Обещанная духу Зимы

Часть 1. Гостья. Пролог. Тепло ли тебе, девица?

Я опаздываю. Конечно же, опаздываю — куда без этого в последний день года?

Выбегаю из офиса, на ходу натягивая шарф, и несусь к метро. До электрички — двадцать минут, если повезет. А я обещала Лене быть у нее к десяти вечера, чтобы поздравить Мишку и Соню до того, как они уснут. Дети ждут подарки, а я — единственная тетя, которая у них есть. Почти родная.

Площадь перед станцией встречает меня праздничным хаосом.

Боже, как же здесь шумно!

Везде народ — толпы, смех, музыка. Кто-то поет «В лесу родилась елочка». Пахнет глинтвейном и выпечкой. Между рядами ярмарочных домиков снуют люди с пакетами, дети визжат, взрослые галдят. Повсюду мигают гирлянды — красные, синие, золотые.

Я кутаюсь в шарф плотнее. Мороз щиплет щеки, но как-то приятно.

Продираюсь сквозь толпу, лавирую между декорациями — вот избушка с пряниками, вот ледяная горка, вот огромная ель... И вдруг останавливаюсь.

Родители бы это оценили.

Мысль приходит сама собой, и сердце болезненно сжимается. Полгода прошло с той аварии. Полгода, как я — богатая наследница с пустой квартирой и никого рядом. Тети и дяди разбросаны по городам, у всех свои семьи. А Новый год — он же семейный праздник, правда? И что толку в деньгах, когда не с кем встретить...

— Ой!

Я едва не врезаюсь во что-то большое и мохнатое прямо посреди прохода.

— А это что такое? — бормочу я, отступая на шаг.

Присматриваюсь. Это... избушка? Настоящая деревянная избушка на курьих ножках! Вернее, конечно, не настоящая. Из-под бутафорского домика торчат человеческие ноги в полосатых гетрах, замаскированные под куриные лапки. Кто-то из актеров ярмарки, судя по всему.

Я невольно усмехаюсь. Первый раз за весь день.

— Ну-ка, избушка на курьих ножках, — говорю я громче, подыгрывая, — встань ко мне передом, а к лесу задом!

Избушка послушно поворачивается. В окошке появляется лицо — старая бабушка в платке, нос крючком, бородавка нарисована. Классическая Баба Яга. Актриса смеется, и морщинки у ее глаз становятся глубже.

— Все-то ты, красна девица, знаешь, — каркает она. — Говори, зачем пожаловала?

Я смотрю на часы. Черт. Девять минут до отправления электрички.

Но бабушка так старается, так вжилась в роль — грех не подыграть.

Кланяюсь в пояс, стараясь говорить торжественно:

— Мне бы, бабушка, добраться вовремя туда, где меня ждут.

Показываю на часы и добавляю уже обычным голосом:

— Электричка уже на перроне.

Баба Яга цыкает, качает головой.

— Погоди, погоди, — бормочет она, — снаряжу тебя, девица.

«Неужели путеводным яблочком?» — думаю я, сдерживая смешок.

Но актриса лезет в недра своей бутафорской избушки и достает... открытку. Обычную новогоднюю открытку.

— Вот, — протягивает она мне, — поздравишь деток с Новым годом.

Я хватаю карточку, бормочу «спасибо», избушка отползает в сторону, освобождая проход. Бегу дальше.

Окна электрички сияют впереди как новогодние огоньки. Успею!

И вдруг ловлю себя на странной мысли. Я... Я улыбаюсь. Последние полгода думала только о потере, о боли, об одиночестве. А сейчас, посреди этого новогоднего безумия, с морозом, щиплющим нос, с запахом хвои и корицы в воздухе, с этой смешной Бабой Ягой... Кажется, я готова. Готова отпустить горе. Готова впустить в жизнь что-то новое.

Взбегаю по ступенькам на перрон и оборачиваюсь. Площадь внизу сияет огнями. Актеры, избушки, смех, музыка... Интересно, там еще кто-то есть, кроме Бабы Яги? Кощей, может? Или Снегурочка?

Гудок электрички обрывает мои мысли.

Я бросаюсь к дверям, впрыгиваю в вагон в последний момент. Занимаю свободное место у окна и наконец выдыхаю. Вытягиваю ноги, расслабляюсь.

И тут замечаю — в вагоне холодно. Непривычно холодно.

Лезу в сумку за варежками, которые сняла еще в офисе.

На пол падает та самая открытка.

Я поднимаю ее, рассматриваю при свете вагонной лампы — и застываю.

Это... необычная открытка.

На ней изображен Дед Мороз. Но не тот добродушный дедушка с белой бородой, к которому мы привыкли. Это мужчина. Молодой, статный, красивый — даже очень красивый. Он одет в роскошную древнерусскую шубу, расшитую серебром. Длинные белые волосы распущены по плечам. Глаза... Его глаза смотрят прямо на меня. Холодные. Властные. Немного пугающие.

От картинки будто веет настоящим морозом.

«Качественная стилизация, — думаю я, улыбаясь. — Молодцы, организаторы».

Электричка трогается, и в этот момент в вагоне становится еще холоднее. Окна начинают покрываться инеем — узорами, как в детстве, когда центрального отопления не хватало.

«Сломалась печка, наверное», — предполагаю я, запахиваясь в шубу плотнее.

Прикладываюсь лбом к ледяному стеклу. За окном проплывают дома, украшенные гирляндами. Огни. Праздник. Где-то там люди встречают Новый год с семьями.

Электричка выезжает на мост. Колеса стучат по рельсам — громче, ритмичнее. Железные опоры отражают звук, и получается какая-то мелодия. Монотонная. Убаюкивающая.

Глаза начинают слипаться.

И вдруг прямо над ухом раздается голос. Низкий. Холодный. Насмешливый:

— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

Глаза открываются резко — как от толчка.

Я больше не в электричке.

Стою посреди заснеженной улицы. Ночной. Тихой. Будто вымершей. Вокруг — избы. Настоящие, деревянные, с резными ставнями и соломенными крышами. При входе висит лапник, украшенный красными тряпочками. Снег по щиколотку.

Мороз щиплет щеки так, что кажется — вот-вот кожа треснет.

— Где я?.. — шепчу я, оглядываясь.

И тут — звук.

Голос? Нет. Хор голосов. Детские? Взрослые? Невозможно понять — они накладываются друг на друга, сплетаются в какую-то древнюю мелодию.

Из темноты появляется огонёк. Потом второй. Факелы. За ними — силуэты. Низкие, высокие, тонкие, сутулые.

Приближаются.

И вдруг я слышу чётко:

— Ой, коляда, коляда-а-а… Открывайте ворота-а-а…

Колядующие выходят на свет — и я замираю.

Передо мной толпа в звериных масках. Волки, медведи, козлы, птицы с длинными деревянными клювами. Мужики в тяжелых тулупах, женщины в старинных сарафанах, дети в масках с прорезями для глаз. Кто-то несёт колесо, увитое соломой.

— Коляда-а-а… — тянут они, подходя ближе. — Хозяюшка, открывай… да угощай…

Они окружают меня со всех сторон.

— Э-э… — поднимаю руки, пятясь назад. — Я не хозяйка. Я… я вообще не знаю как сюда попала.

Толпа отвечает смехом.

Один из колядующих — с маской медведя — выступает вперёд. На нём тулуп до пят, на плечах снег.

— Не отсюда, говоришь? — его голос низкий, грудной. — Так али из лесу вышла? Али с того света? Али тебе Мороз-батюшка тропку указал?

Я открываю рот — и не знаю, что сказать.

Колядующие переглядываются. Маски поворачиваются друг к другу, факелы покачиваются.

Я делаю шаг назад — и вдруг нога проваливается в сугроб. Теряю равновесие. Падаю назад, в снег — мягко, но холодно, так холодно, что дух перехватывает. Снег набивается за шиворот, под шубу. Мороз трескучий — градусов тридцать, не меньше. Я уже продрогла до костей, хотя прошло всего несколько минут.

Задираю голову — и вижу небо.

Синее. Такое тёмно-синее, почти чёрное, какое бывает только в сильный мороз. И такое, какое бывает вдали от городов, от сильной засветки. Звёзды сияют так ярко, что кажется — протяни руку, и достанешь. Из труб изб поднимается дым — прямыми столбами, к небу, застывая в морозном воздухе.

А где-то вдали — лай собак. С другого берега реки.

Я резко поворачиваю голову.

Вот река. Замёрзшая, белая. А за ней — дома. Знакомые очертания. Я знаю эти места. Сотню раз проезжала здесь на электричке. К Лене. К детям.

Только… только здесь должен быть мост. Железнодорожный мост, по которому ходит электричка.

А моста нет. И домов нет.

Только замёрзшая река. И соседний берег. Там только лес и темнота.

— Что же это? — шепчу я, и голос дрожит.

Кто-то из колядующих наклоняется ко мне. Факел освещает моё лицо, мою одежду. Маска рассматривает меня внимательно — мою современную шубу, сапоги, шарф.

— А не наша девка-то! — вдруг начинает голосить какая-то баба, отступая. — Оборотница!

— Нечистая! — тут же вторит другая.

— Духами послана! — басит кто-то издалека.

И тут перед толпой появляется молодой парень. Без маски. Лет двадцати пяти, может, чуть меньше. Лицо обветренное, скулы резкие, взгляд твёрдый. Одет в длинный тулуп, шапка-ушанка сбита набок.

Он протягивает мне руку — и оборачивается к толпе:

— Ладно вам! — голос звучит властно, без крика. — Потеряшка она.

Зыркает на баб — те отводят взгляды.

— Иван, ты чего? — недовольно бубнит кто-то из мужиков.

— То-то и оно, что не наша, — отрезает парень. — Значит, гостья. А гостей обижать — грех. Или забыл?

Толпа недовольно гудит, но отступает. Парень смотрит на меня сверху вниз — и усмехается:

— Ну что, странница? Вставать будешь, али до утра в сугробе сидеть?

Глава 1. Колядки

Протягиваю руку.

Парень хватает меня крепко — и с такой лёгкостью вытаскивает из сугроба, будто я пушинка. Отряхивает снег с моего рукава — быстро, по-деловому.

— Пошли к старосте, — говорит он коротко.

— К какому старосте? — начинаю я, но он уже поворачивается и тянет меня за собой.

Толпа колядующих расступается, но не расходится. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, что происходит.

Деревня. Самая настоящая русская деревня. Избы стоят плотно, одна к другой. Окна маленькие, со ставнями. Крыши низкие, припорошенные снегом. Дым из труб. Тишина — только лай собак вдали да наши шаги.

Ничего современного. Совсем ничего. Ни фонарей. Ни проводов. Ни машин.

«Это сон, — пытаюсь убедить себя. — Просто уснула в электричке. Сейчас проснусь».

Но мороз — настоящий. Рука Ивана на моём запястье — настоящая. И страх внутри — тоже настоящий.

Нас подводят к дому.

Самому большому на улице.

Не барский особняк, нет — но крепче, основательнее других. Двухэтажный? Нет, одноэтажный, но высокий, с большими сенями. Окна — с двойными рамами, как делали зимой в богатых домах. Двор просторный — сарай, конюшня, огромная поленница у стены. Ворота с резной перекладиной.

На порог выходит староста, я видела как какой-то мальчишка отделился от толпы и умчался вперед – видимо,предупредить главного.

Староста – мужчина лет пятидесяти, может, чуть больше. Борода седая, аккуратно подстриженная. Одет просто — тулуп, валенки.

Он чинно поднимает голову и бросает взгляд на колядующих. Потом — на меня. Глаза у него светлые, острые. Взгляд — цепкий, оценивающий.

Смотрит на мою шубу. На сапоги. На лицо.

Долго смотрит.

Я невольно сжимаю кулаки.

— Забрела она к нам, видать, с другого берега. Да не беда. К ведунье её ведите, — произносит он наконец.

— К Агафье? — переспрашивает кто-то неуверенно.

— К ней, — кивает староста. — Она поглядит. Скажет, что к чему.

Иван подталкивает меня в спину — легко, но настойчиво. Я иду следом. За нами — ещё несколько человек из колядующих.

Сворачиваем с главной улицы — на узкую тропинку, которая ведёт к краю села.

И вдруг чувствую — становится тише. Вьюга, что метела весь вечер, вдруг стихает. Снег падает ровно, медленно, как в замедленной съёмке. Будто кто-то накинул на мир тёплое одеяло.

Впереди показывается дом.

Маленький. Низкий. Стоит чуть в стороне от остальных изб, у самого леса. Крыша широкая, покатая, припорошенная снегом. Окна маленькие, с резными наличниками — на них вырезаны птицы, солнце, какие-то узоры.

Двор маленький, но аккуратный.

Мы останавливаемся у ворот. Успеваю заметить, как в окошке мелькает чье-то лицо.

И вдруг — что-то тёплое, лёгкое садится мне на плечо.

Вздрагиваю, оборачиваюсь — и вижу сороку.

Чёрно-белая, с умными блестящими глазами. Сидит на моём плече, как будто всегда там сидела. Наклоняет голову набок, рассматривает меня.

— Что… — начинаю я.

И в этот момент дверь дома открывается.

На пороге стоит женщина.

Агафья.

Старая — лет шестидесяти, может, больше. В длинном тёмном сарафане, в платке, повязанном узлом под подбородком. Лицо — в глубоких морщинах, но глаза… Глаза светлые, ясные, острые.

Она смотрит прямо на меня.

Я понимаю — она стояла у окна.

Сорока на моём плече вдруг взлетает — резко, с громким хлопком крыльев. Взмывает вверх — и будто тонет в тёмном небе, растворяется в нём.

Агафья делает шаг вперёд. Смотрит на меня долго, внимательно.

А потом говорит — и голос у неё тихий, но твёрдый:

— Не по своей воле ты пришла. Да не по худой.

Пауза.

— Хозяином ты отмечена.

Сердце подпрыгивает. А люди за моей спиной с облегчением выдыхают и начинают радоваться.

— Ну теперь перестанет серчать Морозко! — выдыхает кто-то позади.

Агафья усмехается — чуть-чуть, одними уголками губ.

— Войди, — говорит она просто. — Поговорим.

И отступает в дом, приглашая меня за собой.

Переступаю порог — и меня накрывает волной тепла.

Света почти нет. Только лампадка мерцает под образом в красном углу и две толстые свечи горят на столе, вставленные в глиняные подсвечники.

Печь огромная, белёная, с вековыми трещинками. На ней шипит чугунок — пахнет травами и мёдом. На боковой полке висят пучки сушёных растений: зверобой, мята, что-то ещё. У печи — ухват, кочерга, кадка с водой.

Лавки вдоль стен — тёмные от времени. Пахнет полынью, дымом, мёдом, сушёными яблоками и морозом, принесённым с улицы.

За спиной слышу, как Агафья тихо переговаривается с Иваном. Не разбираю слов — говорят вполголоса, быстро. Хочу обернуться, понять, о чём речь, но не успеваю.

Дверь за моей спиной захлопывается.

Я вздрагиваю. Агафья проходит мимо меня неторопливо, садится на лавку у стола, кивает на место напротив:

— Садись.

— Что со мной случилось? — спрашиваю я тихо.

Агафья вздыхает.

— Рассердился на нас Морозко, — говорит она просто, как о погоде. — Грань истончилась и ты к нам пришла.

— И где же я оказалась?

— В Тридевятом царстве, — отвечает Агафья спокойно. — Место, где традиции живут. Где всё так, как было и будет.

И вдруг — как удар — всплывает мысль из самой глубины памяти. Что-то, что я читала когда-то, давно. В славянской мифологии мертвые жили по ту сторону реки. По ту сторону.

Уж не напросилась ли я к мёртвым, постоянно вспоминая родителей?

— Я… я умерла? — шепчу.

Агафья качает головой.

— Нет, девица. Живая ты. И мы живые, – её взгляд вдруг становится глубоким, задумчивым. – Вечно Тридевятое царство жить будет, пока сказки помнит на Руси хоть один человек.

Потом Агафья вдруг улыбается.

— Не бойся! Всё хорошо будет. Ты поможешь нам помириться с Морозко. Ты ведь его гостьюшка.

Морозко. Уже в второй раз за вечер слышу это имя.

На заднем плане что-то грохает — громко, с шумом.

Я вздрагиваю, оборачиваюсь.

Агафья смеётся — тихо, добродушно.

— Это бабы баньку тебе топят.

— Мне? — прикладываю руку к груди. — Зачем? У вас же праздник!

Агафья кладёт свою тёплую, сухую ладонь мне на руку.

— Для нас нет ничего важнее, чем хозяина уважить, — говорит она серьёзно. — Гостью его обогреть, помыть, да ужином накормить.

Сглатываю. Видимо придется насладиться гостеприимством — все лучше, чем в такой мороз на улице замерзать!

Глава 2. Отмеченная хозяином

Напоив меня теплым отваром и дав мне как следует отогреться у печки, Агафья поднимается с лавки, кивает мне:

— Пошли в баню. Пар — он после твоего пути душу успокоит. Хорошо будешь спать.

И не поспоришь! Мне бы сейчас немного в себя прийти.

На улице мороз бьёт по лицу, но идём недалеко — баня стоит тут же, во дворе. Маленькая, низкая, из потемневших брёвен. Из трубы валит густой пар. Окошко запотело, светится изнутри тёплым жёлтым светом. Слышны голоса, смех, плеск воды.

Агафья толкает дверь — и меня обдаёт жаром.

Внутри — хаос.

Пар такой густой, что сначала не вижу ничего. Только слышу:

— О-о-о, гостьюшка пришла!

— Девки, глядите — какая ладная!

— Заходи, заходи, не стой на пороге!

Меня буквально втаскивают внутрь. Дверь захлопывается за спиной.

Пар рассеивается — и я вижу их.

Женщин много и они не выглядят враждебно настроенными, как еще пару часов назад. Сейчас они, кажется, рады мне как долгожданной вип-персоне. Разного возраста — от совсем молодых девушек до пожилых баб. Кто-то в рубахах, кто-то совсем без них, кто-то в платках.

Меня обступают со всех сторон.

— Ох, кожа у неё как у боярышни… не привыкшая, небось!

— Рубаха-то под шубою… да что ж это за ткань? Али заморская?

В их словах не слышно ни страха, ни враждебности, только искренний живой интерес. Я фыркаю. Получается довольно громко.

Бабы хохочут в ответ.

— Так, девки! — командует одна из них, полная, с косой до пояса. — Мыть, парить и готовить! Морозкину гостью радовать!

— Девку на выданье — сперва умой, потом пригожай! — вторит другая.

— Снимай-ка вот это своё городское, — тянется ко мне третья.

Краснею. Сильно.

Бабы хохочут ещё громче.

— Ай, стыдливая! Ничего, ничего, у нас все свои!

Меня раздевают — быстро, решительно, но не грубо. Шубу снимают, свитер, джинсы складывают на лавку. Остаюсь в нижнем белье — и тут же слышу:

— Ой, а это что такое?!

— Какие ленточки узенькие…

— Девки, глядите, какое чудо!

Закрываю лицо руками. Боже, как неловко.

Что-то громко трещит снаружи и общее движение на мгновение замирает. Бабы переглядываются. Кто-то цыкает языком.

— Морозко нынче беспокойный, — говорит одна тихо.

— Зима лютая стала, — кивает другая.

— Дары на Карачун не принял. Марфушку не приметил.

— Не… принял? — с трудом вклиниваюсь в разговор я.

— Хватит её пугать! — цыкает на других баба с веником. — Хозяин зимы пригожих девок любит. А Марфа-то рябая!

Бабы дружно смеются, переглядываясь.

Я сижу на полке, красная, мокрая, потерянная — и вдруг понимаю, что мне… хорошо. Тепло. Впервые за полгода кто-то обо мне заботится. Суетится. Смеётся рядом.

Я вспоминаю ту открытку. Мужчину в древнерусской шубе. Холодные глаза. Властный взгляд.

«Тепло ли тебе, девица?»

Ведь он же не существует на самом деле?

— А… а для чего девушки ему? — подаю голос я. — Вашему Морозко?

Бабы снова смеются.

— Чтобы глаз радовать! — говорит самая молодая. — Скучно ему по зиме!

Остальные ей поддакивают и я решаю, что это какой-то местный обряд. В Индии тоже, вон, выбирают живое воплощение богов. Так и тут наверное в Колядки выбирают жену для Морозко.

Мне останутся только расслабиться.

Баня действительно успокаивает, как и обещала Агафья, я так намерзлась, что сейчас, в тепле едва не засыпаю, а тревожные мысли уходят из головы.

Мне моют волосы травяным отваром, заплетают тугую косу и дают добротную девичью рубаху, украшенную красной вышивкой. Оберегами — как уточняет младшая из деревенских баб.

— Вот теперь наша стала, — радостно замечает Агафья, встречая меня в дверях своей избы.

На столе уже дымится каша. Гречневая, густая, с куском масла посередине. Пахнет так, что живот сводит от голода.

Каша вкусная. Молоко — настоящее, такое не купишь в магазине.

После Агафья указывает на застреленную тулупом лавку, а сама садится к столу, достаёт веретено. Начинает прясть.

Присаживаюсь на лавку, Агафья прищуривается, глядя на меня и произносит:

— Не бойся. Не первая девка от нас уходит. Не первая пришла. Все, что делается всегда смысл имеет. Иногда великий.

Бревна дома потрескивают. А за окном… За окном как будто стоит широкоплечий красивый мужчина с белой косой. Настоящий богатырь. Но тут же обернулся поземкой, снежным вихрем, и растаял.

Потираю глаза. Мало ли, что может померещиться. Да и всё окно в узорах — может, игра света.

— Это Морозко старается, — говорит Агафья спокойно. — Гоняет навь.

— Навь? — щурюсь я.

Слово кажется смутно знакомым. Где-то я его слышала. Читала, может быть. Но не могу вспомнить где.

— Мертвецов, — поясняет Агафья. — Зима — время, когда шалят покойники. Между мирами грань тонка. Особенно сейчас.

— А Морозко? — спрашиваю я.

За окном снова потрескивает. Мороз усиливается.

— Он на страже нашего мира стоит, — улыбается Агафья. — Снежные волки ему служат, да птицы изо льда. А когда совсем разбушуется нечисть, предки приходят помогать.

