкам и продолжилась ритуальными танцами под падающие с неба лепестки роз. Арена была украшена в расточительном стиле клана Жуань Священного Древа. Хранитель восседал на возвышении за белой вуалью. Сегодня он впервые ощущался как суровое воплощение закона — одновременно судья, жрец и палач. По обе стороны от него разместились главы влиятельных орденов; они спокойно попивали чай, беседуя, словно собрались на представление.

Поскольку сегодня я была в центре внимания, Хранитель прислал мне дорогое боевое одеяние в цветах Лэн Лунного Святилища и даже предложил оружие на выбор. Я вежливо отказалась. Старшая Жрица не пользуется оружием — её сила в ней самой.

Под удар церемониального гонга Жуань Лису поднял руку, гася гул толпы и заставляя всех обернуться. Его бархатный голос разлился по арене:

— Пусть выйдет первый участник, взявший на себя величайшую честь.

Тёплый взгляд Хранителя скользнул по мне с едва заметным сожалением в тот самый миг, когда на встречу вышел Нань Су, хвастливо вращая копьём. Сомневаюсь, что он имел хоть малейшее представление о том, кто я такая; скорее, ему хотелось утвердиться за счёт безоружной жрицы-выскочки. Все знают, что наследница Мэн давно мертва.

Я сложила ладони в ритуальном приветствии. В следующий миг по краям арены, очерченной белым кругом и оградой из чёрного дерева, разлетелась галька.

Нань Су фыркнул. По его виду и без того было ясно, что он ни во что меня не ставит.

— Чтобы Богиня благословила, — вежливо пояснила я.

Все предзнаменования благоволили удачей, предки были задобрены должным образом в храме, но меня никак не покидало необъяснимое тревожное чувство. Каким бы ни был противник, этот ритуал я должна была провести, соблюдая уставы Юэшэн Лэн. Именно за этим я пришла навестить тебя перед боем.

Я поставила поднос с лекарствами у кровати. Хранитель позаботился о том, чтобы прислать лекарей, но те оказались до смерти напуганы, увидев кольцо. Один даже упал в обморок, лишь бы не приближаться к Обладателю Пяти Грехов. Мне самой пришлось обрабатывать рану, следуя наставлениям другого дрожащего врачевателя, ведь разбиралась я лишь в травах.

— Поклянись, — сказала я, меняя повязку. — Что бы ни произошло, ты дождешься конца церемонии и не будешь вмешиваться.

Мертвенно-бледное лицо выдавало невыносимую боль от каждого прикосновения. На теле культиватора столь высокого уровня подобная рана срослась бы за считанные дни. В твоём же случае не было гарантий, что плоть вообще срастётся. И несмотря на это, присев на край кровати, ты нашёл в себе силы деловито возразить:

— Нет, ну а что, если…

— Нет никаких «если», Цилин. Не усложняй, что-то столь простое.

Я убрала прядь волос с твоего лба и коснулась кожи. Жар не спадал всю ночь. Ты проигрывал кольцу в борьбе за собственную жизнь, и всё, что я могла сделать, — это наблюдать и молить о том что ты его не будешь использовать. Окажись на моём месте матушка, она бы не растерялась. Она всегда знала, чем облегчить недуг.

Зная о твоей привычке оспаривать каждое слово, меня, напротив, удивило последующее молчание. Из-под подушки ты достал украденный у стражей нож. Жуань Лису показал, что был обеспокоен покушением в лесу не меньше остальных и, как подобает хозяину, пристроил стражу у дверей, дабы обеспечить безопасность гостя. Вот только со стороны казалось, что он старался насильно удержать тебя.

Я давно перестала считать твою излишнюю паранойю придиркой, раз не повела и бровью. Инцидент с братьями напомнил, что сколько бы любви ты не питал к ним, тех братьев из детства давно нет. Теперь ты один и даже названное родство не спасёт от бремени прокажённого и желания расправы.

— Цзю-фу учил, что «кровь за кровь» означает, бороться за тех, кого считаем семьёй, а не против них, — пробормотал ты, рассматривая отражение на лезвии. — Я думал, что Цзя И и А-Су тоже это чтят. А оказалось, они давно выбрали силу, политику. Выбрали самосохранение. Ну а я по прежнему верю, что только кровь способна удержать клятву.

С болью в глазах ты сжал рукоять забинтованной рукой и безжалостно полоснул по ладони. Цзя Муссонного Берега были обязаны держаться вместе, но всё, на что были способны дети Эрчжу Тинфэн: мстить за старые обиды.

Алая струя хлынула резко, капая на пол. Для всех она была прокажённой, меткой бастарда.

Из-за неё ты не мог уберечь близких, сколько бы ни пытался.

Проведя лезвием по собственной ладони, я бережно сплела наши пальцы, стараясь не давить, чтобы причинить излишней боли.

— Клянусь, что не сделаю ни шага на арену, — сказал ты, глядя мне в глаза, — пока длится поединок и твои стопы касаются её земли.

Ты уверенно сжал мою руку, и я почувствовала, как твоя собственная, чистая ци на мгновение коснулась моей, прежде чем ты добавил:

— И пусть свидетелями станут предки, что когда мы вернёмся в Лунный храм, я больше не буду ни твоим гостем, ни твоим бременем.

Я вздрогнула.

— Я сделаю тебя своей супругой, Лэн Цуэр. И всегда буду рядом. Пока душа моя не обратится в пепел.

Кровь за кровь.

На твоих губах вновь заиграла знакомая, почти мальчишеская улыбка, но на этот раз примеряя её перед зеркалом в моих глазах, ты остался недоволен отражением.

— А пока буду сидеть смирно среди зрителей, как самый послушный ученик обители Лэн, и болеть за свою прекрасную жрицу.

Нарушить данное обещание означало подвергнуть себя каре небес, лишив права на перерождение.

Атака Нань Су не заставила себя ждать: копьё понеслось в мою сторону, вложив весь свой вес в сокрушительный горизонтальный удар «мо дэн» — «подметание». При таком ударе отец учил отходить или парировать, но я метнулась вперёд — в мёртвую зону у его правой руки, где размах уже набрал силу, а контроль был минимален. Остриё пронеслось у меня за спиной, а моя ладонь легла мужчине на локоть, усиливая инерцию его собственного движения. Не ожидая такого, Нань Су крутанулся на месте, едва не выронив оружие.

В толпе кто-то сдержанно ахнул, а кто-то просто рассмеялся.

Наш танец только начался.

Его атаки были мощными, но простыми. Копьё не было Тяньлэ и не обладало душой, что делало его предсказуемым. Каждый раз я уходила от удара, нарушая равновесие противника — и физическое, и внутреннее. В конце концов он, взревев от ярости, бросился на меня, пытаясь просто задавить, как букашку. Я присела, позволив ему пронестись мимо, и подставила ногу. Нань Су споткнулся, тяжело рухнул на колени и, забывшись, опёрся свободной рукой о землю.

— Боец Нань покинул пределы круга! — радостно объявил Жуань Лису. — Победа Лэн-гунян!

Всё произошло так быстро, что зрители не успели среагировать. Прозвенел гонг.

Как только тактика жрицы стала ясна, желающих вступить со мной в бой было хоть отбери. Следующим стал стройный ученик из свиты мелкого клана с парными короткими мечами шоудао.

Я опустила руки вдоль тела, приняв нейтральную стойку.

Гонг прозвучал снова.

Сколько бы он ни звучал сегодня, победа оказывалась за мной. Бойцы выбывали, не выдерживая игры на изнурение, что заставляло зрителей охать и ахать. Их поражало, как даже самые опытные выдыхались меньше, чем за время горения одного благовония, словно годы тренировок рассыпались в прах перед простыми приёмами для самозащиты.

Но и мои силы тоже имели предел. В груди жгло, а ноги безудержно дрожали. И когда на арену должен был ступить выдающийся ученик муссонного клана, глава Цзя сжал его плечо, вдавливая обратно на место. Словно глубинный хищник, учуявший кровь в воде, он намеревался стать тем, кто нанесёт окончательный удар. Динхай-цзюнь обладал хорошей памятью. И прощать ту пощечину он, видимо, тоже не собирался.

Тяжело дыша, я сложила руки в баоцюань, а после, будто силы окончательно покинули меня, рухнула, уперевшись ладонями в песок. Наставники как под копирку твердили, что безоружный или павший с коня воин во время сражения — мёртв ещё до того как успеет досчитать до десяти, но отец учил иначе. Земля может стать последним и самым крепким щитом. Что бы ни произошло сегодня, я не могла проиграть.

— Ван Цилин — собственность семьи Цзя. И судить его буду я, по законам клана, а не духи или некая жрица, — холодно бросил Цзя Цзюэмин, постукивая по рукояти меча, словно ему не терпелось закрыть вопрос поскорее. — Прояви благоразумие и покинь круг сама. Это не твоя война.

Волна шепота прошлась по трибунам. Высокопочтенные господа ринулись делать свои ставки, но не на мою победу, а на то, сдамся ли я с боем или без. Ты сидел рядом со свитой Мэн, нервно постукивая пальцами по коленям. Даже Фань Гуаньюй едва заметно помотала головой, отговаривая меня от этой ужасной затеи.

Старший сын Госпожи Муссонных Ветров прославился ещё во времена Ложной Дхармы своим дергающимся глазом, который был предвестником беды. В узких кругах шептались: если левый глаз Цзя Цзюэмина дрожит, значит, его терпение на исходе. А поскольку терпения у Динхай-цзюня было меньше, чем сухих дней в родном Молангане, его считали весьма опасным противником. Но даже несмотря на вспыльчивость, он никогда не позволял себе обнажать меч без нужды. Когда во время разрушения Ложной Дхармы он узнал кто обезглавил Цзя Цзунжэня по приказу Императора, то взялся лично за его охоту. Ван Жуйлинь приходился братом императору и возглавлял его войска в Ляньхае.

Цзя Цзюэмин долго выжидал момент для засады. Когда их войска столкнулись на переправе Лунмэнь, две сотни адептов Первозданного Пламени Ван бросили мечи — кости в их запястьях треснули одновременно, не выдержав разъяренной духовной силы одного человека, что жаждал справедливости.

Ни одной капли крови не пролилось в тот день. Цзя Цзюэмин лично вышел против Ван Жуйлиня и в разгаре боя свернул ему шею собственноручно.

— Если Кровь требует расплаты, — сказал он тогда, глядя на обмякшее тело в воде, — никто не вправе искать в этом удовольствия.

Веко главы Цзя дёрнулось.

— Благодарю, Динхай-цзюнь, но и вам я предлагаю тот же выбор, — я резко вскинула голову, встречая его ледяной взгляд.

Он сжал челюсть.

— Гордость — плохой советчик.

Жуань Лису велел ударить в гонг. Поединок начался, и я знала, что противник не будет сдерживаться.

Цзя Цзюэмин не стал принимать боевую стойку. На его поясе, там, где обычно свисает оружие, не было ножен, лишь черный чешуйчатый ремень. Но когда он коснулся его пальцами, тот словно ожил. По арене разнесся низкий рокот, от которого заложило уши. Это было похоже не на свист обнаженного меча, а на вой глубоководного чудовища, поднимающегося из бездны. В следующее мгновение темная, почти черная полоса из стали, отливающая синевой, метнулась вперед. Это был Хэйчао — «Черный Прилив», созданный из спинной жилы цзяолуна.

Жуаньцзянь — гибкие ленточные мечи — были достоянием Цзя Мусонного Берега. Столетия назад их предки-мореходы проложили торговые пути к далеким землям Южного моря. Из тех странствий они привезли не только пряности и буддийские свитки, но и секреты ковки тончайших стальных лент уруми, которые адаптировали под свой стиль культивации.

Мощь натиска Цзя Цзюэмина была чудовищной. В ответ на недовольство хозяина Хэйчао начал менять форму, изгибаясь и удлиняясь, пытаясь найти брешь в моей защите, словно у меча были собственные глаза. Очередной выпад оказался настолько тяжелым, что мои руки дёрнулись, и тонкая трещина пробежала по невидимой стене между нами. Несмотря на это, барьер выдержал, а Динхай-цзюнь нахмурился. Его взгляд опустился на мои ладони, прижатые к песку. Как истинный стратег, он быстро считал правила игры и ударил со всей силой в землю рядом. До этого он не знал промаха, теперь же атака за атакой ложились мимо, поднимая плотную завесу пыли. А когда я наконец поняла зачем он это делает, противник испарился из моего поля зрения.

Пальцы почти полностью онемели. Из-за сильного физического и духовного изнурения я не могла поддерживать барьер со всех сторон. Вдруг сзади послышался хлопок. Я обернулась и успела уловить только вспышку, словно молнию на чёрном небе, прежде чем отлетела в сторону. По телу прошелся разряд тока, и с губ невольно вырвался крик боли. Я поднялась на четвереньки и закашляла кровью. Мир перед глазами плыл.

Хэйчао метнулся вперёд. Его сопротивление накаляло воздух, заставляя трепетать тонкие, как нити, энергетические потоки, что тянулись ко мне. Времени раздумывать не было. Я зажала лезвие между ладонями, останавливая его в цуне от собственного лица.

Боль была невыносимой. Будто ярость самого морского чудовища, из которого было сделано оружие, обхватила мою душу и пыталась с корнем её вырвать. Я закричала, но не отпустила. «Чёрный Прилив» выл, пытаясь вырваться, прожигая кожу.

Зрители ахнули. Даже Хранитель на миг потерял свою маску спокойствия. Никто из присутствующих не мог поверить своим глазам: взять Хэйчао голыми руками требовало высокого уровня культивации — такого, что редко встречается даже среди глав великих кланов.

Используя последний остаток силы, я сделала резкое круговое движение, будто сматывала пряжу. И Хэйчао поддался. Чёрная сталь дрогнула, ослабла и со свистом свернулась обратно в чешуйчатый ремень.

Тишина давила на уши. Мои окровавленные руки были ужасны на вид.

Жуань Лису соскочил с места, должно быть, чтобы объявить о конце поединка.

Но внезапно сильная рука впилась мне в горло, сдавив его так, что воздух перехватило со щелчком. Из бури, словно призрак, материализовалась фигура в тёмно-синем. И тогда Динхай-цзюнь оторвал меня от земли.

— Ничего личного, — бесстрастно выдавил он, едва шевеля губами.

Когда пыль осела так же быстро, как и возникла, все увидели, как я беспомощно дёргалась и билась ногами в воздухе, пытаясь высвободиться из мёртвой хватки Цзя Цзюэмина.

— Жуань-цзунчжу, — его голос прозвучал на удивление спокойно, почти отстранённо. — Прошу уточнить правила. Победитель определяется, когда противник выбывает из круга или когда он перестаёт дышать?

Вокруг арены воцарилась гробовая тишина. Весь мир, казалось, затаил дыхание, ожидая вердикта. Жуань Лису со своей высокой платформы сделал вид, что размышляет. Его лицо отражало муки тяжёлого выбора.

— Вопрос… глубокий и касающийся самой сути испытания, — неспешно протянул он. — Но я не могу единолично судить о такой мере. Пусть собравшиеся решат большинством голосов. Что скажете, почтенные господа?

Я знала, каким будет итог. Эти господа могли хотеть лишь одного: беловолосая ведьма должна поплатиться за свою дерзость жизнью. И неважно, сколько бы они прикрывали рты веерами или открещивались традицией, почтением к предкам и «искренностью победителя» — суть виднелась в каждом их взгляде.

Цзя Цзюэмин это тоже понял. Он посмотрел на меня, и я заметила, как его сжатая челюсть чуть расслабилась, а в сероватых глазах заиграла нота давно забытой мелодии под названием «разочарование».

Стальная хватка ослабла. Я рухнула на песок, кашляя и давясь воздухом, который обжигал горло, будто я глотала битое стекло. В глазах плыли тёмные пятна, сердце колотилось где-то в висках. «Вставай», — сказала я себе, заставляя подняться даже сквозь боль, что раздирала до слёз. Всё тело выло, сопротивлялось, молило сдаться.

И, собрав воедино крохи той энергии, что питала меня через разбросанные талисманы, я поднялась в тот момент, когда Цзя Цзюэмин, обессиленный, рухнул на колено. Он пришёл за победой, за званием сильнейшего, а его обыграла некая жрица своими камнями, что блокировали потоки ци, ослабляя противника.

— Духи предков поистине сегодня с нами, — радостно объявил Жуань Лису, обозначая конец ритуала.

В этот миг раздался яростный крик. Ты подобрал Хэйчао и, не задумываясь о последствиях, будто тьма, поглощающая день, всей силой обрушился со спины на того, кого раньше называл братом.

У меня была буквально секунда. Чтобы решиться. Чтобы остановить кровопролитие. Секунда — чтобы исполнить свой долг. И я использовала её, с силой оттолкнув Цзя Цзюэмина и встав на его место, будто могла остановить тебя одним своим видом.

Хэйчао вошёл в мою плоть в районе живота. Я не успела закричать или почувствовать боль — только прохладу стали. Сначала мне самой трудно было в это поверить. Казалось, время остановилось. Я схватила лезвие и медленно, с опаской, посмотрела вниз. Кровь, алая и тёплая, уже расплывалась тёмным пятном по серебряному месяцу, вышитому на ткани.

Твои глаза, потемневшие из-за ослепляющей ярости, встретились с моими. Я видела, как в последний миг в них мелькнул ужас. Осознание. Но было уже поздно. Твоё лицо стало бледнее моих волос. Ты вынул Хэйчао и отбросил в сторону, словно обжёгся. Тогда-то я почувствовала боль. Трясущимися руками я схватилась за рану, сопротивляясь неподвластной мне силе. Ноги подкосились, и я рухнула вниз. Но руки — сильные, грубые — подхватили меня.

— Глупая девчонка! — зашипел Цзя Цзюэмин, но в его голосе не было привычного презрения. — Тебя кто просил спасать мне жизнь?! — Он прижал свою ладонь к ране поверх моей собственной, пытаясь остановить кровь, но алая струйка настойчиво просачивалась между пальцами. — Я не просил делать меня твоим должником, слышишь? Не смей умирать.

Всё стало размытым и неясным, как сон сквозь толщу воды. Я услышала отчаянный крик — нечеловеческий, раздирающий горло.

Стражи Жуань метнулись со всех сторон. Ты бился в их хватке, как пойманный зверь, пытаясь дотянуться до меня.

