О милый райский сад

Глава 1. Кошмар

Темно…Темно и немного больно…

Я чувствую колючий холод, что самоуверенно бредет вдоль прямых линий моей нежной кожи. Чувствую теплое и сбивчивое свое дыхание на паху и в самой верхней части бедер. Чувствую теплую и, вероятно, алую жидкость, капающую с разных частей лица: со свернувшихся в озлобленный полумесяц губ, со вздернутого, обычно смотрящего в небо, но в сей момент куда-то вперед, носа, с искривленных, напоминавших сломленного и обиженного на жизнь изгоя, ушей. Чувствую болезненный и цепкий захват проржавевших наручников на тонких запястьях.

Было сложно, но я все же смог побороть себя и приподнять опухшие веки – сначала чуток, а впоследствии полностью, явив себе же мрачную картину. Вокруг меня царило звенящие и темное ничего: ни одного окна, ни одной единицы хоть самой захудалой мебели – вообще ничего. Лишь толстая, металлическая дверь, деревянный стул, на который меня кто-то посадил, и одинокая лампа над головой, не спешившая одарить помещение светом.

Тело стонало и драматично жаловалось на боль. Я осмотрелся: конечно же, и вокруг меня тоже было пусто.

«Что я здесь делаю? Что произошло?.. Ничего не помню…» - сказал я про себя.

Вдруг, меня внезапно прошибло осознание, что я, уже взрослый и сформировавшийся человек, нахожусь в теле маленького себя…Себя такого, коим я был больше десяти лет назад. Ноги были излишне тонки, волосы коротко постриженными, на теле болталась огромная, неподходящая по размеру, с ярким и вырвиглазным принтом, футболка из далекого детства.

А еще кровь…почему-то сначала я не обратил внимание на вопиющею ненормальность. И впрямь… теплая, почти горячая, алая моя кровь падала и впитывалась в ткань одежды со всего лица. Меня били? Кто? Зачем? Что я мог такого сделать?..

Хаотичные размышления прервали шаги по коридоры за дверью. Размеренные и чересчур четкие – они создавали впечатление, что идущий специально издевается надо мной, насмехается и готовит к чему-то ужасному. Судя по отдаче поверхности пола и протяжному гулу в коридоре, ноги идущего, вероятно, ко мне, были экипированы тяжелыми ботинками с металлическими вставками.

Спустя мгновение, тяжелая дверь, охранявшая меня от ужасов другой стороны, распахнулась, и в комнату вошел высокий и очень жилистый человек. Он был весь в черном, в маске и с тяжелыми, высокими ботинками на ногах. Лица его не было видно, лишь бешеные, по-звериному жестокие, но притом пустые глаза. В руках он держал громоздкий чемодан, который обычный человек смог бы осилить с трудом только двумя руками, а на его плече красовалась эмблема с четырьмя буквами: ГИКС.

Рефлекторно эти буквы заставили мое сердце колотится в болезненном темпе. Я не мог понять, не мог отыскать нужное воспоминание, которое бы объяснило причину почти первородного страха перед этой короткой аббревиатурой, но все равно знал: за ними скрывается нечто ужасающие.

- Приветик, малыш! – ехидно поздоровался здоровяк, хищно улыбнувшись под маской. Он поставил свой чемодан и подошел вплотную ко мне, - ну-ка, напомни дяде как тебя зовут? Только полностью!

- Н-Руи…Руи Гольц… - с трудом промямлил я, но здоровяка такой ответ, видимо, устроил.

- Ясненько…Так что, Руи Гольц, ты признаешь свою вину перед отечеством?

- К-какую вину? Я ничего плохого не делал! – начал я оправдываться за то, о чем даже понятия не имел.

— Значит, не сознаемся…Эх, что же вы, граждане предатели, такие упрямые… - пожаловавшись, здоровяк развернулся и подошел к своему чемодану.

Я не мог разглядеть, что он делает, потому что его широкая спину перекрывала весь обзор, но было ясно: ничего хорошего. До кровоточащих ушей доносились холодные и лязгающие звуки, словно кто-то перебирал наточенные ножи. Страх, вызываемый недобрым звуком и человеком передо мной, нарастал ударными темпами. Кровь вскипала, словно вода в чайнике, а сердце с каждым ударом удалялось все дальше и дальше в глубокую, совершенно иную и недосягаемую точку.

И вот здоровяк наконец повернулся ко мне лицом. В руке у нее находился увесистый молоток и в ряд уложенные гвозди. Я посчитал – их было десять, столько же и пальцев на ноге… Сердце в миг, показалось, и вовсе остановилось, а вскипевшая кровь лопнула сосуды и разлилась по всему телу, вплотную прильнув к верхнему слою кожи. Дыхание я не слышал и не чувствовал, а потому и сказать толком ничего не мог. Хотя в этом смысла было столько же, сколько в попытке победить такого здоровяка, будучи в теле ребенка.

- Ну что, готов к веселью и раскаянию своей грешной души? – спросил мучитель, явно жутко оскалившись под маской.

Резко темная комната, с тусклой лампочкой и жутким, психически больным мужиком пропала. Ей на смену пришла столь знакомая комната, с компьютерным столом в углу, открытым настежь окном и мягкой кроваткой, на которой я застиг себя сидящим, с нормальными конечностями, волосами и без дурацкой футболки на два размера больше…

Глава 2. Бог любит троицу

Впереди меня вертикальной линией шел тротуар, забитый и неухоженный, с едва заметными, но вместе сливающимися в четко очерченную паутину, трещинами. К нему прилипала и грязь, и пожелтевшие от времени года листья, и редкий мелкий мусор, оставленный безответственными гражданами. Идти вдоль него было вроде и приятно, вроде и спокойствие на нем царило, но все равно…что-то всегда смущало.

Быть может, практически полное отсутствие каких-либо людей на пути? Ни школьников, чьи тела вечно украшала одинаковая серая форма с громоздким и неудобным рюкзаком. Ни пожилых в старомодных изорванных костюмах, что достались им еще во времена их незавидной молодости. Ни таких вот как я – молодых студентов или уже обучившихся специалистов, работающих больше года, а то и больше.

Подобному феномену легко находилось шумное объяснение, частенько проносящиеся рядом со мной – машины. Все, у кого достаточно средств – а чтобы тебе не хватало средств, это нужно еще постараться – ездят на личном автомобиле. Зачастую они представляли из себя неудобное, часто ломающиеся одноместное барахло, но все является лучшим, чем перспектива добираться вообще до всего, что не продуктовый магазин на углу дома, пешком по улице. Так думало подавляющие число жителей Миклера…Но не я. Мне всегда нравилось ходить пешком, и напротив никогда не нравились ни одноместные, ни уж тем более общественный транспорт.

С незатейливых мыслей сбил отличный от всех предыдущих звуков автомобильный рев. Я немного повернул голову: на небольшой скорости, вдоль двухполосной дороги, уверенно ехал темно-синий автобус, с затонированными окнами, из-за чего нельзя было по глазам определить пассажиров, однако в этом не было необходимости: в городе только школьные автобусы, перемещавшие детей из детских домов, коих было большинство среди миклерских детей, имели темно-синий окрас. Судя по-всему, следовали мы в одно место.

Ленивый мой взгляд проводил автобус по всей неширокой улице вплоть до скругленного угла, за которым тот, естественно, безвозвратно скрылся. На прощание тот даже не подмигнул задней фарой одному из немногих путников на своему пути. Скорей напротив: мне показалось, что как только автобус со мной поравнялся, водитель прибавил обороты.

Вот…таков был ответ, почему же на моем пути никогда не возникали школьники. Ответ на вопрос, почему граждан других социальных категорий не видно легко умещался в вышеописанное предпочтение во владении личным автомобилем. Такой порядок вещей был всегда – был в прошлом, есть в наше время, будет и в дальнейшем. Сложно найти чего-то более естественного и притом безобидного, однако мне всегда казалось это неправильным, ошибочным...

Как, впрочем, и многие другие вещи, свойственные Миклеру.

Моя работа настолько утомительна и сложна, настолько же и важна в нашем современном мире. Я работаю школьным учителем. С каждым годом детей в Миклере становиться все больше, и их всех нужно обучить письму, чтению, счету… и это только в начальной школе. Далее, все миклерские юные умы впитывают знания по разнообразным дисциплинам и наукам, а по окончанию десяти лет с момента их первого звонка сдают экзамен, проверяющий наличие знаний в голове.

Однако я, конечно же, пошел в учителя не из-за какой-то благородной цели обучать детей и растить новое поколение вундеркиндов. Просто так уж вышло, что от природы я одарен талант к подробному разъяснению все на свете, и делаю это, если верить некоторым комплементарным словам, весьма живо и интересно.

Одно из первых воспоминаний, непосредственно связанных с моим даром, материализует в воображении нашу захудалую, тесноватую кухню. Я, радостный и веселый, забегаю к своей матери, говорю, что мы сегодня проходили на уроке то-то и то-то… Женщина лет тридцати пяти, с обломленными, иссушенными волосами - некоторые ее пряди уже заметно поседели… - вся во внимание. Сейчас я понимаю, что матушка была изрядно уставшей от всех жизненных невзгод, но тогда…в то время я часто ее донимал, быть может, не делай я этого… Так вот… Мой рот начинает без устали говорить какие-то предложения, превращающиеся в лаконичную лекцию. Все складно, все четко, и при этом эмоционально ярко и живо. Так, словно мне жизненно необходимо поделиться всем необъятным багажом знаний. Под конец моего рассказа мать говорит то, отчего становится ясно: она все поняла, и я довольный ухожу к себе в комнату.

Напитанный чувством, что превосхожу остальных хоть в чем-то, я твердо решаю стать учителем. Как и все, оканчиваю школу, весьма недурно сдаю экзамен и иду в соответствующие преподавательское училище. Там нас учили выбранному предмету и теории взаимодействия с детьми, и, хоть одинокое «теории» в контексте получения рабочей квалификации звучит сомнительно, в какой-то степени даже жутко, на деле страшного в этом мало. Школьный учитель практически не взаимодействует с учениками дальше, чем вопрос-ответ.

Я не питал иллюзий и знал – нет идеальной работы, нет таких людей, что практически не напрягаются на работе и прибывают в хорошем настроении большую часть рабочего времени. Я знал, но все равно реальность меня малость огорчила…

Опыта у меня совсем немного – успел отработать лишь один учебный год в качестве учителя и классного руководителя – но успел столкнуться с массой внезапно всплывших подводных камней и нырнуть в шумные воды выбранной профессии с ногами. Бумажная волокита, отчеты, вечное многолюдие… В самом начале я полностью отдавался процессу преподавания: создавал красочные презентации, старался объяснять на примерах, находил архивную и малодоступную, если не сказать, что и вовсе недоступную, информацию. В голосе чувствовалась молодецкая сила, а глаза горели пламенем профессиональной страсти.

Конечно, я и сейчас стараюсь быть детям интересным и все еще считаюсь одним из любимейших учителей среди школьников, но, откровенно говоря, вкладывать в занятия всю энергию больше не могу, да и не хочу. После уроков и между ними куча других дел, на которые приходится растрачивать бесценный жизненный ресурс.

Ах да, с первого же года работы мне выдали под ответственность класс. Странно, так как молодых учителей от подобных нагрузок обычно держат в дали, пока опыта не наберутся. Во мне, походу, разглядели потенциал. Благо, хотя бы класс достаточно спокойный выдали. Они всегда почти в полной тишине слушали мои лекции. Глаза их пусть и не горели, как мне того хотелось бы, но выглядели заинтересованными. Это вроде и очевидно: такой уж у меня предмет, где чувство патриотизма рядового гражданина всегда подпитывается. Но даже так далеко не все дети были увлечены на моих занятиях. С конфликтами тоже была положительная динамика от общесредних показателей: обычно лишь раз в месяц были драки, а инциденты с использованием дробящих или колющих предметов и вовсе один за год.

