О падении Эона

I — На перекрёстке дней, где нет следов, нежданно встретились два одиноких слова.

"Эоны — могущественные духовные существа, каждый из которых возглавляет свой путь, что берёт своё начало из полноты эона — эфира, что появился из энергии первоначального — Луна или же Постоянства. Эон рождается из "нужды" будь то жизнь, защита, радость или освоение и не имеет материальной формы. Лишь возжелав "стать", он может приобрести облик, в процессе приблизившись к человеку и познав "конечность" бытия — смерть. Однако эоны являются промежуточной стадией между "человеком" и "единым" — высшим источником всего сущего, и не могут "быть человеком", только приблизиться к его понимаю. В процессе жизни эон может делиться своим эфиром. Люди, получившие больше всего эфира, становятся эманаторами. Процесс эманации схож с растворением чернил в воде: концентрированная капля падает в стакан с водой, постепенно растворяясь, создавая узоры причудливой формы и разной интенсивности. Приблизившись к человеку эон способен к высшему дару — любви, и низшему для единого — чувство. Когда эон любит, нарушается баланс...

...и в этот миг вселенная трескается по швам."

Звонкий, чёткий цокот каблуков эхом разносится по безграничному пространству без стен и потолков, затихая и растворяясь в пустоте, словно и не существуя вовсе. Бескрайнее небо усыпано миллионами звёзд, каждая из которых — своя вселенная с миллиардами звёзд и вселенных внутри. Бесконечная комната — творение самой Энигматы, наполненная витиеватыми, извивающимися лестницами, по которым неспешно ступает незваный гость в окружении аморфных медуз. На его лице каменное спокойствие, а в руках сияет серп с эмблемой двух колосков пшеницы. Его не беспокоит, сколько вышагивают по нескончаемым лестницам ноги, сколько ступеней было пройдено до и сколько останется пройти после. Он знает — Энигмату можно одолеть настойчивостью: Мифус не терпит чужаков в собственных покоях, но и прогнать просто так у неё не получится. Лестницы вертятся, меняя своё положение в пространстве, а под ними зияет чёрная, как само небытие, дыра. Упасть туда — страшнее смерти. Она не попросту убьёт тебя — сотрёт из истории имя, превратит тело в тонкую эластичную нить и рассеет по космическому пространству, достигая точки отрицательного отсчёта.

И он это знает.

Но ни тени страха — лишь холодное спокойствие на лице: зачем бояться того, кто не встретит своего начала?

Гость безмятежно садится на одну из ступеней и, опираясь локтем о колено, наблюдает за попытками Мифус изгнать его из своих владений. Время здесь не существует: всё лишено начала и не имеет конца. Он мог бы провести здесь вечность, смеясь в ответ на вызовы Энигматы детским, невинным смехом. Но нет, Мифус оказывается менее терпелива, чем незваный гость того ожидает. Пространство прекращает своё вращение, лестницы складываются в единый пласт, образуя полупрозрачный пол, под которым простилаются океаны и бурлит жизнь, а над головой светятся и летают скопления из медуз. В центре возникает высокая и статная фигура женщины, окружённая такими же звёздными медузами и левитирующими лестницами. От неё исходит слабое золотое свечение: словно её бессмертное тело всё покрыто чистейшим золотом, лишь глаза остаются закрыты. Неужели в этот раз без замудреных головоломок?

— Здесь каждый миг пропитан тайной, каждое слово — загадка. Разве не знают, что нарушать тишину моего мира — значит вторгаться в саму глубину неизведанного? — низкий и ровный голос Мифус разрезает пространство. — Ты, кто переступил мой порог… Она, не открывая рта, говорит словами вселенной и глаголет устами истины. И уже знает, кто захотел покорить загадки и достичь истины.

Он отвечает с насмешкой, его голос искрится радостью и дерзостью, резко контрастирующей с непоколебимой серьёзностью Мифус:

— Ты как всегда заперлась в своих катакомбах и света белого не видишь. От одиночества, похоже, начала светиться! Ах! Воистину "прекрасное" свечение, — со стороны он похож на обычного человека, бросившего вызов богу — ничтожный и слабый. — Хоть раз за последнюю тысячу лет вышла бы в люди.

Юноша без тени страха делает шаг навстречу Энигмате, активно жестикулирует, изучая взглядом комнату вокруг: звёзды складываются в головоломку, вплетаясь в таинственные узоры; лестницы сворачиваются в мерцающий шар, продолжая вращаться внутри; дыра под ногами поглощает саму себя и рождает новое пространство. Недовольная наглостью гостя, Мифус проводит рукой — золотое свечение мгновенно усиливается, образуя клетку из тонких, сверкающих прутьев вокруг незваного гостя.

— Воу! — он отходит на пару шагов, чуть не встретившись до этого лицом в острыми штырями. — И так ты встречаешь старых друзей?

— Мы не были никогда таковыми, — отрезает, будто возводя между ними непробиваемую стену.

— Обижаешь! — юноша строит обиженное выражение лица да дает губы. — Кому, кроме как мне, не лень разгадывать твои никому ненужные загадки? — Золотое свечение резко гаснет, прутья с громким металлическим звоном одно за другим рушатся на пол, разрезанные точно пополам, а высокая стена падает под давлением чужеродной энергии. Гость перешагивает через мусор и вновь начинает приближаться к Мифус. Та стоит твёрдо: ровная осанка, приподнятый подбородок, расправленные плечи — если во всей вселенной слово "величие" имело материальную оболочку, то Энигмата стала бы её полным воплощением. Она поднимает голову вверх с предельной точностью, когда он останавливается чересчур близко.

— Ты не нашёл ответов на свои вопросы, — говорит она тихо, — и пришёл к той, что вопрошает.

— Если в твоём рукаве есть вопросы, то на каждый из них знаешь ответы, — он обходит Мифус со всех сторон, пальцами проводит по острому плечу, скользит вдоль обнажённой ключицы и приближается к ярёмной впадине.

— В моём мире ответы — ключи, а не двери.

— Мне это неинтересно.

Энигмата хмурится.

— Знание истины удовлетворит твоё любопытство?

— Тебя это не должно беспокоить, — на самых кончиках пальцев обжигающим оранжевым светом скапливается эфир.

Мифус молчит. От неё больше не исходит светящейся золотом ауры, а её тело не наполняется божественной энергией.

— Просто. Отгадай. Загадку.

Но она не отвечает, взгляд её устремлён в пустоту — безжизненный и глухой.

Цепкие пальцы смыкаются на шее. И прежде, чем раствориться в небытие, низкий голос шепчет.

— Бежал я за светом дня. Сохранял мир сей и смеялся. В стремленьях удержать покой потерял я самого себя. Кто я теперь — вопрошаю я тебя. Что ищу в сердце, упиваясь тишиной? Что найти мне в темноте, погружаясь в пустоту?

Он вздрагивает.

Лезвие серпа сверкает в ослепляющем свете огненного эфира, отражая чёрные глаза Мифус.

В нём она чувствует порастрескавшееся лицо. Не его лицо.

Россыпь длинных светлых волос небрежно спадают на плечи и лицо, а в зелёных глазах читается страх, перемешанный с гневом.

— Ты исчерпал свои силы, - одними губами шепчет.

Табор мурашек пробегает по спине. Рука сильнее сжимает рукоять серпа.

— Скажи...

Он сглатывает. Голос дрожит.

— ...Ответь!

Энигмата рвано вздыхает. Остриё вонзается в печать под ярёмной впадиной.

— Аха.. - в унисон хохочут голоса, разрезая позолоченную тишину.

***

— Аха!

Келус подскакивает на кровати и крепко сжимает в руке простынь — словно это был спасательный круг на его тонущем корабле. Пот струился ручьями по лбу, сердце бешено колотилось, а перед глазами всё расплывалось, отказываясь сфокусироваться. Он в панике осматривает комнату — всё кажется нереальным, искусственным, сотканным из сна и морока. Тени извивались и плыли неестественными волнами, собираясь в ужасающую пасть с острыми, как лезвия, зубами — они хотят съесть Келуса. Разорвать на лоскуты, с особой жестокостью раздирать мышцы и растирать кости в мелкую крошку. Множество теней сливаются в одно целое, и лишь одна из них остаётся наблюдать из угла, недобро щурясь и сверкая разноцветными огнями вместо глаз. Келус прижимается к стене, глаза бегают в поисках спасения. Страх сковал по рукам и ногам, а закричать — кажется невозможным. Он судорожно пытается вобрать в рот воздуха, но больше похож на задыхающуюся на берегу рыбу. Образ женщины из сна с серпом в груди являет себя в жизнь — созданная материей и тенями, она сверлит Келуса своим безжизненным взглядом, а тонкие, когтистые лапы тянулись к нему словно омерзительная смерть. Юноша с замершим сердцем смотрит в её пустые глазницы, из которых на него в ответ словно смотрит сама вселенная.

— На... — голос Мифус хриплый и скрипучий, будто старая ржавая дверь. Каждое слово давалось ей с болезненным усилием, выходили лишь обрывочные слоги, которые всё никак не складывались в единое слово. Энигмата горбилась, её образ всё больше напоминал злую старуху из кошмаров, а не прекрасное божество загадок и тайн, каким она была во сне.

— К..к... — одними губами говорит она и тонким пальцем указывает на левую руку. Келус в панике смотрит на раскрытую ладонь — родимое пятно. Такое же, как и у его сиблинга Стэллы.

Тень, ранее обособленно стоявшая в углу, вмиг оказывается подле образа Мифус. Она не успевает понять, как оранжевый свет разрезает её горло, и Энигмата падает тёмным потоком на кровать около ног Келуса. Неразборчивые тени формируют руки, но тут же рассыпаются в пепел. Она продолжает тянуться к нему как к спасительной соломинке, желая донести хотя бы часть того, что не могла озвучить раньше. В самой глубине чернейших глаз, коих можно представить, загорается золотой блеск, а голос, слышимый противным скрежетом, тихо пропевает:

— Лишь разрушение хранит в себе ключ к нужной двери...

И растворяется в ночи с тихим предсмертным воплем.

