О.М.С.К.2036

Вместо предисловия

Я бы написал ещё сотню книг про грядущий Армагеддон,

Но в глубине себя, если честно, так хочется ошибаться.

Когда на страницы ложится тяжёлый, как ртуть, бетон,

И я заставляю слова в эту серую почву вгрызаться.

Пусть мир - это просто свалка из битых пикселей и костей,

А небо над нами - тяжёлый свинец, застывший в зените.

Я выведу формулу жизни из самых дурных новостей,

Натягивая между нами надежды тончайшие нити.

Я заправлю чернильный картридж своей же густой кровью,

Пока радиоактивный ветер листает мои черновики.

Если всё это станет пеплом и мёртвой, гнилой водою -

Пусть хотя бы одна глава прорастёт вопреки.

И когда догорит последний фитиль в этой вечной зиме,

И время рассыплется в пыль под ударами медного гонга -

Пусть эта книга станет крошечной вспышкой во тьме,

Доказывая, что мы уходили не молча, а громко.

Глава 1: «Сигнал из прошлого»

Пыль здесь была живой.

Она не просто лежала на земле, как в прежние времена - нет, она дышала, пульсировала, двигалась по собственной воле. Серо-жёлтые клубы поднимались от растрескавшегося асфальта подобно призракам, стелились вдоль разрушенных фасадов зданий вязкими, почти осязаемыми потоками. Пыль забивалась в каждую щель противогаза, проникала сквозь фильтры, оседала на языке металлическим привкусом, который невозможно было забыть - привкусом смерти, радиации и безнадёжности.

Ветер - сухой, злой, пропитанный остаточной радиацией - гнал её по пустынным улицам Омска с упорством, достойным лучшего применения. Словно невидимый дворник пытался стереть последние следы человеческой цивилизации, замести под ковёр истории всё, что осталось от великого города. И у него почти получалось.

Ржавые остовы автомобилей - тысячи, десятки тысяч машин - торчали из-под наносов пыли и пепла, как кости давно погибших доисторических животных. Они стояли там, где их застала Катастрофа: на перекрёстках, у обочин, врезавшись друг в друга в последней попытке бегства. Некоторые всё ещё хранили останки своих хозяев - скелеты за рулём, костлявые пальцы, навечно сжавшие руль, пустые глазницы, устремлённые в никуда. Краска давно облезла, хром потускнел, стёкла потрескались или осыпались, но они стояли - немые свидетели конца одного мира и начала другого.

Здания нависали над улицами, как зубы чудовища, которое ещё не умерло, но уже утратило волю к жизни. Пятиэтажки советской постройки, бетонные монолиты, которые проектировались на века, теперь представляли собой жуткое зрелище: провалившиеся крыши, обнажившиеся рёбра арматуры, чёрные провалы окон без стёкол. Кое-где сохранились остатки быта - выцветшая занавеска, развевающаяся на ветру, детская кукла на подоконнике, перевёрнутый холодильник, торчащий из пролома на третьем этаже. Памятники обычной жизни, которой больше не существовало.

Торговые центры, некогда сверкавшие стеклом и неоновыми вывесками, превратились в руины. «Мега», «Континент», «Фестиваль» - названия, которые когда-то означали праздник, шопинг, развлечения, теперь служили лишь ориентирами для караванов мародёров. «Встречаемся у северного входа в "Континент"» - означало конкретную точку среди бесконечного моря разрушений.

2036год. Двадцать три года после Войны...

Двадцать три года с того момента, когда небо озарилось сотнями ядерных вспышек, когда электромагнитные импульсы сожгли всю электронику на планете, когда миллионы людей испарились в долю секунды, а миллиарды умерли в последующие месяцы - от радиации, голода, болезней, насилия. Двадцать три года с момента, когда человечество само себя приговорило к почти полному уничтожению.

Время, когда надежда стала роскошью, доступной лишь избранным. Время, когда выживание превратилось в ежедневную битву, где ставка - собственная жизнь и жизни тех немногих, кого ты решился назвать своими. Здесь не было места слабости. Здесь не было места состраданию к чужакам. Здесь каждый рассвет встречали с облегчением, а каждый закат - с тревожным вопросом: «Доживём ли до утра?»

Но в самом сердце этого ада, в эпицентре разрушения и отчаяния, билось нечто живое.

Не просто группа людей, сбившихся вместе ради выживания, - нет, это был механизм, отлаженный годами страданий и потерь, закалённый в горниле бесчисленных испытаний. Организация, возникшая из хаоса первых послевоенных лет, когда стало ясно, что разрозненные общины погибнут поодиночке, если не найдут способ помогать друг другу.

Организация Межколониальных Спасательных Конвоев. О.М.С.К.

Аббревиатура, в которой слышалось название родного города - то ли насмешка судьбы, то ли знак свыше. Для одних она была просто набором букв, для других - последним шансом на спасение, мерцающим огоньком в кромешной тьме безнадёжности. Когда караваны с эмблемой О.М.С.К. появлялись на горизонте, люди в осаждённых поселениях плакали от радости. Когда радисты ловили их позывные, умирающие находили силы прожить ещё один день.

О.М.С.К. не просто доставлял грузы и эвакуировал беженцев. О.М.С.К. нёс надежду.

Штаб организации прятался глубоко под руинами бывшего торгового центра «Каскад» - громадного комплекса, который когда-то занимал целый квартал в центре Омска. Теперь от него остались лишь бетонные обломки, обугленные балки и километры подземных коммуникаций, превращённых в лабиринт жилых отсеков, складов, мастерских и командных пунктов.

Путь от поверхности до главного зала командования занимал добрых двадцать минут - и это если знать дорогу. Лестницы, коридоры, тоннели, потайные ходы, ложные стены, замаскированные входы. Каждый поворот был потенциальной ловушкой для непрошеных гостей. Каждая развилка охранялась - где-то открыто, где-то скрытно. Даже если враг каким-то чудом прорвётся внутрь, ему придётся преодолеть десятки оборонительных рубежей, прежде чем он достигнет сердца О.М.С.К.

Бетонные стены коридоров хранили память о прошлых боях. Трещины от взрывов, сколы от пуль, чёрные пятна копоти - каждая отметина была строчкой в летописи выживания. Кое-где виднелись надписи, сделанные краской или нацарапанные чем-то острым: имена погибших, даты сражений, послания тем, кто придёт после. «Здесь держали оборону 48 часов. Декабрь 2028». «Помни 17-й взвод». «Не сдавайся».

Тусклый свет аварийных ламп, питавшихся от самодельных генераторов, мигал с перебоями, отбрасывая причудливые тени на стены. Тени, которые порой казались живыми - они танцевали, извивались, принимали формы то людей, то чудовищ. Новички первое время вздрагивали от каждого такого движения, но старожилы давно привыкли. В этом мире опасность могла прийти откуда угодно, и тени были меньшей из проблем.

Воздух в подземельях был тяжёлым, густым, насыщенным запахами человеческого существования в замкнутом пространстве. Машинное масло - его использовали для всего, от смазки оружия до лечения кожных болезней. Порох - его запах намертво въелся в стены, одежду, кожу. Ржавчина - вездесущая, неистребимая, напоминающая о том, что даже металл здесь умирает. И ещё что-то неуловимо металлическое, что нельзя было назвать одним словом, - запах выживания, запах смерти и возрождения, переплетённых воедино.

Главный зал командования располагался в бывшем техническом помещении торгового центра - там, где когда-то стояли трансформаторы и распределительные щиты. Теперь здесь был мозговой центр О.М.С.К., место, откуда координировались все операции на территории в сотни километров.

Карты покрывали стены от пола до потолка, словно татуировки на теле воина. Но это были не те карты, что печатались до войны, - те давно утратили актуальность. Эти были нарисованы от руки, составлены по крупицам, оплачены кровью и потом разведчиков, многие из которых не вернулись.

На картах пестрели пометки, сделанные разноцветными маркерами:

- Красные зоны: «уровень радиации - смертельный», «не входить без крайней необходимости», «потеряно 3 разведгруппы».

- Жёлтые зоны: «умеренная радиация», «требуются защитные средства», «возможно кратковременное пребывание».

- Чёрные метки: «логово мутантов», «стая бродяг замечена 14.03», «предположительно более 50 особей».

- Синие кресты: «бандитский лагерь», «около 30 человек», «хорошо вооружены», «возможны переговоры»или«договариваться бесполезно».

- Зелёные звёзды: «дружественное поселение», «возможен обмен», «нуждаются в помощи».

В углу зала, за самодельными столами из дверных полотен, сидели радисты - бледные люди с воспалёнными глазами, проводившие за приёмниками по восемнадцатьдвадцать часов в сутки. Они беспрестанно крутили ручки настройки, ловя обрывки чужих жизней в бескрайнем океане радиоэфира.

Иногда это были короткие вскрики - последние слова умирающих, чьи поселения захватывали банды или атаковали мутанты. Иногда - мольбы о помощи, полные отчаяния: «Нас осталось двенадцать человек... дети, женщины... еда закончилась неделю назад... пожалуйста, кто-нибудь...»Чаще всего - лишь статический шум, белый шёпот вселенной, который становился эпитафией для ещё одного погибшего отряда, ещё одного поселения, ещё одной искры надежды, погасшей во тьме.

Радисты записывали всё. Каждый сигнал, каждую частоту, каждое слово. Информация была валютой дороже патронов, и они это понимали.

***

Именно здесь, в этом подземном улье, в этот серый январский день командир Гор собрал элиту О.М.С.К.

Подразделение Омега.

Последняя буква греческого алфавита. Конец. Финал. Но также - предел, крайняя точка, за которой нет ничего. Те, кого посылали туда, куда другие не могли или не хотели идти.

Десять человек расположились полукругом перед командирским столом. Десять человек, чьи лица были выкованы из стали и боли, закалены в горниле испытаний, которые сломали бы любого обычного человека.

Гор смотрел на них, и в его глазах читалась странная смесь гордости и печали. Он помнил каждого из них в тот день, когда они впервые пришли в О.М.С.К. Помнил, какими они были - испуганными, потерянными, сломленными. И видел, какими они стали - несгибаемыми, смертоносными, готовыми на всё ради миссии.

Их кожа хранила следы прошлого, как страницы летописи.

Ожоги - от радиационных вспышек, от химических атак, от огнемётов мародёров. Шрамы от когтей мутантов - длинные, рваные, плохо заживающие. Следы пуль - круглые отметины входных отверстий, рваные - выходных. Татуировки - не украшения, а символы, имеющие значение лишь для посвящённых. Черепа означали убитых врагов. Кресты - погибших товарищей. Цифры - даты миссий, из которых они вернулись живыми.

В их глазах читалась усталость, которую не смыть никакими дождями, не выспать никакими снами. Усталость людей, слишком много видевших, слишком много терявших, слишком долго балансирующих на грани жизни и смерти. Но также в этих глазах горела искра - упрямая, неугасимая даже в самые тёмные часы. Искра, ради которой существовала вся организация.

Кир - сержант, ветеран ещё той, довоенной армии. Его лицо пересекал длинный шрам от левого виска до подбородка - подарок от ножа бандитского главаря в первые годы после Войны. Глаза Кира были холодными, как зимнее небо, но те, кто знал его близко, видели в них тепло - хорошо спрятанное, но настоящее.

Рита - радистка, бледная девушка двадцати пяти лет с лихорадочным блеском в глазах и руками, покрытыми татуировками-кодами. Морзянка, частоты, позывные - всё это было выбито на её коже, чтобы не забыть даже в самой отчаянной ситуации. Она слышала радиоволны так, как музыкант слышит музыку, - чувствовала их, понимала, интерпретировала.

Зоряна - медик отряда, женщина лет тридцати с мягким лицом и стальным взглядом.

Её руки спасли сотни жизней, но также оборвали немало - когда это было необходимо. Она знала, какие травы заживляют раны, какие корни снимают боль, какие грибы вызывают галлюцинации, а какие - мгновенную смерть.

Макс - главный механик, чья спина навсегда сгорбилась под тяжестью инструментов, которые он таскал с собой годами. Говорили, что он может собрать работающий генератор из ржавых консервных банок и двух проводов. Преувеличение, но не сильное.

Валар - снайпер, ветеран с перекошенным от шрамов лицом и глазами, скрытыми за тёмными очками даже в полумраке бункера. Никто не знал, что случилось с его глазами, и никто не спрашивал. Но стрелял он по-прежнему безупречно.

Остальные пятеро - Гром, Искра, Тень, Рубин и Пепел - были не менее опытными, не менее закалёнными. Каждый со своей историей, со своими шрамами, со своими призраками.

Гор не любил долгих речей. За двадцать три года после Войны он понял: слова - роскошь, которую редко можно себе позволить. Каждая минута, потраченная на разговоры, - минута, отнятая у действия. Каждый лишний звук - потенциальный риск быть обнаруженным.

Но сейчас было нужно говорить.

Он встал из-за стола - высокий, грузный мужчина пятидесяти с лишним лет, чья седая борода опускалась на грудь, а на лысой голове виднелись следы давнего ожога. Форма О.М.С.К. - тёмно-зелёный комбинезон с нашивками - сидела на нём как влитая, несмотря на потёртости и заплаты.

Его голос, хриплый и сухой от многолетнего вдыхания радиоактивной пыли, разрезал тишину, как лезвие:

- У нас есть сигнал.

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы каждый боец напрягся, сосредоточился, приготовился к важному.

- Из Москвы.

Шорох прошёл по рядам. Кто-то сдавленно выдохнул, кто-то переступил с ноги на ногу.

- Из самого сердца легенды.

Слова повисли в воздухе, словно дым от сгоревшего пороха. Тяжёлые, почти осязаемые, они заполнили пространство, вытеснив весь остальной воздух.

Москва.

Для жителей Омска это слово всегда было особенным. До войны - далёкая столица, центр власти и денег, объект зависти и раздражения одновременно. После войны - легенда, миф, призрак. Город, который перестали считать живым в первые же месяцы после Великой Войны.

Говорили, что по Москве пришлось больше ударов, чем по любому другому городу мира. Говорили, что там не осталось ничего, кроме радиоактивного пепла и руин. Говорили, что даже мутанты избегают того места - настолько оно заражено.

Но также говорили другое

Шёпотом, у костров, когда караваны останавливались на ночлег в относительно безопасных местах. Истории о метро - грандиозной подземной системе, которая тянулась под городом на сотни километров. Истории о людях, которые успели спуститься туда в момент удара и выжили. Истории о целых общинах, живущих в тоннелях и на станциях, построивших свой собственный мир под землёй.

Легенды. Сказки для детей. Так считало большинство.

Но Рита не была из большинства.

Она поднялась со своего места - худая, бледная, с тёмными кругами под глазами от бессонных ночей у приёмника. В руках она держала распечатки - стопку мятых листов, исписанных неровным почерком, с колонками цифр, которые для непосвящённого выглядели бессмысленной абракадаброй.

- Сигнал настоящий, - сказала она, и в её голосе звучала абсолютная уверенность. - Я проверяла пятнадцать раз. Проверяла частоту, модуляцию, протокол передачи. Это не случайный шум. Это не ловушка. Это живой человек.

Она разложила распечатки на столе, чтобы все могли видеть.

- Его зовут Артём. Он передаёт на частоте, которая использовалась военными до войны. Передаёт по протоколу, который знали только немногие. Передаёт координаты - точные координаты входа в метро, который всё ещё функционирует.

Рита сглотнула. Её пальцы - тонкие, с обгрызенными ногтями - дрожали.

- И он передаёт мольбу. В метро остались живые. Сотни людей, может быть, тысячи. Они держат оборону уже двенадцать лет. Двенадцать лет, представляете? С самого начала. У них была система фильтрации, запасы, организация. Но всё заканчивается.

Она посмотрела на командира, потом на бойцов.

- У них закончились припасы. Фильтры для воздуха почти истощены. Болезни распространяются. Они... они теряют надежду. Артём говорит, что это последняя попытка. Если никто не откликнется, они перестанут передавать. Не потому, что сдадутся, а потому, что... потому что некому будет.

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина.

Десять пар глаз уставились на командира Гора. Десять пар глаз, в которых отражался вихрь эмоций: страх перед неизвестностью, сомнения в реальности происходящего, ярость на несправедливость мира, отчаяние от осознания масштаба задачи. И где-то в глубине - искра. Та самая искра, которая никогда не гаснет.

***

Первым нарушил молчание Валар.

Он встал, и его массивная фигура заслонила тусклый свет лампы. Тёмные очки делали его лицо непроницаемым, но голос - хриплый, прокуренный - выдавал эмоции.

- Это самоубийственная миссия.

Он произнёс это не как обвинение, не как отказ - скорее как констатацию факта. Как врач, сообщающий диагноз.

- До Москвы - сотни километров. Сотни километров мёртвой земли. Я был на восточных окраинах нашей зоны влияния, и даже там счётчик Гейгера сходит с ума. А это лишь малая часть пути.

Он начал загибать пальцы.

- Радиационные пустоши. Не те, через которые можно пробежать, задержав дыхание.

Настоящие пустоши, где даже в полной защите ты наберёшь смертельную дозу за сутки. Мы потеряем людей, не сделав ни одного выстрела.

Второй палец.

- Банды мародёров. Не те жалкие шайки, с которыми мы имеем дело здесь. Настоящие армии, с бронетехникой, с дисциплиной, с командирами, которые когда-то носили погоны. Для них человеческая жизнь дешевле патрона.

Третий.

- Мутанты. Порождённые безумием этого мира, охотящиеся в ночи. Здесь мы знаем их повадки, знаем, где они гнездятся, как избежать столкновения. Там? Там могут быть существа, которых мы даже представить не можем.

Четвёртый.

- Топливо. Провизия. Медикаменты. Патроны. Всё это ограничено. Всего этого может не хватить даже на дорогу туда. А обратно?

Он опустил руку.

- Мы не дойдём. Мы все погибнем. И погибнем напрасно, потому что даже если сигнал настоящий - а я не говорю, что он ненастоящий - даже если там действительно есть выжившие, мы не сможем им помочь. Десять человек? Двадцать? Что мы можем сделать против сотен километров смерти?

Он сел, скрестив руки на груди. Его слова упали в тишину, как камни в воду, и расходились кругами сомнения.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом поднялась Зоряна.

Она была невысокой, эта женщина-медик, и рядом с массивным Валаром казалась почти хрупкой. Но её голос, когда она заговорила, был твёрд, как сталь.

- А если дойдём?

Простой вопрос, три слова, но в них была сила.

- Ты всё правильно говоришь, Валар. Радиация. Банды. Мутанты. Нехватка ресурсов. Я не спорю с фактами. Но ты забываешь одну вещь.

Она посмотрела на него - не с вызовом, а с чем-то похожим на сострадание.

- Там могут быть сотни жизней. Сотни людей, которые двенадцать лет держатся за край пропасти. Сотни людей, которые не сдались, когда всё рушилось вокруг. Сотни людей, которые, возможно, сохранили знания, технологии, надежду на будущее.

Она повернулась к остальным.

- Мы называем себя Организацией Межколониальных Спасательных Конвоев. Спасательных. Это наша суть, наша цель, наша причина существовать. Если мы откажемся от этой миссии только потому, что она опасна, - чем мы тогда отличаемся от тех банд, которые убивают ради наживы?

Её руки - руки, которые исцеляли и убивали, латали раны и вводили смертельные дозы морфия безнадёжным - сжались в кулаки.

- Я не говорю, что мы точно дойдём. Я не говорю, что всё будет хорошо. Но я говорю, что мы должны попытаться. Потому что если мы не попытаемся - кто тогда?

Она села.

Снова тишина.

Но это была другая тишина. Не тяжёлая, давящая тишина сомнения, а напряжённая тишина ожидания. Тишина перед решением.

Гор медленно обвёл взглядом своих людей.

Он смотрел на них - на каждого в отдельности и на всех вместе - и видел то, что видел всегда: лучших из лучших, закалённых в огне испытаний, прошедших через ад и вернувшихся. Он видел их страх - и не осуждал его, потому что только дураки не боятся. Он видел их сомнения - и принимал их, потому что сомнения помогают выжить. Но он также видел ту самую искру, ради которой О.М.С.К. существовала.

Искра надежды.

Она горела в глазах Зоряны, когда та говорила о сотнях жизней. Она тлела в глазах Риты, которая всю ночь не спала, расшифровывая сигнал. Она едва заметно мерцала даже в глазах Валара, скрытых за тёмными очками, - потому что он не сказал «нет», он лишь перечислил препятствия.

Гор сделал паузу, позволяя этим эмоциям захлестнуть всех, заполнить пространство, стать частью момента. А затем произнёс:

- Мы идём.

Два слова. Простые, как выстрел.

- Подразделение Омега берёт курс на Москву.

Он посмотрел на Валара.

- Ты прав во всём. Радиация, банды, мутанты, нехватка ресурсов. Всё это правда. Но есть ещё одна правда: если мы не пойдём, они умрут. Все до единого. И с ними умрёт что-то большее - умрёт идея о том, что люди ещё способны помогать друг другу. Он посмотрел на Зоряну.

- Ты тоже права. Мы - спасательные конвои. Это наша суть. Это то, ради чего мы существуем.

Он обвёл взглядом всех остальных.

- Я не буду приказывать. Это добровольная миссия. Кто не готов - может остаться.

Никакого позора, никаких последствий. Но те, кто пойдёт...

Пауза.

- Те, кто пойдёт, должны понимать: мы можем не вернуться. Мы доберёмся до Артёма. Мы спасём тех, кто ещё жив. Или умрём, пытаясь это сделать.

Эти слова повисли в воздухе, как запах пороха после выстрела.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом Кир - сержант со шрамом через всё лицо - молча поднялся и сделал шаг вперёд. Его движение было ответом, не требующим слов.

Рита встала следом. Потом Зоряна. Потом Макс, Гром, Искра, Тень, Рубин, Пепел. Последним поднялся Валар.

Он снял тёмные очки - впервые за годы, что его знали бойцы - и посмотрел на командира. Его глаза оказались обычными, человеческими, просто очень светлыми, почти бесцветными.

- Я перечислил все причины, по которым мы погибнем, - сказал он. - Но я не говорил, что не пойду. Кто-то же должен присмотреть за вами, идиотами.

Он надел очки обратно.

Гор кивнул.

Решение было принято. Назад пути не было.

Впереди была только дорога - вымощенная опасностью, кровью и надеждой. И они были готовы пройти её до конца.

***

Серые стены бункера остались позади, растворившись в пыльном мареве, как сон при пробуждении.

Группа из пяти бойцов выскользнула на поверхность через один из замаскированных выходов - люк, спрятанный в подвале полуразрушенного жилого дома. Они двигались молча, общаясь лишь жестами - азбукой, отточенной годами совместных операций. Поднятый кулак: стоп. Два пальца: враг впереди. Ладонь вниз: залечь. Каждый жест мог означать разницу между жизнью и смертью.

Впереди простирался путь к «Железному кулаку» - два километра смерти и отчаяния. Два километра через руины, которые когда-то были жилым кварталом, мимо остатков школы и детской площадки с ржавыми качелями, через территорию бывшего завода, ставшего логовом неизвестно кого.

Доцент, второй заместитель мехвода, крепче сжал автомат. Его пальцы - длинные, ещё сохранившие ловкость учёного - помнили каждый изгиб оружия, каждую царапину на прикладе, каждую выщербину на стволе. Автомат давно стал продолжением его тела, шестым чувством, третьей рукой.

Позывной «Доцент» прилип к нему в первые годы после обмена ядерными ударами, и он не мог решить, была ли это насмешка судьбы или её странное благословение.

Тогда, в 2013-м, он был аспирантом технического университета. Диссертация по прикладной механике, почти готовая к защите. Молодая жена, беременная первенцем. Маленькая квартира в спальном районе, кредит на машину, планы на отпуск. Обычная жизнь обычного человека.

Всё закончилось в один день.

Он выжил случайно - оказался в подвале университета, когда небо озарилось первыми вспышками. Университетское бомбоубежище, построенное ещё в советские времена, приняло несколько сотен человек - студентов, преподавателей, случайных прохожих. Его жена была дома. Дом находился в зоне непосредственного поражения.

Первые недели он провёл в оцепенении. Потом - в ярости, бессмысленной и разрушительной. Потом наступило смирение, и вместе с ним пришло понимание: выжить можно, только если делать хоть что-то.

Он начал читать лекции.

Не те лекции, что читал до войны - не про дифференциальные уравнения и сопромат. Новые лекции, для нового мира. Как правильно держать оружие, чтобы отдача не вывихнула плечо. Как рассчитать траекторию пули, чтобы попасть в цель и сэкономить драгоценные патроны. Как собрать фильтр для воды из древесного угля, песка и ткани.

Как определить направление по звёздам, когда все ориентиры уничтожены. Как поставить растяжку и как её обнаружить.

«Опять этот доцент со своими лекциями», - ворчали бойцы, когда он собирал их в подвале для очередного занятия. Но приходили. Слушали. Запоминали. И выживали.

Так и остался за ним этот позывной - ироничное напоминание о прежней жизни, о человеке, которым он когда-то был.

Сейчас от того человека осталось немного. Аспирант-теоретик превратился в воинапрактика. Мягкие руки учёного стали жёсткими, покрытыми мозолями. Взгляд, когда-то рассеянный и мечтательный, стал острым, как лезвие. Но где-то в глубине, в самом сердце, всё ещё жил тот молодой человек с диссертацией и планами на отпуск. Жил - и отказывался умирать.

Воздух казался густым, почти осязаемым. Он был пропитан запахами, которые нормальный человек до войны никогда бы не почувствовал, - озон от остаточной радиации, сладковатая гниль разложения, металлическая горечь ржавчины, едкая вонь горелого пластика. Этот коктейль проникал сквозь фильтры противогаза, оседал на языке, заставлял желудок сжиматься в комок.

Четыре силуэта рядом с Доцентом двигались тихо, словно тени. Годы тренировок и совместных операций превратили их в единый организм, где каждый знал своё место и свою роль.

Сержант Кир шёл впереди, задавая темп. Его тяжёлая поступь была обманчиво неторопливой - казалось, он просто прогуливается, не торопясь и не опасаясь ничего. На самом деле каждый его шаг был выверен, каждое движение - осмысленно. Он читал местность, как открытую книгу: вот здесь была засада три дня назад, вот здесь прошла стая мутантов, вот здесь кто-то копался в мусоре, ища еду.

Рита, радистка, шла второй. Антенна на её рюкзаке торчала, как странный плавник, готовая в любой момент поймать сигнал. Даже сейчас, в движении, она прислушивалась к эфиру - маленький наушник в левом ухе передавал ей шёпот радиоволн, и по её лицу было видно, что она постоянно анализирует услышанное.

Зоряна, медик, несла походный аптечный ящик - потрёпанный металлический контейнер, набитый всем необходимым. Бинты, антисептики, антирадиационные препараты, обезболивающие, антибиотики - драгоценности, каждая из которых стоила дороже золота. Она шла легко, почти танцующей походкой, но её глаза постоянно сканировали товарищей, отмечая малейшие признаки усталости или недомогания.

Замыкал строй Макс, главный механик. Его спина сутулилась под весом инструментов - связки ключей, набор отвёрток, паяльник на батарейках, мотки проволоки, изолента, и это лишь то, что было видно снаружи. Рюкзак Макса был подобен пещере Аладдина, где для каждой проблемы находилось решение.

Первый квартал встретил их неестественной тишиной.

Не было птиц - они вымерли в первые годы, не выдержав радиации и нехватки пищи. Не было насекомых - даже тараканы, которые, как говорили, переживут всё, исчезли из этих мест. Не было ветра - воздух застыл, как в склепе, неподвижный и затхлый.

Только звук собственных шагов, тихий и осторожный, да хриплое дыхание сквозь фильтры противогазов.

Доцент знал: тишина здесь всегда обманчива. Тишина не означала безопасность - напротив, она часто предвещала беду. Когда всё замолкает, значит, что-то напугало других обитателей, что-то более опасное, чем они.

Его взгляд скользил по разрушенным фасадам, выискивая движение. Выбитые окна, как пустые глазницы, смотрели на них со всех сторон. В любом из них мог прятаться враг. Любая тень могла оказаться засадой.

Там, в проломе между зданиями, что-то шевельнулось.

- Слева! - прошипел Доцент, и группа мгновенно рассыпалась, ища укрытие.

Рита скользнула за ржавый остов автобуса. Зоряна прижалась к стене, слившись с тенью. Макс залёг за кучей битого кирпича. Кир и Доцент заняли позиции по обе стороны улицы, контролируя сектора огня.

Несколько секунд - томительных, бесконечных секунд - ничего не происходило.

Потом из-за угла показалась тварь.

***

Это была помесь собаки и крысы - или, точнее, то, что осталось от когда-то обычной дворняги после многих поколений мутаций. Размером с крупную овчарку, но с удлинённой мордой и голым хвостом. Шерсть - грязно-серая, свалявшаяся - местами отсутствовала, обнажая розоватую кожу с язвами. Когти - неестественно длинные, загнутые внутрь - цокали по асфальту при каждом шаге.

Мутант принюхивался, его глаза - маленькие, красные, светящиеся в полумраке - рыскали из стороны в сторону. Он чуял людей, это было очевидно. Запах пота, запах металла, запах страха - всё это выдавало присутствие добычи.

Доцент замер, держа палец на спусковом крючке. Одно неверное движение - и тварь подаст сигнал остальным. Они никогда не охотились поодиночке.

Он ощущал, как капля пота медленно стекает по виску, щекоча кожу. Хотелось вздохнуть, хотелось моргнуть, хотелось сделать хоть что-то. Но он не двигался. Не издавал ни звука.

- Тихо, - голос Кира прозвучал откуда-то справа, едва слышный, как дуновение ветра. - Дайте ему уйти.

Мутант остановился. Его морда поднялась, ноздри затрепетали. Он смотрел прямо на то место, где прятался Доцент.

Секунда. Две. Три.

Вечность.

Потом тварь развернулась и скрылась в лабиринте разрушенных улиц, унося с собой вонь гниения и оставляя лишь эхо цокающих когтей.

Группа выждала ещё минуту, прежде чем продолжить движение. Теперь каждый шаг давался с трудом - напряжение встречи с мутантом оставило свой след, как отпечаток на мокром цементе.

Второй квартал оказался куда опаснее.

Доцент понял это сразу, как только увидел метки на стенах. Красные кресты, нарисованные чем-то чёрным - возможно, сажей, возможно, кровью. Они были повсюду: на обломках стен, на ржавых вывесках, на корпусах брошенных машин.

Знаки банды. Территориальные метки, предупреждающие: «Это наша земля. Входишь - умираешь».

- Дьяволы, - прошептал Макс, узнав символику. - Черти, если точнее.

Черти были одной из крупнейших банд в окрестностях Омска. Около пятидесяти человек, хорошо вооружённых, с жёсткой дисциплиной и ещё более жёсткими методами. Говорили, что их главарь - бывший офицер ОМОНа, сошедший с ума после того, как потерял семью в начале Войны. Говорили, что он верит, будто конец света - наказание за грехи человечества, и что его миссия - добить тех, кого не добила война.

Сумасшедший? Возможно. Но сумасшедший с тактическим умом и безжалостностью.

- Внимание, - прошептал Кир, поднимая кулак. - Впереди блокпост.

Группа залегла в разрушенном магазине - бывшем продуктовом, судя по остаткам полок и рекламным плакатам на стенах. «Свежие овощи!» - гласила выцветшая надпись. «Скидки на колбасы!»Памятники другой эпохи.

Через разбитые витрины было видно блокпост - баррикаду из ржавых бочек и бетонных блоков, перегородившую улицу. За ней - двое бандитов. Они сидели у костра, лениво переговариваясь и попивая что-то из фляг. Их оружие - старые АКМы - лежало рядом, в пределах досягаемости.

Доцент достал бинокль и внимательно осмотрел позицию.

Двое у костра - это передовое охранение. Но здание слева, трёхэтажка с провалившейся крышей, - там что-то двигалось. Приглядевшись, он увидел ещё троих: один на втором этаже, двое на первом, у окон.

И это только те, кого он видел. Сколько ещё могло быть в глубине квартала?

План созрел мгновенно.

- Рита, - шёпот Кира был едва слышен, - остаёшься здесь. Прикрываешь отход, следишь за эфиром. Если что-то пойдёт не так - сигнал тревоги на базу.

Рита кивнула, её пальцы уже ложились на рацию.

- Зоряна, готовь аптечку. Мы не знаем, во что это выльется.

Медик открыла контейнер, проверяя содержимое в последний раз.

- Макс, есть что-нибудь для отвлечения?

Механик усмехнулся - хищной, неприятной усмыкой человека, который знает цену своему мастерству.

- Пара светошумовых. Самодельные, но работают не хуже заводских.

- Отлично. Доцент, со мной. Идём тихо. Если получится - берём языка. Если нет - убираем всех и уходим.

Доцент проверил магазин автомата. Двадцать восемь патронов. Должно хватить.

Они двигались как тени, как призраки мёртвого города.

Кир впереди, Доцент чуть позади и левее. Они использовали каждый кусок укрытия, каждую тень, каждый обломок. Руины были их союзником - они знали, как двигаться среди развалин, как исчезать и появляться, как быть невидимыми.

Первый бандит даже не успел понять, что происходит. Кир подошёл к нему сзади - бесшумно, как смерть - и одним движением перехватил горло, зажимая рот. Лезвие ножа блеснуло в полумраке, и тело обмякло, оседая на землю.

Второй успел обернуться. Его глаза расширились, рот открылся для крика - но Доцент был быстрее. Удар прикладом в висок, короткий и точный. Бандит рухнул, как подкошенный.

- Жив? - прошептал Кир.

Доцент проверил пульс.

- Жив. Отключился.

Они оттащили тела в тень, за баррикаду. Теперь нужно было решить, что делать с остальными - тремя в здании, плюс неизвестное количество где-то ещё.

Кир приставил нож к горлу очнувшегося бандита. Тот дёрнулся, попытался закричать - но лезвие надавило сильнее, и он затих.

- Тихо, - прошептал Кир таким голосом, от которого кровь стыла в жилах. - Говори шёпотом. Сколько вас?

Бандит - молодой парень, лет двадцати, с бритой головой и татуировкой чёрта на шее - дрожал, как осиновый лист.

- П-пятеро... на этом посту пятеро... - он сглотнул, - подкрепление через два часа... десять человек...

- Где остальные трое?

- В доме... второй и третий этаж...

Кир переглянулся с Доцентом. Два часа. Этого достаточно, чтобы пройти дальше и добраться до «Железного кулака».Но трое в здании - это проблема.

- Макс, - прошептал он в рацию, - готовь светошумовые. Бросаешь в окно первого этажа по моему сигналу. Потом мы входим.

- Понял.

Доцент снял автомат с предохранителя. Сердце билось ровно и спокойно - адреналин давно перестал действовать на него так, как раньше. Он был профессионалом, и профессионалы не позволяют эмоциям мешать работе.

Сигнал.

Грохот взрыва - не настоящего, а светошумового - сотряс здание. Вспышка, ослепительная и короткая, озарила окна. Крики, ругань, звук падающих предметов. Кир и Доцент ворвались внутрь одновременно, через разные входы.

Первый бандит - оглушённый, ослеплённый - получил пулю в грудь, прежде чем успел поднять оружие. Второй - на лестнице - был сбит с ног ударом ноги и добит ножом. Третий - на втором этаже - успел сделать один выстрел, но пуля ушла в потолок, а следующей была его собственная смерть.

Всё закончилось за минуту.

Дым и пыль заволокли улицу. Группа уже двигалась дальше, не давая противнику опомниться. Два часа до подкрепления. Этого более чем достаточно.

За спиной оставались пять тел - пятеро Чертей, которые больше никогда никому не причинят вреда. Доцент не чувствовал ни вины, ни торжества. Только усталость. И необходимость продолжать.

***

Последний квартал встретил их тишиной.

Не угрожающей тишиной, как в начале пути, а усталой, безразличной. Тишиной места, которое уже видело столько смертей, что перестало их замечать.

Впереди, на бывшей промышленной площадке, возвышался «Железный кулак».

Машина была чудовищем и произведением искусства одновременно. Гибрид танка, грузовика и бронепоезда, собранный из сотен деталей разного происхождения - военная броня, гражданские двигатели, самодельные системы фильтрации, импровизированное вооружение.

Корпус - массивный, угловатый, покрытый сваренными встык листами брони - возвышался над землёй на огромных колёсах от карьерного самосвала. Каждое колесо было в рост человека, с грубым протектором, способным преодолевать любые препятствия. Башенка на крыше, с двумя спаренными пулемётами, могла поворачиваться на 360 градусов. На бортах - бойницы для стрелков, замаскированные под декоративные элементы.

«Железный кулак»не был красивым. Он был функциональным. Он был смертоносным. Он был надёжным.

И сейчас он ждал их - тёмный силуэт на фоне свинцового неба.

Но радость от встречи с машиной была недолгой.

У её подножия Доцент заметил следы борьбы. Тёмные пятна на броне - кровь, уже подсохшая, но недавняя. Отпечатки когтей - длинные царапины на металле, которые могло оставить только что-то очень большое и очень сильное. Искорёженный металл - вмятины, словно по машине били огромными кувалдами.

- Здесь были мутанты, - прошептал Макс, осматривая повреждения своими профессиональными глазами. - Крупные. Очень крупные. И совсем недавно - эти царапины на металле ещё блестят, не успели окислиться.

- Сколько? - спросил Кир.

Макс покачал головой:

- Трудно сказать. Судя по следам - минимум три-четыре особи. Но они могли прийти волнами.

Группа замерла, готовясь к новой схватке. Оружие наготове, взгляды сканируют окрестности. Тишина давила, как физическая сила.

Доцент поднял голову, глядя на массивную машину.

«Железный кулак»был их шансом на спасение. Их билетом в Москву, к таинственному Артёму и его подземному убежищу. Без него миссия была обречена на провал - пешком через сотни километров заражённых земель не прошёл бы никто.

Его пальцы коснулись прохладной брони. Металл был реальным, осязаемым, надёжным. Не призрак, не мечта, не галлюцинация. Настоящая машина, готовая нести их к цели.

Макс уже был у двигателя, его руки двигались с уверенностью хирурга. Он ощупывал каждый узел, каждое соединение, каждый шланг, словно проверяя пульс живого существа.

- Мотор цел, - пробормотал он после нескольких минут осмотра. - Топливная система в порядке. Подвеска выдержала. Этот зверь дышит. Он готов везти нас хоть на край света.

Зоряна тем временем осматривала жилой отсек - тесное пространство за бронированными стенами, где должны были уместиться все члены экипажа. Спальные места - узкие койки, подвешенные в три яруса. Склад боеприпасов - ящики с патронами, гранатами, запасными частями. Медицинский отсек - угол с откидным столом и закреплённым аптечным шкафом.

И самое главное - система фильтрации воздуха.

Громоздкие агрегаты, собранные из промышленных фильтров и медицинского оборудования, занимали значительную часть пространства. Они гудели тихо, почти неслышно, пропуская воздух через многочисленные слои очистки. Без этой системы путь через заражённые зоны был бы самоубийством - радиоактивная пыль убила бы экипаж за считанные дни.

Рита уже взобралась на крышу машины, настраивая спутниковую антенну. Её пальцы летали по клавиатуре самодельной консоли, ловя обрывки сигналов из космоса. Где-то там, в черноте над облаками, кружили мёртвые спутники - остатки орбитальной группировки, которая когда-то опутывала Землю невидимой сетью связи. Большинство из них давно замолчали, но некоторые - военные, с ядерными источниками питания - всё ещё передавали данные в пустоту. Данные, которые Рита научилась ловить и интерпретировать.

- Есть сигнал, - крикнула она. - Слабый, но стабильный. Могу связаться с базой.

- Отлично, - ответил Кир. - Доложи обстановку и скажи, что мы возвращаемся.

Кир тем временем изучал следы нападения более внимательно.

Кровь на броне была свежей - бордовая, почти чёрная, ещё не успевшая полностью свернуться. Отпечатки когтей говорили о том, что здесь побывали крупные мутанты - не те мелкие твари, что они видели в первом квартале, а что-то намного опаснее. Судя по глубине царапин, когти могли пробить лёгкую броню.

Сержант осторожно обошёл машину, проверяя каждый угол, каждую тень. Его оружие было наготове, каждый мускул напряжён.

- Кто бы это ни был, они ушли недавно, - пробормотал он, принюхиваясь к воздуху. - Запах ещё свежий. Но могут вернуться. Они всегда возвращаются к добыче, которую не доели.

Доцент тем временем проверял боевое отделение. Пулемёты в башенке были на месте, их стволы смазаны и готовы к стрельбе. Гранаты лежали в специальных нишах, закреплённые ремнями. Прицельные устройства - примитивные, но надёжные - работали исправно.

Но что-то тревожило его.

Какая-то деталь, которую он не мог уловить. Что-то неправильное, не на своём месте, нарушающее общую картину.

Он замер, прислушиваясь.

И тогда он услышал это - тихий скрежет металла о металл. Негромкий, едва различимый на фоне гудения фильтров и далёкого завывания ветра. Но он был.

- Всем внимание! - прошептал Доцент, поднимая оружие. - Там что-то есть. Под машиной.

Бойцы мгновенно заняли позиции, формируя оборонительный периметр вокруг «Железного кулака».Каждый контролировал свой сектор, каждый был готов открыть огонь в любую секунду.

Макс достал фонарик - мощный, переделанный из армейского прожектора - и направил луч под машину. Свет отразился от металлического днища, высветив... что-то. Что-то тёмное, извивающееся, похожее на змею, но слишком большое для змеи.

- Мутант, - выдохнул Кир. - Только не говорите мне, что он успел забраться внутрь.

Доцент медленно достал гранату, снял чеку. Взрывная волна под машиной могла повредить важные системы, но это было лучше, чем позволить твари напасть изнутри.

- Отходим, - скомандовал он. - Сейчас будет шумно.

Но прежде чем он успел бросить гранату, из-под машины раздался голос. Человеческий голос, хриплый и искажённый, словно говоривший провёл много времени в тесном, душном пространстве:

- Стойте! Не бросайте! Я свой!

***

Бойцы переглянулись. Голос был человеческим - это точно. Но человеческий голос под машиной, на территории, только что атакованной мутантами?

- Кто ты? - спросил Кир, не опуская оружие. - Медленно выползай. Руки чтобы я видел.

Из-под машины начала показываться фигура - сначала руки, испачканные маслом и грязью, потом голова в маске противогаза, из которой сочилась какая-то жидкость, потом туловище в рваном комбинезоне.

Человек был истощён. Его тело казалось состоящим из одних костей и сухожилий, одежда висела на нём, как на вешалке. Глаза, видные сквозь стёкла противогаза, были красными от постоянного воздействия радиации - полопавшиеся капилляры, воспалённые веки, нездоровый блеск.

- Меня зовут Миха, - прохрипел он. - И это моя машина.

Слова упали в тишину, как камни в колодец.

Миха.

Доцент почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он слышал это имя - все в О.М.С.К. слышали это имя. Миха, легенда, призрак, человек-миф. Гениальный инженер, который создал «Железный кулак»из ничего, из металлолома и мечты. Человек, который исчез несколько лет назад и которого все считали мёртвым.

- Ты... ты жив? - спросил Доцент, не веря своим глазам.

Миха усмехнулся - хотя эта усмышка больше походила на гримасу боли, искривившую его обветренные, потрескавшиеся губы.

- Жив, пока что. Но времени мало. За мной гонятся. И за вами тоже.

Он указал на землю, на следы, которые вели от машины в сторону города. Следы огромных лап - не тех маленьких тварей, что они видели раньше, а чего-то массивного, тяжёлого. Следы, уходящие в лабиринт руин.

- Они не ушли, - продолжил Миха. - Они ждут. Ждут, когда вы расслабитесь. Когда начнёте заводить машину. Шум мотора привлечёт их, и тогда они нападут.

- Сколько их? - спросил Кир.

- Я насчитал шестерых. Может, больше. Большие твари, умные. Не как обычные мутанты. Они охотятся стаей, как волки. И они очень, очень голодны.

- Нам нужно уходить, - сказал Кир, глядя на горизонт, где небо начинало окрашиваться в багровые тона заката. - И быстро. До темноты осталось часа два.

- Согласен, - Доцент кивнул. - Но если Миха прав, запуск двигателя привлечёт тварей. Нам нужен план.

Миха, пошатываясь, подошёл к борту машины и опёрся о него, словно даже стоять было для него невыносимым усилием.

- Я знаю эту стаю, - сказал он. - Наблюдал за ними неделю. Они не нападают на свету - боятся яркого огня. Если зажечь достаточно факелов, они отступят. Ненадолго, но этого хватит, чтобы завести мотор и уехать.

- Факелы? - Макс нахмурился. - У нас есть осветительные ракеты. Три штуки. Этого хватит?

- Должно, - Миха кивнул. - Но выпускать их нужно одновременно, в момент запуска двигателя. Тогда твари растеряются, и мы успеем уйти.

Кир посмотрел на группу. Усталые лица, напряжённые тела, руки на оружии. Они прошли через многое сегодня, но этот день ещё не закончился.

- Хорошо, - сказал он. - Вот план. Макс, готовь двигатель. Доцент, Зоряна - занимайте позиции у бойниц, будете прикрывать. Рита, поднимайся на крышу с ракетами. По моей команде - запускаешь все три одновременно. Миха...

Он посмотрел на измождённого человека:

- Ты точно сможешь подняться в кабину?

Миха выпрямился - с усилием, но с достоинством.

- Это моя машина. Я поведу её сам.

***

Следующие минуты прошли в лихорадочной подготовке.

Макс возился с двигателем, проверяя последние соединения. Доцент и Зоряна заняли позиции у бойниц, их оружие направлено в сгущающуюся тьму. Рита забралась на крышу, сжимая в руках осветительные ракеты. Кир стоял у входа, контролируя общую картину.

А Миха - Миха сидел в кресле водителя, его костлявые руки лежали на рычагах управления. Он словно воссоединился со старым другом после долгой разлуки.

- Готов? - спросил Кир.

- Готов, - ответил Миха.

- Рита?

- На позиции!

- Макс?

- Двигатель заправлен, система охлаждения работает. Можем ехать.

- Тогда по моей команде. Три... два... один... ПОШЁЛ!

Три вещи произошли одновременно.

Рита выпустила ракеты - три ослепительные вспышки взлетели в потемневшее небо, заливая окрестности ярким белым светом.

Миха повернул ключ зажигания - двигатель «Железного кулака» взревел, выбрасывая клубы дыма из выхлопных труб.

И мутанты - шесть чудовищных тварей, прятавшихся в руинах - бросились в атаку.

Доцент увидел их через бойницу - тёмные силуэты, стремительно приближающиеся к машине. Они были похожи на медведей, но с длинными конечностями и оскаленными пастями, полными неестественно острых зубов. Их глаза горели красным, их когти скребли по земле, высекая искры.

Но ракеты сработали. Яркий свет ударил им в глаза, заставив замедлиться, отвернуться, взвыть от боли.

- Давай! - закричал Кир. - Уезжаем!

Машина рванула с места - тяжело, медленно, но неумолимо. Гигантские колёса перемалывали обломки, двигатель ревел, как раненый зверь.

Один из мутантов, быстрее оправившийся от вспышки, прыгнул на борт машины. Его когти вцепились в броню, его пасть оскалилась в голодной ярости.

Доцент выстрелил - раз, другой, третий. Пули вошли в тело твари, но она не отпускала. Она цеплялась за металл, пытаясь найти щель, пробраться внутрь.

Зоряна подхватила гранату и бросила её в открывшуюся бойницу, прямо в морду чудовища. Взрыв - и тварь отлетела в стррону, исчезая в клубах дыма и пыли.

Машина набирала скорость. Руины отступали, сменяясь открытым пространством. Мутанты остались позади - их вой слышался всё тише, всё дальше.

Они вырвались.

«Железный кулак»двигался медленно, осторожно. Миха вёл машину уверенно, несмотря на измождённое состояние - его руки словно помнили каждый рычаг, каждую педаль, каждую особенность управления. Он сливался с машиной воедино, становился её частью, её нервной системой.

Внутри царил полумрак, разбавленный тусклым светом аварийных ламп. Красноватое свечение приборной панели отбрасывало причудливые тени на лица бойцов - усталые, напряжённые, но живые. Они выжили. Пока что.

Мотор рокотал низким, утробным гулом, словно довольный зверь, наконец-то выпущенный на волю после долгого заточения. Вибрация передавалась через металлический пол, через стены, через само воздух внутри отсека. Это была вибрация жизни, вибрация надежды - машина работала, машина везла их домой.

Доцент занял позицию у правой бойницы, его глаза неустанно сканировали проплывающий мимо пейзаж. Руины, руины, бесконечные руины. Скелеты зданий, остовы автомобилей, обломки того, что когда-то было цивилизацией. Всё это проносилось мимо, освещённое последними лучами умирающего солнца.

Зоряна сидела в медицинском отсеке, перебирая запасы. Её пальцы - ловкие, привычные к этой работе - проверяли каждую ампулу, каждую упаковку бинтов, каждый флакон антисептика. Она составляла мысленный инвентарь, прикидывая, чего хватит, а чего придётся искать по дороге.

Рита не отрывалась от рации. Её пальцы порхали по настройкам, ловя обрывки сигналов из эфира. Большинство частот молчали - мёртвая тишина, прерываемая лишь статическим шумом. Но иногда, редко, проскакивали голоса - далёкие, искажённые, но человеческие. Другие выжившие, другие группы, другие истории.

- База, это Омега-два, - произнесла она в микрофон. - Приём. Мы возвращаемся с «Железным кулаком».Повторяю, возвращаемся с «Железным кулаком».Есть пострадавший - один человек, истощение, возможное радиационное отравление. Готовьте медблок.

Треск. Шипение. Потом - голос командира Гора, узнаваемый даже сквозь помехи:

- Омега-два, здесь база. Принято. Ждём вас. Северный вход будет открыт. Готовьте место для погрузки - остальные члены подразделения Омега выдвинутся к вам для посадки.

Рита отключила связь и повернулась к остальным:

- Нас ждут. Через два часа должны быть на месте.

Кир кивнул, не отрывая взгляда от переднего обзора. Он стоял рядом с Михой, наблюдая за дорогой через узкую смотровую щель в броне.

- Два часа, - повторил он. - Если не будет сюрпризов.

Сюрпризы, как известно, любят появляться именно тогда, когда их меньше всего ждёшь.

***

Первый час прошёл относительно спокойно.

Машина миновала территорию Чертей - теперь там царила суета, судя по далёким огням и крикам. Видимо, обнаружили тела на блокпосту. Но преследовать «Железный кулак»никто не решился - слишком хорошо знали, на что способна эта машина.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, уступив место тьме. Не той мягкой, бархатной тьме, которую знали люди до войны, - нет, это была тьма абсолютная, первобытная, враждебная. Фары «Железного кулака»вырывали из неё узкий конус света, но за пределами этого конуса клубилась чернота, живая и голодная.

Макс возился с двигателем, прислушиваясь к его звучанию. Он был как врач, способный по звуку определить болезнь.

- Третий цилиндр немного стучит, - пробормотал он. - Нужно будет посмотреть на базе. Ничего критичного, но запускать не стоит.

- Доедем? - спросил Кир.

- Доедем. Эта красавица ещё нас всех переживёт.

Миха, услышав эти слова, слабо улыбнулся. Его глаза - красные, воспалённые - на мгновение потеплели.

- Я строил её, чтобы она пережила всё, - прохрипел он. - Любые дороги, любую радиацию, любых мутантов. Она - последний аргумент. Последний шанс.

Доцент повернулся к нему:

- Расскажи. Как ты её создал? И где ты был всё это время?

Миха помолчал, собираясь с мыслями. Его дыхание было хриплым, прерывистым - последствия долгих месяцев на заражённой территории без надлежащей защиты.

- После Войны... я был инженером на заводе. Тяжёлое машиностроение. Когда всё рухнуло, я понял: чтобы выжить, нужна мобильность. Нужна машина, которая пройдёт где угодно, защитит от чего угодно.

Он закашлялся, но продолжил:

- Я собирал её три года. По частям, по кусочкам. Броня с подбитых БТРов. Двигатель с карьерного самосвала. Фильтры из медицинского оборудования. Каждая деталь - это история. Каждый винтик оплачен кровью или потом.

- А потом?

- Потом... О.М.С.К. нашёл меня. Вернее, я нашёл их. Передал машину - она была нужнее организации, чем одному человеку. А сам ушёл на разведку. Хотел найти безопасный маршрут на восток, к Новосибирску.

Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное - воспоминание, которое он предпочёл бы забыть.

- Не нашёл. Нашёл только смерть и разрушение. А когда попытался вернуться - попал в засаду. Банда, не Черти, другие. Еле ушёл. Потом - радиационный шторм, пришлось прятаться в подвале неделю. Потом - мутанты, те самые, от которых вы меня спасли. Он посмотрел на Доцента:

- Я думал, что умру там, под машиной. Думал, что это конец. А потом услышал ваши голоса. И понял - ещё не время.

Доцент кивнул. Он понимал. В этом мире каждый день мог стать последним, и каждый день, прожитый вопреки всему, был победой.

Внезапно Рита вскинула руку, призывая к тишине.

- Слышу что-то, - прошептала она, прижимая наушник к уху. - Не наши частоты. Ктото передаёт... близко.

Все напряглись. Чужой сигнал на их территории мог означать что угодно - от безобидных путников до вражеской разведки.

Рита крутила настройки, пытаясь поймать сигнал чётче. Треск, шипение, обрывки слов...

- «...помощь... окружены... дети...» - она подняла голову. - Это SOS. Кто-то зовёт на помощь. Совсем рядом, километра два к северу.

Кир и Доцент переглянулись. Два километра - это ничто для машины. Но это также потеря времени, потенциальная опасность, неизвестность.

- Мы на задании, - сказал Кир медленно. - Наша миссия - вернуться на базу с машиной.

- Но там дети, - Зоряна встала со своего места. - Ты слышал - дети. Мы не можем просто проехать мимо.

- Это может быть ловушка, - возразил Макс. - Классический приём. Передают сигнал бедствия, а когда приходишь на помощь - попадаешь в засаду.

- Или там действительно кто-то в беде, - Доцент посмотрел на Кира. - Мы - О.М.С.К. Спасательные конвои. Это то, ради чего мы существуем.

Тишина повисла в отсеке, прерываемая лишь гулом мотора и потрескиванием рации.

Миха, который всё это время молча слушал, вдруг заговорил:

- Я знаю то место. Два километра к северу - там бывший детский сад. Хорошее укрытие, толстые стены. Если кто-то там прячется - он знает, что делает.

- Ты уверен?

- Уверен. Я проходил мимо месяц назад. Видел следы - кто-то обустраивался. Не бандиты, не мародёры - слишком аккуратно. Похоже на семью.

Кир принял решение.

- Сворачиваем. Проверим. Но осторожно - сначала разведка, потом контакт. Если это ловушка - уходим немедленно.

Машина изменила курс, её массивный корпус развернулся на север. Впереди, во тьме, ждало неизвестное.

***

Они нашли его через пятнадцать минут - приземистое здание из красного кирпича, чудом сохранившееся среди окружающих руин. Выцветшая вывеска над входом гласила: «Детский сад №47 "Солнышко"». Рядом - покосившаяся горка, ржавые качели, песочница, заросшая сорняками.

Окна первого этажа были заложены мешками с песком. На крыше - самодельная антенна, из которой и шёл сигнал. Это было убежище, маленькая крепость посреди хаоса.

И оно было в осаде.

Доцент увидел их через бойницу - десяток фигур, окруживших здание. Не мутанты - люди. Бандиты, судя по характерным меткам на одежде и оружию.

- Черти, - прорычал Кир. - Те самые. Видимо, пошли искать, кто перебил их патруль, и наткнулись на этих бедолаг.

- Что будем делать? - спросила Зоряна.

- То, что должны.

Кир повернулся к Михе:

- Можешь подвести машину ближе? Так, чтобы они нас видели?

Миха кивнул:

- Могу. Но они откроют огонь.

- Пусть попробуют. Броня выдержит.

«Железный кулак»двинулся вперёд, выходя из тени разрушенных зданий. Его фары вспыхнули на полную мощность, заливая ярким светом и осаждённое здание, и нападавших.

Бандиты замерли. Несколько секунд они смотрели на машину, словно не веря своим глазам. Потом кто-то - видимо, старший - что-то крикнул, и они начали рассредоточиваться.

Кир активировал внешний громкоговоритель. Его голос, усиленный динамиками, прокатился над площадкой, заглушая все другие звуки:

- Здесь О.М.С.К.! Вы находитесь на нашей территории! Опустите оружие и отойдите от здания! У вас тридцать секунд!

Ответом была автоматная очередь. Пули застучали по броне, как град - громко, но безвредно.

- Их выбор, - Кир повернулся к башенке. - Доцент, Рита - огонь по готовности. Целиться в ноги - пока. Убивать только если полезут.

Пулемёты загрохотали. Трассирующие пули прочертили огненные линии во тьме, вспахивая землю под ногами бандитов. Один упал, схватившись за простреленное колено. Другой бросил оружие и побежал. Третий...

Третий оказался смелее или глупее остальных. Он выскочил с гранатомётом на плече, целясь в машину.

Доцент выстрелил первым. Пуля попала бандиту в плечо, разворачивая его, и граната ушла в небо, взорвавшись где-то над крышами.

Этого оказалось достаточно. Оставшиеся бандиты бросились врассыпную, исчезая в темноте переулков. Они были жестокими, но не самоубийцами - против «Железного кулака»у них не было шансов.

Когда стихли последние выстрелы, дверь детского сада медленно открылась. На пороге стояла женщина - худая, измождённая, с ружьём в руках. За её спиной виднелись детские лица - большие глаза, полные страха и надежды.

- Вы... вы правда О.М.С.К.? - прошептала она.

Кир спустился из машины, подняв руки, показывая, что не угрожает.

- Правда. Собирайтесь. Мы заберём вас.

Их оказалось семеро - женщина по имени Лена, её сестра Даша и пятеро детей в возрасте от четырёх до двенадцати лет.

История их была одновременно обычной и трагичной - как тысячи других историй в этом мире. Они были из небольшого поселения к западу от Омска, уничтоженного бандитами три месяца назад. Лена и Даша - единственные взрослые выжившие - собрали детей, чьи родители погибли, и бежали. С тех пор они скитались по руинам, прячась от мародёров и мутантов, питаясь тем, что удавалось найти.

Детский сад стал их временным убежищем - толстые стены, подвал с запасами воды, относительная безопасность. Но запасы заканчивались, а бандиты выследили их неделю назад. С тех пор они жили в осаде, отбиваясь от периодических атак.

- Мы не продержались бы ещё долго, - призналась Лена, пока Зоряна осматривала детей. - Патроны заканчивались. Еды осталось на два дня. Я уже думала...

Она не закончила, но все поняли.

Дети - грязные, худые, с глазами, в которых было слишком много взрослого страха - молча рассматривали внутренности машины. Для них «Железный кулак» был чем-то из другого мира - огромным, защищённым, надёжным. Впервые за долгое время они чувствовали себя в безопасности.

