Калюжный Илья Викторович

Об утраченном времени

Об утраченном времени.. Глава первая.. Долгая ночь.

Кажется, что порой слова подводят меня. Я, вроде бы, думаю одно, настраиваюсь на него, а получается что-то совсем другое. Будто какое-то злое искажённое отражение. Кажется, порой я люблю ссориться ради ссор, ради каких-то глупых доказательств собственной значимости. Кажется, что иногда мне просто не хватает мгновения, чтобы остановиться, попытаться осмотреться по сторонам и двигаться дальше по ровной дороге, а не сползать в болота и не начинать тонуть в них. Я знаю это, но ничего не могу поделать с собой.

Я думаю теперь о полях близ Майды. О наших гигантских невообразимых полях от горизонта до горизонта. Полосках леса, что ограняют их, как хороший ювелир блестящий камешек. Об озёрах за Алтой. О ленте реки подо мной. О холмах, в которых спряталось наше сельцо. Об улицах и людях. О домах. Об одном саде. Я думаю о тысяче разных вещей. И не могу встать ни на одну ступеньку твёрдо. Что было бы со мной, если бы всё это не случилось? Был бы я счастливым и глупым ребёнком? Не встретил бы Маэ? Не переехал бы в Аурью из Страны Гор? Не познакомился бы с сотнями этих людей, которых знаю теперь? Не прочитал бы сотни книг, которые теперь во мне? Это было бы лучше? Хуже? Кто бы был этот человек?

Не знаю. Кажется, я не очень люблю дороги. Дороги разлучают людей. Ты думаешь, что вы встретитесь, вы машете друг другу руками, ты ещё помнишь последнее тепло от человека напротив, но не можешь знать, что будет завтра. Может быть, это мой нелепый и детский страх, который во мне с тех белых перевалов у Вардена того далёкого синего? Может быть, это что-то совсем иное. Дороги, говоришь? Их много было у меня.

Начиная с той тропки по саду. Выходишь с крыльца, запахиваешь дверку, чтоб внутрь терраски не прошли куры с петенькой со двора, спускаешься. Пахнет травой и свежестью. И каждая муравинка под ногами с каплей росы. Она забавно мокрит тебе ноги. Идёшь дальше. Теплом пахнет и немного затхлостью. Старый хламовник с распахнутой дверцей слева от меня. Дальше — яблоня. За яблоней крохотный прудик. За ним — наш яблоневый сад. Среди деревьев — сторожка и баня. А за ними начинается поле, укосы, череда ветёлок к холму. Это — моя первая и самая важная дорога в жизни, та по которой я теперь так сильно скучаю.

И кажется, да, кажется, что я всё время ищу того же чувства, с которым маленькие ножки маленького Йедо шли той тропой, но оно, это чувство, оказывается неповторимым. А я дальше и дальше ощущаю фальш замены. Того, что пытаюсь себе продать под видом той, самой важной дороги. И как бы мягко ни стелилась она в ноги, как бы гладко ни несла меня в даль, но я всегда знаю, что это — не то. А того мне уже не найти, не вернуться, не перечувствовать, как чувствовал это ребёнок. И…

- Заснул, тетеря? — Маэ толкает меня в плечо. — Приехали, вылезай.

- А? Да? — я возвращаюсь к себе. — Уже?

- Не ленись! — она тянется по-кошачьи, распахивает дверцу и спускается вниз.

Смотрю ей вслед.

Вот бы дороги не кончались, правда?

Чтобы всегда находиться в нигде. Уже не в начале, но ещё не в конце.

В нигде.

Может, хоть там мне не будет так…

- Ээй, Йедо! Платить-то кто будет? Я «скорого» не нанимала! — мерзавка сбивает мне весь настрой.

Я грустно улыбаюсь. И это прошло. И вот — снова перевал. И та жизнь, которая теперь кажется мне чужой шкурой. И только.

- Игрушку! Игрушку! Хочу игрушку! — егоза скачет вокруг нас с Эолой.

- Потерпи, милая! — Эола её успокаивает.

- Нет-нет-нет! Сейчас! Сейчас! Сейчас!

Мы переглядываемся с бабкой.

- Ладно, будет тебе игрушка! — достаю из кармана гостинец из Аурьи. — Смотри, нажимаешь сюда. Это отходит. Сюда — другая. А теперь попробуй собрать. Вот так. — показываю.

Девчонка заворожённо смотрит как у меня в руках пазы входят в пазы и игрушка превращается в небольшой красивый домик. Разжимаю обратно. Протягиваю ей.

- Это сюда? — спрашивает.

- Ага.

- А это?

- Ну уж, милая, это уж ты сама.

- Ну ладно! Я справляюсь! Рикё — умная! — девчонка начинает пыхтеть рядом с нами.

Эола смотрит на внучку с теплотой и любовью, от которых мне пронзительно не по себе: ко мне таких чувств никто в мире не испытывает. И я бы и рад и дальше согреваться у чужих костров, но… Но это путь в никуда, увы.

- Что скажете? — бабушка по-прежнему глядит на внучку с обожанием.

- Двумя словами не обойдёшься. Давайте так… Я — дурак и неумеха. Это первое. Второе — сейчас всё в порядке и будет только лучше. Третье… Ох, ладно. Давайте по порядку. Рикё-ю, подойди?

- А? — она на секунду отрывается от головоломки. — К тебе, дядь Йедо?

- Ага.

Она подскакивает с земли и в мгновение рядом.

- Вот смотрите. Тут, - показываю ей на точку между пупком и грудиной, - исток. Исток гоняет силу по организму. Тут проходят силовые линии, питающие тонкое тело. — черчу пальцем девчонке по коже, она начинает хихикать. — Силовые линии обхватывают все органы, питают их на своём уровне. Тут у нас была первая проблема… Рикё, можешь играть дальше!

- Да? Уже? А что ты показывал? Я ничего не видела! Совсем-совсем! — она бешено крутит головой из стороны в сторону.

- Взрослые скучные штуки. Станешь старше — поймёшь. — отделываюсь от неё.

- Нуу! Ну и ладно! Йедо, дурачок! — она показывает мне язык и снова падает на траву неподалёку, чтобы пытаться собрать игрушку.

- В общем, как понимаешь, - я перехожу на ты, хотя по обычаям гор это немыслимо, но ситуация не та, - тело девочки было отравлено ядом «серой шеи». Пострадало… ой, да проще сказать что не пострадало. Ничего. И вот эти вот энерголинии начали бешено прокачивать силу по её телу, пытаясь залатать все дыры. А исток у неё маленький, а запаса там нет, а устье крохотное… Сердце остановилось раз, потом другой. И всё. Понимаешь? — смотрю Эоле в глаза.

Она молча кивает, как тогда. В глазах, кажется, собирается немного лишней влаги.

- Не реви, не время! Послушай… слушай дальше. И, понимаешь, раз её исток и её линии не справлялись, я взялся напрямую качать своей силой, чтобы помочь ей с этим… с этой мразью справиться. Но это была чужая для её организма сила, но нужен был совсем другой напор. Короче говоря, все энерголинии, все эти каналы сгорели нах… напрочь. Прости, мерзкое слово, я знаю. «Грязь» и на меня влияет. Так-с… ну вот теперь я точно уверен: всё на своих местах. Вместо сгоревших каналов понемногу выращиваю новые, проверяю их, укрепляю их. Каждый день мне нужно будет минут пять-десять её времени теперь. За месяц, думаю, справлюсь. Это первое, что нужно делать.

- А с… - Эола указывает себе на голову.

- Мда, а там всё сложнее. В Церкви бы вас просто послали нах… далеко и надолго. Мол, «вместилище богов — дело самих богов». — изображаю шамкающую речь типичной старухи из «исцеляющей». — Но так как… ну так получилось, да. Короче говоря, раз в неделю ей необходима! Слышишь меня?

Эола кивает.

- Слышу.

- Ей необходима… не знаю, любая нагрузка на мозг. Игрушки. Книги. Дела. Учи шить, петь, плясать, рассказывай, спрашивай, не оставляй на самотёк. Я пришёл, почистил, прогнал ей по голове потоком силы, на утро она, - киваю на девчонку, - в лёжку будет, ныть, плакать. Не хочу, мол, не буду! А надо! Я тут пару книжек с картинками глупых-глупых купил. Ты как, читать умеешь?

- Я — нет. Адан умеет.

- Отца тогда припряги. Пускай завтра с утра садятся вместе, как будет свободная минута, и сидят, разбирают. После чистки ей надо максимально загружать голову. Старая, та что поражена была ядом этой твари, ну… старые частички отмирают, надо чтобы нарастали новые. Что у неё стало хуже с памятью, с ориентацией в пространстве, с запоминанием, с движением ты, думаю, заметила?

Старуха кивает.

- Так вот… Это всё пройдёт. День-два, месяц… Год. Но каждую неделю! Каждую! Обязательно! Я ей после покажу как это делается, думаю, через несколько месяцев она сможет это сделать сама. Чистка. Больно и плохо на утро, да. Но надо. А потом — загружать голову. Через не хочу, через не могу, через не надо.

- А дальше?

- Ох… Дальше самое интересное. Как я вижу из скорости восстановления и из циркуляции силы по тонкому телу, девочка будет от какого-то дара.

- Не от огня? — старуха бросает на меня испуганный взгляд.

- Да уж… - я усмехаюсь. — Нет, точно не от огня. — перехожу на серьёзный вид. — И что вы с ней будете делать — я не знаю. Я бы посоветовал отдать в школу, да, в школу, там же над мозгами у детей издеваются ещё как!

- Но деньги…

- Ну а что деньги? Думаешь, купили бы они ей жизнь теперь, а, бабк?

- Да я и… - Эола норовит грохнуться на землю и встать на колени.

- Не смей! — повышаю на неё голос.

- Ну-ка не кричи на бабушку! — к нам подскакивает Рикё. — Баб, он тебя обижает? Я его сейчас прогоню! - и грозит мне пальцем.

- Да никто…

- Баааб!

- Всё хорошо, внученька. Мы тут о своём, играй, милая, играй, родненькая. — Эола поправляет ей прядку на голове.

- Вот я тебе! — снова грозит мне. — Бабушку он вздумал обижать.

- Хороший ребёнок. — я улыбаюсь через боль. — Хотел бы я, чтобы она такой и осталась на всю жизнь. Ээх! — машу рукой в сторону. — Ладно, не о том я. Деньги? Полторы оборишки в год, мать. Оборин с меня, половинку вы уж сами насобираете, лады?

- Ладно. — Эола кивает. — Насобираем. Поговорю с Аданом и дочкой.

- Ну вот и хорошо. И знаешь что? Это было ведь чудо.

- А ты будто сомневался! — бабка аж всплеснула руками.

- Да я не о том, бабк. Я один этого бы, - киваю головой в сторону девчонки, - не вытянул бы. Я в них точно не верю, - тыкаю пальцем в небо, - а значит… твоей верой и спасли. Вот такие вот дела.

А мимо нас катится колесом жизнь на перевале. Ребёнок играет с игрушкой. Адан рубит дрова за домишкой. Риатта кашеварит внутри. А Рубежная стража, великая Рубежная стража несёт свою героическую службу: отлавливает жуликов, просиживает штаны и надеется на скорый обед. И только.

Перехватываю Вара после обеда.

- Привёз? — спрашивает меня первым делом вместо «здравствуй, Йедо, я так скучал!»

Кривлю морду.

- Да здорово, здорово уже! — трясёт мне руку.

- Здравствуй и ты, брат.

- Ну так что, привёз? Всё как обговорили?

- Ага. Вам три красного, одну «слезы», насчёт закуски Эола спроворит, добазарился уже.

- Вам? Ты, типа, просто с чайком посидишь? Йедо, это не…

- Ага. С чайком. — я пхекаю.

- Серьёзно? — Вар возмущается.

- Да не ссы, я себе молодого тёмного взял.

- Выпендриться?

- Ну уж извини, эту ссанину пить я никак не могу. В горло не лезет. — щёлкаю себе по указанной части тела.

- Вот ты… а… ну засранец! — Вар пробует меня в шутку придушить.

Я вырываюсь.

- Ну что, в силе?

- В силе.

- Вечером?

- Ну дык да, если ничего не случится.

Мы приближаемся к флагу. Вару тут сейчас надо перехватить кого-то из парней, чтоб обговорить все детали грядущего «заседания» нашего горского клуба для своих.

- Фу, мразью пахнет! — отвернувшись от очередной подводы, Риде смотрит между нами и демонстративно машет перед собой ладонью, будто отгоняя аромат.

Я переглядываюсь с Варом:

- Дружище, я рядом с этим уёбищем быть не могу. Ты меня извинишь?

Он усмехается:

- Иди уже, страдалец херов!

Покидаю их. Теперь, пожалуй, заглянуть к интенданту, спросить как там мои, пока меня не были.

- … вот такие, в общем, дела у нас с вами, фейх. — рассказывает Спатья. — Распустили вы их, распустили.

Я закатываю глаза на секунду.

- Ну а вы что хотели? Чтоб марш-марш, и носочек к носочку? Поймите и меня, это занюханная сто тридцать шестая, не сто-пятидесятка, не сто-семь-один. Так ли уж важно это ваше уставничество?

- Думаю… думаю, вы неправы. — он складывает руки домиком перед собой. — Порядок есть порядок, мы должны его охранять и бережно передавать потомкам. Таковы устои мира. Кто мы такие, чтобы перечить тому, что было передано нам богами?

- И устав Рубежной, да? — делаю насмешливое лицо.

- Зря смеётесь. И устав Рубежной, если вам так хочется.

- Хорошо. Обязательно вые… кхем-кхем, обязательно займусь дисциплиной в своей пятёрке. Пройдёмся по уставу, по обращению к вышестоящим, по общению с… людьми в целом. Но… если между нами. Вот вы бы, господин фейн, не послали того же мудака ровно туда же, куда это сделал Ним?

- Если между нами… не знаю. Вероятно, да. Но…

- Ваше «но» носит имя, да? — грустно улыбаюсь ему.

- Всё-то вы понимаете! — Спатья чуточку рассердился.

- Молчу-молчу! — закрываю руками себе рот.

- Вот именно. Идите уже, а? Займитесь своими. А мне ещё с Мадо надо будет как-то… договориться, что ли? Ээх. Одни проблемы от вас, Майен! — он качает головой осуждающе.

Мда. Всё как обычно в горно-перевальном царстве. Над нами, значит, издеваться могут все, а мы, как обычно, бесправные. Послать нельзя, пнуть тоже, хотя человек сам первым полез в драку. А всё из-за одного мудака, который проходил мимо. Тхи крепкий! Сколько таких случаев происходит каждый день в Рубежной? Но этому гниде Мадо всё чего-то надо. Власть показать. Построить. Вот ведь…

- Выходи, дружище! — обменялись с Хамсуром, стоящим на этой вахте, рукопожатиями, он открыл клетку.

- Господин фейх! — Ним чуть ли не плачет. — Ну ведь нельзя же так! Разве я не был прав?

- Дружище… - вздыхаю. — Да всё было так, конечно. Я б того мудилу вообще с перевала пинками под зад бы гнал.

- Неужели вычтут? А дом? А сестра? А брат? Я ж обещал, понимаете?..

- Нимках, ёпта, да соберись уже! Хули ты как девочка! — хлопаю его по плечам. — Ну-ка не ныть. Нюни распустил.

- Да я…

- Я-я, головка сам знаешь от чего. Я этого Мадо тоже ни в хер не ставлю. — разворачиваю парня и увожу подальше от этого места грусти под названием «губа».

- Ну ведь делать-то что-то надо было, понимаете… Когда этот… эта образина на меня пошла, я ж…

- Да хули ты мне объясняешь? Я всё уже понял. Хорош! Ты был прав. Мадо — дочь тупой шлюхи с базара из-под Рехены.

- Пхе… - он первый раз улыбнулся. — Скажете тоже. Дочь…

- Да-да, именно что дочь. Забей, Ним, говорю тебе. У нас с тобой ещё впереди не один десяток жирных «гусей». Всё отобьёшь обратно и даже больше.

- Точно говорите?

- Точнее точного. Щас зайди покушай, я попросил, Эола подогреет. Не жрал там-то, - киваю головой назад, - небось?

- Это да. Этот, - он показывает звезду на погоне, - запретил.

- Ну вот похаваешь, приведёшь себя в порядок. Запашок от тебя…

- Будто не знаете где сидел! — Ним вскинулся.

- Да всё нормально, парень. Ты чо? Когда я своих обижал? Похаваешь, постираешься, помоешься, и иди отдыхай. Только подальше от перевала, ладно? Тут это говно, - показываю себе на погон, - бдит. Лады?

- Лады, Йедо… Ладно, пойду. Спасибо, что выручили!

- А как иначе, дружище? Не грусти, всё наладится!

Провожаю парня хлопком по плечу.

Мда. А этой гниде, значит, всё мало? Или раз на меня или на красноглазую нельзя нападать, так значит, мои люди теперь для него цель? Ох, и поговорил бы я с этим дисциплинарием на понятном ему языке, языке боли… Жаль только, что устав будет не на моей стороне. Очень жаль.

-… и значит, такова диспозиция момента. — Нуани заканчивает речь. — Вам всё понятно?

Обводит нас и офицеров глазами.

- Так точно! — гаркаем в ответ нестройно.

Переглядываемся с Варом.

- Облом? — говорю неслышно.

- Посмотрим. — он отвечает одними губами и машет рукой в сторону.

- Разойдись! — капитан командует.

Разворачиваюсь, собираюсь к выходу.

- А вас, Майен, я не отпускал! Задержитесь!

Вот гнида, а? Кривлю лицо, пользуясь тем, что стою к нему спиной.

Жду, пока все выйдут из комнатки командующего.

- Что, привезли? — с морды капитана тут же сползает официоз и появляется мальчишечье нетерпение.

Ага, как у паренька, которому привезли какую-то крутую игрушку, о которой он давно мечтал.

- Прошу. — протягиваю ему через стол ножны.

- Ну-ка, - он сразу же достаёт клинок, - посмотрим, что вы мне тут привезли!

Обрадовав нашего дорогого любителя ценных подарков, иду обратно. В закутке перед выходом стоит Риде.

- Много не пей! Слышишь! — и трясёт пальцем мне перед лицом.

Ловлю её руку, нежно целую в ладонь.

- Фу, щекотно! — она улыбается.

- Не буду, ты ж знаешь, я так, чисто для приличия.

Обнимаемся, пока никто нас не видит.

- И чтоб к утру был на вахте, понял? — она шепчет мне в ухо.

- Слушаюсь, моя королева! — кусаю её за мочку в ответ на шёпот.

- Отстань, дурак! — Риде шлёпает меня по рукам, отстраняясь. — Ну, кто первый?

- Давай я. Ты попозже.

Она кивает.

Выхожу из башни. Парни рассыпались перед входом. Обсуждают. Вар мне показывает «потом поговорим». Киваю ему.

Теперь, пожалуй… Не знаю. Умыть рожу. Надоел этот официоз. Слова. Тьфу. Хочется чего-то простого и ясного. Поэтому я, пожалуй, к реке и там почитать. А может и поспать, а может и… Ай, не знаю. Убить время до вечера, наверное.

- Фейх, а фейх, а вы слышали?.. — Кер появляется откуда-то сбоку, будто из-под земли.

- Кербем, ёпта! На кой ляд подкрадываешься? Я так седым раньше времени стану! — отчитываю его.

- Да я… А вы что, не заметили, что ли? Я ж вас звал ещё вооон оттуда, - он показывает рукой.

- А? Звал? Ну извини, дружище, был в себе, значит. У нас тут завтра намечается проверка.

- Проверка? Ведомства Учёта? Наша? Синих? Птичника? — он сразу закидывает меня вопросами.

- Да какое там, - отмахиваюсь, - этот… Важный Мамин Хер изволит проехать инспектировать условия труда в Инхарской горно-рудной добывающей области.

- Это этот, что ли? Дядька Селима?

- Дядьке Селима лет под семьдесят, если не ошибаюсь. А это его сын, Его Сиятельство Симон Карантава собственной персоной.

- А чего ему здесь, - Кер обводит глазами перевал, - делать-то? Где мы и где Инхар?

- Меня спросил! — я возмущаюсь. — Я б их всех нахер и за шею бы, и гнал бы до южных морей!

- Эээ… - Кер испуганно оглядывается. — Я бы на вашем месте…

- Ладно, прости. Вскипел на ровном месте. Такой вот у тебя дурной фейх. Прощаешь?

- Да мне-то… ну, я не стукач. Это точно. — он кивает. — Доносить не буду.

- Вот и умничка, Кер. В общем, этому говну что-то от нас надо. А может и не надо, но просто за компанию. Вот и… А Нуани, значит, нас собрал, говорит, «отдрочите, мол, всё, чтоб блестело как у кота яйцы», - пародирую капитана.

- И мы тоже?

- А ты чего хотел? А мы — в особенности. Мне фейн знаешь какой втык устроил из-за ваших художеств, дружище, а?

- Да ведь я…

Утром — зябко. Не каждый день, но сегодня — зябко. Или меня ещё потрясывает? Да нет, вроде ж, нормально себя чувствую. Свою норму знаю, больше не беру, чем в меня влезает. Сижу у Майнаха, смотрю в воду. Стараюсь не напрягать свою бедную голову. Немного сушняк, немного побаливает, но в целом — терпимо. Два гуся ж бывают только раз в жизни, да, брат Кервель?

Гудели всю ночь. Жгли костёр за третьими холмами, чтоб гнида-дисциплинарий точно не увидел. Песни, вино, «слеза»… фу, какая она горькая! Буэ! Но… ну что я буду выпендриваться на ровном месте? Все пьют — и я пью. С вином, кстати, идёт легче. Эола с Риаттой расстарались. Наши пироги в колесо. Селянка. Жареный козлёнок. Салатик по-горски. Свежего хлебца из печи. «Губочку» на запив. Уух. Праздник живота. Тосты, именинник. Надеюсь, уши ему не отодрали? А то с утра прибежит жаловаться, мол, Йедо, пришивай. Ну а потом всё по классике: ты меня уважаешь? И хосса в присядку, и «пояса», и «где ты, родная сторонка», и «сердце уносится птицею», «колесом за синие горы синее солнце»… Да чего перечислять? Оно и тебе известно, правда? Какой же голосище у Балха, ты бы слышал… И как козлит Хамсур. Вар его, значит, весь вечер — покушай, дорогой. Хошь, ягодку? Хошь, пирожочек? Чтоб он не пел. А то бы к нам точно Мадо лично бы прибежал, чтоб каждого на «губу» закатать. Хех. Короче, простые весёлости.

Отпраздновали. Именинник прямо там повалился. Мы его в вчетвером в позе звезды и обратно на перевал, подкинули в стойла к лошадям. Не, ну мы ж не совсем дураки? В пустое закинули на свежее сено, не переживай так за Кервеля! Посидели на посошок, хлопнули ещё по одной, да и разошлись. Холодать стало. Ух. Хиновы сменились с крыши, пошли спать. Как там Вар теперь, после такого-то застолья? Виделись мельком с Риде, она как раз внизу заступает под утро. Погрозила мне пальцем сердито, пока никто не видел. Да я чё? Своего предела, что ли, не знаю? Всё ж хорошо.

Душевно посидели с парнями. Хорошо. Будто дома побывал. Какие заседания у нас в саду были, эх… Отец своих собирает (девять братьёв-сестёр, как-никак), и давай песни петь. А мне, мальчишечке, скучно было. Посижу, поклюю как птичка. Посмотрю на маму. И она мне «иди уже, горюшко, только сестру не забывай». И мы с Йи сдёргиваем. Можно в поле, лазить на стога и скатываться с них. Можно к Лунхе, она теперь смирная, маленькая, смотреть как речка перекатывается по камешкам и как мелкие-мелкие рыбки по ней плавают. Можно просто вдоль сада и на улицу, и по улице к тингу выйти. Посмотреть как бурлит сельская жизнь… Можно… Эх, Йедо-Йедо, хорош, развспоминался мне тут! Всё это было, всё это ушло. А есть здесь и сейчас. В них и надо жить.

Бррр. Как же холодит голову вода Майнаха! Уух! Фыркаю, выныривая из холодной и быстрой реки. Ух!

Наблюдаем интересную сцену с Варом, сидя в тенёчке. Небольшой нахин-йонский караванчик в двадцать подвод. Статные тонконогие кони вороной масти, как у них принято. Погонщики и сам глава — в разноцветных шелках. Как цирк, короче, выглядит. Ярко и пёстро на наш взгляд.

- Придуриваются? — спрашивает Вар в пол-голоса.

- Отдам свою руку. — так же тихо отвечаю ему.

- Смотрим дальше?

- Ага. — киваю.

Рхаблей мнётся перед главой каравана.

- Понимаете чемешский? Чамеси ритт-о та нгасе р у и ву?

Тот мотает головой.

- Понимаете имперский? Вы-я-понимать?

Тот снова вертит своей головой.

- Эээ, ладно. Понимаете атинвальский? Ши-ду косе закка ри-я…

- ру-я-кме дра! — театральным шёпотом поправляю его.

- Точно. Ши-ду косе закка ру-я-кме дра?

Глава каравана снова мотает головой.

- Ну ведь что-то же он понимает, да? — Хаба смотрит на нас с Варом. — Раз головой мотает.

- Да жулик он, и так всё понятно. — Вар усмехается.

- Да понятно-то понятно, а делать-то что?

- Ну ты ещё ему болеттский не предложил, налнхорнский, наш, староимперский, ширхутскую группу языков, саммишский. — перечисляю Маллену-младшему.

- А откуда я их?.. — он жмёт плечами.

- Эй, дедусь, - прикладываю ко рту руки рупором. — Даырсба кач ди ват су зи…

Вар пихает меня локтём под бок:

- Ты чё? А если понимает и нам щас войну объявит?

- Ну и вот проверим, - говорю в пол-голоса в сторону, - если он поймёт, как и куда я его мамашу, так сразу видно будет.

Старик как заведённый по-прежнему мотает головой.

- Что делать-то дальше? — Хаба снова просит помощи у своего фейха.

- Эй, парни, как будет «пошёл ты нахер» по-нахьёрдски? — Вар, похоже, категорично подходит к вопросу.

- Да вроде, - вступается Санаа, - что-то типа ры… рыс кер-т на, ммм! — Финесоль дотягивается до его рта и закрывает ладошкой.

- Дебилы! — говорит нам с презрением.

- Ну дык, а чё мы? Давай ты тогда брата выручай. — Вар обращается к ней.

- Вот ещё! Не маленький! Сам справится.

- Мужики, я придумал! Вчера ж, помните как возничий всё разрулил? — светлая мысль, похоже, пришла в голову Кервелю.

- Ну это да.

- Точно, твоя правда.

Мы с Варом переглядываемся.

- И стоило городьбу городить?

- Дык… как-то не сообразил я. — Вар винится. Потом поворачивается к Хабе. — Рхаблей, будь другом, а? — и смотрит просительно.

- К Камояру?

- Ага.

- Мухой!

И он действительно бодро рвёт с места.

- Ну, дед, ну и жук!

- Ага.

- Только сейчас этого жука, похоже, прихлопнут.

Мы с парнями потираем руки. Ага. Хитрая рожа! Языка не понимает. Верим-верим. Ничего, и на такую хитрую жопу нашёлся свой винт с резьбой.

- Кер, дружище… - зову его.

- Что, Йед?

- Подай-ка мне вот тот топорик.

- Этот?

- Соседний.

- Нате.

- Пасиба.

Сидим, выстругиваем новые столбики. Не дай нам боги прогневать Его Величество затрапезным видом старых.

- Ним? Нииим? Да Нимках!

- А? Чего? — он с заспанным лицом ко мне оборачивается.

- Помогай давай, спать вечером будешь.

- Да?

- Да.

Сидим втроём. Ним снова клюёт носом.

Кер показывает на него.

- Может, ну его?

- Пойди поймай Тая или Рена тогда.

- Ну это я щас!

И с улыбочкой Кер сдёргивает с места. Надеюсь, не обманет меня, легковерного, и на самом деле приведёт кого-нибудь на замену нашему страдальцу от несправедливости дисциплинария.

- Ним! Эй, Ним! Да Нимках, мать твою!

- А? Чего? — он заполошно оглядывается.

- Мадо идёт!

- Где? Чего? Да я ж ничего не сделал, Йедо! — вид он приобретает панический, оглядываясь по сторонам.

- Проснулся?

- Чего пугаете лишний раз? — Ним недовольничает.

- Стамеской поработай, сон отгонит. Вот здесь и здесь по пазам пройдись. — показываю ему пальцем. — Только аккуратнее, пришивать потом ничего не буду.

- Ну уж… С этим я и так справлюсь.

Но Нима хватает не на долго. Опять клюёт носом.

- Вот сволочь, а? — тихо ругаюсь на Кера про себя. — Сам сдристнул, а мне тут всё делай, да?

Оглядываюсь по сторонам.

Перевал гудит как шмелиное гнездо. Ну, в смысле, у всех жопа в мыле, а не в нектаре и пыльце, фейхи и офицеры командуют. Парни носятся то со старыми тачками, то с деталями повозок, которые давно было сжечь в печи на пирожки, то с каким-то хламом. Равняют дорожки от башни к столовой, от столовой к туалету. Отсыпают их песочком и мелкими камешками. Тхи крепкий! Камояр припахал Ченху и Велара как самых сильных вытащить те кадки с карликовыми ёлками, что стояли в кабинете у Нуани, и их сто лет как никто не поливал. От парни надрываются! Это ж сколько тейманша веса будет в одной? Вздыхаю. Мои все — мразоты. Да… недаром меня дисциплинарий ругал. Никого не припряжёшь. Кербем куда-то запропастился. Этот — никакой после «губы» всё ещё. Лей пропадает в конюшнях вместе с миттарийцем. У них там работы — непочатый край. Надо чтоб всё блестело, чтоб все лошадки выглядели, как только что от конского рынка на севере Чемеша, у какого-нибудь герцога Шаррана или Амдаха. Мда уж…

- Вздыхаешь? — Вар, жуя яблоко, подсаживается.

- А ты чего бездельничаешь, наглая рожа?

- Вау-вау-вау, потише, Йедо! Хочу — бездельничаю, хочу — работаю. — он откусывает большой кусок и хрустит у меня над ухом.

- Мне такое же принёс бы, может и не так бы бесил. — бурчу себе под нос, достругивая столбик.

- Увы, там таких было только одно. Вкусное, сочное, ммм, какое же охеренное яблоко! — он меня травит.

- Ты чего припёрся-то, ёпта? У твоих жопа в мыле, а ты филонишь, да?

Вар усмехается:

- У хорошего фейха бегают караульные, у плохого — он сам.

Я вздыхаю и молчу. Вот сволочь, а?

- Я чего пришёл-то… - пытается заинтриговать меня спустя пару минут.

- Побесить меня? Вот бы тебя этим столбиком да по хребтине! — в шутку замахиваюсь на него.

- Эээ, только без рук! Без рук, Йедо! — он складывает руки по плечам в молитвенном.

- И чего же твоя наглая рожа здесь забыла?

- Мадо написал две докладных. Один — на некую М. Эсмих. Знаешь такую?

Я опять вздыхаю вместо ответа.

- Ладно-ладно, я всё понял! — он доедает быстренько яблоко, выкидывает огрызок. — А второй листок на некого Й. Майен. Такого-то ты точно должен знать, да?

- Ну вот нахера… нахера ты мне настроение портишь, а? — с укоризной ему.

- Дык… А Нуани ему сказал, что он этими докладными сейчас сходит подотрётся. Прикинь? У Мадо так подгорело, что он чуть не подпрыгнул. — Вар изображает реакцию дисциплинария в красках.

- Хорошо, дружище. Подержи вот эту досочку. — показываю ему. — Сейчас прибью, потом поможешь поставить на место, да?

- А твои чего? — Вар озирается по сторонам. — Эй, Ним… - вкрадчиво. — Ним… Слышишь?

- Да не слышит он тебя. Спит как суслик.

- Экий ты! Ну давай, помогу, раз у тебя все такие ленивые.

Закончили. Разошлись в стороны. Вара поймал у башни Камояр, наорал на него за что-то. Спустя минуту Вар собрал своих раздолбаев и наорал на них. Парни и Фине рассыпались по сторонам, выполняя поручения своего талантливого фейха-организатора. Я смотрю, качаю головой. Кажется, можно похавать.

- Эй, чудовище! — толкаю Нима в плечо.

Он только причмокивает губами во сне.

- Пора вставать!

- Ну мам, ну ещё пять минуточек! — Ним через сон говорит.

Я опять вздыхаю.

Был бы здесь Мадо, он бы ему устроил «пять минуточек».

Мда.

И весь перевал — как встревоженный улей. Один только Ним беззаботно спит. Нет, ну Кербем, ну засранец! Ох, какую же «премию» он только что себе выписал. Держись, придурок! Стоит мне тебя только увидеть… Получишь, обещаю!

- Равняйсь! Смирно! — командует возничий.

Мы стоим носок к носку.

Неподалёку — первые сопровождающие Карантавы со своими жезлами посыльных.

- Небольшое объявление для вас, господа караульные. — Камояр стоит перед нами по уставной, руки за спиной и смотрит властно, отыгрывая императора, не меньше. — Майен, Льяни, Симорет, Тальгу! Два шага вперёд!

Мы с фейхами выходим. И?

- А теперь небольшое перераспределение. — Камояр роется к карманах, выискивает там какую-то бумажку, потом расправляет её в руках, кхекает, начинает зачитывать. — К первому идут караульные Давре, Маллен-младший, Эсмих, Фиже, Бецига.

Ага. Всё-таки, до этого дошло. Грустно вздыхаю, пока Камояр упивается собой.

- Ко второму идут караульные Маллен-старшая, Элима, Хавон, Майтзе, Бельта.

Ого, Кер у нас теперь перешёл в избранные? Видел бы ты, дружище Мело, как он «отлично» поработал вместе со мной часов пять назад. Вот помог так помог!

- К третьему идут караульные Мерахо, Кьохе, Севре, Таллина, Хевас.

Дружище Рен… И тебя, да?

- Ну а к четвёртой все оставшиеся. — заканчивает свою речь Камояр, оглядывая нас, пряча список обратно в карман. — Давайте обговорим список вахт. Итак, первая…

Я отключаю слух. Да, Камояр — не Нуани, это я знал. Капитан срулил с перевала за пол-часа до прибытия кортежа Карантавы, не дождавшись буквально чуть-чуть. Решил, что планы у Его Величества изменились, или маршрут поменялся, или Луна сегодня не в том созвездии, и… И вот теперь Камояр отрывается как может. Лизнуть — так уж в самое очко, чтоб точно язык почувствовали.

- … Вам всё понятно? — оглядывает нас из-под очков.

- Так точно, господин фейв! — гаркаем строем.

- Разойдись!..

Я иду к своим.

- Ну что, братцы по несчастью? Здорово, Маэ, давно не виделись! — лезу к ней с объятиями.

- Отстань, чудовище! — она кривится и отстраняется.

- Привет, Ним. Выспался? — протягиваю руку.

- Да… вроде виделись, Йедо? — он настороженно смотрит на меня, пока я трясу ему ладонь.

- Считай, знакомимся заново. — перевожу взгляд на Рхаблея. — Ну здравствуй, дружище Хаба!

- Здравия желаю, господин фейх! — он тянется.

- Проще будь. — показываю руками, чтобы сбавил накал официоза. — За что тебя ко мне?

- Два неправильных отрывных, Йедо. — Хаба вздыхает. — Посмел дерзить господину дисциплинарию. — дополняет себя.

- Да?.. Ты — и Мадо?.. Ну молодец, мне такие бойцы нужны! — хлопаю по плечу одобрительно. — Вливайся!

- Есть вливаться! — он снова становится по уставной.

- Дружище рехенец! — подхожу к Руду. — Ты опять кого-то говном обдал?

- Да чего это вы… Ну, вспомнили, подумаешь, это, ну, фигня же! — он отмахивается.

Я улыбаюсь. Отличное пополнение. Прям сливки нашей караульной службы.

- Эй, Йедо, а меня? — Тай показывает пальцем себе в грудь.

- Так виделись же.

- Да ты и с Нимом виделся.

- Ну… Нимках мне сегодня помогал. А вот где был ты, — тыкаю в него пальцем, — я вообще не представляю.

- Так это… помогал господину интенданту. Учёт и записи правили…

- Ааа… Ну ясно! Это был ОЧЕНЬ тяжёлый труд, да, дружище? Пять часов подряд, небось, не отлипал от учётных книг?

- Не, ну не прям столько… — Тай начинает меньжеваться.

- Ну ладно, рад и тебя видеть. — обвожу их глазами. — Войско моё великое! Если кто чего не понял, то перевожу вам с камоярского на человеческий! Сидеть тихо! Как мыши под веником! Его Величество своим взглядом не оскорблять! В туалет не выходить, если невтерпёж — ходите в сапог. Сапог кончился? Берите у товарища!

Парни и Маэла немного улыбнулись.

- Ну что, почапали? — спрашиваю у них.

- Давайте.

- Пошли уже.

- Ага.

- Давно пора!

Обвожу взглядом плац. Камояр трёт с Мадо. На секунду перехватывает мой взгляд, показывает мне «я тебя вижу» и отворачивается. Остальные парни трут со своими.

Слышны подходящие экипажи. Один-два-три… Шесть карет. Народу прибывает. Ради одного человека! Еб его мать!

А солнце уже укатилось за синие горы, как в песне. Ну, надеюсь, Его Высочество не будет нас инспектировать в темноте? Не рассмотрит же все детали! Как же! А мы так старались...

Пожалуй, следует отрезать ему голову. А ты как считаешь? Да, тоже согласна? Ага. Давай сделаем это так.

Провожу пальцем, кровь сразу же запекается в корочку. Перерезаю хребет. Голова хочет упасть. Держу её как плод диковинного дерева. Так, дальше что? А, точно. Надо это сжечь. Ну, на всякий случай. Мало ли что? Пройдёт какой-нибудь следователь от «синих» или Птичника, найдёт совершенно случайно труп, у которого искра выжгла половину башки. А кто это у нас тут такой интересный? — подумает следователь. — Небось, кто-то от огня? Ну держись тогда, блядский сын пламени. Устроим тебе кое-что, что тебе точно не понравится.

А мы же с тобой пока не хотим попасть к ним в руки, да? Она соглашается и чуть-чуть смеётся. Между нами несколько десятков или сотен прогонов расстояния, но я ощущаю её эмоции так, будто она идёт рядом со мной. Такая близкая, такая знакомая. Кажется, мы уже вместе целую вечность. Согласна? Она кивает и снова смеётся. Будто серебристые колокольчики трепещут в ночи. Надо идти дальше, правда, дорогая? Она снова соглашается. Указывает мне на второго. Второй шёл позади первого. Первый теперь потерял голову. Ага, понял твою мысль. Маленькая искорка отрывается от меня и встречается со вторым. Ночь сегодня очень тёмная, кажется, даже капает маленький дождик. Но нам с тобой ни темнота, ни холод, ни дождь — не помеха. Ведь мы от огня, правда, милая? Она будто бы гладит меня по волосам. На мгновение становится тепло и нежно внутри, будто она мне что-то вроде матери.

Так. А с этим что? Говоришь, повторить? Ну давай… Ладно, скучновато повторяться. Но раз надо — так надо. Провожу пальцем по горлу. Шлем или нет, броня или нет, какая, собственно, разница? Такой жар не терпит ничто. Пахнет только неприятно. Кажется, я снова какое-то время не смогу есть жареное мясо. Впрочем, это можно пережить. А вот отсутствие головы или проникающие ранения — вряд ли, правда, дружочек? Так, сжигаем вторую голову. Что дальше? Говоришь, перебить их всех? И у каждого будет… без головы. Думаешь, не слишком подозрительно? Эти людишки… они бывают такими любопытными! А куда, спросят, делись их мозги? Не знаю, я же спал. — отвечу. Нет, дорогая, давай будем разнообразнее.

Возвращаюсь к месту, с которого начал. Смотрю. Дверь. Ага. В двери дырочка. Ага. Это искра, да? А этот, первый, хотел открыть её? Я проснулся, услышав слабое звяканье металла, я увидел то что увидел у башни, и решил, что эта мразь недостойна жизни. И ты со мной согласилась, да? Согласилась же? Она кивает, я чувствую. Так, теперь этого мы посадим здесь. Вроде бы, не сразу бросится на вид, правда? Ну уж нет, рисовать на нём плохие слова я не буду, в этот раз не уговоришь, не упрашивай! А второго — сюда, пожалуй. Вот они, эти близнецы-братья. Во всём чёрном. Мягкие доспехи. Кожаные сапоги. Нигде ничего не скрипело, не звучало, не дёргалось. Но… Ну какая разница теперь? Они разбудили меня, я разбудил её, она усыпила их — или отправила на переплавку в кузницу к Тхи. А остальное… Так, кажется, я что-то хотел, правда? А, разбудить эту. Эту? Какую? Кого? А, эту… Мою сестру, кажется? Или нет? Йи же умерла пятнадцать лет назад. Не эту, говоришь? Разбудить? Усыпить? Нет, соберись, Йедо. Просто… толкнуть в плечо. Показать, чтобы закрыла рот. Встала и оделась.

Выходим. Смотрит на меня растеряно. Показываю пальцем на первого, на второго. Забываю, что тут ничего не видно. Делаю маленький шарик огня как фонарик на ладони. Растерянность сменяется испугом. Испуг сменяется решимостью. А решимость — готовностью действовать.

- Маэ, вводная такова: шесть караульных перед башней мертвы. Эти их убили. А мы с тобой… Нет, никаких подвигов. Поднимаем Камояра и офицеров. Докладываем. Только тихо!

- Сколько их осталось? — она спрашивает шёпотом.

- Около двадцати. У башни… нет, внутри. Первый и второй этажи.

- Хорошо. — она кивает. — А теперь потуши глаза, Йедо, а не то… - и она проводит пальцем по горлу.

- Постараюсь, Маэ. Мы с ней посовещались, и она решила, что это будет правильное решение. — показываю пальцем на первого и второго. — Одобряешь?

- Одобряю. Только глаза потуши.

Кажется, эта ночь будет длинной.

10.

Память возвращается ко мне толчками. Будто бы всё это было не со мной. Я смотрел постановку театра. Что-то нереальное. Представлял у себя в голове, но и только. Что всё это, весь ужас, всё произошедшее, было… частью сна. Она со мной говорила, объясняла как делать, что делать, и я делал. И… не знаю, я хочу свалить ответственность на неё? Будто бы мы не единое целое, да? Будто бы… Ох, ладно, не суть, не суть.

- Чего головой трясёшь? — Фине неприветлива. — Шей давай.

- А? Точно. Ага.

Беру нитку и иголку. Продеваю. Глаза видят хорошо. Точно, это всегда хорошо. Передо мной кто-то или что-то изуродованное. Мясо, которое когда-то было одним человеком. Кажется, я даже знал его? А, этот. Зейнак. Захлёбывался кровью, потом… нет, не захлебнулся, не ври мне. Ещё дышит. А, точно, это ж я его вытянул. А теперь что?

Растерянно поднимаю на неё глаза.

- Чего?

- А дальше что?

- А где ты раньше был?

- Дык… - пытаюсь вытереть пот с лица, но вместо этого мажусь в крови.

Смотрю на руки. Ого. Кажется, они полностью красные. Оглядываюсь по сторонам. Один-два-пять-десять… Шестнадцать. Шестнадцать? И всех — мы?

Поднимаю на неё глаза:

- Этих тоже мы уже сделали?

- Гроза Яппета на твою голову! Где ты был? Ты же десять минут назад мне всё объяснил что делать.

- Прости. Мы уже на «ты»?

- Тхи крепкий! Дубина! Не прикидывайся! — кажется, Фине разозлилась.

- Ладно, зайдём с другой стороны. — я выдыхаю воздух через зубы и замечаю, что челюсть у меня дрожит. Хорошо что не пальцы, правда, Йедо? — Что конкретно я тебе сказал десять минут назад? Представь, что у меня провалы в памяти.

- Вот этого и этого отложить. — показывает пальцем на двух человек. — Третьего, пятого и шестого обмыть, раны обработать «слезой», заштопать, ждать пока ты освободишься от того, которого ты делал сейчас. Этих в первую очередь, - она обводит рукой, - этих позже.

- А этих? — показываю на оставшихся.

- Этих уже можно не делать. Ты сказал. — Фине насупилась.

- А? Да?

Я снова переглядываю ряды тел перед нами.

- А остальные где?

- Майен, - она заглядывает на меня осторожно, - ты вообще как? Помнишь, как тебя зовут?

- Да помнить-то помню, не держи за дурака. — отмахиваюсь. — Просто… не знаю. Будто бы выпало несколько часов из памяти. Что было-то?

- Напали на башню. Ты прибежал к стойлам вместе с этой, - она показывает пальцем себе на глаз. Руки у Фине, кстати, такие же красные и липкие. — Разбудил Камояра, навёл паники. Сказал, что мы под атакой.

- И?

- Фейв послал на разведку Санаа и Кервеля. Кервель Санаа притащил минут через десять обратно, ты стал его штопать. Камояр понял, что это не шутка. Сказал, чтоб Вител командовал, пока он организует штаб. Вител взял парней и эту, - она снова показывает себе на глаз, - пошёл очищать перевал. Взяли столовую…

- Эола с Рикё как?

- Связанные в сарае были. Адану досталось, да. Ты его тоже сделал. Помнишь? — и смотрит внимательно.

- Неа. Продолжай.

- Дальше рассыпались по перевалу. Ты доебался до Витела, когда он проходил мимо, что все, мол, остальные теперь в башне. Он послал туда парней, всё подтвердилось.

- И?

- Майен, я…

Нас прерывают. Парни, кажется, Ченха и Рен, несут кого-то ещё.

- Йедо, Витела ранили! Там какая-то тварь у этих засела на втором. Хуй проссышь, короче. Мы опустили решётки с обоих сторон. Щас к Камояру, пусть думает что делать дальше. — Чен тараторит.

Никогда не видел, чтобы из нашего гиганта выходило столько слов сразу и так быстро.

- Ааа… - меч-офицер стонет, когда его укладывают на траву рядом со мной.

И чего делать?

Смотрю по сторонам в растерянности. Куда я попал? Что происходит? Кто все эти люди? А я — кто? А? Херня какая-то.

- Ну давай, Майен, вспоминай. — Фине подсаживается рядом и кладёт свою руку мне на плечо. — С чего начнём?

- А? Начнём? — ошарашенно смотрю на неё. — Кажется… А, точно. Проверю исток.

Беру Витела за руку. Пульс хороший, ровный. Немного надрывается, но это ничего. Немного пострадали кишки, кажется, печень на две половинки. Ага, задет хребет. Нихуя, конечно… Насквозь проткнули, да? Не раз. А что с истоком? А? Пока справляется. Ну, это уже хорошо. Скорость восстановления… достаточная. Ага. Начинаем штопать.

- Чего с ним? — Чен хлопает Фине по плечу. — Сел и молчит. Будто не в себе.

- Тебе к Камояру, кажется? — Фине смотрит на него с легкой долей презрения.

- А! Точно! — гигант хлопает себя по лбу. — Рен, эй Рен? Ты где?

- А фейх… Фейх работает. Кажется, этот точно выживет. — Фине смотрит, как раны на теле Витела начинают закрываться одна за одной. — Ещё одно чудо — это же совсем не лишнее в эту ночь. Ведь правда?

11.

- Йедо, там это… Ну, ты понял? — Маэ выглядит взбудораженно.

Вся вымазанная в крови. Несколько мелких порезов и немного попорченная форма. С мечом в руках. Вир-фальк, гляжу, судя по цвету лезвия, сегодня работал и не мало.

- Чего?

- Да не тормози, иди со мной! — она хватает меня на буксир. — Пошли! Без тебя никак.

Мы идём к башне. Много крови. Чёрной, впитавшейся в землю. В камень. Видны… какие-то ошмётки. От кого-то что-то отрезали. Фу. Некрасиво. И?

Тащит меня дальше. Дверь. Дверь в башню висит на одной петле. Ага, сильно ж её кто-то хлопнул. Или я дурак? Срезали петлю? Такой дверью не похлопаешь. Я всё ещё не в себе, кажется.

- Посторонись! — мимо нас пробегают какие-то люди с ношей на руках. — К врачу, срочно к врачу.

Мы прижимаемся к стенам, пропуская их. Врач? У нас есть врач? А зачем тогда я этим всем занимался? Смотрю на свои руки. Устали от иголки, устали от нитки. Наколол большой палец не раз и не два. И грязь из-за крови под ногтями. Надо будет почистить, да? Кажется, я любил чистоту?

- Чего встал? Ну же, Йедо, приди в себя! — Маэ трясёт меня за плечо.

- А? А я разве уже не?..

- Давай, вставай, не рассиживайся, нужна твоя помощь.

Я поднимаюсь.

Двери в кабинет Нуани лежат на полу. Видны отпечатки обуви. Обуви, в которой прошлись по крови. Кровавые разводы на полу. Камень… камни пола в красных разводах. И здесь, что ли, её проливали? Опять? Неужели за столько тысяч лет цивилизации им не надоело её лить? Ещё ж Йерд, кажется, говорил, что кровь священна, да? О. Труп. Сидит у стены. За ним — второй на животе. Наши? Не наши? Не знаю.

- Ну же, не тормози, миленький! — Маэ чуть не плачет. — Давай, надо идти. Не засыпай, только не засыпай!

Её интонации кажутся мне смешными. Будто бы… будто бы никогда я таких не слышал, да. Помочь? Когда последний раз эта гордая девчонка просила о помощи?

О, наши. Парни стоят перед решётками. Четыреста тейманша отборной стали. Касаюсь.

- Руки! Куда суёшь? Жить надоело? — меня оттаскивают от неё вдвоём.

- Да я это… - неловко улыбаюсь. — Хорошая ж сталь, парни, да? Такую бы на хорошее оружие пустить, а не на это вот всё. — тыкаю пальцем в сторону, откуда меня оттащили.

- Что с ним? Он вообще понимает?.. — интересуется у Маэ Балх.

- Всё нормально, парни, с ним всё хорошо. — Маэ их успокаивает. — Ну же, Йедо, приди в себя.

Проводит мне рукой по лицу, нежно касаясь. Поправляя волосы. Кажется, это движение мне что-то напоминает. Что-то очень важное и дорогое. Будто бы… нет, не могу вспомнить этого человека.

Решётка трясётся. Кто-то кричит, бросаясь на неё с клинком с другой стороны.

- Опять этот ебанутый! — парни кругом меня настораживаются, крепче сжимают оружие в руках.

- А? — поднимаю глаза на него.

Воин. Чёрные доспехи. Плотно пригнанные к телу. Узенькая щель для глаз. Всё остальное — не видно. Что-то кричит. Встаёт в стойку. Пробует мечом прорубить решётку перед собой. Движение — неуловимо. А, даже так? Ускоряет себя силой, да? Вижу как пульсирует его исток с каждой атакой. Кажется, даже эта решётка… Ан нет. Меч гнётся, ломается. Этот гневно что-то бросает себе под нос, оглядывая нас, таких близких, но недоступных. Потом отходит назад, к одному из трупов у своих ног. Ого. Там человек десять. Больше. И это он всех их один?

Мне на мгновение становится интересно. Забавно пульсирует его исток. Я подхожу к решётке, тянусь рукой. Руки не хватает. Кажется, кто-то из парней или Маэ сзади меня делают шаги ко мне. Но зачем? Я уже и так всё сделал. Вот. Смотрите. Оборачиваюсь на них.

- Ну? Я хорош?

У парней круглые глаза.

Маэ кивает.

- Хорош. Спасибо.

- Я могу идти?

- Иди. Эээ, нет, - она осматривается по сторонам. — Рен, отведи его обратно, сдай на руки Фине, пусть занимаются чем занимались до этого.

- Хорошо! — Рен кивает ей. — Давай, Йедо, пошли. — берёт меня за плечо и подталкивает вперёд.

Я послушно иду.

За моей спиной медленно сползает на землю человек без лица. Кажется, его голова изрядно… попортилась. С искрой огня встречаться вообще не очень хорошая затея. Особенно для таких хрупких существ как люди. Ну… надеюсь, что Маэ заметёт следы. А то… какой-нибудь не слишком осторожный дурак подумает, что тут у нас на перевале веселился кто-то от огня, а этого же мы не хотим, правда, дорогая? Кажется, я снова слышу её смех. Как колокольчики в ночи. Как поющий ворот у колодца. Как миллионы звёзд над моей головой. Как эта ночь в её ужасе, от которого я сбежал. Просто перестав быть собой. Человеком. И только.

12.

Кажется, я снова прихожу в себя. Хе-хе. Забавно. Прихожу, будто приходят ногами. В себя. А в кого ещё можно придти? В тебя? В тебя? В неё? Кто эти люди? О чём говорят? Я не понимаю ни слова. Звуки. Я слышу только звуки. Где я был до этого? Кто я был до этого? Что я тут делаю? Почему вокруг меня столько много людей… это же люди, правда? Резанные, рваные, истекающие кровью. Уже истёкшие. Один-два-шесть-восемь. Одиннадцать искр погасли. Этих, видимо, я не успел, да?

- Он сказал, что сперва идут этот, этот и этот. — Фине показывает на трёх человек, лежащих вокруг нас.

- Какие-то грязные твари или светлый князь? Вы в своём уме? — ей кто-то возражает. — Даже не обсуждается.

- С меня спросу нет. Я так, случайный помощник. - она жмёт плечами. — Говорите с ним.

- Да ведь, милочка, это ж… Дурачок какой-то. Не смотрит, не понимает, не слышит, глупо улыбается. У него тут люди умирают, а он сидит и под нос чего-то шепчет. Да ещё и непонятно что. Вы уж… определитесь, пожалуйста! — кажется, Финесоль начинают упрашивать.

- Ничего не могу. У нас вообще врача не положено было иметь по штату. Лучшее что есть — это вот этот вот. — показывает рукой в мою сторону.

- Ну а вы что же? — камердинер или свитский Симона Карантавы делает умилительное, как ему кажется, лицо, чтобы упросить эту деревенщину посмотреть его патрона вперёд остальных менее достойных.

- А я вообще не знаю что тут делать. Меня поймали, посадили, дали иголку, ножницы, ножик, нитку, - Фине поднимает по очереди предметы с досочки перед собой, - и говорят, давай помогай этому. — кивает на меня. — А я ж вообще ничего не знаю и не понимаю в этом! — добавляет в голос плаксивости.

- Мягкий дом какой-то. — свитской переглядывается со вторым человеком. — И как только… И что делать-то?

Мимо проходит военный.

- А, Рабле? Чего застряли? — спрашивает свитского.

- Да понимаете, ваше благородие, нам бы графа посмотреть, а эти - не могут. — показывает руками на нас.

- А что с ним? Живой разве? — военный удивляется.

- Живой, как есть живой! — Рабле кивает головой как заведённый. — И зеркальце подносили ко рту, запотело. А эти говорят, что у них свой порядок.

- Свой, говорите? — военный хмурится. — Ну-ка, посмотрим.

Подходит ко мне. Я не поднимаю головы.

- Сынок, ты вообще как? — он берёт меня за воротник.

- Я? Да вроде… как-то. — бесцветным голосом отвечаю, не поднимая взгляда с тела передо мной.

В хорошо знакомой чёрной броне.

Светает. Уже видны первые лучики солнца. Птицы поют, пролетая над нами. Я будто бы не осознаю, не вижу всего этого.

- Эй, милочка! — военный отпускает меня и обращается к Фине. — Этот у вас всегда был таким?

- Ой, господин буво! Это у него, значит, от ужасов ночи такая реакция. Обычный паренёк из гор, никогда на войне не был. А сегодня - представляете - столько трупов, крови и всего этого. А ему - этих всех штопать и пытаться собрать. — Фине включила дурочку и тараторит абы что.

- Значит, говорите, сегодня, да? — военный, которого она назвала «господин буво», осматривается по сторонам. Его глаза снова приходят ко мне. — Эй, парень, посмотри графа, а?

Я не поднимаю головы и не реагирую. Кажется, я теперь где-то далеко-далеко.

- Парень? Как его, милочка? — военный снова обращается к Фине.

- Йедо. — она чуть заминается, переходя на такое фамильярное обращение.

- Эй, Йедо! — военный проводит у меня рукой перед глазами. — Тут у нас умирает господин Симон Карантава, слышишь? Парень, если он умрёт, всем нам пиздец. Простите, госпожа… - он поворачивается к Фине.

- Госпожа Маллен, господин буво! — кажется, она вспомнила про этикет и склонила голову.

- Простите за грубое слово, госпожа Маллен.

- Прощаю. Что вы! Такой день! Такая ужасная-ужасная ночь!

- И не говорите. Так я?.. — он снова просительно смотрит на меня, потом на неё.

- Попробуйте.

Военный садится передо мной. Смотрит мне в лицо. Не видит никакого ответа. Берёт подмышки. Поднимает. Я встаю. Оглядываюсь на перевал. Что-то где-то дымится. Парни пробежали вниз. Кажется, возвращаются кони. Вот это удивятся Эрде, Лей и Риде, когда увидят куда они вернулись. Кровь. Так много крови. Боль. Так много боли. Исковерканные тела. Ошмётки людей. Трупы. Погасшие истоки. Так много погасших истоков. Ужас окутывает меня. Боль. Отчаянье. Неужели всё, что я делал сегодня, было зря? Спасал? Кого я спас? Я обвожу тела рядом с собой. Да, кого-то из них я ещё успел. А этих? Этих уже нет.

Военный подводит меня к телу графа. Ну, мужик как мужик. Я думал, что будет пузатым, себя в ширину больше. А этот — обычный. Только типичный нос, визитная карточка Карантава, как гора. Громадный нос на обычным усталом лице.

- Посмотри, сынок, посмотри. — военный нажимает мне на плечи и я встаю на колени перед этим Симоном. — Можешь что-нибудь сделать?

- А? Сделать? — я ошарашенно обвожу наш перевал, который теперь совсем не узнаю. — Да, могу. — киваю. — Фине, давай помоги мне его раздеть! Сейчас промоем раны!

- Бегу! — она поднимается с места как пружинка, в одно мгновение.

Кажется, в её глазах просыпается надежда. Надежда и вера, что и этого у меня получится спасти. Надежда и вера, которых во мне — ни на шаммочку. Ни на захудалую шаммочку.

Итак, с чего нам начать? Кажется, надо взять его за руку, да?

13.

Моя голова лежит на коленях у Фине. Она перебирает мои волосы, чуть гладит мне голову, расчёсывая их. Что-то мурлыкает себе под нос. Если бы кто-то мне сказал, что наша зазнайка, которая на всех и всегда смотрит как на «кусок дымящегося лошадиного кала», будет такое делать, то я бы просто… послал бы этого несчастного фантазёра. Нет, это невероятно. Этого не может быть, просто потому что этого не может быть.

Какие-то обрывки слов или фраз доносятся до меня. «Долгие тропы», «любимый мой», «нежно обнимает», «ветер надо мной», «поле, полное ржи». В общем, это какая-то глупая романтичная чушь для девочек. Точно не мужская песня. Точно не наши. У нас даже бабы такие сопли с сахаром постеснялись бы петь. Что сказать, «грязь» есть «грязь». И никогда Настоящими Людьми, ланнасари, не станет, сколько бы нашей крови не растворилось в них, людях равнин. Взять хоть одну Рикё. Бабушка — чистокровная. Дочь — чистокровная. А внучка — уже не наша. Глупая маленькая девчонка, которая любит наступать на ядовитых змеек ранними утрами здесь, на перевале. И которую отчего-то приходится потом спасать. Нет, ну правда? Возможно бы было такое, если бы Рикё была чистокровной? Точно тебе говорю, нет. Я уже лет двадцать не слышал, чтобы кого-то из наших кусала серая шея. А эту — пожалуйста. Впрочем, всё это глупости.

Меня обнимает покой. Тепло. Простота. Затаённая нежность. Она так приятно гладит меня по голове, что будь я котом, я бы давным давно уже запустил своё мурчало. Но увы, я всего лишь человек. Чуть-чуть дёргаю головой, будто трусь о её ноги. Фине не замечает этого движения, по-прежнему продолжая меня расчёсывать и что-то петь себе под нос.

Вокруг нас рядами выложены тела. Тех, кто выжил. Кто выживет. Кто будет жить. Остальных — оттащили парни чуть дальше. Звенят мухи. Пару раз даже вороньё повадилось каркать, планируя пир и предвкушая его. Но парочка жареных ворон показала остальным, что дистанция — это святое. И они предпочли улететь, зато остаться живыми. Глупые птицы, чего сказать?

Слышу какой-то треск неподалёку. Замираю. Чуть приподнимаю голову.

- Чего ты? — спрашивает Фине.

- Да так, послышалось что-то. — говорю и снова кладу свою башку ей на колени.

Она продолжает.

Ось кареты. Весёлой, разноцветной кареты. С синими крылышками. Которые приделывают, чтобы все знали, кто в этой карете едет. И в ней — шлюхи из Аурьи, с Пёстрого квартала, с Многоцветной. Та что сидит на облучке — одета под мужика-кучера. Чертыхается. Слезает. Лошади недовольно переступают ногами. Пахнет кровью. Как только они ещё не поняли?

- Мальчики! — шлюха обращается ко всем и ни к кому.

Мимо проходят полу-шагом полу-бегом Балх и Руд.

- Ну мальчики! — шлюха применяет более плачущий тон.

Они её не слышат, двигаются дальше.

- Что тут у них? — распахивается передняя дверь кареты, выходит шлюха, одетая под Королеву Чемеша.

- Да… суматошные какие-то все. Помочь не хотят. Карнавал, что ли, устроили? — шлюха-кучер оглядывается. — Вишь, ряды кукол выложили…

Проходится, смотрит в лица. Закрытые навсегда глаза. Живые лежат чуть дальше, ближе к нам.

- Фу, какой! — шлюха кривит лицо, смотря на лицо лежавшего перед ней. — Не хотела бы я себе такого клиента! Точно б… придумал что-нибудь не хорошее! Знаю я лысых-усатых, вечно что-нибудь…

- Дхармил, помолчи уже! — королева затыкает кучершу.

- А я что? Я — ничего!

Она идёт дальше.

- О, рука. — поднимает с земли кисть, которую у кого-то ночью отсекли. — Почти как настоящая. Прикиньте, госпожа Шаммуз?

- Ну ты прямо как ребёнок, а?! — королева смотрит на неё с лёгкой долей осуждения. — Положи, не то караульные обидятся и не помогут нам починить карету.

Но кучершу не удержать. Она берёт эту руку, машет ею в воздухе и бежит к нашим парням во главе с Камояром, которые поднимаются откуда-то с другой стороны холма.

- Мальчики! У нас тут каретка сломалась! Помогите пожалуйста!

На этом моменте всё чернеет для меня. Кажется, эта бесконечная ночь заканчивается. Кажется, я проваливаюсь в глубокий-глубокий сон. Тхи крепкий! Это же всё мне приснилось, правда? И, когда я проснусь, всё будет в порядке в Твоём мире? Парни живы? Перевал цел? И только глупый-глупый я буду помнить об этом… дурацком сне.

Ведь правда?

Глава вторая.. Утро.

- Ну давайте, заводите к нам следующего!

Слышу голос из коридора.

Один «птичка» придерживает меня за плечо. Из кабинета возничего (наиболее уцелевшего после той ночи) выходит парочка: Санаа, которого ведёт другой «птичка». Наши провожатые обмениваются кивками. Санаа смотрит на меня немного — испуганно и много — растерянно. Потом меня подталкивают в спину и я продолжаю свой путь.

Комната Камояра теперь — логово этих. Притащили большой стол из кабинета Нуани, поставили, уселись за него. Сидит кнар — мужичонка лет под пятьдесят, с коротким ёжиком седеющих волос, немного покатый, немного небритый. Короче, я б такого на облучке телеги из Инхара увидел и не удивился бы. Но вот форма, знаки различия, китель. И всё — он теперь король, а я теперь — никто.

В середине комнаты стоит стул. Меня к нему подводят.

- Садитесь, уважаемый! — это паренёк, который возможно чуть старше меня.

Сидит сбоку от этого стола, берёт в руки перо и готовится записывать. Перед ним стопка бумаги, чернильница. Ого, руденистый камень потратили! Чтоб, значит, дорого-богато было. Не нашими синенькими пишут «птички», значит. Ага, ясно.

- Что, что-то интересное увидели? — кнар за столом хочет уточнить мою реакцию.

- Да нет, господин кнар, сущая ерунда. — отмахиваюсь.

- Ну-ну, скажете тоже. Ерунда… А в нашем деле неважных вещей вообще не бывает. Итак, давайте знакомиться. Вы у нас… — он берёт листок со стола перед собой. — Кажется, этот?..

- Ага, этот! — заранее киваю.

- А куда вы торопитесь, караульный? А вдруг не этот? — кнар чуть-чуть улыбается.

- А может - и не этот. — я чуть пожимаю плечами.

- Ладно, с вводной частью закончили. — он переводит глаза на мальчика-секретаря. — Хелар, надеюсь, не стал это записывать?

Тот молча мотает головой.

- Ну вот и умничка. Учишься, растёшь! — потом кнар переводит взгляд на меня. — Давайте знакомиться. Перед вами кнар Ведомства Певчих, как вы уже поняли из моей формы, — он ухмыляется, — Штуар Ингель. Ко мне можно обращаться как к «господину кнару», «господину Ингелю». И, если мы с вами станем большими друзьями, — он поднимает палец вверх, — то как к господину Штуару. Вам всё понятно, господин… эээ… Майен, кажется?

- Да, всё более чем понятно, господин кнар. — киваю ему.

- Итак, для начала давайте пробежимся по вашим показаниям об указанной ночи… — он снова роется в бумагах перед собой. — Эээ? Не понял?

Смотрит на второго коллегу, тоже кнара. Тот ему показывает жест «ворота разума».

- А, это этот? — Ингель уточняет.

Ему молча кивают.

Кнар берёт паузу. Хмыкает. Стучит кончиком карандаша по бывшему столу Нуани.

- Ну-с? Что делать будем? — смотрит на меня.

- Отпустите меня, я хороший! — делаю робкое лицо.

- Ха! — Ингель аж поперхнулся. — Это только следствию будет ясно: хороший вы или нет. — берёт паузу. — Мда-с, ситуация-с… Ладно, давайте начнём с общих вопросов. Вы сейчас как, в состоянии со мной беседовать? А то ваши коллеги говорят, что в оную ночь вы были… скажем так, слегка не в себе.

- Да вполне. Ну, как мне кажется. — я чуть поднимаю брови.

- Ллладно. Итак, первый вопрос: что вы помните из событий дня Свечи недели Колоса месяца Ржи года “08 года от основания Заходящей Луны?

- Ни-че-го! — я с гордостью и улыбкой произношу эту фразу.

- Как так? Совсем ничего? Совсем-совсем? — Ингель удивляется и таращится на меня как на какое-то чудо. — Ну хоть что-то же в вашей памяти должно было отложиться, молодой человек.

- Нет! Ни минуточки!

- Вы так радостно об этом говорите…

- Ну, судя по тому что я слышал от наших, там не было абсолютно ничего, что я хотел бы отложить в своей памяти. Зачем мне лишние переживания на ровном месте? Не видел — значит, не было.

- Интересная у вас логика, господин Майен! Мда-с… — Ингель откладывает листок, который держал в руках, в сторону. Чешет кончиком карандаша затылок.

Переглядывается со вторым кнаром, который молча подпирает стену. Тот разводит руками.

- Мда-с… Ладно. Ничего так ничего. А в какой конкретно момент ваши воспоминания заканчиваются и на чём, если не секрет?

- О, вы знаете… — я задумываюсь на несколько секунд. — Кажется, в день Меча. Мы стоим на разводе, командует господин Камояр, он спихивает мне всех проштрафившихся, чтобы как можно глубже лизнуть в очко господина Карантаву, мы кучкуемся, идём к нашей работной. Обходим кругом, сидим на скамеечке, треплемся.

- Даже так? — Ингель озадачен. — А после?

- А после… Не знаю. Логика подсказывает мне, что мы ждём отбоя, потом идём в комнатку, располагаемся, ложимся спать. Ну, наверное, было как-то так. Но я не уверен.

- Хорошо… Следующий вопрос: а когда ваши воспоминания снова… ну… становятся цельными?

- Эмммм… Кажется, спустя… Да вроде бы, вечером того бесконечного дня Свечи. Я прихожу в себя в комнатке на своей же постели. Рядом сидит Маэ… караульная Эсмих и смотрит на меня.

- Ловко это вы! — кнар аж присвистнул. — И ничего между этими точками времени? Совсем ничего?

- Не знаю… может, какие-то тени или… Да нет, ничего конкретного. Нет, не могу сказать. — говорю уже твёрже.

Кнары снова переглядываются. Тот, который стоит у стены, делает какой-то непонятный мне жест. Осуждение? Показывает «надавить»? Или наоборот — мол, отпусти уже этого дурака, с ним каши не сваришь? Мальчик-секретарь отрывает кончик пера от бумаги. Смотрит на кнара, как собака смотрит на хозяина. Хех, а вот мои так на меня никогда не смотрели. Да и на Нуани тоже. Рабская преданность. Или… хороший хозяин? Не знаю.

- Давайте тогда пройдёмся по списку вероятных сообщников и на этом мы с вами закончим. — наконец решается Ингель.

- Давайте, не вопрос.

- Нуани? Ваше мнение?

- Взяточник и казнокрад. Это однозначно.

- Это… это ваше мнение или у вас есть факты и доказательства? Это заявление? — о, сразу сделал охотничью стойку.

- Бросьте, кнар, мы с вами не дети, не как этот мальчик, — киваю у парня-секретаря, — знаем, что мир не так работает, как в теории должен бы работать.

- Ну это вы… лихо завернули, да.

- Лихо не лихо, а большинство моих коллег по Рубежной берут взятки. И вам, думаю, это известно. Главное — не слишком наглеть и не слишком глубоко залезать в карман маркграфу Селиму.

- Удивительно циничный взгляд от такого молодого человека! — второй кнар первый раз подал голос.

- Но позвольте… позвольте, кхем-кхем, вернуться к теме вопроса! — Ингель делает останавливающий жест в сторону второго кнара. — Мог или не мог? Ваше мнение?

- Скорее нет, чем да. Он — дурак. Но дурак довольно осторожный.

- Его отсутствие в ночь нападения — это…

- … его нетерпеливость. — перебиваю Ингеля.

- Хорошо. — кнар кивает. — Следующий. Камояр. Ваше мнение? — снова поднимает на меня взгляд от какой-то бумаги, очевидно, списка караульных сто тридцать шестой.

- Формалист, педант, любитель прогнуться, хорошо лижет очко. Вот уж не думаю… — я качаю головой.

- Взяточник? — Ингель улыбается.

- Возможно. Но не более, чем того требуют приличия.

- Хорошо. Ваш начальник, интендант Ахваз Спатья. Мнение?

- Немного испуганный по жизни человек, но какой-то особой гнили я в нём не замечал. Если и что-то такое есть, то или он хороший актёр, ну или я дурак. Не исключаю, но в целом — вряд ли.

- Ага. — переводит взгляд на мальчика. — Хелар, записал?

- Да, ваше величество. — ого, а парень-то изволит острить начальнику?

- Далее по списку. Ага, ваш любимец, дисциплинарий Шьеле Мадо. Мнение? — стреляет в меня глазами, следя за реакцией.

- Мразь, падаль, сволочь, говно, тупица, ублюдок…

- Эээ, погодите… Это не конструктивно, молодой человек. — кнар качает головой. — К делу, если можно.

- Ну, об этой крысе, которая ходит на двух ногах, у меня нет… приличных слов. Если хотите, я вам напишу признание на двадцати страницах почему именно он был главным соучастником произошедшего, из которого я не помню ни минуты!

- Погодите… Но ведь лжесвидетельство… — Ингель вытирает пот платочком с шеи. — И вы что? Без задней мысли готовы подставить невинного человека? Просто так? Из личной неприязни? — он кажется даже немного ошарашенным.

- Этого — готов. Дайте бумагу, - обращаюсь к мальчику, - напишу что хотите! Вам же нужно раскрытое дело, да? — перевожу взгляд обратно на кнара.

- Да, но… не такой ценой, господин Майен. Ллладно. Проехали. Ваше мнение об господине дисциплинарии я понял. А что насчёт легиста?

- Робкий маменькин сын, который боится своей тени.

- А не могли ли его шантажировать или вынудить, раз он такой?..

- Ну… не знаю. Вряд ли, как мне кажется. Благородство — штука, как я понимаю, которая к чему-то обязывает? — смотрю пристально на кнара.

- Обязывает. Да. — он кивает.

- Значит, этот — вряд ли.

- Ну а про героя ночи, господина Сесмара, вашего меч-офицера, даже и говорить не будем. И так понятно, что он — не злодей.

- Я бы… Нет, впрочем, вероятно, вы правы. Ничего плохого сказать не могу про него. Но и ничего хорошего. Он как пятое колесо на перевале.

- Пхе… Дело своё выполнял? Выполнял. Вас тактике и основам боя учил? Учил. А что ещё нужно?

- Самую малость: быть человеком. А это уже не про Витела.

- Быть человеком… скажете тоже. Это что, вам, караульным, потворствовать?

- Быть человеком, господин кнар, это быть человеком. Не быть механизмом, не быть приложением к уставу, а быть… внимательным к окружающим, уметь выслушать их точку зрения, уметь построить диалог с ними не со стороны силы и своего превосходства, а со стороны мудрости и желания найти общее.

- Философ мне выискались. — кнар чуть кривит лицо. — В коротеньких штанишках.

- Уж какой есть, простите.

Он снова перебирает бумаги перед собой. Потом обращает внимание на кнара у стены. Тот делает ему даже мне понятный жест. Ага. Указывает себе на глаз. Ингель кивает.

- Ну и последний вопрос. Как вы можете охарактеризовать госпожу Маэлу Эсмих?

- Как мою сестру. Она очень глупая, очень наивная, очень чистая и хорошая девочка.

- Это… — оба кнара переглядываются, глаза у Ингеля, кажется, вот-вот выпадут от удивления. — Мы с вами говорим об одном и том же человеке?

- Другой не знаю. — чуть пожимаю плечами.

- Маэла Эсмих, по происхождению из хамтари, 89го года рождения, с шести лет состоявшая в приюте «Полуденный», который опекала всем нам известная организация. Выполняла поручения Третьего Пальца по известным вам категориям, клеймлена, выброшена, подобрана другой группой… эээ… жуликов, под кодовым обозначением «крысы» или «красные крысы», и потом неведомыми нам путями попавшая к вам на попечение?

- Ну да. И что?

- И после всего этого, — Ингель трясёт бумажкой в воздухе, — глупая, наивная, чистая и хорошая?

- А как… а как одно мешает другому? Ну да, жизнь у Маэлочки была не сахар. Но суть-то, понимаете, суть-то у неё не поменялась и даже не начала гнить. А суть — это главное. Разве нет?..

- Скажете тоже… — кнар вздыхает, почёсывая подбородок кончиком карандаша. — Глубоко копаете, господин фейх. Как бы вам не закончить за пределами Чёрного города.

Не совсем понял этого сравнения, но, думаю, это был не комплимент.

Пожимаю плечами. Кнары переглядываются. Стоявший у стены показывает короткий жест, будто проводит линию, Ингель кивает, соглашаясь.

- Маруах! — поднимает он голос.

В комнату входит давешний «птичка», который меня сюда и доставил.

- Отведите господина фейха в его… эээ… комнату, скажем так. — Ингель чуть замялся.

Ну да, тюремная каретка, в которой только маленькое окошечко для воздуха, не очень, конечно, похожа на комнату. Но других апартаментов «птичник» нам не предложил. Другим парням тоже, как я видел.

Я встаю. Киваю Ингелю. Он кивает мне. Маруах берёт меня за плечо. Мы выходим.

- Следующего! — слышу голос себе в спину.

Нам навстречу идёт Рхаблей со своим провожающим. Молча киваем друг другу и расходимся.

Опросы продолжаются.

-Подъём! — в стену шарабана, в котором я лежу, раздаётся стук.

Открываю глаза пошире. Темно как… как в не знаю где у не знаю кого. Маленькое окошечко под почти крышей этого высокого ящика, поставленного на колёса, даёт кропаль света. Ага, новое утро нового дня. Новое прекрасное утро нового прекрасного дня.

Дверка, узенькая дверка сбоку распахивается.

- На оправку!

Щурюсь. Непривычно много для моих глаз теперь света. Снаружи стоят двое солдат… двое караульных… двое человек (да люди ли они?) Птичника.

- Руки!

Протискиваюсь боком. Один заходит за спину, другой идёт впереди.

- Голову опусти! — слабый подзатыльник мне.

Понял-понял, только не бейте, ребятки! Я ж хороший, правда?

Смотрю в землю, в камень. Ведут к туалету.

- Парни, а вы мне член подержите, а то вдруг я куда-то убегу?

- Рот на замок! — подзатыльник посильнее.

Понял. Я вообще понятливый человек по жизни. Не возмущаюсь. Ну не понимают люди юмора, что ж поделать? И такие встречаются в моей жизни. Вон, например, Мадо и Камояр. Что первый, что второй. Ни улыбочки, ни намёка на смех. Нет, пожалуй, я видел как Мело смеялся. Но то было с кем-то из управления из Ачьи. Значит, с начальниками только, как понимаешь. А дисциплинарий - … С ним всё печально. Как и с этими парнями.

Распахивает дверку, а я в позе орла.

- Закончили? — и смотрит мне в глаза.

- Подожди чутка, браток! — делаю круглые глаза. — Щас выйдет всё, и я сразу наружу.

- Хорошо.

Дверка закрывается. От и посидели, значит, подумали о великом, да, Йедо?

Умываюсь. Зачерпнул с нашего «пробойника» водички, мою рожу, тру лицо, пытаюсь стереть лишнюю усталость и какое-то небрежение ко всему. Интересно, как скоро я перестану обращать внимание на свою чистоту? Принюхиваюсь к себе. Да-да, рабочая уже попахивает хернёй. Нестиранностью. Сменить бы форму, эх… Впрочем, это ли важно в моей ситуации?

- Следующий!

Поднимаю голову, полоская рот. О, в сортир влетает Риде. Интересно, а к ней тоже будут заглядывать, проверяя что она там делает, как и ко мне?

- Голову опустил! — снова вразумляющий подзатыльник.

Сплёвываю воду между камней. Да понял я, понял. Зачем же сразу бить?

Снова берут в поводок. Ведут в столовую.

Первым заходит фейх, который был спереди. Открывает дверь. Осматривает помещение. Выходит, кивает второму.

- Заходи! — и пихает меня в спину.

Делаю несколько шагов. Сажусь за первый же попавшийся стол.

- Эй, хозяйка! — кричит второй.

Появляется Риатта. Лицо строгое, неулыбчивое. Будто не узнает, да?

Быстро разливает черпаком невзрачный супчик, накладывает каши с мясом. Ставит это всё на поднос. Поднос забирает «птичка». Доносит, ставит передо мной.

Поднимаю на него глаза.

- Извините, господин фейх. Жрать руками ещё не умею. Можно мне ложку?

Тот пхекает. Разворачивается, идёт обратно. Риатта протягивает ему столовые приборы, он вытягивает вилку, доносит, бросает передо мной. Смотрю на него вопросительно. Мол, вилкой? Ты серьёзно?

- Жри давай. Пять минут на всё про всё.

Садится за соседний стол, пока второй ждёт снаружи.

Мда, ясно-понятно. Отхлёбываю супец через край, потом вилкой подбираю всё что было на дне. Быстренько закидываюсь кашей.

- Ой, господин офицер! — Риатта стелется. — А чай с булочкой будете? Сама пекла!

- Давай! Только быстро! Одна нога здесь…

Спустя минуту передо мной стоит тарелка со свежим яблочным пирожком и стакан чая. Перед фейхом Птичника — то же. Он сперва осуждающе косился на Риатту, а потом плюнул. Ну хочет выслужиться — да и хрен бы с ней.

Откусываю кусочек. Ммм, какой же кайф. Это Эола пекла. Она только знает печь как свои пять пальцев. Наша горская выпечка — не чета равнинной. Эти-то, «грязь», такой вкусноты отродясь не едывали. Отодвигаю тарелку. А, небольшой клочок бумаги? Это мне? Быстро смотрю на Риатту. Она кивает. Потихоньку прячу в карман, пока фейх расправляется со своей долей выпечки.

- Закончили? — оборачивается ко мне.

Киваю ему.

- На выход! — он громко командует.

Второй открывает дверь. Меня снова берут на поводок и ведут обратно к шарабану.

Подышал Йедо свежим воздухом свободы, да только не долго. Весёлые дела творятся в царствии твоём, Тхи!

Когда вокруг мало света или нечего смотреть, ты волей-неволей обращаешься в слух. Вот подвода прошла по перевалу. Тяжёлая. Небось, брёвна или что-то такое в Инхар, куда же ещё. Вот — ослик кричит трубно. Это наверняка тот потешный старик, над которым мы все угорали. В сторону Синих Вод ослик идёт ровно, будет знает, что там будет морковка. Зато обратно — только с пинками. Да и пинки-то не помогают. Бьётся хозяин, бьётся… Однонаправленный, да. Так и прозвали. Интересно, он или нет?

Курлыканье. О, на моей крыше. Голубушка прилетела. Сидит, не подозревает, что под ней страдает в потёмках человеческая душа. Слышу трепет крыльев. Снялась с места. В дверь соседнего шарабана стучат. О, кого-то снова ведут на опросы, да? И так всё ясно, но ведь нет, надо уточнить.

- Голову!

Слышу фразу, понимаю, что кому-то сейчас сто процентов прилетел подзатыльник. Хех, кажется, привыкнуть можно ко всему. Даже к скотскому к себе отношению. Ничего не сделал, ничего не помнишь, а всё равно несёшь ту же долю ответственности, что и те, кто был осознанным в своих поступках. Нет, ну правда? Йедо Майен — и преступник? Они что, совсем там уже того, что ли?

Слушаю дальше. Отошли за край шарабана. Ветерок забросил дым. О, лаюркой балуются господа из птичника. Сухой листочек деревца, под которым я так совсем недавно любил сидеть у Майнаха, сразу появляется перед глазами. Высушивают под солнцем, накрывая какой-то тряпкой, потом мелко перетирают, и в бумагу или трубку. Пакость, вероятно, но… мне ли их осуждать? Я вот как-то не распробовал. Да и у нас, в горах, оно как-то и не особо принято. Разве что дедушка Гаймах, хе-хе, такое любит. Сидит, небось, сейчас на завалинке. А Майда у его ног колготится, торопится куда-то. Разве что старуха на него прикрикнет, чего, мол расселся, пенёк старый? И дедушка выбьет трубочку об порожек, вздохнёт протяжно, и подымется шевелиться дальше. Он ещё на меня в такие моменты смотрел — мол, сам понимаешь, не хочу, а надо. Домашний тиран — она же бабка Хамар — она «женсчина, к которой нужно с пониманием, Йедда, с обхождением».

Ага-ага, есть такое. Интересно, может ли представить дедка, что я теперь сижу под птичьими людьми на птичьих же правах? Нет, не может.

- Простите! — слышу женский голос, обращается к кому-то из этих «птичек».

Что-то ей отвечают. Напутствуют? Помогают? Это вот эти вот? Голову опусти, смотри в пол, вопросов не задавай, шуток не шути? Или это всё потому, что я изволил быть неправильного полу? Надо будет потом спросить у наших дам как к ним относились. Лучше? Хуже? Надеюсь, что лучше. Впрочем, кто знает этих не-людей.

Окошечко над моей головой на минуту темнеет. Облако? Дождь? Но нет. Спустя некоторое время снова светлеет. А внутри становится жарче и жарче. Без окон, без дверей, полна горница Йедо. Слышал такую загадку, а? Ну так вот, без притока свежего воздуха крыша и стенки шарабана довольно быстро нагреваются. И внутри становится невыносимо мерзко. Душно и плохо. Вот я и жду дождичка. Как, уверен, и остальные наши страдальцы в тех же условиях. Но нет, увы, солнце палит по-прежнему.

- Голову!

Снова слышу этот окрик. Снова представляю подзатыльник.

Мда. Кажется, я начинаю привыкать.

Интересно, сколько ещё нас продержат, пока не поймут, что мы не при делах?

В следующий раз меня повели опрашивать через день. После обеда, когда я был в самом… нет, не в благодушном состоянии духа. Точно не благодушном. Меня это всё порядком достало, но кому жаловаться? Этим, что ли? Которые меня ведут спереди и сзади? Птички меняются каждые несколько часов. Периодически слышу новые подводы с ними, которые приходят со стороны Чамры, останавливаются, выбрасывают своих пассажиров, новые голоса, приветствия, обмен новостями, из которого я слышу только невнятное бу-бу-бу, и как потом эти подводы уходят обратно, увозя откарауливших своё. Очень интересная жизнь, не правда ли? Весь ты — слух. Вся твоя свобода — дойти до умывальника, до кухни, до туалета. И, как разнообразие, до дорогого кнара Ингеля…

Ан нет. Не только Ингелем, значит. Двери передо мной открывают.

- Прошу!

Внутри сидит высокий и худой капитан Птичника.

Оглядываюсь: ага, это ж комната Спатьи, моего непосредственного. Вон там стоял шкап с учётными книгами, ведь «всё должно быть подсчитано и записано», как завещал нам фейн.

- Садитесь. — он вежливо мне кивает и указывает рукой на стул.

Комната не в пример меньше комнаты возничего, окна нет, есть небольшой воздуховод. На столе у капитана горят свечи. Было бы красиво, да, если бы не один большой нюанс: я здесь не по своей воле. Хе-хе, а ведь стоило всего лишь разломать всю старую мебель, выгрести её, и оставить побольше пространства. Надо же! Надо будет подкинуть эту идею интенданту, когда нас всех отпустят.

- Вы у нас… - он переводит взгляд с меня на бумагу, которую держит в руках. — А! Даже так?.. Интересная ситуация складывается, господин Майен. — снова поднимает на меня взгляд. — Значит, совсем-совсем ничего? И до сих пор ваша память… эээ… молчит?

- Ничегошеньки, господин капитан! — с улыбкой отвечаю.

- Эээ, да? А вы… а вы как бы в курсе, а что собственно случилось?..

- Нападение на башню, как я понял. Какие-то мудаки и твари решили… хрен знает что хрен знает зачем, но напасть на доблестных караульных. Был бой. Наверное, есть даже погибшие… - я жму плечами.

- Да, есть. — он берёт новый листок со стола. — Фейны Мьянех, Мадо, фейхи Льяни, Симарет, караульные Давре, Бецига и Бельта из вашей пятёрки, караульный Майтзе из пятёрки фейха Льяни, караульные Кьохе, Таллина из пятёрки фейха Симарета, караульные Эгрилам, Раппа, Тари из пятёрки фейха Тальгу.

Моё лицо против воли кривится, слыша этот список. Капитан заканчивает читать и смотрит на меня:

- Что? Что-то не так сказал?

- Ну… как бы вам сказать. Я этого НЕ ПОМНЮ, я этого НЕ ВИДЕЛ, я этого НЕ ЗНАЮ. Поэтому всё, что вы сейчас озвучили — это просто ваши фантазии.

Капитан выкатывает глаза и пхекает:

- Но… тела, ледник? Сходим вместе? Убедитесь.

- Ну что вы, что вы… - я смотрю на него снисходительно. — Все знают, какие вы в Птичнике мастера иллюзий и фокусов. Даже если вы мне покажете якобы тело якобы Вара, то я буду знать, что это просто… кукла. Понимаете? Кукла! Ничего другого!

Капитан смотрит на меня… крайне озадаченно.

- Эээ… даже так, говорите? Эээ… а как, как вы оцениваете свою способность мыслить трезво, скажем так? Вас не беспокоят голоса, видения?

- Пхе! Ну уж психа-то из меня не делайте, господин капитан! — смотрю на него осуждающе. — Всё у меня порядке с ней. — стучу себя по голове.

- Да? Вы так считаете? — он какое-то время во все глаза на меня смотрит, потом качает головой.

Замолкает, делает какие-то пометки на листе перед собой карандашом.

- Что ж… Ладно. С этим вопросом мы… Хотя нет, погодите. Ещё несколько моментов, которые вы можете мне прояснить. — капитан снова обращается ко мне после недолгой паузы.

- Прошу. Постараюсь вам помочь чем смогу.

- Итак… Момент первый: некоторые караульные в своих опросных листах указали, что вы давали им и офицерам некие амулеты, которые помогали им лучше видеть ночью. В тот день, как вы помните… а… точно… не помните. Мда-с… В тот день, в ту ночь было дождливо и облачно на перевале, поэтому караульным нужно было как-то различать врагов, понимать где они и что с ними делать. Вам что-нибудь эта ситуация говорит?

- Артефакты? Амулеты? Я? Серьёзно? Простите, звучит как бред. Никогда не умел и даже не представляю себе, что это… Лучше видеть ночью? Но… как? У нас есть фонари и факелы вообще-то!

- Фонари и факелы были под запретом по приказанию фейна Сесмара, так как создавали риск обнаружения враждебными силами, скажем так. Поэтому караульные прибегли к вашей, фейх, помощи.

- Бредятина чистой воды! Можете проверить мои вещи, моё дело, да хоть всю мою жизнь! Никак и никогда не связывался с магическими погремушками и считаю их вредными.

- Даже фонари? Насосы? Движители?

- Ну… не утрируйте так, господин капитан. Это всё — просто для удобства жизни. Качества жизни, я бы сказал. Но чтобы я — и какая магическая приблуда? Нееет!

- Хорррошо! — он снова записывает что-то. — Второй момент! — спустя какое-то время. — Три головы!

- Три головы? И? — я недоумеваю.

- Знаете, фейх, мы не досчитались ровно трёх голов среди ваших… среди тех, кто атаковал башню. Вы не представляете, куда они могли пропасть?

- Не съели ли мы их, пока ждали вашего прибытия? На это намекаете?

- Ну что вы, что вы… Хотя… не сказать, что такую вероятность мы полностью исключаем. У вас же на перевале была хамтарийка.

- Пфе! Вот уж кто-кто, а Маэ точно бы не стала жрать человечину. Она любит салат с сыром, грушей и яблоком. А я его терпеть не могу. Любит мороженое. Любит… тушёную в вине говядину с овощами по-кхалешски. Но уж точно не человечину! Поверьте мне, я с ней семь лет прожил под одной крышей. Ну, почти семь. В месяце Урожая будет, да. — я прикидываю в голове момент нашей первой… нет, второй встречи.

- Ну раз вы так в ней уверены… - он пожимает плечами.

Снова записывает что-то.

Поднимает на меня глаза.

- Последний вопрос, и после него вы свободны, господин Майен.

- Прошу. — киваю.

- Как вы убили того воина в башне?

- Какого воина? Я? Убил?

- Погодите… ага. Вот этот момент. — он роется в бумагах, достаёт оттуда лист с красной бумажкой, прилепленной сверху, зачитывает. — «В оную ночь мы столкнулись с сильным противником из нападавших. Трое наших было почти моментально убито, мы поняли, что надо отступать, Мерахо дёрнул рычаг с нашей стороны, Элима — со стороны третьего этажа. Решётки опустились. Нападавший оказался в клетке. Вител находился без сознания и мы не знали что делать. Мерахо и Хевас утащили меч-офицера вниз. Но мы поняли, что нападавший рано или поздно прорубит эти решётки, мечом он владел точно лучше нашего Сесмара. Спустя какое-то время Эсмих привела Майена, который был явно не в себе, он сразу же сунулся к решётке и только наши усилия спасли его от неминуемой смерти. Мы сперва не поняли, зачем она это сделала. Но потом в один момент этот нападавший просто упал и умер. Мы не поняли ни как, ни кто, ни что, ни зачем. Вероятно, это были или Майен, или Эсмих, которая прикрывалась его приходом.»

Он заканчивает читать и поднимает на меня глаза:

- Ничего не прояснилось в голове?

- Я? Боец? Да вы спросите Сесмара… Да у нас недавно была учебная дуэль с фейхом Тальгу. Она меня возила как ребёнка! Кого я мог убить? Тем более, если, как вы говорите, он нашего меч-офицера чуть не ухлопал? Я Сесмара ни разу достать не мог, спросите у кого хотите!

- Может, вы скрывали свои таланты, фейх?

- Таланты? Пхе! Не смешно. Я — и меч… Нет, ну знаю, конечно, с какой стороны браться, но не больше того.

Он хмыкает.

Снова пишет.

Потом отрывается от бумаги:

- Уведите!

Славно поговорили, не правда ли?

Возятся снаружи. О чём-то разговаривают. Открывают дверь.

- Извините, можно вас на минуточку?

Меня? На вы? Можно? Ниху… вот это да. Надо же! Оказывается, можно огорошить простой обычной вежливостью.

Вылезаю-протискиваюсь наружу. Оба моих «птички» резко потеряли ко мне интерес, отошли подальше. Ой, ярко. Сажусь на камни у шарабана, закрывая глаза ладонью.

- Извините, можем мы поговорить?

- Ой, простите, отвык от хороших манер. — я подскакиваю и делаю этикетное. — Фейх Йедо Майен к вашим услугам, господин.

- Что вы, что вы! — он отмахивается. — Я просто посланник. Какой уж тут господин.

- А от кого посланник, если не секрет?

- От Его Сиятельства.

- И что же господину Симону нужно от меня?

- О, не самому господину Симону. Он ещё не пришёл в себя. Но вот его слуга, господин Рабле, сказал что вы, вероятно, сможете помочь.

- Э? Кто?

- Не суть важно. — он отмахивается. — Я бы хотел забрать вас на несколько часов из-под опёки этих достойных, - он кланяется в сторону «птичек», - господ, чтобы вы могли посмотреть светлого князя.

- Да пожалуйста! Да сколько угодно!

- Значит… вы не против? — кажется, мой собеседник удивился.

- Всё что угодно, только не этот вонючий перевал, вонючий птичник, вонючие опросы. — я категоричен.

- Что ж, если мы нашли общую почву, то…

И он идёт к моим мучителям, о чём-то разговаривает с ними, потом один из фейхов подходит ко мне.

- Воняешь бедностью! — и демонстративно принюхивается. — Надо мыться чаще. Ги-ги-е-на, сынок! У вас в Караульной об этом звере, небось, и не слышали? — и улыбается, падла.

Я вздыхаю. Спорить с ними — себе же дороже. Голова у меня одна. Здоровье тоже.

Меня ведут в сторону нашей бани, сижу снаружи, один растапливает, командует двумя другими, чтобы натаскали воды. Четвёртый — стоит как столб рядом. Чтобы не убёг, значит.

Мда, надеюсь, спинку тереть они мне не будут? А то, как думается, этими руками легче ломать кости, чем быть обходительными.

После бани мне приносят мою же парадку. Ага, с «службой» и нашивкой за то ранение. Хорошо ребятам. Захотели — пошли рыться в моих вещах. Непривычно посвежевший, я стараюсь радоваться даже мелочам. Тому, что не воняю потом, гарью и усталостью. Свежей чистой одежде. Возможности провести время снаружи.

- Кажется, вы готовы? — давешний собеседник снова подходит ко мне.

- Разумеется.

- Тогда… - он указывает рукой в сторону ландо.

Хорошая колясочка.

- А кто у нас за кучера?

- Да я и поведу.

Ого.

Залезаю прямо как господин в ландо, сажусь, вольготно раскинувшись. Человек Симона садится на своё место, трогает. Мы удаляемся с перевала. Вот так просто — представляешь? Никакой охраны. Стоит мне протянуть руку, стукнуть его, и уехать куда угодно. Эх, если бы во мне был жив ещё дух детского авантюризма… Мда. Хотя даже тогда, как мне кажется, я бы сообразил, что Маэ будет отвечать за меня шеей, буде мне надумается покинуть сих чудесных господ Птичника по своей воле, а не по их.

Перевал сменяется дорогой на Чамру. Да неужто? Часов девять езды. Хотя… стоит отдать должное коляске — у ландо очень мягкий подрессоренный ход. Дорога почти не чувствуется. И вот я, такой свежий, побритый, в чистой форме, качу в дорогой повозке как свободный человек. У иного бы дух захватывало, а я вот что-то… ну да, прикорнул.

Где-то на пол-пути, немного не доезжая до Гарханы, мы сворачиваем левее. Дорога идёт небольшими петельками. Лесочек встаёт кругом постепенно. Вот и ограда. Большой дом виднеется за ней. С фонтаном с какими-то рыбками, которые писают водой из своих ртов перед входом. Ворота открывают два парня в цветах Дома Карантава. Мы проезжаем внутрь.

Меня проводят в дом. Перед комнатой, где судя по всему сам граф, я вижу смутно знакомое лицо. Какой-то военный, с погонами буво Регуляров.

- А, вот и вы снова! — приветствует меня не по-уставному, протягивая руку.

- А мы уже?.. — я делаю вопросительное лицо и пожимаю ему ладонь.

- Да, несколькими днями раньше. Впрочем, не суть. Самое важное сейчас — здоровье светлого князя. И, как я понял, вы — единственный, кто может нам помочь.

- Я? Единственный? А Церковь?

- А Церковь внезапно забуксовала. — он разводит руки. — Серенькие подняли лапки вверх, сказали, что это больше их разумения. Итак, вы готовы?

- Буду рад помочь. — клоню голову.

Проводит в комнату. Большая, чистая. Тонкие занавеси на окнах. Распахнутые в сад двери. Большие клумбы цветов перед ними. Кровать. Не огромная, не десятиспальная, но… Но какие же на ней простыни, Тхи крепкий! Какое изящное дерево, какое тонкое качество работы… Столик рядом с головами. Несколько голубых роз в вазоне. Большой графин с водой, стакан, бумага, перо, чернильница.

Граф лежит на взбитых подушках и спит. Спит, да? Нет, ещё не полностью восстановился.

- Вы… можете помочь? — буво переходит на шёпот, боясь его разбудить.

- Не бойтесь, он сейчас без сознания. — успокаиваю военного. — Не услышит.

- Да? Вы так сразу, от входа?..

- А что в этом такого? — мои брови сами по себе уходят вверх.

- Ладно-ладно. Молчу. Я в этом ничегошеньки… Вам нужно будет время? Что-то из… из лекарств? Приспособлений?

- Только стул, если можно.

- О, пожалуйста!

Буво уходит в соседнюю комнату через открытые двери, приносит оттуда не менее изящный (не менее изящный чем кровать) стул, ставит передо мной.

Беру стул, несу к постели, сажусь, беру графа за руку. Пальцы тонкие, да. Кажется, я уже удивлялся тому, что он не толстяк? Или мне это снилось? Глаза запали. Потерял много крови, да. Синяки под глазами выступили сильнее. Руки с тонкими пальцами, но вот на ладони видны мозоли — с оружием он на «ты», как я понимаю. Впрочем, и от пера там тоже отметина есть.

- Я вам… тут нужен? — буво снова переходит на шёпот.

- Нет, что вы. — я поднимаю голову, поворачиваюсь к нему в пол-оборота. — Я выйду, когда закончу.

- Буду ждать вас там. — он показывает рукой на двери, через которые мы вошли.

Киваю.

Итак, что тут у нас? Ага. Ага. Ага. Это сделано. Это тоже. А что с истоком? Скорость восстановления энергии хорошая. Видна тренированность. Хороший боец, да. Да вот даже хорошим воинам нужен крепкий сон, да, господин граф? На этом вас и подловили? Ага. Ладно, мелочи. А крупночи - … вижу их.

Намечаю план лечения. За раз всё не убрать. Часть старых конструктов снимаю, они своё отработали. Накладываю новые. Один. Два. Один. Два. Три.

Фух, кажется… а, нет, ещё это. Слух, да? Граф плохо слышал? Поэтому проспал свою смерть? Или почти смерть? Ну, это тоже.

Встаю. Немного ведёт. Опираюсь на спинку стула. Жду, пока отпустит. Беру стакан, наливаю себе бокал воды. Надеюсь, граф не осудит? Пью жадно. Устал. Дорога, жара, «птички», их отношение, опросы за опросами. Мда. Осматриваюсь по сторонам. Картины на стенах. Парусник, море, волна. Где мы, где ссаная Чамра — и где море? Закат, падающий на тело горы. Похоже на Трёхвершье. Красиво нарисовано. И бессмысленная штучка: букет цветов в вазочке на холсте. Никогда не понимал такое художество. Цветы должны расти в земле и радовать пчёлок со шмелями, а не умирать в вазах для каких-то дураков. А уж рисовать такое… Ладно, ладно, молчу, молчу…

- Закончили? — военный поднимает на меня голову от какой-то толстой газеты, которую увлечённо читал за столом.

- Закончил. — киваю ему.

- Вам что-нибудь нужно перед отправлением обратно?..

- О, сущую малость. Оставьте меня здесь! — я чуть-чуть улыбаюсь, осознавая невозможность этой просьбы.

- Если… если граф позволит, то с радостью. — кажется, буво не поддержал моего шутливого тона. — А что-нибудь ещё?

- Пожалуй, хороший обед мне не помешает.

- Сейчас распоряжусь.

Он берёт со стола серебряный (Тхи крепкий! серебряный!) звоночек и теребит его, вызывая кого-то из слуг.

Так, кажется, меня ещё и хорошо покормят (помимо обычного человеческого обращения), перед возвращением в юдоль скорби и печали о четырёх колёсах с двумя «попками» перед ней. Моё настроение делает пару шагов вверх по шкале счастья. Как мало мне надо, не правда ли?

Следующим утром ничего особо не поменялось, если ты этого ждал. Такой же стук в стенку шарабана, такие же два «птички», такой же я. Переоделся только, чего парадку зря мять? А так…

Занялся туалетом, умылся, позавтракал. Возвращаемся обратно — у моего шарабана какой-то фейв Птичника. Козыряет. Отвечаю по-уставному, не до фронды сейчас.

- Вам предписано сменить режим содержания. — говорит.

- На какой?

- Вы теперь — свободная птица, хе-хе. Привыкайте. — он клонит голову. — Бартуш, Кемер! — обращается к двум моим соглядатаям. — Вы поняли?

- Так точно, господин фейх! — они синхронно замерли.

Мда. А я было занёс ногу на первую ступень подножки. И… что теперь? Ладно, заберу форму, и…

И вот, оказывается, я и не знаю что делать со своей свободой. По перевалу на одинаковых (или около-одинаковых) расстояниях стоят эти чёрные возки без единого окна. У каждого рядом — по два «попки». Часть птичек пасётся у флага, часть — у нашего брёвнышка на входе в башню. Вижу, что кому-то стукнули в стенку шарабана. Вывели. Ага, Эрде повели. Что, повелитель коней? Как тебе такой поворот в жизни? Он же, как мне рассказывали, был в ночном вместе с конями, Леем и Риде. Тоже преступник? Тоже подозревается?

Иду к нашей комнатке. Внутри всё переворочано. Рундуки с вещами, а у них замки вывернуты вместе с петелькой. Везде рылись, да, гниды? Бельё скинуто с постелей, на матрасах прорези, в них виднеется всклокоченная вата. Мда уж…

Беру метёлку. Собираю всё ненужное с полу. Поправляю матрасы, перестилаю бельё. Накрываю. Не по-уставному, чтоб монетка от одеяла отскакивала, а по-домашнему. Дверка наша с большой такой дырочкой поверх. Где-то на уровне чьей-то головы. Подозрительно! Кто это такую просверлил и… Нет, пахнет горелым. Вот ведь клоуны! Зачем сделали?

Пошёл в работную. Петли двери надо бы выправить. Подбить. Перенавесить её. Работа немного успокаивает. Хотя, конечно, и здесь был срач. Инструмент весь на полу. Опилки, грязь. Вот сволочи! А за собой, значит, порядок наводить не надо? Прибрался и здесь. Перенавесил входную дверку. Еле попал нижней петелькой. Но ведь попал, да? А что дальше? Сижу на скамеечке, смотрю на перевал.

Поток людей упал, да. И, видимо, не в «мёртвом часе» дело. Пеших почти не вижу. Только подводы, да ещё и с указанием проскочить перевал побыстрее. У мужика чуть ось не соскочила, колесо точно треснуло, он на ходу проблядькался, а всё равно не остановился, смотря на трущихся здесь «птичек». А кто их любит, дорогой? Кто? Я, что ли?

Мда…

Эола написала мне записку… Эола, да? Ладно-ладно, не вру. Адан написал за Эолу записку. Мол, с Рикё всё хорошо, хоть и жалуется на дяденек, они, мол, грубые и не хотят с ней играть. Это «птички»-то? Ну да, ну да. И чтобы я, мол, как только освобожусь, так подошёл, проверил, всё ли в порядке с ребёнком. Подойду, бабушка, подойду, родненькая, конечно же. Видишь как — старуха уже знала два дня назад, что меня ослобонят. А я вот не знал. Что, светлый князь написал? Или кто из его слуг, тот буво Регуляров? То мне неведомо.

Вот и освободили Йедо, а что делать дальше? Эх, узнать бы, в каком шарабане сидит Маэ… Хотя да, ну и что бы я сделал? Подошёл, приветы передал? А тут эти два «попки», которые её пасут. И? А дальше что?

- Эй, Майен, чего сидишь, скучаешь? — Фине подкралась со спины.

- А чего делать-то? Тебя тоже освободили?

- А нас с Камояром и не собирались упаковывать.

- Это с чего бы? За какие-такие…

Она показывает перстенёк.

- Ааа, теперь понял. А братца чего тогда? — киваю в сторону шарабанов.

- А братец мой из боковой ветви. Опростились они, значит.

- А… ну-ну. И чего ж тебя, твоё благородие, занесло тогда на такую жопную службу?

- Служба есть служба. На благо марки, на благо Чемеша. — она жмёт плечами. — Присесть-то можно?

- Ой, простите, ваше вашество! — я вскакиваю, делаю этикетное, кривляясь. — Забыл, что в присутствии благородных мне, сермяжному, сидеть не дозволено.

- И чего дурачишься? Пхе! — она кривит лицо, на мгновение впуская на него презрение, но садится.

- А мне можно, ваше вашество? — спрашиваю.

- Пожалте, разрешаю. — кивает мне величественно.

Сидим. Смотрим на перевал дальше. Эрде вернули. Быстро его. Минут двадцать-тридцать от силы. Перед всходом в свой шарабан миттариец споткнулся. Эти, из Птичника, вместо того, чтобы его подхватить, только отпрыгнули оба синхронно. Потом смотрели как он поднимается с земли и ржали.

- Сволочи! — комментирую себе под нос. — Какие же они ублюдки, а?

Фине молчит.

Спустя пару минут она наконец-то раскрывает свой Малленовский рот:

- Йедо, я слышала, ты был не в себе в ту ночь?

- А мы разве уже на «ты»?

- Пхе! — она аж поперхнулась. — После такого-то? После того, как я тебе иголки всю ночь подавала и мы вместе их штопали от мудей до головы?..

- А мы что? Вместе работали? — я смотрю на неё с недоверием.

- Значит, не помнишь? — она возвращает мне мой скептический вид.

- Неа. И не собираюсь вспоминать. — мотаю головой.

- А… ясно. — она отворачивается и смотрит на перевал.

- А сказать что хотела?

- Да так, глупости. — отмахивается. — Я думала, что ты уже совсем того, - показывает жест «ворота церкви разума», а оно вон как…

- Ну уж лучше быть того, чем этого. — киваю головой на стоящих в кружке у флага «птичек».

- Тебя били? Пытали? — она резко оборачивается ко мне.

- Да нет… Что ты. А должны были?

- Ну… сам знаешь, что про Птичник говорят.

- А то что? Заступилась бы, да, твоё благородие?

- Вот что ты таскаешься с этим благородием? Благородие то, благородие это… Разве я выбирала в какой семье родиться? Я, может, тоже хотела бы…

- Хотела бы что?

- По-простому жить. Не это вот всё. — она делает в воздухе пассы руками.

- Ну… что я тебе могу сказать? Зато, вишь, теперь, небось, не жалеешь о происхождении…

Она молча вздыхает.

Обиделась? Или что? Я ж просто констатировал факт.

Мы с ней навсегда из двух разных потоков. Я — из тех кто прислуживает. Она — из тех кто служит. И мы не пересекаемся. Да, теперь понятно, откуда столько высокомерного кривляния у неё было в морде. Насмотрелся за этот сезон.

- Йедо, я… - она мнётся.

- М?

- Ты что-нибудь помнишь о?.. — Фине крутит рукой у головы.

- Почти ничего. Какие-то вспышки отдельные. Моменты. Лица. А кто я, что я… нет, этого не осталось.

- А?.. Да? — голос, похоже, чуточку разочарован.

- Слушай, сказать-то что хотела? Ты не с ними, - снова киваю в сторону «птичек», - случаем? И всё это не подстроено? Я ж не помню, чтобы мы с тобой хоть раз до этого общались за сезон. Ты ж величина, а я так, шут, дурачок местный.

- Да причём тут это? — Фине злится. — Простого человеческого сочувствия во мне быть не может?

- Ну… где ты — и где я. — показываю разные уровни руками в воздухе.

- Ой, дурак. Ой, дурак! — она снова вздыхает.

Молчим.

Встаёт.

- Я чего сказать-то хотела… завтра вынос. За парнями за нашими подводы с Ачьи приедут. Похоронить обещали за счёт Рубежной. Семьи там, родственники… Эти, - она рукой указывает на «птичек», - обещали допустить. А ты…

- А я не приду! — тон сам по себе взлетает.

- Ты чего?

- Да просто… все вы мне врёте внаглую, понимаешь? Заладили одно и то же. Вар, мол, с парнями уже Тхи щипцы подаёт. А я не верю, слышишь? Не верю! Чего непонятного? Не было этого, слышишь? Не было! Точка.

- Да как же… - она тоже было срывается на крик, но тут же сама себя осаживает. — Ладно, Йедо. Я поняла. Не хочешь — не приходи.

- И не приду. И не ждите. С парнями с нашими всё хорошо будет. Ясно тебе, твоё высочество?

Она молча машет на меня рукой, разворачивается и уходит.

Против моей воли, кажется, начинает капать что-то с моих глаз. Что-то солёное и неприятное. Фу, сволочь, Фине! Вот чего добилась? Зачем расстроила?

- Так вот вы, значит, какой… - граф умолкает и оглядывает меня, вытянувшегося во фрунт перед ним.

В саду, перед окнами комнаты, в которой он прошлый раз лежал, стоит столик. Обычный деревянный столик. Граф сидит на стуле, перекинув ногу через ногу, в домашнем. Перед ним свежие чемешские газеты и какая-то книга, похожая на записную, заложенная карандашом.

Когда я вошёл внутрь, не увидел его на постели, он позвал меня из сада.

- Садитесь, господин Майен! — граф кивает мне на стул напротив. — Не откажетесь от чашечки кавуче? Тётушка Ханья делает отличные булочки с малиной у нас на кухне.

- Не откажусь, если предложите.

Светлый день середины золотого во всей красе. Около цветов вьются пчёлы и мошки, птицы поют в кустах шиповника и краснолиста. Слуга деловито равняет живую изгородь вдалеке. Лепота, да и только. Не верится, что сегодня утром я был на нашем вонючем перевале в окружении вонючих «птичек».

- Прошу! — служанка приносит поднос ему, выставляет с него чашку кавуче и тарелку с двумя небольшими конвертиками-булочками.

Вторая тем временем старается передо мной. Киваю ей.

Девушки уходит.

- Ну-с… По славной традиции этого дома — никаких важных разговоров до трапезы и во время трапезы! Прошу, пробуйте. — граф и сам приступает к булочкам.

Спустя какое-то время… Ну ладно, ладно, расскажу. Булочки были хороши, очень тонкое тесто, начинка нежная, косточки не застревали у меня в зубах, отчего я не очень люблю малину, но сказать, что меня потрясло — нет, не было этого. Эола справляется лучше, скажу честно. Может, конечно, во мне говорит ребёнок Гор, которому своё всегда кажется лучше того, что внизу?

- Как вам? — граф тоже закончил.

- Великолепно, господин Карантава…

- Господин Симон, господин Йедогард. — он поправляет меня.

- Великолепно, господин Симон. Но знаете… мальчишка во мне говорит, что наша выпечка вкуснее.

- Ваша — это из Страны Гор? — граф хочет уточнить.

- Да. Возможно, конечно, во мне говорят старые воды первых ручьёв…

- Забавное выражение. — он снова меня перебивает. — Простите.

- Нет-нет, что вы… У нас так говорят, когда что-то кажется лучше, только потому что оно было раньше.

- Понимаю. Мне тоже до сих пор помнится вкус первых пирожков моего детства. Там, за Чамрой, за Фахритом, где у нас был дом на Быстром Потоке… - взгляд графа становится чуть мечтательным. — Впрочем, ладно, что это я? — он одёргивает сам себя. — Вы, кажется, здесь не за воспоминаниями старого чудака?

- Почему? Я бы с радостью послушал вас. — немного кокетничаю.

- Ах, оставьте! — он отмахивается. — Кому это интересно… Итак, мне встать? Лечь? Сесть? Как вам удобнее проводить ваши… эээ… обследования?

- Можете сидеть, мне не мешает. — жму плечами. — Только руку протяните.

- Так? — он кладёт ладонь на стол.

- Так.

- И? Мне что-то делать?

- Нет-нет, что вы, просто сидите. Можете читать, мне не помешает. — кошу глазами на газеты.

- Хорошо.

Граф допивает кавуче, открывает газету где-то на середине, где остановился до моего прихода.

Я приступаю к анализу сделанного. Хорошо. Это удалось. Это тоже. Снимаю конструкт отсюда и отсюда. Ага. Отлично.

Минут через десять прошу его:

- Простите, Ваше Сиятельство, если вас не затруднит?..

- Да? — он отвечает после небольшой паузы, видимо, дочитав абзац.

- Не могли бы вы пройтись вокруг, может быть, выполнить какие-нибудь упражнения на движение, которые обычно делаете. А потом рассказать мне о впечатлениях? Не тянет ли где-то? Не болит ли что-то?

Он хмыкает. Встаёт. Снимает китель Регуляров, который накинул поверх халата, делает шаг, другой, резко подпрыгивает. Встаёт на руки, делает несколько шагов. Проходится колесом. Встаёт, поднимая руки к солнцу. Ай да фокусник!

- Простите, Ваше Сиятельство. А вы в цирке не?..

- О, вы не первый! Поверьте мне! — он широко и просто улыбается. — Нет, но мой наставник… когда я был ребёнком, да, господин Хано Иген говорил мне, что не бывает лишних знаний и умений в жизни, что всё когда-то пригождается. Видите, хотя бы для того, чтобы впечатлять моих гостей.

- Да, я, пожалуй, не ожидал такого от князя. Так что… что по ощущениям? Что-нибудь болело? Мешалось?

- Вы знаете, господин Йедогард… - он задумался. — Пожалуй, что всё было ровно как мне в пятнадцать, и когда я просыпался в своей детской спальной. — и снова улыбается.

- Хорошо. Сядьте. Допроверим вас. И будете свободны.

Он садится на свой стул.

Так. Ага. Вроде бы, ничего не сбоит. Исток работает ровно. Проблем… да нет, не вижу. Думаю, тут как бы и всё.

Поднимаю глаза на него:

- Всё отлично, как мне кажется. Но если вы вдруг почувствуете хоть малейшее недомогание, то не стоит затягивать. Посылайте за мной в любое время дня и ночи.

- Спасибо и вам. Учту. — он клонит голову.

Князь — и клонит голову передо мной? Серьёзно?

Стараюсь не показывать своё удивление.

- Ой, Симон, так вот о ком ты говорил?.. — в дверях показывается женщина в белом платье с синими птичками, с косой светлого цвета, в небольшой бежевой шляпке.

- Прошу. — он встаёт, берёт её под руку. — Моя супруга, госпожа Амас Валле.

Встаю, кланяюсь обоим глубоко:

- Очень приятно, госпожа Валле…

- Ах, да можно же просто госпожа Амас! — она меня перебивает.

Ну да, пожалуй, они друг друга стоят. Сколько раз за сегодня меня уже перебили?

Впрочем, конечно, кто я такой… И кто они…

Мы садимся за тот же столик. Госпожа Амас приставляет свой стул поближе к стулу супруга и сидит, прижимаясь к нему, ни капли не стесняясь в проявлении своих чувств. Впрочем, я… да, кто я такой, чтобы меня стесняться?

- Эй, Элина! — она зовёт девушку, мелькнувшую за кустом синих роз.

- Да, госпожа? — через буквально-таки пару мгновений она уже тут, рядом со столиком.

- Запеканка хороша?

- Отличная!

- А что насчёт… Эй, мужчины, не откажетесь ли вы от кусочка мяса в харанском маринаде, пожаренного на вишнёвых углях? — она обращается к нам.

- Не откажусь. — граф смотрит на неё с лёгкой смешинкой.

- Конечно-конечно! — тоже соглашаюсь.

Девушка уходит, пропадая в доме. Супруга пересказывает какие-то свои новости графу, я сижу, притворяюсь канатом, как у нас говорят. Спустя минут двадцать где-то нам приносят ещё еды. Мда, меня ведь закормят в этом доме, не иначе?

- Простите, что я всё о своём да о своём! — госпожа Амас обращается ко мне. — Просто я так давно не видела моё солнце таким хорошим, таким… живым, знаете ли.

- Что вы, что вы! Разве я не понимаю.

- Я хотела выйти к завтраку, но не смогла: жутко разболелась голова. Поэтому не смогла вас приветствовать что тогда, в ваш первый приезд, что сейчас.

- Господин Йедогард, это она так жалуется, что вы её не посмотрели. — граф вступает с улыбкой.

- А, да? Прошу прощения, госпожа Амас. — встаю, выполняю поклон. — Разрешите вашу руку? — подходя к ней.

- Мы будем танцевать? — она смотрит на меня, широко улыбаясь.

- Нет, простите, не слышу музыки. — решаю немного пошутить.

- Эй, Арнас! — она поднимает голос, зовя кого-то. — Музыки для твоего графа!

Я стою немного в растерянности.

- Простите её, она у нас тоже… любительница шуток. Безобидных, как мне кажется. Вы же не сердитесь? — граф смотрит на супругу немного с укором.

- Нет-нет, что вы, хе-хе. — неловко посмеиваюсь.

Хорош бы я был, да…

- Руку? — она смотрит мне в глаза.

- Руку. — киваю ей.

- Прошу!

В перчатках, чуть короче локтя. Изящная ткань…

Ладно, я не за этим здесь. Поиск проблемы. Где же ты, где же ты… Ага. Вижу. Немного прогнать силой по каналам, немного почистить от мусора. Немного укрепить…

- Ой, прошло! — госпожа Амас делает большие и круглые глаза. — Да вы кудесник, господин Йедогард! Нет, ну правда, дорогой, - оборачивается к мужу, - я и представить не могла…

Чудак человек. То, что её мужа, которого проткнули как свинью на вертеле, и привезли полу-живым, я вытащил — это фигня. А вот головная боль… Ладно, запираю внутри киника, молчу, улыбаюсь. Не буду же я возмущаться?.. Эй, мол, я вам чудо, а вы мне что?..

Чуть позже, дожидаясь прибытия коляски, которая отвезёт меня обратно на перевал, я стою у выхода. Вечереет. Но солнце ещё не скоро сядет. Слышу лёгкие шаги за своей спиной.

- Даже не попрощаетесь? — о, госпожа Амас.

- Простите, я бы и рад не покидать ваш столь чудесный дом, но боюсь, что у Ведомства Певчих на меня другие планы. — делюсь своим разочарованием.

- Певчих? Лаудис? Ага. — она делает себе заметки в уме. — Можете не переживать, этот вопрос мы решим. А теперь главное.

Она снимает с шеи серебряную нить с какой-то фигуркой. Подходит ко мне:

- Это Святая Меча Аша. Моя покровительница. — делает мне знак, чтобы я склонил голову. — В этом доме, - надевая на меня эту нить, - вам всегда будет помощь, кров и защита. Вы спасли моего мужа. Это не забывается. Спасибо вам.

Она отходит на пару шагов. Я вижу как блестит что-то в её глазах. Кажется, лишняя влага, да?

Молча кланяюсь ей.

Она возвращает мне поклон.

Коляска подъезжает за мной.

Кажется, вопросов у меня сейчас больше, чем ответов. Кажется, что перевал теперь живёт своей птичьей жизнью, в которую меня не особо-то и пускают. Сунулся было в столовую, когда Ренаро там ел, так меня вывели. Без подзатыльников на этот раз, но… И я понял, что… Понял, что не знаю чем себя занять. Понял, что многого не знаю о той ночи. А кто мне расскажет? Думаешь, Фине? О, ну… нет. Пожалуй, нет. Камояр? А он-то чуть ли не всё это время просидел в стойлах, трясся от каждого шума. Ну, парни баяли так. И только уже когда стало ясно, что врагов не осталось, стал корчить из себя полководца. Поэтому что он видел, что он знает? А «птички» если и соврут, то недорого возьмут. Им нужно закрытое дело о покушении на Симона Карантаву, а не о смертях (буде такие были, начнём с этого) простых караульных.

Я давно, очень давно не разговаривал с этой мразью. Да-да, снова мразь. Почему я такой однообразный? Нет, ну а как её конкретно назвать? После всего, что она сделала с моей жизнью, после всего говна, которое я хавал большим черпаком из-за её появления, я не могу быть к ней благодушным.

- Кажется, мы с тобой пообещали друг другу ещё лет семь назад, что больше не вмешиваемся в жизни. Ты — в мою. Я — в твою. И вот, кажется, кто-то… не буду говорить кто, эту договорённость нарушает. Как думаешь, почему? Как думаешь, было ли у тебя право лезть ко мне?

Какое-то время ничего не происходит. Я уверен, что она меня слышала. Уверен, что… не занята, скажем так. Уверен, что придумывает, что мне ответить. Я сижу на скалах с видом на перевал, забравшись подальше, чтобы исключить возможность того, что нашему с ней «разговору» помешают.

И вот…

Вот в воздухе возникают крохотные огненные точки. Будто искорки, оторвавшиеся от костра. Они танцуют, соединяются. Пока из целого лоскута пламени, возникшего в воздухе, не появляется она. В этом своём красном платье с открытой спиной, которое я терпеть не могу. Возникает, обнюхивает воздух, смотрит на меня с усмешкой, потом исчезает. Появляется снова в паре теней дальше, стоя на камне у самого обрыва. Любуется видом. Тянется, делает вид, что засиделась в делах. Ага, верю как себе.

Поворачивает ко мне свои страшные чёрные глаза с плавающими в них красными точками без зрачков.

- Красивое место выбрал. Одобряю. — потом снова прыгает через пространство, садится, подогнув ноги, против меня.

Чувствую себя смешным. Сажусь на камень, чтобы не смотреть на мерзавку сверху вниз. Она снова сверкает своей усмешкой.

- Будто ты его не видела. Несколько дней назад. — буркнул себе под нос, но она расслышала.

- О, тогда была ночь, дождь, тучи. Я давно не испытывала того восторга, что дают вам, смертным, эти простые ощущения. Идти по сырой траве было так приятно!

- Идти и убивать, как я понимаю?

- Нет, почему? — она делает изумлённый вид. — С чего ты взял, что я кого-то убивала?

- Они сказали мне, что не хватает трёх голов. Трёх, дорогая моя! Если их не съела Маэ (а она такое не ест), то это могла быть только ты! — тыкаю в неё пальцем.

Она отводит его ладонью в сторону:

- Фи, как грубо! Я, всегда я! А ты не думал, дорогой, - возвращая мне комплимент, - что это мог быть ты сам? И что ты теперь валишь со своей больной головы на мою здоровую.

- Я? Не смеши мои сапоги!

- Ты. Да-да, ты. Именно ты. Ты в ту ночь был таким милым, таким послушным… - голос мрази становится мечтательным. — Вот бы ты был таким всегда, ах!

Я вздыхаю. Закрываю лицо ладонью. Качаю головой. Как же она любит меня бесить. Семь лет не общались, а ничего не поменялось.

- Может, всё же расскажешь мне, что случилось? А то я что-то ничего не помню о той ночи. — прошу её.

- О, всегда пожалуйста, мой мальчик! Ты проснулся ночью испуганный, увидел, как какой-то злодей пытается прокрасться внутрь той комнаты, где ты спал, я увидела это твоими глазами, предложила познакомиться этому… этому… ну, скажем, наёмнику, с огнём чуточку ближе и ты без особых колебаний согласился. — начинает она свой рассказ.

Вернее, своё видение.

- … вот как-то так прошла эта ночь. А потом ты на меня наругался, и я ушла. — она всплеснула плечами. — Всё для тебя сделала, спасла в очередной раз, и вся благодарность — это твоя резкость, это то, что ты не хочешь меня любить, как люблю тебя я. — и делает вид, что тянется ко мне для поцелуя.

Я недовольно морщусь и отстраняюсь от этого монстра:

- И конечно, ты была сама невинность, да? Ни к чему меня не вынуждала? Не говорила мне, что есть только один выход, который знаешь только ты? Не нашёптывала мне на ухо худший из возможных вариантов?

- К чему этот яд, мальчик? Я спасла тебе жизнь. В меру спасла и дураков, которых ты отчего-то пытался сберечь. Всё. — меняет тон на более серьёзный.

- Я к тому, что у тебя только одна правда — твоя. Других у тебя нет.

- А… а у кого и когда было иначе?

- Ты злишься?

- Просто ты говоришь детские глупости, которые я столько раз слышала за последние полторы тысячи лет, что не хватит и волос на твоей бестолковой башке, чтобы пересчитать их. — она тыкает пальцем в мою голову.

- Просто, кажется, тебе проще подчинять и манипулировать, чем договариваться, правда?

- Тебе кажется, мальчик. Тебе всего лишь кажется.

Она меняет положение. Оказывается у цветков белого крылатого одуванчика в четырёх тенях от меня. Срывает его. Прыгает обратно. Дует на него, чтобы меня облепили семена. Улыбается. Ей — весело.

- Опять эти детские шуточки, когда я хочу с тобой серьёзного разговора! — я недоволен её подходом.

- Да о чём ты… Ладно, что не так?

- Они сказали, что я им дал талисманы ночного видения. Но, как ты сама прекрасно знаешь, я в артефакторике ноль без палочки.

- Не стесняйся. Не ноль. Но насчёт без палочки — ты, пожалуй, прав.

- Ой, спасибо за комплимент! Сама Королева меня похвалила! Сейчас обписаюсь от восторга! — делаю нарочито восторженный тон.

- Придуриваешься? — смотрит на меня как на «кусок дымящегося лошадиного кала». — Всё-то тебе не так. Из всех моих детей за всё это время ты, кажется, самый проблемный.

- А прикинь, как будет, когда я всё-таки приду к тебе туда, а? — киваю в сторону севера.

- Не знаю. Посмотрим. — она разводит руки в стороны. — Это издалека вы меня все любите и страдаете по мне, а стоит вам придти ко мне и увидеть его…

На какое-то время я вижу трещину в пространстве. За ней — чёрное небо. Всегда чёрное небо старой столицы, над которой не восходит солнце. Огненный столб достающий до звёзд. Столб, из которого тянутся руки-ветки огня, на которых качаются листья. Листья, которые никогда не осыпаются. Пылающая картина за её спиной схлопывается спустя пару секунд, но вид я запомнил.

- Так вот, стоит вам увидеть его, как сразу я превращаюсь из самой желанной на свете, - она произносит «желанной» с придыханием, - в обычную старую стерву, которая не даёт несчастному снова отпить из источника и искупаться в Истинном Пламени. Ты, думаю, вряд ли будешь исключением… Хотя… давно никто так долго мне не отказывал.

Тварь делает невинный вид. И будто становится чуточку моложе. Соблазнительно смотрит. Чуть меняя позу, чтобы спровоцировать меня, показать свою красоту. Я морщусь. Надоела — жуть.

- Прости, глупый вопрос. — говорю.

- Будто до этого они были у тебя умными!

- Насмеиваешься?

- Насмеиваюсь. — кротко соглашается она.

- Так вот, если я тебя прямо сейчас, прямо здесь и прямо в таком виде… ну, ты поняла, твоё настоящее тело там, - тыкаю пальцем в точку на севере, - что-нибудь почувствует?

- Пха! Пха-ха-ха-ха! — она смеётся звонко и легко. — Давно меня никто так не веселил, смертный. Значит, не боишься?

- А чего тебя бояться? Обычная дура. Две руки, две ноги, одна голова.

- А, ну-ну, ну-ну, мальчик мой. — она усмехается, но правда, кажется, что грустно усмехается. — Нет, не почувствую. Увы. Всё во мне что могло чувствовать — сгорело ещё тогда. — взгляд становится туманным. — И с тех пор, всё это время я была одна.

- Очень печальная история. — спокойным тоном говорю. — Как сын?

- Всё так же, - она покачивает головой, - всё то же. Ничего не изменилось за столько лет! Но спасибо, что спросил. Кажется, у меня никто этого не спрашивал уже тысячу лет.

- Ну, я же за тебя всё-таки переживаю. — смущённо.

- Ты? За меня? Пха-ха-ха-ха. — мне удалось развеселить эту тварь и второй раз. — Спасибо, Йедо. Нет, слушай, ну ты и… Давно мне не было ни с кем так весело. Шутник Йедо!

- Пожалуйста. Да только ответь, а?

- О чём? Пха-ха. — она досмеивается и стирает слезинку из уголка глаза. — А, про глаза, которые видят во тьме? Да я просто сделала их от огня.

- Ты — что? — я просто ошарашен.

- Да-да, просто, от огня. Посмотри сам, - она прикладывает свою руку мне к глазам, - увидишь.

В эту ночь я впервые спал сладко и спокойно. Если меня в чём-то пытаются убедить сразу трое — что Птичник, что Фине, что эта мерзкая тварь — то это двести процентов свидетельствует о том, что все они врут. Доверия ни к кому из них у меня нет, не переживай, я давно не тот наивный ребёнок, что верит каждому слову. А значит, ночь была точно не такой, как каждый из них пытается мне продать. А значит, с парнями и Варом всё в порядке. Это я теперь знаю точно. А остальное — очень даже не важно.

После обеда нового дня я замечаю какое-то шевеление в рядах «птичек». Должна была придти очередная подвода, вторая, третья, четвёртая со сменой, но она не пришла. Надеюсь, все они где-то споткнулись разом и переломали себе шеи. Мир точно был бы лучше, если бы этой мерзости на двух ногах в нём было меньше. И, видимо, остальные из них тоже распереживались по этому поводу. Видел, что несколько раз ходили к башне, чтобы проконсультироваться с Ингелем или кем-то из старших. Их оттуда отпинывали и они возвращались к своим шарабанам. Да и наших, как я заметил, перестали таскать на опросы. Кажется, Птичник что-то решил или решает, и вот-вот мы все узнаем что будет дальше. Только вот что? Во мне понемногу нарастает нетерпение. Скорей бы уже! Сдёрнуть бы отсюда вместе с Маэ, и пусть они все катятся в бездну хаоса. Я их всех…

Ладно-ладно, беру себя в руки. Это простые люди, которые просто делали своё дело. Так, как умели. Не больше — и не меньше. Их вины в том нет, что наблюдателям извне, вроде меня, кажется, что… Ох, ладно. Не оправдываю. «Птички» - те ещё мрази. И хотел бы, чтобы этот цирк закончился как можно быстрее, но… кто спрашивает моего мнения, да?

После обеда вижу типичную быструю походку Камояра. Господин благородный решил почтить меня своим вниманием? Чуть ли не бегом добежал главный победитель в войне с ночным нападением. Ага, настолько главный, что чуть не обделался. Ну, так говорят. Смотрю на него с усмешкой.

- Мы с вами не друзья, Майен, и вряд ли будем. — это он вместе приветствия.

- И вам доброго дня, господин фейв. — встаю со скамьи, кланяюсь.

- Вы, кажется, не понимаете ситуации, да? — он смотрит сурово.

- Не понимаю. И думаю, что никогда не пойму. А вы, о великий победитель?

Он делает резкий и быстрый шаг ко мне, сбавляет тон и угрожающе заносит… палец:

- Запомните, дурак, я сделал всё для вас. Да-да, для каждого из вас. И вместо благодарности — что же я получаю? Вы, Майен, не просто крохотный человек, вы, Майен, букашка. И смеете препираться с благородным? Вы в своём уме? Делать врагов на ровном месте, особенно когда они вам не по уровню?

- Даже и не пытался, господин возничий. — беру миролюбивый тон. — Кто я и кто вы…

- Вот-вот, Майен. — он тыкает меня пальцем в плечо. — Знайте своё место.

- Хорошо, господин фейв. — повинно клоню голову, лишь бы этот идиот отстал.

- Итак, две вещи, которые как я думаю, вам бы стоило знать о текущем моменте. Первое. — он поднимает указательный вверх. — Крайними решили сделать вашу Эсмих и капитана Нуани. Второе — рекомендую вам не делать глупостей.

- Простите, это вот эту вот дуру, - показываю себе на глаз, - и крайней? Они что там, совсем уже того? — делаю жест «ворота церкви разума».

- Первое — происхождение. Второе — прошлое. Третье — её здесь никто не любил, если вы не заметили. Кажется, приятель этого Ингеля, второй кнар, впихивает теперь на каждом опросе мысль о том, что надо подписать бумагу на неё, на вашу эту, - он повторяет мой жест с глазом, - чтобы вытащить свою задницу из жерновов Птичника.

- И вы, конечно, благородно не стали писать подобное?

В ответ он сверкает глазами, показывая всё своё оскорблённое величие:

- Вам, грязи, этого никогда не понять. Вы не знаете что такое честь. Я всё сказал.

Разворачивается и набирает ход.

- Простите, господин благородный! — я ему в спину. — А на Нуани вы такую бумажку не писали, значит? А то ведь начальник, которого так удобно подсидеть, чтобы самому занять его место.

Он останавливается.

Стоит ко мне спиной.

Размышляет.

Разворачивается и возвращается ко мне.

- Дурак! Думайте о том, кого пытаетесь сделать своим врагом! — снова сверкает глазами, отворачивается и уходит.

Ага, Мело покраснел будто девица, будто от пощёчины.

Впрочем… возможно, он прав. Я разозлился не на него, а на то что, он сказал про Маэлу. Мда… И если остальные парни, как он говорит, её не любят, то кажется…

Кручу на шею фигурку на цепочке. Которую дала мне жена графа. Кажется, мне придётся учиться стоять на коленях и упрашивать. Кажется, первый же мой визит, как я смогу свободно покидать перевал, будет туда. Кажется, надо спасать её глупую красноглазую жопу. Кажется, что… все они бляди. Вот что я хочу сказать.

И только.

10.

Прогресс в отношениях. Меня не привели как щенка на поводке, меня попросили. Следователь-де хочет уточнить какие-то детали. Не угодно ли вам, господин Майен (господин!) пройти и поговорить с ним. Он, мол, будет ждать вас в кабинете интенданта. В бывшем кабинете бывшего интенданта — это я уже добавляю про себя. А когда подойти? А когда вам будет угодно. Заметь! Не под конвоем! Не когда ИМ надо, а когда Я хочу. Я бы даже обрадовался, если бы не понимал подтекста, о котором меня любезно просветил Камояр.

- А, снова вы? — капитан, с которым я уже разговаривал, поднимает голову от бумаг. — Да не мнитесь в дверях, проходите.

Я захожу, сажусь. Он молчит, листает бумаги.

Минут через пять наконец-то поднимает на меня глаза:

- Очень удобная позиция у вас, господин Майен. Ничего не видел, ничего не знаю, ничего не помню. Что делал, куда ходил… А вот знаете, а вот почему вы за несколько дней до нападения (за три, если угодно) уезжали куда-то? Не потому ли, что договаривались со своими сообщниками о деталях? А почему вы подобрали безродную тварь от Тени? И вам её отдали? А не потому ли, что вы сами не чисты на руку? А почему…

Он умолкает. Берёт паузу. Захлопывает какую-то папку перед собой. Складывает руки в замок на столе. Смотрит на меня:

- Но знаете, это всё мелочи. К нам поступило одно интересное письмо с не менее интересной печатью. — он роется на столе. — Вот. Почитайте, если интересно. — и кидает его на край стола.

Сижу и не шевелюсь. Ну их всех, знаешь ли.

- Что, даже не заинтересуетесь, господин Майен? Совсем-совсем? Ну-ну… - он хмыкает. — А письмецо пришло у нас от Его Сиятельства, господина Симона Карантавы. И вы, как оказывается, очень хороший, нужный и правильный человек, который не может быть под подозрением ни в какой форме. И мы теперь с управлением грызём локти. А как же это так?.. А вот этого явного… явно подозрительного — и вне следствия, значит, да? Но… Но я знаю порядок вещей. Знаю, как нужно подчиняться. — он выделяет «подчиняться». — А вот вы, судя по докладам вашего дисциплинария, этого не умеете.

Скажите, вам есть в чём признаваться? — и смотрит на меня пристально. — Вы же теперь всё равно вне нашей юрисдикции. Облегчите душу, может быть?

Я хмыкаю:

- Нашли преступника! Да-да. Вешайте всё на меня, на красноглазую и на Нуани.

- А… так вы уже в курсе? — он откидывается на спинку стула. — Что ж... тогда будет проще. — снова роется в бумагах перед собой. — Вот вам два заявления, в которых требуется только ваша галочка. Согласен, мол, не возражаю. Посмотрите их. — двигает ладонью к краю стола.

Смотрю.

Я, такой-то такой-то, считаю Аспара Нуани виновным в преступной халатности, в непрофессионализме, повлекшем гибель людей, его подчинённых. За много лет службы он не раз проявлял свою некомпетентность, мздоимство, …

Ага. Ясно.

А вторая?

Я, такой-то такой-то, считаю Маэлу Эсмих, по происхождению хамтари, пребывавшую в недрах Тени, виновной в соучастии…

Поднимаю на него глаза:

- Обязательно было указывать происхождение, не так ли, капитан? Обязательно было указывать то, что её родители против её воли продали Тени, не так ли? Чтобы вам легче было найти самого гадкого здесь и свалить все свои грехи на него, да?

- Мне? Да мне, знаете ли, глубоко ….. — он произнёс этого слово губами, не вслух. — кто, что, кого. Дело для меня ясное: вы попали под раздачу. Все вы, караульные. Но вы забываете маленький такой, Майен, нюанс. Вместе с вами туда же попали Его Сиятельство и его свитские. А вот это простить никому нельзя. Понимаете?

- Конечно-конечно. Кто мы, грязь земли, и кто они, небожители!

- Оскорбление величия, если что. Но пользуйтесь, у вас же нашёлся покровитель! — он берёт письмо графа и мотает им в воздухе.

- Да уж какое там оскорбление. Это была так, констатация факта.

Он смотрит на меня как на несмышлёныша. Молчит укоряюще. Качает головой.

- Подпишете? — и указывает взглядом на бумаги.

- Нет, простите, я хоть и «грязь» в ваших глазах, но у меня достаточно совести, чтобы не делать такое. — отодвигаю оба заявления от себя.

- При этом вы же сами нам говорили какой капитан Нуани плохой! Взяточник, мерзавец и всё такое прочее. — он усмехается.

- Взяточник — да. Казнокрадец? Да, но не больше чем вы. Мерзавец? Ну, в сравнении с настоящими мерзавцами из Птичника, которых я тут наблюдаю последние пять дней, он просто овечка.

Выражение лица капитана меняется. С усмешки на брезгливость.

- Увести! — командует, поднимая голос.

- Не пожалейте только о своих словах потом. — говорит мне в спину, когда я уже одной ногой за пределами этого славного кабинета.

- Не пожалею. — говорю себе под нос.

Выхожу на улицу. Солнышко, птички, радость золотого!.. Ан нет, день был под стать моменту: серое, туманное всё, дождика только нет. Волгло и прохладно. Ежусь. Прячу руки подмышки. Иду. Думаю.

Как у них просто всё! Указали виновного. Кто-то же должен отвечать, правда? Какая разница кто? Тот, кого проще свалить. А кого проще всего свалить? Бесправную девчонку, которой не повезло с происхождением. Друзья или нет, товарищи или нет… Нуани? Да и хрен бы с ним. Выплывет. Не то чтобы я особо считал его хорошим, конечно, и его вины в том, что он не дотерпел целых пол-часа до прибытия (пол-часа, которые сделали его злодеем в глазах Птичника) Его Сиятельства, нет. Но… не буду корчить моралиста: своя рубашка мне ближе к телу. А моя рубашка — это моя сестра. И кто бы что бы мне ни говорил…

- Погодите! — меня перехватывает кнар с пути к Майнаху, где я намеревался посидеть, подумать и что-нибудь решить.

Не тот, который Ингель, а тот, который в первый мой допрос подпирал стену в кабинете возничего, да изредка подавал знаки Штуару. Эта длинная седая глистень в маленьких очочках и с «породистым» (как они его называют здесь, внизу) лицом с тонким длинным носом и сплавленными скулами.

- Уже гожу, господин кнар. — останавливаюсь на полу-шаге.

- Кажется, вы рассержены, господин Майен?

- О, а вы знаток человеческих душ, как я посмотрю, господин кнар! — шутливо раскланиваюсь перед ним.

- Да-да. А ещё именно я тот самый человек, который хочет с вами поговорить о кое-чём важном. Кое-ком, если вы не дурак и понимаете меня.

- О ком? Представьте, я дурак и не стесняюсь в этом признаться.

- О вашей… сестре, скажем так.

- О? Она ещё что-то совершила? Кого-то убила? Ограбила? Может, у вас есть ещё в Птичнике нераскрытые изнасилования? Так повесьте и это на неё. Маэ же такая, всё вытерпит! — мой голос уходит вверх.

- Высказались? — он ждал какое-то время, пока я успокоюсь. — Птичник не занимается криминальными делами. И изнасилования — это к «синим», не к нам. Мы расследуем только преступления против марки. Это первое.

- Важное уточнение!

- Второе. Мы готовы на переговоры с вами по поводу её судьбы.

- И вам нужно только лишь?.. Хорошо-хорошо, на кого я должен дать показания?

- О, нам нужны не показания! — кнар впервые улыбнулся с начала разговора.

- Тогда — что?

- Просто явите нам чудо. Ну же, дружище Майен! Вам же не сложно?

- Чудо?

- Да. — он коротко кивает. — Чудо.

11.

Жду. Сижу. Считаю минуты. Вот наконец-то она выходит из столовой.

- Госпожа Фине! — кричу со своего камешка и встаю. — Подождите меня!

Она останавливается.

Иду с решительной и страшной рожей.

- Руку!

- Йедо, ты вообще понимаешь, что делаешь? — она говорит негромко, озираясь по сторонам.

- Понимаю. Руку. Или потащу так.

- Придурочный! — она мотает головой, но руку даёт.

Идём вместе. Мальчик с девочкой идут под ручку по перевалу.

- Куда мы?

- Куда надо.

Веду её к Майнаху за третий холм. Чтобы «птички» нам не мешали. Подходим к месту. Отпускаю её. Спускаюсь вниз к реке. Сажусь. Показываю ей на камешек рядом — вот, мол, куда я хочу, чтобы ты села.

Она оглядывается по сторонам. Трёт руку, там где я её держал? Что, слишком сильно, что ли? Потом хмыкает и спускается. Садится. Смотрит на реку. Молчит.

- Так и будем молчать? — первым спрашиваю.

- Сорвался с места, напугал бедную девушку, которая и знать не знает зачем она тебе, увёл в какие-то дебри, и рассчитывает, что я первой должна начать… начать что? Зачем я тебе? Зачем здесь?

- Для разговора, милочка. Только для разговора о твоём длинном-длинном Малленовском языке, который здорово подвёл меня.

- Что? Что я такого сказала? Кому? Ты вообще, что ли?.. — она начинает заводиться.

- Это, мол, чудо, я такого никогда не видела, это, мол, невозможно. — передразниваю её голос.

- Непохоже. Не кривляйся. Дурак! Ему же хорошо сделали, а он не доволен ещё. — она гримасничает, натягивая своё превосходительство на лицо.

- Хорошо? Мне — и хорошо? — я аж опешил.

- А ты что, хотел бы опрос по десятой статье?

- Это ещё что за зверь?

- Это когда ты срёшь под себя кишками, а твои руки-ноги выломаны, пальцы вырезаны, зубов нет, как ни одной целой кости в теле.

- Страшные картины рисуешь. Как, сама проходила?

- Придурочный. Это все знают, это Ведомство Певчих. Ты хоть понимаешь, идиот, почему «певчих»?

- И почему? Просвети деревенщину.

- Да потому что там не говорят, там поют. Понимаешь? Как птички. То, что господа из управления хотят услышать. Тогда, когда они этого хотят.

- Бред. — я усмехаюсь. — Меня — и в фарш провернуть? Ради чего? Какие такие истины они от меня услышат?

- Они хотят не истины, Йедогард. Они хотят только твоей подписи. Понимаешь это, остолоп? Что ты признаёшь свою вину и вину тех, на кого тебе укажут. И может быть тогда ты получишь лёгкую смерть! — Фине говорит взволнованно.

- А… какая разница между лёгкой и нелёгкой, если это всё одно смерть?

Она открывает рот. Было собирается что-то сказать. Но потом затыкает себя.

Сидит, качает головой.

- Неблагодарный ты! Ох, и какой же неблагодарный! Я для тебя… А ты мне что?..

- Спасибо, госпожа Маллен! Теперь придурочный кнар Птичника торгует Маэ за чудо. А благодаря кому он об чуде узнал? Да и какое, нахрен, чудо?

- Будто ты не знаешь. — она говорит через зубы.

- А вот представь… Представь на минутку в своей прекрасной голове — не знаю.

- Ой, комплименты! Как приятно! — она кривляется.

Я тоже замолкаю. Так мы ни к чему не придём. Эта мразь (ага, снова мразь) меня подставила. Что она хотела — дело двенадцатое. Факт есть факт. А уж сложить два и два даже я способен. Нужна ли была бы Птичнику Маэ? Нахер не нужна. Но, за девчонкой же стоит Йедо с его «чудом». Блядь, вот как всё это просто и как гадко, а?

- А ты тоже хорошо устроился. — Фине после паузы в несколько минут. — Ничего не знаю, ничего не помню, ничего не хочу видеть, ничего не хочу слышать. Всё! Йедо в домике! В стенки не стучать, не откроет! Хорош же ты был, а?

- Фине… послушай, солнце. Если я и не хочу чего-то вспоминать, то, может так лучше?

- Для тебя? А для мира? Для всех остальных? — она снова заводится.

- Фине, послушай, вы, люди, бываете такими смешными… Знала бы ты…

- Вы, люди? А ты уже божество, да, значит?

- Да… прости, вырвалось. Эта придуривается, значит. — я недовольно кошусь на север.

- Эта?

- Ай, одна сука, с которой я давно знаком. Плохо влияет на меня.

Она осуждающе смотрит, поджимая губы.

- Фине, слушай, - я сбавляю тон. — ты неплохо поёшь, но песни у тебя дерьмо, ты уж прости.

- А?.. Ты?.. — она округлила глаза, а потом вспыхнула. — Значит, помнишь?

- Нет, не помню. Считай, что не помню. — я качаю головой.

- Ну вот и хорошо, что не помнишь. — она отворачивается в сторону и делает вид нахохлившегося воробья на морозной ветке.

Я молчу. Смотрю на воды Майнаха, которые бегут и бегут. Потом говорю ей тихо:

- Им нужно чудо. Чудо взамен Маэлы. Понимаешь? А я… я не хочу, чтобы чудо было таким. Которое требуют. Которое нужно кому-то из-под палки. Чудо — оно и в Веладе чудо.

- Боги дали тебе такую силу, Йедогард, а ты её прячешь в кустах. И сам прячешься вместе с ней.

- А если я… никогда не просил и не хотел этой силы? Если она мне бесполезна? А что тогда?..

- Им, — она уводит глаза вверх, в облака, — виднее. Кто мы - и кто они.

- Просто вам живётся, да… Тем, кто верит. — я грустно усмехаюсь.

- Очень просто. Ага. — она отвечает с сарказмом.

А мимо нас всё течёт и течёт Майнах. А мысли всё клубятся и клубятся в моей голове, как облака над горами в синий. А выходов всё меньше и меньше из ситуации. А решать что-то надо. Десятая статья, говоришь? Боюсь, не хочу для Маэлы такого будущего. И значит…

12.

Захожу тихо, с покаянным лицом и смиренным взглядом. Кнар сидит, пишет. Не поднимая на меня глаз. Потом заканчивает. Ставит перо в стойку. Оглядывает меня.

- А, Майен! А я вас ждал! Надумали что-то?

- Может быть, и надумал. — опускаю глаза вниз.

- Тогда погодите ещё минутку. - он кричит мне за спину, - Эй, Чени!

В двери показывается голова «птички»:

- Да, мой кнар?

- Два кавуче, пожалуйста. Мне и господину фейху, - указывая на меня рукой.

- Будет исполнено!

«Птичка» пропадает, слышны шаги. Кнар смотрит на меня добрыми глазами. Потом снова переводит взгляд на бумаги:

- Вы не возражаете? Пока мы ждём.

- Конечно-конечно. — я податлив.

Он снова открывает какую-то папку перед собой, берёт отложенное перо, начинает писать.

Минут через пять в дверь вплывают две чашки кавуче. Вместе с «птичкой» по имени Чени.

- Прошу!

Он делает уставное и уходит из комнаты чуть ли не парадным шагом. Я вздыхаю — на этот раз про себя, чтобы не злить господ из Птичника лишний раз.

Мы пьём горячий напиток. О, пару капель настойки. «Дубовая бочка», что ли? Впрочем, так ли это важно? Кнар молчит, я тоже не тороплюсь.

- Ах, хорошо! — он отставляет чашку, тянется в кресле. Потом переводит взгляд на меня.

Смотрит как дедушка смотрел бы на напроказничавшего внучка. Без злобы, без осуждения… Просто зная, что он лучше, больше, мудрее и круче. Осознавая это как факт. И что что бы я ни пытался придумать в этой ситуации, мне никогда не побить его карты. Ну или кости, если хочешь, если такая аналогия тебе ближе.

- Надумали? — спрашивает.

Я беру паузу. Допиваю свою чашку:

- Вы знаете, я хочу начать издалека. Я знаком с Маэлочкой уже семь лет. Да, почти семь лет я наблюдал её и думаю, что знаю какая она. Она — очень наивная, очень глупая, очень… категоричная. Вот прямо как ребёнок, да. Она хорошая, это точно.

- И вы, конечно, уверены в ней на сто процентов? — он смотрит на меня из-под очков.

- О, да, поверьте. Человек, который любит мороженое с этими вашими орехами или фисташками, или семечками, или с чем ещё у Ивара в лавке зелёное такое… ну, вы видели?

- С фисташками, кажется.

- Ну так вот, я его терпеть не могу. Нет, господин кнар, мороженое должно быть без дополнений. Ну, твёрдых дополнений. Какой угодно вкус — хоть клубника, хоть ванильный, хоть калатэ, хоть синий эссин, но без этой пакости. А она — ест, нахваливает, радуется. Я вам сейчас скажу глупость, только не смейтесь.

- Не буду, обещаю. — кнар кивает.

- Злые люди не любят мороженое! Злые люди, такие как вы и ваши офицеры Птичника должны любить мясо. И сырое, знаете, чуть ли не с кровью. Вам ведь волю дай, так вы бы корову или свинью прямо бы так ели, правда?

- Ха! Простите, помню, обещал. — он давит смешок, закрывая себе рот руками.

- Вот поэтому я уверен, что чтобы вы ни наговаривали на Маэлу, она это сделать не могла. Ни за моей спиной, ни как-то иначе. Я всегда буду верить в человека, который любит мороженое. Понимаете?

Кнар усмехается. Смотрит на меня с полу-улыбкой:

- Ну, вы же не про это пришли поговорить, да? Надумали?

- Надумал.

- Покажете?

- Покажу.

- Кхе-кхем! Эй, Чени! — он снова зовёт парня.

- Да, мой кнар? — спустя пару секунд тот появляется в дверях.

- Забери-ка чашки. — кнар показывает рукой на стол.

- Есть.

Парень делает шаг, делает второй, третий. Приближается к столу. Тут время, кажется, замедляется. Медленно-медленно. Вижу как кнар тянет со стола маленький ножичек с длинным лезвием. Которым обычно открывают книги или письма. И вот, когда Чени был уже в полу-шаге от его стола, кнар резко подскакивает с места, бьёт этим ножичком парня прямо в грудь. Прямо в сердце. Тот ещё какое-то время ошарашенно смотрит на себя, на свои руки, пытается достать кинжальчик, потом переводит взгляд на кнара, и глаза парня закатываются. Он падает. Наступает тишина в комнате.

- Знаете, Майен… - после паузы говорит кнар, усевшийся обратно в своё кресло. — Вот вы говорите, мороженое… Мороженое или мясо, да?

- А… ага. — я шумно проглатываю слюну.

- А я вот вообще люблю овощи, хе-хе. Кажется, ваша теория… - он оттирает платочком несколько капель крови, попавших ему на пальцы.

- Ддда?

- Ага. А теперь, прошу вас… - он поднимает глаза на меня. — Чудо! — и указывает глазами на тело, лежащее рядом со столом.

Глава третья.. Большой город.

Первый раз с ней мы увиделись, кажется, где-то в месяце Ржи. Я вернулся из дому, ездил к дедушке. Красные меня тогда заждались. Накопилось много новых дел, идей. Мы сидели с Мичё и Мэлисом, они кликнули Сарната, он привёл с собой какое-то захудалое существо с измождённым лицом. Чуть ли не кожа и кости. С головой выбритой начисто — блохи, вши. Одетое в несуразицу, из перешитых портовых мешков. Я тогда посмеялся — мол, где вы такое подобрали? А Мичё меня шлёпнула в шутку и сказала, что это их будущий боевой резерв. И только потом я увидел, что глаза у этого существа были красными. О как. Хамтари, которых так не любят, так презирают, так боятся… Хотя чего было страшного тогда в том создании, что стояло напротив меня? Ничего. Там и жизни-то толком не было. Мэлис попросил посмотреть, помочь чем-то.

А было действительно плохо: помимо истощения и крайней запущенности, там ещё и последствия «пыли» хорошо заметны — дёрганные движения, повышенная агрессия, быстрая утомляемость… В общем, дырок в ней было больше, чем следовало бы. Я если бы не взялся тогда за экстренную штопку, то даже не скажу сколько бы ещё она продержалась. Мичё решила, а Мэлис приговорил её к жизни.

Потом всё закрутилось: школа по-прежнему висела надо мной, я говорил с Красной о том, что хочу оттуда сдёрнуть, но она меня отговорила. Сказала, что у неё есть хороший план, что остаётся дотерпеть немножко и всё будет в сахаре. Что нашла новых клиентов, что оборинчики текут рекой, что купила склад в Чиветте, что… А потом я уехал. Дурацкое испытание, горы, эта тварь Кассилина, которая повисла на мне. Задержался, да. И когда вернулся в город обратно, то возвращаться было уже не к кому.

Метался туда, метался сюда. Тишком расспрашивал. Узнавал новые и новые детали. Но всё равно, в Священном Неверии продолжал уповать на лучшее. Всё же, два гвоздя — и на столб, это совсем не то настоящее, которое хочется принять. И вот на залёжке на Грозовой, за домом керы Банташа, в саду стоит маленькая-маленькая такая сторожечка. Ну как сторожка? Скорее, домик для инструментов. Вилы там, грабли, ножницы для подстрижки кустов, какие-то сломанные стулья и пара тележек. Мы использовали её иногда для обмена товарами. Не скажу, что я первым же делом сунулся туда, но и до этой точки я дошёл. Уже под вечер, как помнится, дня Ринре недели Поминовений месяца Урожая, я открыл дверь. Она туговато шла — в пазах набилось всякого говна, нанесённого ветрами и дождями. Было относительно нормально для Аурьи — ночью подмораживало, днём ещё можно было ходить в лёгкой куртке.

В сарайке было темно, да. Солнце уже уходило, поэтому ждать больше света, чем было у меня с собой, не стоило. За двумя перевёрнутыми тачками лежали на какой-то вонючей подстилке двое: она, Маэла, и он, Чику. Чику был давно остывшим, это я понял сразу. День, может, два. А она ещё живой. Обнимая мёртвого, пытаясь его согреть? Не знаю, никогда не спрашивал её об этом, да и не представляю себе как это сделать. Ей было плохо, да. Ножевое в бок. Кажется, задета почка. Кажется, жар. Кажется, общая слабость — отъедаться она начала только у Красных, после первого лечения. Поэтому не сказал бы, что сил у Маэлы было много. Короче говоря, она доходила: надо быть откровенным.