В остальных классах конфликтов было раза в два или два с половиной больше. Не завидую я их классным руководителям…Каждый такой инцидент сопровождается длительной беседой и ритуалом отсчитывания, хотя, казалось бы, причем здесь сами преподаватели? Они не могут предотвратить драку, они никак не могут профилактировать подобные случаи, так как просто времени в рабочем дне учителю на это не выделено. Однако все равно мелким шрифтом в списках обязанностей, словно полупрозрачным ангельским пером, отмечают в качестве одной из обязанностей поддержания коллективного порядка и спокойствия…

Размышления прервал внезапно вышедший из-за угла дома человек. Вот так! Почти беспрецедентный случай… За все время ходьбы я не видел ни одной живой душу вне тесных кузовов автомобилей. Еще издали было ясно – это какой-то старичок: передвигался медленно и неуклюже, был низкого роста, щупл, а макушку свою прикрывал убором, что был в повсеместном обиходе лет тридцать назад. Подойдя к нему еще ближе, я смог разглядеть его подробнее. Это был действительно старик, но на удивления хорошо сохранивший благородство лица, сейчас мало таких…от стресса, плохого питания и качества жизни кожа быстро дряхлеет, глаза теряют блеск, волосу из связки мягоньких локонов обращаются в сухие и ломкие, словно соломенные прутья. Так вот… у этого старика все было в порядке: волосы блестели сединой и развевались, в глазах была четко очерченная и живая синева, брови на месте, а не стянуты к низу, профиль носа словно выкраден с древних статуй…но все это портило ужасно невеселое выражение лица этого человека.

Почти любой человек в Меклере не умел улыбаться, не умел выглядеть счастливым и довольным, просто потому что это было не так. И я их мог понять – сам был почти всегда с застывшим в меланхоличном виде лицом. А что еще остается? Жизнь здесь сера, блекла, с отсветом тусклой лампочки, как из моего сна. Все это понимают, хоть и продолжают зачем-то цепляться за слова боярские…

Старик, даже не кинув неловкий взгляд на меня, как бы оценивающий, медленной и неуклюжей походкой куда дальше по дороге. Возможно, за спиртным. Люди в возрасте подобным ему откровенно злоупотребляют алкоголем, деть себя некуда, рассудок постепенно покидает их. В пользу этой теории говорит и потрепанная, в некоторых местах рванная одежда. Конечно, у всех пожилых блеклый гардероб, но у тех, кто еще в адеквате, он хотя бы отстиран и приведен в около годную кондицию.

Спустя, примерно, десяток минут, на горизонте замаячило здание – мое любимейшие место работы… Школа представляло из себя не особо красочное и изящное строение, без каких-либо архитектурных изысков. Просто белое здание из нескольких крыл. Окружала ее небольшая территория с зеленью и клумбами по бокам, небольшой площадью в крыльца и скромной спортивной площадкой на заднем.

Если говорить на чистоту, то конкретно эта школа очень даже недурно выглядела. В конце концов, без трещин и потертостей в стенах, без разбитых дорог, с неброскими, но опрятными классами и кабинетами. Лично мне приходилось учится в куда-более мрачной обстановке. Помнится, даже кабинок в туалетах не было. Что ж, обыденность окраинных школ, коим вечно не хватает денег от финансового центра. Резкий контраст с тем, что руководство Миклера хочет видеть.

На площади перед крыльцом было мало народу. Вернее, его было достаточно, но не для сегодняшнего дня - в основном, по ней бегали работники школы и инициативные ребята, они наводили последние штрихи для празднования, подобно тому, как еще молодая, желающая на зло всем быть красивой, девушка наводит финальный марафет.

Здесь не было для меня места и смысла, а потому, чуть ускоренной походкой, я вошел внутрь. Ничего нового в холе не сделали. Все, что было вчера, осталось таковым и в сегодняшний день. Смотришь влево – светлый коридор, освещенный яркими люминесцентными лампами, смотришь вправо – тоже самое, только в стене справа гардероб и выглядывал седой волос пожилой вахтерши. Всегда хотелось спросить, сколько эта несчастная женщина здесь работает, потому что внешне она походила мою прабабушку, если бы та все еще жила бы.

Ни на улице, ни в самой школе никто не говорил и не шумел. Кроме одного, очень знакомого и легко запоминающегося своей писклявой мощью голос. Он принадлежал директрисе нашей школы, которая в данный момент весьма громко и никого не стеснясь общалась с завучем на скамье в правой части коридора первого этажа, недалеко от входа и прям напротив гардероба.

Заметив меня, эта маленькая женщина лет сорока, с пышной блондинистой прической, окликнула меня:

- Здравствуйте, Руи! Как поживаете? К новому году-то готовы? – голос ее звучал еще более наигранным, чем во время беседы с завучем. Этот человек любил производить на себя впечатления дружелюбной коллеги, что часто ставило в легкий ступор новых людей, и меня по началу в том числе. Насколько мне кажется, за подобное поведение обычный учитель или иной работник напротив не любит ее даже больше, чем обычных своих товарищей.

- Здравствуйте…готов, конечно, куда уж денусь? – я сказал это в своей привычной, уставшей манере. Я и сам по себе был таким, а с образом интеллигентного юноши в очках и с темными кругами под глазами моя манера речи казалась мне самым естественным, что окружает меня.

- Отлично! Тогда проходи в 105 кабинет. Твои новые товарищи уже там.

- Как скажите.

105 кабинет находился в другом конце коридора первого этажа. С небольшим волнением я зашагал вдоль него. В прошлом году моим рабочим товарищем была совсем уж старая женщина, в конце весны скончавшаяся, за недолго до начала каникул у школьников. Поэтому в новом учебном году у меня будут новые товарищи.

Сложно было сказать, хорошо это или плохо. С прошлой теткой, пусть в этом не было такой уж сильной необходимости, не представлялась возможности хорошенько пообщаться. Без этого рабочий процесс во многом проходил слишком однотонно и серо. Новые мои товарище должны были быть помоложе, но это никак не гарантировало их разговорчивость, да и просто дружелюбие. Очень может, что новые официальные рабочие товарищи Руиа Гольца окажутся теми еще оторвами.

Как только я подошел к нужной двери – самой обычной, древесного оттенка, с черно-металлической горизонтально направленной ручкой – к моему слуху прильнуло эхо разговора. Если быть честным, уши зафиксировали только один голос, но вряд ли кто-то был настолько сумасшедший, чтобы разговаривать самим с собой, да еще и громко, да еще и в кабинете, что должен был стать рабочим домом для еще пары человек.

Описывая сам этот голос, доносившийся из-за двери, я могу ограничиться одним словом: отталкивающий. Вроде это был все же голос женский, но в тоже время он сквозил нижними обертонами и стальным басом, словно женщина, владелец столь специфичного тембра, искусственно занижала его и в добавок сидела на тяжелых запрещенных веществах.

Воображение тут же вычертила карикатурный образ толстой, или ненормально накаченной, уродливой женщины, с мерзкой улыбкой и нелепой прической, напоминавшей расцветшие пионы. Я заметил, что от таких фантазий моя рука даже немного дрогнула, когда обхватывала ручку двери.

Ручка опустилась вниз, и кабинет раскрыл интригу своего внутреннего устройства. Картина представилась довольно тривиальная: несколько столов, с аккуратно выложенной макулатурой, канцелярией и рабочим компьютером. Два стола были напротив друга, а третий у окна на левой стороне, рядом с другим, что был ближе к выходу. Небольшой шкаф в углу у окна, уже наполненный стопками бумаг, документов и прочими бюрократическими атрибутами. Самым приятным, что бросалось в глаза первее всего – небольшой дутый диванчик фиолетового цвета. Судя по виду, он был изначально рассчитан на трех человек, а как раз столько нас и было.

Только вот увидев обладателя столь отвратного голоса, я подумал, что если она захочет отдохнуть на диване, то мне или еще одному бедолаге придется тесниться на стуле… Ею оказалась и впрямь толстая, некрасивая женщина, с отвратительной улыбкой. «Надо же…» пронеслось у меня в голове.

Этот новый товарищ что-то очень воодушевлено говорила собеседнику, что уселся за, уже по всей видимости свой, стол, уперев голову в руку. Он же выглядел прямо пропорционально противоположности этой женщины: худой, смазливый, с обыкновенной улыбкой, которую он нехотя демонстрировал по воле случая. Я сразу приметил, что тот был столь же молод, что и я, и в целом он был немного схож со мной: округленный, вздернутый нос, тонкие губы чуть шире носа, густые брови. Разве что был он длинноволосым брюнетом в отличии от меня, средней длины желтовласки, и не носил очки.

Повезло, что хотя бы один из них был адекватен и не отвратителен с первого же взгляда. Честно говоря, как только я увидел эту толстую женщину с прической как мякотная часть расцветшего бутон – сразу захотелось уволиться и всю оставшуюся жизнь проторчать где-нибудь на окраине Миклера, где никто и никогда не достанет меня. И пусть что умру с голоду и холоду, лишь бы не видеть ее… Это странно, конечно: ненавидеть человека, с которым еще даже не удалось перекинуться парой словечек, но ничего не могу с собой поделать. Я чувствовал в ней притворство и ядовитое лицемерие, чувствовал вселенскую подлость, чувствовал искренние желание служить этому чертовому городу и вылизывать от пыли и почерневшей грязи свои оковы на щиколотках… За всю недолгую жизнь я многому еще не успел обучиться, многого до сих по не смог разузнать, обдумать, найти смирение в своей душе и дать себе спокойно пройти мимо…но я точно оседлал брыкучие умение определять с первого взгляда этих странных и непонятных мне людей.

Как только я вошел, первым на меня обратил внимание как раз этот парнишка – его скучающий взгляд слегка оживился, а голова вновь нашла в себе силу держаться самостоятельно, без помощи руки. Только вот он не успел ничего сказать. Его опередила та отвратительная женщина:

- Ну-с, здравствуй, товарищ мой золотой! Проходи, усаживайся, теперь это наш общий, уютный рабочий уголок! – сказала она и тут же расплылась в улыбке. Еще более притворная и наигранно дружелюбная интонация, с которой она произнесла приветственную речь, в купе с этой несуразной улыбкой заставила меня…В общем, если говорить прямо и честно – я еле сдержался от того, чтобы ответить ей чем-то крепким…Не знаю, что конкретно меня остановила: то ли нежелание с первого же дня портить отношение, то ли…простая трусость. Да, я был, откровенно говоря, трусливым человеком: многого боялся, мало чего мог. И хоть такая черта не особо мешает в нашем мире, мне всегда казалось, что я от этого лишаюсь чего-то…

- Да, наш уголок… Кхм, прошу прощение… здравствуйте.

Не дождавшись ответной реакции, я сам прошелся по кабинету, миновав и диван, и мой, как я понял, стол, ведь все остальные рабочие места были занята, и по-солдатски – вернее, как неумелый и, откровенно говоря, дурной солдат - встал перед толстой женщиной, повернувшись боком к парнишке, что безмолвно наблюдал за моими движениями. Не думаю, что он обидеться.

- Меня зовут Руи Гольц, - и протягиваю руку, - назовете ваши имена?

Не став дожидаться какого-либо момента, толстая женщина тут же обхватила мою тонкую руку своей толстой и сильной.

- Очень приятно, Руи Гольц! Я Бонга Роттер, - и тут же, как Бонга назвалась, мне показалось, что та издевается надо мной: сначала был грубый голос, потом подходящая под него внешность… теперь уже и имя, какое-то грубое и нелепое для женщины, словно встало в однотонный ряд со всем остальными элементами.

Далее, я протянул через стол руку черноволосому парню. До этого я лишь мельком оглянул его, сейчас же другое дело: я приметил, что вся его одежда черных и темных тонов. Мне всегда казалось, что одежда немного отражает, что у человека находиться внутри. Бонга носила черные, как уголь, штаны на подтяжках, а сверху ярко-красную рубашку. Контрастный образ…с четким акцентом на чувствовавшийся в ней взрывной дух. Я одевался преимущественно в спокойные тона: брюки цвета пустынного песка и светло-синий, как морская волна, свитер. Часто также сверху одевал, если погода чуть портилась, пальто в тон штанам. Подобные предпочтение могут показаться тягой безмятежной души к себе подобной картине, и в целом я и был обладателем спокойного, в некоторой степени даже чересчур и часто из-за собственной трусости, характера. Что же характеризует полностью черный образ?.. Честно, без понятия. Быть может, внутреннею злобу, быть может, подвох и укол в спину ближайшему товарищу, быть может…душевную маску?

- Мист Харенсон, - спокойно ответил парень.

- Приятно познакомится… - мне было нечего сказать, а потому вылетело первое, что пришло в голову.

Мист ничего не сказал. Лишь обвел нас с Бонгой непонятным взглядом и откинулся на стул. Его лицо отражало готовность к чему-то, но непонятно к чему…

Вновь дала о себе знать толстушка Бонга. Ее грубоватый голос донесся из-за моей спину, но тут же был прерван Мистом:

- Может вы расскажите все, что говорили до этого новому товарищу? – его голос был наполнен с одной сторону раздражением и откровенным желанием от нее отделаться, а с другой – снобистской вежливостью, кою тот давил из силы, как мне показалось.