Келус неровно дышит, прижимая к себе левую руку. Он заставляет себя поднять взгляд на оставшуюся тень, которая "убила" Мифус - перед ним стоит высокий силуэт с разноцветными глазами, в которых читается недоверие и вселенская печаль. Тень не тянется, не угрожающе нависает над ним, а попросту стоит и смотрит.

— К-кто...ты.. — выдавливает из себя Келус, но, как и ожидалось, ответа не получает. Тень молчаливо взирает на юношу, склоняет голову на бок и...плачет? Маска грусти накладывается на теневое лицо. Слёзы катятся из разноцветных глаз и разбиваются об пол. Первобытный страх постепенно уступал место глубокой и немой тоске. Грусть камнем упала на грудь: сердце защемило от боли, а внутри словно бы разрасталась чёрная дыра, поглощающая все остальные существующие чувства. Рука Келуса безвольно повисает вдоль тела: он никогда прежде не ощущал себя настолько пустым и брошенным. Настолько одиноким и потерянным. Настолько ему казалось всё...бессмысленным...

Тень подплывает к его ногам, но теперь он совсем не боится — от незнакомца исходит мягкое тепло. Тени пушистым покрывалом стелются вокруг Келуса, нежно обволакивая левую руку. Силуэт ведёт себя словно любящая мама, пришедшая к испуганному из-за ночных кошмаров ребёнку: он невесом гладит юношу по щеке своей теневой рукой и улыбается сквозь льющиеся слёзы.

На миг Келусу кажется, что знает его: знает эти глаза, знает эти слёзы, знает эти ласковые прикосновения. Знает того, кто всегда был рядом. Но имя ускользает из памяти, подобно песок утекает сквозь пальцы, и его невозможно поймать.

Губы дрожат — на них остаётся привкус сырости и вязкой печали. И он не может молвить ни слова, сколько бы не хотел. Тень медленно отступает и растворяется в темноте, точно так же, как приближающийся скрип половиц становился всё громче. Вдруг дверь с грохотом распахнулась и чуть не слетела с петель — Стэлла ворвалась в комнату и крепко прижала брата к себе. Келус смотрел в пустой коридор — туда, куда исчез силуэт. Он осторожно коснулся кончиками пальцев собственных губ, и сердце будто замерло, когда услышал тихий голос сестры:

— Мне приснилось, что ты умер...

***

— А потом тебя забрала с собой тень женщины, — с горящими глазами и жестами рассказывала Стэлла о своём сне: как она не могла пробиться в комнату брата, как не смогла остановить ту тень, как Келуса поглотила темнота, и как над его бездыханным телом плакал неизвестный юноша. Когда же Келус спросил о том, как же выглядел тот незнакомец, все подробности вылетели из головы Стэллы, будто того парня и не было в том сне вовсе. Она запомнила каждую подробность, однако проснувшись поняла, что не помнит ничего, кроме смерти брата и той странной женщины. В конец концов она усомнилась в том, что в комнате вместе с Келусом был какой-то юноша и плакал ли он вообще.

Видение Келуса накладывалось на сон Стэллы: женщина из теней, плачущий парень, но самое ироничное, что брат так же стал сомневаться в правдивости увиденного. Да, конечно, он помнил все чувства, что испытал в моменте, но могли ли это быть что-то вроде сонного паралича или обычного кошмара? Говорят же, что сиблингам свойственная тонкая связь, потому они иногда могут видеть дополняющие друг друга сны.

В детстве они почти так же видели одинаковые картинки во снах, а после сравнивали их, ища сакральный смысл в увиденном, однако разве подобные забавы - не просто совпадения? Стэлла и Келус всегда знали, когда одному из них нужна помощь и обосновывали всё это хорошо развитой интуицией. Так стоит ли переживать о произошедшем, если то — не более чем дурной сон?

Придя к выводу, что им обоим попросту привиделось одно и то же, Келус решил, что будет лишним заставлять сестру переживать ещё больше и не рассказал о том, как его спас тот самый таинственный силуэт.

— Эоны шалят, — успокаивала себя Стэлла, допивая чай из чашки. — Не беспокойся, Акивили защитит от бед.

— Есть ли эонам дело до нас? — спокойная полуулыбка засияла на его лице, и юноша продолжил листать ленту новостного канала. За последнюю неделю в городе произошло три террористических акта, организованных таинственной группировкой "P"*. Людей по несколько часов держали в заложниках, а Р отказывались идти на контакт с Хором**. На протяжении долгого времени Хор предпринимал всё, чтобы ни один из мирных жителей не пострадал, однако неизвестные наотрез отказывались выходить на переговоры, требуя, чтобы к ним явился Эон Порядка — Эна для личной встречи. Условия оставались неизвестны. Хор не успел связаться напрямую с террористической группировкой — как только удалось проникнуть в здание, сотрудники Хора обнаружили всех членов "Р" с выпотрошенными кишками и изуродованными лицами - настолько, что невозможно было установить личности — но самое странным оказалось то, что на каждом трупе в разных местах присутствовал вырезанный острым предметом символ шестиконечной звезды. Для чего и как — никому неизвестно, однако все мирные остались не тронуты — лишь находились в подобие транса, из которого вышли только спустя несколько часов, совершенно не помня ничего, что происходило внутри. Подробностей никаких нет: кто эти "Р", каковы их цели, кто убил всех террористом. Расследования продолжаются, однако на данный момент информации очень мало, чтобы делать какие-либо выводы.

— Посмотри, — Келус протянул сестре телефон со статьёй. Она приняла устройство без вопросов и внимательно вчитывалась, а он молча ждал. Несмотря на привычную эмоциональность Стэллы, лицо её было спокойно, а очередной не смешной анекдот из паблика "Анекдоты категории Б". Келус заглянул в телефон, чтобы быть точно уверенным, что открыл нужную статью - всё было верно - и вновь обратил внимание на сестру, что спокойно изучала предоставленный материал.

— Ты думаешь, что мой сон и Клипот могут быть связаны? — Стэлла вернула телефон брату, после чего встала и принялась мыть свою кружку.

— Что? — его аж покосил от неожиданности. — Нет. Меня беспокоит, что на нас могут напасть. Огромное скопление людей — намного больше, чем в тех местах, где раньше происходили террористические акты.

— Мне кажется, ты зря переживаешь. Если бы наши жизни оказались под угрозами, то директор бы отменил церемонию, — она поставила кружку на верхнюю полку — ко всем остальным кружкам — вытерла руки и продолжила: — Скорее всего нас будет оберегать Хор.

— А то, что Хор ничего не мог сделать до этого? — Келус подошёл к окну и посмотрел вниз — на улице не было ни души, несмотря на довольно оживлённость района. Он молчал несколько секунд, обдумывая всё происходящее. Тревога маячила на задворках сознания: что, если действительно её сон и Р как-то связанны между собой? Если та женщина могла быть частью Пи и она хотела его убить, то вполне логично, что им не стоит приходить на церемонию и подвергать свои жизни опасностям. И меньше всего Келус переживал за себя, больше — за Стэллу. Да, она физически сильна и может защитить себя, однако что делать, когда твой противник - вооружённый до зубов террорист?

— Келус... — девушка подошла к брату и накрыла его руку своей. — Всё будет хорошо.

Он заглянул в янтарные глаза, взгляд которых источал тепло и поддержку. И ему почему-то хотелось ей верить.

***

— Стэлла, может всё же вернёмся домой? — в итоге девушке пришлось буквально волочить брата по пыльным улочкам и усаживать его в машину, чтобы они могли доехать до своего университета, попутно прощаясь с Химеко и Вельтом и отдирая брата от дверного косяка вместе с этим самым косяком в руках да буквально запихивая его в машину, ибо в своей панике он выглядел как сбежавший из психушки.

— Не позорь нас! — прошипела она, хватая Келуса за руку. — Видишь, все спокойно, — Девушка машет рукой, указывая на толпу первокурсников, пытаясь убедить обеспокоенного брата, что повода для опасений нет. Она даже подошла к незнакомому хористу, чтобы тот мог доказать, что не о чем переживать. — Вот! Видишь, тут много служителей из Хора, которые в случае чего защитят нас. Добрый день, господи..- но сколько бы Стэлла ни пыталась привлечь внимание хориста, тот будто загипнотизированный, уставился в одну точку и не реагировал ни на слова, ни на жесты. Посчитав его поведение подозрительным, сиблинги отошли к центру толпы в попытках заговорить с кем-то ещё.

— Прошу прощения...Простите, Вы не знаете? — девушка пробиралась сквозь людей, чтобы хоть у кого-то узнать, где же находится их поток, но студенты будто и не замечали сиблингов в своих рядах, продолжая обсуждать что-то своё. — Я что, со стенкой разговариваю? — сердито нахмурилась она и дернула брата за рукав. — А ты зачем здесь нужен? Для эстетического удовольствия?

Келус, словно вышедший из транса, огляделся по сторонам.

— Может, мы слишком серые?

— О, да, а весь мир живёт в психоделе, — саркастично пожала плечами Стэлла, задумавшись, что предпринять дальше.

— Аки, быстрее беги, а то мы опоздаем! — до её ушей доносится звонкий высокий голос, звучащий где-то очень далеко, но из-за своей громкости кажущийся очень близко. Она оборачивается, чтобы посмотреть, кто же там такой громкий, как мимо проносятся двое парней — повыше и пониже — один из которых смеётся ну самым идиотским смехом, какой только может существовать во всём мире, а второй извиняется перед каждым, кого задел его непутёвый друг.

— Простите, извините, ой.. — он крепко сжимает руку высокого рыжего товарища, а свободной ладонью придерживает на голове фуражку. Тот, что пониже, врезается в Стэллу на полном ходу, а повыше пробегает мимо. — Ой, девушка, простите меня, я не хотел. — Седой юноша поправляет головной убор и осматривает Стэллу на предмет повреждений и, с облегчением обнаруживает, что с ней всё в порядке.