Я точно знал, что Второй её ещё ищет. Нет, не Маэлу конкретно, кто она — и кто они? Но остатки людей Красных, которые рассеялись по городу, пытаясь в панике как крысы с корабля разбежаться по всем щелям, оттуда выкуривались. «Щит Солнца» уже ушли, остались только свои. И вот эти свои гоняли остатки людей Красных, да. В общем, у меня было в тот момент несколько выборов. Первое — всегда можно было прикинуться канатом. Не вижу, не слышу, не знаю, не чувствую. Ну не заходил я в тот сарайчик — и всё. И какой с меня спрос? Про то, что мои связи с Мичё и Мэлисом были серьёзным делом, как мне кажется, знало не так уж и много человек, и большая их часть уже подавала щипцы Тхи в его кузне. Поэтому бояться того, что придут за мной — нет, не следовало бы. Да и в чистые районы они бы не сунулись. «Единства и благости» стояла у Гьяди, а Гьяди — это сила.

Второй вариант поступка — более подлый: сказать, что я узнал, где двое из банды Красных. И получить свою плату за информацию. Около 5 бамар за голову обещали всем в Припортовье за каждого. Не знаю, правда, дали бы за мёртвого Чику денег, но за эту, пока ещё живую, я бы точно получил бабла. Эта история с деньгами порождала опасности: если даже я её попытаюсь вытащить оттуда, то куда? Да ещё и через пол-города — и на себе? Когда каждый босоногий мальчишка в рванине потом может сказать, что видел, что такую-то тащили туда-то. В общем, ситуация была сложная.

Третий вариант, третья дорога: дорога героя, которым я никогда не был. О подвигах читал, Прионом и Йердом восхищался, с Воергой ходил вместе на Маршевы Высоты, свергал Мараннелов и вот это всё, но… Но когда передо мной встал выбор: влипнуть или выплыть, я бы конечно, выбрал второй вариант. Поэтому я просто вышел, закрыв за собой дверь сарайчика. Она даже не открыла глаз, даже не услышала, что кто-то приходил. Вероятно, находилась в какой-то глубокой-глубокой дрёме, которая вот-вот должна была отправить её и так, безо всякого стороннего вмешательства, по долгой дороге на запад.

Я вышел и сел, сполз по стенке сарайчика. Смотрел на дом жирной твари с тёмными окнами. Слушал, как где-то раздаётся скрип колясок, как где-то смеются люди, идя улицей, как жизнь в Аурье и не думает затихать. Как огромная трагедия для меня — гибель Красных — ничего не значит для этого мира. Будто бы второй раз я потерял тогда семью… Хех, семью… Как бы смотрела на меня Мичё? Как бы смотрел на меня Мэлис, слыша это? Вот уж они бы ржали, если честно. Чистый мальчик из Белого Города — и они. Семья? Нет, конечно же. Впрочем, я никогда не проговаривал это вслух, я просто внутренне это чувствовал. Не знаю, честно не знаю, как считали они, но для меня они были частью моей семьи, моего рода.

Я сидел, слушал, молчал. Поднял глаза: наверху было небо. Не дождливое, как было обычно, а простое и чистое. И звёзды, и луна, и какое-то очарование редкого тёплого дня в под конец Урожая, когда до синего оставались считанные дни. Что делать мне? Как жить? Уйти? Остаться? Кто она мне — эта беззвестная пешка Красных, которую я до этого видел всего один раз? Что выбирать, чтобы остаться человеком? И как жить после, зная что я выбрал? У меня было так много вопросов, и я так мало знал о мире тогда, как мне кажется теперь…

Кажется, ответы очень простые. Судя по тому, что ты это читаешь, я не мог выбрать другого. Но я хотел. Хотел, да. Не буду врать. Я испугался. Испугался всего: и того, что и за мной придут. И что даже если я и возьмусь за абсолютно чужого мне человека, которому ничего не должен как ни крути, что всё это плохо закончится. Что Тень придёт за ней, за мной, за обоими нами. Что… Что Маэла, которая лежала в том сарайчике, никогда не научится жить как-то иначе, чем как принято у Крыс. Может понимать только право силы. Не слова, но угроза. Не протянутая рука, но кулак. Не ум, но звериное чутьё. Я думал тогда так много, так долго, что когда очнулся, была уже ночь. Я начал замерзать. Спрятал руки подмышки своей школьной курточки. Сидел, ждал, смотрел на небо. Слушал, как затихает Аурья.

И всё-таки… Наверное, очень сложно разучиться быть человеком. К тому моменту я уже лет пять как себя им не считал, да и не был, по сути. Но что-то осталось. Глупое, нежное, наивное сердце во мне билось всё так же, как и тогда, когда я ещё был живым. Оно обещало мне, оно звало меня, оно заклинало меня — и я не выдержал. Просто пошёл к дому кера, открыл дверь как умею открывать, пошёл на кухню в поисках таза для тёплой воды и потом — к спальням, для тёплой одежды и одеял. Кажется, сперва её надо было обмыть, укутать в тёплое и только потом начинать лечение.

Просто взять её за руку — и не отпускать. Потому что я не мог иначе, понимаешь?

Домов становится всё больше. Если дальние подъезды к Подолу — это фруктовые сады и имения навроде имения Симона, то тут уже вырисовываются улицы. И вот — въездные ворота. Караульные в синем кивают моим провожатым из Птичника. Карету пропускают внутрь без особых церемоний. Катимся дорогой. Булыжник сменяется плитняком. У городских стен особенно густо. Народ нехотя расходится, давая нам проехать.

Стрела сменяется аллеей, потом мы едем куда-то влево, потом поворачиваем и оказываемся на площади. Девка с крыльями за спиной и мечом, который она поднимает вверх. Что-то напоминает, да? Вытаскиваю из-под рубашки ту, которую мне подарила госпожа Амас Валле, его супруга. Сравниваю их. Сёстры… причём, вероятно, двоюродные. Надо будет спросить у местных что за статуя, кому и зачем. Я Чамру знаю не очень хорошо, как понимаешь. Это в Аурье… ай, не важно.

За статуей виднеется двухэтажный домик. Длинный, стоит квадратом. Стены серые, грамонский камешек. На окнах первого этажа видны решётки. Чтоб не украли — или чтобы не убежали, да? Мы объезжаем фронтальный вход с огромными дверями и попадаем внутрь откуда-то сбоку. «Птичка» выскочил из какой-то неприметной арки, открыл ворота, мы въехали во внутренний двор. Возница остановил. Капитан стукнул мне в стенку, я открываю дверь и выхожу.

Чистенько. Кусты шиповничка. Цветы. Яблонька, под ней скамейка. Ага. Капитан мне кивает и я иду следом. Через боковые двери спускаемся в полу-подвал. Решётки. Стол. За столом — первая «птичка» женского рода, которую я вижу. Девушка лет за 25, немного полненькая, сидит смотрит на меня выжидающе. Оборачиваюсь на капитана, он хмыкает.

- Документики позвольте ваши.

- А? Это?

Достаю из нагрудного учётный листок караульного Рубежки, протягиваю ей. Она берёт большой чёрный том со стола, открывает на закладке, переписывает что-то из моего листка туда. Потом поднимает книгу на полочку повыше, поворачивая её ко мне.

- Вот здесь и здесь подпишитесь.

Чирикаю пером.

Девушка что-то нажимает. Калитка в решётке открывается, мы проходим внутрь. Ого, как у них тут всё интересно устроено. Чем-то напоминает наше хранилище в Ачье, в управлении… Идём дальше. Коридор, поворот. Лестница, спуск. Вроде, и так уже в подвале, куда же дальше? За спуском — решётка. Новый пост. Опять девушка! Кхем, паттерн становится понятным. Как задерживать обычных людей и издеваться над ними, выбивая показания, так это мужики. А как сидеть и переписывать документы проходящих — так это женщины. Меня снова переписывают. Снова открывается новая решётка, капитан ведёт меня дальше.

Три! Тхи крепкий! Три раза мы спускались вниз, когда я думал, что уже некуда спускаться. То есть, домик главного управления Ведомства Певчих, как они себя называют, в пять этажей как минимум, если не больше. Надеюсь, строить невидимыми верхние они ещё не научились? Иначе будет совсем какой-то сюр. Пошли камеры слева и справа. Чаще всего пустые. Свет горит в коридоре, лампочки на камнях. Иногда — с людьми. Слышно, как кто-то орёт где-то вдалеке. Потом ор обрывается на высокой ноте. Оглядываюсь: никто не отреагировал. Ни сам капитан, ни двое рядовых «птичек», которых нам придали на этом этаже. Ну и ладно, что уж тут? Значит, это не то, на что стоит обращать внимание.

Останавливаемся перед поворотом.

- Готовы? — капитан оглядывает подчинённых.

- Так точно! — отвечают ему в пол-голоса.

Он хмыкает и смотрит на меня.

- Ваша — вон там. - и кивает за угол.

- И что? Боитесь? Набросится?

- Разумные меры предосторожности.

Ну-ну.

Мы заворачиваем за угол. Довольно-таки бедную камеру выбрали для неё. В три локтя шириной, да длиной в пол-тени. Ни кровати, ни стола, ни стула. Можно, конечно, вытянуться, но на каменном полу спать не очень. Я оглядываюсь: условия в соседних камерах примерно такие же.

- А лучше помещений не было? — спрашиваю у капитана.

- Радуйтесь, что жива. — он меня решил удивить.

Если б не была жива, то вам бы всем пришлось очень весело, господин капитан. Но этого вслух я произносить не буду.

Он послал куда-то в сторону одного из рядовых. Маэлочка, как я понимаю, дремлет. Свернувшись по-кошачьи к стене, забившись в дальний угол. А, свет? Ну да, свет, видимо мешается. Сняла куртку, подложила её под голову.

Возвращается парень. О, с другим. А у другого «птички» - ключи. Выискивает по бирке нужный. Вставляет. Маэла тут же открывает глаза, вскидывается.

Выхожу из-за спин «птичек». Подаю ей руку:

- А я по тебе скучал? А ты? — и глупо улыбаюсь.

- Очччень смешно. — она хмурится.

- Собирайся, пошли отсюда.

Она встаёт, опираясь на меня. Придерживая рукой штаны.

- Похудела, милая? — интересуюсь.

- Забрали ремень. — отвечает сквозь зубы.

- Чтобы ты им их не отхлестала? - киваю себе за спину.

- Ага. Именно. — она сверкает глазами.

Придерживаю её за руку. На всякий случай. Парни, как я видел, положили руки на свои форменные кинжальчики. Побаиваются? Впрочем, какое мне дело.

Идём теперь коробочкой: впереди капитан, за ним я с Маэлочкой под руку, придерживающей свои штаны от падения, за нами двое «птичек».

- Документы! — на очередном посту.

Не на том, через который мы проходили.

Даю свой листок.

- Ваши? — женщина смотрит сурово на Маэлу.

- Всё отобрали. Что мне вам показывать? Ну? — отвечает хамтарийка с шипением.

- Подождите тогда. — женщина уходит из-за стола и пропадает в какой-то незаметной дверке справа по коридору.

Минут через пять появляется вместе с фейном.

- Прошу! — он показывает идти за ним.

В новой комнате он достаёт ящик с полки. В нём — учётный листок караульного на Маэлу, ремень, деньги, вещи, которые были при ней.

Маэла чуть ли не вырывает ящик у него из рук. Я смотрю на фейна с лицом «понимаете, это не всегда она такая, она вообще-то хорошая, но сейчас немного расстроена». Он кивает мне, мол, да, понимаю.

Наконец-то штаны перестают спадать с неё.

- Руку? — прошу на выходе из той комнаты.

- Не маленькая, сама дойду. — девчонка ерепенится.

- Так надо, Маэлочка. Я тебя подлечиваю, пока идём, ну?

Она кривит лицо, оскаливая зубы, но руку даёт.

Выходим наружу. Не оттуда же, откуда зашли. Внутренний дворик. Она прикрывается от солнца рукой:

- Тьфу, как же ярко… Я уже и забыла, что так может быть.

Ждём повозку.

Первой залезает она, я следом. Садится напротив, растирая руки. Сверкает глазами. Отворачивается. Обижена? Ну… что тут поделаешь, я тоже не рад взаимодействию с Птичником, но какой есть из этого выход?

- Ты там никого не убила, случаем? А то парни на тебя так косились, так косились. — пытаюсь взять шутеечный тон.

В ответ она смотрит на меня с презрением и яростью, хмыкает, отворачивается и молчит.

- А я за тебя переживал, дорогая моя. А ты?

Она молча мотает головой. Кажется, Маэла будет отходить ещё долго. Мда уж.

Путь кареты заканчивается в нескольких кварталах от Птичника. Капитан снова подаёт сигнал стуком. Я вылезаю, следом за мной она. Выходим. Небольшой холмик. До соседних домов — с десяток теней. Заборчик в живой изгороди. Два «птички» на входе. Проходим внутрь через ворота. Ого. Окошечки-то с решёточками. Мило, мило что они нас ТАК ценят. Капитан кивает на дом, не доходя до дверей:

- Прошу.

- Мы здесь надолго? — спрашиваю.

Он жмёт плечами.

Киваю, идём дальше.

Подхожу к двери, только было собирался постучать или подёргать ручку, как нам открыли. Дяденька лет за пятьдесят:

- Добро пожаловать! — и делает этикетное.

Я хмыкаю, эта пока молчит, идёт следом.

Внутри: большая прихожая, она же гостиная. Виден проход на кухню справа. Тыкаюсь в случайную дверь: ага, ванная. Показываю глазами Маэлочке, которая мнётся у входа:

- Я думаю, тебе понравится.

Она неохотно разбувается, осматривается, всё потирая запястья.

Мужчина предусмотрительно ушёл куда-то в сторону кухни, чтобы не мешаться нам.

- А вещи? — спрашивает у меня.

Я жму плечами.

- Ясно. — хмыкает девчонка.

Так, ванная, ванная, туалет по коридору напротив. Ага. Тут что-то вроде кладовки. Пыльно. Чихаю. Ясно. Ага, гардеробная. Ну-ка, ну-ка… Какие-то костюмы, несколько платьев, халаты, тапочки, обувь… Ну, тапочки я возьму. Оборачиваюсь, чтобы показать свою находку Маэ, но её там уже нет. Ладно, пускай её…

Иду в сторону кухни. Небольшая, соединённая со столовой аркой. Как зловеще выглядят эти решётки на окнах! Будто мы внутри большой-большой клетки или тюрьмы. Впрочем, не обольщаюсь, судя по количеству «птичек»… О, вон пара их идёт садом под окнами. Кругом, значит, даже обходят? Не только у дверей? Ну и пожалуйста. Я пока не намерен бежать. А уж если захочу, то мне хоть два, хоть двадцать — всё будет едино. Снова хмыкаю про себя. Мужчина на кухне колдует над сковородками, пахнет вкусно. Нарезает какие-то овощи.

- Будете есть сразу или немного погодя? — спрашивает, не отрываясь от процесса.

- Сейчас поинтересуюсь у сестры, скажу вам. Вы, кстати, её не видели? Не проходила мимо вас?

- Нет, сюда только вы зашли, господин.

Понятненько. Значит… Ладно, тут я пока шариться не буду. Да и некрасиво это.

Нам на второй. Ага. Лестница с поворотом. Наверху — небольшой холл, довольно узкий коридор. Одна комната рядом с лестницей, и четыре друг против друга по коридору. Целых пять дверей. Где же госпожа хамтарийка?

Что здесь? Ничего? Просто спальня, ага. Немножко пыльновато, как мне кажется. Нет, не то чтобы обои висели до пола, бегали тараканы с клопами, и паутина по углам. Но… Ладно, не здесь. А так — спальня как спальня. Большая кровать. Мягкая. Ага. Присаживаюсь на неё. Откидываюсь спиной, смотрю в потолок. Бежевый, ясно. Ладно, я так засну, брррр. Встряхиваюсь.

Иду дальше. Первая дверь. Такая же комната. Только если предыдущая была скорее квадратная, то эта похожа на прямоугольник, сжатая с боков. Кровать поменьше. Креслице у окна из плетёного ивняка. Миленько. Качаю его рукой — идёт. Ага. Тут, пожалуй, и остановлюсь. Много пространства мне не нужно. Открываю шкаф — халат. Китель Регуляров без погон и знаков различия. А ну-ка, примерим-ка… Стою у зеркала в стене шкафа: хорош, как же мощны мои лапищи… Хех. Не переодеваясь обратно иду к комнате напротив. На всякий случай коротко стучу в дверь. Маэ лежит на животе, лицом в подушку. Чуть поворачивает голову на звук двери.

- К вам можно, госпожа Эсмих? — робко спрашиваю от двери.

Она чуть кривит лицо.

Подхожу к краю кровати. Здесь креслица нет, только стул и стол с зеркалом. Ага, понятно, почему она выбрала эту комнату. Можно любоваться собой, пока причёсываешься и наводишь макияж. Эта мысль меня на мгновение веселит, я фыркаю себе под нос. Маэ поднимает бровь вопросительно. Сажусь на пол, рядом с ней, чтобы не стоять.

- Ну, как тебе наше новое семейное гнёздышко? — обвожу руками комнату.

- Великолепно. — она бурчит в подушку еле слышно.

- Маэ, прости, я приехал как только смог, я и ведать не ведал, что тебя уже увезли ещё тогда в Чамру… - я начинаю виниться.

Она качает головой:

- Не нужно.

Я вздыхаю.

Ладно, пока попытка контакта считается проваленой.

- Кушать будешь? — смотрю на неё.

- Ага.

- Сейчас или потом?

- Давай сейчас. Спать хочется. Я там не спала особо. Условия, знаешь ли, не располагали.

Киваю ей. Встаю.

- О, и кстати, тут есть несколько платьев или халатов. Так что если ты хочешь переодеться после ванны, можешь подобрать себе что-нибудь. Там, на первом этаже…

Она смотрит на меня незаинтересованно.

- Ну ладно, я пойду? Не засыпай, поедим, и потом… - развожу руками.

Она кивает.

Я закрываю дверь и выхожу. Неразговорчивая она нынче. Ну… не думаю, что три ночи в Птичнике, это приятно, да. Надеюсь, отойдёт? Да и мне тоже бы надо… Так, теперь предупрежу нашего кухаря о том, что мы скоро будем и…

Ночь прошла спокойно. А что я могу изменить в этой ситуации, которую сам ещё полностью не знаю? Ничего. Поэтому тревожиться пока особого смысла нет. Если попробуют надавить — тогда и будем думать. Маэ поклевала, и ушла в сторону ванной. Я поел нормально, поблагодарил нашего повара, и пошёл к себе.

Вечером помылся, надел мягкий халат и сидел в кресле, смотря в окно. Садик. Беседка, столик. Птички проходят несколько кругов, потом сидят за столиком, треплются. Такие же люди, как и мы, если только всмотреться. Что-то обсуждают, чем-то делятся, чем-то интересуются. Хех. Надеюсь, не деталями нашего дела? Впрочем…

Постепенно вечер превратился в ночь. А что нас ждёт завтра — я не знал. Решил лечь. Думал было, что буду ворочаться и задремлю только под утро, но результат превзошёл мои ожидания: я просто хорошо выспался. Без кошмаров, без каких-то вещих снов, которые могли бы открыть мне мою судьбу. Открыл глаза — а там уже солнце вовсю, точно после 7 часов утра.

Сходил вниз умыться. Этот выскочил как пружинка из комнатки где-то за кухней. Будете, мол, завтракать? Начинать сервировать стол или ещё рано? Я пожал плечами. Надо, мол, узнать у этой — и показал пальцем вверх. Он мне кивнул, а я пошёл наверх. Постучал. Молчит. Открыл — кровать пуста. Ну-ну. Свезла, короче, простыни и сама забилась во сне за неё к стене. Спала на полу. Или?.. Нет, впрочем, не знаю. Надеюсь, что просто сползла. Я сел рядом, гладил её по голове, пока она не проснулась. Открыла на меня один глаз.

- Завтракать будешь? — спрашиваю.

Она кивнула и показала рукой «выметайся».

Вышел так вышел.

Немногим позже завтрака, часам ближе к девяти (своих часов нет, увы, не могу тебе сообщить до минуты) стук в дверь. Наш камердинер-повар открыл.

- Это за вами. — и показывает мне фейва птичника в дождевике.

- А, простите, у вас тут такого нет? — тыкаю пальцем в ткань плаща.

- Сейчас! — камердинер пропал, появился через несколько минут. — Прошу.

Ага. Снаружи капает мелкий дождик, мелкий и неприятный. Кони фыркают. Сажусь. Везут. Ого, как непривычно! Тем же маршрутом, что и вчера. Снова площадь, снова эта баба с мечом, снова Птичник… Хорошо, что догадался переложить документы в форму Регуляров. А то хорош бы я был, да.

Переписали меня четыре раза: один на входе и по разу, как я понял, на каждом спускном этаже. Провожатым выступил фейв. Рядовые «птички» ко мне в компанию не набивались. Что, господа, не кажусь вам таким грозным соперником, как хамтарийка, да? Ну-ну. Ну-ну.

Плутали по третьему подземному. Здесь камер не было, были лишь сплошные двери. Что там, за ними? После очередного поворота увидел господина кнара. Не безобидного (как я теперь знаю) Ингеля, а этого любителя овощей. Кайда стоит, подпирает стену:

- Привели? Можете быть свободны, Риналь.

Фейв выполняет уставное и разворачиваясь уходит.

- Соскучились по мне? — приветствует меня кнар.

- Очень, знаете! Очень! — с придыханием произношу.

- Верю, что ж, охотно верю. — он кивает.

Стукает в дверь, перед которой мы стояли. Звук глухой. Ага. Чтоб не было слышно, вестимо, что там внутри происходит. Не как в том крыле, где была Маэла. Там-то ор даже я… Впрочем, не суть. Открывает парень с рыжими волосами:

- Здравия желаю, господин кнар!

- И тебе не хворать, Имран. — Кайда ему кивает.

Мы входим внутрь. Парень закрывает за нами.

Большая пустая комната. Сток для воды… или для крови посередине. Пусто, хоть шаром покати. Нет, вру, есть кольца, вбитые в стену и потолок. Подвешивать? Крепить? Бррр, не хочу знать что тут происходит. А по стенам — двери. Вправо и влево. Чтобы не ходить в соседние кабинеты, да, через коридор? Интересно «птички» живут.

Оглядываюсь. Кнар снова у стены, снова подпирает её своей высокой спиной. Имран этот стоит по строевой, боится пошевелиться, видимо, при виде высокого начальства. Стук в правую дверь. Имран делает несколько шагов, крутит какие-то ручки, дверь открывается. Внутрь проходят двое с носилками на руках. Рыжий нажимает какую-то небольшую педальку. Из пола комнаты поднимается стол. Каменный, крепкий. С креплениями. По форме человека, да. Ну, намёк, думаю, понятен и тебе.

На этот стол двое «птичек» ставят свою ношу. Делают уставное, Кайда отмахивается, они уходят туда же, откуда пришли. Я стою, смотрю на кнара. Он жмёт плечами, показывает на часы на руке. Ждать, да?

Спустя… минут пятнадцать, может двадцать стук во входную. Имран открывает. Входят двое: мужчина лет 40 в чёрном, чем-то похожий на грача, с чёрными же усами и длинным носом, похожим на клюв. И рядом с ним какой-то рехенец. Нет, не Руд, но что-то похожее. Они обмениваются приветствием с кнаром, на меня не обращая внимания. Я снова смотрю на Кайду, он снова показывает часы. Ладно, я всё понял. Вздыхаю. Минут через десять в комнату попадает неприметный лысун в сером костюмчике.

- Теперь все в сборе! — фиксирует Кайда. — Итак, прошу вас проверить состояние подопытного.

Имран снимает простыню с носилок. Я, кажется, понял кто это, но лишний раз стараюсь не подавать вида.

К нему подходит рехенец, проделывает какие-то пассы руками. Я, кажется, почувствовал как по комнате пробежался лёгкий ветерок. Удивительно, не правда ли? В подземной комнате без лишних отверстий. Рехенец отошёл, что-то стал нашёптывать своему грачу. Кайда кивнул лысому:

- Майстер, прошу!

Лысый управился чуть быстрее. Так же постоял, провёл руками от головы к ногам.

- Ваши прогнозы? — Кайда обращается к обоим.

- Часа полтора-два. — озвучивает грач.

- Час, не больше. — говорит лысый.

Кайда кивает обоим.

Потом наконец-то смотрит на меня:

- Ну-с, молодой человек, покажете нам чудо?

Я понимаю, что пора мне работать. Эх… Снова чудо, да?

Мне было бы проще рассказать тебе: не выдержал, упал, расплакался как в детстве. От мерзости, от боли, от пережитого. Но ничего этого не было. У меня было ощущение на выходе из Птичника, будто бы я с головой нырнул в дерьмо. С разбегу, расплескав эту субстанцию по сторонам. Это такая гадливость, это так мерзко, что… Кажется, я открываю новые грани этого ощущения, да.

Когда-то мне казалось мерзким, что наша староста, Масшате, вносила каждый мой прогул (и прогулы парней) в свой дневник дисциплины и поведения. И, конечно, в конце недели каждый из нас получал своё. Закладывать, предавать, выслуживаться перед учителями… Нет, согласись, это же не хорошо, правда? Мне тогда думалось, что более мерзкого в мире ничего нет.

Потом я вырос. Пронаблюдал мир больше. Я встретился с миром Тени, с Красными, с другой стороной жизни Порта. В один прекрасный день ко мне на порог дома пришёл обычный такой господинчик в костюме, в плащике, накинутом поверх. Ты таких каждый день на улице десятки видишь. И начал торговать жизнь Маэ. Мол, это наша собственность, поэтому вы нам теперь должны, господин Майен. Тогда я познал новую ступень на дороге омерзения. Человека — как вещь. Не для нужды, но для позорного столба. Два гвоздя, значит. Ребёнок или нет, какая ему разница? Он — просто представитель своей организации. Я тогда был очень близок к тому, чтобы поджарить эту гадину прямо в своей прихожей. Но — сдержался. Даже налил ему чаю, даже разговаривал с ним, когда у меня всё просто кипело от ярости и гнева. Так надо, уговаривал я себя, иначе пришлют кого-то страшнее. С этим хотя бы можно разговаривать. Имя Ловре Капина, как он тогда представился, стало для меня синонимом новой степени омерзения, которую сложно будет (как я тогда думал) превзойти. Но я опять ошибался.

Чудо, говорит, явите мне. И ради этого шантажа забрать у меня сестру, заставить всех отречься от неё, предать. Подписать бумаги, лишь бы не подписали их на тебя. А потом взять и ударить подчинённого ножом в грудь. Без малейших сомнений. Явите же, ну же, покажите чудо миру, господин Майен! Не прячьте его! У омерзения появилась новая градация: Ньён Кайда, кнар Птичника. Но и он был не самой последней ступенькой, да. Не он. На выходе из той комнаты, когда я закончил, обычный парень лет 25-30, молодой щёголь, обсуждал детали воздействия, который он с напарником применил к тому куску мяса, что я спасал. Просто, по обычному. Вот как обсуждают детали очередного заседания Офрейяра в Харане. Или погоду. Или садовые дела дамочки. Сломали это, засунули это, отрезали это. И каждый раз проверяли — достаточно ли, или ещё надо добавить. Не сломали ли игрушку Птичника, которая была живым человеком, у которой есть семья, дом, двое детей: сын-придурок, дочь, которую ещё надо хорошо выдать замуж за выгодного человечка. И вот для них он, который был куском мяса, всего лишь… работа. Обычная, ежедневная, как я понимаю. Этот парень в Птичнике стал для меня новым эталоном омерзения. Казалось бы, куда уж дальше?

На выходе, когда я уже собирался покинуть это «славное» место, Кайда спросил у меня:

- Хорошо ведь, что там была не ваша сестра? — и кивнул головой вбок, откуда мы вышли.

- Спасибо! Вы были великодушны! — я поклонился этому «очаровательному» человеку.

- Ну что, что вы… Стараемся на службе у марки! — и он первый раз сделал уставное.

Это для него — запугивания, истязания, ломание других людей — всего лишь часть работы. Благостной, правильной, честной. Он ведь для марки, лично для Селима Карантавы и его семьи старается.

Я просто покачал головой в ответ.

Кайда развернулся и пошёл обратно. Видимо, дела не ждут. Сколько ещё людей нужно втоптать в грязь? Сколько избить или убить? Сколько признаний выбить из тел, которые перестают быть похожими на человеческие? Сколько мук чужих душ питают этого монстра на теле города, на теле марки? Сколько ещё таких неприметных в два этажа домиков стоят в мире? Сколько слёз и крови через них проходит? Кто в этом виноват, как думаешь? И все ли люди способны на подлость?

Вот бы ещё знать на это ответ. Вот бы знать…

Утром меня ждало письмо под дверью комнаты. Значит, не заходил внутрь, берёг мой сон, да? Ну-ну. Кто это там такой любопытный, интересно? Кому неймётся черкнуть мне пару строк? Кто скучает по такому красавчику? А… нет, не те, не эта, не этот… Всего лишь Симон Карантава. Приглашает к себе в гости сегодня к обеду. Могу даже сестру захватить, пишет. Интересно только, захочет ли она?

Я иду умываться. Спал плохо, да. После такой мерзости как вчера вряд ли получилось бы спокойно выспаться. Я могу перенести много чего: смерть семьи, смерть друзей или сослуживцев. Но мерзость, но подлость человеческую у меня получается выносить с трудом. Во мне всё горит, переливается, требует что-то сделать. И если когда-нибудь я пойду к Королеве на север, то, чую, что после очередного такого раза, когда кто-нибудь насрёт мне в душу, как сделали это вчера. Впрочем… что кому-то до душевных метаний обычного паренька, оказавшегося в таком переплёте, в котором оказался я? Точно ничего. Ни миру, ни кому-то ещё. Ни, вероятно, тебе.

Я не сказал никому ни слова о том, что было и что видел. Потому что это не то, чем следовало бы делиться. Как обычно, попросил на обед то что люблю: кислый чемешский с курицей и сухариками суп, потом немного лапши с сыром и мясом на второе. Потом был чай. Я бы, конечно, предпочёл бы калатэ, который пахнет дымком костра. Но… не суть, ох и не суть. Маэ сидела насупившись. Наш дорогой повар-кондитер тоже не очень-то рвался в разговоры. Что мы ему? Просто очередные гости этого милого домика, да. Надзиратель, уборщица, повар, смотритель. И всё — в одном лице. Интересно, сколько длятся его вахты? Ох, опять я не о том, да, всё не о том, да не о том.

Иду умываться. Оттираю руки. Принюхиваюсь. Пальцы будто бы ещё пахнут кровью после вчерашнего. Мылом их, мылом — а всё равно. Или это чудится? Не знаю. Стереть бы память себе, как стирают с рук грязь, и не помнить бы ничего, пребывая в блаженном беспамятстве. Вот как эти, серые святоши. Но увы, Йедо Майен недостаточно сумасшедший, чтобы рассчитывать на такой простой поворот событий. После завтрака показываю Маэ «на два слова», пока она не ушла снова к себе и в себя. Я понимаю, что эти дни в Птичнике дались ей нелегко, да, но что я могу сделать? Обнять? Пообещать, что всё будет хорошо? Думаешь, это сработает? Я не знаю. Честно — не знаю. Я ещё очень много чего не знаю.

- Хочешь съездить проветриться? — даю ей открытый конверт в руки.

Она читает. Потом кладёт письмо обратно. Хмыкает.

- Думаешь, примут? — и показывает тот жест, который я уже столько раз видел за последние семь лет, себе на глаз.

- Почему нет? Написал, что вместе с сестрой. Наших заодно посмотрим. Как они там?

- Вот уж по кому не скучаю, так это по ним.

- Ну… проехаться, проветриться? Нас там вкусно покормят. Повара у Его Сиятельства — во! — показываю ей большой палец.

- Заманиваешь? — она смотрит с улыбкой, но с улыбкой грустной.

- Есть такое. — киваю. — Что думаешь?

Она вздыхает глубоко-глубоко. Стоит, смотрит, размышляет:

- Если на меня что-то налезет — поеду. Ну а уж если нет, то не обессудь.

И показывает рукой на кладовку, где я в прошлый раз видел несколько платьев.

Что ж… Может быть, эта конная прогулка в сторону имения младшего Карантавы поднимет настроение? Что ей, что мне? Не знаю. Просто сейчас я согласен на очень многое, лишь бы не вспоминать и не думать о том, что видел вчера в Птичнике. Не об этой мерзости и об уродах, которые по какой-то ошибке называются «людьми». Не о них.

И вот мы стоим перед дверьми имения Симона, где нас встречает мужчина в костюме. Проведу, мол. Идём с Маэ, она немного меньжуется, да и я тоже слегка. Во внутренний двор. Ой, а там у нас столики, а там у нас публика, которая ходит между столиками, а там проходят барышни с подносами с бокалами, а там светские беседы. Вот… мда… Мне-то тут что делать?

Прошли. Встали в уголку. Похавали. Шлёпнули по фужеру черненького. Смотрю на Маэ, она косится по сторонам. Мда уж.

Спустя минут пять в этот поток людей вливается госпожа Валле. Здоровается с одними, останавливается для разговоров. Проходит дальше. Обойдя всех гостей, оказывается рядом с нами:

- Простите, Анкан вас не туда определил. Вам со мной, господин Майен и госпожа…

- Госпожа Маэла Эсмих. — представляю её. — Госпожа Амас Валле. — представляю Маэ жену Его Сиятельства.

Они выполняют этикетное. Я с лёгким удивлением смотрю на Маэ, вот уж не думал, что она знакома с светскими заморочками.

- Очень приятно, госпожа Эсмих, господин Майен. — Амас кивает ей и мне. — А теперь прошу за мной!

Нас уводят из этого сада. Она ещё немного с кем-то поговорила, а так вела нас смело через всех этих людей, как мама-утка ведёт своих утят. Да и чувствовал я себя так же неловко, как и утёнок, оказавшийся вне родного болота. К нам никто не подходил, мы ни к кому не подходили. Да и о чём нам с ними разговаривать?

- Прошу! — она открывает двери, мы выходим в большой и светлый флигель с множеством… Как бы тебе это описать? В общем, вместо крыши тут скорее окна. Стекло. Какие-то деревья, похоже, что с Тёплого берега, точно не из Велада. Даже птичек заметил, которых обычно нет у нас. Граф впереди рассказывает что-то двум важным господам во фраках, они его внимательно слушают. Госпожа Амас дожидается, пока он договорит, и подходит к супругу. Спустя пару минут Симон уделяет нам время.

- Очень приятно, господин Майен, госпожа Эсмих. — и делает полу-поклон мне, а после целует пальчики Маэ.

Кажется, она… ну… немного ошарашена. Впрочем, может быть, это моё прочтение момента.

- Очень приятно... — произносит несколько скомкано девчонка.

- Рад вас снова видеть, Ваше Сиятельство! — здороваюсь с ним в ответ.

- Ну-с, для вас, господин Йедогард, - он переходит на менее формальное обращение, - у меня сегодня будет более скучная программа. А для вас, - он переводит взгляд на Маэ, - более весёлая. Надеюсь вам обоим понравится.

Я киваю.

- Да, конечно. — Маэ больше себе под нос, чем вслух.

Граф отходит снова к тем господам. Из-за поворота внутри этого крытого сада появляется госпожа Амас. Подходит к нам.

- Я её у вас украду? — и показывает мне глазами на Маэлу.

- О, но только учтите, что она в таких местах и на таких приёмах впервые и очень стесняется.

- Я? Стесняюсь?

Мы переглядываемся с госпожой Амас, улыбаясь друг другу, и она подхватывает Маэлу под локоток:

- Давайте я покажу вам весь мой сад, госпожа Эсмих. Посмотрите только, какая красота… Вот эти вот цветы я…

И они удаляются за поворот.

Я стою как дебил. Жду.

Минут через пять ко мне подходит гарсон, мальчик лет 16-20:

- Прошу за мной, господин Майен!

Киваю ему, идём. Проходим этот сад под крышей, идём по тропинке дальше мимо озерца, мимо беседок, мимо ещё одного сада, на этот раз открытого. В дальнем конце небольшого покатого холма — двухэтажное белое здание. Это уже не грамон Птичника, это уже хороший качественный валимский камень. Очень красиво выглядит. Я б у них тут колонну вот эту под балконом второго этажа бы спёр… Эх, жаль, не оценят такой фокус. Мельком касаюсь её — гладкая, прохладная. Рядом можжевелка и карликовые сосны, поэтому они прикрывают своей тенью эти колонны от нагревания. Чуть-чуть отстаю. Мальчик дожидается. Не могу удержаться. Трусь лицом об колонну. Ооо, какое же… Ладно-ладно, я понял.

Обходим здание. Вход — с торца. Ага. И эти здесь. Моё настроение резко собирается занырнуть в бочку с говном. Впрочем… Ладно, постараюсь об этом не думать.

В большой комнате стоят рядами койки. На них — жертвы той ночи. Ну как жертвы? Вполне себе живые, да, не будем о грустном. Белые простыни, запах свежести. Женщины при мне взбивают подушку одному из, пока другая держит его голову. Не как мешок с навозом, а нежно. Парень оставляет меня одного посреди комнаты и удаляется, обещав позвать графа.

Ну, я тоже не дурак.

Ясно-понятно, что от меня требуется.

Заприметил стул, реквизировал его себе. Сел у первого с севера. Решил пойти по часовой стрелке.

- Знакомы? — спрашивает меня одна из нянечек, кивая на моего первого пациента на сегодня.

- Более чем нужно. — киваю ей, сосредоточиваясь.

Она тактично удаляется, забрав с собой посудину для… ну для естественных надобностей из-под ножек одной из кроватей.

Итак, что тут у нас? Это уже закрылось, это почти готово… Да нет, слушай, почти всё готово. Смотрю по пропускной — почти идеально. У нас тут остался ещё перелом ноги, проблемы с желчным и сухожилия на правой руке. Ну да, это просто. На первого у меня уходит минут десять. Дня через два-три придти бы и проверить. Самое важное и критическое лечение было выполнено тогда, на перевале, как я понимаю.

Через час… через полтора? Через два? Нет, где-то полтора примерно я обошёл их всех — девять человек. Хороший ход восстановления, думаю. К концу недели смогут сами ходить, чтобы не… Вот-вот придут в себя, да. Некоторые конструкты отработали дольше чем надо, но это скорее не во вред. Хотя общий ход лечения бы убыстрился, если бы… Ох, если бы не Кайда, если бы не Птичник, если бы не Маэ, если бы не та ночь. Тут у нас были свитские графа, как я понял. Лица незнакомые.

- Не решился вас отрывать от дела. — сам Симон сидел на стульчике в коридоре с какой-то книгой и листком бумаги, на котором делал пометки или выписывал что-то. — Как они?

- Да всё отлично, как мне кажется. Ход восстановления меня очень порадовал. Думаю, сегодня к вечеру все придут в себя. Попросил бы вас заготовить побольше еды, им надо много питаться и двигаться.

- Как скоро смогут ходить? Что насчёт состояния Рузе и Каубе? — он выглядит чуть встревоженно.

- А это у нас, простите, кто?

Граф поднимается с места, закрывая книгу, вместо закладки используя карандаш, проходит в двери комнаты, я иду следом. Показывает на две койки. Мужчина лет тридцати, который явно много воевал в седле, судя по шрамам. И тонкий длинный глистообразный господин, похожий телосложением на Кайду, только моложе раза в два. Тут скорее работник пера и мозгов, судя по сложению мышц и их использованию.

- Первый через час будет в себе. — беру его за руку. — Может, чуть-чуть больше. У него уже не осталось серьёзных процедур, как мне кажется. Мелкие доделки терпят конца недели, а пока — вполне себе живчик.

- Второй… - перехожу к другой кровати. — Тут у нас… Ой, его бы вам побольше было гонять, Ваше Сиятельство, он бы сейчас быстрее восстановился. А то будет только с палочкой ходить ещё долго.

- Да… - он отмахивается. — Нарему я уже всё это говорил. Не слушался, да. — я даже заметил грусть в его голосе.

Неужто переживает за слуг? Разве у них так принято?

- Думаю, к вечеру очнётся. Но к нему бы вам повнимательнее. Я не уверен насчёт одного вопроса…

Граф смотрит вопросительно, потом щёлкает пальцами.

Ого. Вот это скорость!

За его спиной материализуется одна из нянечек.

- Послушай, Герет!

Перевожу взгляд на неё:

- Вот после этого господина вы если будете выносить судно, то последите не будет ли там крови. Я не уверен насчёт состояния некоторых его внутренних органов, поэтому… Если заметите что-то, особенно если… ну, в какашках, - я заминаюсь, - то сразу же дайте знать.

Она кивает, потом кланяется мне и графу, и сдёргивает.

- Ну, в общем-то… Тут у нас всё. — я подвожу итоги.

- Понятно. Спасибо вам огромное за заботу о моих людях. — граф опять клонит голову.

Делаю вид, что не удивлён, хотя вижу это от него не первый раз.

- Долг любого лекаря.

Он кивает мне.

- Ну-с, а теперь, если вы не устали… - граф деликатничает.

- Да нет, что вы, что вы, не очень-то я и устал! — кокетничаю в ответ, хотя был бы не против жареного быка на вертеле целиком и потом поспать часов 5-6.

- Вот тут вас, - он ведёт меня коридором дальше, подводя к новой комнате, - ждут, кажется, те кого вы знаете.

- Да?

Он открывает двери.

Всего три койки, а комната такая же большая, как предыдущая.

Зейнак, брат! Ренаро, и тебя тоже укатали эти крутые дороги, да, значит? Последним я замечаю Спатью, моего непосредственного.

- Так-с… Кажется, здесь мы задержимся. — говорю себе под нос.

- Вам что-нибудь нужно будет?

- О, можно что-нибудь на лёгкий перекус и какого-нибудь… Калатэ, если можно. — решаю снаглеть.

- Сделаем! — граф кивает и идёт распоряжаться.

Ну что, парни, долго не виделись, да? Я прохожу внутрь и сажусь на краешек постели своего брата, Зейнака. Так, с чего начнём? Кажется…

На ночь нас уговаривают остаться в имении графа. Я и не думал отказываться. Переглянулся с Маэ, она молча пожала плечами, мол, как ты, так и я. Ну раз так…

Я освободился только к вечеру. Выхаживал наших парней, проверял, перепроверял, потому что очень не хотел налажать в чём-то. Увидел Маэлу только за ужином. Нам поставили столик на двоих в саду, я спустился, приняв душ и переодевшись в форму Регуляров, которую мне предоставили. Что за интересное совпадение, не правда ли? И в том доме, куда нас поселили Птички, и в этом мне удивительно часто подсовывают форму Регуляров… Это такой тонкий намёк или я себе выдумываю?

Выхожу в сад, застёгивая запонки. А там сидит что-то невообразимое. Высокая причёска, кудри, шляпка. Макияж, украшения, платье, изящные… как бы это назвать? Ну такая обувка из ремней, которая оставляет почти всю ногу голой, кроме самой подошвы стопы? Не силён, короче.

- Простите, я не обознался? — спрашиваю растерянно.

Она поднимает на меня глаза:

- Чего?

- А, это ты… Это серьёзно ты? — я в шоке решаюсь обойти её кругом.

- Прикалываешься? — Маэла немного сердита, судя по тону.

- Нет, прости. Просто… - я обхожу ещё один круг, потом сажусь за стол против неё. — просто тебя не узнать. Ты сейчас изумительна, ты это знаешь?

- Вот ещё! Подлиза! — девчонка задирает нос.

- Да нет… Я, как бы, и не пытаюсь… Слушай, Маэ, если бы тебя вот такую привести на какой-нибудь вечер у Селима, то ты была бы там самой красивой, да. — я хмыкаю.

- Ну… отстань, Йедо. — она отмахивается.

Наконец-то с её лица пропадает этот лоск и я снова вижу всего лишь свою сестру.

- Чем занимались? — спрашиваю.

- Ай, глупости! Мне рассказывали о моде, о цветах, об оранжерее, об ведении хозяйства, об лучших рецептах, об свежих сплетнях… - она перечисляет, перебирая пальцы.

- А ты как к этому? — интересуюсь настороженно, потому что мне кажется, что эти темы девчонке чужды.

- А я как? Ну как к птичке на ветке. Поёт и поёт. Впрочем… - тут Маэ улыбается. — Нашлось и у меня контр-оружие против Её Сиятельства. Угадай что?

- Эммм, предания народа пылающего меча? Танцы Луны? Оружие? Техники боя? — перечисляю всё, что знаю о ней.

- Пфе, придурок ты, Йедо! — Маэла делает пренебрежительное лицо. — Много ты думаешь об этих… травоядных, да. Я ей пересказывала твои сказки!

- Сказки? Я — и сказки? — поднимаю брови.

- Ну этих твоих Йердов, Прионов, Алуора, Шеммуров, покорений Налнхорна и Южного похода. — она небрежно набрасывает имён.

- Маэ, но ведь это не сказки… Ты это… ну, понимаешь?

- Ой, для неё и для меня это всё одно что сказки. И только тогда она затыкалась. Представляешь! Как легко было сойти за умную, а? Пфе, какая же она простодушная, хе-хе. — Маэла посмеивается, ощущая своё превосходство.

- Ну… ладно, если так. — я пожимаю плечами. — Чем бы дитё не тешилось…

- Эй, Йедо, а ну-ка без оскорблений! — она изображает обиду на какое-то мгновение, грозит мне пальцем, но потом снова на её лицо выползает улыбочка.

Потом мы поужинали, посидели ещё немного в саду. Обошли вокруг дома. На балконе второго этажа стояли в обнимку (прямо как влюблённые детишки в школе) Симон и Амас. Мы им помахали, они нам. Ну а дальше… Всё как обычно. Маэ выделили спальню напротив. Я зашёл в свою, упал в кровать… И потом ворочался всю ночь вместо сна. Потому что было слишком мягко и непривычно. Представляешь?

А утром чуть свет побежал (ещё до завтрака) через всё имение старой тропой. Поплутал, признаю. Пришлось спрашивать у мужика, который подрезал кусты, где нужный мне дом. Нашёл. Потёрся лицом о холодную колонну, обнял её. И только потом пошёл внутрь. Проверять как там мои пациенты.

Через пару часов меня там подхватил граф:

- Судя по тому, сколько вниманию вы уделяете этим, чую, что моих вы просто игнорируете, господин Йедогард! — с лёгким недовольством в голосе.

- Простите, господин Симон! — клоню голову. — Но род превыше всего. Это мой брат. — показываю на Зейнака.

- Брат? У вас же одна сестра?

- Не… неверно выразился. Родич и брат — это одно слово в нашем языке, Страны Гор.

- А… земляк. Так будет вернее на новоимперском.

- Да, ваша правда. Вероятнее будет употребить «земляк». Впрочем, это не совсем верный термин, и…

- Ой, погодите, перед этими филологическими диспутами, давайте обсудим их состояние в общем. Что думаете?

- Всё великолепно, как мне кажется. Не считаете так?

Мимо нас с костылями идут двое из графской свиты в сторону двора. Мы провожаем их взглядами.

- Надеюсь, что в таком состоянии… - граф вздыхает.

- Погодите. Заходящая Луна тоже не сразу стала Заходящей Луной. День-два и они будут бегать! Это я вам обещаю. Моё слово.

- Ну… раз вы так говорите… Кстати, это ещё не все пациенты моего госпиталия.

- Есть кто-то кроме?

- Есть те люди, которые… скажем так, были причиной всего этого.

- Их тоже?..

- О… ну хотя бы ради установления истины. Их охраняют люди ведомства. — граф чуть кивает головой в сторону входа, где стоят двое «птичек».

- И? Их вы бы тоже хотели привести в чувство?

- Не могу об этом просить. Зная ваши чувства, вашу потерю… Это было бы больше, чем следовало бы.

- Господин граф! Вы уж простите за глупость, но пациент — всегда пациент. Или вы думаете, что я там и тогда только наших и ваших лечил?

- Да? Правда? — Симон немного улыбнулся. — Ну, если вас это не затруднит… - он показывает рукой направление.

- Ведите!

А я, кстати, до сих пор не завтракал, да. Да и не спал, кхем-кхем. Нет, не подумай, не жалуюсь. Просто поделиться. Вдруг ты меня пожалеешь?

На обратном пути в город я замечаю как резко начинает меняться её настроение. Улыбочка сменяется обычным лицом, обычное — скучным, скучное — настороженным, настороженное — расстроенным, расстроенное — злым. Понимаю, Маэ, но что мы можем? Кто мы против них?

Смотрю в окно. Мимо плывут дома и сады. Дороги. Люди. Другие каретки и подводы. Стадо коров. Лента реки. Склоны, холмы. Чуть выше и чуть ниже. Порой приходится пристраиваться за телегой пейзан, и мы замедляем ход. Порой — быстро проскакиваем какие-то участки. Дорога не то что развеивает мою скуку, она просто показывает мне мир, частью которого я не являюсь. То, что будто бы нарисовано. Даже если я остановлюсь… Нет, вернее, только когда я остановлюсь и захочу выйти наружу, только тогда это всё станет реальным и объёмным. Поэтому…

Ай, ладно.

- Кто такой грустный? — спрашиваю.

- Отстань. — отмахивается.

- Руку дай, а?

- Отстань, Йедо, ну чего ты?

- Просто дай руку. Тогда отстану.

- Ну на. — вытягивает левую.

Подхватываю своей правой её ладонь:

- А теперь вторую?

Маэла вздыхает. Вытягивает правую.

Беру обе её ладони в свои. Веду вправо, почти дотягиваясь до дверцы кареты. Потом влево, дотягиваясь до противоположной.

Потом снова вправо, потом снова влево.

Маэ смотрит на меня как на дурачка.

- Тебе понравилось? — спрашиваю после небольшой паузы, держа её руки.

- Понравилось что? То, что ты сейчас придуриваешься?

- Ой, Маэ, не корчи дурочку. — чуть-чуть пожимаю ей ладони. — Ты прекрасно поняла о чём я.

Она вздыхает, поворачивает голову к окошку. Молчит. Потом немного пожимает мне руки в ответ:

- Как тебе сказать? Ну, это было интересно. Не то чтобы я прямо уж в восторге, но в сравнении с Птичником и нашим… ну, туда куда мы теперь едем, это было ВСЯКО лучше.

- Хочешь, попрошу у графа остаться у них в следующий раз?

- Ха! Да мне-то что! — Маэ делает горделивый вид. — Но только подумай: кем мы там будем? Ну, ты-то понятно, а я?

- А чего бы тебе хотелось?

- Мне? Подвигов, свершений, славы. Чтобы весь мир содрогался от моего имени. Чтобы боялись и уважали. Что, если так? — она переводит глаза с окошка на меня.

- А если не кривляться? — спрашиваю серьёзно.

- Не знаю, Йедо, ещё не определилась. Как только… так сразу побегу к тебе рассказывать. — ёрничает.

- Ну, как скажешь.

Чуть пожимаю ей руки снова и отпускаю.

Девчонка снова отворачивается к окошку. Подпёрла ладонью голову, смотрит в окно пристально. Отворачиваюсь к своему. Смотрю. Считаю дома. Один-два-три… Всё ближе и ближе подползаем к Чамре. Движение замедлилось, стало гуще. Вот мы и почти у города, да. Приключение заканчивается…

- Маэ, можно глупый вопрос?

- Ну? — она отвечает после небольшой паузы.

- А к тебе… ох, даже и не знаю как сказать-то... К тебе ночную грелку не подсылали, случаем? А то я как-то не ожидал, что граф распорядится. — говорю с усмешкой.

- Граф? Ему какое дело? Меня графиня спросила, мол, какие девушки нравятся вашему брату. Я и описала ей эту Маллен. А что?

- Да как-то… Ну, я даже не знаю. А моё мнение спросить?

- Неужто разочарован? Что-то после Хаубе ты возвращался чуть ли не заплаканным…

- А ты бы за собой больше следила, чем за мной.

- Ой, какие мы гордые! Какие обидчивые!

Вздыхаю. Жму плечами про себя. Да, зря спросил.

- Ну так к тебе посылали или нет?

- Пхе! Так я тебе и ответила! — девчонка снова задирает нос.

Мы медленно подъезжаем к первой стене. И «дом» становится всё ближе. Как и его надзиратели. Как и та жизнь, от которой я бы так теперь хотел быть далёк. Но увы…

10.

Новое утро я встречаю в Птичнике. Со мной собрались все мои друзья: беззвестные рядовые в количестве двух штук, его превосходительство Кайда, тоже мой большой приятель. Мужик в чёрном и его шептала-рехенец. Ждём только того лысого крохотусика, который отчего-то не торопится. Кнар уже раз пять посмотрел на часы, ожидая. И вот наконец-то слышим спасительный стук в дверь этого каменного мешка. Проходит внутрь:

- Извините, задержался. Дела. — и чуть разводит руки.

- Что вы, майстер! Мы понимаем! — отвечает за нас Кайда.

А я вот не понимаю. А я вот… Эх. Кто спрашивал моего мнения?

Затем кнар кивает одному из «птичек», тот пару раз легонько стукает в дверь в соседнее помещение. Открывает. Оттуда входит давешний пациент. Тот, с которого я здесь начал и тот, которым, надеюсь, закончу. Становится по строевому. Хотя глазки-то опустил в пол. Да и седина, которая внезапно бросилась в волосы (видимо, так ему понравилось в Птичнике и с его обитателями общаться), тоже не пропала. Впрочем, теперь он хотя бы собранный и целый. Ну, относительно.

Кайда смотрит победителем. Мол, смотрите, какой я вам фокус показал. Чёрный грач морщится. Серенький лысый воробей чуть выкатил глаза (хотя казалось бы, куда уж больше).

Чёрный говорит:

- А вы его не подменили?

- Проверьте, что вы, господин Алу! Разве я бы пошёл на такие дешёвые трюки, чтобы впечатлить вас?

- Проверим-проверим, не переживайте. — повернулся к своему цепному рехенцу. — Ваадо, прошу.

Тот ему кивнул, пошёл к жертве Птичьего произвола. Обошёл кругом, что-то шепча на ходу. Я прямо увидел как тюремная роба на моём пациенте пошла колыхаться, будто он стоит в сердце ветра. Но скоро всё прекратилось. Рехенец повернулся к своему хозяину и покачал головой. Тот скорчил кислое лицо, будто одновременно съел лимон и наступил в говно.

- Майстер? — Кайда повернулся к серому.

- А, да? — тот, кажется, о чём-то глубоко задумался.

- Прошу! — и показывает ему рукой на этого человека.

Воробей подходит к нему, проводит ладонью над его телом сверху донизу, потом поворачивается, переглядывается с грачом, жмёт плечами.

- Ну-с, а теперь… - кнар трёт ручонки.

- Погодите. — вступаюсь в разговор. — Там не всё доделано, если вам интересно.

- Да? А какой в этом теперь… А, ладно. Хотите — делайте. — он отмахивается. — Нам с господином Алу и господином Бардамо всё и так понятно. Встретимся снаружи, когда закончите.

Они переглядываются и выходят из комнаты. Остаёмся только я, он и двое «птичек» у входа.

- Ну здравствуйте снова, господин капитан. — приветствую его.

Он не поднимает головы, только чуть-чуть вздрагивает.

Подхожу ближе. Глаза прячет. Или не видит. Или не хочет видеть.

Мда.

Беру за руку. Проверяю как и что отработало. Рёбра почти уже целы. Пальцы на ноге тоже. Два на правой восстановить уже было нельзя, но… Печень, почки, кишечник в порядке. Лёгкое почти заросло, ещё чуть-чуть. Да и остальные переломы, вроде бы. Кишки, которые ему судя по всему, тащили наживую, работают нормально. Ну, пара пятнышек. Это мы подчистим. Ага. Так. Теперь по глазам. Правый висел на ниточке. Проверяем его. Видит. Ну, почти как раньше. Через пару дней будет даже лучше, чем было. Прогоняю последний осмотр.

Да, в следующий раз закончу.

- Лучше бы вы меня не спасали.

В момент, когда я стоял перед ним, Нуани тихо произносит эту фразу бесцветным голосом сломанного человека.

Я вздрагиваю.

Молчу.

Завершаю осмотр.

Киваю «птичкам». Меня выпускают. Седой капитан остаётся внутри этой комнаты. И что его ждёт дальше — я и не могу представить. И не хочу знать.

11.

Следующее утро с Маэ мы встречаем в крытой коляске. Выехали до завтрака, нас попросили одеться и быть готовыми. Ну вот — собрались. Сели. Поехали. Плутать по городу особо долго не пришлось. Проехали половину Речек, добрались до Покатышей. Нашу коляску не стали досматривать при въезде, езжайте, мол. Поплутали по Синему, потом выехали на ровную как стрела дорогу, упиравшуюся в Хольм-Гору. Там — только пешком.

Мост над рвом, парадный караул гвардейцев маркграфа в своих знаменитых плащах. Потом — внутрь. Чиновное лицо провожает нас по коридорам. Сам замок похож на большой дом в четыре этажа, стоящий на вершине холма Чамры. Изящно выглядит, поблёскивает, гобелены и картины по стенам. Короче, не удивлю тебя, сказав что это всё скорее похоже на домик главного паразита всея марки. Если ты когда-нибудь был у Риамо или Гьяди на приёме — ты уже всё это видел. Только в несколько меньшем масштабе. Идём с Маэ сцепившись мизинчиками. Чтоб её куда-то не унесло. А то знаю я её загребущие руки. Обносить маркграфа на его же приёме — это очень дурной тон, как мне кажется. Да и последствия…

Потом нас заводят в небольшую комнатку. Под гербом марки сидит какая-то книжная вошь, ничего больше пера в руках не державшая. Мужичонка под сорок, как мне кажется. Таращится на нас, будто пытается всмотреться через очки. Потом машет нам — мол, подходи кто смелый. Переглядываемся с хамтарийкой. Она жмёт плечами. Ну ладно, раз так.

- Вы у нас будете… Майен или Эсмих? — спрашивает.

- Первое.

- Ага. Тогда вот здесь и здесь распишитесь. — протягивает мне книгу в изящном кожаном переплёте с какими-то финтифлюшками с позолотой на корешке.

Чиркаю.

- Теперь вам в ту комнату. — показывает пером налево.

Стучу. Некультурно же иначе, правда? Молчат. Вхожу.

Дородная бабка сидит за столом, пишет что-то. В комнате полу-сумрак, света и свечей она жалеет, вестимо.

- Чего надо? — грубым голосом.

- Послали сюда. — показываю на дверь из той комнаты.

- А, ты этот, значит?..

- Значит, этот.

- Ну-ка, ну-ка… - бабка со скрипом поднимается со своего стула, ковыляет на смешных кривых ногах.

Открывает дверь в какое-то другое помещение, скрывается там на несколько минут. Потом выходит, даёт мне кулёк и коробку из деревянных планочек.

- Своё — сюда. — показывает на короб. — А это, - указывая на кулёк, - оденешь.

Понял.

Раздеваюсь.

- И трусы с носками тоже!

Ох, бабка, раз ты так меня хочешь… Ладно-ладно, продолжаю. Раскрываю кулёк. Какая-то дрянной материи роба с капюшоном. Натягиваю на голое тело. До пят, да. Своё сложил. Стою. Бабка поднимает на меня глаза:

- Управился? А чего молчишь? — грозным таким голосом, будто я во всём виноват.

- Дык…

- Вот тебе и дык. А теперь — пшёл вон. И вещи не забудь.

Выгоняешь? Ну и ладно, ну и не буду скучать.

Возвращаюсь в ту комнату. Книжный червь по-прежнему занят своими ведомостями и сведением учётных книг. Мельком посмотрел на меня из-под очков, потом снова уткнулся в своё. Спустя пару минут такая же дверь открывается, из-за неё появляется Маэ ровно в такой же дрянной хламиде.

- Ну, как я тебе? — спрашивает, провернувшись на одной ноге.

- Красотка! — одобрительно показываю большой палец.

- А дальше что? — спрашивает у меня в пол-голоса.

- Ещё б знать… - пожимаю плечами.

- Простите! — она поднимает голос. — А что дальше?

- А? — учётчик поднимает глаза. — Вы уже всё? Готовы? Своё можете оставить здесь в углу, - он показывает рукой, - пойдёмте тогда!

Ведёт нас коридорами и переходами. Мы спускаемся со второго этажа вниз, выходим наружу, обходим какую-то часть пути тропкой. Босыми ногами шлёпать по непричёсанному камню — то ещё удовольствие, если что. Потом он сворачивает в какое-то отдельное строеньице, похожее на… ну да, там где держат скотину.

- Прошу! — открывает двери. — Вам прямо до конца и направо.

Переглядываемся с Маэ.

Ну что ж… прямо так прямо.

Внутри пахнет соответственно. Ноги у нас в… в… нет, не буду думать в чём. Прошли до конца. Свиньи и хрюшки радостно нас приветствовали. Но нам их ответно порадовать было нечем. Дальше — караул в четыре рыла в синем.

Мне показывают — налево. Маэ показывают — направо. Расходимся.

Впереди два этих из «благоденствия». Ведут дальше.

Очередное строение. В этот раз — без животных. Опять пахнет книгами и ведомостями. Очередной невзрачный хер. На этот раз без очков и с брюшком.

- Вы у нас, значит, Майен?

Ого, в этот раз на Маэлу я, значит, не похож?

Киваю.

- Подойдите.

Подсовывает мне очередную амбарную ведомость. Расписываюсь напротив своих личного-родового.

- Теперь — сюда.

Показывает мне небольшое возвышение с подушечкой. А у меня ноги в говне, ничего? Смотрю на него вопросительно. Он кивает, мол, иди уже.

Прохожу.

- Теперь на колени.

Послушно встаю.

Человечек идёт к полкам, достаёт с них какую-то коробочку, достаёт оттуда странный двулезвийный клинок, идёт ко мне. Надеюсь, одним ударом моя жизнь сейчас не закончится?

- Голову опустите и не бойтесь.

Делаю. Но на всякий случай готовлюсь уйти из-под…

- Данной мне властью марки, сим я лишаю господина Йедогарда Майена его заслуг перед миром людей и богов!

И он ломает этот клинок над моей головой.

Мда, это был не металл. На мою склонённую голову сыпется какая-то пыль и обломки.

- Прошу, теперь вставайте.

Выхожу. Синие ведут меня дальше. Снова зал замка, мы зашли в него откуда-то с боку, совершив по сути большой обходной крюк. Меня снова просят встать на колени в указанном месте. Встаю. Завязывают глаза какой-то тряпочкой. Ого. Интересно-то как. Впрочем, мне это видеть не мешает. Двое берут под руки, раз я теперь слепой. Ведут. Длинный холл. Люди с обеих сторон. Отпускают.

- А теперь — прямо. — говорит кто-то в спину.

- Преступник!

- Убийца

- Никчёмный!

- Казнить!

Люди кругом с каждым сделанным мной шагом начинают всё азартнее кричать по сторонам.

Один заступает мне путь, отвешивает пощёчину. Я было собираюсь поднять руку, но мне её тактично придерживают.

- Так надо. — слышу тот же голос сзади.

Надо так надо.

- Мразь.

- Быдло.

- Нарушил законы людей и богов!

- Ату его!

Очередной человек дёргает мой нелепый балахон, отрывая рукав.

- Плоть!

- Свежая плоть!

- Казнить!

- Голову прочь!

Странная процедура, не находишь?

Пинают сзади. Падаю. Неприятные ощущения. Эти вокруг насмехаются. Встаю. Иду дальше. Новая пощёчина. Оторвали второй рукав. Ух, я бы их всех… Но нельзя, Йедо, нельзя. Это всего лишь театрализованное действо, а я должен изображать из себя беспомощную жертву, как я понял.

Наставили синяков. Упал ещё раза два. Разодрали на мне этот балахон. Уже у самых дверей кто-от сильно пнул под колено, я упал снова. Уже за пределами этого зала. Прямо в грязь. Уух. Лицом. Чавкнуло. Очень… очень мило.

- И лежи! — слышу опять.

Лежу, а что делать-то?

Идут двое. Повязка и так съехала на нос. Крепкие мужики такие. Берут меня за ноги и везут куда-то. Считаю головой все камешки в этом странном полу-болоте у замка. Откуда оно тут? Зачем? А, нет, вижу как сюда выплёскивает ведро грязной воды какая-то замковая служка. О, и меня по этому везут? Чуть поднимаю голову. Точно, а у мужиков крепкой кожи сапоги, чтоб, значит, не испачкаться. Моя спина и голова — в липкой грязи. Провезли, значит, бросили мои ноги. Ушли. Какое-то небольшое зданьице с паром с трубы.

Возвращаются. Один из мужиков подаёт руку. Опираюсь, встаю.

- Теперь вам сюда. — указывает на двери.

Неловко кланяется, я ему в ответ.

Уходят.

Стою перемазанный, исплёванный и побитый посерёд двора, куда ходят выливать помои. Мило.

Захожу.

Бабка в синем простом платье стоит в дверях, скрестив руки.

- Ну пойдём, милок. — говорит.

Внутри — жарко, много пара. Если б не бабка, которая вела меня под руки, я бы точно заплутал, хотя снаружи домик-то выглядел не большим. Но душновато, да.

- Голову! — командует мне.

А, притолока.

Склоняюсь

- Залезай! — показывает на бадью. — Мыться будем.

Уух! Поднимаю брызги. Хех, а ведь ледяная. Ну, хотели удивить? Пфе. Сына Страны Гор такой мелочью не удивить.

Бабка подходит, достаёт скамейку откуда-то сбоку, садится рядом.

Начинает мылить мне голову, поливая водичкой из ковшика, смывая грязь и говно.

- Мою тебя, как Ала мыла своего сына! Смываю грехи — большие ли, малые. — приговаривает старуха. — Жизнь тебя покинула, больше тебя нет. Готовься к встрече с Богами, малец.

Потом, вволю выкупав меня в ледяной, она показывает чтоб вылез.

Бреет мне волосы на голове под ноль бритвой.

- Сбриваю их, как Ала сбривала их своему сыну. Отрезаю прошлое, стираю прошлое. Жизнь больше не гнездится в этом теле. Готовься к встрече с Богами, малец.

Теперь я более-менее чистый и лысый. Стою. Жду.

- Чего застыл? Туда иди. — тычет рукой старуха.

Иду. Новый зал, похожий на предыдущий. Здесь теплее, да. Встречает женщина в золотом платье и какой-то подвеской на шее.

- Проходи, садись. — показывает на каменную скамью, которую обдаёт водой, перед тем как мне на неё приземлиться.

Намывают снова. Вода на этот раз тёплая.

- Мою тебя, как Иэла мыла своего мужа. Окунаю в воды забвенья небесного. — окатывает с ковшика водой. — Затирая твои следы на песке времени. Готовься к встрече с Богами, муж мой.

Потом показывает мне на большую бадью. Залезаю. Снова моют и растирают. Потом показывает мне руками, чтобы склонил голову. Кладёт руку сверху:

- Плыви по водам забвенья. Нет у тебя ни имени, ни духа, ни прошлого теперь. Будь чистым листом. — она чуть надавливает и я опускаю лицо в воду.

Потом она отпускает руку. Снова могу дышать.

Показывает, чтоб вылезал.

Опять стою как дебил.

- Тебе туда! — указывает рукой.

И третий зал… Третий зал чуть побольше предыдущих. Парно. Кипяточком попахивает.

Хозяйка зала — девушка в зелёном платье. В волосах у неё венок из цветов. Да какое там девушка. Девчушка. Может, лет четырнадцати.

- Проходи!

Снова усаживают на скамью. Снова моют. Какие-то душистые травы в воде. Мягонько так. Ух. Приятно. Можно помлеть. Водичка горячая, хорошая.

- Мою тебя, как Эола мыла своего отца. Очищаю от всеведенья, возвращая миру живых. Как нарождённого, как обретающего силу в мире, как чистого выпуская тебя в воды.

Споласкиваюсь в большом каменном бассейнчике. Проплываю туда-сюда с тень расстояния. Вылезаю. Обтирает меня пушистым полотенцем, одевает какой-то грязно-белый балахон, под него туфли. Завязывает мне глаза.

- Сядь.

Сажусь.

- Маслом от царствия земли покрываю тебя. — мажет мне чем-то мой лысый лоб.

Потом стирает какой-то тряпкой.

- Мёдом от царствия небес покрываю тебя. — действие повторяется.

Снова стирает.

- И водой солёной от моря, что мир опоясывает. — снова мне сырит голову.

- А теперь — вставай.

Девчушка берёт меня под руку. Идём. Будто бы кругом, да? Петляем. Выходим из этого царства воды и пара.

Шлёпает меня по заднице через этот балахон.

- А теперь сам!

Застываю на мгновение.

- Идите на голос.

Опять этот шептало.

Иду. Берут под руки справа и слева. Ведут.

Снова в замок. Опять с другой стороны. Поднимаемся лестницей. Первый этаж.

Пустая комната. Подушечки под ноги.

- А ваш жрец… Что-то мы не видим. Не потерялся ли, случаем?

Меня спрашивают, пока я занимаю своё место.

- Может, лучше кого-то от Срединных или Дракона? Найдём быстро.

Я хмыкаю. Договорились — значит договорились.

Чувствую, что она уже рядом.

Ага, заходит в двери.

Нет, на этот раз не в том красном платье с открытой спиной. В белом с подбоем, который струится будто языки пламени. В белом с красной каймой. С закрытыми полу-маской глазами.

Эти два синих встречаются с ней глазами, делают шаг назад, кладут руки на рукояти форменных сабель.

- Нет, дети, я не за вами. — даже голос её теперь звучит глубже и торжественнее. — А за ним.

- А это вы… а, от Огня? — спрашивает её один из.

- Да, это я. — она кивает. — А теперь кыш отсюда! — прогоняя их рукой. — У нас тут таинство вообще-то.

Идёт ко мне. Ну… старается идти. Она же не имеет ножек, как ты понимаешь. Поэтому прыгает из одной точки в другую, делая вид, что идёт.

- Молись!

12.

Я вижу небольшие дома внизу. Мы стоим на холме. Солнце ушло, есть только темнота. Меня проводят через ворота, на которых горят огни. Они пылают. Идём дальше. Впереди — выложенная камнями площадка. Вокруг неё горят огни. Но сама она темна.

Выходит вперёд из небольшой группы людей высокий старик. Смотрит неприветливо, сурово. Я отвечаю на его взгляд с упорством. Он кивает мне и чуть-чуть усмехается в бороду. Отходит с дороги. Я иду дальше.

Холодит стопы камень. Ветер не сильно потягивает. Деревня стихает внизу. Я становлюсь на колени в центре этой площадки. Всё замирает. Не слышно ни голоса.

- Кому преклоняешь колени?

Голоса глухо опутывают меня.

- Всесветлому пламени! — отвечаю с гордостью.

- У кого ищешь защиты?

- У Всесильного пламени.

- Во что веруешь?

- Во всемудрое пламя!

- В чём пребываешь?

- В мире и в свете Единого Пламени.

- Куда стремишься?

- К единству с Мировым Пламенем.

- Где черпаешь храбрости?

- У Всехраброго Пламени.

- Протяни руку.

Вытягиваю её вперёд, разжимая ладонь.

- Молись! Проси! Ищи! Стремись! Обретай!

Голоса их сплетаются в моих ушах.

- Молись! Проси! Ищи! Стремись! Обретай!

Ощущаю тепло в ладони. Нежное касание язычков огня облизывает мою руку.

- Молись! Проси! Ищи! Стремись! Обретай!

Слышны глухие удары барабанов.

- Тихххо! Пламя здесь! Пламя ответило! — вперёд выходит давешний старик и смотрит мне в глаза. — Проси.

Руку начинает жечь чуть сильнее. Но пока ещё это просто тепло. Как нагретый камень или забытая в очаге ложка.

- Всесветлое! Всемудрое! Всеобъемлющее! Проникающее до глубин! Возносящееся до небес! Ветром разносимое! Деревом поддержанное! Людьми собранное! О, Пламя!

Жар в ладони становится сильнее с каждой фразой.

- Будь поводырём моим! Отдаю тебе мои глаза! Будь слухом моим! Отдаю тебе свои уши. Будь миром моим! Отдаю тебе своё сердце! Будь тем, что я вдыхаю! Отдаю тебе мои лёгкие…

Кожа начинает запекаться и краснеть, по ней идут волдыри.

- Себя приношу тебе! Не в мир, не людям, не иным богам. Тебе одному преклоняю колени! Тебя одноё прошу об милости! О, Пламя! Обними меня, как мать обнимает дитя!

Огня всё больше, огонь танцует на камнях. Там, где гореть вроде бы нечему.

- Войди в мои вены! Стань моей кровью! Стань моей жизнью! Стань мною, как я становлюсь тобой!

Всё вспыхивает. Сгорает одежда. Мир вокруг покрывается языками огня. Горят волосы на голове, брови, на руках и на ногах.

- О, Великое! О, Нежное! О, Всемудрое! Войди в мою душу! Выжги там грязь! Сотри грехи! Испрями кривду! Дай сил стоять с тобой и жить с тобой внутри! О, нежное! Оставь мне только сердце, чтобы в нём жила любовь к тебе!

Рука пылает. Мясо с неё чернеет.

- Я не отступлюсь! Не сдамся! Я выдержу всё! Стань частью меня. Сделай частью меня! Войди в мир через меня! И дай творить свет там, где темно!

Барабаны начинают затихать.

Кажется, от кисти руки останутся только кости, которые начинают накаляться.

- Я не отступлюсь! Не сдамся! Я выдержу всё! Пройду с тобой мир от конца и до края! Поднимусь в небо! Вернусь к земле и к людям, о Пламя, к твоим людям!

Оно всё ещё танцует в моих глазах. Подбираясь, окутывая, ползя по моему телу, как ползла бы змея.

- Я не отступлюсь! Не сдамся! Я выдержу всё! Вместе с тобой, моё Пламя! Без гнили! В мир, где есть только Ты! В мир, где все боги и люди преклоняются пред Тобой!..

Пламя вздымается вверх, накрывая всю площадку. Дотягивается, как мне кажется, до края облаков, которые висят в этот час так низко, что задевают землю.

И всё пропадает. Огонь будто бы втягивается в землю. Только мясо на моей руке ещё дымится.

- Она — выдержала! — старик поднимает мою руку в небо, мою сгоревшую руку. — Она — от пламени!

Растворяюсь в глазах людей вокруг. Мама, папа, братья. Родные. Знакомые. Родственники. И в их глазах я вижу тот же отблеск, что теперь навсегда во мне — отблеск Пламени. Тот, от которого никогда не откажусь. Тот, который будет вести меня вперёд по миру. Тот, который всегда теперь внутри меня. Моё собственное Пламя!

13.

Видение уходит прочь. Она убирает руку от моих глаз. Меня покачивает. Все эти люди, все эти эмоции, все эти ощущения. Я поднимаю свою ладонь вверх, смотрю на неё. Нет — эта целая. Значит, то была её ладонь? Я поднимаю глаза и смотрю в неё. Королева чуть заметно кивает мне.

Сажусь. Будто бы падаю назад. Вот, значит, через что она прошла? Они прошли, этот народ Пламени? Задолго до падения Заходящей Луны?

Воздух становится гуще. Будто бы я начинаю слышать глухой рокот барабанов вдали. Я набираюсь сил. Если она выдержала — то и я справлюсь.

Воздух замирает. Пламя поднимается, проявляя себя маленькими язычками, которые опоясывают меня кругом. Кажется, больше я ничего и никогда не буду бояться. Огненные змеи взбираются вверх. Выжигая за собой одежду, этот балахон, в котором я был.

В её глазах пропадает темнота. Я снова вижу ту девчушку, которой она была. Только голос остался прежним, тот голос Королевы:

- Кому преклоняешь колени? — она меня спрашивает.

Я ощущаю, как ладонь правой руки начинает нагреваться. Но я не струшу.

- Всесветлому пламени!

Глава четвёртая.. Герен.

Эта часть крыла третьего этажа встречает меня тишиной. Некоторой запущенностью, я бы сказал. Цветы в вазах давно пора бы поменять. Народ и слуги не шныряют туда здесь так, что не протолкнуться, как на первом и втором. Офицер гвардии доводит меня до больших дверей, делает уставное и идёт обратно.

Мда-с. А делать-то что-то надо?

Осматриваюсь. Ну, обычный коридор. Закрытые двери. Горят светильники. И? Пробую первую дверь. Комната. Кровать под пологами с гербом марки. Пыльно. Ясно-понятно.

Везёт мне двери на двенадцатой-тринадцатой. Сидят там две дамочки, гоняют чаи.

- Ой, вы к кому? — левая чуть плеснула на себя из чашки от внезапности.

- Простите, прикомандирован для надзора за маркграфом Гереном его сыном, маркграфом Селимом.

- Это к старику?

- Вероятно, да. Как я слышал, ему уже за восемьдесят.

- Кхана, проводи. — одна кивает другой.

Та в спешке отряхивает передник от крошек печенья, ставит чашку на столик.

- Прошу, господин офицер!

Мне открывают двери.

Внутри — просторная комната. Широкие окна под тонкими занавесями, большая кровать, стол с кучей бумаг, письменный набор, книги в шкапу. И — беспомощный старик. И запах затхлости и того, что тут давно лежит больной.

Служанка трусливо ретируется.

Мда-с. И с этим мне теперь работать, не так ли? Уух. Начнём с малого. Раз дед пока не помер, то пара минут роли не сыграет. Воздуху мне, воздуху. Открываю окна. О, стало чуть приятней дышать. Занавеси развеваются. Старые веники цветов, высохшие до веточек, надо выкинуть. На пол их. Вода в вазах… Мда, надо будет уточнить где тут туалет, а то выплёскивать с окна боюсь чревато. Ага, как в истории нашего рехенца на перевале. Не хочу же я… Ладно, я не о том.

- Простите, уважаемые… Нет ли у вас метёлки и совка? И где тут туалет, не подскажете ли? — я снова возвращаюсь в ту комнату, где сидели две служанки.

Ага. Показали. Выдали. Взял ведро, швабру и тряпку.

Старые розы — с окна. Да-да, свинья и так не делается. А на кой хер они мне тут? Чтобы что?

Смёл пыль. Собрал паутину из углов стен у потолка. Пыль, кстати, тоже из окна, не переживай. Дальше — протереть влажной тряпкой поверхности. Стол, на котором сгрёб бумаги в кучу. Полки. Обновил корешки книг. Подоконники. Теперь — пол. Провёз по паркету из стороны в сторону. А, сойдёт. Нам ли быть в печали, правда? А уж натирать воском — пускай кто-нибудь другой будет.

Под кроватью старика — судна. Одно уже засохшее, в котором всё намертво въелось в стенки. Вот этой бы посудиной тех служанок по горбу отходить бы… Грустно вздыхаю. Да. Что делать? Замахнулся было отправить его в полёт с окна, как и многое до этого, но решил так не делать. Убьёшь ведь кого-нибудь. Посудина фарфоровая, изящная, но с присохшим содержимым ко стенкам весьма тяжёлая. А уж, думаю, убивать в первый же день работы во дворце — не самый хороший метод зарекомендовать себя.

Унёс одну утку и спрятал в туалетной комнате. Вторую — сполоснул, вернул обратно. Тапочки, которым дедуся не пользовался уже лет 6 или 7 (судя по разговорам слуг) — оставил. Чего они мне? Чего они ему?

Теперь перейдём к непосредственной инспекции того, что мне вверили.

Матрас… Бляди вы бляди… Простыни… Подушка… Вот кому жаловаться, а? Ну бросили подыхать, так хоть приличия соблюдайте, твари… В дверь скребутся.

- Да, войдите!

Внутрь заглядывает девушка лет двадцати в свежем переднике.

- Простите, меня послали сюда…

- Сюда? — обвожу рукой комнату старого маркграфа.

- Ну, сказали, чтобы я помогала молодому офицеру Птичника. Судя по вашей… - она переводит взгляд на мой китель, который я бросил на стол с бумагами. — Это вы?

- Возможно, я. Простите, а кто послал?

- Господин эконом. Господин Энчис Ангуа.

- Незнаком лично. Впрочем, не важно. Ладно, госпожа…

- Ой, какая уж тут госпожа! — она всплеснула руками. — Я из простых, Гахо. Ну, Гервенни Зархо. Сокращённо, ну меня так подружки называют, Гахо. Очень приятно. — она делает этикетное, не замолкая.

- Очень приятно, госпожа Гахо. — киваю ей в ответ. — Если вы мне поможете с постельным бельём, то буду очень рад. — показываю рукой на кровать старика.

- Ой, это мы сейчас, это мы сразу!

Вместе мы подняли старика… Ладно, я поднял. Он весь высохший, весил как птичка. Не как Птичка. Ну, ты понимаешь разницу. Она скатала простыни. На пол их. Потом пришлось разобраться с матрасом. Он не в том состоянии, чтобы им больше пользоваться. Подушки… Ну, тут можно взбить, наверное, поменять наволочки.

- И что мы с всем этим будем делать? — Гахо показывает на кучу белья.

- А сейчас мы это и узнаем.

Идём к комнате с служанками. Оттуда нас направляют к кастеляну. На этаж ниже. Ага, в этом дворце можно заблудиться. Но язык — он до Яранхиля доведёт, правда?

- Простите, что вам не так? — мужичонка лет тридцати пяти — сорока возмущается.

Снимаю очки. Смотрю на него пристально.

- Простите, не признал… Ваше…

- Давайте без формальностей. Я не хочу видеть этого позора. Вы выделите мне свежее постельное и в дальнейшем будете менять его когда я или вот эта славная девушка, - показываю на Гахо, - вам скажут. Это понятно?

- Понятно, Ваше…

Машу на него рукой. Надеваю очки снова.

Итак, спустя пару часов на комнату стало приятно смотреть. Чище, без мусора, прибрано. Перестелили, поменяли, навели блеск. Вот теперь уже приятнее будет заниматься стариком.

- Гахо, проверь, пожалуйста, состояние ванной и набери в неё теплой, но не горячей воды.

- Будет сделано! — она в шутку делает уставное.

Смотрю на девчушку как на «кусок дымящегося лошадиного кала». Она ойкает и пропадает.

На руках доношу старика до ванной. Пробую рукой. Чуть-чуть разбавить. Говорю об этом Гахо, пока она вьётся рядом. Ага, сделано. А теперь, господин маркграф, будем с вами купаться, да?

Старик чуть охает, когда я опускаю его в воду.

- Ему не больно? Как думаете?

- Думаю, ему просто непривычно. Вы бы пролежали шесть лет в своих… выделениях, ох, какие же они сволочи! Вы бы полежали, посмотрел бы я на ваши эмоции…

- Простите! — Гахо виновато клонит голову.

- Вашей вины нет. Надо будет разобраться, кстати, кто это у нас тут такой ленивый…

Говорю, протирая конечности и тело старику губкой. Теперь — мыльцем. Теперь — шампунем.

Теперь — смыть. Теперь я держу его, а Гахо вытирает полотенцем. Полотенцами. Во, теперь хорошо.

Несу обратно свою ношу. Кладём старика в кровать, которую теперь не стыдно называть кроватью. Ну а теперь…

- Гахо, сделайте мне, пожалуйста, чаю. — прошу у неё.

Кивает, пропадает за дверьми.

Беру старика за руку. Ну давай, деда, рассказывай мне все свои секреты! Будем тебя лечить, если есть кого лечить!

Чамра — трёхчастная, как ты знаешь. На самом верху спиленного холма — замок. Просто Замок. Просто Хольм-Гора, как его называют. Под его стенами и рвом — Синий Город, он же Покатыши, если по-простому. Самая богатая и влиятельная публика марки, да. За стенами Покатышей — Белый Город. Тут у нас магазины, лавки, учреждения, тут у нас дома на разных сторонах улиц чуть ли не целуются верхними этажами. Тут гомон и жизнь. Белый Город, он же Речки. Их тут целых две, как очевидно из названия, Эльма, она же Госпожа, и Кахор, он же Пьяница. Пьяница, как я понял, из-за того что периодически любит пропивать своё состояние. И Эльма с ним благородно делится через систему каналов. Ну а за стенами Белого города — шумным разливом Подол. Чёрный Город. Всякие пригороды, сады, грязные производства. Кузни. Кожевенщики. Скотина. Выпасы… Подол — как бы уже не Чамра, но Чамра. Ну, ты понимаешь.

Нам с Маэ выделили дом. Мы вернулись из замка уставшими, чересчур впечатлёнными. Моя правая рука была замотана тряпицей, промыта уксусом, промазана мазью, которую мне выдали во дворце. Ничего, заживёт, не так-то уж и страшно, как выглядело на первый взгляд. Обидно только то, что кроме этих сраных балахонов у нас вещей-то и нет. А Птичнику-то что с того? Старое сдали. Новое не получили.

И вот как две тени мы обходили дом. Большущий. Комнат в двадцать, может больше. С бассейном во дворе. С лежаками. С… заброшенностью и пустотой. Внутри — только громадный угловой диван в прихожей и… ни-че-го! Ну ладно, нашёл пару пушистых халатов с какого-то покатого мужичонки, судя по размерам. Один напялил сам, другой принёс Маэ. Она похмыкала, покочевряжилась, но в итоге-таки тоже надела. Воды? Воды в кранах нет. Еды? Тоже. Запасов на кухне? А-а. А Птички уехали. А вещи и деньги остались в том домике, в котором мы жили под надзором. Ну и что делать?

Пока Маэ исследовала сам дом, я решил отправиться смотреть что есть во дворе. Ну, бассейн, это понятно. А кроме? Обнаружилась беседка, пара яблонь, которые высохли и их давно пора спилить. Кусты сизой ягоды. Тоже туда же. Подзаросшие газоны и тропки. Не то чтобы как по берегам Лунхи, но не прямо вот далеко от такого состояния. Сторожка на входе. Пустая. Один стул внутри, и тот валялся. Поставил его на ножки. А, косой-кривой, потому и бросили. Ну и ладно. Нашёл ещё местный вариант нашего хламовника в Майде. Спинки, ножки, садовый инструмент, пару тачек, гребло для бассейна… Ну, с этим уже можно что-то сделать, да.

Достав эту сетку пошёл осматривать наше водное имущество. Оно под крышей из лёгких планочек. Нашёл и колесо на одном из столбов. Крутишь — планочки крыши встают боком, солнце проходит к поверхности воды и может её нагревать. Ага, оставим так. А теперь… Ну, ветки, листья. Ни одного дерева в прямой видимости, а ветки всё равно откуда-то есть. Всякий мусор плавает. О, водяная крыса! Легла отдохнуть на дне нашего водоёма! Сейчас только откроет глаза и поплывёт дальше. Ладно, шутка неудачна. Признаю. Но как-то это говно оттуда надо доставать? Подцепляю греблом… только б её не разорвало, Тхи крепкий! Помоги! И вот с такими молитвами я вытащил это создание оттуда. Вытряхнул в найденный в хламовнике небольшой кузовок. Пошёл искать Маэ в дом.

- Маелочка! Посмотри, я нашёл нам чего поесть! Вкуснятина, гарантирую!

- Погодите, что это за маскарад? — Кайда поднимает на меня глаза от бумаг.

- Какой маскарад? — я оглядываюсь кругом, оборачиваюсь, смотрю там. — Не вижу никакого маскарада.

- Клоунничаете, да? — кнар поднимает очки вверх и трёт глаза и переносицу. — Думаете, смешно?

- Ничего не думаю. Пришёл по вашему требованию — и только.

Он осуждающе качает головой и цокает.

Встаёт со своего кресла, проходится перед окнами (в его кабинете их два) в одну сторону, сложив руки за спиной, потом обратно. Потом останавливается и оборачивается на меня:

- Давайте условимся, господин… Хо-Ретт. Вы приходите сюда как часть Ведомства Певчих, так?

- Так.

- Тогда почему в форме Регулярной?

- Я не думал, что этот вопрос принципиален.

- Ха! Ладно. Допустим. Первый вопрос, будем считать, закрыт. В следующий раз без этого цирка. Понятно излагаю?

Я киваю ему.

- Второй вопрос, что за внешний вид?

- Что-то ещё не так, Ваше Благородие?

- Ваши глаза… Я, конечно, понимаю, что вы хотите войти в образ, но ведь вы же сами понимаете, что Хо-Ретт из вас такой же, как из меня часть труппы Торуде из Кхалеша.

- И у вас отлично получается, мой кнар! — кланяюсь ему.

В ответ получаю взгляд как на «кусок дымящегося лошадиного кала».

- Рекомендую чем-то прикрыть свои глаза в следующий раз, когда появитесь в здании управления. А то у наших рядовых началась настоящая паника, ха.

- Учту. На этом порка закончена?

- О, она и не начиналась, молодой человек! А теперь пройдёмте к месту вашего нового места работы.

И… честно сказать, это было совсем не то, что я ожидал. Не полу-трупы, не бандиты всех цветов и размеров, которые внезапно превращаются в овечек. И даже не допросы, когда пересчитывают зубы. Нет-нет. Оказывается, Птичник бывает и таким, да.

Передо мной стоит добродушного вида дедушка в очочках. В домашнем халате, наброшенном на рубашку без кителя. В тапочках с пумпонами:

- Ну-с, и чем же это вы, молодой человек, так насолили своему начальству, что вас законопатили ко мне?

- Да вроде бы, ничем таким. — я пожимаю плечами.

- Хах, скажете тоже! Итак, вы у нас, как мне сказали, хороши в староимперском?

- Наус-тта ги че рууз тами-к доуш ва да, кхоурр си-дэ. — отвечаю с поклоном.

- Нет-нет-нет, простите, я в нём сам ни в зуб ногой. Но! — он поднимает палец. — Место вашего текущего злоключения я вам покажу.

И меня отводят в закуток в архиве управления. Ага. Коробки. Стеллажи. Пыль. Снова коробки. Два стола у стены со стульями и лампочки. Чтобы можно было работать с документами, как я понял. Мне показали мой ряд, в котором нужно разобраться. Рассказали, что последний раз здесь был знаток староимперского 4 линии (!) лет назад. Поэтому… Прошу любить и жаловать: новое место ссылки для меня. Да.

Дедушка показал где у них туалет, где у них небольшая комнатка, где стоит плитка на камешках, где они разогревают чай. Показал на коробку с печеньем. Мол, угощайся. И ушлёпал в основную часть архива, где у него большой кабинет и много работы.

Я походил между стеллажами. Посмотрел на коробки. Подумал. Свет проходит через зарешёченные окна, показывая мне столбы пылинок, танцующих в воздухе. Но убираться я тут не буду, это не то место, где я хочу чувствовать свою ответственность. Так, с чего бы начать? С первой коробки с нижней полки, да? Открываю. О, нетленная. Поднимаю листок к свету. Будто бы вчера написано. А это у нас… Исмири Спокойный, тринадцатый год правления… Ого, получается, 98ый год от основания Заходящей Луны! Вот это раритет… Так-так-так, что тут у нас? Будем разбираться!..

А всё-таки, две луны мне нравятся больше, чем одна со звёздочкой. Поэтому в гости к графу Симону я еду охотнее, чем на работу в Птичник, не говоря уж про дворец. Сразу видно, кто меня по-настоящему оценил, правда? Не то что некоторые… Селимы, скажем так.

Нет-нет, я не против заботы о его отце, но условия, в которых старик доходил не первый год, мне как-то не особенно понравились. Интересно было бы узнать, когда последний раз младший Карантава интересовался здоровьем старшего и был у него в гостях? Или это уже было неважно, так как он получил власть над маркой, а отец был всего лишь преградой к этой власти? Впрочем, не моё это дело — лезть в дела благородных. Я — так, букашечка под их ногами, правда?

- Вы к Его Сиятельству? — меня встречают и узнают.

- Да, но позже. Для начала проводите меня, пожалуйста, к госпиталию. — вежливость превыше всего, особенно к маленьким людям, правда?

В этот раз я не смелею: прошлый раз заблудился, настолько оно большое, его имение, и теперь не претендую. Поэтому мы со слугой вместе обходим все тропинки, все озёра, все сады довольно быстро.

- Достаточно, спасибо вам! — я клоню голову и отпускаю человека.

Он удаляется обратно.

А теперь… Ох. Ну, надо постоять в обнимку с колонной. Я бы, конечно, её упёр, как уже говорил, но… Тхи крепкий! Какая приятная! Какая гладенькая! Какой изумительный рисунок с этими переливами, вкраплениями, линиями, точками… Эх. Чувствую, что моя любовь к ней, к колонне, приобретает опасные черты. И зачем мне кто-то ещё…

Но нет. Одёргиваю себя, расстаюсь с любимой.

Птичек на входе нет, как и их пациентов. Надеюсь только, что исцелять их в Чамре меня не позовут. Я этого не хочу, если честно.

В первой комнате свитские Симона играют в карты и то-или. Двое на двое. Ещё одного не вижу.

- А, это вы, наш мучитель! — Веллир поднимает голову на звук двери.

- Ну уж, скажете тоже! Я отниму у вас буквально минуту времени, господа!

Они переглядываются.

Итак, этот хорошо, этот совсем хорошо… Ну в общем и целом — сойдёт. Тут — небольшие доработки. Тут ещё чуть-чуть и будет вообще шикарно. Ага.

- А где я смогу найти господина Канли? — спрашиваю об отсутствующим.

Мужчины переглядываются, ухмыляясь.

- Не переживайте, Арно подойдёт. Вы же сейчас всё равно к своим?

- Да, пока буду у них.

- Как только он освободится — пришлём к вам.

- Хорошо.

И раз здесь мы закончили, то…

- Ну что, брат, как себя чувствуешь?

В ответ Зейнак смотрит в потолок.

- Понимаю, дружище, понимаю. Мои тоже там остались. Но жить как-то надо и дальше. Можно руку?

Он с безразличием протягивает кисть.

Ага. Это отработало, это убираем. Новые… Ну, пожалуй вот это местечко мне чуть-чуть не нравится. Да и рубцы на желудке нам ни к чему. Здесь… ага, и вот здесь. Закончили. Отпускаю его руку, она бессильно падает на кровать. Он по-прежнему смотрит в никуда. Вздыхаю. Да. Но что я тут могу? Это не болезнь, которую можно вылечить.

Спатья что-то кушает.

- Я вас оторву, господин интендант?

- М?.. Сейчас, только прожую. О, у вас новые погоны. — он косится мне на воротник.

- Его Сиятельство соизволил отметить мой скромный вклад в борьбу со всемирным злом.

- Ха! — он немного заплевал пол, усмехнувшись с полным ртом. — Ну, с такими друзьями и я бы уже был… - он показывает две капитанские звезды.

Так, а что у нас с Ахвазом? Ага, хорошо. Хорошо. А это просто отлично. Зрение стало лучше, больше не нужны очки.

- А вот попробуйте пожалуйста встать, господин интендант?

Он встаёт.

- А можете теперь присесть на правой ноге, держась за спинку кровати?

- Да, запросто.

- И… как ощущения?

- Немного подщёлкивает, как мне кажется. — он снова садится на постель.

- Давайте посмотрим, что можно сделать.

Немного сюда. Немного туда. Ну… пока сойдёт, послезавтра проверим. Завтра у меня Герен Карантава, да.

Ренаро молча пыхтит. Отжимается от пола.

- Рен, дружище, на минутку!

- Хоп! — он делает под собой хлопок ладонями во время отжиманий.

Жду. Штук сорок. Ага. Закончил. Прошёлся по комнате круг, второй, третий.

И только потом подошёл ко мне.

Проверяю. Да в принципе, здоров. Что тут скажешь?

- Что скажешь, Йед?

- Готов к подвигам. Продолжай, герой! — хлопаю по плечу.

Ренаро переходит к отработкам ударов с веником в качестве меча и совком в качестве щита, которые позаимствовал в углу их комнаты.

Ну, тут мои дела закончены. Мерзавчика ко мне так и не прислали, да. Ну и пожалуйста, ну и не нужно…

Ох.

Выхожу в коридор. Комната открывается в дальнем конце. Оттуда — застёгивающий брюки Канли и молоденькая девочка, которая за ними горшки выносила недавно. А, вот оно что… Ну, дело молодое. Притворяюсь, что ничего не видел, иду к выходу.

- А, фейв, вы ко мне? — Арно меня нагоняет с улыбкой.

- Ага, к вам. И судя по всему, - немного улыбаюсь, - у вас всё хорошо?

- О, вы и не представляете себе как! — улыбка на его лице расползается от уха до уха.

- Ну что ж, минутку вашего времени и идите себе с миром.

- Пожалуйста! — вытягивает мне руку, на которой до сих пор блестят капельки пота.

Знаешь, думаю он с той служаночкой точно не обсуждал поэзию Века Заката, хех. Ну… и хорошо же, правда? Не буду корчить из себя моралиста.

Новое утро рабочего дня застаёт меня с веником и совочком. У старика… вот клянусь, кажется, с тех пор как мы ушли с Гахо, больше никто к нему не заходил. Проверил горшок. Ну хоть это-то вынесли. И то славно. Ещё заметил небрежно растёртую кашицу по подбородку. Кормили небрежно и споро. Вытер. И теперь — снова окна нараспашь, и снова воздуху мне, воздуху. Не люблю когда пахнет немощью и неухоженным стариком. Мы тебя поднимем на ноги, твоя светлость!

Ну а пока — пройтись по комнате с веником. Навести хоть какое-то подобие красоты…

Дверь открывается без стука.

- Ой, простите! — девушка всплеснула руками, потом вспомнила этикет и поклонилась. — Всё прямо как Гахо и описывала.

- М? — я поднимаю голову, пока заметаю мусор на совочек.

- Ну, она сказала, что здесь будет молодой офицер Птичника (вы же не обижаетесь на такое название, правда?), который будет или мести, или мыть, или делать ещё какие-то такие штуки, которые ни один другой офицер делать не будет. И точно! Стоило мне только зайти к вам в комнату…

- Простите, не представлены. Госпожа…

- Ой, ну какая я вам госпожа, господин офицер! — она тараторит. — Я так, просто… ну, прислуга во дворце.

- Ну а всё же? С Гахо я уже знаком. А вы?..

- Ну, если вам так хочется, то скажу. Это, конечно, не секрет, и можно было бы проще…

Я делаю останавливающий знак рукой:

- Очень много слов. Очень мало конкретики.

- Сатхагата Хатлим. — она делает реверанс.

- Очень приятно, госпожа Хатлим. — кланяюсь ей в ответ.

- Ну уж, скажете тоже! — девушка дежурно краснеет. — А что это вы тут делаете, если не секрет, господин…

В ответ, чтобы не тратить много лишних слов, я просто приспускаю очки на нос и внимательно на неё смотрю.

- Ой, Ваше… Ваше..! Простите, не знала! Не думала! Простите глупую! — она чуть ли не разбивает лоб об пол.

Я подхожу, протягиваю руку:

- Давайте забудем об таких мелочах. Ваша помощь мне здесь очень пригодится, госпожа Хатлим.

Она робко цепляется за мою ладонь и встаёт:

- Но ведь…

- Ваша. Помощь. Мне. Очень. Пригодится. Госпожа. Хатлим.

- Ну… - девушка заминается. — А что нужно делать? — стреляя глазками в меня.

- Можете помочь с уборкой? Чувствую, что у Его Светлости маркграфа бывают очень редко и очень небрежно. Хочется что-то с этим изменить. Поможете?

- Ой, ну конечно, что вы, что вы, Ваше…

- Никаких «Ваше», договорились? — целую в пальчики и отпускаю её кисть.

Девушка всплеснула руками, прижала их к себе на мгновение и торопливо убежала куда-то в коридор.

Надеюсь, не очень её напугал? Ладно. Что будем делать дальше? Иду к кровати. Проверяю простыни. Сойдёт, но… Видимо, новый визит к кастеляну будет очень скорым и грозным. Снова придётся снимать очки, чтобы этот… без сомнения, очень достойный и трудолюбивый персонаж начал оправдывать те малые очки доверия, которые теряет в моих глазах с каждым моим визитом сюда.

- Ну что, граф, помоемся? — спрашиваю старика.

Он по-прежнему смотрит куда-то глубоко внутрь себя. Ну… надеюсь, что что-то изменится. Рисунок травмы головы чем-то похож на то, с чем я столкнулся у Рикё на перевале. И если девочка не стала дурой, и не забыла себя, то, может и здесь что-то получится? Не знаю. Будем пробовать.

- Ой, простите! Я не слишком задержалась? — дверь снова открывается без стука.

Хатлим заходит с шваброй, тряпками и ведром.

- Не слишком, не переживайте.

- С чего начать?

- С пола, если вас не затруднит. Потом поможете мне помочь его помыть. — показываю рукой на маркграфа Герена.

- Конечно-конечно, всё что вы пожелаете, господин Хо-Ретт! А да, кстати… - она начинает возить шваброй по полу. — Простите, моё любопытство, но это я не для себя спрашиваю, а для своей подруги… Вы, случаем, не женаты? А то такой молодой и перспективный жених…

Ох, вот это она словами стреляет и стреляет. Будто хороший нахин-марский лучник. Мда. Качаю головой про себя. Кажется, словоречивость бывает пороком. Как думаешь?

- Погоди. Погоди. — я показываю руками «стоп». — Правильно ли я тебя понимаю, что инициация…

- Псевдо-инициация, если быть точной.

- Псевдо или нет, но твоя инициация с девчонкой не сработала?

- Почему нет? — она поднимает вверх брови. — Сработала. Возможно, не так как нужно, но это уже мелочи.

- А не может ли у нас так получиться, что из-за твоего «не так как нужно», - я передразниваю её голос, - у нас выйдет совсем «не то, что хотелось бы»?

- Ну уж… - Королева мнётся. — Ну…

- А конкретнее?

- Хорошо. Давай посмотрим что можно сделать. — она кивает, становясь чуть более уверенной.

- И ты не будешь пытаться сманить её на сторону зла, обещаешь?

- Зла? Йедо, ты в своём уме? — Королева начинает раздражаться.

- Ну уж извини, добром тебя считать сложно. Особенно с позиции девчонки.

- Хорррошо! Зло так зло! Ты так считаешь? Или мир так считает?

- Ой, не пытайся мне… ну ты поняла. — показываю себе на голову. — Она мне ещё для другого нужна.

- Для чего? Для того, чтобы туда есть? А не думать? Ох, Йедо-Йедо…

- А ты, кстати, знаешь, что Йедо умер?

- Ты про тот глупый обряд?

Я киваю.

- Не считается. - Королева категорично отрезала и поджала губы.

- Как скажешь.

- Хотя твои нынешние глаза нравятся мне больше. Это какой-то фокус, да?

Она прыгает через комнату, хватая меня за плечи и заглядывая мне в лицо.

Изо всех сил отвожу от неё взгляд.

Королева начинает меня щекотать.

- Ну прекрати! Завязывай! Отстань, а! — я поневоле смеюсь.

- Просто посмотри на меня, ну же, ещё разочек, Йедо! — она не останавливается.

- Хор… хорошо! Только не щекоти. — мне уже начинает не хватать воздуха.

Она заканчивает пытку.

Всматривается.

- Красиво... Красиво, хаос тебя дери!

Я закатываю глаза в ответ.

Она трясёт меня за плечи.

- Ну Йедо!

Отстраняюсь. Кажется, самое время сходить за второй частью намечающегося ритуала.

- Посиди здесь, ладно?

- Будто ты не знаешь… - она говорит мне в спину, но я закрываю дверь раньше, чем она успевает договорить.

Ищу Маэ. Не в своей комнате. Не на первом этаже… Тхи крепкий! Какой же большой этот дом. Выглядываю с кухни во двор. Ага, занимается. С учебным клинком. Перетекает из стойки в стойку, потом замирает, резкий удар, и снова мягкое течение. Будто поток воды в зелёный на Лунхе, ещё до того как речка вскрылась.

Иду к ней.

- На два слова!

Шшух. Шшух.

- Да? — она продолжает.

- Маэ, ну пожалуйста! — начинаю канючить.

Шшух. Шшух. Шшу… И движение прерывается на половине.

- Ну, чего тебе?

- У нас к тебе есть небольшой такой, буквально крохотный разговорчик. — показываю пальцами его крохотность.

- У нас?

- У нас с ней.

- Ты притащил эту тварь и сюда? — она сразу настораживается. — Йедо, что с тобой?

- Ох, Маэ… Только ты не начинай сношать мне мозг. Эта уже это сделала за тебя чуть ранее.

- Не имею ни малейшего желания разговаривать и вообще как-то взаимодействовать с тварью хаоса. Йедо, это его мать! Ты вообще понимаешь, во что ввязываешься? Заигрываешь с монстром? С силами, которыми тебе никогда не совладать? — тон её не полагает места шуткам.

- Маэлочка, милая моя! Мы с тобой уже семь лет…

- Шесть лет. — девчонка меня поправляет.

- Ладно, шесть лет знакомы. И? Ты хоть раз во мне усомнилась? Разве я не всегда был на стороне добра?

- Не раз и не два.

Я смотрю на неё с осуждением:

- Хорошо, раз так. Давай по фактам: в ночь нападения на башню ты прошла инициацию от огня. И? Как тебе такое?

- Я??? От огня??? Ты что??? — глаза, кажется, вот-вот выпадут от удивления. — Это ты… нет, ты не мог. Это эта тварь тебя заставила? — она наводит на меня свой тренировочный клинок.

Я поднимаю руки:

- Маэ. Послушай. Процесс не был завершён. Ты не на том берегу и не на этом. Ты пока ещё посередине. Но в любой момент всё может пойти не так, как ты себе представляешь. Ты можешь взорваться прямо посреди города, когда сама того не захочешь. Представляешь?

- Да? Не шутишь?

- Не шучу. Увы.

- И что ты… что вы, что эта мерзкая тварь через тебя пытается мне предложить?

- Сколько ненависти от простого человеческого детёныша! — Королева выходит из-за моей спины во всём своём убийственном великолепии.

Маэ замирает.

- Это она? — показывает мне на Королеву глазами.

Я киваю.

Проходит… секунда? Нет. Какая-то часть секунды. Девчонка срывается с места, пытаясь достать Королеву клинком, буквально стелется по земле, метя в сердце. Но в ответ… Какое-то умопомрачительное и размытое движение. Когда я могу понять что произошло, то вижу, как Королева упирается ногой в шею Маэлы, лежащей на земле. Клинок расплавило в сопли, стёкшие с рукояти. Кажется, даже руки девчонке пожгло, но не до кости. Всё это произошло так быстро, что я бы всё равно ничего не успел сделать.

- Ну давай, тварь! — Маэ шипит.

- Ха! Слабачка! Полезть в драку, будучи таким ничтожеством! — Королева насмехается.

- Я попыталась! Я не струсила! — вижу, что рука девчонки палец за пальцем ползёт к поясу, где у неё дежурный кинжал.

- Много ли гордости в твоём безумии, хамтарийка?

- Девушки!

- Заткнись!

- Не лезь!

Обе разом осадили меня.

Блин, мы так ни к чему не придём.

Подхожу к Королеве, пытаюсь положить руку ей на плечо, она её стряхивает.

Оох. Ясно.

Обнимаю её сзади. Кладу голову на плечо. Вдыхаю запах её волос.

- Ина, дорогая моя, любимая. Пожалуйста!

Нежно тянусь к её ушку и облизываю ей мочку.

- Фу, прекрати! — хотя тон её голоса говорит об обратном.

- Дай мне руку!

- Только не делай больше так, Йедо! — она хихикает и протягивает мне свою кисть.

Беру за руку. Разворачиваю к себе, отвожу в сторону от Маэ. Хамтарийка сразу же подобралась, будто готовится к новому прыжку, к новой атаке. Кинжал будто бы сам прыгнул ей в руки.

- Потерпи буквально одно мгновение! — смотрю умоляюще в глаза Королеве.

- Но только одно! — она проводит мне тыльной стороной руки по щеке нежно-нежно.

Иду к Маэ.

- Маэла, послушай. Прошу тебя! Я один с этим не справлюсь. Понимаешь? И какой бы плохой ты её не считала, только она нам может сейчас помочь.

- Помочь? Обмануть? Не верю этой твари ни одной секунды. Просто отвлеки её — и я ударю. Ну же! — она переходит на шёпот.

Я вздыхаю.

- Маэ… Прости, иначе — никак.

И выключаю девчонку. Говорить, кажется, было бессмысленно.

Поворачиваюсь к Королеве. Она прыгает ко мне через пространство.

- Ну и? Она нам больше не помешает? — обнимая меня сзади, трёт своей коленкой мне по ноге.

- Ина, прости… Но сперва дело. — я смотрю вниз, на бесчувственную Маэлу.

- Да? Дело не может подождать?

- Это дело — не может. Да и потом…

- Да?

- Ты же всё равно говорила, что даже если… то ты ничего не почувствуешь.

- Оох, Йедо, ну не будь занудой!

Я грустно ей улыбаюсь.

- Сперва — она.

- Вот ты бяка!

Королева надувается на какое-то мгновение, но потом снова приобретает серьёзный вид.

- Ладно. Приступим!

На обратной дороге из поместья Симона сам граф решил меня сопровождать с парой человек. Я, как и положено культурному жителю, еду в коляске, а они — на конях. Всё прошло хорошо, да. Свитские здоровы, наши здоровы. Не все только, как я понял, сумели пережить это. Я, конечно, выбрал иную дорогу: просто отказался принимать ту реальность, о которой мне все вокруг твердили. Потому что точно знаю, что могу не выплыть в этот раз. А зачем мне такие расклады, как думаешь? Правильно, ни к чему.

И вот мы едем к Чамре. Я еду, граф и пара его военных сопровождают. В принципе, как мне кажется, больше смысла к Симону ездить нет, так? Проблема была, как я понял, именно в тех конструктах, которые я накладывал там в бессознательном состоянии на перевале. Именно они не давали лечить церковникам. А стоило их снять — и пожалуйста, хоть делай что угодно. Поэтому…

А дорога тянется и тянется, а день жаркий, а мне скучно, а я открыл окошечко в двери, а я свесился из него и смотрю на то как тянутся прогоны до Чамры. Как скользит как лодка по воде моя коляска по дороге, как мы проезжаем мимо деревенек на пути к городу, как золотятся и зеленеют поля, как идёт вдали стадо коров на водопой, как кучер тормозит, чтобы гусыня перешла с гусятками через дорогу. Как крадётся кошка по улице, пытаясь поймать голубя… Эх, так и не досмотрел чем кончилось: мы уехали оттуда раньше, чем я бы смог увидеть финальный прыжок.

- Скучаете? — граф правит ко мне коня.

- Есть такое. Чамра, знаете, Ваше Сиятельство, для меня слишком огромная. Мне бы что-то поменьше.

- Долг есть долг. У вас есть свои обязательства.

- Ага. Но я бы с радостью от них отказался, вернулся бы домой и пас бы коров, чем вот это всё.

- Что, и даже дворец не радует? Кстати, как там дядюшка?

- Дядюшка ваш нормально. Тело уже начало исцеляться, как я понимаю. Но там столько работы ещё, столько работы!.. Мышцы почти пропали, ноги и руки как спички. Движения не было. Надо много есть и раз-ра-ба-ты-вать это всё.

- А как у него с… - граф показывает себе на голову.

- Пока не знаю что и сказать. Может, получится восстановить часть функций, может и нет. У меня был схожий опыт, да.

- О, тоже апоплексический? И как ваш… пациент теперь?

- Это была девочка одиннадцати лет.

- Так рано?

- И не совсем удар, скорее укус. Серая шея, слышали о такой?

- О… эта та, с маленькими ножками по бокам?

- Ага, она самая. — я грустно подтверждаю.

- Но… - граф усмехается, запнувшись о слова. — Я было хотел сказать, что это невозможно, но теперь думаю, что это будет нелепо. Кажется, я сам свидетельство такого «невозможно», что даже… Хех.

- Вот-вот. Поэтому буду заниматься. Не скажу, что уверен на все 100, но попытаться-то стоит? Не даром ваш царственный брат направил меня к отцу, как к самому дорогому, что у него есть? — иронизирую.

- Он просто не видел своими глазами то, что вы можете. А я — видел. Селим всегда, знаете ли, был… довольно осмотрительным, если не сказать подозрительным. Впрочем, его качества ведут нас с вами к довольно спокойному и хорошему будущему, поэтому…

- И поэтому я вытаскиваю горшки за Его Светлостью Гереном, да, Вторым Его Имени.

- Что поделать. — Симон жмёт плечами. — Кстати, не хотите ли освежиться? Здесь неподалёку есть хорошая харчевня. Вкусно кормят. Прохладное вино и даже есть «каменка», которую вы так любите.

- Да? Хорошая «каменка»?

- По мне… хоть я и не особый ценитель — вполне.

- Давайте заедем, Ваше Сиятельство.

Граф хмыкает.

И вот мы у этой харчевни. Закопчёные столы. Приятный полу-сумрак. Мало людей, да и час к этому не располагает. Симону кивают. Свитские садятся за соседний стол. Я себе заказал седло козлёнка по-горски в травах, суп на рёбрах и ещё кислого салату с яблоком, лимонным соком и сыром. Ну и попробовать «каменки», буде граф её рекомендовал.

После еды надо немного пройтись, как предложил граф. Ага, деревенька на даааальних подъездах к городу. О, у него здесь и знакомые есть? Не хотите ли мол, господин Хо-Ретт попробовать свежего яблочка с ветки и немного смородины? Хочу.

Зашли.

Открыла женщина с опухшими руками и с выплаканными глазами. Ох, да, вот уж не за яблоками мы зашли, как я понял.

- Пьёт? — спрашивает граф.

- Пьёт. — грустно подтверждает она.

- Зайду?

- Зайдите. — женщина кивает, открывая дверь перед ним.

Два свитских спешились с коней и стоят перед калиткой.

Ну а раз я остался один и сам по себе…

Красное яблочко… В меру сочное, но слишком приторное. Чуточку кислинки бы. Большое жёлтое? Ну, приятно, но… О, а вот эти с прозрачными прожилками — прямо смак. Вгрызаюсь с удовольствием. О, и красной смородины с куста горсточку… Мда, даже немного жалко, что уже довольно плотно напаковался в той харчевне…

Дверь хлопает.

Граф выводит человека в штанах Регуляров (а, подчинённый, значит) на крыльцо, тот не идёт своими ногами, а его ведут. Потом этот мужичок перегибается и начинает метать фарш. Ага, прямо под ноги графу. А тот даже не морщится, не делает высокопородное лицо, как у благородных принято. Добираю горсть ягод, подхожу чуть ближе.

- Вот… - граф показывает руками. — А ведь был хороший офицер! Сгубила она его, проклятая… - показывает себе на горло.

Пожимаю плечами.

- А вы, простите за наглость, от этого дела лекарства не знаете? — спрашивает Симон.

Мужик закончил своё дело и теперь упирается руками в землю, смотрит в лужу блевотины. Как бы он туда…

- Если бы это было можно лечить, то… - я пожимаю плечами.

Делаю несколько шагов, наклоняюсь, беру мужика за плечо.

Ага. Печень, конечно… Поджелудочная, конечно… Кишечник, конечно… Желудок, конечно… Блядь, ну вот как не в себя, а? Невкусно же. Ягоды — вкусно. Мяско — вкусно. А что они в этом находят? Ладно.

- А?.. Что?.. — мужик в панике вертит головой. — Ваше Сиятельство, вы? — и готовится рухнуть в поклоне в лужу блевотины.

- Руан, дружище, всё хорошо! — граф его успокаивает.

Вдвоём поднимаем с колен этого пьяницу.

- А я и не заметил… Вы, значит, ко мне? Что-то случилось? Я вам нужен? — он начинает засыпать графа вопросами.

Симон показывает знаками — давай-ка, мол, его в дом.

Я киваю.

Заходим внутрь. Темновато и не очень ухожено. Мебель и столы грубой ошкуровки. Видна грязь на столе, бутылки под столом. Какая-то засохшая закуска в тарелке, вилка. Муха, которая назойливо жужжит, кружась над столом.

- Садись, дорогой, садись. — граф ведёт его к широкой скамье. — Кликните хозяйку, если вам не сложно? — спрашивает у меня.

Усадили этого Руана. Он опёрся спиной на стену.

Оглядываюсь. Дом в два этажа, да. Горница, как я понял, часть хозяйская. Дальше — комнаты. Пусто, пусто, пусто. Кухня и печь в дальней краю. Значит, мне на второй, да? А где лестница? А, вот за этой дверью.

О, а тут светлее и ухоженнее. На полу — половички. Висит сушёная гвоздичка и полынь на ниточках. Да и пахнет здесь не алкоголем и следами его переработки организмом взрослого мужика, а как-то по-домашнему, я бы сказал. Открываю дверь — комнатка. Две кровати, одна против другой. Женщина сидит, против неё спящий ребёнок. Мальчик лет десяти. Она смотрит на него с жалостью и любовью.

А… так вот куда меня граф завёл? Не к пьянчужке.

- Что, мой опять бедокурит? — поднимает на меня глаза на мгновение.

- Да нет-нет, что вы! Всё с ним хорошо. Протрезвел, я бы сказал.

- Эээх, всё миндальничаете? Давно бы пора такого-то со службы. — она говорит с некой затаённой озлобленностью. — А граф всё ему потворствует. Даёт дураку денег, а тот их пропивает!

Молча вздыхаю.

Мои ли это проблемы.

- Нет, нет, не подумайте, он же не всегда таким был… Это, значит, как у нас с сыном случилось, - она переводит глаза на мальчика, - так Руан-ю сразу и запил. Церковь отказалась! — ну вот, не люблю женские слёзы, никогда их не любил.

- Хорошо, я вас понял. Вас там внизу просят. Я пока с ним, - перевожу глаза на ребёнка, - посижу.

- А?.. Да?.. — она утирает лицо тряпочкой, которую достала откуда-то, чуть ли не из рукава.

- Ага. Граф вас кликал.

- Ой… - женщина будто очнулась. — Сейчас-сейчас!

Поднимается, напоследок гладит своего ребёнка по голове, протискивается мимо меня, уходит вниз.

Прохожу, сажусь на её место. Мальчик спит. Беру его за руку.

- Ну давай, дружочек, посмотрим. Чего так твои родители убиваются, а?..

- А?.. — Маэ вскидывается. — Что?..

Сижу рядом с ней, держу её за руку.

- Всё хорошо.

- А ты… - она отдёргивает руку. — А эта?..

Смотрит на меня пристально. Потом проверяет себя с ног до головы. Не находит изменений, переводит взгляд на меня:

- Что вы сделали со мной? Отвечай, быстро!

- Маэ, послушай… - беру максимально спокойный тон. — Я не знал, что вы настолько друг друга не взлюбите…

- Я — и тварь хаоса? — она перебивает. — Ты в своём уме?

- Да, может быть и тварь хаоса. — киваю. — Но тут была ситуация, в которой даже такая помощь…

- Помощь? — она подбирается на месте. — Значит, вы?.. — и опасно расширяет глаза.

- Да ничего не было, успокойся ты! — повышаю голос. — Она меня обманула, понимаешь? Не было нужды ничего делать. С тобой всё и так было хорошо!

- Да? Думаешь?

- Не думаю, а знаю. Я за тебя переживал, Маэ, понимаешь? Она мне сказала про инициацию от огня, я сразу подумал, что это плохо закончится. И поэтому запаниковал, спросил у неё совета… Но тварь меня обманула.

Слышу лёгкий звон смеха у себя в голове. Её смеха.

- Обманула? Ты думал ей верить?

- Ничего я не думал. Я боялся за тебя, понимаешь? — стою на своей позиции. — И поэтому пытался… ну разрулить как-то это всё.

- С помощью её, да? — она по-прежнему напряжена.

- Да, даже с такой помощью. Маэ, послушай… я был неправ. Я больше не буду ей доверять. Клянусь тебе. Она — лживая тварь, которая только и может что обманывать, манипулировать, принуждать. Всё. Точка.

- Уверен? И вы с ней точно со мной ничего не…

- Клянусь тебе! — изображаю проникновенность. — Ничего! Я посмотрел внутрь, понял, что она меня обманывала насчёт тебя, и послал её далеко-далеко.

- Да?.. — кажется, девчонка чуточку успокаивается. — Отвечаешь?

- Стал бы я тебе врать!..

- Ха! — тон её понемногу менялся весь разговор, и вот теперь я услышал что-то похожее на ту Маэлу, к которой привык.

От страха к недоверию. От недоверия к настороженности. И от настороженности к самоуспокоенности. К самоуспокоенности, которая тебя однажды погубит, Маэлочка.

Ладно, не суть. Совсем не суть.

- И как… Со мной всё в порядке? А как же от огня, об котором ты говорил?

- Всё в порядке, да. Немного перетружены были связки, я их подновил. А так — не о чём переживать.

- Ну-ну.

Маэла не торопясь встаёт с лежака, на который я её принёс после процедур с Королевой. Делает пару растяжек. Хмыкает. Подпрыгивает на месте, поджав ноги.

- А неплохо, да!

Потом всё равно с некой долей подозрения на меня смотрит, чуть поджимая губы, будто готовиться что-то сказать, но просто молчит, немного покачав головой и уходит от меня к месту, где занималась до того, как я с Королевой к ней пришли.

- Эй, а мой меч? — она поднимает рукоять с наплывом металла на ней. — Это что за нахер? Йедо, чем мне тренироваться, а?

- Будет тебе меч! — повышаю голос, чтобы она расслышала с места.

Откидываюсь в лежаке на спину. Смотрю в небо. Некрасиво врать. А врать близким, тем более семье — вдвойне. Но… подумай, просто подумай. Какие у меня были варианты? Если Маэла оказалась такой идейной. Если настоящая инициация от настоящего огня могла всё-таки произойти? Что бы было? Загнали бы как крысу, как мышь в угол, и грохнули бы. Своих сил не знает, как ими управлять не может. Пережгла бы себе каналы, и или сама бы быстро кончилась, или бы ей в этом помогли. Сейчас уже не те времена, когда людишки от огня были бедствием вроде урагана или оползня, и с такими научились бороться. Поэтому… да-да, я опять очень много слов и опять очень мало правды. Ага. Оправдываюсь. Выступаю в качестве легиста для самого себя и своих поступков. Нет, ну а как иначе? Что было делать?

Ох, ладно… Второй разговор оставим на утро. Тот дедок с непрошенными советами снова мелькает у меня перед глазами. В утро после гражданской казни в замке Карантава. Надо ли делать так, как он сказал? Надо, вероятно, но… ох, как же Маэла сгорит. Мало мне было сегодня, так ещё и завтра… Надеюсь, после такого она не возненавидит меня полностью. Надеюсь, не догадается о том, что мы с Королевой… ладно-ладно, я сделал, Королева лишь подсказывала. Как сложно всё! Как запутанно! Вроде бы, хочешь сделать хорошо, но путь к этому «хорошо» настолько извилист, что приходится заходить и на другие стороны правды. Хотя… ох… ладно. Ладно. Молчу.

И снова мой любимый архив! Ух, не вылезал бы отсюда. Так тут классно, тихо и спокойно… Нет-нет, что ты, не ёрничаю и не иронизирую. Ну, почти. Прошлый раз я разложил где-то половину коробки по разным папкам, да. Но надо будет ещё к каждой написать синопсис. Мол, здесь у нас бумажки об этом, тут о том. Переводить каждую ещё в деталях — неа, вот мне больше заняться нечем. Итак, теперь у нас оставшаяся половина коробки.

Читаю листочек. Откладываю в сторону. Читаю новый. Хмыкаю. Откладываю в другую стопку. Читаю следующий. Ага, тебя-то я и искал. Снизу подписывал «три», потому что первые два я уже нашёл. Всё было свалено в одну коробку. Даже и представить не могу, что… Хотя нет, не буду врать. Они бежали от хаоса, забирая всё, что могут забрать. Но каким конкретно образом часть бумаг столицы оказалась на другой половине империи — вот это я бы хотел помыслить. Но, думаю, тут надо быть не меньше чем Моррахом или Арванихом, чтобы это себе представить. А так как я не они, то…

Нет-нет, всё не так скучно. Да, ищут шпионов Старого Союза. Да, кочевники шалят на границах, которые тогда активно гуляли туда и сюда. Да, просьбы о помощи от поселений на Быстрой, да, разные хозяйственные нужды самого управления. Но и не только. Я на какое-то мгновение будто бы теряюсь во времени. И представляю перед глазами ту столицу, ту молодую Заходящую Луну, которая тогда вовсе не Заходящая и вовсе не Луна, а всего лишь Лунный Отблеск на Поверхности Воды, если переводить дословно. И этот город… ха, отчего-то он мне кажется милее и ближе, чем Чамра за стенами Птичника.

Дверь в мою часть архива открывается. Аккуратно, надеясь меня не потревожить, заглядывает внутрь какой-то итца.

- Простите, это вы у нас будете?..

- А? Да? — я встрепенулся.

- Ага, значит вы. — он кивает. — Меня тут к вам, это, прислали…

- На помощь, что ли?

- Нет, не меня. Меня, это, только сопроводить. Вот-с, значит, прошу.

Он открывает дверь пошире, мимо него проходит какая-то девушка в форме Птичника.

- Это сюда? — спрашивает у меня.

Жму плечами.

- Ну-с, раз я довёл, то, это, значит-с, на этом всё.

Итца делает уставное, я отмахиваюсь, он закрывает дверь.

Девушка мнётся на месте, оглядывается по сторонам.

Ага, кажется, одна из тех, кто переписывал мои документы. Иначе, зачем они ещё Птичнику? Для антуражу, ага. Даже суровым воинам правды требуется созерцать что-нибудь…

- Что? У меня что-то на лице? — она показывает на себя пальцем.

- Простите, задумался. — я встаю. — Будем знакомы. Я - …

- Уже знакомы, господин Майен.

Вместо ответа опять приходится спускать очки на нос и смотреть на неё пристально.

- Ой, простите! Ваше… Ваше… - она лепечет.

- Вот поэтому я и хотел познакомиться. Во-первых, никаких формальностей. Никаких «ваше», «наше» и вот это всё. Просто Яго. Без господ. Без богов.

- Да? Но ведь этикет… Но ведь я не могу!

- Ну, простите, тогда вам не в эту дверь. Можете идти по своим делам, я скажу, что вы мне помогали, госпожа…

- Лаудис. Но ведь вы сказали, что никаких господ!

- Простите, … эээ… мда. Не подумал. Ладно. Пусть будут господа. Госпожа Лаудис, очень рад вам! — делаю этикетное.

- И я вам, господин Хо-Ретт! — она тоже кланяется.

- Ну а теперь, хех, раз со скучным мы закончили, то прошу… - показываю ей рукой на оба стола. Слева, ближе к окнам, у меня стоит коробка, из которой я доставал бумаги. А справа лежат уже посортированные бумаги из неё.

Девушка проходит, осматривает мою работу. Берёт один листок, подносит его к глазам, вглядывается. Потом поднимает на меня глаза:

- Простите, ничегошеньки не понимаю. Что за завитушки с квадратиками? О чём это?

Подхожу, забираю листок из рук.

- А, это… Это у нас о потерявшихся кошках.

- Э? Да? Это точно бумаги Ведомства Певчих? — она выглядит немного шокированной.

- Ага, самого что ни на есть Птичника. И «птички» ищут кошек. Вот, смотрите. — протягиваю ей папку из сорока с лишним листов.

Она берёт их, проглядывает мельком:

- Это что, всё оно?

- Ага.

- И этим занимались там? — она кивает головой на север.

- Ага.

- А… тогда мне что делать? Я же в этом ни бум-бум. — она легонько стукает себя по голове кулачком.

- Ну… давайте сделаем так. Я раскладываю бумажки по папкам. Вы подписываете папку. Ну вот папка с котами, папка с печеньем, папка с тяжбами с городом, папка со слухами и анекдотами, папка с канализационными войнами… - показываю ей на столе.

- Погодите, вы не шутите? Какое печенье? Какие коты? Вы серьёзно? — она смотрит на меня с недоумением.

- Ну… это были весёлые времена. Давайте я вам зачитаю пару бумажек, а вы уж сами решите. Серьёзно или нет.

- Хорошо. — госпожа Лаудис серьёзно настроена. — Зачитывайте.

- Кхем-кхем. Итак, в год двенадцатого года царствования Исмири Спокойного или Исмири Праведного, в Управление Певчих в столице, в день Акхшир недели Пашен месяца Листьев, поступил запрос от…

10.

И вот я читаю и читаю вслух о том городе, которым всегда восхищался. Город, который воспет в сотнях песен, книг, стихов. Город имперского величества. Но вместо грозной Заходящей Луны, которую боялись все кругом, вижу совсем ещё молодой, совсем юный и наивный такой городочек у озера Нери. По тяжбе о потерявшемся стаде свиней (!) Управление Певчих организует поисковую операцию. Император (тогда — всего лишь Верховный Кадо) заходит пить чай к главе Певчих, и вот, мол, интендант жалуется главному проверяющему: на чей счёт поставить выпитый чай и съеденное печенье? Это же государственные траты, мол, зачем их вешать на Птичник? Или вот, организовали турнир, кейра, волчья пасть, внутри птичника. Победитель потом так напился, что заблевал часть ценных бумаг и агентских донесений. И ему… срезают часть премии за победу. И принимают постановление: в следующем году никакой выпивки для турнира. А, ещё пол заставили мыть и бумаги чтоб восстановил утерянные.

Постепенно, знаешь, на моё лицо вползает глупая улыбка. И это было. Это всё как будто я узнаю давнюю и близкую мне, но с совсем неожиданной стороны. Забитая сточная канава, на Чёрном острове потоп из говна. Кто виноват? Вражеская ли это диверсия? Или халатность? Сломанные колёса и ось у двух телег Птичника… Кто будет чинить: интендантура или же сами возницы, которые очень гнали по городу? Потерянные кошки… Тхи крепкий! Уже тогда их искали, и не кто-то ещё, а грозное управление Птичек! Какие-то агентские донесения: объект пришёл в харчевню, напился там до состояния нестояния, пару раз громко рыгнул и прыгнул в драку на ближайший стол с посетителями. И подпись: вы уверены, что это шпион Старого Союза? А то как-то больше похож на своего дурака. Мне становится смешно, я умолкаю, представляя всё это в красках. Смотрю на стол, за которым она сидит. Девушка давится смехом в ладонь. Тоже, видимо, представляя это.

- Простите, уж больно это… - она снова прикрывает рот ладонью и продолжает смеяться.

Я улыбаюсь. В этом моменте я глупо-глупо, наивно-наивно счастлив. Ведь могу поделиться тем, что меня… что для меня удивительно и мило.

Простые люди, их жалобы. Отписки управления (о, как это не ново!), счета и тревоги. Агентские донесения: великих войн ещё не было, всё впереди у старой столицы, есть только мелкие пьяные стычки. Порой, конечно, мелькают трупы, убийства и предательства, но в целом… Какой-то дуровой и глупой она была, эта столица до своего величия. Чай, блин, обычный чай. И вот заходит он к своему приятелю раз, второй, третий, а интендант плачется: это траты дворца, не наши, представляешь? Великая Заходящая Луна! Город, владеющий миром! Свершения! Герои! Подвиги! Имперское Колесо выше гор. Спасители и спасённые. Убитые и покорённые. А тут — чай. А тут — поиск кошек. А тут — пьяные анекдоты про первых Кадо, которые бродят по харчевням. Ну… анекдоты-то, положим, несмешные. Ну или я не понимаю всего контекста. Но всё же, всё же… Это же так забавно, оказалось. Не только ломать, не только крушить, не только делать огрызки людей, как делают это на третьем подземном здесь, а вот так… Как большая-большая семейка придурков. И всё это — старая Заходящая Луна. Тхи крепкий! Жить бы там и тогда!

11.

В утро перед посвящением Маэ я проснулся как обычно. Ну да, день вчера был насыщенным на события, этого не отнять. Но… Эх… Надеюсь, она не злится на меня. Мало ли чего? И ведь я всегда хотел только хорошего для Маэлочки! Просто поверь и не сомневайся во мне, да.

Я спустился вниз. Позавтракал. Громко сказано, конечно. Просто нарубил по-быстренькому бутербродов. Поглядел на нашу пустую-пустую кухню. Надо будет много чего купить сюда. И весь-то дом пока в не очень ухоженном виде. Насчёт персонала подумать… Прикинь, обычный горский парень Йедо Майен — и в доме с прислугой в Синем Городе. Как звучит, а? Жаль только, что он чуть-чуть не дожил до этого момента, да. А вот имение в центре столицы марки для господина Яго Хо-Ретт — это уже… несколько меньше, чем следовало бы. У такого человека должно их быть несколько, и не в занюханной окраинной марке, а в самом Чемеше. Желательно, неподалёку от Харана или хотя бы на Аррете, чтобы не уронить себя в глазах обычного жителя королевства.

Поэтому… поэтому — да, я опять много рассуждаю о вполне сторонних вещах, которые не имеют ни малейшего отношения к происходящему. К тому, что нужно делать.

Допиваю кавуче. Смотрю через окна кухни — нет, не видать. Может, у бассейна? Там же, где и вчера?

Выхожу из дома.

Ага. Ну как же иначе? Упахивается до двенадцатого пота. А ей сегодня выходить на песок, да.

- Не пора ли вам, госпожа Хо-Ретта, прекратить заниматься хернёй? — встаю неподалеку и складываю руки на груди.

Она делает вид, что меня не замечает. Выпад. Перекат. Выпад. Удар, удар, удар. Защита, отход. Выпад.

- Дхара Хо-Ретта!

- А? — Маэла замирает на половине движения.

- Время. — показываю пальцем на солнце.

- Уже? — она вытирает пот со лба ладонью.

- Уже.

- Погоди, я сейчас.

На ходу расстёгивает ремни на тренировочной кираске, сбрасывая её прямо здесь, а не надевая на манекена, как мы с ней договаривались, бросая учебный меч… Ох, свинья.

Качаю головой.

Ладно, пока она убежала готовиться, придётся собрать за моей царственной сестрой всё.

Поднимаю ножные пластины, наручные пластины, железки для защиты предплечий, плетёные с проволокой боты, шлем, шест, два кинжала… куда третий подевался? А? Ага, нашёл. Ну вот портить деревья не надо. Я, может, хочу ещё яблок с этой яблони. Щиток. Меч короткий. Меч длинный. Ух, целая гора бесполезных вещей. Бесполезных без человека в них. Отношу к стойкам. Раскладываю. Одеваю нашего большого приятеля. Я его про себя называю Ньён Кайда. И иногда ласково, абсолютно незлобливо могу съездить по лицу пару-тройку раз и добавить с ноги. Но он же не в обиде, да, деревянное чудище? Нет, не в обиде. С нарисованной улыбкой и глупым взглядом. Это Маэлочка постаралась, да. Где только уголь взяла с мелками? Ладно, не суть.

Кучер уже подъехал. Попросил его вчера в Управлении не надевать птичью форму. Уж очень «золотые» негативно реагируют, когда видят наших… Да какое там «наших», скажешь тоже! Где я — и где Птичник? Впрочем, я тоже не хочу дразнить гусей. Да и моя пехотная выглядит лучше, чем моя птичья. Больше звание — больше почёта, да. Надеюсь, Симон порадует меня новой звёздочкой. А то всего лишь фейв — нет, дружище, для меня этого мало. Хочу быть как минимум кера, а то и буво. Вот такое место мне по нраву. Ходишь себе с важным лицом, носишь перед собой пузо размером с бочонок, все тебе первые исполняют строевое, а ты можешь делать вид, что не замечаешь этого… Нет, не жизнь, а лепота. Но увы, пока ещё мне до таких высот…

Маэлочка… виноват. Надо привыкать. Нет больше ни Маэлы, ни Йедо. Есть госпожа Дхара Хо-Ретта и господин Ягош Хо-Ретт. Да. И ей надо будет тоже попенять за то, что не привыкает к новому имени и меня называет по-старому.

Не стала надевать парадку. Да и форма будет ещё через неделю, если я не ошибаюсь. Дом Шедари и без нас завален заказами, сколько бы ты им ни насыпал оборин сверху.

Маэла нынче в охотничьем. В чёрном. Пригнанно ладно, нигде ничего не топорщится. Сапожки из мягкой кожи раухра. Не скрипят, не трут ногу (ну, почти), позволяют хорошо ощущать поверхность и опираться на всякие маленькие выступы, если куда-то карабкаешься. Чернённые клинки — кинжал, палаш. Два метательных ножика с ручками с кольцом. Пластины на груди и по предплечьям. Волосы — с красными лентами, ведь сегодня у неё война. Обнимает землю, как принято у хамтари, встаёт, приветствует солнце, идёт ко мне.

Едем. С Синего — вниз. Возок идёт ходко, пара лошадок трясут гривами. Народу здесь мало, да. Встречаются изящные кареты и ландо, и нам бы по-хорошему надо было бы делать этикетное сидя, но… Могу пользоваться статусом своего нового родового имени. Это уж пускай они мне первым кланяются. Оглядываю мельком Маэлу… тьфу, Дхарочку. Сидит, смотрит перед собой, губы чуть шевелятся. Молится, что ли? Красноглазые тоже кому-то молятся, да?

Подъезжаем. Достаю заготовленный клинок в ножнах.

- Маэ… Маэ! — трясу её за плечо.

- А? — она наконец-то обращает на меня внимание. — Я настраивалась.

- Возьми. — протягиваю ей меч.

- Это что?

- Взамен твоего тренировочного.

Достаёт из ножен, проводит пальцем. Льдистый рисунок. Полу-прозрачное остриё. Амарнские стали третьей ступени закалки, граллевере. Вес умножить на два — и в оборинах. 57 оборин, если быть точным. Целое состояние, да. Почти десять лет службы в Рубежке. Раньше, ещё до перевала. До Симона. До всего этого.

- Это — и мне? — она удивляется.

- Ага. — киваю.

- Ха. Спасибо. Но на меньшее я и не рассчитывала! — она снова натягивает высокомерное равнодушие на лицо, хотя видно, что в глазах играют огоньки восторга.

- Покажи им всем!

- Не сомневайся.

Она открывает дверь и спрыгивает. Втягивается в поток людей. Заходит в широко распахнутые двери городского цирка. Пропадает. Вокруг нас снуют подводы одна за одной. Выбрасывают своих пассажиров, чаще всего в чёрной форме гвардии, и отбывают дальше. Мамочки-папочки-братья-сёстры. Все празднично одетые кучкуются неподалёку от входа. Обнимают своих родных, кто собирается выступить на песке, напутствуют. Парни, как видно, чаще стесняются выражений такой любви, отходят, отстраняются. Не все, но я такое замечаю часто. О, первый гонг.

- Дружище! — прошу нашего кучера.

Он перепарковывается, чтобы никому не мешать, на той стороне площади.

Слезаю, иду внутрь.

- Пригласительный, пожалуйста! — на входе с отделение «золотых» при полном параде.

- Пожалуйста. — достаю билет из кармана.

- Что, фейв, пришли поболеть за родственника? — спрашивает тёзка по званию гвардии.

- Ага. За сестру. — киваю ему.

- Девушкам в этом году придётся нелегко. У нас новый чемпион. Берегитесь! — он улыбаясь чуть-чуть, пытается меня напугать.

- Надеюсь, моя сестра доживёт до финала посвящения?

- Надейтесь. Только не слишком.

Иду дальше. Второй этаж. Ложи. Первая… Седьмая. Вот восьмая. Взял всю. Не хочу ни с кем делить триумф Маэлы… тьфу, Дхары. Служка открывает дверь, киваю.

Захожу внутрь, сажусь в мягкое кресло, смотрю вокруг. Ну… цирк — он и в Веладе цирк. Полукругом. Арена, песок. Много входов. Над ложами — крыши от солнца. Можно попросить свернуть полог, но я не буду. Жариться больше чем нужно не хочу. Остальные люди занимают каменные скамьи. Постепенно внутренности цирка заполняются. Гомон голосов. Кто-то закуривает трубку. Плачет ребёнок, дамочка в темно-фиолетовом платье его успокаивает. Но… но всё это не важно. Да, пожалуй, я жду только начала.

Первые поединки. Кто-то там из претендентов против кого-то из гвардейцев. Не особо вслушивался в имена, который объявлял герольд. Это всё не то, это… Нет. Вот тот парень явно знает с какой стороны хвататься за меч. Ого. Вот это напор. Теснит «золотого», явно загоняя его. Ага. Дотянулся. Молодец. Это было неплохо. Так, ладно, Йедо… тьфу, Яго, не расслабляемся.

После первой линии поединков — перерыв. Выхожу, спускаюсь на этаж, беру себе холодного эссина и пирожок с рыбкой. Надеюсь, что не из Эльмы, да? Впрочем, вроде, городская канализация уходит в неё ниже по течению, а не выше. А, нет, довольно вкусно. Здесь фланируют дамочки с господами под ручку. Дети смотрят умилительно на родителей и гувернёров - «купи, хочу!», и те им… Да нет уж, не буду врать. Когда идут на встречу, когда нет. Вон девчонка закатила истерику с визгом. Просила какую-то пироженку у своей бонны. Ух. Как бьёт по ушам. Быстро доедаю, допиваю и возвращаюсь в свою ложу на второй.

Первый поединок Дхарочки. Претендент Дхара против «плаща» Виккён. Парень выше её на полторы головы. Длинные руки. Одет в обычную гвардии, не в тренировочное. Уверен в себе? Самоуверен. Перекидывает меч из руки в руку, смотрит на хамтарийку. Что-то ей говорит, она ему отвечает. Но тут слишком далеко и шумно, чтобы я услышал.

Судья отмахивается.

Ага. Думаешь, это было очень долго? Нет. Маэлочка… тьфу, Дхара упала почти на землю. И провернула с ним то, что вчера пыталась повторить с Королевой. Достала кончиком меча его грудной пластины. Победа. Первое же движение, прошло секунд семь.

- Развлекаешься? — она появляется из облака искорок и садится в соседнее кресло.

Одета в строгое чёрное платье в пол, немного украшений — нагрудное монисто в камнях, длинные серёжки и небольшой обруч в её тёмных-тёмных волосах.

Мельком оглядываю:

- А ты сегодня хороша, ты об этом знаешь?

Она кривит лицо. То ли полу-улыбка, то ли полу-усмешка.

- Ещё бы! Ну-с, посмотрим, чему научились эти смертные за последние две тысячи лет. — и поворачивается к арене.

Как раз объявляют очередной поединок.

Я тоже погружаюсь в происходящее.

Королева почти ложится на перила ложи. Смотрит внимательно. А я наоборот, чуть откинувшись назад. Чтобы следить за ней и за ареной. А ну как выкинет чего-то этакого, а? С неё станется.

- Нет, нет, всё не то! Слабаки! Трусы! Ничтожества! — она комментирует пятый поединок. — Ты только посмотри на технику этого урода, а?

Выпад сменяется уходом в глухую оборону.

- Дави, дави эту мразь! — Королева подскакивает с места и кричит вместе со всеми. — Так его! Учи! Учи! Наказывай!

- Нет, ну ты это видел? — оборачивается ко мне своими чёрными-чёрными глазами без зрачков. — Кто так сражается? Что за неуч? Его бы палками отходить за такое.

Я пожимаю плечами.

Смотрим дальше.

Второй поединок Дхары.

Опять против рядового «плащей». Обычный прижимистый малый. Ну, прижимистый к земле, в смысле. Ну, не высокий. Нет, я конечно не второй Ченха, который своим лбом обстучал все притолоки на перевале, но… Ну точно выше этого буду. Если первый был с прямым клинком, то у этого сабля. И ноги ещё расставляет широко, режа перед собой воздух. Планирует быстро напасть первым?

- Кто кого? Как думаешь? — она снова поворачивается ко мне.

- Не знаю. Так-то Маэла должна. Обычный он уж слишком.

- Ну-ну, мы это ещё посмотрим! Спорим на… на… - она перебирает в уме все возможные вещи. — Эээ, так с ходу не придумаешь. Может, на щелбан?

Я усмехаюсь.

- Бессмертная Королева Хаоса, Его Мать — и щелбан?

- По-моему, для таких дерзких мальчишек как ты — хорошая цена.

- Как скажешь, дорогая. Как скажешь.

Она протягивает мне руку. Беру её ладонь в свою.

Смотрим.

Парень не стал затягивать. Первым бросился вперёд. Внимательно смотрит на хамтарийку. Ведёт её влево, думая, что она откроет правый бок. Девчонка хорошо защищается. Удар. Отход назад. Примеряется к нему. Парень немного открывается, но Маэла… Дхарочка не реагирует. Не верит. Выпад — прямой и бесхитростный. Обтекает его удар, уходит по касательной, оказывается у него за спиной, шлёпает парня по шее широкой стороной клинка. Победа.

- Ну, вы уже готовы к наказанию, моя Королева? — кошу на неё глаза.

- Ай, нет. Погоди. Не считается. Это было так, ну, разминка. Не серьёзный спор. — она пытается уклониться. — Ну Йедо! Ну пожалуйста!

Хмыкаю.

- Ладно, живи пока.

- Вот и хорошо.

Третий поединок — где-то через пол-часа.

Дхарочка выходит против «плаща»-девушки. Чугунная баба, я бы сказал. Нет, не то что себя поперёк шире, а то, что стоит на земле так, будто из неё и росла. Ноги кривоваты, будто пол-жизни в седле. Походка выглядит смешной, но… Посмотрим что будет в деле.

- Кто теперь? — она оборачивается на меня, поднимая голову с перил.

- По-прежнему... думаю, что Маэла.

- Тогда я тебе на зло поставлю на эту коротконожку!

- Опять будешь торговаться? Не считается, мол?

- Ну Йедо, ну не будь таким серьёзным, а? Ну что тебе стоит? — Королева вспомнила о просительном тоне.

Я мотаю головой.

- Ну и бяка! — она снова отворачивается к арене.

Шесты, да. Тумбочкина дочь идёт неторопливо. Ни лишних движений, ни фарсу, ни выкобенивания. Удар отбила — удар нанесла. Дхара отскочила? Надо к ней приблизиться. Не с дальних дистанций. С близи. Удар. Защита. Выпад. Отход. Удар. Техника не ахти какая, зато скорость реакции отличная. Маэла заходит справа, заходит слева, а везде вырастает стена. Тумбочка хороша в защите, да. А вот в атаке… Кажется, хамтарийка завелась. Выпад-выпад-выпад. Скорость всё задирает и задирает. Тумбочка начинает пятиться. Шаг-шаг. Пробует прерывать Дхарочку, пробует всунуть своих две шаммы атак, но красноглазая её давит и давит. Удары начинают становиться не только быстрее, но и сильнее. Вкладывается, ой как вкладывается… Хватит ли ей сил на следующие три поединка? Удар. Удар. Удар. Хрясь. Вместо шеста в руках у приземистой дочери степной кобылы оказываются два обломка. Маэла завершает удар сверху. Попадает по шлему. Гул слышно даже здесь. Тумбочка на мгновение плывёт. Но девчонка подходит к ней, подхватывает под плечо и ведёт к выходу с песка.

- Хороший поединок. — говорю этой.

- Неплохо. Но недостаточно… яркий. Да, Йедо, сюда бы огня! — она зажигает пламя в руке, небольшой такой поток.

Хлопаю ей по ладони.

- Не место и не время.

- Чего ты такой скучный? — оборачивается, чтобы упрекнуть взглядом.

- Это простые люди. Ты это понимаешь? Не враги, не жертвы, не цель для тебя.

- Какие мы серьёзные! Вчера-то ты таким не был! — и проводит ладонью мне по щеке. Остывшей ладонью уже без пламени в ней.

Трусь об её руку щекой.

Королева улыбается.

- Ша! Хорош! — одёргиваю её. — Смотри. Поединки. — и глазами показываю на песок.

А то мало ли что ей придёт в голову на этот раз? Нас, между прочим, в ложе хорошо видно. Нет уж…

Точно нет. А то я её знаю.

- Как он его! — она оборачивается с восторгом в лице. — Нет, ну ты видел?

- Ага. — киваю соглашаясь. — Это было круто!

- Хе-хе! То ли ещё будет! — она снова поворачивается к арене.

Монстр, нет, ну правда же! Монстр. Отродье хаоса. Самое большое наказание мира. Бич народов и стран. Монстр, который мирно сидит в ложе, сжимает мою ладонь и переживает за происходящее на песке. Это кажется настолько диким и невообразимым, что… что даже кажется милым. Монстр, который стал просто… человечьей девчонкой, которая спорит, кривляется и комментирует выпады, бойцов, их техники, боится щелбана и спорит со мной по поводу исхода того или иного боя...

Как тебе такое, а? Ожидаемо? Для меня — нет. Точно — нет.

12.

- Да, и тут я с ним полностью согласен, вы правы. — киваю.

- А почему тогда?..

- Погодите. — перебиваю её. — Как говорил один мудрый человек: «никаких серьёзных разговоров за обедом и во время его».

- А вы формалист!

Мы сидим с ней на перерыве в кафешке неподалеку от управления Певчих. На открытой веранде в довольно удобных креслицах. Госпожа Лаудис заказала себе какой-то травяной салатик с котлеткой из кролика и сок. Я же решил заправиться чуть основательнее: взял селянку, колбасок с сыром и тушёной брюквой и большой стакан холодного калатэ. Закончили разбирать ещё какую-то часть бумаг, прервались. Я было думал предложить ей по стакану чая с плитки и печенья, но она подкинула идею получше. Как понимаю, в Птичнике она не первый день и уж точно знает куда стоило бы сходить на перекус.

И вот мы доели, я откидываюсь на спинку. Она изящно промокает губки салфеткой.

- У меня ничего не осталось на лице? — спрашивает Лаудис.

- Нет, у вас всё прекрасно!

- Льстите, льстец?

- Что вы, что вы!

- Ну и?.. На чём мы остановили наш разговор, перед тем как вы нас прервали, негодный мальчишка? — за выпадом чувствуется улыбка.

- На нашем с вами диспуте по поводу «об утраченном времени».

- И что же вам так в нём понравилось, господин Хо-Ретт?

- Сама главная мысль. Понимаете, госпожа Лаудис, она удивительно… удивительно точна. Действительно, будто бы у будущей Империи тогда не было времени. Всё было циклично. Приходит новый Кадо — начинается новый виток. Но в целом — ничто и никуда не движется. Действительно, только когда налнхорнские войска стояли от Заходящей Луны на расстоянии как от нас сейчас до Аурьи, - я показываю рукой примерное направление, - только тогда идеологи будущей имперскости стали выдумывать миф о своей стране.

- Миф? Или всё-таки быль? — она кладёт руки на стол и подпирает ими голову.

- Часть того и часть этого, как мне кажется. Доставались все-все возможные записи, погодинники, которые тогда называли странным словом «летописи», старые предания, песни, которые считали достаточно древними, чтобы сойти за историю… Короче говоря, создавался культ имперскости. Тогда же, как помните, - стреляю глазами в неё, - великий Луадан Мартэло высчитал мифический день основания Заходящей Луны Йердом Первым. И… - делаю жест руками. — время запустилось. Пух — его нет. Пух — оно появляется. И оказывается, что сейчас идёт не четвёртый год эры Аззадариса, а 312ый год от основания Заходящей Луны. И бесконечная прямая линия, которая сворачивалась в клубок после смерти каждого Кадо, стала спиралью, устремлённой в будущее. Представляете?

- Ну уж… Будто у них не было циклов и превращений до того. Будто у них не было трёхчастного года, как у нас. Будто они не замечали, как из семечка появляется цветок, а из цветка семечко.

- Замечали. Да. Но считали, что каждый год ритуалы Первого Семени и Новой Луны возвращают мир в исходную точку. Что каждый Кадо своим восшествием на вершину Клыка отбрасывает мир к тому моменту, когда времени не было.

- Похоже на глупость, ха… - Лаудис немного посмеивается, прикрывая рот ладонью.

- Может быть, глупость. Они в это верили. Пока их не разбудили. А мой приятель Хенаар не написал об этом книжку, которая меня восхитила.

- Вы знаете… вас интересно слушать.

- Кокетничаете? Мне казалось, что история неинтересна никому. У нас в школе на курс по истории записалось ровно три человека. Три человека из двухсот!

- Ну… не знаю. Может быть, это нужно хорошо рассказывать?

- Может быть, не знаю.

Она оглядывается по сторонам, смотрит на солнце:

- Вот ведь вы!..

- Я? Что такое, госпожа Лаудис?..

- Хотите, чтобы нас уволили? Мы с вами тут совсем заболтались. Габинер сейчас вернётся в архив, а нас там с вами нет.

- Простите, - клоню голову, - не заметил времени. С вами оно летит так незаметно и легко, что…

- Комплименты — потом. — она встаёт и задвигает за собой кресло. — Вашу руку! - и тянет мне свою.

- Это ещё зачем?

- Чтобы вы не посмели сбежать сегодня, как сделали это позавчера! Знаю я вас! Надо довести вас до рабочего места, иначе ищи потом…

- Ну уж… скажете тоже. — я смущаюсь.

- Руку! — Лаудис настойчива.

Ну вот… сегодня, видимо, придётся доработать день до конца. А я так надеялся заболтать её, эх… Мой хитрый план потерпел крах и разбился об утлую лодку реального. Обидно!

13.

- Или ты целуешь меня сюда, - Королева показывает себе в щеку, - или мы с тобой больше не водимся. — и делает сердитое лицо.

- Кажется, щелбан ты так и не захотела получать, дорогая? — напоминаю ей.

- Щелбан — это больно. Поцелуй — это приятно. Что не так?

- То, что такую ставку предложила сама ты. — жму плечами. — А потом…

- Хватит! Слышишь меня! — она прикладывает палец к моим губам. — Шу! Не шуми!

- Нас всё равно не слышат. — обвожу руками арену цирка.

Очередной перерыв, люди вокруг или говорят о чём-то своём, или тянутся в сторону выходов, чтобы перекусить в буфете, потрепаться о чём-то, купить что-то, или просто освежиться.

- Зато я слышу! Понимаешь? — она показывает себе на ухо.

- Хорошо. Будь по-твоему. — я устал спорить. — Но…

- Но?

- Но сперва моя плата, а потом твоя. Да, проспорил, признаю. — киваю. — Не думал, что тот парень окажется настолько быстрым, но… Но и ты прими свою часть ответственности.

- Это ещё почему? — Королева возмущается.

На короткое мгновение в её чёрных глазах мелькают красные плавающие точки.

- Потому. Дорогая, послушай. — кладу свою руку поверх её на перилах ложи. — Берёшь — отдавай. И только так.

- А если я хочу всё и сразу? И чтобы только мне?

- Так не бывает. Ха! Чего захотела!

- Экий ты… Девушка просит — а он упорствует. Я что, тебя добиваться должна?

- Да, давай. — делаю равнодушное лицо и киваю. — Покажи как сильно я тебе нужен.

- Вот ещё! — она надувает губки. — Пхе, простой смертный червяк смеет дерзить мне! Мне! Самой Мне! И я… неужто я это стерплю? — спрашивает себя под нос.

Я улыбаюсь.

Спустя минут пять мы слышим гонг. Ага, финал вот-вот начнётся.

Дхарочка, ещё двое претендентов против какого-то… а, какой-то фейвы «плащей». Стоят у выхода, что-то обсуждают с судьёй вчетвером. Расходятся. Что-то интересно ожидает?

Слышится объявление герольда. Перед трубой все разговоры стихают, чтобы не пропустить ни слова.

- Претенденты Рабэ и Инталь согласны на парный поединок против фейва Линны. Претендент Дхара согласна на сольный поединок. Засим… финал турнира открывает парная схватка!

Ааа, вот оно что. Фейва «золотых» настолько самоуверенна, что хотела поставить на колени всех троих разом, да? Ну уж нет. Маэлочка на такое не пойдёт, это очевидно.

Переглядываемся с Королевой.

Она примирительно протягивает мне ладошку. Беру её в свою и чуть-чуть пожимаю.

Смотрим.

Эта Линна отходит на небольшое расстояние. Берёт шест на изготовку. В финале свободный выбор оружия, поэтому против неё оба парня встают с клинками. Ну… кому что привычнее, как мне кажется. Хотя шест даст ей больше дистанции, и по-хорошему парням бы договориться, чтобы выступить совместно. Один бы с шестом, другой бы с клинком. Впрочем, ладно, не буду строить из себя эксперта. Я в поединках не очень-то и разбираюсь.

Сигнал.

Сближаются с девкой «плащей». Берут в клещи. Первым делает выпад левый, она легко от него уходит. Правый ждал её в точке отскока и пытался достать сбоку. Ага, не тут-то было. Она хорошо защищается. Постоянно отходит чуть назад, чтобы видеть обоих противников. Играет от защиты. Парни устают от этого, переглядываются и решаются поднять ставки. Оба одновременно набирают скорость и… И она легко уходит от длинного, обтекая его со стороны, как недавно Маэла своего противника, оказывается у него сбоку-сзади, следует короткий удар по шлему. Первый — мимо. Второй приседает. Шест проходит над ним. Пытается снизу достать до её ног. Девчонка подпрыгивает. А потом просто пинает его в грудь, пока он возвращал клинок в исходную. Так легко, будто бы делала это каждый день. От толчка равновесие второго нарушилось, он сделал несколько коротких шагов назад, чтобы его восстановить, но девка обошла его сбоку, несколько раз легонько хлопнув по икрам. Парень запнулся и сел на задницу. Она изобразила лёгкий удар по шлему. Победа.

- Ну, как тебе? — спрашиваю королеву.

- Да они просто дураки. — она чуть дёргает щекой, показывая своё презрение. — Вдвоём — и проиграть…

- Ну-ну. Ты-то, как я думаю, надрала бы зад этой Линне прямо отсюда, да?