Самый младший - мальчик по имени Тимур - осторожно подошёл к Доценту и тронул его за руку:

- Дядя... а куда вы нас везёте?

Доцент присел, чтобы быть на одном уровне с ребёнком:

- Туда, где тебя никто не обидит. Где будет еда, тёплая постель и другие дети. Тебе там понравится.

- Правда?

- Правда.

Тимур улыбнулся - робко, неуверенно, словно разучился это делать. И эта улыбка была ценнее всех патронов в мире.

***

Оставшийся путь до базы прошёл без происшествий.

Машина двигалась через ночь, её фары вырывали из тьмы бесконечную ленту разрушенной дороги. Дети уснули, сбившись в кучу на одной из коек, - впервые за долгое время их сон был спокойным. Лена и Даша тихо переговаривались с Зоряной, рассказывая о своих скитаниях.

Миха вёл машину молча, его руки твёрдо лежали на рычагах. Усталость брала своё, но он не позволял себе расслабиться - не раньше, чем они окажутся в безопасности.

Когда на горизонте показались знакомые очертания руин торгового центра, Кир облегчённо выдохнул. Они добрались.

Северный вход был открыт, как и обещал командир Гор. Массивные ворота из сваренных рельсов медленно разошлись в стороны, пропуская «Железный кулак» во внутренний двор. Здесь уже ждали - бойцы О.М.С.К., медики, техники, любопытные обитатели бункера.

Машина остановилась, и мотор замолк. Тишина - непривычная после многих часов гула - обрушилась на всех, как волна.

Кир открыл люк и спустился вниз. Командир Гор уже шёл к нему - высокий, грузный, с лицом, на котором читалась смесь облегчения и нетерпения.

- Доложи, - сказал он коротко.

- Машина в строю. Миха - жив, нуждается в медицинской помощи. По дороге подобрали выживших - две женщины, пятеро детей.

Гор кивнул:

- Хорошо. Очень хорошо. Теперь...

Он посмотрел на «Железный кулак» - громадную машину, возвышающуюся над толпой встречающих.

- Теперь мы готовы к главному. Собирай полный состав Омеги. Через двенадцать часов - выступаем на Москву.

Погрузка заняла несколько часов.

Все понимали - каждая минута промедления может стоить жизни тем, кто ждёт в московском метро. Но спешка здесь была бы ещё опаснее. Недопроверенный узел, забытый ящик с патронами, неисправный фильтр - любая мелочь могла стать роковой на полпути к цели.

Макс командовал техниками, которые обследовали каждый сантиметр машины. Двигатель, подвеска, система охлаждения, фильтрация воздуха, вооружение - всё проверялось, настраивалось, при необходимости заменялось. «Железный кулак» должен был быть в идеальном состоянии.

Зоряна занималась медицинскими запасами. Она составила список всего необходимого - от бинтов до антирадиационных препаратов, от антибиотиков до обезболивающих. Каждая позиция была проверена дважды, каждый ящик - запечатан и промаркирован.

Рита настраивала оборудование связи. Спутниковая антенна была отремонтирована, рация - проверена на всех частотах. Она также записала координаты, которые передавал Артём из Москвы, и нанесла их на карту.

Доцент помогал с погрузкой боеприпасов. Ящики с патронами, гранаты, запасные стволы для пулемётов - всё это занимало своё место в специальных отсеках машины. Он считал каждую единицу, записывая цифры в потрёпанный блокнот.

А Миха... Миха лежал в медблоке, подключённый к капельнице. Его организм был истощён до предела, но он отказывался оставаться. «Это моя машина, - повторял он. - Я должен быть там». В конце концов, Зоряна сдалась - при условии, что он будет выполнять все её указания и не будет перенапрягаться.

Когда последний боец подразделения Омега занял своё место в машине, было уже далеко за полночь. Десять человек - лучшие из лучших, закалённые в огне бесчисленных миссий. Плюс Миха - создатель и душа «Железного кулака». Одиннадцать судеб, переплетённых в одну нить.

Командир Гор стоял у открытого люка, глядя на своих людей.

- Я не буду говорить долгих речей, - сказал он. - Вы знаете, что вас ждёт. Знаете риски. Знаете, что многие из вас могут не вернуться.

Он сделал паузу.

- Но вы также знаете, зачем вы это делаете. Там, в Москве, в подземельях метро, ждут люди. Сотни людей, которые двенадцать лет держались за край пропасти. Люди, которые не сдались. Люди, которые заслуживают шанса.

Его взгляд обвёл каждого бойца.

- Вы - их шанс. Вы - О.М.С.К. Вы - надежда.

Он отступил от люка.

- Возвращайтесь живыми. Все.

Люк закрылся. Двигатель взревел. «Железный кулак»медленно двинулся к выходу из бункера.

Впереди были сотни километров мёртвой земли. Радиационные пустоши, банды мародёров, стаи мутантов. Неизвестность, опасность, почти неизбежная смерть.

Но также впереди была надежда. Тонкая, хрупкая ниточка, связывающая два мира - мир Омска и мир московского метро. Ниточка, которую они были готовы протянуть, чего бы это ни стоило.

Машина выехала из руин Омска, когда небо на востоке только начинало светлеть.

Первые лучи солнца - бледные, болезненные, пробивающиеся сквозь вечную пелену пыли и радиоактивных облаков - озарили бескрайнюю равнину впереди. Это была Ишимская степь - некогда плодородные земли, превратившиеся теперь в серую пустошь.

Дорога - точнее, то, что от неё осталось - тянулась к горизонту, как шрам на лице земли. Потрескавшийся асфальт, заросший мёртвой травой, поглощённый наступающей пустыней. Указатели - ржавые, покосившиеся - ещё хранили названия городов, которых больше не существовало. «Тюкалинск - 120 км». «Называевск - 80 км». Призраки прошлого, напоминания о мире, который больше никогда не вернётся.

Доцент смотрел в бойницу, наблюдая, как меняется пейзаж. Позади остался город - его разрушенные кварталы, его опасности, его мрачная привычность. Впереди лежало неизведанное.

Он думал о том, что ждёт их в конце пути. О человеке по имени Артём, который двенадцать лет посылал сигналы в пустоту. О станциях метро, превращённых в подземные города. О сотнях людей, живущих в вечной тьме, под миллионами тонн земли и бетона.

Он думал о том, смогут ли они помочь. Одиннадцать человек против бесконечных километров смерти. Одна машина против целого мира, ставшего враждебным.

Но он также думал о другом. О маленьком мальчике по имени Тимур, который улыбнулся ему прошлой ночью. О женщинах и детях, спасённых из детского сада. О тысячах таких же - выживших, нуждающихся в помощи, ждущих, когда кто-то протянет им руку.

Ради них стоило рискнуть. Ради них стоило идти до конца.

«Железный кулак»набирал скорость, его огромные колёса перемалывали остатки асфальта. Позади оставались клубы пыли, впереди - неизвестность.

Но внутри машины, в её стальном чреве, билось живое сердце. Одиннадцать сердец, объединённых одной целью. Одиннадцать жизней, готовых пожертвовать собой ради других.

Они были О.М.С.К. Они были надеждой.

И они только начинали свой путь.

***

Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая небо в оттенки ржавчины и пепла. «Железный кулак»катился на запад, оставляя за собой Омск - город, ставший их домом, их крепостью, их началом.

Впереди лежала дорога длиной в тысячу километров. Дорога через радиоактивные пустоши, через территории враждебных банд, через логова мутантов. Дорога, которая могла стать последней для каждого из них.

Но также это была дорога к цели. К Москве. К метро. К людям, которые ждали.

Кир сидел рядом с Михой, изучая карту маршрута. Рита слушала эфир, ловя обрывки информации. Зоряна проверяла медикаменты. Макс прислушивался к звукам двигателя. Остальные бойцы молчали, каждый погружённый в свои мысли.

И только Доцент позволил себе на мгновение закрыть глаза.

Он думал о жене, погибшей двенадцать лет назад. О ребёнке, который так и не родился. О жизни, которая закончилась в один миг и началась заново - другая, страшная, но всё ещё жизнь.

Он думал о том, что, может быть, именно для этого момента он выжил. Чтобы оказаться здесь, в этой машине, на пути к незнакомым людям, которым нужна помощь.

Он открыл глаза и посмотрел вперёд, на бесконечную ленту дороги, уходящую за горизонт.

«Мы идём», - подумал он. «Мы идём, и мы дойдём. Или умрём, пытаясь».

Но умирать он не собирался. Ещё нет. Ещё не сейчас.

Впереди ждала Москва.

Впереди ждал Артём. Впереди ждало будущее - какое бы оно ни было. И «Железный кулак» катился ему навстречу, неумолимый, как сама судьба.

Глава 2: «Мёртвая земля»

Степь встретила их равнодушием мертвеца.

Не враждебностью - враждебность предполагает какие-то чувства, какое-то отношение. Нет, это было именно равнодушие - абсолютное, космическое, то самое равнодушие, с которым вселенная взирает на копошащихся букашек, называющих себя людьми. Степь не желала им зла. Степь не желала им добра. Степь просто была - и ей было совершенно всё равно, выживут они или сгинут в её бескрайних просторах.

Доцент сидел у бойницы правого борта, привычно сканируя горизонт. Двадцать три года - срок, за который рефлексы въедаются в подкорку, становятся частью тебя, как дыхание, как сердцебиение, как инстинктивное желание жить. Смотри. Анализируй. Запоминай. Любая деталь может спасти жизнь. Любая пропущенная мелочь - убить. Этому он учил новичков в О.М.С.К., этому научился сам ещё в первые, самые страшные годы - когда каждый день мог стать последним, когда смерть ходила рядом, дышала в затылок, нашёптывала: «Скоро, скоро, совсем скоро...»

Глаза скользили по пейзажу, выхватывая детали автоматически, без участия сознания - как сканер, как машина, как запрограммированный механизм. Вон там, у горизонта, что-то блеснуло - стекло? осколок металла? отражение в луже застоявшейся воды, отравленной бог знает чем? - нужно запомнить, отметить на внутренней карте, которую он вёл в голове с той же тщательностью, с какой когда-то вёл конспекты лекций. Вон там движение - нет, показалось, просто ветер гонит пыль, закручивая её в маленькие смерчи, похожие на танцующих призраков. Они поднимались над растрескавшейся землёй, кружились секунду-другую и опадали, рассыпаясь, чтобы тут же возникнуть в другом месте. Словно души погибших, подумал Доцент, и сам удивился этой мысли. Он давно разучился думать о душах.

За бронёй разворачивалась бесконечная серая равнина - Ишимская степь, некогда один из главных сельскохозяйственных регионов страны. «Житница Сибири» - так её называли до Войны, он помнил из школьных учебников географии. До Войны здесь колосилась пшеница, золотились поля подсолнухов, паслись стада, гудели трактора на полях. Земля родила, земля кормила, земля давала жизнь миллионам людей.

Теперь земля была мертва.

Доцент помнил - смутно, как сквозь мутное стекло, как сквозь толщу грязной воды - как они с Мариной однажды ехали через эти места на поезде. Август, жара, открытое окно купе, сквозняк, пахнущий полынью и нагретым железом. Она смотрела на бескрайние поля, золотившиеся под солнцем, и говорила что-то про красоту русской природы. Он не слушал - читал какую-то монографию по механике, готовился к защите - и только кивал, поддакивал, бормотал что-то невразумительное. Она говорила про то, как хорошо было бы купить дачу где-нибудь здесь, когда они встанут на ноги. Вырастить сад. Яблони, вишни, может быть, даже виноград - говорят, есть сорта, которые растут даже в Сибири.

Он отогнал воспоминание. Не сейчас. Не здесь. Не когда за бронёй - мёртвая земля, не когда впереди - две тысячи километров опасности.

Теперь вместо пшеницы степь покрывала серо-жёлтая корка спёкшейся пыли, потрескавшаяся, как кожа столетнего старика, как дно высохшего моря. Редкие скелеты деревьев - берёзы, осины, одинокие сосны - торчали тут и там, воздев к свинцовому небу голые ветви в жесте вечной мольбы. Они не сгнили за двадцать три года - радиация законсервировала их, превратила в памятники, в надгробия над могилой старого мира. Некоторые стояли совершенно вертикально, словно часовые на посту.

Другие наклонились под странными углами - будто в момент смерти пытались поклониться кому-то невидимому.

Кое-где из земли торчали остатки строений - фундамент дома с обугленными останками сруба, ржавый столб линии электропередач с обрывками проводов, похожих на лохмотья паутины, остов комбайна, на боку которого ещё можно было разобрать выцветшую надпись «Дон-1500».Доцент подумал, что этот комбайн, наверное, убирал последний в истории человечества урожай - тот самый, 2013 года, когда никто ещё не знал, что мир вот-вот закончится.

«Железный кулак»рассекал эту мёртвую землю, как корабль рассекает океан. Рёв дизельного двигателя - единственный признак жизни на многие километры вокруг - разносился над равниной, и Доцент думал о том, что этот звук наверняка слышен издалека. Для кого-то он означает добычу. Для кого-то - угрозу. Для кого-то - может быть - надежду. Звук цивилизации в мире, где цивилизация давно мертва.

- Три часа в пути, - голос Риты прозвучал из угла, где она сидела, сгорбившись над своими приборами.

Бледное лицо, тёмные круги под глазами - такие глубокие, что казались татуировками - пальцы постоянно в движении. Она крутила ручки настройки, записывала что-то в блокнот корявым, торопливым почерком, проверяла соединения, снова крутила ручки. Её татуировки-коды поблёскивали в тусклом свете - частоты, позывные, последовательности морзянки. Некоторые она набила сама, корявой тюремной наколкой. Другие были сделаны профессионально - ещё до Войны, когда она была студенткой радиотехнического факультета и думала, что это просто прикольно.

- Сигнал из Москвы стабильный, - продолжила она. - Артём передаёт каждые шесть часов. Как часы.

- Что говорит? - спросил Кир, не отрываясь от карты.

Сержант сидел на откидном сиденье у переборки, разложив на коленях потрёпанный атлас дорог, испещрённый пометками. Этот атлас Доцент помнил ещё с первых лет существования О.М.С.К. - Кир носил его с собой всегда, как талисман, как священную книгу. Страницы были захватаны, порваны, склеены скотчем. Некоторые - заляпаны бурыми пятнами, происхождение которых лучше было не выяснять.

- То же самое, - ответила Рита. - Координаты, мольба о помощи, информация о маршруте. И... - она замялась, словно не решаясь продолжить.

- Что?

- Он начал считать дни. - Её голос дрогнул. - Говорит: «День сто сорок седьмой ожидания. Если кто-то слышит - мы ещё держимся. Фильтры работают на тридцать процентов мощности. Потеряли ещё двоих на прошлой неделе. Болезнь лёгких, воспаление. У нас нет антибиотиков. У нас почти ничего нет. Пожалуйста, кто-нибудь...» - она сглотнула. - Сто сорок семь дней. Почти пять месяцев он передаёт в пустоту.

Каждый день. Каждые шесть часов. Не зная, слышит ли его хоть кто-то. Не зная, есть ли там вообще кто-то живой.

Тишина повисла в тесном отсеке, нарушаемая лишь гулом двигателя и скрипом подвески на ухабах. Доцент видел, как каждый из присутствующих по-своему переваривает эту информацию.

Гром - здоровяк с татуировкой молнии на бычьей шее - сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его лицо окаменело, челюсть напряглась. Он не умел говорить о чувствах, этот человек-гора, но его тело говорило за него.

Зоряна, медик, опустила глаза, и Доцент знал, что она думает о тех «двоих, потерянных на прошлой неделе» - о том, как они умирали, была ли у них медицинская помощь, мучились ли они. Она всегда так делала - примеряла на себя чужую боль, чужую смерть, как будто могла что-то изменить на расстоянии в две тысячи километров.

Рубин, самый молодой, непроизвольно сглотнул - кадык дёрнулся, выдавая волнение. Для него, выросшего уже после Войны, подобные истории всё ещё были чем-то необычным, не рутиной. Он родился в мире, где смерть была обыденностью - но ещё не успел очерстветь, не успел покрыться той коркой, которая защищает душу от постоянной боли.

- Теперь он не один, - сказал наконец Гром, и в его низком голосе слышалась мрачная решимость. - Теперь мы идём. И мы дойдём, мать вашу.

- Ещё не пришли, - буркнул Валар.

Снайпер сидел напротив Доцента, привалившись к бронированной стенке в позе, которая казалась расслабленной, но на самом деле позволяла вскочить в долю секунды. Его вечные тёмные очки - Доцент никогда не видел его без них, даже ночью - отражали тусклый свет аварийных ламп, превращая лицо в непроницаемую маску. Говорили, что под этими очками скрываются глаза альбиноса - бесцветные, болезненно чувствительные к свету. Говорили, что это результат облучения в первые дни после Войны, когда он оказался слишком близко к эпицентру и чудом выжил. Говорили, что он видит в темноте лучше, чем днём. Говорили многое, но никто не знал правды, а сам Валар не рассказывал.

- Две тысячи километров, - продолжил он тем же ровным, бесстрастным тоном. - Может, больше. Через территорию, которую никто не исследовал последние десять лет. Через зоны, где счётчик Гейгера сходит с ума и показывает такие цифры, что смотреть страшно. Через земли банд, которые режут чужаков на куски и продают мясо тем, кто не спрашивает, откуда оно. - Он помолчал. - Давайте сначала доберёмся, а потом будем праздновать.

- Оптимизм - твоё второе имя, да? - хмыкнул Гром.

- Реализм. - Валар не изменился в лице. - Оптимисты не доживают до моих лет. Пессимисты тоже. Выживают реалисты - те, кто смотрит правде в глаза и готовится к худшему. Надеешься на лучшее, готовишься к худшему - так нас учили.

- И всё же мы едем, - тихо сказала Искра.

Молодая женщина со снайперской винтовкой СВД - старой, потёртой, но безупречно ухоженной - и шрамом от ожога на половину лица сидела у противоположной бойницы, глядя наружу. Шрам тянулся от виска до подбородка, превращая левую половину её лица в подобие расплавленного воска. Она никогда не рассказывала, как получила его, но Доцент слышал историю от других. Пожар в убежище, когда ей было шестнадцать. Она вытаскивала детей из горящего здания. Вынесла семерых, прежде чем крыша обрушилась.

Её голос был негромким, но в нём звучала сталь - та самая сталь, которую Доцент научился распознавать за годы работы в О.М.С.К. Сталь людей, прошедших через ад и вышедших с другой стороны. Не невредимыми - нет, невредимых не бывает - но живыми. И это главное.

- Едем, - повторила она, - потому что там люди. Потому что они ждут. Потому что если не мы - то кто? Разве не для этого мы существуем? Разве не для этого мы живём?

Валар не ответил. Только отвернулся к бойнице, и разговор на этом увял сам собой, как костёр, в который перестали подбрасывать дрова.

Доцент вернулся к наблюдению, но мысли его были далеко - в прошлом, которое не отпускало, как бы он ни старался. Сто сорок семь дней. Пять месяцев. Каждый день садиться к передатчику, крутить ручки, посылать сигнал в пустоту, не зная, слышит ли тебя хоть одна живая душа. Каждый день надеяться. Каждый день разочаровываться. И всё равно продолжать - день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем.

Он понимал Артёма. Он сам когда-то был таким - в первые годы после Войны, когда ещё верил, что найдёт Марину. Что она каким-то чудом выжила, что сидит где-то в бункере и ждёт его. Он искал её три года. Три года безумия, три года ложных надежд и разбитых иллюзий. Обошёл все убежища в радиусе ста километров от их дома.

Расспрашивал каждого встречного. Проверял списки выживших в каждом поселении. Ночами не спал, думая - а вдруг она где-то рядом, вдруг ждёт, вдруг надеется?

А потом пришло понимание - и вместе с ним странное, страшное облегчение. Она мертва. Она умерла быстро, не мучаясь, не видя того, во что превратился мир. Может быть, ей повезло больше, чем ему. Может быть, настоящее проклятие - это выжить.

Он отогнал эти мысли. Не сейчас. Не здесь. Сейчас нужно смотреть вперёд, не назад. Сейчас нужно думать о живых, не о мёртвых.

К полудню пейзаж за бойницами начал меняться.

Степь постепенно уступала место чему-то иному - более изломанному, более... человеческому, если это слово было здесь уместно. Появились остатки дорог - растрескавшийся асфальт, едва угадывающийся под слоем пыли и наносов. Обочины, заросшие бурой травой - не зелёной, нормальной, а именно бурой, цвета запёкшейся крови. Остатки деревень - фундаменты домов, торчащие из земли, как гнилые зубы, ржавые остовы сельхозтехники, покосившиеся заборы из почерневшего штакетника, который когда-то был белым.

- Что это? - спросил Рубин, прильнув к бойнице. Его дыхание запотевало на холодном стекле.

- Было когда-то, - ответил Пепел, седовласый ветеран, сидевший рядом с ним.

Ему было пятьдесят три - возраст библейского патриарха по меркам нового мира.

Морщины на его лице складывались в карту прожитых лет, каждая - история, каждая - воспоминание. Он помнил старый мир лучше, чем большинство - помнил не по рассказам, а по собственному опыту.

- Село Покровское, - продолжил он, сверившись с атласом. - Если верить карте. До Войны здесь жило человек пятьсот. Школа была, магазин, ферма. Церковь даже - видите, колокольня торчит?

Доцент посмотрел в указанном направлении. Действительно, на окраине села возвышался остов церкви - обгоревшие стены, обрушившийся купол, колокольня, накренившаяся под углом, но упрямо не желающая падать. На её верхушке ещё виднелся крест - почерневший, покорёженный, но узнаваемый.

- А теперь? - спросил Рубин.

- А теперь... - Пепел пожал плечами. - Видишь сам.

Доцент смотрел на проплывающие мимо руины и думал о людях, которые здесь жили. Пятьсот человек - это много. Это школа, полная детей, которые никогда не вырастут. Это магазин, где продавщица знала по имени каждого покупателя. Это фермы, где пахло навозом и свежим молоком. Это свадьбы и похороны, крестины и юбилеи, радости и горести обычной жизни.

Всё это исчезло в одночасье - стёрто с лица земли, как будто никогда и не было.

Он вспомнил, как в первый раз увидел такую деревню - в первые месяцы после

Войны, когда они с группой выживших из университетского бункера пытались найти безопасное место. Деревня называлась Ивановка - или Петровка, или как-то ещё, названия давно смешались в памяти. Там были тела. Много тел.

Некоторые лежали на улицах, застигнутые смертью врасплох - так и упали, где стояли, когда огненная волна накрыла село. Некоторые - в домах, сидя за столами, лёжа в кроватях. Одна семья - отец, мать, двое детей - так и осталась за обеденным столом, с ложками в руках. Словно время остановилось, словно смерть заморозила их в момент обычного семейного ужина.

Некоторые пытались бежать - их нашли в машинах, на околице, в полях. Один человек, Доцент помнил его до сих пор, добежал до колодца и упал, вцепившись руками в сруб.

Наверное, хотел напиться - или думал, что вода спасёт от огня. Не спасл

Его тогда вырвало. Прямо посреди деревенской улицы, среди трупов и разрушений. Молодой аспирант, который никогда не видел насильственной смерти, которому казалось, что такое бывает только в фильмах. Стыд пришёл потом, когда рядом не оказалось никого, кто мог бы увидеть. А ещё позже пришло понимание, что стыдиться нечего - его реакция была человеческой, нормальной. Нечеловеческой была бы как раз её отсутствие.

Теперь он не вздрагивал при виде мёртвых тел. Не вздрагивал при виде руин. Не вздрагивал почти ни от чего. Научился. Или разучился - чувствовать, реагировать, быть человеком. Он не знал, хорошо это или плохо. Наверное, просто необходимо.

- Стоп! - голос Михи из кабины водителя. Машина замедлилась, остановилась.

- Что такое? - Кир был на ногах мгновенно, рука на кобуре.

- Мост впереди. Точнее - то, что от него осталось.

***

Они выбрались на смотровую площадку машины - небольшой люк на крыше, позволявший обозревать окрестности без риска нарваться на пулю или клыки. Впереди, метрах в пятидесяти, начинался спуск к реке - и тут же обрывался.

Мост - старый, бетонный, явно ещё советской постройки, из тех, что строились на века - был разрушен. Его массивные опоры ещё торчали из мутной воды, как пальцы утопленника, тянущиеся к небу. Но пролёты исчезли - то ли обрушились от времени, то ли взорвались в первые дни хаоса, когда каждый пытался отгородиться от остального мира. На дальнем берегу виднелась такая же картина - обломанные края дороги, обрыв в пустоту, уходящий вниз к тёмной воде.

- Это Иртыш? - спросил Доцент, хотя и так знал ответ.

- Он самый, - Миха сплюнул за борт. - На карте мост отмечен как целый.

- Карта двадцатилетней давности, - напомнил Кир мрачно. - За это время много чего могло случиться. Война, взрывы, просто время - бетон не вечен, как бы нам ни хотелось верить в обратное.

Доцент смотрел на реку - широкую, метров сто, может больше. Вода была странного цвета - не прозрачная, как должна быть речная вода, и не просто мутная. Она отливала зеленовато-бурым оттенком, похожим на болотную жижу, и поверхность её казалась маслянистой, тяжёлой. Где-то в глубине памяти всплыло прочитанное когда-то: сине-зелёные водоросли, расплодившиеся в отсутствие естественных врагов. Или химикаты с разрушенных предприятий выше по течению. Или радиация, изменившая саму природу воды. Или всё вместе - коктейль из смерти и разложения.

- И что теперь? - спросил Гром, массивными руками опираясь на борт. - Плыть?

- Эта красавица не плавает, - Макс похлопал по броне машины с нежностью механика, любящего своё детище. - Тонет, как камень. Нужен объезд.

- Или переправа, - добавил Доцент, поднося к глазам бинокль.

Он осматривал берега, методично, сектор за сектором. Река тянулась в обе стороны, насколько хватало глаз, и везде была одинаковой - широкая, неприветливая, мёртвая. На юге, километрах в пяти, виднелись какие-то строения - тёмные пятна на фоне серой земли. Возможно, деревня или рыбацкий посёлок. На севере - ничего, только степь и редкие скелеты деревьев.

И тут он увидел дым.

- Там, - он указал на юг. - Километрах в пяти. Вижу строения. И... - он прищурился, усиливая фокус, - да, определённо дым. Костёр или печь. Там живут люди.

- Люди? - Кир прищурился, пытаясь разглядеть то, что видел Доцент. - Уверен?

- Вижу дым. Мёртвые костров не разводят. Мутанты - тоже.

- Мёртвые - нет. А вот живые бывают и по хуже мёртвых.

Это была правда - горькая, жестокая правда нового мира. За двадцать три года Доцент встречал самых разных выживших. Тех, кто сохранил человечность вопреки всему, - они делились последним куском, рисковали жизнью ради незнакомцев, верили, что мир можно отстроить заново. И тех, кто превратился в зверей, - они убивали за банку консервов, ели мёртвых, а иногда и живых, и не видели в этом ничего плохого.

Иногда эта трансформация занимала годы - медленное скатывание в бездну, шаг за шагом, компромисс за компромиссом. Иногда - недели, даже дни. Иногда люди, которых ты знал как друзей, однажды просыпались с пустотой в глазах и ножом в руке. Иногда незнакомцы, выглядевшие как бандиты - грязные, оборванные, увешанные оружием - оказывались единственными, кто протягивал руку помощи.

Нельзя было судить по внешности. Нельзя было доверять никому. Но и жить без доверия было нельзя - одиночки не выживали, это было аксиомой нового мира.

- Едем, - решил Кир после минуты размышлений. - Осторожно. Оружие наготове, но не высовываться. Посмотрим, что там за люди. Если хорошие - договоримся. Если плохие...

Он не закончил. Все и так знали, что будет, если плохие.

Они добрались до поселения через час с лишним.

Дорога петляла вдоль берега, огибая овраги и завалы. «Железный кулак»шёл медленно - Миха не рисковал, выбирая путь между ямами и обломками. Несколько раз приходилось останавливаться, чтобы расчистить дорогу - поваленное дерево, ржавый остов грузовика, груда непонятного мусора, наваленного посреди пути то ли специально, то ли случайно.

Доцент не покидал своего места у бойницы. Он наблюдал, анализировал, запоминал - как делал это всегда, как научился делать ещё в первые годы. Вот здесь кто-то проходил недавно - следы на пыльной обочине, ещё не затянувшиеся. Человеческие, судя по размеру и форме. Двое, может трое. Шли от реки, несли что-то тяжёлое - следы глубже, чем должны быть. Рыбаки?

Вот здесь разводили костёр - чёрное пятно углей, обложенное камнями. Давно, может неделю назад, может больше. Но кто-то приходит сюда регулярно - угли не разметало ветром, значит, место защищённое, значит, его используют.

Вот здесь... он напрягся, приглядываясь... вот здесь что-то закопано. Свежая земля, прямоугольник примерно метр на полметра. Могила? Тайник? Ловушка?

- Внимание, - он тихо сказал в рацию. - Возможная закладка на два часа, пятьдесят метров. Свежая земля, прямоугольная форма.

- Понял, - отозвался Миха. - Обхожу.

Машина взяла левее, объезжая подозрительное место. Может, там ничего не было - просто кто-то копал яму для нужника или искал корни. А может - самодельная мина, способная разворотить колесо или пробить днище. Самодельные взрывные устройства были бичом этих мест - любой дурак мог собрать бомбу из удобрений и дизельного топлива, и многие это делали. В этом мире лучше было перестраховаться, чем объяснять вдовам, почему их мужья больше не вернутся.

Поселение открылось за поворотом - неожиданно, как всё в этих краях.

Это был не город и даже не деревня в привычном смысле. Скорее - лагерь, разросшийся до размеров посёлка. Дома - частью старые, ещё довоенные, с почерневшими от времени стенами и провисшими крышами. Частью новые, собранные из чего попало - листов жести, автомобильных кузовов, досок от разобранных зданий. Заборы, укрепления, сторожевые вышки из сваренных труб. На пристани - несколько лодок и что-то похожее на понтонную переправу.

И люди. Много людей, высыпавших посмотреть на невиданную машину.

Доцент оценил толпу профессиональным взглядом. Человек сорок в поле зрения, может больше - трудно сказать, некоторые прятались за строениями. Вооружённых - десятка полтора, не меньше. Охотничьи ружья, несколько автоматов, самодельные копья и дубины. Не армия, но серьёзная сила. И не целятся - пока. Стоят, смотрят, ждут.

- Сколько их? - спросил Кир.

- Человек сорок в поле зрения, - ответил Валар, не отрываясь от прицела. - Вооружённых - десятка полтора. Но не целятся. Пока.

- Хороший знак.

- Или плохой. Значит, уверены в себе. Значит, у них есть что-то, чего мы не видим.

Машина остановилась метрах в пятидесяти от первых построек - достаточно далеко, чтобы успеть среагировать, достаточно близко для разговора. От толпы отделилась фигура - высокий бородатый мужчина лет сорока пяти, в потрёпанной куртке и с охотничьим ружьём на плече. Он шёл уверенно, не торопясь, как человек, который чувствует себя хозяином положения.

- Кто такие? - крикнул он, остановившись на безопасном расстоянии. Голос был хриплым, но не враждебным - скорее настороженным. Как у собаки, которая ещё не решила, кусать или нет.

Кир активировал громкоговоритель:

- О.М.С.К.! Организация Межколониальных Спасательных Конвоев! Идём из Омска на запад! Нам нужно пересечь реку!

Пауза. Бородач обернулся, переговорил с кем-то за спиной - Доцент заметил, что к нему подошли ещё двое, оба вооружённые, оба настороженные. Совещание длилось секунд тридцать. Потом бородач снова повернулся к машине.

- О.М.С.К., говоришь? Слышал про вас. Хорошее слышал. Что везёте?

- Людей. Припасы. Ничего противозаконного.

Противозаконного! - бородач рассмеялся, запрокинув голову. Смех был искренним, почти дружелюбным. - Давно не слышал этого слова. Законы кончились вместе со старым миром, приятель. Теперь есть только сила и договорённости. - Он помолчал, словно принимая решение. - Ладно. Подъезжайте. Поговорим.

***

Поселение называлось Пристань - без затей, зато точно.

Его основали лет пятнадцать назад, рассказывал Степан - тот самый бородач, оказавшийся чем-то вроде старосты. До Войны здесь была база отдыха - домики для рыбаков, причал, пара моторных лодок. Место тихое, удалённое, никому особо не нужное. Когда всё рухнуло, сюда стянулись выжившие из окрестных сёл и деревень - те, кому повезло оказаться вдали от городов и их смертельного сияния.

- Река кормит, - объяснял Степан, разливая по кружкам мутную жидкость из глиняного кувшина. Самогон, судя по запаху - крепкий, с привкусом хлеба. - Рыба есть, хоть и не такая, как раньше. Раков полно. Водоросли съедобные - если знать, какие. И защита - твари воды не любят, большинство во всяком случае. Банды тоже через реку без моста не суются. Живём, проще говоря.

Они сидели в доме Степана - бывшем административном здании базы отдыха, теперь превращённом в нечто среднее между штабом и жилищем. Стены увешаны сушёной рыбой и пучками трав, в углу - самодельная печь, на полках - книги, удивительно много книг для такого места.

- Сколько вас здесь? - спросил Кир, пригубив самогон и едва заметно поморщившись. Крепко.

- Сотня с хвостиком. - Степан отхлебнул из своей кружки с видом знатока. - Было больше, но... сами знаете, как это бывает. Болезни. Банды. Твари. Просто старость - некоторые дожили до седых волос, представляете? В наше-то время.

Доцент знал. Болезни - антибиотиков нет, простуда может убить, не говоря уже о чёмто серьёзном. Банды - они везде, как тараканы, не вытравишь. Твари - мутанты всех видов и размеров, порождения радиации и безумия. И старость - да, некоторые умудрялись дожить до пятидесяти, шестидесяти, даже семидесяти. Они были как реликты, как динозавры, как живые ископаемые - существа из другого мира, помнящие то, что большинство знало только по рассказам.

- Что знаете о дороге на запад? - спросил он. - О том, что между нами и Москвой?

Степан нахмурился, отхлебнул из кружки.

Немного. До Тюмени - относительно спокойно. Там своя община, серьёзные ребята, нефтяники да военные. Торгуем с ними иногда - они топливо дают, мы рыбу, соль. Дальше... - он покачал головой, - дальше - хуже. Екатеринбург обходить стороной, центр мёртвый. Там такое творится, что и рассказывать страшно.

- Какое?

- Аномалии. - Степан понизил голос, словно боялся, что кто-то услышит. - Не знаю, как иначе назвать. Места, где законы природы не работают. Где огонь горит без топлива, где камни летают в воздухе, где время течёт не так, как должно. Был у нас один... - он замялся, - был один, кто ходил туда. Вернулся седой за ночь. И немой - не мог говорить, только мычал и плакал. Через неделю умер - просто лёг и не встал. Сердце, сказали. Но я думаю, сердце тут ни при чём. Думаю, он просто увидел что-то, чего человеку видеть не положено.

Доцент слушал, и холодок бежал по спине. Аномалии. Он слышал о них - слухи, легенды, байки у костра. Места, где реальность истончалась, где мир становился чужим и враждебным. Некоторые говорили, что это последствия ядерных ударов - искривления пространства, разрывы в ткани бытия. Другие - что это было всегда, просто Война разбудила то, что спало под землёй.

- А Пермь? - спросил Кир.

- Пермь - вообще не приближаться, - Степан скривился, словно от кислого. - Там какая-то зараза. Грибы, говорят. Или плесень. Что-то, что растёт и захватывает всё живое. Город весь белый - сверху видно, если на холм забраться. Белый, как снег, только это не снег. Те, кто туда совался... - он провёл пальцем по горлу. - Не вернулись. А те, кто вернулся... лучше бы не возвращались.

- А дальше Перми?

- А дальше не знаю. За двадцать лет оттуда ни один человек не пришёл. То ли все померли, то ли просто не с кем торговать, то ли дорога настолько плохая, что никто не может пройти. Мы здесь как на острове, понимаете? Знаем, что происходит вокруг, на сотню-другую километров - и всё. Дальше - темнота. Карта с драконами.

Доцент вспомнил старинные карты, которые видел в книгах по истории географии. «Hic sunt dracones» - «Здесь драконы».Так древние картографы обозначали неизведанные территории. Теперь вся Россия была такой территорией - неизведанной, опасной, полной чудовищ, только чудовища были реальными.

- Переправа, - Кир вернулся к насущному. - У вас есть понтонный мост. Он выдержит нашу машину?

Степан присвистнул.

Эту громадину? - он кивнул в сторону окна, за которым виднелся «Железный кулак»,окружённый любопытствующими жителями. - Не знаю. Сколько она весит?

- Около пятнадцати тонн.

- Мать твою... - Степан почесал бороду. - Наш понтон на восемь рассчитан, максимум. Провалитесь к чертям.

- Можно укрепить?

- Можно. Если есть время и материалы. Дня за два-три управимся, если поможете. Брёвна, бочки, тросы - у нас есть запас. Руки - вот чего не хватает.

- Чем расплатиться?

Степан посмотрел на него долгим оценивающим взглядом. Доцент видел, как крутятся шестерёнки в его голове - прикидывает, сколько можно запросить, чтобы и выгоду получить, и не перегнуть.

- Информация, - сказал наконец староста. - Мы здесь как на острове. Знаем, что происходит в радиусе ста километров - и всё. Дальше - темнота. Вы из Омска? Расскажите, что там. Как живут люди. Что слышно из других мест. И ещё... - он помедлил, - медикаменты. Если есть лишние. У нас трое детей болеют, а лекарств - шаром покати. Антибиотики, жаропонижающие - всё, что есть.

Кир посмотрел на Зоряну. Та кивнула - едва заметно, но достаточно. Они могли себе это позволить. Не без потерь, но могли.

- Договорились.

***

Они провели в Пристани три дня.

Три дня относительного покоя - редкость в их мире, роскошь, которой они почти разучились наслаждаться. Степан выделил им помещение - бывший склад, переоборудованный в гостевой барак. Не хоромы, но крыша над головой, стены, защищающие от ветра и чужих глаз.

На второй день, когда работы по укреплению понтона шли полным ходом, Доцент отправился с разведгруппой за строительными материалами. Им нужны были брёвна - крепкие, длинные, способные выдержать вес «Железного кулака».Местные указали на рощу в трёх километрах от посёлка - там ещё сохранились деревья, не совсем мёртвые.

Их было пятеро: Доцент, Гром, Тень, Рубин и двое местных - Семён и Колька, братья-близнецы лет тридцати, похожие друг на друга как две капли воды и одинаково молчаливые.

Роща встретила их тишиной.

Не мёртвой тишиной степи - здесь были звуки. Скрип ветвей, шелест чего-то в подлеске, далёкий крик птицы - или того, что притворялось птицей. Деревья стояли плотно, их стволы - искривлённые, почерневшие, но живые - тянулись к небу. Под ногами хрустел валежник, пахло прелью и чем-то ещё, чем-то незнакомым, сладковато-гнилостным.

- Не нравится мне здесь, - пробормотал Рубин, крепче сжимая автомат.

- Мне тоже, - согласился Тень. - Слишком тихо. И запах...

Доцент принюхался. Запах был странным - не просто гниль, что-то ещё. Что-то животное, мускусное. Запах зверя.

- Стоп, - он поднял руку. - Следы.

На земле, среди прелых листьев и веток, отпечатались следы. Огромные - больше человеческой головы, пятипалые, с глубокими вмятинами от когтей. Следы вели вглубь рощи, теряясь в подлеске.

- Что за... - начал Рубин.

- Мехоед, - прошептал Семён, и его лицо побелело. - Бежим. Бежим, пока не поздно.

- Что? - Гром не понял.

Но Семён уже не отвечал. Он пятился назад, глаза расширены от ужаса, руки трясутся.

- Мехоед, - повторил Колька, хватая брата за плечо. - Местная тварь. Мы думали, они ушли. Думали, их больше нет. Господи, нужно уходить, нужно...

И тут из чащи раздался звук.

Низкий, утробный рёв, от которого завибрировала земля под ногами. Рёв, в котором слышалась не злоба - голод. Бесконечный, ненасытный голод.

Тварь вышла из-за деревьев.

Когда-то - в другой жизни, в другом мире - это был медведь. Бурый медведь, хозяин сибирских лесов, величественное и опасное животное. Доцент видел медведей в зоопарке, ещё до Войны. Большие, мохнатые, почти уютные на вид.

То, что стояло перед ними, не было уютным.

Мехоед возвышался над землёй на добрых три метра - и это в холке, на четырёх лапах. Когда он поднялся на задние - а он поднялся, почуяв добычу - его рост достиг четырёх с лишним метров. Гора мышц, костей и ярости, обтянутая шкурой, которая больше не была мехом в привычном смысле.

Шкура мехоеда... Доцент почувствовал, как желудок сжимается в комок. Шкура была покрыта наростами - костяными пластинами, торчащими из-под редкого, свалявшегося меха. Они росли хаотично, без всякой системы - на спине, на боках, на морде. Некоторые были гладкими и блестящими, как полированная кость. Другие - шершавыми, пористыми, покрытыми какой-то слизью. Между пластинами виднелась кожа - розовая, воспалённая, испещрённая язвами и рубцами.

Морда твари была ещё страшнее тела. Медвежья форма сохранилась - маленькие глазки, широкий нос, округлые уши - но всё было искажено, изуродовано. Глаза горели красным, как раскалённые угли. Нос превратился в месиво из хрящей и дыр, из которых сочилась мутная жидкость. Уши - одно отсутствовало, другое превратилось в лохмотья гнилой плоти. А челюсти...

Челюсти были открыты, и Доцент увидел зубы. Слишком много зубов, слишком больших, слишком острых. Они росли в несколько рядов, как у акулы, выпирая из дёсен под неестественными углами. Между ними застряли куски чего-то - мясо? кости? - и оттуда шёл тот самый запах, сладковато-гнилостный, запах смерти.

- Огонь! - заорал Гром, вскидывая пулемёт.

Очередь ударила в тварь - и Доцент увидел, как пули высекают искры из костяных пластин, рикошетят, уходят в сторону. Некоторые попали в незащищённые участки, и мехоед взревел - от боли? от ярости? - но не остановился. Он бросился вперёд, ломая деревья, как спички.

- Рассредоточиться! - Доцент кричал, не узнавая собственного голоса. - В стороны! Не стоять на месте!

Они бросились врассыпную. Тень нырнул за толстый ствол, Рубин - в овраг справа. Близнецы исчезли где-то в кустах. Гром продолжал стрелять, отступая, его пулемёт рычал короткими очередями.

Мехоед выбрал цель - Грома.

Тварь двигалась быстрее, чем должна была двигаться такая туша. Каждый её прыжок покрывал метров пять, земля тряслась от ударов лап. Гром отступал, стреляя, но пули не могли остановить эту гору плоти и кости.

- Гранату! - крикнул Доцент. - Под ноги!

Гром понял. Он выхватил гранату, выдернул чеку, швырнул - точно, как учили, под передние лапы твари.

Взрыв.

Мехоед взвыл - на этот раз от боли, настоящей боли. Осколки вспороли незащищённое брюхо, оторвали несколько костяных пластин. Тварь споткнулась, рухнула на бок, заскребла лапами по земле.

- Бей! - Доцент выскочил из укрытия, целясь в голову. - В глаза! В пасть!

Они стреляли все - Доцент, Гром, Тень, Рубин, даже близнецы со своими охотничьими ружьями. Пули барабанили по костяной броне, рикошетили, визжали. Но некоторые находили цель - глаза, пасть, раны от гранаты.

Мехоед поднялся.

Доцент увидел, как тварь встаёт на задние лапы - израненная, истекающая чёрной кровью, но живая. Очень, очень живая. Из её глотки вырвался рёв - громче прежнего, полный ярости и голода. Она больше не выбирала цель. Она хотела убить всех.

- К реке! - закричал Семён. - Они воды боятся! К реке!

Они побежали.

Доцент бежал, не оглядываясь, слыша за спиной тяжёлый топот, хруст ломающихся ветвей, хриплое дыхание твари. Деревья мелькали мимо, он перепрыгивал через корни и завалы, не думая, не анализируя - только бег, только инстинкт, только желание жить.

Река показалась впереди - полоса воды, блестящая в лучах солнца. Они выскочили на берег, бросились к воде.

- Не останавливаться! - орал Семён. - В воду! В воду!

Они забежали по пояс, по грудь. Холодная вода обожгла кожу, одежда мгновенно намокла, оружие потянуло вниз.

Мехоед остановился на берегу.

Тварь стояла там, на кромке воды, и смотрела на них. Её красные глаза горели ненавистью, из пасти капала чёрная слюна. Она сделала шаг к воде - и отступила, заскулив. Ещё шаг - и снова отступление.

- Не может, - прошептал Рубин, не веря своим глазам. - Не может войти в воду.

- Радиация, - сказал Тень. - Или что-то в воде. Им больно.

Мехоед взревел - последний раз, полный бессильной ярости. Потом развернулся и исчез в чаще, ломая деревья на своём пути.

Они стояли в воде ещё минут десять, не решаясь выйти. Холод пробирал до костей, зубы стучали, но никто не жаловался.

- Все целы? - спросил Доцент, когда немного отдышался.

- Целы, - ответил Гром. - Царапины только. Повезло.

- Повезло, - согласился Семён. Его лицо было серым, глаза - пустыми. - Вам повезло, что он был один. Обычно они стаями ходят. По три-четыре особи. Если бы их было больше...

Он не закончил. Не нужно было.

В тот вечнр, когда они вернулись в посёлок - без брёвен, но живые - Степан рассказал им о мехоедах.

- Появились лет десять назад, - говорил он, глядя в огонь. Они сидели у костра, сушили одежду, пили самогон - много самогона, чтобы прогнать холод и страх. - Сначала - один, два. Мы думали, это просто медведи-мутанты. Охотились на них, как на обычных зверей. Теряли людей, но справлялись.

Он замолчал, отхлебнул из кружки.

- Потом их стало больше. Намного больше. Они приходили из-за Урала, с востока, с севера - отовсюду. Словно что-то гнало их сюда. Или кто-то. Были годы, когда мы боялись выходить за ограду. Когда они приходили прямо к посёлку, пытались прорваться внутрь.

- Что их остановило?

- Вода. - Степан кивнул в сторону реки. - Они не могут входить в воду. Не знаю почему - может, радиация в воде для них ещё хуже, чем для нас. Может, что-то ещё. Но пока мы рядом с рекой - мы в относительной безопасности.

- А тот, которого мы встретили?

- Отбился от стаи, наверное. Или его выгнали - они так делают иногда, выгоняют слабых или больных. Он был один, поэтому вы выжили. Если бы их было трое-четверо...

Он снова замолчал. В его глазах плясали отблески огня, и Доцент видел в них воспоминания - тёмные, страшные воспоминания о тех, кто не выжил.

- Мы потеряли двадцать человек за первые два года, - сказал Степан наконец. - Двадцать из ста сорока. Лучших охотников, лучших бойцов. Они думали, что могут справиться с этими тварями. Ошибались и при том сильно...

***

На третий день понтон был готов.

Это была внушительная конструкция - двойной ряд бочек и брёвен, связанных тросами, усиленных металлическими балками, которые нашли в развалинах какого-то завода. Макс лично проверил каждое соединение, прежде чем дать добро.

- Должен выдержать, - сказал он, вытирая руки ветошью. - Но лучше ехать медленно. Очень медленно.

- Насколько медленно?

- Пешком быстрее будет.

Переправа заняла почти два часа.

«Железный кулак»полз по понтону со скоростью умирающей черепахи, а все его пассажиры стояли на берегу, затаив дыхание. Мост скрипел, стонал, прогибался под тяжестью машины. Вода плескалась вокруг бочек, брёвна потрескивали - но держали. Каждый метр пути казался вечностью.

Когда передние колёса коснулись противоположного берега, Доцент понял, что всё это время не дышал.

- Прошли, - выдохнул Рубин. - Слава богу, прошли.

Степан, стоявший рядом, кивнул:

- Удачи вам. Она понадобится.

- Спасибо за помощь, - Кир пожал ему руку. - Если будем возвращаться - заглянем.

- Если будете. - Степан невесело усмехнулся. - Вы первые за двадцать лет, кто идёт так далеко на запад. Не знаю, вернётся ли кто.

- Вернёмся, - сказал Доцент. - Обязательно вернёмся.

***

На четвёртый день пути они увидели дым.

Не тонкую струйку костра, не чёрные клубы пожара - а ровный, густой, промышленный дым, поднимающийся к небу из нескольких точек. Фабричный дым. Дым работающих производств.

- Это что, завод? - Рубин не верил своим глазам.

- Заводы, - поправил Миха, прищурившись. - Несколько штук. И... да, они работают. Посмотрите на цвет дыма - разный в разных местах. Значит, разное производство.

- Как такое возможно? После всего?

- Тюмень, - сказал Пепел. - Нефть. Газ. Когда у тебя есть топливо - у тебя есть всё остальное.

Город открылся перед ними как мираж - не мёртвые руины, не полуразрушенные кварталы, а... город. Работающий, живой, дышащий. Улицы, по которым ходили люди.

Здания, в окнах которых горел свет. Машины - настоящие машины, не ржавые остовы.

Их остановили за три километра от городских стен.

Блокпост был серьёзным - бетонные укрепления, противотанковые ежи, пулемётные гнёзда. Люди за баррикадами были экипированы на удивление хорошо: настоящая армейская броня, автоматическое оружие, дисциплинированные движения.

- Стой! - голос из громкоговорителя. - Заглушить двигатель! Выйти из машины по одному, руки над головой!

Переговоры были долгими.

Кир объяснял, кто они такие, откуда, куда направляются. Человек, представившийся Сотником - комендант северного сектора - слушал внимательно, задавал вопросы, делал какие-то пометки в блокноте. Наконец он принял решение.

- Проезжайте. Гостевые помещения для визитёров - в центре города. Отдыхайте, приводите себя в порядок. Вечером я устрою встречу с нужными людьми.

- Нужными людьми?

- Теми, кто принимает решения о торговле и снабжении. - Сотник улыбнулся - вежливо, но без тепла. - Не думали же вы, что я тут всем командую?

Тюмень поразила Доцента.

Не роскошью - какая роскошь после ядерной войны? Не красотой - город был утилитарным, функциональным, лишённым украшений. Она поразила его жизнью.

Улицы - расчищенные, относительно чистые. Здания - отремонтированные, функционирующие. Люди - много людей, занятых делом. Магазины - настоящие магазины, с прилавками и товарами. Мастерские. Столовые. Даже что-то похожее на школу - Доцент видел через окно детей, сидящих за партами.

Но было что-то ещё. Что-то, что не давало покоя.

Он заметил это на второй день - когда начал присматриваться. Люди опускали глаза, когда мимо проходили патрули. Ускоряли шаг возле определённых зданий. Замолкали, когда рядом оказывался кто-то в форме. Улыбались - но улыбки не достигали глаз.

Это был не свободный город. Это была тюрьма с хорошими условиями содержания.

Вечером, когда все легли спать, к ним пришёл гость.

Стук в дверь - тихий, осторожный. Гром открыл - и впустил человека в тёмном плаще.

- Меня зовут Павел, - прошептал незнакомец. - И мне нужна ваша помощь.

История была простой и страшной - как все истории в этом мире.

Павел был инженером. До Войны работал на нефтеперерабатывающем заводе - специалист по каталитическому крекингу, один из лучших в регионе. Когда всё рухнуло, его навыки оказались на вес золота.

- Они пришли за мной на третий день, - рассказывал он, сидя в углу комнаты. - Я прятался с женой и дочкой. Они нашли нас. Сказали: работай на нас, и твоя семья будет в безопасности. Откажешься - они умрут первыми.

- И вы согласились.

- А что мне оставалось?

Двадцать три года. Двадцать три года он работал на тех, кто захватил нефтяные месторождения. Двадцать три года его жена и дочь были заложниками. Двадцать три года он просыпался каждое утро с мыслью о побеге - и ложился спать, понимая, что это невозможно.

- Моя жена умерла пять лет назад. Болезнь. Лекарств не дали - зачем тратить ресурсы на заложницу? Дочь они выдали замуж за одного из своих. Насильно. Теперь она тоже хочет уйти.

- Сколько вас?

- Восемь человек. Трое мужчин, три женщины, двое детей. Мы готовим побег три года. Собираем информацию, ищем выход. И когда я услышал, что О.М.С.К. в городе...

Он не закончил. Не нужно было.

- У нас есть план, - сказал Павел. - Завтра утром - отгрузка топлива. Конвой из трёх цистерн уходит на юг. Мои люди будут в пустой цистерне. Когда конвой выйдет за периметр...

- Мы перехватываем, - закончил Кир.

- Да.

Они смотрели друг на друга - сержант О.М.С.К. и измождённый инженер. Два человека из разных миров, которых свела судьба.

- Мы поможем, - сказал Доцент. - Это то, ради чего мы существуем.

***

Утро выдалось ясным - редкость для этих мест.

Они выехали из города как положено - через главные ворота, с разрешением Сотника. Их провожали равнодушными взглядами: чужаки уезжают, проблем не создали, и хорошо.

Пятнадцать километров от города. Холмы, овраги, редкие деревья. Идеальное место для засады.

«Железный кулак» занял позицию. Бойцы рассредоточились. Ждали.

Конвой появился через час - три цистерны, два грузовика охраны. Ехали неторопливо, не ожидая неприятностей.

- По местам, - скомандовал Кир. - По моей команде.

Машина выскочила на дорогу. Конвой затормозил.

- Стоять! Оружие на землю! Это захват!

Секунда растерянности. Потом - выстрел. Валар снял старшего охранника, целившегося в них.

- На землю! Все на землю!

Остальные сдались без боя. Они не были фанатиками - просто наёмники, работавшие за пайку.

Павел выбрался из последней цистерны первым. За ним - его дочь, её муж, другие беженцы. Грязные, трясущиеся, но живые.

- Спасибо, - прошептал Павел. - Спасибо вам.

- Благодарить будете потом, - сказал Кир. - Сейчас - уходим.

***

Они ехали на запад, оставляя Тюмень позади.

В машине стало теснее - теперь их было девятнадцать человек, не считая детей. Но никто не жаловался. Свобода стоила тесноты.

Доцент сидел у бойницы, глядя на проносящийся мимо пейзаж. Степь снова - бескрайняя, пустая, мёртвая. Но теперь она казалась другой. Не угрозой, а убежищем. Местом, где можно скрыться.

Мальчик из Тюмени - пятилетний Миша, сын одного из беженцев - подошёл к нему, потянул за рукав.

- Дядя... а куда мы едем?

- На запад. В Москву.

- Там хорошо?

Доцент задумался. Что ответить ребёнку, который никогда не видел нормального мира? Который родился в рабстве и не знает другой жизни?

- Там будут люди, которым нужна помощь, - сказал он наконец. - Как вам нужна была помощь.

- И мы им поможем?

- Постараемся.

Мальчик кивнул - серьёзно, по-взрослому.

- Помогать - это правильно, - сказал он.

Доцент улыбнулся.

- Да. Помогать - это правильно.

Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. «Железный кулак»продолжал двигаться на запад, унося с собой двадцать шесть человеческих судеб.

Впереди лежал долгий путь. Екатеринбург с его аномалиями. Пермь с её смертоносными грибами. Сотни километров неизвестности.

Но они были готовы.

Они были О.М.С.К.

И они только начинали.

Глава 3: «Через мёртвые земли»

Они увидели его на рассвете седьмого дня пути.

Екатеринбург лежал впереди, раскинувшись в низине между холмами, как труп гигантского животного, которое однажды легло отдохнуть и больше не встало. Город был огромен - даже мёртвый, даже превратившийся в руины, он поражал масштабом, подавлял, заставлял чувствовать себя муравьём перед скелетом динозавра. Небоскрёбы, когда-то гордо тянувшиеся к небу, теперь стояли обугленными свечами, некоторые накренившись под невозможными углами, словно пьяные великаны, застывшие в момент падения и так и не упавшие. Жилые кварталы сливались в единую массу серого бетона и почерневшего металла, образуя лабиринт, в который не хотелось заглядывать даже мысленно - лабиринт, полный теней, воспоминаний и чего-то ещё, чему Доцент не мог подобрать названия.

И над всем этим, над всей этой панорамой смерти, висело свечение.

Не дым - дым рассеивается, уносится ветром, исчезает. Не туман - туман холодный, влажный, осязаемый. Не отблеск далёкого пожара - пожары не светятся так, не пульсируют, не живут своей странной, нечеловеческой жизнью. Это было свечение - багровое, пульсирующее ритмично, словно биение гигантского сердца, спрятанного где-то в мёртвых недрах города. Оно то усиливалось, разгораясь до болезненной яркости, от которой хотелось отвести глаза, то ослабевало, почти угасая, оставляя после себя лишь смутное послесвечение на сетчатке. И в его мерцании угадывались какие-то формы - то ли облака странной субстанции, клубящиеся над крышами, то ли нечто более осмысленное, более целенаправленное, более... живое.

- Что это? - прошептала Мария, дочь Павла.

Её голос дрожал, хотя она явно пыталась это скрыть. Она прижимала к себе младшего сына - пятилетнего Мишу, который смотрел на зарево расширенными от страха глазами, не мигая, не отворачиваясь. Мальчик не плакал - дети, выросшие после Войны, разучились плакать от страха, слёзы были роскошью, которую они не могли себе позволить. Они плакали только от боли - настоящей, физической боли - но страх научились переносить молча, как взрослые, как солдаты. Его маленькое тело дрожало мелкой дрожью, как осиновый лист на ветру, и Доцент видел, как белеют костяшки его пальцев, вцепившихся в материнскую куртку.

- Аномалия, - ответил Доцент.

Его голос был ровным, как всегда - за двадцать три года он научился контролировать интонации, скрывать эмоции, говорить спокойно даже тогда, когда внутри всё переворачивалось. Но сейчас внутри действительно что-то сжималось при виде этого неестественного света - что-то древнее, первобытное, тот самый инстинкт, который заставлял наших предков бояться темноты и того, что в ней прячется.

Он читал об аномалиях - в первые годы после Войны, когда ещё пытался понять, что произошло с миром, когда ещё верил, что понимание поможет, что знание - сила. Читал отчёты, которые удалось найти в уцелевших архивах военных баз и научных институтов. Читал записи учёных, которые успели что-то зафиксировать, прежде чем погибнуть от радиации, от голода, от рук мародёров. Но одно дело - читать сухие строчки на пожелтевшей бумаге, и совсем другое - видеть своими глазами.

- Места, где законы природы... не работают, - добавил он, понимая, как нелепо, как антинаучно это звучит. Он, кандидат технических наук - почти кандидат, диссертация так и осталась незащищённой - говорит о местах, где не работают законы физики. Абсурд. Но абсурдом был весь этот мир.