— Эй, смотри, куда бежишь, идиот! — она разворачивается в том направлении, куда стремительно двигался высокий товарищ и уже планировала бежать следом, чтобы проучить его, однако того и след просты. — А..э.. А где он? — Стэлла в недоумении смотрит на седого незнакомца, тот пожимает плечами. С удивлением девушка обнаруживает, что и Келуса рядом тоже нет.

— Что!? Ну и где он? — градус раздражения нарастал с каждой секундой. Мало того, что толкнувшись её болван скрылся где-то в этой беспросветной толпе, так ещё и непутёвый брат пропал в самый неподходящий момент. Она хлопнула себя по лицу, совершенно позабыв, что рядом стоял единственный человек, заговоривший с ней на этой несчастной церемонии.

— Прошу прощения, Вам нужна помощь? — услышала та спокойный голос.

— ДА! — Стэлла размахивала руками и хваталась за волосы в попытках осознать происходящее. — Меня игнорируют абсолютно все в этом месте! Мой брат куда-то ушёл в такой неподходящий момент! Я уверена, что это Ваш дружок увёл его! Ну что за дебилы учатся в этом месте, — незнакомец слушал её молча, не перебивая, с ровным выражением лица и абсолютным спокойствием в глазах. Должно быть, этот человек принял тонну успокоительных, прежде чем прийти сюда и вести себя так, будто ничего странного не происходит.

— Оу, если Вашего друга увёл А..Уилл, то Вам не о чем переживать, он в безопасности, — юноша тепло улыбнулся, даже несмотря на открытые оскорбления в свой адрес.

— Безопасности!? - Стэлла хватает его за воротник и встряхивает. — Почему здесь должно быть опасно!?

— Вы не слышали о Р? - он вскидывает бровью и смотрит на неё, как на сумасшедшую, которая не знает, что скопление огромного количества людей со стопроцентной вероятностью привлечёт Р.

Внутри Стэллы всё опустилось. Она ослабила хватку и взглянула вокруг в панике. Где же Келус?

— Тогда... — она в непонимании смотрит на незнакомца. — Почему Вы здесь?

— О-о-о... — звонкий голос раздаётся над самым ухом. Девушка дёргается и замахивается, чтобы ударить шутника, но тот перехватывает летящий в свою сторону кулак. Улыбка только сильнее растягивается до самых ушей. — Дамочка, попрошу, без кулаков. Девушек бить нельзя, особенно повёрнутых, глядишь, подхвачу чего, — высокий отпускает её руку и хватает за шиворот низкого. — Ты чего еле плетёшься? Мы так опоздаем.

Седой юноша бросает беглый взгляд на Стэллу и говорит чуть тише:

— Она не под *смехом.*

— Не-ет? — Высокий рыжий парень теперь уже глядит на девушку своим зелёным глазом, не скрытым под чёлкой, а выражение лица было блаженно радостным. Стэлла смотрит на него в ответ и тот, будто бы всё поняв за долю секунды, вновь возвращается к разговору с низким товарищем. — Хм, действительно. Ну-с!

— А она здесь при чём?

— Да без понятия! — рыжий хватает седого за руку, крепко сцепляясь пальцами. — Она увидит, как рождается настоящее шоу.

— Стой..! — товарищ, что пониже изо всех сил старается освободить друга, но тот, оказавшись сильнее, уводит его достаточно далеко, чтобы Стэлла не могла их разглядеть.

Она осталась одна — напуганная, растерянная и совершенно не понимающая происходящего. Безусловно, Стэлла хотела отправиться на поискать брата, но с тем же успехом могла искать иглу в стоге сена, так ничего и не найдя.

Девушка вздрогнула, когда на сцену вышел директор университета и взял в руки микрофон. Его движения казались механическими, неловкими, а голос — холодным и безэмоциональным, будто бы он читал заранее запрограммированный текст.

— Уважаемые первокурсники, дорогие студенты и гости нашего университета! Сегодня мы встречаем вас в стенах нашего учебного заведения — места, где начинается удивительное путешествие в мир знаний, открытий и самосовершенствования. Поздравляю каждого из вас с этим важным шагом, который вы сделали на пути к своему будущему! — толпа дружно зааплодировала в унисон, радуясь приветственной речи. — Хочу также поблагодарить членов Хора, что согласились сегодня присутствовать на нашем празднике и защитить нас от возможных угроз!

Все вновь принялись синхронно хлопать в ладоши. Стэлла оглянулась — взгляды студентов были пусты и устремлены в одну точку. Они, похожие на кукол, выполняли команды невидимого кукловода слаженно и точно, словно единый механизм, а она — выделяющаяся деталь. И боясь, что её примут за врага, девушка попросту продолжила смотреть за выступлением директора. По ощущениям оно длилось мучительно долго: сколько уже прошло времени? Час? Два? Телефон она отдала Келусу, ибо все вещи всегда носил он, а спросить у кого-либо время — возможность, что на тебе обозлятся сотни студентов, взятых под контроль.

И в секунду в голове мелькает диалог:

"— Она не под смехом.

— Не-ет?"

Смех.

Что бы это могло значить? И почему Стэлла должна была оказаться в его влиянии? Всё перемешалось в голове в огромную неразборчивую субстанцию.

Директор заканчивал свою речь и предлагал всем студентам пройти внутрь, как тут...

— Стоять! — на сцену выбегает тот самый рыжий юноша, запыхавшийся и с перепуганным лицом. — Господин...Ру..Ре..

— Руперт, - жёстко поправил он того.

— Да-да, неважно.

— Вы что-то хотели, молодой человек?

— О, эоны, прошу прощения за мою бестактность. Я всего лишь хотел предупредить... — и будто бы невзначай с его кармана выпадает разноцветный шарик, тотчас взрываясь. Вслед за падением последовал взрыв — яркая вспышка осветила площадь, мгновенно превратив её в вязкую, дымную пелену, которая накрыла всё вокруг, словно тёмное облако. Стэлла закашлялась, с трудом пытаясь отогнать удушающий дым и разглядеть что-либо сквозь плотную завесу. Вокруг раздались глухие удары, свист летящих снарядов и лязг столкновений, проникнутый пронзительным оранжевым светом — словно он был живым и жаждал крови. Свет играл меж служителями Хора, разрезая воздух и тела, что безвольно падали наземь и погружались в пучину небытия. Звуки боя сливались в хаос: бьющиеся человеческие тела, грохот разрушающихся преград, срочные приказы и крики боли. Из тумана вырывались фигуры хористов — их движения теперь больше походили на механические вспышки несдержанной ярости, чем на слаженный порядок. Они с безжалостной ловкостью наносили удары, опрокидывали и рубили, словно звери в беспощадной охоте. Девушка застыла, охваченная ужасом: неужели этот юноша — предатель, связанный с группировкой Пи? Мог ли он быть той искрой, что взорвала этот кошмар? Её мысли рвались в набат, а сердце бешено колотилось, словно предвещая неизбежное.

Взрывы рвались то слева, то справа, разрывая воздух и взметая вихри пыли. Жуткий, безумный смех эхом разливался над площадкой — зловещий и неровный, словно голос неведомого безумия, пленявшего бойцов и лишавшего их разума.

Постепенно дым начал рассеиваться, открывая перед Стэллой ужасающую картину: вся сцена, будто поле боя древних богов, была усеяна телами хористов, искалеченных и окровавленных, растекающимися лужами крови, которые отражали мерцающий свет разбитых фонарей.

Она стояла неподвижно, в оцепенении, ощущая, как тяжесть происходящего сдавливает грудь. В каждом обрубке, в каждом искажённом лице она читала историю насилия и предательства, обречённости и боли. Тишина, наконец, накрыла площадь — лишь горячее, шумное дыхание и рокочущие вдалеке тревожные звуки напоминали о недавнем безумии.

На самой горе трупов стоял тот рыжий юноша и с улыбкой на лице разглядывал свой живописный "шедевр".

— Ты.. — выдавила из себя Стэлла, глаза её горели смешанным огнём злости и растерянности..

К нему подходит тот седой парень с огромной секирой наперевес и с сияющими золотом волосами и что-то спрашивает, но Стэлла слишком далеко — ей не услышать его слов.

В отчаянной попытке хоть что-то понять, Стэлла пробиралась сквозь плотные ряды людей. Но гнев, растущий из глубины её души, подавлял страх: как могут существовать такие отвратительные создания? Почему они творят безнаказанно всё, что им вздумается? Стэлла выбегает из толпу и стремительно несётся прямо на рыжего. Девушка замахивается кулаком, как тот возгорается самым настоящим пламенем.

Однако её это не беспокоит.

Она заносит кулак над головой, седой в панике хочет загородить друга, но рыжий со стальным спокойствием выжидает момента.

Горящий кулак перехватывает левитирующая в воздуха полупрозрачная оранжевая рука, а сам высокий щёлкает её по лбу средний пальцем. Стэлла хлопает глазами — гнева как и не бывало. Он рассеивается в воздухе, а внутри разрастается самая настоящая детская радость. Она быстро оглядывает двух парней, как седой не даёт ей первой наброситься с обвинениями:

— Послушайте не делайте поспешных выводов..

— Кто вы!? — кричит Стэлла, не сумев вырваться из хватки эфирной руки.

— А так тебе всё и скажи, *мышка*, — рыжий расплывался в довольной улыбке, глядя на неё одним ярким зелёным глазом.

— А ты вообще...Ты-ы-ы! — она задыхается от возмущений и вновь бурлящей в крови злости.

— Позвольте нам хотя бы представиться, — вмешался низкий товарищ, бросив короткий взгляд на рыжего и продолжив: — Меня зовут Акивили, а его — Аха.

— Ха-ха я.

— Акивили? Аха? — Девушка не верит собственным ушам. Нет, её точно разыгрывают! Её семья с давних пор поклонялась эону Освоения и следовала его пути, а теперь перед ней стоит тот, кто нагло врёт ей в лицо, прикидываясь божеством. — Берешь.

— Пф! — рыжий хохотнул во весь голос. — Слышал? Я же говорил, что ты не похож на эона.

— Аха! — Акивили с силой трескает товарища по плечу, и тот со смехом катится в луже чужой крови.

