Обещанная земля

Пролог. Плоды земли

Кадес. Первые годы после выхода из Египта.

Моисей съел виноградину и закрыл глаза.

Иисус ждал, что он скажет. За сорок дней пути ему не раз представлялось возвращение: как поставят перед стариком принесённые плоды, как начнут рассказывать о городах, как он выслушает всех двенадцать и повернётся к Иисусу, чтобы спросить о том, чего остальные не заметили. Теперь Моисей сидел с закрытыми глазами, и Иисус вдруг испугался, что тому плохо.

Старик открыл глаза и потянулся за второй ягодой.

— Вот ведь, — сказал он. — Я уже забыл, какой он.

На нижней губе осталась капля сока. Моисей слизнул её, улыбнулся и протянул Иисусу маленькую веточку.

— Ешь. Чего смотришь?

Большую гроздь положили рядом на расстеленную ткань. Её несли двое на шесте, оберегая от толчков и от солнца; всё-таки несколько ягод у основания лопнули, и теперь там собирались мухи. Возле винограда лежали гранаты и смоквы. Люди подходили посмотреть, останавливались, звали других. Одна женщина принесла ребёнка и наклонилась так низко, что он ухватил гроздь всей ладонью.

— Осторожнее, раздавит, — сказал Халев.

Женщина принялась разжимать маленькие пальцы. Халев отделил веточку и отдал ей. Подошёл отец девочки, снял со стебля ягоду и вложил ей в рот. Она замерла, потом потянулась за следующей. Отец погладил её по голове.

Иисус раздавил ягоду языком о нёбо. Тонкая кожица лопнула, и рот наполнился соком, тёплым после дороги, сладким до боли под челюстью. Потом пришла кислота, от которой захотелось немедленно взять ещё. Он раскусил косточку, ощутил горечь и осторожно выплюнул её на ладонь.

Такие ягоды росли за горами. Он видел их висящими среди листьев, видел землю у корней, тёмную там, куда недавно налили воды. В одном саду стоял глиняный кувшин с отбитой ручкой. Хозяин оставил его под лозой и ушёл по своим делам, зная, что вечером найдёт там же. Иисус тогда долго смотрел на этот кувшин. Ему трудно было представить вещь, за которой можно вернуться через день, через месяц, после следующей жатвы.

В Ханаан Моисей отправил двенадцать разведчиков, по одному от каждого колена — двенадцати больших родов их народа. Иисус, сын Навина, пошёл от Ефрема. Он давно служил при Моисее, ходил туда, куда тот посылал, и привык по возвращении докладывать прежде, чем садиться есть. Сегодня старик сам протянул ему виноград.

Вокруг плодов теснились люди, которых Моисей вывел из Египта. Они помнили надсмотрщиков, побои, чужие поля и чужие стройки. Помнили ночь, когда можно было уйти. За Моисеем пошли через море, по дну между водами, а после — от стоянки к стоянке, ожидая земли, обещанной Господом их предкам. Авраам, Исаак и Иаков давно лежали в могилах; обещание приходилось исполнять живым.

Здесь, у Кадеса, можно было наконец сказать, что конец дороги близок.

Моисей ел третью ягоду. В уголках его глаз собрались морщины, которых Иисус не замечал, пока тот говорил с людьми. Старик поймал его взгляд.

— Ну? Рассказывай.

Иисус начал с воды: рассказал, где есть источники, где можно напоить скот и какой склон придётся обходить. Моисей слушал, иногда уточнял. Круг перед ним становился теснее; старшие садились, остальные вытягивали шеи за их спинами.

Когда заговорили другие разведчики, Иисус уступил им место.

Сначала рассказывали о хорошем. Мужчина с ребёнком на плечах засмеялся, услышав о садах, и попросил назвать место ещё раз. Кто-то спросил, много ли земли можно распахать. Потом речь дошла до стен.

— Города большие, — сказал один из двенадцати. — Стражу держат у ворот. Подойти незамеченными со всем народом мы не сможем.

— А кто сказал, что надо незаметно? — спросил Халев.

— Ты дай мне закончить. За стенами люди, у них оружие и запасы. Они нас ждать будут, пока мы здесь обсуждаем, какой у них виноград.

Сзади попросили говорить громче. Разведчик повторил. Другой добавил про воинов огромного роста, которых они видели возле Хеврона, третий назвал народы, занимавшие дорогу к горам. Вопросов становилось всё больше, а ответов уже не ждали до конца.

Халев поднялся.

— Мы там были и вернулись. Дорогу знаем. Пойдём и возьмём землю.

— Чем ты стену возьмёшь? — спросили из толпы.

— С нами Господь, — ответил Халев. — Вы до сих пор этого не поняли?

Иисус потянулся к Моисею, но между ними уже протискивались старшие. Каждый хотел высказаться первым. Старик положил веточку с оставшимися ягодами на ткань. К ягоде на её конце прилипла муха; Моисей отогнал её и снова поднял глаза к людям.

К вечеру возле шатров плакали.

Иисусу принесли лепёшку из манны. Он разломил её, проглотил первый кусок и остановился.

Манну собирали по утрам, когда с земли сходила роса. Мелкие светлые крупинки лежали повсюду, куда доставал взгляд, словно ночью на пустыню выпал иней. Их торопились собрать до жары, толкли в ступах, варили, пекли. Вкус был сладковатый, маслянистый; когда Иисус впервые попробовал её, ему вспомнились медовые лепёшки, которые он ел ещё мальчиком в Египте. Тогда хотелось снова и снова опускать пальцы в сосуд, проверяя, осталось ли. Еда, которой вчера не существовало, лежала у ног. Люди смеялись, показывали друг другу полные ладони.

Теперь мякиш лип к нёбу. После винограда эта сладость казалась несвежей, хотя лепёшку только что сняли с огня. Он жевал, пытаясь размять плотный комок, и чувствовал тошноту от знакомого вкуса. Завтра утром снова придётся выйти с сосудом, наклониться к земле, набрать столько, сколько можно съесть за день. Где бы они ни остановились после этого, утро будет таким же.

Он запил водой и посмотрел, не заметил ли кто-нибудь, как ему трудно проглотить.

В соседнем шатре женщина кричала на мужа:

— Ты же обещал, что детям будет лучше! Зачем ты нас сюда привёл?

Иисус положил оставшуюся лепёшку на колено. Он совсем недавно хотел сказать Моисею, что в Ханаане больше не придётся есть манну. Теперь он слушал женщину за пологом и радовался, что промолчал.

Он завернул недоеденное, чтобы закончить до утра.

Ночью заговорили о возвращении в Египет. Иисус слышал голоса, узнавал некоторые. Эти люди помнили Египет не хуже него. Один однажды показывал ему рубец на спине, где кожа срослась толстыми белыми полосами. Теперь он говорил, что у него трое детей и он не отдаст их в руки чужим.

К рассвету уже выбирали нового начальника.

Перед Моисеем стояла толпа, в которой Иисус всё время обнаруживал знакомые лица. Вот человек, с которым он нёс раненого. Вот тот, кто вытащил чужую дочь из толчеи перед морем. Люди теснили друг друга, вытягивали шеи и кричали, требуя ответа от старика, который ещё вчера угощал их виноградом.

Аарон попытался заговорить. Его не услышали. Моисей опустился на колени, затем лёг лицом к земле; брат сделал то же самое рядом с ним.

Иисус увидел между чужими ногами белую бороду в пыли. На одно страшное мгновение ему показалось, что Моисей упал.

Халев рванул ворот своей одежды. Ткань затрещала, и Иисус схватил свою у горла, разорвал следом, выступил вперёд.

— Мы сами видели эту землю! — крикнул он. — Там можно жить. Господь приведёт нас туда, если мы не восстанем против Него!

Кто-то заорал, что уже довольно слушали. Иисус повысил голос:

— Их тоже можно победить! У них нет защиты, а с нами Господь. Вы забыли, как вышли из Египта?

Мужчина в первом ряду держал маленькую девочку за руку. Пока Иисус говорил, тот передал её женщине позади и нагнулся. Когда выпрямился, у него в ладони лежал камень.

Иисус отчётливо увидел белую полоску поперёк серой поверхности. Мужчина повертел камень, устраивая его в руке. Вчера он гладил девочку по голове, пока та ела ягоды.

— Побить их! — крикнули сзади.

Иисус шагнул так, чтобы Моисей оказался за его спиной. Слева встал Халев. Между ними оставался просвет; Иисус придвинулся к товарищу, хотя понимал, что двоим их всё равно не прикрыть.

Первый камень мог попасть в лицо. От второго он, возможно, успел бы отвернуться. Иисус смотрел на руку мужчины, на напряжённое плечо, а сам пытался услышать, поднимается ли Моисей позади. Кто-то должен был помочь ему встать. Иисус боялся обернуться.

В толпе наклонялись за камнями.

Он нашёл пальцами рукоять меча. Мужчина с белой полоской на камне был совсем близко. Если бросится сейчас, Иисус успеет ударить его раньше, чем остальные подойдут.

Сзади кто-то взял его за запястье.

— Убери руку, — сказал Моисей.

Иисус не повернул головы.

— Они сейчас начнут.

— Я вижу. Убери.

Он разжал пальцы. Моисей всё ещё держал его за руку, и Иисус чувствовал сухую кожу старика там, где между ними попал песок.

Первым замолчал человек справа. Потом ещё несколько. Стоявший перед Иисусом мужчина продолжал что-то кричать, но уже оглядывался, сбитый чужим молчанием.

Иисус тоже повернулся.

Над священным шатром, где Моисей обращался к Господу, явилось сияние. Оно было видно среди белого дня. Иисус различал каждую складку покрывала и при этом не мог смотреть на него прямо. Он опустил глаза, увидел свою разорванную одежду, руки Моисея, пыль на его коленях.

В тишине стукнул выпущенный камень.

Моисей отпустил Иисуса и пошёл к шатру. Аарон двинулся за ним. Люди расступались, прижимали детей к ногам, опускались на землю. Иисус остался рядом с Халевом, глядя вслед уходящим.

Мужчины с камнем он больше не видел.

Ждать пришлось долго. Солнце поднялось над головами, тени сократились. Никто не расходился; говорили вполголоса, иногда кто-нибудь требовал тишины, хотя ничего нельзя было услышать.

Иисус смотрел на вход в шатёр. Он прежде сердился, когда Моисей задерживался там: люди ждали распоряжений, нужно было решать, куда идти, и все вопросы приносили ему. Теперь хотелось, чтобы старик вышел хотя бы за водой.

Из шатра донеслось несколько слов. Иисус узнал голос Моисея, но разобрал только просьбу простить.

Моисей просил за них.

Иисус посмотрел на камни, брошенные возле его ног. Ему понадобилось время, чтобы отнять взгляд от земли и снова повернуться к шатру.

Когда Моисей вышел, Аарон держался рядом, готовый подать руку. Старик остановился, пережидая, пока передние отодвинутся и его увидят остальные.

— Хотите выбрать другого и идти в Египет — я вас силой держать не стану, — сказал он. — Только меня с вами не будет. И не думайте, что потом вернётесь за своей долей земли. Сегодня вы от неё отказались.

В задних рядах зашевелились, передавая услышанное.

— Мы не готовы туда идти, — продолжил Моисей. — Нам показали землю, а мы захотели обратно в рабство. Я просил Господа простить нас. Он сохранил нам жизнь. Но те, кто восстал против Него, этой земли не получат.

Женщина возле Иисуса всхлипнула и зажала рот ладонью.

Моисей говорил дальше, называя тех, кому было двадцать лет и больше, когда их пересчитывали для войска. Слова были простые; Иисус слышал, как каждое достигает стоящих рядом. Они умрут в пустыне. Их дети вырастут и войдут в землю, от которой отказались отцы. Иисус и Халев тоже войдут.

— Сколько ждать? — спросил кто-то.

— Сорок лет. По году за каждый день разведки. Завтра поворачиваем в пустыню.

Никто не ответил сразу. В тишине ребёнок попросил пить.

Иисус попытался представить сорок лет. У него получилось представить ближайшую стоянку, потом следующую; дальше всё смешалось. Предстояло снова собирать манну, чинить ремни, вести людей, которые будут знать, что дорога для них ничем не закончится. Пока здесь поставят и снимут тысячи шатров, лозы в Ханаане снова дадут плоды. Чужие руки снимут виноград, вымоют кувшины для нового вина.

За его спиной кто-то медленно опустился на землю.

Позднее Иисус принёс Моисею воды. Старик сидел, положив руки на колени, и смотрел на вход. Когда Иисус подал чашку, он принял её обеими ладонями. Край звякнул о зубы.

Иисус отвёл глаза.

До этого дня старость Моисея была для него частью привычного облика, как белая борода. Он видел его уставшим, раздражённым, голодным; помнил, как после долгого подъёма они вдвоём сидели на камне, пока дыхание не выровнялось. Тогда казалось, что достаточно немного подождать и Моисей снова сможет всё, что нужно.

Теперь вода дрожала у края чашки. Старик сделал несколько глотков и протянул её обратно.

— Ты ел?

— Утром.

Моисей придвинул к нему еду, которую принесли, пока они говорили с народом.

— Возьми ещё. Сегодня толком поесть никому не дали.

Он сам отломил кусок лепёшки и принялся жевать. Иисус смотрел на него, не понимая, как можно после сказанного помнить о еде.

Снаружи кто-то собирал рассыпанные плоды. Виноград так и остался на ткани с прошлого дня; мятые ягоды слиплись, несколько раздавили ногами. Запах сладкого сока проникал в шатёр вместе с воздухом.

— Они могут передумать, — сказал Иисус. — Испугались, не спали всю ночь. Дай им ещё поговорить с теми, кто видел землю. Я пойду по шатрам. Халев пойдёт.

Моисей прожевал.

— Сегодня они уже взялись за камни.

— Я видел.

— И я видел, что ты хотел сделать.

Иисус посмотрел на свои руки. Песок всё ещё держался в складках кожи, там, где Моисей сжал его запястье.

Некоторое время они молчали.

— Я хотел увести тебя, — сказал Иисус.

— Знаю.

Моисей отломил ещё немного от лепёшки, но есть не стал. Держал кусок в пальцах, глядя куда-то поверх плеча Иисуса.

— Нельзя вести их на города, когда они готовы убить друг друга здесь. Придётся ждать.

— Пока поймут?

— Пока вырастут дети.

Иисус вспомнил девочку с виноградом. Попытался увидеть её взрослой, но перед ним всё равно стоял отец, переворачивавший камень на ладони.

— А ты? — спросил он.

Моисей поднял глаза.

— Сорок лет, — сказал Иисус. — У тебя может не оказаться столько времени.

Ему стало страшно оттого, что слова наконец прозвучали. Он хотел добавить что-нибудь про отдых, про помощь старейшин, но Моисей уже ответил:

— Значит, так тому и быть.

Иисус ждал, что он скажет ещё. Снаружи ребёнок смеялся и звал мать посмотреть на что-то. Кто-то велел ему не мешать. Моисей положил недоеденный кусок возле себя и смахнул крошки с одежды.

— А мы? — спросил Иисус. — Что нам без тебя делать?

Старик повернулся к нему. Он смотрел долго, и Иисусу захотелось отвести глаза, как накануне, когда тот ел виноград.

— Ты справишься.

Глава 1. Верёвка

Много лет спустя. Ситтим, на равнинах Моава, восточнее Иордана.

К Иисусу привели человека, который, по словам старшего над вьюками, украл собственную верёвку. Оба держались за неё, и от этого дело казалось серьёзнее, чем было.

Иисус сидел у входа в шатёр, поставив рядом чашку с водой. Когда он садился, здесь была тень. Теперь солнце добралось до колен, чашка нагрелась, а он всё никак не мог закончить разговор, чтобы передвинуться. Один человек сменял другого; некоторые ещё издали начинали объяснять, с чем пришли, словно боялись, что к тому времени, когда дойдут, слушать их уже будет некому.

— Положите, — сказал он. — Никуда она не денется.

Старший отпустил свой конец. Молодой свернул верёвку и положил возле ног. На правой руке, над костяшками, подсохла кровь.

— Как тебя зовут?

— Нери. Из Гада. Я ему на четыре дня дал, а сегодня шестой. С утра пришёл забрать, он меня и слушать не стал.

— Мы за водой собирались! — сказал старший. — Мехи связаны, всё готово. А он подошёл и начал отвязывать. Я говорю: подожди, вернёмся — заберёшь. Нет, ему сейчас надо.

— Ты и вчера говорил: вернёмся — заберёшь.

— Вчера мы до темноты со стадом провозились. Ты сам там был.

Иисусу хотелось спросить, почему они не могут решить это между собой. Он почти открыл рот и вовремя остановился. Решать между собой они уже попробовали; кровь на руке, вероятно, появилась тогда же.

Он показал на неё.

— Что случилось?

— Он меня схватил. Я отдёрнул руку, о жердь и ободрал.

Старший провёл ладонью по красной шее.

— Я его остановить хотел. Он бы всё на землю поскидывал.

— Пустые мехи были.

— Пустые и были, потому что мы их за водой несли!

Нери отвернулся. Возле шатра задержались двое прохожих. Оба были заняты: один нёс корзину, второй вёл осла с перевязанной ногой. Тем не менее они нашли возможность остановиться.

Иисус подождал, пока спорящие замолчат. За тридцать дней плача о Моисее в стан вернулись обычные звуки. Поначалу люди стеснялись даже окликнуть друг друга слишком громко. Теперь где-то смеялись, бранились у загонов, звали потерявшегося ребёнка. Плач ещё слышался по вечерам, но всё чаще его прерывали просьбой подвинуться, подать воды, придержать животное.

Иисус тоже хотел вернуться к чему-нибудь обычному. Беда состояла в том, что обычное всё время приводили к нему.

— На четыре дня ты обещал? — спросил он старшего.

— Обещал. Думал, успеем.

— А когда не успел, сказал ему?

— Да он же видит, сколько у нас работы.

— Не видит, — сказал Иисус. — У него своя.

Он нагнулся и поднял верёвку. В пояснице потянуло. Ему пришлось сначала выпрямиться, устроить вещь на коленях и лишь затем продолжить разговор. Нери следил за его руками с такой тревогой, будто Иисус мог сейчас передать верёвку старшему и тем самым закончить дело.

Верёвка была добротная, плотно сплетённая. На одном витке волокна разошлись пушистым пучком. Иисус потянул их в разные стороны и увидел, как внутри приоткрывается тёмная щель.

— Здесь давно так?

Нери присел рядом.

— Не было этого.

Он провёл пальцем по повреждению и поднял глаза на старшего. Тот уже смотрел через его плечо, на людей у шатра.

— Всё тебе возвращай как новое, — пробормотал он.

— Я тебе целую дал.

— Тихо, — сказал Иисус.

В собственной резкости ему послышалось что-то знакомое. Моисей так обрывал людей, когда уставал, а потом некоторое время смотрел себе под ноги, давая им успокоиться и, возможно, давая успокоиться себе. Иисус невольно опустил взгляд. Под сандалией лежал мелкий камень, вдавленный в пыль. Он отвёл ногу.

За спинами пришедших стоял Ахан из колена Иуды. На согнутой руке у него висел ремень, который Иисус отдал ему вчера для починки. Ахан успел рассмотреть верёвку издали; теперь он вытянул шею, пытаясь увидеть повреждённое место.

— Посмотри, — Иисус протянул ему вещь. — Держать будет?

Ахан присел, отложив ремень на край подстилки. У него были широкие пальцы с тёмными трещинами возле ногтей. Он расправил волокна, потянул, перевернул верёвку и только тогда ответил:

— Если дёрнуть с грузом, может порваться. О край её тёрли. Ты кожу подкладывал?

Старший махнул рукой.

— Чем привязать, и то выпрашивать приходится. Где я тебе ещё кожу возьму?

— У меня можно было спросить. Обрезки есть.

Ахан сказал это спокойно, даже с некоторым удивлением. Старший покраснел сильнее.

Нери сидел на корточках, опустив руки между коленями. Пока верёвка была цела, он сердился громко. Теперь замолчал, и Иисус понял, что дело стало для него хуже.

— Зачем она тебе сегодня?

— Завтра с человеком отправить хотел. К жене. У нас навес над загоном не доделан, я перед уходом не успел. Одну сторону пока кое-как подвязали, ветром всё треплет. Вот эту я для него и оставлял.

Люди Гада уже получили землю восточнее реки. Семьи и скот оставались там, а мужчины вернулись в войско: они обещали Моисею помочь остальным коленам взять свои уделы. Нери предстояло идти на запад, оставив собственный дом за спиной. Иисус помнил собрание, на котором договорились об этом. Тогда говорили о земле, стадах и вооружённых людях. О недоделанных навесах речь не заходила.

— Давно видел своих?

— Перед тем как Моисей умер. Они у родных жены пока. Сын всё ходил следом, спрашивал, когда закончу.

Нери провёл ладонью по затылку.

— Ему четыре. Сам теперь строит. Жердь вынет, козлят выпустит и зовёт мать посмотреть, что получилось. Она за ними весь день бегает.

Он улыбнулся, не глядя на остальных. На лице ещё оставалось прежнее раздражение, но Иисус уже видел человека, который собирался передать жене хоть что-то сделанное, раз сам не мог вернуться.

За Иорданом тоже были загоны. Иисус помнил один возле виноградника, низкую ограду из жердей и калитку, подпёртую камнем. Иногда ему казалось, что он сохранил в памяти слишком много ненужного из той разведки. Где удобно подняться к городу, он теперь вспомнил бы не сразу, зато ясно видел кувшин под лозой.

Он повернулся к Ахану.

— К вечеру успеешь?

— Успею. Только новое вплести надо. Если это место просто обмотать, надолго не хватит.

— Скажи ему, что понадобится. — Иисус показал на старшего. — Пусть найдёт.

— А воду чем нести? — спросил тот. — Мне к полудню велено вернуться.

— Больше ничего нет?

— Две короткие. На корзинах. Их тоже переносить надо.

— Сними с корзин. Сначала воду принесите.

Старший начал объяснять, почему корзины не могут ждать. Иисус выслушал: их требовалось унести из прохода, по которому поведут животных. Снять перевязи и бросить здесь тоже нельзя — содержимое растопчут.

— Поставьте корзины у моего шатра. Здесь никому не помешают. Когда принесёте воду, заберёте.

Он повернулся к Нери.

— Поможешь ему перенести.

— Мне ещё к своим сходить надо, волокна взять. Я завтра верёвку передаю.

— За волокнами Ахан пошлёт. А ты помоги. Он у тебя чужую вещь задержал, но люди за водой из-за вас обоих не пошли.

Нери посмотрел на старшего, потом кивнул.

— И вернёшь целую, — добавил Иисус, обращаясь к тому. — В следующий раз спроси, может ли человек ещё подождать. Не решай за него.

Ахан уже свернул верёвку, проверяя остальное плетение.

— Здесь ещё поправлю, раз взялся, — сказал он. — А твой ремень тогда позже будет.

Иисус посмотрел на оставленную у ног вещь. Вчера он несколько раз напомнил, что она нужна к утру. Ахан принёс вовремя и теперь молча забирал работу обратно, потому что Иисус успел распорядиться его днём.

— Мой подождёт.

Он хотел сказать ещё что-нибудь, но Ахан уже поднялся.

— К вечеру всё принесу, — сказал он.

Люди разошлись. Старший и Нери направились к вьюкам, держась на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Прохожий с ослом потянул животное за собой; тот упёрся, возмущённый тем, что приятная остановка так внезапно закончилась.

Иисус выпил воду. Во рту остался привкус нагретого дерева. Он проглотил, поставил чашку и понял, что ему стало легче. Верёвку починят, воду принесут, Нери отправит домой обещанное. Ни для одного из этих решений ему не потребовалось ждать знамения.

На мгновение этого оказалось достаточно.

К полудню Халев нашёл его за шатрами. Иисус осматривал осла, который сбил кожу под вьюком. Хозяин уверял, что утром всё было цело. Иисус показал ему засохший край раны, велел снять поклажу и дать животному отдых, пока на завтра не отыщут замену.

Халев подождал, пока хозяин начнёт развязывать крепления.

— Пойдём поедим.

— Я ещё здесь не закончил.

— Ты уже сказал ему, что делать. Теперь дай сделать.

Иисус хотел возразить, но Халев взял его за локоть и повернул к проходу между шатрами.

От прикосновения стало немного неловко и сразу легче. С тех пор как Моисей перед всем народом возложил на него руки и назвал своим преемником, к Иисусу старались не прикасаться без необходимости. Ему уступали место, вставали, замолкали при его приближении. Халев по-прежнему мог отодвинуть его с дороги, если Иисус мешал нести тяжёлое.

Иисус посмотрел на товарища. Борода у того побелела почти целиком, кожа под глазами стала рыхлой; на груди виднелся старый шрам, прежде скрытый густыми волосами. Иисус помнил, как Халев разорвал одежду перед людьми у Кадеса. Теперь, чтобы представить его молодым, приходилось ненадолго закрыть глаза.

Они шли между шатрами. Между кольями ещё держалась сырость, а на открытом месте пыль уже забивалась под ремешки сандалий. Женщина встряхивала выстиранную рубаху, подняв её над головой. Увидев Иисуса, она замерла; вода стекала ей за рукава.

Он кивнул и поспешил пройти.

— Каждый день так, — сказал он, когда они отошли.

— Привыкнут.

— К чему? Что я мимо хожу?

Халев поглядел на него.

— Что ты теперь главный.

Иисус потёр плечо. Боль поселилась там давно, то исчезала на недели, то возвращалась после самого обыкновенного движения. Сегодня достаточно было потянуться за верёвкой. Ему хотелось сказать Халеву, что главным его делали и прежде, когда Моисей уходил. Но тот знал это лучше других, и говорить было незачем.

Возле загонов мальчишки ловили козу. Один загородил ей проход, другой закричал слишком рано; коза метнулась между ними и понеслась вдоль шатров. Мальчик, который считал себя ловцом, упал лицом в пыль.

Халев остановился, дожидаясь, пока его поднимут.

— Цел? — крикнул он.

Мальчик кивнул, выплёвывая землю.

— Ну так сначала с товарищами договорись, в какую сторону гнать будете.

Дети побежали дальше. Иисус неожиданно засмеялся. В голову пришло, что даже у Халева сегодня нашлось дело по силам.

Халев посмотрел на него, улыбнулся и больше ничего не сказал.

У шатра стояли перенесённые корзины. Их поставили слишком тесно, оставив для входа узкую щель. Иисус боком протиснулся между ними, зацепился одеждой за плетёный край и сердито отодвинул ближайшую.