- Подначиваешь? — косит на меня глазом.

- Даже и не думал. — я ехидно улыбаюсь.

- Посмотрим лучше, что она, - Королева косит глазом на песок, - сделает с твоей сестрой.

- Посмотрим. Не знаю заранее.

Она хмыкает.

Ждём, пока служки разравнивают песок, пока эта Линна не снимает шлем и не напьётся воды. Пока Маэла не появится. Пока не возьмёт шест… Шест, да? Решила сыграть с ней в её же игру, да? Небольшой перерыв затянулся минут на пять или десять.

И вот они в центре арены. Сигнал. Обе не торопятся сближаться. Первый пробный выпад за Дхарой. Стук. Отскок. Линна не ведётся. Удар снизу вверх. А та просто уклоняется. Выпад, выпад, выпад. Отскакивает назад. Примеряется. Линна делает ответное. Несколько выпадов, а потом, перехватывая шест как меч, делает простой рубящий удар сверху. Маэла уворачивается, отведя бок своего тела в последний момент, чтобы пока шест противницы будет идти книзу, обтечь её и ударить в открытое пространство. Но нет, Линну эту на такое не купишь. Она останавливает движение, резко ведёт в бок. Дхарочка делает кульбиты, подскакивая над и под шестом противницы.

Осторожность сменяется моментами атак. Линна даёт их делать Маэле, а Маэла всё никак не может до неё добраться. Потом рисунок поединка начинает меняться. Линна очень хорошо чувствует дистанцию. И когда, как кажется, шест Маэлы вот-вот познакомится с её кираской, она тут же уходит и контратакует в ответ. У Маэлы много эмоций и ярости, но не столько много техники. Если на прошлых соперниках это работало, то тут требуется… гораздо больше выдержки. Думаю, на этом её и поймают. Маэлочка никогда не была спокойной как тихая вода. Я бы, может, крикнул бы ей, чтобы остудила голову, но всё равно не услышит, да и не послушается. Кто я для неё? Точно не тот авторитет, советы которого она будет выполнять.

Пересменок. Снова сходятся. Линна чуть ускоряется. Следует несколько выпадов, сливающихся в серию ударов. Маэла уходит назад, отклоняется, стараясь реже принимать удары на свой шест. Видимо, боится, что он сломается, как у той коротконожки ранее? Стала чуть экономнее в ударах. А эта всё давит и давит. Ещё немного подняла скорость. Кажется… нет, не знаю. Вроде бы, легко чиркнула своим шестом Дхарочке по стопе. Но раз судьи молчат, значит… Хотя нет, через минуту я замечаю, что на эту самую ногу Маэ чуть заметно прихрамывает. Ага, честность и порядочность как есть. Касание было. Причём, болезненное. А судьи…

Кажется, что финал ясен, да? Линна ещё немного прибавила скорости. Маэла ушла в оборону. Спустя ещё немного времени перестала прихрамывать. Проигрывать — так с музыкой, да? Решила ответить. Пошла в жёсткий стык, носком ударила Линне по голени. Ой-ой-ой, как некрасиво… Оглядываюсь. Нет, судьи молчат. Да и цирк притих. Вообще-то, это… ну… хотя, может и ладно? Переглядываемся с Королевой. Она вопросительно поднимает брови. Я отмахиваюсь. Будто бы мне больше всех надо.

Линну это разозлило. Она стала серьёзнее. Опаснее. Быстрее. Раза три Маэ уходила от ударов в последнее мгновение. Видно, что такую скорость… Ан нет. Маэ тоже может, оказывается. Тоже стала наращивать темп. Тишина стоит абсолютная. Вот муха бы пролетела — и ту бы услышали. Видимо, поединок кажется интересным не только мне. Королева сильнее сжала мою ладонь. Переживает? Но за кого?

Выпад-выпад-выпад. Стук дерева шестов. Отскок. Широкий размах. Перехватывает удобнее, сокращая амплитуду. Снова атакует. Но… нет, увы. Есть потолок. И Маэ ещё пока до него далеко. Фейва делает ещё одно лёгкое ускорение, на которое Дхарочке ответить нечем. Падает на землю, почти стелясь по ней, отталкиваясь ногами, пытается достать эту назойливую «плащёвку», но… Получает в плечо хороший такой тычок, Линна подскочила вверх и оказалась над Маэ, стелившейся по земле. Быстро перекувыркнулась, собралась продолжать… Слышим гонг.

Девушки сходятся. Делают уставное. А потом жмут друг другу руки. Линна что-то говорит Маэ, похлопывая её по плечу. Маэла ей отвечает. Ага, значит, общаться она умеет, да?

Королева жмёт мне ладонь, мол, удели мне внимание.

- Чего?

- По-це-луй. — и снова показывает себе на щеку.

Я вздыхаю недовольно.

- Иначе не отстану. Или спалю здесь всех. А? Как тебе такое, Йедо Майен?

- Ну… ладно, уговорила, если ради жизней простых людей…

Приходится идти у неё на поводу, да. Но ведь не ради себя, понимаешь? Чтобы спасти их всех от судьбы огня. Я же очень благородный. И она мне совсем-совсем не нравится. Ну вот ни капельки!

14.

Моя жизнь начинает приобретать форму. Не ту, что я хотел бы, не ту, о которой я мечтал. Но ту, которая есть. Первый день я посвящаю дворцу. Дежурная коляска от дома, вверх по холму. Слезаю, прохожу, показываю своё лицо, меня привычно проводят через ворота. Иду, раскланиваюсь с попадающимися по пути людьми, поднимаюсь на третий по боковой лестнице и иду в царствие покоя, затхлости и тишины. Где ничего не меняется, где засохшие цветы в вазах… Тхи крепкий! Как же это меня зае… достало, да. Я снова распахиваю окна пошире, снова выкидываю из них этот мусор, снова хочу дышать свежим воздухом. Мда.

Чуть позже прокрадывается как мышка кто-то из этих троих, в зависимости от их смены. Или Гахо, или болтушка Сатхагата, или молчаливая Уобрес. И мы начинаем всё сначала. Веник. Пыль. Убраться. Унести горшки. Вымыть их. Поменять постельное, если кто-то из ночных облажался и не присмотрел за стариком. Проверить как его покормили. Ест он только с ложечки и только в бессознательном состоянии. Но ест. Заглянул сегодня ему в рот — зубы уже начали меняться. Ну как… У деда Герена оставалось три своих, так? Вот эти три я выдернул. Ага, грязными пальцами полез старику в рот и вытащил влёгкую. Нет-нет, руки я перед этим помыл, можешь не переживать. И вот теперь вижу, что новые режутся. Наверное, это не очень приятно, да? Но…

С головой же всё пока не так блестяще, как мне хотелось бы. Я делаю ровно то же, что тогда помогло Рикё. Прогоняю чистой силой, проверяю как там родные энергоканалы, латаю, если вижу какие-то новые дыры. Но сознания пока не зафиксировано, да. Вот уж не знаю, что там у старого маркграфа в голове. Сны? Ничего? Шум листьев? Глаза пустые, никакой идеи. Никого не узнаёт, ни на что не реагирует. Ну, почти ни на что. Как-то Гахо обоср… обкак… короче, неправильно отрегулировала воду для помывки Его Светлости. Я не проверил, так как не в первый раз вместе мыли. Я только начинал опускать старика в воду, так он так заохал, что меня перепугал. На какое-то мгновение подумал, что дед кончается у меня прямо на руках. Вот так глупо, да, смешно… С обосранной и невымытой жопой. Потом я понял, что это не из-за того случилось. Когда сам руками коснулся воды. Посмотрел на Гахо как на сам знаешь что, она аж чуть не расплакалась. Но больше такой херни не делала.

И вот мы убрались, поменяли всё бельё на свежее. Выкинули все эти охапки нахрен не нужных цветов, которые только сохнут и осыпаются. Потом вместе делаем гимнастику со стариком. Ну как вместе… Одну руку я, одну руку кто-то из этих троих, потом разминаем ноги. Сжимаем-разжимаем. Разводим в стороны, сводим. Массируем мышцы. Судя по усилившемуся аппетиту, процесс запущен. Ноги толщиной в волос начали слегка обрастать мясом. С ними мы осторожнее, колени у стариков хрупкие, не дурак, понимаю. Прогресс есть, но не очень быстрый. Вот когда дед очнётся… Если, конечно, там есть кому очинаться внутри него. Да, голова Герена после апоплексического удару — это, конечно, полный п. Уцелело ли в старике хоть что-то? Большой-большой вопрос. Может у нас… у меня в итоге получиться просто здоровый старый младенец, который может только орать, ссать-срать под себя и ничего не понимать, не говорить, не осознавать? Вполне. Поэтому…

Поэтому я продолжаю каждый приход к нему всё то же, что и до этого. Проверяю как отработали старые конструкты на органах. Убираю одни, накладываю другие. Смотрю изменилось ли что-то в организме. Как часто он ходит в туалет… ходит под себя, конечно. И чем ходит. Что вообще чувствует? Появляется ли в его взгляде хоть какая-то мысль? А после зарядки, когда моя помощница отваливается в сторону, симулируя усталость, и уходит пить чай с теми двумя кумушками, которых я застал на этаже в первый день, я сажусь за бывший стол Герена, открываю свежую газету, обычно чемешскую королевскую (она еженедельная, как понимаешь, пять выпусков в месяц) и зачитываю вслух её. Может, хоть что-то из этих статей будет напрягать голову старика? Не знаю точно, но уж раз завёл такую практику, то что мне остаётся, кроме как продолжать?

И сегодня всё то же самое. Так же как и всегда, я проснулся утром, пошёл умываться, делать утренний туалет. Пришёл в себя уже на кухне, с кружкой дымящегося калатэ с ароматом жжёных веток (Маэ его терпеть не может, а я только этому и рад: не надо с ней делиться), поел яичницу с сосисками и помидорками. Потом пошёл к бассейну, плюхнулся в лежак, смотрел как играет вода на свету. Потом задремал, доспав необходимый мне час, и только потом пошёл одеваться, чтобы поехать ко дворцу.

Вышел, наш кучер, господин Яллез Нваричё (чистокровный саммиши), как раз пил чаи с очередными двумя «птичками», фейном Капине и фейхом Авдан, которые караулят у входа. Мужики сидят в тени платана, откинувшись, о чём-то треплются. А тут такой серьёзный я.

- Что, уже время? — Нвариче поднимает на меня глаза.

- Ага. Заложишь?

- Сей момент! — он шутливо исполняет уставное, и подымается с места, чтобы подготовить коляску.

Обмениваемся рукопожатиями с «птичками».

- Сегодня как всегда? — спрашивает Энчил.

- Ага. Сегодня у меня дворец, да. А вы, парни, Дхарочку не видели?

- Уехала, ещё не рассвело.

- Да? — я удивляюсь.

- Ага. Это у «плащей» запросто.

- Ааа. Вот оно что.

Так, за небольшим разговором, коротаю время до выезда.

Потом подъезжает с цок-цокотом Нваричё, парни открывают ворота, я снова жму им лапки (на обратном пути из дворца меня будет встречать другая пара «птиц»), и отправляемся наверх. Выезжаем с Кленовой, едем по Первой Стреле, сворачиваем на Медвяную, по ней катим прямо, перекатываемся через мосток на Кахоре, Пьянице, и там чуть дальше будет конечная. Мост через ров, посты «золотых», которые любят показывать своё превосходство над всеми в белой форме Птичника, и потом… Три этажа, заброшенный старик, который нужен, по ходу, одному мне. Не его отцу. Не его бывшим подчинённым. Не марке. Мда. Судьба похуже смерти… впрочем, возможно, я слишком остро воспринимаю любую несправедливость, признаю это.

- Здравствуй, красавица!

В ответ Уобрес мне кивает.

- Ага, тоже рада меня видеть?

Она чуть-чуть покачивает головой, мол, не то чтобы, но раз надо — значит надо.

- Ну что, как там дед? Не буянил? Пил таблетки? Не била старика по жопе?

Она улыбается.

Так, с дежурными шутеечками закончено.

Теперь — прибраться, если надо.

Потом сидим ждём, пока придёт гувернантка. Она кормит обоих младенцев… Ладно, вру, не такой уж Отри Карантава и младенец, ему около пяти с чем-то лет. Но манеры… но поведение… Дед Карантава хотя бы смирный. Эта славная женщина, которая раньше норовила побыстрее попихать в старика смолотое до состояния кашицы, и сдёрнуть отсюда, теперь сама доверяет нам его кормить с ложечки. Кажется, вид моих глаз запугал её в меру, как и обещание поговорить с господином Алу, тем грачом в чёрном, о «целесообразности нахождения некоторых особ на службе у Дома Карантава, если она понимает о ком я». Поэтому старик стал лучше и обильнее питаться, да. И в целом — лучше и ухоженней выглядеть. Теперь в комнате не так остро пахнет беспомощностью и лежачим больным человеком, да. А вполне себе… Впрочем, врать не буду: работы ещё много.

Гувернантка младшенького уходит. Я сажусь в кресла, достаю газету, которую покупаю обычно на пути во дворец. «Вестник Священной Земли». Называется, конечно, пафосно. Да и печатают его на чемешском, не на новоимперском, но… Заодно и упражняюсь в языке. Читаю предложение про себя, перевожу, потом озвучиваю. Потом стараюсь делать так, чтобы не заминаться, чтобы создавалось впечатление непрерывности перевода.

Что у нас в меню сегодня? Последнее заседание Офрейяра. Ну, последнее — не в смысле вообще, а последнее на момент составления газеты. Первые поставки металла из Рамрана в Айяворийское королевство. Закуплены около пяти тысяч туш стали. Скоро закончится навигация на Румане и логистические цепочки пойдут в обход земли герцогов Морисов, поэтому торопитесь, дорогие гости! Обещаются проложить новый путь, срезая часть пиков Юрмины. Ну да, обещаются уже давно, слышали-знаем. Младшенький Рушо открыл новую школу в своём герцогстве. Посмотрите, какой достойный молодой человек. Не то что некоторые иные, которые только и знают, что спускать деньги на коней, на аренах цирка, на шлюх и на угождение своим животным похотям (намёк на недавний скандал с Пино и Чивином-младшим). В королевстве обещается хороший урожай яблок, поэтому вина и сидра в этом году…

- Эй, парень! — слышу внезапный глухой голос со стороны кровати. — Про яблоки… Яблоки ты себе в жопу засунь. Две страницы назад, вернись к той статье. Что нового у республиканцев? Там было что-то про «поддержку всех языков», так? Это кто это у них такой умный выискался?

Старик чуть приподнимает голову.

Моя челюсть (не совру!) на мгновение устремляется к полу.

Вот уж не ожидал.

Очки против воли сползают на нос.

- Тьфу, что делает хо-реттский выблядок в моём дворце? Что, Селим всё просрал?

Дед, кажется, мне не рад.

Очнулся, называется.

Глава пятая.. Бал.

Иногда, когда я поднимаю глаза вверх, я тону в этом небе. В его бесконечной темноте. В маленьких кострах звёздочек, что мерцают где-то там в вышине. Мне слышится скрип колодезного ворота в них. Мне слышится её смех. Мне становится так легко и спокойно, что я могу засыпать без страха. Под открытым небом, укутавшись в одеяло из ночных светил и звёзд. И кажется, и всего лишь кажется, что каждая звезда — это свой мир. Что-то далёкое, очень красивое, недоступное. Будто бы каждая из них имеет в себе своего Йедо, который живёт какую-то свою жизнь, которая совсем не похожа на мою. И я думаю тогда: кто из них по-настоящему счастлив?

Мне чудится маленький мальчик с семьёй на перевалах близ Вардена. Мне чудится огромный белый мир гор в синий. Мне чудится запах ярманки, ярманки колеса. Где так много всего интересного любому мальчишке: диковин, игрушек, вкусностей, забавных аттракционов и прочих весёлостей. И что будто мы все вчетвером растворяемся в толпе празднующих людей, а потом возвращаемся домой в Майду. И Йи засыпает, а отец плотнее приматывает её к спине, идя впереди на лыжах. И мама оборачивается ко мне и говорит что-то вроде «потерпи, маленький, вон скоро и дом» и указывает мне куда-то на вершину холма, из-за которого выходит солнце. И всё у него хорошо, у этого Йедо, которого я не знаю.

Но потом… Потом хор колодцев в небе сменяется тишиной. Огромной, всеобъемлющей, единственной тишиной. Будто бы укутывая меня одеялом из снега, камней, мелких деревцев и прочего мусора. И я открываю глаза. И вижу над собой огромное небо. Первую луну, выплывающую из-за облака. Стрекотание кузнечиков в траве. Сонное глухое у-гу откуда с севера. И больше ничего. И меня обнимает страх. Будто бы не я лежу на земле, а будто бы ничто не держит меня здесь. Будто бы я вот-вот оторвусь от неё, полечу в небо, растворюсь в нём, став такой же звездой, которую будет примечать другой Йедо у себя дома ночью. И всё закончится. Но… нет. Рука моя сжимает корни трав. Я по-прежнему крепко цепляюсь за эту жизнь и за эту землю.

Может быть однажды, когда я устану от того, чтобы быть человеком, я стану цветами на высокой горе у Алты, куда так любил приходить маленький Йедо, чтобы выплакивать из себя все свои невзгоды. Я стану жёлтыми, синими, белыми и красными цветами. Качаться сквозь моих рёбер травинками. Подниматься кверху редкими ветвями карликовых сосен. Стану частью этого мира, которую никто не боится, и которой ничего не больно. Чтобы мне не было больше так… так, как сейчас. И знаешь, я жду этого. Да, кажется, я так сильно хочу освобождения, что только крепче цепляюсь за всё что вижу. Шучу глупые шутки, стараюсь быть хорошим для всех, надеяться там, где надеждой давно не пахнет… Нет, что ты, я вовсе не жалуюсь. Просто это всё во мне так плотно набито, что кажется, что мой живот вот-вот лопнет. И понесёт по стылому ночному воздуху начала месяца Урожая семенами. Которые однажды обнимут землю, как Маэла обнимает её перед боем, и станут в ней цветами.

Я хочу быть парусом в ту страну, в которую мы плывём…

Утро я встречаю в лежаке у бассейна. Темно? Нет, это просто я не открыл глаза. Холодно, кажется, даже одежда на мне покрылась изморозью, не то что трава. Вода парит, днём будет довольно жарко. Рядом со мной — пара пустых бутылок чёрного и одна ещё не допитая.

И одна скучающая девчонка. С недовольным лицом причёсывается гребешком, сидя на краешке лежака. Поднимает на меня глаза из-под волос и видит, что я на неё смотрю.

- Чего? — спрашиваю.

А голос хрипит. И во рту будто кошки нассали.

- Обязательно было… - и она переводит глаза на пустые бутылки.

- У Вара вчера день рождения был. — я откидываюсь обратно на спину.

- Был? — Дхарочка хочет уточнить.

- Был бы. А тебе что?

- Ну так… сущие мелочи. Не обязательно было пить всю ночь, орать ваши глупые песни и реветь так, что окна тряслись, а? Не находишь?

- Плохо спалось, да? — закрываю лицо локтем. Слишком мне ярко.

- Ага. А у меня сегодня караул, если что. — Маэла негодует.

- Прости, солнце. Я куплю тебе поспать, как только приду в себя. — я поворачиваюсь на бок и хочу снова провалиться в сон.

Чтобы не быть. И чтобы не чувствовать.

- Вот ты засранец! — Маэла продолжает чесать волосы.

А я изо всех сил пытаюсь снова уснуть.

И только.

Бедная Дхарочка! Вставать чуть ли не в четыре, чтобы в пять выехать из дома, чтобы быть на разводе около шести утра. И потом целые сутки — караул. Патрулирование городских улиц, как это у них называется. Таскаешься как дебил с крутым видом, с дурацким «плащом» за спиной на плечах, показываешь горожанам кто здесь власть, разруливаешь какие-то конфликты и гоняешься за жуликами… Оох. Нет, конечно, с луной на погонах она стала выше, чем была в Рубежке. Но всё же — одиннадцать знатных или богатых дебилов в подчинении у бывшей воровки из Порта… Посмотрел бы я на них, да. Как Дхарочка с ними справляется, слушаются ли, как командует, как к ней там относятся… Нет, она ж жаловаться ни за что не будет, не тот характер, поэтому…

А у меня? А я выспался. Умылся. Пожевал листочек мараньи, который должен отбивать запах перегара. Дыхнул в ладошку, принюхался… Да вроде и не пахнет. Значит, можно выдвигаться. И вот: вальяжно, будто настоящий Принц Драконьего Трона, часам к десяти я велю закладывать коляску. И вот: где-то к одиннадцати я стою у дверей.

- Руки! — слышу глухой голос.

Ага, опять бунтует?

- Доброго утра, Ваша Светлость! — натягиваю дежурную улыбку, открываю двери, вхожу.

Старик делает первый шаг:

- Тебя тут ещё только не хватало! Чего пришёл? — и злобно таращится.

- Помогать Вашей Светлости совершать ошибки. — кланяюсь.

- Дерзишь, значит? — он замирает на месте и опирается изо всех сил на клюку.

- Даже и не думал.

- Скажи этой дуре, чтоб в следующий раз даже и не смела ко мне подходить. Я сам! Сам могу! — он указывает на Гахо, которая стоит с повинным видом в углу комнаты.

- Ну вот, опять девушек обижаете, значит?

- Я? Обижаю? — старик изумился.

Аккуратно отставил палку. Сделал шаг правой ногой, потом придвинул к ней левую.

Став чуть ближе к окну, начав путь от кровати. Ага, знаменитые пятнадцать шагов Его Светлости. Пятнадцать туда, пятнадцать обратно.

- Вы, да. Обижаете, да. Если вы думаете, что ухаживать за вздорным дедом, бить тарелки, кричать и барагозить — это сильное поведение, то я вас разочарую.

- Ты? Меня? Отчитывать? — ярость помогает старику сделать ещё один шаг.

- Просто сообщил вам, что количество ваших дурных выходок скоро сделает для девушек невозможным работать здесь. И я их понимаю. Сами себя обиходить можете?

- Ха. Могу. Я всё могу! — тяжело опираясь на палку, делает ещё один шаг.

- Ну-ну, посмотрим как вы сами всё можете!

Я прохожу внутрь, закрыв двери, скидываю китель, сажусь за привычный стол, откладываю газеты в сторону. Достаю с полки томик «Сказаний у моря» Раванни, открываю. В пол-глаза читаю, в пол-глаза смотрю за Его Светлостью. Шажочек. Ещё один. Ух, как пыхтит. Делаю знак Гахо, чтоб готовилась. Она мне кивает. Вдвоём следим за дедом.

Старик доходит до окна от кровати за двадцать минут. На обратном пути… Да. Оглядывается по сторонам. Будто впервые нас замечает.

- Дочка, подсоби! — просит ласково у Гахо.

Та сразу к нему под бок, поддерживая под плечо.

Я было тоже собираюсь подняться, но Герен мне сразу пренебрежительно:

- Без помощи хо-реттских ублюдков обойдусь.

Хмыкаю. Да и пожалуйста, да и очень-то мне нужно.

Гахо доводит его обратно до кровати минут за пять. Дед садится аккуратно, отставляя клюку в сторону. Просит попить, жадно пьёт воды. Снова оглядывается по комнате. Замечает меня.

- Ну давай, чудовище, читай. Что там нового случилось в мире, пока я спал? — и косит глазами на газеты.

- А где волшебное слово?

- Это я тебя, безродного, ещё и просить должен? — он покачнулся от удивления, но Гахо была рядом и подпёрла старика, спасая его от падения.

- Так безродного или хо-реттского? Если второе, то это ещё кто кого просить должен.

- Дерзости в тебе на десятерых! В моё время за длинный язык можно было так прогуляться, что и без лишних частей тела останешься.

- В ваше время… Это ещё до Первой Империи и Йерда, небось?

- От ты гадёныш… - переводя глаза на Гахо. — Дочк, чего он меня обижает, а? — плаксивым старческим голосом.

Та дипломатично пожимает плечами.

Мой рабочий день во дворце ещё только начинается, да.

- Так, с этой коробкой мы, кажется, закончили.

Я заканчиваю укладывать внутрь папки.

- Что теперь будем делать? — госпожа Лаудис поднимает глаза на меня от очередной архивной ведомости, которую заканчивает заполнять.

- Ну… - веду рукой вдоль рядов. — Дел тут ещё много. Если вам, конечно интересно.

Она деликатно хихикает:

- Это уж когда как. Думаете, там ещё много «кошек» осталось?

Подхожу к следующей коробке, поднимаю, ставлю на стол. Открываю. Достаю первый листок. Не то, не то, не то, то, опять не то, то, то, не то, не то, то.

- Четыре из десяти, на вскидку. — поднимаю вверх бумаги.

- Ох, и тяжело же им работалось! — Лаудис вздыхает.

- Ну да, не то что нашим нынешним коллегам… - я украдкой про себя вздыхаю.

Начинаем разбирать новую коробку. Я зачитываю категорию, передаю ей. У Лаудис по столу расположены разные стопочки, в которые она отправляет эту бумагу. Основные категории: кошки в частности, проблемы скота в целом. Тяжбы с управлением будущей столицы. Агентские донесения. Интендантские отчёты. Списки свежих (ага, двухтысячелетней давности!) слухов. Расследования деятельности других вёсел имперской лодки, готовый для шантажа материал на чиновников. Сводные данные об обстановке в Старом Союзе и у кочевий востока. Разведданные по возможным местам скопления ресурсов: руд, камня, плодородных почв, выпасов. И просто недифференцируемые материалы, отдельные листки из каких-то дел, которые можно долго группировать и собирать в одно.

После обеда (в этот раз, мы выбрали кафешку в полу-квартале от управления) я, как обычно, надеюсь слинять от ответственности. Она грозно на меня смотрит:

- Куда это вы?

- Да я это так, по делам… Сестра просила купить…

- Что купить?

- Да ей там… ну по женской части.

- Что конкретно? Пойдёмте вместе, я вам подскажу.

Заминаюсь.

- Может, позже?

- А не хотели ли вы, господин Хо-Ретт, нагло и подло слинять в очередной раз, оставив бедную девушку одну перед этими завалами? — грозным голосом отчитывает меня.

- Ну что вы, что вы! Я — и бросить вас? Немыслимо. Вы — солнце всего управления, ради вас я готов на любые подвиги! — пытаюсь умилостивить.

- Тогда дайте вашу руку, негодник! — она властно протягивает свою ладонь вперёд.

- Ну… я же не маленький… - смущённо.

- А с вами только так, значит. — она резко подходит, цепляет меня под локоток. — Значит, будем раскладывать бумажки и дальше, пока я не скажу «хватит». Вы меня поняли?

- Ээх… Суровая вы, госпожа Лаудис. Из-за этого вас так сложно полюбить…

- Меня? Любить? А зачем? Со мной работать надо! — и делает нарочито каменный тон.

Я грустно вздыхаю.

Свобода была так близка, так возможна. И вот — недоступна. Она тащит меня как на буксире. Мимо нас идут бонна с зонтиком и девочка-воспитанница с кудрявой и ухоженной собачкой в бантах. Смотрю на них с тоской: им не надо работать, возвращаться в управление, заниматься этой рутиной…

- Что, тоже захотели собаку? — ехидничает Лаудис.

- Ага. Всю жизнь мечтал. С самих гор. — киваю ей я.

- Ну-ну, я так и поняла! Лентяй вы просто, господин Хо-Ретт. Вас воспитывать надо!

И моя скорбная дорога к Птичнику продолжается. А нелюбимое управление становится с каждым шагом ближе и ближе. Далось ей это! Нет бы отпустить меня на все четыре стороны… Суровая девушка, да. Суровая — и очень ответственная. Не то что я.

Прохожу по комнате снова. Смотрю. Не пропустил ли чего. Детки спят. Беззаботно развалившись в постельках. Тут сделал, тут тоже, тут надо немножко подождать, тут… да в принципе, сойдёт, нет? Или чуть-чуть подтянуть? Хорошо, что приехал после обеда, когда у них тихий час. А то ищи по всему саду, да. А так — пришёл, все валяются и дрыхнут, отработал, иди дальше. Ага, вроде бы всё.

Встаю в дверях, переглядываю. Кажется, тут всё будет хорошо.

Следующая комната. Тут у нас парни старше 16, совершенновзрослые, значит. Рубятся в кости, двое гоняют монетки у стены, звеня ими, замеряя потом пальцами расстояния между, споря. Один читает. Ещё одного нету.

- Маной где? — спрашиваю с порога.

- Маной у озера. Наш дорогой маесмолец купается! — с усмешкой говорит мне Чавита, один из монетных игроков.

- Далось же это ему… - тяжко вздыхаю.

- У них там воды совсем не было! Будто не знаете! — поднимает глаза от книжки Хасари.

- Но ведь не на Пашен же, не в Урожая же. Простудится — снова дурака лечить…

Парни хмыкают, переглядываются.

- За это и держат вас, хе-хе. Нужны ли бы вы были Его Сиятельству! — дерзит Энарри, поднимая голову от монеток. — Перебивай, дружок! — переводит глаза на Чавиту.

- Эээ, какой перебивай? Ты мерил? — они снова возвращаются к своей игре.

Я вздыхаю. Эти пациенты более проблемные, да. Попробуй ещё поймай. И если дети-то разбегаются недалеко, и их всегда можно поймать у женских комнат, где останавливаются их мамочки, то этих попробуй ещё отыщи. Вот сейчас обойду весь госпиталий Симона, и потом тащиться к озеру, искать этого полоумного из Маесмолы. Дитя каменных пустынь увидел много воды, называется. Надеюсь, дурачок не утонет. От смерти я ещё не научился лечить.

Заканчиваю и здесь.

Теперь к девушкам.

- Здравствуйте-здравствуйте! А мы как раз вас ждём!

Ханна и Лоури балуются пирожными с каким-то душистым чаем. Манше лежит кверху задом, болтает ногами в воздухе, читая какие-то толстенные газеты. Надеюсь, хоть эта-то не про Чемешскую политику? А то после Герена меня от них воротить аж стало: это перечитай, это переведи ещё раз, может, ты что-то, дурак, не так понял, это мне не интересно, а это ещё раз и погромче… Оох, какой же он, этот дед…

Ладно, не о том я. Каан собирает букет, перебирая цветы на кровати, пытаясь составить какую-то ей одной очевидную композицию. Шеара причёсывает свою кошку, кошка делает максимально гордый и независимый вид, который сбивается от её мурчания, но потом одёргивает себя, будто бы ей неприятна щётка и её хозяйка.

- Леа где? — и тут снова потеряшки.

- Кадди ушла помогать нянечкам к лежачим. — говорит Манше, не переставая мотать ногами.

Подхожу, ловлю её за пятку.

- Ай! Чего мешаете? — она откидывает голову назад так, что мне становится страшно за её шею.

- А не сломаешь себе?.. — показываю на отросток между туловом и головой.

- Ха, вот ещё! Пока не дочитаю — нет. — и снова утыкается в свою газету.

- Это не про Офрейяр? Не про «прогрессистов» и «реформатов», надеюсь? — с некой долей страха в голосе спрашиваю её.

- Вот ещё! Буду тратить своё время на такие глупости! Тут свежая глава из нового романа Эйгиры Туалю. Вы такое не читаете. — говорит с пренебрежением.

- Ага. Опять сопли с сахаром? «Она посмотрела на него, он посмотрел на неё и между ними разверзлись бездны чувств, захватившие обоих с головой.» - изображаю в лицах типичный дамский романчик.

- Скажете тоже! Это высокие чувства! — снова закидывает голову назад.

В другом углу Каан громко чихает, перебирая цветочки.

- Видите? Роми подтвердила.

- Это чихом-то?

- Ага. — и снова погружается в чтение.

Так, тут у нас ещё одна потеряшка, которую потом надо будет поймать. Своя специфика. Больно дерзкие они. Авторитетов не знают, общаются через губу. Будто я им должен, а не они мне. Кто кого лечит? Кто кому подчиняется? Ээх, нелегка моя доля, да… Впрочем, в друзья я тут ни к кому не набиваюсь. Ну, кроме Симона Карантавы, который мне служит вторым работодателем. А эти-то… Что мне с них? Что им с меня?

Так, ладно. На очереди озеро и этот придурошный.

Выхожу из дверей.

- Эй, Леа, а ну стоять! — командую девчонке, мелькнувшей в дальнем конце коридора. — А то прикажу тебе розог выдать.

Девчонка замирает, оборачивается на месте, показывает мне язык, делая дурацкую рожицу, и сдёргивает с места.

Ну вот… Ещё одну попробуй отыскать. Ээх…

Через день Лаудис меня не водит за руку. У неё караул на одной из проходных внутри управления. Поэтому я могу вволю подурачиться. Неторопливо пораскладывать бумажки, потом погонять чаи, посмотреть в окно, подумать о великом… И такими маленькими шагами приблизиться к обеду, после которого и даже не буду думать, чтобы возвращаться в управление. Хааро Габинер за мной не бегает, в отличие от неё. У итца и своих дел полно: тут справку, там дело выдай, тут выписку. Поэтому с дедом я вижусь не часто. Захожу к нему перед обедом, вешаю свой ключ от архива на стенку, киваю, если вижу, и потом по-тихому сруливаю с места преступления.

Сперва думал, что мне последует за это ататат со стороны начальства, хоть того же Кайды. Но Ньёну на меня… Нет, конечно, если нужно собрать из частей одного около-здорового человека, то тут ты хоть разбейся, но приди. А уж мои дела с архивом — это только мои дела. Поэтому, как мне кажется, он и приставил ко мне эту моралистку. Не хочу сказать, что она плохая, нет. Просто… она слишком для меня правильная, вот, так будет вернее сформулировать. Туда нельзя ходить, то нельзя делать, от гонга и до гонга сиди, это должно быть здесь, а то — там. Может быть, так проще живётся, да? Но вот я… где я — и где этот порядок, а?

И вот я выхожу из дверей, кивая караульному, но слышу это пищание внутри своей головы:

- Ты обещал!

- Кому и что я обещал? Тем — всё прощаю.

- Мне обещал! — она звучит недовольной.

- Тебе? Когда? С перепою, что ли? Ну, с перепою, Королевочка, я могу что и кому угодно обещать. Только ты меньше слушай.

- Нет, трезвым.

Перехожу площадь. Сейчас возьму себе чашечку кавуче и эклер, у них тут в «Тени платана» удивительно нежный крем, и свалю домой.

- Значит, не обещал.

- Это ещё почему?

- Да потому что не помню. Не помню, Ина, значит не было.

Сажусь в плетёное кресло. Через минуту у меня в руках меню, которое я даже не читаю. Говорю что хотел, киваю официанту, откидываюсь на спинку. Смотрю на площадь. Изредка подкатывают подводы к Птичнику, оттуда выходят мои «коллеги», которые торопятся к месту работы. В обед некоторые успевают скататься домой, особенно из тех, кто живёт недалеко, в Речках. А остальные — кто где. Я стараюсь выбирать кафешки, где шанс встретить «своих» не так уж и большой. Вот скажи, какой нормальный взрослый мужик, который гонялся за бандитами, замыслявшими против марки плохое, будет сидеть с пироженкой и чашкой чая или кавуче? Нееет, таким подавай жареного быка, фаршированного овощами, маслом и травами, и какого-нибудь лёгкого пива или медовухи. А тут… тут я могу быть уверен в тишине и покое.

Отодвигает кресло, садится напротив. Смотрит на меня осуждающе своими чёрными провалами глаз.

- Не стыдно?

- Чего ты лезешь, а? Сидела бы где сидела. Вот сейчас подойдёт к нам кнар Ингель, и что я ему про тебя буду говорить? Мол, знакомая?

- Ха! Отчитываться перед людишками! Этого ещё не хватало!

- Вот-вот, мне — не хватало. Исчезни. — делаю жест рукой.

- Ты обещал, Йедо!..

- Йедо мёртв. С пол-месяца как. Что ты хочешь от мёртвого?

Вплывает на открытую веранду официант, ничуть не удивлённый, что я тут не один. Ставит передо мной чашечку кавуче, смотрит вопросительно. Перевожу глаза на неё, она чуть заметно кивает.

- И дама тоже будет кавуче.

Он кивает, покидая нас.

Она всё пытается поймать мой взгляд, а я всё от неё уворачиваюсь. Вот приставучая-то.

- Ну чего? Чего на этот раз?

- Ты обещал!

Мимо с цокотом прокатывается коляска. Господин в высокой шляпе под руку с девушкой в тёмно-алом платье.

- Гляди. Тебе бы такое пошло. — пытаюсь отвлечь эту приставучую.

Она лениво провожает коляску глазами:

- Нет, не мой фасон.

Королева в белом простом платье с открытыми ногами и вырезом на боку. Без шляпки. Волосы собраны в конский хвост, но несколько прядок остались по бокам.

- Плохо выспалась?

- Это ещё тут причём? — она возмущается. — Будто мне нужен сон!

- Зато мне нужен. — я демонстративно зеваю.

- Йедо, хватит мне тут…

Её прерывает давешний официант. Вплывает с моей пироженкой и её чашечкой кавуче.

Никаких серьёзных разговоров до еды и во время еды. Показываю ей пальцами, перекрещивая свой рот. Она закатывает глаза недовольно. Наслаждаюсь эклером. Нежное заварное тесто, отличная глазурь сверху, и не приторно-сладкий, а умеренный и даже чуть кисленький крем внутри. Вот это я понимаю… Да… Оно того стоит.

Откидываюсь назад.

День начинает казаться не таким мерзким.

- Хорошо! — отпиваю кавуче. — Я тебя услышал. И? Что конкретно ты от меня хочешь? Чтобы я перевернул управление ради твоего выродка?

- Выродка? — Королева фыркнула себе под нос, выплеснув часть кавуче себе на платье от недовольства. — Смотри, что ты наделал! — показывает на пятно.

- Подсушить? — готовлю «раскалённую руку».

- Ещё сожжешь! Вот ещё! — она просто отряхивает платье и пятно испаряется на глазах. — Учись. Тебе до такой техники ещё далеко.

- Ага, всего-то пара миллионов сожжённых и две тысячи лет практики. — ёрничаю.

- Йедо, не начинай…

- Йедо уже там. — показываю на небо. — Или там. — теперь в землю. — В зависимости от того, во что ты веришь.

- Будто ты… Ох, какой же ты… - она было вскинулась, но быстро успокоила себя.

- Ага, выродка. И вот, ради твоего выродка, - я продолжаю оборванную мысль, - я должен рисковать всем. Покоем, который теперь у меня есть, удовольствием от жизни, будущим…

- Удовольствием? Это, - она обводит рукой площадь и кафешку, - и удовольствие? Истинное удовольствие, мой дорогой мальчик, это только Пламя. Быть в нём. Пребывать в нём. Быть с ним.

Я закатываю глаза:

- Да-да, слышали-знаем. Новое придумаешь?

- А нужно ли новое? — опять гневно сверкает глазами с красными плавающими в них точками.

- Ша! Тихо! Я тебя понял. Ты это понимаешь?

- Что ты понял?

- Что твоего выродка надо спасти. Злые Птички поймали невинного ребёнка Хаоса, и вот трепетная и заботливая Мамочка переживает за него. — сюсюкаюсь.

- Не… не зли… Как ты смеешь… А ну… - она аж начинает захлёбываться от гнева.

Воздух вокруг отчего-то (интересно, отчего?) начинает опасно нагреваться. Я оглядываюсь на пол и на доски. Полыхнёт так полыхнёт.

Перевожу взгляд на неё.

Надо чем-то тушить этот пожар.

Встаю, пересаживаюсь в соседнее от неё кресло, пока не стало слишком поздно, беру её руку в свои, нежно целую пальчики:

- Я всё понял, моя Королева! Спасу как могу. Так сойдёт? — и робко снова касаюсь губами её запястья.

- Ну ты и… ну! — она было пыталась вырвать свою руку у меня, но как-то слабо и неуверенно.

Отворачивается, надувшись. Потом отпивает глоток кавуче из своей чашки.

- Мы договорились, ты понял? — говорит в сторону, не поворачиваясь ко мне.

- Конечно, моя Королева! — трусь щекой об тыльную часть руки.

- Ай, ну прекрати! Побрейся уже, Йедо, щекотно! — она поворачивается ко мне.

Кажется, гнева удалось избежать.

По-прежнему стараюсь сделать всё, чтобы спасти простых людей Чамры от её гнева.

По-прежнему, делаю это через силу и только потому, что сострадаю обычным людям. А не этой… мерзости на двух ногах от огня.

Да.

Ну и где вас теперь искать? Обхожу вокруг здания, мельком касаясь рукой своей любимой колонны. Сад пуст, да. Деревья роняют жёлтые листья, унылая пора всё близится и близится. Нет, положим, с дурным ребёнком всё ясно. Даже жаль, что графиня пошла ему на встречу: построили плот и он днями рассекает по озерцу в имении Симона. Но эти двое близняшек… Тхи крепкий! Вот нашли сиделку, а? Я сюда еду три с лишним часа, чтобы что? Собирать их по всему имению? Мне что, заняться нечем? Надо будет высказать госпоже Амас про всё это. Пускай отрядят нормальную охрану. Огородят какой-то участок вокруг, чтоб эти детки не залезали хрен знает куда.

Деревья. Поляна переходит в небольшой кусочек леса. Кто-то знакомый мелькает на фоне стволов дубков и сосен. Ага, вот первая, кажется. Теперь… да куда же ты пропала, а? Только что была здесь! В прятки, что ли, мне с вами играть?

- Рина! А ну показалась, быстро! — громко говорю сердитым тоном.

Оглядываюсь кругом. Нет, только стволы деревьев, кусты, пичужки с их пением, неяркое солнце середины Урожая.

Слева шелест веток. Срываюсь с места. Так-так-так, а кто это тут у нас? Успел ухватить за рукав. Девчонка было рванулась, но услышала треск кофты, и осталась на месте.

- Платить будешь, гад. Мне эту кофту вообще-то мама подарила, понял? — и смотрит на меня набычившись.

- Десять кофт. Да пожалуйста! — я беру её на буксир.

- А ну отпусти! Кому сказала! Я бате пожалуюсь! Он у меня знаешь кто? Ты знаешь?

Нехотя идёт за мной в сторону госпиталия, упираясь ногами, но я всё равно сильнее.

- Да хоть самому Селиму! Мне-то что? Запугать вздумала? А если Я ПОЖАЛУЮСЬ твоей маме, а? Хочешь, сейчас вместе пройдём в гостевое и я ей всё-всё про твои и про Нагрины делишки расскажу. Угадай, кому после этого влетит, а?

- Ай, ну отстань! — она пробует бить меня по руке, которой я её ухватил. — Чего прицепился? Только и знаешь, что мешаться!

Ловлю её кулак своей ладонью. Держу крепко. Смотрю в глаза, чтобы запомнила:

- Вы с сестрой сюда приехали не для того, чтобы я вас искал по всему поместью, ты это понимаешь? — и легонько её трясу.

- Наше дело! Что хотим — то и делаем. А ну отпусти! Больно! — и готовится пустить главное оружие детей: вой как у стаи волков.

Я… нет, насилие — это не выход. Опускаю руку, которую было занёс над её непослушной головой. Девчонка в ответ набычивается сильнее, но вой отменяет.

- Риниэлла, вот что ты… что ты за человек-то, а? Нянечки для тебя стараются. Комнату вам отдельную выделили, ухаживают как за принцессами. А вы в ответ что? Постоянно пропадаете. Ищи-свищи вас потом с собаками. Кто цветы повыдёргивал у графини в оранжерее, а?

- Это не мы! Это Хамшэара!

- Ага. И вас там обеих совсем не видели. И венки из этих кан-ва-ти-ллов потом не у вас в комнате нашли, да? — произношу название, которое выучил от графини, когда она в бешенстве металась из стороны в сторону.

- Это не наше. Не моё. Нам подкинули! Чего ты не веришь, а? Стала бы я врать. — она бурчит себе под нос, опустив глаза в землю.

Я вздыхаю.

Останавливаюсь на пол-пути.

- Хорошо. Подкинули. Но почему тогда все сразу подумали на вас, а? — становлюсь перед ней, положив ей руки на плечи.

- Не знаю. Придурки потому что. — она не смотрит мне в глаза, говорит раздражённо.

- Хорошо. Я понял. Все вокруг придурки, одни вы с сестрой не такие, да?

- Ага.

- И где я могу найти Нагриэллу?

- Будто я знаю.

Слышу свист. Пригибаюсь. Самодельная стрелка пролетает чуть в сторону.

- Рина, беги! — из-за кустов появляется морда второй. — Я его задержу.

Девчонка делает резкий рывок, я не ожидав, отпускаю её.

- Ну вы даёте!

Бросаюсь за этой олейяркой недоделанной.

Хватаю её за курточку зелёного цвета, которая помогала ей скрываться от меня.

- Попалась?

- А ну отпусти! — вторая пробует вырваться, но я держу крепко.

- Не отпущу теперь. Сейчас мы вместе с тобой пойдём к твоей маме, а от неё к госпоже Амас и мы во всём-всём разберемся, понятно?

- А ну не смей держать мою сестру!

Рина не убежала далеко, вернулась и попыталась резко садануть меня под колено своей ногой.

Ай, блин, больно же.

Обе девчонки накинулись на меня с кулаками и ногами. Схватил одну, получив в бок и по спине пару раз. И от второй. Схватил их и понёс подмышками, как нашкодивших котят.

- А ну отпусти! Дядя Карим! Дядя Карим! — они зовут парня, который стоит у входа в госпиталий, раскуривая трубочку с лаюрой. — Спаси нас!

Он хмыкает:

- Поймали вас всё-таки? А я ведь говорил, чтоб далеко не уходили.

- Дядь Карим, ну пожалуйста! — Нагри делает жалобное лицо и чуть ли не слезу пускает.

Мы с ним переглядываемся:

- Держи. — протягиваю ему одного ребёнка, он хватает её подмышку.

- Вот ведь вы, а! — девчонки куксятся, пока мы их заносим внутрь здания.

Мда. И вот так — не раз, не два, а почти постоянно. Почему они просто не могут быть тихими детьми, лежать, читать книжки или журналы? И просто дожидаться конца своего лечения? Почему нужно испытывать терпение окружающих и безвинного меня? За что, Тхи? За что?..

Редкий случай, когда вечер мы встречаем в одном доме. Дхарочка не уехала на тренировки, поэтому осталась здесь, в имении. Долго выплясывала у воды, я заскучал, пару раз выглянул в окно, увидел, что она не прекращает, лёг подремать. Проснулся уже в сумерках, неожиданно проголодался.

- Что? Куда-нибудь хочешь?.. — показываю жестом на выезд из имения.

Я спустился вниз, она как раз выходила из ванной.

- Зачем? — спрашивает удивлённо.

- Ну там… поесть, нет? Или ты научилась питаться воздухом, дорогая?

- Я?.. В город?.. Нет, чего-то не хочется.

- Ну как знаешь… - я зеваю и иду мимо неё.

Умыться, выйти наружу. Бррр. Схолодало без солнца. Синий всё ближе. Скидываю домашнюю куртеечку, немного разминаюсь на траве, потом беру маленький темп и делаю шесть кругов вокруг дома. Потом медленно останавливаюсь, долго хожу, взмахивая руками. Ух, от меня аж пар идёт. А потом… да почему бы, собственно, и нет? Раздеваюсь, нагишками слезаю с бортика в бассейн и плаваю туда, а потом сюда. Туда, а потом сюда. А потом долго лежу на воде, смотрю наверх. Через планочки видно темнеющее небо. Вот-вот повылезают первые звёздочки. Ух, хорошо… Потом вылезаю, хожу по траве, чуть подсушивая кожу огнём. Одеваюсь, сажусь в лежак и смотрю на мир кругом. Птичек всё меньше, шум города стихает. Загораются окна других домов, которые раньше было сложно рассмотреть: листва в их садах была густой, но с началом холодов часть листьев обсыпалась.

Захожу в дом. Тепло. Непривычно пахнет. Иду на кухню, чтобы проверить что там происходит.

А там — Маэла в переднике. Следы муки. Белым присыпанный стол, какие-то стаканы и мерники. Ого.

Стою в дверях. Она колготится у печной каморы.

Подхожу поближе, тыкаю в неё пальцем:

- Тебя не подменили?

Она распрямляется, поворачиваясь ко мне:

- А что? Непохожа, что ли?

- Ну… где Маэла, и где кухня?

- Ха, придурочный! — она хмыкает и снова склоняется над заглушкой, выглядывая готовность.

Я немного шокированно ухожу с кухни. Ну их нахер, такие потрясения.

А потом ещё окажется, что Маэла знает как краситься, носить платья и танцевать. И окажется, что вместо монстра-людоеда у меня в сёстрах была обычная девчонка. Просто… просто жизнь у неё была такой, что это негде было проявлять, да.

Нет-нет-нет, я не хочу в это верить! Маэла-Дхарочка — настоящий воин, который думает только о стремлении к большей силе, об оружии, славе и походах, а не вот эта вот… кухарка.

- Спишь, что ли? — она открывает дверь в мою комнату.

- Неа. — сижу в кресле-качалке у окна, смотрю наружу на вечер, превращающийся в ночь.

- Может, поужинаем тогда?

- А… прости за глупый вопрос: а у тебя получилось? Там не угли?

- Вот ещё! Ну что за дурачок! Ты что, думаешь, что меня госпожа Марэ не научила за шесть-то лет готовить?

- А… когда? Ты ж всё время то у того южанина в школе пропадала, то у нас в саду валялась?

- Ха! Много ты знаешь! Ну так что, идём или нет?

Встаю, потягиваюсь, спускаюсь вниз.

На столе под полотенчиком отдыхает пирог.

Поднимаю, смотрю. Ну пирог. Вроде, даже не подгорело нигде.

Маэла подходит сзади кошачьими лапами.

Стучит мне по рукам:

- Ну-ка не будь свиньёй! Сейчас нарежу и садись есть.

- Да ведь я только проверить…

- Ага, проверить он…

Завариваю душистого чайку, наливаю ей чёрного как душа Королевы кавуче, садимся за стол. Тихо. Только недавно купленные ходики (дорогущие!) в прихожей чуть слышно шевелят стрелками. Поднимается парок над кружками. Маэла хмыкает, разрезает пирог. Капуста, баранина, сыр, зелень. Ага. Кладёт мне большой кусок на тарелку, двигает через стол. Потом отрезает кусок поменьше себе.

Пробую. Первый раз, кажется, в жизни пробую то, что она приготовила. А знаешь… а ничего так! Вкусно! Нет, я не ожидал, что руки бывшей воровки могут сделать что-то такое… вот что меня шокировало. Я и не подозревал, что…

- Слушай, а ведь вкусно! — хвалю её.

- Ха! Ещё бы! А ты сомневался, да?

- Да как-то… - говорю с набитым ртом. — Не ожидал, да.

Она улыбается с превосходством.

После еды помогаю отмыть чашки-плошки-доски-ножи-сковородки. Оглядываемся вместе: всё чисто.

- Ну а теперь… пошли, дружочек, покажу фокус. — и манит меня пальчиком.

- После твоего пирога я уже и не знаю чем ещё ты можешь меня удивить.

- Ха, это были цветочки, Йедо! Ягодки будут впереди!

Идём наружу. На задний двор, где у нас нет соседей. Что-то таинственное, да? Показывает мне пальцем, чтобы я молчал. Да я, вроде, и так не собирался трепаться.

Взяла с собой ножны того клинка, который я ей подарил перед посвящением. Достаёт лезвие, проводит по нему языком, пуская капельки крови по клинку.

- Э? И что?

И тут я замечаю: кровь обтекает остриё и начинает гореть!

Маэла делает взмах. Удар. Выпад. И этот клинок смотрится совсем иначе в ночи! С горящим лезвием, ха… Кто бы мог подумать, да, Королева?

Ина хмыкает внутри моей головы, но ничего не произносит в ответ.

Горение тусклеет, вот полоска огня превращается в красную линию, а потом тухнет.

- Как тебе? — девчонка даже немного вспотела, пока махала клинком.

- Круто… реально круто! — хвалю её.

- Ага. Вот то-то и оно, Йедо. Пока некоторые стоят на месте, я — развиваюсь.

- Только…

- Только что?

- Надеюсь, у вас на тренировках с «золотыми» ты этого не показываешь?

- Ну уж… скажешь тоже! Будто я совсем дура или маленькая!

- Ну тогда хорошо. А то сама знаешь. Чик-чик и готово. — делаю пальцами жест у шеи.

- Только… только один маленький вопрос. — хамтарийка вытирает пот с шеи тряпочкой, которой обычно протирает свой клинок.

- М?

- Вы с этой… мерзостью, конечно же, не знаете, что это такое? Ты, помнится, говорил что-то про «псевдо-инициацию» и какие-то подобные штуки, да, Йедо?

- Эммм… - я заминаюсь. — Да вроде бы, это не та история?

- Что-то ты звучишь как дырявый лист под дождём. Но… но пока… пока что замнём.

Уф, кажется, я был близок к провалу, правда, моя дорогая?

Королева хмыкает где-то внутри.

Кстати, про плаванье. На неделе Пашен месяца Урожая купаются только отъявленные отморозки. Дебилы. Дегенераты, я бы сказал. И, как ты понимаешь, я. Но не по доброй воле.

Обхожу озеро дугой, идя от госпиталия. Где же ещё парню из пустыни обитать? Интересно, он хоть в комнаты-то возвращается хоть иногда? Или что? А чем питается?

Плотик на середине озера. Закатанные на колено штаны. Майка, какая-то нелепая с широкими полями шляпа. Весло — одно и явно самодельное. Слегка обточенная книзу палка с еле заметным греблом. Лежит поверх своего плота, загорает. Ага. Только вот тучи с мелким моросящим дождиком были другого мнения. Но нашему дорогому другу из глухих мест этого не сообщили, а он сделал вид, что не заметил.

Крикнуть? Бесполезно. Притворится, что не услышал. Самому сколотить плот? Ага. Где ближайший лес… это аж за госпиталием, а потом где мой инструмент? Хотя… если так озаботиться, то я мог бы выжечь нужные мне детали, да. Но как-то этот план отдаёт такой долей бреда, что я нерешительно застываю на берегу. Проверить как здоровье моряка, конечно, надо. Его бы выгнать отсюда. Вроде, Симон говорил, что за ним скоро обещался приехать отец с заставы на границе с Маесмолой, из глухих-глухих мест. Ну а пока…

Оглядываюсь. Вроде бы, изящных дамочек, которых бы мой вид шокировал, нет. Поэтому скидываю китель Регуляров, снимаю рубашку, штаны, сапоги, разматываю ноги. Пробую воду ступнёй. Ну… такое, да. Впрочем, не буду корчит из себя неженку: в Майнахе она была похолоднее, не говоря уж про наши речки. А из них нас в золотой было не выгнать. Поэтому в какой-то мере я моряка понять могу, да. Понять — но не принять. С другими детьми всё же проще: они чаще гуляют, лазают, прыгают, исследуют земли поместья близ здания госпиталия, редко уходя от него далеко. Не все, конечно, но…

Ну-с… поплыли. Стараюсь не шуметь. Да и лёгкий плеск дождя меня скрывает от господина моряка. До середины озера добираюсь минут за десять. Хватаю плот за край, делаю «бу!», парень лениво поднимает голову:

- А, это вы? Я вас минут пятнадцать как видел. Только у придурка вроде вас, господин Хо-Ретт, хватило бы ума потревожить меня здесь. — и обратно откидывается на спину, ловя капли дождя на язык.

Потеснились. Ложусь рядом. Дышу громко, глубоко. Подустал. Да и вода, скажем так, не была моей стихией уже давно. А плыть-то пришлось порядочно, да.

- И чего ты тут забыл, а? Другие дети хотя бы по леску лазят. Дались тебе эти волны.

Он так же неторопливо поворачивает голову в мою сторону:

- Вы были в Веладе? Видели Ширхутские пески? А каменную пустыню На-дхор-дза?

- Ну пески — и пески, и что? Удивить вздумал?

- За такую лужицу, - он показывает на воду рукой, - у нас бы уже была война. Сотни людей бы перебили друг друга. А здесь оно лежит никому не нужным. Представляете?

- И что? Увёз бы озеро с собой?

- Нет, не увёз бы. Но память о нём, - парень показывает себе на голову, - оставлю навсегда и своим детям ещё расскажу.

- А чего вас там держит-то? Попроси отца, он попросит Симона, вас переведут. И живи себе, купайся хоть каждый день. Хочешь — по реке ходишь будешь. До Нижних порогов на Чаяне, а там и по Большой Кхаан до Южного моря.

- Вы не понимаете. И не поймете. Очарование пустыни… Это — особый мир. Тому, кто её не видел — не понять. Но озеро… озеро я бы, да, хотел увезти с собой.

- Конечно-конечно, мне не понять. Ага. Лапку протянешь, дружочек?

Маной молча протягивает кисть.

Проверяю.

Позвонки теперь на месте, грыжи нет. Ходить может без проблем. Ноги поджили после того падения. Надеюсь только, лошадей бояться не будет. Голова… да нормально, вроде. Сотрясение в прошлом, провалы в памяти… вроде, должны сойти на нет. Сойдёт.

Молча возвращаю конечность мальчишке.

Сажусь на край плота, свешивая ноги в воду. Надо теперь плыть обратно.

- Отец обещал забрать тебя через неделю. Ты уж постарайся не утонуть. — напутствую парня.

- Постараюсь. Но очарование Духа Воды может быть сильнее моей воли. — маесмолец серьёзен.

- Опять духи-шмухи. Какие же вы дикие там, эх…

С тяжёлым сердцем слезаю в воду.

Ага. А тут у нас сам граф Симон куда-то скачет. За ним — подвода и несколько конных сопровождающих. Ему показывают на центр озера, на мою голову, торчащую в воде. Он машет рукой и что-то кричит. Меня, что ли? Или Маноя? Плохо слышно. Да и вода уши заливает. Плыву не торопясь. Война войной, а обед, как говорится…

Выхожу из воды, обтекаю, стряхиваюсь по собачьи.

Его Сиятельство прыжком слезает с лошади. Во даёт! Как бы себе что не поломал! Бегом бежит к повозке, берёт там какую-то ношу бережно на руки и несётся со всех ног ко мне.

Сажусь на траву, пока графья тут всякие бегают.

- Срочно! Очень срочно! У него красная лихорадка! Понимаете? — граф запыхавшись кладёт передо мной закутанного в пелёнку ребёнка лет трёх. — Можете что-то сделать? Мы все готовы… Это моего командующего Третьего Конного. Везли аж из-под Арамины. Срочно надо, срочно! Можете спасти? — он тараторит, глядя на меня.

- А, красная? — я зеваю чуть устало. — Давайте его тогда в госпиталий. Заодно и меня подбросите.

- Вы что, вы не понимаете? Это же красная! Какое в госпиталий! Рисковать всеми их жизнями… Мы с караулом готовы, мы — воины. А там — дети и женщины. Ну же, голубчик, можете?.. — он показывает на ребёнка.

- Да что вы так торопитесь, Ваше Сиятельство? Я вас прекрасно понял. — встаю. — Ну красная, и что? Ну везли из диких мест. И? Ничего ни с кем не будет. Ни с вами, ни с ним. — беру ребёнка на руки. — И вообще, тут сыро и грязно. Давайте-ка мы с вами проедемся туда, где тепло и есть крыша.

- Вы… вы в своём уме, Ягош? — Симон бледнеет.

- Более того, я уже лечил красную. И не один раз.

- Вы… что? Лечили? И они живы? — у него округляются глаза.

- Уже нет. Но померли не от этого. А тогда — вполне себе живыми и здоровыми были.

- Умерли? Не получилось? Не лечится? — кажется, Симон перестал понимать слова.

Иду с драгоценной ношей на руках. Ну да, сыпь уже вышла. Скоро набухнет маленькими комочками, которые потом будут сочиться кровью и гноем. А через день-два — начнут лопаться сосуды, разжижаться кишки. Из больного польётся мясо в жидком виде и кровь — и он на этом закончится. Неприятная, вообще-то штука, я тебе доложу. Но… ничего особенного.

- Вы точно уверены? — граф нагоняет меня широкими шагами. — Это безопасно?

- Ага. Не более чем обычная простуда. И да, если вам не сложно, распорядитесь… - смотрю на ребёнка пристальнее. — Два-три-пять-семь… Девяток кинжалов, да. На девять, пожалуй, хватит. Или лучше взять восемь? Да, пожалуй, восемь будет оптимально. — говорю себе под нос. - И восемь кинжалов, пожалуйста. — чуть громче.

- Восемь? Кинжалов? Это ещё зачем? — граф аж опешил.

- Будут вам приятные трофеи на память о встрече со старушкой-краснушкой, хе-хе.

- Вы точно в своём уме? — Симон замирает сзади.

- Более чем нужно! Ах да, и попросите захватить мою одежду у озера. А то в одних трусах сейчас несколько холодно, доложу я вам.

- Я?.. Да, распоряжусь.

Ну вот, а теперь, дружочек, мы с тобой поедем в один весёлый и тёплый дом. Ты же, надеюсь, не страдаешь этой болезненной любовью к воде, как тот Маной посередине озера, да? Но он мне не отвечает. Ну ничего-ничего, мы тебя подлечим. Тогда и расскажешь, ха!

Когда погода начинает портиться, когда дожди всё чаще заглядывают в гости, когда листьев становится всё меньше, когда ветки становятся похожими на голые кости, когда… когда мир становится бесприютным, разноцветным, но постепенно теряющим эти цвета, когда день ото дня становится холоднее, то… Тогда я вспоминаю про свою главную страсть: книги. В доме тепло, дождь уныло стучит в подоконник, стекая струйками воды по обратной стороне стекла. А я — в уюте и покое. Мягко горит лампа на столе, сижу в своей плетёной качалке, в руках — заветный томик, а время летит незаметно. Вот, вроде бы, только что был завтрак, а вот — уже звёзды… Хотя да, звёзды где-то далеко, тут и сейчас — только тучи. Тучи и серость.

Есть только один недостаток у таких вечеров: любимые или нет, но книги заканчиваются. А значит, их надо где-то пополнять. Поэтому утром, когда Дхарочка вернулась домой с караула, и отправилась спать, я выжидаю время до открытия книжных лавок. Проснулся демоны хаоса знают зачем рано, и… Вот и сижу, потягиваю свой «веточник», как Маэ обзывает калатэ, и жду, пока же уже будет десять.

Считаю капли. Кап-кап-кап. Потом смолкает. Потом снова. Кап-кап-кап. Снаружи — безудержное веселье в серых тонах. Да… Ну, впрочем, ожидаемо. Хотел бы другой погоды — поплыл бы по Чаяне с пересадками и волоками к Южному морю. Там, говорят, нет никакого синего. Только вечный зелёный и только вечный золотой.

И вот время подходит. Надеваю ботинки. Накидываю сверху плащ. Выхожу. Парни на входе катают в кости под навесом. Киваю им, они мне машут. Иду к коннику.

Закладывают. Отправляемся.

Вниз катиться легче, чем на гору, не правда ли? Город сразу стал… смурным и скучным. Дамочки с зонтиками, а господа бравируют. Маленькие собачонки под их ногами обнюхиваются, потом начинают носиться друг за другом. Мама одёргивает задумавшегося ребёнка, чуть не угодившего под колёса другой кареты. Мальчишка пробежал с газетами, крича и предлагая свой товар. Витрины выглядят скучно и уныло. Или это я такой? Скоро бал, скоро будут огни и праздники, поэтому мир Чамры затаился, чтобы набраться сил. Ха, в такую трактовку момента, конечно, сложно поверить, но… почему бы и нет?

Сворачиваем с Второй Стрелы. Публики — в разы меньше. Отсекает шум. Дома в два этажа. На первом — громадные витрины. Оружие. Оружие. Драгоценности. Платья. Ещё что-то дамское… Ага, вот он, наш проулок. Книжечные — на любой карман. Или почти на любой. Здесь есть букинист в полу-подвале, в котором удивительно вкусно пахнет, но… Но боюсь, если я подарю ей книги из «букиниста», то госпожа Лаудис меня не поймёт. Поэтому… Поэтому выбираю что-то среднее. Не то, где бегают десять приказчиков за тобой, навязывая всех этих новомодных мудаков, откровенные сопли с сахаром, стихоплётов из Харана, пьески из Кхалеша и героические сказания из Яранхиля. Нееет, мне такое не по душе.

Открываю дверь. Звякает колокольчик глухо. Дамочка поднимает глаза на меня от стойки. Киваю ей. Кивает в ответ, снова возвращаясь к книге… Это меня очаровывает на какое-то мгновение, я просто забываю о… ох, с меня течёт. Снимаю плащ, вещаю на крючок у входа. Пусть лучше сырость останется там, а не в царстве моих друзей. Иду рядами. Полки расставлены хорошо: в меру узко, в меру есть где пройти. Самые яркие и цветастые — ближе к входу. Схватил, убежал, вымарался глазами и душой. Всё по-настоящему ценное — дальше. Зал пуст, да. Один я, да эта на стойке.

Первое имя в моём списке. Фидде Осто. Тяжеленький том. Терзания души. Могу — или нет. Поиски Бога в потёмках людских жизней. Пойдёт. Что-то тяжёлое и погружающее в себя в такую погоду — отлично. Чтобы проникнуться, значит. Он жил лет за триста до меня, как раз чуть позже развала Второй Империи. Немного застал то время, раскол Церкви, первую революцию, раздел страны… Неудивительно, что книги у него настолько пропитаны болью и отчаяньем. Ага, то без чего мне очень-очень сложно, да.

Хмыкаю про себя.

Второе имя в списке. Виттарио Саафи. Совершенно другой язык. Тепло, с любовью, с нежностью, с искренностью. Про своё детство, про деревню, про бабушку и деда, у которых жил после смерти матери. Про… какой-то свой мир, да. Мир, который я не знаю, но в котором я могу прожить эту историю от начала и до конца. «Записки на краях листьев». Если ты его ещё не читал — то… попробуй.

Третьим будет… да пожалуй что Жаори Ифанна. О, эти пылкие сердца идеалистов! Убить одного, чтобы спасти многих. Гонялись за императором по всему городу. Готовили ловушки. Их ловили, пытали, казнили. Но у них была Великая Идея. Ага, эти теперь стали умереннее. Правда, старик Герен их терпеть не может и собирает об них все материалы, что может. «Республиканцы» - его самая ненавистная партия в Офрейяре. А книга хорошая, да. Я бы так, пожалуй, не смог. Нету у меня такой идеи, за которую я был бы готов пожертвовать всем: жизнью, телом, душой. А у них — была.

Четвёртым именем станет Кияр Месми. Про мальчика, влюбившегося в Церковь. Ищущего своего Бога в Храме, но не находящего его. Герой отказывается от своей веры, проклинает Бога, убивает его в себе, сжигает статую, сбегает в лес. Кратко, да? Извини, если ещё не читал, а я тебе всё рассказал. Впрочем, великолепие книги не в поверхностном содержании, которого я описал. А в… в том, как это передано. Важен не итог, важен сам процесс. Вот эти душевные метания, поиски… Страшная Ночь Неверия. И — сам путь в бездну, да. Не мне говорить, у меня с ними отношения очень сложные и запутанные. Но следить за судьбой главного героя со стороны было очень интересно.

И, чтобы чуть разбавить этот поток чужих страданий и искорёженных сердец, надо взять что-то полегче. Что-то тёплое, искреннее и простое. «Школу» Лао Лоушен. Мальчик с окраин, что приехал в большой город во время войны. И, пока взрослые решали кто и с какой стороны именно будет спасать мир, он с товарищами только лишь выстраивал свой. Нищета, голод, пара гнилых брюкв в качестве еды. Фронт, который гулял туда и сюда. Калеки, завалившие улицы. А у парня в душе — просто школа, да. Учителя, которые оставались людьми, как бы ни было тяжело. Просто товарищи, многие из которых потом уйдут и погибнут на войне. Просто… момент мира в моменте крушения, которое ещё никто не осознаёт.

Да, пожалуй, пока что это будет всё, что я хочу. Да-да, повторяюсь, всё читал, всё могу рассказать тебе наперёд. Но… понимаешь, хорошая книга — она как хороший приятель. Вы приходите друг к другу, даже если не виделись десять лет, и начинаете прерванный когда-то разговор с того же самого слова, на котором тогда закончили. Только оба стали старше и научились видеть мир как-то иначе, чем тогда. Не столько стали другими, сколько отточились об поток жизни, узнали новое, обрели что-то, что можно назвать «опытом», а можно - «ошибками». Но по-прежнему, вам ещё хочется делиться важным, рассказывать о большом и о малом, вспоминать былое и радоваться тому, что есть сейчас. Вот так и с хорошей книгой, да. Да и потом… разве могут убить книгу? Так, как это было на перевале? Вот то-то и оно.

Правда, дружище Вар? Парни? Я ведь не вру?

Отчего-то сжимает горло. Надеюсь, она у стойки там меня сейчас не видит.

Мне очень стыдно.

10.

- Вот эту папку мы, пожалуй, сюда. — протягиваю ей новые бумаги.

- Ага. Сейчас. Только подпишу. — Лаудис берёт свежий лист в руки и подвигает к себе чернильницу.

Коротко стукают в дверь.

- Да?

Внутрь заглядывает незнакомый фейв.

- Господин Хо-Ретт?

Киваю.

- Вас там этот ищет… - корчит суровое лицо.

- Кнар?

- Ага.

Переглядываемся с госпожой Лаудис.

- Отпустите?

- Ну, раз вы понадобились Ньёну, то…

- Спасибо! — кланяюсь ей.

Идём. Идём вниз. Кажется, теперь для меня становится ясным зачем я понадобился Кайде.

Первый, второй, третий. Переписали только один раз. Не четыре, как почти месяц назад. Прогресс, правда?

Кайда у дверей о чём-то трёт с незнакомым итца.

- Явились? — и жестом отпускает моего провожатого.

- Так точно! — становлюсь по строевой.

- Всё кривляетесь? — кнар отмахивается.

- Так точно!

- Да не орите вы, и так тошно…

- Есть не орать! — поднимаю голос.

Кайда с итца переглядываются:

- Вот так и живём. Попробуйте-ка с такими кашу сварить!

Кнар отпускает незнакомца, напоследок хлопнув по плечу.

Входим в комнату. Без ожидания, без долгих процедур вносят новую жертву Птичника. Но без большой комиссии, на этот раз. Один Хамара, один Кайда, один я, один бывший человек, которого выписали из людского состояния.

Перед тем как начать киваю головой на носилки, закрытые простынёй:

- Что с ним? Не там перешёл дорогу? Украл хлеба из пекарни?

- А вы шутник, господин Хо-Ретт. — тон кнара кислый. — У нас здесь вообще-то невиновных нет, и вы это знаете. — берёт паузу. — Контрабандист, какие-то шашни с Тенью, немного люди, немного металлы и камни, немного порошки.

- Ааа…

- Вот вам и ааа. — он меня передразнивает. — Приступите или ещё что-то хотите узнать?

- Да нет, что вы. Я всё понял. Все злодеи, одни мы в белом. — показываю на край своего кителя.

- Вот именно. Поэтому прошу… - он делает приглашающий жест.

Ну… ничего нового в процедуре я тебе не расскажу. Спицы забивают внутрь тела, делают надрезы, в них сыпят специальными жгучими порошками, которыми любезно поделились кадийские искатели, растягивают на специальных станках, ломают косточки, иногда отрезают пальцы, иногда… Ну, в общем, ведут нормальную цивилизованную жизнь, да. Зубов… ух, клещами зубы ломали и вытягивали наживую. Буэ. Вот звери-то, а? Да и крови пациент потерял не мало. Как бы это… не успеть бы, а? Не хотелось бы.

Спустя полтора часа заканчиваю.

- Всегда занимательно смотреть на ваше чудо! — Кайда делает замечание от стены, которую подпирал всё это время. — Невероятно!

- Уф… - выдыхаю. — Делайте таких, - кошу глаза на пациента, - почаще. Будет вам новое зрелище. А лучше попросите ваших палачей над вами такое проделать. Для меня будет огромной честью спасти господина кнара. — кланяюсь ему. — Или не спасти. Тут уж как получится, да.

- Ага, как только — так сразу вам сообщим. — Кайда кивает. — Хамара, открывай.

Парень резко набирает с места.

Этого оставили на том же самом месте, где и был, да. Даже уносить не стали.

Выходим наружу… Ну, какая уж тут наружа, да. В «колидор» скорее, как его называют дети из госпиталия у Симона Карантавы.

- Он недалеко! — эта напоминает мне о недавнем разговоре.

Кайда ведёт меня налево, а нам нужно направо.

- Погодите, кнар, у меня для вас есть подарок. — показываю рукой в другую сторону.

- У вас? Для меня? — он удивляется. — Ну-ну. Покажете?

- Сейчас, только пройдём недалеко.

Мы заворачиваем в другую сторону. Мимо проходит пара «птичек», на ходу приветствуют кнара и старательно не замечают меня.

Что им не так? А, я весь перемазался в крови.

Вот брезгливые-то! Будто не знают, чем занимаются на этом этаже! Пхе, дети!

Через четыре камеры она мне шепчет «здесь!». Останавливаюсь.

Показываю кнару на дверь:

- Вот здесь.

- И?

- У вас в управлении сидит тварь от огня, а вы и не знали, да?

- Даааа? — тон кнара резко уходит вверх. — Это точно? — на глазах становится серьёзнее, хотя до этого чуть ли не усмехался.

- Точнее точного. Уж поверьте моему чутью.

- Вот… вот блядь! И эти придурки… - кнар достаёт листок, который лежит в небольшом ящичке перед входом. — приволокли это сюда? Хойе и Шарве? Твари! — потом поднимает на меня глаза от бумаги. — Вы точно уверены? Точно… выродок от огня? Он нам тут всё не спалит? Это же надо поднимать тревогу, собирать экстренную группу, давать знать в Замок… Ох, какие же они! — Кайда хватается за голову.

Останавливаю его.

- Погодите, кнар. Что, если я эту мразь сейчас прихлопну? — киваю на дверь.

- Вы? Но… как? Вам жить надоело? Связываться с Детьми Хаоса? Вы в своём уме?

- Ну… если вы не хотите рисковать управлением, то… могу вам помочь.

- И… оно не рванёт? — кнар опасливо косится на дверь, мимо которой наверняка прошёл с десяток раз за сегодня.

- Да не должно. — жму плечами.

- Погодите. — Кайда трёт переносицу, массируя себе лоб. — Погодите! Есть процедура. Уведомить всё равно придётся. Эй, Кахрата! — он останавливает проходившего мимо фейна. — Срочно наверх. Доложишь дежурному «код-два». Понял меня?

- Понял, Ваше Благородие! — парень срывается с места.

Кайда выглядит встревоженным. Стою и смотрю на дверь, будто пытаюсь открыть её взглядом. Королева молчит. Ну и ладно, обойдусь без тебя.

Минут через десять кнара разбирает волнение:

- Да где же они?! Да ведь должны же уже… А, наконец-то! — видим процессию человек в двадцать, увешанных оружием и какими-то амулетами из Ассоциации. Впереди — заместитель Ингеля, Сарек, Сарек Носатый, как его прозвали парни.

Кстати, нос-то у него самый обычный, но уши… Своими ушами, научись он ими двигать, Сарек бы точно мог поднять себя в воздух как птица.

Сарек приветствует Кайду, Кайда ему отвечает.

Я стою у стены и не отсвечиваю.

- Где? — спрашивает Носатый.

- Здесь. — кнар рукой упирается в дверь.

- Точно?

- Я бы вас не позвал.

- И? Какой план, ваше благородие?

- Сейчас к нему зайдёт наш человек, проверит, выйдет оттуда. Если вы будете нужны, то тогда… после него зайдёте вы.

- Не рискованно? Всё же, тварь хаоса… - Носатый выглядит встревоженно, переводя взгляд то на меня, то на Кайду.

- Не знаю. Сам как на иголках. — кнар оборачивается ко мне. — Ягош, вы уверены?

Ого, даже по имени.

- Попробую. Чего вам терять? Более-менее. — показываю руками.

- Так более или менее?

- Скорее более, чем менее. Если от меня останется шашлык, то… не съедайте всё сами, пошлите кусочек Дхарочке.

- Это он у вас?.. — Носатый выглядит растерянно.

- Это у нас шутит. Шутник-с. Эй, парни, - Кайда обращается к группе поддержки. — У кого есть ключи?

Вперед выходит мужчина лет сорока, но уже почти полностью седой. Потрепала тебя жизнь? Или работа в Птичнике?

Кайда делает всем жест заткнуться.

Кажется, они даже дышать перестали.

Один я стою у стены. Кровь на руках стала липкой и неприятной. Мне бы руки помыть… Да вот что-то пока не судьба, да.

- Ты готова? — спрашиваю у неё про себя.

В ответ Королева презрительно хмыкает.

Мол, как это, она — и не готова?

Мужик чуть приоткрывает дверь, закидывает туда какую-то шипящую таблетку, и сразу закрывает. Поднимает часы перед глазами:

- Ждём пять минут.

Ну-ну, ждите, чего уж тут.

Зеваю. Птички сосредоточили всё своё внимание на двери. Даже пальцы побелели на рукоятках мечей. Кто-то шепчет молитвы, видно как двигаются губы. Вот уж событие нашли! Кого боятся? Зачем боятся?

- Да хранят вас боги! — Кайда складывает руки лодочкой, что-то шепчет над моей головой. — Идите!

Открывают дверь. Прохожу. Тут же закрывают. Слышу как отработали запоры. Меня отсекает от мира звуков.

И знаешь… какой-то захудалый мужик. Рыженький, побитый. Но не прям как тот, которого я чинил до этого. А просто… ну попинали его, да.

- Он вообще жив? — Королева появляется из лепестков пламени. — Они его не того? — и поднимает на меня глаза, сидя перед ним на корточках.

- Да пока жив. Просто крепко спит. Разбудить?

- Нннет, не надо. — она мотает головой. — Не хочу видеть, как мои Дети…

Закатываю глаза.

Значит, сжечь несколько сотен тысяч человек разом и потом много-много по очереди — это ничего. А вот как твоего выродка, то ты сразу…

О, огонёк в углу камеры. Маленький. Будто живое пламя свечи.

- Лети ко мне, кроха! — Ина протягивает руку.

Огонёк приближается, садится ей на ладонь. Она любуется им.

- Это его ты? — спрашиваю об очевидном.

- Да. Давно я такой себя не видела. — она чуть-чуть хихикает, но потом осекается. — Мы должны, понимаешь? — обращаясь к огоньку. — Да, другого выхода нет. Но он не будет страдать. Йедо, правда? — переводит взгляд на меня.

- Не знаю. Вроде как нет, но это надо самому пережить, чтобы рассказать.

- Да-да, не слушай его. Нет, он просто заснёт. Станет частью Пламени. И тебя я здесь не брошу, не переживай! Ну? Как?

Пламечко колеблется на её ладони.

Потом глаза Королевы чернёют. Огонь медленно плывёт к ней. Она… не знаю, будто втягивает его в себя, как втягивают в воздух. Ощущаю как волна толкнула меня в грудь, чуть-чуть сдвинув с места.

- Лихо ты!

Она смотрит в сторону.

- Чего?

Королева молчит.

- Ну и пожалуйста, ну и не нужно!

Сажусь на корточки рядом с ней. Рукой касаюсь груди этого мужичка.

Вот она — сущность жизни. Маленькая, остро сияющая искорка. Переливается, пульсирует. Связана прозрачными нитями с истоком, с ядром сущности. Всё в ней, всё от неё. Нежно глажу её своими не-руками. Обещаю свободу в Пламени. Вечное возрождение. Любовь. Нежность. Она трусит, она ещё чего-то боится, будто бы хочет задержаться в его груди и дальше, давая ему жизнь. Но я обещаю свободу. И вечность. На это они всегда покупаются. Дешёвый, жалкий обман.

Медленно-медленно срывается с насиженного места. Осыпаются, отрываются нити, которые связывали её с этим телом. Будто последний вздох. Будто касание, нежнее касания матери. Вывожу её прочь. Лети, искорка! Лети, Пребывай-в-Вечности, частью Единого Пламени, частью мира! Она чуть-чуть сожалеет. Будто бы извиняется перед ним, которого покидает. Слышно как звучит музыка сфер. Или это мне чудится? Свет на мгновение заливает камеру, высвечивая всё. Лицо мужичка последний раз дёргается.

Жизнь заканчивается.

Искорка свободна.

Королевы уже рядом нет.

Только тишина.

Только грусть.

Только очередной обман в моей жизни.

Легковерные! О, легковерные! Будто и не знают, что люди могут лгать?

И только один человек, который теперь уже больше не будет мучиться.

И это — всё что осталось.

11.

- Заходите, заходите! — Симон делает приглашающие жесты. — Я как раз рассказываю супруге о том дне, когда привёз больного ребёнка.

Прохожу внутрь, сажусь.

Накрыли на троих. Симону поставили бокал чёрного, какой-то небольшой стейк и немного овощного салата. Госпожа Амас взяла кусочек рыбы с овощами и сыром. А я попросил лапши в харанском соусе с телячьим фаршем.

Симон дорассказывал в лицах:

- И вот я, весь в растерянности, а он мне говорит: а, мол, краснушка? Да это ерунда!

Амас округляет глаза:

- И ты не побоялся?..

- Боялся-боялся. Мы потом с Дираном, Шимсузом и Ваттари всю ночь тряслись. Помнишь же, даже домой не заходил.

Она кивает.

- А Ягош, - кивает в мою сторону, - говорит, мол, нашли чего бояться. Удара молнии или оползня надо страшиться больше, чем этой ерунды! Ха-ха. — граф посмеивается над своими страхами.

- Только обещай мне так больше не делать, дорогой? — а вот его супруге точно не до смеха, ей аж кусок в горло нейдёт.

- Ну, пока господин Хо-Ретт с нами, то такой ерунды я бояться не буду. Правда, Ягош?

- Ага. — киваю, жуя. — Это ерунда. Вот в сравнении с укусом серой шеи или апоплектическим, как у Его Светлости Герена…

- Дааа? Вы и такое лечили? — теперь она переводит глаза на меня с мужа, не прекращая стискивать его руку.

- Ага, приходилось.

Мы прерываемся на еду. Хотя, конечно, госпожу Амас рассказ мужа не позабавил, судя по всему. Она на него периодически бросала такие красноречивые взгляды — мол, мне не кажется, ты всё ещё здесь? А он в ответ на неё смотрел с ласковым укором, мол, здесь, видишь же, всё хорошо.

После обеда к нам малую столовую зашли госпожа Фрикеш, бонна Налидо и Гориэ, детей графа. Мальчик раскланялся с нами, а потом как взрослый поздоровался за руку со мной и своим отцом. Гориэ выполнила изящное, приятно удивив свою мать. Потом госпожа Амас отвлеклась на разговор с бонной, сложила лодочкой руки, и этот жест напомнил мне о недавнем.

- Представляете, - говорю графу с кружечкой калатэ, - за меня так же на днях молился кнар Кайда.

- Да? Это ещё старику зачем? Вы там что-то начудили в управлении? — граф спрашивает с улыбкой.

Госпожа Амас отпускает детей, поцеловав их в щёчки.

- Да у нас там это… оказалась тварь от огня, вот кому-то надо было решить этот вопрос.

- У вас? В управлении? В Чамре? — граф выглядит взволнованно.

- Дорогой? Что там в управлении? — переспрашивает госпожа Амас, услышав только последнюю часть.

- Досказывайте, прошу! — Симон обращается ко мне. — Что произошло?

- Идём с кнаром по коридору, вдруг я чувствую характерный такой, знаете, запах. И сразу понимаю: вот тварь от хаоса, от огня. Сидит конкретно в той камере. — я изображаю, как принюхиваюсь. — Рассказал Кайде, он развёл панику. Надо поднимать войска, вас тоже, видимо. — киваю графу. — А я же вообще не в курсе как и что. Пока он своих строил, я ему предложил: давайте, мол, зайду в камеру, и решу все эти ваши вопросы…

- И что? И как?.. И вам не было страшно?.. — госпожа Амас снова ударяется в панику, закидывая вопросами на этот раз меня.

Какая переживательная женщина!

Потом поворачивается к мужу:

- Солнце, ты ничего не слышал? Чамра ещё стоит? Может, стоит отменить поездку детей? Кликнуть Фрикеш обратно?

- Да я как-то… Да на Совете вчера ничего такого не было. Стоит, вроде бы… - он как-то растерянно. — Так чем дело закончилось, Ягош?

- Они ему в камеру закинули какую-то кадийскую таблетку…

- А, эту? Про такое и мы слышали. Используем, если бандиты забиваются в пещеры или дома. Отличное средство! — перебивает меня граф.

- Ну и… я зашёл. Там какой-то плюгавенький рыжий мужичок. Похож на вашего садовника. — перевожу глаза на женщину.

- Это на которого?

- А помните, вот когда вам дети цветы навыдёргивали, там с нами в оранжерее был.

- Это Хомни? Дорогой, помнишь Сенчу Хомни?

- Как не помнить! Отличный садовник, а что?

- Видишь, говорит, похож…

- Ну уж… скажешь тоже! Похож — это не подозрение. Правда, господин Хо-Ретт?

Киваю ему.

- А ты что, сразу увольнять его, что ли?

- Ну… - она жамкает в руках батистовый платочек. — Мало ли… А вдруг?

- Вот видите, Ягош, какой у меня впечатлительный человек жена! А вы такие страсти рассказываете.

- Простите. — клоню голову. — Я и не думал, что это что-то страшное. Просто обычные проблемы Птичника.

- Ага-ага. У нас около двадцати лет назад был городочек близ Арамины, Койер назывался. Две с чем-то тысячи населения. Ну и вот, где он теперь, как думаете?

- Даже и не слышал.

- Вот-вот. А всё какая-то тварь от огня. Разнесла его по щепочкам, почти всех людей сожгла. А вы говорите, мол, ерунда! Герен тогда рвал и метал. Кого уволили, кого посадили, а кого и отправили между небом и землёй.

- Да? Всё так страшно?

- А как он выглядел, ваш этот… - вмешивается в разговор госпожа Амас.

- Да как обычный человек, вроде…

- У него не было рогов, лишних рук, конечностей, ртов?

Я поднимаю глаза вверх, пытаясь вспомнить:

- Да вроде бы нет. Его потом увезли в Ассоциацию на исследования.

- А духа, духа его вы видели?

- Это ещё что такое? — изо всех сил притворяюсь канатом.

- Говорят, что у этих злобных тварей есть какой-то особый дух, который нашёптывает им кого и как убить. Похож то ли на шар с глазами и ртами, то ли на какую-то горбатую старуху, всю волосатую и в бородавках. В общем, жуть!

- Бабские сплетни! — отсекает супругу Симон. — Больше верьте ей! Наслушаешься же ты всяких… - и смотрит на госпожу Амас укоряюще.

- Тебе не понять, солнце! Ты у нас герой, а я — всего лишь обычная женщина. И мать, которая переживает за своих детей. Так что, видели что-то похожее? — она переводит взгляд на меня.

- Ну… может, какой-то маленький огонёк у него в камере был. Размером с это пламя свечи, - показываю на канделябр на столе. — Но и всё. А так — вроде обычный мужик…

- Храни нас провидение Холас! — она молитвенно складывает руки лодочкой и начинает что-то шептать, смотря в потолок.

- Это которая без глаз? — уточняю у графа.

Он мне кивает, пока его супруга молится.

Потом приносят десерт и мы немного отвлекаемся на менее волнительные для госпожи Амас разговоры.

- Что насчёт госпиталия? Не будете в этот раз жаловаться? — спрашивает меня граф с полу-улыбкой.

- Буду. Как не быть?

- Что на этот раз не так? Опять дети у вас убегают?

- Почему у меня?

- Представляешь, дорогая, Ягош предлагает держать чуть ли не половину конного полка, чтобы они быстро отслеживали наших бегунков. — со смехом рассказывает своей супруге граф.

- Ну, это же дети… Вы должны понимать. — она смотрит на меня с вдохновлённым выражением лица. — Когда у вас будут свои, думаю, оцените.

- Оценю. Да. Я бы вашим пациентам, Ваше Сиятельство, прикрутил бы ошейники на шею и кольца в бетонный пол. — а мне не до смеха.

- Ну уж! Скажете тоже! — он снова широко-широко улыбается. — Экий вы категоричный!

- Можно, конечно, найти выход проще.

- Это вы про ту девчонку?

- Ага, про неё.

- Про какую девчонку? — влезает в наш разговор графиня.

- У господина Ягоша есть старая пациентка. Он её спас от укуса какой-то там страшно ядовитой змеи. Вот и предлагает её с семьёй устроить к нам в госпиталий, чтобы девчонка надзирала за детьми.

- Это хорошие люди? — она смотрит на меня с серьёзным выражением лица.

- Отличные, я бы сказал. Да и временами я бы приезжал, проверял её состояние здоровья, если графу они подойдут. — жму плечами.

- Хорошо, мы подумаем.

После десерта я прощаюсь с супругами. Иду вниз, выглядываю с крыльца. На улице — серость, мелкий дождь, облака.

Слышу как за спиной отщёлкивается дверь. Ага. Всё как тогда. С испуганным лицом, прижимая руки к груди:

- Вы точно уверены? С ним всё в порядке?

- Да более чем. Ваше Сиятельство, красная лихоманка — это что-то вроде насморка для меня. Да и потом, я перепроверил и графа, и его людей с десяток раз. Вам точно ничего не грозит.

- Ллладно. Если вы скажете… - она меняет тон. — А вот насчёт своих детей, вы задумайтесь. Может, тогда и с этими, - указывает рукой в сторону дороги на госпиталий, - наладите контакт.

- Да как-то… - заминаюсь. — Девушки хорошей не нашёл.

- Ага. На днях мне Симон рассказывал, у них на Малом Совете Селим лично расспрашивал Энвара о его планах на дочь. Мол, вы составите отличную пару, да и потом, Дхёнайрана, как говорят, и так вас под руку водит. А вы всё стесняетесь.

- Да? А кто такой этот Энвар?

- Ну не прикидывайтесь, глупый вы мальчишка! — она в шутку замахивается на меня. — Энвар Лаудис, её отец.

- Аааа… Теперь понял. Подумаю, да, подумаю. — киваю ей.

- Подумайте, дело-то ведь хорошее. Да и в Дхёнайраночке я уверена на все сто: будет отличной женой вам и матерью вашим будущим детям.

- Спасибо. — кланяюсь ей.

Подходит моя карета.

Расстаюсь с этим домом.

- Значит, иначе никак, да, милая?

- Что никак?

- Нам с ними — никак. — я вздыхаю.

- А ты чего хотел? Люди есть люди. Они нам враги.

- Да как-то… может, не все, думал? А тут видишь — светлейшие люди (это я про Симона и жену), а всё одно: «твари хаоса», «истребить», «вам не было страшно?»…

Она хмыкает.

Карету чуть покачивает на повороте. Хорошо, что стенки довольно плотные. И нашего разговора кучер не слышит.

- Будто бы было иначе!

- А ведь хотелось бы, ох как хотелось бы…

- Просто приходи ко мне.

- Ага, сейчас… Уже смазываю ботинки жиром! Жди!

- Йедо-Йедо… - Королева качает головой.

- А ты, кстати, слышала?..

- Про что?

- Про шарик с глазами и ртами? Или про страшную горбатую бабку с бородавками? Чего-то ты, - оглядываю её с головы до ног, - не похожа на это описание.

В ответ она молча глядит на меня как на «кусок дымящегося лошадиного кала» и осуждающе качает головой.

А карета всё везёт и везёт меня в сторону Чамры.

12.

…Но война, особенно великая война, это не только столкновение армий, отдельных героев и людей. Это ещё и столкновение двух совершенно разных желаний. Мечта и мечта, которые соударяясь друг об друга, высекают искры. А искры рожают пожар. Пламя, которое пожирает всё, до чего может дотянуться: дороги, людей, города, поля, храмы, реки, всю бесконечность пространства, что является чьей-то Родиной. И этот пожар потом очень трудно, почти невозможно кажется остановить, особенно когда в нём сгорело так много тех, кого любили другие, те что ещё остались. Цепи горя, отчаянья, злобы, надежды, чувств, любви, отмщения, какими бы благородными они ни были, всё равно стягивают, сковывают две страны всё ближе и ближе. Пока не останется одна. Пока из пепла не проклюнется первый росток. Пока зелёный наконец-то не придёт после долгого синего.

Кажется, что к 342ому году всё было настолько ясно, насколько это вообще может быть. Королевство Заходящей Луны наступало, Королевство Налхорн доживало свои последние мгновения. Кажется, все герои уже совершили все подвиги. Отступления сменились победами, о поражениях давно никто не слышал. Выкована в огнях, закалена водами, обдута всеми ветрами — великая Военная Колесница будущей Первой Империи уже знала чего она хочет: власти над миром. И последним препятствием служило старое королевство проклятых богов, как его называли в Заходящей Луне. И последним препятствием — его люди, что ещё остались по другую сторону границы, которая ползла и ползла к северо-востоку страны, к стольному городу Налхорна.

Война началась не здесь, не сейчас. Родилось несколько поколений людей, которые только и знали что убивать. Убивать, чтобы выжить. Убивать, чтобы выстоять. Убивать, пока не убили тебя. Почти сто лет подряд. Невообразимые сто лет битв, отступлений, заманиваний, тактических манёвров, великих свершений и великих героев. Почти сто лет земля была залита кровью, некому было собирать рожь и пшеницу, некому было слагать песни и высекать из кусков мрамора что-то прекрасное. Мир, как мне кажется, забыл что такое петь, что такое любить, что такое надеяться. Мир помнил теперь лишь как быстрее и вернее убить того, кто стоит перед тобой. А потом следующего. А потом, быть может, ещё одного, пока не упадёшь ты сам. И только так можно было жить тогда.

От Великого Королевства остались жалкие ошмётки. Три области. Лаш, Имруз, Айяла. То, что теперь уложится в, быть может, треть Болеты. Россыпь городов. Рассветы, поля, люди. Что-то ещё оставалось там, по другую сторону этой ползущей куда-то вдаль уже почти сотню лет границы. Надежды, мечты, свершения, успехи и неудачи. Те, кто любит друг друга. Те, кто друг друга терпеть не может. Те, кто дышит. Те, кто видит и смотрит на последние дни своей Родины. Солдаты. Люди. Женщины. Мужчины. Мир, что равнодушно фиксирует факты.

На девятой луне они снова перешли в наступление. Замирение 341го было забыто. Предлог смехотворен: не пропущены жрецы Аеоля Быстрого Ветра к своему храму. Предлог… это был только предлог. Кажется, в Заходящей Луне уже всё решили, всё отмеряли, всё взвесили. Кажется, парад был нужен сильнее, чем просто победа. Триумф. Кассар Грозный, Гаспер Решительный, Ульсит Быстрый, Лачитта Осмотрительная. О, сколько имён! Сколько подвигов! От осады Леяры до битвы при водах на Сожахе, от Горьких Пределов до Пиков Амальи. О, сколько крови за каждым и каждой из них. Четыре легиона, пусть даже не полностью (остальные выкашивали каждую подозрительную тростинку на двух ногах сейчас к югу и востоку от места действия последнего акта этой трагедии), но даже в таком числе — это та сила, которая может смести мир. Та сила, которая хочет, чтобы вокруг неё было тихо, смиренно, робко и послушно. Та сила, которая должна была решить всё.

Последний король Налхорна Целого, последний из рода Цамирен, последний Иш-ал-Атрис… Последний, кто смотрел из Лазурного Замка на город под своими ногами как его суверен. Интересно, что думал он в тот день? На девятой луне 342го, в день Ринре, в его дневнике осталась одна краткая запись: «кажется, небо сегодня такое красивое!» Его королевство рушится, у его королевства не хватает сил, линии фронта растягиваются и рвутся, солдаты захлёбываются в крови. Ужас и страх, беспомощность, отчаянье. А он пишет «я слышал пение птиц — и это было прекрасно». Странный человек, не правда ли?

Озлобление мира сошлось в точку, сконцентрировалось в ней, стало чем-то единым и монолитным. Серая форма Восьмого, зелёная — Седьмого, красная с синим — Девятого, и жёлто-попугайская Шестого. Пятый решили не брать, ни к чему этим детям мараться об остатки Налхорна. Всё должны решить здесь и сейчас те, кто есть. Звери среди зверей. Люди, лишённые страха. Те, кто всю свою жизнь знал только закон крови, зовущей их, манящей их. Закон смерти. Закон жизни. Закон надежды на то, что, быть может, хотя бы их дети будут расти в мире, где никто не знает слова «война», а самое страшное что может быть — это всего лишь плохая погода и сильный ветер. «Совы» Ульсита, «Лисы» Лачитты идут первые. «Лесовики» Кассара и «Солнечные» Гаспера подчищают то, что останется.

Первым падёт Ойрода-Синяя. Пятый день вторжения. Семьдесят тысяч жителей. Выживет около полутора тысяч, те кто укрылся в Церкви Святых-в-Вышних и те, кого там не тронули. Вторым станет Хизарт-на-Янтарной. Шестнадцать тысяч жителей. Выживших ноль. Третим — Арьная-в-Полях. Сто семьдесят одна тысяча жителей. Выживших — около четырёх тысяч.

В этот день в дневнике короля есть только начало его работы «о богах», которую он закончит, когда столица будет пылать. В ней он рассуждает о природе тех, кто должен был оберегать Налхорн. Об истоках их верований, об том, что каждый из них символизировал. Об надеждах, которые люди вкладывали в каждого из них. И которые те совсем-совсем не оправдали.

Девятнадцатый день войны. Пали Алтиной-Ветренный, форт Илдурьяс, Камилероа-на-Серебряной, Халюзз-Горный. Пятьдесят. Пятнадцать. Двадцать семь тысяч. Король собирает у себя знакомых поэтов и художников. Устраивает творческий вечер. Читают стихи. Пьют вино. Рассуждают о великом. На горизонте уже поднимается пепел чёрными столбами. Форт Альяры, форт Шамша, крепость Файмера. Армии ни на что не хватает. «Усыновлённых» уже почти всех выбили. Страна последний раз в своей истории захлёбывается кровью.

К штурму столицы приступили на двадцать первый день вторжения. Видимо, хотели закончить компании (а с ней и войну) ровно за две недели. Великий город. Город, который правил когда-то половиной цивилизованного мира. Древний город — Аратта древнее Заходящей Луны почти на три века. Город камня, площадей, портиков, фонтанов, город парков, «город влюблённых» - сюда непременно следовало приехать после свадьбы, чтобы поклониться Хаюззе и Изретту, богам дома, семьи и очага у налхорнцев, чтобы жизнь у молодых была лёгкой, счастливой и долгой. Порт на Янтарной. Пристани и большие корабли. Река, что делит город на две части и семнадцать знаменитых белых мостов с одного берега на другой. Великий город великого королевства. С потрескавшимися плитами храмов, которые не выдержали груза тех молитв и тех просьб, которыми их закидали простые горожане.

Пылает предместье. День солнечный. С утра, кажется, был дождь, но он быстро прошёл. Всё успело высохнуть. Окраины ещё держатся. Стены ещё стоят. Атрис пишет стихи о своей любви к городу.

Город в зелёном и город в белом,

Дымки твоих очагов по утрам.

Благословляю тебя, обнимаю и припадаю всей грудью своей.

Счастья тебе я желаю, единственный город на свете.

Счастья — и долго стоять ещё средь земли освящённой.

Мечутся по улицам люди. Кто-то бежит и не знает где спастись. Пламя обнимает один дом, ползёт к другому. Дымы. Сколько дымов теперь над городом. Слышны крики. Падают люди один за одним. Бело-мраморные дороги, которыми старые короли так гордились, залиты кровью. Женщина ползёт к своему ребёнку, держа свои кишки одной рукой. Старый отец семейства лежит без половины головы. Служанки, которые прижались от страха к статуе Наврана Эльтары, воина и строителя, становятся одним вопящим от боли и жара куском мяса. Город пылает. Льётся кровь. Жизни людей становятся мелкими, исчезающими огоньками свечи, что вот-вот погаснет.

«Кажется, свою жизнь я прожил только зря. Но, надеюсь, и после меня кто-то будет любоваться этими цветами».

День Акхшир, Девятая Луна, 714ый год от основания Аратты.

И это — последняя запись в его дневнике. Кажется, после неё есть только брызги чего-то, что обычно бывает красным. И только.

13.

Послевкусие захватило меня. На какое-то время, ещё не закрыв книгу, я будто бы увидел всё это своими глазами, будто бы прожил эти последние мгновения Большой Аратты. И… и вернулся обратно. В поместье, в обычную Чамру, в своё кресло у окна. Я ещё какое-то время бессильно сидел и не мог поверить в реальность того, что меня окружает. Но… очарование проходит, спадает как старое заклинание неведомой колдуньи.

Да. Город готовится к празднику.

А к чему готовиться мне?

Даже и не знаю.

Маэ с её линией гоняют по всему городу и по Подолу. Не могу даже сказать: остаётся ли у «плащей» время на то чтобы спать или нет. Впрочем… на самих «золотых» мне глубоко фиолетово, да, не буду таить. А у меня — а у меня не осталось пока что дел. Дед Герен оказался самым старательным из моих пациентов. Никуда не сбегает. Выполняет все рекомендации. Почти не отклоняясь от моего плана. Сказано было не больше часа на ногах — он действительно старается выполнять эту норму. Сказано было: питаться только протёртыми кашками, есть побольше овощей и фруктов. И он действительно… Сказано было не щипать за задницы девчонок-горничных, и он… Нет, тут, конечно, старика не переупрямить. Но это их личные дела, что уж тут. Мне ему морали после такого читать? Неа. Без меня такое, пожалуйста.

Графа пока держит при себе жена. Насовершал подвигов, испугав бедную женщину. И поэтому хотя бы до праздника она запретила Симону все его активности. Пускай находится или в самом поместье, или близ него, но не дальше полу-прогона. Поэтому новых пациентов граф мне не подвозит. Птичник завален своими заботами: поток людей в Чамру, которые хотят увидеть праздник, который нужно проверить, удво-утроился. Поэтому «птички» порхают с ветки на ветку как сумасшедшие. И никому до моего отсутствия в архиве пока дела нет. Надеюсь, что госпожа Лаудис не слишком на меня сердится за это? Впрочем, мне, кажется, её хотят сосватать. Ага, без меня меня женили, называется. Ооох, ох уж эти нравы света! Кажется, я тебе говорил, что терпеть не могу благородных? Всех бы их за шею — и не выпускать из Эльмы, пока не поплывут кверху брюхом. Но мои взгляды разделяют разве что самые категоричные из «народников», которых самих гоняет Большой Птичник по всему Чемешу. Поэтому…

- Закладывай, дружище! — спустился в конюшни к Хойеру.

Он молча кивает. В отличие от саммишского балагура, тут у нас чамранский молчун. Как день и ночь сменяют друг друга, так и два кучера переменяются в моей конюшне… Ладно-ладно, не моей личной, а предоставленной мне Домом Карантава конюшне. Впрочем, кому какое дело до этих тонкостей?

Прошу править его вниз, к Белому, но подальше от Мира, от площади с Птичником. Не хватало ещё встретиться со своими «коллегами», да. Встаём на Лесной. Виднеется вход в городской сад. Многие коляски тоже останавливаются на площади, выплёвывая своих пассажиров. Эльмин было слезает следом за мной.

- Дружище, я и один справлюсь. — останавливаю его.

- Вы не понимаете. Так положено. — он упрямо вертит головой.

- Посмотри сам. Городской сад. Ну что там может случиться? Через час или два приду сюда. Отдыхай пока. — хлопаю его по плечу.

- Так нельзя! Есть формуляр. Предписания. Приказы...

- Хорошо. Ладно. А кто тогда ландо будет караулить, а? Это ж казённое имущество. Вот уведут повозку, и ты тогда что?

- Но… Ну… - Хойер задумывается. — Ну, возможно, вы правы…

Я киваю ему.

Иду. В белом кителе Птичника, чтобы ко мне поменьше приставали… Нет, вру, конечно. Я и так-то особо тут никому не нужен. А китель служит лишь завесой для этой тайны. Птичек тут не любят, если честно. Нет, не ненавидят, а именно побаиваются и страшатся. Репутация-с не самая благостная, да. Впрочем, и у меня тоже к моим «коллегам» она тоже такая же. Но зачем об этом знать рядовым чамранцам? Пускай просто будет молодой офицер Птичника, который решился пройтись парком в выходной день перед праздником.

Выбираю редкохоженные дорожки. Большие — отсыпаны гравийной крошкой. Там мамы и бонны с колясками, там дети, голоса людей, там парочки разных возрастов. Старушки с дедушками, мужчины со своими жёнами, молодые влюблённые… Нет, не то чтобы я нарочно сторонюсь их. Хотя да, сторонюсь. Просто понимаешь… ну вот так, да. Не моё это всё. Наблюдать со стороны — да. А вот быть частью их потока — увольте-с.

Тропинки парка чисты. Хорошо работают местные садовники и лесники. В кустах чуть внизу сбегает небольшой серебристой змейкой ручеёк толщиной с ноготь. Густые крапивы его обрамляют берегом. Сворачиваю влево у толстой сосны. Иду по иголкам, которые нападали вниз. Вдыхаю. Спокойно и легко. Где-то тренькает птичье пение. Сквозь скопления деревьев мелькают женские платья, мужские фраки, шляпы, трости. Иду глуше. Тропинка упирается в поляну. На поляне — кусты смородины с пожелтевшими листьями. Немного малины. Нахожу две ягодки. Вкусно! И старое дерево, которое накренилось и упало вместе с корневищами, выворотив изрядный кусок леса. Сухое? Да вроде бы. Сажусь на его ствол.

- Фиу-фиу-фиу! — на ветку слева от меня садится какая-то пичужка.

- Хлеба нет. Извини. — показываю ей свои руки.

- Фиу-фиу-фью! — она ещё попела и улетела прочь.

Ну вот… без хлеба, значит, я тебе не нужен?

Мимо продирается через густой травняк и кустовья чей-то пёс. Здоровенный. Рехенский следопыт или как-то так. Не силён в породах. За ним, спустя пол-минуты, мужчина в охотничьих сапогах, с брюшком, с поводком в руках:

- Не видели тут моего Малыша?

Нихрена у тебя малыш! Мне по грудь будет.

- Туда побежал. — показываю направление.

Он клонит голову. Отвечаю.

Уходит дальше в поисках своей собаки.

Я чуть откидываюсь назад, расположившись вдоль ствола поваленного дерева. Смотрю на небо в вышинах сосенок и берёз. Серое, но с прогалами чистоты. Мелькнёт лучиками солнце, и снова спрячется. Лес лениво шевелит ветками. Пара птичек устроила пересвист где-то неподалёку. Слушаю их. Как слушаю ветер, поющий в хвое, далёкие голоса людей, скрип стволов деревьев… Покой и лёгкость окутывают меня. То, чего мне так давно не хватало.

Я вспоминаю о книге. Падение Аратты. Последний день Великого Города, столицы Налнхорнского королевства. Дымы. Кровь. Разбитые улицы. Горящие крыши. Солдаты, которые бегут из одного конца города в другой, затыкая дыры, которые уже не заткнуть. Как бы они, эти люди Чамры, перенесли бы такое? Какое тогда было небо, интересно? Такое же? Облака, которые шли над сожжёной вражеской столицей, были такими же, как эти? На минуту мне будто бы слышится пламя, которое обнимает город, его парки, будто бы слышатся крики сгорающих заживо людей. Я закрываю лицо руками. Солнце выглянуло, просвечивая мои пальцы. Кровь. Красные пальцы. Это — я? Нет, всего лишь наваждение. И криков никаких нет, это просто дети играют вдали.

Оглядываюсь. В мире — без изменений. Так же качаются кусты малины. Так же растёт крапива и чересполосник, так же высоко стоят ковыли у ручейка, так же наивно бежит куда-то он через парк.

Кажется, я тоже стал слишком впечатлительным, да? Прямо как госпожа Амас. Усмехаюсь этой мысли. Встаю. Отряхиваюсь. Вроде, не сильно испачкался, лёжа на дереве.

Иду.

Тропинки сменяют тропинки. Большая округлая поляна внутри парка. Редкие деревья с широкими кронами по её краям. Родители с детьми и старики. Да. И только я — посередине. Ещё не ребёнок, ещё не родитель, но и далеко не старик, да? Снова усмехаюсь очередной своей глупой мысли.

- Не приставай к дяде! — какой-то карапуз подходит ко мне близко, смотрит на меня почти осмысленно и дёргает за штанину.

- Простите его! — следом за ним подбегает дамочка, виновато клоня голову.

- Да ничего-ничего, что вы! — успокаиваю её.

- Он у меня такой быстрый! Уух, еле успела! — она подхватывает ребёнка на руки. — И кто это у нас тут такой скорый? Тю-тю-тю-тю. — щекочет мальчика, и он заливается хохотом.

Уходят.

Я сижу и смотрю на этот день. Суматошный в городе, где все украшают вывески, вешают всякие глупости, стараются чтобы их витрины выглядели привлекательнее, чем у соседа. Люди бегают по магазинам и рынкам, покупая подарки любимым, семье, знакомым. Один я вне этого потока. Один я принадлежу лишь самому себе. Одному мне… нечего и некому дарить, да. Даже Маэле, которая всего лишь скривит неблагодарное лицо, что бы я ей ни подарил.

Смотрю на эту полянку. Дети носятся с счастливыми визгами, родители их догоняют в шутку. Мамочки собрались в кучку с колясками и что-то обсуждают в кружке. Старик откинулся на скамье, отложив палку в сторону, будто загорает. А его супруга ему что-то выговаривает. И вид у этого деда на лице такой, будто он уже в сто тысячный раз всё это слышал. Я улыбаюсь. Мимо проходит «золотой» под ручку с девушкой, мазнул по мне глазами, сказал какую-то шутеечку своей пассии, она тоже глянула на меня и усмехнулась. Ну-ну, давай, веселись, мне-то что? Будто я буду устраивать разборки из-за такой мелочи.

Да… и всем этим людям я чужой. Не потому что что-то когда-то случилось там, на перевалах у Вардена в моём детстве. Не потому, что у меня есть она, моя Королева. А просто… не знаю. Просто чужой. Будто мы с ними из разных миров. У меня внутри ещё дымится Аратта. Ещё храмы и боги, которые никого не спасли, пытаются вместить в себя молящихся. Ещё солдаты Заходящей Луны идут небольшими группками по враждебной столице, опасаясь атаки. Ещё… всё ещё залитый кровью мир. И эта спокойная, сытая и бестолковая Чамра — точно не то место, где я бы хотел быть.

И только.

14.

Итак, моя задача — ненавязчиво торговать лицом в толпе гостей. У подножия лестницы стоят сам Селим, его супруга, госпожа Ретель Шовэ, и двое старших — сын Имрат и дочь Гьян. К ним одна за одной подходят группки прибывающих в замок гостей, здороваются, обмениваются парочкой фраз, и отваливают в сторону комнат и большой залы для приёмов. А я должен с гордым и независимым видом фланировать с места на место, без очков и в парадной форме Птичника. Чтобы, значит, все знали кто кому служит. Род Хо-Ретт роду Карантава, или же род Карантава роду Хо-Ретт. Маэлу, кстати о Хо-Ретт, тоже привлекли. Они охраняют сам сад и окрестности замка. Интересно, от кого? Впрочем, не спрашиваю, да, ответ мне может не понравиться. А кому вообще нравится, когда его называют дебилом, а его вопросы — детскими? Вот то-то и оно.

Вижу некоторых знакомых. Симон поручкался с женой Селима, отвалил в сторону. Поздоровались с графом, он увидел кого-то из своих подчинённых, которые сюда пришли в качестве сопровождения, и быстренько организовал в курительной офицерский клуб. Ну, у меня в Регулярах никого знакомого, кроме самого графа и пары-тройки его офицеров нет, поэтому мне там делать нечего. Я немного потёрся около, послушал байки. Кавалерист рассказывал о каком-то длинном переходе по южной границе марки. Симон слушал внимательно, задавал какие-то уточняющие вопросы по поводу маршрута, состояния гарнизонов, о колодцах, о… В общем, мне стало невыносимо скучно, я ушёл оттуда.

По коридорам первого этажа расходятся группки людей. Родители собираются ближе к входу, ближе к Их Сиятельствам, а дети рассасываются по бальной зале и по большой зале приёмов. Ну и? Думаешь, подойти к кому-то, начать светский разговор? А… о чём? Кто с кем поженился, у кого какие возможности, где можно пробиться повыше? Ну уж нет. Мамочки порой заглядывают на меня хищными глазами. Нет-нет, я не люблю женщин постарше, это точно не моё. Заглядывают — и потом что-то шепчут своим стесняющимся дочкам, указывая глазами на меня. Ага, как во время охоты. Важная-с добыча: голова младшего Хо-Ретт, да. Да вот только из меня член королевской семьи липовый, и… впрочем, об этом знают несколько человек во дворце, кроме самого Селима. Для всех остальных…

Мда. Надеюсь, охоту на меня не откроют? А то ведь танцы, вальсы, кружева, платья, веера, чулочки… Да, последнее мне видеть приятно. Впрочем, стараюсь не задерживать свои глаза ни на одной девушке больше возможного по этикету: подумают, что прицениваюсь, возьмут штурмом, и всё… А я вообще-то хочу ещё подышать.

Первый гонг.

Ага, ещё около пятнадцати минут.

По залам проходят гарсоны обоих полов с бокалами. Я пока не хочу ничего такого, пожалуй. С радостью бы слинял на балкон, а с балкона в сад, но мне было строго-настрого запрещено это грачом, господином Алу. Должен, значит, впечатлять…

Стою у окна. Смотрю на подъезжающие одна за одной коляски. Интересно, поток когда-нибудь кончится?

- Скучаете? — рядом со мной встаёт девушка, опираясь спиной на стену между окнами.

- Ага, скучаю. Век бы этих приёмов не видывал, не прошло и полу-часа, а мне уже всё опостылело.

- О, и мне тоже. Значит, мы с вами коллеги? — спрашивает меня, повернув голову в пол-оборота.

- А вы тоже в Птичнике? Простите, не узнаю в лицо.

- О, зато прекрасно знаете моего папочку. — она кивает головой куда-то в сторону комнат у входа. — Господин кнар…

- Погодите. — прерываю её. — Только не говорите, что вы его, - корчу гримасу, - дочь.

- Ага. Представляете, какая мука? — она говорит, прикрывая зевок веером.

- И вас тоже достал?

- Ну… пожалуй… Не совсем так. Я бы сказала, что папочка женился на работе, а не на моей маме и доме. Поэтому мы себя чувствуем брошенными. Видим его только по большим праздникам, да вот на вечерах вроде этого. — она обводит большую залу глазами.

- О, оно может и к лучшему. Я прошу прощения у вас, госпожа…

- Какие уж тут господа! Все свои. Я вас знаю как «этот несносный мальчишка, который опять что-то натворил». — она передразнивает тон Кайды.

- А вас тогда как называть?

- Да как хотите. — она кажется безучастной. Просто проводит глазами равнодушно, когда кто-то пытается приблизиться к нам, и человек испаряется.

- Тогда вы будете «дочь злобного Ньёна». Пойдёт?

- О да… Это вы верно подметили! — она усмехается. — Впрочем, злобный он, видимо, только на работе. Дома — такой душка, такой душка! — чувствуется ирония в тоне.

- Простите за второе глупое предположение: вас ко мне тоже папа послал?

- Пха! Пхе! Пха-ха-ха! — она заливисто смеётся. — Простите, это было действительно… глупое предположение. Уж кого-кого, а вас он мне советовал обходить за три прогона. Но вот мы здесь, - она ведёт рукой вдоль залы, - и я не могла отказать себе в искушении. Понимаете? — переводит глаза на меня.

- В искушении на что?

- Ну… посмотреть кто умудряется так бесить моего отца, что, кажется, о ваших грехах мы знаем с мамочкой больше, чем кто-либо другой. И при этом заметьте! Вы — до сих пор живы, во что странно.

- Ооо! У меня тоже большой список претензий к кнару! — я ей киваю. — Приятно, когда такие чувства у нас взаимны! Это, как вижу, начало большой любви.

Она немного отсмеялась в веер:

- Но не возгордитесь! О работе отец говорит всё же больше.

Мимо нас проходит большая компания девушек в пышных платьях:

- Шу, это не твой уровень. — одна из них останавливается против нас и смотрит в упор на дочь Кайды. — И это не твоё место.

- Простите, госпожа Демихайн! Не знала, что здесь занято. — она исполняет недо-поклон, выражающий презрение напополам с насмешкой.

- Писаришкина дочь! — эта Демихайн задирает нос, набирает ходу, догоняя свою группку.

- Весело тут у вас. — комментирую женские разборки.

- Что поделать. Гадюшник как есть. — она немного дёрнула плечами. — Впрочем…

К нам спешит дама с большими глазами навыкате в розовом платье.

- Шу-ю… Вот ты где! — обращаясь к девушке. — Простите, господин Хо-Ретт, я украду у вас дочь? — переводя взгляд на меня.

- Прошу. — киваю ей.

Ага, вот они. Жена и дочь Кайды, значит.

Нда-с.

Пока до самого кнара не дошёл слух о страшном знакомстве, пойду-ка я лучше отсюда… Подхватываю бокал молодого зелёного с подноса, иду к балкону. Здесь пока пусто, хотя в саду видны люди. Оглядываюсь, Маэлы пока не видно. Окна замка горят, но здесь полу-темно. Только на перекрёстках садовых дорожек работают светильники. А так — спокойно, да. Только ветер влажный и какой-то… с моросью в себе, кажется. Отпиваю глоточек. И знаешь, не так мерзко, как я ожидал. Я-то пробовал самые дешёвые инхарские сорта зелёного, и они ну прямо моча мочой, а это…

Город отсюда не видно, его скрывает стена. Но отблески фейрверков отражаются на тучах. Там, внизу, сейчас наверняка идут гуляния, празднества, выступления артистов, театральные сценки, ходят по улицам лоточники, стоят перевозные лавочки со всякими вкусностями, а я тут как дебил, да…

- Так и думала! Забился в какую-то глухую дыру! Вот точно знала, где вас искать.

Ко мне спускается в бело-кремовом платье с какими-то оборками и переливами (не силён в женской моде, прости!) госпожа Лаудис.

- Простите, - клоню голову повинно. — Не моё. — рукой с бокалом показываю в сторону замка и огней.

- А ваше, значит, удирать от меня и не появляться в архиве уже четыре дня подряд, да?

- Виноват. — снова клоню голову.

- Вы, кажется, любите, когда вас водят за руку. — она подходит и берёт меня за локоток. — Ну что ж…

- Кхем. И куда предлагает пройтись?

- Да вот туда хотя бы. — свободной рукой показывает на фонтан в центре сада. — Пока до начала есть время, уж будьте любезны, господин Хо-Ретт, поразвлекать бедную девушку, которую вы старательно игнорируете! — в голосе чувствуется некая доля раздражения.

- Пойдёмте. — я немного сробел от её напора. — А чем вас развлекать прикажете?

- Ну для начала расскажите, что же такого интересного вы делали последние дней пять, что вас с волками не сыскать в управлении?..

Ооо… И вот это, значит, моя будущая жена, да? Резко набирает ход с места, да.

- Ну, значит, слушайте. - начинаю рассказ. — В тридевятом царстве, в тридесятом государстве...

15.

Первый танец — танец взрослых. Бал всё же называется «дети» или «праздник детей». Поэтому родители здесь только в первый час, дальше же — у них отдельная программа, у нас своя.

Вижу знакомую спину, изогнутую крюком.

Только не говори мне, что этот старый придурок…

Нет, ну что творит, что творит!

Первые звуки музыки: вступают духовые, присоединяются к ним струнные.

Дедушка Герен приглашает на танец какую-то девочку лет пятнадцати-шестнадцати, перемолвившись о чём-то с бабушкой, приведшей её.

Идёт легко. Чувствуется большой опыт. Девочка достаточно умна для того, чтобы давать себя вести и не наступать своему престарелому партнёру на ноги. Большой круг распадается на отдельные розочки танцующих. Сверху это бы смотрелось отлично. Я стою у стены, подпирая её спиной. Старик — плывёт. Вот не верится, что этими ногами он может осилить только путь до окна и обратно. И спину перестал сутулить. И… нет, вижу. Сползла капелька пота от натуги по виску. Но дедушка не сдаётся.

Около пяти минут он кружит молодую девчонку, обойдя весь зал с ней под музыку.

И вот мы слышим как оркестр прекращает играть. Он кланяется своей партнёрше, она ему, Герен ведёт её под руку обратно к той бабушке.

Я начинаю движение в его сторону. Старик на меня не реагирует.

Аккуратно просачиваюсь вслед за ним, выслушиваю сладкоречивые славословия, которыми старшее поколение обменивается. Девочка бросает красноречивые взгляды на бабушку, бабушка делает вид, что их не замечает. И внучка смиряется.

Вот маркграф отвалил от их группы и идёт в сторону залы для старших. Ага, ещё, небось, в карты рассчитывал перекинуться. Осматриваю путь перед нами внимательнее. Ого, молчунью Уобрес одели в изящное платье. Она кивает мне, я ей указываю на старика. Аккуратно берёт Герена под локоть, а я иду сзади и негромко выговариваю ему в спину:

- Старый придурок! Хочешь, чтобы лечение накрылось?

Он раскланивается с кем-то из своих знакомых и говорит чуть в сторону, так чтобы слышал его только я, да госпожа Алтиоль:

- Не тебе, безродная шавка, учить меня каково быть благородным.

- Бросить бы вас, Ваша Светлость, и страдайте потом одни. Мне-то что?

- Замолчи. И делай своё дело! За всё заплачено. И у тебя есть долг передо мной. И перед маркой.

- А в чём этот долг…

Но старика снова отвлекают разговорами.

Наконец мы уводим его чуть за крыло приёмов. Дед еле живой, сажаем его в кресло в какой-то тёмной комнате.

- Дочка, чаю мне, да покрепче! — старик расстёгивает верхние две пуговицы парадного фрака, ладонью подгоняя к себе воздух.

Уобрес закрывает за собой дверь и уходит.

Остаёмся только я и этот придурок.

- Ну-с… Будете каяться? — нависаю над стариком.

- Вот ещё! Вечно выкобениваешься. Твое дело, лекаришка, это чтобы я бегал и не запинался, а не как сейчас. Пять минут — и всё, как собака. — Герен начинает нарочито громко дышать, вытащив язык. — Это всё ты виноват. Плохо лечишь! Бездарность!

Оох.

Отхожу к окну. Как же он меня… мда. Надо сдержаться. Терпи, Йедо, терпи — говорю себе. Не хватало ещё только придушить старого придурка прямо здесь. Тогда уж мне точно не поздоровится.

- Что молчишь? От правды язык проглотил? — дед мне в спину.

- Простите, господин Герен, но вы такая… такая сволочь, что меня аж прям пробирает до кишок!

- Ооо, какие длинные слова для такой маленькой букашки! Ну что, давай, лечи меня, быстро! Мне ещё надо к Ганаме подойти и с Ширвасэ перемолвиться. — он вытягивает вперёд руку и повелительно трясёт ей в воздухе.

Оборачиваюсь к нему. Так бы и придушил гадёныша. Так бы и пристукнул.

- Быстрее! Или ты здесь, или ты там. — он показывает на пол рядом с собой, а потом на окна замка.

- Уж лучше бы там. — киваю головой назад. — Чем с вами. Вы как ребёнок!

- Ха! Да что ты понимаешь!.. — старик вдруг закашлялся.

Ну вот… придётся снова спасать дурака, который этого никогда не оценит. Оох…

Устало, нехотя, осуждающе качая головой, спешу к этому придурку. Только б не кончился вот так по-глупому!

16.

Спускаюсь вниз. Не парадной, но боковой лестницей. Кажется, старик угомонился немного. Пришлось здорово потратиться в моральном плане на его придурочные хотелки. Туда хочу, сюда хочу, с этой поговорить, с тем поговорить. Но потом всё же стало настолько очевидным, что сил у Герена больше нет, что даже сам маркграф это понял. Увели под руки, переодели, умыли, обиходили, уложили спать. Этот пенёк ещё чего-то хотел, но я ему помог… скажем так, заснуть. Нет, что ты, не вечным и не беспробудным. Просто чтобы и у остальных людей вроде меня и Уобрес было время. Вместе спустились с ней под ручку. И дальше разошлись. Она влево, в сторону большой залы, а я ещё немного посмотрел на собрание стариков и взрослых. Потом какой-то младший помощник Алу поднял руку, показал «выметайся», и я вымелся.

Зал весь в огнях. В вальсирующих парах. Краешком прошёлся, чтобы никому не мешать, намереваясь постоять на балконе. Но… Но меня ждало разочарование. И необычные чувства. Эта вот самая… госпожа Лаудис изволила вальсировать с кем-то. Обычный паренёк, моложе её, и он её ведёт по зале. Даже не знаю почему, но я начал подгорать. Нет-нет, разговоры про свадьбу, которые я слышал от жены Симона, этому вовсе не источник. Но я… не знаю, привык, что только со мной она ходит под руку. А тут — будто бы меня бросили, предпочли кому-то ещё, понимаешь? Меня, самого меня! Кому-то ещё, кто этого явно не стоит, да. И… на какое-то мгновение я растерялся. А что делать дальше?

Ко мне подошла девочка лет восемнадцати-двадцати. Светленькая, с большими глазами, в платье цвета зелёной волны, с какой-то диадемкой в волосах, уложенных пучком.

- Танцуете? — спрашивает.

А я вот только положил руку на ручку двери на балкон. Снаружи-то прохладно, поэтому их закрыли с началом бала.

Разворачиваюсь, смотрю на неё. Хороша, конечно. Жаль, что это не моя история.

Протягиваю ей руку:

- Танцую.

Проходимся по залу с середины танца. Я сперва робел, пытался высчитывать в голове на какие такты куда вести, в некоторой панике оглядывался на окружающие нас парочки, чтобы подсмотреть следующее движение, но потом меня немного отпустило и я стал вести её свободнее. Девочка идёт довольно отзывчиво и с небольшой улыбочкой. Шорх-шорх-шорх. Низы дамских платьев подметают пол, а ноги скользят по начищенному паркету.

Туше. Последний взмах палочки первого весла… нет, не тот термин. Просто скажу «дирижёра», вот. Кланяемся: я ей, она мне.

А теперь что? Смогу слинять или нет?

Небольшой перерыв на отдышаться между танцами. В конце будет традиционное состязание. Ага, «четыре столицы». Даже в школе нам про это рассказывали. Ну вот и посмотрим, как это происходит у знатных и благородных. Парни сбиваются в уголке в кучу, в центре её Имрат Карантава и его дружок, Шолло Ширвасэ. Мне там делать нечего. Девочки рассосались по зале. Кто-то с бокалом вина, кто-то делится с подружками впечатлениями, кто-то молча работает веером. О, знакомое лицо.

- И снова встретились, да?

Она мельком стреляет в меня глазами.

- Ну, я и не собиралась прятаться.

- Как вам вечер, госпожа Шу-ю?

- Мне кажется, - взгляд её становится чуточку острее, - мы с вами недостаточно близки для такого обращения.

- Каюсь. Виноват. — клоню голову. — Просто «дочь злобного Ньёна» не совсем подходит к этому вечеру. Как и наши с вами счета к самому господину Кайде.

- Принимается. — она чуть кивает. — В целом, для меня вечер как вечер. В меру паршиво, в меру терпимо. Увидела отца, даже перемолвились парой словечек. А так… Скучно, пожалуй.

- Вы бы предпочли этот вечер встречать дома?

- Дома, ха! Нет, не знаю. Возможно, да. Возможно, нет. В такие дни мне как-то легче на свежем воздухе. В городе сейчас весело, можно просто гулять и ни о чём не думать.

- Не боитесь одна? Всё же, Чамра большая и опасная.

- Не более, чем маленькая деревня. Здесь все друг друга знают, господин Хо-Ретт. Это для вас все эти лица, - она проводит веером по зале, - кажутся чем-то необычным. Но для нас… для меня это то же, что смотреть на линии на обратной стороне своей руки. Поэтому бояться… Кого бояться? Чамра знает чья я дочь.

- А собаки? А пейзане? А быстро идущие кареты и кони?

- Хо… Ну это вы…

Раздаётся малый гонг.

- Вы танцуете? — приглашаю её по этикету, склонив голову и протянув руку.

- Вообще, нет. — но тут она немного улыбается. — Но с вами, пожалуй, да.

Что-то лёгкое заиграли. Навроде «Мелодий Севера» или «Лесной Опушки». Ага, это я знаю.

Идём с ней по залу.

- А вы не скучаете, что не дома сейчас? — спрашивает Шу.

- Скучаю, да. Но у меня есть некоторые долги, скажем так, перед домом Карантава, которые вынуждают меня терпеть это.

Поворот, поворот, отпускаю её руку на мгновение, потом она снова вальсируя соединяется со мной.

- А что бы вы сейчас делали? — даже не запыхалась.

- Читал бы, думаю. — я на мгновение задумался, и чуть было не пропустил начало нового перехода.

- О, а вы умеете читать? — Шу делает удивлённое лицо.

- Представьте себе. Мало того, ещё и имею полный диплом.

- Где учились?

- Единства и благости, это в Аурье.

- Слышала. — она чуть кивает, выполняя очередную фигуру танца. — Кого-нибудь посоветуете глупой чамранской девчонке, которая вчера научилась читать?

Ирония… много иронии.

- Начните с букваря. Рекомендую. Отличная книжка. Ещё наша учительница словесности советовала Арваниха Силезму.

- О, это слишком банально. Что-нибудь посложнее хотелось бы! — она вскидывает руку ко лбу, будто бы жестикулируя о моей глупости, но маскирует это под движение в танце.

- Я люблю Осто, Залле, Маррека, Месми и Среброголосую. Вам эти имена что-то…

- Ну… Знаете, а у вас даже есть небольшие зачатки вкуса. Осто и Месми я принимаю. — она чуть дёргает головой, обозначая кивок. — Но остальные имена…

- Что вы хотите? Признаю себя деревенщиной. Особенно перед такой высокообразованной и умной девушкой как вы.

- Хам. И льстец. Именно в такой комбинации.

- Простите… Не хотел вас задеть.

- Ну что вы, что вы… Чтобы меня задеть, нужно вести себя как мой отец. Или моя мать хотя бы. Вот уж где раздолье для ярости!

- Вы не похожи на человека, который охотно… чувствует вовне, я бы сказал.

- Забавно выражаетесь, господин Хо-Ретт.

- Для вас — просто Ягош.

- Очень приятно, господин Ягош.

Фигура заканчивается, она остаётся в паре шагов от меня. Дирижёр исполняет туше. Кланяемся. Расходимся.

Девушка она, конечно, с говнецом, я бы сказал по-простому. Впрочем, молодость, да… Желание делать что-то в пику родителям. О, бунт юношества! Будто бы я такого… Ну да, у меня ситуация была несколько другой, признаю.

Снова таращусь в окно. Темно и беспросветно снаружи, только прямоугольники света от окон большой залы лежат на камне и клумбах. Да, точно, Маэлочка!

Беру поднос, накладываю на него жареных куриных ножек в кляре, копчёного мяса кусочками, запечёной рыбы и несколько кусков пирога: яблоко, шпинат и сыр, рис и фарш. Так, теперь как бы это открыть…

А, мне открывают.

Госпожа Лаудис, какая встреча!

Киваю ей, выхожу наружу. Идёт следом, вот приставучая.

Спускаюсь в сад. Где же они, где же… Ага, вижу похожие искорки истока. Складываю пальцы. Два коротких свистка. «Фейх требует», как это называется в Рубежной. О, Маэ набирает ход вместе с кем-то.

Появляются из темноты, с какой-то тропинки Изящного Сада Высоких.

- Чего так долго? — она спрашивает с обидой.

- Прости, солнце. — передаю ей в руки поднос. — Старик не хотел ложиться спать, даже после трёх колыбельных подряд.

- А, ну-ну. — она чуть посмеивается. — Кадуари, помоги! — следом вырисовывается рядовой «золотых». Берёт себе в руки пару тарелок с подноса.

- Запивать есть чем? Или мне принести?

- Не боись, у нас тоже есть. — Маэ кивает и они отваливают обратно в тень.

Оборачиваюсь. Стоит с серьёзным лицом.

- Что?

- Это… - она показывает пальцем в спины удаляющейся Маэ с помощником.

- Моя сестра, да. Служит в «золотых». У них сегодня караул у замка. А что такое? Захотел её подкормить. У них с довольствием туго, как понимаете. А караул длинный.

- А почему не вместе? — она показывает глазами на мой белый китель.

- Ну уж нет, простите! Дхарочку воротит от Птичника.

- А вас, значит, нет? — снова с серьёзным лицом.

- Да как вам сказать, госпожа Лаудис… Вы вообще были когда-то на третьем подземном?

Поднимаюсь к ней, встаю рядом. Стоим обернувшись лицами к саду на балкончике.

- Была. И? Мне чувствовать свою вину перед этими… этими выродками, что ли? — она аж вспыхнула от гнева.

- Не вину, но… не знаю. Может, сочувствие?

- К кому, Ягош?

Первый раз меня называет по имени.

- К людям. Мы все — люди. В первую очередь — люди. Преступники, злодеи — да. Но они тоже люди. И если вы думаете, что им не бывает больно или страшно…

- Эти сказки — не ко мне. — она отрезает, делая жест рукой. — Есть Закон. Есть Люди. Есть Небо. И пока каждая часть Триединого Целого выполняет свою роль — мир пребывает в покое и гармонии. Те, кто не подчиняется воли Неба — должны быть покараны. Мы выполняем Высшую Волю, вы это понимаете? — и заглядывает мне в глаза.

Мда.

Твердолобая.

Может, не стоило поднимать эти темы?

Гримасничаю в полутьме, пользуясь тем, что она на меня не смотрит.

- Простите, не то сказал. — клоню голову. — Как вам вечер, Дхёнайрана?

- А… по имени? — она немного удивилась. — Впрочем… Вечер как вечер.

О, и эта, вслед за Шу, оценивает его как «такое себе».

Чуть улыбаюсь своим наблюдениям.

- А вам он понравился. — поворачивается ко мне, становясь в пол-оборота, и опираясь боком о каменные перила. — Судя по вашей улыбке.

- О, нет-нет, что вы, что вы. — машу рукой. — Я просто вспомнил забавную историю, вот и улыбнулся, пока мы тут с вами стояли.

- Расскажете? — её губы чуть дёргаются в задавленной усмешке.

- Что ж, расскажу. В предалёком царстве, в предалёком государстве…

Думаешь, я тебя не заболтаю? Заболтаю. Язык-то — он без костей, ага.

Глава шестая.. Семь лет.

- Не вернётся, тебе говорят! — Нумаре настойчив.

- Спорим? — Даризи не соглашается.

- Спорим! — Нумаре поворачивается ко мне. — Господин Хо-Ретт, разобьёте?

Я, немного покривив лицом, подхожу, разбиваю.

Сидим в привратницкой, пока Маэла со своими празднуют своё сраное «высокой звезды». Я решил не мешать господам «золотым» и не раздражать их больше, чем нужно. Но в целом, как мне кажется, пока идёт достойно. Ненастная погода сменилась прохладной, поэтому у них там сейчас горит большой костёр, вокруг которого они пьют и пляшут. Хех, ну насчёт пляшут — это чисто моё предположение. Но песни я точно слышал. Интересно, сама Маэлочка поёт? А то ведь подчинённые как-никак.

Парни переглядываются:

- Ведь я тебе говорил, башка! — Айорн подходит и в шутку давит Садди на голову.

- Отстань! — Нумаре расстраивается.

Дверь в сторожку открывается:

- О, парни! А я ведь говорил, что приду. Ну как, не скучали? — он дышит на нас запахом мощного перегара.

- Пока не успели, господин Демихайн. — отвечаю за троих.

- Ладно тебе, птичья душа! — он отмахивается от меня рукой с зажатой в ней бутылкой. — Какие тут господа. Тут по-простому всё. Ну что, парни, выпьете? Не побрезгуете? — и поднимает бутыль вверх как светильник.

Двое фейхов смотрят на меня с вопросом. Я поднимаю брови. Они делают кислые лица.

- Простите, господин Демихайн… - начинаю было я.

- Хорош! Сказал же — просто Тхевад. — он меня перебивает. — Ну? Выпьем.

Смотрю на него с некоторой растерянностью. Скажу «нет» - разозлится, начнёт выяснять отношения, пьяному Чаяну переплыть — минутное дело, как говорят в Аурье. И что тогда? А у Дхарочки праздник, она старается произвести на них приятное впечатление (старается же, правда?), а тут такое… Ээх. Следующая смена птичек через почти три часа. Может, если совсем чуть-чуть…

- Но не больше трёх стаканов. — показываю пальцами «три».

- Это ещё почему? Чего ты их, фейн, в строгости держишь? Прям как наша фейха. — Тхевад громко икает. — Выпьем, что мы, не как простые, что ли?

- У нас ведь начальство есть, понимаете? — пытаюсь объяснить ему.

- Да не ссы, у нас тоже, они поймут. Не дураки, чай, совсем. Такой день, тем более!

Он, чуть пошатываясь, проходит к столу. Ставит четыре крепких стакашки, наливает. Рука в этот момент идёт строго и не дрожит.

Айорн и Садди смотрят на меня вопросительно. Я отмахиваюсь.

- Ну-с, господа Птички… - начинает пьяно Демихайн. — Никогда не думал, что среди вас есть хорошие парни, вы уж простите… - обводит нас троих взглядом. — Но вы — ещё ничего. — и улыбается. — Давайте за боевое братство, да?

- Давайте. — говорю.

Разбираем стаканы.

- Раз-два-три, поехали! — он в три глотка опустошает посудину.

- Уух. — Садди дышит в сторону, перед тем как начать.

Айорн кривит лицо, резко выдыхает и тоже опустошает свой стакан.

Я допиваю до половины и аккуратно ставлю посудину обратно.

Тхевад смотрит на меня немного мутным взглядом:

- Ну ты что, фейн, нельзя так. Боевое ж братство. Ты ж пойми, вместе марку защищаем! От всякого, понимаешь, зла. Да? — кладёт мне руку на плечо. — Надо до конца.

Я вздыхаю. Вот уж мне в одно место не упало пить с тобой.

Ладно, всё ради Маэлочки.

Допиваю, ставлю обратно, занюхиваю рукавом.

- Во! Теперь наш человек! - «золотой» радуется нашему единению.

Спрашиваешь, как я к этому пришёл? Да просто… Не знаю. Как-то мне показалось неуместным, что ли, перебивать праздничный дух. А тут я, со своим грозным родовым именем. Дхарочка-то ладно, они её каждый день (ладно, через два) видят на караулах. Собственный начальник — невеликая угроза. А вот какой-то дворцовый хлыщ, который в замке увивается как у себя дома, это уже другая история. Хорошо, что никто из них меня не опознал, да. Да и сидим сейчас в полутьме. Лампочка в пол-накала. Камешки, видимо, менять надо будет скоро, да и обогревайку отдельную ставить, чтоб парни тут не мёрзли. Привратницкую (как и сам дом) не использовали несколько лет, вот и поднакопилось ремонта. Надо будет поговорить с кем-нибудь на эту тему, да.

- Вот я… понимаешь, - Демихайн продолжает свой рассказ, - и не видел его никогда, да? — расселся на табуретке со стаканом в руках. — А тут… нате, называется! Папенька-де изволь пожаловать. Ручку целовать! А когда он нас с матерью бросал, гнида он этакий, о чём думал? — он внезапно повышает тон, почти кричит. — Ээх… Всё пустое, парни! — и машет рукой. — Нальём? — и смотрит на меня.

Показываю глазами Садди (он ближе к бутылке) - наливай, мол, но мне пол-стакана.

Разливает на четверых.

- Ну, за родителей! — Тхевад встаёт с места. — Какими бы они ни были!

Мы подхватываем его порыв, чокаемся.

- До дна, парни. — Демихайн обводит нас глазами. — И даже ты, фейн.

Киваю ему.

Посиделки продолжаются, да.

Как и его рассказ, с которым он к нам пришёл. Поделиться, как понимаешь. Душа болит.

- Вот потому я и этих благородий терпеть не могу! — Тхевад отмахивается. — Вот всех бы их… Мы ж с вами простые люди, парни, да? — обводит глазами нас троих, я киваю, Айорн и Садди следом за мной. — Вот. Поэтому мы — люди. А они — так себе, гниль. Я вот днесь в городе патрулировал, и…

Он рассказывает. Мы слушаем. Сделал пару раз знак кулаком Садди, чтоб не ухмылялся. Не хватало ещё разборок на ровном месте, да.

- Ну и вот… А сестрица-то, которую я б всю жизнь не знал, и говорит, что, мол, танцевала на «детях» с этим… как его… ну, с братом нашей фейхи. Говорит мне: выйду за него замуж, во дворце жить буду! Во какая стерва, представляете?

Парни переглядываются и посмеиваются.

Снова показываю им кулак. Не хватало нам тут ещё…

Бутылка закончилась. Тхевад уже хорошо так пьяный. Мне тоже в голову дало, но не прямо уж… Выпотрошили запас Айорна. Ему супруга сделала с собой обед. Вот мы им и закусывали. «Золотой» уже почти спит на столе, положив голову.

Показываю Садди, мол, давай-ка его отведём обратно.

Он кивает, глаза чуть поблёскивают, видно, что тоже навеселе.

- А? Куда? — Демихайн спрашивает, не отдупляясь. — Чего?

- Сдавать вас ведём вашей командующей, господин рядовой.

- А? Чего? А у нас тут уже всё? — он тянется было к бутыли.

- Да-да, у нас уже всё.

Поднимаем его с обеих сторон.

Ведём, ноги заплетаются. Нет, не у всех троих сразу, но вот «золотой»-то хорошо набрался.

- Строгий ты человек, фейн. — говорит Тхевад пьяным голосом. — Своих, значит, блюдёшь, да? Прям как наша Дх… Дх… Дхарочка, да.

Я усмехаюсь.

За углом дома разложен большой костёр. Пара «плащей» следят за ним, видно, что у них ни в одном глазу. Ещё один ответственный за мясо, как видно. Жарит что-то на решётке, поднимается к стылому небу дым. Остальные сидят за большим столом, Маэ с левого краю. О чём-то беседуют пьяненькими голосами.

- О, Тхевад! Дружище! А мы тебя искали! — один из «золотых» оборачивается к нам, разговоры стихают.

- Госпожа Хо-Ретта! Простите! — докладываюсь по форме. — Просил привести к вам, говорит, заблудился.

- Заблудился? Я? — Демихайн пьяно начинает выступать, закрываю ему рот свободной рукой.

- Примете? — и показываю быстрой гримасой, чтобы поддержала мою игру в суровую госпожу и бесправного подчинённого.

- Приму. — Маэ кивает. — Вы его там не обижали?

Мы сажаем Демихайна за стол, раздвигаем тарелки, он сразу устраивается на нём спать.

- Никак нет! Разве что выпили немножко. — показываю пальцами «каплю».

- Смотрите у меня! Доложу начальству! Все разом вылетите! — Дхарочка грозит пальцем.

«Золотые» пьяно хихикают. Мол, глядите-ка, как она строит этих «птиц», вот это наша командующая!

Повинно клоню голову, разворачиваемся с Садди, идём обратно.

Разговор за нашими спинами снова оживает. Кто-то начинает песню.

Надеюсь, праздник у Маэлочки удастся, да. Я бы и сам сейчас что-нибудь спел.

- А ты точно… точно всё так понял? — Герен звучит недоверчиво. — Ну-ка, дай сюда! — тянет руки к газете, которую я закончил для него читать.

Встаю, хмыкаю про себя, несу ему все три толстых чемешских, пускай хоть обчитается.

У старика-то теперь зрение стало гораздо лучше, давно мог бы уже сам этим заниматься. Но вот… даже не знаю. Ну вот как иные люди заводят кенара дома, чтобы слушать его пение, или соловушку, старика радует мой голос, зачитывающий ему последние известия из Большого Чемеша. Он ещё потом какое-то время обычно сидит в своей постели, жмурится как кот на солнце, переваривает услышанное. А потом — или начинает ходить по комнате, бурча себе что-то под нос, или просит стакан кавуче и булочку с ветчиной и сыром, и чтоб только что из печи, в которую он после будет радостно вгрызаться. Но этих булочек я ему пока больше двух не разрешаю. Проблемы с кишечником никуда не ушли. Я только начал подбираться к истоку, да.

- Да нет, всё точно… - старик обессилевшей в раз рукой откладывает газеты на постель рядом. — Значит, действительно началось? Рано-то как… А мы со спущенными штанами! — голос его внезапно взлетает вверх. — И вот всегда так. — и опускается обратно.

- Да что вам не так-то? — я, к примеру, ничего трагичного в новостях из столицы королевства не увидел.

- Эээ, куда тебе, безродному придурку, понимать! — Герен отмахивается.

- Зато вам, родовитому придурку, всё и сразу понятно, да?

- Тьфу на тебя.

Потом дед оглядывается по комнате. Не находит того, чего хочет. Ту, которую хочет. Поворачивает голову ко мне:

- Кликни Сахим. Собираться будем. Хочу ноги опробовать, так сказать, в большом деле. До Белого пройдёмся.

- А не рановато ли, Ваша Светлость? Да и погода… - перевожу глаза на окно, где сырость и серость.

- Ааай! Чего тебе объяснять? Смотри, сыночек: Офрейяр был про договоренности между партиями, про возможность диалога в легальном поле. А раз два дебила из него разом — пуф! — и вышли, то… Как бы только нас этим ветром не зацепило. Так что давай, - голос его снова крепнет, - зови Сатхагату, и идём гулять.

Я поджимаю губы.

Ну… попытка убийства — это всего лишь попытка. Да и попали только в младшего Ахама. А запрет этих идиотов давно назревал и без этого. Но ведь у них и поддержки-то не было толком. Все знали: бандиты, крикуны, головорезы. И чего дед волнуется?

Впрочем, моё дело маленькое.

Нарядили старика. Поверх фрака — плащ. Большая шляпа. Кожаные сапоги. Трость. Ну франт франтом!

Переглянулись с Хатлим. Кивнули друг другу.

Нам тоже надо переодеваться, да.

На выходе из замка «золотые» мнутся. Мол, как же так? Вроде, не положено, да? Нет в списках на вход и выход. Но это не простой человек, а сам маркграф. Ну, прежний маркграф, не Селим.

Дед начал закипать:

- Или я сейчас выйду отсюда и вернусь позже, или вы все окажетесь в Птичнике! — и показывает рукой вниз по холму в сторону Мира, где расположено то сероватое двухэтажное (пятиэтажное) здание.

Караульные переглянулись, растерявшись, но разошлись в стороны.

- Так-то! — дед лицом празднует победу.

Спускаемся вниз, проходим мост. Герен вертит головой.

- Чего, Ваша Светлость?

- Извозчика бы. Хотя б до границы с Речками. А дальше уж… - он машет палкой.

А у самого замка, значит, как ты понимаешь, живут самые крутые ребята. Такие извозчика не нанимают. Такие извозчикам приказывают.

- Если дойдём до моего дома, это около получаса ходьбы, то сможем взять моего оболтуса. — предлагаю.

- Веди. — дед выглядит сурово и решительно.

Дошли минут за сорок или больше. Старик бодрился в самом начале, шёл быстрее, чем мог. Потом махнул на позу и стал идти свободнее и спокойнее. Дошли.

Делаю суровые знаки Нваричё. Чтоб, значит, орлом туда и сюда.

Парни вышли из сторожки:

- Вы уже домой? — спрашивает Тарвини. — Что-то рано…

- Это твои? — из-за моей спины подтягивается сам Герен.

- Не мои, ведомственные.

- Чего ж они тебе указывают: когда рано, когда нет? За шею — и к ногтю. — дед делает грозные жесты.

- Эй, дедусь, а ты сам как… - начинает было Шалем. — Не того, слегка?

Делаю ему грозные гримасы лицом.

- А если того, то что? — Герен идёт на конфронтацию. — То что? Знаешь, что с тобой будет, щенок?

- От плюгавенького дедушки? — Анчил усмехается и чуть-чуть прикасается к груди старика, отталкивая его.

- Зафиксировал? — смотрит на меня Герен с гневом.

- Зафиксировал. — киваю покорно.

Уж как я показывал Дайру оттянуть дурака, но он так и не понял.

- Нападение на марклорда. Чем карается, мальчишка? — старик идёт в атаку.

- А вы?.. А вы?.. Это правда? — парень переводит на меня глаза.

Я молча киваю.

- Простите, Ваше-ство, не знал… Не узнал…

Хорошо, что старик ограничился только запугиваниями. А то ведь и вправду… Нет, глупости, из-за такой ерунды казнить? Да ещё и по незнанию? Что бы, интересно, сказала суровая Дхёнайрана? Она же была за «никакого снисхождения этим тварям». И что бы в этой ситуации госпожа Лаудис делала? Оправдывала бы старика, на ровном месте устроившего конфликт? Ох, не о том думаю.

Едем вниз-вниз-вниз.

Хорошо, что говорливая глотка Нваричё в этот раз нашла в себе сил захлопнуться без лишних сложностей. А то Герен Карантава, похожий на нахохлившегося воробья, на злобного и злопамятного нахохлившегося воробья, ему бы устроил.

Спустились вниз. Прошли через стену.

- Куда теперь? — спрашиваю.

- Кажется… Нет, не помню! — голос старика наполнен горечью. — Вот что значит шесть лет просрать! — косится на меня злобно. — А ты, придурок, не мог раньше во дворец попасть, а? Чего тебе стоило?

Я вздыхаю. Ещё не хватало попасть под царский гнев случайно.

- Давайте спрошу. Как называется то место, куда вы хотели?

- «Двор Стража Зори».

Расспросил прохожего мужичка. Объяснил мне. Нет, первые четыре человека ничего не знали. Или не хотели знать. Или пугались моего белого кителя. Ладно, хрен с ними.

Нашли. Поблуждали пол-часа. Не Первая Стрела, чай. В каких-то переулках.

Вышли.

Вывеска не нова: какие-то горы, наверху снег, но в целом — терпимо, вроде бы?

Заходим, садимся.

К нам идёт девочка в бело-розовом переднике. Вдруг её перехватывает женщина лет 40-45:

- Этих господ я обслужу сама. Займись восьмым столиком.

Та молча ей кланяется.

Женщина идёт к нам из-за стойки.

- Здравствуйте-здравствуйте! Давно к нам не захаживали, господин… - натягивает на лицо немного приторноватую улыбочку.

- Без господ. — старик отмахивается.

- Хорошо. — та сразу делает спокойное и деловое лицо. — Что будете?

- Репертуар вашего заведения не поменялся?

- Ни капли. Для вас — ни капли.

- Хорошо. Пирог как тогда. Побольше сыру, поменьше перцу. Докторишко, - он бросает на меня быстрый взгляд, - не разрешает острого много. Салат… Запеканка хороша?

- Запеканка отличная. Лавази и не думала ронять качество!

- Хорошо. И кусок персиковой запеканки.

Она записала.

- Что будете пить?

Старик опять недовольно смотрит на меня. Что, хотел назюзюкаться, дедушка?

- Воды… Хотя нет. Соку. Сок-то мне можно? — переводит взгляд на меня.

Киваю.

- Соку. Томатного. Чтоб как кровь. И немножко солички сверху.

- Записала. А ваш… ваш сопровождающий?

- А он не ест. — Герен по-прежнему злой. — Разве что пьёт. Да, бокал чёрного фамальского ему.

Я вздыхаю, кладу руку под подбородок, отворачиваюсь к окну.

Пока мы ждём заказ, дед вертится в кресле. То на один бок, то на другой. А я смотрю в окно. Сбегает струйка дождя по стеклу. Уныло. Нет, в самой… кафешке? ресторанчике? довольно тепло, да. Но… не умею радоваться этой части года. Признаю. Да и старик с развинченными нервами сегодня из-за дурацких газет. Вот знал бы — не стал читать их ему.

Потом дед ест. Споро. Закидывая в себя кусок за куском. Передо мной стоит бокал чёрного как ночь вина. Немножко потягиваю из него. Бедная Сатхагата ходит по улице взад и вперёд перед этим заведеньицем. Хорошо, что с зонтиком. Герен насмаковался. Сытно рыгнул.

- Вот теперь жизнь уже не такая плохая, хе-хе. Мы ещё поборемся, сынок! — покровительственно похлопывает меня по плечу, перегнувшись через стол.

- Ага. Как скажете, Ваша Светлость.

Спустя минут пять подходит та женщина, что принимала заказ:

- Вам всё понравилось, господин Герен?

- Всё было отлично! Будто бы и не прошло шесть… нет, почти восемь лет, да, Гайнала?

- Будто бы да. Что ж, если вас всё устроило… - она кланяется в пол.

Тянусь за кошельком.

- Нет-нет-нет, что вы! — она смотрит на меня чуть испуганно. — Для господина Герена в этом ресторане всё и всегда бесплатно!

Старик смотрел за мной с усмешкой. Съел, мол?

Ну хорошо, съел так съел.

Убираю кошелёк обратно.

Встаём. Выходим. Сахим присоединяется к нам третьей.

- Посмотри? Мозоль, что ли, натёр? — дед останавливается и тянет мне руку.

Проверяю. Ну… ножки-то да, ножки у Герена явно сдают. Но ведь это не те пятнадцать шагов, что три недели назад. Сегодня-то мы прошли с четверть прогона, не меньше. Сейчас немного погоняем силой, немножко подновим…

- О, и вправду, прошло! — Герен делает округлённые глаза. — Значит, и ты на самом деле что-то можешь, мальчишка, а не только мой хлеб зря ешь!

Я молча качаю головой.

- Ну что, возвращаемся обратно? — старик снова с глупой ухмылкой на лице.

- Сейчас. — оглядываюсь вокруг. — Только поймаю извозчика.

И только не говори, что я не пытался умилостивить этого дракона в человечьем обличье!

- Фух, тут, кажется, всё. — оглядываюсь по сторонам.

Около одиннадцати коробок полностью разобраны, подписаны, разложены по папкам.

- Ха, а неплохо вышло. — Лаудис усмехается со своего места за столом.

Потом сладко тянется.

- Ну что, зайду к старику? — киваю в сторону большого архива. — Отчитаюсь?

- Да, давайте. Я пока приведу тут всё в порядок. — она кивает, встаёт с места, задвигает стул.

Потом дедушка Габинер не выдержал и пришёл к нам, мол, проверить, это мы вправду закончили с этим или только прикидываемся? Долго ошарашенно бродил по некогда пыльному и глухому крылу архива, открывал коробки, брал случайные папки, проверял. А потом долго нас хвалил. Дхёнайрана аж зарделась и сверкала как свежеотлитая золотая монетка Южного Союза.

- Ну? Разве вам самому не приятно? — спрашивает после ухода старшего архивариуса она.

- Да как вам сказать… - я чуть пожимаю плечами. — Где я теперь с вами увижусь, раз здесь у нас всё?

- Ха! Будто вы очень рады были моей компании, господин Ягош! Сколько раз вас приходилось силком сюда вести.

- Ну… не знаю. Может быть, мне было просто приятно покоряться вам, о прекраснейшая из живущих? — клоню голову.

- Э, лесть… Лесть — это так скучно! — она поднимается со своего места, набрасывая на плечи китель и собирая сумку. — Что ж, раз на этом…

Я какое-то время, буквально несколько мгновений, заминаюсь. Не знаю как подступиться к такому делу. Но всё же пересиливаю себя:

- Простите за наглость, Дхёнарайна!

Она оборачивается ко мне с серьёзным лицом, не предполагающим понимания шуток.

- Я слышал… ну, понимаете, - заминаюсь, - одна птичка напела, что вам нравится оркестровая банда Унар Эйгиль, и…

- Это какая такая птичка? — она делает суровое лицо.

- Ну… Понимаете… так ли это важно? — пытаюсь её смилостивить.

- Хорошо! Но я этой птичке потом… припомню. Ладно, продолжайте. — она снова смотрит на меня.

- Так вот, я совершенно случайно узнал о том, что вам нравится эта оркестровая банда. Потом цепь невероятных происшествий подкинула мне эти два билета, - достаю из внутреннего кармана, - на их единственный концерт в марке сегодняшним вечером в Музыкальном театре города. И…

- И вы хотите мне их подарить, чтобы я могла пойти с кем мне заблагорассудится? — она подходит ко мне, отставив сумку в сторону и выдёргивает у меня из руки обе бумажки.

- Эээ… Предполагалось, что я составлю вам компанию. — тру шею в растерянности.

- А меня вы об этом спросить заранее, конечно, не удосужились? А вдруг у меня планы? Что тогда? — Дхёнайрана отчитывает меня как мальчишку.

- Простите, не подумал. — опускаю глаза в пол.

- Что ж… — она берёт паузу. — Обрадую вас: сегодня вечером я «совершенно случайно», - тут она передразнивает мой тон, - свободна. И возможно даже захочу побывать там, - поднимает билетики вверх, - в вашей компании. Но!