Не знаю почему, но Бонга никак не отреагировала на чистое раздражение своей персоной, и легко переключилась с Миста на меня. Я и опомниться не успел, как оказался за самым ближним к двери столу, пока мой новый неприятный товарищ начала со мной общение, что позже перетекло по большей части в веселый монолог. Сначала она все-таки передала роль говорящего мне, перед тем спросив, какой предмет я веду. К слову, я историк, но нет, к истории как к предмету особой страсти я не питаю. Просто так получилось, что я по складу ума являюсь гуманитарием, а история в школе была наиболее интересным для меня предметом, отчего и знаний, и каких-то специфических навыков у меня в этой области хватает. Об этом я робко рассказал Бонге, под утаив свою неприязнь – в конце концов, еще долго с ней уживаться – а она в свою очередь нетерпеливо выслушала, а после начала уже свою тираду. Ей тридцать шесть лет, на завтрак предпочитает чесночные гренки, ее прошлые товарищи были просто вопиющими сволочами, а мы с Мистом, она по глазам видит, просто душки – примерно, такого рода рассказ она вылила. Бесконечный поток фактов о ней и ее жизни, и почему только люди подобные ей считают это интересным? Точнее почему они считают, что можно просто сухо рассказывают только о себе, без возможности говорить их собеседника и встречных ему вопросов? Больной нарциссизм, полагаю. Ей-богу, она ведь и вправду просто говорила о себе. В момент мне стало жалко Миста, но еще больше – себя.

Однако кое-что интересное и слегка ужасающие Бонга сказала:

- А у вас, кстати, разрешена порка розгами?

- Что?.. - удивленно спросил я логичный вопрос. Боковым зрениям я заметил, что странный вопрос и Миста удивил.

- Ну порка? Когда непослушного засранца берешь и как хлестанешь его зад свистящим прутиком раз так двадцать! - на последних словах она сделала акцент, а после чутка ухмыльнулась, - чтобы был как шелковый!

- Ужас… - непроизвольно искренне на эту всю историю ответил я, - нет-нет…такого у нас, к счастью, нет, и о практиках таких я не слышал, разве что в каких-нибудь учреждениях особого режима, - Мист кивнул, хоть от него это и не требовалось.

- Жаль! В прошлой школе нам разрешалось учеников и бить, и публично наказывать. Все лишь бы эти негодные балбесы хоть чему-то научились и хоть что-то запомнили!

- Что за школа такая, где можно детей бить?

- Да обычная… - Бонга чуть выдержала паузу, а после по всем законам риторической комеди продолжила, - за исключением того, что там малолетние гости отделений ГИКС сидят, ха-х! – почему-то ей это показалось смешным, но я все равно чуть улыбнулся для вида, хотя не хотелось от слова «совсем».

Как только она сказала об малолетних преступниках, мне сразу же стало на душе легче. Как бы я ни старался быть более терпимым к людям, а уж тем более к детям – нет, я просто не могу…Злорадство питало меня в тот момент. Мне прекрасно известен контингент подобных учреждений, в которых я даже их звание школы с трудом могу признать – хамоватые, драчливые, агрессивные, и то, что подобных там хлещут чем-то болезненным были усладой для мозга.

Честно говоря, дети Миклера в целом сомнительны, просто потому что до взрослого возраста система перестраивает человека и его суть, сует в прошивку головного мозга определённые патерны и шаблонны поведения. До сего среднестатистический миклерский гражданин от разных причин может являть миру излишнею агрессивность, некультурность и так далее. Многих же в целом не доживают как обычный гражданин – их забирают, или они сами, добровольно, приходят в Министерство Войны (М.В.). Ученики тех школ, где до этого преподавала Бонга, особенно часто идут в Министерство Войну в качестве солдат. Наверное, это даже является первичной причиной откровенного злорадства, что их бьют. Да, точно! Когда ныне отбросов, а после громил с винтовками бьют – именно та мысль, что пробуждает во мне злорадство.

Бонга также упомянула, что работала до школы юристом – добрые пятнадцать лет стажа. В какой-то системной организации: бумажки заполняла, отчеты, делала приказы и всю прочую юридическую бюрократию. После отчего-то – сам не понял отчего именно, поскольку она зажевала слова в попытке рассказать все как можно красочней – решила пойти работать учителем. Естественно, учителем обществоведения и норм социального поведения.

А определили ее в такую школу, наверняка – точно не знаю, лишь предполагаю – из-за строгого, а вернее даже излишне требовательного характера. Серьезно, эта зрелая женщина представляется мне после всего немного, что я рядом с ней пережил человеком с начальским ментальным устройством, взрывной требовательностью и долькой садизма, раз она расстроилась, когда узнала о запрете на избиение детей. Хотя…запрет, уверен, с легкой руки начальства может стать лишь формальным.

Я было хотел спросить, били ли детей в ее школе, когда она сама была еще неотесанной школьницей. Если б ответ оказался положительным, то появлялась бы устойчивая почва для теоретизации ее желание подвергать кого-то насилию, хотя, как будто бы, подобный фундамент и так есть. Сложно принять факт врожденной тяги к насилию у некоторых людей…Так, о чем это я?.. Меня прервало резкий школьный звонок. Уроков пока еще не начиналось, но первого сентября для учителей он означает начало линейки. И я, и Бонга, и заскучавший, но с опаской поглядывающий на разгорячившуюся женщину перед ним, Мист встали и вышли из кабинета, а после и из самой школы, твердо встав на крыльце.

Через какое-то время сформировалась следующая картина: перед нами виднелась толпа детей и некоторое количество школьных работников и воспитателей с детских домов. Завуч школы что-то ярко описывала и риторически вычерчивала изящно поставленным голосом в старенький микрофон, пока на фоне звучал молодецкий голос под аккомпанемент праздничных фанфаров. Директриса же стоял чуть поодаль, ожидая своего часа. Буквально спустя сущие мгновение мы были отправлены к своим новым классам. Буквенное и числовое наименование были известно заранее всем, в том числе и мне – 9ГД.

Своих новых подопечных в единичном сопровождении какого-то человека из приюта. На вид – самые обычные дети. Надеюсь, так и впрямь окажется… Никакого отвращения пока они не вызывали. Напротив, как только я подошел к ним, поздоровался и произнес свое имя вместе с тем, кто я для них теперь вообще такой, в едином порыве они сказали вежливое: «Здравствуйте!». Уже хорошо. Однако некоторые лица немного насторожили: помнится, мелькали они в не самых приятных претендентах.

Уже, когда вся тягомотная церемония школьной линейки кончилась, вся наша новосформированная группа отправилась в класс. Просторное, не особо блистательное, но аккуратное помещение. Ее простор объяснялся легко: в классе обычно находилось до тридцати учеников, и всем им нужно было порядочно места вокруг. Расстояние между одноместными партами составляли минимум полтора метра.

- Итак… дети… здравствуйте еще раз. Пожалуй, позволю себя дурость, еще раз повторить кто я такой: зовут меня Руи Гольц, я ваш новый классный руководитель, - пока что в классе не стояло шума, так, некоторые пары с трудом болтали вдали, не более, - я преподаю историю, в прошлом году вы же остановились на начале девятисотого столетия?

На мой вопрос последовала немая тишина, словно никто ничего не слышала или я ничего не говорил. Одинокие, смотрящие в необъятную пустоту, остались таковыми, находящиеся в полудреме продолжили прибывать в своем удивительном состоянии на грани двух миров, шумные парочки продолжили о чем-то болтать, словно их не сумеет отвлечь и грохот пушки за окном. Лишь некоторые на передних партах ученики как-то изменились в лице: стали как-то беспокойней, как становится беспокойней крохотный зверек перед жгучей темнотой силуэта хищника.

Я повторил свой вопрос, чутка перефразировав:

- Ну… на начале Великой Четырех-Фронтовой Войны? – не знаю, зачем я вообще задавал этот вопрос. Все восьмиклассники заканчивают на начале этой страницы Миклерской истории.

На сей раз, наверное, от большой настойчивости и повторности вопроса, мне таки дали ясный и лаконичный ответ:

- Да… - ответила тоненьким и слегка дрожащим голосом девчушка с первой парты. Лицо ее были непримечательным, наверное, даже слишком среднестатистическим: ровный овал лица, словно вылепленные стандартизированным механизмом черты, тонкие хвост русых волос, заплетенных в грязно-белую резинку, отчасти бледноватый тон кожи. В общем, средняя, ни симпатичная, ни уродливая внешность. Ее тихому и забитому характеру – а уж в этом сомневаться не приходилось, сам таковым был – она очень шла. Я даже и не замечал ее до этого момента, воспринимая как одну из бесчисленного множества пятен раскрывшегося учебного пейзажа.

- Что ж, - я сделался чуть уверенней, - программа девятого класса подразумевает прохождения истории Миклера с 895 по 1013 год. Наверное, это самый любимый и интереснейший период всякого, кому приходилось соприкасаться с Историей, и мой в том числе. Как преподаватель Истории мне хочется знать, есть ли среди вас интересующиеся моим предметом?

И вновь гробовая тишина. Не удивительно, на самом деле. В своем классе я был единственным, кого интересовала немного история, а по мимо меня, были только два ученика, чьи интересы соприкасались со школьной программой. Наверняка, множество учителей в старой школе не были одарены нашим классом заинтересованностью в их предмете.

- Эх…не вправе заставлять… - в полголоса проговорил я и уже было хотел продолжить вести классный час по заранее распланированной стратегии, как тут из глубин класс, словно из заброшенного колодца с оледенелым дном, отозвался в грубоватой манере высокий, но юношеский, еще не сломанный голос:

- А чего ей интересоваться?

- Что, прости?.. – не понимающе спросил я подростка. Он сидел на самой последней парте и был как раз-таки членом одной из нескольких парочек, что болтали о своем, пока я разглагольствовал. Не опрятная, свисающая чуть выше бровей блондинистая челка, тонкий, изогнутый в дерзкой улыбке рот, пронзительные холодно-голубого оттенка глаза, напоминающие взгляд беспринципного злодея из кино. Таков был внешний вид отозвавшегося, и он, странным образом, и сочетался с его голосом, высоким, почти певучим, и не сочетался, естественно, в части его жуткого прищура и гоповатого поведения.

- Повторяю, раз не слышно: а чего интересоваться ей, историей вашей, мистер Гольц? – не смотря на вежливое обращение в конце, тон его, очевидно, был враждебным, нахальным, ломающим все первичное впечатление от класса.

Подобный вызов от малолетнего наглеца не хило меня так напугал: ноги чутка задрожали, сердце пустилось в примитивный пляс, суть которого была в постоянном отстукивании ритма, липкая слюна сковала рот. Не был я приспособлен к конфликтам…трус я обычный…но сейчас нельзя было пасовать перед новым классом: авторитет здесь первостепенен.

- Итак…Зачем же интересоваться историей? -я сделал стилистический вопрос, но сразу же сам на него ответить. В ином случае наглец ответил бы еще грубее, поставив свое учителя в глупое положение, - на то есть масса причин, но лично я считаю, что человек должен знать историю свой родины, историю людей, что здесь веками жили и историю их взаимодействия между собой и другими подобным формирование, чтобы не допустить глупых повторений и исторических ошибок. Такой ответ удовлетворит тебя? – окончив хорошо сформулированный ответ и перейдя в конце на Ты, мне показалось, что комментарии здесь излишне.

- Не-а, - наглец все не унимался. По взглядам я успел заметит, что наша перепалка переросла в противостояние за…уважение? Как-то даже отвратительно все это…

- Я понимаю, что в подростковом периоде, когда гормоны хлещут, а мозги еще является авторитетом в принятии решений, многое трудно осознать и представить. Может, я приведу конкретный пример, и вы все поймете важность истории как науки сегодняшнего дня? – за дерзким, на манер самого оппонента, парированием скрывался все тот же липкий страх конфликтов. Обычно в такие момент я начинаю изрядно покусывать губу – сейчас же я чувствовал уже капли чего-то теплого под зубами…

- Да ничего не понимаете!

- Объяснишь?

- Вы, историки, биологи, химики и так далее по списку, ни хрена не понимаете в этой жизни. Сидите в своих кабинетах, дрочите свои формулы, параграфы и прочую фигню, годы жизни тратите на это, а за кой хер? Что вы Миклеру даете? Что вы производите?