Внутри ждала еда. Он сел, разломил лепёшку из манны и стал есть. За эти годы его несколько раз спрашивали, какой вкус был у винограда, принесённого из Ханаана. Он говорил, что сладкий. В памяти оставался сок на пальцах Моисея; сам вкус вспоминался хуже. Манну он мог есть, не замечая её.

Халев устроился напротив и подвинул к нему воду.

Некоторое время они молчали. Снаружи разговаривали люди, ждавшие старшего над вьюками. Один звал Нери, другой отвечал, что тот ещё не вернулся. Шуршала корзина, которую пытались вытащить, не сдвигая соседние.

— Я утром опять хотел к нему пойти, — сказал Иисус.

Халев поднял глаза.

— Из-за стада. Нужно было спросить, оставлять ли людей на дальней стоянке. Уже вышел, дошёл почти до его шатра.

Он отломил кусок слишком мелко; крошки посыпались на колени.

— Потом вспомнил. А вопрос всё равно остался. Стоял и думал, куда теперь идти.

Халев потянулся за водой.

— Ко мне мог прийти.

— Пришёл бы.

— В следующий раз приходи. Даже если я сплю.

Иисус кивнул. Ему хотелось сказать, что дело совсем не в стаде, но Халев и так понял. Он сидел напротив, жевал, не торопил и не обещал, что вскоре станет легче.

У входа показался мужчина. Прежде чем заговорить, он оглянулся на кого-то за пологом.

— Ты велел привести родных тех детей. Они пришли.

Иисус положил еду. Халев недовольно посмотрел на него, но промолчал.

Детей было двое: мальчик лет восьми и девочка помладше. За последний год они потеряли обоих родителей. Пока мать болела, соседние семьи приносили пищу; после её смерти пришлось решать, куда дети пойдут жить.

Пришли две женщины и мужчина. Они говорили тихо, будто от громкости могло стать стыднее то, что собирались объяснить. Женщина постарше согласилась взять девочку. В другом доме могли принять мальчика. Обе семьи были родственными, обе обещали заботиться.

— А вместе? — спросил Иисус.

Младшая женщина посмотрела на мужа. Он начал перечислять, сколько у них людей, кто болеет, кто ещё не может сам ходить за водой. Старшая перебила: у неё тоже все руки заняты, а вечером приходится кормить чужого старика, потому что больше некому.

Иисус слушал, чувствуя, как возвращается утренняя усталость. Он знал эти доводы и понимал каждый. Ему захотелось принять то, о чём взрослые уже договорились, и отпустить их. Дети будут у родных. Они смогут видеться. Возможно, ссориться об этом ещё полдня было хуже для всех.

Девочка стояла возле брата. Она скрутила в пальцах край его рубахи так туго, что ткань тянула ему плечо. Мальчик пробовал незаметно расправить её руку, но младшая хваталась снова. Тогда он перестал и только придвинулся к ней, чтобы не тянуло ворот.

— Они рядом будут, — сказала старшая женщина. — Тут идти недалеко.

Иисус посмотрел на девочку. Та следила за его лицом с неподвижным вниманием. Она, должно быть, давно поняла, что сейчас решают, кто с кем уйдёт.

— На стоянке рядом, — сказал он. — А когда пойдём?

Мужчина нахмурился.

— Что же ты предлагаешь? Мы оба дома согласились, больше желающих нет.

— Я предлагаю подумать, что нужно одному дому, чтобы взять двоих. Остальные помогут. Людьми, работой, пищей. Скажите, чего не хватает.

Взрослые снова заговорили одновременно. Девочка дёрнула брата за рубаху; тот нагнулся к ней, выслушал и покачал головой.

Иисус не слышал вопроса. Ему стало стыдно за облегчение, которое он уже успел испытать, почти согласившись их разлучить.

Халев поднялся.

— Пойдёмте, — сказал он родственникам. — Посмотрим, где вы живёте. Здесь мы до вечера просидим.

— Я только объяснить хочу, — начал мужчина.

— По дороге объяснишь. Дети, вы тоже идите с нами.

Мальчик посмотрел на Иисуса.

— Пока вместе, — сказал тот. — Иди с сестрой.

Девочка вышла первой, потянув брата за собой. Халев задержался у полога, дождался, пока Иисус снова возьмёт еду, и ушёл.

После них шатёр показался просторным. Иисус сидел с недоеденной лепёшкой, прислушиваясь к голосам снаружи. Корзины наконец унесли, и на землю легла широкая полоса света.

Он вдруг ясно вспомнил женщину, которая кричала на мужа у Кадеса. Тогда он сердился: Господь вывел их из рабства, а она требовала от мужа обещанного спокойствия. Теперь её дети, если остались живы, давно сами растили детей. Одного из них он мог выслушать сегодня и не узнать.

Иисус доел.

К вечеру Ахан принёс ремень. Верёвка Нери лежала у него на плече. Новое место было светлее остального, плотное, чуть жёсткое; Иисус провёл по нему пальцами и потянул.

— Теперь держать будет, — сказал Ахан. — Только мокрую пусть сразу не сворачивают. Сначала высушить надо, а то сгниёт. Ещё скажет, я плохо починил.

— Сам скажи Нери. Он передаст.

Ахан снял верёвку с плеча, чтобы удобнее свернуть.

— Хороший у него мальчишка. Видел я, когда к ним ходил. Всё смотрел, как плету. Потом себе связал из травы, ходил с ней за мной.

Он улыбнулся, продолжая работать руками.

Иисус принял ремень. Ахан сразу показал на отверстия:

— Это пока оставь. Край растянулся. Вот следующее крепкое, туда и затягивай.

Иисус попробовал затянуть туже. Ножны перестали оттопыриваться.

— Спасибо.

Ахан кивнул, словно именно этого слова ему сегодня недоставало, и пошёл искать Нери.

Иисус остался у входа. За соседними шатрами пели; несколько голосов подхватывали слова плача, потом один обрывался, остальные ждали и начинали следующую строку. На западе свет ещё держался над горами. За рекой лежала земля, в которую Моисей так и не вошёл.

В последние дни перед смертью старик говорил много и долго. Иисус уставал стоять рядом. Слушал распоряжения, передавал их дальше, следил, все ли собрались, иногда ловил себя на том, что пропустил несколько слов, потому что думал о ночлеге. Теперь он пытался вспомнить именно их. Остальные приходили сами, в разное время, а те несколько навсегда затерялись среди забот о том, где поставить людей.

Он пошёл к вещам Моисея.

Их ещё не разобрали. В небольшом шатре стояли две корзины, лежала сложенная одежда, у стены оставили сосуд для воды. Изнутри пахло шерстью и сухой травой, которую когда-то рассыпали из мешка и так и не вытрясли из подстилки.

Тела здесь не было и никогда не было. Никто не мог указать место, куда прийти к его могиле. Моисей поднялся на гору и больше не вернулся. Иисус знал, что он умер. Все знали и тридцать дней оплакивали его. Всё же здесь, среди его вещей, Иисус каждый раз ловил себя на ожидании, что старик войдёт и спросит, зачем трогают плащ.

Он присел и расправил складку.

Под плащом нашлась деревянная чашка. Светлое пятно на краю не отмылось: Моисей всегда поворачивал его к себе, когда пил. Иисус взял чашку и ощупал гладкую выемку под большой палец.

Из-за этой привычки с пятном они однажды долго спорили. Иисус предлагал заменить чашку новой. Старик говорил, что эта цела. Иисус показывал на край; Моисей сердился и спрашивал, сколько ещё вещей придётся выбросить только потому, что они выглядят хуже, чем хотелось бы Иисусу.

Он помнил собственное раздражение. Надо было заниматься людьми, а они обсуждали чашку, которую проще выкинуть, пока старик не видит.

Сейчас Иисус готов был выслушать весь разговор сначала. Пусть Моисей объяснит ещё раз, почему эту вещь нельзя заменить. Пусть рассердится, заметив, что его торопят. Можно было никуда не спешить, оставить людей Халеву и сидеть здесь сколько потребуется.

Иисус поднёс чашку к лицу. Она пахла деревом. Он задержал её ещё немного, надеясь уловить знакомый запах, потом опустил на колени.

Зато те слова у Кадеса помнились отчётливо: «Ты справишься». Он много раз возвращался к ним за эти годы. Сегодня ему хотелось спросить у Моисея, откуда тот знал.

Он налил в чашку воды, вымыл её, провёл пальцем по светлому пятну. Потом поставил на подстилку и долго сидел, держа мокрые руки на коленях.

Снаружи послышались шаги. Кто-то остановился возле входа.

— Иисус? Люди с дальней стоянки пришли. Говорят, ты их ждал.

Он поднял голову. Ему захотелось отослать их до утра, остаться здесь, пока не стемнеет и вещи перестанут быть видны. При мысли о том, что сейчас придётся снова слушать и отвечать, он устало закрыл глаза.

— Здесь подождать или к твоему шатру идти? — спросил человек снаружи.

Иисус посмотрел на чашку. Она стояла косо на мягкой подстилке; он переставил её на землю, чтобы не опрокинулась, и провёл ладонями по лицу.

— Пусть войдут.

Глава 2. Три дня

Иисус вышел из шатра до рассвета. После вчерашних посетителей он спал недолго и теперь надеялся хоть немного посидеть один, пока в стане не начали собирать манну.

Возле потухшего костра лежал перевёрнутый горшок. Ночью его передвинули, и в пыли остался круг, темнее окружающей земли. Иисус опустился рядом на камень, подтянул к плечам одежду. Вдалеке перекликались сторожа. Кто-то кашлял, долго, надсадно, потом попросил воды.

Господь сказал ему:

— Моисей, раб Мой, умер.

Иисус выпрямился.

Последние тридцать дней ему говорили об этой смерти осторожно, всякий раз подбирая слова. Даже Халев иногда останавливался на имени, прежде чем продолжить. Сейчас Иисус услышал то, что знал, и вдруг понял, сколько ещё ждал от умершего.

— Встань, перейди через Иордан, ты и весь этот народ, в землю, которую Я даю сынам Израиля.

Холодный край камня давил под бедром. Иисус чувствовал его, пока слушал о земле, куда ступят их ноги, о пределах от пустыни до Ливана, от великой реки Евфрата до моря на западе. Часть этих мест он никогда не видел. Когда Моисей называл их перед народом, Иисус повторял названия следом, стараясь ничего не пропустить. Теперь ему предстояло довести туда людей.

За спиной кашлявшему принесли воду. Послышалось тихое ворчание: слишком холодная. Иисус услышал и это, но повернуться не смог.

— Как Я был с Моисеем, так буду и с тобою: не отступлю от тебя и не оставлю тебя.

Он опустил ладони на колени.

Ему захотелось закрыть глаза. Слова о Моисее принесли такое облегчение, что несколько мгновений Иисус боялся пошевелиться. Он вспоминал старика перед толпой, среди жалоб, возле людей, которые требовали немедленно сказать, что будет завтра. Моисей стоял и отвечал. Иисус помогал ему, сердился на него, иногда считал, что сам решил бы лучше. В те дни всегда оставался человек, к которому можно было повернуться.

Теперь было сказано: с тобою.

Господь велел ему быть твёрдым и мужественным, потому что он передаст народу землю, обещанную отцам. Велел хранить и исполнять весь закон, оставленный Моисеем, не уклоняясь ни вправо, ни влево; возвращаться к книге закона днём и ночью, чтобы поступать по написанному в ней.

Иисус слушал. Ему уже виделись люди, спускающиеся к реке, вьюки, поднятые над головами, противоположный берег. При словах о законе он вспомнил, как Моисей заставлял повторять распоряжение целиком, хотя собеседник торопился заверить, что всё понял.

На востоке светлело. Ткань соседнего шатра проступала из темноты; на ней виднелась широкая заплата, которую вчера Иисус не заметил.

— Не страшись и не ужасайся, — сказал Господь. — Ибо с тобою Господь, Бог твой, везде, куда ни пойдёшь.

Иисус остался сидеть, пока возле соседнего шатра не откинули полог. Вышла женщина с пустым сосудом. Увидев его, она остановилась и посмотрела, не нужно ли что-нибудь принести.

Он поднялся. Нога затекла; пришлось опереться ладонью о камень и подождать, пока можно будет ступать. Женщина всё ещё стояла у входа.

— Позови тех, кто рядом, — сказал он. — Пусть разыщут надзирателей. Мне нужно говорить с ними сегодня утром.

Она кивнула и спросила, передать ли что-нибудь ещё.

— Будем собираться в путь.

Женщина крепче прижала сосуд к боку.

— За реку?

— За реку.

Она ушла быстро. Иисус смотрел, как она останавливается возле первого шатра, наклоняется к входу, кого-то будит. Вскоре оттуда вышел мужчина, ещё затягивая пояс, и двинулся в другую сторону.

Иисус пошёл к Елеазару.

Сын Аарона возглавлял священников после смерти отца. Раньше Иисусу было привычнее видеть его возле Моисея, чем одного; за этот месяц они оба понемногу привыкали разговаривать без третьего человека.

Елеазар сидел у входа, держа на коленях чистую одежду. Он поднял голову, посмотрел на Иисуса и отложил её в сторону.

— Господь велел переходить, — сказал Иисус. — Я собираю надзирателей. Нужен Халев и старшие восточных колен. Приходи сам, когда приготовишься.

Елеазар встал.

— Подожди. Я сейчас.

Пока он одевался, Иисус смотрел на просыпающийся стан. Ему хотелось идти обратно, самому разыскивать нужных людей, проверять, кому уже передали. Впервые за много дней он знал, к какому делу следует приступать прежде остальных. Это ощущение было так приятно, что хотелось скорее начать, пока опять не окружили со своими ослами и корзинами.

Елеазар вышел, оправляя пояс.

— Что именно ты им скажешь?

— Готовить пищу для пути. Через три дня пойдём за Иордан.

Священник кивнул, запоминая срок.

— Тогда нужно позвать и тех, кто далеко со стадами. Сегодня же. Они ещё должны успеть вернуться.

— Людей за ними пошлю.

— Пошли сейчас. Пока не разошлись за своими делами.

Иисус подозвал молодого человека, который проходил мимо. Дал поручение, велел повторить и отправил. Елеазар дождался рядом, затем они пошли вместе.

Надзиратели собирались возле места, где Иисус обычно разбирал споры. Каждый отвечал за свои семьи и людей: передавал распоряжения, находил работников, следил, чтобы на переходе никто не отстал. Иисус знал, кто из них сразу начнёт спрашивать о дороге, кто прежде всего пересчитает животных, кто будет молчать до конца и только потом вспомнит о важном.

Сегодня почти все переговаривались. Весть обошла ближние шатры быстрее посланных за надзирателями. За спинами сидящих останавливались люди; один принёс недоеденную лепёшку и держал её в руке, не вспоминая, зачем взял.

Иисус подождал Халева. Тот пришёл с дальней стороны стана, сел у самого края и вытянул перед собой ноги.

— Пройдите по своим стоянкам, — начал Иисус. — Скажите всем готовить пищу на дорогу. Через три дня пойдём за Иордан брать землю, которую Господь даёт нам в наследие.

Сидевший перед ним мужчина обернулся, чтобы повторить тем, кто стоял сзади.

— Сначала выслушай, — сказал Иисус. — Потом передашь.

Он называл то, что предстояло сделать: разыскать отсутствующих, приготовить вьюки, решить, кто понесёт тех, кто сам не дойдёт. Люди слушали внимательно. Когда он закончил, сразу поднялись несколько рук.

Старший, вернувшийся от реки накануне, дождался, пока ему дадут слово.

— Вода высокая. Мы в прошлый раз ниже проходили, теперь там затоплено. У берега ещё можно стоять, а дальше ноги сносит. Я людей вчера посылал, они обратно вернулись.

— Выше смотрели?

— Нет ещё. Туда идти надо. Но ты ведь весь народ вести собираешься, с детьми, со скотом. Где двое пройдут, там целый стан застрянет.

Иисус вспомнил последние слова поручения. Он знал, куда должен идти. О том, где окажется сухая земля под ногами, ему ещё ничего не было сказано.

— Отправь посмотреть выше. Пусть принесут весть о берегах и подходах. Здесь готовь людей.

— Может, пока вода не спадёт, обождать?

Вопрос был задан без вызова. Старший смотрел прямо на Иисуса; ему предстояло вести к воде семьи, за которые он отвечал.

Иисус почувствовал досаду. Ему хотелось, чтобы услышанного утром хватило и этому человеку. Вместо этого приходилось объяснять то, чего он сам ещё не знал.

— Господь велел перейти, — сказал он. — Подойдём к реке. Дальше будет видно, как идти. Я не прошу тебя сейчас вести детей в воду.

Старший опустил глаза, потёр пальцами колено.

— Хорошо. Только пусть семьи заранее договорятся, кто с кем пойдёт. У самой воды начинать будет поздно.

— Для этого я вас и собрал.

Заговорили другие. Одному не хватало животных для поклажи. У другого трое стариков не могли идти сами. Кто-то спрашивал, что брать из припасов, кто-то хотел успеть вернуть одолженное соседям. Иисус отвечал, распределял, велел подойти после собрания там, где требовалось разбираться отдельно.

Чем больше было вопросов, тем отчётливее он чувствовал приближение реки. Прежде тоже собирались, выходили, останавливались. Люди знали, где окажутся к вечеру, хотя бы приблизительно. Теперь за каждым хозяйственным затруднением стояло ещё одно, о котором большинство пока не спрашивало: что будет с ними на другом берегу?

Халев поднялся и попросил отойти тех, кто уже получил ответ. Несколько человек попытались остаться послушать остальных.

— По своим идите, — сказал он. — Им ещё собираться, а они вас ждут.

Иисус попросил задержаться старших Рувима, Гада и половины Манассии — родов, чьи семьи уже получили места для жизни восточнее реки. Остальные расходились между шатрами. Над станом один за другим поднимались голоса: звали отсутствующих, повторяли срок, требовали сначала выслушать.

У оставшихся собрание началось заново.

— Вы помните договор с Моисеем, — сказал Иисус. — Жёны, дети и скот остаются на вашей земле. Все, кто может сражаться, идут впереди братьев и помогают им получить своё. Когда Господь даст им покой, как дал вам, вернётесь домой.

Старший Гада кивнул.

— Мы людей соберём. Только ты скажи, на что им рассчитывать. Некоторые думают, переведём остальных, поможем стан поставить и обратно пойдём.

— Моисей такого не обещал.

— Я знаю. Они так дома сказали, когда уходили. Надеялись, что до долгой войны не дойдёт.

Иисус посмотрел на него. Мужчина был немногим старше Нери, но волосы возле висков уже поседели. На пальце темнел след от недавно снятой повязки. Иисус не знал, чем он его повредил, и поймал себя на желании спросить: о руке говорить было бы проще.

— Им нужно помочь братьям получить землю, — ответил он. — На этом договаривались. За рекой дело не закончится только потому, что вы выбрались на берег.

— Значит, ни к жатве, ни до дождей обещать нельзя?

— Нельзя. Я сам не знаю, сколько это займёт.

Один из старших медленно выдохнул.

— У людей дети здесь остались.

— Я помню.

— Мы не просим от войны освободить. Но им придётся сказать жёнам, что ждать будут дольше. А у кого-то дома уже считают дни.

Иисус представил верёвку, которую Нери собирался сегодня отправить на восток. Он даже не знал, успел ли тот отдать её попутчику. Вчера казалось достаточным починить вещь и вернуть хозяину, чтобы в его доме закончили небольшую работу.

— Передайте весть сейчас, — сказал он. — Пусть знают, что вы идёте выполнять обещанное. Срока, которого у нас нет, не называйте.

— А нас ты здесь не забудешь, когда они начнут делить своё?

Иисус поднял голову. Спрашивал старший Рувима, сидевший ближе остальных. Его заботило уже другое: на том берегу будут раздавать участки, ставить границы, решать, кому где жить; восточные воины могут понадобиться снова, прежде чем их отпустят.

— Ваше наследие здесь, — ответил Иисус. — Я не стану требовать, чтобы вы оставались за рекой после того, как поможете братьям. Вы дали слово Моисею. Я знаю, что он обещал вам.

Он назвал Елеазара. Священник сидел рядом и слышал весь разговор.

— Ты тоже был там. Так договорились?

— Так. Они помогают остальным получить землю и возвращаются к своей.

Старший Рувима посмотрел по сторонам, убедился, что другие услышали, и кивнул. Для него было важно произнести это перед свидетелями. Иисус понимал его и всё-таки чувствовал укол обиды: с утра ему было обещано, что никто не устоит перед ним, а здесь люди опасались, что он задержит их у чужих полей.

Он подавил желание напомнить, кто дал ему поручение. Они имели право знать, что станет с их домами.

— Почему ты уверен, что они получат свою землю? — спросил старший Гада.

Он спросил тихо, без прежней настойчивости. Иисус посмотрел на него и уже хотел заговорить о городах за рекой, о силе войска, о том, что удалось отнять у восточных царей. Всё это он мог бы перечислить и вчера.

Он поднял палец к небу.

— Потому что Он обещал.

Иисус опустил руку. Старший Рувима заговорил первым:

— Пойдём, куда пошлёшь. Что прикажешь, сделаем. Моисея слушались, теперь будем тебя. Только пусть Господь будет с тобой, как был с ним.

Остальные подтвердили. Кто-то повторил последние слова, ещё двое кивнули.

Сидевший с краю мужчина, до сих пор молчавший, выпрямился.

— А кто пойдёт против твоего приказа, поплатится жизнью. Мы своим скажем.

Он произнёс это спокойно. Иисусу хватило времени разглядеть его лицо: усталое, обветренное, с припухшими от недосыпа глазами. Человек хотел, чтобы в войске был порядок, чтобы не приходилось перед каждым переходом заново уговаривать тех, кто уже согласился идти.

Иисус почувствовал облегчение от их поддержки. Потом последнее обещание дошло до него целиком.

Он вспомнил, как Моисей сжал его запястье у Кадеса. Вспомнил свою ладонь на рукояти и то, как легко было разжать пальцы, когда старик велел. Теперь эти люди ждали, что приказывать будет он.

— Обойдите всех, — сказал Иисус. — И тех, кто сейчас со скотом, тоже. Каждый должен знать, что ему поручено. Чтобы у реки не начали выяснять, кто слышал, а кому не передали.

Старшие поднялись. Проходя мимо, один задержался.

— Будь твёрд, Иисус, — сказал он. — Люди пойдут за тобой.

Те же слова он слышал утром. Сейчас их произнёс человек, которому предстояло возвращаться к своим воинам и объяснять, почему они ещё долго не увидят дома.

К полудню стан сделался похож на множество домов, в которых одновременно решили переставить всё, что годами лежало на своём месте. Из шатров вытаскивали поклажу, снова развязывали, выбрасывали ненужное, тут же спорили, действительно ли без этого можно обойтись. Иисус шёл между людьми и слушал, как его распоряжение обрастает подробностями.

У одной семьи уже решили, что выступать надо завтра. Он остановился и повторил срок. Дальше двое мужчин спорили, можно ли оставить здесь жерди от навеса. Женщина держала одну обеими руками и не собиралась уступать.

— Других там не будет, что ли? — спросил мужчина.

— Вот найдёшь другие, эти выбросишь.

Иисус обошёл их, стараясь не задеть конец жерди. Ему хотелось улыбнуться. Ещё утром будущее состояло из услышанных слов; теперь женщина выбирала, чем подпирать в нём свой навес.

Навстречу вышел Халев. На одежде у него было мокрое пятно, а на ладони осталась мука.

— Детей пристроили вместе, — сказал он. — У родни матери. Другие помогать будут. К переходу уже договорились, кто что понесёт.

Иисус остановился.

— Обеих женщин уговорил?

— Они друг друга уговорили. Я больше слушал. Пока стоял, меня ещё попросили подержать то одно, то другое. — Он посмотрел на ладонь и вытер её об одежду. — Воды мне теперь дай. А потом покажу тебе двоих.

— Для разведки?

— Для неё. Ты вчера говорил, что понадобятся.

С людьми с дальней стоянки накануне обсуждали подходы к реке. После их ухода Иисус попросил Халева присмотреть тех, кого можно послать на другой берег, когда придёт время. Теперь оно пришло.

— Приведи к вечеру, — сказал он. — Только без лишних людей.

Халев кивнул и пошёл к воде.

Иисус ещё обошёл несколько стоянок, проверил, добралась ли весть до самых дальних, и вернулся к своему шатру. Там его ждал Елеазар. Он принёс книгу закона — свиток с записанными повелениями, которые Моисей передал народу.

Свёрток был стянут полосой ткани. Иисус развязал её, осторожно развернул край. В строках, которые он узнавал, ещё слышалась речь Моисея: где тот замедлялся, на каком слове поднимал глаза, заставляя невнимательного слушателя смотреть на него.

Елеазар сел рядом. Некоторое время Иисус читал вполголоса, возвращаясь к началу там, где замечал, что произносит знакомое, а думает о другом.

— Ты устал, — сказал священник.

— С утра всё кажется, что не успею.

— До вечера ещё есть время.

Иисус провёл пальцем вдоль края свитка.

— Старшие уже знают, что делать, — продолжил Елеазар. — Ты их отпустил, они работают. Побудь здесь, раз решил почитать. Я останусь, если понадобится.

Иисус кивнул и снова посмотрел на строки. Он прочёл небольшой отрывок до конца, свернул книгу и сам убрал её, чтобы вечером не пришлось спрашивать, кто куда положил.

Двоих Халев привёл, когда тени от шатров вытянулись поперёк проходов.

У одного была короткая курчавая борода. Второй недавно брился и оставил под челюстью неровную тёмную полосу. Пока Халев говорил, тот ковырял заусенец на пальце; заметив взгляд Иисуса, спрятал руку.

Оба уже приготовились к дороге. Свёртки оставили возле ног. Курчавый сел, второй предпочёл стоять, пока Иисус не показал ему на свободное место.

— Пойдёте за Иордан вдвоём, — сказал Иисус. — Посмотрите землю и Иерихон. Где ходят люди, что у ворот, как подойти к городу. Вернётесь и расскажете, что видели.

— Внутрь заходить? — спросил курчавый.

— Если сможете. Мне нужно знать, что там происходит. Но не лезьте только затем, чтобы вернуться с рассказом, как едва спаслись.

Курчавый усмехнулся и тут же посерьёзнел.

— Мы у реки уже были. На двоих переправимся. Только обратно, может, придётся другой дорогой.

— Как пойдёте, сами смотрите. И о том, зачем вас посылают, здесь не рассказывайте.

Второй спросил, сколько они могут задержаться. Иисус посмотрел на его руку. У ногтя появилась тонкая полоска крови, и молодой человек прижал палец к губам.

— Сколько понадобится, чтобы посмотреть и вернуться. Но помните, что здесь ждут вашей вести. Лишнего времени не тратьте.

