Объект №0

Глава 1

Майя впервые увидела Артёма Воронова не на записи, не в отчёте и не на фотографии из базы розыска.

Она увидела его вживую.

И, если честно, предпочла бы этого не делать.

В зале суда проводилось закрытое слушание. Без журналистов, без случайных зрителей, без родственников погибших, без тех, кто обычно приходил посмотреть на громкие процессы и потом рассказывал в сети, что “видел исторический момент своими глазами”. Здесь не было никого лишнего. Только судейская коллегия, несколько сотрудников департамента, представители мирового правительства, усиленная охрана и сам обвиняемый.

Артём Воронов сидел в центре зала.

Точнее не сидел.

Его держали.

Сначала Майя подумала именно так. Его не просто посадили на скамью обвиняемых. Его закрепили там, как закрепляют не человека, а опасного хищника, который может сорваться в любую секунду.

На нём была белая смирительная рубашка из плотного материала с серыми металлическими вставками. Руки стянуты за спиной, плечи перехвачены двумя рядами ремней, грудь закрыта ограничительным каркасом. На шее — широкий блокиратор, похожий на ошейник. На запястьях, предплечьях, голенях и даже пальцах — тонкие замки с тусклыми синими индикаторами.

Некоторые ограничители были физическими.

Некоторые — энергетическими.

Некоторые Майя даже не узнала. И от этого ей стало ещё неприятнее.

Она работала в Департаменте борьбы с эсперами всего третий год, но уже видела достаточно. Видела людей, которые могли воспламенять воздух, ломать бетон одним взглядом, слышать чужие мысли, разгонять собственное тело до нечеловеческой скорости. Видела задержания, где одна ошибка стоила целому отделению переломанных костей и двух недель в реанимации.

Но рядом с Артёмом Вороновым всё это казалось тренировочными случаями из учебника.

Он был молод. По крайней мере, выглядел молодо. Лет двадцать пять, может, чуть больше. Тёмные волосы, острое лицо, спокойные глаза. Слишком спокойные для человека, которому сейчас должны были вынести приговор за преступления государственного масштаба.

И самое мерзкое было даже не в этом.

Он улыбался.

Не широко, не театрально. Просто сидел в центре зала, скованный по рукам и ногам, окружённый вооружёнными людьми, и улыбался так, будто все вокруг участвовали в чём-то очень смешном, но ещё не поняли шутки.

Майя сжала пальцы на папке.

Рядом с ней стоял полковник Громов, её начальник. Высокий, широкоплечий, с седыми висками и лицом человека, который давно перестал удивляться плохим новостям. Он смотрел на Артёма без страха, но слишком внимательно. Так смотрят не на преступника, а на мину, которую вроде бы обезвредили, но всё равно не хотят лишний раз трогать.

Майя понизила голос:

— Как вы думаете, он ведь получит смертный приговор?

Громов не сразу ответил.

Он скользнул взглядом по залу, по охране, по пустым местам для прессы, по гербовой печати над судейским креслом. Потом тихо усмехнулся.

— Ты ведь сама знаешь ответ.

Майя нахмурилась.

— После всего, что он сделал?

— Именно после всего, что он сделал.

Она посмотрела на Артёма. Тот, будто почувствовав её взгляд, медленно повернул голову. Их глаза встретились.

Майя заставила себя не отвести взгляд.

Артём улыбнулся чуть шире.

Громов сказал почти без выражения:

— Чем сильнее эспер, тем труднее его физически уничтожить. Это база, Майя. Ты сама сдавала по этому экзамен.

— Но есть протоколы ликвидации.

— Есть.

— Камеры перегрева. Кинетическое дробление. Вакуумные капсулы. Нейроразрыв. Пространственные ловушки.

— Есть, — снова сказал Громов. — И часть из них на нём уже пробовали.

Майя замолчала.

Полковник чуть наклонился к ней, чтобы его голос точно не ушёл дальше их двоих.

— Этот отброс, к сожалению, является сильнейшим эспером нашего столетия. Мы можем его ранить. Можем временно обездвижить. Можем заставить его тело развалиться, сгореть или замёрзнуть. Но окончательно уничтожить — нет. Он регенерирует.

Майя вспомнила отчёт.

“Объект восстановил функциональность после полной остановки сердца”.

“Объект вернулся в исходное состояние после разрушения позвоночного отдела”.

“Зафиксировано нарушение причинно-следственной последовательности в момент поражения”.

Сухие формулировки. Точные, аккуратные, почти медицинские.

И за каждой — проваленная попытка убить человека, которого нельзя было оставлять в живых.

— Тогда что? — тихо спросила она.

Громов посмотрел на дверь, ведущую в судейскую комнату.

— Сейчас узнаешь.

В этот момент створки открылись.

В зал вошла судейская коллегия.

Сначала главный судья — пожилой мужчина с вытянутым лицом и слишком бледной кожей. За ним ещё трое: женщина с короткой стрижкой, седой худой судья в очках и представитель военного трибунала в тёмной форме.

Все встали.

Артём Воронов не встал. Он и не мог. Но даже если бы мог, Майя почему-то была уверена: он бы не встал.

Судьи заняли места.

Главный судья открыл папку. Страницы в ней были плотными, защищёнными, с водяными знаками. Майя заметила красную полосу допуска на обложке.

Высочайший уровень допуска.

— Рассмотрев материалы дела по обвинению Артёма Сергеевича Воронова, известного также под оперативными обозначениями “Разрыв”, “Объект В-17” и “Четвёртый лидер ячейки организации «Новая Заря»”, судейская коллегия признаёт обвиняемого виновным…

Голос судьи был ровным.

Он читал долго.

Участие в террористической организации.

Дестабилизация региональных органов власти.

Нападение на объекты мирового правительства.

Организация вооружённых выступлений эсперов.

Массовые убийства.

Уничтожение двух специальных изоляторов.

Сопротивление задержанию.

Убийство сотрудников департамента.

Нарушение международных протоколов обращения с эсперскими способностями.

Майя слушала, и с каждым пунктом пальцы всё сильнее вжимались в папку.

Она участвовала в последней операции по его задержанию.

Не руководила, конечно. Не она принимала решения. Она была младшей сотрудницей в третьей группе поддержки. Её задача заключалась в том, чтобы координировать барьерные блоки и следить за эвакуационным коридором.

Но она помнила тот день.

Помнила небо, разрезанное вспышками.

Помнила голос в наушнике, который сначала отдавал команды, а потом начал исчезать.

Помнила, как после операции начальство назвало задержание успешным.

Успешным.

Сорок два погибших.

И успешным.

Судья перевернул страницу.

— С учётом характера преступлений, уровня угрозы, принадлежности к организации “Новая Заря”, а также невозможности применения стандартных мер окончательной ликвидации…

В зале стало тише.

Даже охранники, кажется, перестали дышать.

Артём чуть склонил голову набок.

— …суд приговаривает Артёма Сергеевича Воронова к пожизненному заключению.

Несколько секунд никто не двигался.

А потом Артём рассмеялся.

Сначала тихо. Почти мягко. Потом громче.

Смех ударил по залу неприятно, как царапина по стеклу.

— Пожизненному? — переспросил он. — Серьёзно?

Главный судья не поднял глаз от документов.

Артём продолжал смеяться.

— И сколько вы собираетесь меня держать? Десять лет? Сто? Двести? Я буду жить ещё сотни лет, господа. Может, больше. Ваши тюрьмы сгниют. Ваши надзиратели состарятся. Их дети состарятся. Их внуки тоже. А я всё ещё буду живым и здоровым.

Он подался вперёд настолько, насколько позволяли ремни.

Синие индикаторы на ограничителях мигнули.

Охрана одновременно подняла оружие.

Артём даже не посмотрел на них.

— Вы же это понимаете, да? — спросил он почти весело. — Вы не приговор вынесли. Вы просто отложили проблему.

Майя почувствовала, как внутри у неё неприятно похолодело.

Потому что он был прав.

И это раздражало сильнее всего.

Она ненавидела его. За погибших коллег. За разрушенные города. За то, как спокойно он улыбался, сидя в зале суда. Но в этот момент какая-то маленькая честная часть её сознания была вынуждена признать: он прав.

Какая тюрьма удержит того, кто неуязвим для смерти?

Какой надзиратель будет сторожить существо, что способно уничтожать города?

Судья наконец поднял глаза.

— Приговор будет приведён в исполнение немедленно. Обвиняемый подлежит транспортировке в специальное исправительное учреждение номер ноль.

Смех Артёма на мгновение стал тише.

Майя моргнула.

Номер ноль?

Она быстро перебрала в голове список известных объектов. Северный изолятор. Восточная крепость. Подземный комплекс “Гранит”. Плавучий блок “Левиафан”. Камеры временного удержания в Антарктическом секторе.

Специальное исправительное учреждение номер ноль в её памяти не всплывало.

Вообще.

Она посмотрела на Громова.

Вопрос она задать не успела.

Полковник, не поворачивая головы, сказал:

— Не пытайся вспомнить. Ты никогда не слышала об этом месте.

Майя напряглась.

— Что это за место?

— Одно старое местечко.

— Насколько старое?

— Достаточно, чтобы о нём предпочитали не говорить.

Это не было ответом.

И, судя по лицу Громова, лучшего ответа у него самого не было.

— Вы знаете, где оно находится?

— Теперь знаю.

— А раньше?

Полковник помолчал.

— Раньше знал, что оно существует. Примерно.

Майя уставилась на него.

— Примерно?

— Есть объекты, которые не входят в обычные списки. Их не проверяют инспекторы. Их не обсуждают на совещаниях. Их не упоминают без необходимости. Объект ноль — один из таких.

Артём, кажется, услышал часть разговора.

— О-о, — протянул он. — Тайная тюрьма. Как драматично. Надеюсь, там хотя бы стены будут потолще чем в прошлых тюрьмах.

Судья ударил молотком.

— Обвиняемого вывести.

Охрана двинулась сразу.

Артём не сопротивлялся.

Он позволил поднять себя, закрепить дополнительные фиксаторы, подключить переносной блок подавления к ошейнику. Всё это время он улыбался.

Когда его проводили мимо Майи, он задержал на ней взгляд.

— Ты была там, да? — спросил он.

Майя не ответила.

— На задержании, — уточнил Артём. — Молодая сотрудница. Третья группа поддержки. Ты ещё пыталась закрыть эвакуационный коридор, когда поняла, что ваши барьеры не выдержат.

Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

Громов шагнул чуть вперёд.

Артём усмехнулся.

— Не переживай. Ты держалась лучше большинства.

Его увели.

Двери закрылись.

И только тогда Майя поняла, что всё это время задерживала дыхание.

Транспортировка началась через сорок минут.

Майя думала, что после суда её отпустят. В крайнем случае отправят писать отчёт или передадут в группу сопровождения на первом этапе маршрута.

Вместо этого Громов приказал ей ехать с ним.

— Зачем? — спросила она, когда они спускались на закрытый уровень парковки.

— Потому что ты участвовала в задержании.

— Но я не глава группы.

— Нет.

— И не специалист по транспортировке.

— Тоже нет.

— Тогда почему я?

Громов остановился возле бронированной машины департамента. За его спиной сотрудники проверяли конвой: два тяжёлых транспорта впереди, один специальный контейнерный фургон в центре, три машины сопровождения, мобильный подавитель, медицинский блок, аварийная группа ликвидации.

Всё выглядело так, будто они перевозили не заключённого, а готовились начать войну.

— Потому что ты должна увидеть, куда отправляют тех, кого нельзя ни казнить, ни отпустить, — сказал Громов.

Майя нахмурилась.

— Это часть обучения?

— Это часть взросления.

Ответ ей не понравился.

Но спорить она не стала.

Артёма погрузили в центральный фургон. Его не просто посадили внутрь — его закрепили в подвесной клетке, которую окружали три слоя блокирующих полей. Двери закрывались почти минуту. Каждый замок проверяли дважды.

Когда последний фиксатор щёлкнул, Артём изнутри постучал лбом по прозрачной пластине.

— Только водите аккуратнее! — крикнул он. — А то кто знает, может я выпаду.

Один из охранников побледнел.

Другой сделал вид, что не услышал.

Громов сел в машину. Майя — рядом.

Колонна двинулась.

Сначала они ехали через закрытые правительственные тоннели. Потом вышли на широкую трассу. Потом свернули на военную дорогу. Потом на старое шоссе, по которому, судя по трещинам, давно никто не ездил.

Город остался позади.

Потом остались позади пригороды.

Потом — редкие посёлки.

Потом дорога стала уже, лес плотнее, небо ниже.

Майя несколько раз смотрела на навигацию, но после третьего поворота экран просто погас.

— Связи нет? — спросила она.

— Здесь её не должно быть, — сказал Громов.

— Почему?

— Чтобы никто случайный не нашёл дорогу.

Она посмотрела в окно.

Вокруг был лишь лес. Огромные деревья почти закрывавшие собой небо.

Через несколько часов дорога пошла вверх.

Появились низкие горы, покрытые мхом камни, туман в ложбинах. Колонна замедлилась. Несколько раз машины проезжали мимо ржавых указателей без надписей. Один раз Майя заметила старый бетонный столб с выцветшим знаком, но не успела его рассмотреть.

Потом асфальт закончился.

Началась грунтовая дорога.

Майя не выдержала:

— Полковник.

— Да?

— Мы точно едем в тюрьму для самого опасного эспера столетия?

Громов не улыбнулся.

— Сама увидишь.

— Это не ответ.

Ещё через полчаса лес расступился.

И Майя увидела тюрьму.

Сначала она решила, что это ошибка.

Перед ними стояло небольшое одноэтажное здание, длинное и низкое, с облупленными стенами, тёмной крышей и трубой, из которой лениво тянулся серый дым. Местами штукатурка отвалилась, открывая старую кладку. На одном углу висел покосившийся водосток. Несколько окон были закрыты решётками, несколько — досками, одно — чем-то, что подозрительно напоминало крышку от старого шкафа.

Вокруг здания тянулся забор.

Если это вообще можно было назвать забором.

Старая проволока, ржавые столбы, сетка, местами провисшая так, будто сама устала стоять. В одном месте её явно латали. В другом — подпирали деревянной балкой. Над всем этим висела табличка, на которой едва можно было разобрать:

Специальное исправительное учреждение №0.

Ни башен.

Ни турелей.

Ни дронов.

Ни энергетических куполов.

Ни спутниковых антенн.

Ни тяжёлой охраны.

Только лес, туман, ржавчина и здание, которое, по мнению Майи, не смогло бы удержать даже обычного пьяного дебошира, если бы тот очень захотел домой.

— Это шутка? — тихо спросила она.

Громов не ответил.

Колонна остановилась перед воротами.

Ворота были метров три в высоту. Из толстого металла, покрытого рыжими пятнами. Сбоку торчал старый механизм, похожий на ручной привод. Он выглядел так, будто последний раз работал при прошлом государственном строе.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом внутри что-то лязгнуло.

Ворота дрогнули.

И начали открываться.

Скрип был такой, что Майя непроизвольно поморщилась. Он тянулся долго, противно, с надрывом, будто металл не просто двигался, а жаловался на жизнь.

Когда створки наконец разошлись, в проёме появился молодой парень.

Он был в старой надзирательской форме. Форма сидела на нём чуть свободно, была потёртая, местами заштопанная. На груди висела маленькая металлическая бирка.

Иван.

В одной руке он держал кружку. Из кружки поднимался пар.

Парень сделал глоток, посмотрел на колонну, потом на центральный фургон, потом снова на людей.

И протянул:

— Охооо. Неужели пополнение.

Сказал он это так, будто к нему приехал не опаснейший эспер столетия, а новый сосед по общежитию.

Майя почувствовала, как внутри всё сжалось от неправильности происходящего.

Из фургона донёсся приглушённый смех.

Потом дверь открыли.

Процесс выгрузки занял несколько минут. Сначала отключили внешние фиксаторы. Потом разъединили блок подавления. Потом выкатили подвесную клетку. Потом перевели Артёма на мобильную платформу, не снимая ограничителей.

Он всё это время смотрел на тюрьму.

Сначала молча.

Потом его лицо изменилось.

Он начал смеяться.

— Нет, — сказал он. — Нет, вы серьёзно?

Никто не ответил.

Артём оглядел здание, забор, ворота, покосившуюся табличку.

— Вот сюда? — спросил он. — Меня? Сюда?

И рассмеялся ещё громче.

— Я ожидал крепость. Подземный комплекс. Воздушное прикрытие. Боевые спутники. Хотя бы нормальные стены! А вы привезли меня…

Он посмотрел на крышу, где одна из жестяных пластин слегка шаталась на ветру.

— …в сарай.

Иван сделал ещё один глоток из кружки.

— Не сарай, — спокойно сказал он. — А специальное исправительное учреждение №0.

Артём повернул голову к нему.

— А ты кто?

— Надзиратель.

Несколько сотрудников департамента переглянулись.

Артём уставился на Ивана. Потом снова рассмеялся.

— Ты? Ты мой надзиратель?

Иван посмотрел на свою бирку, будто проверяя.

— Ну да.

— Вы совсем с ума сошли? — Артём повернулся к Громову, к охране, к Майе, ко всем сразу. — Вы понимаете, что когда я сбегу, вы меня больше не поймаете? Второго такого удачного дня у вас не будет.

Майя напряглась.

Она ждала, что Иван испугается. Или хотя бы насторожится.

Но тот только почесал щёку краем кружки и задумчиво сказал:

— У нас обычно не сбегают.

Артём замолчал.

Потом медленно улыбнулся.

— Обычно?

— Ну да, — сказал Иван. — Иначе мороки много. Потом искать, документы заполнять.

Майя поняла, что не знает, как на это реагировать.

Громов тем временем подошёл к Ивану и протянул ему запечатанную папку.

— Документация по новому заключённому.

Иван поставил кружку на ближайший столб от ворот. Столб опасно качнулся, но устоял.

— Спасибо.

Он вскрыл папку прямо на месте, пролистал первые страницы и начал читать вслух, шевеля губами.

— Так… Артём Воронов… эспер высшего класса… участие в террористической организации… погромы… массовые убийства… дестабилизация мирового правительства…

Он нахмурился.

— Нехорошо.

Артём медленно повернул к нему голову.

— Нехорошо?

— Ну да.

— Это всё, что ты можешь сказать?

Иван посмотрел на него поверх документов.

— А что ещё сказать? Хорошего тут мало.

Артём усмехнулся.

— Когда я выберусь, я покажу тебе, что значит быть обвинённым в таких преступлениях.

Иван удивлённо поднял брови.

— Покажешь?

— Обязательно.

— Ну… — Иван задумался. — Может, и полезно будет. А то я иногда читаю эти формулировки и не очень понимаю, почему люди так поступают.

Майя моргнула.

Артём тоже, кажется, на секунду потерял ход мысли.

— Ты сейчас серьёзно?

— Ага, — сказал Иван. — Только показывать ничего опасного нельзя. У нас правила.

Громов тихо кашлянул.

— Заключённого можно передавать?

Иван кивнул.

— Конечно. Шестая камера справа. Только дверь там иногда заедает, её надо плечом чуть подтолкнуть. Не сильно, а то ручка останется в руках.

Один из охранников посмотрел на него так, будто не понял, на каком языке тот говорит.

Иван забрал кружку, махнул рукой и пошёл внутрь.

— Давайте, заводите. Скоро у нас ужин по расписанию.

Внутри тюрьма оказалась ещё хуже.

Майя не знала, как такое возможно, но внутри всё выглядело еще старее, чем снаружи.

Коридор был узким, с низким потолком. Лампы мигали. Где-то капала вода. Половицы местами были заменены металлическими листами. Стены покрывали старые царапины, пятна, потемневшие участки штукатурки и таблички с правилами.

Некоторые правила были обычными:

Не шуметь после отбоя.

Соблюдать чистоту.

Приём пищи по расписанию.

А некоторые — нет.

Не использовать способности в столовой.

Не спрашивать про южное крыло.

Не трогать кружку надзирателя.

Не спрашивать какой сейчас год.

Майя замедлила шаг возле последней таблички.

Она была старая. Очень старая. Буквы выцвели, но кто-то недавно обвёл их чёрной краской.

— Что это за правило? — тихо спросила она.

Иван, шедший впереди, оглянулся.

— А?

— Про фразу.

— Не помню, — сказал он. — Но раз написано, значит, надо.

Артём снова фыркнул.

— У вас тут всё так работает?

— В основном, — честно ответил Иван.

Конвой двинулся дальше.

По обе стороны коридора шли камеры.

Майя ожидала увидеть стены из сверхпрочного сплава, лазерные решётки, защитные поля, хотя бы нормальные замки.

Вместо этого она видела старые металлические двери. Ржавые решётки. Замки, которые, казалось, можно было открыть шпилькой. Где-то вместо одного прута стояла новая вставка, явно приваренная вручную. В одной двери нижняя петля была перевязана цепью.

Но заключённые внутри сидели спокойно.

Слишком спокойно.

Иван остановился у первой камеры справа.

— Помимо тебе в этом учреждении содержится еще пять заключенных. — Начал Иван повернувшись к Артему — Постарайся с ними поладить и не сорится.

Внутри было неожиданно светло. На стене висела тусклая лампа, под ней — аккуратно застеленная кровать. На кровати сидел пожилой мужчина с прямой спиной и длинными седыми волосами, собранными назад. Лицо у него было сухое, строгое, почти царственное. Он смотрел не на Артёма, а на Ивана.

— Это Император Пепла, — сказал Иван. — Он у нас местный старожила. Отвечает за отопление.

Майя почувствовала, как у неё холодеют пальцы.

Император Пепла.

Нет.

Этого не могло быть.

Это имя было из учебников. Из старых архивных сводок. Из раздела “исторические эсперские катастрофы до формирования единой системы контроля”. Его портрет показывали на лекциях как пример силы, которую нельзя было оценивать привычными категориями.

Две тысячи лет назад он сжигал города.

Не дома. Не кварталы.

Города.

Согласно хроникам, его армия не брала крепости штурмом. Она просто ждала, пока он поднимет руку, а затем ворота, стены и люди превращались в пепел.

А сейчас он сидел на кровати в старой камере.

И рядом с его дверью висела табличка:

Ответственный за котельную.

Артём смотрел на него уже без улыбки.

Император Пепла медленно перевёл взгляд на новенького.

— У нас пополнение, — сказал он.

Голос был низким и спокойным.

Иван кивнул.

— Новенький. Его зовут Артём. Ты с ним поладь, пожалуйста. Он пока немного нервничает.

Артём резко посмотрел на Ивана.

— Я не нервничаю.

Император Пепла сказал:

— Пока да.

И почему-то от этой короткой фразы Майе стало не по себе.

Иван пошёл дальше.

— Во второй камере у нас сидит Серёга.

Вторая камера была почти полностью тёмной. Лампа внутри не горела. В глубине нельзя было разглядеть ничего, кроме очертания сидящего человека.

Иван постучал костяшками по решётке.

— Серёгааа, у нас тут новенький.

Из темноты раздался сухой голос:

— Я не Серёга.

— Да ладно тебе, — сказал Иван. — В документах ты значишься как Безымянный. Но это же неудобно. Как я должен говорить? “Эй, Безымянный, вынеси мусор”? Как-то неправильно звучит..

— Я не выношу мусор.

— Выносишь же, когда я прошу.

— Это... другое.

— Вот и хорошо, — Иван повернулся к Артёму. — Он молчаливый, но не конфликтный. Иногда любит играть в прятки. Если вдруг не найдёшь его в камере — не пугайся. Он обычно где-то рядом.

Майя не дышала.

Безымянный.

Она слышала это обозначение всего один раз. Не на лекции. Не в открытой базе. В закрытом архиве, куда её допустили после операции против “Новой Зари”.

Древний убийца эсперов.

Человек, о котором почти не осталось данных. Не потому, что их уничтожили. А потому, что записи о нём исчезали сами. Имена его жертв исчезали из древ родословных. Свидетели забывали лица. Архивные строки расстворялись.

Считалось, что когда-то он охотился на сильнейших.

Потом исчез.

Просто исчез.

И теперь этот человек сидел во второй камере в какой-то пошарпанной тюрьме на краю цивилизации.

Артём смотрел в темноту очень внимательно.

Судя по его лицу, он тоже вспомнил что-то похожее.

Из камеры снова донёсся голос:

— Не шуми по ночам.

Артём прищурился.

— Это угроза?

— Совет.

Иван довольно кивнул.

— Видишь? У нас достаточно дружный коллектив.

Они пошли дальше.

У третьей камеры пахло чем-то сладким и холодным.

Внутри сидела женщина. Очень красивая, очень спокойная, в идеально чистой одежде, которая никак не сочеталась с облупленными стенами. Она выглядела так, будто это была не тюремная камера, а прекрасные аппартаменты.

Она обольстительно улыбнулась, когда увидела Ивана.

— Босс, вы сегодня поздно.

— Готовился к приезду новенького, — сказал Иван.

— Я заметила.

Её взгляд скользнул к Артёму.

Майя вдруг ощутила странное желание выпрямиться. Потом — опустить глаза. Потом — сказать что-нибудь вежливое.

Она резко сжала кулак.

Громов рядом с ней тихо сказал:

— Не смотри ей долго в глаза.

Иван будто ничего не заметил.

— Это Королева Разума, — сказал он. — Если тебе вдруг захочется сделать что-то странное, например открыть решетку, немедленно скажи мне об этом

Женщина мягко рассмеялась.

— Вы представляете меня так, будто я дурно воспитана.

— Нет, — сказал Иван. — Просто ты уже просила открыть дверь у трёх разных проверяющих. После чего, к нам перестали их отправлять.

— Двое почти согласились.

— Вот именно.

Артём медленно выдохнул.

— Королева Разума умерла семьсот лет назад.

Женщина посмотрела на него с лёгкой жалостью.

— Как видишь, слухи о моей смерти были удобнее.

Майя почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом.

Королева Разума.

Эсперка, которая могла управлять правителями. Женщина, из-за которой, если верить старым расследованиям, началось три войны и распалось две империи. Человек, который не захватывал власть напрямую, потому что ей было достаточно шепнуть нужные слова тому, кто уже сидел на троне.

Иван же говорил о ней так, будто она была соседкой, которая иногда вытворяла мелкие пакости.

— Идём, — сказал он. — А то до ужина не успеем.

Четвёртая камера отличалась от остальных тем, что у неё не хватало части стены.

Точнее, стена была. Но в ней имелся идеально ровный круглый провал, за которым почему-то не было соседнего помещения. Там была темнота. Не обычная, а плотная, матовая, будто место за стеной просто забыли доделать.

На полу сидел худой мужчина в простой серой одежде. Глаза у него были закрыты. Руки лежали на коленях. Он выглядел почти мирно — как старый учитель, который устал от шума и решил немного помолчать.

— Монах Пустоты, — представил Иван. — Медитирует как видишь. В целом спокойный. Любит ходить с закрытыми глазами.

Майя замерла.

Монах Пустоты.

Она знала это имя.

Не из учебников для курсантов — там его упоминали вскользь, одной строкой. Подробности были в закрытых архивах департамента. Майя видела только выдержки: исчезнувшие крепости, города, между которыми вдруг переставало существовать расстояние.

О нём говорили, что он не разрушал стены.

Он делал хуже.

Он мог убрать само расстояние между двумя точками. Комната оставалась комнатой, стена оставалась стеной — но шаг через неё почему-то выводил не туда, куда должен. В отчётах департамента это называли “локальным нарушением пространства”. В старых хрониках — проще: “пустота открыла рот”.

Монах не открывая глаз сказал.

— Я немного расширил проход, — спокойно сказал он.

Иван вздохнул.

— Ты не расширил проход. Ты проделал дыру в стене.

— Дыра — слишком грубое слово. Я лишь убрал лишнее расстояние между этой комнатой и тем, что за ней.

