Оазис. Сила мёртвых корней

Глава 1

Глава 1

Много позже, когда крики и беготня улеглись, следователи тихо и как-то буднично занялись своей работой, а меня перестали толкать, таскать и дергать, словно предмет мебели или безмолвную статую, я попыталась вспомнить, что произошло.

То есть это как раз понятно: результат налицо. А точнее, на спине.

На толстом ковре, украшенном красно-синими, броскими узорами и небольшими золотыми кисточками по краям, развалился старик. Морщинистое лицо застыло в недовольной гримасе, смуглая кожа посерела, руки раскинуты в стороны. На щиколотках скомканной тряпкой спущенные штаны из какой-то блестящей шелковой ткани, а длинная рубаха задралась вверх, открывая костлявые колени.

Когда я очнулась, вид был куда более откровенным и, сказать по правде, мерзким. Видимо, позже кто-то решил прикрыть срам.

Старик был абсолютно точно и безвозвратно мёртв.

На ковре у его ног расползлось пятно тёмно-красного цвета, едко пахло сивухой и чем-то ещё, не менее гадким. Этот запах дешёвого пойла и смерти не заглушали даже благовония, тлеющие в жаровне.

Я сосредоточилась на простых вещах: тонкая струйка дыма поднимается вверх, золотые блики от подноса, жёсткая сидушка. Отупение понемногу проходило.

Я сидела в углу на чём-то вроде банкетки, неудобной низкой лавочке с подлокотниками, но без спинки. Голова гудела, во рту пересохло, а в глаза будто насыпали песка. Я хотела попросить воды, но так и не решилась отвлечь никого из находящихся в комнате людей.

Крупный, бритый на лысо мужчина застыл у входа. Кожа его красивого орехового оттенка, вокруг бедер сложным образом обернута плиссированная юбка, а на голой груди несколько перевязей с клинками разной длины. Трое других мужчин и выглядят, и одеты иначе: все они носят короткие черные бороды и плотные шапки жестких кудрявых волос на головах, кожа светлая, европеоидная, что создает некий контраст. У всех яркие шаровары и длинные белые рубахи, подпоясанные цветными кушаками.

Ближайший ко мне мужчина изучает широкое низкое ложе, застеленное расшитым покрывалом и заваленное пестрыми подушками. Второй склонился над распростёртым на полу телом. Этот ни до чего не дотрагивается, только рассматривает, водя головой по сторонам. И, наконец, последний медленно бредёт вдоль стен, разглядывая многочисленные ковры и расставленные в нишах деревянные статуэтки, бронзовые лампады, расписные вазы, курильницы, кувшины и прочее, и прочее. Куча мелочей, устилающих все доступные поверхности без какого-либо плана или даже единого стиля. Словно некий музей готовится к выставке, для чего из загашников достали все экспонаты, но расставить их по местам или даже определиться, что выставлять, а что убрать обратно на склад, не успели. Слишком много цветов, форм, узоров, впечатлений – всего.

И, пожалуй, самый неуместный в этой комнате предмет – я.

Что, чёрт побери, я здесь делаю?

Я помню парк…

– Вы ещё не закончили? – По мозгам бьёт резкий голос. За ним в комнату вплывает высокий молодой мужчина, вытянутый как палка. Такая же, как у остальных, бородка, чёрные курчавые волосы, шаровары и туника, только здесь поверх туники накинут ещё красный парчовый халат с вышитой золотом каймой.

– Заканчиваем, – выпрямляется тот, что изучал тело. – Похоже на то, что девушка, – аккуратный кивок в мою сторону, – толкнула уважаемого господина Гаспирида. Он оступился, споткнулся о кувшин с вином, – здесь следователь (я всё-таки правильно определила для себя эту троицу черноволосых) указал на валяющийся на полу глиняный чайник без крышки, – и упал затылком на полку, – очередной кивок.

Что ж, для их скудных инструментов дознания довольно неплохой результат.

Вот только, как здесь оказалась я?

– То есть причиной смерти моего досточтимого отца стала она, – вошедший небрежно дёрнул подбородком в мою сторону.

Неприятный тип. И неприятный бред. Костюмированный при том.

Тут я перевела взгляд на себя. Шаровары – чтоб их! – широкое платье до середины икры или, скорее, расклешенная книзу туника, и красный халат с орнаментом по краю. Разница между моей одеждой и одеждами неприятного типа была лишь в том, что полы моего платья значительно шире, да халат с длинными рукавами.

Следователи молчали.

– Вы всё слышали, уважаемые господа? – с нескрываемым самодовольством сказал неприятный тип кому-то снаружи.

Порог комнаты переступил пожилой мужчина всё с той же курчавой бородой, чуть длиннее, чем у остальных, и частыми прядями серебра в волосах. Его халат был насыщенного синего цвета, по краям вился орнамент из трав и стилизованных коней.

«Кабо – халат», – вдруг всплыло в голове. – «А вышитые серебром кони говорят о высоком положении человека, носящего такую одежду. Конник первой тысячи».

Голова слегка закружилась. Перед глазами мелькали какие-картинки: овцы, кони, барельеф с животными на терракотовой стене, тканые цветные циновки и блики солнца на воде – но ни на одной из них я не могла сосредоточиться, ни одной не смогла ухватить.

Мужчина прошёл вглубь спальни, остановился почти у самого трупа, не торопясь, повернулся к неприятному типу. И при том даже не взглянул на меня. Было в этом что-то нарочитое, что-то, чего я пока тоже не могла уловить и понять.

– Это ещё не определено. – Слова его падали тяжело, веско. – Уважаемый господин Гаспирид выпил на празднике…

– Вы что же обвиняете в произошедшем моего собственного отца? – воскликнул неприятный тип.

По мне, слишком громко и наигранно.

– Никто никого не обвиняет, – вступил кто-то третий.

Я пока не вижу говорящего за дверью и силуэтами вставших у прохода охранника и визгливого сына мертвеца, но голос подкупает: спокойный, с тёплыми бархатистыми нотками и чуть растянутым «о».

– Мы лишь хотим сказать, если я правильно понял уважаемого господина Дамира, что вина невесты пока не определена.

Пожилой медленно кивает, подтверждая слова нового участника. А я чувствую, как в груди разливается надежда и что-то ещё, отчаянное, яркое, словно и не моё вовсе. Глаза начинает щипать.

Это всё просто нервы.

– А отчего же ещё отец мог так ужасно упасть? – настаивает неприятный тип, обернувшись к проёму двери.

– Кто-нибудь расспросил девушку? – вопросом на вопрос отвечает бархатистый голос.

Неприятный тип крайне неприятно фыркнул.

– Что она может сказать? Будет выгораживать себя всеми способами.

– А вы попробуйте, – внезапно даже для самой себя включаюсь я. – Вдруг услышите что-то новое.

– Вот видите, – заключил неприятный тип, даже не удосужившись повернуться ко мне.

Лично я вижу только его вытянутую, неестественно прямую спину в красном халате, трёх недо-следователей и одного евнуха.

И вдруг приходит понимание, что это действительно евнух. Из народа ахеридов, завоёванных и порабощённых в незапамятные времена мидарцами, моим племенем.

Моим? Очередной бред…

Мне надо прилечь. Хотя бы пару минут покоя.

Я должна вспомнить.

Парк… Ночь – точно! – была ночь. И свет фонарей. Запах листвы, недавно прошедшего дождя и почему-то бензина… Мои ботиночки, аккуратные круглые мыски, стук каблучков в тишине безлюдного парка…

Слышу шаги по комнате, но старательно не обращаю внимания, опускаю голову, закрываю глаза. Что же ещё? Что было дальше?

Что-то холодное и твердое на моей шее. Но я никого не вижу. Борюсь, пытаюсь просунуть руки под удавку, пытаюсь пнуть кого-то стоящего позади…

Нет, не так.

Руки, горячие, сухие, жёсткие. И сильные пальцы сдавливают горло, перекрыв поток воздуха. И лицо, искажённое в гримасе злобы и удовольствия. Смуглое, морщинистое. Кажется, его я тоже пытаюсь ударить – бесполезно взбиваю воздух. И руки будто не мои, крохотные бессильные кулачки, маленькие изящные пальчики, созданные для кропотливой вышивки, или выведения тончайших узоров киноварью, или вывязывания узелков на дивных коврах.

Злобная гримаса напротив расплывается, мутнеет.

Кажется, я умираю – уж точно теряю сознание.

Глава 2

Глава 2

– Как вы себя чувствуете? – произнес кто-то над моей головой низким бархатным голосом.

Я судорожно вдыхаю, выпрямляюсь, чтоб пропихнуть в легкие как можно больше такого вкусного воздуха. Смотрю на свои руки – крохотные, изящные, с узкими кистями и тонкими пальчиками, обрамленными короткими ногтями без следа маникюра. Нервно хмыкаю. Пальцы начинают дрожать.

Не дождавшись от меня ответа, мужчина оборачивается назад:

– Кто-нибудь её осматривал? Вы позвали лекаря?

– Девушка была… не в себе, когда мы пришли, – осторожно отвечает один из следователей.

«Не в себе» – ну надо же! Да я и сейчас не то чтобы в себе. Хотя голова немного прояснилась – уже что-то.

– Она в порядке, в отличие от моего достопочтенного отца! – Голос неприятного типа срывается на визгливую ноту.

– Пригласите госпожу Дигору, – распоряжается мужчина с бархатным голосом, не обращая внимания на этот выпад.

Евнух коротко кланяется и исчезает за дверью. А я, наконец, вижу последнее действующее лицо.

Штаны – обычные, никаких юбок, халатов, шельвар. Белая рубашка с красной вышивкой по горловине, какой-то не знакомый мне узор из повторяющихся элементов, не растительный и не животный – здесь так не вышивают.

Я, не отдавая себе отчета, перебираю всплывающие в голове орнаменты: кони – для знатных конников; львы, медведи и олени – для великих охотников, и ещё самые разные птицы, и зайцы, и газели – всё то, что может летать, бегать и умирать от стрел мидар. Восьмиконечные звезды и лотосы – для жрецов и магов. Цветы и листья, в вязи которых прописаны древние обереги и карда, законы, что правят этой землёй. И даже гирах – новый геометрический узор из угловатых линий и лент, совсем не похож на тот, что гордо носит на своей груди чужеземец.

Он точно не из этих краёв. У меня нет теперь в том никаких сомнений.

Кожа его светла, хоть и загорела на южном солнце до цвета бронзы. И русые волосы вылиняли до соломенного оттенка. Но самое явное, яркое его отличие от других – глаза, голубые и ясные, как воды текущей реки.

Что-то внутри меня замирает от ужаса, когда я смотрю в глубину этих глаз. Из бездонной тьмы измученного мозга поднимаются страшные сказания о мстительных духах пустыни и белёсых призраках рода. Но это не моё! Я отодвигаю все не нужные сейчас мысли, прислушиваюсь к себе – к другой своей части, рациональной и понятной.

Мне всегда нравились голубые глаза.

Когда «всегда»? Где? – Точно не здесь.

– Мой род не будет оплачивать услуги уважаемой магини Дигоры для этой девки, – надменно выронил сын мертвеца.

Пожилой мужчина, стоявший всё это время неподвижно посреди комнаты, вдруг резко поворачивает своё лицо в сторону неприятного типа. Раньше я бы назвала такое лицо породистым. А я-сегодняшняя вновь испытала прилив беспричинной благодарности и надежды.

– В роду Дар девок никогда не было. Но, видимо, уважаемый Гарпар демонстрирует отношение к женщинам своего рода, – голос мужчины остался спокойным, несмотря на гнев, мимолетной тенью скользнувший по его лицу.

Неприятный тип вскинулся было, но промолчал. Я подавила неуместный смешок.

«Гарпар» – ну и имечко, такое же дурацкое и претенциозное, как его носитель. И мужчина сознательно упустил слово «господин», чем тонко уколол собеседника. Сын мертвеца имеет право называться господином, но реальной власти у него нет: до сегодняшнего дня, точнее до этой злополучной ночи, делами рода занимался старик на полу и в настоящий момент его сын ещё не вступил в наследство. К тому же, как подсказывала мне моя вторая, более эмоциональная часть, и без этого типа найдутся наследники, куда выше его по положению.

– Звали? – лениво протянула девушка, переступая порог спальни. Стройная, высокая, медноволосая, лет 25-ти, в свободном льняном платье до пят. Красивая, разве что выражение скуки и высокомерия немного портит её острое личико, обрамленное какими-то нереальными, вытянутыми к вискам глазам.

– Да, Дигора, – ответил ей иноземец. – Ты не могла бы осмотреть девушку?

Он деликатно отошёл в сторону, остановившись между окном и ложем. Неприятный тип Гарпар снова фыркнул.

– Действительно, давайте окажем помощь убийце. Не будем лишать палачей их работы.

Я почувствовала волну поднимающейся паники, но усилием воли задвинула её обратно. Не время. Я ещё вернусь к той второй, незнакомой части меня, но не сейчас.

– Кажется, мы договорились, что вина девушки пока не определена, – примирительно сказал чужеземец.

Его подруга тем временем подошла ко мне, загородив собой комнату и людей, и начала осмотр.

– Подними голову, – коротко приказала девушка. – Налево. Теперь направо.

– А это уже решать мне и моему роду, – раздался голос неприятного типа.

Я вывернулась из-за закрывающей меня лекарки и открыла рот, чтоб ответить, но она меня осекла.

– Не дёргайся.

– Разве род Дар не имеет права голоса? – с легким любопытством спросил чужеземец. – Всё же определяется судьба одной из их дочерей?

Вот как. Значит я – родня тому пожилому мужчине в синем кабо. Видимо, поэтому на него так реагировала вторая часть. По возрасту подходит на роль её – или теперь уже моего? – отца.

– Девушка больше не входит в род Дар! – резко сказал Гарпар.

Незнакомка взяла кисть моей руки и внимательно осмотрела запястье, потом второе. Для этого она отодвинулась чуть в сторону, и я, наконец-то, смогла осторожно взглянуть на предполагаемого отца. Он смотрел на неприятного типа нечитаемым взглядом, губы поджаты и глубокие складки залегли меж бровей. Впрочем, сыну мертвеца хватило и этого взгляда, он стал говорить уже не так уверенно.

– Выкуп заплачен, и церемония проведена как положено, все вы тому свидетели. Теперь она – жена моего уважаемого отца, господина Гаспирида, Медара из рода Раг.

Прекрасно, теперь я хотя бы знаю своё имя. А вот брак со старым извращенцем – новость не из приятных. Хотя есть небольшая поправка: уже не жена, а вдова.

– Я закончила, – вклинилась в разговор мужчин лекарка и, поймав вопросительный взгляд чужеземца, продолжила, – Несколько ссадин на шее и запястьях, немного заторможенная реакция, похоже, из-за ушиба головы, слабость и обезвоживание. В остальном девушка в порядке.

– Ссадины на шее, – задумчиво протянул чужеземец. Легкая улыбка коснулась уголков его губ и тут же исчезла. – Отчего могли появиться такие следы?

Девушка самодовольно ухмыльнулась:

– Это очевидно. Её душили.

Пожилой мужчина с шумом втянул воздух.

– Мы всё больше узнаём о том, как в роду Раг относятся к своим женщинам.

– То есть у девушки всё-таки были причины оттолкнуть уважаемого господина Гаспирида, – произнёс чужеземец, с некоторой театральностью оборачиваясь к людям, заполонившим комнату, и обводя их взглядом: молодую женщину, неприятного типа, евнуха у двери, пожилого мужчину и трёх молчаливых следователей. Всех, кроме меня.

– Говорите со мной, – не выдержала я. – Спросите меня.

– Помолчи, – резко и зло бросил пожилой мужчина.

И я действительно замолчала – и от обиды, которая затопила мне грудь, и от новой волны чужих чувств, в которых намешано было столько, что голова шла кругом. Боль, любовь, разбившиеся надежды, почти щенячье обожание, стыд, вина и страх. Ощущения, словно горячо любимый хозяин пнул свою собачонку за какую-то мелкую провинность – и в роли собачонки я.

– Жена должна во всём слушаться своего мужа, и отца его, и главу его рода, – словно цитируя, продолжал пожилой. – Однако и муж должен обращаться с женой согласно её рангу и положению хозяйки дома...

– Мой отец ни в чём не ущемил её положение хозяйки дома, – не дослушав, начал сын мертвеца. – А то, что немного помял свою молодую жену во время брачных утех, – тут Гарпар пренеприятнейше ухмыльнулся, – у всех свои требования, и обязанность любой достойной женщины – безропотно выполнять пожелания своего мужа.

Я негромко рассмеялась. Пыталась сдержаться, правда, но кажется, никакая сила воли или «заторможенная реакция» уже не спасали от подступающей истерики.

– Да, точно, – сказала я, увидев, что привлекла всеобщее внимание, – и умереть по первому его требованию.

– Если потребуется! – зло выплюнул сын мертвеца. – Ничего, не палачи, так я сам научу тебя почтению. Казнь девяти смертей покажется милостью по сравнению с тем, что я с тобой сделаю.

Однако, садизм – это у них семейное.

– И всё же, мне кажется, с палачами мы торопимся, – максимально спокойно произнёс чужеземец.

– Мой род не примет убийцу! – взвизгнул неприятный тип. – Если кардавар не накажет эту дерзкую девку, то я сам женюсь на ней и восстановлю справедливость.

Эм, что?

И тут же новая волна информации заполнила мой измождённый мозг. «Кардавар» – судья. Тут всё логично, «карда» – закон и «кардавар» – тот, кто закон толкует. Неприятным стало другое открытие – оказывается, если муж скончался, не оставив детей, местный обычай приписывал вдове выйти замуж за его ближайшего родственника.

Это что же, я должна стать женой самовлюбленного визгливого недомерка, который открыто говорит, что после свадьбы устроит мне очень интересную, но короткую жизнь?

Не только я, все в комнате напряглись после такого заявления. Чужеземец смотрел на моего родича, ожидая его реакции, но тот будто ушёл в себя и не спешил отвечать на выпад моего нового «жениха».

– Интересные у вас обычаи, – с явным вызовом протянула лекарка. – А если муж случайно… или не совсем случайно убьёт свою жену, какое наказание предусмотрено для него?

Сын мертвеца смерил девушку презрительным взглядом и демонстративно отвернулся.

– Думаю, мы сможем решить этот вопрос без привлечения уважаемых судей, – аккуратно сказал чужеземец. Мой пожилой родич с интересом посмотрел на него. – Насколько я знаю законы вашей благодатной страны, брачная церемония включает не только совместные клятвы и праздник для двух семей, но и другой обряд, – мужчина на мгновение замолчал, – тот, что происходит только между мужем и женой.

Кажется, абсолютно все в комнате скосили глаза на кровать.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил мой родич.

– Судя по тому, в каком виде мы нашли невесту, да и по брачному ложу… Скажите, – чужеземец повернулся к следователям, – его ведь никто не заправлял.

– Нет, – ответил один из них, – мы нашли всё в том же виде.

– Получается, – сделал вывод мужчина, – что им, как бы это сказать, не успели воспользоваться. А значит…

– Выкуп принят, – занервничал пожилой, – и свадьба моей дочери состоялась.

Всё-таки отец. Однако, не особо он спешит помогать своей дочери. В груди неприятно кольнуло.

– И всё же мы видим, что церемония не была доведена до конца, – осторожно сказал чужестранец.

– Вы не можете этого знать, – категорично заявил неприятный тип. – Вас здесь не было. И не смотрите на неё, – прервал он зарождающиеся возражения, – словам убийцы никто не поверит.

– Хм, – чужестранец картинно задумался. Я открыла было рот, чтобы что-то сказать в свою пользу, но он меня опередил: – Что ж, если не хотите верить словам девушки, давайте спросим лицо незаинтересованное.

– Это кого же? – вскинулся Гарпар.

– Уважаемую магичку Дигору. – Чужестранец указал на свою подругу. Та как-то странно посмотрела на него, но промолчала. – Уверен, её лекарских навыков хватит для того, чтоб определить… интересующие нас обстоятельства.

Та, кого называли магичкой, продолжала буравить чужеземца взглядом, он же в ответ лишь дёрнул бровью. Девушка коротко кашлянула и выпрямилась, всем своим видом демонстрируя готовность действовать. Кажется, эти двое давно знают и понимают друг друга.

Я же нервно переводила взгляд с одного действующего лица на другое. Понятия не имею, может ли определить девственность эта «магичка», да и вообще в магию не верю, скорее всего, парочка заезжих гастролёров искусно дурит местных. Но если вдруг она действительно может, вдруг я уже не девственница? Я ведь ничего не помню.

Попыталась выудить из недр своей памяти хоть что-то на эту тему – пустота. Но в том, что с мёртвым старикашкой, моим несостоявшимся мужем, у нас ничего не было, я уверена.

– Что ж, – махнул рукой сын мертвеца, разрешая этот эксперимент. Мой отец напряженно кивнул, а чужак одобряюще улыбнулся.

Лекарка подошла ближе, встала позади и положила руки мне на плечи. Все замерли в ожидании. Я не видела её и потому следила за реакцией остальных. Отец снова будто ушёл в себя, казалось, он что-то напряженно решает, просчитывает варианты. Сын мертвеца усиленно делал вид, что ему всё равно, следователи чуть оживились, с интересом глядя на магичку, а чужеземец едва заметно кивнул. Не мне, лекарке за моей спиной.

– Девственна, – громко провозгласила она.

Я только сейчас заметила, что всё это время забывала дышать. Осторожно вдохнула, попыталась сглотнуть, но в моём пересохшем рту не нашлось ни полкапли влаги. Шершавый язык неприятно царапал нёбо.

– Прекрасно, – чуть улыбнулся чужеземец, и на этот раз его улыбка показалась мне какой-то неправильной, будто расчётливой. Но какое ему дело до того, казнят ли меня? Или он хочет как-то использовать моё спасение?

«Надо аккуратно узнать имена всех присутствующих, и кто кем приходится», – сделала я себе пометку. Не хотелось бы попасться на своём невежестве. Не знаю, кто я и кто все эти люди, но почему-то признаваться в собственном беспамятстве не хотелось.

– Я, конечно, не кардавар, но насколько я понимаю, дочь рода Дар так и не стала женой уважаемого господина Гаспирида, а значит и в род Раг не вошла.

– Но выкуп за неё был заплачен, – вскинулся неприятный тип. Мой отец, тоже явно собирался что-то возразить чужеземцу, но замолчал. Лишь кивнул, подтверждая слова Гарпара.

У меня появилось нехорошее подозрение, что они заодно.

– Нет ничего проще, – обезоруживающе улыбнулся чужеземец. – Род Раг не желает принять к себе госпожу? – полу-утвердительно спросил он. Гарпар согласно кивнул. – Вопрос лишь в оплаченном выкупе. Значит, род Дар может вернуть этот выкуп, тем более что он даже не успел покинуть пределы этих стен, и таким образом вернуть себе брачные обязательства невесты.

Отец сжал челюсть и как-то недобро посмотрел на чужестранца.

– Уважаемый господин Ярошер всё же не так хорошо понимает законы этой земли, – медленно, подбирая слова, начал мой родич. – Соглашение между родами Дар и Раг было заключено. И не просто соглашение – падиш. Женщина оставляет свою семью и входит в род мужа, полностью подчиняется его власти. Договор этот древний и чтимый на территории всех подвластных мидарцам стран. Расторгать его, да к тому же таким спорным способом, было бы жестоким попранием наших обычаев и традиций.

Я с ужасом и неверием посмотрела на него. Это же приговор. Он обрекает свою дочь на смерть. Новая волна чужих, неконтролируемых эмоций затопила мой разум. Если бы в этом измученном теле осталась хоть капля свободной воды, я бы заплакала.

– Именно о древних законах я и веду речь, уважаемый господин Дамир, – спокойно возразил чужеземец. – Разве обряд единения – не древнейший из всех?

– Если брак не был заключён, – высокие ноты в голосе Гарпара неприятно царапают слух, – то выкуп требуется вернуть.

– Это нарушит соглашение между нашими родами, – тоже повышает голос отец. – Уважаемый господин Гаспирид, глава рода Раг, заключал этот договор, а не уважаемый Гарпар. Не вам и расторгать. К тому же, разве не ваш почтенный дядя или кто-то из старших братьев станет новым главой рода?

Парень скрежетнул зубами.

– Но сейчас ни моего дяди, ни братьев здесь нет, а потому Я соблюдаю интересы нашего рода. И я не позволю нас нагло ограбить!

– Да как смеешь ты называть высокий род…

– Господа! – прервал набирающую обороты перепалку чужеземец. – Уважаемые! Давайте не будем омрачать этот и так тёмный день новыми печалями. – Оба спорщика со злостью посмотрели на говорящего. А тот невозмутимо повернулся к Гарпару. – Ещё не успело остыть тело вашего высокочтимого отца. И верного друга, – чужеземец обернулся к моему родичу. – И чуткого мужа, – разворот ко мне. Ага, чуткого, как же. – А его близкие уже затевают свары прямо над его трупом. – Все покосились на лежащего на полу мертвеца.

С моего места в углу его было почти не видно, только пепельная, будто выцветшая ладонь со скрюченными пальцами. И я вполне довольна тем, что лишена этого сомнительного зрелища, даже почти успела забыть о мертвеце в комнате. Но всё же странно, остальные-то буквально стоят над трупом, по крайней мере, двое из следователей и мой отец, и никто не удосужился хотя бы накрыть его покрывалом.

– Я уверен, – продолжил чужеземец, – что столь почтенные представители своих родов смогут договориться и избежать непонимания. Если для уважаемого господина Дамира так важно соблюсти традиции и договор, может быть, другой достойный сын рода Раг возьмёт в жены дочь рода Дар.

– Что? – захлопал глазами Гарпар. – Вы что?.. Вы предлагаете?.. Нет! – Он резко мотнул головой. – Никто из моего рода не возьмёт себе в жёны убийцу! Она, – парень ткнул в меня пальцем, – никогда не переступит порог моего дома!

А пару минут назад мечтал на мне жениться. Какой ветреный юноша.

– Может, кто-то другой? – мягко сказал чужеземец.

– Благо в роду Раг не один лишь испуганный мальчишка, – отец свысока взглянул на нервничающего парня. А тот внезапно успокоился, усмехнулся мужчине в глаза.

– Род Раг не заинтересован в брачных связях с семьёй Дар, – почти пропел Гарпар. –И да, в отсутствие старших родичей я могу выражать волю рода. А помимо этого, мы хотим получить назад выкуп за негодную невесту, – припечатал он.

Пожилой мужчина постоял какое-то время, испепеляя взглядом наглого юнца, потом отвязал от своего кушака большой и явно тяжёлый кошель и бросил ему под ноги. В напряженной тишине коротко звякнул металл. А мой родственник, не дожидаясь реакции окружающих, развернулся и молча покинул комнату.

Гарпар победно усмехнулся.

– Эй ты, – обернулся он к евнуху, – забери кошель и проводи её, – короткий кивок в мою сторону, – к отцу.

Глава 3

Глава 3

В дороге я, наконец-то, смогла спокойно всё обдумать. Может быть, дело в однообразном пейзаже, где бесконечные равнины с редкими кустарниками и невысокими деревцами сменялись холмистой местностью. Или в постоянной тряске и покачивании коляски, которую везли две карликовые, ростом с пони, но пропорционально сложенные лошадки.

Со временем я приспособилась к ходу своего необычного транспорта и даже начала получать удовольствие от поездки. Хотя периодически попадались уж очень неровные участки дороги, где трясло так, что я боялась выпасть наружу.

Но больше всего мне нравилось, что меня просто оставили в покое, что ничего не происходит: ни хорошего, ни плохого – и эта передышка была мне нужна как глоток воды умирающему в пустыне.

Выехал наш караван с рассветом. Мне казалось, что я только коснулась головой подушки, а уже пришлось вставать. Но тело отреагировало неожиданно спокойно, словно привыкло к такому графику.

Я освежила лицо, взяв воду из большой чаши, которая, как оказалось, была общей на всех женщин дома. Невольно порадовалась, что встала одной из первых.

Здесь я впервые столкнулась со своим отражением: темные омуты больших оленьих глаз, маленькое лицо в форма сердца, такой же маленький рот с губками бантиком, и каштановые волосы. Почему-то выглядело это нереально. И я совсем не ощущала это лицо своим: ни эти руки, крохотные, словно детские, с короткими тонкими пальчиками; ни это тело, тоненькое, гибкое, невысокое – всё в нём было чужим и чуждым.

Я расплела с помощью служанок сложную высокую прическу невесты – вчера на это не хватило сил. Волосы у меня оказались пушистые, длиной почти до середины бедра, тёплого каштанового оттенка, но вот их кончики, торчащие в разные стороны и секущиеся, мне не понравились. Я подглядела у других женщин, как они расплетали множество своих мелких косичек и собирали их в две простые толстые косы. Сделала так же. Свадебный красный кафтан сменила на серый дорожный халат с желтой вышивкой и светлые шельвары с неизменной белой туникой.

В караване я была не единственной женщиной, но только меня посадили в повозку. Ещё трое служанок шли позади всех и собирали аргал, помёт скота, который позже пойдёт на растопку. Мужчины ехали на конях, быках, в запряжённых такими же, как у меня, маленькими лошадками колясках или шли пешком. Пешие вели на поводу нагруженных поклажей мулов. Ещё пара больших тягловых бычков тащила телегу.

А я вспоминала. Начала с простого: вон то сожжённое дерево по дороге я не помню – а признак заметный, и небольшое озеро, вокруг которого раскинулся оазис, где мы ночевали, и глинобитные домики по берегам – ничего.

Как я попала сюда? И что было до того? Где жила, чем занималась?

Зато помню, что такой ландшафт с чередованием ровной местности и холмов называется холмистой равниной и произрастает здесь около 100 видов трав. Вон те соцветья называют зонтиками, есть ещё метёлки, корзинки, колоски и многие другие.

Я помню, что в каждом, кустарнике, деревце или ручейке живёт дух – и духи эти коварны. Дай им волю, они околдуют, запутают, обманут, заведут в бескрайнюю ширь степей или даже в пустыню, в проклятое место, откуда нет возврата.

Откуда-то я знаю, что человек может лишиться памяти при травме головы – кажется, это называется амнезией – или при других травмирующих событиях: психика не выдерживает и закрывает будто на ключ в тёмную дальнюю комнату воспоминания, которые несут угрозу для её целостности. Но не помню, как это лечат.

А ещё знаю, что человек, потерявший память, может быть одержим дивом, одним из слуг бога Зервана, что стоит над добром и злом. Потому и дивы – существа двоякие и никогда не поймёшь, хорошее или плохое несут они в мир. Зерван создал себе слуг из магического огня и собственного дыхания, так что для того, чтоб обнаружить одержимого, нужно заставить его сунуть руку в костёр, а лучше встать туда целиком. Обычный человек обожжётся, а диву пламя не причинит никакого вреда.

Подумав немного, я решила, что доказывать свою человеческую природу мне не резон: мало ли, вдруг моим «добрым» родственникам руки будет недостаточно. Тем более, что отец не так давно пытался выменять мою жизнь на кошель монет и овечье стадо.

Странный это был мир: здесь я имела свою цену и меня можно было продать, если это будет полезно роду. И одна моя часть соглашалась с таким положением вещей, а другую буквально трясло от унижения и злости, от несправедливости, неправильности происходящего.

Но я не всегда могла отличить, где кончается одна и начинается вторая. Я смотрела на рабов, шедших позади повозки, и ловила себя на том, что взгляд мой скользит по ним, не задерживаясь – как по вёдрам или мешкам с зерном. Мысль приходила не словами, а ощущением, тёплым и вязким, словно глоток густого бульона. Так устроен мир. Кто-то рождается, чтобы вести, кто-то – чтобы нести. Я пыталась ухватить эту мысль за хвост, развернуть, рассмотреть со всех сторон, но она ускользала, оставляя на языке металлический привкус.

Я знала, что это ложь, но тело помнило другое. Оно знало, что нужно опускать глаза, когда мимо проходит старший, и как давать указания тем, кто ниже меня, как сидеть, стоять, смотреть. И чем дольше мы ехали, тем чаще я ловила себя на чужих мыслях – мыслях девушки, для которой непослушание было страшнее смерти, а рабство – неотъемлемой частью мира.

Диссонанс был не только в этом. Мысли мои разбегались: рациональный мир, где всему было дано название, причина и закон, научное обоснование – почему это работает так, а не иначе, никак не хотел мириться с миром духов, демонов и легенд. Однако, со временем я всё же смогла разобраться, какой их этих двух миров – мой.

Медара из рода Дар – девушка, которая стороной обходит дикорастущие кустарники и деревья, которая никогда не выйдет на улицу одна, которая почитает своего отца и слушается его беспрекословно – это не я.

Не знаю, что изменилось, какой неведомой силой меня-нынешнюю занесло в это тело, но Я не верю в духов, не блюду древние традиции и уж точно не испытываю ни капли почтения к отцу, готовому пожертвовать жизнью собственной дочери ради эфемерного блага рода.

Определившись с этим, я даже улыбнулась. Действительно стало легче, словно до этого некий груз давил мне на плечи, а теперь я скинула ненавистную ношу. Знать, кто ты, – ни с чем не сравнимое чувство. Оно дало мне некую уверенность, легкость. Только… ведь у меня должно быть имя…

Но как я ни напрягала свою память, имени так и не появилось. Был даже соблазн придумать его, но я испугалась, что тогда мне сложнее будет выдавать себя за Медару, а местные обычаи и законы к вселенцам безжалостны – это я помню отлично. Может, не так уж и плохо, что я не знаю своего имени?

К обеду, когда солнце стояло в зените и беспощадно поливало жидким золотом холмы и равнины, наш караван добрёл до небольшой крепости – кале, состоящей из прямоугольников и полукруглых куполов. В тени широкого арочного входа стояли воины в традиционных туниках и колахах, головных уборах, похожих на колпак, чем они по сути своей и являлись. За воротами нам открылась ровная площадка в форме правильного квадрата, место по центру занимал большой крытый колодец, а по краям разместились другие караваны. Гомон десятков людей, рев животных, суета слуг.

Распорядитель отвел для нас две арки в полых стенах кале, где можно укрыться от солнца. Отец – пожалуй, всё же буду так его называть – принялся раздавать команды. По его приказу часть людей распрягала лошадей и быков, другие доставали из поклажи припасы, хворост, ковры и прочие вещи, третья группа ушла с вёдрами к колодцу. Работа кипела. Я же встала в тени колонны и старалась не мешать, да и не привлекать к себе внимания, ведь своего места в этой суете я не знала.

Под аркой уже расстелили ковёр и разложили подушки. Отец степенно прошествовал туда и уселся во главе этого походного стола. Слуги разливали вино по кувшинам, расставляли блюда с лепешками, сыром и холодным вяленым мясом, пиалы с соусами и мёдом.

Молодой мужчина с красивым, породистым лицом и в богатом кабо, проходя мимо, окатил меня презрительным взглядом.

– Не стой столбом, помоги слугам с обедом.

Он прошёл дальше и уселся по правую руку от главы рода, а я замерла, не зная, как реагировать на этот выпад. Неожиданно спас меня отец.

– Садись, – бросил он мне, указывая на место слева от себя. А после, не обращая больше на меня внимания, повернулся к недовольному его решением мужчине. – Это дела нашего рода, ни к чему посторонним видеть размолвку внутри нас.

– И всё же она не заслужила места за твоим столом, отец.

Значит, это мой брат. Что ж, на сей раз я даже не удивлена – просто ещё одно предательство в мою «копилочку». А сколько их было до? Сколько я не помню?

– Есть время преломлять хлеб и время враждовать, – ответил отец. – Не путай одно с другим, сын. Мы поговорим о новых обязанностях Медары дома, а пока она – высоко ценимая дочь рода Дар и ей не место среди погонщиков, слуг и рабов.

Дальше разговор протекал лишь между ними двумя, словно меня здесь и вовсе не было. Мужчины обсудили торговые вопросы, стада, виды на урожай. Беседа текла спокойно, но я чувствовала некую напряжённость, недосказанность, будто они старательно избегали какой-то темы или не хотели говорить о проблемах на глазах у других караванщиков.

А проблемы были, иначе зачем бы глава рода продавал жизнь своей дочери, да ещё и не то чтобы за дорого. И, раз уж мне теперь жить в этой семье, я должна аккуратно, не привлекая к себе внимания, разузнать, что происходит в высоком роде Дар.

В кале мы оставались до тех пор, пока солнце не ушло из зенита. Лучи его по-прежнему жалили открытую кожу и слепили глаза, но длинные тени уже разделили центральную площадку крепости на два почти равных прямоугольника. Люди засобирались: те, что приходили к нашему столу выпить вина, рассказать и послушать новости, поспешили к своим стоянкам; погонщики выводили животных, слуги и невольники суетились, собирая скарб в перемётные сумы и телеги. Караваны один за другим начали покидать стены гостеприимной крепости.

Не обошлось без споров: пара уважаемых господ никак не могли определиться, кто из них более родовит и достоин выйти на тракт первым. Мой брат расчехлил стяг, желтое знамя с вышитым синим конем – знак первой тысячи. Караванщики почтительно расступились, а самых нерасторопных растолкала охрана кале.

Отец с братом заняли места впереди, за ними потянулись остальные. Погонщики заработали хлыстами, подгоняя рабов, не успевших собрать утварь и нагрузить быков. Я отвернулась: зрелище это задевало что-то очень глубокое и тёмное в моей душе, поднимало притаившийся на её дне гнев. Сейчас не время выступать: нельзя привлекать к себе внимание, я и так уже достаточно сделала.

Снова потянулась однообразная дорога, бесконечные, пропеченные под солнцем равнины, холмы и серо-желтая пыль, оседающая на одежде. В сумерках, по-южному тёмных и скоротечных, наш караван достиг другой кале. Дневная суета повторилась, разве что тусклые лампы, что раскачивались на высоких шестах над центральной площадкой крепости, делали картину несколько не реальной, смазывали краски, что-то прятали, другое, наоборот, выставляли напоказ.

Для меня соорудили шатёр из пары шестов и натянутых на них тонких шкур. Остальные улеглись спать прямо так, в открытых альковах крепости. Встали мы до рассвета и с первыми лучами солнца покинули её стены, а вскоре свернули с наезженного тракта на другую дорогу.

Я почувствовала изменения очень… телесно. Трясти стало сильнее, каждый ухаб, камень и ямка больно били по моей спине и тому, что пониже. Час за часом местность становилась всё суше и пустынней, тише стал стрёкот цикад, реже щебетание птиц. Навстречу нам больше не шли караваны, да и нашим курсом тоже.

Кале стояла заброшенная, у стен скопились песок и мусор, только одинокий старик-распорядитель присматривал за старой крепостью. Во дворе мы оказались одни. Но и это не побудило моих родичей обратить на меня внимание, они продолжали делать вид, что меня здесь нет и общаться между собой. Единственно, я поняла из их разговоров, что к вечеру мы уже будем дома и эта тягучая пытка закончится.

Глава 4

Глава 4

Оазис возник внезапно, укрытый со стороны дороги цепью больших холмов. За ним уходил вдаль тракт, утопая в жёлтом море песчаных дюн, протянувшихся до самого горизонта. Здесь же царили спокойная синь воды и яркая зелень деревьев, кустов и трав, окруживших небольшое озеро. По берегам расположились разномастными группками тростниковые и глинобитные хижины, особняком стояла тройка больших квадратных домов. Караван направился к центральному и самому внушительному из них.

Из единственной двери дома высыпала галдящая стайка ребятни, а за ней степенно, сохраняя свою важность, вышли женщины. Они поклонились моим отцу и брату и ушли за ними в дом, лишь их острые, любопытные взгляды обозначили, что меня увидели и узнали.

– Ну что, девочка, не удалась твоя скороспелая свадьба? – тихо сказала старушка в жёлтом кабо, единственная, кто остался дожидаться меня. Я вышла из коляски ей навстречу. – Ну тише, тише. Иди ко мне, моя драгоценная. – Старушка раскрыла руки для объятий, и я послушно прижалась к ней, хотя потребности в утешении не чувствовала. Вот в информации – да.

– Добрый вечер, бабушка, – осторожно начала я. Кажется, угадала.

– Идём в дом. Поешь, потом всё расскажешь.

Старушка отвела меня сначала на второй этаж, в комнату, где я смогла умыть лицо и руки в большом глиняном тазу и сменить пропылённое кабо, а затем в местную столовую, где за двумя низкими столиками как раз собиралось семейство. Отец и старший брат уже умылись и рассаживались на лучших местах, на маленьких диванчиках, заваленных подушками. Другие члены семьи сидели на коленях, подушках, коврах, по-турецки – кто во что горазд. Второй стол, поменьше и ближе к выходу занимали дети.

Я незаметно присматривалась к тому, куда направится бабушка, чтоб успеть подстроиться. В итоге мы уселись почти в самом конце стола для взрослых, рядом с соорудившим целую гору из подушек одноруким мужчиной с мутными равнодушными глазами.

Я украдкой рассматривала сидящих за столом. По левую руку от отца расположилась красивая женщина в синем кабо, расшитым ярко-красными цветами. Голова её гордо вскинута, из-за чего кажется, что женщина глядит на всех сверху вниз. Место рядом с ней пустует, а на соседнем осторожно примостился нескладный подросток с немного испуганным видом. Он часто оглядывается на женщину напротив и слева, ближе к главе семейства, будто безмолвно спрашивает у нее совета. Впрочем, она на мальчика почти не глядит и вообще едва ли поднимает взгляд от своих рук, лежащих на коленях. За ней, напротив испуганного парня, как раз устраивается мужчина в черном кабо с белой вышивкой. Он почтительно поклонился бабушке и только потом поздоровался с главой рода и остальными.

На самих столах уже разложены блюда с лепёшками, овощами и фруктами, пара больших головок сыра, множество маленьких соусниц и кувшины разных форм и размеров. Стены комнаты украшают стилизованные рисунки коней и воинов. Окна выходят во внутренний дворик.

Отец повелительно взмахнул рукой, и по его знаку слуги начали разносить горячее – вареное мясо и клубни какого-то неизвестного мне овоща. В этот момент вошёл ещё один мужчина, много старше, с полностью седой головой и тростью из черного дерева.

– Мир этому дому, – бросил он на ходу. Обошёл стол и уселся на место рядом с женщиной в синем кабо.

Если я правильно понимаю, место за столом главы рода указывает на статус человека. Тогда зрелая красавица по левую руку от отца – его жена и, возможно, моя мать, только что вошедший мужчина – кто-то из близких родственников, по правую руку – старший сын и наследник (его я уже знаю). Осталось определиться с остальными родичами. Подросток, вероятно, – второй сын. Я осторожно оглянулась на стол, где сидели дети. Там не было никого старше 10-и лет. Значит ли это, что до сих пор и Медара, то есть я, сидела где-то за «взрослым» столом?

– Так это правда? – требовательно спросил пожилой мужчина с тростью. – Наша высоко ценимая Медара вернулась в отчий дом?

Отец недовольно покосился на говорящего, но ничего не ответил, продолжил тщательно пережёвывать пищу. Большим ножом он отхватывал от мяса на общем блюде крупные куски и раздирал их руками на более мелкие, которые уже отправлял в рот. Другие родичи ели так же, ну и я не стала отставать. Кажется, про столовые приборы здесь не слышали.

Тем временем старик, не дождавшись ответа, продолжил:

– Отчего же невеста томится в доме отца?

– На ваш вопрос, господин Арша, несложно ответить, – обманчиво милым голосом обратилась к нему женщина в синем кабо. А я отметила, что она упустила слово «уважаемый», которое вставляли здесь по поводу и без. – Раз невеста в доме отца, значит свадьба не состоялась.

Пожилой хмыкнул:

– Это я и сам вижу, дорожайшая госпожа Мельпера, овчарни пусты, да и кошели наши не трещат от серебра. Однако, как же вышло, что уехали вы довольные и с невестой, а вернулись тем же караваном да с кислыми лицами?

– Мы вынуждены были вернуть выкуп роду Раг, – сказал, будто плюнул, мой старший брат. – Или по-вашему лучше было заиметь сильного врага в лице сильного, преуспевающего дома?

Отец недовольно покосился на старшего сына.

– К сожалению, это так. И хорошо, если родичи жениха не затаят обиды после этой злополучной свадьбы.

– И что за обиду мы им причинили? – вкрадчиво проговорил старик.

– Уважаемый господин Гаспирид, – со вздохом сказал отец, – скончался во время свадьбы.

За обоими столами заохали, завздыхали и зашептались. Я сидела ровно, старательно выдерживая все косые, изумленные, гневные и изучающие взгляды, и смотрела в ответ прямо, не отводя глаз. Пусть знают, что я ни в чём не виновата.

– Стар кобель, а всё туда же, – усмехнулась бабушка.

– Известие неприятное, – продолжил старик, – но Гаспирид действительно был в весьма почтенном возрасте. Едва ли можно винить в его смерти молодую жену и её род.

– Но они винят, – встрял брат.

– У нас никогда не было тесных связей с родом Раг, ни торговых, ни прочих, – глубоким, бархатистым голосом проговорила женщина в синем кабо, заглядывая в глаза главе. – Так ли страшно потерять их расположение?

– Но нам пришлось вернуть им выкуп! – вскипел брат.

Бабушка громко хмыкнула. Головы всех сидящих за столом обернулись к ней.

– Собака за хвостом бегала-бегала, поймала, да забыла, что хвост свой, – весело проговорила бабуля.

Брат скривил своё красивое лицо и резко выпалил:

– Дела рода давно катятся с горы в пропасть! Со мной или без меня. Только глупец этого не заметит!

– Дорэс! – прикрикнул на него отец. Брат осёкся, отодвинулся назад и опустил голову. Но даже в таком положении я видела, как раздуваются его ноздри, сжимаются кулаки, а краснота заливает уши и щеки.

– Не будем сейчас об этом, – примирительно сказал глава рода. – Нам нужно решить, что делать дальше, а не спорить о том, что было.

Все послушно замолчали, даже малышня прониклась моментом и прекратила на время толкаться, ёрзать и тихо переговариваться между собой.

– Брат моей жены ищет невесту, – сказал второй мужчина, тот, что сидел между бабушкой и второй женщиной. – Он хоть и родня, но дальняя. Пусть не так богат, как глава рода Раг, но дом у него добрый и стадо приличное.

– Мы уже говорили об этом, – отец рубанул воздух ребром ладони, отсекая это предложение. – Он – низкого рода. Мы не отдадим свою дочь за недостойного.

Брат скривился:

– Никто из высоких родов не возьмёт в жены проклятую невесту.

Кто-то ахнул, кто-то шумно вдохнул воздух, звякнула тарелка, даже за детским столом стихли смех и разговоры. Взоры всего семейства обратились на меня. Только однорукий мужчина продолжал пить вино из своего кубка и не обращал внимание ни на что другое.

А у меня в груди будто что-то оторвалось, полетело вниз и рухнуло с невообразимой высоты. Я вдруг почувствовала, что произошло нечто страшное, окончательное и непоправимое, словно сама смерть.

– Уведите младших, – властно приказал отец.

Слуги засуетились, дети послушно подскочили и засобирались на выход, в дверях даже образовалась небольшая пробка. Подросток за «старшим» столом заозирался, не зная, то ли ему вставать, то ли остаться.

– Сиди уже, – сказала ему бабушка.

– Пусть идёт, если хочет, – елейным голосом возразила ей женщина в синем кабо.

– Дерево выпрямляют, пока оно гнётся. Одно мы уже упустили, – бабушка со значением кивнула на моего старшего брата.

– Только ли одно?

– Какие семена, такие и плоды, – мрачно заключила бабушка. А я поняла, что вместо того, чтобы разобраться в том, что происходит в роду Дар, всё больше и больше запутываюсь.

– Отчего же невеста проклята? – прервал их перепалку мужчина в чёрном кабо.

Брат порывался ответить, но отец остановил его властным движением руки.

– Не нужно распространять глупые сплетни.

– Да, – глубокомысленно покивал головой мужчина в чёрном. – И у вдовы есть шансы на удачное замужество.

– Медара не стала его вдовой, брат, – с заметным раздражением ответил мой отец. – Этот старый осёл Гаспирид не успел довести дело до конца.

– То есть, – осторожно начал дядя, – Медара ещё невинна?

– Всё так.

– Но это же прекрасно! – возрадовалась женщина.

– Лучшая невеста – непочатая, – пьяным голосом заявил однорукий и потянулся к новому кувшину с вином.

– Твоя дорожайшая жена права, – обратился пожилой к моему отцу, – это улучшает наши шансы на замужество.

Я украдкой усмехнулась: «наши шансы» – как будто эти бородатые мужчины собираются замуж, причем все разом.

– Отец забыл упомянуть, что Медара сама убила своего жениха, – с лёгкой улыбкой, наслаждаясь каждым словом и ловя реакцию слушателей, сказал мой старший брат. Картинно развёл руками. – Ни один муж из приличного рода не возьмет себе такую жену.

За столом повисло зловещее молчание. Бабушка нащупала мою руку, сжала в своей сухонькой, но неожиданно сильной ладони.

– Почему она ещё жива? – слова упали будто камни.

Я не видела, кто это сказал, но судя по отсутствию возмущенных криков, остальные родичи думали примерно так же.

– Я уже говорил, смерть жениха была случайной, – с раздражением ответил отец. – В том нет прямой вины Медары. Род Раг согласился отпустить её, но потребовал назад выкуп за невесту.

Забавно, отец говорил так, словно это он вёл тяжёлые переговоры с родичами жениха, словно он боролся за мою жизнь и пожертвовал малым ради большего. Но нет, он бы с радостью согласился обменять тот чёртов выкуп на мою голову.

Кошель монет и стадо овец. Интересно, монеты хоть были золотыми?

– Мы найдем другого жениха, – наконец, сказал пожилой. – Параксур большой, а земли мидар ещё больше. А там подрастёт и моя Дилара, и дочь Джурима, – он кивнул на мужчину в чёрном кабо.

– Правду говорят, что с сединою не всегда ум приходит, – насмешливо сказала бабушка. – Это что же, ты предлагаешь нашему роду торговать невестами?

– А что предложишь ты?! – вспылил пожилой. – С каждым годом тракт всё больше заносит песком! И пустыня всё ближе, а поля и стада всё меньше! Кто накормит наших детей? Или ты думаешь, руки кшатра-вана[i] пожалеют их и не придут за налогом? Уши его обратятся к нашим мольбам? А глаза увидят наших прекрасных дочерей – и возьмёт кшатра-ван их всех в жёны, приведёт хозяйками в свои богатые дворцы, ну а роду Дар пожалуют новый оазис, втрое больше и плодороднее этого. Да у самой столицы, чтоб караваны шли один за другим, не останавливаясь. Да стада в 10 раз тучнее и многочисленнее...

Кажется, мужчина мог ещё долго разоряться, но его остановили хриплые смешки бабули.

– «Один за другим, не останавливаясь». Что тебе, дурень, с каравана, проходящего мимо? Аргал собирать будешь? – хихикала бабуля. – И куда тебе его столько? Свой дворец построишь из навоза?

Мужчина надулся, покраснел.

– Ну хватит, – властно сказал отец.

И хоть оба спорщика были много старше него, они послушно замолчали.

– Продажа невест не решит наших проблем, но поможет продержаться какое-то время. Или кто-то может предложить другое решение?

За столом тут же поднялся гвалт, все говорили одновременно, спорили, отвергали, критиковали. Любое предложение, хорошее оно было или плохое, от одного человека или от другого, утопало в буре возражений и насмешек.

В конце концов высказываться стало некому: осторожные помалкивали, а решительные уже обломали свои зубы о мнение остальных.

[i] Кшатра-ван – блюститель области. Земли мидар разделились на несколько стран под предводительством старейших и наиболее возвеличенных родов, а страны в свою очередь делятся на области – кшатры, во главе каждой из них стоит кшатра-ван.

Глава 5

Глава 5

– А ты правда проклята? – первое, что я услышала, переступив порог своей новой-старой комнаты.

– Нет, – сказала я в темноту.

Тусклая лампадка давала недостаточно света, но старательно компенсировала это чёрным дымом, щекочущим нос и оседающим копотью в горле. Окон в комнате не было, только дверной проём, занавешенный толстым полотнищем.

– А Дорэс сказал, что проклята, – настаивал кто-то невидимый шёпотом.

Я прислушалась, кажется, голос детский.

– А ты больше его слушай.

Я направилась в сторону голоса. Лампадка выхватила из темноты низкое ложе, скорее даже просто кучу шкур и покрывал, наваленных прямо на пол. Из них на меня смотрело маленькое смуглое личико с блестящими глазками-пуговками. Множество тонких чёрных косичек и крохотные пальчики – вот и всё, что я видела.

– Тебе сколько лет?

– Двенадцать, – гордо заявила черноглазая пигалица.

– Ну вот, совсем большая, а всякие глупости слушаешь. Уже самой пора научиться думать.

– Я ещё маленькая, – нагло возразила она. – Мне до тебя ещё 4 года расти. И ты тоже всякие глупости слушаешь, – почти пропела девчушка.

– Это какие, например?

– Всякие, – отрезала она.

– Ну ладно, – примирительно сказала я. Отвернулась, пошла вдоль стены в поисках своей лежанки. Та нашлась у противоположного края, в углу нашей крохотной комнатушки. – Раз уж мы о всяких глупостях… Как думаешь, почему бабушка сердита на старшего брата?

– На Дорэса? – Я согласно угукнула. – Так это просто, он опозорил семью. После его недавнего каравана никто больше не захочет иметь с нами дел. – Последнюю фразу девчушка сказала нарочито взрослым и серьезным голосом, словно подражала кому-то.

Я задумалась, как бы выспросить у малышки всё, но при этом не вызвать подозрений.

– Получается, Дорэс так злится из-за моей сорвавшейся свадьбы, а на самом деле проблемы у нас из-за его ошибки?

Кажется, девчушка задумалась, посопела немного.

– Получается, так.

– И при этом ты веришь его словам про меня?

– Я… Не верю, наверное.

– Он навлёк на род проблемы, а решают их за мой счёт. Почему брат сам не исправит то, что сделал?

– А как он это исправит? – аж подпрыгнула девочка. – Даже наши слуги не хотят идти с ним в пустыню. Я слышала, – перешла она на громкий шёпот, – что говорят о старшем брате в посёлке. Все думают, что он – трус. Такой же, как дядя Давир.

Знать бы ещё, кто такой дядя Давир и что он сделал.

– Нуууу, – глубокомысленно протянула я, – дядя совсем другой.

– Чего это? – возмутилась девчонка. – Дядя сбежал с поля боя – и за это кшатра-ван отрубил ему правую руку, а отец всё равно его принял в свой дом. А Дорэс сбежал, бросив свой караван, – и тоже дома, делает вид, что ничего такого не сделал.

Из памяти выплыли новые знания: оставить своих для караван-баши – хуже смерти. Жизнь заканчивается, бесчестье – никогда.

– Дядя, потом брат, – задумалась я. – Наш род опозорен.

– Нам никогда не найти хороших мужей, – очень по-взрослому вздохнула девчушка. – Тебе хотя бы того старика нашли, а я никогда не выйду замуж. Так и останусь жить в доме отца.

– Я тоже. Разве это так плохо? Лучше уж быть одной, чем с кем попало.

– Скажешь тоже, – надулась пигалица. – Я хочу быть хозяйкой в своём доме!

Я негромко рассмеялась.

– Будто ты не хочешь, – с обидой заявила она.

Я не нашла, что ответить. Знать бы ещё, где этот «свой дом». Потому что здесь, хоть тело и помнило покатые, разной высоты ступеньки, ведущие на второй этаж, или на автомате переступало невысокие порожки, глаза иногда выхватывали знакомую вышивку на ковре или узорчатую циновку, здесь был не мой дом. Моё глупое сердце совсем не узнавало ни этого места, ни этих людей.

Девочка, не дождавшись от меня ответа, зашуршала, завозилась, отвернулась к стенке. Я подкрутила вентиль, перекрыв приток прогорклого масла, затушила лампаду.

– Медара, – минут через пять тихо позвала девочка.

– Что? – нарочито сонным голосом ответила я.

– А как тот старик умер?

– Я сплю.

***

Проснулась я рано, ещё до рассвета. В комнате было темно и душно, на соседней лежанке сладко посапывала сестрёнка.

«Сестра» – есть в этом слове что-то тёплое, радостное. Не уверена, но кажется, в той, другой жизни братьев и сестёр у меня не было. Я помню мамины руки, мягкие, белые, с изящными длинными пальцами. Фигура папы у меня ассоциируется с запахом книг и медицинскими перчатками, а ещё почему-то с ворсинками шерсти. Кажется, он работал с животными.

Я помню так мало о своей настоящей семье – и потому эти крупицы воспоминаний особенно ценны. Я перебираю их, словно драгоценные камешки, нанизываю на нити, пытаясь выстроить ровными рядами, заполнить пробелы. Больше всего обидно от того, что я не помню лица своих родителей. Впрочем, я и своего прошлого лица не помню.

Я осторожно ощупала шею – уже не болит, думаю, и синяки почти сошли. Ничего, главное, что я жива. Пусть даже ценой этому стала жизнь того мерзкого старика, моего несостоявшегося мужа, и необъяснимое перемещение в другой мир, в чужую семью. Я справлюсь. Тем более, что замужество мне пока не грозит.

Проклята – я невольно улыбнулась: то, что вчера казалось мне катастрофой, сегодня воспринималось как настоящая удача. Знатные люди не захотят взять в род проклятую невесту, а отдать меня менее знатным отцу не позволит гордость. На некоторое время я освобождена от жуткой перспективы снова оказаться во власти старика-садиста или кого-то похуже. Так что главное сейчас – не выделяться. Разберусь, что и как здесь устроено, а потом уже буду устраивать свою жизнь.

С этими мыслями я потянулась в постели и встала. Из плетеной корзины в углу комнаты достала чистое белье, тунику и верхнее платье. Тело помнила эту комнату, эту корзину, эту одежду и действовало словно само по себе. Вещи пахли травами, которыми переложены были стопки внутри корзины. Я нашла большую глиняную миску и кувшин с водой, умылась, кое-как управившись с громоздкой посудиной одной рукой. Переплела волосы в две косы, которые видела ещё в доме Раг.

Жаль, что малышка ещё не проснулась: не у кого спросить и не за кем подсмотреть – вдруг я делаю что-то не так.

Я решительно выдохнула и отодвинула полог, закрывающий вход в нашу комнату. Новый день, новый дом. Лестница пролетала под моими ногами, которые помнили каждую её ступеньку, каждую неровность.

В общей комнате слуги под руководством первой жены накрывали на стол. Горячие, только из печи, лепёшки, тонкие ломтики мяса, сыр и молоко. Отец с братом уже завтракали. Вторая жена усаживала детей.

Я немного помялась у входа и направилась к своему вчерашнему месту.

– Медара! – отец ожёг меня недовольным взглядом.

Я застыла на месте. Сердце затрепетало испуганной птицей. Боги и духи предков, всё-таки я сделала что-то не так, но что? Наверное, нужно было всех поприветствовать. Только как? Может, поклониться?

– Твоё место там, – отец небрежно махнул рукой в сторону детского стола и отвернулся, больше не обращая на меня внимания.

Я сглотнула ком в горле, склонила голову и отошла, как послушная дочь.

Всё-таки что-то не так с этим телом. Почему любое недовольство мужчин рода вызывает такой страх? Жуткий, застарелый, въевшийся в мышцы и кости ужас. Как я ни напрягала память, так и не смогла найти никаких свидетельств того, что меня-прошлую били или как-то телесно наказывали. Надо аккуратно вызнать о местных методах воспитания.

– А где Камбиза? – спросила первая жена. – Она спускается?

Видимо, речь о младшей сестрёнке, с которой мы делим комнату.

– Она ещё спит, – осторожно ответила я.

– Спит? – красивое лицо женщины сморщилось в неприятной гримасе. – Она чересчур ленива, а ты ей потакаешь. Почему ты не разбудила её?

– Камбиза – ещё ребёнок, – мягко возразила вторая женщина, та, что возилась с детьми, – да и легла вчера поздно.

Первая на это лишь усмехнулась.

– Наверняка, опять подслушивала разговоры старших, вот и задержалась, – едко сказала она, а после обернулась к одной из служанок. – Приведи её.

Та коротко поклонилась и бросилась из комнаты. Вторая женщина поджала губы, опустила глаза в пол и проследовала к своему месту за большим столом. Я посторонилась, пропуская её, а после устроилась на свободное место рядом с детьми. Здесь уже сидели мальчики лет, наверное, восьми и трёх и девочка лет пяти или шести. Малыш размачивал в молоке лепёшку, а после посасывал её.

В комнату заглянул вчерашний подросток, застыл на миг в дверном проёме, огляделся и, втянув голову в плечи, быстро прошёл к своему месту за взрослым столом. Чуть позже спустилась растрёпанная и зевающая на ходу Камбиза.

– Ты чего меня не разбудила? – проворчала она, бухнувшись рядом со мной на подушки.

Я не успела ответить.

– Как мы рады, что наша высоко ценимая Камбиза решила почтить нас своим присутствием, – громко сказала Мельпера. Кажется, сестрёнка даже немного побледнела от этих слов. – Хорошо ли тебе спалось, девочка?

Камбиза сложила руки на коленях в жесте смирения, опустила глаза.

– Спасибо, всё хорошо, дорожайшая госпожа Мельпера, – тихо ответила она.

– Отвечай громко и внятно, когда с тобой разговаривают старшие.

– Всё хорошо, дорожайшая госпожа Мельпера, – чуть громче сказала девочка.

– И что же задержало тебя утром? Или лучше спросить вчера вечером.

Сестрёнка молчала, ссутулившись так сильно, что казалось, сейчас она свернётся в клубочек, как кошка.

– Камбиза ждала меня вчера вечером, – неожиданно даже для самой себя вступилась я, – чтобы помочь мне подготовиться ко сну.

Женщина перевела недовольный взгляд на меня.

– Похвально, что ты защищаешь сестру, – голос её немного потеплел, – но я уже говорила, не следует потакать её капризам и дурному поведению. Этим ты не делаешь ей лучше, Медара. Какая жена из неё вырастет? – женщина чуть повысила голос. – Какая хозяйка дома? Ленивая, взбалмошная и самовлюблённая.

– Камбизе ещё рано думать о замужестве, – тихо возразила вторая женщина. – Ей всего 12.

– Я начала готовить Медару с десяти лет. Хозяйка дома многое должна знать и уметь: шить, вышивать, готовить и вести хозяйство. А что ваша дочь, в 12 всё бегает по посёлку да играет с детьми слуг и дехкан[i]?

– Дочери мидар должны уметь сохранять топливо сухим, выделать шкуру да приготовить ужин. Может быть, дорожайшая госпожа Мельпера путает дочерей высоких родов мидар с детьми ахеридов и таридов? – Вторая жена сказала это и будто сама испугалась своих слов, поникла, ссутулилась, снова уткнулась взглядом в стол.

Мельпера хмыкнула.

– Может быть, лет 300 назад, когда мидар пришли на эту землю, от женщин и требовалось так мало, – ядовито ответила она. – Тогда наш народ не имел ни домов – чтоб защищать своё имущество, ни посевов – чтоб радовать животы, ни тканей – чтоб укрывать тела. И пусть все мы чтим древние традиции, едва ли дорожайшая госпожа Лимира захочет снова вернуться в степь к кочевому образу жизни. – Первая жена выдержала небольшую паузу, словно давая второй время ответить. Та молчала, сосредоточившись на собственных руках, сложенных на коленях. – А если я всё же не права, вы всегда можете попросить у нашего досточтимого мужа коня и шкуры да отправиться в отречение, как делали это мидарцы испокон веков.

– Мельпера, – тихо, но веско осадил женщину отец. Та снесла это с поистине королевским достоинством.

Камбиза толкнула меня в бок:

– Эй, ты что не видишь? – Девочка кивнула головой на одного из братьев, младшего. По подбородку у него стекало молоко вперемешку с крошками, весь рот был измазан. – Вытри, пока Мельпера не заметила. – Сестрёнка осторожно покосилась на взрослый стол.

Я взяла льняную салфетку и аккуратно протёрла измазанную мордашку.

– А чего сама не сделаешь?

– Ну ты же ближе сидишь, – лукаво улыбнулась девчонка.

Отец с братом поднялись из-за стола первыми, за ними – жёны. Лимира забрала с собой самого младшего, остальные дети, хохоча и переговариваясь, побежали на улицу.

– Медара, – окрикнула меня первая жена, – пойдём со мной. Тебе, Камбиза, тоже не помешало бы заняться делами. Раз уж твоя мать не может воспитать тебя достойно, этим займусь я.

Мельпера направилась по лестнице на второй этаж, я – за ней, Камбиза уныло плелась следом.

– Жди нас здесь, – небрежно бросила девочке первая жена, указав на одну из комнат, тянущихся сплошной чередой по правой стороне коридора. С другой стороны был портик, нависающий над внутренним двориком и забранный невысокими резными перилами.

Комната, куда привела меня Мельпера, оказалась куда больше нашей. Вход закрывала плетёная дверь, а за ней полог из крупных бусин и ракушек, ковры и подвесные лампадки украшали стены, а пол был устлан цветастыми циновками. Здесь даже имелось некое подобие мебели: низкий столик из камня, пара банкеток, лари для одежды и кровать, или, скорее, невысокое ложе по типу того, что я уже видела в ночь своей свадьбы, в первую мою ночь в этом мире. Пахло травами и благовониями.

Мельпера уселась на одну из банкеток, но мне сесть не предложила. Женщина изучала меня внимательным взглядом. Мы молчали.

– Зачем ты вмешалась? – наконец, сказала она.

– Я… – не знаю, что сказать. Даже не очень понимаю, о чём речь.

– Неужели ты не понимаешь, насколько шатко твоё положение сейчас, дочь? – Всё-таки это моя мать. Впрочем, я могла бы и догадаться, наверное, просто не хотела. Куда приятнее было бы видеть на этом месте мягкую и неконфликтную Лимиру. Спокойную, бессловесную – и бесправную. – Отец зол на тебя, и брат зол. И пусть в том нет твоей вины, их надежд ты не оправдала. И вместо того, чтобы покорностью и радушием умилостивить их сердца, ты создаёшь новые споры, защищаешь эту неказистую девку. Позаботься о себе, дочь, Камбиза уж точно своего не упустит. Эта девчонка изворотливей хвоста лисицы и коварней песчаной змеи, – Мельпера взяла мои ладони в свои и сжала их, словно пытаясь втиснуть эти мысли в моё тело.

– Разве отец и брат, увидев недостатки Камбизы, забудут о моих? – осторожно подбирая слова, возразила я.

– Память человека коротка – всё забывается.

– Но… Я ведь проклята, – осторожно сказала я.

– Не смей так говорить! – Мать отшатнулась, отбросив мои руки. – Другие пусть говорят, что угодно, ты же неси свою голову гордо. Подожди немного: красивое лицо отворяет и двери, и сердца. Мы ещё найдём тебе достойного мужа и большой дом.

Я сглотнула. Глупо было надеяться, что теперь, после мнимого проклятья, меня оставят в покое.

– Просто делай, как говорю, – продолжала Мельпера. ­– А уж я позабочусь о том, чтобы твой отец смягчил своё сердце.

– Да… мама, – едва смогла выдавить я.

Губы мои онемели и горло сдавило так, словно на шею опять накинули удавку. И не так уж важно петля это была или сухие скрюченные пальцы жестокого старика. Очередное ярмо – а я даже не успела вдохнуть как следует воздуха свободы.

[i] Дехкан – крестьянин, тот, кто работает на земле

Глава 6

Глава 6

В комнату, где ждала нас Камбиза, я шла на негнущихся ногах. Мельпера посадила меня за пяльцы, выдала незаконченную работу, где золотистые нити сплетались в тонкий узор из цветов и трав – обережный плат невесты. Видимо, вещь эту когда-то вышивала я-прошлая, вряд ли мне бы отдали чужую работу: мастерство не терпит небрежности. Но я-сегодняшняя отчётливо понимала, что такая вышивка мне не по плечу. Да и вообще никакая вышивка.

Я попыталась расслабиться, даже прикрыла глаза, вдохнула глубоко и медленно и, наконец, взяла иглу. У меня оставалась надежда на то, что называют памятью тела. А вдруг… Стежок, ещё один. Пальцы немного подрагивали и ощущались, скорее, нелепыми сосисками, чем чутким инструментом, что создал этот невероятно тонкий и изящный узор. Мысли разбегались, хотя, может, так даже лучше – не думать о вышивке, об иголке в руках, о неумелых пальцах. Пусть тело само делает работу – без участия разума – пусть вспомнит.

Тело не помнило.

Я уныло оглядела ряд кривых и неуклюжих стежков, в которые перетекал изящный, струящийся по ткани узор. От вышивания нужно как-то отделаться, и чем скорее, тем лучше, пока никто не заметил внезапных перемен в самой мастерице.

Камбизу тем временем усадили за ткацкий станок, Мельпера что-то объясняла ей, а девочка, сопя и высунув язык от усердия, медленно перебирала натянутые на основу толстые нити.

– Что ж, простую циновку ты испортить не должна. – С этими словами мать встала. – Работайте, – царственно взмахнула она рукой и вышла из комнаты.

Я выждала несколько минут.

– Камбиза. – Девочка что-то промычала в ответ, не отрываясь от своей работы. – А где бабушка? Я не видела её за завтраком.

Сестрёнка пожала плечами.

– Да кто её знает. В конюшнях, в овчарне, у озера, в посёлке. Она же встаёт до света и ходит, куда хочет. Кто ей запретит…

Я кивнула, размышляя, как улизнуть из этой пыточной и поискать старушку.

– Представляешь, – девочка оторвалась от ткацкого стана и подняла на меня взгляд, – как-то раз я видела её у старого колодца. Того самого, – громким шёпотом закончила она. – Биби[i] принесла туда молочную хаому, стояла на коленях и кланялась.

– Ритуал? – осторожно предположила я.

– А-то! – с гордостью ответила Камбиза. – Биби знает старые обряды и для богов, и для духов. Прямо как настоящий магуш.

– Не говори так, – резче, чем хотела, сказала я. Магуши берегут свои секреты, и не стоит сравнивать сельскую старушку, пусть и высокого рода, со жрецами. Не надо кликать беду.

Про магушей я помнила, хотя, как мне кажется, никого из их племени никогда не встречала. Но само слово внушало мистический трепет. Жрецы могли говорить с богами – и боги отвечали им, могли приносить им жертвы и вместе с ними передавать просьбы страждущих, могли проклясть и благословить. А ещё они единственные делали хаому – сок священного дерева, росток которого принёс Великий орёл с вершины Хрустальной горы.

Конечно, любой человек мог принести богам жертвенное животное, или фрукты, или молоко, воскурить благовония, зажечь волшебные свечи, сказать правильные слова. Но не каждого боги услышат, не всякий дар примут. Поэтому для обращения к высшим силам обычно зовут магушей и платят им – а как же.

А вот к духам рода можно обратиться без посредников, но и тут не всё просто: нужно знать ритуал и точно соблюсти его, выбрать правильный день и даже час, принести верные и достаточные дары. Дашь мало – дух обидится, закроет свои глаза и уши, не увидит скорби, не услышит просьбу, а то и услышит, и даже исполнит, но так извратит и исковеркает, что желаемое станет проклятьем. Принесёшь больше – обожрётся и, довольный и сытый, отправится в верхний мир переваривать дармовое угощение.

Потому такие люди, как бабушка, ценятся. Они умеют обращаться к духам рода и хранят мудрость предков.

– Всё равно не помогло, – фыркнула Камбиза и отвернулась, демонстративно вернулась к своему рукоделию. – Как стоял старый колодец сухим, так и стоит. И духи злобствуют.

Я недоверчиво хмыкнула.

– Ты сама это видела?

– А что там видеть? – взъярилась девчонка. – Колодец сух, пыль воронками завивается и ходит кругами, и ходит. И ветер стонет, жутко так, словно плачет кто-то. Сама сходи, посмотри – или боишься? – ехидно закончила Камбиза.

– Чего? Пыли? Или ветра?

Сестра надулась.