Тут до меня наконец доходит: я не сплю в электричке. Не в коме. Не галлюцинирую.

Я попала в сказочный мир. Который как будто параллелен реальному. Существует рядом. За гранью.

Тридевятое царство.

— А как… — начинаю я.

Агафья бросает на меня внимательный взгляд.

— Как мне вернуться назад? — договариваю я тихо.

Агафья откладывает пряжу. Смотрит на меня долго. Взгляд блестит в полумраке.

— Важное что ты там забыла?

Мнусь. Не знаю, как сказать.

Дома у меня… Что у меня дома? Квартира. Пустая. Работа, которая не приносит радости. Пара подруг. Лена, которая сейчас, наверное, очень за меня волнуется. И… всё.

— Того, кто тебя привёл, спрашивай, — говорит Агафья, снова берясь за веретено. — Разрешит — обратно через реку перейдёшь.

Охапка снега вдруг с грохотом ударяет в окно.

Я вздрагиваю. Сердце подпрыгивает.

Теперь я словно ощущаю присутствие Морозко. Он здесь. Совсем рядом.

— Ложись, — говорит Агафья мягко.

Подходит к лавке, поправляет одеяло, укрывает меня сверху моей шубой.

— Утро вечера…

— Мудренее, — соглашаюсь я шепотом.

Глаза сами слипаются. Тепло, молоко, усталость — всё навалилось разом.

Агафья гладит меня по плечу — как мать. Заботливо.

— Силу свою Морозко из-за любви потерял, — говорит она тихо, почти себе под нос. — Говорят, сердце его ледяное любить не должно…

Я проваливаюсь в сон.

Последнее, что слышу:

— Да подвела его Настенька…

Просыпаюсь от света. Солнце бьёт в окно — а окно всё в ледяных узорах, и они сверкают как алмазы.

Приподнимаюсь на лавке, протираю глаза.

В избе тепло. Печь потрескивает. Пахнет хвоей и чем-то ещё — свежим, зимним.

Дверь вдруг с грохотом распахивается — и в избу врываются бабы. Закутанные в тулупы, в платках, красные от мороза.

— Давайте-ка, начинаем красу наводить! — командует широкоплечая.

— Погодите, — я съёживаюсь на лавке, натягивая одеяло. — Зачем?

— Как зачем! — смеётся молодая. — День сегодня хороший… Повезем тебя кататься.

— Марфа, неси воду! — кричит вместо ответа широкоплечая. — Дуня, ты платок принесла?

— Принесла, принесла!

Меня поднимают с лавки, усаживают на скамейку у стола.

— Сани-то Иван со вчерашнего дня чистит, — бросает кто-то.

— Покажет тебе царство наше, — соглашается другая.

Не решаюсь спросить, зачем мне его смотреть. Может быть, тут так принято, раз я гостья Мороза.

Меня усаживают спиной к печи. Расплетают косу — медленно, осторожно. Расчёсывают — долго, тщательно. Заплетают заново. Туго, красиво. Пальцы ловкие, быстрые. Вплетают что-то — красную ленту, кажется.

— Ленты береги, — шепчет мне на ухо девчонка-подросток. — Мороз любит чистое.

Вздрагиваю.

— Мороз? — переспрашиваю я тише.

Бабы переглядываются.

– А ты думаешь, он смотреть не будет? – говорит Дуня, протягивая мне белую рубаху с красной вышивкой. – Он полюбоваться на тебя выйдет, посмотреть как мы встретили тебя.

Надеваю рубаху. Она чистая, пахнет травами. Вышивка на воротнике — узоры, какие-то символы.

— От сглаза, — поясняет Марфа, поправляя ворот.

Сверху накидывают шаль. Тяжёлую, тёплую, тёмно-синюю. И тут каждая баба протягивает мне что-то своё.

Дуня — крошечный мешочек соли. Марфа — сушёное яблоко. Матрёна — кусочек чего-то завёрнутого в тряпочку. Девчонка — красную ленту.

— От того, кто завидует, — шепчет она.

Я складываю всё это в ладони. Смотрю на подарки. И не понимаю, к чему это. Похоже на обряд. Настоящий. Серьёзный.

В это время дверь скрипит.

На пороге стоит Иван.

В тулупе, в шапке, весь в снегу. Смотрит на нас — и краснеет. Отводит взгляд.

— Готовьте её, что ли? — бормочет он. — Сани-то стоят. Мороз долго ждать не станет.

Бабы начинают щебетать все разом:

— Да-да, готова!

Иван краснеет ещё сильнее. Бурчит:

— Едем кататься. Сани быстрые. Держись покрепче.

Смотрит на меня — и в глазах его что-то мелькает. Жалость?

Бабы подталкивают меня к выходу.

Агафья вдруг появляется откуда-то из глубины избы. Подходит, кладёт мне на плечи руки.

— Иди, — говорит она тихо. — Не бойся.

Девчонка визжит от восторга:

— Вот бы мне так!

Выхожу на крыльцо, оглядываюсь. В душу закрадывается подозрение: точно ли все идет так, как надо.

– А если Морозко меня не увидит сегодня? – спрашиваю у Агафьи.

– Еще холоднее станет.

– Не может он зимой без хозяюшки, – доносится из-за их спин.

Кажется, это девчонка сказала, но шепот был таким тихим, что я не уверена в том, что услышала то, что услышала.

Разворачиваюсь к улице. Где-то далеко раздаётся звон. Тихий, музыкальный, как колокольчик. Или… как лёд, трескающийся на реке.

Во дворе стоят сани.

Самые красивые, что я видела. Деревянные, резные, вычищенные до блеска. На них лежат волчьи шкуры — белые, пушистые. Лошади — две, серые, в украшенной колокольчиками сбруе.

Иван стоит рядом, держит вожжи.

— Катаются все молодые, — говорит он, не глядя на меня. — Таков обычай. С ветерком поедем.

Он не врёт. Я чувствую это. Но… и не всю правду говорит.

Подхожу к саням. Иван подаёт мне руку. Я забираюсь на сиденье, укутываюсь в шкуры.

Бабы машут руками. Кричат что-то, смеются.

Иван садится рядом, щёлкает вожжами.

Лошади трогаются — и сани скользят по снегу, легко, почти бесшумно.

Оборачиваюсь.

Агафья стоит у порога. Смотрит нам вслед. Смотрит не на меня. Смотрит вдаль — туда, где начинается лес.

Глава 3. Битва с навью

Сани летят по снегу. Всё быстрее и быстрее. Лошади несутся, колокольчики звенят, снег скрипит под полозьями. Ветер бьёт в лицо, щиплет щёки. Я кутаюсь в шкуры, смотрю по сторонам.

Деревня позади. Река — всё дальше.

Вокруг лес. Густой, тёмный, бескрайний. Ели стоят, засыпанные снегом, как великаны в белых шубах.

Оглядываюсь на Ивана. Он сидит прямо. Напряжённо смотрит вперёд. Челюсть сжата.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

— Кататься, — отвечает он коротко.

— Далеко?

— Нет.

Молчание.

Пытаюсь заговорить снова:

— А… а кто вами правит? Где он живёт?

— Берендей. В столице, — отвечает Иван, не поворачивая головы.

— А где столица?

— За лесами. За реками.

— Далеко?

— Далеко.

Смотрю на него. На его профиль. Молодой. Красивый. И вдруг меня осеняет.

— А ты, — говорю я медленно, — часом не Иван-дурак будешь?

Он поворачивается ко мне. Смотрит долго, внимательно.

— Вдовьим сыном меня кличут, — произносит он наконец.

Что-то в груди переворачивается. Вдовий сын. Я в сказке. По-настоящему.

Переваливаюсь вперёд, ближе к Ивану, и выдыхаю:

— А сивку-бурку ты не ловил? Царевну замуж звать не собираешься?

Это вдруг кажется мне невероятно смешным.

Иван хмурится:

— Чего?

Смотрю на него — и замечаю, что он действительно очень симпатичный. Правильные черты, добрые глаза. Конечно! Иван в русских сказках — положительный персонаж.

— А поля-то пшеничные у вас никто не вытаптывал? — спрашиваю я, и голос дрожит от сдерживаемого смеха.

Иван хмурится сильнее. Но в глазах блестит любопытный огонёк.

— Почем знаешь? — вдруг выдаёт он.

Хлопаю его по плечу:

— Конь это волшебный! — и откидываюсь назад на сиденье. — Ночью в колосьях спрячься и жди — увидишь его.

— Тпр-р-ру! — Иван резко останавливает лошадей.

Сани встают. Оглядываюсь. Мы посреди леса. Вокруг — только деревья. Снег. Тишина. Охапка снега падает с ветки на землю — громко, глухо.

Вздрагиваю.

За стволами мне чудятся силуэты. Белые волки?

— Поехали! — говорю я быстро, кладу руку Ивану на плечо.

Но он не шевелится. Смотрит прямо перед собой.

— Не могу, красавица, — бормочет он.

— Что?! — Перевешиваюсь к нему, хватаю за рукав.

— Агафья говорит, Морозкина ты невеста.

Отшатываюсь.

Невеста! Обряд. Белая рубаха. Подарки. Красная лента в косе.

Меня готовили как невесту!

— Если привезу тебя назад, за околицу прогонят, — продолжает Иван, глядя в снег. Он выглядит смущённым. Виноватым. — Сорока тебе на плечо села. А это его знак.

Дышу часто, прерывисто. Сердце колотится.

— Вань, — говорю я, хватаясь за соломинку, — давай я тебя научу, как волшебного коня поймать! Как на Берендеевой дочери жениться! Хочешь? Я все сказки про вас в детстве читала! Знаю, что надо сделать!

Но Иван непреклонен. Сжимает вожжи сильнее. С места не двигается.

— Хорошая ты девушка, — оборачивается он ко мне. — Сердцем чувствую. Но и своих не могу предать. Погибнет деревня.

— Почему? — присаживаюсь на лавку.

Пар вылетает изо рта. Снежок начинает порошить. Становится очень тихо.

— Если Морозко не будет навь отгонять, нас злые духи не пощадят, — говорит Иван медленно. — А чтобы он дозором мог леса обходить, нужна ему хозяйка.

Хозяйка.

Вдруг до меня доходит.

— А что с Настенькой и Марфушей? — спрашиваю я.

Это же ведь тоже из сказки!

Иван молча смотрит на облучок. Потом вздыхает:

— Раз в год к Морозко одна баба всегда отправлялась. Ох, и сложная у него служба! А нрав-то какой! Но каждый раз баба становилась завидной после него невестой — с дарами её Морозко возвращал. За всю ту работу, что делала у него. Кому-то сундуки, полные каменьев дарил, если служба нравилась, а кому-то колечко — если не очень. Пока не отправила к нему злая мачеха свою Настеньку.

— И что? — шепчу я.

— Не захотел он её вернуть. Да жених ейный за ней отправился.

— А потом?

Иван смотрит в землю.

— Уговорили мы Матрёну дочь свою отдать ему, Марфу. Всё же сестрица Настенькина! Не принял её Морозко! И дары наши оставил. А Марфе подарил сундук с воронами!

— Марфа ведь злая… — говорю я тихо.

Иван отрицательно качает головой.

— Не любила она Настеньку, да и только. Ну а потом Агафья ходила к Яге, советовалась…

Вздрагиваю. Баба Яга. Конечно же! Куда же без неё в русской сказке?

— Она-то и сказала, — продолжает Иван. — Одну девку на другую поменять.

— Так что же это, — понимание накатывает волной, — меня Яга сюда вызвала?!

Вспоминается старушка в бутафорской избушке. Значит, это и была Баба Яга. И вернуть только она может. Если я хочу домой — придётся идти к Яге.

— Вылезай из саней, — говорит Иван, поднимаясь. — Я на этом месте утром буду. Не оставлю одну в лесу.

Достаёт из саней шкуры, кладёт их на снег. Потом — свёрток с едой.

– Костер только не разводи – хозяин гневаться будет.

Смотрю на заснеженный лес. Прикрываю веки. Умереть здесь легко. Замёрзнуть — еще проще.

Но я в сказке. А в сказках есть Живая и Мёртвая вода. Есть способ выкрутиться. Надо только продержаться.

— Уважь нас, — виновато говорит Иван, разгружая последнее.

Смотрю на него. На еду, что он оставил.

— Хорошо, — киваю я. — Только и ты меня уважь. Поговорю с Морозко, если он явится. И если меня отпустит, покажешь, как попасть к Бабе Яге?

Иван кивает.

— По рукам! — выдыхаю я.

Он протягивает руку. Я пожимаю её.

Иван садится в сани. Щёлкает вожжами. Лошади трогаются. Колокольчики звенят. Сани уезжают — всё дальше, дальше.

И вот я одна в лесу.

Проходит час. Может, больше. В лесу начинает темнеть, и сумерки наползают быстро, как будто торопятся укрыть мир.

Я уже вытоптала весь снег под елкой, потому что сидеть на одном месте невозможно — слишком холодно, ноги каменеют даже в валенках, которые мне дали в деревне. Приходится ходить туда-сюда, размахивать руками, чтобы хоть как-то согреться. Но снег продолжает валить, густой и мокрый, припорашивает шкуры, которые оставил Иван, засыпает свёрток с едой.

Я с ужасом думаю о том, что ждёт меня ночью. Невольно вспоминаю ролики про выживание, которые смотрела в интернете — как люди умирают от переохлаждения, как замерзают пальцы, как организм постепенно отключается. И всё это пугает меня до дрожи, которая уже не от холода, а от страха.

Вдруг издалека слышится волчий вой.

Протяжный. Голодный.

«Только этого не хватало!» — думаю я всердцах, сжимая кулаки под шалью.

Волки меня попросту сожрут и косточек не оставят! Будь прокляты Иван с Бабой Ягой!

Ведь очевидно, что Морозко не придёт! Возможно, он заморозил насмерть ту Настеньку — раз у него такой отвратительный характер, может быть, не перенёс отказа. Иван ведь ничего не сказал про то, что жених Насти вернулся с ней из леса. Может, они оба теперь — ледяные статуи где-то в этой чаще, а Морозко твёрдо решил уничтожить деревенские посевы просто из злости. Потому что как вообще дух зимы, существо изо льда и холода, может любить людей?

От этих мыслей становится совсем не по себе.

Пытаюсь вспомнить, как Морозко выглядел в детской сказке из книжки с картинками — приятный милый старичок с белой бородой, добрый дедушка, который дарит подарки. Но картинка не приходит. Вместо неё в голове всплывает та открытка — мужчина с холодными глазами, от которого веет властью и опасностью.

И вдруг я замечаю в сумерках что-то странное.

Волки.

Они стоят в отдалении, между деревьями, но не приближаются. Необычные волки — полностью белые, с горящими льдистым светом глазами. Они как будто не особенно интересуются мной. Стоят неподвижно, словно ждут чего-то.

Волки выстраиваются в линию, словно это военный строй, и я застываю, не понимая, что происходит.

А потом сверху пикируют чёрные птицы — огромные, с размахом крыльев больше метра. Они касаются земли — и превращаются в вытянутые тени, которые напоминают кривые человеческие силуэты, но искажённые, неправильные, жуткие.

Один из них носит корону — ржавую, перекошенную.

Другой тащит за собой топор, оставляющий на снегу чёрную борозду.

— Навь… — шепчу я и отступаю назад, спиной прижимаясь к стволу дерева.

Мертвецы.

В это самое мгновение снежок, падавший с неба мягко и тихо, неожиданно превращается в метель.

Резкую. Яростную. Ревущую.

Меня практически швыряет назад порывом ветра, и мне приходится схватиться обеими руками за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть. Снег бьёт в лицо, слепит глаза, забивается в рот и нос.

Едва могу видеть сквозь завесу белого, как волки разбегаются и бросаются на тени. Кусая их, волки рассыпаются снежной пылью — буквально взрываются облаками искристого белого. Но и тени падают в снег, корчатся, исчезают. На них сверху пикируют птицы, которые, как я теперь вижу, состоят изо льда — прозрачные, сверкающие, смертельно прекрасные.

Всё это выглядит грозно и при этом невероятно красиво — как битва стихий, как война между миром живых и миром мёртвых.

Прячусь за деревом, потому что нутром чувствую — насколько опасна навь. Нельзя дать мертвецам себя коснуться. Нельзя.

И понимаю — это Морозко ведёт с ними бой. Не даёт прорваться в мир живых. Может, у него и дурацкий характер, но он свой договор с людьми и природой выполняет чётко, не отступая.

Я совсем окоченела, пальцы не чувствую, щёки онемели, но продолжаю смотреть завороженно. Вижу, как метель бьёт по полчищам теней, как откидывает их назад, к границе миров. Вижу, как за спинами теней поблёскивает голая снежная равнина — пустая, мёртвая, как царство небытия. Но как только метель бьёт по теням — на этом месте снова возникает лес, живой и настоящий.

Очарована силой Морозко.

— Так вот ты какой, — шепчу я, почти не чувствуя ни щёк, ни носа, ни пальцев. — Не разбойник, а воин.

Схватка действительно поражает воображение, но вскоре замечаю — у волков и сов как будто кончаются силы. Они двигаются медленнее, рассыпаются быстрее. А вьюга ревёт уже не так яростно — в ней слышна усталость, надрыв. Вспоминаю, как Агафья говорила мне, что у Морозко кончаются силы, что ему нужна помощь, и если я не помогу — мертвецы прорвутся в мир живых, и всем несдобровать.

Выбегаю из-за ствола сосны, в самую гущу метели, и кричу изо всех сил:

— Где ты?! Покажись!

Почти все мои слова проглатывает вихрь, но они как будто срабатывают как заклинание.

Вихрь перед самым моим лицом сгущается, закручивается — и я вижу мужской силуэт. Он только что материализовался из разрозненных снежинок, сложился из них, стал реальным, плотным — как будто волшебство сработало!

Морозко.

Он в шубе, но она накинута на сияющий белизной доспех — ледяной, сверкающий, будто выкованный из чистого света. Он сильный, красивый, статный, с широкими плечами и прямой спиной. На вид ему не дашь больше тридцати — точно не дед, каким его рисуют в детских книжках. Волосы длинные, белые, заплетённые в боевую косу, как у викинга или древнего воина.

А борется он посохом — длинным, украшенным узорами льда. Посылает в навь порывы ветра, снежные шквалы, которым та почти не может противостоять.

В какой-то момент у Морозко словно подкашиваются ноги — он пошатывается и падает на одно колено в снег, тяжело дыша. Посох выпадает из его руки.

В этот момент на него бросается сразу несколько теней — чёрных, извивающихся, жадных.

Морозко разрывает их голыми руками, швыряет ошмётки тьмы себе под ноги, где они шипят и тают. Но одна из теней укатывает в сторону посох — тащит его прочь, к границе миров.

На неё бросается снежный волк, разрывает на клочки, но и сам рассыпается снегом, оседая на землю белой пылью.

Метель утихает. Становится тише, слабее.

Морозко ищет посох взглядом, но на него снова бросаются тени — ещё больше, целая волна.

Тогда я выбегаю из-за ствола дерева и бросаюсь к посоху, который лежит в снегу в нескольких метрах от меня.

— Не тронь! — голос Морозко сначала похож на рев метели, на вой ветра в ущельях гор, но потом становится человеческим — сильным, звучным, удивительно приятным для слуха.

Пальцы мои подрагивают над посохом, но потом я делаю решающий рывок, хватаю его обеими руками — и вдруг перестаю чувствовать холод.

Совсем.

Метель ревёт, поднимается в небо огромным столбом, и вместе со снегом взлетают тени — все до одной, кружась в воздухе, как чёрные тряпки, пойманные ураганом. Ветер кружит их, потихоньку уничтожая, разрывая в клочья. А затем стихия успокаивается — резко, внезапно, будто кто-то щёлкнул выключателем.

Тени рассыпаются мглой и пропадают в небе, словно их никогда и не было.

Моя одежда растрепана, волосы выбились из косы, шаль сбилась набок. С неба сыплется тихий снежок — мягкий, невесомый. Изо рта вырывается пар.

Смотрю наверх и вдруг пугаюсь, что не увижу больше Морозко — что он исчез в зимней вьюге и больше не покажется. Морозко настоящий богатырь, сильный и загадочный, и он мне… приглянулся. Не могу этого отрицать.

Но тут понимаю, что у меня в руках всё ещё остался ледяной посох.

Холодный. Такой холодный, что руки наконец начинает покалывать — я как будто снова стала человеком, вернулась в своё тело.

Роняю посох вниз, испуганно разжимая пальцы.

И тут из падающего почти стеной снега неожиданно появляется Морозко — высокий силуэт, материализующийся из белого. Он ловит посох на лету, прежде чем тот успевает достигнуть сугроба, и выпрямляется, глядя на меня.

Мы стоим друг напротив друга.

Я смотрю на него снизу вверх — он высокий, намного выше меня. Вижу его вблизи впервые: белые волосы, как будто слепленные из снега, падают на плечи тяжёлыми прядями. Лицо резкое, красивое — скулы высокие, подбородок волевой, губы тонкие. Глаза… глаза холодные, цвета льда, пронзительные. И пар у него изо рта не вылетает. Совсем. Потому что он — не человек.

— Ополоумела? — это первое, что он говорит мне, и голос звучит резко, сердито.

Складываю руки на груди и напоминаю себе о том, что уже слышала про его характер от Ивана и баб в деревне. Ну и не всё то золото, что блестит. Не всякий красивый мужик — приятный.

— Я вообще-то тебе помогла, — отвечаю я, стараясь говорить твёрдо.

Он хмурится, и лицо становится ещё более суровым. Бьёт посохом о землю — один раз, резко — и иней на ветвях деревьев вокруг нас начинает звенеть, будто тысячи крохотных колокольчиков. Это так красиво, так неожиданно волшебно, что я на мгновение замираю и задираю голову.

Над нами, над верхушками елей, вдруг начинает переливаться северное сияние — зелёные и голубые волны света, танцующие в ночном небе.

— Вот это да, — шепчу я, завороженно глядя вверх, потому что никогда не видела северного сияния вживую.

А сейчас оно переливается прямо у меня над головой, как подарок от самой зимы.

— Вот этот посох, — голос Морозко вырывает меня из мыслей, заставляя опустить взгляд, — для любого живого — смерть!

Опускаю голову и смотрю на собеседника, снова отмечая про себя, что он действительно очень, очень красивый, несмотря на весь его гнев.