Агрессивная манера речи явно не особо даровитого юноши все также сначала пугала, все также заставляла коленки дрожат, но… после окончания монолога мне сложно было утаить едкую улыбку. Я уже встречался с такими людьми, взаимодействовал…Мне известно, к чему он клонит, что имеет ввиду. Даже известно, что он скажет далее, и что сказать мне такого, после чего его король потеряет голову.

- А что же ты дашь Миклеру? - в голосе слышалась едва заметная усмешка, но наглец ее не почувствовал.

- Я?! – вопрос, как мне показалось, заставил его воспылать, - Я стану военным! Я пойду в Министерство Войны, подпишу контракт и буду защищать нашу общую Родину – Миклер! Я сильный, я выносливый, я хорошо дерусь и стреляю в тире. Мимо меня ни один вражеский солдат не проскочит. Я буду их резать и убивать! А вы… - в этот раз мне казалось, что он уже фокусирует внимание только на мне. Только на мне… - вы же в это время будете заниматься не нужной херней! Вы немногим лучше предателей! Да я бы вас…

- Ну все-все, успокойся. Я тебя понял… - сделав небольшую паузу, я пошел в атаку, - ты что же не в курсе, что в армии изучают и физику, и математику, и особенности географии? – лицо его чуть застыло в недоумении, - даже простым солдатам, коим ты и хочешь стать, требуется теоретическая подготовка. Что уж говорить о более технически ориентированных солдат? Связистов, тактиков, разведчиков… Еще для армии производят патроны, гранаты, снаряды разной степени и тяжести – для этого всего нужны знания и физики, и математики, и химии. Они же состоят из металлов и хим соединениях, а между тем всегда идут расчеты. Кстати, высшие военное руководство не только отдает приказы расстрелять, взорвать и уничтожить. Также им приходится вести переговоры, а это дипломатия. Ребята, угадаете, какой предмет изучает в том числе и тонкости переговоров, изучает различные ошибки и удачные схемы, на которые потом опирается современная дипломатия?

Это был разгром. Ученики смотрели сначала на меня, потом на наглеца, и в их глазах я видел объективный вердикт – победа моей стороны. Стороны логики и здравого смысла так-то…Не знаю, откуда в будущих солдатиках столько напыщенности вперемешку со смертельной глупостью…

По лицу наглеца было понятно: ему нечего сказать.

- Полагаю, конфликт исчерпан…Так-с, давайте проведем перекличку, чтобы я понял хотя бы, кто и как здесь выглядит. Я уселся на стул, пододвинул к себе журнал, вгляделся в первую фамилию и начал читать, - Аклер Юстин… - в дали класса кто-то поднял руку – короткостриженый юноша в очках, - Талиш Радек, - поднял руку златовласый красавец со второй парты…

Таким образом я чутка погрузился в рутинный процесс. Имена шли друг за другом, мелькали головы и лица. В это же время я размышлял на произошедшим. Это мне повезло, что так все обернулось…Я трус…Я боюсь конфликтов и словесных перепалок…Просто на сей раз оппонент оказался совсем уж глупым. Я просто попал в удачный момент…Но все равно, по переменно, я погружался то в самобичевание, у которого были твердые основания, то в вязкую пучину самолюбия, у которого тоже были основания, хоть и не столь твердые.

- Кравец Алфи.

- Я! - издался звук с дальних парт. Подняв голову, я увидел все тоже лицо, и, почему-то, оно опять сверкало уверенностью. Дураки, что с них взять…А имя, кстати, весьма безобидное и даже симпатичное для такого человека. Ему ведь лет четырнадцать уже, наверное…я себя мог вести как он лет в десять, может быть только…

Классный час довольно-таки быстро окончился. После короткой перепалки с новым подопечным, я лишь выдал расписание на неделю, обговорил системный внешний вид и прочую рутинную, не особо интересную информацию.

Звонок прозвенел аккурат в тот момент, когда я только-только закончил речь, от которой большая половина класс успела растянуться на парте в полусонном положении. Нас – а вернее всю школу – звали на последние крупное мероприятие этого дня – в актовый зал. Подобный поход всех классов в обширное помещение было ежегодной традицией для Миклерской образовательной системы. Хоть, Основные Принципы Жизни и Бытия Миклера были каждому известны с пеленок, Правительство считало, что подобные фундаментальные знания для юного гражданина должны повторяться ежегодно без исключений.

- Так, ребятки, все дружно встаем и на выход! – скомандывал я. Сразу же после этого ученики, почти одновременно, встали из-за парт и направились к выходу, не дожидаясь учителя. Только и оставалось, что встать позади них и в такой странноватой позиции двигаться в соответствующем направлении.

В коридоре народу было куча. Все толкались, ругались и были, в общем-то, окованы цепями первобытного стресса и напряжения. Наш класс подобная участь не обошла, и пришлось на ходу всех легонько под успокаивать и вести группу в едином марше. Несколько раз даже меня самого особо напуганные дискомфортными обстоятельствами ученики других классов чуть не сбили с ног.

Актовый зал находился на третьем этаже и представлял собой широкое помещение, почти полностью заставленного соединенными между собой стульями, продолговатыми, гладко отшлифованными скамейками по бокам и крайним точкам и небольшой театральной сценой. Честно говоря, почти не видел, чтобы на ней, что-либо играли. Обычно там просто выступали с микрофоном какие-то люди. Прямо, как и сейчас будут.

Только войдя внутрь после класса, в глаз метким выстрелом ударил свет от кучи ламп у потолка. Всегда, как здесь оказываешься, на миг залипаешь в невероятно высокий потолок, утыканный светилом лучше, чем все классы вместе взятые.

- Садитесь так, чтобы между собой не оставлять свободных стульев! – прикрикнул я, когда ребята начали проходить между рядов стульев, подыскивая место. Если так не сказать, как я до этого, то в миг образуются проплешины в человеческих рядах, а за ними и хаос. Из-за огромной массы народу, последствия подобной неразберихи могут быть слишком геморными, отчего перед первым сентября директор всем громко и четко, да так, что и уши порой закладывает, говорит, чтобы мы контролировали плотность посадки учеников.

Наконец, все мои ученики были рассажены как следует. Я и сам тоже сидел так, как велели правила – с краю от подопечных, сверху, чтобы мог видеть и контролировать весь класс. На сцене была одинокая трибуна с микрофоном, а за ней совсем новенький большущий экран. Явно не школьное имущество. Слишком громоздкий, навороченный и до отвращения хорошенький. Он словно бы издевался над школой, куда его притащили, и это притом, что, опять же, наша школа была далеко не самой худшей в Миклере. Я знал, кому он принадлежит и кто его сюда привез, знал, что он будет показывать через считанные секунды, знал, в чью единственную спину будет устремлен его неживой глаз.

Прошло сколько-то минут. Помещение, изрядно пропахшая запахом сотен людей, опустилось во мрак – лампы, словно в неуместной пародии на домино, погасали друг за другом, от начала зала и вплоть до самого конца. Свет доносился к помещению лишь через окна, на который сейчас падала неугомонная тень, и от белого полотна экрана на сцене.

Стоящий и там, и эдак гул человеческих ртов, наконец, утих почти в ноль. Изредка где-то, то поблизости, то чуть в дали, слышался детский шепот и смешки, часто обрываемые взрослым пшиком. Произошло удивительное: актовый зал, из наполненного хаотичными шумами и телодвижениями, грешной и неутолимой толпой, кою всегда так старательно избегают в Миклере, превратился в послушную и исключительно гармоничную картину.

В такой атмосфере я даже и под расслабиться успел, да только подобные рвения быстро были остановлены вышедшими на сцену фигурами. Одна была хорошо известна и изучены: директор. Вторая была незнакома всем, включая и меня. Однако все прекрасно понимали кто, откуда и, что важнее всего, с какой целью она пожаловала к нам.

- И здравствуйте еще раз! Клянусь, на сей раз вы, мои дорогие ученики, видите меня в последний раз за этот день…Как минимум, говорящей хоть, что-то! – торжественно, а то есть в своей привычной манере, произнесла директриса. Возможно, последние слова она хотела сделать комичными, но получилось, конечно, так себе, - все, что от меня требовалось, я уже вам сообщила – надеюсь, вы меня внимательно слушали. Теперь, с вашего позволения, я передам этот микрофон нашей гостье!

Озвучив коротенький текст, директриса, как и обещала, передала микрофон в руке второй фигуре, стоящей до сего чуть поодаль. Ловкой и уверенной походкой, молодая девушка лет двадцати подошла к стойке, возле которой секунду назад стояла директриса. На ней была – даже издали заметно – обаятельная улыбка и легкоузнаваемый костюм: белая рубашка с черным галстуком, сверху – светло-синий пиджак, снизу – коротенькая, чуть ниже попы, юбка того же цвета. Особо заметной деталью была эмблема на плече с вышитыми тремя буквами – СЭЛ.

Гордо взяв микрофон у директрисы, приглашенная гостья поднесла его к лицу. Издали сложно было различить конкретных черт, но впечатления были подобны пристальному взору на едва раскрывшийся подснежник: волосы средней длины и светлы, как солнца луч, кожа блестела младенческой безупречностью, форма лица напоминала аккуратный овал.

- Здравствуйте, дети! – впервые девушка дала всем находящимся знать о звучности ее голоса и внутренней доброжелательности, - имя мое - Катерина Бурней, я сотрудница внешнего отдела Системы СЭЛ. Меня отправили к вам в связи с ежегодной формальной традицией нашего славного города – напоминания юным дарованиям о трех простеньких принципах жизни Миклера!

«О да…» - подумалось мне. Сколько мне не приходилось бывать на этом ежегодном обязательстве, всегда они, сотрудники и сотрудницы СЭЛ, произносят одно и тоже. Буквально проговаривают один и тот же текст – слово в слово!

Хотя, конечно, сотрудники системы наименее противны для меня. Наверное даже, они и вовсе не противны: всегда доброжелательны, улыбчивы…такое отношение редко встретишь в Миклере, и ни у одной организации нет даже предложения мелким шрифтом об уважительном отношении к людям. СЭЛ единственная в своем роде.

Система СЭЛ – фундаментальный для всего Миклера – да и не только Миклера – правительственный орган. Она берет на себе, грубо говоря, роль строго воспитателя и негуманного распределителя. С легкой руки СЭЛ еще маленьких детей распределяют по приютам, школам, определяют, кто, собственно говоря, вообще отправиться в приют, а кто останется у матери, определяют тех людей, что будут на определенном отрезке жизни вашим товарищем. Товарищ – человек, с которым ты должен, по идее, как-то тепло и благоприятно взаимодействовать. На практике же, товарищи специально, как я понял из всего жизненного опыта, выбираются человеку неподходящими. Это легко подтверждается, к примеру, моим прошлым товарищем – старенькой бабулькой-преподом. Как молодому человеку вообще непринужденно общаться с человеком, который вот-вот и отойдет в мир иной? Вся же роль воспитателя система сводит сначала к промыванию мозгов на начальном этапе жизни в приюте – примерно, пять-шесть лет – или на дому, если человек остался у матери, а после простому повторению всего сказанного на первом этапе. В основном говориться о том, как велик Миклер, насколько щедры, добры и божественно невероятны наши верховные правители и главнокомандующие, насколько отвратительны и отсталы наши враги, а также о Троемыслии.

- Итак! – резко воскликнула Катерина Бурней после небольшого вступления, кое я не пропустил мимо ушей. Сейчас, видимо, начнет… - Как вам всем известно, Миклер живет не хаотичной гурьбой, а по определенным правилам, что не дают привычный быть превратить в жалкое подобие остальных городов. Основы Жизни и Бытия Миклера, или, что более распространённо среди простых граждан, Великое Троемыслие – мысли и принципы о том, как должен быть устроен Миклер по мнению наиболее великих, вошедших в историю ярким знаменем жителей Миклера.

Первый мысль: враг тот, кто является тебе чужаком! Это, ребята, фундаментальное мысль! Правило всех правил! Оно должно быть для вас константой! Оно гласит, что любой человек, будь тот свирепым тружеником, беременной женщиной или просто ребенком, является потенциальной опасностью. Откуда вам знать, что у случайного прохожего в голове? Неоткуда. Природа человека такова, что он всегда стремиться получить для себя выгоду, а там, где есть его выгода, есть проблемы и горе для вас! Также, в природе человека заложена отсутствующая эмпатия к случайным своим же особям. Это означает, что человека, кем бы он ни был, частенько будет желать получить для себя выгоду, и ему будет плевать, какие последствия будут для вас.