- Не работают? - Павел подошёл ближе к бойнице, его инженерный ум - ум человека, который двадцать три года проектировал нефтеперерабатывающие установки - пытался найти объяснение, найти логику в том, что логики не имело. - Это невозможно. Законы физики - они универсальны. Они не могут просто перестать действовать. Гравитация, электромагнетизм, термодинамика - это не договор, который можно расторгнуть. Это фундамент реальности.

- Могут, - перебил Валар.

Снайпер сидел в своём обычном углу - том самом, который он занимал с первого дня пути, словно застолбил территорию. Но даже сквозь вечные тёмные очки, которые он не снимал ни днём, ни ночью, было видно, что он не отрывает взгляда от города. Его голос был ровным, бесстрастным - голос человека, который давно разучился удивляться - но в нём слышалось что-то, что Доцент редко слышал от этого человека. Воспоминание. Боль. Страх, который он научился прятать так глубоко, что даже сам почти о нём забыл.

- Видел такое. Давно, ещё в первые годы, когда мы ещё не понимали, во что превратился мир. На окраине Челябинска была зона - небольшая, метров двести в диаметре. Выглядела как обычные руины - бетон, арматура, битое стекло. Ничего особенного. Мы зашли туда, искали припасы. Консервы, медикаменты, патроны - всё, что могло помочь выжить.

Он замолчал, словно собираясь с силами, словно то, что он собирался рассказать, требовало особого усилия.

- Внутри неё... внутри неё время текло иначе. Один наш парень, Костик - молодой, лет двадцать пять, из бывших спортсменов, крепкий, здоровый - решил проверить. Любопытный был, слишком любопытный. Мы говорили - не ходи, что-то там не так, воздух странный, свет преломляется неправильно. Он не послушал. Зашёл на минуту - мы засекали по часам, у кого-то ещё были рабочие часы. Буквально на минуту.

Он сделал паузу. В отсеке было так тихо, что слышно было дыхание каждого.

- Когда вышел - прошло три часа.

- Три часа? - Рубин не поверил. Его юное лицо выражало смесь ужаса и недоверия.

- Три часа. По нашим часам - три часа. По его - минута. И он постарел. Лет на десять, может больше. Волосы седые, хотя утром были чёрные. Морщины на лице, глубокие, как у старика. Глаза... глаза стали другими. Глаза человека, который прожил целую жизнь за шестьдесят секунд. Он смотрел на нас и не узнавал. Говорил, что прожил там годы - целые годы, в этой минуте. Что видел вещи, которые невозможно описать. Через неделю умер - просто лёг и не встал. Сердце, сказали, хотя какой там врач, кто мог поставить диагноз. Но я думаю, сердце тут ни при чём. Думаю, он просто увидел что-то, чего человеку видеть не положено. Что-то, с чем человеческий разум не может справиться.

Тишина повисла в отсеке. Тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь гулом двигателя и скрипом подвески на ухабах. Дети - и те, что из Называевска, и маленький Миша - прижались к взрослым, словно пытаясь спрятаться от рассказа, от города на горизонте, от всего этого безумного мира.

- Мы не поедем туда, - сказал Кир, склонившись над картой.

Его голос был твёрдым, командирским - голос человека, который принимает решения и не собирается их обсуждать. Но Доцент знал его достаточно долго, чтобы слышать - где-то под этой твёрдостью есть трещины. Все они были людьми, все боялись. Просто некоторые умели прятать страх лучше других.

- Артём предупреждал: обходить по северной объездной. Центр - смертельная зона. Туда не ходят, оттуда не возвращаются.

- Насколько северной? - спросил Миха из кабины водителя.

- Чем дальше, тем лучше. Километров тридцать, минимум. Лучше - пятьдесят. Лучше - сто.

- Это лишних два дня пути. Может, три.

- Лучше три дня, чем никогда.

«Железный кулак» начал разворот, уходя от города. Его массивные колёса скрипели по разбитому асфальту, поднимая облака серой пыли. Двигатель ревел, набирая обороты, словно радовался возможности уйти от этого места. Но ещё долго, очень долго, багровое свечение Екатеринбурга виднелось на горизонте - пульсирующее, живое, ждущее. Словно город знал, что они здесь. Словно город хотел, чтобы они вернулись.

Доцент смотрел на него через бойницу и думал о том, что когда-то - в другой жизни, в другом мире - ездил в Екатеринбург на конференцию. Международная конференция по прикладной механике, секция «Прочность материалов при экстремальных нагрузках». Три дня докладов, дискуссий, кофе-брейков. Гостиница в центре города, номер на восьмом этаже, вид на какую-то площадь с памятником. Он даже не помнил, какому именно памятнику - всё слилось в одну серую массу академических воспоминаний, не имеющих никакого значения в мире, где законы физики перестали работать, а прочность материалов измерялась толщиной брони между тобой и тем, что хочет тебя убить.

***

Объездная дорога вела через пригороды - точнее, через то, что от них осталось.

Бесконечные ряды дачных домиков тянулись по обеим сторонам дороги, насколько хватало глаз. Когда-то это были аккуратные участки по шесть соток - с грядками, теплицами, банями, детскими качелями. Когда-то здесь пахло дымом шашлыков, слышался смех, звучала музыка из переносных колонок. Теперь большинство домиков превратились в кучи обломков - почерневшие брёвна, ржавые листы кровли, битый кирпич. Некоторые ещё сохраняли подобие формы - стены стояли, крыши держались, даже стёкла кое-где уцелели - но выглядели они мёртвыми, пустыми, как черепа, скалящиеся пустыми глазницами.

Садовые участки заросли бурой травой - не зелёной, нормальной, а именно бурой, с красноватым оттенком, словно пропитанной ржавчиной или засохшей кровью. И уродливыми кустами, которые не были похожи ни на что, виденное Доцентом до Войны. Их ветви извивались под странными углами, листья - если это можно было назвать листьями - были серыми, мясистыми, покрытыми какой-то слизью. Один раз Доцент увидел, как куст шевельнулся, когда машина проезжала мимо - просто шевельнулся, без ветра, без причины. Он решил, что показалось. Должно было показаться.

Гаражные кооперативы тянулись вдоль дороги - бесконечные ряды металлических боксов, ржавые ворота, провалившиеся крыши. Номера всё ещё читались на облупившейся краске - 47, 48, 49 - аккуратные белые цифры на синем фоне. Кто-то хранил здесь машины, которые теперь превратились в ржавые остовы. Кто-то хранил инструменты, банки с огурцами, старую мебель. Кто-то приходил сюда по выходным - чинил что-то, пил пиво с соседями, слушал радио «Шансон», ругался по телефону с женой. Маленькие человеческие истории, маленькие человеческие радости. Теперь всё это ушло - как сон, как иллюзия, как воспоминание, которое с каждым годом становится всё более размытым, всё более нереальным.

Доцент смотрел на эти руины, и воспоминания накатывали волнами - непрошенные, неожиданные, болезненные. Они приходили сами, без приглашения, и он ничего не мог с этим поделать.

Дачи. У них с Мариной не было дачи, но они мечтали. Точнее, мечтала она - строила планы, листала каталоги садовых домиков в интернете, показывала ему фотографии на телефоне. «Смотри, какой милый! Два этажа, веранда с видом на лес, можно мангал поставить. Представляешь - летом шашлыки, зимой лыжи, дети будут бегать по участку...»Он слушал вполуха, думал о диссертации, о формулах, о графиках напряжения в композитных материалах. Кивал в нужных местах. Обещал: «Вот защищусь - и займёмся. Обязательно». Она улыбалась, верила. Почему она ему верила? Он сам себе не всегда верил.

Они не занялись. Он не защитился. Не успел.

Он тряхнул головой, отгоняя призраков. Не сейчас. Не здесь. Воспоминания никуда не денутся - они всегда с ним, всегда ждут за углом, готовые наброситься в момент слабости. Но сейчас нельзя быть слабым. Сейчас нужно смотреть вперёд.

- Движение, - голос Тени был тихим, но все мгновенно напряглись, схватились за оружие. - Два часа, триста метров. Что-то крупное. И быстрое.

Доцент развернул бинокль в указанном направлении. Сначала ничего - только развалины, только мёртвая земля, только скелеты деревьев, торчащие из земли, как пальцы мертвецов. Потом он увидел.

Существо двигалось между обломками зданий, и при виде него Доцент почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом - древний, атавистический рефлекс, доставшийся от предков, которые боялись саблезубых тигров и пещерных медведей.

Оно было похоже на собаку - отдалённо, примерно так же, как гнилой труп похож на живого человека, примерно так же, как кошмар похож на реальность. Тело - длинное, гибкое, покрытое чёрной шерстью, местами слипшейся от чего-то тёмного и влажного - извивалось при движении, словно у него было слишком много суставов, слишком много позвонков, слишком много степеней свободы. Лапы - непропорционально длинные, тонкие, как палки, но заканчивающиеся когтями, которые цокали по бетону с характерным звуком - двигались странно, рывками, как у насекомого, как у паука. Голова - если это можно было назвать головой - была непропорционально большой, раза в два больше, чем следовало бы для такого тела. Пасть раскрыта в вечном оскале, обнажающем ряды зубов - слишком много зубов, слишком острых, слишком неправильных.

Но самым страшным были глаза. Их не было. Там, где должны были быть глаза, была только гладкая кожа - розовая, влажная, пульсирующая в такт какому-то внутреннему ритму. Словно под ней что-то шевелилось. Словно там было что-то, что смотрело - но не глазами.

- Псионик, - прошептал Пепел.

Его голос дрожал - и это было страшно само по себе, страшнее всего, что Доцент видел за последние годы. Потому что Пепел никогда не боялся. Пепел пережил всё, что мог пережить человек в этом мире - голод, холод, болезни, бандитов, мутантов, аномалии, потерю близких, потерю надежды, потерю всего. И ни разу не дрогнул, ни разу не показал страха. А теперь его голос дрожал, как голос ребёнка, увидевшего монстра в шкафу.

- Господи, только не псионик.

- Что за хрень? - спросил Гром, не отрывая взгляда от бойницы. Его пальцы сжимали рукоять пулемёта так, что побелели костяшки.

- Телепат, - Пепел сглотнул, и Доцент видел, как дёрнулся его кадык. - Может забираться в голову. Показывать... вещи. Заставлять видеть то, чего нет. Или не видеть того, что есть - смотришь на стену, а на самом деле там пропасть. Я слышал истории. Один караван - тридцать человек, вооружённые до зубов, опытные, битые жизнью - зашёл в зону, где были эти твари. Нашли их через неделю. Все мёртвые. Но на телах - ни царапины, ни следа борьбы. Они просто... перестали дышать. Все разом. Тридцать человек - и все разом.

Существо остановилось.

Оно замерло посреди улицы, среди обломков и ржавых машин, и его безглазая морда медленно, очень медленно повернулась в сторону машины. Доцент видел, как розовая кожа на месте глаз задрожала, запульсировала быстрее.

И тогда он почувствовал это.

Прикосновение.

Оно началось едва заметно - лёгкий холодок в затылке, словно сквозняк от открытого окна. Потом стало сильнее - холодные, склизкие пальцы скользнули по его разуму, проникая внутрь, раздвигая мысли, как занавески. Они перебирали воспоминания, как страницы книги, останавливаясь на некоторых, изучая, пробуя на вкус.

Детство - двор, качели, скрипящие на ветру. Мать, зовущая его домой - «Ваня, ужинать!» - её голос, который он почти забыл, но сейчас слышал так ясно, словно она стояла рядом.

Школа - первая любовь, Катя Соколова из параллельного класса, неуклюжий поцелуй за гаражами, вкус её губ - клубничный блеск, который она носила, как все девчонки в то время.

Университет - Марина. Её смех - низкий, хрипловатый, заразительный. Её глаза - карие, с золотистыми искорками, которые он замечал только при определённом свете. Её руки на его лице, когда она говорила «люблю» - тёплые, маленькие, с кольцом на безымянном пальце, которое он подарил ей на годовщину.

Потом - вспышка. Гром. Темнота, абсолютная, беспросветная. Подвал университета, запах пота и страха, крики, которые постепенно стихают. Трупы - первые трупы, которые он видел не в кино, а в жизни. Кровь на стенах, которую никто не смывал, потому что некому было смывать. Три года поисков - бесконечные руины, бесконечные лица незнакомцев, бесконечный вопрос «вы не видели женщину, беременную, её зовут Марина?». Надежда, умирающая день за днём, час за часом, минута за минутой - как свеча, которую забыли погасить, и она догорает сама, медленно, мучительно.

Он закричал.

Не он один - кричали все, кто был в машине. Девятнадцать голосов слились в один вопль - вопль боли, ужаса, отчаяния. Дети визжали от ужаса, не понимая, что происходит - только чувствуя, как что-то чужое, холодное, нечеловеческое копается в их маленьких головах. Мария рыдала, закрыв лицо руками, бормоча что-то невнятное - имя мужа, оставленного в Тюмени? молитву? проклятие? Рубин бился головой о стену - ритмично, сильно, до крови - пытаясь вытряхнуть из неё что-то, что забралось слишком глубоко.

Только Валар не кричал.

Снайпер поднял винтовку - медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой силы, словно его руки весили тонну каждая, словно воздух вокруг него превратился в густой кисель. Его лицо было перекошено от боли - впервые Доцент видел на этом лице хоть какую-то эмоцию - из носа текла кровь, яркая, алая, капая на приклад винтовки. Но руки не дрожали. Они никогда не дрожали - ни в бою, ни под огнём, ни сейчас, когда что-то чужое пыталось выгрызть его разум изнутри.

Он прицелился. Выстрелил.

Звук выстрела был как удар грома - резкий, оглушительный, реальный. Он прорезал наваждение, как нож прорезает ткань.

Пуля попала твари прямо в голову - в центр розового пятна, туда, где должны были быть глаза.

Связь оборвалась. Мгновенно, резко, как перерезанная нить. Холодные пальцы исчезли, оставив после себя только ощущение грязи, осквернения, словно кто-то рылся в твоих вещах, в твоих самых интимных вещах, и всё перевернул, и ничего не положил на место.

Доцент хватал ртом воздух, чувствуя, как бешено колотится сердце - так быстро, что казалось, оно сейчас выскочит из груди. Пот заливал глаза, руки тряслись, в ушах звенело.

- Газу, - прохрипел Кир. Его голос был слабым, срывающимся - голос человека, который только что пережил что-то, чего не должен был переживать. - Миха, жми отсюда. Жми, ради всего святого!

Машина рванула вперёд, оставляя позади тело твари и всё, что она успела вытащить из их голов.

***

Они остановились через час - когда город окончательно скрылся за горизонтом, когда багровое свечение стало лишь далёким отблеском на облаках, едва заметным, почти исчезнувшим.

Все молчали.

Машина стояла посреди степи - серой, пустой, мёртвой, но сейчас даже эта мёртвая пустота казалась уютной, безопасной, домашней. Потому что здесь не было того, что ждало их в городе. Здесь была просто смерть - честная, понятная, физическая. Не то, что копалось в твоей голове, не то, что заставляло переживать заново худшие моменты твоей жизни.

Каждый пережил что-то своё. Что-то личное, интимное, болезненное. Что-то такое, о чём не хотелось говорить - ни с кем, никогда.

Дети плакали тихо, почти беззвучно, прижавшись к взрослым. Даже Савелий, самый смелый и шумный из них, тот, который всегда задавал вопросы и никогда не боялся - даже он сидел молча, уткнувшись лицом в колени, и его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.

Взрослые сидели с остекленевшими глазами, глядя в пустоту. Григорий - муж Анны, которая ещё не умерла, но уже была обречена - раскачивался взад-вперёд, обхватив себя руками. Павел держал дочь за руку - крепко, до белых костяшек - и смотрел в одну точку. Мария прижимала к себе Мишу и что-то шептала - колыбельную? молитву? - тихо, монотонно, как мантру.

Доцент вышел наружу - подышать воздухом, который здесь был относительно чистым. Счётчик Гейгера показывал приемлемые цифры - не хорошие, но терпимые - и он позволил себе снять маску противогаза на несколько минут. Лицо было мокрым от пота, глаза щипало, в горле стоял ком, который не получалось проглотить.

Воздух пах... странно. Не гарью, не радиацией - чем-то другим. Чем-то, что он не мог определить. Может быть, так пахла сама эта земля - земля, пережившая то, чего не должна была переживать. Земля, которая помнила миллионы смертей, миллионы криков, миллионы угасших надежд.

- Тяжело? - голос за спиной.

Он обернулся. Зоряна стояла у машины, тоже без маски, её лицо было бледным в свете заходящего солнца - бледным и усталым, с тёмными кругами под глазами, с морщинами, которых, кажется, не было ещё утром.

- Тяжело, - согласился он. Не было смысла врать. Не ей. - Эта тварь... она показала мне всё. Всё, что я пытался забыть. Всё, что прятал так глубоко, что уже почти поверил, что этого нет.

- Мне тоже.

Она подошла ближе, встала рядом. Не касаясь, но и не отстраняясь. Просто рядом - два человека, пережившие кошмар, стоящие посреди мёртвой степи под умирающим солнцем.

- Мою дочь, - продолжила она тихо. - Показала мне мою дочь. Как она звала меня, когда умирала. «Мама, мама, где ты, мама?» - её голос. Я его забыла - думала, что забыла - но тварь вытащила его откуда-то. Из самой глубины.

Она замолчала на секунду, собираясь с силами.

- Я не успела к ней. Была на другом конце города, когда всё началось. В больнице, на дежурстве - я тогда ещё была нормальным врачом, в нормальной больнице, лечила нормальные болезни. Когда поняла, что происходит - бросилась домой. Бежала через весь город, через пожары, через толпы, через... - она махнула рукой. - Когда добралась - она была ещё жива. Ещё несколько минут. Успела сказать «мама» - и всё. И я смотрела, как она умирает, и ничего не могла сделать. Я - врач. И ничего не могла сделать.

Доцент не знал, что ответить. Не было слов, которые могли бы помочь. Не было утешения для такой боли. Он знал это по собственному опыту - знал, что любые слова будут пустыми, фальшивыми, бессмысленными.

- Мы продолжаем, - сказал он наконец. Просто сказал - не утешение, не ободрение, просто констатация факта. - Несмотря ни на что. Продолжаем идти.

- Почему?

- Потому что если остановимся - они победят. Все те, кто хотел, чтобы мы сдались. Война, которая всё это устроила. Радиация, которая отравила землю. Твари, которые хотят нас сожрать. Они все хотят, чтобы мы легли и умерли. А мы не ляжем. Не сейчас. Не здесь. Не пока есть куда идти.

Зоряна посмотрела на него - долго, пристально, словно пыталась увидеть что-то за его словами, что-то глубже, что-то настоящее.

- Ты хороший человек, Доцент, - сказала она. - Лучше, чем думаешь о себе.

- Просто упрямый.

- Это тоже. - Она почти улыбнулась - не улыбнулась, но почти. - Упрямство - это добродетель. В этом мире - главная добродетель.

Они стояли молча, глядя на горизонт, где последние лучи солнца окрашивали небо в цвета крови и пепла. Красиво - если забыть, что эти цвета созданы пылью и радиацией, висящими в атмосфере. Красиво - если не думать о том, что каждый такой закат может быть последним.

Потом вернулись в машину. Нужно было ехать дальше. Всегда - дальше.

***

Пермь они увидели на десятый день.

Вернее - не увидели, а почувствовали. Запах появился первым - сладковатый, приторный, с оттенком чего-то химического, чего-то неестественного, чего-то такого, чему не место в этом мире. Он проникал даже сквозь фильтры противогазов, оседал на языке металлическим привкусом, вызывал тошноту. Казалось, сам воздух стал густым, вязким, как патока, как кровь, как что-то живое.

- Что за дрянь? - Гром закашлялся, несмотря на маску. Кашель был сухим, лающим, болезненным.

- Споры, - ответила Зоряна.

Её голос был напряжённым, профессиональным - голос врача, который видит симптомы и понимает диагноз, но не может ничего сделать. Голос человека, который знает, что опасность реальна.

- Грибные споры. Макс, проверь герметичность фильтров - всех фильтров, каждый шов, каждое соединение. Всем - проверить маски, затянуть ремни, осмотреть одежду. Если хоть одна дыра, хоть одна трещина...

Не нужно было заканчивать. Все помнили, что рассказывал Степан в Пристани. Помнили его слова про людей, которые «не вернулись», и про тех, кто «лучше бы не возвращался». Помнили его лицо, когда он говорил об этом - лицо человека, который видел то, о чём рассказывает.

Город появился на горизонте - и при виде его Доцент остановился, забыв дышать.

Пермь была белой.

Не разрушенной, как Екатеринбург - там хотя бы было понятно, что произошло, понятно, какие силы уничтожили город. Не сожжённой, как большинство городов, через которые они проезжали - чёрные руины, обугленные балки, пепел и память о пламени. Не заброшенной, как деревни, которые просто опустели, оставив после себя тишину и пыль.

Белой.

Белой - от края до края, от горизонта до горизонта, насколько хватало глаз.

Здания, улицы, машины, деревья - всё было покрыто толстым слоем чего-то, напоминающего снег или изморозь. Но это был не снег - снег не растёт, снег не пульсирует, снег не расползается по поверхности, как живое существо. Даже издалека, даже через бинокль было видно, что это... живёт.

Грибы.

Гигантские грибы, покрывающие город, как плесень покрывает забытый кусок хлеба в холодильнике, который никто не откроет, который останется там навсегда. Они росли на крышах домов - белые шляпки, размером с автомобиль, покачивались на ветру. Свисали с балконов и подоконников - длинные, бледные щупальца, похожие на сосульки, но мягкие, органические. Поднимались из трещин в асфальте - пробиваясь сквозь бетон, сквозь металл, сквозь всё, что пыталось им противостоять.

Некоторые были маленькими - с кулак, белые и блестящие, похожие на обычные поганки, только неправильные, искажённые. Другие - размером с человека, с толстыми ножками и шляпками, похожими на зонты, под которыми можно было укрыться от дождя. Если бы кто-то был достаточно безумен, чтобы попытаться.

Третьи - третьи возвышались над зданиями, как деревья. Пяти-, шести-, семиэтажные грибы, их белые шляпки раскачивались на ветру, рассеивая облака спор, которые поднимались к небу и уходили куда-то на восток, куда-то, где ещё были живые существа, которые могли бы вдохнуть их, впустить в себя, стать пищей.

- Мицелий, - прошептал Миха.

Его голос был полон какого-то страшного восхищения - восхищения инженера, который видит идеальную машину, пусть и машину смерти.

- Весь город - один организм. Один гигантский гриб, который сожрал всё живое и теперь питается мёртвым. Представляете? Один организм размером с целый город. Миллионы тонн биомассы. Миллиарды, может быть, триллионы спор. Идеальная машина для захвата территории.

- Красиво, - неожиданно сказал Рубин.

Все посмотрели на него - с удивлением, с осуждением, с непониманием. Как можно говорить «красиво»о чём-то, что убило целый город? Как можно видеть красоту в смерти?

- Что? - он пожал плечами, не смущаясь взглядами. - Красиво же. Жутко, но красиво. Как будто сказка. Про ледяное королевство, где всё замёрзло и остановилось навсегда.

Он был прав - и это было страшнее всего.

Была какая-то ужасная красота в этом зрелище - белый город под серым небом, сияющий мертвенным светом, словно иллюстрация к сказке братьев Гримм, той, что не читают детям, той, что заканчивается плохо для всех. Королевство, где все подданные мертвы, а на троне сидит что-то, что никогда не было человеком и никогда им не станет. Что-то, что не знает пощады, не знает жалости, не знает ничего, кроме роста, размножения, захвата.

- Объезжаем, - сказал Кир.

Его голос был твёрдым, но Доцент слышал в нём напряжение - напряжение человека, который понимает, что даже объезд может оказаться недостаточным.

- Далеко объезжаем. И молимся, чтобы ветер не переменился.

Объезд занял три дня.

Три дня они петляли по просёлочным дорогам, обходя Пермь по широкой дуге - пятьдесят, шестьдесят, семьдесят километров от города. Три дня жили в постоянном страхе - что ветер принесёт споры, что фильтры не выдержат, что кто-то заболеет. Три дня Зоряна осматривала каждого по несколько раз в сутки, проверяя на признаки заражения - кашель, хрипы, изменение цвета кожи, белые пятна на языке.

На второй день заболела Анна.

Анна была одной из беженок из Тюмени - молодая женщина лет двадцати пяти, тихая, незаметная, из тех людей, которые проходят мимо и не задерживаются в памяти. Доцент почти не запомнил её - одно из тех лиц, которые сливаются с фоном, которые не выделяются, не привлекают внимания. Она почти не говорила, почти не выходила из угла машины, который заняла с первого дня.

Она начала кашлять ночью.

Сначала тихо - можно было принять за обычный кашель от пыли, от сухого воздуха, от чего угодно. Потом громче - надрывный, лающий, болезненный. К утру кашель стал непрекращающимся, и из её рта пошла белая пена - густая, похожая на сливки, пахнущая плесенью и сыростью.

- Споры, - Зоряна была бледной, когда осматривала больную.

Её руки - руки, которые спасли сотни жизней за эти двадцать три года - дрожали. Впервые за всё время, что Доцент её знал.

- Попали в лёгкие. Не знаю как - может, микротрещина в маске, может, при смене фильтра глотнула воздуха... неважно. Попали. Они уже растут. Прорастают в ткани. Через несколько часов доберутся до сердца.

- Что можно сделать? - спросил Григорий, её муж.

Его лицо было перекошено - от страха, от надежды, от отчаяния. Он держал её руку - крепко, до белых костяшек - и смотрел на Зоряну так, словно та могла совершить чудо, словно в этом мире ещё оставались чудеса.

Зоряна не ответила. Только покачала головой - медленно, тяжело, как будто это движение причиняло ей физическую боль. Как будто каждое качание головы было признанием поражения, признанием бессилия, признанием того, что медицина - даже вся медицина мира - бессильна против этого.

Анна умерла к вечеру.

Умирала тяжело - задыхалась, хрипела, билась на койке, которую пришлось привязать к полу машины, чтобы она не упала, чтобы не поранилась, чтобы... зачем? какая разница, если она всё равно умирала?

На губах выступала белая слизь - споры, прорастающие в лёгких, пожирающие ткани, превращающие человека в питательную среду. В конце она уже не узнавала никого - только смотрела в потолок невидящими глазами и шептала что-то бессвязное. Не слова - просто звуки. Может быть, имя мужа. Может быть, молитву. Может быть, просто агонию, выраженную голосом.

Её похоронили у дороги.

Завернули в брезент - плотно, тщательно, чтобы ни одна спора не вырвалась наружу. Засыпали землёй - много земли, толстым слоем. Не было времени на крест, на слова, на молитву. Не было времени на то, чтобы оплакать.

Григорий хотел остаться. Хотел хоть что-то сказать - прощание, признание в любви, обещание помнить. Но Кир не позволил.

- Споры в теле, - сказал он жёстко.

Его голос был как нож - холодный, безэмоциональный, режущий.

- Если задержимся - заразимся все. Если он останется - заразится один. Едем.

Григорий не спорил. Только сел в угол машины - тот самый угол, где сидела Анна - и больше не произнёс ни слова до конца дня. И на следующий день тоже. И на следующий.

***

После Перми ландшафт изменился.

Степь сменилась лесами - мёртвыми, конечно, как и всё остальное в этом мире, но узнаваемыми, почти родными. Берёзы, осины, ели - скелеты деревьев тянулись к небу, образуя коридоры вдоль дороги. Их голые ветви переплетались над головой, создавая подобие арки - погребальной арки, подумал Доцент, и сам удивился этой мысли.

Иногда между стволами мелькало что-то - то ли животные, то ли твари, то ли просто игра теней. Никто не выходил проверять. Никому не хотелось знать, что прячется в этих лесах.

Дорога становилась хуже. Асфальт, и без того разбитый, местами исчезал полностью, уступая место грунтовке или просто голой земле. «Железный кулак» трясло и качало, подвеска скрипела и стонала на каждой яме, словно жалуясь на жестокое обращение. - Сколько ещё до Казани? - спросил Кир на четырнадцатый день.

- Километров сто пятьдесят, - ответил Миха, сверившись с картой. - Если дорога не станет хуже - дня полтора.

- Если.

Дорога стала хуже.

Они упёрлись в завал через три часа - огромную кучу брёвен, камней и металлического мусора, перегородившую путь. Завал был явно искусственным - слишком аккуратным, слишком продуманным для случайного обвала. Брёвна лежали параллельно, как шпалы, камни были уложены штабелями, а сверху торчали ржавые листы металла, образуя подобие баррикады.

- Засада, - констатировал Валар, не убирая глаз от прицела. - Классика. Блокируют дорогу, ждут, пока жертва выйдет проверить. Потом - огонь из леса. Потом - добивание. Потом - мародёрство. Проверенная схема.

Доцент осматривал окрестности через бинокль. Лес с обеих сторон - густой подлесок, множество укрытий. Идеальное место для засады. Если нападут - будет бой. Серьёзный бой.

- Есть объезд?

- Через лес? - Миха покачал головой. - Эта красавица застрянет через сто метров. Она для дорог, не для бездорожья.

- Тогда разбираем завал. Половина - за работу, половина - на прикрытие. Быстро, чётко, без паники.

Нападение началось, когда они почти закончили.

Из леса ударили автоматы - короткими, точными очередями, профессионально. Один из беженцев - Николай, пожилой рабочий из Тюмени - упал с простреленной головой. Он даже не успел вскрикнуть - просто упал, как мешок с песком, и из-под него начала расплываться лужа крови, чёрная на серой земле.

Бой был коротким, но жестоким.

Они отстреливались, отступая к машине. Пули свистели вокруг, выбивая фонтанчики земли. Кто-то кричал от боли - Димка, молодой парень, получил пулю в плечо. Кто-то матерился. Кто-то молился.

Потом машина рванула вперёд, сквозь остатки завала, и они вырвались.

- Потери? - Кир тяжело дышал.

- Николай - мёртв. Димка - ранен, но выживет. Больше никого.

Казань они миновали ночью - объездом, крадучись, не зажигая фар.

Город контролировала Орда - банда, о которой ходили легенды. Бывшие военные, объединившиеся с местными бандами, создавшие что-то вроде государства - жестокого, безжалостного, но организованного. Они контролировали территорию от Казани до Нижнего, собирали дань с караванов, убивали тех, кто сопротивлялся.

Кир принял решение не рисковать.

- Проедем по окружной, - сказал он. - Ночью, без огней. Они не любят ночные вылазки - слишком много тварей после заката.

Они двинулись в объезд - по полуразрушенной окружной дороге, мимо тёмных руин пригородов. Миха вёл машину почти вслепую, ориентируясь на слабый свет луны, пробивающийся сквозь тучи.

И тут Доцент увидел их.

Столбы.

Они стояли вдоль дороги, через равные промежутки - как фонарные столбы, только на них были не фонари. На них было что-то, что когда-то было людьми.

Тела - скелеты, мумии, полуразложившиеся трупы - были прибиты к столбам в разных позах. Некоторые - вниз головой. Некоторые - с раскинутыми руками, как распятия. У некоторых были таблички на груди: «ВОР», «БЕГЛЕЦ», «ПРЕДАТЕЛЬ».

- Орда, - прошептал Пепел. - Их правосудие.

Они ехали молча, мимо столбов, мимо тел. Доцент считал - пятьдесят, сто, сто пятьдесят. Потом сбился.

Когда Казань осталась позади, он понял, что его руки дрожат.

После Казани стало легче - и одновременно тяжелее.

Легче - потому что Орда осталась позади. Тяжелее - потому что земля становилась всё более мёртвой с каждым километром. Счётчик Гейгера трещал не переставая, цифры росли.

На шестнадцатый день они остановились в развалинах какого-то городка - нужно было дать отдых двигателю и людям.

Доцент вышел осмотреться.

Город был странным - не разрушенным, а брошенным. Дома стояли целыми. Машины припаркованы аккуратно. Словно люди вышли на минуту и собираются вернуться.

Он шёл по главной улице, заглядывая в окна. Везде - следы прерванной жизни. Посуда на столах. Игрушки на полу. Фотографии в рамках.

И тут он увидел надпись на стене, сделанную красной краской ил кровью:

«РОСТИСЛАВ, ПРОСТИ МЕНЯ»

Доцент замер.

Ростислав. Он знал человека с таким именем. Это было на третий год после Войны, в Омске. Парнишка, лет двадцати, студент-инженер. Задорный, заметный, всегда чем-то занят.

Однажды утром он поднялся на крышу завода, где они жили. Доцент видел его там. Хотел окликнуть. Не окликнул.

Через час Ростислав спрыгнул.

В кармане нашли записку: «Простите. Я не могу больше. Это не жизнь. Это ожидание смерти».

Доцент хранил эту записку, пока она не истлела. Помнил каждое слово.

Были ночи - много ночей - когда он сам думал о крыше. О том, как легко сделать один шаг.

Но не сделал. Не из храбрости - из упрямства.

- Доцент? - голос Тени вырвал его из воспоминаний. - Ты в порядке?

- В порядке. Едем.

***

На девятнадцатый день пути они пересекли границу Владимирской области.

Указатель - ржавый, покосившийся - гласил: «Владимирская область. Добро пожаловать!

- Ещё четыреста километров, - сказал Кир. - До Москвы.

Дорога здесь была лучше. Видны были следы от колёс, даже заплаты на асфальте. Ктото поддерживал эту дорогу.

Но людей не было. Ни одного живого человека. Только руины. Только тишина.

На двадцать третий день они увидели указатель:

«МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ»

Доцент смотрел на эти слова - выцветшие, едва читаемые - и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Они дошли. Почти дошли. Две тысячи километров через мёртвую землю - и они всё ещё живы. Семнадцать человек из девятнадцати. Могло быть хуже. Было хуже у многих других.

«Железный кулак» пересёк границу области и продолжил путь на запад.

Впереди - ещё сто пятьдесят километров. Впереди - Москва. Впереди - люди, которые ждали их двадцать три дня.

Они ещё не дошли. Но они были близко.

Ближе, чем когда-либо.

Глава 4: «Сердце тьмы»

Февральский ветер нёс с собой смерть.

Не метафорическую - буквальную, осязаемую, холодную. Он швырял в лицо кристаллики радиоактивного снега, который падал с неба уже третий день подряд, покрывая руины тонким слоем грязно-серой каши. Этот снег не был белым - он не был белым уже двадцать три года. Он был цвета пепла, цвета костей, цвета надежды, которая давно умерла.

Доцент смотрел в бойницу и думал о странном парадоксе памяти. Он помнил запах свежескошенной травы - так отчётливо, словно чувствовал его сейчас. Помнил, как пахло летнее утро на даче у родителей, как роса блестела на яблоках, как мать звала завтракать. Эти воспоминания были яркими, живыми, настоящими - намного более настоящими, чем серая пустошь за окном.

И в этом была жестокая ирония: мёртвый мир казался сном, а сон - единственной реальностью.

Марина любила яблоки. Она говорила, что в них - вкус детства, вкус безопасности, вкус дома. Они планировали купить дачу, когда он защитит докторскую. Маленький участок где-нибудь под Омском, с яблонями и вишнями. Она уже выбирала саженцы...

Он отогнал воспоминание. Физически, как отмахиваются от насекомого. Не сейчас. Никогда - не сейчас.

Московская область разворачивалась перед ними - и Доцент понимал, что видит не просто руины. Он видел некролог. Эпитафию цивилизации, высеченную в бетоне и ржавчине.

Бомбы сюда не падали - противоракетная оборона защитила столицу. Но время и люди сделали свою работу не хуже любого оружия. Двадцать три года без электричества, без закона, без надежды. Двадцать три года, за которые человек превратился в то, чем всегда был под тонкой плёнкой цивилизации.

Подмосковные посёлки тянулись вдоль дороги - бесконечные ряды коттеджей, которые когда-то стоили миллионы. Доцент смотрел на них и думал о том, что каждый дом - это застывший крик. «Смотрите, чего я добился», - говорили эти дома своими башенками, коваными заборами, гаражами на три машины. Теперь они говорили другое - молча, красноречивее любых слов.

Интересно, думал он, успели ли хозяева понять? В тот момент, когда мир рушился, когда их охрана разбежалась, когда высокие заборы оказались просто высокими заборами - они поняли, что ошибались? Что всё, чему они посвятили жизнь - накопление, возвышение, отгораживание - ничего не стоит перед лицом настоящей катастрофы?

Наверное, нет. Люди редко понимают такие вещи. Они умирают с теми же иллюзиями, с которыми жили.

- Рублёвка, - сказал Пепел, глядя в бойницу.

Его голос был странным - не злорадным, но и не сочувствующим. Голос человека, который давно перестал делить мир на правых и виноватых.

- Здесь жили те, кто думал, что деньги спасут от всего. Что высокий забор - это защита. Что если ты достаточно богат, достаточно важен - мир не посмеет тебя тронуть.

- Не спасли, - буркнул Гром.

- Не спасли.

Доцент смотрел на руины особняков и думал о другом. О том, что эти люди, возможно, были не хуже и не лучше остальных. Просто им повезло родиться в нужное время, с нужными способностями - или с нужными родителями. Они играли по правилам, которые существовали тогда. Выигрывали по этим правилам.

А потом правила изменились.

Но разве те, кто выжил, так уж отличаются? Разве сильные не пожирают слабых - тогда, сейчас, всегда? Разве Орда не построила свою империю на тех же принципах - сила, страх, подчинение?

Может быть, дело не в деньгах и не во власти. Может быть, дело в самой природе человека - в этой неистребимой потребности возвышаться над другими. Катастрофа не изменила людей. Она просто сорвала маски.

И он не знал, что страшнее - мир до или мир после.

К полудню они добрались до МКАД.

Кольцевая автодорога представляла собой кладбище. Не метафорическое - буквальное. Тысячи машин застыли там, где их застала Катастрофа: в пробках, на съездах, на обочинах.

Доцент понимал, что произошло. В первые часы после удара люди бросились из города. Все разом, миллионы людей, в панике. И застряли здесь, на кольцевой, в пробке, которая стала их могилой.

Некоторые машины всё ещё хранили останки хозяев - скелеты за рулём, костлявые пальцы на руле. В некоторых были целые семьи. Они пытались сбежать. Не сбежали.

- Внимание, - голос Валара был напряжённым. - Движение. Много. Очень много.

Доцент развернул бинокль.

И похолодел.

Между машинами двигались существа. Сначала он подумал - люди, выжившие. Потом присмотрелся.

Они были похожи на людей - и одновременно не похожи ни на что, виденное им раньше. Высокие - нет, не просто высокие. Огромные. Четыре метра, может больше. Их тела были непропорциональными, словно кто-то взял человека и растянул его - вытянул конечности, удлинил шею, истончил туловище. Они походили на марионеток, собранных безумным кукольником из человеческих костей, но в неправильном порядке.

Руки - слишком длинные, почти до земли, с лишними суставами, которых не должно было быть. Ноги - тонкие, как ходули, но двигавшиеся с пугающей координацией. Головы - маленькие, непропорциональные, с провалами глазниц и ртами, которые, казалось, занимали половину лица.

- Жердяи, - прошептал Миха. Его голос дрожал. - Я слышал о них, будучи ещё в Тюмени. Думал - байки...

- Сколько их?

- Десять... Пятнадцать... - Валар считал, водя биноклем. - Больше. За автобусом ещё группа. И там, слева...

Существа двигались странной, ломаной походкой - словно забыли, как ходить люди, и учились заново. Их длинные руки волочились по земле, иногда упираясь в асфальт, помогая передвигаться. Это делало их похожими одновременно на обезьян и на пауков.

- Они нас видят? - спросила Искра.

Словно в ответ на её вопрос, один из Жердяев остановился. Его маленькая голова медленно повернулась в их сторону. Провалы глаз - без зрачков, без радужки, просто чёрные ямы - уставились на машину.

Потом он издал звук.

Это был не крик, не рёв - что-то среднее между скрежетом металла и человеческим воем. Звук, от которого хотелось заткнуть уши и бежать. Звук, который говорил на языке, понятном любому живому существу: «Добыча».

Остальные Жердяи остановились. Повернулись. Их чёрные глаза нашли машину - все разом, словно связанные невидимой нитью.

- Миха, - Кир говорил спокойно, но в его голосе было то напряжение, которое появляется на краю пропасти. - Скорость. Сейчас. Не спрашивай - делай.

«Железный кулак» рванул с места.

И Жердяи бросились за ними.

Доцент смотрел в бойницу и не верил своим глазам. Эти твари - четырёхметровые, громоздкие, неуклюжие на вид - двигались быстро. Невозможно быстро. Их длинные ноги пожирали расстояние, их руки помогали отталкиваться от земли. Они неслись между машинами, перепрыгивая через капоты, огибая препятствия, и с каждой секундой расстояние сокращалось.

- Они нас догоняют! - крикнул Гром.

- Вижу! Валар, Искра - огонь по ногам! Попробуйте замедлить!

Автоматы загрохотали. Пули впивались в серую кожу Жердяев, оставляя тёмные пятна. Одна тварь споткнулась, упала - но тут же поднялась, игнорируя раны.

Другой Жердяй прыгнул.

Доцент не понял, как существо такого размера может прыгать так далеко. Оно взлетело над машинами, раскинув непропорционально длинные руки, и приземлилось на крышу «Железного кулака».

Машина содрогнулась. Металл застонал под весом твари.

- На крыше! - заорал кто-то.

Когти - длинные, похожие на ржавые крючья - пробили обшивку. Доцент видел, как острия показались внутри, в сантиметрах от головы Марии. Она закричала, прижимая к себе Мишу.

- Гром! Люк! Сейчас!

Гром распахнул верхний люк, высунулся по пояс - прямо в лицо твари. Она нависала над ним, её рот был открыт, и внутри виднелись зубы - человеческие зубы, только слишком много, в несколько рядов.

Пулемёт загрохотал в упор.

Очередь разорвала голову Жердяя. Тварь отшатнулась, её тело сползло с крыши и упало под колёса. Машина подпрыгнула, переехав его.

- Ещё один справа!

Второй Жердяй бежал рядом с машиной, его длинные ноги легко поспевали за «Кулаком». Он протянул руку - невозможно длиннкю, гибкую как змея - и схватился за борт.

Машина дёрнулась. Тварь тянула её в сторону, пытаясь опрокинуть.

Доцент действовал инстинктивно. Он схватил автомат, сунул ствол в бойницу и выстрелил - в упор, в локоть твари, туда, где был сустав. Пули перебили что-то важное - рука отцепилась, Жердяй отстал.

Но на его место пришли другие.

- Их слишком много! - голос Риты. - Мы не прорвёмся!

- Прорвёмся! Миха, таран! Вон тот пикап - сбрось его на дорогу!

Машина врезалась в ржавый остов, отшвырнула его в сторону. Пикап покатился, сбивая двух Жердяев. Они упали, запутавшись в собственных длинных конечностях.

Впереди показался просвет - эстакада, ведущая в город. Путь был свободен.

- Давай! - Кир бил кулаком по переборке. - Давай, давай!

«Железный кулак» вырвался из кольца преследователей, вылетел на эстакаду. Жердяи остались позади - их силуэты маячили между машинами, их крики доносились всё тише.

Но они не остановились. Они бежали за машиной - медленнее теперь, отставая, но не прекращая погоню.

- Они идут за нами, - сказал Валар. - Они нас запомнили.

- Они не смогут догнать.

- Не сейчас. Но если мы остановимся, хоть на секунду...

Он не договорил. Не нужно было.

Доцент смотрел на удаляющиеся фигуры - четырёхметровые силуэты, похожие на кошмарные тени - и думал о том, кем они были раньше. Людьми? Обычными людьми - с семьями, работой, мечтами? Что с ними случилось? Радиация? Какой-то вирус? Божье проклятие?

Или, может быть, они всегда были такими - внутри? Может быть, Катастрофа просто вывернула наружу то, что пряталось под человеческой кожей?

Он вспомнил старый эксперимент - он читал о нём ещё в университете. Стэнфордский тюремный эксперимент. Обычные люди, студенты, за несколько дней превратились в садистов и жертв. Понадобилось всего несколько дней, чтобы сорвать маску цивилизованности.

А здесь прошло двадцать три года.

Чем становится человек за двадцать три года без закона, без морали, без надежды?

Вопрос повис в пустот, так и не услышав ответа.

***

Они въехали в Москву через северную окраину.

Город встретил их тишиной - и это было страннее любого шума. После двух тысяч километров, после Тюмени и Екатеринбурга, после всех мёртвых городов, Москва выглядела... почти целой.

Дома стояли. Многоэтажки, торговые центры, офисные здания - скелеты прежней жизни, но скелеты целые. Бомбы сюда не падали. Противоракетная оборона сработала.

Спасла восемь миллионов человек.

Спасла - для чего?

Доцент смотрел на пустые окна и думал о тех восьми миллионах. Сколько выжило в первые дни, когда отключилось электричество? В первые недели, когда еда закончилась? В первые месяцы, когда люди стали охотиться друг на друга?

И главное - что они делали, когда поняли, что спасения не будет?

Он знал ответ. Он видел его в каждом разбитом окне, в каждом следе пожара, в каждом тёмном пятне на стенах, которое могло быть чем угодно, но скорее всего было кровью.

- Граффити, - сказала Искра.

Доцент увидел.

Оно было везде - на стенах домов, на остовах машин, на асфальте. Яркие, кричащие рисунки. Черепа, спирали, молнии. Странные символы, похожие на руны - или на детские каракули, сделанные безумной рукой.

И везде - один знак. Глаз внутри круга, перечёркнутый крест-накрест.

«Не смотри. Не видь. Не понимай».

Так Доцент прочитал этот символ. Отречение от разума. Капитуляция перед хаосом.

- Безумцы, - Миха произнёс это слово как ругательство.

- Кто они? - спросила Мария.

- Культ. Банда. Или и то, и другое. Живут на поверхности. Говорят... - он замялся. - Говорят, они поклоняются радиации. Считают её богом, который пришёл очистить мир. Считают, что старый разум - это болезнь, а безумие - лекарство.

Доцент слушал и понимал. Эти люди - Безумцы - нашли свой ответ. Свой способ справиться с невыносимым. Когда реальность слишком страшна, когда правда слишком болезненна - разум защищается. Отключается. Создаёт новую реальность, в которой можно существовать.

В каком-то смысле это было логично. В каком-то смысле - даже мудро.

В каком-то смысле он им завидовал.

Потому что они больше не мучились вопросами. Не искали смысла в бессмысленном. Не просыпались по ночам от кошмаров о прошлом, которое не вернуть.

Они просто... отпустили. Всё отпустили.

- Машины, - голос Валара был ровным. - Три. Нет, четыре. Идут наперехват.

Доцент увидел.

Из-за здания вылетели джипы - старые УАЗы, переделанные до неузнаваемости. Обваренные металлом, утыканные шипами, раскрашенные теми же безумными символами.

Из кузовов торчали люди - голые по пояс, несмотря на мороз. Их тела были покрыты шрамами - намеренными, ритуальными. Лица размалёваны краской или кровью. И они кричали - не слова, просто звуки.

Но в этих криках была радость. Настоящая, искренняя радость.

Радость людей, которые нашли смысл жизни - даже если этот смысл был безумием.

- К бою! - голос Кира.

Первый джип врезался в борт «Железного кулака». Не пытаясь остановиться, не пытаясь объехать. Водитель улыбался за секунду до удара - широкой, счастливой улыбкой.

Машина содрогнулась. Кто-то закричал.

- Огонь!

Пулемёт загрохотал. Безумцы падали - но на их лицах не было страха. Только улыбки. Только покой.

Доцент стрелял и думал о том, что убивает не врагов. Он убивает людей, которые нашли свой рай. Свой способ примириться с адом. Для них смерть была не концом - она была освобождением, переходом, наградой.

В каком-то смысле он делал им одолжение.

Эта мысль была настолько отвратительной, что он едва не опустил автомат.

Второй джип попытался заехать сзади. Огромный человек с обритой головой прыгнул из кузова, держа в руках что-то похожее на бомбу.

Доцент выстрелил. Человек упал. Бомба покатилась.

Взрыв.

Машину тряхнуло. В ушах зазвенело. Сквозь дым и пыль Доцент видел, как горящий человек - тот, с бомбой - поднимается на ноги. Делает несколько шагов в их сторону. Падает.

Улыбаясь.

- Уходим! - голос Кира. - Таранить!

«Железный кулак» рванул вперёд. Безумцы продолжали погоню - те, кто выжил, те, кто ещё мог двигаться. Их крики преследовали машину, как стая голодных птиц.

Потом - граната. Взрыв. Тишина.

Они оторвались.

- Потери? - Кир тяжело дышал.

- Рита ранена. Осколок в плечо. Остальные целы.

- Хорошо. - Он выдохнул. - Хорошо.

Но его голос говорил другое. Его голос говорил, что ничего хорошего нет. Что каждый километр забирает частичку их человечности. Что с каждым убитым врагом они сами становятся немного меньше.

И Доцент понимал его.

Потому что чувствовал то же самое.

Они ехали дальше - через мёртвые улицы, мимо пустых домов, под серым небом, которое давило, как крышка гроба.

Доцент смотрел в бойницу и думал о словах, которые потеряли смысл.

«Дом». Что такое дом теперь? Железная коробка на колёсах, в которой они спят по очереди?

«Семья». Что такое семья? Группа людей, объединённых страхом и необходимостью?

«Надежда». Что такое надежда? Иллюзия, которую они создают, чтобы не сойти с ума?

Марина верила в слова. Она говорила, что язык - это карта реальности, и если беречь слова, реальность останется на месте. Она была филологом, изучала семантику, писала статьи о том, как значения мигрируют от поколения к поколению.

Что бы она сказала сейчас? Когда все слова стали пустыми оболочками, когда карта не соответствует территории, когда сама реальность растворилась в радиоактивном снегу?

Он не знал. И никогда не узнает.

- Стоп, - голос Михи. - Впереди что-то.

Они остановились. Доцент посмотрел.

Посреди улицы лежали тела. Четыре - нет, пять человек. Разорванные, растерзанные. Вокруг них - следы, похожие на собачьи, но крупнее. Намного крупнее.

- Свежие, - сказал Валар, разглядывая в бинокль. - Несколько часов, не больше. Кровь ещё не замёрзла.

- Псы?

- Похоже. Но... - он замолчал.

- Но?

- Я не знаю собак, которые оставляют такие следы. Слишком большие. И расположение когтей - неправильное. Словно...

Он не договорил.

Потому что из переулка вышла собака.

Нет. Не собака.

Существо было размером с телёнка. Его тело - мускулистое, покрытое короткой бурой шерстью с проплешинами, через которые виднелась серая, будто обожжённая кожа. Морда - вытянутая, с непропорционально большой пастью, усеянной зубами. И глаза - маленькие, налитые кровью, горящие голодом.

За первым появился второй. Третий. Пятый.

Двадцать.

Стая окружала машину, беззвучно занимая позиции. Они двигались синхронно, как части единого организма. Без лая, без рычания - только глухой топот лап по асфальту.

- Псы-мутанты, - голос Кира был ровным. Слишком ровным. - Радиоактивные собаки. Охотятся стаями. Очень умны. Очень опасны.

- Прорвёмся?

- Не знаю.

Это было впервые. Впервые за всё путешествие Кир сказал «не знаю».

Доцент смотрел на тварей и понимал, что видит не просто мутантов. Он видел зеркало. Искажённое, уродливое - но зеркало.

Эти существа когда-то были домашними собаками. Преданными, любящими, готовыми умереть за хозяина. Двадцать три года назад они спали на диванах, играли с детьми, ждали у дверей.

А потом хозяева умерли. Или бросили их. Или превратились в еду.

И собаки выжили. Адаптировались. Стали тем, чем нужно было стать, чтобы выжить.

Разве люди поступили иначе?

Разве Орда - не та же стая, только двуногая?

Вожак - крупнейший из псов, с разодранным ухом и шрамом через всю морду - сделал шаг вперёд. Его глаза - умные, расчётливые - изучали машину. Оценивали. Взвешивали.

Потом он зарычал.

Низкий, вибрирующий звук, от которого задрожали стёкла. Не угроза - команда.

Стая бросилась в атаку.

- Выходим! - голос Кира. - Все, кто может стрелять - на выход! Остальные - запереться внутри!

Доцент выскочил из машины - в хаос, в ад, в кровавое месиво.

Псы были везде. Они прыгали на борта, царапали металл, грызли колёса. Их рычание сливалось в единый гул, похожий на рёв двигателя.

Он стрелял - короткими очередями, как учили. Один пёс, второй, третий. Они падали - и на их место приходили другие.

Рядом работал Гром. Его пулемёт захлёбывался огнём, выкашивая тварей рядами. Валар стрелял методично, каждая пуля - в цель. Тень двигался среди врагов, как призрак, его клинок пел смертельную песню.

Но псов было слишком много.

Один из них - молодой, быстрый - прорвался сквозь огонь и бросился на Доцента. Он успел выставить автомат - пёс налетел на него, сбил с ног. Его пасть была в сантиметрах от лица, зубы щёлкали, слюна капала на щёку.

Доцент смотрел в глаза твари - и видел в них... что?

Не просто голод. Что-то большее. Ненависть? Страх? Или - боль?

Что чувствует существо, которое помнит прошлую жизнь? Которое помнит руку, гладившую по голове, миску с едой, тепло дивана? И которое теперь вынуждено убивать, чтобы выжить?

Выстрел.

Пёс дёрнулся и обмяк. Рубин стоял над ними, дымящийся пистолет в руке.

- Цел?

- Цел.

- Тогда вставай. Мы ещё не закончили.

Доцент поднялся. Его руки дрожали. Адреналин пел в крови.

Бой продолжался.

Псы напирали волнами - одна за другой, бесконечные, неистощимые. Казалось, их становится только больше.

- Патроны! - крикнул кто-то. - Последний магазин!

- У меня тоже!

Они отступали к машине, прижимаясь спинами друг к другу. Круг сужался. Твари чувствовали слабость - и становились смелее.

Вожак наблюдал. Он стоял в стороне, не участвуя в атаке, его глаза следили за каждым движением людей. Изучал. Ждал.

И тогда Доцент понял.

- Вожак! - крикнул он. - Стреляйте в вожака!

Валар услышал. Развернулся. Одно движение - прицел, выдох, выстрел.

Пуля вошла вожаку в бок. Он дёрнулся, взвыл - и этот вой был другим. Не командой. Болью.

Стая замерла.

Вожак стоял, пошатываясь. Кровь текла из раны, пятная снег. Он смотрел на людей - на Доцента, как показалось - и в его глазах было что-то...

Понимание?

«Ты победил. На этот раз».

Он развернулся - медленно, с достоинством - и побрёл прочь. Стая потянулась за ним, одна тварь за другой, оставляя мёртвых и умирающих.

Через минуту улица опустела.

Люди стояли среди трупов - измождённые, окровавленные, живые.

- Все целы? - голос Кира.

Тишина. Подсчёт.

- Григорий, - сказал Павел. - Где Григорий?

Они нашли его за машиной.

Он лежал на спине, глядя в серое небо пустыми глазами. Его горло было разорвано - один укус, быстрый, почти милосердный.

На его лице была улыбка.

Та же улыбка, что у Безумцев. Улыбка человека, который наконец-то нашёл покой.

Мария закричала.

Павел стоял неподвижно, его лицо было каменным.

А Доцент думал о том, что Григорий хотел этого. После смерти Анны он искал конца - не смерти, а конца страдания. Искал - и нашёл.

В каком-то смысле псы сделали то, на что у него самого не хватило смелости.

- Мы не можем его похоронить, - сказал Кир. Его голос был жёстким. - Нет времени. Жердяи всё ещё идут за нами.

Павел посмотрел на него. В его глазах была ненависть - короткая, яркая вспышка.

Потом - ничего. Пустота. Смирение.

- Я знаю, - сказал он.

И пошёл к машине.

***

Они ехали дальше.

Проспект Мира - ирония, жестокая ирония. Какой к чёрту мир? Чей мир? Тот, который они уничтожили?

Доцент смотрел на таблички на стенах - выцветшие, полустёртые, но читаемые - и думал о людях, которые давали названия улицам.

«Проспект Мира». «Улица Правды». «Площадь Победы».

Слова-заклинания. Слова-молитвы. Назови вещь - и она станет реальной. Назови улицу «Мира» - и мир наступит.

Не наступил.

Оказалось, что слова - просто слова. Звуки, колебания воздуха. Они не могут остановить бомбы, не могут накормить голодных, не могут воскресить мёртвых.

И всё же люди продолжают говорить. Называть вещи именами, давать обещания, рассказывать истории.

Потому что это всё, что у них осталось.

- Впереди что-то, - голос Михи. - Баррикада.

Доцент посмотрел.

Улицу перегораживала стена - машины, бетонные блоки, металлические балки. Но поверх этого - что-то органическое. Что-то, похожее на паутину, только толще, прочнее. Серебристо-серые нити оплетали баррикаду, скрепляя её в единое целое.

- Что это за хе...

- Тихо! - Кир поднял руку. - Слышите?

Звук. Тяжёлый. Ритмичный. Скрежет когтей о камень.

И тогда из-за баррикады появилось существо.

Оно было похоже на гориллу - но деформированную, искажённую. Массивное тело, покрытое серебристой шерстью - грязной, свалявшейся, но всё ещё блестящей.

Длинные передние лапы, тонкие и гибкие, заканчивающиеся пальцами с когтями. Задние ноги - мощные, созданные для прыжков.

Голова - с треугольными ушами, прижатыми к черепу. Морда, похожая на собачью. И рот - тонкая верхняя губа, сливающаяся с носом, а под ней - ряды акульих зубов.

Но хуже всего были глаза.

Маленькие, глубоко посаженные - и разумные. Не звериный инстинкт. Разум. Понимание. Оценка.

- Библиотекарь, - прошептал Пепел, слишком ровным голосом, будучи в подобной ситуации. - Они были в Ленинке. Говорили - легенды. Страшилки.

- Почему Библиотекарь?

- Потому что они жили в библиотеке. Главной библиотеке страны. После Войны обосновались там. Никто не знает почему.

Существо стояло на задних лапах, возвышаясь на три метра. Его глаза смотрели на машину. Изучали.

Потом его губа поднялась - медленно, как занавес - обнажая ряды зубов. И оно зарычало.

Низкий, вибрирующий звук. Не угроза - предупреждение. «Это моя территория».

Доцент смотрел на существо - и думал о библиотеках.

О книгах, которые это создание, возможно, видело. О знаниях, которые хранились в тех залах - тысячелетия человеческой мудрости, миллионы страниц. Философия, наука, искусство. Всё, что делало человека человеком.

И теперь там живёт ЭТО.

Хранитель мёртвых знаний. Страж могилы цивилизации.

В каком-то смысле - поэтично.

Библиотекарь сделал шаг вперёд. Его когти царапнули асфальт.

- Не двигаться, - прошептал Кир. - Они реагируют на движение. Если стоять тихо...

Существо наклонило голову. Принюхалось.

Потом - издало звук. Короткий, отрывистый.

Почти слово.

«Уй-ди».

Доцент не поверил своим ушам.

Оно... говорило?

- Мы уходим, - сказал он. Медленно, чётко. Не зная, понимает ли его эта тварь. - Миха, - обратился он уже к водителю, - заводи машину и молись. И молись...