- Но?

Поднимает вверх три пальца:

- Вы должны быть вовремя. Чтобы мне не пришлось вас ждать. Первое. Вы должны быть одеты как подобает, а не в это ваше «рубище» Регуляров с висюльками. — с пренебрежением. — И третье… Что ж, вы должны вести себя достойно. Договорились?

Протягивает мне руку.

- Постараюсь вас не разочаровать. — пожимаю протянутую мне ладонь.

- Что ж… Теперь я откланиваюсь. — она чуть склоняет голову. — И буду ждать вечера. Не расстраивайте девушку больше, чем этого следовало бы, господин Ягош.

И она уходит, закрывая за собой дверь.

Ооох.

Как же с ней не просто, правда?

Я прямо успел двенадцать потов согнать, пока слушал.

А если бы и вправду, просто забрала бы билеты и ушла?

А если она… её сердце занято? А я и не знал? Ведь танцевала же она на том балу с какими-то недомерками. Ну, на фоне меня все — недомерки. Но эти выглядели особенно жалко. Ооох. Сердце аж в пятки ушло! Не представляешь себе как волновался.

Надеюсь, вечер пройдёт хорошо, ведь правда?

- Докладывайте, госпожа Рикё!

Ага. И девчонка начинает свой рассказ.

Так, ага. Понял, кто разбил окно в оранжерее у графини. Есть.

Кто угнал лодку, которую специально для Маноя привезли, а после его отъезда оставили у берега, и потом не вернули на место. Есть.

Кто… нет, машу на неё рукой, она прерывает свой рассказ. Кто из взрослых пациентов заходил в те комнаты с горничными и что они там делали — это мимо меня.

Снова продолжает.

Ободрали сосну. Лесник светлого князя приходил жаловаться. Мол, дерево и погибнуть может, нельзя же так. Понял. Есть.

- На этом всё? — спрашиваю, когда девчонка замолкает.

- Пока да. А подарок? Подарок будет?

Роюсь в своей сумке. Где же… Ага.

- Вот, держи. — две книжки с картинками, как я и планировал.

- Это мне? — глаза Рикё сразу становятся круглыми-круглыми и большими от радости.

- Тебе.

Отпускаю руку, с этим лечением пока закончили. Восстанавливается она хорошо, с головой особых проблем не вижу, скоро можно будет начать учить тому упражнению, чтобы она его делала сама.

- Пасиба-пасиба-пасиба! — и как маленькое отродье хаоса начинает скакать и приплясывать вокруг меня.

- Аккуратнее!

Чуть не упала, я её под руку подхватил.

- Ай!

Айкает, трёт запястье. Что, сильно сдавил?

Глажу по голове:

- Иди к бабушке, хвастайся!

Она радостно кивает и уносится прочь из комнаты.

Надо же… как мало кому-то надо для счастья, правда? И как легко его купить, когда ты ребёнок… Эх, мне бы так! Нет, не то что я приуныл перед сегодняшним вечером. Просто когда я смотрю на своих маленьких пациентов в госпиталии Симона, мне всегда как-то… немножко не по себе внутри, понимаешь? Будто они могут что-то, чего никогда не мог я в их же годы. Будто бы они — настоящие дети, а я только изображал из себя ребёнка в те годы. После смерти родителей… Ладно, не будем о грустном.

Иду докладываться графине. Раз уж она ответственна за госпиталий, пока муж занят делами Регуляров и Малого Совета.

- На этом, вроде бы, всё. — заканчиваю доклад.

Протягиваю ей свои записи.

Она внимательно просматривает лист за листом, сидя за столиком в малой гостиной.

- Ага. С этим я разберусь. — откладывает лист влево. — С этим надо будет попросить моё солнце. — откладывает лист вправо.

Довольно быстро отсортировала все бумаги.

Поднимает на меня глаза. Видно, что у неё много дел. Уставшая.

- Можно вашу руку? — прошу несмело.

- Пожалуйста. — протягивает мне ладонь.

Ага. Так, что тут… Нет, это не моя зона ответственности. Ага. Вот здесь. Чуточку прочистить каналы. Кажется, мигрень была недавно, да? И здесь немножечко. Самую капельку. Ага. Приятно посмотреть, как цвет лица графини меняется.

- Спасибо вам. — клонит голову передо мной, «безродным», как меня называет Герен.

Я в очередной раз делаю вид, что не удивляюсь.

- Это вам спасибо, госпожа Амас, за всё, что вы делаете для госпиталия! — клоню голову в ответ.

- Нет-нет, что вы! Для меня это радость. — и после небольшой паузы, пока она снова всматривалась в бумаги перед собой на столе. — А как ваша маленькая соглядатай? — с улыбкой спрашивает.

- О, отлично! Сейчас мы с вами и к этому перейдём!

Достаю новый лист из своей папки:

- Так, давайте начнём разбор происшествий.

Но графиня не сердится на них, да. Чаще всего выслушивает с улыбкой. Кто и что натворил. Помню её злой разве что во время того случая с её любимыми цветами. Но и то — погоревала, и успокоилась. Раз так, то, значит, детям нужнее, да? Она отходчивая, как мне кажется. Но я всё равно стараюсь блюсти порядок (Лаудис меня покусала, что ли?), поэтому рассказываю всё, что удалось узнать Рикё.

- Ну-с… Раз с делами закончено. — она перекладывает бумаги чуть дальше от себя. — Останетесь на обед, господин Ягош?

- Простите. Сегодня не могу. Дела.

- О… - она смотрит в моё закрасневшее внезапно лицо, когда я говорил о «делах». — И кто эта счастливица?

- Госпожа Дхёнайрана осчастливила меня своим согласием…

- Вы уже женитесь? Обязательно пригласите меня на свадьбу! — Амас меня перебивает.

- Погодите со свадьбой, что вы! — поднимаю руку останавливающе. — Мы пока просто идём на концерт её любимой оркестровой банды вместе.

- Ааа… Вооон вы ещё где! — графиня усмехается немножко. — Ну… Тогда дорога перед вами, молодой человек, ещё длинная. Смотрите мне! — грозит пальцем. — Не напортачьте! Дхёнайраночка — отличная девушка.

- Я полностью с вами… - делаю этикетное.

- Ладно, я всё поняла. Спешите! — она отпускает меня жестом руки. — И передавайте ей привет от тетушки Валле! Она когда-то любила заезжать к нам с Симоном.

- Передам.

И вот я смотрю на новенькие часы на запястье (десять оборин, на камешках, обычной стали, не какие-нибудь из ренхали и усыпанные керальскими самоцветами). Прикидываю. Да вроде бы… нормально. Часа за два с половиной доберусь, побреюсь, переоденусь, раз она просила переодеться, может захватить цветы? Ой, не люблю я это. Морщусь. Цветы должны быть живыми, не мёртвыми. Ладно, обойдётся без цветов, да. Ведь я сам — главный подарочек для Дхёнайраночки. Ведь правда?

И вот вечер начинает понемногу превращаться в ночь. Загораются фонари, люди спешат домой. Мир готовится потихоньку к встрече синего, поэтому гуляющих всё меньше в эти часы. Карета подана. Я стою у калитки дома Лаудисов и жду. Да, признаюсь, нервничаю. А как всё пройдёт? А что будет? А так ли всё хорошо, как мне кажется?

- Пришли? — быстрыми крупными шагами Дхёнайрана выходит из-за ограды, закрывая за собой калитку.

- Пришёл.

Она оглядывает меня с ног до головы:

- Хорош!

- И вы чудо, Дхёнайраночка! — ответный комплимент.

- Спасибо, я в себе и так не сомневалась. — она чуть клонит голову улыбаясь. — Что ж, поедем?

Она живёт чуть выше меня по холму. Ну, квартала четыре-пять где-то, но явно ближе к замку. Рад, что род Карантава так сильно их ценит. Но… Что мне до того? Есть этот вечер, есть она, сидящая против меня в коляске в платье кремового цвета, есть я в чёрном костюме и чёрной рубашке. А всё остальное…

Перед концертом проходим через скопления праздничного разряженных людей. Все фасоны платьев, шляпок, украшений, цветов, запахов духов… Ооох. Разговоры. О погоде, о городе. Об оркестровой банде. Оказывается, для Чамры этот приезд — событие. О музыке в целом. Об выставке Туо Лавара, которая недавно открылась в городе, о картинах…

И вот наконец занимаем свои места. В зале постепенно гаснет свет, переходя и сгущаясь на сцене. Появляется дирижер, та самая госпожа Эйгиль. В мужском чёрном фраке с ласточкиным хвостом сзади, зал приветствует её аплодисментами. Я тоже бью ладонью по ладони, но не то чтобы с огромным энтузиазмом. Кошу взглядом влево. А у Дхёнайраночки блестят глаза. Если бы её перчатки на руках были бы из чего-то менее устойчивого, то, думаю, она бы их уже одна об одну разорвала от усердия. Для неё это — событие.

Наконец овации заканчиваются. Госпожа дирижёр разворачивается к нам спиной. Поднимается занавес. Сцена пуста. Но вот пол уходит в стороны, снизу выступает сам оркестр, поднимаясь будто бы из глубины. И… первый звук. Робкий, тихий, как касание лучика солнца в зелёный.

Начинается!

Я скольжу глазами по рядам зрителей под нами. Кто-то приставляет ладонь к уху, чтобы лучше слышать. Кто-то шикает на двух подружек в похожих бордовых платьях, чтобы они прекратили свои кумушкины шептанья. Кто-то откидывается назад на кресле, будто бы засыпая, но на деле отключаясь от всех остальных чувств в теле кроме слуха. Маменька пару раз ударила веером сыночку, который всё не хотел сидеть ровно и ёрзал в своём кресле. Один господин из противоположной ложи решил выйти, и немного света заиграло из открытой им двери. И снова погасло. Я поворачиваю голову к ней. Девочка! Ну чисто девочка! Чем-то напоминает мне Йи на ярманке. Всё такое красивое, всё такое притягательное! Хочется и этого, и того, и сего. И глаза блестят! И предвкушают! И ручки сжимают веер, аж пальцы белеют. И румянец выступает на щеках. И… Кажется, я могу смотреть теперь только на неё. Что мне та музыка, которой я не понимаю? Тона, переходы, синкопы, бекары, ноты… Всё это что налнхорнская грамота для меня. Я смотрю на этот вечер её глазами. И улыбаюсь. И мне становится чуточку теплее внутри. Знаешь, это ещё не зелёный, нет. Но что-то близкое к нему. Когда тучи виснут низко-низко. Когда снег становится серым и рассыпчатым. Когда ветер задувает с теплом. И когда капель с сосулек не прекращается. Вот так и я теперь в этом вечере — ожидающий какого-то чуда. Живущий чужими эмоциями.

Чу! Взрыв! Бух! Бах! Оркестр идёт вразнос. Отдельно духовые, отдельно скрипичные, вступают виолончели и контрабасы. Бахает барабан тяжёлыми нотами. Будто бы гром. Я даже немного бы прикрыл уши от такой какофонии, но… Дхёнайраночка подалась вперёд, опёрлась об мягкие перила ложи, будто бы желая выпрыгнуть отсюда, побежать, попасть на сцену. Будто бы там идёт ливень и гроза, гром проходит от края до края. А она — как маленькая девочка, танцующая среди этого дождя, радующаяся каждой капле, что падает вниз, поднимающая руки и приветствующая всё это…

Так проходит час. И вот — стихает. Будто бы ливень ушёл. Небо ещё смурное, ещё где-то погромыхивает вдали, ещё где-то сверкает. Но — свежеет. Но — мир готовится воскреснуть, воспрянуть птичьими голосами, гомоном, первые пчёлы и шмели уже крутятся вокруг цветов. Стихает. Всё стихает. Я поворачиваюсь к ней украдкой. Вижу, как она стирает пару слезинок. Эта вот эта вот суровая блюстительница правды? Жестокая к тем, кто преступает Волю Небес? Она? Нееет, это просто восторженная девочка, которая побывала на ярманке, прокатилась на карусели, отведала чего-то вкусного, насмотрелась на огни, шутихи, выступления скоморохов и сценки из Сказаний. Я улыбаюсь. Чуть-чуть. Ровно краешком губ, чтобы не испортить ей впечатления. Свет постепенно разгорается в зале. Эйгиль снова поворачивается к нам лицом, чтобы поклониться.

- Нет, вы представляете! Вы представляете! Какие тона! Как мастерски она играет звуком. А что за чудесные трубы у неё! Ооо! — захлёбываясь восторгом она делится со мной.

Стоим на выходе, в толпе таких же выходящих из театра людей. Дыхание морозно, поднимается белыми облачками к небу. Кажется, вот-вот будет снег, да.

- И вот этот переход из третьего опуса к четвёртому!.. — Дхёнайраночка поднимает руку к небу и начинает напевать. — Та-та-та-ти-ту-та-да-та! Ооох, что это было! — переводит взгляд на меня. — А вам как?

- Это было потрясающе. — говорю с улыбкой. — Давно не испытывал такого восторга.

- Правда? — она чуть-чуть не доверяет.

- Правда. — киваю ей.

- Ооо, ну тогда вы должны меня понять! А как мастерски она выделила то место во второй части…

Смотрю, слушаю, чуть-чуть улыбаюсь. Нет, не музыка меня впечатлила. Что ты! Где я — и где эти симфонисты. Какое уж мне понимание… Я — просто парень из Страны Гор, для меня нет инструмента больше рожка, или может вереньки в пять струночек. А тут для меня было…

Нет, не это главное было в этом вечере. А её восторг. Её восхищение. Её радость. Её вдохновение.

Садимся в карету. Уже не против меня, а рядом. Держит мою руку и всё говорит, говорит, говорит. Кажется, её восторг мне будет очень сложно передать. Да я и не пытаюсь. Иногда вставляю своё «ага», «да», «вы совершенно точно подметили». И она продолжает свою речь. Будто Лунха у моего дома в Майде. Та, которая уже отпраздновала Освобождение, прогнала льды, грязь, мусор по руслу. Стала большой, стала меньше, успокоилась, журчит. Прячется между ивами и черноцветом. Журчит. Течёт куда-то дальше, смыкаясь с Алтой много ниже сельца. Так и её голос. Мне даже немножечко… знаешь, больно её слышать, да. Но… я закрываю это внутри себя. Не время и не место для таких чувств.

Стоим против её калитки. Кучер и лошади внизу. Довёл под ручку до дому.

- Я рада. — и смотрит на меня вопросительно. — А вы?

- И я счастлив, Дхёнайраночка. Это был чудовищно… чудовищно-великолепный вечер.

Она было напряглась, услышав «чудовищно», но потом расслабилась.

- Сегодня вы вели себя хорошо, не заставили меня переживать. Отличный вечер, Ягош! — выполняет поклон.

- Отличный вечер, Дхёнайрана. — кланяюсь в ответ.

Она улыбается. Разворачивается, идёт к калитке. Потом останавливается и в пол-оборота смотрит на меня.

- Что? — спрашиваю.

Молчит.

Делает ещё несколько шагов. Снова оборачивается уже у самой железной дверки.

- Что?

Потом срывается с места, поддерживая подол платья обеими руками, оказывается рядом со мной в какое-то мгновение, тянется, клюёт меня в щёку губами, вспыхивая, и быстро-быстро, пока я не успел ничего сделать или отреагировать, убегает внутрь, захлопывая дверь за собой.

Я остаюсь с этими ощущениями снаружи. С щекой, что будто бы горит от прикосновения её губ. С теми чувствами, которые меня переполняют.

Вечер медленно перетекает в ночь.

Но внутри меня горит солнце.

Кажется, что я…

Эти ощущения на какое-то мгновение вновь позволяют мне почувствовать себя живым. По-настоящему живым, понимаешь? Будто бы и не было ничего плохого в моей жизни, будто бы всё всегда было в ней хорошо. Моё сердце немного запинается, начиная стучать так, как стучало, когда я ещё был совсем-совсем другим. Я чувствую как бежит по венам кровь, как радостно работают мои лёгкие, как ноги идут куда-то, не выбирая направления, а глаза видят, а кожа чувствует ветер, а волосы от него шевелятся. Этот оркестр, оркестр имени меня, играет какую-то свою мелодию. Необычную. Почти забытую. Ту, в которой я ещё человек. И я ещё жив, да.

Булыжники сменяются плитняком. Ходьба сменяется каретой. Ветер сменяется сквозняком из раскрытых окон экипажа. И вечер сменяется ночью. Я втискиваюсь в новую кожу как змея. Я смотрю и жадно впитываю мир кругом: дома, сады, подводы, идущие нам навстречу, редких прохожих, торопящихся домой, горящие окна, скрип калиток, низкие тучи и мелкий дождь. Вот мы прошли по луже, колёса подняли брызги — и я прожил это мгновение. Поворачиваем, чуть снижая скорость. «Птички» открывают двери, я отдаю им уставное, они мне отвечают, и я оказываюсь… дома, да? Нет-нет, мой дом — он только там, где сердце. А моё сердце давно уже у неё в руках. А вместо него в моей груди — всего лишь эта подделка хаоса.

Дом. Правда ли, дом? Я не знаю. Я верчу головой, будто надеюсь, что она вот-вот отпадёт от моего тела, станет частью вихря, дотянется до небес, пробьёт эти серые тучи и увидит ясное небо со звездами, чтобы стать его частью. Но… Но это всё глупый и наивный бред.

Во мне переливаются чувства. Шипят и пузырятся, как в бутылке вина с газом. Вот-вот, кажется, сорвёт пробку, и выльется всё в мир, оставив меня пустым. Но это мгновение проходит. Я снова возвращаюсь в себя. Лежу на промозгло-сыром лежаке у бассейна, смотрю в небо, ловлю маленькие капли своим лицом и ничего больше не вижу.

Восторженный, правда? Очень восторженный. Верю ли я в то, что это навсегда? Что я теперь смогу быть по-настоящему живым и это чувство меня не покинет? Ни капли. Я знаю, что всё, что вижу своими глазами, что всё это — всего лишь сладкий-сладкий сон, как бы горек он ни казался. Что всё иллюзорно в этом мире, что всё преходяще. И, как сейчас я радуюсь, также сильно однажды буду и грустить. Что всё в мире — часть тени Первого Пламени, Единого и Всеохватного. Что и я — всего лишь искорка, оторвавшаяся от него, которая рано или поздно потухнет и станет всего лишь угольком.

Но я поднимаю глаза к небу. Оно молчит. Оно никогда мне не отвечало. Был ли я малым, стал ли я большим. Нет, ни на одну мою молитву, ни на одно моё заклятье, ни на одну мою просьбу. Но я всё равно поднимаю глаза к нему снова и снова. И прошу, и надеюсь, и хочу верить в то, что и мне есть место в этом мире. Что и я ему зачем-то нужен. Что и мне можно быть счастливым, а не только лишь страдать, бесцельно раня и раня себя воспоминаниями о прошлом, где я был жив по-настоящему.

В этот вечер мне хочется верить в светлое, в нежное, в тёплое, в настоящее. Мне хочется петь и танцевать. Мне хочется плакать и смеяться. Жить. Дышать. Быть. Надеяться. Мне хочется… обнять весь мир сразу. Всех простить. И себя простить. Всё принять. И себя принять. Любить, понимаешь, так хотелось бы любить всё, что я вижу. Всё, что я есть. И всё, чем я ещё стану. Так сильно, что…

- Ну вот и ты, бездельник. — Маэла подкрадывается ко мне кошачьими лапами. — Что, как всё прошло?

Я поворачиваю к ней голову и смотрю на неё неузнающими глазами.

Просто я забыл на какое-то мгновение кто я и что я. И что для меня этот мир закрыт, а я ему — вечный пасынок.

И только.

Нет! Ну что ты будешь делать! Так бы и плюнул, но ведь пол потом придётся кому-то мыть, эх. Пятый… шестой… седьмой! Седьмой раз! И всё — без толку. Как же ты меня… Ээх. Ладно, кажется, я начинаю понимать что к чему. Если ситуации похожи, то, возможно, и решать их нужно теми же методами, да?

Выхожу из его комнаты.

С кушетки в прихожей встаёт девушка лет 16-18:

- Что с ним? — и переводит взгляд на двери.

- Да пока… - я отмахиваюсь.

- Так я и знала! — она горько начинает. — И вы, значит, такой же бесполезный, как все эти… до вас.

Я вздыхаю.

Ага, самый бесполезный в мире.

- И что, совсем никак? — она смотрит на меня с разочарованием.

- Давайте так: вы ставите свою душу, тогда я его, - киваю головой назад, - лечу. Раз и навсегда.

- Это у вас шутки такие? — она смотрит с презрением.

- Неа. И заодно вовлечём в наш сговор графиню. Уж госпоже Валле вы же не посмеете не верить?

- А что? Да?.. — девушка заминается и выглядит растерянной. — А что? Сможете навсегда, а не вот как сейчас?..

- А вы ему? Точно не мать, как я понимаю?

- Сестра. Мама сейчас с младшими осталась под Араминой.

- Хорошо. — киваю. — Госпожа Хинуб?

- Это он, - она переводит глаза на двери за моей спиной. — Я, как и мама, Энхаар.

- Итак, госпожа Энхаар. Вашу бессмертную душу и вашу вечность за спасение вашего брата, господина Айлы Хинуб. — делаю этикетное.

- Шутки какие-то у вас дурацкие. — верхняя губа у девочки презрительно дёргается.

- Ха, шутки!

Идём вместе к графине. Она как раз разбирается с какими-то делами поместья. Советник Шентар только вышел, пока мы сидели в коридоре перед её кабинетом. Я было встал, но Харо показал, что ещё рано. Девочка сидит на краю кресла, будто готовясь с него сползли в любой момент. Волнуется, что ли? А чего волноваться? Или за душу уже опасается? Хе-хе, ну мы тебя ещё удивим!

Минут через пятнадцать нас зовут. Подаю ей руку, вместе заходим к графине.

- Это ваша… замена очаровательной Дхёнайраночке? — она встречает меня с небольшой ухмылкой, показывая глазами на Энхаар.

- Ага. Знаете, одной мне оказалось мало, поэтому, как и принято у веладцев, чьи обычаи я очень уважаю, решил начать с двух жён. — поддерживаю её тон.

- Что? Но я… - девочка начинает возмущаться, потом отсекает сама себя. — Простите, графиня, нервы…

- Понимаю-понимаю. Присаживайтесь. — Амас показывает на кресла перед собой. — Что-нибудь будете пить? — переводит взгляд на меня. — У вас не спрашиваю, всё как обычно, да?

Киваю ей.

Госпожа Энхаар берёт себе что-то пустынное

Ну да, по погоде будет. Нам бы сейчас жары, солнца, песчаных бурь, а не вот этой вот слякоти.

Потом мы распиваем по чашечке… кто чего. Я кавуче взял со сливками. Отлично получается у графской прислуги. Амас берёт себе зелёный эссин, значит, для лёгкой бодрости. А Энхаар взяла питоу, это что-то ширхутское. Впрочем, раз ей его принесли, значит, в этом доме знают что это такое. После небольшого перерыва на напитки графиня спрашивает:

- Что у вас на этот раз? Это опять с тем мальчиком?..

- Ага, с ним, это вы верно угадали.

- Что, опять всё?..

- Опять всё… - развожу руки в стороны. — Но…

- Но? — и тут госпожа Амас начинает улыбаться. — Ага, кажется, я что-то поняла. И?

- Я подумал: не нужна ли вам новая слуга? Абсолютно бесплатно и до конца жизни?

Графиня с улыбкой смотрит на вспыхнувшую Энхаар.

- Но… мы не о том договаривались! — девчонка аж чуть отодвигается на кресле от меня.

- Значит, договаривались? — графиня переводит глаза на меня.

- Ага. Поспорили с госпожой Энхаар на её бессмертную и неделимую душу, что я найду способ спасти её брата раз и навсегда.

- Что-то придумали? — Амас смотрит теперь абсолютно серьёзно, даже немного строго.

- Да, разумеется, у меня был в практике подобный случай. Я вспомнил как обошёлся тогда с ситуацией, и мне кажется, что стоит повторить.

- Что, если не секрет?..

- О, сущая мелочь: печать усыхания на руке человека, осуждённого «синими».

- И как?.. — она взволнованно сглотнула. — Получилось?

- Ага. Получилось. С рукой у него с тех пор всё было в порядке, вот и подумал повторить фокус.

- Фокус? — Энхаар переводит на меня глаза. — Вы это серьёзно? Мы говорим о жизни моего брата!

- О, не переживайте, милочка. — вступается за меня графиня. — Если Ягош что-то говорит, значит у него в голове созрел какой-то план. Ну а если план созрел, то его становится очень сложно отговорить. — с улыбкой поворачивая голову ко мне. — Ведь правда?

- Ваша правда, графиня. — клоню голову.

- Вам что-нибудь нужно для процедуры?

- Что-нибудь живое вроде курицы или… - показываю руками. — Чего-то такого. Что вам не жалко.

- Полагаю, что скотину придётся потом… - она цыкает.

- Простите. Иначе его не спасти.

- Могу я?.. — графиня поднимается в креслах.

- О, пожалуйста. Как и госпожа Энхаар. Не ручаюсь за то, что это будет красиво, но вам понравится.

Вечером возвращаясь из поместья Симона я по привычке смотрю в окно возка. Всё темнее нынче. Выехали ещё засветло, и вот того света не осталось. Надо бы зажечь светильник внутри, но я не хочу. Будет слишком ярко. Вспоминаю «операцию». Ну да, примерно то, что я и предполагал. Странно, конечно, и в пору бы поверить в бабок-шептуний: не может же простая красная лихоманка возвращаться столько раз подряд? Надо будет спросить графа, когда увижусь с Симоном, на эту тему. А то как-то… Вспоминаю нашего миттарийца, ага, с которым мы уходили в ночное с Риде. Интересно, как там теперь наши все?.. Но… Ладно. Знаю-знаю. К прошлому возврата больше нету.

На въезде в Речки чуть притормаживаем, пока проверяют кареты впереди. Какой-то босоногий и чумазый парнишка смотрит на меня пристально. Окно возка открыто. Спрашиваю:

- Чего? Своих узнал?

Он мотает головой.

Потом, спустя несколько мгновений подскакивает на подножку, и ещё до того как кучер его окрикнет или стегнёт, забрасывает мне вовнутрь какой-то белый конверт.

Отскакивает вниз на два шага.

Подбираю. Письмо. Хорошая, дорогая бумага.

- Это мне? — держу за уголок.

Парень мотает головой.

- А кому?

Он показывает жестами «там написано».

Смотрю внимательнее: «вашему первому пациенту».

Да? Кому это? Поднимаю глаза с конверта. Мальчишки как не бывало.

Ха, странные дела творятся в Чамре. Интересно… О, конверт не запечатан.

- Что тут у нас? — говорю себе под нос, вчитываясь в первые строки.

Даже запалил светильник внутри.

Интересно-интересно…

После утренних процедур старик Герен выглядит немного расстроенным:

- Значит, ты говоришь, что больше — никак?

- Знаете, Ваша Светлость, вы мне напоминаете нашу героиню сказки про белый камешек — серый камешек. — я вздыхаю привычно на его слова.

- Это ещё почему? — маркграф сразу взъерошился.

- Она такая же… ненасытная как и вы. Посудите сами. Жила у берега реки в каком-то гнилье из старых досок. Но вот ей построили первый дом — хорошо. Спустя какое-то время — говорит, мало. Дети надрываются, спроворивают новый, ещё лучше, больше и выше предыдущего — опять хорошо, а спустя какое-то время опять мало…

- Не продолжай, ша, я понял. — он прерывает меня движением руки. — Ты нас уравнял, значит, с этой бабкой?

- Ага. Вспомните себя полтора месяца назад. Кто вы были? Где вы были?

- Не было меня. Да… - он опускает взгляд в пол. — Значит, точно никак? — поднимая на меня глаза снова.

- Ооох… Варианты-то есть всегда, Ваша Светлость! — я умолкаю.

- Ну? Чего там? — старик не выдерживает моей долгой паузы.

- Я просто обдумываю как и что. Знаете, я видел однажды… как бы его назвать? Человека с расщеплёнными каналами внутри тонкого тела. Он был раза в два быстрее обычного, раза в два сильнее и раза в два… ловчее, что ли?

- Видел? — Герен раскрывает свои узенькие щёлочки глаз больше.

- Видел. И более того, я… ладно, не суть. Но, понимаете, разница в возрасте, состоянии организма, все эти мелочи… - развожу руками в стороны.

- Значит, никак? — он снова горбится.

- Возможно, и как. Но я буду очень не уверен в результате. А если вы откиснете прямо здесь, то, как мне кажется, Селим меня по головке не погладит.

- Ха… Откиснете… Скажешь тоже.

Старик умолкает, отвернув голову к стене.

Я подымаюсь со стула, на котором сидел близ его кровати, беру с собой стул и несу его место, чтобы пересесть в кресло у стола, за которым обычно тут сижу. Газеты прочитаны. Старик не выглядел настолько взволнованным, как в день покушения на Берара. Да и новости из Большого Чемеша звучат нынче не так остро, скажем так. Кинули камень в воду, пошли по ней круги. Больше, чуть меньше, меньше, ещё меньше. И стихло всё. По-прежнему мутные воды, по-прежнему кто-то кому-то подсирает за спиной. В общем, ведут нормальную цивилизованную жизнь. Ага, не то что условные дикари из нахин-йон. Хотя эта разница, как мне кажется, становится тоньше день ото дня. Чем больше я узнаю людей, как говорится, тем больше я люблю работать с камнем. Ничего нового!

Минуток через тридцать пришла Гахо, повела дедушку мыться. Я ей пальцем погрозил, мол, не обвари старика! Она кивнула, вышли. Сижу и смотрю в газеты и бумаги на столе. Ага, и письмишко это здесь же. Старик ему обрадовался, хех. Только я не понял ничего. Какие-то фермы, коровы, выпасы, пастухи, склоны южные, склоны северные, урожаи… Вот уж не думал, что дед такой большой ходок насчёт сельского хозяйства. Мне казалось, ему больше по нутру политика, да.

Обратно его привели где-то через часик. Старик о чём-то шутил с Гахо перед входом в комнаты. Потом, как зашёл, посмотрел на меня, и сразу переменил выражение лица на человека, который одновременно съел лимон и наступил в говно. Что, дедушка, не нравлюсь тебе? Ну уж извини, но эти чувства у нас с тобой взаимны, хе-хе.

- Новостей больше нет? — спрашивает ещё минут через сорок.

Я, вроде, никуда не выходил. Новых бумаг или газет нам не передавали.

Удивлённо поднимаю на него глаза:

- Откуда?

- Ааа, всё-то ты придуриваешься. — маркграф кривит лицо.

Не понимаю о чём он, да и ладно.

Ещё минут через десять:

- Слушай, а если я тебе напишу бумагу. Красивую такую. Что, мол, всё произошедшее — это мой выбор. Что это я, мол, вынудил этого Ягоша Хо-Ретт, и вся ответственность на мне? — Герену всё неймётся.

- Пха! Я не ослышался? — приставляю ладонь к уху.

- Не ослушался, да, дурак. — дед кивает. А вот… ты говорил про того, как ты его назвал? Расще-что-то там.

- Расщеплённого.

- Ага. Расщеплённого. А ты лично видел что он мог?

- Лично.

- И?..

- И мне пришлось его упокоить. Вы это хотите услышать, да, Ваша Светлость?

- От, значит, как… - Герен задумался, жуёт губы. — И ты, значит, так просто…

- Ага, так просто. — перебиваю его.

- Странный ты человек, Ягош. — констатирует старик. — Посадить бы тебя в Птичник поглубже, поспрашивать…

- Попробуйте. Посмотрим, что останется от Птичника и вас лично.

- Ха-ха-ха! — маркграф смеётся. — Угрожать! Мне! Спасибо, позабавил. — отсмеявшись он снова становится серьёзным. — Ну так что, с такой бумагой ты бы за меня взялся?

Я поднимаю брови. Прикидываю. Шансы… ну двадцать четыре на семьдесят шесть, как мне кажется. С другой стороны, я его терпеть не могу, как и он меня. Поэтому… хотя поверит ли Селим этой бумаге? А ну как и вправду, законопатят на третий подземный? Это ж сколько людей придётся сжечь, пока я не освобожусь?.. А может прокатит, всё-таки? Видеть-то я того чудика видел, да, и крови он у меня в переносном смысле попил немало. Остался последним из всего «щита солнца», попрыгунчик ненаглядный. Но и его мы… хех… упокоили. Но где был тот веладец и где этот старик?.. Ох, не знаю…

- А вы как думаете, ваш сын поверит такой бумаге? — поднимаю глаза на старика.

- Селим-то? Ну… нет, разбираться-то он захочет. Но, как я понимаю, - Герен чуть грустновато усмехается, - сыночек был не особо рад тому, что я проснулся. Поэтому, вероятно, что да, поверит.

О как! У них сложные отношения? Вот уж не думал… Судя по заброшенности старика, кажется, кто-то только и ждал его кончины. Впрочем, мне влезать в эти разборки настолько глупо, что я предпочитаю делать вид, что ничего не замечаю.

Немного поломавшись, я всё-таки встаю с места.

- Давайте я вас осмотрю ещё разочек и решу.

- Давай, чернильная твоя душа! — Герен усмехается.

- В общем, смотри. — говорю ей, лицо Ины нависает над моим плечом. — Ты мне показываешь как и что происходит, что ты видишь. А я делаю то что делаю.

Она выглядит озадаченной:

- Что-то эта затея мне кажется всё бредовей и бредовей.

Старик лежит без чувств на кровати перед нами.

- У нас есть бумага. — затылком киваю в сторону стола. — Помрёт — не жалко такого говнюка.

- Ха… я не про жалость, Йедо. Я про то… Ай, ладно. — она отмахивается.

- Вот то-то и оно. Ну что, поможешь мне?

- Кажется, зря я тебе рассказывала про эти псевдо-инициации на перевале. — Королева говорит себе под нос, но я её хорошо слышу.

- А может, и не зря? Давай попробуем. Всё равно ни ты, ни я ничего не теряем.

- Да дело не в этом… Ох, ладно, давай попробуем.

Она прикладывает мне свою ладонь к глазам. На миг становится горячо.

Спустя где-то час я понимаю, что…

- Блядь! Блядский ты придурок!

Резко встаю с места, беру чайничек, который стоял на столике в головах у Герена, и со всей дури его об стену.

- Почему, сука, ну почему не получается?

Иду комнатой, Ина смотрит на меня чуть уставшими глазами.

- Ведь всё же было так просто. У меня в голове всё отлично получилось с первого раза, понимаешь? — оборачиваюсь к ней от окна. — Почему этот старый кусок говна не хочет вести себя так, как я себе это представлял?

- Йедо, я не думаю…

- Вот и не думай! Не думай, Ина, тебе вредно! — перебиваю её со злости. — Ну почему, почему?..

Круг. Второй. Третий. Возвращаюсь к старику. Держу его за руку:

- Ну отлично, просто заебись! Теперь этого напрямую держать нужно будет.

Ина прыгает к окну, отодвигает штору, смотрит во двор замка.

- И от тебя ещё пользы нет! — говорю ей в спину.

- Я-то чего? Я всё делала, как ты просил! — она тоже, кажется, немного раздражённой. — Связываться со всем этим я не хотела, но ради тебя, Йедо…

- Ну так и отговорила бы! Чего тебе стоило! Ты же такая умная! Решительная! Королева всего хаоса, чтоб ему пусто было! Чего тебе стоило переубедить жалкого человечишку, а?

Отлично. Сердце Герена встало.

Ещё и этот мне подсирает.

- Йедо, я… - она задёргивает штору и смотрит на меня своими чёрными провалами глаз.

- Да-да, именно ты. Что тебе стоило, а?

Пытаюсь сосредоточиться на истоке старикашки. Подцепляю. Вот-вот. Вот-вот. Ну же, давай, не стой на месте! Прошу тебя! Что тебе, а?

Уф. Пошло. Неровно. Тук-тук. Молчит. Тук-тук-тук. Молчит.

Ну хоть что-то.

Выдыхаю. Свободной рукой стираю пот со лба. Я, оказывается, весь сырой. Нервы ни к хренам. Ещё и этот старый придурок со своими хотелками…

- Получается? — Ина прыгает к кровати маркграфа, кладёт мне руку на плечо.

- Не мешай! — делаю движение, чтобы стряхнуть её ладонь.

- Ну и иди… сам знаешь куда! — она злится.

Штопаю наживую. Если у Рикё пришлось сжечь все энергоканалы, потому что не было иного выбора, то тут их пришлось сперва расщепить нитью огня, и только потом, когда я понял, что ничего не вышло, сжечь нахрен… И вот надо в панике выращивать новые. Сперва нижние, самые толстые. Скелетные, ха. Потом щепить их на нитки, потом разводить эти тончайшие волоски… Ооох…

К утру, часов через двенадцать после начала, я наконец-то могу сползти со стула, чтобы лечь на прохладный пол.

- Что там? — Ина поворачивается ко мне, опираясь на краешек стола.

- Да вроде бы… Хочешь — посмотри. — говорю ей равнодушно и устало с полу.

- Будто я что-то в этом…

Однако всё равно прыгает через пол-комнаты. Приподнимаю веки. Приблизила своё лицо к лицу старика, гладит его по щеке.

- Что, тебе нравятся постарше, да?

- Ой, дурак, ой, дурак! — она говорит осуждающе.

- А? Что? Я — где? — старик заполошно открывает глаза смотря прямо ей в лицо. — Уже на небе, да? Это вы, значит, Мёльда-Придверница?

- Да, это я. — Ина подыгрывает. — Вот думаю, куда вас отправить, старче.

Старик испуганно озирается по комнате, чуть приподымая голову, замечает меня на полу:

- А что этот придурок делает здесь? У него тоже вышло время?

- Кто ещё придурок из нас двоих, Ваша Светлость. — говорю пустым голосом.

- Значит, получилось? — в его голосе звучит удивление. — Какие забавные у вас глаза! — переводит снова глаза на Королеву.

- Очень забавные, смертный. — Ина улыбается.

Кажется, пора вмешаться. А то мало ли что этот старикашка себе придумает!

10.

Лежу у себя в комнате. Читаю. Слышу, как скрипнули ворота на входе. Это ещё кого несёт? Поднимаюсь. Смотрю в окно. Ого, знакомое же платье… Неужто её аж сюда принесло? А что люди подумают, а что говорить будут? Вот это она…

- Да-да, взяла и приехала! Никого не боюсь, мне Чаяна до лодыжечки.

Встречаю её у входных дверей, накинув на плечи китель, который успел подцепить с плечиков у себя в комнате.

- Но ведь… а предупредить? — спрашиваю.

- А для чего? Чтобы вы успели всё попрятать? — смотрит на меня с усмешкой. — Ну-с, давайте, проведите, показывайте. — выставляет вперёд свой локоток, чтобы я её подцепил.

- А… ну… вы уверены? — спрашиваю нерешительно.

- Чего бояться-то? Вас, что ли? Да что-то вы похожи больше на растерянного маленького котёнка, чем на злобного горного тигра. Ну, ведите уже!

Подымаемся вместе наверх. Я было предложил ей домашние тапочки, всё же пол-то холодный, но она просто пошла так. В штанах, как для конской скачки, да носках.

- Это ваша? — стоит у открытой двери.

- Моя.

- Ага, посмотрим.

Заходит внутрь, оглядывается.

Обычная комната, чего там смотреть?

Ну, кровать у окна, стол, стул, шкаф с книгами, шкаф для одежды… Ой, у меня, конечно, не всё на местах. Часть барахла на втором стуле висит так, что он аж прогибается.

Захожу следом. Вешаю китель обратно на плечики.

- Ого, вот это да! — она полезла в мой шкаф, достала оттуда парадный Регуляров, накинула его на себя поверх платья.

Встала у зеркала. Разглядывает себя.

Поворачивается ко мне:

- Ну как я вам?

- Изумительно, госпожа…

- Какие уж тут господа. — она отмахивается. — Просто Шу.

- Изумительно, Шу! — соглашаюсь.

- Награды… Вторая, третья, четвёртая «служба». Ого, да вы герой, Ягош! Что, настоящие?

- Настоящие, да.

- Четвёртая — это? — поднимает на меня глаза, поддевая пальчиками орден.

- Четвёртая это за дело 04го года. Против Тени, против работорговли и взяточничестве в Рубежке.

- Ооо! — она делает большие глаза. — Третья? — перебирается пальцами на следующий орден.

- За спасение кера Мерелеш, битва на перевале.

- Ну а самая большая?

- За Симона Карантаву.

- Ооо, знакомы?

- Знаком, да. Помогаю ему, как видите.

- Хорошо помогаете, раз аж фейва вам дали. — она проводит пальчиком по погону на воротнике. — Я-то думала, что вы только Птичнику преданы, как и мой папенька.

- Не только, как получается. — тру затылок ладонью в растерянности.

Уж очень она внезапно всё это.

- О, и за ранение есть! — она проводит ладонью по левому рукаву кителя. — Вы прямо герой из легенд, да?

- Это мы с капитаном Орельё лазили по перевалам в 05ом году. Контрабандисты, жулики, дикарьё из йон-ов, мрази из Равальской марки. Вот, так получилось.

Тру плечо. Ага, то самое.

- Хорошо, я поняла.

Она прямо в кителе проходит к моему столу, садится, отодвигая стул.

- О, какой гладенький! — проводит рукой по его поверхности.

- Это я у Симона узнал о мастере по камню. У него в поместье есть колонна, которую я очень любил обтирать… Простите, глупо звучит. — чуть стесняюсь.

- Да ничего-ничего. Мне тоже понравилось.

Она обводит глазами комнату.

- А это что? — показывает рукой на два пейзажа.

- Горы. Дом. Больше ничего.

- А, понятно.

Снова оглядывается, ничего нового не замечает, поворачивается ко мне, опираясь боком о сиденье стула:

- Чем занимались, пока меня не было?

- Читал.

Подхожу к кровати, поднимаю книгу, показываю ей.

Она повелительно дёргает рукой, мол, покажи.

- Тростниковый Мальчик, Гим Вайос. — читает вслух. — И как вам?

- Хорошая книга. Но пока не дочитал, я вряд ли вам скажу в деталях. А вам самой?

- Ну, что мы обо мне, да обо мне! Успеется, не торопитесь, ещё наговоримся.

- Простите, Шу. Может, чаю? Кавуче? Эссина?

- Хорошего кавуче. Не откажусь. — она кивает.

Ворвалась, значит, как вихрь. Во все ящики и шкафы залезла. Помахала моим палашом с Рубежки. Хорошо, хоть никого не порезала, и себя в том числе. Как-то… лихо она устроила набег на мой дом. Да-да, мы, вроде мельком договаривались пересечься. Я ей передал моих книг, она мне своих. Но вот так… без приглашения, прямо вломиться к неженатому мужчине. И, более того, в его комнату??? А как же правила приличия? Хаос знает что творится у неё в голове. Я чувствую себя как какая-то букашка на столе у любителя букашек, который её изучает, перед тем как залить смолой и поставить в свою коллекцию. Мда-с. Ситуация-с. Как-то даже, скажу тебе честно, подрастерялся.

После кавуче она просит показать ей дом. Слуги порхают и исчезают в своих комнатах. Идёт коридором, Шу комментирует. Вот эту, мол, вазу, она бы выбросила нахрен. Некрасиво, нестильно. Эту картину вообще какой-то придурок повесил (думаю о Маэлочке), а этот торшер… Вышли и обошли дом кругом. И тут, конечно, не без замечаний. Вернулись внутрь.

- Замёрзла. — говорит. — Ведите.

- Вы как, есть не хотите ещё?

- Ха, будто я голодной к вам ехала! — и усмехается.

Постепенно, однако, разговорились свободнее. Речь зашла про книги. Я ей про Саафи, она мне про Маурна Линдельта.

- Давай. — киваю. — Читаем вместе:

«Девчонок крутило, несло куда-то, и раскинутые руки казались им крыльями, земля под ногами — горячим облаком, звезда в небе — манящим огоньком, кровь давила голову, волнами билась в ней и, перекипелая, скатывалась в грудь, кололась во всём теле, рвалась из жил и рвала жилы».

- Ты себе это представляешь? — спрашивает.

- Представляю. Как тебя сейчас. А теперь берём Линдельта:

« Взгляд его казался смазанным, бесцельно бродящим по комнате. Будто чем-то ударившись, он не находил себе места, ожидая неизвестного. Окно, словно прорубленное в каменной стене, давило его и, не выдержав это гнёта, он вышел из комнаты».

- Ну и? К чему ведёшь?

- К тому, что только мудак будет писать так. Ты понимаешь? Как окно может давить? Какой, нахрен, гнёт?

- О да! — она усмехается, повышая голос в ответ. — Значит твоё это, про звезду в небе, это сильно! А моё, значит, слабо. Так получается?

- Так. Как вообще можно читать это ничтожество? — показываю глазами на томик Линдельта.

- Пхе! — она аж захлебнулась на мгновение. — Извини, но только дикий… дикий придурок из гор может считать то, что ты мне зачитал, образцом хорошей литературы!

- Ага, конечно-конечно! Говно твой Линдельт! И все, кто называет этого сноба и прыщ на жопе чем-то стоящим, ровно такие же!

- Ну да, ну да, конечно, одному тебе понятно как надо писать! — она встаёт с места.

- Да почему мне-то? Каждому, понимаешь, каждому, - подхожу к ней ближе, - у кого здесь, - тыкаю ей пальцем в голову, - есть что-то, чем он думает! Понимаешь, ду-ма-ет! А не только ест!

- О, ну-ну. У тебя-то там, - она в ответ тоже тыкает меня пальцами в голову, - точно курочки насрали!..

Кто-то скребётся в дверь.

- Да!

Поворачиваемся.

В комнату как-то оробело и необычайно заходит Маэла-Дхарочка.

- Вы тут как? Никто не убит? Орёте на весь дом. Меня Холлеш позвала… - она переводит взгляд с меня на Шу.

Стоим друг против друга, лица раскраснелись, глаза выпученные.

Смешно, наверное, выглядит.

Я вздыхаю, отхожу в сторону, приглаживаю волосы:

- Знакомься, сестра, это, - показываю рукой, - Шу Кайда.

- Шаён-Лиу Кайда. — она поправляет меня и делает этикетное.

- А это, - перевожу рукой на Маэ, - Дхара Хо-Ретта.

- Очень приятно. — хамтарийка тоже выполняет этикетное. — Только простите… не имела ли я честь знать вашего отца? Родовое уж очень приметное.

И коротко стреляет глазами в мою сторону, мол, как?

Показываю ей пожатием плеч, мол, как знаешь.

- Может быть, и имели. — Шу тоже коротко проводит ревизию своего внешнего вида, поправляя пару прядок на голове.

- Вы знаете, Шаён… - снова глядит на меня Маэ, я её взгляд игнорирую, - но большей мрази я в жизни…

- Ха! Слышала! — Шу снова возвращается к привычному образу. — Простите, не имела честь знавать вашего папеньку, чтобы делать выводы о его личных качествах.

- Да он… в общем-то… - Маэ заминается. — Тоже тот ещё ублюдок и мразь.

- Кажется, наши отцы друг друга стоят? — Шу даже немножко улыбается.

- Возможно. — Дхарочка кивает, потом переводит взгляд на меня. — Так что, если вы никого не убили, то из-за чего спор?

- Вот!

Мы с Шу синхронно схватили книги, она своего Линдельта, а я Саафи, чтобы ткнуть их под нос Маэ.

- Что? Что я должна понять? — она в растерянности смотрит на книги перед собой.

- Читай! — трясу книгой. — Выделенный абзац!

- Нет, не слушай его, сперва мой! — Шу делает ответное движение.

- Эм… погодите минутку. — Маэ смотрит на нас, переводя глаза с меня на Шу и обратно. — Я так ничего не пойму. Не трясите, пожалуйста, книгами.

- Хорошо! — мы говорим почти синхронно.

Переглядываемся с Шу. У неё в глазах пляшут искорки.

Спустя пару минут Маэ поднимает глаза:

- Ну, в левом томе как-то понятнее, я бы сказала.

- Что я тебе говорил? — смотрю победителем на Шу.

- Да вы сговорились просто! Я ни за что не поверю, что кто-то может предпочесть эту деревенщину…

- Хорошо. Давай проверим… да хоть на прислуге. Маэ, на кухне Шаниза, да?

Она кивает.

- Пойдём, не зассышь? — подначиваю.

- Я? Да ни в жизни! — Шу принимает вызов.

Идём мимо чуточку подрастерявшейся Маэлы.

После, уже вечером, перед тем как проводить Шу, стоим внизу.

- И всё-таки, ты не прав, Ягош. — она качает головой. Цветок на шляпке качается вслед за её движениями.

- Конечно-конечно. Просто ты проиграла, Шу. Могла бы это признать.

- Ха! Вот ещё! Чтобы я!.. — и тут она начинает смеяться. — Ох, и хороши же мы были с тобой сегодня!

- Ага. — признаю с улыбкой. — Давно я так ни на кого не орал.

- И я!

Она улыбаясь протягивает мне ладонь:

- Ну, за чудесный день!

- Ага.

Жму её узенькую ладошку с тонкими пальцами.

Кажется, это был неплохой день, правда?

Хотя горло, конечно, немного болит.

И только.

11.

Вечером сидим с Маэлой на кухне. Я пью калатэ, она — демонстративно морщась от его якобы вони — свой кавуче.

Порой смотрит на меня оценивающе, поднимая глаза от кружки.

- Что? — не выдерживаю.

- А как… нет, прости, не моё дело!

- Ну уж! Не твоё! Начала — так договаривай.

- А как к этому отнесётся Лаудис?

- К чему? К чему — к этому? Что эта дура ко мне приехала и мы с ней обсуждали книжки?

- Только ли? — смотрит на меня внимательно.

- Ну… поорали, да. Прости, Маэ! Ну я не мог иначе! Шу же такая глупая! Ей надо было объяснить раз и навсегда, чтобы она…

- Хорошо-хорошо, я поняла! — Дхарочка выставляет руку останавливающе. — Просто обсуждали книги, да. Но ведь…

- Что? Я слово и сердце Дхёнайраночке ещё не обещал. Да и не преступил бы клятвы и в таком случае. Да что такого-то? Ты мне объясни!

- Ну… мне показалось, что между вами что-то есть.

- Между мной… и кем? Это вот этой вот дурой? Дочкой Кайды? Да ни в жисть! Что ты, Маэ! Быть такого не может!

- Хорошо-хорошо, я всё поняла. — она снова делает «стой». — Нет — так нет. Ноль претензий.

- То-то и оно. Придумала, понимаешь! — бурчу себе под нос.

Отпиваю глоточек. Ах, хорошо!

- Только как бы из твоего «ни в жисть», - Маэ меня передразнивает, - не вышло бы чего-то боком.

- Пхе! Насмешила!

Отворачиваюсь к окну. Снаружи темно-темно. Ветер стих, больше не тревожит ставни и щели дома.

Нет, ну где я — и где эта любительница низкопробной литературы, а? Не смешно, Маэ, совсем не смешно.

Звуки вечера смолкают.

Над кружкой в моих руках поднимается пар.

12.

Вхожу к нему в комнату. В воздухе свежо. Снаружи два регуляра. Отдельно охраняют покой мальчишки. Большая, светлая. Одна кровать посередине. Нянечки — и те боялись кормить, хоть я и говорил им, что риска заболеть нет. Уговорил Рикё, да и сам не раз и не два это делал. Ещё — помогала его сестра. Мама осталась где-то там, под Араминой, в гарнизоне, приглядывает за младшими.

Парнишка открывает глаза. Кажется, ему больше не надо будет плакать красными слезами, да? Сейчас мы это проверим.

Беру за руку. Смотрю что тут у нас теперь.

Ты знаешь, скажу, что хорошо. Да, он ещё не полностью отошёл. Да, организм мальчишки изрядно устал от возвратной краснушки. Но если говорить о том, что было с недели три назад, то прогресс конечно есть. Сейчас мы ему ещё немножко поможем.

Он переводит глаза с потолка на меня. Смотрит долгим серьёзным, почти взрослым взглядом:

- Можно мне больше не болеть? Очень устал!

В голосе ни капли иронии, он ещё и не знает про это, как мне кажется. Просто — просьба. Просто искреннее желание.

Ага, сейчас мы ещё займёмся вот этим…

Открываю глаза, смотрю на него в ответ:

- Можно. Разрешаю.

Он глядит как-то… немного изумлённо. Растерянно.

Отпускаю его руку. Парень смотрит на свою ладонь и будто бы какое-то время её не узнает:

- Правда-правда? — всё тем же серьёзным голосом, который под конец фразы чуть уходит вверх.

- Ага. Можешь одеться и идти на улицу. Только не бегай долго, там холодно и дождливо.

Брови мальчишки уходят настолько вверх, настолько смешно ломаются в моменте, что кажется, что вот-вот станут птицами и улетят куда-то прочь.

Будто бы он проводит срочную ревизию своего организма, проверяет, может ли он.

Встаю с кровати, протягиваю ему руку. Он, немного труся, всё же берётся за неё, садится в постели.

- И вправду, не болит! — ощупывает себя руками, ищет красные точки-струпья, и не находит.

Потом, будто бы всё его тело занемело, как-то неловко спускает ножки с высокой кровати, чуть соскальзывая с неё. Поддерживаю парня за плечо, его ещё немного шатает. Надевает штанишки, ботиночки. Помогаю: завязываю шнурки. Сверху — вязаный свитерочек, который ему передали с сестрой. Шапочку с двумя пумпонами.

Смотрит просяще. Беру его за руку, выходим из комнаты. Регуляры косят на меня глаза, показываю им — уже можно. Они расслабляются. К нам навстречу как раз шла госпожа Энхаар, Лаирэ, его сестра. Она смотрит как-то недоверчиво, нахмурившись:

- Вы уверены? — спрашивая у меня.

- Уверен. Самое страшное для него теперь — простудиться. Поможете брату?

Мальчишка переводит глаза с меня на неё и обратно, лениво ковыряясь при этом в носу.

- Иди к сестрёнке! — отпускаю его руку и чуть-чуть подталкиваю по направлению к ней.

- Айла, здравствуй! — она подхватывает его на руки, крутит, улыбается.

Регуляры, наблюдающие сцену, эти солдаты с казалось бы каменным сердцами, и те улыбаются. Может, тому, что их вахта у его комнаты закончилась? Может, тому, что где-то случаются чудеса? Я не знаю и не очень хочу знать.

- А я вправду теперь больше не буду болеть? — Айла смотрит на меня с рук у своей сестры.

- Ну, если только не простудишься и не будешь есть холодное.

- Хорошо. Больше никакого мороженого, сестрёнка. — переводит глаза на неё.

- Обязательно, Айла, конечно же! — она широко улыбается, чуть-чуть покачивая его на руках.

- Идите уже! — показываю им рукой на двери. — Ему, кажется, здесь было скучно столько времени. Правда, малец?

- Правда. — всё так же серьёзно смотрит на меня, кивает.

Сестра несёт его по коридору, но уже ближе к выходу спускает с рук, чтобы Айла шёл сам. И вот двери за ними чуть хлопают, а парнишка, держась за её руку, впервые за огромное для него-ребёнка время оказывается на улице. Здоровым. Ну, или почти здоровым.

Провожаю их грустной улыбкой.

Ну что же… Осмотр моих пациентов на сегодня окончился. Странно, да. Самое чувствительное место суровых армейских командующих — их семьи. Самое больное и самое важное. Кто-то начинает пить, как тот, к которому мы заехали с графом в первый раз. Кто-то — хуже командовать. Кто-то отрывается на подчинённых. Но эти раны, как видишь, тоже можно исцелить. Я искренне хочу верить в это. В силу любви и тепла. В силу жизни, которая должна быть сильнее смерти. Как цветочки на скалах. Как деревья в горах. Как наивная чистота и тепло, которые должны победить ненависть, злобу и зависть. Как вера, которая сильнее безверия. И как нежность, которая должна смирять вражду.

И только.

13.

Пока граф не в разъездах и инспекциях войск, он занимается делами госпиталия напрямую. Поэтому сижу в приёмной, жду пока он освободится. Мимо меня ходят его офицеры. Адъютант вызывает их по одному-два, иногда группками. Девушка-секретарь обходит нас, спрашивает кто чего хочет пить или есть. Сижу с папочкой в руках. Как обычно: текущие проблемы, нужды, отчётности. Уж если и делать что-то, то делать хорошо.

Комната потихоньку пустеет. Приёмное время подходит к концу. Перебираю свои записи в ожидании приёма. Это надо сделать, и это, и это. Этого не хватает, да. И того. И шестого. И двенадцатого…

- Господин Хо-Ретт! — слышу голос Банно.

- А?.. — поднимаю голову от бумаг.

- Вас не дозовёшься! Идите. — адъютант кивает головой в сторону кабинета.

- … Ну вот такие в общем дела. — заканчиваю доклад перед графом.

Передаю ему бумаги.

Он скользит по ним взглядом, раскладывает перед собой. Опираясь ладонями на край стола, чуть покачивается на стуле. Вчитывается.

- Хорошо, постараемся сделать. У вас всё? — поднимает на меня глаза.

- Да наверное… - чуть пожимаю плечами. — В общем и целом.

- Ну-с… тогда… А, простите! Что насчёт Хинуб? Ну, Айлы?

- Сегодня уже первый раз гулял.

- Уже можно? Сам? Вправду? — граф забрасывает вопросами.

- Сам… ну как, под руку с Лаирэ. Можно, да. Теперь ему бы только не простудиться — погодка-то она вон. — перевожу глаза в сторону окон в кабинете.

Там серость, низкие тучи, мелкая водная взвесь в воздухе.

- Хорошо! Отличные новости! Спасибо вам, Ягош! — граф клонит голову.

- Что вы, Ваше Сиятельство! Это вам спасибо. Без вас бы не было этого госпиталия. — клоню голову в ответ.

- Ну-с, значит, Третий Конный теперь будет в порядке! Это очень отличные новости!

Граф радуясь потирает ручки, потом открывает верхний ящик стола, достаёт оттуда бутылку тёмного стекла, открывает, быстренько выставляя две крохотных стопки, разливает.

Душисто. Даже здесь дубком отдаёт.

- Простите, отказ не принимается! — ставит передо мной этот напёрсточек.

- Ну, если не принимается… - я чуть-чуть улыбаюсь.

- За здоровье! Людей и богов!

Выпиваем.

Граф собирает крохотные стаканчики обратно, прячет бутылку обратно. Берёт пачку докладных со стола, размахивая ими в воздухе.

- Это чтобы моё солнце не учуяла. — чуть с виноватым выражением лица говорит.

Я улыбаюсь. У каждого свои проблемы. И свои надзиратели.

- Ну-с, если мы закончили… Ах да, спасибо вам за ножички!

- Это уж не мне говорите, а Айле.

- И ему тоже. — Симон кивает. — Даже, знаете, жалко, что вы его так быстро подняли, хе-хе, на ноги. На всех моих командующих не хватило.

- О… Ну это не вопрос. Если позволите, - протягиваю руку за кинжалом, - то мы вам сейчас нового пациента нарисуем.

Симон поднимает брови вопросительно:

- Шутите?

- Простите, шучу. Глупо вышло. — повинно клоню голову, переводя взгляд в пол.

- Ну… Ладно, не беда. Идите! — он отпускает меня движением руки.

И с этими проблемами, значит, мы рассчитались. Да, Йедо? Кажется, делать добро мне нравится чуть больше, чем сжигать и разрушать. Жаль только она с этой точкой зрения не согласится… Ну да что ж поделать? Все мы толкуем мир по-своему. И я. И Королева. И все другие люди.

14.

- Кажется, состояние маркграфа ухудшилось? — господин Алу караулил меня внизу у лестницы.

- Кажется — это правильное слово.

- Кажется, вы даже решили прикрыть себе зад некой писулькой от его руки на всякий случай, да? — он ни капли не улыбается и выглядит как всегда.

- И опять же — кажется. — я снова выделяю это слово кивком.

- Ну-ну, смотрите внимательнее по сторонам. Если Герен кончится и мы узнаем, что вы в этом виноваты, то… - он многозначительно умолкает.

- Пугайте кого-нибудь ещё. Я иду к своему пациенту, который, надеюсь, отпразднует не только это утро. Особенно, если мне не будут мешать к нему пройти.

- Хорошо. — он отступает чуть в сторону с прохода. — Но помните!..

Ага-ага. Отлично работают такие вот высокопарные угрозы на ровном месте. И ведь даже почти поверилось, что они там переживают за здоровье старика, как за своё. Ну-ну. Думаю, что это просто… просто желание показать кому-то свою власть. Или что бумажки от Герена не имеют ни малейшей ценности в глазах его сына. Или… да много чего ещё. Я предпочитаю не гадать о великом, и довольствоваться тем, что вижу своими глазами и могу ощутить как реальное. Шаг, ещё шаг, ещё много шагов. И вот я на третьем. На входе — двое «золотых». Киваем друг другу. Иду дальше. Ветки и листья из коридора приходилось выкидывать не раз и не два, и теперь их уже больше не ставят. Только в комнате самого маркграфа, да и его, кажется, уже отучил от этой порочной практики. Цветы должны быть живыми, да.

Старик посапывает в постели.

Гахо сидит в головах на стульчике.

Спрашиваю взглядом «как он?».

Она показывает «ничего!».

Ну вот и отлично.

Теперь… пройдёмся по корреспонденции. Газеты наконец-то не приходится закупать на свои. Нет, не то чтобы мне было жалко, просто… как-то это странно было. Уж не порадовать старика такими мелочами — это уже совсем какое-то запредельное кощунство. Переписку маркграфа я не трогаю, это его личное. А вот бумажки замка… Да нет, ведомости. Чего поставили, чего вывезли. Текущие ремонты. Расходы. Слуги, списки… Мне-то что до этого? Хех, хотя тут есть забавный пункт: ведомство мягких подушек. Начинаю вчитываться… Ааа, вот оно что! Это про ночных грелок. Мягких подушек, скажете тоже! Впрочем, судя по спискам, в их клиентах и сам Селим, и Имрат. Радует только, что Хеюр-Отри подобных услуг не оказывают. А чего, пять лет уже есть, почему бы… Ладно, это погремушки знати, мне ли в них лезть.

- З-здесь? — слышу слабый голос с кровати.

- Ага, уже пришёл.

Встаю, сгоняю жестами Гахо. Пускай идёт перетрёт кости в прах со своими подружками. Хотя жестами показываю ей «горячего чаю кружечку», она кивает.

- Ну-с, как вы сегодня себя чувствовали? — беру Герена за руку.

Она у него внезапно стала тяжёлой и неподъёмной для старика.

- Как будто всю ночь не спал. — и голос старика стал тоньше.

- Придётся потерпеть. — успокаиваю дедушку.

Так, что тут у нас? Всё изношено… Да нет, вру. Более-менее, я бы сказал. Но вот сожжённые каналы так просто не восстанавливаются. Исток… скорость истока… скорость восполнения… эх, всё печально. Мда, годы-годы… Неужели и я таким буду?

- Всё плохо? — еле слышным голосом спрашивает.

- Да почему же? Просто годы-то не обманешь, понимаете?

- Вы обещали…

- Я много чего и кому обещал. И всем — прощаю.

- Мальчишка! Дерзить!.. — на мгновение прежний запал в нём становится ощутимее.

- Ша! — показываю пальцем, чтоб заткнулся. — Не до ваших детских истерик.

Ну… вот этот канал ещё ничего, пойдёт. Тут надо будет поработать: недостаточно тонко вышло. Связать эти энергосистемы… вот так, аккуратненько-аккуратненько… только б не промазать… уф, готово!

- Ну а теперь? — смотрю на старика, вытирая пот с шеи.

- Немножко получше. — он задумался на мгновение, пожевав губами.

- Ну а будет лучше. — собираюсь встать и расцепиться с ним, но старик не пускает. — Чего вам?

- Ты хоть сам-то понимаешь, что делаешь? Или всё наугадки да впотьмах? — и смотрит заострившимся взглядом.

- Ээх. — сажусь на стул обратно. — Понимать-то понимаю, да вот где взять специалиста по старикам, знаете ли? Я ж только с молодыми да с взрослыми работал. У них и скорость восстановления, и возможности организма другие, не то что у трухлявого пня вашего уровня, старче. А тут… всё плохо. За что ни возьмись — бери и умножай на два-три. Молодой бы уже бегал, а вы даже неделю спустя руку поднять лишний раз ленитесь. Жопу вам подтирают, а вы и рады.

- Да не могу я!.. — чуть поднимая глухой голос жалуется.

- А надо мочь. Иначе всё это будет бессмысленно. Упражнения… да и хрен бы с ними, пока не до того. Я вас оттащил от дверей с Мёльдой, а вы теперь всё в предбаннике у неё топтаться изволите. Себя жалеть, да помощи ждать.

- А надо как? — угрюмо спрашивает.

- А надо бегать. Больно, а бегать. Руку тяжело поднимать? А поднимать. Про аппетит ваш ни слова не скажу, сами знаете. Вся дворцовая кухня от вас воет: это не буду, это не так сделано, это вообще ни на что не похоже. — передразниваю манеру речи старика. — А вам сейчас вообще не до таких эксцерцисов! Поднесли вам ложку ко рту, так ешьте! Организм умнее ваших старческих мозгов, он возьмёт то, что ему надо для восстановления. Ну и так далее…

Дед молча кивает, закрывая глаза и погружаясь в осмысление.

Встаю, иду к столу. Не все ещё ведомости, оказывается, заполнены. Надо будет… ага, сюда и сюда вписать циферки. Нашего крыла, значит, расходы. Текущие. Предстоящие… Ну, гадать не буду. Вдруг старик ночью кончится, а до меня доехать не успеют, или не захотят успевать? Тут мы будем осторожны в прогнозах, пожалуй.

Где-то через час я напился чаю. Гахо тихо сидит на стульчике, вышивает что-то на пяльцах. Вроде, с бумагами закончили.

Встаю.

- Когда его будут кормить, скажи старику сразу, чтоб не придуривался. — напутствую Гахо.

- Сами бы и сказали! — она громко шепчет, чтоб не потревожить его сон. — Будто не знаете, что он нас не слушается.

- Слушаться будет, если захочет жить.

Я-то вижу, что дед Герен не спит.

- А вы что?

- Пойду проверю, что там на кухне. Он сегодня должен хорошенько покушать. Если вдруг опоздаю — покормишь, ладно?

- Ладно. — она кивает.

Так, теперь сходить вниз. Надо будет обрадовать поварих и поварят. Думаю, если Герен не совсем идиот, то теперь уровень его капризов должен упасть до нуля. Ну или около того. А то кашу-де он не будет! Да как вообще можно жить без каши утром? Он что, совсем больной, что ли? Хех, и вправду — больной, да. Что-то я не подумал, получается…

15.

Ну вот и получается — прошло семь лет. Да… Стою как дурак. То ли наверх идти, то ли вниз спуститься. Поймать бы ещё её. Может, для Маэ не событие, но для меня… Для меня — да. Кажется, я говорил тебе о том, как она стала частью моей семьи, да? Оох, и это всё — будто бы вчера, будто совсем-совсем недавно.

Она была маленькой. Совсем-совсем маленькой. Тощей. Голодной. Беспомощной. Уже сдавшейся! Понимаешь — сдавшейся. Пустившей всё на самотёк. В той сарайке с трупом в обнимку. Нет, не пытаюсь разжалобить. Просто… так ли сильно Маэла изменилась в моих глазах с тех пор? Будто бы призраки, будто бы тени былого всё ещё застят мне глаза, не дают увидеть в ней изменений. Эта Маэла — не чета той. Эта — командует прислугой. Говорит что и где должно стоять. У неё даже какое-то своё чувство прекрасного имеется, представляешь? У бывшей воровки из Припортовья!.. Нет, не то чтобы она стала гордой и злобной, как это можно было бы предположить, что ты… Просто она как-то удивительно быстро приспособилась к новой жизни. Я вот так не могу, да. Мне этот чужой дом, полный чужих людей, всё кажется каким-то… наказанием, что ли? Чем-то, что приходится терпеть. Даже в нашей времяночке на перевале я лучше спал. А здесь вот как-то всё не то, всё не так. Дело не в роскоши, нет. В чём-то ином, неуловимо тонком. Может быть, в том, что вокруг моей шеи постоянно сжимается петля? Другой конец которой держат поочерёдно Кайда, Алу, Селим, Герен, да даже Симон? И из-за того, что мне порой не хватает воздуха, мне так сложно привыкнуть к всему этому…

Да… За город — только в Птичьей коляске с «птичкой»-кучером. По городу — тоже. Ни вправо, ни влево. Хорошо, что хоть на концерт с Дхёнайраночкой отпустили без… хотя нет, кучер-то ведь… Не сомневаюсь и в том, что все мои слова, которые были услышаны, кладутся на стол кому-то из тех, кто стоит наверху. Не то чтобы я себя теперь постоянно затыкаю, но… приходится быть осторожным. Ну или хотя бы не договаривать до конца. Особенно когда хочется договорить. Подлаживаться, в меру лизоблюдить, «показывать лояльность», как они это называют. И не сметь иметь своего мнения, да… Поэтому я могу только позавидовать Дхарочке: с неё спросу нет. Гоняет своих подчинённых в хвост и в гриву — а те только рады. Приходит как собака уставшая с караулов, а всё равно с улыбкой в них уходит после. Видишь, даже вазы расставляет по коридору — качаю как раз одну сейчас с боку на бок между первым и вторым, застыв и силясь выбрать направление. И всё-то в моей жизни теперь так запутанно, что…

- Руки! — Маэ идёт снизу.

- А? — оборачиваюсь к ней.

- Вот не дай тебе твой Тхи её уронить. — угрожающе смотрит на меня. — Ты не знаешь даже сколько она стоит и кто её мастер.

- А тебе что, жалко, что ли? — катаю вазу с бока на бок.

- Отошёл. От. Вазы. Быстро! — она надвигается на меня угрожающе.

- А ну-ка лови! — быстро поднимаю эту херню и кидаю её в Маэ.

- Тьфу, дурак! — она бережно принимает её на руки и ставит обратно. — Ну, чего тебе? Телишься тут с пол-часа. Я туда проходила, а ты всё стоишь. — показывает пальцем вниз.

- Да, проходила? — я аж удивился. — Я и не заметил, значит!

- Ага, ничего-то ты не замечаешь, не удивительно.

- Маэ, слушай, ты не помнишь какой сегодня день?

- Какой-какой? — она поднимает глаза вверх, приставляя палец к щеке. — Обычный. Вон, дождик. Синий уже не за горами.

- Прикидываешься?

- Может быть, Йедо, может быть.

- Я тебе там подарок приготовил. Ну как, подарок… Несколько подарков. Посмотришь?

- Да? — она удивлённо округляет глаза. — Посмотрю, почему бы и нет. Надеюсь, не какие-то женские глупости?

- Да вроде бы… А ты что, имеешь что-то против женских глупостей?

- Может быть, и имею. — она хлопает вазу по боку и поднимается по лестнице мимо меня.

Иду следом. Хочется видеть её реакцию.

Заходим внутрь. На столе в комнате у Маэлы — что-то закрытое белой плотной тканью. И ещё что-то стоящее у стены, да. Похожее на копьё… Но не буду спешить с выводами. Мало ли что там окажется по итогу.

Маэла подозрительно оглядывается. Замечает перемены. Проводит рукой по древку, хмыкает, но копьё (или что это может быть) не трогает.

Идёт к своему столу. Приглядывается. Ага, пришлось её вещи немного разгрести в стороны, чтобы поставить то, что я хотел ей подарить. Снова хмыкает, с подозрением обернувшись на меня.

Потом набирается решимости и сдёргивает покрывало.

- Да?.. — с удивлением в голосе.

Перед ней три Маэлы. Три статуэтки… статуи… да блин, не знаю, как назвать.

В половину её роста.

Первая. Она её берёт на руки.

- Ого, тяжёлая! — и поворачивает в руках.

Маэла в свои двенадцать. Когда я её первый раз увидел. Прикрытая лохмотьями. Не сдавшаяся. С горящими глазами. Опирающаяся на палку-шест. Смотрящая с вызовом.

- Это, типа, я? — поворачивается ко мне.

Киваю.

- Ну-ну.

Возвращает статуэтку обратно на стол. Переходит ко второй.

Это — Маэла в свои двадцать с чем-то… Которые ей ещё предстоят. Форма «золотых», погоны фейва. Приталенная. Высокая. Быстрая. Гибкая. С вир-фальком в руках, который сверкает белизной клинка. В стойке. Готовится к выпаду. Будто живая. Очень горжусь этой работой, получилось… здорово, да.

- А почему всего лишь фейв? — спрашивает с лёгкой усмешкой.

- Ну уж прости, для буво тебе пока рановато.

- Ну-ну.

И — третья. Этой — уже за тридцать. Воин, прошедшая множество битв. С шрамом на щеке. Волосы собраны в хвост. Глаза — чуть уставшие. С копьём Сына Бури в руках. Смотрящая вперёд без страха. Та, которая точно знает зачем живёт.

- Не похожа, ой не похожа! — Маэ цокает.

- А теперь всмотрись ей в глаза. — прошу её.

- А зачем? — она поворачивается со статуэткой в руках.

- Увидишь.

Вглядывается. Нос к носу.

Резко отпрянула, статуэтка зашаталась на краю стола. Маэла подскочила к ней обратно, чтоб удержать от падения.

Потом оборачивается ко мне, и поджимая губы говорит:

- Узнал-таки?

- Узнал. — киваю.

- Ну-ну.

Она в очередной раз ну-нукает. Я не могу сдержать улыбки. Маэла тем временем ещё раз смотрит в глаза третьей, хмыкает. И идёт к копью. Разматывает укрывище, осматривает наконечник, катает его по рукам, делает пробный взмах… Ленты развеваются от её быстрых движений. Шшух, шшух — режет она воздух.

- А вот копьё-то хорошо! Правда, немного вызывающе. Где Он — и где я. — поворачивается ко мне.

- Я думаю, ты его будешь стоить, дорогая.

- Это всё? Или есть что-то ещё? — сверкает своими красными глазюками.

- Ты знаешь… Есть ещё мороженое. Ага, то, с фисташками. Внизу, на леднике.

- Вот ты придурок! С этого и надо было начинать. Растает же!

Маэла бережно отставляет копьё к стене и торопится мимо меня к лестнице.

Скорость — превыше всего.

Ведь правда?

Глава седьмая.. Принцесса.

Встаём на днёвку. Папа раскутывает свои большие сани, достаёт из мешка несколько белых камней и пару крепких полешек. Мама собирает снег на растопку. Мы сидим с Йи и смотрим вокруг. Белый мир. Белые горы. Синее небо и солнце. Йи тянет ко рту небольшой комочек снега, но я ударяю ей по рукам.

- Мам, а Йедо дерётся! — она сразу жалуется.

- Что у вас там? — она поднимает голову.

- Ты сказала, что снег есть плохо. А Йи собиралась… - я оправдываюсь.

- Неправда-неправда, и вовсе это я не собиралась!.. — Йи сразу включает свой голос.

Папа усмехается в бороду. В ней теряется его дыхание, делая волосы белыми.

- Ша, мелочь! Не мешайте взрослым!

Йи ещё собирается что-то сказать, но я закрываю ей варежкой рот. Она пробует укусить меня, но ладонь хорошо спрятана за слоем шерсти.

- Тьфу! — отплёвывается.

Папа затевает костерок. Мы подсаживаемся поближе, прямо в снег. Он улыбается, берёт наши саночки, подвозит их к огню и после этого пересаживает нас на них, чтобы не отморозили себе задницы. Греем руки. Мороз не сильный, две звезды. Ночью было три или четыре, да.

- Сколько ещё, Чиу? — мама спрашивает его с птичьим присвистом на конце.

- Сама видишь. — он показывает рукой. — Ларид прошли, Хазза тоже. Второй перевал — и считай на месте. Если Тхи даст. — переводя взгляд на небо.

Оно нынче ясное-ясное. Виды открываются: горы, перевалы, снежные шапки, долины внизу.

- Нонче успеем? А то не хотелось бы ночевать на Кривульке под самим…

- Должны успеть. Ну, если малые, - он смотрит на нас с усмешкой, - не задержат. Ну как? Не будете нонче шалить?

- Не будем! — мотаю головой.

- Не будем! — вторит мне Йи.

- Ну вот, сама видишь, - отец смотрит на неё. — Значит, успеем под начало. Найяла обещала принять.

- Ох уж эта твоя Найяла! — мама осуждающе качает головой.

Разогрели поесть. Большая лепёшка из дому нарезается на четыре части. Одну — папе, одну — маме, по одной нам с Йи. В неё крошится жареное яйцо, мясо, сметанка, огурец и помидорка с мочёным яблоком. Заворачивается в кулёчек — сиди и кушай. Мама с улыбкой вытирает мой рот. Я заляпался — так было вкусно. Тянет руки к Йи, но та ей:

- Вот ещё! Я не маленькая! — и размазывает себе по лицу только больше.

Тут уже вступается отец. Поднимает её на руки, подбрасывает несколько раз. Йи каждый раз хохочет-вскрикивает от радости. Потом ставит обратно наземь, берёт чуть-чуть снега и им счищает у неё с лица остатки еды. Йи снова хохочет и вертит мордахой, чтобы то ли ему помочь, то ли наоборот.

- Колючий-колючий! — говорит сестра.

Мама смотрит на нас:

- Соберётесь, маленькие?

- Соберёмся. — киваю ей серьёзно. — Йи, помогай!

Она отбегает от отца. У нас на саночках поклажи только символически. По паре одеялок, тёплая сменка, обувка, какие-то отцовы железяки и немного еды. Еды в каменно-ледяном виде. Это чтобы мы дорогой не съели. Но я чуть-чуть строгаю ножичком себе с холодной бараньей ноги мяско. Делюсь с Йи, чтобы не заложила родителям. Идём на лыжках, а во рту вяленое мяско, не торопясь посасываем его. Если становится солоно, то можно черпануть немножко снегу с пути, покатать его да закинуть в рот.

Идём не быстро. Папа торит путь. Самые большие санки привязывает к себе. С двумя подогами на лыжках впереди. За ним — мама. Груз её поменьше, но санки тоже знатные. За ней — Йи. Мама приказала глядеть за сестрой. А ну как отстанет и потеряется. Поэтому я — замыкающим. Сестрёнка думает присесть и поспать. Подхожу, начинаю щекотать за бока. Она вырывается:

- Йедка, отстань!

- Не спи, растеряшка! — поднимаю её.

Ставлю на лыжки, помогаю столкнуть саночки.

Идём дальше.

До Вардена с Майды будет с два прогона. Делаем их в три дня. Родители, конечно бы, уложились и в два, а то и полтора. Но мы не даём им разогнаться. Сперва хотели оставить нас на бабку Люйрель, но Йи разревелась и сказала, что никогда не простит папу за это. Что он ей обещал показать ярманку Колеса, и что она его никогда больше не будет любить. Я, конечно, испытывал схожие чувства. Но… старался выглядеть в глазах родителей взрослее, поэтому… Поэтому пообещал папе ходить на поскотину чаще, убирать за нашими коровами и помогать маме стаскивать сено с сушила. Ну уж против таких сильных слов он не нашёл отводов! Поэтому мы идём туда вчетвером.

- А ещё там воооот такие калачи! — развожу руками в стороны. — И сладкие, как мёд!

Глаза девчонки разгораются:

- Врёшь, не бывает таких!

- Мам, скажи, что бывают? — кричу ей в спину.

- Что у вас там? — она оборачивается к нам, останавливаясь.

Разогреваю аппетит Йи, чтобы она не садилась в снег и не ленилась. Рассказываю про ярманку, про шутихи, про еду, про гомон, про ряды с игрушками.

- Расписные-расписные! Чёрно-жёлтые и золото-красные, представляешь? А свистульки какие! Фить-фить-фить! — пытаюсь подражать маминому.

- Точно говоришь? — смотрит чуть недоверчиво.

- Точно. Давай руку, - подымаю её со снега, - скоро придём, сама увидишь.

- Ну вот я тебе, - она в шутку замахивается, - если соврал, Йедка!

- Да какое там… - подпихиваю её в спину.

- Молодёжь! Не отставать! — папа встаёт на несколько мгновений, чтобы отдышаться.

Впереди нас, на вершине небольшого склончика. Идём по его следу, так легче. Солнце светит слева, ослепляя путь отблесками снежинок и льда. Дорога кажется бесконечной, но я и сам начинаю узнавать окрестные места. Варден действительно скоро. А значит — будет ярманка. Будет вкусно. Будет весело. Будет здорово так, как бывает только когда ты ребёнок, и видишь такое чудо, как Ярманка Колеса! Я улыбаюсь и жду встречи с ней. Очень жду.

Просыпаюсь, позёвываю. Выставляю одну ногу из-под одеялки. Холодно. Бодрит. Набираюсь сил. Встаю. Ага, за окном бело. Второй раз с начала синего. Приседаю с шесток раз. Чуть-чуть согрелся. Так, теперь одеться, вниз, и умываться. После — завтракаю. Блинчики с творогом и вишнёвым вареньем, калатэ и парочку пластин копчёной говядины. Можно не торопиться, меня быстро не ждут. Поэтому…

Часам к десяти я на месте. Только не там, где был раньше. Теперь — в саду. Кусты выглядят забавно под снегом. Всё равно он долго не продержится, но хоть сколько-то. Пару скамеек расчищены. Там трое «золотых». Сопровождение. И тот парнишка, да.

- Пришли? — и поправляет очки.

- Пришёл. — киваю ему. — Что старик?

Вместо ответа он просто кивает в бок.

Ага, всё как обычно в последние дни: сперва с пару десятков кругов пробежки, потом разминка, потом стучит деревяшками с начальником охраны дворца, кнаром Зервегг.

- Не трусь! — подначивает его старик.

- Есть не трусить! — кнар переходит из обороны в атаку.

Туцк-туцк-туцк! Только и встречаются в воздухе тренировочные мечи. Герен пружинит при наступлении. Движется на носочках по натоптанному снегу.

Шлёп-хоп-шлёп!

Кажется, Ийовас поддаётся. Впрочем, это не сильно бросается в глаза. Так, чтобы старику не было обидно, да.

- Закончили! — командует Герен.

Салютует партнёру по тренировке. Зервегг отвечает.

- Полотенце! — следующая команда старика.

Парнишка тут как тут, протягивает маркграфу утирочное.

- И ты здесь? — он чуть поворачивает голову, замечая меня. — Вот уж не ждал!

Ага, не ждал ты. Впрочем… какое мне дело.

Потом старик растирается снегом. Старик… скажешь тоже. Ему бы больше шестидесяти теперь не дать никак. Угадай, кто ему в этом помог? Угадай второе: кого он теперь ни во что не ставит? Оба раза ответ будет одним и тем же.

- Посмотреть вас? — спрашиваю, пока он одевается на ходу.

- Потом! Зайду, как освобожусь.

Резко сбавляю ход. Ага, и сегодня тоже можно было не торопиться.

У Герена теперь много дел. Даже на заседания Малого Совета ходит, представляешь? Ну и газеты с журналами ему теперь читают за меня.

Зеваю. Пропускаю свиту старика вперёд. Подымаюсь следом спустя несколько минут.

- Гахо у себя? — спрашиваю на втором посту.

- Проходила минут десять назад. — отвечает «золотой».

Киваю ему. Ну и отлично. Значит… Значит очередной день безделья.

Толкаю третью дверь по коридору. Тут теперь моя комната. Стол у окна. Длинный стол. Два стула. Дверь, за которой маленькая спальня. Крохотная: одно окно, диван, и больше ничего. Рядом — ещё дверка, там умывальная и туалет. Беру с полки книгу. У нас тут теперь читальня, да. Дома — читаю. На работе — читаю. Не держу в руках книги только когда еду куда-то. В каретах и возках читать благо, если честно. Строчки прыгают вместе с колёсами по камням и выбоинам. Поэтому… Да и что ещё делать в синий? Ярманки здесь нет, Варден от меня в четырнадцати прогонах, пешком не дойдёшь, а выехать никто не позволит.

Выбирался к Симону. Один раз слетело колесо. Там на дороге что-то попалось, значит. Мороженая воловья нога, представляешь? И каким-то таким боком, что что-то повредилось в коляске. Ну мы и чинили. Вылез и помогал кучеру и «птичке» из сопровождения. Двенадцать потов согнали пока не встало всё обратно. А холодно, а вьюжит по низам. Уух. Второй раз дорогу замело. Надо бы переодеваться на полозья, дык где их возьмёшь? Натурально стругать из дерева? Постояли, подождали, на встречу никто не пробивается, плюнули и развернулись обратно. Пускай в следующий раз Симон своих присылает за мной. А старику… старик на меня забил, да. Как только вскочил на ноги, так сразу — гуляй, говорит, отсюда, мальчик.

- Вы уж здеся? — вплывает небольшой баржей Даранни.

Поднимаю глаза от книги:

- Здеся. — киваю ей.

- Ой, знаете, ваше-ство, я к вам подругу привела, посмотрите?

- Посмотрю, не вопрос.

Откладываю чтение, заложив томик карандашиком.

- Ну вот, значится, лекарь твой. Проходи, не робей. — Даранни подталкивает её в спину, а та отчаянно трусит.

- Да невмест…

- Да что невмест? Посмотрит. Мене вон как спину-то отпустило, а?

- Да…

Рябая девка лет тридцати с выцветшими бровями прячет руки под передником, трусит, опускает глаза в пол.

- Не бойтесь, не кусаюсь. Проходите, госпожа… - поднимаю глаза на Тарин.

- Лагош она, Зуар Лагош. — представляет товарку Даранни.

- Вот и проходите… - отодвигаю стул напротив себя.

- Да я…

- Иди, милк, чего стеснятси? — Тарин её буквально вталкивает на стул.

- Ой! — та с ойканьем приземляется на его сиденье.

- Ну-с, госпожа Лагош, что вас тревожит? Да, и если вас не затруднит, протяните мне, пожалуйста, руку.

- Я лук резала. Вонят. — и снова тупит глаза в пол.

Вздыхаю. Поднимаю глаза на Даранни.

Та понимающе усмехается.

- Счас мы это поправим, ваше-ство!

Хоть этих можно подлечить, пока старик занят своими делами. И то польза.

На обратном пути из дворца я заезжаю в сторону Птичника. Дел, как уже говорил, мало, поэтому… А какие классные там эклеры, Тхи крепкий! В общем, гоняю Хойера в хвост и гриву. Через пол-города, даже больше, чтобы я смог вкусно покушать.

- Благодарю. — киваю официанту.

На открытой веранде больше не посидеть. Но и внутри я выбрал дальний от входа угол близ окна. Смотрю на белую площадь, на эту белую от падающего снега бабу с мечом (Ноэлль, кстати, если тебе интересно). Жду пока…

- Ещё одного нашла, представляешь? — в белом тёплом плаще с красной подложкой, значит, вылезает эта из ниоткуда.

- Да как же ты!.. — ударяю ладонью по столу. Ложечка звякает о тарелку, в которой стоит мой калатэ.

- Что? — она удивлённо отстраняется.

- Стучать нужно! Вот что. То целыми неделями молчишь, слова не допросишься, то когда тебя не ждёшь, так сразу…

- А… ты чего хотел? Йедо, если бы ты согласился со мной прогуляться сам знаешь куда… - она показывает пальцами шаги.

- В синий? Да? Ты за окно смотрела?

Она оборачивается. Переводит свой взгляд на пейзаж за окном:

- И что? Тебя пугают такие мелочи? Фу, как мелко…

Приносят мой эклер. Официант снова застывает на месте. Я устало смотрю на неё, Ина кивает.

- О, и чашечку чёрного как её душа, - показываю рукой в сторону Королевы, - кавуче!

Ина чуть подёргивает верхней губой. То ли желая оскалиться, то ли желая посмеяться.

Ждём пока официант уйдёт.

Вот ведь она… А эклерчик такой свежий, я так долго ждал с ним встречи… А эта сволочь тут решает мне портить настроение внезапно.

- Да ешь, ешь, что ты! — она машет на меня рукой.

- Ну спасибо, что разрешила!

Разрезаю моё чудо. Беру на вилку первый кусочек. Ооо, это лучше… лучше… нет, наверное, только хорошая книга лучше! Какой же кайф! Ммм!

- Дашь попробовать? — Ина удивительно стыдливо для себя спрашивает. — А то у тебя такое лицо, что даже мне захотелось.

Осматриваю тарелку. Треть осталась. Поделиться или нет? Эх… ладно.

Продвигаю тарелку в её сторону.

- Неужто жалко? — голос звучит обиженно.

- Тебе не понять.

Отворачиваюсь в сторону окна. «Птички» как раз начинают вывалиться из управления. Враз бы и мне уехать. Но тут, как понимаешь, не один я волен что-то решать.

- Вкусно. Не то чтобы шедевр, ну так, на пятёрочку-шестёрочку максимум. — она промакивает губы салфеткой.

- Вот-вот, я же говорил: тебе не понять. И стоило с тобой делиться, а? — даже не поворачиваю голову в её сторону.

Приносят её кавуче.

Отпивает глоток. Изображает счастье на своё мерзком лице.

- Неужто и впрямь что-то чувствуется? Ты же говорила, вроде…

- Ооо, я много чего говорила, Йедо. Много чего и кому! А ты бы больше…

- Простите, я не опоздала? — Дхёнайрана отряхивает снег с волос, подходя к нам.

Изумлённо поднимаю на неё глаза. Вот это встреча! Я же не…

- Очень приятно, мы вместе с этим лентяем, - Ина указывает на меня, - работаем во дворце. А вы, как я понимаю, знакомы? — и делает умильную мордочку.

- Можно сказать и так. — Лаудис смотрит на меня задумчиво.

Притворяюсь канатом. Вот уж… попасть между наковальней Тхи и молотом Тхи.

- А мы вот тут… эклерами балуемся! — я показываю на опустевшую тарелку со следами крема. — Хочешь, тебе закажу?

Дхёнайрана берёт кресло у соседнего столика, пододвигает, садится к нам.

- Конечно, хочу! — и делает нарочито безобидное лицо, хотя глаза так и мечут молнии. — Заодно расскажешь мне, часто ли ты со своими коллегами, - лёгкий кивок в сторону Ины, - ездишь по всяким кофейням и ресторанам, дорогой мой женишок!

- Ой, ну что вы… - Королева кокетливо влезает. — Даже не претендую на этого молодого человека, мне интересные иные типажи, знаете ли. Мы просто коллеги, ничего личного. — и выставляет вперёд свою ручку с двумя кольцами с красными камешками, типа как любуясь ею.

- Я так и поняла! — голос немного подводит Дхёнайрану.

Совсем капельку.

Кажется, кто-то взбешён.

Какая приятная встреча, не правда ли?

- И всё из-за тебя, из-за дуры. — шепчу в её сторону, пока трясёмся в карете от управления.

- Ха-ха. Конечно-конечно! — Ина снова занимается самолюбованием.

- Прости, ты что-то сказал? — Дхёнайрана стискивает мою руку в своей, повернув голову ко мне от окна.

- Нет-нет, тебе показалось, моя драгоценная, что ты!

- Ну-ну, я так и подумала. — она снова отводит взгляд в сторону, лишь бы не задевать глазами Ину.

Долго ли ещё плутать… Да нет. Подол, за городскими стенами. Домишки в два ряда. Проулок. Какая-то незамёрзшая грязь… А, это они сюда помои подливают? Брызги расходятся в стороны. Дома всё беднее.

- Ты уверена? — спрашиваю у Королевы, сидящей с беззаботным видом.

- Туда, да. — она показывает пальцем на северо-восток.

Открываю окошечко к кучеру, передаю направление.

Карета останавливается минут через десять. Маленькая площадь у тупика. Снег. Колодец с её левого краю. Два дома. Следом за нами заворачивают ещё две кареты. Оттуда спускаются вооружённые «птички». Увешанные побрякушками Ассоциации, с белым железом наготове. Командует ими итца Гано.

- Какой нам? — подходит ко мне Атгар.

Перевожу взгляд на Ину.

- Вот этот. — она показывает на дальний от нас дом.

Перевожу взгляд на Гано, он кивает.

Парни строятся.

Который раз уже за последнее время. Вот дались ей эти дети, а? Ну что, заняться нечем?

- Я буду рядом. — Дхёнайрана встаёт за мной, утыкаясь мне в спину грудью.

- А от тебя будет польза? — во мне ни капли романтики.

- Ну её же ты с собой берёшь. — чуть поворачивает головой в сторону Королевы, чувствую по дыханию на своей шее.

- Потому что она полезна только в этой одной ситуации, ты понимаешь? Не потому, что я хочу тебе с ней изменить. Не потому, что она вообще что-то для меня значит. Только ради марки. — перехожу на шёпот, чтобы не обидеть Ину ненароком.

- Конечно-конечно! — а вот голос госпожи Лаудис показывает, что не понимает.

- Ладно, хрен с тобой. За моей спиной. Два-три шага. Если что — падай на землю сразу.

- Ага!

Она опускает руки вниз с моей спины. Берёт мою ладонь в свою. Пальцы чуть дрожат. Нервничает, что ли?

К нам подходит итца:

- Мы готовы, фейн. Как обычно?

Киваю ему.

Выбирают самого ловкого. У него — две дымно-спальных таблетки. Ловко раскрывает упаковку, первая сразу начинает шипеть. Быстро подбегает к двери, открывает её нараспашку, закидывая внутрь. Ага, у нас ещё и свой специалист по работе с замками и запорами есть, представляешь? Подготовили нам с Иной сцену, значит, а мы только в конце заходим и делаем дело.

Ждём пять минут. Парни начинают зевать. Не как в первые разы, когда у них коленки тряслись. Итца лениво командует:

- Время!

Смотрю на Королеву. Безучастная гордость. Задирает подбородок повыше. Что сказать… Властительница, не меньше.

Вздыхаю:

- Пошли, что ли?

- Пошли. — Ина коротко кивает.

Иду следом. За мной чуть погодя — навязавшаяся Дхёнайраночка.

Входим. Небольшие сени. Заставлены каким-то хламом. Старые кадки. Детали кроватей. Матрасы. Пара вазочек. О, понравились бы они Маэлочке, интересно? Ладно, не о том думаю.

Вторая дверь.

Деревянный пол, который давно не скоблили. Низко тут. Тхи крепкий! Мой лоб! Оох, отвык. Печка. Чуть дымится. Вьюшка открыта, не угорят… Ого, трое… четверо! Мама-папа, двое детей. Второй — совсем крохотный, в люльке.

- Только не говори, что это наш клиент. — киваю на малютку.

- Нет, не переживай. — Ина показывает на женщину.

Лет тридцати, может? Обычная, да. Усталое лицо. Чуть опухшее. Простая непокрытая голова, небольшая толстая коса. Два платья, как это делает нищета. Одно попроще под низ, второе понаряднее — сверху. Беднота как есть. Брюквы. Хлеб. Немного пшена и ржи. Мда-с. А мы тут такие красивые, в вечерних платьях от Шедари — кошу голову в сторону Ины. И когда только фасон успела скопировать? Или лазила в шкафы Дхарочки? Маэ ж её прибьёт… ну, попытается, если увидит. Специально плащ, значит, сняла, как только мы в дом вошли. Чтобы покрасоваться перед Лаудис. Вот ведь… а?

Дух огня похож на небольшого ребёнка. Чем-то напоминает… да, Ину. Только ростом до колена ей будет. Одет под стать своей хозяйке. Такое же старое-латанное.

Ина берёт её на руки, отходит подальше от меня, шепчется с девчонкой, с собой.

Сажусь на корточки. Усталое лицо. Морщины на лбу и у рта. Нелёгкая же у тебя была жизнь, да? Сестра-в-огне.

Беру за руку.

Ну да. Организм изношен. Каналы тонкие и хрупкие. Значит, сама себя боялась, да? И всего сродства в ней — это чтобы огонь в печи зажечь без кресала. Ооох.

- Прости меня, Всемилостивая! — поднимаю глаза к потолку. — Прости меня, Всенежная! Прости меня, Всеприемлющая! Простите меня, ибо я должен забрать её Искру Творения.

Всхрипывает в последний раз. Лицо ещё кривится, будто не верит в конец. Чуть дёргается грудь. И всё стихает. Муж и два ребёнка остаются в этом мире, они чуть сопят в своих искусственных снах. А мать этого дома уходит куда-то далеко-далеко. Смотрю на её лицо. Чуть успокоилась. Чуть разгладились морщины. Кажется, что она немного улыбается.

Сзади подходит Дхёнайрана. Кладет мне руку на плечо, потом робко проводит по волосам:

- Не плачь, Яго! Так было надо. Ты всё сделал правильно!

Я клоню голову вниз. Да, надо. Но кому? Кому в этом мире? Детям? Мужу? У меня нет для них ни одного ответа. Я молчу. Я только и могу что молчать. А больше…

Хааро подзывает меня к себе. Сидел в архиве, читал книжки. Делать-то всё равно нечего. Моя часть секции рассортирована, да.

- Вас там просили. — старик по-прежнему в домашних тапочках и халате поверх форменного.

Поднимаюсь, иду.

Посыльный Кайды, фейн Эдмаро. Показывает мне «следуй за мной».

Идём по первому этажу, поднимаемся на второй. Думал, что к кабинету кнара, но нет. Пошли в другую сторону.

Большие двери.

Показывает пальцем «тихо». Киваю. Открывает двери и взглядом меня туда пропихивает.

Ряды скамей со спинками. Впереди особенно густо засранные «птичками». Вижу Ингеля, вижу Кайду, вижу Халлема. Ого, не хватает только Энвара, значит. И были бы все. Кайда на мгновение поднимает голову, показывает мне на место за собой в двух рядах, а Эдмаро показывает, что он молодец и может быть свободен. Провожатый кивает. Я потихоньку пробираюсь на указанное мне.

- Итак, коллеги, сегодня мы собрались с вами не для самых приятных дел. — внутрь заходит сам Энвар. — Но от этого эти дела отложить не получится. Надо доказать самим себе в первую очередь, что цвет нашего с вами мундира, это не просто формальность. Прошу! — он переводит взгляд на двух фейнов у дверей.

Те их распахивают.

Входят шестеро в колодках. Лица у них слегка помятые. Нет, не как у тех, которых потом представляли мне для «чуда», но видно, что… Ладно, что это я? Не в первый раз такое. Не буду делать вид, что шокирован.

- Председательствовать попрошу моего дорогого коллегу кнара Кайду. — Энвар чуть клонит голову.

- Благодарю за оказанную честь! — Ньён аж подпрыгивает с месте.

Протискивается по ряду, выходит вперёд.

Занимает место перед всеми нами на высоком… троне? насесте? чём-то таком. Слева — девочка-секретарь, как-то пересекался с нею пару раз в здании.

- С защитой прошу выступить итца Ванаро. — говорит Кайда. — От обвинения прошу выступить капитана Зейталя. — кивает другому офицеру. — Засим, начнём наше заседание!

А мне-то что тут делать? Я тут зачем? Оглядываюсь по рядам недоумённо. Какие-то дела, какие-то суды… А? Что? А, это про тот раз, когда в застенках Птичника попался тот мужичок от огня, за которого очень просила Королева. И? А эти офицеры, оказывается, виновны в том, что не допроверили его, посадили в камеру, и тем подвергли всё управление огромному риску. Ага, понял. Героем у нас оказался бдительный фейн Кахрат. Он-де сразу заподозрил неладное. А ликвидировал опасность… итца Сарек. О! Про меня, конечно, ни слова. Ну ладно, чего, я ж не гордый… И так сойдёт, как говорится.

Выступает обвинитель. Они-де такие плохие, такие бездарные, такие безответственные. Пьют с горла, жалоб куча, непонятно как до сих пор доработали, давно пора их было уволить, а то и посадить. Катились-катились и докатились: подставили управление так, что дальше некуда.

Эти сидят на скамье, скованные одной длинной цепью. С правого и левого бока — по здоровенному сопровождающему. Ага, чем-то на Ченху похожи эти парни-караульные, видимо, олейярской кровицы в них немало. Обвиняемые же сидят молчат, значит, потупили глаза в пол. Запугали их? Или что?

Выступает защитник. Да, облажались. Да, бывает. Да, кто из нас без вины. Браслетики были, но камешки в них закончились. Такой-то такой-то подавал запрос в интендантскую службу Птичника, а там ему отписка за отпиской. Они бы и рады были проверить на сродства всех, но просто нечем было. Какая уж тут вина? Что поделать? Самим отгадывать кто из подследственных может устроить шоу? Никто бы не смог. Поэтому лучше бы снисходительнее с ними обойтись. Не плюй в колодец, как говорится.

Скованные чуть распрямили плечи.

Потом прения. Могли — не могли. Должны — не должны. Инструкция — не инструкция.

Начинаю откровенно зевать. Что я забыл в этом цирке?

- Вызывается свидетель фейн Хо-Ретт! — слышу голос.

Поднимаю голову. Кнар меня буравит глазами.

Поднимаюсь, протискиваюсь.

Выхожу вперёд.

Опишите тот день вашими глазами, говорит.

- Я встал, проснулся, почесал яйца…

По рядам небольшой смешок.

- Не хотите к ним присоединиться? — Кайда косит глазами на скованных. — Или будете отвечать по существу, фейн?

- Прибыл в управление. Занимался делами архива. Спустился по вашему вызову вниз, помочь в…

- Следственных действиях, так? — кнар на меня смотрит своими глазёнками.

- Ну да, в следственных действиях. Потом шёл обратно. Тут около определённой камеры…

- 46-3, так? — меня снова перебивает Кайда.

- Вероятно, да. — чуть жму плечами. — У этой камеры было какое-то движение. Группа, которую возглавлял итца Сарек, была рядом с ней.

- Достаточно! — кнар меня прерывает. — Можете быть свободны.

Киваю ему.

Иду на своё место обратно.

Опросили и других свидетелей. Носатый рассказал героическую версию. Как он один героически бился против злобной твари хаоса, положил её, сам пострадал. Поднимает сверху забинтованную руку свою. Ого, герой, куда деваться! И вот, даже спустя месяц после происшествия, раны не зажили. А он же бедный человек, не может позволить себе лечения… Тут его Кайда тоже прервал, сказал, что всё потом.

Дальше опрашивали уже самих скованных. Развинчивать по одному их не стали. Подняли всех, и давайте, мол, парни, валите уже правду-матку своими словами. И они все как один раскаиваются, признают себя виновными, но просят о снисхождении, все дела…

Снова зеваю. Отворачиваюсь к маленьким окошками сверху. Денёк с тучками. Снежок уже начал таять, скоро улицы будут полны грязи. Морозца так и не было, да. А тут этот дурацкий суд. Эта показуха. Эта ложь…

- Фейнов Хойе и Шарве приговорить к лишению звания и штрафу в шестьдесят оборин!

Ого, сурово с ними. Это ж пол-года жалования…

- Фейва Дхонас — к каторге на рудниках марки на 4 года.

Да? Серьёзно? Я даже чуть-чуть проснулся на этих словах.

- Капитана Кадай, итца Тавасса, итца Нарпин — к смерти!

Вот это… да. И из-за одной занюханной твари хаоса? Своих же? Между небом и землёй?

По рядам раздаются шепотки. Остальные «птички» обсуждают итоги.

- Засим объявляю заседание оконченным. Увести заключённых! — Кайда повышает голос.

Мне трудно скрыть округлившиеся глаза. Это из-за сущей мелочи, которая никак не повлияла на работу управления. Это из-за ерунды, которую я решил при помощи Королевы минут за пять — и такое? Вот это… да! Нет, не то чтобы я проникся к ним всем состраданием, но из-за ерунды. Во дела! Вот это да!

Въезжаем на мост перед замком почти одновременно. Я на возке, а Герен на коне. У ворот я вылезаю. Старик сдерживает поводьями разгорячённую лошадь. Пока меня как обычно проверяют «золотые», он спешивается, ведёт лошадку рядом:

- Долго спите, дорогой лекарь! — и усмехается в зубы.

- Как раз столько, сколько нужно, ваше говнейшество. — клоню голову.

- Ну-ну, дерзите, пока есть чем!

Его пропускают вовнутрь, меня следом. Старик идёт с лошадью к конюшням по подтаявшим говнам двора. Я же чётко держусь отсыпанной каменной крошкой дороги, поэтому риска испачкаться не имею.

Внутри всё то же самое. Ну, раз пока Герена нет, то можно почитать газетки. Что там у нас? Всё то же самое, верно? Младший герцога Ахама кончился ещё с месяц назад. Папенька в неизбывном горе. Берар повелел запретить «народную справедливость», её старших — объявить вне закона. Офрейяр закрылся на «неопределённое время для установления истины и справедливости». Пострадали ещё Халистна, Шабризы и Лаблу. Знать выступила с заявлением о «разлагающих общество идеалах и идеях, недостойных рядового жителя королевства». Первые столкновения на землях Принцесски: Рамранский горно-рудный стоит. Шахтёры пробуют менять кирки и лопаты на копья, мечи и кирасы.

В общем, удивить тебя нечем: всё как всегда в последние недели. Вот-вот, кажется, полыхнёт. Но где Большой Чемеш — а где мы, окраинная занюханная марка? Так что я скорее держу руки над углями и проверяю готовность мяса, чтобы было что хрумкать под эти новости, чем ожидаю чего-то интересного. Скучно, очень скучно, да.

Откладываю газеты в сторону.

Лучше почитать.

Через часик поскрёбывает в дверь:

- Даранни, ты?

- Да-да, я! — она вплывает в комнату вместе с чем-то на тарелке, накрытым салфеткой. — Вот, решила вам, значит, пирожка сделать.

Ставит его передо мной, снимая салфетку.

- С чем это чудо? — поднимаю на неё глаза, всё ещё принюхиваясь к.

- Ваш любимый!

- Ооо, спасибо тебе огромное!

Я встаю, чтобы разогреть и налить себе чаю.

Ну а под пирог можно послушать что нового во дворце.

- Вот такие вот, значит, дела творятся. Да-с… Времена нонче грозные! — она заканчивает свой рассказ.

Отрываюсь от пирога на мгновение:

- А вам-то что переживать? Вас из дворца не погонят, вы специалисты редкой профессии!

- Дык… Чой-то за себя-то? За своих переживаем, значится. — она аж всплеснула руками. — А ну как чего не того напридумывают. Они-с, значится, люди вумные. Возможно, и излишне. А от лишнего ума у нас и все беды на свете, господин хороший.

- Ну-ну. От лишнего ума, думаешь?

- Ага. Я чагой-то ещё сказавать-то хотела?..

Дверь комнаты резко открывает мальчик-на-подхвате, Дица Байле, очочки сбились ему на нос от паники и быстрого бега:

- Вас срочно требуют на Малый Совет!

Поднимаю на него глаза:

- Погодите, пирог не доел. — показываю рукой на тарелку. — Хотите кусочек? Очень вкусный, тут у нас слоями: перец, сыр, яблоко, копчёная ветчина…

- Вы что? Не понимаете, что ли? Там с… Его Светлостью случилось!

- Старик кончился? Тогда тем более некуда спешить. — я кусаю от пирога снова.

- Он здоров, но… В общем, вас срочно требует Его Светлость Селим.

- О? А этому-то я зачем?..

- Вы… Понимаете, надо? — мальчик чуть не плачет.

Вздыхаю. Старушка Тарин прячет глаза. Как же, мол, влезать, такие страсти! Наверняка потом будет ходить рассказывать своим в лицах что произошло. Усмехаюсь.

Ну ладно, требуют так требуют.

- Пирог — чудо! — говорю ей. — Приду — доем.

Она мне молча чуть кивает головой, потупив глаза и изрядно поджавшись.

Иду следом за мальчиком, он спешит, чуть ли не на жизнь, а на смерть.

- Да куда вы так торопитесь, дорогой мой? — говорю ему в спину.

- Надо помочь Его Светлости, понимаете?

- Ничего не понимаю.

Через минут десять и несколько переходов мы на втором этаже перед большими дверьми. Четверо «золотых» перед входом.

Меня запускают внутрь, адъютанта Герена оставляют снаружи.

А тут у нас… мда, сцена.

Старик жуёт ковёр. Ну, в смысле, его мордой в пол завернули. И за руки держат парочка «золотых».

- А вот и вы, дорогой лекарь! — Селим отвлекается от бумаг, заметив меня. — Папеньке стало плохо, как видите, надо бы его отвести обратно и помочь хорошо выспаться. — кивает на гневно жующего ковёр старика. — Однако ж, вы не очень быстры! Заблудились?

- Простите, пирог был очень вкусный. — стою с повинной головой.

- Что?.. Пирог?.. — голос Селима сперва уходит вверх, опасно уходит вверх. — Ха-ха-ха-ха! — но потом он начинает смеяться. — Представляете, пирог был вкусным!

Дежурно улыбаются остальные члены Малого Совета: граф Симон, барон Лаудис, барон Конрель, Джиро Ганаме. Как же, наш главный изволил пошутить, да!

Присаживаюсь рядом со стариком, кладу ему руку на плечо. Проверяю: не поломали ли? Да нет, в принципе, ничего такого. Только сердце уж очень часто бухает. Сейчас мы его немножко умедлим. Вместе с давлением, ага. А то перенервничает дедушка, сосудик в голове не выдержит, и…

Смотрю на «золотых»:

- Может, отпустите?

Те поднимают глаза на Селима.

- Да-да, уже можно. Сейчас он его отсюда уведёт. — тот кивает.

«Плащи» отходят к дверям.

Дед отплюнул-таки ковёр.

- Руку! — командую ему, протягивая свою ладонь.

Он гневно ударяет по моей невинной ладони, насупившись идёт в сторону Селима:

- Ты понимаешь, куда хочешь нас втравить, сукин ты сын? Ты думаешь, мы готовы? Да мы совсем не готовы! Ни капельки, ты!..

Кажется, Герен даже закатывает рукава, чтобы отвесить хорошую плюху своему сыну.

Селим смотрит на него исподлобья:

- Понимаю, отлично понимаю, папенька. А вот вы, похоже, утратили всякую связь с реальность. Господа, - обводит глазами свой Младший Совет, - зафиксируйте. Тут следы явного безумия! Кажется, вам, дорогой Герен Карантава, - произносит имя старика с пренебрежением, - больше нечего делать среди нас. Раз вы так плохо считываете момент!

- Да как ты!.. — старик готов разорваться от гнева.

- Вас уведут. Или вы сами уйдёте, сохранив хоть малую каплю чести, старый придурок? — тон Селима не предполагает шуток. «Золотые» у дверей напряглись.

По лицу Герена катаются желваки. Выступают пятна. Краснеет шея и часть щёк. Глаза сверкают.

- Сам!

Старик разворачивается.

Пристраиваюсь за ним.

- Проследите, чтобы у него всего было в достатке. — говорит нам в спину Селим.

Нас выпускают.

Дед идёт споро, быстро, решительно. Будто намеревается…

- Вы же не собираетесь начинать революцию из-за этого? — спрашиваю у него в спину.

- Я?.. — он останавливается резко и оборачивается ко мне. — Из-за этого сбредившего малолетнего сосунка? Революцию — нет! Но выпороть бы его следовало бы, да. — и трясёт подбородком как козёл.

Хмыкаю про себя.

Влезать в их семейные дела я не намерен ни капли.

Довожу старика до его крыла на третьем. Двери открывает мальчик Байле:

- Я вас ждал! Разрешите проводить! — и тянет руку к Герену.

- Не тебе меня провожать! — старик отодвигает его довольно грубо, пихнув в плечо плечом.

- Ой! — мальчик-адъютант такого не ожидал, его даже немного завернуло в сторону.

Я поджимаю губы. Дед в бешенстве, да.

Ну а раз он в бешенстве, то лучше к нему сейчас не соваться, в этом я точно уверен.

А у меня тут как раз ещё пирог остался! Вкуууусный! Только чай уже остыл. Ну да ничего, подогрею, да.

- Только пожалуйста, пожалуйста, я тебя прошу! — перехожу на молящий тон. — Что-нибудь менее вызывающее!

- Что тебе не так? — Ина смотрит с пренебрежением.

- Мне-то всё так, понимаешь. Я тебя любой люблю, но «золотые» могут не понять. А если они не поймут, то мы с тобой не сможем поддержать Маэ. Ну же, прошу! — складываю руки лодочкой, как принято у верующих в Мать.

- Пхе! Ну если только ради тебя!

Она меняет костюм. Платье было слишком вызывающим. Слишком уж… всё видно, я бы сказал. Теперь она в строгом женском костюме. Это, конечно, тоже шок для старого общества Чамры, но уже в меньшей степени.

- Так сойдёт? — и смотрит на меня с оценивающим прищуром.

- Ина, дорогая моя… - смотрю на неё моляще.

- Ладно-ладно, - она поднимает руки, - я всё поняла!

Ага. Теперь можно выходить из кареты. Главное здание «золотых» находится в другом секторе города от «птичника». Нет, не прямо через весь город, но прокатиться нам пришлось изрядно. У них тут большая площадка, песок. Есть даже с десяток лож, но там купить места для меня было нереально. Это — только для своих. Поэтому — общие места, скамьи.

Вливаемся в поток. Не только «плащи», но и их семьи, родные, просто зеваки. Те, кто хочет поставить один бамар, а получить с десяток оборин, не меньше. Я этим баловаться не буду, да. Не лошади, чай, чтобы на них ставить.

- Ваши пригласительные, господин фейв! — меня вежливо спрашивает на входе фейн «плащей».

- Пожалуйста! — протягиваю один пригласительный и один билет.

Он коротко смотрит на них, потом на меня с Иной, потом кивает:

- Прошу! Прямо по коридору до первой развилки, потом направо. Там объяснят. — показывает рукой примерное направление.

- Спасибо. — клоню голову.

Беру Ину под локоток. Не хватало ещё чтоб потерялась по пути. Или своих отыскала снова. Тхи крепкий! Надоело всё!

- Что? — она меня недовольно спрашивает.

Веду её по коридору.

- Только без глупостей! Прошу тебя!

- Когда и чего я делала такого, чтобы ты потом за меня краснел?

Я молча вздыхаю.

Нервы ни к чёрту. Что там со стариком будет дальше — непонятно. Новости в газетах не радуют. Да ещё и эта со своими дурацкими поисками Детей Хаоса ко мне прицепилась. Будто меня это радует! Ооох!

- Руку сломаешь, дурак! — Королева гневно шипит, пока мы идём в нарядной толпе в сторону своих мест.

Я ослабляю хватку:

- Прости, задумался.

- Задумался он! — она гневно сверкает своими чёрными глазами.

Входим, спускаемся вниз на два ряда. Садимся. Чуть сбоку, не прямо перед выходами будущих комбатантов. Но сойдёт, вид неплохой. Стайка дамочек с веерочками чуть выше. Краснеют, пересмеиваются, стреляют глазками во все стороны. Мне тоже досталось. Чуть-чуть приподнимаю фуражку. Они посмеиваются. Рядом с нами бабушка с двумя внуками.

- Баб, а баб! Я писить хочу! — говорит упитанный мальчик.

- Как же так, солнышко?.. Только ж пришли… - старуха растерянно на него смотрит.

- Хочу, понимаешь, хочу-хочу-хочу! — он начинает канючить.

Она испуганно оглядывается по сторонам:

- Вы не посидите пока с ней? — и смотрит на Ину. — Она у нас смирная. Правда, Айретт?

- Правда, бабуль. — девочка сидит строго, выглядит строго, отвечает строго.

Старушка смотрит растерянно на высокомерную и молчащую Королеву.

Отодвигаю этот памятник гордости чуть в сторону:

- Посмотрим, идите, идите!

- Большое вам спасибо, господин офицер!

Они протискиваются с внучком мимо нас.

- Тебе что, лень слово было сказать?

- Мне? Вот с этим созданием? — Ина делает испуганно-большие глаза. — Сиделкой?

- Рядом с человеком. Окружённой людьми. Помни где мы и кто мы сейчас! — шепчу ей в ухо, чтобы никто не слышал.

Впрочем, не слышат нас и так. Публика собирается. Гомона всё больше. Разговоров, обсуждений, подбадриваний. Кто-то даже тренируется в речёвках. Вот как подготовились, значит, переживать за своих!

- Пфе, мелочи! И из-за таких мелочей чтобы я напрягалась?

Мда.

Тяжёлый она человек…

Тьфу, какой из неё человек?

Минуты за три до начала бабушка протискивается обратно:

- Она не шалила?

Девочка всё это время сидела как каменная.

- Ну что вы, что вы! У вашей внучки отменные манеры! — по-светски отвечаю ей.

- Спасибо, что помогли! — бабушка клонит голову. — У вас очень красивая жена.

Уголок губ Ины чуть дёрнулся.

Сжимаю ей руку покрепче, чтобы ничего не сказала.

Она сдерживается.

Герольд выходит из подтрибунного:

- Итак, на песок приглашаются…

До очереди Маэлы ещё далеко. Но посмотреть… почему бы нет?

Мерзавка чуть улыбается. А я этому не рад: как бы чего не выдумала себе лишнего. За ней глаз да глаз.

Ох уж эти тревоги на ровном месте!

Кажется, наступает отличное время для того, чтобы пополнить список своего омерзения.

Алу ловит меня у лестницы утром, зовёт за собой. Его кабинет на первом этаже, в большой уютной комнате. Какие-то занавесочки, ширма, картины с неизвестными мне людьми. Цветы. Веники цветов. Диван обтянутый тёмной кожей у стены, рабочий стол у окон. Бумаг и ведомостей у него тут всевозможных навалом, да. Как только место находит для новых?

- Садитесь. — говорит.

Показывает мне на кресло против его стола.

- Чаю? Кавуче? Что будете?

Ого, да он сегодня сама вежливость!

- Калатэ, если у вас есть. — немного наглею.

- Ну, для такого дорогого гостя как вы — конечно. — и чуть-чуть усмехается.

То ли оскорбил, то ли… Да нет, что это я? Грач меня может только оскорбить.

- Угощайтесь! — протягивает через стол мне коробку. — Очень вкусно.

Белем и мармеладки с вишней.

Почему нет? Беру себе парочку.

Минут через пять, после того как мы напились и наелись вволю (это я иронизирую), он начинает:

- Гадаете сейчас небось, мол, что же нужно этому страшному советнику?

Ага, гадаю. Только не страшному советнику, а страшному мудаку и жополизу.

Поэтому — молча киваю.

- А ведь мы с вами, господин Хо-Ретт, - он чуть-чуть выделяет моё родовое, показывая что никакой я в его глазах не член королевской семьи, а обычный прохожий с улицы, - на одной стороне! - и делает «понимающий» вид.

И что ты ожидаешь? Что я сразу расплачусь и буду от счастья скакать до потолка?

- Угощайтесь, берите ещё, не стесняйтесь! — снова протягивает мне коробку с белемом.

Хмыкаю уголком губ.

Пью калатэ, кушаю кисленький белем. Слушаю.

- Так что в этой ситуации вы должны понять: кто есть зло, а кто есть добро. Правда? — и смотрит на меня проницательно.

Чуть-чуть киваю ему, а то не отстанет.

- Старик уже давно не в себе. Нет-нет, я не ставлю ваши лекарские заслуги в сомнение, вы великолепно справились! Но для нас стало очевидно, что в текущей ситуации его идеи откровенно вредны для марки, понимаете?

Снова молча киваю.

- Поэтому…. Нет-нет, что вы, я не прошу предавать! Никогда в жизни! Слово и честь — самое важное в жизни благородного, - он выделяет это слово, намекая на то, что во мне благородства ни на шамму, - поэтому… Нет, не предавать. Просто содействовать нам, да. — и кивает своим словам. — Помогать в меру возможностей. Понимаете?

- Понимаю. Что конкретно?..

- О, сущие мелочи! Нас в первую очередь интересует переписка Герена. Вы же можете нам с ней помочь?

- Письма? Письма старик давно пишет и читает сам. Да и потом, у него есть Байле для таких мелочей.

- Мальчик нам и так помогает, не переживайте. Да и не эти письма нас интересуют… - он берёт театральную паузу. — Я понимаю, молодость, да, прекрасное время! Желание участвовать во всём, куда получается вписаться. Сопричастность к тайне! О, когда я был молодым… - он прерывает себя. — Нет, впрочем, этот рассказ мы отложим на лучшие времена.

В общем, Алу в курсе тех писем, что старику приходят через меня. И просит сперва давать их читать ему, как и ответные, а только потом приносит Герену. И, мол, ни печати, ни магические снурки их не беспокоят. Старик и не догадается об этом. Так что для меня, мол, никакого риска нет.

- Ну, что скажете?

С сожалением смотрю на чашку с калатэ. Мало осталось. Плеснуть бы тебе, гниде, в рожу. Так, чтоб ошпарило. Катаю напиток по стенкам. Нет, не достаточно горячий, чтобы ошпарить. Думаю. Прикидываю.

- Ладно, я согласен, что нужно делать?

- О, сущие мелочи! — на его лице расцветает улыбка.

Как же меня бесит эта рожа, вот кто бы знал, а?

Как же охотно я бы его… спалил, да? Нет, не время и не место. Крепись, Йедо. Держи себя в руках.

Иду обратно будто оплёванный. Всё время хочется оглядеть китель. Будто там увижу слюни и сопли этой твари на двух ногах. Тьфу, какая же мерзость! Ага, Герен теперь официально сумасшедший. Ну… что сказать? Высокая политика, не иначе. Поэтому-де я должен им помогать, донося все его мысли и письма. Ага…

Стою у дверей кабинета старика. Сказать или нет? Если не скажу, то… буду как эта мразь Грач. Если скажу, то… Герен, конечно, та ещё мразь, да. Терпеть старика не могу, как и он меня.

Стучусь.

- Да? — глухим голосом.

Захожу внутрь. Мальчик занимается цветочками.

Опять эти сраные веники. Я аж руками всплеснул. Мало я их выкидывал?

Герен стоит спиной ко мне, лицом к окнам, заложив руки за спиной.

- Это ты? — поворачивается ко мне в пол-оборота.

- Ага, я. — показываю ему глазами в сторону Байле.

Старик чуть усмехается в усы:

- Дица, мне срочно нужна та персиковая запеканка, о которой я тебе утром говорил.

- Да, Ваша Светлость! — адъютант встаёт чуть ли не по уставной.

Потом срывает с места, чуть не столкнувшись со мной у дверей.

Отхожу в сторону, чтобы не пострадать.

- Ну-с, и что такого секретного хочет мне поведать господин лекарь? — и снова натягивает на лицо усмешку.

- Знаете, господин Герен… Я вас терпеть не могу! Вы — заносчивая и очень неблагодарная гнида. Вы не умеете обращаться с людьми как они того стоят, плохо относитесь к прислуге и редко слушали то, что я вам говорил. А зла я вам не желал!..

- Пхе! И ради такого! — старик отворачивается к окнам снова. — Это ты мог оставить при себе, ты для меня и так пустое место, лекаришка.

- Дослушайте. В моём ранжире подлости, однако, не вы занимаете верхние места. Там у меня Кайда, Алу и ваш сын. Поэтому…

Я пересказываю ему разговор с Грачом.

Старик задумался. Начал ходить туда-сюда перед окнами. Потом остановился:

- Для чего ты мне это рассказал? Чтобы что? Нет ли в этом игры Весельчака? Чтобы я начал тебе доверять, а ты потом мне… - он показывает удар в спину.

- Просто я не мог иначе. — пожимаю плечами. — Мразью не был и быть не хочу.

- Хо! Хо! Хо-хо-хо-хо! — старик начинает неудержимо ржать. — Мразью, говоришь?..

- Ага. — киваю ему.

Он снова отворачивается к окнам.

В кабинет заходит Сатхагата, начинает поправлять подушки на кровати старика и перестилать простыни.

Мы молчим, пока она занимается делом.

Спустя минут пять Герен говорит:

- Сахим, душенька! Можешь сделать нам с господином Хо-Ретт чаю?

Ого, меня даже уважительно назвал?

- Сейчас! — Сатхагата глубоко клонит голову и выходит из комнаты.

- Ну а теперь!.. — старик поворачивается ко мне, улыбается во всю пасть, радостно потирает руки. — Мы с тобой повоюем, безродное ты семя! Покажем им всем, правда?

Я молча пожимаю плечами.

Я свой выбор сделал и менять его не собираюсь.

Только-то и всего.

Сумерки накрывают город быстро. Темнеет уже около четырёх, а возвращаюсь я уже когда луна со звёздами давным-давно на небе. День мелькает вспышкой: раз — и его уже нет. Впечатления мои только полнятся, да. Не всегда хорошие, не всегда плохие. Разные, я бы сказал. Порой, как сегодня, они довольно эмоциональные. Порой я возвращаюсь к себе более сдержанным. Бывает всякое, да. Поэтому я считаю дома, гляжу на фонари, смотрю на людей на дорогах, разглядываю вывески, жду, пока можно будет тронуться в заторах карет и подвод, поднимаю глаза на небо, там где его видно. И жду того момента, когда можно будет просто открыть дверь и оказаться дома.

Да, не в этом бы доме я хотел оказаться, нужно быть честным. Совсем не в этом. Большом, слишком большом для меня. А в том, который в один этаж с терраской вокруг под черепичками тёпло-ржавого цвета, стоящим посреди Майды, и чтобы вокруг меня был золотой, были огромные наши поля от окоёма до окоёма, и стада, и Алта текла куда-то на восток, и лес бы вставал у ней на разливе. И… и я бы был не взрослым и скучным, а маленьким и живым, да. Но… Нет, я грустно усмехаюсь своими однообразным мыслям: я выучил себя так, как иные учат чужой язык и начинают даже думать на нём. Так и я с собой.

Осматриваюсь у порога дома. Трава пригнулась к земле и скована изморозью. Кусты облетели вместе с теми полу-живыми яблоньками. Чёрные прутья торчат в небо. Бесприютно тут, снаружи, правда?

- Кица-кица-кица! — зову с порога.

Жду.

Спустя пару минут трусит ко мне лёгким бегом. Трётся о ноги. Снимаю у неё со спины листочек, жёлтый листочек, и вместе заходим в дом. Нагулялась, значит? Смотрю на неё, она на меня и мяучит при этом. Ладно, понял, сейчас-сейчас.

Иду мыть руки, потом спускаюсь в холодильную, нарезаю мяса мелкими кусочками, иду обратно. Проверяю воду в её плошке. Можно и поменять. Наливаю свежей. Крутится рядом, мурлычет, ожидает. Вот — единственное создание, которое радо, что я пришёл. Не прислуга, не Маэла, не кто-то ещё. Не знаю, конечно, насчёт них, но в искренности я подозреваю только эту Белую. А люди?.. А про людей ты и без меня всё так знаешь уже давно.

А что может быть лучше, чем придя домой, переодевшись в домашнее, пойти в ванну? Особенно в синий. Когда снаружи холодно, дует мерзкий ветер, нервы твои растрёпаны, а душа оторопела от всех перемен вокруг? Кажется, нет ничего лучше. Поэтому я беру томик Норизмаха и иду туда. Сперва проливаю горячей водой стенки ванны, чтобы она не кусалась своим холодом, потом залезаю внутрь. Ставлю кран на тонкую струйку и сажусь с книгой внутрь, ожидая, пока тепло будет окутывать меня.

Воды всё больше. Прибывает не торопясь. Нежно обнимая меня. И вот я уже могу лечь на бок, опустить одно ухо в воду и слушать как журчит, как спокойно говорит со мной её голос. Да, как Лунха у нас за домом. Так же не торопясь, так же нежно и просто. Страница идёт за страницей. Забавный он, да. Я не то чтобы очень уж хорош в понимании стихов, признаю, но некоторые мне у него нравятся. Потом воды становится больше и можно уже перевернуться на спину. Ложусь поудобнее. Пар поднимается от ванны к потолку. Будто туман в золотом, который так быстро истаивает под первым утренним солнцем.

Вода вымывает меня, как вымывает камни у берега, делая их круглыми и гладкими. Так и с меня слезают все тревоги, все разочарования, все переживания, которые я никак не могу решить. Вода поднимается и я будто бы оказываюсь как в материнской утробе. Мир начинает казаться мне ласковым и простым. Ух, только бы не заснуть теперь… А то было пару раз. Ага, и потом я очинался ровно в тот момент, как ронял книгу в воду. Страницы у неё после этого становятся волнистыми-волнистыми… Бррр. Ладно. Встаю, откладываю Норизмаха в сторону. Споласкиваюсь прохладненькой, растираюсь, запахиваю халат. Выхожу прочь.

После ужина читаю ещё немного, на этот раз уже Гиоса, который старше Норизмаха на 7 веков. Тут и слог другой, и голос, и темы… Ладно-ладно, я понял, тебе неинтересно.

Перед сном иду по дому:

- Кица-кица-кица!

Не отзывается.

- Кица-кица-кица!

И не выбегает даже ниоткуда внезапно ко мне.

Немного расстраиваюсь.

О, у Шанизы открыта дверь. Скребусь:

- Простите, вы нигде кошку не…

Ага, вот она где.

Наша кухарка наглаживает Белую одной рукой, а второй держит какую-то маленькую книжечку и читает.

- Ой, это вы, господин Хо-Ретт? — она аж встрепенулась.

- Сидите-сидите, что вы! — делаю останавливающий жест. — Я просто за неё переживал. — показываю пальцем в кошку.

- А, это ваша? Я думала было, что бродячая, пролезла как-то в дом. А снаружи такая погода, что мне её стало жалко. — она оправдывается неловко.

- Да что вы! Не переживайте! Всё нормально. — успокаиваю женщину.

- Заберёте?

- Нет-нет. Если у вас ей комфортно, то пускай тут и будет. Я ей обычно открываю обувную комнатку, у неё там лежак, ей там нравится.

- Аааа! — она поднимает брови вверх. — А я-то всё думала, что кто-то её забывает закрывать.

- Ну вот… - улыбаюсь. — Теперь знаете. Кхем, если вас не затруднит… - протягиваю щётку. — Почешете её перед сном? Ей это очень нравится, да, кица?

- Мяу! — она поднимает голову на меня и мяукает.

- Ладно, почешу. — Шаниза кивает.

- Ну а если попросится наружу, то выпустите, а она обратно минут через пять придёт. Хорошо?

- Хорошо.

- Спокойной вам ночи. — клоню голову.

- И вам, господин.

Ну вот, с пропажей, значит, мы рассчитались. Значит, всё в порядке в этом мире. Её и почешут, и покормят, и обиходят. Значит, я могу идти спать. А этот день — заканчиваться. И всё у нас будет хорошо, правда? У всех нас, во всём мире...

10.

На третий день на песке остаются шестнадцать человек. Маэлочка в их числе. Ещё — та Линна, с которой она сражалась на посвящении. Две девушки, четырнадцать парней. Народу слегка поубавилось к концу отборочных, но теперь арена «золотых» снова начала заполняться. Ина сопровождала меня первый день, на второй ей было скучно высовываться, и вот теперь снова сидим вместе.

Подпинывает меня коленкой.

- Ну-ка не мешай! — отчитываю её.

- Куда торопишься? Есть ещё время. Ничего ж не началось! Ну-ка развлекай меня!

Я осматриваю оставшихся на песке. Перед началом восьмой части финала они прохаживаются перед нами, переговариваются с первыми рядами, подходят к знакомым, обнимаются с теми, кто болеет за них, развлекаются как могут. Маэ… ох, я бы и рад тебе сказать, что тут каждый первый или второй норовит за неё вступиться, но… Но увы, родовое делает своё дело: Маэлочка дефилирует в гордом единочестве. Я было пристроился покричать её имя, но Ина тактично наступила мне на ногу каблуком, и я передумал.

- Не позорься! — шепчет мне в ухо.

- Вот уж кто бы говорил… - бубню скорее про себя, чтобы не начинать ссору на пустом месте.

Сидим, ждём первых сражений.

Фейн Гардак против фоара Венгаля.

Первый — копейщик. Второй — мечник.

Аккуратный танец. Очень плавные движения фейна. Венгаль же встаёт в странную стойку, отставив одну ногу вперёд и занеся руку с клинком на уровень своего лица. А, это «скорпионий удар». Услышал из разговоров знатоков ниже на уровень. Копейщик будто идёт через поток воды к нему, так плавно всё происходит. А мечник ждёт момента, чтобы нанести один-единственный укус. Танец. Выпад. Танец. Выпад. Выпады становятся будто стеной. Но фейн очень изящно от них уходит.

Потом следует интересное: ударяет шестом по песку. Так, что поднимается небольшая песчаная буря. Ага, на ровном месте в безветренном помещении. Смотрю на судейский стол. Никто не шевелится. Значит, какое-то использование каких-то способностей — это нормально?

И вот копейщик танцует с песком. Будто бы маленькие змейки обвивают его тело. Каждый шажок поднимает ещё немного материала с площадки. Фоар же держит дистанцию и старается зацепить его кончиком своего клинка. Кокон начинает становится гуще. Потом следует небольшой взрыв, и я замечаю этого Гардака уже за спиной Венгаля. Победа — за песочным.

- Как тебе? — шёпотом спрашиваю.

- Дешёвые трюки, слабак и задавака. — таким же шёпотом отвечает Ина.

Вокруг нас беснуется людское море. Люди восторженно приветствуют победителя. А-ру-аль, А-ру-аль, А-ру-аль! Особенно радуются, видимо, то ли его родственники, то ли знакомые на три ряда ниже нас. Но вот раздаётся гонг. Новый поединок.

Мае выходит третьей.

Против неё — Паран Шегув, капитан «золотых». Мужчина лет 30 с чем-то, с хвостом волос, завязанных сзади. Судя по разрезу глаз — что-то от нахин-йон или нахин-мар. Ну или какая-то весомая доля крови от этих дикарей в нём. Держится уверенно, поднимает свой кривоватый меч, традиционную саблю, да.

Маэ стоит спокойно, никуда не дёргается, ждёт начала поединка. Вир-фальк светится как полоска лунного цвета в её руках. Я уже говорил, что мой подарок ей понравился, да?

Нахинская рожа идёт в атаку первым. Рубит воздух, показывая направление, потом резко перехватывает меч в другую руку и пытается ужалить с другой стороны. Двигается он как-то забавно, будто бы прыжками. Хоп — он здесь. Хоп — он там. Волосы шевелятся, когда он замирает на месте, будто бы сами по себе. Что, очередной шептун?

Идёт прямым потоком, Маэла уклоняется. Пытается подловить её, а она на самых кончиках носочков утанцовывает от него в последний момент. Капитан устаёт играться, поднимает темп, пытается зайти на неё сбоку.

Невероятный прыжок. На пол-тени в высоту и в бок. Пока он потерял её на мгновение, Маэла оказывается сзади, просто хлопнув его по плечу. Но не мечом, рукой. Это его разозлило.

Шегув стал осторожнее и быстрее. Мне всё казалось, что темп набирать некуда, но для него это было не так. Он почти зацепил Дхарочку, пока она выходила из сложного манёвра, пытаясь снова оказаться у него за спиной. Но именно что почти. Хамтарийка проскользнула мимо него в последнее, самое из последних мгновений, чуть отскочила в сторону, и когда капитан дёрнулся вслед за ней, мгновенно оказалась с другого его боку, с незакрытого боку, и легонько шлёпнула по плечевым пластинам боком своего вир-фалька.

Салютуют друг другу. Поединок окончен.

- Слишком рискованно она идёт. Нет, не верю. — комментирует мне Королева.

- Видимо, почувствовала, что с ним можно и поиграть.

- Ага, доиграется ещё!

Ну что ж, я мнение Ины услышал. И не то чтобы я был полностью с ним не согласен. Побеждать бы надо увереннее, что ли? А тут всё было слишком на тонкой ниточке, как мне кажется. Маэла победила изящно, красиво, на стиле, вместе уверенно, точно, с превосходством. Не знаю — не знаю, короче говоря.

Идём перекусывать наружу. У «плащей» нет своего буфета, что поделать. Я взял себе лепёшку с салатом и жареным мясом и сыром, Ина — коронный кавуче и маленький вишнёвый пирожок. Хех, не замечал за ней раньше аппетита. Хотел бы я знать, куда это потом девается, ведь её-то тело — оно… ну… слегка ненастоящее ж. Ладно, мелочи.

А Линна проиграла свой поединок, да. Так бы вышла на Маэлу. И наблюдали бы мы девичий бой. Но нет, не повезло. Ещё на прошлом, на заключительном из отборочных, ей хорошо саданули по ноге, а потом она ещё как-то сильно на неё опёрлась, как я понял. И… В этом её просто загоняли, пока нога совсем не подведёт, и дальше — всё. Могла бы потратить пяток оборин на церковника, но раз не стала, то… Туда ей и дорога, правда? Поэтому у Маэ как раз сейчас поединок с этим вот Линцем Сапниром, с очередным капитаном, да.

Обычный парень, на улице бы увидел — не обратил бы внимание. Среднего роста, не себя поперёк шире в плечах. Но как двигается! Я даже не успеваю следить за ногами. Вроде бы, должен быть здесь. А оказывается там. Ведёт корпус влево, а получается что вправо. Поединок выглядит очень красиво с эстетической точки зрения. Никаких тебе шептунов, никакой тебе грязи. Чисто танцы с клинками. Маэла чуть откидывает корпус назад, пропуская над собой меч капитана, опираясь одной рукой на песок. Потом выталкивает себя и пытается его достать в свою очередь. Применяет свои бешеные прыжки, пытаясь оказаться у него с незакрытых сторон. Потом встаёт на одну руку, делает какой-то акробатически-цирковой трюк, перескакивая Линца, оказываясь у него сзади, но он просто падает, не придумывая вообще ничего, и клинок Дхары разрезает только воздух. Потом немного кувыркается по песку, встаёт, отплёвывается, отряхивает тренировочную кираску, улыбается широко-широко и идёт в ответное наступление.

Маэле нелегко: за капитаном чувствуется большая школа. Ну, судя по моему дилетантскому восприятию. Ина тоже переживает по-своему: стискивая мою ладонь.

- Дави, дави, не останавливайся! — шепчет про себя.

Живёт в поединке.

В отличие от прошлого сражения, зал сидит довольно тихо, отдельные выпады взрывают людей на небольшое время, но потом всё снова стихает. Я даже порой слышу столкновение клинков. Звенит металл.

Ага. Дозвенелся. Маэ срубила половину меча этому Линцу. Тот растерянно поглядел на огрызок в своих руках, потом поднял глаза на судей. Маэла тоже. Но там молчат. Касания-то не было. Продолжай, мол, как знаешь. Я начинаю предвкушать победу…

Ага. Как же. Жди. Она снова прыгнула в сторону, чтобы капитан повёлся. И, как только он повернулся в сторону, куда она было прыгнула, оказалась в другом месте. Каким-то змеиным, непостижимым движением Линц оказался рядом, чуть присел, и его огрызок меча упёрся в горло Маэле.

Мда…

Ина отпускает мою руку разочарованно.

Не вышло.

Ну… Что поделать?

Публика благодарит обоих за поединок аплодисментами.

Сидим, смотрим дальше.

Минут через двадцать, в середине половинного финала, к нам на ряд протискивается знакомое лицо. Он долго выглядывал по сторонам, но потом сориентировался на меня:

- Господин Хо-Ретт, вашей сестре плохо! Кажется, нужна помощь Церкви.

Мои глаза становятся как две шаммы.

Смотрю на Ину, даю ей руку.

- Скорее за мной! — Тхевад Демихайн прокладывает нам дорогу.

Что же такого ты натворила, Маэлочка? Что? Вроде же, в поединке с этим капитаном всё было в порядке? Беру Королеву на буксир, смотрю на неё:

- Ты что-нибудь заметила?

Она смотрит на меня удивлённо:

- Будто ты нет!

Да? Я что-то пропустил?

Интересно…

Надеюсь, ничего серьёзного?

11.

О, у нас гости, оказывается. Прохожу в ванную утром. Вижу чьё-то знакомое пальто в прихожей. Угадай, что это значит? Ага… Вздыхаю.

- Что? — смотрит на меня, сидя с чашкой кавуче на кухне.

- Доброе утро, госпожа Лаудис. — раскланиваюсь. — С чем изволили пожаловать в мою скромную обитель?

- Будто ты не знаешь какой сегодня день, Ягош. — внимательно следит за мной из-за чашки.

- Сегодня? — выглядываю в окно. — Сегодня обычный день синего. Снега не предвидится, сыро, холодно, промозгло. Я бы вообще не выходил никуда наружу.

Шаниза доделала гренки, кивнула мне и предпочла утечь с кухни.

Накладываю себе три штучки. Ещё две оставлю для Маэлы, ей оно будет нужно, когда проснётся.

Не торопясь кушаю.

Дхёнайраночка скучая смотрит в окно.

- Медленнее есть ты не мог, да? — спрашивает, когда я приступил ко второй гренке.

- Будешь? — отрезаю кусочек и протягиваю ей.

Она, несколько стесняясь и краснея на ровном месте, съедает, поддерживая ладошку подо ртом, чтобы ничего не просыпалось.

- Ну, неплохо, скажу так. — поднимает на меня глаза стыдливо.

- Тогда почему ты удивляешься, что я никуда не тороплюсь?

- Ягош, у нас дела, ты понимаешь? Сегодня весь день расписан. Подумай только. Ателье у Шедари. Примерка твоего костюма и моего платья. Зал у Нелле и у Драмана. Кухня Лазау, Меркатти и Дуэзари. Интерьеры, цветы, украшения… Столько всего надо решить! А ты сидишь и ешь свои гренки… Как же так?

- Погоди. У нас ещё целый месяц. Ты это понимаешь? — выглядываю на неё из-за своей кружки с калатэ, как из-за крепости.

- О, месяц! Дорогой мой! Что нам с тобой месяц, когда ты просто не можешь организовать свою жизнь так, чтобы тебя не приходилось лишний раз пинать, чтобы расшевелить!

Начинаю нарочито громко чавкать, чтобы заглушить эти нравоучения.

В ответ получаю взгляд как на «кусок дымящегося лошадиного кала».

- Спокойно, сердце моё! Я тебя отлично слышу! Ко всему готов, бодр и весел. Я же тебе таким нужен, а не понурым и молчаливым?

- Иногда я начинаю сомневаться какой ты лучше… - она качает головой осуждающе.

Закончил трапезу, поставил тарелки и приборы с чашками в мойку. Имею право: я сегодня занят. Да. С большой буквы Занят, я бы сказал.

Дхё приехала во мне в простом свитере крупной вязки, штанах серого цвета и сапожках. Поэтому я не собираюсь одеваться как на приём к Селиму Карантаве. Что-нибудь незамысловатое, да.

Трясёмся вместе по булдыганам. За Подолом дорога, конечно, так себе.

- Ближе мастера по цветам, конечно, не было, да?

- Вот… ну… - она аж начинает захлёбываться от эмоций.

- Тихо! — прикладываю ей палец к губам. — Спокойно, солнце, спокойно. Я просто спросил.

Дхё отворачивает голову в сторону, на какое-то время задумывается: начать ли меня пилить или погодить. Потом решает что-то в своей длинноволосой голове:

- Если бы ты только знал, что за имя у Эмрете! Как к нему сложно попасть! Ты бы такого не спрашивал.

- А ты лично что-нибудь видела у этого мастера? Или это только то, что принято говорить? Мол, он гений, а все кто его не понимают, только из хлева вылезли?

- Не ёрничайте, господин Хо-Ретт. — голос её холодает и приобретает официоз.

- Даже и не думал начинать. — протягиваю ей руку. — Мир?

- Может быть. — она отворачивает голову к окну кареты, но руку мою берёт.

Перебираю её пальчики.

После цветов — долго трясёмся обратно. Теперь у нас украшения.

- В какой бы гамме ты хотел торжества? — заглядывает мне в глаза.

- В серо-бур-малиновой. Можно?

- Ягош! Я серьёзно!

- Дорогая моя Дхёнайраночка! Ну вот скажи: какая разница будет от того, что цвет из серого будет малиновым?

- Большая. Огромная, я бы сказала.

- Хорошо. — киваю ей. — Давай посмотрим на оформление вживе. Примеры у них там в выставочном зале есть?

- Да, думаю, должны быть.

- И выберем лучшие. Как тебе?

- Ну… Я хотела решить всё заранее, чтобы чётко знать что мы хотим. — голос звучит капельку расстроенно.

- Прости, не умею решать не видя между чем и чем.

Она вздыхает и протягивает мне ладонь.

Перебираю её пальчики.

Залы… Зал в Белом городе — это для всех. Тут будет самое большое празднество. Поэтому выбор у нас колоссальный. Около восьми вариантов. Дхё настроена посмотреть их сразу все. Я согласен только на половину сегодня, половину завтра. Побеждает мой вариант.

- На Речной, как мне показалось, будет скудненько. — она чуть поджимает губы.

- О да, зато на Арноровой аллее было слишком шикарно!

- Сойдёмся на середине? Вариант на Второго Похода?

- Давай посмотрим остальные завтра и уже решим после.

- А можно было бы и сегодня всё…

- Ага. Только ты сама сказала, что у нас с тобой тур по городу. И мест для посещения осталось раз, - зажимаю первый палец, - два, три, четыре, пять. — и остальные.

- Кажется, кто-то опять ленится. И кого-то опять пора вести за руку. — она чуть хмурит брови.

Я собираюсь ответить, но потом думаю, что мир лучше войны. И ссориться на ровном месте — не самое лучшее решение. Мы же будущая семья, правда? А если начать сраться на ровном месте, то долго ли мы ею потом останемся?..

Протягиваю ей ладонь. Она протягивает мне свою.

Перебираю её пальчики.

Освободились мы уже около восьми (!) вечера, представляешь? Это было… довольно тяжело в эмоциональном плане. Нет, не в плане того, что мы орали друг на друга, нет, такого не было. Просто… просто в плане в голове у Дхё столько деталей, столько мелочей, которые, как мне кажется, ни на что не влияют, но очень важны для неё, для той картины, которую она хочет выстроить, что… Что остаётся только развести руками в стороны.

- И на этой ноте я предлагаю отужинать. — я снова закрываю ей рот пальцем.

- Но…

- Никаких но. У нас есть ещё завтра.

- Ну… экий же ты ленивый, Ягош!

Она даже немножко притопнула ногой на эту фразу. Это показалось мне очень милым.

Сидим вместе во «Второй Луне». Ну, то место в Речках. Музыка, аквариумы с маленькими рыбками, небольшие кабинеты. Не слишком шик, но и не слишком занюханно. О да, теперь я знаю разницу между всеми этими местечками. Благодаря Дхё и некоторым другим моим конфидентам выучил.

Она себе взяла мезе из окорока, зелёный салат с креветками и бокал миадлорского. Я себе солянку по-чемешски, фетучини с грибами и кусочек маково-сырного тортика. Не могу без сладкого после таких потрясений, извини.

Оркестр играл что-то из «Оды к жёлтым листьям».

Ну да, сейчас бы хотя бы конец золотого, а не вот это вот всё.

Впрочем, после еды я чуточку взбодрился, да.

Сейчас домой бы, залезть в ванну. У меня там ещё житиё Мадхали не прочитано. Очень уж мне…

- Эээй, Ягооош! — она машет передо мной рукой. — Ты где?..

- А? Прости, задумался. — я возвращаюсь обратно.

- О чём на этот раз?

- О, о сложностях заболеваний крови. Имя Мадхаль Красная тебе что-нибудь говорит?

Она делает круглые глаза и оглядывается по сторонам. Потом понижает тон:

- Ты понимаешь где и что можно говорить, а что нет? — и делает испуганное лицо.

- Прости, не подумал. Не думал, что отвечающие за нами придут. Мне кажется, они по таким местам, - провожу рукой по ресторану, - не ходят.

- Осторожность не бывает излишний! Боги! Ну ты прямо как ребёнок!

Делаю недовольное лицо. Вот ещё! Будто и спросить ничего нельзя, да?

Вечером, уже почти ночью стоим у её ворот. Дхё поднимает глаза, я молча прижимаю её к себе. Она вздыхает, закутываясь лицом мне в плащ.

- Так спокойно. — говорит глухо.

Обнимаю её чуть сильнее.

- И не отпускай, ладно? — она и сама хочет поглубже закутаться в меня.

Стоим. Всё замерло. Даже ветер, как мне кажется, перестал свистеть.

Она поднимает лицо ко мне:

- Очень устала!

Тянусь к её губам, Дхё закрывает глаза.

Поцелуй на прощанье, да?

Потом снова стоим обнявшись.

- На ручки? — она делает голос избалованного ребёнка.

Поднимаю её на руки. Два круга по солнцу, два круга против. Ставлю обратно. Она придерживает мою фуражку, чтобы не улетела никуда, как в прошлый раз.

- Я пойду, ладно? — и смотрит вопросительно.

Низко клоню голову:

- Завтра свидимся, солнце.

Она исполняет изящное.

Открываю перед ней калитку.

Дхё идёт к дому. Стою, смотрю ей вслед. Нежность и глупость окутывают моё сердце в равных долях. Она оборачивается почти у крыльца, поднимает руку, машет. Машу ей в ответ.

Да. Таких бы простых и честных моментов побольше. А не тех, где мы говорим и не слышим друг друга. Такой маленькой, хрупкой, нежной, простой — она мне безумно дорога. Как и, надеюсь, ей я.

И только.

12.

Захожу её проведать раз в три-четыре часа. У Маэ теперь временный отпуск, как понимаешь. А главной её сиделкой остаюсь, конечно же, я. Нет, не жалуюсь, что ты. Просто… просто достаточно было чуть больше пользоваться головой кое-кому (не будем показывать пальцем!), чтобы не докатиться до такого жалкого состояния. Но ведь нет! Славы захотелось! Свершений! Козырнуть перед всеми — вот, мол, какая я, всем надрала задницы… И вот теперь — лежит пластом. Вывожу под ручку погулять — пройтись вокруг дома. И слежу, чтобы ела что нужно, а не как дед Герен в своё время: только почувствовал свободу и новые силы, так послал нахрен все рекомендации от меня, самому, мол, виднее. И точно никакого мороженого, да, всяким там полубезумным хамтарийкам.

- Как спалось, солнце? — открываю дверь, толкая её плечом.

В руках поднос.

- Опять ты? — она недовольно отворачивается к окну.

- Опять я. А кто ещё будет тебе вытирать задницу, когда ты снова облажаешься?

- Йедо, достал! У меня был план! И всё почти получилось! Ты это понимаешь?

- Ага, настолько получилось, что ты теперь руку сама поднять не можешь. Молодец, Маэлочка! Хвалю! Ай да решимость!

Она чуть сильнее сжимает кулаки. Я вздыхаю, стоя в проходе.

Так, надо поставить поднос на стол.

Отгребаю её барахло в сторону.

Иду обратно к её постели. Снимаю со спинки стула халат.

- Ну что, принцесса, мне вас одеть?

Она демонстративно фыркает:

- Сама справлюсь!

Помогаю сесть, чуть-чуть поддерживая под спину. Вместе встаём. Протягивает руки, помогаю с халатом, завязываю поясок. Идём вместе до её стола, придерживаю немного.

Садится. Присаживаюсь на второй стул.

- Эй, там моё платье! Помнёшь, дурак!

Вздыхаю. Вытаскиваю платье из-под своей задницы.

Встаю, ищу плечики, вешаю его в шкап.

Питаемся кашкой с ложечки. Сперва дую, чтобы не было горячо, потом подношу ей ко рту.

- Ай! — кусочек каши срывается с ложки и плюхается ей на руки, сложенные на коленях. — Аккуратнее!

Но ничего, я почти не взбешён, да. Держусь изо всех сил.

- И обязательно! Слышишь меня? — показываю на кружку с отваром шиповника. — И никаких «не хочу, не буду, это невкусно».

Она на мгновение делает «бэ» и вытаскивает язык, показывая всю омерзительность отвара для себя. Смотрю на неё в ответ как на кусок этого самого.

После завтрака — умывание, небольшая прогулка. Буквально два-три круга вокруг дома, чтобы подышала свежим воздухом. Ну и чтоб как-то расхаживалась после своей… глупости.

- Холодно что-то! Может, уже домой? — в этот раз она сдаётся ещё на первом кругу.

Вздыхаю. Вверх поднимается облачко пара. Солнечно, но холодно. Снега нет, да и льда… Хотя нет, поверхность бассейна блестит льдинками.

- Нет, солнце, ещё два круга. И потом лежи до ужина.

Ага, после него у нас вторая прогулка.

Доходим. Потом возвращаемся обратно. Снимаю сапожки, раскутываю, прислонив её к стене и придерживая рукой, чтобы не сползла на пол, как она любит. Потом надевает тапочки, которые я ей подсовываю под ноги, идём мыть руки (как же! вышли ж на улицу!), и только после этого не торопясь возвращаемся в её комнату. Укладываю обратно, тщательно закутываю. А то мёрзнет-де она. Возвращаю колокольчик на место:

- Если что-нибудь понадобится, то просто позвени, ладно?

- Ха! Жди! — Маэ снова натягивает на морду высокомерное выражение.

Жду-жду.

Закрываю дверь, иду пить калатэ вниз.

Тхи крепкий! Дура из дур! Чуть было не оказалась в кузне у Тхи из-за своей гордыни! Как такое вообще может быть? Не умеешь пользоваться — так не пользуйся. Я вон огнём не сразу научился владеть, да. И сколько ещё времени учился этому. Но вот как она, чтобы сразу всем рисковать… Хотя нет, вру, было. Там, на выпасе у коз… Впрочем, нет, замнём, Йедо. У меня была другая ситуация, чем у Маэлы.

Разглядываю очень интересный пейзаж за окном. Хадрин колдует над плитой:

- Как думаете, будет обедать? — спрашивает меня в перерывах между переворачиваниями рыбы.

- Будет-будет, госпожа Шаниза! Я вам обещаю, что если она и сегодня не съест ни кусочка вашей изумительной рыбы, то у кого-то окажется на несколько зубов во рту меньше!

Она пхекает, прикрывая рот рукой. Чтоб, значит, не оскорбить смехом молодую госпожу.

О! Открывают ворота парни. Выглядываю краешком. Кто-то в открытой коляске в такой холод. Этот человек, несомненно, или бессмертный, или дебил. Ладно, надо вставать, открывать двери, узнавать кому и что от меня надо на этот раз.

- Уух! — она не торопясь слезает из коляски, подхватывая трость.

Я было собираюсь помочь, но потом думаю, что это выйдет некультурно и не по этикету.

Встаёт, оглядывается. Видит открытые двери и меня в них:

- Это дом Хо-Ретт?

- Да, это дом Хо-Ретт, госпожа Гьяди.

- Но… кхем, мы знакомы??? — делает изумлённое лицо.

- Возможно даже лучше, чем мне хотелось бы. — чуть-чуть морщусь, будто одновременно съел дольку лимона и наступил на небольшую какашку.

- Простите, не припоминаю, чтобы я… - она делает пару шагов в мою сторону.

- Зато я припоминаю. Госпожа Кассилина, - клоню голову, - господин Ягош Хо-Ретт в вашем распоряжении.

- Кхем. Простите. Здесь меня знаю как Линну Дабуа. — она широко встаёт, опираясь на свою палочку. — Я так понимаю, вы из знакомых моего отца?

- О да! Как там господин Арансо? Как господин Фиро? Как госпожа Хегреув?

Она чуть прищуривается. Разглядывает меня пристально:

- Нет, простите, не узнаю. Мы виделись раньше?

Виделись-виделись, я тебе даже жопу мыл, когда ты обосранная валялась в той выдолбине в горах с температурой и бредом.

- Может, и виделись. Впрочем, не суть. Сейчас я обязан вашему визиту…

- О, я хотела проведать свою подчинённую. Как вы несомненно знаете, Дхара получила травму на соревнованиях гвардии, поэтому…

- Поэтому вам хочется с ней повидаться, да?

- Ха. А вы всегда сразу к цели, значит?

- Простите. Проходите внутрь. — я показываю рукой. — А то как-то на пороге гостей привечать неправильно.

Она заходит, скидывает лёгкое форменное пальто, оставаясь в форме «золотых» с фейвскими погонами, застывает на месте, оглядывается на меня:

- А куда?..

- Сюда, прошу. — открываю дверь гостиной на первом.

Усаживается на диванчик, отставив свою палку в сторону.

- Вам что-нибудь принести? Чай? Кавуче? Эссин?

- Если можно, то чай. И пару капелек дубовой. Замёрзла-с. Холод собачий.

- Понял вас.

Поднимаюсь наверх, пока Кассилина… Линна… Гьяди… Дабуа… да как бы её теперь ни звали! Пока эта госпожа пьёт свой чай с настойкой, я иду наверх. Чуть-чуть стучусь в дверь:

- Маэ! Гости!

Захожу. Дремлет.

Ну уж нет! Твои гости — тебе и разбираться.

Подхожу, сажусь рядом, глажу её по щеке, перебираю волосы.

- М? — она открывает глаза спустя пару минут. — Тебе чего? Обед же ещё не скоро. — переводя глаза на окна, чтобы утвердиться в своей мысли.

- Обед, ха! У нас тут внизу сидит некая фейв Линна. Знаешь такую?

- Это моя эта… - она показывает две луны у шеи.