Ежели вы узнали себя в нашем условном «человеке», то не расстраивайтесь. Это нормальная человеческая черта, которая в дикой природе не разрушала, а созидала, ведь люди жили малым группами, где все друг друга знали. Сейчас мы живем в огромном мегаполисе на более чем тридцать миллионов человек! На территории, что включает в себя почти семь тысяч квадратных километров! Это неестественно для нашего вида. Именно поэтому существует данная основополагающая мысль. Не веди контакта с другими, будь только со СВОими! Система СЭЛ щедро дает товарищей и коллег, чтобы человек мог хорошо функционировать, - пока Катерина продолжала рассказывать о первой мысли, я постепенно погружался в свои.

Все это правда: про отчужденность, враждебность…все. В Миклере и впрямь люди разделены на сотни тысяч маленьких товарищеских компаний, а все остальные для них не то, что не важны – в самом лучшем случае, подозрительные незнакомцы и чужаки. Именно поэтому, когда я иду до работы или еще куда-нибудь, мне не встречаются люди: все они ездят на личных авто, которые, в соответствии со стандартами, естественно, одноместные. Именно поэтому в школьных классах парт тоже одноместные и расположены на приличном расстоянии. Именно поэтому среди людей ты чувствуешь себя не комфортно, ведь в обществе, что видит в себе подобных лишь опасных чужаков, не может не царить серость и каменная неприветливость.

Возможно…нет, я почти точно уверен! Именно из этого непреклонного принципа в Миклерский школах царит насильственный хаос. Нам всегда говорили: дети злы, безрассудны, а от того в местах их скопления больше жестокости. Я с этим несогласен…Скорей, это вытекает из того, что взрослые люди уже успели приспособиться и свыкнуться с местными порядками и тем, что чужак – враг. Пока человек еще ребенок, он не может не испытывать нервозность и единственный верный в таких обстоятельствах инстинкт – бей или беги. Ребенок, видя вокруг себя, как ему сказали, врагов, начинает идти в атаку. Так растет агрессор, который во взрослом возрасте, да, ведет себя поспокойней, ведь его уже и запугали, и сам он свыкся, но до сего же…

Внезапно нахлынули воспоминания: я, маленький еще, школьник, в страхе стою за углом нашей школы. Слева от меня – товарищ мой, такой же зареванный, слабый малец, как и я, впереди – компания школьных хулиганов. Таких, помню, у нас было в огромном избытке, и всегда они жали меня и моих тогдашних товарищей. Это было для меня типично, но именно этот случай мне хорошо запомнился, как и несколько еще одних: эти ребята, один другого страшней, в один момент достают металлическую цепочку, миг – и она летит мне в лицо. Тогда я почувствовал боль, какую не испытывал почти никогда. Прошли года, а я так не понял, зачем они пошли на такие жестокости – я ведь чуть сознания от шока не потерял, вся земля была в крови – не могли насытиться простыми издевательствами, что ли?

Может, если бы все люди относились к друг другу нормально, то школы в частности и дети в принципе и не избавились бы полностью от такой жестокости, но она явно не была бы массовой, как на сегодняшний день.

Конечно, эта дрянная «мысль» вредит всему. Не только школе и детскому сообществу. Просто мне как учителю больше передается именно этот отголосок.

Тем временем, сотрудница СЭЛ продолжила, после еще нескольких слов и кратких примеров на громоздком экране:

- Ну…я думаю, вы все всё поняли, не так ли? – голос звучал ласково, как материнский шепот.

- Вторая мысль: все для Миклера! Она провозглашает высшею ценность всего правительственного и Миклерского. Один человек в поле не воин, но сотня…или даже тысяча способны будут на многое! В нашем случае тысяча – это сам наш город – Миклер. Именно это территориальное образование является нашей родиной и тем, что организует нас в несокрушимый кулак против разного рода врагов! Поэтому так важно защищать все то, что принадлежит Миклеру: заводы, предприятия, товары военного, полицейского и политического значения – все это являет в себе ценность куда большую, чем рядовой гражданин. Если вы видите, как в пожаре горят важные для Миклера вещи, если видите, как сгорает то, что, очевидно, являет собой значительно больше ценности, чем вы сами – найдите в себе смелость спасти это! Вы станете посмертно героем, чье имя останется на страницах истории Миклера!

Но, прежде чем бросаться спасать вещи, принадлежащие Миклеру, вы должны знать о самом важном: люди. Важнее всего, если так не дай господь произойдет, спасать людей, на которых держится наш город: сотрудники ГИКС, СЭЛ, военных и, конечно же, номенклатуру. Это люди, из-за которых нас все еще не завоевали! Это люди, из-за которых Миклер не был разделен предателями и шпионами изнутри! Это люди, из-за которых вы становитесь правильными и верными своей родине гражданами! Это люди, которые, в конце концов, строят все структуры Миклера! – конечное предложение, как мне показалось, она произнесла с особой страстью.

И вновь же в голове закрутилась картина прошлого: мой класс идет вдоль дороги где-то недалеко от центра Миклера. Нас много, человек, если память не изменяет, тридцать. Ведет классный руководитель, тетка сорока пяти лет, строгая, конечно, но мне она казалась справедливей все прошлых. Идем неспешно. Рядом со мной еще один товарищ, вновь необщительный, как и я, с которым и не представлялось возможности весело пообщаться. Я не помню, куда точно мы шли…Но я отчетливо помню, почти детально, момент столкновения военного грузовика на полном ходу с несколькими машинами. Сразу послышались крики моих одноклассников, сразу же заметались машины на дороге, словно строй муравьев, когда несколько их собратьев придавила беспощадной рукой незатейливого мальца. У нашего классного руководителя была одна неприятная, но типичнейшая черта для Миклера: покорность. Она, и еще множества человек, включая самых смелых моих одноклассников, ринулись к машине, что уже успела воспламениться и протечь в области бензобака. Далее, все было как в замедленной съемке: поочередно люди доставали из грузовика военную технику, оружие, припасы. В грузовике был лишь один солдат-водитель, что отделался каким-то чудом лишь несколькими царапинами и ушибами. Он сам смог выбраться и с каким-то инопланетным…странным удовольствием наблюдал за тем, как случайные граждане спасают все содержимое. Итог этой ситуации получился таким же, каким выходит итог всех подобных случаев: в машине заживо сгорело несколько человек, продолжавших спасать вещи Миклерские даже тогда, когда огонь почти соприкоснулся с топливной жидкостью.

Этот случай оставил яркий след у меня в памяти…Прошло уже много лет, а я все еще отчетливо помню, как внезапно стало теплее от бушующего пламени, как сердце мое дрогнуло от яростного крика адской боли оставшихся внутри кузова людей, включая классного руководителя, как после всего случившегося в ушах остался безмолвный звон, ноги еле двигались, а снежинки на щеках воспринимались особо неприятными, колючими и до дрожи крови в глазных капиллярах обмораживающими.

- Третья мысль! – по прошествии еще нескольких минут разговоров и молчаливых ответов от аудитории ей, Катерина подошла к финальному этапу своего монолога, - жизнь человек мала и ничтожна! Все это, конечно, что при сравнении с тем, что бесспорно является обществообразующим элементом – самим Миклером. Природа нагло гласит нам с самой юности, что цену твоей жизни может переплюнуть лишь цена жизни твоего потомства. Абсолютная ерунда в нашем современном понимании. В отличии от других существ этого мира, у нас есть разум. Он способен подавлять примитивные животные инстинкты, он способен делать анализ и логические выводы. Так вот наш эволюционный гений пришел к тому, что жизнь одного индивида не представляет особой ценности. Нет смысла скорбить по умершему, ведь смерть естественна и необратима. Нет смысла в яростной защите одного человека, ведь он сам по себе не представляет особой ценности для Миклера. Все наши чувства и желания…они появляются из головы и не бьются с реальными нуждами сегодняшнего дня, - на сей раз вступительная речь о следующей мысли оказалась покороче, и Катерина сразу же переключилась на красивые презентации на экране.

Каждый миклерский гражданин проживает каждый день с мыслью, что в любой момент – в час холодного осеннего ненастья или теплого летнего благородия, на тяжкой работе или в милой пастели, в момент скорби и грусти почему-то важному или тогда, когда и сердце не против выскочить от радости, хоть и такого в нашей жизни случается крайне редко…в любой момент мы можем умереть. Даже не потому, что жизнь не ценна сама по себе. Нет…Катерина кое-чего не договаривает, поскольку даже в подобных речах от такого человека это звучит странно, дико, девиантно…

Миклерское законодательство провозглашает возможность любого человека убить другого человека без каких-либо последствий. Напротив! Убившего поощряют… Не официально – это не обговаривается на подобных мероприятиях и в законодательных сводах – но подобные случаи повсеместны, если у тебя есть глаза, уши и хоть долька мозга. Это может проявляться по-разному: неформальный перевод на более комфортные рабочие условия или должности, улучшения жилищных условий, странноватые подарки, если это так можно назвать… Не всегда после убийства человек переходит на следующий этаж небоскреба жизни, не всегда даже не переступает через несколько ступеней…Но я за свою не самую длинную жизнь и с не самым любопытным нравом знаю одну историю скромного взлета человека в социальном лифте.

У нас как-то в школе появился престранный преподаватель. Был он, скажем так, сильно более маргинального вида, чем обычный человек. Поставили его преподавателем Трудовой Бытовой Деятельности (Т.Б.Д), поскольку только работать руками он и умел, а также классным руководителем самого проблемного класса нашей школы. Как я позже выяснил, этот дядька к нам пришел с северных окраин Миклера – места полного откровенно маргинальных элементов, злоупотребляющие алкоголем. Вообще, подобных людей редко встретишь, поскольку алкоголя в Миклере слишком мало, отчего и стоит на нем невероятный по нашим меркам ценник, но конкретно южные окраины исторически отличились, так сказать. Там когда-то давно стали гнать самогон – в деревянных бараках, из коих состоял почти вся это мрачная сторона Миклера, еще с давних времен строили обширные подвальные помещения, очень удобные для производства подобного. Сейчас там целая сеть, на которую Правительству, откровенно говоря, плевать: центр чист, опрятен…остальная часть города тоже приятна глазу, отчего же тогда париться на счет окраин? К тому же, оттуда идет неплохой трафик солдат… Так вот…этот дядька попал к нам после того, как чего-то не поделил со своим собутыльником, да и раскромсал того ножом. Наверное, из-за подобного буйного характера его и поставили во главе проблемного класса. Впрочем, быть может это даже к лучшему: ученики оттуда сразу же стали покладистыми и слегка пуганными.

Черт знает, как у них, сверху, это все работает: как они определяют, кого куда определить, что дать, а чьи деяния и вовсе лучше проигнорировать. Уж тем более черт знает, чем это вообще мотивировано.

Из-за третий мысли в Миклере создается странная обстановка. Преступность сравнительно низкая, даже очень низкая: сложно представить ситуацию, при которой вас могут ограбить, что-то откуда-то вынести, кого-то обмануть, но на улицах – и не только на них – все равно опасно. Всегда есть шанс нарваться на того, кто чересчур раздражительный и не считается с эмпатией.

Девушка Катерина продолжала свой воистину бессмысленный монолог в ярких красках экрана позади себя. В тот момент мне казалось, что каждый в этом помещении заинтересован в ее речи, как кот в причудливых движениях красной точки на стене, и лишь моя физиономия отражала истинный дрем ежегодной темы.

Как оказалось, не только мне. В какой-то момент я почувствовал, как по мое щеке бредет чей-то заинтересованный взгляд. Есть у меня какое-то особо острое чувство на посторонние любопытные глазки. Голова одновременно с осознанием повернулось в сторону объекта слежения. Мой внимательный взгляд не сразу приметил из хаотичной картины постоянно слегка двигающихся людских голов одну знакомую и с этого дня уже очень близкую.