Тот кивнул.

Иисусу хотелось спросить, боятся ли они. Вопрос остался невысказанным: перед Халевом оба ответили бы, что готовы идти, а другого ему пока не требовалось. Он проверил, взяли ли воду и пищу, спросил о поклаже. Курчавый развязал свёрток, показал. Второй следил за ним и время от времени добавлял, что ещё лежит у него.

Они знали друг друга достаточно хорошо, чтобы собираться вместе. Иисус вдруг позавидовал этому простому удобству: если один забудет вещь, другой напомнит.

Халев помог завязать свёрток. Молодые поднялись.

— Я провожу до края, — сказал он Иисусу.

Тот кивнул. Всё, что нужно было поручить, уже сказано, но отпускать их оказалось труднее, чем он ожидал. Эти двое перейдут реку раньше остальных и войдут в город, правитель которого имеет все основания их схватить. К утреннему обещанию Иисус теперь мысленно прибавлял их лица.

Он заставил себя отойти, освобождая проход.

Курчавый поднял поклажу на плечо. Его товарищ наклонился за своим свёртком, затем обернулся.

— Если ночью вернёмся, кого будить?

— Меня, — сказал Иисус. — Сразу идите ко мне.

Глава 3. Лён на крыше

Иерихон.

Мать принесла треснувший кувшин и поставила посреди комнаты, чтобы Раав сама убедилась, что он ещё цел.

— Подержи воду до вечера, — сказала она. — Посмотришь. Отец всё выбросить требует, а я в нём вчера носила, и ничего.

По боку кувшина сползала тёмная полоса. Раав провела по ней пальцем.

— Он течёт, мама.

— Это я снаружи облила.

— Тогда зачем до вечера держать?

Мать поправила платок. На виске к волосам прилипло светлое семечко, должно быть, когда она вытряхивала подстилку. Раав потянулась убрать его, но мать отстранилась, решив, что дочь собирается вытереть о неё мокрую руку.

— Да погоди ты. В волосах что-то.

— Потом уберу. Дай лучше сесть.

Раав пододвинула ей низкую скамью и принесла воды в чашке. Мать пила маленькими глотками, переводя дыхание после дороги. В последнее время подъём от дома занимал у неё всё больше времени. Об этом она не жаловалась; вместо этого рассказывала, кто загородил проход, где пришлось обходить животных и как плохо стали подметать возле ворот.

Сегодня мешали люди из окрестных селений. Они входили с детьми и скотом, несли корзины на головах и ругались с теми, кто отказывался пустить их на ночь. Раав с утра видела женщину, пытавшуюся протащить осла между двух домов. На вьюке лежала старая дверь. Когда её спросили, зачем тащит дверь, женщина ответила, что не собирается оставлять хорошее дерево неизвестно кому.

Мать наконец отдышалась и оглядела комнату. Подстилка возле дальней стены была свёрнута; в чаше, которой пользовались гости, стояла чистая вода. Её взгляд задержался на ней, потом вернулся к дочери.

— Сегодня ещё никого?

— Рано. Ты же видишь.

— Я не про это. Теперь все боятся из дому выходить.

Раав достала из угла целый кувшин, чуть меньше принесённого. Мать осмотрела его, постучала ногтем по краю и спросила, давно ли он у неё. Раав ответила. Взяла треснувший сосуд, чтобы перелить воду, и на мгновение представила, как швыряет его о стену: сейчас же станет ясно, годен он ещё или нет.

Вместо этого осторожно опустила его на пол. Мать сидела, опершись ладонями на колени. Ей тоже было страшно, только обсудить трещину она умела, а всё остальное — нет.

— Как отец?

— С утра у ворот. Брат его домой привёл, так он на брата кричал. Что тот ему не хозяин и он сам знает, куда ходить.

— Пусть ходит. Пока домой возвращается.

— Ты ему это скажи. Меня он уже не слушает.

Отец ходил к воротам, чтобы узнать новости, а возвращался с точным рассказом о том, кто ничего не знает и зря морочит людям головы. За едой пересказывал услышанное ещё раз. Если мать вспоминала подробность иначе, начинался спор, на исход которого ей было наплевать, а отцу почему-то нет.

Раав наполнила меньший кувшин наполовину. Мать проследила за её рукой.

— Долей. Я донесу.

— Тебе потом под гору идти.

— Так я с полным и пришла.

— Этот хотя бы по дороге не облегчается.

Мать фыркнула. Раав улыбнулась и всё-таки долила ещё немного. У двери поправила платок на её затылке, вынула застрявшее семечко.

— Вечером брат заглянет, — сказала мать. — Ему тут недалеко поручили жерди носить.

— Я дома буду.

Мать замялась, прижимая кувшин к боку.

— Ты ему открой, если постучит. А то он вчера говорил, что не стал тебя беспокоить.

Раав поняла, о чём речь.

— Открою.

Она зарабатывала тем, за чем мужчины приходили к ней после работы или с дороги. Некоторые стучали открыто, другие ждали, пока на улице станет пусто. С матерью они могли поздороваться на другой день, с ней самой иногда старались не встречаться взглядом. Раав привыкла. Её раздражало, когда брат начинал вести себя так же.

Мать ушла. Раав вылила воду из треснувшего кувшина и отнесла его во двор, прежде чем на полу образовалась лужа. Сосуд ещё годился для сухого зерна. Она поймала себя на этой мысли, покачала головой и поднялась на крышу.

Здесь лежал лён, длинные стебли, собранные в рыхлые пучки. Верхние подсохли, под ними сохранялась влага. Раав раздвигала их руками, освобождая место воздуху; нагретые стебли пахли травой и той стоячей водой, в которой их держали прежде. Из этого льна ещё предстояло выделить волокно, спрясть нить, соткать полотно. Пока он занимал почти всю крышу и цеплялся за одежду.

Её дом стоял в самой городской стене. С одной стороны окна выходили в Иерихон, с другой — наружу, над дорогой и полями. С крыши можно было увидеть людей раньше, чем они подойдут к воротам. В детстве Раав любила смотреть, как маленькая тёмная точка постепенно становится ослом, а потом оказывается, что рядом с ним идёт человек. Теперь она чаще следила за теми, кто уходил.

За деревьями лежала река. По ту сторону стоял Израиль — народ, вышедший когда-то из Египта и ещё недавно уничтоживший царей, которым принадлежали земли на востоке. О них говорили так много, что Раав уже не могла вспомнить, когда услышала впервые. В рассказах они то голодали, то гнали перед собой несметные стада, то распадались от ссор, то шли одним войском. Каждому рассказчику было ясно, какой слух верен.

Её брат перестал над ними смеяться.

Прежде это были люди, которые не умеют жить на месте. Теперь он говорил, что их остановит река, и спрашивал, когда начнёт спадать вода.

Из царского дома рассылали людей собирать запасы и работников. Царь правил Иерихоном; его власть Раав видела в привычных вещах: кому открывают ворота после закрытия, у кого забирают поклажу для осмотра, кто может велеть её брату оставить собственное дело и до вечера носить жерди. В ближайших городах были свои цари, с которыми этот договаривался или ссорился. Отец утверждал, что теперь все выступят вместе. Раав надеялась, что отец знает об этом больше, чем о треснувшем кувшине.

Снизу её позвали.

У лестницы стояла соседка с пустой корзиной. Спрашивала, не видела ли Раав её мальчика. Тот ушёл смотреть на пришедший скот и теперь, вероятно, помогал кому-нибудь так усердно, что до вечера его не отыщешь.

— Возле ворот посмотри. Утром там с другими крутился.

— Посмотрю. У тебя, если появится, домой гони. Скажи, я сердитая.

— Он и без меня знает.

Соседка улыбнулась, но осталась стоять.

— Твой брат что говорит?

— Что вода высокая.

Женщина кивнула и наконец пошла. Раав смотрела ей вслед с внезапным раздражением: приходили, спрашивали, уносили ответ, как будто она могла знать, сколько ещё простоит их город.

Она вернулась к льну. К вечеру руки стали сухими и шершавыми. В одном месте стебель вошёл под кожу; Раав не смогла подцепить его ногтем и решила вынуть при свете, когда закончит. Потом умылась во дворе, провела мокрыми пальцами по волосам и развернула подстилку в передней комнате.

Двое пришли незадолго до закрытия ворот.

Один держался у входа, пока второй спрашивал о ночлеге. У говорившего была короткая курчавая борода, на коже над воротом присохла соль. Его спутник побрился так неровно, что Раав сразу заметила тёмную полоску под челюстью. Оба были молоды, но с виду уже привыкли спать там, где удаётся остановиться.

— До утра можно остаться? — спросил курчавый.

— Можно. Платить сейчас.

Он полез за свёртком. Раав посмотрела на показанное серебро, согласилась и отступила от двери. Тот, который стоял сзади, вошёл первым, поставил поклажу возле стены и сразу оглянулся на выход.

— Сандалии здесь снимите. Вода в чаше.

Курчавый присел. Его товарищ начал развязывать ремешок, потом бросил и просто стянул обувь через пятку. На пальце у него кровил заусенец; заметив это, он прижал палец к губам.

Раав принесла ещё одну чашу.

— Еда нужна?

— У нас есть.

— Тогда смотрите, чтобы по полу не рассыпали. Здесь муравьи и без вас дорогу знают.

Курчавый кивнул. Они не пытались с ней заигрывать. После тяжёлой дороги так бывало: человеку нужен сон, и он рад, что от него больше ничего не требуют. Но эти не укладывались. Пока один пил, второй прислушивался к улице.

Раав знала мужчин, которых разыскивают за долги или драку. Они тоже старались сесть так, чтобы видеть дверь. Если вовремя заплатили и не затевали у неё ссоры, остальное её не касалось. Она убрала серебро и спросила, откуда они пришли.

Курчавый назвал дорогу к реке.

— С востока?

Он чуть помедлил.

— Оттуда.

Его спутник поднял глаза. Раав заметила, что оба ждут её следующего вопроса.

Снаружи громко окликнули хозяина соседнего дома. Разговор в комнате оборвался, хотя никто ещё не сказал ничего важного. Курчавый поставил чашу; край задел пол, и он придержал её обеими руками.

Раав подошла к двери.

По улице шёл человек царя. Его она видела прежде у ворот: невысокий, плотный, с привычкой смотреть на собеседника сбоку, словно стоять перед ним прямо было лишним трудом. Он разговаривал с мужчиной, нёсшим хворост, и поглядывал на двери. Чуть дальше двое вооружённых расспрашивали женщину. Она показывала в сторону дома Раав.

Та отступила от порога.

Несколько мгновений ей казалось, что ещё можно ничего не делать. Люди царя войдут, чужих уведут, потом придётся ответить на вопросы. Она скажет, что взяла плату за ночлег. Это была правда. Мать завтра принесёт что-нибудь ещё, брат наконец явится забрать старый кувшин.

В комнате чужие уже стояли. Тот, что недавно брился, держал свёрток прижатым к груди. Курчавый смотрел на Раав, и выражение его лица сделало выбор за неё раньше, чем она успела объяснить себе почему.

— Обувь заберите, — сказала она. — И за мной.

Она отвела их через заднюю комнату во двор. Молодой потянулся к тёмному окну, выходившему наружу.

— Не сейчас. Наверх идите.

Он послушался. На лестнице задел свёртком край стены; Раав подтолкнула поклажу выше и пошла следом. С улицы донеслось её имя.

На крыше курчавый остановился возле льна.

— Ложись. Ногами туда, к стене. Другой рядом.

Она раздвинула пучки, вытащила из-под чужого локтя стебель. Тот, что недавно брился, тяжело дышал. Раав неожиданно рассердилась на этот звук: ей ведь тоже страшно, почему он должен дышать так громко, пока она пытается их спрятать?

— Тише. Пока не поднимусь, лежите.

Она уложила лён поверх них. На голой пятке курчавого была свежая ссадина; Раав прикрыла её последним пучком, убрала свёртки. Только отступив, увидела торчащий ремешок. Нагнулась и затолкала глубже.

Внизу ударили в дверь.

Раав спустилась, стараясь не бежать. На последней ступени зацепилась подолом и едва не упала. Освободила ткань, прошла через комнату. Возле подстилки валялся кусок сухой еды. Она подняла его и зажала в ладони.

— Иду, — сказала она на второй удар.

Человек царя стоял перед дверью. Двое за его спиной смотрели внутрь.

— Где мужчины, которые вошли к тебе?

— Ушли уже. А что?

Он отодвинул её рукой и переступил порог.

— Их велено взять. Из Израиля они. Пришли смотреть нашу землю.

Вот теперь это было произнесено. Раав почувствовала, как в горле застрял следующий ответ. До этих слов она прятала двух неизвестных, которых можно было считать кем угодно. Сейчас ей предстояло снова открыть рот и продолжить.

— Приходили, — сказала она. — Откуда, не спрашивала. Побыли немного и ушли, пока ворота не затворили.

— Куда?

— На дорогу. Я за ними не следила.

Он оглядел комнату. Поставленные чаши, расправленную подстилку, снятую с гвоздя ткань. Раав видела, как взгляд двигается от вещи к вещи, и ей казалось, что каждая выдаёт её.

— Остаться собирались?

— Сначала собирались.

— И почему ушли?

— Передумали. Я уговаривать не стала.

У двери кто-то негромко усмехнулся. Человек царя не обернулся. Он приподнял край ткани, закрывавшей проход в соседнюю комнату, и заглянул туда.

Раав представила лестницу, неровно лежащий лён. Если он сейчас поднимется, ей придётся идти следом. Она увидит, как тянут за ноги спрятанных людей, услышит, что скажет один из них, когда её поставят рядом. Ей захотелось позвать мать, с такой нелепой ясностью, будто та находилась в соседнем доме и могла прийти разбираться со старшим.

— Давно ушли? — спросил он.

— Только что. Поспешите — ещё догоните.

Он прошёл во двор. Один из вооружённых последовал за ним, наступив на край перевёрнутого кувшина. Сосуд качнулся и лёг набок. Раав вздрогнула от стука.

— С той стороны есть выход? — спросил старший, показав на заднюю комнату.

— Окно. За стену.

Он сам подошёл посмотреть. Высунулся, затем вернулся во двор. Ступени на крышу оставались у него за плечом. Раав ждала, когда он повернёт голову.

С улицы крикнули, что у ворот держат людей, посланных к переправе, и спрашивают, выпускать ли их.

Старший выругался.

— Пусть идут! Чего дожидаются?

Он повернулся к Раав.

— К реке пошли, говоришь?

— Я не знаю. Сказала тебе: ушли перед закрытием. В ту сторону.

Она показала к воротам. Ему хотелось получить направление, и она чуть не дала его, хотя первым ответом сказала, что не знает. Раав убрала руку.

Он ещё раз оглядел комнату и пошёл к двери.

— Вернутся — позовёшь стражу. Сама с ними больше не разговаривай.

— Я поняла.

Двое вышли вслед за ним. Раав держала дверь, пока они не удалились, чувствуя, как острый край сухой лепёшки впивается в ладонь.

Когда задвинула засов, оказалось, что не может разжать пальцы. Пришлось отгибать их другой рукой. Крошки прилипли к коже. Она стряхнула их на пол, потом наклонилась подбирать, хотя теперь никто не собирался их рассматривать.

Во дворе лежал материнский кувшин. От удара откололся кусочек края. Раав подняла его, приложила на место и тут же положила обратно. Мать скажет, что нужно было оставить дома. Раав уже слышала, как она это произнесёт.

У ворот тяжело застучало дерево. Преследователей выпустили, город закрывали на ночь.

Только тогда пришла дрожь. Раав опустилась возле лестницы, прижала ладони к коленям и дождалась, пока сможет нормально вдохнуть. С крыши ничего не доносилось. Эти двое услышали, как она солгала. Теперь всё зависело от того, что они скажут, когда она поднимется.

За стеной соседка звала сына ужинать. Раав вдруг остро захотела услышать, как мальчик ответит. Он откликнулся раздражённо, попросил подождать, и мать прикрикнула на него.

Раав поднялась. Прежде чем идти наверх, соскребла с ладони последнюю прилипшую крошку.

Глава 4. Дом отца

Раав убрала верхний пучок льна, и чужой человек схватил её за руку.

— Это я. Пусти.

Пальцы разжались. Курчавый сел, прислушиваясь; его товарищ лежал ещё несколько мгновений, будто не верил, что уже можно двигаться. Потом приподнялся, ухватился за край крыши и закашлялся в сгиб локтя.

— Тихо вы, — сказала Раав.

Она тоже говорила шёпотом, хотя теперь улица шумела достаточно громко. Из соседнего двора доносились голоса. Хозяйка бранилась с сыном, не желавшим идти спать. В соседнем доме передвигали посуду. Раав ловила каждый звук, ожидая, что снова постучат к ней.

— Ушли к переправам. Там вас будут искать.

— Они вернутся? — спросил курчавый.

— Не знаю. Лучше не дожидаться.

Курчавый опустил голову и принялся вытаскивать стебли из бороды. Раав смотрела на его руки. Ещё недавно ей нужно было только выпроводить людей царя; теперь хотелось, чтобы эти двое перестали возиться и сказали хоть что-нибудь о том, как ей дальше жить.

— Ты нас спасла, — произнёс тот, что недавно брился.

— Я знаю.

Она села напротив. Слишком резко опустилась на согнутую ногу и сразу почувствовала, как в ней запульсировало. За всё время поисков не заметила, что ударилась о ступеньку.

— Теперь вы меня выслушаете.

Курчавый кивнул. Раав посмотрела на другого, дождалась, пока и тот повернётся к ней.

— Господь отдал вам эту землю, — сказала она. — Здесь это уже знают. Только говорят по-разному, чтобы не так страшно было.

Они переглянулись. Раав продолжила, не позволяя им начать спрашивать:

— О море рассказывали ещё тогда, когда я была маленькой. Что ваш Бог убрал воду, а вы прошли. Отец смеялся: мало ли что путники наговорят за еду. Теперь о Сигоне и Оге рассказывают, о двух царях, которых вы убили за рекой. Отец уже не смеётся. Говорит, у нас стены лучше.

Она оглянулась на город. Внизу, между крышами, мерцал огонь. Кто-то ещё работал при светильнике; слышно было, как стучат деревом о камень. Раав знала, где стоят ворота и где живут люди, собирающиеся их защищать. Один из этих людей только что мог подняться к ней и раздвинуть лён.

— У нас все слушают, что скажут другие. Никто больше ничего не решает, пока не узнает, куда пошли вы. Даже те, кто на стражу выходит. Они спрашивают, почему вы так долго стоите за рекой. Хотят, чтобы кто-нибудь ответил: не умеют переправляться.

— А ты что думаешь? — спросил курчавый.

— Что после моря река вас не удержит.

Он смотрел на неё уже иначе, внимательно, как смотрят на человека, который первым вслух назвал давно понятное. Раав почувствовала короткое удовольствие: наконец-то её слышат. Вслед за ним пришёл стыд за это удовольствие. Здесь нечем было гордиться.

— Ваш Господь — Бог на небе и на земле, — сказала она. — Я это знаю. И хочу, чтобы вы поклялись мне Им.

Курчавый сел прямее.

— В чём?

— Сохранить мой дом. Отца, мать, братьев, сестёр. Всех, кто у них. Я сохранила вас, теперь вы сохраните нас.

В соседнем дворе наконец погасили огонь. Раав увидела, как исчезла светлая полоска у края крыши. Ей стало страшно, что никто больше не услышит их разговора, хотя именно ради этого она и говорила тихо.

Курчавый заглянул в лицо товарищу.

— Наша жизнь за вашу, — сказал он. — Когда Господь отдаст нам землю, мы сделаем, как ты просишь. Если с вами что-то случится по нашей вине, отвечать нам.

— А он?

Раав указала на второго. Тот нахмурился.

— Я тоже клянусь.

— Про всех слышал? У меня отец плохо ходит. Если они не сразу выберутся, вы не уйдёте без них.

— Всех, кого назвала, — ответил курчавый. — Только ты никому не расскажешь о нас. Ни где были, ни куда пошли.

— Я уже солгала царским людям. Что мне теперь рассказывать?

— Никому, Раав.

Она замолчала. Он впервые произнёс её имя. Она не помнила, чтобы сама называла его; вероятно, услышал, когда её окликали с улицы. Ей вдруг стало важно, что там, за рекой, у них будет именно её имя, а не рассказ о женщине в стене.

— Хорошо, — сказала она. — Никому.

Курчавый потянулся к поклаже.

— Как нам выбраться?

— Через окно. Но сначала скажи: когда вы придёте, откуда ваши люди узнают мой дом?

Он задержал руку на свёртке.

Раав почти физически почувствовала расстояние между клятвой и тем, что её исполнят. До сих пор казалось, стоит получить правильные слова — и можно будет выдохнуть. Но эти двое уйдут. Потом появятся люди, которые её не знают. Она не сможет остановить каждого у двери и объяснить, кто обещал.

— Покажешь окно, — сказал курчавый. — Найдём, чем отметить.

Внизу Раав переставила светильник так, чтобы огонь не был виден снаружи. Провела их в заднюю комнату. Здесь окно выходило за городскую стену; под ним стояла корзина, которую приходилось отодвигать каждый раз, когда нужно было выглянуть.

Курчавый наклонился над подоконником. Его товарищ придержал свёртки, чтобы они не соскользнули. Внизу лежало несколько камней, сброшенных со стены при починке. Днём их было хорошо видно; теперь угадывалась только неровная полоса возле основания дома.

— Верёвка длинная есть?

Раав принесла ту, которой поднимала тяжёлые вещи. Он проверил её, показал, где будет держаться узел, и попробовал опору всем весом. Пока возился, Раав заметила, что руки у него тоже дрожат. Она почему-то ждала, что после клятвы он будет спокойнее.

— Красная найдётся? — спросил он.

— Такой длины нет.

— Для знака. К этому окну привяжешь. Нужно, чтобы снаружи было видно.

Она порылась в корзине с перевязями и достала красный шнур, крепкий, выцветший в одном месте. Курчавый поднёс его ближе к светильнику, затем вернул.

— Подойдёт. Когда мы придём, пусть висит здесь. И все твои должны быть в доме. Родители, братья с семьями, сёстры — собери всех.

Раав оглядела комнату. Уже прикидывала, что можно убрать на крышу, сколько останется места для подстилок. Отец захочет лечь у окна, мать будет искать, куда положить кувшин, чтобы ночью не опрокинули. Родные не поверят, что нужно сидеть у неё, когда в собственном доме удобнее.

— Те, кто у тебя, будут под нашей клятвой, — сказал курчавый. — Кто выйдет, за того мы ответить не сможем. Если с ним что случится снаружи, кровь будет на нём. А за тех, кто останется здесь, отвечаем мы.

— И это надо всем вашим сказать. Они же не знают, что мне обещали.

— Скажем тому, кто нас послал.

— Кому?

— Иисусу, сыну Навина. Он ведёт народ после Моисея.

Раав повторила имя про себя. Ей хотелось спросить, какой он, что любит, на кого сердится. Можно ли надеяться, что выслушает, если о ней начнут говорить среди других дел. Курчавый уже проверял, достаточно ли верёвка свесилась за окно; Раав коснулась его плеча.

— А если он не согласится?

Тот повернулся.

— Мы поклялись тебе Господом. Ему так и скажем.

Раав убрала руку. Большего он предложить не мог.

Тот, что недавно брился, первым перекинул ногу через подоконник. Его товарищ подал поклажу. Молодой неудобно ухватился повреждённым пальцем, поморщился и перехватил верёвку.

— Внизу вправо не прыгай, — сказала Раав. — Там камни. Спускайся до конца.

Он кивнул.

— Потом идите в горы. К реке сегодня нельзя. Спрячьтесь на три дня, пока те, кого за вами послали, не вернутся.

— Откуда узнаем, что вернулись? — спросил курчавый.

— Дорогу видно со склонов. Они будут идти по ней. Вы там не показывайтесь.

Ни один из них не сказал, что знает лучше. Это придало ей уверенности, хотя слова о трёх днях она произнесла, рассчитывая на обычное нетерпение погони: не найдут у воды — вернутся с обвинениями к тем, кто упустил чужих в городе. Тогда придётся снова отвечать. Она отогнала эту мысль и придержала опору, пока первый спускался.

Верёвка натянулась, слегка сдвинулась по дереву. Снизу долго не доносилось ни звука. Потом она ослабла.

Курчавый выглянул, подождал ответа и повернулся к Раав.

— Всех сюда. Красный шнур у окна. Нашего дела никому не открывать. Тогда мы перед тобой в долгу.

— Я сделаю. А вы не забудьте.

Он посмотрел на неё и полез наружу.

Раав держала верёвку, пока его руки не исчезли ниже подоконника. Теперь ей хотелось задержать его, задать ещё один вопрос, придумать хоть что-нибудь, что заставит их остаться на несколько мгновений. Слова уже были сказаны, и всё равно отпускать оказалось страшно.

Когда ноша исчезла с верёвки, она выждала и вытянула её в комнату. Под пальцами попадались влажные места. На одном из них в свете лампы проступила тонкая тёмная полоска — с повреждённого пальца молодого.

Раав свернула верёвку. Красный шнур прикрепила к окну так, чтобы длинный конец лёг на наружную стену. Выглянула, убедилась, что он не зацепился за край, и отошла.

В доме стало слишком много места.

Она вернулась на крышу убрать следы. Сдвинула лён, расправила примятые пучки, выбрала несколько стеблей, сломанных пополам. Там, где лежали двое, ещё сохранялись неглубокие впадины. Раав разровняла их ладонью и только тут почувствовала занозу, о которой забыла вечером.

Внизу у светильника она вынула её. Такой маленький тёмный кусочек, что пришлось поднести к глазам, чтобы убедиться, действительно ли вышел. Палец болел сильнее, чем следовало после такой пустяковой царапины. Раав посидела над ним, пока не поняла, что засыпает сидя.

Утром брат пришёл сам.

Она услышала его шаги раньше стука. Он несколько мгновений постоял у двери, затем позвал по имени. Раав открыла, не успев убрать чашу с остатками вчерашней еды.

— Мать сказала, кувшин забрать. — Он посмотрел ей в лицо. — Ты что, не спала?

— Плохо спала.

— Вчера людей здесь искали?

Она отступила, пропуская его в дом.

— Искали.

Брат огляделся. Он был старше её, но последние годы она привыкла сама говорить ему, где поставить принесённое и что передать матери. Сегодня он стоял как человек, который намерен добиться ответа.

— У ворот говорили, от тебя ушли. Это правда?

Раав наклонилась за кувшином. Новый скол сразу оказался перед глазами. Она повернула сосуд другой стороной и подала брату.