— Зачем чужое хватаешь? — спрашивает он, и в голосе слышится не только злость, но и что-то ещё. Беспокойство?

— Так ты бы… — делаю шаг назад, не зная, разозлится ли Морозко ещё больше от того, что я скажу, или нет. — Ты бы проиграл… нави.

— А ты? — он делает шаг ко мне. — На что ты рассчитывала?

— Так я же…

Морозко без предупреждения хватает меня за руки, снимает варежку с одной из них и смотрит на побелевшие пальцы, на которых уже проступают тёмные пятна обморожения.

— Замерзла! — выдаёт он, и в голосе звучит настоящая тревога. — Ах!

Всплескивает свободной рукой, явно сердясь — но не на меня, кажется, а на ситуацию. А потом резко свистит — пронзительно, высоко, так, что эхо разносится по всему лесу.

Сначала слышу странный перезвон бубенчиков — тот самый звук, который, кажется, уже слышала, когда садилась в сани перед избой Агафьи. Но теперь к этому ещё добавляется стук копыт — мощный, ритмичный, как барабанная дробь.

На поляну вылетают сани.

Не обычные деревенские, а настоящие волшебные — запряжённые тремя шикарными белыми конями, которые несутся так быстро, что под их копытами взлетает снежная пыль столбом. Они останавливаются перед Морозко и кланяются ему, опуская головы в почтительном поклоне. Их белые гривы стелятся почти до земли, развеваются, похожие на снежный вихрь.

Сани отделаны серебром, которое сверкает даже в сумерках. По бортам вырезаны узоры инея — тонкие, изящные, как кружево. Вся внутренность саней застелена мехами — белыми, пушистыми, выглядящими невероятно тёплыми.

— Полезай! — приказывает Морозко, кивая на сани.

— А… а куда мы поедем? — спрашиваю я, не двигаясь с места.

Это явно его злит ещё больше. Морозко подхватывает меня под локоть — крепко, но не больно — и ведёт к саням, практически волоча за собой.

— В ледышку обратишься, — скрипит он зубами, и я слышу настоящую злость в его голосе.

— Но мне не холодно! — протестую я, упираясь ногами в снег.

— Это потому, что ты почти лёд! — рявкает он, останавливаясь и поворачиваясь ко мне.

И в его глазах я вижу… страх. Настоящий страх за меня.

После этого я слушаюсь и забираюсь в сани сама, не сопротивляясь больше.

Только я забираюсь в сани, укутываясь в меха, как Морозко запрыгивает следом — легко, одним движением, словно не замечая тяжести своего доспеха и шубы. Укрывает меня ещё одним мехом, поправляет, чтобы не было щелей, через которые может пробраться холод. А потом берётся за вожжи и щёлкает ими один раз.

Лошади срываются с места так резко, что меня откидывает назад.

Мы летим.

Буквально летим по снегу, и сани скользят так быстро и плавно, будто под полозьями не снег, а лёд. Деревья мелькают по сторонам, превращаясь в размытые тёмные пятна.

Вдруг понимаю, что глаза у меня слипаются сами собой, будто кто-то тянет веки вниз тяжёлыми гирями. Я уже толком не отличаю, что сон, а что явь — всё смешивается в одну картину, где деревья сами расступаются перед Морозко, склоняются в поклоне, пропуская сани. Поворачиваюсь назад и понимаю, что они ещё и встают обратно на место, как только мы проезжаем, словно живые стражи, охраняющие путь.

«Вот это да», — думаю я, но даже мысли становятся вязкими, медленными.

Смотрю на сильную широкую спину Морозко перед собой — на то, как он держит вожжи, как стоит прямо и уверенно, как белые волосы развеваются на ветру. И понимаю, что не видела ещё никогда такого шикарного мужчины в своей жизни, пусть он и сказочный, пусть и дух зимы, а не человек.

Ложусь на шкуры — просто потому что сил больше нет сидеть.

И тут слышу:

— Не засыпай!

Морозко успевает обернуться и легонько ударить меня по щеке — не больно, но достаточно резко, чтобы я вздрогнула.

— Сомкнёшь глаза и на той стороне окажешься! — гремит он над головой, и голос звучит властно, требовательно.

Приподнимаюсь чуть-чуть, с трудом.

— А я ещё не на той стороне? — шепчу я, и слова даются с трудом, язык не слушается.

Морозко резко оборачивается к лошадям и приказывает, хлестнув вожжами:

— Скорее скачите! Скорей!

Слышу только звон бубенцов — всё громче, громче, сливающийся в одну бесконечную мелодию, убаюкивающую, уносящую куда-то далеко.

И проваливаюсь.

Просыпаюсь, когда сильные руки поднимают меня в воздух — уверенно, осторожно, как ребёнка.

— Ну мама, — шепчу я бессвязно, не понимая, где нахожусь.

Приоткрываю веки и вижу пронзительные синие глаза Морозко, склонившегося надо мной. Какой же он красивый — мелькает мысль в затуманенной голове, прежде чем я успеваю её остановить. Он двигается быстро, сильно, несёт меня на руках, будто я ничего не вешу.

Кони, остановившиеся на какой-то поляне, бьют копытами о снег, нервно перебирают ногами. Слышен звон бубенцов — теперь тихий, успокаивающийся.

И тут я вижу терем.

Целиком сделанный изо льда — высокий, удивительно красивый, с резными башенками и узорными окнами, сквозь которые пробивается холодный голубоватый свет. Но с виду он такой холодный, такой неприступный.

Также вижу белых волков, выглядывающих из леса, окружающего терем со всех сторон. Они сидят неподвижно, как статуи, но глаза их горят тем же ледяным светом.

Невольно хватаюсь за полы шубы Морозко — и чувствую тепло.

Настоящее тепло, исходящее от него, от его тела.

Это кажется мне таким странным, так противоречит здравому смыслу — он же дух холода, существо изо льда, противный всему живому по самой своей природе. Как такое вообще может быть?

Морозко замечает мою реакцию — я вижу, как его взгляд на мгновение скользит вниз, на мои руки, вцепившиеся в его одежду. Он едва не останавливается на пороге терема, замирает, будто раздумывает о чём-то.

Но всё-таки решается и переносит меня через порог.

Внутри всё ледяное.

Стены из прозрачного льда, переливающиеся всеми оттенками синего и голубого. Пол — гладкий, как зеркало, покрытый тончайшими узорами инея. Потолок высокий, с ледяными сводами, на которых висят сосульки, похожие на люстры. Мебель тоже изо льда — лавки, столы, даже что-то похожее на трон в дальнем углу.

Холодно. Очень холодно.

Не спрашиваю, как Морозко собирается меня отогреть в такой-то хоромине — и может быть, именно поэтому работа женщин, приходивших сюда, считалась такой непростой. Выжить здесь, в этом ледяном дворце, рядом с духом зимы — это уже само по себе испытание.

Но молчу, прижимаясь к его груди, чувствуя это странное, необъяснимое тепло, исходящее от него.

Глава 4. Хозяйка очага

Помню смутно, как Морозко усаживает меня около очага — огромного, сложенного из ледяных блоков, которые переливаются голубоватым светом. Трясет меня за плечи — не больно, но настойчиво, пытаясь привести в чувство. Растирает руки своими ладонями — и его кожа кажется мне горячей, почти обжигающей после того холода, в котором я побывала.

Это странно, невозможно даже, но его прикосновения действительно согревают, будто он не дух зимы, а живой человек с горячей кровью в жилах.

Кажется, и его самого это начинает разогревать — я вижу, как на лице появляется лёгкий румянец, как дыхание становится чуть учащённым. Морозко резко сбрасывает шубу, оставаясь в одной звенящей серебристой кольчуге, накинутой поверх расшитого серебром синего бархатного кафтана. Кольчуга позвякивает при каждом движении, создавая мелодичный металлический звук.

Над головой вдруг раздаётся хлопанье крыльев — резкое, громкое — и я слышу имя, произнесённое нечеловеческим голосом:

— Морендар!

— Не до тебя! — огрызается Морозко, даже не поднимая головы, продолжая растирать мои руки.

Пахнет от него зимней свежестью — чистым снегом, морозным воздухом, хвоей — и это приятно, неожиданно приятно, вопреки всей логике.

Вдруг меня посещает совершенно неуместная мысль: как приятно было бы спать с ним в одной постели летом — это же живой кондиционер для белья! Всегда прохладно, всегда комфортно.

И именно эта абсурдная мысль приводит меня в чувства окончательно. Я чуть отстраняюсь от него, краснея от собственной глупости.

Морозко, кажется, только этому и рад — отпускает мои руки и отстраняется.

— Брось полено! — требует он, указывая на ледяной очаг перед нами.

— Да там же лёд, — удивляюсь я, оглядываясь на конструкцию из прозрачных блоков.

— Не спорь, — упорствует Морозко, и голос звучит так серьёзно, так непреклонно, что я понимаю — шутить он не намерен. — А бросай. Если я что прикажу, ты слушаться должна!

Звучит очень серьёзно, почти угрожающе. Замечаю, что брови у него сходятся на переносице, создавая суровую складку, и решаю не перечить — по крайней мере, пока.

Только тут осознаю, что всё это время сижу у него на коленях, прижатая к груди его сильными руками. Оглядываюсь и вижу, что у очага сложены — кто бы мог подумать — ледяные поленья. Настоящие поленья, только вырезанные изо льда, с имитацией коры и сучков.

Морозко смотрит прямо на них и одобрительно кивает, давая понять, что я правильно поняла.

Всё это кажется мне какой-то неуместной шуткой, абсурдом — как можно зажечь огонь из ледяных поленьев? Но вспоминаю про то, что этот мир пронизан первобытной магией, что здесь действуют другие законы, не те, что в моём двадцать первом веке. Поэтому тянусь за одним из поленьев — оно холодное под пальцами, скользкое — и кладу его в студёный очаг.

В тот же миг ледяное полено становится деревянным, как будто оттаивает прямо на глазах — кора становится шершавой, коричневой, настоящей.

Замираю, не веря своим глазам.

Морозко шепчет что-то — заклинание, должно быть, мелодичное и древнее — глядя в очаг. И тут же в нём вспыхивает огонь. Настоящий, живой, яркий. Пламя лижет деревянное полено, потрескивает, разгорается всё сильнее.

Холодный ледяной свет в тереме постепенно сменяется тёплым оранжевым свечением от огня, и сразу становится как-то уютнее.

Оглядываюсь по сторонам и шепчу, всё ещё не веря происходящему:

— Оно тут всё не растает?

— Не твоё дело, девица, — отрезает Морозко, поднимаясь на ноги и отряхивая кольчугу. — Ложись на постель, да спи, грейся. А мне дозором лес обходить пора.

Он смотрит наверх, и я следую за его взглядом.

На ледяной полке, высоко под потолком, сидит белая сова — огромная, с пронзительными жёлтыми глазами, похожими на два солнца в снежной буре. Это она клекотала то имя? «Морендар» — что это значит? Имя самого Морозко? Или что-то другое?

Сова распахивает крылья — широкие, мощные, почти в два метра размахом — и топорщит перья, явно взволнованная чем-то. Мне кажется, что так она передаёт какое-то сообщение своему господину, какую-то важную информацию, которую я не могу понять.

Морозко снова берёт меня на руки — на этот раз без предупреждения, просто подхватывает, как будто я ничего не вешу. Я вздрагиваю от неожиданности, но не сопротивляюсь, слишком устала для этого.

Мы поднимаемся вверх — по ледяной лестнице, которая, как ни странно, совсем не скользкая под его ногами. Каждая ступень светится изнутри холодным голубым светом, создавая ощущение, что мы поднимаемся по застывшему водопаду.

Спальня находится в башне – просторной, с высоким потолком. Пол застлан искрящимся снегом, который почему-то не тает и не холодит ноги, а выглядит как мягкий белый ковёр. Ложе целиком вырезано изо льда — огромное, широкое, устланное белыми волчьими шкурами, которые выглядят невероятно тёплыми и мягкими. Над ним склоняются ледяные деревца на манер полога — тонкие, изящные ветви, покрытые инеем, создающие подобие кружевного навеса. А ещё выше, сквозь прозрачный ледяной потолок, видно небо, по которому пробегает северное сияние — зелёные и синие волны света, танцующие в вышине.

В башне три больших окна, забранные серебряными занавесками, которые выглядят словно застывший иней — тонкие, полупрозрачные, переливающиеся в свете сияния. Должно быть, на этом ложе можно лежать и смотреть во все стороны, обозревая весь мир вокруг.

Замечаю, что башня приподнимается над лесом — мы находимся высоко, выше верхушек самых высоких елей. Отсюда, из этих окон, как будто можно видеть все окрестности, каждое движение в лесу внизу. Морозко именно этим и занимается, уложив меня на постель — стоит у одного из окон, всматриваясь в темноту за стеклом, напряжённый и настороженный.

— Жди здесь, — приказывает он, не оборачиваясь ко мне.

Послушно накрываюсь шкурами — они действительно тёплые, мягкие, пахнут зимним лесом. Как ни странно, мне становится теплее почти сразу, и я словно чувствую кожей, как горит скрытый внизу очаг, как тепло поднимается по ледяным стенам, согревая воздух вокруг.

— Встанешь, подбросишь дров в огонь, — напутствует Морозко, наконец поворачиваясь ко мне. — Да не выходи из терема. Слышишь? Ни при каких обстоятельствах.

— Почему? — спрашиваю я, приподнимаясь на локте.

— Разбушевался Кощей, — отвечает он коротко, проверяя что-то на поясе. — Долго меня в человечьей форме не было.

Сказав эти странные слова, Морозко направляется к лестнице.

Только сейчас замечаю, что к его поясу приторочен короткий меч — выкованный, конечно же, из чистейшего льда, но выглядящий острым и смертоносным. Лезвие сверкает в свете северного сияния.

Ещё раз любуюсь им — его прямой спиной, широкими плечами, уверенной походкой. Он грозный и красивый одновременно, как сама зима — суровая, но завораживающая.

Морендар — неужели это его настоящее имя? То, которым назвала его сова?

Под шкурами становится так тепло, так уютно, что веки начинают слипаться сами собой. Согреваюсь постепенно, чувствую, как уходит озноб, как возвращается чувствительность в пальцах рук и ног. Закрываю глаза, удивившись мимоходом тому, что ещё недавно мечтала сбежать из Тридевятого царства, вернуться домой в свой мир, а теперь вот гощу у Морозко в его ледяном тереме, лежу в его постели и чувствую себя… в безопасности.

Интересно, как там Иван? Доехал ли он обратно в деревню? Что рассказал Агафье и остальным?

Где-то вдалеке слышны хлопки крыльев — много крыльев, целая стая. Как будто войско на битву собирается, выстраивается в боевой порядок. На битву с Кощеем.

Это последнее, что я понимаю, прежде чем окончательно провалиться в глубокий, тёплый сон.

Глава 5. Чудный терем

Будит меня звук капели.

Тихий, мелодичный — кап, кап, кап — будто где-то тает снег.

Просыпаюсь медленно, с трудом разлепляя веки, и первое, что вижу — терем… не иначе как растаял. Стены теперь не ледяные, а бревенчатые, покрытые тонкой резьбой — узорами на манер тех, что рисует иней на окнах. Занавески больше не серебристые, а тканые, из плотного холста, покрытые алыми защитными обережными узорами — кругами, крестами, солнцеворотами.

Откидываю шкуру и вижу, что ледяные деревца над постелью стали искусно вырезанными из дерева опорами, изображающими берёзки — с характерными чёрными полосками на белой коре. Они упираются в деревянный потолок, расписанный под северное сияние — зелёными и голубыми волнами, будто художник запечатлел саму магию неба.

А ещё в доме по-настоящему тепло. Пахнет деревом, сушёными травами и ягодами, дымом от очага — как в избушке Агафьи. И уютно. Так уютно, будто попала не в терем духа зимы, а в дом к любящей бабушке.

Протираю глаза, не веря увиденному, и тут же начинаю расстёгивать на себе шубу — слишком жарко в ней.

— Поторопись дров-то подбросить, — звучит голос как будто из ниоткуда, хриплый, недовольный.

Едва не подскакиваю от неожиданности.

Уже успела встать на пол и сбросить валенки, стою в одних вязаных носках и оборачиваюсь во все стороны, обращаясь к пустому пространству:

— Кто тут? Кто это сказал?

Из угла, из-за резной опоры, выбирается маленький старичок.

Не выше моего колена, в сером балахоне, с длинной седой бородой, спутанной и всклокоченной. Лицо морщинистое, глаза маленькие, но острые, как у птицы.

Взвизгиваю — не могу сдержаться.

Старичок хмурится, сводя брови на переносице.

— Али про домовых духов не знаешь? — спрашивает он недовольно, скрестив руки на груди.

— Знаю, — признаюсь я, стараясь отдышаться. — Ты домовой. Но в тереме у Морозко…

Домовой щурится, глядя на меня оценивающе.

— Раз есть дом, то и домовому духу быть, — говорит он так, будто объясняет очевидное. — Давай, хозяюшка, поспешай. Огонь погаснет — всё тут снова ледяным станет. И ты с ним заодно.

Это заставляет меня немедленно двинуться к лестнице.

Спускаюсь вниз, домовой семенит впереди, показывая дорогу — быстро, несмотря на короткие ноги.

Всё вокруг — и лестница, и хоромы — деревянное, тёплое, живое. Украшено дарами зимы — изображениями ягод рябины и калины, инея, звериными мордами: волка, медведя, оленя, вырезанными на опорах. Тут всё строго и красиво одновременно — без излишеств, но с вкусом и мастерством.

Очарована этой красотой, не могу оторвать взгляд.

Домовой указывает мне на очаг, когда мы спускаемся в главный зал.

Он не совсем похож на обычную русскую печь — шире, больше, устроен по центру комнаты, как сердце дома. Видно, что поленья в очаге почти прогорели, остались только тлеющие угли, едва светящиеся красным. Но рядом в поленнице ещё много дров — в основном берёза, такая же белая и чистая, как сам терем. Печь украшена синими рунами и узорами на манер инея — древними знаками защиты и силы.

Подбегаю к очагу и швыряю в него полено — большое, тяжёлое.

Пламя вскидывается белым снопом искр, взлетает к потолку, но принимает жертву, обхватывает полено языками огня. В тереме становится заметно жарче почти сразу — тепло расползается по комнате, согревает воздух.

Распрямляюсь и оглядываюсь по сторонам, наконец получив возможность рассмотреть всё как следует.

Как здесь красиво! Строго. В чём-то по-военному, по-княжескому. В соседнем зале — он большой, высокий, явно предназначенный для собраний дружины — стоит настоящий трон. Резной, из тёмного дерева, украшенный изображениями северного сияния и волчьих голов. На стенах висит оружие — шлемы, исписанные морозными узорами, кольчуга с панцирем, мечи разной длины, копья с резными древками, щиты с изображениями волков и снежинок. Повсюду разбросаны белые волчьи шкуры, на стенах наведены узоры — явно защитные, обережные.

В остальной части терема всё менее торжественно, более по-домашнему. Видно, что терем обставлен богато — резная мебель, добротные ткани, красивая посуда на полках — но и с любовью, с заботой о том, кто здесь живёт.

— Принимай хозяйство, — говорит мне домовой, глядя снизу вверх своими острыми глазками. — Домой отправишься, наградит тебя Морозко. Как всех баб награждал.

Улыбаюсь, киваю, понимая, что мне будет за радость ему послужить, позаботиться об этом удивительном доме.

И тут вдруг вспоминаю слова Ивана — что служба у Морозко и опасна, и трудна. Что не все бабы справлялись. Что Марфе он подарил сундук с воронами за её злобу.

Улыбка сползает с лица.

Домовой в это время исчезает — просто растворяется в воздухе, будто его и не было.

— Погоди, дедушка! — кричу я и бросаюсь на кухню — небольшое помещение сбоку, где стоят лавки, полки с припасами, кадки.

Ищу веник, потому что помню из сказок, что домовые часто живут именно там.

Наконец нахожу его в углу — старый, потрёпанный берёзовый веник. Осторожно приподнимаю.

Домовой возникает на столе рядом со мной — внезапно, без предупреждения.

Отшатываюсь, роняя веник.

— Чего надобно? — на сей раз он явно рассержен, брови сведены, губы поджаты.

— Скажи мне, дедушка, что я делать должна? — выдыхаю я.

Домовой обводит взглядом хозяйство — кухню, полки с припасами, окна, сквозь которые виден лес.

— Что прикажет тебе хозяин, то и будешь делать, — говорит он просто. — Просильщиков его с жалобами принимать. Это в основном зверьё лесное. Дружину потчевать.

Не могу сдержать улыбки. Так у Морозко есть дружина? Хотя, если подумать, один он с навью не справился бы — волки, совы, всё это его воины.

— Хозяйство в порядке держать, — добавляет домовой.

— Так что же в этом сложного? — всплескиваю я руками, искренне не понимая.

Домовой смотрит на меня с подозрением, как на человека, который чего-то важного не знает, что-то упускает.

Скрещиваю руки на груди и добавляю:

— Другие бабы говорят, что никому такой работы не пожелают.

— А трогать его нельзя, — вдруг выдаёт домовой, и голос звучит серьёзно, предупреждающе. — Холод для живой бабы — погибель. Всё, к чему прикасается Морозко и дружина его, смерть несёт для человека. Вот почему. За зиму любая баба тут такого страха натерпится, что иных выпроваживал я седыми по весне.

— Что, правда? — удивляюсь я.

Мне-то прикосновения Морозко тёплыми показались. Совсем не холодными. Даже наоборот — согревающими.

Домовой смотрит на меня с прищуром и выдаёт недовольно:

— А то не веришь?!

Молчит секунду, потом добавляет:

— Была тут одна дурочка. Влюбилась.

Вдруг соображаю:

— Настенька?

Напоминание о ней заставляет домового поморщиться, будто от боли.

— Может, и она, — бурчит он. — Ни на шаг от хозяина не отходила. А он… тоже дурак дураком! — домовой в сердцах всплескивает руками. — Сколько на свете живёт, сколько землю топчет! А поверил, что любовь смертную девчонку убережёт. Захотел забрать её на север, в свои владения.

Аккуратно присаживаюсь за стол, подкладываю руку под голову, слушая внимательно.