— Ха-ха-ха! Даже твои последователи тебя не узнают! Действительно самое небожественное божество! — названный Ахой задыхается от собственного смеха, покуда тот, кто представился как эон Освоения, хлопает себя по лицу и закатывает янтарные глаза.

— Подожди, как ты узнал, что моя семья следует пути Освоения? — спросила Стэлла, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— О, да брось, — Аха играет косой в одной руке и ставит её на пол лезвием вниз. — Все последователи похожи на своих эонов, не внешне, так характерно. Посмотри на себя и на него — вы как две капли воды, только ты выглядишь менее бомжевато, — Эон Радости приподнял брови и зыркнул на Акивили. — Ты мне изменял?

— ЧТО!? — воскликнул Акивили.

— ЧТО!? — вторила ему Стэлла.

— Я же говорил.

— Погоди-погоди, изменил? — девушка уже совсем не понимала, что происходит.

— Да он шутит, — Акивили схватил Аху за длинный рыжий хвост и дёрнул.

— Не шучу, — Эон Радости перехватил фуражку с надписью "TAXI" и напялил её себе на голову. — Ты посмотри, один в один. Так и знал, что тебя одного в люди отпускать нельзя. Человечность даже здесь льёт через край.

— Да не было такого! — Акивили всплеснул руками и опасно схватился за секиру.

— Стоп! Что значит "изменил"? — перебила Стэлла с явным раздражением, а Аха лишь гоготал всё громче.

— То и значит, девочка, — довольный эон Радости подпёр щеку о костяшки пальцев, наблюдая за тем, как в девичьем мозге крутятся шестерёнки.

Девушка замерла, кинув быстрый взгляд на правую руку обоих эонов — на безымянных пальцах сияло по золотому кольцу.

— Вы встречаетесь?

— Пф-ф, — Аха захохотал пуще прежнего. Акивили же закатил глаза и спокойно ответил:

— Мы помолвлены.

И внутри Стэллы что-то треснуло.

Божественный образ эона Освоения рушился на глазах: всю её жизнь родители рассказывали, что эоны — неприкосновенные сущности. Они покровительствуют людям и следят за всеми, кто следовал их пути, даруя каждому верующему частичку своей силы. Акивили всегда являлся чем-то эфемерным — не имеющим материальную оболочку и прокладывающий пути жизни своими дорогами, вселяя в души каждого уверенность и решимость. Однако вот — перед ним стоял седой юноша одного с ней роста и махал секирой перед лицом названного эона Радости, так ещё и помолвлен с ним.

Нет. Это не может быть правдой. Всё вокруг — очередной неудачный сон или белочка. Да! Точно! Она попросту словила галлюцинации после какой-нибудь вечеринки, где напилась до беспамятства и теперь лежит в кустах, умирая от головной боли и тошноты.

— Ха-ха.. — Стэлла нервно хихикнула, прикрывая рот рукой. — Не мог Акивили жен.. — выйти замуж за такого долбоёба.

— Уверена, *мышка*? — Аха схватил Акивили за лицо и тут же поцеловал его в губы.

И где-то в мире что-то треснуло.

II — ень смеха. Д.

Божественный и чистый образ эона Освоения рассыпался на глазах, словно луч света растворяется в темноте, оставляя своих верующих на произвол страху. Сказки Химеко и Вельта о неприкосновенных, всесильных сущностях осыпались пылью, той самой, что веками копилась на страницах истории, превращаясь в нетленный прах, который теперь тяжело оседал на стенках легких. А перед ней... двигалось, дышало, говорило не эфемерное божество, а самый настоящий человек.

— Но... — Стэлла подает слабый голос, напоминая о своем существовании двум парням. Где-то на периферии сознания мычит голос. Её собственный. Или уже не её. Слова плывут, как вязкий кисель, и тонут раньше, чем успевают сорваться с губ. — Чёрт, я абсолютно ничего не понимаю... Вы же шутите?

— Конечно! Стэлла-Стэлла-Стэлла, я ведь само воплощение шутки — не в моей природе говорить о серьёзных вещах, — бросает Аха с лёгким смешком, приподнимая рыжие брови. Но его голос был не звуком — он стал физическим давлением на барабанные перепонки, вибрацией, от которой ноет всё тело. Кривая ухмылка расползается по обезображенному лицу, но в ней нет веселья — лишь отблеск чего-то древнего, хищного. Эон вырастает перед ней тенью, неестественно высокой. Кажется, на спину и плечи давит нечто невообразимо тяжёлое, сгибающее позвоночник, а в глазах... в одном-единственном красном глазу копошится что-то. Не один взгляд, а тысячи: они впиваются в неё, осуждают, смеются беззвучным хохотом, от которого лопается тишина на миллиарды осколков, в отражениях которых она видит силуэт.

Холодная ладонь падает на хрупкое женское плечо невесомо. Мир захлёбывается и замирает. Белый шум в ушах схлынул, сменившись оглушительной, давящей тишиной, из глубины которой доносится эхо. Эхо чужих голосов, многогранный хохот, который звучит так, будто кто-то водит смычком по натянутым нервам. Она пытается отвести взгляд — не может. Паутина страха окутывает тело, пригвождая к кровавой бездне его глаза и воздух вокруг становится плотным, как вода на дне океана — там, куда не проникает свет.

— Зачем ты пришла? — прохохотало у неё в черепе сотнями голосов. Слова не звучат — они ввинчиваются в мозг, скребутся в самых тёмных закоулках сознания, оставляя за собой след из ледяной ржавчины.

Это... он? Мне? — пытается подумать она, но мысли рассыпаются, как песок сквозь пальцы, перемешиваясь с чужим шепотком. И в этом шепоте, на самом дне, сквозь ужас пробивается что-то знакомое. Забытое. То, что было когда-то в детстве — тягучее послеполуденное забытье, когда реальность тает, а ты ещё не понимаешь, где сон, а где явь.

В тот же миг руку пронзает агония. Белая, ослепляющая боль, будто на плоть положили раскалённое клеймо, и мир схлопывается до одной этой точки — жара, рвущего кожу изнутри.

— Больно? — интересуется голос без капли сочувствия. Хор масок в её сознании хихикает, но в этом смехе вдруг слышится что-то щемящее, давно забытое и оттого ещё более ужасное — тоска. Тоска по чему-то, чего она не помнит, но что отзывается тупой болью в солнечном сплетении.

Да... — проносится в голове.

Очень больно... — это прозвучало уже не её голосом. Низким, грубым, чужим. Он говорит её устами, её мыслями. Он сильнее. Её тело, разум, голос — ничто больше не принадлежит ей. Она лишь зритель в собственной голове, наблюдающий, как нечто чужое примеряет её кожу, как примеряют одежду.

Боль не даёт отключиться, не даёт уползти в спасительный мрак, но в то же время рассеивается дымкой — слишком легко, слишком неестественно, будто её и не было. Будто она была лишь воспоминанием о боли.

— Помочь? — предлагает смех.

Чем? — промелькивает у неё, но вопрос тонет в липкой вате безразличия.

Да... — снова отвечает за неё он. — Мне так одиноко...

Голос дрожит. Всего на мгновение хор масок замолкает, и в этой тишине проступает нечто настоящее — не хищник, а существо, запертое в своей вечности так давно, что оно забыло, каково это — не быть одному.

Что-то мягкое и неестественно холодное касается лба. Губы. С лаской они дотрагиваются до горящей кожи. Жар спадает, боль отступает, уступая место леденящей пустоте, которая растекается по венам, вытесняя тепло, вытесняя её.

Она... Он... Они закрывают глаза.

Невыносимая грусть тяжелым грузом рушится на хрупкие женские плечи — груз, который копился тысячелетиями, и от этого веса хрустят кости. Тьма накрывает с головой, густая и тягучая, как смола, в которой тонут звёзды. Мир качается, как колыбель, и грани между сном и реальностью стираются окончательно.

Последнее, что проползает в её тонущем сознании — шёпот, уставший от тысячелетней тоски. Но теперь она знает: этот шёпот не снаружи. Он внутри. Он всегда был внутри, спал глубоко-глубоко, под слоями её собственных мыслей, дожидаясь своего часа.

— Я скучал.

Тьма смыкается. И в этой тьме — вязкой, непроглядной — ей слышится чей-то тихий плач. Или собственный. Или колыбельная, которую она забыла двадцать лет назад, и которая обрывается радостным:

— Я нашёл тебя.

***

Стэлла открывает глаза.

Это действие напоминает попытку всплыть со дна смоляной ямы — веки рвутся наружу с влажным, липким звуком, а мир вокруг никак не желает обрести четкость. Белый свет больничной лампы плавает над ней, как луна в мутной воде, и единственное, что удерживает её от повторного погружения в забытье — шум. Лампы. Голоса. Крик.

— Стэлла!

Рывок. Чьи-то руки вцепляются в плечи и начинают трясти с такой отчаянной силой, будто надеются вытрясти из неё саму смерть. Мир разлетается на цветные мазки, круги расползаются по краям зрения, и девушка уже хочет отпихнуть от себя этого безумца, но не успевает — второй голос накрывает её, как прохладная ладонь, положенная на горячий лоб.

— Не тряси ты её так. Дай прийти в себя.

Тихий. Ровный. Этот голос стелется по комнате, как утренний туман над рекой, и в нём нет ни капли той паники, что за секунду до этого наполняла пространство. И паникёр затихает. Вцепляется, держится, но уже не трясёт.

Стэлла присаживается на постели, потирая затылок. Звуки выстраиваются в шеренгу, картинка наконец обретает фокус. Рядом с кушеткой — Келус. Его лицо всё ещё хранит следы только что пережитого ужаса, глаза красные, будто он плакал. А чуть дальше, в кресле у окна — незнакомец. В руках у него книга. "Король песков".

Странный выбор, — мелькает где-то на периферии сознания, но мысль тает, не успев оформиться, потому что Келус вдруг бросается ей на шею и начинает раскачиваться в объятиях, как маленький.

— Стэлла-а-а-а, — голос его ломается где-то посередине имени. — Я думал, ты умерла.