— Пусть мать зерно в него ссыпает. Для воды другой забрала.

— Я тебя не о кувшине спрашиваю.

Она подняла голову.

Ей хотелось сказать ему всё. Не затем, чтобы он решил за неё, а чтобы хотя бы один знакомый человек знал, что случилось. До этой ночи тайны были небольшими, такими, которые можно рассказать потом. Эта уже изменила его жизнь, хотя он ещё ничего не подозревал.

— Когда скажу, приведёшь сюда отца с матерью, — произнесла Раав. — И своим передай, чтобы далеко не расходились. Мне нужно, чтобы все были здесь.

Он поставил кувшин.

— Что ты натворила?

— Я хочу вас сохранить.

— Кто тебе сказал, что нас надо сохранять у тебя? Дом в стене стоит! Ты сама к отцу уходить должна, пока не началось.

Раав прижалась спиной к косяку. Хотелось повысить голос, заставить выслушать. Всю ночь она добивалась обещания от чужих, теперь собственный брат не давал закончить фразу.

— Я здесь останусь. И вы придёте. Когда скажу, надо будет прийти сразу, без разговоров. На отца ты повлияешь, он меня отмахнёт.

— Мне хотя бы скажи, зачем.

— Пока не могу.

Он смотрел на неё долго. Потом взял кувшин и ушёл, не попрощавшись.

Раав дошла до двери, но звать не стала. У соседей мальчик пытался закинуть на плечо мешок. Хозяйка вышла, поправила ему груз и сердито спросила, почему не подождал. Он ответил что-то, отчего она ударила его по плечу открытой ладонью и тут же подала упавшую перевязь.

До вчерашнего дня Раав могла злиться на шум их дома. Теперь ей хотелось спросить, далеко ли отправляют мальчика. Она удержалась: это был бы первый вопрос, за которым начнутся остальные.

Днём она сама пошла к родителям.

Отец слушал, не перебивая, и этим пугал сильнее брата. Мать вертела в руках край одежды. На столе стоял кувшин Раав, тот, целый, который она отдала накануне. Внутри плавал маленький лист, занесённый ветром, но никто его не убирал.

— Всё, что нужно, принесём к тебе? — наконец спросил отец.

— Еду и воду я приготовлю. Подстилки возьмите. Много не надо, места всем должно хватить.

— Я спрашиваю: всё бросить здесь и идти к тебе?

— На время.

Он провёл ладонью по поверхности стола. Когда-то сам подбирал для него доски, долго сердился, что одна толще другой. Раав помнила этот стол ещё большим; в детстве едва доставала до края. Теперь отцу достаточно было вытянуть руку, чтобы коснуться противоположного конца.

— Это мой дом, — сказал он.

— Знаю.

— Я из него не бегу.

Мать поставила перед ним еду.

— Поешь сначала. С утра только говоришь.

Отец сердито отодвинул чашку. Раав вдруг ясно увидела, что он тоже не спал. Под глазами лежали припухлости, волосы на затылке спутались, словно он долго ворочался, прижимая голову к подстилке. Ей захотелось обнять его. Он бы, наверное, рассердился ещё сильнее.

— Не надо уходить сегодня, — сказала она. — Только когда я позову. Тогда, пожалуйста, приходите.

Отец не ответил. Мать проводила Раав до двери.

— Он придёт, — сказала она тихо. — Ты зови. Сам на тебя сердится, а вчера брата посылал посмотреть, не задержали ли тебя царские люди.

Раав взялась за её руку.

— Приведи его. Что бы ни говорил.

— Приведу. Ты хоть сама береги себя.

Мать вывернула ладонь и ощупала Раав пальцы, проверяя, почему они такие холодные. Та стояла, пока мать не отпустила.

Дома Раав стала готовить место. Подняла на крышу вещи, которые не боялись сырости, придвинула корзины к дальней стене. На освободившемся полу могла бы лечь семья сестры. Ещё оставалось место у входа, но отец ни за что не согласится спать там, где через него будут ходить.

Она принесла воды и поставила полный сосуд под окном. Посмотрела на красный шнур. Внутри виднелся только узел; конец был снаружи, обращённый к людям, которые должны прийти.

Раав потянула за него, проверяя прочность, и отправилась за следующим кувшином.

Глава 5. Река

Шамма положил щит на землю, опёрся на него обеими руками и сказал, что попробует переплыть так.

Нери сначала решил, что он шутит.

— А всё остальное куда денешь?

— Сверху привяжу. Сам за край возьмусь, ногами работать буду.

— Щит вместе с тобой уйдёт на дно.

— Ну так предложи что-нибудь. Я хотя бы думаю.

Нери сел возле своей поклажи. Предлагать ему было нечего. Он умел держаться на воде там, где можно встать на ноги, но с берега хорошо было видно, что здесь встать не получится. Иордан разлился, затопил старые тропы и вошёл в камыши; ветви на самом краю зарослей вздрагивали от течения, которого сверху почти не замечали.

Три дня, названные Иисусом ещё в Ситтиме, прошли в ожидании двух разведчиков. Те вернулись ночью, и наутро уже рассказывали, что город их боится. Откуда это известно, каждый объяснял по-своему. Кто-то говорил о женщине, которая помогла им уйти; другой утверждал, что у ворот подслушали стражу. Нери знал только, что двое живы, говорили с Иисусом и после их возвращения стан наконец снялся с места.

У реки остановились снова. Сначала люди оставляли поклажу увязанной, ожидая приказа в любое время. Потом стали доставать необходимое. Нери дважды перевязывал свой свёрток; на третий раз рассердился и убрал подальше всё, без чего мог обойтись.

Верёвку для навеса он успел отправить с человеком, шедшим к родным Тамы. Тот обещал отдать прямо в руки и передать, что новое место ещё немного растянется. Нери несколько раз повторил, где их искать, пока попутчик не напомнил, что сам там живёт. Весть о том, дошла ли верёвка, уже не успела бы вернуться до перехода.

Шамма поднял щит и стряхнул землю с края.

— Говорят, выше мелко.

— Кто говорит?

— Все.

— Здесь тоже так говорили.

С берега их окликнули. Двое мальчишек вытаскивали застрявшую в камышах ветку. Один держал другого за пояс, совершенно уверенный, что этого достаточно. Нери ухватил обоих за одежду и отвёл на сухое.

— Вы голову-то поднимите. Видите, как несёт? Упадёте — никто за вами не успеет.

Старший хотел объяснить, что они почти достали ветку. Нери посмотрел на него, и мальчик забрал товарища, не договорив.

Шамма подошёл к воде. Долго следил за обломком дерева, который сдвинулся у камышей и уплыл вниз. Потом закинул щит за спину.

— Пожалуй, на нём я не поплыву, — сказал он.

Нери кивнул. Смеяться расхотелось.

С Шаммой они выросли на одних стоянках, по очереди помогали старшим и оба долго считали, что жизнь у остальных людей устроена так же. В детстве Нери удивлялся рассказам о домах, которые невозможно перенести: что за польза от стены, если завтра придётся уходить? Теперь у него на востоке оставалась жена, четырёхлетний сын и недоделанный навес. Он начал понимать удовольствие от вещи, которую не нужно собирать к рассвету.

Он смотрел на противоположный берег. Там росли деревья, за ними открывалась равнина. Хотелось уже оказаться на ней, положить свёрток, сесть, убедиться, что всё при нём. До тех пор все рассказы о будущем месте для жизни казались не слишком полезными.

Накануне Иисус велел освятиться перед тем, что Господь совершит среди народа. С утра надзиратели снова обходили стоянки. Передавали, в каком порядке будут двигаться люди, требовали держаться со своими, ждать ковчега и не подходить к нему близко.

Нери видел, как его понесли через стан.

Над плечами несущих покачивалась прямоугольная ноша под голубым покрывалом. Длинные шесты выступали спереди и сзади. Ткань приподнималась на ветру, но под нею были другие покровы, и самого ларя разглядеть было нельзя.

Его называли ковчегом Завета. Деревянный ларь, покрытый золотом, хранил каменные плиты с повелениями, данными Моисею. Над крышкой расправляли крылья золотые фигуры. Об этом Нери рассказывали с детства. Золота он никогда не видел; на стоянках святыню скрывали внутри скинии — священного шатра, к которому приближались по установленному порядку, а в пути несли укрытой.

Для Нери присутствие ковчега среди народа было такой же частью устройства жизни, как утренний сбор манны. Господь связал их с Собою Заветом, дал закон и вёл через пустыню. Эту связь нельзя было развязать, когда надоест исполнять свою часть. Теперь ковчег собирались нести в реку, и от этого всё, что Нери знал прежде, стало неожиданно трудно принять.

Несущие были в длинных светлых одеждах с поясами и повязками на головах. Священники, потомки Аарона, служили при жертвеннике и совершали то, к чему остальных не допускали. Сейчас они шли, чуть подавшись под тяжестью вперёд. Один поправил плечо под шестом; остальные замедлили шаг, пока он устраивался.

Нери смотрел на это движение с тревогой. Святыню несли люди, и если один оступится, остальным придётся удерживать её так же, как всякую тяжёлую ношу. До сих пор он не думал о ковчеге с этой стороны.

Священники прошли вперёд, оставив между собой и собиравшимся народом большое открытое пространство. Нери и Шамма заняли место среди вооружённых людей Гада. Вместе с Рувимом и воинами из половины колена Манассии им предстояло перейти впереди остальных. Семьи и стада ожидали дальше, возле разобранных шатров.

Иисус говорил с людьми. Ближайшие передавали услышанное тем, кто не мог разобрать его голос. Ковчег Господа всей земли пойдёт перед ними. Когда ноги несущих ступят в воду, течение сверху остановится, и народ пройдёт по суше.

Справа переспросили. Человек, повторявший слова, ответил раздражённо, словно всё затруднение состояло в том, что его плохо услышали.

Нери переставил копьё в другую руку. За ночь ремень на запястье стал жёстким и теперь тёр кожу. Ему хотелось расстегнуть его, но он боялся пропустить то, что будут делать впереди.

Он вспомнил сына. Мальчик, когда хотел куда-то повести, брал его за палец и тянул, уверенный, что отец последует. Нери почувствовал эту маленькую горячую ладонь так отчётливо, что сам сжал пальцы.

Сын не узнает, где он вошёл в воду. Если случится беда, ему расскажут, что отец не вернулся, а остальное каждый объяснит по-своему. Нери захотелось остановить кого-нибудь, назвать место у камышей, заставить запомнить.

Шамма коснулся его локтя.

— Пошли.

Сначала Нери решил, что пора двигаться им. Потом увидел, что товарищ показывает на священников. Светлые фигуры сходили к воде. Из-за расстояния они казались маленькими; голубое покрывало на мгновение исчезло за зарослями и снова показалось ниже.

Много лет спустя Нери будет пытаться восстановить то утро. В рассказе всё произойдёт быстро: священники вошли, вода остановилась, народ перешёл. Он сам станет рассказывать именно так, замечая, как слушатели начинают ждать чуда уже после первой фразы. Между тем ему запомнится время перед ним: ремень на руке, запах мокрых зарослей, Шамма, поправляющий щит. Он будет помнить, как переставил правую ногу, и всё равно не сумеет сказать, что заметил раньше — изменившийся звук реки или тёмную полоску у берега.

— Уже вошли, — сказал Шамма.

Нери смотрел на воду.

Возле камышей показались основания стеблей. Он сперва решил, что течение отвело их в сторону. Но стебли больше не качались; один лёг на бок, оставшись без поддержки. За ним открылся камень, верхушка которого прежде едва выступала над водой.

Кто-то впереди громко позвал родственника. Две женщины за спинами воинов начали одновременно спрашивать, что видно. Нери слышал их, но не мог повернуться.

Открытая полоса расширялась. Посреди русла вода ещё двигалась вниз, унося мелкий сор. Новая не приходила.

Нери задержал дыхание. Он видел пересохшие ручьи, помнил, как после дождя вода находила себе другой путь, но здесь исчезала целая река. Там, куда он боялся послать ногу, уже лежала земля. На ней были камни, углубления, обломанные ветви; всё это существовало и прежде, пока сверху шла вода, и теперь открылось людям.

В животе стало холодно. Ему захотелось отойти на шаг, укрыться за плечами остальных. Он ждал помощи, а когда она пришла, оказалось, что рядом с ней трудно стоять прямо и просто смотреть.

Человек слева начал плакать. Не громко, почти сердито, отирая щёки обеими ладонями. Шамма держал Нери за локоть всё крепче. Нери попытался сказать, чтобы тот отпустил, но вместо этого вдохнул с таким звуком, что сам испугался.

Земля открывалась до другого берега.

Он подумал: Господь здесь. Мысль была привычной, столько раз произнесённой возле огня и во время обряда, что от неё ничего не ожидали. Теперь Нери не мог отделить её от того, что происходило у него перед глазами.

Впереди передали приказ двигаться.

Первые шаги он сделал вместе с остальными, ещё почти не понимая, куда ставит ноги. Затем начался спуск, и пришлось смотреть под себя. Человек перед ним остановился; сзади напирали, кто-то просил не толкать. Нери упёрся копьём в землю, освобождая место для шага.

На краю русла темнели влажные полосы. Дальше, по пути, которым вели людей, нога ступала твёрдо. Нери всё равно ставил её осторожно, ожидая, что земля провалится под ним. Дно оказалось неровным. Обходили камни, переступали через ветви, помогали друг другу выбраться из углублений.

Вода могла вернуться.

Он постарался не думать об этом и немедленно посмотрел туда, откуда прежде шло течение. С этой точки виднелся только открывшийся путь, уходящий вдаль. Нери сделал ещё шаг. Руки вспотели, копьё скользило в ладони.

— Не отставай, — сказал Шамма за спиной.

Нери пошёл быстрее.

Священники стояли среди русла. Он держался от них на положенном расстоянии, видел неподвижную голубую ношу над плечами и белые одежды ниже. Пока весь народ двигался, эти люди оставались на месте. Нери хотелось поверить, что они знают, сколько у них времени. Взглянуть им в лица было невозможно, да и людей впереди требовалось не терять.

До западного берега дошли быстрее, чем он ожидал. Он не заметил середины пути, той самой точки, дальше которой до обоих берегов было бы одинаково далеко. У подъёма кто-то подвернул ногу. Шамма забрал у него щит, Нери подал руку, и втроём они выбрались наверх.

Их отводили в сторону, освобождая место следующим. Нери прошёл, куда велели, опустил свёрток и только тогда оглянулся.

Восточный берег был за ним. Там толпились семьи, готовые спускаться; оттуда теперь предстояло ждать остальных. Шамма вернул чужой щит и сел рядом, запрокинув голову. У него дрожала нижняя губа.

Нери хотел спросить, что с ним, и вдруг рассмеялся. Смех вышел громким, почти болезненным. Шамма посмотрел на него, некоторое время держался и тоже засмеялся, уткнувшись лицом в ладонь.

— Щит свой забыл бы, — выговорил он. — Всё собирался на нём плыть, а тут у человека забрал другой.

Нери смеялся, пока не защипало глаза. Потом сел ровнее, отёр лицо краем одежды и увидел, что Шамма делает то же самое.

Старший позвал помогать выходящим. Нери оставил поклажу и копьё возле товарища, снова пошёл к подъёму. Теперь у него было дело, которое он понимал: взять руку, придержать груз, подождать, пока человек найдёт ногой опору.

Одна женщина несла ребёнка и тянула девочку постарше. Девочка на последнем подъёме села, совершенно решительно, и заявила, что дальше не пойдёт. Мать попыталась поднять её, младший начал соскальзывать с бедра, и женщине пришлось сперва перехватить его.

Нери присел возле девочки.

— До верха давай. Там отдохнёшь.

Она покачала головой, прижав руки к груди. Он взял её на руки, поднялся по склону и поставил там, где уже лежали вещи. Девочка немедленно ухватила его за палец.

Нери остановился. Пока поднималась мать, он стоял, не двигая рукой.

Позже прошёл Ахан со старшим сыном. Они вели навьюченное животное; сын держал повод, отец пытался поправить сместившийся груз. Нери помог приподнять поклажу. Ахан потянул крепление, проверил и лишь потом посмотрел ему в лицо.

— Передал верёвку?

— Успел.

— Хорошо.

Он хотел сказать что-то ещё, но сын позвал его. Ахан пошёл следом. Нери смотрел им вслед, поражённый тем, что о верёвке всё ещё можно спрашивать здесь, на этом берегу.

Люди выходили долго. Скот упирался на подъёме; чья-то корзина перевернулась, и несколько человек собирали выпавшее, пока другие обходили их. Двое мужчин пронесли старика, который всё время указывал, как держать удобнее. Один отвечал ему сквозь зубы, но стоило старику застонать, сразу замедлил шаг.

К концу перехода позвали двенадцать выбранных людей, по одному от колена. Они вернулись в русло и вынесли оттуда камни на плечах. Нери пропустил одного, тяжело дышавшего на подъёме, придержал его за локоть. Оказалось, камень гладкий и неудобный: человек всё время боялся, что соскользнёт.

Иисус велел перенести их на место ночлега. Чтобы дети потом спрашивали, что это за камни, и им рассказывали о реке.

Нери посмотрел туда, где стоял Иисус. До этого дня он видел в нём человека, к которому можно прийти с обидой. Теперь, даже находясь далеко, невольно выпрямился. Ему было приятно принадлежать к людям этого вождя и страшно оттого, как легко возникло это новое чувство.

Когда всё было закончено, священникам велели выйти. Они двинулись к берегу. Вдоль русла замолкали люди, следившие за ними; Нери заметил, что сам снова держит воздух, как перед первым шагом внизу.

Священники поднялись на сушу.

Вода вернулась в своё русло. Сначала показалось движение вдали, затем шум стал громче, поток прошёл между камнями и занял место, по которому шли люди. Исчезли углубления, полосы земли, оставленные следы. Иордан снова потянул сор вдоль камышей.

Нери смотрел на участок, где только что ступал. Он не мог точно показать его пальцем, но помнил, как обходил там камень. Теперь над ним двигалась вода.

Шамма подошёл и протянул копьё.

— Возьми. Сейчас дальше пойдём.

Нери взял оружие. Ему хотелось спросить, видел ли Шамма, как всё закрылось, но товарищ и сам смотрел на реку.

К ночлегу пришли в Галгал, на равнине восточнее Иерихона. Вынесенные камни сложили там, где велел Иисус. Люди ставили шатры и снова искали своих, хотя уже несколько раз пересчитались на берегу. Нери помог развернуть полог, проверил крепления и сел возле Шаммы.

Тот разломил приготовленную еду и подал ему половину.

Нери взял, но руки задрожали так, что он положил кусок на колено. Всё время у подъёма они слушались без труда. Он таскал детей и поклажу, придерживал взрослого человека с тяжёлым камнем, а теперь не мог спокойно поднести ко рту лепёшку.

Шамма придвинул ему воду и некоторое время молчал.

— Я всё думаю, — сказал он наконец. — Там, где мы стояли, сейчас опять река.

Нери кивнул. Он посмотрел на товарища и понял, что объяснять ничего не придётся.

Глава 6. Знак

Когда передали, что понадобятся ножи, Нери подумал о мясе. Он с утра помогал ставить шатры и теперь сидел в тени, счищая с пятки засохшую грязь. Должны же они отпраздновать переход. Вчера, пока стояли перед рекой, он обещал Господу всё, что приходило в голову, лишь бы оказаться на другом берегу. Теперь они были здесь, и хорошо бы поесть.

Шамма вернулся от старшего, присел рядом и потянул к себе сосуд с водой.

— Ты свою подстилку далеко убрал? Её лучше достать, чтобы потом не искать.

— А что, опять переносить велели?

— Да нет. Нам обрезание делать будут. Завтра с утра, как я понял.

Нери оставил пятку в покое. Шамма пил, запрокинув голову; вода бежала по бороде, и он вытирал её ладонью. Нери ждал, когда товарищ поставит сосуд и объяснит, что именно он сейчас сказал.

— Погоди. Кому — нам?

— Всем мужчинам, кто родился в пустыне. Кому раньше не делали. Старший сказал, чтобы мы воду приготовили и одежду чистую нашли.

— Ты сам это слышал?

Шамма повернул к нему мокрое лицо.

— Нери, я от него иду. Он два раза повторил.

Возле соседнего шатра ударили камнем по колу. Человек, державший жердь, попросил другого не торопиться, потому что полог ещё нужно перетянуть. Нери посмотрел туда с раздражением. Они продолжали заниматься своим делом, и ему захотелось окликнуть их, спросить, слышали ли они. Наверное, им тоже передали, только он ещё не успел понять, как после такого можно обсуждать полог.

Он знал, что такое обрезание. У мужчины отрезали крайнюю плоть; на теле оставался знак Завета, заключённого Господом с Авраамом и его потомками. Отец объяснял ему это ещё в детстве. Старшие были обрезаны, те, кто родился в пути, — нет. Нери помнил разговоры о том, что однажды сделают и им. Разговоры оставались где-то рядом с другими отцовскими словами, а он рос, ходил со стадом, женился. У него самого уже был сын.

Теперь оказалось, что «однажды» наступит завтра утром.

Он опустил ногу на землю. Между бёдер неприятно стянуло, словно тело поняло раньше него и пыталось укрыть то место, о котором шла речь. Нери поправил одежду, хотя она и без того лежала как надо.

— А почему сейчас? Мы только пришли. У нас тут даже стан толком не устроен.

— Господь велел Иисусу. А Иисус велел передать нам.

— Я слышу, что велел. Я спрашиваю, почему нельзя потом.

Шамма поставил воду между ними.

— Ну я не знаю. Ты меня спрашиваешь, будто это я придумал.

— Можно сначала город взять. Или хотя бы подождать, пока здесь станет поспокойнее. Мы ведь все ляжем. А если они из ворот выйдут?

Довод показался Нери хорошим. Он даже немного выпрямился. Про страх спрашивать было стыдно; про вражеский город — вполне разумно. Кто-нибудь должен был подумать и об этом.

Шамма поднёс руку к лицу, потёр губы.

— Я тоже про стражу спрашивал. Халев собирает тех, кому делать не надо. Они и выйдут.

— Их сколько? А нас сколько?

— Я откуда знаю, сколько их будет? Там всё ещё разговаривают. Ты сходи сам, если хочешь спросить.

Нери не поднялся. Он представил, как идёт к старшему и объясняет ему то же самое, только теперь при других. Старший выслушает и скажет, что об этом уже позаботились. Может быть, ещё похвалит за то, что Нери думает о людях. И после такого придётся кивнуть, словно это и был единственный вопрос.

Шамма потянулся за своим щитом, перевернул его и проверил ремень. Потом он принялся распускать узел, который вчера держал хорошо.

— Ты зачем его трогаешь?

— У меня здесь край загнулся. Всё ладонь натирает.

Нери смотрел, как он вытягивает кожу из петли. У Шаммы ничего не получалось, потому что он тянул не тот конец. Обычно Нери сразу показал бы ему, за какой конец браться. Сейчас он молчал.

— Может, хоть по очереди? — сказал он наконец. — Сначала одним, потом другим. Я же не отказываюсь. Я могу в страже постоять, пока остальные поправятся.

Шамма перестал возиться.

— А я, по-твоему, не могу? Если так можно, я тоже лучше постою.

Слова прозвучали сердито. Нери хотел ответить, что не собирался посылать товарища вместо себя, но ведь именно это и получалось: кто-то должен был пройти первым, чтобы ему самому досталось ещё несколько спокойных дней.

Он потянул к себе сосуд и сделал глоток. Вода была тёплой, с привкусом кожи. Его уже начинало мутить.

— Я вчера в реку пошёл, — сказал он. — Даже когда уже дно видно было, мне всё казалось, что сейчас сверху хлынет. Я всё равно пошёл. Мы все пошли.

Шамма ждал.

— Господь ведь нас провёл? Таких, как мы есть. А сегодня опять надо что-то с нами сделать. Зачем?

Он посмотрел на товарища, почти надеясь, что тот рассердится. Тогда можно было бы заняться ссорой, доказывать, что его неправильно поняли. Но Шамма только отложил щит.

— Ты это у Ахана спроси. Он хоть постарше нас.

Нери поднялся. Ему хотелось найти человека, который скажет, что они чего-то не поняли. Возможно, завтра только соберут людей. Возможно, речь вообще шла о молодых, а им, взрослым, ещё дадут закончить дела. Пока он шёл между шатрами, эти надежды успевали показаться правдоподобными и развалиться снова.

Ахан освобождал место возле своей подстилки. Старший сын вынес корзину, поставил у входа и остался над ней стоять.

— Подальше отодвинь, — сказал отец. — Ты ночью сам же на неё наступишь. Вот туда, к жерди.

Сын передвинул корзину. Ахан повернулся к Нери.

— Тебе тоже передали?

Нери кивнул.

— Ты мне скажи, после этого сколько лежат? День? Два?

— По-разному бывает. Ты пока воду приготовь. Чтобы рядом стояла, когда понадобится.

— А потом ходить можно?

— Если сможешь, значит, будешь ходить. Только незачем тебе сразу вскакивать. Мы за вас работу сделаем.

Ахан говорил своим обычным голосом, каким объяснял, почему нельзя затягивать мокрый ремень. Нери смотрел на его руки и ждал следующего пояснения: как именно нужно поступить, чтобы всё обошлось. Ахан расправил подстилку, разгладил ладонью выпуклый край и больше ничего не сказал.

— Ты хоть помнишь, как тебе делали?

— Нет. Я маленький был.

— А говоришь, будто знаешь.

Сын Ахана поднял голову. Нери сразу пожалел о сказанном.

— Я про боль, — добавил он. — Ты говоришь: приготовь воду, полежишь. А я не знаю, что там будет.

Ахан некоторое время смотрел на него. Потом попросил сына принести ещё один сосуд. Тот взялся за пустой и вышел, стараясь не задеть Нери плечом.

— Ему я тоже не знаю, что сказать, — произнёс Ахан, когда они остались вдвоём. — Он меня с утра спрашивает. Я говорю, что всё пройдёт, а он спрашивает — когда. И что мне ему ответить?

Нери провёл ладонью по лицу.

— Я про другое хотел спросить. Почему теперь? Если это с Авраама положено, почему нам тогда не сделали, пока мы маленькие были?

— Не знаю я, почему. Тогда не сделали. Теперь велено.

— А ты бы мог попросить за нас? Чтобы не завтра. Ты же сам говоришь, твой тоже боится.

Ахан сел на край подстилки. Впервые с начала разговора его руки остались без дела.

— Ты чего хочешь, Нери? Если я пойду и мне скажут, что послезавтра, тебе легче будет?

— Будет.

Он ответил слишком быстро, но брать слово обратно не захотел.