- Ага.

- И… что ей надо? — Маэ выглядит даже чуточку испуганно.

- Говорит, переживала за тебя. Ты ж там всех напугала на вашем турнире. Вот, мол, приехала с визитом к своей подчинённой.

- Да? Так и сказала? — удивлённо спрашивает.

Жму плечами:

- За что купил — за то и продаю. Ну как, спустишься, или ты болеешь и тебе плохо?

- Хм… - она задумывается на какое-то время. — Можно и попробовать спуститься. — не очень уверенно произносит.

Одеваемся снова в халат, тёплые носки и тапочки на ноги, просит чуть-чуть её причесать, а то, мол, невместно ей так. Оох. Выполняю. Спускаемся вместе под руку. Линна оглядывается на лестницу, замечает нас.

- Госпожа фейв! — Маэ делает чуть ли не строевое.

- Спокойно, Дхара. Не на службе. — та её успокаивает.

Усаживаю Маэ на кресло рядом с диваном, на котором расположилась госпожа фейв.

- Тебе чего-нибудь принести? — спрашиваю.

- Мороженого можно? — и делает щенячьи просительные глаза.

Вздыхаю. Начать отчитывать? При чужом человеке? Ладно-ладно, но я тебе это припомню ещё!

- Но не больше пол-стаканчика, ты поняла? И чтобы рыбу всю сегодня съела.

- Хорошо-хорошо, что ты! Всё сделаю! — изображает покорство и послушание.

- Я вижу, брат о вас заботится, да? — слышу начинающийся у меня за спиной разговор двух «золотых».

- О, конечно, он такой хороший!

Ну… хорошо, что хороший, а не приставучий и нудный, каким был буквально сегодня утром.

Растёшь, Маэлочка. Горжусь тобой, да.

Ещё б мороженого не попросила — была бы вообще отличной девочкой. А так…

Ну, ты понимаешь, да? Твой максимум — шесть из двенадцати.

13.

После двенадцати нас выгоняют во двор замка. Собирают там по ранжиру. Слуги — подальше, вторым-третьим рядом. Впереди — сам Селим, его жена и младшенькие. Выносят торжественные флаги марки, ставят рядом с ним.

Опускают большой мост. Второй раз на моей памяти, после бала Детей. Издали показывается роскошная карета с восьмёриком лошадей. Со стороны замка её встречает торжественный караул из четырёх человек: самого Симона верхом, советника Алу, советника Ганаме, и Имрата Карантавы, старшенького маркграфа, впереди их всех.

- Скоро уже покажется? — слышу голос из задних рядов.

- Да не пихайся ты так, Чалла, и так всё увидим!

- А ну тихо вы! — более громкий и властный шёпот.

Старик Герен хмыкает себе в усы. Мы с Байле стоим как почётный караул, следим, что он ничего не предпринял. Ну, господин Алу сказал, что мы лично проверим верёвки и цепи своими шеями и ногами на прочность, если дед что-то выкинет. Поэтому… Впрочем, старик и не старается выбежать вперёд и начать творить какое-то непотребство. Наша группка — с левой руки у Селима, чуть в стороне. Если бы Герен захотел плюнуть в своего сына — точно бы попал. Милостива Нга, что он этого не делает!

- Прошу сопроводить Вас… - ветер, холодный ветер синего доносит до нас обрывки фраз.

Имрат разговаривает с кем-то в карете. Ага, с кем-то, кто открыл окошечко и отвечает ему что-то.

И вот — они вчетвером пристраиваются по бокам у кареты и вместе торжественно въезжают во двор замка.

Раздаются фанфары. Герольд готовится гаркнуть традиционное, но Селим жестом просит его обождать момента, когда карета наконец-то остановится. И вот — оно происходит. Имрат спешивается, бросает поводья служке, идёт к двери, распахивает её. Принимает руку, помогает спуститься.

- Её Высочество, Принцесса Священного Рода, Истинная Наследница Своих Славных Предков, Нам Хо-Ретта!

По сигналу мы все встаёт на одно колено. Кроме Селима и Герена, разумеется.

- Здравствуйте, люди славной Чамранской марки! — говорит она. — Рада вас видеть!

- Честь и слово! — произносим хором глоток.

- Встаньте! — командует она.

Волна проходит по людям во дворе. Распрямляются.

Наконец-то она сдвигается с места. Имрат чуть-чуть замешкался, но, видимо, она ему подсказала что делать. Вскочил, изящно подхватил её под руку и довёл до отца.

- Здравствуйте, мой дорогой друг! — принцесса Нам приветствует Селима крохотным движением головы.

- Здравствуйте, моя принцесса! — Селим делает глубокий поклон. — Рады приветствовать Вас здесь, в нашем скромном жилище!

- Очень скромном. — она немного улыбается. — Что ж, если с церемониями окончено, то не могли бы вы пригласить меня внутрь? Простите: холодно.

И чисто по-человечески она ёжится в одном своём пышном платье на ветру.

- Простите! — Селим повинно клонит голову. — Прошу! — показывает по выстеленной дорожке ко дворцу.

Следом за ними конвоируем старика и мы на расстоянии в десяток шагов. Принцесса и Селим ведут какой-то свой разговор, мы его не слышим, так тихо они говорят.

- Значит, вот она? — старик показывает глазами на спину впереди.

- А вы сомневались? — спрашиваю с ухмылкой.

- Да как-то… Ожидал чего-то большего. Я её последний раз двадцать два года назад видел. Выросла… А вроде, и не сильно. — он чуть поджимает губы.

Я хмыкаю.

Заходим внутрь. В большой зале нынче торжественный приём. Как же, Её Высочество изволили посетить занюханную Чамру. И, если не знать подоплёки визита, это было бы событием.

За те два года, которые я её не видел, изменилась она не сильно. Как была внешне на четырнадцать, так и осталась. Те же выцветшие до седины волосы, тот же невысокий росточек, тот же неброский макияж, только губы и красит, тот же неожиданно сильный для такого маленького тела голос. А так… очень сомневаюсь, что эта принцесса принесёт хоть какое-то счастье марке. Впрочем, кто я, чтобы решать такое?

- Ну-с, бездельники… - произносит Герен, усаживаясь за длинным столом, за четыре места от принцессы и Селима, - давайте хотя бы поедим!

Хмыкаю. Бедный Дица остался без стула, стоит за спиной у старика. Я — сижу справа от него. За мной — чья-то жена, кажется, то ли Ганаме, то ли Ванарри.

- Вам тоже понравился наряд принцессы, господин Хо-Ретт? — и смотрит на меня с пиететом, который я никак не могу вызывать у незнакомой мне дамы.

- О, великолепный вкус! — делюсь в ответ своим авторитетным мнением о том, в чём не разбираюсь.

Правила светского тона-с.

Изящный приём только начинается, а я уже готов сбежать отсюда как можно дальше, чтобы не видеть всех этих лиц. И её, Нам, в особенности. Но…

Кто спрашивал моего мнения, как говорится?

Правильный ответ: никто.

И только.

Глава восьмая.. За длинным столом.

Белая линия идёт куда кругом тулова горы, медленно сползая с него. Идёт долго и упорно, прямо как мы. Затем, обворачивая новую, но уже с другой стороны. Переваливаясь, проваливаясь, идя тонкой линией по карнизам, и спускаясь в долину. Горы вообще место такое, знаешь ли… Прямых линий почти не терпит. Особенно, если тебе нужно куда-то попасть. Ежели думаешь отмерить по карте и по линеечке, и так же потом пройти, то, боюсь, будешь сильно разочарован. Поэтому и ползём неторопливо, медленно.

Дорога на Варден в это время загружена. Со всех сторон подтягиваются — не только от Лисы, как мы, но ещё и от Медведя, Оленя и Тигра с Журавлём. Считай, только Змеиное семя одно и не ходит. Но эти вообще — какие-то не такие, и их у нас принято бояться и недолюбливать, странные потому что. А так — почти все Горы собираются там, у Вардена. Храмчики-алтарики. Родовые, обсчие. Всякские, я бы сказал. Искусной резьбы, да. Хотя, конечно, мне кажется, что папка мог бы и лучше. Но кто ему то доверит? Там же имена, понимаешь? Хех, глупые взрослые и их глупые правила.

Впереди нас семеро. Может, одной семьи, может, кто из сложившихся. Трое взрослых впереди идут, четверо поменьше сзади. Оборачиваюсь на мгновение: сзади тоже дорогу топчут человек с двенадцать. И все горы вокруг перед Варденом похожи сейчас на муравьиные тропы. Так же обвиваем малыми телами своими их, чтобы спуститься к ярманке Колеса. Боюсь только, что интересы у нас разные, да. Взрослым что-то своё надобно, а вот мне… Не знаю, кусок пирога солнечного бы. Калачика. Копытцо ягняче. Взбитого сахара с молоком. На карусельке прокатиться. Посмотреть как шутихи с камешков запускают в вечернее небо. Темнеет-то теперь рано, чай, не зелёный же, сам понимать должен.

- Вот так и живём, душенька! — заканчивает фразу отец впереди.

Мать чуть поднажала, идёт вровень с ним, разговаривают.

В шутку его варежкой ударяет по плечу:

- Скажешь тоже, лентяй!

Он улыбается в бороду. Оглядывается на нас:

- Идут, не переживай. Правда, дети?

Молча киваю ему. Йи идёт рядом, усталая. Держу её за руку. А то начнёт опять клянчить посидеть да отдохнуть.

- Долго ещё? — спрашивает себе под нос, боясь голову поднять, чтобы не увидеть сколько идти осталось.

- С пару-троечку часиков будет, сестрёнка. — встаю, прикладываю руку к глазам, чтоб меньше слепило.

- Дооолго! — она тяжело и протяжно вздыхает, прямо как взрослая.

- Потерпишь? Або, может на саночки? Покачу?

- Нет. — она яростно вертит головой. — Я — сильная, я — справлюсь.

И снова пыхтит на дороге.

Похожа на ёжика чем-то, который в прошлый год к нам под дом забежал. Иголки расправил, пыхтит что-то, подкашливает. Пытается, значит запугать. Вот, мол, я какой грозный. А я взял хворостинку и давай его по колючкам наглаживать. Так он сразу подскочить норовил, чтобы, значит, в нос впиться тому хищнику, который на его мясо претендует. Глупый он глупый! Ну кто же есть ежей, а? Взял досточку, на него закатил сапожком с ноги снятым, отнёс поближе к лесу. Пускай там шарится, а то мало ли. Телега ж она такая, дороги не выбирает. Раскатают как собаку у Ланверов. Ууу, там такая ужасть была! Оченно некрасиво это выглядело. А Домару урок: привязывать нужно.

Улыбаюсь себе под нос, пока иду дорогой. Вспомнил из золотого, так сразу же и стало будто теплее, и солнышко ярче пригревать стало.

Догоняю Йи, она замерла. Растираю ей щёки и лицо. Разминаю руки. Показываю: делай как я. Приседаем с десяток раз. Потом растираю ей лицо со снежком.

- Йедка, холодно! Отстань! — она прыскает.

- Проснулась, любушка?

- Да я и спать-то не думала. Что ты как к маленькой? — насупилась.

Протягиваю ей руку в варежке:

- Пойдём. Вишь, папка нас ждёт? — отец стоит рядом с мамой и машет нам, мол, подтягивайтесь.

- Пошли. Ой, а что это такое белое ползёт? — она показывает наверх горных склонов у Вардена.

Я поднимаю глаза туда. Отец тоже заметил. Его выражение лица до сих пор передо мной, спустя шестнадцать лет. Резко набирает с места, держа маму под руку, и бежит к нам. Но — не успевает. Белая Тишина приходит быстрее.

Заволакивает всё. Пропадает солнце. Что-то ударяет мне в грудь, тащит куда-то, вращает. Я держу в ладони руку Йи. Ну или мне так кажется, что держу. Потом всё движение останавливается. В голове у меня крутится что-то, крутится, вращается. Ничего не видно. Ничего не слышно. Великая Тишина. Будто и слуха больше нет. Подтягиваю к себе руку из какой-то небыли. В ней — ничего и никого. Только варежка моей сестры. Да. Только её варежка. И Белая Тишина.

Утро этого дня обещает много «приятных» сюрпризов. Во-первых, нужно встать. Уух. Выполнено. Вчерашний мелкий дождь сменился мелким снежком. Трава под окнами чуть-чуть припорошена. Но, чувствую, что опять после обеда подует тёплый веладский ветерок и всё превратится в кашу под ногами. Это уж который день такое, грешно удивляться. Во-вторых. Пересилить себя, сделать лёгкую зарядочку. Уух. Кое-как… Сделано.

А теперь — вниз.

После ванной иду на кухню. Кухня у нас теперь белая. Мука-с. Что-то жарится. Что-то варится. Главный повар с красными глазами поднимает на меня взгляд:

- Что-то ты рано. До двенадцати сегодня не доспал, я смотрю?

- Да? А надо было? — демонстративно зеваю. — Я пойду, пожалуй.

Только делаю шаг по направлению с кухни, как она мне:

- Эээ, нет, Йедо. Пришёл — помогай. Сам знаешь какой сегодня день. — и переворачивает курицу на сковороде.

- Какой? Свободный! Я — сам себе хозяин, сам себе слуга. И как ты эту парадигму не переворачивай, а всё одно получится: могу позволить себе бездельничать.

- Экий ты… Хорошо-хорошо. Вот тебе доска, нож, вот тебе яйца, помидоры, миадлорская капуста, вот тебе креветки… - она выставляет всё это по одному на стол рядом с собой. — Сиди, чисти, режь. Понял?

Смотрю недовольно:

- Одна ты это не осилишь, как понимаю? И тебя нужно спасать, да?

- Да пожалуйста! Не хочешь — не надо! — она злится.

Поднимаю руки повинно:

- Понял тебя. Приступаю. — делаю уставное.

- Без формы не считается. — она бурчит, утихая.

Следующие пару часов занимаемся приготовлениями к празднику. Маэла пригласила с дюжину человек, я бы вообще никого не звал. Это не мои традиции, не моя земля, не мой праздник. Мой — вчера был. И на Колесо… да… на Колесо… Замнём. От этих воспоминаний только больнее становится.

Так вот, я бы не в жисть не занимался, но… Положение обязывает, как говорится. Позвал Дхё, она обещала с собой несколько подруг. И всё, пожалуй. У Маэлы будут сплошь «золотые», которые, как ты знаешь, в большинстве своём — мужики. Вот и весь праздник. Надо ещё придумать глупый костюм, да… И повесить украшения и несколько «шутеечных» гобеленов в гостевой. Это Дхарочке нравится таким заниматься, для неё это внове. А мне… Ладно-ладно, постараюсь бурчать поменьше.

- Ну, что скажешь?

Через ещё четыре часа она, кажется, довольна.

- Почти… почти сойдёт. — прищуривается. Примеряется. Думает что и куда ещё поставить.

- Тхи крепкий! Вот тебе заняться нечем! — приносит сверху ещё какой-то дребедени в чемодане, а я расстраиваюсь.

- Цыц! Так надо! Молчи! Помогай лучше!

Вместе раскрываем чемодан.

- И как это собирать? — спрашиваю недовольно.

- Где-то тут… - она роется внутри по карманам из нашитой ткани. — Ага, нашла.

Достаёт инструкцию.

- Тащи отвёртки и молоток! — командует.

Я понуро иду в комнату железной утвари. У Маэлы там кираски и мечи с копьями, а у меня — молотки, отвёртки, шурупы, гвозди, в общем всё, без чего нормальный мужчина жить в принципе не может.

Собрали и этого монстра.

Она снова приценивается к гостевой.

- Может, уже хватит? — спрашиваю с надеждой.

- Почти!

И снова уходит в сторону кладовки.

Я предчувствую очередную беду.

И она, конечно, оправдывает мои ожидания.

Вечером стоим с фонариками у входа. Встречаем гостей. Первыми — парни из её линии.

- Здравствуйте, госпожа… - начинает было Йимар Кадуари.

- Цыц! — строго отсекает его Маэ. — Господа — там. — показывает рукой на крыльцо. — А мы тут слуги. Понятно, глупая твоя башка?

- Точно. — он извинительно раскланивается.

- Привет, как дела? Что делаешь? Вечером свободна? — Кьяни Данвар изображает из себя повесу. — Твои родители случайно не охотники?

- Встречаю таких мудаков как ты. Вечером занята. Много ещё подобных идиотов впереди. — Маэла отвечает через зубы. — Нет, не охотники.

- Ха! Дерзкая крошка! — он пытается её приобнять.

- Кьяни! А ну соберись! Веди себя как подобается! — Маэла отстраняется.

- Ничего-ничего, мы ещё вечером продолжим! — и он отходит в сторону дома.

- У тебя там все такие разбитные? — спрашиваю немного погодя, когда почти все Маэлины гости прошли.

- Не знаю, Йедо. Может, сезон гона у этих оленей? — она чуть-чуть разочарованно оборачивается в сторону дома.

Хайдара и Бьяччи кивают нам с порога, мол, стойте ещё.

Мы и стоим.

- А ты забавно выглядишь, Ягош. Самый миленький скелет на этом свете! — Дхё вырядилась в шептунью с горбом и огромными синяками под глазами.

- Спасибо, солнце! — целую её в щёку. — Тебе не очень тяжело с этим реквизитом? — показываю глазами на горб.

- Ой, он совсем лёгкий! — ударяет рукой по спине. — Почти ничего не весит! Папа помогал клеить!

Улыбаюсь ей. Провожу к крыльцу.

Накладочка вышла только спустя минут двадцать. Этого человека я тут не ожидал.

Подхватываю сразу за воротами:

- Ты что тут забыла? — шепчу в ухо. — Апхчи! — фу, она чем-то намазалась.

- Мои ноги свободные. Никто меня не держит и мне не указывает. — Шу смотрит на меня сверху вниз, несмотря на свой рост.

- Можно же было и менее… вызывающе, нет? — оглядываю её с ног до головы.

- Фу, какой унылый моралист проснулся в тебе! — она тыкает пальцем с накладными когтями мне в нос. — Это скучно, Ягош! Что мы делаем сегодня? Веселимся. Так соответствуй!

Вздыхаю. Молча подвожу к крыльцу. Передаю Вейлин эту вздорную барышню.

Кажется, всё?

Ага. Жди.

Эта выходит из-за поворота, из-за угла дома. Не из-за ворот. Куда уж ей приезжать-то, да и на чём. Идёт ко мне во всём чёрном. От чёрных сапог до чёрной вуали на шляпе. Подходит, откидывает вуаль, смотрит своими чёрными глазами. На лице — будто небольшой слой сажи. Тянусь пальцами, чтобы попробовать чем это сделано.

- Ну-ка не порти мне макияж! — отбивает мне ладонью руку.

- Ты знаешь, куда ты идёшь? Кто ты? Что ты там будешь делать? Ты знаешь как себя вести среди них, среди людей? — беру её под локоток.

- Не хуже чем ты, Йедо. Если ты как-то справляешься, то я-то уж и подавно. — она пытается отстраниться, но я держу крепко.

- Послушай, Ина…

- Это ты послушай, Йедо! — она меня перебивает. — Это и мой праздник тоже. Да, он здорово изменился спустя почти две тысячи лет. Но… Да и потом, тебе что, жалко, что ли?

- Мне? Жалко? Послушай меня, пожалуйста. Один вопрос. Там, - показываю в сторону дома, - пьяная молодёжь. Так?

Она кивает:

- Так.

- Если тебя кто-нибудь условно ущипнёт за задницу, то что ты сделаешь? Спалишь его? Весь дом? Всех их? Весь город?

- Ха, Йедо, это просто. Достаточно показать, что тебя не стоит щипать за задницу. Это я умею. — и напускает на себя грозный вид.

Мда…

- И никакого огня! — шепчу ей в ухо на самом крыльце.

- Конечно-конечно! — она поднимает руку, помахивает ею, и растворяется в дверях.

Маэ уже внутри, да. Кто знает, что бы вышло, если бы они столкнулись тут?

- Как думаете? Уже все? — спрашивает Фулан.

- Да вроде бы… Все, наверное. — я поднимаю глаза вверх, пересчитываю в уме количество приглашений и людей. — Пойдёмте внутрь, госпожа Бьяччи. — беру её под руку. — Госпожа Хайдара. — и вторую тоже.

Праздник только начинается.

Заходим втроём. Веду их обеих к двум… тронам. Ну да, обклеили бумагой два кресла под ренхаль и осковар. Замираю у крохотных ступенек, которые вырезали вместе с Маэ, склоняю колено:

- Королева! — отпускаю руку Вейлин.

Она мне кивает гордо.

- Король! — отпускаю руку Фулан.

Она не может сдержаться от смеха, одетая в мужской сюртук, прыскает в ладонь, отчаянно пытаясь сохранить серьёзный вид.

- Поднимите голову, слуга! — командует мне Хайдара.

Поднимаю:

- Разрешите нам праздновать, мои Властители? — спрашиваю у них.

- Разрешаем, смертный! — обе женщины кивают.

Вступает музыка.

Иду к стене. Тут у нас Тхи с молотком и суровым взором, Мать с расставленными руками, Пламя для меня, Полумесяц для Маэлы, Ворон и Конь для жителей Дикого герцогства, мрачная рожа Хранителя Покоев Аманилу для чемешцев, Яллих с весами для веладцев, айяворийская Камита, которая вот-вот заплачет, Марре, выдыхающий ветер для атинвальцев и Ларха со снопиком пшеницы для аурьинцев. Холас и Гаёри мы вешать не стали, тьфу на них. Смотрю сколько раз перевернули Тхи. Неа, ни разу. А вот до пламени кто-то пытался коснуться. Точно не Ина, да. Потому что вижу как Данвар дует на пальцы. Что, не получилось посмеяться над огнём, дружище? Хмыкаю. Переглядываемся с Иной. Она мне кивает.

Действо начинается.

Танцы, да. Сперва приглашаешь себе партнёра или партнёршу. Потом вместе идёте к тронам, испрашиваете разрешения у Властителей на танец, а потом… ну, всё как обычно. Я прошёлся по кругу с Дхё, с Дхарой, с Иной, когда Маэла вышла на кухню. Покушал. Приготовили мы неплохо. В дурацких конкурсах «дня поминовения» почти не участвовал. Разве что песенку спел на троих с парнями Маэ. Публика похлопала и похохотала. Потом — более-менее всё устаканилось. Я занял место у окна, пока остальные дурачились. Маэ показала класс: прошлась на руках по комнате. Потом, стоя на одной руке, отпила из стакана с вином. Тоже заслужила свою долю аплодисментов. Группки рассосались по углам. Кто-то из «золотых» немного клеил девчонок Дхё. Кто-то из девчонок Дхё немного интересовался некоторыми из «плащей». Маэла то и дело куда-то пропадала. Приносила то новую еду. Вот, мол, сама приготовила. То какую-нибудь гадость для конкурсов. Я не знаю и не могу тебе сказать, насколько искренней была улыбка на её лице. Но, кажется, что она по-настоящему радовалась в эти моменты. Да и сама подпевала дурацким упокойным песенкам, рассказала пару страшных историек на эту тему, когда все по кругу были должны рассказывать, в общем…

- Скучаешь? — отодвигает штору и смотрит в окно.

- Там и так сейчас ничего не видно. — отвечаю ей.

Повторяется сцена на балу. Стараюсь не отсвечивать, да и она, видимо, тоже.

- Всё хорошо? — спрашивает Шу с бокалом терпкого зелёного в руках.

- Всё просто отлично.

- Ну да, по твоему похоронному тону так не скажешь. Сегодня же надо веселиться!

Небольшой оркестрик Эддайи Бергенара снова вступает в дело, после короткого перерыва.

Вижу как Шегув, капитан «плащей», который проиграл Маэ на турнире, приглашает на танец Ину. Она сперва отнекивается, но потом соглашается. Моё лицо становится кислее, чем до этого: надеюсь, не выкинет чего-то?

- Простите, вы танцуете? — Шамсуах из Маэлиной линии спрашивает у Шу.

Та коротко на меня косится. Я чуть-чуть качаю головой.

- Танцую, конечно! — и с улыбкой она принимает его приглашение.

Стою, смотрю как они веселятся.

Демихайн набрался смелости и провёл Маэлу по кругу. Молодец, парень, что сказать. Шу ещё пару раз с кем-то танцевала. Ина веселилась, пела песенки, танцевала. Видимо, Кадуари изволил себе какую-то сальность и она несколько раз оттоптала ему ноги во время вальса, прикидываясь, что это-де случайно и вообще, она просто плохо умеет танцевать. Парень потом растирал себе ноги ещё минут с десять у стены, бросая немного… злобные взгляды в сторону Королевы. Ну… не по его рту еда, как я понимаю. Я бы тоже не хотел не иметь с ней ничего общего, но моего мнения никто не спросил, увы.

- А кто это тут у нас такой грустный! — Дхё идёт ко мне с широко расставленными руками и дышит на меня перегаром. — Ууу, чудовище! — растягивает мне щёки в улыбку руками. — Ну же, Яго! Улыбнись! Такой вечер!

Смотрю на неё чуть склонив голову. Ничего не говорю.

- Прости, я, кажется, немного перебрала. — она икает и пытается собраться.

Обнимаю её, глажу по спине, чуть-чуть покачивая в ритме музыки.

- О да, вот так хорошо! — она довольно закрывает глаза, опираясь на меня.

Топчемся с ней на одном месте.

- Как ты, солнце? — спрашиваю позже.

- Ну, немного перебрала, кажется, ноги меня не держат, а так — отлично, мой любимый. — бодро жалуется мне.

- Хочешь, я тебе крепкого чаю заварю, посидим вместе на кухне?

- Это предложение или намёк? — снова слышу пьяный тон в голосе.

- Это сострадание, солнце.

- Ха! Сострадание! Какой ты умо-ри-тель-ный! — и на каждый слог стучит меня по спине ладошкой. — Ладно, пошли.

Идём вместе на кухню. Ставлю чайник, сажаю её в кресло.

- А ещё выпить у тебя тут нету? — спрашивает.

- Дхё, ты, вроде бы, сегодня уже норму выполнила?

- Ну уж… Девушка гуляет! Не будьте таким скучным формалистом, господин Хо-Ретт. — она пьяно икает. — Ой, простите.

Ставлю перед ней чашку с дымящимся крепким чаем, сажусь напротив. Беру её ладони в свои руки.

- Всё хорошо?

- Ой, отлично! Всё хорошо, Яго! Всё просто замечательно! — она бодрится.

Мимо нас проходит вихрем Маэ, забирая очередной поднос с едой.

- Не застывай! — и подмигивает мне, кося глаза на Дхё.

Та расплывается по столу. Пересаживаюсь рядом, поддерживаю её, пою чаем с ложечки.

- Как мило! Ты — такая душка!

Лезет целоваться. Останавливаю её.

- Это не ты, это — алкоголь.

- Ну… ну и ладно! Ну и не надо! Хмпф! — она задирает нос в обиде.

Минут через десять, только мы осилили чашку с чаем, её начинает рубить. Беру на руки, несу в комнату прислуги. Кладу на кровать, накрываю одеялком, укутываю чтобы не простыла.

Иду в общую залу. Народ, кажется, уже устал праздновать. Ну, или это я с себя проецирую?

- А теперь… считаем вместе! — командует Маэла.

- Двенадцать, одиннадцать, десять… - ей вторят немного пьяные голоса гостей.

Что, ещё один сюрприз? Оглядываюсь по сторонам. Никто ничего не объясняет.

- Три, два, один! Ура!

- Ура!

И гаснет свет. Мда, весело. Вот к чему были эти тёмные шторы, да? Чтобы даже снаружи не проходило отблесков.

Слышу какие-то шепотки, возню. Так, кажется, окно было где-то тут? Наощупь пробираюсь к нему.

Делаю шаг, другой. Кто-то прижимается ко мне со спины. Чувствую что-то знакомое в робкости, в нежности, в жажде тепла. Кажется, это она. Оборачиваюсь. Обнимаю её в ответ. Жарко дышит мне в шею.

- Мой. — целует.

- Мой. — опять целует.

- Никому тебя не отдам! — целует.

Обнимаю её крепко-крепко. Чуть-чуть приподнимая на руках, чтобы наши головы были на одном уровне. Нахожу губы наощупь своими губами. Горячие. Опалённые дыханием. Моя дорогая! Моя нежная! Моя восхитительная!

Вот бы этот момент не кончался. Вот бы забыть, всё забыть, будто и ничего не было. Вот бы прожить эту жизнь в этом мгновении. В тепле. В нежности. В счастье. Как хрупко оно! Чувствую, как гулко бьётся её сердце. В прикосновениях. В пальцах. В груди. В губах и на языке. Будто бы мы перестали быть чем-то розным и стали одним. Всё перестало быть важным. Всё стало ею. Она — мной. А я — ею. И я заворожен, мне больше ничего-ничего не надо. И больше не о чём просить небеса.

Но...

Спустя несколько очень долгих мгновений слышу как открывается дверь из гостиной.

- Кхем-кхем!

Отстраняемся.

Включают свет.

Девушки и парни стыдливо расходятся. Кто-то поправляет завязки на платьях. Кто-то — сюртуки или костюмы.

Вижу, что Ина смотрит с усмешкой в сторону. И что Шегув рядом с ней немного застеснялся и сробел. Что Тирволле потирает грудину и пытается распрямиться рядом с Маэлой, которая стоит, презрительно скрестив руки на груди неподалёку. И… нет, вроде, больше пострадавших нет.

Праздник подходит к концу.

Кажется, пора их всех провожать, да.

Утром сажусь на краешек её постели. Хорошо, что сегодня не Холлеш в доме, да? А то куда бы пришлось её тогда нести после вчерашнего? Ну уж точно не ко мне, нет-нет-нет.

Открываю занавеси. Там, что удивительно, даже есть немного солнца. Ещё есть тучки, ещё есть блестящая от льдинок трава.

Прохожу обратно, сажусь.

Она спит. Спокойно. По-детски. Чуть приоткрыв рот. Дышит ровно. Лицо её очень простое во сне. Волосы разметались по подушке. Никакой позы, ничего официального. Просто спит. Наклоняю ухо. Вслушиваюсь. Чуть-чуть присвистывает при дыхании. Замечаю небольшую ниточку слюны на подушке. Хех, это выглядит очень мило и просто. Но время, время поджимает.

Поглаживаю её по щеке. Спустя пару минут она начинает шевелиться. Поднимает руку не глядя, пытается поймать мою ладонь. Пунькаю её по носу.

- Что? А?.. — открывает глаза в непонимании. — Ой, Ягош! А что случилось?

Дхё садится в постели. Оглядывает антураж комнаты. Потом смотрит на себя.

- Это я вчера так?.. — и смотрит на меня большими глазами.

- Ну… ты немного перебрала. А когда я повёл тебя на кухню пить чай, то тебя там срубило. Прости, солнце, - клоню голову, - я подумал, что тебе будет лучше выспаться.

- Ой, да? — она делает чуть испуганное лицо. — Я вправду вчера так надралась?

- Совсем немножко, - показываю пальцами, - перебрала, да.

- Стыдно-то как! — Дхё качает головой и прячет лицо в ладонях. — Надеюсь, я ничего такого не выкинула? — голос доносится глухо.

- Да ничего. Ну разве что норовила голой станцевать для гостей, но я тебя остановил в последний момент, уже перед дверьми гостиной.

- Я? Голой? Ты серьёзно? — она смотрит на меня огромными испуганными глазами. — Боги! Какой позор!

Я не выдерживаю и начинаю смеяться:

- Прости, солнце, я просто пошутил.

- Вот ты! Вот ты, а! — она пытается стукнуть меня в шутку.

- Ну-ка не дерись! — в ответ начинаю её щекотать по бокам.

- Ой… Яго, ну прекрати! — Дхё изнемогает от смеха. — Щекотно же!

Отстраняюсь от неё. Вот теперь она уже улыбается, глядя на меня. Так-то лучше.

- Сколько сейчас? — спрашивает чуть погодя.

- Около девяти. Мне к десяти к Цирку. Хочешь, завезу тебя к отцу? Или вместе со мной?

- А сегодня…

- Ага, сегодня дебаты.

- Ой! — она снова хватается за голову. — Я же не успею собраться!

- Приедем чуть позже. Думаешь, что-то пропустим?

- Ягош Хо-Ретт! Вы знаете что такое дисциплина? — Дхё берёт серьёзный тон.

- Неа, не знаю. — встаю с кровати. — Решайся!

Она выбирает сперва заехать домой, а уже оттуда к Цирку в Речках.

Доехали. Я прошу Нваричё подождать у въезда в особняк Лаудисов. Он мне немного сально подмигивает. Жму плечами. Пусть думает что хочет, мне-то что.

Прохаживаюсь по гостиной. Туда-сюда. Гляжу на часы. Дхё пропала в недрах дома сорок минут назад. Проходит служанка, любопытно косясь на меня, якобы с метёлкой для мебели и стен. Машет в дальнем углу комнаты, а сама то и дело стреляет глазами в мою сторону. Тьфу, и эта туда же. Спустя минут пять уходит. Я смотрю на часы и пытаюсь торопить стрелки взглядом.

Где-то через часа полтора наконец-то спускается ко мне. Накрашена, в шикарном платье лазоревого цвета с блёстками вышитых звёздочек из золота, со сложной причёской.

- Ну? Поедемте, господин Хо-Ретт? — надевая на лицо то самое официально-строгое выражение для всех.

- А с утра у тебя ниточка слюны висела, ты знаешь? И ещё ты сопишь во сне.

- Я? — она хватается за губы с испугом. — И соплю?.. Вот ты… Негодник! — она снова в шутку замахивается на меня.

Такой она мне нравится. Живой, настоящей. Не куклой для выставок в свету. А человечной.

Выставляю вперёд руки, намереваясь защекотать её до смерти.

- Ну Яго! Ну пожалуйста! — Дхё опускает руки и складывает их лодочкой. — Мы и так уже опаздываем! Не будь ребёнком!

- Только ради тебя, дорогая.

Подхватываю её под локоток.

И вот, спустя два часа после начала, мы в городском Цирке. Публики тут — яблоку упасть негде. У нас — четырнадцатая ложа. Протискиваемся по ряду мимо каких-то знакомых, с которыми Дхё успевает сказать пару слов.

Тишина стоит над залом.

Луч осветителя выцеливает фигуру в центре песка.

Ага, из свиты принцесски.

- Я думаю, что марка только выиграет от этого союза. Да и потом, четыреста сорок лет общей истории — разве можно это забыть?

- Ну не скажите. — ему оппонирует кто-то из корпуса «открытой руки». — Главные наши требования вам известны: статус и право заседания в Малом Королевском совете. Сколько лет, по-вашему, мы их ждём? Правильно: те же четыреста сорок лет общей, как вы изволили выразиться, истории.

Я уже начинаю зевать. Не прошло и пары минут. Дхёнайрана поворачивает ко мне голову, смотрит осуждающе и цокает:

- Ну-ка прекрати! Не позорь меня! Что подумают люди? Что ты пришёл сюда спать? Что тебе безразлично будущее марки?

Смотрю на неё с улыбкой.

Быстро поднимаю руку и, пока она не успела отреагировать, пунькаю её по носу.

О, какие огни сразу нарисовались в этих глазах! Какие бури!

- Бессовестный! Бескультурный! Дикарь! Хам! — она шипит на меня шёпотом.

Я улыбаюсь во всю ширь лица.

- Ну-ка слушай что говорят умные люди! — она обеими руками стискивает мне лицо, чтобы я не мог улыбаться, и поворачивает мою голову в сторону песка.

- Поэтому Её Высочество Нам предлагает Чамранской марке следующие привилегии. Первое...

Ага, это очень интересно! Так увлекательно! Уух! Привилегии-шмивилегии... Много слов, мало смысла. А тут рядом со мной, стоит только протянуть руку, живая Дхёнайраночка. Живая, яркая, несдержанная. Особенно, если вести себя не так, как принято у них, в свету. Особенно, когда она злится и на какие-то мгновения перестаёт надевать маску. И тогда — она становится безумно красивой для меня. И я снова улыбаюсь, глупо улыбаюсь, смотря на неё сбоку, на причёску, на краешек уха, на прядку волос, которую она поправляет, на то, как внимательно она вслушивается в то, что происходит на песке. Вот это для меня важно, понимаешь? А не высокомудрые разговоры о том, на что я повлиять не могу.

И только.

Утром меня ждёт интересное открытие: на входе в дворец теперь обыскивают. Нет, не как у нас в Рубежной, конечно, особенно всяких там возчиков, но… Служанок, гостей, работников и работниц. Посетителей, да. Я тут, вроде, на птичьих правах, но и меня…

Фейн «золотых» делает скорбное лицо:

- Прошу простить и понять.

Хмыкаю.

Скидываю китель, выворачиваю карманы брюк:

- Ещё что-нибудь? — готовлюсь расстегнуть ремень.

- Простите, это уже лишнее. — он меня останавливает. — Прошу. — показывает рукой на проход дальше.

Поднимаюсь. У дверей крыла Герена теперь около шести человек. Мне внизу выписали бумажку «такой-то такой-то во дворец для несения службы допущен». Отдаю её на входе капитану «плащей». Хмыкаю про себя снова. Захожу. Тут — тишина. Разве только идут ходики в дальнем конце коридора. Толкаю дверь. Пусто. Пробую вторую комнату. Тоже никого. Интересно получается!

Дохожу до комнаты старика. Стучусь.

- Да-да, войдите!

Открываю.

Один дед за столом с газетами. Поднимает на меня глаза:

- Это ты?

- А вы кого-то ещё ждали? Могу уйти, если помешал.

- Всё кривляешься! — старик недовольно дёргает губами и щекой.

- У вас там снаружи целый цирк и балаган. Вы знаете?

- Наслышан. Байле прибежал чуть ли не со слезами на глазах. «Как же, мол, так, да я ни сном, ни духом, а они ко мне вон как!» - Герен передразнивает голос Дицы. — Ты-то, надеюсь, жаловаться мне не будешь?

- Да нет. — задираю штанину, достаю из носка левой один конверт, из носка правой второй, протягиваю их старику.

- Фу, ну и воняет же! — он в шутку (или нет?) кривится.

- Простите, Ваша Светлость! Второй вариант Вам бы понравился ещё меньше. — делаю этикетное.

- Пхе! — он коротко поднимает на меня глаза от бумаг, и снова переводит их на переписку.

Иду к окнам. Что ещё тут делать? Старик моё место занял. Не посидишь. Идти в «мой кабинет» не имеет смысла: служанки один хрен не придут. С таким-то караулом, да… Рассматриваю внутренний двор. Караул сменяется. Идут в ногу четверо. Им навстречу такая же четвёрка «плащей». Салютуют шпагами. Одни уходят, а эти заступают, значит. Трусливо оглядываясь, пробегает какая-то служаночка двором наискось. Будто за ней уже гонятся. Хмыкаю снова. Интересные тут дела творятся!

- Говорят, были дебаты? — старик спрашивает меня в спину.

- Были.

- И что? Что-нибудь интересное услышал?

- Всё то же самое: четыреста лет общей истории, долг перед троном, обезумевшие от самовластия, заигравшиеся в королей Триумвират герцогов, собирание страны, новый общественный договор, права и возможности для всех. Это всё уже я вам триста раз в «голосе прогресса и справедливости» зачитывал.

- Ага. И? Твои впечатления?

- Мои впечатления? — я с удивлением поворачиваюсь к старику. — Знаете, вот чего-чего, а впечатлений это у меня не вызвало.

- Это ещё почему? — он аж опешил.

- Гладко стелет. Спать будет жёстко. Красивые слова, слова, слова. Я вам это, вы мне это. Слышали-знаем. Я-то тут при чём? У меня даже подданства до сих пор нет. Меня ваши разборки вообще не касаются!

- Ага, не касаются, значит? Пхе! Ну, иного от безродной дворняги ожидать сложно.

- Оскорбляйте, пожалуйста, вы же такой… сильный сразу от этого становитесь. Упиваетесь мелкими подлостями, Ваша Светлость, да?

- Да уж какие тут оскорбления! — старик почёсывает висок кончиком карандашика. — Просто констатация фактов.

Ну-ну, я так и понял.

Потёрся ещё минут десять, ничего нового не услышал, и решил слинять отсюда.

Походил по этажу. Увидел испуганную мордочку Уобрес у дверей. Было сунулась, но эти «золотые» её завернули. Мне кивнула, я ей кивнул. Интересное зрелище! Ну, положим, дед сам себя теперь обслужить может. Ванная, туалет, вот это всё. Даже, наверное, постельное перестелить, буде понадобится. Но что насчёт всего остального? Байле не видать. Видимо, хрупкая душа этого вьюноши не выдержала сурового издевательства проверок на входе. И? Дальше-то что?

Прошёлся по коридору туда-обратно. Вернулся.

Открываю дверь и спрашиваю:

- Вас-то хоть кормят?

- Да? — старик поднимает глаза от чтения. — Что? Кормят? А, ну да, кормят, а что?

- Да просто… Никого в крыло не пускают. Вот и я подумал было: а чем Ваша Светлость питается.

- Ха! Заботливый!

Пожимаю плечами.

Я ж просто поинтересоваться.

В общем, во дворце теперь иные порядки, как понимаешь.

На обратном пути пришлось ждать.

Принцесса выезжала со своими караульными. Лица холёные, мясистые. Видно, что ничего тяжелее члена в руках не держали. Наши-то разведчики от Рубежной не так выглядят, насмотрелся за пол-года с капитаном Орельё три года назад. Сама сидит как истукан, смотрит в стенку перед собой. Неужто интересно так? Я вот, например, всегда по сторонам глазею. А ну как чего забавного увижу? А эта…

В общем, пока она не выехала, меня не выпускали.

Изменения с приездом Нам Хо-Ретты мне пока что не очень-то и нравятся. Будем честными.

Чего только ещё ждать? Чего?

Супруга Ньёна — немного покатая женщина с какими-то дёрганными движениями. Накрыла нам стол в кабинете кнара. Мазнула по мне глазами, убежала. Не буду, мол, вам мешать, у вас же важные обсуждения.

Сам Ньён, однако, ко мне не торопился. Пригласил, поздоровался, ушёл. Потом я его с пол-часа ждал, сидя над остывающим калатэ. Вроде, и еда-то уже стала холодной. А его всё нет и нет. Выдерживать меня, что ли, вздумал? Так здесь не управление, где его все хотят и он всем важен. Тут-то, в своём доме, кому кнар нужен? Командует служанками да дворниками? Раздаёт ценные указания? Или что?

Смотрю в окно кабинета Кайды. Деревья. Облетевшие чёрные ветки. Несколько листиков осталось, треплются на ветру. Вот-вот, кажется, оборвутся и улетят в стылый город, но… Но ещё отчего-то держатся. Странно это: дерево-мать от них уже отказалась. Серые они. Но — отчего-то не хотят покидать её. Какой глубокий, какой трагичный символизм!

Задумался. Не заметил как открылась дверь. Рядом со мной уселась Шу. Строго, будто ученица школы или гимнасиума. Потупила взор в пол. Молчит. Поднимаю брови удивлённо. Ну, раз молчит, значит и мне не черёд вступать. Ждём дальше.

Спустя минут пять дверь открывается. Входит сам кнар.

Лицо его мрачное, желваки так и катаются по этой вытянутой лошадиной роже.

Проходит, плюхается в своё кресло, складывает руки на столе перед собой, смотрит на меня, потом на дочь:

- Ну-с? Говорить будете?

Я опять удивлённо поднимаю брови:

- О чём, ваше благородие?

- О вашей с ней, - кивая в сторону дочери, - преступной связи.

- Преступной? С Шу? Вы серьёзно? — я тоже перевожу на девушку взгляд.

Она стесняется, и опускает глаза ещё глубже в пол, на щеках и шее выступает неровный румянец.

- Преступной, молодой человек. Самой что ни на есть преступной! Вечно вы мне вдвоём гадите!

Я даже не знаю что и сказать ему.

Кайда молча буравит нас обоих глазами несколько минут:

- Значит, сказать вам нечего, да?

Протягиваю ей руку под столом, беру её безвольную ладонь в свою:

- Я её люблю. Она, надеюсь, любит меня. Что тут обсуждать? Ну да, проколы случаются. Но… что изменилось?

- Что… - голос Кайды опасно падает вниз. — Вы спрашиваете, что изменилось, молодой человек? — голос начинает карабкаться вверх. — А то, что моя дура-дочь, моя безмозглая «кровиночка», которой мы уже двадцать с лишним лет дуем в задницу вместе с её матерью, изволит быть не праздной! И благодаря кому эта подлость с ней произошла, как думаете? — впивается в меня глазами.

- Подозреваю, что вы обо мне? — рука Шу чуть-чуть дёрнулась на эти его слова. — Так я этого и не скрывал. Да, ребёнок мой. Ну, будет моим. Я от него не отказываюсь, как и от вашей дочери.

- Вы… Вы что? — кнар переходит на громкий театральный шёпот. — Вы понимаете что вы натворили своим безответственным поведением, сопляк? Вы? Именно вы? У вас свадьба через три недели! С кем, с кем?.. С ней? — он тыкает в направлении Шу пальцем. — Так нет, обознались вы! Как зовут вашу невесту, напомнить?

- Мою невесту зовут Дхёнайрана Лаудис. — киваю ему. — Я знаю это.

- Тогда почему беременна она? — Кайда даже и не думал опускать свой указующий перст.

- Пхе! Пха! Ну, это звучит очень наивно, но, господин Ньён… Когда девушка и юноша друг друга любят, у них порой случаются дети. — беру самый спокойный тон, будто разговариваю с буйным идиотом, которого не хочу спровоцировать.

В ответ кнар молча смотрит на меня. Губы раскрываются, будто хочет что-то сказать. Потом закрываются. Как у рыбы на суше, да.

Он опешил. Откидывается назад на спинку кресла.

Смотрит на меня, на неё. Качает головой. Бледнеет.

- Какие же вы оба… - тихо-тихо. — Вон, все вон! — голос внезапно взлетает.

Поднимаемся вместе с Шу, пока Ньён пытается взглядом нас обоих прикончить. Выходим, закрываю дверь.

Изнутри доносится что-то вроде сдавленного крика, переходящего в вой. Что-то разбилось в кабинете, да.

Отходим подальше от кабинета, присаживаемся на банкетку.

- Как ты, солнышко? — спрашиваю её.

- Ну… как видишь. Как слышишь! — она косится в сторону кабинета. — Только я это наблюдаю уже с утра, а ты…

- Да нет, что ты! Не про это спрашиваю. — нежно касаюсь рукой её живота через платье. — Как ты?

- О! Ну тут ещё тревожиться рано! Мама сказала, что это примерно четвёртая неделя. Я ещё пока ничего не чувствую.

- Не пинается ещё?

- Пхе! Ну ты прямо как ребёнок, Ягош. — она поворачивается ко мне в пол-оборота.

Наши колени соприкасаются.

- Это не так быстро. Ещё двадцать недель. — Шу качает головой.

- Двадцать! Ого! А я хотел, чтобы он или она, - глажу её по животику, - вылезли со мной поздороваться уже завтра. Ты не можешь поторопить? — поднимаю глаза на неё.

Шу улыбается:

- Глупый ты глупый!

Обнимаю её. Она в ответ обвивает руками меня.

Становится тепло и просто.

Сидим на банкеточке, пока Ньён беснуется в своём кабинете.

Спустя какое-то время её мама осторожно выглядывает из-за угла. Смотрит на нас:

- Он там давно уже… - и показывает глазами на дверь в кабинет кнара.

- Минут двадцать. — Шу смотрит на часики на руке.

- О! — женщина складывает руки на груди. — Надо что-то… - снова оглядывается на нас, свившихся в одно целое. — Да, надо что-то делать. — молитвенно разведя руки по плечам она осторожно стучится в дверь кабинета. — Дорогой, можно?

Ньён что-то глухо отвечает.

Супруга Кайды бочком заходит внутрь.

- Прости, а мама твоя?.. — спрашиваю у Шу.

- Госпожа Сеженн Эрденхи, если тебе интересно. — она трётся щекой об меня.

Трусь об неё в ответ.

- Щекотно же! Ну! Кто так плохо бреется? — в шутку отчитывает меня.

Обнимаю её сильнее и облизываю мочку уха.

- Ай, прекрати! Ягош! Сейчас мама и папа выйдут, а ты тут что? Ухо мне обслюнявил. — Шу улыбается.

Я улыбаюсь, глядя на неё в ответ.

- Моя! — трусь об её кончик носа своим кончиком носа.

- Мой! — она делает ответное.

Спустя минут десять госпожа Эрденхи покидает кабинет мужа:

- Минут через двадцать давайте пообедаем вместе. Ньён-ю как раз придёт в себя к тому времени. Господин Ягош, вы не против?

- Нет-нет, что вы! Буду только рад.

Она кивает мне и идёт распоряжаться насчёт еды.

Кайда пока ещё сидит у себя.

А я — утонул в тепле.

И в нежности.

И — в моей Шу.

В моей любимой!

И только.

Управление сегодня утром напоминает улей. Ага, та хрень из серой бумаги, которую глупые осы порой вешают не там где надо. Помню, у нас в курятнике один такой был. Большой-большой. Я взял папкину удочку, зашёл внутрь, хорошенько нацелился, и… И дальше — бежал куда подальше. Дураком я, кажется, тогда ещё не был, поэтому себя ценил больше, чем ценю сейчас. У меня вообще сложные отношения с осами, с пчёлами, да. Дедовы ульи обходил за два прогона, да, не всегда только помогало. Пахну, мол, мёдом, говорил он. Поэтому за зелёный и золотой меня точно раза два-три жалили. И впечатления, доложу тебе, были не очень.

Поэтому когда я подхожу к этому серому зданию в два этажа, оно всё больше напоминает мне улей. По которому кто-то хорошенько саданул палкой. Из главного входа и в главный вход порхают «птички». Одна за одной. Подъезжают подводы, выплёвывают своих пережёванных пассажиров, подбирают новых, которых ещё не съели, и катят куда-то вдаль. Я смотрю на это движение с недоумением. Вроде, праздник или фестиваль имени Ведомства Певчих в марке не отмечается. Да и вообще где-либо. Так чего же им всем надо вдруг стало? Странно. Надо переждать и передумать это в кафешке.

Сижу с эклером. Никто мне не мешает. Теперь я разглядываю Птичник с безопасного расстояния. В случае чего можно сказать, что у меня дела, да. Прикинуться канатом. Съездить к Симону и госпоже Амас, если они ещё в городе. Или ко дворцу. Или ещё куда-нибудь.

- Мда, интересное зрелище! — комментирую, прикусывая любимый эклерчик.

Кафешка пустует. Ну да, с утра-то — кому оно надо? Вот только мне одному.

Встаю, задвигаю стул.

Хочешь не хочешь, а идти надо.

Захожу через проходную.

- Ваши документы! — ага, мы с этой Арназой виделись не раз, а она делает вид, что меня не знает.

Протягиваю свой учётный листок.

Кивает, рассматривает всерьёз, будто впервые. Говорит мне:

- Прошу!

Качаю головой. Мягкий дом какой-то.

В архиве, в основной части, не протолкнуться.

- Куда, куда ты эти коробки несёшь? Ну же, голубчик! Соберись! — увещевает какого-то фейна Габинер.

- Простите, я думал, вы говорили про них. — тот поворачивается в другую сторону, показывая иную кипу коробок.

- Нет-нет, это для вашего друга Ремлея. — старик качает пальчиком. — А вас, мой дорогой Хевгар, я попрошу заняться вот этой стопочкой. — и ведёт его к очередной стопе.

Старик весь в делах, как я понял.

Киваю ему. Он коротко мне, будто не узнавая.

Понимаю — дела-с, что уж тут.

Беру ключики и иду к себе.

А у меня — тишина. Закуток свободен, закуток чист. Закуток освещён тускленьким небом на исходе месяца Дóждей. Аккуратно стоят на своих местах те коробки, которые мы паковали вместе с Дхё. Можно смело позволить себе ничегонеделанье. Только чаю кружечку, да. Есть-то я не хочу. Да почитать чего-нибудь из старенького… Кого бы взять? О, Танван Аспурта! Точно! Вот что у меня есть, вот чем мы с тобой, мой дорогой друг, сегодня займёмся. «Конь с густой гривой» уносит меня с собой в долгое-долгое путешествие.

Мальчик оказался один. Деревню их снесли. Мешает-де императорскому каналу. Мама-папа подались ближе к Заходящей Луне на заработки. Остался он с бабушкой и дедом. А тут и школа подоспела. Надо ехать, да. А куда? Их волость соединили с соседней. Теперь — за два прогона надо добираться зараз. Вот он туда и ходит раз в неделю. С утра, ещё часа в два ночи выходит, потом может где повезёт с попутной телегой, где как, а часам к двенадцати, значит, добирается до школы. Спит прямо там, место ему выделили в комнатке при здании. А холодно, а мороз. А грязь, а вши… Но нет, не ропщет. Кормят жиденькой бурдой. Школа-то та из занюханных, а воровство уже начало разлагать тело Империи. Поэтому… Паренёк тощает. И только на выходных может дойти пешки до дома, до бабушки и деда, и там вволю наесться.

Приходит новая учительница. Эта — из столичных. Что-то там случилось с её мужем, как я понял. И пришлось срочно собираться в глушь. Вот, попала в эту школу. А дети все — без ужаса не взглянешь. Сиплые, блохастые, неухоженные. Деревенские, одним словом. И вот она берётся со всем рвением души приводить их в порядок. Помогает учиться читать и писать тем, кто ещё не умеет — а это почти все. Считать учит. Проходят солнце поэзии — Арваниха Силезму. И вот этот деревенский мальчик открывает в себе страсть: стихи! Представляешь? Маленький, вечно заросший, в старом пальтишке своего деда, ушитом-перешитом. Ходит до школы, и все два прогона по синему мечтает о великом. О солнце, о Родине, о любви. И начинает писать!

На моменте, когда эта учительница приносит ему, голодному и холодному, целую краюху хлеба и большой кувшин молока, а он пишет, и не может остановиться, и только потом замечает, что она была у него, и начинает писать ей стихи в благодарность о заботе…

Да, признаюсь.

Стал слаб глазами.

Ветер туда попал.

Сижу, вытираю краешком рукава рубашки. Закрыл лицо руками. Представляю. Проживаю это.

Тихонько скребётся в дверь.

- Да! — а голос норовит сорваться.

Входит тихо, кошачьими лапами.

Обнимает меня со спины.

- Ты опять читал грустные книги, мой котёнок? А я хотела с тобой пообедать! — говорит Дхё.

Пытаюсь собраться, да.

Выходит пока тяжело.

В Малом полным-полно людей. Пролётки и кареты. Кони и люди. Самоцветы, ткани, фасоны. Огни, да. Фонари, вывески, витрины. Смотрите, смотрите, смотрите! Чамра живёт и здравствует. Влюбляется и восторгается, умиляется, драматизирует, печалится и радуется. Сотни историй — и все для вас. Только приходите.

Понимаю, что звучу сейчас излишне пафосно, но я в таких местах, скажем так, впервые. Ярманки или праздники Домов в Аурье — не чета этому зрелищу. Цацки-висюльки. Высокие шляпы, огромные воротники и юбки. Парад лицемерия, пафоса, тщеславия. Уух. Я даже не знал, что в Чамре так много героев. Хорошо, что не надел свой парадный китель Регуляров. А то был бы как все они сейчас.

А так — тактично продвигаемся на второй этаж под ручку с Дхё. Она с кем-то обменивается словами. С какими-то своими светскими знакомыми. Я обмениваюсь приветствиями с мужчинами, сопровождающими эти прекрасные цветы, и идём дальше. Ровно как собаки, которые обнюхивают друг у друга задницы, чтобы выяснить кто есть кто, то же происходит и здесь. И я бы не хотел через всё это проходить, всего этого касаться, но… Долг есть долг: я должен торговать лицом. Я должен выводить Дхё в свет. Я должен — хотя я ни у кого не занимал, понимаешь? И это меня раздражает. Раздражают напускные улыбки, раздражает обилие золота, раздражают всевозможные вариации пустых разговоров, раздражает…

- Всё в порядке? — в перерыве между общением со своими знакомыми, она чуть дёргает меня за руку.

- Всё просто потрясающе, моё солнце! — стараюсь улыбнуться.

- Ну-ну, я уже поняла, что ты устал. — Дхё тянет меня к ложе. — Пойдём уже, нелюдимый ты мой!

Тхи крепкий! Вот уж от чего можно устать, да? Не от работы, не от скачки на лошади по пол-дня, а второй половине дня — сидению в засадах. Не даже от проверок разных жуликов и контрабандистов на перевале, а вот от такого времяпровождения. Уух.

Расстёгиваю верхнюю пуговичку рубашки. Становится легче дышать. Совсем чуточку.

Малый — изящнее. Украшеннее. Более элитарный, я бы сказал. Сливки из сливок общества марки. Вот уж не представляю здесь Маэлу. Она бы расплевалась, оттоптала всем ноги и ускакала куда подальше с диким криком. А я вот, видишь, терплю. Хоть и тяжело даётся.

Резные панно. Плитка. Мозаики. Хрусталь. Бархат и шёлк. Красное дерево. Короны над королевской ложей, ныне пустующей, ведь Нам Хо-Ретта в городе, и значит надо оставить и место для её потенциального визита.

В общем, думаю, антураж этого места и моё к нему отношение тебе понятны: я раздражён, я устал, я уже триста раз разочаровался, что вообще на это пошёл. Но я — вынужден, увы, и выбора у меня нет.

Присаживаемся. Ложа — слева от королевской, раз туда было не взять. Выкупил нам первый ряд, чтобы никто не толкался и не проходил через мои колени, да. Думаешь, дешёвые выкаблучивания? Ан нет. Я бы и всю выкупил, но такого мне не разрешили. Мол, вы что, думаете, что самый главный тут, да? И даже белый китель Птичника не запугал билетриссу. Кстати, нынешняя пиеска как раз про офицера Птичника, да. Ну, название другое. Это же Вторая, должен понимать. Но суть его работы — ровно та же самая, что и теперь. Пугать, запугивать, выискивать измену и вред для государства. Верчу в руках программку. Ага, это по той книге Хассиб Чирул, которая прогремела в последние лет десять. «О, гений от пера», «самый потрясающий и глубокий роман», «глубина передачи образов, времени и погружения в детали — потрясающая», «для самых тонких ценителей литературы». И прочая дребедень. Я вообще, скажем так, не любитель дамских романов. «Она посмотрела на него, он посмотрел на неё» и вот это всё. Поэтому с оригиналом не стал знакомиться. Наслышан поверхностно об антураже, в программке написано краткое изложение. Сцены. Акты. Вот это всё. И, пожалуй, большего и не надо.

- Ты читала? — наклоняюсь к уху Дхё.

- Что? Чирул? Читала, да.

- И как тебе?

- Средней паршивости.

Ооо! Делаю отметку про себя: у Дхё есть зачатки вкуса.

Она в меру изящно крутит головой по залу, встречается с кем-то глазами, кивает, посылает воздушные поцелуи, в общем, развлекает себя сама. А я — смотрю на занавес, жду пока погаснет свет и начнётся священнодействие. Нет, я понимаю, это не Неремгина, но… Ярманочные постановки в сравнении с театральными — вот что я хочу сравнить.

Третий гонг. Публика втягивается внутрь зала. За нашими спинами аккуратные шепотки и шорохи. Медленно гаснет свет. Всё внимание сосредотачивается на сцене. Занавес идёт вверх. Начинается, да.

В первой же сцене мы видим как её несчастного мужа уводят из дому четверо в сером. Ага, та самая «охрана империи», Седьмое Отделение. Бедная дама, главная героиня пиески, Юон Фраже, остаётся одна с тремя детьми. Вокруг неё — страна на последнем взлёте её государственности, я бы сказал. Реставрация Савехалаема Нивмаха прошла почти двести лет назад. Религиозные бунты наконец-то стихли. И вроде как внутренняя ситуация начала налаживаться, и даже не верится, что Великая страна рухнет лет через пятьдесят-шестьдесят после описываемых событий, но… Но раз у нас нет (или почти нет) внешних врагов — значит, надо изобрести внутренних. И тут у нас идут фанатики Матери, бывшие династии Алуора, Марранелл, сепаратисты из бывшего Олейяра, Латрийи, Южный Союз… О, записывай в них кого хочешь. И вот государство начинает борьбу против них. Кругом, значит, шпионы, предатели, ренегаты, перебежчики. Ну как же иначе, правда?

Так вот, её муж, Халчи Агашэ, работал мелким гражданским чиновником в конторе, обеспечивающей армию продовольствием. И то ли он с кем-то не тем пообедал, то ли где-то не там рассказал анекдот, то ли прошёлся мимо не того дома в не тот час, но оказался под подозрением. А раз он работает на армию, на святое святых Второй, то тут уже явно дело попахивает изменой и предательством. Отравить наших славных воинов, спасающих и защищающих простых жителей вздумал, значит? Ну уж нет, дудки. Не выйдет! Седьмое отделение за него примется! Показывают сцену избиений. Ну, в сравнении с тем, что я видел на третьем подземном, это детский лепет. Поймал себя на глупой мысли: дамочки в зале, из особо впечатлительных, охают, мол, как же так, а я сижу с глупой улыбкой. Это вы, бляди, не знаете как оно на самом деле бывает. А тут на сцене — ха, конечно!

Актриса Юон Фраже, кстати, признаюсь, довольно красивая. Нет, не как Дхё с её высокими скулами и капелькой нахьёрдской крови, но… И играет неплохо. Вот актёру на Агашэ я что-то не очень верю: недостоверно плюёт кровью, недостоверно изображает замученного пытками. Недостоверно хромает. Эх, этого молодого человека — да к нашим мастерам заплечных дел… Вздыхаю даже.

- Чего не так? — Дхё склоняется над моим ухом.

- А теперь представь, - показываю пальцем на сцену, - как бы он ходил после свидания с Карризи или с Бармом-старшим.

Она молча оборачивается на меня. Смотрит укоряюще. И снова поворачивается к сцене.

Ну вот, Дхё не поняла моей иронии! Какая трагедия!

Дальше по ходу пиесы появляется второй герой — феа Олас Мец-Гран. Роковой красавчик, следователь Седьмого Отделения. Ведёт дело несчастного Агашэ из снабжения. Назначает бедному юноше «оздоровительные процедуры», как он их называет. А тем временем, бедная Фраже остаётся без средств к существованию: как же, муж — враг, её тут же уволили из места, бывшие подруги забыли её адрес, а трое детей — хотят есть. Даже слуги ушли из дому. И вот она, бедная-несчастная, учится варить кашу, печь хлеб и ухаживать за садиком. Я понимаю, что должен бы растрогаться, но то что делает актриса на сцене у меня вызывает хохот. Ну до комичности нелепа в роли хозяйки своего дома.

Поворачиваюсь к Дхё:

- Дорогая, а ты-то сама пол мыть умеешь? Хлеб испечёшь?

В ответ я ловлю на себе ещё один укорительный взгляд.

- Ладно-ладно, я и сам всё это могу, не переживай. Поэтому если тебя посадят, солнце, то наших детей буду кормить без проблем. А не как она. — тыкаю пальцем в происходящее на сцене.

- Дурачок ты, Ягош, очень большой дурачок. — она качает головой и снова отворачивается к действу.

Дальше следует сцена совета: Юон Фраже дорвалась до какой-то своей далёкой-далёкой родни. Та тоже столкнулась с «несправедливостью» Седьмого Отделения, но её мужа-то вернули и всё у них стало хорошо. А как, мол, а что ты сделала, научи? И вот эта родственница её учит: оденься под девочку, накрасься, будто тебе семнадцать, и у тебя нет троих под подолом, один другого меньше, и иди, запишись к следователю, ведущему дело твоего мужа, и поплачься ему в жилетку. Ага. Смекнул. Кажется, дело тут…

Точно: так всё и произошло. Молодой, восторженный идеалами Саваиди (текущего императора), Мец-Гран оказался покорён женскими чарами и красотой этой Фраже. Как же, несчастная жена! Плачется, ищет защиты! Уух, сейчас он её так защитит! Ухмыляюсь сально. Ага, сцена в местной гостиничке. Тактично гаснет свет. Скрипит кровать. Ага, верю. Ну, ты понимаешь, да?

- Прекрати ржать, Ягош Хо-Ретт! Это вообще-то печально, ты понимаешь? — она гневно шепчет мне на ухо.

- Простите, госпожа Лаудис! Просто… анекдот вспомнил в тему. — отмахиваюсь от неё, прикусываю ладонь, чтобы не засмеяться на весь зал.

Она пару раз разгневанно стукнула меня ладонью по колену.

Погружаюсь в зрелище дальше…

Ан нет.

Перерыв.

Люди вокруг нас начинают вставать, тянуться к выходам, кто-то потягивается, кто-то обсуждает действо, которое только что видел. Мальчишки бегут вперёд, к самому краешку оркестровой ямы. Разглядывают что там и кто там сидит.

Дхё сидит с каменной спиной и с не менее каменным лицом. Сердится, как я понимаю.

- Простите, Дхёнайраночка! Ну не могу я иначе. Очень уж потешно это выглядело!

- Нет в тебе ни капли серьёзности! Что за человек? Тут драма, тут жизнь у неё ломается, тут она через себя переступает. Ради мужа, ради детей! А ты что? Сидишь, хохотом в ладонь давишься, бесстыдник!

- Ну… извини меня, солнышко. Не сердись! — тихонько поглаживаю ей коленку. — Я просто не создан для таких тонких произведений, понимаешь? Грубому солдафону вроде меня нужны более грубые места и грубые развлечения. — хлопаю себя по горлу.

- Всё-то ты кривляешься. Всё-то ты понимаешь. Небось, всё от того, что это я выбрала эту пиеску! — ух, как от неё пышет негодованием.

- Да нет, ну что ты! — беру её за руку. — Что ты, играют они здорово. — киваю головой на сцену. — Просто… не получается поверить, прости.

Она недовольно косится на меня, губы её чуть подёргиваются.

- Давай пройдёмся, солнце. Я постараюсь себя вести лучше во втором акте!

Дхё недовольно вздыхает. Но поднимается.

Идём фланировать по этажу. Ей надо поправить макияж, как это называется у дам. Я тем временем беру себе бутербродик с рыбкой и стакан белого с пузырьками. Отыскиваю свободный столик. Закусываю. Смотрю на публику. Какая-то девочка лет четырнадцати встаёт рядом.

- Простите, госпожа, я ожидаю свою невесту. Не изволите ли вы поискать иного места?

Перевожу глаза на неё, а то как-то некультурно общаться, будто с пустым местом.

Она в ответ поднимает глаза на меня.

Ого. Какие желтые. Какой странный зрачок.

О. Я понял кто это.

- Знакомы? — спрашивает меня, видя моё изменившееся выражение лица.

В ответ я молча снимаю очки и смотрю на неё.

- О, так это вы… Вот про кого мне рассказывали! — Нам не кажется удивлённой.

- А что делает Ваше Высочество в этом месте? — обвожу глазами буфет второго этажа Малого театра.

- То же, что вы и Вы. — она чуть дёргает плечами. — Смотрю пиеску. Развлекаюсь, так сказать.

- Понятно. И как Вам зрелище?

- Средней поганости. Если бы ещё один офицер Птичника не давился смехом в ладонь на драматичных сценах, было бы ещё лучше.

О, это она меня имеет в виду?

- Простите, не мог сдержаться. Вам бы следовало посетить наше управление. Я бы Вам устроил занимательную экскурсию и показал бы как оно происходит на самом деле, а не как там. — киваю в сторону сцены.

- О, разумеется, разумеется! Когда Вас устроит?

Вот… вот ведь она, а? Я же просто для красного словца.

- Ммм… Послезавтра часиков в десять, Ваше Высочество?

- Пол-десятого.

- Договорились. Там ещё очень вкусные эклеры.

- Эклеры? — она изумлённо поднимает брови.

- Ага, эклеры. Люблю, знаете ли, после пыток покушать эклеры. Осуждаете?

- Нет-нет, что вы. — а выражение появившейся брезгливости никуда не пропало при этом.

Кто-то кивает ей от входа. Принцесса смотрит на меня:

- Я пойду.

- Идите, Ваше Высочество. Отпускаю вас.

Она пхекает и пропадает в потоке людей.

Минуты через четыре-пять появляется Дхё. Идёт ко мне:

- Ну что, моё очаровательное чудовище, я ничего не пропустила?

Рассказать? Не поверит же, хех.

Наверное, я не очень хорошо засыпаю на новом месте. По первости всё кажется мне непривычным, всё не на своём месте. Лежак — не той жёсткости, к которой привык. Запахи — опять же. Звуки и ощущения, ага. Потолок, если он есть, хе-хе, тоже. В общем, всё это создаёт что-то совершенно непривычное, не то, что-то чуждое. И к этой чуждости нужно привыкать. Не годы, конечно, но какое-то время точно. Поэтому… поэтому мне тяжело заснуть, да, именно сейчас.

Простыни свежие. Подушки мягкие. Сторы я раздёрнул, чтобы сохранить хоть каплю света. Лампу у кровати не включал, не хочу сейчас читать, да и нечего. Смотрю в окно, в темноту, привыкаю к ней. И постепенно вижу дальше. Какие-то смутные очертания деревьев во дворе этого дома. Ограда вдали. И — пустая ночь в середине синего.

Перевернулся на другой бок.

Дверь. Картины, рамки которых чуть золотятся в темноте. Что там нарисовано теперь — не рассмотреть. Знаю только, что там был лес и озеро, да. Шкап. Ручка двери, которую кто-то сейчас опускает вниз аккуратно. Ну-ну.

На всякий случай перелёг по-быстрому на правый бок, изображая неведение.

Лёгкой тенью в белой с кружевами ночной рубашке она проходит внутрь на цыпочках. Присматривается внимательнее: как бы лучше пролезть туда, куда ей надо. Потом обходит кровать в ногах, кладёт одну руку на неё, опирается. Пробует: не слишком ли ощутимо её движение на моей стороне. Потом тихонько поднимает дальний край одеяла и вползает внутрь. Ложится на спину и аккуратными небольшими движениями подталкивает себя ко мне поближе. Замирает рядом со мной. Старается реже дышать, чтобы не разбудить. Я молча улыбаюсь её деликатности. Какая она нежная! Какая хорошая! Делаю вид, что жую во сне губами.

Немного, так же по пальчику, как двигалась она ко мне, высвобождаю свою руку из-под подушки. Касаюсь её волос. Глажу её по голове. Она расслабляется. Поворачивается на правый бок. По-хозяйски кладу левую руку на неё и чуть-чуть подтягиваю к себе. Утыкаюсь носом в её волосы. Вдыхаю запах, который мне стал так привычен и дорог за эти несколько месяцев.

- Моя! — шепчу ей в спину.

Она чуть-чуть кивает головой.

Стискиваю её в объятиях чуть крепче.

И мы засыпаем.

Становится очень легко и просто. Будто бы и надо было что — человека рядом. Который сделает для тебя любое незнакомое место — знакомым. Неродное — родным. Далёкое — близким. Она ещё немного поворочалась, успокаиваясь, устраиваясь поудобнее, а потом так же легко засопела, как и я. Ночь раскрыла над нами свои крылья, укутала в нежность и тишину. И мы поплыли по этим тёмным волнам куда-то далеко-далеко. В ту страну, где нет больше тревог, забот, разочарований и печали. В ту страну, откуда бывает потом так тяжко возвращаться утром.

Утром я просыпаюсь рано. Поворачиваюсь к окну. А, точно… Она спит рядом. Всё так же робко, на боку, чуть поджав ноги. Чуть-чуть подвигаюсь к ней, вдыхаю как она пахнет. Обнюхиваю волосы и шею. Ааах! Так бы и съел её! Но — нельзя, правда?

В окне у нас ещё темно. Да-да, Колесо уже укатилось за синие горы, но по-настоящему рассветает теперь после восьми. А я вот уже проснулся по старой привычке. Зеваю. Тянусь в постели. Думаю. Дальше-то что? Ждать, пока моё солнце проснётся? Ну, это может быть долго. Куда-то идти? В незнакомом доме? Нет, я, конечно, имею поверхностное представление. И в общих чертах, наверное, смогу разобраться. Но пока…

Пробую перевернуться на другой бок и снова уснуть. Лежу минут десять или двадцать. Неа. Сон не идёт. Кажется, придётся вставать.

Тихонько высвобождаю ноги, сползаю на край кровати. С него — аккуратно встаю, стараясь не потревожить мою гостью. Беру тапочки, беру пиджак, рубашку, штаны и носки.

Открываю дверь, выхожу в коридор. Здесь — горят светильники через один-два. Тихонько одеваюсь. Прикладываю ухо к двери. Нет, вроде бы, не ворочается. Надеюсь, что спит.

И вот я на втором этаже этого дома. Куда пойти? Влево? Вправо? Кажется, если не ошибаюсь, вот та комнатка — то что мне нужно. Потихоньку открываю ручку. Нет, как же. Какая-то спальня. Надеюсь, не разбудил? Так же тихо закрываю дверь. С третьей попытки мне удаётся попасть туда, куда так хотел: в ванную. Умываюсь, привожу себя в порядок. Смотрю в зеркало: хорош.

А теперь бы… Ох, и не знаю. Я бы, возможно, и позавтракал, и калатэ бы попил. Только вот как? Спускаться вниз и просить прислугу? Нет-нет, я здесь гость, ничего такого, но… Ээх, ладно, пойдём-ка мы вниз, Йедо, там разберёмся.

Спускаюсь по лестнице, выстланной мягким бежевым ковром. Ноги идут тихо, шагов совсем не слышно, чуть пружиня.

На первом этаже уже понемногу колготится прислуга. Кто-то куда-то идёт с ворохом белья. Кто-то подметает. Кто-то стирает пыль. Кажется, кухня была куда-то сюда? Ага, точно, сюда. Мимо коридора с парадными портретами. Это родственники кнара, как я понимаю, и его супруги, да? Суровые бородатые дядьки. Хотя один похож на придурка, да. Нынешний хозяин дома. Открываю двери: ага, это у нас для прислуги. Мне же — чуть дальше.

Оказываюсь в комнатке для господ. В комнатище, если хочешь подробностей. Белая мебель, витые стулья. Стол. Окно, задёрнутое сторами… Ну, это мы поправим. Так, теперь бы ещё найти где у них тут калатэ, или кавуче, или хотя бы эссин. В этом ящике? Нет? Может, на этой полке?

Слышу как у меня за спиной открывается дверь:

- Вы что-то ищете? Могу я вам помочь, господин Хо-Ретт?

Ооо. Это её мама. Тоже, видимо, любительница рано встать. Как-то… немного неудобно вышло. Да, совсем капельку.

- Простите, госпожа Эрденхи. — поворачиваюсь к ней и клоню голову. — Понимаю, что моё присутствие здесь…

- Нет-нет, что вы, что вы! — она останавливает меня движением рук. — Не осуждаю ни капли! И уж точно не хочу читать вам морали. Просто помочь. Вы же тут пока ещё ничего не знаете. Где что лежит.

- Эээ… Я искал калатэ, если он у вас есть. Ну или эссин из зелёных цветков.

- Ооо… - она задумалась, приложила руку к щеке. — Ну, насчёт калатэ я вас не обрадую: в этом доме ценителей нет. А вот эссин — он там. — показывает на верхний ящик.

- Спасибо вам огромное! — клоню голову снова.

- Да что вы, что вы!

Она ещё немного побыла в комнатке, но видя что я просто завариваю себе утренний эссин, потихоньку ушла.

Ну а о чём нам с ней говорить, если что? О манерах, разве только. Вот уж меня бы съели с потрохами за одно моё вторжение в дом незамужней молодой девушки в Чамранском свете…

Поэтому мне бы лучше быть тихим и робким как мышка.

Сижу, жду пока цветочки раскроются. А как они это сделают — можно будет сцедить и пить. Вода как раз подостынет. Так, чтобы не сжечь губы и язык, как я уже не один раз делал. Смотрю на заварочник.

Минут через пять дверь снова тихонько открывается.

Ага, это снова она.

- Вы не против, если я посижу здесь, с вами? Не могу утром без чашки кавуче, простите.

- Что вы, что вы, это же ваш дом! Как я могу быть против?

- Хе-хе. — она чуть-чуть усмехнулась. — Я уж порой и не знаю, чей это дом.

Клоню голову виновато:

- Простите, Шу сказала, что господина Кайды не будет, а вы не возражаете против моего присутствия.

- Ну да… Когда ещё я ей возражала? Что-то даже и не припомню сразу. — на лицо госпожи Эрденхи вползает небольшая улыбочка.

Что делать теперь? Побыстрее допить, свернуться, уйти? Ох, некрасиво будет. А так что сидеть? Я же тут против всех этикетов. Шу, конечно, тоже хороша. Надо было ей предупредить, чтоб я, мол, не шастал никуда. Но ведь не спалось, не лежалось, понимаешь? Что бы я делал? Пялился в потолок ещё часа два-три, пока она не проснётся? Так ведь её мама всё одно бы узнала о том, что я был в гостях. Нас-то ведь прислуга видела. Встречали. Кормили ужином. Ээх… Какая-то бедовая ситуация. Никак не выкрутиться без потерь. А солнышко всё так же не хочет приходить мне на помощь, а в окнах всё так же сумрачно, хоть и стало каплю светлее…

- Вы знаете, всё так быстро промелькнуло перед моими глазами… - после паузы начинает она. — Вот, вроде бы вчера была свадьба, потом чуть позже у нас появилась малышка Шу… И вот теперь она совсем взрослая. Сама готовится быть матерью. А я как-то не успела понять что к чему. Какая она? Что она? Где она? — госпожа Эрденхи всплеснула руками, поставив чашку на стол. — Просто мне казалось, что она всё ещё маленькая девочка, которая боится выйти из дому без меня. Что она пугается громких звуков, что она прячется под стол от грозы. И совершенно бесстрашна к чужим лошадям или собакам. А теперь… теперь вот будто кажется, что мне нужно узнавать новую её, мою дочь. Какая она, как вы думаете? — Сеженн Эрденхи поднимает глаза на меня.

Хм.

Я задумываюсь на мгновение:

- Мне кажется, что Шу на самом деле очень нежная, остро чувствующая, ранимая, открытая, ищет справедливости для всех в мире. Она любит читать, пусть её вкус порой я не могу одобрить. Она тонко ощущает происходящее. Она мастерски подмечает детали: кому что важно, кто чего хочет и ищет. Она… очень чистая и яркая, да. Она удивительная, да. — на мои губы вползает глупая улыбка.

- Вы её любите?

- Ммм… Даже не смогу вот так сказать. А вы любите воздух и воду?

- Я? Воду? Ну… - она на мгновение задумалась. - А к чему это вы?

- К тому, наверное, что без них никто жить не может. Я не могу, вы не можете, люди не могут. Как их можно любить? Но они незаменимы, понимаете? Вот когда я встретил Шу, я понял, что обрёл часть себя. То, чего мне всегда не хватало, то, что я всегда искал. Я понимаю, звучит это всё восторженно, но я так чувствую. И не могу думать иначе.

- Хех… Спасибо вам за ответ, - она клонит голову, - господин Хо-Ретт. Я-то было сперва как только узналось всё это, то подумала, что… что… что всё это было вызовом. Вы знаете, у нас в семье не всё и не всегда было ладно.

Я киваю ей.

- Одно время я даже думала, что без Ньёна-ю мне будет лучше, чем с ним. Но… но это время прошло. А Шу бунтовала, Шу требовала к себе внимания, Шу дерзила и спорила с отцом, не соглашалась с ним ни в чём. Будто просила признать себя и не забывать о ней… И вот тогда она начала это своё… непослушание, что ли? Демонстративно противопоставлять себя всему, что было нам с мужем дорого. Одеваться не так, как принято в нашем кругу. Говорить не то, что принято. Вести себя… Читать книги, которые вызывают оторопь. Заводить какие-то сомнительные знакомства с одиозными личностями… Понимаете? Всё одно к одному. И тут оказалось, что она и вы — вместе. Каюсь, думала, что это из той же партии. Назло нам. Досадить. Что мне, что отцу. Но потом… знаете, признаюсь и в другом грехе: когда Ньён вас выгнал из кабинета, я стояла там за портьерой и наблюдала. А с кем это моя дочь? А кто он ей? А что они? И всё пошло не так. Да, совсем не так, как я думала. — она тяжко вздыхает. — Я увидела столько любви в ней, столько нежности, столько блеска в глазах, когда она на вас смотрела, что всё поняла. Это он, думаю. Это его она отыскала и теперь ни за что не отпустит. И вот… - госпожа Эрденхи разводит руками. — И вот мы здесь, да.

- Да… - вздыхаю. — Здесь.

- Она спит?

- Ага. Я вот проснулся по старой привычке с Рубежной, будить её не захотел. Да и вдруг — будет вредно ребёнку. Спустился попить калатэ…

- Которого у нас нет. — она перебивает.

- Ну да, нет.

Она усмехается:

- Купить, что ли, банку на пробу?

- Попробуйте. Вдруг и вам понравится. Я без него утра не начинаю.

Она чуть грустновато улыбается, немного качает головой, встаёт.

- А знаете, спасибо вам, что вы появились в её жизни. Кажется, вы для неё сделали то, что мы с мужем сделать не смогли за все эти двадцать лет.

- Нет, вам спасибо. Какой бы она ни была, а без вас такой бы девушки не было. Мне кажется, что она вас двоих очень любит. По-своему, конечно.

- Да, очень по-своему. Не помню даже когда Шу мне в последний раз говорила «с добрым утром, мамочка». — она бурчит немного недовольно, отвернувшись к окну.

- Ну… Думаю, она сможет переоценить и…

Дверь распахивается. С заспанным лицом к нам заходит Шу. Трёт глаза ладонями:

- Уже встали? Ранёхонько вы. Доброе утро, мамочка, - оборачиваясь к госпоже Эрденхи. — Доброе утро, любимый. — повернувшись ко мне.

Женщина немного беспомощно всплеснула руками. Кажется, даже в глазах у неё что-то блеснуло. А может, мне это всего лишь показалось.

И только.

10.

Я взял с собой одну бабочку, такую же как те, которые носит Маэ.

Стоим перед управлением. Протягиваю её только вышедшей из кареты принцессе:

- Наденьте, если Вас это не затруднит.

Она принимает украшение. Крутит в руках.

- Хм, так или так? — прикладывая её к воротнику и шее.

- Разрешите показать?

- Покажите. — она кивает.

Креплю бабочку на переносицу. Показываю на кончик крылышка:

- Нажмёте сюда и увидите.

Она делает это. Крылья распускаются.

- Да? Так просто? — крутит головой. — Погодите!

Возвращается обратно к карете, заскакивает на секунду внутрь, достаёт откуда-то из сумки зеркальце, рассматривает себя.

- Странная штука. — показывая себе на нос. — А зачем это, если не секрет?

- Чтобы удивить всех. Ну, чтобы Ваше инкогнито осталось не потревоженным, Ваше Высочество. — низко кланяюсь.

- Хм. Забавно. — она хмыкает. — Ну-с, начнём экскурсию?

- Прошу.

Мы заходим внутрь. Я привычно киваю девочкам на стойке. Поднимаемся наверх. Мне нужен второй этаж, кабинет Кайды. Надеюсь, что…

Ага, вот и он. Как раз шёл к нам навстречу, но резко завернул к себе, увидев меня. Что, не понравился я ему чем-то? Вот… странный человек, правда? Просто так, без единой причины…

Стучу в дверь.

- Простите, можно?

Открываю, не дожидаясь ответа, прохожу внутрь, принцесса просачивается за мной.

Кнар что-то пишет торопливо. Не поднимая головы говорит:

- Если вы хотите ещё больше мне испортить настроение, чем уже сделали, то давайте, удивляйте. Ежели нет, то попрошу вас удалиться, мой не-дорогой не-уважаемый не-друг. - «не» он выделяет особенно отчётливо.

- Простите, ваше благородие. — повинно клоню голову. — Сейчас речь не обо мне. А вот об этой чудесной госпоже. — показываю рукой на принцессу, которая стоит скромно, робко и молчаливо чуть сбоку-сзади от меня.

- А что с ней не так? Опять какую-то девчонку подобрали? Двух вам мало? Не рано ли эта только будет по возрасту? Или вам уже всё равно, кого и как?..

Принцесса не выдерживает. Прыскает в ладошку.

Нажимает бабочке на середину тельца, снимает украшение.

Смотрит на Кайду своими знаменитыми глазами.

Он в ответ поднимает на неё взор, смутившись тишиной.

Следует немая сцена.

Старик шевелит губами. Будто подыскивая слова, но никак не находя их. Норовит то ли подскочить с места, то ли упасть на пол, замаливая свои речи. Краснеет. Бледнеет. Теряется. Принцесса приходит к нему на помощь:

- Сидите-сидите, что вы, кнар. Без имён, без традиций. Я пришла в гости в ваше славное управление на небольшую экскурсию, которую мне обещал мой недавно отыскавшийся родственник. — показывает рукой на меня. — И только.

- А что?… А чем?.. А почему ко мне? — наконец-то Кайда собирается с мыслями.

- Простите, кнар. — вступаюсь в разговор. — Нам нужен один «вездеход» для принцессы. Я же собираюсь показать ей ВСЁ управление. Ну, вы же понимаете о чём я?

- Я.. да, понимаю. — он нервно кивает. — Сейчас, сейчас… - роется на столе, выискивая форму для заполнения.

Потом долго пытается начать писать, но перо то слишком много черпает чернил, то рвёт бумагу. Наконец, с попытки четвёртой-пятой, он приступает к делу.

- Как Вас записать?

- Пишите как есть. Возможно, украшение, которое мне подарил этот молодой человек, - она поднимает вверх бабочку, - поможет сократить панику среди ваших подчинённых, господин кнар.

- Да-да, понял Вас. — Кайда немного собрался. — Прошу. — протягивает карточку.

Забираю её у него из рук.

Он беспомощно и растерянно смотрит на меня. По губам читается одна фраза «как же так?», я в ответ молча жму плечами.

Выходим в коридор.

- Ну-с, что бы Вы хотели увидеть?

- О, покажите мне всё! — принцесса похожа на школьника в музее.

Ну что ж, всё так всё. Разве мне жалко?

11.

После экскурсии я приглашаю её в своё любимое кафе. Принцесса выглядит… да нет, молодцом, я бы хотел сказать. Ну да, побледнела, конечно, но её даже ни разу не вырвало после всего увиденного. А сегодня у Карризи были гости. Мы с принцессой постояли в углу немного, пока она смогла смотреть. А дальше — вышли. Ну, и не только это, конечно.

Теперь она идёт рядом несколько нервно, то сжимает пальцы на правой руке, то разжимает, будто вспоминая как правильно дышать. Губы поджаты и серьёзны. Ни капли улыбки или чего-то такого на лице. Я же говорю: она — молодец. Такое зрелище, как понимаешь, не для каждого.

- Что-то будете брать? — присаживаемся за мой любимый столик.

Спустя несколько мгновений вырисовывается привычный официант. Киваю ему. Оставляет два меню для нас и уходит прочь.

Принцесса садится, сложив руки в замок. Потом начинает перебирать пальцы. Отвернулась. Смотрит в окно на площадь. На вход в Птичник. О чём-то думает.

- Простите, но что-то… - она показывает пальцами «нет».

- А зря.

Я заказываю два эклера, два кавуче. Себе и ей.

Она кажется очень далеко в этот момент. Будто бы не осознаёт где находится, что делает.

Спустя минут десять, когда нам приносят заказ, она говорит:

- Я, кажется, не просила…

- Простите, Ваше Высочество! — перебиваю, да, очень грубо и некультурно. — Попробуйте, это очень вкусно!

И, чтобы смотивировать её, разрезаю свой эклер на несколько частей, накалываю одну на вилку и протягиваю ей через стол.

Она на мгновение удивлённо расширяет глаза. Как же, мол, так, где ваши манеры, сударь. Но потом хмыкает и берёт этот кусочек губами.

Жуёт его какое-то время, снова отвернувшись к окну, задумавшись. Потом говорит:

- А знаете, да… Пожалуй, вкусно. Хотя я, конечно, шокирована, как у Вас после такого, - лёгкий кивок в сторону Птичника, - что-то влазит.

- О! — так, Йедо, сперва прожевать, потом отвечать. — Это уже привычная для меня практика. Не то чтобы я от этого, - киваю в ту же сторону, что и она чуть ранее, - в восторге, но когда вы, власть предержащие, лажаете, кто-то всегда оказывается в таких местах.

- Я? — она удивляется. — Но я ничего не делала для того, чтобы эти люди оказались там.

- Ха. Ну хотя бы «люди». — выделяю для себя.

- А что?

- Да нет, простите, у нас с моей невестой совершенно разный взгляд на происходящее там. — очередной кивок в сторону злосчастного здания. — Она считает, что мы выполняем волю Богов. Я считаю, что мы выполняем долю хранителей ада.

- Ха. — она чуть-чуть усмехнулась впервые с Птичника. — Ада?

- У вас же в Большом Чемеше есть что-то вроде полей Аманилу, да? Где ходит этот синекожий мужик с четырьмя руками, и раз в сотню лет вытаскивает у тебя из груди своим крючком по одному из совершённых тобой грехов, да?

- Возможно. — она пересилила себя и чуть-чуть отхлебнула из чашки с кавуче.

- Так вот, на этой земле… Нет, в этом мире мы живём в аду. И выполняем роль таких же хранителей его, как этот ваш Садатт.

- И это для Вас всё объясняет? — она кидает на меня изумлённый взор.

- А как ещё… нет, не знаю. Нас с ними, с теми, кого мы только что видели, ничего не разделяет. Ни цвет крови, ни кожа, ни мысли, ни чувства. Однако они… - принцесса снова сбледнула, вспоминая. — Страдают. А мы с вами — едим очень вкусные эклерчики!

Я снова отрезаю небольшой кусочек и протягиваю ей.

Принцесса снова немного растерянно хмыкает, но съедает его. Свой же эклер держит нетронутым на тарелке перед собой.

Становится немного обидным. Этак мы мой съедим на двоих, а её куда? Надо бы будет попросить Флорри завернуть его домой на выходе, да.

- Есть вина. Есть справедливость. Есть закон. Есть воздаяние. Я, всё же, не думаю, что там были безвинные люди. Ведомство Певчих, конечно, имеет… специфическую репутацию, но работу выполняет без сомнения нужную. — ого, в ней снова проснулся политик.

- Правильно, Ваше Высочество. — клоню голову. — Есть справедливость людей. Но нет справедливости Богов. Мы сами её придумали. Сами захотели воплощать её в мире. И за это будем страдать в аду, после того как эти славные мясные оболочки, в которые мы заключены, перестанут скрывать ядра наших душ, наше божественное откровение, от этого мира.

Она хмыкает, кривя лицом:

- Не ожидала, что после такого Вас потянет на философию. И на громкие слова, да.

- Хорошо, давайте не будем. Как вам этот день? Эта экскурсия?

- Хоо, день как день. Экскурсия вышла… - белизна снова возвращается на её загорелое лицо типичной чемешенки. — Занимательной, я бы сказала так.

- Ну вот и отлично, Ваше Высочество. Значит, я не зря Вас пригласил.

Она молчаливо покачивает головой.

Берёт свою чашку, делает ещё глоток.

Сидим.

Мой эклер уже закончился. Но просить у принцессы из-под носа её — ну, это запредельно дико даже для меня. Поэтому я, делая вид, что совсем не разочарован этим фактом, наличием целого и очень вкусного эклерчика с нежным кремом, шоколадной глазурью, и чуть-чуть, как раз в меру присыпанного сахарной пудрой сверху, хлебаю свой кавуче.

Пауза затягивается.

Принцесса снова взглядом блуждает по Птичнику, по каретам, которые к нему подъезжают, которые от него отъезжают.

Потом спрашивает меня:

- Так как сделать всех счастливыми, господин фейн? — и поворачивает лицо ко мне.

- Быть их солнцем, воздухом и водой. Кажется, без этих вещей в мире никто не может. — я немного задумался, перед тем как ей ответить.

- Абстрактно. Слишком абстрактно. - она отмахивается. — Хорошо, я поняла, что Вы, кажется, не слишком довольны методами. Но как же тогда построить мир, где все будут счастливы? Чтобы такого как там, - кивок в определённую сторону, - не было.

- А это невозможно, знаете ли. Я всё прикидывал. И так, и так. Кого только ни читал из размышлявших на эту тему. И Морраха, и Хенаара, и Силотта, и многих других. Тут нужно залезть в каждого человека настолько глубоко, куда он сам-то порой залезть не может. Тут вопрос уже религиозный, а не практический. Знаете, это как… как… нет, впрочем, сравнения лживы.

- Какие сравнения?

- Это как дать каждому отца, мать, брата, сестру — но в лице другого человека. Человека напротив. Другого. Понимаете? И вот если у этого человека будет в сердце… о, это очень громкое слово, но я его произнесу… любовь к этому Другому, то тогда ни один Птичник больше в мире будет не нужен.

Она усмехается, покачивая головой:

- Слишком фантастично.

- Вот поэтому я и говорю, что справедливости и счастья для всех нет. Пока в мире плачет хоть один ребёнок… а он плачет, только прислушайтесь. — прикладываю ладонь к уху. — Пока он плачет, то счастья и не будет. Поэтому мы с Вами, Ваше Высочество, живём в аду, и выполняем доли то надзирателей, то надзираемых. Страдаем и мучаемся, и сам причиняем кому-то страдания, заставляя мучиться.

- Знаете, это… - она крутит ладонью в воздухе, подыскивая слово. — Это, конечно, оригинально. Не ожидала, что встречу такого… философа на Вашем месте. Чувствую влияние мысли моего дяди. Кстати, как он там, не знаете?

- Как я слышал, пропал без вести. Кто, где и как — загадка. — передаю ей те сплетни, которые сам где-то подслушал на эту тему.

- Понятно. Понятно… - она перебирает пальцами по столу. — Что ж, спасибо Вам за этот… интересный день, господин Хо-Ретт. — чуть кивая мне, встаёт.

- Вас проводить? — я встаю в ответ, склонив голову.

- Нет-нет, что Вы! Дойду. Кучер уже, наверное, триста раз замёрз, пока ждал меня!

Я всё же сопровождаю её до выхода, открыв перед ней дверь кафе.

Она молча мне кивает.

А я… я наконец-то могу вернуться внутрь к целому эклерчику, который ждёт не дождётся меня! Ха. Ха. Ха.

И пусть ни одна из бед не опустится больше на мою голову!

12.

Новое утро встречает меня в карете. На этот раз точка передачи писем для Герена — где-то около Подола. Поэтому мы долго едем туда, потом долго петляем по какой-то занюханной деревеньке близ города. Качество дороги падает, стоит только отъехать от маркграфской линии. Дальше — я выхожу, чтобы пройтись. Под ногами — сырая грязь. Прохладно, задувает холодом. Снега больше нет, да, потаял за пару деньков. Проверяю по указателям. Вроде, та улица… Или нет? Командую кучеру обратно. Ну и хрен с ней, с почтой старика. Обойдётся…

На въезде в Речки небольшой затор. Стоим, ждём пока он рассосётся. Парнишка, одетый в обноски (и как только ему не холодно по такой погоде?) показывает мне конверты в руках. Ну вот, стоило ехать, да? Опять что-то перемудрили? Очередные проверки хвостов? Оох, и в эту игру надоедает играть со временем. Тихонько открываю дверь. Одной рукой беру письма, другой кладу ему в руки бамар. Закрываю дверь. Славно. Дело сделал, называется.

Город встречает меня какими-то незаметными изменениями. Которых становится всё больше. Вижу, что на перекрёстках домов появились новые столбики с афишками. Народ толчётся вокруг них, читает, потом недалеко расходится и что-то обсуждает. Какой-то новый декрет Селима, что ли? Почти на подъезде к Покатышам прошу притормозить Хойера. Тут уже и дома почище, и людей поменьше в утренний час.

Выхожу. Вчитываюсь.

Хмыкаю.

Слева — почти один-в-один речь принцессы. Мы вам и это, и то, и шестое, и двенадцатое. Будете жить как на облаке. Никого не забуду, кто помог мне восстановить порядок. Надо только немножко за меня поумирать, но вам же не жалко, славные люди марки, правда? Ну-ну. Справа… Мда… Ну и засада. Вот уж между молотком Тхи и наковальней Тхи. Официальный ответ Триумвирата, значит. Шахту ренхаля сдать под контроль, марку поделить на четыре графства — Аурья, Чамра, Инхар, Чиветта, никакого неповиновения, армию распустить, смутьянов сдать на руки «золотым» и ждать новых приказов. Язык и законы, опять же. Права благородных. В общем, это такая комбинация ненависти, что надо быть дебилом, чтобы полагать, что кто-то на это согласится.

Прохожусь туда и сюда, раздумывая над всем этим.

Получается, что нас (марку, имею ввиду) так бы и так поимели. Просто в одной ситуации — это было бы очень грубо и больно, а в другой всё то же самое, только ещё и насухую… Ну да, давай, оправдывай… Нет, в обеих ситуациях получается какое-то дерьмо. Но что с этим делать? Мда…

- Закладывай, дружище! — мне стало холодно, я вернулся в карету.

Едем в сторону дворца. В то самое славное место, где всё теперь и определяется, да.

На входе «золотые» долго мнут мой учётный листок. Странно, обычно эта процедура проходила быстрее. Иду дальше. Сам замок кажется притихшим. Выцветшим. Не только из-за дрянной погоды. Просто атмосфера такая сложилась. На входе — усиленные патрули. Раньше-то идёшь — а там мужики играют в карты или кости, или кто-нибудь дрова колет, где-нибудь коза мекает, бегая от дворовой девки. Солдаты сидят, травят байки, обсуждая проходящих мимо служанок. А теперь — какой-то казарменно-мёртвый порядок. Будто даже улыбаться нельзя.

На входе во дворец мне решительно преграждают дорогу:

- Нельзя, господин фейн.

Я даже немного опешил.

Снял очки, посмотрел на фейва «золотых» своим пристальным хо-реттским взглядом. Он чуть насупился:

- Мне сказали вас не пропускать. Я и не пропускаю. Хотите это обсуждать — обсуждайте с начальством. Я-то что? Я — человек маленький, в политике не участвую.

В политике, говоришь?

Ну-ну.

Отхожу от него.

Нельзя — так нельзя. Иду дальше. Дверей ещё много. Может, не всем дали такое предписание?

Уже у самых кухонных дверей вижу знакомое лицо. Гахо о чём-то шепчется с «золотым», он её чуть-чуть жамкает, она чуть-чуть делает вид, что против, потом парочка расходится, услышав открывшуюся дверь. Вот тебя-то мне и надо милочка.

- Эй, Гахо! Как дела? Чего не заходишь в гости? Не скучала, что ли? — появляюсь перед ней с развязным видом.

- А, это всего лишь вы… - она делает кислое выражение лица на меня.

Ну да, понимаю, не как тот молодчик, с которым она только что обжималась.

- А у меня для тебя есть дело на пяток оборин.

- Да? На пяток? А если на десяток?

Ого, вот это жадность!

Прикидываю в голове.

- Погоди, будет и десяток. Дай только маленький карандаш и кусочек бумаги.

- Это я сейчас! — она разворачивается на месте и рвёт в сторону входа.

Так-с. Надо будет черкануть пару строк о положении старику Герену. Чтобы, значит, не очень удивлялся моему отсутствию. Ну и про афишки в городе тоже.

На обратном пути, стоило мне только снова обвернуть замок и оказаться около парадного входа, вижу Грача. Он замечает меня. Улыбается. Чуть-чуть кривовато улыбается, я бы сказал. Будто не очень-то и рад. А в то же время уже придумал какую-то гадость. Подманивает меня пальцем.

- Что, не пустили? — кивает в сторону патруля «золотых».

- Не пустили, ваше благородие. — соглашаюсь с ним.

- Я приказал! Молодцы, парни, - он обводит их взглядом, - послушные.

Это он так поприкалываться решил, да?

- Ну-с. Давайте ваши письмишки. Кажется, они старику больше не понадобятся. Ведь если вас там не будет, - Алу показывает в сторону третьего этажа, - то и переслать ему никто и ничего не сможет.

Протягиваю ему конверт.

Он кивает. Кладёт письмо себе за пазуху, разворачивается и собирается уходить внутрь.

- А мне-то теперь что делать, господин советник? — спрашиваю в спину.

- А, а вы что, очень хотите работать? — он остановился и обернулся ко мне.

- Да как-то… привычно было испытывать занятость.

- Посмотрим. Подумаем. Если что — пришлём вам приглашение, дорогой мой. А пока — наслаждайтесь безделием, хе-хе.

Судя по ехидному выражению лица, он смакует этот момент.

Ну да, герой. Победил бесправного меня.

Интересно, как теперь там старик? Горничных удалили. Меня удалили. Байле, вроде, тоже. Мда.

Чувствую какую-то незавершённость. Я-то думал посидеть, поговорить с ним, обсудить происходящее. А меня даже на порог не пустили. Во дела.

Что-то грядёт? Или я просто себя накручиваю?

Как думаешь?

13.

Чем дольше я живу, тем интереснее оно становится. Да-да, расхожая цитата, но не привести её я не могу. Действительно, день ото дня становится только веселее. Я раскладываю перед собой чемешские газеты, пытаясь понять как же так получилось, что мы пришли к тому, что пришли. Вроде бы, сборник общеизвестных фактов, никаких секретов, никакой глубокой дипломатии и переговоров, но всё в сумме складывается в какой-то ужас.

Начинается с ерунды. Ну как — ерунды. С покушения на Ахама-старшего с сыном, выходящих из театра, и одновременного покушения на Руйо Берара со свитой, которые выходили из клуба для господ из «центра» на площади Юмари. Пострадавшие: прихвостни Берара. Кажется, пишут о четверых, отправившихся по дороге на запад. У Гарайи Ахама всё не так легко: младшенький, Одана, отправился по тому же адресу, что и господа выше, через четыре дня бесплодных стараний по его исцелению. Деталей нет, оценить что там с ним случилось и мог бы я что-то изменить — не могу, да. Это у нас середина месяца Урожая.

Потом следует знаменитая речь «убитого скорбью и гневом отца», которую Гарайя Ахам произносит в Офрейяре. Присутствуют «центр» Берара и Виго, «реформаты» принцессы и братьев Далло, «конфедераты» герцогов Чевина и Мориса. Левое крыло (заседавшие слева в палате Офрейяра) «народники» Арруа, «прогрессисты» Анора и Габинны, «республиканцы» Эрмандоа на заседании не появлялись. За что их партии были запрещены под формулировкой «опасные для общества идеологии». Следует серия актов ужаса и запугивания со стороны оказавшихся вне закона: поджоги, убийства. Например, младшенькому Шабризу делают дырку в горле, через которую пропускают язык, намекая на велеречивость отца. Или вот: дочку Хирран, младшей ветви герцогов Пину, отдают на потеху мужикам, а потом полу-живую, истекающую кровью из всех мест вешают на дереве на холме с видом на её родовое имение. В ответ следуют акции такого же устрашения: берутся на копьё деревни, откуда был хоть один из пойманных на этих преступлениях человек. И неважно: стариков, молодых, даже младенцев. Всех вырезают, складываю в позорные кучи и сжигают. Сотню простых пейзан за одного благородного.

Ужас нарастает. Вспыхивают иные области и районы. Вокруг вотчины Нам Хо-Ретты разгорается очередной виток конфликта: Касти и Ахам стягивают войска, не пропуская продовольствие в регион до тех пор, пока шахтёры и работники предприятий принцессы не признают их сюзеренитет. Сама Нам, как понимаешь, бежит ещё до этих событий. Собирать свою армию, да. В том числе и из таких вот захолустных марок как Чамра. Начинают складываться альянсы. Центр — ну, это понятно. Во главе с Руйо Бераром. «Альянс лозы и меча» - северные герцогства королевства. Большая часть Юга молчит, кроме Морисов, известных конфедератов. Сам герцог выступает с пространным заявлением: тех, кто поддержит его экспедицию на Руман, он и поддержит в этом конфликте. Война войной, а главный торговый узел Сермахского региона требует защиты от окружающих их «дикарей» бывшего Ганраттского королевства.

И вот на днях в наших газетах на первых страницах — марка заключает союз с силами принцессы Нам, вместе наведём порядок, восстановим законное наследование Драконьего Трона (ага, забывая о её старшем брате Инги Хо-Ретт!), покажем всем как надо правильно воевать. Равальская марка, соседи с юго-востока, в ответ на это примыкают к Триумвирату. И вот теперь… Теперь-то — да…

Хожу по городу. Одеваюсь по гражданской форме. Птичник активизировался. Каждый день публикуют списки родовых имён тех, кто был задержан. «Предатели», «подкупленные Бераром», «мерзкие двуличные душонки» и вот это всё. Смотрю на то, как выволакивают какого-то господина из кареты, как его жена набрасывается было с кулаками на караульного Птичника со словами «он вообще не может быть виноват, вы что, сдурели?» - и как её опрокидывают на землю одним крепким ударом. Она сидит, держась за лицо, в грязи. Мужик что-то мычит, рот ему заткнули. Дети плачут, держась за мать. Офицер делает уставное, видя меня. Знакомы, значит? Отвечаю, иду дальше.

Город притих. Салоны перестали собираться. Никаких балов, как я слышал. И приёмов. Эти, которые были сверху, веря в своё величие и безопасность, внезапно оказались испуганными и жалкими людьми. Зато голь наоборот радуется. Лично видел как мужики из пивной радовались, когда очередного «врага марки» паковали мои коллеги, а эти высыпали из дверей заведения и комментировали с удовольствием — так и надо, мол, этой зажравшейся гниде. Я ходил по городу и не узнавал его. Что случилось? Откуда такие перемены? Вроде, ещё недавно все вместе отмечали праздники, склоняли головы в молитве, собирались и обсуждали великие планы. И вот — оказалось… оказалось, что никакого мира нет.

Я перестал выходить из дома. Зачем? Что меня там ждёт? Маэ гоняют в усиленные патрули. Ходят теперь с Птичками, помогают им паковать особо злобных персонажей, чтобы потом со страниц новостных листков на городских площадях отчитываться о ликвидированном очаге «герцогской заразы». А я… Нет, не знаю. Читаю газеты. Хожу вокруг дома. Смотрю в небо. Размышляю о том как мы сюда пришли. Что-то изменилось, только я не успел рассмотреть что. И теперь — растерян. Не знаю как дальше жить. Что с моим миром? Что с ним?..

- Поедешь? — утром за завтраком Маэла спрашивает меня.

Я задумался. Пропустил начало вопроса, намазывая хлеб.

- А? Куда?

- Да до тебя не докричишься, дорррогой мой! Сегодня. Парад. Помнишь?

- Парад? Какой такой парад? — оборачиваюсь на неё ошарашенно.

- Обычный. Марка торжествует заключение союза. Войска проведёт твой большой друг.

- Герен?

- Симон Карантава. Братец, что с тобой? — она выглядит озабоченно. — Ты какой-то потерянный в последние дни.

- Я? Потерянный? — пхекаю. — Да вот как-то… даже и не знаю как теперь жить.

- Как? Живи как жил. Тебе кто-то мешает это делать? — Маэла выглядит непрошибаемой.

- Да так, сущие мелочи… Неважно, в общем. — я отмахиваюсь.

- Ну-ну. Так поедешь или нет?

- Не знаю, Маэ, не знаю. Но спасибо, что напомнила. А то я бы забыл. Голова ничего не держит последние дни.

Она хмыкает.

Да? Я и это пропустил? Пойти? Нет? Что делать-то? Сижу на кровати в своей комнате. Смотрю на два кителя. Регуляров и Птичника. Думаю. Как же получилось, что я попал в такой переплёт? Если бы не то происшествие на перевале, если бы не всё это… Ну и что? Думаешь, удалось бы отсидеться? Ага, как же. Рубежку тоже подтягивают на сборы, слышал сам своими ушами. А так теперь что? Они будут где-то там в палаточном городке тренироваться, а я сидеть здесь в безделии, да? Или как? Куда пойти? Что делать?

Выбираю гражданское платье. Зачем гневить и так разгневанных, как говорится.

Иду. Без извозчика. Ну его. Своими ногами.

Город украшен лентами и флажками. Народ понемногу набирается на улицах, потом сливается в небольшие потоки, ведущие к Первой и Второй Стрелам, к Королевской площади. Простые люди, всё больше простые люди. Открыли сундуки и комоды, достали парадную одежду. Мамы и папы с детьми. Бабушки-дедушки. Молодые, старые, среднего возраста. Все они шутят, о чём-то шумно разговаривают, обсуждают. Иду вместе с ними, но не понимаю о чём они: будто на чужом языке. Не выбирая дороги, не осознавая где я, кто я…

Очутился близ пересечения Стрелы и Арноровой. Сзади начали подпирать и я сделал шаг вперёд. Оказался в первой линии. Слышен барабанный бой. Сигнальные рожки. Снизу улицы показывают кони. Идут ровным шагом. Наша славная кавалерия. Блестят удила, обнажены сабли. Тум-тум-тум, цок-цок-цок. Проходит первый отряд мимо меня. Глазею, не видя, не задумываясь.

За кавалерией — пехота, Регуляры. Мальчики первого контракта, 16-19 лет. Дядьки-фейхи второго, 19-22 лет. Молодые. Цыплячьи длинные шеи. Первые, «молочные» усы, которыми так хочется похвастаться. Стриженные до синевы виски под пехотными кепи.

Оборачиваюсь на шёпот слева. Стоит какая-то бабушка, опираясь на палочку. Ветхая, перегнуло через себя уже. Глаза подслеповатые. Шепчет молитву «да убереги, да спаси, да защити, да избавь, да не введи во грех...» и другой рукой накладывает на проходящее воинство знаки Матери. «Херрои хреновы» - слышу голос мужика за ней. Смотрит остро, зло. «Кого защищать собрались, детишки? Себя защитить не можете». На него шикают, он замолкает.

Ряды всё плывут и плывут мимо меня. Девчонки выбежали из толпы, раздали несколько цветочков проходящим мимо Регулярам. Кто-то крепит их к шинелькам. Серые шинели, красная кровь цветов. Я пристально смотрю на это. Костёр! Пламя! Сжигайте юность, убивайте детей! Спасайте мир и себя их жизнями. Предавайте их мечты, заманивайте, обещайте! Они — поверят. Они — сгорят. От них ничего не останется. Дети, сущие дети. Странное дело: всегда и везде — дети сгорают первыми. Что сейчас, что сто лет назад, что тысячи лет назад. Империя. Заходящая Луна. Герои и призраки идут вместе с ними, улыбаются глупо, дурово. Что вы знаете, дети, об этой жизни? Кого любили? Какие стихи вам нравятся? Вы знаете, что вас обманули, использовали? Эти взрослые, что стоят кругом меня. И я тоже часть этого обмана. О, легковерные! О, неисправимые в своей наивности! О, чистые! Куда идете вы? Я поворачиваю голову. Змея людей всё ползёт и ползёт мимо меня, не думая останавливаться.

- На смерть идут. — против воли я не могу не высказаться.

Бабка смотрит на меня подслеповато:

- Что-то сказал, милок?

- Да нет, что ты, бабушка, молись. Может им, - киваю в сторону солдат, - поможет.

- А я и молюсь. И ты тоже, касатик, помолись за них. Всё больше-то нас двоих и послушают. — она улыбается беззубой улыбкой.

Я молча киваю ей.

Всегда и везде — первыми были дети. Как маленькие щепочки, как стружка и кора для розжига. Как те, кого проще всего обмануть. Великие идеалы, спасение мира, его переустройство. Чтобы потом это пламя затмило небо, стало выше облаков, дотянулось до солнца и опалило землю. Сделав её пустой. Полной рек крови. Ужаса и скорби. Грусти, да, неизбывной грусти. Волной матерей, которые идут тихими кладбищенскими тропами, чтобы поговорить со своими невернувшимися детьми. Отцами. Братьями. Сыновьями. Я поднимаю глаза к небу. Оно равнодушно. Оно серое. Безучастное. А дети всё идут и идут мимо меня. Будто сразу на небо. Будто сразу на костёр. Будто сразу на бойню. Меня охватывает ужас. Горло сжимает какая-то рука. Я хочу кричать во всё горло, но не могу выдавить ни звука.

Так было всегда: детей убивали первыми. Так будет и теперь.

Глава девятая.. На перекрёстке.

Лавина промчалась быстро. Слизнула склон, собрала с него снега, камни, деревца, прятавшиеся под снегом, да людей. И всё стихло. Наступила огромная тишина. Кто-то плачет, кто-то пытается выкричать своих, кто-то бродит с потерянным лицом. Кто-то роет, да, роет снег, где ему, как кажется, кто-то есть внизу. Чуть позже подтягиваются партии с самого Вардена и окрестных селишек. Расчищать-торить путь заново. Чуть позже, когда всё утихнет.

Простые разговоры. Знать, мол, начётчик за Небесным Быком попался плохонький. Не рассчитал малёха, вот и скопилось тут внизу снега. Вот и подвела косая черта всех. А торить ещё и торить. И ведь как раз под Колесо! Не иначе как Тхи с супругой к себе забрали, да. Копай, робяты, копай, махонькие! Что там? Всё переживём, всё в чай ссыпем, да опосля выпьем. Ну-ка, чей тут валеночек торчит такой махонький? Живенький чи нет?

Меня достают из снега. Голова всё ещё побаливает. Кружится, когда сажусь. Тянет блевать. А когда лежу — ещё ничего. Под меня засунули пару мешечков с сеном, чтоб не замёрз, да кострище развели, чтоб грелся. Лежу у него, смотрю как варденские мужики колготятся по склону. Кого-то достают — и к огню, как меня. Кого-то — в сторону. Эти, значит, уже у Тхи в кузне, щипцы ему подают, меха раздувают, заготовки новых людей держат клещами, когда он по ним ударяет Божественным Молотом. Живые — греются. Мёртвые — холодеют. Логика очень простая.

У меня пытались забрать лишнюю варежку. Мол, к чему она тебе, парень? А я только знай да знай мотаю головой. Не понять, мол, ну и ладно. А это — от Йи. Будто всё держу её, понимаешь? Будто не отпустил. И ничего этого не было. И всё это — будто. Глаза устаканились. Перестало кружево порошить взор. Ещё кого-то достали. Вроде, цвет шобана знакомый. Кого только? И вспомнить не могу. Потом, чуть позже, понимаю: маму.

- Ма-ма, как-ты-там? — по слогам произношу с места.

Далеко она, а должна услышать, вестимо. Это ж мой голос, да. А мне кажется — будто закричал так, что новая лавина сойдёт.

Нет, не слышит. Лежит, смотрит пустыми глазами в небо. Снежинки на лице не тают. Что же ты так, мамочка? Неужто замёрзла?

Сползаю с места. Ноги не держат. Ползу к ней. Надо бы лицо оттереть от белого. Она же не такая была, она же меня узнает, правда?

- Куды? — мужик меня с трети пути поднимает как кутёнка.

- Мама там. — показываю варежкой. — Лежит, спит, ленивая. Я будить хотел.

Он грустно усмехается:

- Отбегалась она, малой. Свидитесь теперь у Тхи только. Не тревожь её, не надо. Однова больней будет потом.

И норовит отнести обратно к лежаку, к костру.

Стучу его по спине что есть сил:

- Отнеси, дядь. Мама меня ждёт, что ты такой тугой? — ругаюсь, как мама ругалась на отца когда-то.

Он выдыхает большое облако пара. Трёт свободной рукой лицо.

- Только недолгова чтоб. Понял, парень? Попрощался — и хорош.

Киваю ему.

Какое прощаться! Что ты! Она же спит только. Потру ей лицо — проснётся.

Работы продолжаются. Счищают. Протаптывают, откапывают. Огромное синее небо, небо перевалов у Вардена стоит над нами. Огромное солнце, которое теперь отчего-то не греет. Огромный мир. Люди, которые со смешком идут мимо. Их эта трагедия не задела, отчего ж не полюбоваться порожними глазами? Кто-то остаётся помочь, кто-то проходит мимо — некогда, мол, ярманка ж на носу, понимать надо.

Я караулю покой мамы и отца. Лежат рядом. Только в посмертии расцепились, значит. Отца свезло на тени полторы ниже. Вервиё от санок пообрывалось. Оба лица, оба таких родных и знакомых лица тронуты каким-то вышним покоем. Будто всё хорошо — теперь, и всегда, и во веки веков. Я подползаю то к одному, и стираю у него снег с лица, то к другой. Чуть-чуть порошит, хоть небо и чистое. И думаю, что стоит мне только оттереть всё белое с них, как они встанут. Как будет то же глупое ожидание ярманки. Как будет всё, как было до Великой Белой Тишины. Пришедшей в наши жизни. Без спроса — и без сожалений.

К вечеру находят Йи. Она живая, только перебиты ноги. Говорят, надо будет долго лечить. Мы остаёмся вдвоём в этом огромном-огромном мире. Всходит луна. Серебрится снег. Стихают заступы, лопаты и хор рабочих голосов.

- Всех отыскали, кажись. — говорит один варденский мужик другому.

- Кажись, всех.

Я хочу поспорить с ними. Вы отыскали каких-то не тех родителей для нас с Йи. Наши — улыбались, рассказывали нам потешки, заботились о нас. А эти — просто лежат. Молчат. Смотрят в небо. И снег на них не тает. Отчего так? Где же наши мама и папа? Где они теперь?

Но голову снова порошит. И вместо слов я могу только мычать невнятно. Мычать, держать в руках руку Йи и ждать нового рассвета. Чтобы всё это оказалось сном. От которого потом просыпаются.

Да.

И только.

Новый день встречает меня лёгкой головной болью. Уух, за что я разгневал тебя, Тхи? За что ты меня так не любишь? Но я кое-как перебарываю позыв полежать ещё и попытаться уснуть снова, встаю. Пошатываюсь. Позёвываю. Иду умываться. Маэла уже на службе. Дверь в свою комнату забыла закрыть. Вижу ужас и страх внутри: всё разбросано, будто собиралась в последний момент. Ну да, вероятно, так и было. Надо бы попросить потом Холлеш прибраться, а то это уже никуда не годится.

После всех необходимых гигиенических процедур я сижу на кухне, вяло жую сырники. Вяло пью калатэ. Вяло смотрю в окно. Уже немного потеплело, да. Пожалуй, что зелёный в следующем году придёт как должно, без опозданий. Да и в Чамре, кажется, чуточку теплее, чем в Аурье, не говоря уж про Ачью. Мда, и не говори… А уже меньше чем через три недели свадьба, хех. Да, надо будет заехать сегодня с Дхё куда-то. Она говорила, что нашла отличного мастера по украшениям. И ещё хочет провести парную примерку. Чтобы проверить как мой костюм и её платье выглядят вместе. И ещё какую-то ерунду, да. В общем, всё как обычно.

Принцесса укатила за день до парада. Её, говорят, пытались убедить задержаться. Но она как трудолюбивая пчёлка в золотой, полетела опылять другие цветочки. Не только Чамре заболтать голову, но и ещё кому-то. Надо же сколачивать свой «союз истины и короны», да. И новостей-то у нас теперь — хнык да ничего. Только новые имена потихоньку в газетках появляются. Такой-то такой-то — теперь враг и предатель. Ну да, ну да, ничего нового. Шумиха утихла. Пришли обычные будни.

После завтрака я велю закладывать Нваричё. Едем в управление, раз в замке нас никто не ждёт. Но, хе-хе, кажется, я знаю что придумать по этому поводу. Впрочем, это будет позже. Надеюсь, мой сюрприз господину Алу понравится. А пока — скольжу глазами по сторонам. Город кажется притихшим. Флажки, ленточки, всю эту праздничную дребедень убрали. Птички летают теперь тише, основная волна уже прошла. Поэтому можно не бояться за свою рожу, поэтому я вполне себе в белом кителе, бесстрашно еду к управлению.

Помнишь, кстати, ту бабу с мечом, которая стоит в фонтане перед ним? Узнал кто и что она. Оказывается, в дописьменные времена очень уж тут резвились драконы. То корову стащат, то детьми закусят. И вот жители долины между Чиратой и Асаретой, где теперь находится Чамранская марка, решили объявить им войну. Долго ли коротко, но за несколько сотен лет перебили почти всех драконов. Охотились в основном на яйца, взрослого-то поди-ка завали. И постепенно крылатые поняли, что тут им не ужиться, и стали понемногу улетать в другие места. Куда-то к юго-востоку, к другим горам, там, где потом возникнет Чемеш Исконный.

И вот остался последний, самый старый, самый грозный из них всех. Патриарх драконьего племени, Синяя Гроза. Имя, конечно, дали люди. У драконов-то, хех, языка нету. И он по-прежнему совершал дикие налёты на окрестные земли. И вот собрались как-то семеро (по другим источникам шестеро) девушек и женщин, которых он крепко обидел: у одной сына, у другой мужа, у третьей отца, у четвёртой корову, у пятой дом, у шестой кошку. Да-да, кошку. И пошли они его воевать. Шесть или семь обычных таких женщин против чудовища, от топота которого деревья в лесу тысячелетние выворачивает. Не знаю, преувеличение то или нет, конечно. Продаю за что купил.

Бились долго. То засадами, то внезапными атаками. Все они полегли. Уцелела только седьмая. Да и то, бают про неё: просто мимо опосля проходила, да и засвидетельствовала конец дракона. А может, и вовсе он сам от старости преклонил крылья перед солнцем, как говорится. А атак этих отчаянных женщин и не почувствовал вовсе. Так вот, с тех пор этим семерым воздают почести. Не мужчины, но женщины марки. Прошло, вестимо, несколько тысяч лет. И имена их сохранились только благодаря ей, седьмой, которая вышла к людям с оторванной рукой и провозгласила победу. Ноэлль. Вот ей и стоит памятник на Мира перед управлением Певчих, да.

Это всё я тебе рассказываю, чтобы занять себя. У «птичек» теперь работы навалом. Скучать времени нет. Допросы, очные ставки, выбивание подробностей. Наши палачи с ног сбились. Свободной минутки не найдётся даже у бедненьких, чтоб со мной словцом перекинуться. Во входной зале у нас караул что творится: жёны и матери, дети и родственники. А где мой, а куда его, а можно ему переслать тёплой одежды, а еду, а что, а кого… К девчонкам отрядили даже часть обычных «птичек» из попроще. Чтобы всем отвечать, давать справки.

- Куда? — меня отсекают от прохода.

Потом караульный поднимает глаза и замечает кого остановил:

- Простите, Ваше…

Машу на него рукой.

Понимаю, работа сложная, чего уж тут. Так и норовят всякие хитрозадые проскочить куда не надо, чтоб добраться до начальства.

Ага, как в той недавней пиеске в театре, на которой мы вместе с Дхё и принцессой были.

- Здравствуйте! — клоню голову перед господином Габинером.

- И тебе привет. — он кивает мне, перекладывая какие-то дела из одного ящика к себе на стол.

- Много у вас сегодня? — киваю ему на бумаги.

- О, не переживай, сегодня сам справлюсь.

Ну и хорошо, ну и ладно.

Значит, сегодня можно будет посидеть с кружкой чаю, смотря в окно, да пересчитывать количество дощечек паркета на полу в моей части архива.

Очень уж я, значит, люблю это дело, как понимаешь.

Прохожу, открываю дверь, скидываю китель. В здании управления топят хорошо. Да и снаружи уже не так паршиво, как чуть раньше. Больше пригревает. Хоть капельку, а чувствуется. Поэтому… поэтому я могу позволить себе ничего не делать.

Но не сегодня, увы.

Через часа два кто-то скребётся в дверь.

- Да-да, открыто!

Входит посыльный. По лицу вижу от кого:

- Просит к себе.

Недовольно вздыхаю.

- Пойдёте? Или я вас не застал? — решает уточнить фейн Эдмаро.

- Застал так застал. Пойду, куда деваться.

Ну, раз просит, то можно и сходить.

Снова коридоры. Снова запруда у входа, снова еле протискиваюсь по лестнице на второй. А здесь — тишина тишайшая. Только порой перепархивают из кабинета в кабинет «птички» чином повыше, чем на первом. Стучу в дверь:

- Можно?

- Да-да, пройдите.

Открываю. Сидит в кресле, отвернувшись к окну, с кружкой кавуче. По запаху чую, что там несколько капелек дубовой настоечки. Хмыкаю.

Кнар, не услышав ни «здравствуйте», ни начала доклада, удивлённо было повернулся ко мне, но потом понял кто перед ним.

- Ах да, вызывал-вызывал. Не думал, что вы так быстро подойдёте. Обычно это занимает КУДА больше времени.

Присаживаюсь на посетительский стул. Не собираюсь ждать приглашения.

- Кавуче, может быть? — Кайда необычайно приветлив.

- Не откажусь.

Он встаёт, накладывает крупичку в проливник, поливает водичкой, священнодействует, а потом приносит мне под нос кружечку чёрной терпкой жижи.

- Капнуть? — открывает верхний ящик своего стола и достаёт дубовинку.

- Капните. — протягиваю кружку к нему.

Наслаждаюсь… ну ладно, терплю напиток. Нет, если с молочком, с сахарком оно куда ни шло, но вот так… Ну… что поделать, так принято, Йедо, так принято.

- Думаете, зачем вызвал? — начинает Кайда после паузы.

- Не думаю. Сами скажете. Чего мне гадать?

- Хех. Это вы точно подметили, господин Хо-Ретт… Мда-с. Дела у нас с вами… Вы уж простите, бывал резок-с, может даже и не особо заслуженно с вами-с.

Кайда? Извиняться? Передо мной?

Глаза поневоле становятся как монетки Южного Союза.

- Да не вы удивляйтесь, фейн, не удивляйтесь. Мы же с вами теперь… почти родственники! — он чуть горьковато усмехается. — Мда-с. Ну и дела! Вот кто бы мог подумать… - качает головой.

Молчу.

К чему он, интересно, ведёт?

- У нас с вами сложилась интересная ситуация. Понимаете? — смотрит мне в лицо.

- Какая такая ситуация?

- У вас, кажется, недели через три свадьба, да?

- Ага. И?

- Я думаю, что ни вам, ни мне не нужен скандал на эту тему. — он проводит линию рукой в воздухе. — Правда?

Какой такой скандал?

- Возможно. Правда, я не совсем вас понимаю.

- Бросьте! — кнар берёт чуть резковатый тон, но потом сам себя смягчает. — Понимаю, что могу звучать резко, но и вы постарайтесь понять меня. Ребёнок вне брака — это такие проблемы, это такой ворох слухов, недомолвок, косых взглядов, что его никогда не примут нормально. Особенно здесь. — он показывает пальцем вниз.

- И?

- Да просто помогите уговорить эту дуру. Я многого не прошу. Пусть съездит вместе с матерью в Рочебей. Там делов на один день. Знахарку я ей подскажу, к какой обратиться. И всё. Все проблемы — ваши и мои — будут решены.

- Проблемы?

- Не придуряйтесь больше чем нужно, господин Хо-Ретт. Вы знаете о чём я.

- И вы думаете, что я смогу повлиять на Шу в этом вопросе, так?

- Думаю, можете. — Кайда ставит кружку на стол, допив.

- Хорошо. — покорно киваю. — Попробую поговорить с Шу. Посмотрим, к чему мы придём.

Я решил не бросаться в лобовую атаку на её отца. Зачем это? Просто продемонстрирую покорность.

- Вот и отлично, голубчик! Вы уж постарайтесь! — Кайда впервые с нашего с ним знакомства смотрит чуть ли не заискивающе на меня.

Снова покорно киваю ему.

Постараюсь, как же.

- Ну-с. — он потирает руки. — Не хотите ли повторить? Или, может, по напёрстку дубовой, если прикажете?

Я ухмыляюсь про себя, сохраняя бесстрастное выражение лица.

- Давайте.

Он радостно тянется к верхнему ящичку.

Думаешь, ты меня так дешево купишь, да, морда твоя глупая?

Ну-ну. Жди!

Дорога подсохла. Хорошо так подсохла. Значит — можно проехать. Мимо меня тянутся пашни… Ну как — просто огромные квадраты и прямоугольники серой земли. Сажать-то ещё очень рано, как понимаешь. Пустые сады, полные голых веток, кустов, редких цветочков, укрытых какой-то плёнкой. Редко теперь здесь, нелюдно ни разу. Раньше-то — на Подоле-то только и начинается жизнь. Как муравьи прокладывают себе дороги, так и пейзане, так и бюргеры Чамры ищут себе занятие, чтобы не отдыхать ни минуты. Хех, мне такой образ жизни отчего-то не близок, прости. Поля-огороды-сады… Нет уж. Если полопать вишни или там яблок — так тут я первый, признаюсь. А вот чтобы всё это выхаживать…

Отчего-то вспомнился наш сад в Майде. Стоит, небось, голый весь, в снегу по самое ай-ай. Ни одной дорожки никто в нём не торит. Разве что птичка какая-то пробежится, або собака чи кошка от соседей оставит метку следов. А так — стоит, пухнет, ждёт зелёного под снегами. Дом, верно, скоро крякнет. Крыша-то — тю-тю. Шестнадцать лет без ремонта — не шутки. Особенно в горах, где что ни синий, так снега на тень-две выпадает. А то и больше. А морозы-то, морозов сейчас там! Уух! Небось, два шобана, поддёвку, двое-трое штанов бы, сапожки из кожи в валенки ещё. И рукавицы меховые. И — можно идтить. Кататься на саночках, ежели ты в малых годах. До соседей, до толковища, если чуть постарше. И на гумно со скотником — работы-то и тогда не убывает, ежели что. Ээх. А тут какая жизнь! Баловство одно…

- Здравствуйте, господин Хо-Ретт! — госпожа Амас приветствует меня в капоре у крыльца. — Давненько вы к нам…

- Простите, госпожа Валле. — повинно клоню голову. — Погода не позволяла.

- Ну зато теперь, - она показывает рукой на солнце, - позволяет, да?

Киваю.

И вот иду в госпиталий. Пациентов здесь не осталось. Но работа-то никуда не делась. Дёргаю дверь. Заперто. Ну, не через окно же лезть? Стучу в раму.

- Кого ещё принесло? — Рикё смотрит на меня сперва смурным лицом, но потом меняется. — Дядь Йедо, приехал-таки? Уррра!

Ну, хоть один человек мне тут рад.

Пропускает внутрь. Трётся у ног как трётся кошка:

- А привёз? А покажи? А ещё что? А когда следующий раз приедешь? А чего в городе? А как дела?.. А школа когда?.. — засыпает вопросами.

Через час я сижу на кухоньке госпиталия, ем белую похлёбку по-горски, которую сварганила Эола на быструю руку.

Сама старуха сидит у окна, шьёт тёплый плат. Мол, как же я внучку-то в город отпущу без него? Застудится.

Ага, только в Чамре — это не как в горах. Скоро уже можно будет в лёгкой курточке ходить. Но бабку не переупрямить. Занялась, мол, значит — доделаю. И вообще, у меня свои дела есть, чего я к ней лезу с советами?

Вот я и не лезу. Сёрбаю ложкой, откидываюсь на стуле. Эх, хорошо-то как!

После того как с делами здесь закончил иду обратно. Захожу в дом. Стучу в дверь.

- Да-да, войдите! — слышу её голос.

Прохожу, кланяюсь:

- Прибыл.

- Прибыли, значит? — госпожа Амас поднимает на меня глаза от чтения. — Ну, и чем нынче живёт Чамра?

Коротенько рассказываю ей городские слухи. Про Птичек, про переговоры, про политику — ни пол-слова.

- Понятненько. — она кивает. — В лагерь заедете?

- А нужно?

- Ну, если вас не затруднит. У меня тут есть… - она встаёт и идёт к шкафу у дверей в покои, какое-то время в нём роется. — Вот! — достаёт несколько пар вязанных носков. — Не хочу, чтобы моё солнце простудился в такую погоду. Вы же ведь сможете завезти это ему? — и трясёт ими в воздухе.

- Завезу, Ваше Сиятельство!

Ну, ещё бы я ей отказал?

С пол-пути стучу в стену кареты. Хойер открывает окошечко:

- Чего хотели?

- Завези-ка нас, дружище Яллез, в войсковой лагерь. У меня тут, значит, передачка для Симона от его жены.

- Понял. Сделаем.

Он невозмутимо закрывает окошко и правит на перекрёстке налево вместо прямо.

Вливаемся в череду подвод. Серые, казённые. Лошади… да нет, как лошади. Я сперва ожидал доходяг, а кони вполне себе добрые. Сюда везут еду и фураж, и лес для строительства, как я посмотрю. Нас пропускают вперёд. Видят, вестимо, что экипаж добрый, вот и опасаются возницы, что, мол, как бы какого начальника не обидеть. Колымаги прижимаются к обочке, мы проскальзываем главным путём. Впереди — деревня, там, как мне объяснили штаб.

Шлагбаум. Караульные.

- Стой, кто идёт? — и берут оружие на изготовку.

Показываю документы. Сверяются. Похож ли. Ну, мне-то что, мне не жалко, спускаю очки на нос, чтобы видны были глаза.

Сразу подобрались. Даже дышать боятся.

- Да нормально всё, парни, что вы! — отмахиваюсь.

- Проходите, Ваше…

- Ни-ни! Никаких титулований! — мотаю в воздухе пальцем.

В кабинете Симона стоит дым. Опять, значит, собирался офицерский клуб. А где офицерики — там и лаюрка. Хорошо хоть не клюкают с утра, а то поговори потом с ними, когда лыка не вяжут.

- Вы? — Симон поднимает меня на глаза, отставляя перо в сторону.

- Я. Привёз вам… - перебираю вещи в своей суме. — Вот. — протягиваю вязанные носки.

- Это от… - он чуть кивает головой себе назад, в направлении на имение.

- Ага. Очень за вас переживает, Ваше Сиятельство. Как бы вы себе ноги не простудили. — немного ёрничаю.

- Ну уж.. Скажете тоже. — Симон чуть заминается, теребя в руках злосчастные носки, потом определяет их в первый же ящик своего стола. — С чем пожаловали?

- Да пока ни с чем. Вы — охраняете покой марки, который никто ещё не потревожил, как я понимаю.

- Пока — да. Но готовность ослаблять рано. Нам ещё подтягивать и подтягивать резервистов, как оказалось. Иные и на лошадь уже не помещаются, а прошло только лет пять-семь. Представляете?

- Ну… бывает. — жму плечами. — У вас тут как в целом?

- Да бардак бардаком. — он устало трёт глаза и виски. — Но бывало и хуже, да. А что столица?

- О, столица дышит! Ждёт сражения с подлой кликой мерзкого Берара и его прихвостней!

- Так уж и дышит. — он чуть усмехается.

- Ну, так говорят городские кумушки.

- А что сам? — он показывает глазами вверх.

- Свои заботы. Меня в них не посвящает. Крепит оборону марки сверху.

- Понятно. Не слышали о пополнениях?

- Пока нет. Газеты, конечно, зазывают добрых молодцов, но не знаю как оно…

- Зато я знаю. — Симон меня перебивает. — Всё не то, всё не так. Охочи до денег, а не до славы. Меня такой контингент не устраивает. Вы уж донесите до кого-нибудь, если будете во дворце.

- Да без проблем! Донесу. Послушают ли?

И мы грустно и синхронно усмехаемся.

- Ну что, может по рюмке вишнёвой?

- Давайте, Ваше Сиятельство. — почему бы и нет, с дороги-то?

Потом он мне долго и нудно жалуется. Пополнение — дерьмо. Люди не привыкли к армейским порядкам. Слушаются и подчиняются — через пень-колоду. К марш-броскам не готовы. Ползать брюхом в разведку — тоже. Сыро-де, грязно! Как же, мол, так, воевать-то надо — и погода тебя не спросит грязно тебе или нет? Хочешь жить, мол, надо. А эти, мол, не хотят.

Приговорили бутылочку с ним под эти грустные размышления.

- Кого-нибудь знаешь, Ягош? — под конец спрашивает Симон.

- Кого? Могу вам прислать специалиста по правильным ответам из Птичника. Быстро ваших выдрессирует.

- Это с клещами-то?

- С клещами, ага.

- Ну уж, братец… - он отмахивается. — Такого и даром не надо.

Вспоминаю одно имя:

- Если вам подойдёт, поспрашивайте за Джинайе Орельё. Мы с ним всю Асарету излазили три года назад. Пластуны…

- О, пластуны, говоришь? Хорошее дело. — глаза Симона потихоньку собираются в рабочее состояние из нерабочего. — Счас запишу.

Чтобы не напрягать, встаю сам, подношу ему бумагу и перо с чернилами.

- Как ты говоришь его зовут?.. — переспрашивает чуть пьяненьким голосом.

На обратном пути меня немного растрясло. Дорога жёсткая, сыроватая ещё. То ли песни петь, то ли плакать, то ли блевать под кустом. Даже и не знаю с чего начать из этого списка. Мда-с. И это была армия марки… Доблестные воины. Защитнички… Судя со слов Симона, нас уже можно брать голыми руками. На что эти дебилы сверху рассчитывают — непонятно. Мда-с.

Это печально.

Очень печально.

К войне мы не готовы.

Офицер «золотых» на проходе у ворот мнётся:

- Не положено, понимаете? — и смотрит на меня виновато.

- Почему это не положено? Меня лично командировал граф Симон Карантава. Знаете такого? — я бодр и настойчив.

- Знать-то знаю, но без личного приглашения…

- Хорошо… Будет вам! — лезу в карман. — Прошу.

Протягиваю ему старую бумажку от Грача. Ага, только дату переделал.

Офицерик вчитывается, переворачивает лист:

- Ну… - и заминается.

- Приглашение видели?

- Видел.

- Вопросы? Или мне обсудить вашу компетентность с советником Алу?

- Оох… - он протягивает мне письмо обратно. — Идите уже, а?

Караул пропускает внутрь.

Ну, теперь бы ещё в сам замок попасть… Смотрю, что «плащи» не дремлют. Патрули слева, патрули справа. Один я, хех, не знаю с чего начать. В окно залезть? Так холодно ещё, не раскрывают. С парадного входа меня никто не пустит, это точно. Упасть кому-то на хвост? Так кому? Я, считай, немножко Птичье начальство знаю, да Регуляров. А ни Симона не видится, ни Энвара. Да, Энвара Лаудис я бы тоже не хотел сейчас видеть. Он, конечно, не как его дочь со своими планами на свадьбу, но тоже тот ещё… персонаж, скажем так.

Иду кругом. Идти долго, да. Ну хоть земля чуть подсохла. Здесь-то, наверху холма, обдувает хорошо. Да и иных зданий почти нет, кроме всяких домиков обслуги, конюшен, каких-то хламовников, и вот этого всего. Поэтому земля суше, чем у меня, к примеру, во дворе.

Стою неподалёку от выхода для прислуги. Поймать бы здесь кого-нибудь, пока мной не заинтересовались. А то какая-то интересная картина получится: прошёл по приглашению от Алу, а сам к нему не иду. Да и прошёл бы, так Грач бы сразу разорался: как вы его, мол, пропустили, там же дата стоит ещё с золотого… Ну, подправить месяц было не очень просто, но я справился, да.

Какие-то прачки выходят с ворохом белья. Всматриваюсь в лица. Нет, не узнаю. Стою дальше.

Эх, а время-то… Время… Ещё с пол-часика, и ведь точно подойдут. Что делаете, кого ждёте…

Минут через десять мне везёт.

Увидел Ризату. Кивнул ей. Она нахмурилась, сделав вид, что не узнаёт. Прошла двором, вошла в другую дверь дворца. Вот ведь, а? Теперь не узнаёт, значит? А как вместе из-под Герена сраные-ссаные простыни вытаскивать, так значит…

Эээх, женщины!

Но через пять минуток дверь осторожно отворяется.

Выглядывает лицо Сатхагаты. Она оглядывается по сторонам. Не идёт ли кто?

Пока — не идёт.

Быстренько выпархивает ко мне.

- Голубчик! Тут такое дело, такое дело! — быстро начинает тараторить она. — Только вы можете помочь!

- Да? Я? — я бы и сам не отказался от её помощи, если честно, в деле связаться со стариком.

- Да, вы. — она кивает и складывает руки по плечам в молящем жесте.

- И чем это я вам могу помочь, госпожа Хатлим?

- Понимаете, дело связано с Гереном. У него тут такая ситуация…

Из-за поворота выворачивает очередной патруль «золотых». Я как раз мельком глянул туда поверх её головы:

- Подыграй мне. «Плащи». — коротко шепчу девушке.

Она кивает.

Делаю шаг к ней, обнимаю деликатно.

- Так хорошо, милая? — спрашиваю чуть громче, чем нужно.

- Недостаточно! — она включается в игру. — Хочу больше страсти!

Целуемся. Стискиваю её сильнее. Она поддерживает.

Затаиваю дыхание, чтобы слышать пока мимо пройдут сапоги «золотых».

- Эк как он её! Ну и «птички» нонче пошли! — комментирует кто-то из «плащей».

Ох, какая девушка! Как умело вжимается в меня… Иду в атаку в ответ: спускаю руку со спины чуть ниже. Глажу её по заднице, запуская под юбку кисть, чуть стискивая порой её округлости.

- Бесстыдники, прости их Всемилостивая! — слышу удаляющийся староватый голос.

Фуф… Прошли.

Отваливаюсь от неё.

Теперь, кажется, лучше понимаю как она добилась своего со стариком. Я бы тоже от такой бы не отказался, да...

- Кхем… Страшная вы женщина, Сатхагата. — констатирую факт.

- Я? Страшная? — она выглядит оторопело.

Взгляд ещё манит, щёки раскраснелись, дышит сбивчиво. Но быстро приходит в себя. Оглядывается по сторонам и начинает поправлять свою одежду.

- Не в том смысле. Страшно-привлекательная. Я бы сказал. — перевожу дыхание, эк как она меня!

- Ха, да я уж поняла. Почувствовала. — она опускает по мне взгляд с интересом.

- Оу, простите. — заправляю кое-что под пряжку ремня, чтобы не так видно было.

- Ну что вы, что вы… - она закончила оправлять все завязочки и рюшечки. — Хотя умыться бы вам не помешало, господин Хо-Ретт.

- Да? У меня что-то на лице?

- Ага. У вас на губах и на подбородке. — она изображает поцелуй.

- Так… так что там с Гереном, вы говорите? — пытаюсь перевести разговор, старательно изображая спокойствие в лице.

Она подбирается и становится предельно серьёзной:

- Кажется, старика собираются уморить голодом, представляете?

Мне становится резко не до веселья.

- Вы думаете?

- Да.

Ого, вот это поворот в судьбе моего дорогого пациента! Глаза поневоле округляются.

Мда-с. Надо будет что-то придумать, если это правда.

Ситуация с его заключением оказалась гораздо серьёзнее, чем я ожидал.

«В общем, расклад получается такой: у Руйо Берара, как я понял из их донесений, около 80 тысяч пехоты, двенадцати тысяч конницы и три контракта с наёмными бандами: с «северным солнцем» на десять тысяч человек, с «ветром восхода» на четыре тысячи конницы и с «верными сыновьями» на пять тысяч пехоты. У Харода Касти в подчинении шестьдесят тысяч пехоты и семнадцать конницы, контракты с «золотым светом» на восемь тысяч человек и две тысячи конницы. У Аматта Рушо пятьдесят пять тысяч пехоты, семь тысяч конницы, и в наёмниках у него отряд «быстрой грозы» на двенадцать тысяч коней.

А теперь сложи все эти цифры и представь что можем мы? Представил? Как тебе эта картина, безродный мальчишка?»

И да, ни слова о том, что его перевели на особую, скажем так, диету. Только свежие сводки от своих разведчиков. Я это письмишко пробежал глазами ещё в карете на обратном пути. Ничего не понял, только переволновался. Потом приехал домой, перечитал за обедом. Опять картина не складывалась. И только вечером, перед сном, я наконец-то осознал всю глубину пропасти, в которую мы летим, прицепившись к принцесскину подолу. Почти двести тысяч пехоты, тридцать с лишним тысяч конницы. Не считая наёмышей, эти если и предадут, то невелика разница. Нам-то что с того? В общем, четверть миллиона. Двести пятьдесят тысяч! Двести, мать их, пятьдесят, мать их, тысяч, мать их! Я вспоминаю жалобы Симона: десять тысяч (!) он наскрёб, из тех, кто знает с какой стороны ещё держать меч или копьё. Десять тысяч пополнения из резерва — эти уже просто плакать хочется. В лучшем случае, боеспособны ещё одна-две тысячи, помимо десятки основных сил. Ну хорошо. Прикинем по максимуму: пятнадцать-двадцать тысяч сил у марки. Против… Нет, получается такой ужас, такой ужас, что я потом ходил по комнате до трёх ночи. И сна у меня не было ни в одном глазу.

Что делать? Бежать. Единственный вариант. Пока всё не началось. Ну хорошо, старика перепугали. Но на сколько? Даже если взять половину или треть от его цифр — да ведь и сами герцоги не такие уж дураки, чтобы бросать все свои армии сообща на занюханную окраинную марку, даже при таком раскладе нам… оох… будет очень грустно. Положим, только положим: Чамра устоит. Тройные стены. Защита. Население. Какое-то количество военных внутри. Да, положим, не возьмут, или очень замучаются брать её. Но что с Аурьей? Какая защита? Я сразу вспоминаю свой домик там, школу, сад… Нет, одним разом всё возьмут. Что с Инхаром? Ну, шахты-то и рудники долгие, да, но и там нет ни стен, ни цитаделей, ни крепостей. Что с Чиветтой? А там что оборонять? Положим, ипподром и цирк — самые большие каменные здания Чиветты. А всё остальное… Про деревеньки и посёлочки даже говорить не хочу — на один зуб. А дальше что? А куда податься? Срочно собирать вещи? А согласится ли Маэ? Что скажет Дхё? Что подумает Шу? Их что, бросить, в таком случае? Спасать одну свою шкуру? Что делать будем, а, Йедо? Двести пятьдесят тысяч — это очень несмешные шутки. Да, дедушка Герен мне поднасрал. Знал бы — ни за что бы не сунулся ко дворцу. Нахрен мне это, ничего не хочу знать. Сказали — союз с принцессой, и я радостно киваю. Сказали — иди умирай, и я опять радостно киваю и иду убиваться об четвертьмиллионную армию Триумвирата. Но вот так внезапно, так огорошить… Какая же ты сука, старый ты мудак! Какая падаль! Чего добился? Зачем расстроил, а? Я ж к тебе как к человеку, а ты ко мне как? Только и знаешь что гадить! Ууу, мразь!..

Бессильно трясу кулаком, стоя у окна в коридоре, в сторону замка. Уже скоро начнёт светать. Что-то стукнуло и упало в комнате у Маэлы. Иду к ней, стучу в дверь:

- Ты там как, целая?

Она что-то невнятно пробурчала.

- Я зайду?

- Пошел вон! — ну, эту фразу я разобрал.

Значит…

Мда, возвращаюсь к своему посту в коридоре.

Спустя минут двадцать она открывает дверь. Выглядит, будто пила всю ночь, а потом уснула в овраге. Настолько помятой я её не видел.

- Ты чего не спишь, а? — Маэла зевает.

- Да вот… Не спится что-то, знаешь ли. За тебя переживаю.

- Ты? За меня? Вот уж спасибо! — она позёвывая идёт в сторону ванной.

Ещё через сорок минут сидим вместе за столом в кухне. Я ей так рано ещё не составлял компанию, но вот, как видишь, и такое случается. Она лениво полу-лежит на столе и ждёт пока Шаниза поставит перед ней тарелку. Чуть-чуть превращается в человека. Из комнаты Маэла выходила похожей на пугало, а теперь вот даже чем-то напоминает себя обычную.

- Ты там вверх головой что ли спишь? — спрашиваю её.

- Тебе какое дело, Йедо? Как хочу, - она снова зевает, - так и сплю.

- Ну-ну. Ну-ну.

- Чего пристал? Нервный ты какой-то сегодня. — она перекатывает голову по столу туда-сюда. — Хадрин, скоро там? — обращаясь к кухарке.

- Сий момент, юная госпожа! — та отвлекается от сковородок. — Вам как обычно?

- Как обычно, да.

Завтракаем. Мне, конечно, страсть как хочется поделиться новостями. Но вот… не хочу портить ей аппетит. Маэле сегодня целый день в патруле. Это я-то бездельничаю. Да и потом — никаких важных новостей до еды, и во время еды. Это правило, которое лучше соблюдать, чем нет.

Наконец мы закончили. Она — свой омлет с ветчиной и помидорками. Я — пару гренок и немного кислого салата с яблоком, капустой, сметаной и помидоркой, опять же.

- Ну-с… господин Хо-Ретт, - Маэла изображает серьёзное выражение лица, - чем обрадуете?

- Читай. — протягиваю ей сложенное письмо старика.

Нужные строки подчеркнул, чтобы было сразу понятно.

Какое-то время сидим в абсолютной тишине. Только ходики в прихожей чуть-чуть шумят. Маэла хмурится. Потом перечитывает второй раз. Потом третий. Потом поднимает на меня глаза:

- Это точная информация?

- Да уж поточнее, чем сказки Селима или принцессы. — я горько ухмыляюсь.

- И старика никто не мог ввести в заблуждение?..

- Маэ! Один простой вопрос: союз с Нам уже заключён, так?

- Так. — она кивает.

- Тогда какой смысл теперь кому-то врать? Чего этим можно добиться? Тем более, что Герен ничего не решает в марке уже не первый год. А стоило ему попытаться, так его сразу положили мордой в пол и вывели прочь.

- Тише! Не истери! Я всё и так хорошо слышу! — она меня осаживает.

- Прости, солнце. Нервы никуда не годятся. — подёргиваю щекой от волнения.

Маэла снова опускает глаза на письмо:

- И что он советует?

- Ничего! Понимаешь, в том-то и дело, что ничего. Ты, мол, мальчик, просто знай! — я всплеснул руками. — А зачем мне это знать, а?

- Спокойно, Йедо, спокойно! Я всё поняла. Всё услышала. И сделала выводы.

- И?.. Что думаешь?

И тут она выдаёт самую поразительную глупость, которую я слышал в жизни:

- Значит, двести пятьдесят тысяч чемешцев придут сюда? Кому-то придётся очень потрудиться, чтобы похоронить такую кучу народа!

Я аж опешил, услышав эту сентенцию.

А ты?

Сон так и не пришёл ко мне. Я лёг, я честно попытался. Перевернулся направо. Перевернулся налево. Лёг на спину. Накрыл голову подушкой. Нет, ничего не работает. Что делать-то? До начала войны — чуть больше месяца. В синий никто не воюет. Да и перевалы Асареты, опять же. У меня есть чуть больше шестидесяти дней, чтобы решить что делать дальше со своей жизнью. Нет, не только со своей. Есть ещё несколько человек, за которых я чувствую ответственность: Маэла, какой бы гордой и независимой она себя ни мнила. Дхёнайрана, да. Положим, даже если это и не любовь, то я всё равно не хотел бы, чтобы её отдали на потеху чемешским солдатам или наёмникам. Я бы хотел уберечь и защитить её. В этом я уверен. Шу — Шу и мой неродившийся ребёнок. Тут и говорить нечего, тут и какой-то ещё аргументации даже не надо и в теории. И так всё понятно. А остальная Чамра… знаешь, это покажется кощунственным, но мне на неё глубоко плевать. Есть этот город, нет его. Есть там семейка Карантава, как у них дела — глубоко плевать. Нет, положим, Симон и Амас — хорошие люди, да, этого я не могу не признать. Но не настолько дороги для меня, как эти три особы выше. Мне фиолетово, понимаешь, на всех остальных. Кайда? Плевать. Энвар Лаудис? Плевать. Булочник с Второй Стрелы с пирожками с вишней и творогом? Обойдусь. Мороженщица с Речек? Обойдусь. Газетный киоск на Свобод? Похеру. Что-то ещё? Да и хрен бы с ними. Но вот этих троих…

Да…

Что-то нужно делать. Что-то определённо нужно делать. Куда бежать вот только? Через Большой Чемеш, как понимаешь, путь закрыт. Не стал бы рисковать перемещаться через страну, которая постепенно охватывается огнём смуты. Перевалы — перевалы закрыты. Или на север, в Страну Гор. Или на юг — Велад, Ширхут, Южный Союз. Мда, там-то приключения как бы не покруче выдались, чем обещаются здесь. Без своего отряда наёмышей до Велада не ходят, если что. И я как раз хотел после школы устроиться в такое вот сопровождение, да… Поэтому немного, но наслышан. Ещё и в синий, в самый сухой в пустыне сезон, чесать многие десятки прогонов… Мда-с.

Тогда что получается? Горы? Возвращение домой? Куда — домой? К Гаймаху и старухе Хамар? Ооо… С всеми тремя разом! Вот уж будет зрелище! Нет, ладно, если Дхё услать к югу, папа ей обеспечит защиту, у Энвара найдутся слова, деньги и солдаты для такого. Ну и всё равно: Шу в простом платье, с подвязанными волосами, утром идёт доит корову, босыми ногами шлёпая по росе. Представляешь? Вот и я — нет. Или Маэла… Уж как шушукаться-то будут. Красноглазая людоедка — и в горах. Прячьте детей! А потом мужики придут с кольями и всех нас там забьют. Ага. Простые горские нравы.

Или что? Поплакаться Ньёну и госпоже Эрденхи — мол, выделите нам сопровождения и денег, мы переезжаем на Тёплый Берег. Куда-нибудь навроде Лавенарикеари или Ивилауириет… Тьфу, одни названия — язык сломаешь. А нравы? А культура? Ладно — один язык. Выучим, взрослые люди. Но всё остальное-то, а? И потом всю жизнь чувствовать себя лишними, чужими там? Оох… Проехаться кругом вниз, а потом по берегу на восток, подняться мимо Чемеша через земли бывшего Ганраттского королевства, через Саммиш, через нахьёрдские земли, чтобы оказаться в Айявори, да? Ну-ну. Крюк в пол-мира. А если кинут? А со мной беременная девчонка? И что тогда? Такие путешествия — это уже что-то совсем запредельное, да.

Мда.

Раз не получилось заснуть, то значит самая пора ехать в управление.

А там — всё как обычно. Мягкий дом в меньших (или больших — как посмотреть) масштабах. Кто-то бегает, кто-то кричит. Кто-то цепляется мне за пуговицы кителя:

- Можете помочь? Мужа ищу. Знаете что-нибудь?

И смотрит на меня полу-безумным взглядом.

Тихонько откручиваю руки этой госпожи обратно, возвращаю их ей, иду дальше.

В архиве — тишина. Старик роется с парнями в коробках. Раскладывают новые папки по местам. Чувствую, что работать им ещё долго. Нет уж, без меня, не в том настроении.

Тихо цепляю ключ, иду сидеть у себя в комнатке.

Тишина! Покой! Счастье! Да, хотелось ли мне так сказать, правда? Хотелось, ой как хотелось. Только вот самого покоя и счастья что-то не видать. Открываю первую попавшуюся коробку. Кошки, да. Кошки! Две тысячи лет истории человечества, цивилизации — и кошки. «Потерялась такая-то, масти черепаховой, на кончике хвоста белое пятно. Вознаграждение — столько-то, обратиться к госпоже такой-то по такому адресу на Чёрном острове. Боги! На острове, значит, тогда ещё и люди жили? Не только Вёсла, не только храмы?

«Потерялся котёнок, очень игривый, добрый, ласковый. Дочка и сын очень скучают, помогите, пожалуйста, просим вас слёзно». Ну да… Мне бы сейчас таким заниматься, а не вот этим вот всем, правда, Йедо? А Йедо в моём лице только горько усмехнулся на это.

«Потерялся кот. Приметы. Хозяин говорит, что он был старым, и мог сам отправиться куда-то умирать в какую-то дыру. Проверить близлежащие сараи, ямы и погреба». Оох, да… Я бы тоже хотел забиться в какую-нибудь дыру, чтобы не решать ничего.

Потерялась…

А ну их всех нахрен! Закрываю папку. Так хочется разбросать всё это, изничтожить. Всё бесполезно! Прошло две тысячи лет — и мы снова решаем вопросы выживания. Будто ничего не поменялось, блядь. Что за херня творится с этой историей? Почему нельзя просто жить, просто любить друг друга, просто… да хоть кошек этих сраных искать всем управлением, а? Почему?..

За обедом сидим с Дхё. Она ест неторопливо, с вилочкой, двумя ножами, каждым для своего, с нескольких приборов и тарелок. Как аккуратно это у неё! Как изящно получается, а? Сижу напротив. Любуюсь. Молчу.

- Что? У меня что-то на лице? — она обращает на меня внимание.

- Да нет, что ты, солнце! Не переживай! Просто ты очень эстетично кушаешь, а я любуюсь.

- Любуешься? — смотрит на меня подозрительно. — Нет, Ягош, у меня определённо что-то на лице, иначе бы так пристально не всматривался!

- Нет-нет, что ты!

Но она лезет в свою сумку, достаёт из косметички маленькое зеркальце. О, женщины! И начинает пристально рассматривать свою моську в нём, в поисках следов от салата или соуса.