Библиотекарь смотрел на него.

Долго. Очень долго.

Потом - отступил. Медленно, не отводя взгляда. Освободил дорогу.

«Ид-ди. Жи-ви».

Или это просто рычание? Или его воображение превратило звуки в слова?

Машина тронулась.

Доцент смотрел на Библиотекаря через бойницу - всё время, пока они проезжали мимо. Существо стояло неподвижно, провожая их взглядом.

«Мы ещё встретимся», - говорил этот взгляд.

Или не говорил ничего.

Доцент не знал.

И это незнание пугало больше, чем любая угроза.

Они увидели её на закате.

Выставку Достижений Народного Хозяйства.

Когда-то - гордость страны, символ прогресса, вера в светлое будущее. Сотни павильонов, фонтаны, парки. Миллионы людей приходили сюда мечтать.

Теперь - руины.

Но руины величественные. Павильоны стояли, как скелеты храмов. Фонтан «Дружба народов» - золотые фигуры, почерневшие, покосившиеся, но узнаваемые. Ракета у входа - рухнувшая, пробившая несколько павильонов, но всё ещё внушающая трепет.

Даже мёртвая, Москва помнила о величии.

И везде - твари.

Площадь кишела существами. Псы, упыри, что-то ещё, чему не было названия. Они бродили между обломками, рылись в мусоре, дрались друг с другом.

Вход в метро был за ними.

- Их там сотни, - прошептал Гром.

- Другого пути нет, - сказал Кир.

Тишина.

- Прорвёмся?

- Нет. Не прорвёмся.

Ещё тишина.

- Отвлечение, - голос Михи. - Кто-то должен увести их. Пока остальные пробираются.

- Это смерть.

- Не обязательно. Если знать, куда бежать...

Он замолчал.

- Я знаю эти места. Бывал здесь. До Катастрофы. С семьёй.

Его голос дрогнул на последнем слове. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.

Кир смотрел на него долго.

- Хорошо. Но ты не идёшь один.

- Я с ним, - Тень шагнул вперёд.

- И я, - Гром поднял руку.

Три человека. Против сотен тварей.

Доцент смотрел на них и думал о том, что такое храбрость.

Не отсутствие страха - они все боялись, это было видно. Страх был в их глазах, в напряжении плеч, в том, как они держали оружие.

Храбрость - это решение действовать, несмотря на страх. Решение умереть, чтобы другие жили.

Это было... красиво.

И страшно.

И необходимо.

- Выдвигаемся, - сказал Кир. - По моей команде - все к входу. Не останавливаться. Что бы ни случилось.

Взрыв.

Он расцвёл на другом конце площади - яркий, оранжевый, похожий на цветок из ночных кошмаров.

Твари замерли. Повернулись.

Ещё взрыв. И крики - человеческие крики, намеренно громкие.

Твари бросились к звуку. Все разом, как лавина.

- Сейчас!

Они побежали.

Доцент нёс на руках Мишу - мальчик вцепился в него молча, не плача. Маленькое тело прижималось к груди, сердце билось быстро-быстро, как у птицы.

Мария бежала рядом. Павел поддерживал её. Рита, несмотря на рану. Пепел, Искра, Валар, Рубин.

Все, кто остался.

Вход - буква «М», покосившаяся, закопчённая. Лестница вниз.

Они ворвались внутрь.

Темнота. Запах сырости, бетона, чего-то ещё - чего-то живого.

Ступеньки.

Одна, две, три...

Доцент считал про себя. Секунды жизни. Метры до цели.

Десять, одиннадцать, двенадцать...

Наверху - рёв. Твари возвращались. Поняли обман.

Пятьдесят, пятьдесят один...

Эскалатор - мёртвый, неподвижный. Они бежали по нему, задыхаясь, спотыкаясь.

Сто, сто один, сто два...

И тут его пронзило - как пуля, как молния, как озарение:

Мы здесь. Мы дошли. Можно выдохнуть.

Спустя десятки ступенек они наконец...

Упёрлись.

Огромные металлические створки - гермоворота. Закрытые. Заваренные. На них были следы от когтей - глубокие, но не пробившие металл.

Рита схватила рацию:

- Артём! Артём, ответь! Мы у ворот! Мы из Омска! Пожалуйста!

Хрипы. Шум. Треск.

- Артём!

Ничего.

Зоряна начала бить в ворота - кулаками, потом прикладом. Гулкие удары разносились по тоннелю.

- Откройте! Пожалуйста! Мы здесь!

Тишина.

Сверху - топот. Ближе. Ещё ближе.

И тогда на вершине «Олимпа» - там, где закатные лучи ещё освещали вестибюль - появилась тень.

Огромная. Знакомая.

Серебристая шерсть блестела в угасающем свете. Глаза - маленькие, разумные - смотрели вниз.

Библиотекарь нашёл их.

Он стоял там - неподвижно, как статуя. Как страж. Как судья.

За его спиной виднелись другие силуэты - псы, упыри, что-то ещё. Они толпились, ждали. Но не спускались.

Словно он решал за всех.

Доцент смотрел на существо - и существо смотрело на него.

Их взгляды встретились.

И в глазах Библиотекаря было что-то...

Любопытство? Уважение? Или просто голод?

Доцент не знал.

Он стоял у запертых ворот, прижимая к себе чужого ребёнка, окружённый измождёнными, раненными людьми. За его спиной - стальная стена, за которой, возможно, никого нет. Перед ним - тварь, которая могла убить их всех одним движением.

И он думал о словах.

О том, как Марина говорила, что язык - это мост между людьми. Что слова соединяют. Создают реальность. Делают невозможное возможным.

Он набрал воздуха.

- Мы не враги, - сказал он. Громко, чётко, глядя в глаза Библиотекарю. - Мы просто хотим выжить. Как и все здесь. Хотя бы выжить...

Существо наклонило голову.

Его губа приподнялась, обнажив зубы - но не в угрозе. В чём-то похожем на... усмешку?

«Жи-ви».

Или это снова его воображение?

Библиотекарь развернулся. Медленно, величественно. Пошёл вверх по лестнице, в умирающий свет. Твари расступались перед ним.

Через минуту и они исчезли.

И тогда - из-за стены - раздался звук.

Скрежет металла. Лязг механизмов.

Голос - искажённый, далёкий, но человеческий:

«...слышим вас... открываем... держитесь...»

Створки дрогнули.

Медленно, со скрипом, начали расходиться.

Свет - тусклый, жёлтый, дрожащий - хлынул из щели.

И Доцент понял, что плачет.

Впервые за двадцать три года.

Глава 5: «Мёртвое царство»

Створки разошлись - медленно, со скрежетом металла о металл, словно сама земля разжимала челюсти.

Свет хлынул в тоннель - тусклый, жёлтый, дрожащий. После часов в кромешной тьме он казался ослепительным. Доцент зажмурился, прикрывая глаза рукой, и почувствовал, как что-то тёплое течёт по щекам. Слёзы...

- Оружие на землю! Медленно! Руки на виду!

Голоса. Человеческие голоса. Дула автоматов, направленные им в лица. Люди в форме - грязной, потрёпанной, но форме. Дисциплина. Порядок.

Цивилизация.

- Мы из Омска, - голос Кира был хриплым. - Караван О.М.С.К. Две тысячи километров. Мы дошли.

Молчание. Недоверие в глазах - острое, как нож.

- Из Омска? - Старший из охранников - коренастый мужчина с седой щетиной - усмехнулся. - И я - царь Николай Третий.

- Я говорю правду.

- Все говорят правду. - Он махнул рукой. - Оружие на землю. Все. Медленно. Потом - на колени. Руки за голову.

- Послушайте...

- На колени! - Два автомата качнулись ближе. - Или разговор закончится прямо здесь.

Они подчинились. Что ещё оставалось?

Доцент опустился на холодный бетон, чувствуя, как колени упираются в грязь и пыль. Руки за головой. Автомат - на земле, в метре от него. Так близко - и так далеко.

- Имена, - потребовал седой. - По очереди. Полные. Документы, если есть.

- Кирилл Сергеевич Воронов, - сказал Кир. - Сержант. Командир каравана.

- Рита Дмитриевна Соколова. Связистка.

- Михаил Андреевич Громов. Механик.

Очередь дошла до Доцента. Он помедлил. Странно - он так давно не произносил собственное имя, что оно казалось чужим. Как одежда, которую не носил двадцать лет. - Алексей Александрович Строцкий, - сказал он. - Бывший профессор философии Омского государственного университета.

Седой хмыкнул.

- Профессор? В нашем мире? - Он покачал головой. - Ладно, профессор. Добро пожаловать на ВДНХ. Пока - в качестве задержанных.

Их разделили.

Женщин - отдельно. Мужчин - отдельно. Раненых - в медблок, но под охраной. Детей - Мишу, Зою, Савелия - в отдельное помещение, с Марией, которая отказалась отходить от них ни на шаг.

Доцент оказался в камере - узкой, тесной, с бетонными стенами и ржавой решёткой вместо двери. Рядом - Кир, Валар, Рубин. Остальные - в соседних.

- Уютно, - буркнул Рубин.

- Могло быть хуже, - ответил Кир. - Могли сразу расстрелять.

- Это утешает?

- Должно.

Они сидели в темноте - единственная лампочка под потолком давала больше теней, чем света - и ждали. Час. Два. Три.

Доцент прислонился к стене, закрыл глаза. Думал.

Алексей Александрович Строцкий. Так его звали когда-то. В том мире, который больше не существовал. Профессор философии, специалист по этике, автор монографии «Моральный выбор в экстремальных условиях».

Ирония. Он написал целую книгу о моральных дилеммах - сидя в тёплом кабинете, попивая чай, не зная, что такое настоящий выбор. А потом мир рухнул, и все его теории превратились в пыль.

Что бы он написал сейчас? После двадцати трёх лет?

Ничего. Потому что не осталось слов, которые могли бы описать то, что он видел.

- Эй! - голос снаружи. Лязг решётки. - Профессор! На выход.

Доцент поднялся.

- Почему он? - спросил Кир.

Не твоё дело. - Охранник - молодой, лет двадцати пяти, с нервным взглядом - схватил Доцента за рукав. - Пошли.

Его повели по тоннелю - мимо других камер, мимо постов, мимо людей, которые смотрели с любопытством и подозрением. Станция разворачивалась вокруг - тесная, но удивительно живая. Палатки, будки, самодельные конструкции. Люди - ни много, ни мало людей для такого пространства.

И глаза. Везде - глаза. Усталые, голодные, мёртвые. Глаза людей, которые перестали верить во что-либо.

- Сюда, - охранник толкнул его в дверь.

Маленькая комната. Стол. Два стула. Лампа.

За столом сидел человек.

Молодой - лет тридцати, не больше. Но с глазами старика. С глазами человека, который видел слишком много и нёс слишком тяжёлый груз.

- Садитесь, - сказал он. - Меня зовут Артём. Я глава Содружества ВДНХ.

Доцент сел. Стул скрипнул под его весом - старый, расшатанный.

- Алексей Александрович Строцкий, - сказал Артём, глядя в какие-то бумаги. - Профессор философии. Так?

- Бывший профессор.

- Бывших профессоров не бывает. - Артём поднял глаза. - Знание - оно или есть, или нет. Его нельзя забыть.

- Можно. Если очень постараться.

Молчание.

- Омск, - сказал Артём. - Две тысячи километров. За сколько прошли?

- Три месяца.

- Потери?

- Четверо гражданских.

Артём кивнул. Словно ожидал именно этого.

- Зачем? - спросил он. - Зачем вам это? Зачем идти две тысячи километров в неизвестность?

Доцент подумал.

- Потому что там были вы, - сказал он. - Потому что мы думали, что вы ещё живы. Что можно... соединиться. Создать что-то большее.

- И что вы нашли?

Доцент не ответил. Ответ был очевиден.

- Вы нашли руины, - сказал Артём за него. - Руины и мертвецов. Метро, которое вымирает. Людей, которые забыли, что такое надежда.

- Но вы ещё живы.

- Пока. - Артём откинулся на стуле. - Вопрос - надолго ли.

Тишина.

- Расскажите мне про Омск, - сказал Артём. - Про вашу... организацию. О.М.С.К., верно? Что это?

И Доцент рассказал.

Про город, который выжил. Про убежища, про людей, про систему, которую они создали. Про Орду - про орды кочевников, которые шли с востока, сметая всё на своём пути.

Артём слушал молча. Его лицо не менялось - каменная маска.

- Орда, - сказал он константирующе, когда Доцент закончил. - Десятки тысяч. С техникой.

- Да.

- Идут на запад.

- Да.

- И вы предлагаете... эвакуацию?

- Да. Для тех, кто захочет.

Артём рассмеялся. Коротко, горько.

- Знаете, что самое смешное? - сказал он. - Три года назад у нас было пятьдесят тысяч человек. Пятьдесят тысяч - в московском метро. А теперь... - он замолчал. - Теперь - меньше пятнадцати. И это ещё оптимистичная оценка.

Что случилось?

Артём смотрел на него долго. Потом:

- Война. Вот что случилось.

***

- Расскажите, - попросил Доцент.

Артём молчал. Его пальцы выбивали ритм на столе - нервный, рваный.

- Вы действительно хотите знать? - спросил он наконец.

- Да.

- Зачем?

- Потому что мы прошли две тысячи километров. Потеряли половину людей. Если всё было напрасно - я хочу знать почему.

Артём кивнул. Медленно, словно принимая решение.

- Хорошо, - сказал он. - Слушайте.

Он поднялся, подошёл к стене. Там висела карта - схема московского метро, испещрённая пометками, зачёркиваниями, крестами.

- Метро, - сказал он. - После Катастрофы здесь спустилось больше миллиона человек. В первые месяцы погибло большинство - от радиации, болезней, голода, насилия. Но те, кто выжил... - он провёл пальцем по линиям. - Те создали государства.

- Государства?

- Да. Настоящие. С границами, законами, армиями. - Он усмехнулся. - Люди не могут без этого, знаете? Даже на краю гибели - делятся на своих и чужих. Строят заборы. Воюют.

Его палец остановился на красной линии.

- Красная линия, - сказал он. - Коммунисты. Наследники старой идеологии. Комиссары, партийные билеты, портреты Ленина на стенах. Они контролировали весь север - от Комсомольской до Библиотеки имени Ленина.

Палец переместился.

- Новый Рейх. Фашисты. Расовая чистота по признаку мутаций, превосходство, вся эта дрянь. Они держали Пушкинскую, Тверскую, Чеховскую. Тоже север, рядом с красными. Граница - один перегон.

- Они соседствовали?

- Да. И ненавидели друг друга с первого дня. Идеология, понимаете? Коммунисты против фашистов - вечная вражда. Но открытой войны не было. Слишком заняты выживанием.

Палец скользнул дальше.

- Ганза. Кольцевая линия - вся целиком. Торговая конфедерация. Деньги, патроны, товары. Они были самыми богатыми, самыми влиятельными. Контролировали большую часть торговли между станциями.

- А Полис?

- Полис, - Артём помрачнел. - Пересечение нескольких линий - Боровицкая, Арбатская, Библиотека Ленина. Интеллектуальный центр метро. Там жили учёные, инженеры, хранители знаний. Ими управлял Совет - Брамины и Спартанцы.

- Спартанцы?

- Орден. Элитное подразделение. Лучшие бойцы метро. - Артём отвернулся от карты. - Ими командовал Мельник. Мой наставник.

Доцент заметил, как изменился его голос при этом имени. Тень боли пробежала по лицу.

- Что случилось? - спросил он.

Артём вернулся к столу. Сел. Потёр лицо руками.

- Спичка, - сказал он. - Вот что случилось. Одна маленькая спичка - и всё загорелось.

- Началось с ерунды, - говорил Артём. - Как всегда и начинается. Тринадцатилетняя девочка. Дочь комиссара с Красной линии - сказал он с наигранной иронией в голосе. Партийная элита, красные флаги, идеология вместо мозгов.

Он замолчал. Налил себе воды (или не воды?) из мятой фляжки. Выпил.

Она влюбилась, - продолжил он. - В парня с Рейха. Семнадцать лет, патрульный. Они встречались тайно. Нейтральные тоннели, заброшенные перегоны. Несколько месяцев.

- И их поймали.

- Её поймали. Патруль Красной линии - на выходе с нейтральной станции. Притащили к отцу.

Его голос стал глуше.

- Он был фанатиком. Настоящим, идейным. Для него дочь, которая легла под фашиста - хуже чем мёртвая дочь. Предательница. Изменница. Враг народа.

- Господи.

- Бога здесь нет - про него тут забыли в первые месяцы после обмена ядерными ударами. - Артём покачал головой. - Публичный суд. На Комсомольской, перед всей станцией. Обвинения в шпионаже, в заговоре, в измене. Всё как в старые времена. Сталинские тридцатые - прямо тут, под землёй.

- И?

- Расстрел. На глазах у толпы. Собственный отец отдал приказ.

Тишина.

- Парень узнал через три дня, - продолжил Артём. - Кто-то передал. Не знаю кто - может, специально, чтобы разжечь. И он... сделал то, что сделал бы любой семнадцатилетний идиот. Взял оружие. Пошёл на Красную линию. Один.

- Один против станции?

- Он не думал. Он любил. А любовь - она не думает и он за любовь не думал. - Артём сжал кулаки. - Он убил шестерых, прежде чем его застрелили. Включая того комиссара. Отца девочки.

Доцент закрыл глаза. Представил себе это - мальчишку с автоматом, идущего сквозь тоннели, зная, что не вернётся. Представил его лицо. Представил её лицо - там, у стены, перед расстрельным взводом.

- И началась война.

- Не сразу. - Артём покачал головой. - Сначала - ультиматумы. Рейх потребовал выдать тело парня для достойного погребения. Красная линия отказала. Тогда Рейх потребовал компенсацию - за «незаконное убийство гражданина». Красные назвали это оскорблением. А Ганза?...

- Ганза... - Артём усмехнулся. - Ганза увидела возможность. Красная линия и Рейх - их главные конкуренты. Если они уничтожат друг друга - Ганза получит всё. Они начали продавать оружие обеим сторонам. Подливать масла в огонь.

- А Полис?

- Полис пытался быть миротворцем. Мельник лично поехал на переговоры. Нейтральная станция, белые флаги, все гарантии. - Артём замолчал. Его голос, когда он продолжил, был почти шёпотом: - Его застрелили на выходе из вагона. До сих пор не знаем кто. Красные, рейховцы, или кто-то из Ганзы, кому нужна была война.

- И тогда...

- И тогда Полис встал на сторону Красной линии. Против Ганзы и Рейха. - Артём провёл рукой по карте. - И всё полетело в тартарары.

- Полтора месяца, - сказал Артём. - Вот сколько длилась война. Полтора месяца - и тридцать тысяч трупов.

Доцент не мог представить. Не хотел.

- Как?

- Тоннели. - Артём показал на карту. - Знаете, что такое война в тоннелях? Это не поле боя, не открытое пространство. Это труба. Узкая, тёмная, без возможности отступить. Каждый перегон - мясорубка. Каждая станция - крепость.

Его палец двигался по карте, останавливаясь на крестах.

- Лубянка. Первое крупное сражение. Рейх атаковал с севера, пытался прорваться к Красной линии напрямую. Трое суток боёв. Пятьсот человек с обеих сторон - мёртвых, раненых, пропавших. Станцию взяли - но удержать не смогли.

- Почему?

- Потому что красные подорвали тоннель за собой. Похоронили там человек сто - своих и чужих.

Его палец переместился.

- Кузнецкий мост. Ганза попыталась ударить с фланга. Красные ждали. Засада в боковом тоннеле - гранаты, огнемёты. Горело два дня. Люди задыхались от дыма на соседних станциях.

Ещё один крест.

- Охотный ряд. Полис вступил в войну. Спартанцы - элита, лучшие бойцы метро - атаковали позиции Ганзы. Прорвались на станцию за сорок минут. Потом - контратака. Потом - ещё одна. За неделю станция переходила из рук в руки четыре раза.

- Сколько погибло?

- На Охотном? - Артём пожал плечами. - Не знаю. Перестали считать после первой сотни.

Тишина.

- А потом - Театральная, - продолжил он. - Красная линия, центральная станция. Там жило почти три тысячи человек. Ганза и Рейх решили ударить вместе - клещи с двух сторон.

- И?

- Красные знали. Не знаю как - может, предатель, может, разведка. Они эвакуировали своих за день до атаки. А когда войска Ганзы и Рейха вошли на станцию... - он замолчал. - Взрыв. Заложили весь нижний уровень. Тысяча человек - в одну секунду.

Доцент почувствовал, как холодеет внутри.

- Тысяча?

- Да. И это ещё не конец. - Артём смотрел на карту невидящими глазами. - После Театральной - хаос. Ганза обвинила Рейх в утечке информации. Рейх обвинил Ганзу в трусости. Они начали стрелять друг в друга - прямо там, в тоннелях, среди трупов.

- Бывшие союзники.

- Союзников не бывает. Есть только интересы. - Артём повернулся к нему. - И тогда красные применили оружие - химическое. Или биологическое. Мы так и не поняли. Что-то из старых военных складов, законсервированных ещё при Союзе.

- Где они его нашли?

- Не знаю. Может, случайно. Может, искали специально. Может, кто-то из бывших военных знал и молчал двадцать лет, пока не стало совсем плохо.

Он достал из стола папку. Положил на стол.

Это донесения, - сказал он. - Последние. От людей, которые были там.

Доцент открыл папку. Почерк - неровный, торопливый. Писали в страхе, под давлением.

*«...станция Тверская... жёлтый туман из вентиляции... люди падают... кожа пузырится...»*

*«...Пушкинская... противогазы не помогают... оно проникает через фильтры... через кожу... через всё... Чёрт подери, оно... живое?...»*

*«...Чеховская... все мертвы... но они ещё двигаются... это не смерть... это что-то другое...»*

Он закрыл папку. Руки дрожали.

- Они выпустили это на станциях Рейха, - сказал Артём. - Думали, что контролируют. Что ветер в тоннелях понесёт отраву в нужную сторону. Но ветер... - он покачал головой. - Ветер не читает карты.

- Оно распространилось.

- По всему метро. Тоннели стали каналами, вентиляция - крыльями. За первую неделю...

Он замолчал.

- За первую неделю погибло больше людей, чем за весь предыдущий месяц войны.

Рейх - девяносто процентов населения. Красная линия - столько же, если не больше. Они убили себя собственным оружием.

- А Ганза? Полис?

- Ганза потеряла две трети станций. Кольцевая - заражена почти вся. То, что осталось - разорвано, изолировано. Полис... - он помолчал. - Полис закрыл гермоворота. Первыми. Раньше всех. Они выжили. Но перестали с кем-либо разговаривать.

- А вы?

- Мы были на окраине. Далеко от центра. Когда поняли, что происходит - закрыли всё. Заварили ворота. Отрезали себя от остального метро.

Его голос стал тише.

- Мы слушали их. Как они умирали. Как стучали в наши ворота. Как проклинали нас. И ничего не делали.

***

- Пойдёмте, - сказал Артём. - Я хочу вам кое-что показать.

Они шли по станции - мимо палаток, мимо людей, мимо всего того, что осталось от цивилизации. Доцент смотрел и видел то, чего не замечал раньше.

Слишком много пустых мест. Слишком много тишины. Слишком много глаз, в которых не было жизни.

- Раньше здесь было больше, - сказал Артём, словно прочитав его мысли. - Намного больше. Содружество включало десять станций. Теперь - пять.

- Что случилось с остальными?

- Разное. Болезни. Голод. Нападения тварей. - Он помолчал. - Отчаяние.

Они остановились у гермоворот на южной стороне станции.

Эти были другими - не просто закрытыми. Замурованными. Бетонные блоки, металлические балки, сварные швы. Словно кто-то пытался заточить за ними саму смерть.

- Тургеневская, - сказал Артём. - Следующая станция на юг. После Проспекта Мира. Там жили две тысячи человек.

- Жили?

- Три года назад.

Доцент подошёл ближе. Присмотрелся к воротам.

- Они стучали, - сказал Артём. Его голос был пустым. - Три дня стучали. Я стоял с этой стороны и слушал. Слышал их голоса. Они звали по имени. Моё имя. Имя человека, который закрыл ворота.

- Вы не могли помочь.

- Мог. - Артём посмотрел на него. - Открыть ворота. Впустить их. И впустить то, что было с ними.

- То есть...

- То есть умереть. Всем. - Его голос был жёстким. - У меня было три тысячи человек.

Женщины, дети, старики. Моя ответственность.

Тишина.

Вы сделали выбор.

- Да. Сделал. - Артём отвернулся. - Живу с ним. Каждую ночь слышу их стук. Каждую ночь вижу их лица. Каждую ночь спрашиваю себя - правильно ли?

- И что отвечаете?

- Ничего. - Он пошёл прочь. - Нет правильного ответа. Есть только выбор - и последствия.

На следующий день их выпустили.

Совет Содружества - пятеро представителей выживших станций - проголосовал за доверие. Не единогласно, не с энтузиазмом, но проголосовал.

- Вы принесли информацию, - сказала Ольга, представитель Рижской. - Информация - валюта. А валюта нам нужна.

Их расселили по станции. Вернули оружие. Предложили еду - скудную, но еду.

Вечером Артём снова пришёл к Доценту.

- Я думал над вашим предложением, - сказал он. - Эвакуация.

- И?

- Невозможно. Не для всех. - Он сел напротив. - Слишком много людей, слишком мало ресурсов. Дорога слишком опасна.

- Мы прошли.

- Вы - отряд. Сколько дошло? Да все целые из боевого экипажа, но потери в четыре человека гражданских...- Он покачал головой. - Эвакуировать четыре тысячи человек - это другое.

Доцент молчал. Ждал.

- Но, - продолжил Артём, - я не отказываюсь полностью. Добровольцы. Молодые, здоровые. Те, кому нечего терять. Может, сотня. Может, две.

- Это лучше, чем ничего.

- Да. Но есть проблема. - Артём достал карту. - Транспорт. Ваша машина не вместит двести человек.

- Мы знаем.

- Значит, нужна техника. - Он указал на точку на карте. - Военная база. Северо-запад Москвы. Там есть БТРы, грузовики. Если они ещё работают.

- Вы посылали разведчиков?

- Дважды. - Артём посмотрел ему в глаза. - Не вернулись. Не один.

Тишина.

- Но вы... - он помолчал. - Вы прошли две тысячи километров. Через Безумцев и всех тех тварей, которые теперь являются новыми жителями многоквартирных домов Москвы. Может, сможете то, что не смогли мы.

- Может.

- Есть ещё кое-что. - Артём наклонился вперёд. - Связь. Вам нужно связаться с вашим... Омском. Сообщить, что дошли.

- Отсюда не получится?

- Слишком глубоко. Слишком много бетона. - Он показал на карту. - Но на поверхности, на крыше павильона «Космос» - там старая антенна. Если подняться...

- Может получится.

- Да.

Доцент смотрел на карту. На точку, обозначающую базу. На павильон «Космос» - там, наверху, в мире тварей и радиации.

- Я пойду с вами, - сказал Артём.

Доцент поднял глаза.

- Вы - глава Содружества.

- Именно поэтому. - Артём встал. - Я слишком долго сидел здесь. Принимал решения. Отправлял людей на смерть. Пора самому...

- Рискнуть?

- Да. - Он посмотрел на ворота Тургеневской - замурованные, заваренные. -

Рискнуть. Или умереть, пытаясь. Что угодно - лишь бы перестать слышать их стук.

***

Они собрались у гермоворот - тех, через которые вошли. Восемь человек: Артём, Кир, Доцент, Валар, Тень, Рубин, Миха, Гром.

Остальные остались. Раненые - в медблоке. Мария с детьми - под защитой станции. Рита - её рана требовала времени.

- План простой, - говорил Артём. - Поднимаемся на поверхность. Находим антенну на павильоне «Космос» - оттуда связь с Омском. Потом - на северо-запад, к базе. Находим технику. Возвращаемся.

- Звучит просто, - сказал Гром.

- Звучит - да.

Никто не улыбнулся.

Ворота начали открываться - медленно, со скрежетом. Темнота вестибюля хлынула навстречу - холодная, пахнущая пылью и гнилью.

Доцент стоял на пороге.

Алексей Александрович Строцкий. Профессор философии. Автор монографии о моральном выборе в экстремальных ситуациях... Как иронично всё-таки...

Он думал о Марине. О том, что она сказала бы, увидев его сейчас. С автоматом в руках, у входа в ад.

«Ты всегда искал, во что верить», - сказала она однажды. - «Только не знал, что ищешь».

Теперь он знал.

Артём шагнул вперёд.

- Идём, - сказал он.

И вот их команда, под главенствованием Артёма, выдвинулась в ночь.

Глава 6: «Ночная охота»

Темнота вестибюля обняла их - холодная, густая, живая.

Доцент надвинул на глаза ПНВ, и мир превратился в зелёное марево. Контуры стен проступили из черноты, обретая призрачную чёткость. Силуэты колонн - как рёбра гигантского зверя. Осколки стекла на полу - как зубы, готовые впиться в неосторожную ногу. Всё обрело форму, но потеряло цвет, превратившись в монохромный кошмар.

Словно смотришь на мир глазами мертвеца, подумал он. И тут же отогнал эту мысль.

- Проверка связи, - голос Артёма в наушнике, тихий, почти шёпот. - По очереди.

- Первый, - Кир.

- Второй, - Валар.

- Третий, - Доцент.

И так далее - восемь голосов, восемь теней, скользящих по лестнице вверх. Восемь сердец, бьющихся в унисон со страхом.

Ступеньки под ногами - те же, по которым они спускались несколько дней назад. Сто две. Доцент считал их снова, как тогда. Секунды жизни. Метры до поверхности. Метры до ада.

Девяносто. Восемьдесят. Семьдесят.

С каждым шагом воздух становился холоднее, а запах - острее. Гниль, пыль, что-то ещё - что-то органическое, что-то, что когда-то было живым и теперь разлагалось в темноте. И что-то живое - он чувствовал это кожей, инстинктом, каким-то древним чутьём, которое просыпается, когда рядом хищник.

Пятьдесят. Сорок. Тридцать.

Артём поднял кулак. Все замерли - мгновенно, без звука, как один организм.

- Слышите? - одними губами.

Доцент прислушался. Задержал дыхание.

Сначала - ничего. Только свист ветра где-то наверху - далёкий, заунывный, как плач по мёртвому миру. Только стук собственного сердца - оглушительно громкий в этой тишине.

Потом - звук. Тихий, ритмичный. Цокот когтей по бетону. Шорох, похожий на шёпот. Что-то двигалось там, наверху, у выхода на поверхность.

- Псы, - прошептал Валар. Его глаза - через ПНВ Доцент видел их как светящиеся точки - сканировали темноту. - Минимум трое. У выхода.

- Обойти?

- Негде. Только одна лестница. - Артём снял автомат с предохранителя. Щелчок показался оглушительным в тишине - словно удар грома. Доцент был уверен, что твари наверху его услышали. - Работаем тихо. Тень, Рубин - вперёд. Остальные - прикрытие.

Две тени отделились от группы и скользнули вверх по ступенькам - бесшумно, как призраки, как сама смерть. Доцент следил за ними через ПНВ, видел, как они сливаются с темнотой, как становятся её частью.

Тень был мастером своего дела. Доцент видел это раньше - на улицах Тюмени, в тоннелях Екатеринбурга. Но здесь, в зелёном мареве ночного видения, он выглядел как нечто нечеловеческое. Как сама смерть, принявшая форму. Его движения были текучими, плавными - ни один мускул не дрогнул лишний раз, ни один камешек не сдвинулся под его ногами.

Пятнадцать секунд. Двадцать. Доцент считал, чувствуя, как пот стекает по спине, несмотря на холод.

Короткий свист. Сигнал. Чисто.

- Было четверо, - голос Тени в наушнике, ровный, без эмоций. - Теперь - ноль.

Они поднялись - осторожно, проверяя каждую ступеньку. У выхода лежали тела - четыре пса-мутанта. Тень работал чисто: горла перерезаны одним движением, крови минимум.

Доцент посмотрел на них через ПНВ - и отвернулся.

Даже мёртвые, они были страшны. Разбухшие тела, покрытые язвами и наростами - словно плоть пыталась вырваться из-под кожи, но не смогла. Челюсти - непропорционально большие, способные перекусить человеческую руку одним движением. Когти - чёрные, загнутые, блестящие от слизи, которая ещё не успела высохнуть.

Когда-то это были собаки. Обычные собаки - преданные, любящие, ждущие хозяев у дверей. Двадцать три года радиации, голода и мутаций превратили их в это.

- Наружу, - скомандовал Артём. - Быстро и тихо.

Они вышли в ночь.

Москва раскинулась перед ними - огромная, чёрная, мёртвая. Ни огонька, ни звука, ни признака жизни. Только руины - бесконечные, бескрайние, уходящие за горизонт.

Только тени - неподвижные и движущиеся, реальные и воображаемые. Только ветер - холодный, несущий запах гари и гнили, запах смерти.

Луна висела низко над горизонтом - красная, распухшая, похожая на воспалённый глаз. Её свет - тусклый, болезненный - окрашивал всё в цвет запёкшейся крови. Это было красиво - той страшной, извращённой красотой, которую обретает мир после конца.

Доцент снял ПНВ на секунду - и мир изменился. Стал темнее, глубже, страшнее. Луна превратилась в единственный источник света, и тени ожили, задвигались, зашептали. Он быстро вернул прибор на место.

Павильон «Космос» возвышался в сотне метров - огромный, величественный даже в руинах. Когда-то он был символом прогресса, веры в светлое будущее. Когда-то туда приходили миллионы - смотреть на ракеты, на спутники, на мечту о звёздах.

Его титановая обшивка, когда-то сверкавшая на солнце, теперь была покрыта чёрной плесенью и пылью. Стёкла - выбиты или помутнели от времени. Двери - сорваны с петель.

Но он стоял. Двадцать три года - и всё ещё стоял. Словно не желал сдаваться. Словно ждал кого-то.

- Машрут? - спросил Кир.

- Напрямую, - ответил Артём. - Через площадь. Быстрее, но опаснее.

- Какие альтернативы?

- Обход через павильоны. Дольше в три раза. И там - гнёзда.

- Гнёзда?

Артём не ответил. Только качнул головой - потом, мол, потом расскажу. Если выживем.

Они двинулись вперёд - цепочкой, на расстоянии пяти метров друг от друга. Доцент шёл четвёртым, между Валаром и Михой. Его палец лежал на спусковом крючке - не давил, просто лежал. Готовый.

Площадь перед павильонами была пустой - но не мёртвой. Доцент чувствовал это каждой клеткой тела: взгляды из темноты, шорохи за спиной, движение на границе зрения. Что-то следило за ними. Что-то ждало. Что-то решало - нападать или нет.

Они шли мимо рухнувшего фонтана - того самого, «Дружба народов». Золотые фигуры когда-то танцевали в кругу, символизируя единство республик. Теперь они лежали вповалку - почерневшие, изуродованные, словно жертвы расстрела. Некоторые - без голов, без рук. Одна - лицом в грязь, словно пыталась уползти.

- Контакт, - голос Грома. - Справа, девять часов. Движение.

Все замерли. Автоматы - на прицел.

Между рухнувшими павильонами двигалась стая. Псы - десяток, может больше. Они шли молча, без лая, без рычания. Только цокот когтей, только блеск глаз в темноте. Жёлтых глаз, горящих, как угли в потухшем костре.

- Не стрелять, - прошептал Артём. - Они нас не видят. Ветер в нашу сторону - несёт наш запах от них.

Стая прошла мимо - в двадцати метрах. Так близко, что Доцент слышал их дыхание - хриплое, тяжёлое, болезненное. Видел через ПНВ - уродливые силуэты, искажённые радиацией до неузнаваемости.

Некоторые - на четырёх ногах, как обычные собаки, только крупнее, массивнее. Другие - на трёх, с культями вместо конечностей, но двигались не медленнее остальных. У одного - две головы, слившиеся в одну уродливую массу; обе пасти открывались и закрывались синхронно, словно рыба на суше.

Они прошли. Исчезли за руинами.

Доцент выдохнул - только сейчас понял, что задерживал дыхание.

- Вперёд, - скомандовал Артём. - Быстрее. Пока не вернулись.

Они побежали - низко, пригибаясь, стараясь не шуметь. Павильон «Космос» приближался. Сто метров. Пятьдесят. Тридцать.

И тогда небо издало звук.

Звук был странным - не крик, не рёв. Что-то среднее между свистом и скрежетом. Словно кто-то провёл гигантским ногтем по стеклу. Словно само небо раскололось.

- Ложись! - заорал Артём.

Доцент бросился на землю - инстинктивно, не думая. Его тело действовало быстрее разума, ведомое чистым животным страхом. И в ту же секунду что-то пронеслось над ним, обдав волной воздуха и запахом гнили - тяжёлым, сладковатым, как гниющее мясо.

Он перевернулся на спину - и увидел.

Тварь была огромной - размах крыльев метров пять, может больше. Но это были не крылья птицы - перепонки, натянутые между удлинёнными пальцами, как у летучей мыши. Только пальцев было слишком много - семь или восемь на каждом крыле - и они двигались независимо друг от друга, цепляясь за воздух, словно пытаясь ухватить его.

Тело - вытянутое, худое, покрытое чем-то похожим на чешую. Серо-чёрная, блестящая в лунном свете, она переливалась масляными разводами при каждом движении - как бензиновая плёнка на воде. Шея - непропорционально длинная, гибкая, как змея; она изгибалась под невозможными углами. Голова - маленькая, треугольная, с огромным ртом, который занимал почти всё лицо и был усеян иглообразными зубами в несколько рядов.

Но глаза - глаза были хуже всего. Фасеточные, как у насекомого, они покрывали всю верхнюю часть черепа - от того места, где должен был быть лоб, до самой макушки. Сотни крошечных линз, отражающих лунный свет, создавали впечатление, что тварь смотрит во все стороны одновременно. Что она видит всё. Знает всё.

И она кричала - тем же звуком, свистом-скрежетом, от которого хотелось заткнуть уши и бежать, не оглядываясь. Звуком, который проникал в мозг, в кости, в саму душу.

- Гарпия! - крикнул Артём. - Огонь!

Автоматы загремели - восемь стволов, восемь огненных языков, прорезающих темноту. Вспышки дульного пламени - жёлтые, оранжевые, ослепительные - превратили ночь в стробоскоп. Мир стал чередой застывших картин: тварь в воздухе - вспышка - темнота - тварь ближе - вспышка - темнота.

Она уклонилась - невозможно быстро, невозможно грациозно. Её тело изогнулось под углом, который казался физически невозможным, и пули прошли мимо, выбивая искры из бетона за её спиной. Гарпия развернулась в воздухе, её крылья сложились - и она спикировала, прямо на Грома.

- Сзади! - крикнул Доцент.

Гром развернулся, выставив автомат как щит. Когти твари - длинные, загнутые, похожие на серпы - ударили по стволу. Металл взвизгнул, автомат вылетел из рук, закрутился в воздухе.

Гарпия попыталась схватить его - её лапы, похожие на руки с лишними суставами, метнулись к его горлу - но Валар был быстрее. Одиночный выстрел - точно в шею, туда, где чешуя была тоньше, где пульсировала вена толщиной в палец. Тварь дёрнулась, её крик превратился в бульканье.

Ещё выстрел - в грудь. Ещё один - в крыло.

Гарпия рухнула - в метре от Грома. Её крылья судорожно бились о землю, когти царапали бетон, оставляя глубокие борозды. Она ещё пыталась ползти, ещё пыталась добраться до них. Потом - затихла.

- Цел? - Кир подбежал к Грому.

- Цел. - Гром подобрал автомат, осмотрел. - Ствол погнут. Работать будет, но точность - к чёрту.

- Разберёмся потом. - Артём смотрел в небо, его глаза сканировали темноту. - Они охотятся парами. Где вторая?

Ответ пришёл через секунду.

Второй крик - сверху, ближе. Доцент поднял автомат, прицелился в темноту - но ничего не видел. Только звёзды, только луну, только...

Вспышка. Выстрел. Ещё один.

Гарпия падала - но не замертво. Раненая, она неслась прямо на них, её рот был открыт, зубы блестели, глаза - все эти сотни линз - отражали дульные вспышки.

- В рассыпную! - крикнул Артём.

Они бросились в стороны - каждый в свою. Тварь пролетела между ними, её крылья задели Рубина, отбросив его на несколько метров. Он покатился по земле, но тут же вскочил - ушибленный, но живой.

Гарпия развернулась для новой атаки - её шея изогнулась, глаза нашли цель...

Но не успела.

Тень был там. Откуда-то сбоку, из тени рухнувшего павильона - оттуда, где его не должно было быть, где никто не мог оказаться так быстро. Его клинок - длинный, тонкий, отточенный до бритвенной остроты - вошёл в глаз твари по рукоять. В один из тех сотен глаз - прямо в центр.

Гарпия закричала - пронзительно, оглушительно. Её тело забилось в конвульсиях, крылья молотили воздух, поднимая тучи пыли. Тень отскочил, выдернув клинок одним текучим движением, и тварь рухнула.

Тишина.

Только хриплое дыхание восьми человек. Только стук сердец - громкий, оглушительный в этой внезапной тишине. Только ветер, несущий запах крови - человеческой и нечеловеческой.

- К павильону, - сказал Артём. Его голос был хриплым. - Быстро. Пока не прилетели другие.

***

«Космос» встретил их темнотой и тишиной как и настоящий космос.

Внутри было... странно. Экспонаты - макеты ракет, спутников, космических станций - всё ещё стояли на своих местах. Покрытые пылью, покосившиеся, но целые. Словно кто-то законсервировал музей, ожидая, что посетители вернутся.

Доцент шёл между ними, и воспоминания накатывали волнами. Он был здесь когда-то - давно, в другой жизни. С Мариной. Они приехали в Москву на конференцию, и у них был свободный день. Она хотела в Третьяковку, он - сюда. В итоге они сходили в оба места, и весь вечер спорили, что было интереснее.

Она смеялась, когда он с детским восторгом разглядывал модель «Востока-1».Говорила, что он похож на мальчишку, который впервые увидел космос.

Он никогда больше не увидит космос. Никто из них не увидит.

- Лестница, - Артём указал в угол. - На крышу. Антенна там.

Они поднимались - этаж за этажом, пролёт за пролётом. Ступеньки скрипели под ногами, металл стонал от старости. Доцент старался не думать о том, сколько лет этой конструкции. Сколько ещё она выдержит. Как быстро они упадут, если она решит сдаться именно сейчас.

На крыше ветер был сильнее - он бил в лицо, забирался под одежду, выдувал тепло из тела. Москва раскинулась внизу - бескрайняя, чёрная, мёртвая. С этой высоты она казалась ещё больше, ещё страшнее. Море руин, уходящее за горизонт. Океан смерти.

Антенна стояла в центре крыши - огромная параболическая тарелка, направленная в небо. Ржавая, покосившаяся, но целая. Её поверхность была покрыта инеем и птичьим помётом - или чем-то похожим на птичий помёт, только темнее и с металлическим запахом.

- Рита говорила, что частота - 147.5, - сказал Доцент. - Омский канал.

- Если аппаратура работает, - буркнул Миха, уже возясь с пультом у основания антенны. - Если есть питание. Если...

Щелчок. Гул. Лампочка на пульте мигнула - раз, другой - и загорелась зелёным.

- Есть, - выдохнул Миха. В его голосе было удивление - и что-то похожее на благоговение. - Есть питание. Солнечные панели - они ещё работают. Чёрт возьми, двадцать три года - и они работают.

Он крутил ручки, настраивал частоту. Из динамика - шипение, треск, помехи. Голоса мёртвого эфира - обрывки давних передач, застрявших в ионосфере, эхо погибшего мира.

Потом - голос. Живой, настоящий голос.

«...повторяю... Омск-Центральный... вызываю караван О.М.С.К.... приём... если ктонибудь слышит...»

Доцент схватил микрофон. Его руки дрожали.

- Омск-Центральный, это караван О.М.С.К.! Приём!

Пауза. Шипение. Секунда, две, три - целая вечность.

«Караван?! Господи... вы... вы живы?! Приём!»

- Живы! Не все, но живы! Мы в Москве, на ВДНХ! Контакт с выжившими установлен! Приём!

«Москва?! Сколько вас? Какова обстановка? Приём!»

Доцент говорил - быстро, чётко, стараясь уложить всё в минимум слов. Метро.

Содружество. Четыре тысячи выживших. Гражданская война. Химическое оружие. Вымирание. Эвакуация.

На другом конце слушали молча. Может быть, записывали. Может быть, просто не верили своим ушам.

«...понял вас, караван. Это больше, чем мы надеялись. План эвакуации в силе?»

- В силе. Нужна техника. Идём на военную базу на северо-западе. БТРы, грузовики. Вернёмся с транспортом - начнём эвакуацию. «Понял. Сколько примерно людей сможете вывезти?»

- Сколько сможем. Для начала - сотня. Может, две.

«Хорошо. Мы будем ждать. Омск ждёт вас, караван. Приём и конец связи.»

Тишина. Только ветер. Только стук сердец.

Доцент положил микрофон. Его руки всё ещё дрожали - но теперь не от страха.

- Есть, - сказал он. - Связь есть. Они ждут.

- Тогда не будем заставлять, - ответил Артём. - К машине.

***

«Железный кулак» стоял там, где они его оставили - мёртвый, тёмный, покрытый инеем и пылью. Словно труп огромного зверя, заснувшего и не проснувшегося.

Миха обошёл его, провёл рукой по броне - как врач, проверяющий пульс.

- Топливо, - сказал он. - Баки пустые. Выжгли всё, когда прорывались сюда.

- Где найти?

- Там. - Он указал на руины заправки в ста метрах. Покосившийся навес, ржавые колонки, выбитые окна магазина. - Подземные резервуары. Если повезёт - в них ещё что-то осталось.

- Если повезёт, - повторил Артём. - Идём. Тень, Рубин, Миха - со мной. Остальные - охраняйте машину.

Они ушли в темноту - четыре силуэта, скользящие между руинами. Доцент проводил их взглядом и повернулся к машине.

Оставалось четверо: он, Кир, Валар, Гром. Четверо у мёртвой машины, в окружении мёртвого города.

- Не нравится мне это, - сказал Валар. Его глаза - через ПНВ Доцент видел, как они сканируют темноту, не задерживаясь ни на чём больше секунды. - Слишком тихо. - После гарпий - тихо это хорошо, - возразил Гром.

- Нет. - Валар покачал головой. - Тихо - значит, они ждут. Готовятся. Выбирают момент.

- Кто?

Ответ они услышали не криком, не воем - а звуком. Тихим, шуршащим, как миллион лапок по бетону. Как шёпот, доносящийся отовсюду и ниоткуда.

- Что это? - прошептал Гром. Его рука крепче сжала автомат.

Доцент повернулся - медленно, стараясь не делать резких движений - и увидел.

Они выползали из-под машин, из трещин в асфальте, из канализационных люков. Из каждой щели, из каждой дыры, из каждого тёмного угла. Маленькие - размером с крупную крысу - но их было много. Очень много. Слишком много, чтобы считать.

Тела - сегментированные, покрытые хитиновыми пластинами грязно-коричневого цвета. Они блестели в лунном свете, как мокрый камень. Шесть ног - тонких, суставчатых, оканчивающихся крючьями, которые цеплялись за любую поверхность. Они карабкались по вертикальным стенам, по днищу машины, друг по другу - создавая живой ковёр из хитина и ног.

Головы - если это можно было назвать головами - представляли собой сплошную пасть с расходящимися в стороны жвалами. Три пары жвал, движущихся независимо друг от друга, покрытых чем-то липким и блестящим. Никаких глаз - только усики, длинные и тонкие, которые непрерывно двигались, ощупывая воздух. Чувствуя. Ищи.

Ползуны. Доцент слышал о них в рассказах Артёма, в байках выживших. Говорили, что они произошли от тараканов - тех, что выжили в подвалах после Катастрофы, питаясь трупами и мусором. Двадцать три года мутаций превратили их в это.

Говорили также, что они едят всё. Вообще всё. Живое и мёртвое. Человека они могут обглодать до костей за десять минут.

- Огонь! - крикнул Кир.

Автоматы загремели - но твари были слишком маленькими, слишком быстрыми. Пули выбивали куски асфальта, иногда попадая в цель - хитиновые тела взрывались, разбрасывая ошмётки, - но на место убитых приходили десятки других. Сотни. Они ползли волной, заливая площадь вокруг машины.

- Их тысячи! - заорал Гром. - Чёрт, их тысячи!

Ползуны надвигались волной - шуршащей, клацающей жвалами. Некоторые уже добрались до машины, карабкались по колёсам, по броне. Их лапки стучали по металлу - тихо, но оглушительно в своём множестве.

Один прыгнул на Доцента - маленький, но тяжёлый, граммов триста. Его жвалы впились в рукав куртки, рванули ткань. Доцент почувствовал, как они добираются до кожи - холодные, острые, как скальпели.

Он отшвырнул тварь, раздавил ногой - под подошвой хрустнуло, что-то зелёное брызнуло на асфальт.

- В машину! - крикнул Кир. - Внутрь!

Они бросились к «Кулаку» - давя ползунов, стряхивая их с себя. Валар распахнул люк, запрыгнул внутрь. За ним - Гром, Кир.

Доцент был последним.

Ползун вцепился ему в ногу - чуть выше ботинка, там, где штанина задралась. Боль - острая, жгучая - прошила икру. Он закричал, рванул тварь - но она не отпускала, её жвалы уходили глубже, вгрызаясь в мышцу.

Кир схватил его за руку, втащил внутрь. Валар ударил ползуна прикладом - раз, другой. Хитин треснул, тварь разжала жвалы, упала на пол, забилась. Кир раздавил её каблуком - с хрустом, с влажным чавканьем.

Люк захлопнулся.

Снаружи - шуршание. Сотни, тысячи маленьких лапок по броне. Скрежет жвал по металлу - тихий, но непрерывный. Они пытались прогрызться внутрь. Пытались добраться до еды.

- Они не прогрызут, - сказал Валар. Его голос был напряжённым. - Броня слишком толстая.

- Уверен?

Пауза. Долгая, неуютная пауза.

- Почти.

Доцент посмотрел на свою ногу. Кровь текла сквозь ткань - не сильно, но заметно. Рана болела - тупой, пульсирующей болью.

- Дай посмотрю, - Кир присел рядом. Осмотрел. - Неглубоко. Но нужно промыть. У этих тварей чёрт знает что на жвалах.

Они ждали - в темноте, слушая, как ползуны ползают по машине. Минута. Две. Пять. Шуршание не прекращалось.

Потом - голос по рации.

- Это Артём. Топливо нашли. Литров двести, может больше. Возвращаемся. Что у вас?

- Ползуны, - ответил Кир. - Тысячи. Мы внутри машины.

- Понял. Ждите. У нас есть идея.

Ещё минута. Потом - звуки снаружи изменились. Шуршание стало тише, рассеяннее. Твари уходили - не все, но многие.

- Огонь, - голос Артёма. - Факелы. Мы сделали факелы. Они боятся огня.

Люк открылся. Доцент увидел - Артём, Тень, Миха и Рубин стояли вокруг машины, держа в руках горящие факелы, сделанные из каких-то тряпок и палок. Ползуны отступали в темноту, шипя, как масло на раскалённой сковороде. Их усики дёргались, жвалы клацали - но они боялись огня.

- Заправляем, - сказал Артём. - Быстро. Пока они не вернулись с подкреплением.

«Железный кулак» ожил после мягкого движения ключом Михи - рыкнул двигателем, мигнул фарами, вздрогнул всем своим железным телом.

- Все внутри? - спросил Артём.

- Все.

- Тогда - вперёд. На базу.

Машина рванула с места - давя ползунов, которые ещё оставались на дороге. Их хитиновые тела хрустели под колёсами, как сухие ветки.

Ночная Москва проносилась за окнами - бесконечные руины, чёрные силуэты зданий, иногда - движение на границе зрения. Что-то следило за ними. Всегда что-то следило. Город был мёртв - но его обитатели были очень даже живы.

Доцент сидел у бойницы, прижимая к ноге кусок ткани, пропитанный антисептиком. Рана болела, но терпимо. Жить будет. Если не подхватит какую-нибудь инфекцию. Если вообще выживет этой ночью.

- МКАД через три километра, - сказал Миха из кабины.

МКАД. Жердяи.

Доцент помнил их - огромные, четырёхметровые, похожие на растянутых людей. Помнил, как они прорывались через них на въезде в Москву. Помнил вожака - того, с рваным ухом и слепым глазом. Помнил, как Миха убил его монтировкой.

Вожак мёртв. Но стая осталась. И стаи всегда выбирают нового вожака.

- Вижу их, - голос Валара. - Впереди, на эстакаде. Десять... нет, больше. Двадцать минимум.

Доцент посмотрел через бойницу - и похолодел.

Жердяи стояли на дороге - огромные, неподвижные, как скелеты гигантов. Их длинные руки свисали до земли, пальцы - с лишними суставами, изогнутые под неестественными углами - скребли асфальт. Их маленькие головы - непропорциональные, похожие на сморщенные яблоки - были повёрнуты в сторону машины. Чёрные провалы глаз следили.

- Новый вожак, - сказал Артём. - Видите - самый крупный, в центре.

Доцент видел. Новый вожак был ещё больше прежнего - почти пять метров, с руками, которые волочились по асфальту на метр позади него. Его тело было покрыто наростами - костяными пластинами, похожими на природную броню. Они росли из кожи под странными углами, образуя что-то вроде шипов на плечах и спине.

- Прорвёмся? - спросил Кир.

- Должны. Другого пути нет.

Машина набрала скорость. Двигатель ревел, выхлопные трубы выплёвывали чёрный дым.

Жердяи пришли в движение - все разом, как один организм. Они бросились к дороге, их длинные ноги пожирали расстояние с пугающей скоростью. Их крики - тот самый скрежет-вой - слились в один непрерывный звук.

- Огонь! - скомандовал Артём.

Пулемёт на крыше загрохотал. Вспышки - яркие, ослепительные - прорезали ночь, превращая её в негатив фотоплёнки. Трассирующие пули чертили огненные дуги в воздухе.

Один Жердяй упал - пули перебили ему ноги. Другой споткнулся, но продолжал ползти. Третий получил очередь в грудь - и даже не замедлился.

Машина врезалась в толпу - на полном ходу.

Удар. Тварь отлетела в сторону, закрутилась в воздухе, рухнула на асфальт. Ещё удар - ещё одна. Некоторые попадали под колёса - машина тряслась, подпрыгивала, но не останавливалась.

Жердяй - молодой, быстрый - запрыгнул на борт. Его когти - длинные, ржавого цвета - пробили обшивку. Доцент видел, как острия показались внутри - в сантиметрах от его лица.

- На борту! - заорал он.

Валар выстрелил через бойницу - в упор, в серую плоть. Раз, другой, третий. Чёрная кровь брызнула, тварь взвыла - и отцепилась, упала под колёса.

- Ещё один! - крикнул Гром. - Справа!

Другой Жердяй бежал рядом с машиной - его длинные ноги легко поспевали за ней, даже обгоняли. Он протянул руку - невозможно длинную, гибкую, как змея - и схватился за борт. Его пальцы - их было слишком много, и они двигались независимо друг от друга - вцепились в металл.

Машина дёрнулась. Тварь тянула её в сторону, пытаясь опрокинуть.

- Не останавливаться! - заорал Артём. - Газ!

Миха вдавил педаль. Двигатель взревел, колёса завизжали. Машина рванула вперёд - и рука Жердяя не выдержала. Хрустнуло что-то - кость или сустав - и тварь отстала, визжа и размахивая изуродованной конечностью.

Впереди показался просвет - съезд с МКАД. Путь на юго-запад.

«Железный кулак» вылетел с эстакады - оставляя позади жердяев, их крики, их ярость. Оставляя позади ещё одну битву, ещё одно выживание.

Прорвались.

***

Военная база встретила их тишиной и запустением.

Она стояла на окраине города - огороженная территория, бетонные стены, ржавые ворота. Колючая проволока поверх забора - провисшая, порванная во многих местах. Сторожевые вышки - пустые, покосившиеся.

Когда-то здесь стояли войска. Защитники отечества. Теперь - только призраки.

- Ворота, - сказал Артём. - Миха, пробьёшь?

- Попробую.

«Кулак» врезался в ворота - раз, другой. Металл скрежетал, искры летели. На третий удар - подался. Створки распахнулись, одна сорвалась с петель и рухнула.

Они въехали внутрь.

И Доцент почувствовал, как сердце упало.

Техника была там - но её было мало. Намного меньше, чем они надеялись. Большинство машин превратились в ржавые остовы - без колёс, без двигателей, без надежды. Кто-то уже побывал здесь раньше. Мародёры, выжившие, может, сама армия в первые дни после Катастрофы - кто-то забрал всё, что можно было забрать.

Ряды мёртвых машин тянулись через всю территорию. «Уралы»без кабин - только рамы на колёсах. БТРы с пустыми моторными отсеками - как скелеты, из которых вынули внутренности. Танки с заваренными люками - кто-то пытался использовать их как убежища.

Не выжили, а жаль, ценный кадр был бы...

- Проверяем, - скомандовал Артём. Но в его голосе была усталость. Он тоже видел. Тоже понимал.

Они разошлись по ангарам.

Доцент шёл между рядами мёртвых машин, и каждый шаг приносил новое разочарование. «Урал» - без двигателя. БТР - без колёс. Ещё один «Урал» - сгоревший, чёрный, похожий на обугленный скелет.

Он думал о Москве. О четырёх тысячах людей, которые ждали внизу, в метро. О сотне - может, двух - которые согласились бы уехать. О том, что они везут им надежду - а найдут ли они, на чём эту надежду увезти?

- Здесь! - крикнул Миха откуда-то из дальнего ангара. - Нашёл!

Доцент побежал на голос.

В дальнем углу ангара - заваленного хламом, забытого богом и людьми - стояли две машины.

Первая - «Урал». Старый, потрёпанный, с облупившейся краской и вмятинами на бортах. Но целый. Кабина на месте, колёса на месте, даже стёкла - пусть и треснутые - на месте.

Вторая - БМП-3. Характерный силуэт, низкий корпус на гусеницах, башня с боевым модулем «Бережок» .Пушка, пулемёт, противотанковые ракеты. Серьёзная машина. Машина для войны.

- Живые? - спросил Артём.

Миха уже залез под капот «Урала». Он копался в двигателе, проверял провода, щупал шланги.

- Этот - почти, - сказал он через минуту. Его голос был напряжённым, но в глазах - огонёк. - Нужно поменять кое-что. Ремень генератора - порвался. Свечи - залило маслом. Топливный фильтр - забит к чёрту. Но если найти запчасти...

- Найдём?

Миха оглядел ангар. Посмотрел на мёртвые машины вокруг - десятки остовов, сотни деталей.

- Найдём. Здесь целое кладбище. Что-нибудь да подойдёт.

- БМП?

Гром проверял боевую машину. Залез внутрь, пощёлкал тумблерами, попробовал рычаги.