— Послезавтра лучше. Я хоть успею понять, что происходит. Я утром встал, у меня были дела. Я Шамме сказал, что к вечеру сходим посмотреть дорогу. Теперь мне говорят, что завтра меня резать будут, а сегодня я должен воды принести и спокойно лечь спать.

Снаружи кто-то позвал сына Ахана. Молодой отозвался; по голосу было слышно, что он недоволен ещё одним поручением. Нери прислушался к тому, как они о чём-то договариваются. Ему хотелось выйти к ним, взять пустой сосуд, уйти достаточно далеко, чтобы до вечера ни с кем об этом не разговаривать.

— Я с тобой к старшему схожу, — сказал Ахан. — Только ты сам всё это скажи. А то начнёшь опять про стражу, он тебе про стражу и ответит.

Нери посмотрел на него.

— Ты думаешь, я один такой?

— Да я же тебе про сына говорю. Он такой же сидит. Пойдём, ты спросишь, а я рядом постою.

Они вышли вместе.

Возле старшего уже стояли люди. Один просил оставить его на день возле заболевшего родственника, другой объяснял, что у него ещё не вернули животное с дальней стоянки. Нери слушал их и узнавал в каждом объяснении собственную надежду: может быть, в деле найдётся такая подробность, из-за которой всё-таки позволят подождать.

Когда дошла его очередь, он спросил о двух днях.

Старший выслушал. Спросил, не болен ли он сейчас, что именно ему нужно закончить до утра. Нери почувствовал, как Ахан рядом перестал двигаться.

— Я не болен, — сказал он. — И дела за меня сделают. Я просто не готов.

Старший потёр шею под воротом. За спиной Нери кто-то кашлянул.

— Наши с утра подходят вместе. Я тебя оставлю — следом ещё десять попросятся. Мне это не поручено решать, Нери. Если ты хочешь другого ответа, иди к Елеазару. Я здесь могу только сказать, когда вас ждут и что приготовить.

Елеазар был где-то у священного шатра. Нужно было разыскать его, дождаться, снова начать говорить при людях. Нери представил, как старший спросит вечером, нашёл ли он священника, и все повернутся послушать ответ.

Он постоял ещё немного, будто срок мог измениться, если не уходить.

Потом Ахан тронул его за локоть. Нери пошёл с ним.

Возле своего шатра он увидел Шамму. Тот наконец справился с ремнём и теперь пробовал просунуть руку, морщась от новой тугой петли.

— Ну что, говорил?

— Говорил. Утром вместе со всеми.

Шамма посмотрел на Ахана, затем снова на Нери.

— Я вот чего думаю, — сказал он, понизив голос. — Если я там орать начну, ты потом никому не рассказывай. Ладно? Я понимаю, что они и сами услышат. Только ты не рассказывай.

Нери хотел сказать, что до этого ещё дожить надо. Хотел пошутить, как они обычно шутили, когда товарищ просил о чём-то слишком серьёзно. Вместо этого он кивнул.

— Я и сам, наверное, буду. Ты тоже потом не вспоминай.

— Мы можем друг другу напоминать, — сказал Шамма. — Остальным незачем.

Нери сел рядом. Ахан принёс им пустой сосуд, показал, где поставить, чтобы ночью можно было дотянуться, и ушёл к сыну.

Из-под поклажи нужно было достать подстилку. Нери вытащил её, расправил, выбрал мелкие камни. Потом лёг, проверяя, ровно ли. Ему попалась жёсткая складка; он поправил её под собой, повернулся на бок и подтянул ноги.

Нигде ничего не болело. Можно было лежать так, можно было перевернуться, подняться, уйти за водой. Нери остался на боку и прижал ладонь к животу. Ему хотелось заснуть сейчас и проспать как можно дольше, но, стоило закрыть глаза, он вспоминал утро.

— Шамма, ты меня разбудишь, когда позовут?

Товарищ не сразу ответил.

— Я тебя одного не оставлю. Мы вместе пойдём.

Сосуд наполнили ещё засветло. Нери настоял, чтобы поставили у его правой руки, потом передвинул к изголовью: здесь можно будет достать обоим. Шамма попробовал дотянуться со своего места. Они немного поспорили, и Нери вдруг почувствовал благодарность за этот спор. Пока они двигали сосуд, оставалось дело, в котором он понимал, как сделать лучше.

Вечером он поел через силу. Заснул уже в темноте, когда перестал ждать сна, и почти сразу проснулся оттого, что кто-то прошёл слишком близко к шатру. Ему приснился сын. Мальчик потерял сандалию и требовал, чтобы отец нашёл; Нери ходил вокруг загона, заглядывал под жерди. Сандалия была у него в руке, но во сне это никак не помогало.

Он повернул голову к Шамме. Товарищ лежал на спине, положив ладонь на лоб.

— Ты тоже не спишь?

— Я только начал, ты меня спросил.

Нери закрыл глаза. Через некоторое время Шамма сказал:

— Да нет, не спал я. Лежу вот.

К утру Нери захотелось, чтобы его позвали скорее. Он устал пугаться того, что представлял, и на несколько мгновений поверил, что настоящее окажется легче. Потом вспомнил нож и пожалел о своём нетерпении.

Шамма сел первым, стал искать сандалии. Нери следил за его руками, дожидаясь, когда придётся подняться самому.

Они шли рядом. Возле приготовленного места уже стояли мужчины. Один много говорил о своей старой ране, уверяя, что вытерпел куда худшее. Слушавший его человек то и дело смотрел в сторону, куда уводили очередного. Каждый раз рассказчик брал его за плечо, возвращая к разговору.

Нери увидел Елеазара возле сложенной чистой ткани. Накануне он так и не решился искать священника, а теперь тот был рядом, разговаривал со служителями. Можно было дождаться, пока закончит.

Шамма тронул его за рукав.

— Куда ты?

— Я сейчас вернусь. Ты меня подожди.

Нери остановился в нескольких шагах. Елеазар заметил его, кивнул, однако ещё некоторое время говорил с другим человеком. Вчера Нери, возможно, ушёл бы. Сейчас он стоял и ждал.

— Ты спросить хотел? — наконец обратился к нему священник.

— Мы ведь и так Его народ. Он нас через реку провёл. Почему этого мало?

Елеазар посмотрел на него внимательнее.

— Ты об обрезании?

— Я знаю про Авраама. Мне отец рассказывал. Только я всю жизнь среди своих живу. Я женился, у меня сын растёт. Господь и прежде знал, кто я. Что теперь изменится?

Священник положил руку на свёрнутую ткань. Нери ждал, что он начнёт говорить громче, чтобы услышали остальные. Но Елеазар отвечал только ему.

— Господь обещал Аврааму быть Богом его и его потомков. В том же Завете Он дал им землю и повелел носить на теле знак. Оттого что мы прошли реку, это повеление не исчезло. Мы пришли за обещанным, теперь должны исполнить то, что велено нам.

— А почему такой знак? Почему нужно резать?

Елеазар помолчал. Неподалёку позвали следующего мужчину. Тот откликнулся, но не двинулся с места, пока его не позвали ещё раз.

— Я могу сказать тебе, что повелел Господь, — ответил Елеазар. — Почему Он избрал именно такой знак, я объяснить не могу.

Нери опустил глаза. Он не ожидал этого ответа. Ему хотелось ещё спросить, неужели священник никогда сам об этом не думал, но в вопросе уже слышался упрёк, которого он не собирался высказывать.

— А кто-то может со мной побыть? Там, когда будут делать.

— Может. Ты пришёл с кем-нибудь?

Нери показал на Шамму и сразу покачал головой.

— Ему самому надо.

Елеазар подозвал служителя, попросил устроить так, чтобы Нери помогли. Тот уточнил имя и положил ладонь ему на плечо.

— Ты ко мне подойдёшь. Я тебя здесь встречу.

Нери поблагодарил. Ему было неловко, что разговор о Господе закончился просьбой не оставлять его одного. Он вернулся к Шамме и на вопрос, что сказал Елеазар, ответил не сразу.

— Он велел, чтобы со мной побыли.

Шамма кивнул, как будто именно за этим товарищ и ходил.

Через некоторое время появился Иисус. Он остановился возле старшего, расспросил о людях, которых оставляли в страже. Нери слышал имена, указания, кому сменить уставшего. Халев должен был обойти сторожей сам.

Иисус повернулся к ожидающим.

— Тем, кто сегодня проходит обряд, в стражу выходить не надо. Ни вместо себя, ни вместо товарища. За стан я отвечу. Если после вам станет хуже, зовите людей, не ждите моего обхода.

Нери смотрел на знакомый ремень у него на поясе. Ахан починил его в тот день, когда вернули верёвку. Тогда Иисусу можно было рассказать, зачем тебе нужна вещь, и он соглашался, что тебе действительно нужно. Нери попробовал представить такой же разговор сейчас. Представил, как сам говорит про боль, как Иисус слушает и всё равно велит идти.

Шамму позвали первым.

Он встал, оправил одежду, зачем-то проверил узел на поясе. Нери хотелось задержать его разговором, однако рядом ждал служитель, и заговорить оказалось не о чем.

— Ты здесь будь, — сказал Шамма. — Пока тебя не позвали.

Нери кивнул. Товарищ ушёл за полотнище.

Ожидание сразу изменилось. Теперь Нери прислушивался, пытаясь различить один голос среди остальных. Когда оттуда донёсся крик, он узнал Шамму и посмотрел на людей рядом: слышали ли они? Никто не поднял головы. Другой мужчина продолжал завязывать пояс, медленно проводя конец под перевязью. Нери увидел, что его пальцы тоже дрожат.

Шамму вывели согнувшимся. Он придерживал одежду перед собой и сперва смотрел только под ноги. Потом заметил Нери. На лице появилась гримаса, которую он, вероятно, хотел сделать улыбкой.

— Я к шатру, — сказал он. — Ахан там знает.

Нери шагнул помочь, но поддерживавший Шамму человек уже повёл его дальше. Он остался стоять с протянутой рукой.

Его позвали следом.

Служитель Елеазара встретил у полотнища и придержал его край. Нери вошёл, огляделся. На земле лежала подстилка, рядом стояли сосуды с водой. Человек, которому предстояло совершить обряд, вытирал руки. Возле него на ткани лежал каменный нож с тонкой светлой кромкой. У человека была седина в бороде и маленький старый ожог возле большого пальца. Нери задержал взгляд на ожоге. Ему хотелось узнать об этом человеке хоть что-нибудь, прежде чем тот к нему прикоснётся.

— Ты ложись вот здесь, — сказал тот. — Тебе помогут.

Нери принялся развязывать пояс. Узел не поддавался. Вчера он затянул его как обычно, а теперь казалось, что кто-то нарочно стянул мокрую кожу, чтобы ничего нельзя было сделать. Служитель протянул руку.

— Я сам, — сказал Нери.

Тот отступил. В эти несколько мгновений Нери вдруг получил желанную отсрочку: все ждали, пока он справится с собственным поясом. Узел наконец разошёлся, и он ощутил почти обиду.

Когда Нери лёг, над головой оказалась прореха в полотне. Через неё было видно голубое небо. Он подумал, что такую дыру Ахан зашил бы без труда, потом испугался этой мысли и отвернулся. Внутри всё сжалось. Хотелось закрыться, сесть, снова затянуть пояс.

— Погоди, — сказал он. — Ты ещё не начинай. Я сейчас.

Человек с ожогом убрал руку.

Нери сделал вдох, затем ещё один. Он ждал, что внутри что-нибудь переменится: появится решимость, он перестанет чувствовать себя выставленным напоказ. Ему слышалось, как снаружи разговаривают люди, как отливают воду. Никто не торопил, и от этого стало ещё страшнее. Он мог лежать так до вечера и всё равно попросил бы ещё немного времени.

Служитель опустился возле его головы.

— За мою руку возьмись. Вот так. Я здесь останусь.

Нери ухватил его за предплечье. Под пальцами напряглись мышцы живого человека, и это оказалось единственным, за что он сумел удержаться, когда началась боль.

Он рванулся всем телом. Звук вышел из горла раньше, чем удалось стиснуть зубы; он попытался задержать дыхание, лишь бы больше не кричать, но не выдержал и закричал снова. Нери слышал, как ему что-то говорят, однако слова не связывались. Он держал чужую руку и смотрел в прореху, которая то исчезала, то возвращалась среди слёз.

Потом ему сказали, что всё сделано.

Нери не поверил. Он ещё ждал следующего движения и всё сильнее сжимал руку служителя, пока тот осторожно не напомнил, что можно отпустить.

— Уже всё? — переспросил Нери.

Человек с ожогом подтвердил. Нери хотел посмотреть, но не смог заставить себя поднять голову. Под ним было мокро от пота. Он лежал, пока ему объясняли, как вставать, и старался запомнить хотя бы первое, что нужно сделать.

Снаружи ждал Ахан.

— Давай на меня обопрись. До шатра потихоньку дойдём.

Нери повис у него на плече. При каждом шаге боль менялась, то жгла ровно, то внезапно хватала так, что приходилось останавливаться. Он придерживал одежду обеими руками и смотрел на землю. Проход был знакомым: вчера здесь лежала корзина, дальше нужно повернуть возле навеса. От поворота до его подстилки оставалось совсем немного.

Он всё время представлял, как ляжет.

Ахан замедлялся вместе с ним, терпеливо ждал. Нери слышал, как у того стало тяжёлым дыхание, и попробовал меньше на него опираться. Сразу же пожалел.

— Да держись ты, — сказал Ахан. — Я тебя донесу. Ты только под ноги смотри.

Нери кивнул. В шатре уже лежал Шамма, повернувшись лицом к входу. Он следил за ними, пока Ахан помогал Нери опуститься.

Сначала Нери сел, упираясь руками позади себя, затем осторожно лёг на спину. Затылок коснулся приготовленного свёртка. Можно было наконец перестать идти.

Он ждал, пока отпустит.

Ахан поправил край подстилки, отодвинул поклажу. Нери всё ещё ждал. Жжение оставалось таким же, как в проходе, только теперь не нужно было тратить силы на шаги. Он сдвинул правую ногу, остановился, попробовал повернуться боком.

— Подложить тебе что-нибудь? — спросил Ахан.

— Вот здесь. Под колено, наверное.

Ахан свернул ткань, помог приподнять ногу. Несколько мгновений казалось, что они нашли положение, в котором можно остаться. Нери осторожно выдохнул.

Потом боль снова заняла всё его внимание.

— Убери, — попросил он.

Ахан вытянул ткань.

— Так лучше?

Нери не ответил. Он пробовал лежать на боку, но одежда натягивалась; на спине начинало тянуть иначе. Он сгибал ногу, выпрямлял, приподнимался на локтях. Каждый раз приходилось сперва пережить движение и только потом выяснялось, что двигаться не стоило.

Наконец он сказал, что теперь нормально.

Ахан остался возле него ещё немного, глядя на лицо. Нери старался лежать тихо. Ему было стыдно снова просить поправить то, что человек уже несколько раз поправлял, хотя оставаться так тоже было невозможно.

— Ты к сыну иди, — сказал он. — Я здесь полежу.

Ахан посмотрел на Шамму, подвинул обоим воду и ушёл.

Нери выждал, пока стихнут шаги, и опять повернулся.

— Я тоже думал, что лягу и перестанет, — сказал Шамма.

Нери закрыл глаза. Он видел подстилку такой, какой проверял её вчера: ровной, свободной, без камней. Тогда он мог повернуться куда угодно. Тело осталось у него то же самое, подстилка тоже, а вернуться во вчерашнее положение никак не удавалось.

— Тебе как, всё время? — спросил он.

— Всё время. Иногда сильнее.

Нери уткнулся лицом в свёрнутую одежду. Он понял, что плачет, и на этот раз даже не попробовал остановиться.

Утро тянулось так долго, что Нери несколько раз спрашивал, не пора ли обедать. Есть ему не хотелось. Он надеялся, что прошло больше времени и скоро можно будет сказать себе: вот уже половина дня позади.

Шамма сначала отвечал, потом попросил не спрашивать.

— Я тоже жду. Ты меня спросишь, а я опять на тень смотрю. Она почти не сдвинулась.

Снаружи продолжали работать. Кто-то искал свой нож, спорил, когда вернул и куда положил. Нери узнал голос человека, с которым накануне ставил шатры. Ему захотелось, чтобы тот заглянул, увидел, как здесь лежат, и перестал из-за пустяка кричать на весь стан. Он понимал, что нож нужен для работы, но сердился всё равно.

Когда захотелось пить, оказалось, что до сосуда не так просто дотянуться. Он стоял именно там, где Нери сам велел. Ладонь доставала до горловины, однако для того, чтобы приподнять тяжёлый сосуд, пришлось бы повернуться и напрячь живот.

Нери попробовал. Вода плеснула через край. Он поставил сосуд обратно и несколько мгновений лежал, сжав зубы.

— Ты чашку возьми, — сказал Шамма.

— Я вижу, где чашка. В неё ещё налить надо.

Шамма приподнялся на локте, потянулся. Нери услышал, как у него оборвалось дыхание.

— Лежи ты. Я кого-нибудь позову.

Они позвали проходившего мальчика. Тот услышал не сразу, а когда заглянул, остановился у входа с таким испуганным лицом, что Нери попросил его позвать кого-нибудь из взрослых. Через некоторое время пришла женщина из семьи Ахана. Она наполнила чашку и подала Нери, придерживая снизу.

— Вот, понемногу. А другую здесь оставлю, на двоих вам хватит. Только зови, когда допьёте, не тянись сам.

Вода была прохладной. Нери жадно сделал несколько глотков, поперхнулся, закашлялся и согнулся от боли. Женщина отняла чашку, дождалась, пока он успокоится. Она не стала напоминать, что предупреждала его, и от этого ему сделалось ещё стыднее.

Позже пришлось встать по нужде. Нери долго откладывал, надеясь, что желание пройдёт. Ахан, вернувшийся проверить их, понял по тому, как он лежит.

— Пойдём. Я тебя выведу, потом снаружи подожду.

Нери позволил поднять себя, дошёл, держась за его плечо. Когда остался один, долго не мог заставить тело сделать то, о чём прежде вообще не приходилось думать. Он стоял, дрожа от усилия и злости. Ахан ждал поодаль, повернувшись к нему спиной, и ничего не спрашивал.

Обратно Нери шёл почти с ненавистью к своему шатру. Он уже знал, что там не будет лучше. Всё равно хотелось поскорее вернуться и лечь.

К вечеру он выучил каждую складку над головой. Одна полоса ткани провисала сильнее остальных; по ней медленно ползло маленькое насекомое. Нери следил, доберётся ли оно до шва, и сердился, когда оно поворачивало. Ему понадобилось, чтобы хоть что-нибудь за этот день дошло до конца.

Ахан пришёл перед ночной стражей. На плече у него висел щит. Он присел возле Нери, посмотрел на почти нетронутую еду.

— Может, сейчас поешь? Я воды принёс свежей.

— Не хочу.

— Тогда я тебе под голову поправлю. Ты совсем вниз сполз.

Ахан взял свёрток, помог приподняться. Нери начал поворачиваться, не дождавшись его руки, и вскрикнул.

— Да погоди ты, — сказал Ахан. — Я же ещё не устроил.

— Не трогай больше!

Ахан убрал руки. Некоторое время Нери смотрел мимо него. Боль немного стихла после движения, снова стала ровной и неотступной.

— Ты только не уходи пока, — попросил он.

Ахан остался сидеть. Шамма лежал отвернувшись, но по дыханию было слышно, что он тоже не спит.

Нери спросил о сыне. Ахан ответил, что тот лежит, сердится, когда младший начинает шуметь.

— Говорит, пусть все уйдут. Уходят — зовёт. Я ему сказал, что ночью буду в страже, так он даже не ответил.

Нери перевёл взгляд на щит. До этого он всё ещё надеялся, что Ахан сможет остаться рядом, хотя сам накануне спрашивал, кто их будет охранять.

— Ты его перед выходом посмотри, — сказал он. — Он же ждёт.

Ахан кивнул.

— Посмотрю. А потом здесь ещё пройду.

Когда стемнело, Нери попробовал молиться. Он начал словами, которые говорил с детства, сбился, вернулся к началу. Хотелось произнести всё правильно, без раздражения, чтобы просьба не звучала так, будто он требует платы за сделанное.

В конце осталось только: «Дай мне заснуть. Господи, дай хоть немного поспать».

Он ждал. Слышал, как Шамма меняет положение, и пытался по его дыханию понять, стало ли тому легче.

— Ты как лёг? — спросил Нери.

— На бок пробую. Да всё одно. Только спина уже устала.

Нери тоже повернулся. Шамма некоторое время молчал, потом сказал:

— Я, пока там был, хотел уйти. Уже лёг и всё равно думал: сейчас скажу, что передумал.

— Я попросил подождать.

— И что?

— Он подождал.

Шамма повернул голову.

— А потом?

— А потом я не знал, чего ещё ждать.

Товарищ помолчал.

— Я думал, ты спокойно пойдёшь. Ты всё спрашивал, спорил. А я только сидел.

Нери хотел сказать, что ему нисколько не помогли вопросы. Вместо этого попросил Шамму подвинуть чашку, когда тот в следующий раз станет пить.

Ночью боль не исчезла. Нери несколько раз проваливался в короткий сон, просыпался от неосторожного движения и какое-то время не мог понять, сколько успел поспать. Однажды ему показалось, что рядом Тама: кто-то поправлял ткань возле плеча. Он открыл глаза и увидел Шамму, который пытался вытащить из-под него край собственной одежды.

— Извини, — шепнул товарищ. — Я под тебя сунул, когда ложился.

Нери чуть приподнял плечо, позволил забрать ткань. На мгновение ему стало легче оттого, что он сумел сделать что-то для другого. Потом пришлось снова искать, как лечь.

Утром за манной пошли другие. Нери слышал, как перекликаются возле шатров, как объясняют детям, кому какую меру отнести. Ему принесли еду и воду. Он смотрел на полную чашу и впервые за день не спрашивал, когда станет лучше. Хотелось, чтобы еду оставили рядом и позволили ему самому решить, в какую минуту протянуть руку.

Так проходили часы. Иногда боль отступала настолько, что он начинал прислушиваться к разговору снаружи, успевал чем-нибудь заинтересоваться и даже забывал следить за телом. Затем он поворачивался на голос, и внимание возвращалось вниз живота. Нери учился останавливаться прежде резкого движения; однажды поймал себя на том, что ждёт боли ещё до того, как она появилась.

На следующую ночь он поспал дольше. Утром смог сам взять чашку. Он не позвал Шамму посмотреть и не почувствовал прежней благодарности за такую маленькую возможность. Нери сердился, что приходится радоваться тому, чего несколько дней назад вообще не замечал.

Потом Шамма попросил передать воду. Нери передал и только после этого понял, что всё-таки стало легче.

Однажды возле шатров повторили слова Иисуса: Господь снял с них посрамление Египетское. Нери придерживал одежду, собираясь встать. Египта он не видел. Помнил, как отец показывал рубец на спине и сердился, когда сын просил рассказать ещё. Теперь у Нери был собственный знак. Ему захотелось снова спросить отца о рубце — о том, сколько болело, кто помогал, можно ли было ночью уснуть. В детстве ему это почему-то не приходило в голову.

Он спросил Шамму, слышал ли тот.

— Слышал, — ответил товарищ. — Ты сначала встань. Потом поговорим, а то я тебя держу и сам сейчас сяду.

Нери опёрся на его плечо, выпрямился. Разговор так и не состоялся: нужно было пройти до края стана, остановиться, дождаться друг друга. Когда они вернулись, обоим хотелось лечь.

К пасхальному вечеру он уже мог сидеть у входа, если устраивался осторожно и оставлял место для вытянутой ноги. За пределы стана их никуда не посылали. Люди ждали, пока поправятся те, кому ещё трудно ходить; никто не называл Нери точного дня, когда он снова пойдёт с оружием.

Пасху совершали на этой стороне реки, возле Иерихона. Это был праздник той ночи, когда Господь вывел их отцов из Египта. В чужой стране умерли первенцы, а дома Израиля, отмеченные кровью жертвы, были сохранены. Нери знал рассказ с детства, но сегодня особенно внимательно слушал, как Ахан вспоминает собственный выход. Тому было всего несколько лет. Он помнил, что мать всё проверяла, на месте ли дети, а отец сердился на ремень, который не хотел развязываться. Каким был путь к морю, Ахан рассказывал неуверенно: слишком часто слышал об этом от других и теперь уже не мог отделить услышанное от того, что видел сам.

Ели возле шатра Ахана. Шамма сидел рядом с Нери, старший сын хозяина — напротив, подложив под себя сложенную одежду. Когда его младший брат полез между ними, он резко велел ему обойти.

Мальчик обиделся, но обошёл. Нери проследил за ним взглядом. Прежде он сам попросил бы взрослого немного потерпеть: ребёнок ведь ничего плохого не сделал. Теперь был благодарен, что на него не наступили.

Ахан подал ему мясо. Нери взял, ощутил на пальцах горячий жир и откусил. До этого дня пища была ещё одним делом, которое приходилось выполнять, чтобы окружающие перестали уговаривать. Сейчас захотелось второго куска.

— Дай сюда чашку, — сказал Шамма. — Я тебе подержу, ты всё на одежду капаешь.

Нери подвинул чашку, осторожно изменил положение ноги. Они ели, слушали, как старшие спорят о подробностях давней ночи, и впервые за последние дни спор происходил о чём-то, кроме их тел.

На другой день принесли хлеб из зерна новой земли и подсушенные зёрна. Нери сидел возле огня, когда на ткань положили лепёшки. Одна ещё дымилась на разломе. Край зарумянился сильнее середины, и женщина, раздававшая еду, поскребла почерневшее ногтем.

— Этот кому? — спросила она. — Кто поджаристое любит?

Нери протянул руку раньше Шаммы.

Хлеб пах так сильно, что на мгновение захотелось только держать его возле лица. Он отломил край, подул и попробовал. Корочка хрустнула, внутри оказалось горячее мягкое тесто. Нери прижал его языком, ощутил соль, дым, незнакомую плотную сладость зерна. Челюсти работали охотно. От этого было странно: он привык заранее знать вкус пищи, прежде чем поднесёт её ко рту, а сейчас хотелось откусить ещё, чтобы почувствовать снова.

Шамма смотрел на его кусок.

— Ты мне оставь корочку. Я тоже просил.

— Тебе целую дали.

— У меня мягкая. Я тебе половину отдам.

Они поменялись кусками. Нери собирал крошки с ладони и ел, пока Шамма рассказывал, что возле соседних шатров тоже пекут, только там хлеб получился тоньше. Он уже разузнал, у кого осталась мука и кому лучше не мешать возле огня.