— Чт... — она хлопает ресницами, всё ещё не понимая, сон это или явь, и ловит на себе взгляд незнакомца. У него спокойные, внимательные глаза. Он словно читает её немой вопрос.

— Дань Хэн, — кивает он. — Приятно познакомиться.

— О...

Она выдыхает, но Келус, уже успевший отстраниться, вклинивается в паузу:

— Я забыл вас познакомить! — он разворачивается к Дань Хэну, сияя так, будто только что не рыдал над сестрой. — Дань Хэн, это моя сестра Стэлла. Стэлла, это мой новый друг — Дань Хэн.

— Очень приятно, — машинально произносит она, хотя приятного во всей этой ситуации мало.

— Взаимно.

Она трёт затылок, пытаясь нащупать под пальцами хоть что-то, что поможет отделить реальность от странного, тягучего сна, который только что её отпустил.

— Это всё, конечно, замечательно, но который сейчас час?

— Ты не так долго проспала, — Келус пожимает плечами. — Где-то два часа дня.

— Два часа дня? — Стэлла оглядывается на белоснежные стены, и где-то глубоко в груди шевелится смутное, липкое чувство несоответствия. Как если бы она знала, что должно быть иначе, но не могла вспомнить — как именно.

— Ну да, — Келус садится на край кровати, жестикулируя. — Тебя нашли сотрудники Хора и принесли сюда. Мы встретились с ними ещё на улице, когда я искал тебя. Они сказали, что переживать не о чем, и ты просто потеряла сознание от духоты и толкучки.

— Духоты?

— Да-да, на нас напали Пи, но Хор быстро их остановил. Была большая толкучка, потому ты могла испугаться и потерять сознание.

Стэлла слушает и чувствует, как где-то в глубине сознания что-то сопротивляется этим словам. Воспоминания оседают на дно, как камешки в мутной реке, и чем больше она пытается их разглядеть, тем быстрее они ускользают.

Нападение Пи.

Странные голоса.

Два студента... или не два? Что-то было ещё. Что-то важное. Что-то, что пульсирует на периферии памяти, как зубная боль, которую никак не получается нащупать языком.

— А ты где был? — она хмурится, и в голосе прорезаются нотки раздражения.

Келус сникает под её взглядом, начинает теребить замок на кофте.

— Так вот, я к этому подхожу. Я помню, что мы шли с тобой. И тут — бац, ты куда-то делась. Я звал тебя, звал, но ты не отзывалась. Я пошёл тебя искать, но началась речь директора. Тогда-то я встретил Дань Хэна. С ним мы сначала искали тебя, а когда напали Пи, спрятались в здании и ждали, пока всё не закончится. — Он обеспокоенно вздыхает, и пальцы его замирают на молнии. — Я очень переживал за тебя, но Дань Хэн сказал, что с тобой всё будет хорошо и Хор защитят тебя.

Дань Хэн кивает. Размеренно. Уверенно. И эта уверенность почему-то кажется Стэлле не успокаивающей, а чуть ли не оскорбительной — откуда он, едва знакомый с её братом человек, мог знать, что с ней всё будет хорошо?

— А ты не видел таких... — она запинается, потому что слова вдруг кажутся абсурдными, но всё же выталкивает их наружу. — Высокого рыжего парня с косой?

— Чего? — Келус вылупляется на неё с таким выражением, будто она только что заговорила на языке, которого не существует. — Какой человек с косой?

— Ну в смысле! — она всплескивает руками, чувствуя, как раздражение с новой силой начинает закипать в груди. — Высокий, волосы торчат в разные стороны, в гавайской рубашке и галстуке. С ним ещё седой такой был с секирой.

Келус переглядывается с Дань Хэном.

— Кажется, ей отбили голову, — нарочито громко шепчет брат, и в его голосе слышится что-то среднее между шуткой и настоящим беспокойством. Дань Хэн только хмурится.

— Келус!

— Что!? — он вскакивает и прячется за спину нового друга, используя его как живой щит. — Ты так говоришь о каких-то парнях с косами и секирами, будто мы в средневековье. Ты не думаешь, что тебе это просто привиделось?

Она возмущённо вдыхает, опуская ноги на пол.

— То есть ты считаешь, что я сумасшедшая!? И ты не видел то, как группу Хора буквально вырезал этот... Аха! Его звали Аха! И Акивили!

— Она совсем сошла с ума, — Келус ловко уворачивается от её рук, продолжая использовать Дань Хэна в качестве барьера. — Эоны теперь ещё и своих же последователей убивают.

— Хор — прямые последователи эона Порядка, а не Освоения и Радости, — спокойно замечает Дань Хэн.

— Хочешь сказать, что им есть смысл вырезать последователей друг друга?

Он лишь пожимает плечами.

— Мы не знаем, что может твориться в их головах. Но всем известно, что эоны Радости и Порядка враждуют.

— Именно поэтому Аха будет вырезать её последователей!

— Всё может быть.

— И действительно.

Низкий, вкрадчивый голос вплетается в их спор так естественно, будто он здесь был всегда, просто до этого момента никто его не замечал. Близнецы синхронно оборачиваются к двери.

Мужчина, появившийся на пороге, не идёт — плывёт. Бело-золотистые одежды струятся вокруг него, и в каждом движении угадывается такая тщательно выверенная грация, что она кажется почти неестественной. Ханьфу сидит на нём с той безупречной свободой, которая доступна только тем, кто носил подобное всю жизнь: широкие рукава ниспадают мягкими волнами, скрывая кисти до самых пальцев. Длинный верхний халат расшит золотыми нитями — от плеча к поясу тянется крылатый феникс, чей хвост огибает стан и теряется в складках у пояса. Золото переливается в тусклом свете кабинета так, будто птица и правда дышит — то вспыхивает ярче, то угасает до тёплого мерцания.

Высокий хвост белоснежных волос открывает точёный профиль, и с первого взгляда в нём нет ничего угрожающего. Но Стэлла, сама не зная почему, чувствует, как внутри неё всё сжимается в тугой узел. Лисьи глаза прищурены — она не видит его взгляда, но отчётливо понимает: смотреть ему в глаза нельзя. Это не мысль — знание, которое приходит откуда-то из глубины, из тех самых тёмных вод, куда она проваливалась минуту назад.

Пальцы, тонкие и бледные, до этого покоившиеся под грудью в замке, размыкаются. Медленно. Так медленно. И эти пальцы ложатся на лицо Стэллы.

Они холодные. Сухие. Изучают её — скулы, подбородок, виски — так, как слепой изучает лицо того, кого никогда не сможет увидеть. Или так, как скульптор ощупывает глыбу мрамора, прежде чем ударить резцом.

Внутри Стэллы всё замирает. По телу проходит разряд — тихий, внутренний ток, который не имеет ничего общего с электричеством. Пространство вокруг них сжимается до размеров кокона. Время спотыкается, замирает в ожидании.

Ресницы мужчины дрожат, приоткрываются — и на Стэллу устремляется пара глаз цвета ядовитого изумруда. На миг, на долю секунды, перед ней не человек. Змей. Древний, сытый, готовый к броску. В зрачках — не желчь, не злоба. Что-то похуже. Спокойная, всезнающая насмешка существа, которое уже знает, чем кончится игра, и поэтому позволяет себе играть не спеша.

Веки опускаются. Ладонь убирается. И тут же комнату затопляет запах.

Сандал, цитрус и что-то ещё. Глубокое, тягучее, как патока. От этого запаха кружится голова, но не от сладости — от ощущения, что она уже вдыхала его раньше. Где-то. Когда-то. В другом месте. В другое время.

Она уже чувствовала это.

С ним.

С Ахой.

— Да, — выдыхает Стэлла, и слова срываются с губ прежде, чем она успевает их обдумать.

Мужчина мягко улыбается. Искренне. Тепло. Так улыбаются детям, которым только что поставили укол — ободряюще и чуть-чуть снисходительно.

— Вот и чудесно.

Лёгкий поклон головы. Идеально выверенный жест, в котором невозможно найти ни капли фальши. Но Стэллу почему-то передёргивает. В этом поклоне нет угрозы — и это самое угрожающее, что в нём есть.

— Прошу прощения за мою бестактность, — голос его течёт, как тяжёлый мёд, и аромат сандала вдруг становится гуще, плотнее, почти осязаемым. Он больше не успокаивает. Он давит на виски, пьянит, застилает разум липкой, дурманной пеленой. — Меня зовут Хуан Даочжу. Но студенты обычно зовут меня просто — Чжу.

Он замолкает. И в этой тишине, повисшей в комнате, как паутина, Стэлле кажется, что она слышит, как её собственное сердцебиение замедляется, подстраиваясь под чужой, невидимый ритм.

И где-то глубоко внутри, там, где прячутся самые нелепые и самые правдивые предчувствия, она вдруг понимает: он знает. Он знает про рыжего с косой. Про седого с секирой. Про то, что случилось на самом деле.

Он знает — и ему это нравится.

***

— Ты думаешь, их можно оставлять на него?

Голос звенит в пустоте, как натянутая струна. Юноша — тот, что поменьше, с вечно встревоженным взглядом и руками, которым тесно в карманах — вскидывает голову к потолку. Не к небу. Не к звёздам. К потолку. Потому что небеса сейчас распластаны по бетонной поверхности в позе морской звезды, и до них можно достучаться просто протянув руку.

Или не протянув — они всё равно услышат. Его голос уж точно.

— А что он им сделает?

Смех. Не голос — смех. Он льётся сверху, растекается по стенам, затекает в щели между половицами. Тот, кто развалился на потолке, даже не смотрит вниз. Он смотрит в себя — или сквозь себя, или сквозь всё сразу, и это в равной степени может означать как глубочайшую мудрость, так и полное отсутствие мыслей.

— Подселит своих "дружков"?

Пальцы, болтающиеся в воздухе, лениво перебирают невидимые струны. А может, и видимые — просто их никто, кроме него, не замечает.

— Думаешь?

Первый пожимает плечами. Жест получается резким, угловатым — весь он состоит из прямых линий и твёрдых углов, в отличие от того, кто растекается по потолку аморфной, светящейся кляксой.

— О, хорошо.

Второй вдруг садится. Глаза — если их можно так назвать — вспыхивают.

— Снова сюжеты Терминуса канули в небытие. — в его голосе слышно предвкушение и интерес. Радость человека, который только что увидел, как идеально выстроенные карточные домики рушатся от лёгкого дуновения.

Первый смотрит на него. Долго. Пристально. Будто бы убеждая второго действовать.

И второй не может отказать ему.

— Не смотри на меня так. Ты же знаешь, что я до смеха боюсь твоего сурового взгляда. — он улыбается — быстро и хаотично, словно бы трещина, разрастающаяся на оконном стекле.

Потолок под ним начинает мерцать. Или это просто лампы моргают? Или это просто мир перестаёт быть надёжным, когда двое таких, как они, начинают говорить о том, кому достанется очередная партия фигур на доске?

— Значит, — первый поправляет воротник, понимая, что обычно он так долго не думает, — ты не будешь вмешиваться?

— Я? — он прижимает ладонь к груди, и в этом жесте столько наигранного удивления, что оно становится почти искренним. — Вмешиваться? Я вообще не понимаю, о чём ты. — и спрыгивает с потолка, оказываясь подле стоящего у стены первого.

— Просто интересно, — он наклоняет голову, и рыжие пряди падают на лицо, отбрасывая странные, движущиеся тени. — Что из этого выйдет.

— Из ничего обычно ничего и выходит, — тихо замечает первый.

— О, — второй щёлкает пальцами, и звук получается слишком громким для такой маленькой комнаты. — Из ничего — да. А из всего, что было до? Из всего, что копилось годами?

Он замолкает. И в этой тишине вдруг становится слышно, как дышит мир за стенами. Тяжело. Неровно. Как человек, который вот-вот проснётся от кошмара, но никак не может найти грань между сном и явью.

— Я просто посмотрю, — наконец говорит он, и в его голосе впервые нет игры. Есть только странная, непривычная серьёзность. — Честное слово.

— Твоё честное слово, — первый усмехается, и в этой усмешке сквозит что-то похожее на нежность. Или на усталость. Или на то и другое сразу, перемешанное в таких пропорциях, что уже не различить, но любовь в нём точно есть. — стоит примерно столько же, сколько твоё обещание не воровать предсказания Терминуса из чаши с предсказаниями.

— О, — второй снова улыбается, и комната вдруг становится тесной. Слишком тесной для двоих. — Терминус. Бедный, бедный Терминус. Он так старался всё предвидеть. Так старался.

Он делает шаг к двери. Или не шаг — дверь сама пододвигается к нему, услужливо распахиваясь настежь.

— Но он же предвидел и это? — бросает первый ему в спину.

Второй останавливается. На пороге. На границе между комнатой и коридором. Между здесь и там. Между сейчас и потом.

— Предвидел, — его голос звучит уже откуда-то издалека, хотя он ещё не сделал ни шага. — Но я же всё равно смог унести всю чашу.

— И что же ты оттуда вычитал?

Но дверь уже захлопывается.

Первый остаётся один. Он смотрит на то место на потолке, где минуту назад распласталась чужая тень, и медленно выдыхает.

— Никогда не ладили, — повторяет он тихо, словно пробуя слова на вкус. — Никогда.

А в коридоре, за дверью, кто-то уже идёт. Быстро. Легко. Почти вприпрыжку. И где-то впереди, в белом кабинете с белыми стенами, девушка со странными воспоминаниями трогает своё лицо, на котором ещё хранится отпечаток чужих пальцев.

И не знает, что через несколько секунд дверь распахнётся.

Что кто-то, чьё имя нельзя произносить всуе, но можно — со смехом, уже выбрал себе новую игрушку.

И что тот, кто остался в пустой комнате, просто закрывает глаза и думает:

"Ну и пусть. Всё равно они никогда не ладили".

***

Стэлла приподнялась с кушетки, опираясь на руку Келуса. Перед глазами всё плыло, голова ныла так, будто кто-то устроил внутри настоящий оркестр, и дирижёр явно не собирался заканчивать выступление.

— Вижу, у вас голова болит, — в руках Чжу зашелестел блистер с ярко-оранжевыми капсулами. — Выпейте это.

Стэлла перевела взгляд с упаковки на доктора.

— Что это?

— Таблетки от головы.

Дань Хэн, до этого момента стоявший в стороне, шагнул ближе и принял блистер из рук Чжу. Он внимательно осмотрел капсулы, которые больше походили на витамины, чем на лекарство.

— Собственного производства, — добавил Хуан Даочжу с лёгкой улыбкой. — Я владею фармакологической компанией.

В его пальцах словно из воздуха материализовалась визитка в нежно-зелёных тонах: «Фармакологическая компания "Санктус Медикус". 50 лет на рынке». Он тут же протянул её Дань Хэну.

— Есть вода? — Стэлла, уставшая терпеть назойливый звон в ушах, потянулась к сумке брата, зная, что он всегда носит с собой небольшую бутылку.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет ворвался студент.

Огненно-рыжие волосы торчали в разные стороны, пуговицы рубашки были расстёгнуты, а полосатый галстук лениво болтался на шее. Один глаз скрывала чёлка — возможно, именно поэтому незнакомец тут же врезался лбом в дверной косяк.

— Что ж у вас тут потолки такие низкие, — пробормотал он, потирая ушибленное место, но, нагнувшись, почти подбежал к Хуан Даочжу. — Господин Хуан, я... там... Сэмюэлю очень плохо! У него все признаки этого... меметического вируса!

— Что, простите? — ранее невозмутимый Чжу помрачнел, его мягкая улыбка искривилась в неприятной гримасе.

Но студента уже не интересовал доктор. Его взгляд упал на блистер в руке Стэллы.

— Это... ты! — воскликнула она.

Рыжий оказался быстрее. Его ловкие пальцы выхватили пачку таблеток и одним движением отправили её в открытое окно.

— Упс! — рассмеялся он, мгновенно прячась за спину Хуан Даочжу. — Господин Хуан, снова травите первокурсников? Эона Изобилия вами будет очень недоволен!

Стэлла сорвалась с места, пытаясь схватить наглеца, но он, словно вылепленный из пластилина, обогнул Чжу и запрыгнул на кушетку.

— Ненормальная! — заверещал студент.

— Это он! — Стэлла бросилась следом. — Он — Аха!

— Я-я-я? — возмущённо протянул названный Ахой, перепрыгивая на тумбочку, а с неё — на соседнюю кушетку.

За этой картиной неотрывно наблюдали Келус, Дань Хэн и покрививший душой Хуан Даочжу. Медпункт превратился в арену для цирковых представлений, где двое студентов громили всё вокруг, а одного из них уже успели окрестить эоном Радости. Ситуация тянула на все пять звёзд психоневрологического диспансера.

— Стой! Ты мне всё объяснишь!

Стэлла полезла следом за рыжим, но вдруг почувствовала, как что-то цепляется за её ногу. Она вскрикнула и начала падать, но Дань Хэн успел подхватить её. Визитка выскользнула из его рук, и рыжий мгновенно подобрал её.

— Рекламируете свои услуги? — ехидно усмехнулся он, ловко вертя карточку между пальцами, словно заправский фокусник.

— Вам бы тоже не помешало следить за своим здоровьем, господин Уильям, — Хуан Даочжу сложил руки за спиной и склонил голову набок, прищурив зелёные глаза. — Помнится, у вас были проблемы с горлом.

— Давно прошли, — Уильям зеркально повторил его движение и в тот же миг ловко увернулся от рук Стэллы, которая попыталась ухватиться за его болтающийся галстук.

— Объяснись! — всплеснула руками девушка. Она бросила взгляд на брата, ожидая поддержки, но тот лишь недоумённо пожал плечами. — Келус, ну хоть ты поверь...

— Стэлла... — впервые за долгое время он выглядел серьёзным и хмурым, словно хотел её успокоить, но в его глазах читалось неверие.

Злость нарастала с каждой секундой — такая же, как тогда, на посвящении. Внутри закипала раскалённая лава, готовая разрушить всё на своём пути. Почему ей не верит даже собственный брат? Неужели этот человек выглядит настолько неподозрительно?

— Это может быть усталость, — Дань Хэн положил руку ей на плечо, и Стэлла почувствовала себя уязвимой. Под взглядом ядовито-зелёных глаз, сверливших её, словно хищник, насмехающийся над её эмоциями, ей захотелось сжаться и исчезнуть. Но гнев никуда не уходил.

Это он. Он во всём виноват. Этот наглый, ублюдочный, рыжий...

— Буп.

Кончик пальца коснулся её носа, и злость исчезла, будто унесённая весенним ветерком. Стэлла вздрогнула и посмотрела на Аху. Он опустил голову, мягко улыбнулся и, пока Чжу что-то монотонно говорил, громко пропел, размахивая руками:

— Та-а-ак во-о-от, господин Хуан, вы срочно нужны в кабинете «0», пока студент там совсем не склеил ласты!

Уильям подхватил врача под руку. Тот, только что казавшийся воплощением умиротворения, резко сжал локоть юноши.

Дверь хлопнула, оставив первокурсников наедине с впечатлениями от только что разыгранного представления.

***

Дверь за ними закрылась с глухим, окончательным звуком.

В кабинете повисла тишина. Не та спокойная, умиротворяющая тишина, которая бывает в библиотеках или картинных галереях. Другая. Настороженная. Та, что приходит перед грозой, когда воздух становится плотным и тяжелым, а звери в лесу замирают, чуя приближение хищника.

Стэлла стояла посреди разгромленного медпункта, тяжело дыша. Её кулаки были сжаты, ноздри раздувались, а в груди всё ещё клокотало то странное чувство, которое не получалось назвать. Не злость. Не обида. Что-то более древнее и более личное — ощущение, что её только что лишили чего-то важного. Как если бы она держала в руках нить, которая вела к разгадке всего, а кто-то пришёл и перерезал её, даже не заметив.

— Стэлла, — голос Келуса прозвучал осторожно, как у человека, который пытается нащупать твёрдую почву под ногами. — Ты как?