***

Солнце стояло в зените, когда Мельпера снова зашла к нам. К этому времени я успела аккуратно распустить то жалкое подобие узора, что успела вышить сегодня, исколоть себе пальцы и научиться мастерски имитировать процесс вышивания, в котором понимала чуть меньше чем ничего. На моё рукоделие женщина даже не взглянула, зато тщательно изучила работу Камбизы, поправила пару мест.

Сегодня мне повезло, но долго ли продлится такая удача?

Мельпера повела нас за собой на первый этаж. Внутренний дворик был залит солнцем, терракотовые стены, казалось, лучились мягким золотым светом. Листья небольших пальм и других растений в больших глиняных и плетёных кадках глянцево поблескивали, отчего казались мне неживыми, будто пластиковыми, хотя откуда здесь пластик.

На входе в общую комнату Мельпера остановилась.

– Медара, бери с собой раба, – женщина небрежно кивнула на сидящего у входа на коленях тощего мужчину со смуглой кожей, – и отнеси отцу и брату обед. Они работают сегодня в конюшне.

– Медара понесёт? – как-то неуверенно отозвалась Камбиза.

– Да, Медара, – резко ответила мать. – Или ты хочешь поспорить?

Камбиза быстро замотала головой. Служанки вынесли из кухни большую корзину, плотно укрытую льняной тканью, видимо, чтоб обед не остывал. Я коротко поклонилась матери, раб взял корзину, и мы вышли.

– Укрой лицо! – Закричала Мельпера вслед, выбегая с платком. – Хочешь стать как эта дикарка Камбиза? – яростным шёпотом наставляла она. – Чёрной от солнца и с волосами хуже пакли!

Только обмотав меня платком, Мельпера успокоилась и ушла в дом. Я же не имела ни малейшего представления, куда идти.

– Веди, – коротко приказала рабу. Надеюсь, невольник не обратит внимания на чудачества дочери хозяев.

Мужчина послушно побрёл впереди, я же с любопытством разглядывала его. Смуглая кожа цвета кофе с молоком, обветренное лицо и руки, привыкшие к работе, растрёпанная шапка чёрных кудрявых волос. Одет он был в простые льняные штаны, рубаха, явно видавшая лучшие времена, осталась без рукавов, швы на плечах, куда они когда-то крепились, неровно обрезаны (или, скорее, оторваны) и топорщатся нитками. На ногах – грубые деревянные сандалии, перевязанные бечёвкой.

– Где ты обычно работаешь? – рискнула спросить я. Всё-таки вероятность того, что раб, явно много времени проводящий на улице, хорошо знает домашнюю девочку Медару невелика.

– Где прикажут… высоко ценимая госпожа, – последнее он сказал медленно, словно тщательно подбирал или вспоминал правильные слова. – В конюшне, в овчарне, на полях и в саду. Делаю плетни, копаю, собираю урожай, сейчас вот строю конюшни.

Я хотела расспросить его подробнее, но не нашла слов. Да и что спрашивать: какого это, быть рабом? Не думал ли он сбежать, найти место, где мог стать свободным? А я сама, не хочу ли я того же? Найти бы способ вернуться домой…

Солнце палило нещадно, жгучий ветер скорее нагонял жару, чем охлаждал. Мы с невольником обошли три «господских» дома, больших квадратных, похожих больше на маленькие крепости. Справа и слева от них тянулись дома попроще, но тоже добротные: терракотовые стены, видимо, из сырцового кирпича, обмазанного глиной, соломенные крыши. Дальше от озера, за рядами домов стояли наши конюшни, а за ними виднелись невысокие горы из серого сланца или гранита. Здесь раб притормозил и пропустил меня вперёд.

Несколько мужчин в заношенной одежде, какую не всякий бедняк станет надевать, и со смуглой, привыкшей к солнцу кожей вяло копошились на жаре. Часть из них обмазывала плетёную стену конюшни глиной, которую другие рабочие приносили откуда-то в корзинах, а третьи взбивали ногами в большой яме. Отец и брат нашлись у входа в конюшни, они удобно устроились в тени и наблюдали за работами, изредка покрикивая на невольников.

– Отец, – коротко поклонилась я, – Дорэс, мы принесли вам обед. – Я посторонилась, пропуская вперёд раба с корзиной еды.

Отец властно кивнул и подозвал надсмотрщика. По его приказу рабы быстро притащили небольшой столик. Я развернула льняную ткань из корзины, расстелила её, вытащила и разложила на столе лепешки, сыр, мясо, пару глиняных стаканов и пару кувшинов. У «моего» раба, что до сих пор оставался рядом и держал для меня корзину, громко заурчало в животе.

– Благодарю, Медара, ты можешь идти, – царственно махнул рукой отец. Брат едва обратил на меня внимание, он уже разливал вино по стаканам.

Я снова поклонилась прежде, чем уйти.

– Проводи меня, – коротко приказала рабу.

Никто не возразил, и это меня обрадовало. Я не была уверена, что могу отдавать приказы невольникам отца.

Назад я шла нарочито медленно и выбрала длинный путь, обходила господские дома с другой стороны. Раб безропотно плёлся позади. Всё те же глинобитные домики, за ними зелень растений у озера и блики синей воды – ничего нового. Я задумалась, как всё-таки мало я знаю об этом мире.

Медара помнила сказки и легенды, множество преданий и правил о том, как общаться с духами и дивами, богов и героев, узоры для вышивания и их значение, несколько особо важных законов и страшные казни за их нарушение. Вот, пожалуй, и всё, что я смогла выудить из прежней памяти этого тела. Но этого было катастрофически мало для меня-настоящей. Мать не оставила надежду выдать меня замуж, да и быть в полной власти мужчин рода тоже не слишком радует.

Для начала нужно разобраться, на какую степень свободы я могу рассчитывать. Что решаю я, а что решают за меня другие?

А потом… Как далеко простираются наши земли, откуда мы берём пропитание, на чём зарабатываем, что можем и чего не можем? Каков этот мир? В какой стране я живу? А тот чужеземец, которого я видела в первый день своей новой жизни? География, история, земледелие и торговля, законы, правила и общественные институты – так много того, что мне предстоит изучить. И при этом не привлекать к себе внимание.

Я хмыкнула.

– Давно ты здесь? – Обернулась к невольнику.

Тот вздрогнул.

– Давно, госпожа. Простите! – зачастил он. – Дорого ценимая госпожа.

– Высоко ценимая, – с улыбкой поправила его я. – Хотя твой вариант мне даже больше нравится: сразу понятно, в чём разница между дочерью высокого рода и рабом.

– В чём, высоко ценимая госпожа? – осторожно спросил мужчина.

– Я дороже, – с губ сорвался смешок. – Сколько ты стоишь?

Раб молчал с полминуты.

– Когда мать родила меня в свободном городе Масре, я был бесценным. Когда наше войско разбили мидарцы и ваши военачальники делили трофеи, мы с сотней других пленников стоили колесницы, запряженной четверкой коней. Когда меня продавали на рынке в Парасархе я стоил пять золотых, хотя рынки Параскура тогда заполнены были рабами, как невод рыбой в дни нереста. Ваш отец купил меня у перехожего торговца несколько лет назад за пару золотых. Сейчас я, пожалуй, и того не стою.

«Всё равно лучше, чем в пустыне», – вдруг подумала я и тут же отшатнулась от этой мысли. Она была неправильной, чужой, совершенно не нормальной для меня.

– Тебя здесь… хорошо кормят? – Я не знала, что ещё спросить.

Хотела разузнать что-то о местных реалиях – вот разузнала. Довольна?

– Как придётся, – равнодушно ответил мужчина.

Мы помолчали. Впереди вырастали стены моего дома.

– Ну, а когда у вас обед? – спросила я.

– У нас нет обеда, – раб пожал плечами.

– Как так?

– Мы встаём до рассвета, завтракаем водой и лепёшкой, весь день работаем и получаем ещё немного хлеба, воды и каши перед сном. Если повезёт, дают мясо.

Я задрала лицо вверх, чтоб не заплакать. Безжалостное солнце нанесло удар по моим глазам, и они всё-таки заслезились.

Перед входом в кухню мы остановились.

– Подожди меня здесь, – приказала я. Невольник опустился на колени, согнул спину, приняв позу, которую любой нормальный человек посчитал бы унизительной. Но здесь это было нормой.

Женщины и дети уже поели, служанки под чутким приглядом Мельперы убирали со столов. Я разломила лепёшку и взяла кусок сыра, выскользнула наружу.

– Вот, держи, – протянула свою скудную добычу мужчине.

Он жадно схватил угощение, спрятал его под рубаху и, непрестанно кланяясь, попятился к выходу.

– Медара, – глубокий голос матери заставил меня вздрогнуть. Раб быстро шмыгнул за дверь.

– Ма…ма? – с заметным усилием сказала я.

– Что этот чёрный раб здесь делает?

– Он просто проводил меня обратно.

– Ясно. – Женщина недовольно постукивала стопой по полу. – Отлынивает от работы. Не доверяй рабам: они что угодно сделают, лишь бы поменьше работать, побольше сожрать да подольше поспать. Думаешь, он такой бедный и несчастный? – Я аккуратно кивнула. – Хорошие рабы и живут хорошо, только такие вот бездельники, как этот чёрный лис, ходят в обносках и выпрашивают подачки у добрых наивных девушек.

Я понимала, что спорить бесполезно, поэтому просто кивнула.

– Не корми чужих, а то привыкнут к руке. Ладно, иди поешь, – смягчилась Мельпера. – Я оставила для тебя.

[i] Биби (ударение на последний слог) – обращение к бабушке

Глава 7

Глава 7

– Господин Хануз приехал! – с криком ворвалась во внутренний дворик Камбиза.

Мы с детьми расположились здесь в тени. К этому времени мы уже полили растения в кадках, взрыхлили землю, а теперь я приказала принести немного глины из ямы возле конюшни и учила малышей лепить из неё игрушки, маленькие фигурки коней, людей и животных. Лучше всего у нас пока получались змеи.

Камбиза взглянула на наши недоуменные лица, махнула рукой и побежала с криками дальше.

– Господин Хануз приехал! – донеслось сначала из столовой, потом из кухни, а после маленькие ножки сестры затопали по лестнице на женскую половину второго этажа.

– Это важно? – не слишком надеясь на ответ, спросила я у старшего мальчика.

Тот пожал плечами, потом нахмурился.

– Кажется, отец ему должен. – Мальчишка почесал лоб, оставляя на коже красно-коричневый след глины.

– Ясно, – глубокомысленно сказала я, хотя ничего ясно не было. Но мне точно нужно разобраться в ситуации. – Давайте продолжим завтра, нужно как следует встретить гостя.

Малышня недовольно загалдела, но я быстро управилась с ними, отправив со служанками умываться, переодеваться и приводить себя в порядок. Сама тоже забежала в нашу с Камбизой комнату, ополоснула лицо и руки, поправила одежду.

Когда я спустилась, внизу уже суетились слуги, а Мельпера раздавала указания. Кто-то побежал на конюшни звать мужчин рода, кто-то – к пастухам за свежим мясом, другие тащили подушки, циновки, лампы, подносы, овощи, фрукты, кубки из витых бараньих рогов, какие-то коробочки, пачки, корзины и ещё массу вещей, назначение которых от меня ускользало.

Когда прибежали запыхавшиеся отец и брат, Мельпера вынесла им таз и кувшин с водой для умывания на улицу. Следом за ними вошли и гости – иссохший от времени старик с торчащей белой бородой и мужчина, чей взгляд не останавливался ни на чём больше чем на пару мгновений.

Отец посадил старика на почётное место, по правую руку от себя, рядом сел его спутник, мои старший брат и мать – напротив. Из родичей подошли ещё пожилой мужчина с тростью, дядя, вторая жена и её старший сын, тот вечно испуганный подросток. А вот моего однорукого дядю-пьяницу не пригласили, да и бабушки не было.

– Медара, – тихо позвала меня Лимира, – будь добра, покорми детей в комнатах. Вам принесут еду.

Я согласно кивнула. Жаль, что не получится послушать, о чём поведут разговор за столом, но что-то мне подсказывает, подробности я узнаю очень скоро: слухи здесь расходятся быстрее чем пожар в степи.

Камбиза быстро, почти не жуя и запивая молоком, проглотила половину лепёшки и убежала, бросив на меня малышей. Я не стала её держать: полагаю, моя любопытная сестрёнка пошла подслушивать и подсматривать, а значит, скоро вся нужная информация дойдёт и до моих ушей. Остальных детей я развела по комнатам, уложила спать и впервые оказалась предоставлена самой себе.

Никто не следит за тем, что я делаю, никто не контролирует, не надо ни от кого прятаться. Я задумалась ненадолго, а после скользнула на улицу, мимо голосов из столовой, мимо притаившейся во внутреннем дворике и ловящей эти голоса Камбизы, мимо чужих мыслей и внимательных взглядов.

Закатное солнце укутало дома и холмы в тысячи оттенков красного. Где-то блеяли овцы, возвращаясь с пастбищ, вдалеке надрывно ревел осёл, со стороны озера доносился людской говор и смех. Я повернула к горам, подальше ото всех. Прошла уже известной тропой до конюшен, но перед ними сдвинулась чуть в сторону, чтоб не попасться на глаза рабочим.

Меж камней вилась едва заметная тропка, ей явно давно не пользовались. У самых скал, поднимающихся ввысь широкими ступенями, я набрела на обихоженное место. Некогда камни здесь выложили кругом, а площадку внутри него выровняли, насколько это было возможно. Ещё один круг, значительно меньше, выделялся в её начале, ближе к скалистой породе. Рядом с ним на бортике внешнего кольца сидела бабушка.

– Биби, – осторожно позвала я.

Её плечи, плотно укутанные платком и фиолетовыми сумерками, вздрогнули.

– А, это ты, моя дорогая, – улыбнулась она, обернувшись. – А я-то думала, кто рискнул прийти за мной сюда.

«Старый колодец, – поняла я. – Место, что считается проклятым». Я осторожно подошла, устроилась на бортике рядом с пожилой женщиной.

– Не опасно здесь гулять одной?

– Сюда давно никто не ходит, – грустно покачала головой бабушка. – Ни люди, ни звери, даже птицы и те облетают это место стороной.

Мы помолчали. Я размышляла, как расспросить её обо всём так, чтоб не вызвать подозрений.

– Почему так случилось, биби?

Она горько усмехнулась.

– Жадность и глупость – вот корень всех бед.

– Но почему злые духи поселились именно здесь? – настаивала я.

– А, может, они всегда здесь жили? – Бабушка заглянула мне в глаза, а в её плясали лукавые искорки. – Оглянись вокруг. Когда-то здесь журчала вода, прохладный и светлый ручей приносил её с гор и наполнял этот колодец, а после она стекала в зелёную долину, питала собой холмы и поля, и наше озеро, этот источник питал наше озеро. Оно было заметно больше, ты разве не помнишь?

– Кажется, помню, – соврала я. – Но это было…

– Не так уж и давно. И десяти лет не прошло. Всё заканчивается, – вздохнула женщина. – Твой отец тогда принял решение. Он спасал честь семьи и думал: вот самое важное, что есть на всём белом свете. Он верил тогда, что жизнь и честь – те ценности, что превыше всего остального. Он думал, что сможет откупиться – и от людей, и от духов – а богам до нас и вовсе никакого дела нет. Он ошибся.

Волна возмущения поднялась откуда-то из глубин моего существа: отец и глава рода ошибаться не может! Я задавила это чувство без сожаления.

– Сейчас Дамир легко отдаст жизнь родича за призрачную честь рода, но тогда он ещё не полностью избавился от юношеских заблуждений. В тот год, когда мидар теснили последние свободные племена таридов на западе, а те объединились, чтоб дать отпор нашим войскам, Давир, твой дядя, вырвался из окружения и бежал. Великий царь приказал отрубить руки всем оставившим своё место в строю. Потому что, если б он приказал рубить головы, как того требовал карда, земли Параксура бы обезлюдели. Но лучше бы царь следовал древнему закону: ведь жизнь заканчивается, а позор – никогда. Давир вернулся без руки, без чести и с незаживающей раной в душе и на теле. Дамир должен был бросить своего брата, изгнать его из рода, но не смог.

– Разве это плохо? – не удержалась я.

– Порой и хорошие дела могут привести к страшным последствиям. Нам не дано предвидеть, чем обернется наш выбор, потому мы и следуем карда, ведь древние законы писаны кровью людей и силой богов. Запомни, моя дорогая, – бабушка взяла мои ладони в свои, – любое твое действие оставляет за собой след, а светлый он будет или темный, покажет лишь время.

Я вгляделась в пересохшее русло ручья, что не так давно протекал здесь, в сухую траву и почерневшие пни срезанных под основание деревьев, что росли у колодца. Как ранение дяди могло привести к этому?

– Мы долго лечили Давира, но рана не заживала, и хуже того, он начал чувствовать боль в отсеченной руке. Никакие лекарства, и снадобья, никакие молитвы не могли её снять. Мой сын начал пить, чтоб забыться в дурмане хоть ненадолго. Рана его от вина мокла и расползалась. Тогда до нас дошла весть о святом целителе, что живёт в Высоком храме в столице кшатры[i]. Твой отец пытался к нему попасть, но сотни страждущих днём и ночью осаждали храм. Тогда Дамир нашел магуша, мелкого жреца при храме, занимал он место блохи, а гордынею своей походил на льва. Всё, что было, и даже больше отдал твой отец, чтоб спасти своего брата. Будучи главой рода, он приказал срубить деревья у ручья и продал их в столице. Много выручил, но стоило ли оно злодейства.

Бабушка встала и подошла к сиротливо чернеющим древесным кругам. Я потянулась за ней.

– Здесь жили духи, прежние боги и покровители этих земель, их древние владетели. Мы пришли и прогнали их... или думали, что прогнали. Мы принесли своих богов и духов рода, а прежних запретили. Этим деревьям, – бабушка кивнула на черные круги, – поклонялись когда-то ахериды, жившие здесь задолго до нас, приносили им дары, повязывали на ветки цветные ленты, загадывая желания. Мы срезали ленты, запретили старикам ходить сюда, и, в конце концов, твой отец срубил древние исполины, лишил эту землю её покровителей.

– Значит проклятье от этого? От того, что старые духи ушли?

Бабушка грустно покачала головой.

– Не ушли – умерли. И переродились. Мы называли их демонами, джиннами, дивами – тем они и стали.

Я сглотнула. Сказки про злокозненных духов отлично отпечатались в памяти моего прошлого тела.

Дивы обитали повсюду: под каждым кустом, в каждом ручье или дереве можно найти такого, но лучше бы не искать – ничего хорошего от него ждать не приходится.

Джинны – повелители пустыни, заметают пути караванов, насылают песчаные бури и, коль встретишь такого, молчи, рта не раскрывай, потому что каждое твое слово он превратит в желание, а исполнив три желания, заберёт твою душу в уплату непрошенного долга.

И демоны – верные прислужники Ахримана[ii]. Никто не видел их, никто не знает, как родились, где обитают, что делают – но говорят о них лишь при свете дня и шепотом. Не стоит звать бурю, ведь где буря, там и разруха.

– Значит, – я опасливо огляделась вокруг, страхи этого тела вдруг захватили меня, заставили пальца дрожать, а кожу холодеть, – проклятие этого места – духи срубленных деревьев, и они до сих пор где-то здесь?

Бабушка медленно кивнула.

Бред. Просто суеверия неграмотных селян. Я не верю ни в духов, ни в проклятия.

Ветер вдруг родился от самой земли, закрутил пыль воронкой и погнал её по площадке, а потом раскрутил ещё одну, и ещё.

Я почувствовала, как мурашки пробежали от затылка вниз по спине.

Маленькие смерчики, высотой мне по колено, блуждали вокруг нас. Теперь их было пятеро, и они ощущались как нечто живое и раздражённое.

Может, это просто моя фантазия, лишь шутка разыгравшегося воображения.

Я сделала глубокий вдох, выдохнула, посмотрела на бабушку. Она стояла спокойная и явно не собиралась убегать.

– Они не опасны?

– Дивы перекрыли ручей, увели воды глубоко под землю, призвали сюда пески – опасно ли это? – Спросила бабушка и, дождавшись от меня кивка, продолжила. – Но, конечно, они не могут навредить тебе прямо сейчас, разве что бросят в глаза пригоршню пыли.

Вопреки её словам, смерчики казались закручивались всё больше, набирали силу. Теперь они уже доставали мне до пояса и продолжали расти. Я опасливо отступила на шаг, но всё же заставила себя остаться, усилием воли задушила поднимающуюся из глубин сознания панику. Это не мои чувства, не мои страхи. Но ведь бабушка тоже должна их бояться…

– Зачем ты приходишь сюда?

– Я стара, моя милая. Я уже прожила свою жизнь, видела много хорошего и не меньше плохого, прекрасного и ужасного, того, что побуждает жить, и такого, после чего хочется тысячу раз умереть. Почему я всё ещё борюсь? Наверное, потому, что ещё надеюсь. Дарой назвали меня, что значит «мудрая». И вот я постарела, но так не поумнела. Как и твой отец когда-то, я дорожу каждым членом рода, каждым человеком, что нам доверился, каждым рабом, что нам служит.

– Разве для всякого из нас не назначена цена? – грустно улыбнулась я, вспомнив о недавнем рассказе невольника.

– Мужчины покупают и продают. Лишь они одни владеют – или думают, что владеют, – землёй, скотиной, вещами и другими людьми. Нами, женщинами. Мужчины живут ради чести, просыпаются каждое утро с мыслями о ней и засыпают с ней же, будто с верной подругой. Честь – причина их бытия. Тогда как мы, женщины, дорожим жизнью и сохраняем её. Уйдёт вода – уйдёт и жизнь. Пустыня уже наступает нам на пятки. Сколько ещё лет осталось жить этому оазису?

Я покачала головой – кто может предсказать такое?

– Сколько бы ни осталось, – продолжила бабушка, – я не хочу увидеть конец нашего поселка, конец нашего рода, не хочу пережить их. Потому и делаю, что могу, пусть это всего лишь капля. Не поможет слабый дождик широкой долине, но я всё лью и лью воду на эти пески.

Один из смерчиков остановился прямо перед нами – я снова отступила на шаг, а бабушка даже не шевельнулась. Её взгляд безотрывно смотрел на серую воронку, что качалась и изгибалась почти у самых ног женщины, будто королевская кобра, танцующая под дудочку змеелова.

Маленький смерч дернулся в последний раз и опал, разметав пыль и мусор почти ровными спиралями. Остальные воронки тоже постепенно замедлялись и рассеивались.

Бабушка хмыкнула, поддела край платья и спокойно переступила через спиральный рисунок на земле. Бодро пошагала в сторону поселка. А я присела, вглядываясь в ровные линии, нарисованные ветром и землей.

– Ты идёшь? – обернулась ко мне биби.

– Да, минуту, – отозвалась я, не отрывая взгляда от рисунка. А потом зачем-то сгребла землю, мусор и пыль двумя горстями и собрала получившуюся кучку в платок.

[i] Кшатра – область.

[ii] Ахриман – тёмный бог древнеперсидской мифологии

Глава 8

Глава 8

После в комнате под неверным светом чадящей лампадки я перебирала свою скромную добычу – пригоршню мусора да затесавшиеся туда, крохотные, мельче песчинки, светлые семена. Не знаю, что за растение подкинул мне смерчик, но выкидывать не буду – к добру или к худу. Слишком уж красноречиво было послание дивов, и хоть их нечеловеческую логику я не поняла… зачем-то ведь они устроили это представление со смерчиками.

Конечно, это если принять на веру, что дивы вообще существуют. Но почему-то в рассказ бабушки я верила. И дело даже не в том, что часть меня, Медара-прежняя, жила в этом мире, где люди спокойно соседствовали с богами и духами, наверное, после того как я попала сюда, мой мозг был готов принять любое объяснение. Наука объяснить этого не могла, по крайней мере, ничего похожего я не вспомнила. А сила богов и духов, джиннов, выполняющих желания, дивов, карающих за нарушение законов природы, – почему бы и нет.

Так что я бережно отделила семена от пыли и мусора, аккуратно завернула маленькие светлые зернышки в отрез ткани и спрятала среди одежды. Во внутреннем дворике, в кадках под пальмами достаточно свободной земли, чтоб прорастить щепотку семян, – этим я завтра и займусь.

Камбиза вернулась глубокой ночью. Кажется, сестрёнка пыталась меня разбудить: сквозь сон я слышала, как кто-то меня зовёт, но вставать не стала. А утром уже я не смогла растолкать её, Камбиза сопела, натягивала на голову тонкое покрывало, отворачивалась к стенке и никак не хотела просыпаться.

Ну да ладно, будет больше времени на мои задумки.

Я тихонько спустила на первый этаж. Дом просыпался, тут и там слышались шаги и тихие пока голоса, но внутренний дворик был тих и безлюден. Я быстро вбежала внутрь, притаилась у стены под портиком – почему-то мне совсем не хотелось, чтоб кто-то знал о том, что я делаю. Мелочь, вроде бы, но, если вспомнить отношение местных к древним духам, пусть лучше моё занятие останется в тайне.

Земля в кадках была сухой, пальмы сегодня ещё не поливали. Я немного разрыхлила верхний слой, так, чтоб это не бросалось в глаза, распределила крохотные светлые зёрнышки и чуть присыпала их. Поискала кадку с водой для полива, но, не найдя ничего похожего, решила, что вернусь с водой чуть позже.

Никем не замеченная, я вернулась в комнату. Камбиза, ещё сонная и растрёпанная, медленно и неуклюже умывалась, а Лимира лила на её ладони, сложенные лодочкой, воду из кувшина. Я застыла на входе, словно меня поймали на горячем.:

– Доброе утро, – я с усилием улыбнулась.

Обе девушки посмотрели на меня недоуменно.

– И тебе доброго утра и светлого дня, – сказала Лимира.

Ну, конечно, здесь не принято такое обращение, вот вторая жена и решила, что это я так коряво составила пожелание. Впредь надо быть аккуратнее.

– Вижу ты уже встала, Камбиза, – я попыталась разбавить неловкость. После повернулась ко второй жене, – Может, нужна моя помощь? В чем-нибудь…

Лимира робко улыбнулась.

– Разве что последить за детьми.

– Мы снова обедаем наверху?

– Нет, – Лимира почему-то смутилась, – сегодня ты завтракаешь со всеми.

– Хорошо, – я кивнула и, чтоб не смущать женщину ещё больше, вышла из комнаты.

После завтрака я попыталась отделаться от вышивания, предложила Мельпере свою помощь в уходе за внутренним садиком. Но оказалось, что по какой-то причине это занятие не подходит дочери высокого рода. Мельпера поглядела на меня с искренним недоумением и отправила наверх в комнату для рукоделия.

По дороге я всё-таки улучила минутку и заглянула во дворик – растения уже полили, в том числе и мою тайную посадку. Семена были совсем крохотные и требовали бережного ухода, но тут я сделать уже ничего не могла, лишь надеяться, что хоть что-то взойдёт.

Да и как мне потом отличить высаженные мной растения от обычных сорняков? Я ведь даже не знаю, что именно посадила. Похоже, придётся бережно проращивать любой зелёный стебелёк, если такой появится. С этими мыслями я поднялась в комнату для рукоделия.

Сегодня я оказалась здесь в компании пожилых служанок. Они сбились в тесный кружок в дальнем углу комнаты и занимались больше разговорами, чем рукоделием. На меня женщины почти не обращали внимания. Я вяло поковыряла иголкой в своём полотне, по большей части изображая деятельность, когда слышала шаги по коридору. И вспоминала.

Пустыня наступает на оазис, а что я знаю про способы остановить пустыню?

Как оказалось, не так уж мало.

Деревья и кустарники способны закреплять пески и формировать устойчивую почву. Даже некоторые травы сплетают своими корнями плотный растительный покров, который также защищает почву от эрозии и удерживает влагу. Я помню, что в моём прежнем мире такие виды пустынных растений специально выводили. А ещё устойчивые к засухам культуры: сорго, просо, нут и амарант – я знаю их, но не представляю, как они называются здесь. Но ведь можно поискать, да и наверняка, сама пустыня уже «вывела» те растения, что способны в ней выживать.

Естественный отбор – эти слова я тоже знала – всё, что слабо и не смогло приспособиться, погибает. Выживает сильнейший. Эта теория в моей голове была такой же аксиомой, как боги, духи рода и дивы. Два совершенно не сочетаемых подхода, два разных мира – и я пытаюсь найти равновесие между ними, найти себя.

Но даже если я не могу объяснить самой себе, что истинно, это не значит, что я не могу использовать научные знания другого мира в этом – живущем по законам магии и высших сил. По крайней мере, попробовать стоит, даже если не всё сработает.

Удлиненные корни, чтоб доставать воду из глубин, узкие листья, чтоб сохранять её от безжалостного солнца, – вот как я могу отличить нужные мне растения. А ещё кустарники и деревья – всё то, что местные жители считали бесполезным или даже вредоносным, ведь оно могло прятать в себе духов природы, которые мидар причисляли к демоническим созданиям и потому уничтожали – всё это тоже могло остановить пески.

Я помню защитные барьеры, сама видела широкие зелёные поля, разделённые на квадраты узкими полосами высаженных деревьев или кустарников. Причём делали так в зоне, где проблем с водой не было, но даже и там создавали защиту от ветра и эрозии. Наверняка, и здесь она пригодится.

Я помню фотографии и рисунки в учебниках, где изображены были схемы капельного полива, и дренажные системы, и рукотворные сетки с крупными ячейками, которые устанавливали на верхний слой почвы, чтоб закрепить его.

Я помню, как пожилой мужчина в потёртом на рукавах и у карманов вельветовом костюме, рассказывал мне и ещё нескольким десяткам студентов про Великую зелёную стену[i] в Сахеле и три северных защитных пояса в Китае[ii], про то, как боролись разные страны и народы с наступающей на них пустыней. Это была лишь короткая лекция, даже не по моему профилю, но я внимательно слушала.

Кажется, я всегда была любопытной и хорошо училась.

Студенты сидели полукругом на деревянных стульях, которые поднимались вверх широкими ступенями, преподаватель стоял внизу, а за окнами гудел клаксонами машин, переливался светофорами и пестрел яркими вывесками большой и шумный город. Мой бывший дом.

Ещё один маленький кусочек моей прежней жизни.

***

За обедом Камбиза вертелась, словно угорь на раскаленной сковороде, едва могла усидеть на месте, и корчила мне странные рожи, когда думала, что никто не видит. Под конец она просто схватила меня за руку и потащила за собой наверх.

– Где ты ходишь? – накинулась на меня сестрёнка, как только мы остались одни. – Я весь день ищу тебя!

Я лишь улыбнулась: как раз меня-то найти совсем не сложно, а вот где пропадает Камбиза – загадка.

– Мне столько нужно тебе рассказать! – продолжила она, приплясывая на месте и глотая окончания слов. – Господин Хануз приехал за долгом. Он же знал, что тебя замуж выдали и эти, из рода Раг, выкуп заплатили. Вот и приехал сразу. А тут тебя увидел, расспрашивал, но отец ничего не сказал. А потом они про скот говорили и много чего ещё. Хануз наших овец увести хотел, новую породу, которую Дорэс в городе покупал. А отец сказал, зачем ему овцы, своих же хватает, пусть лучше невесту забирает. Они долго спорили и сегодня ещё на конюшнях об этом говорили. И отец показывал стойла, и…

– Погоди, – перебила сестрёнку я, – так что с невестой? Отец отдаёт меня в жены этому старику в уплату долга?

– Нет, зачем старику, – ответила Камбиза, – у него же сыновья есть и внуки. Старшие уже женаты, но…

– Так всё-таки отдаёт или нет? – не выдержала я.

Камбиза опустила глаза.

– Долг он всё равно не простит, так что, может, отец ещё передумает.

Я судорожно вздохнула, сцепила руки в замок.

– Давай ещё раз, но спокойно и по порядку. Я поняла, что отец пытался отдать меня в счёт долго, но старик против. В итоге до чего они договорились?

– Я не знаю, – ответила Камбиза и снова затараторила. – Я же говорю, отец на конюшни его повёл и жаловался, как всё плохо, верблюды остались в пустыне, а под них уже и загон сделали, и дела не идут.

Я снова вздохнула, призывая саму себя к терпению.

– Ну вот, – Камбиза заметила моё раздражение и стала говорить спокойнее, – старик невесту не хочет, хотя задумался, говорит, что есть у него один неженатый то ли сын, то ли внук. Отец уговаривает. Старик предлагает отсрочить уплату долга – за невесту. А отец хочет просто отдать невесту за долг, потому что тогда придется и невесту, и долг отдавать.

Я пару раз моргнула.

– То есть этот Хануз, или как его там, предлагает нам отдать в жены кому-то из его сыновей меня, а после ещё и полностью отдать весь долг, только с рассрочкой. Отец же хочет обменять меня хотя бы на часть долга, а в идеале – на весь. Правильно?

– Я так и сказала! – возмутилась Камбиза.

– Примерно, – согласилась я, чтобы не начинать спор. – Как думаешь, долго они ещё договариваться будут?

– Хороший гость не больше трёх дней гостит, дорогой – пока стада не закончатся.

– Не известно, – перевела я для себя.

– Он же родич, – пожала плечами Камбиза, – до послезавтра точно никуда не двинется.

Значит, три дня – это тот минимум, на который привечают родственников. Хорошо, есть время что-нибудь придумать.

Но что? Я здесь, в этом мире, такое же имущество своего отца, как конь или овца, разве что стою дороже. Впрочем, стоит расспросить об этом бабушку: она-то уж точно разбирается в местных законах.

[i] Великая зелёная стена – проект Африканского союза по восстановлению деградированных земель, остановке расширения Сахары и улучшению качества жизни местного населения

[ii] Три северных защитных пояса – масштабная программа озеленения в Китае, созданная для борьбы с опустыниванием северных регионов страны и рассчитанная на сотни лет

Глава 9

Глава 9

Кажется, после обеда Мельпера задалась целью не дать мне заскучать или заняться чем-то не подобающим дочери высокого рода. Она требовала, чтоб я постоянно ходила с ней и вникала во все домашние дела: сколько муки молоть для лепёшек, какое вино подавать для каждого гостя, как часто подметать крыльцо и общие помещения дома, чем занять детей и куда девать пожилую прислугу, к какому делу кого приставить. Похоже, Мельпера всерьёз взялась за то, чтобы в кратчайшие сроки сделать из меня настоящую хозяйку дома.

Я послушно выполняла все её указания, но мысли мои были далеко. Бабушку за весь день я так ни разу и не увидела, хотя так было и вчера, так что беспокоиться рано.

После ужина, который мы с детьми снова провели наверху, я смогла ускользнуть из дома. С запада, со стороны пустыни дул жаркий сухой ветер, выжимая влагу из глаз. И закат в этот раз показался мне безжизненным и кровавым, солнце, словно раненый зверь, истекало последними силами.

Я снова повернула у конюшен на едва заметную тропку к старому колодцу, надеялась встретить там бабушку. Площадка у скал оказалась тихой и пустынной. Даже злой суховей не смел потревожить безмолвие этого места.

Я осторожно присела на каменный бортик, огибающий площадку по кругу. Тишина была абсолютной, мир будто замер. Я слышала собственное дыхание и боролась с дрожью, поднимающейся от стоп к коленям и выше.

«Здесь никого нет», – твердила я мысленно, и сама себе не верила.

Здесь кто-то был.

Я чувствовала чужой взгляд, ощущала чужое присутствие, я знала. Но та рациональная часть меня, что верила в науку, естественный отбор и огромные города, поднимающиеся к небу, не давала мне просто вскочить и в панике бежать отсюда, куда глаза глядят. Разум и ещё, пожалуй, гордость.

Я с силой вжимала свои стопы в землю, чтоб подавить дрожь, и упорно сидела на месте. Вдруг что-то – даже не знаю, что – изменилось, словно кто-то выдохнул или... кивнул. Напряжение внезапно спало – и только сейчас я почувствовала, как оно сжимало мне грудь, давило на плечи.

Я вздохнула. Воздух здесь был прохладен и – странно – после него не хотелось сделать глоток воды, он будто сам был тем освежающим глотком. И внезапно отец, Мельпера и даже мой новый брак стали не такими уж важными.

Я ведь со всем справлюсь.

– Спасибо, – прошептала почти не слышно. Никому. Тому, кто услышит.

***

– Его зовут Мердад, – рассказывала мне вечером Камбиза, пока я лила воду в её ладони. – Он – младший сын Хануза, живёт с отцом и пока не женат. Ему лет 30 или около того...

– Почему же он до сих пор не женат? – вяло уточнила я.

Камбиза пожала плечами, ладони её раскрылись, и вода выплеснулась на пол.

– Ой, – испугалась девчонка. Оглянулась, схватила приготовленную для умывания ткань и принялась быстро вытирать пол. А потом с подозрением уставилась на меня. – А ты что, не будешь меня ругать?

Я пожала плечами.

– Такое могло случиться с каждым. Но впредь будь аккуратнее, – на всякий случай добавила я построже.

– Ага, буду. Ты так расстроилась из-за жениха? – Камбиза вопросительно заглядывала мне в глаза. – Может, он хорош собой или просто... ну, так получилось.

– Что получилось? – не выдержав её заискивающего взгляда, рассмеялась я.

– Что не женат. Бывает же такое, работал, водил караваны, и тут – бац! – старость.

– Старость? В 30 лет?

– Зато он точно богат, – продолжала, не слыша меня, Камбиза. – Господин Хануз богат, а его сын живёт с ним, значит и добра у них поровну.

– Это не совсем так работает, – без энтузиазма возразила я. – Мы вот тоже живём с отцом...

– Так мы – женщины.

– Да, это точно, – вздохнула я.

Более того, мы – женщины из древнего и знатного рода, хоть и обедневшего. В наших жилах течёт кровь предков, что когда‑то владели землями и караванами, а теперь… теперь эта кровь стала нашим единственным товаром.

Сестре ещё надо подрасти года на два, а вот меня продадут уже на днях. Если не выйдет договориться с господином Ханузом, найдут другого покупателя, даже мнимое проклятье не помешает. Наоборот, теперь оно работает против меня.

Род Дар давно шёл ко дну: сначала дядя Давир бежал с поля боя, а отец принял его, а после растратил и распродал всё, что мог, выхаживая брата. Потом Дорэс потерял чужой караван в пустыне – мы стали ещё беднее и ещё бесславнее.

А недавно и меня, Медару из рода Дар, назвали проклятой невестой. И каждый удар по чести рода бил по нам с Камбизой сильнее, чем по мужчинам.

Захочет ли кто-то породниться с семьёй, запятнавшей свое имя и взять к себе девушку с такой спорной репутацией? Разве что род более низкого происхождения и не за ту цену, на которую рассчитывают мои отец и брат.

А самое главное – хочу ли я быть этим товаром? Нет, не хочу. Даже если повезёт с мужем, даже если его семья окажется доброй… Всё равно это не мой выбор. Я хочу решать сама. Но как доказать отцу, что я ценна не как приданое, а как человек? Как стать незаменимой, а не просто выгодной невестой?

Однажды отец уже выбрал своего родича вопреки интересам рода – и потерял, если не всё, то многое. Кажется, он усвоил этот урок или же просто относится к женщинам по-другому. Не думаю, что отец так же легко отказался бы от своего наследника Дорэса, как отказывается от меня. В конце концов, когда тот потерял караван и был обвинён в трусости род не изгнал старшего сына, об этом даже говорят шёпотом и точно не за главным столом. А мою «вину» объявили при всех и открыто.

Хватит. Сожаления не вернут ни земель, ни чести. Мне нужно найти способ доказать свою ценность – стать такой, без кого род не сможет обойтись. И пусть я пока не знаю, как это сделать… я найду способ.

***

Новый день преследовал меня беглыми взглядами слуг, нарочитым вниманием, вздохами за спиной и перешептываниями.

После завтрака Мельпера позвала меня в свою комнату и долго наставляла, что говорить будущему мужу, а что – его отцу и женам последнего, как ходить, стоять и смотреть, где сидеть и чего ни в коем случае делать нельзя. Смотрела она при этом куда-то в область моей груди и ни разу на подняла взгляд на лицо.

Со слов женщины, самым важным было не позволить новой семье отправить меня на улицу. Нет, не выгнать из дома, такой исход даже не рассматривался, именно отправить на солнце, оставив меня без защиты платков, покровов и стен.

Я уже знала, что у мидар красивой считается светлая кожа без следа загара, да и волосы – чем светлее, тем лучше, но не совсем белые, как у некоторых чужеземцев (вспомнился тот иностранец, кажется, Ярошер, и его подруга рыжеволосая магичка).

Глаза у местной красавицы должны быть ореховые или серые, допускаются ещё оттенки зелёного или вкрапления, разбавляющие два первых цвета. Карие – слишком темные, признак того, что род смешал кровь с другими племенам. Голубые – слишком чуждые, у мидар никогда таких не было, да к тому же в легендах горящие голубые глаза принадлежали джиннам, всесильным и гневливым духам пустыни, а прозрачные голубые – духам предков, призракам и тем дивам, что жили в ручьях и озёрах.

Ну и, конечно же, волосы – все оттенки каштанового и русого, но опять же чтоб были и не слишком тёмные, и не чересчур светлые. Выгоревшая на солнце шевелюра – удел крестьян, значит девушка вынуждена работать в поле, короткая – знак позора, чёрная – у рабов из таридов и прочих племён, которых мидарцы сторонились.

Тонка грань между красотой и тем, что считают уродливым.

И Мельпера всячески стращала меня эту черту преступить. В моих глазах женщина была настоящей красавицей, и только сейчас я поняла, что сама она видела свою чересчур смуглую по местным меркам кожу, тёмные глаза и чёрные волосы и, наверное, радовалась, что её дочь пошла в отца, родившись светлоликой и зеленоокой.

Страшное слово «безумен» я услышала не от матери, от кого-то из слуг. Никто не отважился сказать мне его прямо, но шепотки носились по воздуху, громоздились в углах и за пологами дверей и, как только набрали некую критическую массу, достигли моих ушей.

Я резко повернулась, пытаясь найти источник этого слова, – служанки отвели глаза и сделали вид, что всецело поглощены работой. Тогда я стала искать Мельперу, или бабушку, или, на худой конец, Камбизу, но, как назло, никого из них не встретила.

Я побежала в конюшни, чтобы найти отца, спросить его, потребовать, объяснить – и развернулась на полпути. Что я могла сказать, если он уже всё решил? Что сделать против воли старших?

Ноги сами привели меня к старому колодцу. Здесь властвовали совсем другие законы, здесь все мои проблемы отступали на второй план. Я села на своё прежнее место, спиной к тропинке, посёлку, родне. Бездумно смотрела на серые камни и чёрные пеньки срубленных деревьев.

Всё – тлен и однажды закончится смертью. А, может, смерти нет: ведь духи этих деревьев переродились в дивов, да и сама я живу уже вторую жизнь.

– Так и знала, что ты здесь, – голос за спиной заставил меня вздрогнуть.

Я обернулась – всего лишь бабушка, и я как раз хотела с ней поговорить.

– Это правда?

Женщина подошла, не торопясь, присела рядом со мной на каменный бортик.

– Что правда, девочка? Что ты снова выходишь замуж? Или что уважаемый господин Хануз прощает нам часть долга? Что брат твой вернул расположение отца? Или что жених... не без изъяна?

– Он сумасшедший? – прямо спросила я.

– Поцелованный солнцем.

– Что это значит? – почти выкрикнула я. Бабушкины иносказания, притчи и поговорки сейчас только раздражали.

– Есть люди, которые и в старости подобны детям. Блаженные. Кто-то таким становится, от печали, беды или даже от радости. А другие – рождаются. Растёт такой ребёнок, радует своих родителей, пока не начнут они замечать, что и в 15, и в 20, и в 30 лет остаётся он всё тем же солнечным мальчиком.

– И такого отец мне выбрал в мужья?

– Невелик был выбор. У бедного всё богатство – сын да дочь. Чем может, тем и расплачивается.

Я хмыкнула. Отец, может, и решит часть своих проблем, но мне-то от этого не легче.

– Насколько велик наш долг?

– Пять верблюдов, – не очень понятно ответила бабушка. Но я была решительно настроена разобраться.

– Это много?

– Достаточно.

Понятнее не стало. Я не имею ни малейшего представления о местных ценах, да и предыдущая хозяйка тела разбиралась в этом ничуть не лучше. Женщинам не положено покупать и продавать, это прерогатива мужчин.

– А сколько стоит один верблюд, например, в овцах?

Бабушка с удивлением уставилась на меня.

– В овцах?

– Можно в козах. Они же примерно равны?

Биби заторможено кивнула.

– Смотря какие овцы. Дорэс купил в самом Сагираде курдючных овец, за одну такую трёх обычных можно взять было. Стоило ли оно того?

– И всё-таки, – вернула я бабушку к своим верблюдам.

– Ну да, – она задумалась, пожевала губами. – Верблюды дороги, ни один конь, даже царских кровей, не может так долго идти по пустыне. Вот как хороший конь верблюд и стоит.

– Замечательно. А сколько стоит конь?

– Два или даже три десятка овец.

– За меня давали стадо голов в 30 и кошель монет, – размышляла я вслух.

– Может быть, хватило бы на пару верблюдов.

– А мы должны пять? – Я приподняла бровь. Цена и вправду выходила заоблачная.

Бабушка покивала.

– Пять верблюдов – это больше чем половина всего, что мы можем продать, не умерев с голоду.

Я сглотнула.

– Как этот Хануз ссудил отцу такую огромную сумму?

– Да никак, – усмехнулась бабушка. – Хануз разбогател на продаже верблюдов. Он берёт их задёшево в Та-Кемет у народа черной земли, гонит сюда и уже у нас продает в десятки раз дороже. Путь неблизкий, но и прибыль велика.

– И он дал отцу верблюдов в долг?

– На время, – поправила бабушка. – С правом выкупа. И отец твой водил караван через пустыню, по старому пути, занесённому песками. А потом твой брат стал караван-баши.

– И оставил людей и животных в пустыне, – закончила я.

– Лишь один верблюд и вернулся, тот, на котором приехал Дорэс.

Я удивилась: не видела здесь верблюда. Бабушка правильно поняла моё выражение лица.

– Он в конюшнях, последний, единственный. Напоминание о вечном позоре твоего брата.

– А если я найду способ рассчитаться с долгом за верблюдов, – вернулась я к главному для себя вопросу. Судьба моего брата волновала меня сейчас куда меньше собственной. – Отец позволит мне самой выбрать мужа?

Бабушка хрипло рассмеялась. Потом внезапно оборвала свой смех, вгляделась в моё лицо.

– Ты серьёзно, девочка? – Я смертельно серьёзна, чёрт возьми! – Даже когда мидар бродили по бескрайней степи и жили отдельными кочевьями, немногие из женщин могли сами выбирать себе мужей.

– Но могли, – ухватилась за сказанное я.

Бабушка помогала головой.

– Что это были за женщины, – проговорила она тем самым голосом, которым рассказывала нам, детям, легенды и сказания перед сном. Некоторые из таких сказок я помнила. – Воительницы, что могли победить в бою любого мужчину. Настоящие богатырши, прекрасные и смертоносные. Охотницы, что садились в седло раньше, чем учились ходить. Стрелы их не знали промаха и сотни шкур украшали их шатры. Женщины-правители, о мудрости которых слагали легенды. Ты не воительница, внучка, не охотница и уж точно не правитель. Не ищи чужой судьбы.

– Мне не надо чужого, я хочу лишь вернуть своё, – возразила я. – Мне нужна моя жизнь, а выходит, что ей распоряжаются другие.

Бабушка снова покачала головой.

– Ты ещё молода и наивна. Никто из нас своей судьбы не знает, никто над ней не властен: ни бедняк и ни царь, ни скудоумец и ни мудрец…

– И что же, мне пойти за слабоумного? – перебила я. – Это моя судьба?

– Стала женой осла – неси ослиный груз, – очередной поговоркой ответила бабушка.

К дому мы шли в тишине.

– Где ты была? – грозно спросил отец, как только я переступила порог.

Стоял он прямо напротив двери, сложив руки на груди, а за его спиной толпились братья, жёны, дядья и слуги. Из столовой выглядывал нервный мужчина с бегающими глазками, который сопровождал нашего дорогого гостя.

– На дави на девочку, – вступилась бабушка.

– Я не тебя спрашиваю, мама, – прервал её отец. – Медара!

Я улыбнулась всем и никому.

– У старого колодца.

Толпа ахнула на несколько голосов, мать закрыла свой рот ладонью, а брат скривил особенно мерзкую гримасу – этакую смесь ужаса и отвращения. Нервный мужчина с жадным любопытством рассматривал мою шокированную родню.

– Где же ещё быть проклятой, как не в проклятом месте, – отчётливо и громко сказала я.

Все испуганно молчали, уставившись на меня, отец медленно багровел.

– Проклятой? – раздался каркающий голос из столовой.

Глава 10

Глава 10

– Собирай вещи, – прикрикнул на меня отец, – завтра ты едешь с уважаемым господином Ханузом.

Я лишь кивнула.

– Что значит «проклятой»? – прохрипел голос из столовой.

Отец, а за ним и жёны бросились в столовую успокаивать дорогого гостя. Брат остался и злобно пялился на меня – я в ответ спокойно смотрела на него. Слуги, казалось, не могли решить, куда им деваться: и там скандал, и тут интересно.

Не дождавшись решительных действий от брата, я пожала плечами и повернула к лестнице на женскую половину.

– Медара, – прошипел он. Я остановилась. – Наша золотая девочка. На этот раз ты превзошла себя.

– Ещё нет, – я постаралась ответить легко и беззаботно, – но работаю над этим.

– Если ты сорвёшь и этот брак...

– То что? – я с улыбкой повернулась к брату.

Он долго буравил меня глазами, наконец, фыркнул, развернулся на месте и ушёл вслед за остальным семейством.

Знаю, не стоило дёргать тигра за хвост, но что мне теперь терять?

Скандал в столовой набирал обороты. Почти сразу за мной наверх поднялась Лимира, подталкивая перед собой Камбизу и других детей. Младшая сестрёнка дождалась, когда мать уйдёт, и устроилась прямо на полу возле полога, заменяющего нам дверь. Камбиза чуть приоткрыла его и приникла ухом к узкой щёлке. Я и со своей лежанки слышала шум внизу, но слов разобрать не могла, да и не вслушивалась.

На душе в кои-то веки было спокойно, словно всё шло именно так, как нужно. Может быть, вот она, моя пресловутая судьба – скандал, одиночество и отречение. Впрочем, думать о будущем не хотелось. Сейчас всё идёт так, как оно должно быть.

На следующий день за завтраком господин Хануз подозвал меня ко взрослому столу, посадил рядом с собой и стал расспрашивать.

Отец смотрел на меня, не отрывая глаз и хмуря брови, я же старательно не замечала его взгляда и сохраняла на лице выражение абсолютной безмятежности.

Почему проклятая? – Так люди говорят, я ничего об этом не знаю.

Что за история с бывшим мужем? – Не было никакого мужа, не случилось, он же умер прямо на свадьбе.

Как умер? – Случайно, конечно, споткнулся, упал... не очнулся. Прям вот чуть-чуть до брачного ложа не дошёл. Никак, злые духи вмешались.

А какие ещё странности со мной случались? – Почти никаких. Недавно вот дивы смерчи насылали, но меня не тронули, так разве ж это странно? Разве не у всех так?

И улыбаемся невинно, и чужую лепёшку лопаем: свою-то мне доесть не дали. Очень важно уметь вовремя прикинуться дурочкой, а если ещё и плохо воспитанной – вообще отлично.

Дорогой гость отбыл сразу после завтрака. Мельпера пыталась отослать меня с каким-то поручением из дома, подальше от отца, но он перехватил нас у выхода.

Сил спорить и доказывать ему что-то у меня не нашлось, да и смысла в этом я не видела, просто молча слушала всё то, что соизволил вылить на меня глава рода.

«Неблагодарная», «глупая», «строптивая» – без огонька и совсем не трогает. Продаст перехожему торговцу – даже не смешно, это урон чести рода, никто на такое не пойдёт. Скорее уж убьют да прикопают в песках по-тихому. Но ничего порочащего честь я не совершила, так что и убивать меня, вроде как, не за что.

Отправит на улицу вскапывать поля да собирать урожай – тут мать испуганно ахнула – а я была совсем не против. В конце концов, здоровый загар жить не мешает и даже может послужить оберегом от ненужных женихов.

Заметив неподдельный ужас Мельперы и моё оживление, отец заключил:

– Решено, пойдёшь в поля на работы.

Мать схватилась за сердце, запричитала. Я подставила ей плечо, изобразила на лице что-то похожее на страх. Не уверена, что вышло убедительно, но отец удовлетворился, видимо, моя плохая игра потерялась на фоне искренних эмоций Мельперы.

***

Перед выходом из дома мать заставила меня надеть халат с длинными рукавами, что закрывали кисти рук, и обмотать лицо несколькими слоями тонкой, но плотной ткани. В комнате для рукоделия по приказу Мельперы мастерили что-то вроде небольшого переносного балдахина, но сегодня доделать его уже не успеют, а прямо ослушаться мужа даже первая жена не могла. Она пыталась ещё намазать моё лицо, шею и руки животным жиром, но тут уже я была непреклонна: одно дела загар, а воспалённая кожа с закупоренными порами – совсем другое.

Вот бы знать рецепт крема от загара – я бы озолотилась и решила все проблемы семьи с долгами. Но кто мог предположить, что мне понадобятся такие знания.

Во дворе меня уже ждала Камбиза. Сестрёнка ограничилась всего одним платком, прикрывающим её тёмные волосы от солнца, впрочем, Мельпера почти не уделяла внимания воспитанию чужих детей, а у Лимиры, кажется, и вовсе свободного времени не было.

Камбиза, увидев моё облачение, чуть усмехнулась, но под взглядом Мельперы тут же стёрла улыбку. Мы пошли рядом.

– Куда тебя отправили? – осторожно спросила сестра.

– Отец не сказал. Просто в поля на работы.

Камбиза угукнула, подумала немного.

– Так, может, к финиковым пальмам? Там тень.

Я с удивлением посмотрела на неё.

– Что? – возмутилась сестра. – Я же знаю, что для тебя это важно. Все эти притирания, масла, белая кожа. Кстати, – наморщила она лоб, – давно ты всё это на себя не мазала.

Я вспомнила про баночки, которые находила в стенных нишах возле своей лежанки и в корзине для одежды. Они были спрятаны в уголке и наткнулась на них я почти случайно. Уж не от Камбизы ли прятала свои крема бывшая хозяйка моего тела?

– Знаешь, брак со стариком на многое заставляет взглянуть по-другому.

– Фу! Ну да, – согласилась она и тут же переобулась. – Но, может, твой следующий муж окажется молод, хорош собой, богат… – Тон её стал мечтательным.

– Камбиза, – вздохнула я. – Первый раз выдавали за старика, второй жених оказался слабоумным, и кого мне третьим отец найдет – хромого, кривого и бедного?

– Точно не бедного.

– То есть, если тебя будут выдавать за богатое страшилище, на которое без слёз не взглянешь, ты порадуешься?

Сестрёнка скривилась.

– Так, может, лучше остаться одной, чем быть за ужасным мужем?

– Нет, – решительно возразила Камбиза. – Мой муж будет молод, и красив, и любить меня, как звёзды любят луну, а рыба любит воду.

Я усмехнулась.

– Поле мечтаний просторно.

– А куда мы идём? – сестрёнка завертела головой.

– К полям. Отец не назначил мне место для работ, так что поищем что-нибудь подходящее сами.

– И чем тебе пальмы не угодили? – проворчала Камбиза. – Поля в той стороне, – она ткнула в противоположном направлении.

Странно, мне казалось, что посадки должны быть ближе к воде.

– Я просто хочу осмотреться.

Возле озера росли в основном невысокие пальмы и плодовые деревья: гранат, инжир и айва. За домами дехкан были разбиты небольшие огороды. Чем-то это походило на русскую деревню или дачный посёлок, только без высоких заборов и покрытых шифером крыш. Участки отделяли друг от друга плетёные изгороди, которые при желании можно было просто перешагнуть, рядом с домиками стояли отдельные загоны для скота или птицы. Несколько мальчишек рыбачили у озера, закинув в воду самодельные удочки.

Картина почти идиллическая.

Поля обнаружились за чертой посёлка, сюда вела широкая, натоптанная ногами рабочих и расчерченная колёсами тачек дорога. А ещё от озера отходил узкий канал, вдоль которого и шли посадки.

Мы с Камбизой забрались на небольшой холмик, откуда открывался отличный вид на поля, в этот жаркий час здесь совсем никого не было. Светлая молодая зелень яркими пятнами выделялась на серо-жёлтой земле. Сюда уже подбиралась пустыня, она, словно некое огромное, слепое и вечно голодное чудовище, высунула свой тонкий раздвоенный язык-бархан и нащупывала им дорогу к посёлку, к растениям, к людям, к воде – ко всему, что жило и дышало.

На границе посадок, там, куда не доходили воды канала, стояли высохшие кусты, да и трава в тех местах, где почву не поливали, пожелтела и сникла. Земля на участках, что не использовались под посадки, рассохлась и пошла трещинами.

Я вспомнила про старые системы земледелия, двуполье и трёхполье, когда часть плодородной земли оставляли «под паром» для её восстановления. Но как подсказывала мне моя ненадёжная память, «отдыхающий» участок при этом распахивали, удобряли навозом или золой, а то и засевали сидератами[i]. Здесь же землю просто оставили ветрам и солнцу, и безжалостные силы природы быстро истощили и разрушили плодородный слой.

Странно, неужели местные земледельцы не видят минусов такого подхода?

Из высаженных культур я узнала только просо и тыкву, остальные всходы были либо ещё слишком малы, либо мне незнакомы, да и стояли мы далековато, чтоб в подробностях всё разглядеть.

Я посмотрела на притихшую Камбизу. Сестрёнка явно скучала, пока я с любопытством рассматривала местные поля.

– Похоже, здесь нам делать нечего. Покажешь мне пальмы?

Девочка аж подпрыгнула на месте.

Финики выращивали с другой стороны озера, а под пологом древесных крон, в разреженной тени узких листьев был разбит небольшой виноградник. Здесь обнаружилось трое рабочих: один подвязывал лозу к плетёной изгороди, а двое других спали прямо на земле, прислонившись к толстым пальмовым стволам. Среди отдыхающих я заметила и своего недавнего знакомого, того раба, что помогал мне отнести обед для мужчин на конюшни.

Вдруг из маленькой хижины или, скорее, сарайчика, который я не заметила ранее, выскочил бодрый старичок и побежал к нам, сильно припадая на левую ногу и размахивая руками.

– Что ж вы, скоты ленивые, делаете? Что ж вы ничего не делаете? – кричал старичок, задыхаясь на бегу и наливаясь красным.

Мужчины подскочили, засуетились, увидели нас и повалились на колени, склонившись так, что лбы их уткнулись в землю.

– Всё в порядке, – попыталась я утихомирить разбушевавшегося старичка.

Тот остановился напротив нас, поклонился да так и замер, уперев руки в колени и пытаясь отдышаться.

– Мир вам… юные… госпожи, – урывками, с большими паузами, в которых мужчина жадными глотками проталкивал в лёгкие воздух, начал он говорить. – Высоко… ценимые… дочери… рода Дар.

– Мир вам, – синхронно ответили мы с Камбизой.

– Что… – Старичок хотел продолжить, но не нашёл в себе сил и просто обвёл рукой пространство вокруг нас. Видимо, это означало что-то вроде «что привело вас сюда» или «что вы здесь делаете».

Мы с Камбизой переглянулись, слово взяла я.

– Мы решили посмотреть, как ведётся у нас хозяйство на земле.

Старичок выпучил глаза и, кажется, даже перестал дышать.

– Отец назначил меня следить за работами на полях и в роще, – решила я пояснить. – Поэтому мы здесь.

– Управляющей? – просипел мужчина.

– Да, – обрадовалась подсказке я.

Старичок покраснел ещё больше, раззявил щербатый рот, откуда, словно гнилые пеньки, торчало три зуба. Я испугалась, как бы его не хватил инфаркт.

– Точнее, не совсем управляющей, – быстро поправилась я. – У меня свои задачи.

– Что? – белые брови старичка поползли вверх, лоб собрался гармошкой, что вместе с раззявленным ртом сделало лицо карикатурно нелепым.

– Я буду заниматься своими делами. Здесь, – чётко проговорила я.

– А?

– А вы, видимо, управляющий?

– Ага, – Старичок кивнул. Задумался, – Армин меня зовут, – поклонился ещё раз. – Заведую тут хозяйством общины и вашего отца, рода то есть. А вы чем займётесь-то?

Я пожала плечами.

– Исследованием, – кажется, это я сказала по-русски. На меня вытаращилась даже Камбиза. – Буду изучать ваши и другие способы земледелия. Какие из них принесут лучшие плоды, – пояснила я.

– Плоды? – переспросил старичок. Я кивнула. – Так плоды всегда одинаковы: с пальмы вот – финик, с винограда, – мужичок осмотрел лозу и замерших на земле в коленопреклоненных позах невольников, – виноград.

«Глубокомысленно», – хмыкнула я про себя, не забывая вежливо улыбаться. Кажется, с этим непризнанным гением нужно аккуратнее выбирать выражения. Да и нервировать пожилого мужчину не стоит. Похоже, он решил, что я как-то угрожаю его власти, вот и расчувствовался.

– Тут, каким способом ни сажай, а из проса пшеница не вырастет, – заухмылялся старичок, с превосходством глядя на меня.

– Это мудро, – я решила добавить чуточку лести, чтобы снять напряжение. – Мне многому нужно у вас научиться. Вы не могли бы показать нам, как здесь всё устроено?

Старичок разулыбался: моя грубая лесть явно нашла достойного слушателя. Он прикрикнул на рабов, отправляя тех работать дальше, а сам повёл нас с Камбизой по роще, показывая каждое дерево и рассказывая о нём.

[i] Сидераты – культуры, которые выращивают с целью улучшения структуры почвы, её обогащения полезными веществами и оздоровления.

Глава 11

Глава 11

Хозяйство оазиса оказалось куда больше, чем я себе представляла. Каждая семья держала каких-либо животных: коз, овец, ослов, птицу, а самые состоятельные – коней. Ещё была скотина, принадлежащая общине. Те же козы с овцами и быки, которых использовали в качестве тягловой силы.

Общинные хлева располагались на краю посёлка, там же ютились самые маленькие и убогие домишки. Как объяснил мне старичок-управляющий, рано утром все селяне приводили свою скотину сюда, а уже здесь её забирали назначенные пастухи. Объединённое стадо общинных и частных животных разводили по пастбищам, а вечером возвращали к воротам хлева, куда снова стекались жители, чтоб забрать свою скотину.

В целом, довольно удобно и даже предполагает разделение труда. Я почему-то представляла, что здесь каждый сам по себе, но на деле выходит, что люди живут общиной, где всякий вносит свой вклад и получает вознаграждение за работу. Пастухи, например, имели право на часть общинного скота: на мясо, шерсть и молоко от коз – а селяне платили им за присмотр за своей скотиной мелкую монету. Управляющий пояснил, что цена зависит от величины стада и количества животных, которых отправляют на выгон.

Поля тоже делились на общинные и частные, вот только все частные принадлежали роду Дар. Оказывается, вся земля в оазисе – собственность моего рода, пожалованная нашему далёкому предку царём, а все остальные свободные дехкане – просто арендаторы. Они работали на общинных полях и имели процент от урожая с них, а ещё разбивали небольшие палисадники рядом со своими домами, где растили фрукты, овощи и зелень для своих семей.

А вот на полях рода Дар трудились в основном невольники. Мой провожатый присматривал и за ними тоже, хотя, как я поняла, основная его работа заключалась в управлении хозяйством общины.

Камбиза давно сбежала по своим девчачьим делам, старичок-управляющий тоже утомился от нашей экскурсии, и я решила его отпустить. Возвращаться домой было ещё рано, вряд ли отец обрадуется, увидев меня до ужина. Так что я решила ещё раз обойти посёлок, изучить место, куда закинула меня судьба.

Мальчишки играли прямо на дороге во что-то, напоминающее городки. Старик на ступенях дома, подслеповато щурясь, неторопливо плёл корзину из гибких длинных прутьев. На мелководье пара девочек возраста Камбизы замочили бельё и топтались по нему, подкатав штаны и приподнимая полы простых серых кабо. Увидев меня, девчушки остановились, заозирались, потом зашептались о чём-то, попеременно поглядывая в мою сторону.

Кто-то трудился в огороде, кто-то нёс корзины со снедью – и все жители посёлка с удивлением смотрели на меня. Некоторые даже бросали ради этого свою работу.

Лицо моё было прикрыто платком, но одежда явно отличалась от того, что носили простые селянки, так что, думаю, узнать во мне дочь высокого рода не так уж сложно. К тому же из всех девушек рода Дар я одна в таком возрасте. И с такой репутацией.

Камбиза рассказывала мне, какие слухи ходили по посёлку о Дорэсе, когда он потерял караван в песках. Селяне назвали его трусом. Наверняка и обо мне шепчутся в подобном ключе – проклятая. Впрочем, я предпочту остаться на своём месте, чем поменяться со старшим братом.

Как-то незаметно для самой себя я ушла от преследующих меня взглядов и шепотков к старому колодцу. Здесь, как всегда, было тихо и безлюдно – хорошо. Почему-то это место навевало на меня покой и умиротворение. Забавно, если вспомнить, как оно испугало меня в первый раз, когда маленькие смерчи водили вокруг меня и бабушки свои странные хороводы.

Я остановилась у каменного бортика, присела на облюбованное место. Темнел широкий зев высохшего колодца – почему его не закроют, ведь сюда может кто-то случайно провалиться? – чернели пеньки срубленных деревьев.

Интересно, что это было? Саксаул – слишком большие круги, хотя, как знать, может, в этих краях саксаулы вырастают до таких размеров. Пальма – ствол не похож, точнее, тот короткий обрубок, что остался, ведь деревья спилили под самый корень, чтобы выгоднее продать драгоценную в этих краях древесину.

Я встала и подошла к одному из чёрных кругов, наклонилась, проведя рукой по шершавой поверхности. Она больше напоминала камень, чем дерево. Холодная, мёртвая.

Многие деревья после того, как их срубят, выпускают мелкую поросль около основного ствола.

Я вспомнила дедушку, седые волосы, поредевшие и топорщащиеся, большие твёрдые ладони человека, привыкшего к труду, мягкая улыбка и невероятный ум. Он был академиком – смысл этого слова для меня оказался размыт и выбелен, будто кусок ткани, надолго оставленный на солнце. Но я чувствую, что это было чем-то значимым, как титул, ранг или тот стяг, который поднял Дорэс во время нашего пути, чтоб не стоять в очереди на выезде из кале.

А ещё я вспомнила, что мой прежний дедушка нежно любил свои яблони, особенно стелющиеся. Он под корень резал центральный ствол, терпеливо ждал, пока дерево выпустит молодую поросль, а потом бережно пригибал гибкие ветки к земле, укладывая их по кругу, словно сплетая живую розетку. Они росли, постепенно деревенели, превращаясь в крепкие стволы. Так из одного дерева рождалось сразу несколько – будто семья собралась под одним кровом. И яблоня, словно в благодарность за эту заботу, дарила куда больший урожай.

Но здешние деревья не выпустили ни одного побега после того, как люди срубили их стволы. Корни тогда были ещё живы, дерево могло возродиться, но, кажется, вместе с покровительством духов ушла и жизнь.

Я сидела совсем недолго, когда заметила, как изменился свет. Сначала просто стало темнее, будто облако закрыло солнце. Я подняла глаза, вгляделась в горизонт. Небо на западе, там, где простиралась пустыня, стало медного цвета, тягучего и тяжёлого, как расплавленный металл.

Ветер опал на землю, будто птица с перебитым крылом, а потом вдруг взъярился, сухой и горячий, с привкусом песка и пыли. Сейчас он был плотным и осязаемым и дул мне в лицо с такой силой, будто хотел выгнать, стереть с лица земли.

Я подхватила полы своего кабо и побежала домой, а уже у дверей увидела, как спешно возвращаются другие домочадцы. Горизонт всё темнел. Вдалеке медленно поднимался в воздух песок: сначала тонкие струйки, лёгкие и почти прозрачные, потом они густели, становились плотнее, наливались силой. И вот уже на нас из пустыни шла сплошная пылевая стена.

– Медара! – кто-то подхватил меня под локоть и потянул за собой. – Это песчаная буря. Идём домой.

Я обернулась – рядом стоял мой младший брат, который тем не менее уже был выше и сильнее меня и имел право сидеть за взрослым столом. Имени его я до сих пор не знала, так что просто кивнула и позволила увести себя в дом.

Слуги уже задвигали ставни, закрывали тяжёлыми пологами окна и дверные проёмы. Внутри становилось всё темнее, будто кто-то медленно высасывал свет из комнат. Потом зажгли лампады, и их неверное пламя заплясало на стенах и лицах, внося большую сумятицу.

Лимира уводила притихших детей наверх, в их комнаты. Я тоже медленно побрела к своей. Камбиза уже была здесь, сидела на своей лежанке, в дрожащем пламени лампады лицо её казалось неестественно жёлтым, а сама она – больной.

– Как думаешь, это надолго? – спросила меня сестра.

Я не знала, что ей ответить, в памяти этого тела не осталось ни одной такой бури, лишь рассказы о них, больше похожие на легенды.

Мы подоткнули полог в дверном проёме, поставили на его края лари с одеждой, заткнули щели. Я слышала, как снаружи слуги проходят по коридору и устанавливают массивные решётки в дверях каждой комнаты.

Ветер начал выть за стенами дома, сначала тихо, почти жалобно, как одинокий голос, который зовёт кого-то в пустыне. Потом громче, настойчивее. Я слышала, как он бьётся в ставни, пытаясь найти щель, чтобы пробраться внутрь. Тяжёлая ткань полога рванула, затрещала, захлопала, будто птица, пойманная в силки и рвущаяся из них что есть мочи.

Во внутреннем дворике не было крыши, и теперь ветер пользовался этим, чтобы забраться внутрь дома, постучать в каждую его дверь, просочиться в каждый занавешенный проём. Ветер нёс запах пыли и зноя. Он не разрушал, но давил, словно напоминая, что пустыня рядом, она терпелива. Она как древнее чудовище, которое пока не нападает, а просто лежит у порога и дышит, тяжело, горячо, неотступно.

В соседней комнате тихо заплакал ребёнок, женский голос запел колыбельную, но плач ещё долго не прекращался.

Ветер завыл с новой силой, словно пытаясь перекричать эти мирные звуки. Мне вдруг показалось, что я слышу в нём голоса – не слова, что-то более древнее, что не умеет говорить на языке людей.

Я закрыла глаза и представила барханы, которые двигаются, приближаются, дышат. Представила дивов, которые смотрят на посёлок с высоты всеми забытой площадки среди скал у старого колодца. Все они ждут, а природа умеет ждать.

***

Буря продлилась пару часов, день плавно перетёк в вечер. Мужчины ушли на улицу, чтоб оценить последствия разрушений, а меня, детей и слуг погнала на работы по дому Мельпера.

Внутренний дворик был в разорении, пара вазонов с пальмами упала и разбилась, рассыпав плодородную почву по полу, у стен и в углах громоздились кучи песка.

Первым делом я проверила ту кадку, куда посадила семена, что получила из пылевых смерчей дивов. Подумалось, вдруг духи так пытались предупредить нас, людей, о надвигающейся буре, но я отбросила эту мысль. Ведь почему-то местные дивов боятся и избегают, вот и мне не стоит так сразу доверять неизвестной силе.

Я аккуратно убрала песок, присыпавший землю в кадке, полила её. Потом подозвала одну из служанок, занятых уборкой дворика, расспросила её о том, как они ухаживают за растениями.

Оказалось, что воду берут прямо из колодца и сразу льют в кадки, не отстаивают, не дают ей согреться. Теперь понятно, отчего сад во внутреннем дворике выглядит так скромно. В этом климате да с налаженным поливом можно вырастить всё, что угодно, и в любых количествах. Но местные жители не слишком озабочены улучшением земледелия, похоже, им и так нормально. Им, но не мне.

Я собрала слуг, которые ухаживали за внутренним двориком, попыталась им что-то объяснить, но наткнулась на стену полного непонимания, большинство даже не пыталось делать вид, что слушает. Тогда я на правах хозяйки просто запретила поливать сад холодной колодезной водой, приказала принести сюда несколько больших кувшинов и наполнять их с вечера, а утром брать из них воду.

Чуть позже ко мне подошла Мельпера, которой кто-то из слуг уже успел нажаловаться на моё самоуправство. Но я почти сразу прервала её наставления:

– Отец приказал мне заняться посадками. Этим я и занимаюсь.

Женщина задумалась. Я видела, в каком направлении текут её мысли: посадки – они ведь не только на улице, и можно ли оставить меня дома, хотя бы во внутреннем дворике, не пренебрегая при этом указаниями главы рода.

– Мне пора. – Я не собиралась давать Мельпере время, чтоб придумать какой-то новый план, который заточил бы меня в четырёх стенах под её присмотром. Так что, пока она не успела меня остановить, я попрощалась и, подхватив платок, выскользнула на улицу.

Вечер дышал тяжелым, сухим зноем. В воздухе ещё витал легкий запах песка и пыли. Над долиной висела глухая тишина, нарушаемая лишь редким ревом скотины.

Я прошла по посёлку, повсюду встречая следы разорения и людей, которые пытались как-то восстановить то, что разрушила буря. Дойдя до края поля, я остановилась. Здесь уже работал Армин и не просто раздавал рабам указания, а сам бродил вдоль посадок, живо участвуя в деле.

Невольники тащили за собой плетеные бороны из ветвей гибкого кустарника. Эти простые грубые орудия ровняли землю, разбивали комья, засыпали мелкие борозды, которые оставил ветер.

В некоторых местах буря содрала верхний слой почвы, обнажив корни растений. Они лежали на поверхности, бледные, почти белые, и я видела, как работники осторожно окучивают их, присыпая свежей землёй, утрамбовывают основания. После Армин отправил группу рабов с вёдрами к каналу, они несли оттуда воду и поливали уцелевшую часть поля.

Просо полегло, прибитое к земле, и я видела, как работники осторожно поднимают стебли, встряхивают их, пытаются вернуть вертикальное положение. Большая часть зерновых не выдержала – стебли были сломаны у самого основания, и их аккуратно срезали серпами, складывая в корзины.

Чечевица почти не пострадала, её низкие стелющиеся кустики прижались к земле и переждали бурю. Разве что эту часть поля больше других засыпало песком, который позже превратился в мёртвую, каменную корку, именно её сейчас разбивали рабы с боронами.

Тыквы тоже выжили. Их широкие листья были иссечены песком, порваны, но толстые плети лежали на земле плотно, как канаты, и корни держали их надёжно.

Дальше я заметила группу людей, которые собирали песок. Они сгребали его в кучи, ссыпали в корзины и уносили за край поля.

Старичок-управляющий заметил меня, но, вопреки традициям, подходить не стал, вернулся к своей работе. Да и я не стала мешать ему: теперь, когда все люди посёлка были заняты общим делом, я вдруг особенно остро почувствовала свою чуждость этому миру.

И в то же время… я вдруг поняла, что у меня есть то, что может быть важным для этого оазиса. Не вышивка, не умение вести дом, не красота – знания. Из прежней своей жизни я знала, как можно улучшить землю, как удержать влагу, как защитить посевы от песка и ветра.

Если я смогу сделать это, если я смогу улучшить урожай, защитить поля от пустыни, может быть, тогда отец увидит во мне не просто дочь, которую нужно выгодно отдать замуж. Может быть, тогда у меня появится право выбора. Право быть собой, а не товаром, для которого ищут новые руки и новый дом.

Глава 12

Глава 12

Ещё до бури я договорилась со старичком-управляющим, что мы встретимся у полей в хаван, ту часть дня, когда солнце ещё не вошло в полную силу.

Из прошлой памяти этого тела я кое-как выудила, что час здесь не всегда одинаков: в самый длинный день в году и час длиннее, в короткий – почти в два раза короче. Я долго не могла понять, как это так, но всё же разобралась.

Мидар делили день на 12 часов, а ночь и вовсе никак не считали – всё время от захода солнца до рассвета носила одно название – усахин. Так что в разное время года длина часа, парсанга по-местному, была разной. Я попыталась как-то измерить и определить для себя эту систему, выходило, что парсанг мог занимать и час 20 минут, и всего 40, и лишь дважды в год, в день равноденствия, мидарский час был равен привычному мне.

Кажется, даже предыдущая владелица этого тела не всегда могла определить, который сейчас час, поэтому и я отбросила точность, перейдя на привычные местным четыре отрезка времени: утро, день, вечер и ночь.

Управляющий уже ждал меня возле поля. Вдоль зелёной нивы ползали тёмные фигурки рабов, они медленно набирали воду из канала в плетёные корзины, обмазанные глиной или выложенные крупными листами местного растения, похожего на лопух-переросток, а после, так же не торопясь, опорожняли эти корзины на гряды засеянной земли.

Поле после бури всё ещё выглядело помятым, кое-где зияли настоящие проплешины, будто прорехи на одежде бедняка.

– Мир вам, высоко ценимая госпожа Медара, – поклонился мне старичок.

– Мир и вам, господин Армин, – я вежливо кивнула в ответ.

Управляющий был наёмным работником моего рода, на практике это приравнивалось к слуге, и оказывать ему почести ниже моего статуса. Но та часть меня, что я назвала рациональной, традиции и воспитание прежнего мира требовали уважать любого человека старше себя, да и портить отношения не хотелось. Так что я нашла некий компромисс – вежливость, приправленная каплей лести. Мне не сложно, а старичку приятно.

Вот и сейчас управляющий расплылся в улыбке, залебезил, зачастил, рассказывая, что и как они вчера сделали.

– Господин Армин, – прервала я не нужные сейчас пояснения, – я вижу, что вы хорошо потрудились, восстанавливая поля после бури. Никто не сделал бы больше. Но скажите, нельзя ли защитить посадки заранее, до того, как на них обрушатся пески.

Управляющий замер, пожевал губы.

– Высоко ценимая госпожа, мы защищаем. Бури приходят с запада, со стороны пустыни, раньше их почти не было, одна или две в сезон, а теперь… – управляющий как-то грустно развёл руками, – вот. Отец ваш пару лет назад начал строительство стены вокруг посёлка, но рабочих рук не хватает. Так стену и забросили. Остатки ещё видны около горной гряды на северо-западе.

– Хорошо, – задумалась я, прикидывая расположение этой стены. – Получается, она построена на той границе посёлка, – я взмахнула рукой, показывая примерное направление. Армин согласно кивнул. – Это далеко отсюда, и, конечно, эта стена не может защитить посадки. Нужно создать преграду для песка и ветра прямо здесь.

Управляющий грустно вздохнул.

– Если даже ваш отец не нашёл рук, где же мне взять столько людей для строительства стен?

– Но нам и не нужны стены. Точно не из глины или камня. Мы можем сделать плетни из кустарников или высадить здесь деревья, – сказала я и тут же поняла свою ошибку. Деревья – это слишком долго и трудозатратно, управляющий не выделит на это ресурсы.

Старичок скривился, но почти сразу стёр эту гримасу со своего лица.

– Высоко ценимая госпожа, деревья растут очень медленно, их нужно поливать, за ними нужно ухаживать, – как маленькой начал он объяснять мне.

– Я поняла: у нас снова нет на это рук. Хорошо. Тогда плетёный барьер – на это ведь не требуется много людей.

– В плетне будут щели, куда задувает ветер и проникает песок, – всё тем же тоном, каким говорят с детьми, продолжил управляющий.

– И теряет свою силу, – резче, чем хотела, ответила я. – Посмотрите туда, – я указала рукой на запад. Мы стояли на небольшом холме, откуда виден был почти весь посёлок, за ним до самого горизонта простиралась пустыня. – Ветер дует оттуда и нигде не встречает преграды. Дома наши невелики, защитной стены нет, даже деревья растут кучно, в одном месте, и не могут сдержать ветер. Скажите, пальмовую рощу тоже засыпал песок? Или его там не так много?

Управляющий задумчиво пожевал губы.

– Там песка меньше, но это легко объяснить…

– Да, – с нажимом сказала я, – тем, что деревья стали преградой для ветра. Так давайте создадим похожую защиту и здесь.

Я смотрела на старичка и видела, что совсем не убедила его. Он просто не хочет и дальше спорить с неразумной, по его мнению, девицей.

– Давайте просто попробуем, – как можно мягче попросила я. – Мне нужно всего пара работников и любой гнущийся кустарник.

– Рабочих я найду, – нехотя согласился управляющий, после чего хмыкнул, – а вот кустарник вам придётся искать самой. Рядом с посёлком-то почти ничего годного и не осталось.

Я кивнула, занятая уже другими мыслями.

– Господин Армин, подскажите, почему та часть полей не засеяна? – Я обвела рукой дальний участок, где невольники очищали от песка пустой участок серо-жёлтой земли. Насколько я помню, она ещё до бури выглядела неприглядно и змеилась трещинами.

– Ах это, – протянул управляющий. – Это брат ваш, уважаемый господин Дорэс, привёз откуда-то зёрна пшеницы, хотел у нас посадить.

Я оглядела явно заброшенное поле.

– И отчего же не посадил?

– Глава рода, уважаемый господин Дамир, да продлят боги его дни, запретил такое непотребство, – тут старичок резко захлопнул рот, сообразив, что ненароком оскорбил наследника рода. – То есть, – замычал управляющий, – я хотел сказать…

– Слишком жарко для пшеницы? – предположила я.

– Да, точно, – заулыбался старичок, промокнул пот со лба какой-то тряпкой. – Пшенице и воды много надо, а где мы здесь столько возьмём? Это возле рек и полив, и прохлада. Не в наших краях пшеницу-то растить. У нас всё больше просо или сорго. Или вот дурра.

Что такое «дурра», я не знала, но надо полагать, что-то столь же устойчивое к жаре и засухе, как предыдущие две культуры.

– А почему в итоге земля пустая?

– Отец ваш и другие, кто выезжает хоть иногда из посёлка, слышали, что так сейчас ведут хозяйство в городах. Вроде как, половину пахотной земли оставляют на год или два, чтоб отдохнула. Силой, значит, напиталась.

– Просто так оставляют?

– Ну да, – не понял меня старичок. – А как надо?

– Удобрить чем-нибудь, засадить полезными для земли растениями.

Управляющий раззявил рот, пошамкал губами, но так и не нашёл, что сказать.

– Вы говорите «силой напиталась», а откуда земле силу взять? Не из солнца же. Солнце её спалит, высушит, вон уже трещины пошли, – я указала рукой всё на тот же участок, предмет нашего разговора. – Ветер выдует всё полезное, что в ней есть, разрушит связи, – я изобразила что-то непонятное руками, но так и не нашла, как объяснить свою мысль. – Корни, черви, насекомые, что живут в земле.

– Да зачем же они нужны, твари эти? Пусть их, – отмахнулся старичок.

– Они землю рыхлят, подготавливают почву для растений.

– И жрут, – припечатал управляющий. – Те самые растения и жрут.

– Не всегда. Понимаете, без них никак, – я заглянула в глаза старичку и осознала, что ничего он не понимает. Вроде, и пытается, но мысль про полезных насекомых слишком уж далека от понятного ему и узнаваемого мира.

Здесь духи предков помогали своим потомкам, боги даровали плодородие почве, а если неурожай – так это высшие силы гневаются на что-то, может, дары пришлись им не по вкусу. Даже мысль дать почве отдохнуть от посадок год или два была невероятно прогрессивной для этого мира.

Я вздохнула.

– Ладно. Получается, тот участок оставили пустым и никак не удобряли?

Управляющий чуть заторможенно покивал.

– Сначала брат ваш приказал его распахать под пшеницу. Потом ваш отец сказал пшеницу там не сажать. Вот пока думали да решали, время-то и прошло. Поздно уже сажать-то. Да и семян свободных нет. Тыкву вот посадили, просо, сорго для лошадок, немного. Чечевицу да фасоль, – дедок поочередно указывал на разные части засаженного участка. – А ту половину решили оставить, пусть сил, значит, набирается.

– А куда у нас девают навоз?

– Навоз? – Старичок опять вытаращился на меня, приоткрыв рот. – Так известно куда, сушат да в печь кладут.

Я невольно скривилась: неужели на этом готовят еду, потому что ни для чего другого печи здесь не нужны.

– А золу?

– А золу… кто куда, – пожал плечами управляющий.

– Сойдёт, – кивнула я. – Пусть рабочие после того, как закончат здесь, пройдутся по посёлку, соберут золы, сколько смогут, и складывают её… – я ненадолго задумалась, – например, рядом с теми засохшими кустами.

Кустарник рос на краю интересующего меня поля и должен был дать хоть какую-то защиту от ветра.

– И, как соберут, пусть листьями прикроют, – добавила я. – Чтоб не разлетелась раньше времени.

Старичок пошамкал губами, пару раз исподволь покосился на меня и наконец решился спросить:

– А зачем это?

Я взглянула на него прямо.

– Будем удобрять.

Кажется, управляющий так и не понял моих пояснений, но спорить не стал. В конце концов глава рода назначил меня на эти работы. Отец, правда, ни разу не говорил, что я могу раздавать указания, но и уточнять у него никто не станет.

Пусть я и женщина, но в отсутствие других представителей высокого рода моё право повелевать было неоспоримо.

Глава 13

Глава 13

Пока рабы собирали золу, мы с управляющим обошли другие посадки. Оказалось, что и возле моего дома разбит огород с зеленью и овощами. Располагался он в стороне, нужно было, немного не доходя до конюшен, свернуть направо. В эту сторону я ни разу не ходила, поэтому и его не заметила.

Небольшой участок возделываемой земли огораживал плетёный заборчик, по которому вились ветви какого-то ползучего растения, усыпанного крупными белыми цветами. Красиво, но несколько расточительно для этой местности: воду здесь берегли и использовать её на явно декоративное растение показалось мне странным.

В огороде снова работали невольники – я уже научилась отличать их по затасканной одежде, в прорехах и без вышивки, и обветренной, пропечённой на солнце коже. Женщина неопределённого возраста, девочка лет восьми и мальчик чуть помладше неторопливо пропалывали грядки.

Кажется, это первые дети-рабы, которых я увидела.

– Они тоже невольники? – решила всё-таки уточнить у старичка-управляющего.

– Да, – кивнул тот. – Это Банаф и её дети. – Похоже, старичок гордится тем, что знает всех здесь по именам, даже рабов. – Она была красавицей. Всё мечтала родить сына от господина из высокого рода. Да только ваш отец не польстился на таридку.

Управляющий как-то резко замолчал, и мне почудилась некая недосказанность в его словах.

– Так от кого же дети? – подумав, я всё же решилась задать этот вопрос.

Старичок обернулся, словно проверял, не подслушивает ли нас кто-нибудь, пошамкал губами, сплюнул.

– Да кто его знает. Рабыня всякое скажет, чтоб, значит, не быть рабыней-то.

Я задумчиво кивнула. Получается, если рабыня родит ребёнка от господина, её освобождают? От любого свободного человека или только от члена высокого рода?

Вопросов было много, но, пожалуй, не стоит задавать их управляющему, показывать ему своё невежество. Да и осталось неприятное чувство, будто он что-то не договаривал.

Мы подошли к Банаф, та настороженно следила за нами, и при этом руки её не прекращали своей работы, ощупывали землю перед собой, вырывали сорняки, ровняли грядку. Женщине не нужно было даже видеть растения, чтоб отличить культурные от самосада.

– Мир вам, – вежливо начала я.

Старичок покосился на меня с удивлением, рабыня испуганно замерла, словно мышка-полёвка перед змеёй. Я кашлянула, поняв, что сказала не то: где это видано, чтобы госпожа приветствовала рабыню!

– Найдётся здесь свободное место под грядку?

Женщина заторможенно кивнула, не отрывая от меня своих больших чёрных глаз.

– Покажешь?

Банаф медленно поднялась, суставы её при этом заметно хрустнули, поклонилась, а затем молча пошла меж рядов, постоянно оглядываясь на нас. В конце огорода, за небольшим, сложенным из веток и всякого хлама сарайчиком, нашлась полупустая грядка, засаженная тыквой.

Странно, зачем выращивать одно и то же растение на двух участках – я ведь уже видела тыкву на основном поле. Но, кажется, местные жители придерживались правила, чем бы раб ни занимался, лишь бы не бездельничал. Потому и не оставляли невольникам ни кусочка свободной земли, ни минуты свободного времени.

Я осмотрела участок: в широкие промежутки между тыквенными побегами вполне можно было уместить ещё несколько растений.

– Подойдёт, – кивнула я. – Чуть позже я принесу семена и научу, как за ними ухаживать.

Банаф слушала меня совсем без эмоций, ни одна мышца не двинулась на её лице, глаза смотрели безотрывно, но прочитать их выражение я не могла. Так и не дождавшись от женщины никакой реакции, я повернула к выходу. Управляющий посторонился, пропуская меня, и пошёл следом.

Посажу здесь какие-нибудь местные растения – не культурные, их и без того достаточно – но ведь должны быть и те, что адаптировались к жизни в песках. Такие, которые могут зацепиться корнями за непрочную, изменчивую поверхность, закрепить её.

Я вспоминала весь прошлый вечер и даже это утро. Теперь каждую свободную минуту я тратила на то, чтобы выудить из недр своей памяти любые знания, которые могут оказаться мне полезны.

Я вспомнила о растениях, способных своими корнями удерживать песок: саксаул, джузгун, кизильник, некоторые виды акаций, барбарис и можжевельник. Но что из этого растёт здесь?

К тому же, всё это кустарники или невысокие деревья – сколько времени пройдёт, пока я смогу вырастить из маленького саженца взрослое, сильное растение? А мне нужны быстрые результаты: не думаю, что моя семья даст мне время на обустройство оазиса и доказательство своей полезности.

Из быстрорастущих трав я помнила только ковыль и песчаные лилии, впрочем, любая трава имеет достаточно плотную систему корней и способна закрепить верхний слой песка. Но ей нужна защита от солнца, потому-то я и хотела высадить кустарники, а уже в их тени –растения поменьше.

Хотя думать об этом пока рано, для начала нужно разобраться в местной флоре. Что-то ведь здесь должно расти. Точно росло – до того, как мидар начали бездумно уничтожать деревья и кустарники: природа не терпит пустоты.

К тому времени, как мы с управляющим вернулись на общинное поле, неспешно обойдя весь посёлок и проверив посадки, рабы едва натаскали скромную горку золы – вёдер пять, не больше. Часть невольников уже устроились на отдых на узкой полоске тени от каменистого склона, но заметив нас, они встали и побрели в сторону домов.

Я почувствовала, как внутри ворочается глухое раздражение: даже сейчас, пойманные на горячем, эти люди не попытались изобразить хоть какую-то активность. Я понимаю, что требовать от них включённости странно – всё же они невольники, это не их поля, не их урожай и не их заботы. Но… наверное, я слишком наивна.

И, получается, рабов не подстёгивает даже страх перед хозяевами. А с другой стороны, что я могу им сделать? Наказать физически? – Я не пойду на такое, не смогу переступить себя. Оставить без ужина? – У них и так всего два приёма пищи в день, и судя по тощим, жилистым телам, едой их не балуют.

Я как тот погонщик без палки, не завёл хлыста – и бык не слушается. Или как волк без зубов: шкура, вроде, волчья, да только ни одной овцы не обижу, те лишь по привычке стороной обходят.

Что ж, значит буду постоянно следить за ходом работ сама – ничего лучше я сейчас придумать не могу. Или придумаю что-то другое: по истории моего прошлого мира рабский труд никогда не отличался производительностью. Человек хорошо работает только тогда, когда от этого зависит его жизнь или же себе во благо.

Управляющий прикрикнул на особо медлительных рабочих, замахал руками. А я только теперь заметила, что и он не использовал ничего, кроме крика. Никаких надсмотрщиков, бичей и прочего, что рисовало моё воображение. Память этого тела молчала, словно ситуация была вполне обычной, нормальной для этого мира.

– Почему они не уходят? – спросила я у управляющего.

– Почему не уходят? – удивился тот. – Вот же, пошли работать. Рабы, они же такие, высоко ценимая госпожа, пока никто над ними не стоит, ничего делать не будут.

– Это я понимаю. Просто… Почему они не уйдут отсюда, из оазиса? У них ведь нет никаких отличительных знаков, в новом месте никто не поймёт, что это раб.

– А куда они пойду? – усмехнулся старичок. – Посмотрите на них, это же тариды. Любой мидарец узнает в них раба, а беглого раба казнят. Ну или нашедший такого беглеца может его скрыть, себе оставить. Вот только будет ли у нового хозяина лучше? Да и старый, если разыщет да в суд пойдёт – кому нужны эти разбирательства? Кардавару дай, старому хозяину отступные дай, соседей умасли, чтоб, как собаки брехливые, по углам твоё имя не трепали. Нееее, – протянул управляющий, – лучше уж беглого раба сразу страже сдать или ближайшему коннику.

– Коннику? – зацепилась я за слово. Насколько я успела разобраться, отец как раз таковым числился.

– Да, они – первые приближённые царя. И хоть многие теперь не у власти, – старичок покосился на меня, – но особые права всё равно имеют. Мидар чтят первую конную тысячу, с которой когда-то Кирад Завоеватель покорил эти земли.

Я задумчиво покивала. Выходит, мы – потомки той самой первой тысячи, люди весьма уважаемые и даже, вот уж не ожидала, приближенные царя. Отчего тогда род наш влачит своё существование в этом маленьком оазисе, затерянном на краю пустыни и заносимом песками? Отчего мы в долгах?

Опять вопросы. Но хоть с рабами стало чуть более понятно, хотя и тут есть что уточнить.

– А если раб сбежит в другую страну?

– Да, как он сбежит? – управляющий аж руками всплеснул. – На границах крепости, на дорогах посты. Разве что прям по пустыне пойти к Чёрным землям народа кемет. Но одному, без верблюда, лошади, на худой конец, осла, такой путь не осилить. Нет, – грустно покачал головой мужчина, словно и вправду переживал за беглого раба, пустившегося в такое опасное путешествие.

– Им некуда идти, – поняла я.

Потому и нет нужды в надсмотрщиках, плетях и прочих знаках повиновения. Этим людям просто некуда деваться от своей судьбы: по внешнему виду любой узнает в них тарида, а тариды в этих краях могут быть только рабами.

– А как же ахериды?

– А что с ними? – Уставился на меня управляющий. – В наших краях их почти нет, они на севере, ближе к горам. А те, что здесь осели, живут себе тихонько: кто – под хозяином, кто – уже и сам по себе. Таким кшатра-ван или даже сам царь выдает табличку: свободные, значит, люди повелением самого, числа такого-то и такого-то месяца.

Я снова задумчиво покивала. В памяти не было чёткого представления о том, чем одно племя отличается от второго. Однако, в первый день, после своей несостоявшейся свадьбы, я уверенно опознала в лысом слуге у дверей спальни евнуха и ахерида. Выходит, последние больше похожи на нас, мидар, а тариды отличаются смуглой кожей и крупными чертами лица.

В голове всплыл образ чернокожего мужчины с широкими, словно вывернутыми губами и крупным носом – негр. Но нет, тариды выглядели куда тоньше и изящнее. По крайней мере, невольники оазиса были стройными, жилистыми, тонкокостными, да и кожа их, хоть и сожжённая солнцем до черноты, от настоящего чёрного цвета довольно далека. Скорее этакое кофе с молоком, где молока влили чуть ли не половину кружки.

Потянулись возвращающиеся из поселения невольники, кучка золы потихоньку росла, но очень уж медленно. Я заглянула в парочку корзин, в которых рабы переносили моё будущее удобрение, – ни одной полной.

– Набирайте корзины доверху, – возмутилась я. – Вы так до завтра их таскать будете.

Рабы безучастно отворачивались.

– Ты, – я ткнула в ближайшего ко мне невольника, – почему корзина пустая?

Тот упал на колени передо мной, наклонил голову к самой земле и молчал. Я начала злиться.

Рядом с первым невольником на колени упал другой. Этого раба я знала: он провожал меня с обедом к отцу в конюшни.

– Золы совсем мало, высоко ценимая госпожа, – сказал он, кланяясь, как и первый, до самой земли. – Многие семьи не хотят её отдавать.

– Почему? – я с удивлением обернулась к управляющему. – Какой им прок в золе да пепле?

Тот прежде, чем ответить, пожевал губы.

– Так они золу-то водой зальют, дадут ей настояться, а после, значит, этим раствором и вещи стирать можно, и мыло сделать, если с жиром смешать.

– Мыло? – переспросила я.

– Мыло, – кивнул старичок.

Никогда не задумывалась, из чего состоит мыло, но, получается, что здесь его делают из золы, а я пытаюсь её отобрать для своих, не понятных местным жителям нужд.

– Ладно, – сказала я, – пока раскидайте собранную золу по свободной земле, той, что оставили отдыхать под паром, и слегка перекопайте, смешайте с почвой, чтоб ветер не унёс.

А мне нужно поговорить с отцом, потому что дать распоряжение жителям посёлка может только глава рода.

Глава 14

Глава 14

Палящие лучи солнца, словно огненные стрелы, каскадом падали на камни. В воздух поднималось зыбкое марево, размывая очертания посёлка. Я пришла к старому колодцу, снова.

Я пыталась поговорить с отцом, подготовилась, всё продумала. Сходила в дом и выспросила у Мельперы разрешения отнести мужчинам еду: сегодня они снова работали в конюшнях и к обеду не вернулись. Я развернула скатерть, расставила снедь, я кивала и улыбалась, изо всех сил стараясь выглядеть приветливой и милой.

Да, условия были не идеальны: рядом с отцом всегда находился Дорэс, готовый высмеять любой мой поступок, обесценить любые мои слова и начинания. Но другой возможности я могла ждать очень долго, так что решила рискнуть.

Впрочем, как оказалось, Дорэсу даже не нужно было ничего говорить – отец и так не собирался меня слушать. Он даже не поднял свой взгляд от стола, пока я говорила.

Я рассказала о своей идее с золой, подробно всё пояснила, привела аргументы. Отец лишь в самом конце моей речи посмотрел на меня и молча махнул рукой, отсылая прочь. Я пыталась сказать что-то ещё, но слёзы сдавили мне горло, и вся моя тщательно спланированная речь рассыпалась, наткнувшись на стену отчуждения. А Дорэс посмотрел на меня с какой-то брезгливой жалостью и завёл с отцом разговор о закупке семян.

Не помню, как я дошла, не знаю, почему сюда. Я хотела есть и собиралась вернуться в дом, чтобы перекусить и переждать самую яростную жару. Но лишь здесь, на площадке у старого колодца, перед чёрными кругами мёртвых деревьев, сердце моё перестало оглушительно грохотать в ушах, а глаза немного прояснились.

Слёз больше не было – бесполезное разлитие воды в пустыне; разумных мыслей – тоже. Горькая обида жгла моё горло.

Молчание, поразившее меня перед лицом отца, протянуло свои ядовитые щупальца через голову, шею, грудь – по всему телу. Странное опустошение растеклось по кровеносным сосудам, словно токсин, впрыснутый под кожу чёрным скорпионом – отцовским безразличием. Оно обволокло меня, обездвижило. Оно требовало подчиниться, остолбенеть, ничего не делать, а взамен обещало пустоту, тишину, отсутствие боли.

Моё тело и мысли послушно замерли, оцепенели. Я вцепилась руками в каменный бортик, на котором сидела, и мерно покачивалась в единственно оставшемся мне, древнем ритме сердцебиения.

Не знаю, сколько прошло времени, просто в какой-то момент яд оцепенения отступил. Я смогла вздохнуть, почувствовать горячий, царапающий горло воздух, жалящие лучи солнца, свои чуть подрагивающие от напряжения пальцы. Я медленно разжала их и отняла от бортика – и только тогда ощутила впившиеся в левую ладонь мелкие камешки и крупицы мусора.

Отряхнула руки, подняла их, вгляделась в узор, нарисованный вмятинами и мелкими тёмными точками. Я поддела их ногтем и с удивлением узнала в крохотных чёрных комочках, выкатившихся на ладонь, семена. Осмотрелась: несколько зёрнышек упали на кабо и зацепились за вышивку и складки ткани, а на бортике прямо под моей левой рукой лежала целая горсть собранных кем-то, самых разнообразных семян.

Я аккуратно собрала их все, разложила на тёплой поверхности камня: крохотные чёрные и белые бисеринки; сухие, чуть сморщенные ядрышки цвета кофе; невесомые серые лепестки с едва заметным зернышком на полупрозрачном крае; вытянутые каплей бордовые, красные и фиолетовые гранулы – явно цветочные; небольшие жёлтые, коричневые, серые и зелёные семена трав.

Я немного нервно огляделась. Никто не стал бы их собирать: для дехкан они просто бесполезны. Никто из них даже не пришёл бы сюда, в проклятое место, и не оставил бы ровно там, где я обычно сижу, эту щепотку разномастных семян. Я знала это так же точно, как то, что солнце встаёт на востоке и заходит на западе. Как имена всех мидарских богов, которым следовало возносить славу и у кого просить о защите.

Боги не защитили этот край. Может, от того, что земля эта изначальна была для них чужой. Гордые покровители южных степей, изгнанные сюда своей неутолимой сестрой пустыней Заири[i] так и не смогли эту землю полюбить. Их привезли в эти края словно похищенную невесту, завёрнутую в ковры и шкуры, на крупе чужого коня, в тряской повозке, без должных ритуалов и почестей. Эта земля никогда не была им родной.

Я горько усмехнулась: выходит, пустыня отправилась вслед за своими сбежавшими родственниками и уже наступает им на пятки. Заири – жажда уже у врат их нового царства, а следом за ней придут и Тарви – голод, Нахатья – болезни и самый жестокий и подлый их брат Айшма[ii] – буйство, вдохновитель грабежей, насилий и убийств.

Я встала с облюбованного места, отошла к дальнему краю площадки. Отсюда можно было выглянуть за кромку скал, выстроившихся словно верная стража вокруг старого колодца.

От хребта вдоль посёлка шла недостроенная стена из сырцового кирпича, про которую мне недавно рассказывал Армин. А вдали расстилалось бесконечное песчаное море, подпирая свод неба горбатыми спинами своих гигантских китов и левиафанов. Самые мелкие волны одиночными бурунами накатывали на посёлок, будто разведчики, посланные осторожным военачальником. Победа его неизбежна, и потому он никуда не спешит, наступает медленно, степенно, наслаждаясь своей властью и смакуя страх обречённого врага.

На горизонте песчаные волны вырастали в огромные барханы. Один такой мог бы поглотить целый город, что ему наше скромное поселение? Вот с такой армией нам предстоит встретиться, и надежды на богов мало.

Я обошла площадку по кругу, внимательно осматривая холмы, скалы, тропинку к посёлку – любые места, где можно было бы спрятаться. Вернулась к каменному бортику, ставшему для меня скамьёй, снова огляделась. Быстро, но осторожно ссыпала найденные семена в платок.

Может, я не права, но думаю, дивы тоже не желают отдавать эти земли пустыне. С приходом песков оборвётся их и так едва тлеющая, призрачная жизнь. А значит, у нас общий враг. И семена, которые дивы мне дали, – не во вред, а в помощь.

Что ж, я проращу их и узнаю это точно.

Я не могу в одиночку противостоять пустыне, и дивы не могут – лишённые своих обиталищ, лишённые людской веры и силы. Ничтожный готов искать защиты даже у слабого. Может быть, две наших слабости объединятся во что-то новое, нечто, способное противостоять общей неизбежной беде. Как два минуса при сложении дают плюс.

Я поспешила в дом и до самого узерина – времени, когда солнце начинает свой осторожный спуск с небесного престола, пока не закатится алым шаром за горизонт, – просидела во внутреннем дворике.

Семена, высаженные в кадку с пальмой два дня назад, уже взошли, некоторые даже дали завязь первых листочков. Как по мне, слишком быстро, так что я решила следить за ними и дальше.

После того, как проверила старые посадки, я собрала небольшие глиняные горшочки, сходила к огородику Банаф и наполнила их принесённой оттуда землей. Высадила туда новые семена, утрамбовала, полила.

По моему приказу служанки теперь набирали воду для полива заранее и оставляли её на несколько часов греться, чтоб не травмировать молодые побеги и неокрепшие корни. Сейчас это оказалось как нельзя кстати.

После я досыпала земли и аккуратно, разбирая по сортам и размерам, рассадила по горшочкам полученные сегодня семена. Покрыла их тонким слоем почвы, долила воды и расставила горшочки так, чтоб хотя бы часть дня их прикрывали лёгкие ажурные тени, что отбрасывали растущие здесь небольшие пальмы.

Слуги обходили меня стороной, опустив глаза в пол и прижимаясь к стенам так, словно боялись соприкоснуться хоть краями одежд, так что бόльшую часть работы мне пришлось проделать самой.

Мельпера царила в рукодельной комнате. Иногда я слышала её густой, плотный голос: он переливался через край портика на втором этаже и стекал по стенам вниз, растворяясь в пространстве и падая на плиты внутреннего дворика тихой капелью из отдельных букв и особо ярких звуков. Лимира, как всегда, занималась детьми, пару раз она проходила мимо – то с младшим сынишкой, то с тарелками и чашками.

Сегодня никому не было до меня дела, и теперь меня это ни радовало, ни огорчало. А может, и то, и другое вместе. Я ещё не разобралась в мешанине своих чувств, где я-прошлая, убитая пренебрежением отца, горько переживала обиду, а я-нынешняя пылала праведным гневом и… тоже обидой.

Но чтобы идти вперёд, мне нужно было отодвинуть чувства и твёрдо решить, что сегодняшняя тишина и одиночество уместны и правильны. Мне придётся поверить в это и обещать себе никогда не сомневаться в принятом решении.

Моя маленькая подготовка к большой войне за собственную свободу и независимость проходила в молчании и отчуждении.

Разве не этого хотела моя семья? Отец желал, чтобы я как послушная дочь оставалась незаметна, почтительна и удобна. Брат – чтобы я оставалась молчаливым товаром, удачным предметом для торга, который решит его проблемы ценой, которую платить не ему. Для матери я была продолжением её самой и в этой роли должна была умилостивить отца и брата, стать прекрасной дочерью, хорошей женой, хозяйкой и матерью. Даже слуги и рабы предпочли бы, чтоб юная госпожа была молчалива и незаметна: меньше указаний – меньше работы.

Я не вижу смысла спорить. Внутренне я уже согласилась молчать. Но это было совсем не то молчание, которого все ждут от меня. В моей тишине не было покорности, там зрела буря, там ковалось оружие для всех моих будущих войн: маленьких и больших.

Все эти люди вокруг меня, я понимала их: их мысли, их вера и то, во что они никогда не уверуют, их язык, ритуалы, проклятия, меры счёта и то, что они возлагают на чаши своих весов, выбор, что они делают, и слова, которыми этот выбор оправдывают, их представления о мире и общая память – всё это было также и частью меня.

Но не только это. Новое знание, новая память, новый способ мыслить и делать. Совершать поступки. Выбирать важное для себя и отвергать ненужное. То, чего лишена была Медара из прошлого, то, о чём она и не мечтала, просто потому что не знала о существовании таких возможностей. Границы, определённые этим миром для неё, для всех этих людей, больше не сковывали меня.

Преградой оставался лишь страх.

Я помню, что наказание за святотатство – утопление в пепле. Биби рассказывала нам, впечатлительным детям, про эту казнь.

Осуждённого сбрасывали вниз с платформы в огромную башню высотой в 50 локтей[iii]. Всё пространство внутри неё заполняли пеплом, а внизу устанавливали большие, свободно движущиеся колёса. Человек задевал эти колёса, а они перемешивали пепел, поднимая вверх липкие, жирные, чёрные облака, которые оседали в лёгких, забивали их прахом, пока несчастный окончательно не терял способности дышать.

Медленная и мучительная смерть. Так, заняв трон отца, царь Охон убил своего брата, посмевшего, как и сам он, заявить права на престол. Так убивали магушей, посягнувших на незыблемость веры, и клятвопреступников, совершивших измену царю и государству.

Если кто-нибудь узнает, что я приняла помощь от дивов, – нет, меня не повезут в Парасарх, чтобы сбросить в башню пепла – велика честь для деревенской дурочки! Меня убьют здесь, тихо и незаметно, чтобы никто из соседей не узнал о позоре высокого рода.

Отец сам придушит меня тонким шёлковым шарфом, а брат закопает где-нибудь в пустыне, как поражённую заразной болезнью скотину. Мать ни слезинки не прольёт о своей никудышной дочери, только не днём, не при других. А бабушка вычеркнет моё имя из родовых хроник, запретит Камбизе и младшим детям произносить его, вспоминать обо мне и плакать.

Слёзы – лишь бесполезное разлитие воды в пустыне.

[i] Заири – жажда, одна из 7-и тёмных сил, созданных в противовес 7-и великим светлым сущностям.

[ii] Тарви, Нахатья и Айшма – имена тёмных сущностей из древнеперсидского пантеона.

[iii] Чуть больше 20 метров

Глава 15

Глава 15

Вечером я проверила проделанную за день работу.

Управляющий действительно выделил мне двух рабочих и даже сам отправил их на поиски подходящего для плетня кустарника. Золу на полях раскидали и перекопали, но собранного едва хватило на шестую часть земли, которую я наметила под такое удобрение.

В финиковой роще я увидела, ка рабы под надзором управляющего собирают мусор: сухие листья, ветки, шелуху и сорняки – и пошла за ними. Вереница невольников относила всё это к большому оврагу на краю посёлка и туда же скидывала. Пахло здесь соответствующе.

Управляющий увязался следом за мной, семенил, лебезил, что-то рассказывал. Я его почти не слушала, только кивала и поддакивала в нужных местах.

– Пойдёмте отсюда, высоко ценимая госпожа, – причитал старичок. – Не нужно это, чтобы девушка высокого рода в таких местах прогуливалась.

– Что вы делаете с этим мусором? – я повернулась к нему всем телом.

– Делаю... что? – Старичок управляющий вытаращил на меня свои влажные, мутные, будто выцветшие на солнце глаза и открыл рот.

– Что вы с ним делаете? – медленно, по словам повторила я и для наглядности ткнула рукой в кучу мусора в овраге.

– Ни-ничего не делаю, – заикнулся управляющий.

– Ясно.

Я зажала нос, сделала ещё пару шагов в сторону оврага. Управляющий за моей спиной испуганно зашипел, словно безопасная змея медянка, что угрожает хищнику в попытке сойти за ядовитую гадюку и отогнать его от своей кладки.

За грудами наваленного относительно недавно мусора невозможно было разглядеть дно оврага или более ранние слои. Кучи веток, листьев, соломы, травы, тростника перемежались остатками какой-то еды, огрызками, черепками, камнями и ещё невесть чем. В пальмовых листьях копошились крупные жуки с блестящими чёрными панцирями и жирные белые гусеницы с кольчатыми телами. От ямы тянуло запахом испражнений и аммиаком, кажется, сюда сливают ещё и ночные горшки.

Я отвернулась от кучи, отошла, вдохнула через рот. Управляющий облегчённо выдохнул.

– Давно сюда сваливают мусор? – спросила я у него, когда мы оказались на полпути к роще и густой дух перегнивших отходов, фекалий и мочи немного отстал.

Управляющий покивал головой.

– Давненько.

Я прикинула, что под слоем новых отбросов, наверняка, настоящие залежи отличного перегноя, что в условиях пустыни можно приравнять к золотой жиле или роднику чистой воды, бьющему прямо из песков. Однако, отправить рабов разгребать эту кучу… гуано было бы слишком жестоко.

Я действительно обдумала эту мысль, повертела её так и этак, представила – скривилась и покачала головой. «Не жди от других того, что не можешь сделать сама», – говорил мой отец из прошлой жизни. Хотя вспомнила я эти слова крайне не вовремя.

Вредная штука – память. Когда нужно, молчит, а когда не нужно – лучше б и не вспоминала.

– Стоп! – Меня озарило новое воспоминание. – Разворачивайте людей, – не терпящим возражения тоном приказала я управляющему.

Мне нужны были большие бочки, или кувшины, или другие полукруглые ёмкости. Этим я и озадачила управляющего. А пока он суетился, обходя хозяйственные постройки и рассылая по посёлку невольников, я устроилась под пальмой, чтобы немного подумать.

Я вспоминала дачу, тоже оставшуюся в прошлой жизни, золотой свет сквозь ярко-зелёные листья, стелющиеся яблони. А ещё небольшой двухэтажный дом из красного кирпича с крышей из коричневого котыпала. Посадками заведовал дедушка: у него и образование было – доктор сельскохозяйственных наук, профессор и академик (последнее слово мне по-прежнему ничего не говорило, но помнила я его чётко).

Наши соседи по дачному поселку копали компостные ямы, сгружали туда ботву, сорняки, подгнившие плоды и пищевые отходы. На зиму ямы закапывали, а через три-четыре года возвращались к ним и доставали оттуда готовый перегной.

Но дедушка нашёл способ лучше и быстрее. Он использовал для этого старую бочку, в нижней части просверлил небольшие отверстия для воздуха, сверху клал те же отходы. Весь такой мусор дедушка старательно измельчал, даже купил для этого специальный агрегат, который глох с завидной регулярностью: день работы, семь дней поломки.

И самое важное – каждые одну-две недели дедушка переворачивал свою бочку, чтобы перемешать содержимое, дать доступ воздуха ко всем слоям будущего компоста и чтобы слои эти не слёживались, а перегнивали равномерно и постоянно.

Я решила соорудить что-то похожее. Конечно, деревянную или железную бочку здесь не найти, но можно попробовать заменить её глиняной тарой, некоторые амфоры имели весьма впечатляющий размер.

Отверстия мне сделать нечем, к тому же это нарушит целостность оболочки и кувшин может треснуть или разбиться. Так что попробую просто уменьшить количество отходов внутри, чтобы при перемешивании воздух поступал во все слои.

Управляющий вернулся нескоро, за его спиной четверо рабов, суетясь и мешая друг другу, осторожно перекатывали большой кувшин для вина. Днище его было конусообразным, отчего поставить кувшин вертикально становилось невыполнимой задачей, разве что вкопать его в землю. Но мне это и не нужно. Кроме того, широкое горлышко как нельзя лучше подходило для моего плана.

По раздутому глиняному телу тянулись ровные швы, словно кувшин собирали из отдельных, плотно подогнанных друг к другу полосок. Кажется, такие амфоры использовали для приготовления вина, о чём я и спросила управляющего.

– Всё верно, высоко ценимая госпожа Медара, – даже с каким-то уважением сказал он. – Это и был винный кувшин, да только вот неудача, – старичок обежал вокруг тары, прикрикнул на рабов, чтобы те повернули бочкообразное туловище нужной стороной.

Кувшин сделал ещё пол-оборота в мою сторону и предстал своим щербатым, потемневшим боком. Небольшой, особенно по сравнению с тучным глиняным телом, скол зиял будто рана, три чёрные трещины расходились от него в стороны.

Похоже, кувшин ставили поврежденным боком в землю и от этого разница между глянцевой, поблескивающей, ровненькой стороной и потускневшей, шершавой, затемненной чернозёмом и надтреснутой была столь заметна. Будто прекрасное в профиль лицо оборачивалось к тебе анфас и вдруг обнаруживало ужасный шрам, уродующий внешность.

– Вот, – указал управляющий на скол, словно я могла его не заметить. – Для вина больше не годится.

Зато сгодится для компоста.

Я кивнула. По моей указке кувшин установили на краю рощи, где пальмы стояли уже не так часто, чтоб между ними можно было прокатить кувшин. Затем я заставила перенести все отходы, что до этого стаскивали в овраг, сюда, ближе к кувшину.

Точных пропорций для создания идеального компоста я, конечно, не помнила, но логика подсказывала, что нужно сухой мусор мешать с зелёным: там разные вещества.

Сначала под моим руководством рабы закинули в кувшин траву, потом слой высохших листьев, при этом толстые пальмовые я заставила рвать на более мелкие кусочки. Ровнять пришлось кривоватыми деревянными вилами и просто длинными палками: ничего похожего на грабли не нашлось.

Третьим слоем я насыпала немного земли, чтобы живые бактерии и микроорганизмы ускорили образование компоста. Потом мы повторили всё ещё насколько раз, пока кувшин не заполнился примерно на треть.

Только тут я сообразила, что нужно было укладывать его немного под углом, чтобы горлышко оказалось выше от земли: так бы влезло больше. Но сейчас уже поздно что-то менять: я не хочу перемешивать с таким трудом уложенные слои, разве что через несколько дней, чтоб обеспечить доступ воздуха к нижним.

Я с удовлетворением осмотрела проделанную работу. Одного кувшина явно не достаточно, но он поможет мне сдвинуться с мёртвой точки, и самое главное – сдвинуть мышление других. Но это, конечно, если я смогу представить им быстрые результаты.

Как я помнила, дедушка очень плохо отзывался о компостных ямах. Вроде бы, в них нормально перегнивают только верхние 30 сантиметров, а остальные могут просто скиснуть без пользы. Куда удачнее компостные кучи, но их нужно периодически перекладывать и в этом жарком сухом климате придётся поливать.

Захотят ли местные тратить драгоценную воду на бесполезный с их точки зрения мусор?

Я пожала плечами и приказала складывать весь мусор с полей и рощи в небольшие кучи. Разметила места под них, попросила управляющего придумать какие-нибудь ограждения, ещё раз объяснила, что мусор лучше измельчать. Мутные рыбьи глаза рабов остались безучастными, управляющий не скрывал недоумения.

Буду наведываться сюда каждый день и проверять, как исполняют мои указания. С этими мыслями я побрела домой.

Солнце уже наполовину закатилось за край мира. Красные, розовые, лиловые всполохи растекались по небу и сползали на землю, расцвечивая пески в невероятные цвета: багряно-золотой, карминно-золотой, золотисто-лилово-фиолетово-пурпурный, оранжевый с золотыми искрами. Пустыня сверкала будто сокровищница шахиншаха[i], такая же прекрасная и смертоносная для любого, кто забредёт туда без должной подготовки. А впрочем, и для подготовленных – кто даст гарантии, что тебе улыбнётся удача и ты вернёшься?

Я отвела взгляд от далёких барханов и сосредоточилась на своих планах.

С утра проверить семена во внутреннем дворике, затем пройти по деревне и собрать золу – раз уж отец мне не помогает, справлюсь сама. Проследить, чтобы удобрения вносили на поле, а мусор убирали в компостные кучи.

Я уже убедилась, что рабы делают ровно столько, сколько от них требуют, и ровно тогда, когда на них смотрят.

Я могла жалеть их, могла подкармливать, могла окрестить себя чудовищем, использующим чужой труд. Чего я точно не могла, так это реально что-то изменить в чужой жизни, мне и своя-то была неподвластна. И сейчас в борьбе за место под солнцем (местные жители так бы никогда не сказали: для них это прозвучит как очередная изощрённая казнь) мне приходится использовать все имеющиеся ресурсы.

И при этом всём та часть меня, которую я называла Медарой-из-прошлого, вообще не видела в рабском труде ничего… просто ничего. Это была такая же неотъемлемая часть её-моей жизни, как лепёшки с молоком по утрам, рукоделие или сказки биби.

Ещё совсем недавно я переживала, что почти ничего не помню, сейчас же я бы хотела помнить намного меньше. Все её-мои-наши истории роились в моей голове, стучали в виски и в макушку, требовали внимания. Но стоило только начать о них думать, они всплывали все разом, словно рвущееся в приоткрытую дверцу загона стадо, толкались и смешивались, создавая чудовищную неразбериху.

Я помню, что Дорэс однажды полез на дерево, сорвался и упал, подвернув себе ногу, а отец перекинул его через колено и долго шлёпал прямо там, у старого колодца, и прямо так, с больной, набухающей щиколоткой.

Или это был соседский мальчишка, полезший на тополь, и его отец…

Я помню, как мама учила меня делать первые стежки и хвалила, когда у меня получалось – а так было почти всегда. Ещё она показывала мне, как правильно включать газ, мне нравился огонь, и я всё пыталась провести рукой над голубым пламенем так, чтобы не обжечься. А мама объясняла, что в верхней части огненного лепестка, так, где его цвет переходит из оранжевого в голубой, а после и в белый, температура самая высокая, поэтому проще сунуть руку в огонь, чем удержать её над пламенем.

Я тогда рассмеялась и действительно сунула руку в огонь. А мама схватила и вытащила её почти сразу, в тот удивительно точный момент, когда я уже успела восхититься собственной смелостью, но ещё не успела осознать боль. Потом мама держала мою ладонь под холодной водой, льющейся тонкой струйкой из крана, и наносила на обожженную кожу какую-то мазь, пахнущую мятой и облепихой.

Я помнила детские игры: городки, скакалку и классики – а ещё свою любимую игрушку – набитую соломой тряпичную куклу с нарисованными углём глазами, для которой я шила крохотные платьишки и шаровары.

Воспоминания роились и путались, бабушкины легенды перетекали в сказки народов мира – и джинн вместо того, чтоб растерзать неосторожного путника, исполнял три его желания, богатырь Рустам побеждал Белого дива и Черномора, а большая рыба, выпущенная человеком в море, спасала его и сажала на волшебную печь, которая почему-то служила средством передвижения.

Я решительно отодвинула рой воспоминаний и закрыла невидимую заслонку в своей голове. Мне нужно что-то полезное: растения, борьба с пустыней, почва, земледелие, орошение.

Я подбирала слова, на которых нужно сосредоточиться, словно ключевые запросы для всемирной сети. Только поиск мне предстоит провести в собственной голове, в моей ненадёжной памяти.

[i] Шахиншах – царь царей.

Глава 16

Глава 16

Дни потянулись один за другим, неотличимые друг от друга. До завтрака я ухаживала за своими саженцами в горшочках, после проверяла поля и рощу. Взяв в сопровождение пару рабов с корзинами, обходила дома в поисках золы. Самый знойной час проводила во внутреннем дворике, а ближе к вечеру снова следила за работами и бродила по окрестностям, изучая околопустынную флору.

В таких прогулках я присоединялась к тем рабам, что мне выделил управляющий для создания плетёного ограждения у полей. В поисках материала им пришлось забираться довольно далеко, так что я брала из общинного хлева пару мулов: на одном ехала сама, а второго нагружали связками найденных веток.

Медленно, но верно плетень у полей рос.

А ещё меня не оставляла мысль найти что-то полезное, какие-нибудь кустарники, деревья или травы, способные закреплять пески. И я действительно их нашла.

На границе песчаного моря цеплялось за жизнь несколько низкорослых кустарников, состоящих из одних лишь тонких зеленых веточек, что топорщились и торчали в стороны, будто метёлки. При ближайшем рассмотрении веточки оказались тонкими плотными листьями, суженными до такой степени, что больше напоминали хвою. Само растение было хоть и разлапистым, но держалось на одном толстом корне, уходящем глубоко вниз.

Рассадить с помощью отростков от корня не получится, но у меня был и другой вариант.

В последние дни я сосредоточенно вспоминала всё, что касалось земледелия, и это принесло свои плоды. Я заранее подготовила в огородике Банаф отдельную грядку для укоренения черенков, на дно приказала положить навоз. Мне отдали не до конца перепревший, но так даже лучше: он будет разлагаться и подогревать грунт. Поверх него уложили слой плодородной земли, смешанной с песком, и заготовили сухую траву и листья для мульчирования. Я рассчитывала, что укрытая от прямых солнечных лучей почва будет лучше сохранять влагу.

Ещё я заранее распорядилась сделать несколько глиняных ваз самой простой формы, но не обжигать. Их я планировала вкопать в землю рядом с моими саженцами так, чтоб наружу торчало только горлышко – в него будет заливаться вода, которая станет постепенно просачиваться через необожженную глину и питать корни. Так я добьюсь сохранения постоянной влажности, а это поможет моим растениям быстрее развиться.

Только после всех приготовлений я смогла собрать посадочный материал. Выбирала молодые, ещё не одеревеневший ветви, острым серповидным ножом делала аккуратный срез и передавала черенок рабу, который таскал за мной кожаное ведро и укладывал туда мою сегодняшнюю добычу.

Работали мы ранним утром, ещё до завтрака, пока солнце не вошло в полную силу, и старались сделать всё быстро (я старалась, невольник, как обычно, делал ровно столько, сколько требуется, чтоб его не подгоняли окриками и зуботычинами).

До вечера я поставила срезанные ветви в вазу с водой, а в грунт высадила уже при остывающем солнце.

Но даже и так спустя пару дней стало понятно, что прижилась едва ли половина.

Я осмотрела и рассортировала саженцы – на первый взгляд, ничто не отличало погибшие растения от выживших. Какие-то ветки были короче, какие-то моложе и зеленее – найти закономерность я так и не смогла.

Ладно, попробуем ещё раз.

Кстати, первые семена, что я получила от дивов, проросли и укрепились, теперь это были вполне устойчивые растения. Я тоже пересадила их в отдельный горшочек, но какой-то особой пользы в них пока не увидела – просто трава. Хотя если высадить её под кустарники, в разреженной тени их ветвей, и помочь прижиться, эта трава создаст плотную сеть из корней, которая укрепит и свяжет зыбкую песчаную почву.

К тому же, мне всё ещё кажется, что семена проросли слишком быстро, но, может, так со всеми местными растениями? Сравнить мне пока не с чем.

Банаф и её дети помогли мне убрать погибшие черенки джузгуна, сделали новые лунки. Я заранее приготовила нож и распорядилась о сопровождении.

На этот раз за мной увязался управляющий, заглядывал через плечо, цокал языком, таращил глаза, но ничего не спрашивал, хотя я видела, что его так и распирает от любопытства.

Наконец, старичок не выдержал:

– А что это вы с ними делаете?

– Режу, – просто ответила я.

Управляющий пожевал губами, чуть ли не пританцовывая вокруг меня.

– А зачем?

Похоже, проще один раз объяснить, чем терпеть его навязчивое внимание.

– У этого куста один длинный корень, если его обрубить, растение завянет. А мне нужно много таких растений. Поэтому я буду его размножать с помощью веток.

Старичок полупал глазами, отчего его лицо приобрело выражение какой-то детской обиды, а потом вдруг просиял.

– Это же джузгун! Он бесполезен: у него нет ни плодов, ни цветов.

Кажется, мужчина решил, что глупая девчонка (сегодня я в её роли) приняла этот кустарник за какое-то другое растение, плодоносящее или, на худой конец, декоративное.

– Эти кусты отлично приспособились к пустыне, – терпеливо начала объяснять я. – Смотрите, узкие листья – на такие попадает меньше солнечных лучей, при этом они плотные и толстые – хорошо сохраняют влагу. Корень уходит глубоко вниз, чтобы достать до подземных вод. И вот ещё, – я не сдержала победной улыбки, – вокруг него намело песка, а в тени, присмотритесь, прямо под ветками растёт трава.

Управляющий послушно склонился и даже поднял ветви, чтоб разглядеть получше. Травы было совсем немного, она пожухла, пожелтела, но всё же держалась, в отличие от таких же кочек на открытой местности, от которых остались лишь белёсые, иссушённые солнцем нити.

Старичок что-то промычал, покивал головой, но кажется, так ничего и не понял.

– Кустарник задерживает движение песка, в тени от листьев, хоть её совсем немного, растёт трава, – как маленькому объясняла я. – Трава формирует подушку из корней и сухих листьев – и это тоже мешает песку двигаться. В итоге несколько таких кустарников могут остановить небольшой бархан.

Управляющий перевёл взгляд вдаль, туда, где высились неохватными громадами горы песка. Поцокал языком, пошамкал губами.

– Бархан просто засыплет такой мелкий кустик. Наступит и даже не заметит. Если пустыня придёт сюда… – он замолчал, словно давая мне возможность самой представить последствия.

– Когда, – я с вызовом взглянула в его глаза. Они удивлённо «лупнули» мне в ответ. – Не если, а когда, господин Армин.

Я видела, что управляющий хочет возразить, но не имела ни малейшего желания затевать этот спор. Если человек желает обмануться, он это сделает, мешать ему – бесполезная трата сил. Я просто отвернулась и направилась к следующему кусту, оставив управляющего с его возражениями позади.

Старичок потоптался на месте ещё некоторое время, а после развернулся и пошёл обратно в посёлок. В его неровной, прыгающей походке мне чудилось что-то недоброе.

***

На этот раз я не стала задерживаться, да и саженцев мне нужно было куда меньше.

В этот час посёлок выглядел как иллюстрация к одной из сказок бабушки Даны: яркая зелень пальм на фоне оранжевых глинобитных стен и яркий лоскуток синего озера за ними, бескрайнее голубое небо и серые росчерки гор по краю. Соломенные крыши убогоньких хижин под лучами утреннего солнца казались покрытыми позолотой, словно купола христианских храмов. Стояла тишина: жители разошлись по своим будничным делам.

У одной из таких лачуг сидела на крыльце и перебирала пучки соломы бедно одетая старуха. Она отделяла от лежащих перед ней тюков пучки соломы, перебирала их – одни откидывала в сторону, в неаккуратную кучу, а другие складывала ровными стопками, связывала в новые тюки. Сухие стебли шелестели в её узловатых пальцах, двигающихся с такой сосредоточенной медлительностью, будто они пересчитывали дни.

Золотые лучики бегали по соломенным прядям, рисуя понятный только им узор. Я невольно засмотрелась, подошла ближе. Старуха подняла на меня серые выцветшие глаза:

– Ты – дочь главы, – утвердительно сказала она.

– Да, – выдохнула я, не отрывая глаз от полотна, что сплетали прямо передо мной умелые пальцы, двигающиеся словно сами по себе.

– Ты ходила тут с рабами и управляющим. Что дочь высокого рода делает на нашей всеми забытой окраине?

Я присела рядом, прямо на ступени, старуха покосилась на меня, но ничего не сказала.

– Зачем вы их перебираете?

Старуха усмехнулась, обнажив редкие жёлтые зубы.

– Кровлю менять будем: эта уже вся прогнила. Благо, соломы здесь хватает.

Она протянула мне один стебель. Он был сухим, коротким и чуть пружинил под пальцами, внутри чувствовалась упругая сердцевина.

И тут меня словно ударило.

Я вспомнила. Мы разбирали это в институте, методы борьбы с засухой в Сахеле[i], зернистое видео ужасного качества, где местные жители – такие же, как эта старуха – рыли в земле небольшие ямки и укладывали на дно старую солому. А ещё раскладывали её по земле ровными полосками, а после втыкали штык лопаты посередине, разламывая длинные стебли пополам и вкапывая их в глубину. Кажется, даже придумали трактор, делающий эту работу за людей.

Делали это не для того, чтоб удобрить почву, хотя прелая солома и тут пригодится, но основной целью было задержать воду. Дожди в тех краях короткие и редкие, вода не успевает впитаться в землю, а просто стекает по твёрдой корке, уходит в никуда. А такие ямки и линии барьеров из соломы работают как ловушки. На дне, под прелыми стеблями скапливается вода, до которой не доберется злое солнце.

Солома будет держать влагу неделями, вокруг ямки станут прорастать семена, которые лежали в земле годами.

Я медленно провела пальцем по сухому стеблю, обернулась на кучу отбракованных старухой прядей.

Здесь, в оазисе, воды больше, чем в Сахеле, но африканцы боролись с тем же опустыниванием, что у нас, – и боролись успешно. Твёрдая корка земли, покрытая трещинами солнечным ожогов, ветер, выдувающий последнюю влагу. Даже джузгун с его длинными корнями не успевал ухватить то, что скатывалось в глубину, безвозвратно уходило в песок.

Я решительно встала, последний раз взглянула на сухой стебель в моей руке.

– Вам нужна эта солома? – кивнула на кучу отбракованного материала.

– Зачем бы она мне? –старуха насторожилась, но в голосе её звучало, скорее, любопытство, чем страх.

– Значит я могу её забрать? – с нажимом сказала я.

– Забирай, – старуха пожала плечами, – мне же легче. Только нести будешь сама. И мешок возьми.

Она отвернулась, словно потеряв ко мне всякий интерес, но я видела, что её живые пальцы чуть подрагивали и немного изменили рисунок своего монотонного плетения.

– Мне нужно много старой соломы. У вас будет ещё?

Старуха не ответила, она поднялась, отряхнула юбку и вдруг взяла меня за локоть, её пальцы оказались неожиданно сильными, но боли не причиняли.

– Что ты задумала?

Я показала свободной рукой за околицу, туда, где начиналась бугристая, выжженная равнина с редкими кустами джузгуна.

– Смотрите, – требовательно сказала я. – Здесь даже трава не растёт.

– Мы знаем. Уже много лет так.

– И пески с каждым годом всё ближе и ближе, так ведь?

Старуха посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.

– И ты знаешь, как это исправить?

Я вглядывалась в её лицо – стоит ли говорить? Если даже отец и управляющий не поняли. Никто из тех, кому я говорила, не услышал. Лицо было коричневым и морщинистым, как эта высохшая земля, но в выцветших глазах горел огонь, которого я не заметила раньше.

Я кивнула, медленно, осторожно.

Старуха хмыкнула и отпустила мой локоть.

– Ты говорила Армину про кусты джузгуна. – Я снова кивнула, а про себя удивилась – быстро же здесь распространяются новости. – Он возвращался задумчивый и злой. Армин не любит, когда кто-то знает больше него. Особенно молодые. Особенно женщины.

Пришёл мой черёд пожимать плечами.

– Никто не любит. Я не хотела его обидеть.

Старуха махнула рукой – что было, то уже произошло.

– Присылай своих рабов за соломой. И завтра тоже – мы ещё соберём.

Она отвернулась и пошла к хижине, тяжело опустилась на крыльцо и снова принялась перебирать тюки соломы. А я аккуратно бросила сухой стебелёк в кучу моей будущей органики, подозвала раба, что ожидал меня с корзиной веток в тени за углом, и отправилась домой.

В голове уже выстраивалась схема: аккуратные ряды ямок, одна за другой, по дуге там, где ветер ломает бархан. И кусты джузгуна выстроятся ему навстречу, словно передовые отряды моей маленькой армии. Ловушки для воды, выстеленные прелой органикой, и трава, которую я посажу позже. А ещё семена, которые спят в сухой земле годами.

Все эти маленькие вещи сейчас казались мне кирпичиками в большой стене, что я медленно, почти незаметно начала возводить против пустыни. Отец не достроил свою стену из сырцового кирпича, посмотрим, смогу ли я. Уверена, что смогу.

[i] Сахель – засушливая область в Африке, на границе с Сахарой

Глава 17

Вечером Банаф и её дети снова рассадили подготовленные мной ветви джузгуна в лунки рядом с закопанными в землю кувшинами. Я стояла чуть поодаль, наблюдая за работой, но почти не вмешивалась: эти работники на удивление быстро схватывали то, что я им показывала, и делали всё с тихой бережностью и точностью.

Я попросила зайти ко мне завтра после рассвета сына Банаф. Его звали Ардаширом, и я увидела в этом хорошее предзнаменование: его имя можно переводилось как «благая весть». Раз уж эта семья так хорошо управляется с растениями, пусть помогают мне и дальше – у меня большие планы. Для начала пересажу ростки из второй партии семян дивов сюда: почему-то в огородике Банаф мне за них спокойнее, чем дома.

Ещё нужно снова сходить к старому колодцу, проверить, не появились ли там новые семена. А пока я направилась в пальмовую рощу, к управляющему.

Рабы отдыхали, вольготно расположившись под пальмами и прямо у компостных куч, словно они завалились прямо там, где их застала внезапная передышка. Кто-то сидел, опустив голову, кто-то лежал на боку, подперев щеку ладонью и все они казались частью одного большого, уставшего тела.

Управляющего нигде не было, и никто не мог мне сказать, куда он ушёл. Тогда я окликнула невольников, попросила взять инструменты и пойти со мной. Люди зашевелились неохотно, лениво, как вода в застоявшемся арыке: дальние делали вид, что не слышат, один подхватил брошенные неподалёку мешки и побрёл в другую сторону, будто вспомнил про недоделанную работу.

Но и совсем проигнорировать госпожу рабы не могли. Первым ко мне подошёл старый знакомый, тот самый, что провожал меня в конюшни с обедом, да и после я встречала его уже несколько раз.

– Как тебя зовут? – спросила я.

Невольник моргнул, удивлённо посмотрел на меня, но быстро взял себя в руки.

– Мурад, высоко ценимая госпожа, – поклонился он.

– Хорошо, Мурад. Я запомню.

Другие рабы, приободрённые вниманием к одному из них, зашевелились быстрее.

Я отобрала пятерых, осмотрела их орудия труда: примитивные мотыги, цепы и палки – и повела свой маленький отряд за околицу, туда, где пальмы уступали место бугристой выжженной равнине. Мы остановились у почти невидимой кромки, за которой песок медленно наползал на сухую, потрескавшуюся землю, словно пытаясь укрыть её раненое тело от новых ударов солнца.

Я оглядела фронт работ – вот здесь, по дуге, опоясывающей зарождающийся бархан, за небольшими кустиками дикорастущего джузгуна, что встал первой линией обороны. Ямка за ямкой, словно чётки, нанизанные на нить.

– Копайте здесь, – сказала я, очертив рукой дугу. – Маленькие ямки глубиной в ладонь. Расстояние между ними ­– шаг.

Рабы топтались на месте. Первым опять оказался Мурад, он взял мотыгу, примерился и с силой воткнул её в окаменевшую землю. Следом потянулись другие, медленно, неохотно, но без лишних слов. Я поправила у двоих расстояние, поставила их так, как нужно мне, и следила за тем, чтоб ямки получались примерно одного размера. Дело пошло.

Земля поддавалась с неохотой, сухая, слежавшаяся будто камень. Удары мотыг звучали глухо и мерно, и было в этом ритме что-то успокаивающее. Потом, когда первые ямки были готовы, я отправила Мурада за мешками, показала хижину, у которой встретила утром ту старуху с соломой. Её оказалось даже больше, чем я рассчитывала, пришлось сходить ещё раз.

– Стелите на дно, – велела я. – Слой потолще, чтобы вода не уходила в песок.

Пара невольников принялись укладывать солому, остальные продолжали копать, потом они менялись.

До заката мы подготовили две линии таких лунок. Я отошла подальше, оглядела выполненную работу. Скудная бугристая равнина, растрёпанные кустарники и две неровные дуги ямок, пятнающие лицо земли, словно оспины, – они казались мне прекрасными. Как мелкий и точный узор мастерицы, который я-нынешняя ни за что не смогла бы вышить на полотне. Зато смогла создать его на земле.

Мне чудилось, что даже ветер, свободно гуляющий над равниной, замедлял свой бег над моими ямками, задерживался, словно принюхиваясь и присматриваясь.

Мы вернулись в посёлок в сумерках. Длинные синие тени бежали впереди нас, молчаливо провозглашая мой триумф. Я отпустила рабов на полпути и пошла одна, чувствуя приятную тяжесть в ногах и лёгкость в груди. Сегодняшний день был добрым.

Но первое, что я увидела, переступив порог дома, отца. Он сидел на диванчике, который, похоже, принесли сюда как раз ради этого, и лицо его было тёмным, будто туча.

– Дочь, – голос отца был тягучим и вязким, как смола. В нём не было ни капли тепла. – Подойди.

Я сделала пару шагов навстречу, но отец вдруг встал и направился в столовую. Я растерялась, не знала, что мне делать, вся моя недавняя уверенность исчезла без следа, испарилась, будто капля воды на солнце. Паника поднималась из глубин, из той части меня, о которой я уже почти забыла.

– Быстрее, – недовольный голос из столовой щелкнул, будто кнут.

Я дёрнулась, как от удара, и пошла на негнущихся ногах туда, где ждал меня отец. Встала в трёх шагах, опустила голову, как послушная дочь. Отец молчал.

Тишина сгущалась с каждым мгновением так, что скоро мне стало трудно дышать.

– Что ты делаешь? – В тишине слова отца падали как камни. Он снова замолчал, но я понимала, что ответа от меня никто и не ждёт. – Бродишь по окрестностям, будто бездомная собака, копаешься в мусоре, собираешь какие-то бесполезные ветки.

Я сглотнула вязкий ком в горле – это не моя паника, это не мой страх.

– Отец, – голос оказался неприятно сиплым и слабым, – я могу объяснить.

Он ответил резким взмахом руки.

– Я уже слышал объяснения от Армина. Какая-то чушь про золу и мусор, который улучшает землю. И ты под эти бредни раздаёшь приказы моим рабам, снимаешь их с действительно важных работ и заставляешь играть в свои глупые детские игры.

– Это не игра, – слабо возразила я, понимая, что меня никто не услышит. Снова.

– Это глупость! – резко сказал отец. – Ты – дочь высокого рода, не дехкан, не служанка и не рабыня! А копаешься в земле, рассказываешь всем нелепые сказки и позоришь свой род.

Он поднялся, прошёлся по комнате.

Я использовала эту передышку, чтобы окончательно взять себя в руки. Это не моя паника, не мой страх.

– Я закрывал глаза на твои странные поступки, на твою глупость и даже на твою строптивость. Но сегодня это всё – слышишь? Всё. Ты вернёшься в дом и забудешь о своих новых увлечениях. Будешь заниматься тем, чем положено заниматься дочери высокого рода. Вышивай, тки, пеки, гуляй во внутреннем дворике, но чтобы больше я не слышал ни о каких мусорных кучах, золе или соломе.

Я сцепила пальцы в замок, заставляя себя молчать. Из другой части моего разума поднимался обжигающе-горячий гнев, но я перенаправила его, сжала его в ладонях и держала так, представляя, что решётка моих пальцев – самая надёжная в мире тюрьма.

– Я больше не хочу вышивать, – медленно проговорила я, тщательно контролируя голос. – Посмотри вокруг, выйди на границу посёлка – пески подходят всё ближе. Пустыня уже на нашем пороге, уже стучит в наши двери. Лет через десять наш внутренний дворик засыплет песком, стены наших домов утонут в барханах, а на месте нашего озера хорошо, если останется большая лужа. Я не хочу сидеть и смотреть, как земля умирает, ждать, когда один за другим потянутся в другие края люди, пока не останется никого.

Отец остановился и посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. На этот раз я не отвела глаз.

– И что ты можешь, девочка? – горькая усмешка искривила его рот. – Твоя задача – выйти замуж, родить мужу сыновей и вести дом. А земля – она была здесь до тебя и будет после. Пустыня или сад – не тебе решать. И даже не мне. Это решают те, кто много выше нас.

Отец сделал несколько шагов ко мне, приблизился вплотную, но я заставила себя оставаться на месте, не отступать ни на шаг. Он навис надо мной, словно змей над маленькой полузадушенной мышкой, которую тот готовится проглотить.

– Завтра ты останешься дома. И послезавтра. Если потребуется, я прикажу запереть твою комнату и следить за тобой днём и ночью. Ты не будешь больше давать распоряжений Армину. Ты не будешь больше посылать никуда рабов. А если я узнаю, что ты снова взялась за свои глупые игры, я отдам тебя в жёны первому забредшему в нашу деревню дервишу, уж тогда ты сможешь копаться в земле и мусоре сколько угодно.

Я стояла, сжав пальцы и чувствуя, как горячая волна гнева прожигает себе путь наружу дорожками слёз.

– Иди, – повелительно взмахнул рукой отец. – И завтра найди себе занятие, достойное дочери высокого рода.

Я развернулась и вылетела наружу. Ступеньки пронеслись незаметно, коридор к моей комнате закончился слишком быстро. Желание бежать, нестись, улететь отсюда было таким острым, что рвало мне сердце в клочья.

Почему я здесь? Почему именно я? Из миллиардов жителей моего мира – неужели нельзя было выбрать кого-то более подходящего?

Я упала на свою лежанку и уткнулась лицом в подушку, пахнущую сеном и травами. Что-то спрашивала Камбиза, но я лишь отмахнулась от неё. Горькая обида и жалость к себе затопили мой разум.

Хотелось завыть – громко, отчаянно, навзрыд – как это делают дети. Хотелось кричать, что меня не поняли, не услышали, что всё, что я делала, вовсе не прихоть, не причуда изнеженной девчонки. Это дело жизни и смерти для оазиса, для земли, что стала и моей тоже.

Я хотела рассказать об этом всему миру. Но кто бы меня услышал? Кто бы понял, кто бы пожалел? Здесь не принято жаловаться на родителей, нельзя перечить отцу, не важно, что думает женщина.