- Ну вот, ничего нет… - как-то даже разочарованно констатирует она. — Тогда что?

Я заминаюсь.

Потом решаю — была не была.

И протягиваю ей письмо старика через стол.

- Это ещё что?

- Почитай. Расскажешь что думаешь.

Минут пять подряд она вчитывалась. Ну да, у Герена не самый чёткий почерк в марке, признаю. Но вполне себе читабельно. Если пристраститься, да.

Молча протягивает мне письмо обратно.

- Что думаешь? — спрашиваю.

- Что у этого человека очень богатая фантазия. Не думаю, что Его Светлость настолько глуп. Не думаю, что и Её Высочество настолько глупа.

- Это от Герена Карантавы.

- От… старика?.. — Дхё удивлённо округляет глаза, промакивая салфеткой губы.

- Ага, от него. Я у него горшки ночные менял, как знаешь, через это и подружились. И вот — старик решил сделать меня своим конфидентом.

- Не ёрничай. Адъютант не меняет горшки. Будто я не знаю!

- Ой, да какая теперь разница…

- И не смей повышать на меня голос!

В ответ я провожу пальцами по своим губам, будто закрываю их.

- То-то и оно! — Дхё довольно хмыкает.

- Ну и? Что думаешь?

- У него… ну, скажем так, папа говорил, что у дедушки Герена явно не все дома, и это было видно на заседаниях Малого Совета, понимаешь?

- Ага, видел я как это было видно. — не соглашаюсь с ней.

- Ну… дело твоё. Я считаю, что это измышления старого и больного человека. И только. А нам с тобой, солнце, надо бы заняться финальными примерками. Надеюсь, об этом ты не забыл?

- О, ну что ты, что ты! Как я мог забыть об этом! Всего-то сраные двести пятьдесят тысяч причин, чтобы не вспоминать о таком важном деле..!

В ответ она корчит обиженное лицо:

- Вот всегда ты так! Нашёл причину, да? Что теперь? Может, свадьбу отложим из-за этих бредней? Или что? Разлюбил? Нашёл другую? Так придумай хотя бы нормальную причину…

Пересаживаюсь к ней на диванчик. Беру за руку. Обнимаю:

- Спокойно, любимая. Спокойно.

- Если разлюбил — так и скажи… - у неё в глазах блестят слёзы.

- Что ты! Что ты! Ты для меня — одна. Только ты, только ты. — нежно обнимаю её и притягиваю к себе. — Конечно, съездим, посмотрим, примерим. Что ты, что ты… - чуть-чуть качаю её взад и вперёд, чтобы успокоить.

Мда.

И тут меня не услышали. И не захотели слушать.

Это печально. Очень печально.

Может, хотя бы Шу меня послушает? А к кому ещё идти теперь, а? Если у всех остальных внезапно нарисовались дела, причины, чтобы меня отпинывать, прикрываясь своими очень важными делами. Да-да-да. Понимаю, может и заслуженно, да. Но… что я могу с этим поделать?

- Ты… - какая-то женщина обращается ко мне из толпы у дверей Птичника. — Майен, ты?

- Обознались. — не хочу связываться.

Иду дальше.

Выбирается из потока людей, идёт следом.

- А ну стой, Йедогард! — командует мне в спину.

- Чего вам, госпожа? Мы знакомы? — оборачиваюсь к этой настырной.

Смотрит на меня. Смутно знакомое лицо.

- Не узнал? А прошло-то…

- Ларуд? Рестель Ларуд?

- Ааа! Всё-таки остались, значит, мозги. Я-то думала, что ты там, - кивает в сторону Птичника, - всё просрал.

- Не всё ещё, не всё. Ну? Кто у тебя?.. — мотаю головой назад.

- Брат. Уж чем он не угодил, уж кому не угодил… - она пожимает плечами.

Ларуд изменилась, да. Тогда была девочкой-припевочкой, вечно с улыбкой на лице, такая хорошая, всех выслушает, со всеми посплетничает. А тут передо мной солидная такая женщина. И лицо у неё теперь стало суровее. Куда уж таким-то улыбаться, правда?

- А он что?..

- Из податного взяли. То ли с бумажками что не так, то ли ещё чего. — она хмыкает.

- Ты, вижу, не сильно переживаешь?

- А чего там могло-то случиться? Панику наводить как эти курицы, - она показывает на толпу у дверей Птичника, - не хочу. Виноват — сам козёл. Не виноват — отдайте мне. Я уж его научу как правильно жить!

Вздыхаю. Думаю. Ввязываться? Нет?

Хотя… просто спросить, да.

- Ладно, пошли, поинтересуемся у одного человека. — маню её за собой.

Обойдём управление, зайдём с третьего входа. Там спустимся к камерам предварительного задержания, справимся о её брате.

Заботы заняли меня на какое-то время. Нет, не то чтобы я мнил себя спасителем или чем-то подобным. Просто — отвлечься. Близки в те годы мы с ней не были, разумеется, но уж раз так получилось, то почему бы и нет?

Выдаю ей номерок со списком:

- Проедешь до Подола, возьмёшь западные ворота. Прямо. Там будет деревенька Чигхара. Вот под этим номером, значит. — зажимаю за неё её кулак.

- Но… - она выглядит ошарашенной. — Вот так просто… И нету? — и в её глазах стоят слёзы.

- Послушай, дорогая моя, а ты что хотела? Времена сейчас тяжёлые, человек попался, места освобождать надо, у нас камеры не растягиваются до бесконечности.

- Из-за камер? — Ларуд по-прежнему выглядит ошарашенно.

- Наверное. — жму плечами. — Бывает, давай, пойдём отсюда. — беру её под локоток.

Вывожу наружу, к солнцу, к свету.

Она всё ещё не верит. Разжимает руку, смотрит на номер — комбинация букв и цифр, под которой теперь отдыхает её братец на кладбище Птичника:

- И вот так просто… - и поднимает на меня расширившиеся от ужаса глаза.

- Вот так просто. Ты что хотела? Дать тебе пару бамар на извозчика? — не буду же я свиньёй, правда?

- А… - она опускает глаза на ладонь, сжимает её. — Да-да…

Вижу, что сейчас она ещё не в себе, отвожу на другую сторону улицы, свистом подзываю к себе извозчика:

- Дорогой, доставишь её к Чигхарскому кладбищу?

Мужчина кивает:

- Этта мы разом!

- Вот, держи. — протягиваю ему пол-оборина.

- Этта вы много предложили, господин.

- Сдачи не надо. — отмахиваюсь. — Доставишь, доведёшь. У неё в руке, - показываю на правый кулак Рестель, - номерок могилы. Доведёшь, проконтролируешь чтоб не начудила, и обратно в город.

Перевожу глаза на неё:

- Госпожа Ларуд, вы где остановились?

- А? Я? Остановилась? Я думала одним днём… Дело-то ж очевидное, чтобы вот так… - она снова выглядит как потерянный ребёнок.

Перевожу взгляд на извозчика:

- Короче, обратно завезёшь её к госпоже Лаграуно. Знаешь где «Светлые Покои» находятся?

- Отчего ж не знать? Знаем, истинно так.

- На вот ещё пол-оборина. Проследи, чтоб ей номер дали на сутки. Доведёшь, сдашь на руки портье, и сюда обратно. Отчитаешься. Понял?

- Отчего ж не понять? Понял, есть такое. — он снова кивает головой, тряся бородой при этом как козёл.

- Ну, лёгкого вам пути, госпожа Ларуд! — клоню голову ей.

Передаю в руки извозчика.

Так, а теперь… Ага. Надо скоротать время до ужина. Договорились встретиться с Шу в городе.

И ещё поговорить насчёт «предложения» её отца. И обсудить это письмо старика Герена.

Может, хоть она не будет придуриваться? Послушает меня? И ещё не забыть купить ей подарок. О, точно! Подарок! Те цветочки!

- Эй, извозчик! — свищу в пальцы. — За пять бамар до Речек!

Ко мне норовят подъехать сразу трое.

Вот ведь жадные, а? Прямо как голуби или вороны. За крошку готовы удавиться.

Ну и дела, хех!

Что такое отношения, интересно? Нет-нет, книжные определения я знаю прекрасно, мне их пересказывать не надо. А вот так, на практике, а?

Для себя я даю простой ответ: высшая степень посвящения себя в другого человека и его мир. Это не про слияние и даже не про некое единение, это скорее про способность отдать всё, что имеешь, и не требовать ничего взамен. Все свои луны, свои звёзды, книги, мысли, себя — просто потому что не можешь сделать иначе. Наверное, когда встречаются два человека, способных на такой подвиг, то мир глупо-глупо удивляется этим чудакам. Наверное, да, старается их свести вместе. Может, это звучит наивно, но когда я вижу её улыбку, то…

- Долгёхонько ты сегодня! — Шу легонько толкает меня в грудь.

- Прости, принцесса моего сердца! — делаю деликатное. — Дела, весь день — дела. Я бы и хотел вырвать раньше, но…

- Ну-ну, все-то твои отговорки я знаю наперёд. То Птичник тебе мешает, то дела во дворце… Ну что, пойдём? — она подставляет мне локоток, а я цепляю её.

- Пойдём, солнышко!

Парк этим вечером не особо люден. Да, уже потеплело, да уже чуть больше солнца, но всё же, всё же… Идём главной аллеей. Зажигаются фонари. Горят через одного — якобы для экономии, а я думаю, что для романтики. Под ногами чуть поскрипывает гравийная крошка.

- Чем сегодня занимался? Опять пытал людей, мой очаровательный злодей?

- О, да! Весь испачкался в крови. — возвращаю ей улыбку. — Спасал мир в рамках одного небольшого ведомства. А ты?

- О, сегодня училась вязать. Никогда не интересовалась, никогда не было дела. А вот теперь у нянюшки беру уроки. Хочу для него, - она кладёт себе руку на живот, - связать первые носочки и шапочку.

- Ооо! И как твои успехи?

- Посмотри! — показывает мне свободную руку. — Вся искололась. Бедные мои пальчики!

- Так вязать или шить? — решаюсь уточнить.

- В этот момент ты был должен пожалеть меня, дубина! А не уточнять детали! Хмпф! — она демонстративно делает обиженный вид.

- Простите, моя принцесса! — останавливаюсь. — Позвольте зацеловать ваши бедные пальчики! — склоняю низко голову.

Шу протягивает мне руку и чуть отворачивается в сторону, будто бы снисходя до меня.

Нежно касаюсь губами её пальчиков.

Конфликт заглажен, не успев начаться, как я думаю.

Мы идём парком. Я — просто наслаждаюсь тишиной, наслаждаюсь тем, что могу быть рядом с ней. Мне не так уж и много надо для счастья. Просто немного спокойствия. Отсутствие тревог, переживаний, людей, которые чего-то от меня хотят. Просто немного нежности и простоты. Просто немного солнца, которое я нашёл в ней. А больше… А больше и ничего не надо.

- Я сперва думала, что глупее тебя не может и быть. — Шу продолжает. — Папа столько на тебя жаловался. Вот, мол, «этот тупой», как он тебя называл, опять сделал что-то не так. Ха, а теперь, кажется, я понимаю, что тупым делал его ты, а не он тебя.

- Ну уж нет. Куда мне против Ньёна! Уж кто-кто, а это он меня переиграл. Потому что без него я бы не встретил тебя, моё солнышко!

- Льстец! Какой же ты льстец! — она чуть покачивает головой.

- Ха, а я в первый раз там на балу думал, что ты вообще не знаешь как общаться с людьми. Стояла с таким кислым лицом, будто… ну не знаю... будто одновременно съела лимон и наступила в собачьи какашки!

- Скажешь тоже… Нормальное у меня лицо! Пхе! Просто мне все эти светские глупости не нравились и не нравятся. — она делает чуть обиженное лицо.

- Я про выражение, что ты, что ты, Шу! Лицо у тебя самое прекрасное на свете! — чмокаю её в щёчку.

- Спасибо! — она поправляет выбившийся из причёски локон и, кажется, чуть-чуть краснеет.

Мы садимся на скамейку. Изредка мимо кто-то проходит. Она положила мне руку на грудь и преклонила голову мне на плечо. Я — обнял её в ответ. Так и сидим. Мимо проходят года, столетия, время… А мне — очень легко и просто. А мне — больше и ничего не надо в моменте. Лёгкий ветер прошёлся по голым ветвям. Прошёл — и стих. Я ощущаю только её тепло, я вдыхаю только её запах, я думаю только о ней.

- Не думала ещё об имени для..?

- Ой, Яго, рано, очень рано. Торопишься ты. — она говорит мне в грудь.

- Ну… просто интересно. Я беременным не был, как понимаешь, знаю об этом очень мало.

- Шуточки у тебя казарменные!

- Простите, принцесса! Готов понести любое наказание! — склоняю голову и целую её в макушку.

- На ручки возьмёшь?

- Возьму, отчего нет?

Пересаживаемся. Она теперь у меня на коленях, чуть свесив ноги за край сиденья. Опёрлась мне о грудь и живот. Греется. Как маленькая пташка в холод синего.

- А завтра у тебя что? — спрашивает.

- О, завтра всё то же самое: снова спасать мир, снова архив, снова Птичник. Старик Габинер, как мне кажется, уже начинает догадываться, что я бездельничаю. Но вслух пока ещё ничего не говорит: воспитанный.

- А ты и рад, да?

- Конечно, рад. Просто так сидеть, пить казённый чай, есть казённое печенье, ничего не делать, получать за это жалование — это ли не мечта, а? — чуть-чуть сарказма в голосе.

- Экий ты лентяй, Ягош!

- Прости, солнце! Завтра же начну исправляться! — целую её в щёчку. — Ради тебя — само собой.

- Слова, слова… - она чуть вздыхает, перекладывая голову у меня на груди.

Замираем. Растворяюсь в её дыхании. В тепле. В ощущениях от мира, когда мы вместе.

- Не думала уехать отсюда, пока это всё не закончится?

- Уехала? Зачем? — она говорит чуть сонно, будто готовится заснуть.

- Ну, старик Герен пишет, что к нам придёт четверть миллиона чемешских солдат. Вот я и думал, что тебя надо спасать. А ты что предполагаешь?

- Ах, Яго, всё-то шуточки шутишь. — она отмахивается. — Не думаю, что Селим настолько идиот, чтобы втаскивать нас в это.

- Ну, как скажешь, солнце, как скажешь… - кладу свой подбородок ей на макушку. — Нет так нет.

- А ты что, рад от меня избавиться, да? — говорит глухо.

- А я бы рад тебя защитить, солнце.

- Поехали вместе? К Теплому Берегу? Никогда там не была, даже не представляю что это.

- Поехали, солнце, поехали. Завтра только возьму купальный костюм — и поедем.

- Всё-то у тебя шуточки! Эх… - она вздыхает мне в грудь.

- Шуточки! — чуть сильнее обнимаю её.

- И не отпускай! — а она чуть сильнее вжимается в меня.

Так проходит вечность.

Так проходит пять минут.

Так проходит всё время вместе с ней. Я не хочу, чтобы его касалась реальность. Большая и злая реальность, которая угрожает разрушить всё. Я даже не могу стать серьёзнее с ней или попытаться надавить на неё. Я просто не хочу отпускать Шу. И не могу этого сделать, да.

- А у меня для тебя подарок! — идём обратно к выходу.

- Да неужели? — она смотрит чуть недоверчиво. — Подарок — и для меня?

- Ага. Для тебя. Цветы.

- Цветы — и ты? — недоверие в её выражении лица возрастает. — Вот уж не думала, что ты такой пошлый, пфе!

Доходим до кареты. Залезаю внутрь. Достаю тот букет, который купил чуть ранее, протягиваю ей.

Смотрит подозрительно. Открывает. Нюхает. Удивляется.

- Цветы — и из колбасы? Яго, ты что, совсем с ума сошёл? Откуда ты достал эту прелесть?

- Сошёл, милая, сошёл. Ради тебя — сошёл. — я улыбаюсь, видя её изумлённо-недовольное лицо.

- Какой же ты всё-таки придурок! — она говорит это, качает головой, а потом делает шаг ко мне и обнимает меня. — Но и такого я очень люблю…

- И я тебя, родная, и я тебя! — стискиваю её в своих объятиях, немного отрывая от земли.

- Только цветы мои не помни! — она чуть недовольно пищит.

- Постараюсь! — я смеюсь с ней на руках.

- На землю верни! — Шу недовольная.

А я? Я просто улыбаюсь.

Я просто живу по-настоящему, когда она рядом со мной.

Я дышу ею.

И думаю о ней.

И только.

Новости пока радуют: всё идёт не у нас и не к нам. Ахаму довольно чувствительно наподдали близ Кахмарки. Нет, не разбили в пух и прах, но пощипали его изрядно. Наши газеты во всю трубят: вот-вот хребет Триумвирата переломится, вот-вот принцесса сядет на свой Драконий трон, и всюду воцарится мир и благодать. Ага, охотно верю. Нахин-йон зашли в гости через Парранские отроги. «Альянс лозы и меча», альянс северных герцогов, радостно встретил своих гостей. Больше всего пострадали кони, да. В центре по-прежнему всё пылает, Берар и Касти пытаются сокрушить объединённые силы Гарона, Лаблу, Шабриза. Получается пока не очень. А так…

Ладно, откладываю газеты. А то ещё завтрак будет плохо перевариваться. Не хочу же я проблем на работе, правда?

Утренняя толпа у главного входа меня немного страшит. Опять кто-нибудь дёрнет за пуговицу, как вчера эта Ларуд… Зачем мне такое? Нет уж, зайду-ка я с бокового, с четвёртого, пожалуй.

Иду тихими коридорами. В центральный зал заходить не буду, разумеется, толпу оттуда никто не убирал. Ну их всех! Обмениваемся уставными с проходящими мимо «птичками». По-прежнему не чувствую себя здесь своим, впрочем, не буду корчить из себя обиженную невинность: во многом мы стоим друг друга. Я — и эта белая форма, да.

Прокрадываюсь в архив.

- А, Ягош? А у меня для вас пара коробок! — итца Габинер замечает моё присутствие.

- Да? А что там?

- Прислали из Инхара. Посмотрите, я в этих письменах ни бельмеса… - он чуть пожимает плечами.

- Ладно, посмотрю. — беру ключики и иду к себе.

Ага, внутри — те самые две коробки. Но сперва я заварю себе чаю, и только потом… Да, только потом…

Открываю первую коробку. Кисель из бумаг. Всё перемешано. Ни единой подписи. Поди разбери. Достаю сразу пачку. Ага. Ага. Ага.

Начинаю размышлять: если я сразу всё это отнесу Габинеру обратно, то что потом мне делать? Если сделаю вид, что разбирал, то как потом крыть факт того, что я в налнхорнском ничего не смыслю? Что лучше?

Выбираю половинчатое решение: сперва перебрать документы из обеих коробок, объясняя это тем, что искал имперские бумаги, и только потом пойти честно признаться, что во вражеском я тоже ни бельмеса не понимаю.

Из обильных цифр (цифры у них всё же были похожи) понимаю, что это какие-то складские или учётные ведомости. Что они там считали — людей, коров, количество сапог для армии или ещё чего-то — то уже сказать не могу. Вот ведь, а… И надо было схватить лишнего? И хранить это больше чем полторы тыщи лет! Чтобы я теперь хватался за голову: ну зачем, зачем нужны были эти бумажки? Тогда бы и там их и утилизировали. Но ведь нет… Досталось, внесено в ведомости, должно храниться и оберегаться… Тьфу на этих бюрократов! Достали уже!

Заканчиваю свою неблагодарную работу к полудню. Ни одной бумаги на понятном для меня языке не отыскал. Общее представление не изменилось: учётные записи. И это всё, что я могу сказать. Так, теперь надо собрать это всё обратно по коробкам… Уф… Сделано. И что теперь? Смотрю в окно: солнце ещё высоко, сваливать рано. Не то что Хааро меня заложит, у него и без меня полным-полно дел, но просто будет некрасиво.

Иду за новой порцией чая с печеньем.

В комнатке сидит сам Габинер, а рядом стоит его друг, итца Гано, с которым мы как-то работали вместе. Гано печально качает головой:

- Дебилы, что и сказать.

- Да-с… И не говори. — старик печально с ним соглашается.

- Ну, вот такие дела, дружище Хаа. — Гано жмёт руку Габинеру. — Пойду, дела.

Киваю обоим.

Стою, жду пока чайник закипит, чтобы по-быстренькому налить себе чайку, взять пару печенюшек и свалить.

Старик перебирает какие-то бумаги за своим перекусом. Потом перестаёт хрустеть:

- Слышали что у них случилось? — спрашивает меня в спину.

- Какой-то скандал у оперативного крыла с собственной безопасностью? — отвечаю. — Нет, не особо знаю.

- Вот, послушайте тогда… Вы же не торопитесь улизнуть себя пораньше, господин Хо-Ретт? — чувствую лёгкую «язву» в его голосе.

- Даже и не собирался, господин Габинер!

Он рассказывает печальную историю о жадности и глупости караульных Птичника.

В общем, как понимаешь, у ведомства зарезервированы места на двух кладбищах: на Чихгарском для мужчин и на Мадейнском для женщин. Разумеется, тела казнённых — собственность марки. Поэтому даже та бумажка с цифрами, которую я дал тогда Рестел — это уже небольшое прегрешение. Она же будет знать, что это не просто комбинация букв и цифр, а её брат. Будет приходить туда, небось, поминать его… В общем, не в этом суть. Суть в другом: кладбище ведомственное, так? Так. Тела ведомственные, так? Так. А несколько копщиков, которые там работают, повадились их продавать родственникам казнённых. Мол, какая разница где оно будет лежать? А тут можно получить несколько монет себе в карман, а взамен положить какого-нибудь доходягу, у которого ни кола, ни двора не было. И вот получилось у них однажды так, что вместо сынка барона Райнарда там оказался вообще утопленник с Малого Комтейского, где они обычно любят топиться. Барон пришёл со своим старшим сыном и с женой казнённого. И эти горе-копуши, пока разрывали могилу, сумели повредить гроб, да так, что стало видно что там вообще не тот человек. Возмущение барона понятно: хоть бы работу свою сделали достойно, так ведь нет! Он пошёл жаловаться лично Зейталю из собственной безопасности. Вот, мол, что творят ваши молодцы. Капитан всё сделал правильно: взятку давали? Давали. Значит, мы вас под белы руки… Но тут вмешался баронский старшенький: мол, я виноват, мне и сидеть. Старика отпустили, второго сына в распыл. Съездил старик, значит, за телом среднего дурака, да.

История тут не заканчивается. Эти идиоты дважды (!) продали одно и то же тело. Дочь Шемны, средненького, выкупила тело своего отца вперёд. И деду ни слова. А когда сам барон пошёл за сыном, то и получилось то, что получилось. Копателей там около трёх или четырёх команд. Договориться хоть как-то помечать уже проданные тела — не сообразили. Теперь достанется всем, особенно надзирающим, ответственным за захоронения.

Но и тут злосчастная история не заканчивается. Стали проверять остальные захоронения из последних трёх месяцев. Выяснили, что около половины женских — теперь и не женские вовсе. Родственники, что ли, подсуетились? Или есть большие ценители женских трупов? Вот теперь и хрен знает что думать. Оперативное крыло Ингеля подняли на уши: вы, мол, просрали, вы и ищите. Ага, трупы. И вот те теперь с ног сбиваются в поисках. Первым делом, конечно, родственников казнённых проверяют. А ведь те хрена с два добром признаются. Так из-за пары жадных ушлёпков всё ведомство огребло проблем на ровном месте.

- Представляете? — заканчивает свой печальный рассказ Габинер. — И вот так всегда…

- Мда… Ситуация… А этим копальщикам что?

- А им ничего! Профессия-де дефицитная, понимаете? Ну, может, с жалованья срежут верхушку. Нет, тех, кого поймали на взятке — их на четвёртый нижний сразу. А остальных — только вызывать сюда и позорить прилюдно.

(Расскажу по секрету, что этажей тут только три, а четвёртый нижний — эвфемизм для немедленного пропуска на долгую дорогу на запад, да.)

- Найдут, думаете?

- Думаю, всё закончится очередным очковтирательством: каких-нибудь дохлых шлюх насобирают по канавам и выдадут за искомое. Боги! Ничему не учатся! Жадность и глупость уже столько людей погубили, а всё равно норовят чего урвать… - он печально качает головой. — Опять думают, что хитрее других!

- Понятно. — тихонько отхлёбываю из чашки.

- Кстати, что у вас там с теми бумагами? — итца переводит тему.

- Знаете, там такая история… - начинаю неловко оправдываться.

Да, весело у нас тут.

Очень весело, я бы сказал.

Фантазии у людей — много. Только не всегда хватает мозгов на грамотную реализацию, хех.

10.

- А теперь, пожалуйста, повернитесь и встаньте так. — портной показывает мне позу.

Двигаюсь.

- Ага, а вот здесь вам не тянет? — он показывает на бедро. — Достаточно свободно?

Задумываюсь. Веду ногой вверх, потом вниз:

- Да знаете, похоже что совсем капельку.

- Ага, понял вас. — он делает какие-то пометки на листке бумаги.

Служу куклой. Ростовой куклой. Только вместо маленькой девочки мной играется Дхё при помощи портных. Надо-де примерить, надо-де, чтобы всё было на месте. Переношу эти пытки со стойкостью, достойной лучшего.

- Ну-с, а теперь? — ему возвращают чуть переделанные штаны подмастерья, утащившие их к себе по велению мастера.

Примеряю. Присаживаюсь. Встаю. Развожу ноги в стороны. Пробую в коленях:

- Знаете, как будто в них и родился! — хвалю мастера за работу.

- Замечательно. Теперь остаются рубашка, пиджак и нашейное… Вы что предпочитаете: бабочку, платок или галстух?

- Давайте платок обычный. В спокойных цветах. Синий или тёмный.

- Хорррошо! Сделаем! — он записывает новые пометки.

Где-то через два часа я наконец-то допущен в большую примерочную.

Выхожу в комнату, обставленную огромными ростовыми зеркалами и с большим количеством окон, которые сейчас все раззанавешены.

- Пройдитесь, посмотрите… Ваша невеста вот-вот будет готова. — напутствует меня сам глава Дома Шедари, Найлем Шедари, закрывая за мной двери.

Засовываю руки в карманы брюк, перестаю выпрямлять спину, чуть поддёргиваю сами штаны повыше, расстёгиваю верхнюю пару пуговиц на рубашке, иду к окну. Стою у него, смотрю наружу. С третьего этажа Речки как на виду. Ещё и на холме находится само ателье. Красиво, да, что и сказать? Разве что в замке видок получше, но замок — это Карантава, которые один другого стоят.

Минут через сорок наконец-то открываются двери. Заходит вся в кремово-белом. Платье простое, никаких огромных юбок. Небольшой вырез справа. Сложная причёска в несколько уровней. Куча украшений в волосах. Оох, морока, верно, была ещё та, правда, Дхё? Заходит гордо, чуть ли не парадным шагом:

- Ну, как я тебе?

Косметики — минимум, да, так принято. Лёгкий платок на волосах. Тот самый, который ей снимет отец перед самой церемонией, и который надену потом уже я. В красных цветочках на лазоревом фоне. Оглядываю её с ног до головы:

- Вы, госпожа Лаудис, это самое красивое что есть на свете, что я когда-либо видел! — и низко клоню голову.

- Ха! Льстец! — хотя вижу, что ей понравилось.

- Ну а я как тебе? — демонстративно прохожу взад и вперёд перед её глазами.

- Не слишком ли просто? — она задумалась и чуть закусила нижнюю губу.

- Пхе! А куда сложнее-то? Мы с тобой не венчаемся на Трон, милая ты моя!

- Ну-ну… Значит, можно выглядеть как божьи сироты? — тон чуть-чуть опасно начинает дрожать.

- Можно. — подливаю ещё капельку масла.

- Ого, как мы заговорили! — сверкнула на меня глазами Дхёнайраночка. — Это что же ты думаешь…

Отворачиваюсь к окну, закрываю уши ладонями:

- А я тебя не слышу! А я тебя не слышу!

Чувствую, как в ответ она топнула ногой. Вибрация аж до меня дошла:

- Каблук! Хренов каблук! А всё из-за тебя!

- Всё равно не слышу. — напеваю себе под нос. — Всё равно не слышу!

Проходит какое-то время. Дхё снимает туфли, садится за столик. Смотрит куда-то в сторону, вздыхает. Надеюсь, это поможет ей успокоиться, ведь правда? Выжидаю ещё минуточек пять, разворачиваюсь и иду к ней:

- Ну как ты, солнышко?

Она поднимает на меня глаза. Искры там уже не горят, но голос ещё подёргивает:

- Устала, знаешь ли. Особенно, когда мой мужчина мне не помогает, а только мешаться вздумал. И вести себя как ребёнок!

- Простишь его? Он же не самый плохой на свете, правда? — встаю на одно колено перед ней, беру за ладонь и нежно целую в пальчики.

- Вот вечно ты… А?..

- Вечно предан тебе, моя королева! — снова целую.

Она грустно покачивает головой:

- Чую, что после свадьбы ничего у нас не поменяется. А ты как думаешь, Ягош?

- Не знаю. Ещё не пробовал жениться. Как только узнаю — сразу же тебе расскажу.

- Придуриваешься, да?

- Неа, ни капли. — встаю. — Ну, как ты? — провожу рукой по её щеке, чуть задерживая кисть на лице Дхё.

Она чуть-чуть трётся об мою руку:

- Устала! Тяжко даются мне эти хлопоты, пока ты бездельничаешь!

- Постараюсь и тебе помочь. — протягиваю ей обе руки, поднимая со стула. — Ну-с, что теперь? Ты довольна?

- Ага, вот только мой каблук… - она показывает на туфлю рядом со столиком, у которого сидела.

- Закажем тебе новые. Делов-то. — чуть пожимаю плечами.

- Всё-то у тебя просто! — моя принцесса корчит чуть недовольное лицо.

Притягиваю её к себе, беру за пояс, вторую руку выше и чуть-чуть кружу её под беззвучный вальс:

- Ты прекрасна, ты это знаешь?

Она смотрит на меня чуть устало, чуть настороженно, чуть расслабленно, чуть вдохновенно, чуть… сложно, да, в сочетании этих чувств.

Довожу её до окна, обнимаю, застываем вместе, смотря на город сверху.

- Красиво же, правда? — спрашиваю у неё.

- Ага, красиво. — голос у Дхё становится тихим и простым.

Обнимаю её чуть крепче, чуть покачивая в своих объятиях:

- Всё будет хорошо, я тебе обещаю. Свадьба пройдёт отлично. Ты у всех будешь вызывать восхищение. Вся Чамра восхитится моей прекрасной невестой. Понимаешь?

Она чуть-чуть усмехается:

- Ага, верю как себе. Льстец и подлиза — вот кто ты.

Моя милая, моя дорогая, моя недоверчивая, моя идеалистичная Дхё! Да, мне остаётся только держать её в своих объятиях, смотреть на город, на понемногу подползающие к нам сумерки. И надеяться, и верить в то, что всё будет хорошо. И что все горести обойдут нас стороной. Моя дорогая, моя удивительная Дхё! Вот бы ещё и мы с тобой могли быть с друг другом откровенными, чистыми и искренними, какой ты бываешь только когда гроза в твоём лице уходит, громы больше не гремят и сама ты не норовишь меня укусить… Это было бы чудесно, да.

Очень чудесно.

Но… вряд ли возможно, увы.

Мы слишком разные для такого. И пока это вижу лишь только я.

11.

Лучше бы я этого не делал… Говорила мне мама: «не читай до завтрака чемешских газет». Но ведь нет, не послушал… Ладно, вру, мама мне этого не говорила, признаюсь честно. Но после таких новостей как-то не до смеха становится, это вот точно.

Хайдара готовит мне кашу и пару гренок, я сижу за столом, передо мной широко раскрытый «королевский вестник». Разумеется, к королям и королевам отношения он не имеет никакого, да. Просто сборник изречений мудрейшего из мудрых, отца народа, самого доброго и просветлённого человека, Селима Карантавы. И вот чем нас радует редколлегия этого славного источника известий: введение чрезвычайного налога на защиту марки! Всего-то одну двенадцатую заплатите — и мы все будем спасены, да. Заключен контракт с «копьём света» с Тёплого берега. Урра! Вот это радость! Теперь-то уж точно устоим против четвертьмиллионной армии Триумвирата. Жаль только, что не написали сколько их там, этих наёмников: хотя бы сто тысяч-то есть или нет? Признаю: шутка горькая, да. Но…

Список лиц, не подлежащих чрезвычайному налогу: вдовы погибших на защите марки.

Ну, это не я.

Дети погибших на защите марки, находящиеся на иждивении.

Опять же — мимо.

Состоящие на действительной службе в Регулярной армии.

Уррра! Я могу не платить эти сраные двадцать оборин! Чудо чудесное!

Получающие пансион.

Ну, опять же — не про меня.

И так далее, далее, далее.

Мда. Кажется, Селим не такой уж и дурак, раз пытается что-то сделать. Только вот как бы не получилось такое, что это всё окажется припарками на мёртвом теле. Нет, усилия ценю, но если Герен прав, то всё это — куда-то не туда. Надо вести переговоры, искать союзников, надо искать возможности выйти из того, что происходит в Большом Чемеше, вообще не участвуя. А не вот это вот всё. Но… кто я такой, чтобы меня спрашивали, правда? Во дворце иные советники, иные настроения, иные планы…

- Есть-то будете? Остынет ведь! — Вейлин даже немного обиженно мне предъявляет.

- А? — я перевожу взгляд на стол, вижу на нём мои тарелки и поднос с гренками. — Прости, задумался.

- Что-то хорошее пишут?

- О да, просто замечательное. Заживём так заживём.

- Ну-ну. — кухарка усмехается и продолжает переворачивать котлетки на сковороде.

Перевожу глаза на кашу. С кусочками свежего персика. Прислала мне немного фруктов госпожа Амас, у неё-то своя оранжерея, и можно получать всякие вкусности целый год, да. Думаю: есть или нет. А то новости в газетах меня аж сбили с настроения внезапно.

Нет, пожалуй, покушать стоит. Раз уж сам маркграф взялся за устройство защиты, то теперь-то мы точно всех врагов победим!

После завтрака еду на работу. Помогаю «птичкам» в архиве. К Габинеру прислали Дайна и Ловре. Услышал из их разговора: контракт «копья солнца» стоит триста, мать его, тысяч, мать его, оборин, мать его. Триста с лишним тысяч! Дайн водит шуры с Игани Тарие, а она-то работает в бухгалтерии Птичника. И вот от своей подружки он узнал цифру, которой поделился со своим приятелем Эльдом. Ну а Йедо, значит, при этом разговоре превратился в слух, раскладывая дела по коробкам. Я аж внутренне присвистнул: триста тысяч оборин! Да ещё, вероятно, даже больше.

Если я в караульных Рубежки получал шесть оборин в год, если мои учителя и учительницы в Аурье в школе получали около 10-12 оборин в год и считали это хорошим жалованием, то цифра в триста тысяч кажется мне какой-то абсурдно-громадной. Невообразимой. Ну… не то чтобы прямо вот уж совсем, да. Наш домик близ вершины холма оценивают в две с половиной — три с половиной тысячи оборин. А это, значит, как сто таких домов! И всё — разом, разом, понимаешь?

Потом, когда с коробками было закончено, я ушёл к себе в комнатку. Взял листок бумаги и стал считать по цифрам. Если банда «копья солнца» состоит из одной бригады в 8748 человек, то получается, что их контракт… Ну да, 272760 оборин. Ещё, вероятно, поддержка, логистика, фуражиры, обслуга, обоз, мастера… В общем, из тех цифр, которыми поделился Лачи, я понял, что общая цифра будет где-то 310-320 тысяч оборин. И тут меня пробило на мысль: хорошо, это текущий контракт наёмников на год. Но ведь помимо них есть ещё и Регулярка, есть ещё и Рубежка, есть ещё и гвардия, есть ещё и «синие»… А они сколько тянут на себя? Эта работа заняла меня на несколько часов до обеда. По моим подсчётам, общий бюджет марки будет примерно четыре с половиной — пять миллионов оборин. И вот на этой цифре я впал в какой-то шок. Даже не знаю как описать эту эмоцию. Я просто выпал из реальности. Это вообще какие-то невообразимые для меня цифры.

Потом я перенёс цифру контракта наёмников на армию условного Берара. Понятное дело, свои стоят дешевле. Но даже и так, со всеми поправками и скидками, у меня получилось, что военный бюджет одного герцога — это около трёх миллионов оборин. Это просто навскидку, исходя из известных мне цифр и аналогий. Одного, мать его, Берара! Когда там ещё есть его приятели Рушо и Касти. У нас общий бюджет марки всего в полтора раза больше, а он эти деньги тратит на одну армию. Хорошо, Селим задумал ввести налог? Что он получит? Если населения в марке около шестисот тысяч, то экономически активного из них — ну, положим, тысяч триста. С каждого по паре оборин условно — ещё шестьсот тысяч. Да даже и так, всё равно наш военный бюджет будет около миллиона, но это в три (!), мать его, раза меньше, чем бюджет одного условного герцога Берара. Как думаешь, кто победит в прямом столкновении? У нас хотя бы есть шансы? Или пора паковать вещи и делать вид, что я не при делах? Или я сам себя накручиваю на ровном месте, а?

Вот и я — не знаю.

Просто — не знаю.

12.

Учитывая тот факт, сколько противоборствующих сил сейчас сошлись в борьбе за власть в Большом Чемеше, то получается, что условная цена нынешней замятне — это условные 30-50 миллионов оборин. Вот что интересно. Разумеется, все эти построения и интерполяции я проводил у себя в голове, не имея никаких реальных отчётов и возможностей к сравнению информации из разных источниках. Я — не Герен Карантава, которому даже спустя шесть лет паралика рассказывают как и что там творится. И думаю, что старик, конечно же, поделился со мной далеко не всей информацией, которой он владеет. Его можно понять: какой с меня прок в этом плане? Я не обладаю сверхъестественными умениями в работе с информацией, я не похож на человека, который легко сходится с другими и может выпытать у них нужное ему как бы совершенно случайно, да. И инструментов влияния на реальность, помимо моего родового, у меня нет. Да и то — всё это…

Мда.

Ситуация-с.

Что я могу сделать? Что?

Вот в чём вопрос.

Эти размышления меня цепляют весь день. С утра, с порции газет за завтраком, до обеда, после которого я внаглую отправляюсь домой. Когда творятся такие вещи, то… ну… будет же глупо просто сидеть в архиве Птичника и перекладывать бумажки из одного дела одной коробки в другое дело другой коробки, правильно я рассуждаю? Как думаешь?

Я хожу по комнате. Снова хожу по комнате. Дохожу до окон, стою у них, разворачиваюсь, иду обратно. Дохожу до двери, разворачиваюсь у неё, бросаю взгляд на картину с горами, иду обратно. Сумасшедшие силы, сумасшедшие люди. Весь мир, как мне кажется, сошёл с ума. А мы оказались на обочине. И все вокруг меня делают вид, что всё нормально, понимаешь? Что и чрезвычайный налог — это хорошо, «крепче же будем, а что такого?», как рассуждали парни сегодня в архиве, и триста тысяч на отряд наёмников — это тоже просто замечательно. Что Регуляры, что наши бодрые и могучие Регуляры и охотники зададут всем, кто посмеет вторгнуться в пределы марки, таких люлей, что от врагов только косточки и останутся. Что Принцесса — это, конечно, хорошо, а Селим — ещё лучше. Что… что… хотя да: я тоже в таком же положении. Знаю на каплю больше, вот и возомнил себя судиёй над остальными: они, мол, тупые, ничего не понимают, зато мне открыто всё.

Исписал несколько листов в расчётах. Кто, кому и сколько. Военные бюджеты основных действующих сил. Их возможности (примерные), их желания. Я понимаю, что с моей дилетантской точки зрения это всё выглядит красиво, но мало соотносится с реальностью, но как-то и что-то же нужно делать, хотя бы для успокоения себя, правда? Маэ молчит, Дхё не хочет слышать ничего кроме свадьбы и забот о том, чтобы я «соответствовал своему родовому имени и чтобы все вокруг знали, что она выходит замуж не за бродяжку с улицы, а за принца Чемеша». Шу — с Шу я просто не могу быть серьёзным, давить на неё, заставлять суетиться и нервничать на ровном месте. В конце концов, это просто вредно для ребёнка, да! И вот и получается, что я — абсолютно бессилен что-то изменить, но вижу грядущий крах…

Стучится в дверь:

- Можно?

- Да заходи, чего уж тут? — поворачиваюсь от окна.

Маэ аккуратно открывает двери. Ого, приоделась-то. Что-то это мне…

- Это ещё что за маскарад? — спрашиваю у неё.

- Зашла попрощаться. — она хмыкает. — Так и знала, что ты не досидишь на работе до конца.

- Эээ… попрощаться? Это как-то связано с этим маскарадом? — я тыкаю пальцем в её новую форму Регуляров.

- Ну да. Я решила написать заявление на перевод, мне его одобрили ещё позавчера. Вот, собиралась, готовилась…

- Погоди! Погоди! Мы с тобой в одной реальности живём? — смотрю на неё в упор. — Ты ведь знаешь, что их будет больше двухсот тысяч, так?

- Так. — она кивает.

- И ты знаешь, что общие силы марки на данный момент — две бригады Регуляров и одна бригада наёмников?

- Про наёмников в первый раз слышу.

- Погоди! — снова поднимаю руку. — Погоди! Двести тысяч против двадцати тысяч, так?

- Ага. И что? Мне уже начинать бояться? Может, сбежать? Притвориться, что меня нет? Этим ты предлагаешь мне заняться? — хамтарийка начинает закипать. — Так нет же, нет, Йедо!

Я закрываю глаза, пока она беснуется.

Считаю про себя до двенадцати.

Открываю глаза.

- Погоди, шансов нет, ты это понимаешь? — снова спрашиваю у неё.

Сюр какой-то творится. Она идиотка? Или я чего-то не понимаю?

- Шансов и не будет, если не попытаться, пойми, Йедо. Шансов не будет, если сидеть дома и прикидывать кому бы выгоднее продать свою задницу, чтобы поменьше отшлёпали. Шансов не будет у тех, кто отойдёт в сторону.

- Ну да, а у дураков, которые ломятся на десятикратно превосходящего врага, их, конечно же больше! Что с тобой? Разве тебе плохо жилось? — показываю рукой на стены дома. — Разве не ты расставляла эти блядские вазы по дому, не вешала сама эти картины, не подбирала прислугу?..

- Да, это было. — она смотрит на меня прямо. — Да, это было даже забавно. Играть в богатую дамочку, которой я никогда не была. Поупивалась немного — и хорош. Пора возвращаться к реальности. Я никогда не хотела такой жизни, Йедо. Никогда! Я хотела сражаться! Жить с гордо поднятой головой, а не лебезить перед этими высокородными трусами. Ты это понимаешь?

Я снова закрываю глаза, закрываю лицо ладонями и качаю головой:

- Не понимаю. Совсем тебя не понимаю.

- Ну и не надо. Я пойду? — она собирается выйти и кладёт руку на ручку двери.

- Погоди, солнце, одно слово! — поднимаю вверх один палец. — Послушай!

- Ну, чего ещё? — смотрит на меня как на капризничающего ребёнка.

- Четвёртого раза не будет, ты это осознаёшь?

- Какого четвёртого? О чём ты?

- Тебе было двенадцать, ты была в сарае у керы Банташа. Первый раз. Тебе было четырнадцать, те склады за Сайной у Анхия. Тебе было девятнадцать, да-да, совсем недавно. И ты снова почти туда, - я тыкаю пальцем в сторону запада, - отправилась. Ты понимаешь, - голос мой взлетает, - что теперь я не смогу быть с тобой рядом, если ты снова захочешь умереть???

- Тихо, Йедо! Тихо! — она показывает, чтобы я сбавил голос. — Я тебя прекрасно слышу и так.

- Слышишь ли? — мне становится горько от её тупости.

- Слышу. Да, это было. — спокойный и уверенный тон с неё, похоже, сейчас не сбить. — Да, я ошибалась. Но теперь я точно уверена в том, что делаю всё правильно. И четвёртого раза не будет!

- Прости, Маэ, - отмахиваюсь, - делай что хочешь. Я тебя вытащил уже из царства Заблудшего, а ты снова туда хочешь сунуться. Я умываю руки. Сегодня же вечером еду во дворец, встану перед мерзотным советником Алу на колени, но твой перевод отменят. Я тебе это обещаю! Хватит! Заниматься! Хернёй! Понимаешь ты меня?

В ответ она угрожающе надвигается на меня.

Делает плавный шаг.

Ещё один.

Держит руку на рукояти вир-фалька:

- Ты не посмеешь! — шипит, становясь неподалёку от меня. — Я тебе не игрушка и не собственность! Играй в свою заботу с кем хочешь ещё, но не со мной!

Медленно достаёт клинок, ведёт его к моей шее, упирает кончик меча мне под кадык:

- Я сама определяю как хочу жить! И если ты думаешь, что деньги или власть над кучкой безмозглого скота — это предел моих мечтаний, то ты очень, ооочень сильно ошибаешься!

Ина делает ей короткую подсечку сзади под колени, это занимает долю доли секунды. Вот Маэ ещё стоит, угрожая мне, вот взгляд мой чуть расплывается, и девчонка уже сидит на заднице на полу. Вир-фальк слегка царапает мне шею, пачкая домашнюю рубашку кровью.

- Не смей ему угрожать ты, грязь! — Королева смотрит на Маэ с презрением высшего существа.

- Ина, я прошу тебя! Она и не думала мне угрожать! Всё хорошо, всё отлично! Мы просто немного недопоняли друг друга. — выставляю перед собой руки, успокаивая Королеву.

Она гневно поджимает губы и смотрит на меня своими непроницаемо-чёрными глазами:

- Тряпка! Она наставила на тебя меч! Такое нельзя простить!

Обхожу разгневанную Королеву справа, опускаюсь на корточки к Маэ, протягиваю ей руку. Она встаёт с пола, не убирая меч, не отводя глаз с Королевы:

- Я свой выбор сделала. И точно уверена, что в этой войне буду на правильной стороне. Тебе этого тоже не избежать, Йедо. Надеюсь, ты будешь с нами, а не с чудовищами вроде этого. — кивая в сторону Матери Хаоса.

- Маэ, послушай! Это не наша война. Это не то время, когда надо выбирать стороны. Я просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, понимаешь? Чтобы тебе не приходилось выбирать между смертью и жизнью.

- А вот это уже позволь решать мне! — Маэла убирает клинок в ножны, разворачивается и выходит из комнаты.

- Мда… И вот так всегда… - развожу руки в стороны, поворачиваясь к Ине. — Понимаешь?

- Разборки блох! Не смеши меня! — Королева по-прежнему зла.

- Ина, дорогая… Скажи, что я не сумасшедший. — подхожу к ней и беру за руки. — Что это все они вокруг сошли с ума и делают вид, что всё нормально. — чуть-чуть пожимаю ей пальчики.

- Меня это всё не волнует. Хотите убивать друг друга? Пожалуйста. Я постою рядом, отойдя в сторону. Но если кто-то покусится на тебя, то я от этой мрази ничего не оставлю! — Королева смотрит куда-то за дверь, в коридор, вероятно, в направлении девчонки.

Оох. Безумный мир! Идиотские решения! Что делать-то мне теперь? Бежать к замку, как я ей и угрожал? Или что? Просто постоять, подождать пока Регуляров размажут в тонкий кровавый блинок, а потом идти встречать победителей с цветами? Блядь… Почему так сложно жить? Почему люди не понимают друг друга? Почему?

Кто-нибудь знает?

Кто-нибудь?..

13.

Что бы ты сделал на моём месте? Побежал упрашивать эту дуру одуматься снова? Поехал бы во дворец, в надежде хоть как-то пробиться на приём к Грачу? Поехал бы к Кайде, чтобы поплакаться ему на правах полу-родственника? Что? Просто упаковать её, пристегнуть цепями, оставив в подвале? Ага, и потом носить ей еду туда, убирать за ней ссальное ведро… И что? Как к этому отнесётся сама Маэла? Что будет потом с ней и со мной, после того как конец этой цепи перестанет её держать на привязи? Ну? Будет ли она мне по-прежнему сестрой? Станет ли врагом?

Ответ, думаю, и так очевиден.

Нет, ну вот ведь дура! Почему? Почему она такая тупая? Чего ей ещё не хватало? Всё есть! Дом, крыша над головой. Да, «золотые», да, высокородные болваны, ну и что? А где их нет? Будто в Рубежке у нас их не было, она их не видела там, да? Неужели это нельзя перетерпеть? Неужели нельзя быть… быть каким-то другим человеком? Сражаться? Подвиги? Что за чушь? Сражаться можно было четыреста лет назад, когда Империя подыхала. Сейчас-то зачем этим заниматься? Тем более, это не та война, в которой можно победить. Это не её родные. Это не её земля. Зачем, ради чего? Ради каких богов? Что с ней не так?

Но что делать мне с этим? Пожаловаться, да? Кому? Служанкам и кухарке разве что. Вот, мол, смотрите, я ей всё, а она мне плевок в лицо. Какая неблагодарная мразь! Всё время выкобенивалась, мол, я и без тебя всё смогу сама. Крутая самая! Дважды, дважды на моей памяти она чуть не сдохла (первый раз, когда ей было двенадцать, это всё же отдельная история, он не в счёт). Последний раз — после турнира «золотых». Сука, на ровном месте. Девочке захотелось поиграть по крутым ставкам, она себе распорола вены и артерии на ногах. Чтобы, значит, кровь подливалась, и она могла ею манипулировать, чтобы лучше перемещаться и прыгать дальше. Для победы в занюханном турнирчике «плащей»! Поставить свою жизнь на кон в простейшей, в безобиднейшей ситуации! И теперь эта идиотина делает ещё более бредовые вещи. Ещё. Более. Бредовые.

Хотя казалось бы — куда ещё?

И остальные не лучше. Остальные тоже, как мне кажется, охотно выстроились у края обрыва, куда несётся запряжённая принцессой Нам колесница, и делают вид, что мы летим не в пропасть, а в великое светлое будущее.

Иду парком. Хочу хоть как-то успокоиться. Не желаю делиться этими переживаниями с кем-то ещё. Да хоть с Дхё или Шу. Что им оно? Их ли это история? Что они мне могут посоветовать? Смирись, мол, это её выбор, она в своём праве? Будто бы мне станет легче от выслушивания этой чуши, да.

Не выбираю дороги. Кусты? Ломимся через кусты. Ровик с небольшим ручейком? Пойду прямо. Отодвигаю ветви от лица, чтобы не попало в глаза. Иду и иду. Прямо и прямо.

Нахожу небольшую полянку. Не ту, как в золотом. А другую. Или эту же? Дерева нет. Пенёк остался. Небольшой холмик, где оно стояло. Кусты в виде сухих палок. Голые деревья. Серое небо. Бесприютный мир. Бесполезные рассуждения, да, мои бесполезные рассуждения! Всё вторит одно другому. Чужие глупости, глупости тех, кто мне дорог, глупости, который творит мир перед моими глазами. Мда.

Самоубийство — преступление. Не грех, а преступление. За которое нужно сажать на кол или вешать. Это ли не самоубийство, а, Йедо? Идти в крохотную армию, которой предстоит огромное вражеское войско. Это ли не тупость? Не ограниченность взора? Подвигов этой дуре захотелось! Свершений! В героиню поиграть! На днях, значит, чуть разминулась с Заблудшим, и снова решается на встречу с ним… Тхи крепкий! Идиотина! Какая же она идиотина!

От огорчения сплёвываю на землю. Нитка слюны не хочет отрываться от губ, приходится смахивать её ладонью.

Может, хоть что-нибудь вкусное сможет мне поднять настроение? Помнишь, Йедо, что мы брали тогда в Ачье? Запечённую в сыре и помидорах вырезку телёнка. Стакан ишмильского. Кусочек корзинки с малиной. Ооо… Не знаю, может это звучит глупо, но ноги ведут меня из парка в линию ресторанов.

- Места есть? — спрашиваю у мальчишки на входе.

- Конечно, господин! — он низко кланяется. — Прошу!

Внутри довольно уютно. Нет ветра, нет сухих веток, что тычутся тебе в лицо, нет грязи под ногами… Мда… Натоптал им тут своими ботинками… Эх, неудобно-то как!

Мальчик ведёт меня залом к кабинетам:

- Выбирайте, господин!

Киваю ему, захожу, сажусь. Виновато смотрю на ноги. Мыть-перемыть после меня. Ещё и штаны успел где-то испачкать. Вот блин!

- Чего изволите? — ко мне заходит официант минут через десять.

Диктую заказ, он записывает, кивает, уходит.

После еды… нет, легче мне особенно не стало, да. Может, чуть-чуть ослабло напряжение, но легче — нет. Надо что-то делать. Поехать к Симону, попросить… или нет, не послушает? Может, тогда сразу к Амас подойти? Она-то меня поймёт, сама своего муженька не выпускала из рук после ранения, может, и моя история ей покажется… Да, решено: съезжу к ней, спрошу совета. Потом, может, заеду к Симону в лагерь, посмотрю на эту дуру, подумаю что делать дальше.

Дома меня ждёт конверт на столике у входа.

- От кого? Не знаешь, Фулан?

- Знаете, пришла с рынка, нашла у себя в сумке с овощами. А как оно туда попала — одним богам ведомо. Увидела ваше имя на конверте, и решила не выкидывать. — она чуть пожимает плечами.

Ого… Значит, случайно попавшее письмо с рынка, да?

Только не говори мне, что это от старика!

Какими новостями на этот раз эта гнида решила растоптать меня? Опять всё плохо, да?

Живот начинает недовольно бурчать. Будто понимает, что еда была не впрок. Оох!

Нехотя беру конверт в руки. Будто что-то опасное. Будто… будто причину очередной бессонной моей ночи в последние дни. Как же я тебя ненавижу, Герен Карантава! Ты бы только знал, как сильно я тебя ненавижу! Мразь!

14.

- Да, я понимаю, что Дхара — не продолжение меня. Да, я понимаю, что у неё есть право самой выбирать свою жизнь. Да, я понимаю, что мы с ней — очень и очень разные: я предпочитаю путь встраивания себя в реальность, а она же предпочитает идти вперёд с открытым забралом. Но…

- Но?

- Но она всё равно кажется мне несколько… не знаю, наивной? Глупой? Не готовой нести ответственность за свои поступки и не умеющей просчитывать последствия своих решений. Поэтому… - вздыхаю.

- Поэтому вы считаете, что она должна была поступить иначе? — госпожа Амас меня внимательно выслушивает.

- Да, считаю. Для меня её поступок очевидно бессмысленный.

- Погодите. — она делает останавливающий жест. — Защита марки — поступок бессмысленный?

- Нет, госпожа Амас. Защита марки — дело благородное. Но не для глупых девчонок, которые и себя-то защитить не могут!

- А как же её выход в одну четвёртую в турнире гвардии? Это тоже случайность, по-вашему?

- Оох… Если бы вы знали, что она себя довела чуть ли не до смерти последствиями, то вы бы не видели в этом достижении ничего стоящего.

- Но ведь сражаться-то она умеет? — Амас смотрит на меня внимательно.

- Да ведь помимо того, чтобы знать с какой стороны держаться за меч, нужно ещё и использовать голову, поймите! А с этим у Дхары ооочень большие проблемы. — развожу руками в стороны, показывая огромность этих проблем.

- Ничего. Я слышала, армия дисциплинирует. У Симона много хороших командующих, которые способны справиться с любой сложной ситуацией.

- Вы же за него переживаете? — смотрю на неё с грустью.

- Переживаю, да. Но осознаю, что это — его выбор и мне не стоит лезть к нему, пытаясь направить на ту дорогу, которой я бы хотела чтобы он шёл.

Мда, и здесь не найти поддержки!

Приехал, как понимаешь, дождался пока госпожа Амас освободится от дел поместья, сели с ней за обед, и после еды я рассчитывал найти понимания в своих тревогах. А вместо этого… Ну да, ну да, а что я хотел?..

- Так что вы хотите? — она спрашивает после паузы на десерт.

- Хочу, чтобы Дхара научилась думать перед тем, как что-то делать. А как её этому научить — не представляю. И точно уверен в том, что она ещё триста раз пожалеет о своём выборе, только будет глупо и твёрдо стоять на своём, не признаваясь себе в этом.

Амас улыбается:

- Вы с ней прямо как с неразумным ребёнком! Господин Ягош! Она ведь взрослая и ответственная девушка, насколько я её знаю и понимаю. Думаете, её не оскорбляет такое ваше к ней отношение?

- А как… как мне видеть её иначе, если эта… эта… этот глупый ребёнок чуть ли не трижды на моих глазах в глупееейших ситуациях чуть не утопал по долгой дороге на запад! Как, объясните мне? Я вижу, что она ничему не научилась с тех пор, не стала взрослее, не умеет оценивать себя, свои способности, как их лучше применять, что выбирать, и что за этим выбором будет стоять. Она — ребёнок! Ребёнок в теле взрослого!

- И даже дети растут. Особенно, если вы перестаёте вытирать им рот.

- Может быть, я с этим не спорю. Но одно дело — набить шишек, а другое дело — выбросить свою жизнь в помойку, став кормом для могильных червей.

- Ха! Будто вы знаете что для неё лучше!

- Я не знаю, что вы, что вы! Я просто хочу, чтобы эта… особа была жива и невредима, понимаете? Пускай идёт какой хочет дорогой, но не той, по которой её ждёт печальный конец.

- Жизнь непредсказуема. Вы не можете знать, что ждёт за поворотом. На всё воля Богов. Если ей суждено уйти — она уйдёт. А нет — то и переживать напрасно.

Какие… мудрые и философские сентенции! Оох!

- Думаете, это всё зря?

- Что — зря?

- Ну, то что я хочу попытаться её переубедить.

- Почему? Дело-то хорошее. Вы, как я вижу, по-настоящему о ней заботитесь. Прямо как курица над яйцом. Вот только этого Дхаре не нужно. Опять же, по моему мнению, вам нужно её отпустить. Иначе она никогда не вырастет. Будет повторять одни и те же ошибки, не расти, не развиваться.

- Да, но не в такой ситуации когда марка находится на грани войны, понимаете?

- А вам-то чего бояться? Муж сказал, что вряд ли нас ждут сражения. Постоят в лагере, потренируются, побегают, попрыгают, полазают по грязи — и всё. Ну, может, к зелёному выйдут к перевалам, чтобы отлавливать случайных беженцев из Большого Чемеша, да редких бандитов вешать по деревьям. Всё! Где уж тут риск, над которым вы так трясётесь?

Ага, жди, сейчас вот возьму и достану письмо Герена, чтобы и ты потом не спала день за днём, переживая за мужа. Но… нет, я недостаточно падаль, чтобы так делать.

- Риск в том, что она не умеет грамотно оценивать обстановку. Рвётся вперёд, когда следовало бы остановиться и подумать. Ищет подвигов и славы на ровном месте. И как бы её эти подвиги…

- Хорошо-хорошо, я поняла. Но чем я могу вам помочь? Написать письмо Симону, попросить поставить её в обоз? И вы думаете, что ваша сестра не поймёт откуда дует ветер и не будет злиться на вас?

- Я даже и не знаю теперь чего хочу. Может, чтобы вы объяснили мне её логику. — грустно вздыхаю. — Может, вам оно понятнее, чем мне. Всё же, вы же обе женщины.

- Ха, логику! — она усмехается. — Хорошо. Объясню, в меру своего разумения. Как я её понимаю, Дхара очень гордая и прямая девушка. Она ищет себя в сражениях, она хочет свершений, она не хочет хоронить себя в четырёх стенах и быть хозяйкой дома. Она хочет признания с вашей стороны, господин Ягош, и хочет добиться его силой. Своей силой. Поэтому… поэтому иногда у неё случаются просчёты, да. Но главного направления её мысли это не меняет. Она хочет быть независимой, решительной, смелой, самостоятельной. А не ребёнком, над которым вы трясётесь как курица над яйцом. Поэтому я считаю, что вам нужно её отпустить. Иначе… иначе вы никогда уже не поладите с ней.

- Но что делать, если я знаю, что она совершает глупость?

- Скажите ей об этом. Прямо и в глаза. Почему вы так считаете, исходя из какой аргументации и фактов. И что она получит, если продолжит идти этим путём. Пусть это будет пищей для её ума. И если ваши трагичные предположения сбудутся, она, быть может, научится больше ценить вас и вашу заботу о ней.

- А если… если спасать уже будет некого?

- Такова воля Небес. Что смысла роптать? Значит, Хильге отпряла ей столько нити.

Я вздыхаю. Про себя вздыхаю.

Ладно, это было зря.

Всё это было зря.

Ни единого дельного совета, ни единой подсказки как мне лучше научиться понимать Маэ. Ни-че-го.

Еду в лагерь из имения Симона. Еду разочарованный, злой и разобранный. Такой путь! Три часа! Ради чего? На что я вообще рассчитывал? О, госпожа Амас так тряслась над своим мужем, так за него переживала, так была… А тут — на тебе! Дело Богов! Воля Неба! И всё, никшни. Значит, своя рубашка всегда ближе к телу, да? И если бы она знала, что им предстоит не лёгкая прогулка к перевалам для отлова бандитов, а мордобой, в котором мутузить будут только их, то как бы реагировала? Опять бы прочитала мне сказочку про волю Небес? Про Ткачиху? Про ещё какой-то такой же бред? Вот, мол, послушайте, госпожа Амас. Герен считает, что марка и месяца не продержится, если Триумвират двинет на нас хотя бы половину своих войск. Как вы думаете, что случится с Регулярами и вашим мужем при этом? А с моей сестрой заодно? Что?

Так нет же, не поверит! Муженёк её убедил, что ничего такого не будет! Что это всё паника и бредни старика, выжившего из ума! Что вообще ничего такого не может быть и в принципе. Что всё будет хорошо, просто небольшая прогулка — и только.

Тхи крепкий! Идиотизм и непробиваемость окружающих меня порой даже пугают. Как бы и мне самому хотелось быть таким вот счастливым дураком, который ничего не ведает. Но из-за одной гниды, из-за одного тупорылого старикашки я всё трясусь и трясусь на ровном месте. И всё… Ладно, соберись, Йедо. Соберись!

Лагерь встречает меня суетой. Куда-то бегут караульные. Где-то копают ямы. Часть людей тренируется с лошадьми, отрабатывают какие-то команды и манёвры. Слышны топоры: рубят дрова. Парни стоят красные в одних штанах и сапогах: так им жарко. Мимо проезжает подвода с регулярами, которые поют какую-то солдатскую. Долгая и заунывная, прямо как моя жизнь. Я таких песен не знаю.

Встаём у штаба.

Зайти ли к Симону?

Внутри — дым коромыслом.

- У себя? — спрашиваю у адъютанта.

- У себя. Только подождите, у них совет.

Ладно, понял. Сажусь на плохонький стульчик. Пейзанский, вестимо. Избу-то Симон реквизировал, а сами хозяева теперь куда? Ах, ну да, марка-то важнее чем несколько людишек. Деревеньку согнали — и идите… Нет, наверное, наговариваю. Выделили им дома или денег, это точно. Я просто злой теперь и расстроенный, поэтому всё вижу в тёмных тонах.

- Ну-с… С чем пожаловали? — Симон встречает меня лёгким блеском глаз.

Понимаю, что это от алкоголя. Но не буду же я ему выговаривать, хех.

- Дело такое… - жалуюсь на Маэлу.

- Да-с. И что? — он смотрит на меня вопросительно.

- Да просто моя сестра дура. Вы бы её запихнули на копку ям или чтоб в обозе говно за конями подбирала. — не выбираю выражений.

- Пхе! Пха! — он чуть-чуть посмеивается. — Думаете, она настолько глупа, чтобы не понять этого?

- Да какая мне теперь разница. Мечтает о подвигах, так пускай лучше роет ямы для сортиров. Может, мозоли на руках ей что-то прояснят?

- Хорошо. — Симон коротко отрезает. — Подумаю, что можно с этим сделать. У вас всё?

- Да вроде бы…

Он чуть-чуть усмехается, отпуская меня.

Надеюсь, граф что-то предпримет. Чтобы хоть как-то обезопасить эту дуру, да.

Иду по деревеньке. Часть регуляров загорает на брёвнах. Кто-то сидит подшивается, кто-то дымит трубкой. Молодые копают, бегают, тренируются на учебных палашах. А эти — сидят сторонкой, откашивают, всё уже знают, всё умеют, смотрят на «сопелей» как на говно.

Иду дальше. Фейн подкатывает к какой-то работнице армейской пекарни. Девушка краснеет и заливисто смеётся. Ну что, думаешь, ему обломится что-то или нет?

Армейский цирк. Массовые занятия. Человек сто или больше. Упражнения с мечом. На трибунах сидят редко-редко офицерики. Вижу что-то знакомое там. Ого, это ж мой бывший командующий.

- Господин Орельё! — обращаюсь к нему.

- Да-да, что вам, Майен? — он моментально меня узнаёт.

- Я теперь не Майен, увы. — присаживаюсь рядом.

- А как к вам теперь, господин фейв, обращаться? Этак, вы скоро меня перерастёте в чинах!

- Как к человеку, господин капитан.

- А всё же? — он на мгновение переводит на меня глаза, отрываясь от тренировки.

- Ягош Хо-Ретт, если вам угодно. — чуть-чуть киваю ему.

- Это этот Хо-Ретт? — он чуть-чуть удивлён.

- Увы. Этот.

- Так… так какая у вас случилась беда, господин Хо-Ретт? — Джинайе косит на меня глазами.

- Прочтите. — протягиваю ему письмо старика.

Этот-то может понять. Этот-то не дурак. Не то что они, остальные.

Какое-то время молчим. Слышны только крики с площадки:

- Налево!

- Меч доводи, доводи, что ты телишься?

- Прямой выпад, сучье вымя! Прямой!

- Вот так, вот так! Молодец!

- А ты ему так. Понял?

- Что за стойка? Кто тебя учил, говна кусок?

Тренировка всё продолжается и продолжается. Фейхи ходят по рядам служивых, поправляют им стойки, руки, показывают как правильнее выполнять те или иные удары. Кто-то порой падает на землю и начинает отжиматься. Видимо, дав неправильные ответы своим старшим, хех. Ничего не меняется в мире!

- Мда-с… А откуда у вас, господин Хо-Ретт, эта информация?

- От Герена Карантавы. У него, может слышали, есть «псы Герена»…

- Как же, слышали! — он меня перебивает. — Работали вместе не раз. Парни — во! Не чета этим. — кивает в сторону песка.

- От них. А старик мне просто передал.

- Да-с… Ситуация-с… - он чешет в затылке, сбивая фуражку вперёд, на самый лоб. — А ваш интерес какой?

- Видите вон ту дуру? — показываю ему на фигурку Маэ в рядах семи от нас.

- Вижу.

- Моя сестра.

- Ааа… Вон оно что! И что теперь? Хотите её вывести из Регуляров?

- Пхе! Не получается что-то. Этой дуре хоть кол на голове теши, всё одно слушать не будет.

- А я тогда тут при чём?

- Вы же собираете пластунов, да?

- Собираю.

- Посмотрите её…

- По протекции никого не беру. — он снова меня перебивает.

- Так я и не прошу воткнуть её к вам! Просто когда и если страшное случится, я хочу знать, что Дхара готовилась к этому под вашим командованием, господин капитан. А не под чьим-то ещё. Посмотрите её, попробуйте. Если подойдёт вам — это будет замечательно.

- А если нет?

- Отправлю мыть сортиры и копать ямы в обоз. Всё сделаю, чтобы эта сволочь не оказалась впереди всей армии.

- Злой вы. Раньше таким не были. — капитан чуть присвистывает.

- Извините, время такое. Один идиот под ручку с принцессой-сладкобайкой ведут нас в такие… дебеня, что хоть стой хоть падай теперь.

- Это вы про Селима? Не боитесь?

- Чего его бояться? Отбоялся уже. Ну, посмотрите её? — глазами указываю на Маэлу.

- Посмотреть-то посмотрю. Дело-с нехитрое.

- Ну и отлично! — встаю. — Успехов вам, господин капитан!

- И вам, и вам! — он кивает мне, тряся головой.

Иду с цирка. Провожаю взглядом ряды фигурок, в которые затесалась и она. Эта дура, это невообразимая дура. Но ничего… Мы тебе ещё покажем как воевать, Маэлочка! Очень даже покажем! Хе-хе, последнее слово будет за мной! Ишь чего вздумала, подвигов-де ей захотелось! Ага, как же! Жди! Лучше ямы копай, да горшки носи за немощными. Героиня херова!

Глава десятая.. Город ждал.

Огромное чистое небо встаёт над моей головой. Справа и слева — обрывы. Мы — на Прощальном Мысу. Со столбом чёрного дыма вверх поднимаются мои родители: отец — Чиварин, мама — Иллурэ. Я стою неподалёку, смотрю на исчезающие в огне тела. Меня за плечо придерживает бабка Люй. Чтобы, значит, не выкинул чего. Но что мне выкидывать? Огонь — жаркий. Дым — вонючий. Никогда больше не буду есть жареного мяса, зарекаюсь себе в этом. Позади — ещё несколько человек, в основном — маминой стороны.

Обрывы. Синева гор. Переливающееся на снегу солнце. Тишина. Редкие шепотливые говорки за спиной, быстро стихающие под взглядом Люй. Чёрный дым. Тающий снег, который понемногу превращается в несколько небольших лужиц кругом кострища. Это всё застывает, кристаллизуется внутри меня, становится новым камнем. Будто бы сердце замирает, будто бы просит сорваться с места, чтобы ещё хоть раз подержаться за руки отца. Будто бы большое и нежное, будто бы всё утекает. Но я стою твёрдо: не дело мужику лить слёзы. Иначе Тхи не примет их, скажет, что, мол, заготовки вышли ржавые. А это — никакого посмертья. Поэтому я стою с суровым лицом. Так надо, понимаешь?

После бабка Люй собирает в небольшой горшечек немного пепла:

- Раскидаешь у дома и по саду, чтоб они от вас не уходили и вас защищали. Понял? Вечером приду, проверю. Ноги сестре натру. Следи, чтоб не шастала за порог. Ты теперь старший!

Киваю ей. Принимаю горшечек.

Идём вместе вниз, к сельцу.

На тинге расходимся — ей влево, мне вправо.

Привычная, сотни раз хоженная дорога. Накатанная санями колея. Садик, дом первых соседей, второй дом, почти вросший в землю по окошки, дом вторых соседей, наш дом. Занесённый почти по нижние стёклышки, белым белый.

Вхожу в сени. Выдыхаю белый пар. Мороз стоит крепкий, до пяти звёзд, как говорят старики.

Иду по нашей терраске. Доски привычно пружинят под ногами. Тут пахнет стылостью, немного зверобоем и горькой полынью. Обворачиваю угол, подхожу к двери избы. Обметаю ноги веничком — мама страшно ругалась, если зайти в дом в валенках, полных снегу. Дёргаю дверь. Крепко засела, зараза! Дёргаю снова. Не идёт. Ну что, так и останусь снаружи, что ли? Наконец-то поддаётся.

Внутри. Всё то же. Всё так же. Отцовы чоботы и материны черевички у входа. Нет ни сил, ни возможности выкинуть их. Будто, пока мы с Йи их храним, они смогут придти обратно. Да, оттуда, откуда не возвращаются. Оставил этот горшечек в сенях, это всё потом, потом, это не важно.

Дома тепло. Печь держит. Йи полу-спит, полу-дремлет. Вскидывается было на звук двери, но потом видит меня. Зевает, прикрывая рот кулаком:

- Йедка, а мама когда придёт?

- Позже, Йи, позже.

Она всё не может поверить, да. И я тоже, знаешь. Но… кому-то надо везти эти саночки вперёд, правда? Пусть это буду лучше я, чем она.

Засыпаю чая в заварочник. Подшумливаю, как говорила мама, чайник. Заливаю. Жду, пока настоится. Сижу у окна на папином стуле. Смотрю — всё расцвечено, всё изукрашено Госпожой Севера. Такие узоры она выплетает по нашим окнам — закачаешься. Сверху, разве что, проходит ровный свет. В доме тихо. Только немного посапывает Йи с печки. И всё, пожалуй.

Мир дышит. Синий перекатывается по нашим хребтинами, чтобы сползти вниз, стать теплом и ручьями. Но пока ещё — держится крепко. Метели, который день метели. Устаёшь очищать дорожку от дома да к саду. Лопата мне явно велика, отцова лопата. Но другой — мне не надо. Теперь приходится больше трудиться, и труд этот не приносит мне радости. Животину свели, нам она ни к чему. Да и тяжко смотреть было бы за ними всеми. В хлеву теперь пусто. Кто-то из соседей, Сейрат, кажется, примечал сено с сушила. Кто-то спрашивал за зерно и муку. Мол, вдруг нам не надо. Нам — и не надо, да? Люди быстро примечают прохудившиеся мешки, из которых само сыпется. Норовят подставить руки, расширить дыры, выбрать всё до конца. Защитников у нас нет, да. Хоть родной брат отца — в соседях. Но, как понимаешь… Дружба дружбой, а лаюрка врозь. Сами-де тащите эти сани, я вам-де не помощник.

Хорошо, что помогает бабка Люй. Своих-то уже всех схоронила, отправила дымом к небу. Никого у ней нету. Вот, мы свалились: и то забота. Приходит, варганит что-нибудь съестного, проверяет меня, как веду дом. Потом растирает мазями вонючими ноги Йи, сестрёнка очень на неё жалуется опосля: чешется, мол, всё, неприятно. Но так надо, вестимо. Терпеть, ждать, надеяться — вот три слова, которые я теперь держу у себя во рту. Что мне ещё остаётся?

Стукнула дверь в сенки. Дрогает с места сердце. Не верит. Бьётся. Просит. Будто дверь сейчас откроется. Мама войдёт с морозу:

- Скотину-то покормил? Чего сидишь, лежебока? Помогай давай!

А вечером придёт отец.

Пока дверь в дом открывается я представляю себе это всё ярче и ярче. Всё отчётливей и отчётливей. Дрожат в углах глаз слёзы. Готовится сорваться крик:

- Мама, мама пришла!

Я чуть привстаю, чтобы встретить её.

- Горшечек чаго ж? — бабка Люй проталкивает своё старое непослушное тело внутрь избы. — Забыл, ай?

Нет, это была не мама.

Мои надежды, моё сердце, моя вера снова подвели меня.

Никто больше не придёт, как приходила она.

Никто.

Никогда.

И только.

- Ещё парты в 17ом кабинете посмотрите, пожалуйста.

- Посмотрю, хорошо. Что-то конкретное? — решаюсь уточнить.

- Вы знаете, эти мальчишки… - она поднимает ладони перед собой и разводит их чуть в стороны. — Нацарапают гадостей друг про друга… И ещё там спинка стула отошла, вы заметите, я его выставила в проход.

- Хорошо. — киваю. — Что-нибудь ещё, госпожа Рамине?

- Нет. Будет достаточно. — учительница изящной словесности кивает мне и, стуча каблучками по старенькому паркету, идёт в сторону преподавательской.

Я враз закончил со своими делами, теперь подряжаюсь мастером на все руки. Надеюсь, в обед меня будет ждать большая дымящаяся паром тарелка похлёбки да пара кусков хлеба, да. Возможно, кто-то из детей опять не доест, и… Но ладно, не будем торопить события.

Школа наша старенькая, в два этажа. Первый — каменный, второй — деревянный. Ремонта в ней много, а денег, как обычно, не хватает. Речки — район не для самых богатых людей Чамры, как ты понимаешь. Поэтому… поэтому нам приходится не только учить детей, хе-хе, но ещё и латать само здание. Порой учителя приносят с собой гвозди и доски, порой бумагу, порой ещё что-то необходимое. Порой дети разбивают окна, да, а стекло — это дорого, и приходится на какое-то время закрывать деревяшками раму, пока наша славная директор, госпожа Кханик, не выделит на это денег.

Иду коридором. Тихо и пусто. Без детей в школе всегда становится как-то… необычно, я бы сказал. Без криков, без беготни, без смеха, без подножек, без игр, без веселья, без слёз… Будто бы скелет школы вынимают и остаются одни голые кости. Но им, этим костям, нужен свой особый уход, да.

«Фезрет — дурак» и нарисованная под надписью рожица нашего математика. Ага, дети его не очень долюбливают, но как специалист — он человек сильный. Впрочем, где я — и где курс разума, разумеется. Мне бы о своём направлении судить, да, и только.

Провожу ладонью над столом. Это немного сложнее, но и немного проще, чем с телом человека. Хоп — и следов не осталось. Всё ровненько, как и было. Теперь — посмотреть стул, да.

Потихоньку ковыряюсь в нём. Заменить бы спинку, да… Где только взять новую? Показать стул господину Намуш? Ооо, сколько вони в ответ будет! Завхоз — это такой скряга, такой скареда… Попробуй упросить! Ответ всегда похож: из своих денег делайте, раз вам надо. А что я могу по жалованью истопника, а? Пять оборин с небольшим, да. Ээх… Грустно вздыхаю. Проблема-с, да-с.

Обхожу второй этаж. Проверяю: везде ли закрыты окна и кабинеты. Нельзя, чтобы школа ночью выстыла. Трубы могут не выдержать: их давно бы пора менять, но всё опять же упирается в госпожу директора. А ей эти проблемы кажутся несущественными, пока оно не рухнет. Дети ходят? Ходят. Деньги за учёбу платят? Платят. Ну и ладно! А что и учебников порой не хватает, и что парты и стулья порой в печальном состоянии, а что в туалетах что-то страшное творится — ай, не беда. Самое главное для неё — чтобы шёл учебный процесс, да.

На выходе сталкиваемся с Хинвани, завучем:

- На пол-луны, вы меня поняли, господин Сприла? Не больше и не меньше.

- Понял, ваша светлость! — низко клоню голову.

- Всё придуряетесь, да? — он хмыкает. — Дед как? Руки не дрожат?

- Не дрожат. Как стёклышко. — поручаюсь за старика.

- Что, так же трепещется на ветру и готов разбиться?

- Что вы, что вы! — отмахиваюсь.

- Закроете двери?

- Закрою. Идите.

- Хорошо, до завтра. Помните! Пол-луны! — он грозит мне пальцем, покидая школу.

Экий формалист! Всё по линеечке, всё в клеточку, всё по распорядку. Ну… Таков мир. Мне ли делать вид, что я чем-то удивлён?

Закрываю двери. Дёргаю. Хорошо. А то бывает, что ключ проворачивается, замок щёлкает, а язычок не выходит. И это бы надо менять, но… но ответ будет тем же самым, что и раньше: госпожа директор.

Обхожу школу, закрываю калитку. Теперь — проверить столовую, да.

- Что, холодно снаружи? — бабушка Симчез интересуется у выхода, одеваясь.

- Да нет, вы знаете, зелёный всё ближе. — как раз спрятал руки в дрянные штаны, чтобы меньше мёрзли.

- Ну-ну, я так и поняла. — она усмехается. — Белая по-миадлорски на столе. Полторы тарелки однако, внучок. Осилишь?

- Постараюсь. — низко клоню ей голову.

- Ну тогда я пойду. — бабушка складывает руки лодочкой на мгновение, шепчет что-то вроде молитвы, и выходит наружу.

Так, теперь можно поесть.

После — мою тарелку, мою доску из-под хлеба, мою стакан, мою ложку за собой, ставлю всё по местам. Проверяю кухню: не включена ли где-то плита? А то камешки разрядятся, а на новые, как обычно, денег нет. Не течёт ли где вода? Да вроде… Ну-с, можно и в кочегарку.

Дед Кхелодис сидит у огня. Прямо вот-вот свалится. Старику жарко: в одних штанах. Рядом с ним — привычная бутылка.

- Эти ушли? — спрашивает чуточку хмельным голосом.

- Ушли, деда, ушли. — лезу к огню, чтобы погреться, чуть отодвигая старика.

- Что завхоз?

- Как обычно: говняется. Денег не дам, делайте сами, раз вам надо.

- Вот мудило! Прибери его Заблудший! — дед Кхелодис икает, тянется к бутылке.

Поворачиваюсь к нему, смотрю осуждающе:

- Завуч вас просил поменьше этого самого. — провожу ладонью у горла.

- Мальчишка Хинвани? Меня? Пхе! — Тигсар морщится будто кот, случайно засунувший в порыве любопытства морду к огню и обнаруживший сгоревшие усы. — Сам знаю сколько мне нужно. Больше двух в день не пью. Свое дело блюду! — отпивая ещё несколько глотков из бутыли.

Согрелся. Уф, хорошо. Смотрю на прибор. Показывает чуть больше двух лун.

- Не маловато будет? Хинвани просил на пол-луны открутить, не на целую.

- Эээ, внучок! Много этот сопляк знает! Уж мне-то виднее, чего уж тут!.. — старик, как обычно, не очень высоко оценивает наше начальство. — Сядись, чего стоишь?

Сажусь на топчан.

Комнатка низенькая, от чёрного камня и его пыли всё кругом покрыто лёгкой порошей. Два крохотных окошка почти под крышей, да вытяжка. Вот и всё убранство. Ну, прибор, водогрей, две лопаты, два молота, пара бочек с водой. Вот, пожалуй, и всё. Да мы — старый и молодой.

- Чего сегодня было в школе? — интересуется старик, побулькивая бутылкой.

Рассказываю ему в красках и лицах. Про детей, про уроки, про учителей.

Ведь это — моя нынешняя реальность.

Другой-то у меня и нет.

Редко мне снится что-то хорошее. Такое, чтоб запомнилось. Или белая пурга, или наш дом в Майде, или какие-то глупости из детства. Про озерцо, про сад, про лягушек, про сову, которую я как-то подобрал, про ёжика, в общем — ничего стоящего. Порой, конечно, я просыпаюсь и щупаю свои глаза: во сне-то сладко рыдалось навзрыд. Но таких снов я вижу не часто.

Сегодня, к примеру, приснилось что-то из службы в Рубежке: бесконечный караван, мы с парнями скучаем, телеги тянутся и тянутся. Потом начинается мерзковатый дождичек, ветер… А зайти внутрь башни — не смей. Пока все до последней телеги не пропустишь — жди. Вот, какие-то нехитрые разговоры ведём. Кто-то жалуется, мол, да ведь жить по уставному укладу, да по закону в строчку — невмоготу. А ему отвечают: а если б был закон, что нельзя ходить в сортир опростаться без пения гимна Чемеша, то что бы он делал? Пел бы — да погромче? С подтекстом, мол, что строгость законов — это прекрасно, но чтобы всё работало иногда стоит отойти от казуистики и сделать положение вещей чуть более простым.

С этой глупой мыслью я и просыпаюсь. Интересно, а что бы делал я? Вот представь: великомудрый Селим Карантава принимает такой закон. А что? Единство марки и Большого Чемеша как-никак. Принцесса, допустим, вынудила. И что тогда? Как громко мы будем слышать гимн Чемеша каждый день из разных уголков города? Наверное, следует ещё и специальное подразделение завести, которое будет проверять: достаточно ли громко ты поёшь, попадаешь ли в ноты, насколько с чувством ты это делаешь… Оох, глупые рассуждения, да. Поднимаю глаза к окну: там уже разъяснивается. Значит, часов около семи, время ещё есть. Перекатываюсь по топчану с бока на бок. Отворачиваюсь к стене, смотрю на неё: давно не мытая, покрытая разводами и пылью, на которой кто-то старался нарисовать известный всем орган. Оох, интеллигенция, мать её! Оригиналы! Провожу рукой, стираю эти горе-художества. Надо будет ещё поколдовать над машиной.

С чёрным камнем ситуация бедовая, скажем так. Отапливаться надо так, чтобы в школе было ровно три луны. На это требуется определённое количество камня. Угадай: чего не хватает в этом уравнении? Правильно, самого камня. То ли меньше заказывает госпожа Кханик, то ли меньше заказывает господин Намуш… То ли кто-то заказывает столько сколько нужно, а потом часть его куда-то пропадает. До истопной доходит хронический недостаток. Дед прав, когда сбавляет температуру обогрева в пустом здании. Чтобы мы чуть лучше сводили концы с концами от месяца к месяцу. Зелёный всё равно скоро, вот-вот начнутся у детей каникулы перед новым годом, поэтому нам бы ещё немножко продержаться, эх… Вот с этим и затыка, как понимаешь. Не хватает, хоть говном топи, да. Может, машина больше жрёт? Может, подливает где? Может, ещё что-то? Если б я во всём этом ещё мог разобраться, да… Суваться-то — боязно. А ну как что поломаю? Это тебе не организм Герена Карантавы, там-то экспериментировать можно было сколько угодно: подохнет — и не жалко. А тут… если машина накроется, то, думаю, я тут же останусь без крыши над головой, без еды и без денег. В городе марки, которая вот-вот отправится на войну, да. Понимаешь какое дерьмовое моё положение теперь? И хочется — и колется.

Встаю. Немножко разминаюсь по старой привычке. Ноги. Руки. Спина. Немного приседаний. Ууф! Теперь — зачерпнуть водички, выполнить «ритуал утреннего солнца» и можно начинать жизнь.

В первую очередь проверить машину и топку. Дед дома, да, отсыпаться с похмелья ходит к своей старухе, которая его за это костерит на чём свет стоит. Зато на работу возвращается как стёклышко, да. С двумя пузырями по карманам брюк. Да нет, смотрю, проверяю: хорошо топку держал. Не больше — не меньше. Тут кидатель подставлен, если что, но мы его выключаем каждый раз, когда рядом находимся: тоже самоцветные жрёт. А на новые ещё поди допросись. Вот, ежели мне в школу надобно, а дед ещё дома, то тогда можно включить. Да посмотреть как справляется глупая махина: весь ли чёрный камень жрёт? И по скольку сцеживает в топку? Бывает так, что раздробишь ты его плохо, забьётся горло — и как у подавившегося человека, в общем. А ежели топлива нет, а огонь горит, то всё и потухнуть может. Не говоря уж про напор, про температуру, про много чего ещё. Техника магусов — то ещё говно, не даром я к ней никогда особого пиетета не питал. Мрази они заносчивые — это да. А как впарить какое-то полусдохшее говно как нашей школе — это всегда пожалуйста. Дура-директор приняла, подписала, и всё… С неё спросу больше нету. Ну, она так считает. Ага, дед Кхелодис поделился.

После машины проверить трубы. От нас к школе, потом открыть здание и пробежаться по-быстренькому. Не течёт ли где? Потом — проверить насос в подвале школы. Второе сердце, считай, после машины. Идёт ровно? Да вроде бы… Дед объяснял что-то там про клапана, что, мол, на слух пойму, когда что-то сбоит. Поэтому стою минут пять, вслушиваюсь. Вроде, всё как обычно, да. Теперь — нужно возвращаться, колоть чёрный камень.

Снимаю рубашку, ещё запачкается вся. Приступаю. Уух! Бам! Крях! Бам! Крях!

Через час считаю что достаточно. Иду умываться. Ополаскиваюсь ледяной водичкой. Колодец тут вельми хороший, приятственный. Ух, любо! Ух, любо! И последний раз: ух, любо! Всё. Теперь нужно идтить: одеваться, проверить классы, разнести учебники из библиотеки, чтобы бабушке Дхелар не пришлось надрываться лишнего.

К девяти всё готово.

Ай, калитку, калитку, идиотина!

Бегом-прыгом скатываюсь по лестнице вниз, выбегаю из дверей. За решётками мнутся дети. Открываю, пропускаю их внутрь. Проходит Лоттинус, кивает мне, я — ему в ответ. Рамине чуть-чуть показывает глазами, что меня заметила. За ними следуют Спанохиоз, наш логик. И госпожа Яграмиль — талисман школы, ой, тьфу, учительница танцев и этикета.

Иду обратно к зданию.

Хотя нет, ещё раз проверить кидатель. Нормально идёт? Да вроде… Вроде достаточно мелко подробил, должно всё пройти. Вот этот кусочек разве что…

Снова мою руки.

Возвращаюсь к школе. Сегодня у меня третий-четвёртый года. Проходим с ними Вторую Империю, значит, всё по классике. Алашийскую реставрацию разобрали, Марранеллов на плаху спровадили, теперь у нас будут Олейярское восстание, сошедшая с ума столица (троновщики) и «совет шести», похоронивший империю на двести пятьдесят с лишним лет.

- Доброго вам утра, дорогие мои дети! Сегодня мы с вами начнём новую тему: высокий средний период в истории Эйре Каеха Нуоре, известной вам под названием Вторая Империя. Основными источниками при работе над этой темой для меня были: Мануах Дромо Удручённый и Симиал Третий Канно, оставившие нам с вами замечательные синопсисы этого периода, ставшие классикой исторической мысли: «Записки о великом и малом» первого из них и «Наследие прошлого: уроки истории» второго.

Итак, записываем…

Восемнадцать пар глаз внимательно на меня уставились. Восемнадцать пар рук начинают размалёвывать чернилами по листкам тетрадей. Моё очередное утро начинается неизменно.

И только.

Утренняя планёрка. Последняя в этом году. Потом — экзамены, потом — каникулы. Поэтому настроение у преподавателей лёгкое. Перешучиваются Лоттинус с Ланком — оба любители рыбалки. Госпожи Яграмиль, Темил и Амелара обсуждают какие-то фасоны юбок и платьев. Спанохиоз сидит с серьёзным лицом. Будто наступил на иголку и изо всех сил делает вид, что ему не больно. Ну, логик — он такой человек, что тут скажешь. Бодденас сидит откинувшись на стуле, будто на пляжу на лежаке — директорской любимице всё сходит с рук. Шьорете что-то строго выговаривает младшенькой: опять сестра где-то напортачила. Я сижу с краешку в конце стола, на самых что ни на есть птичьих правах, да. Поэтому особо ни к кому с разговорами не лезу, просто слушаю о чём ведут речь высокомудрые коллеги. Ждём только одну Кханик.

Спустя минут десять она наконец-то вплывает в кабинет. Неторопливо, будто на приём высшего света Чамры: я там таких насмотрелся. Снимает пальто, поправляет причёску у зеркала, потом подводит губы смолкой, и идёт к нам:

- Доброго утра, коллеги. — обводя нас глазами. — Селлари, начинайте. — поднимая глазами Бодденас с места.

Ну, ещё бы сама госпожа Кханик нам что-то объявляла! У неё же есть свой Говорящий, как у Офрейяра был Виго.

- Итак, приступим к основным вопросам. — Бодденас встаёт, делает строгое и серьёзное лицо, будто не она только что полулежала на стуле, и начинает.

Нам раздают программки на новый учебный год. Цифра 09 в его конце выглядит несколько… несколько непривычный. Прошлый 2108 был для меня огромной длины событием, да. Очень насыщенным, очень долгим, очень… разнообразным. Но, как понимаешь, всё что имеет начало, имеет и конец, да. Это — очень глупая прописная истина, однако актуальности своей она от этого не теряет.

Смотрю на изменения в курсе истории: у нас теперь не «история марки», которую ведёт моя коллега Араниш, а «история Чемеша». Вот дела-то! У нас ни учебников, ни методичек, ни литературы об этом. Надо будет как-то выкручиваться, да. Угадай: за чей счёт? Видимо, за наш собственный. Ну, если принцесса, конечно, не договорилась о деталях с Селимом, в чём я очень сомневаюсь. У них там война в первую голову, да, а не такие мелочи.

И про курс общей истории, который я читаю, тоже сноски: делать акцент на историю Чемеша, на историю Кайвено и Шаори-Ваат, имперских провинций, из которых потом он вырос. И вообще, можно сильно порезать курс Второй Империи, пробежавшись по верхам до раскола в 1700ых, а потом уже начинать курс истории королевства… Да, но… Мне так сильно хочется поправить того идиота, который писал эти ремарки, не зная как собственно происходили события. Истоки Чемеша — это даже не Тёплый Берег, это Миденские горы и Аэттар, откуда потом царственный род Хо-Ретт сотоварищи эмигрировали под давлением племён дахор, сшманх, ветт — с юга, ндруманов, саммишей — с востока, их ведь оттуда выдавили на север, прижав к горам. И этот курс надо будет начинать ещё с 834го года… Делаю себе пометки.

- А у вас, господин Сприла, какие вопросы? — Бодденас наконец замечает, что я её не слушаю.

- У меня? Простите, если покажется грубым: а кто эту глупость составлял? — показываю на листок перед собой. — Этот идиот не знает историю Чемеша совсем. Ему бы только на рынке брюквой торговать.

О.

Кажется, я попал в точку.

Селлари краснеет и краснеет. Хватает воздух, ищет что сказать. Потом опускает взгляд в пол.

Директор, видя что её любимице стало плохо, сразу всколыхнулась:

- Голубушка, вы как? Может, водички? Счас, счас! — встаёт с лёгким кряхтеньем, идёт к своему столу, наливает из бутыли стакан, и идёт с ним обратно.

Бодденас отпивается водой, чуть полязгивая зубами о край стакана.

Ланк меня пихает под столом локтём в бок:

- Ну, держись теперь, придурок!

Смотрю на него с немного поднятыми бровями. Мол, а что такого-то? Разве не наше дело поправлять заблуждающихся?

Потом собрание продолжается, будто ничего и не было. Конечно, я заметил, что Селлари, когда обводила глазами коллег, демонстративно пропускала меня. Сперва левое крыло, потом правое крыло, а на меня — ни пол-глазика. Конечно, я даже догадался, что программку по истории составляла она, Бодденас же в каждой бочке — затычка, в каждом вопросе эксперт. Не даром дура-директор держится за неё как старик за палочку: это вам, мол, надо с Селлари обсудить, у неё такая светлая голова! Чтобы самой, значит, не думать, и не запариваться. Ну и что? И чего мне её бояться? Я и так тут подменный, скажем так. Фальшью прополз в коллектив, да. Уволят? А кто топить будет за такие шаммы? Дед Кхелодис один не справится: руки уже не те, дрожат. Да и как бы он сам… Ладно, впрочем, замнём.

- И на этом, пожалуй, мы и окончим планёрку! — Кханик встаёт с места, прерывая свою любимицу. — Голубушка, давайте приступим к работе, слов-то у нас много, а дел-то ещё недостаточно. — улыбается директор.

- Хорошо, госпожа. — та ей низко клонит голову.

Мы позёвывая, перешучиваясь, сплетничая, обсуждая (всё — не про меня), расходимся.

Ланк догоняет меня:

- Экий вы придурок, Сприла! Она же вас теперь живьём сожрёт.

- Напугали ежа голой сракой… Простите: не тот момент, чтобы так просто раскидываться людьми.

- Ну-ну, смотрите-смотрите! — он хлопает меня по плечу. — Только я вас предупредил.

Ха, что толку мне с твоего предупреждения, дорогой? Мне со своими делами решаться надо, а не с вашими играми…

В кабинетике у нас окна открыты. Снаружи уже тепло и солнечно. Ну, на солнце тепло. А без него, в тени… ладно, не суть. Сижу, заполняю планы. Начнём с 834го года. Или с развала Первой Империи, что будет ещё лучше. Волны миграций из бедовых провинций Лейор, Амилас, Нойор, Ялерет достигли Тёплого Берега в середине седьмого века, ага. И дальше начинается брожение, вызвавшее…

- Ой, я что-то пропустила? — дверь открывается, внутрь заходит Эстерифика Араниш, моя коллега.

Не очень красивая, я бы сказал, но с каким-то внутренним светом в глазах. Нет-нет, что ты, даже и намёка в себе на неё не имею: замужем, сыну около года.

- Ну, почти ничего. Кроме того что вы у нас теперь — эксперт по истории Чемеша. - «радую» её новостями.

- Это как так? — на лице Эстерифики искреннее недоумение.

- А вот так. — протягиваю ей листок с планёрки с моими пометками.

- Ой… - она бросает сумку на стол. — Как много! — и вчитывается, вчитывается, вчитывается.

Мда. Вот тебе и союз горы и дракона, как его тут называют. Даже в нашей занюханной школе аукается. Всё из-за этой… м-мечтательницы, скажем так. Из-за Нам Хо-Ретты.

После второго урока ко мне подходит госпожа Сибле Савар, наша музыка. Чуть подёргивая крыльями носа и задирая верхнюю губу:

- Холодно, знаете ли.

Я немного удивлённо поднимаю брови:

- Между вами и мной — холодно? Это да. Может быть, растопим этот лёд? — провожу ладонью по горлу, намекая на выпивку.

- Опять эти солдафонские шуточки, Сприла! — она кривит лицо сильнее. — Нет, между нами с вами всё так и останется. А вот у меня в классе, кажется, открыто новое представительство Болеты. Вы что-то можете с этим сделать?

Задумываюсь на несколько мгновений, вспоминаю расписание. Точно!

- Послушайте, наш с вами замечательный коллега Шевалл нынче болеет. Его класс свободен. Как вам насчёт того, чтобы перебраться туда?

- А инструменты? А тихогром? А лаввасы? Это мне как с собой перетащить?

- Ну… простите, такой магии меня ещё не обучали. Сейчас конкретно я могу предложить вам только временно переехать в другой кабинет. Но если бы между мной и вами были отношения другого рода, - я грязновато подёргиваю бровями, - то я бы подумал и над другими решениями вашей загадки.

В ответ она закатывает глаза, поджимает губы и снова морщится:

- Оставьте эту клоуннаду для дурочки вроде Яграмиль, Сприла. Мы с вами отлично понимаем, что это никогда не случится. — она задумывается на мгновение. — Что ж, раз вы мне помочь не можете…

- Могу или нет — это не моя компетенция. Простите, тут нужен мощный мозг нашего общего дедушки. Только он способен что-то исправить. — развожу руками.

Мимо проходят с гоготом дети. Опять, вестимо, Мерат шуточки шутит, а остальные ему подхихикивают.

- Жених и невеста! — Дхолема делает «сладкое» лицо, глядя на нас и тыкая в нас пальцем.

В ответ мы вдвоём синхронно поворачиваемся к ней с лицами будто одновременно съели лимон и наступили в огромную говяшку её юмора.

- Да вы чего, я просто пошутила! — она сразу машет руками. — Не надо никакого дисциплинария! Дураки вы, взрослые. — проходит мимо нас вприпрыжку она, потом разворачивается, показывает язык и убегает.

- А ну не бегай по коридорам! — ух, как же Савар кричит, аж у меня уши закладывает.

Потом она поворачивается по мне, недовольно проводит своим типичным взглядом «какой же ты неудачник» сверху донизу, за который я так сильно люблю её дразнить в ответ, хмыкает себе под нос и удаляется в другую сторону.

Мда-с, а я просто хотел сходить до нашей комнатки, попить чаю, передохнуть в перемену…

Ладно, знаю, надо идти, посмотреть что там случилось с отоплением в кабинете музыки, да… Плакал мой чай, плакало печенье госпожи Араниш, которым она меня охотно подкармливает…

Уже теплеет, дети охотно выбегают в школьный двор на переменах. Компашки их сидят и тут, и там. Развалились как коты на солнце, да. Кто-то что-то обсуждает активно, а видя как я приближаюсь, сразу делает знак «тишина». Хмыкаю. Вот мне секреты этих недорослей интересны! Девчонки из третьего года играют в «прыгалку». Надеюсь, себе ничего не разобьют? Хотя да, какое мне дело: я здесь не на правах доктора. Пятый год, совершенновзрослые, расселись на стульях, вытащенных из мастерской, дымят лаюрой. Качаю головой про себя. Они ещё не знают разницы между «быть» и «казаться». Да и та взрослость, которая вся такая показная, разве это настоящая взрослость? Впрочем, что это я… Дети не боятся казаться смешными, они боятся оказаться не круто выглядящими. Особенно перед своими ровесниками.

Ладно, задумался не о том.

Обхожу школу полу-кругом, захожу через другую дверь.

- Бездельничаете? — нос к носу сталкиваюсь с Бодденас.

- Разумеется, Ваша Светлость! — делаю этикетное.

В ответ она просто задирает нос выше и идёт куда-то со своей знаменитой чёрной папкой в руках дальше.

Из-за угла коридора выбегает девочка, за девочкой несётся парень, кажется, из второго года, и вот он-то вписывается в нашу гордую и независимую.

- Ай! — ойкает Селлари, приземляясь в коридоре на задницу.

- Ай, блин! — парень в ответ тоже приземляется на пол. — Аккуратнее ходить не могли?

Я вздыхаю.

Нет, не моё дело.

Заворачиваю за угол.

Перед кабинетом музыки — типичная толпа.

Девочка, кажется, Лаута, делает вид, что дирижирует. Её подруги делают вид, что поют:

- Славные просторы под добрым солнцем,

Синие горы, земли, реки и море-море-море…

Староста, стоящая в стороне от их компашки, видя меня, шикает на певуний:

- Шшш! Вот вам влетит сейчас, длинноволосые!

Атрила разворачивается от своего импровизированного хора ко мне:

- Ой, а я вас и не заметила! Мы ничего не пели, вы ничего не слышали. Идёт?

Киваю ей. Мне плевать как дети издеваются над гимном Чемеша.

Пробивная девушка растёт.

Открываю кабинет.

Мда-с. Не на солнечной стороне, да ещё и лёгкий ветерок снаружи. Проверяю окна: точно, выдувает и так невеликое количество тепла. Пробую трубы: полу-живые. Опять херов насос придуривается. Тхи крепкий! Как же это меня достало!..

В кабинет стоит большой тихогром с откинутой крышкой, висят морды этих знаменитых композиторов: ну, всякие Миоклы, Статиры, Гаэнари, Дмазили, ты и так их без меня знаешь. Стоят инструменты: слева — струнные, справа — духовые. Ну прямо настоящий оркестр она здесь устроила! Но действительно, с такой температурой не до игры, не до высокого.

- Мальчики-девочки! — выхожу наружу и обращаюсь к ним. — Госпожа Савар приказала вам разобрать свои инструменты и двигать к кабинету нашего дорогого ритора Шевалла. Сегодняшнее ваше занятие пройдёт там!

- А мне что делать? — парень, кажется, Тиолле, обращается ко мне.

- А мне?

- А нам? — группа девчонок.

- А у вас-то что? — обвожу их глазами.

- У меня — тихогром. — грустно начинает Тиолле.

- У меня — лавваса!

- У меня — киата!

- У меня — джера.

Меня окружают детские голоса.

В ответ делаю строгое лицо:

- У всех, кто сам не может донести свой инструмент, будет свободное занятие. У всех, кто его поднять в силах - будет урок музыки. — потом подмигиваю. — Но если вы все окажетесь неспособны поднять даже дудки вроде рожка, то можете идти играть. Госпожа Савар вас отпускает.

- Уррра! — это парни.

- Лодыри! — староста Деарис смотрит на них в ответ с презрением.

Остальные переглядываются, решая свою судьбу.

Я иду прочь от детей с затаённой улыбкой: я ей нагадил, а она в ответ мне ничего не может. Пусть теперь бегает по школьному двору собирая их, хе-хе. А вот нечего отвергать мои ухаживания и морщиться от моего внешнего вида! Истопник-де у неё должен одеваться от Шедари, ага. Получили, госпожа Савар? Распишитесь!

- Ну и что ты думаешь? — смотрю на деда Кхелодис, который склонился над насосом.

- Да тут всё плохо, внучок. Мда… - он разгибается, прикладывая руку к подбородку. — Тут по-хорошему менять бы всё… Смотри сам, во. — протягивает мне гнездо для клапанов.

Чёрное, перемазанное.

- И что я тут должен увидеть? — провожу пальцем по поверхности этой сетчатой решётки.

- Экий ты! А ещё глазастый! Эээ! Смотри, - он тыкает пальцем в отдельные части, - здесь и здесь. Шатается, понимаешь? Нету прижимания. Вот стакан-то и разбило. — показывает рукой на сами стаканы, величиной с мой локоть, внутри которых ходили клапана, нагнетающие воду по трубам в школе.

- А мы что можем сделать? — решать-то проблему как-то надо, да.

- Мы? Уволиться. Ну или хорошенько выпить. Сразу свежие идеи появятся! — дед Кхелодис усмехается.

- Уволиться ещё пока не хочу, а выпить… Такое говно как ты — не пью.

- Экий ты франт! Ну, мне же больше достанется!

Стоим в подвале, кругом нас лужицы воды, сырость, плесень. Пара фонарей делают свет. Оба перемазанные, в грязи. Мои ботинки давно просят не только пить, но и есть, поэтому ноги у меня сырые. Мне не о ремонте насоса думать хочется, а о том, чтобы принять тёплую ванну, полежать в ней с книжкой, и ни о чём другом не заботиться. А тут, как видишь, не получается.

- Мда… - старик задумался. — Пошли, что ли, наверх, может там чего придумается? — чешет у себя в сединах.

- Пошли. Дело хорошее. — я уже готов согласиться на всё, лишь бы не этот сырой подвал.

Сидим снаружи. Хорошо. Тёплый ветерок, почти как в зелёный, обдувает. Присели на чурбачки, я вытянул ноги, оперевшись о стену. Дед крутит в руках решётку и разбитый стакан. И так прикладывает одно к другому, и так, а всё что-то не получается.

- А если без него запустим, что будет? — решаюсь спросить.

- Это как так, без него? А как сам насос работать должен?

- Запаять. Ну, как будто не было там этого стакана.

- Ага, держи карман шире! Экий ты умный! Все б были такими умными, мы б до сих пор на Тёплом берегу ракушки б собирали… - дед ехидничает.

- Ну… Я просто предложить.

- Кхе! Молчал бы лучше… Предложить… Тоже мне!

Я снова опираюсь о стену и жмурюсь на солнце. Пускай дед кряхтит. Мне-то что. Запустить насос всё равно надо будет, а уж как — вот это загадка.

Минут через двадцать он поднимается с места:

- Вот что, внучок, без бутылки тут не разобраться. Пойду-ка до дому на минутку.

- А пьяному тебе всё понятнее будет, да?

- А может и понятнее. — дед жмёт плечами. — А всё одно, ближе к Небу становлюсь. Может, они мне там, - показывая рукой наверх, - чего подскажут?

Ну-ну. Способ общения с богами ты, старик, выбрал оригинальный.

Ухмыляюсь.

Дед ушёл. Стягиваю ботинки. Носки, конечно, в состоянии нестояния. Мда-с. Может, правильно эта дура-музыка с меня морщится? Подсушиваю ноги огнём. Вот так. Теперь — хорошо. Теперь бы ещё ботинки подсушить, но это мы с тобой, Йедо, уже проходили. Ага, от прошлых угольки только остались. Я бы мог попросить Ину, но она на меня в ответ на подобную просьбу так один раз посмотрела, что я решил не испытывать судьбу снова.

Встаю. Прохожусь по земле. Ещё не совсем то, но в целом — сойдёт. Травка уже вовсю лезет, её хорошо пригревает солнышком. Ээх, вот бы ещё не эта школа, не эта скареда Кханик, которая купила сто раз разбитое и отремонтированное, ещё бы не эти заботы… И вообще было бы хорошо. Но увы, слышал расхожую истину: кого боги любят — тех испытывают. И вот мне этой «любви» досталось по самое горлышко. Ага, ещё чуть-чуть — и захлебнусь в ней, в этой божественной благодати.

Прошёлся кругом. Встал. Смотрю. Ну, решётка эти стаканы должна была держать идеально, так? Чтобы не шатались. А у нас тут есть разброд. Какие-то хорошо, какие-то плохо. Вот разбитый у крепления стакан об неё стучался-стучался, да и достучался. Поднимаю его с земли. Смотрю. Чёрный, как сердце Королевы. Вонючий… Фу, блин… Хорошо, что я не поужинамши… С чего бы, интересно? Должен же был только воду гонять. Говны-то по другой трубе уплывают.

Металл плохонький. Линии натяжения просматриваются, да, но я бы всё равно больше нескольких шамм за этот стакан не дал. Мне бы хорошей стали кусок… Мда… Пойти поискать, что ли? Или ну его, и пускай дед Кхелодис что-то придумывает? Моя это проблема или нет? Стою задумавшись.

Ладно, пройдёмся. Ботинки только сменим на сухие. И будет хорошо. И носки.

Где-то через час лазаний по школе я оказываюсь всё в том же подвале. Куда ни иди, как говорится, а всё равно сердце приведёт куда надо. Среди грязи, попискивающих крыс, каких-то мокриц и вот этого всего, нашёл две здоровенные гайки. Пять зёрен металла каждая, почти десятая часть тейманша, значит. В стороне было несколько ржавых болтов. Видимо, не первый раз кто-то мучается с этим насосом. Вот, забыли запчасти от прошлых ремонтов. Собираю весь ненужный металл. Что с ним делать? Пойдём-ка мы с тобой, Йедо, наружу. Там лучше думается.

И вот передо мной разбитая решётка. Провожу пальцем. Замеряю. Вот сюда бы несколько линий железа бы. Потом смотрю на стакан. А сюда, значит, всё остальное, да? Ну тогда… Попробуем, всё равно хуже не будет!

Плавлю гайки и болты в ладони, потом подмазываю этой кашей решётку. Ага, типа того. Кривовато, конечно, но может подделаем это как-нибудь. Со стаканом сложнее. Тут нужно соблюсти форму, не толще, значит, и не тоньше, а то не выдержит. Ну… Пожалуй, ещё пару штрихов. Ага. Как новенький. Как новенький, только старый и вонючий, буэ.

Проверим по натяжению. Здесь — переплести. Здесь — чуть-чуть усилить.

Вуаля! Готово! Волшебник Йедо починил! Ну, или сделал хуже, да, такое тоже может быть. Пробую: вставляю стакан на место в решётку в его гнездо. Вроде бы… Нет, болтается, гнида. Значит вытаскиваем и переделываем.

Со второго раза получается опять не то — теперь засунуть не могу. Да блядский же твой рот… Мда…

С четвёртого раза получилось именно то, что нужно. Ага. Отлично.

Значит, можно сходить за остальными стаканами в подвал, принести, проверить их, подогнать здесь…

Только вот бы металла… Хотя если убрать один прут из школьной ограды… А не заметит ли это Намуш? Эээ, скажу, что дети вырвали. Поди доищись правды!

Где-то через час я наконец-то закончил. Все стаканы подновил, все сидят в своих гнёздах как влитые. Пол-прута ещё осталось. Думаю. Может, сам насос посмотреть ещё? Чешу в голове. Тьфу, руки-то как в говнище. Мда. Придётся мыться в колодце опять. Ээх, голова ты моя удалая, до чего ты меня довела?

Дед Кхелодис возвращается. Из штанины торчит горло пузыря:

- Ну-с, внучок, придумал что-нибудь? — лёгкий блеск в глазах говорит о том, что он уже принял.

- Да вот, - показываю рукой на свои художества, - посмотри.

В ответ он икает, опускается на карачки и внимательно вглядывается в моё искусство. Щупает. Переставляет стаканы. Пробует. Поднимает каждый по отдельности к солнцу, которое вот-вот закатится.

- Кхе… Интересная комедия, значит, получается. — садится на зад старик. — И как это только у тебя получилось, а? — поднимая глаза на меня.

- Сам не знаю. Ушёл, отошёл, а вернулся — так оно всё как и было. — развожу руками. Твои боги и помогли, не даром ж накатил, да?

В ответ дедушка хмыкает:

- Экий ты забавник, паря!

Тем и живём, дедушко, тем и живём.

Утром я открываю решётку в школьном заборе. Только б не заметил нехватку прута завхоз! Только б не заметил! Тхи, укрепи! Нга, умилостиви!

С такими мольбами пропускаю внутрь детей и преподавателей.

Ага, замечаю её с недовольным прищуренным взглядом:

- Ну, Сприла, если вы мне и сегодня не дадите вести уроки, то я сразу к Амилаж пойду! — музыка останавливается рядом со мной.

Директором, значит, угрожает?

- Да пожалуйста. Хоть сразу к Селиму Карантаве. — отвечаю на её презрение своим презрением.

- Поаккуратнее со словами! — она проходит мимо, набычившись.

Тхи крепкий! Угрожать — и кому, кому? Почему Тев лишает иных людей разума от рождения? Чтобы что? Кто я здесь, в этой славной школе? Никто. Истопник, волей случая оказавшийся в подменных преподавателях. Что я могу потерять больше, чем эту работу? Ничего. Неужто музыка думает, что из-за меня будет чесаться Птичник, а?

Тхи крепкий! Вот уж мозгов-то у человека, вот уж мозгов-то…

- Что, зуб болит, что ли? — спрашивает меня Хинвани, проходящий к школе. — В Церковь вам ещё обращаться рано, сами знаете. Только после года работы!

В ответ я закатываю глаза. Ещё один умник! Всё сразу понял, все выводы сделал, всё за меня решил.

Он хмыкает, проходя мимо, и продолжает путь ко входу в школу.

Ну-с, тут, кажется, всё. Привратником я не нанимался. У меня у самого вот-вот уроки начнутся. Последний день перед экзаменами. Да-с. Пора!

- Ну а теперь, дорогие мои, - приветствую четвёртый год, - вы и сами сможете мне рассказать почему и по каким причинам рухнула Вторая Империя и почему Третьей уже быть не может. — обвожу глазами резко притихший класс. — Давайте начнём с господина Гарони, он у нас был таким активным до начала урока, наверняка знает эту тему больше меня! — впиваюсь глазами в Луго, он резко краснеет и опускает взгляд на стол.

Жду несколько мгновений.

- Может быть, госпожа Тари Нуэвош поможет своему однокласснику? А то нехорошо оставлять товарища одного в беде! — девочка, которая шепталась со своей соседкой, думая что я не вижу, резко застывает на месте, стараясь изобразить прилежную ученицу.

Жду ещё несколько мгновений.

Теперь, кажется, готовы слушать.

Ну-с, начнём, как говорится!

- Итак, первые причины случившегося крушения кроются ещё за почти шестьсот лет до её окончательного заката. Начинается всё с простой, в общем-то, истории. Царственные брат и сестра Лесташ и Кимашха Марранелл попадают на обучение в возрасте десяти лет к господину ритору и адвокату Цлеви Тассерту, имя которого тогда гремело в стольном городе Анкеоль. Именно его влияние мы потом будем наблюдать в царствовании обоих Марранеллов, именно его влияние привело в итоге Империю к краху.

Поэтому, перед тем как говорить о произошедшем позднее, нам с вами надо внимательно отследить все истоки этой ситуации. Итак, начнём с внешнеполитической обстановки конца одиннадцатого века от основания Заходящей Луны…

Урок проходит для меня незаметно. Будто бы я нахожусь сейчас там, будто бы беседую со своими друзьями. Будто бы они мне жалуются на свою жизнь, рассказывая где конкретно сглупили, а я им рассказываю как надо было сделать правильно. Не знаю, не буду говорить о себе как о величайшем риторе, но вроде бы детям интересно. Поначалу, стоило мне только оказаться за кафедрой, я ещё не совсем понимал как себя вести. Но… довольно быстро сообразил: если это будет интересно мне самому, если я сам буду проживать это и пересказывать им, то и дети вряд ли захотят спать, как спят у безразличного флегматика Спанохиоза. И сам процесс преподавания стал для меня не чем-то мёртвым и скучным, вроде вдалбливания прописных истин в головы детей, а скорее живым и честным. Я рассказываю им, они спрашивают, я смотрю на ситуацию со стороны детей и сам иногда подмечаю какие-то забавности, которые делают саму историю более… живой, что ли? Не той, которая в статуях, в декретах, в военных походах и свершениях. Нет, простой, человечной. Где каждый о чём-то мечтает, чего-то хочет, куда-то стремится. Где страны живы, где люди в них — не что-то абстрактное, а нечто… нечто объёмное, да.

В обед прохожусь двором.

- Здрасте! — со мной здоровается второй класс.

- Здравствуйте! — киваю группке мальчишек.

- А вас там эта искала, - подаёт голос один из них. — Ну эта. — и показывает себе на голову.

- Музыка?

- Ага, Сибле-Труба. — уточняет второй.

Тхи крепкий! Ещё разборок с этой… этой… дамочкой не хочется. Я пообедать шёл у себя в каморке, а не выяснять отношения с ней!

Тяжко вздыхаю.

Разворачиваюсь.

Кажется, вторую половину дня я буду голодным…

В кабинете музыки пусто. Дети на обеде, перемена большая и длинная. Эта сидит, что-то пишет, потом делает вид «та-та-та», пропевая какие-то моменты про себя, потом снова пишет. Это она что, музыку, что ли, сочиняет на переменах? Ого, не то что я, бездельник.

Стучу по косяку двери:

- Простите, звали?

В ответ она поднимает на меня глаза, но ещё какое-то время будто не может выйти из состояния творчества.

- А? Я? А, ну наверное, да, звала.

Савар лезет в свою сумку, лежавшую около её ног, достаёт что-то завёрнутое в полотеничко:

- Вот, возьмите.

Это мне? Подхожу к её столу, беру в руки, разворачиваю полотеничко. О, пирог! О, капуста с мясом! Блин, как бы слюна не начала капать прямо тут.

- Простите, это знак того, что мы с вами начали встречаться? — решаюсь поинтересоваться у неё.

В ответ она смотрит на меня с каким-то изучающим интересом:

- Знаете, Сприла, если научить собаку, обыкновенного чамранского кобеля, ходить на задних лапах и говорить, у него было бы больше шансов быть со мной, чем у вас. Но я не хочу войны! Не хочу портить отношения на ровном месте. И даже вашу вчерашнюю выходку, - она смотрит на меня особенно серьёзно, - готова забыть. Мир?

Я улыбаюсь. Да за пирог я готов даже с Селимом Карантавой и Ньёном Кайдой сплясать:

- Мир! — клоню голову. — Разрешите идти?

- Идите. — она чуть поджимает губы, глядя на меня с лёгкой ноткой презрения.

Ну… Зато у меня пирог, да! Это искупает всё.

В середине ночи в мою голову приходит странная мысль: что даёт им право распоряжаться нами? Что делает принцессу Нам, герцога Берара, маркграфа Селима и иже с ними такими особенными? Почему по велению ничтожества мы готовы идти и отбрасывать свои жизни, делая себя лишь исполнителями их воли? Если они оказались сверху, но даже себя сделать счастливыми не могут, то какое моральное право распоряжаться нами у них может быть в принципе? Десятки тысяч, сотни тысяч людей в какой-то миг отказываются от права быть собой, от права думать за себя, быть хозяевами своих жизней — и ради чего? Чтобы сделать счастливыми этих прекрасных «благородных»?

Почему проще становится отказаться и забыть о своей самости, почему? Все мы ищем образ универсального родителя, который и пожурит, и похвалит, а потом пошлёт нас умирать ради своих схем построения счастья для себя? В какой момент происходит чудо отказа от собственной воли, собственного разума, собственных ориентиров и подмен этого всего монаршей волей? И зачем это происходит, вот что самое интересное?

Сотни тысяч герцогских солдат по всему Чемешу… Десятки тысяч солдат, которые готовит сейчас Симон в лагере под Чамрой… Если бы каждый из них в ответ на преступный указ (а не преступным он быть не может!) идти и убивать своего соседа просто бы отказался, просто оказался бы достаточно ответственным перед самим собой за свою же жизнь, своё же сердце, свой же разум, то что было бы тогда, какой мир? Волны, кругом меня человеческие волны. Я в них — капелька, крохотная, маленькая, ничего не определяющая. Но если бы каждый из людей вокруг меня понял, что именно он — творец своего пути. Именно он выбирает для себя что хорошо, что плохо. Именно он дышит, живёт, идёт по тропам зелёного, восхищается закатами, любит, читает стихи, обнимает весь мир, и что напротив него — такой же, абсолютно такой же человек, который ничем не лучше, не хуже, а просто его брат, то смог бы он поднять меч и лишить его жизни?

Мы. Мы должны быть творцами своего пути. Мы. Мы должны быть единственными мерилами и компасами на этой дороге. Мы. Мы должны быть ответственными за себя — и перед самими собой в первую очередь. Мы. Мы должны быть достаточно взрослыми, чтобы перестать быть беспомощными детьми, которых можно вести на убой, рассказывать нам сказки как правильно жить, дышать, любить, кто хороший, а кто плохой. Если бы каждый из нас осознал всеобщее человеческое братство, то куда бы делись воры, убийцы, насильники, предатели, вся мерзость нашего рода? Когда против тебя — не абстрактное пустое место, а такой же как ты, равный тебе, настоящий, живой, думающий? Целый мир — против тебя. Мыслимо ли убить мир? Мыслимо ли оказаться безвольным трусом, который отказывается от здравого смысла, и замахивается мечом на своего брата?

Каждый из нас… Да… Если бы только хоть раз отказаться, если бы только хотя бы раз найти в себе сил… Почему тогда люди воюют? Почему предают? Почему грабят? Почему причиняют страдания? Почему нужны «синие» и «золотые» нам? Почему «птички»? Почему без рода Карантава или рода Хо-Ретт мы не можем просто быть счастливыми? Почему за нас нужно решать? Почему мы не видим очевидного: они нам не родители, они — всего лишь жалкие ничтожества, которые думают, что имеют право распоряжаться нами, потому что мы сами отдали им это право, свои жизни, свою совесть и своих себя… Но ведь это не так! Не должно быть так! Не может быть так!

А как тогда? Почему мы не видим очевидного? Как научить каждого в мире простым вещам: люди — равны? Каждый отвечает за своё счастье. Против тебя — не враг, а такой же как ты. Твоя жизнь и твоя воля — твоё поле ответственности. И если кто-то на него посягает, то значит он считает себя выше тебя, а тебя — скотом, достойным лишь выполнения своих приказов. Почему, почему всегда получается так, что кто-то оказывается выше? И мы позволяем это? Почему существует неравенство, причём только у нас самих в голове? Когда Берар отдаёт тебе приказ и ты идёшь зачищать деревни пейзан, избивая детей, матерей, стариков… Таких же как ты. Только из-за того, что где-то кто-то убил одного из «благородных»? Почему ты не отказываешься от преступления? И идёшь и выполняешь это? Почему?

Но у меня нет ответов. Я бесцельно гляжу в тёмный потолок над собой. Скоро начнёт светлеть. Скоро придёт ещё один день в этом прекрасном мире. Скоро придёт ещё один день в этом чемешском аду Аманилу, в котором каждый из нас живёт. И не хочет учиться жить иначе. И это меня пугает. Но я не знаю куда бежать от своего страха. Я не знаю — будет ли хоть когда-нибудь иначе. А дети, взрослые дети кругом меня, достаточно взрослыми, чтобы держать свои жизни в своих руках.

И только.

Вообще, концепт эсхатологии в разных религиях нашего мира меня весьма занимает. Чемешцы, как понимаешь, верят, что мы будем томиться в бесконечно-унылом пространстве в ожидании нашего мучителя, Садатта, который раз в столетие будет подходить к нам, вспарывать наши животы и груди своим крюком, доставая оттуда по одному греху, совершённому в течение жизни. И потом снова — бесконечное ожидание новой встречи. Иногда он будет приходить на условный месяц раньше, чтобы ты не ожидал его, иногда — позже. Для разнообразия, понимаешь?

Для пречистых же полагаются благие небеса — бесконечный пир, бесконечный луг, бесконечное пространство зелёного и золотого, в котором никогда не опадёт ни один лист, не завянет ни один цветок. Люди пребывают в блаженном состоянии, их ничто не тревожит, они только поют песни, пьют вино и блаженствуют. Немного скучновато, как по мне, правда. Я бы предпочёл и смену погоды, и кавуче, и калатэ вместо вина… Ну и без забот, знаешь, тоже как-то скучно.

Народ Ворона, кадии, кадийцы, кадуари верят в то, что всё что мы видим — сон. Настоящее освобождение достигается тогда, когда ты осознаёшь, что видишь нереальное, и начинаешь ткать реальность сна сам. Всё, что мы видим — первосон человека по имени Нахири-чатуапана-цеци до его пробуждения, до того как он осознал колеблющуюся и тонкую природу реальности. Он сказал, что все мы — просто скорлупа, внутри которой дремлет прекрасный птенец. И, стоит нам только осознать это, мы становимся свободны на полёт. Настоящее освобождение — выпустить внутреннюю птицу, Ворона, на свободу. Настоящее проклятие — не осознавать этого, перерождаться раз из разу, так и не открыв глаза, не клюнув скорлупу вокруг тебя.

Атинвальцы верят в мир-сад. Сажаешь себе семечки, выращиваешь деревья, делаешь мир живым, оберегаешь его — только тогда ты достоин имени «человек». У них сложные отношения с хаосом, как понимаешь, поэтому для них любой росток — священен. Особенно белых деревьев, которые одни устойчивы к этой заразе, ползущей на них с севера. И даже своих покойников атинвальцы хоронят с мешочком семян, с посохом-землемером, с цветами на груди. Жизнь, особенно не испачканная хаосом, у них священна. Самое большое преступление — погубить дерево, особенно белое. А так — да, весь твой путь это сражение. За право впитывать в себя соки жизни, подниматься к небу, быть облитым солнечным светом. Поклоняются божественным животным, первозверям, и их силе, видя в них своих предков и покровителей.

Веладцы верят в посмертное судилище. Бог и жена Бога, да, самые важные его участники. Яллих — и его супруга Марчитте, заступница. И вот после смерти Яллих ставит перед собой весы: справа кладёт благие дела умершего, слева — его грехи. И Марчитте пытается умилостивить его, рассказывая мужу из-за чего было совершено нечто плохое и неприглядное, чтобы он переложил мерку из левой чашки весов в правую, оправдывая и защищая покойника. И если всё идёт по её сценарию, то человек оказывается в блаженном раю: месте, где текут реки (Велад пустынен), живут птицы, звери, цветы (опять же — каменные и песчаные пустыни, представь себе!), где человек волен жить, сражаться, если захочется, искать славы, питаться вдоволь тем, что добудет. В общем, это посмертие кажется почти таким же, как и жизнь. Только пейзажи другие, хех. А вот муки ада по-веладски: бесконечные покрытые солью земли, где ничего не растёт. Где постоянно палит солнце. Где нет никакой жизни. И ты идёшь, хочешь есть и пить, а тебе нечего есть и пить. И ты будешь лизать соль под ногами, начиная испытывать только большую жажду, чем до этого, рвать кожу до мяса, продираясь через редкие поля колючек, и в эти раны будет попадать соль. Потом ты падаешь без сил, солнце над твоей головой закатывается, а с новым рассветом ты снова пробуждаешься для новых бесцельных скитаний. Ещё они говорят, что ночью Марчитте касается нежной рукой всех павших, исцеляя их раны и давая им сил для того, чтобы жить в новый день в аду. А другие считают, что этим она только заставляет их страдать больше.

Наши же, ланнасари, верят в посмертие иное. Тот из Семи, которому ты преклонил колена в последней инициации, тот тебя и примет. Веришь в Тхи? Будешь подавать ему клещи, раздувать меха, держать заготовки новых людей, зверей и вещей, в которые он своим божественным молотом вдыхает жизнь, спуская их в последствии в наш мир. Если ты служишь ему достаточно хорошо и он доволен тобой, то и тебя он вернёт вниз со временем. Нет, не тем, кем ты уже был, а новым — отбитым от окалины воспоминаний, прегрешений, разочарований. Чистым и без ржавчины. Ежели помогаешь плохо, то… то просто продолжишь помогать ему до скончания веков. Или уж, если совсем разочаруешь, то он отправит тебя к своему злому альтер-эго, Шат, с которым ты будешь носиться по миру, разрушая его, пока он создаёт. Чтобы однажды сойтись в последнем сражении, да, только с разных сторон.

Нга предлагает мир тихий, полный рек, озёр, рыбы. Протекаешь через него, становясь каплями воды, питая растения, людей, рыбу. Проходишь через камни, поднимаешься к небу, спускаешься обратно дождём. Жизнь капли воды — это жизнь человека, да? Только бы не остаться в вечности льдом искриться. Вот это, пожалуй, страшно. Или стучаться в чужие окна с голосом синего, с жёлтыми листьями и серой тоской.

Лра предлагает мир-битву. Раз уж при жизни ты посвятил жизнь ему, став воином, то и после смерти тебя не будет ждать покой. Состязания, турниры, сражения, битвы. Ты будешь умирать с его именем на губах, воскресать с его именем на губах, и снова бросаться в сечу. Ты сточишь тысячу и один меч, тысячу и один комплект брони, тысячу и одно копьё, тысячу и одну стрелу взметнёшь в небо… И, может быть, однажды пресытившись битвой, ты окажешься в другом месте: где никогда не дует ветер, не идут дожди, не меняется погода, где есть только бесконечный покой, тишина. Ты будешь жить в тихой хижине в кольце гор, рядом с тобой будет жена и ребёнок, которые не будут стареть. Пока тебе не надоест этот покой, пока сердце твое снова не захочет боя, битвы, крови и сражений. И ты снова уйдёшь прочь от них, как уходил уже тысячу и один раз, чтобы вернуться к Лра, к его имени, к славе и подвигам, убийствам и свершениям.

Красноглазые верят в сражение с тьмой. Хаос, ночь, тень — для них самые главные враги. Самые главные союзники — честь, слово, гордость, свет. Дети Полудня, как их называют, которые поклоняются изменчивому Месяцу. Давным-давно, ещё до начала времён, как говорят, они разделились на два крыла: красноглазых и синеглазых. Красноглазые - «огненный меч, который очистит мир от скверны». Синеглазые же — уже выполнили свою задачу, обрели покой, сразили главное зло в своей жизни, которое отыскали внутри себя. А так — есть только Сила, есть Путь к ней. Есть горечь мира, остающаяся в их сердцах, от которых их народ однажды очистит Святой Меча, который уже приходил к ним до начала времён, дав им цель: сражаться со злом. И с каждым убийством красноглазые верят, что забирают грехи этого человека на себя, потому что достаточно сильны, чтобы не сломиться под ними. Очищая мир — мечом, копьём, луком и стрелами, ножом. Вся жизнь для них — одна огромная битва, в которой нельзя дать слабину. Они поклоняются миру, они обнимают землю перед сражением, они поют песни и пьют вино, но не видят своей жизни иначе, кроме как для славы, для очищения, для того, чтобы защищать Свет.

Впрочем, их реальность всё же отличается от идеальной. Их презирают, их не пускают в большие города, они часто становятся запойными, не находят себе места в мире, не могут сразить зла в своём сердце. И даже своих детей часто продают, потому что утратили понимание «любви», «семьи», «покоя». Если весь твой путь — на рукояти меча, то что тебе этот покой? Самое страшное для хамтарийца — проиграть тьме или хаосу. Значит, для такого человека не будет никакого спасения, в веках он будет вечно пребывать не в живом и не в мёртвом состоянии, питая своими силами тьму. Самое великое благо — забрать как можно «чёрных» жизней и сердец, принеся их в жертву Отцу Луне, Вендале. Рассечь Великим Мечом, Кхамаш, тело Хаоса Целокупного, Чиро Медэль, и установить Истинный Порядок, Даирэта, в мире навсегда. И через это — обрести синие глаза, стать «законченными», как они это называют. А до того времени — искать новые битвы со злом в их понимании. Народ-воин во всей красе, что тут скажешь…

А пока… Ох, блин, а время-то, время! Сейчас же экзамены у детей начнутся! А я тут, значит, своими измышлениями на бумаге занимаюсь… Мда. Надо бы хотя бы умыться, что ли? А то буду страшен как это синерожий чемешский Садатт…

10.

Билеты составляли вместе с Араниш. Она — по истории марки, я — по всеобщей. Сдаёмся-то всё равно вместе. Потом сидели перепроверяли друг друга.

- Не слишком ли?.. — она поднимает на меня глаза.

- Да вроде все основные темы… - чуть дёргаю плечами.

- Это всё же дети.

- Ну и что? Надо спрашивать их сказки про Римидира, про Хёкё и про принца Бабочек?

- Не знаю… - она заминается. — Вам виднее.

Прорешал её вопросы. Восемнадцать из двадцати четырёх.

- Сколько поставите? — спрашиваю с лёгкой улыбкой.

- Больше десятки не просите. — она поднимает голову от моих вопросов.

- Хорошо, сойдёт, согласен.

Ну-с, а теперь можно…

Минут через двадцать она закончила:

- Посмотрите? — спрашивает.

- Давайте.

Беру тест. Так… Ага. Нет. Возможно. Нет. Да…

Мда уж. Может, она права? Если она, преподаватель, только на половину ответила? Но вроде бы, я ж ничего такого не придумывал. Причины этого, причины того, поход туда, поход сюда.

- На сколько оцените? — Эстерифика застенчиво улыбается.

- Баллов 7-8, простите. — виновато клоню голову. — Может быть, вы были правы. Надо попроще что-то было спрашивать.

Она покачивает головой и возвращается к своим бумагам.

Решил переглянуть на основные темы. Первые два года — Первая Империя. Условия формирования, соседи, первые войны, расширение, конфликт с Налнхорном, постепенный упадок, развал. Ну вот что, что тут ещё можно было спросить? Какие-то легенды Заходящей Луны? Да их-то и осталось полторы, может, штуки. Две тыщи лет — не шутки. Про богов? Они три раза (!) меняли пантеон: сперва исконные боги поселений близ озера Нери, потом боги Старого Союза, потом Огонь, потом… А потом, считай, империя и кончилась. Да и интересны ли детям эти сказки? Не знаю, этих тем я им не рассказывал. Что можно успеть было пройти за две недели, как я оказался в школе? Вот то-то и оно. А что вёл мой коллега, Хённе Феритт, я в курсе только по его учебному плану, утверждённому госпожой Кханик и господином Хинвани. Поэтому и решил составлять самые-самые общие вопросы.

Третий-четвёртый год — Вторая Империя. Опять же, ничего нового. Причины успеха именно бывшей имперской провинции Антах, из которой она выросла. Наместники Алуора. Язык. Культура. Эпоха агрессивного расширения при Марранеллах. Алашийская реставрация. Совет Шести. Церковная реформа, отказ от Матери в пользу Сына (от слепицы в пользу приблудного, как они друг друга обзывают). Бунты. Потеря столицы. Разделение страны на две части. Олейяр на юге, праведники на севере. Распад Олейяра на три части — часть захапал Чемеш, приползший с юга, часть — нахин-ские народы, тогда ещё не разделившиеся на мар и йон, часть — Айяворийское королевство, выделившееся из Амилайского Праведного Союза. Реформы Савехалаема Нивмаха, последнее объединение большей части Второй Империи, вторая реставрация. И — окончательный крах.

Никаких лишних вопросов, вроде бы, нет.

Хм…

Переглядываю тест Араниш. Основная группа ошибок — по Первой Империи. Странно. Вроде, я никаких тонкостей не спрашивал. Мол, а вот почему занавески были синие, как нас любила спрашивать эта гнида Летемах в мои школьные годы на курсе слова. Задумчиво чешу в затылке. Может, пробежать глазами учебник?.. Чтоб уж точно удостовериться, не слишком ли я заумствую.

- Слышали? — Араниш снова отрывается от своих бумаг.

- А? Что? — поднимаю на неё голову.

- Да про наших парней. — она показывает глазами на восток.

- В смысле?

- Да про первую победу марки.

- А? Мы уже победили? Когда можно будет увидеть Берара в цепях?

- Зря шутите с такими вещами, знаете ли. — она чуть-чуть кривит лицо. — Ладно — я, но не все и не всегда смогут понять где кончается шутка и начинается оскорбление.

- Простите, не думал, что эта тема столь для вас чувствительна. — клоню голову.

- Да ничего, вам как инородцу, вероятно, непонятна наша связь с этой землёй.

- У меня тоже есть Родина, знаете ли. — вставляю свои две шаммы.

Она отмахивается:

- Не это важно. А то, что наши парни победили. Чемешцы бежали. Представляете?

- А что там было конкретно, не знаете?

- Муж говорит, несколько банд. Человек до пятисот, вероятно. Кого не положили на перевале, тех прогнали. Я верила в это! Не зря же мы заключали союз с принцессой, правда? Вот они, первые плоды… А дальше будет только лучше, да! — её глаза сверкают.

- Хорошо. Приятные новости. — отвечаю максимально спокойно. — Хочется верить в лучшее.

- Само собой. Маркграф Селим — великий человек. — она кивает мне, снова беря в руки отложенное было перо.

Оох.

Спокойно, Йедо, спокойно.

Не хватало только начинать читать лекции своим коллегам о реальном положении вещей. Давай мы с тобой лучше займёмся вопросами. Кажется, учебник Алакана Велламара Старого, да? Вот его и возьмём в руки.

Хотя хочется, хотя очень хочется разочаровать эту девочку. Хочется, знаешь, выложить ей… очень много чего выложить. И про принцессу-дуру и про идиота Селима. И про текущее положение вещей. Но — нельзя. Я дал слово молчать и не отсвечивать.

Которое нужно хранить. Чтобы остальные уцелели. Чтобы будущее можно было поменять в лучшую сторону.

11.

И вот, в первый раз в жизни, я оказался по другую сторону кафедры. Кто бы мог представить, что простой горский парень окажется здесь, в чамранской школе, да не учеником, а учителем! Интересно, Витмар, Летемах и Галатэ, видя меня сейчас, что бы сделали? Взялись бы за головы? Нет, впрочем, в первые три года я был ещё более-менее прилежным учеником. При них особо не буянил. У той же Летемах не раз спрашивал советов как лучше писать, она меня хвалила, ей нравились мои сочинения, хотя она всегда в корне не соглашалась с моим мнением. Критикам, мол, особенно великим критикам, виднее чем вам, Майен. Ну… Понятное дело: где я, а где они? Витмар был скучен в своей правильности, в стремлении жить по линеечке, писать всё по клеточкам, стараться быть идеальным. И уроки его были так же скучны, как и он сам. Галатэ, если честно… Была бы она мужчиной, я бы ей лицо разбил. Звучит грубо, да, понимаю, но вести себя так, как вела она — это всё же… ну скажем так, неэтично с преподавательской стороны. И вот теперь на их место для всех этих бедных детей взобрался я, хе-хе, великий и ужасный.

- Доброе утро, господин преподаватель! — здоровается староста второго года, Деарис, оглядывая свой класс.

- Доброе утро, господин преподаватель! — с лёгким опозданием вторят за ней остальные не очень-то бодрыми голосами.

- Лесть со мной не работает. — обвожу их взглядом. — Лучше честно скажите сейчас: не готов, не готова. Встретимся на пересдаче. Усердствовать особо не буду, вопросы только по учебнику. Ценю искренность, это плюс один балл в вашу копилку.

Дети притихли настороженно.

Жду несколько мгновений, стреляя по ним глазами.

- Ну-с, если вы все такие смелые и готовые, то прошу! — открываю дверь кабинета. — Заходите!

Первой идёт Лаута, местная заводила. Следом за ней — компашка её подчинённых. После — уже госпожа староста. И за ней уже все остальные. Классная иерархия, как я понимаю? Впрочем, что мне эти игры… не мне рассказывать детям как жить, хех.

Рассаживаются. По одному за партой. Экзаменационная зала большая. Между детьми — прогалы в один свободный стол. Я понимаю, что всё это профанация, что захотят они списать — спишут. Я и сам не так давно (Тхи крепкий, почти семь лет назад!) был на их месте и знаю часть уловок. Поэтому я надеюсь не на это. Откровенно, тест для меня — просто черновик оценки. Самая важная часть — устная. Билет, два вопроса, небольшое эссе, оценка и анализ куска документа. Вот тут я буду видеть насколько хорошо они умеют думать, а не списывать.

- Что ж… Ждём. — показываю им на часы над дверью.

Дети сидят как притихшие мышки в доме, пока кот расхаживает где-то рядом.

Спустя минут десять наконец-то заходят остальные трое: госпожа Бодденас, мнящая себя историком, госпожа Араниш, историком являющаяся, господин Ланк, представитель курса разума, хех, который здесь чисто для количества.

- Вы уже их запустили внутрь? — как обычно, Селлари начинает день с наезда на меня.

- Простите, забыл поинтересоваться у Вашего Высочества что мне делать в этой ситуации. — шутливый реверанс.

Ланк чуть поджимает губы, показывая взглядом, что я делаю глупость.

- Ну-ну, ну-ну. Что ж, посмотрим, насколько вы хорошо им объясняли ваш предмет, господин Сприла. — Бодденас смотрит на меня как на «кусок дымящегося лошадиного кала».

- Доброе утро! — Араниш единственная со мной поздоровалась.

- И вам доброго утра. — клоню голову.

- Ну-с, коллеги, — Селлари садится посередине, на место главы комиссии, каковой она сама себя только что назначила, - приступим?

Мы рассаживаемся рядом — Эстерифика на соседнее с Бодденас место, а мы с Ланком с краю.

Бодденас обводит детей взглядом. Смотрит торжественно, гордо, будто сама каждого из них родила, вырастила, привела в школу, выучила:

- Итак, дорогие мои! Сегодня мы с вами открываем новую страницу в жизни каждого из вас. Вы сможете лучше узнать себя, свои знания, оценить то, что вы усвоили из уроков по предметам «всеобщая история» и «история марки», и как хорошо вы это сделали. А мы вам только поможем в этом. В этот чудный день…

Ох, как её несёт. Где она только высмотрела эти насквозь лживые, высокопарные, дешёвые, мещанские обороты! Рассказывать детям, которые просто пришли сдавать экзамены за второй год обучения об том величии, к которому они несомненно придут. Это ли не фальш? Это ли не обман легковерных? Я морщусь, слушая её пустые слова.

- Что, дружище, у вас зуб заболел? — участливо интересуется наш логик в пол-голоса.

- Ага, слишком много приторной воды выпил, которую разливает наша коллега секретарь. — лёгкий кивок в сторону всё разоряющейся Бодденас.

В ответ он кхекает, прикрывая рот ладонью, чтобы не было видно усмешку.

- Итак, давайте приступим! — наконец-то Селлари разрешает детям начать. — Время!

12.

Есть нечто большое, огромное, неохватное внутри моей маленькой души. Нечто такое, что я лишь ощущаю, как ощущает мир вокруг себя слепой: наощупь. Подхожу, трогаю, прикасаюсь... Но чувствую лишь холод и пустоту под пальцами: это воспоминания, страшная болезнь, разъедающая меня изнутри. Именно там, внутри своей памяти, я могу быть счастлив по-настоящему. Там у меня есть семья. Там я всего лишь глупый, наивный, счастливый ребёнок, который ещё не знает о горечи потерь. Внутри своих воспоминаний ничто не способно сделать мне больно.

Мне теперь много снится прошлое. Наш маленький дом в Майде, наша семья. Отец, мама, сестра. Наш сад, наш дуровый яблоневый сад. Вишни за ним. Наши поля, которые тянутся от края до края глаз. Наша речка, Алта, которая сбегает куда-то прочь. И я — маленький, отважный, глупый, сидящий на её берегу. Я смотрю вдаль, на тот берег. Там лес, который уходит в синеющую вечность. Там - редкие колодцы озёр, там луга. Тот берег кажется мне заколдованной, невозможной и счастливой жизнью, до которой я никак не могу дойти. Я знаю, стоит спуститься к воде, стоит войти в воды ленивой и небыстрой здесь Алты, я с лёгкостью перескочу на тот берег, выбравшись по крутому склону, цепляясь за ивы и траву, растущие там. Я поднимусь вверх, вытру ноги, встану обсохнуть под солнцем. И с теми же глазами буду смотреть на тот берег, который уже покинул. Понимаешь? Кажется, я нигде не могу обрести счастья и покоя. Кажется, меня вечно что-то преследует внутри. Кажется, я всегда смотрю в пол-оборота назад, и прошлое мне видится другими красками, другими цветами и другими ощущениями: радостное, счастливое, неведающее о той боли, с которой я познакомлюсь прежде.

Я жил... нет, я плыл по течению. Казалось, что я никогда и ничего не выбирал по настоящему. Моя служба в Рубежной, мой переезд в Аурью, мои выборы друзей и врагов - всё кажется мне исполненным какой-то беспомощности теперь. Будто что-то сковывало меня в самом себе, запирало, отрезало от мира, заставляя выбирать самый короткий путь. И, как понимаешь, он далеко не всегда приводил меня к цели. Чаще я блуждал без направления, будто в потёмках, будто в тумане, который бывает во второй половине золотого. Я пробовал землю перед собой, она казалась мне твёрдой, но на деле же я только дальше и дальше заходил в болото. Я не ведал, что ждёт меня в конце. А теперь знаю: одиночество, воспоминания и боль, которая разрывает тебя изнутри, не давая вздохнуть. Ты даже плакать от неё не можешь - тебе просто нечем. И вот ты встаёшь с утра, и вот перед тобой школа, и вот дети, и вот урок: ты говоришь дежурные слова. Здравствуйте, прощайте, сегодня мы поговорим с вами об этом или о том. А внутри у тебя такая тоска, такое горе, которое даже выплакать не получится, не то что рассказать о нём кому-то.

Да. Так я жил. Так я живу. Но с тобой... но с тобой всё было иначе. Не знаю, может ты засмеёшься теперь и скажешь, что это всё наивные бредни. Что я опять идеализирую, как ты мне сто раз говорила до этого. Но всё же, когда я оборачиваюсь назад, я вижу только два светлых куска моего пути: детство и встречу с тобой. Ты стояла тогда у стены, ты была такой безучастной, ты смотрела на них, и они проходили мимо, будто боясь твоего взгляда. Ты никогда не боялась их и мира, что они строят кругом себя. Ты всегда была обнажённо-честной. Не готовой примириться с кривдой, злобой, двоемыслием, лицемерием того света, который окружал тебя. Я вижу это теперь так ярко, так остро, так отчётливо, что мне порой кажется удивительным, что я не рассмотрел тебя с первого раза ещё тогда, на балу.

Ты протянула мне руку. "Танцуете?" А потом расспрашивала меня про книги. Да, книги нас стянули, связали, перепутали. Оба мы оказались в каком-то ином мире, в наивном, в честном, в дурацком мире иллюзий, где всегда побеждает правда. Я убегал от мира, от своих обязанностей, от реальности кругом себя, открывая страницу за страницей. Ты убегала от мира, который был кругом тебя, зарываясь всё глубже и глубже в миры, где всё кажется более настоящим, чем в этом. И вот мы встретились. И вот мы поспорили. И вот мы кричали друг на друга. Кажется, я тогда в первый раз за долгие-долгие годы смог быть искренним. Мне отчаянно хотелось донести до тебя тот мир, который мне полюбился. Те строки, что ты цитировала. Те строки, что цитировал я. Кажется, это было так давно-давно...

Я смотрю в окно. Я теперь живу в маленькой истопной комнатке при школе, с заднего крыльца мой вход. Я смотрю на двор, на пустеющий школьный двор. Уроки закончились. Экзамены у детей вот-вот подойдут к концу. Всё стихнет. Всё останется каким-то зачарованным, невероятным. Представляешь? Школьный двор - без детей. Классы и коридоры - без детей. Что они без них? Пустота. Тоска и отчаянье. Я понял, что и моя жизнь без тебя - ровно такая же школа без детей. Я понял, я так остро понял теперь, моя дорогая Шу, насколько же много ты значила для меня. Насколько же дорога мне была. Насколько много ты мне давала, чего я не мог ни найти, ни получить где-то ещё. Я отчаянно нуждаюсь в тебе. Я болен тобой. Я думаю о тебе. Каждое утро я засыпаю и желаю тебе "спокойной ночи, любимая!", будто надеюсь, что ты меня услышишь. Я смотрю туда где стоит твой дом, к северу от меня, и представляю как ты делаешь что-то: встаёшь ли, идёшь ли коридорами, валяешься ли на своей кровати с книгой. Как ты сидишь за столом и глядишь в окно. Ровно так же, как гляжу теперь я. И мне кажется, что наши взгляды соприкасаются. Будто далёкое-далёкое, почти невозможное, но такое реальное. Мне хочется в это верить. Я отчаиваюсь, Шу. Я тоскую. Мне так плохо без тебя в той жизни, которой я теперь живу, что порой кажется, что не жить - это лучший выбор, из тех что мне остались. Но я держусь. Держусь отчаянно: пока ты есть в моей жизни, пока я храню в себе хоть каплю воспоминаний о тебе, пока моё сердце бьётся, я не буду сдаваться. Я постараюсь выстоять. Там, всего в нескольких кварталах от меня живёт самая прекрасная, самая драгоценная, самая удивительная и нежная девушка на свете. О которой я теперь не могу перестать думать. Ты стала моей надеждой. Ты стала тем, чего я никогда не знал до этих тяжёлых дней: счастьем и теплом.

Моя дорогая! Моя удивительная! Моя... просто моя Шу. Будь. Пожалуйста! Будь всегда в моей жизни. Пусть даже воспоминаниями, но я хочу сохранить тебя в себе. Мне одиноко. Мне так одиноко теперь...

Я откладываю бумагу для письма в сторону. Я вытираю слёзы. Я снова и снова пишу ей, хотя знаю, что не смогу отправить ей ни строчки.

И только.

13.

Уроки закончились. Дети ушли. Я снова вернулся к пустоте.

Экзамены закончились. Дети ушли. Я снова вернулся к пустоте.

Я дописал письмо. Свет в моём сердце погас. Я снова вернулся к пустоте.

Я просыпал строчки песком, чтобы чернила быстрее высохнули. Отложил листок в сторону. Поднял его, коснулся, подул. Я достал шкатулку из-под топчана, на котором сплю. И спрятал это письмо среди других моих писем к ней. Кажется, скоро одной шкатулки для этого мне будет мало. И я снова вернусь к пустоте ожиданий, которая только и делает, что разрывает моё сердце изнутри.

Я так отчётливо помню этот момент теперь, как я дописал письмо и убрал его в шкатулку только по единственной причине: следующим днём, в день Акхшир недели Жатвы месяца Снега 2108 года от основания Заходящей Луны, Чамра оказалась отрезанной от большого мира. Завершилось окружение города где-то к одиннадцати утра. Гонг Собраний всё звонил и звонил, а я сидел в своей каморке, смотрел на зеленеющие акации рядом с истопной, и думал о ней. Мне казалось, что случилось нечто мелкое, несущественное. Да и что может произойти такого, что могло бы затмить мою тоску по Шу? Ничего.

Но я был неправ. Я был очень неправ.

Просто война пришла в марку. Война, а с нею смерть и отчаянье. Просто горе поселилось на улицах города, одной Чамры для неё, одной Чамры для меня. С протяжным голосом гонга начали обрываться связи старого мира с новым. Вырастать новые. Рушиться жизни. Я об этом тогда ничего не знал: я только что дописал очередное письмо и смотрел вдаль, думая о ней.

О моей Шу.

Глава одиннадцатая.. Братство.

Воксала Чамры странным образом стала моим любимым местом после начала войны. Большое старое здание со множеством переходов, площадок, скамей. Украшенное статуями местных героев и знаменитых людей, в основном из рода Карантава. С небольшими магазинчиками, где ты можешь купить всё что нужно в дорогу: пирожков ли, курицы ли, газету ли, отличной пеньковой верёвки ли, козу или даже кобылу, которую потом будут гнать вместе с твоей каретой. Воксала сбивала с ног потоками людей — туда, отсюда, ещё не туда, ещё не отсюда. Все фасоны одежды: Веладские светлые бурнусы, атинвальские ощетиненные с мордами зверей, перья кадийцев, конские хвосты по бокам шёлковых халатов у важных нахин-йонцев… Порой встречались диковины совсем невероятные: с Тёплого берега или даже дальше. Видел группку человек, которые были одеты в сушёные травяные юбки, ага. В общем, воксала — место весёлое.

Маленький Йедо в свои школьные годы очень любил порт на Чаяне в Аурье. Порт на гигантской-гигантской для него тогда речке. Парень, который только что приехал из Страны Гор и ничего такого не видел, был настолько впечатлён, что почти все свои выходные дни проводил там. Встречал корабли радостным рёвом, провожал их без печали, смотрел как люди прибывают в город и отбывают из него, какая толкучка на пристани, как проминают себе дорогу грузчики через неё с тяжёлой поклажей, как стайки портовых детей облепляют какую-нибудь сердобольную женщину, выпрашивая у неё подачек. В общем, порт никогда не спал, никогда не стоял на месте, всегда был полон людей, звуков, запахов, впечатлений. Маленького Йедо влекло к нему, как иных влечёт в кабак или к Пёстрому кварталу.

Взрослый Йедо… Хех, ну, не такой уж и взрослый, вероятно. Взрослый я полюбил воксалу Чамры. Она от нашей школы была всего в четырёх кварталах. В прошлой, в богатой жизни, я, конечно, о ней и не слыхивал. Зачем? Взял птичьего извозчика, он тебя довёз куда ты хочешь, поехал обратно. А тут, оказывается, был скрыт целый мир. Подводы, много подвод. Огромные омнибусы на пару десятков человек — и как только в городские ворота-то пролезают? Лошади — причём, не только скучно-чемешские, а эти рогатенькие низенькие миттарийские. Или странные, с широким-широким копытом как наши лыжки, веладские скакуны со странно-горбатой спиной. Диковины. Смесь запахов. Спешащие люди. Чемоданы. Поклажа. Мальчишки, которые толкутся кучей чтобы подхватить заказ на разгрузку какой-нибудь тяжёлой подводы. Дамочки и господа. Сотни говоров, десятки языков. Всё это — воксала Чамры.

Я прохожусь толпой. Проталкиваюсь через неё, просачиваюсь. Здесь — на Инхар, там — на Аурью. Это — Чиветтское направление. У Араминского обычно пусто — редкие офицеры Регуляров ездят на триединую границу, да и те чаще от своего управления, чем частным порядком. Самые живые направления — Аурья, Харан и Оланта, столица Атинвала. Здесь толкучки больше всего. Одна подвода отчалила, тут же вклинивается следующая. Слезает важный кучер, кто-то из них и сам себе хозяин заодно, и начинает выкрикивать в толпу «На Оланту, на Оланту, беру всех, кто в состоянии раскошелиться! Заезжаем в Аурью, едем через Маесмолу, Миотэю, Веллеран, Доронгаву. Подходи, прохожий! Поедем вместе!» и к нему тут же собирается кучка желающих увидеть Осаждённое Королевство. Нет, утрирую, конечно, зеваки редко хотят увидеть грозный Атинвал и познакомиться с ордами Хаоса, но в целом…

Есть и наше направление. На Трёхвершье. Иногда попадаются настолько знакомые рожи кучеров, что мне хочется спрятаться, затаиться, прижаться к колонне, или к витрине воксальных магазинчиков. Ну вот смотрю на такого — и сразу вижу Майду за ним. И ничего поделать не могу, представляешь? Будто боюсь, что окликнет меня «эй, Йедошка, поехали домой, дед Гаймах ждёт не дождётся!», хоть и понимаю, что не похож я нынче на своего, но… Тут пустовато. Наши, ланнасари, не большие ездоки до Чамры. До Аурьи ещё худо-бедно, всё же рынок, рынки… А тут-то, в стольном городе марки, нашим особо делать нечего. Но порой набираются, отъезжают, а я стою рядом, завидую, представляю как там сейчас дома, но… Но я туда поехать никак не могу, увы.

И вот — первый день осады, первый день войны. Толкучка на воксале стояла невероятная! Ни в один мирный день такой не было. «Милок, возьми хоть его?» - дородная баба упрашивает возчика, держа на руках сопливого ребятёнка. «Докуда ходите?» - спрашивает господин в изящном костюме кучера, который выгребает навоз из-под лошадей. «Дядь, а дядь?» - нищая грязная попрошайка пристаёт к покатому купчику. Тот смотрит на неё с презрением и сплёвывает себе под ноги, жуя толстый калач с мясом. «Ишь чего захотела, пожрать — да забесплатно!» - и снова кривит он рожу. Попрошайка утирает лицо, на которое, видимо, абсолютно случайно попали слюни этого купчика, и идёт к следующему. «Да ведь всё равно никуда не едем, мамаша!» - другой кучер объясняет бабульке, перегнувшейся через себя горбом. «Ай, плохо слышу, говори громче, сыночек!» - старуха просит его в ответ. Он просто жмёт плечами и отворачивается к товарищу, с которым разговаривал до этого.

Все хотят куда-то уехать, все на что-то надеются. Мол, вот именно нас, нас-то точно выпустят. Что нам сидеть в этой Чамре? Да мы вообще не местные. Что, эти дураки снаружи, не поймут, что ли? Нет, видимо не поймут. Городские ворота закрыты наглухо. Везде — удво-утроенные караулы. Город бдит, город закрыт снаружи, город закрыт снутри. Иначе — никак. Все должны платить одинаково за ошибки союза принцессы и Селима. Все мы стали их молчаливыми соучастниками, которых никто не спрашивал об их мнении. И вот теперь — растекаются кучками народу вокруг подвод, просят, выпрашивают, вымаливают спасения. «Да хоть куда-нибудь, чего тебе, жалко, что ли?» - стоит над толпой голос. «Поймите, не могу, не выпустят!» - слышен и ответ. И я, который становится зрителем этого всего как в спектакле: иду толпой, трусь мимо людей, вслушиваюсь, всматриваюсь, пытаюсь вжиться в одну жизнь с ними. О, глупая надежда! О, наивная чистота! Как много тебя внезапно стало перед моими глазами! Только меня, меня одноё, но возьмите, увезите, увезите прочь от войны, от солдат, от крови!