Иван посмотрел на ровный круглый провал в стене и вздохнул.

Майя медленно перевела взгляд на провал.

И только теперь до неё дошло: это была не обычная дыра. За стеной не было соседней камеры, труб, коридора или каменной кладки.

Там была абсолютная тьма.

Монах перевел свою голову в сторону Артёма.

— Новый узник всё ещё думает, что лишь дверь отделяет его от свободы.

Артём скривился.

Иван повернулся к Артёму:

— Не обращай на него внимания. Он часто говорит всякие странные вещи.

Они пошли дальше.

Пятая камера была самой шумной.

Внутри кто-то ругался.

— Нет, ну это уже издевательство! — кричал мужчина. — Кто проектировал эту проводку? Откуда у него руки растут? Что за абориген это сделал?

В камере стоял стол, заваленный деталями, проводами, винтами, кусками металла и чем-то, что подозрительно шевелилось. Посреди всего этого сидел худой человек с растрёпанными волосами и безумными глазами, один из которых был металическим. В руках он держал чайник.

— Доктор, — сказал Иван.

Мужчина резко обернулся.

— Я занят.

— У нас новенький.

— Поздравляю его с худшим решением в жизни.

— Это Доктор Катастрофа, — объяснил Иван. — Очень умный. Чинит чайник.

Майя почувствовала, как у неё неприятно похолодели пальцы.

Доктор Катастрофа.

Это имя было уже не из древних легенд. Оно было уже свежее. Гораздо свежее.

Его проходили в департаменте отдельно — как пример того, что эспер может быть опасен не только своей чисто силой, но и умом. В архивах рядом с его именем стояли слова: “нестабильные зоны”, “искусственное усиление способностей”, “преодоление физических ограничений”, “запрещённые лаборатории”. Одна из его установок, по слухам, до сих пор работала где-то в океане, и корабли обходили тот район за сотни километров.

Он не просто ломал законы природы.

Он пытался доказать, что их можно переписать.

Доктор медленно повернул голову к Ивану.

— Я не чиню чайник. Я создаю автономную термодинамическую систему точечного кипячения с защитой от скачков старой тюремной сети.

Иван подумал.

— То есть чайник будет греть воду?

Доктор закрыл глаза.

— Да.

— Ну вот, — устало развел руками Иван. — Чинит чайник.

Майя почти не слышала их перепалки.

Перед ней сидел человек, из-за которого несколько научных направлений были запрещены международными конвенциями. Человек, чьи чертежи хранились в архивах под таким уровнем допуска, что за попытку открыть их без разрешения можно было потерять должность.

И этот человек спорил с надзирателем о... чайнике.

Артём молчал.

И это было самое тревожное.

С самого суда он говорил, смеялся, издевался, угрожал. Он не боялся приговора. Не боялся конвоя. Не боялся тюрьмы, пока видел только ржавые стены и старые замки.

А теперь он просто молчал и смотрел.

Иван наконец остановился перед шестой камерой.

Дверь действительно выглядела плохо.

Один из охранников толкнул её. Она не открылась.

Иван поставил кружку на пол, подошёл и слегка ударил плечом.

Дверь скрипнула и поддалась.

— Вот, — сказал он. — Главное сильно не бить. Она с характером.

Артёма завели внутрь.

Камера была маленькой. Кровать, стол, табурет, раковина, решётка на окне. Всё старое, но чистое. На стене висела табличка с распорядком дня.

Охранники закрепили часть ограничителей на стенном фиксаторе. Снимать всё сразу явно не собирались.

Иван заглянул в документы.

— Так. Артём Воронов. Шестая камера. Ужин в семь. Подъём в шесть. Способности без разрешения использовать нельзя. Ссориться ни с кем нельзя. Драться тем более нельзя. Если что-то нужно — говоришь мне. Если меня нет — Серёге.

Из второй камеры донеслось:

— Не мне.

— Можешь говорить, не волнуйся — сказал Иван, не оборачиваясь.

Артём медленно поднял взгляд.

— Ты правда думаешь, что это меня удержит?

Иван посмотрел на ржавую дверь. Потом на замок. Потом на Артёма.

— Ну, до ужина точно удержит.

В коридоре стало очень тихо.

Майя почувствовала, что старые заключённые слушают.

Все.

Даже Доктор перестал ругаться с чайником.

Артём улыбнулся.

— А что потом?

Иван задумался.

— А потом будет видно. Обычно после ужина все становится спокойнее.

Он поднял кружку с пола, сделал глоток и поморщился.

— Остыло.

Почему-то именно эта фраза окончательно добила Майю.

Не все то и тех кого она здесь увидела.

А молодой надзиратель, стоящий перед сильнейшим эспером столетия и расстроенный тем, что у него остыл чай.

Громов передал последние документы, расписался в журнале и отступил.

— Заключённый передан, — сказал он.

Иван кивнул.

— Принял.

Артём проводил их взглядом.

Когда дверь камеры закрылась, замок щёлкнул с такой натугой, будто он прямо сейчас может развалиться.

Конвой начал медленно покидать здание.

Майя задержалась на секунду.

Она посмотрела на Артёма через решётку.

Он стоял посреди камеры, всё ещё в ограничителях, но уже не смеялся. Его глаза двигались от одной двери к другой.

Первая камера.

Император Пепла.

Вторая.

Безымянный.

Третья.

Королева Разума.

Четвёртая.

Монах Пустоты.

Пятая.

Доктор Катастрофа.

И впереди по коридору — шел Иван, молодой надзиратель со старой формой, биркой на груди и кружкой в руке.

Артём Воронов, человек, который смеялся над пожизненным заключением, впервые за весь день выглядел не уверенным, а настороженным.

Майя была почти уверена, что у него в голове только одна мысль.

Куда я попал?

Глава 2

Майя села в машину молча.

На этот раз Громов ничего не сказал.

Возможно, потому что понимал: любые объяснения сейчас только помешают. А возможно, потому что сам не до конца понимал, что именно они только что передали в руки странному молодому надзирателю с кружкой.

Дверь бронированной машины закрылась с тяжёлым хлопком. Двигатель загудел. Впереди одна за другой начали разворачиваться машины сопровождения. Люди департамента двигались быстро и слаженно, но в их движениях уже не было прежней уверенности. Сюда они приехали как конвой, который доставляет опаснейшего заключённого столетия.

Обратно они собирались как люди, которые очень хотели уехать до того, как кто-нибудь передумает.

Майя смотрела в окно.

У ржавых ворот стоял Иван.

В одной руке он держал кружку. Другой рукой он махал им вслед. Не официально, не строго, не как сотрудник секретного учреждения. Он махал радостно и немного лениво, будто провожал гостей после обычного визита.

За его спиной стояла тюрьма.

Облупленные стены. Провисшая проволока. Старые ворота, которые, казалось, могли развалиться от одного сильного толчка. Крыша, где жестяная пластина всё ещё шаталась на ветру. Дым из трубы. Окна с решётками, часть из которых выглядела так, будто их забыли заменить лет пятьдесят назад.

И внутри этого здания сидели существа, которых Майя всю жизнь считала страницами из учебников, архивными ужасами и историческими катастрофами.

Император Пепла.

Безымянный.

Королева Разума.

Монах Пустоты.

Доктор Катастрофа.

И теперь — Артём Воронов.

Майя медленно выдохнула.

Если хотя бы один из них выйдет наружу, мир больше никогда не будет прежним.

Не страна. Не регион. Не правительство.

Мир.

Она всё ещё видела перед глазами старую камеру Императора Пепла и табличку “Ответственный за котельную”. Видела тёмную вторую камеру, из которой сухой голос сказал: “Я не Серёга”. Видела Королеву Разума, рядом с которой ей на секунду захотелось выпрямиться и подчиниться. Видела дыру в стене Монаха, за которой была не соседняя комната, а темнота. Видела Доктора Катастрофу с чайником в руках.

И всех их контролировал один человек.

Нет.

Майя не знала, человек ли он.

Слишком молодое лицо. Слишком спокойный взгляд. Слишком старая форма. Слишком... неподходящая кружка. Слишком будничное отношение к тому, что должно было быть невозможным.

Машина тронулась.

Иван продолжал махать.

Майя смотрела на него до тех пор, пока ворота и тюрьма не скрылись за деревьями.

Только тогда она поняла, что всё ещё держит пальцы сжатыми в кулак.

Громов сидел рядом, глядя вперёд.

Некоторое время они ехали молча.

Потом Майя тихо спросила:

— Полковник.

— Да.

— Кто он?

Громов не сразу ответил.

Машина качнулась на неровной дороге. Где-то сзади что-то звякнуло.

— Надзиратель, — сказал он наконец.

Майя повернула к нему голову.

— Это не ответ.

— Знаю.

— Вы правда ничего не знаете?

Громов посмотрел в окно. Лес снова сомкнулся вокруг дороги, будто тюрьмы там никогда и не было.

— Я знаю, что Объект ноль существует дольше, чем департамент. Дольше, чем нынешнее мировое правительство. Возможно, дольше, чем сама система регистрации эсперов. Я знаю, что туда отправляют тех, кого нельзя убить и нельзя держать нигде больше. За всю историю существования данного учреждения не было зафиксировано ни одного успешного побега.

Майя сглотнула.

— А Иван?

Полковник помолчал.

— А Иван, насколько я понял, всегда был там.

— Всегда?

— Да. И именно это напрягает меня больше всего.

Майя снова посмотрела в окно.

Тюрьма осталась позади.

Но ощущение, что она всё ещё смотрит им вслед, почему-то не исчезало.

Иван перестал махать только тогда, когда последняя машина скрылась за поворотом.

Он ещё несколько секунд смотрел на пустую дорогу, потом опустил руку и вздохнул.

— Эх, — сказал он с лёгкой грустью. — Надеюсь, ещё пару новичков привезут. А то всё одни и те же лица.

Ворота за его спиной скрипнули от ветра.

Иван взял кружку обеими руками, сделал глоток и поморщился.

— Остыло.

Он повернулся и пошёл обратно.

Ворота начали закрываться сами. Медленно, со скрипом, с таким звуком, будто старый металл ворчал на жизнь, на погоду и на новых заключённых.

Иван прошёл через двор.

Двор был маленький, неровный, заросший травой между потрескавшимися плитами. У стены стояла старая тележка с углём. Рядом — ведро, две лопаты и табличка: “Инвентарь не терять. Потом с поиском будут проблемы.”

Когда Иван вошёл внутрь, коридор встретил его привычной сыростью, тусклым светом и капающей где-то водой.

Он остановился посреди коридора, поставил кружку на подоконник и хлопнул в ладоши.

Хлопок получился негромкий.

Но все пять камер отреагировали сразу.

В первой камере Император Пепла медленно поднял голову.

Во второй темнота чуть дрогнула.

В третьей Королева Разума улыбнулась.

В четвёртой Монах Пустоты не открыл глаз, но воздух вокруг него стал спокойнее.

В пятой Доктор Катастрофа перестал биться с чайником.

В шестой Артём Воронов стоял у двери и смотрел на коридор так, будто пытался понять, где именно его обманули.

— Так, друзья, — объявил Иван. — Ужин сегодня немного опаздывает.

Из пятой камеры сразу донёсся недовольный голос Доктора:

— Это катастрофа.

— Ты каждую задержку ужина называешь катастрофой, — заметил Иван.

— Потому что это она и есть.

— Не волнуйтесь, — продолжил Иван, не обращая внимания. — В качестве извинений и в честь нашего новичка я приготовлю каждому любимое блюдо. Я за несколько дней подготовился, заготовки сделал.

В коридоре повисла пауза.

Потом Император Пепла негромко спросил:

— С перцем?

— С перцем, — кивнул Иван. — Как ты любишь.

Королева Разума чуть наклонила голову.

— А десерт?

— Если будешь помогать на кухне и не отвлекать меня странными разговорами.

— Босс, вы раните меня своим недоверием.

— В прошлый раз из-за твоих “разговоров” я пересолил суп.

Из темноты второй камеры раздалось:

— Без лука.

— Помню, Серёга.

— Я не Серёга.

— Да-да, — повторил Иван.

Доктор Катастрофа слегка приоткрыл дверь своей камеры изнутри ровно настолько, насколько позволял полуживой замок и высунул голову.

— Чай будет нормальный?

— Если починил чайник — будет.

— Я не чинил чайник, я…

— Доктор.

— …будет, — буркнул тот.

Артём слушал это всё молча.

Он до сих пор был в ограничителях, но часть внешних фиксаторов с него сняли после передачи. Руки уже не были полностью стянуты за спиной, хотя движения оставались ограниченными. На шее всё ещё висел блокиратор, индикаторы на котором тускло мерцали.

Он смотрел на Ивана, потом на камеры, потом снова на Ивана.

— Что значит “любимое”? — спросил он.

Иван повернулся к нему.

— Еда. У каждого есть любимая еда.

— Я не об этом.

— А о чём?

Артём медленно оглядел коридор.

— Ты сейчас собираешься открыть камеры?

— Ну да, — сказал Иван. — Они же должны мне помочь.

Артём не сразу нашёлся с ответом.

Иван снял с пояса связку ключей. Ключи звякнули. Их было много — старых, потемневших, разных размеров. Некоторые выглядели так, будто должны были быть не здесь, а в музее. Один вообще был деревянным. Артём заметил это и нахмурился.

Иван подошёл к первой камере.

— Император, иди разожги котёл. Что-то холодновато стало.

Замок щёлкнул.

Дверь открылась.

Артём напрягся.

Очень медленно.

Не резко, чтобы это не выглядело страхом.

Из первой камеры вышел Император Пепла.

На свободе он казался выше, чем за решёткой. Его движения были спокойными, сдержанными. Старый серый халат, убранные назад волосы, сухие руки. Ничего угрожающего. И всё же Артём почувствовал, как воздух рядом с ним стал теплее.

Не сильно.

Просто достаточно, чтобы кожа на пальцах ощутила сухой жар.

Император остановился возле Ивана.

— Уголь снова влажный.

— Подсушишь.

— Я не углежог.

— А кто?

Император Пепла посмотрел на него долгим взглядом.

Иван спокойно смотрел в ответ.

Наконец Император вздохнул.

— Хорошо, Босс.

Артём моргнул.

Босс?

Иван уже открывал третью камеру.

— Королева, ты со мной на кухню.

Дверь открылась бесшумно. Из камеры вышла Королева Разума.

Если Император Пепла двигался как древний правитель, который просто временно согласился на бытовые обязанности, то Королева шла так, будто старый тюремный коридор был залом приёма. Она не торопилась. Её шаги были мягкими, улыбка — лёгкой, взгляд — внимательным.

Она подошла к Ивану ближе, чем было нужно.

— Как приятно, Босс, что вы наконец решили провести со мной вечер.

— Я решил приготовить ужин.

— Разве это не одно и то же?

— Нет, — уверенно ответил Иван.

Королева тихо рассмеялась.

Иван указал ключом на пятую камеру.

— Доктор, Монах, Серёга — подготовьте столовую. И помогите новенькому освоиться. Только нормально помогите.

Из пятой камеры тут же донеслось:

— Почему я всегда в группе с ними?

Из второй:

— Потому что ты самый громкий.

Из четвёртой, монах ответил не открывая глаз:

— Громкость — лишь попытка заполнить внутреннюю пустоту.

Доктор Катастрофа резко повернулся к четвёртой камере.

— Я не понял, это ты меня сейчас так оскорбил?

— Нет. Я описал твое состояние души.

— Хватит нести чепуху.

Иван открыл камеры одну за другой.

Доктор вышел первым, всё ещё держа в руке какой-то маленький инструмент. Его правый глаз, металлический протез с тонким кольцом вокруг зрачка, коротко блеснул зелёным. Второй глаз был обычным — живым, раздражённым и очень усталым.

Монах Пустоты вышел следом.

Он шёл с закрытыми глазами.

Артём впервые увидел, как он двигается. Не шагал, а будто плыл по пространству после каждого шага. Его босые ступни почти не издавали звука на старом полу.

Вторая камера оставалась без движения.

Доктор остановился, недовольно посмотрел туда и крикнул:

— Эй, Безымянный, шевелись. Не нервируй Босса.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом тьма внутри камеры расступилась.

Оттуда вышел мужчина.

Артём до этого видел только силуэт. Теперь он понял, почему даже среди существ, которые не должны были бояться почти ничего, Безымянного вспоминали шёпотом.

Он был красив.

Не просто красив, а черезмерно красив. Слишком правильные черты лица, слишком бледная кожа, слишком спокойное выражение. Волосы тёмные, гладко убранные назад. Глаза — красные, но не яркие, не горящие, а глубокие и холодные, как вино в тени. На нём был старый чёрный костюм. Не тюремная одежда. Именно костюм: пиджак, рубашка, жилет. Всё безупречно чистое.

В этой ржавой тюрьме он выглядел так, будто пришёл с похорон, которые ещё не случились.

— Я не нервирую Босса, — сказал он.

— Ты медленно выходишь, — ответил Доктор. — Это почти то же самое.

Иван хлопнул в ладоши ещё раз.

— Хорошо. Император — котельная. Королева — со мной. Остальные — столовая. Артём, иди с ними. Они тебе покажут, что где.

Артём уставился на него.

— Ты просто… отпускаешь нас?

Иван удивился.

— Куда?

— Из камер.

— Так ужин же.

Артём посмотрел на открытые двери. На старые замки. На выход из коридора.

— И ты не думаешь, что кто-то может…

Доктор Катастрофа резко кашлянул.

Монах Пустоты чуть повернул голову в сторону Артёма, всё ещё не открывая глаз.

Безымянный посмотрел на него.

Император Пепла, уже шедший к выходу во двор котельной, остановился.

Королева Разума улыбнулась чуть шире.

Артём договорил не сразу:

— …попытаться воспользоваться ситуацией?

Иван подумал.

— Во время ужина?

— Да.

— Нет, — сказал Иван. — Во время ужина все едят.

Он взял кружку и пошёл в сторону кухни.

Королева Разума пошла рядом с ним. Слишком близко.

— Босс, вы сегодня выглядите особенно усталым.

— Потому что пришлось рано вставать.

— Может быть, вам стоит отдохнуть?

— После ужина.

— Я могла бы помочь вам расслабиться.

— Поможешь, если нормально нарежешь овощи.

— Вы жестоки.

— Просто режь огурцы тоньше, чем в прошлый раз.

Они скрылись за поворотом.

В коридоре остались Артём, Доктор, Монах и Безымянный.

Несколько секунд никто не говорил.

Артём медленно повернулся к ним.

— Это всё какая-то шутка?

Доктор закатил обычный глаз. Металлический остался неподвижным.

— Какая именно часть? Здесь шуток много, надо уточнять.

— Всё, — сказал Артём. — Тюрьма. Замки. Он. Вы. Ужин.

— Ужин неотделим от истинной реальности, — промолвил Монах.

— Особенно если Босс готовит, — добавил Доктор. — Пошли. Столовая сама себя не подготовит.

Они двинулись по коридору.

Доктор шёл впереди, что-то ворча себе под нос. Монах — рядом с ним, с закрытыми глазами. Безымянный чуть позади. Артём шёл последним.

Ему это не нравилось.

Он не любил идти последним.

Слишком много спин перед ним. Слишком мало контроля. Слишком много тёмных углов.

Коридор казался обычным, но теперь Артём уже не был уверен, что в этой тюрьме вообще есть что-то обычное.

Он посмотрел на спины заключённых.

— Почему вы ещё не сбежали?

Доктор не обернулся.

— Потому что скоро ужин.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Артём остановился.

— Вы сидите в клетках, которые разваливаются от старости. Замки здесь хуже, чем в районных изоляторах. Охраны нет. Барьеров я не чувствую. Надзиратель один. И вы хотите сказать, что никто из вас за всё это время не смог сбежать?

Доктор остановился.

Монах тоже.

Безымянный остановился последним.

Тишина стала плотнее.

Артём почувствовал, как внутри поднимается раздражение.

Нет.

Не просто раздражение.

Сила.

Она привычно отозвалась где-то под рёбрами, горячая и глубокая. Ограничители на его теле тускло мигнули, пытаясь сдержать всплеск. Но после транспортировки часть из них была ослаблена. Здесь уже не было полного конвойного режима.

Артём улыбнулся.

— Или всё это цирк? — тихо спросил он. — Попытка меня обмануть?

Свет в коридоре дрогнул.

Синие индикаторы на его ограничителях начали мигать с бешенной скоростью.

Кожа на руках потемнела от напряжения. Вены засветились изнутри слабым серебристым блеском. В глазах появилось отражение, будто где-то внутри открылась трещина.

Доктор Катастрофа медленно повернулся.

Его металлический глаз начал наливаться зелёным светом.

Не резко. Не вспышкой.

Спокойно, как прибор, который выходит на рабочую мощность.

— Парень, — сказал Доктор мягко. — Давай без шалостей.

Артём почувствовал смертельную угрозу.

Очень конкретную.

Зелёный свет в металлическом глазу Доктора становился ярче, и Артём вдруг понял: этот человек уже за долю секунды просчитал, куда ударить, как пробить защиту, какую часть ограничителей использовать против него и сколько времени понадобится, чтобы он оказался на земле.

А потом за спиной Артёма раздался голос:

— Невежество — корень страдания.

Артём резко обернулся.

Монах Пустоты стоял позади него.

В двух метрах.

Хотя мгновение назад был спереди.

И теперь его глаза были открыты.

Артём хотел что-то сказать.

Но не смог.

Потому что в глазах Монаха не было зрачков. Не было радужки. Не было даже белков.

Там была пустота.

Не чёрный цвет. Не тьма. Не провал.

Именно пустота.

Будто в лице человека кто-то оставил два маленьких отверстия в мире.

Артём инстинктивно шагнул вперёд.

Потом ещё.

И понял, что расстояние не изменяется.

Монах стоял всё так же в двух метрах.

Артём ускорился.

Пол под ногами скрипнул. Ограничители вспыхнули. Он рванулся к нему — резко, быстро, так, что обычный человек даже не успел бы увидеть движение.

Монах не шелохнулся.

Два метра так и остались двумя метрами.

Артём сделал ещё шаг.

Потом ещё.

Потом ещё.

Монах стоял на том же месте, спокойно глядя на него пустыми глазами.

— Что происходит? — выдохнул Артём.

— Ты идёшь, — констатировал Монах. — Но не приближаешься.

— Верни всё обратно.

— Ты сам хотел проверить границы.

Артём резко повернул голову.

И на мгновение поймал взгляд Безымянного.

Мир исчез.

Без вспышек, без красок.

Просто исчез.

Артём оказался в чёрной воде.

Вода была холодной, густой. Он не видел ни поверхности ни дна. Он попытался вдохнуть и понял, что не может. Из глубины потянулись руки. Бледные, тонкие, бесконечные. Они хватали его за запястья, за плечи, за горло, за лицо. Яростно тянули его вниз.

Артём попытался высвободиться, но сила не откликнулась. Не потому что её не было. А потому что в этом месте она будто бы была ограничена, будто его сила увязла в болоте.

Он хотел закричать.

В рот хлынула чёрная вода.

Нет.

Нет.

Нет.

Он резко открыл глаза.

И понял, что стоит в коридоре.

Там же, где стоял.

Доктор был впереди.

Монах — тоже впереди, с закрытыми глазами.

Безымянный смотрел куда-то в сторону, будто ничего не произошло.

Артём сделал вдох.

Потом ещё один.

Потом ноги внезапно стали чужими, и он сел прямо на пол.

Не упал.

Именно сел.

Хотя выглядело это всё равно не очень достойно.

Доктор Катастрофа постучал указательным пальцем по наручным часам.

— Ты идёшь или нет? Мы из-за тебя опаздываем.

Артём медленно поднял на него взгляд.

В горле было сухо.

— Иду, — сказал он.

Голос почти не дрогнул.

Почти.

Доктор кивнул, будто другого ответа и не ожидал.

— Вот и отлично.

Монах Пустоты снова пошёл вперёд.

Безымянный двинулся следом.

Артём поднялся.

Он очень хотел сказать что-нибудь резкое. Что-нибудь сильное. Что-нибудь такое, что вернуло бы ему хотя бы часть прежнего положения.

Но он почему-то не мог подобрать нужных слов.

Поэтому он просто пошёл за ними.

Столовая оказалась простой.

Даже слишком простой.

Одна длинная комната. В центре — старый деревянный стол, потемневший от времени и бесконечных приемов пищи. По бокам стояли две скамьи. Во главе стола — потрёпанный стул с высокой спинкой. На стене висели часы, которые не тикали, но почему-то всё равно показывали время. В углу стоял шкаф с посудой. На подоконнике — горшок с растением, которое выглядело слабым, но явно живым.

Артём осмотрелся.

— Это столовая?

— Нет, тронный зал, — буркнул Доктор. — Конечно, столовая.

Он хлопнул в ладоши.

— Так, быстро. Монах, убери пыль. Только пыль, в этот раз без стола пожалуйста. Безымянный, скамьи. Новенький…

Артём медленно повернул голову.

Доктор ткнул пальцем в сторону двери.

— На кухню. Принеси приборы.

— Я похож на официанта?

— Нет. Официанты обычно быстрее соображают.

Артём прищурился.

Металлический глаз Доктора мягко блеснул зелёным.

Артём вспомнил недавнюю ситуацию.

— Где кухня?

Доктор улыбнулся.

— Прогресс налицо.

Безымянный молча указал на дверь в конце комнаты.

Артём пошёл туда.

За спиной он услышал, как Монах Пустоты тихо произнёс:

— Пыль — это память вещей о забвении.

Доктор ответил:

— Просто сотри её со стола.

— Стереть память?

— Да, это можно сделать тряпкой.

Артём открыл дверь на кухню.

И замер.

Кухня была тесной, старой и неожиданно живой. На плите что-то кипело. На столе лежали овощи, тесто, несколько кастрюль, миски, банки со специями и деревянная доска. В воздухе пахло луком, перцем, мясным бульоном и чем-то сладким.

Иван стоял у стола и резал морковь.

Очень сосредоточенно.

Так сосредоточенно, будто от толщины кружочков зависела судьба мира.

Рядом с ним стояла Королева Разума.

Она держала в руке огурец, но явно не спешила его резать. Вместо этого она опиралась бедром о стол, чуть склонившись к Ивану. Её голос был мягким, почти бархатным.

— Босс, вы слишком много работаете.

— Надо успеть до ужина.

— Иногда человеку нужно позволить себе немного расслабиться.

— Я расслаблюсь, когда хорошенько поем.

— Я могла бы помочь.

— Рад что ты понимаешь это. Начинай уже резать огурец.

Королева медленно провела пальцем по огурцу и улыбнулась.

— Почему вы всегда так жестоки к моим предложениям?

Иван ответил не отрываясь от резки моркови.

— Я всегда так отношусь к людям, которые стоят с огурцом в руке и ничего не делают.

Артём застыл в дверях.

Он видел многое.

Он видел людей, которые перед смертью пытались торговаться. Видел фанатиков “Новой Зари”, готовых бросаться под огонь ради идеи. Видел правительственных агентов, которые пытались выглядеть храбрыми, даже когда понимали, что не выживут.

Но он никогда не мог представить, чтобы кто-то настолько спокойно игнорировал Королеву Разума.

Не сопротивлялся.

Не боролся.

Не защищался.

Просто... не понимал?

И от этого её сила, её красота, её голос, её тщательно выстроенное давление будто разбивались о стену из моркови, ужина и бытовой необходимости.

Иван заметил Артёма.

— О, Артём. Ты за приборами?

Артём моргнул.

— Да.

— Они в ящике справа от тебя. Осторожно, нижний заедает. Не дёргай резко, а то оторвешь ручку.

Артём подошёл к шкафчику и открыл ящик.

Там действительно лежали приборы. Старые вилки, ложки, ножи. Они все явно были из разных наборов, но все чистые.