— И что было дальше? — ласково спрашиваю я.

Домовой хмурится, отводит взгляд.

— Замёрзла дурочка, замёрзла! — голос звучит горько. — Он вьюгой обратно обратился, как и должно, и всю весну, лето и осень её оплакивал — ничего из посевов у крестьян не взошло. Случился голод. Но это ещё и ладно. Дал он обет больше смертных в терем не звать. Даже не взглянул на новую хозяюшку — сразу бах и сундук ей воронов!

Замираю, глядя на домового.

— Зачем он это делает? — произношу я тихо.

— Хозяюшка зачем ему нужна или жениться зачем захотел? — ворчит домовой.

— И то, и другое.

— Тебе бабы в деревне не рассказывали? — вкрадчиво спрашивает дед.

Развожу руками:

— Так я не здешняя. Расскажи, дедушка, я тебя молоком тёплым угощу, — улыбаюсь я.

Тот машет рукой:

— Да ты его даже не знаешь, где взять.

С этими словами садится на край стола, потом поднимает голову, смотрит на меня и говорит с прищуром:

— Каждую ночь миску оставляй. Тогда открою тебе его секрет.

Киваю серьёзно:

— Договорились.

— Суть у него — вьюга, буран, — начинает домовой, и голос становится тише. — И только очаг живой его в человека превращает.

Быстро смотрит на очаг в соседней комнате, где пылает огонь.

— Но не может Морозко коснуться огня. Иначе испарится, облачком обернётся. Для того ему живая девушка и нужна: чтобы дрова вовремя подкладывала.

— А если не будет её? — вмешиваюсь я.

— Метелью рассыплется, — домовой хитро щурится. — Видела ты это уже, волки сказывают.

Отвожу глаза, вспоминая, как Морозко действительно материализовался из метели прямо передо мной в лесу. Только я тогда ещё не подкладывала в очаг дрова, я просто… ему приказала показаться. И он показался.

— А так как он природою Явь от Нави зимой охранять поставлен, нельзя допустить этого, — серьёзно говорит домовой. — Когда он метелью оборачивается, то ни колдует, ни думает. Чуть совсем Кощею землю не отдал. Хорошо, за ум взялся. Интересно, что же надоумило-то дурака?

С этими словами домовой собирается спрыгнуть со стола.

— Погоди! — говорю я быстро. — А почему он захотел жениться на Настеньке, если знал…

Домовой поворачивается, глядя на меня одним глазом.

— Знал, не знал… — бормочет он. — А хочет настоящим сделаться. Иначе он ни говорить не может, ни есть, ни спать. Только выть, да ломать. Рожаница ему ещё в начале его века нагадала, что не вечно ему бурей на севере носиться, покуда весна с летом веселятся. Получит он за свою службу и дом, и любовь. Найдется для него баба – и вот тогда он навсегда останется в человеческой форме.

Сердце подпрыгивает в груди.

— То есть… он подумал, что нашел девушку из пророчества?

— Подумал, — поправляет домовой. — Да ошибся. Теперь вот зарекся искать.

Обхожу терем, разглядывая всё — резные опоры, обережные узоры на стенах, оружие в тронном зале, аккуратно сложенные припасы на кухне. Всё здесь продумано, всё на своих местах, и чувствуется, что дом этот живой, несмотря на то что хозяин — дух зимы.

И вдруг слышу звук рога.

Протяжный, торжественный, разносящийся по всему лесу.

Интуитивно бросаюсь к одному из окон, в тронном зале, выходящему на поляну перед теремом. Хоть стекло и затянуто тонким инеем, всё равно можно разглядеть, что происходит снаружи — как из леса, один за другим, перед теремом собираются лесные жители и кланяются.

Олени с ветвистыми рогами, лоси, волки, лисы, зайцы, песцы — все выходят из чащи и выстраиваются полукругом.

Снег в это время начинает падать спокойнее, медленнее, будто сама природа затаила дыхание.

И из снежных вихрей появляется Морозко.

Он верхом на белом коне — на одном из тех, что были запряжены в сани. Только теперь конь выглядит самим воплощением метели, его ноги словно не касаются земли, парят над снегом. Бубенчики на упряжи тихо позвякивают. Грива вьётся по ветру, развевается белым шлейфом. Очень красивый и статный.

А Морозко в шубе, украшенной серебряными узорами, с ледяным посохом в руке выглядит так, что глаз не отвести — как древний князь, как воин-богатырь из былин.

— Ну встречай хозяина, — раздаётся позади спокойный голос.

Оглядываюсь и вижу домового.

Старичок перебирает бороду и усмехается хитро:

— Он, поди, не ожидал.

Снова поворачиваюсь к окну и вижу, как Морозко бьёт посохом о землю — один раз, резко. Снег мгновенно прекращает падать. Солнечный луч пробивается сквозь тучи, пробегает по его владениям, освещая поляну ярким светом. И мне кажется, что я действительно читаю удивление на его лице, хоть он и далеко.

Выглядит он сейчас как могучий воин, вернувшийся в свою ставку после битвы — просто потрясающе.

Мне вдруг становится неловко, что я в простой деревенской рубахе, с распущенными волосами. Расправляю рубаху руками, пытаясь придать себе более пристойный вид.

А потом снова смотрю в окно.

Морозко уже спешился. Теперь очевидно, что лесные жители ему кланяются — не просто собрались, а отдают честь своему господину. Олени и лоси припали на одно колено, склонив головы с их величественными рогами. Волки, зайцы, лисы, песцы легли на землю. Птицы кружат над его головой, создавая живой венец.

Морозко смотрит на них, а потом и сам отвешивает поясной поклон — глубокий, уважительный. Говорит что-то, и хоть я не слышу слов, вижу, как звери внимают каждому его слову.

К нему подбегают животные с дарами — кто-то несёт еловые ветки, кто-то — что-то ещё. Видно, что приветствуют своего хозяина, радуются его возвращению.

Выдыхаю, прижимая руки к груди:

Настоящая русская сказка!

И тут до меня доходит.

— Должна я ему поднести что-то? — спрашиваю я у домового, оборачиваясь. — Хозяин ведь вернулся домой.

Очень хочу послужить ему — просто потому что меня восхитило всё, что я встретила в тереме. Да и понимаю я теперь, кто такой Морозко, как непросто ему было меня приютить после того, что случилось с Настенькой.

Бросаюсь на кухню, вижу там ведро с водой — чистой, холодной. Хватаю большой ковш, зачерпываю воды и бегу к выходу — это первое, что приходит мне в голову. Путник должен воды напиться, когда домой возвращается. Это же обычай.

— Да погоди ты! — несётся вслед встревоженный голос домового.

Но я уже распахиваю дверь в сени, а потом и наружную дверь.

Меня чуть не сдувает потоком холодного воздуха — настолько резким, что перехватывает дыхание. Ледяной ветер как будто бьёт в грудь, заставляя задохнуться. Снег летит в лицо, слепит глаза.

— Оставьте!! — звучит зычный голос Морозко, гулкий и властный.

И вихрь снега мгновенно утихает, будто по команде.

Распрямляюсь, успев согнуться от порыва ветра, и вижу Морозко в окружении женских силуэтов, как будто сотканных из вьюги. Они высокие, стройные, в развевающихся одеждах из снежных хлопьев. Снег кружится под их ногами, и все эти девы смотрят на меня — холодными, недружелюбными взглядами.

Морозко тоже смотрит на меня с удивлением и недоверием — словно не может принять то, что видит. Потом он разминает плечи, касается пальцами своего лба, будто проверяя что-то, и выпрямляется во весь рост.

— Не ожидал я… — голос его разносится над двором, и все оборачиваются ко мне, — что прикосновение посоха выдержишь.

Понимаю, что домовой был прав. Я должна была умереть, замёрзнуть, когда схватила тот посох в лесу.

Морозные девицы в это время начинают шуметь наперебой, снег под их ногами взлетает в воздух вихрями:

— Что за девица?

— Никаких больше хозяюшек…

— Как оказалась?

— Откуда пришла?

Их голоса долетают до меня — звонкие, холодные, недовольные.

Морозко останавливает их единым движением руки — властным, не терпящим возражений.

— Ты же обещал! — успевает крикнуть одна из дев, самая смелая.

— Гостья то моя! — голос Морозко звучит зычно и властно, раскатывается над поляной. — И не посмейте её тронуть!

После этого Морозко уверенным шагом двигается к терему, поднимается на крыльцо. Встаёт передо мной, всего в шаге. Испытующе смотрит на меня, и я чувствую, как руки от холода уже одеревенели, пальцы почти не слушаются.

Протягиваю ему ковш, чувствуя, как вся поляна замерла. Все — и звери, и морозные девы, и даже ветер — как будто ждут чего-то, чего я не понимаю.

Наконец Морозко берёт ковш у меня из рук — медленно, осторожно, будто боится коснуться моих пальцев — и жадно пьёт. Запрокидывает голову, пьёт долго, до дна.

Обращаю внимание на то, что его щёки покрыты румянцем — лёгким, но заметным. И снова ощущаю, как от него исходит жар — настоящее тепло, несмотря на то что он дух холода.

Почему только его зовут умерщвляющим духом холода, если от него такое тепло?

Над теремом хлопает крыльями сова — та самая белая, что сидела внутри на полке.

— Быть пиру! Быть зиме! — доносится её клёкот до меня, торжественный и радостный.

После этого Морозко утирает рукавом губы, но я вижу, что он явно чем-то недоволен или смущён. А собравшиеся всё ещё чего-то ждут, смотрят на нас обоих, затаив дыхание.

Что я сделала не так? Или, наоборот, сделала что-то очень важное, сама того не понимая?

Морозко прищуривается, и взгляд его становится острым, как лезвие ледяного меча. Говорит строго, властно, так что голос разносится по всей поляне:

— Не должно быть пиру без хозяюшки.

Сказав это, он оборачивается назад, к снежным девушкам, и я вижу, как они замирают на мгновение.

А потом взрываются.

Они обступают нас с Морозко, кружат вокруг, их голоса сливаются в один протяжный вой, похожий на завывание вьюги:

— Ну коли не хозяюшка, пусть отпускает нашего жениха назад!

Девушки кружатся всё ближе, снежные хлопья их одежд почти касаются меня, но тронуть не решаются — видно, боятся ослушаться приказа Морозко.

— Не хочет он быть в вашем мире! — кричит одна, указывая на меня обвиняющим жестом.

— Умаялся Явь защищать! — вторит другая.

— А что в награду? — третья разводит руками, и снег взметается столбом.

— Упрёки да придирки!

— Или же к нам! — одна из девушек, самая смелая, с длинными ледяными волосами, протягивает руки к Морозко, и голос её звучит почти умоляюще. — Сними свой человечий наряд! Вернись к нам! Будешь снова свободен!

Вдруг пугаюсь — по-настоящему пугаюсь — что они и впрямь уговорят Морозко снова сделаться ледяным вихрём, раствориться в метели и больше никогда не вернуться в человеческую форму. Интуитивно заглядываю ему в глаза, ища там ответ — что он выберет?

Глаза Морозко блестят льдом — холодным, пронзительным синим. И при этом они очень притягательные, завораживающие, как северное сияние в ночном небе.

Он смотрит на меня — долго, внимательно.

А потом резко стучит посохом об пол крыльца, отчего по доскам бегут ледяные искры, рассыпаются во все стороны, звеня:

— Уймитесь, метелицы! — голос гремит как гром. — Быть пиру!

Не задерживаясь больше, не оборачиваясь к снежным девам, Морозко проходит мимо меня в терем — широким, уверенным шагом, как воин, не сомневающийся в своём выборе.

А метелицы рассыпаются снежными вихрями — одна за другой превращаются в облака белой пыли, взлетают в воздух и уносятся прочь в лес, оставляя только след холодного ветра.

Моё сердце пропускает удар.

Глава 6. Хозяюшка

Морозко проходит в терем широким шагом, и я спешу за ним, едва успевая. Дверь с грохотом захлопывается за моей спиной, отрезая холод снаружи.

Чувствую, что Морозко зол — это видно по напряжённым плечам, по тому, как он резко скидывает шубу с плеч, швыряя её на лавку. Ставит при входе посох — прислоняет к стене, будто избавляясь от бремени.

А потом застывает. Поворачивается.

Видно, как он осознаёт — в доме живая душа, я, и посох может мне навредить, даже просто стоя рядом.

Морозко снова хватает посох в руки, крепко сжимает древко, отступает на шаг от меня.

Я же мнусь в дверях, не зная, как сказать, с чего начать, как объяснить.

— Прости, — наконец выдавливаю из себя, и голос дрожит. — Я не хотела занимать место хозяюшки.

Морозко криво усмехается — одним уголком губ, без радости.

— Знаю, что в прошлый раз… — не могу произнести имя Настеньки, застреваю на полуслове. — Знаю, что ты зарёкся…

Потом неожиданно для себя самой кланяюсь — низко, почти до пояса. Этот жест приходит откуда-то из глубин памяти, возможно, из аниме, которое я, как и большинство подростков, смотрела давным-давно. Японцы вечно всем кланяются, если ощущают себя виноватыми.

— Прости меня, хозяин! — выдыхаю я, глядя в пол.

Слышу смешок Морозко — тихий, короткий. Но в этом смехе нет зла, нет насмешки. Скорее… удивление?

— Не хотела, да сделала! — говорит он, и голос звучит уже мягче. — А в том, что случилось, я сам виноват.

Распрямляюсь и удивлённо смотрю на него, хлопаю глазами.

Вижу, что щёки его раскраснелись — так он совсем похож на человека, на настоящего молодого мужчину, а не на духа зимы. Не поверить в то, что он дух холода! От него так и пышет жаром, теплом, жизнью.

Морозко внимательно смотрит на меня — долго, пристально, будто видит меня насквозь.

— Если б не ты, не справился бы я с навью, — произносит он тихо, но отчётливо.

После этого твёрдой походкой уходит вглубь терема, прихватив свой посох, не оглядываясь.

До меня долетает его голос — громкий, торжественный, наполняющий весь дом:

— Быть зиме!

Это звучит как обещание. И в тереме становится как будто теплее, словно всё вокруг радуется этим словам — стены, потолок, огонь в очаге вспыхивает ярче.

— Приготовляйся к пиру! — доносится уже издалека.

Бросаюсь на кухню, смотрю на своё хозяйство — и понимаю, что тут всего слишком много. Огромные мешки с зерном, кадки с чем-то неизвестным, пучки трав под потолком, полки, забитые припасами. Это явно рассчитано не на одну хозяйку, а на десяток людей, которые будут вместе готовиться к пиру.

Перед глазами возникает домовой. Он явно доволен — в глазах блестит весёлый огонёк.

— Ну что? Уговорила его, хозяйка?

— Ни на что я его не уговаривала! — всплескиваю руками, а потом спрашиваю, оглядываясь на припасы. — На кого мне пир готовить?

Бросаю взгляд за окно. Там метёт вьюга — как будто метелицы бесятся, носятся туда-сюда в ярости.

Домовой тоже смотрит туда и смеётся — тихо, довольно.

— Ух, как ты им не по нутру!

Это неожиданно злит меня.

— Не их дело! — огрызаюсь я.

Снова оглядываю кухню, прикидывая, с чего бы начать. Никогда раньше не готовила без рецептов из интернета, без пошаговых инструкций с фотографиями. А в последнее время всё больше покупала готовую еду в супермаркетах — греть в микроволновке и есть. Но тут-то где такое взять?

Домовой отрывается от созерцания картины за окном, поворачивается ко мне и объясняет серьёзно:

— Рать его будешь потчевать.

— Рать? — переспрашиваю я, и слово это мне совсем не нравится.

Рать значит много. Очень много. И как мне управиться одной?

Домовой тем временем продолжает, усаживаясь на край стола:

— Каждую зиму Морозко собирает воинов, погибших в стужу. Тех, кто храбростью своей доказали, что достойны, и решили, что с Кощеем быть не хотят. Духи предков это, и Явь они вместе с Морозко охраняют от Нави.

— И что же они едят? — вытираю руки о рубашку, пытаясь сосредоточиться.

— Волшебные каши, — домовой разглаживает бороду, явно довольный тем, что всё, кажется, встало на круги своя. — Блины, пироги и кисели разные. Только так они бороться смогут всю зиму с нечистью.

Обхожу кухню, смотрю на припасы — зерно в мешках, травы в пучках, что-то ещё в берестяных коробах. Понятия не имею, как с этим обращаться, что с чем смешивать, какие слова говорить.

В это время снова слышны шаги Морозко — тяжёлые, уверенные. Кажется, он собрался наружу — хлопнула входная дверь терема.

Понимаю, что мне было бы очень неловко показаться перед ним неумехой, которая не справляется с простым делом!

— А когда пир? — оборачиваюсь к домовому.

Тот спрыгивает со стола.

— Ну теперь уж, поди, завтра. Морозу ещё в баню сходить надо.

Снова смотрю на своё хозяйство и прихожу в лёгкий ужас, вспоминая размер тронного зала. У Морозко будет много гостей. Очень много.

— Как другие-то справлялись? — в лёгкой панике выдаю я. — Приготовить на такую рать?

— Ведь метелицы — в любом деле хозяйки помощницы, — поясняет домовой. — И ты выйди на порог, их покличь.

На сей раз одеваюсь как следует — накидываю шубу, запахиваюсь покрепче, повязываю платок. Выхожу за дверь терема.

Чувствую себя глупо, потому что понимаю, что не пришлась метелицам по душе — бог их знает почему. Тут меня берёт досада. Всем другим хозяюшкам они помогали, а я, пусть и не называюсь хозяйкой, но должна накормить Морозкину рать. И, в конце концов, раз эта рать противостоит Кощею, то с ней у меня общее дело — сражаться против зла.

— Метелицы!! — кричу я, набрав побольше воздуха в грудь.

Но ответом мне тишина.

Что и следовало ожидать. Только снежок тихо на землю ложится.

Обидно. Закусываю губу.

Мнусь на пороге с ноги на ногу, потом складываю руки рупором и снова кричу:

— Метелицы!!

Тут устанавливается полное безветрие, и даже снег перестаёт падать. А рядом со мной в пол крыльца с треском врезается сосулька — острая, длинная, как кинжал.

Это более чем ясный ответ.

Метелицы меня видеть не хотят — и понятно за что. Они были бы рады, если бы Морозко с ними остался в виде снежного вихря. Плевать они, наверное, хотели на Явь и на Навь, и на то, зачем их «жених» стережёт границу. Они же духи природы. Им бы веселиться, носиться по лесам, танцевать в небесах.

А я им всё испортила, материализовав Морозко.

Заскакиваю внутрь и хлопаю за собой дверью.

— Не будут они мне служить! — с этими словами обращаюсь к пустому пространству, зная, что домовой слышит.

Так и есть. Старичок возникает на лавке в углу.

Домовой вздыхает, разводит руками в стороны, глядя перед собой:

— Только они секреты мёртвых знают: где зерно особое раздобыть и какие слова над ним говорить, чтобы пища давала силу.

Всплескиваю руками. Сажусь рядом с домовым на лавку, чувствуя отчаяние.

Тот смотрит на меня и говорит наставительно:

— Иди к хозяину!

Оживляюсь.

— Но он ведь в бане!

— Скажи, что не хотят тебе служить! — убеждает домовой. — Без них ты тут одна до утра не управишься.

И то правда, решаю я.

Снова повязываю на себе шерстяной платок и выхожу из дома.

Солнце уже почти закатилось за верхушки деревьев. Настают сумерки — синие, холодные, красивые. На этом фоне издалека тянет дымком от костра.

Под ноги мне бросаются снежные волки — три, четыре, пять. Вздрагиваю. У каждого из волков глаза блестят словно два рубина — ярко-красные, горящие.

Они тщательно обнюхивают меня, как будто хотят убедиться, что мне можно тут быть. Но наконец отступают — явно стерегут терем хозяина.

— Где Морозко? — спрашиваю я.

Волки продолжают кружить вокруг меня, и тут неожиданно для самой себя я им приказываю — голосом твёрдым, уверенным:

— Ведите меня к хозяину!

Тогда волки бросаются вперёд по почти заметённой тропинке. В снегу угадываются большие широкие следы, оставленные совсем недавно — должно быть, тут прошёл Морозко. Сердце моё вздрагивает, потому что понимаю — Морозко надо застать до бани, иначе…

Иначе даже не знаю что. Просто чувствую — надо поторопиться.

Спешу за волками. Те ведут меня бесшумно, быстро. Но замечаю, что зимний лес не спит — там, за деревьями, кипит жизнь. Слышны шорохи, потрескивания, чьи-то далёкие голоса.

Растираю начавшие замерзать руки, прячу их под платок — в шубе нет карманов. И думаю о том, какие ещё чудеса скрывает лес из Тридевятого царства.

И вдруг признаюсь самой себе — мне тут по-настоящему нравится.

Не потому что я не любила свою жизнь в городе и не буду по ней скучать. А потому что именно тут вдруг чувствую себя по-настоящему дома. Будто всю жизнь искала это место и наконец нашла.

«Может, у меня аллергия на загазованность?» — думаю я с усмешкой.

В это время деревья расступаются.

И я вижу маленький домик, как с картинки, припорошённый снегом. На нём резные наличники, всюду налип снег, так что он выглядит как будто вырезанным из сахара. Из трубы поднимается дым столбом — поэтому рядом с теремом Морозко и пахло костром.

Лунный вечер. Луна серебрит замёрзшие воды озера, над которым склонились припорошённые снегом берёзы. Иней блестит на их ветвях словно серебро, словно бриллианты.

Здесь очень, очень красиво. А погода стоит безветренная — наверное, благодаря метелицам.

— Спасибо, дальше я сама, — легонько кланяюсь волкам.

Те расступаются и отходят в лес, растворяются в сумерках.

Не знаю, как поступить дальше. Постучаться? Или нет?

Застываю в нерешительности, так и не подойдя вплотную к дому. В конце концов решаю заглянуть в оконце — если Морозко уже разделся, то позже зайду.

Пока пробираюсь сквозь сугробы, мне кажется реально странным, что дух зимы вообще делает в бане. Зачем ему тепло?

Приближаюсь к окну, стараясь делать так, чтобы снег под валенками не скрипел. Аккуратно заглядываю в оконце — мне очень интересно, как может выглядеть баня ледяного духа. Может, там всё изо льда? Может, вместо печи какой-то холодный алтарь?