На второй день войны воксала была странно пуста. Почти ни одного человека. Дворник что-то мёл, разве что. «Чего тебе, милок?» - поднимая глаза на меня. Я молча качаю головой. «Не уехать уж никуда, прости, сердешный!» - он на мгновение останавливает работу и низко клонит мне голову, будто ощущая свою вину за всё это, за непорядок, за войну, за то, что его воксала нынче пуста и безлюдна. Я киваю и иду дальше.

Изредка вижу горе-сидельцев. На кучах барахла, на перронах и направлениях. Человек пять, может десять всего. Ждут. А чего ждут? Сами, наверное, не знают. Как и я, впрочем, не буду врать и юлить. Сажусь на скамеечку. «На Трёхвершье» написано у меня над головой. Касаюсь пальцами сиденья и спинки. Эти места обтирали мои земляки собой, пока ждали отправления домой. Да, домой, в Страну Гор. Мне отчего-то становится теплее в душе, когда я касаюсь дерева. Будто бы часть тепла от них, их любви к Родине передаётся и мне через эти прикосновения. Я откидываюсь, поднимаю голову вверх. Чистое небо, беззаботное небо, высокое небо. Ни облачка в нём, ни тревоги. Не то что на земле, правда?

Мне бы, пожалуй, взять один билет в кассах. Билет до детства, до моего беззаботного глупого детства в Майде. Когда мир был ещё таким огромным, счастливым и ласковым. Пах мёдом, молоком и травами. Тот, где у меня были мать, отец и сестра. Как думаешь, стоит дожидаться кассира? Выпишут? Или нет?..

На день Ринре недели Поминовений месяца Снега встала машина. Впервые за три недели, которые я был в школе, в истопной комнате стояла тишина. Мы с дедом Кхелодис стояли над ней и смотрели друг на друга с каким-то изумлением. Мол, как же так?

- От так оно и быват, внучок. — проскрипел старик и усмехнулся. — Бастать!

Я молча ему кивнул.

- Ну что, уже заглушили? — в открытую дверь зашёл завхоз Намуш.

- Заглушили, ваше-ство, заглушили. — Тигсар мелко трясёт головой, изображая почтение.

- Ну-ну. — Аласарн смотрит на него с лёгким презрением. — Опять пьёте, дорогой? — и демонстративно принюхивается.

- Ни в жисть! Что ты, что ты, милай ты мой! — дед скрещивает пальцы в знак отрицания, качая своей седой башкой.

- Хорошо, понятно. — завхоз переводит глаза на меня. — Камни сдавайте под роспись.

- Слушаюсь! — дурашливо тянусь по строевой.

Намуш опять морщится. Идём вместе с ним к ящику на стене. Он вставляет свой ключ, я свой. Проворачиваем, открываем. Два амальских самоцветика размером по четыре зерна. Вытаскиваю. Глушителей нет, да и зачем они тут? Отдаю камешки в руку Намуш. Он бережно принимает их, разглядывает на свету, а потом убирает в небольшой специальный кофр.

Осматривает истопную своим цепким взглядом, будто представляя как бы он здесь что переделал, хмыкает, обтирает руки об долы пиджака, стирая с них несуществующую грязь и уходит прочь, чуть запнувшись о порог.

Старик долго глядит ему в спину своими подслеповатыми, слезящимися от чёрного камня глазами. Потом крякает, идёт к своему привычному месту почти у самой топки, лезет внутрь, достаёт оттуда бутыль, призывно болтая содержимым в воздухе:

- Отметить бы, внучок. — и смотрит на меня слегка вопросительно.

Я опять вздыхаю. Да, что ещё остаётся мне? Чёрного камня нет, топить нечем. Всё, отстучало сердце машины. Будто человека убили.

- Давай по одной, только по чуть-чуть. — показываю ему уровень на донышке.

- Давай, коли не шутишь. — дед перегибается через себя и достаёт откуда-то из заначки две небольших стопки.

Потом — мы идём в подвал. Надо спустить воду, нечего ей в трубах стоять. Перекрыли у насоса всё, чтоб не затекло сюда. По-прежнему пищат крысы по тёмным углам, по-прежнему влажно и сыро внутри.

- Ну вот и всё, и ты отмучился! — старик гладит его по кожуху. — Дорогой ты наш!

Ага, будто у насоса тоже есть чувства.

Выходим наружу, в светлый и по-зелёному тёплый день. Птички поют песни, ветерок прошвырнулся школьным двором, пропал и стих.

- Будто убили кого. — говорю себе под нос.

- Что ты там бормочешь, Цайн? — переспрашивает меня дед.

- Да так… - отмахиваюсь. — Будто человека убили чувствую.

- Человека-то ты попробуй сделай сперва! А машина — что ж, такова её учассь. — он чуть-чуть улыбается, но улыбка кажется мне грустноватой. — Ну, что теперь делать думаешь?

- Пойду пробегусь, - показываю пальцами, - посмотрю не течёт ли где.

- Пробегись, парниша, пробегись. Я пока… - он проводит ладонью по горлу. — Обмою, значится, конец сезона.

Захожу внутрь школы. Каникулы. Редкие ученики — да и те на пересдачи. А так — пустота. Огромная пустота. Город, который внезапно оказался в сердце войны, совсем не кажется теперь бурлящим, как в первые дни осады. Просто непонятное затишье. Просто бессонные ночи. Просто пожары. И просто обстрелы. Просто смерть поселилась где-то неподалёку, за стенами Чамры. А мы теперь — изо всех сил стараемся жить, не замечая её. Вот только такой грустный символизм как сегодня пробивает эту плотину чувств. Для меня, да, для меня с остановившимся мотором — остановилась и та эпоха, тот мир, то время, которое было до осады.

Я застываю у окна первого этажа. Смотрю наружу. Улицей идут дети, о чём-то переговариваются. Вот один парнишка стягивает шапку с другого резким движением и шутливо убегает, а тот за ним гонится. Слышен смех их компании и подбадривающие обоих крики. Вот мамаша с коляской, застывая на мгновение, поправляет что-то внутри у своего ребёнка. Вот — патруль с зелёными повязками в три человека торопится куда-то на Третью линию, придерживая форменные палаши за ножны, чтобы не били по ногам. Вот две бабушки, что опираются на палки, согнувшись вперёд, стоят в теньке от наших школьных тополей и что-то обсуждают неторопливо. Жизнь… мир… люди… столько много всего, что отпечатывается сейчас во мне. Будто бы жить по-настоящему я научился только во время войны. Только когда знаешь, что завтра этого всего может не быть.

Вот девушка выгуливает собаку. Собака встаёт у нашей школьной ограды и делает традиционное собачье, обливая её. Я улыбаюсь. Я качаю головой. Кажется, что так будет всегда. Подумаешь — машина, подумаешь — мотор. Пока за этими окнами живут обычные люди свои скучные до обыденности жизни — не всё потеряно. И есть ради чего жить.

Ведь правда?

Ночь нежно обнимает город, опуская чёрные перья своих крыльев на него. Ночь прикорнула, застыла, вылилась во что-то большое и тихое. Проклюнулись первые звёзды, вышла полу-Луна… Стоит по-настоящему громадная тишина. Город замер. Город ждёт. Мелькая фонариками патрулей по улицам, редкими приглушёнными отсветами внутри домов. Ночь поменялась с днём: ночью почти вся Чамра теперь не спит. Молится, вероятно. Думает. Переосмысливает свой путь. Последствия — и их решения.

Помнишь, я рассказывал, как маленький Йедо обожал лазить на крышу дома в детстве? И как страшился потом получить нагоняй от матери, которая боялась, что я там что-то поломаю, продырявлю, но на самом деле — просто за меня? Так вот, история циклична! Всё повторяется в этой жизни. И вот теперь уже взрослый Йедо снова лезет на крышу, снова расхаживает по ней, снова смотрит на мир сверху. С лёгкой долей того неповторимо-детского восторга внимая миру.

- Воду взяли? — снизу окликает Хинвани.

- Взяли-взяли! — успокаивающе киваю ему.

Он светит фонарём вверх, слепя меня.

Как бы не шлёпнуться! Отодвигаюсь обратно от края крыши.

- Дежурьте крепко! — напутствует завуч. — Чтоб ни одной мыши не пропустить!

Я усмехаюсь. Ну-ну. Так и будем, так и будем, ты только не сомневайся. За лишнюю тарелку-то супа…

Прохаживаюсь по крыше. Чёрная, залитая смолой. На солнце, вероятно, на крепком солнце середины золотого, мои ноги бы липли к ней. Но сейчас — нет. Стоит вполне себе комфортная погодка: две-две с половиной луны. Поэтому я накинул для проформы куртеечку сверху, которую мне принёс деда Кхелодис из дому, да хожу в ней, да расхаживаю.

- Как думаете, сегодня будет? — спрашивает Спанохиоз.

Мы с логиком встречаемся на углу между крыльями школы. Каждый ходит по своей части туда и сюда с фонарём в руках.

В ответ я просто жму плечами:

- Вчера было. Позавчера тоже. Вероятно, сегодня — без исключений.

- Вот бы только пронесло! — он чуть ёжится, пряча свободную руку подмышку.

Я чуть дёргаю бровями: мне тоже хочется в это верить.

И иду обратно по своей части крыши.

Спустя час замечаем первые огоньки в небе. «Шайт» опять запустили. Их становится всё больше. Потом — расцветают первые попадания в городе. Слышны глухие выбухи. Огоньки, которые быстро разрастаются, и так же быстро стихают: караульные вроде нас своё дело знают теперь крепко. Понадобилось сжечь с три десятка домов, чтобы в людях проснулось понимание что стоит делать, и что не стоит. Например, ночью — спать. Например — внимательно караулить. Например — помнить и надеяться на то, что это когда-нибудь закончится.

- Красиво идут! Ещё бы смерть с собой не несли. — мы снова сошлись с логиком на переходе, он показывает в сторону одиннадцатого сектора, над которым летит очередная порция «шайт».

Киваю, соглашаясь.

- Нас не заденут, как думаете? — он сегодня словоохотлив: обычно флегматичного преподавателя логики, видимо, подменили на этакого болтуна.

- Не должны. С одиннадцатого могут попасть разве что по магазинному кварталу да по парку на Лесной.

Обидно, конечно. Ведь там не только драгоценности и оружие, но ещё и мои тихие друзья — книги.

- Хорошо бы перелетели. — он показывает рукой вверх траекторию.

- Хорошо бы. — киваю ему.

Расходимся.

Бахнуло где-то не очень далеко от нас. Нормально так бахнуло, я бы сказал. По седьмому, вроде бы, ещё не стреляли? Да и что там может быть, кроме моей любимой воксалы? Огонёк потанцевал вдали, потанцевал и стих. Снова воцарилась огромная тихая ночь над городом. Снова слышны лишь шаги патрулей да шёпот ветра.

Я размышляю о прошлом в эти мгновения. Я смотрю на мир большими, изумлёнными глазами. Я видел смерть, для кого-то даже становился ею. Но смотреть как рушится мир мне всё равно очень и очень больно. Я и не представлял, что так бывает. Что вчера ещё ты думаешь, что всё вокруг тебя бесконечно, и вот оказывается, что это не так. Первые жертвы ночных обстрелов. Крики. Кровь. Пожары. Мечущиеся туда и сюда люди. Вёдра и бадейки с водой, которые передают из рук в руки от Кахора и Эльмы. И — пустые, обгоревшие, страшные выбоины утром. Идёшь и помнишь: тут был дом с зелёными ставнями, обвитый диким виноградом. Тут — были вишнёвые деревья, к которым я всё приценивался на предмет пощипать их в зелёный. Там — бабушка, которая выгоняла гусей из сарая, и они шли гогоча большим белым облаком. И вот — не осталось ничего, понимаешь? Ничего! Ни гусей, ни той бабушки, ни вишни, ни зелёных ставень, ни дикого винограда. Просто — какие-то обгоревшие доски, балки, брёвна. И всё. Смотришь — и не веришь, и тяжело двинуться, чтобы идти себе дальше, как шёл до этого. Такие моменты вгоняют меня в какой-то ступор и оторопь.

И вот — мы снова сходимся. Спанохиоз, как вижу по его лицу, снова готовится что-то спросить:

- Как думаете, это скоро закончится? — он показывает взглядом на зарево над северной частью Чамры.

- Думаете, я знаю?

- Ну, вы всё же историк… Вероятно, лучше представляете себе все процессы, которые стояли за этим.

- Не могу сказать однозначно, господин Наворак. История знала много осад, много войн, особенно гражданских. Но история особенно хороша тогда, когда ты об этом читаешь, сидя в уютной тёплой комнате, а не являешься частью всего этого. — обвожу глазами ночную Чамру перед нами.

Он хмыкает, чуть поджимая губы.

Мы снова расходимся по своим сторонам крыши.

А город? Город замирает. Город ждёт. И город, как мне кажется, сейчас крепко-крепко молится всем богам, которых знают его жители.

И только.

Я открываю глаза. Надо мной шумит листиками ветла. Кажется, я устал, и улёгся у неё в корнях. Меня разбудил мурашок, который лазил по моим пальцам на ноге, мне стало щекотно и я проснулся. Я открываю глаза, зеваю, сажусь, подбирая ноги. Вокруг меня — густое разнотравье. Высокое зелёно-жёлтое море с меня ростом, а то и выше. Верная коса висит на ветке. Надо бы отбить её перед завтрашними укосами. Ну а пока… Пока, да, спускаюсь к Лунхе, чтобы ополоснуть своё ещё сонное лицо. Просыпаюсь. Тянусь.

Потом подбираю косу и иду росистой ещё дорогой к дому. Натоптанная тропа прыгает мне мягко под ноги. Солнце привычно жарит с неба, стоит жаркий месяц Ржи. За моей спиной, за холмом из-за которого сюда приходит солнце, огромные бесконечные поля Майды. Здесь же — густая лебеда, клеверок, муравушка, солнцевик, легоза, мать-и-мачеха, одуванчики. Чего только нет! В воздухе пахнет медвяно-горьким запахом. Издали кажутся наши вишни, я всё ближе к дому.

Срываю несколько ягодок. Кисленькие, ух. Ещё не совсем тёмно-алые, скорее красные. А вот ягодок получше я наберу для них. Беру небольшой жбанчик в сенях у нашей бани в саду, собираю туда по-быстренькому те, до которых дотягиваюсь. Вешаю косу на её законное место, оглаживая её рукоять на прощание. Спасибо, любушка, за помощь.

Теперь — можно идти к дому.

Мимо нашей озеринки, мимо полюшка, на котором пасутся наши куры, мимо лежащего на завалинке рыжего кота-лентяя, который всё норовит украсть мяса, а не самому охотиться за мышами. Открываю чуть подскрипывающую дверь. Шу принесла воды с колодца, ставит вёдра в терраске:

- Вернулся, соня-засоня? — спрашивает меня.

- Вернулся, любушка! — подхожу к ней, кладу свою голову ей на плечо. — Похвалишь работника?

Она чуть приобнимает меня и запускает свою ладонь в мои волосы:

- Похвалю, ох и похвалю!.. Младшенькую не видел?

- Нет пока. Пропала?

- Да где тут барагозит, вот-вот ведь видела.

Вместе заходим в избу. Тихо. Солнце проливается на доски пола чрез открытые нараспашь окна. Шворкает что-то у печи, Шу идёт к ней, проверяя как там наш обед. Я сажусь на стул, переворачиваю его спинкой к себе, чтобы опереться о неё локтями. Слежу за ней. Меня это очень занимает, мне это интересно.

- И нет бы помочь, а? — она чуть-чуть возмущённо мне выговаривает.

- Будто ты у меня такая слаааабенькая! — я улыбаюсь.

- А всё равно, всё равно… - она переходит от печи к плите.

Городская, на камешках, ух как же дорого было её достать и привезть сюды, ты бы только знал!

Скоро комната начинает заполняться вкусными запахами.

- Позовёшь, лежебокий? — спрашивает меня жена.

- Позову.

Я зеваю, встаю, снова тянусь.

Иду сенками. Заглядываю на подлавку. Вот уж не думал, что и такие глупости могут передаться. Ан нет: старшенький любит туда залезать, как любил когда-то я. Всё думал забить ход, а потом… То одно, то другое. То хозяйство, то корова, то укосы… И всё не с руки. А потом машу рукой: со мной же ничего не случилось? Значит, и с Яаном ничего не будет. А Шу меня порой за это пилит. Ну как? Так, поскабливает языком, чтоб не заржавел. Ох уж эти женщины!..

У двора, у яблони. Где мама сажает цветы. Сидит она, Ву, раскладывая своих сшитых руками Шу куколок. Играя с ними. Тихонько, кошачьими лапами подкрадываюсь к ней. Подхватываю на руки. Ву радостно взвизгивает:

- Ай, кто тут такой? Кто мне мешаеца играть?

Держу её на вытянутых руках:

- Я, солнышко, я. Пойдёшь кушать? — ставлю дочку на землю.

- Пойду. Мама сготовила или ты? — она смотрит серьёзно.

- А если я? — подначиваю её.

- Тогда нет. — Ву тяжело вздыхает. — У тебя или пригорело, или пересолено, или переперчёное всё. Лучше уж яблоки с сада.

- У ты какая критиканка! — пунькаю её по носу.

Она его трёт с серьёзным лицом:

- Ну так что? Мама или ты?

- Да мама-мама, что ты!

- Тогда иду! Кукол посторожишь?

- А я ж как? Я тоже кушать хочу. — чуть развожу руками.

- Подождёшь пока мы поедим. Я тебе оставлю на две ложки больше. Сговорились?

Подхватываю её на руки и иду с ней к дому вместо толковищ. А то переторгует меня эта хитрованка!

- А куклы? — она смотрит просительно.

- Сейчас занесу. Зайдём в дом, потом вернусь за ними.

- Только не забудь! — Ву играется с моей бородой, пока я её несу.

Потом начинается самое интересное. Найти мальца. На Лунхе нету, в саду нет, на подлавке и на крыше нету. В подпол он не лазит, ему там неинтересно. В «комнате солнца» тоже нету. Мда… Задумчиво чешу в голове. Где же ты?

- Папка, папка! — он мчится ко мне со стороны тинга. — Папка! — тянет мне руку как взрослый.

Жму в ответ:

- Ну, где пропадал?

- Качелину на ветле на ручье повесили. Катался с Лими и Гахором. — Яан отчитывается.

- Обедать будешь?

- Буду! — он сильно трясёт головой в ответ, соглашаясь.

Треплю его по волосам:

- Ну пошли тогда, проказник. Расскажешь чего видел в сельце, куда ещё ходил.

- Да ты что, пап, я только тут, у дома, считай. — по голосу слышу что не только и не у дома.

- Ну-ну, ты, главное, маму не пугай, лады?

- Ага. Я чё? Я ж разве не понимаю? Я всё понимаю. — говорит с серьёзным видом.

Я улыбаюсь. Открываем двери терраски и вместе идём к дому.

- Любимая, а вот и мы! — говорю нашим девчонкам, открывая дверь дома.

- Давно пора! Уже остыло всё! — Ву отчитывает нас с суровым лицом, перенимая привычки своей матери.

- Руки-то хоть помыли, горюшки вы мои? — спрашивает нас Шу.

В ответ мы с Яаном поднимаем свои ладони вверх и крутим ими в воздухе:

- А ну-ка проверь!

Шу улыбается, глядя на нас.

Шу улыбается.

Я открываю глаза. Я снова открываю глаза. Второй, может третий раз за это утро после ночного дежурства на крыше. Странно это. Невероятно. Глупо. И приснится, и приснится же такая чушь! Будто увёз их всех в Майду. Будто живём там с Шу. Будто бы у нас есть будущее, у всей Чамры. Или это был не я, а другой Йедо? Который живёт на своей звезде, которую я вижу в небе над головой по ночам? Странно это: всё было настолько реальным, настолько осязаемым. Я чувствовал как идёт коса, как я устаю, как ложусь под той ветёлкой, которую лет десять назад вдарило молоньёй. Но всё было чуть-чуть иначе, чуть-чуть лучше, чем есть.

Трогаю свои глаза. Да, тоже одна из моих утренних привычек теперь. Сухие. Это хорошо. А то разное бывает с этими дурацкими снами.

Я сажусь в постели, потягиваясь, спуская ноги вниз. Наощупь нахожу свои ботинки, делаю пару шагов. Немного приседаний. Немного растяжки. Немного зарядки.

А теперь — умываться.

Натягиваю поверх старый латанный в локтях пинджачишко, как его называет деда Кхелодис. Напился воды из колодца — вот и весь мой завтрак. А потом, чтобы не мозолить глаза Хинвани, собираюсь идти гулять.

Улицы сейчас ещё пустые. Город отсыпается после ночных тревог. Редкие подводы, ещё более редкие люди. Кто-то выгуливает собаку, зевая, растирая лицо руками. Кто-то идёт в сторону рынков, надеясь ухватить с утра пораньше удачу за хвост. Кто-то — бездельничает как я. Только «зелёные повязки» вечно заняты, вечно идут строем, будто готовясь отразить любую опасность. Городское горе-ополчение, да. Что бы о нём сказал Симон? Какими бы словами живописал их? Интересно было бы послушать, да. Только, боюсь, непечатными выражениями, хех.

Пропускаю бело-полосных. Опять чего-то спасать, вестимо, да? Витрины на моём пути не открыты. Теперь вся эта торговая жизнь умещается в пару часов перед закатом, не больше. Да и спроса на глупости у простых людей нет. Хлеб, масло, молоко, брюквы, помидоры, огурцы, рис, мука, капуста — вот что интересует Чамру. А не изящные платьица или женские погремушки. Впрочем, наверное, и это кому-то нужно. Я же вон как дурак последнее предвоенное жалованье спустил на книги, да. А что теперь? А что дальше? Я-то думал, что жизнь будет продолжаться как обычно. Стрельну пол-оборина у Араниш, ещё сколько-то бамар у деда. И дотяну до следующей получки. Но… но… как понимаешь изменилась самая капелька: пришла война под городские стены Чамры. И её никто не ждал.

Иду к воксале, да. К своему привычному месту. А куда ещё теперь мне идти, как думаешь? До парка — далеко, да и что мне там смотреть? Это было интересно, когда мир был каким-то другим, я сам был каким-то другим. А теперь и здесь я нахожу прекрасное и занимательное в других видах. В разбитых и сгоревших домах. В погорельцах, которые сидят на узлах с чёрными от копоти лицами и не знают как дальше жить. В искалеченной взрывами «шайт» дороге, которую потом чинят кое-как булыганами наши «строители». В том, как изменились люди кругом меня. Кажется, став по-настоящему человечными. И это меня удивляет до одури.

Вот и воксала. Мда… В растерянности снимаю фуражку. Попало. Вот куда, значится, сегодня ночью прилетело? А мы-то с логиком всё гадали что это там такое бухнуло. Воксале снесло несколько каменных уродов-Карантава сбоку и целый угол здания. Видны внутренности, видна битая каменная крошка и горы кирпича. Прохожие останавливаются на мгновение, обозревают эти перемены, и идут дальше. А я вот — застыл.

Один дедушка с метлой, который тут единственный, кажется, остался, бесполезно и беспомощно колготится: разбирает завалы из груд камня, ползая по ним на четвереньках, отгребывая, сметая, раскидывая.

Я какое-то время смотрю на его бесполезный труд. Воксала-то закрыта, считай. И уехать никуда нельзя. И народу в ней нет, кроме пары дураков, может, вроде меня. И для кого он старается? И зачем? Неужто от того, что старый пенёк перекидает эту гору битого камня что-то поменяется? Глупо же, глупо!

Но вот что-то подкидывает меня к решению. Будто щёлкает внутри.

Я иду. Скидываю свой пинджак, чуть выше засучиваю рукава:

- Ну что, деда, помочь нужна?

Он поднимает глаза на меня:

- Ай? Чаго?

- Эээ, ты что, глухой? — машу на него рукой.

Вместо слов начинаю выкидывать наружу камни, которые обвалились внутрь воксалы.

- От спасибо тебе, голубчик! От спасибо! — старик мелко трясёт седой бородой.

Ну а как иначе, деда? Как иначе?

Нужно не только убивать, но и создавать.

Не только рушить, но и восстанавливать.

Не только умирать, но и жить. Жить дальше, как бы тяжело ни было.

Ведь в этом и есть главная суть человечности в каждом из нас. В стремлении к свету и к жизни.

Ведь правда?

Ночью город по-настоящему молился впервые. В дело пошли стенобои. Не эта детская погремушка под названием «шайт», сделанная из нескольких охотничьих болтов, а что-то большое, жуткое, гремящее. Мы смотрим с крыши: над одиннадцатым сектором, близ северных ворот, слышен страшный грохот. Что-то мелькает в воздухе. Криков не слышно: мы далеко. Но что там происходит в моменте можно догадаться. По улицам несколько раз пробежали «зелёные повязки» в ту сторону. Бешено и быстро промчалось несколько подвод с «золотыми» туда же.

Один-два-три-десять… На восемнадцатом выстреле, кажется, стало видно свет сквозь городскую стену. Кажется. Я не уверен. Было далеко. Руки невольно сжались крепче: вот-вот, думаю, вот-вот они пойдут сюда. Что я буду делать? Идти вперёд. Сжигать всех, до кого получится дотянуться. Так, чтобы каждый солдат Триумвирата знал, что зря пришёл в эту сраную Чамру.

- Ты готова? — спрашиваю Ину про себя.

В ответ она только смеётся.

Серебристые колокольчики её смеха раздаются внутри. Она — всегда готова. Она — ждёт, как и я.

- Кажется, всё? — младшая Шьорете говорит вслух.

- Да? — я поворачиваюсь к ней на голос. — Думаете?

- Прислушайтесь сами. Не стреляют. — она прикладывает ладонь к уху.

Повторяю её жест.

И вправду — прекратили. С обеих сторон. У нас с одиннадцатого, и с с юга с пятого. Стихло настолько внезапно, что я по инерции ещё ждал и ждал, слышал и слышал эти взрывы. Оказывается: это билось моё сердце у меня в ушах.

Надо же!

Девочка Люже, совсем ещё девочка Люже Шьорете смотрит на город так же цепко и внимательно, как и я:

- Как думаете, всё?

Я чуть дёргаю бровями:

- Хотелось бы верить, что всё. Вы молились сейчас?

Она быстро кивает:

- Ага. А вы?

- И я молился. — признаю с лёгкой ухмылкой. — Сам от себя не ожидал.

Только не за то, чтобы стены выстояли, а за то, чтобы эти мрази снаружи пожалели о том, что вообще сюда пришли.

- Видимо, потому и выстояли. — она легкомысленно высовывается за край крыши, пытаясь всмотреться в темноту, но ничего нового там не видит.

Кивает мне и идёт в сторону своего участка крыши.

Я застываю там же, где и стоял.

Не дождался, значит? Что эта тишина, что эта внезапная тишина обозначает?

Вечер был обычным. Постепенно Чамра затихала. Постепенно появлялось всё больше патрулей на улицах и бело-полосных. Все ждали очередной ночи, очередного обстрела, очередных смертей и разрушений. Это стало работой на шестой день осады. Это стало обыденностью нашего города. Но «шайт» отчего-то всё не летели и не летели. Мы было обрадовались с преподавателями: может, кончилось у них там что-то? Может, больше и не будет? Поужинали, потом поднялись на крышу с первыми звёздами. И вот тут-то нас и ждал этот внезапный сюрприз: заговорили большие орудия. Я сперва думал, что это эхо гуляет по Чамре. Но нет, потом рассказали, что войска герцога долбили в две стены города: близ северных ворот и близ южных. Бум, бум, бум. И потом следует громкое бах! Потом снова бум, бум, бум. Глухо-глухо, будто глухое предупреждающее рычание какой-то злобной твари: не подходи, буду кусаться. Какой-то гигант стучался и стучался в стены города. Но ему так и не открыли.

Что во мне теперь больше: разочарования? Надежды? Я ждал боя. Ждал какого-то разрешения этой ситуации. Страх не может быть бесконечным. Ужас не должен пропитывать тебя всего до самой печени. Всегда должен быть выход. И я стал надеяться на бой, на прорыв, на штурм, в котором решится всё. Из которого я, вероятно, не выгребу на этот берег, но и так постараюсь забрать как можно больше их с собой. Но вот — вот всё внезапно закончилось. Отчего-то стали дрожать ноги. Будто перестав меня держать. Я сел, опёрся о старую дымовую трубу. Вытягиваю руку перед собой, а пальцы не хотят держаться прямо, дрожат, дёргаются. Странно: и это я? Герой, который так жаждал боя, смерти, победы и поражения? Неужели и это тоже я?

Как-то не верится.

Совсем ни во что уже не верится, да.

Утром нас собирает Хинвани во дворе школы:

- Госпожа Кханик просила всех на собрание к десяти.

Я киваю. Понял, услышал.

И иду спать, отсыпаться после ночного.

Мне ничего не снится. После всего пережитого, после всего пропущенного через меня, как мясо пропускают через мясорубку, я почти ничего не боюсь. Засыпаю быстро. Хоп — было ещё утро. Хоп — меня уже толкает Ланк в плечо:

- Вы идёте, засоня?

Я сперва щурюсь на него, соображаю кто я, где я, и зачем этот человек меня будит. Потом киваю:

- Да-да, иду. Только умоюсь немного.

- Хорошо.

Ланк уходит.

Я сажусь в постели. Немытый, грязный, не очень-то выспавшийся, с красными глазами — это уж как пить дать. Голодный. Растрёпанный.

Да, эти долгие ночи никому не даются легко. Весь город сейчас такой же после дежурств. И все кому-то молятся, и все на что-то надеются. Даже я.

И вот — сижу в нашей преподавательской зале на втором этаже. Большой светлый кабинет с длинным вытянутым столом. Слева расселись в этот раз одни мужчины: я, Спанохиоз, Ланк, Лоттинус, Намуш, Хинвани, Шевалл, Говре. Справа — наши женщины: Рамине, Яграмиль, Амелара, сёстры Шьорете, Темил, Савар, Бодденас. Осталось дождаться только госпожи директора.

Мужчины все похожи на меня, а я на них: помятые, небритые, с красными от недосыпа глазами. Лоттинус даже галстух свой традиционный не стал завязывать сегодня, что удивительно. Зевает Ланк. Зеваю я.

- Сговорились, что ли? — Шевалл смотрит на нас и так же заразительно зевает.

- И не говори, Хукор! — завуч зевает в ответ. — Всю ночь не спал из-за этих придурков. — чуть кивая головой в сторону севера.

- Все мы не спали. — это Темил вступает в разговор.

- Да, вы знаете, ночь была такая длинная, такая страшная! — Яграмиль понесло на впечатления.

- Шшш! — затыкает её Рамине, проводя пальцем по своим губам.

- Вы будто не волновались, милочка? — Фиренор чуть поворачивается к ней.

- А вы не слышали?

- Что не слышала?

- У госпожи Гидо убило сына. Он вместе со своим взводом караулил у северных ворот. Говорят, во время ночного обстрела их положило осколками камней от стены. Так страшно всё! — она поднимает глаза вверх.

- Ох… - госпожа талисман вздыхает, прикладывая руку к губам. — А я и не знала! Какой ужас!..

Дамы переглядываются на своей стороне.

Мы — сидим молча. Кто-то вздыхает, услышав печальные новости.

- Не спи, тетеря! — завуч толкает завхоза в бок. — Собрание вот-вот начнётся!

- А? Что? — Намуш вскидывается. — Я и не спал. Вечно ты куда-то торопишься, Альбелас! Где Кханик, не в курсе? — и смотрит на Бодденас, на директорову любимицу.

- Она мне не докладывается. — она отвечает с лёгкой ноткой презрения. — Придёт вовремя, не раньше, не позже, не переживайте.

- Хорошо бы, чтоб пораньше. — завхоз снова зевает во весь рот.

- Вот мужчины пошли… - высказывается Темил. — Никакого сочувствия!

- Да, это вы точно подметили.

- И ещё не бреются!

- А пахнет от них как!

Наши дамы ополчились на нас.

Переглядываемся со Спанохиозом. Он показывает глазами «исполняют, не верю!», я молча киваю ему.

Минут через пять, когда все разговоры и шепотки утихли, дверь в кабинет отворяется. Входят Кханик и наша словесность Гидо. Директор поддерживает не старую было женщину, та идёт как-то неохотно, надломленно.

- Надо, милочка, надо жить! — это Кханик со своими утешениями.

Потом обводит нас глазами, специально показывая взглядом: а ну-ка начинайте сочувствовать!

Дамы встают, подходят к ней:

- Как вы себя чувствуете, дорогая моя? — это Амелара.

- Страдаю вместе с вами. Можем мы чем-то вам помочь? — это Рамине.

- Какая вы бледная нынче, Релле. Травяные маски могут помочь вашему лицу. — вступается Яграмиль.

- Помочь? — Гидо поднимает взгляд с полу. — Помочь? Мне? — она расслышала только это слово.

- Да-да, если мы только можем вам помочь. — в разговор вступает Кханик, придерживая её за руку.

Мать обводит нас глазами. Смотрит остро, пронзительно. Ищет что-то в нас. Находит или нет — я не могу сказать. Её ребёнка уже нет. А мы всё ещё есть.

- Помочь можно Чамре. — она говорит глухо, будто про себя. — Чамра выстояла в эту ночь. Ханнир делал своё дело: спасал людей. Защищал город. Город стоит. Значит, своё дело он сделал. Теперь наша очередь, понимаете? — и снова обводит нас тяжёлым взглядом. — Чтобы его смерть не была напрасной, чтобы все смерти не были напрасными.

- Ах! — отшатывается чуть в сторону Яграмиль.

Будто госпожу талисман особенно сильно задели эти слова.

Мы переглядываемся с мужчинами. Киваем. Да, мы поняли. Мы будем помогать Чамре стоять и дальше. Как уж получится, но будем. Пока живы сами.

Госпожа директор сжимает ладонь Гидо:

- Мы с вами, вы это знаете. Всегда с вами.

Отпускает её, идёт к своему месту.

Преподавательницы, сбившиеся было в кучу перед Гидо, как-то скомканно и неловко касаются её, будто пытаясь передать свои чувства через это прикосновение. Потом — идут рассаживаться обратно. Только Релле ведут под руки и сажают в центре, будто надеясь что здесь, среди них, горе не сможет сразить её снова, как сразило до этого.

Поворачиваю глаза налево. Во главе стола, пользуясь моментом того, что на неё никто не смотрит, Кханик вытирает глаза платочком, чуть слышно всхлипывая. Потом собирается. Пробует чуть откашляться. Потом говорит:

- Ну-с, дорогие мои коллеги… Простите за это долгое вступление. Давайте с вами поговорим. — обводит нас глазами. — Давайте обсудим и подумаем вот над чем. А чем мы можем помочь Чамре? А что мы можем сделать для города в этот трудный момент? Стены города ещё крепки, как, надеюсь, и мы с вами. Надо и нам что-то делать для неё, для Чамры делать.

Мы на какое-то мгновение сидим растерянно, в тишине, переглядываясь между друг другом. Потом, кажется, в глазах людей вокруг меня начинает просыпаться новая мысль, новая идея, новый смысл. Не знаю, может, всё от того, что я очень остро чувствую всё теперь, но мне кажется, что отзвуки великого всечеловеческого общебратства стали громче теперь, после слов этой смешной, глупой и старой женщины, нашего директора.

- Забивай, забивай! — показывает седые виски.

- Да куда ты его ставишь, глупый? Сюда ставь. — передвигает столбик красная куртка.

- Вот так, вот так, иии, взяли! — командует короткие штанины.

Мы подымаем эту конструкцию вместе.

- Крепи, крепи эту мразь! — короткие штанины показывает мальчишкам, забравшимся на крышу. — Крепко крепи!

Уух! Тяжко, да. Много работы оказалось здесь, на воксале. Не только расчистить всё от битого кирпича и камня, но ещё и поставить распорные конструкции в этот угол, чтобы стены и крыша держались, но ещё и перекрыть часть крыши, чтобы внутрь не попадала вода. Но ещё и много каких других работ.

Фууф. Вытираю пот со лба.

- Славно получилось, да? — седые усы спрашивает у меня, улыбаясь.

Стоим снаружи, смотрим на свой труд. Разбитого угла больше не видно. Зашили всё изнутри как могли, зашили всё снаружи. Сделали скосы у крыши длиннее, чтобы косым дождём не заливало внутрь. Весь двор теперь тут в опилках, в обрезках досок, в замешанном растворе. Камни сложили в аккуратные кучи. Работы вышло почти на три дня, но мы это сделали. Ага, сперва вдвоём с тем дедушкой-дворником, а теперь вот с целой бригадой бело-полосных.

- Славно. — киваю ему, соглашаясь.

- Экак вас мальчишки-то любят. — он показывает на парней из третьего года, которые сидят на крыше, стуча молотками.

Я хмыкаю, чуть морщась:

- Лучше бы так предмет любили, а не меня. Что мне с их любви?

В ответ он чуть посмеивается в свои усы.

Ещё через два часа закончили окончательно. Дед-сторож, он же дворник кланяется нам в пояс:

- От спасибо вам, сердешные! Выручили старика!

- Не за что!

- Мы бы и так пришли!

- Ломай, робяты, чтоб дед Дхилла нас снова позвал! — в шутку предлагает красная куртка.

Мужики посмеиваются.

- Ну-с, если вы тут закончили, то прошу. — синяя полоса просит к нему, поднимая вверх печатку.

- Ооо, это мы завсегда, только позовите! — короткие штанины выполняет шутливый поклон.

Синяя полоса привычно морщится, потом меняя выражение лица на улыбку:

- Кто смелый, идите вперёд. Вы, мальчики, - обращаясь к моим ученикам, - есть хотите?

- А кто не хочет? — вперёд выходит Анжар с серьёзным видом, специально пытаясь басить, чтобы выглядеть старше.

Весёлая компания распадается на кучки. Идём к маркграфской столовой. Позади — малышня. Впереди — молодёжь. И я где-то посередине с ними. Горожане выглядят по-разному на нашем пути. Кто-то смотрит сурово, неприветливо. Кто-то погружён в себя. Кто-то улыбается, глядя на нашу ватажку. Вот, мол, люди, которые хотят, чтобы всё было как до войны. Кто так, в общем.

Седые усы догоняет меня почти у входа:

- Я всё думал: вы или не вы. А теперь вот убедился: точно вы.

Я поднимаю брови вопросительно.

- Да нет, я не с этими, не переживайте. — он машет рукой в сторону пары Птичек, прошедших другой стороной улицы.

Что он хотел этим сказать? Я не знаю.

Заходим внутрь. Столы стоят длинными рядами. Впереди виднеется прилавок. За ним — трое женщин в обычном сером поварском.

- Ну что, мальчики, кушать будете? — спрашивает главная из них, выходя чуть вперёд.

- Будем, Ласиль, будем! — короткие штанины выходит вперёд нашей ватаги.

- Потрудились, родненькие?

- Потрудились, слааавно потрудились!

- Девоньки! — Ласиль оборачивается назад. — Накормим мальчишек?

- Накормим, знамо дело!

- Ну, подходите кто смелый! — она снова оборачивается к нам.

Выстраиваемся в цепочку. Впереди — главные командиры всех работы. Этот с короткими штанинами, этот в красной куртке, этот с седыми усами и дядька с пустой трубкой, который почти всё время молчал и только изредка доставал её изо рта и указывал ею, когда кто-то делал что-то не так. За ними — остальные. Я, за мной ещё парни, потом третий год.

Я получаю две тарелки: суп и лапшу с мясом. Горкой лежит хлеб, беру себе три кусочка. Яблочный сок, да. Тут уж не до калатэ с кавуче. Ещё предлагают светлого пива, но я как-то… ну… ты понимаешь, да? Ещё есть чай, но прошлый раз он показался мне просто углями на вкус, а не чаем, и поэтому в этот раз я беру сок. Сажусь за длинный стол с краю. За соседней скамьёй — ученики. Анжар, Халой, Гинни, Доврен, Умони, Отрар.

Седые усы снова отыскивает меня:

- Разрешите присесть, ваше высочество?

- Садитесь. — я сдвигаюсь в сторону, освобождая ему место.

Он кивает с затаённой улыбкой.

Едим мы споро, да.

Уже под напитки (усы взял себе пива) он говорит:

- Вот уж не думал, что с принцем будем колотить когда-нибудь вместе доски, будто с обычным парнем. — и смотрит на меня чуть выжидающе.

- А мы с вами знакомы? — я отхлёбываю из стакана.

Сок как сок, кстати. Чуточку кислинки бы не помешало, да. Но это точно лучше местного чая, хех.

- Во дворце плотничал, значит. До дела Герена.

- Вот оно что! — я чуть откидываюсь назад.

- Да вы не переживайте, ваше-ство, - он машет рукой, - я никому ни пол-слова, значит. Да и девочки с кухни в замке про вас только хорошее говорили…

Мы прерываемся на питьё.

И? Что он хотел этим сказать?

- Как думаете, старик жив? — спрашивает меня после паузы.

Дёргаю плечами:

- Живее всех живых. Эту-то гниду никто не укатает. Ни Селим, ни его друзья из Птичника или «золотых».

- Ну вот и славно, очень славно. — седые усы трясёт головой, мелко кивая. — А вы в школе, значит? — чуть кивая головой в сторону на учеников.

- Ага. Может, хоть они людьми будут. — вздыхаю. — Не всем же быть как… — подымаю палец вверх, показывая на потолок.

- Да-да. Может, что хорошее выйдет и из этих. Ручонки-то у них пока ещё так себе, но глазки-то блестят по-хорошему. — он хвалит детей.

Киваю ему.

Допил, доел, свободен как ветер.

Конечно, если этот мужичок не побежит сейчас за Птичками, которые будут очень рады меня видеть. Впрочем… так ли это теперь страшно, а?

- Ну-с. — встаю с подносом. — Пойду сдаваться.

Седые усы неторопливо встаёт, пропуская меня.

На обратном пути смотрю на наших парней. Шуточки шутят, смеются, ржут как кони. Какие уж им тут дело до того, что происходит с городом? Понимают ли они? Осознают? А может, так и надо, чтобы кто-то мог вот так шутить, смеяться, будто и нет этой войны? Нет смерти? Нет разрушений? Не знаю. Может, и так.

Седые усы кивает мне с места. Я чуть клоню голову ему. Золотые руки у человека, истинно так. Плотник от бога, как можно было бы сказать.

Надеюсь, ещё и человек хороший, который не побежит меня сдавать.

Я выхожу из дверей столовой.

Снаружи — город. Большой, бестолковый. Осаждённый. Несломленный. Надеющийся. Верящий. Верный. Да, город. И — зелёный, который становится всё ближе и ближе к нам.

Новые заботы встречают меня. Больше нечего отапливать, машина стоит не первый день. Но вот со всем остальным… Чуть-чуть досталось нашему саду. «Шайт» разорвался неподалёку, во дворе у Хизрети. У них снесло яблони, берёзку и сарай с курами. У нас — так, потрепало ограду. Правили её сегодня утром с дедом Кхелодис. Старик по-прежнему каждый день как штык в школе. Пить даже, как мне кажется, стал меньше.

- Ну, стоишь, красавица? — дед шатает оградку. — Стоишь, милая? Ну стой, стой. — переводит глаза на меня. — Иди-ка ты уже, внучок, а то опоздаешь. Негоже, значится, в первый же день опаздывать.

Я вытираю рукой лоб и шею. Всё в поту. Фуф.

И тут работа, да. Перекопали чуть ли не треть сада — искали камешки из «шайт». А то как бы не повторился недавний случай с теми мальчишками. Но — не нашли. Только куриные запчасти к нам попали, да. Из тех супа не сваришь. Сгребли, похоронили в уголке. А так — …

Ничего нового, день как день.

Иду к колодцу. Умываюсь холодненькой, скидывая рубаху. Всё равно — не только солёная, но и драная она теперь у меня. Новой не предвидится: жалованье всадил, а до следующего ещё надо дожить, как понимаешь. Пока перебиваюсь чем могу, как могу. Деда иногда таскает что-то из дому. Потом старуха на него ругается: опять вещи пропиваешь, мерзавец? А он только посмеивается: молчи, женсчина, много ты понимашь в жизни!

Потом — к школе. Двери раскрыты нараспашь, окна почти во всех кабинетах тоже. За три луны тепла, хорошо. Листья лезут на деревьях, коты о чём-то своём договариваются по ночам. Трава вся зелёная, уже качают цветки желтоголовики у моей каморки. Хорошо-то как! Птицы поют весёлыми голосами. Школа открыта. Придурки снова курят свою лаюрку, показывая свою взрослость! Парни из второго года играют в пятнашки с девчонками.

- Здрааасте! — здоровается теперь уже четвёртый год со мной.

- Здравствуйте, бездельники! Что, не сиделось вам на каникулах? — останавливаюсь рядом с их компашкой в школьном дворе.

- Дык, а мы-то что? — Анжар опять заводила. — Это вы нас заставили!

- Я? — притворно удивляюсь. — И сто бы лет ещё вас не видел! Небось, учебники и книжки, которые я вам дал на каникулы, ни разу и не открывали, да?

- Ну это…

- Да что вы…

- Не-не-не. — Доврен крутит руками перед собой. — Больше делать, что ли, нечего?

- Вот то-то и оно. — поджимаю губы, кивая им. — А мне вас терпеть ещё сколько!..

- Кто кого ещё терпит. — вредничает Барджини.

Усмехаюсь. Иду дальше.

На лестнице меня ловит Хинвани:

- Вам бы к Кханик зайти как будет время. Она просила.

Меня?

- Хорошо, зайду. — чуть киваю ему.

Этой-то что от меня надо?

Иду в нашу комнату.

- А ну-ка стоять! — трубный голос музыки.

Застываю на месте.

- Да не вам. — Савар смотрит на меня с лёгкой улыбкой, ловя какого-то мальчугана из второго года за шиворот.

- Ну ладно. Хотя жаль, что не меня… — делаю разочарованное лицо, иду дальше.

Сейчас к ней зайти? Позже, наверное. Ничего хорошо директор мне сказать не может. Поэтому что мы делаем? Правильно, идём в кабинет. Программ на новый год нет. Никто их не утверждал. Нашему учебному отделу не до того: война вообще-то. Поэтому Кханик попросила нас занять чем-нибудь этих дураков. Детей, да. Всё лучше под нашим присмотром, чем чтобы они лазили по всему городу, как те четыре мальчугана, правда?

- Доброе вам утро! — Эстерифика входит в нашу комнатку позёвывая, прикрывая ладошкой рот. — Рано вы!

Я обложился книгами из школьной библиотеки, пишу план. Как, кому и что рассказывать.

- Да, здравствуйте. — поднимаю на неё глаза на мгновение. — Вот, решил не лениться. — кладу руку на верх стопки книг. — Чтобы дети хорошо знали наш с вами предмет.

- Не переусердствуйте только. — она кидает мне лёгкую улыбку.

Постараюсь, милая, постараюсь.

Работа занимает меня на почти полтора часа. Первого урока сегодня всё равно нет. Дети пришли, мы пришли, а урока нет. Вот так бывает, что уж тут сказать? Поэтому пока бездельники развлекают себя в школьном саду, у школы и в коридорах, мы… да нет, кто чем. Вот Араниш пришла, поставила сумку, скинула лёгкое пальто (вообще-то жарко на улице, она знает?) и сидит читает какую-то маленькую дамскую (судя по цветастой обложке) книжку. Явно не по предмету. Впрочем… что теперь будет в новом году? Кто знает? Разве что эта слепая мразь Холас, которая пожертвовала свои глаза червям и личинкам. Фу, ну и мерзость! Как только представлю — сразу воротит.

Кажется, закончил. Потягиваюсь, сидя на стуле. Пока — сойдёт. Пожалуй — сойдёт, я собой доволен. Складываю книги по кучкам. После занятий занесу бабушке Дхелар обратно на первый этаж, чтоб ей не пришлось карабкаться с трудом к нам. Так-с, так-с, так-с…

Пожалуй, к Кханик?

- О, явились! — бабушка-директор гоняет чаи с Говре, нашим казначеем. — Не быстро вы откликаетесь, молодой человек. — и покачивает головой осуждающе.

- Простите, писал учебные планы на новый год. — чуть клоню голову.

- О! Представьте себе. — директор переглядывается с Руисом. — А мы-то думали…

- Да-да, дело хорошее. — он соглашается.

- Ну-с, молодой человек… — начинает Кханик после хорошего глотка чая из кружки, — дело наше с вами простое. — она переводит глаза на окна. — Как видите, топить больше нечего, природа и так прекрасно без нас с вами справляется. Поэтому истопник нам на данный момент не нужен. Школе не нужен.

- Да-да, не нужен. — Говре качает головой, вторя её мысли.

- И? Я могу быть свободен? — спрашиваю её удивлённо.

Вот уж не ожидал!

- Погодите. Погодите, хороший мой! — она достаёт конфетку, развёртывает её, с удовольствием откусывает кусочек, и дополняет это глотком чая. — Погодите немножечко!

После того как тщательно всё прожевала, директор продолжает свою мысль:

- А вот хорошего историка у нас тут не хватает. — показывая пальцем вниз, в школу. — Сами знаете, какая теперь ситуация творится. Все хотят спасать марку, никто не хочет работать. Вот и остаётся что… — она вздыхает.

- Да-да, только и остаётся… — ей в тон вздыхает казначей.

- Ну так что? — она поднимает на меня глаза от конфет на столе перед собой. — Вы согласны?

- Простите, слегка не понял. Согласен с чем? — меня как-то смутила эта парочка любителей чая с конфетками с их неясными предложениями.

- Остаться здесь. В качестве преподавателя всеобщей истории. — Кханик снова откусывает от конфетки, чуть дёргая ею в воздухе, будто дирижёр перед оркестром.

- На такое? Конечно, согласен. — я низко клоню голову.

- Ну вот и славненько! — она переводит глаза на Говре. — А вы говорили мне, мол, не согласится ещё!

- Ну-с… Простите, ошибался. Бывает, значит-с. — тот чуть теряет в объёме, показывая свою маленькость перед госпожой начальницей.

- Вот-вот. А молодой человек не торопится сбегать от нас. — она показывает на меня рукой.

- Это хорошо-с. Не все такие шустрые как некоторые-с.

Я с изумлением слушаю их ещё какое-то время. Потом опоминаюсь:

- Простите, уроки вот-вот начнутся. Могу я идти?

- А? Вы? Всё ещё здесь? Идите, да идите же! — Кханик отмахивается от меня рукой, будто от надоедливой мухи, которая жужжала у неё перед лицом.

Киваю обоим. Выхожу.

И? Это к лучшему? Или как? Странные, конечно, события. Нет, я не дурак. Какой истопник в зелёный? Но… но вот так, человека с улицы… Нет, странные времена. Странные. Хинвани обещал, что это только до нового года, мол, там кого-то подыщут. А тут, как видишь, моя история за кафедрой затягивается. Интересно: насколько? Интересно, что случится раньше: падёт Чамра или я перестану учить детей истории? Как думаешь?

Услышал расхожую глупость: с точки зрения медведя люди плохо бегают, плохо лазят по деревьям, часто воняют говном. Ха-ха, как говорится, очень смешно. Но эта краткая «бездна ума» толкнула меня на другие размышления: интересно, как видится эта война с другой стороны городских стен? Там, в лагере у солдат Триумвирата? Очередная скучная цель? Герцог сказал «надо» и солдаты ответили «есть»? Или как? Если бы я был обычным чемешским солдатом, если бы я попал в армию одного из удельных князьков, если бы мне приказали идти и брать чужие города, деревни, сёла… Что бы я сделал? Безвольно подчинился? Вероятнее всего, ведь я никогда не мнил себя героем и ниспровергателем несправедливости. Кто бы что ни говорил, а условный Маку Арруа и его парни — настоящие герои. Знать, что твоя война против благородных, против мешков денег и власти — без надежды на победу, и всё равно идти и идти вперёд, отбрасывая свои жизни… Да-да, идеология у них так себе, скажем смело. В его «царство справедливости для всех» я никогда не верил и не поверю. Но сам факт мужественности поступков партии террора — его нельзя не отметить, как бы ты ни относился к их идеям.

А вот я, обычный я. Ну, положим, вырос где-то в чемешских деревнях. Не в Харане, разумеется, не в Шамоке или там Урхизе с Мадшатте — там, пожалуй, шанс стать человеком был бы слишком высоким. А вот в условном Сетуле на юге или Гисаре на севере. В первом случае бы — всю жизнь не поднимал бы глаза от сохи. Во втором — общался бы с лошадьми или быками лучше б, чем с людьми. И вот Моя Светлость отдал бы мне приказ: а собирай-ка ты манатки, Йедо, бери пику или дрянного железа палаш, и иди воюй соседа. У него, мол, всё не так, всё не по-людски. Ещё и клонить лоб смеет лживым богам. И в союзах сосед плох: армия слаба, защитить его никто не сможет. И я вот такой: слушаюсь, ваша мудрость! И иду. И насилую, убиваю, ограбляю, издеваюсь, режу… В общем, делаю всё что принято делать на войне. Ведь это же враг! Вражьи земли! Их надо наказывать, наказывать снова и снова, пока не поймут: или покорись, или умри.

Мда, интересное было бы зрелище…

Ещё мне очень интересно как видят эту войну наши дети, наши ученики. Понятное дело, они про неё не могут не знать. Понятное дело, слышат разговоры своих родителей и других людей на улице. Но как они её воспринимают? Как видят своё будущее в ней или после неё? На что надеются? Чем себе объясняют происходящее? Это, мол, дело глупых взрослых, мы к нему никакого отношения не имеем, поэтому пускай они, мнительное дурачьё, разбираются, да? Спросить бы, конечно, но боюсь, что моего вопроса или не поймут, или не ответят на него искренне. Мы ведь привыкли внушать детям: взрослым виднее. Кто ты и что стоит твоё мнение? Сейчас взрослый тебе объяснит как правильно жить, как правильно любить, как правильно разбивать лоб в молитвах и за что тебе, сосунку, умирать. Поэтому… хотя я, конечно, вроде бы стараюсь проводить другую линию у себя на уроках. Мне интересно бывает поговорить с ними как с равными. Узнать как они видят тех или иных исторических деятелей, начиная с Йерда Первого и заканчивая нашествием «горских дикарей», как они называют моих предков, сюда вниз 450 лет назад. Но это всё видится им в качестве неких абстракций, да и мне тоже, будем честны. А вот эта реальность, которая вокруг нас… Как её видят дети? Увы, своего соглядатая в их среде у меня нет. Да и если бы был, то что бы он мне мог передать, когда бы и сам был ребёнком? Рикё я, конечно бы, попытался расспросить, но боюсь, что она бы не поняла сути моих расспросов и начала бы молоть чепуху.

Поэтому, как понимаешь… Я могу только молча рассуждать у себя в голове. Смотреть, гадать, пытаться понять. Но — не знать наверняка.

Поэтому я снова выхожу вперёд перед кафедрой. Поэтому начинаю своё утро с традиционного:

- Доброго вам утра, дорогие дети! Сегодня мы переходим к новой теме, к новому большому периоду в истории мира: к первым походам Заходящей Луны на юг и юго-восток от озера Нери. И вот что тут является важным. — опуская глаза на них. — Запишите следующее:…

10.

- Как ты это произносишь? — пытливо смотрю на Дэю.

- Что непонятного? Вы что, глупый? — она в ответ глядит на меня как на дурачка. - Öдре.

- Эдре?

В ответ она вздыхает, поднимая руки вверх:

- Хильге Всемудрая! Вложи в его пустую голову знаний! Одна ты можешь спасти нашего господина преподавателя! — потом переводит свой взгляд с неба снова на меня. - Öдре. Звук «ö», ничего сложного. Не «э», не «и» и даже не «о».

- Хорошо, будешь Эдре. — киваю этой важной малявке.

В ответ она просто грозит мне кулаком.

Улыбаюсь, отходя от неё прочь.

Вот ведь имена придумывают! И как их понять? Дикие они, Дикое не только герцогство, но и его жители.

На дереве сидят Трина и Гилим. Пилят сухие ветки с яблони.

- Не много ли оставляете? — спрашиваю у мальчишек.

- Сколько нужно, не больше, не меньше. — отшивает мои претензии Комаш.

Архот смотрит на меня задиристо. Что, мол, съел?

- Ну-ну, ну-ну, парни.

Какое-то время стою внизу, смотря на их работу, потом отхожу дальше. Вроде, справляются, как мне кажется.

Девочки сгребают старые листья. Лаута-заводила, Гишу, Дхулвати, Агаси — на подхвате. «А мне мама говорила...», «нет, ты всё неправильно делаешь, дай покажу как», «классный фасон у той юбки», «возьми другую смолку, эта к твоим губам не очень подходит», «чего надо этому бездельнику, как думаете?» - и косятся на меня. Усмехаюсь. Ладно, ладно, работайте дальше, пойду-ка я от вас, нарядных. Послушаешь — уши вянут. Впрочем, не только от этих разговоров.

Парни сидят и бездельничают. Истван рассказывает о вчерашних колесничных гонках. Победили «красные», за которых переживает пол-города. «И вот он заходит в последний круг, а у него колесо на честном слове», «и цирк весь молчит, представляете?», «а белый гонит, гонит, вот-вот, кажется, нагонит». И вместо финала истории стою я, смотрю на них с некой долей недоумения:

- Это всё, конечно, хорошо, парни. Но ведь работать-то кому-то надо. — указываю рукой себе за спину. — Все трудятся как пчёлки, одни вы филоните.

- А мы уже закончили! — баском говорит Саузе. — Имеем полное право отдыхать!

- Так помогали бы остальным. Девчонки вон всё листья никак не сгребут. Мешки, опять же, надо принести и помочь наполнить. А сколько сухих веток осталось… Вы себе не представляете! — пытаюсь их смотивировать.

- Погодите. — Ларо делает останавливающий жест. — Сейчас доскажу, и пойдём помогать.

- Ага. — кивает, глядя на своего вожака, Реми. — Мы сразу и примемся!

Я вздыхаю, чуть-чуть покачиваю головой, иду обозревать наше поле труда дальше.

Тиолле застыл над муравейником. Чуть ли не воткнулся в него носом. Смотрит, изучает, иногда берёт палочку и проводит ею по поверхности. Его, похоже, не очень сильно занимают работы в школьном саду. В отличие от муравьёв.

- Скучаешь? — спрашиваю, подойдя поближе.

- А вы что сами? — он нехотя переводит взгляд на меня. — Бездельничаете, небось?

- Почему же бездельничаю? Работаю. Организовываю вас, чтобы вы работали. Каждый занимается своим делом, понимаешь?

Он мотает головой и снова переводит взгляд на муравейник:

- Бесполезный труд меня не вдохновляет. Историю я бы послушал, а вот уборка в саду — это глупая трата времени. Муравьи интереснее.

Ооо, какие взрослые слова!

- А разве это, - киваю головой себе за спину, - не здорово? Общение с природой, с живым миром. История никуда не денется, да и все её герои уже умерли. А тут всё зелёное, всё сочное, всё живое.

- Ну вот я этим и занимаюсь. — он показывает палочкой на муравейник. — А что?

- Ещё бы остальным помог, так был бы вообще молодец. — протягиваю ему руку.

- Ээх. — Фран вздыхает, цепляется за мою ладонь, встаёт. — Вечно вы так… Ну, кого нужно спасать в этот раз? — и смотрит на меня с лёгким скепсисом.

Обвожу сад глазами. К четверым я его точно не отправлю, они его сожрут. К пилильщикам веток? Боюсь, шлёпнется.

- Смотри, нужно сходить до деда Кхелодис. Нам понадобятся старые перчатки, несколько тачек и с десяток мешков для листьев. Ещё можешь захватить себе пилку, если заинтересуют сучья. Только наверх не лазь, расшибёшь себе голову. — ворошу ему волосы на голове. — А она тебе ещё понадобится.

Он морщится, убирает свою башку прочь, отстраняясь:

- Всё понял, будет исполнено! — и в шутку принимает строевое.

Машу на него, иди, мол, уже. Фран неторопливо движется в заданном мной направлении.

Постепенно сад начинает быть похожим на царствие жизни, как и должен быть. Сегодня здесь мы, третий год первая линия и второй год третья линия у старшей из сестёр Шьорете, Тали. Она своих организовала куда строже. Мальчики делают всю тяжёлую работу, девочки всё остальное. Каждому в пару каждый. А мои — рассыпались по всему саду, каждый выбрал себе дело полегче и в пол-силы его выполняет. Напоминает перевал чем-то. И уж как меня песочили там за то, что я распустил свою пятёрку, эх… Ну и что? Как видишь, приходится и здесь бегать за ними, упрашивать хотя бы делать вид, что работают.

Беру грабельки и тружусь под одной из трёх школьных берёз. Сгребаю мелкие листики, организовываю кучку. Так, а теперь — вот этот клён будет моей целью. Ветки, говоришь? Ветки соберём сюда, чтобы потом можно было сжечь их. Оох, какую большую, однако, ветер-ветруша отодрал. Этак в печь не влезет. Сейчас мы тебя поломаем на части, ах ты, непослушная ты моя! Хрусь-хрусь-хрусь! Из-за этого не расслышал, как ко мне подошла староста.

- И вы согласились? — спрашивает меня, держа в руках небольшую тяпку.

Оборачиваюсь к Деарис. Смотрит на меня строго и серьёзно. Будто всегда держит на лице самое взрослое из взрослых выражений в своём запаснике лиц.

- На что согласился? — собираю сломанные части ветки в кучу, которую организовал.

- На это. — она обводит взглядом сад.

- В смысле? А что-то не так, госпожа староста?

Фуф! Можно передохнуть несколько мгновений. Распрямляюсь над кучей.

- А как же уроки?

- Оох, будто вы все сгораете от счастья на истории! — я чуть-чуть закатываю глаза.

- Дураки — да. Но о дураках не будем. — она изящно отсекает неких неизвестных дураков движением руки. — Но для умных-то… Вам должно быть стыдно! — укоряет меня.

- Мне? Стыдно? Госпожа Вайю! Я и стыд — вещи несовместные. — перевожу всё в шутку. — Лучше помогите мне собрать вот это, — показываю рукой на кучу старых листьев, — в мешок. Вы держите, я собираю.

- Хорошо. — староста кивая мне, кладёт тяпку у своих ног, чтобы освободить себе руки.

Вместе заканчиваем с листьями. Достаю старый снурок из кармана, перевязываю им горловину мешка. Теперь надо будет дотащить сухие сучья до места их общего сбора, а потом уже будем заниматься остальным.

Эта всё смотрит на меня сердито. Тхи крепкий! Какая же формалистка!

- Госпожа директор приказала, господин преподаватель не смел отказаться. — выполняю этикетное. — Так вам понятнее, госпожа староста?

- Будто у вас своей головы нет! — она качает головой осуждающе, ну прямо как взрослая.

Мда, не повезёт тому молодому человеку, который составит ей пару через несколько лет. Кажется, этот ребёнок настолько погряз в мире логики, указов и законов, что… Хотя, впрочем, кто я такой, чтобы её за это критиковать?

- А тебе что, не по нраву? На свежем воздухе занимаетесь приятным и полезным, - тут я потягиваюсь, стоя на месте, — трудом… Не то что в душном кабинете слушать сказки про давным-давно умерших людей… Да и посмотри кругом. Думаешь, Гише или Истван, - тыкаю в их направлении пальцем, - или Истамри с Шунхе сейчас скучают? Одна ты, формалистка, насупилась. — беру самый лёгкий тон, показывая свою несерьёзность. — Не стыдно, госпожа староста?

- Относитесь как к ребёнку. — она хмурится. — А я достаточно взрослая, чтобы понимать что творится. И если у дураков недостаточно ума для того, чтобы осознавать глубину задницы, в которой мы находимся, то у меня его хватает. — показывает себе на голову. — А времени у нас всё меньше и меньше. И, вместо этой бесполезной работы, - тыкая пальцем в листья, - я бы лучше послушала про семь королевств и про битву при Синепольной, которое мы должны были проходить сегодня. До завтра можно и не дожить вообще-то.

Я вздыхаю. Какой серьёзный ребёнок. Какие темы! Остальные дурачатся, а эту всё волнует то, что творится вокруг нас. Даже мы, взрослые, стараемся избегать разговоров о политике, о том, что может случиться завтра. А эта вот — режет всю правду прямо в лицо. Никогда не поверю, что вырастет счастливой и компанейской барышней. С её-то манерами… Неудивительно, что девочки в классе больше слушают Лауту, чем её.

- Никакой войны. Никакой политики. Никакой истории, госпожа Деарис. — смотрю на неё чуть грустновато. — Давайте вы будете просто весёлым и беззаботным ребёнком, а я — просто скучноватым преподавателем. Вас должны тревожить совсем другие темы. Косметика, мальчишки, мода, — набрасываю из разговоров у Лауты и её подпевал. — Новые романы Туалю и Ардхина. — это уже из интересов Араниш. — Ну или хотя бы сам сад, да. — смотрю ей за спину. — А то что творится за городскими стенами Чамры — будьте любезны оставить нам, взрослым. И не забивайте себе этим голову.

В ответ она смотрит на меня исподлобья. Сердито смотрит. Сурово, я бы сказал.

- Помогите мне лучше с листьями. — показываю рукой на мешок. — А я пока потаскаю ветки.

Вайю вздыхает совсем как взрослая, когда услышала какую-то глупость от ребёнка:

- Хорошо, помогу.

Мда. Вот чего добилась? Испортила мне настроение. Заставила задуматься о войне. А я этого так не хотел. Вот почему, почему, почему иные дети не могут быть просто детьми? Радоваться глупостям. Гоняться друг за другом, как эти придурки Трина и Гилим сейчас с ветками в руках. Или обметать одну яблоню вчетвером уже полчаса подряд, как Лаута и подружки. Или обмениваться впечатлениями о посещении цирка, как Истван… Или… Смотрю на старосту с грустью: у этого ребёнка, похоже, детства не было и не будет. А только серьёзная и тоскливая жизнь, где всё по линеечке, всё по уставу, всё по логике и расчёту. Впрочем, это не моя дочь, чтобы я её воспитывал или пытался рассказать как правильно жить. Но видеть эту физиономию, это слишком серьёзное и ответственное лицо среди остальных детей с их дурашливостью, мне по-человечески грустно.

Напоминает мне себя самого в школьные годы.

Того, к которому я бы не хотел возвращаться.

Того, которого я бы не хотел вспоминать.

11.

Замечаю перемены и внутри школы. Наши совершенновзрослые стали взрослыми ещё сильнее: почти поголовно все шестого года щеголяют зелёными повязками. Из пятого — тоже многие. Смотрят на остальных детей, комментируют: «зелёная мелюзга», «что они знают о жизни?», «ага, не то что мы» - и переглядываются чванливо, посиживая на брёвнышке в теньке, дымя лаюркой.

- Вы бы ещё вина с собой принесли. Или сразу «слезы гор». — подхожу к ним с претензией.

- А что такого? — Лейр Зардис смотрит на меня снисходительно. — Мы же не дети.

Чигго молча поднимает на меня глаза, мол, чего это ты, букашка, развыступался? Иди куда шёл.

- Да-да, давно не дети, это я понял. Ну, чему вас там хоть учат-то? — показываю жестом на повязку.

- Хо, защищать таких как вы. — он смотрит с улыбочкой. — Или как эти дети. — кивает чуть в сторону на первый год, которые собрались в кучку и смотрят с удивлением на весь мир кругом, будто только что вылупившиеся цыплята.

- Спасибо, парни, — киваю им — что спасаете нас. Себя-то спасти сможете?

- Экий вы словоблуд. — вступает в разговор Рувет Хадрак. — Вы - выполняйте свою роль. Вон дитяток-то сколько без пригляду. — и этот тоже кивает на первый год. — Мы - свою. Защищаем марку. Всё честно. Всё правильно. И уж точно не вам читать нам нотации, штафирке.

Я чуть грустновато улыбаюсь.

- Играете в армию, парни, да? Играйте и дальше.

- Пфе. Мы? Играем? Да мы за таких как вы…

- Тише, Руво. — Лейр останавливает загоревшегося было приятеля. — Ему не понять и не объяснить. Господин преподаватель, - переводит на меня взгляд. — идите, пожалуйста, по своим делам. А то как бы нам не нарваться на оказию с непониманием друг друга, которую сложно будет завершить одними словами.

Ээх. Машу на них рукой. Детишки играют в защитников. Детишки поверили сладкой лжи. Детишки думают, что они теперь — настоящие люди, солдаты, а остальные — только так, обуза. И эти вчерашние парни теперь надувают грудь колесом, смотрят на остальных сверху вниз, не хотят слушаться учителей, и принимать критики.

Впрочем, и я хорош. Знал же, какие дети в этом возрасте чувствительные. И чего подошёл? Для чего? Что я им мог бы сказать? Дети, мол, убивать не хорошо? Игры в армию оставьте вашим родителям? Живите свою жизнь здесь и сейчас как дети, а не пытайтесь перескочить несколько ступеней? Нет, не услышали бы. Не стали бы слушать. Но вот, как видишь, захотелось мне, дураку, почесать об них язык. Отбрили как лезвием. Закованные в уверенность и решимость. Малолетние герои! Мда…

Стоит солнечный и тёплый день. Листья шумят на клёнах во дворе школы. Ещё маленькие, липкие, будто вчера проклюнувшиеся листья. Ветер качает цветочки и травинки. Первый год разбился на две команды — одна ловит, другая убегает. Сажусь на пенёк, смотрю на них. Бегают. Кричат. Играют. Живут как дети, да. Понимаешь, вот что меня задело. И с этой старостой, и с этими придурками в зелёных повязках. Когда кто-то отказывается от чуда, от детства, от чистоты, от наивности и радости, когда кто-то изо всех сил тянется показать свою взрослость, завершённость, решительность. Храбрые, да? Что делали бы они перед стеной чужих клинков? Пошли бы и умерли? Для чего? Зачем? Неужели они ещё не понимают, какое же великое чудо — жизнь? Вот в этот день зелёного, вот в этом мире? Когда солнце нежно касается твоей кожи, когда ветерок путается у тебя в волосах, когда мимо пролетает красивая бабочка от цветочка к цветку. Кружит пчела, забираясь внутрь, вылезая обратно вся в пыльце. Девочка выгуливает собаку за школьной оградой, собака радостно гавкает и скачет вокруг своей хозяйки. Сестры Шьорете качаются на наших качелях для детей — разве они выросли? Разве стали старше, чем должны быть? А эти… эти дети, которые изо всех сил стараются отыгрывать взрослых… Видимо, мне слишком больно видеть это, слишком больно, чтобы просто пройти мимо. Вот и…

Дурак я. Большой-большой дурак.

Из размышлений о судьбах меня выводит скрип колёс. Поворачиваю голову. Дети тоже насторожились. Мелочь было прильнула к ограде, но потом разочарованно от неё отлипла и возвратилась к игре, ведь там ничего интересного для них. Наши «взрослецы» переглянулись, провожая взглядом подводы, ухмыльнулись один другому, Агдар Башу с пренебрежением сплюнул в сторону, Хадрак повторил жест товарища, и снова трут за свои «серьёзно-недетские» темы.

А что же не так с подводами? Я встаю с места, сам иду к забору, как дети первого года до этого. А, люди, да. Женщины, дети, реже — мужчины и мальчики. Взгляды в пол, вникуда, себе под ноги, по сторонам, но как-то испуганно и неловко. Вот встречаюсь с какой-то женщиной глазами. Она проскальзывает взглядом мимо меня, будто бы обтекая. Но я узнаю то, что уже однажды видел. Птичник. Третий подземный. Что-то общее есть у них всех, едущих на простых телегах, и у моего капитана Нуани. Какая-то побитость, какое-то ожидание ещё одного удара. Одеты плохо, в рванине. Я таких ещё не видел. Это, видимо, попавшие под «шайт» и оставшиеся без домов. Только отчего же такие испуганные взгляды? Девочка крутит головой, сидя в телеге, её обнимает женщина, что-то шепчет ей, пытаясь успокоить. Та — просто закрывает глаза, съёживаясь в рыдающий комочек горя. Ну да, понимаю, остаться без дома в такое время… Как это пережить? И теперь вот — что им ждать дальше? Мужчина с забинтованными кистями правит лошадью. Смотрит вперёд, будто там что-то важное. Ни вправо, ни влево пол-глаза. Что они же пережили, эти невольные погорельцы? Видимо, смерть родных и потерю дома, да?

Оборачиваюсь назад. Встречаюсь глазами с Зардисом. Он презрительно улыбается, показывая глазами на подводы, идущие улицей, а потом берёт себя за повязку на рукаве пальцами, подёргивая её. Вот, мол, таких мы и защищаем, господин преподаватель, пока вы пытаетесь учить нас как жить и как нам себя вести. Смотрю в ответ с грустью, киваю ему головой. Да, таких. Да, защищаете. Но кто защитит вас, дети, когда вы отправитесь по долгой дороге на запад? Кто?

12.

- Пра-пра-пра… - Шевалл пытается договорить, но у него не получается.

- Праздник? — Ланк приходит к ритору на помощь.

- Ага, пра-пра-пра… Ой! — Хукор пьяно икает.

Переглядываемся с логиком:

- Понесли? — спрашиваю.

- Понесли. — он соглашается.

Берём ритора под руки и неторопливо выносим прочь из залы собраний школы. Он уже слишком хороший, чтобы продолжать.

- Куда, как думаешь?

- Давай в секретарскую. — предлагает Ланк.

- Ага, давай.

Заносим это сопящее тело в кабинет Бодденас. Тут есть большой диван вдоль стены напротив её стола.

- На бок только кладём. Чтобы не… Ну ты понял.

Логик кивает.

Теперь бы ещё какое-нибудь ведро найти, чтобы оно рядом с головами стояло, чтобы бедняге-ритору не испортить пол в кабинете нежно любимой мной Селлари.

Ильчерил застывает в дверях:

- Сам вернёшься или довести? — и улыбается пьяной улыбочкой.

- Щас приду. Только возьму ведро в уборной, принесу страдальцу, - киваю на сопящего на диване ритора, - и приду.

- Ага. Ну давай, не теряйся! — логик довольно щурится.

Иду по вечерней школе. Преподаватели — тоже люди, представляешь себе? Тоже, бывает, нажираются до состояния нестояния, как и простые караульные Рубежной. Тоже отмечают праздники, хех. Тоже умеют петь песни и веселиться. А я-то наивно думал, что всё что они могут — только мучить детей бесполезными знаниями, поданными в омерзительно-взрослой форме. «Я сказала так, значит это действительно так». И сразу вспоминается мне наша словесность, эх… Пресловутая Летемах, Садатт её дери. Вот ведь вспомнится же! О, а кстати…

Слышу музыку. Не ту, которая Савар, а музыку. Ну, кто-то играет на тихогроме. До залы собраний далеко, поэтому это точно не оттуда. Ага, кабинет музыки… Неужто это эта играет? Погоди, ведро, сперва ведро, потом кабинет Бодденас, потом всё остальное. Дразнить гусей, конечно, весело, но Селлари, пожалуй, не заслуживает испорченного излияниями желудка ритора ковра.

Минут через пять снова иду к кабинету музыки. Какая-то мелодия… нет, я её не узнаю. Скажу смело: в музыке я профан. Ну, в Музыке. Если не говорить о простых горских песенках, от которых я так деланно морщился на перевале, то знаний моих не хватит на сильно много. Нет, классическую для танцев я знаю, Ирме Себиль нас выдрочила вальсами в школе ай-ай как. А вот насчёт остального… особенно пантеона Великих Композиторов — тут я явно буду блеять как новорождённый ягнёнок вместо ответа кто и что сочинил, и как это звучит.

Музыка стихает. Останавливаюсь у окна неподалёку от её кабинета. И этот день, последний день долгого-долгого 2108го тоже стихает снаружи: солнце укатилось, закаты отзакатывались. Горит пара фонарей на улице. В городе стоит тишина — не потому что мы ждём очередного обстрела «шайт», нет, потому что Чамра нынче празднует. Празднует Новый Год, свершение цикла, вращение колеса, восстановление мира и порядка, основание древа — названий много, а суть одна. Поэтому весь город решил ослепительно зажмуриться: война или нет, а праздник должен быть. Даже «зелёных повязок» почти не видно — все хотят провести это торжество дома или с коллегами, а не в караулах.

- А? Вы? — Савар выходит из кабинета и закрывает за собой дверь. — Простите, вы-то что здесь забыли?

Поворачиваюсь к ней от окна:

- Вы так красиво играли, госпожа Сибле! Засмотрелся в этот вечер и заслушался вас. — конечно, я немного пересаливаю, но в общении с ней без этого никак.

Иначе было бы слишком пошло и низко по моим стандартам.

Она явно смущается:

- Вот уж вы скажете! — чуть заминаясь. — Что, вернёмся обратно?

- Давайте. — чуть киваю ей.

Идём в сторону залы собраний молча. Музыка ещё живёт внутри меня. Это было что-то печальное и протяжное. Вроде журавлиного клика в конце жёлтого. Какие-то смутные ощущения бродят внутри моей души, что-то хочется сказать, а я и не знаю что.

- С высоких камней стекая,

Падает вниз ручей.

Пролетая с ветром, капли

Его воды

Становятся золотым блеском.

И солнце, что светит сквозь них,

Целуется с камнем.

Савар хмыкает:

- Это вы откуда?..

- Это из Нике, из Среброголосой. Моей любимой… — я как-то даже застеснялся своих признаний.

- Ммм! Поняаатно. — музыка кивает.

Дальше идём уже молча, каждый со своими мыслями.

- Ну-с… - она застывает перед дверьми в залу. — Сначала я, потом вы?

Передо мной мелькает далёкий образ Риде с точно теми же словами пол-года назад. Нет, не пол-года. В прошлой жизни. В позапрошлой, да.

Я чуть кривлю лицо в усмешке:

- Чтобы не подумали?.. — и показываю взглядом на двери, за которыми наши коллеги сейчас изящно откушивают вин и яств.

- Чтобы не подумали. — музыка спокойно смотрит на меня.

- Пожалуйста. — делаю этикетное. — Всё ради вас и вашей чести, моя королева!

Она чуть вздыхает, я отхожу прочь, Савар открывает двери, слышу чьи-то пьяные голоса, потом двери закрываются, и я остаюсь в полу-тьме снаружи. Там — праздник. Там — люди. А я здесь, в темноте. Смотрю как снизу двери просачивается свет сюда. Полоса света. Приглушённые голоса людей. Праздник! Город празднует, понимаешь?

А я? А что праздновать теперь мне? Во что верить? Чего ждать? Мне — туда, к ним? Или к себе? Что выбрать? Я застываю, не в силах решить что-то определённое.

Открывается дверь туалета, оттуда показывается деда Кхелодис в своей короне из сухих веток:

- От это я тебя, унучок, потерял. Ты чего тут мнёсси? Забыл чаго али как? — он подходит ко мне, стоящему у дверей, и хлопает своей широкой ладонью по плечу.

- Да я это… Отнесли тут Шевалла вместе с Ланком. Он нажрался, ну и… - неловко пускаюсь в объяснения.

- Ну и отнесли. Ну и молодцы. Ну что, пойдём? — берётся за ручки, открывая двери.

Меня затапливает светом и звуками праздника.

- Пойдём. — я покорно соглашаюсь, и иду следом за ним.

Новый Год затапливает стены кругом меня, поднимается выше пределов города, выплёскиваясь в мир вокруг Чамры. Унося с собой уставших от осады, от войны, от смертей и пожаров людей. Новый Год, кажется, это время для чуда. И вот все мы отчаянно хотим верить в него, в праздник. Надеяться на то, что будет лучше.

Потому что хуже уже некуда.

13.

Утро встречает меня больной головой. Да-да, как неново всё, как неоригинально! Нет бы мне не пить, нет бы мне сидеть у себя в каморке и смотреть на огни из школы снаружи. Утро встречает меня сушняком. Хочется пить, а во рту у меня побывали все окрестные кошки, как я понимаю. Вставать не хочется — хоть убей. Но… но кто позаботится обо мне? Кто поднесёт холодненькой из колодца? Кто умоет и приведёт в порядок? Кто?

И, вроде бы, я вчера точно не до состояния Шевалла выпивал. Лоттинус и Намуш тоже были оооочень хорошими. Их тоже… хотя нет, их забрали супруги. Жена же ритора о чём-то тёрла с нашими женщинами, и не особо переживала за своего супруга, а завуча и цифирьщика увезли домой. Один Хинвани, считай, почти не пил: роль Хозяина Неба обязывала. Должен быть строгим, должен следить за соблюдением Предвечного Закона и порядком в мире, да. А остальные — кто во что горазд. Нет-нет, ничего такого осудительного. Просто немного перебравшие с алкоголем люди, да. Как и я сам. Пели песенки. Третья из цикла «К земле» выдалась особенно буйной: Рамине, словесность, на втором куплете начала внезапно метать фарш себе под ноги. Вот эти строчки «к славе и силе твоей, матушка, взывааааем». И вот на «взывааааем» она и дополнила, так сказать, слово делом. Бабоньки наши заохали, мы с мужиками взоржали как кони, они на нас коситься начали — мол, ничего такого, человеку плохо, помощь нужна, а вы ржёте. Потом быстренько замыли пол, Семюр увели умываться. И дальше продолжили как ни в чём не бывало.

Мне только интересно: будут вспоминать словесности эту строчку потом в течение года или нет? И какие ассоциации у неё в голове будут? Нет, если бы дети узнали, то ей бы пришлось не сладко, это факт. Но вот свои коллеги, взрослые люди… Я вот, даже с похмелья вспомнив, сразу поржать захотел. Взываем, говоришь?

Ох, как же болит… а, не болит. И не будет болеть. Чуть-чуть почистить каналы. И всё, фокус — элементарный, да, ничего хитрого. Интересно, как там сейчас Рикё? Где они все: Амас, Рикё, Эола? Сомневаюсь, что войска Триумвирата обошли стороной поместье Симона. Сомневаюсь также и в том, что госпожа Амас и компания остались их там смиренно ждать. Надеюсь, подались куда-то подальше от войны, да? Хочется в это верить, по крайней мере, да, очень хочется.

Праздник закончился. Ни одной «шайт» в эту ночь не прилетело. Ну, по крайней мере, я до утра про это не слышал. Значит, и там, за городскими стенами, такие же люди как и здесь, внутри. Праздновали, да? Забыв о нас на какое-то время. Ээх… Как-то не верится даже, да, что там — такие же люди… Ладно, Йедо, замнём. Пора вставать и идти умываться. Вот что сейчас для нас с тобой важно. А не прочие мелочи. Рассуждать о судьбах мира, о пределах человечности, о великом — это всё, конечно, хорошо. Но и помимо этого у нас с тобой есть дела, понимаешь?

Иду к колодцу зачерпнуть воды. Снаружи — слишком ярко. Я какое-то время сперва сижу на пороге, закрывая глаза руками, чтобы привыкнуть к солнцу. Потом — встаю, болтаю головой, фыркаю, и иду к колодцу. Сад наш пустой, только деда Кхелодис и Новый Год у Первого Пламени сидят. Ну как сидят — деда-то вполне себе дрыхнет, как я вижу. А Новый Год — сидит рядом. Умываюсь. Пью долго через край бадейки холодную воду. Глоток за глотком. Пока желудок не скажет мне: готово, напился! Уух. Потом лью из бадейки себе на голову, растирая воду по волосам. Фыркаю как фыркают лошади. Уух. Теперь — посидеть на солнышке, придти в себя и можно начать вспоминать чего же там такого интересного было на празднике.

Иду обратно, накидываю старый пинджачишко из коллекции старика Кхелодис на голый торс. Проверяю угол за истопной: мне отчего-то помнилось, что я там вчера (уже сегодня под утро) метал фарш. Нет? Приснилось? Ну, судя по ощущениям с утра, всё моё оставалось при мне. Значит, поблазнилось. Теперь — в школу. Проверить как там всё.

Окна на первом этаже раскрытые. Внутри здания — чуть прохладновато, я бы сказал, но хорошо. Мельком прохожу первым этажом: всё, вроде, в порядке. Кабинеты закрыты, следов человеческой жизнедеятельности нет. Сойдёт. А что на втором?

Ну… примерно то же самое. Шевалл ушёл. Или жена увезла домой, не суть. А вот ведёрко, отнюдь не пустое, оставил. Ммм, как красиво выглядит: вот домашний салатик от жены Лоттинуса, который она принесла на праздник. Вот — рыба от старухи Симчез. Так бы и съел, хех, второй раз. Но… но боюсь, что я недостаточно собака для таких поступков. И ведёрку этому самое место в туалетной комнатке.

Замываю по-быстрому, оставляю на месте.

Зала собраний выглядит по-прежнему торжественно. «С Новым 2109м Годом!» висит посередине плакат. Какие-то дурацко-праздничные гобеленчики по стенам. Священный брак, Первое семя, Росток, Плуг Неба и прочая дребедень «грязи», народа равнин. Глиняные яблоки навалены в углу на сене. Столы убраны. Наши женщины после окончания цикла Старого Года прибрались. Тут только столы расставить, да и… Ну… Скатерти, конечно, надо стирать. Нет, не мне, а вообще. Скатерти тоже они приносили из дому. Чья где — я не знаю. Надо бы их собрать и оставить в стопку. Пускай потом сами разбираются.

Готово.

Что дальше? Пол я здесь замывать не буду, не моя зона ответственности. Столы? Ну давай расставим столы.

Прибрался. Почти как и было до. Сойдёт. Плакаты снял. Нахер они теперь? Хотя дети ведь рисовали… Ладно, оставлю, пускай потом решают что с ними делать. Позакрывал кабинеты. В музыке было пусто, да. Ну, впрочем, ожидать что госпожа Савар останется для того, чтобы первой со мной пообщаться в новом году, было бы глупо с моей стороны.

Вешаю ключи на стенке на первом этаже. Закрываю двери школы.

Снаружи, за калиткой, мнётся какая-то старушка.

- Бабушка, вам чего? Школа сегодня не работает.

- И пинджак мой здесь, да? — она косится на мою одежку. — Ясно-понятно всё с этим дурнем. Давай, молодой человек, открывай. — показывает проворачиванием кисти в воздухе что я должен сделать. — Дурака своего заберу.

- Это вы про Тигсара?

- Ага.

О, это его старушка, значит? Выглядит бодро. Тигсар-то, значит, ростом не вышел, а она-то всяко его поболе будет. У Тигсара вечно лицо чёрное от крошки с камня, а у этой — прямо как молоко будет. Голос, конечно, высокий и резкий, но другого от его супружницы я не ожидал.

Проходит внутрь. Оглядывается:

- Ну, где дурака носит?

- Простите. — каюсь. — У Первого Пламени спит. Он у нас вчера Старым Годом был.

Старуха усмехается:

- Веди!

Идём вокруг школы, за залой для танцев и курсом тела. Старуха вертит головой на ходу, осматривая как у нас тут всё устроено. Порой что-то себе бубнит под нос — я особо не вслушиваюсь. Хотела бы что-то сказать мне — сказала бы.

- Интересные вещи творятся! Камишта! Ты что здесь забыла? — старуха спрашивает Новый Год, сидящую у костра рядом с дедом Кхелодис.

- Охраняю покой дедушки. Он очень вчера устал, баб. Сторожу огонь. — девочка показывает на костёр. — А то больше некому.

В ответ на это старуха переводит глаза на меня:

- Вы-то зачем здесь нужны, а? Бездельничали? Свалили все дела на ребёнка? Не стыдно?

Я аж оторопел:

- Простите, я ушёл задолго до окончания праздника. Мне было не очень хорошо. Понимаете…

- Пережрал, да?

- Эээ… ну… можно и так сказать. — я смущён.

- И что? Ребёнка вот так взять — и оставить? Вы в своём уме? А если «шайт»? А если ещё что?

- Ооо, мать, богато же ты разоряесси! — дед Кхелодис открывает глаза. — Чего запиливашь мальчишку?

- А ты, пенёк старый, чего лежишь? А ну вставай! — старуха подходит к нему, тянет за руку. — Бесстыдник!

Дед Кхелодис в ответ только усмехается. Привычный, значит.

- И ты тоже собирайся! — бабка хватает за руку Новый Год.

- Ай, бабань, больно! — девчонка куксится.

- Пакость какая! — старуха стягивает с неё Корону Жизни.

- Вишь, какая она. — дед обращается ко мне. — Не женсчина, а буря!

- Эээ, старый ты придурок. — укоряет его старуха. — Вечно всё у тебя через одно место!

Короче, задала шуму. Из деда душу вытряхнула. Из Нового Года (оказывается, внучка стариков). Из меня тоже. И в этом я плох, и в том. И ещё пинджак стариковский, который она ему построила аж пятнадцать лет назад и он был как новенький, а теперь, мол, глядите какой стал… В общем, я даже немного начал понимать дедусю, который от неё сбегает в школу при первой возможности. Ведёт старика за руку как маленького, внучка семенит рядом. Идёт быстро, резко.

Закрыл за супругами калитку.

Вернулся в сад, к костру. Надо продержать Первое Пламя до полудня, потом можно будет погасить. Дурацкие суеверия равнинных людей. Ну… ладно, не буду выпендриваться: надо так надо.

Ну и бабушка! Ну и ураган! Как налетела-то! Всё не так, всё не этак. И мы-де плохие все, и бездарные, и не учителя, а учителишки. И школа-то задрипанная. И платят-то копейки, а директор себе второй дом в Чамре купила. Ууу, всё-то она знает, эта женщина. Я снова усмехаюсь, глядя в пламя. Нда-с. Дела-с.

А вчера-то что было? Вот что я хотел вспомнить. То, что у меня не болит теперь голова, вовсе не обозначает, что я что-то помню. Кажется, я ещё спустился вниз, в сад. Значит, Старый Год, которого исполнял Тигсар, проводили вместе с той малявкой, внучкой Кханик. Дальше — ссора и танцы. Нет, не так. Ссора и Танцы. Сперва мы ругались… Так, ладно, это помню. А с кем я танцевал после? Вроде, с Савар точно один тур прошёлся. Потом, вроде, была Яграмиль. О, точно, я кому-то ноги оттоптал и туфли поломал.

Встаю, иду к настилу. Это у нас тут импровизированная танцевальная площадка была. Точно: за ней валяется пара обуви. Сломанный каблук. Ммм, чьи бы это ещё были?.. Беру в руки обе, иду с ними к костру. Так, погоди, Йедо. Сперва была Амелара, да? И я ещё был вполне в себе. Значит, это не её обувь. Потом второй тур, я с Яграмиль. Уже чуть «лучше» был. Но, вроде, почти не спотыкался. Боги!.. Тхи крепкий! Так я этой Савар ноги оттоптал, да? Ооо… Хватаюсь за голову: кажется, это был слегка перебор с моей стороны. Она и так меня терпеть не может. А… я ж ей обещал взамен купить новую пару с получки. Ну это оригинально придумал: если город возьмут, то отдавать ничего не надо будет. Кхе, хитро, Йедо, хитро! И она, значит, потом выбросила эту пару и танцевала дальше с босыми ногами, да? О, я ей и на ноги наступил несколько раз.

Мда.

Список моих грехов по отношению к музыке становится всё больше. Как бы не прибила меня завтра!

Это если я ещё всё вспомнил. А что-то мне подсказывает, что…

14.

- Десятки… нет, сотни людей пострадали. Вы это понимаете? — Бодденас смотрит на них с недоумением.

Младшая Шьорете и Савинчеа в ответ переглядываются, затем Муйос говорит:

- Мы всё понимаем, но и вы нас поймите. Почему не зала для собраний, к примеру?

- Вы бы ещё спросили почему не подвал школы. — скорее себе под нос говорит Намуш, смотря в стол.

- Да, коллеги, почему не подвал? — с улыбочкой спрашивает Хинвани.

- Господин заведующий… — Бодденас смотрит на него с укором. — Вы-то куда?

- Да я так… разрядить обстановочку. А то уж больно серьёзно как-то всё. — он чуть заминается с глуповатой улыбочкой на лице. — Продолжайте, госпожа секретарь.

Кханик, как обычно, что-то записывает себе в книжечку. Сделать то, сделать это. Ей дела до наших прений нет.

Нет, конечно, я не спорю: помогать городу надо. Но и наших с курса тела тоже можно понять. Как-то ведь иначе это надо было сделать, да, Селлари? Может, для начала предложить нам на рассмотрение свой гениальный план, а уже потом, когда мы все вместе что-то решим, и заниматься? Чем вот так, за спиной всё провернув, и потом поставив людей перед фактом?

- Хорошо, коллеги. Я всё поняла. — Бодденас насупилась. — Всё сделала не так, всё неправильно. Давайте отменим все соглашения. Я сейчас же иду в управу сектора и говорю им: наша школе-де передумала. Господам Шьорете и Савинчеа не по нраву использование их залы не по назначению. Так вы хотите?

В ответ на её тон Кханик наконец-то откладывает книжечку в сторону. Потом обводит резко притихший кабинет взглядом. Смотрит на свою любимицу:

- Дорогая Селлари! Что случилось? Что у вас тут за спор?

Секретарь, увидя явное сочувствие к себе, тут же распускает перья:

- Понимаете, госпожа Амилаж… Я пошла в управу, я добилась приёма у префекта, я согласовала размещение беженцев, мы обо всём договорились. И вот теперь в школе, оказывается, все против этого блестящего плана.

- Ну все-то не все. — это Намуш вставляет свои две шаммы.

Хинвани в ответ чуть-чуть его ударяет локтём под ребро, а завхоз потирает ушибленное место.

Директор обводит нас глазами. Всех и каждого. Смотрит внимательно своим совиным взглядом:

- Высказываемся, господа преподаватели. Высказываемся. Кто за предложение госпожи Бодденас, поднимите руки.

Из восемнадцати человек шесть поднимают руки: сама Селлари (ещё бы!), Рамине, Амилара, Шевалл, Гидо и Ланк.

- Хорошо. А кто против?

В ответ выступают все с курса тела: Яграмиль, Темил, Шьорете-младшая, Савинчеа. Неожиданно вместе с ними выступает и Хинвани, наш завуч.

Директор немного удивлённо смотрит на этот внезапный демарш. Потом задумывается на секунду:

- Значит, пять-пять, да?

- Простите, госпожа Кханик. — подаёт голос наш Фезрет. — Шесть-пять.

- Господин Лоттинус! — бабушка-директор смотрит на него с нескрываемой улыбкой на лице. — Неужели мы будем считать голос инициатора?

- Простите, не подумал. — он резко стушевался.

Мда. Ну и ситуация. Кханик проводит взглядом с одной стороны стола на другую. Думает. Размышляет. Бодденас внезапно потупилась, стоит якобы из последних сил, опираясь руками на крышку стола, вот-вот рухнет. Видно, что в этой ситуации какое решение ни прими, а всё равно будут недовольные.

- Говорите, были у префекта? Как там старина Зайген?

- Осунулся. Устал. Огромные мешки под глазами. Огромная очередь. У всех какие-то проблемы, дела… Ждала приёма около шести часов.

- Ммм, ясно. — Кханик откидывается на спинку кресла. — Что ж, давайте тогда проголосуем. Тащите наш ящик, господин Сприла, вы ближе к дверям. — обращаясь ко мне.

Я хмыкаю (про себя), встаю и иду за нашим волшебным ящиком.

Через полчаса становятся известны итоги: девять «за», девять «против». Бодденас не голосовала, как и Кханик. Только мы, учителя. Директор хмыкнула, сказала что-то вроде «ну она же обо всём договорилась». И поставила свою печать. Секретарь радостно вспыхнула, поклонилась ей чуть ли не в пол, убежала довольная. Мы сочувственно смотрим на коллег с курса тела: они стали жертвами.

Но… что тут поделаешь?

После обеда надо встречать подводы с первыми беженцами. Встречать и размещать их в зале для танцев. Подушки, матрасы, кухню, пайки, занавеси и прочие глупости обещал выделить префект, как я понял.

Что ж… война идёт. Все платят свою цену. Даже нашей Яграмиль, госпоже талисману, досталось счетов на оплату.

15.

- Какие-то они все замызганные.

- Шшш! Кому сказала? — старшая Шьорете шлёпает по губам кого-то из своих учеников.

- Замарашки-замарашки! — начинает распевать на манер песенки девочка из второго года.

В ответ к ней подходит Спанохиоз и долго укорительно на неё смотрит, как он умеет. Она затыкается.

Переглядываюсь со своими. Лаута что-то обсуждает с Дхулвати, прислонив руку к её уху. Фран стоит позёвывая, отчаянно плохо изображая то как ему неинтересно. Деарис — будто столб проглотила. Чуть ли не по строевой. Истван ковыряет в носу, смотрю на него с укором. В ответ читаю по его губам «что?» и показываю ему на нос. Он закатывает глаза. Катает козявку пальцами, потом щелчком отправляет её в полёт. За остальных, вроде бы, не так стыдно. На всякий случай грожу Иствану кулаком. Он делает демонстративно испуганный вид. Теперь закатываю глаза уже я. Придурок, что и сказать?

В раскрытые большие ворота (которые открываются только два раза в год вообще-то) въезжает первая подвода. Мужичонка с замотанной головой равнодушно правит вперёд. Мы стоим живым коридором с обоих сторон. На подводе — человек десять: женщины, дети. Странное дело: дети не глазеют по сторонам, не шепчутся, не толкаются, не пытаются вывалиться за пределы подводы и побежать изучать новый для них мир. Это меня настораживает на мгновение.

- Какие-то они пришибленные все. — слышу голос Тиолле в спину.

Возможно ты прав, Фран. Пришибленные.

Вторая подвода. Тут уже есть немного мальчишек. С замотанными головами, с забинтованными руками. Их что, там били, что ли, всех? Эти-то что знать могли? Я недоумеваю про себя. Не могут же они быть такими зверьми, солдаты Триумвирата?

На десятой подводе поток останавливается. Всех выгрузили. Они сразу же собираются в кучку, эти жители Подола, оказавшиеся внезапно на территории занятой войсками Берара и компании. Впереди — мужчины и мальчишки. За их спинами, в середине, женщины и младшие дети.

- Будто звери какие-то. — слышу откуда-то сбоку.

- Да ты заткнёшься уже или нет, придурочный? — старшая Шьорете прописала кому-то оздоровительную плюху.

- Ай, больно! Чего дерётесь?

- Поговори мне ещё!

Я смотрю вперёд, на этих… не знаю, людей? Этих… жертв? Этих… это братство, которое противостоит нашему. На одной стороне: жизнь, улыбочки, шепотки, глупые замечания, грубость отдельных детей, интерес остальных. На другой — молчаливое… отрицание, что ли? Отрешение? Будто всё, что они делают, эти беженцы Подола, так это смотрят в себя. Видя в нас не то чтобы врагов, но что-то непонятное, чуждое, и поэтому нуждающееся в контроле пространства и решительности, если дело дойдёт до драки. Глупые сравнения, конечно, но… но я не знаю что ещё сказать.

Вперёд выходит Бодденас. Позорить нас, не иначе. Я сразу же прикладываю руку к лицу, чтобы скрыться от позора.

- Что, зуб заболел, господин преподаватель? — это Франу резко стало интересно.

В ответ показываю ему чтобы держал рот на замке. Тиолле кивает, делая нарочито-испуганный вид.

- Здравствуйте, дорогие наши гости! — начинает Селлари. — В этот славный день мы рады приветствовать вас на земле нашей школы. Мы понимаем как тяжело было вам, о несчастные, под властью мерзких захватчиков, этих бандитов герцогишки Берара и его прихвостней...

В общем, она несёт такую отборную чушь, такую бредятину, такую мерзость, что у меня невольно начинают ходить желваки по скулам. Ох, вот бы тебе твой муж по голове хоть раз треснул, дура, когда ты перед ним бы начала такое исполнять. Ох, вот бы земля под твоими ногами разверзлась и поглотила тебя, не выдержав твоего позора. Ох, вот бы твой язык отсох… - я проговариваю всё это про себя, чтобы заглушить тот позор, который она произносит.

- Достаточно, милочка! — Кханик подходит к своей любимице, останавливая её. — Кажется, им сейчас будет интереснее покушать и поспать. Правда, дети? — и смотрит внимательно на ребятишек с Подола.

В ответ кто-то из той толпы ей робко кивает. Директор улыбается этому крохе в ответ.

- Ну-с! Пойдёмте размещаться!

Бабушка взяла с собой ключи от залы для танцев и, переваливаясь как уточка своими старыми ногами, идёт к дверям. Беженцы равнодушно взирают на неё, на нас, на этот день в начале зелёного, на мир. И только между собой, когда они смотрят один на другого, я вижу какие-то отблески человечности, тепла и заботы. Будто бы они уже прочертили линию, отрезав себя от нас. Разделив два мира: того, что пережил войну и того, который о ней знает только из слухов и газет, и обстрелов «шайт».

Может, я слишком впечатлительный? Не знаю, не скажу.

Но разницу между ними и нами я точно вижу своими глазами.

Эта разница пугает меня больше, чем всё остальное, что я видел с начала войны.

16.

Уроки заканчиваются. И в этот день уроки тоже заканчиваются. Мир всегда пытается выправить на привычную колею свою бешеную четвёрку лошадей, несущих всех нас в неизвестное ещё будущее. И вот теперь — всё то же самое. Преподаватели понемногу уходят домой, дети исчезли, стоило только прозвенеть последнему гонгу. Дед Кхелодис пока ещё не пришёл. И остаюсь только я во всей школе — и эти страдальцы Подола в танцевальной зале.

Как-то непривычно это, скажу прямо. Я вроде бы привык к тому, что после обеда вся школа становится пустой и безлюдной, а тут… Будто бы у меня часть свободы украли, как бы смешно это ни звучало. Впрочем, сидят они тихо. Мужики только иногда выходят на крылец здания покурить. Видел пару раз мамочек, которые выводили на коротенькие прогулочки своих детей, а потом быстро и пугливо оглядываясь по сторонам уносили их обратно. А так — что они там делают, чем дышат, о чём переживают — не знаю. Да и не очень-то хочу знать. Это не мои люди, не моя земля, не моя война, не мои переживания. И, если бы не три дуры (Маэ, Дхё, Шу), то я бы давным-давно так далеко бы свинтил отсюда, что только б пятки сверкали. Поэтому…

Поэтому я выполняю все свои процедуры как обычно. Заявки на ремонт. Ага, в кабинете рисования шатаются крепления у двух мольбертов. Сделаем. Подоконник, кажется, отходит — рука Спанохиоза. Понял. Окно плохо закрывается, бедная Гидо жалуется. Ну-с, займёмся. Впрочем, в такую погоду как последние дни, она бы лучше переживала за то, чтобы окна открывались. Тепло, солнышко, чистое небо, всё зелёное (не даром же он «зелёный», правда?), яркое, живое. Ну, кроме проплешин на теле города после ночных «шайт», да и они, кажется, довольно быстро начинают зарастать. Я же говорил, что жизнь всегда сильнее смерти, да? Вот то-то и оно.

Через часик с небольшим я управился со всеми делами. Фуф. Сижу в нашем с Араниш кабинете, пью чай, который она любезно принесла из дому, смотрю в окно. Во дворе, в школьном дворе теперь очень тихо. Никто не прыгает на одной ножке, никто не обсуждает как лучше списать на очередной контрольной, не говорит об интересных местечках для разведки, и даже не смотрит искоса на детей первых двух годов, как это делают наши горделивые «зелёные повязки», да. Качельки не скрипят. Сироты-беженцы, видимо, то ли боятся так далеко отходить, то ли просто не поняли, что им можно играть и тут, хех. Ну и что? Думаешь, сходить рассказать? Неа, даже не подумаю.

Допиваю чай. Кажется, есть ещё немного крошки от печенья. Ага, вот в этой коробочке, в которой Эстерифика приносила его прошлый раз. Добираю пальцами. Ммм, вкусно-то как! А теперь можно идти в сторону истопной. Деда Кхелодис должен вот-вот подтянуться, расскажу ему о «чудных» переменах в школе. Может, вместе чего надумаем?

Ага. Как обычно, в такие моменты всё идёт не по плану. Снаружи, у калитки мнётся какая-то дамочка лет 40-45.

- Долго вы там? — кричит в мою сторону, стоило мне только выйти из дверей школы.

Оох. Этой-то что нужно? Отворачиваюсь спиной к дверям, скорчив недовольное лицо, закрываю замок, проверяю, сработал ли язычок. Потом неторопливо иду в сторону калитки.

- Как же долго вы возитесь, молодой человек! — тётенька начинает с наезда.

- Простите, у вас какие-то дела к школе? Так приходите завтра с утра. — я в ответ вежлив и тактичен.

- Я из управы вообще-то. Срочное управление по делам беженцев и временных переселенцев. Слышали о таком? — она переминается с ноги на ногу за забором.

- Не слышал. — качаю головой. — Я чем-то могу вам помочь?

- О да, можете. — она радостно кивает. — Для начала открыв эту дверь и впустив меня внутрь.

- А внутри вы что будете делать?

- Справлять свои обязанности, молодой человек! Не мешайте мне это делать, я вас всеми богами прошу.

Оох. Ну ладно.

Впускаю, открываю калитку.

Она застывает на нашей стороне забора:

- Простите за неловкий вопрос: туалетом у вас можно воспользоваться? — и смотрит с лёгкой улыбочкой.

Ааа, вот чего ты так внутрь-то хотела! Теперь понял!

- Прошу.

Веду госпожу из управы обратно к школе, открываю двери, показываю где у нас туалет.

Минут через пять она выходит обратно:

- Ну-с, показывайте. Где вы их разместили? Какие условия создали? Как они в целом?

Я быстрым движением закатываю глаза: понятно что сейчас будет. Госпожа начальник мне расскажет где мы обосрались, а я должен буду виновато кивать. Вот бы деда Кхелодис пришёл, я бы с радостью спихнул эту обязанность на него. У старика-то язык особый: как начнёт рассказывать какую-нибудь херню, так и не остановишь его. А уж после пузыря… А уж после двух… Ооо, госпожа из управы! Вот бы вам с кем поговорить, вот бы кому предъявы покидать…

Мда.

Старика ещё нет. Придётся вести самому.

В первый раз входим вместе в залу. Вижу занавеси, которыми отгорожены небольшие клетушечки. Типа как стены, да? Дети помладше, ползунки, собраны в группку, к ним периодически подходят женщины и проверяют как они там. Дети уже постарше — сидят в своей кучке, о чём-то перешёптываются. Никто не скачет, никто не играет, никто не прыгает. Часть женщин занимается готовкой: им выделили несколько плит на камешках, отгородили часть залы, и оттуда чуется дух еды. Невольно проглатываю слюну: меня-то никто не покормит нынче. Но уж у этих-то я просить не буду. Мальчишки сидят у стены, оперевшись на неё спинами, в своих почти одинаковых нарядах из бинтов — голова, руки. Мужики было колготились чего-то снаружи, покуривая и неторопливо беседуя, но как только увидели нашу «грозную» процессию, так сразу завернули внутрь здания.

Довёл, провёл, показал. Выхожу наружу. Пускай она сама с ними разбирается.

Какой-то старичок греется блаженно у крыльца. Прямо видно с каким удовольствием он это делает: зажмурившись как кот, как старый седой кот, раскинув руки подальше от себя, чуть ли не сопя от удовольствия. Иду к боку здания, сажусь на приступочек. Жду госпожу из управы обратно. Думаю о великом.

Минут через двадцать она выходит. Собирает какие-то бумаги, переглядывает их на крыльце. Потом кивает себе, упаковывая их в свою сумку на плече. Идёт ко мне быстрым шагом. Начинает, как я и ожидал, с предъяв:

- Ну, знаете ли!..

И всё-то у нас не так: и помещения не разделены, и пространства мало, и не предоставили бедным людям того, сего, шестого, двенадцатого. У них даже светильников нет! А что бедным детям делать? Ни книжек, ни игрушек не предложили. Пелёнки менять — так где пространство для стирки, сушки и тазы? Школа огорожена, так почему не предложили ключи от калитки, хотя бы пару штук? А то они будто заперты тут. Горячей воды нет, почему мы так экономим на камешках? Нужно всё лучше организовать, иначе она нажалуется префекту, а то эта самодеятельность, - тут она показывает рукой на танцевальную залу, - никуда не годится.

У меня уже голова пухнет, а она всё продолжает-продолжает-продолжает…

- Простите, госпожа управа! — прерываю её. — Вы понимаете, я здесь никто. Я не распоряжаюсь делами школы.

- Так давайте поговорим с вашим начальством о вашей компетентности. — наезд продолжается.

- Давайте. Завтра жду вас после десяти. Я вас лично с радостью проведу и к госпоже директору и к господину заведующему. Вы им всё-всё-всё это, что сейчас мне говорили, выложите. Пускай они занимаются этим, не я.

- Вы-то что? Почему нет? Разве это не общее дело? Разве у вас душа за них не болит? — она снова показывает рукой в сторону залы.

Я вздыхаю в ответ:

- Простите, не моя земля, - показываю пальцем вниз. — Не моя война, - перевожу его на север, в сторону городских стен, - не мои боги, - теперь указываю в небо, - и не моя зона ответственности. — тут развожу руками в стороны.

- Как… да как вы так можете! — её глаза опасно расширяются, а голос резко пропадает в конце фразы. — Неужели вы, вы, вот лично вы не понимаете, что сейчас происходит?

- Не понимаю, госпожа управа, и понимать не хочу. У вас всё? Давайте я вас провожу на выход. — показываю рукой в сторону калитки.

Она аж чуть не присела от удивления. Потом смотрит на меня во все глаза. Что-то там в голове у неё, видимо, щёлкает, она чуть кривит губы:

- Хорошо. Завтра приду. Вернусь. И обязательно поговорю о вас и вашей непатриотичной позиции с вашим начальством.

- Да пожалуйста! Сколько угодно! — киваю ей.

- Ну вы и хам! — её передёргивает.

Я вздыхаю про себя. Считаю до шести, чтобы не наговорить лишнего. Потом встаю и с вежливой улыбочкой говорю ей:

- Ну-с, давайте я вас провожу!

На обратном пути эта дамочка несколько раз оборачивается к зале, будто выискивая их глазами, свои причины чтобы быть здесь. Потом переводит глаза на меня, на неё сразу наползает какое-то пренебрежительное выражение лица, потом опускает глаза и смотрит уже только на дорогу перед нами.

Закрываю за ней калитку и она, стоя с другой стороны ограды, наконец-то говорит:

- Молодой человек! Если вы думаете, что вас не тронут, то попробуйте расспросить их о том, что случилось в Подоле. Может, это хоть немножечко прочистит ваши мозги от того бреда, который сейчас там есть.

Она снова кривит лицо и уходит прочь, на прощание скользнув по мне глазами.

Да пожалуйста! Кому хочешь жалуйся! Это не моё дело. И спрашивать я ничего ни у кого не буду. Начала с наезда и всю дорогу ела мне плешь. Мне кажется, так с людьми не разговаривают, особенно если хотят, чтобы тебя услышали и тебе помогли. Будто это всё нужно мне, будто госпожа управа ожидала, что я упаду перед ней на колени и буду просить прощения за все косяки школы. Дались мне эти проблемы, дались мне эти беженцы! Шли бы они все… Это дура Бодденас придумала, пускай она и расхлёбывает. А у меня и так есть свои проблемы: нет денег, нет жратвы, да ещё и… Ээх!

Грустно машу рукой этой дуре вслед.

Вот чего добилась, а? Что сделала?

Только меня расстроила.

Мда уж.

17.

Искоса наблюдаю за этими. Мужики вышли, покурили. Следом за ними — женщины. Потом дамы пошли в сад, мужики были рядом, охраняя, как я понял. Вернулись. Вывели детей на коротенькие прогулки. Дети — тихие. Не орут, ну, кроме ползунков, не разбегаются в разные стороны, не норовят всё обследовать. Постояли, подышали воздухом, и ушли обратно. Вот и всё. Дедушка-загоратель ушёл где-то через час внутрь залы. И будто замерло всё. Мда, интересное зрелище.

- Бездельничашь? — дед Кхелодис подруливает к истопной.

Из его штанин привычно торчат два горлышка.

- Как бездельничаю? — поднимаю на него глаза. — Этих пасу. — киваю в сторону залы для танцев.

- А там у нас теперь кто? — он прислоняет ладонь к глазам, чтобы лучше видеть против солнца.

- С Подола жители, оказывается. Бодденас выхлопотала деревенщину на постой, представляешь?

- А… Это страдальцы-то?

- Да наверное. Я сам не в курсе. — пожимаю плечами.

- У них был?

- Был. Дамочка тут такая пришла из управы, меня обругала за всё, вместе с ней зашли, посмотрел.

- И что скажешь? — дед переводит взгляд с залы на меня, щурясь на солнце.

- Да люди как люди. Ты чего ожидал? Что у них рога, что ли, выросли за неделю под властью Берара?

- Кхе! Шутник ты, Цайн! — Кхелодис посмеивается. Потом становится серьёзным. — Им ничего не надо? Не спрашивали?

- Не знаю. Сходи на разведку, если интересуешься.

- Экий ты ленивый! И нет бы сам!..

Старик кряхтит, заходит внутрь истопной, прячет оба пузыря (что, деда, делиться не хочешь?) и неторопливо идёт в сторону залы для танцев. Слежу с интересом: потёр с мужиком на входе о чём-то, поздоровкались. Зашли внутрь. Где-то через пол-часика — вышел обратно с давешним дедком, любителем солнышка. Неторопливо возвращается обратно, подмигивает мне, берёт один пузырь с собой и идёт к дедку, который явно его ожидает с нетерпением алкоголика. Старики идут как давние друзья куда-то в сад. Значит, чтобы попьянствовать, да? Ну и ладно, и хрен с ними. Мне-то что?

Думаю чем занять себя. Книги кончились. Мда, так бывает. Всё дочитал. Новых нету, школьная библиотека здесь довольно плохонькая, всё интересное я или читал — или читал. А уж сборники преданий Чамры — ооо, на кой мне это хрен? Будто меня этими сказками ещё в школьные годы в Аурье не накормили выше крыши. Поэтому и не знаю даже чем себя занять. Машина не работает, камней нет. Чёрный камень колоть? А где взять чёрный камень? Работы по школе? Да вроде, всё сделал ещё днём. С этими пообщаться? А ну их нахер, ещё мне не хватало делов. Вот посмотрим что завтра Кханик с Бодденас скажут, если та дамочка им накапает про меня. Да-да, посмотрим. Выпнут — и хер с вами. Пойду под мостом жить. Нашли тоже мне дурака! Этим служи, этим служи, перед этими кланяйся, Йедо, да ещё и перед теми не забудь!

Ээх…

Жизнь ты моя жизнь… Куда ты идёшь, а?

Минут через двадцать меня осенило: эта зассыха. Да, та женщина из управы. Я ж ей школу открывал ради туалета, так? А закрыл ли потом? Проверил ли?

Встаю, неторопливо разминаю ноги. Зеваю. Иду к школе.

Дёргаю дверь. Держится. Значит, закрыл, да? Хм… Вздыхаю, оборачиваюсь, намереваюсь пойти обратно к истопной. Замечаю у калитки какую-то дамочку.

Да блядь! Да как же вы мне!.. Опять из управы, да? Опять песочить мозги бедному Йедо? Ну вот на кой хер, а?.. Мнусь на месте: может, сделать вид, что не заметил, и тихонько слинять? Вроде же, не зовёт к калитке… Вздыхаю. Выдыхаю. Вздыхаю. Выдыхаю снова. Так, соберись, соберись, Йедо. Надо вытерпеть. Надо не сорваться. Всё будет хорошо. Хорошо, слышишь? Собираюсь с силами. Жму пальцы в кулак, чтобы держать себя в узде, до белизны костяшек. Делаю нарочито-спокойный вид, иду к калитке.

Дамочка стоит в пол-оборота с большой сумкой в руках.

- Простите, у вас дела к школе? — спрашиваю у неё максимально спокойным тоном. — Вы из управы?

Она оборачивается и пристально смотрит на меня. Шляпка, вуалька, обычный костюмчик. Ничем не примечательная женщина, я бы сказал.

- И всё-таки, это вы! — она откидывает вуаль на поля шляпки.

О. О. О.

На какое-то мгновение у меня сердце ушло в пятки. Буквально-таки. Я почувствовал, как оно остановилось, рухнув вниз. Я растерялся. Я забыл как дышать. Лицо побелело, я это чувствую. Вся кровь отлила от него к сердцу.

- Вам бы побриться, молодой человек. — она смотрит с состраданием. — Отощали на скудных осадных харчах? И ведь как знала! — она поднимает вверх сумку, которую держала в руках. — Я вам тут принесла круп, муки, мяса и яблок. Примете?

Я… не знаю. Я растерялся, да. Прокрутил у себя в голове уже несколько сценариев: сбежать, прикинуться канатом, уйти. Если она здесь, значит моё инкогнито раскрыто?

- Я… — заминаюсь.

Она в ответ быстро и коротко осматривается по сторонам:

- Не бойтесь, никто не знает что я здесь. Просто возьмите эту дурацкую сумку, она для меня тяжела. — протягивает её вперёд.

- Да-да, сейчас. — я отмер, отпер калитку, принял сумку у неё из рук.

- Усы с бородой вам не очень идут. Побритым вы выглядели лучше. Отощали, да? Дрянью какой-нибудь питаетесь, небось? — она спрашивает участливо.

Стою как дурак с сумкой. Оттуда торчат хвосты нескольких морковин. Не знаю что и сказать. Поднимаю глаза с земли, смотрю на её лицо:

- Простите, если я вас чем обидел, госпожа…

В ответ она машет на меня руками:

- Да что вы, что вы! Всё хорошо, молодой человек! Живы-здоровы… В наше время, — она чуть грустно улыбается, глядя на север города, — это самая лучшая новость. Я пойду, пожалуй, пока никто не понял, что я у вас была. — она опускает вуаль обратно, собираясь уходить.

Я как-то растерялся. Да, сумка в руках. Надо что-то делать. Но как, но куда… Что? Что-то я забыл, да? Мелькнула мысль — и пропала. Будто свет выключили в голове. Опоминаюсь, когда она уже отошла на пару теней от калитки:

- Погодите минуту!

В ответ женщина останавливается, и обернувшись чуть кивает мне. Мол, подожду.

Набираю ход. Быстрее, к каморке за истопной. Точно. Это же… это очень важно для меня. Добежал. Сердце стучится о рёбра. Кидаю сумку на топчан. Времени бережно ставить нет. Где же… где же… Нашёл! Прижимаю шкатулку с письмами к груди. Всё здесь: все мои слова, все мои чувства, все мои мысли к ней, к моей Шу!

Бегу обратно. Дождётся?

Дождалась.

Открываю калитку, подхожу к ней быстрым шагом. Зубы стучат по зубам, сердце заходится, забываю как дышать. Собираюсь. Отчаянно пытаюсь собраться.

Протягиваю ей шкатулку:

- Передайте это Шу, пожалуйста!

Сеженн Эрденхи, мама Шу, кивает мне. Берёт шкатулку в руки, вертит её, потом прячет в небольшую сумку, которую несла на плече.

Я низко кланяюсь ей вслед.

Провожаю глазами, а сердце, а глупое сердце просит бежать вслед. До их дома. До моей Шу. До счастья. До тепла. До нежности. До покоя.

Нет.

Не могу. Никак не могу.

Стою. Плачу. Ничего не могу сделать. Бессилен.

Шу! Как ты там? Шу! Слышишь ли ты меня? Шу! Я тоскую, я не нахожу себе места без тебя рядом! Шу!

Низко кланяюсь ей вслед. Госпожа Эрденхи уже завернула на улицу и не видит меня.

Вытираю глаза. Закрываю калитку. Застываю. Будто не знаю: куда мне теперь? Что делать? И как жить теперь? Куда?

Я не знаю. Я ничего не знаю. Совсем ничего-ничего не знаю больше.

Глава двенадцатая.. Одухотворённые люди.

А кто это у нас тут такой морковкой с утра хрустит? Как думаешь? Проснулся довольный: в кои-то веки не на пустой желудок засыпал. Сварил себе кашки, отрезал кусок копчёного окорока, пол-булки, съел яблоко… Сижу, блаженно хрущу морковкой на ступеньках у входа в истопную, смотрю на утреннее небо и солнышко. Вот-вот оно дойдёт до моих ног, выйдя из-за крыши школы полностью. Подползает полоской света неторопливо ко мне. Ух. А трава приятно холодит ступни и пятки. А день такой хороший, хех. Особенно, когда впервые за пару недель с начала войны можешь покушать от пуза. Правда, конечно, надо рассчитывать силы: жалованье мне придёт ещё не завтра, но… Но я постараюсь.

Морковка — чудо! Сочная, вот прям будто вчера вырыли. Сладкая, вкусная… Ммм… Оказывается, порой человеку очень мало надо для счастья, какую-то несущественную мелочь добавить — и всё, блюдо сложилось. Я смотрю на мир уже чуть веселее и радостнее, чем смотрел вчера. И надеяться на лучшее у меня получается проще, чем до встречи с матерью Шу. И письма я ей передал, а с письмами — и мои чувства. И будто какой-то громадный камень скатился с плеч, знаешь ли… Я всё не верил, я всё считал, будто бы возврата к прошлой жизни нету, это нереально. Ну, пока Герен не подсуетится, мне велено не отсвечивать. И я активно выполняю это предписание: почти не вылезаю за пределы школы, ни с кем не вступаю в политические дискуссии (Хённе Феритт, мой предшественник на посту преподавателя истории, погорел как раз на этом: пошутил не там и не о том в период, когда в марке активно шли чистки, после заключения союза с принцессой Нам), никого не лечу и стараюсь никак себя не проявлять. И даже при этом два человека меня прекрасно узнали, хе-хе.

Я задумался на мгновение: ну хорошо, плотник-то понятно как. Если он меня видел во дворце не раз, то даже учитывая мой маскарад с переодеванием и бородой, то всё равно, вероятно, что-то да останется: походка, привычка как-то говорить, акцент, который у меня наверняка ещё есть в каком-то виде, даже если я его не слышу (новоимперский — не родной, как понимаешь, для уроженца Страны Гор). В общем, какие-то мелочи, вероятно, могли меня подвести в глазах наблюдательного человека. Тут я без претензий, бывает. Я — не «народник», которые документы меняют чуть ли не каждый день (так говорят), вместе с легендой жизни, и легко приспособляются к новой роли. Я — простой паренёк с довольно извилистой жизнью, которая меня, конечно, покидала туда-сюда, особенно последний год. Но и этот этап, как мне кажется, это временно: как только разрешится судьба Чамры я хватаю под руки Маэ, Шу и мы уезжаем куда-то далеко-далеко. Насчёт Дхё я, всё же, сомневаюсь. Ей, как мне кажется, подойдёт другая судьба. А вот этих двух вполне реально уболтать и договориться с ними. Красноглазая дура, мечтающая о Великой Воинской Славе может реализовываться на этой стезе сколько угодно, только вдали от войны и битв: пускай караулит караваны с Тёплого Берега в Велад или Южный Союз. Уж на уровень местных-то разборок её сил вполне хватит, да. Ну а Шу? А куда я без неё?

Интереснее как раз другое: как госпожа Эрденхи меня вычислила? Вот чего я не понимаю. Значит, я что-то упустил, упустил глобальное или в своём поведении, или в своих поступках. Но что? В центр не ходил, праздники города пропускал, во всякие заведения не захаживал. Особенно в то кафе напротив Птичника с эклерами — это далось мне тяжелее всего. Где я мог проколоться? В чём? Если бы… ох, надо было её остановить тогда, расспросить, но у меня в голове и мысли тогда такой не было, понимаешь? Я о Шу думал, я ей хотел что-то от себя сказать впервые почти за четыре недели жизни без неё, а не о каких-то там мелочах. Это немножко меня тревожит: если простая женщина с лёгкостью разгадывает моё крайне простенькое прикрытие, то что же тогда Птичник? Уж там-то люди (судя по Ньёну) работают уж точно не глупее, чем госпожа Эрденхи. Вот это меня… ну, напрягает. Я потом ещё, наверное, ночь не мог заснуть. Не от переедания, вовсе не подумай, и не от того, что у меня пробило нижний клапан и я бегал в туалет по несколько раз за ночь, хех, с непривычки к жирной пище, а от моих переживаний, да-да, именно от этого! Это ж если она догадалась, то что мешает остальным догадаться, что я нынче в местной чамранской школе подвизаюсь учителишкой?

Потом я успокоился. Ну, или перестал есть в три горла. И заснул, впервые спокойно заснул с мыслью: это же война. Да-да, её как фактор я совсем было отбросил. А ведь у Ведомства Певчих сейчас есть свои заботы: представь, какой объём информации, какие потоки людей им сейчас нужно отслеживать? Искать шпионов (уже не мнимых, настоящих!), искать диверсантов, буде такие объявятся, искать паникёров, смотреть, чтобы цены не ушли в небеса, как они это было сделали в первые три дня осады… В общем, в том море дел, в котором утонули (и тонут) Птички, мои поиски — это такая кроха, такая капелька, что я могу спокойно жить на этом месте ещё хоть десять лет. Правда, десять лет в качестве заштатного учителя в заштатной школе — это совсем не то, кем я хотел бы быть. И уж точно не та жизнь, которую я бы хотел жить. Эх, вот бы ещё войны не было… И осады Чамры… Тхи крепкий! Прошу! Заставь этих мразей снаружи города уйти! Ну что тебе стоит, а?

Опускаю глаза с этого чистого синего неба над головой: ко мне идёт ковыляя тот старик, с которым деда Кхелодис на днях распивал бутылочку. Жду пока дойдёт.

Он останавливается и чуть щурясь говорит:

- Доброго вам утречка, господин Сприла! Не могли бы вы мне помочь? У меня есть до вас небольшое дельце.

Ого! Видимо, Тигсар ему рассказал обо мне. Удивлён манерам и обходительности.

- Конечно-конечно. — киваю ему. — Чем могу помочь?

- Это лучше видеть. — старик чуть клонит голову, разворачивается в пол-оборота. — Давайте сходим посмотрим вместе.

Ну хорошо, хорошо, мне не сложно.

Сейчас, только ботинки надену!

Утречко… утречко. Мда. Я уже не такой весёлый как чуть раньше. Стою у входа в школу, жду кое-кого. Ага, да, именно её.

- Доброе утро! — Рамине здоровается.

Я было хочу ей и этим утром напомнить про «взываем», но потом передумал: что-то не до шуток мне сегодня.

- Доброе. — киваю словесности.

Здороваюсь с Спанохиозом и Ланком. Намуш проскочил мимо, деланно не замечая меня. Ага, ну и ладно. Я не в обиде.

- Что-то потеряли? — это Хинвани обращается ко мне с улыбочкой.

- Не что-то, а кого-то. Не вас, господин заведующий.

- Да? Даже не меня? Ха, ну-ну. — он с улыбочкой и чуть ли не вприпрыжку идёт к школе.

Наконец-то эта показалась. Идёт вместе с Амеларой, о чём-то разговаривая на ходу. Обе меня не замечают, проходя калитку.

- Госпожа Бодденас! У меня к вам небольшое дельце. — говорю ей в спину.

В ответ она дёргается, будто наступила на что-то неприятное. Оборачивается ко мне:

- У вас? Ко мне? — и делает удивлённое лицо.

- У ваших беженцев к вам, я бы уточнил. — я вежлив и корректен, как мне кажется.

Подруги переглядываются:

- Ну я пойду? — Амелара как-то чуть испуганно отпрашивается, как девочка у строгой матери.

- Идите, милочка, я догоню вас позже. Это ненадолго. — Бодденас её отпускает.

Потом поворачивается ко мне:

- Ну? Что там у вас?

- Пройдёмте. Это проще показать, чем рассказать. — ага, я применяю тот же приём, что и тот дед чуть раньше.

Идём в сад. Старик курит трубку, сидя на приступочке, ожидая нас. Встаёт, отряхивая штаны, пока мы приближаемся к нему.

- Ну? Долго ещё? — Селлари, как мне кажется, уже чуточку раздражена.

- Недолго осталось, вон за углом буквально-таки. — я её успокаиваю.

Доходим до места. Показываю композицию на яблоне. На нашей, мать его, школьной яблоне.

- А… А… А… как это? — Бодденас, кажется, потеряла навыки речи. — А… что это?

Она пятится от увиденного, спотыкается об какую-то кочку, падает на задницу. Продолжает пятиться прочь уже сидя. Бедная её юбочка.

Мы с этим дедком понятливо переглядываемся: малохольная она, что поделать? Я ему показываю жестом на горло, он кивает, и неторопливо идёт прочь.

Подхожу к Бодденас, протягиваю ей руку:

- Может, встанете, госпожа секретарь?

Она нервно сглатывает, уводя взгляд с яблони.

Я было хочу отойти чуть в сторону, чтобы композиция ей оставалась прекрасно видна, но судя по её побледневшему лицу, Селлари уже хватит.

Поднимаю её. Отряхивать не решаюсь: кто знает, что она подумает и что мне за это будет. Беру под локоток на буксир, тащу за угол ко входу в танцевальную залу. Мужики-беженцы греются на солнышке, молча сидят у крыльца.

Бодденас оглядывается. Здесь уже не видно. Нижняя челюсть у неё дрожит, лицо бледное. Осматривает себя. Замечает испачканную юбку. Бросает трусливый взгляд на меня, будто это я сделал, потом открывает сумку, выискивая в ней косметичку. Достаёт платок, пытается оттереть грязь с юбки. Не получается. Растерянно смотрит на меня. Я жму плечами.

Выходит дед. У него с собой волшебный пузырёк. Забираю из рук, отвинчиваю крышку, протягиваю Бодденас:

- Выпейте, станет полегче.

- Полегше-полегше. — соглашается дедок, тоже смотря на неё.

Она принюхивается. Смотрит на нас вопросительно. Потом зажмурившись, как-то по-бабски нелепо отпивает несколько глотков. Долго пытается продышаться. Кхекает, хмыкает. Старичок даже ей по спине немного ладошкой постучал, помогая отдышаться. У госпожи секретаря на глаза выступают слёзы:

- Какая гадость! — она кривит лицо.

Забираю бутылочку, навинчиваю крышку, протягиваю обратно дедку. Он кивает, принимая ёмкость.

Смотрим вопросительно на Бодденас.

Она всё ещё пытается продышаться. Трёт переносицу. Кажется, даже часть косметики стёрлась. Теперь она выглядит человечнее, не тот привычный пустой образ, который секретарь носит на себе в школе: нет, тут даже проглядываются какие-то переживания, как мне кажется.

- У-у-уберите её! — она зажмурившись машет в сторону сада. — Если дети увидят, т-тто…

- Дети и не такое видели ужотко. — старик чуть вздыхает. — Привычные они.

Меня чуть режут эти слова. Дети такое видеть не должны! Но я молчу. Сейчас не мои слова тут важны.

Бодденас чуть подсобралась:

- П-простите, не ожидала. Наши дети, школьные, имею в виду. Снимите, пожалуйста. — и смотрит просительно на меня со стариком.

Переглядываемся с дедом:

- Ножик есть? — спрашивает он.

Достаю из кармана складной, показываю.

- Сойдёт! — он кивает. — Сейчас только за мешковиной зайду. — кивая головой в сторону танцевальной залы.

Старик уходит.

Бодденас передёргивает. Видимо, алкоголь начинает понемногу действовать: щёки госпожи секретаря чуть-чуть розовеют. Она переминается с ноги на ногу, оглядывая крыльцо, двери, мужиков, сидящих чуть в отдалении, школу, всё вокруг. Потом поворачивается ко мне:

- Как давно вы об этом знаете?

- Да с утра. Господин Кхарро пришёл ко мне, показал. Я не решался снимать её без ваших приказаний.

- Моих? — у неё глаза становятся как монетки в десять шамм.

- Ну, беженцы и вот это всё — ваша идея, госпожа секретарь. — клоню голову. — Значит, и ответственность за них — ваша. А как я без вашего дозволения буду что-то делать?

- Н-но… — она заминается. — Но ведь снять же нужно было сразу! А вдруг дети…

Дались ей эти дети!

- Простите. Не знаю процедуры. Не решился рисковать моим положением в школе. — я фиглярствую.

Бодденас было собирается что-то сказать, но звуки из её рта не идут.

Зато дедушка Кхарро идёт из залы, неся с собой кусок мешковины.

- Пойдёмте? — предлагаю Селлари.

- Н-н-нет. Давайте как-нибудь без меня. — её передёргивает.

- Всё равно без вас не решим, понимаете? Нужно идти к «синим», чтобы они зафиксировали кончину, что это не мы её убили тут. Узнавать, спрашивать, разговаривать. Это - ваше дело. — наезжаю на Бодденас, как она раньше наезжала на меня.

Мелкая месть страшна, ага.

- Х-х-хорошо, я что-нибудь придумаю. — она мелко кивает головой. — Но потом. Потом. Идите уже, Сприла! — машет на меня рукой.

Хмыкаю про себя. Иду следом за дедком в сад.

Он держит её за ноги, я не очень ловко забираюсь на ветки. Пилить верёвку не очень острым ножиком — такая себе затея. Хорошая, зараза, крепкая, плохо идёт. На мгновение опускаю глаза вниз: Йонас не смотрит, обняв её под колени. Решаюсь пережечь. Вот. Одно лёгкое движение — и готово.

Спрыгиваю вниз.

Принимаю печальную ношу у старика. Он расстилает мешковину. Кладу мёртвую на ткань. Кхарро кивает, опускается на колени перед ней, закрывая ей глаза, пытаясь вправить обратно посиневший опухший язык. Наконец у него это получается.

- Мабуть, эта дура ничего не решит. По глазам видно: баба в растерянности. — Йонас показывает глазами за угол танцевальной залы.

- Мда. Простите, не думал что она окажется такой… — волнообразное движение рукой, выражающее «слабость». — Сейчас тогда к старику Тигсару схожу, уж он-то не из робких.

- Да. Давайте. Я пока тут посижу, с Гарриче.

В голове мелькнула мысль, когда я уже отошёл на пару шагов прочь:

- Сколько у неё? — глазами показывая на самоубийцу.

Старик поднимает на меня глаза от её лица. Какое-то время тени чувств видны во взгляде. Что-то про затаённую боль и сожаление.

- Детей-то? Двое. Дочке одиннадцатый, сыну седьмой. — он нежно гладит её по голове, будто маленькую девочку-дочь перед сном.

Ветерок чуть-чуть разметал волосы женщины.

Киваю старику.

Иду прочь.

Тяжело. Да.

Значит, на двое сирот в этом мире сегодня ночью стало больше.

После урока Фран настырно стоит рядом с кафедрой. Остальные потихоньку собирают вещи и выходят, а этому всё что-то надо.

Дописываю пометки для следующего урока. Дописываю. Этот всё не уходит.

Поднимаю на него глаза:

- Ну чего ты здесь потерял, господин Тиолле?

- Вы так и не ответили на мой вопрос, господин преподаватель. — мерзавец делает этикетное.

Вздыхаю. Откидываюсь на спинку стула. Смотрю. Думаю. Стоит ли он моего ответа или нет? Тема-то щекотливая, как понимаешь. Конфликты на работе — не то, что следовало бы начинать на пустом месте. Если речь не идёт об музыке, конечно. Она-то первая начала, да-да, верь мне!

Через пол-минуты прихожу к решению:

- Хорошо. Отвечу, если только этот разговор не уйдёт мимо нас двоих.

Мимо как раз проходят Истван вместе с Шунхе. Ларо кривляется, пытаясь задеть гримасами Франа, но Фран делает, что не замечает его поведения. Обидевшись на игнорирование, наш дорогой Истван что-то шепчет в ухо Тиолле, проходя мимо моего стола, и с довольной рожей сваливает прочь из класса.

Девочки всё копошатся: Лаута расчёсывает чёлку, смотря в небольшое зеркальце и о чём-то попутно говоря с Гишу. Обе не торопятся. Показываю на них глазами Тиолле.

- Девочки, а вам не пора уже?.. — Фран подаёт голос.

- Ой-ой-ой, а кто это у нас тут развыступался, а? — Атрила сразу пытается его осадить.

- Я вот в отличие от вас, длинноволосых, учиться хочу. — Тиолле напускает на себя вид умника.

- Ты? Учиться? Пфе! — вступает в разговор Хитта, приходя на помощь своей подруге. — Тебе бы просто выслужиться перед учителем!

- Мне? — он, похоже, искренно возмущается. — Выслужиться?.. Ты что несёшь, а?

Дети начинают выяснять отношения. Вздыхаю.

Я могу пока вернуться к своим записям.

Через пару минут эти двое наконец-то свалили, судя по внезапной тишине.

Поднимаю глаза: Фран всё ждёт чего-то.

Смотрю на него как смотрят обычно на «дымящийся кусок лошадиного кала», но парень делает вид, что не понимает этого взгляда.

Вздыхаю:

- Ладно-ладно, я всё понял. Только никому, особенно Араниш, ни пол-словечка. — показываю большим и указательным самую крохотную мерку.

- Хорошо! — парень радостно кивает головой.

- Всё началось с того, что однажды Орлица потеряла яйцо… — начинаю было я.

- Несмешно вообще-то. — Тиолле меня прерывает.

Мда, в шутку перевести не удалось.

- Хорошо. Что ты знаешь о величии и о его жажде?

- Староста мнит себя великой. Атрила тоже. Истван просто придурок. Один я, - он тыкает себя пальцем в грудь, - нет.

Опять смотрю на него как на это самое:

- Вот в этом и причина. Ну? Я удовлетворил ваш интерес, господин Тиолле?

- Ни капельки. — парень мотает головой так, что волосы его перехлёстывают через голову. — Не считается, пока я не пойму!

- Да просто… просто понимаешь, как оно получается: своей истории нет. Вернее, не то чтобы нет, а она слишком мелкая, неприглядная. Вот и примазываются к чужому величию. Вот, мол, где наши истоки. Вот откуда мы берём начало! Так и тут, ровно та же история: не будут же тебе рассказывать чемешцы про то, как ходили по Тёплому Берегу, жрали ракушек, копали орехи, одевались в листья и больше ничего не делали, пока их оттуда не попёрли волны беженцев Первой Империи, заставив забиться в гнилой угол в приморских горах, и начать хоть как-то развиваться. И Священный Род, и Земля Священного Языка — суть дикари, которые пришли на территорию двух бывших имперских провинций, завоевали разрозненных местных, которые были рады ну хоть какой-нибудь сильной власти в тех местах, и теперь паразитируют на причастности к имперской истории. — я выдыхаю. — Ну-с, такой ответ вас устроит, господин Тиолле?

Он стоит со сложным лицом. Будто переваривает сказанное мной. Кривит брови:

- Не совсем всё понял.

- Дурацкие игры дурацких взрослых. Типа того, что выкинул идиот… — тут я оглядываюсь по сторонам, но никого кроме нас в классе нет, а в коридоре, кажется, тихо: большая перемена и обед у детей. — Селим.

- Он-то тут при чём? — Фран недоумевает.

- Тоже грезил величием. Тоже хотел добиться чего-то такого, чего все его предки хотели, но у них в силу тех или иных причин не получалось, и вот у нашего выскочки вышло проложить дорогу к цели. Ну, как он считал ещё пару-тройку недель назад, вместе со всей маркой. — я перевожу взгляд на окна в кабинете.

Где-то там за ними — городские стены, за которыми стоят большие «друзья» нашего Мечтателя, дурака и идиота, который вступил в глупейший союз с другой Мечтательницей. Приведя нас всех к интересным последствиям, да.

- А мой папа говорит… — начинает было Фран.

- А твой папа бывал во дворце? Разговаривал с Селимом лично? — решаюсь напустить немного гонору.

С Лауты, что ли, набрал манер? Эх я!

- А вы будто… — Тиолле немного обиженным тоном.

- А вот представь. Бывал, общался, могу говорить об ходе мысли у этого человечишки.

- Выпендриваетесь? — смотрит на меня с презрительным скепсисом.

- Да какое там… Век бы туда не ходил, ээх! — машу рукой в сторону.

- И? Опять причиной это ваше величие?

- По всей вероятности, да, друг мой. — поворачиваю голову от окна. — Ну, теперь ты успокоился?

- Ну… — он движением рук показывает клубок мыслей. — Может быть… А может, и неееет.

- Тогда думай. В следующий раз свидимся - расскажешь что надумал. — прогоняю его жестом руки. — А пока - кыш!

- Ну ладно. Тогда пойду. — парень горбится, берёт свой рюкзачок в руки, и неторопливо выходит из кабинета.

Вспоминаю что хотел спросить. Фран уже выходит с кабинета. Говорю ему в спину:

- Старосту-то куда потеряли?

Он останавливается. Поворачивается ко мне с каким-то задумчивым видом:

- Вы мне?

- Тебе-тебе. Не слышал про Деарис ничего?

Он пожимает плечами:

- Она со мной не разговаривает. — чувствуется лёгкая обида в голосе.

Киваю в ответ мальчишке, отпуская его. Нет так нет.

Интересно, кстати, о чём она думала, смотря на утреннее небо в последний раз?

Нет, погоди, Йедо, не вспоминай. Думай лучше о чём-то хорошем.

Кстати, если про хорошее... А не сходить ли нам с тобой до столовой на пол-ноги? Бабушка Симчез обещала мне плюшки из моей муки испечь… Может, сладенькое поднимет мне настроение? Как думаешь?

Сижу рядышком с Тигсаром. Старик о чём-то в пол-голоса разговаривает с Йонасом, старшим беженцев. Жду. Смотрю. До выноса ещё с час.

Бабка Тигуш, жена Тигсара, плавно напевает что-то, крася самоубийце лицо. Что-то там про тревоги, про мир в тенях, про долгий путь. Процедура интересная: я на похоронах в низине никогда не был.

Покойницу обрядили в серовато-белое из некрашеной шерсти платье. Потом долго колдовали над лицом: промазывали его каким-то солёным раствором, потом стирали, потом бабка взяла кисть с растёртой охристой краской и долго вырисовывала что-то на лице: линии у глаз, линии от глаз вниз и вокруг щёк. Узор показался мне сложным, диковатым, но красивым.

На шею ей одели ладонку с каким-то семечками: то ли яблоня, то ли рожь, я не вникал. На пояс — ножны с ножиком. Что самое забавное, так это то что ножик — деревянный. Полностью из деревяшки. Старик вырезал вчера вечером, сидя на завалинке у истопной, я ещё думал, что внучке поиграться, но не угадал. Он был для этой.

Подготовили и небольшой факелочек на палке — промасленная пакля на палке, только бери и поджигай. Потом долго бинтовали-укутывали ей ноги до колена снизу. Потом — какие-то неудобные чуни с жёсткой деревянной подошвой. Аж к пальцам ног привязывали какими-то ремешками.

Старуха послала младшенького покойной на улицу, чтобы нашёл и нарвал ей свежих цветов. Сказала искать только с красными и белыми головами. Он принёс чуть ли не охапку с себя ростом — это же чтобы мама была красивой. Потом она заплетала ей волосы, долго расчёсывая, соединяя их по прядкам с цветами и лентами зелёного цвета, принесёнными ею из дома. Получилось красиво, соглашусь: будто бы букет в волосах. Из стебельков накрутила небольшие травяные колечки, которые надела на пальцы левой руки покойнице. На правую же — небольшой браслет из опять же дерева с резьбой. Бабка сделала интересное: разрезала небольшой корешок пеструшки, подозвала к себе обоих детей самоубийцы, сунула им по дольке и сказала подышать. Бедные дети не выдержали и пол-минуты, начав рыдать от его резкого аромата. Старухе только то и надо было: протёрла потом платочком лицо сперва старшей, потом младшему. Потом — обвернула этим же платочком деревянный браслет, попросила нож, кольнула слабо в пальцы детей, собрав по паре капель крови, а потом долго жевала старыми зубами листочки ежовики, чтобы залепить эти крохотные ранки.

После — начала петь и приговаривать про какие-то там узы сердца, узы крови, узы печали. Надела покойнице этот браслет на руку.

Ей помогали две бабёнки-беженки. Знакомые, видимо, этой… как там её? Гарриче Айоро, если я не ошибаюсь. Старуха начинает песню, эти ей подтягивают. И всё споро, и всё вместе с делом. Каждую процедуру пропевают и только потом делают. Получилась у них в итоге красиво раскрашенная нарядная кукла, а не это скучное серо-белое лицо с сине-чёрными пятнами, каким оно было вчера утром.

Бабка спрашивает, обращаясь к своей младшей помощнице:

- Сготовили?

- Сготовили, так есть! — та кивает, опустив глаза в пол.

- Молодцы, хвалю!

Я хмыкнул про себя: это вот эта вот бабка, которая всех нас костерила почём зря после Нового Года, которая деду Тигсару продыху не даёт — и кого-то хвалит? Но я задавил смешинку: не время и не место.

Младшенький крутился где-то неподалёку. Потом подошёл к нам снова с красивой ромашкой.

- Я тебе ещё нарву, ты только не сердись на меня больше, мамочка! — шепчет громким детским шепотом он, кладя цветочек ей на грудь.

Мне стало нестерпимо и жутко. Сжал руками колени и изо всех сил постарался не разрыдаться. Перевёл глаза в пол. Когда поднял их обратно — мальчугана уже не было рядом. Только цветочек и остался. Старуха смотрит ему вслед с какой-то неизбывной грустью. Потом опоминается: достаёт из кармана своей кофты платок и повязывает его покойнице на голове.

- Приехали, готовсь! — мужичонка-беженец входит в двери залы.

Переглядываемся с Кхелодисом: значит, пора.

Поставили в подводу гроб, уложили бережно, будто живую. Идём следом: я, Тигсар, его бабка, старшенькая покойницы, две женщины, которые помогали обряжать её, паренёк лет семнадцати, и мужичонка в чёрном пинджаке. Улицы Чамры ещё пусты: горожане отсыпаются после ночных «шайт». Идти нам до парка на Лесной: там, оказывается, теперь временное кладбище города. Бодденас вчера сбегала в управу, ей там всё объяснили. Выдали нам и номер могилки. Я как-то нелепо и неловко вспомнил ту сцену с Рестел, когда она приходила к нам в Птичник за братом. Там тоже были цифры и буквы. Пустое сочетание для несведущего человека. А для остальных — трагедия и чья-то жизнь. История повторилась, только тогда я был совсем в других заботах и не обращал на неё внимание. И вот теперь — сам оказался в такой похоронной процессии.

Утро, раннее утро зелёного. Солнце ещё не осветило все улицы полностью. Стоят клёны и берёзки дорогой, машут своими веточками-листиками новому дню. Лошадка идёт неторопливо, подковы постукивают по плитняку. Мы идём молча: я не знаю что сказать, что стоит говорить. Кто потупил взгляд в землю, кто оглядывается по сторонам. Старшенькая идёт следом за низкой подводой, иногда подходя ближе и бросая взгляды на мать, будто не веря, будто стараясь в последний раз на неё наглядеться. Что с ними будет теперь, этими дважды сиротами, которые оказались ещё и без матери? Я не представляю. Не хочу думать об этом.

Небольшой подъём. Площадь. Раньше тут было не протолкнуться от подвод, от колясок, от платьев, от костюмов и кителей. А теперь вот — абсолютно пусто. Ворота парка… ворота кладбища открыты. Тут где-то играли мелюзга. Мамочки ловили своих сорванцов. Скрипели колёса колясок, шли влюблённые. А теперь вот — поляны у входа обросли иными гостями-постояльцами. Столбики выкрашенного чёрного дерева теперь здесь. Куда ни кинь взглядом — поле столбиков. Странно, думаю, прошло с недели две осады всего, откуда это всё взялось? Ещё в золотой гуляли тут с Шу — ничего не было. Это уже такая прорва людей отправилась по долгой дороге на запад, да? Оглядываю — от края до края. Громадная поляна, я б её за минут за двадцать бы прошёл. Их, кажется, станет больше: с другого края, с третьего сектора, подруливает такая же процессия. Может, чуть пышнее нашей. Может, чуть бледнее. Мы идём в разные места — их место с северного краю поляны, у нас — с восточного.

У входа к этому морю мёртвых поставили будочку-времянку. Оттуда выскакивает молодой ещё в принципе парень, мужичонка, может. Старуха Тигуш протягивает ему какие-то бумаги для похорон, которые вчера принесла Бодденас. Тот мельком пробегает их взглядом, потом осматривает подводу, лицо самоубийцы, кивает — да, всё так. Показывает куда нам править.

Стоим у заранее вырытой могилы. В головах — табличка. Цифры и буквы. Мужичонка в чёрном пинджаке её вытянул — больше не понадобится. Теперь тут будет новый чернёный столбик с именем этой дуры.

- Поставьте. — командует нам Тигуш.

Мы вдвоём с чёрным пинджаком вытягиваем гроб с подводы. Дед Кхелодис чуть замешкался: две небольших крепких стульчика под гроб подают женщины, помогавшие её украшать. Ставим.

Старуха приступает к своим песням: куда ты уходишь, любушка? Куда торопится твоё сердце? Останься с нами, посиди с нами, поём тебе песни, выпей с нами хлебного вина, съешь пирога и печева, порадуй нас в последний раз.

Потом допевает. Смотрит вопросительно на младшую помощницу. Та ойкает, забирает из подводы сумку с едой.

Последняя упокойная трапеза: пирог, вино, печево. Садимся по-простому, на землю. Первые куски и первый стакан — покойной. Молча едим.

Тигуш кивает. Новую песню на три голоса. Смотрит на нас с чёрным пинджаком. Тот спохватывается: несёт мне ремни. Обвязываем гроб по-хитрому, спускаем вниз. Потом он резко дёргает, ремень развязывается, а гроб остаётся внизу. Чтобы, значит, лишний раз туда-сюда не лазить. Умно!

Старуха собирает крошки. Те куски пирога и печева, которые предназначались покойной, мелко крошит. Собирает их в небольшую холщёвую сумочку. Просит помочь опустить её к покойной. Делаем.

- Ну, Каринга, прощайся с мамкой: до обещанного года не увидитесь более. — Тигуш обращается к старшенькой.

Та ей кивает, спускается ступеньками вниз, стоит, держит мамку за руку, о чём-то с ней говорит. Потом прислоняет холодную ладонь к своему лбу, целует пальцы, опуская её обратно. Помогаем ей выйти наверх, подаём руки.

- Закрывайте. Она уже там. — старуха говорит нам с пинджаком.

Берём крышку, гвозди, два молотка. Он забивает ноги, я голову. Вылезаем из могилы.

- Первую мерку — дочери. — старуха оглядывает нас с каким-то мрачным торжеством.

Старшенькая выходит, берёт своей детской ладошкой комочек земли, разминает его пальцами, потом кидает вниз. Подходят остальные: те две женщины, паренёк. Потом она уже смотрит на нас троих, мол, заваливайте. Я, Тигсар, пинджак работаем не торопясь. Минут через тридцать всё готово. Дед ещё подравнивает сверху, стараясь сделать поаккуратнее.

На обратном пути сдаём табличку этому парнишке, который караулит в будочке-времянке. Появляется какой-то чиновный хер:

- Героические женщины, знаете ли, у нас тут в Чамре! Не прощают насилия! Не терпят-с, да! Ведь она уже не первая и даже не десятая, кто решил показать этим мерзким захватчикам, что наших людей не сломить. Дух! Сердце! О, какие же стойкие они, наши люди.

Он несёт эту чушь, а стыдно мне. Остальные слушают его славословия потупив глаза в землю. Кто-то не понимает, думаю, пошлости этих расхожих фраз. Кто-то ещё проживает в себе потерю, как трое её ближних: дочка, тот парень, и мужичонка в пинджаке.

Наконец-то поток пустых слов останавливается. Чиновная харя оглядывает нас с гордостью: своё дело он сделал. Опошлил и изолгал всё. Уходит. Бабка Тигуш поднимает глаза от земли, оглядывая нас. Кивает, мы идём к выходу.

Неужели, подвиг? В смерти — и подвиг? Неужели и правда — сила духа? Не слабость, не трусость, не желание сбежать от боли? Неужели, гордость? В этом? Серьёзно? Двое детей, Тхи крепкий! Двое! Неужели хотя бы ради них нельзя было остаться?

Не знаю. Я там не был, в Подоле, когда солдаты творили то что творили с этими бесправными, беззащитными женщинами. Я им не судия и не Яллих, чтобы судить их дела. Но когда я вижу ребёнка, который остался один на свете, мне становится нестерпимо тяжело на душе, понимаешь? Больно становится.

Неужели и вправду — подвиг?

Я не знаю.

Ничего-то я больше, кажется, не знаю.

Идём обратно. Лошадка чуть постукивает подковами, колёса управской подводы крутятся и крутятся, как мысли в моей голове.

А выхода, кажется, нет.

Неужели?..

Пятый год, кажется, уже почувствовал ветер свободы. Ну, или они решили так для себя. Половина парней с пресловутыми повязками. Будто бы это — какой-то артефакт древних, прибавляющий самомнения к носящему его. Смотрят на остальных сверху вниз, даже на учителей. Мда, недоросли… Меня слушают в пол-уха: Зардис смотрит с откровенным презрением. Мол, я бы вместо ваших сказок шёл бы сейчас на воинские сходы. Тренировался бы с мечом или копьём, ага, под руководством отставника из Регуляров. Остальные, кажется, подражают своему лидеру. Девчонки разве только не очень впечатлены: Ажите пишет, Коухани тоже, Ларнатти сидит с серьёзным лицом. Одна дурочка-Хоувре шепчется с Шорном, «повязанным». Ну-с, влюблённые, что с них взять.

Думаю, уроки им уже не впрок: недостаточно взрослые (с моей точки зрения), чтобы нести полную ответственность за себя, недостаточно дети, чтобы погружаться в знания. Застряли где-то ни на том берегу, ни на этом, и за собой воду мутят. У нас тут развал Империи, у нас тут конфликт между Айявори и Болетой и Сорелатом, у нас тут становление Чемеша, у нас тут вторжение нахин-цев, у нас тут постоянное отползание северной границы Атинвала, которое наконец-то замедлилось: первые белые деревья. У нас тут подчинение Ганраттского «королевства» (прости, не согласен с официальной терминологией, эту варварскую деспотию я назвать королевством не могу) и много чего ещё. И религиозный вопрос, и языковой, и… А этим что? Хоть кол на голове теши. Но я не меняю регламент: сказано провести урок у пятого года — я провожу.

Слышу спасительный гонг:

- Ну-с… На этом на сегодня всё. — клоню голову им.

Век бы вас не видел, бездельники! Валите-валите!

Парни собираются компашкой «повязанных», идут вместе высокомерной кодлой. Башу косится на Лею Ларнатти, нарочито отставляя руку с повязкой подальше, чтобы она заметила. Но девчонка дописывает что-то в тетради. Потом ставит точку, поднимает на меня глаза, хмыкает. Начинает собираться. И пожалуйста, и побыстрее — мысленно подгоняю её.

Потом закрываю кабинет и иду в сторону выхода.

Хочется, знаешь, простого человеческого посидеть на улице на крылечке, покушать, отдохнуть.

Разложил перед собой еду: Симчез в пару с Ганотти мне приготовили отличное жаркое с брюквой, морковкой и рисом в качестве гарнира. Яблок насушил в истопной, сжёг потихоньку три старых стула, хе-хе, вот вам, господин Намуш. Заварил себе компотику к такой вкуснятине. Оох! Как же хороша теперь жизнь! Дети прохаживаются по школьному двору: первые два класса играют в догонялки. Девчонки оккупировали качели, парни — крутятся рядом с перекладинами. Третий-четвёртый разучивают какие-то дурацкие па — у них тут скоро зачёты будут у наших дорогих Яграмиль и Темил. Вот и тренируются, значит. Вижу как парень отдавил ноги девчонке, та на него наорала, наистерила. Подруги её отвели в сторону, успокаивают. Парень как-то растерянно смотрит вокруг, хех, а поддержки не находит. Мда-с, я сразу вспомнил о…

Ну уж неееет! Нееееет! Делаю панически круглые глаза. Вот почему, почему когда я о ней вспомнил, она решила меня найти? Я же ещё не доел даже. Стараюсь ускориться, набиваю рот, почти не жуя.

Всё равно не успеваю.

- Я присяду? — спрашивает музыка, показывая на ступеньку ниже.

Дожёвываю, чтобы не быть грубым:

- Кхе-кхе. Пожалуйста. Чем обязан? — запить, запить быстрее, пока колом не встало в горле.

Уух.

Полегчало.

- У меня к вам разговор. — музыка так же как и я до этого смотрит на детей во дворе, не на меня.

- Простите, госпожа Савар, думаете мы успеем? — поднимаю глаза на положение солнца.

- Успеем что?

- Переспать, пока не закончится большая перемена. — я как обычно.

- Пере… что? — она оборачивается ко мне с опасно расширившимися глазами. — Опять эти ваши казарменные шуточки, Сприла?

- Да нет. Почему? Я вполне серьёзен. Раз дама приходит к неженатому молодому человеку с визитом в его жилище, значит она его хочет.

- Я??? Вас??? Вы в своём уме???

Какой голос у неё сразу прорезался, правда? Не даром же она Сибле-труба.