- Батареи сели, - сказал он. - Давно сели. Но если подзарядить от «Кулака»... - он высунулся, и на его лице была осторожная надежда. - Должна пойти. Гусеницы целые, двигатель не заклинило.

- Две машины, - сказал Кир. - «Урал» и БМП. Плюс «Кулак» .Три машины.

- Этого мало, - ответил Артём. - Очень мало.

Миха оглядел ангар ещё раз. Его взгляд скользил по мёртвым машинам - по рамам, кабинам, колёсам. Он что-то считал в уме, что-то прикидывал.

- Есть идея, - сказал он наконец. - Безумная. Очень безумная. Но идея.

- Говори.

- Мы можем собрать ещё одну машину. - Он указал на остовы. - Из запчастей. Вон там - рама от «Урала» ,целая. Там - двигатель от БТР, рабочий, я проверял. Колёса - вон, целый ряд. Кабина - можно снять с того сгоревшего, она только снаружи чёрная.

- Собрать машину, - повторил Артём. В его голосе было сомнение. - Из хлама. Под открытым небом. Без инструментов. Звучит как танец злобного гения...

- Инструменты есть, - возразил Миха. - В том боксе - я видел. Ключи, домкраты, даже сварочный аппарат. Питание - от «Кулака» .А хлам... - он обвёл рукой ангар. - Хлам - это детали. Просто нужно собрать их правильно.

- Сколько времени?

- Ночь. Может, две. - Он помолчал. - Если не будем спать. Если всё пойдёт гладко.

Артём посмотрел на небо. За пробитой крышей ангара виднелись звёзды - холодные, далёкие, равнодушные. Небо уже светлело на востоке. Близился рассвет.

- Одна ночь, - сказал он. - Больше у нас нет.

Работа началась с рассветом.

Миха командовал - показывал, объяснял, ругался, когда что-то шло не так. Остальные выполняли - даже Артём, который оказался неплохим механиком. Даже Доцент - который всю жизнь был далёк от техники, но теперь учился быстро, потому что выбора не было.

Первым делом - рама.

Они нашли её в дальнем углу территории - остов «Урала», ржавый, покосившийся, но с целой рамой. Кир и Рубин откручивали болты, пока Гром держал домкрат. Работа была грязной, тяжёлой - болты прикипели, ржавчина не хотела отпускать.

- Давай, сука, - Кир налегал на ключ всем весом. - Давай... ну...

Болт поддался с металлическим стоном. Потом - ещё один. Ещё.

Через два часа рама лежала отдельно - грязная, ржавая, но целая.

- Теперь - оси, - сказал Миха. - Вон с того БТРа. Передняя ось целая, я проверял.

Они работали - час за часом, таская детали, снимая, устанавливая. Солнце поднялось, прошло зенит, начало клониться к закату. Никто не ел - некогда было. Пили воду на ходу, отирали пот грязными руками.

Доцент таскал колёса - тяжёлые, в рост человека. Его спина болела, руки были в мозолях и порезах. Рана на ноге пульсировала при каждом шаге. Но он не останавливался.

Не мог остановиться.

- Двигатель! - крикнул Миха к вечеру. - Нужен двигатель!

Они нашли его в одном из БТРов - том, что стоял у стены без башни. Дизель - старый, но рабочий. Миха проверил его, прокрутил вручную, послушал.

- Пойдёт, - сказал он. - Если повезёт.

Вынуть двигатель - это был отдельный ад. Они соорудили импровизированную лебёдку из цепей и балки, поднимали по сантиметру, по миллиметру. Тень чуть не лишился пальцев, когда цепь соскользнула. Валар разбил руку о край капота.

Но к ночи двигатель стоял на раме.

- Теперь - трансмиссия, - сказал Миха. Его лицо было чёрным от масла и копоти, глаза - красными от усталости. Но он не останавливался. - Коробка передач - вон с того «Урала». Карданный вал - придётся укоротить, но это можно.

Они работали ночью - при свете фар «Железного кулака», при свете фонарей, при свете горящих факелов. Миха сваривал детали, искры летели в темноту, как злые оранжевые мотыльки.

Кабина была следующей.

Её сняли с того сгоревшего «Урала» - обгрревшую снаружи, но целую внутри. Кир и Гром несли её вдвоём - шатаясь от усталости, спотыкаясь в темноте.

- Осторожнее! - крикнул Миха. - Если уроните - всё насмарку!

Они не уронили.

К рассвету второго дня - когда глаза уже слипались, когда руки дрожали от усталости, когда ноги отказывались держать - кабина стояла на раме. Криво, неаккуратно - но стояла.

- Топливная система, - сказал Миха. Его голос был хриплым, почти неслышным. - Бак, шланги, насос. И электрика. Потом - можно пробовать.

Ещё четыре часа работы. Доцент уже не чувствовал рук. Не чувствовал ног. Не чувствовал ничего, кроме тупой, всепоглощающей усталости.

И тогда - Миха залез в кабину.

- Все - назад, - сказал он. - Если что-то пойдёт не так...

Он повернул ключ.

Секунда. Две. Три.

Стартёр захрипел - мучительно, со скрежетом. Двигатель попытался схватить - и не смог.

- Давай, - прошептал Кир. - Давай, сукин сын...

Миха попробовал снова. Стартёр завыл. Двигатель чихнул, кашлянул...

И завёлся.

Рёв - неровный, с перебоями, с провалами - но рёв. Двигатель работал. Машина жила.

- Франкенштейн, блядь... - сказал Гром.

- «Франкенштейн», - повторил Миха, вылезая из кабины. На его лице - несмотря на усталость, несмотря на всё - была улыбка до ушей. - Пусть так и называется. Собран из мертвецов, но живой.

Машина стояла перед ними - уродливая, кривая, составленная из десятка разных машин. Кабина - чёрная от копоти. Рама - ржавая. Колёса - разного размера. Двигатель - торчащий из-под капота, потому что капот не подошёл.

Но она работала.

- Три машины, - сказал Артём. - «Кулак», «Бережок», «Франкенштейн». Хватит на сотню человек.

- Не двести.

- Но сотня. Для начала - хватит.

Они грузили машины - топливом, патронами, всем, что могли найти на базе. Работа спорилась - все чувствовали, что конец близко. Что они почти справились.

И тогда случилось несчастье.

Павел помогал заводить «Бережок».

Он стоял перед машиной - перед этой громадой на гусеницах - и направлял Миху, который сидел за рычагами внутри. БМП медленно выезжал из ангара - сантиметр за сантиметром, осторожно, чтобы не задеть стены.

- Левее! - кричал Павел. - Ещё левее! Там колонна!

Гусеницы скрежетали по бетонному полу. Машина поворачивала - медленно, неуклюже.

Доцент стоял в стороне, наблюдая. Он был измотан - двое суток без сна, постоянная работа, рана на ноге, которая всё ещё болела. Его внимание рассеивалось, глаза закрывались сами.

Он не увидел, что произошло.

Только услышал крик Михи - «Стой! Стой, застряло!» - и увидел, как машина продолжает двигаться. Как Павел пытается отскочить в сторону. Как его нога подворачивается на скользком от масла полу.

Как он падает.

Как гусеница БМП наезжает на него.

Звук был хуже любого крика. Хрустящий. Окончательный.

Доцент бросился к нему - но Кир остановил его, схватил за плечо.

- Не смотри, - сказал он. - Не надо.

Но он уже видел.

Павел лежал под гусеницей - неподвижный, сломанный. Его ноги - то, что от них осталось - были раздавлены, смяты, превращены в кровавое месиво. Его глаза - открытые, удивлённые - смотрели в потолок ангара.

В них ещё была жизнь. Секунду, две.

Он пытался что-то сказать - губы двигались, но звука не было. Только бульканье, когда кровь хлынула изо рта.

Потом - ничего.

Миха выскочил из машины - белый, трясущийся. Его руки дрожали так сильно, что он едва мог стоять.

- Господи... - он смотрел на тело. - Господи, нет... Я не... рычаг заклинило... я не мог остановить...

Доцент стоял над телом Павла и не мог пошевелиться.

Он думал о Марии - дочери Павла, которая осталась на ВДНХ с маленьким Мишей. О том, как Павел рассказывал о них в дороге - гордо, с любовью. О том, как он мечтал, что они доберутся до безопасного места, что его дочь и внук будут жить, что всё будет хорошо.

Он думал о том, как скажет ей.

«Ваш отец погиб. Не от мутантов, не от радиации, не от врагов. От несчастного случая. От ржавого рычага, который заклинило. От усталости, от невнимательности, от проклятой случайности».

Как он это скажет?

Как он посмотрит ей в глаза?

- Мы не можем его похоронить, - голос Кира был тихим, мёртвым. - Нет времени. - Я знаю.

- Заберём с собой. Похороним на ВДНХ.

Доцент кивнул. Что ещё он мог сделать?

Они завернули тело Павла в брезент - осторожно, почти нежно. Положили в кузов «Франкенштейна» ,рядом с ящиками патронов и канистрами с топливом.

Миха стоял в стороне. Его руки всё ещё дрожали. Он смотрел на свои ладони - ладони механика, ладони, которые умели чинить, создавать, спасать.

Ладони, которые только что убили человека.

- Это не твоя вина, - сказал ему Артём. - Рычаг заклинило. Ты не мог знать.

Миха не ответил. Только смотрел на свои руки.

- Выдвигаемся, - сказал Артём после паузы. - Нам пора.

***

Колонна из трёх машин двинулась на восток.

«Железный кулак» - впереди, проверенный, надёжный, с пулемётом на крыше. «Франкенштейн» - в центре, кашляющий и хромающий, но едущий. «Бережок» - сзади, тяжёлый и грозный, его башня медленно поворачивалась, сканируя горизонт.

Три машины. Сто мест. Сто шансов на спасение.

И одно тело в кузове.

Заря освещала им путь - розовая, нежная, невозможно красивая после ночей крови и огня. Доцент смотрел на восход через бойницу и думал о Павле.

О том, как он шутил в дороге, когда всем было плохо. Как помогал всем - не потому что должен был, а потому что хотел. Как верил, что они дойдут. Как верил до самого конца.

Он дошёл. Почти.

Пару километров до цели. Две тысячи километров пути - и несколько десятков километров, которых он не прошёл.

Это было несправедливо. Жестоко. Бессмысленно.

Но что в этом мире было справедливым?

Заря освещала им путь обратно - снова через Жердяев, Безумцев и других. Впереди ждали опасности, впереди ждала смерть. Но в душе было ощущение лёгкости - ибо они несли яркий свет спасения.

Факел Олимпиады. Огонь, который передаётся из рук в руки, из поколения в поколение, несмотря ни на что.

Они были проводниками света в мире тьмы. Они нашли тех, кто нуждался в спасении. Они привезли средства для этого спасения.

И теперь - они шли просвещать других.

Глава 7: «Последний перегон»

Они ехали по автодороге в мягких лучах солнца. Доцент думал о том, что в метро их уже практически никто не ждёт, что они думают, что отряд уже мертв.

Восемь человек в трёх машинах. Две тысячи километров позади. Последние сорок - впереди. Сорок километров через город, который не принадлежал людям уже двадцать три года. Сорок километров - и они вернутся к ВДНХ, к гермоворотам, к Артёму, к тем, кого обещали забрать.

Если вернутся.

«Железный кулак»шёл первым. Его двигатель гудел ровно, привычно - тем самым низким утробным гулом, который Доцент научился любить за эти недели. Звук жизни.

Звук движения. Звук того, что ты ещё не сдался, ещё едешь, ещё дышишь. За ним - «Бережок»,тяжёлый, приземистый, его башня медленно поворачивалась, сканируя горизонт стволом тридцатимиллиметровой пушки.

Замыкал«Франкенштейн» - уродливое творение бессонных ночей, собранное из мертвецов, но упрямо живое. Его двигатель кашлял, захлёбывался, плевался чёрным дымом из-под капота, который не подошёл и торчал, как вывернутая челюсть. Кабина - обгоревшая снаружи, чёрная от копоти - тряслась на каждой неровности, и казалось, что ещё одна яма, ещё один ухаб - и эта конструкция развалится, рассыплется на те самые запчасти, из которых была сварена.

В его кузове, завёрнутое в серый армейский брезент, лежало тело Павла.

Доцент старался не думать об этом. Не думать о том, что через несколько часов - если всё пойдёт по плану, если они доберутся - ему придётся подойти к Марии. К дочери Павла. К женщине, которая осталась на ВДНХ с маленьким Мишей и ждёт. Ждёт отца.

Который не вернётся.

Какие слова он скажет? Он перебирал их мысленно - одно за другим, как патроны в магазине, проверяя каждое на вес и калибр. «Ваш отец погиб».Слишком казённо. «Павла больше нет».Слишком мягко. «Произошёл несчастный случай».Слишком... честно. Потому что это был несчастный случай - не героическая гибель в бою, не жертва ради других. Ржавый рычаг. Гусеница БМП. Скользкий от масла пол. Нелепость. Бессмыслица. Случайность, которая перечеркнула две тысячи километров пути, три месяца борьбы, всю жизнь человека, который верил, что доберётся, что его дочь и внук будут жить, что всё будет хорошо.

Не будет. Не для Павла.

Он тряхнул головой. Физически, как собака, стряхивающая воду. Не сейчас. Сейчас - дорога. Сейчас - задание. Вернуться на ВДНХ. Забрать людей. Увезти их отсюда. Живыми.

Всё остальное - потом. Потом будет время для слов. Для боли. Для вины, которая неизбежно придёт - потому что он мог стоять рядом с Павлом, мог окликнуть, мог предупредить. Мог - и не сделал. И теперь Павел лежит в кузове «Франкенштейна»,рядом с ящиками патронов и канистрами, завёрнутый в брезент, как груз. Как вещь. Как что-то, что можно сложить, упаковать, перевезти.

Не сейчас. Потом.

Солнце было странным. Не тёплым - откуда теплу взяться в феврале, в мире, где атмосфера отравлена двадцатью тремя годами радиоактивной пыли? Но мягким. Рассеянным. Оно пробивалось через пелену облаков - не лучами, а свечением, ровным, молочным. И в этом свете - блёклом, больном, ненастоящем - руины Подмосковья выглядели почти мирно.

Почти красиво.

Если не знать, что это не декорации, не задник для фотосессии, не пейзаж для открытки - а реальность. Единственная реальность, которая теперь существовала. Доцент сидел у правой бойницы и смотрел наружу. Просто смотрел - не сканировал, не анализировал, не выискивал угрозы. Впервые за долгое время позволил себе просто смотреть.

Придорожный посёлок - коттеджи за покосившимися заборами, ржавые качели во дворах, остовы машин у гаражей. Дома стояли целыми - бомбы сюда не падали, противоракетная оборона сработала. Но стёкла выбиты, крыши просели, стены покрылись чёрной плесенью. Мародёры выгребли всё, что можно было вынести, в первые месяцы. Потом пришли мутанты и заняли то, что осталось. Теперь в этих домах - в бывших детских комнатах, в бывших гостиных с каминами и плазменными телевизорами - жили существа, которым названия ещё не придумали.

Марина мечтала о таком доме. Не об этом конкретном - о похожем. С верандой, с садом, с яблонями. Она листала каталоги на планшете, показывала ему фотографии, говорила:«Смотри, Ваня, какой милый. Два этажа, камин, гараж на две машины. Когда защитишь - возьмём ипотеку. Двадцать лет - и наш».

Двадцать лет. Они прошли. Только без ипотеки. Без камина. Без яблонь. Без Марины.

Он отвернулся от бойницы. Быстро, резко, как от раскалённой плиты. Нельзя. Нельзя сейчас. Каждое воспоминание - это яд. Сладкий, тягучий яд, который парализует, размягчает, отнимает волю. Каждая мысль о ней - дверь, за которой ждёт бездна. Он научился держать эту дверь закрытой. Двадцать три года учился. И научился. Почти.

- Доцент, - голос Кира из-за переборки. Негромкий. Деловой. Тот голос, который означал: у нас ситуация. - Подойди.

***

Кир стоял у смотровой щели рядом с Михой. Механик не выпускал руль - его руки лежали на нём привычно, естественно, как руки пианиста на клавишах. Лицо Михи было серым от усталости, глаза - красными от бессонницы. Он не спал двое суток. Может, трое. Доцент потерял счёт. В этом мире время измерялось не часами - расстоянием. Сколько осталось. Сколько проехали. Сколько можем.

- Смотри, - Кир протянул бинокль.

Доцент поднёс его к глазам.

Дорога впереди тянулась прямо - километра два открытого пространства. Широкое шоссе, шесть полос, разделительная с ржавыми отбойниками. По обе стороны - лесополоса. Скелеты деревьев - берёзы, осины, редкие ёлки - торчали из бурой земли, как рёбра гигантского животного, лёгшего вдоль дороги и не вставшего. Между стволами - подлесок, густой, перепутанный, невидимый из машины. Идеальное укрытие. Для кого угодно.

Сначала он не увидел ничего. Дорога. Руины. Лес. Всё как обычно, всё как последние две тысячи километров - мёртвая земля, мёртвое небо, мёртвая тишина.

Потом - движение.

Далеко, у горизонта, между деревьями. Что-то мелькнуло - серое на сером, едва различимое, как тень от облака. Доцент настроил фокус, прищурился, вгляделся.

Фигуры.

Высокие - нет, не просто высокие. Огромные. Их силуэты возвышались над подлеском, над кустами, над мелкими деревьями.

Жердяи.

Опять.

Много Жердяев.

Доцент начал считать - автоматически, рефлекторно, как считал патроны, как считал ступеньки, как считал всё в этом мире, что можно было пересчитать. Один. Три. Пять.

Восемь. Двенадцать. Он водил биноклем, переходя от дерева к дереву, от тени к тени.

- Справа вижу пятнадцать, - сказал он. Его голос был ровным. Профессиональным. Голосом человека, который оценивает тактическую обстановку, а не стоит на краю пропасти. - Может, больше. Подлесок густой, некоторых не вижу.

- Слева - столько же, - ответил Кир. Его шрам от виска до подбородка побелел. - Может, двадцать. Они в лесу, трудно считать. Идут параллельно нашему маршруту. На удалении метров пятьдесят-сто от дороги.

Тридцать. Минимум тридцать. По обе стороны шоссе. Не преследуют - нет. Не атакуют. Идут рядом. Сопровождают. Как почётный эскорт. Как волчья стая, которая ведёт добычу к тому месту, где удобнее убивать. - Они нас пасут, - сказал Доцент.

Кир кивнул. Медленно, тяжело.

- С тех пор, как мы выехали с базы. Может, с тех пор, как мы вообще появились в Москве. Запомнили маршрут. Запомнили машины. Запомнили, что мы возвращаемся тем же путём.

Доцент помолчал. Думал. Прикидывал.

- Засада впереди, - сказал он. Не спросил - констатировал.

- Почти наверняка. Где-нибудь на узком участке. Мост. Путепровод. Тоннель. Место, где мы не сможем маневрировать. Где они прижмут нас с двух сторон - из леса - и добьют.

- Координация.

- Да. - Кир посмотрел на него, и в его серых холодных глазах Доцент увидел то, что видел редко. Не страх - Кир не боялся за себя. Он боялся за миссию. За тех людей на ВДНХ, которые ждали. За обещание, которое они дали. - Они охотятся стаей. Как волки. Загонщики с флангов, засада впереди, добивающие сзади. Это не инстинкт - это тактика.

Доцент медленно опустил бинокль. Посмотрел на приборную панель - стрелка топливомера подрагивала над жёлтой зоной. Не красная, но близко.

- Топливо?

- «Кулак» - на час, - ответил Миха, не оборачиваясь. Его красные глаза были устремлены на дорогу, его руки - на руле. - «Бережок» - примерно столько же, он экономичнее. «Франкенштейн»... - механик замолчал на секунду, и Доцент слышал в этом молчании приговор, - «Франкенштейн» жрёт топливо, как... как «Франкенштейн».

У него двигатель от БТР на раме от «Урала» - это как пересадить сердце слона мыши.

Может, сорок минут. Может, меньше.

- До ВДНХ?

- Тридцать пять километров. По этой дороге - минут сорок-сорок пять.

Сорок минут. «Франкенштейн» мог дотянуть. Впритык, на последних каплях - но мог.

Если ничего не случится.

Если.

Слово, которое в этом мире заменяло и молитву, и проклятие.

- Рита, - Кир говорил в рацию, - общий канал. Всем машинам.

- Есть связь, - голос Риты. Её татуированные пальцы порхали по настройкам. - Всем машинам, внимание. Стая Жердяев, около тридцати особей, идёт параллельно нашему маршруту по лесополосе с обеих сторон. Предположительно готовят засаду впереди. Держим скорость, держим строй, держим дистанцию между машинами не более пятидесяти метров. Оружие к бою. Бойницы - на контроль. Вопросы.

Пауза. Треск помех.

- Гром, как слышишь? - Кир обращался к «Бережку».

- Слышу хорошо, - голос Грома был низким, ровным. Голос человека-горы, которого мало что могло вывести из равновесия. - Пушка готова. Снарядов двадцать три.

Пулемёт снаряжён. Видел тварей - подтверждаю, справа штук двадцать точно, может, двадцать пять.

- Рубин, «Франкенштейн»?

- Слышу, - голос Рубина. Молодой, чуть нервный, но ровный. - Тень со мной. У нас два автомата и четыре гранаты. Машина... - пауза. - Машина на ходу. Пока на ходу. - Пока - это всё, что нам нужно, - сказал Кир. - Идём. Не останавливаемся. Что бы ни произошло - не останавливаемся.

Доцент вернулся к бойнице. Проверил автомат - магазин полный, двадцать восемь патронов. Два запасных - в подсумке, закреплённом на бедре. Итого - восемьдесят четыре. На тридцать Жердяев - каждый из которых был закован в костяную броню, отражавшую автоматные пули, как дождевик отражает воду. Стрелять нужно в голову, в шею, в суставы - туда, где серая кожа не прикрыта наростами. Туда, где тварь уязвима.

Два-три патрона на цель. Без права на промах.

Он усмехнулся - кривой, горькой усмешкой. Как на экзамене, подумал он. Только вместо оценки - жизнь.

***

Первые пятнадцать минут прошли в напряжённой тишине

Колонна двигалась по шоссе - шестьдесят километров в час.

Быстрее было нельзя - «Франкенштейн» не тянул, его кашляющий двигатель захлёбывался на каждом подъёме.

Медленнее - нельзя тоже: Жердяи в лесополосе шли вровень, и замедлиться означало дать им время подготовиться.

Доцент не отрывался от бойницы. Через ПНВ - он надел прибор, хотя было светло, просто для увеличения - он следил за стаей. Жердяи держали дистанцию - пятьдесят-сто метров от дороги, за деревьями. Их серые тела скользили между стволами с пугающей плавностью, без звука, без суеты. Они не бежали - шли. Размеренно, экономно. Как хищники, которые знают: торопиться некуда. Добыча сама придёт. Добыча всегда приходит.

Доцент считал их - снова и снова, каждые две-три минуты. Справа - восемнадцать. Нет, двадцать - ещё двое появились из-за завала. Слева - сложнее, лес гуще, но он насчитал шестнадцать. Итого - тридцать шесть. Может, больше. Некоторые прятались в подлеске, и их было не видно даже через ПНВ.

Он думал о том, что эти существа - двадцать три года назад - были людьми. Это была мысль, которая приходила всегда. При каждой встрече с мутантами - с псами, с мехоедами, с псиониками. Мысль, от которой нельзя было избавиться, как от занозы, засевшей слишком глубоко. Двадцать три года назад эти четырёхметровые твари с костяной бронёй и чёрными провалами вместо глаз были обычными людьми. Ходили на работу. Стояли в пробках. Ругались в очередях. Смотрели телевизор. Любили своих детей...

Что с ними произошло? Радиация? Какой-то вирус, выпущенный военными? Мутация, запущенная ядерным ударом - медленная, поколенческая, превращающая человека в нечто, что уже не способно узнать себя в зеркале? Или - и эта мысль была самой страшной - они всегда были такими? Внутри? Под тонкой кожей цивилизации, под слоем правил и законов, под привычкой быть «нормальным»? И Катастрофа просто содрала эту кожу, обнажив то, что пряталось под ней?

Он не знал.

Никто не знал.

Учёных больше не было.

Лабораторий - тоже.

Мир перестал задавать вопросы. Мир просто выживал.

- Движение, - голос Валара от левой бойницы. Ровный, бесстрастный - как показания прибора. - Три часа, двести метров. Они ускоряются.

Доцент перевёл бинокль влево. Действительно - Жердяи на левом фланге перешли с шага на рысь. Их длинные ноги замелькали быстрее, тела наклонились вперёд, руки поднялись, согнутые в локтях.

- Справа - тоже, - доложил Доцент. - Ускоряются синхронно. Оба фланга одновременно.

Синхронно. Одновременно. Как по команде.

У них был вожак. Или что-то, заменяющее вожака. Какая-то система координации - может, звуковая (ультразвук? инфразвук? что-то, чего человеческое ухо не улавливает?), может, визуальная, может, что-то совсем непостижимое. Но они действовали как единый организм. Как стая. Как армия.

- Они обгоняют нас, - сказал Кир.

Доцент видел. Жердяи на обоих флангах не просто ускорились - они уходили вперёд. Обгоняли колонну. Их серые тела мелькали между деревьями - впереди, всё дальше впереди - и исчезали из поля зрения бойниц.

- Они идут к точке засады, - сказал Доцент. - Опережают нас, чтобы перекрыть дорогу. Когда мы доедем - они будут готовы.

- Сколько у нас времени?

- На их скорости - минут десять-пятнадцать. Они будут на позиции раньше нас минут на пять.

Кир молчал. Думал. Его пальцы барабанили по переборке - ритмично, быстро, как стук сердца.

- Миха, - сказал он наконец, - есть объездной маршрут?

Механик бросил взгляд на карту, разложенную на приборной панели. Его глаза - красные, воспалённые - пробежали по линиям, по пометкам, по крестам. - Можно уйти влево через два километра. Там съезд на просёлочную - вроде бы проходимую. Через промзону на западе, потом - по боковым улицам к ВДНХ. Длиннее километров на десять, но...

- Но?

- Промзона. Я не знаю, что там. Здания, цеха, склады - любая из этих коробок может быть логовом. Псы, упыри, всё что угодно. И«Франкенштейн»по просёлочной...

- Что?

- Может не пройти. Рессора сломана, помнишь? Он и по шоссе еле ползёт. По грунтовке - застрянет.

- Значит, по шоссе.

- По шоссе - засада.

Тишина. Короткая. Тяжёлая. Тишина, в которой каждый из восьми человек - в трёх машинах, на расстоянии десятков метров друг от друга - понимал одно и то же: выбора нет. Есть только плохие варианты и очень плохие. И нужно выбрать плохой - потому что очень плохой означает смерть.

- Идём по шоссе, - сказал Кир. - Через засаду. На полной скорости. «Бережок»первым - пушка расчищает дорогу. «Кулак» - вторым.«Франкенштейн» - замыкает, держится вплотную.

- А если пушки не хватит? - спросил Доцент.

- Тараним.

- Их может быть пятьдесят. Шестьдесят.

- Тараним, - повторил Кир. Тоном, который не допускал обсуждения. Тоном командира, который принял решение и будет его выполнять, даже если знает, что оно может стоить жизни. - Миха, по моей команде - полный газ. Не снижать скорость, не объезжать ничего. Если на дороге стоит тварь - по ней. Если стоят две - по ним. Если стоят двадцать...

- По ним, - закончил Миха. Его голос был спокойным. Даже весёлым - той страшной весёлостью, которая приходит, когда терять уже нечего. - Эта красавица их переживёт.

Или мы все сдохнем, но красиво.

Никто не улыбнулся.

- Артём, - Кир обратился к главе Содружества, который сидел у задней бойницы, молча слушая. - Ты - не боец. Если начнётся - ложись на пол. Закрой голову. Не высовывайся.

Артём посмотрел на него. В его глазах - молодых, но с глазами старика - мелькнуло что-то. Обида? Злость? Желание возразить? - Я стреляю не хуже тебя, - сказал он тихо.

- Ты - глава Содружества. Четыре тысячи человек зависят от тебя. Ты не имеешь права рисковать.

- А вы имеете?

- Мы - О.М.С.К. Мы - расходный материал. Ты - нет.

Артём открыл рот, чтобы возразить. Закрыл. Открыл снова.

- Хорошо, - сказал он. И в этом «хорошо»было столько нежелания, столько подавленного протеста, что Доцент почувствовал к нему уважение. Не за согласие - за то, что согласился. Что подчинил своё «я»необходимости. Что понял: есть вещи важнее гордости.

- Всем, - Кир говорил в рацию. - Три минуты. Потом - полный газ.

***

Три минуты.

Доцент проверял автомат - в третий раз, в пятый, в десятый. Магазин. Затвор.

Предохранитель. Всё было на месте. Всё работало.

Но руки просили действия - просили делать хоть что-то, лишь бы не стоять, не ждать, не думать.

Он думал о Марине. Не хотел - но думал. В такие моменты - перед боем, на грани - она всегда приходила. Как будто стояла за дверью и ждала, когда он ослабнет, когда его внимание дрогнет, когда в стене, которую он построил вокруг воспоминаний, появится трещина.

Она говорила ему однажды - давно, в другой жизни, поздним вечером, когда они лежали в постели и разговаривали о ерунде: «Ты знаешь, Ваня, что самое странное в людях? Что мы помним не события. Мы помним чувства. Спроси человека, что он делал три года назад во вторник - он не вспомнит. Спроси, что он чувствовал, когда впервые влюбился - расскажет в деталях, до запаха, до цвета неба».

Он помнил запах. Её запах - лёгкий, цветочный, что-то из того мира, где существовали духи и парфюмерные магазины. Он забыл название - забыл давно, в первые годы после Катастрофы, когда названия потеряли смысл вместе со всем остальным. Но запах помнил. И иногда - редко, в самые неожиданные моменты - ему казалось, что он чувствует его. Здесь, среди ржавчины и пороха, среди гари и гнили - тот самый запах. Как напоминание. Как укол.

Не сейчас, Марина. Пожалуйста. Не сейчас. - Минута, - голос Кира.

Доцент сглотнул. Прижал приклад к плечу. Положил палец на спусковой крючок - не на сам крючок, на скобу. Готовый. Но не стреляющий. Разница - миллиметры. Разница - жизнь.

- Тридцать секунд.

Он закрыл глаза. На мгновение - меньше секунды - позволил себе увидеть её лицо. Карие глаза с золотистыми искорками. Улыбку - ту, которая появлялась, когда она видела что-то смешное, но не хотела показывать. Родинку над верхней губой, маленькую, едва заметную.

Потом открыл глаза.

- Пошёл! - голос Кира. Три двигателя взревели.

***

«Бережок»рванул вперёд - его гусеницы взрыли асфальт, тяжёлый корпус качнулся и устремился по шоссе. За ним - «Кулак»,набирая скорость, вибрируя, гудя каждым сварным швом. «Франкенштейн» - последний, кашляющий, хрипящий, но живой - тронулся следом, его разномастные колёса завизжали по асфальту.

Стрелка спидометра поползла вверх. Пятьдесят. Шестьдесят. Семьдесят.

Доцент прижался к бойнице. Мир за ней превратился в полосу - серую, размазанную, несущуюся мимо. Столбы. Деревья. Остовы машин. Всё сливалось в одну линию, в одну бесконечную ленту мёртвого мира, который они прошивали насквозь, как пуля - ткань.

Первые тридцать секунд - ничего. Только скорость. Только рёв. Только вибрация в каждой кости.

Потом лесополоса кончилась.

Дорога вышла на открытое пространство - бывшую транспортную развязку. Широкая, расчищенная (кем? когда?), с остатками эстакад и путепроводов. И здесь - Доцент увидел их.

Жердяи стояли на дороге. Не тридцать. Больше.

Они выстроились поперёк шоссе - от обочины до обочины, плечом к плечу, стеной. Их длинные руки переплелись - пальцы одного вцепились в запястья другого, образуя живую цепь. Живую баррикаду. Первый ряд - десять тварей. За ним - второй. За вторым - третий.

И по бокам - те, что шли по лесополосе. Они вышли из-за деревьев и встали - справа и слева от дороги, отрезая объезд. Их чёрные провалы вместо глаз были обращены к колонне.

Доцент считал. Быстро, автоматически, как дышал.

Шестьдесят. Минимум шестьдесят. Может, семьдесят.

- Мать вашу, - выдохнул Миха.

- «Бережок»! - голос Кира. - Огонь! Центр строя! Пробивай дыру! Пушка «Бережка»ударила.

Грохот - оглушительный, физически ощутимый, как удар кулаком в грудь. Снаряд ушёл белой полосой трассера - и попал в центр первого ряда. Двое Жердяев разлетелись - их тела, разорванные взрывной волной, описали дуги в воздухе и рухнули на асфальт. Чёрная кровь повисла в воздухе тёмным облаком, обломки костяной брони брызнули во все стороны.

Дыра. В стене из тел - дыра. Метра три шириной.

Но Жердяи сомкнулись. Те, что стояли по бокам от убитых - мгновенно, как живая ткань, затягивающая рану - сдвинулись, заполняя пробел. Их руки снова переплелись.

Стена восстановилась.

Второй снаряд. Ещё двое - разорваны, отброшены. И снова - стена смыкается. Как будто у неё не было конца. Как будто за каждым убитым стояли ещё двое, ещё пятеро, ещё десяток.

- Не хватит снарядов! - голос Грома. В нём не было паники - только расчёт. Холодный, профессиональный расчёт. - Их слишком много! На каждого - по два снаряда, а они всё равно смыкаются!

- Продолжай! - Кир рычал. - Пробивай центр! Мы идём на таран! Третий снаряд. Четвёртый. Пятый.

Тела летели, кровь брызгала, костяная броня крошилась. Но стена держалась. Стена всегда держалась - потому что за ней стояли новые тела, новые руки, новые переплетённые пальцы.

«Бережок»был в ста метрах от стены. Его гусеницы пожирали асфальт, двигатель ревел на максимальных оборотах. Пушка била - шестой, седьмой, восьмой снаряд - выкашивая тварей, как коса - траву. Но трава отрастала.

Пятьдесят метров.

Доцент увидел момент удара.

«Бережок» - двадцать тонн стали на гусеничном ходу - врезался в стену Жердяев. Звук был... ни на что не похожим. Не лязг, не грохот - что-то среднее. Мокрый, тяжёлый хруст, как будто кто-то ударил кувалдой по мешку с костями.

Тела - четырёхметровые, закованные в костяную броню - отлетали от машины, кувыркались в воздухе, падали на асфальт. Некоторые попадали под гусеницы - и «Бережок»подпрыгивал, переезжая их, его корпус качался, башня раскачивалась.

Дыра.

Настоящая дыра - метров пять, может шесть. «Бережок»прошёл сквозь стену, как кулак - сквозь бумагу. Тяжело, с потерями, но прошёл. - За ним! - Кир. - Миха, давай!

«Кулак»летел в дыру - на семидесяти километрах в час, пятнадцать тонн брони, на полной скорости. Доцент вжался в лавку, схватившись за поручень. Удар - не такой сильный, как у«Бережка»,дыра уже была пробита, - но ощутимый. Тело Жердяя - того, что не успел отскочить - отлетело от бампера, покатилось по крыше машины и свалилось за кормой.

Прошли.

- «Франкенштейн»! - Кир кричал в рацию. - Давай! В дыру!

- Иду! - голос Рубина.

Доцент обернулся к задней бойнице. «Франкенштейн»шёл следом - в тридцати метрах, кашляя, хромая на сломанной рессоре, но шёл.

Его уродливая кабина тряслась, двигатель надрывался, из-под капота валил пар.

Но стена смыкалась.

Жердяи - те, что были по бокам, те, что не попали под пушку и тараны - бежали к дыре. Их длинные ноги покрывали расстояние с пугающей скоростью. Они бежали к дыре, чтобы закрыть её. Чтобы «Франкенштейн»не прошёл.

- Рубин, быстрее! - Доцент кричал, не осознавая, что кричит. - Они закрывают!

«Франкенштейн»рванул - из последних сил, из последних капель топлива, из последнего упрямства, которое вложил в него Миха, когда собирал эту машину из мёртвых запчастей. Его двигатель взревел - не кашлянул, не хрипнул - взревел, как зверь, как живое существо, которое отказывается умирать.

Он влетел в дыру в тот момент, когда Жердяи почти сомкнули её. Почти.

Два тела - слева и справа - ударили в борта«Франкенштейна».

Удар был чудовищным - машину качнуло, она встала на два колеса, накренилась.

Доцент видел, как правый борт - тонкий, без брони, просто жесть - прогнулся внутрь.

Как когти - длинные, ржавого цвета - прорезали металл, как нож - масло.

- Рубин!

- Живой! - голос, хриплый, сдавленный. - Прошли! Борт пробит, но прошли! Колонна вырвалась. За стеной - за тем, что от неё осталось - ревели Жердяи. Их вой - скрежещущий, металлический - преследовал машины, как проклятие. Но они не остановились.

***

Они не остановились - но Жердяи тоже.

Доцент увидел их через заднюю бойницу через минуту после прорыва. Стая - то, что от неё осталось после пушки и таранов - перестроилась и побежала следом. Не вся - часть осталась у стены, копошась над телами павших (едят? лечат? оплакивают? - Доцент не знал и не хотел знать). Но остальные - штук тридцать пять, может сорок - неслись по шоссе за колонной.

Бежали молча. Без воя, без скрежета. Только топот - сотни ног по асфальту, ритмичный, тяжёлый, как барабанная дробь.

- Дистанция? - Кир спрашивал каждые три минуты.

- Километр, - отвечал Валар. - Девятьсот. Восемьсот.

Они сокращали. Медленно - машины были быстрее. Но «Франкенштейн»не мог держать семьдесят. Его двигатель перегревался, обороты плавали, скорость падала.

Шестьдесят. Пятьдесят пять.

- «Франкенштейн»,что у тебя? - Кир.

- Температура, - голос Тени. Впервые за всё время, что Доцент его знал - с чем-то похожим на тревогу. - Стрелка за красной зоной. Мотор может заклинить.

- Сколько до ВДНХ?

- Двадцать километров, - ответил Миха.

Двадцать километров. При пятидесяти пяти - двадцать две минуты. «Франкенштейн»мог не дотянуть. Его двигатель стучал - Доцент слышал этот стук даже через стены«Кулака»,даже через рёв собственного мотора. Неровный, судорожный стук - как сердце больного, которое пропускает удары.

- Пятнадцать километров, - доложил Миха через пять минут.

- Дистанция до стаи? - Кир.

- Шестьсот метров. Сокращают.

- Сколько?

- Метров пятьдесят в минуту.

Доцент считал в уме. Шестьсот метров, сокращение пятьдесят в минуту. Двенадцать минут до контакта. До ВДНХ - пятнадцать.

Три минуты.

Разница - три минуты. Между «доехали»и«не доехали».

- Рубин, - Кир говорил медленно, раздельно, как человек, который выбирает каждое слово, - можешь выжать больше?

Пауза. Долгая пауза, в которой Доцент слышал стук двигателя «Франкенштейна» - надсадный, захлёбывающийся.

- Попробую, - голос Рубина был тихим. Не испуганным - сосредоточенным. Голосом человека, который знает, что от его решения зависят жизни.

Скорость«Франкенштейна»поднялась. Пятьдесят семь. Пятьдесят девять. Шестьдесят. Двигатель стучал громче. Отчаяннее. Из-под капота повалил густой белый дым - не выхлоп, а пар. Антифриз вскипел. Система охлаждения отказала.

- Тень, что можешь сделать?

- Ничего. - Голос Тени был ровным. Как всегда. Как его позывной - тень не имеет эмоций, тень не боится, тень просто есть. - Мотор перегрет до предела. Если продолжим - заклинит. Через пять минут, через десять, через минуту - я не знаю. Это не вопрос«если».Это вопрос «когда».

- Когда - после того, как мы доедем, - сказал Кир. - Держи его. Хоть проволокой, хоть слюной - держи.

Десять километров. Восемь. Шесть.

Москва обступила их - знакомые руины, знакомые тени. Здания сомкнулись по сторонам, дорога сузилась. Они ехали через город - через мёртвые кварталы, через улицы, на которых не ступала нога человека годами.

- Четыреста метров, - доложил Валар. Его голос был напряжённым. - Они бегут быстрее. Чувствуют, что мы замедляемся.

Они чувствовали. Как волки чувствуют раненого - по запаху крови, по замедлению шага, по чему-то, что не имеет названия, но безошибочно указывает: добыча слабеет.

Четыре километра. Три.

«Франкенштейн»издал звук - страшный, скрежещущий, как крик. Не двигатель - трансмиссия. Что-то лопнуло - где-то внутри, в коробке передач, в карданном валу, в чём-то, что Миха сваривал двое суток назад на военной базе.

- Коробка! - голос Тени. - Третья передача - всё. Нет. Вторая - есть. Первая - есть.

Скорость...

- Какая скорость?!

- Тридцать пять. Максимум.

Тридцать пять. Жердяи бежали сорок.

- Двести метров, - голос Валара. Всё тот же ровный тон - только теперь Доцент слышал в нём нечто. Не страх - что-то за гранью страха. Понимание. Понимание того, что математика не в их пользу.

Два километра до ВДНХ.

И стая - в двухстах метрах за кормой«Франкенштейна».

- Кир, - сказал Доцент. Спокойно. Так спокойно, что сам удивился. - «Бережок».

Развернуть. Прикрыть «Франкенштейна».

Кир посмотрел на него. Долго. Секунду - целую вечность.

- Гром, - сказал он в рацию.

- Слышу, - голос здоровяка был ровным. Он уже понял. Он всегда понимал раньше, чем ему говорили.

- Разворачивайся. Встань между «Франкенштейном»и стаей. Задержи их. Пять минут.

Дай нам доехать.

- Понял.

Одно слово. Без обсуждений. Без вопросов. Без«а что будет со мной».Просто -

«понял».И гул двигателя «Бережка»,который замедлился, остановился, развернулся. Доцент обернулся к задней бойнице. Видел, как «Бережок» - тяжёлый, приземистый, грозный - встал поперёк улицы. Как его башня развернулась - медленно, неумолимо. Как ствол пушки опустился, целясь в темноту, откуда набегала стая.

Один. Против сорока.

- Гром, - голос Доцента в рацию. Он не знал, что сказать. Слова казались пустыми, бессмысленными, ненужными. Но молчать было невозможно. - Мы будем ждать у ВДНХ.

- Знаю, - ответил Гром. - Езжайте. Я задержу этих уродов. Только... - пауза. - Только не уезжайте без меня, ладно?

- Не уедем.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Рация замолчала.

«Кулак» и «Франкенштейн» продолжили путь. Позади - «Бережок». Один. С семнадцатью снарядами, тремя сотнями пулемётных патронов и одним Громом внутри. Через тридцать секунд Доцент услышал первый выстрел. Пушка ударила - далеко, за их спинами, приглушённая расстоянием, но безошибочно узнаваемая. Тридцатимиллиметровый снаряд, уходящий к цели.

Второй выстрел. Третий.

Потом - пулемёт. Стрекот, быстрый, захлёбывающийся. Трассеры - Доцент видел их через бойницу - прочертили огненные дуги в полумраке.

Бой. Один человек против стаи.

Доцент отвернулся от бойницы. Не мог смотреть. Не мог - и не должен был. Его место - здесь, впереди, за рулём ситуации. Его задача - довезти. Добраться. Дотянуть.

Километр до ВДНХ.

«Франкенштейн» кашлял всё сильнее. Его двигатель стучал - не ритмично, а рвано, с пропусками, как сердце, которое забывает биться. Из-под капота валил пар - густой, белый, пахнущий горелым маслом и антифризом.

Пятьсот метров.

Доцент видел - впереди, в тусклом свете вечернего неба - силуэты павильонов. Арку ВДНХ. Обломки фонтана.

Триста метров.

«Франкенштейн»дёрнулся. Его двигатель захлебнулся, обороты упали до нуля, машина покатилась по инерции - медленно, теряя скорость. Двести метров до цели.

- Рубин! - Кир.

- Мотор сдох! - голос Рубина, сдавленный. - Заклинило! Всё!

- Миха, разворачивайся! Толкаем!

«Кулак»остановился. Развернулся. Подъехал к корме«Франкенштейна» - бампер к бамперу, нос к хвосту. Миха вдавил педаль - и «Кулак»упёрся в мёртвую машину, толкая её вперёд. Толкая двести метров. Толкая последние двести метров до цели. Колёса «Кулака»визжали по асфальту, двигатель ревел на максимальных оборотах. «Франкенштейн» - мёртвый, тяжёлый, бесполезный - катился впереди, подталкиваемый пятнадцатью тоннами«Кулака».Медленно. Мучительно.

Сто метров.

Позади - далеко, за кварталами - всё ещё стреляла пушка «Бережка».Выстрелы стали реже. Снаряды кончались.

Пятьдесят метров.

Площадь. Павильоны. Вход в метро.

Двадцать.

«Кулак»вытолкнул«Франкенштейн»на площадь перед ВДНХ - и его собственный двигатель чихнул, кашлянул и заглох. Стрелка топливомера лежала на нуле. Обе машины стояли - мёртвые, выжатые, пустые. Доехали.

Тишина. Абсолютная тишина. Только ветер, свистящий между павильонами. Только стук собственного сердца - бешеный, оглушительный.

И далёкий - уже очень далёкий - стрекот пулемёта.

- Гром, - Кир говорил в рацию. Его голос был хриплым, ломким. - Гром, ответь. Треск. Помехи.

- Гром!

Тишина. Долгая. Страшная.

Потом - голос. Задыхающийся, хриплый, едва слышный:

- ...здесь. Живой. Патроны кончились. Снаряды - ноль. Гусеницу порвали, суки.

Бросаю машину. Иду пешком.

- Сколько до нас?

- Километр. Полтора. Не знаю. Бегу.

- Они за тобой?

Пауза. Тяжёлое, хриплое дыхание.

- Да. Штук пятнадцать. Остальных положил. Но эти... эти идут.

Кир посмотрел на Доцента. Доцент - на Кира. - Мы ждём, - сказал сержант.

***

Ожидание было хуже боя.

Бой - это действие. Это движение, решения, адреналин, который заглушает всё - страх, боль, мысли. Бой - это когда некогда думать. Когда тело работает само, а разум - в тылу, просто наблюдает.

Ожидание - это тишина.

Это время, в котором мысли множатся, как споры Пермских грибов, заполняя каждую трещину, каждую щель в сознании. Это секунды, которые превращаются в минуты, а минуты - в часы. Это взгляд на часы - каждые тридцать секунд - и понимание, что прошло только десять.

Они стояли на площади перед ВДНХ - шесть человек (семь, считая Артёма). Две мёртвые машины. Темнеющее небо. И тишина - тяжёлая, давящая, как крышка гроба. Доцент стоял на крыше «Кулака». Бинокль в руках, ПНВ на лбу. Автомат за спиной. Он смотрел на юг - туда, откуда должен был прийти Гром. Туда, откуда бежала стая. Минута. Две. Пять.

Ничего. Пустые улицы, мёртвые здания, темнота, сгущающаяся с каждой секундой.

- Он не успеет, - сказал Валар. Тихо. Просто. Как факт.

Доцент не ответил. Смотрел в бинокль. Вглядывался в каждую тень, в каждое движение, в каждый блик.

Десять минут.

Артём стоял рядом с «Кулаком», скрестив руки на груди. Его лицо было неподвижным - каменная маска, за которой пряталось... что? Страх? Вина? Надежда?

- Мы можем спуститься, - сказал он. - Закрыть ворота. Переждать.

- Нет, - ответил Кир. - Ждём.

- Если они придут сюда - если стая доберётся до площади - мы все погибнем. Все шестеро.

- Семеро, - поправил Доцент, не отрывая глаз от бинокля.

- Что?

- Семеро. Гром - седьмой. Мы ждём его. Артём замолчал.

Пятнадцать минут.

Тень сидел на капоте «Франкенштейна», чистил нож. Спокойно, методично - как человек, у которого впереди вечность. Его худое, жилистое лицо не выражало ничего. Тень не волновался. Или волновался - но научился прятать это так глубоко, что даже он сам не знал, есть ли оно.

Рубин ходил вокруг «Франкенштейна», осматривая повреждения. Борт - пробит когтями, дыра размером с кулак. Рессора - сломана. Двигатель - мёртв. Машина, которую они собирали двое суток без сна - машина, которую Миха назвал «Франкенштейном», потому что она была собрана из мертвецов - теперь сама стала мертвецом.

«Собран из мертвецов, но живой», - сказал тогда Миха. Его улыбка - широкая, до ушей, несмотря на усталость - была, может быть, самым настоящим, что Доцент видел за долгое время.

Теперь Миха стоял рядом с «Кулаком»и смотрел на свою машину - на «Железный кулак»,который тоже заглох, тоже остановился, тоже замолчал. Его лицо было странным - не грустным, не злым. Задумчивым. Как у человека, который смотрит на друга и не знает, встретятся ли они ещё.

Двадцать минут.

- Кир, - голос Валара. - Если Жердяи за ним - они будут здесь через... - он замолчал. Считал. - Через пять-семь минут. Пятнадцать тварей. У нас - шесть автоматов и четыре гранаты. На открытом пространстве. Без брони. Без укрытий.

- Я знаю, - сказал Кир. - Мы погибнем.

- Может быть. - Наверняка.

Кир посмотрел на него. Не зло, не раздражённо. С усталостью человека, который объясняет очевидное.

- Мы - О.М.С.К. Мы не бросаем своих.

Валар снял тёмные очки. Впервые за... Доцент не помнил. Может, за годы. Его глаза - бледные, почти бесцветные - посмотрели на Кира. Потом - на Доцента. Потом - на юг, в темноту.

- Ладно, - сказал он. И надел очки обратно. - Ладно.

Двадцать пять минут.

И тогда Доцент увидел.

Движение. В пятистах метрах. Одна фигура. Бегущая. Большая - очень большая, но не четырёхметровая. Человеческая. Широкая, тяжёлая, с раскачивающимися руками.

- Вижу! - крикнул он. - Юг, пятьсот метров! Один! Человек!

Кир вскинул бинокль.

- Это Гром.

Он бежал.

Здоровяк с татуировкой молнии на бычьей шее бежал по мёртвой московской улице - его тяжёлое тело двигалось с запредельной, отчаянной быстротой. Его ноги - толстые, мощные, ноги человека, который мог согнуть подкову голыми руками - мелькали, как поршни. Его лицо - красное, залитое потом - было перекошено усилием. За ним - в ста метрах - бежали Жердяи.

Доцент считал. Двенадцать. Нет - четырнадцать.

Они бежали ровно, синхронно, их длинные тела наклонились вперёд, их руки - раскинутые, как крылья - балансировали движение. Они были быстрее Грома. Они сокращали расстояние - метр за метром, шаг за шагом.

Четыреста метров до площади. Жердяи - в восьмидесяти метрах от Грома.

- Все - на позиции! - голос Кира прорезал тишину. - Валар - снайпер, крыша «Кулака»!Доцент, Рубин, Тень - автоматы, рассредоточиться! Миха - к пулемёту!

Артём - вниз, к гермоворотам, предупреди своих!

Артём не стал спорить. Развернулся и побежал к входу в метро - его шаги гулко отдавались в тишине площади.

Валар уже был на крыше «Кулака» - его винтовка лежала на борту, ствол направлен на юг. Снайпер прижался щекой к прикладу. Его дыхание замедлилось - вдох, пауза, выдох, пауза. Машина. Механизм. Инструмент, созданный для одной цели.

Выстрел.

Пуля ушла - далеко, в темноту. Доцент не видел, куда она попала, - но услышал вой.

Скрежещущий, металлический вой Жердяя, получившего пулю.

- Попал, - сказал Валар. Без удовлетворения. Без торжества. Просто - факт. - Правая нога. Упал.

Второй выстрел. Ещё один вой - короче, тише.

- Голова. Готов.

Третий. Четвёртый.

Жердяи не останавливались. Те, что бежали впереди стаи, перепрыгивали через тела павших - не замедляясь, не оглядываясь. Они не боялись смерти. Может, не понимали, что такое смерть. Может, понимали - но не считали её достаточной причиной, чтобы остановиться.

Триста метров. Гром ворвался на площадь - хрипящий, задыхающийся, с кровью на лице, с пустым автоматом в одной руке и ножом в другой. Его огромное тело рухнуло за корпус «Кулака» - и он лежал, лицом в грязный снег, раскинув руки, хватая воздух ртом.

- Здесь, - прохрипел он. - Добежал.

Двести метров. Жердяи выскочили на площадь - десять тел, десять четырёхметровых силуэтов, десять комков мышц, костей и голода.

Все стреляли.

Автоматы загрохотали - пять стволов, пять огненных языков, прорезающих темноту. Пулемёт на крыше «Кулака» - Миха залёг за ним - захлёбывался огнём, трассирующие пули чертили дуги. Валар стрелял - одиночными, каждая пуля - в цель.

Жердяи падали.

Один - получив очередь в ноги, рухнул на колени, его длинные руки скребли по асфальту. Второй - пуля Валара в глаз, тот самый чёрный провал вместо глаза, - дёрнулся и упал плашмя. Третий, четвёртый, пятый.

Но остальные добежали.

Первый Жердяй - крупный, с шипами на плечах - обрушился на «Кулак».Его когти вцепились в борт, его рот раскрылся - ряды зубов, человеческих зубов, в три ряда - и он начал рвать металл. Вгрызаться. Прогрызать.

Доцент стрелял - в упор, в бок, туда, где между костяными пластинами виднелась серая кожа. Три патрона - три попадания. Чёрная кровь брызнула, тварь взвыла - но не отцепилась. Её когти уходили глубже, металл скрежетал, поддавался.

Гром поднялся. Этот человек - который только что пробежал полтора километра, который был на пределе, за пределом - поднялся. Перехватил нож, подошёл к Жердяю сзади - и ударил. Лезвие вошло в основание черепа, в то место, где шея переходила в затылок. Глубоко. По рукоять.

Жердяй замер. Его когти разжались. Его тело - четырёхметровое, весом в двести килограммов - осело, соскользнуло с борта машины и рухнуло на асфальт. Мёртвое. Окончательно мёртвое.

Второй Жердяй - тот, что подобрался с фланга - прыгнул на Тень. Но Тень был в своём репертуаре - его не было там, куда прыгнула тварь. Он скользнул в сторону, его клинок сверкнул, и Жердяй приземлился с рассечённым сухожилием на правой ноге.

Тварь рухнула - и Рубин добил её, выпустив полмагазина в голову.

Третий - последний из тех, что добежали - развернулся и побежал. Прочь. В темноту. В руины.

Стая рассеялась. Те, что ещё стояли на ногах - трое? четверо? - развернулись и ушли. Медленно, не оглядываясь. Побеждённые? Нет - скорее, решившие, что добыча слишком дорого обходится.

Тишина.

Тишина - оглушительная после грохота выстрелов, после визга пуль, после воя Жердяев. Тишина, в которой было слышно всё - хриплое дыхание семерых людей, скрип металла на ветру, далёкий вой чего-то в глубине города.

- Все целы? - голос Кира. Хриплый. Срывающийся.

- Целы, - ответил Доцент. - Все семеро. Все живы.

Все живы.

Гром лежал на земле - на спине, раскинув руки, глядя в тёмное небо. Его грудь вздымалась и опадала, как кузнечные мехи. Из рассечённой брови текла кровь - тёмная, густая.

- Добежал, - повторил он. - Сука, добежал...

***

Миха и Тень работали над «Франкенштейном».

Двигатель - заклинивший, мёртвый - пришлось перебирать. Не полностью - на это не было времени. Только самое необходимое: замена поршневых колец, промывка системы охлаждения, замена ремня генератора.

К рассвету «Франкенштейн» снова дышал. Кашлял, хрипел - но дышал.

«Бережок» - тот, что Гром бросил на дороге - пришлось идти забирать. Кир, Доцент, Валар и Тень вышли на рассвете - пешком, с канистрами и инструментом, взятых с заправок неподалёку. Нашли машину в километрах двух от площади - там, где Гром развернул её поперёк улицы. Броня - ободрана, в царапинах от когтей.

Башня - заклинена, механизм поворота заело.

Гусеница - порвана. Но двигатель - цел.

Тень чинил гусеницу два часа. Миха, пришедший позже, разблокировал башню.

К полудню «Бережок»своим ходом вернулся на площадь. Три машины. Пятьдесят мест.

Они подъезжали к павильону от площади, где бросили побитый «Кулак» и «живого мертвеца», как тут, откуда-то сверху, послышался громкий крик.

Глава 8: «Крылья и клыки»

Тёмный силуэт, перепончатые крылья, острые когти лап - всё это было похоже только на одно...

- Греф, - сказал устало Рубин, - раньше их наблюдали только в Мурманске, а теперь...

Тварь сидела на крыше павильона «Космос» - того самого, на который они поднимались за антенной несколько дней назад. Её силуэт вырисовывался на фоне тёмного неба - огромный, угловатый, неправильный. Не птица и не летучая мышь. Что-то третье, чему природа - старая, довоенная природа - не дала бы права на существование.

Размах крыльев - метров семь, может восемь. Перепонки - тёмные, кожистые, натянутые между удлинёнными пальцами, как у гарпий, которых они встречали раньше, но толще, мясистее, с видимыми прожилками вен. Тело - массивное, не вытянутое, как у гарпии, а плотное, бочкообразное, покрытое чем-то, напоминающим короткую щетину. Лапы - задние, мощные, с когтями, загнутыми внутрь, как крюки мясника, - обхватывали край крыши, впившись в бетон.

И голова. Голова была хуже всего.

У гарпий головы были маленькими, треугольными, с фасеточными глазами. Примитивными. Звериными. У Грефа голова была... Да это нельзя объяснить. Округлая, с выступающим лбом, с подобием подбородка. Но рот - рот занимал нижнюю треть лица, от уха до уха, и был усеян зубами - не рядами, как у акулы, а хаотично, в разных направлениях, как будто кто-то вбивал их молотком наугад. А глаза - два, нормальных, на привычных местах - были жёлтыми, с вертикальными зрачками, и в них горел разум. Не звериный инстинкт, не голод - разум. Холодный, расчётливый, оценивающий.

Тварь смотрела на них сверху вниз. Не шевелилась. Просто - смотрела.

- Мурманск? - переспросил Доцент. Его автомат был уже в руках, ствол направлен вверх, палец на скобе. - Откуда ты знаешь про мурманских?

- Слышал, - Рубин сглотнул. Его молодое лицо было бледным в тусклом свете фар. - На базе, от разведчиков с севера. Рассказывали - на Кольском полуострове появились твари, которые летают. Не как гарпии - те мелкие, тупые, атакуют стаями. Эти - одиночки. Умные. Очень умные. Говорили, что один Греф снял целый патруль - шестерых человек. По одному. Ночью. Бесшумно. Утром нашли тела - без голов. - Без голов, - повторил Валар. Его голос был ровным, как всегда. Но Доцент заметил, что снайпер медленно, очень медленно поднимает винтовку.