Но нет.

Подойдя ближе, вижу, что в бане ярко горит настоящая печь. Жар от неё чувствуется даже сквозь стекло. Рядом с ней суетится странный дух — низкий, но мощный, с кожей как сажа, волосами спутанными, как мокрый мох. Глаза его блестят, будто угли под золой. Пальцы длинные, когтистые, с перепонками между ними, как у водяного существа.

Банник.

Дух колдует над ведром, что-то приговаривая на незнакомом языке.

И тут я вижу Морозко.

Тот сидит на полке, на расстеленной белой шкуре. От его кожи поднимается пар, словно от остывающей реки на морозе.

Отшатываюсь, прячусь за рамой окошка, чувствуя, как сердце бешено колотится. Он там! Прикрываю глаза, словно хочу выкинуть из головы увиденное. Но перед внутренним взором, как назло, всплывают очертания его покатых плеч, сильной спины, под которой бугрятся мышцы.

В груди вдруг становится тесно и тепло — и как-то очень мучительно.

Выдыхаю. Решаю твёрдо — нужно уйти. Прямо сейчас.

Но в этот момент оборачиваюсь и невольно снова гляжу в окно. И уже не могу оторвать взгляд — такое зрелище завораживающее.

Он уже стоит на полу. Нижнюю часть его тела почти полностью покрывает пар, но я вижу, как на коже проступают едва заметные морозные узоры — тонкие, изящные линии, словно обереги, вытатуированные самой зимой.

Морозко берёт у банника ушат воды и окатывает себя — резко, одним движением. От него снова поднимается густой пар, окутывает его фигуру белым облаком.

Сердце делает кульбит.

До чего же он красивый! Как бог! Хотя он, по сути, и есть бог — бог зимы!

На мгновение задаюсь вопросом — почему он не боится огня? Ведь домовой чётко сказал мне, что если Морозко коснётся огня, то испарится. Это что, такой воинский ритуал храбрости? Или в бане действуют другие законы?

Продолжаю смотреть завороженно, не в силах оторваться.

Морозко ставит лохань на пол, и тогда банник начинает охаживать его берёзовым веником — методично, с явным почтением.

— Вот так, хозяин, — приговаривает он хриплым голосом. — Чтобы тело твоё крепко было. Чтобы орды Кощеевы… не тронули, от клинка и от огня… заговариваю…

Невольно касаюсь пальцами стекла — и в этот момент Морозко оглядывается.

Резко.

Прямо в мою сторону.

Ныряю под подоконник — сама не понимаю, как так быстро. Сердце стучит где-то под горлом, готово выпрыгнуть.

— Хор-р-рош! — раздаётся сверху резкий птичий крик.

Ни жива ни мертва вскидываю голову и вижу, что на ветке надо мной сидит сорока — та самая, что была в тереме. Она смотрит на меня, поворачивая голову то одной стороной, то другой. Глаза блестят, как драгоценные камни — льдистые, разумные.

Сорока спускается ближе, перепрыгивая с ветки на ветку.

— Ты… ты со мной говоришь? — одними губами произношу я, боясь, что Морозко услышит.

Сорока смотрит в окно бани, потом обратно на меня.

— Не боишься его? — произносит она, и голос звучит странно — одновременно птичий и человеческий. — Чем больше девица ему подходит, тем больше он человек.

Ощущаю это как укол, как будто кто-то увидел мои истинные чувства — те, которых я сама боюсь, потому что Морозко может заморозить, может убить одним прикосновением.

— Люб он тебе или не люб? — сорока спускается совсем низко и смотрит мне прямо в глаза, как будто заглядывает в душу.

Чувствую, как краснею — лицо горит даже на морозе.

Сорока расправляет крылья. В этот миг дверь бани распахивается с грохотом — бьётся о стену. Пар вылетает наружу густым облаком.

Я теряю равновесие и падаю в снег — мягко, но неловко, прямо на спину.

И вижу Морозко, стоящего в дверях бани.

Морозко стоит ко мне спиной, и пар обвивает его тело словно облако. Сейчас вижу, что его кожа покраснела — стала как у обычного человека, больше никаких морозных узоров. Она выглядит лоснящейся, горячей после бани.

Хочется коснуться её.

Эта мысль обжигает меня изнутри. Краска заливает щёки, в груди становится жарко, несмотря на мороз вокруг.

Неужели сорока сказала правду — чем больше мы друг другу подходим, тем больше он человек?

Морозко тем временем сильными уверенными шагами направляется к озеру. Взмахивает рукой — и по его мановению в толще льда появляется прорубь, тёмная вода блестит в лунном свете. Это так сильно, так красиво, так по-божески.

Взгляд мой невольно упирается в его мощные ягодицы — и я понимаю, что видела уже достаточно. Больше чем достаточно. Никак перед Морозко не объяснюсь, если он меня застукает здесь. Как я буду смотреть ему в глаза после этого?

Сердце частит, колотится где-то под горлом.

Слышится плеск — Морозко только что нырнул в прорубь.

Сердце делает ещё один кульбит, когда представляю себе, как он появится из воды — покрытый каплями, абсолютно голый. Сзади я его уже видела, а вот спереди…

Не смогу посмотреть ему в глаза. Точно не смогу.

Выдыхаю и решаю бежать — прямо сейчас, пока он в воде.

Но, проходя мимо открытой двери бани, словно спотыкаюсь о что-то — ногу будто кто-то подставил. Падаю на колени в снег.

В этот момент в небо резко взмывает сорока с громким криком:

— Ка-ра-ул!

И тут понимаю — дверь в баню открыта, а на пороге стоит банник. Глаза его горят злобой, когтистые пальцы сжимаются в кулаки.

— Колдовать пришла, бесстыдница? — шипит он, делая шаг ко мне. — Хозяина хочешь сглазить!

Снег внезапно хватает меня за голени — буквально обхватывает, держит, не даёт встать. В спину летят горячие головешки из печи — больно, обжигающе. Вспоминаю, что банник — крайне опасный славянский дух, способный убить. И где мне теперь искать помощи?!

Но в этот момент дверь в баню захлопывается сама по себе — с грохотом, отрезая банника. Снег под моими ногами поднимается в воздух, налетает метель — холодная, яростная, защищающая.

И я вижу перед собой Морозко.

Он стоит в чём мать родила, но так выглядит ещё прекраснее, чем в одежде. По коже стекает вода, образуя удивительные разводы — словно очередные руны, которые ещё не замёрзли, не стали инеем. От его кожи поднимается пар. Она бархатная, лоснящаяся, живая.

У меня перехватывает дыхание. До чего же он красивый.

Он тянет ко мне руку, чтобы помочь встать — а потом, видимо осознав всё сразу, что может меня заморозить одним прикосновением, резко убирает её.

Поднимаюсь с колен сама, машинально отряхивая одежду от снега.

«Только не смотри туда», — промелькивает в голове чёткая мысль.

И конечно же мой взгляд падает именно туда, куда не следует.

Замираю, потому что и там он… силён. Очень силён.

А потом слышу смешок — тихий, довольный. Поднимаю взгляд и понимаю, что его это нисколько не смущает. Морозко приятен мой взгляд.

Распрямляюсь резко, отвожу глаза. Щёки пылают огнём, сердце болезненно стучит в груди. Ох, меня тут должны были бы счесть бесстыдницей!

— Прости, — говорит Морозко, улыбаясь. — Не прикрылся.

Щёлкает пальцами — и вокруг его бёдер начинает кружить метель, создавая нечто вроде искрящегося, как снег, полотенца.

— Не ожидал, что тут будут девицы шастать, — добавляет он, и ему явно веселясь.

А я не знаю, куда глаза деть.

— Нравлюсь тебе? — спрашивает Морозко и по его прямому взгляду понимаю, что те, другие бабы его боялись.

Ни одной не пришло бы в голову глазеть на духа зимы как на живого мужчину. Они, поди, оберегами обкладывались, а я…

Дыхание перехватывает, когда я вижу как у Морозко блестят глаза — как синий лед. До чего завораживающе!

— Я… я просто… — у меня перехватывает дыхание, слова застревают в горле.

— Много девок тут было, да ни одна не осмелилась бы прогневать банника.

Вдруг взгляд его темнеет, когда Морозко вспоминает о других. О Настеньке. Та тоже его не побоялась. Она умерла. Он чуть не зарёкся человеком быть! И природа явно скорбит по этому его решению.

Сорока садится ему на плечо, трётся крылом о щёку — ласково, утешающе. За ней слетаются вороны, усаживаются на ветках. Белка подбегает к его ногам. Даже заяц выглядывает из-за ели, приближается осторожно.

Все они собираются вокруг него, будто сама зима тянется к своему хозяину, не желая его отпускать.

Он смотрит на зверей — долго, задумчиво. А потом медленно возвращается взглядом ко мне.

— За хозяйкой моей охотится Кощей, — говорит он серьёзно, и голос звучит предупреждающе. — Доберётся — утащит в Навь. Силён он стал, пока меня не было.

Смотрит на меня испытующе, ждёт реакции.

Крепко сжимаю кулаки под платком.

— Боишься? — спрашивает он мягче. — Вольна уйти. Обратный путь покажут звери. Не держу тебя здесь силой.

— Нет, хозяин! — твёрдо заявляю я, и голос звучит увереннее, чем ожидала. — С тобой останусь! До весны…

Не хочу уходить, да и зиму кто-то защитить должен. Морозко улыбается — тепло и как будто с облегчением.

— Добро, — наконец заявляет он. — Только из терема больше ни ногой, пока не разрешу.

Глава 7. Пир

— Зачем ты всё-таки пришла? — спрашивает Морозко спокойно, без удивления.

— Помощи просить, хозяин, — отвечаю я, опустив взгляд.

— Пошли, — говорит он просто и направляется к тропинке.

Морозко доводит меня до терема. Всё это время он шагает в полотенце, босиком по снегу, и ему явно не холодно. Смотрю на его белоснежную кожу, на капли воды, стекающие по спине, на сильные руки — и откровенно любуюсь, не могу не любоваться.

Морозко оглядывается как бы невзначай — и ловит мой взгляд. В его глазах мелькает что-то похожее на довольство. Ему точно приятно внимание.

— Знаешь, — говорит он вдруг, — мне больше нравится в человеческой форме.

— Почему же, хозяин? — почтительно спрашиваю я.

Тот отводит взгляд, и мне кажется, что он даже слегка смущается.

— Метелью я беспощаден, — наконец говорит он, и голос звучит серьёзно, словно признание. — Могу и заморозить путника, и сбить с пути. Я чувствую лишь удаль…

«И никакой любви», — понимаю я, и сердце сжимается.

Морозко хватается за дверь терема, останавливается на пороге.

— Метель владеть ничем не может. Умом своим даже, — продолжает он тихо. — Не может и защитить. Мой дом — Явь. И если не найдётся Кощею достойного соперника, тут всё Навью станет.

Мы проходим внутрь.

Морозко расправляет плечи, ему явно приятно тепло после лютой стужи, царящей снаружи. Его кожа начинает розоветь от жара очага.

— Прости, что засмущал тебя, девица, — говорит он, и хоть вроде извиняется, но ему явно весело — я читаю это по лицу, по блеску в глазах. — Помогу тебе. Только обожди.

Он уходит наверх — лёгкой походкой, почти бесшумно.

А я остаюсь на кухне, прижимая руки к раскрасневшимся щекам.

В углу появляется домовой и ворчит недовольно:

— Да кто ж к баннику-то суётся, полоумная?!

В это время с лестницы спускается Морозко.

Одет он теперь как царевич — в красивых бело-голубых одеждах с ритуальной вышивкой на груди и рукавах. Коса снова собрана по-военному, перетянута кожаными ремешками с какими-то оберегами. Глаз не отвести!

Морозко обходит кухню, смотрит на припасы, цокает языком задумчиво.

Потом выходит на крыльцо, хлопает в ладоши — громко, один раз — и приказывает зверью в пиру готовиться.

Вскоре действительно появляются звери — зайцы, белки, лисы, даже медведь, все тащат кто что может. Орехи, ягоды в берестяных коробах, мёд в глиняных горшках. Сам Морозко заносит несколько огромных мешков с мукой — легко, будто они ничего не весят.

Теперь припасов на кухне видимо-невидимо.

Нет только главного: поваренной книги.

— Ну приступай, хозяюшка, — улыбается Морозко, и улыбка эта делает его лицо совсем молодым, почти мальчишеским. — Дальше дело бабье.

Замираю, не зная, как сказать ему, что метелицы не пришли, что я не знаю волшебных слов. И вдруг понимаю — если Морозко заставит их слушаться, то они, поди, всё мне ещё и испортят. Из мести.

— Оставил я тебе в помощники зверья, — он легко кланяется, по-царски. — Справишься?

— Спасибо, хозяин, — отвечаю ему, стараясь говорить уверенно. — Иди, отдыхай. Ни о чём не переживай.

Замечаю, как удивлённо на меня смотрит домовой — широко раскрытыми глазами.

— А заговоры волшебные? — шепчет он мне. — Без них каша мёртвым силы не даст!

Но Морозко уже отправляется наверх — медленно, будто действительно устал.

— Поди ж ты! — комментирует домовой, качая головой. — Никогда Мороз раньше не спал.

Засучиваю рукава рубахи, готовясь к работе.

И тут замечаю сороку, которая сидит на подоконнике. Стучится клювом по стеклу — настойчиво, требовательно.

Открываю окно.

— Заговоры и я знаю, — клекочет та, наклоняя голову набок и глядя на меня одним умным глазом. — Только никому не говори, что помогала. Расскажу я тебе, что делать надо.

Сорока садится на край стола и начинает диктовать — быстро, чётко, старинными словами, которые я еле успеваю запоминать.

— Над кашей говори: «Силушка в зёрнышко, крепость в кашку, воину на подмогу». Три раза, по солнцу мешая.

Киваю, повторяю про себя.

Зверьё суетится вокруг — зайцы таскают воду из колодца, белки лущат орехи быстрыми лапками, лисы приносят дрова к печи. Медведь стоит в углу, держа на спине огромную деревянную доску для теста.

— Ты! — командую я зайцу. — Муку просеивай! А ты, белочка, мёд неси!

Они слушаются — удивительно, но слушаются, будто понимают каждое слово.

Ставлю на огонь огромный котёл, засыпаю туда гречку — столько, сколько никогда не варила. Мешаю по солнцу деревянной ложкой и шепчу заговор. Зёрна набухают прямо на глазах, каша пышнеет, пахнет так, что у самой слюнки текут.

— Пироги теперь! — клекочет сорока. — Тесто на воде из подземного ключа, начинка — капуста с грибами. Говори: «Хлеб-соль воину, сила духу, битве — победа».

Месим тесто вчетвером — я, два зайца и лиса, которая ловко лапами формует колобки. Начинку рубит медведь — одним когтем, аккуратно.

К полуночи кухня завалена едой — горы пирогов, котлы каш, кисели в кувшинах. Пахнет так, что голова кружится.

— Справилась, — одобрительно кивает сорока и улетает в окно, растворяясь в ночи.

Я оседаю на лавку, вытирая пот со лба. Справилась. Без метелиц.

Мне стелят прямо на кухне, на широкой лавке у печи.

Медведь — тот самый огромный, что помогал готовить — подносит мне чашу с травяным настоем. Пахнет мятой и чем-то ещё, успокаивающим. Пью, и тепло разливается по телу.

А потом медведь садится рядом на пол и начинает напевать — низким, утробным голосом, нечто вроде колыбельной. Мелодия древняя, без слов, но такая убаюкивающая, что глаза сами слипаются.

Я уже ничему не удивляюсь, хотя и понимаю, что ещё пару дней назад, увидев такое, решила бы, что сошла с ума.

Лисицы прикрывают меня мехом — мягким, тёплым, пахнущим лесом.

А потом зверьё бесшумно рассредоточивается по терему — накрывать тронный зал для пира.

Будит меня домовой — тормошит за плечо.

— Хозяину еды отнеси!

Вскакиваю с лавки.

— А! Что?

— И косу заплети, — бормочет домовой, а сам принимается разводить очаг. Подбрасывает поленья в основную печь.

Замечаю про себя ехидно, что он всё это время мог бы топить терем, да видимо слишком горд.

Поправляю выбившиеся из причёски волосы, встаю, подвязываю пояс, собираюсь зачерпнуть уже готовой каши из котла.

— Тю! — прикрикивает на меня домовой. — Нельзя ему еду мертвецов!

— Что? — удивляюсь я.

— И ты не смей её пробовать! — бурчит домовой, подходя ближе. — Ни ты, ни он ни крошки в рот не положите на пиру! Потому что навья это еда, заговорённая. Кашу себе вари и хозяина потчуй.

Вскоре под руководством домового готовлю горячую густую кашу — из обычной крупы, с лесными ягодами и мёдом. Несколько ржаных лепёшек, ещё тёплых. Собираю свежие ягоды, орехи в миску и ставлю всё на деревянный поднос.

— Иди, буди! — напутствует меня домовой.

Поднимаюсь наверх по лестнице, чувствуя, как в груди становится всё тревожнее и теплее от того, что сейчас снова увижу Морозко.

Вспоминаю, как видела его вчера у озера, и сердце часто стучит.

Интересно, а спит он тоже…

Но когда захожу в спальню, Морозко уже просыпается — приподнимается на локте со шкур, на которых лежал. Замечаю, что он выглядит как воин, как викинг — сильный, статный, с распущенными белыми волосами, падающими на плечи. Ложась в кровать, он не раздевался — всё ещё в тех же бело-голубых одеждах, только слегка помятых. Но выглядит как будто чуть смущённым, словно не ожидал от себя такой слабости — что может уснуть.

Он потирает глаза, расправляет широкие плечи.

— Здравствуй! — говорит просто.

Голос звучит уверенно и сильно, но чувствую, что, похоже, он очень устал носиться в образе метели. Ведь метель не знает отдыха, не может остановиться.

Кланяюсь и ставлю поднос на край постели.

— Благодарствую, — говорит Морозко, потом быстро смотрит на меня. — Не уходи, девица.

Застываю в дверях спальни.

Сама не понимаю, почему мне слышать этот приказ приятно.

Морозко, видно, тоже смущён, но быстро берёт себя в руки.

— Раздели со мной трапезу, — спокойно предлагает он, кивая на поднос.

Едим молча.

Каша горячая, сладкая от мёда и ягод. Лепёшки хрустящие. Но я почти не чувствую вкуса — всё внимание на Морозко.

То и дело поглядываю на него украдкой. До чего красив! Таких мужчин не встретишь в реальности — высокий лоб, резкие скулы, сильная линия подбородка, белые волосы, падающие на плечи. И эти глаза — цвета льда.

Наконец Морозко осушает кубок с настоем, утирает губы рукавом и смотрит на меня — прямо, не отводя взгляд.

Не понимаю, что именно читаю в его глазах. Благодарность? Интерес? Что-то ещё?

Мне вдруг хочется, чтобы он меня поцеловал — просто наклонился и коснулся губами моих губ.

А потом я пугаюсь своих мыслей.

Он же влюбился в девушку и насмерть её заморозил. Даша не знаю, кого мне больше жаль в этой ситуации — его или себя.

— Сослужила ты мне службу, — говорит Морозко, и голос звучит серьёзно. — Хочу наградить тебя.

Теряюсь, не знаю, что ответить. Ведь вроде ничего особенного я не сделала — просто кашу сварила.

Морозко улыбается — чуть-чуть, одними уголками губ — и опускает взгляд.

— Много у меня нарядов, — прибавляет он. — А хозяйка должна быть в лучшем из них.

После этого мы оба встаём с постели. Морозко ведёт меня к огромному зеркалу, стоящему у стены и чуть тронутому инеем по краям. Рядом — резные сундуки, украшенные серебром.

Он опускается на одно колено, открывает сундук и единым движением вынимает оттуда длинное платье. Оно покрыто узором из ягод калины — красных, ярких, вышитых по белому фону. Ещё меховую накидку — белоснежную, мягкую. Вроде простые вещи, но такие красивые, что дух захватывает.

— Не смущайся, — говорит Морозко, поднимаясь и протягивая мне наряд. — Бери.

Он подходит ближе, примеряет на меня платье перед зеркалом — прикладывает к плечам, оценивает длину.

— Но я… — начинаю я, и голос дрожит. — Я старалась не ради…

Он отводит глаза, и в них мелькает что-то похожее на досаду.

— Ты мою силу и щедрость показываешь, — говорит он, и в голосе действительно звучит нотка раздражения. — Бери!

Понимаю — это не просто подарок. Это знак для гостей, для духов, для всех, кто придёт на пир. Знак того, что хозяин ценит меня, что я под его защитой.

Осторожно беру платье из его рук — ткань тёплая, живая под пальцами.

— Спасибо, хозяин, — шепчу я.

Морозко кивает, отступает на шаг.

— Переоденься, — говорит он. — А я внизу жду. Скоро гости начнут собираться.

И выходит из спальни, оставляя меня наедине с зеркалом и самым красивым платьем, что я когда-либо видела.

Одеться мне помогают лисицы и белки, которые забираются в покои Морозко откуда-то снизу — наверное, с кухни. Без них бы я не справилась — платье сложное, с множеством завязок и застёжек. Лисицы ловко подтягивают тесёмки на спине, белки заплетают мне волосы в сложную косу, вплетая ленты.

А потом звери надевают на меня украшения, которые Морозко оставил на кровати — ожерелье, серьги, браслеты. Они как будто сделаны изо льда, но на ощупь не холодные. И сияют как настоящие бриллианты, переливаясь всеми оттенками синего и белого.

Смотрю на себя в зеркало и не узнаю — вместо обычной городской девушки вижу княжну из старинной сказки.

Понимаю, почему девицы в деревне, должно быть, сражались за честь побыть хозяюшкой Морозко — так легко можно разбогатеть, вернуться домой с целым сундуком сокровищ. Но сама ловлю себя на том, что не хочу назад.

Всё же деревенская жизнь — это не то, к чему легко можно привыкнуть той, кто вырос в городе в двадцать первом веке, с интернетом, электричеством, горячей водой из крана.

Но что будет ждать меня в тереме загадочного зимнего духа? — спрашиваю себя, спускаясь вниз по лестнице.

И тут же забываю эти мысли, потому что вижу Морозко.

Он стоит в центре зала, и от него невозможно оторвать взгляд. Снова в лёгком доспехе, но уже гораздо более богато украшенном — серебряные узоры на кольчуге, меховая накидка с серебряными застёжками. Он похож на военачальника на параде, на князя, встречающего почётных гостей.

И он так красив, что глаз не отвести.

Морозко смотрит на меня — и в глазах вспыхивает восхищение, такое явное, что сердце подпрыгивает. Протягивает руку, делает шаг навстречу.

Но тут же её убирает, останавливается.

Я тоже осекаюсь — уже почти протянула свою ладонь, уже почти коснулась его пальцев.

Нельзя. Холод для живой — погибель.

Наконец спускаюсь до самого низа, останавливаюсь в нескольких шагах от него.

Морозко смотрит на меня ещё мгновение — долгим, тёплым взглядом. А потом поворачивается и выходит на порог терема. Снимает с пояса украшенный рог — серебряный, покрытый рунами — и трубит в него.

Звук разносится по всему лесу — протяжный, торжественный, зовущий.

Тотчас начинает дуть сильный ветер — холодный, пронзительный, несущий снежную пыль.

У порога появляются фигуры.

Полупрозрачные. Высокие. В древних доспехах, с мечами и копьями. Воины.

Понимаю — это духи предков, его дружина. Они выстраиваются рядами — молча, торжественно, как настоящее войско.

И каждый кланяется Морозко, а потом — мне.

Хозяину и его хозяйке.

— Пожалуйте, гости дорогие, — говорю я, чувствуя заминку в воздухе, и кланяюсь воинам.

Морозко удивлённо смотрит на меня — быстрым взглядом сбоку — но ничего не говорит.

Воины один за другим проходят в пиршественный зал, и я замечаю, что за ночь он сильно расширился и удлинился — стены будто отодвинули, потолок поднялся выше. Не иначе как по волшебству. Да и воинов у Морозко по-настоящему много — несколько десятков, а может, и сотня.

Все рассаживаются за длинный стол, уставленный блюдами. Я сажусь по правую руку от Морозко — на высокое резное кресло, почти трон.

И по залу сразу пробегает шёпоток — тихий, удивлённый:

— Живая…

— С духами села…

— Никогда ещё не было такого…

Понимаю, что сделала что-то не так. Порываюсь встать, уже привстаю с места.

Но Морозко останавливает меня жестом — поднимает руку, не глядя, и я застываю.

А сам поднимает кубок — высоко, так что все видят.

— Она не побоялась из вьюги меня позвать, — громко говорит он, и голос разносится по всему залу. — Не испугалась выйти, когда Кощей с навью напал. Человеческий облик мне возвратить.

При этом глаза его блестят — ярко, как лёд на солнце.

И тут до меня доходит. Наградил меня Морозко не за кашу с лепёшками, а за ту битву в лесу, в которую я по незнанию вмешалась. За то, что схватила посох. За то, что позвала его.

— Так что и мёртвых она не боится, — с этими словами Морозко гулко бьёт свободной ладонью по столу, так что блюда звенят. — Ешьте, воины мои верные!

Встаёт со своего места во весь рост и ещё выше поднимает кубок.

— Пируйте во имя жизни! Пируйте во имя зимы!

Духи поднимаются — все разом, как один. Над столом несётся согласный гул:

— Во имя жизни!

— Во имя зимы!

— Слава Морозко!

Лесное зверьё обносит гостей едой — зайцы несут пироги, лисы разливают кисель в кубки, белки раскладывают лепёшки. Всё происходит слаженно, почти торжественно.

Прислушиваюсь к разговорам за столом — тихим, приглушённым, которые ведут воины между собой.

И неожиданно для себя слышу:

— …подослали мертвецы ему девку заколдованную…

— …чтобы погубить его, верно говоришь…

— …Кощей постарался, хитёр старый…

— …но всё счастливо разрешилось, слава богам…

Застываю с кубком в руке.

Значит, они думают, что Настенька была заколдованной Кощеем, чтобы погубить Морозко.

Бросаю быстрый взгляд на Морозко, но тот делает вид, словно не слышит этих разговоров. Смотрит прямо перед собой, лицо непроницаемое. Наверное, не хочет ничего пояснять, не хочет вспоминать.

Имеет право.

Упираюсь взглядом в свои руки, сжатые на коленях.

И тут меня отвлекает нарастающий гул за столом.

Воины очень удивляются тому, что происходит с ними — их полупрозрачные тела обретают объём, плотность. Руки перестают просвечивать. Лица становятся почти живыми.

Удивлён и сам Морозко. Он встаёт со своего места, оглядывает дружину широко раскрытыми глазами.

— Никогда такого не было! — восклицает кто-то из воинов, разглядывая свои ладони.

— Чудное волшебство!

— Я словно снова живой! — молодой парень, совсем юный, с короткой бородкой, разглядывает свои руки, сгибает пальцы.

Прикладывает ладонь к груди и отрицательно качает головой:

— Только сердце не бьётся.

Вскоре выясняется, что еда так укрепила их тела, что они стали почти настоящими — не просто призраками, способными держать оружие, а почти живыми воинами.

— Никогда ещё в тереме не было такой хозяйки, — говорит старший из воинов — седой, с длинной косой, со шрамом через всё лицо — и кланяется мне низко. — Спасибо тебе, красна девица, уважила ты нас. Впервые не покойником себя чувствую.

— Зададим Кощею! — шумит толпа.

— А то разошёлся! — кричит кто-то, стуча кулаком по столу.

Остальные подхватывают — гул нарастает, превращается в боевой клич.

Мне неловко, потому что это не я. Это сорока. Необычная была посланница и рассказала секреты какие-то странные, древние. Крепко сжимаю рукав своего платья. Интересно, друг или враг птицу подослал? И чего хотел этот неведомый помощник?

Сердце стучит быстро, когда я встречаюсь взглядом с Морозко — он-то точно всё понимает, видит, что произошло нечто необычное. Но не говорит. Молчит.

Морозко вдруг смотрит вниз, на меня, а потом улыбается — широко, светло, и лицо его становится совсем молодым.

— Так развлеките хозяйку! — обращается он к дружине громко, поднимая руку. — Удаль молодецкую покажите!

Воины вскакивают с мест, загудев одобрительно.

Глава 8. Зимние забавы

К вечеру вокруг терема Морозко разбит настоящий палаточный лагерь.

Белые шатры стоят рядами, из них вьётся дымок — духи разводят костры, греются, хоть холод им и не страшен теперь. Слышны смех, песни, звон оружия. Понимаю, что это впервые. Раньше духи приходили из лесов по звуку рога на один вечер, а потом рассеивались обратно. А теперь они будут жить рядом со своим воеводой, охранять терем, нести дозор.

И это им большая радость — вижу по лицам, по тому, как они обустраивают свой лагерь с любовью и заботой.

Воины устраивают для меня представление — выходят на расчищенную площадку перед теремом и демонстрируют своё искусство. Двое сражаются на мечах — быстро, красиво, искры летят от ударов. Другие стреляют из луков в цель — все стрелы точно в яблочко. Кто-то борется, кто-то показывает владение копьём.

Я сижу на высоком крыльце терема, укутанная в меховую накидку, и смотрю, не отрывая взгляда.

Наконец на площадку выходит сам Морозко.

Воины расступаются, давая ему место. Он снимает меховую накидку, остаётся в одной кольчуге. Берёт в руки огромный двуручный меч — такой тяжёлый, что двое воинов еле несут его.

И одним ударом рассекает толстое дерево пополам — так чисто, что срез идеально ровный, будто пилой отпилили.

Толпа ревёт от восторга.

Потом Морозко бьёт посохом о землю — и из неё вырастают ледяные шипы, целая стена, которая окружает площадку защитным кольцом. Ещё удар — и шипы превращаются в ледяных воинов, которые замирают в боевой стойке.

— За Морозко! — кричит кто-то.

— За хозяйку! — подхватывают другие.

Вечером мы с Морозко обходим лагерь. Всем весело, все празднуют и обсуждают то, как завтра же будут Кощея обратно в Навь загонять.

— А то разошёлся совсем! — говорит один из воинов, сидя у костра. — Почти всю землю захватил.

— Как не добрался до Берендеева царства, остаётся только гадать, — качает головой другой.

— А теперь и не доберётся он больше до терема, — уверенно заявляет третий. — Потому что вокруг не только волчий дозор будет стоять, но и мы.

Слушаю их разговоры и нутром чувствую — где-то здесь они в прошлый раз допустили ошибку. Добрался Кощей до Настеньки и её заколдовал. А терем был не защищён, и воины были слабы.

Теперь всё по-другому.

Когда пир наконец заканчивается, уже стоит тёмная ночь — глубокая, звёздная, морозная.

Воины расходятся по шатрам. Морозко провожает меня обратно в терем.

Очень хочу спросить его, что произошло с Настенькой на самом деле. Но он заговаривает раньше меня:

— В тереме теперь есть девичья спальня, — говорит он, не глядя на меня. — Лисы проводят тебя туда.

Две белые лисицы семенят впереди, ведя меня по лестнице — но не в ту башню, где спит Морозко, а в другую, поменьше.

Открывают дверь лапами — и я замираю на пороге.

Спальня небольшая, но такая красивая, что дух захватывает. Стены деревянные, расписанные цветами и птицами — не зимними узорами, а весенними, яркими. Окно с резными наличниками выходит на лес. Постель широкая, устланная мягкими шкурами и вышитыми подушками. Рядом — сундуки, три больших резных. Открываю один — внутри наряды, платья, всевозможные ткани.

Зеркало стоит у стены — в красивой резной раме, высокое, без единой трещинки.

На столике — гребни из кости, украшения, флаконы с благовониями.

Всё оформлено так, что видно — Морозко старался.

Сажусь на постель, глажу мягкий мех.

И задаю себе вопрос: раз Морозко выделил мне спальню, которой здесь раньше не было, значит, ему нужно собственное ложе, чтобы спать на нём. И значит ли это, что он всё больше и больше становится человеком?

На следующее утро Морозко уезжает со своей ратью.

Я встаю рано, готовлю ему завтрак — густую кашу с мёдом, лепёшки, настой из трав. Он ест быстро, молча, сосредоточенно, уже мыслями там, на поле боя.

— Кощей пол-Тридевятого царства захватил, — говорит он, допивая настой. — Установил там мертвецкие правила. Берендеевы люди чудом не пострадали — оставил их на потом, решил силы подкопить.

— А ты?

— Я возвращаю жизнь в леса и поля, — просто отвечает он. — Освобождаю зимних духов.

Потом встаёт, надевает доспех, берёт посох.

И уезжает — на белом коне, в окружении своей рати.

По утрам я готовлю ему завтрак, и мне очень нравится, что он ест за моим столом — не просит себе никакого особого обхождения, ни подать в тронный зал, ни как-то специально обслужить. Всё тихо, по-домашнему. А ещё он меня всё время хвалит:

— Вкусно.

— Спасибо.

— Ты заботливая хозяйка.

Я рада, что помогаю такому важному в Тридевятом царстве персонажу. А ещё тому, что с врагами он по-настоящему опасный, сильный и грозный, а дома — такой ласковый и простой.

То, о чём я мечтала. То, чего никак не могла в своём мире найти.

В глубине души чувствую, что Морозко — сокровище. Но признаться себе в этом не спешу. Иначе как я по весне его покину? Не смогу же.

Иногда задумываюсь о том, что даже готова буду ждать его до следующей зимы. Но сердце болит, когда вспоминаю — в это время он обернётся бездушной и бездумной метелью, будет со своими метелицами веселиться.

Это глупо, но я ревную. К духам ветра и снега.

Из терема выйти не могу. Не из-за Кощея. Из-за метелиц.

Стоит мне переступить порог — они начинают снегом в меня кидаться, в сугробы валить, ветром сбивать с ног. Это крайне неприятно и обидно. Но ничего не поделаешь.

Жаловаться Морозко не спешу. Вот ещё! Выставлять себя слабачкой.

Надеюсь найти на них управу. Как будет время, у сороки спрошу. Но пока осторожничаю.

Днём кашеварю — мёртвой рати надо хоть чуть-чуть поесть чего-нибудь, чтобы силы поддерживать.

Кое-какие заговоры сороки я помню, и у меня всё выходит на отлично. Каша получается волшебной, пироги — пышными.

И время свободное остаётся.

Домовой на меня ворчит:

— Не прядёшь, не вышиваешь, как любой другой девке положено! Так замуж не позовут, не рукодельницу-то. Неужели ты только на Морозкины подарки рассчитываешь?

Это снова задевает меня, напоминает о том, что я должна когда-нибудь из терема уйти. Что не принадлежит мне Морозко и не будет принадлежать.

Упрёки домового меня не ранят — я как человек, выросший в двадцать первом веке, не вижу себя за шитьём или вязанием. Мне нужны знания. В первую очередь — чтобы отвадить метелиц.

Ищу книги. Но предсказуемо — их у Морозко нет.

— Где это видано, чтобы девка знала грамоту? — удивляется домовой.

Морозко замечает мой интерес к знаниям.

Возвращаясь по вечерам, он всему дому — лесному зверью, мне, домовому — на огромном зеркале показывает, как прошли сегодняшние битвы. Мороз рисует инеем узоры, которые складываются в своеобразный фильм — движущиеся картины.

Я вижу, как его рать сражается с тенями. Как Морозко освобождает замёрзшие деревни. Как возвращает жизнь в леса.

Иногда он рассказывает про другие страны, разные заморские чудеса — про южные царства, где никогда не бывает снега, про огромные города за морями.

Но он как бы чувствует нутром, что мне чего-то не хватает. Что тесно мне в пусть и сказочном тереме.

Я завожу обычай играть в настольные игры — по памяти вспоминаю правила и воспроизвожу игры, популярные в моё время. Шашки вырезаю из дерева, придумываю аналог «Монополии» с владениями в Тридевятом царстве.

Играть приходят Морозко и некоторые его воины. Присоединяется даже домовой, изрядно поворчав.

По вечерам становится по-настоящему весело, тепло — благодаря огню в очаге, благодаря смеху, благодаря нам с Морозко.

Понимаю по оговоркам жителей терема, что никогда ещё так не было. Морозко всегда был отстранённым. Без устали нёс свой дозор и возвращался домой только поесть да отдать приказания. Девица же пряла, кашеварила, да не смела поднять на него глаза.

Теперь же он каждую свободную минуту стремится домой. Задерживается у очага. Рассказывает истории. Смеётся.

Даже воины стали тихонько роптать — слышу иногда:

— Размяк наш воевода…

— Подобрел…

— Хоть и любим хозяюшку, но…

Они не могут принять, что их грозный военачальник стал… человечнее.

А я боюсь подумать, что это значит.

Одним утром он явно не хочет уходить в очередной поход.

Задерживается в дверях, поправляет доспех, проверяет посох, смотрит в окно — будто ищет повод остаться ещё хоть немного.

Знаю, что большую часть земель отбили у Кощея обратно. Может, поэтому Морозко и не спешит — сам понимает, что час-другой погоды не сделают.

Он, видимо, просто беседу обрывать не хочет.

Мы стоим в дверях и разговариваем — о погоде, о том, как спалось, о планах на день. Ни о чём важном, просто слова, чтобы продлить момент.

И наконец он замолкает, смотрит на меня пристально — долго, внимательно, будто видит что-то, чего я сама не замечаю.

— Скажи, чего тебе не хватает? — спрашивает он тихо.

Замираю. Такого вопроса не ожидала.

— Всем довольна я, хозяин, — улыбаюсь я, стараясь говорить легко.

А про себя думаю: «Больше всего тем, что ты рядом».

Если бы он ещё не уезжал никуда каждый день, не пропадал на битвах с рассвета до заката. Но разве так можно? Разве я могу попросить его остаться?

Морозко отводит взгляд, едва заметно улыбается — будто прочитал мои мысли.

— Вижу я, что тесно тебе в тереме, — говорит он задумчиво.

Хмыкаю, вспоминая слова домового: будь его воля, я бы тут целыми днями пряла и вышивала, как положено.

— Хочу, чтоб тебе хорошо тут было, — Морозко смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде столько тепла, что сердце сжимается.

Читаю между строк то, что он сказать хочет: чтобы не скучала одна без него, чтобы веселилась, чтобы время проходило быстрее в его отсутствие.

Мнусь, не знаю, как сказать, с чего начать.

— Защищаться меня научи, господин! — выдыхаю я наконец, и вспоминаю про метелиц, которые не дают мне прохода. — Если можешь, то волшебству.

Морозко высоко поднимает брови, удивлённо.

— Тебе зачем? — спрашивает он, и в глазах блестит лукавый огонёк. — Али парней будешь в деревне замораживать?

Краснею.

Всё ещё стесняюсь сказать про метелиц — не хочу показаться ябедой, не хочу, чтобы Морозко подумал, будто я свожу счёты. Он-то в курсе того, что метелицы про меня думают — недавно разогнал их на десять дней, потому что они на меня ему жаловаться начали.

Набираюсь смелости, поднимаю подбородок:

— А если нападёт на меня Кощей?

Морозко смотрит в сторону выхода, на лагерь за окном.

— На то есть моя рать, — говорит он весело, уверенно.

— А если они не успеют, — не уступаю я, и голос дрожит. — Не успели же к Настеньке.

Взгляд Морозко мгновенно темнеет. Он разворачивается, не попрощавшись, и выходит из терема — быстро, резко, хлопнув дверью.

Понимаю, что невольно очень его задела, и корю себя. Надо было промолчать! Зачем я это сказала? Зачем напомнила о той, кого он потерял?

Весь день хожу как в воду опущенная, готовлю кашу, убираюсь, но мысли возвращаются к утреннему разговору снова и снова. Но в тот же день Морозко возвращается раньше обычного — ещё засветло, когда солнце только начинает клониться к закату.

Слышу звук рога, стук копыт — и выбегаю на крыльцо.

Он спешивается, передаёт коня воину и направляется к терему — быстрым, решительным шагом.

Смотрит на меня — и в глазах нет гнева. Только решимость.

— Пошли, — говорит он просто. — Будем учиться.

Морозко выводит меня в круг посредине военного лагеря, туда, где воины обычно устраивают поединки и учения.

Снег под ногами утоптан до твёрдости, вокруг стоят шатры, горят костры. Воины собираются по краям круга, наблюдая за нами с любопытством и настороженностью. Не все смотрят одобрительно — вижу это по хмурым лицам, по тому, как некоторые отворачиваются, скрестив руки на груди. Зачем живой знать волшебные наговоры древних? Не распорядится ли она ими так, что всем худо будет потом?

Но Морозко не обращает на них внимания. Встаёт напротив меня, держит посох обеими руками.

— Слушай внимательно, — говорит он, и голос звучит строго, по-учительски. — Метель — это не просто ветер и снег. Это живая сила. Ей нельзя приказать. Её можно только попросить, уговорить, направить.

Киваю, стараясь запомнить каждое слово.

— Закрой глаза, — продолжает он. — Почувствуй холод вокруг. Не кожей — сердцем. Он везде. В воздухе, в земле, в самих снежинках. Найди его.

Закрываю глаза, стараюсь сосредоточиться. Чувствую мороз на щеках, на руках, в груди от холодного воздуха. Но это всё — обычные ощущения. Ничего особенного, никакой магии.

— А теперь скажи слова, — голос Морозко звучит ближе. — Повторяй за мной: «Метелица-сестрица, услышь мой зов. Приди на помощь, силу дай, путь покажи».

Повторяю — медленно, старательно, вслушиваясь в каждый слог:

— Метелица-сестрица, услышь мой зов. Приди на помощь, силу дай, путь покажи.

Жду.

Ничего не происходит.

Ветер дует как дул — тихо, спокойно. Снег лежит неподвижно.

— Ещё раз, — терпеливо говорит Морозко. — Но не просто слова. Вложи в них желание. Представь, как метель поднимается, слушается тебя.

Пытаюсь снова. И снова. Произношу заговор пять, десять, пятнадцать раз, пока голос не начинает дрожать от усталости и разочарования.

Но метель не слушается. Совсем. Будто я разговариваю с пустотой.

Морозко пытается объяснять дальше — спокойно, упорно, с бесконечным терпением. Показывает, как правильно держать руки, как дышать в такт словам, как представлять образ метели в голове. Но у меня ничего не получается, и я уже на грани того, чтобы разочароваться в себе окончательно, признать, что это не для меня, что у меня нет таланта к магии.

— Кто же тебя учил? — спрашиваю я наконец, опуская руки.

Морозко замирает, и на лице появляется улыбка — светлая, немного грустная. Он открывает рот, готовый дать ответ.

И в этот момент меня резко толкают в спину.

Сильно, неожиданно, так что я теряю равновесие и падаю вперёд — прямо на Морозко.

Он успевает подхватить меня, но мы оба качаемся, и моя рука нечаянно касается его лица — ладонь прижимается к щеке, пальцы скользят по коже.

Метелицы. Они изловчились, несмотря на запрет Морозко ещё неделю не приближаться к его дому.

Они явно рассчитывали на то, что я насмерть заморожусь от прикосновения к духу зимы.

Но ничего не происходит.

Совсем ничего.

Кожа Морозко под моей ладонью тёплая — не горячая, но и не ледяная. Приятная. Живая. Я чувствую её так же отчётливо, как чувствовала бы кожу любого человека.

Воины, наблюдающие за этим, начинают шептаться — взволнованно, удивлённо:

— Не замёрзла…

— Чудо…

— Как такое возможно?

Я стою, прижатая к груди Морозко, и не могу оторвать руку. Провожу ладонью по его лицу медленно, осторожно — трогаю высокую скулу, линию подбородка, волосы. Давно хотела это сделать, но знала, что нельзя, что опасно. А вот теперь…

Помню, что он касался моих рук, когда только принёс меня в терем той ночью после битвы с навью. Растирал пальцы, согревал. Морозко тогда, видимо, думал, что я всё равно умру от обморожения. А вот теперь становится понятно — это не было случайным совпадением. Это значит что-то большее.

Морозко улыбается мне — тихо, нежно, и в глазах читается облегчение, радость, что-то ещё, чего я не могу назвать.

Рассматриваю его волосы вблизи — белые, словно сотканные из инея, но мягкие на ощупь. Не ледяные нити.

Наконец он осторожно выпускает меня из объятий, отстраняется, ставит меня на ноги — медленно, будто не хочет разрывать контакт.

Позади слышится роптание воинов — уже громче, тревожнее:

— Не человек она…

— Колдунья, может…

— Или сама из духов…

Морозко резко оглядывается — и разговоры тут же обрываются, будто их ножом срезало. Он смотрит на своих воинов долго, пристально, и никто не смеет встретить его взгляд.

После этого он поворачивается ко мне и говорит спокойно, но твёрдо:

— Иди в дом. Отдыхай.

— Но…

— Иди, — повторяет он, и в голосе звучит приказ.

Понимаю — он хочет поговорить с ратниками наедине, объяснить им что-то, что я не должна слышать.

Киваю и иду к терему, чувствуя на себе десятки взглядов — удивлённых, настороженных, испуганных.

А на ладони всё ещё чувствую тепло его кожи.

Возвращаюсь в свою горницу, захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Сажусь на кровать напротив окна, но на душе неспокойно — тревожно, взволнованно, как перед грозой.

Ратников явно взволновало то, что произошло. То, что я прикоснулась к Морозко и не замёрзла. Что скажет им Морозко? Как объяснит?

И вдруг слышу знакомое постукивание в стекло.

Поворачиваю голову — на подоконнике сидит сорока. Та самая. Снова прилетела, когда никто не видел её.

Встаю, подхожу к окну, открываю створку. Холодный ветер влетает внутрь, колышет занавески.

— Колдовать, значит, задумала? — стрекочет птица, наклоняя голову набок.

Складываю руки на груди, смотрю на неё настороженно:

— Кто тебя послал и что ему нужно?

И тут замечаю — на лапке у сороки перстенек. Маленький, серебряный, с каким-то камнем, который переливается в сумерках.

Птица легонько стряхивает его и кладёт на подоконник перед мной.

— Это тебе подарок, — говорит она просто.

— От кого? — упрямлюсь я, не трогая кольцо, держась за створку окна. — Не скажешь — не буду брать.

— От того, кто за тебя беспокоится, глупая! — стрекочет птица раздражённо. — Бери, если хочешь метелиц унять!

— Не стану!

Отлично понимаю, что это может быть подарок от врага. От Кощея, может быть. Или от кого-то ещё, кто хочет погубить Морозко через меня.

— Не повторю судьбу Настеньки! — говорю я твёрдо и собираюсь захлопнуть створку.

Но птица подставляет крыло — быстро, решительно, не давая мне закрыть окно.

— Матушка твоя, — серьёзно говорит сорока, и голос звучит уже по-другому — тише, добрее.

Застываю.

Сердце подпрыгивает, бьётся о рёбра.

— Моя мама мёртвая, — проговариваю я холодными губами, с трудом выдавливая слова.

— С того света и передаёт, — отвечает сорока спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Материнская любовь — она всего сильнее. Нет для неё границ: ни Яви, ни Нави. Надевай перстенёк и ничего не бойся. Но Морозко не сказывай!

После этих слов птица взмывает в небо — резко, одним махом крыльев — и исчезает в сумерках, растворяется в снежной дымке.

Утром в доме чувствуется напряжение — какое-то невидимое, но ощутимое, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.

Домовой не сидит у печки, как обычно. Морозко не выходит к завтраку. Я в доме одна, как будто покинутая всеми, и чувствую себя так, словно снова оказалась в своей городской квартире после смерти родителей — пусто и одиноко, с этой давящей тишиной, из которой нет выхода.

Готовлю кашу, но есть не хочется. Сижу на кухне, обхватив руками кружку с остывающим настоем, и думаю о вчерашнем. О прикосновении. О шёпоте воинов. О том, как Морозко остался с ними говорить, а меня отослал.

Что он им сказал? Как объяснил?

И вдруг слышу шаги.

В дом входит Морозко.

Он одет не как для военного похода — это меня сразу удивляет. На нём не доспех и не кольчуга, а длинный меховой кафтан, расшитый серебряными узорами, подпоясанный широким поясом с серебряными бляхами. Волосы заплетены в одну толстую косу, перекинутую через плечо. На ногах — высокие меховые сапоги. Он выглядит не как воин, а как князь, собравшийся на праздничную поездку.

— Одевайся теплей! — говорит он мне, и в голосе нет вчерашнего напряжения. — Да еды с собой собери.

Вскакиваю, не задавая лишних вопросов.

Быстро собираю узелок — лепёшки, сушёные ягоды, орехи, флягу с настоем. Надеваю самое тёплое платье, меховую накидку, шаль, платок, варежки.

Выходим из терема вместе.

На площадке стоит та самая упряжка — три белых коня, резные сани, волчьи шкуры на сиденьях. Та самая, на которой Морозко привёз меня сюда в первый раз.

С виду вроде бы ничего не изменилось. Ратники всё так же несут дозор, расхаживают между шатрами, точат оружие. Никто и слова лишнего не сказал, не окликнул нас. Но смутно чувствуется напряжение — в том, как они смотрят на меня украдкой, в том, как быстро отводят взгляды.

Сажусь в сани, устраиваюсь поудобнее, накрываюсь шкурами. Морозко садится рядом, берёт вожжи, щёлкает ими.

Кони трогаются — плавно, будто скользят по воздуху.

— Куда мы поедем? — спрашиваю я, когда терем остаётся позади.

Морозко смотрит на меня через плечо и улыбается — светло, тепло, и всё вчерашнее напряжение будто улетучивается.

— Я покажу тебе моего учителя, — говорит он.

И вновь начинается удивительная поездка.

Деревья действительно отодвигаются с пути саней — я вижу это теперь отчётливо, не во сне и не в полузабытьи. Ели склоняются в поклоне, пропуская нас, а потом выпрямляются обратно. Колокольчики на упряжи не просто звенят — они поют песню, мелодичную и древнюю, на незнакомом языке.

За всем этим волшебством я даже забываю, что хотела поговорить с Морозко о том, что произошло вчера, спросить про его отношение — значит, мне можно его касаться? Или это была случайность?

Мы едем долго — так долго, что солнце успевает пройти половину неба.

Наконец высокие ели расступаются, и вдруг резко темнеет — не от ночи, а от того, что мы въехали в какое-то другое место, где законы света иные.

Над головой оказывается северное сияние — настоящее, яркое, переливающееся всеми цветами радуги. Оно красит всё вокруг: снег становится то малиновым, то зелёным, то фиолетовым. Деревья вспыхивают разными оттенками. Воздух будто светится изнутри.

Сани останавливаются.

У меня перехватывает дыхание.

Вот она, красота настоящего севера.

Понимаю, что мы с Морозко оказались уже не в лесах средней полосы, а в настоящей тундре — низкие приземистые деревца, огромные валуны, покрытые снегом, бескрайние белые просторы. Поди, это самый берег Северного Ледовитого океана. Я такое видела только на картинках в интернете. Всегда мечтала побывать…

Морозко облокачивается на колени и мечтательно смотрит вперёд — на это безграничное пространство, на сияние над головой, на заснеженные холмы.

Аккуратно вылезаю из саней — и удивляюсь: снег под моими ногами не проваливается, хоть он и кажется рыхлым. Он как бы подхватывает меня, держит на поверхности, не давая утонуть.

— Как красиво! — выдыхаю я, не в силах оторвать взгляд.

Морозко оборачивается ко мне, и в глазах читается гордость, радость, что я вижу и ценю это.

— Вот тут я родился, — говорит он просто. — И все секреты узнал от ветров. Послушай их и ты. Может, чего важного напоют.

— Как мы сюда попали? — спрашиваю я, оглядываясь. — Мы что, проехали всю страну за один день?

Морозко выпрыгивает из саней — легко, одним движением. Обводит своим посохом владения — делает круг в воздухе — и с ветвей приземистых деревьев слетают птицы, сделанные из сосулек. Я уже таких видела во время битвы с навью. Из-за валунов выбираются медведи и волки, созданные из снега и льда, живые и при этом не живые.

— Это мой лес, — улыбается мне Морозко. — Терем у нас с другими временами года общий, а место заповедное у каждого своё. Тут живут мои помощники, которые хранят зиму, пока не настанет ей время наступить.

— То есть мы не в тундре? — поправляю обеими руками сбившийся платок.

Морозко вздыхает.

— Нет, — потом улыбается мечтательно, сладко. — Это лишь тень моих владений.

— Ты живёшь в тундре? — догадываюсь я. — У самого Северного Ледовитого океана?

Морозко явно озадачен названием.

— Ну может так его и зовут, — усмехается он.

Опирается спиной на сани и смотрит в небо, на северное сияние, и в лице столько тоски, что сердце сжимается.

— И каждый год по нему тоскую, — говорит он тихо, и на губах лёгкая грустная улыбка.

— Почему? — удивляюсь я.

Морозко усмехается — горько.

— Живу я на севере, но им не владею.

— Это как? — не понимаю я.

Он переводит взгляд на меня. В глазах странное, нечитаемое выражение — боль, тоска, что-то ещё.

— Ты знаешь, как летом там всё цветёт?

Пожимаю плечами. Не знаю. Никогда не была на севере летом.

Тогда Морозко берёт свой посох и проводит им над землёй — медленно, как кистью художник проводит по холсту. Белые холмы покрываются снежными цветами — миллионами маленьких ледяных бутонов.

— Всё розовое, — едва слышно говорит он, глядя на свою работу. — Малиновое. Хочу цветок тронуть — и нет его.

Улыбка тут же сходит с моего лица.

Понимаю: Морозко-метель — он убивает. Всё, к чему прикасается. Вот когда он страшный, а не сейчас, когда стоит на страже живых!

Ловлю на себе его взгляд. Он как будто меня испытывает, следит за реакцией — испугаюсь ли, отшатнусь ли.

— И что же? — говорю я, стараясь сделать вид, что меня это не впечатлило, не напугало.

Морозко скрещивает руки на груди.

— Плохой я этому краю хозяин, — фыркает он с горечью. — Всё больше ломаю да крушу. Но люблю его.

На лице мечтательное выражение.

— Вот если бы поставить там терем… — в голосе едва заметные нотки тоски.

То это был бы его настоящий дом, понимаю я. Не гостиница, в которой он сейчас живёт временно, из года в год, а место, в которое хотелось бы возвращаться. Своё.

Так Морозко мечтает хоть раз прийти к себе домой и не разрушить там ничего! Не заморозить! А беречь… как он бережёт Берендеево царство.

Для этого ему нужна настоящая хозяйка. Которая не очаг будет топить, а судьбу делить. И… ложе.

В порыве чувств хватаю его за руку.

Морозко явно удивляется такой поспешности. Первое его движение — попытка освободить руку, отдёрнуть, защитить меня от себя. А потом он, видимо, понимает, что его прикосновения мне не опасны. Сглатывает.

Смотрит на наши сцепленные руки долго.

Ведь я сейчас — самое большое искушение для него.

Вдруг его улыбка становится опасной, холодной, совсем не той, что была секунду назад.

— Где я, там смерть и холод, — вкрадчиво говорит Морозко, наклоняясь ближе.

— Знаю, — отвечаю я твёрдо.

— Не выдержишь, — он наклоняется к моему уху, и я чувствую, как его дыхание становится морозным, обжигающим холодом.

Черты его лица заостряются, глаза становятся ещё более ледяными — и так в нём правда есть что-то пугающее. Значит, человек начинает уступать духу. Видно, Морозко не хочет сейчас быть человеком. Хочет меня оттолкнуть, испугать.

— Это она не выдержала! — слова звучат как пощёчина.

Морозко резко распрямляется и снова как будто становится собой — человеком, а не духом.

— Кощей её заколдовал, — бросает он коротко и прыгает обратно в сани, хватается за вожжи.

Быстро присоединяюсь к нему, боясь упустить момент. Кто знает, когда ещё Морозко решит откровенничать?

Упряжка срывается с места. Кони набирают скорость и какое-то время летят по зачарованному лесу, почти не касаясь копытами земли. Северное сияние переливается над нашими головами. Одежда Морозко развевается на ветру. Снег летит из-под полозьев белыми облаками.

Он снова прекрасен — сильный, крепко сложенный, играючи правящий тройкой.

— Девица была в меня влюблена, — продолжает Морозко, не глядя на меня, глядя вперёд, в зимнюю даль. — Уж не знаю, чем я ей так по нутру пришёлся.

— Ты… — не знаю, как сказать.

Его вполне есть за что любить: за силу, за храбрость, за доброту, за то, что он защищает живых, не щадя себя. Да второго такого на всём свете не сыскать.

И тут понимаю — даже если вернусь обратно в свой город, всё равно не буду счастлива. Потому что уже встретила его. И никто другой теперь не сравнится.

— Ты очень… — начинаю я, но это звучит слишком тихо, и слова теряются в завывании ветра.

Морозко не слышит.

— Принёс ей однажды зелье один из мертвецов, — продолжает он. — Сказал, что сделается она мне так настоящей хозяйкой, вытерпит холод.

Сжимаю кулаки, понимая, что дальше будет плохо.

— Прикосновение она вытерпела, — голос Морозко звучит глухо. — Да только чтобы вытерпеть, сначала умерла.

— Что?! — подскакиваю на месте.

Морозко оборачивается ко мне. На губах полуулыбка — горькая, злая. Он как будто уже смирился с тем, что хочет рассказать, принял это.

— Мертвец она была ходячий! — почти кричит он. — Вот до чего девка себя довела по наговору нави! Вот он какой, Кощей!

Говорит это и будто распаляется, разгорячается. Хлещет вожжами лошадей, и те скачут ещё быстрее, почти взлетают.

— Навь красится её научила и тело согревать, чтобы никто ничего не уразумел. Обманом моего поцелуя добилась.

— Обманом? — переспрашиваю я, не веря. — Как такое вообще можно сделать обманом?

— Во сне, — отвечает он резко. — Дождалась, когда после тяжёлой битвы я лёг отдыхать. В том поцелуе был яд, и я силу потерял… Но это ещё не главное…

Прикрываю рот рукой.

Мне многое становится ясно: Кощей готовил нападение на Явь. Делал это долго и тщательно, а Настенька была частью его плана!

— А что? — встаю в санях, хватаюсь за край, чтобы не упасть.

Морозко оборачивается ко мне. Глаза блестят — от ветра, от эмоций, от чего-то ещё.

— Что ты тоже не боишься мороза, — резюмирует он тихо, пристально глядя на меня.

Наши лица так близко, что, кажется, чуть-чуть качнись — и можно встретиться губами.

Сердце едва не выпрыгивает из груди, прежде чем до меня полностью доходит смысл его слов.

Он меня подозревает.

Глава 9. Завистницы

Вскоре сани замедляют ход, и перед нами открывается удивительное место.

В центре заповедного леса стоит огромная скала — тёмная, древняя, покрытая узорами изо льда. Из расселины в её центре бьёт источник — тонкая струйка воды, падающая вниз с тихим журчанием. Озерцо, вытекающее из него, не замерзает, несмотря на лютый холод вокруг — вода движется, живая, прозрачная как стекло.

А по берегам растут невероятные создания — цветы и деревья, целиком сделанные из льда и снега. Розы с лепестками из тончайших ледяных пластинок. Лилии, сверкающие как алмазы. Берёзы со стволами из прозрачного льда и листьями из инея. Всё это выглядит так реально, так живо, будто сейчас подует ветер — и цветы закачаются на стеблях.

Морозко останавливает сани, выходит наружу и подаёт мне руку.

Теперь уже без страха. С холодной галантностью, с отстранённой вежливостью, какую проявляют к незнакомцам.

Беру его руку и выхожу, оглядываюсь по сторонам. Высоченные ели отступили от источника, образуя почти идеальный круг, как будто признавая святость этого места. Покрытые снеговыми шапками, они стоят молчаливыми стражами.

— Где мы? — тихо спрашиваю я, и голос звучит приглушённо, будто это место поглощает звуки.

Морозко смотрит чуть вверх, на вершину скалы, откуда стекает вода.

— У истока зимы. Моей стихии, — отвечает он спокойно, без прежнего тепла в голосе. — Здесь, — он указывает взглядом на озерцо, — живая вода. От неё родятся ледяные цветы и снежные волки-защитники.

Подводит меня к самой кромке воды — осторожно, не отпуская руку — и приказывает твёрдо:

— Пей!

Опускаюсь на колени на заснеженный берег, но не спешу зачерпывать воду. Смотрю на её поверхность — она действительно прозрачная как стекло, и в ней отражается всё: небо, деревья, скала. И Морозко, стоящий за моей спиной.

— Зачем, Морозко? — спрашиваю я тихо, ловя его отражение в воде.

Он стоит, скрестив руки на груди, в этой позе читается напряжение, готовность к худшему.

— Если он тебя мертвецом сделал, не дам ему торжествовать, — говорит Морозко, и голос звучит жёстко. — Живая вода вернёт тебя. Вернёшься к своим и будешь жить дальше.

Сердце стучит как бешеное, но я слушаюсь.

Зачерпываю воду обеими ладонями — она холодная, но не обжигающе, а приятно — и подношу ко рту. Пью медленно, маленькими глотками.

Вкусно. Чистая, свежая вода с лёгким привкусом… чего-то древнего, изначального. Но ничего более. Никаких изменений, никаких ощущений.

Жду.

Морозко приближается — медленно, осторожно — опускается на одно колено рядом со мной и касается моей щеки тыльной стороной ладони.

Замирает.

Ничего не изменилось. Я не ожила, потому что не была мертвецом. Кожа тёплая, как и была. Сердце бьётся. Дыхание ровное.

Оборачиваюсь к нему, встречаюсь взглядом.

— Что это значит… хозяин? — спрашиваю я, и в груди сжимается что-то болезненное от того, как официально звучит это обращение между нами.

В глазах Морозко читается потрясение — настоящее, глубокое. Он передёргивает плечами, будто стряхивая что-то невидимое, отступает на шаг, поднимается на ноги.

Смотрит на меня долго, изучающе, будто видит впервые.

— Да ты, Даша, не человек, — произносит он наконец.

Смеюсь.

Не могу сдержаться — предположение кажется мне ужасно нелепым, абсурдным.

— А кто? — говорю я, всё ещё улыбаясь.

Морозко мгновение выглядит озадаченным — хмурит брови, будто обдумывает варианты. Потом лицо его смягчается, и он улыбается — по-настоящему, тепло, впервые за сегодняшний день.

— В мире есть ещё духи, как я, боги… — поясняет он, и на лице отчётливо читается облегчение.

Кажется, он рад тому, как всё сложилось. Рад, что я не мертвец, не подосланная Кощеем ловушка, а что-то другое — непонятное, но не опасное.

Морозко протягивает мне руки, берёт мои ладони в свои — и делает это с явным удовольствием, без прежней осторожности и страха. Поглаживает большими пальцами кожу на тыльной стороне моих рук — медленно, нежно, будто изучает каждую линию, каждую складочку.

Млею от его прикосновений.

Так долго мечтала почувствовать, какие они — его руки. Тёплые. Сильные. Нежные, несмотря на всю его силу.

И он, вероятно, тоже хотел меня коснуться. Видно это по тому, как он смотрит на наши сцепленные пальцы, как не спешит отпускать.

— Прости, что сомневался в тебе, — говорит Морозко тихо, поднимая взгляд на моё лицо.

— Я понимаю, — произношу я так же тихо.

После того, что случилось с Настенькой, он не мог не сомневаться. Не мог не проверить.

Морозко улыбается — светло, открыто.

— Не знаю, кто ты, — говорит он, и в голосе звучит искренность. — Но я рад, что не причинил тебе вреда.

Мы какое-то время смотрим друг другу в глаза — долго, не отрываясь, и в этом взгляде столько всего, что слова не нужны.

— И я рада, — шепчу я.

— И если ты захочешь остаться… — начинает он, и голос чуть дрожит.

— Да! — выдыхаю я слишком быстро, не дав ему договорить.

Так быстро, что сама пугаюсь сказанного, пугаюсь того, как открыто показала свои чувства.

Морозко чуть крепче сжимает мои ладони, приподнимает брови — удивлённо, радостно. Замечаю, что его скулы чуть покрываются румянцем — лёгким, но заметным. Он выдыхает, будто всё это время задерживал дыхание.

— Я буду рад, — наконец говорит он, и в этих простых словах столько тепла, столько обещаний.

Потом неохотно отпускает одну мою руку и щёлкает пальцами.

С одной из ледяных веток срывается сделанная из сосулек сова. Она бесшумно планирует к нам, садится на плечо Морозко.

— Отправлю её к Яге, — поясняет он, поглаживая птицу. — Она всё про оба мира знает. Скажет, кто ты.

Киваю, хотя внутри закрадывается странное чувство.

Я знаю, кто я. Даша. Обычная девушка из двадцать первого века. Человек.

Но почему тогда не боюсь холода Морозко? Почему живая вода не подействовала?

И почему в моей горнице лежит перстень, подаренный сорокой от имени моей мёртвой матери?

Возвращаемся в лагерь, и Морозко сразу собирает своих воинов на поляне перед теремом.

— Она не мертва, как Настенька, — объявляет он громко, чтобы все слышали. — Кощей здесь не при чём. Живая вода не подействовала, потому что она и так жива.

На лицах читается видимое облегчение. Воины переглядываются, кивают, кто-то даже улыбается.

Один из них — пожилой, с седой бородой до пояса — выступает вперёд:

— Теперь мы тебя угостим, хозяюшка, как ты нас угощала!

Меня сажают за стол прямо в лагере, там, где я ещё не была — между шатрами, у большого костра. Молодой ратник подносит яблоко — красное, спелое, пахнущее летом. Улыбается, говорит, что из заповедного леса летние духи передали за то, что Явь бережем.

Отказаться от такого дара наверное грех. Я откусываю. Яблоко сладкое, сочное.

— Вкусно, — улыбаюсь я.

— Тогда угости и коня, — говорит тот же солдат в летах, кивая на упряжку. — Мы всегда со скакунами пищу делим. Такой обычай.

Улыбаюсь шире. Встаю, иду к саням, глажу одного из коней по шее — белоснежной, мягкой. Воины любуются сценой, кто-то одобрительно кивает.

Даю коню яблоко.

Тот проглатывает его — и вдруг дёргается. Шатается. Падает на колени, потом на бок.

Это повергает большую часть рати в шок. Воины замирают, кто-то отступает назад, кто-то хватается за оружие.

Но есть пара человек — двое или трое — которые смотрят на меня с откровенной ненавистью. Не могу понять, почему. Что я сделала?

Бросаюсь к коню, падаю на колени в снег.

— Нет, нет, нет! — Трогаю его шею, ищу пульс.

Но конь мёртв.

В ужасе смотрю на Морозко.

Тот и сам застигнут врасплох — вижу это по его лицу, по тому, как он застыл на месте.

Но быстро приходит в себя. Подходит к коню решительным шагом, опускается на колени рядом со мной, прикрывает глаза животного рукой, что-то шепчет — заклинание, молитву.

И тут материализуются метелицы.

Все разом. Десять белых женских фигур окружают нас со всех сторон.

— Она не живая и не мёртвая! — кричит одна из них торжествующе. — Дочка Морены и Кощея!

— Что?! — вскакиваю я на ноги.

Морозко тоже встаёт. Выглядит он сейчас угрожающе — высокий, широкоплечий, с посохом в руке. Расправляет плечи во всю ширь.

— Что вы мелете?! — его голос грозно разносится над поляной, отдаётся эхом от деревьев.

— Не может она умереть, — говорит другая метелица, кружась вокруг нас. — Потому и не убило твоё прикосновение её, Морозко!

– И сороку, Моренову посланницу, мы не раз рядом с ней видели!

Морозко смотрит на меня — долго, оценивающе, и в его взгляде сквозит задумчивость, будто он оценивает.

— Но это глупости! — всплескиваю руками я. — Я родилась… родилась в двадцать первом веке, в обычной семье! Какая Морена? Какой Кощей?

Метелицы кружат вокруг Морозко, обступают его со всех сторон.

— Ты не знаешь, поди, что у царицы нави… — трещат они наперебой, перебивая друг друга.

— Был под сердцем ребёнок…

— Да сбежала она от постылого мужа!

— Сбежала!

— Сбежала…

— Спрятала дочь за границей Тридевятого царства!

Одна из метелиц материализуется прямо передо мной — так близко, что я чувствую холод от неё.

— Вот только вернул её отец, чтобы окончательно от тебя избавиться! — шипит она мне в лицо.

Морозко резко поднимает руку вверх — и всё перед его теремом мгновенно умолкает. Даже снег, что кружился под ногами метелиц, ложится на землю.

Морозко прикрывает веки, тяжело вздыхает, открывает глаза и смотрит на меня.

— Это неправда, — заявляю я в абсолютной тишине, и голос дрожит.

Морозко смотрит на меня тяжело — долго, пристально, будто пытается прочитать правду.

— Вот всё и открылось, — говорит он наконец. — Не понадобилась Яга.

— Но я правда! — восклицаю я, делая шаг к нему. — Я правда ни разу не видела этого вашего Кощея! Читала только в детских сказках!

Морозко отворачивается и уходит.

Меня обступают кругом воины из его дружины — молча, настороженно, не давая последовать за ним.

Шаг у Морозко тяжёлый, словно на него сразу свалилась какая-то непосильная ноша. Но плечи широко расправлены, идёт он чинно, важно, как и положено воеводе.

Останавливается на пороге терема и разворачивается к дружине.

— Я должен со Сварогом посоветоваться, — его голос проносится над поляной словно гром.

И заходит внутрь. Дверь закрывается за ним.

Воины подводят меня к чурбану у костра, молча усаживают. Кто-то приносит шкуру, накидывает на плечи.

Сижу и выдыхаю — медленно, дрожащими губами.

Сердце бьётся неровно, в груди давит, в горле ком.

Всё сказанное сейчас кажется мне несусветным бредом.

У меня ведь были самые обычные родители — даже не богатые. Мама всю жизнь проработала библиотекарем в районной библиотеке. Отец держал свою маленькую автомастерскую на окраине города.

Только… только они оба были очень уж увлечены язычеством славянским. Дома было много оберегов — на стенах, над дверями, в каждой комнате. Праздники справляли по старому календарю. И назвали меня Дарнавой — странным именем, которое я стеснялась произносить ещё в детском саду, и все мои знакомые, кроме близкой родни, звали меня просто Даша.

Дарнава…

Дар Нави?

Порываюсь встать и сказать это ещё раз Морозко, объяснить, доказать. Но рядом уже кружат метелицы.

— Смерть ты несёшь, смерть! — визжит одна из них прямо над ухом.

— Все рядом с тобой умирают! — поддакивает вторая.

Смотрю на мёртвого коня, лежащего в нескольких шагах от меня. Вспоминаю своих родителей, погибших в аварии. Отец всегда экономил на запчастях, говорил, что и так сойдёт, что он знает машины лучше любого производителя…

Зажимаю уши руками, пытаясь заглушить голоса метелиц.

В это время из дома показывается Морозко.

За ним семенит перепуганный домовой, который несёт на деревянной лопате горящую головешку — видимо, из волшебного очага терема. Руки у него дрожат, но он старательно держит лопату прямо, стараясь не уронить драгоценную ношу.

Подносят головешку к костру, горящему посреди военного лагеря. Домовой бросает её туда — и костёр мгновенно взвивается до небес, пламя вырастает на несколько метров вверх, как будто пытается дотянуться до самих звёзд, говорить с небом.

Морозко встаёт перед костром, расправляет плечи, поднимает посох и произносит громко, чётко, так что каждое слово разносится над поляной:

— Сварог Великий, Отец Закона! Я — Морозко, страж границы Яви и Нави, зову тебя к суду! Это ты дал порядку стоять веками — так скажи: дочь ли эта девица Кощею?

Приподнимаю голову, не в силах оторвать взгляд от костра.

Огонь разгорается сильнее, пламя меняет форму, становится плотнее. Теперь оно в чём-то напоминает человеческую фигуру — высокую, широкоплечую, могучую, с короной из языков пламени на голове.

Фигура кивает.

Медленно. Торжественно.

Отшатываюсь назад, как от удара.

Сердце колотится неимоверно, в ушах звенит, дышать трудно.

— А дочь ли она Морене? — продолжает Морозко, и голос звучит напряжённо.

Тогда костёр говорит человеческим голосом — правда, трескучим, словно угли трещат в печи:

— Дочь.

Одно слово. Короткое. Окончательное.

Прикрываю рот рукой, чувствуя, как подступает тошнота.

Дочь Кощея. Дочь Морены. Навья девка.

— Пришла ли она сеять смерть? — когда Морозко произносит эти слова, кровь отливает у него от лица, кожа становится почти белой.

Огонь долго молчит.

Так долго, что кажется — не ответит вовсе.

— Если б за этим пришла, — наконец отзывается он, и голос звучит раздумчиво, — то уже давно бы посеяла.

Чуть отлегает от сердца. Совсем чуть-чуть.

Морозко делает паузу, собирается с силами, потом говорит — и в голосе звучит решимость, упрямство:

— Тогда позволь, Свароже, оставить её в моём тереме!

Вокруг пробегает волна удивления. Воины переглядываются, кто-то ахает.

Огонь снова взвивается до небес — резко, яростно. Теперь он выглядит угрожающе, пламя бьётся, рычит, будто разъярённый зверь.

— Негоже! — голос огня похож на рёв, на раскаты грома. — Навьей девке в Яви жить!

Морозко хмурится, брови сходятся на переносице. Выражение его лица превращается в оскал — упрямый, злой.

— Но Морена… — возражает он, делая шаг вперёд.

— Не смей перечить, дух зимы! — огонь взрывается ещё сильнее, и жар от него доходит даже до меня. — На то ты и страж, чтобы слушаться приказаний!

Морозко опускает голову в знак согласия — но это явно даётся ему с огромным трудом, видно по тому, как напрягаются его плечи, как сжимаются кулаки на посохе. Он делает это не с первого раза, явно порывается что-то ответить, открывает рот. Но огонь опаляет его теплом — нестерпимым для духа холода — так что Морозко приходится даже рукавом заслониться от жара.

Это выглядит как немая угроза: ослушаешься — сожжём.

— Верни девку отцу её, — говорит Сварог, и голос звучит окончательно, не терпя возражений. — Чтобы духу её не было в Яви. Снаряжай свою рать, пусть переведёт её через Калинов мост.

Морозко прикрывает веки, сжимает челюсти.

— А сам тут оставайся, — продолжает огонь безжалостно. — Жди новую хозяюшку.

После этого огонь гаснет — мгновенно, будто его водой залили. Остаются только обычные языки пламени, треск дров, угли.

А меня обступают ратники — молча, настороженно, образуя плотное кольцо.

Смотрю на Морозко сквозь их спины — он стоит спиной ко мне, не оборачивается, плечи опущены.

И понимаю.

Это конец.

Меня отправляют к Кощею. К отцу, которого я никогда не знала. В Навь, где я никогда не была.

А Морозко остаётся здесь. Ждать другую.

Глава 10. Пророчество Морены

Морозко снарядил Дашу в путь — выделил ей проводников из своей рати, дал припасов на дорогу, приказал доставить к Калинову мосту целой и невредимой. Но предпочёл не наблюдать за отправлением, не выходить на крыльцо, не смотреть, как она уезжает из его жизни навсегда.

Внутри у него клокотала ярость — горячая, разрушительная, непривычная для духа холода. Чем дальше, тем больше она разрасталась, заполняя всё его существо, требуя выхода.

Он боялся, что просто не удержит внутри свой гнев, что сорвётся, что метель вырвется наружу и снесёт всё на своём пути, включая Дашу и её проводников.

Ещё в прошлую зиму он не знал, что значит чувствовать по-настоящему, тянуться к кому-то душой к душе, ждать встречи, радоваться чьему-то присутствию. И тут явилась она — и всё изменилось.

Он умел любить природу, своих послушных зверей, ратников, с которыми пуд соли съел за долгие годы службы. Но равную себе — никогда. Никогда не знал этого чувства.

Он никогда раньше не спешил в терем с поля боя, его сердце не радовалось, слыша чужой смех за стенами дома. А с ней — спешил. Радовалось.

Морозко выходит наружу из своей спальни и позволяет метели разгуляться по-настоящему — без ограничений, без контроля. Его единственная воля сейчас — крушить, ломать, уничтожать всё, что попадётся на пути разбушевавшейся стихии.

Он зол на себя — за слабость, за то, что позволил привязаться. Зол на Сварога — за жестокий приказ, за то, что не дал шанса объясниться. Зол на Кощея — за то, что тот посмел породить её, за то, что теперь заберёт к себе.

Ведь знал же, знал с самого начала, что не полюбит его человеческая девка просто так, а если и полюбит, то умрёт, как умерла Настенька, не выдержав его холодной сути. Он позволял той, первой, быть рядом только потому, что думал о пророчестве, мечтал облик человеческий навечно обрести, стать настоящим, живым. И это довело Морозко до того, что он чуть было этот облик навсегда не утратил, чуть не погиб от яда в том проклятом поцелуе.

Морозко заходит в свой терем в полной уверенности, что не выйдет оттуда, пока всё не доломает, пока ярость не выгорит дотла. Садится на трон — массивный, резной, украшенный волчьими головами — и с яростью смотрит на пустой зал, на лавки, на погасший очаг.

Снаружи уже весь лагерь сметён метелью — шатры разорваны в клочья, костры задуты, припасы разметаны по снегу. Дружинники рассыпались кто куда, попрятались, переждать решили. Но знают они по опыту долгой службы, что у зимы иногда бывает тяжёлый, разрушительный характер, и лучше не попадаться на глаза, когда она в гневе.

Вдруг входная дверь распахивается с грохотом — створки ударяются о стены с такой силой, что сотрясается весь терем.

— Остановись, Морендар! — доносится от входа старческий голос.

Морозко даже не оборачивается, только подпирает подбородок кулаком, глядя в пустоту перед собой.

— Опоздала ты, старая, — говорит он Бабе Яге, протиснувшейся в дверной проём.

Та вся в снегу, платок на голове сбит набок.

— Не нуждаюсь я больше в твоих словах.

Баба Яга деловито отряхивается от снега, поправляет платок.

— Что ступу твою помял, прости, — бросает Морозко через плечо. — Новую тебе звери снесут.

Баба Яга не обращает внимания на его слова и проходит к трону скорым, несмотря на возраст, шагом.

— Ты зачем девку-то отдал? — спрашивает она прямо.

Морозко медленно приподнимает голову и смотрит на Бабу Ягу, как будто впервые её видит.

— Знала ты, что она Кощеева дочь?

Та подбоченивается, выпрямляется во весь свой небольшой рост.

— Знала. Как не знать-то, — отвечает без тени раскаяния. — Только и ты знал, Морозко, что обычная женщина никогда с тобой не будет!

Морозко опирается локтями на колени и смотрит на Бабу Ягу хмуро, исподлобья. Та указывает на него костлявым пальцем.

— И также знал, что проклял Сварог Морену после того, как Кощей насильно её в своё царство привёл, в жёны взял против воли! Никогда не примет он дитя её в Яви! А тебе она почитай что приёмная мать!

Морозко скалится — оскал получается злой, волчий.

— Забыл уже, Дед Мороз, почему тебя Морендаром назвали? — спрашивает Яга тише, но не менее настойчиво.

Морозко откидывается назад, на высокую спинку трона, украшенную резными волчьими головами, и закрывает глаза.

Вспоминает те стародавние времена, когда он впервые встретил богиню смерти.

Морена никогда не была страшной, какой её потом стали изображать. Она была истоком перерождения, вечного обновления природы — и тогда, в начале времён, она подарила миру не смерть окончательную, чтобы вешним богам не приходилось возрождать всё раз за разом, а сон. Зимний покой. Отдых перед новым пробуждением.

Его воплощением и сделался Морендар — Дар Морены.

Она тогда протянула ему руку и позволила почувствовать то, что чувствуют смертные: тепло солнца на коже, песни птиц в лесу, прикосновение тёплой почвы к ступням. Он был очарован этими ощущениями, потрясён до глубины души. Он впервые начал мыслить не как стихия, а как что-то большее, более сложное. Он мог радоваться, удивляться, тосковать.

Морена пообещала ему тогда, что за верную службу, за то, что он будет охранять границу между Явью и Навью, подарит ему настоящий дом и любовь. С ними он обретёт человеческий облик навечно, сохранив при этом свою силу.

Но столько лет прошло с тех пор. Морену прокляли боги, когда Кощей утащил ее в Навь. Всё постепенно забылось, стёрлось из памяти мира.

Даже то, что Морендар — её названный сын и защитник. Стали называть его просто Морозко, чтобы не вспоминать даже так о богине, которую теперь связывали только со смертью.

— Дар она тебе свой послала, твердолобый! — машет перед его лицом костлявым пальцем Баба Яга, возвращая его к настоящему. — В другом мире свою дочь прятала долгие годы, пока та созрела, чтоб тебя полюбить по-настоящему! А ты что сделал? Испугался Сварога? Отдал её, не попытавшись даже защитить?

Морозко вскакивает с трона — резко, яростно. Его одежды взлетают от порыва ветра, ворвавшегося в зал.

— Никого я не боюсь! — рычит он, и голос гремит, отдаваясь эхом от стен.

Метель начинает яростно биться в окна снаружи, так что даже сама Баба Яга пугается, делает шаг назад.

— Кроме того, что она… — голос Морозко становится грозным, опасным, и он не договаривает фразу, но смысл ясен. Кроме того, что она дочь Кощея, его врага.

— А ты что… — Баба Яга упирает руки в костлявые бока и смотрит на него снизу вверх с вызовом. — Правда веришь, что она в отца пошла? Ты сердце-то своё послушай, если оно у тебя не совсем ещё ледяное стало!

Глаза Морозко блестят — от сдерживаемой ярости, от боли, от чего-то ещё. Он хватает посох, стоявший рядом с троном, сжимает его так сильно, что костяшки пальцев белеют. И непонятно — то ли он направит его на Ягу, чтобы заставить замолчать, то ли бросится следом за Дашей.

— Я тебе вот что скажу, — продолжает Яга, не обращая внимания на угрозу. — Кощей её давно мечтает забрать к себе, сделать своей наследницей, передать ей трон Нави. Но пока была она под твоей защитой, Морозко, в твоём тереме, нечего было и тревожиться. Он не мог до неё добраться.

Морозко сжимает челюсть, кулаки, всё тело напрягается.

— А вот теперь… — вкрадчиво продолжает Баба Яга, делая паузу для большего эффекта. — Сделает он с ней как и хотел — своей наследницей. Только чтобы сесть на трон навий, стать полноправной владычицей мёртвых, придётся ей сначала умереть. И только отец её это сделать может по старым законам — передать власть через смерть. И тогда навсегда ты девку потеряешь, Морендар. Станет она ему служить, царством Нави править, а не тебе. Навечно.

После этих слов Морозко крепко сжимает посох обеими руками и бросается к выходу, сметая всё на своём пути.

Ратники сопровождают меня по заснеженному лесу — молча, настороженно, не отпуская далеко от себя, словно боятся, что я сбегу или исчезну в любой момент.

Радуюсь про себя, что мне дали хоть немного времени собрать вещи перед отправлением. В маленьком узелке, что я взяла с собой из терема, лежит самое важное — колечко. Как я теперь знаю, от Морены. От моей… матери?

Но мне всё ещё не верится в то, что всё это может быть правдой. Поверить в существование Кощея, Морозко и его хозяюшки было как-то проще, легче — это же сказка, это волшебство, это не про меня. Но признать, что мои родители не были обычными людьми, что мама — богиня, что я сама наполовину не человек… Это просто не укладывается в голове, отказывается становиться реальностью.

Хотя способ проверить есть. И он простой — надеть на палец колечко. Сорока ведь сказала, что так я смогу колдовать, что это даст мне силу.

Но за мной внимательно следят воины — чтобы я ничего не выкинула, не попыталась сбежать или навредить себе. Руки связаны не верёвкой, но их пристальными взглядами.

И вдруг на отряд налетают тени.

Чёрные, извивающиеся, вырастающие прямо из-под снега. Навь. Они бросаются на воинов с воем, с рычанием, сбивают с лошадей, хватают за руки и ноги.

Я откатываюсь в сторону от своего сопровождающего, падаю в сугроб, и пальцы лихорадочно шарят по узелку. Нахожу кольцо, надеваю его на палец — и вдруг понимаю, что делаюсь невидимой.

Смотрю на свои руки — их нет. Смотрю на тело — его не видно. Только ощущаю себя, чувствую холод снега, стук сердца в груди.

Впрочем, в следующую минуту на тени налетает ледяной вихрь — мощный, ревущий, сметающий всё на своём пути.

Он вырывается из леса с такой яростью, что деревья гнутся под его напором, снег взлетает столбом до неба. Вихрь бьётся с навью со всей силы, крушит тени, разрывает их на клочья, не щадит никого — ни врагов, ни, кажется, даже своих воинов, если они попадаются на пути.

Через какое-то время осознаю, что это Морозко.

Он раскидывает всех в стороны — тени рассыпаются чёрной пылью, воины отлетают к деревьям, оружие разлетается по снегу. И только тогда, когда битва заканчивается, вихрь начинает стихать, оседать, сгущаться.

Морозко материализуется посреди побоища — высокий, в доспехе, с посохом в руке, весь в снегу.

Он ходит между искорёженных стволов деревьев, между раскиданного оружия, переворачивает шлемы, заглядывает под них, ищет среди павших.

— Где?! — его голос похож на рёв вьюги. — Где она?!

Наконец Морозко останавливается, смотрит в лес — в том направлении, куда отряд должен был ехать дальше, к Калинову мосту.

— Перед всеми духами и богами, — рычит он, и в голос его вплетаются странные нотки, словно он читает заклинание. — Клятву приношу! Если она у тебя, Кощей, спущусь даже в Навь! Дочь твою, мою невесту верну!

Невесту.

Он назвал меня невестой.

Не верится, что он правда изменил своё мнение, что решился пойти против Сварога, против всех законов.

Сначала стою в стороне, прижавшись спиной к дереву, невидимая, не решаясь выйти к нему. А вдруг он просто в гневе? Вдруг остынет через минуту и пожалеет о сказанном?

Морозко уже поворачивается к своему коню — белому, который стоит тут же рядом и тоже только что материализовался из бурана, весь из снега и ветра.

И тут понимаю — он это серьёзно.

Ведь правда поскачет в Навь, если я его не остановлю. Прямо сейчас. Один. Против всего царства мёртвых.

Тогда выхожу из-за дерева, снимая с пальца кольцо — медленно, осторожно, чувствуя, как невидимость спадает с меня, как я снова становлюсь видимой.

— Серьёзно ли ты, Морозко? — спрашиваю я тихо.

Тот вздрагивает, резко оборачивается, и на лице читается потрясение, облегчение, радость — всё сразу.

— Даша?

Вздыхаю, прикусываю губу.

— Дарнавой меня назвали, — говорю я, и голос дрожит. — Видно, я она и есть. Навий дар.

Морозко быстро подходит ко мне — несколькими длинными шагами, почти бегом. Но в шаге останавливается, не решаясь тронуть, протянуть руку.

— Дар ты мне от Морены, — говорит он, и из его рта вылетает облачко пара в морозном воздухе. — И перед всеми людьми, богами и духами скажу: будь мне не просто хозяйкой! Будь моей женой! Никому тебя не отдам, а если спорить кто будет…

Он не договаривает, но смысл ясен. Будет биться до конца.

Улыбаюсь — сквозь слёзы, что неожиданно навернулись на глаза.

— Хорошо подумал? — спрашиваю я.

Тот опускает взгляд — на мгновение, будто сомневаясь. Но потом резко вскидывает голову, встречается со мной взглядом — твёрдым, уверенным, решительным.

— С тобой я понял, как это — радоваться каждому дню, — говорит он и аккуратно берёт меня за руки, сжимает пальцы. — Теперь никуда не отпущу, если сама уйти не изволишь…

И смотрит на меня с надеждой, со страхом, с ожиданием.

Крепко сжимаю его пальцы в ответ, улыбаюсь — широко, от всего сердца.

— Тогда я согласна, — говорю я просто.

И в следующее мгновение он притягивает меня к себе — осторожно, нежно, но крепко, будто боится, что я исчезну снова.

А я прижимаюсь к его груди, чувствую тепло, исходящее от него, слышу биение его сердца — живого, настоящего.

И понимаю — я дома.

Наконец-то дома.