— Кстати, — сказал Иван, продолжая резать морковь. — Я забыл спросить. Какое у тебя любимое блюдо?

Артём замер с вилками в руках.

— Что?

— Любимое блюдо, — повторил Иван. — Ну, что ты любишь есть?

— Зачем тебе это?

Иван пожал плечами.

— Первая ночь в новом месте всегда неприятная. Будет легче, если поесть что-нибудь знакомое.

Артём посмотрел на него.

Вот это почему-то сбило его с толку сильнее, чем угроза Доктора.

В этом не было насмешки. Не было скрытого смысла. Не было манипуляции. Иван действительно спросил, что он любит есть.

Артём хотел ответить резко.

Что-нибудь вроде: “Мне плевать на твою еду” или “Я не собираюсь тут задерживаться”.

Но запах бульона, тёплая кухня и пережитое в коридоре сделали своё дело.

Он сказал первое, что пришло в голову:

— Пельмени бы поел.

Иван оживился.

— Отлично. У меня как раз в морозильнике пара пачек припасена.

Королева Разума медленно повернула к Артёму голову.

— Пельмени?

— Что? — резко спросил Артём.

— Ничего, — сказала она с улыбкой. — Просто ожидала чего-то более... неординарного.

— Я не обязан есть что-то необычное.

Иван кивнул.

— Правильно.

Артём взял приборы и вышел.

Уже в дверях он услышал голос Королевы:

— Босс, а если я нарежу огурец, вы будете мной довольны?

— Если тонко — да.

— Вы умеете заставить женщину стараться.

— Главное пальцы не порежь.

Артём закрыл дверь.

Несколько секунд он стоял в столовой с приборами в руках и пытался понять, что только что увидел.

Доктор посмотрел на него.

— Что застыл?

— Ничего.

— Увидел Королеву на кухне?

Артём медленно кивнул.

— Привыкай, — сказал Доктор. — Она уже лет двести пытается понять, как соблазнить Босса.

— И?

— Как видишь, пока без успехов.

За столом уже сидел Безымянный. Он сидел так тихо, что Артём не заметил, когда тот оказался на месте.

Монах Пустоты стоял у стены с закрытыми глазами.

Пыль со стола исчезла.

Стол, к счастью, остался.

Через несколько минут пришёл Император Пепла.

Он был слегка покрыт сажей. На рукавах серого халата остались тёмные пятна. От него пахло углём, сухим жаром и чем-то старым, будто горячий камень долго лежал под землёй.

Артём посмотрел на него.

Император заметил взгляд.

— Не удивляйся, — сказал он. — У нас отопление работает на угле.

Артём не сразу ответил.

— На… угле?

— Да.

— Его до сих пор где-то добывают?

Император Пепла сел на скамью.

— Для этой тюрьмы, кажется, добывают всё, что мир давно забыл.

Доктор фыркнул.

— Скажи спасибо, что не дровами топим. Хотя, зная состояние склада, к следующей зиме…

— Не начинай, — сказал Император.

— Я просто говорю, что если бы мне дали нормальные материалы, я мог бы создать автономную систему обогрева на остаточном пространственном давлении.

Монах Пустоты тихо произнёс:

— Пространство не любит, когда его используют для отопления.

— Ты ни понял ни слова того, что я сказал — воскликнул в ярости Доктор. — Но почему-то жалуешься.

— Ты хочешь использовать пространство в корыстных целях.

Обречённо взмахнув руками Доктор сказал:

— Если корыстной целью является согревание твоей задницы, то ты прав.

— Я давно вышел за пределы физической материи.

Доктор отрешенно смотрел на стол потеряв все силы продолжать спор.

Артём сел на край скамьи.

Сел не потому, что хотел. А потому что стоять посреди столовой с приборами в руках становилось глупо.

Иван и Королева вошли почти сразу после этого.

Иван нёс большую кастрюлю. Королева — миску с нарезанными овощами. Огурцы были действительно нарезаны тонко. Очень тонко.

Иван поставил кастрюлю на стол.

— Через пять минут принесу остальное. Подождите пока

Доктор моментально достал из кармана колоду карт.

Артём уставился на него.

— Откуда у тебя карты?

— Из кармана.

— Я понял. Почему у тебя есть карты?

— Потому что иногда после ужина мы играем. Но сегодня можно и до ужина, пока Босс занят.

Иван уже уходил обратно на кухню.

— Только без споров.

— Конечно, Босс, — хором ответили сразу несколько голосов.

Это прозвучало слишком быстро.

Иван остановился, подозрительно посмотрел на них.

— И без шулерства.

Пауза.

Доктор положил руку на грудь.

— Босс, вы оскорбляете мою честь ученого.

Иван подозрительно на него посмотрел.

— Без шулерства, — повторил Иван и ушёл.

Доктор подождал, пока дверь кухни закроется, потом повернулся к Артёму.

— Будешь играть?

— Во что?

Доктор посмотрел на него так, будто тот задал неприличный вопрос.

— В дурака.

Артём нахмурился.

— Серьёзно?

— Неужели снаружи больше никто не играет в эту игру?

— Играют, наверное.

— “Наверное”? — Доктор покачал головой. — Цивилизация погибает.

Император Пепла сложил руки на столе.

— Проигравший отвечает на один вопрос.

Артём медленно поднял взгляд.

— На любой?

— На один, — сказал Император.

— И честно?

Королева Разума улыбнулась.

— Не рекомендовала бы врать за этим столом.

Доктор начал тасовать карты.

Делал он это быстро. Слишком быстро. Карты мелькали в пальцах, на неприличной скорости . Металлический глаз слабо поблёскивал, отражая свет лампы.

— Правила знаешь?

— В общих чертах.

— Значит, объяснять не буду. Кто не знает — тот сам виноват.

— Очень гостеприимно, — сказал Артём.

— Это тюрьма, а не пансион.

Карты легли на стол.

Доктор раздал каждому по шесть.

Артём взял свои карты.

И едва заметно улыбнулся.

Четыре карты с мастью бубен.

Валет бубен, король бубен, восьмёрка бубен, девятка бубен. Плюс две карты слабее, но терпимо. Он бросил взгляд на козырь, лежащий лицом вверх под колодой.

Бубны.

Отлично.

Впервые за весь день у него появилось ощущение, что хоть что-то идёт нормально.

Проигравший отвечает на вопрос.

Значит, он наконец узнает, что здесь происходит. Почему они не сбегают. Кто такой Иван. Почему его называют Боссом. Почему эти существа ведут себя так, будто молодой надзиратель с кружкой может быть страшнее их всех вместе взятых.

Он посмотрел на Доктора.

Тот улыбался.

Слишком по-доброму.

Артём снова посмотрел на свои карты.

Восьмёрки бубен больше не было.

На её месте лежала семёрка червей.

Артём замер.

Он медленно поднял взгляд на Монаха Пустоты.

Монах сидел с закрытыми глазами.

Но его бровь чуть приподнялась.

Вопросительно.

Артём опустил взгляд обратно.

Король бубен всё ещё был на месте.

Он моргнул.

Отражение света от наручных часов Доктора вдруг ударило ему прямо в глаза.

— Чёрт, — Артём резко отвернулся.

Глаза защипало.

Карты выпали из руки.

Одна упала под стол.

Артём наклонился, нашарил её пальцами и вытащил.

Это была семёрка червей.

Он медленно посмотрел на неё.

Потом на свою руку.

Потом на стол.

Когда он поднял оставшиеся карты, короля бубен уже не было.

Вместо него лежала семёрка пик.

Артём тяжело вдохнул.

Очень медленно.

Потом посмотрел на Доктора.

Доктор смотрел в сторону, изучая потолок с таким выражением лица, будто потолок был главным объектом его научного интереса.

Артём посмотрел на Монаха.

Тот сидел с закрытыми глазами и всеми силами изображал невинность.

Настолько старательно, что это становилось отдельным преступлением.

Артём посмотрел на Безымянного.

Безымянный спокойно держал свои карты.

— Ты что-нибудь видел? — спросил Артём.

— Нет.

— Ты уверен?

— Да.

Королева Разума изящно поправила карту в своей руке.

— Молодой человек, у вас очень подозрительный взгляд. Вы нам не доверяете?

Артём перевёл взгляд на неё.

— Вы все жульничаете.

Доктор Катастрофа обиженно приложил руку к груди.

— Молодой человек, не разбрасывайтесь обвинениями без доказательств. Это ранит наши хрупкие сердца.

Император Пепла спокойно добавил:

— Игра ещё не началась.

— У меня уже кто-то стащил карты!

— Значит, не повезло, — с наигранным сожалением сказал Доктор.

В этот момент дверь кухни открылась.

Иван вошёл с подносом на котором стояли разные тарелки. Тарелку горячих пельменей поставил перед Артёмом.

— Не ругайтесь за столом.

Все сразу замолчали.

Даже Доктор.

Даже Королева перестала улыбаться.

Артём посмотрел на пельмени. Пар поднимался от тарелки мягко и по-домашнему. Рядом лежала ложка. На краю тарелки Иван положил немного сметаны.

— Твои, — сказал Иван. — Только осторожно. Горячие.

Артём молча смотрел на тарелку.

Потом на карты.

Потом на пятерых существ за столом.

Император Пепла, сжигавший города, весь в саже после котельной.

Королева Разума, ломавшая чужие воли, держала вилку с видом аристократки.

Монах Пустоты, открывавший дыры в пространстве, делал вид, что не участвовал в краже карты.

Доктор Катастрофа, переписывавший законы природы, потирал свои часы и улыбался как мелкий жулик.

Безымянный, которого боялись все древние эсперы, молча ждал начала игры.

А во главе стола стоял Иван.

Молодой надзиратель в старой форме.

С кружкой.

И с таким лицом, будто всё было совершенно нормально.

Доктор с сожалением постучал пальцем по столу.

— Давайте отложим игру раз еда уже готова.

Артём медленно отложил карты и взял вилку.

Побег, решил он, временно можно было отложить.

До тех пор пока не остыли пельмени.

Глава 3

Ужин всё-таки начался.

Артём Воронов планировал есть медленно.

С достоинством.

Так, чтобы никто за этим столом не подумал, будто тарелка горячих пельменей, немного сметаны и старый деревянный стол способны хоть как-то повлиять на его отношение к происходящему.

Он был заключённым.

Он был лидером одной из боевых ячеек “Новой Зари”.

Он был человеком, которого мировое правительство не смогло казнить.

Он пережил камеры перегрева, кинетическое дробление, нейроразрыв и ещё три способа ликвидации, названия которых сотрудники департамента произносили так, будто сами не хотели знать, как именно они работают.

Он не собирался терять достоинство из-за еды.

Через три минуты Артём понял, что достоинство — вещь переоценённая.

Пельмени были вкусными.

Неприлично вкусными.

Горячими, с тонким тестом, с мясным бульоном внутри, с маслом и ложкой сметаны на краю тарелки. Они были слишком простыми для места, где за одним столом сидели живые катастрофы из старых архивов. Слишком домашними для тюрьмы, о которой не знали даже сотрудники департамента. Слишком нормальными для дня, который начался с закрытого суда и закончился в компании Императора Пепла, Королевы Разума и Безымянного, которого почему-то называли Серёгой.

Артём ел быстро.

Не потому что был голоден.

Хотя он был голоден.

Его почти сутки держали на препаратах, подавителях и жидкой питательной смеси, которую медики департамента называли “стабилизированным рационом для транспортируемых эсперов”. На вкус это было похоже на воду, в которой кто-то растворил картон и ненависть.

Поэтому сейчас, когда перед ним стояла нормальная еда, тело предательски выбрало пельмени вместо гордости.

Артём поднял взгляд.

Во главе стола сидел Иван.

Старый потрёпанный стул с высокой спинкой, судя по всему, принадлежал именно ему. Не потому что выглядел как место главного. Скорее наоборот. Стул скрипел каждый раз, когда Иван двигался, одна ножка была чуть короче остальных, а спинка держалась на честном слове и, возможно, на вере самого Ивана в то, что мебель ещё послужит.

Иван спокойно ел сосиски с жареными яйцами.

Обычные сосиски.

Обычные жареные яйца.

Рядом стояла его кружка.

Та самая.

Артём почему-то обратил на неё внимание. На столе было много посуды, но кружка Ивана выглядела отдельным предметом. Не ценной, не красивой, не древней. Просто старой. Белая когда-то эмаль потемнела, на боку была маленькая трещина, возле ручки — пятно, которое уже, наверное, невозможно было отмыть.

И всё равно все, кто сидел за столом, почему-то оставляли вокруг неё немного свободного места.

Иван почувствовал взгляд Артёма, поднял голову и спросил:

— Всё нормально?

Артём замер с набитым ртом.

— Мм?

— Пельмени, — Иван указал вилкой на его тарелку. — Не переварил же?

Артём быстро прожевал.

— Нет. Нормально.

Иван нахмурился.

— Просто нормально?

Артём посмотрел на него.

Потом на тарелку.

Потом снова на Ивана.

— Вкусно, — признал он.

— Вот, — Иван удовлетворённо кивнул. — А то я переживал. Морозильник старый, иногда мне кажется что там вообще не происходит заморозки.

Доктор Катастрофа, сидевший через два места, поднял голову.

— Потому что его компрессор умер ещё при предыдущей цивилизации. Я говорил, что его надо заменить.

— Ты говорил, что превратишь его в автономный криогенный блок.

— Это и есть замена.

— В прошлый раз после твоей замены у нас мороженая картошка начала светиться.

Доктор на секунду задумался.

— Зато не испортилась.

— Она разговаривала по ночам.

— Это был побочный эффект.

— Поэтому морозильник не трогаем, — спокойно закончил Иван и вернулся к сосискам.

Артём медленно опустил взгляд обратно в тарелку.

С каждым новым разговором за этим столом у него возникало чувство, что он оказался не в тюрьме, а в каком-то странном сне, где все слова вроде бы понятные, но общий смысл отказывался складываться.

Он стал рассматривать остальных.

Император Пепла ел что-то тёмно-красное, густое и явно острое. В его тарелке лежали куски мяса в соусе, от которого поднимался пар с лёгким запахом перца и дыма. Иногда соус на краю тарелки едва заметно пузырился, хотя уже не стоял на огне.

Император ел медленно. С достоинством. Так, будто даже тюремный ужин был частью древнего придворного ритуала.

Королева Разума сидела рядом с ним, но чуть в стороне — настолько, чтобы подчеркнуть, что она рядом не по своей воле, а потому что скамья просто заканчивалась и сидеть было больше негде. Перед ней стоял красивый салат с тонко нарезанными овощами, зеленью, чем-то белым и лёгким соусом. Блюдо выглядело так аккуратно, будто его готовили не в старой тюремной кухне, а в ресторане.

Артём подозревал, что это Королева сама каким-то образом заставила салат выглядеть лучше, чем он имел право выглядеть.

Монах Пустоты сидел почти неподвижно. Перед ним стояла маленькая миска с прозрачным бульоном и несколькими рисинками.

Именно несколькими.

Артём насчитал четыре.

Монах держал ложку, но почти не ел. Он будто внимал бульону.

Доктор Катастрофа, наоборот, ел так, будто спорил с собственной тарелкой. Перед ним были макароны, мясо, чай, несколько кусочков хлеба и маленький пузырёк с жидкостью ярко-синего цвета. Время от времени он капал одну каплю в чай, размешивал, нюхал и удовлетворённо кивал.

— Что это? — не выдержал Артём.

Доктор поднял взгляд.

— Стабилизатор вкуса.

— Зачем чаю стабилизатор?

— Чтобы вкус не распадался при контакте с этой водой.

Иван поднял глаза.

— Это обычная вода.

Доктор посмотрел на него с жалостью.

— Босс, эта вода старше некоторых государств.

— Зато кипячёная.

— Это не решает всех проблем.

— Основные решает.

Доктор хотел возразить, но потом посмотрел на кружку Ивана и передумал.

Артём перевёл взгляд дальше.

На Безымянного.

И завис.

Безымянный сидел прямо. Спина ровная, движения спокойные, лицо холодное. Чёрный костюм выглядел безупречно. Красные глаза были опущены к миске.

И в миске был... доширак.

Обычный... доширак.

Лапша, специи, немного зелени сверху. Безымянный ел его палочками — медленно, аккуратно, почти элегантно. Он подцеплял лапшу так, будто это было не дешёвое блюдо быстрого приготовления, а тончайшая кухня давно исчезнувшей империи.

Артём смотрел.

Он хотел оторваться.

Но не мог.

В голове возник странный, почти болезненный диссонанс.

Человек, о котором древние архивы говорили как о существе, способном стирать имена из истории, сидел в чистом дорогом костюме и ел лапшу быстрого приготовления из миски.

Палочками.

Безымянный поднял глаза.

Красные.

Спокойные.

— Проблемы?

Артём сразу отвёл взгляд.

— Нет.

— Ты долго смотрел.

— Просто задумался.

— О лапше?

— Нет.

— Жаль, — сказал Безымянный и снова опустил взгляд. — Она достойна внимания.

Доктор хмыкнул.

— Не начинай. Мы уже слышали твою лекцию о превосходстве лапши быстрого приготовления над цивилизованной кухней.

— И всё ещё не поняли.

— Потому что там нечего понимать.

— Именно поэтому ты страдаешь.

Монах Пустоты едва заметно кивнул.

— Простота часто скрывает глубину.

Доктор повернулся к нему.

— Ты вообще о чём? О лапше или о своем рисе?

— Да.

Доктор закрыл глаза.

— Ненавижу, когда ты так отвечаешь.

Иван поднял вилку.

— За столом не спорим.

Все замолчали.

Сразу.

Артём заметил это.

Не то, что они замолчали. Это было очевидно.

Он заметил скорость.

Император Пепла перестал двигать вилкой. Королева Разума мягко положила салфетку на стол. Доктор закрыл рот на полуслове. Монах и так молчал, но вокруг него даже воздух будто стал тише. Безымянный перестал цеплять лапшу.

Иван этого, кажется, не заметил.

Он просто съел кусочек сосиски и довольно кивнул самому себе.

Артём медленно продолжил есть.

Ему нужно было запоминать.

Не удивляться.

Не выпадать.

А запоминать.

Кто как реагирует. Кто кому подчиняется. Где слабые места. Кто опасен напрямую, кто обладает странными пространственными способностями, кто атукают с помощью разума. Как именно они смотрят на Ивана. Когда улыбаются. Когда перестают.

Сила Артёма всегда была связана не только с грубым разрушением.

Грубое разрушение было уделом слабаков.

Его сила заключалась в другом.

У любого действия был результат. Удар приводил к ране. Поворот ключа приводил к закрытию двери. Пуля приводила к пробитому телу. Приказ приводил к движению солдат. Смерть приводила к прекращению функций организма.

Артём умел вмешиваться в эти связи.

Иногда грубо.

Иногда тонко.

Он мог вернуть события вспять. Мог сделать так, что дверь, закрытая минуту назад, вдруг оказывалась в состоянии “до закрытия”. Мог вернуть собственное тело на несколько мгновений назад — до перелома, до ожога, до остановки сердца. Мог изменить чужую атаку так, что хотя удар происходил, но результат терял силу, будто мир забыл довести действие до конца.

Именно поэтому его не смогли казнить.

Убийство должно было стать фактом.

Артём умел спорить с фактами.

Но здесь…

Здесь всё было странно.

Он уже пытался нащупать связи этой тюрьмы. Едва заметно, осторожно, даже во время ужина. Не чтобы сбежать прямо сейчас. Просто чтобы понять. Почувствовать структуру.

Замок на его камере.

Двери.

Коридор.

Окна.

Расположение комнат.

Обычные причинно-следственные цепочки должны были отзываться, как натянутые нити. Стоит тронуть одну — и сразу понятно, куда она ведёт.

Но в этой тюрьме нити не тянулись.

Они уходили куда-то вглубь.

Не обрывались. Не блокировались. Не сопротивлялись.

Просто исчезали в чём-то настолько плотном и старом, что Артём не мог понять, где начинается причина и где заканчивается следствие.

Это раздражало.

И пугало.

Немного.

Совсем немного.

Он доел последние пельмени и отложил вилку.

На этот раз — с сожалением.

Иван заметил.

— Добавки?

Артём почти сказал “нет”.

Почти.

— Можно.

— Можно, — Иван встал. — Хороший аппетит — хороший знак.

— Знак чего?

— Что человек живой.

Сказал он это так просто, что Артём на секунду не нашёлся, как с этим не согласиться с этой железной логикой.

Император Пепла посмотрел на него поверх своей тарелки.

— Привыкай. У Босса странные критерии оценки.

— Нормальные у меня критерии, — возразил Иван на пути в кухню. — Например если человек голодный, то он будет злиться и нервничать.

— А если он так и не успокоился? — спросила Королева.

— Значит, нужно накормить его еще раз.

Она улыбнулась.

— Практично.

— А то.

Когда ужин закончился, в столовой повисло странное довольное молчание.

Доктор откинулся на спинку скамьи и положил руку на живот.

— Если бы не качество водопровода, я бы признал вечер успешным.

— Ты и так признаёшь, — сказал Император.

— Я делаю это с оговорками.

Монах Пустоты сидел с закрытыми глазами, перед ним стояла пустая миска.

Артём так и не понял, в какой момент исчезли четыре рисинки.

Безымянный поставил палочки рядом с миской, строго параллельно!

Королева Разума промокнула губы салфеткой и сказала:

— Босс, десерт был почти приемлемым.

— Значит, понравился, — сказал Иван.

— Я сказала “почти”.

— Ты всегда так говоришь, когда нравится.

Королева улыбнулась, но ничего не ответила.

Иван хлопнул в ладоши.

— Так. Надеюсь, ужин всем понравился. Теперь убираемся. Потом час свободного времени, и по расписанию отбой.

Артём ожидал, что хотя бы кто-то возмутится.

Никто не возмутился.

Более того, все начали вставать.

Император Пепла забрал тяжёлую кастрюлю, будто это была не посуда, а военный трофей, и понёс на кухню. Королева Разума собрала тарелки с той же грацией, с какой, наверное, когда-то принимала послов. Доктор начал сгребать приборы, ворча, что вилки снова перемешали. Монах Пустоты провёл ладонью над столом, и крошки исчезли.

Иван сразу обернулся.

— Только крошки.

Монах остановил руку.

— Я уже понял.

— В прошлый раз вместе с крошками исчез угол стола.

— Угол решил отринуть мирское.

— Угол как угол...

Безымянный молча взял мусорное ведро.

Иван заметил.

— Ладно, Серёга, потом вынесешь мусор.

— Я не Серёга.

— Но мусор вынесешь?

Пауза.

— Вынесу.

— Вот.

Артём стоял рядом со скамьёй и смотрел на них.

За пятнадцать минут столовая изменилась.

Грязная посуда исчезла. Стол протёрли. Пол подмели. Липкое пятно возле ножки скамьи, которое Артём заметил ещё в начале ужина, тоже пропало. Мусор был собран. Кастрюли унесены. Стулья поставлены ровно.

Всё это делали существа, чьи имена в разных эпохах произносили с ужасом.

Иван оглядел комнату, остался доволен и взял свою кружку.

— Хорошо. Отдыхайте. Только новенького не обижать. Я пойду вечерний обход сделаю.

— Босс, — мягко сказала Королева, — мы никогда никого не обижаем никого без причины.

Иван посмотрел на неё.

— Вот поэтому и говорю.

Она приложила руку к груди.

— Ваше недоверие сегодня особенно болезненно.

— Овощи хорошо нарезала, — сказал Иван. — Не переживай.

Королева на секунду замолчала.

Потом улыбнулась.

— Благодарю.

Иван вышел.

Как только его шаги стихли в коридоре, Доктор Катастрофа довольно потёр ладони.

— Ну что же. Продолжаем игру.

Карты появились у него в руках так быстро, будто и не исчезали.

Артём посмотрел на него.

— Ты серьёзно?

— Предельно.

— Мы же даже не начали.

— А ты уже проигрываешь. У тебя талант.

Император Пепла сел рядом с Королевой Разума. Не слишком близко. Просто немного ближе, чем раньше.

Королева не повернула головы.

— Отодвинься.

— Я просто хотел, чтобы тебе было теплее, — спокойно сказал Император.

— Ты говоришь это уже лет пятьсот.

— И разве хоть раз я был неправ?

— Да. Каждый раз.

Император Пепла чуть помолчал.

Потом едва заметно подвинулся ещё на полпальца.

Королева медленно повернула к нему голову.

— Старый хрыч.

— Зато заботливый, — добавил он.

Артём смотрел на них с таким выражением, будто у него в голове только что сломалась ещё одна важная опора.

Он слышал легенды об Императоре Пепла.

Не сказки. Не байки. Исторические документы. Описание войн. Карты выжженных территорий. Старые гравюры, где он стоял на фоне горящих крепостей, и армии падали перед ним на колени. Когда Артём увидел его в первой камере, он сразу почувствовал — да, это не просто старик. Под сухой кожей, под спокойной осанкой, под серым халатом была сила, которую даже века заключения не смогли полностью погасить.

И теперь этот же человек пытался незаметно подсесть поближе к Королеве Разума, получил за это “старого хрыча” и выглядел довольным.

Доктор, видимо, заметил выражение лица Артёма.

— Не зависай, новенький. У всех тут есть недостатки. У Императора, например, тяга к женщинам и любовь к драматичным позам.

Император повернул к нему голову.

— Я сжигал людей и за меньшие слова.

— Да-да, — Доктор начал раздавать карты. — А теперь подвинь локоть, ты мешаешь тасовать.

Император подвинул локоть.

Артём сел.

На этот раз он решил играть серьёзно.

Полностью.

Без отвлечений, без лишних эмоций, без недооценки противников. Он больше не будет смотреть на потолок, ловить блики от часов Доктора, слушать философские фразы Монаха или реагировать на улыбку Королевы.

Он будет следить за картами.

За руками.

За глазами.

За дыханием.

За каждым движением.

Пять минут спустя у Артёма было шестнадцать карт.

У остальных — ни одной.

Он медленно разложил свои карты веером.

Потом посмотрел на пустые руки Доктора.

На спокойное лицо Императора.

На невинную улыбку Королевы.

На Монаха, который сидел с закрытыми глазами и каким-то образом тоже уже победил.

На Безымянного, перед которым лежала одна карта.

Артём ткнул пальцем в неё.

— У тебя карта.

Безымянный посмотрел на карту.

Потом на Артёма.

— Она не моя.

— Она лежит перед тобой.

— Она ждёт.

— Чего?

— Чтобы ты её взял.

Артём медленно закрыл глаза.

Потом открыл.

Потом бросил все шестнадцать карт на стол, откинулся назад и посмотрел в потолок пустым взглядом.

— Спрашивайте.

Доктор довольно улыбнулся.

— Вот это настрой.

Королева Разума вздохнула.

— Да ладно вам. Замучили бедного мальчика.

Артём повернул голову.

— Я не мальчик.

— Разумеется, — мягко сказала она. — Просто на фоне некоторых за этим столом ты почти новорождённый.

Доктор хмыкнул.

— Предлагаю в честь его сегодняшнего прибытия дать ему один вопрос. Подарок на новоселье.

— Согласен, — неожиданно быстро сказал Император.

Сказал он это слишком энергично.

И, пользуясь моментом, подвинулся к Королеве ещё чуть-чуть.

— Я всё вижу, — сказала она, даже не посмотрев.

— Я ничего не делаю.

— Именно это и раздражает.

— Я всего лишь поддерживаю предложение Доктора.

— Поддерживай его с расстояния.

Император Пепла с достоинством отодвинулся на расстояние, которое почти ничего не меняло.

Доктор махнул рукой.

— Безымянный?

— Пусть спрашивает.

— Монах?

— Вопрос — это дверь, — сказал Монах. — Иногда лучше открыть её самому, чем ждать, пока она исчезнет.