- Без голов. Он их... забирает. Зачем - никто не знает. Может, ест. Может, коллекционирует. Может...

- Хватит, - оборвал Кир. - Сколько их?

- Обычно одиночки, - ответил Рубин. - Но бывают пары. Самец и самка.

- Откуда знаешь, что это самец?

- Не знаю. Может, самка. Может, вообще что-то третье. У этих тварей с полом...

сложно.

Греф шевельнулся.

Движение было медленным - неторопливым, как у кота, потягивающегося после сна. Его крылья чуть раздвинулись, открыв подмышечные впадины, покрытые чем-то влажным и блестящим. Когти на задних лапах переступили - перехватили край крыши, царапнув бетон с тихим скрежетом. Голова - та самая, почти человеческая голова - наклонилась. Вбок. Как у собаки, которая пытается понять, что говорит хозяин.

Жёлтые глаза смотрели прямо на Доцента.

И Доцент понял: тварь их изучает. Не охотится - ещё нет. Изучает. Оценивает.

Прикидывает: стоит ли? Хватит ли сил? Каковы потери?

Это было страшнее атаки. Атаку можно предугадать. Расчёт - нельзя.

- Не двигаться, - прошептал Кир. - Никто не двигается. Не стрелять. Подождём - может, улетит.

Секунда. Две. Пять.

Греф не улетал. Он сидел на крыше и смотрел. Его жёлтые глаза переходили от одного человека к другому - медленно, внимательно. Как профессор, осматривающий студентов перед экзаменом. Как мясник, выбирающий тушу.

Десять секунд.

Потом тварь открыла рот.

Звук, который она издала, был не криком и не рёвом. Это было... Доцент не мог подобрать слова. Что-то среднее между ультразвуковым свистом и низким гулом, на грани слышимости. Звук, который ощущался не ушами - телом. Вибрацией в костях, в зубах, в черепе. Звук, от которого хотелось присесть, сжаться, стать меньше. Инстинкт добычи, впечатанный в ДНК миллионами лет эволюции.

- Она зовёт, - прошептал Рубин. Его голос дрожал. - Зовёт пару.

Тишина.

А потом - ответ. Откуда-то с востока, из-за руин, из темноты - такой же звук. Тише, дальше, но безошибочно узнаваемый. Их было двое.

- Валар, - голос Кира был ледяным. - Можешь снять?

Снайпер не ответил. Он уже лежал на крыше «Кулака» - распластавшись, прижав щеку к прикладу. Ствол винтовки смотрел вверх, на крышу павильона. Его дыхание - ровное, метрономическое - было единственным звуком, который Доцент слышал в наступившей тишине.

- Далеко, - сказал Валар наконец. - Метров сто двадцать. Вертикально. Угол - градусов семьдесят. Трудный выстрел. - Но возможный?

Пауза. Долгая, как вечность.

- Возможный.

- Стреляй.

Валар вдохнул. Медленно. Глубоко. Задержал дыхание. Его палец - неподвижный, как из камня - лёг на спусковой крючок. Мир сузился до одной точки - до жёлтого глаза на крыше павильона, до вертикального зрачка, до той мишени, которую нельзя было промазать.

Выстрел.

Звук разорвал тишину - резкий, сухой, окончательный. Пуля ушла вверх - белая полоса трассера на долю секунды прочертила воздух.

Попадание.

Греф дёрнулся. Его голова - та, почти человеческая - откинулась назад, жёлтые глаза закатились. Из входного отверстия - чуть выше левого глаза - брызнуло что-то тёмное, густое, но не чёрное, как у Жердяев, а бурое, с красноватым отливом.

Тварь зашаталась на крыше. Её когти скребли по бетону, крылья раскрылись - рефлекторно, как парашют - и она начала падать. Не камнем - планируя, как лист, как бумажный самолётик, как что-то, что даже мёртвое не может не летать.

Она упала в двадцати метрах от них - на площадь, среди обломков. Тяжело, с хрустом, подняв облако пыли. Её крылья - раскинутые, как простыни на верёвке - дрогнули раз, другой. Когти на задних лапах сжались и разжались. Потом - неподвижность.

- Готов, - сказал Валар.

- Второй! - Рубин указывал на восток. - Второй летит!

Доцент развернулся. Увидел - не сразу, не с первого взгляда. Тёмное на тёмном, тень на фоне тени. Но движение - быстрое, целенаправленное, смертоносное.

Второй Греф шёл низко - над самыми крышами, над скелетами деревьев, над обломками павильонов. Его крылья работали - мощные, тяжёлые взмахи, от которых воздух гудел, как натянутая струна. Он не кричал, не звал - он атаковал. Молча.

Сосредоточенно. Целеустремлённо.

Его пара была мертва. И он шёл мстить.

Или - что хуже - он шёл есть. Голод сильнее горя. Пока что только у тварей. - К бою! - Кир рычал. - Все - огонь по команде! Валар - жди выстрела! Не трать патроны!

Греф приближался. Пятьсот метров. Триста. Двести. Его силуэт рос - быстро, неумолимо. Доцент видел детали - перепонки крыльев, натянутые воздухом, когти на кончиках пальцев, блеск жёлтых глаз. Тварь была крупнее первой - шире, массивнее, с толстым хвостом, который болтался сзади, как руль.

Сто метров.

- Огонь!

Автоматы загрохотали. Шесть стволов - Доцент, Кир, Рубин, Тень, Миха, даже Артём, который не послушался и остался наверху - ударили в летящее тело. Трассирующие пули прочертили дуги, вспышки дульного пламени осветили площадь стробоскопом.

Греф не уклонился. Не мог - на такой скорости, на таком расстоянии. Пули впивались в его тело - Доцент видел, как чёрная щетина вздрагивала от попаданий, как из дыр сочилась бурая кровь, как тварь дёргалась в воздухе, словно наткнувшись на невидимую стену. Но не останавливалась.

Греф влетел в них - буквально. Его тело - сто с лишним килограммов мышц, костей и ярости - обрушилось на площадь, как снаряд. Он не приземлился - врезался, выставив вперёд задние лапы с когтями, которые были длиной в предплечье взрослого мужчины. Когти вспороли асфальт - две глубокие борозды, как от плуга - и тварь проехала по площади на брюхе, теряя скорость, разбрасывая обломки.

Она остановилась в пяти метрах от «Кулака».

Секунда тишины. Оглушительная, звенящая секунда.

Потом Греф встал.

Он поднялся на задних лапах - покачиваясь, хромая, оставляя за собой бурый след. Его тело было изрешечено - десятки попаданий, десятки дыр, из которых текла кровь.

Левое крыло волочилось по земле - перебито, сломано в нескольких местах. Правое - подёргивалось, сжималось и разжималось, как кулак.

Но глаза - жёлтые, с вертикальными зрачками - горели. Ярко. Злобно. Разумно.

Тварь смотрела на них. На каждого. По очереди. Как будто выбирала - кого первым.

И выбрала.

Греф бросился на Артёма.

Доцент понял почему - мгновенно, интуитивно, тем самым чутьём, которое двадцать три года тренировали пустоши и бои. Артём стоял ближе всех. Артём был меньше остальных - худее, легче, уязвимее. И Артём - единственный - не стрелял в тот момент, когда тварь приземлилась. Его автомат молчал. Заклинило? Промах? Страх? Неважно. Тварь выбрала его.

Она двигалась быстро - невозможно быстро для раненого существа, для тела, нашпигованного пулями. Её задние лапы - мощные, пружинистые - оттолкнулись от асфальта, и она прыгнула. Низко, горизонтально, как рысь, как кошка, как что-то, рождённое убивать прыжком.

Доцент не думал. Его тело сработало само - двадцать три года тренировок, двадцать три года рефлексов, впечатанных в мышечную память намертво, навсегда. Он бросился наперерез - не стрелять, стрелять было поздно, промежуток между Грефом и Артёмом - два метра, доли секунды - не оставлял времени на прицеливание.

Он ударил тварь плечом.

Как в регби. Как в американском футболе, который он смотрел когда-то по телевизору, в той жизни, где телевизоры существовали. Плечом - в бок Грефа, в то место, где рёбра переходили в живот, где тело было мягче, уязвимее.

Удар был... Доцент потом не мог его описать. Как столкновение с бетонной стеной. Как автомобильная авария. Как что-то, после чего тело перестаёт быть единым целым и превращается в набор отдельных частей, каждая из которых болит по-своему. Греф отлетел в сторону - не далеко, метра на два. Доцент упал - на спину, на асфальт, ударившись затылком так, что в глазах вспыхнуло белое. Автомат вылетел из рук, покатился по земле.

Тварь поднялась первой. Быстрее, чем он. Быстрее, чем кто-либо мог ожидать от существа с двадцатью пулевыми ранениями. Она развернулась - к нему, не к Артёму - и её рот раскрылся. Зубы - хаотичные, торчащие в разных направлениях - блестели в свете фар. Из глотки шёл запах - тяжёлый, сладковатый, запах гнили и переваренного мяса.

Доцент лежал на спине. Безоружный. Беспомощный. В двух метрах от существа, которое собиралось оторвать ему голову.

Он видел её глаза. Жёлтые. Разумные. В них было - что? Голод? Ярость? Или что-то другое - любопытство? Удивление? Признание? «Ты посмел встать между мной и добычей. Ты - добыча - посмел быть храбрым!?».

Греф дёрнулся - всем телом, как от электрического разряда. Его жёлтые глаза расширились, зрачки сузились до точек.

Гром стоял позади твари. В его руках - автомобильная монтировка, подобранная с земли. Тяжёлая, ржавая, полуметровая палка из закалённой стали. Он ударил Грефа в основание черепа - сзади, снизу вверх, вложив в удар всё, что осталось в его измотанном, израненном теле.

Тварь покачнулась. Её колени - те, задние, мощные - подогнулись.

Гром ударил снова. И снова. И снова - методично, ритмично, как кузнец бьёт по наковальне. Каждый удар - с хрустом, с брызгами бурой крови, с хриплым выдохом Грома, вкладывающего в каждый взмах остатки сил.

Греф упал. На бок, подогнув крылья, поджав лапы. Его тело дёрнулось - раз, другой - и затихло. Жёлтые глаза потускнели. Зрачки расширились, заполнив радужку, и стали чёрными. Мёртвыми.

Гром стоял над телом, держа монтировку на плече, как бейсбольную биту. Его грудь ходила ходуном, из рассечённой брови текла кровь. Его лицо - перекошенное усилием, залитое потом - было лицом берсерка. Лицом человека, который вышел за пределы человеческого - и вернулся.

- Монтировкой, - сказал он. Хрипло. Тяжело. С усмешкой, которая была страшнее любого крика. - Монтировкой, сука. Как Миха тогда - с вожаком. Помнишь, Миха?

Миха стоял у «Кулака» и смотрел на Грома. На его лице - грязном, измотанном, постаревшем на десять лет за последние трое суток - была улыбка. Тонкая, еле заметная. Но - улыбка.

- Помню, - сказал он.

Доцент лежал на асфальте. Потолок - то есть небо, тёмное, февральское небо - плыл перед глазами. В затылке пульсировала боль. В плече - том, которым он ударил Грефа - что-то хрустело при каждом движении. Рёбра - левые, нижние - стреляли при вдохе.

Но он был жив.

Артём - тот, ради которого он бросился под когти - стоял над ним. Его лицо - бледное, с расширенными глазами - смотрело сверху вниз. В его руках - автомат. Незаклинивший. Неиспорченный. Просто - невыстреливший. Артём не успел. Или не смог. Или - на долю секунды - замешкался.

- Ты... - его голос сорвался. - Ты спас мне жизнь.

Доцент поднялся. Медленно, через боль, через хруст в рёбрах. Встал. Покачнулся. Выпрямился.

- Ты - глава Содружества, - сказал он. Тем же голосом, которым Кир говорил часом раньше. - Четыре тысячи человек зависят от тебя.

Артём открыл рот. Закрыл. Его глаза - молодые, но с таким грузом в них, что хватило бы на трёх стариков - блестели. Не слёзы - что-то другое. Что-то, чему Доцент не стал давать названия.

- Спасибо, - сказал Артём. Просто. Тихо. Как единственное слово, которое имело смысл.

Доцент кивнул. Подобрал автомат. Проверил - магазин, затвор, предохранитель. Всё на месте.

- Спускаемся, - сказал Кир. - В метро. Хватит на сегодня.

***

Гермоворота открылись - со скрежетом, с лязгом механизмов, как челюсти, разжимающиеся неохотно. Свет - тусклый, жёлтый, но такой живой, такой настоящий после часов в темноте - хлынул навстречу. И запах - запах людей, запах жилья, запах пищи, запах чего-то, что Доцент определил бы одним словом: цивилизация.

Не та цивилизация, которая была до Войны - с небоскрёбами, смартфонами, кофе навынос. Другая. Подземная. Построенная из ничего, из отчаяния и упрямства. Но - цивилизация. Место, где люди живут, а не выживают. Место, где есть правила, порядок, смысл.

Станция ВДНХ встретила их гулом голосов, светом ламп, движением. Люди - много людей - стояли за воротами, смотрели на них. На семерых грязных, окровавленных, измотанных бойцов, которые вернулись. Снова. Вопреки всему.

- Они вернулись! - голос из толпы. Женский, высокий, полный неверия и надежды. - Они снова вернулись!

Толпа двинулась - сначала медленно, потом быстрее. Руки тянулись к ним - не хватать, не трогать. Просто - коснуться. Убедиться, что они настоящие. Что это не сон, не галлюцинация, не жестокая шутка подземного мира.

Доцент шёл через толпу - и видел лица. Усталые, голодные, бледные лица людей, которые двадцать три года жили без солнца. И в каждом лице - в каждой паре глаз - он видел вопрос. Один и тот же вопрос, который не произносился вслух, но висел в воздухе, как электричество перед грозой.

«Вы за нами? Вы заберёте нас?»

***

Сбор добровольцев занял остаток ночи и весь следующий день.

Артём организовал процесс - быстро, чётко, по-военному. Объявил по внутренней связи - той самой, которую они наладили за двадцать три года, протянув провода через тоннели, как нервы через тело: «Караван О.М.С.К. готовит эвакуацию. Пятьдесят мест. Добровольцы - к центральному залу. Требования: здоровье, готовность к трёхнедельному переходу, минимум вещей».

Они пришли. Не пятьдесят - больше. Намного больше. Сотни людей - мужчины, женщины, дети, старики - столпились в центральном зале станции, и Доцент, глядя на них сверху - с платформы, куда поднялся, чтобы видеть - чувствовал, как что-то сжимается в груди.

Они все хотели уехать. Все. Четыре тысячи человек - и каждый хотел. Каждый мечтал. Каждый надеялся - вопреки всему, вопреки двадцати трём годам тьмы и безнадёжности. Но мест было пятьдесят.

Артём выбирал. Страшная работа - работа бога, решающего, кому жить, а кому оставаться. Он ходил между людьми, разговаривал, расспрашивал, записывал. Его лицо - молодое, но постаревшее на десять лет за последнюю неделю - было каменным. Он не показывал эмоций. Не мог себе позволить.

- Молодые, - говорил он Доценту, когда они совещались в стороне. - Здоровые. Те, кто может пережить дорогу. Те, кто пригодится в Омске - инженеры, врачи, учителя. И дети. Обязательно - дети.

- Дети? - Доцент знал ответ, но спрашивал - потому что хотел услышать его от

Артёма.

- Дети - это будущее. - Голос Артёма был тихим, но в нём звучала сталь. - Если мы не спасём детей - всё остальное не имеет смысла.

Доцент кивнул. Он думал о Тимуре - мальчике из Называевска, которого они спасли в самом начале пути. «Дядя, а куда вы нас везёте?» - «Туда, где тебя никто не обидит». Обещание, данное ребёнку. Самое святое из обещаний.

К вечеру список был готов. Пятьдесят имён. Пятьдесят судеб. Пятьдесят билетов из подземелья - на поверхность, в мир, который перестал существовать двадцать три года назад, но куда они собирались вернуться.

Среди них была женщина по имени Нина - сорок лет, бывший инженер-электронщик, с седой прядью в тёмных волосах и котом на руках. Мявка - тощяя, облезлая, одноухая - родилась в тоннеле между станциями и никогда не видела неба.

- Я не поеду без неё, - сказала Нина, когда Артём предложил оставить кота.

Спокойно. Без истерики. Как факт.

- Она займёт место...

- Она не займёт места. Она весит три килограмма. Я буду держать её на коленях.

Артём посмотрел на неё. На кошку. На неё снова.

- Ладно, - сказал он.

Был мальчик по имени Лёша - двенадцать лет, рождённый в тоннеле, с тетрадками, перевязанными верёвкой. Он записывал всё - каждый день, каждое событие, каждую деталь жизни метро. Температура. Количество людей на станции. Что ели. Кто умер. Кто родился. Что случилось с вентиляцией на третьем уровне. Летопись. Хроника.

Свидетельство.

- Зачем ты это делаешь? - спросил Доцент, когда мальчик показал ему тетрадки. - Чтобы помнили, - ответил Лёша. Серьёзно. По-взрослому. - Когда-нибудь кто-нибудь прочитает. И узнает, как мы жили. Как выживали. Как не сдались.

Была маленькая Соня - четыре года, дочь механика с «Алексеевской». Она никогда не видела неба. Не знала, что такое дождь, снег, ветер. Не знала, что мир бывает больше, чем тоннель. Её глаза - огромные, тёмные - смотрели на всё с удивлением, которое бывает только у детей. Удивлением, которое ещё не научилось бояться.

- А небо не упадёт? - спросила она маму, когда та объяснила, что они поедут наверх.

- Нет, солнышко. Небо не падает.

- Точно?

- Точно.

Были другие. Инженер, который знал, как работает генератор - любой генератор, от дизельного до ядерного. Врач, который двадцать три года лечил без лекарств - травами, водой, словом. Учительница, которая учила детей в тоннеле, при свете масляной лампы, по учебникам, зачитанным до дыр. Солдат - бывший охранник станции, один из первых, кто спустился сюда в день Катастрофы и с тех пор не поднимался на поверхность. Пятьдесят человек. Пятьдесят миров. Пока шёл набор, Миха и Тень занимались машинами. «Железный кулак» нуждался в ремонте - обшивка левого борта была вскрыта когтями Жердяев, топливная система требовала промывки, масло нужно было менять. Миха работал - молча, сосредоточенно, с той любовью к машине, которая отличала его от всех остальных механиков, которых Доцент знал. Для Михи «Кулак» был не транспортом - он был другом. Партнёром. Живым существом, которое нужно лечить, кормить, оберегать.

«Бережок» - тот, что Гром бросил на дороге и который они вернули - был в худшем состоянии. Гусеница - починена, но ненадёжно. Башня - работала, но с заеданиями.

Броня - ободрана, местами - до голого металла. Снарядов к пушке осталось двенадцать.

«Франкенштейн» - в который раз - был мёртв. Его двигатель заклинил окончательно, коробка передач потеряла две скорости из пяти, рессора - сломана, борт - пробит. Миха осмотрел его долго, внимательно, как врач осматривает тяжёлого больного. - Оживлю, - сказал он наконец. - Но это будет... последний раз. Дальше - только на запчасти.

Он работал двое суток. Без сна, без отдыха - только вода и сухари, которые приносила Зоряна, стоя над ним и следя, чтобы он ел. Менял поршни. Перебирал коробку. Варил рессору - самодельным аппаратом, от которого летели искры, освещая тоннель, как маленький фейерверк.

На третье утро «Франкенштейн» снова завёлся. Кашлянул, хрипнул, чихнул - и загудел. Неровно, с перебоями, с провалами - но загудел.

Миха вылез из-под капота. Его лицо - чёрное от масла, с красными глазами - было лицом человека, который сотворил чудо. Маленькое, грязное, воняющее соляркой чудо.

- Последний раз, - повторил он. - Потом - всё. Даже я не смогу.

Доцент подошёл к нему. Положил руку на плечо - молча, без слов. Слова были не нужны. Миха понимал.

***

Маршрут обсуждали долго.

Кир, Доцент, Артём и Миха сидели над картой - той самой, потрёпанной, залитой кровью и маслом - и спорили. Не ругались - спорили. Аргументами, фактами, расчётами. Как учёные на конференции. Как инженеры над проектом.

- Тем же путём - нельзя, - сказал Кир. - Жердяи знают дорогу. Они будут ждать. Мы прорвались через них один раз - дважды не получится. Не с гражданскими.

- Северный объезд? - предложил Артём.

- Через Ярославль? Нет данных. Никто оттуда не приходил за двадцать лет. Может быть, дорога есть. Может быть - стена. Может быть - что-то хуже.

- Южный?

- Через Рязань, Пензу, Самару, - Доцент водил пальцем по карте. - Длиннее, но... - он замолчал, считая. - Километров на триста длиннее. Зато - в обход Екатеринбурга и его аномалий. В обход Перми и её грибов. Через территорию, которую мы не знаем - но и которая не знает нас. Жердяи - московские, они не пойдут так далеко на юг.

- Самара, - повторил Кир. - Что мы знаем о Самаре?

- Ничего, - ответил Артём. - Абсолютно ничего. Связи с ними не было никогда. Может, там выжившие. Может, руины. Может, ещё одна Орда.

- Может, - согласился Доцент. - Но одно мы знаем точно: там нет Жердяев. Там нет грибов Перми. Там нет аномалий Екатеринбурга. Этого достаточно.

Кир смотрел на карту. Его палец - грубый, с обломанным ногтем - лежал на линии, соединяющей Москву и Самару. Пятьсот километров. Потом - от Самары до Омска - ещё тысяча. Через степи, через пустоши, через территории, о которых они не знали ничего.

- Рискованно, - сказал он.

- Всё рискованно, - ответил Доцент. - В этом мире безопасных решений не существует. Есть только менее опасные.

Кир помолчал. Посмотрел на Доцента. На Артёма. На карту. - Самара, - сказал он. - Идём через Самару.

***

Погрузка заняла полдня.

Пятьдесят человек - со своими мешками, рюкзаками, свёртками. Немного вещей. Всё, что осталось от целой жизни, умещалось в одном мешке. Книги, тетрадки, фотографии в рамках, детские игрушки. Кто-то нёс чайник - старый, закопчённый, с отбитым носиком. Кто-то - будильник, который давно не работал, но был дорог как память. Ктото - пакет с семенами, бережно завёрнутый в фольгу. Помидоры, огурцы, укроп. Семена из того мира, который перестал существовать. Семена, которые, может быть, когда-нибудь прорастут.

Их распределяли по машинам - аккуратно, по весу, по количеству. «Кулак» - двадцать человек и боевой экипаж. «Бережок» - пятнадцать и Гром за пулемётом. «Франкенштейн» - пятнадцать, Рубин и Тень.

Дети - в «Кулак», там безопаснее. Маленькая Соня - с мамой, на коленях, под бронёй, под защитой. Лёша - с тетрадками за пазухой, готовый записывать каждую секунду нового мира. Мурзик - на коленях у Нины, урчащий, невозмутимый.

Мария - дочь Павла - тоже ехала. С маленьким Мишей. Она ещё не знала. Доцент не сказал ей - не смог. Не нашёл слов. Не нашёл момента. Каждый раз, когда подходил - видел её лицо, её глаза, полные ожидания, и слова застревали в горле.

Потом скажет. На первой остановке. Когда они отъедут достаточно далеко. Когда рядом не будет толпы. Когда он сможет смотреть ей в глаза и не отводить взгляд.

Тело Павла перенесли из кузова «Франкенштейна» - Кир и Гром, молча, аккуратно. Артём выделил место на станции - небольшой отсек в стороне от жилых помещений. Его похоронят здесь. Не по-настоящему - закопать некуда, земли нет. Но - достойно. С именем, с датой, с крестом, если кто-то захочет.

Доцент стоял рядом, когда тело укладывали. Смотрел на брезент - серый, армейский, застиранный. Под ним - человек. Был - человек. Теперь - груз. Форма. Оболочка, из которой ушло то, что делало её человеком. «Ваш отец погиб».

Три слова. Три слова, которые он скажет Марии. Сегодня. Завтра. Когда-нибудь.

Он не стал прощаться. Не знал, как прощаются с людьми, которых знал три месяца. С людьми, с которыми проехал две тысячи километров. С людьми, которые стали... кем? Друзьями? Семьёй? Он не знал. Не было слова, которое могло бы описать связь, рождённую в огне, в крови, в общем отчаянии. Слово «товарищ» было близко - но не точно. Слово «брат» - ещё ближе, но всё равно мимо. Может быть, такого слова просто не существовало. Может быть, его ещё предстояло придумать.

Павел, прости. Я не уберёг. Я стоял рядом и не уберёг.

Но я уберегу их. Твою дочь. Твоего внука. Пятьдесят человек, которых мы забираем. Я уберегу их - или умру, пытаясь. Как ты умер. Не героически. Не красиво. Просто - пытаясь.

***

Артём стоял у гермоворот.

Он не ехал. Оставался. Три тысячи девятьсот пятьдесят человек ждали его. Три тысячи девятьсот пятьдесят причин остаться. Каждый день - садиться к передатчику. Каждые шесть часов - посылать сигнал. Каждую ночь - лежать без сна и слушать стук собственного сердца. И ждать. Когда О.М.С.К. вернётся снова. Или когда придёт кто-то другой. Или когда перестанет ждать.

- Вернётесь? - спросил он. Тем же голосом, теми же словами. Как ритуал. Как заклинание. Как единственное, что он мог сказать.

- Вернёмся, - ответил Доцент. - Обязательно.

Они пожали руки. Крепко. Молча.

- Береги их, - сказал Артём, глядя на людей, садившихся в машины.

- Сберегу.

Створки начали закрываться. Артём стоял в сужающемся проёме - тёмный силуэт на фоне тусклого света станции. Его рука поднялась - прощание, благословение, жест, который значил всё и ничего одновременно. Створки сомкнулись.

***

Небо было серым. Низким. Привычным. Но для пятидесяти человек в машинах - для тех, кто двадцать три года не видел даже этого неба - оно было чудом.

Доцент слышал - сквозь гул двигателя, сквозь вибрацию брони - тихие голоса. Шёпот. Вздохи. Всхлипы. Кто-то плакал - не от страха. От красоты. От невозможности. От того, что небо существует, и оно такое большое, такое серое, такое бесконечное.

Маленькая Соня прижалась лицом к бойнице - и шептала: - Большое... мама, всё такое большое...

Нина держала Мурзика, который таращился на свет расширенными зрачками. Кот никогда не видел неба. За четыре года жизни - только бетон, лампы и крысиные норы... И это в лучшем случае. Теперь он смотрел на мир, который был в миллион раз больше всего, что он знал, - и урчал. Громко, ровно, безмятежно. Как будто так и должно быть. Как будто небо - это просто очень большой потолок.

Лёша уже писал. Его карандаш летал по бумаге, буквы прыгали от тряски, но он не останавливался.

«Рассвет. Первый настоящий рассвет. Небо серое, но светлое. Облака как... как вата. Нет, не вата. Как дым, но красивый. Между ними - просветы, и там - что-то яркое. Солнце? Наверное, солнце. Я никогда его не видел. Мама говорила - оно жёлтое. Но сейчас оно белое. Или серебряное. Я не знаю. Нет слова для этого цвета. Нужно придумать». Колонна выехала с площади. Повернула на юг - не на запад, как в прошлый раз. На юг. Новый маршрут. Новая дорога. Через Рязань, через Пензу, через Самару - и дальше, на восток, через степи, через пустоши, через всё, что этот мир приготовил для тех, кто осмеливается жить.

Две с половиной тысячи километров. Три-четыре недели пути. Если повезёт. Если всё пойдёт по плану.

Если.

Доцент сидел у бойницы «Железного кулака» и смотрел на мир. На серое небо. На руины Москвы, уходящие за горизонт. На дорогу, которая разворачивалась перед ними - бесконечная, разбитая, неизвестная. И на людей за его спиной - пятьдесят человек, которые доверили ему свои жизни. Которые покинули единственное безопасное место, которое знали, - ради обещания. Ради слова. Ради надежды, которая была тоньше паутинки и крепче стали.

Он думал о Марине. О том, что она сказала бы, увидев его сейчас. С автоматом в руках. С рёбрами, которые хрустели при каждом вдохе. С пятьюдесятью незнакомцами за спиной.

«Ты всегда искал, во что верить, - сказала она однажды. - Только не знал, что ищешь». Теперь он знал.

Он верил в этих людей. В Нину с её котом. В Лёшу с его тетрадками. В Соню, которая боялась, что небо упадёт. В Грома, который убил Грефа монтировкой. В Кира, который никогда не бросал своих. В Миху, который оживлял мёртвые машины. В Валара, который не промахивался. В Тень, который не знал страха. В Рубина, который знал - но шёл.

В них. Во всех них. В шестьдесят человек - считая экипаж - которые ехали через мёртвый мир к живому.

Москва уходила за горизонт. Её силуэт - тёмный, угловатый, мёртвый - таял в утреннем свете. Уменьшался. Исчезал. Как сон, из которого наконец-то просыпаешься.

Как кошмар, который кончается с первым лучом света.

Впереди - дорога. Длинная, опасная, неизвестная. Жердяи, мехоеды, Орда. Аномалии, радиация, голод, холод, другие мутанты. Всё то, через что они уже проходили - и всё то, чего ещё не знали. «Как сложно стало выжить в этом новом миру» - подумал про себя Доцент.

Но сейчас - в этот момент, на этой дороге, в этих мягких лучах рассветного солнца - всё это не имело значения.

Потому что за бронёй, в стальных коробках, сидели люди. Живые. Свободные. Едущие к свету.

Мявка урчала. Лёша писал. Соня шептала маме на ухо что-то, от чего та улыбалась - впервые за двадцать три года.

И Доцент - Алексей Александрович Строцкий, бывший аспирант, бывший муж, бывший человек из другого мира - смотрел на всё это и чувствовал: в груди, там, где двадцать три года была пустота, что-то оживало. Медленно. Больно. Но - оживало.

Они ехали в новый мир. Они уезжали, вырывались из этого огромного склепа, построенного титанами.

Глава 9: «Цена»

Они ехали на юг.

Москва оставалась позади - серая, мёртвая, огромная, как память о том, чем мир был когда-то. «Железный кулак» замыкал колонну с Михой за рычагами: впереди шёл «Бережок» ,тяжёлый и грозный, его башня медленно поворачивалась, читая горизонт, как снайпер читает местность. Посередине - «Франкенштейн» - кашляющий, дымящий, собранный из мёртвых деталей, но живой. Всё ещё живой.

Держись, - думал Доцент каждый раз, когда слышал, как двигатель «Франкенштейна» пропускает удар. - Ещё немного. До Рязани - рукой подать. Держись.

Он понимал, что разговаривает с машиной, как разговаривают с умирающими - не потому что те могут услышать, а потому что ты сам не можешь молчать. Это был старый рефлекс, выработанный ещё в первые годы, когда слова казались чем-то важным сами по себе - не содержанием, а фактом произнесения. Ты говоришь - значит, ты жив. Ты жив - значит, есть смысл говорить дальше.

За двадцать три года он разговаривал со многими вещами. С генераторами, с печками, с картами - теми старыми картами, бумажными, которые он берёг так, как другие берегут патроны, потому что новых не будет. С мёртвыми разговаривал тоже - это было хуже всего, потому что мёртвые не отвечали, но ты всё равно говорил, потому что отпустить их в молчание казалось непорядочным. Машины хотя бы иногда отвечали - стуком двигателя, скрипом металла, неожиданным рывком вперёд, когда казалось, что уже всё, что вот здесь и остановимся навсегда.

«Франкенштейн» был из тех, кто отвечает. Из тех, кто упирается до последнего.

Ещё немного, - повторил он. - Слышишь? Ещё немного.

Дорога на Рязань шла через Коломну. Бывшее Симферопольское шоссе - шесть полос, некогда самая оживлённая трасса страны - теперь представляло собой реку застывшего хаоса. Тысячи машин, остановившихся в момент последней пробки - той, из которой нельзя уехать никуда. Скелеты внутри. Пустые детские кресла. Следы, которые читаются, как книга, написанная двадцать три года назад, в тот день, когда люди решили, что едут в последний раз.

Доцент смотрел в бойницу и думал - не о дороге, не об угрозах, а о том, сколько историй похоронено в этих ржавых остовах. Семья из Коломны, бросившая всё и рванувшая на юг - он видел это по загрузке багажника, угадываемой через разбитое заднее стекло. Матрасы, коробки, сумки - люди взяли жизнь с собой, не зная, что жизни осталось меньше, чем они думают. Женщина с кошкой в переноске на переднем сиденье - он видел клетку, ещё висящую на ремне безопасности, замкнутую. Кошки внутри не было: или сбежала, или выжила, или - третий вариант, самый вероятный. Мужчина в деловом костюме, ссутулившийся над рулём - наверное, ехал с работы. В костюме. В последний день.

Он часто думал о людях в последний день. О том, что они делали до того, как всё началось. Пили кофе. Ругались в пробках. Опаздывали на совещания, которые никогда не состоятся. Покупали хлеб. Звонили матерям, чтобы сказать что-то незначительное - и это незначительное оказывалось последним. Простые вещи - настолько простые, что в них не было ничего важного, пока они не закончились навсегда. А потом оказалось, что они и были - самое важное. Кофе по утрам. Пробки. Хлеб. Матери, берущие трубку после третьего гудка.

Он завидовал этим людям иногда. Не смерти - смерть он видел достаточно, чтобы не завидовать ей. Завидовал тому, что они не знали. Что последний день был для них обычным. Что они не успели испугаться в полную меру, не успели понять, что всё - насовсем, что больше никогда не будет хлеба и матерей и кофе. Те, кто успел понять, - им было хуже. Намного хуже. Доцент знал это точно, потому что сам был из тех, кто понял. В ту ночь, в первые часы, когда ещё не было слов для того, что происходит.

Ты думаешь о странных вещах, - сказал он себе. - Почему именно сейчас?

Потому что впереди безопасно, - ответил он сам себе. - А когда безопасно - мозг начинает переваривать то, что не успел переварить в бою. Это нормально. Это значит, что ты ещё жив.

Рита сидела в углу, не отрываясь от рации. Её пальцы с татуированными кодами порхали по настройкам почти машинально - она даже не смотрела на приборы, делала это вслепую, как пианист, который не смотрит на клавиши. Он наблюдал за ней иногда - за этим движением пальцев, за тем, как она слушает шум эфира и находит в нём смысл там, где другие слышат только помехи. Рита умела это - превращать хаос в информацию. Редкое умение. Дорогое, в том смысле, в котором дорогими бывают вещи, заменить которые нечем.

Зоряна дремала на откидной койке, прижав к груди аптечный контейнер - даже во сне не выпускала. Доцент однажды спросил её об этом - зачем держать его так крепко, когда и так никуда не денется. Она ответила коротко: привычка. Он не стал уточнять. У каждого были свои привычки выживания - маленькие ритуалы, которые говорили телу: ты под контролем, ты в безопасности, можно опустить плечи на сантиметр. Тело верило, даже когда разум знал, что это неправда. Иногда это важнее правды - тело должно верить, что может продолжать, иначе оно останавливается.

Гром сидел у левой бойницы, его огромные руки лежали на коленях ладонями вверх. Он смотрел на них - просто смотрел, как смотрят на что-то, в чём ищут ответ. Что он видел в этих ладонях - Доцент не знал. Гром редко объяснял себя, и это было его право. Некоторые вещи существуют только внутри, и слова их только уменьшают. Делают меньше, чем они есть. Гром это понимал лучше многих.

Доцент смотрел на него и думал о том, как по-разному люди несут тишину. Одна тишина - пустая, мёртвая, как тишина «Франкенштейна» в плохие дни. Другая - полная, живая, как тишина человека, который думает что-то важное и не торопится это ронять. Громовская тишина была второго рода. В ней что-то происходило, что-то переваривалось, и когда он наконец говорил - это всегда было точным. Не красивым, не умным, просто - точным. Как инструмент, которым пользуются редко, но по делу.

Рубин и Тень были во «Франкенштейне».

Именно они.

Доцент поймал себя на этой мысли и отогнал её. Рано. Сначала - добраться.

***

Он не мог не думать о них, даже отогнав мысль. Рубин - молодой, горячий, из тех, кто родился уже в новом мире и не помнит старого. Иногда это казалось преимуществом: нет груза того, что было, нет сравнения, которое всегда не в пользу настоящего. Иногда - недостатком: нет понимания того, что можно потерять, потому что никогда не было. Рубин знал этот мир как единственный - и, может, именно поэтому иногда не понимал, насколько он хрупок. Насколько тонка нить, на которой висит всё.

Тень был другим. Тень был - тенью, и это не метафора, это описание. Человек, который существует рядом, которого ощущаешь боковым зрением, но при прямом взгляде - почти пропадает. Доцент знал о нём немногое: пришёл в О.М.С.К. шесть лет назад, один, без объяснений, без истории. Кир принял. Тень оказался лучшим бойцом, которого Доцент когда-либо видел в ближнем бою - не потому что был сильнее, а потому что был точнее. Точность без лишнего движения. Эффективность без позёрства.

Рано, - повторил он себе. - Не сейчас.

Первые признаки беды он заметил, когда они проехали Домодедово.

Не визуально - визуально впереди была та же мёртвая дорога, те же скелеты машин, те же руины по обе стороны шоссе. Слева тянулись остатки складского комплекса - крыши провалились, но стены стояли, покрытые чем-то тёмным, что на расстоянии казалось плесенью, а вблизи наверняка оказалось бы чем-то другим, менее понятным. Справа - руины жилого квартала, панельные девятиэтажки, одна из которых завалилась на соседнюю под углом градусов двадцать и так и застыла, опираясь на неё, как пьяный на забор. Он видел окна - некоторые ещё с занавесками. Белые занавески в сером мире. Иногда это было невыносимее всего - эти маленькие свидетельства того, что здесь жили. Что кто-то выбирал эти занавески, вешал их, думая о чём-то другом - о том, куда пойдут в пятницу вечером, или о том, что надо купить краску и наконец покрасить прихожую.

Нет - он почувствовал это иначе. Каким-то чувством, которое за двадцать три года выживания стало таким же надёжным, как зрение или слух. Ощущение взгляда. Ощущение того, что ты - не охотник, а добыча. Ощущение, которое появляется за несколько секунд до того, как всё начинается, и которое невозможно объяснить тем, кто его не знает.

Марина называла это шестым чувством и говорила, что оно врождённое, просто большинство людей его заглушают за ненадобностью. Он думал иначе: это не врождённое, это - наработанное. Тысяча ситуаций, в каждой из которых твой мозг фиксировал что-то раньше, чем ты это осознавал, и потом ты остался жив - и мозг запомнил. Выжившие - это те, чей мозг хорошо запоминает. Хотя он никогда не говорил это вслух: слишком жёстко, слишком похоже на приговор всем остальным.

- Движение, - сказал Валар.

Тихо. Без акцента. Тем голосом, которым сообщают о погоде - не хорошей и не плохой, просто о погоде.

- Где? - Кир мгновенно отложил карту.

- Везде.

Доцент прижался к бойнице. Поднял ПНВ. И увидел.

Они шли по обочинам - с обеих сторон шоссе, среди ржавых остовов, под разрушенными эстакадами. Каждый - не больше крупной собаки, но двигались совершенно иначе. Не как псы-мутанты, с их тяжёлой, мощной рысью, с раскачкой массивных плеч, с этим характерным стуком лап, который слышен за сотню метров. Не как Жердяи, с их ломаной, дёргающейся походкой, будто суставы стоят не под теми углами - жуткое, дёрганое движение, от которого у непривыкших людей начинается паника раньше, чем они успевают подумать. Эти - текли. Именно так, словно жидкость, словно вода, находящая путь между любыми препятствиями. Через разбитые кузова, по крышам машин, под бетонными обломками - без замедления, без усилия, без паузы на осмотр пути. Как будто законы физики для них были лишь рекомендацией, а не обязательством.

Их было много. Очень много.

Доцент присматривался - долго, методично, как привык смотреть на всё незнакомое: сначала понять, потом реагировать. Это было правило, выработанное не теорией, а практикой. Когда ты стреляешь в непонятное, ты тратишь патроны и узнаёшь, умирает ли оно от пуль, только в момент, когда оно уже рядом. Лучше сначала смотреть. Это правило стоило ему однажды трёх секунд, которые почти стоили жизни - но в итоге именно эти три секунды наблюдения позволили выжить, потому что он понял, куда нельзя бежать. С тех пор он не менял правило. Только добавил - смотри быстрее.

Тела - серо-бурые, почти сливающиеся с мёртвым асфальтом и ржавым металлом вокруг. Не камуфляж в том смысле, в каком о камуфляже думают люди - продуманная окраска, выбранная для маскировки. Скорее - они просто были цветом этого мира, будто выросли из него, будто были частью этого пейзажа задолго до того, как появились люди, чтобы на них смотреть. Как будто именно под этот мир - серый, ржавый, мёртвый - они и были созданы. Или сами себя создали. Эволюция в этом мире шла быстро - слишком много давления, слишком много пустых ниш, слишком мало конкурентов.

Низкие, вытянутые, приплюснутые к земле - горизонтальные существа, созданные для движения вдоль поверхности, а не поперёк неё. В профиль едва заметны. Прямо - почти невидимы. Это тоже было частью их устройства - не скрываться, а просто быть такими, что взгляд соскальзывает.

Восемь ног - он пересчитал дважды, не веря. Восемь, двигающихся попарно, в жутком синхроне, почти без звука. Только шорох когтей о металл крыш, только лёгкое постукивание о мёрзлый асфальт - и то Доцент, наверное, скорее угадывал этот звук, чем слышал. Для существ такого размера - неправдоподобно тихо. Существо размером с собаку должно издавать звуки собаки. Топот, дыхание, щелчок когтей. Эти - нет. Это была не особенность - это было умение.

Морды плоские, прижатые, почти без выступающих черт - не морды в обычном смысле, а скорее передний конец тела, едва отличимый от туловища. Там, где у зверей обычно нос и глаза, у этих - узкие горизонтальные щели, расположенные веером: три сверху, две по бокам. Не глаза в привычном смысле. Не то, что смотрит и видит, формируя образ мира, как смотрят и видят позвоночные, складывая из фотонов картинку. Что-то другое - органы, назначение которых Доцент не мог определить с такого расстояния. Рецепторы тепла? Термолокаторы, как у гремучих змей, которые чувствуют разницу температур в доли градуса? Механочувствительные органы, улавливающие вибрацию? Или что-то, для чего у него вообще не было слова, потому что это что-то появилось уже после того, как учёные перестали писать учебники?

Рты не были видны вовсе. Прятались где-то под мордой, под брюхом - и это само по себе было плохим признаком. То, что прячет рот, либо не нуждается в нём для устрашения, либо использует его не для того, для чего обычно используют рты. Не для демонстрации зубов. Для чего-то другого, более практичного и поэтому более опасного.

Хвосты - длинные, тонкие, почти вдвое длиннее тела - заканчивались чем-то, что при движении вибрировало с высокой частотой. Мелко, быстро, почти незаметно для невооружённого глаза, но в ПНВ - отчётливо, как дрожание воздуха над горячим металлом. Не жало и не крюк - пучок тонких нитей, может быть десять, может быть двадцать, которые дрожали постоянно, неостановимо, как антенна, ловящая сигнал из эфира. Именно хвосты заставили Доцента почувствовать холод в животе - то специфическое ощущение, которое не страх ещё, но уже предчувствие страха. Предупреждение от той части мозга, которая понимает быстрее, чем успевает сформулировать.

Он видел, как несколько тварей, двигаясь среди ржавых машин, поворачивают хвосты в сторону колонны - одновременно, как флюгеры под ветром. Синхронно. Согласованно. Без видимого сигнала между собой. И затем - без паузы - перестраиваются. Те, что шли по земле между машинами, начинают огибать колонну с запада. Те, что шли по крышам, начинают концентрироваться впереди. Как будто кто-то отдал приказ.

Они чувствуют нас, - понял он. - Не видят - чувствуют. Тепло двигателей, вибрацию гусениц, может быть - звук, может быть - запах. И передают это друг другу. Вот для чего хвосты. Не оружие. Антенны. Они разговаривают.

- Считаю двадцать справа, - доложил Валар. Его голос был ровным, как всегда - из тех, кто умеет превращать наблюдение в доклад, не теряя ни йоты информации и не добавляя ни грамма эмоции. - Тридцать слева. И ещё группа сзади - вижу движение за «Франкенштейном». Они нас окружают. Методично.

- Что это? - спросил Гром. Его голос не дрожал. Гром никогда не дрожал голосом - это было одним из немногих постоянств в этом мире.

- Не видел таких раньше, - сказал Доцент.

И это само по себе плохо, - добавил он мысленно. - За двадцать три года я видел многое. Жердяей в первый раз - на МКАДе, ночью, когда мы думали, что худшее уже позади. Пастухов и Псиоников - под Казанью. Стекольников - в Екатеринбурге, когда их ещё никто не называл Стекольниками, просто говорили: что-то прозрачное, быстрое. Каждый раз - новая тварь, новые правила. Но эти... если я не видел этих за двадцать три года - значит, они из мест, куда люди давно не ходят. Или из мест, откуда не возвращаются. Или появились недавно. Эволюция в этом мире не ждёт.

- Стая. - Голос Михи из кабины «Кулака» прозвучал напряжённо. - Большая стая. Они умные - смотри, как перекрывают дорогу впереди. Не нападают сразу. Ждут.

- Чего ждут?

- Подходящего момента.

Доцент продолжал смотреть. Продолжал запоминать - это тоже была старая привычка, может быть самая старая. Сначала понять. Всегда сначала понять. Потом стрелять.

Те, что шли по крышам ржавых машин, двигались чуть иначе, чем те, что шли по земле. Верхние - быстрее, более открытые в движениях, хвосты их вибрировали интенсивнее. Нижние - медленнее, плотнее, сбитее в группы, двигались с какой-то осторожной деловитостью. Как будто разные роли. Разведчики и рабочие. Или - Доцент поймал эту мысль, и она ему не понравилась - те, кто отвлекает внимание сверху, и те, кто делает работу снизу. Классическая загонная тактика, доведённая до автоматизма, которого не бывает у существ, действующих инстинктивно. Инстинкт не настолько точен.

Это не инстинкт, - думал он. - Инстинкт не даёт такой координации. Это - что-то вроде коллективного разума. Не нашего разума, другого. Но - разума. Рой, у которого есть правила. И правила работают.

- Рита, - сказал он. - «Франкенштейн».

- Уже, - ответила она, не поднимая глаз от рации.

- Огонь на моё слово, - сказал Кир. - Экономить патроны. Целиться прицельно, по одной твари. Пока не ясно, как убиваются.

- Бейте в корпус, - добавил Доцент. - За передними ногами. Я видел одну вблизи - под кожей хитин, пластины. Если по касательной - рикошет. Только прямо.

Зоряна кивнула. Закрыла аптечный контейнер, положила его на полку. Потянулась за оружием. Врач становится бойцом - и это тоже была примета этого мира. Здесь не было ролей, которые нельзя совместить.

Первая атака началась снизу.

***

Они шли под машинами.

Это Доцент понял, когда «Кулак» вздрогнул - не от удара снаружи, а от ударов снизу. Частых, ритмичных, как барабанная дробь из-под пола. Они карабкались по днищу, цеплялись за всё, что выступало - трубы, кронштейны, траки. Не пытались пробить сталь - нет. Слишком умны для этого. Они искали щели. Входы. Слабые места.

Рой не ломится через стену, - понял он. - Рой ищет дверь.

- Снизу! - крикнул Макс, и в его голосе впервые за всё время пути звучал настоящий страх. Страх механика, который знает каждую уязвимость своей машины лучше, чем врач знает тело. - Они лезут в вентиляционные каналы! Перекрыть!

Гром прыгнул к ближайшему вентиляционному люку, навалился всем телом. Под металлом что-то скреблось - быстро, нетерпеливо. Не хаотично. Целенаправленно. Гром весил за сто двадцать, и люк не поддавался, но скрежет под ним не прекращался - методичный, деловой, без злобы и без нетерпения, именно так скребётся что-то, что знает: времени достаточно.

Автоматы загрохотали - Доцент, Кир, Рита - через бойницы, по тем, что шли сверху, стекаясь к колонне, как вода к стоку. Доцент стрелял - и смотрел одновременно. Всегда - стрелять и смотреть.

Пуля попала в одну из тварей на капоте ближайшего ржавого грузовика - прямое попадание в корпус, чуть за передними ногами. Тварь разнесло. Буквально - серо-бурые внутренности, что-то тёмное, почти чёрное, похожее на кровь, но гуще и ярче на морозном воздухе. И среди этого - блеск. Что-то твёрдое, хитиновое, под внешней кожей. Не кости - пластины. Как у жуков под надкрыльями, только не снаружи, а изнутри - броня, встроенная под кожу. Наружный скелет, спрятанный внутри мягкого тела. Гибрид двух принципов строения - и оба работали.

Запомни, - сказал он себе. - Пластины за передними ногами - уязвимость. Там они тоньше. Прямое попадание - смерть. Рикошет - ничего.

Вторая пуля - его же - пошла по касательной по спине твари, которая перебиралась через капот. Тварь дёрнулась, потеряла ход на долю секунды, восстановилась и продолжила движение. Пластины выдержали. Значит - он был прав.

- Прямо в корпус! - повторил он громче. - За передними ногами!

Они не уклонялись от пуль - двигались слишком непредсказуемо для целенаправленного уклонения. Некоторых разрывало попаданием. На место каждого убитого приходили двое, трое. Рой не редел - он перестраивался, заполнял пустоту, продолжал. Он не знал страха одиночной особи. Он знал только задачу.

Доцент увидел хвосты в работе.

Одна из тварей - крупнее остальных, может быть в полтора раза, с более мощным торсом и хвостом, который вибрировал интенсивнее - взобралась на крышу брошенного автобуса метрах в тридцати от колонны. Остановилась там. Подняла хвост вертикально - высоко, как антенну, которую поднимают для лучшего приёма. Нити на конце задрожали с удвоенной частотой. Почти сразу - почти немедленно, без видимого перехода - две группы на земле, которые до этого двигались в разные стороны, синхронно изменили направление. Без звука. Без жеста. Только эта дрожь, этот сигнал, который Доцент не мог квалифицировать, но видел его результат совершенно отчётливо.

Координатор, - понял он. - Та, что стоит на крыше - координатор. Один из них. Они не безголовый рой - у них есть структура. Иерархия. Кто-то видит всё и передаёт сигналы. Кто-то их принимает и исполняет.

Он прицелился. Выдохнул. Выстрелил.

Попал - прямо в корпус, за первой парой ног. Крупная разлетелась с крыши автобуса. И - почти сразу - движение роя сбилось. На три, может четыре секунды. Потом восстановилось, подхватилось, продолжилось - но эти секунды были информацией.

Есть иерархия, - записал он в память. - Убей координатора - рой дезориентируется. Ненадолго. Но дезориентируется. Это окно. Маленькое, но есть.

Одна из тварей добралась до его бойницы - проскользнула мимо автоматной очереди, взобралась по борту «Кулака» с такой скоростью, что он не успел довернуть ствол. На долю секунды оказалась вплотную. Морда в бойнице. Он видел щели рецепторов вблизи - влажные края подрагивали, расширялись и сужались ритмично, как что-то дышащее. Хитиновые пластины на морде расходились и сходились, обнажая что-то под ними - не зубы, не жало, что-то, чему он не знал названия. И запах - резкий, химический, незнакомый, острый как аммиак, но другой. От него защипало в носу, заслезились глаза.

Потом тварь исчезла - Доцент выстрелил, она ушла вниз, скользнула под колёса.

Он моргал от щипания в глазах и думал.

Феромоны, - понял он. - Химическая сигнализация. Они только что пометили «Кулак». Дали остальным информацию - где мы, где слабые места, что это за машина. Каждое касание - разведка. Каждая тварь, которая касается борта, работает на рой.

- Кир. - Он говорил быстро, не отрываясь от бойницы. - Они метят нас. Феромоны. Каждое касание - информация. Нужно не подпускать к бортам - огонь вниз, по периметру.

- Понял. - Кир уже кричал что-то Михе.

Но где-то в этот момент - пока он говорил, пока Кир передавал - рация ожила.

Голос Тени. Ровный. Почти ровный.

- Они облепили «Франкенштейн» снаружи. Пытаются вскрыть борт - тот, что был пробит ещё под Москвой. Дыра небольшая, но они работают над ней. Сообща.

- Как именно работают? - спросил Доцент. Это был странный вопрос в этот момент. Но ответ нужен был.

- Поочерёдно. Одна вгрызается - уходит. Следующая занимает место. Как смена.

Вот, - понял Доцент холодно и отчётливо. - Вот как они работают с твёрдыми поверхностями. Режущие органы под брюхом - скрытые, когда не нужны. По очереди, чтобы не изнашивались быстро. Каждая снимает чуть-чуть. Математика простая: двести особей, каждая снимает десятую долю миллиметра, и они меняются каждые двадцать секунд. Рой против металла. Рой всегда выигрывает, если дать ему время.

- Бейте по ним! Огонь!

- Стреляем. Их слишком много. Кир - нам нужна помощь.

- Миха, стоп! - Кир ударил кулаком по переборке. - Тормози! «Бережок» - разворот, прикрой «Франкенштейн»!

Колонна остановилась неловко, со скрипом и скрежетом. «Бережок» начал разворот, башня поворачивалась медленнее, чем хотелось бы. Пушка опустилась - нацеливаясь не на тварей, слишком маленькие для снаряда, - а на землю рядом с «Франкенштейном». Взрывная волна. Разогнать, не убить.

Доцент продолжал стрелять и наблюдать.

Убитые твари не лежали там, где падали. Живые подхватывали их - быстро, деловито, двое или трое на одну тушу - и утаскивали под ближайшие машины. Уносили. Зачем? Чтобы не создавать препятствий для движения роя? Или для другой цели - той, о которой он предпочитал не думать прямо сейчас. Не терять мёртвых. Держать рой целым даже в смерти.

Потом он услышал.

Треск металла. Не глухой - острый, звонкий, как когда рвётся жесть, как когда металл разрывается по линии наименьшего сопротивления. А за ним - крики.

Много криков.

***

Потом он восстанавливал в памяти то, что произошло, - снова и снова, как восстанавливают обломки самолёта после катастрофы, пытаясь понять причину. Каждый раз что-то менялось, потому что память - не запись, а интерпретация. Она зависит от того, кто смотрит и что он хочет видеть, и что он хочет не видеть, и что мозг милосердно убирает за кадр, а что выдвигает на первый план, потому что с этим нужно что-то делать.

Борт «Франкенштейна» - тот самый, пробитый Жердяями, заваренный наспех, держащийся на честном слове и сварном шве - поддался. Они работали над ним скоординированно. Поочерёдная смена - одна вгрызалась, изнашивалась, отходила, следующая занимала её место. Режущие органы под брюхом делали своё дело не спеша, без ярости - методично. Если каждая особь снимает чуть-чуть, и их двести, и они меняются регулярно - это уравнение имеет решение. Рой знал это уравнение. Может, не знал - чувствовал. Но результат одинаков.

Дыра стала достаточно большой. И они хлынули внутрь.

Доцент не видел, что происходило внутри «Франкенштейна». Он слышал. Выстрелы - частые, паничные, без промежутков. Крики - сначала громкие, потом острее, потом начали обрываться. Машина вздрагивала - пульсирующей, агонической дрожью. Из бойниц вываливались наружу твари, которых выбивали изнутри выстрелами в упор - это означало, что люди ещё держатся, ещё сражаются, ещё живут. Но вместо каждой убитой внутрь лезли новые, через ту же дыру, потому что дыра уже была большой, рваной, достаточной.

Крики становились реже.

Нет, - сказал Доцент себе. - Нет. Это не происходит. Это не может происходить.

Но это происходило.

- К «Франкенштейну»! - заорал он, хватаясь за автомат. - Кир, открывай люк, я иду к ним!

- Стоять! - Кир схватил его за плечо. - Стоять, Доцент!

- Там люди! Там Рубин! Там-

- Стоять!

Это было слово командира - не просьба, не приказ даже, а что-то тверже приказа. То слово, которое останавливает тело раньше, чем разум успевает возразить. Двадцать три года подчинения этому слову сделали своё дело. Рефлекс глубже мысли.

Доцент остановился.

Снаружи «Франкенштейна» рой облеплял машину со всех сторон - живая масса серо-бурых тел, слитая в единое движение. Если открыть люк «Кулака» сейчас - они войдут. В обе машины сразу. И тогда не будет никого - не будет кому тащить людей к Рязани, к Омску, к тому, ради чего всё это.

Он понимал это. Кир понимал. Это понимание было невыносимым и совершенно правильным одновременно.

И в этот момент - в эту долю секунды - дверь «Франкенштейна» распахнулась изнутри.

Рубин. Тень.

Оба живые. Оба в крови - но живые, двигающиеся. Рубин бежал чуть впереди, оглядываясь. Тень - сзади, лицом к «Франкенштейну», отстреливаясь на ходу. Прикрывая. До последнего прикрывая - это была его природа, его рефлекс, такой же глубокий, как у Доцента - подчиняться слову командира.

Тридцать метров между «Франкенштейном» и «Кулаком» .Тридцать метров, которые казались тридцатью километрами, пока они бежали.

Гром уже открывал боковой люк. Доцент стрелял через бойницу - прикрывал эти тридцать метров, выбивал тварей, которые тянулись к двоим бегущим людям.

Они добежали. Гром втащил их внутрь - одного рывком, второго почти бросил на пол отсека. Люк закрылся. Засов встал на место.

«Франкенштейн» за их спинами вздрогнул последний раз и замер.

***

Рой отхлынул так же внезапно, как напал.

Может, насытился. Может, получил, что хотел. Может, сработало что-то из их собственной логики - та самая логика роя, которая не объясняется снаружи, которая понятна только изнутри, а изнутри никто не был. Они утекли под обломки, исчезли в щелях, растворились в сером январском пространстве. Через две минуты шоссе снова было пустым.

Тихим. Мёртвым. Как будто ничего не было.

«Железный кулак» и «Бережок» стояли посреди шоссе. «Франкенштейн» - между ними - молчал.

Доцент долго смотрел на него через бойницу.

На обшивку, вздутую изнутри - от давления, от выстрелов в замкнутом пространстве. На пробоину в борту - теперь большую, рваную, с загнутыми краями, которые режущие органы роя выработали так чисто, что это выглядело как работа инструмента. Аккуратная дыра. Почти красивая, если не знать, что за ней.

На кровь снаружи - тёмные разводы на сером металле, уже замерзающие. Быстро замерзает кровь на январском воздухе. Он знал это. Знал слишком хорошо.

Он думал - методично, отстранённо, потому что это был единственный способ думать о произошедшем, не ломаясь прямо здесь и сейчас, не в этот момент. Записывал в память то, что понял в бою.