Я довольно хмыкаю: снова получилось вывести её из себя. Уже не зря пришла.

- Вы, да. — киваю. — Меня, да. Я же такой привлекательный. — деланно выставляю корпус вперёд, поднимаю подбородок вверх, чтобы она мной полюбовалась.

Вместо этого музыка смеётся. По-простому, беззлобно:

- Простите, но для меня даже безродный чемешский кобель красивей вас.

Я сдуваюсь.

Ну и пожалуйста. Ну и не нужно.

- Так что вас привело ко мне?

- Женщины на вас очень сердятся, Сприла. Вот я решила донести до вас эту мысль. Вдруг вы захотите исправиться? Надо и даже такому как вы дать шанс это сделать.

- Компот будете? — я встаю.

- Да, давайте.

Подогреваю чайничек. Отсыпаю сушёных яблок в две кружки, завариваю. Пока дети развлекаются и бездельничают, музыка пришла мне покапать на мозги. Отлично. Замечательно. Я что-то опять сделал не так, да? Голос совести, тоже мне.

Протягиваю ей кружку:

- Прошу.

- Спасибо. — она кивает.

Ждём пока остынет. Девчонки прыгают на одной ноге через верёвочку. Кошусь на Савар: она считает количество прыжков слегка вслух. Забавно. Улыбаюсь краешком рта. Кажется, и эта не слишком любит играть в взрослую.

- Вы хоть понимаете где совершили ошибку? — второй раз с начала разговора музыка смотрит на меня.

Поднимаю брови. Если бы я знал. Отпиваю горячего компотику. Ох, хорошо.

- Даже не могу представить. Как по мне, так я вёл себя идеально.

- Хорошо. Я насчёт поза-позавчерашнего. Припоминаете этот день?

- Поза-поза… Хм… — я задумался.- Нет. День как день.

- Я про повешенную. — Савар решается уточнить.

Фыркнул от изумления. Чуть-чуть забрызгав себе штаны. Ну вот…

- Какая-такая повешенная? Это мы, может, со стариком Тигсаром её повесили? Что за чушь? Вы хоть понимаете…

- Тише! Дети! — она показывает рукой в сторону двора. — Я вас и так прекрасно слышу.

Отставляю кружку в сторону. Ерошу себе волосы, массирую ладонями лоб и переносицу. Ничего не началось, а уже голова болит. За что она так с моим черепом?

- Не понимаю что не так.

- Не понимаете? Да Бодденас потом до вечера была в шоке. Мы её чаем отпаивали с конфетами — и то не помогло! Она говорит, что с того дня засыпает плохо: всё эта ей снится, ну, из школьного сада. — музыка показывает глазами в сторону танцевальной залы. — А ведь всё вы, вы виноваты! Зачем показывали? Чего хотели добиться?

- Простите, мы с вами друг друга не поймём: дурость с беженцами была идеей госпожи секретаря. Значит, она несёт за них ответственность. Значит, всё что случилось или случается с ними, это её проблемы. Не мои, - показываю на себя, - не ваши, - перевожу палец на Савар, - не детей, - перевожу руку в сторону площадки перед школой, где школьники дурачатся сейчас, - а её и только её. Пускай знает цену тому, во что вписывается. А то получается, что ими занимаемся только я и Кхелодис. А Селлари ваша где была позавчера? Почему я не видел её на похоронах, а? Почему только нам с дедом это надо? Как что случилось, так к кому эти беженцы идут? К ней? Ага, хрена с два. Ко мне или к Тигсару. Удобно устроилась ваша Бодденас! Всё сделала-де, и руки умыла. Ловко!

Музыка молчит. Смотрит на меня, чуть округлив глаза. Пожалуй, я немного перегнул, но эти дурацкие предъявы на ровном месте кого угодно вывели бы из себя.

- Хор-рошо. — она кивает через пару минут, обдумывая что-то. — Я вас поняла. У вас была своя правда. У Бодденас — своя. Ситуация оказалась сложнее и не настолько однозначной, как я думала. — Савар извинительно клонит голову.

Я даже немного растерялся.

Думал, она будет стоять на своём до последнего.

- К вам у меня претензий нет. Не за что извиняться. — говорю музыке.

- Ну… — она слегка заминается. — Кажется, я поспешила с выводами.

Музыка встаёт, протягивает мне почти нетронутую кружку с компотом:

- Спасибо за разговор. Было интересно. — кивает и идёт обратно.

Ну, раз ты не допила, то допью уже я. Не выливать же под овраг, правда?

Хотя сама ситуация, конечно, меня не порадовала. Значит, дура-секретарь нажаловалась всем своим подружкам. Вот, мол, какой он плохой, бяка-бяка, травите его. Оох.

Мило. Мило, что и сказать.

Мда. Крепко же я задумался. Пора и на уроки возвращаться. Кружки потом ополосну, пожалуй.

Оох. Зелёные повязки связались с каким-то парнем из беженцев. Спор на повышенных тонах заканчивается тычком в грудь. Парень падает. Повязанные встали над ним.

Ну вот… Опять мне решать вопросы с этими сраными беженцами!

Уже бегу! Только драки не хватало ещё. Тьфу, ну что за дети…

Гато и его компашка удаляются с видом победителей.

- Герои хреновы! — говорю им в спины.

Кодди повернулся на ходу, извинительно кивнул головой, мол, не у всех нас с совестью проблемы. Киваю ему в ответ.

Мда.

Что же вы не поделили, дети?

Этот с разбитым носом улёгся поудобнее на лужайку, лицо закрыл локтём. Встаю над ним, заслоняя ему солнце.

- Что у вас тут случилось? — спрашиваю. — Что не поделили?

Он неторопливо убирает руку под голову. Ага, забинтованная башка с небольшими подтёками крови под ноздрями. Кажется, ещё синяк будет на скуле.

- Ваше какое дело? — хриплым голосом отвечает.

- Да мне-то, в принципе, знаешь, хоть бы поубивали вы друг друга — дела б не было. Вы мне все — никто. Но вот как преподаватель школы, увы, я должен нести ответственность за тех дебилов. — показываю глазами в сторону удалившейся стайки «повязанных». — Так из-за чего конфликт? — протягиваю ему руку, чтоб он встал.

Парень довольно грубо отбивает её в сторону:

- Помощи от труса, сидевшего за городскими стенами, пока нас убивали, пока над нами издевались, не приму. — и смотрит вызывающе единственным незабинтованным глазом.

Выдыхаю. Киваю сам себе головой. Ясно-понятно. У нас тут очередной правдоруб отыскался. Мда. Дети, что сказать? Неужто такту им подвозят только когда они больше оботрутся об эту жизнь, как поток воды обтирает угластые камни в реке? Какие же они все… эээх. Я таким не был, да. Стою над этим любителем провокаций. Что с ним делать? Отмутузить бы, чтоб знал… Хотя нет, насилие — не выход и не метода для воспитания.

Какой же он всё-таки козёл!

Захожу со стороны головы, хватаю подмышки, силком ставлю на ноги. Этот гадёныш ещё вырываться пробовал!

- Послушай, дорогой мой житель Подола. — хватаю его за плечи, повернув к себе, чтоб не вырывался. — Послушай что я тебе скажу.

- Идите вы… сами знаете куда. — парень упорно воротит лицо и опускает взгляд в сторону.

Вот тварь!

- Дружище! Эти дети тебе не враги, ты это понимаешь? — трясу его легонько. — Твои враги - солдаты Берара. Они остались там, - поворачиваю его в сторону севера города, - там, понимаешь? Здесь нет ни одного человека, который желал бы вам зла. Кроме придурочного маркграфа. Да и тот сам не знал наперёд чем это всё обернётся. Ну? Тебе понятно? — снова трясу его.

- Отпустите, больно! — парень в ответ шипит.

А, сломанная рука, да?

Отпускаю.

Он трёт левой рукой правую.

На меня не смотрит.

- Что у вас тут случилось? — к нам подходит старшая Шьорете с серьёзным видом.

- Дети шестого года и этот вот господин, - показываю рукой на забинтованного, - имели непродолжительную дискуссию на тему кто из них больший козёл. Досталось, как видите, ему.

Она сердито смотрит на меня, а на парня — взволнованно:

- Ты как? Ничего не болит?

Он не отвечает, по-прежнему растирая руку.

- Видите. Неблагодарный. — говорю Тали.

- Займитесь своими делами, господин Сприла. — она меня сурово отодвигает в сторону, берёт этого под ручку и отводит в сторону.

Оох!

Ну ладно, ладно… Хочешь показать заботу — показывай.

У меня вообще-то уроки вот-вот начнутся.

- Ну и на этом, дорогие мои дети, я считаю, что сегодняшний урок окончен. — выдыхаю, сажусь.

Уф, заболтался с этими непоседами.

Перевожу взгляд на Франа. Надеюсь, сегодня не будет меня доставать глупыми вопросами? Потом смотрю на стул Деарис. Второй день подряд, однако. Мда. Болеет, что ли? Да вроде тепло. Вчера только дождик небольшой был под вечер, а так — ясно и хорошо.

Гонга ещё не было, остаётся минуты три-четыре, но я, вроде, всё рассказал, что хотел им рассказать. А новую тему начинать не стал. В классе — привычное жужжание. Кто-то кому-то про что-то и про кого-то, ага. Истван дурачится с Саузе — кто, мол, состроит самую смешную рожицу. Агаси протягивает свою косметичку Öдре, та берёт оттуда какую-то женскую хрень для бровей и подводит их себе, комментируя процесс для подруги. Лаута показывает свой новый ободок и пышные резинки для волос Гишу. Трина достаёт из портфеля какую-то задрипанную книжку и зачитывает оттуда небольшой кусочек для Павия, потом оба парня начинают ржать. Комаш косится на меня при этом в пол-глаза: сделаю я им замечание или нет. Я молча качаю головой — смейтесь сколько хотите. Истамри пишет… нет, рисует что-то в тетради. Да-да, вместо истории у нас тут урок художеств. Вздыхаю. Ладно, чего уж тут? Пусть лучше хоть рисует, чем на голове стоит.

Пробую голос:

- Дети!

Они на мгновение замолкают. Даже Истван.

- Куда у вас староста пропала, не в курсе? Болеет, что ли?

- Не знаем.

- Не слышали.

- Она нам не хозяйка.

- Ну её!

Робко тянет руку Маари — тихая малявочка класса.

- Что-нибудь знаешь? — спрашиваю её.

- «Шайт» попала в их дом. Я хотела зайти — там одни уголёчки.

Да? Вот так просто?

- Понятно, спасибо. — благодарю её.

Дети в классе на несколько мгновений замолкают. Кто-то переглядывается, но никому не смешно. Потом детство в них всё же берёт своё: постепенно снова начинают болтать.

Что же ты так, а, Вайю? Кто же теперь будет слушать историю, а?

Неужели и вправду — вот так просто пропадают люди?

И больше никогда-никогда…

Я отворачиваю глаза к окнам.

Не хочу сдаваться. Не хочу — и всё. Надо добраться до правды, надо. Дом действительно сгорел. Ну, там остались какие-то сараи и пристройки. Как я понял, дом был на две семьи. Васильковая, 23. Красиво звучит, да? Не скучно и не официально, я бы сказал. Меня послали в управу сектора.

Ну и мягкий же дом тут! Все орут, все выясняют кто за кем занимал. Какие-то дамочки бегают из кабинета в кабинет в потоках людей. Сюда — это, туда — то. Я застываю на входе. Мда. Остаться? Идти дальше?

- Простите, я бы хотел уточнить один вопрос… — обращаюсь в первую же дверь.

- Мужчина, справки мы не выдаём. — женщина лет пятидесяти поднимает на меня глаза от бумаг, которые заполняла.

- А где тогда… — я всё ещё надеюсь.

- Вам что, нужно повторить? — её голос начинает повышаться. — Справки мы не выдаём!

Мда.

Выхожу в коридор. Толпа стоит в шестой кабинет. Ругаются в хвосте очереди: кто-то за кем-то занял, кто-то отошёл, кто-то влез чуть раньше, кто-то кого-то пропустил. И вот теперь пытаются установить кто и где стоит.

Растерянно застываю. Мну в руках кепи.

- Потерял, милок, что ль, кого? — бабушка с палочкой смотрит на меня, шамкая ртом.

- Да вот знаете… — объясняю ей ситуацию.

- А, поняла-поняла! — она кивает. — Это тебе не в управу надо, а в…

Через час стою в другой очереди.

- Следующий! — девчонка моих, может чуть младше лет, обращает свой взор на меня. — Могу я вам чем-то помочь, господин?

Объясняю свою ситуацию. Протягиваю бумажку — временное учительское. Она мельком смотрит. Потом убегает в другой кабинет.

Возвращается минуты через три:

- Жива! Вот где их разместили… — она диктует адрес.

Жива? У меня прямо сердце забилось радостнее в груди.

Спустя ещё пол-часа я стою перед высоким серым домом в два этажа. Бывшие конюшни, да. Бывшего ипподрома. На первом этаже были стойла, их переделали под беженцев. Стайка детей пробегает мимо меня с каким-то детскими криками. Мамаша качает ребёнка, завёрнутого в пелёнку, на колене, сидя на стульчике во дворе, что-то напевая ему при этом. Двое мужчин рубят старые чурки на дрова. Вытираю пот со лба — жарко же. Чего это они? Просто чтоб найти себе дело? Девушка стоит с банкой краски, подкрашивает пятно на стене. Спрашиваю у неё:

- Про Деарис не слышали?

- Про кого? — она поворачивается ко мне.

Замечаю несколько капелек краски на щеке. Тянусь было стереть, но одёргиваю руку: мало ли, обидится ещё.

- Деарис. Жанис Деарис — отец, Койре Тиманис — мать. Вайю Деарис…

- Погодите. — она делает останавливающий жест. — Поняла. Четырнадцатая комната. Здесь зайдёте, - показывает на одну из дверей, - и налево-налево-налево. Четвёртая дверь справа.

- Спасибо. — клоню голову ей.

Внутри — ароматы еды. Шкворчание чего-то. Звонко лает собачонка из одной из комнаток. Девочка застывает в дверях, с пальцем во рту, смотрит задумчиво. Быстрым шагом проходит какой-то парень, подхватывает её на руки, чуть подкидывая. Девочка смеётся.

Мда-с.

Теперь бы понять куда двигать дальше. Она же сказала налево, да? Оглядываюсь по сторонам.

Ага. Вот и их дверка. Стучу.

Молчат.

Стучу ещё раз. Не ошибся же я? «14» мелом нарисовано на двери. Может…

- Вам чего? — дверь открывается, выглядывает какая-то женщина.

Лет, может, тридцати с чем-то. Лицо чуть вытянутое, волосы каштановые. Смотрит не очень радушно.

- Понимаете, я ищу Вайю Деарис.

- Что вам нужно от моей дочери?

Похоже, мне не очень-то рады.

- Она — староста у класса, который я веду, понимаете? — уф, неловко-то как. — Вчера и сегодня её не было, я переживал…

- Вам-то какое дело? У вас других забот нет?

- Понимаете, Вайю — очень хорошая ученица, она всегда любила историю, как мне кажется. И она очень дисциплинированная, в классе её слушаются…

Женщина закатывает глаза:

- Лицемер!

- Простите?

- Занимайтесь лучше своими делами, так понятнее? За нас никому переживать не надо, мы сами справимся. — и готовится захлопнуть дверь.

- Я ей яблок принёс. — протягиваю сумку. — И записи об уроках, которые она пропустила.

В ответ на меня смотрят с каким-то раздражением.

Что я такого сделал? В чём проблема?

- Проходите. — она ещё несколько мгновений раздумывала. — Если захочет с вами разговаривать — поговорите. Только не долго. Моей дочери не нужны новые переживания, у неё и так проблем теперь хватает.

Прохожу внутрь. Снимаю ботинки.

Справа — небольшая кухонька, что-то стоит на плите. Эта женщина, по всей видимости та самая госпожа Тиманис, уходит туда, показывая мне рукой налево. Две двери. Открываю первую — пусто. Спальня. Видимо, тут родители, да? Пробую открыть вторую — дверь не идёт.

Стучусь.

Опять меня игнорируют.

Ллладно, если так… я тебе покажу, Вайю, фокус.

Нащупываю язычок замка в двери, проворачиваю его обратно. Щёлкает.

Открываю дверь — комната темна. Окна нет. Слабенький свет небольшого светильника на небольшом столике у окна. Две кровати друг против друга. Комнатка крохотная, я если расставлю руки — упрусь в обе стены. Слева — Вайю, потому что справа на кроватке какая-то совсем кроха. Лет четырёх-пяти, как мне кажется. Замотанная в какие-то бинты, пахнущие вонючими травами.

Вайю тоже не узнать. Голова и часть лица — под бинтами. Спит, как я понял.

Мда, делать-то что дальше? Уйти? Остаться? Делаю шаг внутрь. Сажусь на пол. Дверь за собой не закрываю — света почти совсем нет. Нахожу тарелку со следами еды и ложкой — да в принципе сойдёт, как мне кажется. Достаю ножик из внутреннего кармана пинджака. Нарезаю ей яблоко, чтоб поела когда встанет.

Слышу слабый голос с кровати через несколько минут:

- Вам чего?

Поднимаю глаза. Вайю проснулась. Смотрит на меня волком. Мда, и эта мне не рада, прямо как её добродушная мать.

- Я тебе яблок принёс. — продолжаю нарезать. — Будешь?

Она немного ёжится и пытается отползти подальше в тень на кровати:

- Вас кто пустил?

- Твоя мама, как я понял. Она была очень мне рада. «О, проходите, господин учитель, Вайю сейчас вас примет! Она о вас только и говорила!» - передразниваю я.

- Неправда. — девочка отвечает тихо. — Мама бы так не сказала.

Пхекаю. Ага. Староста не дура.

- Ну, в общем… Я услышал, что в твой дом попала «шайт» и решил узнать где ты и что с тобой. Обошёл кучу мест, с трудом узнал куда вас поселили. Вот. Переживал за то, что тебя нет на уроках. — поднимаю на неё глаза.

Она молчит.

- В общем… ну, говорить дежурные глупости я не буду. Про сострадаю, сочувствую, вот это всё. Это пускай дура-Бодденас такое несёт. Мне претит. Но… когда поправишься, возвращайся в школу, а? Там тебя очень не хватает…

- Школа? Какая школа? Вы видели что со мной стало? Да никогда в жизни! — девчонка всё же упёрлась головой в спинку кровати, отползая от света, проходящего из-за двери за моей спиной.

- Не видел. Что-то страшное? — стараюсь брать самый лёгкий тон, показывая несущественность её страхов.

- Я теперь уррродина. — она произносит это с отвращением. — Какая уж тут школа!..

- Но ведь жизнь-то продолжается. Вайю, послушай…

- Вы послушайте! Да-да, послушайте. Я вам ещё тогда говорила, что времени нет, а вы мне в ответ что? Вот теперь и… Школа? Я? Да какая теперь школа! Мальчишки смотреть не буду на такое страшилище. Меня Атрила на смех поднимет. Я теперь уррродина. Навсегда уррродина!

Теперь молчу уже я.

- Чего вы пришли? Зачем? Чего добиться ради? Ну? Посмотрели? Посмеялись? Весело вам? Знаете, господин Сприла, идите-ка вы обратно в школу. Мне ваши уроки всё равно никогда не нравились: уж очень вы скучный. И предмет свой плохо знаете. — она отворачивается лицом к стене, закрываясь подушкой.

Сижу в растерянности. Как же яблочки? Как же уроки? Как же строгая староста?

Делать-то что?

Встаю. Ставлю тарелку с нарезанными и очищенными от кожуры яблоками на столик к светильнику.

Тыкаю её пальцем в лопатку:

- Вайю, жизнь на этом не заканчивается, слышишь?

В ответ она резко дёргает спиной.

Потом отбрасывает подушку в сторону.

Начинает раскручивать бинты со своей головы.

Ого. Волос и бровей не осталось. Слева — запечённая кожа. Пожар, да? Ухо вплавилось, кажется, в голову. Шея тоже здорово пострадала. Пламечко лизнуло ей левый глаз.

- Рады? — и смотрит на меня строго. — Любуетесь?

Сажусь на пол перед её кроватью. Еле влез, так здесь узко.

- Дай, пожалуйста, руку.

- Это ещё зачем? — её тон по-прежнему гневный.

- Помолюсь за тебя, за глупую.

Я не выдерживаю и нарушаю слово, данное Герену.

Я просто не могу иначе, понимаешь?

Дописываю план на завтра. Первые два года написал, третий и пятый тоже. Остальные — не моя проблема. Что я ещё тут опустил? Параграф про культуру? Терпеть не могу, лишнее, всё лишнее. Ну будут дети знать пару пустых для них имён, и что? Что это даст? Скульпторы? Шли бы они далеко, эти скульпторы. Здания? Смысл им знать, что такой-то такой-то построил такое-то здание в одной из столиц? Тут бы им Чамру хорошо выучить. Не путать Рынки от Цирка. Не говоря уж про Водохранилище и Парк. А что им эти абстрактные сведения? Лучше уж каких-то шутеечек добавить. С пояснениями где смеяться, конечно же — это детям куда больше нравится. Великими литераторами и философами я их пичкать сверх словесности не планирую: пусть этим занимаются Рамине, Амелара с Гидо, а не я.

Вооот! Такой план мне больше нравится. Минимум лишнего, максимум истории.

- Я пойду. До свиданья. — Араниш накидывает плащик на плечи.

- Ага. — поднимаю голову от бумаг на своём столе. — Хорошего вам дня и тихой вам ночи!

- Спасибо! — она уходит.

Да, тихой ночи мы стали желать друг другу после начала осады. Конечно, это просто слова, дежурить-то всё равно приходится. Но веру отнять, веру в лучшее — неееет, это не про этих людей. Ну, по крайней мере, тех, которых я вижу.

Так. План готов. Можно… да пожалуй что чаю. Мне тут печенья испекли наши поварихи — я в первый раз со своего появления в этой школе смог чем-то угостить Эстерифику, а не она меня. Конечно, рассказывать сказки уровня «сам приготовил» я не стал — это было бы слишком. Но печенье и вправду выдалось очень вкусным. Поблагодарить Симчез зайти — ага, надо будет запомнить про это.

Иду пустым коридором. Мерго моет пол рядом с библиотекой.

- О, госпожа Дхелар! Я как раз вам несу книжки. — показываю ей стопку в своих руках.

- Обождите. Сейчас подсохнет. — она отжимает тряпку в ведро.

Минут через десять выходим вместе из библиотеки. Она закрывает кабинет за собой, прощается со мной.

Киваю ей в ответ.

Так, теперь пробежаться проверить — все ли всё выключили? А потом — можно и закрываться.

Фуф.

Ещё один день прошёл. Хвала Тхи, без происшествий! Лишних переживаний мне не надо, и так хватает разных всяких.

После обеда достаю стульчик с откидной спинкой. Вместе с дедом Кхелодис соорудили. Прям как настоящий лежак, который был у меня когда-то в том доме в Покатышах. Нет, не скучаю: тут люди чище. Можно выйти из темноватой каморки, поставить его в тень беленькой акации у истопной, и лежать… И читать… Ээх! Войны бы только ещё не было, и было бы замечательно.

Через часик я вполне себе засыпаю. Закрываюсь книжкой от солнца, что просвечивает сквозь листья, и дремлю блаженно. Как же здорово в зелёный, а? Вот кто, ну кто, ну какой больной человек может любить синий? Эти вечные дожди, заморозки, пронзительный ветер, снег, лёд, всю эту серую мерзость неба и тяжёлые тучи над головой, которые солнце с трудом пробивает — и то изредка. Ну… надеюсь, я с такими людьми не пересекусь, иначе дело может дойти до драки, это точно. За зелёный я кого хошь порву на мелкие кусочки!

Просыпаюсь в лёгких сумерках: сегодня ночь дежурства, поэтому я постарался подойти к вопросу ответственно, а не кое-как. А то прошлый раз начинало меня рубить прямо на крыше и я всё ходил и ходил, зевал и зевал из последних сил. Потягиваюсь: спина чуть-чуть подзатекла. Ничего, встанем, разомнёмся, и всё пройдёт.

Беженки стирают свои пелёнки в саду. Ну, видимо этим дикаркам так привычнее. Там вообще-то нормальная ванная комната есть, причём даже большая, в танцевальной-то зале. И вешают тряпки прямо на веревки, которые протянули между яблонями. Иду к колодцу и хмыкаю: нравы-с. Нет-нет, я сам ещё только вчера, считай, из деревни, но… Ладно-ладно, признаю: во мне говорит гонор столичного жителя. А то, понимаешь ли, понаехали тут всякие из Подола…

К сумеркам подтягиваются и остальные трое: старшая Шьорете, которая внезапно со мной в контрах, а повода я не знаю, госпожа талисман, и наш ритор Шевалл. Девушки ходят… девушки отдыхают внизу, мы с Хукором — на крыше. Воду больше не надо таскать с собой: внезапно завхоз отыскал вполне себе вместительные бадейки, которые мы расставили по разным углам крыши. Вместительные, но подъёмные, да.

Здороваюсь с Шеваллом:

- Сегодня как всегда?

- Ага, как всегда. — он мне кивает.

Значит, у него с собой небольшая фляжечка с дубовой настойкой, из которой мы раз в час отпиваем по глоточку, встречаясь на стыке школьной крыши.

Ночь — долгая. Ночь — красивая. Ночь — опасная. Ночь… даже забавная. Слышу как Яграмиль учит какой-то песенке Шьорете. Что-то там про ветер, который приносит запах цветов, а с ним и запах утра. Хмыкаю. Ладно-ладно, что ты! Не осуждаю: пускай развлекаются как могут.

- За дежурство без происшествий! — я отпиваю глоточек.

- Без происшествий! — вторит мне Шевалл.

Это у нас единственный тост, хех, если что.

Не пьянства окаянного ради, здоровья для… Ну, в смысле, основная цель — не нажраться, с маленькой фляжечки на двух здоровых мужчин ничего не будет. Просто — чтобы переживания были не такими острыми и само по себе дежурство не так давило на плечи. Петь я не начинаю, приплясывать — тоже. Просто… просто ночь становится чуть проще, чуть легче.

Через часа полтора видим их — первые «шайт». Как обычно, с севера на юг над городом летят.

- Дамы! Внимание! — Хукор подходит к краю крыши, предупреждая их.

- Поняли-поняли. — от него отмахивается Фиренор, продолжающая разучивать песенку с Тали.

Поднимаем глаза вверх: летят действительно красиво. Четыре охотничьих болта с камешками на медведя, и одна по центру связки с приделанной свистулькой. Чтобы мы и ночью слышали и ждали, и знали, что с неба приходит смерть. Да, смерти теперь много: вижу похоронные процессии каждый день. Что поделать? Идёт война.

- Куда попали, как думаешь? — спрашиваю Хукора через пол-часа, ещё после глотка настоечки.

К востоку от нас, где-то за воксалой, в небо поднимается пламя. Солидное такое. Чадящее.

- Торговый квартал, как я думаю. — он чуть-чуть дёргает плечами, прикладываясь к фляжечке. — Ничего важного там уже нет, пускай горит.

- Ну пускай так пускай.

Обстрел на какое-то время затихает.

Сейчас бы кавуче крепкого и кислого выпить, эээх…

Как там его любительница нынче, а? Маэ-Маэ… Глупая ты, глупая!

- О, это куда-то сюда… — Шевалл отплёвывается, не успев допить.

- Девушки, прячьтесь за школу! — подбегаю к краю крыши, чтобы предупредить их.

Шьорете хватает талисман за руку и они быстро двигаются к южному крылу здания.

- Ну-с… Помолимся? — только и успевает сказать ритор.

Бам-бам-бам. Шшшух! Бам-бам-бам.

Пара-тройка штук, вероятно. Ух, как в ушах-то звенит. Тру их, растираю ладонями.

Осматриваюсь: где-то рядом что-то начинает гореть. Шевалл присел на крышу, крутит головой, пытается проморгаться. Подхожу к нему, показываю на пожар рядом, что-то говорю, а своего голоса не слышу. Он тоже, кажется, меня не слышит. Даю руку, он встаёт. Показываю пальцем, Хукор кивает. Пробегаемся перед тем как слезть по нашей крыше: нет ли нигде угольков? А то помочь соседу — дело святое, но и самим как бы не… Нет, у нас всё чисто. Только земли и камешков забросило на крышу. Это ж какой силы «шайт»-то были…

Спускаемся. Тали стоит держась за руки с Фиренор. Госпожа талисман кажется испуганной, а Шьорете её успокаивает.

- Там у Гассаро пожар, кажется. — говорю, а своего голоса не слышу.

Не уверен: поняли ли они меня. Повторяю, вроде бы погромче.

Тали мне кивает.

Берём с собой пустые вёдра, собираемся кучкой и идём в сторону соседей.

Здесь уже работают. Ближайший канал — метров пятьдесят. Ещё есть небольшая озеринка рядом с домом стариков. Ворота участка — нараспашь. Вливаемся в собирающуюся компанию. Нас тут человек двадцать собралось. Попало в пристройку, её просто вдребезги, дом уже хорошо так горит. Нам говорит что-то седой мужчина, показывает куда-то в тёмный было сад, который становится ярко освещённым пламенем. К нему подходит Тали и объясняет, показывая на ухо себе. Он кивает, поняв.

Выстраиваемся в живую цепочку. Озеринка — так себе водоём, но уж хоть что-то. Мне передают ведро, я передаю его соседу, тот дальше. Вниз к воде — пустые вёдра, обратно — полные. Раз за разом, глоток воды за глотком.

Выбираем озеринку минут за двадцать-тридцать.

- Дальше только тина. — говорит сосед по цепи.

- Всё, тут уже кончилось. — передаю Шеваллу.

- Да?

- Ага.

Мы перестали быть глухими, пока работали, даже не заметив как в мир вернулись звуки: рёв пламени, ветер, листья, в которых он шуршит. Разговоры других людей. Плеск воды. Из оставшейся целой сарайки кто-то долго и протяжно кричит: кажется, старики держали несколько коз, пара которых любила порой пробираться к нам в школьный сад.

- Что с хозяевами? — спрашиваю у того седого, который нас здесь встречал.

Он молча качает головой.

Понятно, не успели выйти.

Лёгкой дороги вам, Мичшах и Намгаль. Лёгкой и быстрой дороги на запад.

Растаскиваем сарай и дом — нашлись длинные багры. Работы много: мало ли где мог затаиться огонь. Воду таскает теперь одна молодёжь, хех, не то что мы, старики, которые занимаются ответственной работой. Обгоревшие тела убираем чуть в сторону, нашли кусок ткани в сарайке, на него и выложили, им и закрыли. Кажется, будут ещё одни похороны. А поле чёрных столбов в парке станет ещё больше. Сколько ещё их? Сколько? Когда Демон Войны скажет «хватит, я сыт» и отойдёт в сторону от ещё одного человека, который летит ему в пасть? Я не знаю. Да и кто бы мог знать!

Идём в школу обратно. Умыться бы — все чумазые. Одежда пахнет дымом и костром. Смертью, пахнет. Неожиданно замечаю, что с нами идёт и тот давешний парнишка-беженец. Такой же чумазый и закопчённый, как и мы все. Помогал, значит? Не все трусы, значит? Просто убавилось гонору, значит? Не знаю. Да и не суть, совсем не суть.

Эти трое ушли: им отсыпаться дома. Яграмиль о чём-то восторженно и тревожно треплется на ходу с Шьорете. Шевалл молча кивает мне, я молча киваю ему. Закрываю калитку за ними.

Сидим вдвоём. Я сходил за кружками, сделав компоту. Сунул этому — он взял её в руки.

Потом он неожиданно спрашивает:

- Почему всё это происходит, как думаете?

Я хмыкаю. Потом качаю головой и отпиваю глоточек из кружки. Руки почти не дрожат.

- Что — это? Пожар? Потому что дерево любит огонь.

- Не это я спросил. Война. Войны. Почему происходят войны? — парень смотрит на меня серьёзно.

- И почему я должен знать ответ на этот вопрос?

- Ну… вы же историк. — он чуть заминается. — Я слышал от детей, что вы — историк.

Тхи крепкий! Историк! Я смотрю на парня с недоумением: вот ты позавчера готов был драться с детьми города, который бросил вас всех на растерзание армии герцога. Вот ты позавчера всех нас считал трусами и жалкими людишками, которые прячутся за стенами. И вот сегодня — ты бежишь помогать им же, этим же людям! Со сломанной рукой, пережив смерть, горе и ужас, искалеченный войной — но торопишься помогать другим. Как мне рассказать тебе, парень, что война — это когда таких как ты мало, их крохи, а других — много? Тех, кто хочет славы, богатства, почестей, тех, кому важно утвердить себя, даже убивая других? Тех, кто одурманен, кому солгали, кто отказался думать сам? Как мне тебе это рассказать? Есть ли у меня слова? Нет! Нет у меня слов. Я сам себе качаю головой:

- Да потому что люди - идиоты, понимаешь ты это?

В ответ он пхекает в кружку с компотом:

- Так просто?

Да, парень, именно так. А другого ответа у меня для тебя пока ещё нет. Есть, но он ещё не готов, не выкристаллизовался внутри меня. Слишком много страданий и боли кругом.

Но для чего же, и вправду, она нужна? Только ли для того, чтобы короли и королевы, принцы и принцессы подтверждали свои права на трон, для того, чтобы границы их владений расширялись, а учёные писали бы об этом в своих трудах? Только ли для этого? Неужели пропасти между народами, между людьми вырастают однажды настолько громадными, что кто-то кого-то вправе перестать считать человеком и идти уничтожать? Что это? Слепота? Гордыня? Зависть? Желание утвердить свою стопу на голове другого, чтобы он молил тебя о пощаде?

Я как-то иначе стал воспринимать учебники истории и те рассказы, которые там записаны. Вот такой-то пошёл туда-то, имея при себе столько-то войска, вот он воюет эту землю, осаждает такой-то город, убивает столько-то людей, подписывает такой-то мирный договор. И война эта-де вызвана такими-то и такими причинами, и потому была неизбежной. Но была ли на самом деле? Сколько осад знала уже история, сколько я про них рассказывал, сколько про них читал, но самому быть частью одной из — вот уж никогда бы не хотел. История почему-то не пишет о главном в этих войнах: о простых людях. О том, как они проживали этот период. О чём думали, на что надеялись, чего ждали. Неужели кто-то мог истово хотеть убить своего соседа, забрать его земли, его женщин сделать своими женщинами, а детей — рабами? Неужели и вправду были такие… такие существа? Осады… да. Чего только не было в истории! Праведники и клеветники, предательства и спасения, дружба и интриги, любовь к миру и жажда его разрушения… Будто бы всё сплетено в какой-то огромный клубок, который вращается и вращается перед нами, а мы наугад выбираем в нём нить, которая ведёт куда-то в его глуби, и не знаем куда придём. Все мы, люди.

Это странно, да. Неужели только испытывая жажду мы способны полюбить искренне первый глоток воды? Только задыхаясь — учимся ценить воздух? Отвергнутые — понимаем что такое любовь и преданность? Неужели и вправду мой ответ тому парню из Подола был бы таким простым: чтобы мы научились любить, мы обязаны научиться ненавидеть? И что не может быть иначе, это претит человеческой природе. И какие бы типы пробуждения не придумывал Моррах, и какие бы схемы спасения души не были бы записана в Канкутрихском списке, и что бы ещё мы ни выдумали, ничего нового глобально там уже не будет? И что вся история цивилизации, все эти записанные две с лишним тысячи лет, это лишь история свершений, связанных с кровью и силой, а не с нежностью и любовью? Что мне ему ответить так, чтобы я и сам себе при этом верил? Что надо потерпеть до крайней степени ожесточения людских сердец, и только тогда в них и проснётся настоящая нежность друг к другу, а Человек выйдет в Центр Мира, крикнет «ХВАТИТ!» и все остальные молча ему повинуются, потому что он был выразителем их воли? Звучит… да, погано звучит. Невероятно как-то. Надуманно.

- Ну что ж, дорогие мои дети… — я привычно встаю у кафедры, сложив руки за спиной. — Сегодня у нас с вами большая и интересная тема. Сегодня мы с вами будем исследовать причины победы Антаха в войнах Семи Королевств. В подготовке к этому уроку я использовал следующие книги…

После гонга дети понемногу рассасываются. Поднимаю голову, чувствуя какую-то тень рядом. Опять этот. Всем лицом изображаю свежераскушенный лимон.

- Ну чего тебе опять непонятно, Фран?

Фран в ответ насупился. Смотрит на свои ботинки.

- Что-то не так сказал? — решаюсь уточнить, смягчая тон.

- Да я это… не по уроку. Я про… — он набирается решимости, чтобы выпалить одним разом. — Я про Вайю. Не знаете как она? Я волновался!

Ааа, вот ты про что!

Ээх… Дети-дети…

Смотрю ему прямо в глаза:

- С ней всё хорошо. Небольшие ожоги у неё и у младшей сестрёнки. Живут неплохо даже. Знаешь где бывший ипподром?

Он кивает.

- Вот там. Если хочешь зайти — зайди к ней через… денька три. — прикидываю себе в голове план её лечения. — Принеси только что-нибудь. А то мама у неё…

- Знаю. — он останавливает меня. — Мама у неё - суровая женщина.

Я усмехаюсь. И этот знает, хех.

- Так что вот так. Ещё что-нибудь?

- Да нет… Спасибо вам большое! — он клонит голову и торопится вслед за одноклассниками.

Переживал он тут, хех. Значит, даже с её мамашей знаком? Неужто всё так серьёзно? И это только третий год… На четвёртом, значит, смогут пожениться, да? Или я слишком тороплю события?..

Глупые рассуждения, очень глупые. До совершенновзрослости им ещё нужно дожить. Вокруг города стоят войска Берара и Касти. А я думаю о свадьбе моих учеников, да… Дурачок Йедо, что поделать? Всегда хочет верить в лучшее, хех.

Захожу в кабинет пятого года. Староста, молчаливая и неулыбчивая девушка, несёт с собой несколько погребальных фиалок. Проходит по классу. Здесь сидел Зардис — цветочек. Здесь — Хадрак. Там — Башу. Последний цветок меня выбил из колеи: Шорн. Это вот этот-то вечно влюблённый Шорн?

Она поворачивается от последней парты, на которой безвольно полу-лежит Хоувре, девочка-невеста Шорна, и идёт к своему месту. Гордой, строгой, прямой, серьёзной походкой.

Я, всё ещё не веря, спрашиваю у Леи Ларнатти, место которой почти у кафедры:

- Это она чего? — и показываю глазами на цветы.

Та в ответ смотрит на меня как-то… как-то растерянно:

- Ночной пожар. Театр. Беженцы. Эти — вытаскивали их из здания. Потом их завалило. Всё. Понимаете? — она чуть всхлипывает и отворачивается в сторону.

Оглядываю класс растерянно: вот так просто? Придурочный Зардис, который гордился своей повязкой? Кто теперь со мной будет спорить? Кто будет смотреть на первый год со стороны и качать своей дурной башкой, осуждая их детскость? Вот так просто?

Я растерялся. А как же то, а как же это… А как же всё-то теперь, дети? Если они уже начали гореть в этом пламени?.. Кто остановит его, этот пожар? Солгавшие им о подвигах и о славе? Эти-то? Нет, эти не остановятся, пока весь мир не зальют кровью.

Раздаётся гонг. Класс сидит прибито. Никто не разговаривает, не шутит. Вижу как к Тари Хоувре подсаживается нелюдимая обычно староста, Агго, и обнимает её, полу-лежащую на парте. Та мелко всхлипывает.

Мда.

Надо бы начать урок, надо бы сказать хоть что-то. Но что? Но сейчас — и про войны? Про героев? Про сражения? Про смерть? Про подвиги?

Я встаю:

- Простите, дети. Давайте сегодня без истории. Посидите тихо? — обвожу глазами класс.

Староста мне молча кивает за них, поднимая на меня свои серьёзные глаза.

Выхожу из кабинета, закрываю за собой дверь.

Иду как-то потерянно.

Спускаюсь на первый, выхожу прочь.

Иду и иду. Думаю и думаю. Не понимаю — и не могу понять.

Ноги сами собой меня приводят к яблоне. К её яблоне. Той, с которой мы её снимали на днях. Я сажусь под её кроной. Смотрю вокруг: день такой же, каким и должен быть. Облако, лёгкое-лёгкое, высокое-высокое, проползает в небе змеёй. В том мире, которого горе коснуться не может. Солнце. Листья, зелёные листья на ветру. Белые цветы яблонь и вишен. Мамашки-беженки, занимающиеся стиркой и треплей, как и в любой другой день. Одна из них кормит ребёнка грудью. Другая — трёт простыню о волнистую доску. Мимо меня пролетает шмель, басовито жужжа. Садится на цветок, выставляя кверху свою пушистую жопу, забирается внутрь. Копается там, потом перебирается на следующий. Жизнь продолжается, представляешь? Даже теперь — продолжается, вот что удивительно. Я растерянно смотрю на мир кругом: он такой лёгкий, такой нежный, такой тёплый и такой простой, что в смерть нельзя верить! Но вот… вот на этом дереве над моей головой висела она. Вот там, вдали, к востоку от школы, сгорел театр (вот что долго дымилось ночью!), и вот сколько-то людей отправилось вверх, став дымом и гарью.

Я сижу и сижу. Бездумно. Бесцельно глядя на мир вокруг себя. Муравьи пробегают мимо моих ног. Бабочка танцует в воздухе перед тем как сесть на цветочек. Ветер. Ветер, что своей рукой оглаживает траву и цветы передо мной, поднимается от земли, теряется, звеня в листьях яблонь, уходя к небу. Мир… мир такой громадный, что не хватит сил весь его обнять, да.

Я поднимаюсь. Надо идти. Жизнь продолжается, понимаешь, Йедо? Жизнь всегда продолжается.

После уроков — планёрка. Обычная планёрка, ничего такого. Ни трагизма, ни гордости.

Столкнулись нос с носом в длинном коридоре у лестницы с Бодденас. Мда, неловко-то как. И не обогнать: подумает, что я её презираю. И вперёд не пропустить.

- Доброго вам дня. — клоню голову.

- И вам, и вам. — она кивает мне в ответ.

Идём вместе. Она — со своей чёрной кожи папочкой в руках и какими-то тетрадями. И я — в пришибленном виде. Мне даже сказать ей нечего.

- Слышали про Театр? — она начинает светский разговор первая.

- Слышал. Пятый год…

- О, отличные мальчики! Хорошие мальчики! Всё сделали правильно! Но Театр… Театр-то как жаль… — она качает головой. — Вы бывали там?

Я? Театр? Я всё так услышал?

- Нет, не довелось. — чуть качнув головой отвечаю после небольшой паузы.

- О, а я была и не раз! Последний раз, знаете, к нам приезжала та труппа из Харана. Давали «дочь, мать и их маленькая собачка». Это было великолепно! Изумительно!

Я с каким-то недоумением кошу глаза на Селлари. Это она искренне? Это и вправду занимает её теперь? Не наши четыре дурака? Но нет — выглядит вполне себе серьёзно.

Киваю ей, поддакиваю. Да, ага, точно, ммм, как интересно.

Вместе заходим в залу для совещаний.

- Вы слышали про Театр? — нас встречает вопросом Яграмиль, госпожа талисман.

- Слышали-слышали. — Бодденас кивает на ходу, идя к своему месту. — Такая потеря для города!

- И не говорите! Какой там был буфет! — вступает в разговор Гидо.

Я смотрю на неё большими глазами: ты — мать, ты отдала войне свою кровь, своего сына. И — буфет?

- Да, это точно! — Намуш с ней соглашается. — Потрясающая запеканка по-сельски, сочнейшее жаркое и отличное фамальское. — он причмокивает.

- Пфе, я обычно брала ишмил. — Гидо не соглашается. — Лучше подходит к хорошей постановке.

- Не скажите, ой не скажите… — они спорят по поводу таких вещей, что мне это кажется дикостью.

Я сижу и смотрю вокруг себя растерянно. И се — человек? И это — мы, люди? И так было всегда? Кажется, я начинаю просыпаться. Но пробуждение это мне совсем не нравится.

10.

Сижу в кабинете, пишу план для себя на завтра. Откладываю ручку. Зеваю, тянусь. Поворачиваю голову к окну, смотрю как берёзка шумит за распахнутыми стёклами. Слышатся детские крики с площадки перед школой. День выглядит… обычным, до боли обычным.

Поднимаюсь к чайнику. Завариваю, отпиваю глоточек — ух, хорошо, да. Кто-то пьёт чай в школе, кто-то ушёл дымом к небу, но круг, но Великое Колесо не остановилось ни на мгновение. Кто-то будет продолжать рождаться, а кто-то будет продолжать умирать. В этом и сила её, и слабость, в том, что всё циклично. Да, время перестало идти по кругу, оно идёт по спирали последние 1700 лет, но иногда, конечно, создаётся впечатление, что всё что мы делаем — повторение прошлого. И слова, которые мы произносим, и действия, которые совершаем — всё это лишь часть какой-то постановки в громадном-громадном театре, который ни одна «шайт» спалить с нами внутри не сможет.

Входит Араниш после уроков. Чуть-чуть растрёпанная, раскрасневшаяся.

- Здравствуйте! Слышали… — и выкладывает перед собой книги и тетради на стол.

- И вам доброго дня, госпожа Араниш. Что - слышали? — я как раз доел печеньку.

- Значит, не слышали, хе-хе. — она садится на своё место, потом поднимает на меня голову. — К нам в школу устроилась благородная дура!

Ого. Это она, конечно, резко. Всегда такая правильная Эстерифика — и назвать благородную дурой?

- И? В чём подвох?

- Нет, простите, - она мотает головой, - не совсем правильно выразилась: не к нам в школу, а к беженцам устроилась благородная, чтобы мыть их грязных детей! И это в такой момент, в такой момент!.. — она возмущённо качает головой и цокает.

Хех, по городу сейчас ходит ровно два слуха. Первый: принцесса Нам собрала огромную армию, тысяч сто, может двести, и ждёт момента, чтобы придти к нам на помощь. Мешает ей в этом только дорога: перевалы в горах ещё закрыты и будут закрыты недели 3-4. Поэтому нам, Чамре, продержаться всего ещё три-четыре недельки — и всё, осада будет снята, город будет торжествовать. Второй, связанный с первым: в последние дни скакнули цены на продукты. Не то чтобы сильно, на процентов 10-15, я бы сказал. И вот как это объясняют: из-за того, что перед Новым Годом в Чамру впустили беженцев Подола, около шести тысяч человек, мы все обеднели. Беженцев приходится кормить за счёт города, обихаживать, заботиться о них. Но Чамра и её жители настолько великодушные и благородные, что готовы потерпеть ещё немного ради своих благородных сердец: нельзя же бросить того, кто просил тебя о помощи, как эти несчастные жители пригородов? Поэтому окружающие постепенно стали отзываться о беженцах несколько… высокомерно, да, я бы сказал.

- Да? А как же великодушие? А как же человечность? — решаюсь чуть сбить спесь с Араниш.

- А они никуда не делись. Но я — живой человек, у меня есть ребёнок и муж. И мы все — потомственные жители Чамры, понимаете? — она отвечает полностью серьёзно. — А эти приблудные… — тут Эстерифика решается себя одёрнуть. — Нет-нет, я, конечно, не про вас! Этим и возмущаюсь. Все мы знаем чего далась нам война. А тут ещё и эти… с Подола… — «эти с Подола» она произносит с пренебрежением. — И вот к ним устраиваться? Ради чего? Она что, сумасшедшая? Была бы я благородной, так в жизни бы не подошла к такой грязи, к этой деревенщине!

- Ммм, понятно.

- Да, странные времена, странные времена… — она качает головой.

Я почесал лоб. И не нашёлся что сказать. Да и что тут можно добавить? Всё и так понятно. Мда-с. Осуждать других за благородство порывов их сердец… Ну, захотелось какой-то дамочке с Покатышей козырнуть перед своей семьёй и светом, что вот, мол, она как убивалась о простых жителях, когда Чамра была под осадой, как помогала им — ну так и что? Чего удивительного? Свет Чамры — лицемерие, сплошная ложь и маски. Нет, я, конечно, тоже не особо верю в благородность этого порыва, я-то с ними общался какое-то время, но осуждать бы не стал: чем бы дитя ни тешилось, да.

Араниш пишет свои планы. Я встаю:

- Доброго вам дня. — и иду к выходу.

- Что-то вы рано сегодня. — она на мгновение прерывается.

- Хотел зайти к старосте третьего года моей линии.

- А, та девочка с ожогами! Помню-помню.

- Ну-с… Тихой вам ночи, госпожа Араниш. — клоню голову.

- И вам, и вам! — она кивает.

Закрываю за собой дверь.

Хмыкаю про себя.

Значит, у нас тут теперь отдельно Чамра, отдельно беженцы? И в чём наше благородие, если просто в голове у Селима щёлкнуло, и он открыл ворота перед этой «грязной толпой деревенщины» перед Новым Годом? Какое отношение мы, простые жители, имеем к этому? Ага, ещё напомнить бы ей о сгоревших на днях складах у Гано, крупных зерновладетелей Марки, чтобы лучше понимала, почему цены на хлеб и муку внезапно скакнули. Так ведь нет, не поверит, скажет, что это наветы, что на меня давно пора написать бумагу в Птичник за распространение слухов! Ээх… Мда. Времена действительно странные — в этом она права.

Зайти, что ли, в танцевальную залу, посмотреть что там за птица редкая, спустившаяся из Покатышей, осияла нас своим визитом? Нет, глупая затея, глупая и опасная затея, Йедо. На балах мы с тобой были? Были. На приёмах и праздниках были? Были. А вдруг узнает, что тогда? Да и имечко у нас с тобой было тогда слишком уж вызывающим, хех…

Да, напрямую к ипподрому, пожалуй.

Только записи по урокам захвачу для Вайю.

Стучу в дверку с цифрами «14». Мне открывают: мама Вайю сперва было готовится сказать что-то резкое, но потом понимает кто стоит перед ней:

- Проходите, мы вас ждали.

Ого, какая разница во встрече. С прошлого раза и до этого. Стоило всего лишь показать чудо!

Мда, скептик и киник во мне сейчас надрываются норовить сказать что-то глупое и жестокое, но я обоих душу за горла: нечего тут разводить ерунду на ровном месте.

Мы проходим на кухню. Узенько, меленько, но вся их фатерка — всего лишь из стойла бывшей лошади. Грешно жаловаться. Да и вообще, можно сказать: зато всё под рукой, да.

Хмыкаю про себя.

- Чай или кавуче? — она меня спрашивает.

- Давайте чаю. — я не решаюсь грабить этих людей, деньги им сейчас самим нужнее.

- Есть хотите?

Ооо, вот этого вопроса я не ожидал. Это вот она мне, погорелица, предлагает поесть за их счёт?

- Нет, спасибо, не голодный. Да и потом, детям нужнее. — я показываю глазами влево на стенку, за которой сейчас должны быть обе её дочки.

- Для вас нам было бы не жалко! — госпожа Тиманис даже немного улыбнулась.

Киваю ей: всё понимаю, но ни куска не возьму.

Она сидит какое-то время, глядя на стол, перебирает пальцами кисточки у скатерти, будто собираясь с чем-то, потом говорит:

- Простите, в прошлый ваш визит я была слишком резка. Неоправданно резка с вами! — и поднимает глаза на меня.

- Бывает. — я отхлёбываю чай из кружки.

Посластила, да. Так вкуснее. Ещё б молочка или сливок сверху…

- Понимаете… тут к нам до вас заходили эти курицы из Комитета. — она показывает пальцем вверх по холму. — Рассказывали насколько героические мы люди, как наши страдания приближают победу марки. Это нам-то! — она всплеснула руками. — Я их вытолкала взашей, а главная курица потом долго что-то кудахтала за нашей дверью, но я её и слушать не стала.

Киваю. Понял вас.

- Вот и вы когда появились на пороге, так я сразу подумала: и этот теперь будет рассказывать какую-то такую же чушь. Будто моим дочкам нужна очередная ложь или бравада! Они так страдали, мои крохи, знали бы вы… — она смотрит с грустью в сторону детской. — Поэтому и не хотела, чтобы вы её… вы их видели, понимаете?

- Понимаю. — киваю ей.

Не понимаю, конечно, но не эти слова их мать сейчас хотела бы слышать от меня.

Тут госпожа Тиманис немного преображается: расправляет плечи, смотрит уже не с горечью, а с гордостью, и тон её голоса становится куда увереннее:

- А я знала! Знала что вы должны были придти! Знала!

Я удивлённо поднимаю брови: знала, но выгоняла?

- Простите. — она реагирует на моё выражение лица. — Не совсем верно выразилась. Я с начала войны не пропустила ни одной службы Матушке. Я омывала себя и детей три раза перед молитвой, мы держали пост на неделе, мы жгли свечи и благовония ей. Не могла же она нас не услышать, правда?

- Наверное. — жму плечами.

- Вас ведь к нам Матушка послала, правильно? — она смотрит с мягкой улыбочкой.

- Простите, неверующий. — неловко даже признаваться ей в этом.

- Вы? Не верите? — глаза Тиманис округляются. Но потом она придумывает хорошее оправдание. — Может, вам и не надо верить, раз Она творит вашими руками. Да, пожалуй, это так.

Я тихонько вздыхаю. Верите — не верите… Матушка или Сын…

- Но я верила и знала, что Матушка нас не забудет! — прежнее сияние возвращается в её глаза. — Не могла Она оставить нашу семью в такую тяжёлую годину испытаний?

- А как же пожар?

- Пожар, пфе… Скажете тоже! Наши безбожники-соседи Адукшар с начала войны только и делали, что прикладывались к бутылке. — выражение лица у неё самое презрительное. — И даже смерть свою проспали в пьяном угаре. И мы из-за них бы пострадали, если бы Матушка не пробудила меня для спасения!

Я опять вздыхаю. Мда-с. Как же печально такое слышать.

- Матушка ведёт нас своей Нежной Рукой по бурному морю жизни, верите ли вы в это или нет. Она меня пробудила, я разбудила мужа, вместе мы успели вытащить наших девочек из их комнаты до того, как над ними рухнул горящий потолок. — она продолжает. — Поэтому… — потом чуть сбавляет тон, переходя на шёпот. — Я ведь было усомнилась в ней, представляете? — и чуть наклоняется ко мне, чтобы никто не услышал. — Как же так, нас, праведников, оставила без дома, кругом война, муж работу потерял, дети страдают и будут вечными уродцами в глазах других людей, не получится их выдать замуж за достойных мужчин… Ооо! Я роптала! Я возроптала! И представляете себе, — тут её голос становится особенно тихим, — на следующий день на нашем пороге - вы! Вот оно! Вот её чудо! Вот её любовь! Даже усомнившейся мне! Матушка! — на глазах, кажется, даже пара слезинок.

Я молчу во время её монолога о вере.

- Поэтому всё идёт как идёт. — она кивает своим словам. — Да, простите, заболтала вас… Вы ведь к детям сейчас? — и смотрит на меня умильно.

- Да, к детям. — отставляю кружку в сторону.

- Ой, даже не знаю как вас благодарить, господин Сприла… — она мнёт свой фартук руками.

- Да уж какие тут благодарности. Меня же Она послала. — показываю на знак Матери, Лодочку, в углу кухоньки.

- Экий вы безбожник! — Тиманис кривит лицо. — Впрочем, вам, вероятно, можно сомневаться в Ней. Это нам нельзя. — и чуть усмехается.

Я пожимаю плечами, вставая.

- У меня к вам будет одна просьба. — она заминается. — Может даже две.

- Говорите.

- У мужа пострадали руки в том пожаре. Вы не могли бы…

- Мог бы. — вздыхаю. — Это же их отец как-никак.

- Хорошо, замечательно! Я позову его, когда вы закончите. Он сейчас на дворе.

- Позовите. — соглашаюсь, чтобы отделаться.

- И вторая… вы знаете что сейчас творится в городе с карточками на продовольствие, правда?

Ага, слышал. Начали отпускать меньше еды беженцам и погорельцам.

- А всё оттого, что Жанис работал в Подоле, представляете? А как ему туда теперь попасть?.. Простите, глупость сказала: город ведь в осаде, да. Поэтому… вы не знаете места, куда бы он мог пристроиться? У него золотые руки! Истинный мастер! Всё может! Только теперь война и воткнуться некуда, понимаете?

Я который раз за разговор с ней поднимаю брови. Я-то откуда знаю куда можно пристроиться? Я похож на принца Чемеша, который может приказать создать новое место и положить жалованье её мужу?

Она, впрочем, истолковала мой жест по-своему:

- Ну… вы же Её посланец. Она водит вас Своей рукою. Поэтому… через вас и нам помогает.

Ааа, теперь понял. Это всё пресловутая старушка-Мамаша всё за меня сделала. Точно-точно, что это я, дурак, сразу не понял? И голодных накормила, и больных вылечила, и войну прекратила. Один только придурок Йедо не знал, что это Она всё сделала. Вот оно как!

- Хорошо. Подумаю что можно для него сделать. — я готов обещать что угодно этой дамочке.

- Вот и славно. Да пребудет с вами Её сила и нежность! — Тиманис молитвенно складывает руки по плечам.

Ага, да пребудет.

Выхожу из кухни со странным ощущением. Будто бы… нет, не оплёванным, как после опроса Птичника там на перевале, но с каким-то схожим, родственным чувством, я бы сказал. Вот это — её мать, да? Воспитывала, растила… А теперь, мол, о вас Мамаша позаботится? И спасёт, и в ночи разбудит… Кого-то называла курицей, а ты сама тогда кто? Разве не проще всё было? Соседи перепились, проспали «шайт», дом загорелся, а тебе или в туалет приспичило, или запах гари разбудил. И где тут боги? Где тут Воля Небес? Роптать она-де вздумала. Тхи крепкий! А как не роптать: войну вы начинали? Ссориться с Бераром лично ты, дура, твой муженёк и два ваших ребёнка вздумали? Небо-то тут при чём, а?

Мда…

Ну и люди…

Коротко стучу в дверь.

Вайю почти моментально открывает. Смотрит на меня с каким-то… презрением, что ли? Я-то тебе чего плохого сделал, девочка?

- Я вас ждала. — говорит.

Потом хватает меня за руку, кричит:

- Мам, мы во двор с господином преподавателем выйдем, там посидим и вернёмся. Ты не против?

- Идите, дочка. — слышно тихий голос её матери с кухни.

Я в растерянности иду следом за старостой, а та меня, взрослого мужика, тащит будто буксиром. Через коридор, к выходу, в тень платанов у забора бывшего ипподрома.

Тут она бросает мою руку. Достаёт платочек из кармашка платья, вытирает свою ладонь, будто бы касалась какой-то грязи сейчас.

Смотрит на меня… с яростью, что ли?

Я ещё выше поднимаю брови.

Что случилось-то?

- Не знала, что вы такой обманщик, господин преподаватель. — титулует меня с явным сарказмом.

- Эээ, что я такого…

- Не прикидывайтесь! — Вайю повышает голос. — Вы, церковная ваша душонка! Вы из Исцеляющей, я поняла!

Ну да, бинтов на ней в этот раз поменьше. Волосы не отросли, это процесс не быстрый. Но изрядной части ожогов нет. Кожа ровная и гладкая.

- И что с того? — я решаюсь уточнить причины её гнева.

- Все знают что такое Церковь! — Вайю мне выговаривает. — Сплошь жадные до денег скареды, которые за лишний оборин удавить готовы. Церковь - это долги до конца жизни, всегда обходи её стороной - это мне говорил отец, и вот теперь я поняла почему. — и смотрит на меня рассерженно.

- Но я… я же не… — как-то растерянно заблеял в ответ на эти выпады я.

- Не прикидывайтесь! Взрослый, а ведёте себя как ребёнок! Мать окрутили, она теперь этой сраной Матушке поклоны бьёт лбом, пол из-за вас облизывая!

Растерянно смотрю на старосту. Это точно тот ребёнок, который учился у меня в школе? Это - и она? Ну, Вайю была резковатой и грубой, да, не особенно почтительной, но даже так…

- Что вы трясёте головой как козёл? — она снова идёт в атаку. — Ну? Говорите уже: сколько мы вам должны за это… исцеление. — последнее слово она произносит с презрением. — Или нет. Нет. У меня есть идея получше: забирайте всё сделанное обратно. Да, пусть я буду погоряшкой до конца жизни, пусть, пусть, так мне! Но и мы вам ничего не будем должны. Ну? Приметесь? — упирает руки в боки, смотрит на меня с суровой, с яростной решимостью.

Мда. Я как-то растерялся перед её напором. Оглядываюсь кругом: вон детки играются. Девочки с куклами. Парень залезает на поленницу, смотрит сверху победителем. Мужики посмеиваются неподалёку, глядя на него, покуривая. Два деда-погорельца играют в то-или, шумно комментируя каждый ход другого. «Так только дурак сходит», «нет, вот так только дурак сходит», «что, думаешь, что самый хитрый?», «а мы вот так ваше положим». Кошка неподалёку чешет голову задней лапой. Чёрная вся. Выглядит смешно. А рядом со мной этот комок ярости. И? Что мне сказать? Что сделать? Я…

- А почему ты решила, что я с Церковью? — решаюсь уточнить снова.

- А кто кроме них? Если я не совсем сошла с ума и это мне не приснилось. — она проводит по левой стороне лица рукой.

- Ну… просто человек. Разве такого быть не может, госпожа Деарис?

- Просто люди на такое неспособны. Это я точно знаю.

Сажусь на траву, подбирая под себя ноги. Чтобы не стоять перед ней, нависая сверху.

- Мда… Дела у нас с тобой тут, Вайю. Странные дела! — говорю больше себе под нос. — Я пришёл просто как учитель, который переживает за свою ученицу. Помог тебе чем смог, а ты в ответ меня чихвостить на чём свет стоит. Мда… Воспитание у вас хромает, госпожа Деарис. — чуть поднимаю голос, переводя взгляд на неё.

Девчонка стоит всё так же упрямо, не колеблясь.

Протягивает мне руку:

- Забирайте своё! Мне оно не надо! Ну! Быстро!

И вот так просто ты готова отказаться от чуда? А что с сестрой твоей младшей тогда?

Я вздыхаю, опускаю взгляд в траву.

Как назло: ни одной букашки, ни одного муравья, на котором можно было бы сосредоточить своё внимание, пока она беснуется.

- Чего молчите-то? — через пару минут ожидания тон Вайю, кажется, чуточку смягчается. — Придумываете сколько мы вам теперь должны?

Поднимаю на неё глаза:

- Ничего-то вы мне не должны, Вайю. Ни-че-го.

- Врёте! Всё-то вы врёте-врёте-врёте! — она яростно мотает головой. — Из-за вас теперь у нас с Алиттой никакого будущего. Чистить вонючие церковные стойла. Перебирать брюкву. Ходить за гусями и утками. Копаться в грядках. Фу! Как это мерзко, господин Сприла! Как вам не стыдно? И мать с отцом обманули ещё…

Против разума во мне рождается глупое желание. Сбить с этого ребёнка уверенность в том, что она-де что-то понимает.

Поднимаю руку. В ней загорается огонёчек. Он стекает по рукаву, перебирается мне на плечи, проходит по груди, перетекает на правую, стекая к ладони по предплечью.

Девчонка смотрит растерянно на этот фокус. Потом резко оглядывается по сторонам на двор: видит ли кто-то то же, что видит она. Так же резко делает пару шагов ко мне, бросается с руками на горящее в моей ладони пламечко, пытаясь его затушить:

- Вы что творите, сумасшедший! Прекратите!

В ответ я просто хмыкаю. Кажется, Вайю здорово этим удивлена.

А пламечко не тухнет, даже когда она кладёт на него обе руки. Будто бы горит через её ладони.

- Да прекратите же немедленно! Вы же знаете что делают с тварями от огня!

В ответ я пхекаю. Пламечко тухнет.

Девчонка сидит передо мной на траве, положив свои ладони мне на руку. Боязливо отдёргивает их. Смотрит с каким-то новым чувством во взгляде:

- А вы уже сошли с ума или это вам ещё предстоит, господин преподаватель? — спрашивая со страхом в голосе.

В ответ ей я только усмехаюсь.

11.

Ну, в этот день никто фиалок не раскладывал по столам у моих учеников — поэтому день можно смело назвать хорошим. Удивительно, правда, как смещается восприятие событий? Коллеги переживали за театр больше, чем за наших повязанных дураков. А я — просто рад тому, что сегодня все здесь и у всех всё хорошо. Обстрелы обстрелами, но пока школа стоит, пока дети в неё ходят — жизнь вовсе не такая уж и плохая штука, как мне кажется.

- Здравствуйте. Я вас побеспокою? — обращаюсь к Мерго.

- Побеспокойте, молодой человек. — она сидит в кресле за своей стойкой и занимается вязанием. — Моя помощь потребуется?

- Нет-нет, что вы, продолжайте!

Я прохожу мимо и углубляюсь в ряды книг в нашей библиотеке.

Выбор здесь, конечно, не такой уж и блестящий: необходимый минимум, и не более того. Но… какие ещё варианты у меня есть? Книжные в пятом секторе не работают уже с неделю — нет спроса или владельцам не до того. Да и деньги, опять же… Всрать пять оборин на книгу, как это я делал когда-то в Рубежной, я теперь не могу. Прав был Вар. Прав, да. Лучше бы на феечек или на хорошего коня потратился, хех.

Но вот прошло… да порядком, через месяца два год как будет, с того разговора. Вара нет, я занимаюсь глупостями в осаждённом городе. Время идёт. Становимся ли только мы лучше, с этим временем? Этот вопрос меня занимает.

Первым со мной сегодня уйдёт Хенаар. Старина Хенаар, с которого когда-то всё начиналось! Пускай послужит мне и другую службу. В его работе «истории о вечном возвращении» есть много тем, которые меня волнуют и теперь. Может, парню покажется интересным? Как развивалась философская мысль человечества, какие мотивы в ней доминировали изначально и чуть позже. Не совсем те ответы на вопрос, который он спрашивал, но пища для ума там точно есть.

Вторым — конечно же старина Моррах. Нет, не с типами пробуждения. Тут всё понятно: измышление на измышлении. Я сам, особенно если хорошо выпью зелёного, то могу придумать ничуть не хуже. Тут у него работа «о выращивании в себе Души». Вот это подойдёт к теме, пожалуй. Много интересных мыслей от человека, который своими глазами видел конец Столетней и изменения в религиозно-культурной мысли Империи.

Третьим я возьму ритора, ага. Энир Силотт, творивший в конце десятого — начале одиннадцатого века, знаменитый за свою классическую «О спасении детей Сеголкха». Человек, который вырос и развился как личность в военизированном донельзя Антахе, но сохранил в себе сердце и душу. Мечтал о мире, о любви, о понимании между людьми. Всю свою жизнь и карьеру в качестве легиста-защитника старался спасти как можно больше людей. Его имя ходило тогда по Анкеолю, как сейчас по Чамре ходит имя Селима. Очень важные слова в очень сложное время. Это точно то, что ему нужно.

Четвертый в моём списке… Гаронт Коччийский. Тоже связан с законом, с правом, с кодексами. Разрабатывал системы наказаний при королевской дворе Олейяра, при самом благословенном Каллете Воерге, выдающемся правителе эпохи Упадка срединных годов. Он очень много размышлял о справедливости, о милосердии, об ответственном деянии, об праве на снисхождение. Не скажу, что его Кодекс — вершина добросердечности, но там очень много хороших и глубоких мыслей. Примеров, опять же, из его карьеры легиста-обвинителя, когда он порой спасал осуждаемых лучше, чем это делали их защитники.

Пятым пойдёт Айегаре Волуччи. Сложный человек сложного времени. Вокруг него крушилась Великая Империя, а он рассуждал о человечности в человеке, о природе зла, о справедливости мирской и о справедливости небесной, об поисках спасения внутри себя, а не снаружи, об мудром правителе-философе на троне, который тяготится ношей власти, а не алчет её. Жил немного раньше Фидде Осто, но по духу творчества они чем-то мне друг друга напоминают. Первый искал свет внутри, а второй искал свет в вере внутри. Может, и этому пареньку понравится?

Шестой — классик Айяворийской королевской школы, Заан гри-Това-ллас, человек, который из рабов, захваченных при походе Нганашри Седобородого Метгиля в Нахин-мар, вырос до главного мудреца королевства-поработителя. Очень богатый жизненный опыт у человека был, признаю. Очень много объехал стран и краёв, бережно обращаясь с «Мыслью Мудрости Прошлого», собирая свой знаменитый альманах. Неудивительно, кстати, что он был основателем движения за освобождение и за отмену рабства в Айявори. Говорят, что в королевском дворце в Кхалеше его имя вызывало столько зубовного скрежета у старика Иджисси, что в конце концов тому потребовались новые вставные зубы. А это чего-то да стоит, как мне кажется.

Пожалуй… Да пожалуй, что и всё. Этих шести кирпичей ему хватит на пару недель точно. Впрочем, может, он читает быстрее, чем я думаю? Не знаю. Поговорим попозже.

- Возьму вот эти. — выкладываю стопку книг на стойку.

Бабуля Дхелар отрывается от спиц и клубка шерсти:

- Экий вы! — и цокает осуждающе.

Что, оторвал от дел, да? Ну что поделать, бабуль… Кто-то должен и читать ваши книги, чтобы вам не зря платили жалованье в эти сложные времена.

Кстати про жалованье… Попросила меня тут одна дамочка позаботиться о её муже, да. И я как дурачок согласился. А значит… Оох.

Нет, сперва занесу книги себе в кабинет, чтобы потом было проще.

Потом — выпью чаю для смелости.

И уже только после пойду к ней.

Робко стучусь в дверь тёмного дуба:

- Можно?

- Заходите-заходите. — слышу глуховатый голос Кханик.

Открываю дверь.

Бабушка-директор пьёт кавуче вприкуску с пирожными. Сидит во главе своего Т-образного стола, сбоку у неё в гостях привычное лицо: наш казначей, Руис Говре. Они поднимают глаза на меня, потом переглядываются, а Кханик хмыкает. Говре чуть покачивает головой. Что? Я опять куда-то влип?

- Простите… — начинаю стеснённо я. — Не отвлекаю?

- Да уж как видите. — директор показывает рукой с зажатой в ней вилкой на тарелочки и подносы перед собой. — Впрочем, если вы коротко, то…

- Да-да, не помешаете. — казначей меленько кивает головой.

- Я насчёт своей старосты. Третий год первая линия, Вайю…

- Деарис. Слышала. У девочки большое несчастье. — она меня перебивает. — Представляете, дорогой Руис, их дом сгорел из-за «шайт». Сама она вроде как несильно пострадала, да? — тут она переводит свой взгляд с казначея, который смотрит на неё с подобострастием, на меня.

- Да, небольшие ожоги, скоро вернётся в школу. — отвечаю ей.

- Вот-вот. Представляете, дорогой мой? — она снова обращается к казначею.

- Да-с… И не говорите. Страшные времена нынче-с. Вот так раз — и нет твоего дома-с. Понимаю-с. Печально-с. — он аккуратно вилочкой ковыряет кремовое пирожное перед собой.

- Да-да. Печально. — кивает ему в ответ Кханик. — И? — переводя взгляд снова на меня.

- Мамочка у неё работает в «учёте» писарем, с ней проблем нет. А вот отец работал в Подоле, он трудился у Ванарри на производстве кож и ткани.

- Знаю таких, слышала. — директор важно и неторопливо кивает. — У милочки Дагдаль есть чудесное кожаное пальто, оно изумительно. А как сидит! Я ей по-светлому завидую. — она опять общается с Говре, не со мной. — Ну и? — снова переводя глаза на меня.

- Как вы понимаете, он там работать не может. Слегка мешает Берар со своими людьми.

- Это вы тонко-с подметили. Слегка мешает-с. — казначей чуть улыбается.

- Тонко-тонко! — королева школы кивает, отправляя очередной кусочек пирожного в рот. — И чем мы можем помочь этой славной семье в такое время?

- Да-с. Времена нынче страшные. — твердит старина Руис.

- Кушайте, кушайте! — она пододвигает ему новую тарелочку с ещё какими-то сластями.

- Премного благодарю вас! Ваша щедрость, госпожа Амилаж, не знает границ.

- Ну что вы… — она берёт чуть укоряющий тон. — Разве мне жалко для вас?

- Истинная доброта в вашем-с сердце. — старик разливается соловьём, лизоблюдничая.

Жду пока поток славословий между ними исчерпает себя. Один хвалит другую, пока другая хвалит его. О, как неново!

- Так что вы хотели, молодой человек? — наконец-то Кханик обращает на меня внимание.

- Да… да этому славному мужу и отцу семейства сейчас нужна работа. Вот я и подумал: не может ли школа предоставить место ему? Всего лишь временно, после скорого конца осады он вернётся к прежней работе. Сами понимаете: с питанием, особенно по карточкам, сейчас плохо. Это было бы большим подспорьем для их семьи. А Вайю — очень хорошая, прилежная ученица. Староста, которую слушает весь класс.

Нахваливаю их как могу.

Эти переглядываются между собой, слушая меня.

- Понимаем-понимаем… — наконец отзывается казначей. — Но бюджеты…

- Да, с деньгами у школы нынче туго, молодой человек. — Кханик прихлёбывает кавуче из чашки. — Лишней шаммы не обронишь.

- Да-с, да-с, это вы верно подметили! Лишней шаммы-с… — он рассыпается в восхищении словами директора.

- Да я не про жалованье, что вы. Ему бы хоть номинально быть приписанным к работе в городе. Да и потом — пускай хоть ночами напролёт караулит на крыше. Мы сможем освободить одного из педагогов от этой почётной обязанности. И всем выгодно: школа не потратит ни шаммы, а они будут получать больше продуктов.

- Да? — Кханик с удивлением смотрит на меня, потом переводит глаза на казначея. — Так можно было?

- Да-с, да-с, вполне себе можно-с! Истинно так-с. — он мелко трясёт головой.

- Ну тогдаааа… Это уже совсем другой разговор, молодой человек. Как, вы говорите, его зовут?

Фуф. Двенадцать потов успел согнать, разговаривая с этим дуэтом. Вот ведь они! Жалко им, да? И ведь прокатили бы меня под гору на гнилой подводе, если б не заготовленный и отрепетированный заранее аргумент про ночные дежурства. Ведь вот как знал, что эта скареда не захочет помогать. Какой бы предлог ни придумала госпожа директор, я всё равно хотел стоять на своём.

Надеюсь теперь, что Жанис покажется им стоящим человеком. Завтра после уроков у него будет ответственное собеседование в школе, хех.

Закончил с делами. Вместо обеда, да. Сходил в библиотеку, сходил к Кханик. Вымотался невероятно. Вроде, ничего тяжелого физически не сделал, а устал будто корабль в порту Чаяны разгрузил сам в одного. Мда… А эта мне завтра будет рассказывать про Матушку. Это-де она всё сделала, не вы, дурачина неверующий. Эх, хорошо же быть идиотом… или идиоткой, да?

Бедняга Вайю. Такая мамочка у неё! С другой стороны, понятно теперь откуда ноги растут у поведения старосты. Познакомился, называется, с их семьёй, да.

Кстати, предупредить бы Франа насчёт завтра… чтобы он в этот раз не оплошал перед своей зазнобой. Не забудь, Йедо, не забудь!

После уроков иду вымотавшийся в сторону нашего кабинета. Вроде, ничего особенного, а…

- До свиданья, господин Сприла! — прощается со мной Араниш.

- До свиданья, Эстерифика. — киваю ей в ответ. — Тихой вам ночи!

Она клонит голову, выходя.

Зеваю.

Но спать ещё рано, да. И не мне сегодня дежурить на крыше. Что-то я забыл, да… Хотел что-то ещё… Книги! У меня на столе стопка книг для того парня! Точно!

Сон немного сдуло с меня.

Переглядываю учебный план на завтра. Второй, четвертый года у меня. Последним занятием — третий. Да-с, Вайю должна вернуться в школу.

Выхожу из школы, иду к танцевальной зале. Интересно, пересекусь с той дамочкой или у неё уже смена закончилась? Посмотреть бы хоть в пол-глазика издалека, что за дуру с Покатышей занесло в наши трущобы.

Прохожу внутрь. Оршид сидит у стены, играют в «драконобой» на доске на троих с ещё каким-то парнем из беженцев и молодой девушкой, которая о чём-то с этим парнем перешучивается.

- На два слова. — показываю ему два пальца свободной от книг рукой, которые прижимаю к груди.

Он косится на меня. Потом выдыхает:

- Ларро, не жульничай! Я запомнил где стояли мои фигуры!

- Когда это я жульничал, а? Мажиль, подтверди. — второй парень обращается к той девушке.

- Никогда, ха-ха. Совсем-совсем никогда! — она посмеивается.

- Вот я вам! — Оршид грозит обоим пальцем своей левой руки.

- Грозный какой! — девушка не кажется напуганной.

- Ну, что тут у вас? — мы отошли в сторону от доски.

- Вот. — протягиваю ему книги. — Читай.

- Это ещё зачем? — он выглядит недовольным.

- Как — зачем? Кто меня на днях спрашивал «почему люди воюют?», а? Не ты, что ли?

- И тут, думаете, есть ответ? — он косит взглядом на увесистую стопку кирпичей перед собой, которую я ему принёс.

- Не знаю. — пытаюсь заинтриговать. — Много было людей, может кто чего интересного и придумал. Почитай, попробуй. Пойдёт или нет — не знаю. Вдруг чего поймёшь, чего я не понял.

- Насмехаетесь? — парень смотрит недобро.

- Ни капли, что ты! Ну, попробуешь? Или мне обратно нести?

- Хах… Ну давайте! — он забирает книги у меня. — Надеюсь, там написано хоть что-то дельное, иначе…

- Дельного там много. — киваю ему.

Фуф. И с этим делом закончили.

Иду обратно налегке.

А хорошо-то как! Воробышки чирикают с кустов шиповника, который ограждает лужайку от дороги в школьном дворе. Солнышко светит теплым и ясным светом. Я впарил кучу мёртвых книг парнишке с Подола — пускай ищет в них свои ответы. Завтра ещё Вайю вернётся в школу… Жизнь-то, жизнь-то какая… какая…

Так. Погоди. Останавливаюсь. Протираю глаза ладонью. Сперва левый, потом правый. Навстречу мне идут две девушки. Одна — в строгом коричневом платье с длинным рукавом в пол. Другая — беженка. Первую я знаю. Вторую — тоже, но меньше. Знал? Знавал? Нет. Погоди. Мне не кажется? Глаза невольно округляются, кажется, что вот-вот выпадут. Шу? Шу — здесь? Но… как?

Соберись, Йедо! Соберись! Выдыхаю. Вдыхаю. Сжимаю пальцы в кулаки. Пытаюсь привести сердце в чувство — кажется, оно начинает пропускать несколько ударов подряд. Не может быть. Не может. Мне это чудится. Чудится. Чудится!

- Здравствуй, Гарино. — голос почти не дрожит, когда я здороваюсь с беженкой.

Они останавливаются. Шу смотрит будто бы мимо меня.

- Здравствуйте, господин Сприла. — она клонит голову мне.

- Кого-то нового привела в школу? — показываю глазами в сторону её соседки.

- О, это госпожа Кайда из Синего Города. — она представляет мне Шу. — А это господин Цайн Сприла, преподаватель истории в школе. Он очень добр к нам, госпожа Кайда. — представляет меня Шу.

- Добр, говорите? — Шу смотрит на меня сверху вниз, будто бы не узнавая. — Это хорошо. В нынешнее время мало кто относится к бедным страдальцам Подола так, как они этого заслуживают. — и чуть кивает головой.

- А вы им помогаете? — обращаюсь к Шу, а сердце заходится, заходится внутри.

- Да. Это мой долг. Прежде всего как человека. — она переводит взгляд на Гарино. — Мы пойдём?

- Да, давайте. — девушка ей кивает.

- До свиданья, госпожа Кайда. — низко-низко клоню голову.

- До свиданья, господин… Сприла. — Шу чуть замялась, выговаривая моё новое родовое. — Пишите письма!

Я замираю на месте, не в силах поднять взгляд. Девушки удаляются, слышу это по шуршанию их юбок. Запах. Глаза. Походка. Голос. Шу!

«Пишите письма»! Значит, читала? Значит, знает? Тхи крепкий! Тхи крепкий! Нга милостивая! Спасибо вам, спасибо-спасибо-спасибо! Шу! Я видел тебя! Шу! Я говорил с тобой! Шу! Мы — рядом!

Замираю на месте. Сердце бьётся о рёбра. Держусь. Держусь. Хочется заорать от счастья, а потом побежать за ними, подхватить её на руки и закружить, как я делал тысячу раз до этого. Хочется зацеловать её, хочется обнимать её, хочется говорить с ней взахлёб! Шу! Ты здесь, это правда? Мне не поблазнилось? Я оборачиваюсь: вижу краешек её платья, скользнувший внутрь дверей залы для танцев.

Большего счастья я не испытывал никогда до.

Одно имя.

Одно.

А больше — никого и не надо.

Шу!

12.

Новое утро отчего-то, по какой-то загадочной, абсолютно неведомой, фантастической причине наполняет меня радостью. Нет-нет, никаких теорий. Никаких вещих снов и попыток увидеть будущее по кишкам птиц или телят. Я — не знаю. Ты — не знаешь. Весь мир — не знает. Почему так, да?

Я промолчу.

А потом скажу тебе, что у этой причины есть определённое имя, цвет, запах, тепло, нежность, любовь…

Но ты не делай вид, что уже догадался, да? Так интереснее.

И вот я иду с какой-то глупой, совершенно неуместной улыбкой по улицам утренней Чамры, а отчего-то хочется петь, хочется скакать вприпрыжку, хочется дурачиться, хочется обнимать прохожих с их сурово-серьёзными лицами, хочется говорить и говорить с ними о том какая же прекрасная на самом деле жизнь. Хочется рассказать о своём маленьком, но очень громадном секрете, у которого совершенно случайно её имя, и вместе порадоваться. Вон с той седой матроной — пуститься в пляс. С этими парнями раздавить бутылочку зелёного. Пригладить ту собачонку, которая идёт вместе с девочкой и её отцом. Хочется… хочется верить, хочется жить, хочется радоваться.

У ипподрома — во всю жизнь. Мужчины таскают воду от колодца. Кто-то пилит длинное бревно на козлах. Мальчишки гурьбой выбегают куда-то в сторону города — вестимо, на подработки. Пара девочек-близняшек кивают мне головами, идя под руку, с портфельчиками за спиной. Киваю и я им. Женщина вешает бельё сушиться на утреннем солнце. Парень расчёсывает собаку, сторожевую, а от неё по ветру летит шерсть. Киваю и ей, и ему, и всем-всем-всем.

Стучу в дверь.

- Здравствуйте! — открывает Жанис и протягивает мне руку с какой-то робостью.

- Здравствуйте! — трясу его кисть. — Готовы к сегодняшнему?

- К-конечно готов!

- Тогда отлично.

- Ва-ю, ты уже собралась? — он отворачивает голову в сторону и зовёт её. — Господин преподаватель уже пришёл!

- Да иду я! — она недовольно бурчит откуда-то сбоку.

Выглядывает через дверь. Смотрит на меня — недоверчиво смотрит. Нащурившись. Будто решая: можно идти со мной или нет. Я улыбаюсь ей:

- Доброе утро, Вайю. Готова?

В ответ она поправляет вязаную шапочку на голове:

- Нет. Но надо. — и вздыхает тяжко, почти как взрослая.

- Ты у меня самая красивая. — сзади к ней подходит госпожа Тиманис и обнимает её сбоку. — Здравствуйте, господин Сприла.

- Здравствуйте. — клоню голову.

- Мам, отстань! — Вайю отстраняет свою мать, надевая ботиночки.

- Лёгкой тебе дороги под Её сенью. — женщина молитвенно складывает руки, закрывая глаза.

- Пойдёмте уже! — Вайю торопится прочь.

Выходим. Я — с глупой улыбочкой. Вайю — с серьёзным, даже нахмуренным лицом. Идёт рядом, порой бросает на меня осторожные взгляды, потом снова смотрит лишь себе под ноги.

- Чего-то не радостная сегодня, госпожа староста, а?

- Зато вы вон как монетка южан сияете. — она чуть поворачивает голову в мою сторону.

- А почему бы не радоваться? Хороший денёк, зелёный. Смотри какое солнышко. — показываю ей рукой.

- Ну-ну. Солнышко ему понравилось. — она бурчит будто себе под нос.

Идём дальше городом с такими же лицами: с моим придурочным, и с её серьёзным.

Минут через пять Вайю наконец-то решается спросить:

- Вам что, совсем не страшно?

- А чего мне бояться? — поворачиваю лицо к ней.

- Ну… этого… — она жестами показывает пламя.

- А я его не боюсь, я его люблю, понимаешь, дурашечка? И весь мир люблю!

- Вы что, пьяный, что ли? — она шарахается чуть в сторону.

- Почему пьяный? Не пил ни вчера, ни сегодня, ни позавчера.

- Ну, ведёте себя как пьяный. Или… ну, как влюблённый дурак.

- Может быть, дорогая госпожа староста, может быть. — я улыбаюсь ей широко-широко. — Ах, как прекрасно жить!

В ответ она смотрит на меня с каким-то осуждением во взгляде:

- Тут война вообще-то.

- И что? Как одно должно мешать другому?

- Ну… не знаю. — девчонка чуть пожимает плечами.

Мимо проходит подвода с бело-полосными. Мужики сидят с уставшими лицами, потупив взоры. Всю ночь, видимо, восстанавливали Чамру. Лошадка одна бодро цокает подковами по плитняку дороги, кивая головой на ходу.

- Так… что случилось-то? — ещё минут через пять дороги, видя мой неубывающий энтузиазм, решается спросить Вайю.

- Случилось-то? — задумываюсь на мгновение: сказать или нет? — Случилось… Да, пожалуй что и случилось. Представь: моя невеста устроилась к нам в школу работать.

- Ваша… ваша кто? — глаза девчонки как монетка в десять шамм.

- Моя невеста, да. Что вас так смущает в этом факте, госпожа староста?

- А она вообще знает, что вы… что вы… ну, это?

- Даже если бы и знала, Шу от меня никогда бы не отвернулась. Она у меня самая удивительная!

- Д-да? — Вайю пропустила выбоину на дороге, чуть запнулась.

Я увидел, попытался её подхватить, но девчонка удержала равновесие и смотрит на меня как-то боязливо.

Школа уже недалеко. Минут десять, может, осталось. Чуть меньше.

- А ты знаешь, что по тебе скучали?

- По мне? — она хмурит брови. — Кто?

- О, один мальчишка, который был очень расстроен, что вы поссорились. Ну, ещё до происшествия с твоим домом.

- А, этот… Понятно. — она говорит пренебрежительно.

- Суровая вы, госпожа староста. Фран за вас действительно переживал.

- Обойдусь без ваших советов и наставлений, господин преподаватель.

Стоим перед калиткой школы.

- Ну, пошли? — протягиваю ей руку.

- Сама справлюсь. — она отстраняет мою ладонь.

Чуть заминается, покачиваясь на носочках перед входом. Потом выдыхает, собираясь с силами, и переступает невидимую линию, отделяющую школу от города для себя.

Так. С одним делом закончили, уф! Вайю вливается в поток детей. Отличаясь от них только вязаной шапочкой — волосы, увы, так быстро не отрастают, как ей бы хотелось. Брови и ресницы вроде начали понемногу, но на голове у неё пока что-то вроде лёгкого пушка разве что. Из-за чего она страшно нервничает. Ну, так рассказала её мать мне на ухо. Вот уж не понимаю я всех этих женских заморочек по поводу «красивая-некрасивая». Шу для меня была бы прекрасна любой. А у госпожи старосты, кажется, есть Фран. И разве для него она тоже не была бы самой прекрасной?

- Кажется, зуб у вас прошёл? — Хинвани нагоняет меня со спины.

- Это ещё почему? — оборачиваюсь, пожимаю ему руку.

- Ну, у вас с утра обычно было выражение, как будто у вас страшно болит зуб. — он разъясняет с улыбочкой.

- А, ну тогда да, прошёл. Сходил к бабке-коновальше, она мне его выдернула. — отвечаю ему с такой же улыбкой.

- Отрадно слышать. Ну-с, пойдёмте мучить вместе наших ненаглядных деток?

- Пойдёмте. — киваю ему.

13.

Смотрю из коридора. Чуть прикрываясь колонной. Интересно же, понимаешь? Утро, дети идут и идут. Расходятся группками, кучкуются у своих кабинетов. Переговариваются, обсуждают что-то. Дурачатся. Смеются. В общем, дети ведут себя как дети, тут я нового ничего не открою.

Класс стоит перед кабинетом словесности. Отдельно — кучка Лауты. Сама Атрила в центре внимания как обычно. Что-то рассказывает, подпевалы её слушают, в нужных местах охая. Истван, приобнимая за плечи Гилима, делится с ним какой-то свежей шуткой: оба парня начинают ржать. Гишу косится на них от кучки Лауты с каким-то лёгким осуждением во взгляде. Öдре показывает какой-то фокус с плетением Истамри — нитяное ожерелье под пальцами девочки переплетается, образуя те или иные узоры. Орин в меру правдоподобно восхищается, хлопая глазами. Павия и Двартол подходят к компашке остальных парней, здороваются, обмениваются какими-то свежими новостями. В общем, класс как всегда. Фран стоит по строевой, чуть ли не забывая дышать: я его предупредил кто сегодня придёт.

И вот из толпы, из-за компании второй линии третьего года, медленно выходит, царственно выходит Вайю. Девчонки, особенно Лаута, внимательно смотрят на её возникновение. Староста и Атрила кивают друг другу. Лаута спрашивает, по всей видимости, про шапочку, и Вайю показывает ей свою почти лысую голову. Вместо смешков (Иствану я это припомню на экзамене!) я вижу снисходительность и сочувствие: конкурентка на престол класса оказалась временно вне соревнования на Главную Красотку. Лаута даёт какие-то советы Вайю, та ей кивает.

Фран точно забыл как дышать. Смотрит откуда-то сбоку на старосту. «Ну же, дурак, ну ты что?» - шепчу себе под нос. Мимо проходящий четвёртый год с недоумением переглядывается между собой. Что это, мол, с этим историком нынче? Отмахиваюсь — идите куда шли. Они проходят коридором дальше.

- Вы что здесь потеряли? — начинает Савар.

- Тишшше! — показываю ей «тишину».

- Это ещё почему? — она останавливается рядом со мной, сбавляя голос.

- Видите? — показываю ей на свой класс чуть в отдалении.

Она выглядывает из-за меня осторожно.

- И что?

- Там сегодня моя староста пришла первый раз после пожара, понимаете?

- А вы-то тут при чём? — музыка недоумевает.

- Я? Пхе! Боюсь как дети её примут. Понимаете, госпожа Савар, она немного обгорела, волосы пришлось состричь под ноль. Поэтому…

- И ваше присутствие ей бы помогло, да? — теперь музыка смотрит на меня с высокомерным превосходством.

- Не знаю. — жму плечами. — Просто подумал, что так будет лучше для всех.

- Какой же вы ещё… — она вздыхает, отходя от меня, и возвращаясь на свой маршрут.

Чего хотела сказать? Не суть, совсем не суть.

Вижу как Фран наконец-то собрался с силами: отошёл от стены, которую так усердно подпирал, приблизился к Вайю, которая всё ещё разговаривает с Лаутой. Что-то сказал. Староста на него обернулась, скользнув по парню взглядом. Отсюда вижу как Тиолле покраснел от этого. Он протягивает ей, кажется, журнал посещаемости и дисциплины, который вела обычно сама Вайю, и небольшую шоколадочку. Вайю кивает, смотря на него строго, что-то ему говорит, принимая подарок и журнал. Фран отходит в сторону — видно даже отсюда, как парень волновался. Ну-с. Это успех. Всё, тут я видел уже всё.

Теперь — уроки.

К четвертому уроку, как вижу, Вайю уже вполне освоилась на новом старом месте. В этот раз вошла ко мне в класс первой: видимо, Лаута временно решила побаловать старосту. Кивнула мне, будто первый раз видит, села за свою парту, выпрямила спину, разложила перед собой тетрадь, перо, чернильницу, промокашку, учебник. Учебником этим я никогда не пользовался — там чушь пополам с явным передёргиванием фактов. Но детей приучили — я не стал возмущаться. И вот урок начинается: староста командует детям встать — они встают. Клонят голову мне, я клоню голову им. Начинаем.

Мне отрадно, мне весело и немного печально смотреть на историю между Франом и Вайю. Они ещё такие наивные, такие глупые, такие искренние. Странно, что я не замечал этого ранее. Может, Шу вернула мне не только улыбку, но и зрение? Не знаю, может быть. Поэтому я вижу теперь как парень порой стреляет глазами по старосте, а та делает вид, что совсем этого не замечает. Пхекаю про себя, продолжая рассказывать про Эпоху Семи Королевств.

Вот и гонг. Уррра! Ещё один день завершился без происшествий! Староста пришла в школу, дети её не заклевали. Фран собрался с чувствами и показал себя. Что ещё надо?

- До свиданья, дорогие мои. Тихой вам ночи. — киваю детям.

Они потихоньку собираются и выходят.

В этот день ни Фран, ни Вайю не стали мне досаждать своими глупыми вопросами. Особенно, конечно, в этом отличается господин Тиолле. Староста только напоследок посмотрела на меня с лёгкой улыбочкой — и пошла.

Дети! Какие они дети! Храни вас милость Нга, дети! Через все трудности, через войну, через смерть! Храни её милость, её любовь, её забота! Будьте счастливы, дети! Живите, влюбляйтесь, встречайте, открывайтесь, узнавайте! Будьте детьми, дети — ведь нет ничего прекраснее этого.

Ведь правда?

14.

Будешь смеяться, но я полюбил последние дни ту яблоню, с которой мы сняли её. Нет, воксала всё ещё живёт в моём сердце, но это дерево отчего-то волнует меня больше. Будто бы потому, что оно знает границу между жизнью и смертью, а я — ещё нет. Будто бы потому, что главная тайна, главный секрет существования уже есть в нём, в коре, в ветвях, в листьях этого дерева. И я надеюсь разгадать его, сидя в корнях, слушая как ветер играет в листве. Успокаиваясь и замирая. Пытаясь уловить те отголоски чувств, которые остались здесь, у дерева, от неё, ушедшей по долгой и длинной дороге на запад. Что она думала, смотря на мир в последний раз? Что чувствовала? Только лишь боль из-за нехватки воздуха? Облегчение? Желание освободиться из бренной оболочки? Переживала ли за детей в последние мгновения? Вспоминала, быть может, что-то дорогое и ценное, что было у неё на душе?

Я не знаю. У меня нет ответов.

Я просто чувствую себя здесь будто… будто… сравнения лживы, сравнения глупы. Но будто бы ещё в животе у своей матери — так меня принимает эта яблоня. Звучит, будто запоры церкви моего разума уже разломаны, я понимаю, но ничего не могу (и не хочу!) поделать с этими чувствами — они будто сильнее меня. От тревог, от переживаний, от боли, от потерянности я теперь который день подряд прячусь в корнях у яблони. До её смерти она для меня была всего лишь обычным деревом: одной из наших корявеньких школьных яблонь с кислыми (как рассказывала госпожа Симчез) яблоками, которые лучше бы и не рождались вовсе. Но…

Не знаю. Честно — не знаю. Отчего-то яблоня эта видится мне Осью Мира теперь. Связывающая всё что я вижу. Берёт соки земли, впитывая корнями воду, что падает с неба. Принимает на себя и ветры, и дóжди, и солнце, и луну. Полна жизни: маленькие красноватые бутончики уже скручиваются в её цветках. Крутятся пчёлки рядом с ней. Яблоня точно знает, что такое жизнь. Знает она и про то, каково это: быть матерью. Разве не она порождает свой урожай в золотом? Теперь, кажется, она знает и что такое смерть. От этого от неё веет покоем, тишиной, мудростью. Что, я уже сбредил, да? Сам себе напридумывал, сам себе рассказал, сам себя успокоил.

После уроков, после работ по школе, после обеда, я прихожу сюда с книгой — или без неё. Сажусь, опираясь спиной о её ствол. Слушаю и смотрю чем живёт школьный сад. Как стирают бельё беженки. Как дети порой пробегает между дерев, будто бы робко и стеснённо: иные шрамы затягиваются долго, я это знаю по себе. Как идёт подвода улицей, цокая в отдалении. Как голоса горожан теряются вдали. Как над всем миром восходит зелёный во всей своей красе новой чудесной жизни. Как солнце то прячется в облачках, то снова выглядывает через них. Как поют птицы. Как мир… как мир живёт, не ведая ни про войну, ни про осаду. Мне очень покойно в такие моменты. Очень тихо и очень спокойно внутри.

Я засыпаю.

Я открываю глаза. Прошёл час, быть может, два. Солнце не укатилось ещё далеко. Тени поменяли места. Девушки ушли, вместо них теперь только простыни, рубашки и штаны висят на верёвочках. Я щурюсь довольно: ветер проходит сквозь меня, будто бы касаясь одного дерева. Я полон ощущений, они вот-вот прольются сквозь меня. О, был бы я поэтом… Но… Чего боги не дают — не проси.

Я чувствую новое ощущение: тепло. Да, тепло, которого здесь раньше не было. Хочу поменять положение, но вдруг понимаю, что под этой яблоней сижу не один. Чуть поворачиваю голову: Шу дремлет, спиной опираясь о её ствол с другой стороны. Пальцы положила поверх моих. Шу спит рядом. Я оглядываюсь, на какое-то короткое, кратчайшее мгновение, паника охватывает меня: как бы не увидели нас вместе! Как бы не доложили в Птичник! Как бы… но нет: всё тихо в школьном саду. Только птицы, настоящие птицы поют свои песни. Какая-то мошка садится на щеку Шу. Она морщится, поднимает руку, сгоняя её.

- С добрым утром, любимая. — говорю ей в пол-голоса, смотря в свою сторону.

- А?.. Да? Я задремала? — она вертит головой туда-сюда. — Надо же! Как тут покойно…

- Ага. С этой яблони мы с неделю назад сняли беженку. Девушка не выдержала ужасов, пережитых ею в Подоле. Повесилась. Осталось двое детей: девочка постарше, мальчик помоложе.

- А? Да? И ты так просто это говоришь? Ягош, это…

- Шшш! Никакого Ягоша здесь нету. Понимаешь?

- Да? Нету? А кто тут такой сидит и рассказывает мне эти ужасы?.. — она чуть деланно возмущается.

- Ужасы? Мне почему-то очень спокойно под этой яблоней. Вот, решил с тобой поделиться. Как ты, любимая?

Она с опаской отодвигается чуть дальше от дерева, опираясь локтями о колени:

- Расскажешь тоже… Вот ты дурак, Ягош!

- Ага. — я улыбаюсь. — Я тоже по тебе страшно скучал, Шу! Знала бы ты как сильно!

- Будто бы я не скучала… — она чуть побуркивает себе под нос. — И вообще…

- Вообще что?

- Идти пора. Не хотела бы, чтобы нас видели вместе. Всё же опасно: отца только две недели как выпустили из Птичника.

- Да? Ньёна посадили?

- Да. — она коротко кивает. — Угадаешь из-за кого?

- Даже представить не могу. Видимо, из-за Селима, хех.

- Да-да, точно-точно, господин Хо-Ретт, именно из-за Селима. Мама потеряла чуть ли не десять тейманша веса, переживая за него!

Вздыхаю:

- Сочувствую вам, госпожа Шу. Но… теперь же всё в порядке?

- Возможно, да. Возможно, нет.

Она встаёт, потягивается.

Я оглядываюсь: по-прежнему пусто в саду.

Резко подскакиваю с места.

Обнимаю её. Шу даже растерялась от моей быстроты. Поднимаю на руках в воздух и кручу. Она хочет рассердиться, но не получается. Смотрит на меня как на дурачка.

Обнимаю её крепко-крепко, ставя на землю обратно:

- Как я без тебя жил?

Она зарывается лицом глубже в мой пинджак, в мой латанный старый пинджак, принесённый дедом Кхелодис. Замирает, вдыхая меня. Я — вдыхаю её, целуя в макушку.

Стоим. Застываем. И кажется, что всё остальное — уже неважно. Есть только Шу в этом мире. И есть только я.

Она поднимает лицо вверх. Нахожу её губы своими губами. Пахнет теплом, молоком, солью, нежностью, глубокой тоской по другому человеку, по мне, как и мои губы пахли тоской по ней.

Обнимаю её снова крепко-крепко.

- Я пойду? — она глухо говорит мне куда-то в подмышку.

- Можно тебя не отпускать?

- Можно. — она кивает. — Но надо немножко погодить.

Разъединяем руки.

Вижу, что её глаза немножко блестят. Коротко целую её, собирая слёзы.

Она кивает мне.

Отворачивается, протирает руками глаза.

Идёт обратно к танцевальной зале.

Смотрю ей вслед — смотрю слепо, глупо, влюблённо, наивно, смешно. И ничего не могу с собой поделать. У меня есть Шу. А у неё — я.

И только.

15.

Но помимо любви, помимо счастья и беззаботности, Йедо создан и для других вещей. Хотя бы для того, чтобы издеваться над этими бедными детьми посредством истории, да.

Поэтому следующее утро начинается у него непредсказуемо! Уникально! Абсолютно небывало!

Угадаешь как?

- Доброе утро, мои дорогие дети! Сегодня мы с вами затронем следующие темы: первые мирные переговоры в истории будущей Империи между её лидером, Верховным Кадо Заходящей Луны Йерном Первым и между главой Старого Союза Ишимканом, состоявшиеся в двадцать седьмом (как считается) году от основания Заходящей Луны, в третьем месяце четырнадцатого дня. На переговорах стороны придерживались следующих условий…

Глазёнки первого года то и дело стреляют в сторону преподавателя. Им-то всё внове, всё ещё интересно. Не то что наши пятый и шестой года, умудрённые школьной жизнью. Этих попробуй ещё заинтересуй: такие все серьёзные, Тхи крепкий!

А эти сидят, пишут, вникают, слушаются… Эх, и ведь они тоже когда-то вырастут — мелькает у меня в голове мысль. Какими только будут? Будет ли война к тому моменту? Как бы хотелось, чтоб нет… Но что я могу решить с этим? Правильно: ни-че-го. Поэтому… поэтому лучше бы продолжать урок, Йедо, а то детки уже заволновались: учитель-де слишком много времени проводит молча у окна, глазея наружу, а не рассказывая им про становление Империи, хех.

- Продолжаем…

Четвёртый год выглядит совершенно иначе. Все такие расслабленные, все такие ленивые. Лениво переговариваются с друг дружкой, лениво встают по команде старосты, лениво кивают, лениво садятся. Будто бы солнце, утреннее солнце уже приморило их, и они все вот-вот заснут. Надо бы их встормошить, хех. Послать сбегать парней в школьную столовую, чтобы налили им кавуче покрепче в кастрюлю, принесли сюда, разлили бы по стаканам, и все бы разом жахнули этого ядрёного напитка. Конечно, к настоящему кавуче школьный кавуче никаким образом не относится. И корешки берут не от белокрутки венчиковоцветной, и делают его не той же методой, и на вкус… Мда. Лучше я б его не пил, скажем честно: помои ещё те. Вот как вспомню про чай, который пил в маркграфской столовой, когда восстанавливали воксалу, вот что-то из этого рода, да.

- А урок-то сегодня будет или нет? — слышу голос Траго Барджини, самого язвительного ученика школы, по моему мнению.

- Да? — поворачиваюсь к классу от окна. — А вам вообще интересно?

- Интересно. — Чиги Анжар басит с места.

- Не оооочень. — спрятавшись за спиной приятеля говорит Карча Умони.

- Кому не очень, а кому-то очень. — с ехидной мордочкой поворачивается в ту сторону Кайи Даммар, известная спорщица.

- Давайте проголосуем. — здравая идея высказана устами великана класса, Жюно Отрар.

- Вы что тут развели? — староста, госпожа Одхиль Баниште, встаёт со своего места и поворачивается к классу. — Вы где находитесь, уррроды?

- Вечно ты… — к ней обращается Луана Стерри, её подруга.

- Цыц. — та её легонько ударяет свёрнутой в трубку тетрадью. — Всем цыц! — и смотрит на класс грозно.

Даже парни немного поджимают плечи под её грозным взором.

Потом девочка поворачивается ко мне, клонит голову:

- Класс готов слушать, господин преподаватель! Начинайте! — и голос её сразу поменялся.

С ними она разговаривала сурово, а со мной — с явно излишним мёдом. На меня такие штуки не работают, не люблю лизоблюдов. Впрочем, за то что утихомирила своих, ей плюс.

- Итак, дети… Давайте начнём урок, да. — я вздыхаю. — Сегодня у нас с вами будет следующая тема: высшее военное командование гвардии в первые годы Алашийской реставрации. Как же так получилось, что господа фод-офицеры подмяли под себя власть императорской семьи? Что у каждой из сторон было в запасе, кто с кем вёл переговоры и о чём? Кто противился власти Высшего Военного Совета и что потом с ними было? Как становилась Служба Серых Плащей в Империи, имя которых кажется грозным даже спустя тысячу лет? Что породил этот режим и чему не суждено было сбыться из-за него? Вот об этом мы с вами сегодня и поговорим.

Итак, история нашего вопроса начинается в 1123м году, в месяце Всходов, неделе Пашен, дне Свечи. Именно в тот момент к господам Дамгари, Сузе и Лотчи, известным членам военного совета, неоднократно выступавшим в качестве вайса Империи, присоединился для ужина в закрытой ресторации господин Шоян Хамок, известный за свои стихи против Дома Марранеллов. Молодой бунтарь был в своём праве: пережив вторую высылку за пределы Анкеоля, он явился в столицу на этот раз легально. Вот что мы знаем о той встрече…

Я рассказывал сперва вяло и как-то скучая, но потом постепенно разошёлся. Тема-то всё-таки интересная. Никто не знал, что Империя вот-вот рухнет, а они возьмут власть. Буквально за два дня до переворота в столице об этом могли догадываться только разве что пара десятков человек-заговорщиков. От того, хех, они и наладили потом Серых Плащей, чтобы никто больше не смог повторить их успех. Служба, породившая потом Птичник… Хотя, если следовать логике истории, то это Птичник породил Серых, а Серые потом — снова Птичник. Такая вот забавная история-с.

Что, заскучал? Прости, прекращаю.

После урока я иду неторопливо в потоке детей. Кто во двор, кто к зданию столовой, кто к качелькам, кто к лужайке. Кто куда, короче говоря. Сбиваются по компашкам, поднимают шум и визги, бегают друг за другом, смеются. Тараторят что-то друг другу, рассказывая свои детские глупости. Старшая Шьорете ловит какого-то парня первого года за ухо, тянет его вверх, гневно что-то выговаривая. Всё в мире идёт своим чередом. Младшая сестра собрала с собой девочек первого года и учит их какой-то игре: скачешь на левой, потом на правой, потом выполняешь какой-то оборот вокруг себя, потом… нет, запутался: для меня это сложно. Главное что девчонки смотрят на неё с открытыми ртами, да. Увлечь детей — задача порой сложная, этого нельзя не признать.

- Здрасте! — Трина первым со мной поздоровался впервые с момента моего появления в школе.

- Здорово, дружище. — подхожу, трясу ему руку. — Ну, как дела?

Он переглядывается со своим напарником, Реми Саузе — чего, мол, этому придурку надо?

- Да так, помаленьку, знаете ли. — почти как взрослый говорит.

- А ты чего не здороваешься? — обращаюсь к Саузе.

- Дык Комаш за нас обоих поздоровался уже.

- Дык! Вот тебе и дык! Руку, господин Саузе! — протягиваю в ответ свою.

- Нате. — трясу его ладонь.

- Ай, чего так больно жмёте! — парень возмущается, крутя рукою после в воздухе.

- А ты чего первым не протянул ладошку? Вот и получай. — я усмехаюсь.

Иду к своей каморке. Обхожу истопную, открываю дверку. Внутри кажется очень темно, особенно когда заходишь из яркого солнечного дня за моей спиной.

Так…

О.

Как думаешь, кого я встретил? Кто это так вальяжно сидит на моём стуле, откинувшись на спинку?

Если ты сказал, что это Шу, то ты ошибся.

Поднимаю брови:

- Вы за мной? Браслеты взяли? — и выставляю руки вперёд.

В ответ Ньён смотрит на меня с изрядной долей презрения:

- А вы вот ни капли не поменялись, господин Хо-Ретт, с нашей последней встречи. Всё такой же придурок! Ну-с, скажите мне: я перед вами в форме Ведомства Певчих или как гражданское лицо в партикулярном платье, а?

Приглядываюсь: и вправду, Ньён в обычной одежде, не в белом кителе.

Закрываю за собой дверь. Мало ли какому-нибудь любопытному исследователю школьных пространств захочется заглянуть внутрь и помешать нашей «славной» беседе с господином Кайдой.

Оборачиваюсь к нему:

- Чем обязан, господин кнар?

- Хотел поблагодарить вас, многоуважаемый господин Хо-Ретт, - он произносит с издёвкой, - за все ваши славные деяния в адрес меня и моей семьи с момента нашего с вами знакомства!

Ньён встаёт, клонит голову, затем снова садится.

Мда-с… хотя не могу не признать, что это не заслуженно.

Чем бы себя занять, а? Ведь он же сто процентов пришёл сюда выяснять отношения (это как минимум!).

- Компотику хотите? — показываю на чайник на столике у противоположной от него стены.

Он смотрит на меня, чуть поджимая одну щёку, чуть наклонив голову:

- Давайте, чего уж тут.

Неторопливо делаю кипяточка, беру две кружечки, бросаю туда сушёные яблоки (вот-вот кончатся, ужас!), мешаю ложечкой, сыплю чуть-чуть песку, несу к столу. Ставлю перед собой кружку, другую ставлю перед кнаром… перед господином Кайдой. Подкатываю чурбачок из угла: Ньён занял единственный стул в моей каморке.

Сажусь. Смотрю на кружку. Не на него же мне смотреть, да?

- У вас, наверное, много вопросов ко мне? — Ньён начинает разговор спустя пару минут ожидания.

- Да не то чтобы… Хотя нет: понравилось ли вам в Птичнике в качестве гостя?

В ответ он смотрит на меня как на… ну, ты понимаешь, да?

- Очень смешно! Очень остроумно! Гляжу, даже война на вас не повлияла, правда? — Кайда делает первый небольшой глоточек.

Ну, раз он уже отпил, значит и я смогу.

Немножко бы ещё подостыло бы — было бы лучше, но и так сойдёт. В меру сладко, в меру кисло. Прямо как моя жизнь.

- Почему же не повлияла? Повлияла.

- Ооо, я что-то не… Впрочем, всё это такие пустяки теперь, правда?

- М?

- Вчера доложили: подвоз камешков для осадных орудий многоуважаемых господ Берара и Касти завершён. Кажется, на днях нас ожидает штурм города. Прекрасные новости! — Ньён торжественно поднимает вверх руку с кружкой. — Давайте выпьем с вами, мой «дорогой друг» за мир, в котором больше не будет ни Чамры, ни господ Карантава, ни нас с вами.

- Это ещё почему?

- По планам господ Берара и Касти мы должны подвергнуться показательной порке. Нечего-с было поддерживать взбалмошную принцесску.

Мда-с. Значит, Герен был прав. Во всём был прав. Вот старая гнида! Где он только теперь, а? Обещался же, сука, прямо клялся…

Обманул наивного дурачка Йедо, да?

- Очень интересные новости, господин Кайда. — клоню голову. — Вы пришли, чтобы посыпать голову пеплом? Я правильно вас понял?

В ответ он опять смотрит на меня как на «дымящийся кусок лошадиного кала»:

- Именно! Именно для этого я и пришёл!

Хах, а Ньён поменялся. Раньше в нём сарказма или иронии я не видел почти ни разу. А тут… мда, неужели эта война и его поменяла?

Ньён роется в сумке у своих ног, достаёт оттуда какой-то мешечек, бережно кладёт его на стол между нами:

- Вот. Всё что могу. — и разводит руками.

Осторожно смотрю: не очень большой мешечек. Плотная ткань. Хм…

- Открыть-то можно?

- Валяйте. — Ньён позволительно показывает рукой.

Горловину мешка стягивает кожаный снурок.

Открываю.

Ого! Несколько десятков оборин и маленький мешечек. Мешечек в мешечке, значит? А что в нём? Ммм! Меленькой россыпью небольшие чистенькие инхар тип В (разноцветные, чаще всего — красные и жёлтенькие) и инхар тип Б (зелёные). Если навскидку прикинуть по моему опыту в Управлении, то… до полутора тысяч оборин.

Две грамотки. Со снурами, с печатями. Первая — господину Хёгарду Батти, двадцати четырёх лет от роду, по происхождению из Аурьи… Понятно. А вторая? Госпоже Ринайе Доловва, двадцати двух лет, по происхождению из Денериньи, деревушки на востоке марки. Ммм!

Поднимаю глаза на Ньёна:

- И? Я правильно понял, что это на меня и на одну особу, с которой меня связывают тесные отношения, которые вам очень не нравятся?

Кайда чуть усмехается. Краешком рта:

- Как тонко сказано, как изящно! — потом становится серьёзнее. — Знал бы какие неприятности несёт знакомство с вами на перевале, так обходил бы за десять прогонов. Но увы! Небесам было суждено направить к вам ночевать Светлого Князя, а тем наёмникам — устроить на него покушение. Видимо, какой-то смысл в этом всём был, только неведомый нам. — поднимает глаза к потолку, пытаясь увидеть небо там. — И вот теперь я… я… я вынужден упрашивать вас, кого терпеть не могу: выведите мою дочь прочь из города, когда всё начнётся. Уедьте вместе так далеко, как только сможете. Не появляйтесь здесь больше никогда. Ваше дело я уничтожил, не переживайте. Вот… — он умолкает, будто сдуваясь, становясь меньше. — Всё что могу. — и горько всплёскивает руками.

Я смотрю на него с настороженностью. Как-то… как-то не очень похоже на того Кайду, которого я знал. Тот был крепче, жёстче, решительней, злей. А этот…

- Знали бы вы, чего мне стоил этот разговор! — он продолжает спустя пару минут. — Придти и упрашивать человека, который вверг меня и мою семью в страшный позор! Потому что только он, этот придурок, может что-то сделать, чтобы мой род не прекратился. Чтобы моя дура-дочь, моя глупая-глупая дочка, моя Шу жила и дальше! Может, родила бы мне внука или внучку. Может… эээ, пустое! — он отмахивается. — Всё теперь пустое, господин Хо-Ретт. — переводит взгляд на меня. — Ну-с, берётесь вы за это дело или нет?

Я смотрю на него растерянно: Ньён празднует труса? Уже похоронил и себя, и весь город? Что мне ему сказать?

Я просто киваю. Старик смотрит настороженно, но после кивка будто бы невидимая ноша на его плечах становится чуть меньше. Неловко улыбаясь, лезет к себе во внутренний карман сюртука, достаёт небольшой сложенный пополам кусок бумаги, протягивает мне:

- Два адреса. Два дома. Один — девятый сектор, другой — шестой. У обоих домов очень длинные и извилистые подвалы. Вероятно, настолько длинные, что выйдя из них вы могли бы обнаружить себя и своих случайных попутчиков вне городских стен, да. — он достаёт ещё два ключа. — Разберётесь? Но только не раньше начала штурма.

- Да, постараюсь.

Из старика будто вынули стержень. Даже привычная осанка куда-то пропала. Просто сидит сгорбившийся, постаревший лет на десять разом дедушка против меня. Отхлёбывает компот, потом утирает усы рукой:

- Хорошие яблочки. Госпожа Ормонд прислала Се-ю. Это её тётка, если что. Живёт… жила, пожалуй что, да, теперь всё в прошедшем времени… жила за северными воротами города, за тринадцатым муниципалитетом, деревенька Гароя. Может, слышали? — и поднимает глаза на меня.

- Нет, не слышал. — качаю головой.

- Ну… может, вам и не надо.

Кайда собирается. Охлопывает себя по сюртуку, встаёт, горбится на ходу, осматриваясь кругом, будто ищет что-то. Потом поворачивается ко мне, протягивая руку:

- Что бы ни случилось, сберегите Шу. Больше мне ничего не надо.

- Постараюсь.

Его глаза! Мне же не показалось?

Старик выходит, закрывая за собой дверь.

Мда…

Неужели всё так плохо, как он живопишет? Неужели?

Не верится. Просто — не могу поверить, понимаешь?

16.

А всё-таки, когда я гляжу на школьный двор, на детей, на суматоху, на зелёный, на солнце, которое льётся сквозь листья дерев, на всю это жизнь, я… не знаю. Не могу поверить, понимаешь? Вроде бы, старик (да-да, дедушка Ньён) был честен. Да и разве шутят такими вещами? Если он и сыграл, то сыграл гениально, вся Неремгина с радостью бы встречала такого актёра. Но…

Не знаю. Тяжко вздыхаю, сидя на ступеньке перед входом в каморку. Смотрю кругом: жизнь. Одна жизнь кругом. Одно незнание. Одно блаженство юности. Кажется, дурацкая ситуация любит повторяться. Мне Герен так же когда-то написал письмишко, после которого я ни спать, ни думать не мог. Теперь вот второй дедушка «помог», да… Впрочем, давай действовать по ситуации. Я не знаю что будет, я не ведаю этого, я буду жить так, будто я всего это не слышал. Придурочно? Вероятно. Пожалею об этом? Как знать. Но…

Поэтому оставшиеся два после обеда урока я веду спокойно. Рассказываю глупости детям, которым, быть может, остаётся жить несколько дней. Шучу шуточки с коллегами, которым тоже, вероятно, осталось немного. Занимаюсь мелкими ремонтными работами в школе, которая, вероятно, скоро никому не будет нужна. Смотрю в окна: мимо школы идут люди. Счастливые неведением. Жизнь продолжается, жизнь всегда продолжается. Даже если на этом месте после не будет Чамры, будет какой-нибудь другой город. Вероятно, принадлежащий Касти — его земли ближе, чем Берара. А может и они как-то хитро поделят территорию марки, чтобы каждому что-то досталось. Не знаю, да и так ли это важно?

Я просто иду в столовую, чтобы пообедать. А потом — убираю за собой тарелки, кружку, ложки и вилки. Просто закрываю здание, проверяя всё ли выключено, всё ли закрыто, просто иду к себе, выношу стул с откидной спинкой, и подставляю своё лицо солнцу, прячась под крону акации, читая книгу. И вот строка идёт за строкой, Уртхашир Залле вообще очень хорош в этом: небольшие, коротенькие рассказики, связанные тонкой нитью переплетений судеб, характеров, атмосферы, настроения, и… И так же легко засыпаю, как и в любой другой день. Будто бы, погружаясь в волшебное море, в котором нет никаких печалей и тревог. Будто бы есть только зелёный, мир, счастье и любовь кругом меня.

Будто бы…

Я открываю глаза. Широко зеваю. Выступают слёзы, стираю их ладонью. Около пяти-шести теперь, судя по положению солнца. Двор тих, только беженцы как обычно колготятся близ танцевальной залы. Кажется, они понемногу отходят от ужаса. Младшенькие начали вполне себе резво бегать, веселиться, визжать, как визжат одни лишь дети, дурачиться. Мужики, которые обычно с сурово-непроницаемыми лицами сидели молча на перекурах, нет-нет а и улыбнутся, глядя на мелюзгу. Вот видишь? Даже здесь жизнь побеждает смерть. Любой ужас истирается из памяти, как истирает камни вода в реке. А надежда всегда остаётся с нами, как бы плохо нам не было. Как покойно теперь здесь! Как тихо! Как хорошо! Как беззаботно! Можно не готовить уроки на завтра, если завтра не будет, да? И Кханик не будет, и Бодденас тоже, и… да ничего не будет. Разве это не прекрасно: тонуть в лодке посреди бурной воды и любоваться погружением? Разве не этим я сейчас занимаюсь?

Усмехнулся. Да-да, очень глупо с твоей стороны, Йедо. Пока жив — дерись. Пока можешь дышать — надейся. Пока есть руки — карабкайся. И когда было иначе? Умереть-то мы все умрем, но пока мы ещё живы, то…

Ладно, не выедай мне плешь: сейчас пойду писать планы на завтра. Даже если его не будет, я всё равно подготовлюсь. Да-да.

Через полтора часика возвращаюсь обратно к каморке. Ого! А Шу сидит на ступеньках, поджидая меня.

- Тебе не страшно? — спрашиваю подходя, озираясь по сторонам.

- А я уже своё отбоялась, Яго! Надоело жутко, ты бы знал! — она улыбается нагловато.

Ну-с… если ты у нас такая бесстрашная…

Мда…

- Компоту будешь? — предлагаю его всем, почему бы не предложить и ей.

- А давайте ваш компот, господин Хо-Ретт! — она бодро отвечает.

Минут через десять сидим рядом на ступеньках. Кружку поставил чуть ниже. Шу опирается на меня плечом. Смотрим на вечереющий двор вместе. Мне очень… очень покойно, знаешь. Даже глупых переживаний почти не осталось. Я обнимаю её рукой, она кладёт голову мне на плечо. Смотрим как дети бегают с визгом друг за другом. Мальчуган падает, заливается плачем. Тут же мамашка как заботливая наседка появляется из дверей залы: почуяла беду родного голоса, да? И успокаивает парнишку. Девчонка, за которой он бегал, тоже подходит, тоже, подражая взрослой, гладит его по голове, утешая. Разве не в этом, разве не в помощи и заботе, и есть главная суть человечности? Чем бы мы отличались от каких-нибудь рыб или змей, если бы съедали друг друга заживо, а? Не знаю, ох…

Целую её в макушку:

- Объясните, почему вы такая красивая, госпожа Кайда?

Шу опирается мне на колени своими руками:

- Чтобы понравиться тебе. — и выдыхает жарко-жарко мне куда-то в грудь.

- Как я по тебе скучал, солнце моё! Ты даже не представляешь…

- Будто я не скучала.

И то правда.

Замираем на какое-то время вместе.

- Слушай, можно задам тебе глупый вопрос?

- М? Задавай. — она разрешает.

- Я всё думал: как твоя мама нашла меня? Я же идеально спрятался здесь. — показываю рукой на школу.

- Идеально? Ну ты и скажешь! — она чуть-чуть посмеивается надо мной. — Нет, конечно, борода и худоба тебя изменили, но не настолько… Ну и глаза, конечно: эти мне нравятся гораздо меньше предыдущих. Ты не мог бы…

- Нет, прости, пока не могу: те глаза слишком… слишком хо-реттские, понимаешь?

- Ну-ну. Экий ты бяка, Яго! — она жмётся ко мне чуть плотнее.

- Так всё-таки?..

- Оох, ну слушай, раз так интересно. — Шу отстраняется, распрямляет спину и смотрит мне прямо в лицо. — У вас в пятом году есть Агго, да? Аржет Агго, вроде бы.

- Аржет Агго, да. Староста пятого года второй линии. — киваю.

- У этой Агго есть мамочка, Хона Хеваль. Хеваль работает у нас дома. И вот моя мама как-то слышит на кухне, где эта ваша староста и наша прислуга разговаривают. Агго похвалилась: получила девятку у нового историка, тот её выделил и сказал что-то вроде «глубоко копаете, госпожа Агго». У мамы сразу чуть не истерика: она эту фразочку слышала только от меня и от отца. И ещё в золотом пристала к нам: откуда, мол, вы эту гадость подцепили. Оказалось — от тебя. Отец ещё на перевале, я уже после нашего с тобой знакомства на балу. Мама потом расспросила мельком девочку: да, мол, приехал откуда-то издалека, оказался в школе где-то на неделе Пашен месяца Снега, выговор забавный, с лёгким акцентом, глаза странные, - тут Шу смотрит мне прямо в лицо с лёгким осуждением, - любит историю, говорит «глубоко копаете». Всё! Её как озарило: говорит, сразу поняла, что не может быть иначе.

- Да? Так тесен мир?

Значит, нелюдимая и грозноватая староста пятого года помогала своей матери в доме у Шу? И я, вероятно, мог с ней там пересекаться? Тхи крепкий! Надеюсь, она не узнала в том человеке меня…

- А ты думал, что ты самый хитрый, да? У какой! — Шу тянет к моему лицу руки и растягивает мои губы в дурацкой улыбочке.

- А ты тогда как?.. — говорю через эту «улыбочку».

- А что я? Мама принесла мне шкатулку с письмами, сказала «жив». И всё. Я надавила, она рассказала. Дальше — сходила в управу, посмотрела есть ли места в твоей школе. — Шу говорит обыденным тоном, будто рассказывая какую-то светскую сплетню на балу.

- И ты не побоялась? Я думал, за всеми вами глаз да глаз со стороны Птичника.

- Было. Да, было. — она кивает. — Как папу забрали, так мама сказала мне: «готовься, мы следующие». Но… как видишь…

- Какая вы бесстрашная, госпожа Шу. — беру шутливый тон и клоню голову. — Разрешите вас наградить поцелуем за это?

- Пожалуйста. Вот сюда. — она показывает место на своей щеке. — Большего вы пока не заслуживаете, господин Яго.

У, какая зараза!

Обнимаю её, мою глупую, мою дорогую, мою удивительную.

Пусть всё идёт как идет. Я пока ничего ещё не решил. Ни к чему ещё не готов. И отпустить её — нет, не смогу.

17.

- Доброго вам вечера! — я позёвывая открываю им калитку.

- Эк вы спать. — первым входит Савинчеа, трясёт мою руку.

- Здравствуйте! — Люже Шьорете.

- Снова здорово! — Ланк тянет свою лапу с улыбкой.

Приятель, конечно, нашёлся ещё тот, хех.

Пожимаю и его ладошку.

Рамине просто чуть кивает. Видимо, слов от словесности я не дождусь.

Ну и ладно.

Наши дежурные присаживаются на стульчиках, вынесенных у школы: до начала смены на крыше ещё есть время. Савинчеа вспоминает какую-то смешную историю, дамочки дежурно улыбаются, Ланк зевает. Стою смотрю: не посидеть ли ещё с ними? Потом думаю, что завтра будет длинный день, к которому нужно подготовиться. Машу про себя на них всех рукой, иду спать.

День выдался простым. Я уже похоронил мир, вслед за новостями от Кайды, поэтому мне было легко. Смотрел, улыбался, вёл уроки, беседовал, отвечал, спрашивал, обедал, читал, писал планы… Делал всё, будто бы ничего не слышал. Никому, разумеется, об сведениях Ньёна не говорил: зачем? Подумают, что историк сбредил, и вся недолга.

Зевнул, разделся, лёг, накрылся одеялком. Посмотрел на тёмную комнатку кругом меня. Только сверчки с кузнечиками о чём-то в школьном дворе поют в темнеющее небо. Да ветер путается в листьях. А так — тихо. Хорошо. Спокойно. Я закрываю глаза и отправляюсь в долгое-долгое путешествие в завтрашний день…

Ччух! Ббам! Шших!

Резко открываю глаза. Глухие раскаты над городом. Гроза? Прислушиваюсь дальше.

Кррах! Ббум! Шших!

О, это ж осадные орудия заработали… Давненько их не было слышно, да. Недели с три, считай, с начала осады почти.

Я ложусь обратно, зеваю. Прислушиваюсь: работают где-то на севере города. Ну, это далеко… Да и прошлый раз ничего не началось… Может, ещё доспать? Зеваю, переворачиваюсь к стене, укутываю голову в подушку, кладу сверху руку, закрываю глаза.

Ччух! Ббум! Шших! Кррах! Шших!

- Ну вот бляди… Как же вы меня… — через минут пятнадцать приходится смириться: поспать мне не дадут.

Неторопливо свешиваю ноги с кровати, наощупь нахожу тапочки. Прохожу два шага до стула, на спинке которого висит моя рубашка и старенькие штаны. Натягиваю это на себя в темноте. Протираю лицо рукой — сон ещё на нём, будто паутина.

Выхожу из каморки. Темно. Только звёзды светят. Где-то на севере и на юге грохочет рукотворный гром. Ну-с, значит, скоро нам предстоит свидание с господами солдатами, да? Ну и что? Свиданием больше — свиданием меньше. Эка невидаль!

Иду к школьному колодцу. Он протяжно позвенивает, скрипя воротом. Плещу себе на руки, умываю лицо. Отпиваю прохладненькой воды. Сад выглядит красиво ночью — деревья будто тёмные очертания, листья будто шёпот, ветерок — будто невидимый поток небесной реки, что оглаживает траву. Слышно как квакает лягушка где-то за территорией — то ли у Гассаро, то ли у Хизрети. Ну, в перерывах между выстрелами осадных орудий. Вот суки, чего им ночью не спится? Прошлый же день ни одной «шайт», идеальная тишина, а сегодня чего-то взялись… Мрази. Одно слово: мрази.

Иду к школе. Девушки стоят рядом, с каким-то волнением в голосе обмениваются впечатлениями после особенно громких звуков от городских стен. Люже смотрит на подходящего меня сперва с каким-то страхом, а потом узнаёт и даже радуется:

- Как думаете, это скоро закончится?

Хм… скоро ли? Да вот только стены рухнут, можно будет вводить войска для штурма… Впрочем, до утра-то они подождут, иначе будет не очень удобно воевать.

- Скоро, не переживайте. — я отвечаю с явным сарказмом.

Девочка, кажется, этого не уловила. Радостно кивает мне, будто услышала мудрость тысячелетий, и снова щебечет о чём-то с явно взволнованной Рамине.

Забираюсь по лесенке наверх. О, Савинчеа тоже открыл этот секрет. Только он принёс с собой целый пузырь. Сидят у трубы, рядом с ними открытая бутылка и две крохотные стопочки.

- О, господин историк… А мы тут, знаете, на фейерверки любуемся. — Муйос кажется слегка… ну, ты понял, да?

- Да-да, очень красиво, поглядите, Цайн. — Ланк привстаёт, показывая рукой на зарево.

После каждого выстрела виднеется облачко искр и всполохов. Потом то чем стреляли встречается со стеной или перелетает её. И море всполохов-искр уже на нашей стороне города.

Они всерьёз этим любуются, да?

- Будете? — Савинчеа наполняет крохотную стопочку.

Я чуть-чуть задумался: впрочем, хуже же не будет, да?

Киваю, беру у него из рук посудинку, опрокидываю в себя.

Ух, ореховая! Дёрзкая-то какая!

- Возьмите колбаски. — показывает логик на небольшой судок перед собой.

Киваю ему, беру пару ломтиков. Жую.

- Хоррошо идёт! — Муйос комментирует высоко прошедший снаряд.

- Этак они по своим же и прицелят. — вторит ему Ланк.

Мда-с. Забавное зрелище. Город вот-вот начнут штурмовать, а мы на крыше распиваем ореховую и обсуждаем куда прилетело.

Кто бы сказал, что я так буду встречать последнее утро в своей жизни — не поверил бы.

Через минут двадцать с бутылкой окончено. Только теперь увидел, что это была вторая. Савинчеа как-то неловко встал, чтобы рассмотреть куда сейчас прилетит и раздавил предыдущую. Потом сел подальше от места происшествия и долго с матом выковыривал из подошвы осколки стекла. Ланк предложил пересесть чуть дальше — мы пересели за другую трубу.

Так и до песен дойдёт, чую, да?

Представляешь, какой сюр?

Но… нет, похоже, у господ Берара и Касти были на нас другие планы.

- Девушки, летят! — я как самый трезвый предупреждаю их, перегнувшись с крыши.

- Поняли! — отвечает словесность.

Обе они быстро двигают за южное крыло школы.

Ночное небо в маленьких искорках-вспышках. Иные «шайт» сгорают ещё над городом, даже над позициями солдат, ещё не перелетев стену. Иные — уже над Чамрой. Где-то что-то расцвечивается. Слышные глухи «бум», «бах» и прочие звуки. Обстрел обычно идёт с пол-часа или час, потом, видимо, болты заканчиваются. Но… Мы с мужчинами переглядываемся: что-то это они сегодня долго.

- Всемилостивая ма… — только и успевает сказать Ланк, как мы втроём прячемся за трубу.

Ббах!

Крыша школы тут же начинает гореть.

Ббах! — разрывается в школьном дворе.

Шших! — это в школьный сад, затем оттуда следует глухой разрыв.

Звенят стёкла.

Мы вжимаемся в трубу втроём. Смешно выглядело бы, смотри кто сверху. Как цыплята в наседку-мать.

Ббам!

Опять достаётся северному крылу школы. Доски и перекрытия крыши как-то стонут протяжно.

Шших! — следующая «шайт» ушла южнее, уже за школьные ворота.

Видно, как загорается яблоня в школьном саду. Да и крыша…

- Мужики, крыша горит! — говорю громким шёпотом.

- Закончилось? — спрашивает таким же шёпотом Ланк.

- Щас мы закончимся, если не… — Савинчеа распрямляется и встаёт.

- Девушки, вы там как? — свешиваюсь с крыши, кричу во двор.

- Но-но-нормально! — слышу сбивчивый ответ.

- Крыша горит! Если можете забраться — забирайтесь. Нет — оставайтесь пока там. Может, ещё прилетит.

Поднимаем первую бадью вдвоём. Тащим её поближе к пламени. Ланк подхватывает пустые вёдра.

- Кажется, одной тут не хватит, да? — говорит Муйос, смотря вперёд.

Крыша горит над математикой, над кабинетом ритора, над кабинетом Араниш.

- Ну… руки делают, а глаза боятся! — Ильчерил скидывает свою курточку. — Давайте поднажмём, господа!

Начинаем заливать крышу и пламя водой.

Первая бадейка кончается спустя пару минут.

Ланк с Савинчеа потащили следующую.

Замечаю, как из-за края крыши показывается голова младшей Шьорете. Испуганная. В волосах какие-то то ли листочки, то ли… части школы. Глаза большие-большие.

- Вам помочь? — спрашиваю.

- Д-да нет. Это я вам тут на помощь пришла. Семюр боится. — рассказывает про словесность.

- Ну давайте тогда помогайте. — показываю ей на вёдра.

Горит-то красиво, да. Часть крыши разметало, горящие доски и смола капают внутрь классов. Там тоже начинает гореть. Мда-с. Ситуация-с.

Следующую бадью подкатываю в одного. Вместе с этой девочкой заливаем огонь над кабинетом Шевалла. Больше плещем вниз, чем вокруг: там занимается пламя. Мда, успеем, сможем?.. Этак вся крыша, а за ней весь второй этаж… Хорошо что здесь ходить можно. А вот между попаданиями боязно: там все перекрытия, кажется, теперь на честном слове. Нам бы помощи, эх…

В городе ещё слышны попадания - «шайт» летят, но уже не с нашего сектора и не к нам. Но что нам до того, когда у нас ещё только шесть бадеек, а потом амба?

Блядь, а ведь точно, калитка… Если бы и хотели помочь, то как пройдут?

- Мужики, калитка! — кричу им.

Бегу к лестнице, скатываюсь по ней вниз, чуть не шлёпнувшись. Бегу двором. Беженцы высыпали на крылец и около него. Стёкла и в танцевальной зале пострадали. Слышу надрывный детский плач. Но совсем не до того сейчас. Всё потом, всё потом.

Открываю калитку.

- Эк вас долго носит! — мне высказывает какой-то дедок.

- Простите, тушили на крыше. — показываю рукой.

- Вода ещё есть? — спрашивает мужик следом за ним.

- Во дворе только. У нас на втором уже горит, сейчас школу открою, давайте хоть в классах попробуем затушить.

- Веди!

Показываю мужикам на заготовленные бочки. Объясняю где колодец на пальцах. Путаюсь в связке ключей. Пальцы дрожат. Попадаю в замок, открываю, открываю. Ох, открыл. Двери нараспашь.

- За мной бегите!

Мы двигаем на второй. Бежать долго, через всю школу, считай. Я что-то сглупил, надо было не через эти двери, не через главный вход. А, какая теперь разница!

Впереди встаёт треск дерева. Видим эти три кабинета, они будто подсвечиваются изнутри пламенем. Оглядываюсь по сторонам. Человек десять со мной.

- Давайте выбивать двери. — говорю. — Ключ я сейчас не найду.

Потолок над нами уже начинает тлеть и вонять.

Слышен топот по крыше. Вода стекает вниз сквозь щели.

Я стал чуть яснее мыслить. Открыл и ближние двери к пожару. Чтобы меньше ходить. Мужики спроворились набирать пустые бадейки у колодца, вдвоём бегом их доставлять под двери школы, дальше закатывают наверх уже другой двойкой, ну а тут дело простое: стой, заливай.

Где-то через полчаса или минут сорок стало ясно: мы побеждаем.

Я немного помогал, пока никто не смотрел: втягивал пламя, да. Иначе было бы тяжко.

И вот через два часа после последнего попадания… всё в воде, в гари, в дыме. Над нами виднеется небо, вот-вот рассветёт. Мда-с. Здорово же школе досталось… Потеряли, считай четыре кабинета и часть коридора. По-хорошему, всё северное крыло.

Мужики идут прочь из школы, чтобы посидеть отдохнуть во дворе. Парочка лазит по пожарищу, проверяя не осталось ли ещё угольков.

Я с тремя другими идём вниз, на первый. Руки больше не дрожат. Достаю ключи. Открываю кабинет Савар. Мда-с. Вода-вода-вода.

- Эк у вас тут красиво! — говорит один из мужиков.

- Ага, красиво, как в тиятре какой.

Я устало кривлю лицо: нашли чем восхищаться.

Осматриваем потолок и стены. Проверяем соседние кабинет: словесность, право.

Вода. Вода и гарь. Вонь. Не как костерок, нет. Горели и краска, и парты, и лак. Фу, ну и мерзость.

Блядь, сколько ремонта, сколько его теперь! Где деньги-то брать, а? Кханик же такая скареда, такая держиморда… Ваши проблемы — скажет ведь как пить дать.

- Чего приуныл, учитель? — меня хлопают по спине.

- Да ремонта тут теперь… Ээх! — грустно отмахиваю в сторону. — А наша директор за лишнюю шамму удавится.

- Эк оно! Шани, прикинь над чем учитель-то убивается. — тот толкает приятеля в плечо. — Ремонты, значится!

- А, ремонты? Ну да. — второй чешет в затылке. — Ремонтов тут теперича многовастенько будет! Эк вам досталося-то, значит!

Выходим прочь из школы. Все уставшие. Часть одежды и бород с волосами обгорели. Чёрные, чумазые. Вонючие.

Мда-с. Смотрю на них, а значит и сам выгляжу не лучше.

Надо бы идти умыться да переодеться, да переодеться-то не во что.

О!

Это-то я упустил: вместо истопной и моей каморки одни стены. Потолка-то и нету. Дымится ещё даже. Это когда успело-то случится? Пока мы школу тушили?

Вот бляди, а?

И где мне теперь спать?

Вот суки!

18.

- Тащи, тащи, стаскивай!

- Раз-два, взяли!

- Здесь прибьём, тут подвернём, там подошьём — всё будет отлично.

- Ну-ну, отлично у него будет. А стропила менять кто будет? Силезма, что ли?

- Ты куда лист понёс?

- Так это… старшой же сказал…

- Сказал, да чем ты слушал? Оставь здесь, паря.

- Ну… моё дело маленькое.

Раскрыли чуть ли не половину крыши, сняли перекрытия над всеми пострадавшими классами. Пока первая задача — сам по себе потолок и крыша, чтобы внутрь здания не попадала вода.

- Подшивай, подшивай!

- Гвоооозди есть?

- Щас принесу!

- Эх, водички бы…

- Девушки, водички не принесёте?

- Ой, это мы запросто, это мы сейчас!

Школа сегодня точно закрыта, это не обсуждается. Дети, конечно, было сунулись к началу занятий, но у калитки посадили талисман, чтобы она хлопала своими длинными ресницами на своих огромных глазах, и отправляла всех по домам. Мы с Ланком и Савинчеа бегали чуть ли не до изнеможения. Потом нас сменили бело-полосные. Мужики подошли к вопросу обстоятельно: высчитали примерное количество материалов, послали своего ходока в управу, тот обратно к нам через пару часов с несколькими возами черепицы, балок, досок, гвоздей, всего-всего что понадобится. В этом Селим молодец, иначе бы с Кханик мы так бы и остались с прогоревшей крышей до синего. Окна ещё по первому этажу поменять надо, но на стёкла сейчас — увы — дефицит. Сам понимаешь. После такого длинного ночного обстрела не одни мы в них нуждаемся.

- Кушать будешь? — Шу подходит ко мне со спины.

- А можно? А что дают?

- Вам ресторанное, господин Хо-Ретт, или простое?

- Я бы тебя съел, если разрешишь.

- Экий ты наглец! Давай, подымай задницу! — Шу меня в шутку подталкивает в спину. — А то там всё без тебя съедят.

- Эх ты… — осуждаю её. — Даже покоя старому обездоленному человеку не даёшь.

В ответ она смотрит с укором: первой её реакцией была паника. Шу зашла на территорию школы, а тут кругом стройка, скидывают обгорелое, доски, стёкла, битый камень. Глянула в сторону моей каморки — а там только стены, да и те пострадали изрядно. Машину — в клочья. Моему топчану, даже через каменную стену, досталось изрядно: спал бы там — не проснулся бы. Она чуть не села там прямо. Хорошо хоть, меня увидела. Мы как раз несли бунт досок наверх с мужиками. А то бы уже думала, что я готовенький.

Сидим в столовой вдвоём за столом. Я кушаю. Она помогает мне взглядом.

- Чего? — спрашиваю с усмешкой.

- Да просто… любуюсь тобой, дураком. — она сидит, подставив ладонь под щеку.

- Ну-ка не смущай меня!

- Яго-Яго… — она вздыхает.

Качаю головой, зарываясь в тарелку с кашей с мясом.

Шу прямо с того момента сегодня за мной как хвост за собакой.

- Да никуда я не пропаду. Иди, занимайся с детьми, чего бездельничаешь?

- Прогоняешь, значит? Вот и вся твоя благодарность, значит? — Шу тяжко вздыхает.

Встаёт неторопливо, а проходя мимо обнимает меня со спины. Челомкаю её в щёку, она чуть-чуть краснеет, потом стирает след от каши у себя со щеки. И идёт к танцевальной зале: там тоже нужна помощь.

Сегодня весь город строится. Разбирается. Переживает. Осмысливает. Пытается понять как жить дальше. Таких ещё пару обстрелов — и нас голыми руками брать можно, безо всяких там стен. Надо что-то думать, да… Да вот только думалка у нас одна на всю марку: Его Светлости Селима Карантавы. Других что-то пока ещё не предвидится.

Перед школой сидят все наши преподаватели. Сегодня у нас здесь планёрка. Подхожу одним из последних, вытирая рот. А то будут тыкать ещё мне этой кашей, хех. Вместо стола — школьная лужайка. Только стулья из школы и вынесли.

Кханик присаживается первой, за ней — все мы.

- А где завхоз? — спрашивает директор.

Хинвани переглядывается с Бодденас. Та ему кивает, мол, говори.

- Намуш отправился по долгой дороге на запад, госпожа директор. — сдавленным голосом говорит Альбелас.

- Это как так? Это кто ему разрешил? Это куда это… — начинает кудахтать было как курица Кханик.

Бодденас встаёт, подходит к ней, шепчет пару слов на ухо.

- А. Понятно. — директор умолкает, лицо её становится суровым. — Кто ещё решил покинуть наш коллектив, пока я не отпускала? — и обводит нас всех взглядом, который не обещает ничего хорошего.

- Спанохиоз, госпожа директор. — говорит Яграмиль.

- Этот-то куда поторопился? Вот ведь дурак молодой! — Кханик возмущается. — Что, все беглецы закончились?

- Ещё Гидо. — доканчивает свой доклад талисман.

- Матушка милостивая! И мать вслед за сыном забрала? — Кханик поднимает свои совиные глаза вверх, на небо. — Не стыдно тебе, а? — грозя ему пальцем.

Мы молчим сдержанно.

- Ну-с… Что по детям? Добивайте нас, милочка, добивайте! — старуха директор смотрит на Яграмиль, сцепив пальцы вместе до белизны, чтоб не дрожали.

- Около двадцати на данный момент. — упавшим голосом говорит талисман.

- Сколько?.. Двадцать?.. — старуха смотрит на неё внимательно, и буквально шепчет. — Пречистые небеса!

Слышу вздохи, тяжёлые вздохи кругом себя. Младшая Шьорете всхлипывает на плече у старшей, та её успокаивает. Потупившись смотрим в пол, в землю.

- Да… Тяжело… — кто-то рядом с Кханик сказал, или она сама, я и не понял.

Проходит несколько минут тяжёлого молчания.

- Ну-с, коллеги… Жить как-то надо. — начинает Хинвани.

- Да, надо. — вторит ему Бодденас.

- У кого какие планы сейчас? — спрашивает Кханик.

- Спасать школу.

- Ремонт.

- Готовиться к открытию.

- До открытия вы ещё погодите!

- Ну а детей тогда куда? По улицам? Чтоб видели это всё? — Темил показывает рукой куда-то в сторону слабых дымков с городских улиц к северу от нас.

- Да-с, это вы правильно подметили: открываться надо. — соглашается с ней Хинвани.

- А мы-то как? — спрашивает Савар.

- Потерпите, милочка, потерпите. Да и не все же инструменты у вас… Может, сделаем запрос в управу? — это Бодденас как обычно подлизывается.

- Да, давайте сделаем. — соглашается Кханик.

- Значит, ремонт? — встаёт завуч.

- Девушки, вас не прошу делать ничего тяжелого. Но если поможете вымести и вымыть пол, то… — слово берёт Амелара.

- Да, мы поможем. — за обеих кивает Тали-старшая.

- Вот и отлично.

Встаём. Кучкуемся. Мужчины отдельно, у нас тут ремонта ещё непочатый край. Бело-полосные свалят после пяти, у них день закончится. А у нас — только начнётся. Если завтра открываться, как предлагает завуч… Если завтра только будет кому открываться, да. И кого учить. Двадцать детей! Двадцать! Слизнула одна ночь как корова языком. Из трёхсот с лишним изначальных уже почти каждый десятый, а это только четвёртая неделя осады.

Что будет дальше?

Будет ли дальше?

Я горько смотрю вперёд. Горько, нестерпимо, грустно. Но жить, увы, жить надо даже сейчас. Даже в такое время.

Да.

И только.

19.

Вечером я всё сижу и сижу под этой яблоней. Шу уговорил остаться: будет ли завтра? Поэтому она устроилась в танцевальной зале рядом со своими подопечными. Вечер скатился в ночь, ночь вышла луной и звёздами. Хоровод сверкающих мотыльков в небе. Беззаботных, далёких. Сотни звёзд над моей головой, и у каждой — свой Йедо. А я вот смотрю отсюда снизу, сквозь листья яблони, вверх на них.

Что же такое она, человечность? Что же такое она, природа зла внутри? Что же такое, как жить достойно? Что такое вообще мы, люди? Что такое мир? И как его охранять? Много вопросов, много бесполезных и глупых вопросов в моей голове.

Намуш умер как… как… даже и не знаю как. Жена пришла в одном платье с оторванным рукавом. Чумазая, потерянная. С обгоревшей головой. Они выскочили как начался пожар, начали тушить, им кто-то помогал. Потом Аласарн увидел, что их любимая собачка (!) не вышла. И пошёл прямо в огонь, в горящий дом за ней. Там и остались вдвоём. Глупо, скажешь? А я скажу — человечнее человечного. Кто мы, если не будем заботиться о меньших наших? Кто мы, если забудем о тех, кто нам бесконечно предан и не мыслит своей жизни без нас? Разве он не герой?

Спанохиоз, наш флегматичный логик… Не пострадал ни он сам, ни его дом. Зато где-то у соседей через несколько участков загорелось. А там — старики. Дед ещё ходячий, хоть и начинает чудить, а бабушка только лежачая. К ним дети приходили помогать вместе с внуками обычно. Но тут такое дело, что весь город был в огне и дыму, да. И вот Наворак вызвался вместе с каким-то мужичонкой вытащить эту бабушку, а дом-то их крепко горел. Вынесли. Потом оба слегли. Бабка та — спустя пару часов после них. Что, скажешь, опять глупость?

Мириады людей кругом меня. Что звёзд на небе. Героев и трусов. Великих душ и ничтожных душонок. Надежд и разочарований. Кто-то отбрасывает себя и идёт спасать тех, кого спасти нельзя. Кто-то осторожно стоит с краю, готовясь отодвинуться в тень чуть подальше, чтобы уцелеть. Кто-то… нет, все мы ещё знаем про человечность внутри нас. А кто-то и плевать на неё хотел.

Героизм может быть в малом — пойти спасать свою собаку. А может и не быть в большом, да. Эти мужики с белой полосой на рукаве, которые восстанавливают город после обстрелов — разве они не герои? Разве они не люди? Пусть не вытаскивая кого-то из руин (хотя им приходилось), пусть не туша пожары (хотя им приходилось), но помогая городу и его людям. А мы на них отчего-то смотрим сверху вниз: смешные, мол, мужичьё глупое.

Так отчего же всё это происходит? Несправедливость, неравенство, зло? Почему кто-то считает себя вправе отнимать жизни, чертить схемы, в которых нас нет, а кто-то идёт выполнять эти планы? За эти четыре недели я столько раз наблюдал то самое Общечеловеческое Всебратство, что почти уверовал в него как в единственную форму сосуществования нас всех. Были и обратные примеры, да. И трусости, и предательства, и желания постоять в стороне. Война обнажила в людях какие-то глубинные слои, будто раздвигая камни, выискивая в них руды и самоцветы. Кто-то оказался пустышкой, кто-то — полным железа и каменьев. Война изменила восприятие мира: помнишь тех четырёх мальчишек, которые в первое после обстрела утро увидели неразорвавшуюся «шайт» и начали её раскручивать и которых потом хоронил буквально весь город? Теперь смерти стали… не знаю, как дождь. А, что, опять льёт? Ну, бывает. Жизнь в какой-то степени стала меньше стоить, меньше трагедии стало в этом. Я и на себе заметил: мы с коллегами обсуждали потери детей. И я с какой-то странной, абсолютно неуместной радостью отметил про себя, что у меня только двоё: Двартол и Маари, когда как у других и больше. У погибшей Гидо — трое. У Яграмиль — тоже трое. И так далее. Будто бы единственная смерть абсолютно безвинного человека — это уже мало, понимаешь?

Потом я пришёл в ужас от своих размышлений. Мне стало нестерпимо больно от этого.

Сколько их ещё осталось? Сколько их уже ушло? Ты, Повешенная, по какой статье проходишь? Тебя убили не они, стоящие за стенами, ты сделала это сама, не выдержав, не захотев терпеть… Сколько детей, сколько родителей, сколько стариков ещё должно умереть, чтобы мы проснулись? Сколько? Разве убийство не грех всего человечества? Разве не от чьей-то отдельной отверженности оно растёт? Кого-то меньше обнимали в детстве, кого-то меньше целовали и грели — и вот он вырастает со льдом в сердце, неся его с собой всю жизнь. Чем можно отплатить за убийство, а? Смертью? Наказанием? Рудниками? Покаянием, чем бы оно ни было? Нет, за убийство можно отплатить только жизнью. Такой жизнью, где бы убийца всю остальную часть своего пути жил бы за убитого, выполняя его мечты, живя его жизнью, искупая его грехи, а от себя бы отказался. Да вот только звучит это… очень невероятно звучит, Йедо. Очень.

Звёзды мешаются в моих глазах. Слабый ветер, несущий горечь потери, боли всего города, путается в листьях. Она покачивается между ветвей. Я вижу её как вживе. Ещё с розовой кожей, ещё дышащую. Но вот — перестаёт дёргать руками. Голова её чуть наклоняется. Величайшее превращение свершилось. То, что было воплощением мира, мысли, чувства, дела стало всего лишь куском мёртвой плоти. Мне видится Повешенная, которая каким-то лёгким, почти невесомым движением слезает со своей ветки. Встаёт передо мной и грустно-грустно на меня смотрит: мы уже из разных миров. На ней ещё остаётся какая-то тяжесть, я не вижу света и покоя в её глазах. Она грустно обводит глазами сад, будто бы припоминая всё в нём. Смотрит с тоской в сторону танцевальной залы, в которой теперь темно и не горит ни один светильник: там спят её дети. Повешенная показывает мне на свои глаза — хотела бы заплакать, а уже нечем. Я молча киваю ей, она садится рядом, кладёт мне голову на плечо, как клала Шу до этого.

Мы сидим вместе и смотрим на ночь, на этот город, на страдания людей. На смерти смотрим. На муки, на светлое и радостное. На надежды, которых день ото дня меньше. Я слышу глухой голос земли, в котором их крики, их жажда спасения, их боль выплёскивается: неотомщённые зовут из земли нас, живых. Кто утешит их, брошенных всеми? Зарытых? Измученных? Я смотрю на неё, сидящую рядом: я понимаю, что кому-то надо это сделать. Я встаю, я протягиваю ей руку. Она принимает её с грустной улыбкой. Ладонь её холодна, луна делает её кожу синеватого цвета. Она показывает куда-то на восток, за город: там уже чуть-чуть светает. Я будто бы слышу её голос, хотя ей даже хрипеть нечем: чтобы солнце вставало кто-то должен гореть.

И тут я открываю глаза по-настоящему: вокруг нас стоят другие люди. Те четыре мальчишки с озорными взглядами. А за ними выходят Зардис, Хадрак, Шорн и Башу — приятели. За ними встают мои Двартол и Маари. Вижу стариков, живших рядом с воксалой. Вижу стариков Гассаро. Сотни новых и незнакомых лиц встают рядом с нами, вслед за Повешенной, которую я всё ещё держу за руку. Но мне не страшно, мне грустно. Сотни лиц! Тысячи! И все что-то шепчут, и все о чём-то болят, только голосов не слышу. Я понимаю: они просят освобождения. Но какую свободу могу им дать я? Она говорит, я читаю по губам: веди их. Я киваю.

Мы идём улицами ночной, уставшей от войны и осады Чамры. Всё больше становится река мёртвых за моей спиной. Из каждого проулка, из каждой улицы и линии к нам подходят и подходит это незримое воинство. Обездоленные, беспомощные, брошенные, растерявшиеся, не струсившие, не сдавшиеся — они все теперь идут за мной. Собака, другая, третья думали было завыть, но захлебнулись воем. Зелёные повязки увидев нас — спрятались прочь. Дорога пуста. Ни звука в ней, ни шороха. Только я, только Повешенная, только тени погибших.

Мы идём к стене, я понимаю это. Не для отмщения, не для того, чтобы вцепиться им, стоящим за ней, в горло. А для того, чтобы посмотреть им в глаза: и вы — люди? И вы понимали, что творите? И вы… Нет, не знаю. Чтобы просто посмотреть на них, вероятно. К нам присоединяется Ина, идёт чуть позади. Я медленно обрастаю доспехами огня: сперва это только латы, потом это уже латы и сапоги с нарукавниками. Потом ощущаю как огнём раскрываются сзади крылья и хвост — выгляжу наверняка очень забавно. Потом мне начинает казаться, что идти на задних ногах… задних лапах — это как-то неудобно, несвойственно мне, и опускаюсь на все четыре. Двигаться сразу же становится приятнее.

Мы у городских стен. Я, пылающий огнём. Ина, мерцающая огнём. Повешенная со своей грустной улыбкой. Тысячи теней, что вопят о боли, о страхе, об своём отчаяньи, об всём, что они прожили. Перед нами — пролом в стене, спешно заделанный. Видимо, след работы осадных орудий на днях. Но он теперь мне не помеха. Камень медленно растекается лужицами. Я задеваю кончиками крыльев целые куски стены, они начинают изливаться будто лёд под солнцем.

Я выхожу вперёд: передо мной лагерь их, солдат Берара, солдат Касти, их наёмников, их офицеров. В семидесяти тенях от стен Чамры. Слышны разговоры, чьи-то пьяные песни. Видны костерки, поднимающие в небо дымки. Люди. Опять — люди. Всегда и только — люди. Не боги, не небеса, не ад, не все его насельники. Самое больше зло творят только люди к друг другу. Только мы.

Я оглядываю своё воинство: призрачными тенями, что будто колеблются под дуновением ветра. Вся боль Чамры и Подола собралась за моей спиной. Я киваю им. Повешенная подходит, нежно касаясь моей морды, я открываю пасть:

- Идите и спросите их «почему?». Может, хоть теперь они вас услышат?

Она кивает мне, поднимая свою руку вверх, резко отмахиваясь вперёд, показывая направление. Тени начинают плыть всё быстрее вперёд.

Я смотрю на Ину. Она смотрит на меня с лёгкой усмешкой.

- Покаяние и прощение. Всё, чего я бы хотел сейчас.

Она качает головой.

Я понимаю что она хочет сказать этим. Киваю ей.

Потом — выдыхаю длинную-длинную струю огня. Лагерь солдат накрывает пламенем.

По нему плывут тени неотомщённых. К нему иду я и Ина вместе со мной.

Приходит Ночь Огня.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге