Оазис-2. Город высоких домов

Глава 1

Уже светало, когда мы подъехали к Сагираду. Двенадцать дней пыли, тряски и остановок в кале-керванах, где вода отдавала тухлыми яйцами, а лепёшки крошились, как высохшая земля. Семя, подаренное мне дивами старого колодца, лежало в мешочке на моей шее, под тканью туники. Я прикасалась к нему, когда становилось совсем невмоготу – от пыли, от мыслей, от собственного бессилия. Оно было тёплым и живым. Единственное, что связывало меня с домом.

Город лежал в широкой долине, вдоль реки. Белый дворец кшатра-вана поднимался над красновато-бурыми стенами, как корона на голове великана. Слева от него белел ступенчатый храм, и ещё несколько зиккуратов уходили ярусами в небо, на их вершинах горели огни, которые жрецы поддерживали денно и нощно.

Мы въехали в ворота, высокие и узкие, украшенные барельефами быков и ламассу[i], призванными оберегать людей от зла. Город обрушился на меня шумом, запахами и движением. Люди сновали по улицам, торговцы выкрикивали названия товаров, дети играли в пыли, а женщины несли кувшины с водой. Воздух был густым от запахов – пряностей, жареного мяса, благовоний и пота. Я никогда не видела столько людей сразу – никогда в этом мире.

Мне казалось, что я попала в другой мир. Мир, где нет места пескам, засухе и медленному умиранию. Мир, который дышал, смеялся и жил.

Наш караван въехал в ворота особняка, немногим уступавшего дворцу правителя. За стеной раскинулся сад – густой, тенистый, с фонтанами и клумбами. У дверей дома нас уже ждали хозяева. Впереди стоял старик, вероятно, когда-то он был высок и статен, но годы согнули его, иссушили тело, а лицо сделали подобным инжиру. Впрочем, двигался он легко, без той старческой осторожности, что я замечала у бабушки Даны, и глаза его были живыми и острыми. За спиной мужчины стояли его жёны, дети, внуки и слуги.

– Аршам! – позвал старик, и в голосе его, глухом и негромком, чувствовалась теплота. – Наконец-то. Я уже начал думать, что ты забыл дорогу домой.

Генерал выбрался из своей коляски, склонил голову в почтительном поклоне. Старик раскрыл объятия и шагнул вперёд, заключая сына в кольцо своих рук. Я поняла, что это отец генерала – тот самый прославленный мудрец и советник царя, но имени его вспомнить не могла.

– А это, должно быть, и есть наш маленький гений, – хозяин дома повернулся ко мне.

Я всё ещё сидела в коляске. Взгляд старика скользнул по моей простой дорожной одежде, по моим рукам, которые я давно перестала прятать от солнца, по лицу. – Медара из рода Дар. Добро пожаловать в мой дом.

Я склонила голову в поклоне.

– Благодарю за гостеприимство, уважаемый господин.

– Оставь формальности, – он махнул рукой. – В этом доме мы не любим церемонии. По крайней мере, пока не сядем за стол. Тогда уж придётся соблюдать.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мальчишеское, задорное. Я невольно улыбнулась в ответ, хотя и понимала, что старик играет. Он сознательно, на грани приличий игнорировал моего брата и обращался исключительно ко мне. Надел маску добродушного соседа, но такие люди не становится царскими советниками.

Жёны и служанки проводили меня в мою комнату – настоящая процессия, призванная показать, что хозяева ценят своего гостя. Под женскую половину была отведена вся левая часть дворца, куда могли бы поместиться несколько таких домов, как у моего рода. Да и комната моя оказалась огромной. Двери украшены искусной резьбой – птицы, цветы и кролики. Пол застелен мягкими коврами. В центре – широкая кровать с балдахином из лёгкой, полупрозрачной ткани, а у окна – низкий диванчик с подушками, рядом столик с фруктовой вазой. В углу журчит небольшой фонтанчик, а окна выходят в сад.

Женщины вышли, оставив меня одну. Я сняла с шеи мешочек с семенем и положила его на столик. Семя было тёплым, почти горячим. Оно словно чувствовало моё волнение.

Через некоторое время вошли евнухи с большим медным тазом, скорее даже маленькой ванной, служанки принесли кувшины с водой. В ванну добавили травы и масла, от которых по комнате разнёсся свежий, чуть пряный аромат. Я сбросила дорожную одежду, пропитавшуюся пылью и потом, и с наслаждением погрузилась в тёплую воду. Закрыла глаза и позволила себе расслабиться.

Двенадцать дней дороги – и вот я здесь. В доме человека, который называет меня «маленьким гением» и улыбается, как мальчишка. Его сын, генерал Аршам, шантажировал меня письмом с обвинениями в святотатстве. Его род – один из самых влиятельных в стране. И они хотят получить мою систему земледелия.

Я вымылась, надела чистое платье, светло-голубое с серебряной вышивкой, заплела косы и выбрала серьги с сапфирами, которые дала мне Мельпера.

Когда я спустилась в столовую, люди уже собирались на ужин. Длинный низкий стол был заставлен блюдами – мясо, рис, овощи, фрукты, лепёшки, соусы в маленьких пиалах. Старший Ошаг сидел во главе. По правую руку от него – генерал Аршам, всё такой же хмурый. Место слева от старика пустовало. Дорэс сидел дальше, рядом с незнакомым мужчиной.

– Госпожа Медара, – старик поднял руку, привлекая внимание, – садитесь сюда.

Он указал на место слева от себя, напротив генерала. Почётное место, место для важного гостя. Или для того, кого хотят показать всем.

Я чувствовала на себе взгляды: Дорэс смотрел с плохо скрываемым раздражением, генерал – равнодушно, остальные – с любопытством. Я прошла и села с прямой спиной, подобрав под себя ноги. Спокойно, достойно, как учила Мельпера.

– Итак, – глава рода Ошаг повернулся ко мне, и его глаза блеснули, – расскажите мне, госпожа Медара, как вы остановили пустыню?

Я глубоко вздохнула – вот и началось.

Ужин тянулся долго, даже слишком. Ашаван Ошаг – я всё-таки узнала его имя – умел слушать так, что сама не замечаешь, как выкладываешь ему всё. Он задавал вопросы, но не давил, кивал, вставлял короткие замечания, которые показывали, что он понимает. Или успешно делает вид, что понимает.

Я рассказывала о компосте, о золе, о ямках с соломой и джузгуне. О том, как мы растили и высаживали кустарники, а после траву под ними, чтобы корни сплетались в сеть и держали песок. Говорила так долго, что к концу вечера чувствовала себя выжатой, как виноград под прессом.

Генерал молчал. Он ел, пил, смотрел в свою тарелку, и лишь иногда бросал на меня короткие взгляды, которые я не могла расшифровать. Дорэс сидел с каменным лицом, я чувствовала, как он злится, ждёт, когда этот ужин закончится и мы останемся одни – чтобы высказать мне всё.

Но ужин закончился, а мы так и не поговорили. Ашаван Ошаг поднялся, объявив, что устал и уходит отдыхать, и слуги проводили нас в наши комнаты. Дорэс ушёл, не сказав мне ни слова.

Ночь прошла без снов – только темнота, тишина и мягкая постель, слишком роскошная после лежанок оазиса.

Утром я проснулась от того, что солнечный свет заливал комнату. Я лежала, глядя в потолок, украшенный резными узорами, и думала о том, что вчерашний разговор с главой рода Ошаг был не просто знакомством. Это был экзамен – и я не знаю, сдала ли его.

Я встала, умылась из фонтанчика и оделась в одно из своих платьев. Пока я была на ужине, мои вещи разобрали и аккуратно разложили по сундукам и ларям. Я порадовалась, что вчера не оставила семя в комнате.

Дом рода Ошаг был похож на лабиринт. Коридоры тянулись в разные стороны, пересекались, раздваивались и упирались в тупики. Я прошла мимо комнат, двери которых были закрыты – там, наверное, спали гости или члены семьи. Прошла мимо небольшой библиотеки, где в ячейках лежали свитки и глиняные таблички. Никто меня не останавливал, никто не спросил, куда я иду. Я была гостьей, а в этом доме гостям, похоже, позволялось многое.

Наконец я вышла в сад.

Он был ещё больше, чем показался мне вчера. Деревья, кусты, клумбы и дорожки, выложенные камнем, даже небольшой пруд, где плавали разноцветные рыбки. Фонтаны журчали в разных концах сада, и их прохладные брызги висели в воздухе, делая его влажным и свежим. Здесь пахло цветами.

Я присела в беседке, увитой плетями какого-то растения с широкими листьями и белыми, сладко пахнущими цветами. Здесь было тихо и хорошо. Но я знала, что это лишь временная передышка: мне нужно понять этот дом, этот город и этих людей. Если я собираюсь здесь выжить, я должна разобраться, по каким правилам они играют.

Я почувствовала, что мешочек на моей груди стал тёплым, от него словно исходили волны довольства. Я огляделась и, убедившись, что здесь одна, вытащила мешочек, достала семя. От него исходило слабое зеленоватое свечение, теряющееся при свете дня, но всё же заметное. Я сжала твёрдую косточку, и она толкнулась мне в ладонь, словно приветствуя.

Сердце моё забилось чаще. Что это значит? Что оно делает? И что будет, если кто-то заметит?

Я быстро спрятала семя обратно. Похоже, семя отреагировало на жизнь, на зелень, на родственную ему силу природы. Оно питалось ею, как река питается ручьями, а озёра –ключами. Но если семя тронется в рост раньше, чем я найду для него подходящее место, будет плохо. Придётся где-то его посадить и скрывать от чужих глаз – а это сейчас невозможно. Я сама не знаю, где окажусь завтра и кто будет моим надсмотрщиком.

В то, что Ашаван Ошаг выпустит меня из поля зрения, я не верила ни на секунду. Но всё равно это мой единственный шанс показать, на что я способна, добиться чего-то – и остановить пустыню. Одной мне не справиться, а с поддержкой рода Ошаг и самого кшатра-вана мои шансы сильно увеличиваются.

Я вернулась в дом и вскоре выяснила, что выйти в город без сопровождения не могу. Слуги смотрели на меня с таким ужасом, будто я предложила им покормить льва с руки. Девушка, приставленная ко мне в услужение, мяла руки, теребила край передника и старательно отводила глаза.

– Высоко ценимая госпожа, – говорила она, – девушке знатного рода нельзя гулять по улицам без сопровождения. Это... это неприлично. Люди подумают... – она запнулась, подбирая слово, – неправильное.

– А если я возьму с собой служанку? – спросила я, уже понимая ответ.

– Тогда решат, что вы сбежали из дома, – девушка покачала головой. – Или что вас изгнали. Или... – она снова замолчала, не решаясь произнести то, что думала.

Я вздохнула и отпустила её. Не её вина, не её правила. Я попросила только принести мне завтрак в комнату, а после попыталась найти Дорэса. Но и тут меня постигла неудача: слуга на конюшне сказал, что мой брат уехал с молодым господином Шолером, кто бы это ни был. Ещё добавил, что господин Аршам отбыл на службу, а хозяин с утра приказал подать лучший паланкин – видимо, решил посетить кшатра-вана.

Я оказалась одна в этом прекрасном дворце, который стал мне клеткой. Дом был полон людей: слуги сновали по коридорам, на улице трудились садовники, конюхи, рабочие, где-то на женской половине слышались голоса и смех. Но все они были чужими, все они занимались своими делами, и никому из них не было дела до девушки из далёкого оазиса, которая не знала, куда себя деть.

Я вернулась в свою комнату, села на диванчик у окна и уставилась в сад. Я чувствовала себя потерянной, как тогда, в первый день, когда я очнулась в чужом теле и не знала, кто я и где я. Только тогда у меня была цель – выжить, приспособиться, понять. Впрочем, она и сейчас есть, но я не знаю, как к ней подступиться. Опять за меня всё решают другие – Ашаван, Аршам, Дорэс.

Я – лишь гостья. Гостья, которую показывают, но не спрашивают.

К ужину я спустилась в большой зал. Сегодня стол накрыли в другом помещении – просторном, с высокими потолками и окнами, выходящими в сад. Свет ламп отражался в полированном камне стен, создавая ощущение, что мы находимся внутри огромного драгоценного камня.

Ашаван снова сидел во главе стола, рядом с ним – Аршам, как и вчера, хмурый и молчаливый. Я уселась на своё место, старик кивнул мне с улыбкой.

В зал вошли ещё двое. Впереди молодой мужчина в дорогом наряде зелёных тонов –оттенки сплетались так изящно, что сразу выдавали тонкий вкус владельца. Я узнала в нём того вельможу, что приезжал с Дорэсом к нам в оазис. Видимо, это тот самый молодой господин Шолер, с которым Дорэс уехал утром. Брат как раз вошёл следом за ним.

Мужчины прошли и сели по левую руку от хозяина дома. Я заметила, как в глазах старика мелькнула тень, но больше он ничем не выдал недовольства.

– Господа, – сказал он, обернувшись к вошедшим, – у меня для вас хорошая новость. Я был сегодня во дворце, – Ашаван выдержал небольшую паузу, повернулся ко мне. – Кшатра-ван Астиар выразил желание встретиться с госпожой Медарой. Он наслышан о вашей системе и хочет лично увидеть её творца.

За столом воцарилась тишина. Я почувствовала, как все взгляды скрестились на мне. Дорэс застыл. Его рука, лежащая на столе, мелко задрожала.

Я склонила голову.

– Благодарю за честь, уважаемый господин Ашаван.

– Это для нас честь принимать такую важную гостью, – с улыбкой произнёс старик.

Я невольно сглотнула, взглянула на Дорэса. Старший брат вцепился побелевшими пальцами в край стола и с преувеличенным вниманием рассматривал свои руки.

– За новые чудеса! – провозгласил Ашаван, поднимая свой кубок.

– За новые чудеса, – повторили за ним все сидящие за столом.

[i] Ламассу – статуи или барельефы человекобыков, несущие сакрально-охранную функцию – защита от зла.

Глава 2

– Собирайся, мы переезжаем, – сказал мне Дорэс утром.

Солнце только поднялось над садом, и первые лучи скользили по мозаичным плиткам, зажигая в них крошечные искры.

– Куда? – не поняла я.

– Во дворец кшатра-вана, – Дорэс начал ходить по площадке перед фонтаном, на бортике которого я сидела. – Молодая девушка не может гостить в доме мужчины, если она не невеста его самого или кого-то из его родичей.

– Я поняла, – нетерпеливо перебила я. – Но господин Ашаван обещал мне встречу с кшатра-ваном. Разумно ли уезжать сейчас?

– Кшатра-ван принимает во дворце, а не в доме своего советника, – Дорэс щёлкнул ногтем по ножнам своего акинака[i]. С тех пор, как мы въехали в город, брат всегда был при оружии. – К тому же у нас есть приглашение от кшатра-вана, пренебречь им было бы дерзостью.

– Разве это приглашение распространяется и на кров?

Брат взглянул на меня с таким снисходительным удивлением, будто я призналась, что не отличаю день от ночи.

– Выезжаем после обеда, не опаздывай, – с этими словами он круто развернулся и зашагал прочь, широким, уверенным шагом.

Я смолчала, да и глупо было бы кричать вслед. Мне хотелось сказать, что уезжает брат вовсе не от того, что боится нанести обиду правителю, он бежит от пренебрежения советника. Но я не виновата, что в этом доме его обходят, будто лавку старьёвщика, рядом с которой расположился торговец шёлком. И всё же я не собиралась ранить брата только потому, что он хотел ранить меня.

Дорэс ушёл, а я достала из-под платья мешочек. Семя было тёплым и тихим, как спящий ребёнок. Оно вновь напиталось силой природы и теперь мерно пульсировало, разливая вокруг волны радости и довольства. Я погладила тёплую поверхность семени, снова спрятала его в мешочек, а тот – под кабо, и только после этого пошла обратно к дому.

***

Дворец кшатра-вана стоял на возвышении, во все стороны от него спускались широкие каменные лестницы. Белый камень, из которого он был построен, казался почти светящимся – я никогда не видела такого чистого, яркого цвета. Вблизи дворец оказался ещё больше – как финиковая пальма кажется выше, когда подходишь к ней вплотную.

Белые стены расчерчивали вставки из лазурита и бирюзы, а в простенках между окнами выложены панно из резной кости. Я знала, что это кости зверей, которых многие века добывали охотники из династии кшатра-вана – старый род, древние традиции. Ворота были увенчаны черепом с рогами, столь огромными, что стража под ними казалась маленькой, как дети, спрятавшиеся в корнях упавшего дерева. Перед дворцом был разбит небольшой сад с кипарисами, клумбами и искусственными прудами, каскадом спускающимися по каменной галерее.

Мы прибыли ко дворцу в двух паланкинах, любезно предоставленных господином Ашаваном. Каждый из них несла четвёрка рабов. Я сидела на подушках, раскачиваясь в такт мерному ходу носилок, и разглядывала город сквозь полупрозрачные занавеси. 111 У широкого входа, украшенного колоннами, нас встретил дворцовый писец – худой человек с доской для глиняных табличек. Они с братом переговорили о чём-то тихо, быстро, перебрасываясь словами, как ярмарочные жонглёры жезлами. Писец сверил что-то в своём списке, кивнул стражникам у боковой галереи, и нас повели внутрь.

Дорога через дворец заняла добрые полчаса – по крайней мере, мне так показалось. Мы шли по коридорам, залами, через внутренние дворики, где фонтаны поднимали воду выше крыш, и водяная пыль заставляла воздух над чашами сиять. Стены казались сотканными из света: лазурит под солнечными лучами горел изнутри, а мрамор мерцал, словно жемчуг.

Наконец мы пересекли широкий двор, разделённый на ровные квадраты зелёными стенами из розы и мирта, остановились у дверей, обитых медью. Перед ними стояли на страже два крупных евнуха.

– Женская половина, – провозгласил наш провожатый и повернулся ко мне. – Служанки покажут вам ваши покои, госпожа.

– Благодарю, – я коротко кивнула.

– Медара, – брат шагнул ко мне и наклонился, чтобы посторонние не могли расслышать, – здесь живут жёны, наложницы и дочери кшатра-вана, – он говорил тихо, ровно, но смотрел в сторону. – Пожалуйста, слушайся.

Дорэс отступил, не дожидаясь ответа, и махнул провожатому рукой, призывая двигаться дальше. Евнухи открыли передо мной двери, и я вошла. Тяжёлые деревянные створки закрылись за моей спиной с лёгким стуком, как крышка хорошего сундука.

***

Первое, что я поняла о женской половине дворца: она больше, чем весь дом моего отца, вместе с конюшнями, амбарами и полями. Второе – здесь живёт столько женщин, что, казалось, воздуха всем не хватит. Из-за каждой двери доносились голоса, смех, музыка; мимо меня проходили служанки с корзинами; две девочки лет шести гонялись за котёнком; где-то ругались, но так искусно, что ругань звучала как песня.

Евнух проводил меня к моим покоям. Мне выделили комнату во внутреннем крыле, недалеко от входа. Она оказалась не такой большой, как в доме Ошаг, но довольно уютной. Окна выходили во внутренний дворик с гранатовыми деревьями, и я представила, как осенью они будут гореть среди белых стен, как лампады в светлом храме.

Когда служанки ушли, я заперла дверь, достала мешочек и прижала его к груди. Семя пульсировало медленно, размеренно, словно прислушиваясь к новому дому. В саду Ошаг оно наливалось силой, здесь, за этими стенами, ему пришлось притихнуть – и я понимала его слишком хорошо.

– Тише, – прошептала я, сама не знаю, зачем. – Тут нас слышат.

Спустя какое-то время за мной снова пришли.

– Меня зовут Нахид, высоко ценимая госпожа, – представилась молодая служанка с грустными глазами и усталым вытянутым лицом. – Я буду ухаживать за вами, пока вы гостите у кшатра-вана.

Я кивнула в ответ.

– Позвольте проводить вас, – продолжила она, – старшая жена дорожайшая госпожа Парвин хочет познакомиться с вами.

Я намочила руки из кувшина, стоявшего в комнате, пригладила волосы, чуть освежила лицо. Больше ничего сделать не могла: мои вещи ещё не принесли, а собой я ничего не брала.

Покои Парвин находились в первом крыле, где коридоры были шире, а ковры толще. Старшая жена принимала, полулёжа на диване, и рядом с ней, на низких сиденьях, сидели две девушки, одна примерно моего возраста, настоящая красавица с тёмными волосами и яркими зелёными глазами, вторая – младше Камбизы, лет, наверное, десяти, угловатая и подвижная, как жеребёнок.

Сама Парвин была возраста моей матери, лицо сухое, бледное, с высокими скулами; движения медленные, как у женщины, которая знает: спешить ей ни к чему. На ней было платье цвета сухой розы, никаких украшений, кроме жемчужной нити на шее.

– Медара из рода Дар, – сказала она так, будто прочла это на табличке. Голос у неё был ровный, без приветливости, но и без холода. – Добро пожаловать. Мой муж и повелитель приказал принять тебя как следует, и я исполняю его волю.

– Благодарю, дорожайшая госпожа.

– Это Амита, – указала Парвин на красавицу слева от себя. – Она покажет тебе всё здесь. А это моя младшая, Алия.

Я вежливо склонила голову.

– Ты должна знать некоторые правила женской половины, – продолжила Парвин. – Здесь есть своя столовая, ужины – в общей зале, по зову. Ты должна возвращаться до крика золотого петуха, – женщина указала тонким длинным пальцем в сторону двора. – Мужчины на женскую половину не допускаются. Всё понятно? – спросила она таким тоном, будто отрицательный ответ не предполагался.

– Золотого петуха? – недоуменно повторила я.

– Магический предмет, – ответила Парвин так, будто эти самые предметы встречались на каждом шагу и успели ей порядком надоесть. – Амита, покажет. – При этих словах лицо девушки чуть дёрнулось, но почти сразу она приветливо улыбнулась и кивнула мне.

Амита поднялась со своего места – движение вышло текучим, будто шёлк струился по изгибам тела. Улыбка девушки была безупречной – ровной, тёплой, приветливой.

– Пойдём, – сказала она, и голос её звучал мягко, почти ласково. – Я покажу тебе женскую половину, здесь легко заблудиться.

Мы вышли в коридор, и младшая девочка Алия проводила нас любопытным взглядом. Стены были украшены росписью: сцены охоты, пиров, танцев – в углах и нишах стояли кадки с розами и статуи. Амита шла чуть впереди, и я видела, как ткань её платья, тонкого, почти прозрачного на свету, облегает фигуру. Девушка надела костюм из зелёного шёлка, который подчёркивал цвет её глаз, но вырез был глубже, чем позволяли приличия. Только платье и лёгкая накидка поверх него из той же тонкой струящейся ткани, никаких шельвар, никакого плотного кабо.

В оазисе женщины ходят закутанные, как мешки с мукой, а здесь, во дворце, похоже, другие правила.

– Это восточное крыло, – говорила Амита, ведя меня мимо закрытых дверей. – Здесь живут жёны и наложницы. Западное – для дочерей и гостей. Твои покои, кстати, в западном, ближе к саду.

– Ближе к саду – это хорошо, – отозвалась я.

– Да, – Амита обернулась через плечо и улыбнулась. – Ты, я слышала, любишь растения. Говорят, ты остановила пустыню в каком-то оазисе на краю земли.

– Не на краю, – поправила я. – Лишь немногим ближе к границе Параксура.

– Какая разница, – она махнула рукой. – Всё, что за Сагирадом, для нас – край земли. – Она рассмеялась, легко и звонко. Но я так и не поняла, была ли это шутка. – А вот здесь, – Амита остановилась у одного из проёмов, ведущих во внутренний дворик, – золотой петух.

Мы вышли в сад, где на каменном постаменте за невысокой узорчатой оградой сидела металлическая птица. Изящная, с длинным хвостом, раскрытым веером, с тонкой шеей и маленькой головкой, увенчанной хохолком из трёх перьев. Её глаза были выполнены из крупных рубинов, оперение на хвосте и сложенных крыльях украшали тонкие перламутровые и бирюзовые вставки и на хохолке сияло несколько маленьких камней.

Птица была прекрасна – и совершенно не походила на петуха.

– Это... петух? – спросила я, не скрывая удивления.

Амита усмехнулась.

– Нет. Это золотая птица. Её создал великий мастер-кузнец и магуш[ii]. Он поймал легендарную деву-духа Пери[iii], рождённую из чистого света, заключил её в золотую оболочку и заставил петь для царя.

– И она пела?

– Когда-то, – Амита пожала плечами. – Говорят, её пение исцеляло душевные раны и могло прогнать злых духов. Но это было давно, – Амита загадочно улыбнулась. – Теперь она только кричит, дважды в день: на рассвете и на закате. Потому и петух.

Я подошла ближе, разглядывая изящный узор на металлическом теле.

– Ты должна возвращаться в свою комнату до вечернего крика петуха, – продолжила Амита, – если только тебя не вызвал кшатра-ван.

Я кивнула, и мы пошли дальше. Коридор привёл нас в небольшую галерею с окнами, выходящими во внутренний двор. Фонтан, не такой большой, как во внешнем саду, но изящный, с мозаикой на дне. Вокруг него на каменных скамьях, укрытых коврами и подушками, сидели женщины. Все молодые, красивые, в ярких платьях, они разговаривали, смеялись и плели венки из цветов. При нашем появлении некоторые подняли головы, посмотрели на меня, оценивающе и быстро, и вернулись к своим занятиям.

– Это зимний сад, – Амита обвела рукой дворик с апельсиновыми деревьями. – А вот здесь, – она приоткрыла дверь, за которой лежал зал со свитками и табличками, уложенными в длинные стеллажи с ячейками, – библиотека. Отец запрещает нам ходить туда, но запрещает мягко. Идём, я покажу тебе столовую.

Столовая оказалась просторным залом на первом этаже западного крыла. Длинные низкие столы, диванчики и подушки – почти как дома. Вдоль столов сновали слуги с подносами.

– На завтрак приходить сюда?

– В большую столовую, – ответила Амита не задумываясь. – Иди через галерею с розами, потом налево, за фонтан с бронзовыми рыбами. Приходи пораньше, к первому зову, посадим тебя рядом с нами.

– Благодарю, – сказала я.

[i] Акинак – короткий, 35-50 см, обоюдоострый прямой меч или длинный кинжал, бывший в ходу в Древней Персии. Идеальное оружие для ближнего пешего боя.

[ii] Магуш - маг

[iii] Дева-дух Пери – фантастическое существо из мифологии древних персов и других тюркоязычных народов (узбеков, азербайджанцев, турок, татар и других). Дух в облике прекрасной девушки с крыльями. Согласно некоторым источникам, её песни могли исцелять, по другим – отгонять злых духов и защищать избранных людей.

Глава 3

Я встала до рассвета и оделась к первому зову. Галереи ещё спали, тихие, с тёмными окнами. Я шла по ним, считая повороты: дворик с розами, налево, фонтан с бронзовыми рыбами. Дальше запах – тёплый хлеб, жареный лук, козий сыр и мясо – он вёл меня вернее любых указаний, как верблюжье чутьё ведёт караван к воде.

Я толкнула двери и вошла в залу.

Первым, что я увидела, были не стол и не еда – десятка два мужских лиц, повернувшихся в мою сторону. В зале за низкими столами сидели вельможи, сановники, военные и прочие чины – десятки мужчин и ни одной женщины.

– Высоко ценимая госпожа? – раздался голос сбоку. Слуга, молодой, с удивлёнными и испуганными глазами. – Вы что-то хотели?

– Завтрак, – сказала я. – Где я могу сесть?

– Но... госпожа... завтрак для женщин накрывают в гареме. Здесь только для мужчин.

Я застыла. Внутри что-то оборвалось, тихо, почти незаметно, но больно. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.

Откуда-то из середины зала поднялся Дорэс и быстрым шагом пошёл ко мне. Его лицо было тёмным, как туча. Он взял меня под локоть – вежливо, но твёрдо, как берут за руку ребёнка, которого нужно вывести из комнаты, пока гости не заметили слёз.

– Что ты здесь делаешь? – прошипел он, когда мы вышли за дверь. – Ты с ума сошла?

– Мне сказали, что завтрак...

– Кто сказал? – перебил он. – Кто тебе это сказал?

– Амита, дочь кшатра-вана. Она вчера показывала мне...

– Амита, – повторил Дорэс, и в его голосе было столько яда, что я почти почувствовала его вкус на кончике языка. – Дочь кшатра-вана. И ты поверила ей?

– Почему я не должна была верить?

– Потому что ты не в оазисе! – он почти закричал, но сдержался, оглядываясь по сторонам. – Здесь каждый говорит одно, а делает другое. Каждый улыбается, а за спиной держит нож. Ты думаешь, она тебе подруга? Она тебя проверяла – и ты провалилась.

Я вырвала локоть из его хватки.

– Я не знала.

– Ты должна была знать! – он снова понизил голос, но глаза его горели. – А теперь подумай, что будут говорить о нас уже к обеду? Что род Дар выставляет дочь на обозрение, как кобылицу на ярмарке. Что мы приехали устраивать свадьбу – зачем ещё незамужняя девушка высокого рода приходит туда, где полно мужчин, и только их?

Я молчала, слова застревали в моём горле. Брат был прав во всём – и это самое худшее.

– Иди в гарем, – сказал Дорэс, отворачиваясь. – И больше не выходи оттуда без моего разрешения.

Он ушёл, а я осталась в коридоре одна, глядя на бронзовых рыб в фонтане. Они лежали, открыв пасти, и вода стекала из них, и ни одна не смотрела на меня. Слуги проходили мимо. Я чувствовала себя маленькой и пустой, как сухой колодец.

После завтрака – я ела одна в столовой на женской половине, потому что все остальные девушки уже закончили, – я попыталась выйти в город. Но и этого сделать не смогла. Евнух у выхода не запрещал прямо: он просто пятился, разводил руками и твердил, что высоко ценимой госпоже нельзя без сопровождения, что это не его приказ, так принято и так было всегда. От этого «всегда» у меня сводило зубы: в оазисе я ходила куда хотела, и никто не считал, что честь рода пострадает от того, что его дочь пользуется собственными ногами.

Дорэса я не нашла. Слуга у входа на мужскую половину – куда мне тоже вход был запрещён – сказал, что мой брат уехал с господином Шолером и, когда вернётся, неизвестно.

Я пошла в свои покои и села у окна. Внутренний дворик тонул в зелени, с улицы доносились звуки музыки, чужие разговоры и смех. Отсюда всё выглядело мирно, а я чувствовала себя зверем, запертым в клетке.

Семя на моей шее было тёплым, но я почти не чувствовала его. Я думала о Кираде, о Банаф и Ардашире, о своих полях, джузгуне и ямках с соломой. О дивах, которые ждали меня у старого колодца, и о доме, где меня никто не любил, но я хотя бы знала, кто я.

Здесь я не знала ничего.

Я просидела так довольно долго. Никто не пришёл, не поинтересовался, где я и что со мной. Я была гостьей, о которой все забыли. И тогда я решила, что нет никакого смысла оставаться в комнате, добровольно принимая своё заключение.

Я вышла наружу и обошла всю женскую половину, изучая её, как изучают территорию противника: коридоры, выходы, потайные уголки. Я нашла дверь, ведущую на крышу, – запертую. Окно в конце галереи смотрело на город, и я долго стояла у него, разглядывая крыши домов, рынок, дым над ремесленными кварталами, широкие белые террасы храмов. Город дышал и жил там, внизу, без меня. Он даже не знал, что я есть.

Вечером Нахид, служанка, приставленная ко мне, позвала меня на ужин в общую залу. Я надела лучшее платье из тех, что нашла у себя – зелёное, с золотой вышивкой. Нахид распустила мне косы, расчесала волосы и убрала их назад, под лёгкий сетчатый платок. Я надела серьги Мельперы и посмотрела на себя в полированную бронзу зеркала – незнакомая девушка с усталыми глазами и плотно сжатыми губами.

– Госпожа выглядит, как положено, – сказала служанка, отступая на шаг и прищуриваясь. – Только лицо бы помягче.

Я не спросила, что это значит. Наверное, хорошо, что не стала.

Нахид проводила меня до дверей общего зала и здесь передала другому слуге. А уже он довёл меня до места и усадил на низкую скамью, застеленную ковром.

Утром я не успела оценить размеры и убранство зала, а он был огромным. Белые колонны, увенчанные золотыми головами быков, прекрасные мозаичные картины на стенах, лампы, от которых рябило в глазах, и сотни людей за длинными столами. Дворцовые вельможи в кабо всех цветов, какие только сумели придумать красильщики; военные в кожаных поясах с оружием; старшие жёны и самые знатные гости на возвышении за дальним столом; жрецы – их я узнала по бритым головам и по тому, что все уступали им дорогу, как уступают плачущему ребёнку: не из любви, а чтобы не иметь хлопот.

Кшатра-ван сидел в глубине залы, на возвышении, под балдахином и за отдельным столиком. Я видела только его силуэт, тёмный и неподвижный: слишком далеко, чтобы разглядеть больше.

Меня посадили в середине залы – не слишком близко, но и не далеко. Напротив, чуть ближе к правителю, сидел Дорэс со своим вельможным другом.

Первые блюда принесли быстро, я успела разглядеть жареного молодого козлёнка с шафраном, рыбу под гранатовым соусом и что-то ещё, названия чего не знала. И тут ко мне через столы и снующих людей прошёл Ашаван Ошаг. Толпа перед ним расступалась.

– Высоко ценимая госпожа Медара, – сказал он мне, чуть склонив голову в поклоне, – пойдёмте, я вас представлю.

– Сейчас? – изумилась я. В тех немногих домах, где я ужинала раньше, принято было сначала есть, а потом уже говорить.

– Конечно. Сейчас кшатра-ван готов принять вас, а через шаг коня[i] он будет принимать уже кого-то другого.

Я не слишком изящно выбралась со своей скамьи, стараясь не задеть локтями соседей. Ашаван взял меня под руку и повёл через толпу прямо к помосту кшатра-вана.

Астиар не встал. Его глаза с глубоким, почти отстранённым вниманием следили за тем, как мы подходим. Он оказался ниже, чем я воображала, и шире в кости, с бородой, тщательно завитой локонами, как у статуй царей и ламассу. На правителе был белый кабо, и цвет его сиял так ярко, что рядом с ним белизна мраморных стен желтела, как бельё после стирки в речной воде.

Ашаван глубоко поклонился – я последовала его примеру – и заговорил, не разгибая спины:

– О великий хранитель области и защитник царства, позволь представить тебе деву, о которой я говорил. Медара из рода Дар.

Сказав это, Ашаван замер. Я тоже не двигалась и даже не решилась взглянуть на правителя.

– Твой отец держит оазис на границе с пустыней, южнее тракта, – наконец сказал кшатра-ван.

– Да, мой господин, – я чуть приподнялась, чтобы не говорить в пол.

– Хорошо, – протянул Астиар, а после чуть кивнул своему советнику и махнул рукой, отпуская нас.

Кшатра-ван повернулся к человеку по левую руку от себя, как будто мы уже ушли. А я стояла ещё мгновение, пока Ашаван не взял меня мягко за локоть и не повёл назад.

Перед помостом была свободная зона, столы начинались чуть дальше, да и люди сюда не заходили – здесь я увидела жреца. Он стоял на границе пустого пространства, словно встречая нас, с лицом равнодушным и спокойным, какое бывает у людей, привыкших держать в своих руках нити чужих судеб.

До этого мгновения мешочек на моей шее жил своей жизнью, его пульс бился почти вровень с моим – тёплый, близкий, едва заметный, как вода в колодце под слоем тишины. А потом, когда я приблизилась к жрецу, семя оборвало свой пульс.

Оно не просто остановилось – оно сжалось. Я почувствовала это чётко и физически: косточка внутри мешочка стала холодной и тяжёлой, как камень, она вжалась в мою грудь, вдавилась в кожу так, словно хотело пройти насквозь и спрятаться между рёбер.

Я едва не остановилась. Ашаван вёл меня под руку, и я послушно переставляла ноги, улыбаясь пустоте перед собой и ни на что не глядя.

Я уже видела жрецов и даже проходила рядом. Почему семя отреагировало на этого? Я постаралась запомнить: он был в одеждах, которые стоили, наверное, как годовой доход моего отца. Белая ткань, золото по вороту, и на груди вышитое знамя храма – дерево с семью ветвями, и каждая ветвь – из золотой канители. Лицо гладкое, почти молодое, если не смотреть в глаза, а я не могла не смотреть, потому что он уже глядел в мои и его взгляд завораживал, гипнотизировал. Я чувствовала себя маленькой птичкой, замершей перед змеёй.

Мы прошли мимо. Семя лежало мёртвым, холодным комом и не шевелилось.

– Ну вот, дело сделано, – довольно сказал Ашаван, усаживая меня обратно на моё место.

– Но… – я пыталась собрать в кучу разбегающиеся мысли, – кшатра-ван ничего не сказал.

– Он сказал «хорошо» – и это очень много, – возразил советник, потирая руки. – Поверь мне, девочка, я знаю его двадцать лет. Он не говорит с теми, кто ничего не стоит. Ты – стоишь. Осталось лишь доказать это делом.

Он отодвинулся, ещё раз улыбнулся и растворился среди столов, оставив после себя запах благовоний, которыми при дворе пропитывали одежды.

Под платьем, на груди, семя было по-прежнему холодным и неподвижным, как засохший плод, повисший на ветке умершего дерева.

Ещё дважды за вечер я оглядывалась и ловила на себе взгляд того жреца. Он не следил за мной – так не следят, – он просто не забывал меня, и в этом было что-то гораздо более пугающее.

[i] Шаг коня - время, за которое верховой конь проходил определенное стандартное расстояние, около 1-2 минут.