— А-Лин! Остановись! — умолял Жуань Лису, мечась между желанием остаться на своей трибуне Хранителя или спуститься к брату. Защищая прилюдно тебя, он и своё имя порочил. — Ты сделаешь только хуже.

Цзя Цзюэмин поднял меня на руки. Его шаги были быстрыми, тяжёлыми; он нёсся сквозь толпу, которая расступалась перед ним.

— Собрать лучших лекарей! Эй, эй! На меня смотри. Не смей закрывать глаза!

Его злость последнее, что я помню.

Чёрные волны, что временами накрывали меня, унесли с головой на глубину, где не было ни боли, ни страха — только тишина.

И свет окончательно исчез.

Глава 21. Сон под толщей чёрной воды

Дальше были лишь отрывки, которые с трудом можно отличить. Может, мне всё это приснилось. Может, я так и не очнулась от того кошмара.

Я видела испуганные лица. Видела лекарей, пока они зашивали меня. Руки были в крови. Я не могла пошевелиться. В дверях — Фань Гуаньюй, спиной ко мне. Её спокойствие, когда она преградила путь человеку, стоящему перед ней на коленях, было леденящим.

Твой голос был разбитым, будто рассыпался на осколки. Ты что-то бормотал.

— Сбежав от стражей, шестой грех не исправить, — бесстрастно сказала она, словно огласив приговор. — Чудовищам не место здесь.

«На арене… ты, — подумала я, проваливаясь в бездну. — Обещал… Твоя кровь — моя…».

В моменты ясности, сквозь дремоту и удушающую боль, я всегда чувствовала некое присутствие. Рука, что держала меня, отличалась от твоей. Но я знала, так же как знаю свою Богиню, что это — ты. Пальцы, обычно такие уверенные, теперь были холодными и дрожали. Кто-то читал вслух старые мантры. О чём они были и у кого просили милости, я не могла понять: слова сливались в монотонный поток, но голос был нежным, словно сама Луна разговаривала со мной.

Как-то ночью, когда боль была особенно невыносимой, я почувствовала аромат персиковых масел. Ты осторожно, стараясь не задеть перевязанную рану, обнял меня и прижался лбом к моему виску. Твоё дыхание было неровным. Ты не плакал. Ты просто лежал так, будто застыл в кошмаре, и единственное, что удерживало тебя от той тьмы, было это касание — доказательство, что я ещё жива.

Рана, нанесённая Хэйчао, заживала мучительно долго. Моё тело превратилось в поле битвы. Лекари мотали головами. Меч, наделённый столь высокой духовной силой, оставлял мало шансов выжить. Лекарства и мази были бессильны. Голоса у постели пророчили, что я уже не проснусь, а если и сделаю это, то, скорее, потеряю золотое ядро.

И вот настал день, когда сознание вернулось — полное и ясное. Я медленно повернула голову. Табурет у кровати был пуст. Циновка на полу — пуста. Благовония догорели. В комнате не было никого. Только пылинки, танцующие в солнечном свете.

Голова кружилась, как если бы я была на борту корабля в шторм. Не решаясь встать, я лежала, наблюдая, как ползут золотые тени по стенам и потолку. В глубине сознания, там, где была наша клятва на крови и душе, зияло нарастающее беспокойство.

Дверь отворилась без стука. Я приподнялась на локтях, надеясь увидеть тебя, но на пороге стоял незнакомец. Его монашеские одежды были безупречно чисты, а в руках он нёс чашу с чистой водой и солью — для омовения.

— Вы бодрствуете, — подметил он несколько разочарованно и поставил чашу рядом с кроватью.

— Где Ван-цянбэй? — голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

Незнакомец отвёл взгляд куда-то в сторону и неоднозначно вздохнул, словно пытаясь смириться с чем-то. Он не был стар, но по его смуглому и морщинистому лицу было видно, что небожители не благословили его при рождении, и он был вынужден выполнять работу, за которую никто не хотел браться и тем более щедро платить.

— Ушёл, — произнёс наконец мужчина. — Меня прислали подготовить тело к погребению, но, как вижу, приступить к делу мне не суждено. И, судя по всему, получить оплату тоже.

Сердце пропустило удар, когда я увидела на себе белую, словно погребальную, одежду.

— Как ушёл? Куда? Он не сказал, когда вернётся?

— Просто ушёл, — повторил мужчина.

Отговорка. Это была отговорка. Он либо не хотел, либо не мог мне сказать.

— Он не мог просто взять и уйти, — твёрдо отрезала я. — Он был здесь. Всё это время.

Монах склонился в почтительном поклоне, будто принимая к сведению данное решение, и вышел, оставив меня наедине с гнетущей, всепоглощающей тревогой.

«Он, наверное, где-то задержался, — подумала я, стараясь подбирать только те слова, которые убедят меня саму в первую очередь. — Вышел за лекарством. Может, его позвал Хранитель. Может, он пошёл размять ноги. Может…»

В голову приходило огромное количество всевозможных «может», которые не оставляли ничего, кроме как убедиться самой. Я заставила себя подняться, сопротивляясь невыносимой боли в боку. Шаг за шагом я медленно дошла до двери и вышла в коридор.

Это место не было похоже на апартаменты, отведённые для членов Клана Мэн Летающих Топоров, что наводило на мысль, будто все окончательно решили меня похоронить.

Слуги, встречавшиеся на моём пути, замирали и склонялись, как если бы узрели Бессмертную, а проходившие мимо господа — те самые, что недавно открыто презирали беловолосую жрицу и жаждали пролить её кровь на суду предков, — теперь проявляли почтение и высказывали искреннее удивление чудесному выздоровлению. От их лицемерия становилось тошно.

Усиливавшееся с каждым шагом головокружение вынудило остановиться. Перед переходом во внутренний двор была развилка. Коридоры расходились в трёх разных направлениях, и я даже понятия не имела, куда мне направляться дальше и где искать тебя.

Я прислонилась лбом к прохладной стене и зажмурилась, пытаясь унять тошноту и нахлынувшую слабость. В груди горело, как если бы я нахлебалась воды. Именно тогда до меня донеслись приглушённые, знакомые голоса. Двое мужчин вели напряжённый разговор где-то неподалёку, но я затруднялась точно назвать их имена.

— Нет, нет, нет. Я-я не могу. Я честно не могу! Эта яшма — наследие моей семьи. Как насчёт… Как насчет н-наших скакунов? Или меди? Горы меди. Или, может, что-то другое? Что угодно.

— Я уже назвал свою цену и повторять не буду, — с раздражением отрезал мужчина. —Сам же позволил бастарду убедить всех, что он достойнее тебя в качестве главы клана.

— Ну он же самозванец! Я-я столько раз это повторял! И Тяньле у него тоже поддельное.

— Так говоришь, словно сам им владеешь.

— Он не наследник клана Мэн! У моего отца не было незаконных детей! Всего лишь очень красноречивый… крестьянин…

— С золотым ядром?

— Это… Это ничего не меняет!

— Да уж, языком он чешет получше тебя. Даже в чём-то может и прав, раз хочет тебя подвинуть. В следующий раз лучше пойду к нему. Он-то мне не откажет.

— Что?! О нет, нет, нет. Глава клана Цзя, умоляю.

— Умоляешь? Странный же ты человек. Сначала просишь Цзифэнъань Цзя встать на твою сторону, а как надо платить, отнекиваешься. И зачем я вообще с тобой связываюсь?

— Ладно! Ладно, обещаю, я рассмотрю предложение. П-про… Просто… Мне надо всё обдумать ещё раз.

— Как скажешь. Сам знаешь, горит ли это у тебя или нет.

Мне нельзя было давать себе долгую передышку, иначе я могла попросту не найти силы двигаться дальше. В этот же миг к горлу резко подступила тошнота. Я наклонилась, опираясь на ближайшую нишу, и задела курильницу для благовоний, оставленную у прохода в сад. Курильница звонко покатилась по полу, рассыпая пепел.

Я замерла, прижимая ладонь ко рту.

— Госпожа… — раздался взволнованный голос у меня за спиной. — К-какое счастье видеть вас на ногах!

Навстречу мне вышли главы Мэн Летающих Топоров и Цзя Муссонного Берега в сопровождении пары доверенных распорядителей.

— Сила вашей культивации сравнится лишь с самой Шижань Юаньцзюнь, — сказал Мэн Бохао. — Хранитель не ошибся, признав вас величайшим мастером нашего поколения.

Он совершил безупречный, глубокий поклон, и его примеру последовали помощники. Цзя Цзюэмин же, вместе с уже знакомым мне управляющим, скрестив руки на груди, не шелохнулся.

— Грязный трюк с камнями, — цокнул он.

— И всё же, — неловко возразил Мэн Бохао, одёргивая и так опущенные рукава. — Хранитель назвал победу честной, Цзя-цзунчжу. Согласно правилам поединка, покинувший круг считается проигравшим. Вы выбыли, когда Госпожа толкнула вас, чтобы заслонить собой.

Цзя Цзюэмин так недовольно фыркнул, словно ему только что напомнили о новой беде, свалившейся на голову. Слухи распространялись со скоростью пожара в нефритовых садах, особенно учитывая пристрастие адептов и слуг клана Жуань обсуждать чужие дела. До недавнего времени он оставался непобежденным воином, превзошедшим в бою лучших из клана Ван, а теперь же его победила какая-то… женщина.

— Динхай-цзюнь, — прохрипела я сквозь ноющую боль, что расползалась по всему телу от раны. Оставаться вежливой после его мёртвой хватки было отдельным видом пытки. — Слухи о вашем владении Хэйчао ничуть не преувеличены. Мне есть… чему поучиться.

— Чт-что вы, госпожа, — вмешался Мэн Бохао, — это нам стоит у вас поучиться. Вы доказали не только свою самоотверженность, но также мужество, которым славился сам Улыбчивый Генерал. Медное Сердце будет ждать вашего возвращения домой, Мэн Цуэр.

Торжественность слов была такой, как если бы он вручил мне величайший дар на свете — возможность вернуться в родной дом. Голова кружилась, и я не могла понять почему. Почему сейчас? Чего он или его жёнушка добиваются?

В ту весну, когда Фань Гуаньюй только прибыла к нам, отец был для меня всем. Самым любимым человеком на свете. Я мечтала, что однажды стану как он, и мне не придётся больше лезть из кожи вон, дабы заслужить его любовь. Но тогда я даже представить себе не могла, что спустя столько лет меня будет кидать в дрожь от одного лишь его упоминания.

— Где Ван Цилин? — спросила я, задыхаясь. В груди опять жгло.

На лице Мэн Бохао застыла лёгкая растерянность. Он обменялся взглядом с человеком, стоящим позади — старшим адептом клана, — словно ожидал, что тот ответит за него.

— Ах, Ван-гунцзы… — замялся Мэн Бохао. — Ещё несколько дней назад… Он… К сожалению…

— Он приехал в Нефритовые Сады ради мести тем, с кем он вырос, — перебил помощник Цзя Цзюэмина. — А когда не получилось, сбежал сломя голову.

— Нет, — еле слышно пробормотала я.

— Так и есть, госпожа Мэн. Сами подумайте: за столько лет в изгнании он молча таил обиду, а после недоразумения с подвеской с цзяолуном… — помощник потерял изначальную уверенность и осёкся, ощутив на себе грозный взгляд главы Цзифэнъань Цзя. — Впрочем, поединок идеально подходил, чтобы свершить месть, если бы не ваше вмешательство…

— Ложь!

— Разве? И как давно ты его знаешь? — усмехнулся Цзя Цзюэмин. — Он всегда поступает так, как ему хочется, а разгребать потом приходится другим. Или ты считаешь себя особенной?

Я посмотрела на свою ладонь. В ту ночь тепло, разлившееся по жилам в момент соприкосновения наших рук, стало высшей истиной. Ты поставил на кон всё: своё тело, которое должно было обратиться в прах, и душу, обречённую не переродиться в случае отступления от данного мне слова.

Это были не просто слова, не обычное обещание.

Но сейчас клятва на коже затянулась, как обычная рана, оставив после себя тонкий, бледный шрам. В глазах помутнело. Она должна была болеть, пульсировать, напоминать, что обещанное должно быть исполнено… Ты сказал, что не вмешаешься. Что мы вернёмся в Лунную обитель вместе и ты…

«Какая же наивная», — пронеслось в голове. — «Глупая, наивная жрица. Ты снова перепутала следование обету с велением сердца».

И казалось, словно мир вокруг меня рухнул. Мне вдруг стало невыносимо больно и одиноко. Я горько засмеялась. Громко. Так громко, что заставила всех неловко переглянуться. Пока не начала задыхаться и кашлять. Алые брызги запятнали пол. А я продолжала смеяться, пока слёзы не покатились рекой.

Мне уже не было дела до того, чтобы не позволять остальным видеть мою слабость. Какое достоинство, какая гордость может оставаться у женщины, которой воспользовались, пока она была полезна, и при первой же возможности избавились от неё?

Цзя Цзюэмин резко шагнул в мою сторону. Морщина между бровями проступила отчётливо, что само по себе являлось предупреждением. Заметив его холодное выражение лица, помощники попятились назад, опасаясь, что он вынет Хэйчао. Все знали, насколько сильно глава клана Цзя ненавидит слёзы.

Я тоже попыталась отступить, но обессиленные ноги подкосились. Он подхватил меня, не давая упасть, и приложил руку к животу, зажимая рану, на которой разошлись швы. В тело тонкой иглой проникла его духовная энергия, насильно стягивая растерзанную плоть.

— Руки прочь от меня… — прошипела я, захлёбываясь кровью во рту.

Больше я ничего не смогла вымолвить. Всё казалось пустым и бессмысленным, столь бесполезным.

Цзя Цзюэмин поднял меня на руки. Всё вокруг плыло, но всё же мне показалось, словно помимо привычного гнева и усталости в его глазах было что-то ещё, что-то человечное.

В тот миг я возненавидела истину. Я принялась цепляться за мысли о кознях некогда родных людей, о великой лжи, додумывать, что тебя подставили, принудили, услали прочь. Ведь иначе пришлось бы признать, что ты вот так просто разжал пальцы и отпустил мою руку. Признать, что великое чувство, наполнявшее меня до этого силой и решимостью, обернулось ничтожным бегством и лишило мою жертву всякого смысла.

И я не могла себе этого позволить.

Я выбрала ложь.

Глава 22. Тот, кто ничего не желает, обретает всё

В какой момент чувства сделали меня настолько слабой, что я перестала замечать происходящее вокруг себя?

До нашего знакомства Жрица во мне была уверена, что никогда не ошибётся, ведь Богиня освещает её путь на каждом шагу. Но ты заставил всё пошатнуться. И началось это ещё в храме, когда произошёл тот неприятный инцидент между детьми.

Лэн Суяо всегда была не от мира сего: хрупкая, ранимая, она боялась шума и любила уходить надолго в лес, чтобы помечтать, и почти никогда не говорила о том, о чём думает. Поначалу мы все даже считали, что она немая.

Ли Тао был её противоположностью — шумным, болтливым и весёлым. Он был сыном дядюшки Ли, который в свои годы прославился на всю округу как самый искусный кузнец. У него заказывали оружие военачальники и заклинатели всех кланов. Ли Тао всегда хотел стать одним из них, но так и не смог сформировать золотое ядро, а, увидев бесчинство солдат на наших землях, он и об этом перестал мечтать. Единственное, от чего он так и не отказался, — это от намерения помогать слабым. Этим он и нравился Лэн Суяо, которая призналась мне по секрету.

Лэн Суяо недавно научилась выводить новые талисманы, и в тот день она решила показать их действие. В храме мы берегли жёлтую бумагу как самое ценное сокровище, ведь достать её было трудно. Поэтому заклинание было обязано выполнить своё предназначение, а бумага — сгореть бесследно, дабы оживить чахнувшее дикое растение в горшке. То самое, что ты принес мне когда-то в порыве редкой заботы, перепутав с другой лекарственной травой. Лесной росток, привыкший к свободе и сырой земле под сенью древних крон, не желал цвести в неволе. Ему претил тесный горшок, и никакие удобрения не могли заменить ему дыхания дикой чащи.

Но когда чахлые листья так и не расправились, он лишь громко и обидно рассмеялся.

— И это всё? — протянул Ли Тао. — И ты называешь себя заклинателем? Наставница Лэн тратит на тебя время, а ты не можешь даже оживить её любимый сорняк.

Ли Тао с детства был неосознанным подражателем. Чем больше времени он проводил с кем-то, тем больше он мог нахвататься от человека. От тебя он тоже взял многое — самое худшее: веру в то, что правила можно обойти, если хватит дерзости. Казалось, словно теперь в моём доме завелось два Цилина.

— Знаешь, мне тут Ван-гунцзы кое-что рассказал, так, по секрету. Могу с тобой поделиться, — Ли Тао прищурился, беря её «на слабо». — Он сказал, что истинная сила не в заученных канонах и не в чистоте помыслов. Если Небеса не слышат тебя, надо повторить то же самое, но громче. Пролей на талисман свою кровь, Суяо. Пара капель — и растение зацветет так, как не снилось ни одной праведной жрице. Разве ты не хочешь порадовать наставницу?

Юноша протянул ей свой нож, который носил на поясе. Она была готова осквернить бумагу и свою чистоту этим тёмным, коротким путём, который ты так беспечно воспевал в своих рассказах. Я перехватила её руку за мгновение до того, как лезвие коснулось ладони.

В следующий миг щека Ли Тао загорелась после громкой пощёчины.

— В следующий раз, — холодно процедила я сквозь зубы, — прежде чем предлагать кому-то пролить кровь, подумай, готов ли ты сам ручаться за последствия.

Мальчишка замер. То ли это был удар, то ли мой тон, но он не повысил голос и не огрызнулся, как обычно. Он стоял, широко раскрыв глаза, словно не веря, что это произошло с ним, а не с кем-то другим. Что бесстрастная старшая жрица была способна унизить его подобным образом.

Слёзы он сдерживал отчаянно: по-мальчишески, сжимая зубы до боли в скулах. Но одна слезинка всё-таки сорвалась и прочертила по щеке тонкую, честную дорожку.

— Я… Я был неучтив. Простите меня, наставница Лэн, — он поклонился нелепо глубоко.

— Не передо мной, — сухо сказала я. — Перед ней.