Нери захотелось позвать Таму. Мысль возникла так естественно, что он успел повернуть голову. Она сидела бы рядом, отламывала понемногу сыну и говорила ему не торопиться, а мальчик всё равно тянулся бы за новым куском с полным ртом.

Вместо этого Нери спросил, нельзя ли немного передать на восточный берег, когда кто-нибудь пойдёт.

— Да у них там своё зерно, — сказал Шамма. — Они раньше нас хлеб попробовали.

Нери посмотрел на него и рассмеялся. Об этом он не подумал.

Он доел, не оставив ничего. Вечером снова захотел хлеба и поймал себя на надежде, что завтра тоже испекут.

Наутро Шамма ушёл за манной раньше него.

Нери проснулся от шороха корзины, попросил немного подождать, но товарищ сказал, что сходит сам: ему всё равно нужно размяться. Нери ещё полежал, потом осторожно сел и взял сандалии. Теперь вставать удавалось без чужой руки, хотя первые шаги давались хуже следующих.

Шамма вернулся скоро. Корзина была пустой.

— Ты чего? — спросил Нери.

— Её там нет.

— Ты дальше ходил? Вчера люди возле самого стана всё вытоптали.

— Я и дальше ходил. Везде пусто. Другие тоже ищут.

Нери взял корзину.

— Пойдём покажешь, где смотрел.

Шамма хотел возразить, но поднялся и пошёл с ним.

Земля снаружи была влажной. На стеблях держались капли, камни потемнели от росы. Нери наклонился возле небольшого куста, придерживая себя за колено. В углублении лежало несколько светлых крупинок. Он коснулся их пальцем, поднёс ближе: песок.

Чуть поодаль ещё двое ходили, разглядывая землю. Женщина несла пустой сосуд, время от времени останавливалась и спрашивала у встречных, нашли ли они. Никто не хотел первым повернуть к стану.

— Мы сюда поздно пришли, — сказал Нери. — Пойдём в сторону. Там хоть не ходили.

Они отошли. Пришлось спуститься в неглубокую впадину и подняться с другой стороны. Шамма подал руку; Нери принял её, не глядя на товарища. Он видел, что росу здесь ещё никто не примял.

Манны не было.

Нери опустился на одно колено. Наклонился, раздвинул траву, провёл ладонью по земле. Хотелось найти хотя бы немного, чтобы показать Шамме и рассердиться на него: вот же, лежит, а ты чуть не вернулся ни с чем.

Он помнил утра после ссор, после тяжёлых переходов, после похорон. Выходил в холод, зевал, сердился, что нельзя переложить работу на другого, и набирал еду. Однажды они с Тамой поссорились так, что всю ночь лежали отвернувшись. Утром он принёс манну, она приготовила, они поели, ещё не помирившись. Еда появилась и в тот день.

Нери выпрямился. Возле куста было пусто так же, как дальше на открытой земле.

— Ты её когда-нибудь не находил? — спросил он.

Шамма покачал головой.

— В день покоя не ходили. Но тогда знали, что не будет, и накануне больше собирали.

— Я не про это. Чтобы вот так.

— Нет. Я не помню.

К ним подошёл человек с полным сосудом воды. Он сказал, что Иисусу уже передали и что возле дальних шатров тоже ничего не нашли. В стане есть зерно, голодными сегодня не останутся.

Слово «сегодня» Нери услышал отчётливо, хотя человек, наверное, не собирался на нём останавливаться.

Обратно они шли медленно. Боль мешала сильнее, чем по дороге наружу. Нери нёс пустую корзину двумя руками, потому что, когда она свободно висела сбоку, край задевал одежду.

Возле огня уже растирали зерно. Женщина, вчера делившая лепёшки, отодвинулась, давая им сесть. На ткани лежал свежий хлеб. Шамма взял один, разломил и протянул половину Нери.

Тот принял. Рядом стоял мешок с отогнутым краем; было видно пшеницу и чужую руку, набиравшую её небольшой чашей. Наполнив чашу, мальчик унёс зерно к другой женщине.

— Это всё, что осталось? — спросил Нери.

Хозяйка обернулась.

— Здесь всё. Ещё принесут. Ты ешь, пока тёплое.

— Откуда принесут?

— Оттуда же, откуда это взяли. Я не ходила, Нери. Мне муку принесли, я испекла.

Он поднёс хлеб ко рту. Запах был вчерашний, хороший. Нери откусил, но теперь следил за мешком. Мальчик вернулся, ещё раз зачерпнул пшеницу. Её стало чуть меньше.

Шамма заметил его взгляд.

— Ну найдут ещё. Мы же в земле, где всё растёт. Разведчики рассказывали, помнишь?

— Я помню. Только мы здесь ничего не сеяли.

Товарищ посмотрел на равнину за шатрами. Отсюда были видны деревья, часть обработанной земли; дальше темнел город.

— Там есть, — сказал он. — В домах, в запасах. Люди же чем-то кормятся.

Нери жевал и вспоминал пустую корзину возле своего колена, Тамино лицо после той ссоры. Они оба были голодны, поэтому он пошёл и принёс. На другое утро тоже пошёл бы. А если бы на месте, где лежит пища, стоял человек и не давал взять?

— А если они не отдадут? — спросил он.

Шамма провёл пальцем по корочке, собирая прилипшие крошки. Нери ждал, хотя уже понимал, какой ответ они оба обходят.

Мальчик ещё раз подошёл к мешку. Теперь, чтобы набрать полную чашу, ему пришлось наклониться глубже.

Можно было надеяться, что пшеницы хватит. Что найдутся люди, согласные обменять её на что-нибудь. Что завтра манна снова появится и они ещё долго будут смеяться над тем, как сегодня испугались.

Шамма отломил кусок от своей половины и положил рядом с Нери. Тот не стал отказываться.

— Ты ешь, — сказал товарищ. — А то опять остынет, и ты скажешь, что мне лучше досталось.

Нери хотел улыбнуться, но не получилось. Он поднял хлеб. Нужно было доесть, потом встать, убрать корзину, вернуться к своим делам. В городе тоже скоро захотят есть.

Он прожевал и откусил ещё.

Глава 7 Человек с мечом

Через несколько дней после того, как кончилась манна, Иисус велел начальникам собраться у него к вечеру. А перед собранием хотел сам осмотреть дорогу к Иерихону.

Стан по-прежнему стоял в Галгале, на западной стороне Иордана. Река осталась за спиной; впереди, за садами и полями, поднималась городская стена. Люди уже знали, где искать её взглядом между шатрами. Когда говорили о земле, обычно показывали в ту сторону.

Иисус вышел после утренней еды. Возле его шатра ждали двое, ходившие со сторожами к городским подступам. Один утверждал, что вооружённые пройдут там свободно; другой всякий раз напоминал о канаве. До сих пор Иисус слушал их по отдельности, а теперь хотел сам увидеть место, о котором они рассказывали так по-разному.

Халев догнал его у края стана.

— Я с тобой пойду?

— Побудь здесь. Ты обещал посмотреть, кто уже может ходить с оружием. К вечеру мне нужно знать, сколько людей выводить.

— Они тебе все скажут, что могут. Я вчера одного до своего шатра обратно вёл.

— Вот поэтому тебя и прошу.

Халев посмотрел на двоих за его спиной.

— К самым воротам не лезьте. С дороги и так всё видно.

Иисус кивнул. Он тоже не собирался подходить близко. Ему нужно было найти место, откуда можно рассмотреть стену и остаться вне досягаемости стоявших на ней людей.

Они пошли на запад, и голоса стана постепенно стихли за спиной. Дорога пролегала между участками возделанной земли. Кое-где лежали обрезанные ветви, возле низкой ограды сохли комья, вывернутые при починке водяного протока. Следы работы были повсюду, но самих работников Иисус не видел. Те, кто мог укрыться в городе, должно быть, уже ушли за ворота.

Зерно в стане пока было. Прежде, чтобы накормить людей, достаточно было распределить собранную манну. Теперь нужно было ещё выяснить, где возьмут зерно, когда кончится нынешний запас. Иисус всё чаще отвечал на вопросы, которых несколько дней назад никто не задавал. Он не хотел, чтобы начальники из страха остаться без еды торопили поход, ещё не разобравшись, как подступиться к городу.

Сам он тоже торопился. На вчерашнем обходе стана ему показали мужчин, уже поднявшихся после обрезания. Они старались не прихрамывать и поглядывали на Иисуса: заметил ли он их старание? Иисус благодарил их за готовность, но потом просил старшего пока оставить этих мужчин возле шатров. Хотелось дать людям хоть какое-нибудь дело, чтобы им не приходилось только лежать и ждать, когда перестанет болеть.

За поворотом дороги показались закрытые ворота. Над ними стояли двое; один положил предплечье на край кладки. Иисус остановился в тени деревьев и некоторое время наблюдал за стражем. Человек наверху повернул голову, но отсюда нельзя было понять, увидел ли он троих у дороги.

— Вот здесь можно обойти, — сказал один из спутников. — Дальше канава. Я же тебе говорил, с этой стороны берег широкий.

Второй опустил копьё, указывая на землю.

— Здесь широкий. А за оградой ты был? Там двое встретятся — одному придётся в воду лезть.

Иисус прошёл с ними к протоку. Неглубокий ручеёк тёк между комьями земли, у корней скопились листья. Если вести здесь много людей, передние замедлятся, задние начнут напирать. Проток был пустяковый, но задерживаться перед глазами стражи на стене было опасно.

— Посмотрите, что дальше, — сказал он. — Пройдут ли люди по одному и где потом смогут разойтись. Я поднимусь к тому дереву: оттуда, кажется, ворота лучше видны.

Иисус указал на дерево и, дождавшись их кивков, пошёл по тропе вдоль ограды. Даже за поворотом он слышал, как спутники спорят, где перейти канаву.

До полудня оставалось время. Солнце уже нагрело землю; в тени пахло влажной листвой. Иисус зацепился ножнами за ветку, остановился их поправить и поднял голову.

У дерева стоял человек с обнажённым мечом.

Иисус сразу посмотрел по сторонам. Больше никого. Он только что оглядывал этот участок, выбирая, куда пойти, но не заметил ни движения за оградой, ни человека, выходившего из-за ствола. Возможно, тот всё время стоял в тени.

Иисус взялся за пояс, но не вынул меч: незнакомец был ещё далеко, и можно было сперва заговорить. Человек смотрел на него, держа оружие свободно, остриём вниз.

— Ты из наших? — спросил Иисус, подойдя на несколько шагов. — Или из неприятелей?

— Нет; я вождь воинства Господня, теперь пришёл сюда.

Иисус ждал продолжения. Он понял слова, но сперва невольно посмотрел за плечо незнакомца, ища его воинов. Там была ограда, дальше — просвет между деревьями. У канавы продолжали разговаривать его спутники.

Вождь воинства Господня.

Иисус снова посмотрел ему в лицо. Он ждал, что незнакомец усмехнётся, поднимет меч, даст хотя бы какую-нибудь причину окликнуть своих. Однако Иисус не злился. По затылку и плечам прошёл озноб. Влажная одежда неприятно холодила спину, на предплечьях поднялись волоски. Он попытался выдохнуть и не смог.

Человек оставался на месте. Иисус перестал следить за мечом. Ему хотелось склонить голову; он заставлял себя по-прежнему смотреть в лицо незнакомцу.

Он знал, что Господь посылает вестников: слышал об Аврааме и других людях, к которым они являлись, да и сам много лет оставался при шатре, куда приходил Моисей. Когда облако опускалось ко входу, люди вставали возле своих жилищ и ждали; даже те, кто ещё мгновение назад ссорился, поворачивались в одну сторону. Иисус помнил, как среди этой тишины хотелось откашляться и как он сдерживался, хотя никто ему этого не запрещал.

А сейчас шевелились листья, текла вода в канаве, и двое его спутников всё ещё спорили неподалёку о проходе.

— Господи… — выдохнул Иисус и замолчал, не зная, к кому именно обратился.

Иисус хотел снова спросить, зачем пришёл вождь. Поможет ли он им? Что нужно для этого сделать? Иисус уже готов был просить его, а всё ещё стоял, держась за пояс.

Иисус убрал руку с пояса, опустился на колени и склонился, упираясь ладонями в землю. Он коснулся лбом пыли; ножны съехали на бок. Теперь он не видел чужого меча и невольно напряг плечи. Расслабиться удалось не сразу.

— Что господин мой скажет рабу своему?

— Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, свято.

Иисус приподнялся. Он знал эти слова. Моисей рассказывал, как подошёл к горящему, но не сгорающему кусту и услышал повеление снять обувь. Иисус много раз представлял то место: камни, склон, огонь. Ему казалось, что он узнает его, если когда-нибудь придёт туда вместе с Моисеем.

Под ним была узкая тропа между чужой оградой и канавой.

Он развязал ремешки, снял сандалии и поставил рядом. Земля жгла босые ступни. Возле пятки лежал сухой ком. Иисус уже хотел отбросить его, чтобы удобнее встать, но оставил на месте и поставил ступню рядом.

Иисус снова склонился.

Некоторое время он слышал только воду. Иисус ждал, когда вождь снова заговорит. Он боялся пошевелиться, но лежать неподвижно становилось всё труднее. Он уже собирался поднять голову, когда прозвучало:

— Вот, Я предаю в руки твои Иерихон и царя его, и находящихся в нём людей сильных.

Иисус вздрогнул: голос звучал совсем близко. Он начал поворачивать голову, но остановился, так и не увидев, кто говорит.

Так же он оглянулся в Ситтиме, услышав слова о смерти Моисея. Тогда вокруг просыпался стан, он искал того, кто подошёл к нему с разговором, и не находил. Кто-то кашлял за пологом, перекликались сторожа, но обращённые к нему слова он слышал так ясно, что перестал замечать остальные звуки.

Иисус узнал голос Господа. Его всё ещё знобило, но он перестал искать говорившего и стал слушать.

Господь велел ему вывести всех способных к войне и шесть дней подряд обходить город по одному разу. Семеро священников должны нести перед ковчегом семь рогов. На седьмой день город обойдут семь раз; когда прозвучит протяжный голос рога, народ воскликнет. Стена обрушится, и люди войдут, каждый со своей стороны.

Пока звучали слова о первых днях, Иисус представлял дорогу, которую видел утром. Канава оставалась там же, забор тоже; на повороте придётся сблизиться. Но дальше Господь сказал, что стена падёт. Он вспомнил кладку, которую недавно разглядывал между листьями, человека с рукой на её краю. Трудно было представить, что завтра он увидит всё это снова, а через несколько дней камни рухнут.

Он ждал, что ему скажут ещё: как начнут падать камни, куда отойти, когда двигаться вперёд. Но больше ничего не услышал.

Иисус осторожно поднял голову.

Перед ним никого не было.

Он посмотрел за дерево, на просвет в ограде. Человек мог уйти по тропе, пока он лежал лицом к земле. Иисус не слышал шагов и не видел, как незнакомец ушёл. Про разведчиков он мог вспомнить, где те прошли; об этом человеке ничего подобного не помнил.

Ладони были в пыли. Иисус провёл ими по лицу, поднялся и лишь тогда вспомнил об обуви.

Пока он обувался, один из спутников окликнул его. Иисус отозвался не сразу.

— Ты где? Мы проход нашли!

— Я здесь. Подождите меня.

Он едва услышал собственный голос, повторил громче и пошёл вниз к канаве. Почему-то удивляло, что ноги по-прежнему слушаются его.

Прежде чем снова войти под деревья, он оглянулся на город. Стена стояла целой. Завтра они пройдут мимо неё и вернутся; на другое утро повторят. Несколько дней люди наверху будут смотреть, как войско ходит под ними, и ничего не произойдёт.

Потом стена падёт.

Иисус заметил, что улыбается. Попробовал сдержаться, но снова улыбнулся, и теперь дыхание перехватило уже от радости. Хотелось позвать Халева, привести его сюда, дать постоять рядом перед этими воротами. Сорок лет они вспоминали укреплённые города, из-за которых народ испугался и повернул назад. Теперь Господь обещал открыть им путь внутрь.

Он обрадовался прежде, чем успел обдумать всё остальное. Иисус обернулся к своим, приоткрыл рот и замолчал. Двое стояли по разным берегам канавы. Один держал копьё поперёк воды, показывая, где можно ступить, другой ждал его одобрения.

— Покажите, — сказал Иисус, подходя ближе. — Мне нужно увидеть, как вы прошли.

В Галгал вернулись после полудня. Иисус отправил сопровождавших к Халеву, а сам задержался у входа в свой шатёр. Там стояли люди, пришедшие узнать, состоится ли вечерний сбор.

— Состоится, — ответил он. — Пусть все придут, как договаривались. А Елеазара позовите сейчас.

Когда люди ушли, он сел и заметил, что держит руки на коленях ладонями вверх. Пыль забилась в складки кожи. Иисус потёр большой палец о ладонь, стряхнул землю, но снова увидел тропу под собой и опущенный меч.

Халев вошёл прежде священника.

— Где ты там упал? Они говорят, с колен до груди в пыли.

— Я не падал. Я поклонился.

Халев остановился, ещё придерживая полог.

— Кому?

Иисус предложил ему сесть. Пока он рассказывал, товарищ смотрел внимательно и не перебивал. Несколько раз Иисус возвращался к началу, пытаясь отделить то, что увидел, от того, что подумал. Он мог показать, где стоял человек, вспомнить, как тот держал меч. Труднее было объяснить, почему не позвал своих.

— Я сначала решил, что кто-то из города вышел, — сказал он. — Потом он назвал себя, и я уже не мог так с ним говорить. Ты понимаешь? Я только что собирался спросить, зачем он здесь с оружием. А вместо этого стоял и ждал, что скажет он.

Халев медленно кивнул.

— Моисей о таком рассказывал. Только я всегда думал, что он заранее понимает, что происходит.

Иисус посмотрел на Халева. Когда-то он тоже хотел спросить об этом Моисея. Но старик давал поручение, и Иисус постарался его запомнить, а спросить так и не решился.

— Я понимаю теперь, — сказал он. — А там сперва хотелось узнать, кто стоит на дороге.

Когда Иисус рассказывал, как снимал обувь, вошёл Елеазар. Халев подвинулся, освобождая ему место. Иисус повторил слова вождя и затем передал повеление обойти город.

Священник некоторое время молчал.

— Значит, ковчег понесём, — сказал он. — Я приготовлю людей. Семеро с рогами впереди него, ты так слышал?

Иисус подтвердил. Елеазар переспросил о последнем дне; Иисус ещё раз назвал семь обходов. Повторяя, он снова обрадовался и тут же испугался: здесь, среди людей, ждущих распоряжений, его слова звучали так обыкновенно.

— Нам откроется путь, — сказал он. — Стена падёт.

Халев выдохнул и опустил голову. Иисус увидел, как он улыбается в бороду, и наконец позволил себе рассмеяться. Они смеялись недолго, но в эти мгновения Иисусу было так же хорошо, как прежде: оба живы, оба дошли сюда, завтра вместе возьмутся за дело.

Потом Халев поднял глаза.

— Те двое показали мне проход. Я ещё людей туда пошлю, пусть знают поворот. Ковчег там понесут — нельзя, чтобы впереди кто-нибудь застрял.

Иисус согласился. Елеазар перечислил, что нужно приготовить к выходу. Они разговаривали до тех пор, пока снаружи не начали собираться начальники.

Иисус вышел к ним. Несколько человек встали, остальные подвинулись ближе. Старший Гада держал в руках пояс и, видимо, только что объяснял соседу, откуда на нём взялся разрыв. Теперь он убрал его за спину.

Утром Иисус назначил этот сбор, надеясь вернуться с решением. Он посмотрел на людей и вдруг почувствовал почти ту же неловкость, что возле чужого меча: хотелось ещё немного помолчать, заняться чем-нибудь понятным, дать себе время.

— Завтра на рассвете выходим к Иерихону, — сказал он. — Господь предаёт нам город.

Пока Иисус объяснял порядок, люди слушали без вопросов. На словах о падении стены один из начальников выпрямился и посмотрел на соседа. Тот продолжал смотреть на Иисуса. Они ещё не подошли к стене, а уже знали, что она обрушится. Иисусу казалось, что каждый сейчас представляет себя перед ней.

— Первые шесть дней мы только обходим? — спросил наконец старший Гада. — Ворота не трогаем, людей туда не посылаем?

— Делаем круг и возвращаемся в стан. Шесть дней. На седьмой обойдём семь раз, как я сказал.

— А в городе всё это время смотрят на нас сверху.

Иисус кивнул.

— Смотрят. Поэтому строй держим, у ворот не сбиваемся. Халев объяснит вам дорогу. Вооружённые идут впереди священников и замыкают сзади.

Начальник потёр переносицу.

— Я своим передам. Только они спросят, что делать, если из ворот выйдут. Мы мимо прошли, а они нам в середину ударили. Там же ковчег.

— Прикроете тех, кто его несёт. Никого из своих в погоню не отпускайте. Нам велено обойти город; завтра брать его приступом не будем.

Халев подошёл к говорившему и показал, где встанут задние. Другой начальник спросил о людях, которые ещё не оправились после обряда. Халев ответил, что уже говорил со старшими: неспособных пройти круг оставят в стане, их обязанности примут другие.

Иисус слушал, чего опасаются начальники. На тропе всё было сказано ясно. Здесь один человек беспокоился о сыне, второй — о повороте у канавы, третий пытался выяснить, по какому сигналу поднимать щиты. Он несколько раз хотел возразить, но удержался: завтра за всё это отвечать им.

Старший Гада дождался тишины.

— А можно людям сказать, что во время обхода нас не тронут? После реки некоторые так и думают. Я им что отвечу?

Иисус посмотрел на него. Ему захотелось успокоить старшего, отпустить его к своим с тем же облегчением, которое сам испытал перед воротами.

— Мне не сказано, что никто не пострадает, — ответил он. — Не обещай им этого. Скажи, что мы должны сделать. Я пойду с вами.

Начальник опустил глаза, некоторое время молчал. Потом спросил, где собирать передних.

Указав, где кому собраться, Иисус велел всем, кроме трубящих священников, молчать во время обхода.

— Ни криков в сторону стены, ни ответов тем, кто оттуда позовёт. Между собой тоже не разговаривать. Я скажу, когда подать голос.

— А если они смеяться станут? — спросили с края. — Наши обязательно отвечать начнут.

— Тогда поговори с ними сегодня. Завтра у стены уже поздно будет объяснять.

Человек пожал плечами, но кивнул. Иисус подождал, не спросят ли ещё о чём-нибудь, но люди уже начали подниматься. Им пора было возвращаться к своим, искать назначенных и объяснять, как пойдут.

Иисус смотрел им вслед. К концу дня люди уже готовились в путь — исполнять то, что утром услышал только он. Он чувствовал облегчение и усталость; хотелось остаться одному, повторить услышанное без чужих голосов.

Но у входа ждали двое из Иерихона.

Иисус узнал их и сам позвал ближе. Этих людей он послал в город ещё с восточного берега. Они вернулись с донесением, после которого народ двинулся к реке. За стеной осталась женщина, которой они дали слово.

Курчавый первым опустился на землю.

— Мы про Раав. Нам с теми идти, к кому ты нас поставишь, или отдельно? Ты сказал, каждый входит со своей стороны. А нам её дом искать.

— Вас поставлю вместе. Начальника предупрежу, чтобы вы шли к ней. Возьмёте людей в помощь.

Второй разведчик некоторое время смотрел на товарища, потом заговорил сам:

— Иисус, у неё дом в стене. Мы из окна спускались сразу наружу.

Иисус кивнул. Он помнил рассказ.

— Если стена упадёт, что от дома останется? — спросил разведчик. — Мы ведь ей сами велели никуда не выходить. Она туда родных приведёт.

Иисус посмотрел на него и только теперь представил окно в той кладке, которую видел утром. До сих пор, думая о рухнувшей стене, он видел только открывшийся путь в город. А ведь у окна могла сидеть Раав; возможно, её родители уже принесли мешки, устраивались на ночь и спрашивали, сколько придётся ждать.

Он хотел ответить, что дом сохранится. Он едва не сказал это вслух, но удержался: такого ему не обещали.

— Снаружи вы его узнаете?

Курчавый подобрал у входа ветку, нарисовал ворота и повёл линию вдоль стены. Потом остановился и посмотрел на товарища.

— Мы из города к ней шли. Тут поворот, потом узкий проход. Окно уже с другой стороны.

Они начали вспоминать, как спускались. Один запомнил низкую соседнюю крышу, другой — камни под окном, из-за которых не сразу понял, куда ставить ногу. Иисус следил за веткой, пока курчавый не довёл линию обратно до нарисованных ворот.

— Завтра во время обхода посмотрите на дом снаружи, — сказал он. — Запомните всё рядом. Если шнур сорвётся или пыль закроет, чтобы вы всё равно нашли место. Вечером придёте ко мне.

— А если крыша обвалится? — спросил второй.

— Я дам вам людей, будете разбирать завал. Вы поклялись вывести её семью. Мало найти шнур.

Иисус услышал, как резко ответил, и замолчал. Разведчик тоже молчал. Ему предстояло идти туда, где, возможно, уже не будет ни окна, ни живой хозяйки. Иисус приказал искать, но на вопрос так и не ответил.

— Я не знаю, что останется стоять, — продолжил Иисус спокойнее. — Знаю, что мы обещали. Давайте сделаем то, что от нас зависит, прежде чем начнётся.

Курчавый кивнул и отложил ветку. Второй ещё немного посмотрел на рисунок.

— Мы ей твоё имя назвали. Она спросила, кто заставит остальных её не трогать.

— Правильно назвали. Я своих предупрежу.

Иисус задержал разведчиков, послал за их будущим начальником и при них объяснил, кто пойдёт к дому и зачем. Когда начальник спросил о дороге, разведчики показали ему рисунок и поправили несколько линий. Иисус выслушал ещё раз. Начальник, которому завтра вести людей мимо этого дома, должен был знать столько же, сколько сам Иисус.

Когда они ушли, солнце уже опустилось за верхушки деревьев. На западе город темнел над равниной. Возле шатра священников попробовали рог; первый звук сразу оборвался. Кто-то велел не торопиться, набрать воздуха ещё раз.

Иисус подошёл ближе. Под голубым покровом стоял ковчег — ларь Завета, который недавно несли через русло Иордана. Теперь его готовили к другой дороге. Люди проверяли шесты, поправляли покрывало, спорили, где удобнее встать утром.

Во второй раз рог зазвучал ровно. У Иисуса по рукам побежали мурашки. Утром его потрясла встреча с человеком с мечом, а сейчас волновал звук, который семерым священникам предстояло поддерживать собственным дыханием. Он знал этих людей, видел, как один устало потирает губу. Завтра им предстояло идти впереди ковчега под чужой стеной.