Доктор посмотрел на Артёма.

— Перевожу: он согласен.

Артём не ответил сразу.

Он действительно задумался.

Один вопрос.

Они могли врать. Могли уйти от ответа. Могли ответить так, что вопросов станет больше. Но даже так — это была возможность.

Первый настоящий шанс получить информацию.

Он мог спросить, как отсюда сбежать.

Слишком прямо. Слишком рано. Даже если они ответят, ответ наверняка будет бесполезным или издевательским.

Он мог спросить, кто они такие.

Но основные данные он уже знал. Остальное можно будет вытащить позже.

Он мог спросить, почему они называют Ивана Боссом.

Но это было следствием, не причиной.

Артём медленно посмотрел на каждого за столом.

Император Пепла. Королева Разума. Монах Пустоты. Доктор Катастрофа. Безымянный.

Все они были чудовищами.

Все они могли разрушить множество жизней, городов, государств, историй.

И все они слушались молодого надзирателя с этой старой кружкой.

Значит, вопрос был только один.

— Насколько силён наш надзиратель?

Доктор тихо присвистнул.

— Ну ты и вопросик выбрал.

Королева Разума перестала улыбаться.

Император Пепла чуть опустил взгляд.

Безымянный не изменился.

Монах Пустоты открыл глаза.

Не полностью.

Лишь чуть-чуть.

Артём увидел тонкую щель пустоты под веками и сразу пожалел, что посмотрел.

Ответил неожиданно именно Монах.

— Он добр не потому, что не знает жестокости, — сказал он медленно. — А потому, что держит её на цепи.

Никто не засмеялся.

Даже Доктор.

Слова повисли над столом тяжело и странно.

Артём почувствовал, как по спине прошёл холод.

— Это не ответ, — сказал он.

— Это лучший ответ, который ты можешь сейчас услышать, — произнёс Император Пепла.

— Почему?

Император посмотрел на него.

И в этот момент из неловкого старика, который пытался подсесть к Королеве, снова выглянул тот, кого когда-то называли Императором. На секунду Артёму показалось, что воздух вокруг него стал суше, горячее, жёстче.

— Потому что силу можно измерить, — сказал Император. — Сравнить. Превзойти. Подавить. Обмануть. Пережить. Но Босс опасен не этим.

— А чем?

— Ты уже задал свой вопрос, — напомнила Королева.

Артём сжал пальцы на краю стола.

Доктор наклонился вперёд.

— Скажу так, новенький. Когда Босс — это Босс, он может показаться почти обычным. Странным, добрым, упрямым, иногда невыносимо простодушным. Он переживает из-за супа, кружки, расписания и того, что Монах опять сделал что-то с полом. Но если он перестанет быть Боссом…

Доктор не договорил.

— Что тогда?

Безымянный тихо сказал:

— Тогда задавать вопросы будет уже поздно.

Артём пробормотал:

— Неужели никто не пытался сбежать?

Но в этот момент за его спиной раздался знакомый голос:

— А зачем вообще сбегать?

Артём резко обернулся.

Иван стоял в дверях столовой.

С кружкой.

Конечно же, с кружкой.

Он выглядел так, будто зашёл не в момент разговора о собственной силе, а просто услышал конец бытовой темы.

Все за столом разом стали очень заняты.

Доктор начал собирать карты.

Королева поправила салфетку.

Император сел чуть ровнее.

Монах закрыл глаза.

Безымянный посмотрел в стену.

Артём понял, что Иван услышал не всё.

Или сделал вид, что не услышал.

И почему-то не знал, какой вариант хуже.

— Что? — спросил Артём.

Иван почесал затылок.

— Ну ты спросил, почему никто не сбегал. Я и говорю: зачем? Кормят бесплатно. Трёхразово. Ну, почти трёхразово. Сегодня ужин опоздал, но это из-за суда. Крыша есть. Иногда течёт, но Доктор обещал посмотреть.

Доктор поднял палец.

— Я обещал оценить масштаб проблемы.

— Это значит посмотреть.

— Нет.

Иван вздохнул и повернулся к Артёму.

— Плюс тут тепло. Когда Император не прожигает уголь просто так. Спокойно. Расписание есть. Во дворе можно гулять. Иногда даже солнце видно.

Артём смотрел на него.

— Ты правда думаешь, что этого достаточно?

— Для чего?

— Чтобы никто не сбегал.

Иван задумался.

— Не знаю. Но пока вроде работает.

В столовой стало очень тихо.

Артём медленно посмотрел на остальных.

Никто не спорил.

Иван хлопнул в ладоши.

— Ладно, давайте по камерам. Скоро отбой. А то завтра опять будете ходить сонные и жаловаться, что утро пришло неожиданно.

Доктор тяжело поднялся.

— Утро всегда приходит неожиданно. В этом его преступная сущность.

— Особенно если ложиться вовремя не хочешь.

— Я учёный. Мой разум активнее ночью.

— Твой разум активен всегда, когда не надо, — сказал Иван.

Император Пепла встал спокойно. Королева поднялась за ним. Безымянный исчез со своего места так тихо и быстро, что Артём заметил его уже у двери. Монах Пустоты в какой-то момент успел встать, хотя Артём не видел момента, когда тот начал вставать.

Все начали расходиться по камерам.

Мирно.

Без понуканий.

Без угроз.

Без попыток воспользоваться открытыми дверями.

Иван шёл за ними, закрывая камеры одну за другой.

Для Артёма это выглядело почти оскорбительно.

Император Пепла сам вошёл в свою камеру. Дождался, пока Иван закроет дверь. Старый замок щёлкнул. Иван проверил ручку.

— Спокойной ночи.

— Спокойной, Босс.

Королева Разума остановилась у своей двери.

— Босс, вы могли бы хотя бы пожелать мне приятных снов.

— Приятных снов.

— Как сухо.

— Сладких?

— Уже лучше.

— Сладких снов.

Она улыбнулась и вошла в камеру.

Доктор ворчал, что отбой — это насилие и преступление перед научным прогрессом, но дверь за собой закрыл сам. Монах Пустоты вошёл в свою камеру с закрытыми глазами, и Иван, прежде чем запереть, заглянул внутрь.

— Стены не трогать.

— Стены сами трогают нас взглядом своей формы.

— Значит, не отвечай им.

— Попытаюсь.

Безымянный стоял у второй камеры.

Иван посмотрел на него.

— Мусор вынес?

— Да.

— Спасибо, Серёга.

— Я не Серёга.

— Спокойной ночи.

Пауза.

— Спокойной, Босс.

Иван закрыл дверь.

Наконец он подошёл к шестой камере.

Артём стоял внутри.

Дверь была открыта.

На нём всё ещё оставались ограничители. Не все. Но достаточно: блокиратор на шее, фиксирующие манжеты на запястьях, несколько тонких замков на пальцах и металлический пояс, который глушил резкие всплески силы.

Иван посмотрел на него.

Потом на ограничители.

Потом снова на него.

— Ох, — сказал он. — Как я мог забыть.

Артём напрягся.

— Что?

— С тебя же железки не сняли.

— И?

— Спать неудобно будет.

Артём не сразу понял.

— Что?

Иван уже перебирал ключи.

— Надо снять. Иначе шею натрёшь. А если ночью повернёшься неудачно и упадешь, потом утром будешь злой. Нам этого не надо.

Артём смотрел на него.

— Ты собираешься снять с меня ограничители?

— Ну да.

— Все?

— А какие-то нужно оставить?

Артём молчал.

Иван нашёл ключ, попробовал вставить в замок на блокираторе. Не подошёл.

— Это не тот. Это от склада.

Попробовал другой.

— Это от кладовки с крупами.

Третий.

— Это, кажется, от северной двери. Хотя она давно не открывается.

Артём не двигался.

Он не знал, что сказать.

С него собирались снять ограничители.

Просто так.

Не потому что он доказал лояльность. Не потому что дал клятву. Не потому что его сила подавлена другим способом. Не потому что рядом стоял взвод эсперов подавления.

А потому что Иван решил, что спать в железках неудобно.

Наконец ключ подошёл.

Замок на ошейнике щёлкнул.

Иван снял блокиратор с шеи Артёма и поморщился.

— Тяжёлый. Как ты весь день с ним ходил?

Артём медленно коснулся шеи.

Кожа под блокиратором была тёплой и раздражённой.

И свободной.

Он почувствовал это сразу.

Сила поднялась изнутри, как дыхание после долгого погружения.

Где-то под рёбрами раскрылась привычная трещина. Мир вокруг стал чуть яснее. Связи событий проявились тонкими слоями: движение Ивана, скрип пола, слабый люфт дверной петли, старый замок, капля воды, которая сорвётся с трубы через четыре секунды.

Артём мог коснуться этого.

Мог вмешаться.

Мог сломать.

Мог отменить.

Синие индикаторы на манжетах мигнули и погасли, когда Иван снял их одну за другой.

— Руки не затекли? — спросил он.

Артём посмотрел на свои пальцы.

— Нет.

— Хорошо. Пальцы это штука важная. Без пальцев неудобно ложку держать.

Он снял последние замки.

Металлический пояс щёлкнул и упал Ивану в руки.

Артём остался без ограничителей.

Впервые с момента задержания.

Он стоял в своей камере. Перед ним был молодой надзиратель в старой форме. За спиной Ивана — коридор. Дверь — открыта. Замок — ржавый. Охраны — нет.

Артём очень медленно вдохнул.

Сила в нём расправилась.

Она была похожа не на огонь и не на электричество. Скорее на трещину в стекле мира. На возможность сказать “нет” тому, что уже произошло. На тонкую щель между причиной и следствием.

Если он ударит сейчас, удар приведет к определенным последствиям.

Но он мог выбрать, какие последствия окажут эффект на него, а какие нет.

Если Иван закроет дверь, то дверь станет закрытой.

Но Артём мог сделать так, будто закрывания и не было.

Если замок щёлкнет, можно вернуть его в состояние до щелчка.

Если тюрьма считает его заключённым, можно попытаться разорвать сам факт заключения.

Он поднял глаза на Ивана.

Иван улыбнулся.

— Вот. Так лучше. Спокойной ночи.

Он вышел из камеры и закрыл дверь.

Старый замок щёлкнул.

Жалко.

Смешно.

Почти оскорбительно.

Иван проверил ручку.

— Если дверь заест утром, не дёргай сильно. Позови меня.

— Хорошо, — сказал Артём.

Сам не понял почему.

Иван кивнул и пошёл дальше по коридору.

— Всем спокойной ночи! — крикнул он. — Серёга, не сиди до поздна и ложись спать.

Из камер донеслось разное:

— Спокойной, Босс.

— Добрых снов, Босс.

— Ночь — это лишь тень дня.

— Заткнись, Монах.

— Я не Серёга.

Иван, судя по шагам, ушёл.

Свет в коридоре стал тусклее.

Где-то щёлкнул выключатель. Потом ещё один. Лампы остались гореть, но слабее. Тюрьма будто перешла в ночной режим.

Артём стоял посреди камеры.

Без цепей.

Без блокиратора.

Он посмотрел на свои руки.

Потом на дверь.

Замок был смешным.

Ржавый.

Старый.

Такой замок можно было сломать даже без способностей. Достаточно сильного рывка. А Артём мог больше, чем просто рывок.

Он подошёл ближе.

Положил пальцы на решётку.

Холодный металл.

Обычный металл.

Он закрыл глаза и потянулся к событию.

Дверь закрылась минуту назад.

Иван повернул ключ. Замок щёлкнул. Механизм пришел в положение “закрыто”. Это был результат. А у результата всегда была причина.

Артём нашёл её.

Коснулся.

И попытался вернуть назад.

Не грубо. Не так, чтобы ломать. Просто сместить цепочку.

Замок должен был вернуться в состояние “до”.

Дверь должна была снова оказаться открытой.

На секунду мир дрогнул.

Очень слабо.

Капля воды за дверью зависла в воздухе чуть дольше, чем должна была. Скрип где-то в стене оборвался на середине. Тень решётки на полу сдвинулась не в ту сторону.

Артём улыбнулся.

Вот оно.

Он надавил сильнее.

Сила пошла глубже.

И вдруг упёрлась.

В слово.

Это было невозможно объяснить иначе. Там, где должна была быть причина закрытого замка, Артём почувствовал не механизм, не металл, не действие ключа.

Он почувствовал простое, тяжёлое, почти бытовое утверждение:

Закрыто.

Простой факт, который стоял выше, чем правила причины и следствия.

Дверь была закрыта не потому, что замок щёлкнул.

Замок щёлкнул потому, что дверь была закрыта.

Артём резко открыл глаза.

И в этот момент издалека, из коридора, донёсся сонный голос Ивана:

— Артём, не ковыряй дверь. Она старая.

Артём замер.

Голос был далеко.

Очень далеко.

Иван не стоял рядом. Его шагов не было слышно. Он не мог видеть. Не мог знать.

Артём медленно убрал руку от решётки.

Несколько секунд в камере было тихо.

Потом как будто бы вся темнота в его камера заговорила голосом Безымянного:

— Умное решение.

Артём повернул голову к стене.

— Ты спишь?

— Нет.

— Почему?

— Наблюдаю.

— За чем?

— Новенькие всегда пытаются открыть дверь.

Артём медленно выдохнул.

— И всегда не получается?

— У тех, кто остаётся жив, обычно нет.

Артём посмотрел на дверь.

Замок выглядел всё таким же старым и жалким.

И от этого стало только хуже.

Он лёг на койку.

Матрас был жёстким. Подушка тонкой. Одеяло пахло старым порошком и чем-то древесным. В углу капала вода. Где-то в глубине здания скрипела труба. Издалека доносилось тихое гудение котла.

На его теле больше не было ни одного ограничителя.

Впервые с момента задержания его тело принадлежало только ему.

Артём поднял руку и посмотрел на пальцы.

Сила была здесь.

Рядом.

Готовая.

Послушная.

Его способность не исчезла. Не была подавлена. Не была сломана.

Просто теперь он понял: проблема не в том, может ли он использовать силу.

Проблема в том, достаточно ли этой силы.

Из темноты снова раздался голос Безымянного:

— Спи.

— Это приказ?

— Совет.

Артём закрыл глаза.

Перед ним снова возник стол.

Иван с кружкой.

Император Пепла в саже.

Королева Разума с салфеткой.

Монах Пустоты с пустыми глазами.

Доктор Катастрофа с зелёным светом в металлическом протезе.

Безымянный с дошираком.

Старый замок.

И слово, в которое упёрлась его сила.

Закрыто.

Артём лежал без цепей.

И почему-то именно теперь впервые по-настоящему почувствовал себя заключённым.

Глава 4

— Подъём, подъём. Арте-е-ем, вставай.

Артём Воронов резко открыл глаза.

Первое мгновение он не понял, где находится.

Потолок был низким. Серым. С тёмным пятном в углу, похожим то ли на след от влаги, то ли на чей-то давний неудачный эксперимент. Где-то рядом капала вода. За дверью слышались шаги, скрип половиц и слишком бодрый голос человека, которому, по мнению Артёма, не следовало быть бодрым настолько рано.

Потом память вернулась.

Суд.

Объект ноль.

Иван.

Ужин.

Карты.

Пельмени.

Старый замок.

Артём медленно сел на койке.

Он почти не спал.

Точнее, он несколько раз проваливался в короткий тяжёлый сон, но каждый раз просыпался от ощущения, что дверь всё ещё стоит перед ним. Не физически. Глубже. Как факт. Как утверждение. Как что-то настолько простое, что его невозможно было обойти его обычными методами.

На его теле не было ограничителей.

Ни ошейника.

Ни металлического пояса.

Он был свободен настолько, насколько мог быть свободен заключённый в камере с ржавым замком.

И именно это раздражало сильнее всего.

Иван стоял за дверью шестой камеры с кружкой в руке и смотрел на него через решётку.

— Не выспался, смотрю, — сказал он сочувственно.

Артём провёл ладонью по лицу.

— С чего ты взял?

— Вид у тебя такой. Помятый.

— Спасибо.

— Ничего страшного, — спокойно сказал Иван. — Первая ночь всегда такая. Скоро привыкнешь.

Артём посмотрел на него.

Привыкнешь.

Слово было сказано легко, почти доброжелательно. Как будто речь шла не о тюрьме для бессмертных чудовищ, а о новой кровати в общежитии.

— Я не собираюсь привыкать, — сказал Артём.

— Все так сначала говорят, — кивнул Иван. — Потом привыкают. Или не привыкают. Но завтрак всё равно по расписанию.

Он пошёл дальше по коридору.

Артём встал и подошёл к решётке.

Коридор утром выглядел иначе. Ночной полумрак сменился тусклым серым светом, который просачивался через маленькие окна под потолком. Лампы всё ещё мигали, но уже не так зловеще. Вода всё ещё капала. Пол всё ещё скрипел. Стены всё ещё выглядели так, будто при легком крике могли бы просто развалиться.

Но тюрьма жила.

И это было страннее, чем если бы она просто пугала.

В первой камере было пусто.

Артём заметил это сразу.

— Где Император? — спросил он.

Иван даже не обернулся.

— Уже в котельной. Он рано встаёт, ему нужно за отоплением следить.

Издалека, где-то в глубине здания, донёсся тяжёлый металлический стук, затем глухое ворчание и короткий всплеск сухого жара. По коридору на секунду прошла тёплая волна.

Иван довольно кивнул.

— Вот. Разжёг.

Артём молча смотрел на первую камеру.

Император Пепла, древний завоеватель, человек, который когда-то сжигал империи, вставал раньше всех, чтобы топить котёл.

Это всё ещё не укладывалось в голове.

Иван остановился перед пятой камерой и постучал костяшками по решётке.

— Доктор, просыпайся. Солнце уже высоко.

Из камеры донёсся глухой, страдальческий голос:

— Босс, дайте нормально поспать.

— Вставай вставай. У нас завтрак по расписанию.

— Оххх... Ну почему я должен подчиняться расписанию столовой?

— Иначе будешь пропускать приемы пищи.

— А если я не хочу кушать?

— Максимум ещё пять минут, — сказал Иван. — Если не встанешь, буду лить на тебя воду.

Внутри камеры что-то резко зашуршало.

— Холодную?

— Конечно.

— Босс, это негуманно.

— Зато эффективно.

Доктор Катастрофа тяжело вздохнул.

— Почему моя жизнь так сложна?

Из четвёртой камеры, не открывая глаз, донёсся голос Монаха Пустоты:

— Сложность жизни рождается из сопротивления простоте бытия.

Пауза.

Потом из пятой камеры раздался голос, полный усталой ярости:

— Ты можешь заткнуться? Не отравляй хотя бы одно моё утро своими высказываниями.

— Человек редко злится на слова за их жестокость, — спокойно ответил Монах. — Чаще — за их точность.

Из пятой камеры донёсся такой тяжёлый вздох, будто Доктору только что испортили не утро, а само право на существование.

— Я тебя когда-нибудь разберу на философские детали, — пробормотал он.

— Не ссоримся, ребята, — мирно сказал Иван. — Утро только началось.

Артём перевёл взгляд на четвёртую камеру.

Вчера он не успел как следует её рассмотреть. Слишком много всего происходило. Ужин, угрозы, карты, Иван, дверь. Но теперь, при сером утреннем свете, он заметил важную деталь.

В камере Монаха Пустоты не было мебели.

Вообще.

Ни кровати.

Ни стула.

Ни стола.

Ни полки.

Только голый пол, стена с идеально круглым провалом, за которым не было ничего, и сам Монах, сидящий в центре камеры со скрещёнными ногами и закрытыми глазами.

Артём нахмурился.

— У него даже кровати нет?

Иван проследил за его взглядом.

— А, не удивляйся. Монах любит спать сидя.

— Сон лишь бремя плоти, — сказал Монах.

— Вот, — подтвердил Иван. — Я тоже сначала переживал. Потом привык.

— Конечно привыкли, — проворчал Доктор из камеры. — Здесь ко всему привыкают. Даже к человеку, который считает матрас плотским бременем.

— Матрас — это соглашение тела с падением, — сказал Монах.

— Я запрещаю тебе говорить до завтрака.

— Запрет — это тоже форма привязанности.

— Босс!

— Монах, — сказал Иван, — давай без этих привязанностей до завтрака.

Монах склонил голову.

— Как скажете.

Королева Разума уже сидела на кровати в третьей камере.

Она не выглядела сонной.

Артём вообще сомневался, что такие люди умеют выглядеть сонно. Её волосы были почти идеально уложены, одежда аккуратна, лицо свежее, будто она не провела ночь в старой камере, а только что вышла из личных покоев.

Она поправила прядь волос и улыбнулась Ивану.

— Доброе утро, Босс.

— Доброе.

— Хорошо провели ночь?

Иван задумался.

— В принципе как обычно.

— Вы ведь знаете, — мягко сказала Королева, — если вам когда-нибудь станет одиноко, я всегда готова составить вам компанию.

Иван почесал затылок.

— Мы ведь и так в одном здании спим.

Королева на секунду замерла.

— Куда уж компанейнее, — добавил Иван.

Королева медленно улыбнулась.

— Вы безжалостны.

— Нет, я просто не понял, — честно сказал Иван.

— Именно.

Иван дошёл до второй камеры.

Дверь была закрыта.

Внутри было темно.

А Безымянный уже стоял снаружи.

Рядом с камерой.

В своём чёрном костюме, с идеально спокойным лицом и красными глазами, направленными куда-то в сторону окна.

Иван остановился.

Посмотрел на дверь.

Потом на Безымянного.

Потом снова на дверь.

— Ты когда выйти успел?

— Только что.

— Дверь же закрыта?

— Да.

— Ты был внутри?

— Да.

Иван немного подумал.

— Хм. Ну ладно. Главное, что проснулся.

Артём медленно вдохнул.

Нет.

Нет, это было неправильно.

Вчера ночью его сила не смогла открыть такую же дверь. Она упёрлась не в металл и не в замок, а в сам факт того что дверь закрыта. А этот человек просто стоял снаружи, будто правила пространства решили сделать для него исключение из вежливости.

Безымянный повернул голову к Артёму.

— Проблемы?

Артём отвёл взгляд.

— Нет.

— Ты долго смотришь на меня второй раз за 24 часа.

— У меня много вопросов.

— Это пройдёт.

Иван хлопнул в ладоши.

— Всё, жду всех в столовой на завтрак. Доктор, если через пять минут не придёшь, я серьёзно вылью на тебя стакан холодной воды.

— Понял, понял, Босс, — простонал Доктор. — Знаем. Плавали.

— Вот и хорошо.

Иван открыл дверь шестой камеры.

Артём на секунду напрягся.

Дверь открылась легко.

Старый ржавый замок щёлкнул так буднично, будто ночью не превращался в абсолютный закон мира.

Иван отошёл в сторону.

— Пойдём. Каша остынет.

Артём вышел в коридор.

Без ограничителей.

Без блокиратора.

Без оружия.

С открытой дверью за спиной.

Он поймал себя на том, что смотрит не на выход, не на окна, не на хрупкие стены, а на Ивана.

Иван, не замечая этого взгляда, уже шёл к столовой, держа кружку в правой руке и что-то тихо напевая себе под нос.

Артём двинулся следом.

Он всё ещё хотел сбежать.

Просто теперь понимал: сначала нужно выяснить, кто или что именно считает его своим заключённым.

Завтрак был проще ужина.

На столе стояла большая кастрюля с кашей, тарелка с хлебом, варёные яйца, чайник, несколько банок варенья и подозрительно ровная стопка блинов, возле которой Доктор Катастрофа сразу остановился с недоверием.

— Кто делал блины? — осторожно спросил он.

— Я, — сказал Иван.

Доктор расслабился.

— Тогда ладно.

— А если бы их сделала я? — спросила Королева Разума.

— Боюсь мне захотелось бы исполнять твои приказы.

— Ты ранишь меня своим недоверием.

— Я учёный. Я обязан сомневаться.

Император Пепла пришёл позже остальных. На рукавах у него снова была сажа, а от одежды пахло углём и сухим теплом. Он сел рядом с Королевой чуть ближе, чем требовалось.

— Не начинай с утра, — сказала она, даже не повернув головы.

— Я просто сел.

— Ты никогда “просто” не садишься.

— Утром холодно.

— Ты отвечаешь за отопление.

— Именно поэтому я знаю, где теплее.

Королева медленно повернула к нему голову.

Император с достоинством взял ложку.

Артём сел напротив Доктора.

Доктор выглядел так, будто его вытащили из сна грубой силой, и теперь он планировал построить термоядерную бомбу, чтобы уничтожить само понятие “подъём”. Его металлический глаз светился тускло, а обычный был прищурен.

— Не смотри на меня, новенький, — сказал он. — Утром я особенно опасен.

— Из-за чего?

— Из-за плохого настроения.

Безымянный сидел молча.

Перед ним стояла чашка чая и кусок хлеба.

Артём покосился на него.

— Без доширака?

Безымянный медленно поднял красные глаза.

— Завтрак требует сдержанности.

Артём решил не уточнять.

Иван поставил свою кружку возле тарелки, хлопнул в ладоши и сказал:

— Так. После завтрака у нас ознакомление Артёма с правилами.

Доктор оживился.

— О, моя любимая часть.

Артём посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что каждый новенький наивно думает, что правила будут иметь смысл.

— А они не имеют?

Доктор улыбнулся.

— Они имеют историю. Это хуже.

Иван нахмурился.

— Правила хорошие. Просто некоторые немного староваты.

— Босс, у вас половина правил старше языков, на которых они написаны.

— Зато работают.

Император Пепла спокойно сказал:

— Некоторые правила лучше не обсуждать за завтраком.

— А некоторые лучше не обсуждать вообще, — добавил Безымянный.

Артём заметил, как Королева Разума на секунду перестала размешивать чай.

Монах Пустоты сидел перед своей миской с кашей. На этот раз в ней было не четыре рисинки, а нормальная порция. Правда, он всё равно смотрел на неё так, будто пытался понять, насколько отрешена от реальности эта каша.

— Ешь, — сказал Иван.

— Голод — это голос тела.

— Вот и послушай его.

Монах послушал.

После завтрака Иван достал из шкафа старую папку.

Папка была толстая, потрёпанная, с потемневшими углами. На обложке криво, но крупно было написано:

ПРАВИЛА УЧРЕЖДЕНИЯ.

Ниже другой рукой кто-то дописал:

ЧИТАТЬ ВНИМАТЕЛЬНО. НЕ ТЕРЯТЬ. НЕ ДАВАТЬ ДОКТОРУ ПАПКУ В РУКИ.

Доктор оскорблённо поднял брови.

— Это было всего один раз.

Иван посмотрел на него.

— Ты сделал из папки самоскладывающуюся карту побега.

— Теоретическую.

— Она укусила проверяющего.

— Она защищала интеллектуальную собственность.

— Поэтому не даём.

Иван протянул папку Артёму.

— Вот. Ознакомься.

Артём взял папку.

Она была тяжелее, чем казалась.

Он открыл первую страницу.

Сначала всё выглядело нормально.

Подъём — 7:00.

Завтрак — 7:30.

Обед — 13:00.

Ужин — 19:00.

Отбой — 22:00.

Соблюдать чистоту в камере.

Не портить имущество учреждения.

Не использовать способности без разрешения надзирателя.

Артём поднял глаза.

— “Без разрешения надзирателя”?

Иван кивнул.

— Ну да.

— А если я использую?

— Тогда нарушишь правило.

— И?

Иван задумался.

— Придётся разбираться.

Доктор тихо сказал:

— Перевожу: не проверяй.

Артём перевернул страницу.

Дальше правила становились менее нормальными.

Не трогать кружку надзирателя.

Артём задержал взгляд.

Потом посмотрел на кружку Ивана, стоявшую возле его правой руки.

— Это правда правило?

Иван тоже посмотрел на кружку.

— Конечно.

— Почему?

— Потому что она моя.

— И всё?

— А что ещё нужно?

Доктор поднял палец.

— В данном случае этого более чем достаточно.

Артём продолжил читать.

Не спрашивать, почему южное крыло закрыто.

Не открывать дверь с красной ручкой.

Не играть в карты с Доктором без НАДЕЖНЫХ свидетелей.

Не позволять Монаху Пустоты медитировать в коридоре дольше двадцати минут.

Если Безымянный сказал “не надо” — не надо.

Если в коридоре стало слишком тихо — лечь на пол и не двигаться.

Если надзиратель сказал “назад” — вернуться немедленно.

Если Монах Пустоты открыл оба глаза — немедленно закройте свои.

Артём медленно поднял взгляд на Монаха.

Тот сидел с закрытыми глазами.

— А если не закрыть?

Монах ответил спокойно:

— Тогда увидишь слишком много.

— И что?

— Ничего.

Артём решил не уточнять.

Он перевернул следующую страницу.

И замер.

Никогда не спрашивать у надзирателя: “Какой сейчас год?”

Артём прочитал правило ещё раз.

Потом медленно поднял взгляд.

— Что?

За столом стало тише.

Не так, как когда Иван просил не спорить. Иначе.

Тяжелее.

Артём посмотрел на Доктора. Тот вдруг перестал выглядеть сонным.

На Королеву. Улыбка исчезла.

На Императора. Его рука застыла над чашкой.

На Монаха. Тот чуть склонил голову.

На Безымянного. Его красные глаза уже смотрели на Артёма.

Иван, наоборот, выглядел просто заинтересованным.

— Что там? — спросил он.

Артём повернул папку к нему.

— Здесь написано, что нельзя спрашивать, какой сейчас год.

Иван нахмурился.

— Правда?

— Ты не знал?

— Я все правила не помню, — признался Иван. — Их много.

Он взял папку, посмотрел на строку и задумался.

— Хм.

Тишина стала ещё плотнее.

Иван медленно почесал затылок.

— А ведь и правда, какой сейчас…

Доктор Катастрофа резко выпрямился.

— Босс!

Иван поднял взгляд.

— А?

Доктор хлопнул ладонью по столу так громко, что Артём вздрогнул.

— А ты видел новый танец, который придумал Безымянный?

На одну секунду всё остановилось.

Даже Монах, кажется, перестал дышать.

Безымянный очень медленно повернул голову к Доктору.

Его лицо оставалось таким же прекрасным.

Холодным.

Спокойным.

Но в этом спокойствии теперь было столько убийственного намерения, что Артём почти физически почувствовал, как в комнате упала температура.

— Что? — сказал Безымянный.

Доктор моргнул.

— Танец. Новый. Который ты придумал.

Иван сразу оживился.

— О, Серёга, ты танцуешь?

— Я не Серёга.

— Покажи, — попросил Иван. — Мне аж интересно стало.

Безымянный замер.

Несколько секунд он просто смотрел на Доктора.

Если бы взгляд мог стирать людей из истории, Доктор Катастрофа сейчас, вероятно, перестал бы существовать не только в настоящем времени, но и в воспоминаниях каждого человека.

Доктор, судя по его лицу, понимал это.

Но не отступал.

Император Пепла вдруг очень внимательно начал изучать свою чашку.

Королева Разума прикрыла рот пальцами. Артём не понял, скрывала она улыбку или ужас.

Монах Пустоты тихо произнёс:

— Иногда жертва формы спасает содержание.

— Монах, — процедил Безымянный, не поворачивая головы.

— Молчу.

Иван ждал.

И это было страшнее всего.

Он действительно ждал.

С искренним интересом.

Безымянный медленно встал.

Поправил манжету.

Потом ещё одну.

Снова посмотрел на Доктора.

Доктор сделал вид, что его внезапно заинтересовала структура древесины на столе.

Безымянный сделал первый шаг.

Это было не танцевальное движение.

Скорее — идеальное смещение тела на полшага в сторону, настолько плавное, что Артём на секунду не понял, двигался он или пространство само отступило перед ним.

Потом Безымянный поднял правую руку.

Медленно.

Очень серьёзно.

Повернул кисть.

Опустил.

Сделал короткий шаг назад.

Потом второй.

Затем, не меняя выражения лица, провёл ладонью перед собой, будто отодвигал невидимую занавеску, и сделал странный, почти церемониальный поворот плечом.

Это было похоже на похоронный обряд, который кто-то пытался выдать за танец.

Или на танец человека, который никогда в жизни не танцевал, но много раз видел, как люди перед смертью пытались двигаться красиво.

Иван смотрел с полным восторгом.

— Ого.

Безымянный остановился.

— Достаточно?

— А ногами? — спросил Иван.

Безымянный медленно закрыл глаза.

Доктор издал очень тихий звук, похожий на подавленный кашель.

Безымянный сделал два коротких движения ногами.

Сначала шаг влево.

Потом шаг вправо.

Потом настолько суровый полуповорот на месте, что старый пол под ним жалобно скрипнул.

Движения были минимальными, холодными и абсолютно лишёнными радости.

Но в них было столько смертельной элегантности, что Артём поймал себя на мысли: если бы Безымянный когда-нибудь решил убивать танцем, это выглядело бы примерно так.

Иван заулыбался.

— Красиво.

Безымянный открыл глаза.

— Я закончил.

— Молодец, Серёга.

— Я не Серёга.

— Но танцуешь хорошо.

Безымянный сел обратно.

Очень медленно.

Доктор всё ещё смотрел в стол.

— Доктор, — тихо сказал Безымянный.

— Да?

— Позже.

Доктор сглотнул.

— Принято.

Иван снова посмотрел в папку.

— Так, на чём мы остановились?

Королева Разума мгновенно протянула руку и закрыла страницу ладонью.

— На том, что Артём уже понял: правила нужно читать внимательно.

— Да, — быстро сказал Доктор. — Очень внимательно. Но не вслух.

Иван задумался.

— Наверное.

Артём смотрел на них.

На всех сразу.

Он понял, что только что произошло.

Иван почти задал себе вопрос.

Почти.

И все эти древние существа, которые вчера казались ему чудовищами, сейчас за несколько секунд объединились ради одной цели: не дать Ивану задуматься о времени.

Артём медленно опустил взгляд на папку.

Правило было не смешным.

Совсем не смешным.

После завтрака Иван решил показать Артёму кладовку.

— Новенький должен знать, где инвентарь, — сказал он.

— Зачем? — спросил Артём.

— Чтобы не спрашивать каждый раз где и что лежит.

— Я не планировал пользоваться инвентарём.

— Все так говорят, пока не понадобится швабра.

Доктор, проходивший мимо, тихо добавил:

— Швабра здесь иногда полезнее оружия.

— Почему?

— Потому что оружие Босс сразу отберёт, а швабру может не заметить.

— Я всё слышу, — сказал Иван.

— Я обучаю новичка бытовой адаптации.

— Обучай, только без глупостей.

Кладовка находилась в конце бокового коридора.

Дверь была узкая, тёмная, с табличкой:

КЛАДОВАЯ.

Ниже кто-то дописал:

НЕ ЗАКРЫВАТЬ ДОКТОРА ВНУТРИ. ДАЖЕ ЕСЛИ ОН СИЛЬНО ПРОСИТ.

Артём посмотрел на надпись.

— Он просил?

Иван вздохнул.

— Говорил, что ему нужно “три часа полной изоляции для научного прорыва”. Потом из кладовки полезли ноги.

— Чьи?

— Он сказал, что экспериментальные.

Иван открыл дверь.

Кладовка пахла пылью, старым деревом, металлом и чем-то, что Артём не смог определить. Внутри стояли полки, ящики, швабры, вёдра, лампы, цепи, замки, банки с гвоздями, куски проволоки, старые таблички, тряпки, несколько коробок с мылом и один небольшой деревянный сундук, на котором было написано:

НЕ ОТКРЫВАТЬ ДО СРЕДЫ.

Артём спросил:

— А сегодня какой день?

Иван уверенно ответил:

— Не среда.

— Ты уверен?

— Сундук закрыт.

— Это не ответ.

— Здесь — ответ.

Артём решил промолчать.

Иван начал показывать полки.

— Здесь швабры. Вот эту лучше не трогать.

На одной из швабр висела бирка:

МОНАХУ НЕ ДАВАТЬ.

— Почему?

— Он сказал, что очистил её от формы.

— И?

— Она стала... немного неудобной в использовании.

Артём посмотрел на швабру.

На вид швабра как швабра.

Но чем дольше он смотрел, тем больше ему казалось, что её длина меняется в зависимости от того, с какой стороны на неё смотреть.

Иван продолжил:

— Тут ведра. Красное не трогать.

— Почему?

— Там что-то есть.

— Что?

— Не знаю. Поэтому и не трогаем.

— Логично, — сухо сказал Артём.

— Вот, уже понимаешь.

На следующей полке лежали замки.

Очень много замков.

Старые, новые, ржавые, странные, огромные, крошечные. Некоторые выглядели обычными. Некоторые — нет. Один был сделан из чёрного металла и будто поглощал свет. Другой был прозрачным. Третий тихо тикал.

Артём остановился.

— Это всё запасные?

— Вроде того, — сказал Иван. — Этот после третьего побега Императора. Этот после случая с Доктором и северной дверью. Этот не знаю откуда, но он иногда сам закрывается, поэтому я его сюда убрал. А вот этот деревянный.

— Деревянный замок?

— Да.

— Что он закрывает?

Иван задумался.

— Кажется, вчерашний коридор.

Артём медленно повернул к нему голову.

— Что?

— Ну, был такой коридор. Сегодняшний. Потом стал вчерашним. Давно дело было.

— Ты понимаешь, что это не объяснение?

— Понимаю, — сказал Иван. — Поэтому я и не люблю его трогать.

Он взял с полки старую лампочку, потряс её, прислушался и положил обратно.

— Рабочая.

— Ты проверяешь лампочку на слух?

— Если тихо звенит — значит, ещё жива.

Артём хотел сказать, что это не так работает.

Но передумал.

В кладовку заглянула Королева Разума.

— Босс, вы опять показываете новенькому свою коллекцию хлама?

— Это инвентарь.

— Разумеется.

Она вошла внутрь, аккуратно обходя ведро с неизвестным содержимым.

Артём заметил, как она даже не посмотрела в сторону красного ведра.

Значит, правило действительно было не пустым.

Иван поставил кружку на небольшую полку возле входа.

— Я сейчас быстро проверю лампы в коридоре. Артём, пока посмотри список. Тут надо отметить, чего не хватает.

Он протянул ему лист.

Артём взял его.

Иван вышел.

Кружка осталась на полке.

Королева Разума посмотрела на неё.

Потом на Артёма.

— Даже не думай.

Артём медленно поднял бровь.

— Я ничего не сделал.

— Ты уже подумал.

— Ты читаешь мысли?

— Мне не нужно лезть к тебе в голову когда у тебя все на лице написано.

Артём посмотрел на кружку.

Та самая старая эмалированная кружка.

Белая, потемневшая, с маленькой трещиной на боку.

Простая.

Нелепая.

Вокруг неё не было ничего.

Ни защитного поля.

Ни знаков.

Ни особого света.

Просто кружка.

И правило: не трогать кружку надзирателя.

Артём сделал шаг ближе.

Королева Разума перестала улыбаться.

— Артём.

Он посмотрел на неё.

— Что?

— Не надо.

— Это просто кружка.

— Тогда не трогай.

— Если она просто кружка, ничего не случится.

— Если она не просто кружка, случится.

Артём протянул руку.

Он не собирался разбивать её.

Не собирался красть.

Не собирался делать ничего драматичного.

Просто коснуться.

Проверить.

Понять.

Его пальцы легли на край кружки.

Холодная эмаль.

Обычный предмет.

Секунда.

Ничего не произошло.

Артём улыбнулся.

Потом сдвинул кружку на пару сантиметров.

Капля воды где-то в коридоре перестала падать.

Скрип половиц оборвался.

Из-за стены пропал далёкий шум котельной.

Даже воздух будто застыл.

Королева Разума медленно отступила на полшага.

Из коридора, где секунду назад никого не было, появился Безымянный.

Артём не услышал его шагов.

Просто теперь он стоял у двери кладовки и смотрел на кружку.

— Поставь, — сказал он.

Артём удержал кружку пальцами.

— Вы это серьёзно?

— Да.

— Это кружка.

— Тогда поставь.

Из глубины коридора донёсся голос Императора Пепла:

— Новенький. Поставь кружку на место.

Голос был спокойный.

Но в нём не было ни капли шутки.

Доктор Катастрофа выглянул из-за угла. Его металлический глаз слабо светился зелёным, но на этот раз он не целился в Артёма. Он смотрел на кружку.

Монах Пустоты стоял чуть дальше.

С закрытыми глазами.

Но Артём был почти уверен: если он откроет их сейчас, проблема станет намного хуже.

Королева сказала тихо:

— Ты хотел понять правила. Поздравляю. Это одно из них.

Артём медленно опустил взгляд на кружку.

Она не изменилась.

Не потемнела.

Не нагрелась.

Не заговорила.

И всё равно вся тюрьма будто ждала, что он сделает дальше.

А потом из коридора донёсся голос Ивана:

— Артём, не трогай кружку, пожалуйста.

Голос был обычным.

Даже чуть рассеянным.

Иван не кричал.

Не угрожал.

Он был где-то далеко, за поворотом, возле ламп, которые обещал проверить.

Он не мог видеть.

Не мог знать.

Артём медленно поставил кружку обратно.

Точно на то место, где она стояла.

Звук вернулся.

Капля воды упала.

Пол скрипнул.

Где-то в котельной Император Пепла выдохнул.

Безымянный посмотрел на Артёма ещё секунду.

— Умное решение.

— Ты уже говорил это ночью.

— Потому что ты был очень близок к глупому решению.

Доктор Катастрофа потер переносицу.

— Босс, конечно, добрый, но вы, новенькие, каждый раз как будто соревнуетесь, кто быстрее найдёт старую мину и начнёт по ней стучать.

Артём посмотрел на кружку.

— Что это такое?

Королева Разума улыбнулась.

Но теперь улыбка была без капли игривости.

— Его кружка.

— Я не это спрашиваю.

— А я отвечаю не на твой вопрос.

Иван вернулся через минуту, держа в руках старую лампочку.

— Нашёл перегоревшую. Доктор, потом посмотришь.

— Я не электрик.

— Но глаз у тебя светится.

— Это... никак не связано.

— Всё равно посмотришь.

Доктор вздохнул.

— Посмотрю.

Иван взял кружку с полки.

Артём заметил: он даже не проверил, двигали её или нет.

Или проверил.

Или знал.

Именно это было хуже всего.

Позже, когда Иван ушёл относить лампочку, Королева Разума осталась с Артёмом в коридоре.

Остальные разошлись по своим делам. Доктор ругался с проводкой у потолка. Император был в котельной. Монах сидел у стены. Безымянный исчез, но Артём уже не был уверен, что слово “исчез” вообще подходило к нему.

Королева шла рядом с Артёмом неспешно.

— Ты всё ещё смотришь на это место неправильно, — сказала она.

— А как надо?

— Не как на тюрьму.

— А как?

Она задумалась.

— Как на... ритуал.

Артём посмотрел на неё.

— Что?

— Стены стареют. Замки ржавеют. Правительства меняются. Языки умирают. Даже страх со временем ослабевает. Но привычки… привычки сильнее, чем кажутся.

— Ты хочешь сказать, вы здесь сидите по привычке?

— Отчасти.

— Бред.

— Разумеется. Ты ведь здесь второе утро. Тебе кажется, что ты уже всё понял.

Артём сжал челюсть.

Королева мягко улыбнулась.

— Нас держат не только стены. Не только Босс. Не только то, что иногда смотрит из него. Нас держит повторение. Утро. Завтрак. Правила. Его кружка. Его голос. То, что каждый день кто-то открывает дверь, а потом закрывает её обратно.

— Звучит жалко.

— Да, — сказала Королева. — Поэтому мы стараемся не говорить об этом вслух.

Артём некоторое время молчал.

Потом спросил:

— Ты пыталась контролировать его разум?

Королева Разума остановилась.

Улыбка не исчезла.

Но стала другой.

— Конечно.

— И?

— Не получилось.

— Почему?

Она посмотрела на него так, будто выбирала, сколько правды он выдержит.

— Обычно разум похож на комнату. У кого-то она тесная. У кого-то грязная. У кого-то полна зеркал. У правителей — двери, за которыми прячутся страхи. У солдат — коридоры приказов. У фанатиков — стены, на которых одно и то же слово написано тысячу раз.

— А у нашего надзирателя?

Королева посмотрела в сторону, туда, где Иван что-то напевал, проверяя лампы.

— Тишина.

— Просто тишина?

— Сначала да. Очень глубокая. Очень ровная. Я решила, что нашла пустоту, куда можно войти.

— И вошла?

Королева чуть наклонила голову.

— Попыталась.

— Что увидела?

Она ответила не сразу.

— Ничего.

Артём нахмурился.

— Тогда почему ты говоришь так, будто увидела что-то страшное?

Королева повернулась к нему.

— Потому что через несколько секунд из этой тишины кто-то посмотрел на меня.

Коридор вдруг показался холоднее.

— Кто?

— Если бы я знала, — тихо сказала она, — я бы, возможно, спала чуть спокойнее.

Она снова улыбнулась.

Но теперь улыбка была тонкой, почти беззащитной.

— Не ищи только силу, Артём Воронов. Ты силён. Это видно. Но в этих стенах сила — не самый редкий товар.

Она пошла дальше.

Артём остался стоять в коридоре.

Где-то вдалеке Иван сказал:

— Доктор, если лампа взорвётся, сам будешь потолок красить!

— Она не взорвётся!

Артём медленно выдохнул.

Тюрьма снова звучала по-обычному.

И именно это было хуже всего.

Вечером Иван снова выдал Артёму папку с правилами.

— Дочитай, — сказал он. — Потом подпишешь, что ознакомился.

— А если не подпишу?

Иван задумался.

— Тогда будешь не ознакомлен.

— И?

— Придётся снова читать.

Артём взял папку.

— Страшное наказание.

— Нудное, — поправил Иван. — Страшные я не люблю.

Он ушёл.

Артём остался в камере.

Дверь была закрыта.

Замок был всё таким же ржавым.

Сегодня он уже не тянулся к нему силой.

Не потому что отказался.

А потому что понял: прямое давление ничего не даст.

Он открыл папку.

Перелистывал медленно.

Правила продолжались.

Некоторые были обычными.

Некоторые — странными.

Некоторые выглядели как последствия событий, о которых никто больше не хотел говорить.

На одной странице было написано:

Императору Пепла не выдавать красный перец без надзора.

Артём листал дальше.

И вдруг между страницами увидел старый лист.

Не такой, как остальные.

Бумага была желтоватой, плотной, почти хрупкой. Текст — выцветший, написанный устаревшим канцелярским языком. Некоторые слова были ему незнакомы, но общий смысл читался.

Это был не список правил.

Это была служебная запись.

Артём поднёс лист ближе к свету.

Объект номер ноль.

Временное назначение надзирателя подтверждено.

Ниже:

Ответственный сотрудник: Иван.

Фамилии не было.

Должности не было.

Только имя.

Артём медленно опустил взгляд к дате.

Сначала он решил, что неправильно прочитал.

Потом прочитал снова.

Дата была чем-то... невозможным.

Она была не просто старой.

Она была невозможной.

Старше нынешнего мирового правительства. Старше департамента. Старше современной системы учёта эсперов. Возможно, старше самого языка, на котором была написана текущая редакция правил.

Ниже стояла строка:

Временное назначение продлить до стабилизации Объекта.

Артём долго смотрел на слово “временное”.

Потом на дверь.

Потом на замок.

Потом на коридор, где где-то далеко Иван снова напевал себе под нос легкий мотив.

Артём медленно закрыл папку.

Если он хотел выбраться, ему нужно было узнать не слабость замка.

И даже не слабость тюрьмы.

Ему нужно было понять, сколько лет человек может оставаться временным надзирателем.

И что случится, если этот человек однажды вспомнит, что временное назначение слишком уж долгое.

Глава 5

На следующее утро Артём понял, что снова не выспался.

Это начинало раздражать.

Не потому что он привык к комфорту. В его жизни были ночи хуже: в подвалах временных штабов, в разрушенных зданиях, в полевых укрытиях “Новой Зари”, где вместо кровати был бетон, вместо подушки — свернутая куртка, а вместо будильника — взрыв где-нибудь за стеной.

Но там он хотя бы понимал, почему не спит.

Здесь же всё было иначе.

Кровать была жёсткой, но приличной. В камере было тихо. Никто его не трогал. Никто не пытался допросить, запугать, сломать или проверить его регенерацию очередным способом, который в отчётах потом назвали бы “экспериментальным”.

И всё равно сон приходил плохо.

Стоило ему закрыть глаза, как перед ним возникали то ржавый замок, то старая кружка Ивана, то строка в документе:

Временное назначение надзирателя подтверждено.

Временное.

Артём не знал, почему это слово зацепилось за сознание сильнее, чем все остальные.

Может быть, потому что в его мире временное обычно значило небольшое. Недолгое. То, что можно переждать, сломать или обойти.

Но в этой тюрьме временное могло длиться дольше, чем государственный строй.

Дольше, чем империи.

Дольше, чем люди помнили собственную историю.

Он сидел на краю койки и смотрел на дверь, когда в коридоре снова появились шаги Ивана.

На этот раз Артём встал до того, как его позвали.

Иван остановился возле камеры, уже подняв руку, чтобы постучать по решётке.

— О, — сказал он. — Сам проснулся.

— Да.

— Хорошо. Прогресс.

— Я не ребёнок.

— Я и не говорил, что ребёнок. Просто вчера ты был весь помятый, сегодня уже не так сильно.

Артём посмотрел на него.

Иван посмотрел в ответ с полным спокойствием человека, который искренне считал это комплиментом.

— Спасибо, — сухо сказал Артём.

— Не за что.

Иван открыл дверь.

Артём вышел в коридор.

Первая камера, как обычно, была пуста. Где-то в глубине здания уже дымила котельная. Тяжёлый глухой звук шёл по трубам, будто под тюрьмой ворочалось что-то большое и старое.

Артём поймал себя на том, что теперь узнаёт это звучание.

Котельная.

Император.

Уголь.

Тепло.

Ещё три дня назад эти слова не могли существовать в одном ряду. Теперь существовали. И это тоже раздражало.

Иван внимательно посмотрел на него.

— Ты опять много думаешь.

— Это запрещено правилами?

— Нет. Но если долго думать без дела, можно додуматься до всяких глупостей.

— Например?

— Например, потрогать чужую кружку.

Артём промолчал.

Иван, кажется, не пытался его уколоть. Он просто привёл пример.

И это было ещё хуже.

— Поэтому, — продолжил Иван, — после завтрака пойдёшь поможешь Императору.

Артём медленно повернул голову.

— Кому?

— Императору. В котельной.

— Зачем?

— Уголь перенести надо. И трубы посмотреть. Там что-то снова не так стало.

— Я похож на человека, который таскает уголь?

Иван задумался.

— Сейчас не очень. Но после пары мешков будешь больше похож.

Из пятой камеры донёсся хриплый голос Доктора Катастрофы:

— Поздравляю, новенький. Вчера ты был террористом международного уровня, сегодня — младший угольный специалист.

— Доктор, просыпайся, — сказал Иван.

— Я проснулся от радости за карьеру Артёма.

— Тогда вставай уже.

— Простой радости за него недостаточно.

— Зато холодной воды достаточно.

В камере резко зашуршали.

— Уже встаю.

Артём посмотрел на Ивана.

— Я не собираюсь таскать уголь.

— Тогда скажешь Императору.

— И что он сделает?

Иван нахмурился, как будто вопрос был странным.

— Объяснит.

Доктор из камеры тихо сказал:

— Перевожу: лучше таскай уголь.

После завтрака Иван действительно отвёл Артёма к котельной.

Дорога туда шла через боковой коридор, который Артём ещё не видел. Коридор был ниже основного, темнее и теплее. Стены здесь были покрыты не только трещинами, но и слоем копоти. Трубы шли вдоль потолка, переплетались, исчезали в стенах, снова выходили наружу, будто тюрьма была не зданием, а старым больным организмом, внутри которого пытались поддерживать кровообращение с помощью железа, угля и упрямства.

На одной трубе висела табличка:

НЕ СТУЧАТЬ. СТУЧИТ В ОТВЕТ.

На другой:

ДОКТОРУ НЕ ТРОГАТЬ.

Ниже другим почерком было дописано:

Я ПРОСТО ХОТЕЛ ПОМОЧЬ.

Ещё ниже, уже почерком Ивана:

ВСЁ РАВНО НЕ ТРОГАТЬ.

Артём остановился возле таблички.

— Это всё правда?

— Что именно?

— Труба стучит в ответ?

Иван прислушался к трубе.

— Эта? Нет. Уже перестала.

— А раньше?

— Раньше была довольно разговорчивая.

Артём решил больше не спрашивать.

У двери котельной было жарко.

Не просто тепло, а именно жарко. Воздух становился густым, сухим. Пахло углём, металлом, старым паром и чем-то острым, похожим на раскалённый камень.

На двери висела табличка:

КОТЕЛЬНАЯ.

Под ней ещё одна:

ОГОНЬ В КОРИДОР НЕ ВЫНОСИТЬ.

И третья, явно написанная Иваном:

ИМПЕРАТОР, НЕ ПЕРЕГРЕВАЙ!!!.

Иван открыл дверь.

Внутри было красно.

Не от пламени, хотя огонь там был. От света. От жара. От старых кирпичных стен, впитавших столько копоти, что они уже не казались ни серыми, ни чёрными — скорее тёмно-бурыми, как засохшая глина.

Котельная оказалась больше, чем Артём ожидал. Намного больше. Снаружи тюрьма выглядела одноэтажной развалюхой, но внутри пространство снова вело себя странно. Котельная уходила вглубь, ширилась, поднималась. В центре стоял огромный котёл, собранный, казалось, из разных эпох: старые заклёпки, новые клапаны, медные трубы, железные пластины, куски неизвестного чёрного металла. Некоторые детали выглядели так, будто их сняли с паровоза. Другие — будто их достали из лаборатории Доктора. Третьи вообще выглядели так, будто их выкопали из Медной эры..

По стенам шли трубы. В углах стояли мешки с углём. На полу лежали лопаты, цепи, ящики с инструментами. Возле котла висела ещё одна табличка:

УГОЛЬ НЕ СЫПАТЬ. ПОТОМ ОТТИРАТЬ СЛОЖНЕЕ БУДЕТ.

И ниже:

АРТЁМ, ЭТО КАСАЕТСЯ И ТЕБЯ.

Артём посмотрел на табличку.

Потом на Ивана.

— Это когда ты успел написать?

— Утром.

— Ты заранее знал, что я рассыплю уголь?

— Новенькие часто не справляются.

— Почему?

— Думают, что мешок легче, чем выглядит.

У котла стоял Император Пепла.

Сегодня он был не в камере, не за столом и не ошивался где-то рядом с Королевой. Здесь, в красном полумраке котельной, он выглядел иначе.

Не смешным стариком.

Не углежогом.

Не заключённым, который отвечал за отопление.

Он стоял прямо, положив ладонь на металлический бок котла, и смотрел на огонь через узкое смотровое окно. Пламя внутри двигалось не хаотично. Оно будто слушало его дыхание. То сжималось, то расправлялось, то уходило глубже, то поднималось ровным золотистым слоем.

Артём почувствовал, как кожа на руках покрывается мурашками.

Вчера и позавчера он ощущал от Императора сухой жар. Силу, спрятанную под кожей. Но здесь, в котельной, эта сила не была спрятана полностью.

Она работала.

Не разрушала.

Не сжигала.