Владельцем любопытного взгляда оказался Мист – мой нынешний товарищ и коллега по ремеслу. Хоть он и был заметно старше учеников и заметно младше среднего преподавателя нашей школы, черные, как уголь, волосы и глубокая темная радужка глаз хорошо скрыли его во тьме актового зала. Наши глаза вплелись в одно пространственной направление, они рыскали по тонким из дали силуэтам, пытались выведать некие ответы, вопросов на которые никто даже еще не мог сформулировать. Странная ситуация, но я не мог прочитать эмоции на его лице, хотя обычно легко справляюсь с подобными задачами. Я лишь чувствовал…солидарность?.. Нет, нельзя бросаться такими ясными словами в такой неясной ситуации. Скорей, я почувствовал след…призрачный отсвет в глубине его души, в которые проник сквозь распахнутые оки, и который был похож на тихое, почти незаметное согласие. Мы смотрели друг на друга, как мне показалось, великую и неумолимую вечность, хотя на деле прошло едва ли больше десяти секунд. Наверное, даже меньше…

Спустя минут пять в актовом зале вновь зажегся свет, а вместе с ними и голоса кучи людей. Катерина клочком белого свет тут же скрылась за сценой, экран потух и более не был намерен показывать обитателям школы что-либо до начала следующего учебного года. Все крупные события сегодняшнего дня были окончены и впереди оставалась лишь серая рутина: еще раз встретиться с учениками в классе, оформить несколько документов, выслушать дополнительный инструктаж от директрисы…Все это протекало медленно, в какой-то мере даже мучительно медленно. Единственное, отчего разум приходил в наивное и престранное волнение и в классе, и в документационной работе, и перед начальским ликом, и уже дома за обеденным столом – тот бесхитростный и непонятно что значащий взгляд моего нового товарища.

Глава 3. Урок исторической неправды

Новый день – новые задачи и рутина. Пожалуй, так можно описать будни рядового гражданина Миклера и школьного учителя в принципе.

Погода на спустя несколько дней от начала учебного года заметно ухудшилась: небо затянуло неприветливые тучки, желтоватые листья охотно расставались с мудрыми родительницами и улетали в прекрасное ничего, по городским улицам сновал в дурном танце сильный ветер, просачиваясь сквозь щели деревянных бараков южных окраин и плотное одеяния пижонов центрального магистрата. В общем, за окном блистало серым осенние ненастье, нагоняющие тоску на всякого метеозависимого.

Я таковым не был. Даже напротив – всегда любил пейзажи злой, ранней осени. Ветер всегда так приятно щекочет концы прядей из приоткрытого окна, а разноцветные листья дарят дереву особый колорит. В такую пору только б и идти по пустынным улицам Миклера куда-нибудь туда, где еще ни был, и ни на миг не задумываясь о проблемах взрослой жизни.

105 кабинет без шумной и великой по объемам фигуре оказался очень даже уютным местом. Было ранние утро, город и школа все еще были вялы и пребывали в полусне, но только не мы. Под «мы» я имею ввиду непосредственно себя, сидящего с чашкой горького кофе и полузасохшей квадратной печенькой за столом рядом с выходом, – теперь уж точно моим официальным рабочим местом, – и Мистом, занимающийся тем же самым, только притом имея под рукой какую-то бумагу, и сидящий за другим столом. Отчего в нас не было привычного с утра чувства сонливости и нежелания работать. Может, от более горького сорта кофе, заботливо привезенного из дома Бонгой, а может, и от того, что нам, как ни странно, удалось завести легкий разговор. С инициативы Миста, конечно же. Он, к слову, оказался вполне приятным парнем. За целый год со старухой и совсем небольшого разговора с одиозной толстушкой, я успел и позабыть, что товарищи могут вызывать в целом положительные чувства. Только Мист к тому же, по крайне мере, мне так пока что кажется, не ощущался забитым изгоем, коим был я и мои предыдущие товарищи из школы.

Темой нашего общения стало, что естественно и логично, наша работа. Вернее, жалование на нее: на душную работу с отчетами, документами, тетрадями и так далее, на особую загруженность, на сами классы, в конце концов. Все же в первую очередь учитель взаимодействует с детьми и лишь потом все остальное, а это значит, что от самих детей – их способности к задорному обучению, желание или нежелание к этому нелегкому процессу, степени воспитанности и адекватности в поведении на уроках и переменах – зависит, как будет проходить день.

- Хорошо тебе… - чуть завистливо проговорил я Мисту. Как и у меня в первый год, ему достался один из самых спокойных классов. Мне же, опытному класруку, выдали… - а у меня с самого начала, прям первого числа объявился проблемный индивид, весь год нервы, наверное, мотать будет…

- Какую криминальную подлость учудил? – с серьезным, но искренне интересующимся лицом задал вопрос Мист, а после отпил с чашки глоток чернявой жидкости.

- Да так, всякую чушь порол… Мол, вы, учителя и остальная добрая часть профессий, фигней занимаетесь и Миклеру службы не делаете…

- Тяжелый, но вполне распространенный случай подросткового дебилизма, конечно, – Мист выдержал небольшую паузу и добавил весьма смелое предположение – смелое, потому что с определёнными намеками, - Слушай, а я походу даже знаю, почему он такую херню несет: в Министерство Войны пойти хочет?

!!!

Сразу, как губы окончили движение, оба его глаза как-то неестественно дернулись, как от пугающего осознания.

- Угадал, Харенсон, - мой спокойный, даже дружелюбный тон подействовал на него успокаивающе. И да, по имени в Миклере обращаются только если человек и впрямь близок, до чего доходит редко. Обращение по фамилии – формальная и очень прочная привычка нашего общества.

- Как зовут сорванца? Ну, чтоб я сразу знал кому спуску не давать.

- Кравец Алфи. Такой… - я пытался быстро вспомнить самую приметную деталь во внешности этого ученика, - с мясистым носом, у него левое крыло еще сдвинуто в бок больше, чем правое.

- А, этот… он успел засветиться не только у тебя.

- Где же?

- Да…

Миста прервал звук входной двери. Явился не самый приятный член нашего преподавательского состава.

- Здравствуйте, мальчики! – вновь этот мужеподобный голос…

- Здравствуйте, здравствуйте, мисс Роттер! – с натянутой улыбкой поприветствовал ее Мист, и я в след за ним.

- Вы тут похоже кого-то обсуждали?

- Да так…одного моего ученика.

Как только я это сказал, Бонга вновь расцвела в безупречно кривой улыбке, показав ряд крепких, белоснежных зубов, коими она, как мне представлялось, и глотку разгрызет в фарш, дай только повод. Вильнув бедром, она быстро уселась за свое рабочее места у окошка и глянула вновь на меня. Ей нравилось кого-то обсуждать в негативном ключе – в этом сомнений нет уж точно.

Она спросила, что он такого сделал, и, когда я выложил всю историю, она вновь расцвела в улыбке больше прежнего:

- Пороть надо их, товарищи мои, пороть! Только порка сможет хоть что-то претворить в жизни этих малолетних ублюдков!

С ней даже хотелось согласиться, но было ясно: не от искренних профилактических позывов, а из собственных наклонностей берутся такие заявления. Это пугало, хоть я уже давно не был школьником. Такой человек может и убить легко, и подставить под смертельный удар, если не понравиться ему или сильно чем-то раздосадовать.

Благо, звонок прервал начало этого неприятного разговора. Я и Мист с рвением оторвались от стульев и направились к выходу из 105 кабинета, с превеликом удовольствием опережая в этом Бонгу. Она все также оставалась сидеть на своем кресле, когда мы уже пересекли черту и оказались во все еще шумноватом коридоре.

- Ладно, Гольц, до встречи, - как-то нейтрально напоследок кинул Мист и, даже не дождавшись ответа, развернувшись, ушел в своем направлении.

- Угу…

Последовав примеру Миста, я также резко развернулся и затопал в своем направлении, косолапо минуя резво мчащихся куда-то – вероятно, на урок – школьников. Сейчас по расписанию у меня был урок со своим же классом. В этом году это для них это первый урок истории, они начинают проходить раннею современность истории нашей земли, открывающая свои врата на моменте начала Великой войны.

- Здравствуйте, дети! – произнес я дежурную фразу и мигом подскочил к столу. Ученики поприветствовали гордым стоянием. Встали почти все, кроме упрямого и знакомого приятеля Кравец. Он как сидел невозмутимо, смотря куда-то в далекую бессмысленную даль изо окна, так и продолжал это делать, даже не обратив внимание на действия остальных детей. Его примеру последовали еще несколько учеников, вероятно, товарищей Алфи.

Некоторую секунду я потупился на него, но не стал трогать: тратить на такого время – себя не уважать, все равно у него одна дорога…зачем же толкать его? Пусть идет своим ходом, пусть и путь его устремлен вниз – в безликую и пропащую адскую бездну.

От урока прошло уже десять минут. Я успел провести быструю перекличку, впитать в себя яростный взгляд Алфи, когда губы мои произнесли его имя, и начать рассказ о входе Миклера в эпоху современности, или как еще называют этот отрезок истории – Эра Манифеста о Войне и Мире.

Этот манифест принадлежит некому человеку по фамилии Гогенштейна – именно поэтому часто этот манифест именуют как Манифест Гогенштейна. В 903 году по летописи Курчевски этот человек произнес самую известную политическую речь в истории Миклера, ознаменовавшая вечную вражду между Миклером и остальными четырьмя Городами. Вкратце, содержание манифеста следующие: четыре великих Города – Макцел, Рондел, Ауронбейн, Патроль – представляют опасность для Миклера, ведь в сути своей Миклер есть естественная преграда каждого на пути к абсолютному господству; никогда наше общество не сможет понять общества других Городов, никогда Миклер не сможет свободно и без всяких естественных ограничений торговать, никогда между Миклером и остальными Городами не установиться вечный и непоколебимый мир.

Вся история Миклера – от нулевого года, когда только-только появились младенческие пальчики Миклерской республики, когда и единых городов не было, а существовали лишь объединенные союзом поселения, и вплоть до сегодняшнего 1073 года по летописи Курчевски – это череда конфликтов и следующих за ними мирных соглашений с внешними обществами и поселениями на ранних этапах и с остальными Городами на более поздних – примерно, с 300-ых годов, именно в это столетие был рожден Миклер и чуть позже все остальные Города. Эра Манифеста о войне и Мире, которая берет начало в 903 года по настоящие время – апофеоз природной сути Миклера и остальных Городов, а то есть, Великая война и забвение всяких взаимоотношений.

Великая война – конфликт, начатый самыми Миклером против объеденной армии Городов, длившийся более сотни лет. Он разорил казну, он уничтожил десятки поселений вне Миклера и Городов и нанес урон им самим, он опустошил и обескровил землю, коя родила и взрастила всех участников. Великая война – страшнейшие из бед, что упало на плече Миклера, но он выстоял, победил и оправился.

Именно этот столетний отрезок истории Миклера является самым великим поводом для гордости среди граждан, насаждаемый сверху, именно этот период сейчас проходит мой класс, и именно это время Миклерского сияния любима мной. Но в тоже время…все это пропитано гадкой ложью.

Вся история Миклера – сплошая ложь и обман со сторону верхов. Каждый клочок бумаги, держащий текст учебников и пособий, содержит в себя капли неправды, из которых впоследствии вырастает широкий бассейн, полностью заполненный ею. Я не могу этого доказать, но я это вижу…Историку необходимо вчитываться в каждую деталь, бороздит просторы библиотек, чтобы подчерпнуть новые знания, сопоставлять события и представлять их наиву…Каждый раз, как мне приходиться по воле ремесла нырять в ледяное озеро исторической информации, я натыкаюсь на противоречия и нереалистичность происходящего на бумаге.

К примеру, Миклер никогда ни начинал войны и никогда их не проигрывал. За всю тысячелетнюю историю ни разу нашему городу не приходилось терпеть крах и выплату репараций, никогда над нашими великими стенами не возвышался чужой флаг, никогда армия и рядовые граждане не терпели унижения от вражеских войск. Зато остальные города – и Макцел, и Рондел, и Ауронбейн, и даже Патроль – все вышеперечисленное терпели и переживали множество раз… Я видел – мельком, насколько мне позволяет социальное положение и везение, но видел! – в каком состоянии находятся войска. Никогда не поверю в то, что в ситуациях с обрушившейся экономикой и голодом населения, вызванный, конечно же, вражескими подлыми манипуляциями, Миклер мог не только выстоят и не быть завоеванным – сам же одержать вверх в боях сразу с несколькими Городами. Просто бред…

Другой пример: история всегда гласила, что Города не могут взять мировое господство во многом потому, что Миклер обладает колоссальными ресурсами в пределах своих территорий. Без них все остальные просто не смогут сделать достаточно оружия и боевой мощи, чтобы претворить свои планы в реальность. Но в тоже время с Ауронбейном воевали только, если тот состоял в союзе с кем-то, часто с Макцелом, и представлял собой единую с союзником силу. А ведь Ауронбейн часто называют «танковой гусеницей» Городов из-за топливной обеспеченности.