Кузина сделала шаг в его сторону, не в силах смотреть на то, как она стала причиной этой унизительной сцены, но я удержала её за запястье. Ли Тао прошептал извинение, и именно тогда вмешался ты.

— Не слишком ли сурово? — ты почесал затылок, как делаешь всегда, когда не знаешь, с какой стороны подойти к беде. — Они же дети.

Я обернулась к тебе. Ты стоял спиной к солнцу, покрытый его золотым светом. В тебе всегда было это раздражающее умение — смотреть на трагедию и видеть в ней что-то простое. Будто мир — это место для игр и прощения, а не для долга, строгости и последствий. В этом мы с тобой были как инь и ян.

— Не тебе меня учить, — сказала я спокойно. — Эти дети под моим опекунством. Их плохое воспитание — результат моего личного провала как наставницы. И это надо исправлять.

Ты не стал спорить. И это было самым неожиданным. За всё то время, что ты провёл в храме, я уже привыкла к тому, что должна отвоёвывать у тебя каждое своё решение.

— Пойдём, — сказала я Лэн Суяо, разворачиваясь.

Она колебалась, её взгляд на мгновение метнулся к Ли Тао. Я почувствовала, как её пальцы цепко ухватились за край моего рукава, будто она боялась потеряться. Я знала: она простит его, она всегда прощает, даже когда ей очень больно. Как и я. Она была такой же глупой. И самое худшее было то, что она искренне верила в то, что я — хороший пример праведности.

— Ты слишком строга, — донеслось мне в спину. — И к ним, и к самой себе в первую очередь.

Тогда я была уверена, что вторую пощечину стоит влепить тебе, но сдержалась. Я защищала их от яда легкомыслия, который ты принёс с собой.

Выйдя на арену вместо тебя, я придерживалась того же принципа. Я была в ответе за тебя, за твою жизнь. Но своим несгибаемым чувством долга и благими намерениями вырыла себе могилу. И теперь я была так же растеряна, как тогда Ли Тао. Желая помочь, я сделала только хуже.

Титул Сильнейшей стал клеткой. Весть о моем выздоровлении разнеслась подобно весеннему ветру, вмиг облетевшему долины, и теперь каждый взгляд в Фаньхуа был прикован ко мне. Все желали выслужиться перед той, кто в одиночку одолела лучших бойцов, остановила Хэйчао и выжила после нападения Обладателя Пяти Грехов. И все завидовали клану Мэн, который сумел присвоить себе мастера такого уровня, несмотря на все предыдущие промахи и ужасные решения их горе-главы.

Пока раны затягивались, меня повсюду носили в паланкине, как святыню, в сопровождении именитых учеников Мэн и Жуань. Служанки отобрали залатанное жреческое платье, объясняя, что в Фаньхуа Луну почитают духи и те, кто следует демоническому пути. Теперь я вновь одевалась только в чёрную одежду с узорами горных коней, а лекари, приходившие трижды в день, меняя повязки на ране, упрекали вопросами, которые мало общего имели с моим самочувствием. Они хотели знать одно: как я выжила.

Дюжина глав разных кланов ежедневно осаждали мой порог с подношениями, надеясь выманить секреты культивации. Фань Гуаньюй тоже изводила меня заманчивыми предложениями. Она звала вернуться под знамёна Летающих Топоров, обещая почетное место наставницы — что с её стороны было изощренным издевательством после того, как она уже однажды отобрала у законной наследницы всё, что мне было дорого.

Когда я окончательно перестала открывать ей дверь, она принялась присылать своего супруга. Эта святоша явно чего-то добивалась. Я не могла проявить неуважение перед главой клана Мэн, несмотря на всё то презрение, что я питала к делам этой девицы. Личное презрение — это одно, но уважение к старшим — совершенно другое.

Мэн Бохао, с которым до этого я, наверное, в жизни раза два разговаривала — настолько мы были разными, — стал проводить со мной часы, сводя все разговоры к мольбам о том, чтобы я научила его технике Тяньле.

Как-то раз, будучи детьми, я подстрекла его спрятать семейную реликвию у себя. А что? Место надёжное. Торопившийся в столицу к Императору отец в первую очередь заподозрил бы меня и приказал обыскать покои. Он не мог покинуть Медное Сердце без своего самого ценного сокровища.

Копьё всегда считалось прихотливым, выбирающим хозяина по праву силы, но правда была проще: это была лишь техника усмирения, передаваемая от отца к сыну. Мэн Бохао, судя по всему, так и не смог её постичь. Стоило мне тогда отпустить копьё, бедолага тут же впечатался в землю, словно поваленный всеми предками, что когда-то владели артефактом. На грохот сбежались слуги, а за ними и отнюдь не улыбчивый генерал. Весь последующий месяц мы оба не могли даже присесть, не то что нормально ходить.

Как-то раз Мэн Бохао пригласил меня взглянуть на коллекцию заводных птичек, которые сам смастерил, и сказал:

— Я помню, как для Мэн Ханьдэ вы были зеницей его ока. Его гордостью и силой. Он делал всё, чтобы вы… сегодня могли быть Сильнейшей. И это его ослепило.

На его рабочем столе каждая вещь лежала идеально ровно. Свитки стояли по росту, кисти висели на одинаковом расстоянии, а печать главы клана лежала идеально по центру. Но, судя по накопившейся пыли, он не прикасался ко всему этому с момента заселения.

Мэн Бохао грустно выдохнул. После того как он повернул заводной ключ, птичка сделала несколько робких прыжков и упала со стола.

Для всех остальных членов семьи он всегда был странноватым, не таким, как надо. Он не обладал силой предков, не умел за себя постоять и вдобавок в потакал воле жены, не делая и шагу без её одобрения, будто это он вошёл в её семью, что привело к тому, что даже собственные вассалы перестали уважать столь жалкое и хрупкое создание.

— Отобрать подобное у человека, что ни разу не преклонил колена, непростительно, — вымолвил он, бережно подобрав птицу, словно та была живая. — Тем более не просто отобрать и спрятать, а уничтожить.

В тот момент по моей коже пробежала дрожь, когда я вспомнила ледяную воду, где всё кончилось. После содеянного в Медном Сердце матушка забрала меня в Лунный храм и заставила поклясться отныне только видеть и беречь этот мир, но расплата за грехи настигла нас там.

— Вы знали, что Лэн Бинхуа поплатилась за это головой? — Хруст. Он свернул птице голову, чтобы докопаться до причины, по которой она не прыгает. — Я узнал об этом случайно. Мне пришлось всё изучить досконально. Как и все, я думал, что вы погибли при осаде храма.

Он протянул мне птицу несколько застенчиво, как если бы проверял, рассмеюсь ли я над ним, посчитав увлечение недостойным главы уважаемого ордена.

— Когда мы вернёмся домой, я прикажу перестроить внутренний двор, где висела её голова.

Я долго сопротивлялась, отгоняла от себя мысли о том, что мне придётся вернуться в Медное Сердце, пыталась убедить себя, что у меня по-прежнему есть выбор. На душе от этого не становилось легче. Пустота давила на меня, будто обрушившиеся небеса пытались раздавить все кости в теле.

Больше всего я хотела вернуться домой, в Лунную Обитель, в надежде, что, добравшись до храма, застану тебя там. Что ты крепко прижмёшь меня к сердцу и позволишь вновь стать слабой, уязвимой. Я поняла, что только рядом с тобой моё прошлое не имеет значения, лишь потеряв тебя.

Но в своём нынешнем состоянии ни о каком путешествии обратно не могло быть и речи, если даже после малейшей прогулки меня одолевала сильнейшая усталость. Когда ты нарушил мой запрет и ворвался внутрь заклинания, отмеченного камнями, произошёл дисбаланс. Печать заставила перенаправить поток энергии на себя, отчего она исчерпала и мои силы тоже. Единственное, что могло мне помочь, — время, но его как раз у меня было мало. Я не намеревалась ждать, пока Фань Гуаньюй снова проведёт меня вокруг пальца.

С этой мыслью я крутила по столу пустую чашу, пока собравшиеся на симпозиум культиваторы вокруг весело обсуждали последние слухи. Формальная часть трапезы была окончена, и некоторые танцовщицы, порадовавшие гостей своими талантами, разбрелись среди них, дабы не дать веселью угаснуть.

Ко мне подошёл слуга и, совершив поклон, попросил следовать за ним. При этом он обратился, используя титул «Бессмертная дева», присвоенный единоличным решением Жуань Лису. Несколько неосторожных пар глаз метнулись в нашу сторону, оценивая. Кто-то поспешно отвернулся, а кто-то, напротив, задержал взгляд слишком долго, обменявшись парой слов с гостями, словно стараясь узнать, куда я держу путь.

Слуга привёл меня в отдельную комнату, пропитанную дурманящим запахом амбры. Первое, что бросилось в глаза, стала золотая занавесь. Через её ажурный узор карпа, стремящегося к вратам, виднелся стол для вэйци, за которым тихо ожидал сам Жуань Лису. По обе стороны от него стояли чаши с чёрными и белыми камнями.

Накидка главы Жуань была приглушённых оттенков и скупа на роспись — не траурная, но и не праздничная, будто он не определился между этими двумя состояниями. Лицо его освещала лампа из рисового полотна, и от этого черты казались мягче, чем были на самом деле. Казалось, передо мной вовсе не верховный правитель и не великий эстет, судя по твоим рассказам, а всего лишь даочжан, который с лёгкостью затерялся бы среди одиноких культиваторов, что участвовали в охоте.

Когда я бережно отодвинула занавесь, заставив бусины мелодично прозвенеть, он сладко улыбнулся, приглашая присесть напротив.

— Вы играете? — спросил он, подвигая к себе чашу с чёрными камнями.

Я отрицательно помотала головой.

— Значит, не имеете устоявшихся суждений. Игра предполагает захват пространства мягко, но решительно. Это первое, чему учат. И первое, что забывают те, кто привык брать своё… силой, госпожа Мэн.

Он взял чёрный камень и положил его в угол доски.

— Вначале важно просто сделать первый шаг. Попробуйте.

Взяв камень, я задумалась. При виде стольких пустых клеток на доске, а значит возможных вариантов, глаза сами разбегались.

— Куда его класть?

— Зависит от того, чего вы хотите достичь. Мне помогает мысленно делить доску на территории, но в вашем случае это могут быть намерения. Сейчас каждый клан смотрит на вас одинаково, вопрос лишь в том, с какой целью.

Я нерешительно сделала свой ход, поставив белый камень рядом с краем доски.

На стене за его спиной висел свиток. Сперва я не придала ему значения — в зале для приёмов главы любого великого клана подобные вещи не редкость. Но, заметив почерк, не смогла отвести от него взгляд.

Иероглифы плясали, как пьяный чиновник на празднике Весны — словно тот, кто выводил эти известные слова, либо очень торопился, либо мало практиковался.

«Великая прямота похожа на кривизну; великое остроумие похоже на глупость; великий оратор похож на заику. Ходьба побеждает холод, покой побеждает жару. Спокойствие создаёт порядок в мире».

Я открыла рот, чтобы спросить… и тут же закрыла.

Потому что никто — никто во всём здравом уме — не осмелился бы сказать Хранителю Мирского Порядка, что каллиграфия на его стене безобразна. Даже если бы её вывел ребёнок — раз он повесил её здесь, значит, так надо.

— Знаете, что, пока вы были заняты делами дождя и облаков в заброшенной обсерватории, другие кланы вели бурный спор насчёт владений Юэшэн Лэн?

Белый камень со звоном упал на пол и покатился дальше. До этого момента я никогда не придавала значения твоим предупреждениям, что у Хранителя глаза и уши повсюду. Но, как оказалось, зря. Человек, не одарённый выдающейся физической силой, не способный сокрушить врага одним взмахом меча, удерживал власть единственным доступным ему оружием — умом и знаниями.

Слуга подбежал по велению хозяина и, не поднимая глаз, будто опасаясь, что неосторожный взгляд его может быть сочтён дерзостью, проворно юркнул под стол. Вынырнув обратно, он бережно вложил камень в мою ладонь.

— Конечно, понимаю, это ваш дом, — продолжил Хранитель, словно его и не прерывали. — Но посмотрите под другим углом. У подножья Ханьмо перевал между северными и центральными провинциями. Тот, кто владеет им, контролирует торговые и военные пути. Торговля приостановилась в связи с, давайте скажем, трагичными событиями прошлого, но её ведь можно восстановить? А недра горы богаты редким «лунным серебром», что усиливает духовность оружия и артефактов лучше других металлов. Но самое значимое… не подлежит материальной оценке.

Он посмотрел на меня, склонив голову набок, напоминая торговца, которому привезли новый товар.

— Впрочем, — добавил он почти лениво, словно вспоминая нечто несущественное, — ценность определяется не только ресурсами, но и… репутацией. Пока вы восстанавливались многие говорили о вас, госпожа Мэн. Не с осуждением… скорее с интересом. Поговаривают, что сосуд Луны был осквернён. А затем Обладатель Пяти Грехов попытался исправить ошибку единственным знакомым ему способом: сталью и кровью.

Он чуть улыбнулся.

— Некоторые даже называют это его шестым грехом.

— Хранитель Мирского Порядка опирается на сплетни? — холодно сказала я, крепко сжимая ткань рукава. Гнев не должен был проступить на лице Жрицы.

— Я лишь высказываю свои опасения.

Он пододвинул ко мне чашу с белыми камнями, стоявшую до этого посередине стола, нарушая гармонию.

— Чжэндао-фужэнь… — сказал он, ставя чёрный камень вблизи моего, сжимая пространство для роста. — В скором времени она предложит вам брак с уважаемым, но ещё не ключевым членом клана Фань. Племянник Фань Юуань, старший сын Фань Юйчэня, уже отпраздновал свое шестнадцатилетие и может исполнить долг мужа. Или, в крайнем случае, кандидатом также может стать Фань Сянь, младший сын Фань Юйчэня.

«Боже, да я же им в матери гожусь», — подумала я, положив камень подальше на доске, пытаясь вырваться из его тисков.

— Вы ведь уже сами убедились, что некогда славившийся клан Фэйфу Мэн, — голос его приобрел грустную ноту, — словно бык, что отказывается тянуть повозку без крепкой руки с плетью. Но как же быть, если правую руку отрубили? Только научиться хлыстать левой. Поэтому родные вас не отпустят, если же, конечно, Мэн Бохао не глупец. Вы нужны ему для удержания хрупкого положения. Как хорошо, для него разумеется, что вы просто женщина и не можете претендовать на отцовский дом.

И чем же ему не угодил застенчивый и глуповатый глава Мэн и его ушлая жёнушка, раз он решил потакать бастарду Нань Су, а теперь и меня пытался к чему-то склонить?

Я не умела считывать чужие замыслы и путалась в хитросплетениях политики, но одну истину знала твёрдо: всякий обмен требует равновесия. Где берут — там платят. Где щедро раздают слова, там ждут ответа. Он подробно разложил на доске чужие намерения, но не свои.

— А чего хочет Правитель Мирского Порядка?

Жуань Лису спокойно, едва заметно улыбнулся, оставляя чёрный камень рядом с моим.

Он мог быть мудрым и справедливым владыкой, но что с того, когда собственные вассалы сомневались, стоит ли склонять голову перед тем, кто словно самозванец присвоил себе право называться правителем всех культиваторов, — и при этом не обладал выдающимися навыками, а, как ты сам намекнул, прибегал к демоническому пути?

— Тот, кто ничего не желает, получает самый ценный из даров — умиротворение. Чего же мне хотеть? Небеса уже благословили Дом Священного Древа тремя дарами, — он шумно порылся в чаше и достал три камня, а после продолжил, перекатывая тёмные шарики, как чётки: — Земли мои богаты на урожай, торговля идёт надёжно. Люди сыты и преданны. А наследник подаёт надежды.

Три чёрных камня со стуком упали на доску вокруг моего одинокого белого камня, нарушая правила и попирая саму суть игры. Жуань Лису склонил голову, пристально наблюдая за моей реакцией.

Я перевела взгляд на маленькую бронзовую курильницу в форме льва. Тонкая струйка дыма лениво клубилась, словно яд, что сделает своё дело не спеша.

Из широкого рукава я достала мятый кусок бумаги, который носила с собой уже много дней. Это случилось в ночь перед Судом. Кто-то из слуг приклеил к дверям моей спальни формулу талисмана, который я позже нарисовала на камнях. Тогда я не увидела никого в пустом коридоре, но теперь, судя по стилю письма, сомнений не осталось.

— Вы ведь жаждали победы Ван Цилина, глава Жуань? — мой голос был ровным, хотя сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. — Поэтому и решили помочь.

Он взял записку. Кончики его пальцев — длинные, холёные, без единой мозоли — легли на края бумаги с почтительной нежностью, словно он держал не мятый клочок, а любовное письмо.

— Теперь вы просто пытаетесь собрать долг, который я ещё не выплатила. Это не кланы хотят заполучить Ханьмо, — продолжила я. — Это вы.

Удушающий аромат амбры стал гуще, словно в ответ на мои слова. Большинство людей, что встречались мне за время праздника в честь Разрушения Ложной Дхармы, не могли найти одинокую, неприметную гору на карте, если даже о падении Юэшэн Лэн они узнали только благодаря поэме. Должно быть, Хранитель узнал о Ханьмо благодаря собственным посланникам, а о её богатых недрах благодаря твоим рассказам.

— Ах, госпожа Мэн, вы меня поймали, — мягкий свет лампы блеснул в его глазах. — Но разве старшие братья не обязаны печься о благе младших? Я лишь желаю помочь невестке своего названого брата. В нашем мире, где золото и кровь текут в одном русле, любые договоры должны быть взаимно выгодны. Разве это преступление — желать процветания для всех?

В его словах всегда проскакивала странная, почти трогательная нота, которую я не могла раскусить: то ли насмешка, то ли подлинная нежность.

Он щёлкнул пальцами. Крошечная искра вспыхнула на краю бумаги, и в мгновение ока записка превратилась в горстку серого пепла.

— Раз вы так стремитесь помочь мне, — я подалась вперёд, игнорируя сладкий запах амбры, ставший невыносимо тяжёлым, — помогите найти Ван Цилина.

Жуань Лису вздохнул.

— Увы, — он развёл руками. — Я не могу найти того, кто всем сердцем не желает быть найденным. Юношеский пыл порой заводит в такие дебри…

— Но вы уже нашли его однажды, — перебила я. — Узнали, что он был в Чиянь Ди, а после отправился в Лунную Обитель.