Она не ответила. Смотрела на закрытую дверь, за которой только что скрылись двое. На створке всё ещё покачивалась табличка с фамилией врача. "Хуан Даочжу". Имя, выгравированное аккуратными иероглифами, вдруг показалось ей... чужим. Слишком правильным. Слишком чистым для человека, который минуту назад пытался скормить ей таблетки, отправленные в окно с такой лёгкостью, будто это была не медицинская помощь, а яд.

— Это был он, — сказала она наконец. Голос её прозвучал глухо, почти безжизненно. — Тот, кого я видела там. На церемонии.

Келус и Дань Хэн переглянулись. В этом взгляде, брошенном через голову Стэллы, читалось то, что она уже начала ненавидеть за сегодняшний день: сомнение. Вежливое, участливое, но такое очевидное сомнение в её адекватности.

— Мы видели только, как вы носились по кабинету, — осторожно сказал Дань Хэн. Его голос был ровным, как хорошо откалиброванный инструмент. — И как тот парень... Уильям... выбросил твои таблетки в окно.

— Уильям, — повторила Стэлла, пробуя имя на вкус. Оно казалось чужим, неправильно сидящим на том, кого она видела. Слишком обыденным. Слишком... человеческим. — Вы знаете его?

— Впервые вижу, — пожал плечами Келус. — Но, судя по тому, как он себя вёл, он явно знает Чжу. И давно.

— Или делает вид, что знает, — задумчиво произнёс Дань Хэн.

Стэлла резко обернулась к нему. В голосе этого спокойного, всегда сдержанного парня ей почудилось что-то. Какая-то тень, мгновенно ускользнувшая мысль, которую он не собирался озвучивать.

— Что ты имеешь в виду?

Дань Хэн молчал несколько секунд. Потом подошёл к окну, распахнутому тем самым Уильямом, и выглянул наружу. Внизу, на больничной парковке, никого не было. Только ветер шевелил ветви старых деревьев, да где-то вдалеке кричали вороны.

— Пятьдесят лет, — сказал он не оборачиваясь.

— Что? — не понял Келус.

— Визитка. "Санктус Медикус". Пятьдесят лет на рынке, если верить надписи. — Дань Хэн повернулся к близнецам. В его глазах отражался тусклый свет ламп, и от этого взгляд казался странно глубоким, почти неестественным. — Я никогда не слышал о такой компании. А я слышал о многих.

— Может, она локальная, — предположил Келус. — Какая-нибудь маленькая лаборатория, о которой никто не знает.

— Маленькая лаборатория, у которой есть собственная клиника на территории Академии? — Дань Хэн обвёл рукой кабинет. Белые стены, стерильная чистота, дорогое оборудование, которое Стэлла только сейчас заметила в углу. — И которая может позволить себе такую... роскошь?

Он замолчал, давая словам осесть. Стэлла смотрела на него и чувствовала, как где-то на задворках сознания начинает формироваться неясная, пугающая догадка.

— Ты думаешь, он не тот, за кого себя выдаёт? — спросила она прямо.

Дань Хэн не ответил. Вместо этого он подошёл к столу, за которым совсем недавно сидел Хуан Даочжу, и провёл пальцем по столешнице. На белой поверхности осталась тонкая полоска — не пыли, нет. Здесь было слишком чисто для пыли. Что-то другое. Какая-то субстанция, которую глаз едва улавливал, но которая определённо была.

— Посмотрите, — сказал он, поднося палец к свету.

Стэлла и Келус приблизились. На подушечке пальца Дань Хэна мерцало что-то бледно-золотистое, почти прозрачное. Оно переливалось в свете ламп, как чешуя рыбы, выловленной из очень странной реки.

— Что это? — Келус наморщил лоб.

— Не знаю, — честно признался Дань Хэн. — Но это не обычная пыль и не остатки лекарств.

Он достал из кармана небольшой платок, аккуратно стёр с пальца странное вещество, а платок спрятал обратно. Жест был настолько быстрым и естественным, что Стэлла едва успела его заметить. И в этом движении ей почудилось что-то... привычное. Словно этот парень с вечно спокойным лицом занимался подобным не раз.

— Слушайте, — Келус вдруг понизил голос, хотя в кабинете, кроме них, никого не было. — А может, всё это просто?.. Ну, знаете. Показалось? Стэлла ударилась головой, я переволновался, а тут какой-то странный доктор с таблетками и рыжий псих...

— Который знал, что таблетки — не таблетки, — перебила его Стэлла.

— Что?

— Он выбросил их, даже не посмотрев, что там внутри. Он просто увидел блистер и выхватил его. Как будто знал заранее, что это опасно.

Келус замер. Дань Хэн медленно кивнул.

— И он назвал его по имени, — добавил он. — "Господин Хуан". Не доктор, не Чжу. Господин. Слишком официально для студента, который врывается в кабинет с криком о спасении друга.

— И при этом прятался за его спиной, — продолжила Стэлла, чувствуя, как пазл начинает складываться. — И шутил. С человеком, который, по его же словам, "травит первокурсников".

Они замолчали. В тишине кабинета вдруг стало слышно, как тикают часы на стене. Стрелка медленно ползла к четырём, отсчитывая секунды, которые здесь, в этом белом, стерильном месте, казались какими-то неправильными. Слишком длинными. Слишком тягучими. Как патока.

— Здесь что-то не так, — тихо сказал он, отступая от двери. — Всё это.

Он посмотрел на Стэллу. В его взгляде не было жалости, но было что-то другое. Что-то, что заставило её выпрямиться и почувствовать себя... не сумасшедшей, которую отмахивают, как назойливую муху. А кем-то, кто видит то, что другие предпочитают не замечать.

— Ты говорила, что видела их на церемонии, — сказал он. — Акивили и Аху — и в его голосе что-то дрогнуло. Едва заметно. Так, что если бы Стэлла не вслушивалась в каждое слово, она бы точно пропустила. — Эон Освоения. Тот, кто, по легендам, ушёл за край мира и не вернулся.

— Или вернулся, — тихо сказала Стэлла. — Но не таким, каким его ждали.

Келус нервно рассмеялся.

— Вы оба с ума сошли, — сказал он, но в голосе его не было уверенности. — Эоны не приходят в Академию. Они не прячутся в медпунктах и не носят...

— Полосатые галстуки? — закончила за него Стэлла. — А почему нет? Если бы ты был эоном Радости, разве тебе не было бы смешно наблюдать, как все вокруг носятся, ищут тебя где-то в своём мире, а ты просто ходишь на лекции и выкидываешь в окно сомнительные таблетки?

Она подошла к окну, к тому самому, куда Уильям выбросил блистер. Выглянула наружу. Внизу, на асфальте, ничего не было. Ни оранжевых капсул, ни упаковки. Только серая плитка, старые листья и чья-то забытая перчатка.

— Таблетки исчезли, — сказала она, не оборачиваясь.

— Может, их кто-то подобрал, — предположил Келус, но голос его прозвучал жалко даже для него самого.

— Кто? За те минуты, что мы стояли здесь?

Дань Хэн подошёл к окну, встал рядом с ней. В стекле отражались их лица — её взволнованное, его — спокойное, но с каким-то новым, внимательным выражением.

— О "Санктус Медикус" нужно будет навести справки, — сказал он тихо, так, чтобы только Стэлла слышала. — И про Сэмюэля.

Он помолчал секунду, потом добавил то, от чего по спине Стэллы пробежал холодок:

— И про Хуан Даочжу.

Она повернулась к нему. В его глазах, обычно таких спокойных и ровных, сейчас мелькнуло что-то странное. Тень. Или отблеск. Или понимание, которое он не хотел озвучивать, но которое уже сформировалось где-то глубоко.

— Зачем тогда?.. — начала она.

— Не знаю, — перебил он. — Но, думаю, это хороший повод кое-что проверить.

Он отошёл от окна, взял со стола свою книгу — "Король песков", которую оставил там, когда началась вся суматоха. Перелистнул несколько страниц. Стэлла заметила, что между страниц заложена какая-то выцветшая фотография, но Дань Хэн захлопнул книгу слишком быстро, чтобы можно было разглядеть детали.

— Нам пора, — сказал он, направляясь к выходу. — Келус, проводи сестру в общежитие.

— А ты? — спросил Келус, всё ещё выглядящий растерянным и немного испуганным.

— У меня есть дела.

Он открыл дверь и шагнул в коридор. Стэлла хотела что-то сказать, остановить его, спросить — но Дань Хэн уже исчез за поворотом, оставив после себя только едва уловимый запах. Сырости и старой бумаги. И ещё чего-то, что она не могла определить, но что показалось ей странно знакомым.

— Странный он какой-то, — пробормотал Келус, когда они остались вдвоём.

— Странный, — согласилась Стэлла.

Она ещё раз посмотрела на закрытую дверь, за которой исчез Дань Хэн, потом на стол, где совсем недавно сидел Хуан Даочжу, потом на окно, за которым не было ни таблеток, ни ответов.

Где-то глубоко в сознании, там, где прятались обрывки странного сна и ещё более странных воспоминаний, что-то щёлкнуло. Как шестерёнка, вставшая на место в давно сломанном механизме.

"Хуан Даочжу", — подумала она. — "Чжу. Господин Чжу. А ведь..."

Мысль не успела оформиться. Где-то в коридоре громко хлопнула дверь, и звук этот был таким резким, таким неестественным в этой тишине, что оба близнеца вздрогнули.

— Пошли, — Келус взял её за руку. — Правда, пошли. Здесь... мне здесь не нравится.

Стэлла кивнула. Она позволила брату вывести себя из кабинета, но на пороге остановилась.

Она обернулась. В последний раз окинула взглядом белые стены, пустой стол, аккуратно заправленную кушетку, на которой она лежала, приходя в себя. Всё выглядело обычным. Обычным, чистым, стерильным кабинетом врача, каких тысячи.

Но на столе, на самом краю, там, где Хуан Даочжу оставил свою визитку — вторую, потому что первую подобрал Уильям, — что-то лежало.