И тут остро, как удар кинжалом под рёбра, меня накрыла тоска по старому миру. Там остались мои близкие, я плохо их помню, но верю, что они хотя бы попытались понять. Там были светлые комнаты и шкафы, заполненные книгами, институт, где я могла учиться, и сотни или даже тысячи профессий, которые я могла выбрать. Там я могла быть кем угодно, говорить вслух то, что думаю, выбирать то, что мне нравится, решать сама за себя.

Не помню, ценила ли я это, понимала ли, сколь много это значит.

Здесь, как бы я ни старалась, сколько бы усилий не прикладывала, я всё равно останусь чужой, странной, непонятной. «Проклятой».

Я вцепилась пальцами в подушку, сжала её изо всех сил, до скрипа, до боли. Но даже эта внешняя боль не притупила внутреннюю. В груди теснилась тоска пополам с горечью, обидой и злостью. И в этой тесноте, в этих едких и тёмных чувствах я лежала, не шевелясь, пока вокруг не затихли все звуки.

Глава 18

Утро пришло серое, неприветливое и неожиданно зябкое, будто само небо разделяло мою тревогу. Я спустилась в столовую с первыми лучами солнца, надеясь таким способом избежать расспросов Камбизы, которая видела моё состояние вчера и, наверняка, захочет узнать, в чём дело. Сестрёнка любила поспать и едва начала приводить себя в порядок, когда я, уже одетая и умытая, сбежала по лестнице вниз.

Голова моя после беспокойного сна была тяжёлой, мысли едва двигались, словно плохо подогнанные колёса старой, рассохшейся телеги.

Ни на кого не глядя, я прошмыгнула за детский стол и взяла первое, что попалось под руку. Кто-то из служанок протянул мне пиалу с ещё тёплым, парным молоком. Мой вялый разум безразлично отметил, как в комнату вошёл отец, за ним старший брат и Лимира с выводком детей.

Вокруг меня загалдели, застучали, зачавкали, засмеялись и заныли. Наверное, только тогда, под напором всех этих движений и звуков, я начала хоть как-то воспринимать реальность. Камбиза осторожно дёргала меня за рукав, пытаясь привлечь моё внимание, я лишь покачала головой – не время для расспросов.

И тут в столовую вошёл слуга и направился не к главе рода, как это бывало раньше, а к детскому столу. Прямиком ко мне! Камбиза вытаращила глаза, за обоими столами смолкли все разговоры, даже служанки, подающие еду, вдруг замерли и повернули головы в нашу сторону.

Я сглотнула недожёванную лепёшку пополам с комом тревожного предчувствия.

– Там мальчик, – тихо начал слуга. – Он говорит, что вы велели ему явиться после рассвета.

Меня словно кипятком ошпарило – Ардашир! Я совсем забыла, что вчера просила его прийти, чтобы помочь мне с пересадкой ростков.

Вскочила я мгновенно, даже слишком резко, но все и так пялились на меня.

– Простите, – выдавила из себя, – я сейчас.

У входной двери меня ждал Ардашир, сжимая в руках пустую корзину, и выглядел он так потерянно, что у меня сжалось сердце. Совсем ещё маленький, худенький, с острыми локтями и коленками, почти чёрный от солнца, на котором он проводит большую часть своего времени, но не играя, как другие дети посёлка, а помогая своей матери-рабыне, которая смогла дать ему только эту незавидную судьбу.

Мальчик увидел меня, встрепенулся, глаза его засияли, как две маленькие звёздочки, испуг и покорность отступили, дав место чему-то светлому. Кажется, он даже стал выше.

Я быстро оглянулась и опустилась на корточки перед ним.

– Прости меня, – зашептала так тихо, чтоб услышать мог один только он. Ардашир отпрянул, в его глазах читался вопрос. – Сейчас нельзя. Уходи, пожалуйста. Я приду позже, как только смогу.

Ардашир моргнул недоумённо. Искра надежды его глазах дрогнула, как пламя свечи на ветру, я видела, как она борется и угасает. Сначала на лице отразилась растерянность, потом обида, острая и детская, которая ещё не умеет прятаться. А после – пустота.

Он опустил глаза в пол, прямо как его мать, склонил голову, отступил на пару шагов. Плечи его поникли, и он снова стал маленьким, незаметным, почти невидимым, лишь тень от тени своей матери.

– Что он здесь делает? – голос отца за моей спиной прозвучал словно удар грома.

Я похолодела. Медленно поднялась и развернулась, пытаясь встать так, чтоб загородить собой мальчика.

Отец стоял на пороге столовой, брови его сошлись к переносице, в глазах сверкал тот же гнев, что я видела вчера.

– Он… – я запнулась, подбирая слова, и решила, что лучше говорить правду, – он должен был помочь мне с ростками. Во внутреннем дворике. Я совсем забыла предупредить его, что сегодня не нужно.

Отец шагнул вперёд, прямо на меня, и мне пришлось отступить. Но он не остановился, его жёсткая, сильная рука просто отодвинула меня в сторону, заставив покачнуться. Ардашир оказался прямо перед главой рода, а я беспомощно стояла рядом, не в силах как-то защитить его.

Я видела, как побледнело лицо мальчика, как он вжал голову в плечи, готовый к окрику или даже удару.

– Убирайся, – голос отца был низким и жёстким. – И чтобы я больше не видел тебя в этом доме. Никогда.

Ардашир исчез мгновенно, словно растворился в утреннем свете. Отец постоял ещё пару мгновений, потом развернулся ко мне. Он смотрел на меня долго, наверное, с минуту, прежде чем заговорить.

– Я не желаю больше видеть в своём доме ни этого маленького ублюдка, ни его мать, ни других её отпрысков. Запомни это раз и навсегда.

Я смогла только молча кивнуть. Отец ушёл обратно в столовую, а я осталась стоять в дверях, чувствуя, как мелко дрожат руки и деревенеют колени.

Что заставило его так разозлиться? Это ведь просто ребёнок, он не сделал ничего плохого.

Я бы поняла, если б отец разозлился на меня, на то, что я по неосторожности нарушила его вчерашний запрет. Но нет, злость его была направлена на беспомощного маленького раба. Почему же отец смотрел на него так, будто видел перед собой врага?

Я не находила ответа.

***

Полдня я просидела в комнате мастериц, положив на колени вышивку, к которой едва прикоснулась. В этой комнате, одной из немногих, было светло, в широкие проемы, что на ночь закрывали узорчатыми тяжёлыми ставнями, лился солнечный свет. Я разглядывала гребень скалы, низкие домики, краешек далеких полей и думала, думала, думала.

О моих лунках, о золе, о компостных кучах. О том, как сложно сделать что-то важное, когда тебя запирают в четырёх стенах, а из инструментов в руках одна лишь иголка.

Перед обедом в комнату зашла мать, она окинула долгим взглядом мою нетронутую вышивку.

– Пойдем поешь, – тихо сказала она, и в её голосе не было упрёка, только грусть. – После обеда всё становится лучше.

Лучше не стало.

Но Мельпера не оставила своих попыток.

– Я подумала, может быть, нам соткать ковёр, – подошла она ко мне с большой шкатулкой ниток.

Я видела эту шкатулку раньше в её комнате, большая, резная, из драгоценного дерева, она притягивала взгляд.

– В детстве ты любила перебирать нитки, раскладывать их по цветам. Стоило дать тебе в руки что-то яркое, и ты успокаивалась, какой бы большой ни была твоя печаль.

– В детстве все печали кажутся большими и усмиряются малым, – ответила я.

Мельпера повернулась и замахала руками на других мастериц.

– Давайте прогуляйтесь, все кыш отсюда. – Те послушно собрались и вышли из комнаты, бросая на нас любопытные взгляды.

Мельпера присела на диванчик рядом.

– Я понимаю, тебе кажется, что то, что ты делаешь, важно, – сказала она. – Но не всё важное можно делать открыто. Ты – женщина, дочь высокого рода. Ты должна понимать эти истины. Так устроен мир. У нас свои дороги, у мужчин – свои. И никто из нас не можешь пересечь эти границы. Никто не может выбрать чужую судьбу и запросто отказаться от своей.

– А если не запросто? – я подняла на неё глаза. – Тогда это сделать можно?

– Ты думаешь не о том, – Мельпера грустно покачала головой. – Пытаешься оседлать жеребца, когда и ослик для тебя велик. Думаешь я выбирала свою судьбу? Или моя мать? Или её мать? Наша дорога ведёт замуж, стать матерью и хозяйкой дома, и лишь потом мы можем выбирать да приказывать.

– Что выбирать? – горько усмехнулась я. – Какое блюдо подать на ужин? А приказывать, видимо, рабам и слугам.

– А тебе мало? Сотни лет так жили все женщины твоего рода, а для тебя такая судьба не хороша! – рассердилась мать.

– Я – из высокого рода Дар! – вскипела я в ответ. – Разве не вы мне постоянно рассказывали, как славен и велик наш род, какие достойные люди были в моих предках? И мужчины, и женщины. Разве бабушка Дана не может выбирать, что ей делать? Брать ли ей в руки иглу, соху или что-то другое?

Мельпера рассмеялась коротко и зло.

– Но прежде твоя любимая бабушка Дана вышла замуж, родила детей и сделала своего сына главой рода. Теперь, когда она стала дряхлой и никому не нужно, конечно, она может выбирать. Но лишь потому, что никому нет до неё никакого дела, – зло закончила мать.

Я помню, что бабушка тоже отзывалась о Мельпере не лучшим образом, мол, ахеридке за высшее благо войти в род мидар: в доме отца она глаз от пола поднять не могла, а теперь госпожой величают да кланяются.

Люди этих земель, которые покорились в незапамятные времена кочевому народу мидар, были оседлыми. Они имели свой уклад, свои законы, обычаи и неписанные правила. И со временем мы их переняли, хоть и не все.

Мы перестали кочевать, стали пахать землю, растить зерно, строить дома. И женщина, которая раньше была равна мужчине: так же собирала свой шатёр, имела стада, скакала на коне, воевала и охотилась – теперь оказалась за спиной мужчины, за мужем.

У меня нет ничего своего. За меня даже не дают приданного, наоборот, семья мужа заплатит выкуп, если, конечно, найдётся желающий жениться на мне после того мнимого проклятия.

У моей матери нет ничего своего. Её так же, как и меня, выкупили у семьи, чтоб привести в другую. Интересно, есть ли у бабушки Даны что-то, что она может назвать своим и только своим?

– Ты умная девочка, Медара, – голос матери на этот раз был мягким и даже чуть заискивающим. – Я верю, ты разберёшься, как себя вести. Не нужно ссориться с отцом, не стоит сейчас ему перечить. Он тебе не враг. Он просто боится за тебя.

Я горько усмехнулась: в моей памяти отчётливо запечатлелось его лицо, когда он стоял посреди чужой спальни, совсем рядом с мертвецом, и хладнокровно решал, спасти меня или отказаться от дочери ради выкупа.

– Ты должна понять его, – продолжала мать. – Он боится за твою репутацию, за твою судьбу. Люди и так уже говорят о тебе… разное. Так ты ещё и подливаешь масла в огонь.

– Наоборот, я ищу воду, но никто из вас этого не видит, – в конце я почти сорвалась на крик. Задохнулась, замолчала, проглотила очередной ком непролившихся слёз.

Мельпера потянулась к моей руке, но я отдернула ладонь, сцепила кисти в замок и прижала их к животу, пытаясь успокоиться.

– Сила женщины в другом, – мягко продолжила Мельпера. – Стань своему мужу лучшим другом, помощником во всех делах, советчиком и рассказчиком, вот и будет тебе твой выбор, та судьба, которую ты пожелаешь.

Я только молча покачала головой.

Это иллюзия выбора. Всё та же судьба – подстраиваться, угождать, быть удобной.

– Чего ты хочешь, девочка моя? Что с тобой такое? Неужто и вправду кто-то проклял мою прекрасную дочь?

Я почувствовала, как горячая слеза прочертила дорожку по щеке. Даже моя мать готова поверить в какое-то нелепое проклятье, но не готова поверить, что я действительно делаю нечто важное. Что мне просто нужно немного свободы и понимания.

– Я поговорю с твоим отцом, – устало вздохнула Мельпера. – Но ты тоже должна постараться, хотя бы для вида. Возьми иглу, сядь за ковёр или делай любые другие женские дела. Покажи ему, что ты не бунтуешь. А потом… потом посмотрим.

Я кивнула, не глядя на неё. Слёзы лились уже сплошным потоком.

Мельпера медленно встала и вышла. В комнату она за другой начали проскальзывать мастерицы, а я всё ещё смотрела прямо перед собой. На диванчик рядом со мной бухнулась Камбиза, придвинулась почти вплотную.

– Ну что там? – не обращая внимания на мои слёзы, сестра дёрнула меня за рукав. – Чего она хотела?

– Ничего важного, – тихо сказала я, затем высвободила руку и встала.

Я шла к выходу в тишине, которая раскололась громким шёпотом и приглушёнными смешками, едва я скрылась за проёмом двери.

Я села в своей комнате на лежанку, уместилась в тени угла так, чтобы луч света из одинокого крохотного окошка под потоком не давал меня рассмотреть. Слёзы всё ещё горели солёными дорожками на щеках.

Думаю, Мельпера лгала мне: она не верит, что отношение отца изменится, по крайней мере, не так, как нужно мне. Не представляю, что это возможно.

И точно знаю, что я лгала ей – я не собираюсь отступать.

Глава 19

День был серым, скучным и тянулся бесконечно долго. Я смогла немного отвлечься от тяжёлых мыслей только погрузившись в работу со своими саженцами. Земля в кадках была сухой и горячей, я осторожно, капля за каплей, лила вода под тонкие стебельки, следя, чтоб она не залила нежные листья.

Я расправляла их, аккуратно счищала землю и пыль – работа эта была почти такой же бессмысленной, как вышивка или ткачество, но она успокаивала. Был в этом свой ритуал, моя маленькая победа.

Солнце чертило свой небесный путь по стенам: от дальнего западного угла, куда оно светило на рассвете, до ближнего восточного – закат.

Я раньше не замечала, как ровно ложится маршрут светила на геометрию нашего внутреннего дворика: на обеих зорях лучи укладывались длинными ромбами по противоположным углам, колонны на портике второго этажа выстроились словно деления циферблата. А в зените солнце делило квадратную площадку дворика на две равные половины.

Ужин прошёл тихо и буднично. Что-то непрестанно щебетала Камбиза, я кивала и медленно пережёвывала пищу, не оставляя себе времени на развёрнутые ответы. Дети вокруг шумели, галдели, переругивались, роняли куски еды, измазывались в соусах и мёде, разливали молоко – в общем, вели себя как нормальные, здоровые дети. За взрослым столом велись свои разговоры, но туда я почти не смотрела: боялась встретиться взглядом с отцом.

– Мера, – поймала меня на выходе из столовой бабушка, – раз уж ты здесь, помоги сегодня Лимире с детьми.

Я кивнула и вернулась к детскому столу, дожидаться, когда малышня закончит ужин. После мы с бабушкой повели детей наверх, Лимира только благодарно кивнула, радуясь небольшой передышке.

После того, как все были раздеты, умыты и уложены по своим постелям, биби устроилась на краю лежанки самого младшего, подобрав под себя ноги и прикрыв глаза. Я села напротив и почувствовала, как в груди разливается тепло: я знала эту её позу, знала, что последует дальше.

– Давным-давно, когда мидар только пришли в эти земли и слишком мало знали о них, – начала бабушка, – жили два брата, Бехруз и Балаам. Род их был не большой, но крепкий, и много сильных сыновей и дочерей сложили головы, служа своему царю. Избранник богов не забыл этого и даровал роду богатые земли. Паслись там тучные стада, текли полноводные реки и жило много дехкан из народа ахеридов, что признал мидар своими правителями.

В тех благодатных краях даже палка, если воткнуть её в землю с утра, к вечеру уже зеленела. Через три дня на ней распускались цветы, а через неделю можно было собирать плоды.

Старший брат был сильным воином и славным охотником, сложно ему оказалось жить тихий и мирной жизнью. Сердце его желало битв и сражений, но род выбрал его своим главою, и мужчина принял свою судьбу. Бехруз ходил к старикам, жившим на этой земле ещё до его рождения, и подолгу разговаривал с ними. Он смотрел, как дехкане сеют урожай, и как ухаживают за ним, и как собирают. Во все дела поселения вникал сам и не делал различий между мидарцем и ахеридом, и все его уважали.

Младший же брат никогда не искал сражений, нравом он был спокоен и размышлять о делах любил больше, чем делать. И надумал Балаам, что главой рода следовало сделать его, ведь и брат его не хотел этой чести, и сам он намного больше подходил для неё. И стал он подолгу разговаривать с Бехрузом, а тот, чистый сердцем и любящий своего младшего брата, всё ему рассказывал.

Лишь одну тайну он никогда не открывал ему. Старец, что был главой поселения до него, рассказал Бехрузу о древнем диве, что живет в скалах, откуда брали своё начало все полноводные реки. И Бехруз поклялся, что никому не раскроет этой тайны, только лишь новому главе, что заменит его самого.

Балаам прознал об этом, и очень уж ему захотелось владеть знанием, которое было доступно одному лишь главе рода. Всякими способами он пытался узнать эту тайну, и так, и этак расспрашивал старшего брата, пока тот наконец не сдался.

Ради любви к брату преступил Бехруз свою клятву. Рассказал ему, что за див живёт в горах, которые древнее мира.

Балаам был хитёр, он выждал немного и, когда брат уехал на охоту, сам направился в горы. Он принёс в дар прекрасного белого козла, и финики, и молочную хаому, что купил у жрецов за полновесное золото. И древний див, видевший начало мира, явился перед ним. Чёрный как камень скал, огромный как самая высокая гора, с рогами, что касались неба, и огнём, пышущим изо рта.

Бабушка сделала паузу, оглядела нас: внимательно ли мы слушаем – и, снова прикрыв глаза, продолжила:

– Дивы – они не злые, но и не добрые. Они просто есть, как ветер, вода или песок. Они не просят многого, но требуют уважения.

Балаам поклонился диву, как учил его старший брат, и высказал свою просьбу. А хотел он, ни много ни мало, изменить свою судьбу. Не всем богам под силу такая задача, но див этот, древнейший на этой земле, мог изменить судьбу человека. Потому-то Балаам и пошёл к нему, рассудив, что того можно купить щедрыми подношениями.

Но Чёрный див лишь посмеялся над жалким человечком.

«Ты думаешь, что у меня нет плодов и стад?» – сказал огнедышащий дух, и голос его был подобен грому. Балаам упал на колени и закрыл уши свои руками, но всё равно слышал ужасный голос.

– Что из твоих даров принадлежит тебе? – вопрошал его Чёрный див. – Плоды и финики родились от деревьев и от земли, козёл питается от той же земли и воды, что дарую ей я. Ты забрал у священного дерева его сок и принёс его мне как щедрое подношение. Все твои дары – от земли и моих вод. Всё это и так моё. Если хочешь получить от меня что-то, принеси то, что принадлежит тебе, а не мне.

Балаам, хоть и был оглушен, нашёл в себе силы спросить, чего хочет Чёрный див за то, чтоб изменить его судьбу. И тот потребовал за такой великий дар то, что человек любит больше всего, то, что больше всего ему нужно.

Долго ещё лежал Балаам на земле после того, как Чёрный див ушёл. И вернулся домой в смятении, с тёмными мыслями, с горечью в сердце.

Что он любит больше всего? Свою жену? Своих детей? Своего первенца, сильного и красивого, что должен стать лучшим охотником и сильнейшим воином, превзойти во всём и отца своего, и дядю.

Долго думал Балаам, но не решился убить сына. И тогда замыслил он обмануть дива. На рассвете Балаам пришёл в овчарню, выбрал самого большого барана и вырезал у того сердце. Замотал его в отрез прекрасного шёлка, закрыл в резную шкатулку и повёз к Чёрному диву.

Тот явился на зов человека в клубах дыма и с языками пламени изо рта. И грозен был его взгляд.

Балаам склонился перед великим дивом, протянул ему шкатулку и сказал, что в ней сердце его любимого сына.

– Ты задумал обмануть меня? – прогремел голос Чёрного дива. – Глупый человек, я – плоть и кровь этой земли, а ты принёс мне сердце барана, часть меня самого.

И дрожали камни от гнева Чёрного дива, и гнулись деревья, а сам Балаам чуть не умер там же от страха. Но ужасный дух не дал ему умереть, потому что человек, пожелавший обмануть свою судьбу, должен стать предупреждением для других.

Чёрный див наказал Балаама: с этих пор, куда бы тот не пошёл, земля под его ногами превращалась в песок, реки и ручьи иссыхали, а люди и животные чувствовали бесконечную жажду.

Сыновья его ушли в другие земли, жена умерла, превратившись в иссушенную горем старуху. Лишь старший брат до последнего оставался рядом, но и он должен был покинуть проклятого Балаама, потому что благо рода было для Бехруза важнее собственной жизни. И даже важнее жизни любимого брата.

И однажды он вывел Балаама на границу их земель и, хоть сердце его разрывалось на части, повелел ему уходить в пустыню.

Так и остался Балаам один, бредущий по бесконечной пустыне, с вечной жаждой на губах и пустотой в груди.

Бабушка замолчала и посмотрела прямо на меня. Младшие уже сопели, не дождавшись конца истории. Старший испуганно поблёскивал глазками.

– Спи, – тихо сказала я. – Это всего лишь страшная сказка.

Я поднялась, помогла встать бабушке, и мы тихо вышли, аккуратно прикрыв за собой полог. Солнце уже село, и масляные лампы тускло освещали коридор. Бабушка прошла пару шагов и вдруг встала, повернулась ко мне.

– Тебе помочь, биби? – спросила я.

Она смотрела на меня и молчала, лицо её было в тени, глаза казались тёмными провалами, и от того чудилось, что сейчас произойдёт что-то жуткое. Я сбросила это ощущение, как стряхивают жирную гусеницу, упавшую на плечо.

– Я рассказала им не всю историю, – медленно сказала бабушка, – но ты уже можешь знать её полностью.

Я сделала шаг ближе, встала напротив и оперлась на стену, приготовившись слушать. Теперь тусклая лампа светила на одну половину лица нам обеим, жуткое ощущение пропало окончательно.

– Балаам не пощадил своего сына. Жажда власти стала для него важнее всего остального. Балаам убил своего первенца, вырезал его сердце и отвёз Черному диву. Но тот не принял подношения. Сказал, раз человек смог проделать такой путь без своего сына, значит не он для человека самое нужное. Балаам закричал и забился, он плакал и умолял дива объяснить ему смысл этой загадки. Тот ответил только, что без самого нужного Балаам не смог бы добраться к нему, уж точно не в том виде, как выглядит он сейчас.

С улицы донёсся крик ночной птицы, я вздрогнула. Бабушка покосилась куда-то наверх, но там не было ничего, только клочок чёрного неба над внутренним двориком и холодные яркие звёзды, вышитые на небесном полотне, как крохотные алмазы на платке царицы.

– Балаам уехал, так и не получив ответа, – продолжила биби, – но он вернулся через несколько недель с новой шкатулкой. Утонувший в своей ярости и в своей вине, он надрезал себе грудь и пытался убедить Чёрного дива, что вырвал своё собственного сердце и привёз ему в дар. Но дух легко распознал в подношении сердце барана. Тогда-то див и сказал, что и сам он, и баран, и любое другое растение или существо, выросшее здесь и вскормленное этими водами и этой землёй, – суть одно и то же. Плоть от плоти её, и кровь от крови.

– Но тогда и человек – плоть от плоти земли и кровь от её вод, – сказала я.

– Человек – творенье богов, – возразила бабушка. – У нас есть собственная воля, потому дивы не властны над нами, как они властны над деревьями, реками или скотом.

Я кивнула, принимая это объяснение.

– Балаам повредился умом, когда Чёрный див в третий раз посмеялся над ним. Что он любит больше всего? В чём нуждается? Без чего он не смог бы добраться? Он выкинул баранье сердце, взял кинжал и полоснул себя по груди. Поверх старой раны легла новая, настоящая. Балаам раздвинул рёбра, вынул своё сердце и положил его в шкатулку. Протянул шкатулку Чёрному диву и рухнул к его ногам мёртвый.

Я невесело усмехнулась: всё-таки он умер. Кажется, предыдущая легенда с вечным одиночеством в пустыне была страшнее.

– Но, как я уже сказала, – продолжила бабушка, – участь глупцов, покусившихся на то, что доступно лишь высшим, стать предупреждение для других. Чёрный див отломал от скалы кусок камня, сжал его в своей ладони, раскрошил в песок и высыпал этот песок прямо в разверстую грудь Балаама. Вдохнул в него жизнь, но жизнь чуждую, рождённую из гнева и скал. В этом и было проклятье Балаама – чёрный песок сыпался за ним, куда бы он ни пошёл, потому что человек носил его с собой.

Бабушка замолчала, буравя меня взглядом.

– Хорошая история, – сказала я.

– История о тех, кто выбирает чужой путь, – с намёком сказала бабушка. – У каждого из нас своё место в мире, своя доля. Если ты родился пахарем, не становись царём. Если рождена женщиной, женщиной и оставайся. Есть те, кто растит сады, и те, кто вышивает их на шёлке. Не пытайся обмануть судьбу.

– Спасибо, биби, – улыбнулась я.

Она кивнула, но в глазах её мелькнуло сомнение: она ждала другой реакции от меня.

– Доброй ночи, – я почтительно склонила голову перед старшим родичем и пошла к своей комнате.

Кажется, бабушка смотрела мне вслед, но я не обернулась.

Она видела во мне ту, кто идёт путём Балаама, играет своей и чужими жизнями ради прихоти стать кем-то другим. Но никто из моих родичей не понимал, что моё желание не было прихотью. Я действительно была другой, и в рамках прежней жизни Медары мне-нынешней было тесно.

Просто я уже не та Медара. И уж точно я – не Балаам, возжелавший чужой судьбы.

Я хочу вернуть себе свою собственную.

Глава 20

После бабушкиной сказки я ещё долго не могла уснуть. Мысли и воспоминания мешались, наслаиваясь одни на другие.

Если задуматься, Балаам проиграл не потому, что пытался изменить свою судьбу, а потому что не смог разгадать загадку дива. Я вспоминала совсем другие истории: о крылатых существах с головой человека и телом льва, которые так же задавали хитрые вопросы и забирали жизнь при неправильном ответе; о Бабе-Яге, которая из страшной ведьмы превращалась в помощницу после того, как герой справлялся с её загадкой; о мудрой не по годам крестьянской дочери, что смогла обойти все хитрые уловки царя, решила все его головоломки и под конец явилась ему на козе и закутанная в рыбачью сеть.

Ещё в моей голове всплывали безо всякой привязки к чему-либо странные фразы, типа «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что» или «семь одёжек, да все без застёжек».

Самое забавное, что кажется, и бабушка не знала ответа на загадку Чёрного дива. Что ты любишь больше всего? В чём нуждаешься? Без чего человек не смог бы проделать долгий путь?

Дивы – часть природных сил. Они живут в деревьях, в скалах, в реках и ручьях. Зачем им то, что по сути своей такая же часть природы, как и они сами. Это как отрезать у человека клок волос, а после подарить ему же.

Странная мысль, рождённая путаницей в моей голове и тревогами этого длинного, выматывающего дня.

Я вспомнила о других духах: леших, домовых, русалках. Они тоже просили даров от человека, но там важен был не сам подарок, а нечто иное. Духам не нужно то, что ты считаешь ценным, им нужно то, что ты готов отдать от чистого сердца. Любая загадка, любое действие – это испытание. И чаще всего духи проверяют именно чистоту сердца, готовность жертвовать и делиться.

Хлеб и соль – так встречали дорогих гостей на Руси. Хлеб и молоко – угощенье для домовых. Одежда и тепло. Всё самое простое, самое обычное, но отданное с любовью.

Бабушка носила к старому колодцу молочную хаому – сок священного дерева, смешанный с особой молочной кашей. Но эти дивы – сами, по сути своей, деревья, погибшие, но не ушедшие. Разве их возродит молоко или каша? Нужны ли им фрукты или кровь жертвенного животного? Или, может, их порадует то, что люди отняли у другого дерева и принесли им как великий дар?

Смешно: это же нелепо, грабить одних, чтобы отдать награбленное тем, кому оно не нужно.

Но что тогда я могу дать духам?

Воду – вдруг поняла я. Вот что дороже всего в пустыне! Вот в чём нуждается человек. Вот без чего он не сможет проделать длинный путь. Впрочем, Балаам из бабушкиной сказки жил вовсе не в пустыне…

Но даже он не смог бы добраться до дальних земель без еды и воды.

Но Чёрный див отверг мясо козла, финики и фрукты, потому что они рождены из того же источника, что и он сам.

Я вспомнила старый колодец, пустые пни, сухую землю вокруг. Подумала о том, как сегодня днём поливала свои саженцы, осторожно, капля за каплей.

Вода и тепло. Духи ценят отданное с любовью.

Значит, всё-таки хлеб. То, что люди растят бережно и осторожно, потом собирают, перемалывают, замешивают, отдавая тесту тепло своих рук, и после готовят в печи. Самое простое и в то же время невероятно сложное, впитавшее в себя столько сил, труда и заботы. Столько любви.

Что человек любит больше всего? В чём он нуждается? Без чего он не сможет пройти долгой путь?

Хлеб, вода и любовь – вот мой ответ на загадку Чёрного дива. И завтра я собираюсь проверить, верно ли моё предположение.

***

Проснулась я затемно, полежала немного, прислушиваясь к тишине дома и прогоняя из мыслей остатки сна. Я могла бы выскользнуть наружу сейчас, пока все спят, сбегать к колодцу и вернуться до того, как отец откроет глаза.

Или не стоит торопиться с ритуалом – всё же общение с высшими силами не терпит суеты. Но другой возможности я могу ждать ещё очень долго, теперь, когда отец запретил мне выходить из дома.

Я быстро ополоснула лицо, оделась, стараясь создавать как можно меньше шума, и легко, едва касаясь ступеней, сбежала вниз по лестнице. Заскочила на кухню за куском хлеба, но служанки, суетящиеся у печи, сказали, что хлеб только поставили, а вчерашнего не осталось: его только что отнесли рабам.

Я вернулась в комнату, чувствуя, как внутри разрастается глухое раздражение. Что ж, я ведь не надеялась, что будет так легко?

День тянулся медленно, как патока. Завтрак, за которым я пару раз ловила на себя взгляд отца, тяжелый и хмурый, беззаботный щебет Камбизы, очередная склока малышни. Я слушала, отвечала, улыбалась, ухаживала за детьми, но в голове почти постоянно прокручивала план, как мне вырваться к старому колодцу.

Лучше бы до полудня, когда солнце сделает землю раскалённой, – но как избавиться от навязчивого внимания матери?

В обед никто не захочет оказаться под палящими лучами, но в этом есть и возможность: я могу отнести обед отцу в конюшни, как уже делала, а на обратном пути завернуть к колодцу. Я подавила неуместную улыбку – это мой шанс.

После завтрака, когда столовая опустела, я забрала со стола нетронутую лепёшку и аккуратно завернула её в платок. Во внутреннем дворике выбрала кувшин поменьше, из него я поливала свои саженцы, наполнила водой и спрятала его и лепешку среди кадок и горшков недалеко от выхода.

До обеда я просидела в мастерской и активно изображала интерес к ткачеству: перебирала мотки пряжи, обсуждала с другими мастерицами узоры, даже начала укладывать нити основы в ткацкий станок. Но всё время внимательно следила за коридором снаружи и, как только заметила проходящую Мельперу, спустилась за ней.

Время я подгадала верно, мать как раз собирала корзину с обедом для мужчин.

– Медара, – она повернулась ко мне, – отнесёшь обед отцу и брату? Сегодня они собирались обойти поля, не могу сказать, где точно.

Сердце моё пропустило удар.

– Конечно, мама, – я старалась, чтобы голос звучал ровно. – Я найду их.

Мельпера вдруг нахмурилась, посмотрела на меня пристально, и я увидела в её глазах то же самое выражение, что и вчера, – тревогу, смешанную с недоверием.

– Хотя не нужно, – проговорила она медленно, – Камбиза отнесёт. Позови свою младшую сестру.

– Но я могу… – неуверенно начала я.

– Нет, – Мельпера мотнула головой. В голосе её звучала сталь. – Пойдёт Камбиза.

Я опустила голову, стараясь скрыть разочарование.

Вряд ли Мельпера знала, что я собираюсь делать, может, чувствовала. Но в любом случае мать решила не выпускать меня из дома – очередное препятствие на моём пути.

Мне пришлось вернуться наверх за Камбизой.

Только сейчас я обратила внимание, что сестрёнка стала проводить дома намного больше времени, раньше её невозможно было заставить сидеть на месте. Вот и сейчас, услышав о распоряжении Мельперы, Камбиза надулась, явно не желая никуда идти, но быстро сдалась. Мало кто решался спорить с хозяйкой этого дома.

Весь день я ждала, сгорая от внутреннего напряжения. Солнце медленно ползло по небосводу, и тени меняли свои очертания, удлиняясь и серея к вечеру. Я делала вид, что всецело занята новым ковром, но в полотне едва ли прибавилось хотя бы пара рядов. Мои мысли были заняты другим: хлеб, вода, старый колодец, три старых пня и три дива, которые ждали своего часа.

Перед ужином, когда солнечного света уже не хватало для тонкой работы мастериц и все начали разбредаться, я спустилась во внутренний дворик. Огляделась с нарастающей тревогой – чувствовала я себя будто неосторожный вор, забравшийся в дом богача во время празднеств в надежде сойти за гостя или слугу, – и вытащила из-за кадок своё сокровище: узелок с хлебом и кувшин воды. Прижала их к груди и крадучись направилась к выходу.

Слуга у входа скользнул по мне безразличным взглядом и открыл двери. Я выбралась наружу, не веря своей удаче. Сердце моё колотилось, руки, сжимавшие подношение, дрожали.

В паре десятков метров перед собой я заметила фигуры отца и брата, но они были заняты разговором и не смотрели в мою сторону. Их длинные тени тянулись ко мне и медленно приближались.

Я опустила голову и скользнула вбок, быстрым шагом обогнула дом и скрылась за поворотом. Надеюсь, они меня не заметили, в любом случае, отступать уже поздно.

Я бежала по тропинке, утопавшей в тенях и сумерках, и мне казалось, что ноги мои вовсе не касаются земли. В груди росло странное, почти молитвенное чувство, какое бывает перед чем-то важным. Я не оглядывалась и не смотрела по сторонам – я видела только дорогу, землю под ногами, очертания гор впереди.

На площадке у старого колодца я опустилась на колени перед тремя чёрными пнями. Отняла от свой груди кувшин и платок с хлебом, развязала узелок. Огляделась, решая, куда мне положить подношение, и не нашла ничего лучше, чем разломить лепёшку на три приблизительно равные части и разложить её по трём пням.

И только тут я поняла, что не знаю, что говорить. В легендах, которые я вчера так усердно вспоминала, всегда очень важными были слова, они становились частью обряда, сопровождали и направляли. Но у меня не было заготовленных слов.

– Я пришла, –сказала просто. – Примите моё подношение. Я знаю, что вас обидели, лишили дома, забыли. Я хотела бы это исправить, но пока не знаю, как. Если можете, подскажите.

Тишина была мне ответом, но я чувствовала чужое внимание, как чувствуешь гусеницу, ползущую по одежде, или листочек, упавший на волосы.

– Я найду для вас новый дом, посажу новые деревья, буду растить и поливать их. Я уже прорастила ваши семена и сажаю кустарники. Вы ведь видели? Они подрастут ещё немного, станут крепкими, напитаются силой – и я высажу кусты на границе песков.

Я представила два ряда пышного, разросшегося джузгуна вдоль линии бархана, там, где сейчас мои маленькие лунки с соломой. А потом ряды кустарников слева и справа – по всей границе поселка. И ещё немного вглубь – четыре, пять рядов, чтоб пески точно не смогли перебраться через это препятствие. И ковёр травы под ветвями – её корни сплетут прочную сеть и будут задерживать влагу.

Так я остановлю пустыню.

Я не знала, что ещё сказать. Чувствовала, что меня слушают и слышат, но не видела ответа. Тогда я встала, обошла все три пня и аккуратно вылила на мёртвые корни три порции воды из кувшина. Подождала ещё немного, но, кажется, моё подношение никого не заинтересовало.

Остановилась перед срубленными деревьями в последний раз перед тем, как уйти.

– Обещаю, я сделаю всё, что в моих силах, чтоб вернуть жизнь этой земле, – голос мой дрожал, но я всё же должна была это сказать.

Над пнём прямо передо мной заструилось странное марево, едва заметное, как жар, поднимающийся от земли в полдень, только это было другим. Серо-зелёное, почти прозрачное, от него веяло прохладой и чем-то… чуждым.

Я осмотрелась: из двух других пней медленно вырастали такие же столбы, сотканные из дыма и зелёного света. Более плотные у основания, выше они теряли свои очертания, растворяясь в лучах закатного солнца. Ни лиц, ни рук – ничего, что я рисовала в своём воображении. Если бы у деревьев были призраки, наверное, их можно было бы представить примерно так.

Я не слышала их голосов, но знала, они отвечают мне. Мои дары приняли, как и обещание, что я дала.

– Я сделаю всё возможное, – повторила я. По щекам моим катились слёзы.

Дымные столбы начали медленно таять, растворяться в воздухе, словно их свет впитывался в землю, в пни, в воду, которую я вылила. Зелёно-серые очертания исчезли, оставив после себя только тишину и лёгкое дуновение ветра.

Глава 21

Я шла обратно домой, и мне казалось, что ветер шепчет мне что-то ласковое, а тени тянутся ко мне, как старые знакомые. Тропинка сама ложилась мне под ноги, и даже неверного сумеречного света хватало, чтобы различать каждую трещину и каждый камень.

Я прошла уже больше половины пути, когда заметила впереди тёмный силуэт, лежащий на земле. Сердце моё сжалось. Я ускорила шаг, почти побежала, и через мгновение узнала отца.

Он лежал на боку, убрав правую ногу под себя, и в позе его было что-то неправильное. Лицо его было сосредоточено, на лбу блестели бисеринки пота. Отец поднял взгляд на меня, и в его глазах я не увидела ни гнева, ни раздражения, как ожидала. Лишь боль.

– Отец, – выдохнула я.

Он не ответил, только тихо зашипел, когда попытался пошевелиться. Его правая нога была неестественно вывернута, отец пытался отползти назад, чтоб снять с неё вес тела, но стопа застряла в большой трещине в земле и самостоятельно он не мог её вытащить. Я осторожно переступила через край разлома, опустилась на колени.

– Не двигайтесь, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я помогу.

Он не спорил. Насколько я помню, отец никогда раньше не позволял мне помогать ему, но сейчас он просто закрыл глаза и стиснул зубы.

Я подсунула руку под его плечо, помогая приподняться, и он опёрся на меня с такой силой и тяжестью, что я чуть не упала. Удержалась, нашла равновесие, осторожно вытащила стопу из разлома, а после помогла отцу устроиться удобнее. Он дышал тяжело и шумно, прогоняя воздух сквозь стиснутые зубы. Я склонилась над повреждённой ногой, осторожно закатала наверх штанину.

Икра чуть выше своей середины распухла, под коленом наливалась большая гематома. Травма выглядела серьёзной. Я огляделась.

– Я сбегаю к дому и приведу помощь, – сказала отцу, поднимаясь.

Он ухватил меня за руку.

– Нет, – в глазах его мелькнуло нечто, похожее на страх. Всего лишь тень, но мне вдруг стало не по себе: я никогда не видела отца таким беспомощным и слабым. – Медара, не оставляй меня здесь.

Не знаю, где я взяла силы, чтобы поднять его: отец был намного выше и тяжелее меня. Мы шли медленно, шаг за шагом, отвоёвывая у дороги каждый метр. Отец тяжело дышал, шипел от боли и прыгал на одной ноге, опираясь на меня, но ни разу не вскрикнул и больше ничего не сказал. Пот застилал мне глаза, ток крови гудел в ушах, а ноги дрожали. Я с трудом откусывала маленькие части от воздуха, вдруг превратившегося в плотную ватную подушку. Проталкивала эти кусочки в лёгкие, а потом выплёвывала, ощущая во рту привкус песка и меди. Но я не остановилась.

Когда впереди вырос дом, освещённый светом жаровен, стоящих во дворе, нас заметили. Сбежались слуги, суетились, кричали, причитали, охали. Меня отодвинули в сторону, пара крепких мужчин подняла отца на скрещенные руки и понесла к дому. За ними поспешили все остальные, а я осталась, привалилась к стене и пыталась отдышаться. Колени и руки мои дрожали, а сердце пыталось выскочить из груди, прорвав непрочную клетку рёбер.

Когда я нашла силы добрести до дома, там царила суета: кто-то побежал за лекарем, Мельпера раздавала указания слугам, а те метались по комнатам, дети застыли испуганными статуями во внутреннем дворике и оттуда следили за мельтешащими взрослыми.

Лекаря привели довольно быстро. Это оказался старый, с седой, торчащей во все стороны бородой мужчина с мешком, который он бережно прижимал к тощей груди. Он вошёл в комнату, низко поклонился отцу, затем остальным, и только после этого подошёл к лежанке.

– Да продлят боги дни моего господина, – сказал лекарь, и голос его был тихим и угодливым, – и даруют моему ничтожному разуму способность облегчить его страдания.

Он остановился у изголовья, не решаясь присесть без разрешения. Отец махнул рукой, и лекарь опустился на колени, положив мешок рядом.

– Осмелюсь спросить у моего господина, – начал он, и я заметила, как он исподлобья смотрит на отца, будто изучает его лицо, – не мучает ли его жар в теле? Не чувствует ли он горечи во рту по утрам?

Я замерла. Вместо того чтобы осмотреть ногу, он задавал вопросы о чём-то постороннем.

– Отец упал и повредил ногу, – я выступила чуть вперёд.

– Да-да, – немного рассеянно ответил мужчина. – Желчь разлилась, – продолжил он с уверенностью человека, который не сомневается в своих выводах. – Это она мешает крови течь свободно, ослабляет кости. Если позволит мой господин, я приготовлю отвар из полыни и сухой мяты, а также сделаю кровопускание на левой руке – чтобы отвести дурную кровь от места травмы.

– Вы даже не осмотрели место травмы! – не выдержала я. – Возможно, у отца перелом, зачем ослаблять его ещё больше?

Лекарь повернулся ко мне и опустил глаза, но я видела, как он сжал губы в тонкую линию. Мужчина не мог ответить мне грубо, но и слушать не хотел.

– Мне нужно узнать все доподлинно и точно, прежде чем приступать к лечению, юная госпожа. Старые методы проверены веками. Если не успокоить желчь, нога не заживёт.

– Делай, что должно, – устало ответил отец.

– В каком настроении вы были, мой благородный господин, когда получили эту травму?

Что?! Я даже подёргала ухо, чтобы убедиться, что мне не послышалось.

– В нормальном, – отец явственно скрипнул зубами.

– Не сочтите за грубость и невежественность вашего скромного слуги, ведь делаю я это только ради вашего скорейшего выздоровления, – зачастил лекарь.

Отец нетерпеливо махнул на него рукой – продолжай.

– Бывает ли такое, что вам снятся… тёмные, пугающие, мрачные сны? Может быть, вы видите в них свою смерть, или болезнь, или разорение, или…

– Я понял, – перебил отец. – Все вон, – новый взмах руки, обращенный уже к челяди, набившейся в комнату, словно кукурузные зерна в початок.

Слуги засуетились, затоптались, в дверях возникла давка. Мельпера выходила последней и опустила за собой тяжелый занавес, отделивший комнату от других.

– Мама, – я аккуратно тронула её за рукав, привлекая внимание, и когда она повернулась, сказала, – отцу нужно вправить кость.

Какой сумасшедший вообще может опрашивать человека со сломанной ногой о том, что ему снится?

– Вправят, – явно думая о другом, отмахнулась Мельпера. Потом повернулась к слугам, заполонившим небольшую прихожую, люди стояли даже на лестнице и выглядывали из-за колонн внутреннего дворика. – Вон, слышали все! – прикрикнула на них мать. – Кыш отсюда! У вас что, работы нет?

Зашуршали одежды, топот, ахи и шумное дыхание разбегающихся слуг даже заставили меня улыбнуться – словно тараканы, на которых внезапно упал луч света.

– Медара, – обернулась ко мне мать, когда мы остались одни, – ты должна помочь отцу.

Я недоуменно уставилась на неё.

– Как?

Что я могу сделать с переломом?

– Ты будешь ухаживать за ним, – Мельпера взяла меня за руку и повела в столовую. – Отцу сейчас нужна будет помощь, а сам он просить не станет. Ты понимаешь, девочка моя? – Мать заглянула мне в глаза.

– Да, конечно, – неуверенно произнесла я.

– А эти слуги, рабы – это совершенно не то. Дамиру нужны любящие руки, кто-то, кто хорошо его знает.

«Так это же ты», – хотела я сказать, но вовремя оборвала себя. Мельпера ничего не делает просто так: то ли она пытается помирить меня с отцом, то ли преследует какие-то другие цели.

– Нужно будет менять повязки, кормить его, следить, чтобы он вовремя принимал лекарства, – продолжала мать. – Ты же справишься, моя дорогая?

Вопрос, который не предполагал отрицательного ответа.

– Конечно, мама, – я выдавила из себя улыбку.

Может быть, она снова пытается заставить меня заняться «женской» работой? В любом случае, другого варианта сейчас нет: отказаться ухаживать за больным отцом – такого не поняли бы ни в одной культуре, ни в одном из миров.

Неважно, я уже выбрала свой путь. И теперь знаю, что на этом пути у меня есть помощь и поддержка, пусть даже предложили её существа совершенно иного порядка.

– Поешь, моя драгоценная, – Мельпера подвела меня к детскому столу, с которого ещё не убрали остатки явно брошенного второпях ужина.

Я покивала и послушно села на циновку.

Мельпера ушла, оставив меня в раздумьях, пара служанок тихо убирали со столов, раскладывали остатки еды и посуду, но мне это совсем не мешало.

Я буду ухаживать за отцом, но не потому, что хочу сблизиться, и не потому, что чувствую свою вину или долг перед ним. Я нашла его на тропинке к старому колодцу – он видел меня тогда у ворот, когда я бежала из дома, словно мелкий воришка, нашедший чем поживиться. Думала, что меня не заметили и ошиблась – отец увидел и пошёл за мной.

Здесь нет моей вины: он сам ступил на эту дорогу, это было его решение. Но я помню ту тропинку. Я шла по ней, когда было ещё достаточно светло, и смотрела под ноги – не могла пропустить такую трещину. Её не было. Я знала это тогда и знаю сейчас.

Может быть, земля разверзлась сама собой. Может быть, причина этого вполне обыденная и объяснимая. Но в груди моей горит абсолютная уверенность, что это были дивы.

Мои невидимые дымчато-зелёные союзники остановили отца, который шёл, чтоб помешать мне.

Я почувствовала тепло в груди, лёгкость и благодарность, отравленную едким привкусом вины. Радость, такую же дымчато-серую, как три древесных духа, явившихся мне и сразу скрепивших наш союз непрошенной помощью.

Я не одна. Пусть моё не-одиночество стоило отцу перелома – и это пугало – но я больше не одна. Теперь у нас противостояние не просто Я и Пустыня, в моей маленькой армии уже на три солдата больше, и это внушает надежду.

Глава 22

Наутро я первым делом проведала отца. В гостиной ему обустроили покои, впрочем, комната и так была одной из самых удобных и роскошных в доме: гостям предлагают лучшее.

Он ещё спал, и я не стала тревожить его сон. Полила свои саженцы, позавтракала, быстро закидывая в себя пищу, собрала на поднос еды для отца.

После вчерашнего вечера у старого колодца в груди словно поселилось маленькое солнышко, дающее свет и тепло. Я знаю, что ничего ещё не закончено, но впервые чувствую в себе силы преодолеть любые препятствия, победить любое чудовище, даже если у него миллионы рук-ветров и миллиарды песчинок-солдат.

Отец оставался на лежанке с закрытыми глазами, но каким-то внутренним чутьём я поняла, что он уже не спит. Поврежденная нога была аккуратно уложена поверх покрывал и привязана к стойке криво и невпопад пристроенного у изножья столика. Решение странное, но главное, чтобы работало.

Я с удовлетворением отметила, что ногу всё же заключили в лубки и плотно обмотали льняной тканью. Хотя бы можно быть спокойной, что местный лекарь сделал необходимый минимум и восстановление началось.

Я аккуратно составляла тарелки и кубки с подноса на столик, когда заметила колкий отблеск отцовского взгляда из-под полуприкрытых век. Он смотрел на меня внимательно, не отрываясь, и от этого стало немного не по себе.

В глазах отца не было благодарности за то, что я притащила его домой почти на себе, не было ни капли тепла от того, что кто-то близкий рядом. В них горел всё тот же подозрительный, колючий огонь, и я знала: он не успокоится, пока не станет так, как нужно отцу, по его плану и замыслу.

И мне нечем было его успокоить.

– Ты была у старого колодца, – прозвучало совсем не как вопрос.

– Доброго утра, отец, – вежливо поклонилась я.

– Что ты там делала? – не отступил он.

– Просто гуляла, – пожала плечами, всем своим видом выражая беззаботность и расслабленность. – Очень сложно всё время сидеть дома, в четырёх стенах, без возможности выйти.

… Без права выбора. Кажется, теперь и отцу предстоит испытать это на себе.

Я почувствовала легкий, приятный укол злорадства – и немедленно последовавший за ним глухой и мощный удар стыда. Прямо по горлу, по легким, в живот. Сглотнула слюну, ставшую вмиг вязкой и кислой.

Отец фыркнул.

– Раньше тебя это мало заботило, – его внимательный взгляд прожёг меня, кажется, до костей, до того тайного места в подреберье, где, похоже, обитала вторая часть меня, Медара-из-прошлого.

По крайней мере, в минуты моей слабости все её чувства, страхи и возмущения – то немногое, что от неё осталось – поднимались откуда-то из самой глубины моей груди, из области за сердцем.

– Раньше я не знала ничего другого, – осторожно начала я. – Все мои мысли, дела и даже жизнь были подчинены тому, чтоб выйти замуж, стать хорошей женой и хозяйкой. Ни мать, ни отец, – я взглянула на него, отслеживая реакцию, – никто из людей, что окружали меня каждый день никогда не желали и не ждали от меня ничего другого. Я должна была стать хорошей женой и хозяйкой. И всё. Ничего более. Никаких других вариантов, никакой иной жизни.

– Что мешает тебе теперь? – несколько резковато сказал отец.

– Ты знаешь, – я взглянула на него прямо, с вызовом.

Ты – чтоб тебя див сожрал – знаешь! Ты был там. Ты бросил меня там! Продал за стадо овец и кошель серебра.

Может, поэтому, Медара-из-прошлого и ушла: когда предают самые близкие люди, есть ли смысл оставаться?

Отец нервно дёрнул щекой, брови его поползли к переносице. Он первый отвёл глаза, завозился на подушках, потянулся к еде не столике.

– Помоги мне сесть, – властно приказал он.

Я подошла ближе, подставила свою руку, переложила подушки – и всё это время чуть улыбалась, радуясь своей маленькой, но важной победе. Моей первой победе в прямом противостоянии с отцом.

Он заглянул в кувшины, ткнул в один из них, молчаливо приказывая налить. Что ж, мне не сложно, я ведь здесь именно за этим – изображаю из себя послушную и трепетную дочь.

Отец приступил к завтраку, а я устроилась рядом, подогнув под себя колени и снова опустив голову. Иногда подливала ему напиток из кубка, переставляла поближе блюда, к которым он тянулся, как того и требовалось от внимательной, кроткой дочери.

После того, как отец закончил свой завтрак, я аккуратно собрала всю посуду на поднос и уже собиралась уходить.

– Мы найдём тебе мужа, – тихо сказал мне в спину отец.

– Что? – Я резко обернулась, не веря своим ушам.

– Мы найдём тебе мужа, – громче и твёрже сказал отец.

Я смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри всё сжимается. Я могла бы сказать ему правду, рассказать про пустыню и нависшую над нами неотвратимую угрозу, про дивов, про обещание, которое я дала. Но он бы не понял.

Отец назовёт это безумием, святотатством, колдовством – чем-то, что должно быть наказано. И я не знаю, приведёт ли он наказание к исполнению. Не знаю и не думаю, что хочу это знать: мне хватило той комнаты, где отец чуть не оставил меня наедине с мертвецом и его разъярёнными родичами.

Я грустно усмехнулась, отвернулась от него и вышла, так и не найдя слов для ответа. Может быть, таких слов, которые смогут пошатнуть упрямое самодовольство отца, и вовсе не существует.

Неважно.

Я заходила к отцу ещё несколько раз, поправить подушки, принести лекарство, потом обед, и за ним он начал старый разговор.

– Ты так и не ответила, зачем ходила к старому колодцу, – словно невзначай, между двумя укусами хлеба, сказал он. Но взгляд его кольнул меня остро и холодно.

– Я сказала, – так же безразлично отвечала я, – просто гуляла.

– У проклятого места?

«Какая девушка – такие и прогулки», – почти сорвалось с моих губ, но я вовремя опомнилась. Ни к чему дёргать за хвост спящего тигра.

– Случайно зашла туда, – я осторожно из-под ресниц взглянула на отца: верит – не верит. Конечно же, нет.

– Второй раз? – Он прекратил жевать и вперил в меня свой внимательный взгляд.

Я опустила глаза, пряча свои желания и мысли.

– Там тихо, – пожала плечами.

Взгляд отца прожигал мою кожу, я почти физически чувствовала его угрюмую тяжесть. Нужно срочно придумать что-то удобоваримое, что успокоит мужчину хотя бы на время.

– Вы запретили мне выходить из дома, – нарочито тихим и виноватым голосом сказала я. – Мне очень жаль, отец… Я нарушила ваш приказ, и я… очень боялась, что меня кто-то увидит.

Нашкодивший ребёнок винится и просит прощения.

Отец издал какой-то невнятный фыркающий звук, но я не стала поднимать глаза и проверять его реакцию: побоялась выйти из роли.

– А там, на той тропе, никого никогда не бывает, – тихо закончила я.

– Ты пошла туда только поэтому? – жёсткий голос отца давил на меня, словно пытаясь выжать признание, как сок выжимают из винограда под прессом навощенных ног.

– Да, отец, – ложь слетела с языка неожиданно легко.

Он помолчал некоторое время, снова потянулся за едой. И всё же оставалось в его позе, жестах, в самом воздухе вокруг нас какое-то напряжение. Я понимала, что это ещё не всё, расслабляться слишком рано.

– А кувшин, что я видел у тебя той ночью?

Сердце пропустило удар, а потом пустилось вскачь, нагоняя потерянный ритм.

– Какой кувшин? – сказала я просто для того, чтобы выиграть немного времени. И сама поняла, как жалко это выглядит.

Теперь он точно не поверит, не отступится, не прекратит своё давление и расспросы, пока не докопается до правды.

– Кувшин, который ты несла с собой прошлой ночью, – раздраженно сказал отец. – Ты вышла с ним из дверей этого дома, и наверняка, он был полным. Ты ушла по тропе к старому колодцу, а потом вернулась – и кувшин был пуст.

Отец замолчал в ожидании моего ответа, но мне было нечего сказать.

Взяла с собой воду и хлеб, чтоб поужинать на открытом воздухе? Это удел бедняков и рабочих, такое уж точно не придёт в голову дочери высокого рода. Отнесла еду и воду кому-то? Но кому?

– Я просто оступилась в темноте, – медленно произнесла я, боясь выдать ложь тоном и дрожью голоса и понимая, что именно это и происходит. – Хотела пить. И пролила воду, – закончила скомкано и невпопад.

Он ни за что не поверит в эту топорную жалкую ложь.

Пальцы мои похолодели, в животе завязывался тугой ледяной узел. Ощущение было такое, словно я проглотила живую змею, которая вот-вот начнет пожирать меня изнутри. И я всё ещё чувствовала на своей макушке тяжёлый, давящий взгляд отца.

– Пить? – его тоном можно было заморозить море.

Я смотрела на свои колени и лихорадочно перебирала в голове все возможные ответы – и ни один не казался мне достаточно хорошим. В этот момент громко хлопнула входная дверь, снаружи послышались чьи-то шаги, быстрые, торопливые.

В комнату вбежал темнокожий слуга и тут же бухнулся на колени.

– Господин, – выдохнул он, почти касаяссь лбом пола, – в деревню входит караван.

– Что? – Отец подскочил на месте и тут же зашипел от боли. – Кто приехал?

– Я не знаю, господин, – приподнявшийся было слуга снова сложился пополам. – За юным господином Дорэсом уже побежали.

Я наконец-то оторвала взгляд от своих колен и посмотрела на отца. Он приподнялся на локтях и пытался сесть хоть немного прямо, лицо его исказилось от боли.

– Сейчас, отец, – я вскочила со своего места и помогла ему устроиться, подоткнула подушки.

– Чтоб их дивы пожрали, – тихо выругался отец, дёргая больную ногу, привязанную к нелепо выставленному столику. Потом обернулся ко мне. – Убери здесь и прикажи слугам приготовить угощение для гостей.

Я коротко поклонилась и развернулась, чтобы выйти.

– И комнаты! – остановил меня окрик отца. – И вина. И, что там ещё… Позови Мельперу, она знает всё, что нужно.

– Хорошо, отец, – покладисто согласилась я и наконец вышла из комнаты.

Руки и ноги у меня были холодными, но лёд в животе потихоньку таял, оставляя за собой сосущее чувство – то ли голод, то ли нервное напряжение, которое всё не отпускало.

Кто бы ни был этот неизвестный гость, да продлят боги его дни и спокойными сделают ночи!

Если, конечно, это не очередной жених.

Я опасливо оглянулась на дверь и поспешила на женскую половину искать Мельперу.

Глава 23

Мы вышли на крыльцо и смотрели на приближающийся караван. Мой младший брат – я как-то слышала, что его зовут Кирад – нервно мялся, выдвинутый вперёд, за ним жёны, я – за плечом матери, и дети, сгрудившиеся вокруг Лимиры. Дорэс задержался в доме, побежал переодевать будничную одежду, из-за чего Мельпера явно нервничала и постоянно оглядывалась на дверь.

Слуги столпились на другой стороне от входа и сейчас старательно вытягивали шеи, разглядывали гостей и громких шёпотом делились подробностями. Так ещё до того, как осела пыль и можно стало разглядеть всю вереницу людей и животных, мы знали, что гость прибыл явно не бедный. Восемь верблюдов, на одном из которых восседал сам караван-баши, около 15-и лошадей, что несли на себе воинов, с десяток мулов, нагруженных тюками, и примерно два десятка пеших слуг и рабов.

Всадник во главе каравана не торопился. Нарочито медленно он обогнул по дуге площадку перед домом и остановил своего верблюда в паре десятков шагов от нашей замершей группы. Мужчина медленно осмотрел нас, позволяя и нам разглядывать себя.

Его дорожный халат был щедро присыпан пылью, как и колах[i] на голове, под который путник накинул платок и обмотал его так, чтобы тот закрывал всю нижнюю часть лица. Но его глаза… Он посмотрел прямо на меня, и было в его взгляде нечто, что заставило меня замереть.

Я знаю этот взгляд.

Глаза – голубые и прозрачные, как воды тихой реки. А в них не любопытство, не приветствие, что-то другое, чего я не могу точно назвать, но от него становится теплее и спокойнее.

И узнавание – он тоже меня опознал, выделил среди всей этой толпы и, уверена, улыбнулся под своим платком. Будто он ждал этой встречи.

Дорэс успел выскочить из дверей в последний момент, когда гости уже спустились с лошадей и верблюдов и переминались с ноги на ногу, отряхивая с одежды дорожную пыль и оглядывая животных.

– Да пребудет с вами благословение богов, – громко проговорил брат, выступая вперёд.

Навстречу ему выдвинулся караван-баши, одним движение скинул платок с лица, а после стянул колах, обнажая голову.

– Мир и богатство этому дому, и пусть боги продлят дни живущих здесь и спокойными сделают их ночи.

Я услышала, как слуги ахнули и зашептались при виде чужеземца, обожгла их недовольным взглядом, но те словно и не заметили. «Как будто никогда не видели светлых волос и кожи», – подумала с раздражением. А, впрочем, где бы они могли такое встретить: в наши края уже давно не заходят караваны, тем более из других стран.

Мельпера коротким взмахом подозвала служанку с подносом и забрала у той кувшин с вином и два кубка. Вышла и встала рядом с Дорэсом, предлагая ритуальное угощение.

– Прошу разделите с нами это скромный напиток, а также пищу и кров, если то будет угодно дорогому гостю и богам, проложившим ему путь.

Мельпера разлила вино по кубкам, и мужчины выпили по паре глотков. Дорэс попытался поцеловать гостя в губы, но тот искусно отклонился, подставив щёку. Я подавила улыбку: в губы целуют равных, и чужеземец только что показал Дорэсу, что считает себя выше по положению. И брат проглотил это, был вынужден: таковы правила гостеприимства. Да и на самом деле он – лишь наследник главы рода, в то время как гость – самостоятельный караван-баши.

Чужеземец повернулся к своим людям, подзывая кого-то.

– Прошу примите эти скромные дары, что не сравнятся с величием и красотой вашего дома, – по его знаку слуга принес и поставил перед Дорэсом сундук из дерева, что само по себе было уже дорогим подарком.

Чужеземец откинул крышку, и по довольному виду матери я поняла, что дары ничуть не хуже упаковки. Брат же замер на несколько мгновений, а после уставился на Мельперу, словно спрашивая у неё, что делать. Та лишь неловко кашлянула.

– Благодарю дорогого гостя за столь щедрый подарок, – наконец, отмер Дорэс. – Прошу уважаемого господина принять гостеприимство рода Дар.

Брат смазал ритуальную формулу приглашения гостя, но тот лишь спокойно улыбнулся, будто ничего и не заметил.

Я смотрела на проходящих мимо Дорэса и чужестранца, Ярошера, но он не взглянул на меня больше. Мельпера стрельнула глазами в Лимиру, и та безмолвно пошла следом. Слуги подхватили сундук, детей и тоже начали медленно втягиваться в прохладное нутро дома. а мы с матерью остались, чтобы разместить караван со всеми его людьми и животными.

Вечером отец, несмотря на травму и мучающую его боль, принимал гостя сам. Он приказал переложить себя на центральное, хозяйское ложе, вокруг расставлены были другие диваны, застеленные богатыми коврами и заваленные подушками. Лицо отца было бледнее обычного, под глазами залегли тени, но сам он держался прямо.

Гостя посадили, конечно же, по правую руку, Дорэс улегся на диван слева, за ним устроилась мать, пришли другие мужчины рода: мой двоюродный дед с тростью и дядя Джурим. Однорукого пьяницу не позвали, как и Лимиру с бабушкой, впрочем, биби всегда сама выбирала, где ей находиться.

Я скромно стояла у двери: как ни странно, отец приказал мне остаться и прислуживать за столом. По другую сторону замер Кирад, его роль сегодня была такой же, хотя он уже сидел за взрослым столом, а значит имел право и участвовать в переговорах.

Чужеземец переоделся и привёл себя в порядок с дороги. Светло-синее кабо из тончайшей шерсти было расшито золотом и очень шло его голубым глазам и соломенным волосам. Держался Ярошер прямо и свободно, будто это не он, а все остальные были у него в гостях, спокойно оглядывал комнату, но ни разу не задержал взгляда на мне и никак не показал, что мы знакомы.

Первая часть ужина прошла в абсолютной тишине. Мельпера смотрела на меня, а я по её взгляду подавала слугам знак к перемене блюд. После того, как вынесли и расставили на столы десерты: фрукты, финики, орехи и сладости, щедро политые мёдом, мать подала знак Кираду. Брат вышел и вернулся через несколько минут с музыкантами.

Трое селян расселись на циновке у входа и завели нехитрую мелодию. Две лютни и волынка – получалось у них довольно неплохо для такого скудного набора инструментов. По очередному моему знаку слуги внесли вино и драгоценные, тонкой работы, золотые и стеклянные кубки, каких я никогда не видела. Даже не знала, что у нас в доме есть такие сокровища.

– Сложен ли был ваш путь, уважаемый господин Ярошер, или боги и духи выстелили дорогу перед вашим конём шелками и травами? – как и подобает, разговор начал отец.

– Благодарю за беспокойство, уважаемый господин Дамир, – коротко склонил голову чужестранец. – Путь действительно был не близок и не так прост, как я надеялся. Но я благодарен богам, что они привели меня в ваш дом.

В такой беседе, значащей чуть меньше чем ничего, протекло ещё какое-то время. Мне оно казалось бесконечным и медлительным, как сонная улитка. Мы с Кирадом продолжали стоять у дверей, время от времени мы подходили к пирующим и доливали вино в их кубки. Я уже пару раз замечала голодные взгляды младшего брата, которые он бросал на накрытые столы. Сама я давно перестала ощущать голод, желудок словно понял, что все эти яства здесь не для него и обиженно удалился.

Я незаметно подошла ближе к Кираду, пока мужчины были заняты своей неспешной беседой.

– Сходи на кухню, – прошептала, едва слышно.

– Зачем? – Брат покосился на меня.

– Сходи, говорю.

Я встала перед ним, закрыв подростка своим телом, и спустя мгновение услышала тихий шелест одежд за спиной – всё-таки послушал. Мельпера коротко глянула в мою сторону, да и только. Кирад же, когда вернулся, послал мне долгий, полный благодарности взгляд, да и настроение у него явно улучшилось.

– Что же привело уважаемого господина Ярошера в наши края? – спустя ещё половину вечности спросил отец.

– Дела заставляют меня искать новые пути для своих караванов, – ответил тот.

Атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Дорэс как-то занервничал и начал поглядывать на дверь, а отец, наоборот, внезапно расслабился и позволил себе чуть свободнее расположиться на подушках. Дед Арша нахохлился как ворон, взял в руки свою трость и принялся разглядывать мужчин одного за другим, поворачиваясь к объекту своего внимания чуть ли не всем телом.

– И какие же именно пути ищет уважаемый господин Ярошер в наших краях, почти забытых богами? – спросил дед.

Мельпера взглянула на него с негодованием, но промолчала.

– Пути через пустыню, – без обиняков сказал чужестранец. – Конечно же, не те, по которым ходят нынешние караваны, а старую дорогу, ту, что проходила некогда как раз через ваш оазис.

Кирад вылупился на гостя, словно увидел самого Великого духа во плоти.

– Этот путь уже много лет небезопасен, – каким-то густым, немного печальным голосом сказал отец. – Будь ты хоть трижды удачлив и умел, никто не сможет обещать, что ты пройдёшь там. Эта дорога мертва.

– Разве это так? – обаятельно улыбнулся Ярошер. – До меня доходили слухи, что род Дар смог преодолеть старый караванный тракт.

Отец грустно покачал головой:

– Далеко не все вернулись из пустыни. И нашему роду это очень дорого стоило.

– Если старый тракт покорится нам, мы быстро покроем долги рода Дар, – чужеземец подался вперёд, вкладывая всю силу своего убеждения в эти слова.

Но он никого не убедил.

– Если…

– Чем же таким торгует уважаемый господин, что обещает покрыть долг, не спросив о его цене? – едко поинтересовался дед.

Чужеземец пожал плечами.

– Я торгую тем, что сулит мне выгоду, уважаемый господин Арша. Но, уверяю вас, ничего, что нарушало бы законы этой прекрасной страны, среди моих товаров нет. Мне просто нужно провести небольшой караван раньше конкурентов, а ещё лучше, если они и вовсе об этом караване не узнают.

Губы мужчины тронула лёгкая улыбка, и было в ней что-то… ловкое, ускользающее.

Отец задумался, крепко сжав в руке кубок. Я почти видела, как в его голове сталкиваются и ведут неслышный спор долг, выгода и осторожность. А Ярошер ждал, спокойный и уверенный, будто ни мгновения не сомневался в ответе.

– Я помню, – мягко сказал он, и этот его тон заставил меня напрячься в ожидании чего-то опасного, такого же ловкого и скользкого, как его обаятельная улыбка, – в прошлую нашу встречу вы почти так же решали вопрос о выкупе.

Я поперхнулась воздухом, словно он стал вдруг чем-то вроде воды или каменной пыли. Ярошер говорил обо мне, о моей первой ночи в этом мире.

– Тогда вы тоже поначалу не хотели слушать меня, но я смог убедить вас, нашёл верные слова. Разве сейчас вы жалеете о том решении?

Как он смеет?! Как может так бесцеремонно, прямолинейно напоминать о том, что отец чуть не продал меня?

… а чужестранец спас.

Выставляет свой подвиг напоказ? Но это не очень-то ему поможет: отец потерял тогда очень нужные роду деньги, и вовсе не факт, что он благодарен за спасение дочери, от которой у него только прибавляется головной боли.

Пальцы отца на кубке дрогнули, а затем медленно разжались. Я замерла в ожидании его слов, его следующего решения.

– Дорога опасна, – медленно сказал отец, – даже искусный проводник не даст гарантию, что ваш караван одолеет её.

– Я не прошу гарантий, – с едва заметным облегчением ответил чужестранец. – Я прошу только дать мне проводника, того, кто знает путь.

– Все в наших краях знают путь, – прокаркал дед. – Но мало кто сможет по нему пройти.

– Я уверен в своих людях, – снова отмёл возражения чужестранец.

Дядя Джурим хмыкнул:

– И что ваши люди сделают, если встретятся с джинном? – Его улыбка была коварной и злой и предназначалась явно не гостю, хотя смотрел дядя на него. – Никто не знает, как поведёт себя человек, оказавшись перед лицом непреодолимой опасности. Выберет ли он честь или бросит её на горячий песок, спасая свою жалкую жизнь?

Дорэс с грохотом поставил свой кубок на стол. Я заметила, как дрожат его пальцы.

– Ещё вина! – повелительно приказал он Кираду. – Разве не видишь, что мой кубок пуст.

– Действительно давайте выпьем, – ухватился за повод сменить тему чужестранец. – В краях, откуда я родом, принято перед тем, как пьют вино, произносить короткую заздравную речь. – Все с интересом обернулись к нему. – Давайте же наполним наши кубки и выпьем за то, чтобы дом этот процветал, – чужестранец встал со своего места и поднял кубок кверху. Другие мужчины повторили за ним, а мы с Кирадом торопливо обежали стол, проверяя, у всех ли налито. – Чтобы сильные и гордые мужчины рода Дар становились богаче день ото дня, и чтобы всегда, в любой день всякого месяца каждого года, находили они повод для гордости, ведь вам действительно есть, чем гордится.

– Хэй, – одобрительно воскликнул Дорэс.

– Чтобы боги и духи отмерили каждому вашему родичу столько дней, сколько он сам пожелает, а ночи ваши были тихими и спокойными. И чтобы женщины ваши поражали своей красотой и кротостью, – тут чужеземец взглянул на меня и пригубил вино из кубка.

[i] Колах – национальный головной убор, похожий на короткий колпак, сшитый из двух одинаковых половин. Собственно от этого слова произошло слово «колпак».

Глава 24

Я хотела поговорить с отцом и встала рано.

Глупая затея, конечно, я отлично понимаю, что моё мнение не учитывается и в менее важных вопросах, а уж теперь и подавно. Но какое-то неясное чувство жгло меня изнутри, толкало вперёд, мне просто необходимо было сделать хоть что-то.

Я не доверяла чужеземцу. Он что-то скрывает – я видела это в его изящно подобранных словах, выверенных жестах, многозначительных фразах, даже в его располагающей улыбке. Что-то не так, я чувствовала это каждой клеточкой своего тела.

Я тихо спустилась вниз. Вчера уже поздней ночью, когда мужчины стали расходиться, отец приказал перенести свою лежанку в другую комнату, чтоб не ночевать среди заставленных столов и запахов еды и вина, среди остатков вчерашнего пира. Я зашла на кухню, взяла там кувшин воды и немного еды, а после пошла к нему.

Отец уже проснулся, а может, и вовсе не ложился спать. Рядом с ним горела масляная лампа, и её свет выхватывал из темноты его бледное лицо и напряжённые скулы. При моём появлении он перевёл на меня взгляд, скорее раздражённый, чем удивленный.

– Доброго утра и скорейшего выздоровления, – тихо поприветствовала я.

Уложила поднос на полку, подтащила к отцовской лежанке столик.

– Ты рано.

– Что принести вам на завтрак? – я переставила поднос поближе к нему. – На кухне только начали готовить, поэтому еды не так много.

Отец отмахнулся. Глаза его смотрели в потолок и мысли были явно где-то далеко отсюда. Я потопталась в нерешительности.

– Что беспокоит вас, отец?

Он перевёл на меня глаза. В них была усталость и что-то ещё, чему я не могла найти названия, может быть, сомнение. Отец усмехнулся, горько и безрадостно.

– Ты ведь умная девочка, ты знаешь.

– Вы собираетесь помочь ему? – я не назвала имени иностранца, но отец и так всё понял.

– Я должен, – просто сказал он, и было в этих словах что-то окончательное и обречённое. – Он помог тебе тогда, на свадьбе. Когда я не мог… – Я видела, как тяжело даются отцу эти слова. – Это не денежный, но тоже долг. Я не могу просто о нём забыть.

– Разве это ваш долг? – выпалила я.

Отец посмотрел на меня, как на глупого ребёнка, и отчего-то вдруг стало стыдно. Краска прилила к моим щекам.

– Долг любого отца защищать своего ребёнка, – веско сказал он.

Я сжала пальцы и с отвратительной обречённостью поняла, что чужеземец уже выиграл. Он тонко использовал свои прошлые заслуги, играл на чувствах и долге – и ему всё удалось: он загнал гордого главу рода Дар в угол.

– Он что-то скрывает! – с жаром сказала я, используя свой последний ход.

Отец снова усмехнулся.

– Конечно, он что-то скрывает, дочь. – И снова этот взгляд, как на неразумного ребёнка. – Все что-то скрывают. Малый караван через непроходимые пески с какой-то срочной целью, о которой никто не должен знать.

Я покивала головой, действительно глупо было думать, что такая наблюдательная здесь только я. Отец не одну битву выиграл за столом переговоров.

– Прикажи позвать Дорэса, – сказал отец, потеряв ко мне интерес, – и да, принеси нам что-нибудь из еды.

Я вышла, с новой тревогой отмечая, что то самое жгучее и толкающее вперёд чувство внутри меня остывает, скатывается в тугой комок, ждущий момента, чтоб распрямиться и выстрелить как пружина или как готовая к броску гремучая змея.

Дорэс вошёл к отцу, когда я накрывала на стол для них двоих. Слуги уже подтащили второй диванчик, и брат удобно устроился на нём, приступил к завтраку. Отец, впрочем, не стал ждать, когда тот насытится.

– Ты знаешь, чего хочет уважаемый господин Ярошер, – утвердительно сказал он.

Дорэс перестал жевать, сглотнул шумно и дергано, будто кусок не лез ему в горло. Я видела, как дрогнули его пальцы, как он сжал их в кулаки и спрятал руки под стол.

– Я не могу, – наконец, ответил брат.

– Ты мой наследник и старший мужчина в этом доме, когда меня нет или я, как сейчас, не могу выполнять свои обязанности, – отец говорил спокойно, но смотрел Дорэсу прямо в глаза, будто пытаясь вколотить эти слова в его голову силой своего взгляда.

– Чужеземец сам не захочет, чтоб его караван вел… такой, как я.

– Чужеземец просил проводника, того, кто знает путь. Мы дадим ему такого человека, и Ярошер не в праве сомневаться в нашем выборе, – жёстко сказал отец.

Дорэс сглотнул, посмотрел на меня то ли в поисках помощи и поддержки, то ли, наоборот, не желая при мне говорить. Я запоздало сообразила, что разговор, похоже, личный, но теперь выходить уже поздно.

– Я не могу отказать уважаемого господину Ярошеру, – тон отца стал мягче, он успокаивал, уговаривал.

Он никогда не говорил так со мной.

– Чужеземец помог мне в другом деле – за мной долг. К тому же он возьмёт на себя всю подготовку и даже готов согласиться на то, что мы не даём гарантий каравану. В случае неудачи мы ничего не теряем, в случае успеха – мы получаем очень многое.

Дорэс смотрел вниз, на свои руки, и я не уверена, что он вообще слышал отца.

– Мы ищем там богатства и силу, – тихо, куда-то в стол начал говорить брат, – но там ничего нет. Только песок, только смерть.

– Дорэс, – отец хлопнул по столу открытой ладонью. – Решение принято.

– Ты знаешь, что случилось в прошлый раз, – Дорэс снова поднял глаза на отца, но, словно не выдержав веса его взгляда, опять опустил голову. – Я потерял караван, верблюдов, людей. Сам едва остался жив. И этот позор, этот долг всё ещё лежит на нашей семье.

Отец сжал зубы.

– И ты как наследник рода должен это исправить.

– Я исправил! – закричал Дорэс и вскочил со своего места. Брат ткнул в меня пальцем, а дальше бросал слова мне в лицо, словно камни. – Я нашёл ей богатого мужа. Я договорился о выкупе. Я покрыл этим половину нашего долга.

Я хмыкнула: всего лишь половину. Слабо похоже на «я исправил».

– Ты улыбаешься? – зашипел брат. – Это ведь ты всё испортила. Проклятая, – выплюнул он мне в лицо вместе с каплями слюны.

– Дорэс! – прогремел голос отца. – Не смей оскорблять свою сестру.

Брат задохнулся, замолчал, почти упал на свой диванчик, обессиленный и сломленный, словно потратил всего себя на эту короткую вспышку.

А мне вдруг стало его жалко. Этот позор, что Дорэс несёт в себе после потери того каравана, почти раздавил его, растоптал его гордость, разрушил надежды, водрузил на плечи такой груз вины, что я и представить себе не могу.

– Может, есть другие варианты? – внезапно для самой себя сказала я.

Оба мужчины посмотрели на меня так, будто заговорила табуретка. На несколько мгновений в комнате повисла тишина.

– Других вариантов нет, – угрюмо сказал отец. – Я не могу поехать из-за своего увечья, Кирад ещё слишком мал, он был, конечно, на том пути, все вы там были, но едва ли что-то запомнил. Хитрый жук Арша много говорит о мужестве и доблести, да вот только сам и пальцем не шевельнёт, чтобы что-то сделать. И сына своего не пустит, не говоря уж о внуках.

– Дядя Джурим? – спросил Дорэс.

Отец только угрюмо покачал головой.

– Может, кто-то из работников? – осторожно сказала я, понимая, что предложение отвергнут.

Дорэс зло усмехнулся:

– Нельзя отправлять во главе каравана уважаемого господина слугу. Да куда тебе это знать? Лучше уж назначить караван-баши тебя: меньше урона будет для чести хозяина и попрания достоинства гостя.

Отец посмотрел на него как-то странно, потом откинулся на подушках, уставился в потолок. А я вдруг поняла, что Дорэс прав: я – дочь высокого рода и дочь уважаемого караван-баши. Я была на той дороге: от начала времён мидарцы показывают пути своих кочевий всем детям с самых малых лет, и мальчикам, и девочкам. И заставляют тех заучивать ориентиры.

Я начала лихорадочно копаться в памяти, пытаясь найти нужные приметы. Четыре королевские звезды – Стражи Неба, холодный яркий Хафторинг – Страж Севера и его сестра Тиштрия[i] – Страж Востока. Песок – оранжевый, словно зарево от пожара, и ярко-синяя гладь воды в зелёном окоёме пальм. Каменный тур на невысокой скалистой гряде, ежегодно атакуемой барханами, старые караван-сараи.

Я помню – и сама удивляюсь своему знанию – а значит я могу вести караван.

– Я пойду, – сказала внезапно осипшим голосом.

Оба мужчины снова уставились на меня в крайнем изумлении.

– Что ты сказала? – отец приподнялся на локтях, и выглядело это угрожающе.

– Я пойду, – ответила твёрдо. Посмотрела ему в глаза открыто и прямо, с уверенностью, но без вызова.

Где-то сбоку рассмеялся Дорэс.

Отец перевёл взгляд на веселящегося брата, покраснел, сжал зубы.

– Что? – стушевался тот под тяжёлым взглядом. – Она – дочь главы высокого рода, караван-баши. Пусть идёт, если хочет, – он повернулся ко мне с ехидной улыбкой, которая словно кричала «девочка, ты понятия не имеешь, о чем говоришь».

Может быть. Но глядя на брата, я чувствовала не страх, не оскорбление и даже не вызов. Я действительно чувствовала, что могу это сделать, что я – лучше него, он не справился, а я справлюсь.

Ладно, может, это и вызов. Но Дорэс вообще не должен был вплетать в этот узор меня, бросать мне все эти слова как упрек. Он просто хотел уйти от ответственности. И, оказывается, это мой милый братец организовал ту свадьбу, где меня чуть не убили.

– Медара никуда не пойдёт, – веско припечатал отец.

Я хотела возразить, просто взорваться возмущениями, но… Разве это сработало хоть раз? Я помолчала, подумала.

– А кто пойдёт? – повернулась к нему спокойно. И снова никакого вызова ни в тоне, ни в глазах.

Я уже поняла, что любой вызов отец воспринимает как неповиновение, а любое неповиновение он привык жёстко пресекать.

Отец смотрел на меня, и в глазах его я видела настоящую бурю – гнев, страх, решимость и обреченность.

– Ты не понимаешь, о чём говоришь, – совладав с собой, сказал отец.

– Вы не можете отказать чужеземцу и не можете удовлетворить его просьбу. Найдите другой путь, отец, или примите тот, что предлагаю я.

Отец фыркнул – какая-то девчонка что-то ему предлагает. Снова откинулся на подушки, закрыл глаза.

– Идите, – повелительно махнул нам рукой. – Мне надо подумать.

[i] Фомальгаут и Сириус

Глава 25

Я знаю, что отец посылал и за дедом, и за моим дядей, говорил с ними по отдельности и собрав всех за одним столом. Дорэс ушёл сразу после завтрака и до вчера домой не возвращался. Мать придумывала мне занятия весь день, а за отцом ухаживала сама, Кирада же снова приставили прислуживать мужчинам за пиршественным столом.

Весь день я металась между двух разных желаний: остаться дома и растить свой сад или отправиться в пустыню во главе каравана и показать отцу, чего я стою. Пока он не выздоровел, у меня будет относительная свобода, но, с другой стороны, если Мельпера так и оставит меня его постоянной сиделкой, часто отлучаться не получится.

Второй же путь… я не знаю, куда он меня приведёт, но в груди моей ворочался плотный ком гремучих предупреждений и непонятных чувств, ядовитых клыков и колких надежд, чешуйчатой кожи и сжатых пружин, готовых в любой момент высвободиться и разорвать мой мир пополам. Разделить его на до и после. Это была возможность, которую можно ждать всю жизнь, – так должна ли я отказаться от неё?

Мужчины пировали с обеда и до поздней ночи, и все важные разговоры на этот раз отец вёл наедине. Когда тьма сгустилась я так же, как и вчера, попыталась заменить Кирада, чтоб мальчик мог поесть и присесть хоть ненадолго. Но брат отшатнулся от меня, как от дервиша, он только покачал головой и остался стоять, больше ни разу не взглянув не то, что на меня, а даже в мою сторону.

Я удивилась, но быстро выкинула это из головы: свои мысли и переживания заполоняли её целиком.

Отец заговорил со мной только следующим утром.

– Помнишь, как я возил тебя по старому тракту? – неожиданно спросил он.

Я замерла на месте и спустя пару мгновений кивнула, не веря в то, что это происходит на самом деле.

– А ориентиры, их ты помнишь? – отец внимательно вглядывался в моё лицо.

Я послушно начала перечислять приметы и знаки, чувствуя себя как на экзамене. А когда закончила, долго стояла перед ним, ожидая ответа.

Кровь то приливала к моим щекам, оставляя руки и ноги холодными, то принималась гулко шуметь в ушах, глуша все остальные звуки. Я пыталась сделать глубокий вдох, но легкие отказались расширяться, оставив мне только поверхностные, короткие глотки воздуха. Я поправила рукава, проследила за вышивкой по краю ворота, потеребила кончики двух своих кос, просто чтобы занять руки, которые вдруг стали чужими и лишними.

– Хорошо, – тихо сказал отец, но радости в его голосе не было.

Он снова замолчал, а я не могла найти себе места.

Что значит его «хорошо»? Это да? Он согласился?

Отец отодвинулся, лег на подушки, переложил повреждённую ногу. Он не понимал, что каждое мгновение в ожидании его ответа я сгораю и леденею, умираю десяток раз от всех своих сумасшедших, сумбурных мыслей, колотящихся назойливыми мухами в черепную коробку.

– Хорошо, – снова повторил отец. – С тобой поедет Кирад и Виштас, старый погонщик. Остальных людей предоставит уважаемый господин Ярошер.

Я шмыгнула носом, прогоняя выступившие вдруг слёзы. Не могу поверить, это и вправду происходит.

Отец взглянул на меня пристально.

– Ты не передумала?

– Нет! – выпалила я. – Нисколько, отец.

Он всё ещё продолжал всматриваться в моё лицо с недоверием.

– Ладно, вижу, тебе нужно время, чтоб подготовиться. Зайди сегодня на конюшни, там тебя будет ждать Виштас.

– Я не подведу вас.

Отец смотрел на меня долго и внимательно, словно искал в моём лице что-то, что могло бы убедить его в том, что он не ошибся.

– Тогда готовься, вы выезжаете завтра.

Я вышла от отца и направилась к конюшням, чувствуя, как под ногами пружинит земля, а ветер касается моего лица и шепчет о чём-то важном. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх – это было предвкушение, почти радость. Завтра я уезжаю, завтра я поведу караван.

Конюшни встретили меня запахом сухой травы, старого навоза и верблюжьей шерсти. В тени навеса я нашла Виштаса, пожилого, сухопарого мужчину с кожей цвета коры и тёмными впалыми глазами. Он сидел на мешках и спокойно жевал травинку, поглядывая на меня из-под седых бровей.

– Доброго дня и долгих лет здравия, высоко ценимая госпожа, – с улыбкой сказал мне мужчина. – Говорят, вы теперь караван-баши.

– Говорят, – согласилась я, стараясь, чтоб голос звучал спокойно, даже степенно. – Расскажи, на чём мы поедем, сколько дней проведём в пути и какие трудности могут нас ждать.

Он хмыкнул, оглядел меня с одобрением, поднялся без лишних слов и повёл меня вдоль стойл. Сейчас там стояли верблюды, жевали жвачку, лупали на меня сонными глазами. Виштас остановился у дальнего.

– Вот этот – наш, – сказал он с затаённой гордостью. – Настоящий зверь, мощный, выносливый. Если б не он, не выбрался бы ваш брат из пустыни.

Виштас скосил на меня хитрые глаза, словно проверяя реакцию. Я решила, что лучше пропустить его слова мимо, да и не мне вступаться за честь старшего брата.

Я подошла ближе и провела рукой по тёплой, жёсткой шерсти. Верблюд вздохнул и скосил на меня большой глаз, словно оценивая. Отвернулся, то ли показывая норов, то ли подставляя шею для ласки. Я начала чесать, и, похоже, зверя это вполне устраивало.

– Мы едем только втроём? – не прекращая своего занятия, я повернулась к Виштасу. – Отец назвал только меня, тебя и Кирада, сказал, что остальных людей даст… – я запнулась на имени иноземца, почему-то не могла заставить себя его произнести.

– Да, только мы трое. Но вы не волнуйтесь, высоко ценимая госпожа. Старый Виштас знает дорогу: в прежние времена часто приходилось по ней хаживать. И опасности знает, и, что взять с собой в путь, подготовит, да и от злых людей, если что, сбережёт, – мужчина посмотрел в потолок, перекинул травинку в другой уголок рта. – А от злых духов не убережёт никто, разве что духи добрые.

Он взглянул на меня своими тёмными омутами, и мне вдруг стало не по себе, показалось, что старый погонщик знает обо мне и дивах, о нашем договоре.

– Вы уж там помолитесь перед дорогой вашим родовым духам, попросите госпожу Дану принести дары. Помощь лишней не будет, – глухо добавил он, склонил голову и выплюнул травинку.

«Не знает», – выдохнула я. Он просто хотел попросить помощи у наших родовых духов.

Мы поговорили ещё какое-то время. Виштас рассказывал о пустыне и нашем маршруте, показывал снаряжение, проверял все мешки, тюки и меха с водой, которые мы возьмём с собой. Я слушала, смотрела и запоминала.

Ближе к обеду, в самый жаркий час, я вернулась домой. У входа меня встретил Кирад.

– Медара, ты не можешь ехать, – тихо начал он.

А я удивилась: раньше младший брат не высказывал ничего похожего, никаких «женщина не должна» или «ты не справишься». Какая песчаная блоха его укусила?

– Почему? – спокойно спросила я.

– Там опасно, – брат поднял на меня воспалённые, испуганные глаза. – Пустыня – не место для женщины.

Я заметила, как он теребит край своего кабо, а на шее у него дрожит беспокойная жилка. Осторожно подхватила брата под локоть и повела за собой во внутренний дворик.

– Для тебя там тоже опасно, – мягко сказала я. – К тому же ты не помнишь дорогу.

– С нами ведь поедет Виштас.

– И всё же отправить совсем молодого парня и слугу во главе каравана уважаемого человека – значит выказать своё пренебрежение. Ты ведь понимаешь, что наш род не может себе этого позволить?

Кирад затравленно кивнул.

– Всё равно, – он резко остановился, вырвал свою руку из моей, повернулся ко мне всем телом. – Откажись. Отец послушает тебя.

Я усмехнулась: отец не слушает меня и в меньшем. Уверена, если бы были другие варианты, он предпочел бы любой из них, кроме того, где благополучие рода зависит от меня.

– Я не могу, Кирад.

Он смотрел на меня, и в его взгляде смешались страх и растерянность.

– Ты всегда была упрямой, – сказал он с какой-то безнадежностью и, понурив голову, вышел.

Я же до самого вечера была полна надежд. Перебирала свои вещи – и улыбалась, укладывала тюки с одеждой и запасом еды – и улыбалась, возносила с семьёй молитву духам рода, жгла благовония, резала фрукты и лила мёд на жертвенные чаши – и улыбалась.

Единственное беспокойство у меня вызвала мысль, а как же дивы и мои растения без меня. Так что, когда все собрались за ужином, я быстро поела, выслушала наставления отца и, сославшись на усталость, ушла пораньше.

Я снова взяла небольшой кувшин с водой из внутреннего дворика и прихватила из кухни лепёшку. Двор был тих и безлюден, мир будто замер, вместе с нами готовясь к завтрашнему дню.

По тропе к старому колодцу я ступала медленно и осторожно, но не нашла ни той злосчастный трещины, ни вообще хоть одного препятствия на дороге. Площадка была пустой и, как всегда, прохладной. Почему-то я испытала лёгкий укол разочарования – даже не знаю, я ведь не ждала, что дивы будут встречать меня?

Неважно. Хотя нет, как раз это было важным.

Я осторожно разделила лепёшку на три части, разложила их на чёрные круги пней. Потом обошла их ещё раз, выливая под корни каждого воду из кувшина. Опустилась на колени, как в прошлый раз.

Я снова не знала, что говорить, но на этот раз волнения не было. Я уже знала, что здесь меня ждут те, кто поможет, направит.

Вдруг вспомнились семена, которые я нашла в пыли, принесённой маленькими смерчиками, и потом – аккуратно сложенными на бортик, где я сидела. А ведь дивы начали мне помогать задолго до моего подношения и нашего договора. От этой мысли стало тепло и радостно.

– Я принесла вам немного воды и хлеба, – улыбнулась искренне и благодарно. – Сколько могла. Я уезжаю завтра, но это ненадолго. Вы дождитесь меня, будьте добры.

Воздух над пнями заколыхался, медленно и беспокойно. В темноте я не видела их дымных очертаний, но чувствовала, что дивы здесь, со мной. Стало тепло и приятно, будто кто-то близкий положил свои ладони мне на плечи, делясь любовью и поддержкой.

Но, кроме этого, я чувствовала их невнятное беспокойство. Оно зависло в воздухе невысказанным вопросом, который я никак не могла понять.

– Всё будет хорошо, – произнесла как можно увереннее. – Я вернусь.

Тёплый ветер коснулся моего лица, словно чьё-то дыхание, провёл невидимой ладонью по волосам. И я почувствовала – даже не знаю – наверное, как-то так ощущается благословение. Мягкую спокойную уверенность, что да, я действительно вернусь. Всё действительно будет хорошо.

Домой я шла уже в полной темноте, но тропа сама стелилась под ноги, а ноги знали, куда и как им ступать.

Глава 26

Заснула я спокойно и проснулась от осторожного толчка. Служанка разбудила меня по приказу отца.

Дом постепенно наполнялся звуками, разговорами и суетой. Слуги сновали туда-сюда, таскали тюки, перекликались друг с другом. Я быстро умылась, оделась в свой дорожный костюм и спустилась вниз. Здесь меня уже ждал Кирад.

Отец внимательно оглядел нас, одобрительно цокнул языком.

– Идите и возвращайтесь с победой, – напутствовал он, будто отправляя нас на войну. А может, для него так оно и было.

Мы с Кирадом вышли во двор. Виштас как раз подводил из конюшен верблюдов и мулов. Лошадей в это путешествие решили не брать: они ненамного быстрее мулов, зато куда менее выносливы, разве что королевские длинноногие породы, но и те не очень-то приспособлены к пустыне.

Небо едва начало сереть в преддверии рассвета, двор освещали медные лампы, установленные на шестах, и небольшие жаровни. С крыльца спустился Ярошер в простой дорожной одежде и с мечом в ножнах, притороченных к правому бедру. Почему-то от этого стало не по себе.

Я не видела на чужеземце оружия, когда он приехал в наш оазис. Значит ли это, что дорогу отсюда Ярошер считает более опасной?

Я поприветствовала его, ка положено, и лишь потом кивнула на ножны.

– Это необходимо?

Мужчина посмотрел на меня долгим нечитаемым взглядом.

– Разумная предосторожность, – с улыбкой сказал он. – Не все дороги спокойны и безопасны.

– Вряд ли в пустыне нас будут ждать разбойники, – с напряжением ответила я.

На этот раз на лице его отразилось удивление, лишь доля секунды, короткая лёгкая тень, едва различимая в неверном свете лампад.

– Вас – нет.

Он смотрел на меня внимательно, читая моё лицо, словно глиняную табличку. И, похоже, ему это вполне удавалось.

– Я думал, глава рода рассказал вам, – в тоне его был вопрос. Я лишь удивлённо приподняла брови, как чужеземец продолжил сам. – Мы поедем разными дорогами: я поведу большой караван по королевскому тракту, а вы, – он указал рукой мне за спину, на пять верблюдов и двух мулов, которых готовили к походу слуги и погонщики, – маленький по пустыне.

От этих слов холодок пробежал у меня по спине. Внутренний голос завопил – что-то не так! Кажется, это отразилось на моём лице, потому что чужестранец, не дожидаясь моей реакции, снова продолжил своим тихим успокаивающим голосом.

– Я говорил, что в этом деле для меня важна скрытность. Поэтому сам я пойду с ложным караваном на север, мои недоброжелатели увидят меня и решат, что это – основной караван. А тем временем вы малой группой двинетесь на северо-запад и короткой дорогой выйдете к Масру. Встретимся там.

Я смотрела на него, и сердце моё было неспокойно. Он что-то недоговаривал, но как понять, что?

– Если я немного запоздаю, не ждите. Мой человек знает, что делать дальше. Вы же, высоко ценимая госпожа, примкните к какому-нибудь каравану и возвращайтесь домой, к отцу. Только не рискуйте своей жизнью повторно на старом тракте.

В голосе его звучало неподдельное участие и забота, но я всё равно не могла отделаться от ощущения неправильности происходящего. Мне казалось, что чужеземец искусно обманул меня – очаровал своей улыбкой, притупил внимание гроздьями правильных слов, усыпил мою бдительность своим низким глубоким голосом – и обманул.

Нельзя было ему верить!

Я уже собиралась снова пойти к отцу, но… Что я ему скажу? Что не верю чужеземцу? Я уже это говорила. Да и отец – решение принято – не изменит своему слову. Он скорее отправит дочь на верную смерть.

– Кто главный от вашей группы? – словно со стороны я услышала свой голос. – Тот человек, что посвящен в ваш план. К кому мне обращаться в случае нужды?

– Каждый из моих людей посвящен, – улыбнулся чужеземец. Эта его улыбка резанула по нервам словно звук разбившегося стекла. – Но вы можете обращаться к тому воину в зелёном плаще, – чужеземец указал на группу своих людей, стоящих особняком возле навьюченных мулов.

Среди них действительно был один в зелёном плаще, тоньше других и чуть ниже. Несмотря на то, что солнце ещё не взошло, этот воин уже накинул на голову капюшон и прикрыл лицо шарфом. Я невольно скривилась: в доверенном человеке чужеземца тоже было что-то неправильное.

– Если по какой-то причине вы не можете обратиться к нему, – тут же отреагировал Ярошер, – выскажите своё пожелание вон тому громиле, на голову выше всех остальных. Да, так даже будет лучше. Пойдёмте, я вас познакомлю.

– Ещё кое-то, – из чистого упрямства я замерла на месте. – Вне зависимости от того, кто главный в вашей группе, в караване главная – я.

И снова он широко, обезоруживающе улыбнулся, а я ощутила странную тянущую нить внизу живота.

– Конечно, может быть только один караван-баши.

Я облизнула губы, смывая горький вкус обиды, смешанный с гневом и недоверием, и коротко кивнула.

Провожать нас вышли, кажется, все обитатели дома, только отец вынужденно остался внутри, да дети спали в своих кроватях. Даже из соседних домов вышло несколько человек, среди них я с удивлением узнала нахохлившегося, как обычно, деда Аршу с его неизменной тростью.

Я ехала первой, чуть сбоку и позади меня выступал Кирад на верблюде, которого выделил нам чужеземец, а за моим братом – громила Сухраб, назначенный главным в группе торговца. За ними попарно следовали наш погонщик Виштас и четверо воинов, последний из которых шёл пешком и вел на поводу груженого мула. Второго мула привязали к седлу одного из замыкающих верблюдов.

Посёлок остался позади – сначала глиняные стены, потом редкие зелёные кустарники, потом просто пыльная дорога, уходящая вдаль. Я сидела в высоком седле, чувствуя, как подо мной мерно покачивается верблюд, и смотрела вперёд, туда, где небо смывалось с землёй в темноте.

Когда солнце позолотило горизонт, я обернулась к Кираду, призывая его поравняться со мной.

– Ты знал, что чужеземец поедет другой дорогой?

– Да, – брат удивлённо посмотрел на меня. – Ох! Тебя же не было на второй день.

Я мысленно проследила цепочку событий – да, во второй день, когда Ярошер гостил в нашем доме, отец говорил с другими мужчинами без меня, а за столом прислуживал им Кирад.

– Отца это не беспокоило?

Кирад взмахнул рукой.

– А что он мог сделать?

Возразить, сожри его див!

– Ярошер сказал, – Кирад понизил голос, – что маленький караван проще спрятать, а ему важно доставить свой товар быстро и незаметно. А ещё, что в пустыне большой караван менее подвижен и подвергает себя опасности. Старый тракт ведь… ну, ты знаешь.

Нет, я не знаю, но признаваться в этом не тороплюсь.

– Нас всего восемь, мы не сможем защититься, если на караван нападут.

– Да кто здесь на нас нападёт? – Кирад демонстративно огляделся.

Пустыня была наполнена той особенной, абсолютно неподвижной тишиной, в которой каждый вдох звучит как завывание ветра, а любой шорох подобен грому. Я вынуждена была признать правоту брата. Наше поселение было одним из последних замерших на острие атаки песков, и сложно было представить кого-то живущего ещё дальше, на территории, давно отвоёванной у людей пустыней.

– И всё же не нравится мне эта идея о двух отдельных караванах, – задумчиво протянула я.

– Я спрашивал у Виштаса, он рассказал, что большие караваны давно не ходят по проклятым трактам. – Я шикнула на брата, и он тут же исправился. – Я хотел сказать, по тем дорогам, где встречаются джинны или…

– Тихо ты! – обернулась к нему с возмущением.

Нет, я не суеверна, но… Когда собственными глазами видишь духов и даже заключаешь с ними договор, сложно продолжать жить так, будто в мире нет ничего таинственного и мистического.

– Прости, – повинился Кирад. – В общем, малым числом по таким трактам действительно проще пройти.

Выходит, нашу дорогу тоже причисляют к проклятой. Я мысленно усмехнулась: везёт мне на это слово. Проклятая невеста, проклятое место, теперь вот проклятая дорога – одно к одному.

Что ж, у старого колодца я чувствую себя вполне комфортно и безопасно, может, и с этой дорогой мы подружимся.

– Интересно, что такое важное мы везём? – вдруг сказал Кирад.

Я пожала плечами:

– Это не наше дело.

– Да, но интересно ведь.

Некоторое время мы ехали молча. Я обдумывала новые сведения и решала, стоит ли расспрашивать Виштаса о проклятых трактах, джиннах и других опасностях, что могут нам встретиться. Или лучше не тревожит беду?

Солнце начало взбираться на небосвод, тяжело и медленно, как толстяк взбирается по чересчур крутым для него ступеням храмовой лестницы. Пустыня полнилась тишиной и постепенно закипающим воздухом.

К нам с братом подъехал Виштас:

– Не пора ли искать место для каравана? – деликатно сказал он и тут же улыбнулся. – Скоро песок нагреется так, что можно будет готовить на нём яичницу.

Кирад рассмеялся этой незамысловатой шутке, а я напряглась. Почему я сама не подумала об остановке?

Я оглядела расстилающийся перед нами пейзаж. Песок переливался золотом и медью, а вдали, там, где воздух начинал дрожать, он казался жидким, как расплавленное стекло. Барханы лежали один за другим, словно спины гигантских чудовищ, застывших в вечном сне. Между ними стелилась серая, потрескавшаяся земля, местами поросшая сухими, колючими кустами, которые цеплялись за жизнь с отчаянным упорством.

– Вот там, – тихо сказал Виштас, кивнув головой чуть вправо.

Я послушно посмотрела в том направлении и тут же вспомнила. На маленьком плато, отгороженном с двух сторон ступенчатым скалистым хребтом, а с третьей – рукотворной стеной, можно было остановится на отдых. Раньше там была расчищенная круглая площадка и даже каменные столы. А сейчас я даже не знаю: в этих краях давно никто не бывал.

Я благодарно кивнула Виштасу.

– Идём к плато.

Я повернула верблюда в нужную сторону, и за мной, не задавая вопросов, перестроилась вся вереница каравана. В этот момент я почувствовала себя настоящей караван-баши. Да, не сразу и с чужой помощью, но всё же я приняла верное решение.

Глава 27

Плато почти занесло песком, на стену, ограждающею его с юга, наползал бархан, но площадка внутри была относительно свободна, обещая отдых и тень. Мы завели верблюдов и мулов, места едва хватило всем, я впервые порадовалась, что караван так мал.

К полудню жара стала невыносимой. Воздух звенел, как натянутая струна, казалось, что земля пышет жаром из каждой трещины. Люди притулились вдоль стены, забились в узкую полоску тени, которую пядь за пядью съедало разошедшееся солнце. Я сделала глоток тёплой, почти горячей воды из фляги, влага разлилась по горлу, принося облегчение.

– Попробуйте поспать, – сказал Виштас, обращаясь по большей части ко мне и Кираду.

Я кивнула, хоть и понимала, что у меня просто не получится. Звенящая тишина давила на нервы, как и присутствие чужаков.

Перед закатом, когда жара стала спадать и уже позволяла сделать вдох без опаски опалить лёгкие, мы поужинали и двинулись дальше. Пески окрасились в багряный и оранжевый, тени стали длинными и тягучими, как прошлогодний мёд. В этом свете пустыня казалась уже не враждебной, а почти красивой, тихой и невозможной, как сон.

Мы ехали молча. Верблюды ступали мягко и почти бесшумно, их широкие ноги не оставляли глубоких следов. Мулы плелись сзади, иногда фыркая и тряся головами. Люди Ярошера держались в стороне и не заговаривали со мной. Я видела только их бесстрастные лица, равнодушные глаза и чувствовала, что они не доверяют мне. Так же, как и я им.

Мерное покачивание верблюда убаюкивало. Я не заметила, как провалилась в дрёму. Чья-то рука, жёсткая и горячая, схватила мня за плечо в тот самый миг, когда я начала заваливаться в седле. Я ошарашенно моргнула пару раз, приходя в себя.

Рядом ехал Кирад, он-то и поддержал меня.

– Ты спишь на ходу, – с лёгкой усмешкой сказал брат.

– Да, извини, – пробормотала, пытаясь прогнать остатки сна.

– Не за что извиняться, – широко улыбнулся он, убирая руку.

– Тогда благодарю.

– Молодая госпожа не ездила на верблюде, – раздался голос Виштаса позади. – Нужно сесть чуть ниже, чтобы спина опиралась о задник седла, тогда оно будет вас поддерживать. Можно ещё привязать себя, пока не привыкнете. Первые дни всегда самые трудные.

Я обернулась и благодарно улыбнулась пожилому погонщику. Однако мне не хотелось засыпать в первую же ночь пути прямо на переходе: всё-таки это я веду караван.

Кирад сделал глоток из своей фляги, а потом протянул её мне. Он улыбался спокойно и понимающе, словно говоря, что подстрахует и поддержит, я могу спать, а могу упрямо таращиться в темноту – он рядом. Это ощущение было умиротворяющим.

Я боролась со сном почти до рассвета, а когда полоска неба впереди начала сереть, всё-таки сползла в седле, как учил Виштас, и позволила себе немного подремать.

На день мы остановились в старом кале-керване. Он довольно неплохо сохранился, несмотря на отсутствие тех, кто ухаживал бы за зданием. Узкие бойницы окон щурились на нас прохладной темнотой, шершавые каменные стены, казалось, простоят до скончания мира. Внутрь намело песка, но совсем немного, словно пустыня выгнала отсюда людей и успокоилась этой победой, пошла дальше, не обращая внимание на брошенное ими убежище.

Мы расположились под арками толстых стен, развели костёр, чтоб приготовить завтрак – или, если теперь у нас день и ночь поменялись местами, считать его ужином?

Я сидела у огня, глядя на разгорающиеся языки пламени, когда один из людей Ярошера, тот, что в зелёном плаще, отделился от группы и направился к выходу. Движения воина были плавными, походка – лёгкая, танцующая, совсем не мужская. Я замерла, стараясь не выдать своего удивления: под личиной воина явно пряталась женщина.

Я опустила глаза, сделала вид, что ничего не заметила, но в голове проносились сотни вопросов.

Кто она? Зачем она здесь? И знают ли о ней другие люди Ярошера?

Сначала он хотел поставить главной её, а потом передумал. Может, как раз потому, что хотел подольше сохранять её тайну?

Женщина вернулась достаточно быстро, и теперь я не могла оторвать от неё взгляда, следила из-за полуопущенных ресниц, пока меня не сморил сон. Глупо, но я не могла совладать со своим любопытством.

И снова вечером, ближе к закату, мы двинулись дальше. Пустыня была всё такой же пустой, бесконечной и безжалостной. Но я заметила, что песок стал глубже, а барханы – выше.

Мы шли по старому тракту, который давно скрылся под слоем песка, и только редкие каменные столбы и высохшие остовы деревьев напоминали о том, что когда-то здесь была дорога и кипела жизнь.

Виштас поравнялся с нами и рассказывал о том, как выглядела эта дорога во времена, когда он ходил здесь с караванами дважды в месяц. Рассказ его был такой красочный и яркий, что остальная группа тоже незаметно подтянулась. Не зря говорят, что интересная беседа сокращает путь. Понемногу и чужаки начали рассказывать что-то из своей жизни, из опыта сотен дорог, которые они прошли с торговыми караванами.

Кираду больше всего понравились истории о морских путешествиях, он вертелся в седле и чуть ли не подпрыгивал на месте в острых моментах, прямо как мальчишка. Впрочем, он и был мальчишкой, только-только получившим право называться мужчиной.

А вот интересующий меня всадник в зелёном плаще вёл себя тихо и незаметно. Другие давно включились в беседу, а он всё отмалчивался, но изредка, когда история принимала комический оборот, среди других голосов, низких и грубых, я различала тихий женский смех, звенящий колокольчиком.

Луна поднялась уже высоко и залила пустыню бледным, холодным светом, когда я заметила странный мерцающий свет, исходящий от некоторых пней и остатков иссохших стволов. Может, игра воображения, обман уставших глаз. Но тени не исчезали, наоборот, чем больше я смотрела, тем явственнее и отчетливей проступали они.

– Ты видишь это? – Я привлекла внимание Кирада и спросила тихо. Остальная компания была увлечена очередной яркой историей и внимания на нас не обратила.

Кирад недоумённо оглянулся:

– Что?

Я ткнула пальцем в направлении очередного чуть светящегося древесного остова и по удивлённым глазам брата поняла, что нет, он ничего не видит.

Позади раздался раскатистый многоголосый смех, и Кирад обернулся туда, досадуя, что пропустил что-то интересное. А я не могла отвести взгляд от пустынной местности вокруг.

То тут, то там вырастали полупрозрачные, дрожащие марева света. Они тянулись кверху и изгибались, словно стволы давно высохших и мёртвых деревьев. В их очертаниях я узнавала то, что видела у старого колодца: те же силуэты, тот же неуловимый серо-зелёный свет.

Дивы. Они были здесь. Остались в этой пустыне, среди мёртвых песков, где много лет назад звенели вода и жизнь. И вдруг все эти корни и стволы, высушенные солнцем и стесанные ветром и песком добела, до чуждой им, неживой гладкости, показались мне костями.

По моим рукам и вниз по спине пробежал озноб. Я словно внезапно оказалась на кладбище или в кошмаре, откуда невозможно выбраться.

Я зажмурилась, тряхнула головой, прогоняя видение, но, когда снова открыла глаза, тени всё ещё были там. Безмолвное свидетельство смерти старого мира, они не ушли, словно ждали чего-то. У них не было глаз, но я чувствовала, что они смотрят на нас, и в их взглядах был не гнев, а нечто более страшное – пустота.

Так мы шли ещё несколько дней, останавливаясь на отдых с рассветом и отправляясь в путь на закате. Останавливались в старых кале и заброшенных деревнях, что когда-то были оазисами, как наш. По приметам, которые передаются из уст в уста, от отца к сыну, от одного караван-баши другому, мы находили колодцы, укрытые от солнца и чужаков.

Утром пятого дня, в час, когда звёзды только начали бледнеть, Виштас поравнялся со мной и негромко заговорил, стараясь на привлекать внимание.

– Я не узнаю этого места.

Я не сразу поняла смысла его слов, а когда осознала, сердце моё ухнуло вниз, словно с башни пепла.

– Мы шли верно, – задушенно прошептала я. – Вон Сатевис, Страж Запада.

Я указала на яркую звезду, которая всё ещё висела на краю неба, не успев раствориться в утреннем свете.

– Спокойнее, – проговорил Виштас ещё тише, – ни к чему волновать наших спутников. Мы шли верно. Может, пески занесли старые ориентиры или мы чуть отклонились в сторону.

Я начала лихорадочно перебирать цепочку примет, отмечающих наш путь: от самой первой до последней.

– Где-то здесь должен быть каменный тур, – сказала я, вглядываясь в предрассветную мглу.

– Должен, – медленно проговорил Виштас. – Как раз впереди нас.

Я обвела взглядом горизонт – всё те же барханы, всё тот же песок, всё то же бесконечное, однообразное пространство. Ничего, что напоминало бы каменную гряду и застывшего на ней, словно вечный страж, столб.

– Но разве его не видно издалека? Он же на скалах.

– Может, занесло, – ответил Виштас, но в голосе его не было уверенности.

– Слишком высоко, – возразила я, вспоминая, как выглядел тот тур в прошлый раз, много лет назад, когда я была ещё совсем девчонкой и ехала вместе с отцом на его коне. Высокий, в человеческий рост, сложенный из крупных камней, которые не мог сдвинуть даже самый сильный ветер. – Чтобы занести его нужны годы. Десятилетия.

Виштас молчал. Он смотрел вперёд, и я видела, как его мудрые глаза пытаются найти хоть что-то знакомое в этом море песка.

– Мы могли отклониться, – сказал он наконец. – Ночью легко сбиться с пути.

Я кивнула, понимая, что никто из нас в это не верит. Сатевис был нашим ориентиром, он не мог подвести.

Внутри меня разрастался холодный, липкий страх, но я не могла позволить себе поддаться ему. Я – караван-баши, люди рассчитывают на меня, и я должна их вести… Даже если не знаю, куда иду.

– Нам нужно остановиться, – сказал Виштас.

– Разумно ли это? Здесь негде укрыться от солнца, а скоро рассвет. Нам нужно найти ориентир, он ведь должен быть где-то: невозможно пропустить каменную гряду и огромный столб над ней.

– Остановитесь, – Виштас посмотрел на меня так, словно пытался вложить эту мысль силой своего взгляда. – Мы сбились с пути. Если начнём паниковать, забредём ещё дальше. Остановимся и подумаем. Может, стоит вернуться назад по своим следам.

Я покачала головой:

– Как далеко назад? До предыдущего ориентира идти полдня, а до годного укрытия и того больше.

– Лучше потерять немного времени, чем вообще не дойти, – возразил старый погонщик.

Я молчала довольно долго, Виштас всё это время молча ехал рядом. Он сказал всё, что должен был, и теперь ждал моего слова.

Как глупо: сопливая девчонка – караван-баши, которая никак не может принять решение, и опытный караванщик, который знает, что делать, но вынужден слушаться.

– Вон тот бархан, – я указала рукой на особенно высокий песчаный вал, – взберёмся на него и осмотрим окрестности. Тогда и решим, куда двигаться дальше.

Виштас прищурился, вглядываясь вперёд, а после кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Но идти нужно сейчас, пока солнце не поднялось. Песок будет осыпаться, и чем жарче станет, тем тяжелее будет подъём.

Мы оставили караван в небольшой ложбине, приказав людям ждать и не расходовать воду. Кирад хотел пойти с нами, но я покачала головой.

– Оставайся здесь, – сказала я. – Мы вернёмся через час.

Брат сделал шаг ко мне и сказал тихо, почти одними губами:

– Мы заблудились?

Я кивнула. Он чуть побледнел. Я видела, как дрожат его руки, когда он сжимает поводья, но больше Кирад ничем не выдал свой испуг.

Мы с Виштасом двинулись к бархану. Песок был глубоким и сыпучим, и каждый шаг давался с трудом. Ноги утопали по щиколотку, а то и по колено, мышцы горели от напряжения, а лёгкие качали воздух будто меха в кузнице.

Подъём был тяжёлым, почти невозможным, через шаг я соскальзывала назад, теряя с таким трудом набранную высоту. Виштас шёл рядом, и я слышала его тяжёлое дыхание, но он не жаловался.

Ближе к гребню мы карабкались уже на четвереньках, цепляясь за песок руками и ногами, и мне казалось, что заветная вершина уходит от меня все дальше и дальше, в небо. Но старый погонщик упорно шагал за ней, и я не могла себе позволить отстать, отступиться от мной же назначенной цели.

Я поняла, что мы всё-таки добрались, лишь когда Виштас остановился. Он стоял, широко расставив ноги, и вглядывался в горизонт, а я не могла найти в себе силы подняться с колен, пыталась перевести дух.

Бескрайняя, однообразная пустошь впереди убивала надежды. Я медленно встала, повернулась в одну сторону, потом в другую. Везде было одно и то же – пустыня, которая простиралась до самого края света и не давала ни одной зацепки.

– Я ничего не вижу, – просипела через силу, голос мой звучал глухо.

– Я тоже, – просто сказал Виштас. – Похоже, нас занесло дальше, чем я думал.

Я опустила голову и закрыла глаза. В груди поднималась пустота, которая была хуже любого страха – пустота, в которой не было ни дороги, ни надежды, ни выхода.

– Нам нужно укрытие, – сказал Виштас. – Солнце поднимается, и через час здесь будет нечем дышать. Мы не можем идти дальше, пока не найдём хоть какую-то тень.

Я оглянулась. Склон бархана был крутым и длинным, и в его тени, которая укрывала подножие, было прохладно. С запада набегала ещё одна гряда, они встречались, образуя небольшую ложбину, где можно было спрятаться от солнца.

– Мы останемся здесь, – сказала я, – в тени бархана. Других укрытий нет.

Виштас кивнул, и я увидела в его глазах то же самое, что чувствовала сама – усталость, смешанную с принятием. Он не спорил, просто повернулся и начал спускаться вниз, и я пошла за ним. Песок осыпался под нашими ногами и тянул вниз, словно пустыня не хотела нас отпускать.

Мы вернулись в лагерь. Люди сидели прямо на песке в тени верблюдов и мулов, и я видела, как они смотрят на нас – молчаливо, напряжённо. Они знали, что что-то не так.

– Мы остаёмся здесь до вечера, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Как стемнеет, двинемся дальше.

Кирад подошёл ко мне, и в его взгляде я увидела вопрос, который он не решался задать.

– Мы найдём дорогу, – сказала я тихо, чтобы никто не слышал. – Обязательно найдём.

Брат молча взял меня за руку.

Я села в тени бархана и закрыла глаза. Внутри меня всё дрожало, но я не позволила себе плакать.

Я должна быть сильной. И я обязательно найду выход, даже если пока не знаю, как.

Глава 28

Кирад сходил к мулам, нагруженным вещами, водой и провизией, вернулся с парой больших тюков. Он развернул их в длинные чёрный полотна из толстой шерстяной ткани, воткнул в песок несколько деревянных колышков и натянул между ними чадор[i].

– Мера, – брат откинул полог в приглашающем жесте, – забирайся. Здесь будет не так жарко.

Я с благодарностью кивнула.

Через открытый проём я следила за тем, как Кирад разбил чадор и для себя, рядом возились с шатрами наёмники торговца, Виштас развёл маленький костёр (топливо тоже приходилось экономить) и поставил на огонь котелок с кашей, кто-то разливал воду по флягам. Лагерь жил своей жизнью, все делали вид, что ничего плохого не происходит. А я не могла успокоиться.

В груди моей поселился тяжёлый, липкий ком, который душил меня. Стыд – вот, что я чувствовала. Горячий, едкий стыд обжигал изнутри сильнее, чем огонь обжигает кожу. Я – караван-баши, я вызвалась вести этот отряд, обещала отцу, что справлюсь, – и не справилась.

А следом за стыдом поднимался страх, холодный и липкий, как змея, обвивающая грудь. Я боялась не за себя, за них: Кирада, Виштаса, даже за людей Ярошера, которые доверились мне. Я боялась, что они умрут из-за моей глупости, самоуверенности, из-за того, что я решила, будто могу быть кем-то большим, чем просто девочка, которая должна выйти замуж и стать хорошей женой и хозяйкой.

А ещё вина, острая и колючая, которая впивается в сердце, как заноза. Я не должна была соглашаться. Мне нужно было слушаться отца, сидеть дома, вышивать ковры и не лезть в дела, которые мне не по плечу – тогда бы никто не оказался здесь, в этом месте, где нет ни жизни, ни дороги, ни надежды.

И вдруг… Жизнь ушла, но они остались. Дивы! Они всё ещё здесь. И они могут мне помочь, если я смогу до них достучаться.

Я быстро проглотила предложенную кашу, почти не чувствуя вкуса еды, увязала лепёшку в платок, забралась в свой шатёр и прикрыла полог. Лагерь потихоньку засыпал: один за другим люди заканчивали дела и забирались кто в палатки, кто устроился прямо так, на песке, в тени песчаной гряды рядом с животными.

Я осторожно поднялась и, стараясь не привлекать внимания, взяла свой узелок с хлебом и флягу с водой. Потом, крадучись, выскользнула из лагеря и обогнула бархан, за которым пряталась наша стоянка.

Я отошла достаточно далеко, чтобы меня никто не увидел, и принялась искать хоть какие-то признаки дивов. Остатки веток, корней или ствола – как назло ничего подобного поблизости не было. Песок обжигал кожу, солнце поднялось уже достаточно высоко и палило нещадно.

Я бегала вдоль бархана, но не могла найти ничего, за что бы уцепился взгляд. Тогда я упала на колени и начала копать. Просто от отчаяния, от того, что мне нужно было делать хоть что-то. Выход был так близко – и всё так же недостижим.

Где-то там внизу, под песками, должны быть корни. Любые. Остатки деревьев, которые когда-то жили здесь. Если я найду их, если дотронусь, может, дивы услышат меня, поймут, что я не просто прошу, я пытаюсь найти связь с тем, что осталось от их мира.

Я копала остервенело, со всей злостью, всей яростью, что смогла в себе найти. Но песок не заканчивался. Он сыпался обратно, заполняя яму, которую я вырывала, и я чувствовала, как руки мои горят, как ногти ломаются, а силы покидают меня. Песок был везде.

Пустыня была бесконечной. Она не хотела нас отпускать и похоронила выход слишком глубоко. Мне не добраться.

Я остановилась, тяжело дыша, и уставилась на свои руки. Они были красными, исцарапанными, в песке, который смешался с кровью. Я сжала их в кулаки и закрыла глаза, чувствуя, как слёзы обжигают веки.

– Почему вы не отвечаете? – прошептала я в пустоту. – Я здесь. Я ищу вас.

Ветер шелестел в песке, похожий на чей-то вздох. Я подняла голову и огляделась. Никого. Только песок, бесконечная пустыня и злое, выцветшее небо.

С гребня бархана стронулся большой песочный пласт и с тихим шорохом ссыпался в только что выкопанную мной яму, завалил её почти целиком. Я хотела кричать. Я хотела рыдать и бить-бить-бить кулаками это невыносимо жестокое море песка.

Пустыня издевалась надо мной. Сейчас я безоговорочно верила в то, что она – живая, мыслящая, враждебная всему живому. Мой враг.

Я ударила по гладкому боку бархана, вызвав очередную осыпь. Глаза горели, но слёз больше не было: пустыня выжала из меня всё, что могла.

На обвалившимся боку бархана выступила пара камней. Я грустно усмехнулась – выходит, здесь скалистая почва, а я всё это время искала в ней корни. Глупо вышло.

Но ведь и в скалах живут дивы!

Эта мысль пронзила меня внезапно. Чёрный див, тот, что забрал у Балаама сердце, заменив его на кучу чёрного же песка, – он жил в горе.

Я очистила несколько камней от песочных наносов – да, никаких сомнений, передо мной горная порода.

Я с третьего раза смогла развязать узелок трясущимися, израненными пальцами, достала хлеб – сухой, крошащийся, но всё ещё пахнущий домом – и положила его перед собой. Потом открыла флягу и медленно вылила воду на камень.

– Надеюсь, вы здесь, – прошелестела пересохшими губами. – Я пришла к вам… не требовать, – дернула горлом, пытаясь сглотнуть, но влаги не было. – Наоборот, я обещала другим дивам… в другом месте… возродить деревья, восстановить их дом. И вам я тоже обещаю. Я буду сажать новые деревья… кусты и травы. И жизнь вернётся… пусть не сразу... но она вернётся. Я обещаю.

Ничего не происходило. Я не слышала ответа, никакого отклика.

– Пожалуйста. Мне просто нужно немного помочь. Дайте мне шанс. Помогите.

Я дотронулась до тёплого камня, обняла его ладонями.

Давай же, ответь мне!

Ничего.

Я сидела на коленях, глядя на камни, на ненавистный песок, и в груди моей разрасталась пустота.

Воздух вокруг загустел, стал тягучим, почти осязаемым. Солнце, прожигающее мой затылок, пустыня, жара – всё это словно отдалилось, отступило за границы невидимого круга, начертанного не мной. Я почувствовала, как кто-то касается моей щеки прохладно и невесомо. Закрыла глаза.

Они были здесь. Вокруг меня. От них веяло прохладой и влагой, неуловимым духом воды, что явственен лишь для тех, кто провёл много дней в пустыне, без этого запаха. Дивы окружали меня, и я чувствовала их спокойное внимание. То, чего я не могла видеть, сейчас, с закрытыми глазами, ощущалось каждой клеточкой моего тела, каждой его каплей, в которой кипела жизнь, каждым волоском – всем моим существом.

– Вы пришли, – просипела я. – Знаю, вы превратились в тех… кого люди боятся. Я не боюсь. Я хочу помочь… и мне нужна ваша помощь.

Тишина была гуще воздуха, плотнее камня, тяжелее всех песков пустыни. Я стояла на коленях и ждала ответа, чувствуя, как в горле колотится сердце, а виски наполняет барабанный гул крови. Мне казалось, что дивы говорят мне что-то, хотят что-то передать, донести, но я не понимаю. Странные волны расходились от них, проходили через моё тело, заставляя вибрировать каждую каплю внутри меня.

Если это ответ, то расшифровать его я не могу.

Я открыла глаза и не увидела никого рядом. Лепёшка всё так же лежала на камне, вода почти испарилась, ветер шевелил песок и заметал мои следы. Я медленно поднялась и пошла назад к каравану, чувствуя себя обессиленной, иссушенной, как те стволы и корни, что встречались нам по дороге.

Я сделала всё, что могла, – и ничего не добилась.

Отойдя на несколько шагов, я обернулась… сама не знаю, зачем. Будто было что-то ещё, что я могла сказать или сделать. Ветер усилился, теперь он сметал песочные завалы с неровной кучи камней, которая обнажилась при осыпи. С вершины бархана сполз ещё один пласт песка, обнажив ещё больше каменной породы под ним.

Я замерла. Отошла на несколько шагов назад. Очертания этих барханов вдруг показались мне неправильными: слишком резкими, длинными, неустойчивыми. Словно их сгребла сюда чья-то великанская рука, пытаясь построить песочный замок, но бросила свою идею на середине.

Я осмотрела ещё раз барханы и побрела в лагерь, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Идея была настолько невероятной, что походила на безумие. И мне не терпелось её проверить, но уставшее тело едва тащило себя вперёд.

Немного не дойдя до лагеря, я наткнулась на внимательный взгляд Виштаса. Он поднялся, подхватил флягу и пошёл мне навстречу.

– Я уже начал волноваться, – сказал мужчина. – Вас долго не было.

Он протянул мне флягу, и я с жадностью припала к горлышку, к тёплой, почти горячей воде.

– Благодарю, – просипела, когда смогла оторваться от фляги. – Виштас, тебе эти барханы не кажутся странными.

Я обвела рукой окружающие нас горы песка, его взгляд послушно последовал за ней. Виштас замер на несколько мгновений, вглядываясь в песчаные гребни и наносы, потом махнул рукой.

– Может быть. Но нам сильно повезло, что мы нашли эту ложбину. Идёмте в тень, госпожа, вы горячая, как из печи.

Но мне было не до отдыха, внутри горело почти лихорадочное возбуждение.

– У нас есть лопаты?

Старый погонщик посмотрел на меня как-то странно.

– Найдём, если нужно. Но зачем вам лопаты, госпожа?

– Идём, я покажу.

Виштас действительно нашёл в поклаже лопату, я долго выбирала место, где стоит копать, в итоге остановилась на странной, почти отвесной стене бархана, который застыл словно морская волна, наклоненным вперёд. Мы отошли немного от лагеря, чтоб песчаные груды, стронутые с места наши усилиями, не обвалились вниз на палатки. Здесь, в тени песчаной гряды, Виштас начал копать.

Подозреваю, он был не очень доволен внезапной работе вместо заслуженного отдыха, но ничем этого не выдал. Благо, копать ему пришлось недолго: уже через несколько штыков лопата ударилась обо что-то твёрдое, скрытое под песком.

– Вот оно, – я улыбалась и почти приплясывала на месте от возбуждения.

Вместе мы расчистили песок и обнажили каменное основание бархана.

Я смотрела на Виштаса и видела, что он всё ещё не понимает.

– Смотри, эта гряда, – сказала я, показывая рукой на самый высокий бархан, уходящий вдаль, – она тянется слишком ровно. Барханы не могут лежать так, если под ними нет твёрдого основания. Я думаю, это не песчаные холмы. Это горный хребет, засыпанный песком. Та самая гряда, на которой стоял каменный тур! Подумай, Виштас, она ведь должна быть как раз здесь.

Старый погонщик смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется – от усталого равнодушия и непонимания к задумчивости, удивлению, а после – отрицанию.

– Пески не могли занести весь хребет: он слишком большой. Да и каменный тур всё равно был бы виден.

– Если он ещё есть.

Виштас посмотрел на меня с неподдельным изумлением.

– Кто мог разрушить верстовой столб?

Я пожала плечами.

Пустыня всё чаще представлялась мне таким же живым существом, как люди или дивы, а если так, значит у неё есть своя воля и желания. А уж сил раскидать несколько крупных камней, сложенных один на другой, ей точно хватит. Да и этот бархан, полностью накрывающий горную гряду, казался немного нелепым и странным, но всё же кем-то задуманным и воплощенным архитектурным сооружением.

– Посмотри на гряду, – я снова обвела барханы рукой. – Ты лучше помнишь, разве не таким же был горный хребет? Не точно так же тянулся с востока на северо-запад?

Виштас проследил взглядом линии уходящих вдаль песчаных гребней. Он шевелил губами, словно что-то просчитывал, и дёргал пальцами, будто рисовал невидимую карту. Взгляд его из задумчивого вдруг стал удивлённым, а после в нём появилось что-то близкое к благоговению.

– Вы умеете видеть то, чего не видят другие, госпожа, – улыбнулся Виштас. – Это редкий дар. Особенно в пустыне.

Я улыбнулась в ответ, устало, но с облегчением. Если уж старый погонщик видит то же самое, значит я действительно права.

– Мы не заблудились, – полувопросительно сказала я.

– Нет, – лицо погонщика сияло. – Если мы пойдём вдоль гряды, она приведёт нас почти к самому Масру. Мы нашли ориентир.

Облегчение затопило мою грудь, а следом тут же навалилась усталость. Ноги мои подогнулись, и я тихо опустилась на песок прямо там, где стояла.

– Идёмте, госпожа, вам надо отдохнуть, – Виштас аккуратно подхватил меня под локоть и поднял.

Я не стала спорить. Виштас довёл меня до лагеря, помог забраться в шатёр, и я провалилась в глубокий, без сновидений сон.

[i] Чадор – шатёр кочевников, который ткался из жёсткой шерсти чёрных коз. Грубое плетение обеспечивало тень и вентиляцию воздуха, а под дождём шерсть набухала и переставала пропускать воду.

Глава 29

Когда я проснулась, солнце уже вовсю клонилось к закату, касаясь своим красным боком кромки горизонта. Закат наливался тревожным медно-багряным цветом, будто горячий металл только что вынули из кузнечного горна. Ветер стих, а воздух стал густым и сухим.

Лагерь давно встал, люди собрались у костра, кто-то готовил поклажу к выходу, похоже, ждали только меня.

– Почему ты не разбудил меня? – тихо зашипела я на Кирада, вылезая из чадора.

– Виштас велел дать тебе отдохнуть, – спокойно ответил брат, потом понизил голос. – Сказал, что теперь у нас всё хорошо.

– Да, мы нашли дорогу.

Брат открыто радостно улыбнулся.

– Я в вас не сомневался.

От этого стало тепло на душе и так невесомо радостно, будто маленький колокольчик тихо звенел где-то в глубине сердца.

Мы двинулись дальше, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом и небо окрасилось в глубокий, бархатный синий. Луна выползла на край неба, да там и зависла, цепляя щербатым пузом застывшие волнами барханы. Воздух будто уплотнился, и ветер гонял по пустыне мелкие песчинки, постоянно меняя направление.

Было в этом что-то неправильное, тревожное.

Этой ночью призрачные тени дивов встречались мне куда реже. Может быть, пустыня так давно властвует в этих краях, что духи деревьев, ручьёв и скал уже ушли, не дождавшись возрождения жизни. А, может, их и было здесь не так много. Кто теперь разберёт…

Однако, пустыня без них казалась совсем… пустой и безжизненной.

К утру мы остановились на дневной отдых в небольшой ложбине между двумя высокими дюнами. Виштас нашёл место, с двух сторон закрытое от ветра, и люди с облегчением попадали на песок. Я забралась в шатёр и сделала вид, что сплю, но, когда все затихли, бесшумно поднялась и, прихватив узелок с хлебом и флягу с водой, скользнула в тень бархана.

Я долго шла, пытаясь найти место, где могли бы обитать дивы или даже их слабые тени. Но вокруг простиралась одни дюны и ветер завывал, скатываясь вихревыми облачками с песчаных вершин. Я обошла лагерь по широкой дуге и остановилась, наконец, у огромного, выше остальных, бархана, который мог быть частью горной гряды. Попыталась расчистить песок, чтоб докопаться до камня, но саднящие и слабые после вчерашних упражнений руки быстро устали, так что я решила оставить, как есть.

Осторожно положила на песок свой узелок с хлебом, раскрыла его, вылила воду.

– Я снова здесь, – сказала тихо. – Я помню о вас и о своём обещании. Я иду к нему так быстро, как могу. Помогите мне на этом пути.

Ветер на мгновение стих, мне показалось, что я слышу тихий шелест листвы или далёкое журчание ручья, но ощущение было совсем не таким, как вчера. Дивы, даже если они были здесь, никак себя не проявили: не было ни прохладного дружеского круга, ограждающего меня от злого пустынного жара, но тихого участия, что я чувствовала каждой своей частичкой, ни ответа, пусть даже неясного. Лишь призрак далёкого отзвука, затерявшегося во времени, растворяющийся на глазах мираж, тень тени.

Ветер вдруг завыл с новой силой, разрывая и эту невесомую нить. Воздух задрожал, угрожающе и тревожно, словно предупреждая о приближающейся опасности. Мурашки пробежали по затылку, как от чужого враждебного взгляда, и ощущение это было настолько сильным, что я, не выдержав, обернулась.

Никого.

И всё же кто-то здесь был – затаился тихой опасной тенью среди барханов, терпеливо выжидая своего часа.

Я сглотнула вязкую слюну с кислым привкусом страха. Медленно встала с колен и пошла назад, к лагерю, то и дело оглядываясь и удерживая себя от того, чтобы сорваться на бег. Каждый порыв ветра казался мне ударом, в каждой тени скрывался неведомый враг.

Я добралась до своего шатра и завалилась внутрь, позволяя тревожному сну унести меня.

Следующий переход оказался самым напряжённым. Ночь была тихой, ветер всё так же завывал меж барханов, перед нами расстилалась бесконечная пустыня, но напряжение, которое я почувствовала ещё вчера, никуда не делось. Оно росло, становилось плотнее, как туча перед грозой. Ветер то стихал, то набирал силу, и был холоднее обычного, так что временами я даже чувствовала озноб.

Более того, казалось, вся остальная группа тоже ощущает это неясное напряжение. Люди ехали молча, плотным строем, прижавшись поближе друг другу и настороженно поглядывая по сторонам.

Я сидела в седле, погружённая в свои мрачные мысли и предчувствия, когда моего верблюда догнала всадница. Я узнала её не сразу: в темноте и в мужской одежде она почти не отличалась от остальных, но голос, тихий и низкий, выдавал её с головой.

– Ты тоже это чувствуешь, ведь так?

Я вздрогнула и резко повернулась. Тёмные глаза, вытянутые к вискам, острые скулы и подбородок, лицо открыто, хотя обычно при виде меня девушка старалась прикрывать его шарфом. Я давно приглядывала за ней, но не решалась спросить напрямую. Не ожидала, что она сама подойдёт ко мне.

– Чувствую что? – с непонятным раздражением ответила я.

– Ожидание. Бурю. Опасность.

Раздражение от очередной дурацкой загадки…

– Нет, – сказала я больше из упрямства.

Девушка посмотрела на меня долгим взглядом, а я пыталась понять, где раньше видела эти глаза, большие, лисьи и будто нереальные.

– Неужели твои духи не предупредили тебя? – усмехнувшись, сказала она.

Внутри меня всё похолодело. Она знает, наверное, видела меня на одной из дневных остановок.

Я мотнула головой, готовая возразить, но девушка меня опередила.

– Не отрицай – бесполезная трата сил. Я привыкла верить своим глазам, а не словам не известной мне девчонки. Мне дела нет до твоих занятий, пока они не идут во вред мне, моей работе или моим людям.

Теперь усмехнулась уже я.

– А ты уверена, что мои занятия не во вред?

– Ты приносила дары старым духам, теперь их зовут джиннами. Я тоже вижу их, и твои – безопасны. Не они ждут нас впереди.

Теперь я посмотрела на неё заинтересованно.

– Ты знаешь, что там?

Она помотала головой.

– Что-то враждебное, чуждое, злое. Ярость кипит в нём и подогревает его жизнь. И что хуже всего, оно – сильное. Намного сильнее твоих бесполезных духов.

Мы помолчали какое-то время. Я пыталась определить и осознать угрозу, соотнести то, что говорит всадница, со своими ощущениями. А ещё я поняла, что «мои» дивы не так уж бесполезны: они пытались предупредить меня днём – я просто не умею их слышать.

– Скажи мне, караван-баши, – снова заговорила девушка, и слова её хоть и звучали немного иронично, насмешки в них не было, лишь беспокойство, – можем мы объехать эту местность, уклониться от угрозы?

Я оглядела пустыню, пытаясь встроить в намеченный маршрут новое знание. Пологие холмы здесь были меньше прежнего, лишь на северо-западе, по правую руку от нас, темнели гребни горной гряды.

– Ты можешь точно указать, где угроза? – вопросом ответила я.

– Впереди, слева, сзади, повсюду.

– Но её нет справа?

– Есть, – спокойно возразила она. – Может, чуть меньше, но есть.

– Значит мы уже… въехали в ловушку, – тихо сказала я.

– Выходит, что так.

Мы переглянулись, связанные этим новым осознанием.

И в этот момент ветер вдруг затих, резко и внезапно, будто кто-то невидимый выключил рубильник. Тишина ударила по нам сильнее сигнала тревоги. Я сглотнула, прочитав в глазах всадницы то же, о чём думала сама – началось. Мы обе заозирались, и не только мы – все люди в группе вдруг подняли головы и собрались, будто готовясь отражать атаку.

Не знаю, кто первый крикнул и указал вытянутой, напряжённой рукой:

– Там!

Через мгновение это увидели все.

Слева от нас медленно и неотвратимо поднималась исполинская живая стена цвета запекшейся крови, перемешанной с седой золой. Жуткая и ещё более тёмная на фоне ночи, она проглатывала звезды одну за другой, и неясно было, где кончается этот грозовой вал. Первый порыв ветра сорвал тишину, будто не нужное более покрывало. Верблюды заволновались, закричали утробно и тоскливо, а мулы и вовсе попытались бежать.

Подножия дюн начали шевелиться: мириады песчинок поднимались ввысь и бросались вниз, ударяясь о землю с громким шелестом. Через мгновение шелест перешёл в низкий гул, от которого, казалось, переворачиваются внутренности и вибрирует кровь.

Кто-то завопил и сорвался в бег, хлестанув своего верблюда.

– Стой! – закричал Виштас и направил своё животное наперерез.

Верблюды столкнулись, другие люди, поддавшись панике, тоже разворачивали своих, чтоб вырваться из плотного строя. Началась свалка. Громила, назначенный Ярошером главным в своей группе, подлетел к пешему наёмнику. Тот пытался удержать двух груженых мулов, но по знаку главы бросил поводья и стал забираться на его верблюда.

– Стоооооой! – Я кричала, как никогда в жизни, но в этом хаосе меня никто не услышал. – Сухраб! – вспомнила я нужное имя и завопила что есть мочи – и, о чудо, он обернулся. – Останови их!

Кажется, воин не столько услышал меня, сколько понял по жестам. Он направил своего верблюда вбок паникующей, мечущейся группе.

– Стоп! – разнесся его голос, перекрыв нарастающий гул бури, рева животных и криков людей. – Не паниковать! Уходим все вместе!

– От бури не уйти! – закричал Виштас.

Люди снова заволновались. Сухраб затравленно оглянулся на стену живого песка, выросшую уже до неба и медленно приближающуюся к нам, потом повернулся в противоположную сторону – туда улепётывали оба наших мула, оставшихся без присмотра. И под конец громила обернулся ко мне с немым вопросом в глазах.

– Я знаю, что делать! – прокричала я ему с уверенностью, которой совсем не чувствовала.

Сухраб коротко кивнул. Вряд ли он действительно мне поверил, скорее, понял, что другого выхода просто нет.

– Все слезайте с верблюдов! – прокричала я и показала на своём примере. Если они не слышат меня, пусть хотя бы увидят.

– Все на землю! – подхватили мой крик Виштас, а чуть позже и Сухраб.

Пока я осторожно сползала с верблюда, Виштас уже собрал людей в круг и что-то объяснял им, бурно жестикулируя. Махнув рукой, старый погонщик поставил своего верблюда задом к багрово-седой туче и парой коротких, хлёстких ударов заставил его упасть на колени. Потом Виштас ухватил верблюда соседа и уложил его рядом с первым.

Внутри кроваво-чёрной живой тучи полыхнуло, разряд молнии прочертил короткую дугу, за ним ещё один.

Я подвела своего верблюда к соседнему, успокаивала его и пыталась уложить, но бедное животное дрожало и порывалось бежать. Рядом со мной встал брат, парой безжалостных ударов бичом заставил своё животное лечь на землю, потом проделал то же и с моим. Кирад что-то кричал мне, но я не могла различить слова.

Гул всё нарастал, буря неотвратимо приближалась. Глаза уже почти ничего не видели в этой темноте, лишь на севере ещё мерцал холодным светом далекий Хафторанг.

Оба мы побежали к другим верблюдам: брат начала подводить их поочерёдно и укладывать по кругу в сплошную линию, а я пыталась разгрузить уже лежащих. Остальные наёмники, увидев, что нужно делать, кинулись нам помогать. Тюки, мешки и даже сёдла мы втискивали в просветы между животными, создавая сплошную баррикаду.

Я добралась до Виштаса, ухватила его за локоть, чтоб привлечь внимание.

– Чадор! – крикнула ему прямо в ухо, и всё равно он услышал только со второго раза.

Погонщик кивнул мне и бросился растаскивать уже уложенные тюки и мешки. А я тем временем поймала Кирада и показала ему, будто пью воду из фляги. Тот понятливо кивнул и кинулся собирать фляги с водой. Я указала на центр нашего незавершённого круга, и брат сбросил найденные фляги туда.

Мы натянули шатры на головы животным и закрепили их мешками, камнями – всем, что смогли найти. И всё равно нам не хватало времени и животных, чтоб завершить круг.

Я обливала шарфы, платки и просто тряпки водой и раздавала их людям. Сама сделала пару глотков, передала флягу дальше и обмотала лицо в несколько слоёв влажной тканью. Брат втолкнул меня под укрытие чадоров самой первой, спорить было неразумно и просто некогда.

Чёрно-багровая туча с отсветами седины и всполохами молний накрыла нас за мгновение до того, как последний человек заполз под неверную защиту шатров и нашей хлипкой баррикады. Узкое пространство укрытия тут же наполнилось песком. Я почувствовала его зуд в носу и на зубах, даже несмотря на несколько слоёв защиты. Кто-то закашлялся, я лишь могла надеяться, что все обмотали лица влажной тканью, иначе мелкая песчаная пыль моментально забьет нос и легкие, перекроет дыхание.

Буря налетела на нас словно стадо взбесившихся быков. Меня придавило к земле, уши заложило, в голове гудело так, что я боялась оглохнуть уже навсегда, глаза слезились. Последнее, что я успела увидеть, как Виштас закрывает щель между землей и тканевым пологом, замыкает круг собственным телом.

Глава 30

В трудные минуты время кажется бесконечным. Оно застывает, замирает на месте, истончается, пока не исчезнет совсем. И тогда остаётся только ты и беда, ты и твоя боль, ты и буря.

Я не знаю, сколько прошло времени: под пологом шатров, в тесном кругу сгрудившихся людей и животных его не существовало. Снаружи выла и билась в чёрную ткань буря, давила на нас сверху, выворачивала кости и суставы, била набатом в виски, ломилась и просачивалась в каждую, даже самую крохотную щель. Песок проникал внутрь, царапал кожу, лез в глаза и уши, забивался в волосы. Он бы забрался и в мои лёгкие, послушный приказу бури – внутрь, внутрь, внутрь – но смоченные водой слои ткани пока держали оборону.

Помимо шарфа, я закрывала рот и нос руками, уткнулась лицом в ладони и всё равно не могла избавиться от вездесущего, всепроникающего песка. Время для меня перестало существовать, как и весь мир, кроме крохотного островка моего измученного тела и вжимающихся в него по бокам тел других людей. Кроме бушующей снаружи, бьющейся, вопящей, рычащей, клокочущей, удушающей, полыхающей молниями и яростью бури.

Я не заметила, не поняла, в какой момент произошла перемена. Просто внезапно всё стихло. Я и тишину осознала не сразу: она оглушала, как и буря. Я слышала только бешеный стук собственного сердца, а потом вдруг услышала собственное дыхание, короткое, поверхностное, рваное.

Рядом завозилось чужое тело, одно из тех, что составляли часть моего крохотного живого мирка. Я лежала, боясь пошевелиться и приоткрыть плотно зажмуренные глаза. Шорох раздался неподалёку – кто-то ещё нашёл в себе смелость и силы двигаться, смотреть, жить. Потом кто-то закашлял, другой застонал – звуки доносились до меня словно сквозь вату.

Я медленно приподняла голову, по натянутой ткани чадора пробежала горка песка, стронутая моим движением. Скоро завозились уже все, осторожно стряхивая с шатров песочные наносы. Я разлепила веки, поморгала, чувствуя, как сухие глаза саднит от каждой попавшей в них песчинки. Узкая полоска тусклого серого света разорвала чёрный мирок чадоров: люди нашли выход и теперь осторожно выползали из-под полога шатров.

Почему-то я ждала, что кто-то из них заговорит, расскажет, как там, в мире-после-бури. Но все молчали. До меня не успела дойти очередь на выход, когда чьи-то руки начали стаскивать ткань шатров в сторону.

Я снова захлопала глазами, щурясь от света, села, оглядываясь вокруг. Мир был серым, неподвижным и тихим. Я попыталась встать, но тело не слушалось, руки и ноги дрожали и отказывались держать мой собственный вес.

Рядом медленно, шатаясь и опираясь на колени, встал Кирад, сделал пару неловких шагов и снова сел в центре круга. Взял одну из фляг, которые всё ещё лежали здесь, потряс ей – пустая, схватил вторую. Наконец, он нашёл воду, присосался к горлышку, но позволил себе лишь пару глотков. Брат огляделся и протянул флягу мне, я с благодарностью кивнула.

После нескольких глотков воды в голове немного прояснилось, горло перестало саднить и гореть. Собрав остатки сил, я медленно поднялась и первым, кого увидела, утвердившись на ногах, был Виштас.

Мужчина лежал на боку, согнув колени. Лицо – серое от песка, кожа на лбу и руках искусана мелкими песчинками, покрыта кровоточащей коркой. Глаза закрыты, и я не вижу, дышит ли он.

– Виштас, – просипела севшим голосом.

Кирад и остальные обернулись, к старому погонщику тут же подскочили люди. Когда я добрела до него, Виштаса уже перевернули на спину, стянули шарф, закрывающий лицо. Сухраб поднёс руку ко рту старика.

– Проклятый песок, – выругался он, яростно растирая ладони. – Ничего не чувствую.

Я упала на землю и приложила ухо к груди Виштаса. Сердце билось, рвано и медленно, но билось.

– Жив, – выдохнула я. И, кажется, вместе со мной выдохнул весь караван.

Взгляд выхватил из толпы серых измученных людей острое личико и тускло-рыжие волосы – и тут я её вспомнила. Скрывающаяся под мужской личиной незнакомка – та самая магичка, которая помогала Ярошеру спасти меня в ночь моей свадьбы. Теперь даже странно, что я не узнала её раньше. И понятно, почему она – единственная, кроме меня, кто видит дивов.

Я вернулась к Виштасу и вылила несколько капель воды в уголок его рта. Тот дернулся, приоткрылся, влага просочилась внутрь.

Кто-то положил руку мне на плечо.

– Я займусь им, – сказала Дигора, так, кажется, её звали.

Девушка протянула руку за флягой, и я послушно отдала её. Не зря же рыжеволосую называли магичкой, наверное, она в этом что-то понимает.

Кирад помог мне подняться, а на моё место села Дигора. Она стянула с шеи свой шарф, намочила его водой и начала аккуратно промакивать раны старого погонщика.

Я огляделась. Люди потерянно бродили около лагеря, кто-то высматривал в песке вещи, кто-то просто стоял, уставившись в светлеющую линию горизонта. Всё было в песке. Тюки, которые мы оставили, лежали на земле, некоторые из них были разорваны, а их содержимое разбросано. Ветром унесло часть наших запасов – предвижу, что впереди нас ждут трудные дни. Я подошла к Сухрабу.

– Нужно собрать вещи, – сказала тихо. Сейчас я не хотела давать этим людям распоряжения: сейчас все мы, пережившие эту бурю, были наравне. – Посмотреть, что у нас осталось.

Мужчина коротко кивнул. Он подозвал своих людей и определил каждому участок поисков. Мы с Кирадом принялись собирать и укладывать шатры, не потому что так было нужно, просто это успокаивало, давало иллюзию контроля в хаотичном мире-после-бури.

– Два мула сбежали, – начала я. – Ты помнишь, что за поклажа была на них?

Кирад помотал головой, а после задумался.

– Вода для них же, овёс, сыр, шатры. Может быть, ещё финики.

Я кивнула: не такие большие потери. Было бы намного хуже, если б на мулах перевозили запасы еды или воды для нас. Я прошлась вокруг лагеря, осмотрела верблюдов – все выжили и, вроде бы, даже неплохо себя чувствовали.

Полоска неба на востоке набухала красным. Я ещё раз осмотрела наш разворошённый лагерь, людей и животных. Сказала достаточно громко, чтобы услышал каждый:

– Сейчас расположимся на отдых, пересоберём и посчитаем припасы, в путь двинемся вечером.

Кто-то согласно закивал, другие отнеслись к сообщению равнодушно. Ко мне подошёл Сухраб.

– Здесь нет тени, негде будет укрыться от солнца, – тихо проговорил он.

– Ближайшая тень у горного хребта, – я указала рукой на север, где темнела полоска каменной гряды. – Но нам не добраться туда до обеда с раненым Виштасом. К тому же, если тронуться в путь сейчас, мы можем оставить что-то из припасов, а мы и так потеряли двух мулов.

Громила согласно кивнул, но я видела, что его беспокойство не прошло.

– Сейчас разобьем шатры и посмотрим, сколько у нас места, – добавила я. – Придётся потесниться.

Сухраб ухмыльнулся.

– Да уж, если узнают, что я был под одним пологом с дочерью высокого рода…

– Эй, – прервал его Кирад.

Брат встал передо мной, словно собираясь биться за мою честь. Рядом с огромным неёмником 14-летний воинственный мальчишка выглядел немного нелепо. Сухраб поднял руки открытыми ладонями вперёд – жест мирных намерений – и даже отступил на шаг.

– Простите, высоко ценимая госпожа, – сказал громила с поклоном.

– Всё в порядке, – сказала я больше для Кирада. – Я могу оценить хорошую шутку.

Шатров осталось всего четыре, но нам как раз хватало, если разместиться по двое. Кирад, конечно, остался со мной, Дигора ухаживала за Виштасом, и ещё два чадора заняли воины.

До того, как солнце вошло в силу, мы собрали все вещи, что смогли найти, и перетащили их в тень шатров. Позавтракали вяленым мясом, которое нашли в тюках, сухими лепёшками и финиками.

Я уселась у входа в чадор и перекладывала провизию – в целом, до конца пути нам должно хватить, даже с учётом этой задержки. Конечно, если не случится ещё что-нибудь непредвиденное. Руки мои были заняты, а мысли неслись вскачь.

Может, стоит снова принести подношение дивам. Но лагерь не спал, сил не было да и… желания тоже. Было такое чувство, что здесь мои подношения никому не нужны. Воздух оставался тих и спокоен, пустыня молчала, но и потаённой жизни я в ней не чувствовала, той, что клубилась и тихо мерцала, выдавая присутствие дивов. Кажется, здесь не осталось никого – настоящие мёртвые земли.

Нет, всё же кто-то есть. Озлобленный, сильный, древний. Та буря не была обычным порождением пустыни, то был удар, направленный прямо на нас. Дигора сказала, что «мои» дивы не способны на такое, к тому же они пытались предупредить. Они знали.

Значит ли это, что то самое нечто обитает именно здесь? И уничтожает всякого, кто зайдёт на его территорию?

Я помню легенды о джиннах – огненных духах пустыни, и помню, что некоторые из них, как говорят, обитают как раз на старых дорогах. В какой-то момент злобный дух просто поселяется там и перекрывает тракт, не давая пройти ни большим караванам, ни одиноким путникам.

Легенды эти разные: некоторые из джиннов загадывают загадки, другие выполняют три желания и после третьего разрывают бедолагу-просителя на части, а кто-то просто и незамысловато насылает на караваны песчаные бури. Духи эти древние и мстительные, озлобленные на весь мир за то, что их забыли. За то, что дома их сожгли, деревья срубили, а воду отравили. Они не умеют прощать, зато умеют ждать.

Стоит путнику лишь ступить на территорию, которую джинн считает своей, и тот обрушивается на врага всей своей яростью, такой же жаркой и необъятной, как сама суть огня, из которого эти духи были созданы.

А ещё Дигора чувствовала беду, а я – нет. Точнее, не смогла вовремя понять, услышать, распознать угрозу. Я слишком привыкла полагаться только на себя, привыкла думать, что я одна могу решить свои проблемы. Забыла, что в этом мире есть силы, несоизмеримо старше и больше меня, и они могут быть как союзниками, так и врагами.

Что, если дивы, которым я оставляла дары, – не все духи этих мест? Что, если среди них есть те, кто не хочет мира? Кто считает, что все люди заслуживают смерти за то, что они сделали с их лесами и водами? И могла ли моя связь с одними пробудить гнев других?

Вина собралась в груди тяжёлым холодным комом, страх и сомнение давили на мой разум. Я не знаю, кому доверять и что будет дальше, но точно знаю одно – я не должна больше игнорировать знаки.

Я ещё раз оглядела пустынный пейзаж, прислушалась к своим чувствам – мёртвая тишина. Ни ящериц, ни змей, ни скорпионов – никакой жизни. И присутствия дивов я тоже не ощущала.

Может ли быть так, что озлобленный огненный дух прогнал всех отсюда? Или это просто мир восстанавливается после бури?

Не знаю, но всё же нам лучше покинуть эту местность как можно скорее.

Глава 31

– Ты жив, – я улыбалась, глядя на старика, а теперь он действительно выглядел старым. Буря словно иссушила его, выжала воду, выпила силы, все морщинки, большие и маленькие, проступили на лице картой пережитого.

– Что мне сделается, – полушутливо сказал Виштас.

– Ты спас нас, – я потянулась к нему и взяла его руку в свои. – Ты закрыл вход под купол собой, замкнул круг.

Старый погонщик заметно смутился.

– Вы сделали бы то же самое, госпожа.

– Может быть, но это сделал ты.

– Это моя работа – защищать караван-баши и ваш караван.

Я сжала его руку, безмолвно благодаря. Потом встала и оглядела свой отряд – все приготовления были уже сделаны, люди ждали только моего слова. Теперь они верили мне, теперь они действительно были моим караваном, а я – их караван-баши.

– Выдвигаемся. Пойдём не торопясь, мы потеряли мулов и часть припасов, но нам хватит до конца пути.

Виштасу помогли забраться на верблюда, хотя старик порывался всё делать сам. Я тихо попросила Сухраба и Дигору держаться к нему поближе и присмотреть за упрямцем. Мы освободили ещё одного верблюда под поклажу и теперь уже двое людей вынуждены были идти пешком.

Местность вокруг оставалась всё такой же тихой и безжизненной, но теперь мне чудился в этом безмолвии чей-то внимательный взгляд, который не обещал ничего хорошего. Словно наш враг тоже потратил силы на эту бурю и теперь постепенно приходил в себя, готовил новую ловушку. Мне хотелось ускорить шаг каравана, но ни пешие люди, ни Виштас могли не выдержать такого перехода. Мы и так были если не на пределе своих возможностей, то близко к нему.

Нет, физически люди могли сделать куда больше, но я чувствую, что после той кошмарной ночи все на взводе, крайне напряжены, а нервы натянуты будто струны сетара[i]. Всем нам требуется отдых, хотя бы один тихий, спокойный переход, чтобы вновь обрести веру в свои силы. Если нам дадут таковой.

Вопреки моим опасениям, ночь прошла спокойно. Небо только начало светлеть, а звезды ещё не погасли, когда песок под копытами наших верблюдов стал менять цвет. Сначала он стал рыжеватым, будто ржавым, потом начал краснеть и под конец приобрёл яркий оранжевый оттенок. Барханы вырастали каждый следующий больше предыдущего.

Солнце начало карабкаться по лестнице небосвода, и только тогда я попросила ускориться, иначе мы могли не успеть дойти до стоянки.

Барханы выросли в настоящие горы, нереальные, ярко-оранжевые в лучах восходящего солнца, словно занесённые сюда откуда-то из другого мира. Воздух изменился: он стал более тяжелым и влажным, липнущим к коже.

Я внимательно следила, чтобы люди не уставали и вовремя менялись: те, кто ехал на верблюдах по очереди меняли тех, кто шёл пешком. От этой вахты были освобождены только я, Дигора и раненый Виштас.

Наконец, впереди, словно волшебный мираж, мелькнул оазис. Кто-то позади меня ахнул. Сухраб, едущий сразу за мной, тихо спросил:

– Это реально?

Я улыбнулась.

– Да, он реален.

Оазис лежал у подножия оранжевых гор, словно драгоценный камень в оправе из зелени. Вода была ярко-синей, почти бирюзовой, а барханы переливались в лучах солнца апельсиновым, рыжым, красным – и это было настолько контрастно, настолько нереально, что в эту картину действительно сложно поверить. Пальмы росли вдоль берега – высокие, стройные, с перистыми листьями, которые колыхались на ветру. А над ними, на небольшом возвышении, стояла старая кале. Стены крепости почти не тронуты временем, я видела бойницы, башни и массивные ворота, которые будто ждут, что их вот-вот откроют.

Верблюды, завидев воду, ускорили шаг. Я обернулась в седле, сказала как можно громче:

– Вода соленая. Верблюдам ничего не будет, но людям её пить нельзя.

Кто-то кивнул, другие подняли одну из рук в знак того, что меня услышали.

Возле кале мы спешились, разгрузили верблюдов, несколько человек тут же повели их на водопой, другие потащили поклажу внутрь крепостных стен.

Ворота легко отворились, словно только и ждали новых гостей. Внутри были тихо, прохладно и чисто, будто люди лишь недавно покинули эти стены, но я знаю, что здесь уже давно никого не было.

Последним в эти края ходил мой старший брат Дорэс, но он не дошёл до этого оазиса. Кажется, теперь я понимаю, почему, догадываюсь, что тогда произошло. Его караван не смог преодолеть территорию джинна, буря настигла и растоптала их. Может, это от того, что те люди были разобщены, может, потому что их бросил караван-баши. Неважно.

Важно то, что мы смогли это сделать. И теперь мы здесь, в безопасном и спокойном месте.

– Когда-то тут был воздушный колодец, – тихо сказал Виштас. – Его построили уже после того, как озеро стало солонеть.

Я покопалась в памяти, но ничего там не нашла, помотала головой.

– Я покажу, – Виштас попытался подняться с лежанки, но Дигора остановила его.

– Расскажи мне, – попросила я.

Старый погонщик ненадолго задумался, а после подробно описал и как найти, и как выглядит нужный мне колодец.

Я вышла наружу, и пустынный зной тут же облепил меня со всех сторон, обжёг ноздри и лёгкие, высушил глаза. Я кивнула людям, что возвращались с верблюдами от водопоя, – всё в порядке, и повернула за стены кале. Здесь я быстро нашла искусственную насыпь и сложенную на ней пирамидой кучу белых камней, точно, как описывал старый погонщик. Пройдя чуть дальше от стены, я увидела заросли кустов, а в них – большую каменную чашу, прикрытую от солнца каменной же крышкой. Сюда выходил глиняный жёлоб, который доставлял воду из воздушного колодца прямо в чашу.

Воды было совсем не много, но для измученного жаждой путника и это – настоящий подарок богов. Я наполнила свою флягу, попробовала – вода была пресной, с легким привкусом извести.

Если я правильно поняла принцип работы, камни, уложенные пирамидкой сверху, защищали чашу колодца от песка и солнца, а под ними глубоко вниз уходил каменный тоннель. Ночью прохладный воздух пустыни охлаждал камни внизу, а днём уже горячий ветер проникал сюда через узкие щели, оставленные для тяги, и мгновенно остывал, конденсирую влагу.

Насколько я помню, долго пить конденсат нельзя: в нём нет необходимых организму солей и минералов. Так что такая вода может утолить жажду, но со временем вымоет из тела его собственные запасы солей, что приведёт к обезвоживанию. Я решила, что смешаю эту воду с обычной: так мы пополним фляги и при этом не нанесём себе вреда.

Теперь я могла со спокойной душой вернуться в кале, но что-то словно удерживало меня на месте. Я ещё раз оглядела местность: разросшиеся кусты, стены крепости, сияющую ярко-синюю чашу воды и апельсиновые горы.

Пальмы у озера призывно шелестели. Ноги мои пошли туда сами по себе. И чем ближе я подходила, тем сильнее волновались листья, хотя ветер дул всё так же лениво и ровно. Я остановилась у самого крупного ствола и почти без удивления заметила, как сквозь коричневую кору пальмы проступают искристо-зелёные призрачные вены.

Так вот как выглядят живые и полные сил дивы. Те, кого ещё не лишили дома, энергии и самой жизни.

Я опустилась на колени перед деревом, вылила под его корни почти половину фляги. Хлеба у меня с собой не было, но надеюсь, хватит и этого. Важно ведь совсем другое.

– Я пришла, – улыбнулась диву как старому знакомому. – Я знаю других духов: и тех, кто живёт рядом с людьми в моём оазисе, и тех, кто остался в пустыне. Я обещала им, что сделаю всё возможное, чтоб возродить жизнь, остановить пустыню.

Листья над моей головой зашелестели громче, и в этом звуке была какая-то неясная угроза то ли мне, то ли пустыне. Я подняла голову.

– Она ведь наступает и на вас. Вы изолированы в этом уютном одиноком мирке, но оглянитесь вокруг – пески уже подбираются к границам озера.

Листья пальмы синхронно качнулись влево. Я приняла это за согласие.

– Вам не выстоять против пустыни в одиночку. И нам не выстоять.

Листья принялись раскачиваться и биться друг об друга, словно див и сам не мог прийти к какому-то единому мнению. Я терпеливо ждала, когда эта маленький бунт стихнет. Рядом зашелестели другие пальмы, но куда тише, скромнее. Их искристо-зелёные тени колебались, и я видела, как их полупрозрачные руки касаются друг друга, словно ища поддержки. Прошло не меньше нескольких минут, прежде чем дивы немного успокоились. А я, кажется, нашла нужные слова:

– Я сажаю кустарники и траву в своём оазисе. Знаете, их корни вплетаются в пески, словно сети, связывают их и не дают пройти дальше. Я копаю ямки, выстилаю их соломой, готовлю почву и саженцы. Я строю маленькую живую стену, которая остановит пустыню.

Пальмы стояли неподвижно, словно внимательно слушали меня, а после вдруг все вместе склонились в одну сторону. Я прочитала это как некое указание.

– Вы хотите, чтобы я посмотрела, что там?

Перистые листья дружно качнулись влево.

Я поднялась и медленно пошла в ту сторону, куда указывали пальмы, обогнула озеро по краю. Солнце стояло в зените, но здесь, в тени растений у воды, было относительно прохладно.

С другой стороны озера шелестели всё те же пальмы, большие и поменьше, а позади них вырастала оранжевая гора песка. Медленно и неумолимо, как голодный зверь, пески наползали на берег, засыпая камни, погребая под собой высыхающие под их гнётом кусты и корни пальм.

Я опустилась на корточки у самой кромки воды, листья над моей головой снова зашелестели, на этот раз как-то неуверенно, вопросительно. И я не знала, что им ответить. Эта гора песка была больше всех, что я когда-либо видела, казалось, что любое движение – и она рухнет вниз, похоронив под собой озеро и все эти пальмы. Лишь старая кале стояла на возвышенности, вне досягаемости исполинской песчаной груды.

Помогут ли здесь мои ямки и саженцы?

И вдруг я почувствовала поднимающуюся из глубин моей груди холодную острую ярость.

– Нет, – прошипела я, – не позволю.

Я встала, широко расставив ноги, лицом к новому врагу.

– Я не позволю этому случиться, – голос мой звучал громко и твердо. И никогда ещё я не была так уверена в своих словах.

Пальмы едва слышно что-то шепнули в ответ, мне почудилось в их тихом голосе согласие и готовность ждать.

Я вернулась в кале, люди уже спали. Кирад разлепил сонные глаза.

– Ты где была? Всё нормально?

– Да, конечно. У нас есть кирка или лопата?

Брат приподнялся на локтях, посмотрел на меня удивленно.

– Если и были, то в поклаже мулов. А зачем тебе?

– Нет, ничего такого, – я поспешно замотала головой.

Ничего, я придумаю что-нибудь ещё. В конце концов, много ли ямок я накопаю одна? И спасёт ли старая техника от новой, куда больше опасности?

– Ладно, – брат устало опустился на свою лежанку. – Я тебе там фиников оставил и лепёшку. Поешь, – зевая, закончил он.

Я согласно кивнула. Добралась до приготовленного мне места и проглотила еду, почти не чувствуя её вкуса. На сердце было тяжело. Новое обещание жгло мне грудь, а мысли крутились вокруг неподъемной задачи.

Я должна справиться. Обязана. Потому что иначе погибнут ещё и эти деревья, кустарники и дивы, ещё один уголок прекрасной яркой жизни исчезнет навсегда.

[i] Сетар – персидский струнный музыкальный инструмент типа лютни с длинной шейкой. В древности имел три струны, но современные аналоги – четырёхструнные.

Глава 32

На двенадцатый день мы достигли цели нашего путешествия.

Сначала барханы стали ниже, потом через них проступила земля, вся в язвах и трещинах, начали появляться редкие колючие кустарники и перекати-поле, а после них и сухая серая трава. Воздух стал свежее и гуще, в нём появилось то, чего не было в пустыне – запахи. С каждым днём идти становилось всё легче,

Город Маср возник на горизонте перед рассветом. Сначала просто дрожащая линия на границе неба и земли, потом – очертания стен и крыш самых высоких зданий. Он медленно вырастал, превращаясь из дымчатого миража во всё более детальную картинку. И всё же она была ещё недостаточно близкой, чтобы забыть о дневном привале и броситься навстречу цивилизации.

Последняя остановка оказалась самой трудной: всем не терпелось поскорее тронуться в путь. Я ворочалась на своей лежанке и слышала, как точно так же не может заснуть Кирад. Вышли мы ещё по жаре и были у ворот как раз перед закатом.

Городская стража внимательно осмотрела наш маленький караван, задала множество вопросов. В основном общение с ними взял на себя Виштас, который к этому времени уже почти полностью поправился. Не знаю, причиной тому выносливый организм старого погонщика или усилия нашей магички, но я была рада, что в этот момент знающий человек может поддержать и прикрыть меня.

Особенно стражников заинтересовало, как мы прошли через пустыню по старому пути. Здесь настолько давно не ходили караваны, что дорога пришла в запустение и заросла травой. Ворота со стороны старого тракта оказались закрыты и нам пришлось обходить высокие красновато-кирпичные стены в поисках въезда.

Даже после короткого рассказа Виштаса, который лишь мельком упомянул, что караван попал в песчаную бурю, стражники поглядывали на нас с подозрением.

А ещё я отметила, что воины даже в такую жару носили полный доспех и были хорошо вооружены. Луки, короткие мечи, копья, дротики и небольшие круглые щиты – стража была готова в любой момент отразить внезапную атаку.

Я помнила, что Маср стоял на границе с землями Та-Кемет да и перешёл под руку мидар относительно недавно, около десяти лет назад. А небольшие стычки с кеметами и таридами случались до сих пор. Как раз отсюда был мой знакомый невольник Мурад.

Видимо, люди этого города привыкли жить в ожидании войны и опасаться приезжих.

Уже в темноте, сгущающейся с каждым шагом, нас пропустили в Маср. Тонущие во мраке, узкие улочки разбегались во все стороны и грозились обмануть, закрутить и запутать. Хорошо, что Виштас бывал здесь ранее: он быстро вывел караван к постоялому двору, где селились торговцы и путники, недалеко от ворот.

Верблюдов отвели в стойло, людей разместили во внутренней галерее первого этажа, где были лежанки, места для приготовления и приема пищи и даже маленький фонтанчик с водой в центре зала. Оттуда широкая каменная лестница вела на второй ярус, где уже были номера для более знатных господ. Кирад занялся разгрузкой поклажи, а я осталась стоять посреди двора, глядя, как располагаются на отдых мои люди, и ощущая, как усталость медленно поглощает меня.

Только усилием воли я заставила себя подняться по лестнице и добраться до выделенного мне номера. Там распорядилась о хаммаме для воинов, приказала не будить меня до завтра и провалилась в сон, как только за слугой закрылась дверь.

Утром меня разбудила Дигора.

– Вставай, дочь высокого рода, – девушка без какого-то пиетета трясла меня за плечо. – Солнце уже высоко, нам пора выдвигаться, а я не сделаю ни шага, пока не приведу себя в надлежащий вид.

Я сонно моргала на неё глазами.

– Так, а при чём тут я?

– Ооооо, – протянула девушка, – хаммам рассчитан лишь для мужчин, и для простой путницы никто закрывать его не станет. Так что сказали, что я могу либо помыться вместе с мужчинами, либо ходить грязной.

– Надеюсь, ты объяснила им, что они не правы, – без особого интереса уточнила я.

– Конечно, на языке, доступном этим смескам вонючего шакала и особо упрямого осла. Но это их не убедило, – Дигора расхаживала по комнате и явно злилась. – Однако, – девушка замерла и повернулась ко мне, – то, что не доступно простой путнице, может получить дочь высокого рода. Пусть попробуют отправить тебя в хаммам вместе с мужчинами.

Дигора оценила мой потерянный вид и тут же добавила:

– Не бойся, если потребуется, я сама выгоню всех из хаммама и забаррикадирую двери. Но сначала попробуем договориться по-хорошему.

Спустя несколько громких скандалов, разбитых ваз, сбежавших от нас служек и впечатляюще-громких, жалостливых причитаний магички мы всё-таки получили вожделенный хаммам. «По-хорошему» Дигоры явно сильно отличалось от моего.

Хамам встретил нас густым полумраком и приятным теплом. Тёплый янтарный свет, словно настоянный на шафране, лился сквозь слюдяные линзы в куполе и дробился на мозаичных стенах, зажигая тысячи крошечных огней в лазури и золоте изразцов. Пол из полированного мрамора едва ощутимо пульсировал жаром.

Хамам этот, конечно, во всём превосходил тот, что я посещала дома.

В зале для переодевания в полукруглых нишах стояли маленькие фонтанчики, а в горячей комнате в таких же нишах, забранных узорчатыми решётками, – кувшины с розовой водой и маслами. Капли стекали по камню, смешиваясь с паром, и запах становился частью самого пространства, густой и сладковато‑терпкий. Даже вода в неглубоких бассейнах казалась иной – тёплой, как парное молоко, и прозрачной до самого дна, где на мозаике сплетались узоры, изображавшие сады и бегущих газелей.

Уже когда мы с Дигорой сидели на каменной скамье, распаренные, чистые и отдохнувшие, я решила спросить:

– А как ваш груз? После той бури я даже не поинтересовалась, удалось ли его сохранить.

Дигора усмехнулась.

– Груз всегда был в целости. Ты довезла его, и за это я вечно буду благодарна тебе. Имей в виду, если потребуется помощь пусть слабого, но мага воздуха, ты знаешь к кому обратиться. Я принимаю этот долг, – сказала она ритуальную фразу, а я на мгновение опешила.

Так обычно брали на себя долг жизни или кровные долги – нечто действительно важное и весомое, иногда переходящее от отца к сыну и далее, через несколко колен, пока обязательство не будет оплачено.

– Разве этот груз так ценен для тебя?

Дигора рассмеялась.

– Невероятно ценен. Я и есть этот груз, Медара, – продолжая улыбаться, сказала она.

И снова эта женщина ввела меня в ступор.

– Целью этого каравана изначально было переправить меня на границу земель мидар, – продолжила Дигора.

Меня захлестнули подозрения, в голове один за другим рождались и умирали мысли, идеи, предположения. Я тут же вспомнила, что с самого первого дня, когда Ярошер приехал в мой оазис и попросил проводника для похода через пустыню, я ему не доверяла, было что-то недосказанное, что-то скрытое в его рассказе.

– Тайно? К чему такие предосторожности?

– Я не преступница, – резко сказала Дигора. – Я вынуждена бежать… – в голосе её послышались горечь и сдерживаемый гнев. – Я отказала одному знатному вельможе, а он не из тех, кто принимает отказы. Он обещал, что всё равно получит меня и заставит пожалеть о моих словах.

Я замерла, в животе вдруг образовалась холодная сосущая пустота, и дел было вовсе не том, что со вчерашнего утра я ничего не ела.

– Ты уходишь из Параксура? – тихо спросила я.

– Я покидаю земли мидар. Боюсь, что в этих краях нет такого угла, нет такой крепости, где я могла бы затеряться и чувствовать себя спокойно.

– Что за вельможу ты оскорбила, неужто самого царя царей? – пошутила я, но шутка получилась несколько нарочитой.

Дигора рассмеялась, но с какой-то почти дикой злостью.

– Нет, но руки его достаточно длинные, а связи крепкие. Все мужчины этих земель одинаковы: они видят в нас лишь красивые безделушки, предметы, что можно купить. А уж чужестранка, да ещё и магичка – диковинное, а от того особо ценное приобретение. Кто стоит за мной? Кто станет защищать?

Её слова больно кололи меня под ребра, резали легкие, распарывали жилы.

– Разве Ярошер не стал бы на твою защиту? – голос мой внезапно осип.

– Конечно же, встал, – горько усмехнулась Дигора. – И что бы тогда случилось с ним? – Взгляд её впивался в моё лицо и вопрошал, будил, требовал. – Я скажу тебе, юная, наивная дочь высокого рода. Его бы уничтожили. Не со злости, долга или необходимости, а просто потому что он стоит на чужом пути, мешается словно надоедливая мошка. Ярошер – известный в этих краях купец, он много лет работает здесь и заработал и своё положение, и связи, и право сидеть за одним столом с высокими родами. Но за ним нет ни армии, ни рода, ни реальной силы. И всё заработанное годами упорного труда он бы потерял, когда ввязался в эту свару. А Ярошер бы, непременно, ввязался.

Почему-то от этих слов стало спокойнее. Он обманул меня и мой род, но мысль, что мужчина сделал это, чтоб защитить свою подругу как-то его оправдывала. Разве я не поступила бы так же?

– Почему он не поехал с тобой? – спросила я.

– Его путь намного длиннее и опаснее, – глухо ответила Дигора. – Ярошер отвлекает внимание на себя. Здесь привыкли, что куда бы не пошёл он, в какие бы земли не двинулся, какой бы товар не вёз, на дороге и на ужине во дворце его всегда сопровождает рыжеволосая магичка. Никто не ищет и не ждёт нас здесь, потому что следят за ним.

Да, перед выходом он говорил о том, что отвлекает внимание на себя, на большой караван.

Перед глазами моими проносились обрывки воспоминаний: на Ярошере в тот день была броня, и короткий меч приторочен к бедру, его люди были вооружены – он ждал нападения?

Последнюю фразу я, кажется, произнесла вслух.

Дигора опустила глаза в пол, сжала кисти в кулаки.

– Ярошер всегда выкручивался. Он бывал в ситуациях и пострашнее.

– Но он может погибнуть… – «из-за тебя» повисло в воздухе несказанным, но ощутимым гнётом, бичом, что застыл над оголенной, беззащитной спиной.

Дигора подняла на меня глаза – и я увидела боль, острую как игла, беспокойство куда большее, чем я вообразила у себя, и ту же усталость, что чувствовала сама. Я знаю об этой опасности лишь пару минут, а она носит это напряжение в своём сердце уже очень давно. Дигора живёт с ним, спит, ест, двигается, разговаривает и даже смеётся, забываясь на миг, а после снова чувствует над своей головой этот зависший в неподвижности клинок, эту вину, что давит на грудь.

Кто я такая, чтобы судить её?

– Мы договорились встретиться в караван-сарае у центрального рынка, – преувеличенно бодро сказала Дигора. – Вряд ли караван Ярошера уже прибыл, но всё же не стоит здесь задерживаться, нам нужно сменить постоялый двор.

Глава 33

Оазис встретил меня запахами лепёшек и пальмового масла, криками мальчишек и мутными глазами старух. Они были первыми, высушенными солнцем и продубленными ветром, постоянными стражами посёлка, что вечно сидели на крылечках, ступеньках, под пальмами и следили за всем, что здесь происходит. За ними на улицу высыпали, кажется, все остальные жители оазиса: старики, подростки, женщины и даже некоторые мужчины – они провожали наш маленький караван до самого дома.

Больше месяца в дороге, пять недель песка, солнца, днёвок в шатрах и кале, сухой однообразной еды и горячей воды во флягах – и вот я снова здесь.

Горбы моего верблюда заметно похудели, хотя последние три недели мы двигались по устроенному, наезженному тракту, каждый день останавливались в кале, поили животных свежей водой из колодца и кормили заготовленным на стоянках кормом.

Как и советовал Ярошер, мы присоединились к большому каравану, идущему из Масра в Парасарх. Дигора отдала нам одного из своих верблюдов и долго извинялась, что не может дать больше: её ждал путь через Чёрные земли к побережью, и уже оттуда она собиралась сесть на корабль в Ярсшаг, на родину.

На этом верблюде поехал Кирад, а для Виштаса мы купили мула. Магичка и тут помогла, сговорилась с кем-то из торговых партнеров, так что животное нам досталось почти за бесценок.

Мы ждали Ярошера три дня. Я решила, что нужно дать хороший отдых себе, людям и животным, да и Виштасу нужно было время, чтобы окончательно восстановиться. Дигора каждый день занимала себя какими-то очень срочными и важными делами, встречами, прогулками, покупками, но по вечерам за ужином я видела, как тускнеет её взгляд, как руки сжимают край стола, как она вздрагивает, каждый раз, когда во двор караван-сарая заезжают новые постояльцы.

На третий день ко мне подошёл Виштас – я больше не могла тянуть с возвращением.

– Медара! – раздался знакомый голос. Камбиза выбежала из ворот дома.

Глаза её расширились от удивления, сестра сделала шаг по направлению к нам, но вдруг встала как вкопанная, развернулась и исчезла в доме.

Кирад за моей спиной закашлялся.

– Горячая встреча, – пробормотал брат, сползая с верблюда. Потом подошёл и помог спуститься мне.

Во двор высыпали люди, слуги подскочили к нам: кто хватался за поводья верблюдов, кто стоял, не зная, куда себя деть.

– Медара! – глубокий голос от дверей прервал эту нелепую суету.

Мельпера царственно спустилась по ступенькам и подошла к нам, слуги перед ней расступились и выстроились в две неровные шеренги.

– Я так рада тебе, доченька. Наконец, ты вернулась. – С этими словами мать взяла меня за руки, а после, не сдержавшись, обняла. – Идём в дом, отцу уже доложили, он ждёт вас.

На Кирада она едва взглянула, и я почувствовала лёгкий укол раздражения. Ладно Виштас: он на положении слуги, и не всегда хозяйке дома уместно приветствовать слуг, но Кирад – часть нашего рода и он уже считается мужчиной. Он, пусть и рождённый от другой жены моего отца, но за время путешествия стал мне куда ближе кровного брата Дорэса.

Я обернулась и взяла Кирада за руку, а после поманила за собой и Виштаса. В дом мы вошли втроём.

Слуги быстро принесли три глубоких больших чаши с водой, где мы смоги умыть лицо и руки. После этого чаши поставили на пол и омыли нам ноги, как это делается лишь для самых почётных и важных гостей. Из столовой вернулась Мельпера с подносом, на котором по традиции были хлеб и вино – два кубка и две лепешки.

Я отпила из своего, разломила лепёшку и передала всё Виштасу. Мать не подала вида, что что-то не так, сразу повела нас к отцу.

Он снова переехал в комнату для приёма гостей. Теперь здесь витал стойкий запах трав и каких-то масел. Все пологи были сдвинуты, все проёмы открыты, но в помещении всё равно сохранялся дух болезни и влажная, липкая жара.

Отец возлежал на низком диванчике и совсем не изменился с момента нашей последней встречи. Мне кажется, за месяц он должен был пойти на поправку. Отец не сказал ни слова, когда мы вошли, только осмотрел нас долгим, внимательным взглядом, словно пытался найти какие-то изменения или убедиться в том, что их нет. Затем он выдохнул, коротко и облегчённо, прикрыл глаза.

– С возвращением, – сказал просто. – Все ли добрались в целости? Как караван и его груз?

– Всё хорошо, отец, – ответила я, и голос мой прозвучал твёрже и увереннее, чем я ожидала. – Все люди уважаемого господина Ярошера добрались, никто не ранен, груз также доставлен. Мы потеряли двух мулов в пустыне, но глава отряда не предъявляет претензий.

Отец кивнул, я заметила, как дернулся его кадык и сжались пальцы на покрывале. Он беспокоился за нас, за меня и Кирада, может быть, впервые в своей жизни.

– Отдыхайте, – сказал отец. – Подробности расскажете за ужином.

***

Ужин накрыли в гостиной. Сегодня я сидела рядом с отцом, с остальными взрослыми, и рассказывала о нашем походе.

Я подробно описывала весь наш путь, а отец иногда спрашивал про те или иные приметы, выспрашивал детали, уточнял, как изменилась местность или как вели себя животные. Я рассказала о песчаной буре – и все слушали, затаив дыхание, а после посыпались вопросы, на которые мы отвечали уже вдвоём с Кирадом.

Я едва коснулась оранжево-синего оазиса и не тронутой временем кале в нём: почему-то не хотелось делиться сокровенным, а это место и его обитатели стали для меня именно таким, важным, тайным и глубоким.

Я не стала ничего говорить о Дигоре, о том, кем на самом деле оказался наш груз, так же, как не стала упоминать о Ярошере и грозящей ему опасности. Но в красках описала, как Виштас закрыл вход в защитный круг чадоров своим телом, как узки и неприветливы улицы Масра, как велики и богато украшены его караван-сараи, откуда купец может вообще не выходить в город, ведь все дела можно решить прямо внутри.

Отец слушал внимательно, сосредоточенно и смотрел на меня как-то по-новому, будто видел впервые или заново узнавал. Кода мы расходились из-за стола, он знаком руки повелел мне остаться.

– Ты изменилась, – сказал отец, дождавшись, когда последний человек покинет комнату.

– А, может, стала собой, – ответила я. И в моих словах не было вызова или насмешки, скорее, приглашение – «посмотри на меня, подумай».

– Может быть. – Его рука потянулась ко мне, дотронулась до кончиков моих пальцев, тихо и неуверенно, а после чуть сжала их. И это была самая большая нежность от него, которую я могу вспомнить за последние десять лет.

Из глубин моей груди вспорхнула стая бабочек и закружилась внутри, разлетаясь в разные стороны. Глаза защипало.

Отец отнял руку и повелительно махнул ей:

– Иди, отдыхай. Завтра будет новый день и новые заботы.

Я коротко кивнула и вышла.

***

Следующим утром первым делом я проверила свои саженцы. Ростки в кадках внутреннего дворика укрепились, вытянулись и принялись бороться за ресурсы. Их давно пора было рассадить, но никто, кроме меня, не стал этим заниматься. Я полила их и оставила пока так: вернусь к ним позже, а пока, когда солнце ещё не забралось на самую верхотуру, мне нужно сбегать в огородик Банаф.

Ардашир поливал грядки у входа из большого плетёного, обмазанного глиной ведра. Мальчик увидел меня первым и просиял, он уронил ведро и порывался броситься мне навстречу, но сам же себя остановил, замер на месте, поклонился, как полагается.

– Я тоже очень рада тебя видеть, – сказала, подходя ближе.

Опустилась на колено, протянула мальчику кувшин с молоком и узелок с лепёшкой и финиками, что утащила из столовой. Он застыл в нерешительности.

– Поделись с сестрой.

Ардашир нерешительно взял узелок из моих рук. Отказаться от угощения для себя он мог, а забота о сестре всё-таки пересилила его гордыню или осторожность.

– И… извини, что не смогла прийти раньше, – продолжила я. Ардашир поднял на меня изумлённые глаза. – Я сожалею о том, что произошло тогда в доме, в нашу последнюю встречу. Мы не всегда можем контролировать свою жизнь.

– Даже вы? – тихо спросил он.

– Никто, – усмехнулась я.

– А если бы вы были царевной?

– Царевны подчиняются отцу и матери, законам и правилам, а ещё редко выходят замуж по любви, – включилась я в игру. – Так что, нет, царевна тоже не всегда делает всё, что хочет.

– А царь царей?

– Боги, духи, жрецы, мать, советники, жена и даже дети, правители других стран – все они влияют на решения царя. Так что и он действует с оглядкой на других.

Кажется, мальчик хотел сказать что-то ещё, но его прервали.

– Ардашир! – негромко позвала Банаф. Женщина подошла к нам, опустив голову и не глядя на меня. – Он досаждает вам, высоко ценимая госпожа?

– Нисколько, – улыбнулась я.

Не уверена, но кажется, это первые слова, которые я слышу от Банаф. Я даже думала, что она может быть немой.

– Доброго дня, Банаф. Я вернулась домой только вчера и хотела бы посмотреть, как поживают мои саженцы.

Женщина молча кивнула и указала следовать за собой вглубь сада.

Вся моя экспериментальная грядка была засажена небольшими, где-то две-три, а где-то и пять веточек, кустиками джузгуна. Я помню, что в первой партии погибло не меньше трети, а здесь…

– Ты готовила саженцы и выращивала их сама? – я повернулась к Банаф.

Та кивнула.

– Спасибо.

На душе стало по-настоящему тепло. В груди разливалось тихое спокойствие, то самое ощущение, когда понимаешь, что ты, наконец-то, дома.

Я опустилась на колени, коснулась молодых зелёных побегов. А после заметила полянку, заросшую травой и мелкими полевыми цветами, – прямо на грядке.

– А это что? – я повернулась к Банаф.

– Это те ростки, что вы принесли из дома, – ответил Ардашир вместо матери. – Очень быстро растут. Часть мы уже пересадили вон туда, – мальчик указал на угол сада. Там под невысокими гранатовыми деревьями отливала сочной зеленью трава и пестрела множеством ярких миниатюрных цветков.

Неужели это то, что проросло из первой партии семян дивов? Я встала и подошла ближе. Травянистый участок хоть и был небольшим, но всё же никак не мог вырасти за полтора месяца из неполной горсти семян.

– Это всё из тех саженцев или вы добавляли что-то ещё?

Оба – и Ардашир, и Банаф – покачали головами.

– Это всё ваши саженцы, госпожа, – снова ответил мальчик. – Никак, сами боги благословили их на рост, – он глянул на меня умными глазами и тут же отвёл взгляд.

– Похоже на то, – задумчиво пробормотала я. – Нужно будет посадить джузгун, а после под кустарником рассадить эту траву. Да, – кивнула я решительно, – так мы и сделаем. Если трава так быстро растёт, то она быстро заполнит пробелы и закрепит почву.

– Что заполнит? – хлопнул глазами Ардашир.

– Пустые места, – отмахнулась я, думая уже о другом.

Столько ещё всего нужно сделать: у старого колодца меня ждут «мои» дивы, а у старой кале – оазис, на который наступают оранжевые пески. Я хочу посадить несколько рядов джузгуна вдоль бархана на западной окраине посёлка и удобрить ту землю, что лежит на наших полях «под паром». А ещё вырастить другие саженцы, что дали мне дивы, уверена, им тоже найдётся применение, и закончить плетень вокруг полей.

Теперь, когда я доказала отцу свою самостоятельность, способность принимать решения и вести за собой, надеюсь, он даст мне куда больше свободы. Или хотя бы не станет создавать препятствий.

Глава 34

Поле, что стояло «под паром», встретило меня тишиной и запустением. Более серая земля там, где невольники начали рассыпать золу, да небольшое пятно на месте кучи, куда её сваливали перед тем, как внести в почву. Ветер быстро унёс невесомый пепел и шлак, брошенные здесь без внимания. Удобренной так и осталась шестая часть поля.

Я ожидала, что работы без меня остановятся, но почему-то наблюдать это было больно. Сухая земля, покрытая трещинами и слежавшаяся до твердости камня, будто насмехалась над моими стараниями.

Плетень стоял неуклюжий, нелепый и недоделанный. Выглядело так, будто его бросили на середиине, кривые ветви торчаи в стороны и валялись на земле. Не закрепленный ничем плетень уже начал потихоньку разваливаться.

Я не стала задерживаться здесь.

В пальмовой роще, под сенью высоких деревьев, лежал старый кувшин для вина, в который я складывала мусор для компоста. А ещё здесь стояли компостные кучи, которые я велела укрывать от солнца и периодически ворошить. К ним-то я и пошла.

Невольники при виде меня начали вяло шевелиться, изображая работу, и при этом не забывали потихоньку отдаляться, шаг за шагом, почти не заметно. Я сразу направилась к компостным кучам и кувшину, и с каждым шагом в груди становилось всё тяжелее.

Они должны быть уже видны, прямо здесь, на краю рощи за теми деревьями. Я остановилась на том месте, где ещё месяц назад лежали аккуратные холмики из прелых листьев, травы, шелухи и прочих отходов. Я помнила, как сама складывала их слой за слоем, как прикрывала сверху сухими пальмовыми листьями, чтобы солнце не выжигало влагу, как объясняла рабам, что компост нужно поливать раз в три дня и переворачивать каждую неделю.

Пусто. Компостных куч не было. Только сухая, утрамбованная поверхность, чуть отличающаяся по цвету от земли вокруг, говорила о том, что здесь когда-то что-то лежало.

А навстречу мне из домика в центре рощи уже спешил управляющий, припадая на левую ногу. Запылённый халат, седые брови и угодливая полуулыбка, которая теперь меня откровенно раздражала.

– Мир вам, высоко ценимая госпожа, – начал старичок, даже не добежав до меня.

– Где кучи, Армин? – с ходу спросила я, не тратя время на приветствия и ритуальную вежливость. Голос мой прозвучал резко, но меня это вполне устроило.

Старичок-управляющий перевёл взгляд на пустое место, затем на меня. Он развел руками, поднял брови – медленно, как человек, который разыгрывает недоумение.

– Кучи, госпожа?

– Именно так. Кучи, которые я приказала сложить здесь, и даже сама укладывала слой за слоем, копаясь в земле и мусоре. Показывала, как их делать, рассказывала, для чего. Ты был здесь. Неужели память управляющего всеми посевами и садами оазиса так удручающе коротка?

Старичок опустил голову, и я заметила, как дёрнулся его кадык.

– Да, я это помню, высоко ценимая госпожа…

– Так почему же их здесь нет?

– Ваш отец, – управляющий заметно нервничал и говорил медленно. – Он сказал, что вы больше не будете распоряжаться в полях… Что все работы должны вестись по-старому. Уважаемый господин Дамир не давал указаний насчет мусорных куч.

– Компостных, – раздражённо поправила я.

Лицо управляющего дёрнулось, но он смолчал.

– Значит ты сам решил, что их можно убрать?

Старичок сглотнул и даже отступил на шаг. На лице его неуверенность сменилась страхом, но управляющий тут же взял себя в руки и начал быстро говорить:

– Мы перенесли их к оврагу, как всегда делали. Эти кучи, понимаете, госпожа, они мешали проходу. Везде порядок должен быть, а тут мусор. Если бы ваш отец увидел, что я содержу пальмовую рощу в такой… разрухе…

– Ясно, – перебила я, не желая больше слушать бесполезные оправдания.

Раздражение внутри меня смешивалось с глухой, тягучей усталостью – и от этого тошнотворно-горького коктейля становилось совсем тяжело и безрадостно.

Меня не было чуть больше месяца – и всё, что я строила, оказалось разрушено. Не происками врагов, не из злобы или невежества – просто из глупого упрямства, из-за привычки всегда делать так и никак иначе. Слепое следование традиции и неспособность думать самостоятельно.

Я провела рукой по лицу, прогоняя эти мерзкие чувства.

– А ямки, что мы копали вдоль бархана – их вы тоже засыпали? – Голос мой был спокоен, но внутри всё сжалось в ожидании ответа. Я стояла на краю и готова была рухнуть со скал вниз, если он скажет «да».

– Нет, высоко ценимая госпожа. Рабы все заняты на работах, где ж мне выделить хоть пару человек на такую работу? Да и зачем? Есть эти ямки, ну и пусть себе стоят. Кто их там увидит-то?

Я выдохнула.

Хорошо. Вторая хорошая новость за день: у Банаф есть саженцы джузгуна и быстрорастущая трава, возле бархана ямки, где уже должна накапливаться питательная среда – мне есть с чем работать.

– Мы к вашим ямкам и не ходили-то, – продолжал тем временем Армин. – Если хотите, высоко ценимая госпожа, может сейчас сходить, – он заискивающе заглянул мне в глаза. – Я вот только людей позову, ножик возьмём и корзины, снова наломаем ваших веток.

– Не надо людей, – я постояла какое-то время, вспоминая, что ещё мне нужно сделать. – Покажи кувшин, или его ты тоже приказал выкинуть?

– Кувшин? – Лицо управляющего на миг приобрело комично-растерянное выражение, а после просияло. – Нет, кувшин на месте. Пойдёмте, госпожа, пойдёмте.

Старичок засеменил впереди, но я быстро обогнала его, да и идти было совсем не далеко.

Кувшин заметно углубился в землю: о нём тоже забыли, никто его не переворачивал, никто не перемешивал содержимое. Я осторожно подошла и заглянула внутрь. Нос защекотало от запаха прелой листвы и влажной земли.

Похоже, здесь всё шло достаточно неплохо, но всё равно оставлять дела на самотёк я больше не собиралась.

По моему приказу Амир подозвал тройку рабов и велел им несколько раз перевернуть кувшин. Стронулся он далеко не сразу, и всё же невольники пересилили вросшую в землю тару, прокатили его по широкой дуге и вернули на то же место. Я снова заглянула внутрь – компост перемешался, но часть всё равно осталась в плотных, слежавшихся от времени пластах.

– Пусть принесут рогатину и осторожно разрыхлят крупные пласты внутри, – распорядилась я.

Управляющий на мои слова только кивнул. Один из невольников побежал к садовому домику за инструментом.

– Хорошо, – сказала я. – Завтра проверю.

Рабы и управляющий почти синхронно кивнули.

Я пошла дальше, туда, где за границей посёлка, вдоль бархана, мы рыли небольшие ямки и выстилали их дно соломой. Управляющий увязался следом, он что-то постоянно говорил, но почти не требовал моих ответов.

Рассказывал про работы в полях, про урожай фиников, про ленивых рабов, за которыми постоянно нужно следить (а как же это сделаешь без такого замечательного управляющего, как он), спрашивал про путь моего каравана через пустыню, но быстро сменил тему, поняв, что я не имею желания говорить об этом. Возле бархана я уже с трудом удерживала себя, чтобы не сорваться на бег.

Я почти не надеялась увидеть что-то.

Вру. Я очень сильно надеялась, так панически-остро, яростно и беспощадно, что сердце заходилось в неровном ритме, захлебывалось кровью и вновь продолжало бешено гнать её по артериям и венам.

Ямки были. Чуть сглаженные временем и ветрами, где-то осыпавшиеся, где-то по-прежнему глубокие. И они действительно сохраняли воду.

Я с внутренним трепетом опустилась на колени. Почти в каждой ямке на дне лежала чуть влажная солома, а под ней я увидела тонкие, завивающиеся зелёные ростки. Какое-то растение, похоже стелющееся, почвопокровное, оно закручивалось гибкими кольцами с редкими плотными листиками. Впрочем, пока листочки были совсем крохотными, а там, где на них попадал солнечный свет, ещё и заметно съежились, подсохли.

И всё же это была новая жизнь – первая жизнь, которую я смогла принести в эту пустыню.

Я аккуратно разобрала зелёные завитки в одной из ямок, где они особенно хорошо разрослись. Та была заметно глубже соседних, и влаги тут собиралось больше. Значит, это растение любит влагу и тень, чего в пустыне не так много. Но ничего, зато оно не требует специальной посадки, видимо, семена его есть везде и просто ждут удобного момента, чтобы проклюнуться на свет.

Управляющий тихо ахнул, заглянув мне через плечо. Я обернулась.

– Вы посадили это? – спросил он с придыханием.

Я покачала головой.

– Семена есть везде, им просто нужно создать подходящие условия.

Старичок отошёл от меня на пару шагов, медленно, оберегая свою больную ногу, опустился на колени перед соседней ямкой. Осмотрел её со всем сторон и чуть ли не понюхал, запустил туда руки.

– Земля влажная, – он повернулся ко мне, лицо застыло в маске изумления.

Я улыбнулась. Да, то, что я делаю, не так уж и бесполезно.

– Влажная, – согласилась я. – Солома задерживает воду, не даёт ей испаряться или быстро уходить в землю. А там, где влага, будет и жизнь.

– Но дождей не было уже больше двух месяцев.

– Разница температур, – я вздохнула, не зная, как объяснить. – В воздухе всё равно есть немного воды, ночью она оседает на землю, вот солома её и захватывает, как в ловушку, и держит.

Убого, но, вроде, доходчиво.

Старичок задумался, пошамкал губами. Посидев так некоторое время, он с трудом встал и пошёл вдоль линий выкопанных ямок, иногда останавливался перед какой-нибудь, подолгу рассматривал. Я тоже решила пройтись.

В целом, хотя несколько ямок оказались засыпаны, остальные показали себя наилучшим образом. Так я действительно могла сделать почву более пригодной для посадок. Я улыбнулась, и внутри меня разлилось то самое тепло, которое я чувствовала в пустыне, когда дивы принимали мои дары. Мои ямки работали.

Если бы ещё сохранились мои компостные кучи, можно было бы сделать для молодых кустов джузгуна небольшие питательные подушки. Но растение это неприхотливое, думаю, мы с ним и так справимся.

Глава 35

Домой я вернулась, когда солнце уже почти закатилось. Внутри было шумно: служанки сновали туда-сюда: из столовой в гостиную с подносами, блюдами и кувшинами, а обратно – с пустыми руками. Я почувствовала запах тушёного мяса и свежего хлеба.

Быстро привела себя в порядок, вымыла руки и прошла к столу.

– Медара, – окликнул меня отец, – сегодня ты сидишь здесь. – Он указал на место за большим столом слева от себя, оно было лишь чуть дальше от того, что я занимала вчера, рассказывая о нашем путешествии по пустыне.

Я не поверила своим глазам и ушам. Ведь я всегда сидела с детьми – это было моё место, моя участь, моё наказание за то, что родилась женщиной и не смогла выйти замуж. Кирад улыбнулся мне и чуть подвинулся, мать смотрела спокойно, и было в её глазах что-то новое – не гордость, может быть, принятие и толика беспокойства.

Я коротко поклонилась отцу, благодаря за это новое место, за признание, и села за взрослым столом, с краю – и всё же равной, той, кто имела право голоса, той, кто могла выбирать.

Дорэс, как обычно, сидел по правую руку от отца. Он уставился на меня, губы его сжались в тонкую полоску, плечи напряглись, а грозовой взгляд метал молнии. Я приготовилась отражать очередную атаку недовольного брата, но он промолчал, лишь окатил напоследок ледяным презрением и дальше весь вечер делал вид, что меня вовсе не существует.

После того как утолили первый аппетит, Дорэс завел разговор о стадах овец, выпасах и подобном. Кажется, я поняла его игру: да, я провела караван через пустыню – то, чего не смог сделать он, – но сейчас жизнь возвращается в привычное русло и здесь куда полезнее его навыки управленца, а не мои безумные, как все они считают, идеи.

Вот только мои идеи работают, и скоро я докажу это.

Я усмехнулась, представив лицо Дорэса, когда брат поймёт, что и здесь я его обошла. Впрочем, он не из тех, кто признаёт свои ошибки, а уж допустить, что младшая сестра может хоть в чём-то оказаться лучше.

Мне стало его почти жаль. А потом он снова бросил в меня этот свой «ты просто вошь, случайно оказавшаяся рядом с моим величеством» взгляд – и я усмехнулась ему в глаза, открыто, сознательно раздражая, бросая вызов.

Скоро – и в моей голове это звучало как обещание – очень скоро я высажу линии кустарников вдоль дюны, создам удобрение для полей, остановлю пески. И это невозможно будет игнорировать, не получится, как раньше, делать вид, что меня не существует.

Может, глупо волноваться о том, как относится ко мне семья, когда все мы под угрозой наступающей пустыни, но сегодня я впервые занимала здесь какое-то место, впервые почувствовала себя частью чего-то большего. Я заслужила это и не готова была снова потерять.

Когда ужин закончился и все начали расходиться, я не повела, как обычно, детей в их комнаты – сегодня Лимире придётся управляться с ними самой. Я заглянула на кухню, взяла лепёшку и кувшин с водой, накинула на голову тонкий платок и выскользнула во двор.

Ночь была тёплой и тихой. Луна висела низко, почти касаясь верхушек пальм, а звёзды пылали, словно далёкие костры. Я шла по тропинке не зажигая лампу – света луны и звёзд вполне хватало. Я знала эту дорогу, помнила каждый камень, каждый поворот, каждую трещину в земле.

Три больших чёрных пня стояли мрачными памятниками прошлому. А перед ними на бортике, где обычно садилась я, темнела чья-то сгорбленная фигура. Я остановилась, но не отступила, осторожно обошла преграду по большому кругу, выступила вперёд.

– Бабушка?

Тёмная фигура подняла лицо, из-под платка блеснули знакомые глаза.

– Я знала, что найду тебя здесь.

Я ничего не стала отвечать на это, но дыхание перехватило, сердце затаилось в груди испуганной птичкой, что почуяла в небе над собой коршуна. Кто-то знал о моих отлучках к старому колодцу, кто-то всегда знает.

Старушка медленно, с трудом поднялась – кажется, она сидела на каменной скамье довольно долго.

– Вижу, ты принесла воду, – бабушка кивнула на кувшин в моих руках. – А что в узелке?

Я пожала плечами.

– Хлеб.

Скрываться дальше нет смысла.

– Им не нужен хлеб, – бабушка подошла к чёрным пням. – Я носила им и хлеб, и воду, и жертвенное животное, и молочную хаому. Им ничего из этого не нужно. Они больше не слышат нас.

Я чуть улыбнулась и тут же спрятала свою улыбку.

– А, может, это мы не слышим их?

Бабушка подняла на меня усталый взгляд.

– Думаешь, что сможешь достучаться? Я тоже так думала. Ходила сюда каждую новую луну, приносила дары, просила у старых богов милости – они так и не явили её. Пустыня с каждым годом всё ближе, урожаи всё хуже, а пастбища – скуднее и дальше. Ты напрасно тратишь своё время, девочка. Да к тому же тратишь его на опасное занятие.

Я опустила голову, взгляд бабушки прожигал меня насквозь, смотрел в самую душу.

– Ты знаешь, какое наказание положено за святотатство, стоит ли рисковать всем ради бесплотной надежды? Нельзя чтить старых богов, вопреки нынешним.

– Я знаю, – согласилась я. Но надежда не была бесплотной.

Бабушка долго молчала, я чувствовала её взгляд, но так и не подняла глаз. Не нужно, чтоб она увидела в них то, что я думаю на самом деле.

– Идём домой, – биби протянула мне руку.

Я постояла некоторое время, не решаясь ей отказать и не желая соглашаться.

– Что ж, ты взрослая девочка, караван-баши, – правильно поняла моё сомнение бабушка. – Ты сама делаешь выбор и сама отвечаешь за его последствия. Просто помни, что даже твоя семья не спасёт тебя от наказания, если об этом, – биби прочертила рукой круг, обозначающий всю площадку у колодца и старые пни, – кто-то узнает.

Я кивнула.

Бабушка отвернулась и медленно, совсем по-старчески прошаркала к тропинке. Я ещё некоторое время стояла и смотрела ей вслед, пока сиреневые тени сумерек окончательно не стерли её присутствие.

Тогда я опустилась на колени перед ближайшим пнём, провела рукой по его прохладной, шершавой поверхности, замерла. На мгновение мне показалось, что где-то в глубине его теплится искра, которая просто ждёт подходящего момента, чтобы пробудиться. Внутри этого мёртвого куска дерева всё ещё есть жизнь.

Я положила на пень вторую руку, прислушалась – показалось или нет? Не уверена. Да и так ли это важно? Если она там, если в этом старом, давно погибшем корне сохранилась хоть капля жизни, я смогу её пробудить – теперь я верю в свои силы. И в своих помощников тоже.

Я медленно поднялась, разломила лепёшку на три части, разложила их по трём пням, под каждый вылила немного воды, а после вернулась на прежнее место и снова опустилась на колени.

– Я вернулась, – сказала с улыбкой, словно обращалась к старым друзьям. – Я одолела этот путь: пересекла пустыню, останавливалась в брошенных кале и ночевала под открытым небом, спасалась от песчаной бури и говорила с другими дивами. Я довела караван и вернулась домой. Спасибо вам.

Не знаю, была ли в том путешествии помощь «моих» дивов, но всё равно: они многому меня научили. Без них я не нашла бы других духов: ни тех, что тянут жуткое посмертие в пустыне и предупреждали меня о джинне, ни тех, что остались ждать моего возвращения в апельсиновом оазисе.

Я больше почувствовала, чем увидела их присутствие. Передо мной выросли три дымчато-зелёные фигуры, пахнуло лесом и водой, тихим журчанием ручья, тишиной и прохладой глубокого колодца.

– Вы пришли, – улыбнулась я, хотя почти не сомневалась, что увижу их, и всё равно это было волнительно.

Настоящая магия, доступная мне, пусть я не была рождена магушем и не воспитывалась в храме.

Фигуры плавно качнулись вправо. Звезды за ними мигнули, словно дивы на мгновение стали чуть более плотными, живыми и материальными.

Я неосознанно потянулось рукой к ближайшему диву и замерла за миг до того, как коснуться него. Испугалась чего-то. Вместо того чтобы погрузить ладонь в серо-зелёный дым, я опустила ей на мертвый ствол, то, что от него осталось, – и снова замерла, оглушенная.

Пень жил, дышал, он был тёплым, и вверх по нему бежали тонкие ручейки силы, упругие и дрожащие под моими руками.

Я подняла глаза, которые внезапно наполнились слезами, вгляделась в вершины призрачных фигур, туда, где, как мне кажется, могли быть их лица.

– Значит… вы и есть жизнь, – прошептала я пораженно. Потому что другого объяснения у меня нет.

Ветер принёс откуда-то запах и шелест листвы, и мне показалось, что я слышу ответ. Не слова, а ощущение – тёплое и спокойное, будто кто-то древний и мудрый улыбнулся мне из глубины веков. Тихое согласие мира.

Сердце колотилось где-то в горле. Те дивы, что остались в пустыне, прозрачные, едва видимые тени – получается, когда уйдут они, погибнут и последние искры жизни, что ещё теплятся там. А сколько таких островков уже утонули в бескрайнем море песков, в горячей, безмолвной пучине?

Я вспомнила их тихое присутствие и напряжённое предупреждение, которого я не смогла понять. Даже умирая, теряя себя день за днём, они ничего не просили: знали, что не дождутся от меня помощи, но помогали сами. Может, как раз для того, чтобы где-то в другом месте могла пробиться жизнь, чтобы какая-то другая искра дождалась подходящего момента.

Ещё никогда я так остро не чувствовала ток времени. Каждый день, каждый час, может, даже каждое мгновение где-то в песках затухает очередная искра жизни, очередное семечко, которое так и не даст росток. Время бежало мимо меня, просачивалось сквозь пальцы, и ни крупицы его я не могла ухватить.

Ещё никогда я так не боялась опоздать. И всё равно опаздывала – каждый день, каждый час… Мне не спасти всех, как бы я ни старалась, сколько бы усилий ни приложила. Одной меня мало.

Значит мне нужно научить других.

Я закрыла глаза и позволила себе просто быть здесь, в этом моменте, между прошлым и будущим, между жизнью и пустыней.

Я делаю что могу. Сейчас я должна позаботиться о своём оазисе, доказать, что моя система земледелия приносит лучшие результаты, остановить пустыню – здесь, в этом месте, на этом крохотном клочке невидимого фронтира, протянувшегося на многие сотни и тысячи фарсах[i].

Моя земля ещё дышит, и эти древние корни, вопреки всему, ещё живы – вот, что важно. Вот на чём я должна сосредоточиться.

Я провела рукой по тёплой коре, ощущая, как ручейки силы пружинят под моей ладонью и щекочут кожу. Здесь снова будет жизнь, нужно просто немного ей помочь.

[i] Фарсах – мера длины, равная расстоянию, которое караван мог пройти за час, примерно 5-6 км.

Глава 36

Жизнь вошла в свою колею, приобрела тихое, спокойное течение. Каждое моё новое утро было похоже на предыдущее: я вставала затемно, завтракала и шла в поля.

Ещё в первые дни я пересадила свои растения из внутреннего дворика в огородик Банаф. Уверена, здесь за ними будут ухаживать ничуть не хуже, чем в доме.

На третий день после своего возвращения из пустыни я заставила управляющего воссоздать компостные кучи. На этот раз к задаче я подошла более серьезно: разметила под них место на краю рощи, приказала вкопать по периметру палки и оплести их лозой, на дно уложить ветки, щепу и солому. Получились короба примерно в метр высотой. В такой опалубке переворачивать компост будет сложнее, зато и для того, чтоб убрать кучу, придётся постараться – теперь это не какая-то временная свалка мусора, теперь это часть нашей системы земледелия.

Управляющий на сей раз молчал и никак: ни словом, ни жестом, ни даже выражением лица – не показал своего неодобрения. Надеюсь, он всё-таки принял моё право вносить изменения в его замшелые традиционные методы ведения хозяйства.

В любом случае, сейчас, когда я доказала свою полезность и завоевала место за столом старших членов рода, никто не мог мне возразить. Я стала одной из тех, кто вправе – принимать решения, говорить от имени рода, даровать и наказывать. Я стала полноценным членом семьи – и собиралась использовать это, чтобы делать то, что считаю нужным и правильным.

По моему приказу рабы по утрам снова обходили все дома посёлка, собирали золу. И пусть это были лишь крохи, потихоньку, день за днём площадь удобренной земли на поле «под паром» росла.

После того, как собранную золу перекапывали с почвой, я шла в пальмовую рощу. Следила за тем, как собирают и приносят в корзинах мусор, как его сортируют и тщательно измельчают, а после укладывают слоями в компостные кучи. Треть зелёного слоя, две трети – коричневого: сухие листья, солома и сено – и ещё тонкий слой плодородной земли, чтоб добавить полезных бактерий и ускорить созревание компоста.

Раз в три дня кучи поливали водой, раз в неделю переворачивали рогатинами и просто длинными палками, перекладывали все слои и перемешивали, чтобы дать доступ воздуху и распределить влагу.

Кувшин тоже катали по земле и перемешивали преющие в нём материалы примерно раз в пять дней: эта идея работала, и мне не терпелось получить готовый компост, показать управляющему и остальным, к чему вся эта грязная и нудная работа.

К полудню я обычно возвращалась домой, обедала с отцом, иногда он даже спрашивал о моих делах в поле. Я рассказывала, осторожно подбирая слова, пытаясь не задеть его тем, что знаю больше, и при этом объяснить, что именно и зачем делаю.

Со временем я поняла, что лучше всего, когда отец сам предлагал нужное мне решение. Это походило на какую-то странную игру в загадки: я рассказывала о проблеме, подкидывала размышления о том, что и как может работать, а он из этого собирал верную отгадку. В следующие дни я пробовала сделать так, как он предложил, и делилась с ним результатом. Если всё получалось с первого раза, отец кивал с видом умудренного жизнью старца – всё правильно, так и задумывалось, а если что-то шло не так, мы решали, что добавить или убрать.

У меня ведь было преимущество – я знала, что и как должно работать, законы биологии и физики. А у отца был практический опыт, который нельзя заменить голой теорией.

Мне даже начали нравится эти беседы с ним, я действительно чувствовала себя важной, ценной, любимой. В такие моменты я как никогда чувствовала себя частью семьи.

Дорэс редко приходил на обед в дом, обычно ему относили еду в конюшни или овчарни. Думаю, он бы неприятно удивился, увидев, как отец общается со мной – как с равной. Старший брат всегда был недоволен, когда другие получали то, что, по его мнению, должно принадлежать одному лишь ему.

Прошла почти неделя с моего возвращения, когда я решилась высадить побеги джузгуна в песчаную почву перед барханом.

Я долго тянула с этим, даже Ардашир уже начал спрашивать, когда мы займёмся кустами, – а я просто боялась. Так много надежд и планов зависело от того, сможет ли выращенный в саду джузгун прижиться в агрессивной среде, в отвердевшей до плотности камня почве, под палящими лучами солнца.

Наверное, следовало высаживать его перед сезоном дождей, но теперь уже поздно сожалеть об ушедшем. Я заранее приказала заготовить пальмовых листьев, засохших, упавших – никому не нужных. Они дожидались своего часа в роще. Сажать решили вечером, перед закатом, а днём рабы последний раз перевернули огромный кувшин и вытряхнули из него получившийся компост, разложили его по корзинам.

Когда солнце стало опускаться к линии горизонта, мы с управляющим выдвинулись из рощи, невольники несли за нами мотыги, лопаты, пальмовый листья, кувшины с водой и корзины с компостом. Чуть позже уже у бархана к нам должны были присоединиться Банаф с детьми, которые принесут с собой несколько саженцев. Я так и не решилась высадить все кусты: сначала посмотрю, смогут ли они прижиться.

Банаф принесла 12 побегов, аккуратно уложенных в корзины. Кустики казались мне такими маленькими и хрупкими, тонкие веточки с зеленеющими узкими полосками листьев, но у них уже были длинные, крепкие корни.

Рабы углубляли подготовленные ранее ямки, аккуратно достав из них перед этим те растения, что проросли сами, насыпали компост из корзины, после я поливала почву и аккуратно высаживала туда молодые кусты джузгуна, присыпала их землёй. Саженец поливали ещё раз и укрывали сухим пальмовым листом, чтобы защитить от солнца.

– Что вы здесь делаете? – резкий голос позади заставил меня вздрогнуть.

Я так увлеклась своей работой, что не заметила подошедшего Дорэса. Все замерли, словно уличённые в чём-то постыдном, а брат возвышался надо мной и глядел с превосходством, почти с презрением, как мог бы глядеть царь на распростёртого перед ним убогого дервиша.

Я поднялась с колен, медленно отряхнула руки.

– Мы здесь сажаем джузгун, – сказала нарочито спокойным голосом.

Дорэс сделал пару шагов вперёд, оглядел меня, мои запылённые шельвары и руки, испачканные землёй, скривился, словно унюхал навоз.

– Джузгун, – с пренебрежением сказал он, – это те кусты, разбросанные по пустыне?

– Именно так.

– Удивлён, что ты знаешь это название. – Брат повернулся к управляющему. – И с каких пор джузгун даёт плоды?

Старичок пошамкал губами, готовя ответ, но я выступила первой.

– Он не даёт плоды. Удивлена, что ты этого не знаешь.

Брат окатил меня ледяным взглядом.

– Тогда, может, он даёт зерно? Или прочные стебли, из которых плетут пряжу? Молоко или шерсть? – сказал Дорэс, не скрывая издёвки. – Что моя младшая сестра хочет получить от бесполезного пустынного растения?

Я усмехнулась, стараясь скрыть за улыбкой поднимающийся во мне гнев.

– Джузгун даёт прочные длинные корни, способные достать воду из глубин земли, и сеть, сплетающую песчаные дюны, он даёт укрытие от солнца другим растениям и траве, что ещё больше усилит эту сеть, укрепит почву и не даст пескам двигаться дальше.

Брат скривился ещё больше.

– Ты глупее, чем я думал, – бросил он мне в лицо. – Собираешься остановить пустыню этими жалкими кустиками?

Мои пальцы дрогнули, я представила, как впиваюсь ногтями в его физиономия и расцарапываю её от лба до самой шеи. Я опустила горящий гневом взгляд вниз, на свои руки, сцепила их в замок.

– Посмотрим, – сказала твёрдо. – Приходи сюда через год, и мы увидим, кто был прав.

– Год? – Дорэс рассмеялся. – А почему не через пять лет?

Я подняла глаза, посмотрела на него с вызовом.

– Через пять лет здесь будет сад.

Брат смотрел на меня, и презрение в его взгляде боролось с замешательством. Кажется, он впервые не знал, что ответить своей младшей сестре. Потому что я давно уже не была той маленькой, слабой, безголосой и бесправной девочкой, которую он знал. И пусть Дорэс оставался старшим сыном и наследником главы рода, в земледелии он не разбирался: это было занятие для рабов и слуг, для дехкан и простых жителей – тех, кто ниже его по статусу. Да и спорить сейчас со мной – урон для его достоинства.

Он оглядел всех нас, снова скривил лицо.

– Бесполезная трата времени, – бросил брат всем и никому, резко развернулся и пошёл в сторону посёлка, зло впечатывая шаг в окаменевшую землю.

Я сделала пару глубоких вдохов и вернулась к своим кустам. Откуда-то слева и сверху прокашлялся управляющий.

– Госпожа Медара, – тихо сказал он, наклоняясь ко мне. Кажется, Армин впервые назвал меня по имени, возможно, это тоже некое признание от него. – Я раньше имел удовольствие несколько раз сталкиваться с уважаемым господином Дорэсом. – Старичок помолчал некоторое время, будто собираясь с мыслями.

Я обернулась к нему, но вставать не стала.

– Вряд ли общение с моим братом можно назвать удовольствием, – сказала, приглашая управляющего продолжать.

Он кивнул, тут же испугался собственной смелости, огляделся, не видел ли кто его слишком вольного жеста. Нагнулся ещё ниже, его подбородок почти касался моей макушки.

– Я просто хотел сказать, что раньше у нас с вами было… было…

– Недопонимание, – улыбнулась я.

– Да, – просиял старичок своей беззубой улыбкой. – Мне кажется, теперь я понял. Увидел, что вы делаете и что пытаетесь изменить.

Армин снова надолго замолчал, я уже думала вернуться к своей работе, но не хотела обижать пожилого человека.

– Я просто хотел сказать, – продолжил он, наконец, – что, если вдруг возникнет такая необходимость, я готов поговорить с вашим отцом. Рассказать ему о том, что мы делаем, какие плоды это может принести. Это ведь не отнимает много времени, не требует снимать невольников с постоянных работ. Мы не тратим ни денег, ни зерна, лишь немного воды. Всё остальное – это же просто мусор, он ничего не стоит.

– Всё так, – ответила я.

Но хватит ли этого, чтобы убедить отца, если Дорэс побежит к нему жаловаться – а, похоже, именно на это намекает управляющий. Но неужели мой гордый брат настолько мелочен, чтобы ябедничать главе рода, когда сам не смог повлиять на ситуацию? Впрочем, скоро я это узнаю.

Закончили с посадкой мы перед самым закатом. Мне помогала Банаф: только её осторожным рукам я могла доверить хрупкие молодые побеги джузгуна.

Я попросила Ардашира следить за поливом, каждое утро он должен брать пару взрослых рабов, чтоб носили воду из ближайшего колодца, и аккуратно лить её под наши кустики. Мальчишка тут же надулся от гордости, а мне просто было приятно его порадовать.

Домой я возвращалась усталая, но довольная. Вся семья уже собралась за ужином. Я, как обычно, переоделась, умылась и только после этого пошла в гостиную.

– Джузгун, представляете? – донеслось из комнаты, и я замерла на месте.

Брат засмеялся, громко, раскатисто, но никто не поддержал его смех. Я выдохнула с облегчением. Сделала пару шагов вперёд и застыла слева от входа.

Глупо и по-детски. Любая служанка, выходя из гостиной или из столовой с новым блюдом увидит меня здесь. Но я не смогла заставить себя двигаться.

«Ещё секунду, всего одну», – уговаривала себя.

– Она позорит нас перед слугами, – резко сказал Дорэс.

– Кому важно, что думают слуги, – ответил чей-то голос так тихо, что я больше угадала, чем разобрала слова.

– И перед жителями посёлка! – взорвался старший брат.

– Хватит, – голос отца, как всегда, прозвучал спокойно и веско, он окончил так и не начавшийся спор. – Я поговорю завтра с Армином.

Все разговоры в гостиной стихли, и я слышала, как стучит в груди моё сердце. Что-то звякнуло позади меня, и я бросилась вперёд, натягивая улыбку и ныряя в гостиную, словно в зыбучие пески.

Дорэс взглянул на меня, не скрывая победную ухмылку, мать посмотрела как-то жалостливо, словно на больную скотину, – и прибить бы надо, да жалко. А Кирад дождался, когда я сяду, и просто пожал мне руку, будто знал, что я всё слышала, и поддерживал как тогда, в караване.

Я вдруг поняла, что это его голос возражал Дорэсу, пусть тихо и неуверенно, но мой младший сводный брат снова встал на мою защиту, был со мной рядом даже теперь, в кругу семьи, вдали от настоящей опасности.

Глаза защипало. Я уткнулась в тарелку, чтоб скрыть ото всех проступившие слёзы. Нащупала его ладонь и пожала в ответ.

Наверное, в такие моменты и понимаешь, кто твоя настоящая семья.

Глава 37

Этот день действительно вымотал меня, но я зашла во внутренний дворик, взяла кувшин воды, накинула платок и вышла на улицу.

Каждый вечер после ужина я ходила к старому колодцу, и на сей раз меня никто не останавливал, не следил за мной, не называл проклятой. Я не теряла осторожности, но и не пряталась. Теперь я имела право на причуды, как и любой полноправный член высокого рода.

Старый колодец всегда встречал меня тишиной и прохладой. Это странно, но здесь у меня всегда было такое чувство, будто мне рады.

Я перестала носить сюда хлеб после того, как пару раз нашла лепёшки нетронутыми. А ведь вначале они всегда исчезали на следующий день, хотя, может, их растаскивали ящерицы, мыши или другие ночные животные. Теперь я носила только воду: наполняла свою флягу, оставшуюся у меня после путешествия по пустыне, в дополнение к ней забирала один кувшин из внутреннего дворика.

Эту воду я делила на три части и выливала под корни мёртвых пней, а после подолгу сидела у каждого из них, положив на тёмную поверхность руки и пытаясь вновь нащупать ту яркую искру жизни, бьющуюся где-то внутри.

Дивы приходили каждый раз, качались в своём непостижимом ритме. Иногда я ощущала исходящие от них волны согласия и поддержки или, наоборот, тихого неодобрения.

Я говорила с ними как с друзьями, и они отвечали мне. Дивы нервничали, когда я рассказывала о пустыне, их дымчатые волны бурлили и перекатывались, когда я спрашивала о джиннах, а когда расписывала, как растёт мой кустарник или как вымахали те семена, что я нашла здесь, зелёные искры разгорались ярче.

Я просила духов присмотреть за молодыми побегами джузгуна, высаженного в сухую землю вдоль линии бархана, и приходило спокойствие. Я знала, что меня слышат и мне помогают. Джузгун прижился весь, а ещё иногда на пнях меня ждали новые семена, сложенные аккуратной горкой. Я высаживала их все, только теперь сразу несла в сад Банаф. Из них вырастали и полевые цветы, и лекарственные растения, и просто трава – я была рада всему.

Траву мы с Ардаширом тоже рассадили под джузгун – и она прижилась, а после начала разрастаться вширь, соединяя пункрирные линии посадок в единую площадку. Я радовалась как ребёнок.

Так прошло несколько недель. Они пролетели как один долгий день, наполненный трудами и приятными заботами. Я уходила в поля с первыми лучами солнца, возвращалась домой перед закатом и после ужина шла к старому колодцу с водой.

Однажды ко мне в рощу пришёл Кирад, он ходил за мной полдня тихой, молчаливой тенью, а после попросил разрешения прийти завтра. Конечно, я согласилась, только поставила условие, что брат будет спрашивать, если ему что-то непонятно. Вопросы посыпались один за другим.

Намного позже я узнала, что Дорэс попросил младшего брата себе в помощники, пока отец болеет, а получив желаемое, конечно же, повёл себя так, как обычно ведёт себя Дорэс. Вот Кирад и сбежал в помощники ко мне, тем более что отца всё устраивало: и сын при деле, и за дочерью хоть кто-то следит.

Я знаю, что они говорили с Армином после того ужина, когда Дорэс, позабыв гордость, нажаловался на меня. Я не слышала разговора, но судя по тому, что в моей жизни ничего не изменилось, управляющий сдержал своё обещание: он действительно заступился за меня и мои начинания перед главой рода.

За эти недели успела созреть первая партия компоста, и мы внесли её на поле «под паром». Его как раз хватило, чтоб закрыть оставшуюся часть. Я стояла у края поля, смотрела на тёмную, рыхлую землю, которая пахла прелой листвой и жизнью, и чувствовала, как усталость смешивается с тихой радостью. Это был мой труд, моя земля, моя маленькая победа.

Управляющий перестал сомневаться в каждом моём решении, слове или действии. Теперь на полях мне помогал брат и с мальчишеским любопытством и задором учился всему новому. Даже рабы изменили своё отношение, я видела, что они внимательно слушают, что их действия становятся всё увереннее – они привыкли ко мне, они знали, что я не просто говорю, но делаю.

И это тоже было победой. Я наконец-то чувствовала себя на своём месте.

Я так погрузилась в дела оазиса, что совсем забыла о внешнем мире, но однажды он сам напомнил о себе.

Мы с Кирадом укладывали слоями новую партию компоста, когда к нам прибежал запыхавшийся невольник. Он рухнул на колени, поклонился, касаясь лбом земли, и только после заговорил, задыхаясь через слово:

– Караван, господа, караван приехал.

Мы с Кирадом переглянулись.

– Кто? – требовательно спросил брат.

– Я не знаю, – раб снова уткнулся лбом в землю. – Но вас просят вернуться домой, встречать гостей.

– Конечно, благодарим за вести, – ответила я и повернулась к управляющему. – Вы знаете, что делать?

– Одна часть зелёного, две части сухого, – отрапортовал Армин.

– И немного земли, – добавила я с улыбкой.

– Да-да, госпожа. Всё сделаем, не беспокойтесь.

Только после этого я позволила нервничающему Кираду увести меня домой.

На площадке перед ним ещё стояли верблюды, горделивые, ухоженные, с богато украшенными сёдлами и полными горбами. Караванщики и слуги ещё толпились поодаль, но основная группа уже исчезла внутри дома.

Кирад, который до того торопил меня и почти срывался на бег, тут вдруг приосанился, пошёл важно и степенно. Мне и самой не терпелось посмотреть, кого занесло в наши отдалённые края. Я подумала, что это мог быть Ярошер или хотя бы весть от него, но отбросила эту мысль: ни к чему подпитывать бесплотные надежды.

Мы с братом проскользнули в двери и тут же оказались в толпе людей. Где-то впереди Дорэс произносил речь, а жены подносили важным гостям чаши с водой, омывали им ноги, мы же оказались за спинами слуг. Кирад ухватил меня за руку и потянул за собой вбок вдоль стены. Гость вежливо отвечал ритуальными фразами, и его голос показался мне знакомым, хоть и был немного хрипловат, будто человек долго не пил или же болел.

Кирад вынырнул из толпы у самой лестницы, обойдя половину холла, и вытянул за собой меня. Дорэс глянул на нас недовольно, но промолчал. А я не могла оторвать взгляда от прозрачных голубых глаз, которые нашли меня сразу, и чувствовала, как на лицо наплывает неуместная улыбка.

Поклонилась, чтобы спрятать её, себя, свою радость.

– Уважаемый господин Ярошер, мы уже вас не ждали.

– Очень жаль, – ответил он с улыбкой. – Я надеялся, что здесь меня ждут. Впрочем, юным девушкам позволително иметь короткую память.

Я почувствовала, как щёки заливает предательский румянец.

– Я имела в виду, что мы ждали вас раньше, – пролепетала, и с каждым словом голос мой становился всё тише.

– Позвольте проводить вас в вашу комнату, чтобы вы могли отдохнуть с дороги, – нарочито громко вступил Дорэс. – А за обедом вас примет отец.

– Конечно, – Ярошер перевёл взгляд на моего брата, улыбка гостя стала ещё шире и, как мне показалось, холоднее, словно из неё исчезло всё настоящее, оставив только привычную маску обходительного купца.

Мужчины поднимались по лестнице, а я стояла и, как дура, смотрела им вслед. Он похудел, осунулся, скулы на лице заострились, а глаза будто стали глубже. Что-то случилось, но я могу только гадать, что. Почти два месяца прошло с того момента, как мы с ним виделись в последний раз. Пять недель в пути провела я, а он – вдвое больше. Что могло его так задержать? Что-то с Дигорой или те самые неприятели, которых отвлекал на себя караван Ярошера?

Теперь я не караван-баши, здесь я – дочь высокого рода, и не пристало женщине влезать в дела мужчин. Но вполне нормально будет поинтересоваться, как там Дигора, только нужно сделать это наедине, без свидетелей. Ведь здесь никто, кроме меня, не знает истинных целей нашего каравана.

Я вышла во двор, горячий ветер дул мне в лицо, и странным образом я чувствовала, что оно остывает, успокаивается. Будто внешний жар оказался в балансе с жаром внутренним. Кирад выскользнул за мной.

– До обеда не так много времени, ты хочешь вернуться в рощу?

– Да, пожалуй.

Брат посмотрел на меня как-то странно.

– Может, тебе лучше…

– Что?

– Ну, женщины обычно одеваются ко встрече гостей, мажутся… всяким…

Я посмотрела на брата, потом оглядела своё рабочее кабо, синее с простой жёлто-голубой вышивкой, поправила растрепавшиеся косы.

– Может быть, – ответила неуверенно, ещё не зная, как поступить.

– Иди, – широко улыбнулся брат, – а я прослежу за тем, как укладывают компостные кучи. Я тоже запомнил: одна часть зелёного…

– Хорошо-хорошо, я поняла, ты знаешь. Тогда будешь за главного.

Кирад рассмеялся совсем по-мальчишески и убежал в сторону рощи, а я вернулась в дом, не зная, куда себя деть.

Глава 38

Обед в честь гостя накрыли в гостиной, где отец восседал на своём обычном месте, несмотря на всё ещё перебинтованную, зажатую шинами ногу. Мельпера распоряжалась слугами, расставляя блюда в идеальном порядке, а Лимира увела детей в столовую, чтобы те не мешали деловой беседе.

Я умылась розовой водой, нанесла на шею и руки ароматное масло с запахами мирры, кедра и шафрана, подвела глаза сурьмой, а на щёки нанесла немного охры – для лёгкого румянца. Кожа моя давно потеряла ту белизну, которой так гордятся чистокровные мидарки: путешествие по пустыне и работа в полях оставили свои следы – и сегодня я впервые жалела об этом.

Я надела изумрудно-зелёное кабо – под цвет глаз, ткань переливалась на свету, а золотая вышивка вспыхивала искрами. Заплела свои привычные косы, разве что добавила в них ленты и золотые подвески, а в уши вдела крупные серьги с цветочным орнаментом и небольшими жемчужинами.

И вот теперь я сидела на своём новом месте, за взрослым столом, чувствуя на себе взгляды – отца, Дорэса, дяди и, конечно, Ярошера.

Чуть позже к обеду присоединились дед Арша и даже бабушка Дана, которую я почти не видела после нашего разговора у старого колодца. Когда мужчины насытились, а слуги внесли десерты и кувшины с вином, Ярошер заговорил.

Чужеземец рассказывал о своём путешествии: о том, как его караван шёл по царскому тракту, о нечистых на руку чиновниках, подкупленных его конкурентами, и прочих препятствиях, о том, как он всё же добрался до Масра, правда, с большим опозданием.

Даже сейчас, после нескольких часов отдыха, Ярошер выглядел уставшим, но держался, как и прежде, с достоинством. Его глубокий, выразительный голос увлекал за собой, заставляя проживать это путешествие вместе с рассказчиком.

Отец слушал гостя внимательно, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. Ярошер не скрывал, что его караван понёс потери – один мул повредил ногу и его пришлось добить, двое людей пропали в песках. Но главное – он добрался, он выполнил свою задачу.

– Ваша дочь, уважаемый господин Дамир, – сказал Ярошер, – проявила себя как настоящий караван-баши. Она довезла мой груз в целости, несмотря на все опасности старого тракта. Мои люди рассказали мне о вашем путешествии, – мужчина повернулся ко мне. – Вы проделали то, что не всякому опытному караванщику по силам: прошли сложный путь, выжили в песчаной буре и при всём этом не потеряли ни одного человека. Даже я на наезженной и спокойной дороге, где кале и караван-сараи стоят через каждые десять фарсах, не досчитался двоих.

– Уверен, вы, уважаемый господин Ярошер, тоже с успехом преодолели бы старый тракт, – ответил отец, как того требовала вежливость.

– Я бы даже не рискнул пойти туда без знающего проводника, – улыбнулся чужеземец, не поддержав традиционное мидарское самоуничижение. – Я благодарен вам и вашему роду за эту помощь.

Отец чуть склонил голову, принимая благодарность, но ничего не ответил. Я видела, как Дорэс сжал челюсть, как его пальцы побелели на кубке с вином. Тот задрожал, и брат медленно, словно с усилием разжал ладонь и спрятал обе руки под столом.

– Я хотел бы предложить вам подумать о новых походах, – продолжил Ярошер, и голос его стал чуть тише, доверительнее. – Старый тракт, хоть и опасен, всё ещё проходим. Если мы сможем наладить регулярное сообщение, это принесёт выгоду обеим сторонам. Ваш род получит доступ к товарам, которых давно не видел этот оазис, а я – к новым рынкам.

Отец задумался, постукивая пальцами по столу. Я видела, как его глаза загорелись – он всегда был караван-баши в душе, и мысль о новых торговых путях явно взволновала его.

– Я подумаю над этим предложением, – сказал он наконец. – Но не сейчас. Мне нужно восстановиться, а затем обсудить это с родом.

Обед плавно перетёк в ужин, когда солнце начало клониться к закату. С улицы вернулся Кирад, и на сей раз он сидел за столом как равный, а не доливал вино как младший, ухаживая за старшими. Это путешествие всех нас изменило.

За столом говорили о делах, о стадах, о видах на урожай и торговых маршрутах, о товарах, что везут из Та-Кемета, Ярсшага и дальних земель за морем.

Я слушала вполуха, думая о том, как найти возможность перемолвиться с Ярошером парой слов наедине. Спросить о Дигоре и о том, что случилось с ним после того, как мы разъехались в разные стороны. Его рассказ, яркий и красочный, всё же показался мне неполным.

Я так ничего и не придумала и вышла из-за стола раньше всех. Меня ждал мой старый колодец, и дивы, вырастающие из обломков старого мира, и мёртвые, но до сих пор хранящие искру жизни чёрные пни. Я набросила на голову платок, забрала из внутреннего дворика свою флягу и кувшин с водой, незаметно выскользнула наружу.

Звёзды уже зажигались на бархатно-синем небе. Ярче всех горел Сатевис, страж Запада, словно напоминая о моём путешествии через пустыню. Странно, но там, в плену песков, я была свободной и делала то, что хочу, то, что должна была делать. Впрочем, глупости – не было там никакого выбора, потому что неверный выбор означал смерть. И всё же там я могла говорить с кем хочу, не оглядываясь на замшелые традиции.

Сатевис довёл меня до площадки у старого колодца, я уже почти не смотрела на узкую тропку, вьющуюся меж камней и ухабов. Попеременно разлила воду под каждый из пней, а после опустилась на колени, прикладывала ладони к прохладной шероховатой поверхности и подолгу вслушивалась в молчание мёртвого дерева – это стало моим новым ритуалом. Я всё ждала ту крохотную искру жизни, биение которой впервые почувствовала почти месяц назад.

Прошло так много времени, но я не готова была сдаться: она есть, мне не почудилось. А значит я смогу пробудить её к жизни.

Дивы сегодня были серебристо-серыми и холодными, а может, это звёздный свет окрасил их дымные очертания в оттенки стали. Призрачные столбы колыхались и подрагивали, наклонялись вперёд, нависая надо мной, словно пытаясь что-то выспросить, узнать или даже потребовать. Их странная холодность и давление действовали на нервы.

Может, они чувствовали, что скоро я снова уйду.

И в этот момент я поняла, что не хочу возвращаться в пустыню, моё место здесь, среди этих пней, этих песков и скал, с моими кустарниками, полями и саженцами.

Единственный, кто хоть что-то понимает в моей работе, – Кирад, но даже младший брат не знает ничего о дивах и, конечно, не станет поливать мёртвые корни в безумной надежде пробудить исчезающую искру жизни.

Домой я возвращалась с тяжёлым сердцем, потому что знала, когда отец попросит меня вести новый караван, я должна буду ему отказать. И столкнуться с последствиями своего отказа.

Дом затихал, но за стеной, в гостиной ещё слышались звуки продолжающегося пира. Я осмотрелась, а после тихо прошмыгнула во внутренний дворик, чтобы вернуть на место пустой кувшин.

– Я уже не надеялся вас дождаться, – тихий голос в темноте заставил меня вздрогнуть.

Кувшин покачнулся и почти вывернулся из моих ослабевших рук, но чёрная тень вынырнула из-за колонны и подхватила глиняную посудину до того, как та упала на плитку. Я судорожно вдохнула – и от страха за себя, и от бездонного ужаса «что было бы, если б кувшин разбился».

– Я напугал вас? – В тихих бархатистых нотках тёплого голоса я внезапно узнала Ярошера.

Подняла глаза, вгляделась – масляные лампады на втором этаже давали больше тени, чем света – и всё же это точно он.

– Что вы здесь делаете? – прошептала я внезапно осипшим голосом.

Мужчина усмехнулся.

– Я ведь уже сказал, жду вас.

Я сцепила руки в замок, пытаясь унять дрожь в пальцах. Он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела. Непозволительно близко. Если нас кто-то увидит…

– Я хотел поблагодарить вас, Медара, – сказал он, делая шаг чуть в сторону и снова скрываясь в тени колонны. – Вы совершили невозможное. Дигора рассказала мне о том, что вы спасли их всех.

Я сглотнула, пытаясь снова обрести свой голос.

– Она преувеличивает мои заслуги. Я просто делала то, что должна была.

– А вы их принижаете, – твёрдо сказал он. – Вы сделали намного больше, чем было по силам многим другим.

Я почувствовала, как тепло разливается в груди. Для меня действительно было важно это признание себя и своей работы.

– Как Дигора? Она добралась?

– Да, – Ярошер улыбнулся с облегчением. А я снова отметила, каким усталым он выглядит: в тусклом жёлтом свете лампад круги под глазами мужчины выглядели ещё темнее и глубже, а скулы – острее.

– Мы встретились с ней в Масре, – продолжил Ярошер. – Потом я выделил ей ещё людей и отправил со знакомым купцом в Тирр по Чёрным землям. Теперь она уже должна быть на корабле, плывущем в Ярсшаг.

Я кивнула, а сама тем временем просчитывала, что могло так задержать мужчину, если он не поехал сам провожать Дигору.

– Я знаю, что вы в курсе настоящей цели каравана, – Ярошер замялся, словно не знал, как продолжить. – И я должен спросить… Простите, если обижу вас этим вопросом, но кто ещё знает о Дигоре?

Я подняла глаза, встретилась с его напряжённым взглядом.

– Никто.

Мы стояли молча, глядя друг на друга, и время застыло, словно капля старого, засахарившегося мёда.

– Благодарю, – выдохнул он, разрушая это бесконечное мгновение.

– За что? – тихо спросила я.

– За ваше понимание.

Он переступил с ноги на ногу, опёрся о колонну, а я вдруг подумала, что ему сложно стоять.

– Всё в порядке?

– Да, конечно, – ответил он слишком быстро. – Просто дорога была долгой.

Я смотрела на него и не верила. В его голосе, в том, как он избегал моего взгляда, чувствовалось что-то несказанное. Что-то, что он не хотел произносить вслух.

– Настолько долгой, что вам больно стоять?

Он помолчал, глядя куда-то мимо меня, в темноту. Я ждала, чувствуя, как внутри ширится тревога и лёгкое раздражение. Кажется, я уже доказала, что мне можно доверять.

Ярошер вздохнул и медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом, начал говорить.

– Примерно на половине пути на мой караван напали. Не все смогли выбраться.

– Не было никаких людей, заблудившихся в пустыне, верно? – я глядела на него испытующе, а он просто кивнул. Не стал отпираться и что-то придумывать, несмотря на то что его поймали на лжи.

– Четверо моих людей погибли, ещё двое пропали, и я не знаю, живы ли они.

– Получается, ваш путь оказался опаснее моего, – сказала я, чтобы как-то подбодрить его, поддержать.

– Думаете? – Ярошер чуть улыбнулся, снова заглядывая мне в глаза. – Людям можно противостоять, к тому же я предвидел это нападение, а вот побороть силу самой пустыни – на такое способен далеко не каждый мужчина и воин.

В моей груди снова потеплело, зашелестело, затрепетало, словно лёгкие крылышки бабочек разлетались где-то внутри меня и щекотали под рёбрами. Я опустила глаза.

– Медара, – он протянул руку, словно хотел коснуться моей ладони, но остановился на полпути, – я всегда буду благодарен за то, что вы сделали.

Я смогла только кивнуть в ответ, молча принимая его слова.

Глава 39

На следующий день за ужином отец объявил о своём решении.

– Уважаемый господин Ярошер, – сказал он, – я обдумал ваше предложение и готов согласиться, когда мы уладим вопрос оплаты.

Я судорожно вдохнула, словно в комнате вдруг закончился весь воздух, подняла глаза на отца, пытаясь поймать его взгляд, но тот, будто нарочно, игнорировал меня.

– Поверьте, оплата будет достойной, – кивнул Ярошер. – Я понимаю, какие опасности ждут нас в пути и насколько важен хороший караван-баши.

– Если понимаете, зачем выбираете эту дорогу? – не сдержавшись, вступила я, и голос мой прозвучал резко и неприятно. – Что за новый груз стоит такого риска?

Все сидящие за столом уставились на меня: отец – с тихим грозным предупреждением, мать – с возмущением, Кирад – удивлённо, а Дорэс – даже с некоторой брезгивостью. Только во взгляде Ярошера мелькнуло короткой вспышкой беспокойство.

– Есть такие товары, высоко ценимая госпожа, цена которых зависит от скорости доставки. Привезёшь такой вовремя, и цена ему будет – пол-империи, а потеряешь время – не выручишь и медяка.

– Прошу простить несдержанность моей дочери, – сказал отец. – Хоть она и может вести караван, но пока слишком юна, чтобы понимать в делах торговых.

Я хотела возразить, но что я могла сказать так, чтоыб не выдать своих или чужих тайн.

Сам того не зная, Ярошер в прошлый раз преподал мне хороший урок: ни один груз не стоит жизней, если только это не другая жизнь. Вряд ли у него есть другая магичка, которую нужно срочно вывезти из страны. Но тогда чьей судьбой он играет на сей раз? Чья жизнь поставлена на кон?

Я смотрела на чужеземца безотрывно, и он видел мой взгляд. Знаю, он прочитал в нём подозрение и немой вопрос, и ему придётся на него ответить.

– Однако, – продолжил отец, – Медара права в том, что дорога действительно слишком опасна и сложна для юной девушки. Лекарь обещал мне, что через месяц моя нога восстановится. Тогда я сам поведу ваш караван по старому тракту.

Мельпера ахнула, Кирад подскочил на месте, а Дорэс посмотрел на отца как-то странно, стрельнул глазами в меня, а после опустил их в свою тарелку, замер. Кажется, он даже дышал через раз.

Ярошер осторожно прокашлялся.

– Боюсь, через месяц мой товар уже не будет столь востребован, как сейчас.

Их взгляды скрестились будто клинки: тёмный, горящий взгляд отца и льдисто-голубой Ярошера.

– Я не могу обещать вам ничего ранее этого срока, – твёрдо сказал глава моего рода.

Чужеземец чуть склонил голову, соглашаясь, отвёл взгляд.

– Понимаю, – мягко сказал он, и за этим мнимым отступлением мне почудилась очередная хитроумная ловушка. – Но всё же я прошу вас, уважаемый господин Дамир, изыскать другие, более быстрые варианты. Кто знает, как повернётся наша жизнь через месяц?

Отец согласно кивнул, довольный своей победой, а я чувствовала всё нарастающее напряжение внутри себя. Что-то должно было случиться. И, конечно же, Ярошер чего-то не договаривал, как всегда.

И оно случилось.

Дорэс уехал на рассвете следующего дня. Я увидела, как он садится на коня и тут же пускается вскачь, будто за ним гнались дивы. Брат ни с кем не попрощался и даже никого не предупредил. Отец лишь поджал губы, когда узнал об этом трусливом бегстве, а мать села в углу, пряча глаза ото всех.

– Господин Ярошер отдаёт нам того верблюда, которого ты привела из пустыни, – безжизненным голосом сказал отец, когда я вошла в его комнату.

Я кивнула, уже понимая, к чему он ведёт. Верблюд – это было дорого, очень.

– А ещё он обещал десяток золотых, если мы отправимся в путь через неделю, и по 30 серебряных за каждый день раньше назначенного срока.

Невероятно дорого. Один этот караван мог покрыть половину долгов рода Дар. И он же подписывал приговор мне, моим посадкам, моей работе.

– Щедрое предложение, – злясь непонятно на кого, сказала я. – Кажется, даже я стоила дешевле, когда Дорэс продавал меня тому безобразному старику.

– Медара! – впервые подала голос мать.

Я взглянула на неё безо всякого раскаяния, с вызовом.

– А тебе не кажется, дорожайшая матушка, что торговать жизнями своих дочерей входит у рода Дар в традицию?

– У бедняка всё богатство – сын да дочь, – скрипуче сказала бабушка, медленно вплывая в комнату.

Все мы повернулись к ней.

– Я уже знаю, – махнула она рукой. – Порченая кровь.

– Это вы о своей? – тут же взвилась мать.

– Ой, – отмахнулась от неё бабушка, – что толку ждать плодов от ивы.

– Но плод всё же есть, – с нажимом ответил ей отец, после чего повернулся ко мне. – Медара, дочь. – Я сглотнула, уже зная, что за этим последует. – Меньше всего на свете я хочу, чтобы ты возвращалась в пустыню.

– Так не отправляй меня туда, – тихо сказала я в ответ.

– Но кто-то должен вести караван. Этого не могу сделать я, и не может Дорэс.

Бабушка громко хмыкнула, отец посмотрел на неё грозно, предупреждающе.

– И что бы ни думал Кирад, он тоже ещё слишком мал. Ответь мне, справился бы твой младший брат с песчаной бурей, если бы рядом не оказалось тебя?

Отец смотрел на меня спокойно, но в этом мнимом спокойствии скрывалась буря. Он привык, что все его приказы исполняют без промедлений, без малейшего намёка на неповиновение, привык всё держать под контролем. И сейчас отец не приказывал, а почти уговаривал, что было с его стороны даже некой формой уважения, тем самым признанием, которого я так хотела.

Вот оно – а я не рада.

Я знаю, что отец скажет дальше, знаю, что он попросит меня снова отправиться в пустыню, оставить всё, что я так долго строила: мои посадки, мои поля, мой плетень из тамариска, мои удобрения и джузгун, который только прижился. Я не могу уехать сейчас, не теперь, когда у меня впервые появилось что-то своё.

– Нет, Кирад не сможет вести караван сам, – безжизненным голосом сказала я. – Но и я не могу.

– Я дам тебе в помощь Виштаса и других, кого захочешь, – быстро и горячо говорил отец.

А я чувствовала, как моё горло сжимают невидимые тиски, словно жёсткие пальцы очередного жадного старика, как внутри меня закипает и оседает чёрным пеплом в груди отчаяние.

Отец не понимал, никогда. Он так и не увидел, как много я сделала для оазиса, как много ещё мне нужно сделать. Для него смысл имели только долг, честь, гордость – лишь набор красивых слов для меня.

Он говорил что-то ещё, долго, рьяно, но я слышала его лишь урывками. Всё это было совсем не важно.

– Нет! – вскочила со своего места Мельпера. – Ты не отправишь свою дочь в пустыню снова.

Мать была бледна, но в глазах её горела яростная решимость.

– Ты отдал её старику – и я согласилась, назвал проклятой – я промолчала, отправил её работать на улицу, а после и вовсе в пустыню – я была против, но слушала тебя, моего мужа, главу моего рода. Сейчас я не буду терпеть и молчать.

– Я дал слово! – прокричал отец, привставая на здоровой ноге. – Или ты думаешь, женщина, что слово главы рода Дар ничего не значит?

– А жизнь дочери ещё что-то значит для тебя?! – вскипела в ответ мать. – Ты уже чуть не потерял её, мою маленькую девочку. Я не дам тебе рискнуть ею снова!

Я смотрела на мать и не верила своим глазам. Впервые она говорила не о долге, не о покорности, не о том, что женщина должна быть красивой, тихой и удобной. Впервые на первом месте для неё стояла именно я. В глазах защипало.

Отец молчал долго. Он смотрел на Мельперу и на меня. Я видела, как в нём борются упрямство и нежность, гордость и понимание.

– Оставьте меня, – наконец, сказал он и устало откинулся на подушки. – Я должен всё обдумать.

Мы тихо вышли в коридор, мать взяла меня за руку, повела за собой наверх. Бабушка осталась где-то на первом этаже.

– Я не знаю, какой путь ты выбрала для себя, дочь, – тихо сказала Мельпера, когда мы дошли до моей комнаты. – Ты не желаешь сидеть дома и заниматься хозяйством, как делали это женщины твоего рода сотни лет до тебя. Ты не спешишь выйти замуж и стать хозяйкой своего дома. Даже стать первой женщиной–караван-баши за многие десятки лет ты не захотела. Но какую бы дорогу ты ни выбрала, пусть она будет длинной, пусть ведут тебя боги и духи рода за руку к тем краям, где ты найдёшь своё место.

– А если я уже его нашла? – я заглянула матери в глаза.

Она улыбнулась грустно и чуть сжала мою руку.

– Тогда иди туда, несмотря ни на что.

Глава 40

Я ужасно рисковала и всё же не могла поступить иначе: мне необходимо было переговорить с Ярошером. Я попросила Кирада позвать чужеземца с собой на конюшни, а сама остановилась на тропе к старому колодцу, ждала.

Когда ветер донёс до меня их голоса, я вышла навстречу.

– Высоко ценимая госпожа Медара, – учтиво склонил голову Ярошер, при этом цепко оглядывая тропинку за моей спиной, – не думал встретить вас здесь.

– А я как раз очень надеялась вас встретить, – ответила, не скрывая язвительности. – Кирад, ты не оставишь нас ненадолго?

Брат потеряно огляделся, застыл, словно сурок, увидевший что-то необычное. Кажется, он хотел возразить, но я не дала ему вставить и слова.

– Иди вперёд, Кирад, господин Ярошер скоро догонит тебя.

Брат посмотрел на меня остро, и я поняла, что вопросов мне не избежать. Но это будет после, а пока он послушно направился дальше по дороге к конюшням.

– Вы хотели поговорить со мной, – утвердительно сказал чужеземец, когда Кирад отошёл на значительное расстояние.

– А вы думали, что можете заставить меня сновать по пустыне, словно я ваш личный гонец, и ничего при этом не объяснить?

– Я не думал, что глава рода Дар рискнёт своей дочерью в третий раз.

– Во второй, – из чистого упрямства поправила я. – И да, рискнёт.

Ярошер вздохнул, словно этот разговор был для него неприятным или сложным.

– Я посчитал также и день нашей первой встречи. Вы помните?

И я вскипела.

– Если вы думаете, что сможете манипулировать мной, давя на чувство благодарности, то это не так. Я помню, что вы сделали для меня тогда. Вы спасли меня тогда, чтобы погубить теперь?

– Даже не пытался, – он грустно покачал головой. – Медара, я не хочу ссориться с вами и не хочу, чтобы вы снова шли в пустыню.

Ярошер смотрел мне в глаза открыто, искренне – и, как бы я не сопротивлялась, я ему верила.

– Тогда зачем вы туда идёте?

Он вздохнул, огляделся и осторожно присел на большой камень на границе двух троп.

– В Та-Кемет происходят важные изменения. Это заметит любой опытный купец, даже любой, кто умеет думать. Чёрные земли перестали поставлять верблюдов, зато закупают из-за моря дерево в больших количествах: кедр и дуб. А ещё медь и олово – из них ремту-кемет[i] сделают свои бронзовые мечи и наконечники для стрел. Вы понимаете, о чём я говорю?

Внутри меня всё похолодело.

– Вы думаете, что будет война?

Он поднял на меня глаза – спокойные как холодное море северных ярсов.

– Я это знаю. Та-Кемет укрепляет границы, готовит оружие, закрывает торговые пути. Поэтому я не хочу идти по царскому тракту.

– Но он на нашей стороне, – возразила я, снова нащупав что-то неясное в словах мужчины. – Старый тракт куда ближе к границе.

– И ни один здравомыслящий человек по нему не пойдёт.

Я натужно рассмеялась.

– Хорошо же вы оценили мои умственные способности.

– Медара, – Ярошер подался вперёд и ухватил меня за руку. Я застыла, не в силах решить, вырвать свою ладонь или нет. – Я не хочу, чтобы вы вели этот караван. Если ваш отец снова назначит вас, я лучше вообще откажусь от поездки.

Я стояла, замерев, старалась дышать. Сердце колотилось где-то в горле, в руках, в ногах – где угодно, только не в предназначенном ему месте. Мы молчали. Кажется, Ярошер смотрел на меня, но я не могла взглянуть на него в ответ, уставилась на серые, неизменные скалы, словно в них можно было найти хоть что-то новое.

Я судорожно вдохнула, перед тем как нырнуть в эту реку изо льда и отчаяния, и наконец-то посмотрела в его глаза.

– Что за товар вы везёте к границе?

Мужчина отвел взгляд лишь на короткое мгновение и почти сразу вернул – а моё сердце ухнуло вниз с невообразимой высоты.

– Мой товар, – медленно сказал Ярошер, – это информация.

Мне показалось, что земля вспучилась под моими ногами, стала вдруг зыбкой и неустойчивой – я не могла доверять ей. Не могла доверять себе и – совершенно точно – не могу доверять ему.

Он – шпион.

Не купец, не путешественник – лазутчик, который собирает информацию и передаёт её... Кому?

– На кого вы работаете? – медленно сказала я, вытряхивая из себя слова, будто прилипшие к ткани дорожного мешочка финики.

Взгляд Ярошера изменился, в нём появились уязвимость и странная боль, которую я не могла пока распознать.

– Я точно не работаю на Та-Кемет, – тихо проговорил мужчина. – Это всё, что я могу вам сказать.

Я кивнула, немного заторможенно, отстранённо. Я всё ещё не до конца осознала, что это меняет для нас, что значит для меня.

– Я понимаю, что сейчас вы не верите мне, – Ярошер чуть сжал мои ладони, которые всё ещё держал в своих, а я вдруг почувствовала холод и жар одновременно, нестерпимо.

Я вырвала свои руки и отступила на пару шагов.

Ярошер смотрел на меня, и в его глазах я читала бесконечную жажду, потребность, чтобы ему поверили, чтобы сам он мог доверять.

– Мне нужно подумать, – выдохнула я одним словом, развернулась и бросилась бежать по тропинке к старому колодцу.

Остановилась я только у площадки перед тремя чёрными пнями. Это было глупо: отсюда нет другого пути, только назад. Но за мной никто не последовал, Ярошер оставил мне эти несколько минут тишины и одиночества.

Не знаю, сколько времени я провела здесь. Просто сидела на бортике и смотрела в никуда. Сейчас я не хотела видеть даже дивов, не подходила к пням, но всё равно ощущала тихое присутствие древесных духов, как ощущают друга, стоящего за спиной, и его безмолвную поддержку.

Лёгкие шаги на тропе заставили меня вздрогнуть, выйти из оцепенения. Я неловко поднялась, удивившись тому, как затекли мои ноги, обернулась. Ко мне быстрым шагом шёл Кирад, он немного запыхался и выглядел взволнованным.

– Мера! – воскликнул брат, увидев меня. – Ты всё это время была здесь? Одна? Я искал тебя. Господин Ярошер сказал, что ты пошла сюда, но я не поверил.

– Почему же? – я пожала плечами. – Тихое, спокойное место, где никого не бывает. Мне нужно было подумать, а здесь никто не станет мешать.

Кирад посмотрел на меня настороженно. Я почти видела, как в его голове всплывает слово «проклятая», которое я сама неосторожно произнесла, спасаясь от очередного ужасного брака.

– Ты не боишься? – спросил брат шёпотом.

– Бояться надо живых, а не мёртвых. – Я медленно обошла бортик и села с другой стороны, лицом к Кираду.

Он ещё раз осмотрелся, обеспокоенно и настороженно, словно из-за любого камня, из любой тени могли выскочить ужасные духи и напасть на нас. Брат потоптался немного на месте и, наконец, решился задать мучающий его вопрос:

– О чём ты говорила с чужеземцем?

Я не знала, что ему ответить.

Кирад – мой брат, мой помощник, он был рядом со мной в пустыне, работал со мной в полях и даже защищал меня перед отцом, но могу ли я рассказать ему то, что узнала от Ярошера? И о самом Ярошере?

– Это сложно, – сказала я, понимая, как нелепо и жалко это звучит.

– Сложно? – переспросил брат недоумённо. – Ты просто не хочешь говорить, да?

Лицо его приобрело совсем мальчишеское обиженное выражение.

– Нет, я хочу, – быстро сказала я. – Просто не знаю, с чего начать. И, понимаешь… я не всё могу сказать: это не моя тайна.

– Ладно, – кивнул брат, и я видела, что обида на его лице сменилась недоверием. – Так, когда мы выступаем? И что везём на этот раз?

Я тяжело вздохнула.

– Я не знаю.

Брат фыркнул.

– Когда выступаем, не знаю, – быстро исправилась. – Я вообще не хочу никуда ехать, ты же знаешь, у меня молодой джузгун, и удобрения, и другая работа в полях.

– Закончишь её, когда мы вернёмся, – отмахнулся брат.

Я грустно усмехнулась.

– В прошлый раз, когда мы вернулись, большая часть моей работы была уничтожена. Мне пришлось начинать всё заново.

– Но теперь Армин знает, насколько это важно.

– Он и тогда всё знал, просто не верил, что одна девчонка может остановить пустыню. Ты думаешь, он теперь в это верит?

Кирад смотрел куда-то себе под ноги, потянулся к лежащему неподалёку камню, пнул его краем сандалии.

– Ладно, – брат поднял глаза на меня, – тогда я могу поехать вместо тебя. Я был с тобой в прошлый раз, знаю дорогу, и не боюсь пустыни...

«…как Дорэс» повисло в воздухе, так и не сказанное.

– Нет, Кирад, – сказала я резче, чем хотела. – Ты не поедешь один.

– Но со мной будет Виштас. Вместе мы справимся.

– Я так не думаю, – тихо, но твёрдо сказала я.

– Почему? – обиженно вскрикнул Кирад. – Ты думаешь, только ты можешь вести караван через пустыню?

– Нет, нет, послушай, – я потянулась вперёд и схватила ладони расстроенного брата, сжала их, пытаясь поделиться теплом и уверенностью. – Я знаю, что ты храбрый, умный и сильный, но этого недостаточно. На старом тракте есть то, с чем вы с Виштасом можете не справиться.

Кирад вырвал у меня свои руки и отступил на шаг.

– Да и я не справлюсь, – быстро продолжила я, боясь обидеть его ещё больше. – Понимаешь, нам просто повезло в прошлый раз.

Я сказала это и в тот же миг поняла, что так и есть, нам просто невероятно повезло. Ведь ни я, ни предупреждение дивов ничего не меняли: буря всё равно бы настигла наш караван, там негде было укрыться. Да и то, что молнии, бушующие в центре пылевой тучи, никого не задели, ничем, кроме везения, не объяснить.

– Это просто буря, – набычился брат, – такое могло случиться с любым караваном.

Я замотала головой.

– Нет, это не просто буря, – голос мой стал глубже, настойчивее. – Это джинн. Знаю, ты подумаешь, что это старые бабушкины сказки, но я чувствовала его, я знаю, что это был он, огненных дух пустыни.

Кирад смотрел на меня с недоумением.

– Серьезно? Ты говоришь о том, что на нас тогда напал огненных дух? Думаешь, я поверю в это? – Брат фыркнул, словно рассерженный конь, и собрался уходить.

– Подожди, – крикнула я почти в отчаянии. Подскочила к нему, схватилась за флягу. – Здесь есть вода?

Кирад смотрел на меня так, будто решал, сошла я с ума или просто пытаюсь его одурачить.

– Дай мне свою флягу, будь добр, и пойдём со мной, я кое-что тебе покажу, – я постаралась говорить спокойнее.

Брат колебался и всё же осторожно снял флягу с пояса, протянул мне. Он нехотя прошёл за мной в круг камней, внутрь площадки, где чернели три пня и зев пересохшего колодца, а потом настороженно наблюдал, как я обхожу остовы срубленных деревьев, лью воду под каждое из них, отступаю, почтительно и спокойно.

Я протянула ему опустевшую флягу, взяла его за руку, осторожно и мягко.

– Не бойся.

Брат сморщил брови.

– Чего мне бояться? – сказал пренебрежительно – и тут же замолк.

Я видела, как расширяются его глаза, как зрачки закрывают собой радужку, а рот изгибается в беззвучном «О». Повернулась, уже зная, что увижу.

Три дымчато-серые фигуры, опоясанные искристыми зелёными ручейками, вырастали из мёртвых пней на несколько метров вверх. Кроны их терялись на фоне расцвеченного закатными лучами неба, а клубы дыма внутри переливались, становясь то светлее, то насыщеннее. Воздух вокруг нас стал прохладным и вкусным, будто с каждым глотком в тело вливалась родниковая вода и чистая сила жизни. Ветер стих, а все звуки словно отдалились.

– Это дивы, – сказала я, поворачиваясь к брату.

Он смотрел на древесных духов, и в его глазах страх мешался с удивлением и даже неким благоговением.

– Они не злые? – едва слышно спросил Кирад.

– Нет, они просто хотят жить. И пустыня угрожает им так же, как и нам. Понимаешь?

Кирад посмотрел на меня расширенными от шока глазами.

Не понимает. Но это пока.

– У нас один враг – пустыня, и поэтому дивы могут быть нам союзниками. Брат, это дивы предупредили меня о джинне тогда, в пустыне. Я не сразу поняла и упустила момент, иначе мы могли бы избежать этой бури. Теперь ты понимаешь, почему я не могу отпустить тебя одного?

Кирад отступил на шаг, недоумённо посмотрел на мою руку, которая всё ещё держала его.

– Но они… они же… – пролепетал он. – Слуги Тёмного. Это запрещено. Мера, если кто-нибудь узнает, что ты говоришь с ними! А они тебя слушаются, помогают.

– Они не слушаются. Дивы – не слуги, они – союзники, равные и надёжные.

– Всё равно, это слишком опасно…

– Никто не узнает, – прервала брата я. – Только и ты не говори никому.

Брат кивнул, глядя на меня широко открытыми глазами.

– Никому, – как в трансе повторил он, переведя взгляд на клубящиеся призрачные столбы перед собой.

Я впервые не знала, могу ли верить Кираду, но теперь выбора у меня не было.

[i] Ремту-кемет – люди чёрной земли.

Глава 41

Дни шли, а отец всё тянул с ответом. Теперь я видела Ярошера только за ужином, где собиралась вся семья. Мы с ним не перемолвились больше ни словом.

Я знаю, что отец снова собирал на семейные советы своего брата и дядю, говорил с ними по отдельности и со всеми вместе. Но даже то, что я смогла пройти по старому тракту, не убедило родичей рискнуть собой или своими детьми: все уже знали о том, с чем мой караван столкнулся в пути.

Оказалось, тут ещё и Виштас неожиданно проявил дар рассказчика – он охотно делился историей о свирепой песчаной буре, которую не иначе как джинн наслал. И, конечно, при этом старый погонщик не стеснялся сгустить краски и добавить от себя пару впечатляющих штрихов. Думаю, и про джинна он сказал ради красного словца, но случайно угодил в точку.

В рассказе Виштаса наш караван вознёсся вровень с героями древних легенд и победителями дивов. Он так убедительно сплёл правду с выдумкой, что кажется, сам поверил в эту великую эпопею.

Кто мог предположить, что эта слава обернётся против нас: теперь ни один человек не хотел идти по маршруту, где бушевали силы, не подвластные простым смертным.

В итоге Ярошер так и не дождался ответа от моего отца и уехал, обещав вернуться позже. Я ощутила странную смесь облегчения и разочарования.

И всё же угроза никуда не делась: отец не дал ответа и мне.

Я понимаю его: он боится отправить в пустыню меня и потерять, но больше ему отправить некого; боится упустить выгодное предложение, которое поможет решить проблемы рода, но и променять жизни двоих детей на деньги тоже не готов. Отец не может нарушить данное им слово, и в то же время обещание это легло на всех нас тяжким бременем.

Говорят, человек спрятан за своими словами, но для мужчины его слово – и одежда, и знамя, и ноша, которую нельзя просто сбросить.

Ярошер уехал, а мне с каждым днём становилось всё более неспокойно. То ли виной тому груз данного отцом обещания, то ли вести о надвигающейся войне, то ли просто сердце чуяло беду, не нуждаясь в причинах. Я замечала смутную тень беды и в поведении дивов: в том, как быстро и тревожно клубились их дымные очертания, как беспокойно мерцали зелёные искры.

– Я никуда не уеду, – пыталась я успокоить их всякий раз, когда приходила к старому колодцу. И сама себе не верила.

Я рассаживала очередные растения из тех семян, что собрали для меня дивы, из второй партии. Когда мы с Банаф и её детьми пересадили вытянувшиеся тонкие ростки, они быстро окрепли, уплотнились, зазеленели. Некоторые из них уже цвели. Я не узнавала почти ничего, разве что пустынные лилии, но насколько я помню, они не вырастают из семян, только из луковиц. Банаф, наоборот, знала все, называла их для меня: крам-крам, кермек, нерине – и для каждого находила подходящее место. Почти половину растений мы оставили в саду, как я узнала от рабыни, среди них были и довольно редкие экземпляры. Остальные решили пересадить под джузгун, чтобы ещё больше усилить нашу «зелёную стену».

Я как раз собирала саженцы в корзину, когда увидела слугу, бегущего со стороны дома, – и напряжение, мучавшее меня все эти дни, внезапно исчезло, внутри воцарилась тишина и странное, почти отрешённое спокойствие.

Началось.

– Господин Дорэс вернулся. С гостем, – не дав себе времени отдышаться, выпалил слуга.

Я усмехнулась.

Да уж, мой драгоценный старший брат пересидел опасное время, а когда угроза минула, прискакал назад изображать из себя хозяина и наследника. Я мысленно посчитала дни – и точно, если бы отец не затянул с ответом, то как раз сегодня до рассвета мы должны были выйти с караваном на старый тракт.

– И кого он привёл? – спросила я равнодушно.

– Я не знаю, высоко ценимая госпожа, какой‑то южный вельможа… с охраной, будто не в гости, а на осаду явился.

Я едва заметно поморщилась: ещё и чужаки в доме – как соль на свежую рану. Ополоснула руки в кувшине с водой для полива и, не торопясь, пошла домой. Перед дверьми меня уже ждал Кирад.

– Как тебе? – спросил брат, махнув рукой куда-то в сторону дома.

Я пожала плечами.

– Ты же не думал, что он уехал навсегда?

– Я думаю, ему нужно будет объясниться, – Кирад нахмурился, совсем как отец, и сжал кулаки.

Я же чувствовала лишь лёгкую брезгливость. Не так плохо быть трусом, как притворяться героем, когда опасность миновала. Не так плохо бояться – куда хуже бросать из-за страха своих родных, прикрываться их спинами и жертвовать их жизнями.

– Кто мы такие, чтобы требовать объяснения у наследника и будущего главы рода? – с иронией сказала я.

Кирад усмехнулся, открыл передо мной дверь, приглашая внутрь.

Мы вошли в дом, где уже толпились слуги, а жены подносили гостю традиционные чаши с водой для омовения. Дорэс стоял в центре в новом плаще с золотой каймой, будто не просто вернулся домой, а въехал в завоёванный город. Рядом с ним высился тот самый южный вельможа – высокий, с неподвижным надменным взглядом и тяжёлыми перстнями, унизывающими его пальцы.

– Брат, – натянуто улыбнулся Дорэс, когда увидел нас, в глазах его мелькнуло удивление. На меня он демонстративно не обратил внимания. – Не думал, что застану тебя дома.

– Брат, – так же фальшиво ответил Кирад. Слова его звучали, как у человека, который изо всех сил пытается соблюсти приличия. – Рад видеть тебя живым и невредимым. Ты так быстро уехал от нас, что мы переживали, не случилось ли чего.

Дорэс лишь небрежно кивнул и тут же повернулся к гостю:

– Позволь, я покажу тебе комнату. Отдохни с дороги, а вечером я приглашаю тебя на наш скромный праздник.

Я отметила и то, что Дорэс обратился к гостю на «ты», и то, что не представил ни его, ни свою семью, и что приглашение сделал от своего имени, вёл себя как хозяин дома.

Кирад снова злился и, кажется, хотел сказать вслед уходящим что-то едкое, но я положила руку на его плечо.

– Как много к нему прилипло чужой важности за столь короткое время, – сказала тихо, чтобы слышать мог только брат.

Он усмехнулся:

– Ну прям павлин из царского зверинца.

Я тихо рассмеялась. Сравнение действительно отлично шло и горделивому виду Дорэса, и его нарочито богатому наряду.

К ужину накрыли в большом зале, искусно расшитые покрывала прикрывали стены, требующие ремонта, а на столах дымились десятки блюд, словно хозяева хотели показать свой достаток. Гостя посадили по правую руку от хозяина дома, рядом с ним сел Дорэс, а я внезапно оказалась напротив, слева от отца.

Разговор поначалу шёл о пустяках: о дороге, о погоде, о ценах на пряности. Гость всё больше расспрашивал и слушал, и почти не прикасался к своему кубку, а потом, когда вино развязало языки и немного расслабило мужчин, заговорил о важном.

– Дорэс рассказывал мне о какой-то новой системе земледелия, что вы используете на своих землях, – повернулся он к отцу, чуть склонив голову в жесте почтения. – Намного ли улучшился ваш урожай?

Отец задумался ненадолго, огладил бороду. А я насторожила уши: не верилось, что старший брат сказал о моей работе хоть что-то хорошее.

– Я пока не могу подсчитать результаты в виде урожая: работы начались недавно, а посевы мы делали ещё по-старому. Но уже сейчас, спустя два месяца, мы можем похвастать тем, что остановили продвижение бархана, наползающего на наш оазис, обновили землю на полях.

– Вот как, – протянул вельможа, в его голосе не было ни насмешки, ни восторга, только тщательно скрытый интерес. – Значит, за два месяца вы уже добились большего, чем вся страна за десятилетия борьбы с пустыней.

Отец развернул плечи и будто стал выше, было видно, что грубоватая лесть гостя пришлась ему по сердцу.

– Именно так, – вступил Дорэс, перехватывая нить разговора. – Мы не ждём милости от богов или духов, мы меняем землю под себя. Племена, что жили здесь раньше, держались старых путей, копали, сеяли и орошали, как их отцы, деды и прадеды. Они были вечными слугами земли и поклонялись её духам, мы же заставили землю служить нам.

Дорэс говорил уверенно, будто каждое слово было его собственным открытием и заслугой. А я всё больше ощущала неправильность происходящего.

– Любопытно, – произнёс вельможа. – И как же вы добились этого?

Он повернулся к Дорэсу, а тот, завоевав такое пристальное внимание, приосанился, напустил на себя важный вид и продолжил вещать.

– О, я долго думал, как укротить пески, и наконец заметил, что песок не двигается там, где на нём растут кусты. Тогда я решил, что мы можем сделать то же самое, что делает сама природа. В пустыне кусты растут хаотично, без системы – а что если высадить их вдоль границы бархана? Тогда кусты станут преградой для него. Так мы и сделали, и теперь могу с гордостью сказать, что мне это удалось – я остановил пустыню.

Кирад с громким звоном поставил кубок на стол. В зале стало тихо, даже слуги, скользившие между столами, на мгновение замерли. А я не могла оторвать от старшего брата изумленного взгляда.

Не могу поверить, что он приписал все мои заслуги себе.

Дорэс говорил уверенно, будто всё описанное было его собственным открытием и достижением. Будто это он каждый день вставал до рассвета, заготавливал ветки, растил из них молодые побеги, копал ямки в окаменевшей земле, преодолевая сопротивление отца, управляющего и даже рабов. Будто это он сам, единолично, остановил пески.

Я почувствовала на своём запястье горячую ладонь брата и, не глядя, скинула её. Я всё знаю – сейчас не время для вспышки. Недопустимо устраивать сцену при высоком госте.

Я подняла кубок, будто присоединяясь к неслышимому тосту, и громко произнесла:

– Пусть все усилия принесут достойные плоды.

Дорэс принял это как должное, как знак того, что его слова признаны и неоспоримы. Он поднял свой кубок и улыбнулся мне, широко, торжествующе, будто уже праздновал свою победу или представил своё имя, вписанное в хроники мидар.

Дальше я почти не помню этот вечер, наполненный словами, которые звучали громко, но не достигали сердца. Дорэс всё говорил и говорил, добавляя к своим выдумкам новые детали, иногда я даже не слышала его сквозь пелену растущей во мне, холодной ярости.

Пусть забирает себе эти слова, пусть подавится ими, пусть наестся собственной ложью. Но сможет ли Дорэс доказать сказанное делом?

Если этот вельможа хоть что-то понимает в земле, он увидит разницу между тем, кто реально работал, и тем, кто просто научился красиво об этом говорить.

Глава 42

Солнце едва позолотило горизонт, а тени, длинные и прохладные, густо устилали полы, углы и комнаты, когда я спустилась вниз к завтраку. В воздухе витал аромат свежего хлеба, смешанный с мёдом и лёгкой дымкой благовоний.

Дорэс застыл возле узкого окна спиной к комнате, будто действительно разглядывал что-то, происходящее на улице. Но я знала, все окна в доме располагались настолько высоко, что увидеть через них можно было лишь кусочек неба. Правое плечо брата ритмично подёргивалось, он сжимал и разжимал кулаки, вдавливая ладонь в каменную кладку.

Я кашлянула. Дорэс вздрогнул и резко обернулся, словно его застали за чем-то предосудительным. Пальцы его были красными с белыми пятнами на суставах, кисти чуть подрагивали.

– Холодно, – сказал он и, резко сорвавшись с места, прошёл мимо меня.

Я не успела сказать ни слова. И в комнате было удушающе жарко.

– Отец хотел тебя видеть, – бросил мне брат уже от порога.

Я кивнула, наливая себе молока в пиалу, собрала на поднос лепёшки, немного фиников и чашу с мёдом – позавтракаю у отца.

Он уже сидел за низким столиком и вяло перебирал куски мяса, похоже, оставшиеся со вчерашнего пира, и нарезанный толстыми ломтями сыр. Сегодня он держался ровнее и свободнее, чем пару недель назад. Лубки недавно сняли, и, кажется, нога шла на поправку. Иногда, когда отец думал, что никто не смотрит, он осторожно сгибал и разгибал ногу, словно приручая её заново. Но усталость всё равно пряталась в складках его глаз, в чуть опущенных плечах: выздоровление – это тоже труд.

– Доброго утра, отец, – поклонилась я и привычно села напротив него.

Он только кивнул в ответ, и в этом молчании мне почудилось что-то недоброе. Так мы и сидели некоторое время, в тишине, погруженные в свои мысли.

– Останься сегодня дома, дочь. Поля подождут.

Я подняла на него глаза – упрямый изгиб тонких губ, складка меж бровей и сталь во взгляде. Это была не просьба – это приказ.

– Только сегодня? – спросила я, стараясь, чтоб голос звучал ровно.

– Да. И не спорь, я так решил.

Я сжала пальцы под столом, чувствуя, как в груди поднимается волна негодования. Именно сегодня Дорэс будет водить своего знатного гостя по моим полям, рассказывать о той работе, что проделала я, выдавать её за свою.

Мне хотелось вскочить, ударить ладонью по столу, кричать, что это мои поля, сбросить всё со стола, выплеснуть молоко из пиалы отцу прямо в лицо, разбить всю посуду, до которой смогу дотянуться, швырнуть в стену поднос, ломать и крушить всё подряд.

Я опустила глаза, сглотнула горький ком обиды, дрожащими пальцами поднесла ко рту пиалу, чтоб смыть вкус разочарования и желчи.

– Хорошо, отец, – мой голос прозвучал на удивление спокойно. – Я останусь.

Он облегчённо вздохнул, расслабил плечи, будто всё это время готовился с боем отвоёвывать у меня это согласие.

Я поднялась: аппетит пропал, да и говорить было больше не о чём – шагнула к выходу, но замерла на пороге. Обернулась, отец по-прежнему сидел, устало опустив плечи, и глядел мне вослед.

– Зачем вы делаете это? – голос мой дрогнул и почти сорвался.

Отец посмотрел мне в глаза, в его взгляде не было гнева, лишь та же усталость и тяжесть, растущая с каждым новым днём, с каждым решением и ответом.

– В твоих словах обида и гнев, себялюбивое желание доказать, что ты права, чтобы тебя оценили по достоинству и похвалили. Но думаешь ли ты при этом о пользе рода, о жизнях тех, кто зависит от тебя и твоих решений? – отец замолчал, словно давая мне время на ответ, но до того, как я успела сформулировать его, продолжил. – Нет, ты умеешь думать лишь о себе. Тогда оставь это дело главе рода, перетерпи, смолчи. Да, сегодня ты постоишь в стороне, но пусть это будет решение той, у кого хватает мудрости не рушить свой дом в попытке показать себя и свою значимость.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в ладони. Вот, что отец думал обо мне. Он всё ещё видел лишь недалёкую, жаждущую внимания и одобрения девчонку. Но я давно уже не та Медара, которую он знал.

Я горько усмехнулась.

– Вы видите за моими словами лишь себялюбие и жажду славы? Я не буду вас переубеждать. Просто ответьте себе, что станет, когда ложь Дорэса откроется? Какой вред тогда будет нанесён нашему роду?

– Хватит! – Отец ударил ладонью по столу. – Займись своими делами, а брата оставь мне. Я сам разберусь с тем, что натворил Дорэс.

Мне хотелось сказать ещё очень многое: что мои дела у меня забрали, что Дорэс позорит отца и весь наш род, а позволять лжи расти – значить давать ей корни. Но отец смотрел на меня с той же сталью во взгляде, на лице его пылала та же решимость, абсолютная уверенность в своей правоте – что бы я ни сказала, он услышит только детскую обиду и спесь.

Я вышла. Просто вышла. Кирад уже ждал меня у дверей, но я молча покачала головой и повернула ко внутреннему дворику, упала на диванчик в тени зеленеющих пальм.

– Что случилось? – брат подошёл почти сразу. – Ты говорила с отцом?

Я молча кивнула.

– И что он сказал?

– Что я сегодня остаюсь дома и не мешаю Дорэсу присвоить себе всю нашу работу.

Кирад сжал кулаки, переступил с ноги на ногу, оглянулся на вход в комнату отца, и в этих простых жестах было столько сдерживаемого гнева.

– Как же так? – сказал он приглушенно, но в его голосе звенела тихая ярость. – Не верю, что отец на стороне этого… подлого труса.

– Отец заботится о благе рода, – ответила я потухшим голосом. Слова падали с моих губ, словно сухие листья с умирающего без воды дерева. – Если ложь Дорэса раскроется, пострадает не только он, это бросит тень на всю семью.

– И что, ты предлагаешь позволить ему врать дальше? – голос Кирада сорвался на высокой ноте.

Я посмотрела на брата – он полыхал, словно костёр, яростный и страстный, знал, что этот бой проигран, но всё равно продолжал бороться, искал пути и не сдавался. Я взяла его за руку – сухую и горячую, в царапинах, каждая из которых молчаливо свидетельствовала о том, как много работы он проделал за эти дни и недели.

– Помнишь, легенду о ручье и камне? – спросила тихо.

Брат вздрогнул, посмотрел на меня, словно не понял ни слова.

– Легенду? Из тех, что рассказывала бабушка Дана?

– Да, её. В давние времена стоял посреди долины огромный камень, оставленный там рукой бога. Звали его Баала, что значит «высокий», потому что он возвышался над всеми и закрывал своей тенью целые селения.

Баала был горд, он говорил себе: «Я самый сильный, я самый великий. Никто не может сравниться со мной». А рядом с ним вился маленький ручей, тонкий как нить и тихий как шёпот. Струи ручья щекотали бок камня, и тогда Баала спрашивал: «Что ты делаешь? Разве не видишь, что тебе не сдвинуть меня?» А ручей отвечал: «Я не пытаюсь сдвинуть тебя, великий камень. Я просто иду своим путём».

Баала гремел о том, что он велик и крохотному, слабому ручейку никогда не преодолеть такую преграду, а ручей просто шёл своим путём.

Шли годы, складываясь в века, ручей всё так же тёк, а камень однажды почувствовал, что внутри него что-то изменилось. Там, где вода касалась его, появились маленькие полости, которые со временем заполнили мхи и травы. Корни их врастали в твёрдую породу и медленно крошили её. Пока однажды от великого камня не осталось всего лишь валун. На него садились люди, чтобы отдохнуть у ручья и набрать воды.

Так со временем терпение воды оказалось сильнее гордости камня.

Я закончила бабушкину легенду, пусть немного скомкано и коротко, но думаю, Кирад понял, что я пыталась сказать.

Брат опустил глаза и задумался.

– Ты предлагаешь позволить Дорэсу врать дальше и подождать, к чему это приведёт? – наконец сказал он.

– Именно так, – улыбнулась я. – Ложь Дорэса рано или поздно даст плоды, и он сам загонит себя в ловушку. Подумай, много ли наш старший брат знает о земледелии. Разве он выращивал джузгун из молодых ветвей или копал ямки, способные накапливать воду? Разве Дорэс укладывал листья слоями в компостные кучи или, может, он знает, как правильно собирать эти кучи, чтобы удобрение зрело быстрее, а не гнило и воняло годами?

Кирад радостно рассмеялся.

– Он понятия не имеет, во что влез.

– Он провалится сам, – добавила я. – А нам нужно позаботиться о том, чтобы братец не утянул за собой весь род.

– Но как? – Кирад смотрел на меня взволнованно.

– Быть лучше него и просто идти своим путём, как тот ручей из легенды.

Брат кивнул.

– Да. Мы остановим пески и улучшим почву. Мы всем докажем, что наш способ работает!

Я сжала его руку, скрепляя это обещание.

Глава 43

Дорэс со своим знатным гостем уехал на четвёртый день. Все домочадцы вышли во двор проводить их, даже отец выбрался из своей комнаты, опираясь на тяжёлую резную трость из чёрного дерева.

Я стояла за спинами жён и не чувствовала почти ничего: ни обиды, ни злости, ни разочарования – пустота поселилась в моей груди и в моих глазах. Но не та холодная, тёмная бездна, что приходит после потери, а нечто тягучее, вязкое, что заполняет всё пространство, не оставляя места ни боли, ни гневу.

Дорэс стоял перед нами горделиво, плечи расправлены, подбородок приподнят. Старший брат выглядел так, словно вся земля вокруг, все дома, животные, растения и даже люди принадлежат ему по праву. Рядом с ним возвышался вельможа. Его тяжёлый плащ, тёмно-зелёный, с золотыми застёжками, не шевелился на ветру, и это придавало ему вид статуи – неподвижной, холодной, смотрящей сквозь стены и людей.

Отец сказал гостю положенную ритуальную речь – слова о безопасном пути, о почтении, о благословении рода. Дорэсу он коротко кивнул. Не улыбнулся – но и этого хватило, чтобы старший брат расплылся в самодовольной улыбке, словно получил благословение на царство.

– Я вернусь так быстро, как смогу, – бросил Дорэс, не глядя ни на кого конкретно, или, может, глядя на всех сразу, не различая лиц.

Гость не произнёс ни слова. Его взгляд, тёмный и блёклый, как вода в застойном, заросшем водорослями канале, скользнул по дворику, задел меня на мгновение – без интереса, без узнавания, словно я была частью декора, кадкой с пальмой или выцветшим ковром на стене. Потом оба они сели на коней и тронулись к выезду из посёлка, а за ними медленно потекла колонна погонщиков, охранников, слуг и рабов.

Мы стояли. В сухом воздухе медленно поднималась пыль, желтоватая и тяжёлая, как дурман. Я смотрела, как она оседала на камни, на одежды, на мои руки – узкие, со следами царапин от колючек и застывшей под ногтями чернотой. Руки, которые помнили работу с землёй.

– Медара.

Я вздрогнула. Отец стоял рядом, тяжело опершись на трость, и смотрел на меня снизу вверх – или мне так казалось, но я почувствовала себя неловко, возвышаясь над его сединой и сгорбленными плечами.

– Иди в дом. Нечего стоять на солнце.

Я так много хотела сказать ему в ответ: что солнце ещё не взошло, что теперь поздно переживать о моём лице и руках, которые давно потеряли свою белизну. Что он сам велел мне стоять здесь и изображать почтение, участвовать в этом представлении, когда его важный гость даже не удосужился сказать предписанные ритуалом слова.

Я лишь кивнула и повернулась ко входу в дом.

Семья и слуги уже разошлись. Шаги мои заглушали циновки, а после звонко отбивали каменные плиты столовой. Везде было пусто. Слуги разбежались по делам, дети шумной стайкой улетели на озеро, а женщины занялись своей обычной каждодневной работой. Я прошла мимо стола, где ещё стояли чаши с остатками завтрака – засохший мёд на дне, хлебные крошки, муха, барахтающаяся в лужице разлитого молока.

Я села на низкую скамью у очага, куда обычно садились рабыни, обхватила колени руками. Тело сжалось, съёжилось, стараясь стать маленьким и незаметным. «Не привлекай внимания», – шептала какая-то часть меня, та, что досталась в наследство от Медары-прежней. – «Молчи. Смирись. Будь полезной».

А вторая часть – та, что пришла из другого мира, из городов с асфальтом и электричеством, где я могла выбирать, куда идти и чем заниматься, – она кричала. Но крик её был бессловесен, как вопль ребёнка, которого никто не понимает. Я прижала ладони к вискам, пытаясь задавить его эхо.

Что я здесь делаю?

Вопрос всплыл сам собой, лениво, как пузырь из тины на дне пруда. Я не знала, спрашиваю ли о себе-настоящей или о Медаре-из-прошлого. Но ответ был одинаков для нас обеих – ничего.

Я не хозяйка в этом доме – Мельпера управляет слугами, Лимира растит детей, бабушка хранит старые обычаи. Я не работница – рабы копают и сеют, а я, «высоко ценимая дочь высокого рода», не должна марать руки или открывать лицо солнцу. Не учёная – мои знания о компосте и семенах, о корнях и защитных поясах из кустарников принадлежат теперь Дорэсу, который увёз их в чужой дом, обёрнутые в золотую фольгу своих слов. Я – даже не проклятая невеста, этот статус, казалось, был последней ролью, которая хоть как-то определяла моё место в этом мире.

Теперь я никто. Призрак в чужом теле, наблюдающий, как живут настоящие люди.

Муха выпорхнула из молока, оставив на столе крошечные мокрые следы. Я смотрела на них, пока они не высохли на солнце, проникающем сквозь щели в ставнях.

Мне никогда не занять здесь своего места.

Мысль не обжигала, хотя я ждала чего-то такого. Она просто опустилась на грудь тяжёлым комом, холодным и твёрдым, как камень. Не крик отчаяния, а тихое, застывающее осознание.

Ручей из бабушкиной легенды, о котором я недавно говорила Кираду, вдруг показался мне дураком. Вода течёт годами, стирает камень – прекрасно. Но что если камень не один? Что если их тысячи, выстроенных в стену, и за ней – другие стены? Что если ручей высохнет раньше, чем пробьёт хоть одну брешь?

Я встала. Ноги затекли, в глазах прыгали мушки. На кухне было жарко, воздух стоял густой, как бульон. Я вышла во двор, наконец-то свободная от чужого присутствия и чужих глаз. Солнце уже поднялось и лило на иссохшую землю потоки расплавленного золота.

Три долгих дня гостил у нас важный вельможа, три дня Дорэс водил его по моим полям, по тем самым грядкам, ямкам и барханам, которые я копала до кровавых мозолей, а теперь брат рассказывал о компосте и джузгуне так, будто сам изобрёл законы природы.

В первый день отец сказал мне: «Не выходи» – и, видимо, не надеясь на моё послушание приказал слугам караулить у дверей дома днём и ночью.

Наконец-то я была свободна… насколько это возможно.

Но я не пошла ни в рощу, ни на свои поля, ни к бархану, ни даже в огородик Банаф. Зачем? Чтобы смотреть, как чужая ложь растёт на моей земле? Чтобы считать чужие всходы и чужие победы?

Тропа за домом помнила мои шаги. Обожжённые камни, припудренные жёлтой пылью, сохраняли едва заметный отпечаток моих сандалий. Я шла быстро, почти бегом, хотя за мной никто не гнался. Просто тело само торопилось прочь от дома, от столов, от запаха мёда и лжи.

Старый колодец встретил меня тишиной – звенящей, напряжённой, живой, как воздух перед грозой. Даже суховей, который обычно гонял здесь вихри, замер у подножия скал.

Я остановилась у каменного бортика. Руки мои дрожали – не от страха, а от какого-то странного предвкушения, которое я сама себе не могла объяснить. И тогда я увидела их.

Впервые они пришли сами – не на мой зов, а по собственному желанию. Сначала едва заметные, дымные ореолы, потом клубы их закрутились в тугие спирали, становясь плотнее и обретая форму. Три высоких, мерцающих дива, чьё сияние было видно даже при свете дня. Они ждали меня.

Я улыбнулась, подошла ближе.

– Я не взяла с собой ничего, – голос мой звучал глухо, поглощённый сухой тишиной. – Но я вернусь позже. Сейчас мне просто нужно было… сюда. Я торопилась.

Один из дивов качнулся ко мне, замер в ладони от моего лица. Я не отступила – что мне терять? Не знаю, как так вышло, но этим существам я стала доверять больше, чем кому-либо на свете; больше, чем собственной семье.

Див замер, в его мерцающем облике я различила что-то похожее на лицо – с глазами, но без рта, бровей или носа, лишь намёк на черты, едва намеченные и постоянно меняющиеся в дыме. Дух наклонился, и я почувствовала, как по моей щеке скользнуло что-то прохладное и чуть влажное, как лист дерева. Даже не прикосновение, скорее, внимание, сосредоточенное до предела.

Я услышала шум – не ушами, а где-то в груди, в костях – тихий и гулкий, как голос пчелиного роя. Див отклонился назад, все трое качнулись друг к другу, смешав свои дымные вершины в единую, переливающуюся всеми цветами и искрящуюся крону.

Происходило что-то важное, но я не могла понять, что именно. Я просто ждала.

Дивы качнулись ещё пару раз вправо-влево, двое стоящих дальше от меня побледнели, истончились, уменьшились, словно передав силы третьему. Тот же, наоборот, стал ещё более плотным, цветным, почти осязаемым, казалось, я могу коснуться его и почувствовать под руками тепло и шероховатую поверхность настоящего дерева. Он снова качнулся ко мне, потянулся, будто пытаясь что-то передать, а после неторопливо стёк вниз, втянулся обратно в чёрный безжизненный пень, вслед за двумя другими дивами.

Я сглотнула.

На поверхности мёртвого дерева осталось лежать семя, большое, размером с желудь или каштан, в твёрдой скорлупе, покрытой чем-то вроде инея или высохшей соли. Тёмно-зелёное под этим белым узором, чуть вытянутое, гладкое даже на вид. Я осторожно коснулась его, подняла, покатала в ладони. Тяжёлое и прохладное. А ещё под этой скорлупой – я знала – билась упрямая искра жизни.

Глава 44

Пальмовые листья, заготовленные по моему приказу, пахли солнцем и сухой травой, этот запах смешивался с пылью, поднимающейся от моих ног. Сама не знаю, зачем я это делала: ведь не собиралась снова ехать по старому тракту. А теперь? Кажется, теперь мне стало всё равно. Просто отец сказал: «Готовься. Вы выезжаете, как только вернётся Ярошер». И я готовилась.

По моему приказу рабы трамбовали солому в плотные тюки, собрали инструменты, необходимые для работы на земле. Сама я по десятому кругу проверяла поклажу: ощупывала мешки и сумки, оценивала узлы и свёртки.

В этой механической работе было то-то успокаивающее, как будто я могла забыться в ней, перестать чувствовать ту пустоту, что поселилась в груди после отъезда Дорэса.

Всё это я готовила для того апельсинового оазиса, где оранжевые пески подбирались к ярко-синему озеру и дивам, обитающим в зелёной роще вокруг него. Я помнила обещание, которое дала им, но теперь, готовясь к дороге, не чувствовала ничего – ни надежды, ни радости, ни даже страха. Только глухое безразличие.

Семя, полученное от дивов старого колодца, я спрятала глубоко под одеждой. Почему-то мне было неспокойно расставаться с ним, оставить его хоть на минуту, да и не нашлось в доме ни одного надёжного места. Даже комната, которую мы делили с Камбизой, не показалась мне заслуживающей доверия.

Ничего здесь не принадлежало мне, всё было чужим, и сейчас я чувствовала это как никогда раньше. Даже в первые дни в этом мире мне не было так пусто и одиноко.

Кирад пытался пару раз подойти ко мне, предложить что-то или спросить, но вскоре и он сдался, закрылся в своём гневе и горечи. Камбиза же почти все те дни, что я была заперта в доме, большую часть времени проводила в мастерской или со старшими женщинами. Ко мне сестра подходила только со своей новой вышивкой или рассказывала мне по вечерам перед сном очередные сплетни, которые я привычно пропускала мимо.

Я с удивлением заметила, что Камбиза теперь уделяет куда больше внимания своему внешнему виду: пока у нас гостил тот вельможа, сестра вставала раньше обычного, тщательно заплетала свои непослушные волосы, подбирала платье к шельварам и платок к платью. А к вечеру Камбиза переодевалась в свои лучшие кабо, надевала крупные серьги, оттягивающие её маленькие, ещё детские ушки, и украшала запястья браслетами. Словно готовилась по меньшей мере к приёму во дворце кшатра-вана.

Поначалу я думала, что всё это ради гостя, но он уехал, а Камбиза не изменилась. Вот и сегодня сестра спустилась к завтраку в бледно-голубом кабо с узкой желтой каймой по вороту, волосы её были заплетены в несколько причудливо уложенных вокруг головы кос. Приглушённые цвета совсем не шли к её яркой внешности, зато костюм был тщательно подобран и скомбинирован.

На меня сестра едва взглянула, но приветливо улыбнулась Мельпере, после чего села на своё место за детским столом.

Я подошла к ней почти сразу.

– Мне нужна будет твоя помощь, – начала без предисловий.

Камбиза посмотрела на меня, и в глазах её я увидела нечто новое – настороженность.

– Какая?

– Мне нужен мешочек, маленький, – руками я показала примерный размер, – с завязками. Такой, чтобы можно было носить на шее под одеждой.

Камбиза смотрела на меня молча, пальцы её медленно перебирали волосы в кончике косы.

– Для чего он тебе?

Я безразлично пожала плечами.

– Дорога бывает опасной. Лучше прятать ценные вещи рядом с собой, чтобы не потерять и чтоб их не украли в каком-нибудь караван-сарае.

Камбиза кивнула и вернулась к недоеденному завтраку.

– Ладно, – сказала она, запив лепёшку молоком, – завтра сделаю.

– Благодарю.

Сестра больше не смотрела на меня, да и я сказала всё, что хотела. А на следующий день после обеда Камбиза действительно принесла небольшой льняной мешочек на длинных тесёмках. Ради этого она даже пришла ко мне в рощу, где я следила за работами по упаковке пальмовых листьев и соломы.

– Вот, – Камбиза протянула мне мешочек, держа его аккуратно и нежно, словно драгоценность.

Он действительно был красив: из небесно-голубой ткани, с небольшой цветущей веточкой, вышитой впереди, на золотистом витом шнуре. Я подошла ближе и протянула руку за мешочком, но Камбиза отчего-то медлила.

Она смотрела на меня, и я видела, как её взгляд скользит по моим рукам, исколотым соломой и испачканным желтоватой пылью, по моим одеждам, пропитанным жаром солнца и запахами почвы и листьев. Во взгляде сестры сквозило что-то вроде жалости.

Наконец, Камбиза отмерла и аккуратно, словно нечто сокровенное и хрупкое, протянула мне мешочек.

– Ты сама это вышила? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал мягче. – Очень красиво. У тебя талант, Камбиза.

Сестра улыбнулась немного чуждо и отстраненно, будто выстраивая между нами невидимую стену.

– Да. Мельпера говорит, что мне нужно больше вышивать, – сказала она после паузы. – Что мужчины смотрят на руки, – взгляд её остановился на моих, – и женские руки говорят им об умении создавать красоту. Что это важнее, чем… – сестра запнулась, замолчала.

– Чем что? – спросила я почти весело.

Камбиза задумалась, видимо, подбирая слова.

– Чем умение много и тяжело работать, – ответила она наконец, почти с вызовом.

– Действительно, – улыбнулась я, – для многих красота куда важнее прочего. Зачем им знать, как растёт трава или созревает урожай, как поливать огород или в какую почву сажать ячмень. Но лишь до тех пор, пока кто-то другой делает это за них.

Камбиза фыркнула.

– Когда у меня будет богатый муж, сотни людей станут делать работу за меня.

Я грустно улыбнулась. Да, так и есть. А после эти же люди соберут свои пожитки, свой скот и своих близких, покинут свои дома и отправятся в другие края за новой жизнью. А по их следам пойдёт пустыня, отставая лишь на шаг, достаточный для того, чтобы обескровить, иссушить и сделать безжизненной новую землю.

Я ничего не ответила, просто смотрела на сестру и понимала, что не смогу найти слов, которые тронули бы её сердце, заставили открыть глаза и задуматься.

Камбиза повернулась, сделала пару шагов и вдруг снова остановилась.

– Зачем тебе это? – Сестра взмахнула рукой, обведя рощу, работающих здесь рабов, тюки с поклажей. – Никто не оценит твоих трудов, даже отец, хоть он и отправит тебя снова с караваном в пустыню.

Я посмотрела на невольников, трудящихся по моему слову, на кучи соломы и пальмовые листья, лежащие на земле, и вдруг поняла, что не знаю ответа на этот вопрос. Раньше знала, а теперь… Всё пропало, растворилось, потерялось в пустоте. И уж точно я не смогу это объяснить сестре, которая видит мир совсем иначе.

– Я делаю это не для того, чтобы кто-то оценил. Я просто могу. А ещё, может быть, потому что земля – единственная, кто не требует от меня быть кем-то другим.

И ещё дивы, но о них я говорить не стану.

Камбиза смотрела на меня, нахмурив брови совсем как отец, я видела, что она пытается понять мои слова. Пытается и не может: они были слишком чуждыми для её мира, где всё измерялось красотой, богатством, умением вышивать и вести дом.

Камбизе уже 12, через год или два её тоже начнут измерять, взвешивать и оценивать. И сестра пойдёт на это добровольно, с гордо поднятой головой, считая, что сама выбирает свою судьбу.

Надеюсь, боги будут к ней добры – иначе, когда отец или муж потребуют от неё подстраиваться, притворяться, соответствовать, быть может, она вспомнит, от чего бежала я, и даже поймёт. Но я не желаю сестре такой участи, пусть лучше остаётся в своём прекрасном мире цветных нитей и тонких тканей.

Я кивнула Камбизе, надела на шею подаренный ею мешочек, спрятала его под ворот туники и не торопясь пошла обратно к своим тюкам, сверткам и прочей соломе.

***

Время перестало иметь для меня всякий смысл, занятое работами, которые я делала больше по привычке, чем осознанно. Мы с Кирадом были в роще, когда увидели, как со стороны дороги к нам бежит несколько мальчишек.

– Караван, караван, – наперебой закричали они издалека, подпрыгивая и размахивая руками.

Кирад скрипнул зубами и сжал кулаки. Я же пыталась найти глазами хоть что-то, за что могла бы уцепиться, как умирающий от жажды путник ищет в пустыне тёмную полосу деревьев на горизонте, пусть это будет даже мираж.

Наверняка, Ярошер вернулся, как и обещал. А значит, вскоре мы должны выйти, и я снова поведу караван по старому тракту – через пекло и зной, неверными ночными тропами, по территории джинна, в которого никто, кроме меня не верит.

Но самое страшное даже не это, самое страшное – то, что я до сих пор не знаю, можно ли доверять Ярошеру, зачем он на самом деле идёт и не обернётся ли этот его поход проклятием для всех нас.

Я никому не рассказывала о том, что узнала в нашу последнюю встречу – может, зря? Быть может, отцу следует знать, что его щедрый деловой партнёр на самом деле – шпион?

Я сцепила пальцы в замок, глубоко вдохнула и выдохнула пару раз. Не стоит торопиться: такие обвинения без доказательств сделают хуже только мне. Отец не поверит, как не верил мне никогда и ни в чём.

И всё же, должна ли я помогать Ярошеру в его непонятных играх?

– Идём? – вывел меня из задумчивости голос Кирада.

Я только кивнула.

С возвышения на краю рощи мы увидели большой караван. Пыль поднималась плотной жёлтой тучей, впереди на взмыленной лошади скакал Дорэс, за ним на небольшом расстоянии попарно ехали другие всадники. Почти в середине длинной вереницы людей и лошадей следовала коляска, запряженная четвёркой коней, с крышей и тяжёлыми занавесями из плотной бордовой ткани – цвет правителей и военачальников. Всадники впереди и позади богатой коляски были закованы в тяжёлые чешуйчатые доспехи, а острые наконечники их копий чуть отблёскивали на солнце тёплым золотистым светом.

Кирад хмыкнул:

– Больше похоже на военный отряд, чем на караван.

Мы с братом ещё долго стояли и смотрели из-под тенистого навеса пальм, защищающего от солнца и от чужих взглядов, на то, как длинная вереница всадников и пеших втягивается во двор нашего дома, оказавшегося вдруг таким маленьким и тесным. Как из коляски выходит высокий плотный мужчина в кольчуге под открытым кабо, внимательно осматривает дом, двор и окрестности – так, словно оценивает возможности для нападения или обороны. Рука его лежит на эфесе меча привычно, словно они одно целое, плечи развёрнуты, а подбородок задран вверх – наверняка, на всех окружающих мужчина привык смотреть сверху вниз.

Отец медленно выходит из дверей, тяжело опираясь на трость, за ним следуют жёны, дети, дядя, слуги. Очередная приветственная речь для очередного гостя.

Хорошее он принёс или плохое? Я уже ни во что не верю. Если этот мужчина приехал в окружении целого отряда и в компании моего лживого старшего брата, можно ли ждать от него хорошего?

– Идём, – выдохнула я куда-то в сторону Кирада. – Надо узнать, что принёс нам новый гость Дорэса.

Брат безрадостно ухмыльнулся, точно уловив моё настроение.

Глава 45

В гостиной накрывали столы, слуги сновали из столовой туда и обратно с подносами, блюдами, тарелками, кувшинами, кубками и прочим, сталкивались в дверях и бесполезно суетились. Лимира собрала детей и увела их на второй этаж, подальше от важных гостей. Камбиза помогала Мельпере руководить слугами и выглядела почти счастливой и донельзя довольной собой.

Отец разрешил мне вернуться к работам и не присутствовать на ужине – звучало как настоятельная просьба не показываться на глаза гостям.

Я использовала это время, как могла: перепроверила все собранные тюки, проверила инструмент – посёлок готовился к сбору урожая, распорядилась о починке серпов и заготовке корзин, сходила с водой к старому колодцу и полила мёртвые корни древних деревьев. Домой я вернулась уже в темноте.

В гостиной шёл традиционный пир, отец восседал в центре, по правую руку от него – важный гость, за которым расположилось несколько его товарищей, слева сидел Дорэс, дядя Джурим, дед Арша и Мельпера. За дверным проёмом торчало плечо Кирада – видимо, брата опять поставили прислуживать старшим.

Наши гости сменили свою чешуйчатую броню и кольчуги на светлые рубахи и богатые кабо, но выправка, разворот плеч и крепкие руки выдавали в них воинов. Я уже знала, что приехал к нам настоящий генерал, из столицы кшатры, от двора самого кшатра-вана, один из старших братьев того вельможи, что недавно приезжал с Дорэсом. Со своего места я видела только профиль важного гостя: тяжелую челюсть, коротко стриженную курчавую бороду, мочку уха, украшенную массивной золотой серьгой-кольцом.

– Насколько эта новая система может улучшить урожай? – Квадратная челюсть гостя двинулась, и раскатистый низкий голос прокатился по комнате, перекрыв и подавив все другие звуки. – Увеличит ли она количество зерна?

Я замерла против воли, затаилась в тени дверного проёма. Отец молчал. Он перевёл взгляд с генерала на Дорэса, но тот сидел безучастно, крепко сжав кулаки, будто и вовсе не слышал вопроса.

– Это… – Отец кашлянул, прочищая горло. – Это требует времени, уважаемый господин Аршам. Мы только начали использовать новую систему.

– Сколько времени вам требуется, чтобы получить результат? – довольно жёстко спросил генерал.

– Нам нужно собрать урожай, посадить новый, дождаться его…

– Но уже сейчас вы объявили, что остановили пустыню и улучшили землю. На чём основаны эти громкие слова?

Даже со своего места я увидела, как отец вцепился пальцами в край стола. Он улыбнулся, но улыбка эта не дошла до глаз.

– Мой сын Дорэс долго работал над этой системой. Он знает нашу почву, изучал ветра и движение барханов…

– Да, – снова перебил отца гость, – все мы наслышаны о том, что ваш сын отличился в пустыне. Особенно хорошо ему удаётся бежать из неё.

Воины, сопровождающие генерала, рассмеялись: кто-то – коротко и тихо, другие – не сдерживаясь, зычно и раскатисто. Дорэс остался неподвижным, только кадык у него дёрнулся вверх-вниз, будто глотал что-то сухое. Его кулаки лежали на коленях, пальцы побелели.

Генерал повернулся к своим соратникам, и я, наконец, увидела его лицо. Моложе, чем я думала, чуть больше тридцати, кожа загорелая, с сеткой мелких морщинок в уголках глаз, а сами глаза яркие, острые, как кинжалы. Они смотрели на мир так, словно всё вокруг – карта, которую генерал уже прочитал и запомнил, но перепроверяет на всякий случай.

Мельпера с громким стуком поставила на стол кувшин с вином и взглянула на гостя с явным вызовом. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то едкое – я задержала дыхание в ужасе и восхищении – но отец вступил первым.

– Я думал, мы говорим о новой системе земледелия.

– Конечно, – улыбнулся генерал, и в этой улыбке мелькнуло что-то хищное. – Ваш сын многое рассказывал и показывал моему младшему брату, скажу откровенно, тот был впечатлён. Его настолько поразили изменения в вашем оазисе, что он немедленно известил нашего отца, уважаемого господина Ашавана Ошаг. Возможно, вы знаете его?

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Видимо, это имя не нуждалось в представлении, но мне оно ни о чём не говорило.

– Несомненно, – медленно склонил голову отец, выражая уважение.

– Наш отец мудр и стар, он служил ещё царю Хурате, деду нашего великого правителя. Глупо было думать, что Ашавана-мудрого проведёт мальчишка. Отец в два счёта раскусил эту нелепую ложь. Ваш сын едва ли отличит рожь от проса – куда ему придумывать новую систему земледелия?

Отец схватился за кубок, как застигнутый бурей путник хватается за шею своего коня.

– Я говорил, что не всё в системе рождено моим разумом, – тихо, но твёрдо ответил на выпад гостя Дорэс. – Я лишь старался преподнести новые знания так, чтобы они были поняты и приняты.

– И не смог ответить ни на один вопрос, – жёстко осёк его генерал. – Урожайность. Цифры. Сколько дополнительных каршей[i] я смогу взять с поля? Сколько голов скота смогу прокормить? Я приехал сюда не для пиров, уважаемый господин Дар. У меня нет времени на сказки.

– Всё требует времени, генерал, – спокойно проговорил отец. – Песок не отступает за один день, земля...

– Земля даёт ответ сразу, – отмахнулся гость. – Либо она плодородна, либо нет. Либо есть результат, либо оправдания. Которых, похоже, у вас в избытке.

Он откинулся на подушку. Отец отпил из своего кубка, его пальцы постукивали по дну – три быстрых удара. Дед Арша закашлялся, прикрыв рот салфеткой. Мельпера уставилась в свою чашу. Даже товарищи генерала переглянулись.

Я отступила на шаг. Кирад повернул голову за дверным проёмом, его взгляд встретился с моим. Я покачала головой и скользнула на лестницу.

***

– Ты рано ушла вчера, – сказал мне Кирад на следующий день.

Пир закончился незадолго до рассвета, так что завтракала я в окружении жён и детей. Кирад присоединился ко мне в пальмовой роще, когда солнце вскарабкалось уже почти на самую вершину небесного свода. Выглядел он уставшим и озабоченным.

– Не хочу смотреть на то, как отец продаёт ветер, – ответила я, отвлекаясь от работы по сортировке мусора для будущего компоста.

Управляющий и невольники давно справлялись с этим без меня, но я всё равно приходила сюда и следила за процессом – было в этом что-то успокаивающее, что-то постоянное и осязаемое, дающее мне опору. Этот компост сделала я. Эти груды материалов станут не просто бесполезным мусором, а питательным субстратом для почвы и новых растений – благодаря мне. Я научила этих людей относиться к земле по-другому.

Таким достижениям не посвящают поэмы и не создают памятников в их честь, но для меня это было важно. Нечто действительное, значимое, моё.

– Ты здесь с рассвета? – оглянувшись по сторонам, спросил Кирад.

– Почти, – кивнула я.

– Может… – брат замялся, снова оглядываясь по сторонам, – пойдём, проверим джузгун на бархане.

– Хорошо. Я как раз собиралась.

Кирад сам подхватил корзину с компостом и инструменты, дав знак рабам, что сопровождать нас не надо. Мы медленно двинулись меж рядами пальм и виноградных кустов. Я ждала, когда брат заговорит, но он молчал.

Так мы и дошли до окраины посёлка. Ветер здесь был сухим и горячим и оставался на губах привкусом пыли и лёгкой горечью.

Бархан стоял всё там же, но теперь его огибали уже три ряда джузгуна, зелёная линия кустов и травы протянулась по всей оконечности поселения и достигла двух соседних дюн.

– Отец сказал правду, – говоря это, Кирад заглядывал мне в лицо, что не так-то просто было сделать на ходу.

– Правду? – Я даже приостановилась.

– Да, – брат усмехнулся. – Знаешь, кажется, в этот раз он всё-таки смог продать ветер.

– Кирад, – мой голос звучал требовательно, – я всё ещё не понимаю.

– В самом конце, уже почти под утро, когда генерал собирался уходить, отец сказал ему, – брат снова взял паузу. – Что новая система – твоя, что пустыню остановила ты, и что удобрения для земли – тоже твоя идея.

– А что Дорэс? – внезапно осипшим голосом спросила я.

Кирад пожал плечами:

– Ничего. Сидел весь вечер молча, пару слов едва сказал. А вот генерал, – брат взглянул на меня как-то опасливо, – он не поверил.

– Неудивительно, – хмыкнула я. – Он ведь уже понял, что Дорэс врал с самого начала. А теперь генералу говорят, что новую систему придумал даже не наследник рода, а дочь, женщина, почти девчонка.

– Наверное, – грустно протянул Кирад. Кажется, его такое пренебрежение расстраивало даже больше, чем меня.

Мы подошли к ближней линии джузгуна, и я склонилась над кустиками, проверяя, как они укоренились. Кирад предупредительно подошёл ближе и встал так, чтоб мне удобно было дотянуться до корзины с компостом, который я подсыпала по мере необходимости вокруг корня.

– Когда отец, наконец, сказал о тебе, генерал рассмеялся, – проговорил брат. – Глупо –он так хотел узнать, кто создатель системы, а когда узнал, просто не поверил.

Я с удивлением заметила, что меня это даже не задевает. Не глупо, а предсказуемо. Генерал, как все местные мужчины, не привык видеть в женщине что-то, кроме дома, красоты, детей и вышивки.

– А потом заговорил дед Арша, – Кирад вздохнул, снова огляделся по сторонам, словно боялся, что нас могут подслушать, хоть вокруг не было ни души. Брат понизил голос, склонился ко мне. – Он сказал, что ты не могла сама такое придумать; наверное, это тебе нашептали твои проклятые духи, что живут у старого колодца.

Я подняла глаза на брата – он выглядел очень серьёзным и обеспокоенным.

– Отец пытался заткнуть его, сказал, что всё это сплетни, которые разносят старые брехливые шакалы. Они почти поругались, но тут опять вступил генерал. Спрашивал про духов и старый колодец. Вот тут бы деду действительно заткнуться, но он сказал, что ты сама называла себя проклятой, да и у колодца тебя несколько раз видели.

Кирад снова огляделся.

– Кто мог тебя там видеть? – спросил он громким шёпотом.

Я покачала головой:

– Не знаю. Теперь я часто хожу туда, но вечером, в это время так никого не бывает.

– Медара, – простонал брат, – зачем? Ты понимаешь, что будет, если кто-то узнает?

– Да, – выдохнула я, – понимаю.

Башня пепла встала перед глазами как реальная. Я почти уверена, что никогда не бывала на этой жуткой казни, но воображение рисовало картины настолько живые и яркие, что мозг не мог отличить придуманное от настоящего.

Я поднялась, отряхнула руки и одежду. Песок ссыпался с моих ладоней, коленей и края кабо. Кирад смотрел на меня почти с мольбой и затаённым страхом. Что-то кольнуло в груди – никто ещё здесь так не переживал за меня.

– Всё будет хорошо, братик, – как можно увереннее улыбнулась я. – Благодарю, что предупредил: теперь я знаю и смогу подготовиться.

– И что ты будешь делать?

Не знаю.

Я посмотрела на бархан – мой маленький джузгун стойко переносил порывы ветра и наплывающие на него волны песков. Некоторые кустики накренились, но длинный крепкий корень цеплялся за рыхлую песчаную почву и забирался всё дальше вглубь, врастал в эту землю и в это место.

Вот бы и мне иметь такие корни – я бы справилась со всем.

Хотя… У меня ведь есть Кирад. И Амир теперь на моей стороне. Виштас, далёкая магичка Дигора и не вполне понятный Ярошер. Даже отец наконец-то признал мои заслуги. И, конечно же, мои дивы.

Впервые за долгое время я улыбнулась широко и искренне.

– Закончу здесь, пока не пришли новые проверяющие. А после, – я потянулась к брату и взяла его за руку, тёмную, шершавую и натруженную, совсем как у меня, – после мы что-нибудь придумаем. У нас с тобой ведь всё отлично получается.

Кажется, он не поверил, но робко улыбнулся мне в ответ.

[i] Карша – мера объёма. Это примерно 8-9 литров. 1 карша = 10 шеклей или 1/6 мины.

Глава 46

Дом встретил нас благословенной, после одуряющей жары, прохладой. В гостиной не было никого, хотя я подспудно ожидала, что гости как раз встали и соберутся на поздний завтрак. Мы с Кирадом прошли в столовую, где уже накрывали на стол, но вместо обычной суеты нас встретила Мельпера – бледная, с плотно сжатыми губами.

– Где вы были? – спросила она без интереса и, не дожидаясь ответа, продолжила, – еда уже готова, садитесь. Генерал увёл отца смотреть поля, так что обедаем без них.

Кирад проскользнул мимо меня в столовую, а я задержалась.

– Они ушли в такую жару?

Мать нахмурилась и тут же исправила себя, растёрла лоб и складку меж бровей пальцами.

– Генерал попросил. Что твоему отцу оставалось?

– Отказать, – я пожала плечами. – Перенести на вечер.

– Таким людям не отказывают, Медара. – Мать посмотрела на меня так, будто пыталась одной силой взгляда внушить мне эту мысль. Или предостережение.

Я кивнула, спрятав взгляд, ведь в то, что было истинным для неё, я не верила.

За дверями послышался топот. Обе мы замерли, обернулись, как-то сжались, будто готовясь принять удар. В прихожую ввалился слуга, остановился на мгновение и побрёл к нам. Он запыхался, грудь ходила ходуном, лицо было мокрым от пота.

– Госпожа, – хватая ртом воздух, просипел он. – Уважаемый… господин Дамир… в роще… просит вас…

– Ясно, – я подняла руку, останавливая его. – Дыши.

– Чего он просит? – властно проговорила Мельпера.

– Чтобы я пришла. Так? – я повернулась к слуге.

– Да, госпожа, – он часто закивал.

Мельпера фыркнула.

Я честно обдумала, не отказаться ли мне, зайти в столовую вслед за братом, спокойно съесть свой обед – желудок согласно квакнул.

– Кирад! – крикнула Мельпера вглубь столовой. – Проводи сестру.

– Не нужно, – возразила я, но брат уже встал со своего места и пошёл ко мне, дожевывая на ходу.

Мельпера молча протянула мне кувшин с водой. Я взяла его – тяжёлый, прохладный, с запотевшими круглыми боками. Она не сказала ни слова, но, когда наши пальцы соприкоснулись на ручке, она на мгновение задержала мою руку.

– Не говори лишнего, – сказала она тихо, только для меня. – И не спорь с отцом при генерале.

Я кивнула.

Мы вышли в жару. Солнце прижалось к самой крыше неба, и даже тени спрятались под камни. Земля раскалилась до того, что я чувствовала жар через грубую подошву сандалий. Кирад шёл рядом, чуть впереди, словно хотел заслонить меня от чего-то: от солнца, от взглядов, от самого генерала.

Пыль поднималась под ногами, слепила, липла к телу. Я шла быстро, почти бегом, хотя лучи солнца расплавленной бронзой давили на плечи. В роще должны были ждать отец и генерал. И я знаю, что отец послал за мной не потому, что хотел показать свою дочь, он послал потому, что без меня не знал, что ответить.

– Ты не боишься? – тихо спросил Кирад.

– Боюсь, – так же тихо ответила я. – Но не того, что он спросит. Боюсь, что они опять не захотят услышать.

Кирад взглянул на меня, но ничего не сказал. Мы шли молча до самого края рощи, тут брат вдруг схватил меня за руку.

– Медара, – он сжал мою ладонь, заставил остановиться, – помни о башне.

Я бы возмутилась – даже открыла рот – но глаза Кирада сияли так ярко, так остро, словно тьма глубокого колодца, в которой отражаются звёзды. В его глазах стояли слёзы.

Мы прошли между пальм, и вот я увидела их – троих мужчин у ближней компостной кучи. Отец восседал на лошади и остановился чуть в стороне; голова, туловище – весь он обращён к генералу и ловит каждое его слово, каждый жест. Чуть дальше за отцом ещё несколько всадников – сопровождающие своего военачальника воины. А сам знатный гость стоит спиной ко мне, широкий, неподвижный, словно каменная глыба, вросшая в землю. Перед ним, чуть согнувшись, Армин мнёт в руках свободный конец пояса.

Мы замедлились. Кирад остановился и сделал вид, что поправляет ремень сандалии, чтоб не выглядеть так, будто он спешит.

– ...скажем, три недели, – услышала я окончание фразы. Голос его доносился обрывками, высокий, нервный. – Меньше никак. Да и то, если влажность...

– Пахнет трупом, – по своему обыкновению перебил генерал. Он говорил ровно, громко, с тем особенным тембром, который не оставляет пространства для возражений. – И выглядит как помойка.

Армин замолчал. Я видела, как он поднял голову, взглянул на отца, потом в нашу сторону. Его глаза нашли меня, и он застыл. Не кивнул, не подал знака – но во взгляде его появилось облегчение, смешанное со стыдом, как у человека, которого поймали на том, что он не умеет читать.

– И что, этот мусор улучшает землю? — Генерал наклонился, подхватил комок тёмной массы с края кучи. Тот был тяжёлым, почти чёрным, с прослойками ещё не перегнившей соломы. Генерал сжал пальцы, и комок рассыпался, ударившись о сухую землю с глухим чмоком. – Трава. Пепел. Гниль. Кто велел складывать это в одну кучу?

Армин сглотнул, облизнул сухие губы.

– Так... так положено, уважаемый господин. Чтобы земля, значит...

– Я спросил: кто?

Армин снова посмотрел на меня, на этот раз взгляд его был долгим, почти молящим. Он не мог сказать «господин Дорэс» – это была бы ложь, и он уже понял, что мой старший брат не у дел: иначе отец послал бы за ним, а не за мной. Но и назвать меня вслух, при отце, при воинах из столицы – у Армина язык не поворачивался. Он был управляющим больше двадцати лет. Он привык, что приказы отдают мужчины из большого дома.

– Я, – сказала я, подходя ближе.

Генерал не обернулся. Он медленно вытер ладонь о край своего богатого кабо, оставляя на светлой ткани тёмный след. Потом наклонился ещё раз, взял другой комок, размял его в пальцах, понюхал. Его лицо оставалось мне недоступно, но я видела, как напряглись мышцы шеи.

– Три слоя, – сказал генерал, не глядя на меня. – Верхний – сухой, средний – парит. А что внизу?

– Щепа, ветки, тростник – крупные отходы, чтобы к нижним слоям тоже поступал воздух, – ответила я. – А верхний слой защищает от суховея, иначе влага уйдёт, прежде чем всё перепреет.

Запах у куч бил в лицо волной тепла и разложения. Обычно их прикрывали пальмовыми листьями – от мух и от солнца, – но сейчас листья убрали в сторону, видимо, по приказу генерала.

Мужчина бросил второй ком на землю, где тот рассыпался рядом с первым.

– Сколько куч?

– Четыре. Пятую и шестую мы только начали собирать.

– Сколько времени до готовности?

– Первая, – я указала рукой левее, хотя генерал по-прежнему стоял ко мне спиной и не мог этого видеть, – уже готова. Мы берём оттуда компост для посадок возле бархана. Вторая и третья будут готовы через неделю. Четвертая – чуть позже. Мы собирали их одну за другой, так они и «созревают».

Генерал наконец повернулся. Его лицо было таким же, как вчера на пиру – загорелым, с резкими чертами и острыми, внимательными глазами. А под кабо – я заметила это только сейчас – не было ничего. Пурпурный пояс туго перехватывал светло‑фиолетовую ткань, расшитую золотом, приоткрывая треугольник груди – тёмные завитки волос и смуглую, будто впитавшую солнце кожу. Над локтями на мощных предплечьях лежали тяжёлые металлические браслеты, а у запястий плотно сидели наручи, будто выкованные для боя.

Мужчина посмотрел на меня, потом – на мою одежду, руки. Я не стала их прятать. Они были в царапинах и мозолях, с чернотой, въевшейся в кожу под ногтями.

Генерал не улыбнулся, не нахмурился, не произнёс ни слова. Кажется, он просто смотрел и фиксировал результаты своих наблюдений. А после сделал шаг в сторону, обошёл меня по дуге, словно я была стволом одной из стоявших здесь пальм, препятствием на его пути, подошёл к своему коню и запрыгнул в седло.

– Где этот бархан? – гость повернулся к отцу. – Я хочу посмотреть на ту стену, что смогла остановить пустыню.

Отец кивнул, а потом повернулся к нам с Кирадом и медленно махнул рукой, призывая нас следовать за собой. Он смотрел мне прямо в глаза – долго, с напряжением. Он просил – и поэтому я послушалась.

Всадники медленно проехали мимо. Управляющий выдохнул, тихо и судорожно. Он снова смотрел на меня, но теперь во взгляде его была пустота – та, что остаётся, когда страх уже ушёл, а понимание ещё не пришло.

– Господин Армин, не забудьте вечером послать на бархан рабов с водой. Нужно полить молодой джузгун, – сказала я, просто чтобы помочь управляющему сфокусироваться на настоящем, а не тонуть в страхах.

Тот вздрогнул, закивал часто-часто.

Мы с Кирадом поспешили за всадниками, ехавшими рысью. Пыль поднималась от их копыт, клубилась в воздухе и оседала на нашей коже и одежде. Я прикрыла нос платком.

– Генерал ничего не сказал, – проговорил Кирад, убедившись, что нас никто не может услышать.

– Зато он всё слышал, – ответила я.

И, возможно, это даже хуже. Если бы генерал рассмеялся, или приказал убрать «эту девчонку», или даже обвинил меня в святотатстве – я бы знала, с чем имею дело. Но его полное молчание было как стена, за которой что-то готовится.

У границы посёлка кони замедлились, но мы всё равно догнали небольшой отряд только, когда он уже остановился у первой линии. Генерал снова спешился, единственный из всех, и сейчас бродил между кустиками джузгуна, низко склонив голову. Наконец он остановился, повернулся к отцу и упёр руки в бока.

– Это и есть ваша стена?

Отец прикрыл ладонью глаза от солнца, осмотрел мои посадки так, словно и сам видел их в первый раз. А может, так оно и было – он ведь почти три месяца провёл в доме со сломанной ногой и знал о моей работе только со слов Армина, Дорэса и других.

– Да, это и есть наша стена, – голос его был негромким, спокойным.

Генерал снова перевёл взгляд себе под ноги, притоптал песок прямо у мягкого, ещё не одеревеневшего ствола молодого кустарника. Я было выдвинулась вперёд, чтобы остановить его, но Кирад мягко взял меня за руку.

– И как же эти кусты остановят песок? – спросил генерал.

Отец вздохнул, посмотрел назад и чуть улыбнулся, найдя меня взглядом. Кивнул, приглашая присоединиться к беседе.

– У них длинный крепкий корень, который уходит глубоко вниз и находит там воду, – начала я объяснять, уже не помню, в который раз.

Я прошла вперёд, обогнула генерала, опустилась на корточки у второй линии кустов. Осторожно подняла ветви и указала на землю под ними:

– Корень джузгуна действует как якорь. Листья, пусть узкие и пока редкие, дают тень, под которой растёт трава. Её корни короткие и разветвлённые, они связывают песок в сеть и не дают ему двигаться дальше, не дают ветру поднять пыль. Там, где растёт трава, не бывает пылевых бурь.

Генерал снова ничего не ответил. Он подошёл ближе, опустился на корточки рядом со мной, по другую сторону от куста, и провёл рукой по плотной зелёной шапке травы под редкой кроной джузгуна.

Пальцы мужчины были короткими, с широкими суставами, с мозолями от меча. Он зацепил травинку и тянул, пока не вырвал, покрутил её в руке, рассматривая со всех сторон.

Генерал посмотрел на меня – впервые прямо, без иронии или оценки. И я почувствовала, как его взгляд будто плавит что-то внутри меня. Потом мужчина встал, отряхнул руки и отошёл к своему коню.

Отец выдвинулся чуть вперёд.

– Идите домой, – тихо сказал он нам с Кирадом, – дальше я сам.

Я кивнула, Кирад промолчал. Мы ушли первыми, но почти сразу нас обогнала кавалькада всадников, оставив позади себя в туче пыли. Похоже, генерал решил осмотреть и восточное поле.

– Он снова ничего не сказал, – повторил брат, как тогда, на выходе из рощи.

Глава 47

Вечером я, умытая, причёсанная, одетая в красивое кабо и увешанная драгоценностями, сидела за столом на левой стороне, после Дорэса, дяди Джурима и Мельперы. Деда Аршу на этот раз не позвали, а вот меня решил пригласить сам генерал, точнее, он просил позвать «эту девчонку».

В зале было душно от лампад и тел. Я чувствовала чужие взгляды, как лошадь чувствует слепня, усевшегося на её круп. Мужчины уже поели, им вынесли вино и закуски, беседа потекла тихой неспешной рекой, то сливаясь, то разбиваясь на отдельные русла.

– Расскажи про золу, – вдруг раздался голос генерала, пресекая все разговоры.

Я подняла глаза – он смотрел прямо на меня, и снова от его взгляда стало как-то горячо и неуются. На этот раз генерал не стал пренебрегать традициями и надел легкую тунику под кабо, но это не прибавило мне спокойствия. Его тёмные глаза словно прожигали меня, вопрошая и испытывая.

Все взгляды в комнате скрестились на мне. Я взяла чашу с разбавленным вином, чтобы выиграть пару мгновений.

– Зола – это то, что остаётся от сожжённого, – осторожно проговорила я, пытаясь выстроить в голове линию поведения. Вопрос генерала застал меня врасплох. – Она лёгкая, ветер разносит её по полям, поэтому мы…

– Я знаю, что такое зола, – перебил генерал. – Спрашиваю, почему она? Как ты додумалась использовать её для полей.

Кажется, в комнате замерли даже жуки, барахтавшиеся в лампадах. Тёмные глаза мужчины следили за мной, как глаза коршуна, увидевшего в траве пеструшку. Я почувствовала, как капля пота скатилась за моим ухом по шее под воротник.

– Пепел – это ведь то, что осталось от живого, от его плоти и крови, – медленно и осторожно начала я. – От деревьев, кустарников, даже от аргала[i]. Трава питается силой земли, кони едят траву. Перерабатывают, – я оглядела сидящих за столами: уместно ли говорить такое на пиру, – но никто не выразил негодования, все слушали внимательно. – И навоз хранит остатки этой силы, то, что не смог впитать конь.

Генерал усмехнулся.

– Послушать тебя, так и мой… навоз обладает чудесной силой.

Мужчины захохотали над этой грубой шуткой, а я почувствовала внезапную злость. Не хочет слышать ответ – зачем спрашивает?

Я не знаю, как по-другому объяснить, что в золе содержится множество минеральных удобрений: калий, кальций, фосфор. Даже не знаю, как назвать эти элементы на языке мидар. А ведь ещё зола снижает кислотность почвы и улучшает её структуру, делает более рыхлой, пригодной для полезных микроорганизмов. Но и для этих процессов мне не найти подходящих слов.

– Возможно, – я взглянула на генерала с вызовом. – Я не проводила опытов с человеческими удобрениями.

Прозвучало двусмысленно, но, кажется, генералу это понравилось. Он улыбнулся краешками губ, и взгляд его стал не таким жестоким и острым.

– А ямки? – спросил он, чуть вскинув подбородок, словно приглашая к новому кругу игры, – теперь мой ход. – Рядами, неглубокие и узкие, с соломой на дне.

Он знал примерные размеры, знал про солому – значит разговаривал с рабами, которые их копали, может, даже заставил их показать.

– Ямки задерживают влагу.

– Влага, – повторил генерал, отрезая себе мясо от большого куска, лежащего перед ним. При этом смотрел мужчина прямо на меня, не отрываясь, а руки его двигались будто сами по себе. – В пустыне?

– Вы не замечали, что по утрам на траве небольшими каплями собирается вода? – вопросом на вопрос ответила я.

– Ты говоришь про росу? – генерал усмехнулся. – Да, про неё я тоже знаю.

– Но её не бывает на земле и на камнях. Почему?

– Интересная загадка, – генерал повернулся к своим людям. – Есть у кого-нибудь предположения?

Кто-то нахмурился, обдумывая ответ, кто-то продолжил жевать.

– Может, и бывает, – сказал один из спутников генерала безразличным тоном, – просто земля впитывает, солнце сушит или ветер сдувает.

Генерал снова повернулся ко мне, а в глазах его плясала усмешка: «Ну, что ты на это ответишь?»

– Значит, чтобы роса сохранилась подольше, нужно такое место, где солнце и ветер её не достанут, – полувопросительно сказала я, будто приглашая их всех к размышлению. Генерал чуть кивнул, принимая мою правоту. – Вот я и создала такое место. Небольшая ямка, откуда влагу не выдует ветер, на дне её всегда тень – сюда не достаёт солнце, и солома – трава, на которой собирается роса.

Генерал чуть склонил голову, будто признавая мою маленькую победу. Но я понимала, что это ещё не всё.

***

На следующий день, когда я вернулась домой к обеду, меня встретила Мельпера. И лицо у неё было такое, будто она только что закрыла глаза покойнику.

– Поешь, – тихо сказала мать, – а потом переоденься в чистое. Отец ждёт тебя в своей комнате.

Я не смогла скрыть удивления: в этом доме главу рода не смели заставлять ждать, а Мельпера особенно ревностно берегла его покой и дорожила каждой его минутой.

– Он один? – справившись с удивлением, спросила я.

– Сначала поешь, – мать кивнула в сторону столовой.

Лучше бы ничего не говорила: теперь я весь обед буду нервничать и придумывать, какие ещё каверзные вопросы подготовил для меня генерал и как на них ответить. А если отец один, значит, наверняка принял новое решение и теперь хочет донести его до меня. Или в очередной раз расспросить о новой системе земледелия, чтобы передать эти знания Дорэсу, раз уж генерал не воспринимает меня как того, кто мог эту систему создать. Может быть, всё что угодно – мне не отгадать.

Обед прошёл в тягостном молчании. А после мать отвела меня в мою комнату, помогла собраться и переодеться и даже проводила до комнаты отца, будто боялась, что я исчезну по дороге. Мельпера толкнула дверь и отступила в сторону. Я вошла.

В комнате было сумрачно: ставни прикрыты от полуденного зноя, и свет пробивался сквозь щели, рисуя поверх узорчатого ковра орнамент из звёзд, ромбов и полумесяцев. Отец сидел на своём обычном диванчике у низкого стола, спина его была прямой, плечи расправлены. Но я видела, как его пальцы вцепились в край подлокотника, и костяшки побелели.

Сбоку от него расположился генерал, на похожей банкетке, широко расставив ноги, локти на столе; да и сам он склонился над поверхностью, словно изучал расстеленную там карту. Он занимал больше места, чем положено, его массивная фигура будто выдавливала окружающих, а тело не признавало чужих стен и приоритетов.

А ближе ко входу, в тени, на низкой подушке сидел Дорэс.

Я застыла.

– Садись, – сказал отец. Голос его был сухой, без интонаций.

Я прошла вперёд и села на край свободной банкетки, по левую руку от отца. Взглянула на Дорэса: по традиции это было его место – но брат даже не поднял на меня взгляда. Он сидел, чуть нагнувшись вперёд, руки на коленях, и смотрел в ковёр, словно там была вырыта яма.

Генерал не торопился. Он посмотрел на меня, потом – на отца, и во взгляде его было что-то от охотника, знающего, что он уже загнал дичь и осталось лишь нанести последний удар, точный и неотвратимый. Охотника, уверенного в силе своей руки и точности глаза.

– Итак, – начал генерал. – Мы говорили о пользе рода.

Отец чуть дёрнул щекой, что для него было ярким проявлением эмоций.

– Медара, ты едешь в столицу с генералом Аршамом, – сказал отец. Не спросил, не предложил, просто поставил точку.

И я поняла, что мужчины уже обсудили всё без меня, а сейчас только утрясали мелкие детали.

– С тобой поедет Дорэс как сопровождающий и представитель семьи.

Ну да, я ведь женщина, я не могу представлять семью, не могу говорить от имени рода, не могу принимать решения. Мне дозволено лишь слушать и согласно кивать. А ещё работать на благо того самого рода, который в очередной раз продал меня. Интересно, какова моя цена теперь?

Улыбка сама собой выплыла на моё лицо – злая, жестокая. Я чуть подвинулась, занимая более удобное положение на своей банкетке, положила руки на подлокотники. Посмотрела на генерала, прямо и уверенно, и увидела, как в его глазах – впервые – расцветает настоящий интерес.

– Нет, – сказала, стараясь, чтобы в голосе не было вызова. Только уверенность, только сила – вот язык, который эти люди понимают.

– Решение принято, – почти ласково сказал мне генерал. – Твой отец согласился. Мы уже обсудили детали, осталось уладить лишь незначительные мелочи.

– Но я – не одна из этих мелочей, – так же ласково почти пропела я.

– Медара, – отец взглянул на меня тяжело, пытаясь продавить силой своего взгляда.

Это получалось у него год, полгода назад, и даже два месяца назад это могло получиться, но не теперь, когда я знаю свою силу и свою нужность.

– Это решение главы рода, – веско сказал отец и добавил тише, уже только для меня, – так нужно.

– У меня дела здесь, – я спокойно встретила его взгляд. – А у вас, отец, дела с уважаемым господином Ярошером, которые также требуют моего присутствия.

Отец вздохнул. Я видела, как старое обещание почти физически давило на него.

– Я улажу свои дела с уважаемым купцом сам. Тебе не нужно беспокоиться об этом, Медара.

Я пожала плечами:

– Прекрасно. Но это не меняет моего решения. Оазис, посадки, поля, защитные линии из джузгуна – всё это по-прежнему требует моего присутствия.

– С этим справится Кирад, – сказал отец, но по нахмуренным бровям, по скользнувшему вбок взгляду я поняла, что он сам в это не верит. – Ты хорошо обучила своего младшего брата.

– Не настолько хорошо, чтобы он справился с чем-нибудь неожиданным или неизвестным.

И он точно не пойдёт вместо меня к старому колодцу, да и я не посмею просить его об этом.

– Тогда будем надеяться, что ничего неожиданного не произойдёт, – с улыбкой вступил генерал. – И потом, ты уезжаешь не куда-нибудь в другую страну или за море, вы сможете писать друг другу письма и даже видеться. Ты думаешь о том, что теряешь, покидая дом, а следовало бы задуматься, что ты найдёшь, если останешься.

Он встал, не спеша, по-хозяйски, словно комната принадлежала ему, и подошёл к окну. Массивная фигура генерала перекрыла половину оконного проёма, и полоса света сузилась до шага. Лучи солнца разбивались о силуэт мужчины, как поток воды о выросшую на его пути гору.

– Может, твой брат даже захочет проведать тебя во дворце кшатра-вана. В столице много людей, – сказал генерал, глядя в щели между ставнями на что-то снаружи. – Они любят разговоры. Особенно о том, что происходит в глухих оазисах, где старые обычаи смешиваются с новыми верованиями.

Мужчина обернулся. Половина его лица оказалась в тени, а на второй лучи нарисовали узор из звёзд, кругов и крупного лотоса – символа жрецов. Я замерла, поражённая этим жутким предзнаменованием, ждала продолжения. И оно последовало.

– Я не суеверен. Мне всё равно, с кем ты разговариваешь по ночам – с ветром, с тенью или с собственным отражением. Но есть те, для кого это имеет значение: жрецы, старейшины, кшатра-ван – те, кто следит за чистотой веры. И у них будут вопросы.

Отец сжал руки на подлокотнике так, что пальцы побледнели. Но я не увидела на его лице удивления, возмущения или гнева – ничего. Он уже знал об этих обвинениях; возможно, генерал сказал ему раньше, когда они торговались здесь за меня. Может быть, отцу просто не оставили выбора, кроме как отправить меня в столицу, ведь иначе…

– У меня в седельной сумке лежит письмо, – продолжил генерал тихо, но комната словно замерла, и каждое его слово звучало отчётливо и весомо, будто было высечено в камне. – Всего лист, где описано то, что я услышал от твоих родственников, слуг и жителей этого посёлка. О твоих прогулках к старому колодцу. О проклятии, которое ты навлекла на себя и свой род. О разговорах с ложными богами и демонами.

Я сглотнула. Сердце колотилось как бешеное, но даже его набат не заглушал тихих слов генерала.

– Я уже говорил, что не верю в глупые россказни тех, кому нечем больше занять себя, кроме вздорных слухов. Так что, надеюсь, это письмо останется в сумке. До самой столицы. А там… – генерал сделал паузу, впившись в моё лицо своим тёмным взглядом. Он выискивал мои эмоции, словно охотник из засады, ловил мельчайшие движения моего лица и оценивал их. Оценивал меня.

А моё сумасшедшее сердце всё никак не хотело успокаиваться. Я чувствовала себя такой слабой и беззащитной перед тёмным внимательным взглядом. И вдруг ощутила тепло у груди, будто кто-то маленький и тёплый коснулся моей кожи мягкой пушистой лапкой. Этот кто-то толкнулся в мои рёбра, едва заметно и почти не ощутимо, но его прикосновение вместо того, чтобы ещё больше взбудоражить меня, успокаивало.

Я подняла руку к груди и нащупала под кабо маленький мешочек с лежащим в нём семенем. Улыбнулась уголками губ, но генерал заметил и это микродвижение.

– В столице я сожгу письмо, если рядом со мной будет тот, кто сможет объяснить всё это иначе. Кто сможет показать, что за новой системой земледелия стоит не святотатство, а знание.

Мужчина отошёл от окна и сел на своё место, не отрывая от меня взгляда. В комнате стояла мёртвая тишина, и шелест одежд генерала делал её лишь более оглушительной и нерушимой.

[i] Аргал – сухой помёт скота, который используют как топливо в безлесных местностях Азии (особенно в степных и пустынных районах)

Глава 48

Ярошер уже должен был вернуться.

Я не думала о нём днями, неделями, лишь иногда его образ мелькал на задворках сознания, но я тут же стирала его из своих мыслей, сознательно и торопливо. Словно запретила себе не только вспоминать прошлое, но и думать о будущем. И теперь вдруг осознала, что всё это время бежала от него, потому что он делал мой мир изменчивым и непостоянным. А я изо всех сил пыталась построить здесь что-то устойчивое, найти опору.

Только сейчас, выйдя из той комнаты, где воздух был тяжёлым от поражения и ощутимо давил мне на грудь, я вдруг поняла, что ждала его. Где-то в глубине души верила: он приедет, как обещал, и всё изменится; что есть ещё один путь, ещё один выбор.

Но Ярошера всё не было. И выбора тоже не было.

– Мера? – Я словно очнулась, услышав знакомый голос. – Что случилось? – ко мне подошёл Кирад, обеспокоенно заглянул в глаза.

А я поняла, что если сейчас начну рассказывать, то не сдержусь и заплачу.

– Позже, – помотала головой и сбежала наверх, в свою комнату.

Здесь было тихо и пусто, Камбиза, наверняка, трудилась в мастерской, как и другие женщины, занятые своими повседневными делами.

Генерал сказал, что это не приказ. «С моей стороны – защита, с твоей – знания. Выбор за тобой», – говорил он. Кажется, он даже не врал, по крайней мере сам верил своим словам. Но для меня никакого выбора не было.

Генерал говорил «сама», но голос его был голосом человека, который уже передвинул фигурки на доске и ждёт, чем ответит его противник, заранее зная, за кем эта партия.

Я сидела на своей лежанке, горло моё сжималось так, что я не могла сглотнуть. Слёз уже не было. Я смотрела на дверь, как и тогда в комнате отца, и ждала, что кто-то войдёт с вестью о новом, долгожданном госте. Я спущусь вниз и услышу его голос, лёгкий, ироничный, а потом увижу его самого – в пыли, с щетиной на щеках и невероятными голубыми глазами, цвета прозрачной реки.

Кто-то действительно вошёл – надолго остаться одной мне не дали. Мельпера привела с собой Камбизу и пару служанок. Они начали перерывать корзины, перекладывать мои вещи, дёргать меня за рукава и трещать без умолку.

– Ты увидишь столицу, – мечтательно произнесла Камбиза.

– Не саму столицу, а лишь главный город кшатры, – из какой-то внутренней вредности поправила я.

– Какая разница, – отмахнулась Камбиза, вынимая из корзины и встряхивая тёмно-зелёное кабо с серебряной вышивкой. В нём я была, когда приезжал тот вельможа, брат генерала. – Ты увидишь настоящие сады, Медара. Не наши кусты, а сады кшатра-вана. Там фонтаны с золотыми рыбками, а сам дворец весь из белого камня, и когда солнце садится, он светится, как луна. Ты будешь там ходить по мраморным полам, и все будут смотреть...

Она замолчала, глядя на мои руки, в трещинах и мозолях, с чернотой под ногтями. Сестра вздохнула с какой-то обидой, будто я испортила что-то её, розовую мечту, которую нарисовало её воображение.

– Приготовь купальню с ромашкой и лепестками роз, а ещё побольше сефидаба[i] и гассула[ii], и принеси туда жасминового масла, – дала распоряжение одной из служанок Мельпера. – Нам надо привести тебя в порядок в кратчайшие сроки, – обратилась она уже ко мне.

Окинула меня оценивающим взглядом, помрачнела и вышла вслед за служанкой.

Я невольно усмехнулась. Все девушки хотят быть красивыми, но я так боялась очередной навязанной свадьбы, что сознательно портила свою внешность.

Мидарцы ценят белизну кожи и аристократическую бледность – я выхожу на солнце без защиты. Женщины высоких родов не трудятся как простые служанки – я работаю в полях и по широкой дуге обхожу комнату мастериц. Богатые госпожи украшают себя золотом и камнями – мои украшения скучают на полке и видят свет только по праздникам.

Мать вернулась с большой резной шкатулкой, задумчиво прошла мимо лежанки, куда Камбиза и остальные выложили один за другим наряды, которые отобрали для поездки. Здесь было даже моё свадебное красное платье, хотя едва ли его может носить кто-то, кроме невесты.

– Вот эти серьги подойдут к голубому кабо, – Мельпера достала из шкатулки пару серёжек с крупными сапфирами и жемчугом. – Их подарил мне когда-то твой отец на нашу свадьбу.

Серьги были лёгкими, словно свитыми из серебряной проволоки, хотя насколько я знаю, что здесь её ещё не умеют делать, а значит, вещь – невероятно редкая и дорогая. Молочные жемчужины загадочно мерцали, а сапфиры отражали гранями солнечные лучи. Мать взяла мою мочку уха, пальцы её были прохладными, точными. Вдела серьгу – щипнуло, но я не пошевелилась – потом вторую.

– Носи. Не продавай и не теряй, – сказала она. Голос её был ровным, без той ласки, что бывает у других матерей.

Наверное, я должна была испытывать благодарность, но сейчас чувствовала только глухое раздражение от того, что меня никак не оставят в покое, не дадут побыть наедине с собой.

Отец дал мне лишь один день на сборы, мы выезжаем завтра утром. Хотя теперь я думаю, что это генерал поставил ему такое условие.

Мельпера отодвинулась, посмотрела на меня: на уши, на серьги, на то, как они покачиваются.

– В столице, – и в её голосе не было радости Камбизы, только тяжесть, словно каждое слово имело свой вес, – слушай старшего брата. Если он говорит молчать – молчи, если говорит уйти – уходи.

Она наконец посмотрела мне в глаза, словно искала там признаки несогласия или проверяла, поняла ли я.

– Ты едешь в город, где женщин не спрашивают. Ни о чём. – Она закрыла ларец, и щелчок показался мне громким в тишине комнаты. – Не забывай о чести рода. Не давай поводов для сплетен. Не разговаривай с мужчинами без Дорэса. Не ходи одна по ночам.

– Я не ребёнок…

– Ты – женщина. И слишком мало ещё видела в этой жизни.

Она повернулась и вышла, не обняв и не благословив. Камбиза посмотрела ей вслед, потом на дверь и на меня. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на смущение от того, что мать ушла так быстро, без прощания.

***

Вечером, после купания и сборов, умытая и причёсанная, я стояла внизу, во внутреннем дворике, и ждала момента, чтобы улизнуть из дома к старому колодцу. В гостиной шёл очередной пир, на который в этот раз меня не позвали: все слова были сказаны, согласия получены, а решения приняты.

Между очередной сменой блюд из комнаты выскользнул Кирад, быстрым шагом прошёл во внутренний дворик, огляделся и сразу увидел меня.

– Я знал, что найду тебя здесь, – улыбнулся брат.

Он подошёл ближе и замер в тени колонны, чтоб его не было видно от входа.

– Ты не очень-то хорошо прячешься, – сказал он задорно, совсем по-мальчишески.

– Наверное, мне уже всё равно.

– Да, – Кирад опустил голову. – Я уже знаю. Все знают, гордятся.

Я усмехнулась – это от того, что они не слышали про обвинения в святотатстве.

– Наши наседки говорят, что ты выйдешь замуж за генерала, мол, новая система – для него лишь предлог, чтобы забрать тебя с собой.

Я тихо рассмеялась, Кирад всегда знал, как меня развеселить. Он такой надёжный, спокойный, мудрый – иногда я забываю, что мой брат на два года младше меня. Уж он-то точно не натворил бы всех этих ошибок, что успела наделать я.

– Обещай мне кое-что, – я наклонилась к нему, почти выйдя из тени. Кирад осторожно кивнул. – Обещай, что не пойдёшь в пустыню без меня. Даже если отец прикажет. Даже если он пойдёт с тобой.

Кирад посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то – может, обида, что я всё ещё считаю его ребёнком.

– Я не могу этого пообещать, ты же знаешь.

– Чушь! – я вышла вперёд, окончательно покинув своё укрытие. – Я знаю только то, что там вас ждёт смерть. И ты это знаешь! Не ходи туда.

Я взяла его за руки, жёсткие и горячие, но брат осторожно высвободил их.

– Ты должна идти с генералом, чтобы защитить честь рода, а я должен пойти в пустыню. У каждого из нас свой долг.

Плевать мне на пресловутую честь рода! Я согласилась на условия генерала, чтобы спасти свою жизнь. Но Кирад меня не услышит: мудрый или нет, он остаётся всё тем же надёжным, преданным мальчиком, верным понятиям о гордости и чести.

– После того как ты уедешь, – как-то неуверенно начал он, – все эти чудеса, они исчезнут?

­– Что? – я не смогла скрыть удивления. – Какие чудеса?

– Ну, – Кирад замялся, – джузгун, который держит пески, и компост, дающий силу земле.

– С чего вдруг? Ты ведь видел всё, что я делала, как я это делала. Теперь ты – творец этих чудес. Главный агроном оазиса.

Кирад изумлённо посмотрел на меня: слова «агроном» он явно не знал, я сказала его на языке своего прежнего мира, но звучало красиво и величественно.

– Я боюсь, что не справлюсь, – сказал мне брат совсем тихо.

– А я в тебя верю. Кто, если не ты?

– Но ведь дивы не станут помогать без тебя.

– Это сделали не дивы, – я улыбнулась. – Это сделали мы: я и ты. И наш управляющий, господин Армин, и невольники, которые работали под его руководством. Банаф с детьми, которые вырастили побеги джузгуна и траву, что растёт под ними. И даже жители посёлка, которые делились своей золой и старой соломой. Дивы помогали, да, но создали всё это люди.

Кирад сглотнул, кадык нервно дёрнулся вверх-вниз на его худой мальчишеской шее.

– Я всё равно буду поливать те пни, – сказал он, глядя куда-то мне под ноги.

Теперь настало моё время удивляться. Я знаю, как сложно ему переступить через традиции и свой страх перед дивами.

– Это не обязательно, – неуверенно ответила я.

– Кто, если не я? – с улыбкой вернул мои же слова брат.

Я кивнула ему с благодарностью, которой не могла выразить словами.

Кирад вдруг засуетился, рука его ушла за ворот кабо, и появилась уже с коротким клинком. Длиной в мою ладонь, тонкий, чуть изогнутый, с рукоятью из кости, вытертой до сияющей молочной белизны, и с узелком кожаного шнура на конце. Кирад взял его двумя руками и протянул мне, как протягивают шкатулку с драгоценностями.

– Ты тоже обещай мне, что будешь осторожна там, в столице. И вообще, – к концу своей речи брат смутился и снова опустил глаза в пол. – Этот кинжал мне подарил отец, когда я стал мужчиной. Рукоять из рога оленя, первого, кого я убил сам. Это тебе.

– Кирад, нет. Он твой…

– Он защищал меня. А теперь я хочу, чтобы он защитил тебя.

Брат неожиданно схватил мою руку и впихнул кинжал в ладонь. Рукоять легла легко и удобно, будто была выточена под меня, под мою маленькую и детскую руку.

– Возьми, – сказал Кирад, глаза его снова блестели, но он не отвёл их. – Здесь мне ничего не угрожает, а ты… Не забывай, что у тебя есть младший брат и, если ты позовёшь, я приду.

Я сжала рукоять, цепляясь за неё как за спасение, и почувствовала, что слеза чертит горячую дорожку по моей щеке.

– Спрячь под кабо и не показывай никому, даже Дорэсу.

Я кивнула, убирая кинжал за отворот халата под ремень.

– Ты ведь туда, к колодцу? – спросил Кирад и, дождавшись очередного кивка, продолжил. – Идём, я выведу тебя.

В коридоре как раз никого не было. Кирад встал так, чтоб загородить меня от тех, кто может смотреть из гостиной, так мы прошмыгнули к дверям.

Я выскользнула наружу, в прохладу зарождающейся ночи. В руках у меня была лампада, до поры притушенная, и кувшин с водой, на боку на поясе висела большая походная фляга.

Земля под ногами уже остыла. Лампаду я не зажигала: дорога была мне знакома до каждого камня, каждой трещины. За спиной медленно растаял дом, где горели огни, готовились к отъезду, пировали, громко смеялись или шептались.

Я остановилась у мёртвых пней. Луна здесь светила особенно ярко, её свет заливал площадку, отбрасывая длинные, ломаные тени, будто кто‑то расчертил землю углём. Я опустилась на колени, поставила рядом с собой кувшин и лампаду, вздохнула, не зная, как начать.

– Я уезжаю. Завтра на рассвете.

Тишина, даже ветра не было.

Я положила ладонь на каменную поверхность чёрного пня, прислушалась – и не поняла, что я чувствую. Я не нашла здесь того тихого мерцания жизни, которое ощущала уже давно, но было что-то другое.

А потом я увидела. Сначала едва заметное свечение на поверхности пня, тусклое, как тлеющий под золой уголёк. Потом див вырос, но всё равно был куда меньше прежнего, сейчас он едва бы достал мне до подбородка. Два других медленно встали рядом – ещё меньше первого и почти прозрачные. Я увидела их только потому, что знала, куда смотреть. Дымные ореолы, почти не отличимые от ночи.

– Что с вами случилось? – выдохнула я.

Первый див качнулся ко мне, согнулся и вытянулся, словно указывая на что-то под моими ногами. Его свет был слишком слабым, чтобы осветить что-то большое, но достаточным, чтобы выхватить из темноты один узкий участок.

Я отодвинулась, наклонилась. Руки коснулись шершавой коры мёртвого дерева. Но я не видела ничего, только чёрные трещины, соль, застывшую смолу.

Див качнулся снова, ещё ниже, к самому основанию, туда, где пень уходил в землю. Следом за ним и я наклонилась ещё ниже, почти сложилась и вдруг вспомнила про лампаду. Подхватила её за бронзовые бока, крутанула вентиль, добавляя масла, и сдвинула заслонку. Квадрат жёлтого света упал туда, где чёрные корни вплетались в камни площадки, в песок и землю.

И тогда я увидела – крохотное, зелёное. Пара маленьких свернутых листочков на тонкой, меньше пальца, ветке. Побег рос из трещины в чёрной древесине, той самой, что стояла мёртвой больше десяти лет.

Я замерла. Дышала, но воздух входил в грудь с трудом, будто там не хватало места. Я протянула руку, коснулась кончиком пальца – прохладный, настоящий, живой.

Я потянулась к кувшину и осторожно вылила большую часть воды под корни рядом с ростком. Посидела ещё некоторое время, не в силах поверить в это маленькое чудо. А потом встала, разлила остатки воды из кувшина и фляги под другие пни. Дивы всё ещё были здесь, полупрозрачные и недвижимые, обессиленные этими рождениями: семенем, что они мне дали, и побегом.

Я приложила руку к груди и поклонилась им глубоко, а потом пошла прочь, не оборачиваясь.

Не знаю, смогу ли вернуться сюда. Не знаю, восстановят ли дивы свои силы или тихо угаснут, одинокие и всеми забытые. Но теперь я знаю, что доверенное мне семя не должно пропасть даром. Я найду для него подходящее место, посажу его и выращу, чего бы мне это не стоило.

Я шла домой, почти не глядя под ноги, и чувствовала, что лицо моё всё мокрое от слёз. Не помню, когда начала плакать. Слёзы просто шли, капали на мою грудь и руки, но я не стала вытирать влагу. Солёный вкус попал на губы, и я облизнула их.

Впереди горел огнями дом и шумел праздник.

[i] Сефидаб – белый шарик, смесь мела, животного жира и целебной белой глины, иногда с добавлением свинца. Его растирали по телу и лицу как скраб. Он мгновенно осветлял кожу, удалял глубокие загрязнения и делал её гладкой, как шелк.

[ii] Гассул – маска из целебной голубой или белой глины, смешанной с розовой водой.

Эпилог

Рассвет был серым, просто светлое пятно на востоке, размытое пылью, которую поднимали копыта.

Коляска толкнулась вперёд, и я ударилась лопаткой о жёсткую спинку. Сиденье, обитое воловьей кожей, едва гасило ямы, камни и прочие неровности, поджидающие меня на дороге. Я сидела лицом к движению, и каждый камень под колесом бросал меня в какую-либо сторону.

Снаружи доносился ровный, размеренный топот копыт, животные шли не спеша, почти в такт. Генерал ехал впереди, в своей коляске, я видела её крышу через щель в ткани, тяжёлую, с позолоченными уголками. Меня немного успокаивало, что его колёса катятся по тем же рытвинам, что и мои, он ощущает те же неудобства.

Я придерживала край занавески двумя пальцами. Пыль просачивалась сквозь сукно, оседала на губах, прилипала к влажным ресницам.

Впереди, за коляской генерала, ехал Дорэс. Я видела его спину, широкую и неподвижную, в дорожном кабо светло-серого цвета с бежевой окантовкой и жёлтой вышивкой. Даже в дороге старший брат старался выглядеть изысканно и дорого. С тех пор, как мы выехали, он ни разу не обернулся.

Стены глинобитных домов отступили, и впереди открылась холмистая равнина, где песчаные дюны плавно вытесняли плодородную землю. Суховей дул навстречу, гонял пыль вихрями.

Не знаю, как долго мы ехали, но солнце ещё не вошло в полную силу, когда из-за дальней дюны навстречу нам вынырнул караван. Небольшой – пара десятков лошадей и верблюдов, погонщики, идущие пешком, все серые от пыли и дальней дороги. И впереди на гнедом коне…

Я узнала его сразу. По осанке, по тому, как он сидел в седле, свободно, но чуть наклонившись вперёд, словно торопился. В сером кабо и с платком, закрывающим половину лица.

Ярошер.

Он двинулся в сторону, освобождая дорогу для военного отряда, и следом за ним съехал на обочину весь его караван, молча, спокойно, без спешки.

Генерал даже и не подумал ускорить шаг своих коней. Мы так же медленно проплывали вперёд.

Я отодвинула занавесь своей коляски. Ярошер поднял голову. Наши взгляды встретились через пыль, через десяток шагов между нами.

Не знаю, сколько это длилось. Достаточно, чтоб я увидела, как его губы сжались – не от удивления, от осознания. Он посмотрел на наш отряд, на коляску генерала, потом снова на меня.

Я не кивнула, не помахала ему рукой – будто застыла.

Он тоже не двигался. Только кисть его левой руки легла на шею коня, провела по ней медленно. Конь фыркнул, тряхнул гривой, требуя продолжения нежданной ласки.

Наши коляски сблизились. Скрип колёс, топот копыт, крик погонщика где-то сзади. Ярошер смотрел мне в глаза, не отрывая взгляда. Я смотрела в его. До тех пор, пока не проехала мимо и перегибаться за край коляски, оборачиваясь назад, стало бы неприличным.

Я опустила занавесь. Тяжелая ткань упала, закрыв щель, и моя рука так же бессильно упала на скамью. Я едва почувствовала боль от удара.

Позади оставался мой дом, Кирад, колодец и дивы. И караван, который опоздал.