— Удачное стечение обстоятельств. Я такой же скромный собиратель слухов, как и вы, госпожа.

На доске белые камни были окончательно поглощены черными и лишёны всякого пространства для маневра. Каждая клетка, каждый перекресток линий теперь принадлежал ему.

Я разжала пальцы. Белый камень с оглушительным стуком упал обратно в фарфоровую чашу.

— Кажется, я не гожусь для этой игры.

— Вам всего лишь не хватает… амбиций. А без них все ходы становятся оборонительными, и в конце концов пространства для манёвра не остаётся вовсе.

— Тогда вам стоит найти более подходящего напарника по игре.

Глава 23. Без ветра не бывает волны

Уже на следующий день я заметила странное поведение Мэн Бохао. С утра пораньше он наведался ко мне и стал метаться из стороны в сторону, не находя себе места.

— Что-то стряслось? — аккуратно спросила я, отрывая взгляд от свитков.

После разговора с Хранителем я намеревалась отправиться как можно скорее на Ханьмо. Чем дальше от этих распрей, тем лучше. Только среди знакомых мне холодных стен чувство безопастности могло окутать меня вновь. Я давно решила для себя, что отрешение от дел великих кланов поможет сохранить жизнь лучше любого щита. Отрезать Ханьмо от мира после истребления рода Лэн была отнюдь моей заслугой.

Из-за ранения столь сильным духовным орудием и благодаря заклинанию с камнями былое течение ци в моем теле было нарушено, и только ритуальный танец мог гармонизировать это состояние. Но для начала нужно было точно отследить нынешнюю фазу луны, положение звезд и определить оптимальное место для обряда, опираясь на стороны света. Даже лишенная всех атрибутов жрицы, что помогали находить нужный духовный резонанс, я по-прежнему сохраняла непоколебимую веру и долг. Богиня слышит всех, кто обращается к ней. Она должна была помочь мне.

Мэн Бохао остановился у резной ширмы. Его пальцы нервно теребили новый пояс с вырезанными скакунами — подарок какого-то вассала.

— Тут такое дело, госпожа, я… я должен… то есть, мне необходимо…

Смотреть на подобные распинания было неловко, и я отвела взгляд, позволяя ему собраться с мыслями. Моё внимание вернулось к свиткам на столе. Глава Мэн достал из рукава помятый кусок бумаги и пробежался снова по тексту, посчитав, наверное, что я не замечу. Не удивлюсь, если ему женушка написала пафосную речь о морали и приличиях.

На шее у него, чуть выше ключицы, темнела огромная родинка размером. Я могла по пальцам перечислить сколько раз в жизни я видела двоюродного дядю, но это родинку невозможно было забыть. И, когда он нервно сглотнул и начал снова, родинка поползла словно слизень. Но почему-то мне всегда казалось, что она была слева.

— В нынешних обстоятельствах клан Мэн не может позволить себе беспорядка. Старшие несут ответственность за младших, а младшие обязаны следовать установленному порядку. Благородной девице надлежит хранит скромность и не выставлять свои чувства напоказ…

— Глава Мэн, — сказала я как можно мягче, откладывая кисть в сторону. — Если дело не горит, может, обсудим позже?

Через десять ночей должно было наступить полнолуние. Танец считался самым личным подношением жрицы, не требующим артефактов, а только чистой души. Это был единственный оставшийся способ почувствовать связь с тем, что у меня отняли.

Рука непроизвольно потянулась к шраму на животе, словно в него вселилась вся моя тоска для которой я не могла найти подходящие слова. Я уже тогда понимала, что также как и при нашей встрече, Лунная богиня вмешалась, чтобы позволить моё исцеление.

Как позже объяснил мне лекарь, клинок Хэйчао был чист, но в момент удара твоя ярость и голодная энергия Кольца, сплелись в разрушительное едино. Именно она вошла в мою плоть вместе с лезвием. Я выжила только благодаря чистой Инь Лунного пути, которая всё это время отторгла чужеродную, ядовитую Ян, пока мои собственные силы были на исходе.

Тишину прервал мягкий стук в дверь. Мэн Бохао поспешил открыть. Словно ручеек, превращающийся в полноводный поток, в комнату начали входить служанки в нарядах из богатого разноцветного шелка — алого, изумрудного, лазурного. Вторая, третья, четвёртая… Они шагали безмолвной, почти церемониальной процессией, держа в руках ларцы, шкатулки, свёртки в алой парче, шелка, золотые, серебряные, нефритовые украшения и множество всего. Некоторые девушки таинственно переглядывались, восхищаясь щедростью дарителя, пока молча расставляли подарки по всей комнате, даже мне на стол.

— Что это? — с раздражением спросила я.

Словно резко опомнившись, Мэн Бохао предпринял новую, торопливую попытку собраться с мыслями и силами, но лишь сильнее покраснел.

Одна из служанок, повыше рангом, судя по украшениям из нефрита в волосах, совершила низкий поклон и заговорила:

— Подарки от уважаемого жениха, госпожа, — девушка радостно помотала головой, словно это ей принесли все дары. — Он просил передать, что это лишь малая толика его уважения. Знак того, что он высоко ценит вашу чистоту помыслов как Старшей Жрицы и ту непоколебимую волю, с которой вы несете бремя своего пути.

«Видимо, Хранитель прислушивается только к проверенным слухам», — подумала я и закатила глаза.

Кровь в теле закипала от злости на эту святошу, которая вечно вмешивалась в мои дела и в мою жизнь своими благими помыслами.

— Заберите это, — ледяным тоном велела я и провела ладонью по столу, смахивая шкатулки. Меня мутило от одного их вида. — И передайте Фань Гуаньюй, что луна не принадлежит тому, кто протягивает к ней руки.

Служанки переглянулись, словно определяя, стоило ли повиноваться, и взялись уносить подарки. Мэн Бохао вновь заметался по комнате.

— П-подождите… это н-не… Д-дорогая племянница, з-за тебя боролись лучшие из лучших, и-и все, и все они уважаемые господа, конечно… Но союз я заключил с другим, б-бо-более значимым человеком.

Я встала так резко, что голова пошла кругом.

Почему-то в тот миг я подумала о тебе. Где-то внутри я понимала, как нелепо это выглядит. Подобное просто невозможно. Как ты вообще просто так возьмёшь и, минуя стражу, ворвёшься ко мне, да так чтобы все видели? И всё же я так отчаянно на это надеялась, что слёзы подкатили к глазам. Я уцепилась за дым потухшей свечи в темноте, словно в ней ещё был свет.

«Глупая, глупая девчонка», — мысленно ругала я себя. «Даже не надейся».

Так хотела увидеть твою безмятежную улыбку. Так ждала, что снова смогу окунуться в тепло твоих рук. И мне на секунду показалось, будто в дверном проёме я увидела тебя сквозь пелену слёз.

Но когда я вытерла глаза, делая вид, что в них просто что-то попало, на твоём месте стоял он — Цзя Цзюэмин, скрестив руки на груди.

Меня передёрнуло, будто он застал меня в момент слабости, который я не успела спрятать. Злость вспыхнула мгновенно — не на него даже, а на себя за то, что он увидел меня такой.

Как посмел он явиться именно сейчас, когда я ждала другого? Как он смел красть у меня последнюю надежду? Пальцы сжались в кулаки, желая применить ледяной узел Лэн и задушить его.

Он стоял ровно, с привычной ему гордостью, и всеми силами старался излучать безразличие, но в напряжённости его плеч, в том, как он избегал смотреть прямо на меня, читались неловкость и даже некое смущение от самой ситуации.

Мэн Бохао, теребя края рукавов, поравнялся со мной.

— Цзя-цзунчжу, — нервно пролепетал он, клонясь с излишней вежливостью, — не-не ожидал увидеть вас так рано.

Глава Цзифэнъань Цзя не обратил на него внимания; его взгляд наконец сошёлся с моим.

— Ну что, здравствуй, невеста.

Сердце перестало биться, будто кто-то запустил голую руку мне в грудь и вырвал его с мясом, не спрашивая и не жалея.

Что это вообще значит? Он же меня ненавидит и ещё недавно пытался задушить, ради одной единственной победы на глазах у всего мира.

Ты говорил, что названный брат бьет Хэйчао точечно и эффективно. Он не из тех, кто будет ходить вокруг да около, ждать в засаде и плести сети ради одной единственной добычи. Так морских чудовищ не поймаешь.

Тогда, чего он вдруг добивался вступив в заговор со святошей Фань? Зачем я ему?

Спокойно посмотрев по сторонам, словно что-то ища, я вдруг спросила:

— Вы видите здесь коней, Цзя-цзунчжу? Вот и я тоже, — сказала я, стараясь, чтобы голос не выдал желание моего внутреннего мясника Мэн вырваться на свободу. — Вы ошиблись дверью. Вам туда. Конюшня в другом крыле. Там держат кобыл для случки, которых не надо уговаривать подарками.

В его глазах сверкнула знакомая молния гнева, но было уже поздно. Собрав последние остатки силы и воли, я в два шага преодолела комнату и с размаху захлопнула дверь прямо перед его лицом. Стены дрогнули, а Мэн Бохао пугливо подпрыгнул. Я прислонилась лбом к прохладной древесине, пытаясь перевести дух, заставить бешено трясущиеся руки успокоиться.

Тогда с другой стороны донёсся его голос. Спокойный, ровный, лишённый всяких эмоций и оттого ещё более ужасный.

— Можешь не стараться сохранять достоинство, — ровно сказал он. — Его уже учли при торге.

Слова сначала повисли в воздухе, а затем c силой впились в меня, словно выпущенные кинжалы. Если он хотел добить меня, то попал в цель. И будь у меня хоть доля прежней духовной энергии я позаботилась бы о том чтобы сломать от злости в его теле все кости и насладиться хрустом.

Я обернулась к Мэн Бохао. Его взгляд был прикован к собственным туфлям.

— Д-да, — сказал он тихо, будто оправдываясь перед самим собой. — Я… я…Пойми меня правильно, племянница, это было необходимо. Такой союз… он выгоден и клану Мэн, и тебе самой в первую очередь учитывая все последние события. Так ты… и я сможем сохранить лицо.

***

Скажи мне, в чём я ошиблась? Где я поступила не так?

В ту ночь я не спала. Лунный свет просачивался сквозь приоткрытое окно и ложился на смятую постель. Кончиками пальцев я вновь ощущала прикосновение к твоей коже, рисуя в воздухе очертания твоего лица. Мне было интересно, как скоро память перестанет удерживать каждую Ланьию твоего тела, каждое прикосновение.

— Что, если однажды голод кольца окажется сильнее твоей воли и сведёт тебя с ума? Что тогда?

Тогда в храме, в главном зале, от пола до потолка были развешены полотнища из серебряного шёлка. Прежде чем сшить из них одежду, они должны были наполниться светом Богини, дабы защищать нас от духов и злых сил. Я предложила тебе коснуться ткани: так Кольцо насытилось бы лунной энергией, не навредив ни одному живому существу.

Но ты долго и убедительно делал вид, что не понимаешь, чего я от тебя хочу, пока моя рука не легла на полотно первой, подавая пример. Тогда с другой стороны я почувствовала нежное, щекотливое прикосновение. Подушечками пальцев ты провел по моей ладони, изучая её очертания.

— Кольцо не избирательно, как и небожитель, которому оно изначально принадлежало, и должно быть уничтожено, — наконец ответил ты. — Я отдам ему свою жизнь, когда придёт время, чтобы никому другому не пришлось этого делать.

Тепло твоих пальцев сквозь прохладный шёлк отозвалось во мне словно ударом молнии. Резко одёрнув руку, я смущённо спрятала её в рукава и поняла, что ты валял дурака не чтобы понять, как насытить артефакт, а чтобы смутить меня.

Я посмотрела на затянувшийся шрам на ладони. В лунном свете едва виднелась тонкая как нить Ланьия поверх той, что отвечала за судьбу. Даже надавливая ногтём, наша клятва никак не ощущалась. Под подушкой лежал тот самый украденный тобой нож, который Мэн Бохао надумал вернуть мне словно в знак примирения. Я провела им по ладони, сделав новый порез поверх старого. Кровь потекла, но ничего больше не произошло. Не было ни свечения, ни отклика.

Как же так?

Хотелось разорвать помолвку, дав понять всем, что слухи не были простыми слухами и наша любовь нашла подтверждение. Но я не могла. Сколько бы я себя ни уговаривала, я не могла этого сделать. Не могла опорочить имя Лэн и память предков, а вместе с ними и собственное звание жрицы. Не могла отдать всех в храме на растерзание Хранителя и других кланов. Те, кто остались в Обители, — это всё, что у меня осталось в этом мире. Я могла предать себя, но не них.

И впервые в жизни барышне Мэн, которая до этого не знала поражения в бою, пришлось приклонить колено и смиренно принять свою участь, которой она так боялась.

В следующее полнолуние я исполнила в тишине лунный танец. Это была последняя ночь перед свадьбой. Я закручивала потоки энергии вокруг себя в спираль, вспоминая матушку. Всё то, чему она меня учила, помогло совершить те же ошибки, что и она сама когда-то. Каждым тягучим движением и плавным поворотом я призывала сердце найти покой, но сколько бы ни искала, я не могла найти ответ на мучащий меня больше всего вопрос: почему я всегда нахожу способ уцепиться за то, что потом не в силах удержать?

Глава 24. Берег, до которого нельзя доплыть

Война против Ван Первозданного Источника дала всем кланам повод объединиться, несмотря на разногласия. Но когда врага не стало, что должно было их скреплять?

Жуань Лису был одним из первых, кто понял, что власть должна быть скреплена не только послушанием, проистекающим из страха, но и повиновением как результатом почтения к общей истории. Идея зародилась в его голове ещё тогда, когда он обзавёлся почётным статусом Проницательного советника отца Жуань Яньхэй на время войны. Он предложил создать не просто памятник, а святыню единства — место, где победа над Ван была бы увековечена не как одноразовый триумф в основном Братства Трёх Драгоценностей, а как общая жертва всего мира заклинателей. Однако воплотить эту идею удалось лишь после окончательного закрепления за собой статуса Хранителя Мирского Порядка.

Храм Чёрного и Белого единства стал первым масштабным проектом Жуань Лису. Он располагался на священном холме, на месте, где, по легенде (скорее всего, сфабрикованной самим Жуань Лису), пал первый доблестный воин, давший отпор врагу.

Всё в храме — от черепицы до пола и знамён, колыхавшихся на ветру, — было окрашено в цвета Инь и Ян, напоминая о вечном балансе жизни и смерти, силы и смирения, забвения и памяти.

Комплекс состоял из нескольких дворов. Главный двор был вымощен каменными плитами, уложенными в геометрический узор с чередованием тёмных и светлых квадратов, а в его центре стояла бронзовая курильница на трёх ногах в форме драконьих когтей — «Чаша Союза», из которой струился дым. Послание было ясно: противоположности едины, если служат сохранению целого.

Внутри простирался огромный зал с колоннами из обсидиана и белого нефрита. Между ними были размещены алтари предков — каждый с табличкой, на которой значились имена павших, но без упоминания клана: равные в смерти, равные в памяти.

Управлял храмом Верховный жрец Бай И — старец из Даньсинь Фуяо, малого, но уважаемого нейтрального клана. Это было сделано намеренно, чтобы создать видимость справедливости, однако фактически храм полностью зависел от финансирования и поддержки главы Жуань. Жрец и его помощники носили простые белые даопао с чёрными накидками и всегда ходили босиком — в знак отрешения от мирских блаженств.

По своей сути храм стал обязательным местом для легитимации любой крупной инициативы. Хочешь, чтобы твой указ, война или брак считались законными? Прояви почтение в Храме Чёрного и Белого единства. А если выступишь против «единства» (читай: против воли Хранителя), можешь быть обвинён в оскорблении предков и памяти павших.

В день бракосочетания все заклинатели собрались вокруг Чаши Союза, чтобы узнать волю предков. Им предстояло либо одобрить союз, либо воспротивиться ему. Делалось это путём сожжения благовоний, перевязанных красной лентой, в которую были вписаны имена молодожёнов. Если духи были согласны, дым после сожжения ленты должен был указать на это.

Когда жрец Бай И поджёг благовония, я заметила, как неоднозначно Мэн Бохао метнул взгляд в сторону Жуань Лису, обмахиваясь веером, словно ему было душно на свежем утреннем воздухе.

Одобрение предков можно было подделать — и довольно просто. Любое неловкое движение рукава жреца, внезапное дуновение ветра или даже неправильно воткнутое благовоние могли исказить струю дыма.

Цзя Цзюэмин не отводил взгляда от Чаши. В отличие от него, ты никогда не умел стоять смирно, даже по утрам, когда в час мао я зажигала благовония и зачитывала сутры. В самые торжественные мгновения ты казался пойманным зверем, которому тесны и стены, и люди, и эта жизнь. Ты был неуклюж в своей искренности, беспокоен, как пламя на ветру. Словно кровь свергнутых небожителей говорила в тебе: те, кто тысячелетия назад рухнул с небес огненным дождём, не созданы для того, чтобы закрепиться на одном месте. Вы созданы, чтобы гореть и падать, слепя всех, кто осмелится смотреть на вас.

И именно поэтому ты был незаменим. Потому что никто другой не умел разрушать правильность момента одним своим присутствием — и делать это так, что после весь мир казался пресным.

Цзя Цзюэмин же стоял уверенно рядом со мной так, как положено стоять мужу, главе клана, воину. Без намёка на живую человеческую слабость. Мэн Бохао долго убеждал меня, что Динхай-цзюнь — человек слова. Он мог быть грубым, временами вспыльчивым или слишком прямолинейным, но никогда не нарушал своего обещания. Когда я отвергла все шкатулки и ларцы с дарами, он предложил то, от чего я не могла отказаться: Ханьмо. Он покрыл наш с тобой долг перед Хранителем, со всеми свойственными Жуань скрытыми процентами, и теперь суверенитет над моими землями по-прежнему оставался за мной, и никто не смог бы потревожить мой дом и мою семью.

Первая струя дыма поднялась ровно, исчезая под пасмурным небом.

Она напомнила мне струю, что клубилась из чайника, когда я впервые налила тебе свой отвар на террасе. Ты взглянул на меня тогда так нежно и так устало, а я запомнила луну, отражавшуюся в твоих глазах.

Я могла закрыть глаза, могла представить, что это ты рядом. Но даже так он не стал бы тобой.

— Прародители одобряют, — провозгласил Бай И с церемониальной надменностью, и его слова прозвучали как приговор.

Жуань Лису метнул недовольный взгляд в сторону жреца, а Мэн Бохао выдохнул с облегчением.

Жрец обернулся к нам.

— Пред лицом Неба, что взирает сверху, и Земли, что даёт вам опору, — продолжил Бай И, — свершите первый поклон. Благодарите за право стоять здесь вместе.

В зале воцарилась такая тишина, что был слышен треск факелов. Мы опустились на колени одновременно. Его движения были точны, как удар Хэйчао; мои — плавны, как танец под лунным светом. Каменные плиты под ладонями были холодными, и в этом холоде было что-то окончательное. Я всегда ненавидела свадебные церемонии. Под вуалью красной напыщенности и дюжины символов счастья, плодородия и процветания всегда скрывалась ложь, которую нельзя было показывать на людях. Мне от этого претило. Даже зная правду, гости продолжали поощрять то, чего не было и не могло быть. В день бракосочетания главы Мэн и Фань Гуаньюй я разнесла в щепки все манекены в тренировочном зале деревянным мечом, словно он был духовным, не жалея ни его, ни себя. Слуги, посланные за мной, так и не осмелились переступить порог. Чем яростней был каждый удар, тем меньше ощущала шёпот собственных мыслей.

Своим первым поклоном я отдала дань Небу за очередной урок смирения, а Земле — за участь, уготовленную по праву рождения.

— Перед лицом усопших родичей, чья кровь течёт в ваших жилах и чья мудрость ведёт вас, — продолжил жрец, — свершите второй поклон. Просите благословить путь, который вы начинаете.

Второй поклон был глубже. Лоб коснулся пола. Тяжесть ненавистных звенящих заколок и этой дурацкой причёски заставляла меня двигаться медленно. Я склонила голову перед теми, кого больше нет: перед матерью, расплатившейся жизнью за свои убеждения, перед отцом, сделавшим меня той, кем я являюсь сегодня. Рядом Цзя Цзюэмин кланялся отцу, чьё место ему пришлось занять слишком рано, и беззаботной юности, которая исчезла в одночасье, оставив на нём долг беречь семью. В этот миг я почувствовала: мы оба кланяемся собственному прошлому, что удерживает нас, словно оковы.

— Перед лицом друг друга, с кем отныне вы связаны узами долга, — произнёс жрец, — свершите третий поклон. Дайте обет взаимного уважения.

Третий поклон был иным. После него следовало подняться, не встречаясь взглядами, и повернуться к гостям, демонстрируя смирение перед судьбой и приоритет долга над личным. По крайней мере, так меня учили. Но Цзя Цзюэмин поднял голову и посмотрел прямо на меня. Он ожидал моей реакции. Среди гостей пробежал едва уловимый шёпот, который на сей раз отозвался мурашками у меня на коже. Нарушение табу всегда было знаком. Вопрос лишь — для кого.

Я отвела взгляд, ощущая, как желчь подступает к горлу от этих постоянных голосов, вечно лезущих не в своё дело.

Жрец Бай И кашлянул, нарушая паузу, которая, как мне показалось, тянулась вечность.

— Благословенные, — произнёс он, формально закрывая момент, хотя ритуал уже был осквернён, — обратитесь к собравшимся, дабы принять их поздравления.

— Предки засвидетельствовали союз глав двух кланов, Цзя и Мэн, — ровно произнёс Цзя Цзюэмин. — Теперь слово за живыми. Этот брак не подлежит расторжению ни по прихоти, ни по выгоде. Признайте это и храните, как храните собственные устои.

Его взгляд обошёл гостей, останавливаясь на каждом значимом лице. Он искал недовольных. Улыбка Жуань Лису стала более натянутой. Брови Фань Юйчэня чуть приподнялись в лёгком удивлении, а Фань Гуаньюй, наоборот, нахмурилась, оценивая уместность таких политически окрашенных действий в храме.

Веер Мэн Бохао замер, и он вздрогнул, когда за его спиной возник едва заметный ропот.

«Умный ход», — пронеслось у меня в голове.

Если я названа главой клана, но не могу напрямую управлять им, то власть по праву крови и обычая переходит к моему единственному живому родственнику. Тем самым глава клана Цзя закрывает путь Нань Су, которого так охотно поддерживал Хранитель, и утверждает суверенитет Мэн Бохао. Теперь любой ход против Мэн Бохао можно было трактовать как посягательство на меня и на священный брак.

— Верховный жрец уже озвучил волю предков, — мягко, почти ласково произнёс Жуань Лису. — Не вижу нужды утяжелять её излишней торжественностью.

Но от меня не ускользнуло то, как он сжал пальцы, когда его слова не получили ожидаемого всеобщего одобрения.

Он не мог отказаться. Если верховный правитель усомнится в воле предков в стенах храма, который сам же возвёл, — за ним усомнится весь мир. А Жуань Лису слишком дорожил тем, что выстраивал годами: образом справедливого судьи, хранителя равновесия, человека, который своими действиями подаёт пример, ведя остальных за собой как равный.

— Но если это укрепит мир, — добавил он после короткой паузы, — Клан Священного Древа не станет препятствовать.

Жуань Лису первым сложил руки и склонил голову в изящном, уступчивом жесте.

Мне стоило не упустить столь драгоценный момент. Я заставила себя поднять взгляд на гостей и громко сказала:

— Прошу добавить ещё одну клятву и отдать мне то, что и так моё по праву.

— Речь идёт о слове, данном перед Торжественной Церемонией? — отозвался господин из мелкого клана, осторожно, словно ступая по тонкому льду. — О награде, обещанной победителю?

— Не о награде, — возразила я. — О гарантии, что только я могу распоряжаться жизнью и судьбой Ван Цилина.

Все переглянулись, но никто не осмелился обмолвиться первым.

— Вы осознаёте, что подобная клятва не укрывает от правосудия? — произнёс Бай И, прорезая затянувшееся молчание. — Если Обладатель Пяти Грехов совершит злодеяние, ответственность не развеется из-за святости вашего союза. Она падёт на вас единолично.

— Понимаю, — твёрдо сказала я.

— Не успело сгореть и одно благовоние, а госпожа спешит позаботиться о другом мужчине? — вмешалась Чжэндао-фужэнь, взяв на себя смелость сказать то, что другие боялись произнести из-за приличий. — Если сам объект вашей заботы доказал своё пренебрежение, то зачем позорить себя вот так и увлекать мужа по этой скользкой тропе?

Мои щёки залились румянцем, но не от её «наглости». Она обратилась ко мне не с упрёком, а как старшая, которой горько видеть глупость младшей.

«Какой же ты стала лицемерной, Госпожа Истинного Пути», — подумала я с горечью. — «Помнишь, как когда-то сама пыталась сбежать от своей участи? А теперь ты — живое воплощение того, что долг побеждает желания. Это и есть твоя месть?»

Я знала: она печётся прежде всего об альянсе. И словно в подтверждение я заметила, как её тревожный взгляд метнулся в сторону Цзя Цзюэмина. Союз между Мэн и Цзя — вещь хрупкая, и любая трещина, даже такая, могла отозваться ужасными последствиями для неё и её мужа. Фань Гуаньюй боялась, что моим безрассудством я оскорблю главу Цзя, и он передумает поддерживать Мэн Бохао. Её праведность всегда была политикой, просто упакованной в конфуцианские догмы.

Мне стало противно.

— Что же вы замялись? — спокойно спросила она. — Раз нашли в себе дерзость сказать, то и к последствиям должны быть готовы.

«Не ты моя матушка, Фань Гуаньюй, — подумала я. — И не имеешь права меня судить. Ты сама стала товаром в сделке, а теперь учишь меня?»

Я открыла рот, чтобы осадить её, но слов не последовало. Потому что я знала: при всей моей ненависти к ней, Фань Гуаньюй права. Для женщины любое чувство, выходящее за рамки долга и репутации, — не более чем болезнь, поражающая слабых духом. Каждый, кого я когда-либо любила, оставлял после себя невыносимую рану — на теле или на душе.

Мои пальцы впились в ладони так, что ногти оставили полумесяцы.

Но прежде чем я успела забрать свои слова обратно, рядом раздался твёрдый голос.

— Клятва есть клятва. Ван Цилин — кровь от моей крови.

Все взгляды устремились на Цзя Цзюэмина.

— Глава клана Мэн выиграла Суд Предков на условиях, принятых всеми. Победа даёт ей право распоряжаться жизнью и судьбой Ван Цилина. Его бегство, — он слегка цокнул, подбирая выражение помягче, — скорее вопрос его собственной чести, а не её права.

Я резко повернула голову, с трудом скрывая удивление. Ещё мгновение назад я была уверена: для него ты — самая досадная помеха из всех, а я — всего лишь довесок к ней.

Но он встал на мою сторону. Не ради меня — это точно. О том, что он мог бы защищать меня из-за какой-то там братской преданности тому, кого поклялся уничтожить, даже речи не шло. Скорее, его дёрнуло от того, что кто-то посмел указывать, кому и что здесь решать. Особенно если этот кто-то — новый союзник, который ещё не доказал, что не создаст ему лишних проблем. Ведь проблем у Динхай-цзюня и без того хватало.

Один за другим главы кланов и их адепты склонили головы. Цзя Цзюэмин коротко кивнул, принимая их смирение как должное, а затем метнул взгляд в мою сторону.

Недовольно фыркнув, я закатила глаза.

Я не собиралась благодарить его.

В этом мире никто ничего не даёт просто так. Если он встал на мою сторону сегодня, значит, возьмёт своё, когда придёт время. И, скорее всего, мне это не понравится.

***

Пир после ритуала в храме продолжался, пока последние лучи солнца не исчезли за горизонтом. Сколько бутылок местного вина успел осушить Цзя Цзюэмин к этому моменту, оставалось для меня загадкой: счёт я потеряла после того, как слуги пришли убрать лишнее со стола в третий или четвёртый раз.

Напряжение внутри постепенно нарастало весь вечер, как при виде подкрадывающегося хищника в зарослях. В какой-то момент я даже потеряла аппетит и, зная, что ждёт меня по окончании торжества, всерьёз задумывалась о том, чтобы не дать этому случиться. Я не собиралась смотреть в потолок и думать о сутрах. Нет. Если бы меня стошнило, я смогла бы откупиться плохим самочувствием, и, скорее всего, меня бы оставили в покое. Но довести себя до этого никак не получалось. Уж слишком крепкий у меня желудок. Единственное, чего я добилась, — это вызвать подозрения у пожилой служанки, которая меня сопровождала.

— Примите это, госпожа, — сказала она, протягивая мне бутылёк по дороге в покои, уже после пира. — Вам нельзя захворать до конца свадьбы.

От одного этого запаха меня чуть по-настоящему не стошнило. Казалось, будто среди ингредиентов замешалось что-то, что уже вступило в стадию разложения. Прикрывая нос рукавом, я вернула ей бутылёк.

— Спасибо, — выдавила я с натянутой вежливостью. — Мне намного лучше.

Она привела меня в глубину внутреннего двора, где располагалась комната, бережно прикрытая снаружи ивой. Внутри было прохладно. Тяжёлые шёлковые занавеси цвета тёмной киновари ниспадали с потолочных балок, приглушая свет масляных ламп. Пол был устлан коврами с вышитыми облаками и громовыми узорами — знаком покровительства Неба, а в воздухе чувствовался горьковатый аромат благовоний, которыми в знатных домах отмечали ночь завершения обряда.

Низкое брачное ложе стояло в центре комнаты, словно алтарь. Я провела рукой по лакированному дереву изголовья. Оно было инкрустировано золотыми и перламутровыми вставками с мотивами переплетённых фениксов. Никогда раньше мне не доводилось касаться чего-то столь дорогого. Господа Медного Сердца не бедствовали, но даже до падения Клана Лэн среди воинов-кочевников практиковался весьма аскетичный образ жизни, что уж говорить о Лунной Обители.

— Его сделали столь искусно и дали столь банальное предназначение, — тихо подметила я.

— Наоборот, — несколько возмутилась женщина, — на таком не стоит экономить.

Дверь резко открылась, заставив меня вздрогнуть, а затем захлопнулась с глухим стуком.

— Вон, — приказал Цзя Цзюэмин, даже не взглянув на служанку.

Он прошёл мимо меня тяжёлыми шагами, не замедляясь, и с грохотом положил Хэйчао на стол. От одного вида меча у меня заныла рана.

— Но, господин Цзя… — возмутилась служанка, сложив руки перед собой с таким обиженным видом, словно её обвинили в чём-то постыдном.

— Утром проверишь, — сказал он, бросив в её сторону едкий взгляд. Динхай-цзюнь на дух не переносил, когда его заставляли повторять.

Служанка поклонилась.

— Я доложу Хранителю.

С этими словами она бесшумно покинула нас. Цзя Цзюэмин достал чан с вином и, отпив прямо из горла, пересел на подоконник.

Я перепроверила твой нож, спрятанный в рукаве. Ещё утром я успела прихватить его с собой, пока наряжавшие меня служанки были заняты лепетом о том, откуда шёлк и украшения на мне и какова их стоимость, словно что-то из всего этого могло им перепасть. Отец никогда не учил, как калечить врага, но однажды я уже видела, как на праздник закалывали коз. Главное было оказаться совсем близко — а там мне не составит труда найти нужную артерию. Оставалось только решить, хочу ли я, чтобы его смерть была медленной или быстрой.

Показать себя всю — столь уязвимую и безоружную — кому-то, кто ждал лишь возможности обладать моей плотью, как обладают вещью, вызывало у меня физическое отвращение, от которого все праздничные блюда во мне были готовы вырваться наружу. Я боялась не тела и не прикосновения и могла выдержать боль или стыд, но не равнодушный взгляд человека, которому всё равно, что он только что отнял.

Между нами повисла тишина, прерываемая только его глотками. Я дышала медленно, мысленно повторяя сутры, рассыпавшиеся в ритме учащённого сердцебиения. Так продолжалось какое-то время, но вскоре я не выдержала и твёрдо сказала:

— Ты же видел мои волосы. На мне лежит проклятие. В детстве матушка попыталась утопить меня в реке, из-за чего я оказалась на суде в царстве мёртвых. Но даже Яньло-вану пришлась не по вкусу — раз уж он вернул меня к жизни. Теперь я обречена скитаться по земле, не имея в себе ничего живого.

Цзя Цзюэмин выдохнул, словно я поведала самую нелепую басню на свете, и сделал ещё глоток.

— Не бойся, не трону, — лениво проворчал он. Я ему не поверила, хоть и не нашла в его тоне той хищной ноты, которую ждала весь вечер.

— Зачем я тебе?

— Ты его ищешь. Я тоже. А вместе будет быстрее.

— Вот только ты хочешь его убить.

Следуя уставам своего пути, жрица не могла напасть первой. Она вообще не должна была держать в руках оружие, и тем более использовать его. Но Богиня смогла бы меня простить. Я сжала рукоять кинжала.

Цзя Цзюэмин повернул голову, встречаясь со мной взглядом.

— В принципе, как и ты меня.

Прижав чан к себе, он провёл большим пальцем по его краю — бережно, почти ласково, словно тот был тем малым, что у него осталось. Единственным другом, что не предал и не ушёл.

— У каждого есть своё проклятие, барышня, — сказал он, прокашлявшись, исправляя свой привычный грубый тон. — Моё — вечно создаёт мне проблемы, от которых удирает, и оставляет одного их разгребать. А это куда противнее, чем быть отжившим мертвецом. Они хотя бы не чувствуют…

Глава Цзя поморщился и громко закашлялся, прикрывая рот рукавом.

— Чтоб их… — он поставил чан с вином на подоконник с оглушительным стуком и нервно распахнул окно, чуть не выбив раму. — Это что ещё за гадость?

Запах брачных благовоний к этому моменту стал гуще, почти удушающим.

Взгляд Цзя Цзюэмина метнулся по комнате, ища причину зловония, и остановился на мне. Я скрестила руки на груди в полном замешательстве, но, соскочив с подоконника, он промчался мимо — прямиком к чаше с благовониями, стоявшей за мной. Принюхавшись, он вновь зашёлся удушающим, хриплым кашлем.

— Чёртова отрава! — рявкнул он, вытирая слезящиеся глаза тыльной стороной ладони. — Идиоты…

Слуги, позаботившиеся об уюте молодоженов, напрочь позабыли, что у могущественного и грозного главы Муссонного Берега с детства горло перекрывает на мускус.

«Как… кстати», — почему-то пронеслось у меня в голове. Очередной неожиданный убийца, что растворяется в воздухе, не оставив и следа.

Он со злобой швырнул чашу в открытое окно — так, что бронзовая посуда звякнула, покатилась ещё несколько метров и, скорее всего, окончательно разбилась о камни во дворе.

Динхай-цзюнь стоял, согнувшись, и кашель никак не отпускал. Я могла бы ударить сейчас. Но вместо этого… чертово «видеть и беречь» сработало раньше, чем я успела подумать.

— Дай посмотрю, — сказала я, делая шаг ему навстречу.

В практике тетушки Лэн, ведомой в врачебных делах, встречался похожий случай, когда у человека начиналось удушье, и она учила, что надо делать.

Цзя Цзюэмин напрягся, и его рука протянулась к мечу, лежавшему на столе.

— Стой где стоишь, — приказал он низким, властным тоном, словно раскат грома. — Думаешь, я не знаю, что у тебя спрятано в рукаве?

Я замерла на месте.

Прохладный ночной воздух, ворвавшийся сквозь открытое окно, начал медленно вытеснять приторную сладость благовоний, и даже мне стало легче дышать.

Постепенно грудная клетка Цзя Цзюэмина вновь начала ровно вздыматься, а раскрасневшееся от кашля лицо вернуло себе привычное беспристрастие.

— Думаю… — ответила я после паузы, — что если бы хотела воспользоваться моментом, ты бы уже лежал на полу в луже крови.

Это было неправдой. Вернее — не до конца правдой. Я не знала, что бы сделала, если бы он продолжил кашлять и задыхаться. Меня учили: помощь людям превыше собственных убеждений, предвзятости или отвращения к человеку. Но, как иронично, она всегда приводила меня к одному и тому же капкану.

— Допустим, — процедил Цзя Цзюэмин, скрепя зубами, словно вновь почувствовав хруст песка на арене и его собственной гордости. И он не мог сказать, что принесло ему больший позор: проигрыш на глазах у всех или непрошеное спасение.

Когда приступ удушья ослаб, Динхай-цзюнь, вновь ухватившись за чан с вином, сполз вниз по стене, небрежно усевшись на полу. Тишина вновь повисла между нами. Если бы он просто начал действовать, мне стало бы легче и понятнее, как поступить дальше, но он продолжал держать дистанцию, словно мне назло. Интересно, это так охотятся на тварей из бездн в Молангане, долго всматриваясь, чтобы нанести один удар с точностью молнии?

— Я знаю, как сильно ты его любишь, — спокойно, почти понимающе сказал он. И на этот раз мне стало не по себе. — И даже после всего, что он с тобой сделал, по-прежнему… веришь в него. Надеешься, что он вернётся. А он не вернётся. Не важно как сильно ты будешь пытаться. Он останется берегом, до которого не доплыть. Я

Цзя Цзюэмин усмехнулся, прислонившись затылком к холодной стене. Его взгляд был устремлён куда-то в потолок, на тяжёлые занавесы, танцующие под нежным прикосновением ветра.

— За Ван Цилином должок. Я просто хочу, чтобы ты помогла вернуть его.

— Ты называешь это долгом, — сказала я, — потому что иначе пришлось бы признать, что это месть.

Последние восемь лет глава Цзя вёл охоту на единственного оставшегося из рода Ван. Восемь лет — сказать это легко, но не прожить день за днём.

Я была наслышана о той версии, что он жаждал расправиться с предателем, который отобрал у него престол. Но в Фаньхуа люди говорили об этом иначе: потомок Первозданного Пламени весьма красноречив и не нуждается в армии, ведь у него есть Кольцо, способное подчинить себе всех живых, заковав их оковами страха. Глава Цзя самый преданный пёс своего среднего брата, Хранителя, и охотиться на израненного, одинокого тигра дабы не дать ему и всем тем, кто верит что при Императоре жилось лучше, вернуть себе законную власть.

Но вот нюанс, о котором люди часто забывали: расправа есть расправа, а брат есть брат. Война началась чтобы один бастард смог выжить, а в итоге он по прежнему должен умереть, чтобы мир обрёл покой.

Тогда, можно ли утверждать, что в мире воцарила должная Дхарма?

— Я тебе не враг, — сказал он тихо, сквозь зубы.

Его слова прозвучали так глупо, что я не выдержала. Враг или нет — какая разница, если он уже забрал мою свободу? Он мог показать мне все свои кровоточащие раны на теле, и я бы по-прежнему не испытала к нему жалости.

Резко вырвав чан из его ослабевших пальцев, я поднесла горлышко к губам и выпила остатки. Терпкое, обжигающее вино хлынуло в глотку, придавая мне решимости и заглушая мысли огнём. Я пила, не останавливаясь, пока не почувствовала, как пол под ногами качнулся.

Вино оказалось отвратительным, кислым. Как он вообще мог пить эту гадость как воду? Я со злостью швырнула чан на пол. Тот жалобно откатился к стене и затих.

Поразительно, что, несмотря на такое количество выпитого, он по-прежнему мог говорить внятно. В отличие от него, вино во мне быстро смешалось с его словами, с болью, с горечью этого дня и всех, что были после твоего ухода. До этого я не знала вкус рисового вина, ведь соблюдала обет.

Динхай-цзюнь вдруг посмотрел на меня с той же тоской, что и я сама испытывала.

Моя рука со шрамом от Хэйчао, будто чужая, поднялась к его лицу. Но едва пальцы коснулись щеки, он перехватил моё запястье — быстро, но сдержанно. По слухам, глава Цзя терпеть не мог чужих прикосновений. Однако сейчас он не отшвырнул мою руку, лишь остановил, не давая ей двигаться дальше.

— Ты проиграл мне на арене, — прошептала я, глядя ему в глаза, — купил меня, как кобылу. А теперь пришёл торговаться? Думаешь, если покажешь свою... «человечность», я растаю?

И тогда, словно Будда, он поднял свободную руку, показывая ладонь. Прямо посередине была бледная, как старый шрам, линия.

— Мне он тоже поклялся, что снимет это проклятое Кольцо. Как думаешь, он помнит о том, какие обещания раздаёт всем подряд?

Нет, это не правда. Это он. Он виноват, что ты ушёл. Что теперь я в красном. Мы оба. Не долги, не Хранитель, не другие кланы, нет, нет.

Сопротивляясь хватке, я сжала пальцы на его скуле, царапая кожу ногтями. Больше всего я хотела сделать ему больно. Хотела, чтобы ему было хуже, намного хуже чем мне. Чтобы в итоге он не увидел моих слёз.

— Ван Цилин — наш общий источник боли, не спорю. Но это всё, что нас связывает. И этого никогда не будет достаточно, чтобы я привела его к тебе. Я не позволю найти лазейку в клятве, чтобы ты насытил свою жажду мести.

Я одёрнула руку — и только тогда его пальцы разомкнулись.

Пока я потирала запястье, он медленно, очень медленно поднялся и, опираясь ладонью о стену, прошёл к столу, где лежал Хэйчао. Взял его.

Я увидела, как его кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки. Вот он, тот долгожданный момент. Сейчас он обнажит клинок. Бросится на меня. И тогда я смогу защищаться. Смогу наконец вонзить нож туда, куда целилась весь вечер. И никто не назовёт это убийством — только самообороной.

Но Хэйчао не вышел из ножен. Глава Цзя просто повесил его обратно на пояс.

Дверь за его спиной захлопнулась с таким грохотом, что пламя в масляных лампах дрогнуло и погасло.

Глава 25. Долгий день уходит в ночь

Проснувшись утром, я обнаружила на руке порез. Он был неглубоким, но кровь успела запачкать простыню. Всю оставшуюся ночь после того, как Цзя Цзюэмин ушёл, я провела одна, но, опасаясь его возвращения, заснула лишь под утро, крепко сжимая нож, на который напоролась во сне.

Пожилая служанка, пришедшая одевать меня, одобрительно кивнула: она сочла это тем самым доказательством, за которым ей было велено проследить.

В этот же день мы покинули Нефритовые Сады. Весь путь я провела в повозке, наблюдая, как равнины с рисовыми полями сменялись лесами, и лишь колыхавшиеся на ветру знамёна с цзяолуном под окнами оставались прежними.

Дорога в Моланган заняла почти неделю. Уже на следующий день у меня заныла спина, затекли ноги и шея, и, унывая от скуки, я пересчитала дощечки на полу и стежки на рукавах по крайней мере сотню раз. Четыре стены и бесконечная дорога медленно сводили меня с ума. Словно меня заколотили заживо в этом покачивающемся гробу на колёсах.

Мы двигались длинной процессией: Цзя Цзюэмин скакал один, всегда впереди, указывая дорогу, за ним и по бокам ехали всадники со знамёнами, затем — лучшие воины и ученики клана согласно рангу, и замыкали строй повозки с багажом и я.

Как только мы ступили на земли клана Цзифэнъань Цзя, погода тут же испортилась. Безоблачное небо затянулось серыми тучами, а ропот воды стал нашим постоянным спутником. Постепенно из далёкого шёпота он превратился в откровенный гул.

Почувствовав, как повозка начала замедляться, я откинула занавеску. В нос ударил резкий запах соли и мангровой тины, перемешанный с липким, удушающим воздухом, что предвещал грозу. Впереди расстилалось бескрайнее Южное море — его тёмные, иссиня-чёрные воды сливались с небом такого же оттенка, а где-то на горизонте угадывался волнистый силуэт острова, что напоминал спящего дракона. Это был Цзифэнъань — Муссонный Берег, что дал имя всему клану Цзя.

Дорога привела нас к рыбацкой деревне. Причал здесь был сложен из почерневших от времени и соли брёвен, меж которых хлюпала тёмная вода. Местные лодки — узкие, с просмолёнными боками — стояли борт о борт, и каждая носила следы жестоких муссонов: залатанные паруса, потрескавшиеся вёсла. Этот причал был единственным путём к Цитадели Восьми Ветров, ибо старые рыбаки говорили: «Только здесь ветер считается людскими жизнями».

У причала также были пришвартованы иные, более изысканные лодки, принадлежавшие клану Цзя, — с изогнутыми, как лебединые шеи, носами. Слуги и адепты клана ловко перебрасывали багаж на борта, заставляя их неустойчиво покачиваться.

Жуань Лань тоже покинул Нефритовые Сады вместе с нами. Всю дорогу он находился под неусыпной опекой дяди, но уже по прибытии к причалу он выглядел ещё более болезненным, чем раньше. Естественно, он упрямо стискивал зубы и делал вид, что всё это — выдумки окружающих, а не признаки того самого нездоровья, от которого отец так отчаянно открещивался.

Вместе с другим адептом они взялись за тяжёлый деревянный ящик. Юноша, один из тех самых, кого Динхай-цзюнь прилюдно отчитал за неправильно подогнанные стремена перед охотой, был на вид того же возраста, но совершенно иной породы. Крепкий, на вид весьма глуповатый, он напоминал скорее работягу с рисового поля, чем приглашенного ученика Жуань. Хранитель нарочно подбирал таких товарищей наследнику — чтобы на их фоне посредственные успехи младшего Жуань в самосовершенствовании выглядели достойным результатом.

Жуань Лань, пошатнувшись под непомерным весом, чуть не уронил ношу себе на ногу, но успел перехватить угол ящика.

— Я держу, — натужно прошипел наследник.

Однако сделать и двух шагов им не дали.

— Опусти, — ровно сказал Цзя Цзюэмин.

Я даже не заметила, когда он подошёл. Одним жестом он подозвал двух слуг, которые тут же перехватили ящик из рук юношей. Напарник Жуань Ланя выдохнул с облегчением и отступил, потирая ладони. А вот наследник ничуть не обрадовался. Его щёки залились густым румянцем.

— Не надо, я хочу помочь, — Жуань Лань попытался оттолкнуть слуг, но те уже понесли ношу к лодке. — Цзя-бофу, я не маленький, чтобы мне помогали таскать вещи! Я должен помогать…

— Поможешь, но не сейчас — перебил Цзя Цзюэмин, не повышая голоса. — Надень накидку. У тебя был жар неделю назад, снова простудишься.

— Две, — поправил Жуань Лань тихо. — Две недели назад. И мне уже лучше. Я же говорил.

Глава клана развернулся к стоявшему поодаль молодому человеку в строгих одеждах старшего адепта клана Цзя.

— Староста Чжань, тебе было поручено следить за наследником.

Чжань Сююань оставил дела и коротко склонил голову:

— Виноват, глава Цзя. Недосмотрел и понесу за это наказание.

Цзя Цзюэмин недовольно цокнул — и этим всё сказал. Карать он никого не собирался. В его клане не ценили оправданий, так же как и бессмысленных взысканий; здесь учили быть в ответе за собственные поступки или бездействие как единственный путь к внутренней чистоте и познанию истины.

Ущемлённый Жуань Лань не поднял глаз на дядю, а лишь уставился на свои сапоги, скрывая стыд на лице.

— Я расскажу цзуму… — робко пробубнил он себе под нос, но не договорил.

Отцу, естественно он говорить не стал бы, у него на подобное времени просто нет.

Цзя Цзюэмину хватило одного хмурого, как первый порыв муссона, взгляда, чтобы Жуань Лань сглотнул и его румянец сменился мертвенной бледностью.

— В лодку, — приказал Цзя Цзюэмин, словно ничего не слышал.

Жуань Лань не стал ослушиваться. Напарник зашагал за ним следом.

Цзя Цзюэмин бросил короткое распоряжение слугам:

— Зашторьте навес и принесите наследнику меховую накидку. Первый шторм всегда непредсказуем. Он не должен снова простыть.

Я отвела взгляд. Мне не следовало смотреть — это было слишком личное, слишком болезненно напоминало… о другом.

— Госпожа, — почтительно произнёс один из адептов, указывая на ближайшую лодку. — Пожалуйста, пройдите.

Деревянное судно качнулось на волнах, я сделала шаг назад. Ком в горле не позволил мне вымолвить ничего, кроме невнятного звука.

Адепт переглянулся со своим приятелем — тот лишь пожал плечами в ответ, и они оба повторили приглашение, уже настойчивее.

Я отступила ещё на шаг, ноги подкашивались. Вид этой тёмной, бездонной воды под хлипким судёнышком внушал животный ужас. Одна сильная волна — и промокшая, многослойная одежда мигом утянет меня на дно, прямиком к Яньло-вану, где владыка загробного мира уже заждался, чтобы взыскать свой долг.

— Нет, нет, нет, — наконец выдавила я. — Я пойду пешком, по суше. В обход. Да хоть через горы.

Цзя Цзюэмин, уже стоявший в лодке, обернулся. Его лицо, и без того хмурое, потемнело под стать небу.

— В чём дело? — рявкнул он с таким раздражением, словно каждая минута задержки могла отложить возвращение домой на дни.

— Госпожа… боится садиться в лодку, — замявшись, доложил адепт.

Цзя Цзюэмин посмотрел на моё лицо, бледностью сливавшееся с волосами.

— Все садятся, — заявил он. — И ты сядешь.

Он шумно вздохнул, явно не желая разбираться с капризами. Затем одним прыжком оказался на берегу прямо передо мной. Я инстинктивно отпрянула, но его руки — сильные, не допускающие возражений — обхватили меня.

— Пусти! — закричала я. Мой крик, пронзительный и полный чистого страха, разнёсся над пристанью, заставив всех вокруг замереть и обратить на меня взоры. — У вас это семейное — вот так хватать людей?

— К Цитадели Восьми ветров не подобраться по суше, — прошипел он, пока я колотила его со всех сил. — Я лично позаботился об этом.

Не обращая внимания на смущённые взгляды свиты, он донёс меня до лодки и буквально бросил на деревянную скамью. Удар о твёрдое дерево отозвался во всём теле, на мгновение прервав мои вопли. Я тут же вцепилась в борт так, что костяшки побелели. Сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди.

Цзя Цзюэмин опустился напротив. Его лицо было каменным.

— Греби, — бросил он не гребцу, а самой лодке, которая рывком отделилась от берега.

Судно медленно поплыло к противоположному берегу под сгущающимся небом. Началась мелкая изморось. Жуань Лань с напарником поспешили укрыться под небольшим навесом в кормовой части.

Проплывая залив, бесконечные зелёные холмы, накрытые туманом, долго оставались единственным, что окружало нас. Здесь не было лысых участков, где виднелись бы деревни или храмы. Словно главный порт империи был не больше рыбацкой деревни. И внезапно, откуда ни возьмись, посреди этого изумрудного моря возвышалась исполинская золотая статуя Будды, безмолвно взирающая в сторону материка. Оттуда же, из затянутой быстро плывущими облаками дали, донёсся тяжёлый звон колокола.

— Слышал? — шепнул напарник, толкнув Жуань Ланя локтем. — Трижды прозвенел. Значит, в монастыре Линьюань снова зажгли курильницы. Наставник прервал обет молчания, чтобы даровать наставления. Интересно, какая мудрость ему открылась на сей раз?

— Ш-ш! — Жуань Лань испуганно покосился на дядю. — Не подавай ему идей. Если дядя решит, что я плохо преуспеваю в учёбе, он пригласит учителя в Цитадель. Будешь вставать в час мао, спать на голой циновке и видеть одну чашу риса в день.

Напарник тут же осёкся и больше не произнёс ни слова. Одна чаша риса в день, да ещё и без всего, ужасала его не больше любой кровавой пытки.

На протяжении всей поездки я, не спуская глаз с отдаляющегося берега, шептала сутры своей богини. Адепты, плывшие параллельно с нами, отворачивались, пряча ухмылки, когда натыкались с испепеляющим взглядом Цзя Цзюэмина. Наверное, он и сам прикидывал, не будет ли проще действительно меня утопить, чтобы я наконец угомонилась.

— Не трясись так сильно, — в конце сказал он, устало вздохнув. — А то лодка действительно перевернётся.

Первая холодная капля дождя упала на запястье Цзя Цзюэмина, который, как опытный мореход, загляделся на небо, пытаясь предсказать, как поведёт себя стихия. Дождь обрушился на нас стеной, стоило носу лодке уткнуться в причал Цитадели Восьми Ветров.

Как только мы пришвартовались, Цзя Цзюэмин спрыгнул первым. Не взглянув на слуг, которые бросились к нему с зонтами, он прошёл сквозь них, не замечая ни дождя, ни людей.

Я до сих пор тряслась, а ноги были ватными. Пожилой мужчина с длинной острой бородой помог мне выбраться из лодки и, бережно придерживая за руку, сопроводил под крышу.

— Ну как вам наши края, госпожа Цзя? — с улыбкой спросил он.

Это был управляющий Мао, человек, державший в узде Цитадель Восьми Ветров со всеми её слугами и хозяйством. Его тон был безупречно вежливым, но в нём была доля снисходительного любопытства, с которым смотрят на новую породистую кобылу в конюшне и прикидывают, что же с ней делать.

— Говорят, не найти на всём свете моря, что сравнится с красотой нашего, особенно на рассвете. Как говорят, солнце встаёт над Цзифэнъань и садится над Ваншэнь, — и, недолго думая, он с насмешкой добавил, — хотя там оно уже давно село.

Каждый шаг давался как попытка вытащить сапоги из трясины. Управляющий Мао терпеливо ждал, пока я переставляла ступни, время от времени похлопывая по руке, словно подбадривал ребёнка, которого учит ходить. Раз, два, три. Шаг. Ещё шаг. Вот умница.

— Вам стоит посетить наш Нижний Причал с восточной стороны поместья. Там нет течения, и адепты часто купаются. Для этого даже построили ступени, уходящие прямо в воду. Вы любите плавать, госпожа Цзя?

Я сжала ткань платья. Каждое напоминание о моём новом статусе било словно разряд молнии.

— Я… не умею плавать, — выдавила я сквозь зубы.

Улыбка тотчас исчезла с лица управляющего Мао.

— Ох, как грубо с моей стороны, — сказал он, покачивая головой как ни в чём не бывало. — Этот старик просит прощения госпожи Цзя.

Третье «госпожа Цзя» обозначило точку кипения. Под натиском моего гневного взгляда, лишённого всякой милости, старик тут же осел. Я уверена, с его тягой к пустой болтовне, к утру по Цитадели расползутся слухи о «Белой ведьме» и её косых взглядах, но если все, от прислуги до адептов, будут бояться или открыто презирать меня, то это поможет Динхай-цзюню решиться отправить нелюбимую супругу так далеко, что до моего храма останется рукой подать.

Слуга в мокром плаще догнал главу Цзя и что-то зашептал на ухо. Я не разобрала слов — только услышала обрывок:

— Она знает.

Цзя Цзюэмин напрягся. Его брови сошлись к переносице — мрачно, почти угрожающе. Он не ответил, лишь чуть повернул голову, и слуга тут же отступил.

— За мной, — приказал он мне. Никакого тебе «пожалуйста». Словно за лишнюю вежливость Хранитель изымал с него налоги.

Он зашагал, не оглядываясь. Дождь с оглушительной силой колотил по черепице. Мне приходилось чуть ли не бежать, чтобы не отставать.

Внезапно передо мной метнулось нечто пестрое. Короткий, звонкий звук — динь-динь! Черно-белый кот, возникший словно из ниоткуда, с вызывающей грацией бросился мне под ноги. Я дернулась в сторону, боясь раздавить это пушистое недоразумение с колокольчиком на шее, и потеряла равновесие.

Не успев сдержать инерцию, я впечаталась лицом в лопатки Цзя Цзюэмина. Будто в каменную стену.

— Ай… — вырвалось у меня непроизвольно.

Цзя Цзюэмин резко замер, словно я ударила его ножом. Его плечи чуть содрогнулись. Мурашки, что ли, пробежали? Он брезгливо повёл ладонью по тому месту, куда я врезалась, стряхивая с себя невидимую грязь.

Я отступила на шаг, потирая переносицу, и про себя с досадой подумала: «Ну вот, сейчас начнётся. Припомнит мне и тот раз тоже».

— Ни слова про её глаза, поняла? — строго сказал Динхай-цзюнь да так, что не хотелось проверять, о чем речь и что будет, если ослушаться. И, словно подумав ещё, добавил: — Лучше вообще держи рот на замке.

Мы вошли в длинную галерею. Цзя Цзюэмин остановился перед высокой дверью, и помедлив всего мгновение, решительно толкнул её и шагнул внутрь.

Я вошла следом.

Словно не ожидая, что средь бело дня стемнеет как ночью, в комнате горело всего несколько ламп, а главный источник света исходил от окна, за которым бушевал шторм. Там же, у окна, в резном кресле, сидела женщина с занхуа сплетённого из жасмина в волосах. В свои годы она походила на распустившуюся дикую орхидею: возраст лишь придал ей ту редкую, острую красоту, что бывает у цветов, переживших бурю.

На ней была одежда цветов клана Цзя, а глаза прикрывала шёлковая повязка, не способная до конца скрыть шрамы и отсутствующие глазницы.

Это была Эрчжу Тинфэн — мать Цзя Цзюэмина.

Рядом, за тяжёлым столом из чёрного лакированного дерева, сидела пожилая женщина, чьи волосы тоже украшала занхуа, только уже из других цветов. Перед ней лежали костяные плитки для гадания по системе люйхэ.

Молния ударила снова. В комнате на мгновение стало светло как днём.

Бабушка Цзюэмина подняла взгляд, словно предупреждая, что матушка сегодня в плохом расположении духа и ничего хорошего от этого не стоило ожидать. Она шумно перетасовала кости, заставляя их грохотать о деревянную поверхность, и, доставая по одной, начала записывать их значения на бумагу, бормоча что-то себе под нос о балансе неба и земли.

Цзя Цзюэмин подошёл к матери и опустился на колени.

— Сын приветствует матушку, — произнёс он ровно, склоняясь в поклоне.

Хлоп.

Громкая, звонкая пощёчина прилетела ему от матери так неожиданно, что я вздрогнула. Эхо удара прокатилось по комнате, смешиваясь с раскатами грома за окном. Моя, по сравнению с этой, была вообще нежной, а он даже бровью не повёл.

— Виноват, — спокойно произнес он.

— Виноват? И в чем же? — едко переспросила Госпожа Муссонных Ветров.

— В том, что подвёл матушку. Не исполнил её просьбу.

Он говорил без оправданий, так же, как староста Чжань, когда глава клана указал на его оплошность — без единой попытки смягчить участь. Словно «я не успел», «я не смог», «случилось то, что не зависело от меня» просто не существовали в его лексиконе.

— У тебя было только одно поручение. Одно, — выпалила она сквозь зубы. — И даже с ним ты не можешь справиться. Бестолочь. Я просила вернуть мне моего сына, моего А-Лина. Вместо этого ты ещё и какого-то мертвеца привёл. Этот дом что, мало покойников повидал?

Эрчжу Тинфэн цокнула, сдерживая раздражение. Злиться было бессмысленно — всё уже сделано. Она откинулась на спинку кресла, и её пальцы, лежавшие до этого смиренно на подлокотниках, крепко, почти со злостью вцепились в них.

— Лучше бы тогда Ван Чэнсин попросил твою голову, — наконец сказала она. — Ты ей всё равно не пользуешься.

Сын снова поклонился — глубоко, почтительно, принимая её слова к сведению. Лицо его по прежнему оставалось бесстрастным, как у изваяния, не считая покрасневшей щеки. Только жилка под глазом чуть заметно дёрнулась. Но она была старой, эта жилка — единственной реакцией которая могла проскочить у него, памятью о тысяче подобных возвращений домой, где вместо долгожданного штиля его встречал непрерывный шторм.

На миг мне показалось, что я сейчас увижу его унижение и испытаю облегчение, даже радость. Разве не он душил меня на арене, под одобрение толпы? В конце концов, разве не он посадил меня на цепь, купив как кобылу на торгах?

Но вот проблема — облегчение не пришло.

«Барышня Мэн» не могла отвести взгляд. И не могла не признать: в этом было что-то до боли знакомое. Сын, стоящий на коленях перед матерью, которая никогда не будет довольна. Дочь, которая никогда не станет той, кого ждали.

Как глупо, почему я никогда не могу просто стоять в стороне и оставаться бесстрастной? Почему я всегда смотрю на чужие раны и чувствую их как свои? Это нечестно. Дурацкое сердце, дурацкий обет невмешательства, что рассыпается в прах каждый раз.

Я с силой прикусила язык и заставила себя молчать. Мне нет дела до этого.

Лицо Эрчжу Тинфэн вдруг смягчилось. Она провела большим пальцем по щеке сына, словно пытаясь стереть горящие красные следы своей любви.

— Вот бы вы втроём снова стали маленькими, — ласково прошептала она. — Когда дети маленькие — и беды их крошечные. А эти уже не умещаются в моём сердце. А-Лин ведь обещал мне, что вернется. Он дал слово, что он вернётся и принесёт мне жемчуг, чтобы я снова сделала всем бусы.

Я горько усмехнулась, отведя взгляд, и почувствовала себя столь мелкой и незначительной, что самой от этого стало противно. Ты даешь обещание только тем, кто тебе дорог?

— Матушка, — вежливо произнёс Цзя Цзюэмин, поднимаясь с колен, но не вставая — так и оставшись на одном колене, как верный вассал перед своей госпожой. — Позвольте представить вам ценительницу Лэн, Жрицу Лунной обители, что на вершине Ханьмо.

Он взял матушку за руку, позволяя себя «увидеть».

Костяшки снова застучали, зацокали по столу.

— И в добавок, — вмешалась старая Чжань Жолань, продолжая сверять у духов ответ на интересующий её вопрос. — Хранитель назвал её сильнейшим культиватором. Она в одиночку одолела лучших учеников всех кланов в кровавом поединке. Даже Хэйчао не смог её остановить.

Эрчжу Тинфэн тяжело вздохнула, словно слышала какую-то несусветную чепуху.

— Лису и петуха назовёт мастером всех песен, — сказала она. — Ему бы стихи писать, а не сидеть одному в этом нефритовом саду в окружении одних обезьян. Вот что происходит, когда в мире нет порядка — дети матушке спокойно остаток жизни прожить не дают.

— Разве матушке положено так говорить о сыновьях при гостье? — вырвалось у меня.

Не знаю, что заставило меня открыть рот. Тот самый обет, который мне вбивала собственная матушка с детства, велел свидетельствовать, но не судить. Но я не могла просто стоять в стороне.

Эрчжу Тинфэн замерла, словно прислушивалась к чему-то, недоступному слуху. Обычные покойники не говорят, они от силы мычат. Жизнь — это поток духовной силы, которая связывает душу с телом, как ветер что раздувает парус и позволяет лодке плыть. Когда человек умирает, этот поток обрывается и тело становится пустой оболочкой, мышцы забывают как двигаться, и заговорить покойник может лишь благодаря чужой помощи — но это уже эхо, а не проявление собственной воли и мыслей.

— Кто это тут себя «гостем» возомнил? — спросила она у сына.

Надеюсь Богиня поймёт и простит меня.

За то, что я намеревалась сказать, матушка покарала бы меня ударами палкой. Пять за одни лишь слова, десять за высокомерие и ещё двадцать за проявление скверного отцовского характера, который она так отчаянно пыталась из меня выбить, чтобы на его месте осталась только праведная жрица.

— Слепой Тигрице даже с глазами бы не различить Мастера Инь от покойника. Старшая Жрица Лунной Обители, не принадлежит ни миру живых, ни миру мёртвых. Она — проводник.

Цзя Цзюэмин бросил на меня свой колючий взгляд. В его глазах, отражая слепящие вспышки за окном, плясали те же самые молнии.

Эрчжу Тинфэн подалась вперёд. Её лицо, изрытое шрамами, было страшным. Но страшнее была улыбка, что тронула её губы.

— Да разве? — сказала она почти ласково. — Тогда позволь взглянуть на тебя, мастер Инь.

Тётушка Лэн всегда говорила, что мой язык доведёт меня до беды. Что ж, её учения — всегда оставаться в стороне — тоже привели бы меня в туда же. Просто иным путём.

Эрчжу Тинфэн протянула руку, звеня нефритовыми браслетами.

Рука была красивой — утончённой, без единого намёка на возраст. На каждом пальце по кольцу: с бирюзой, нефритовое с вырезанными водным драконом, золотое, с алым камнем. Эта рука не принадлежала слепой старухе, изъеденной шрамами. Эта прекрасная рука помнила рукоять меча, власть. И до сих пор удерживала их.

Цзя Цзюэмин скосил на меня взгляд. Не зли её. Ты не знаешь, на что она способна.

Я всё же подошла, однако на колени не опустилась. Тогда Госпожа Муссонных Ветров безошибочно нашла моё запястье и её аура окутала меня, словно липкая влага перед тем как дождь обрушиться на землю.

Она держала меня так довольно долго, молча покачивая головой, словно прислушивалась к чему-то.

Наставники в Медном Сердце твердили: есть культиваторы, способные видеть без глаз и слышать без ушей. Коснувшись другого живого существа, они могут сформировать его духовный портрет. Но для этого нужны годы самосовершенствования. Десятилетия, потраченные только на то, чтобы научиться не смотреть, а видеть. Не слушать, а слышать.

Она цокнула.

— Говоришь уверенно, а сама-то вот как напугана.

Я посмотрела на её пальцы. Она схватила меня там, где чувствовался пульс. Но одёрнуть руку было бы слабостью. А жрица не имеет права на слабость перед лицом тигрицы, которая по прежнему готова вцепиться в глотку тому, кто встанет между ней и тем, что она считает своим.

— А ты, — задумчиво протянула Госпожа Муссонных Ветров, — напоминаешь мне кое-кого.

Как бабушка перебирала костяшки домино, так и она молча принялась перебирать в памяти разные имена, а потом вдруг назвала жену последнего Императора Ван.

— Ещё та сучка, — и, недолго думая, добавила: — Была. Тебе рассказывали, наверное, что она со мной сделала?

Она сняла повязку.

Я не успела отвести взгляд — и тут же пожалела об этом. Там, где должны были быть глаза, зияли две чёрные впадины. Кожа вокруг них втянулась, сморщилась, и оттуда, из глубины, выползали тонкие, похожие на корни деревьев, шрамы — гнилостные, словно болезнь, что не остановилась с потерей зрения, а продолжала пожирать плоть год за годом.

В начале войны Братство Трёх Драгоценностей, на удивление всем, захватило пол-империи за пару лун, и, казалось, уже скоро они войдут в столицу без боя. Тогда Императрица вызвала Эрчжу Тинфэн на поединок, чтобы решить вражду раз и навсегда. Мать против матери. Тем самым она выиграла время для армии Императора, чтобы собрать свои силы.

— А что в итоге сделала я с ней? — голос Эрчжу Тинфэн стал жёстче. — Не знаешь? Я вспоминаю это каждую ночь. И с удовольствием бы повторила ещё раз. Если бы не её поганый муж, мы могли бы стать подругами: я бы лично научила её взвешивать каждое слово, прежде чем открывать рот. Громкие речи стоят ровно столько, сколько силы за ними стоит.

— Матушка, — тихо протянул Цзя Цзюэмин, напоминая о границах, которые не следует переступать.

— Словно мёртвым есть дело до нас, — отмахнулась Эрчжу Тинфэн. — Она с Цзыхэ давно разобралась на том свете. А я с ней и её семьёй на этом. Мой сын прикончил её сына. Всё на своих местах. Что ещё надо?

— Разве месть — повод для гордости? — холодно бросила я. — Смерть не возвращает честь, она лишь множит долги.

Эрчжу Тинфэн ухмыльнулась.

— Тебе ли меня учить, девочка? Сколько ты знаешь о чести и долге? Скольким тебе пришлось пожертвовать ради семьи?

Эрчжу Тинфэн задала вопрос, на который невозможно ответить. Разве можно сравнить весеннее наводнение с летней засухой? Я не знала, что значит стоять у развалин всего, что тебе дорого, и при этом не иметь права на слёзы — потому что за спиной целый клан. В Лунной Обители у меня была тётушка, которая подняла меня с колен и поставила обратно на ноги. Мои «потери» — это выборы, которые делали за меня другие. А она выбирала сама. И расплачивалась лицом, глазами, кровью близких. Потому что есть раны, перед которыми мои — лишь царапины. И есть достоинство, которое не нуждается в словах.

— Так я и думала, — сухо усмехнулась она.

Я опустила взгляд на свою руку, которую она всё ещё держала.

Серебряные браслеты на моём запястье почернели. Сильно. Сильнее, чем тогда, на рынке, когда слепой мальчик коснулся их своими тонкими пальцами. Они больше не отливали светом ламп — они были чёрными, как угли, как та тьма, что расползалась по лицу этой женщины.

Слепой Тигрице Юга осталось жить совсем немного.

Глава 26. Драгоценность, скрытая в глубине глаз

Когда мы уже собирались уйти, старуха вдруг потянула меня за рукав, останавливая.

— Запомни, девочка, — сказала госпожа Чжань, и её глаза — с пожелтевшими белками, окружённые сетью морщин — смотрели на меня без особого интереса. — Ты умрёшь с первенцем под сердцем.

Я бросила весьма красноречивый взгляд в сторону главы клана Цзя. Он устало закатил глаза. А после вышел. Дверь за ним закрылась со стуком.

— И это показали вам гадальные кости, почтенная? — спросила я с наигранным, почти ленивым любопытством. — Забавно. Но я не верю в подобное. Только моя Богиня показывает истину избранным.

Чжань Жолань не обиделась, лишь покачала головой.

— Кости да, но твои. Я и так всё вижу. А эти, — она ткнула сухим, костлявым пальцем в разбросанные по столу гадальные плитки, — только подтверждают. У тебя слишком узкие бёдра. Никакая культивация, никакое золотое ядро не спасёт, когда придёт час. Луна твоя — не акушерка. Она не придёт, когда настанет час, она останется наблюдать с неба, как ты мучаешься.

Я сжала кулаки, спрятанные под рукавами. Хотелось сказать ей что-то язвительное — о суевериях, о старушечьих сказках, о том, что она не моя мать и не имеет права выносить мне такие приговоры. Но язык не слушался.

— Что ж, — я выпрямилась. — Значит, буду молить Богиню, чтобы она отвела эту участь.

«Первенец».

Матушка говорила, что женщина должна рожать — это её долг, её путь, её способ продолжить род. Она родила меня — и едва не умерла. Говорят, после меня у неё были ещё две беременности, и обе закончились ничем.

Цзя Цзыхэ родила тебя, Ван Цилина — и умерла.

Пань Шуань рожала наследников Жуань — и умерла, оставив после себя только хилого мальчика и дочь, которая никому не нужна.

Разве теперь мой черёд? Нет. Все эти слова, все эти мысли — слабости. А жрица не имеет права на слабость.

Чжань Жолань усмехнулась.

— Молись, девочка, — сказала она, возвращаясь к своему столу и беря в руки следующую костяшку. — Луна, может, и услышит. А может, и нет.

По распоряжению Эрчжу Тинфэн мне выделили покои, которые пустовали долгие годы — с момента, как ты совершил свой первый грех. Это были покои Цзя Цзыхэ. И, словно продолжая насмехаться надо мной, управляющий Мао напрочь запретил что-либо переставлять из мебели, дабы я не забывала, что назвала себя здесь «гостьей».

Комната оказалась не похожа на остальные помещения Цитадели. Здесь царил самый светлый оттенок синего из всех, что носила семья Цзя, — цвет прибрежных вод под чистым небом. Стены украшала живопись со спокойными водоёмами, где время, казалось, остановилось. В центре комнаты, на низком столике, стояла одна-единственная голубая фарфоровая ваза, а в ней — всегда одна-единственная ветвь баугинии.

Назначенную мне служанку звали Мули. Управляющий Мао пристроил её ко мне спустя пару дней после моего приезда — видимо, затаив обиду. У Мули были лицо и манеры простолюдинки: ни красоты, ни отталкивающей грубости. Даже базовые знания этикета напрочь отсутствовали. Она постоянно путалась в званиях и чинах, то присваивая одному человеку три степени вежливости, то пропускала фамильярности между слов за которые любая другая госпожа давно бы её выгнала. Мне пришлось учить её всему: от поклонов до того, как вставлять шпильки. До этого, как она сама призналась, работала она только в поле, от заката до рассвета.

Носила Мули простую выцветшую одежду и вечно что-то нервно перебирала руками. Мои волосы стали её главной страстью — она неустанно теребила их, словно не могла оставить в покое. Все предлоги были хороши: то причёску поправить, то расчесать заново.

Но я не злилась на неё, ведь она не давала мне сойти с ума в этих четырех стенах, где все заставляло думать о тебе.

Муссоны не прекращались ни за окном ни у меня в сердце. Ночи напролёт я проводила считая тени на сводах потолка, думая о том, что так и не удержала. Днём Мули разбавляла моё одиночество бесконечными сплетнями, подслушанными у прачек, и учила деревенским играм, которыми мы коротали монотонные дни.

Каждое утро Госпожа Муссонных Ветров отправляла слугу, дыбы я исполнила свои обязанности невестки, провела тренировку адептов и выбрала, что слуги будут подавать семье на завтрак. И каждое утро Мули приходилось долго распинаться о плохом самочувствии госпожи Мэн Цуэр, то у нее одно заболит, то она захворает. Она досмерти боялась, что если я и дальше не буду показывать должного уважения старшей госпоже этого дома, муж мой попросит развода и нас обеих выставят за дверь или, куда хуже, посадят в лодку и отправят дрифтовать в море (хотя даже и не знаю откуда она это взяла).

Я пила отвары для сна, которые сама же и готовила из украденных с кухни ингредиентов, но сны обращались кошмарами. В них я всегда бежала, но так и ни разу не могла удержать руку отца, матушки, Гуаньюй, твою.

Стены кружились и расплывались, давили, словно я вдруг стала огромной в этой крошечной коробке. Воздух, мне всегда было трудно дышать. Забери меня, забери отсюда и верни туда, где ты меня нашел. Верни меня домой, в ту пещеру, где я была изваянием из холодного нефрита. Я не хочу чувствовать, не хочу эти чувства. Я не хочу без тебя.

Как-то раз ночью я соскочила, чтобы открыть окно, и в темноте разбила себе лоб, споткнувшись о тумбочку с вазой.

И, только ощутив тёплую алую струю, стекающую по лицу, я наконец перестала удерживать в себе те чувства, в которых боялась признаться. В ночь, когда наши руки сплелись узами клятвы, ты осторожно вытянул шпильку из моих волос, и они упали каскадом на плечи. Казалось, вот она, та самая истина, которая нас теперь связывает: ты — мой, только мой, а я — полностью, безвозвратно твоя. Кровь всё ещё струилась по ладони, пока я водила пальцами по твоим губам, и наши тела сплетались. Мой. Отныне и навсегда.

Медленными поцелуями — от щёк до ключиц, от ключиц до кровоточащей ладони — ты водил губами, спрашивая разрешения. А я не умела настаивать, я умела только позволять. И я позволила, вцепившись в простыни под нами.

— Больно? — прошептал ты, замерев надо мной. — Прости… Прости меня, Цуэр.

Ты боялся моего ответа больше, чем голод Кольца, и нежно целовал, заглаживая несуществующую вину. Каждое движение было плавным, словно мы плыли по той самой реке у подножия Ханьмо, где когда-то матушка пыталась меня утопить. И странное дело — эта боль, этот страх падения в бездну, из которой нет возврата, не исчезли, но перестали иметь надо мной власть. Их заглушило твоё дыхание, твои пальцы, гладившие мои волосы, твоё сердце, что билось в такт моему.

Тогда я ещё не знала, что самая страшная боль — не та, что разорвёт тело, когда в него войдёт Хэйчао. А та, что наступит, когда я солгу себе, будто человек, который умел быть таким бережным, по-настоящему будет любить меня и после.

Непогода в Молангане была обыденностью. Порывы ветра сбивали с ног, а высокие волны то и дело пытались поглотить неприступную Цитадель.

Даже официально считаясь госпожой этого дома, только с Мули я не была притворщицей. Она не задавала лишних вопросов о том, откуда у меня столько отговорок, чтобы не разделять стол с семьёй Цзя и умело обходить стороной всех в этом доме.

Так прошли первые недели.

И однажды, наконец, буря дала короткую, но долгожданную передышку. Случилось это поздним вечером. Как только дождь перестал колотить по черепице, я поспешила выбежать наружу. Луна была прекрасна, освещая мой путь.

— Вы знаете, куда мы идём, барышня Лэн? Я ни разу здесь не была, — пожаловалась Мули, не успевая за мной.

Признаться честно, я понятия не имела и уже по привычке следовала туда, куда указывал лунный свет.

Так мы оказались у тех самых ступеней Нижнего Причала, где до этого не бывала ни одна из нас. Желая подойти к воде, дабы увидеть луну, что отражалась в ней, я шагнула вперёд, и нога уткнулась во что-то выпуклое, но твёрдое. Поначалу мне показалось, что это камень или торчащий корень, но, нагнувшись в темноте, я нащупала что-то холодное. Когда Мули подсветила бумажным фонариком, я разглядела в своих руках нефритовый жетон, где с одной стороны красовалось древо, а с другой — смиренная морда короля обезьян.

Я оглянулась по сторонам в поисках владельца, как вдруг до меня донеслись голоса где-то из-за поворота.

Жуань Лань рухнул на колени, а его неподъёмный меч звякнул и упал на землю. Он с трудом дышал и пытался прокашляться.

Рядом, на перевёрнутой лодке, устроился его напарник, который, кажется, вовсе не страдал излишней рефлексией. Он с аппетитом жевал мясную булочку, время от времени отщипывая крошечные кусочки и бросая их чёрно-белому коту.

— И зачем себя так утруждать? — спросил он, подталкивая кусочки отварного мяса поближе к животному, которое сначала глянуло на эти объедки, а потом на него и недовольно мурлыкнуло, словно его только что незаслуженно приняли за помойного кота. — Да ещё и на полный желудок. Думаешь, за один вечер научишься всему, что не освоил за годы упущенных тренировок? Это не твоя вина, что ты так часто болеешь. Перестань. Лучше съешь булочку. Вот. Держи. У меня есть ещё одна с собой.

Жуань Лань заставил себя подняться и снова замахнуться мечом.

— Знаешь почему союзники отвернулись от Императора и в итоге его свергли? Отец говорит, что люди идут за сильнейшим, и не важно прав он или нет,— оружие в его руке задрожало, впрочем, как и голос, когда он, натужившись, попытался поднять клинок выше плеча, но так и не смог. — Он… Говорит, долг наследника…

Резко воткнув меч в землю, он опёрся о него, дабы перевести дыхание, но быстро опомнился, что так не следует поступать с дорогостоящим оружием.

— А ты… только о еде и думаешь. Только что ужинал и тут же украл на кухне бао.

— Я что, виноват, что булочки твоей прабабушки — просто объедение? — напарник ничуть не смутился, продолжая разговаривать с полным ртом, назло Жуань Ланю. — Вот знаешь, как говорят? Гнилое дерево, которое не пустили на бумагу, исполнило своё самое главное предназначение: оно прожило жизнь дерева. Всё, чего тебе ещё надо?

Он кивнул на кота, который так и не притронулся к мясу, и шмыгнул носом, понимая, что только зря еду перевёл на эту пушистую особу с прихотями императора.

— Сколько тебе доплачивает отец, чтобы ты меня учил уму-разуму? — Жуань Лань резко обернулся к напарнику. Хотя говорить он пытался ровно, едва ли не свысока, звучало это не внушительно, а скорее жалко. — Я дам вдвое больше. Только отстань от меня. Понял? Со мной не надо нянчиться.

Напарник скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся, затолкав остатки булки себе в рот.

— Мне за это нисколечко не доплачивают. Я говорю то, что думаю. Тем более, откуда у тебя деньги, чтобы ими распоряжаться? Ты даже жетона своего не…

Жуань Лань выпрямился, хотя его шатало, и процедил:

— Я — глава клана.

Напарник снова хмыкнул, не глядя на него.

— Да какой же ты глава клана, если у тебя даже жетона нет?

Жуань Лань тут же побелел. Его руки заметались по поясу, по груди, выгребли всё из рукавов. Нет, его нигде нет. Он опустился на колени, пройдясь ладонями по земле и прощупывая всё вокруг.

— Нет… нет… я его никогда не снимаю, он всегда…

Я вышла им навстречу. Доски под ногами скрипнули, и мальчишки резко обернулись, направив на меня фонарь. И только когда неожиданный яркий свет хлестнул меня по лицу, заставляя поморщиться, я поняла, что поступила весьма глупо. Жрицы ведь не прячутся за кустами и, тем более, не подслушивают чужие разговоры.

— Ты его ищешь? — спросила я, протягивая ладонь.

Увидев потерянный жетон, Жуань Лань соскочил на ноги, и лицо его преобразилось. Его рука дёрнулась вперёд, готовясь выхватить семейную ценность, но замерла в цуне от моих пальцев. Он резко отдёрнулся и деловито скрестил руки на груди.

— Ну и сколько ты за него просишь? — спросил он, недоверчиво сузив глаза. — Думаешь, я поверю, что ты не имеешь никаких корыстных целей по отношению к наследнику Мирского Порядка? — он усмехнулся, пародируя медовую улыбку отца, вот только понятия не имел, как правильно ею пользоваться.

Кот громко чихнул и, презрительно фыркнув в сторону мяса, скрылся в кустах.

Я потеряла дар речи, не ожидая торгашеской наглости от человека его происхождения.

— Ладно! Так и быть, уступлю тебе, — он примиряюще развёл руками. — Даю тридцать цяней серебром. И госпожа в жизни не заикнётся, что прикасалась к жетону наследника.

Жуань Лань с нетерпением застучал пальцами по ткани одежды.

— Это моя последняя цена, — поторопил он. — Берёшь и уходишь.

— Барышня, пойдёмте. Луна красива со всех причалов, — жалобно протянула Мули, дёргая меня за рукав. — Отец всегда твердил мне не принимать денег Дома Золотых Цепей. У них даже честно подаренная монета идёт с оговорками и процентами.

Я вложила жетон в руки растерянного наследника Жуань.

— Не стоит разбрасываться тем, что тебе ещё не принадлежит, — сухо подметила я, расправляя рукава. — Тем более, не зная цены вещей. На тридцать цяней и одной османтусовой конфеты не купить.

Где-то за спиной раздались быстрые шаги.

Трое юношей, на вид куда старше Жуань Ланя, выбежали к нам и, поклонившись наследнику, обратились к его напарнику.

— Глава клана прислал за подмогой, — сказал один из них, запыхавшись. — В Мертвых топях на юге нашли целую стаю водных гулей. Всех, кто может хоть как-то помочь держать сети, собирают в главном зале. Пошли!

Юноша жалобно простонал, но всё же последовал за ними, шумно волоча ноги. Жуань Лань бросился следом.

— Нет, — отрезал внезапно появившийся староста Чжань Сююань.

На вид ему было едва за двадцать, но выправка была такая, словно за его спиной стоял сам глава клана и оценивал, насколько хорошо он справляется со своими обязанностями.

— По указу главы клана Цзя, — продолжил староста, сложив руки за спину, — наследнику велено переждать в сопровождении цзуму. Его удел — свитки по управлению поместьем, гражданский этикет и, если он со всем этим справится, занятия каллиграфией.

Глаза Жуань Ланя округлились от недоумения, словно его только что опустили до уровня пятилетнего ребёнка, за которым надо присматривать, а его бледное лицо раскраснелось.

— Но ведь Цзя-бофу нужна помощь. Долг Хранителя помогать… Я не стану обузой, от меня есть толк… — торопясь вымолвил он, сжимая дрожащие от волнения руки в кулаки, и тут же сжался, ожидая, что за подобную дерзость последует наказание.

Староста с недоумением посмотрел на него, не до конца понимая, как на это реагировать, и, под стать главе клана, шумно вздохнул.

— Приказ есть приказ, — сухо повторил Чжань Сююань, отдав поклоном дань уважения наследнику Хранителя и поставив точку в разговоре.

Обернувшись, он бросил едкий взгляд на учеников, пресекая смешки. Юноши мигом вытянулись в струнку, хотя строй этот оставлял желать лучшего.

— Остальные — за мной. Поживее.

— Слышь… ну, может, в следующий раз? — подбодрил его напарник, положив руку на плечо.

— В следующий раз, — тупо повторил Жуань Лань, стряхивая его руку. — Сколько можно ждать «следующий раз»?

Проходя мимо меня, староста не забыл остановиться и сложить руки в безупречном приветствии. Мули поспешила гордо расправить плечи, словно почтение, оказанное новой госпоже дома Цзя, передалось и ей как моей верной служанке. Мне же от этого стало тошно, и я отвернулась.

Не так, всё не так. Всё не на своих местах. Сдержи ты нашу клятву, я также стояла бы на этом причале, под этой луной, но совсем иначе.

Ученики, спотыкаясь и толкая друг друга, повторили жест старшего, после чего скрылись в темноте, оставив Жуань Ланя стоять на пустом причале, залитом холодным лунным светом и его одиноким фонариком.

Уставившись в пол, юный наследник начал ритмично и с силой колотить ту самую хромую ногу, из-за которой он не мог нормально бегать, а ходить приходилось медленно, дабы никто не подумал, что в будущем империя окажется в руках калеки. Все принцы — «особенные», но он был особенным по самой несправедливой причине. Даже отец его стыдился. Возможно поэтому он всегда был настолько занят, что не находил времени для сына?

В тот момент он показался мне копией меня самой в его возрасте.

И, словно в подтверждение этому, Жуань Лань сорвался с места и, со злостью закусив губу, заковылял к главному причалу. Он бежал изо всех сил, но этого едва хватало на быстрый шаг обычного человека. Я поняла: сейчас он совершит глупость. Эта опасная детская опрометчивость могла стоить ему жизни. Я одернула рукав, за который держала меня Мули, и, переступив через свою ущемлённую гордость, преградила ему путь.

— Жуань-гунцзы же не собирается идти один на стаю гулей, правда? — попыталась возразить я.

Даже я, не будучи специалистом в охоте на нежить, понимала, что один на один с гулями не выжить. Уж тем более мальчишке, который не выковал первую цепь по традициям Жуань. Какова вероятность, что он вообще толком-то не умеет пользоваться духовной силой?

— Отстань, жрица! — брезгливо бросил он, окидывая меня взглядом с ног до головы, словно прислугу. — Думаешь, Цзя-бофу с каждой бывшей своего брата так? Да ему тебя просто жалко стало. Из-за твоей грязной связи с этим… Обладателем Пяти Грехов тебя бы отовсюду гнали как чумную. Так что знай своё место и не лезь, куда не просят!

Сердце упало к ногам.

Такое чувство, словно меня опять только что пырнули ножом. Интересно, и сколько таких же дур, как я, в Молангане? А во всей империи? Гуаньюй ты тоже вокруг пальца обвёл?

Я слегка прикусила руку, прикрывая ею рот, дабы удержать смех. И с чего я вообще возомнила, что могу чего-то значить для человека, который на мгновение оказался всем для меня, затмив собою луну и мой разум?

Жуань Лань попытался меня обойти, но я снова шагнула ему наперерез.

— Твой бофу приказал оставаться здесь. Ослушаться — значит показать неуважение главе клана.

«Кто бы говорил», — добавила я про себя.

— Убирайся! — Жуань Лань оттолкнул меня изо всех сил, да так, что я чуть не покатилась кубарем по ступеням и прямиком в тёмную воду, если бы Мули не подхватила вовремя.

В одном он был прав: мне здесь не место. В этой семье я никто, а в Цитадели и вовсе временно, пока не пойму, как вернуться домой. Раз он не просил моей помощи, то и не надо. Незачем его останавливать.

Но в отличие от него, свой урок я давно усвоила.

— Мули, доложи управляющему Мао. Скорее! Чего ты так на меня уставилась?

Мули испуганно кивнула и бросилась в сторону жилых корпусов, но почему-то от этого мне не стало легче. Словно предчувствуя вместе со мной, что девушка не успеет найти управляющего вовремя, луна выглянула из-за облаков, вычерчивая серебреную дорожку. Богиня указывала путь.

И вёл он туда, куда убежал Жуань Лань.

«Я больше никому не буду помогать», — подумала я. — «С меня хватит».

Я развернулась и зашагала обратно. Луна застыла надо мной — далёкая и равнодушная. Именно такой её всегда описывала матушка: она не вмешивается. Она видит, но не спасает.

Внезапный порыв холодного ветра с залива ударил мне в лицо, колыхая свисающую ткань одежды и теребя волосы. Я остановилась. Ветер стих. Но стоило сделать ещё шаг, как он снова взвыл, разворачивая меня обратно к причалу.

— Что тебе нужно? — сквозь зубы бросила я, глядя на луну. — Я не обязана брать чужую карму на себя. Это не служение, это — гордыня. Путь мясника Мэн, а не смиренной дочери Лэн.

Луна молчала, свисая над морем.

Ветер стих так же внезапно, как и начался, позволяя свободно шагать. Может, богиня всё-таки передумала? Может, на самом деле ей всё равно?

Но на полпути к своим покоям ноги остановились сами. Я замерла, глядя в землю и со злостью сжимая кулаки.

Жуань Лань в ту ночь был таким же, как я когда-то. Когда ждала, что кто-нибудь из взрослых подойдёт и скажет: «Тебе не обязательно лезть из кожи вон. Ты уже достаточно хороша. Даже со своим проклятием». Я хотела доказать всем — отцу, его воинам, этому проклятому клану и всем вассалам, что смотрели на меня свысока, — что достойна носить имя Мэн. Что мои белые волосы — не проклятие, а сила. Я тренировалась до кровавых мозолей, падала с коня, вставала и снова лезла в седло.

Но никто так и не подошёл. Никто так и не сказал этих слов.

И если Жуань Лань сейчас утонет в болоте, если гули разорвут его на части, его отец не придёт. Старосты не окажется рядом. Напарник — уже убежал.

— Да почему всегда я? — прошептала я, чувствуя, как горло сдавливает злость.

Я сделала шаг. Ещё шаг, и ещё. И потом побежала в обратную сторону, ненавидя себя за собственную, никчёмную мягкосердечность.

«Это последний раз», — сказала я себе. — «В последний раз я лезу не в своё дело».

Спасибо за чтение

Вернуться к книге