Однако все это меркло на фоне Великой войны. Противоречиями, несостыковкой с реальностью и просто преступными как для гуманитарной науки преукрашательствами грешил каждый ее эпизод: битвы, логистические маневры, статистика вооруженности войск и промышленного потенциала, отдельные, героизированные, почти мифологизированы на манер былинных персонажей, личности. Каждая битва – будь то сражение по пояс в горных снегах, открытом облачном небе, прифронтовых поселениях и промышленных станциях – была ловко Миклером выиграна. Каждый приказ седобородого офицера – стратегически гениальным. Каждый рядовой солдат, танкист, связист, упрятанный под горой пожухлой растительности снайпер или даже находящийся в дали от линии пролета раскалённого свинца инженеры и медики – истинные патриоты и примеры для подражаний среди молодежи.

Никого подобные странности подаваемой нам программы истории не смущали. Ни один ученый-историк, с коими за время учебы я успел повидаться и перезнакомиться, ни выказывал сомнений. Ни один видный учитель, взрослый, просто товарищ ни заикался об очевидных дырах в официальной истории города Миклер. Словно бы все были слепы и не могли заметить очертания чужеродной краски на холсте. Или они, как я, просто запуганы?..

Хотя я вру…есть те, кто еще не совсем ослепли и не были полностью отфильтрованы, или, как в моем случае, запуганы последствиями: это дети. Те самые дети, о коих отзывался я не самым лучшем образом… Да, нет на свете ничего черно-белого. Даже среди злых, как бесы, детей есть куча добрых и по-настоящему приветливых ребят, а у некоторых их них даже хватает смелости, чтобы не идти по официальной линии системы. Или все же глупости им хватает?

Помниться, был это класс восьмой – прям, как и сейчас. Я сидел на задней парте, вслушивался в то, что говорит учитель. Каждое его предложение мне казалось фальшивым, пропитанным самой едкой и прожигающей мозг ложью, но я не отсвечивал. Никто бы меня не заставил отсвечивать, ведь мой слегка наостренный ум давал понять о последствиях такого поступка, а врожденная трусость страховала и не давала волю желанию это проверить. Нашелся другой – его звали Чекс Барциль. Он гордо встал, словно обреченный на карательный расстрел, перед учителем, в миг напомнивший карикатурных злодеев из военных драм. Не помню, что конкретно он спросил, в чем конкретно увидел дыру, но тогда класс полностью, как по команде, ушел в воды беспросветного молчания и тишины. Остался он там и после урока, но только в отношении ставшего моментально изгоем Чекса. Ни один товарищ не вел с ним беседы, ни один одноклассник, включая меня, не реагировал на просьбу дать ластик. Все чувствовали, что он обречен. На следующий день автобус его приюта, как и всегда, привез несколько моих тогдашних одноклассников, но уже без него.

В то время, когда я всматривался в гордую позу и неумолимый взгляд, что в скором времени обернется в пару маленьких глаз травоядной жертвы, на коей восстал с обслюнявленной пастью бездушный хищник, я чувствовал липкий страх – за себя, за Чекса, за весь класс. Сейчас же, вспоминая тот день и прокручивая в голове оставшиеся обрывки воспоминаний, идущие словно прерывистое слайд-шоу, чувствуется лишь легкая обида и скорбь за некогда неотравленный ядом исторической пропаганды ум.

Тем временем, латунные стрелки настенных часов приблизились к одиннадцати часам – урок почти окончился. Отделавшись от следов мела на руке, я обратился взором к классу в желании завершить лекцию и подвести итог.

- Таким образом, продержавшись до авиационной помощи с неба, 35-ый и 40-ой батальон 19 дивизии армии Миклера смог ловко отразить нападении специальных войск Макцела на Ниммировскую станцию. Грамотные действия находившегося майора Николаша Бронинга и активность в рядах простых солдат и младших офицеров сыграли в сражении ключевую роль. Потери среди своих были сведены к минимуму.

Закончив речь, я выдержал небольшую паузу. В этот момент глаза мелком пробежались по классу и лицам учащихся, отражающие звенящие безразличие, словно их только что посадили в класс, или они были немы, как рыбы в воде.

- Может, у кого-то остались вопросы по теме? – спросил я ради мысленной галочки, даже не предполагая, что кто-то и впрямь задаст вопрос.

- У меня есть вопрос, мистер Гольц.

Я, приятно удивленный, обернулся на зов. Аккурат посередине класса сияло умное лицо парня, имя которого я еще запомнил. Он особо не отсвечивал, поэтому я никак не мог вспомнить, взаимодействовал ли с ним до этого момента.

- Да, что такое? – я чуть повеселел. Не часто кому-то есть дело до урока, а этому мальцу было. К тому же внешне он напоминал меня в восьмом классе: такая же карэшка цвета чистого золота и слегка «зажатое» выражение лица.

- Честно говоря…я так и не понял, как мы победили в этом сражении, если у противника было внушительное численное преимущество и эффект неожиданности? К тому же там был целый спецназ… - ученик потер подбородок рукой и перевел взгляд с меня на парту и обратно.

От сказанного зачесался глаз – у меня часто что-то начинает чесаться в волнительные моменты. Рука приблизилось к веку – глаза закрылись, а в приоткрывшейся темноте вновь тоненькой искрой показался Чекс и его гордая поза.

Момент полного осознания был чудной: сердце несколько раз екнуло как в последний раз и изнутри, с низов живота, прямиком к горло начала двигаться живительная энергия. Та щекотала, вдохновляла и пропускала через меня странно умиротворенную радость. Губы даже почти пустились в положительную кривую.

Сразу после пришло осознание…дурное осознания опасности для подопечного; на секунду в голове промелькнул образ пустой парты Чекса.

- Ну…Кхм, - на секунду мысли мои притупились. Было непонятно, как объяснить…вернее выпутаться из сложившейся западни для меня и для этого юноши, - понимаешь ли… - было я хотел начать извилистую патриотическую речь о непомерной силе наших солдат, однако меня прервало событие – резкое, колючие, ошеломляющие.

Безмятежное лицо любопытствующего ученика исказилось в болезненном шоке под тяжестью стального кулака. Ранее обычные, человеческие глаза, с широкой карие радужкой, превратились во взгляд травоядного животного, коего в два шага нагнал голодный до ревущего безумия гепард. Кровь, летящая высокою птицей, была, я уверен, горяча, как плавленный олово. В тот миг все воспринималось как в замедленной съемке, и я – совершенно не пойму, от чего – в первую очередь начал удивляться тому, как много блестящих томной краснотой капель зависло прямо в воздухе…

Кулак, такой большой на фоне голову спросившего меня ученика, словно бы вывел застывший во времени класс из оцепенения и протаранил голову – прямиком до встречи с деревянным полом. Только в этот момент я пришел в себя. Ярко выделенная отсутствием хозяина парта дала понять, кто нападавший – ублюдок Кравец Алфи… На одном ударе тот не остановился: он напрыгнул сверху на своего одноклассника, перевернул того на спину, ловким движением заблокировал хиленькие ручки и начал обрушивать тяжелые удары. Пол под ним тут же был орошён группкой маленьких лужиц крови, походивших на то, что кто-то неаккуратный разлил вино, а костяшки Алфи блестели краснотой, когда его рука поднималась к верху для повторного удара.

Во мне взыграла ярость, подавившая труса. Кровь, начавшая разливаться по коридорам вен с новой силой, стала казаться горячей, даруя скрытую мощь берсерка. Она, казалось мне, настолько велика, что одним лишь шагом в ледяной подступи позволит оказаться в центре всего события, а далее ухватиться за горло будущего солдатика такой силою, что глазные его капилляры мгновенно лопнут сверхновой, щедро наградив весь класс картиной, текущей по щекам паршивца крови вперемешку со слезами.

Все было как в тумане… Я, в задерганном обличии нездорового, подбежал к Алфи. Далее, нога все сделала сама: пятка кроссовка впечаталась в висок избивавшего как фура в хлипкий убогий забор.

- Ты что творишь, ублюдок малолетний?! – я зыркал на Алфи взглядом свирепого зверя, который – ты только дай шанс! – вцепиться в твою глотку и не отпустит до тех пор, пока конвульсии не завершат хаотичное представление. Стоя прямо и гордо, словно небесный судья перед земным грешником, я никак не мог унять руки – они дрожали: то ль от гнева, то ль от страха и первобытного стресса.

Алфи молчал, лишь поглядывая то на меня, то на избитого школьника, и делал он это как дикий зверь… Да, он куда больше на него походил, чем я в тот момент.

- То, что должен! Эта свинья – хуйло предательское!

- Да что ты несешь? – злобно прошипел я, словно дикий кот. Лишь на секунду успокоившись, я вновь пришел в ярость, но уже тихую, вкрадчивую…

- Что слышал! Он тут нам затирает, мол, наши парни не могли вшивую толпу макцелского спецназа перехуярить. Да стопроц он шпион вражеский!

Мне показалось, что Алфи специально меня провоцирует, что, естественно, не так – такие говорят отвратительные вещи по собственному желанию. Дрожащие руки мгновенно превратились в кулак, сжатый и тяжелый, более тяжелый, чем у Алфи. В голове заиграла картина: там самодовольный Алфи сначала понимает, что к чему, и лицо его искажает страх, старательно, с заплетающимся языком он пытается прийти к миру, пока по лбу стекает липкий пот, а после его разрезает стократная тому, что он ранее делал боль…Боль возмездия…А потом еще…и еще…и еще! В конце же…

Послышался отчетливый скрип – дверь в класс отворилась. На пороге, с заинтересованным лицом, в крикливом, как восклицательный знак, силуэте я признал нашу директрису. Ее тут еще на хватало…Отчего-то наш верховный начальник не особо любил просиживать все время в кабинете – она частенько прогуливалась вдоль множества коридоров, проверяя обстановку внутри. Хотя, быть может, это и к лучшему…

- Что у вас тут происходит, мистер Гольц? – ее тон был спокоен, а в лице отсутствовали ноты гнева, и это успокаивало - красная пелена ярости спала с моих глаз, а дыхание перестало быть прерывистым. Однако на смену злости пришел страх…не за себя, за этого мальца…

Выпрямившись, параллельно опустив взгляд на окровавленное бессознательное лицо, я четко и ясно ответил, умело поборов дрожь:

- Да ничего особенного. Так…мальчишки повздорили… - нельзя было говорить правду…нужно было выставить происшествие как можно более обыденным, словно один у другого пенал спер.

- Правда? – директриса, все с тем же удивленным личиком, проникла чуть глубже в класс, увидев лежащего в луже собственной крови подростка. Глаз ее дернулся, а на месте невзрачных и прямых, как минутная стрелка часов, губ образовался искривленный силуэт, - нет, не правда, мистер Гольц! Вы посмотрите на эту лужу! Это же не нормально! – голос ее даже начал слегка дрожат, хоть и вид у нее был такой, будто это серьезный, но чем-то выделяющийся прецендент.

Ее слова заставили меня вновь опустить взгляд на юношу – и впрямь много крови…Почему-то до этого я даже не обратил внимание на это…Сколько же сил в руках этого ублюдка Алфи Кравца? А еще, как оказалось, подросток оказывался все еще в сознании, просто боль лишила его каких-либо сил.

- Да уж…

- Гольц… зайдите ко мне, хорошо? Только для начала…отнесите мальчика в медпункт…

Ничего иного мне не оставалось. Всегда во всех бедах между учениками и с учениками виноваты преподаватели. Вполне в духе нашего мира, что уж… Дав небольшое задание ученикам, руки проникли под шею и колени пострадавшего, и уже через мгновение я шел с ним вдоль школьных коридоров. Их пустота, отчужденность, гулкое эхо, распространяемая одинокой последовательностью шагов – это пугало в эти несчастные сорок минут.

Неприятное, давящие изнутри чувство тревоги осталось и после того, как пострадавший был отдан под ответственность школьного врача. Наверное, оно даже усилилось: каждый размеренный шаг, от которого в разные стороны расходилось волной непродолжительное эхо, ощущался как такт предсмертного таймера. Я активизировал воспоминания о пережитом, об Алфи, об этом мальце и о его губительных для него самого же поступке – а тяжелое эхо и полное одиночество в этом, как тогда казалось, бескрайнем пространстве белых стен лишь прерывали эти мозговые потуги на мгновение.

Вот и дверь кабинета директора. Черная, тяжелая, поблескивающая металлом и вычищенная донельзя она сильно отличалось от всех остальных. Каждый должен знать и видеть, где сидит бессменное начальство. Плавно потянув ручку к низу, я просунулся внутрь кабинета и также плавно закрыл дверь. Там все было чисто, ухоженно и даже без каких-то роскошных вещей – просто чуть удобнее и приятней, чем у нас. Это даже удивляло.