Халев подошёл сзади.

— Нашли дорогу? — спросил он о разведчиках.

— Найдём. Они завтра покажут снаружи.

Халев посмотрел в сторону Иерихона.

— Передних соберу здесь. Я к тебе зайду до света.

Иисус кивнул. Рог затрубил снова. Он уже представлял, как этот звук приблизится к окну Раав и женщина поднимет голову, ещё не зная, что ей предстоит услышать его много раз.

— На рассвете выходим, — сказал он.

Глава 8 Тишина

В первый день они вышли из Галгала утром, когда возле шатров ещё раздавали еду. Шамма доедал на ходу и несколько раз останавливался вытряхнуть крошки, попавшие за ворот. Нери ждал его, пока старший не велел обоим занять место среди вооружённых.

Накануне им объяснили: шесть дней подряд они будут обходить Иерихон по одному разу и возвращаться в стан. На седьмой день всё будет иначе. Пока идут вокруг, разговаривать нельзя. Шамма сперва решил, что нельзя только кричать в сторону города, но переспросил, и ему объяснили: между собой тоже не разговаривать.

— А если мне тебе что-нибудь сказать надо? — спросил он уже на дороге.

— Ты сейчас говори. Пока можно.

— Сейчас мне нечего. Я потом вспомню.

Нери улыбнулся. Оба знали: как только придётся замолчать, обязательно захочется поговорить.

Справа показалась стена. Воины, шедшие первыми, уже приблизились к ней. Позади, над плечами людей, иногда виднелся голубой покров ковчега. Священники трубили нестройно: один запаздывал, потом старался подхватить звук остальных. Нери прислушивался, ожидая, когда они остановятся перед городом и старший наконец покажет, куда идти.

Не останавливаясь, они повернули вдоль стены.

Нери сжал древко копья. Он привык, что к вооружённым людям приближаются с какой-то понятной целью: прогнать, ударить, заставить отойти с дороги. Теперь нужно было пройти мимо и повернуться боком, зная, что сверху за тобой следят. Нери помнил объяснение про семь дней, но всё равно хотел остановиться и спросить, правильно ли они поступают сейчас.

Шамма шёл слева. Нери открыл рот, чтобы позвать его, вспомнил запрет и закрыл. Шамма так пристально вглядывался поверх плеча воина впереди, словно там уже началась схватка.

На стене мужчина в светлой одежде поднял руку.

Нери пригнулся за щитом и только тогда разглядел в руке стража чашу. Страж поднёс её ко рту. Мужчина долго пил, запрокинув голову, затем передал чашу кому-то за выступом и снова посмотрел вниз.

Заметив взгляд Шаммы, Нери хотел объяснить, что отсюда всё блестит и сразу не разглядишь, но промолчал.

Возле канавы передние ряды остановились. Нери едва не ткнул копьём в плечо воина перед собой и отвёл оружие, но сзади уже напирали люди. Кто-то потянул его за перевязь щита, освобождая место, и он сердито обернулся, но человек уже показывал ладонью: подожди.

Начальники показывали передним рядам проход, найденный заранее: воины уже успели его миновать. Нери видел над головами поднятые руки, но не понимал, из-за кого все остановились.

Мужчина наверху положил голую руку на кладку и наклонился к соседу. Со стены он видел всю дорогу и, наверное, уже понял, из-за чего воины внизу толкутся на месте.

Нери стало жарко под щитом. Нужно было поднять его ещё немного, но тогда перестанешь видеть стену. Опустить — значит открыть голову. Он никак не мог решиться, пока Шамма не толкнул его локтем и не показал вперёд: можно идти.

Нери шагнул следом слишком широко. После обрезания он уже ходил без помощи, но от широкого шага ещё болело. Утром старший велел ему пройти и повернуться, и Нери постарался не прихрамывать. Сейчас хотелось, чтобы старший шёл рядом и видел, почему он иногда отстаёт на полшага.

У ворот он снова начал ждать остановки. Створки были закрыты, за ними никого не слышно. По дороге тянулись колеи, в которых остались высохшие комья. Прежде здесь возили тяжёлые грузы, а теперь проходило целое войско и никто даже не окликнул стражей наверху.

Нери вспомнил, как в детстве его посылали вернуть чужую вещь. Он подходил к шатру, стоял и никак не мог заставить себя позвать хозяина. Теперь они все обходили чужой дом, только вместо вещи у каждого было оружие, а позвать не позволяли.

Нери устыдился своих мыслей. С ними идёт Иисус, Господь остановил перед ними реку — всё это он видел сам. Неужели хотя бы день нельзя выполнить приказ и перестать задавать вопросы?

Он поправил щит и пошёл дальше.

По другую сторону города дорога шла в тени стены, и под ногами меньше пылило. Нери стало легче. Некоторое время он только шагал и дышал, дожидаясь поворота.

Увидев раздвоенное дерево, от которого они начали круг, Нери не сразу поверил, что пора возвращаться, и взглянул на старшего. Тот уже направлял людей к Галгалу.

Ни ворота, ни стена не изменились.

Отойдя от города, люди заговорили. Нери даже не понял, кто начал первым: вокруг уже спрашивали о задержке, рассказывали, что видели на стене, звали товарищей из других рядов. Шамма говорил быстро, будто боялся, что опять запретят.

— Тот, возле ворот, всё вниз показывал. Я думал, он сейчас своим велит. А мы стоим, куда деваться — непонятно. Я тебя толкнул, ты даже не посмотрел.

— Ты меня толкнул, когда уже пошли.

— Я раньше тоже толкал. Ты щитом загородился, только затылок видно.

Нери взглянул на него. Шамма улыбался так, словно всё ещё опасался, что их остановят и заставят замолчать.

— А ты голову так втянул, что я хотел спросить, куда у тебя шея делась.

Оба засмеялись, а когда Шамма стал показывать, как шёл Нери, и сам едва не споткнулся, расхохотались ещё громче. По дороге к стану Нери распрямлял плечи и пробовал свободнее двигать рукой. Оказалось, он всё утро держал её напряжённой.

Возле шатров спрашивали, что произошло. Женщина, приносившая им воду после обряда, встретила их с пустой корзиной.

— Уже вернулись? А там что?

— Мы обошли, — сказал Шамма. — Завтра опять пойдём.

Она ждала продолжения.

— Никого не ранили? — спросила наконец.

Нери покачал головой.

— Ну и слава Господу. Тогда идите есть, пока вам всё не раздали.

Он собирался рассказать про канаву, но она уже пошла к своим. Для неё утро закончилось благополучно: они выполнили поручение и вернулись целыми. Вот только Нери неловко было рассказывать, что именно сделали: обошли и пришли обратно.

На другой день Нери заранее ослабил ремень щита. Вчера след от него долго держался на запястье; сегодня хотелось устроить всё получше, пока не придётся замолчать.

Шамма принёс воду и стал доказывать, что его сосуд тяжелее.

— Мы поровну наливали, — сказал Нери.

— Наливали поровну. А глина у меня толще. Возьми, попробуй.

Нери взвесил сосуд в руке. Он действительно был тяжелее, но не настолько, чтобы спорить об этом всё утро. Они поменялись, после чего Шамма сразу нашёл, чем неудобен новый сосуд.

До Иерихона дошли быстрее, чем Нери ожидал. У раздвоенного дерева Нери замолчал сам, не дожидаясь напоминания. На стене уже ждали.

Человек в светлом стоял там же. Увидев его, Нери приготовился следить за руками и следил почти до ворот. Потом понял, что сегодня ожидает именно чашку. Когда мужчина наклонился за выступ, Нери поднял щит и рассердился на себя: с чего он взял, что там опять чашка?

У канавы прошли без задержки. К концу круга у Нери разболелись ступни, и он больше всего обрадовался знакомому дереву.

Вечером он высыпал песок из сандалий, нашёл в шве твёрдую соринку и долго её выковыривал. Пока занимался этим, Шамма рассказывал, что наверху стало меньше людей. Нери слушал вполуха. Соринка никак не выходила, хотя он уже зацепил её ногтем.

На третьем обходе он думал о ней снова.

Уже прошли ворота, уже миновали место, где рога особенно громко отзывались от стены, а он всё решал, стоит ли после возвращения распороть край и зашить заново. Ахан сделает, если попросить. Только сначала спросит, почему сам не показал вчера. Нери придумал, что ответит Ахану, представил, как тот возразит, и уже рассердился на него.

Отвлёкшись от спора, который вёл в уме, Нери увидел знакомый проток. Как он сюда дошёл, вспомнить не мог.

Ковчег несли позади. Рога продолжали звучать. У кого-то в передних рядах съехала повязка с головы, и человек придерживал её вместе с копьём. Нери вдруг захотелось зевнуть. Он удержался, разглядывая затылок перед собой, и почувствовал стыд: в таком месте, в такой день его занимала соринка.

День, однако, ничем не отличался от вчерашнего.

Нери помог соседу пронести копьё под низкой веткой. Шамма посмотрел на него и кивнул. После дней на подстилке приятно было снова помочь кому-то и не услышать в ответ предложение присесть.

На обратной дороге заговорили о домах.

— Я крышу возле ворот всё рассматриваю, — сказал Шамма. — На ней человек стоит в полный рост. Он там ходит, а внизу даже не знают, наверное. Вот бы так поспать. Лежишь, и ничего в лицо не хлопает.

— Ты возле ворот жить собрался? Там всю ночь ходить будут.

— Да мне не обязательно у ворот. Хоть где. Нас ведь не сразу обратно отправят, пока здесь устроятся. Я бы неделю под крышей пожил.

Нери хотел напомнить, что им никто ничего такого не обещал. Вместо этого представил дверь, которую можно закрыть. Сын когда-то всю ночь просыпался от дождя, а Тама велела ему наконец придумать, куда поставить поклажу, чтобы не приходилось держать её на коленях. Под крышей можно было бы разложить вещи один раз.

Шамма уже выбирал место поближе к выходу. Нери сказал, что тогда тот будет лежать у него на дороге. Они принялись спорить об устройстве дома, которого никто из них не видел изнутри.

После еды Шамма достал нож и предложил резать хлеб, раз Нери всякий раз недоволен своей половиной. Нери согласился, показал середину. Шамма сдвинул лезвие чуть в сторону, и они снова заспорили.

На четвёртый день Нери ещё издали по запаху узнал знакомое место. За оградой лежали обрезанные ветви, под ними держалась сырость. Здесь начиналась тень, и он заранее поправил щит, чтобы рука немного отдохнула.

Человека в светлом наверху не было.

Нери поискал его взглядом и пошёл дальше. Наверное, ест или спит. Потом вспомнил, что сам забыл спросить у Ахана про сандалию, а ещё через несколько шагов уже мысленно разговаривал с Тамой: Тама просила оставлять сыну поменьше поручений, после которых ей приходится всё переделывать. Нери объяснял ей, что мальчика нужно учить, и прямо сейчас, посреди обхода, нашёл более удачный довод, чем тогда.

Нери повернулся к Шамме, собираясь рассказать о придуманном доводе, и вдруг увидел над стеной чужое копьё.

Острие торчало неподвижно. Человек с копьём почти целиком скрывался за кладкой. Нери постарался снова идти в ногу с остальными. До того места, где они сворачивают к стану, оставалась ещё часть круга.

На обратной дороге он спросил про исчезнувшего стража.

— Может, сменили, — сказал Шамма. — А может, с другой стороны поставили. Ты всех там запомнил, что ли?

Нет, всех Нери не запомнил. Но теперь понял, что уже несколько дней ищет одного человека, словно договорился встречаться с ним по утрам.

К вечеру по стану пошёл слух, что жители собираются бежать. Кто-то слышал о корзинах, которые будто бы спускали со стены. Нери пересказал слух сыну Ахана и рассердился, когда Ахан спросил, видел ли он эти корзины сам. Нери не видел. Но так хотелось ещё немного поговорить о том, что всё разрешится раньше названного дня.

Во время пятого обхода Нери снова увидел знакомого мужчину, теперь с копьём.

Он стоял дальше от края, рукав теперь прикрывал плечо. Нери всё равно узнал его по привычке опираться локтем на кладку. Страж оглядел проходящих, задержал взгляд на людях рядом с Нери и заговорил с соседом.

Нери захотелось узнать, что он сказал.

В первые дни Нери следил только за чужими руками, теперь же всматривался в лицо стража и оборачивался ему вслед. Страж не торопился, не бросал оружия, не звал их. Было ли ему страшно? Возможно, у него самого болели ноги после долгой смены, и он ждал, когда можно будет сесть.

Нери представлял названный день каждый вечер. А люди на стене просто видели, как войско снова проходит внизу. Или им тоже было что-то известно?

На другой стороне в одном из окон мелькнула женщина. Она подалась вперёд, словно искала кого-то, потом скрылась. У проёма осталось что-то красное, слишком тонкое, чтобы разглядеть на ходу. Нери посмотрел на Шамму, но тот именно в эту минуту обходил выбоину и ничего не заметил.

После возвращения Нери спросил:

— А им кто-нибудь говорил, сколько нам ходить?

— Кому — им?

— В городе. Что на седьмой день стена упадёт.

Шамма пожал плечами.

— Мы даже друг с другом там не говорим. От кого они узнают?

Нери кивнул. Всё было просто, и Нери почти до вечера об этом не вспоминал. Потом он вспомнил, что Иисус тоже услышал о будущем не от человека, прошедшего через ворота.

Наутро оставался последний обычный круг.

Они вышли, как прежде, и всё оказалось знакомым: узкое место, тень, пустая дорога перед воротами, люди на стене. Только теперь Нери замечал то, чего раньше не искал. На одной крыше чинили что-то возле края. Из маленького проёма высунули сосуд и поставили сохнуть. Двое стражей долго менялись местами, уступая друг другу проход.

Они собирались пользоваться всем этим и завтра.

У Нери так сильно сжалось горло, что пришлось сглотнуть. Он посмотрел на знакомого мужчину. Тот стоял с копьём, выслушивал соседа и время от времени кивал. Обычный разговор никак не кончался. Нери хотелось, чтобы он уже перестал говорить и посмотрел вниз.

Когда мужчина наконец повернулся, ничего понять не удалось.

После шестого обхода велели собраться у начальников. Нери оставил оружие возле себя и сел, вытянув натёртую ногу. Завтра нужно будет взять больше воды. Он собирался спросить, кому передать сосуд, если на тесном месте тот начнёт мешать.

Иисус пришёл с Халевом, подождал, пока из шатров выйдут остальные, и попросил сидящих впереди не переговариваться.

— Иерихон Господь забирает себе, — сказал Иисус. — Весь город. Вместе со всем, что в нём.

Сзади кто-то переспросил:

— Что значит — забирает?

Иисус замолчал. Закрыл глаза и медленно вдохнул. Когда снова посмотрел на людей, голос у него остался спокойным.

— Серебро, золото, медь и железо мы вынесем и отдадим в сокровищницу Господа. Больше из Иерихона не должно выйти ничего. Ни одного человека. Ни одной скотины. Мужчины, женщины, старики, дети — все.

Кто-то с края спросил:

— И собак?

Иисус посмотрел в ту сторону.

— И собак.

Он немного помолчал.

— И кур, если тебе так понятнее. Всё, что дышит. Ничего живого из города не выйдет.

Иисус провёл ребром ладони поперёк горла.

Нери сглотнул. Теперь он понял, что значит: Господь забирает город себе.

Кто-то позади попросил соседа перестать шуршать. Тот скомкал и убрал обёртку от еды.

— Живыми выведете Раав и всех, кто собран в её доме, — сказал Иисус. — Она укрыла наших посланных. Они поклялись сохранить её семью. За этим домом пойдут те же двое, остальные им не препятствуйте.

Нери перевёл взгляд с лица вождя на его руки. Иисус держал руку возле пояса и слегка приподнимал её, призывая задние ряды слушать внимательнее. Так же он говорил, разбирая спор о верёвке. Тогда Нери объяснил ему, что вещь нужна для дома. Сейчас он не мог придумать, с чего начал бы разговор.

С краю поднялся один из начальников.

— А кто оружие бросит? Их к нашим не отводить?

— Пленных из Иерихона не будет, — ответил Иисус. — Кроме дома Раав никого живым не выводите.

Начальник постоял ещё немного и сел.

Иисус велел повторить своим, что присвоение заклятого навлечёт беду на стан. Нельзя брать в шатёр ни дорогую вещь, ни простую, ни отдавать её родным. Люди Елеазара примут то, что предназначено для сокровищницы.

Его слушали по-разному. Один из сидевших впереди кивал, будто опасался пропустить условие. Другой оттягивал ворот и смотрел себе между коленей. Шамма перестал тереть натёртую пятку. Нери некоторое время видел только его неподвижную руку.

Никто не спросил, что означает «всех».

Нери пытался найти в сказанном хоть какую-нибудь оговорку. Человек, стоявший на стене с копьём, мог выйти с ним навстречу. Тогда понадобилось бы прикрыть Шамму, ударить, не дать зайти сбоку. Это он представлял без труда. Но копьё можно было положить на землю.

Если страж положит копьё, всё равно нужно будет подойти.

Иисус отпустил начальников к своим. Нери подождал старшего Гада и спросил о зерне.

— Там запасы. Их тоже сжигать? Нам ведь ещё искать пищу приходится.

— Ты слышал, что велено. Что выносить, вам назвали.

— Я слышал. Можно хотя бы отдельно сложить, пока решат.

Старший посмотрел на него устало.

— Нери, уже решили. Оттого что это хорошее зерно, я тебе его не отдам. Завтра будешь искать еду в другом месте, как сегодня.

Подходили ещё люди. Нери отступил, пропуская человека с порванной перевязью. Воин хотел узнать, кто встанет вместо него в первых рядах, если щит до утра не починят. На такой обычный вопрос ещё можно было ответить.

У шатра Шамма опустил оружие и долго стоял над ним.

— Я думал, остановимся там, — сказал он. — Хоть ненадолго. Хорошие ведь дома.

Нери сел рядом. Ему тоже хотелось поговорить о крышах и мешках. Можно было объяснить, почему жалко сжигать пригодное, и ни разу не сказать о людях.

— Ту женщину я вчера видел, — произнёс он наконец. — В окне. Она кого-то внизу искала.

— Может, это Раав была.

— Может. Я не знаю.

Шамма поднял на него глаза.

— Я тоже не знаю. Ты рассказываешь, а я теперь должен что-то сказать. Что я тебе скажу?

Нери промолчал. Ему хотелось, чтобы товарищ произнёс вслух что-нибудь, с чем можно не согласиться. Шамма только сел ближе и принялся развязывать сандалию.

Пришёл Ахан с кожаными обрезками. Нери ещё утром просил посмотреть отошедший край щита, и теперь мастер, не спрашивая, взял его с земли.

— Здесь придержи. Мне нужна короткая полоска, вот эта, с дыркой. Шамма, подай.

Оба помогли. Ахан работал, наклоняя голову к свету. Они привыкли, что рядом с ним всегда находилось дело для рук.

— Ты на собрании был? — спросил Шамма.

— Был. Потом нам ещё раз сказали. И про город, и про то, что из него не брать. Я всё слышал.

Ахан потянул за крепление, проверяя, не разойдётся ли оно.

— Завтра с нами пойдёшь?

— Пойду. Сын тоже. Он теперь просит, чтобы я к нему перед строем не подходил: другие смотрят. А сам за ремнём всё равно ко мне пришёл.

Ахан попытался улыбнуться, но Нери и Шамма молчали, и он снова нагнулся к щиту.

Нери смотрел, как Ахан прячет даже маленький обрезок кожи. Недавно Ахан этими руками помогал ему лечь, а когда Нери кричал, чтобы не трогал, сразу отстранялся. Нери подал последний обрезок. Ахан принял, свернул с остальными и вернул щит.

— Попробуй. Только сейчас попробуй, чтобы утром не бегать.

Щит держался прочно. Нери вставил руку под ремень, несколько раз повернул кисть и поблагодарил.

Когда Ахан ушёл, они с Шаммой занялись водой и пищей. Товарищ разрезал лепёшку, показал половинки. Нери кивнул, не выбирая. Ему всё ещё нужно было поесть, хотя после собрания он совсем не чувствовал голода.

Уже в темноте они снова стали проверять, всё ли приготовили к утру. Шамма переложил свёрток поближе к выходу. Нери проверил пробку сосуда, пошевелил рукой под новым креплением щита. Потом оба легли.

Спать не получалось.

Нери лежал на одном боку, пока не затекло плечо, повернулся и услышал, как Шамма вздохнул. Хотелось спросить, давно ли тот не спит, но ответ ничего бы не изменил. В ушах ещё звучали рога. Стоило прислушаться, и Нери снова видел дорогу и знакомое место у ворот.

Человек в светлой одежде должен был сейчас уйти со стены. Или, наоборот, его очередь стоять пришлась на ночь. Нери не знал, кто его сменяет, где он живёт, долго ли ему идти до дома. Прежде это не мешало думать о нём. Теперь, начав думать об одном, он тут же спрашивал себя о другом.

Если страж вернулся к своим, он поел. Может быть, уснул сразу. Люди внизу опять обошли город, как вчера, и ушли. Можно было рассердиться из-за труб, поговорить с домашними о чём-нибудь ещё и лечь.

А если он знает?

Нери перевернулся снова.

— Ты как думаешь, им никто не говорил? — спросил он.

Шамма лежал тихо.

— Мы же днём про это разговаривали.

— Я помню. Но вдруг они тоже от кого-нибудь узнали? Он сегодня смотрел на нас. Долго смотрел.

— Мы вокруг его города ходим, Нери. Конечно, он смотрел.

Нери хотелось успокоиться на этом ответе. Он даже закрыл глаза, стараясь больше ни о чём не спрашивать.

Сзади по проходу понесли воду. Сосуд звякнул о другой, и Нери открыл глаза опять. Он представил, как за стеной услышали поздний шум и тоже прислушались, не идёт ли войско сейчас.

— А у него всё равно завтра будет утро, — сказал он.

Шамма повернул голову. В темноте Нери не видел его лица.

— Ты мне лучше скажи, где тебя искать, когда начнётся. Мы мимо ворот пойдём или к тому месту, откуда сегодня вернулись?

— Ты слева держись, как ходил. Я тебя увижу.

— Я за стеной этой дороги не знаю. Там толкаться начнут, мы разойдёмся.

— Тогда не беги без меня. Сначала посмотрим, куда можно подняться.

Они проговорили ещё немного. Пока они договаривались, Нери становилось легче. Потом он попытался представить знакомый поворот, когда стены уже не будет. Земля за ним всякий раз получалась ровной и пустой. Он знал, что так не будет, однако другого вообразить не мог.

Шамма попросил больше не разговаривать. Нужно было хоть немного поспать.

Нери считал вдохи, надеясь уснуть, сбивался и начинал заново. Наконец он задремал, но услышал, что его зовут, и сел, потянувшись за сандалиями.

Никто его не звал. Шамма тоже поднял голову, выслушал объяснение и лёг, ничего не сказав.

Тогда Нери устроился так, чтобы видеть полоску неба под пологом. Пока она оставалась тёмной, ещё можно было спать. Он смотрел на неё слишком долго, потом запретил себе смотреть и отвернулся.

За всё это время он так и не придумал, как обратиться к человеку на стене. Даже имени его не знал. Окликнуть просто так, поднять пустую руку? Страж мог не услышать из-за рогов. Мог решить, что над ним смеются.

Нери открыл глаза.

Полоска неба посветлела.

Он хотел попросить Шамму ещё немного полежать, но снаружи уже звали собираться.

Глава 9. Седьмой обход

Халев нашёл Иисуса у входа в шатёр. Тот уже застегнул пояс и ждал вести, что передовой отряд собрался.

— Ты спал хоть немного? — спросил Халев.

— Под утро. Сначала всё чудилось, что уже пора выходить. Потом заснул и боялся проспать.

Иисус улыбнулся: сегодня они наконец пойдут до конца. Шесть дней он говорил людям, сколько осталось; теперь больше не нужно было считать ночи.

Халев нагнулся и поднял сосуд с водой.

— Это твоё? Возьми. После первого круга за ним не вернёшься.

Иисус взял воду. Когда он устраивал перевязь, в плече заныло, и пришлось сдвинуть ремень. С утра он так радовался, что даже удивился привычной боли.

В проходах уже стояли вооружённые. Люди зевали, поправляли одежду, ещё раз звали тех, кто должен был выйти вместе с ними. Нери держал щит, поворачивая кисть под ремнём. Его товарищ что-то говорил, но Нери смотрел мимо, не слыша, пока тот не тронул его за плечо.

Иисус подошёл к ковчегу. Носильщики поднимали и опускали шесты, прикидывая, как повернуть всем вместе. Один из священников держал рог у губ, словно примерялся, как дуть, но пока не трубил.

Начальники подошли сами. Иисус проверил, все ли слышат, и повторил распоряжение о городе.

— Иерихон со всем, что в нём, отдаётся Господу. Жителей и скот истребить. Серебро, золото, медные и железные сосуды передать людям Елеазара, остальное оставить для огня. Живыми выведете только Раав и всех, кто у неё в доме. Ещё раз скажите своим, если кого вчера не было.

Начальники слушали. Один переспросил, кому отдавать сосуды, другой назвал людей, которым поручил их передавать. Никто не говорил о добыче как о своей доле.

Потом подошли двое разведчиков. Курчавый подтвердил, что дом Раав узнали снаружи. Окно на месте, красный знак виден; оба запомнили соседние крыши и подходы. Начальник отряда обещал дать им помощников, как только войдут в город.

— Она не знает, что это сегодня, — сказал молодой с отросшей щетиной.

Иисус посмотрел на восток. Над рекой уже серело небо, но город на западе ещё был тёмным.

— Всё, что вы ей велели, она должна была сделать. Теперь нам нужно прийти за ней.

Он не стал напоминать разведчикам об обещании спасти Раав: они и так помнили. Им предстояло найти женщину среди падающих стен и сдержать слово, данное до перехода.

Халев подошёл сбоку и дождался, пока Иисус посмотрит на него. Иисус кивнул и отступил, пропуская священников.

В Галгале заплакал разбуженный ребёнок. Мать унесла его подальше от проходящих. Первый рог прозвучал, когда они ещё видели её у края шатров.

---

К концу первого круга у Иисуса согрелись руки и почти перестало болеть плечо. Он шёл мимо знакомой стены, всё ещё полный нетерпения: казалось, сил хватит на несколько таких обходов.

У раздвоенного дерева передние по привычке свернули было к дороге в стан. Начальник махнул им идти дальше. Люди помнили о семи кругах и сразу повернули куда надо, но ещё оглядывались на дорогу, по которой обычно возвращались.