Работала.

Император повернул голову.

— Босс.

— Император, я тебе помощника привёл.

— Вижу.

Артёму не понравилось, как спокойно это было сказано.

Иван поставил руки на пояс.

— Уголь надо перенести. Потом посмотреть правую трубу. Она опять постукивает.

— Это не труба, — сказал Император.

— А что?

— Клапан.

— Значит, клапан стучит.

— Он жалуется.

— На что?

Император Пепла посмотрел на котёл.

— Ему не нравится жизнь.

Иван кивнул так, будто это многое объясняло.

— Ну, поговори с ним.

— Я не разговариваю с клапанами.

— А с углём?

Император помолчал.

— Это другое.

— Вот и с клапаном попробуй. Артём тебе поможет.

Артём сказал:

— Нет.

Иван повернулся.

— Что нет?

— Я не буду помогать в котельной.

Иван удивился.

Не обиделся. Не рассердился.

Именно удивился.

— Почему?

— Потому что я не рабочий.

Император Пепла посмотрел на него.

Очень спокойно.

— Я тоже не углежог.

Артём повернулся к нему.

— Тогда почему ты этим занимаешься?

Император взял лопату, подцепил немного угля и отправил его в приёмник котла. Пламя внутри мягко поднялось, будто довольно вдохнуло.

— Потому что, если я не буду этого делать, утром Доктор опять скажет, что ему холодно.

Издалека донёсся голос Доктора:

— Я слышал! И это была обоснованная жалоба!

Иван высунул голову в коридор.

— Доктор, ты должен быть в столовой!

— Я иду!

— В другую сторону идёшь!

Пауза.

— Это была разведка маршрута!

Иван вздохнул.

— Иди завтракать.

Шаги Доктора удалились.

Император посмотрел на Артёма.

— Мешки там.

Он указал на угол.

— Нужно перенести к котлу.

— Ты можешь согреть здание одним движением руки, — сказал Артём.

— Могу.

— Но таскаешь уголь.

— Да.

— Это глупо.

Император Пепла некоторое время молчал.

Потом сказал:

— Ты можешь открыть рот и сказать что-то разумное. Но пока тоже предпочитаешь другой вариант.

Иван тихо кашлянул.

Артём медленно прищурился.

— Ты всегда такой разговорчивый?

— Нет. Просто ты задаёшь очень глупые вопросы.

Артём подошёл к мешкам.

Они были большие, грубые, перевязанные толстой бечёвкой. Угольная пыль уже лежала вокруг них чёрным кольцом.

Он схватил первый мешок.

Рванул вверх.

Мешок не сдвинулся.

Не потому что был слишком тяжёлым.

Нет.

Артём мог поднять гораздо больше. Его тело, усиленное эсперской природой, спокойно справлялось с весом, который обычному человеку сломал бы спину. Даже без прямого применения способности он был сильнее любого обычного человека.

Проблема была в другом.

Мешок был старым.

Ткань не выдержала.

Бечёвка лопнула.

Уголь с глухим шорохом высыпался ему на сапоги, на пол и частично на штаны.

В котельной стало тихо.

Иван медленно посмотрел на табличку.

УГОЛЬ НЕ СЫПАТЬ. ПОТОМ ОТТИРАТЬ СЛОЖНЕЕ БУДЕТ.

Потом на Артёма.

Император Пепла закрыл глаза.

Артём посмотрел вниз.

Потом на них.

— Это был плохой мешок.

— Плохих мешков не бывает, — сказал Император. — Бывают кривые руки.

Иван вздохнул.

— Я же говорил.

Артём сжал зубы.

Император взял другой мешок.

Поднял его легко, без усилия, будто он ничего не весил. Но сделал это не силой. Точнее, не только силой. Он просто знал, где взять, как повернуть, как поддержать ткань, чтобы она не порвалась. Поставил мешок у котла, развязал бечёвку, аккуратно высыпал уголь в железный ящик.

— Вот так.

— Я знаю, как поднимать мешки.

— Незаметно.

Иван похлопал Артёма по плечу.

— Ничего. Первый мешок всегда такой.

— Нет, — сказал Император. — Не всегда.

— Ну, у него такой.

— Это не утешение, Босс.

— Зато правда.

Иван отошёл к двери.

— Я пока посмотрю, что там с завтраком. Вы тут давайте без конфликтов.

— Босс, — сказал Император, — оставлять его здесь — плохая идея.

— Почему?

Император посмотрел на рассыпанный уголь.

— Вроде бы очевидно.

— Вот поэтому ты за ним и присмотришь.

Иван вышел.

Дверь закрылась.

Артём остался в котельной с Императором Пепла.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

Потом Император сказал:

— Лопата там.

— Я не буду собирать уголь.

— Тогда будешь стоять в нём.

— Меня это не волнует.

— Босса волнует.

Артём посмотрел на дверь.

Потом на уголь.

Потом на Императора.

Взял лопату.

Император Пепла ничего не сказал.

И от этого стало ещё раздражающе.

Работа оказалась неприятной.

Не тяжёлой.

Именно неприятной.

Угольная пыль липла к рукам, к одежде, к лицу. В котельной было жарко. Горячий воздух сильно сушил горло. Каждый раз, когда Артём двигался слишком резко, пыль поднималась и заставляла его щуриться.

Император работал рядом молча.

Он не торопился. Не суетился. Не делал лишних движений. Иногда подходил к котлу, открывал заслонку, бросал внутрь немного угля, смотрел на пламя и закрывал. Иногда касался трубы пальцами, прислушивался к металлу и поворачивал клапан ровно на такую долю, которую Артём даже не смог бы измерить.

В какой-то момент Артём не выдержал.

— Ты действительно был императором?

Император не повернулся.

— Да.

— Настоящим?

— А бывают ненастоящие?

— Бывают те, кто просто так себя называют.

— Я никогда не называл себя императором. Меня так называли другие

Артём бросил лопату в сторону.

Та звякнула о пол.

Император посмотрел на неё.

— Инструмент не виноват в твоём раздражении.

— Ты всегда говоришь так, будто тебе две тысячи лет?

— Мне больше.

Артём замолчал.

Император взял лопату, поставил её аккуратно к стене.

— Если хочешь задать вопрос, задавай. Если хочешь бросаться предметами, выбери что-нибудь менее важное.

Артём смотрел на него.

Перед ним стоял человек, о котором он читал в закрытых архивах “Новой Зари”. Не всё, конечно. Даже у “Новой Зари” доступ был неполным. Но достаточно.

Император Пепла.

Первый эспер древней эпохи, который не просто захватывал территории, а ломал саму идею сопротивления. Единственный человек в истории завоевавший пол мира. Города открывали ворота ещё до подхода его армии. Правители сжигали собственные знамена и отправляли ему ключи. Солдаты бросали оружие, потому что знали: стены не помогут, если огонь приходит не снаружи, а изнутри.

Его называли бедствием.

Его называли богом.

Его называли концом империй.

А теперь он следил за котлом и ругал Артёма за рассыпанный уголь.

— Я видел твой портрет, — сказал Артём.

— Какой именно?

— Не знаю, в архиве.

— У меня сотни различных портретов. Обычно мне дорисовывали лишние мышцы, корону побольше и взгляд человека, который никогда не думал о налогах.

Артём неожиданно фыркнул.

Не хотел.

Но фыркнул.

Император Пепла чуть повернул голову.

— Что?

— Ты думал о налогах?

— Империя без налогов — это просто люди с флагом в руках.

Артём посмотрел на него.

И впервые за всё утро в его взгляде было не только раздражение.

— Значит, ты был не просто разрушителем.

— Разрушителями становятся те, кто не умеет строить, — сказал Император. — Я умел.

— Тогда почему тебя посадили?

Император подошёл к котлу.

Пламя внутри стало тише.

— Потому что я строил мир, в котором всё должно было принадлежать мне.

Артём усмехнулся.

— Звучит честно.

— С возрастом проще быть честным. Большинство свидетелей давно мертвы.

Он открыл заслонку.

Жар ударил в лицо Артёму. Не обжёг, но заставил кожу напрячься.

— Ты спрашивал, почему я занимаюсь котлом, — сказал Император.

— Да.

— Потому что огонь должен что-то греть.

— И всё?

— Нет.

Император закрыл заслонку.

— Потому что если огонь ничего не греет, он начинает искать, что сжечь.

Артём не сразу ответил.

Фраза была слишком простой.

И слишком понятной.

— Ты говоришь так, будто боишься собственной силы.

— Боюсь? — Император задумался. — Нет. Я прекрасно осознаю её. Это хуже.

— Сила — это инструмент.

— Так говорят молодые.

— А старики?

— Старики знают, что инструмент, которым пользуешься слишком долго и часто, начинает менять человека.

Артём усмехнулся.

— Удобная философия для человека, который сдался.

Император посмотрел на него.

Жар в котельной стал суше.

Не сильнее.

Именно суше.

Как перед пожаром.

— Я не сдался, — сказал он спокойно. — Я проиграл.

Артём выдержал его взгляд.

— Нашему надзирателю?

— Сначала себе.

В котельной снова стало тихо.

Где-то в трубе глухо щёлкнул клапан.

Император повернулся к нему.

— Опять.

— Что?

— Клапан.

— Он действительно разговаривает?

— Он жалуется.

— На что?

— На тебя, скорее всего.

Артём закатил глаза.

— Ну конечно.

Император подошёл к трубе, положил ладонь на металл.

В этот момент что-то внутри котла вздрогнуло.

Сначала тихо.

Потом сильнее.

Звук был похож на кашель огромного железного зверя.

Пламя за смотровым окном дернулось.

Император нахмурился.

— Не двигайся.

Артём тут же напрягся.

— Что происходит?

— Клапан заклинил.

— И?

Ответить Император не успел.

Правая труба резко застонала.

Металл выгнулся.

Из соединения вырвалась струя пара, ударила в потолок и разметала сажу. Котельная наполнилась белым горячим облаком. Пламя внутри котла поднялось слишком высоко.

Артём инстинктивно потянулся к своей силе.

Он увидел цепочку событий.

Клапан заклинил.

Давление выросло.

Труба сорвалась.

Ударил пар.

Пламя пошло вверх.

Причина.

Следствие.

Он мог вмешаться.

Вернуть клапан в состояние “до заклинивания”. Разорвать событие. Изменить результат. Сделать так, чтобы авария не случилась.

Сила уже поднялась внутри него.

Трещина в мире открылась привычно и послушно.

— Не вмешивайся, — сказал Император.

Артём замер.

— Я могу остановить прорыв.

— Не вмешивайся.

— Оно сейчас рванёт.

— Нет.

Император шагнул к котлу.

Пар обтекал его, но не касался лица. Пламя ударило из приёмника наружу, тонким красным языком вырвалось в комнату.

И в этот момент Артём увидел того, кого за его поступки прозвали Императором Пепла.

Император поднял руку.

Пламя остановилось.

Не погасло.

Не отступило.

Именно остановилось.

Как зверь, которому приказали замереть.

Огонь свернулся вокруг его пальцев. Тонкие языки пламени потянулись к ладони, стали нитями, затем кольцами. Император сделал лёгкое движение кистью, и пламя послушно развернулось обратно в котёл.

Жар стал плотным, сжатым.

Струя пара вдруг разделилась на два потока, обошла Императора с двух сторон и ушла вверх. Металл трубы, покрасневший от давления, начал темнеть. Клапан дрожал, будто хотел взорваться, но не мог.

Император положил ладонь на него.

— Тише.

Это было сказано не Артёму.

И не котлу.

Клапан перестал дрожать.

Пламя за смотровым окном стало ровным.

Пар осел.

Через несколько секунд в котельной снова было слышно только глухое дыхание старого механизма.

Император Пепла опустил руку.

На его пальцах не было ожогов.

Только немного сажи.

Он посмотрел на потолок.

Там расползалось большое чёрное пятно.

Император тяжело вздохнул.

— Теперь Босс скажет, что все это надо мыть.

Дверь котельной открылась.

Иван заглянул внутрь.

— У вас всё нормально?

Артём медленно повернул голову.

Иван посмотрел на потолок.

Потом на трубу.

Потом на Артёма, покрытого угольной пылью.

Потом на Императора.

— Ну вот, — сказал он. — Я же просил не перегревать.

Император Пепла закрыл глаза.

— Это был клапан.

— Клапан сам себя не перегревает.

— Иногда перегревает.

— Не спорь с утра.

— Уже почти день.

— Тем более.

Иван вошёл, посмотрел на рассыпанный уголь.

Артём понял, что сейчас будет.

— Это мешок сам порвался. Ещё в начале. — сказал он заранее.

Иван кивнул.

— Ясно.

Артём чуть расслабился.

— Значит, ко мне нет никаких претензий?

— Конечно. Поэтому после обеда тебе предстоит отмыть котельную.

— Что?

— Ну уголь же рассыпался. И копоть. И вот тут паром намочило. Если не убрать, потом всё прилипнет.

— Я не…

Император Пепла тихо сказал:

— Лопата там.

Артём медленно повернулся к нему.

Император впервые за всё утро едва заметно улыбнулся.

Совсем немного.

Но достаточно.

Иван довольно кивнул.

— Вот. Уже подружились.

— Мы не подружились, — сказал Артём.

— Ничего, скоро подружитесь.

Артём сжал зубы.

Император Пепла отвернулся к котлу.

И, судя по его плечам, улыбка никуда не исчезла.

После обеда Артём действительно мыл котельную.

Не всю.

Иван оказался “милосерден” и сказал, что для первого раза достаточно помыть пол возле котла и стены, которую “слегка задело”.

Слегка.

На стене было чёрное пятно размером с дверь.

Доктор проходил мимо дважды.

Первый раз — чтобы посмотреть.

Второй — чтобы насладиться.

— Как успехи, младший угольный специалист?

Артём не повернулся.

— Свали.

— Нельзя так разговаривать с коллегами по тюремному цеху.

— Мы не коллеги.

— Разумеется. Я старший по интеллектуальному обслуживанию, ты — начинающий по грязным поверхностям.

Артём поднял тряпку.

Доктор поднял руки.

— Всё, ухожу. Не надо угрожать мне мокрой материей. Я слишком ценен для этого учреждения.

Он ушёл.

Через минуту заглянула Королева Разума.

— Тебе идёт.

Артём продолжил тереть стену.

— Что именно?

— Сажа. Делает тебя менее самоуверенным.

— Ты пришла просто сказать это?

— Нет. Ещё посмотреть, правда ли Император улыбается.

Император, стоявший у котла, тут же стал серьёзным.

Королева посмотрела на него.

— Жаль. Опоздала.

— Ты ничего не пропустила, — сказал он.

— Я всегда что-то пропускаю, когда рядом с тобой становится тепло.

Император не ответил.

Артём заметил, как он чуть выпрямился.

Королева улыбнулась и ушла.

Артём посмотрел на Императора.

— Серьёзно?

— Мой тебе совет, — сказал Император, не поворачиваясь. — Не задавай вопросов, ответы на которые могут угрожать твоей жизни.

— Меня сложно убить.

— Ты сильно заблуждаешься.

Артём усмехнулся, но тряпку не бросил.

Некоторое время они работали молча.

Точнее, работал Артём. Император следил за котлом, иногда поворачивал клапан, иногда добавлял уголь, иногда просто стоял и слушал трубы.

Через какое-то время Артём сказал:

— Ты говорил, что проиграл себе.

Император не ответил сразу.

Пламя в котле тихо шевельнулось.

— Говорил.

— Что это значит?

— Что ты не любишь оставлять вопросы закрытыми.

— Я в тюрьме, где двери закрыты без причины. Ответы на вопросы — единственное, что мне открывается.

Император Пепла чуть повернул голову.

— Неплохая фраза.

— Не уходи от ответа.

— Я и не уходил. Я думал, стоит ли отвечать.

— И?

— Ты всё равно не поймёшь.

Артём бросил тряпку в ведро.

Вода стала чёрной.

— Все здесь постоянно говорят это так, будто мне двенадцать.

— Нет, — сказал Император. — Мы говорим это так, потому что тебе меньше двухсот.

Артём замолчал.

Император подошёл к старой скамье у стены и сел. На мгновение он стал выглядеть действительно старым. Не слабым. Именно старым. Как камень, который слишком долго лежал рядом с огнём.

— Я пытался сбежать, — сказал он.

Артём медленно повернулся.

— Из тюрьмы?

— Да.

— Когда?

— Давно.

— Насколько давно?

Император посмотрел на него.

— Тогда мой родной язык ещё не считался мёртвым.

Артём сел на перевёрнутый ящик.

— И ты сбежал?

— Да.

Ответ был слишком спокойным.

Артём наклонился вперёд.

— Как?

— Я просто умнее тебя.

— Очень смешно.

— Это не шутка.

Император посмотрел на огонь.

— Тогда я был ещё молод.

Артём не удержался:

— Сколько тебе было? Тысяча?

— Меньше.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

Пламя внутри котла медленно поднялось, осветив лицо Императора снизу.

— Я ещё помнил свой дворец. Помнил запахи улиц столицы. Помнил лица людей, которые кланялись мне не из страха, а потому что верили, что я веду их к величию. Помнил врагов. Помнил тех, кто предал. Помнил тех, кого должен был наказать.

Он замолчал.

Артём слушал.

— А потом я сбежал отсюда.

— И?

— Моего дворца больше не было. Моя столица была погребена под толщей земли.. Никто больше не говорил на моем родном языке. Все мои враги уже скончались. Даже потомков тех, кто меня предал, уже не осталось. Статуи разбили. Хроники переписали. Мои победы превратили в легенды, мои ошибки — в сказки для детей.

Император слегка улыбнулся.

Без радости.

— Оказалось, мир прекрасно умеет жить без меня.

Артём ничего не сказал.

— Я думал, что сбегу и верну трон, — продолжил Император. — Но трона уже не было. Хотел отомстить — но больше было некому. Хотел восстановить свою империю — но люди уже не знали, зачем она им. И тогда я впервые понял: я вышел не в свой мир. Я попал в другой мир.

Пламя стало ниже.

— И что ты сделал?

Император долго молчал.

— Почти сжёг его.

Артём поднял взгляд.

— Почему?

— Потому что он был чужим. Слишком живым. Слишком спокойным. И в нём не осталось места для меня.

Слова прозвучали тихо.

Но в них не было оправдания.

Только признание.

— Я стоял на холме возле города, построенного на месте моей столицы. Там были дома из материалов, которых я не знал. Люди говорили на языке, похожем на мой лишь несколькими словами. На площади торговали едой, которую я не узнавал. Дети бегали там, где когда-то стоял мой тронный зал.

Император смотрел в котёл.

Но, кажется, видел там что-то другое.

— И я почувствовал не горе. Не тоску. И даже не злость.

— А что?

— Оскорбление.

Артём тихо повторил:

— Оскорбление?

— Да. Мир не плакал по мне. Не ждал. Не просил вернуться. Он просто жил. И часть меня решила, что если мир забыл своего императора, значит, мир нужно заставить вспомнить.

Пламя внутри котла на секунду побелело.

Артём почувствовал жар даже через защитные заслоны.

— Я поднял руку, — сказал Император. — И город начал медленно гореть.

Артём напрягся.

Император повернул голову.

— Не смотри на меня так. Я остановился.

— Сам?

— Нет.

Пауза.

Артём уже знал ответ.

— Надзиратель?

Император кивнул.

— Он пришёл.

— Как?

— Пешком.

— Пешком?

— Да.

Артём недоверчиво посмотрел на него.

— Ты начал сжигать город, и он пришёл пешком в этот момент?

— Он всегда приходит так, будто просто проходит мимо.

Это было слишком похоже на Ивана.

И от этого стало неприятно.

— Что он сказал?

Император Пепла некоторое время молчал.

Потом произнёс:

— “Пора домой.”

Артём ждал продолжения.

Его не было.

— И всё?

— И всё.

— Ты послушался?

Император посмотрел на него так, что Артём понял: вопрос был глупым.

— Нет.

— И что ты сделал?

— Я рассмеялся. Сказал ему, что дома у меня больше нет. Сказал, что если мир забыл меня, я оставлю ему такую память, которую он не сможет стереть. Сказал много красивых и бессмысленных слов. Молодые правители любят красивые слова.

— А он?

— Он слушал.

— Просто слушал?

— Да.

— А потом?

Император Пепла опустил взгляд на свои руки.

— Потом я понял, что на меня смотрят уже глаза другого человека. Холодные, бездушные.

В котельной стало тише.

Даже трубы, казалось, перестали стучать.

Император поднял глаза.

— Иван стоял передо мной. Тот же Иван. Молодой, спокойный, с этой своей любимой кружкой. А за ним… нет. Не за ним. В нём. Как если бы человек был дверью, и кто-то с той стороны чуть приоткрыл её.

Артём почувствовал холод, несмотря на жар котельной.

— И?

— Я понял, что могу сжечь город. Могу сжечь страну. Могу сжечь всё, что осталось от мира, который забыл меня. Но это не изменит того, что я уже проиграл.

— Почему?

— Потому что он смотрел на мой огонь так, как я когда-то смотрел на свечу.

Артём не сразу нашёл, что ответить.

Император продолжил:

— Он не угрожал. Не злился. Не называл меня чудовищем. Он просто сказал: “Пойдём. Ужин остынет.”

Артём моргнул.

— Ужин?

— Да.

— В тот момент?

— В тот момент.

— И ты пошёл?

Император посмотрел в котёл.

— Не сразу.

— Но пошёл?

— Да.

— Почему?

Император Пепла провёл пальцем по саже на своей ладони.

— Потому что впервые за очень долгое время кто-то не видел во мне только императора. Не бедствие. Не бога. Не чудовище. Не оружие. Просто человека, который опаздывает к ужину.

Артём молчал.

— Это звучит глупо, — сказал Император.

— Да.

— Но такую уже никогда не забыть.

Артём не ответил.

Потому что уже и сам понял: он точно не забудет.

Император встал.

— С тех пор я топлю котёл.

— Потому что он вернул тебя?

— Потому что огонь должен что-то греть, — повторил Император. — И потому что я знаю, что будет, если он снова начнёт искать, что сжечь.

Артём посмотрел на него.

— Ты мог бы сбежать сейчас?

— Возможно.

— И не сбегаешь?

— Нет.

— Из страха?

Император медленно повернулся к нему.

— Отчасти.

Это признание прозвучало сильнее, чем любая гордость.

— Перед Иваном?

— Перед собой.

Артём сжал пальцы.

— Тогда ты всё-таки сломлен.

Император не разозлился.

Это почему-то разозлило Артёма сильнее.

— Возможно, — сказал он. — Но я хотя бы знаю, что именно меня сломало.

— И что?

— Память. А потом — усталость от неё.

Он подошёл к котлу и открыл заслонку.

Пламя внутри стало ровным, спокойным.

— Ты думаешь, свобода — это выйти за дверь, Артём Воронов.

— А что ещё?

— Для обычных людей — может быть. Для таких, как мы, свобода всегда идёт рука об руку вместе с вопросом: что ты сделаешь, когда никто не сможет тебя остановить?

Артём встал.

— — Я знаю, что сделаю, — сказал Артём слишком быстро.

— Конечно знаешь.

— Я не такой, как ты.

— Конечно нет.

— Я не собираюсь сжигать мир только потому, что он меня забыл.

Император посмотрел на него.

— А если мир не просто забудет? Если он объявит тебя ошибкой? Угрозой? Болезнью? Если он решит, что таких, как ты, нужно держать в клетках, пока клетки не заржавеют? Что ты сделаешь тогда?

Артём хотел ответить сразу.

Не смог.

Потому что ответ был слишком простым.

“Сломаю клетки.”

Это было то, что он сказал бы ещё неделю назад.

То, что говорил на собраниях “Новой Зари”.

То, что кричали те, кто шёл за ним.

Сломать клетки.

Освободить эсперов.

Показать миру, что страх не может быть законом.

Но теперь перед ним стоял человек, который однажды тоже решил показать миру.

И почти превратил чужое будущее в пепел.

Артём отвернулся.

— Ты говоришь как старик, который пытается оправдать своё поражение.

— А ты говоришь как юноша, который ещё не понял цену победы.

Дверь котельной снова открылась.

Иван заглянул внутрь.

— Вы там не ругаетесь?

Они оба одновременно ответили:

— Нет.

Иван прищурился.

— Подозрительно дружно.

Император сказал:

— Мы подсчитывали уголь.

— Это хорошо.

Артём посмотрел на него.

— Правда?

— Конечно. Если его не подсчитывать, он может неожиданно закончиться.

Иван поставил у двери ведро и чистую тряпку.

— Артём, на сегодня хватит. Завтра домоешь.

Артём медленно посмотрел на ведро.

— Завтра?

— Ну да. Там ещё угол остался. И вот трубу надо протереть.

— Я заключённый, а не уборщик.

— Одно другому не мешает.

Из коридора донёсся голос Доктора:

— Такова философия этого учреждения!

Иван обернулся.

— Доктор, ты лампу починил?

— В настоящий момент я нахожусь в процессе комплексного анализа структурной деградации осветительного механизма и пытаюсь локализовать источник функциональной аномалии.

— Значит, не починил.

— Процесс анализа нельзя торопить!

— После ужина проверю.

Шаги Доктора быстро удалились.

Иван покачал головой.

— Все такие занятые.

Он ушёл.

Артём остался в котельной.

Император Пепла снова стоял у котла.

Некоторое время они молчали.

Потом Артём сказал:

— Он правда тогда сказал про ужин?

— Да.

— И ты из-за этого вернулся?

Император не повернулся.

— Нет.

— А из-за чего?

— Потому что понял: если останусь там, я стану императором выжженной земли. А если вернусь сюда, возможно, однажды стану просто человеком, который отвечает за отопление.

Артём посмотрел на его спину.

— И стал?

Император Пепла молчал долго.

Потом сказал:

— Немного.

Это было честнее, чем Артём ожидал.

Он взял ведро.

Вода внутри была чёрной как нефть.

— Я всё равно сбегу отсюда, — сказал он.

— Возможно.

— Ты не веришь?

— Я слишком стар, чтобы путать желание с планом.

Артём усмехнулся.

— Тогда смотри внимательно.

Император слегка повернул голову.

— Смотрю.

— И?

— Пока вижу человека с ведром.

Артём хотел ответить.

Не нашёлся.

Из-за двери донёсся тихий смех Королевы Разума.

— Он прав, новенький. Сейчас ты действительно человек с ведром.

Артём закрыл глаза.

— Вы тут все подслушиваете?

Безымянный, которого секунду назад точно не было в коридоре, сказал:

— Да.

Артём открыл глаза.

— Откуда ты взялся?

— Из коридора.

— Я тебя не слышал.

— Ты и не должен был.

Артём медленно осмотрел котельную.

Сначала он заметил щель у двери, за которой почти наверняка стояла Королева. Потом — тень на полу, слишком ровную и слишком неподвижную, чтобы она принадлежала обычному человеку. Потом — едва заметный зелёный отблеск на трубе: металлический глаз Доктора отражался откуда-то из-за угла.

А потом Артём увидел ухо.

Обычное человеческое ухо.

Оно торчало прямо из стены рядом с котлом.

Несколько секунд Артём просто смотрел на него.

Ухо тоже будто слушало.

— Это… — медленно сказал Артём. — Это что?

Из стены донёсся спокойный голос Монаха Пустоты:

— Слушание не требует присутствия всего тела.

Доктор крикнул откуда-то издалека:

— Я говорил, что это отвратительно!

— Ты подслушиваешь через глаз-протез, — заметила Королева из-за двери.

— Это технологически элегантно!

Артём посмотрел на Императора.

— И это тоже нормально?

Император Пепла даже не повернулся.

— Для этой тюрьмы — вполне.

Из коридора донёсся голос Ивана:

— Доктор, не мешай человеку работать!

— Я мотивирую!

— Мотивируй лампу!