Восемь ног, попарный синхрон, почти бесшумное движение. Хитиновые пластины под кожей - броня изнутри. Режущие органы под брюхом, скрытые в покое. Хвосты-антенны для химической сигнализации - феромонная координация без звука. Иерархия координаторов, крупнее остальных, с более интенсивной вибрацией хвостов. Тактика поочерёдной смены при работе с твёрдой поверхностью - математика против металла. Феромонная маркировка целей - каждое касание несёт информацию. Дезориентация при потере координатора - три, четыре секунды. Уязвимость - прямое попадание за передними ногами. Броня держит рикошет.

Этого достаточно, - сказал он себе. - Это - выжить при следующей встрече. Если будет следующая.

Она будет, - ответил он сам себе. - Они везде, где мы не ходили. А нам нужно идти везде. Значит - будет.

- Потери? - голос Кира был ровным. Слишком ровным. Так говорят люди, которые знают ответ и всё равно спрашивают - потому что пока не произнесено вслух, оно ещё не совсем настоящее.

Рубин сидел у стены «Кулака», обхватив колени руками. Его лицо - кровь, грязь, что-то ещё. Он не смотрел на Кира. Не смотрел ни на кого. Его взгляд был направлен в точку на полу - туда, куда смотрят люди, у которых внутри что-то только что сломалось и ещё не стало ясно, можно ли починить.

Тень стоял у переборки. Прямо. Неподвижно. Его лицо - как всегда - не выражало ничего читаемого. Но руки, обычно такие текучие, такие готовые, такие спокойные в любой ситуации - сейчас были стиснуты в кулаки белые по суставам. Усилие, чтобы выглядеть неподвижным. Доцент видел это усилие. Оно говорило больше, чем любые слова.

- Все, кто был в «Франкенштейне», - сказал Рубин. Тихо. Не глядя. - Кроме нас.

Число сложилось само - Доцент не считал намеренно, оно просто пришло. Мария с Мишей. Нина с котом. Лёша с тетрадками. Двенадцать пассажиров из московского метро, восемь беженцев из Тюмени. Павел - нет, Павел в «Кулаке» .Двадцать два человека.

Число не помещалось в голове. Оно было слишком большим и одновременно слишком маленьким - потому что каждая единица в нём была не числом, а именем, лицом, голосом, историей. Миша, который тронул его за руку и спросил тихо, чтобы не слышала мать: дядь, а там правда безопасно? И он ответил: правда. Лёша, который хотел, чтобы помнили, и чьи тетрадки теперь - там, в мёртвой машине. Нина, которая держала тощего одноухого кота так, будто он - последнее, что у неё осталось от прежней жизни. Может, так и было.

Лёша, - подумал Доцент. - Мальчик с тетрадками. Он хотел, чтобы помнили. Кто теперь помнит о нём?

Я, - ответил он. - Пока - я. Пока я жив - он не совсем мёртв. Это немного. Но это есть.

***

Прошло несколько минут - или больше, Доцент не мог сказать точно - прежде чем Кир заговорил.

- Рубин. - Не вопрос. Констатация. Имя, произнесённое как начало разговора, который нельзя не начать.

- Что?

- Борт был пробит. Там была дыра. Почему не заварили?

Молчание.

- Я спрашиваю, - тихо сказал Кир, и в его голосе было что-то такое, от чего Доцент почувствовал, как кожа покрывается мурашками. Не злость - злость была бы проще, злость можно понять и простить. Что-то холоднее злости и тяжелее. - Мы говорили об этом в Москве. Миха говорил - борт нужно заварить. Сказал, что сделаете на ночной стоянке. Вы сделали?

Рубин поднял голову. Посмотрел на Кира - впервые с момента, как вошёл.

- Мы... Миха дал нам инструмент. Мы начали. Но потом было построение, инструктаж, погрузка... Мы думали, небольшая дыра, на короткий перегон. Мы думали-

- Небольшая дыра, - повторил Кир.

Три слова. Как три удара молотком.

Доцент смотрел на Рубина и думал о вещах, которые не хотел думать. О том, что сам мог сказать это. В другой день, в другой ситуации - мог. Небольшая дыра. Короткий перегон. Разберёмся потом. У кого не было таких мыслей? У кого ни разу? Разница между ним и Рубиным сейчас была только в том, что Рубин заплатил за эту мысль. А он сам - пока ещё нет.

Пока, - подчеркнул он себе. - Только пока.

- Ты понимаешь, - сказал Кир, - что произошло?

- Я понимаю. - Голос Рубина сломался. Не сразу - сначала дрогнул, потом сломался. - Я понимаю, я... Кир, я не знал. Я не думал, что они умеют так. Никто не видел таких тварей. Никто не знал-

- Ты не думал. - Кир повторял это слово спокойно, без повышения голоса. Именно это было страшнее крика. - В этом мире цена незнания - чужие жизни. Ты это знал?

- Знал.

- И всё равно не думал.

Тень не говорил ничего. Он стоял у стены и молчал с той абсолютной неподвижностью, которая у другого человека означала бы оцепенение, а у него - всегда - означала присутствие. Полное, предельное присутствие. Он слышал каждое слово. Он не прятал взгляд. Смотрел на Кира - прямо, как смотрят на то, от чего нельзя уйти и от чего незачем уходить.

Доцент смотрел на него и думал. Тень - молчаливая тень, лучший боец О.М.С.К. Человек, который однажды вышел из темноты и заслонил его от Грефа, когда мог этого не делать. Который никогда не объяснял себя. Который говорил Рубину - заварим ночью. И не настоял. Одно лишнее слово, один повторённый приказ - и это была бы другая история.

Одно слово, - думал Доцент. - Иногда мир держится на одном слове.

- Сержант, - сказал он. Свой голос он слышал как бы со стороны - чужой, незнакомый, жёсткий. Не злой. Просто жёсткий. - Нам нужно поговорить.

- Знаю.

- Не сейчас. - Он посмотрел на Рубина и Тень. - Не при них.

***

Они вышли наружу.

Январский воздух ударил в лицо - колкий, прозрачный, пахнущий дорогой и холодом и этим особым запахом мёртвых мест, который не похож ни на что живое. «Франкенштейн»стоял рядом. Мёртвый. Окончательно мёртвый - больше никакой Миха его не оживит, потому что некоторые вещи не чинятся, когда уже всё.

Доцент смотрел на него долго. На загнутые края пробоины. На кровь, застывшую на борту. На занавеску, видную через пробитое боковое стекло - такую же белую, как занавески в окнах Рязани, в окнах всех мёртвых городов на всех мёртвых дорогах.

У каждой вещи есть предел, - думал он. - У каждой машины. У каждого человека. У каждого сварного шва. Это не слабость - это факт. Вопрос в том, знаешь ли ты, где предел, и уважаешь ли его, когда знаешь.

- Что скажешь? - спросил Кир.

Доцент помолчал. Мысленно смотрел на «Франкенштейн» - на кровь, замёрзшую на борту, на аккуратную дыру, которую прогрызли снаружи. Не вспышка, не взрыв, не удар - терпение. Терпение против металла.

- Борт был пробит, - сказал он наконец. - Они знали. Миха предупредил. Они не заварили. Двадцать два человека погибли.

- Халатность.

- Преступная халатность.

Пауза. Ветер гнал мелкий снег по асфальту - поземка, едва заметная, только ощущается на щеке как лёгкое покалывание.

- В нашем уставе, - сказал Кир медленно, - написано, что командир отвечает за каждую жизнь во вверенном ему подразделении. Жизнь гражданских - двойная ответственность. Они были под нашей защитой. Мы взяли их из метро. Мы им обещали.

- Знаю.

- Мы дали им надежду. - Голос Кира был ровным. Так ровно, что Доцент понял: это не спокойствие. Это - противоположность спокойствию. Та точка за горизонтом чувства, где человек перестаёт чувствовать, потому что чувствовать больше невозможно, потому что если начать - не остановишься. - И она умерла вместе с ними. Из-за одной незаваренной дыры.

Доцент кивнул. Не потому что хотел соглашаться. Потому что это была правда, и от неё не прятались.

- Доцент.

- Что?

- Я не хочу говорить то, что собираюсь сказать.

- Говори.

- Это была их ошибка. Их халатность. Не чужая. Их. И закон О.М.С.К. - ты сам его писал - говорит: за гибель гражданских по вине бойца - трибунал. За трибуналом - приговор.

Молчание. Долгое, как дорога на Омск.

- Да, - сказал Доцент. - Говорит.

- Я хочу, чтобы ты понял: я не могу их оправдать. - Кир начал снова мысленно прокручивать те события. - Если бы это была случайность, неизбежность, форс-мажор, который нельзя было предвидеть - я бы первый встал на их защиту. Но это была дыра в борту. Это была работа, которую нужно было сделать. И которую не сделали.

- Рубин молодой, - сказал Доцент. Не возражая. Просто называя факт, который оба знали.

- Знаю.

- Тень не объясняется. Никогда. Может, он говорил Рубину - заварим. Может, сам думал заварить и не успел. Может, сделал всё, что мог без прямого приказа.

- Может. - Кир повернулся к бойцу. - Но «может»не возвращает двадцать два человека. Суд разберётся в «может».Установит, что было, чего не было. Это его работа, не наша.

- Наша работа - добраться, - сказал Доцент.

- Да.

- Едем до Рязани. Там разберёмся.

Он не сказал там решим. Он сказал разберёмся - и в этом была разница, которую оба понимали, но не произносили вмлух. Потому что некоторые слова не нужно произносить, чтобы знать, что они уже сказаны.

***

До Рязани они ехали молча.

«Бережок» и «Кулак» - теперь без замыкающего. Без кашляющего, хрипящего, упрямо живого «Франкенштейна». Колонна стала короче. Пространство за кормой «Кулака» было пустым - не просто физически пустым, а пустым тем особым образом, которым бывает пусто место человека, который только что здесь был и которого больше нет. Эта пустота говорила громче любых слов.

Рубин и Тень сидели в «Кулаке» - насколько возможно отдельно в тесном бронированном отсеке. Никто с ними не разговаривал. Не потому что решили - просто слов не было. Что говорят людям, из-за чьей ошибки погибли двадцать два человека? Что говорят им, если сами знают: это мог быть ты? Если помнишь собственные ошибки, которые обошлись дешевле - не потому что ты был умнее или осторожнее, а потому что тебе повезло. Потому что в этот раз тварь оказалась не того рода, не того размера, не в то время.

Везение - это не добродетель. Это случайность. И её нельзя поставить себе в заслугу.

Доцент смотрел в бойницу на уходящую дорогу и делал то, что умел - превращал страх в знание. Восстанавливал в памяти всё, что видел. Всё, что понял. Думал о том, что нужно записать. Восемь ног. Хитин. Хвосты-антенны. Феромонная маркировка. Иерархия координаторов. Тактика смены рабочих особей. Уязвимость - прямое попадание за передними ногами. Дезориентация при потере координатора - три-четыре секунды. Главное - дыра в броне делает машину уязвимой, потому что рой найдёт её и будет работать над ней, пока не пробьёт.

Это нужно записать, - думал он. - Для тех, кто пойдёт этой дорогой после нас. Чтобы знали. Чтобы не теряли людей из-за дыры в борту, которую не заварили.

Из-за дыры, которую не заварили.

Мысль вернулась. Он не стал её гнать. Позволил стоять.

Он думал о Лёше. О тетрадках, которые остались во «Франкенштейне» - его летопись, его хроника, его попытка сделать так, чтобы что-то осталось. Рой, вероятно, уже вернулся к машине. Деловитый, методичный, без злобы - просто делает своё дело. Тетрадки для них - ничего. Бумага. Может, что-то интересное с точки зрения феромонов, не более.

Никто не прочитает, - думал он. - Никто не узнает. Лёша так хотел, чтобы узнали. Он думал: если написать - кто-нибудь прочитает, и тогда это не пропадёт совсем. Тогда будет иметь смысл.

Я читал, - сказал он ему мысленно. - Пока он был жив, я читал. Я помню. Пока я жив - ты не совсем пропал. Это не то, что ты хотел. Но это то, что есть.

Гром сидел рядом и смотрел в свои ладони - всё так же, ладонями вверх. Доцент смотрел на него и думал о том, что не все вещи нужно говорить. Некоторые нужно просто нести - тихо, без слов, рядом с теми, кто несёт своё.

Рита не отрывалась от рации. Её пальцы двигались по настройкам - но медленнее, чем обычно. Будто она искала что-то в эфире, чего там не было. Или знала, что там нет, и всё равно искала.

Зоряна не дремала. Сидела прямо, смотрела в стену напротив. Аптечный контейнер лежал на полке - она его не держала. Это было что-то вроде признания: что бывают ситуации, которые не лечатся.

Валар был в своей башне - неподвижный, читающий горизонт. Делал своё дело. Это было важно. Это всегда было важно - делать своё дело, даже когда хочется просто сесть и не двигаться.

Миха вёл «Кулак» - молча, сосредоточенно, без лишних движений. Его руки на рычагах были спокойны. Механик, который потерял свою машину -«Франкенштейн»был его детищем, его гордостью, его персональным вызовом этому миру - и теперь вёл другую. Потому что нужно вести. Потому что иначе нельзя.

Доцент смотрел на них всех - своих людей, то, что от них осталось - и думал о том, что у каждого из них сейчас внутри что-то происходит. У каждого - своё. И у него нет слов для всех сразу. Только молчание рядом. Иногда это - единственное, что можно дать.

За окном пошёл снег - мелкий, серый, почти невидимый. Снег в январе под Москвой - это было нормально. Это было из тех вещей, которые продолжались, несмотря ни на что. Снег не знал о рое, о двадцати двух людях, о незаваренной дыре. Снег просто шёл, потому что так устроен мир - часть его умирает, часть продолжается.

Рязань появилась на горизонте постепенно - сначала как тёмный силуэт на фоне серого неба, потом - как силуэт с деталями, потом - как город. Кремль на холме над Окой - неожиданно целый, почти нетронутый. Это было странно всякий раз - видеть что-то целое в этом мире. Купола без крестов, снятых кем-то в первые годы. Белые стены, потемневшие от времени, но стоящие. Старые здания у подножия холма - те, которые строили на века, и которые в итоге оказались правы.

Ока под льдом - тёмная, неподвижная снаружи, живая внутри.

Живая, - подумал Доцент. - Под льдом - живая. Это важно. Это важно помнить.

Они остановились на площади перед кремлём. Широкая, продуваемая, покрытая слоем замёрзшей грязи - хорошее место для стоянки, просматривается со всех сторон. Кир вышел первым. Встал лицом к ветру, к реке, к серому небу. Долго стоял так, не двигаясь. Потом повернулся.

Голос его был ровным. Усталым - но ровным.

- Рубин. Тень. Выйдите.

Они вышли.

Рубин - с опущенной головой. Тень - прямо, глядя куда-то поверх Кира, в серое небо над кремлём. Две разные реакции на одно и то же - один сгибается под тяжестью, другой стоит прямее, чем обычно, будто осанка - это последнее, что у него осталось под его контролем.

- Вы понимаете, зачем вы здесь, - сказал Кир. Не вопрос.

- Понимаем, - сказал Рубин.

Тень ничего не сказал. Но опустил голову - едва заметно, на долю сантиметра. Для него это было равнозначно любому признанию.

Доцент стоял рядом с Киром и смотрел на двоих людей перед собой - и думал о том, что завтра нужно будет принять решение. Которое устав требует. Которое этот мир требует. Которое он не хочет принимать - и которое всё равно примет, потому что есть вещи, от которых нельзя отвернуться.

Но сегодня - не сегодня.

- Сегодня, - сказал Кир, будто читая его мысли. - Сегодня мы хороним наших. Разговор будет завтра. Все всё слышали?

Тишина. Ветер. Кремль над ними.

- Хороним, - повторил Кир. - Потом - отдых. Потом - разговор. По порядку.

Это был правильный порядок. Не добрый - правильный.

Костёр развели у стены кремля - там, где ветер не задувал, где снег не лежал. Маленький огонь в большом пространстве умершего города. Как свеча в соборе, только собор был весь этот мир - и в нём никого не осталось, чтобы зажигать свечи, кроме них.

Они сидели вокруг огня - семеро из тех, кто остался. Рубин и Тень сидели тоже - чуть в стороне, не совсем вместе, не совсем отдельно. Никто их не прогонял. Никто не звал ближе.

Огонь горел. Рязань молчала вокруг. Ока несла свои тёмные воды под льдом - живая, несмотря ни на что.

Доцент смотрел в пламя. Думал о Марине - не в первый раз за этот день и не в последний. Она говорила, что огонь - единственная вещь, которая одновременно уничтожает и очищает. Что у огня нет намерений - он просто горит. Делает своё дело. Не спрашивает, что ему жечь.

Мне бы так, - думал он. - Просто делать своё дело. Не спрашивать.

Но он всегда спрашивал. В этом было его проклятие и, наверное, его ценность - он не умел не спрашивать. Даже когда ответ был плохим. Особенно когда ответ был плохим.

Гром сидел рядом - молча, просто рядом. Его огромная фигура заслоняла ветер. Невольно, просто так получалось. Иногда это важнее слов - просто быть рядом и заслонять ветер.

Зоряна подошла позже. Присела с другой стороны.

- Ты в порядке? - спросила она.

Он думал, что ответить.

- Нет, - сказал он. - Но это ничего не меняет. Утром всё равно едем.

Она помолчала.

- Ты правильно сделал, - сказала она. - И то, и другое.

Он не стал уточнять - что именно. Она сказала достаточно.

Правильно, - думал он. - Что такое правильно? Правильно - это то, с чем ты можешь жить. Не легко. Но - можешь. Можешь встать утром и продолжать. Это и есть правильно в этом мире. Другого у нас нет.

Огонь горел. Ветер нёс пепел куда-то на север - туда, откуда они приехали. Туда, где осталась Москва. Где осталась ВДНХ. Где остался Артём с четырьмя тысячами людей, которые ждали.

Всё ещё ждали.

Мы едем, - думал он. - Нас меньше. Намного меньше. Но мы едем. Потому что они ждут. Потому что мы обещали. Потому что если остановимся - они победят. Война, которая устроила этот мир. Рой, который умеет ждать. Равнодушие этого серого неба.

Не сейчас. Не здесь. Не мы.

Рязань молчала. Кремль стоял на холме над Окой.

Доцент смотрел на огонь и думал о завтре. О разговоре, который будет. О решении, которое нужно будет принять. О дороге, которая продолжится после.

Упрямство, - вспомнил он. - Это всё, что есть. Но этого хватит.

Огонь горел.

За стеной кремля - тихая Рязань, тихая Ока, тихий январь.

Впереди - дорога. Длинная, тяжёлая, с неизвестным количеством роёв, незаваренных дыр, неизвестных тварей и неизвестных потерь.

Доцент выберет её.

Он всегда выбирал её.

Глава 10: «Трибунал»

Утро. Тёплое, светлое, морозное. Чай в руке идеально дополнял картину своим теплом, учитывая тот факт, что Доцент не спал всю ночь.

Он сидел на камне у стены кремля - там, где ночью горел костёр, где угли теперь остыли и стали серыми, неотличимыми от серого камня вокруг. Жестяная кружка грела ладони сквозь перчатку - он снял перчатку с правой руки, чтобы чувствовать тепло напрямую. Это было маленькое удовольствие, почти бессмысленное в контексте того, что предстояло. Но он позволил себе его. Иногда маленькое удовольствие - это единственное, что отделяет тебя от того, чтобы стать частью этого серого пейзажа. Частью мертвечины.

Чай был плохим. Не настоящий чай - сбор из высушенных трав, которые Зоряна собирала по дороге и которые только отдалённо напоминали то, чем когда-то был чай. Горьковатый, с привкусом чего-то смолистого, без сахара - сахар давно стал роскошью, а не нормой. Но горячий. Горячий - и это было главным.

Доцент пил его маленькими глотками и смотрел на Рязань.

Город открывался перед ним постепенно - по мере того, как небо светлело. Сначала только силуэт кремля, его стены и башни на фоне чуть более светлого неба. Потом - детали: белый камень, потемневший от двадцати трёх лет без ухода, трещины, в которых прижилось что-то упрямое и маленькое - не трава, не мох, что-то новое, без имени, одно из тех существ, что заняли мир после людей. Купола над башнями - без крестов, голые, как черепа. Кто-то снял их в первые годы. Зачем - неизвестно. Может, из злобы. Может, из практичности - медь, металл, ресурс. В первые годы люди делали странные вещи, и не все из этих странностей имели объяснение.

Потом небо набрало достаточно света, чтобы видеть дальше - за кремль, за площадь, вниз по склону к Оке. Река лежала подо льдом, неподвижная снаружи и живая внутри - он знал это, потому что видел, как лёд чуть дышит у берега, как в нескольких местах тёмная вода проступает сквозь трещины. Ока не замёрзла насквозь. Под всем этим белым - движение. Под всем этим молчанием - жизнь.

Это почти утешительно, - подумал он. - Почти.

Он не спал всю ночь. Это была не бессонница в прежнем смысле - не тревога, гоняющая мысли по кругу без результата. Это было сознательное бодрствование. Он хотел провести эту ночь открытым - для мыслей, для памяти, для всего того, что днём не успеваешь додумать до конца, потому что день требует действий, а не размышлений. Ночь была его временем. Всегда была.

Двадцать три года он замечал это - что лучше думает в темноте, когда глаза не отвлекаются на мир и мозг обращается внутрь. Марина говорила, что это потому что он по природе своей - сова, ночное существо, человек вечернего типа. Он возражал - говорил, что в новом мире нет вечернего типа, есть только тип выживший, и он просыпается тогда, когда нужно. Она смеялась. Она умела смеяться над его серьёзностью так, что это не обижало, а скорее - освежало. Как форточка в душной комнате.

Он не думал о Марине специально. Она просто приходила - в такие вот тихие моменты, на краю ночи и утра, когда мир ещё не успел потребовать от него никаких действий.

Что бы ты сказала, - обратился он к ней мысленно - в который раз за эти годы, в который раз без ответа. - Что бы ты сказала сегодня?

Он знал, что она бы сказала. Именно поэтому спрашивал - не для ответа, а для того, чтобы услышать её голос в голове. Она бы сказала: суди честно. Не добро, не строго - честно. Это единственное, что от тебя требуется.

Он пил чай и думал о честности.

***

Ночью, пока остальные спали, он восстанавливал в памяти всё, что знал о двоих людях, которых предстояло судить.

Рубин.

Он познакомился с ним три года назад - в Нижнем, куда О.М.С.К. пришёл с очередным конвоем. Рубин тогда был при каком-то местном отряде самообороны - молодой, лет девятнадцати-двадцати, с той особой нервной энергией, которая бывает у людей, выросших в постоянной опасности. Не страх - что-то другое. Как сжатая пружина: всегда готова, всегда напряжена, никогда не расслаблена. Он хорошо стрелял. Хорошо двигался в бою. Хуже - думал в покое. В покое он торопился, не любил медлить, не любил ждать. Действие было для него естественным состоянием, бездействие - мукой.

Доцент предложил Киру взять его. Кир присмотрелся, согласился. Рубин прошёл три месяца испытательного срока и стал полноценным бойцом О.М.С.К.

За три года Доцент видел его в разных ситуациях. Видел, как он держится под огнём - хорошо, лучше многих. Видел, как он работает с людьми - с теми, кого они перевозили, с беженцами, с детьми. Хорошо работал. Умел быть простым, понятным, не страшным. Дети тянулись к нему - наверное, потому что он сам был немного как ребёнок этого мира, без груза старого, без тени воспоминаний. Он не помнил другой жизни - и это делало его доступным для тех, кто тоже не помнил.

Его слабость была в том, о чём он сам сказал утром: он не любил конфликтов с теми, кому доверял. Не из трусости - из лояльности. Слишком большой лояльности, которая иногда переходила черту и становилась попустительством.

Это лечится, - думал Доцент. - Это не характер - это привычка. Привычки меняются.

Тень.

С Тенью было сложнее - потому что Тень был из тех людей, о которых никогда не знаешь достаточно. Не потому что скрывает - а потому что таков. Замкнутость не как защитная реакция, а как природное состояние. Некоторые люди открыты - их видно насквозь, и это не недостаток и не достоинство, просто свойство. Другие закрыты - не потому что им есть что прятать, а потому что внутри у них происходит что-то, что не имеет слов. Или слова есть, но они не нужны.

Тень был из вторых.

За шесть лет Доцент знал о нём следующее: безупречен в бою. Надёжен как механизм - в хорошем смысле, без пренебрежения. Если Тень сказал, что сделает - сделает. Если Тень встал рядом - значит, кто-то рядом не умрёт. Пришёл без прошлого, без объяснений, без просьб. Кир принял - на интуиции, или на чём-то, что Кир не объяснял. Оказался прав.

Доцент один раз пытался поговорить с ним по-настоящему. Давно, года три назад, в долгом перегоне через уральские предгорья. Спросил - просто так, без цели - откуда тот родом. Тень помолчал минуту. Потом сказал: с севера. Доцент спросил: далеко на север? Тень ответил: достаточно. И всё. Больше слов не было, и Доцент не стал добывать их силой.

С севера, - думал он теперь. - Там, где достаточно. Там, куда он не вернётся и о чём не говорит.

Тень остался в «Франкенштейне», чтобы вытащить Рубина.

Доцент думал об этом долго - дольше, чем о чём-либо другом этой ночью. Думал о том, что это говорит о человеке. Не об ошибке, не о халатности - о человеке. Потому что в момент, когда всё рухнуло, когда ошибка стала катастрофой и катастрофа стала смертью - в этот момент Тень не выбрал себя.

Это не искупление, - говорил он себе снова и снова, как будто боялся, что иначе - поддастся. - Это не отменяет двадцать два человека. Это просто - правда о человеке. И суд должен знать всю правду.

Чай остывал в кружке. Он выпил последний глоток - уже почти холодный, совсем горький. Поставил кружку на камень рядом с собой.

Небо над Рязанью было светлым - серым, но светлым. День пришёл.

***

Первым проснулся Гром.

Это всегда так - Гром просыпался раньше всех, без будильника, без видимой причины. Просто открывал глаза - и всё, никакого перехода между сном и бодрствованием, никакой промежуточной зоны. Сразу здесь, сразу сейчас, сразу готов.

Он увидел Доцента у стены. Подошёл. Ничего не сказал - сел рядом, на соседний камень. Смотрел туда же, куда смотрел Доцент - на реку, на лёд, на противоположный берег.

Они сидели так минут десять. Молча. И это было правильным - именно так, именно молча. Гром умел это - быть рядом без слов. Некоторые люди заполняют тишину звуком, потому что не могут вынести её пустоты. Гром вытерпел бы любую тишину. Для него тишина была не пустотой, а пространством, в котором можно думать.

- Сегодня, - сказал наконец Гром. Не вопрос. Утверждение.

- Сегодня, - подтвердил Доцент.

- Ты не спал.

- Нет.

Гром кивнул. Не осуждая, не одобряя - просто принимая как факт.

- Что скажешь? - спросил он.

Доцент понял, что он имеет в виду - не что скажешь на суде, а глубже. Что думаешь. Что чувствуешь. Что у тебя внутри сейчас, в это утро, после этой ночи.

- Не знаю, - сказал он честно. - Знаю, что должно быть сделано. Не знаю, как с этим жить потом.

- Живут, - сказал Гром просто.

- Да. Живут.

Снова тишина. Потом Гром встал - медленно, с той основательностью, с которой делал все движения, будто каждое требовало отдельного решения.

- Я разбужу остальных, - сказал он.

- Подожди, - сказал Доцент. - Ещё немного.

Гром опустился обратно. Подождал.

Доцент смотрел на реку - на тёмные трещины в льду, через которые просвечивала вода. Живая, тёмная, холодная вода.

Двадцать два человека, - думал он. - Давай ещё раз. Давай не прятаться.

Лёша. Семнадцать лет, тетрадки в рюкзаке, хотел быть летописцем. Он сказал - я буду записывать, чтобы потом знали. Потом не будет. Его потом закончилось вчера в ржавой машине на шоссе.

Нина. Сорок, может сорок пять. Кот - одноухий, тощий, с выразительными глазами. Она несла его в руках как самое важное, что у неё есть. Может, так и было. Кот выжил - Доцент видел, как он выскочил через бойницу в самом начале, пропал в ржавых остовах. Нина не выжила.

Мария. Тридцать с небольшим, беременная - нет, не беременная, он перепутал с кем-то другим. Мария была просто молодой женщиной с тёмными усталыми глазами, которая всю дорогу молчала и смотрела в бойницу. Иногда он ловил её взгляд - она смотрела на мёртвый мир снаружи не с ужасом, а с какой-то тихой, почти спокойной грустью. Как смотрят на старую фотографию.

Миша. Мальчик. Восемь, может девять лет. Он спросил: куда вы нас везёте? И он ответил: туда, где безопасно. Он солгал - не намеренно, не со злобой. Но солгал.

Дальше - имена, которых он не знал. Лица без имён. Истории без продолжения. Двадцать два обрыва - двадцать два конца без финала.

Довольно, - сказал он себе. - Ты это помнишь. Ты будешь это помнить. Это достаточно.

- Буди остальных, - сказал он Грому.

***

Пока все собирались, пока Зоряна кипятила воду и раздавала кружки с травяным настоем, пока Миха проверял «Кулак» и «Бережок», пока Рита, не глядя ни на кого, настраивала рацию на мёртвых частотах - Доцент сделал то, о чём думал всю ночь.

Он достал из куртки записную книжку.

Маленькая, потрёпанная - он носил её уже лет восемь, менял страницы, когда заканчивались, подклеивал обложку. Карандаш в петле на переплёте - короткий уже, почти до пальцев стёртый. Он открыл её на чистой странице - их оставалось немного, надо будет найти бумагу - и начал писать.

Имена. Те, которые помнил.

Алексей. Нина. Мария. Двенадцать имён из метро - некоторых помнил точно, некоторых приблизительно. Восемь из Тюмени - там хуже, там в основном лица без имён. Он писал то, что знал. Где имя - имя. Где нет - описание. Мужчина лет пятидесяти, знал радиодело, носил очки на верёвочке. Женщина с тремя детьми, старший помогал с готовкой. Молодой, почти ровесник Рубина, умел смеяться так, что смеялись все.

Он писал долго. Дольше, чем собирался. Рука затекала от холода - карандаш плохо слушался замёрзших пальцев. Он дышал на пальцы, грел их и писал снова.

Когда закончил, добавил в конце отдельной строкой:

Алексей хотел, чтобы помнили. Его тетрадки остались в машине. Пусть это останется здесь.

Закрыл книжку. Убрал в куртку, ближе к телу - туда, где теплее. Там, где хранил самое важное.

Встал. Расправил плечи. Посмотрел на площадь перед кремлём - на своих людей, которые уже собирались, которые уже чувствовали, чем будет это утро.

На Рубина, который сидел в стороне с кружкой чая и смотрел в неё, как будто там было дно и что-то на дне.

На Тень, который стоял у парапета над откосом к реке - прямой, неподвижный, спиной к остальным, смотрел на Оку.

Сейчас, - сказал себе Доцент. - Сначала - поговорю с ними. Потом - суд.

Он подошёл к Рубину первым.

***

Рубин не поднял головы, когда Доцент сел рядом. Продолжал смотреть в кружку - там было пусто, чай давно выпит, но взгляд нужно было куда-то девать.

- Рубин, - сказал Доцент.

- Да.

- Смотри на меня.

Рубин поднял голову. Его лицо - бледное, с тёмными кругами под глазами, с засохшей кровью на виске, которую не успел или не захотел смыть - было лицом человека, который тоже не спал. Но иначе - не в раздумьях, а в том оцепенении, которое бывает после. Когда уже переработал всё, что можно переработать, и дальше просто сидишь и ждёшь, что будет.

- Я хочу понять, - сказал Доцент. - Не для суда. Для себя. Расскажи мне, что произошло той ночью. Не оправдываясь. Просто - как было.

Рубин кивнул. Медленно, как будто голова весила больше обычного.

- Миха дал нам оборудование в половине одиннадцатого, - начал он. Голос был ровным - наработанной ровностью человека, который уже много раз прокрутил это в голове и знает слова. - Мы пошли к «Франкенштейну». Осмотрели борт. Дыра была - сантиметров пятнадцать на двадцать, может чуть больше. Шов держал, но ненадёжно - Жердяи хорошо его помяли. Тень сказал - можно заварить за сорок минут, хватит ночи.

- И?

- В одиннадцать Кир собрал всех на построение. Инструктаж - маршрут, порядок, сигналы тревоги. Это было правильно, это нужно было. Заняло час с небольшим. После построения - погрузка. Нас было больше, чем рассчитывали, нужно было перераспределить людей по машинам. Я занимался этим. Тень помогал. К половине второго ночи всё было готово.

- Тогда почему не вернулись к борту?

Рубин молчал секунду. Долгую секунду.

- Потому что я устал, - сказал он наконец. - Это правда, и я её не прячу. Два дня в Москве - это было много. Очень много. Мы потеряли людей, мы дрались, мы почти не спали. Когда всё было погружено, я думал - сорок минут, потом ещё час на прогрев сварки. Выход в шесть. Тогда я посмотрел на дыру и подумал: небольшая. Один перегон. Ничего не случится.

- Тень предложил сделать.

- Да. Он сказал - давай сейчас, за сорок минут управимся. Я сказал - до Рязани доедем, там заварим нормально, с хорошим материалом. - Он опустил голову. - Тень не стал спорить.

- Ты понимал тогда, что рискуешь?

- Я понимал, что дыра - это плохо. Но я не думал, что они умеют так. Никто не видел таких тварей. Никто не знал, что они ищут щели, что они работают над металлом методично. Если бы я знал...

- Ты не знал.

- Нет.

- Но ты должен был предположить, - сказал Доцент. Не обвинительно - просто. - В этом мире любая дыра в броне - это риск. Не конкретно от этих тварей. От любых. Ты это знал?

Долгое молчание.

- Знал, - сказал Рубин. - Я знал, что дыра - это риск. Я решил, что риск приемлемый. Я ошибся.

- Да, - сказал Доцент. - Ошибся.

Он смотрел на Рубина - на это молодое лицо с тёмными кругами под глазами, на эту усталость, которая была не просто физической. На человека, который провёл ночь наедине с двадцатью двумя именами.

- Ещё одно, - сказал он. - Внутри. Когда всё началось.

Рубин чуть вздрогнул.

- Что именно?

- Ты мог выйти раньше?

Долгое молчание. Такое долгое, что Доцент уже думал - не ответит.

- Наверное, - сказал Рубин наконец. - В самом начале - наверное, мог. Я был у бойницы, когда они вошли. Я мог прыгнуть. Но люди... там были люди. Я думал - нужно прикрывать. Потом стало темно, и много их было, и я потерял ориентацию. Тень нашёл меня. Он тащил меня к двери - буквально, за шиворот. Я бы не вышел без него.

- Он мог выйти без тебя?

- Да. Тень - мог.

Доцент кивнул. Встал.

- Иди, - сказал он. - Суд через двадцать минут.

Рубин поднял на него взгляд.

- Доцент. - Голос был тихим. - Я не прошу ни о чём. Я просто... я хочу, чтобы ты знал. Я понимаю, что сделал. Не тогда понял - сейчас понимаю полностью. Каждое лицо. Каждое имя. Я буду понимать это всю жизнь, сколько её останется.

- Знаю, - сказал Доцент.

- Это что-нибудь меняет?

Самый тяжёлый вопрос. Тот, на который не хочется отвечать.

- Для суда - нет, - сказал Доцент. - Для меня - да. Но я - не суд.

Рубин кивнул. Опустил голову.

Доцент отошёл.

***

Тень стоял у парапета над откосом к реке. Доцент подошёл - встал рядом, не спрашивая разрешения. Они смотрели на Оку вдвоём.

- Давно стоишь? - спросил Доцент.

- С четырёх утра, - сказал Тень.

- Не спал.

- Нет.

- Я тоже.

Молчание. Внизу - тёмная вода через трещины во льду. Где-то далеко, на том берегу, что-то двигалось между деревьями - далеко, неразличимо. Может, зверь. Может, ветер.

- Расскажи мне, - сказал Доцент.

Тень не спросил - что именно. Знал.

- Миха выдал инструмент в двадцать два тридцать, - начал он. Голос - ровный, точный, без интонаций. Как технический отчёт. - Мы осмотрели борт. Дыра - приблизительно пятнадцать на двадцать два сантиметра. Сварной шов держит, но ненадёжно - нагрузка от ударов Жердяев деформировала металл по периметру. Я оценил: сорок минут на заварку, ещё двадцать - проверка. Сказал Рубину - успеем до выхода.

- Он отказался.

- Сказал - после Рязани. Дыра небольшая, один перегон. - Пауза. - Я не настоял.

- Почему?

Тень молчал. Дольше, чем обычно. Доцент не торопил.

- Потому что он был старшим на машине, - сказал Тень наконец. - Я предложил. Он решил иначе. В О.М.С.К. - субординация. Старший решает.

- Это правило существует для боя, - сказал Доцент. - Не для вопросов технической безопасности.

- Знаю. Сейчас - знаю. - Тень помолчал. - Тогда я думал - может, он прав. Дыра небольшая. Один перегон. Я сам видел хуже - и доезжали.

- Но ты думал, что он может быть не прав.

- Да. Думал.

- И промолчал.

- Да.

Доцент смотрел на реку. На тёмную воду подо льдом.

- Ещё одна причина, - сказал он. - Та, которую ты не сказал.

Долгое молчание. Очень долгое. Такое, что Доцент подумал - Тень не ответит. Тень не отвечал на вопросы, ответа на которые не хотел давать. Это было его право.

Но он ответил.

- Я устал спорить, - сказал он тихо. - Не с Рубиным конкретно. Вообще - устал быть тем, кто всегда видит риск там, где другие его не видят. Тем, кто всегда настаивает. Тем, кого терпят, потому что он полезен, но с кем не хотят сидеть у одного костра - потому что рядом с ним неуютно. - Пауза. - Я знаю, что это звучит как оправдание. Это не оправдание. Это правда.

Доцент смотрел на него. На этот профиль - чёткий, неподвижный, обращённый к реке.

Вот, - думал он. - Вот человек, который устал от самого себя. Который однажды решил - ладно, пусть другие решают. Пусть будет не так, как я считаю правильным. Пусть я буду не тем, кто всегда против. Один раз.

Один раз стоил двадцать две жизни.

Он не сказал это вслух. Тень и так знал.

- Внутри, - сказал Доцент. - Расскажи.

- Когда борт вскрылся, я был у правой бойницы. Рубин - в дальнем конце, у переборки, прикрывал гражданских. Они вошли сразу много - больше, чем я ожидал. Темно, тесно, крики. Я стрелял. Убивал их, сколько мог - они умирают от прямого попадания, это я понял сразу. Но их было слишком много, и они двигались быстро. - Он остановился. - Люди начали... Люди умирали. Одни за другими. Я слышал, но ничего не мог сделать - их было слишком много.

- И потом?

- Потом я понял, что больше никого не осталось. Только Рубин - я слышал его в дальнем конце, он ещё стрелял. Я пошёл к нему. Нашёл в темноте по звуку. Вытащил к двери.

- Ты мог уйти раньше.

- Мог.

- Без Рубина.

- Без Рубина.

- Почему не ушёл?

Тень повернулся к нему. Впервые за весь разговор - посмотрел прямо.

- Потому что он бы не вышел один, - сказал он просто. - Он не нашёл бы дверь в темноте. Я нашёл.

- Это был выбор.

- Да.

- Ты выбрал остаться.

- Да.

Доцент смотрел на него. Думал о том, что этот человек, который промолчал там, где нужно было говорить - промолчал из усталости, из нежелания конфликта, из желания хоть один раз не быть тем, кто всегда настаивает. Этот же человек остался в горящем отсеке, потому что другой бы не вышел.

Это не стирало ошибку. Двадцать два человека от этого не воскресали.

Но это была правда о человеке. Вся правда, без купюр.

- Иди, - сказал Доцент. - Суд через пятнадцать минут.

Тень не двинулся с места. Смотрел на реку ещё секунду.

- Доцент, - сказал он.

- Что?

- Я не прошу ни о чём. - Голос был ровным. - Я не буду просить. Это было бы неправильно. - Пауза. - Но я хочу, чтобы ты знал: я понимаю разницу между тем, что я сделал, и тем, чего не сделал. Это - разные вещи. И оба они - мои.

- Знаю, - сказал Доцент.

Тень кивнул. Отошёл от парапета. Пошёл к площади - прямой, неподвижный, с той выработанной осанкой человека, который привык держать спину прямой, что бы ни было снаружи.

Доцент смотрел ему вслед и думал о том, что сейчас пойдёт на суд и скажет то, что должен сказать. Всё, что узнал. Всю правду - не ту её часть, которая удобна, а всю.

И потом примет то, что решит суд.

***

Площадь перед кремлём была открытой со всех сторон.

Это было правильное место - Доцент чувствовал это, хотя не мог бы объяснить почему. Может, потому что здесь негде спрятаться. Ни тем, кого судят, ни тем, кто судит. Ветер сдувает слова - и это тоже правильно. Слова должны улетать, когда они сказаны. Они не должны виснуть в воздухе и давить.

Кир встал в центре. Лицо его было усталым - не просто физически усталым, а усталым на более глубоком уровне, том, который не лечится сном. Он тоже не спал, это было очевидно. Под глазами - тени. Плечи чуть опущены - для Кира, который всегда держал спину прямой, это было много.

Гром, Зоряна, Рита, Валар, Миха - встали полукругом. Доцент - рядом с Киром, чуть правее.

Рубин и Тень - напротив. Между ними и судом - пространство площади. Серый камень, припорошённый лёгким снегом. Следы ботинок. Чьи-то - не ясно чьи, может давние.

Кир начал говорить - ровно, отчётливо, каждое слово отдельно. Как читают устав - не потому что не знают наизусть, а потому что так правильно. Так - официально. Так это становится не разговором, а действием.

- Борт бронемашины «Франкенштейн» был пробит в ходе боевого столкновения под Москвой двадцать четвёртого января. Повреждение задокументировано механиком Михаилом Сержантовым. Приказ об устранении повреждения до выхода колонны был отдан механиком Сержантовым и подтверждён командиром колонны. Ответственными за исполнение назначены: боец Рубин - как старший на машине, боец Тень - как его заместитель.

Ветер. Где-то высоко над кремлём - птица. Сухой холодный воздух, от которого слегка щиплет в носу.

- Приказ не был исполнен. Двадцать пятого января, в ходе движения колонны по Симферопольскому шоссе, бронемашина «Франкенштейн» подверглась атаке неизвестного вида мутантов. Твари использовали существующую пробоину для проникновения в машину. В результате погибли двадцать два человека - мирные жители, находившиеся под защитой О.М.С.К.

Доцент смотрел на Рубина, пока Кир говорил. На его лицо - белое, с плотно сжатыми губами. На руки - пальцы переплетены, костяшки побелели. Он слышал каждое слово. Он считал каждое слово - как счёт, предъявленный в тебе, который ты не можешь оспорить, потому что это твой счёт.

Потом посмотрел на Тень. Тень стоял прямо. Смотрел на Кира - прямо, не отводя взгляда. Его лицо было - ничем. Не пустотой, не безразличием. Именно - ничем, что можно прочитать снаружи. Всё, что было внутри, оставалось внутри.

- Суд рассматривает это дело, - продолжал Кир, - в соответствии с уставом О.М.С.К., параграф семнадцать, часть третья. За гибель мирных граждан, находившихся под защитой бойца О.М.С.К., вследствие невыполнения прямого приказа - трибунал. По итогам трибунала - приговор не мягче разжалования. В случае признания халатности преступной - высшая мера.

Последние два слова упали в тишину - тяжело, как камни в воду.

Высшая мера.

Доцент слышал эти слова раньше - на других трибуналах, в других городах, в других обстоятельствах. Слышал их как командир, как свидетель, один раз - как человек, которому они предназначались, и тогда Кир отменил их одним решением, посчитав, что обстоятельства другие. Теперь он снова слышал их - и они были такими же тяжёлыми, как всегда. Они не становятся легче от привычки. Некоторые слова не становятся.

- Боец Рубин, - сказал Кир. - Ты признаёшь факты, изложенные судом?

- Признаю, - сказал Рубин. Голос не дрожал. Это стоило ему усилий - Доцент видел это усилие.

- Ты признаёшь свою ответственность?

- Признаю.

- Ты хочешь что-либо сказать суду в своё оправдание или в объяснение своих действий?

Рубин молчал секунду. Потом:

- Нет, - сказал он. - Только одно. Тень предложил заварить борт той же ночью. Я отказался. Ответственность за это решение - моя.

Доцент увидел, как что-то мелькнуло на лице Тень - едва заметное, на грани видимого. Не благодарность - что-то тоньше. Признание, что это было сказано, что это было сказано вслух, перед всеми.

- Боец Тень, - сказал Кир. - Ты признаёшь факты?

- Признаю.

- Ты признаёшь свою ответственность?

- Признаю.

- Что ты хочешь сказать суду?

Долгое молчание. Такое долгое, что Доцент думал - Тень скажет ничего. Имел право.

- Я предложил выполнить приказ той ночью, - сказал Тень. - Рубин принял другое решение. Я не настоял. Это моя ошибка - не потому что я был обязан спорить со старшим, а потому что я знал, что он может быть не прав, и выбрал молчание. Это я беру на себя.

- Хорошо, - сказал Кир. - Есть ли кто-то из присутствующих, кто желает говорить?

Доцент сделал шаг вперёд.

***

Он говорил медленно.

Это было важно - медленно, потому что каждое слово должно было стоять отдельно. Не слипаться в поток, не уноситься ветром, а - стоять. Каждое на своём месте.

- Этим утром, - сказал он, - я говорил с обоими. По отдельности. Не для суда - для себя. Потому что считаю, что судить без понимания - это не правосудие.

Он почувствовал взгляды - всех, кто стоял в полукруге. Гром, Зоряна, Рита, Валар, Миха. Каждый смотрел по-своему: Гром - тяжело, из-под бровей, с той основательностью, которая была его природой. Зоряна - внимательно, как врач, который слушает симптомы. Рита - напряжённо, почти испуганно - она не любила такие моменты, не потому что была слаба, а потому что была из тех, кто слишком хорошо чувствует. Валар - неподвижно, за тёмными стёклами своих очков, непроницаемо. Миха - с горечью, с той особой горечью механика, который потерял свою машину не от боя, а от незаваренного шва.

- Рубин принял решение не заваривать борт, - продолжал Доцент. - Он был старшим на машине. Он устал, он оценил риск как приемлемый, он ошибся в оценке. Это правда. Полная правда, без смягчений.

Пауза.

- Тень предложил заварить. Рубин отказался. Тень не настоял. Это тоже правда. Тень выбрал субординацию там, где нужно было выбрать настойчивость. Он признаёт это.

Он сделал маленькую паузу - перевести дыхание, собраться.

- Я выступаю в защиту не для того, чтобы умалить их вину. Двадцать два человека погибли. Это факт, который не меняется ни от каких слов. Я выступаю в защиту для того, чтобы суд видел полную картину.

Он посмотрел на Кира - прямо.

- Их ошибки были ошибками суждения, а не умысла. Усталость, неверная оценка риска, неправильная субординация - это не злой умысел. Это - человеческие слабости, которые в нашем мире стоят жизней. Но между человеком, который хотел навредить, и человеком, который ошибся - разница. Эта разница имеет значение. Не для двадцати двух - для тех, кто остался. Для того, как мы живём.

Пауза. Ветер трогал воротник куртки.

- И ещё одна вещь, - сказал он. - Тень мог выйти из «Франкенштейна» раньше. Он остался, потому что Рубин был в дальнем конце и не нашёл бы выход в темноте. Без Тени Рубин погиб бы. Тень это знал - и остался. Это не искупление. Это не возвращает ни одного из двадцати двух. Но это правда о человеке, которого суд собирается судить. Суд должен знать всю правду.

Он замолчал. Отступил на шаг.

- Я сказал всё, что хотел сказать.

Пауза.

- Есть ещё желающие говорить? - спросил Кир.

Гром шевельнулся. Медленно поднял голову.

- Я скажу, - произнёс он. Голос - низкий, медленный. Каждое слово взвешено. - Рубин - хороший боец. Я видел его в деле. Он не трус. Не лентяй. Он ошибся. Это разные вещи. Я не знаю, как суд это взвесит. Но я знаю, что это разные вещи.

Замолчал. Больше ничего.

Зоряна чуть подалась вперёд - Доцент видел это движение, почти неуловимое. Потом остановилась. Не сказала ничего. Это было её решение - молчать. У неё было право.

Рита смотрела в землю. Валар - в пространство за головой Кира. Миха - тоже молчал, и в этом молчании было многое, что он не говорил вслух.

- Хорошо, - сказал Кир. - Суд выслушал всё.

***

То, что произошло потом, Доцент помнил не словами - ощущениями.

Тишину, которая наступила перед тем, как Кир начал говорить решение. Эта тишина была особой - не пустой, а наполненной. Как воздух перед грозой - заряженный, готовый.

Ветер, который стих на несколько секунд - случайно, просто так, потому что ветер не знал, что происходит. Но в эти несколько секунд тишина стала абсолютной, и голос Кира прозвучал в ней отчётливо, как в пустом зале.

Кир говорил долго - дольше, чем обычно, когда зачитывал решения. Он взвешивал каждое слово. Доцент слышал это взвешивание - слышал, как сержант строит фразы так, чтобы в них было и то, что требует устав, и то, что требует правда.

Он говорил о факте невыполнения приказа - да, это было. Он говорил о гибели двадцати двух гражданских - да, это прямое следствие. Он говорил об обстоятельствах - об усталости, о неизвестности тварей, о том, что никто не мог предвидеть именно такой сценарий. Не оправдывал - называл. Не умалял - добавлял.

Он говорил о разнице между умыслом и ошибкой. О том, что устав написан для сохранения жизни - и применение устава, которое разрушает то, что он должен сохранять, есть неправильное применение.

Он говорил о том, что Тень остался.

Он говорил долго, и пока он говорил, Доцент смотрел на Рубина и Тень - на их лица, на то, что происходило в них, пока они слушали.

Рубин слушал с опущенной головой - но не согнувшись, не сломавшись. Прямой - слегка, достаточно. Как человек, который принял что-то тяжёлое и несёт его.

Тень - с прямой спиной, с неподвижным лицом. Но что-то в нём изменилось по мере того, как Кир говорил. Что-то маленькое, почти незаметное - как будто что-то, что было зажато, чуть-чуть отпустило. Не расслабилось - именно отпустило. Разница была тонкая, но Доцент умел её видеть.

- Решение суда, - сказал Кир.

Площадь замерла.

- Боец Рубин: разжалование до рядового состава. Испытательный срок - до прибытия в Омск. Полноценное несение службы без права командования. По прибытии - решение командования базы об окончательном статусе. Боец Тень: то же.

Тишина.

Долгая, как дорога, которая ещё впереди.

Доцент выдохнул - медленно, так, чтобы никто не заметил. Не потому что радовался. Двадцать два человека всё равно были мертвы. Это не изменилось и никогда не изменится. Но - выдохнул.

- Суд закрыт, - сказал Кир. - Через час - выход.

***

После суда лагерь жил той особой, напряжённой жизнью, которая бывает, когда что-то тяжёлое сделано, но его последствия ещё не улеглись.

Миха возился с «Кулаком» - проверял что-то в ходовой, лязгал железом. Это был его способ - уйти в работу, когда слова закончились. Зоряна перебирала аптечные запасы - методично, по нескольку раз проверяя одно и то же. Рита сидела с рацией - слушала эфир, в котором, конечно же, никого не было, потому что никогда никого нет, но продолжала слушать. Валар исчез в башне «Бережка».

Гром подошёл к Доценту - просто подошёл, встал рядом. Молча. Как утром.

Доцент посмотрел на него.

- Думаешь, правильно? - спросил он.

- Да, - сказал Гром.

- Строго?

- Да.

- Мягко?

Гром подумал. Долго.

- Правильно, - повторил он. - Это слово точнее.

Доцент кивнул.

Рубин сидел у колеса «Кулака» - один, с кружкой в руках. Кружка, наверное, давно остыла, но он её держал. Смотрел в неё.

Доцент подошёл. Сел рядом прямо на землю, на мёрзлый камень площади. Рубин не поднял головы.

- Рубин.

- Да.

- Смотри на меня.

Рубин поднял голову. В глазах - что-то, что Доцент узнал. Не страх, не облегчение. Что-то тяжелее - понимание. Настоящее, полное понимание того, что произошло и чем это было. Не сейчас понимание - это было уже раньше. Но сейчас оно стало окончательным. Печатью.

- Ты слышал решение.

- Слышал.

- Ты понимаешь, что это значит?

- Да. - Пауза. - Это значит, что у меня есть шанс. Которого у двадцати двух людей нет.

Доцент смотрел на него долго.

- Да, - сказал он. - Именно это.

Рубин опустил голову. Снова - в кружку, в её пустоту.

- Я не знаю, как с этим жить, - сказал он тихо. Не жалуясь - констатируя. - Я пытался думать об этом ночью. Не придумал.

- Никто не придумывает, - сказал Доцент. - Живут - и всё. По-другому не бывает.

- Это достаточно?

- Нет. Но это - то, что есть.

Рубин кивнул. Не потому что это его утешило - потому что это была правда, а правда хотя бы имеет форму. За неё можно держаться, даже когда она не утешает.

Доцент встал.

- Один совет, - сказал он. - Не просьба. Совет.

Рубин поднял взгляд.

- Не прячься от этого, - сказал Доцент. - Не ищи способа сделать так, чтобы было менее больно. Пусть болит. Это - то, что должно болеть. Пока болит - ты не забыл.

Рубин долго молчал.

- Хорошо, - сказал он наконец.

Доцент отошёл.

***

Тень он нашёл там, где ожидал - снова у парапета. Снова смотрел на реку. Как будто Ока давала ему что-то, чего не давало ничто другое.

- Тень.

- Да.

Доцент встал рядом. Они молчали минуту - смотрели на тёмный лёд, на трещины, через которые просвечивала вода.

- Ты слышал, - сказал Доцент.

- Слышал.

- Что скажешь?

Долгое молчание.

- Скажу, что Кир - умный человек, - сказал Тень наконец. - Умнее, чем кажется снаружи.

- Он не кажется глупым.

- Нет. Но глубина его - глубже, чем видно. - Пауза. - Он понял правильно.

- Что именно?

- Что смерть - это конец. А жить с этим - нет.

Доцент смотрел на реку. На живую воду подо льдом.

- Ты сможешь жить с этим? - спросил он.

Долгое молчание. Дольше, чем на любой другой вопрос.

- Не знаю, - сказал Тень. - Ещё не знаю. Спроси через год.

- Спрошу, - пообещал Доцент.

Они стояли ещё минуту. Молча. Потом Доцент положил руку ему на плечо - на секунду, не больше. Тень не отстранился.

Доцент убрал руку. Повернулся.

- Через час выходим, - сказал он.

- Знаю.

- Будь готов.

- Всегда, - сказал Тень.

И это прозвучало не как бравада - как факт.

***

Кир стоял у «Бережка». Один - что было редкостью. Обычно рядом с ним кто-то был: Доцент, Миха, Валар. Сейчас - никого. Он смотрел на восток - на дорогу, которая уходила из Рязани, туда, куда им предстояло.

Доцент подошёл. Встал рядом. Смотрел туда же.

- Кир.

- Не сейчас, Доцент.

- Нет - сейчас.

Кир повернулся. Посмотрел на него - с той усталостью, которая была глубже физической.

- Что?

- Ты сделал правильно.

Кир молчал.

- Я не говорю, что легко, - продолжал Доцент. - Я говорю - правильно. Это разные вещи.

- Знаю, - сказал Кир. - Я буду думать об этом. Долго. Я всегда думаю долго о том, что делаю.

- Знаю.

- Двадцать два человека, - сказал Кир тихо. - Я думал о них всю ночь. Лёша. Нина. Мария. Миша. Остальных - по лицам, без имён. Я думал: что бы они хотели? Если бы могли сказать - что бы они хотели?

- И?

- И решил, что это нечестный вопрос. Мёртвые не отвечают - и я могу приписать им что угодно. Выгодное для себя. - Пауза. - Поэтому я спросил себя иначе: что сделает так, чтобы это не повторилось? Ответ - пусть несут. Пусть живут с этим каждый день. Пусть каждый раз, когда видят незаваренный шов - помнят. Это наказание. Может быть - большее, чем высшая мера. Высшая мера - это конец. А это - нет.

Доцент слушал. Потом сказал:

- Ты умный человек, Кир.

- Нет, - сказал Кир. - Просто старый.

Они постояли молча ещё минуту.

- Маршрут? - спросил Доцент.

Кир достал карту - старую, бумажную, с пометками в нескольких цветах. Развернул, придерживая от ветра.

- Прямо на Омск - через Пензу, Самару, Уфу, Челябинск, - сказал он. Палец шёл по линии, прочерченной карандашом. - Это быстрее. Но я думал всю ночь и утро.

- И?

- Пенза - неизвестно что. Последние данные о ней - три года назад, и тогда там было плохо. Уфа - мы слышали через рацию, год назад, что там что-то происходит. Нехорошее. Непонятное.

- Непонятное - это плохо.

- Да. - Кир смотрел на карту. - Поэтому - Самара. Идём на Самару, там разберёмся с маршрутом дальше. Обойдём города, о которых не знаем. Дольше, но - надёжнее.

- Самара, - повторил Доцент. Он смотрел на карту - на линию маршрута, на города-точки, каждая из которых была неизвестностью. - Там давно кто-то был из наших?

- Два года назад - конвой с юга проходил краем. Живые там есть. Что за живые - не ясно.

- Всё не ясно.

- Всё, - согласился Кир. - Но Самара - лучше, чем Пенза наугад. Едем в Самару. Там посмотрим.

Он сложил карту. Убрал.

- Через полчаса - выход, - сказал он. Голос снова стал командирским - ровным, отчётливым, без личного. - Скажи всем.

- Скажу, - сказал Доцент.

Он повернулся. Пошёл к остальным - к «Кулаку», к Грому, к Рите с её рацией, к Зоряне с её аптечкой, к Михе с его машиной, к Рубину с его кружкой, к Тень с его рекой.

- Подъём, - сказал он, когда подошёл достаточно близко, чтобы все слышали. - Через полчаса выходим. Маршрут - на Самару. Кир скажет подробности.

Люди зашевелились - с той особой, механической готовностью, которая бывает у людей, умеющих собираться быстро. Не потому что привыкли, а потому что знают: промедление стоит. Знают - на уровне тела, не разума.

Доцент смотрел на них - на своих, на тех, кто остался - и думал о том, что впереди долгая дорога. Что Самара - это только начало. Что за Самарой - неизвестность, которую они будут открывать по мере движения, как открывают территорию, нанося на карту то, чего на ней ещё нет.

Двигатели «Кулака» и «Бережка» завелись - один за другим, с той надёжной, низкой вибрацией, которая говорила: машины живые, машины готовы.

Доцент занял своё место у бойницы.

За стеклом - площадь перед кремлём, белый камень стен, серое небо над башнями. Рязань, которая умерла тихо и стоит теперь - просто стоит, как стоят вещи, которым некуда идти.