Стэлла вернулась. Протянула руку. На белой бумаге, отпечатанной в нежно-зелёных тонах, значилось всё то же: "Санктус Медикус. Фармакологическая компания. 50 лет на рынке".

Только вот на обратной стороне, там, где минуту назад ничего не было, теперь красовалась тонкая, изящная надпись. Выведенная явно не ручкой — скорее, каким-то странным, светящимся составом, который уже начинал тускнеть на глазах.

Стэлла поднесла визитку к свету.

"Сны тоже лечат, если знать, как ими управлять. Приходи, когда будешь готова. Ты узнаешь, где меня найти".

Без подписи. Без указаний. Только эти слова, которые таяли прямо в пальцах, как утренний туман под солнцем.

Келус окликнул её из коридора. Стэлла сунула визитку в карман, чувствуя, как бумага нагревается от её тела, становясь почти живой. Или ей только казалось.

— Иду, — ответила она.

Она вышла в коридор, закрыла за собой дверь кабинета. И когда ручка щёлкнула, вставая на место, ей вдруг почудилось, что с той стороны кто-то тихо, едва слышно рассмеялся.

Смех был похож на тот, что она слышала в своём сне. И на тот, что звучал здесь, минуту назад, когда рыжий Уильям кружил по кабинету, ловко уворачиваясь от её рук. И на тот, что доносился откуда-то из глубины сознания, из тех самых снов, которые она никак не могла вспомнить, но которые всё ещё чувствовала каждой клеткой.

Она замерла на секунду, прислушиваясь.

Тишина.

Только сердце колотилось где-то в горле, да где-то далеко-далеко, за стенами Академии, за горизонтом, за гранью сна и яви, кто-то, распластавшись на потолке в позе звезды, смотрел вниз и улыбался.

— Ах-ах-ах, — шепнул ветер, проходя по коридору, и Стэлле показалось, что в этом звуке есть имя.

Или два имени. Или три. Или столько, сколько миров насчитывала вселенная, которую они, эти странные, невозможные существа, называли своим домом.

Она пошла к брату. И не обернулась.

Но визитка в кармане всё ещё была тёплой.

***

— Серьёзно? Хуан Даочжу? У тебя совсем фантазия закончилась, Яоши? — Высокий рыжий юноша хохотал, схватившись за живот, пока Хуан Даочжу сверлил его ядовито-зелёным взглядом. Смех раскатывался по всей улицы, словно бы смеялся не один голос, а тысячи.

— Заткнись, Аха, — прошипел тот, кого назвали Яоши. В его обычно мягком, вкрадчивом голосе сейчас скрежетала сталь. — Ты всё испортил.

— Как всегда, да? — Аха вытер проступившие слёзы, но плечи его продолжали вздрагивать. Он даже не пытался сдерживаться — зачем? — и от этого его веселье становилось почти оскорбительным. — Хуан Даочжу, владелец фармакологической компании «Санктус Медикус». Пятьдесят лет на рынке. Серьёзно? Ты бы ещё придумал, что торгуешь целебными травами на базарной площади.

— ...

Хуан Даочжу молчал. Но в этом молчании было столько сдержанной ярости, что воздух вокруг, казалось, начал густеть, становясь тяжёлым и вязким. Пальцы его, до этого спокойно лежавшие на поясе, чуть заметно дрожали. Белый хвост волос качнулся, когда он резко поправил воротник ханьфу — жест, который должен был выглядеть как восстановление утраченного достоинства, но на деле больше напоминал попытку не сжать чужое горло.

Гнев эона Изобилия был настолько велик, что даже слов не находилось.

Он развернулся. Длинные рукава ханьфу описали в воздухе плавную дугу, и в этом движении было что-то от захлопывающейся двери — окончательное, бесповоротное.

— Ты же не хочешь, чтобы его печать* разбилась? — тихо произнёс он, не оборачиваясь.

Аха замер.

Впервые за всё время его лицо утратило выражение беззаботного веселья. Рыжие брови сошлись к переносице, а единственный видимый глаз сузился, став похожим на щёлочку прицела. Смех исчез. Исчезла и поза — та ленивая, текучая грация, с которой он только что катался по кушеткам медпункта. Сейчас он стоял прямо, напряжённо, как струна, готовая либо лопнуть, либо выстрелить.

— Ха, — голос его прозвучал ниже, без привычной игривости. — А ты попробуй дотянись.

Вызов.

Но Яоши не собирался вступать в полемику. Он не обернулся, не ответил, не бросил прощального взгляда. Просто — исчез. Он превратился в растение — тонкий стебель с парой листьев, что растерянно качнулся там, где секунду назад стоял человек в бело-золотых одеждах. А затем и стебель растаял, растворился среди пожухлой травы у обочины, будто его и не было.

Аха тяжело выдохнул.

Он не оборачивался. Но знал — за его спиной кто-то есть. Чувствовал это так же отчётливо, как чувствуют приближение грозы по ломоте в костях.

— Забрал? — Голос — спокойный, ровный, почти будничный, но с улыбкой на устах. Так спрашивают, вернулся ли сосед из магазина и не забыл ли купить хлеб.

Аха медленно повернулся.

Юноша поменьше стоял в нескольких шагах.

Фуражка с надписью «TAXI» была надвинута на глаза, но Аха и без того знал, что под козырьком — внимательный, цепкий взгляд, который ничего не упускает.

В руке парень держал блистер. Солнечный луч, пробившийся сквозь листву, скользнул по оранжевым капсулам, и те на мгновение вспыхнули, словно внутри каждой горел маленький, упрямый огонёк.

Аха посмотрел на блистер. Потом на парня.

— А ты быстрый, — сказал он, и в голосе его вдруг проступило нечто, отдалённо напоминающее уважение.

Парень пожал плечами. Жест получился лёгким, почти небрежным, но блистер в его пальцах не качнулся — держал он его с удивительной осторожностью, как держат то, что может либо вылечить, либо уничтожить.

— Девочка оказалась сообразительной, — ответил он. — Почти схватила меня за галстук.

— Почти? — Акивили усмехнулся, подходя ближе. Седые волосы, спутанные ветром, рассыпались по плечам, и в глазах — тёмных, глубоких, как колодцы, в которых не видно дна — мелькнуло что-то, похожее на усмешку.

— Она меня почти схватила, — поправил он спокойно. — Я же носился по медпункту, как угорелый, пока я пытался не дать этой... как её...

— Стэлла, — подсказал Акивили

— Стэлла, — кивнул Аха. — Не дать ей сломать себе шею, прыгая на кушетки.

— У тебя очень странные последователи, — Аха вдруг посерьёзнел. В голосе его исчезла привычная насмешка. — Я чувствую. В ней что-то есть. То, что Яоши почуял сразу. Потому и пришёл первым.

Акивили перевёл взгляд на блистер. Капсулы тускло поблёскивали в его ладони.

— Это не лечит, — Аха кивнул на блистер. — Я прав?

— Это делает её удобной. Послушной. Стирает границы между сном и явью.

Аха присвистнул. Длинный, протяжный звук, похожий на ветер, завывающий в трубе.

— И ты это забрал. Зачем? — он склонил голову, и в его единственном глазу загорелось любопытство — то самое, опасное, которое у существ, подобных ему, всегда предвещает неприятности. — Хочешь использовать сам?

Но Акивили промолчал.

— Сегодня я всё испортил? — Аха вдруг расплылся в улыбке. — Или, может быть, я всё спас?

Он развёл руками, словно ожидая аплодисментов.

— Ты ворвался в кабинет, устроил цирк, выкинул лекарство в окно, позволил девушке гоняться за собой по всей комнате и в конце концов уволок Яоши под предлогом больного Сэмюэля, которого, я уверен, не существует.

— Существует, — нарочито серьёзно сказал Аха. — Это ты.

— Я? — Акивили захлопал глазами. — Не мог подобрать имя получше?

— Я импровизировал.

Они замолчали.

Ветер шевелил ветви деревьев, гнал по земле сухие листья, и в этом шорохе слышалось что-то древнее, то, что было задолго до них и останется после. Аха вдруг поднял голову, посмотрел на небо — бледное, осеннее, с редкими облаками, похожими на рваную вату.

Чужие пальцы мягко сплели их руки в свободный замок.

Аха опустил голову, чтобы поцеловать тыльную сторону ладони Акивили.

Они стояли в тишине ещё несколько минут, прежде чем эон Освоения бросил:

— Мне надо уйти.

И Аха сдержанно кивнул.

А потом Акивили исчез.

Не превратился в растение, не растворился в воздухе — просто сделал шаг за дерево и не вышел с другой стороны. Будто его и не было. Будто весь этот разговор — с седым юношей в фуражке таксиста, с блистером оранжевых капсул в руке — был всего лишь плодом чьего-то воображения.

Аха остался один.

Он постоял ещё немного, глядя на дерево, за которым скрылся его давний знакомый. Потом перевёл взгляд на окна медпункта — там, на втором этаже, всё ещё горел свет, и в этом свете мелькали силуэты. Близнецы. И третий — Дань Хэн, который, как подозревал Аха, был вовсе не тем, кем казался.

— Интересно, — тихо сказал он сам себе, и в голосе его вдруг проступило предвкушение. — Очень интересно.

Он сунул руки в карманы брюк и, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, двинулся в сторону центра города. Походка его снова стала лёгкой, почти танцующей — у того, кто идёт по своим делам и никуда не спешит.

Но если бы кто-то внимательный посмотрел на тень, которую отбрасывал этот рыжий юноша в лучах заходящего солнца, он заметил бы странное: тень была слишком большой. Слишком тёмной. И в ней, на самом краю, копошилось что-то ещё — тысячи маленьких теней, которые смеялись беззвучным, леденящим душу хохотом.

Но рядом никого не было.

Только ветер шелестел листьями да где-то вдалеке кричали вороны, провожая уходящий день.

А в кармане куртки, которую носил юноша с седыми волосами и фуражкой таксиста, лежало 14 оранжевых капсул. Они медленно, едва заметно пульсировали в темноте.

Ждали.

Как ждал эон Изобилия.

Как ждали те, кто знал, что игра только начинается.