- Вот и я, прибыл…по-вашему приказу… - в чуть шутливое манере сказал я. Директриса тут же подняла голову от каких-то бумажек и мягко опустила ручку на стол, словно предвкушала этот момент. На секунду даже показалось, что ее рот совсем немного, но подвернулся вверх, а в глазах зажглась лампа заинтересованности.

- У вас, мистер Гольц, есть настроение шутить? В такой-то ситуации? Вас-то обычно и в обеденный перерыв не разговорить…хотя, наверное, это просто защитная реакция? Как думаете, Гольц?

- Думаю, я просто хотел сгладить чуток наостренные углы сложившегося казуса, - голос прозвучал тихо, неуверенно и со старческой хрипотцой. Насутулившись, как верблюд, с потускневшим взглядом и слабым голосом, шатким как бесхозная лопата на ветру – я сам себе казался жалким и беззащитным. Вот-вот, и откровенную жертву поглотит внутри своей огромной пасти зубоскалящий волк, который на сей раз обратился в миленькую с виду старушку.

- Что ж, ясненько, - директриса по-доброму улыбнулась и на секунду приостановила свою речь, но мне эта секунда показалась вечностью, - тогда расскажите мне, как вообще до такого дошло – со всеми важными и уточняющими деталями, конечно же.

Это была не такая уж и легкая задача: требовалось описать все произошедшие так, чтобы описание максимально совпадало с тем, что и вправду произошло, но минуло самую важную и опаснейшую деталь, ставящая под угрозу целую жизнь – исторические сомнения того парня. Если директриса узнает предмет конфликта, то, боюсь, встречи с ГИКС ему не избежать. Я практически ничего не знаю об избитой жертве, а потому и особо волноваться о его участи не смогу себя заставить – но хотя бы постараться, пока есть шансы и прямая возможность, я обязан!

Ну-с… - на минуту помещение погрузилось в состояние внимательной слушки. Мне пришлось говорить медленно и размеренно: в такой манере сложнее допустить оговорку, промелькнувший страх и неуверенность, а что самое главное – логическую ошибку в только что придуманной истории с поправкой на реальность, - в общем, просто один острый на язык мальчишка сказал колкость в адрес уже острого на драки мальчишку, и они подрались, - окончив рассказ и выждав небольшую паузу, я решился добавить уточнение, - хотя, вернее будет сказать…

- Что один другого избил? – опередив меня окончила мою мысль директриса. Ее голос отчего-то стал…злее. Слегка, но злее, словно мой рассказ что-то в ней сумел задеть. Она чутка заерзала по креслу, а после зловеще вновь обратилась:

- Руи…а ты не врешь случайно? – сердце екнуло: и от того, что кто-то обратился ко мне по имени, чего случалось весьма нечасто, и того, какой смысл был здесь заложен, - Я, конечно, тебе полностью доверяю и все еще хочу верить в нашу честную товарищескую взаимосвязь…да только не особо складно получается. Это все настолько «просто» произошло, что ты был готов ударить собственного подопечного? – я сразу понял, о чем директриса говорит: она же застала нас тогда, когда я стоял перед Алфи и с немым отвращением смотрел на него… - или ты все-таки ударил его, Руи? По-моему, на нападавшем были следы от удара и сидел он на полу перед тобой. Ты же всегда был тихим и спокойным, вряд ли простая ситуация выбила бы тебя из колеи…

- Нет… - чуть замялся я, но тут же четко продолжил, - точнее, я никого не бил, что вы! Просто… в самом начале драки жертва успела несколько раз ударить обидчика. Да и когда вы вышли…в общем, вы неправильно поняли ситуация, - на последнем предложении я сам для себя заострил внимание: я и вправду не хотел его ударить? Вряд ли, очень вряд ли…

Мои размышления вновь прервали слова директрисы:

- Ладно, не важно. С этим можно и позже разобраться в случае чего. Лучше расскажите, - она снова перешла на Вы, и меня это успокаивало, - как вы вообще допустили такое?

Сначала заданный директрисой вопрос озадачил, даже ввел в ступор, словно мне предложили просунуть квадрат в треугольную формочку – но после все стало ясно…Причина драки меж двух подопечных замутнили сознание, убрала лишний фон и пресловутые детали… На один непродолжительный период мне показалось, что передо мной треснувший напополам океан: стоит только залатать странноватый разрез водной глади и все – проблема решена. Однако сущность проблемы, как всегда и по логичному обыкновению бывает, скрывается в темных глубинах.

- Ну…

- Что «ну»? Отвечайте по существу, Гольц! Не мямлите, - подгоняла директриса.

- Поймите…я никак не мог этого предотвратить. Никаких конфликтов у них до этого не было, и произошло все мгновенно – я только обернутся и успел, как они сцепились, - я старался говорить медленно и уверенно. По-моему, даже получалось. Это давало какие-то призрачные, глупые, но надежды. Запах около удушливой ситуации витал такой, что невольно пробудили во мне воспоминания из детства: вот он я, вот матушка…сгорбленная, уставшая на вид блондинка смотрит на меня, а я стараюсь обратит взор в точку, из которой я не буду видеть этих серых глаз…и думаю про себя: накажет?

- Ну а зачем вы детей так рассадили? Что, не увидели, кто на что горазд?

- Да нет, я же…

- И почему же?

- Я же их толком не знаю…

- А почему вы все еще не узнали их? Это же ваш, доверенной лично мной класс, мистер Гольц. Я в вас ошиблась?

- Нет!

- Да и у вас же должна быть… - директриса словно бы и не слушала уже меня, - чуйка преподавательская! Чтобы ищейкой разведывать, кто, что и так далее!

- Честно говоря, впервые о таком слышу…

- Ай! – демонстративно она махнула рукой куда-то в сторону, - не суть важно…Эх…Важно тут другое, Руи…

Директриса на время умолка – погрузилась в свои мысли, летела на попутном ветре в немыслимые дали, встречные потоки избегала ловкостью и ментальной акробатикой – все ради нужной мыслишки, ради той самой образной лампочки… Мне же оставалось только покорно, как дрессированному псу, дожидаться голоса хозяина.

- Гольц, а вы вообще знаете, почему в нашей школе нельзя бить учеников? – вопрос вновь меня озадачил: подобные уклады всегда казались мне нормой.

- Честно, не приходилось задумываться над этим. У нас в школе тоже никого не били…

- Ну да, откуда ж вам знать… В вашем личном деле написано, что вы росли вне стен приюта, да и в вашей родной школе стоял запрет на телесное наказание. Что ж, Гольц, просвещаю в таком случае: в разных школах разные на то виденье.

- Понятненько…

- Но вам, наверное, больше интересно, почему же где-то, в том числе и у нас, стоит запрет на насилие, а где-то его нет. Интересно же?

- Вы меня раскусили, - все равно она бы рассказала: это часть ее задуманной речи для одного слушателя.

- Мы – и многие другие школы – защищаем учеников от насилия в силу того, что они – наш главный товар. Задача школы – обучить, показать, рассказать…В общем, сделать все, чтобы человек по истечению десяти лет вышел отсюда готовым отдать всего себя нашему великому городу – Миклеру! Я не считаю, что можно заставить эффективно учиться, подвергая физической боли. Конечно, наказание для бездельников обязательно, но оно…должно быть более хитрым. А порка слишком примитивный прием. Деток-конфеток итак в приютах хлещут будь здоров! Какой тогда смысл? Напротив же: если их в школе не бить, то впечатления от нас у них будут на фоне жестокого дома самые наилучшие!

- Да, в этом…определенно есть логика, - сказал я для галочки. Самому же мне казалось это верхом цинизма. Мне кажется…насилие должно отсутствовать просто из-за своей черствой и жестокой сути.

- Понимаете, к чему я клоню?

- К чему же?

- Вы, Руи Гольц, портите наш товар и снижаете рейтинг! Вы, как учитель и классный руководитель, не доглядели на производстве! Вы должны понести справедливое наказание! Или я не права? – голос женщины звучал строго и яростно, мощно и скрипучи, как выговор и судебный приговор.

- Но… - я уже понимал – мне не отвертеться – но все равно отчаянно цеплялся за уплывающий корабль.

- Вам есть что ответить? Можете ли преподнести мне хорошие доводы невиновности как классного руководителя?

- … - я не знал, что ответить.

- Так и знала! – кресло под ней шаркнула – и подарило нам несколько секунд безмолвия, - ладно…все это уже исчерпало себя. Я выпишу вам штраф – соразмерный проступку, конечно же. Все, Гольц, можете идти, - ее рука небрежно махнула на выход.

Я никак не ответил. Лишь губы дрогнули, да глаза блеснули на свету, отражаю детского вида обиду на злого и упрямого взрослого. По кабинету раздался шум быстрых шагов, а затем их скреп входной двери. Напоследок я оглянулся, пока дверь еще полностью не скрыла это удивительное царство безмерной строгости и несправедливости. Директриса осталась в том же положении, все также уткнувшись в бумажки и не обращая на меня внимание, словно и не существовало только что никакого разговора.

Выйдя в коридор, я оглянулся: пустота. Лишь слабые голоса учителей и тарахтение люминесцентных ламп под потолком разбивали глубокую тишину, как чистый божественный свет наползающею тьму. Не часто можно запечатлеть коридоры в таком устойчиво прекрасном состоянии. Скоро, через считанные минуты, эти коридоры вновь будут полны шума, тепла и хаотичных толп школьников.

По дороге в класс, мне пришлось много думать – мысли сами собой струились и метались в голове, их невозможно было усмирить и заткнуть в дальний уголок подкорки сознания. Только обжаловать, только обдумать и сделать выводы…

Мысли были разными, но все в итоге сводились в одном русле. Я думал о пережитом сегодня. О том мальчишки, что был избит, и о том, что начал избивать. О несправедливости и природе ее в нашем городе… Их породила директриса...Хотя нет…Сказать так, значит упростить все до неприличия – все равно что стереть грани многоугольника и получить шар, причем гадкий, маленький, шершавый… Мои мысли породила сама отвратная система. Система, в которой людей расценивают как товар. Система, стримящиеся утолить потребности другой огромной системы и повысить собственный рейтинг. Система, защищающая человек от насилия не потому, что ему от насилия больно и неприятно, а потому, что так рушится точенный образ школы как великого благодетеля, чье тело блестит, как начищенные райские врата.

Я никогда не любил и вряд ли будут любить детей по многим причинам – но такая циничная логика вызывает гнев…гнев праведный, но скрытый в глубине души. В течении потаенных вод он сливается с другими чувствами: со скорбью и печалью, с отчаянием и равнодушным смирением, с неукротимой яростью и преспокойной алой ненавистью. Это глубокие эмоции, вызванные тем, что очень похоже на нашу школу и ее циничную политику – самим ходом мышление Миклера. Наверное, схожести и вызывают сильные чувства. Словно все в этом мире вторит ненавистный ход вещей.

В дали коридора слегка показался силуэт нужной двери. Раз шаг – силуэт стал больше. Два шаг – у силуэта появились детали. Три шаг – и силуэта предстал передо мной в своем естественном обличии: пошире и на полторы головы выше меня, деревянные, с металлической опускной ручкой… Я вошел внутрь – и дети тут же обернулись.

- Закончили? – сказал я, вспомнив, что перед уходом давал небольшой задание.

Ответ послышался положительным.

Я быстренько протиснулся сквозь парты, несколько раз запнувшись об неаккуратно убранные рюкзачки и плюхнулся в учительской кресло, как незатейливая рыба на сушу. Отчего-то резко закружилась голова, мыслеоборот стал страннее и хаотичней. Захотелось просто уложить голову на стол, прикрыть чуть распухшие веки и провалиться в далекое и светлое ничего.

Самочувствие было просто отвратным.

Я попросил всех ребят сдать работы. Это запустило целое движение школьников, из которых вновь выделился Алфи. В этот раз он ничего не натворил. Просто его лицо…оно было искорежено неприязнью ко мне. В один миг мне показалось, что я его сейчас ударю. Вот прям в серьез ударю, а никак в прошлый раз – то был больше похож на мощный толчок.

Когда же он ушел, на меня накатил небольшой страх…за себя и свое же ментальное состояние…Я вспомнил свое состояние перед тем, как в класс зашла директриса и размышлял: ударил бы я Алфи или нет… В тот момент во мне бушевала неистовый гнев, который мне ловко удавалось выплескивать лишь во взгляд. Мой кулак был сжат и стал красным.

Неужели я настолько ненавижу подобных людей, что готов даже детей избивать? Патриотов, будущих солдатиков…