— Она не воспринимает слова воодушевления!

— Тогда мотивируй молча!

Артём стоял с ведром в руке, покрытый угольной пылью, с сажей на лице, в старой котельной рядом с человеком, который когда-то мог превращать города в пепел.

В стене всё ещё торчало ухо.

За дверью кто-то скрывал смех.

В коридоре Доктор спорил с лампой.

Где-то далеко Иван, вероятно, снова шёл по своим делам с кружкой в руке и совершенно не понимал, почему всё это должно казаться странным.

И впервые за несколько дней Артёму захотелось не ломать дверь.

А понять, сколько таких историй спрятано за каждой камерой.

Он не собирался оставаться.

Не собирался привыкать.

Не собирался становиться частью их распорядка, их правил, их странных ужинов, котельных, кружек, ведер и невозможных утренних разговоров.

Но теперь он видел: тюрьма держала не только страхом.

И не только замками.

Некоторых она держала тем, что давала им то, чего у них никогда не было снаружи.

Место, где сила не обязана становиться бедствием.

День, который повторяется без войны.

Работу, после которой остаётся не пепел, а тепло.

И людей, которые помнят тебя не только чудовищем.

Артём посмотрел на ведро в своей руке.

Потом на Императора Пепла, спокойно стоявшего у котла.

Потом на чёрную стену, которую ему всё ещё предстояло отмывать.

— Я всё равно отсюда выберусь, — тихо сказал он.

Император не обернулся.

— Возможно.

— Просто не сегодня.

— Разумное начало.

Из стены донёсся голос Монаха:

— Иногда первый шаг к свободе — не шаг наружу, а способность остаться на месте.

Артём посмотрел на ухо.

— Убери это.

Ухо исчезло.

В стене остался маленький круглый след.

Артём тяжело выдохнул, опустил тряпку в ведро и снова принялся оттирать сажу.

За его спиной Император Пепла тихо добавил угля в котёл.

Пламя поднялось ровно настолько, чтобы в старой тюрьме стало немного теплее.

Глава 6

Майя приехала в департамент ближе к вечеру. Сегодня должно было пройти совещание на тему транспортировки Артема Воронова.

До поездки в Объект ноль Майя считала такие места настоящей защитой. Многоуровневые барьеры, сканеры, охрана, боевые группы, экстренные протоколы, автоматические двери, которые открывались только после трёх подтверждений личности. Здесь каждое действие оставляло след в системе. Каждый сотрудник был учтён. Каждая дверь знала, кому она должна открываться.

А перед глазами всё равно стояли ржавые ворота, провисшая проволока и молодой надзиратель с кружкой, который махал им вслед так, будто они привезли не сильнейшего эспера столетия, а нового жильца в общежитие.

Майя вышла из машины последней.

На закрытой парковке департамента было тихо. Двигатели конвоя один за другим глохли. Сотрудники расходились по постам: кто-то снимал бронежилет, кто-то уже говорил по внутренней связи, кто-то нервно шутил о том, что “перевозка прошла без происшествий”.

Без происшествий.

Майя почти усмехнулась.

Они оставили Артёма Воронова в тюрьме, которую невозможно было найти на обычной карте. В здании, которое выглядело старше большинства городских кварталов. Под присмотром человека, о котором даже полковник Громов знал только то, что он “всегда был там”.

И теперь это называлось “без происшествий”.

Громов вышел из машины, поправил воротник формы и на секунду задержался рядом с ней.

— Доклад через двадцать минут, — сказал он.

— Полковник.

— Да?

Майя посмотрела на лифт, ведущий на служебный уровень.

— Вы правда считаете, что всё прошло нормально?

Громов ответил не сразу.

Он выглядел уставшим. Не физически. Скорее так, как выглядят люди, которые получили ответ, но после этого вопросов стало больше.

— Нет, — сказал он наконец. — Но в отчёте мы напишем именно это.

— Почему?

— Потому что заключённый передан. Конвой вернулся. Потерь нет. Протокол выполнен.

— А то, куда мы его передали?

Громов посмотрел на неё.

— А вот это, Майя, в протокол не поместится.

Он пошёл к лифту.

Майя осталась стоять ещё несколько секунд.

Потом двинулась следом.

Доклад прошёл в малом зале оперативного контроля. За длинным столом сидели трое представителей департамента, один куратор от мирового правительства и женщина из аналитического отдела, которая всё время что-то отмечала на планшете.

Всё было очень официально.

Слишком официально.

— Объект В-17 передан в специальное исправительное учреждение номер ноль? — спросил куратор.

— Да, — ответил Громов.

— Сопротивление при передаче?

— Не оказано.

— Нарушения маршрута?

— Не было.

— Потери среди личного состава?

— Отсутствуют.

— Состояние объекта на момент передачи?

Громов чуть повернул голову к Майе.

Она открыла папку, хотя и так помнила каждую строку.

— Объект находился в сознании. Фиксаторы были активны. Блокиратор подключён. Внешних повреждений, влияющих на транспортировку, не зафиксировано.

— Уровень угрозы?

— Максимальный, — сказала Майя.

Куратор поднял глаза.

— После передачи уровень угрозы определяет Объект ноль.

— Разумеется, — произнёс Громов.

Сказал он это спокойно.

Но Майя знала его достаточно, чтобы услышать в этом спокойствии напряжение.

Женщина из аналитического отдела подняла голову от планшета.

— Поступило первичное подтверждение из учреждения.

В комнате стало тише.

Куратор кивнул.

— Выведите на экран.

На стене появился документ.

Форма отчёта была старой. Даже интерфейс выглядел так, будто его обновляли неохотно и только снаружи. Служебные поля были заполнены неровно, некоторые формулировки отличались от нынешних стандартов департамента.

Майя начала читать.

Специальное исправительное учреждение №0.

Первичный отчёт о поступлении заключённого.

Заключённый: Артём Воронов.

Камера: шестая.

Состояние: живой.

Куратор нахмурился.

— “Живой”?

Аналитик тихо сказала:

— У них старый формат отчётности.

Майя читала дальше.

Аппетит: хороший.

Она моргнула.

Громов очень медленно повернул голову к экрану.

Первичная адаптация: в процессе.

Конфликтность: умеренная.

Склонность к глупым вопросам: повышенная.

Ограничители: сняты во избежание натирания кожи и плохого сна.

В комнате воцарилось молчание.

Куратор первым нарушил его:

— Повторите последнюю строку.

Аналитик, явно не веря собственному голосу, прочитала:

— Ограничители сняты во избежание натирания кожи и плохого сна.

Куратор посмотрел на Громова.

— Это шутка?

Громов смотрел на экран.

— Я не уверен.

— Они сняли ограничители с Артёма Воронова?

— Судя по отчёту, да.

— В первый же день?

Майя почувствовала, как внутри снова появился тот холодный комок, который она ощутила у ржавых ворот.

На экране была ещё одна строка.

Она прочитала её прежде, чем успела остановиться:

Дополнительные замечания: ел хорошо, к коллективу относится настороженно, рассыпал немного угля.

Кто-то за столом тихо кашлянул.

— “Рассыпал уголь”?

Громов закрыл глаза на секунду.

— Похоже на хозяйственное замечание.

— Это сильнейший эспер столетия.

— Для нас — да.

— А для них?

Громов открыл глаза.

— Для них, видимо, новенький из шестой камеры.

Куратор хотел что-то сказать, но не сразу нашёл слова.

Майя смотрела на отчёт.

Аппетит хороший.

Ограничители сняты.

Уголь рассыпал.

Исправляется.

Она снова увидела Артёма в зале суда. Его улыбку. Его слова о том, что надзиратели состарятся, тюрьмы сгниют, а он всё ещё будет жить.

А потом — Ивана, который проверял документы и говорил: “Нехорошо”.

Между этими двумя картинами было что-то такое, что департамент не мог измерить ни одним индексом угрозы.

Совещание закончилось формально.

Заключённый передан.

Объект ноль подтвердил приём и предоставил краткий отчет.

Дело переводилось в архив активного наблюдения.

Для всех остальных это означало конец операции.

Для Майи — начало бессонницы.

Она вернулась к своему рабочему месту, но не ушла домой. Сначала просто сидела перед выключенным монитором. Потом включила систему. Потом ввела запрос:

Специальное исправительное учреждение №0.

Доступ ограничен.

Она ввела свой уровень допуска.

Недостаточно.

Она добавила служебное основание: участие в операции по передаче объекта В-17.

Система думала дольше обычного.

Потом открыла несколько файлов.

И почти все они были пустыми.

Не удалёнными. Не засекреченными обычным образом. Именно пустыми, будто кто-то оставил только заголовки, а содержание вынул так аккуратно, что даже следа не осталось.

Объект нулевого содержания.

Дата основания: отсутствует.

Архитектурная схема: недоступна.

Ответственный надзиратель: Иван.

Фамилии или отчества снова не было.

Майя почувствовала, как пальцы сами остановились над клавиатурой.

Она открыла следующий раздел.

Внутренняя структура учреждения.

Снова пусто.

Почти.

Внизу был один фрагмент, который система почему-то отобразила.

Южное крыло: доступ запрещён.

Майя наклонилась ближе.

Под строкой был комментарий старого формата:

Не запрашивать внутреннюю структуру южного крыла без прямого разрешения надзирателя.

Она нажала на ссылку.

Экран мигнул.

Появилось окно ошибки.

Запрос отклонён.

Причина:

Южное крыло отсутствует.

Майя несколько секунд смотрела на сообщение.

Потом повторила запрос.

Результат был тем же.

Южное крыло отсутствует.

Она вернулась к предыдущему файлу.

Там всё ещё стояла строка:

Южное крыло: доступ запрещён.

Майя медленно откинулась на спинку кресла.

— Этого не может быть, — сказала она тихо.

За её спиной раздался голос Громова:

— В отношении Объекта ноль это, кажется, слабый аргумент.

Майя резко обернулась.

Полковник стоял у входа в сектор, держа в руке стакан с кофе.

— Вы следили за мной?

— Нет. Я предположил, что ты не уйдёшь домой.

— И пришли проверить?

— И пришёл сказать, чтобы ты не делала глупостей.

Майя посмотрела на экран.

— Система говорит, что южного крыла нет.

Громов подошёл ближе.

Прочитал.

Лицо у него стало ещё более уставшим.

— А строка выше говорит, что доступ к нему запрещён.

— Да.

— Закрой файл.

— Почему?

— Потому что если система противоречит сама себе, значит, ты дошла до места, где нужно выключить компьютер.

— Полковник, что это за крыло?

— Я не знаю.

— Но вы слышали о нём?

Громов молчал чуть дольше, чем следовало.

Майя это заметила.

— Слышал.

— Слух, — сказал он. — Старый. Непроверенный.

— Какой?

Он посмотрел на дверь, потом на камеры наблюдения под потолком.

— Говорили, что в Объекте ноль есть часть, которую не обслуживают. Не проверяют. Не ремонтируют. Не включают в схемы. Её нет в планах здания, но некоторые старые отчёты всё равно упоминают её как место инцидента.

— Какого инцидента?

— В этом и проблема. Никто не знает.

Майя повернулась к экрану.

Южное крыло отсутствует.

— А камера номер ноль? — спросила она.

Громов медленно посмотрел на неё.

— Ты где это видела?

— В одном из старых индексов. Там было написано, что камера номер ноль не используется для содержания заключённых.

Полковник поставил стакан на стол.

— Майя.

Она впервые за вечер услышала в его голосе не приказ, а предупреждение.

— Что?

— Закрой файл.

— Но…

— Закрой.

Она подчинилась.

Экран погас.

Несколько секунд они молчали.

Потом Громов сказал:

— Есть места, о которых система знает меньше, чем люди, которые их боятся.

— Вы сами в это верите?

— После недавней поездки — да.

Он взял стакан.

— Иди домой.

— Я не смогу уснуть.

— Тогда хотя бы не задавай системе вопросы, на которые она не хочет отвечать.

— А если ответы нужны?

Громов остановился у выхода.

— Тогда дождись, пока кто-нибудь задаст их раньше тебя.

Внутри тюрьмы день шёл своим обычным, немного странным порядком.

После истории с котельной Артём стал тише.

Доктор Катастрофа заметил это почти сразу.

— Смотри-ка, — сказал он, когда Артём проходил мимо столовой. — Новенький начал думать до того, как ломать. Как трогательно. Неужели законы эволюции смиловались над тобой?

Артём остановился.

Не из-за слов Доктора.

К его язвительности он уже начал привыкать.

Его внимание привлекло другое.

Под правым глазом Доктора Катастрофы расползался свежий синяк. Не огромный, но заметный: тёмно-синий, с лёгким фиолетовым оттенком, аккуратно расположенный так, будто кто-то приложил туда не кулак, а очень точное, почти профессиональное недовольство.

Артём медленно прищурился.

— Что с глазом?

Доктор мгновенно перестал улыбаться.

— С каким?

— С настоящим.

— А, с этим.

Он неловко кашлянул, поправил воротник и сделал вид, что вопрос был совершенно неважным.

— Ничего. Бытовой инцидент.

В этот момент из-за угла появился Иван с коробкой лампочек в руках.

— Доктор, — сказал он, заметив синяк. — Ты чего это?

Доктор нервно рассмеялся.

Слишком быстро.

Слишком громко.

— Я? Ничего, Босс. Просто ночью шёл, задумался о высоких материях, не рассчитал траекторию и ударился о решётку.

Иван нахмурился.

— О решётку?

— Да.

— В своей камере?

— Именно.

— Но у тебя решётка слева от кровати.

— Я шёл сложным маршрутом.

Иван задумался.

— Сложным?

— Очень сложным. Научным!

Артём посмотрел на Доктора.

Доктор отвёл взгляд.

Потом всё-таки невзначай скосил глаза в сторону второго коридора.

Там стоял Безымянный.

Он не двигался. Просто стоял у стены в своём безупречном чёрном костюме и смотрел на Доктора так спокойно, будто вообще не имел отношения ни к синяку, ни к ночи, ни к человеческому понятию мести.

Доктор тут же выпрямился.

— Это всё коварная решётка, — добавил он.

Безымянный сказал:

— Именно.

Иван перевёл взгляд с одного на другого.

— Серёга, ты видел, как он ударился?

— Я не Серёга.

— Но видел?

Безымянный помолчал.

— Частично.

Доктор резко поднял палец.

— Вот! Видите? Частично. Значит, полной картины ни у кого нет. Значит это все научно недоказуемо.

Артём медленно посмотрел на Безымянного.

Потом на синяк Доктора.

Потом снова на Безымянного.

И вдруг понял.

Танец.

Тот самый “новый танец”, который Доктор заставил Безымянного показать Ивану.

Артём не знал, как именно Безымянный отомстил. Возможно, действительно ударом. Возможно, взглядом. Возможно, Доктор каким-то образом сам “случайно” оказался лицом на траектории прутьев.

Но причина была очевидна.

Доктор заметил понимание на лице Артёма и тихо прошипел:

— Ни слова.

Артём поднял руки.

— Я ничего не говорил.

Безымянный спокойно добавил:

— Умное решение.

Иван всё ещё выглядел озадаченным.

— Доктор, будь осторожнее с решётками. Они старые.

— Разумеется, Босс. Я теперь буду держаться от них подальше.

Безымянный чуть склонил голову.

— От решёток — да.

Доктор побледнел.

Иван, ничего не поняв, кивнул и пошёл дальше.

— Ладно. Только лампу потом дочини.

Доктор проводил его взглядом, потом осторожно потрогал синяк и пробормотал:

— Иногда я ненавижу это учреждение.

Безымянный ответил:

— Взаимно.

Артём впервые за утро почти улыбнулся.

Но улыбка быстро исчезла.

На самом деле он не просто “думал”.

Он наблюдал.

После разговора с Императором Пепла многое стало сложнее. До этого тюрьма казалась ему ловушкой, построенной вокруг страха. Потом — системой правил, которые работали тверже железа. Теперь появился ещё один слой: роль. Место. Способ существовать, не превращая силу в бедствие.

Это не отменяло побег.

Артём по-прежнему собирался выйти отсюда.

Но если раньше он искал слабое место, теперь начал искать контуры. Где тюрьма жила. Где притворялась развалюхой. Где подчинялась Ивану. Где старожилы ходили свободно, а где сами замедляли шаг.

Такие места были.

Он заметил это после обеда.

Королева Разума шла из столовой в свою камеру и, разговаривая с Иваном, изящно повернула в основной коридор раньше, чем дошла до бокового прохода. Доктор, неся под мышкой коробку с инструментами, сделал вид, что ему срочно понадобилось проверить трубу, хотя до этого шёл прямо. Монах Пустоты, обычно способный появляться там, где ему было удобно, у одной части коридора просто остановился и сел у стены, будто дальше его медитация не распространялась.

Даже Иван проходил мимо этого места иначе.

Не так, чтобы это бросалось в глаза.

Он не ускорялся. Не вздрагивал. Не смотрел с тревогой.

Просто каждый раз, когда доходил до развилки, его взгляд скользил по боковому проходу слишком быстро. Как по предмету, который знаешь так хорошо, что не хочешь замечать.

Артём дождался момента, когда Иван ушёл на кухню спорить с кастрюлей, которая, по словам Доктора, “издавала неправильный звук кипения”.

Потом пошёл к развилке.

Боковой проход находился между кладовой и старым окном, заколоченным досками. Раньше Артём несколько раз проходил мимо, но не присматривался. Теперь остановился.

На стене висела табличка.

Старая.

Темнее остальных.

ЮЖНОЕ КРЫЛО.

Ниже, на отдельной металлической пластине:

НЕ ОТКРЫВАТЬ.

А под ней, уже знакомым почерком Ивана:

Правда не надо.

Артём долго смотрел на последнюю строку.

Другие таблички надзирателя были смешными. Бытовые. Почти заботливые. “Не терять инвентарь”. “Не рассыпать уголь”. “Не давать Монаху швабру”. Даже предупреждение про кружку выглядело нелепо, пока не стало слишком поздно.

Но здесь в этих трёх словах было что-то другое.

Просьба человека, который знал, что объяснять бессмысленно, но всё равно пытался.

Коридор за табличкой был узким и прямым. В нём не горели лампы. При этом темнота не казалась обычной. Она не лежала в проходе, как тень от недостатка света. Она стояла там ровно, неподвижно, будто кто-то налил её до краёв.

Пыли у входа не было.

Это Артёма насторожило сильнее, чем если бы там лежал вековой слой грязи. В остальной тюрьме пыль была везде. На подоконниках, на трубах, в углах, на старых табличках. Иван с ней боролся, Монах иногда “очищал форму”, Доктор жаловался на качество уборочного инвентаря, но пыль всё равно возвращалась.

А у входа в южное крыло её не было.

Ни следов.

Ни паутины.

Ни запаха сырости.

Даже привычное капанье воды здесь звучало глуше.

Артём сделал шаг ближе.

Ничего не произошло.

Он сделал второй.

Тишина стала плотнее.

Где-то за спиной, в основной части тюрьмы, Доктор что-то крикнул про бездарную конструкцию лампы. Звук дошёл до Артёма приглушённым, словно через стену.

Он протянул руку.

Не к ручке. Ручки не было.

Двери тоже не было в обычном смысле. Проход был открыт, но Артём чувствовал границу. Чёткую. Ровную. Невидимую. Как стекло, которого не видишь, пока не ударишься.

Он не стал давить силой.

После ночи с замком он уже знал: лобовое давление здесь редко даёт ответы.

Артём закрыл глаза и потянулся к причинности мягко. Почти осторожно. Не ломая, не отменяя, не возвращая. Только слушая.

У камеры его сила упёрлась в факт.

Закрыто.

У кружки тюрьма ответила ожиданием, как натянутая кожа барабана.

Он не получил ответ сразу.

Сначала он почувствовал пустоту.

Потом понял, что это не пустота.

Это было место, где цепочки не обрывались, а уходили в сторону. Как если бы событие произошло, но его убрали из памяти мира. Причина есть. Следствие есть. А середину кто-то аккуратно вынул.

На внутренней стороне сознания медленно проявилось ощущение.

Не слово.

Скорее отказ.

Не вспоминать.

Артём резко открыл глаза и отдёрнул руку.

— Не туда, — сказал голос рядом.

Артём повернулся.

Безымянный стоял у стены.

В чёрном костюме, с тем же спокойным лицом и красными глазами, которые смотрели не на Артёма, а на проход.

— Ты всегда так появляешься? — спросил Артём.

— Когда кто-то собирается сделать глупость.

— То есть часто?

— С твоим приходом, все чаще.

Артём посмотрел на табличку.

— Что там?

— Южное крыло.

— Это я прочитал.

— Значит, знаешь достаточно.

— Почему туда нельзя?

Безымянный молчал.

Артём ждал.

Он уже понял, что молчание Безымянного не всегда означает отказ. Иногда оно было частью ответа. Просто очень раздражающей частью.

Наконец Безымянный сказал:

— Это место, куда не ходят.

— Гениально.

— Ты спросил.

— Я спросил, что там.

— То, что даже Босс не любит проверять.

Артём медленно повернул голову.

— Он боится?

Безымянный посмотрел на него.

— Нет.

Пауза была короткой.

Но в ней было слишком много.

— Поэтому это даже хуже, — добавил он.

Артём снова посмотрел в проход.

Слова “не вспоминать” всё ещё держались где-то на краю сознания, как привкус после горького лекарства.

— Почему в правилах написано не спрашивать, почему южное крыло закрыто?

— Потому что некоторые вопросы возвращают то, что лучше оставить там, где оно лежит.

— Ты говоришь как Монах.

— Оскорбление принято.

— Что случилось в южном крыле?

Безымянный повернул к нему лицо.

На этот раз его красные глаза были ближе, чем должны были быть.

— Не спрашивай Ивана.

— Я спрашиваю тебя.

— Я не Иван.

— Тогда ответь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я помню.

Артём замолчал.

Это был первый раз, когда Безымянный сказал что-то, похожее на личную причину.

Из-за угла послышались шаги.

Обычные.

Неспешные.

Скрипнула половица.

Иван вышел из бокового коридора с коробкой лампочек в руках.

— Вот вы где, — сказал он. — Я вас искал.

Он увидел, где они стоят.

И остановился.

На лице Ивана не появилось страха. Его лицо не изменилось резко, не нахмурилось, не стало холодным. Но что-то в нём на секунду пропало. Как если бы человек моргнул слишком глубоко и за веками на мгновение никого не оказалось.

Коробка с лампочками чуть наклонилась в его руках.

Одна лампочка тихо звякнула о другую.

Артём не двигался.

Безымянный тоже.

Иван посмотрел на табличку.

ЮЖНОЕ КРЫЛО.

Потом на Артёма.

— Туда не ходим, — сказал он.

Голос был обычным.

Почти.

— Почему? — спросил Артём.

Безымянный повернул голову к нему так резко, что движение почти не отразилось в воздухе.

Иван задумался.

— Потому что…

Он замолчал.

Где-то в глубине тюрьмы перестала капать вода.

Артём почувствовал, как пространство вокруг прохода стало плотнее.

Иван смотрел на южное крыло, но его глаза как будто искали не коридор, а что-то внутри себя. Что-то далёкое. Слишком далёкое.

— Потому что там… — начал он.

— Босс, — сказал Безымянный.

Иван не сразу отозвался.

— Босс, Доктор опять пытается отремонтировать лампу.

Иван моргнул.

— Ремонтирует?

В этот же момент со стороны столовой донёсся хлопок.

Не взрыв. Скорее громкий электрический щелчок, после которого Доктор крикнул:

— Это была контролируемая проверка!

Он посмотрел на Артёма уже обычным взглядом.

— Артём, сюда не ходи. Правда не стоит.

— Ты так и не сказал почему.

— Потому что… — Иван нахмурился, но уже иначе. Бытово. — Потому что я же написал.

Он кивнул на табличку.

Правда не надо.

— Видишь?

Артём смотрел на него.

— Вижу.

— Вот. Хорошо.

Иван двинулся в сторону столовой, потом остановился и повернулся к Безымянному.

— Серёга, присмотри за ним, пожалуйста. А то он сегодня опять много думает.

— Я не Серёга.

— Но присмотришь?

Безымянный посмотрел на Артёма.

— Уже.

— Спасибо.

Иван ушёл.

Через несколько секунд издалека донёсся его голос:

— Доктор, почему лампа дымится?

— Это не дым!

— Потолок опять красить будешь!

— Это все лампа, я не виноват!

— Лампы сами не взрываются!

— А эта смогла!

Голоса удалились.

У южного крыла снова стало тихо.

Артём смотрел на проход.

— Он почти вспомнил, — сказал он.

Безымянный не ответил.

— Что будет, если вспомнит?

— Зависит от того, что именно.

— Ты можешь говорить нормально?

— Могу.

— Тогда почему не говоришь?

Безымянный посмотрел на него.

— Потому что нормальные слова делают некоторые вещи слишком близкими.

Артём усмехнулся.

— У вас у всех тут талант отвечать так, чтобы вопросов стало больше.

— Это помогает жить долго.

— Ты ведь знаешь, что я всё равно узнаю.

— Возможно.

— И всё равно не остановишь?

— Остановлю, если ты решишь открыть.

Артём посмотрел на него.

На лице Безымянного не было угрозы.

Именно поэтому слова прозвучали серьёзнее.

— А если я смогу?

— Тогда я ошибся в тебе.

— В чём именно?

— В том, что ты начал думать.

Артём задержал взгляд на южном крыле ещё на секунду.

Потом сделал шаг назад.

Не потому что отказался.

Скорее потому, что впервые за всё время в этой тюрьме понял: некоторые двери опасны не тем, что за ними кто-то сильнее. Иногда опасность в том, что за дверью лежит ответ, после которого уже нельзя вернуться к прежним вопросам.

Он развернулся и пошёл обратно.

Безымянный двинулся следом.

— Ты правда будешь за мной присматривать?

— Да.

— Потому что Иван попросил?

— Да.

— А если бы не попросил?

Безымянный немного подумал.

— Всё равно.

— Почему?

— Ты шумный.

— Это причина?

— Веская.

Артём почти улыбнулся.

Почти.

Поздно вечером Майя снова сидела перед монитором.

Громов ушёл час назад. Перед уходом он ещё раз сказал ей не трогать закрытые архивы. Она кивнула. Дождалась, пока он уйдёт. Потом снова вошла в систему.

На этот раз она не пыталась открыть южное крыло напрямую.

Она искала косвенно.

Старые отчёты.

Архивные индексы.

Упоминания в транспортных документах.

Фрагменты протоколов.

Система сопротивлялась не как защитная программа. Скорее как человек, который сам не уверен, что хочет вспоминать.

Наконец Майя нашла файл без названия.

Только номер.

Дата не отображалась нормально.

Внутри — три строки.

Первая:

Инцидент в южном секторе признан завершённым.

Вторая:

Доступ к камере №0 прекращён до стабилизации надзирателя.

Майя почувствовала, как сердце ударило сильнее.

До стабилизации надзирателя.

Не заключённого.

Надзирателя.

Она посмотрела на третью строку.

Там было всего несколько слов.

Повторное открытие считать событием, которого не было.

Экран мигнул.

Файл исчез.

На его месте появилось служебное уведомление:

Доступ к материалам южного крыла запрещён.

Майя застыла.

Потом экран мигнул ещё раз.

Сообщение изменилось.

Причина: южного крыла не существует.

В тёмном стекле монитора отразилось её лицо.

Уставшее.

Бледное.

Слишком молодое для того, что она пыталась понять.

Майя медленно откинулась на спинку кресла.

Система утверждала, что южного крыла нет.

Архив требовал не открывать его.

А где-то далеко, в старой тюрьме за лесами и горами, Артём Воронов стоял перед проходом, на котором висела табличка с тремя простыми словами:

Правда не надо.

И Майя вдруг поняла, что впервые за всё время после суда боится не того, что Артём сбежит.