Иисус тоже посмотрел на дорогу в стан. В другие дни отсюда они уже возвращались напиться, поговорить, снять оружие. Сегодня дерево осталось позади, и перед ними опять открылись те же ворота.

Наверху заметили перемену. Мужчина наклонился посмотреть вслед передним, потом позвал кого-то. На другом участке тоже начали собираться люди. Они видели, что войско не ушло. Что ещё они успели понять, Иисус не знал.

Иисус поднял глаза на людей над воротами. Ему хотелось разглядеть страх на лицах, но из-за расстояния можно было различить только движения. Кто-то наклонился, кто-то убрал руку с края. Всё остальное приходилось додумывать.

На втором круге он ещё смотрел на стену чаще, чем на дорогу. На третьем начал выбирать, куда ставить ноги.

Под сандалию попал острый камешек. Иисус попытался вытряхнуть его, не сбивая шага, затем остановился у края, пропуская своих. Пока он расстёгивал ремешок, мимо прошли несколько знакомых людей. Никто не повернул головы. Каждому нужно было оставаться на своём месте.

Обувшись, Иисус прибавил шагу и догнал свой ряд. Он ещё некоторое время дышал ртом и сердился, что поторопился.

Стена по-прежнему стояла.

У канавы все укорачивали шаг, потом опять можно было идти свободно. Один человек всякий раз слишком резко перехватывал щит, и край задевал соседа. Иисус заметил это утром, забывал, а на следующем круге замечал снова. На этот раз сосед отодвинул чужой щит и сердито посмотрел на товарища. Тот стал держать оружие осторожнее.

К четвёртому обходу вода нагрелась. Иисус пил понемногу, прижимая горловину к губам, чтобы ничего не пролилось. Воды оставалось всё меньше, зато меч всё сильнее оттягивал и натирал пояс. Он подхватил ножны снизу и некоторое время нёс их рукой.

Впереди всё ещё шли люди, которые в первый день держались прямо, словно их уже встречали победителями. Теперь они сутулились. Один несколько раз распрямлял пальцы на древке. Другой то поднимал, то опускал щит, пытаясь устроиться так, чтобы не тянуло плечо.

Иисус решил у раздвоенного дерева дать руке отдохнуть. Дойдя, он отпустил ножны, но на первом же шаге они потянули пояс вниз, и пришлось снова подхватить их.

Ему захотелось сесть в тени. Желание было таким простым, что он почти увидел, как опускает оружие, ставит воду между ног и ждёт, пока перестанут ныть ступни. На дороге рядом темнело удобное место под оградой. Через несколько шагов оно скрылось за людьми.

Священник позади перестал трубить, чтобы вдохнуть, а стоявший рядом продолжил. Вскоре оба снова трубили вместе. Иисус уже различал эти голоса; сейчас он прислушивался к человеку, которому приходилось набирать воздух чаще прежнего. Мужчина ещё держался рядом с остальными.

Иисус не стал оглядываться второй раз.

На пятом круге Иисус вдруг засомневался, верно ли считает. Они миновали дерево справа, впереди были ворота — всё выглядело так же, как совсем недавно. Он попытался вспомнить весь путь с утра, но сбился: возле ограды он пил два раза или три?

Халев поравнялся с ним. Иисус показал раскрытую ладонь, едва приподняв её от пояса. Товарищ кивнул и показал пять пальцев в ответ.

Иисус успокоился: они шли пятый круг, оставалось ещё два.

Халев вернулся вперёд. На воротнике у него выступила белая полоса высохшего пота. Он шёл размеренно и перед каждым поворотом немного укорачивал шаг, давая идущим следом время разойтись.

Шестой круг тянулся дольше остальных. Иисус уже не мог думать обо всей дороге сразу. Сначала нужно было дойти до канавы, потом — до ветвей, под которыми солнце меньше слепило глаза. А там уже будут ворота.

На стене по-прежнему менялись люди. Кто-то подошёл с чашей, подал её стоявшему на краю. Иисус проследил за чашей и рассердился: стражи могли сесть, уйти в дом и вернуться, а его людям приходилось идти дальше.

Он вспомнил, что сам велел им идти. Кожа под поясом от этого болеть не перестала. Только теперь особенно хотелось, чтобы никто не остановился раньше времени.

Наконец показалось дерево.

Оставался последний круг.

Иисус поправил меч и поднял глаза на стену. Там лежали камни, которые он столько раз видел снаружи, — тяжёлые, с тёмными швами и травой, застрявшей в нижней щели. У края стоял человек. Позади мелькали головы остальных.

Последний круг подходил к концу, а Иисусу всё труднее было представить, что стена упадёт.

Иисус знал обещанное. Он помнил голос, тропу, горячую землю под босыми ногами. Сейчас перед ним была кладка, и на неё спокойно опирался взрослый мужчина. Его рука лежала на том месте, которое должно было исчезнуть.

К концу обхода Иисус всё время сбивался с шага: хотелось ускориться, но приходилось ждать то идущих впереди, то выходящих из-за поворота.

Он поднял руку.

Начальники передали знак дальше. Люди вокруг ещё переступали, ставили щиты, отодвигались друг от друга. После долгой ходьбы Иисус никак не мог замереть и незаметно переминался с ноги на ногу.

Наконец все остановились.

Иисус ждал, когда рог протрубит протяжно. Во рту пересохло, хотя воду он пил недавно. Хотелось ещё раз проверить, все ли остановились на своих местах. Но те, кого было видно, уже смотрели на него.

Рог загудел.

— Воскликните, ибо Господь предал вам город!

Приказ подхватили начальники. Иисус вдохнул и закричал вместе с людьми.

У Иисуса быстро засаднило в горле. Люди кричали всё громче; уже нельзя было отличить знакомые голоса от чужих. Иисус набрал воздух ещё раз, продолжая смотреть на человека у края стены.

Под рукой стража что-то осыпалось.

Иисус сперва увидел пыль. Пыль струйкой потянулась вдоль светлой кладки. Из шва выпал небольшой обломок и перевернулся в воздухе. На миг показалась тёмная сторона камня, прежде спрятанная в кладке.

Иисус следил за обломком, ожидая, где тот упадёт.

У Иисуса перехватило горло. Он перестал кричать и не сразу смог вдохнуть. Обломок продолжал падать, а камни, мимо которых он летел, уже двигались вместе с ним.

Человек наверху схватился за край. Иисус увидел, как обе руки легли на кладку, как мужчина попробовал выпрямиться. На его глазах верх стены оседал, открывая полосу неба.

Иисус подумал, что сам падает.

Под ногами содрогнулась земля. Он согнул колени и поймал чью-то руку. Грохотало со всех сторон. За ударами падающих камней Иисус больше не слышал рогов. Людей заволокло пылью. Иисус закрыл рот, но всё равно закашлялся; на губах хрустели мелкие крошки.

Стена уже не стояла перед ним.

Он смотрел, пока в пыли не проступил край крыши. Ещё недавно крыша была скрыта. Теперь виднелась балка, под ней — тёмное отверстие, дальше — часть улицы. Человек справа всё ещё держал Иисуса за предплечье и что-то кричал ему в лицо.

Иисус рассмеялся. Пыль попала в горло, смех сорвался, и он засмеялся снова, не в силах прекратить.

Ему захотелось позвать Моисея. Немедленно привести сюда, показать камни, дать самому посмотреть на открывшуюся улицу. Если рассказывать потом, обязательно что-нибудь упустишь. Старик должен увидеть всё сам, пока ещё не осела пыль и люди рядом держатся друг за друга, не решаясь отпустить.

Иисус повернулся к своим и встретился взглядом с Халевом.

Тогда вспомнил.

По запылённому лицу товарища текли слёзы. Халев что-то сказал, но слов Иисус не разобрал. Они ещё несколько мгновений смотрели друг на друга. Оба дожили до этого дня.

Один из воинов побежал к обломкам, за ним устремились остальные. Иисуса задели щитом; человек, державший его за руку, отпустил и двинулся следом.

Иисус положил ладонь на рукоять и вынул меч.

— Дайте передним подняться! — крикнул он. — Друг друга не затопчите!

Голос почти сорвался. Он повторил громче и пошёл к городу.

---

На обломках ещё кто-то шевелился.

Иисус увидел руку между камнями. Человек пытался высвободить плечо; ниже по склону лежало его копьё. Один из первых израильтян остановился возле него, отвёл ногу, чтобы не попасть на пальцы, и ударил мечом в открывшийся просвет. Рука дёрнулась. Воин вытащил клинок и полез дальше.

Иисус переступил через упавшее древко. Перед подъёмом он отдал сосуд с водой стоявшему позади воину; свободной рукой он теперь цеплялся за всё, что могло его удержать. Камни качались, мелкие обломки сыпались под ноги шедшим следом. Кто-то ещё кричал от радости, однако впереди уже кричали иначе.

За обвалом Иисус увидел улицу: она шла от стены между тесно стоявшими домами и поворачивала у широкого навеса. Там собирались защитники. Они пятились, пропуская своих, бежавших от обвала, но копья держали направленными к пролому. Один мужчина тянул за собой раненого, оставлявшего на земле тёмную полосу. Из ближайшего дома выбежали женщины с узлами, остановились перед вооружёнными и повернули обратно. Возле двери их сбили люди, пытавшиеся войти следом.

Иисус соскользнул с последнего камня, и в плече резко заболело. Он прижал локоть к боку, отдышался и пошёл туда, где первые ряды уже столкнулись с копьями защитников.

У навеса израильтяне застряли: подбегавшие упирались в щиты своих и не могли достать противника. Сверху на голову одного из воинов упал кусок кровельной глины. Воин осел посреди улицы и уставился перед собой. Кровь потекла по лицу, и стоявший рядом мужчина попытался поднять его за одежду, не выпуская оружия.

— Сзади не напирайте! — крикнул Иисус. — Дайте передним место!

Кто-то повторил. Люди ещё теснили друг друга. Человек справа всё ещё толкал его плечом, стараясь протиснуться к схватке, и Иисус отстранил его ладонью. Он видел чужое копьё, скользившее между щитами, видел, как наконечник то исчезает, то возвращается с красным остриём. Где-то совсем рядом звали по имени раненого. Имя повторили несколько раз, всё громче, будто человек не отвечал потому, что плохо слышал.

Защитник в кожаном нагруднике шагнул вперёд. Израильтянин перед ним пошатнулся и отступил, оставив Иисуса лицом к лицу с врагом. Тот направил копьё ему в живот. Иисус отбил древко мечом, но отойти не смог: сзади напирали свои. Защитник ударил его щитом в грудь. Иисус задохнулся и увидел над краем щита лицо: стиснутые зубы, короткую бороду, белую пыль на ресницах.

Он упёрся левой рукой в щит. В плече прострелило. Мужчина снова отводил копьё для удара, а Иисус не мог набрать воздуха и думал только о том, что ещё раз отбить не успеет.

Воин-израильтянин навалился на защитника сбоку и отвёл его щит. Иисус ударил в незащищённый бок и почувствовал, как меч вошёл в тело и застрял. Мужчина сразу согнулся к нему, почти обнял через щит. Пришлось толкнуть его коленом, чтобы вытащить меч. Мужчина медленно осел на землю, всё ещё сжимая копьё обеими руками.

Иисус отступил на полшага и наконец вдохнул. Ему хотелось отойти к стене, проверить, цел ли он, но тот, кто помог, уже проталкивался дальше и звал остальных.

— За ним! — крикнул Иисус. — Не стойте!

Несколько израильтян вместе подались вперёд, выставив щиты. Один из защитников отступил, споткнулся о тело товарища и увлёк за собой соседа. Израильтяне ворвались между ними. Один рубил сверху, другой работал копьём снизу, приседая перед каждым толчком. Один из сражавшихся упал на край навеса и плечом сбил подпорку. Полотнище обвисло, накрыло сражавшихся, и какое-то время из-под него высовывались только руки и оружие. Потом ткань распороли, и люди вырвались с обеих сторон.

Защитники побежали к повороту.

Иисус двинулся за своими, наступил на чужой щит, поскользнулся и едва не упал на мужчину, стоявшего на коленях. Тот пытался зажать ладонью рассечённый живот. Увидев Иисуса, раненый поднял свободную руку, но подоспевший сзади израильтянин ударил его в шею. Иисус переступил через упавшего и увидел, что впереди проход снова забит людьми.

Здесь бежавшие от пролома столкнулись с теми, кто выбегал из боковой улицы. Женщина тащила старуху за обе руки; старуха упиралась пятками и кричала, показывая назад, в сторону собственного дома. Мужчина с перевязанной головой прокладывал дорогу локтями. Между ногами взрослых полз мальчик. С другой стороны толпы кто-то отчаянно звал ребёнка, не в силах к нему протиснуться.

Нери стоял у двери слева. Шамма прикрывал его щитом. На них бросился защитник с коротким копьём. Нери ударил, попал в поднятую руку, отступил и ударил снова. Человек рухнул на бок. Нери ещё несколько мгновений держал копьё над упавшим, пока Шамма не потянул товарища за плечо. Они пошли дальше, тесно прижимаясь друг к другу.

У поворота двое защитников бросили оружие. Один сразу опустился на колени, другой остался стоять с раскрытыми ладонями. Они что-то кричали, стараясь перекрыть шум улицы.

Израильтянин, шедший первым, ударил копьём того, кто остался стоять. Защитник схватился за древко, и израильтянин толкнул копьё ещё раз. Другого защитника ударили, когда он поднимался с колен. Падая, он потянул за собой женщину, которая держалась за его одежду.

Иисус видел оба брошенных копья. Они лежали на земле далеко от рук. Его люди переступили через них и двинулись дальше.

За поворотом была небольшая площадка с водоёмом, обложенным камнем. Здесь толпа остановилась. Из переулка напротив уже выходили израильтяне, проникшие в город с другой стороны. Горожане впереди увидели их и попятились, а стоявшие сзади ещё напирали, не понимая, что случилось. Над головами поднялись пустые ладони.

Горожане повернули к домам. Одна дверь захлопнулась прямо перед ними. В другую набилось столько людей, что последние не могли протиснуться; мужчина снаружи упирался ногой в порог и вталкивал женщину, а она кричала, что внутри давят ребёнка.

Солдаты подошли с обеих сторон.

Иисус увидел, как человек возле водоёма поднял над головой кувшин. Воин остановился перед ним, пригнулся от брошенного сосуда и сразу ударил мечом. Осколки разлетелись по земле, вода плеснула следом. За спиной падавшего остались женщина и двое детей.

Женщина взяла младшего на руки. Старший прижался к ней сбоку, пытаясь спрятаться за её одеждой. Она отступала вдоль каменного края, протягивала свободную ладонь и повторяла одно слово. Иисус разобрал его: «Подожди».

Воин продолжал идти на неё. Женщина прикрыла ребёнка плечом. Воин ударил её, и она упала на мокрой земле. Дети упали вместе с ней. Старший попытался поднять мать за руку. Солдат шагнул к ним и ударил ещё дважды. Когда он отошёл, все трое лежали у камней.

Рядом люди ещё пытались бежать. Несколько мужчин полезли через водоём, соскальзывали на мокром краю, сталкивали друг друга в воду. На другом краю водоёма израильтяне настигали беглецов. Старуха, которую тащили по улице, села возле закрытой двери и закрыла голову руками. Её спутница вцепилась в одежду подошедшего солдата. Он сбил её с ног щитом; другой солдат ударил старуху, затем нагнулся над упавшей женщиной.

Иисус остановился у поворота. За ближними домами творилось то же самое. Там воины поднимали мечи, кто-то перелезал через низкую ограду, но его тянули обратно за ногу. На плоской крыше бежали друг за другом женщины. Одна села у края, собираясь прыгнуть; увидела солдат внизу и отодвинулась. За ней уже поднимались по лестнице.

Стоявший рядом воин оглянулся на Иисуса. Его лицо было мокрым от пота, на щеке висела капля крови. Он стоял, тяжело дыша, и ждал, не будет ли приказа остановиться.

— Дальше, — сказал Иисус. — В дома тоже войдите. Господь забирает весь город. Никого не оставляйте.

Воин кивнул, позвал товарища и направился к двери, возле которой ещё оставались живые. Двое придерживали створку изнутри, упираясь спинами. Снаружи солдаты навалились на дверь щитом. Дерево подалось, вернулось, потом у нижней петли затрещало. Иисус слышал, как внутри просят помочь и кто-то отвечает. После нового толчка он разобрал голоса совсем близко, словно люди уже стояли на улице.

Его люди вошли.

---

Курчавый разведчик нашёл Иисуса возле водоёма. Его товарищ стоял рядом с помощниками, которых выделил начальник. Один из помощников смотрел на лежавшую у камней женщину, пока курчавый не тронул его за плечо.

— Мы к Раав пойдём. Через тот проход, — сказал разведчик. — Снаружи до окна не добраться, там всё завалило.

— Идите. Как найдёте, пришлите человека.

Они двинулись. Молодой разведчик обернулся, чтобы убедиться, что все идут за ним, и чуть не наступил на детскую руку. Он остановился и осторожно переступил через неё. Он ещё несколько шагов смотрел под ноги, пока курчавый не окликнул его у поворота.

С улицы вывели троих. Старик шёл первым, придерживаясь ладонью за стену. Женщина тянула почти взрослого юношу за рукав; он пытался освободиться, потому что она мешала ему переступить через упавшее дерево.

— Мы их внизу нашли, — сказал сопровождавший. — Они там с самого начала сидели. Оружия нет.

Он говорил Иисусу, но смотрел на открытое место, где уже укладывались друг на друга тела. Пока троих вели сюда, ещё можно было думать, что с ними поступят иначе. Теперь женщина перестала тянуть юношу и прижала его к себе обеими руками.

Старик быстро заговорил, показывая на дом: обещал отдать зерно, сосуды и ещё что-то, спрятанное внизу. Иисус разобрал не всё, но человек повторял, не дожидаясь ответа. Казалось, старик надеялся откупиться, если пообещает ещё больше.

— Я их к тем, кто у пролома, отведу? — спросил солдат. — Они не сражались.

— Пленных не будет.

Старик продолжал говорить. Иисус на мгновение увидел его так, как видел людей возле собственного шатра: усталый человек излагает беду и ждёт, когда его дослушают. В его руках не было оружия. За стариком стояли женщина и юноша, которых он пытался спасти.

— Эти тоже? — спросил солдат.

— Да. Убить всех троих.

Иисус не повысил голоса. Ему уже не нужно было перекрикивать сражение у навеса. Ближайшие защитники лежали на улице, а оставшиеся разбежались. Здесь он слышал даже дыхание юноши, прижавшегося щекой к женщине.

Когда солдат взял старика за плечо, старик повернулся и начал объяснять дорогу — по-видимому, решил, что поведут показывать запасы.

Солдат ударил его, не дав договорить. Старик согнулся, попытался ухватиться за него, но солдат оттолкнул старика и ударил снова.

Женщина закричала. Юноша бросился на воина, который подошёл к ним сбоку, ухватился за его руку с мечом. Несколько мгновений они тянули друг друга, спотыкаясь о тела под ногами. Другой солдат ударил юношу со спины. Женщина не отпустила его, когда он начал падать, и опустилась вместе с ним. Солдат убил её, когда она стояла на коленях.

Иисус остался на месте, пока солдаты не отошли. У солдата, убившего старика, запачкалась рукоять. Он перехватил меч другой рукой, вытер ладонь о бок одежды и снова сжал пальцы. Потом поднял голову к ближайшему дому, откуда ещё слышались голоса.

Он больше не стал спрашивать разрешения.

У соседней стены израильтянин пытался вытащить копьё из тела. Древко застряло; он упёрся ногой, дёрнул и едва не упал, когда наконечник наконец вышел. Рядом согнулся воин — его рвало. Он отплёвывался и вытирал рот запястьем. Когда его позвали, ответил, чтобы подождали, выпрямился и взял щит.

Из двора выгнали овец. Они сбились у узкого выхода, полезли друг на друга, отказываясь ступать по скользкой земле. Воин ударил ближайшую, она забилась под ногами остальных. Мужчины оттесняли стадо в угол и кололи по одной. Блеяние перекрывало человеческие голоса. Иисус помнил, как эти звуки доносились из-за стены во время обходов; тогда по ним можно было угадать, где стоят загоны.

Старая женщина выбежала из дома босой. Она держала небольшой узел с вещами; свободный край ткани волочился по земле. Солдат схватил её за плечо. Она выпустила узел, подняла к нему обе руки. Он ударил. Ткань развернулась, из неё высыпалась одежда. Шедший следом солдат наступил на край ткани и поволок её вместе с одеждой за собой в дом.

Иисус пошёл дальше по улице. Из домов, казавшихся пустыми, продолжали выводить людей. Солдаты вытаскивали спрятавшихся за руки из подпола, гнали со ступеней вниз, звали товарищей помочь выбить заваленную дверь. Он несколько раз слышал, как жители сами окликают проходящих, прося помочь придавленному. В одном дворе мужчина стоял на коленях у балки и показывал в темноту под ней. Двое солдат подняли край. Оттуда выползла женщина, вся белая от пыли, с неестественно вывернутой ногой. Мужчина пополз к ней, обнял за плечи.

Солдаты опустили балку. Один ударил мужчину сверху, другой шагнул к лежавшей женщине.

За спиной Иисуса кто-то рассмеялся — громко, облегчённо. Двое своих встретились у поворота, узнали друг друга и хлопали по плечам. Один показывал прореху от копья, которое не задело тела. Другой всё время ощупывал собственное лицо, проверяя, откуда кровь. Увидев Иисуса, оба выпрямились.

— Мы их оттуда выбили, — сказал первый, указывая на улицу. — С той стороны наши уже вошли. Город наш.

Иисус кивнул. Человек улыбнулся, ожидая ещё слова, но его товарища позвали в дом. Оба повернулись и побежали на зов.

Иисус смотрел им вслед и всё ещё радовался вместе с ними. Стена упала, они вошли, Халев был жив. При виде своих ему становилось легче, но стоило заглянуть в открытый двор — снова делалось тяжело.

За его спиной по-прежнему блеяли овцы.

---

Халев вышел к нему по улице, которую они отбили у навеса. На руке у него темнела кровь. Он шёл медленно, обходя лежавших; возле одного тела остановился и посмотрел на одежду, прежде чем двинуться дальше.

— С нашими не перепутал? — спросил Иисус, когда тот подошёл.

— Нет. Мне показалось, знакомый пояс.

Халев протянул воду. Иисус пил, придерживая сосуд рукой, на которой уже засохла чужая кровь. У горловины осталось пятно; он заметил его, когда возвращал, и провёл по глине большим пальцем. Пятно размазалось.

— Потом вытрем, — сказал Халев.

Они стояли в тени дома. На той стороне улицы двое выносили раненого израильтянина. Он держался за их шеи и сердито требовал идти медленнее. Один из воинов тоже прихрамывал. Когда им преградили путь, Халев сам отодвинул человека за плечо.

Рядом остановился начальник. Он спросил, можно ли начинать жечь дома на захваченной улице. Внутри оставались запертые комнаты, из которых не выходили.

— Сперва людей найдите, — ответил Иисус. — И вынесите то, что велено передать в сокровищницу. Огонь подождёт, пока не выведут Раав и всех её домашних.

Начальник оглянулся на дверь, возле которой стояли его люди, кивнул и пошёл к ним.

Халев некоторое время смотрел ему вслед.

— В том переулке ещё дерутся, — сказал он Иисусу. — Не пускают к лестнице. А на этой стороне уже всё.

Из дома за их спинами донёсся женский крик. Халев не повернулся. Иисус слышал, как внутри опрокинулось что-то тяжёлое, как мужчина велел держать дверь. Крик захлебнулся и больше не возобновился.

— Пойдём к переулку, — сказал Иисус.

До поворота они не дошли. Им навстречу бежал помощник разведчиков. Он останавливался у вооружённых, спрашивал, где вождь, и заметил Иисуса только после того, как Халев окликнул его.

— Раав нашли. Все у неё. Живы, — выпалил он и согнулся, переводя дыхание. — Дверь открыли. Отцу её идти помогают, там по дороге ещё расчистить надо.

Иисус с облегчением выдохнул. Ему захотелось немедленно пойти туда. Он представил людей, которых выводят из дома, никого не отнимая друг у друга. Можно будет спросить у женщины, все ли собрались, и, если кого-то не хватает, послать искать.

— Проводите их за стену, — сказал он. — До самого стана. Разместите снаружи, там дадут воду. По дороге называйте её имя: начальники предупреждены.

Помощник кивнул.

— Если задержат, скажи, что я велел. И вернись, когда все выйдут из города.

Человек побежал назад. У водоёма он сбился с пути, оглянулся на тела и нашёл нужный поворот. Иисус проводил его взглядом.

— Ты иди к тем, у лестницы, — сказал он Халеву. — Я здесь останусь, пока не придёт весть.

Халев ушёл. Иисус вернулся к открытой площадке. Теперь людей на ногах здесь было меньше, чем лежавших. Через тела перешагивали, выбирая место для ступни. Возле воды мужчина в запылённой одежде пытался подняться на локтях. Проходивший воин заметил движение, остановился и добил его.

В воздухе стоял запах крови, разлитой воды и человеческих испражнений. Иисус дышал ртом. Ему снова хотелось пить, хотя он только что напился.

У двери всё ещё лежали трое, которых привели из погреба. Женщина упала на юношу. Он протянул руку к улице, словно ещё пытался до кого-то дотянуться. Старик лежал отдельно, возле сандалии, соскочившей с его ноги.

Из дома за ними вышел солдат с окровавленным мечом. Он опёрся плечом о косяк, закрыл глаза. Следом вышел его товарищ и остановился рядом.

— Я внизу посмотрел. Там больше нет.

Первый кивнул, но от косяка ещё не отошёл.

— Отдохни, — сказал Иисус. — Позови других, пусть верх проверят.

Солдат открыл глаза, попытался выпрямиться.

— Там тихо уже. Мы звали.

Иисус посмотрел на тёмный проём над навесом. Пока он смотрел, за ним что-то сдвинулось. Кто-то внутри отступил от света.

— Там есть люди. Поднимитесь.

Солдат повернулся к товарищу. Они позвали ещё двоих и вошли обратно.

Иисус стоял внизу и слушал шаги на лестнице. Наверху сперва молчали, затем несколько человек заговорили разом. Один просил, другой отвечал всё громче, требуя отойти от двери.

Солдаты ударили в дверь раз, другой. После третьего удара она подалась, и они вошли. В проёме метнулся человек, подняв перед лицом руки. Его оттеснили внутрь. Кто-то крикнул и упал у самого окна. Иисус видел, как вздрагивает плечо лежащего, пока над ним не склонился воин.

Когда воин выпрямился, за окном больше никого не было.