Гораздо хуже было другое.

Что он начнёт открывать двери, которые даже Объект ноль предпочитал считать несуществующими.

Майя вдруг поняла, что завидует отчёту. В нём Артём Воронов уже перестал быть кошмаром ее недавней операции. Он стал человеком с хорошим аппетитом и плохим обращением с углём.

И почему-то именно это казалось самым невозможным.

Глава 7

Артём Воронов не любил, когда за ним следили.

В прошлой жизни — если слово “прошлая” вообще подходило к тому, что было всего несколько дней назад, — за ним следили постоянно. Камеры на улицах. Дроны над крышами. Аналитики департамента, которые пытались предсказать его маршруты. Люди “Новой Зари”, которые смотрели ему в спину с ожиданием, будто он должен был знать ответ на любой вопрос. Враги, союзники, предатели, фанатики, испуганные новички, готовые умереть за идею, которую ещё толком не понимали.

Он привык к наблюдению.

Но Безымянный раздражал иначе.

Не потому что был навязчивым.

Как раз наоборот.

Он почти ничего не делал.

Просто появлялся.

У стены. В конце коридора. Возле окна. У двери столовой. Иногда Артём поворачивал голову и видел его там, где секунду назад точно никого не было.

В чёрном костюме. С прямой спиной. С холодным прекрасным лицом. С красными глазами, которые смотрели не пристально, а так, будто сам факт твоего существования уже был внесён в какой-то внутренний список.

Артём стоял в коридоре возле окна и смотрел во двор.

За стеклом была та самая маленькая площадка с потрескавшимися плитами, старой тележкой, двумя лопатами и травой, которая росла там, где нормальная трава расти не должна. Ржавый забор за двором выглядел так же жалко, как и в первый день. Если бы Артём увидел это место на фотографии, он бы решил, что из такой тюрьмы можно выйти, просто неуважительно толкнув ворота плечом.

Теперь он уже не был так уверен.

— Ты всё ещё здесь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — сказал Безымянный.

Голос прозвучал справа.

Артём повернул голову.

Безымянный стоял у стены рядом с дверью кладовой.

— Я тебя там не слышал.

— Я не шумел.

— Ты вообще когда-нибудь шумишь?

Безымянный подумал.

— Доктор сказал, что мой танец произвёл впечатление.

Артём посмотрел на него.

— Ты серьёзно?

— Нет.

Пауза.

— Но Доктор теперь внимательнее выбирает слова.

Артём вспомнил синяк под глазом Доктора и впервые за утро почти улыбнулся.

Почти.

— Иван попросил тебя присмотреть за мной, — сказал он.

— Да.

— И ты теперь будешь ходить за мной весь день?

— Не весь.

— А когда?

— Когда ты собираешься сделать какую-нибудь глупость.

— То есть весь.

Безымянный чуть склонил голову.

— Ты сказал это, не я.

Артём отвернулся к окну.

Во дворе ветер сдвинул пустое ведро. Оно прокатилось на несколько сантиметров и остановилось, будто вспомнило, что здесь даже предметам лучше не проявлять лишнюю самостоятельность.

Южное крыло никак не уходило из головы.

Не как место.

Как ощущение.

“Не вспоминать”.

Не запрет. Не замок. Не обычная закрытая дверь. Что-то другое. Будто в ткани мира кто-то вырезал кусок, а края аккуратно подшил, чтобы никто не заметил.

Но он заметил.

И теперь не мог перестать думать.

— Артём! — раздался голос Ивана из столовой. — Ты где?

Артём не ответил сразу.

Иван сам выглянул в коридор. В руках у него была стопка сложенных вещей: одеяла, простыни или что-то похожее. На плече висела старая тряпичная сумка.

— Вот ты где. Хорошо. Иди сюда.

— Зачем?

— Поможешь Королеве с бельём.

Артём медленно повернулся.

— С чем?

— С бельём.

— Я вчера мыл котельную.

— Вот, — кивнул Иван. — Сегодня работа чище.

Из столовой донёсся голос Доктора:

— Карьерный рост, новенький. Уголь, потом простыни. Ещё немного — и тебе возможно доверят уборку.

—Он уже успел поубираться со шваброй, — сказал Иван. — Но Монаху швабры не даем.

Монах Пустоты, сидевший у стены в конце коридора, спокойно произнёс:

— Швабра всё ещё ищет свою форму.

— Вот поэтому не даём, — подтвердил Иван.

Артём посмотрел на Безымянного.

— Ты это слышишь?

— Да.

— И тебе нормально?

— После нескольких веков многое становится фоном.

Иван подошёл ближе и протянул Артёму часть стопки.

— Отнесёшь в прачечную.

— Я не работник прачечной.

— Пока нет, — сказал Иван. — Но первый день у всех с чего-то начинается.

Артём не взял одеяла.

Иван посмотрел на него.

Не строго.

Просто терпеливо.

Это было хуже строгого взгляда.

Через несколько секунд Артём выдохнул и забрал стопку.

— Я делаю это не потому, что ты приказал.

— Хорошо, — сказал Иван. — Тогда делай потому, что бельё само себя не разложит.

— В этой тюрьме я уже не уверен, — пробормотал Артём.

— И правильно, — сказал Доктор из столовой. — Один раз оно попыталось.

Иван обернулся.

— Доктор.

— Я молчу.

— Ты не молчишь.

— Я стараюсь.

Королева Разума появилась у двери третьей камеры так тихо, что Артём заметил её только по лёгкому движению воздуха.

Она была, как всегда, слишком аккуратна для этого места. Простое тюремное платье на ней выглядело не как одежда заключённой, а как временный компромисс между обстоятельствами и её личным чувством прекрасного. Волосы были собраны, взгляд мягкий, улыбка спокойная.

— Босс, — сказала она, — вы решили доверить мне новенького?

— Нет, — ответил Иван. — Я решил доверить ему постельное белье. Тебе я доверяю меньше.

Она положила руку на грудь.

— Вы сегодня особенно жестоки.

— В прошлый раз ты убедила Доктора, что простыни лучше сортировать по эмоциональному оттенку.

Доктор высунулся из столовой.

— И это, между прочим, была интересная система.

— Ты три дня спал под “лёгким экзистенциальным беспокойством”, — напомнил Иван.

— Зато просыпался сразу.

— Поэтому сортируем обычно, — сказал Иван и посмотрел на Королеву. — Без фокусов.

Королева улыбнулась.

— Я постараюсь быть практически честной.

— Практически не надо.

— Тогда скучно.

— Зато простыни на месте.

Иван махнул рукой в сторону бокового коридора.

— Идите. Потом завтрак. И не задерживайтесь.

Королева взяла вторую стопку белья. Артём пошёл за ней.

Безымянный двинулся следом.

Иван заметил это.

— Серёга, ты куда?

— Присматриваю.

— А. Хорошо. Только не мешай.

— Я не Серёга.

— И не мешай, — повторил Иван.

Безымянный посмотрел на него, потом на Артёма, потом молча пошёл дальше.

Прачечная находилась за кухней, в узком помещении с низким потолком и двумя маленькими окнами под самым верхом стены. Стёкла были мутные, с разводами, будто их мыли не водой, а чем-то непонятным. Вдоль стен стояли старые деревянные шкафы, несколько корзин, лавка, ржавая гладильная доска и стиральная машина, которая выглядела одновременно древней и подозрительно новой.

На стене висели таблички.

ДОКТОРУ ПРОСТЫНИ ДЛЯ ЭКСПЕРИМЕНТОВ НЕ ВЫДАВАТЬ.

Ниже почерком Доктора:

ОДИН РАЗ.

Ниже почерком Ивана:

ТРИ.

На другой табличке было написано:

КОРОЛЕВЕ РАЗУМА ШЁЛК БЕЗ УЧЁТА НЕ ВЫДАВАТЬ.

Королева взглянула на неё с лёгким оскорблением.

— Клевета.

Артём поднял бровь.

— Ты брала?

— Я спасала материал от плохого обращения.

— То есть брала.

— У тебя грубое мышление.

Безымянный остановился у двери и прислонился к стене. Внутрь он не вошёл, но стоял так, что перекрывал выход.

Артём заметил.

— Боишься, что я сбегу через прачечную?

— Нет.

— Тогда зачем стоишь у двери?

— Удобно.

Королева тихо рассмеялась.

— Не обижайся, Артём. Если Безымянный встал у двери, значит, он считает, что ты способен сделать что-то интересное.

— Глупое, — поправил Безымянный.

— У каждого свой выбор слов.

Королева положила стопку на стол и начала разбирать бельё.

Делала она это странно.

Слишком изящно.

Словно не складывала старые тюремные простыни, а принимала дипломатические дары от побеждённого королевства.

Артём поставил свою стопку рядом.

— Что делать?

— Сначала отдели простыни от одеял.

— Я знаю, чем простыня отличается от одеяла.

— Прекрасно. Значит, возможно сегодня удастся избежать трагедии котельной.

Артём посмотрел на неё.

— Все уже знают?

— В этой тюрьме новости движутся быстро.

Безымянный у двери сказал:

— Особенно если Доктор рядом.

— Я слышал! — донеслось из коридора.

Иван откуда-то дальше крикнул:

— Доктор, ты в столовой должен быть!

— Я проверяю акустику!

— Проверяй там, где тебя попросили!

— Это угнетение научной свободы!

Артём медленно взял первую простыню.

Некоторое время они работали молча.

Королева складывала идеально. Артём — достаточно ровно, чтобы не получить недовольный комментарий. Безымянный стоял у двери и, казалось, вообще не моргал.

Наконец Артём сказал:

— Ты знала, что я подойду к южному крылу.

— Конечно.

— Почему?

— Потому что тебе сказали не подходить.

— Это не объяснение.

— Для тебя — вполне.

Артём сложил простыню резче, чем нужно.

— Что там?

Королева не ответила сразу.

Она взяла старое одеяло, встряхнула его и начала аккуратно складывать пополам.

— Ты вчера уже получил ответ.

— “Не туда” — это не ответ.

— От Безымянного — почти исповедь.

У двери Безымянный не изменился в лице.

Артём посмотрел на него.

— Ты ей рассказал?

— Нет.

— Тогда откуда она знает?

Королева улыбнулась.

— Милый, все знают, куда ты вчера ходил.

— Я не милый.

— В этой тюрьме вопрос возраста относителен.

— Не называй меня так.

— Как пожелаешь.

Она сказала это слишком мягко.

Артём почувствовал раздражение, но не поддался. Он уже видел, как Королева воздействует на людей своей силой. Она не давила прямо. Она подбирала слова так, чтобы человек сам делал шаг туда, куда ей нужно.

— Ты говорила, что пыталась войти в голову Ивана, — сказал он.

Рука Королевы на секунду остановилась.

Очень ненадолго.

Но Артём заметил.

— Говорила.

— И что там кто-то посмотрел на тебя.

— Да.

— Это связано с южным крылом?

Королева сложила одеяло и положила его на стопку.

— Возможно.

— Это всё, что ты скажешь?

— Нет.

Она повернулась к нему.

Улыбка осталась, но стала тоньше.

— Ещё я скажу: ты очень плохо делаешь вид, что просто любопытствуешь.

Артём выдержал её взгляд.

— А ты очень плохо делаешь вид, что не боишься отвечать.

Безымянный у двери медленно поднял глаза.

Королева не обиделась.

Наоборот, её улыбка стала почти настоящей.

— Неплохо.

— Я не просил оценивать.

— Поэтому оценка честнее.

Она подошла к шкафу, открыла дверцу и достала несколько наволочек.

— Ты думаешь, что южное крыло — ключ к выходу.

Артём молчал.

— Ты ошибаешься, — сказала Королева. — Или не совсем. Такие места иногда действительно открывают двери. Просто не всегда наружу.

— Ты там была?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не настолько глупа.

— Или не настолько смела.

Она повернула голову.

В прачечной вдруг стало тише.

Не так, как у южного крыла. Здесь не пропали звуки. Просто они отступили на шаг.

— Смелость, Артём, — сказала Королева, — часто является красивым названием для неспособности представить последствия.

Он почувствовал лёгкое давление.

Сначала почти незаметное.

Как если бы кто-то положил пальцы не на плечо, а на разум.

Артём не двигался.

Давление стало тоньше. Аккуратнее. Оно не пыталось взломать его сознание. Не ломало стены. Не открывало двери. Оно скользнуло рядом, почти ласково, как шёлковая нить.

Королева Разума смотрела на него спокойно.

— Убери это, — сказал Артём.

— Что именно?

— Это.

Она улыбнулась.

— Ты почувствовал?

— Убери.

— Интересно. У большинства людей сначала появляется желание. Потом объяснение, почему оно всегда было их собственным. Ты заметил до того, как я закончила.

— Следующего раза не будет.

— Не угрожай, — тихо сказал Безымянный.

Артём не повернулся.

— Это она полезла в мою голову.

— И всё равно.

Королева подняла руку.

— Спокойно. Я не собиралась ломать его волю.

— Не получилось бы, — сказал Артём.

— Какое смелое заявление.

— Хочешь проверить?

— Уже проверила.

Она подошла ближе.

Артём почувствовал, как его сила отозвалась внутри.

Способность, которая умела спорить с фактами, не любила, когда кто-то пытался изменить путь между мыслью и решением. Чужое влияние тоже было цепочкой: внушение, принятие, действие. Причина. Следствие.

И если Королева попробует сделать его желание своим…

Он сломает середину.

Королева, кажется, поняла это.

— У тебя неприятная способность, — сказала она.

— Взаимно.

— Нет. Моя прекрасна.

— По твоему мнению.

— По мнению многих.

— Ты заставила их так думать?

— Не всех.

Пауза.

— Только самых упрямых.

Артём неожиданно усмехнулся.

Королева посмотрела на него внимательнее.

— Вот. Так лучше. Когда ты не изображаешь неприступную крепость, ты почти похож на человека.

— А ты когда не лезешь в чужие мысли?

— Тогда мне скучно.

Она снова взяла простыню.

Работа продолжилась.

Но разговор уже изменился.

Теперь между ними была не просто игра. Артём понял: Королева действительно могла коснуться его сознания. А Королева поняла: Артём действительно мог сопротивляться не только волей, но и своей странной силой.

Это делало разговор чуточку честнее.

— Ты сказала, что власть над разумом сначала кажется свободой, — напомнил Артём.

Королева чуть подняла бровь.

— Я сказала это?

— Не этими словами. Но смысл был такой.

— Тогда, возможно, я была в хорошем настроении.

— А потом?

Она посмотрела на стопку белья.

— Потом ты понимаешь, что комната полна людей, но все голоса звучат одинаково.

Артём не перебил.

Королева медленно провела ладонью по сложенной простыне, убирая складку.

— Сначала ты управляешь ради выживания. Так проще оправдывать себя. Кто-то сильнее тебя. Кто-то хочет тебя использовать. Кто-то считает твою способность инструментом. Ты входишь в его разум, поворачиваешь желание, и он уже не хочет причинять тебе вред. Наоборот, хочет защитить. Прекрасная, чистая самооборона.

Она улыбнулась.

Без радости.

— Потом ты делаешь это ради пользы. Чтобы остановить войну. Убрать плохого правителя. Направить толпу. Убедить совет принять правильное решение. Конечно, правильное — это то, что считаешь ты сама. Но когда ты молода и сильна, это кажется почти очевидным.

Артём слушал молча.

— Потом однажды ты понимаешь, что уже не просишь. Не убеждаешь. Не разговариваешь. Ты просто входишь в комнату — и все начинают хотеть того, чего хочешь ты.

— Удобно.

— Очень.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Самые страшные клетки всегда удобны.

Артём не ответил.

У двери Безымянный чуть повернул голову. Возможно, слушал. Возможно, вспоминал. С ним это было трудно понять.

— У меня были дворцы, — продолжила Королева. — Не такие, как у Императора. Мои не строились огнём и армиями. Они строились улыбками, обещаниями и чужими решениями, которые люди принимали так уверенно, будто сами до них дошли. У меня были советники, которые обожали мою мудрость. Генералы, которые видели во мне смысл победы. Поэты, которые писали о моей красоте так, что позавидуют любые женщины.

— И что в этом плохого?

— Ничего.

Она сказала это легко.

Потом добавила:

— Пока однажды я не спросила человека рядом со мной, что он сам хочет.

— И?

— Он рассказал о тех желаниях, что я вложила ему в голову.

В прачечной стало тихо.

В этот раз Артём не нашёл, что сказать.

Королева аккуратно сложила последнюю наволочку.

— Вот тогда я впервые испугалась.

— Себя?

— Пустоты, — сказала она. — Когда все вокруг становятся твоим отражением, исчезают не они. Исчезаешь ты. Потому что больше не с кем сравнить себя настоящую.

Артём медленно сел на край старой лавки.

— Поэтому Иван?

— Что — Иван?

— Ты постоянно пытаешься его соблазнить.

— Как грубо.

— Но правда.

Королева посмотрела на дверь, за которой где-то далеко Иван спорил с Доктором о лампе.

— Сначала я пыталась им управлять, — сказала она. — Разумеется. Это было почти профессиональное любопытство.

— Почти?

— И немного гордость. Совсем чуть-чуть.

— Уверен.

— А потом я вошла туда, куда смогла.

Артём наклонился вперёд.

— И увидела тишину.

— Да.

— А потом кто-то посмотрел на тебя.

Королева перестала улыбаться.

Не резко.

Просто улыбка ушла, как свет из комнаты, где закрыли дверь.

— Да.

— И после этого ты всё равно продолжаешь с ним заигрывать.

— Именно после этого.

— Почему?

Она посмотрела на Артёма так, будто он снова задал молодой вопрос.

— Потому что он не станет моим отражением.

Из коридора донёсся голос Ивана:

— Доктор, если ещё раз скажешь “лампа эмоционально нестабильна”, я дам тебе другую!

— Вы не понимаете тонкости диагностики!

— Я понимаю, что она не горит!

Королева чуть улыбнулась.

— Он не хочет того, чего хочу я. Не думает так, как я хочу. Не отвечает так, как должен. Не понимает моих намёков, потому что чаще всего их просто не замечает. Иногда это невыносимо.

— А иногда?

— А иногда я вспоминаю, что рядом с ним мои слова снова становятся просто словами. Не приказами, а просто словами.

Артём смотрел на неё.

Впервые за всё время она казалась не только опасной.

Более настоящей, чем обычно.

— Ты могла бы сбежать отсюда? — спросил он.

Королева усмехнулась.

— Ты всех теперь будешь спрашивать об этом?

— Да.

— Как методично.

— Можешь?

Она посмотрела на дверь.

За ней стоял Безымянный.

За коридором — камеры.

За тюрьмой — мир.

— Возможно, — сказала она. — Когда-то я была уверена, что могу выйти и войти куда угодно. В любой дворец. В любой город. В любой разум.

— А теперь?

— Теперь я не знаю, смогу ли после побега найти место, где люди рядом со мной останутся собой.

Артём хотел ответить, но в этот момент из коридора донёсся голос Ивана:

— Вы там закончили?

Королева сразу вернула улыбку.

— Почти, Босс.

— Без твоих фокусов?

— Почти.

— Королева.

— Да, без фокусов.

Иван заглянул в прачечную.

Посмотрел на стопки белья.

Потом на Артёма.

Потом на Безымянного у двери.

— Хорошо. Артём, молодец. Получается лучше чем с углем.

— Это не комплимент.

— Почему? Уголь ты совсем неровно разложил.

Безымянный сказал:

— Правда.

Артём посмотрел на него.

— Ты же не видел.

— Я присматривал за ним тогда.

Иван кивнул.

— Вот. Ответственный подход.

Королева мягко сказала:

— Босс, если я хорошо справилась, могу ли я рассчитывать на небольшую награду?

Иван нахмурился.

— Какую?

— Например, прогулку вечером. С приятной компанией.

— Хорошо. Все вечером погуляем.

Королева закрыла глаза на секунду.

Артём отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

Безымянный не скрыл ничего, потому что, вероятно, никогда ничего не скрывал.

— Вы жестоки, Босс, — сказала Королева.

— Да что я опять сделал?

— Ничего, — ответили Артём и Безымянный одновременно.

Иван посмотрел на них с подозрением.

— Ладно. Тогда несите бельё в шкаф.

Майя не спала вторую ночь подряд.

На этот раз она не сидела в архиве Объекта №0. После предупреждения Громова она действительно решила не ломиться туда же снова. Не потому что испугалась дисциплинарного взыскания. После того, что она увидела, служебный выговор казался почти уютной перспективой.

Она сменила направление.

Если Объект №0 не хотел отвечать, можно было искать тех, кто хотел найти его.

“Новая Заря”.

После задержания Артёма Воронова организация должна была рассыпаться как минимум на несколько недель. Так считали аналитики. Лидер одной из боевых ячеек арестован. Несколько командиров убиты или взяты. Каналы связи частично вскрыты. Финансовые цепочки заморожены. Пропагандистские узлы заблокированы.

На отчётах это выглядело красиво.

В реальности всё было не так.

Майя открыла сводку перехватов за последние сутки.

Большинство было ненужным мусором: обрывки разговоров, панические сообщения, внутренние обвинения, слухи о предательстве, призывы “не верить правительственным псам”. Обычный хаос после удара по организации.

Потом она увидела фразу.

Короткую.

Без подписи.

Разрыв жив.

Майя замерла.

“Разрыв” — один из оперативных псевдонимов Артёма Воронова. Он использовался редко. В основном в старых внутренних документах департамента и закрытых сводках “Новой Зари”. В открытых новостях его почти не называли так.

Она открыла цепочку.

Сообщение было перехвачено в мёртвом канале — таком, который департамент считал выжженным после операции.

Следующее сообщение появилось через четыре минуты.

Его не казнили.

Потом ещё одно.

Он находится в неком нулевом объекте

Майя почувствовала, как усталость исчезает.

Она активировала расширенный анализ.

Система отметила источник как неопределённый. Узел пересылки прыгал между городами, затем через несколько старых спутниковых каналов, затем уходил в слепую зону. Кто-то знал, как прятаться.

Или кто-то уже давно прятался.

Майя открыла последнее сообщение.

Оно было самым коротким.

Начать поиск.

Несколько секунд она смотрела на экран.

Потом медленно встала и пошла к кабинету Громова.

Полковник, к её удивлению, тоже не спал. Дверь была приоткрыта. Внутри горела настольная лампа. На столе стояла холодная чашка кофе и лежала папка с пометкой “В-17”.

Он поднял взгляд ещё до того, как она постучала.

— Я говорил тебе идти домой.

— Я кое-что нашла.

— Что именно? Надеюсь ты забыла про Объект №0.

Она положила планшет перед ним.

Громов прочитал сообщения.

Первое.

Второе.

Третье.

На четвёртом его лицо стало неподвижным.

— Где ты это взяла?

— Перехват “Новой Зари”. Канал считался уничтоженным.

— Считался.

— Да.

Громов провёл пальцем по экрану.

— “Начать поиск”.

— Они знают об Объекте №0.

— Или думают, что знают.

— Они знают, что Артём жив.

— Это было вопросом времени.

— Но “нулевой объект” и “начать поиск” — это не случайные слова.

Громов молчал.

Майя продолжила:

— Если они начнут искать Объект №0…

— Они не найдут.

— Вы уверены?

Он посмотрел на неё.

— Нет.

Это было хуже любого уверенного ответа.

Майя опустила взгляд на планшет.

— Есть ещё один фрагмент. Он пришёл позже. Система почти сразу его потеряла, но часть сохранилась.

Она открыла повреждённую строку.

На экране появилось:

…там, где нет южного…

Дальше сообщение обрывалось.

Громов очень медленно откинулся на спинку кресла.

— Майя.

— Да?

— С этого момента ты не работаешь одна.

— Полковник…

— Это не просьба.

— Тебе будет назначен напарник, надежный эспер которому я доверяю.

Она кивнула.

Громов снова посмотрел на экран.

— Если “Новая Заря” знает о южном крыле хотя бы половину того, чего не знаем мы, проблема уже началась.

— Что будем делать?

— Для начала — никому не говорить, что мы это видели.

Майя нахмурилась.

— Даже руководству?

— Особенно руководству, пока не поймём, где у нас крот. Такую засекреченную информацию можно получить только из нашего департамента.

Он выключил планшет.

— И ещё.

— Что?

— Если придёт сообщение с координатами — не открывай.

Майя хотела спросить почему.

Но после Объекта №0 некоторые вопросы действительно стали звучать слишком опасно.

К вечеру в тюрьме началась прогулка.

Иван объявил её после ужина, как будто это была обычная хорошая идея, а не выведение шести опаснейших эсперов во двор старого учреждения с покосившимся забором.

— Всем по двадцать минут, — сказал он. — Без ссор, без экспериментов, без исчезновения на неопределенные сроки.

Безымянный посмотрел на него.

— Я не исчезаю.

— Тогда без игры в прятки.

— Это будет сложно.

— Вот и хорошо.

Доктор вышел во двор с видом человека, которого выгнали из лаборатории под предлогом свежего воздуха.

— Свежий воздух переоценён, — заявил он. — В нём слишком много переменных.

— Дыши молча, — сказал Иван.

Королева Разума села на старую лавку у стены. Рядом с ней почти сразу оказался Император Пепла.

— Холодно на улице, — сказал Император.

— Ты отвечаешь за отопление.

— Во дворе другое ведомство.

— Как удобно.

Монах Пустоты стоял возле дерева, которого, по мнению Артёма, ещё вчера не было. Хотя в этой тюрьме утверждать что-то подобное было опасно. Безымянный занял место у ворот и смотрел на лес.

Артём остановился посреди двора.

Над головой было бледное небо. Ветер пах сырой травой, углём и старым железом. За забором начинался лес. Настоящий, живой, тёмный.

Где-то далеко за ним был внешний мир.

Департамент по борьбе с эсперами.

“Новая Заря”.

Люди, которые, возможно, уже искали его.

И впервые за эти дни Артём подумал не о том, как сбежать.

А о том, кто придёт за ним первым.

Королева подошла к нему незаметно.

— Ты сегодня тише обычного.

— Ты сегодня меньше лезешь в голову.

— Я обещала Боссу.

— Не ожидал, что обещания для тебя что-то значат.

— Не все, — сказала она. — Но некоторые хочется выполнять.

Артём посмотрел на неё.

— Ты всё ещё не ответила про южное крыло.

— И не отвечу.

— Почему?

— Потому что иногда незнание — не слабость, а отсрочка.

— От чего?

Королева посмотрела на южную часть здания.

Снаружи она ничем не отличалась от остальных стен. Облупленная штукатурка. Трещины. Старые окна.

Но теперь Артём знал, что где-то там есть то, чего нет.

— От момента, когда придётся выбрать, кем ты станешь после ответа.

Он не успел задать следующий вопрос.

Иван хлопнул в ладоши.

— Всё, прогулка закончена. Внутрь.

Доктор возмутился:

— Прошло шестнадцать минут.

— Ты сам сказал, что свежий воздух переоценён.

— Я не говорил, что нужно верить мне в ущерб расписанию.

— Внутрь.

Все начали возвращаться.

Артём задержался на секунду у ворот.

За лесом был мир.

За спиной — тюрьма.

Справа — южное крыло.

Слева — Иван с кружкой, который пересчитывал всех на входе как цыплят.

— Артём, — позвал Иван. — Не отставай.

Артём обернулся.

— Иду.

Он вошёл внутрь вместе с остальными.

Вечером, уже в камере, он долго не ложился.

Сидел на койке и смотрел на дверь.

Не на замок.

На дверь.

Снаружи кто-то, возможно, искал путь к Объекту №0.

Внутри же отдыхал молодой надзиратель.

А между ними стоял он.

Человек, который всё ещё хотел выйти на свободу.

Но теперь впервые начал понимать: иногда хуже клетки бывает тот, кто приходит её открывать.