Колонна двинулась.

На восток. На Самару.

Доцент смотрел в бойницу на уходящую назад площадь - на место, где был суд, на камень, где он сидел этим утром с кружкой чая, на стену кремля с её упрямыми трещинами, в которых жило что-то маленькое и безымянное.

Мы едем, - думал он. - Нас меньше. Но мы едем. На Самару, потом дальше, потом - Омск. Потому что там люди, которые ждут. Потому что мы обещали.

Потому что иначе нельзя.

Рязань уходила назад и скрывалась за поворотом дороги.

Впереди была дорога на Самару - длинная, серая, с неизвестным количеством километров между этой точкой и следующей. Они не знали, что их ждёт по дороге. Никто не знал. В этом мире никто никогда не знал, что ждёт за следующим поворотом.

Это было единственным постоянством, которое у них было.

Колонна шла на восток.

Глава 11: «Самара»

Дорога. Тёплая, родная. Но какая-то тишина была в ней. Именно с такими мыслями приник к бойнице боец Доцент.

Не пустая тишина - он знал пустую тишину, знал её на вкус, на запах, на то ощущение в ушах, когда мир просто молчит, потому что в нём никого нет. Эта была другой. Эта тишина была - насыщенной. Как тишина библиотеки, в которой никого нет, но книги стоят на полках и молчат по-своему - не отсутствием, а присутствием всего, что в них написано. Как тишина перед грозой, когда воздух уже заряжен, уже готов, но гром ещё не ударил.

Дорога от Рязани до Самары была долгой.

Они шли третий день - «Бережок» впереди, «Кулак» следом, без «Франкенштейна», без его кашляющего двигателя, без его упрямого присутствия в хвосте колонны. Пространство за «Кулаком» по-прежнему казалось Доценту неправильным - он ловил себя на том, что смотрит в зеркало заднего обзора и каждый раз удивляется пустоте там, где должна быть машина. Тело помнило то, чего уже нет. Это был странный вид памяти - телесный, не умственный.

Три дня дороги - через мёртвые сёла Пензенской области, которую они прошли по дуге, стороной, не заходя в саму Пензу. Кир решил правильно: о Пензе не было данных, а отсутствие данных в этом мире означало не безопасность, а неизвестность, что было хуже. Неизвестность не планируется, не просчитывается, не преодолевается опытом. Неизвестность - это то, что убивает тебя прежде, чем ты успеваешь понять, что именно.

Они шли по просёлкам и объездным дорогам - медленнее, но надёжнее. Ночевали в руинах придорожных строений: одну ночь - в остатках автозаправки, где ещё сохранился навес и где ветер не задувал снизу. Вторую - в бывшей школе на краю мёртвого посёлка, в спортивном зале с проваленной крышей, но крепкими стенами. Доцент не спал ни одну из ночей полностью - дремал урывками, просыпался, слушал темноту, снова дремал. Это был его режим в дороге. Тело давно привыкло.

Теперь - третий день. И эта тишина в дороге, которая не давала покоя.

Он смотрел в бойницу и пытался понять, что именно его беспокоит. Пейзаж за бронёй был стандартным - мёртвые поля, остатки лесополос, брошенные деревни. Иногда - дальние руины чего-то, что было больше деревни, но меньше города. Всё знакомое, всё виденное - в разных вариациях, но суть одна. Мёртвый мир, лежащий под серым небом, как человек под одеялом - тихо, без движения, и непонятно: спит или нет.

Но что-то было не так.

Он думал об этом ещё полчаса - методично, как привык думать о непонятном. Перебирал варианты. Мутанты? Нет - ни следа движения, ни того ощущения взгляда, которое предшествует атаке. Аномальная активность? Возможно - но они ещё далеко от Самары, хотя...

И тут он понял.

Птицы.

Их не было.

***

В мёртвом мире птицы были одним из немногих постоянств. Не те птицы, что были до Катастрофы - не воробьи, не голуби, не скворцы. Другие - мутировавшие, изменившиеся, приспособившиеся. Крупнее, темнее, с повадками, которые иногда напоминали прежних и иногда не напоминали совсем. Но они были. Они летали над мёртвыми полями и мёртвыми городами, кричали с разрушенных крыш, делали что-то своё в этом мире - непонятное людям, но очевидно важное для них самих.

Здесь - не было ни одной.

Доцент выпрямился от бойницы. Посмотрел на Риту.

- Рита.

Она подняла взгляд от рации. Одного его тона хватило - она сразу стала собраннее, тот особый режим включился, который у неё был: из слушаю фоновый шум в слушаю тебя.

- Что?

- Птицы. Ты видела птиц последние часа три?

Рита задумалась. Не долго - у неё была хорошая память на такие вещи.

- Нет, - сказала она. - Не видела. Я не обращала внимания, но... нет.

- Кир! - Доцент постучал в переборку, отделявшую десант от кабины. - Кир, стоп.

Машины остановились - неожиданно для тех, кто не знал причины. Гром привстал с места, положил руку на оружие. Зоряна открыла глаза - она дремала, как умела дремать в любых условиях, вертикально, не теряя готовности.

Кир открыл люк в переборке.

- Что?

- Птиц нет, - сказал Доцент. - Последние три часа. Может больше.

Пауза. Короткая - Кир понял сразу.

- Выброс? - спросил он.

- Или близко к нему, - сказал Доцент. - Самара - сколько до неё?

- Километров сорок, - сказал Миха из кабины. - Может меньше.

Доцент думал быстро. Сорок километров. Если впереди выброс - они, возможно, уже в зоне предвестников. Живые существа чувствуют это раньше людей - инстинкт, недоступный разуму. Птицы уходят первыми. Потом мелкие звери. Потом более крупные. Люди - последними, и часто слишком поздно.

- Надо остановиться, - сказал он. - Переждать.

- Как долго?

- Не знаю. Выброс - это не расписание. Может - час. Может - сутки.

Кир смотрел на него. Потом кивнул.

- Останавливаемся. Ищем укрытие.

***

Укрытие нашли через километр - бывшая ферма, длинное кирпичное здание, когда-то служившее коровником или чем-то подобным. Крыша частично обвалилась, но стены держали - толстые, в два кирпича, такие строили на века. Внутри - сухо, относительно, и главное - закрыто со всех сторон. Ворота выбили давно, но Миха нашёл в завалах достаточно досок, чтобы загородить проём хотя бы от прямого ветра.

Машины загнали внутрь. Заглушили двигатели.

Тишина снаружи стала отчётливее - теперь, когда замолчали двигатели, Доцент слышал её по-настоящему. Абсолютная, нечеловеческая тишина, которой не бывает в живом мире. Даже ветер - тот монотонный, зимний ветер, который был их постоянным спутником всю дорогу, - затих. Как будто мир задержал дыхание.

- Объясни, - сказал Кир. Не приказ - просьба. Кир умел различать, когда нужен приказ, а когда нужна просьба. - Про выброс.

Доцент собрался. Он знал, что будет говорить - знал давно, с того момента, как понял, что впереди Самара. Знал, что придётся объяснять. Просто не знал, что придётся так скоро.

- Сядьте все, - сказал он. - Это займёт время.

Они сели - кто на пол, кто на ящики, кто на броню «Кулака», привалившись к тёплому боку машины. Гром - прямо на земле, скрестив ноги, как человек, которому размер не мешает принимать любые позы. Рита - с рацией на коленях, не выпуская. Зоряна - с медицинским журналом, в который она иногда делала записи. Валар - у стены, за своими тёмными стёклами, неподвижный. Миха - на корточках рядом с колесом «Кулака», в его привычной позе человека, который слушает и одновременно что-то делает руками - в данном случае перебирал болты из кармана, один за другим. Рубин и Тень - чуть в стороне от остальных, как повелось с Рязани.

Доцент встал так, чтобы видеть всех.

- До Катастрофы, - начал он, - была книжная серия. Называлась «S.T.A.L.K.E.R.» - по мотивам компьютерной игры. Я читал её. Много книг, разные авторы. Художественная литература - выдумка, фантастика. Но авторы думали о том, как работают аномальные зоны. О том, что бывает, когда физика мира меняется в конкретном месте. О том, как люди выживают в таких местах.

Он сделал паузу. Смотрел на лица - кто-то слушал с интересом, кто-то с осторожным скептицизмом.

- Тогда это была выдумка, - продолжал он. - Сейчас - нет.

Пауза.

- Самара, - сказал он. - Я не был там. Никто из нас не был. Но мы слышали о ней - обрывки, через третьи руки, через рацию в помехах. Там что-то произошло в первые годы после Катастрофы. Что-то, из-за чего город стал... другим. Аномальным.

- Что значит аномальным? - спросила Зоряна. Её голос был профессиональным - врач, уточняющий диагноз.

- Это значит, что в некоторых местах города физические законы работают иначе, чем должны. Или не работают вовсе. Или работают - но по другим правилам. - Он подбирал слова тщательно - не потому что боялся напугать, а потому что хотел, чтобы это было понято правильно, не преувеличено и не преуменьшено. - Аномалии бывают разные. Гравитационные - места, где гравитация резко усиливается или меняет направление. Электрические - разряды без видимого источника. Термальные - жар или холод, настолько интенсивные, что убивают за секунды. Химические - изменение состава воздуха в небольшом пространстве, невидимое снаружи. И другие - те, у которых я не знаю названий, потому что в книгах их не было, они появились уже здесь, уже в этом мире.

- Как их обнаружить? - спросил Гром. Практический вопрос - именно такой, который он всегда задавал. Не что это, а как с этим работать.

- Гайки, - сказал Доцент.

Пауза.

- Что? - Рубин поднял голову.

- Гайки. Болты. Мелкие металлические предметы. - Доцент посмотрел на Миху, который как раз перебирал болты в руках. - Вот такие. Ты бросаешь предмет в пространство перед собой. Если оно чистое - предмет летит нормально, падает нормально. Если там аномалия - предмет ведёт себя иначе. Его притягивает, отталкивает, сжигает, разрывает. И ты видишь это - не на себе, а на болте.

Миха медленно поднял голову от своих болтов. Посмотрел на них другим взглядом.

- В книгах это называлось прощупывать дорогу, - продолжал Доцент. - Сталкеры - люди, которые ходили в аномальные зоны - делали это постоянно. Каждый шаг в незнакомом месте, каждый поворот. Бросаешь - смотришь - идёшь или обходишь.

- И ты думаешь, что в Самаре именно так? - спросил Кир.

- Я думаю, что мы не знаем, - сказал Доцент. - И именно поэтому нам нужно относиться к этому так, как будто да. Лучше бросить лишние болты, чем не бросить нужные.

- А выброс? - напомнил Кир. - Что это?

Доцент кивнул.

- Выброс - это волна аномальной энергии. Она идёт от эпицентра - от центра аномальной зоны - во все стороны. Накрывает большую территорию. Убивает всё живое, что оказывается снаружи без укрытия. - Он помолчал. - В книгах укрытием служили подвалы, бетонные постройки, толстые стены. Я не знаю точно, как это работает в реальности. Но я знаю, что птицы ушли. А птицы чувствуют это раньше нас.

Тишина. Все смотрели на него.

- Поэтому мы стоим? - спросила Рита.

- Поэтому мы стоим.

- И сколько стоим?

- Пока не пройдёт, - сказал Доцент. - Я скажу, когда.

***

Выброс пришёл через четыре часа.

Доцент почувствовал его раньше, чем он стал видимым - странное давление в ушах, не такое, как при перепаде высот, другое. Как будто воздух стал плотнее. Как будто что-то невидимое навалилось снаружи и давит на стены фермы, на броню машин, на них самих.

- Внутрь, - сказал он коротко. - Все в машины. Быстро.

Никто не спорил. За три дня с Рязани люди научились доверять его интонации - именно этой, ровной и быстрой одновременно, без паники, но без медлительности.

Они успели - едва.

Снаружи началось что-то, что Доцент видел через узкую бойницу и что не мог полностью описать словами - потому что для этого не было слов. Не гроза - хотя было похоже. Не пожар - хотя был жар, ощущаемый даже сквозь броню. Небо над фермой изменилось - стало другим цветом, не серым и не синим, а чем-то между, с оттенком, которого Доцент не видел раньше. Земля снаружи светилась - слабо, прерывисто, как будто под поверхностью шло что-то живое и горячее. В воздухе - электрические разряды, маленькие, неяркие, но множественные, как помехи на экране старого телевизора, только объёмные, трёхмерные, везде.

Длилось это - долго. Может час. Может больше. Время в выброс шло иначе - это тоже было в книгах, и это оказалось правдой.

Потом всё закончилось.

Небо вернулось к серому. Земля перестала светиться. Разряды исчезли. Тишина снаружи стала снова просто тишиной - пустой, обычной, без той насыщенности, которая предшествовала выбросу.

Доцент подождал ещё час - на всякий случай. Потом открыл люк.

Воздух снаружи был острым - химическим, незнакомым. Не опасным, насколько он мог судить, но другим. Изменённым. Он подождал ещё несколько минут, дышал осторожно. Ничего. Голова не кружилась, глаза не щипало, дышалось нормально.

- Выходим, - сказал он.

Ферма снаружи выглядела иначе, чем до выброса. Снег вокруг неё подтаял - неравномерно, пятнами, образуя странный узор. Несколько столбов забора из металла слегка оплавились. Дерево - те самые доски, которыми Миха загораживал ворота - потемнело, как от жара, но не сгорело.

Рубин поднял с земли обгоревший кусок дерева. Посмотрел на него.

- Это что - было со всем, что снаружи? - спросил он.

- Да, - сказал Доцент.

- Мы бы... - Рубин не закончил.

- Да, - повторил Доцент.

***

До Самары они добрались на следующий день к полудню.

Уже за пятнадцать километров до города Доцент почувствовал - что-то изменилось. Не так, как с птицами, не так, как с выбросом. Иначе. Воздух был чистым, небо таким же серым, птицы - те самые, мутировавшие, тёмные - снова появились над дорогой. Но что-то неуловимое, что-то на краю восприятия говорило: дальше - другое.

Он достал болты - попросил у Михи ещё до выезда, целую горсть, переложил в карман куртки. Тяжёлые, с резьбой, хорошо летят, удобно держать в руке.

- Едем медленно, - сказал он Киру. - Очень медленно. Я буду говорить, когда останавливать.

- Понял, - сказал Кир без лишних вопросов.

Они въехали в Самару с севера - по тому, что когда-то было Московским шоссе, широкой дорогой, по которой Доцент когда-то ехал в командировку, лет двадцать пять назад. Он помнил её смутно - большая дорога, много машин, промышленные здания по бокам. Сейчас машины стояли - ржавые, вросшие в асфальт, занесённые снегом настолько, что некоторые угадывались только по характерным очертаниям под белым. Здания - часть стояла, часть обвалилась, часть была чем-то, для описания чего не хватало слов. Оплавленная кирпичная стена. Металлическая конструкция, завязанная узлом - буквально, как верёвка. Стекло, вплавленное в асфальт ровным слоем, как зеркало.

Первую аномалию он обнаружил на третьем перекрёстке.

Бросил болт - привычно, почти не думая, жест, выученный по книгам и отработанный за эти часы ожидания в уме. Болт полетел вперёд - и остановился. В воздухе. На высоте полутора метров от земли, примерно в семи метрах от машины. Завис - неподвижно, абсолютно неподвижно, как будто время вокруг него остановилось.

Потом его сжало.

Не взрыв - именно сжало. Болт уменьшился в несколько раз - за долю секунды, бесшумно - и упал на асфальт маленьким деформированным комком.

- Стоп, - сказал Доцент. Очень спокойно.

«Бережок» и «Кулак» встали.

- Что? - спросил Кир через переборку.

- Гравитационная аномалия, - сказал Доцент. - Справа от нас, на уровне перекрёстка. Обходим слева. Медленно.

Они обошли.

Вторую аномалию он обнаружил через квартал - термальная, судя по тому, как болт вспыхнул и сгорел за четверть секунды. Третью, ещё через квартал - электрическая, болт ударило разрядом и разнесло в мелкую пыль, облаком осевшую на асфальт.

Он бросал болты методично - каждые двадцать шагов, в разные стороны, вперёд и по бокам, перед поворотами и перед открытыми пространствами. Горсть в кармане убывала. Гром молча протянул ему свои - целую пригоршню, тяжёлые гайки от какой-то крупной резьбы, хорошие.

- Спасибо, - сказал Доцент.

- Смотри внимательно, - ответил Гром. - Я буду за левую сторону.

- Хорошо.

Он не ожидал этого - что Гром просто возьмёт и начнёт помогать, без объяснений, без инструктажа. Просто - взял гайки и начал бросать слева, пока Доцент бросал справа и вперёд. Наблюдал за полётом. Один раз - поднял кулак, сигнал стоп - и Доцент остановил колонну командой, ещё не зная, что Гром увидел. Потом Гром бросил ещё одну гайку, чуть правее, и они увидели оба: гайка на мгновение застыла в воздухе, завибрировала с такой частотой, что стала почти невидимой, и упала рассыпавшейся пылью.

- Вибрационная, - сказал Доцент. - Такой в книгах не было. Новая.

- Обходим?

- Обходим.

Гром кивнул. Они обошли.

***

Город был красивым в своей разрушенности - Доцент думал об этом и сам же удивлялся этой мысли. Красивым - не правильное слово. Странным. Величественным в своей катастрофе. Самара была большим городом - был, до Катастрофы, миллион с лишним человек. Он помнил её смутно: Волга, набережная, исторический центр с купеческими особняками. Знаменитые пивные заводы - запах хмеля в воздухе в жаркие летние дни. Теперь это был другой город - тот же по форме, другой по сути, как человек после тяжёлой болезни, который выжил, но изменился.

Аномалии не были равномерными. Были районы - целые кварталы - где болты летели нормально, где воздух был обычным, где под ногами хрустел обычный снег. Там они двигались быстрее, хотя Доцент всё равно не позволял расслабиться - аномалии могли появляться в любом месте, это тоже было в книгах. Зоны нестабильны. То, что вчера было чистым, сегодня - нет.

И были места, где аномалии стояли так плотно, что путь через них требовал настоящей навигации - шаг вправо, потом три влево, потом прямо точно по оси улицы, потом снова вправо. Как танец с невидимым партнёром, который хочет тебя убить.

В одном таком месте - на перекрёстке в центральной части, где сходились четыре широкие улицы - Доцент остановил колонну и долго стоял, бросая гайки во все стороны, рисуя в голове карту. Влево - чисто на двадцать метров, потом термальная. Вправо - гравитационная сразу, обойти нельзя. Прямо - метров тридцать чистых, потом что-то, что он не мог классифицировать по поведению болта: тот просто исчез. Не сгорел, не сжался, не разнесло - исчез. Аномалия, которая поглощала материю? Или пространственная ловушка, какой-то локальный провал? В книгах такого не было.

В книгах не было этого мира, - сказал он себе. - Книги - это заготовка. Материал для мышления. Не инструкция.

Он думал три минуты. Потом нашёл путь - узкий, извилистый, через дворы между двумя зданиями, где болты летели нормально. Медленно, кирпичи под гусеницами крошились - здание было старым, может дореволюционным, красный кирпич, высокие окна - но проход был.

- Вот так, - сказал он Михе. - Точно вот так. Не отклоняться.

- Понял.

Они прошли.

***

Зоряна спрашивала по дороге - негромко, чтобы не отвлекать, но последовательно. Она хотела понять. Это было её природой - понять то, с чем работаешь, прежде чем работать.

- Аномалии - они постоянные? - спросила она. - Или двигаются?

- Двигаются, - сказал Доцент. - Медленно, но двигаются. Это одна из причин, почему нельзя составить карту раз и навсегда. Завтра они будут чуть не там, где сегодня.

- Значит, если мы остановимся в городе надолго - нужно каждый день заново проверять?

- Да. Каждый раз, когда выходим, - проверяем. Не ленимся, не экономим гайки. Это дороже.

Зоряна кивнула. Записала что-то в свой журнал. Он покосился - неразборчиво, её почерк всегда был таким, медицинским, сжатым.

- Они воздействуют на живые организмы иначе, чем на металл? - спросила она.

- Возможно, - сказал Доцент. - Я думаю - да. Некоторые аномалии могут не убивать человека сразу, а воздействовать постепенно. Радиационные аналоги, химические. Это нужно иметь в виду.

- Симптомы?

- Не знаю точно. - Он помолчал. - Головная боль, головокружение, тошнота - это первое, на что смотреть. Если кто-то начинает чувствовать такое - сразу говорит, не молчит.

- Договорились.

Рита слушала, не поднимая глаз от рации. Потом спросила - тихо, почти про себя:

- В книгах... там были артефакты, да? Вещи, которые появляются там, где аномалии.

Доцент посмотрел на неё. Удивился - не тому, что она знала о книгах, а тому, что она спросила именно об этом.

- Да, - сказал он. - В книгах - да. Аномалии иногда порождали предметы с необычными свойствами. Целебные, защитные, разные. - Пауза. - Я не знаю, есть ли это здесь на самом деле. Я никогда не искал.

- Может, стоит?

- Может. Но сначала - выжить.

Рита кивнула. Вернулась к рации.

Доцент думал об этом ещё некоторое время - об артефактах. В книгах это была целая экономика: сталкеры ходили в зону за ними, торговали, использовали. Если в реальном мире Самары было что-то подобное - это меняло многое. Не сейчас - сейчас нужно было найти место для стоянки, осмотреться, понять, что вообще происходит в этом городе. Но потом - возможно.

Потом, - сказал он себе. - Сначала - добраться до центра.

***

К центру они добрались к концу дня.

День был коротким - январский, серый, темнеющий уже к четырём часам. Когда они въехали в то, что раньше было историческим центром Самары - старые улицы, дореволюционные особняки из красного кирпича и деревянные дома с резными наличниками, Волга угадывалась за крышами на западе - уже смеркалось.

Доцент смотрел на улицы и чувствовал что-то, похожее на головокружение - но не от аномалий. От узнавания. Он был здесь один раз - очень давно, ещё до Катастрофы, в командировке, пробыл два дня. Помнил эту улицу. Или похожую - может, не эту, может, соседнюю. Старые дома с мансардами. Фонари - они не горели, конечно, но столбы стояли. Некоторые дома сохранились удивительно хорошо - как будто время обошло их стороной, как вода обходит камень. Деревянная резьба на наличниках, потемневшая от времени, но не сгнившая. Кирпичные особняки, которые строили купцы в девятнадцатом веке и которые пережили двадцатый, и Катастрофу, и двадцать три года после.

- Здесь, - сказал он.

- Что - здесь? - спросил Кир.

- Будем искать стоянку здесь. В центре. Старые здания - толстые стены, крепкие перекрытия. Хорошее укрытие на случай нового выброса. И высота - будет видно окрестности.

Кир осмотрелся. Принял решение быстро - как всегда.

- Выбирай.

Доцент выбирал - методично, как всё, что делал методично. Смотрел на здания с точки зрения не архитектора и не историка, а человека, которому здесь жить. Вход - желательно один, контролируемый. Высота - желательно достаточная, чтобы видеть подходы. Состояние - желательно без дыр в полу и провалившихся перекрытий. Аномальная чистота - обязательна, болты покажут.

Он нашёл то, что нужно, через полчаса - девятиэтажный дом советской постройки, кирпичный, один из тех, которые строили в семидесятые из расчёта «простоит сто лет».Простоял. Фасад потрескался, несколько балконов обвалилось, стёкла - все выбиты, само собой. Но стены держали. Подъезд - один, со стороны двора. Двор - ограничен с трёх сторон другими домами, с четвёртой - глухая стена. Проверить аномалии - болты показали чистоту на всём периметре, на подходах, во дворе.

- Этот, - сказал Доцент.

***

Обыскивали дом долго.

Это было правилом - новое место, как бы оно ни выглядело снаружи, проверяется изнутри полностью. Каждая квартира, каждая кладовка, каждый подвал. Не потому что боялись людей - людей в Самаре не было видно ни следа, ни признака. Потому что мутанты, потому что ловушки, потому что структурная слабость, которую не видно снаружи, - провалившееся перекрытие, прогнивший пол, лестница, держащаяся на честном слове.

Разделились на пары: Доцент с Громом, Кир с Валаром, Тень с Рубиным - это было первым разом с Рязани, когда они работали вместе, и Доцент заметил это, но не сказал ничего. Зоряна и Рита оставались при машинах, с рацией и оружием.

Первый этаж - квартиры пустые, разграбленные в первые годы. Мебель частично - те, кто разграблял, не взяли шкафы и диваны. На одном диване - слой пыли такой толщины, что Доцент провёл пальцем и оставил ровную полосу. Двадцать три года пыли. Кухни - пустые, кастрюли и тарелки остались кое-где, потому что в первые годы брали еду, не посуду. Потом еда закончилась, и посуда стала нужной, и её тоже брали - но сюда, видимо, вернулись не все.

В одной из квартир первого этажа Доцент остановился.

Детская комната. Небольшая, с остатками обоев - синие, с ракетами и планетами. Кровать - маленькая, с металлическими спинками, застеленная покрывалом. Покрывало - синее, в тон обоям. Полка с книгами, наклонившаяся, часть книг осыпалась на пол. Среди них - детский атлас мира, растрёпанный, с закладкой.

Он поднял атлас. Открыл на закладке - Южная Америка, Бразилия, большая фотография тропического леса. Кто-то отметил карандашом несколько городов - наивно, по-детски, кружки и крестики.

Мечтал поехать, - подумал Доцент. - Или просто рисовал, потому что скучно было на уроке.

Он положил атлас обратно. Бережно - как кладут вещи, у которых есть хозяин. Даже если хозяин больше никогда не придёт.

- Доцент, - позвал Гром из коридора.

- Иду.

Второй этаж. Третий. Четвёртый - здесь было хуже: часть перекрытий над ванными комнатами провалилась, пол в нескольких квартирах прогнил, ходить нужно было осторожно, проверяя каждую доску. Пятый - снова лучше. Шестой, седьмой, восьмой - нормальные, относительно. Девятый - несколько квартир с обвалившимися потолками, туда не пошли.

На восьмом этаже Доцент нашёл то, что искал, - хотя не знал, что искал именно это.

Квартира в углу здания - две комнаты, кухня, балкон с двух сторон. С одного балкона - вид на улицу, по которой они приехали. С другого - на двор, где стояли машины. Перекрытия целы, пол держит, стены без трещин. Рамы выбиты - само собой - но проёмы можно закрыть. Материала в доме хватает.

- Здесь, - сказал он Грому.

Гром осмотрелся. Кивнул.

- Хорошо.

Внизу Кир уже принял решение - стоянка здесь, как минимум на ночь, как максимум - сколько потребуется. Машины загнали во двор, закрыли въезд разобранными секциями металлического забора, который нашли рядом - не запечатали, но ограничили. Двор просматривался с восьмого этажа - Доцент проверил, встав у балконного проёма с биноклем.

***

Когда все обустраивались - тащили спальники наверх, носили дрова для маленькой буржуйки, которую Миха всегда возил в« Кулаке», организовывали дежурство - Доцент сидел у балконного проёма и смотрел на город.

Самара на закате - если это можно было назвать закатом, небо просто темнело без красок, серое в чёрное - была странной. Красивой не в человеческом смысле. В каком-то другом - в том, который бывает, когда смотришь на что-то слишком большое и слишком сложное, чтобы охватить умом, и просто - смотришь. Принимаешь.

Где-то вдали мерцало - слабо, прерывисто. Аномалия или несколько аномалий, работающих в темноте. Электрические разряды, может. Или что-то ещё - он не знал. В темноте их было видно, чего не было видно днём. В темноте Самара светилась изнутри - тихо, опасно, непостижимо.

Он думал о книгах. О том, что они дали ему - не только знание о гайках и аномалиях, но и нечто другое. Язык. Систему понятий для того, что не имело системы. Когда он увидел первый раз вспыхнувший в воздухе болт, когда он понял, что происходит - у него были слова для этого. Не потому что реальность точно совпала с выдумкой, она не совпала, она никогда не совпадает. Но выдумка дала ему схему - и схема помогла выстроить понимание быстрее, чем если бы он начинал с нуля.

Это и есть цена книг, - думал он. - Не знание фактов. Знание схем. Способность видеть новое через понятое старое.

Он думал о Марине - она была бы довольна этой мыслью. Она всегда говорила, что образование - это не то, что ты знаешь, а то, как ты думаешь. Он тогда возражал - из духа противоречия, и потому что был молодым и любил возражать. Сейчас - не возражал.

Зоряна принесла ему кружку - горячего, тот самый травяной настой. Поставила рядом.

- Ты снова не будешь спать? - спросила она.

- Буду, - сказал он. - Сегодня - буду. Устал.

- Хорошо.

Она ушла. Он взял кружку. Пил медленно, смотрел на мерцающий город.

- Доцент, - сказал голос за спиной.

Он обернулся. Рубин. Стоял у входа в комнату - не вошёл, ждал разрешения. Это было новым - раньше Рубин не ждал разрешения, просто входил.

- Заходи, - сказал Доцент.

Рубин зашёл. Остановился рядом. Посмотрел на город.

- Красиво, - сказал он после паузы. - Странно, но красиво.

- Да.

- Мы долго здесь будем?

- Не знаю. - Доцент помолчал. - Нужно понять маршрут дальше. Нужно разобраться с аномалиями - насколько они распространены, есть ли безопасный выход в сторону Уфы. Это займёт время.

- Сколько?

- День. Может два. Может больше.

Рубин кивнул. Стоял ещё секунду. Потом сказал - тихо, не глядя на Доцента:

- Я хочу помогать. Не просто выполнять - помогать. Делать что-то полезное. Можешь сказать мне, что делать?

Доцент посмотрел на него.

- Завтра утром, - сказал он, - будем картировать аномалии. Ходить по улицам, бросать гайки, записывать, где что. Нужны наблюдатели - люди, которые смотрят внимательно и не ошибаются. Ты пойдёшь со мной.

Рубин поднял на него взгляд.

- Спасибо, - сказал он.

- Не за что, - сказал Доцент. - Это работа, а не подарок.

- Знаю. Всё равно - спасибо.

Рубин ушёл. Доцент смотрел ему вслед и думал о том, что молодые люди - даже сломанные, даже несущие что-то тяжёлое - умеют восстанавливаться быстрее, чем старые. Это не достоинство и не недостаток. Это просто - устройство.

Тень появился позже. Встал рядом с Доцентом молча - как всегда, без предупреждения, просто возник рядом. Смотрел на мерцающий город.

- Видел такое раньше? - спросил он наконец.

- Нет, - сказал Доцент. - Ты?

- Нет.

Молчание.

- Они живые? - спросил Тень. - Аномалии.

Вопрос застал Доцента врасплох. Он подумал - по-настоящему подумал, не отмахнулся.

- Не знаю, - сказал он честно. - В книгах - нет, не живые. Просто физические явления. Но здесь... - Он смотрел на далёкое мерцание. - Здесь я не уверен. Здесь вообще мало в чём можно быть уверен.

- Они реагируют на нас?

- Возможно. Я замечал - некоторые аномалии сдвигались в нашу сторону, когда мы проходили рядом. Может, совпадение. Может - нет.

Тень молчал. Потом:

- Тогда нужно относиться к ним как к живым. На всякий случай.

- Да, - согласился Доцент. - Наверное, так.

Тень постоял ещё минуту. Потом ушёл - так же бесшумно, как появился.

***

Ночью Доцент дежурил первую смену - с десяти до часа. Сидел у балконного проёма, завернувшись в одеяло, с оружием на коленях, и смотрел на двор внизу, где стояли машины, и на улицы за периметром двора.

Самара ночью была другой. Мерцание аномалий стало отчётливее - несколько штук видны были невооружённым глазом, в разных кварталах, в разных цветах. Синее - холодное, электрическое. Оранжевое - тёплое, термальное. Что-то фиолетовое далеко на западе, в стороне Волги - он не знал, что это. Что-то, чего не было в книгах.

Было тихо. Не та тишина, что перед выбросом - обычная ночная тишина, какая бывает в мёртвых городах. Не пустая и не насыщенная. Просто - тишина места, в котором давно никто не живёт.

Но потом - в половине двенадцатого, примерно - он услышал.

Звук. Далёкий, неясный. Не мутант - он знал звуки мутантов, за двадцать три года выучил их лучше, чем алфавит. Не ветер, не оседающие конструкции, не лёд на реке. Что-то другое. Ритмичное, почти музыкальное. Как будто кто-то - далеко, может за несколько кварталов - стучал по металлу. Методично, с паузами. Три удара, пауза. Три удара, пауза.

Он слушал долго. Минут десять. Потом звук прекратился.

Человек, - подумал он. - Или что-то, что умеет имитировать ритм.

Он не разбудил никого. Запомнил. Утром - скажет Киру. Сейчас - не нужно поднимать всех из-за звука, который мог быть чем угодно, в том числе просто причудой акустики в мёртвом городе.

Но где-то внутри, там, где живут предчувствия, что-то отметило: не случайно.

***

Утром - ещё в сумерках - он встал. Не потому что не мог спать - проспал три часа, достаточно для себя. Потому что хотел видеть, как рассветает над Самарой.

Рассвет был - странным, как всё здесь. Небо на востоке стало светлее, но не розовым и не золотым. Серым, с прожилками чего-то тёмного, похожего на дым, но без источника. Аномалии с рассветом стали менее заметны - их свечение тускнело в дневном свете, как звёзды. Но они никуда не делись. Он видел одну - совсем рядом, за углом соседнего дома, метрах в пятнадцати. Вчера её здесь не было. Сдвинулась за ночь.

Двигаются, - подтвердил он себе. - Каждый день - заново проверять.

Он достал записную книжку. Начал рисовать - схематично, без масштаба, просто контуры улиц и крестики там, где были аномалии вчера. Потом - другим карандашом, красным, которого почти не осталось - отметил новую, утреннюю.

Это займёт несколько дней - составить хотя бы примерную карту. Не полную, полную составить невозможно, они двигаются. Но достаточную, чтобы понять основные кластеры, основные направления, где они гуще, а где реже. Чтобы найти безопасный маршрут на выход из города в сторону Уфы.

Он думал о маршруте. О том, что после Самары - Уфа, потом Челябинск, потом - Омск. Долго ещё. Очень долго. И каждый отрезок - неизвестность. Он не знал, что там. Никто не знал - последние данные об Уфе были давними, о Челябинске - ещё давнее. Там могло быть что угодно. Такие же аномалии. Другие твари. Люди - хорошие, плохие, нейтральные. Или ничего - просто пустота.

Едем, - сказал он себе. - Разберёмся по дороге. Всегда разбирались.

Кир появился рядом - бесшумно, как умел. Встал, посмотрел на город.

- Думаешь, долго здесь? - спросил он.

- День, - сказал Доцент. - Может два. Нужно выход найти - безопасный, через аномалии. И нужно понять - тот звук ночью.

Кир посмотрел на него.

- Какой звук?

Доцент рассказал. Три удара, пауза, три удара. Методично. Далеко - квартала три, может четыре на запад.

Кир слушал внимательно.

- Думаешь - люди?

- Не знаю. Возможно.

- Идём проверять?

- Не сейчас, - сказал Доцент. - Сначала - карта аномалий вокруг дома. Потом, если безопасно, - разведка в ту сторону. Без спешки.

- Согласен.

Они стояли рядом и смотрели на просыпающийся - нет, не просыпающийся, города не просыпаются - на светлеющий Самарский день. На мерцание далёких аномалий, тускнеющих в сером свете. На Волгу, угадывающуюся за крышами - широклую, скованную льдом, молчащую.

Доцент думал о том, что этот город что-то значит. Не знал ещё - что именно. Просто чувствовал: это место не случайное. Это не просто остановка по дороге. Это что-то - ещё не ясно что, ещё не оформившееся в понимание, только предчувствие.

Подожди, - сказал он себе. - Узнаешь.

Гром вышел на балкон - с кружкой, с которой всегда выходил по утрам. Встал рядом. Посмотрел на город. Ничего не сказал - как всегда.

Потом, после долгой паузы:

- Здесь что-то есть.

- Да, - сказал Доцент.

- Не знаю что.

- Я тоже.

Гром кивнул. Отпил из кружки.

Город лежал перед ними - огромный, сложный, заполненный невидимыми опасностями и, может быть, невидимыми возможностями. Аномалии мерцали в утреннем свете. Где-то далеко, в той стороне, где ночью был звук - тишина. Пока тишина.

Доцент смотрел на Самару и думал о том, что этот город изменит что-то. Не знал ещё - что именно. Не знал - как. Не знал - кого из них, и всех ли, и в какую сторону.

Просто знал - изменит.

Доцент даже не знал, как этот город повлияет на него. Его жизнь изменится, но он даже не догадывался об этом.

Глава 12: «Рысь»

Утро второго дня в Самаре началось с болтов.

Доцент стоял у балконного проёма с горстью болтов в левой руке и бросал их методично - правой, один за другим, в разные стороны. Наблюдал за полётом. Записывал в блокнот. Аномалия, сдвинувшаяся ночью за угол соседнего дома, за рассвет сдвинулась ещё - теперь она была примерно там, где вчера была чистая зона. Это меняло маршрут выхода со двора на восток.

Он перечертил схему. Красным - новые позиции. Синим - вчерашние. Стрелки показывали направление дрейфа.

Они движутся по часовой стрелке, - думал он. - Или мне кажется. Нужно ещё день наблюдать, чтобы утверждать.

За спиной просыпался лагерь. Зоряна кипятила воду на буржуйке - запах травяного настоя распространялся по квартире, почти домашний, почти уютный. Рита сидела с рацией - она всегда первым делом включала рацию, ещё до завтрака, проверяла частоты. Миха ушёл вниз, во двор - смотреть на машины, делать то, что механик делает каждое утро: проверять, щупать, слушать. Гром ел - молча, сосредоточенно, с той основательностью, с которой делал всё.

Рубин и Тень собирались - снаряжение, оружие, запас гаек, которые они отсыпали себе из общего ведёрка, найденного в подвале дома. Ведёрко с гайками разного размера - Миха нашёл его в инструментальной кладовке и принёс наверх с таким видом, как будто нашёл золото. В каком-то смысле - так и было.

- Готовы? - спросил Доцент, не оборачиваясь.

- Готовы, - сказал Рубин.

Сегодня они шли картировать - он, Рубин и Тень. Кир оставался при лагере с остальными: охрана, хозяйство, дежурство. Маршрут Доцент выстроил вечером - по краям квартала, потом расширяющимися кругами, насколько позволит светлое время. Задача: нанести аномалии на схему, найти безопасный коридор на запад - туда, откуда ночью был звук - и на восток, в сторону выезда из города.

- Звук ночью снова был, - сказал Кир, выходя из соседней комнаты. - Я слышал. Часа в три.

Доцент посмотрел на него.

- Три удара, пауза?

- Да. Ближе, чем вчера, мне показалось.

Это было интересно. Источник звука двигался - или то, что его издавало, двигалось. Приближалось.

- Идём туда тоже, - сказал Доцент. - Осторожно. Сначала - разведка издалека.

- Не нравится мне это, - сказал Кир.

- Мне тоже. Именно поэтому - разберёмся.

***

Они вышли в восемь утра.

Двор снаружи - чистый, болты показали норму на всём периметре. Улица за воротами - Доцент проверил три раза, прежде чем ступить на неё. Чисто. Аномалия с угла соседнего дома сдвинулась ещё дальше за ночь - теперь она была почти за следующим перекрёстком, едва заметная, лёгкое марево в холодном воздухе.

Он бросил болт в её направлении, чтобы убедиться - болт дёрнуло в сторону, как будто невидимая рука потянула. Гравитационная, подтверждено.

- Видите? - сказал он Рубину и Тень.

Оба смотрели.

- Вижу, - сказал Рубин. - Чуть левее от оси - как будто воздух дрожит.

- Точно. Именно так их видно - мерцание, дрожание воздуха. Иногда звук - лёгкое гудение. Иногда запах - химический, странный, не природный. - Доцент убрал блокнот в карман. - Если видите - останавливаетесь. Не ждёте, пока я скажу. Останавливаетесь сами и говорите мне. Договорились?

- Договорились, - сказал Рубин.

Тень кивнул.

Они пошли.

Первый час был методичным и, в каком-то смысле, почти спокойным. Доцент бросал болты - ритмично, привычно, уже почти без усилия. Рубин вёл записи на втором блокноте, который Доцент ему выдал. Тень двигался чуть в стороне, прикрывая фланги - это он делал сам, без инструкции, потому что такова была его природа. Прикрывать.

Улицы центральной Самары были красивы даже сейчас - этого Доцент не мог не признать. Старые здания из красного кирпича, доходные дома купеческого времени с лепниной на фасадах - облупившейся, потемневшей, но сохранившей форму. Деревянные дома с резными наличниками, почерневшие, но стоящие - некоторые из них были старше любого из людей, которых он знал, старше революции, старше обеих войн. Они пережили всё. Они могли пережить ещё.

Аномалии среди этой красоты выглядели - не чуждо. Это было странно. Они выглядели так, как будто всегда были частью этих улиц. Мерцание за кирпичной аркой старого особняка. Лёгкий разряд в воздухе над брусчаткой, которую никто не менял с девятнадцатого века. Тепловое марево у фонтана - сухого, замёрзшего, но центрального, с чугунной чашей. Как декорации. Как что-то, что архитектор задумал, а время добавило.

Это ненормальная мысль, - сказал он себе. - Аномалии убивают. Не забывай об этом.

Он не забывал. Просто - видел.

На третьем перекрёстке от дома они нашли нечто новое - аномалию, которой не было на его вчерашней схеме и которая, судя по интенсивности, появилась недавно. Не в смысле часов - в смысле дней, может недель. Молодая аномалия, ещё нестабильная.

Он бросил болт - тот завис в воздухе, как вчерашний на перекрёстке. Потом начал вращаться - медленно, потом быстрее, потом с такой скоростью, что стал невидимым. Потом исчез. Не упал, не разлетелся - просто исчез.

- Что это? - спросил Рубин тихо.

- Пространственная аномалия, - сказал Доцент. - Или что-то, что я так называю. Она поглощает материю. - Он отступил на шаг. - Не подходи к ней ближе трёх метров. Отмечай на схеме - красным, двойной крестик.

Рубин записал. Его рука, Доцент заметил, была совершенно твёрдой. Хороший признак.

***

К полудню они ушли достаточно далеко от дома - пять, может шесть кварталов к западу. Здесь аномалий было меньше - не потому что их не было, а потому что они были рассредоточены, с большими чистыми промежутками между ними. Двигаться стало легче. Болты Доцент бросал реже - каждые тридцать-сорок метров, а не каждые двадцать.

Западная часть центра отличалась от восточной - здесь преобладали советские постройки, более поздние. Пятиэтажки хрущёвского времени, магазины с пустыми витринами, административные здания с облупившимися вывесками, которые уже не читались. Один торговый центр - большой, стеклянно-металлический, из тех, что строили в двухтысячных, с характерным безликим фасадом. Стёкла выбиты, металл покрыт ржавчиной, но конструкция стоит - стальной каркас, рассчитанный на нагрузки, которые бывают в торговом центре, пережил нагрузки, которых в торговом центре не должно быть.

Доцент остановился напротив.

Что-то было не так.

Он стоял и смотрел на здание. Бросил болт - тот долетел до входа и упал нормально. Бросил второй, дальше - тоже нормально. Аномалий у здания не было, или они не были активны прямо сейчас.

Но что-то было не так.

- Видите? - спросил он тихо.

- Что? - так же тихо - Рубин.

- Снег у входа, - сказал Доцент.

Они посмотрели. Снег у разбитых стеклянных дверей торгового центра - примятый. Не ветром, не осадком - примятый следами. Несколько следов, ведущих внутрь. Давних - снег успел частично запорошить их сверху, но форма была читаема. Небольшой размер обуви.

Тень подошёл к следам бесшумно - наклонился, посмотрел не прикасаясь.

- Человек, - сказал он. - Небольшой. Лёгкий - посмотрите, как неглубоко. Осторожный - шаг мягкий, носок чуть внутрь. Следы не сегодня. Вчера, может позавчера.

- Один человек?

- Один след. Один.

Доцент думал. Один человек в аномальном городе - это или очень опасный человек, или очень мёртвый. Учитывая, что следы ведут внутрь, а не лежит труп снаружи - скорее первое.

- Идём, - сказал он.

- Внутрь? - Рубин посмотрел на него.

- Внутрь. Осторожно. Оружие наготове, но не стреляем без крайней нужды. Если там человек - он напуган или агрессивен, и в любом случае пуля первой не помогает.

Тень уже проверял вход болтом. Чисто.

Они вошли.

***

Торговый центр внутри был другим миром.

Не в смысле аномалий - аномалий здесь Доцент не нашёл, хотя проверял тщательно. В смысле - другим по ощущению. Большое закрытое пространство, три этажа, галереи с мёртвыми магазинами по бокам. Стеклянный потолок - частично разбит, через дыры нависает небо, и снег лежит на полу атриума белыми кляксами там, где упал и не растаял. Эскалаторы - остановившиеся, покрытые ржавчиной, но геометрически правильные, как скелеты механизмов.

Пусто. Тихо. Запах - затхлый, старый, с нотой чего-то химического. Может, остатки каких-то товаров, разложившихся за двадцать три года. Может, что-то от аномалий снаружи, просочившееся внутрь через разбитые стёкла.

Они двигались медленно - Доцент впереди, Тень чуть позади и правее, Рубин слева, прикрывая тыл. Правильный порядок, выработанный годами. Доцент бросал болты перед каждым поворотом - привычка уже рефлекторная.

Первый этаж - пусто. Магазины с распахнутыми дверями, пустыми витринами, опрокинутыми стеллажами. В одном - одежда, разбросанная по полу, успевшая истлеть до состояния тряпья. В другом - техника, электроника, всё давно разграблено или сгорело. В кофейне в центре атриума - столики, стулья, как будто гости только что вышли. Стакан на стойке. Ценник.

Доцент поднял ценник. Посмотрел. Кофе с молоком - сто двадцать рублей.

Сто двадцать рублей, - подумал он. - Это было много или мало? Я уже не помню, было ли это много или мало.

Он положил ценник обратно.

Второй этаж - по эскалатору, медленно, щупая каждую ступень. Металл держал. Здесь было темнее - стеклянный потолок дальше, дыры в нём меньше. Доцент включил фонарь, Рубин и Тень - тоже. Три луча света в сером пространстве.

Здесь следы появились снова - на слое пыли на плитке пола. Не ботинки - что-то мягкое, почти бесшумное. Следы вели к дальнему концу галереи, к большому магазину с вывеской, которую Доцент прочитал с трудом - «Спортмастер», буквы облезли наполовину.

Он поднял руку - стоп.

Они замерли.

Он слушал. Ничего. Темнота, тишина, запах пыли и старого пластика.

Потом - движение.

Не звук - именно движение, краем зрения, справа. Что-то мелькнуло в галерее - быстрое, бесшумное, тёмное.

- Там, - сказал Тень тихо. - Справа. Убежало.

- Видел, - сказал Доцент.

Рубин уже разворачивался - автомат поднят.

- Не стрелять, - сказал Доцент быстро. - Я сказал - не стрелять.

- Но-

- Не стрелять, Рубин.

Пауза. Рубин опустил ствол - не вниз, но не в позицию для выстрела.

- Это человек, - сказал Доцент. - Размер, скорость движения - человек. Небольшой.

- Или мутант, - сказал Рубин.

- Мутанты не двигаются так. - Доцент уже шёл в ту сторону, откуда мелькнуло. - Следите за тылом.

Он шёл медленно - не потому что боялся, а потому что не хотел пугать. Если это человек - испуганный человек в этом городе с ножом или оружием был опаснее, чем уверенный. Нужно было дать ему время. Нужно было не загонять в угол.

- Эй, - сказал он вслух. Негромко, спокойно. - Я знаю, что ты здесь. Мы не враги. Нас трое - мы с оружием, но оружие убрано. Я хочу поговорить.

Тишина.

- Меня зовут Доцент. Мы из О.М.С.К. - это организация, ты можешь не знать о ней. Мы пришли из Москвы, идём в Омск. Мы остановились в вашем городе на несколько дней. Нам нужен выход через аномалии.

Тишина. Долгая. Такая долгая, что он начал думать - почудилось, никого нет.

Потом голос.

Голос был - неожиданным. Не потому что Доцент не ждал голоса. Потому что голос был женским. Молодым. И таким, каким бывают голоса людей, которые давно не разговаривали с другими - немного хриплым, немного осторожным, как будто голосовые связки разрабатывают что-то, что долго не использовалось.

- Отойди от прохода.

Он отошёл от прохода - к стене, спиной к витрине.

- Руки видно чтоб.

Он поднял руки - не высоко, не театрально. Просто так, чтобы видно было.

Секунда. Две. Три.

Потом она вышла.

***

Доцент видел разных людей за двадцать три года. Много разных - тех, кого делает из людей этот мир, все его варианты. Людей, которых он сломал, и людей, которых он закалил. Людей-теней, людей-огней, людей-камней. Он думал, что уже ничто не может его удивить - в смысле человеческого.

Он ошибался.

Она вышла из тени прохода между магазинами - медленно, без резких движений, но с той особой готовностью в каждом движении, которая бывает у людей, привыкших реагировать раньше, чем думают. Доцент видел такую готовность у Тени - у неё она была другой. Тень был готов как механизм. Она была готова как зверь. Тонкая разница, но реальная.

Лет двадцать пять, может чуть больше - в этом мире возраст читается плохо, жизнь оставляет следы, которые не совпадают с годами. Невысокая - Доцент был на полголовы выше, Гром был бы выше на голову с лишним. Лёгкая, двигалась так, что казалась почти невесомой - каждый шаг взвешен, каждое движение минимально необходимо. Ничего лишнего. Он никогда не видел такой экономии движений у человека, который не был специально обучен.

Одета в тёмное - несколько слоёв, умно подобранных для тепла и свободы движений одновременно. Не армейское и не случайное - что-то между, подобранное с умом. Кожаная куртка поверх шерстяного свитера, облегающие штаны из плотного материала, ботинки - мягкие, на толстой подошве, те самые, что оставляли почти беззвучные следы. На поясе - ножны. Несколько. Он насчитал четыре - два крупных, два малых. На правом предплечье - ещё один, маленький. На левой лодыжке, судя по характерному силуэту брюк - тоже.

Ножи. Только ножи. Никакого огнестрельного оружия - ни открытого, ни угадывающегося под одеждой.

Только ножи, - подумал он. - В этом городе. Одна. Только ножи. И жива.

Лицо - Доцент смотрел на лицо и думал о том, что у него нет подходящего слова. Красивое - слишком простое, неточное. Точное слово было другим: живое. Не в смысле, что другие лица мёртвые - в смысле, что это лицо жило с особой интенсивностью. Каждая черта - реальная, конкретная, без размытости. Высокие скулы, которые отбрасывали тени в слабом свете фонарей. Прямой нос с маленьким изломом у переносицы - когда-то сломан, сросся чуть криво. Рот - плотно сжатый сейчас, но по форме угадывалось, что в другой ситуации он мог бы быть мягким. Глаза - светлые, серо-зелёные в этом освещении, с той пристальностью, которая бывает у людей, привыкших видеть опасность в любой точке поля зрения.

Волосы - тёмные, забраны назад, убраны под воротник куртки. Не для красоты - чтобы не мешали, не давали за что зацепиться.

На левой щеке - шрам. Небольшой, давний, аккуратно зажившийся. Похожий на след ножа.

Она смотрела на него - на всех троих, быстро и методично, как смотрят те, кто привык оценивать угрозу за секунды. Доцент. Тень. Рубин. Снова Доцент.

- Ты говорил, - сказала она. - Говори дальше.

Голос - чуть хриплый, как он и заметил сначала. Но уверенный. Не агрессивный - именно уверенный. Человек, который знает, на что способен, не нуждается в агрессии как компенсации.

- Мы идём в Омск, - сказал Доцент. - Остановились здесь на несколько дней - нужно найти безопасный маршрут через аномалии на выход из города. Ты знаешь этот город?

Пауза.

- Знаю, - сказала она.

- Давно здесь?

Долгое молчание. Она взвешивала - говорить, не говорить. Доцент не торопил.

- Три года, - сказала она наконец.

Три года, - повторил он про себя. - Три года в аномальном городе. Одна. С ножами.

- Как тебя зовут? - спросил он.

Снова пауза. Чуть короче.

- Рысь, - сказала она.

Не имя - позывной. Или имя, ставшее позывным. В этом мире граница между тем и другим давно размылась.

- Рысь, - повторил он. - Меня зовут Доцент. Это Тень. Это Рубин.

Она посмотрела на каждого из них при упоминании имени - быстро, оценивающе. На Тени задержалась чуть дольше - узнала, наверное, что-то родственное. Два человека одного свойства: тихие, точные, опасные без демонстрации опасности.

- Что вам нужно? - спросила она.

- Выход из города, - сказал Доцент. - Знание об аномалиях - где они, как движутся, есть ли паттерны. У нас есть машины, запасы, люди. У тебя - три года в этом городе. Это можно обменять.

Она молчала. Смотрела на него.

- Ты сказал - Омск, - произнесла она наконец.

- Да.

- Далеко.

- Далеко.

- Зачем?

- Там люди. Там наша база.

Она слушала. Что-то в её лице - трудно описать, это было едва заметно - изменилось. Не оттаяло - это слово слишком тёплое. Скорее - стало чуть менее острым. Как нож, которому разрешили ненадолго вернуться в ножны.

- Сколько вас? - спросила она.

- Семь не считая гражданских, - сказал Доцент. - Две машины.

- Аномалии вы видите?

- Да. У нас есть метод. - Он показал болт в руке.

Что-то мелькнуло в её глазах - не смех, но что-то близкое. Узнавание, может быть.

- Болты, гайки - одна схема, - сказала она. - Умно.

- Я читал о сталкерах, - сказал он просто.

Она смотрела на него долго. Потом - очень медленно, так медленно, что это было почти торжественно - положила правую руку на рукоять одного из ножей. Не вытащила. Просто положила.

- Покажи маршрут, которым пришли, - сказала она. - Твою схему.

Он достал блокнот. Шагнул к ней - медленно, с открытыми руками - и протянул.

Она не взяла сразу. Смотрела на него ещё секунду. Потом - взяла.

Листала быстро, но внимательно. Её глаза двигались по схеме - методично, как двигаются глаза человека, который умеет читать карты. Она останавливалась на некоторых отметках, чуть щурилась, двигалась дальше.

- Здесь неточность, - сказала она, не поднимая взгляда. Ткнула пальцем в одну из позиций. - Это не гравитационная. Это - химическая. Она не тянет предметы - она разрушает молекулярные связи. Болт из металла - держит. Живая ткань - нет.

Доцент смотрел на её палец. На отметку под ним.

- Как ты это знаешь?

Она помолчала.

- Я потеряла там кота, - скащала она. - В первый месяц. Он зашёл. Я не успела.

Голос - ровный, без интонации. Но именно эта ровность говорила больше, чем дрожание говорило бы.

- Понял, - сказал Доцент тихо.

Она вернула блокнот.

- Идём, - сказала она. - Покажу кое-что.

***

Рубин шёл последним и смотрел на Рысь.

Он смотрел на неё с тем особым, немного растерянным вниманием, которое бывает у молодых людей, когда они видят что-то неожиданное в неожиданном месте. Не влюблённость - ещё рано для слов. Просто - внимание. Как смотрят на вещь, которую не ожидали здесь найти и теперь не знают, куда смысловым образом её поместить.

Доцент это видел. Не смотрел специально - просто видел, потому что привык видеть людей боковым зрением. Привычка, выработанная за двадцать три года: смотреть вперёд, видеть всё.

Рысь шла впереди - быстро, бесшумно, почти без усилия, как будто этот город был её домом в самом прямом смысле, как будто каждый камень, каждый угол, каждый сквозняк в разбитых окнах был ей знаком и безопасен. Она не бросала болтов - просто шла, иногда чуть изменяя маршрут, уходя на полшага левее или правее, огибая что-то невидимое. Доцент первое время бросал болты вслед за её поворотами - каждый раз убеждался: она права. Аномалия там, где она обошла. Чистота там, где она прошла.

Три года. Три года выучить город так, что можно ходить по нему без болтов.

Он думал об этом и чувствовал что-то - не восхищение, слово слишком громкое. Что-то тише. Уважение, может быть. Признание чужого мастерства, которое дороже, чем похвала, потому что не требует слов.

Она вела их к западной стороне центра - туда, куда Доцент сам планировал идти. Прошли мимо большого здания, которое когда-то было, судя по вывеске, краеведческим музеем. Мимо сквера, где деревья выжили - странно выжили, выросли неправильно, ветви изогнулись под углами, которых не бывает в природе, но листьев на них нет и не было, наверное, давно. Мимо аномалии у угла - Доцент увидел её раньше, чем успел бросить болт, потому что Рысь замедлилась на четверть шага, не останавливаясь, и он понял: вот она.

- Это старая, - сказала Рысь, не оборачиваясь. - Стоит здесь с первого года. Я называю её «Угол». Она почти не двигается - самое стабильное место в городе. Ориентир.

- Что за тип? - спросил Доцент.

- Не знаю. Я назвала - «тянущая». Она тянет к себе - не резко, постепенно. Если стоять рядом долго - начинаешь чувствовать, как что-то тянет в её сторону. Сначала думаешь - почудилось. Потом - нет.

- Как далеко её радиус?

- Метра три активный. Ещё метра три - слабый, почти не чувствуется. Я обхожу по шести.

Они обошли по шести метрам.

- Ты их всех так назвала? - спросил Рубин. Это был первый раз, когда он что-то сказал с момента, как она вышла из тени. Голос - чуть нервный, но контролируемый.

Рысь оглянулась на него. Взгляд - быстрый, оценивающий.

- Да, - сказала она.

- Сколько их всего?

- В центре - около сорока, которые я знаю. Плюс - новые появляются, старые иногда исчезают. Я веду учёт.

- Как?

- В голове, - сказала она просто. - Больше записывать некуда.

Рубин замолчал. Снова смотрел на неё - с тем же немного растерянным вниманием.

Мальчик, - думал Доцент, не без тепла. - Просто мальчик.

***

Она привела их на крышу пятиэтажки.

Путь туда - через подъезд, по лестнице, где каждый пролёт она проходила сначала одна, слушала, потом кивала: можно. Поднялись на технический этаж, оттуда - люк на крышу. Люк был прикрыт изнутри куском листового металла, плотно пригнанным - Доцент заметил следы работы: края обработаны, петли смазаны, замок - самодельный, из куска арматуры. Сделано аккуратно, с пониманием.

На крыше был ветер - холодный, резкий. И вид.

Доцент стоял у края и смотрел - на город, на аномалии, которые с высоты были видны иначе. Как узор. Как что-то, что с земли кажется хаосом, а с высоты оказывается - нет, не порядком, но структурой. Не случайным распределением.

Он видел кластеры - места, где аномалии группировались плотнее. И коридоры между ними - чистые полосы, по которым можно было двигаться. Он достал блокнот и начал зарисовывать - быстро, схематично, линии и крестики.

Рысь стояла рядом и наблюдала, как он рисует.

- Ты умеешь составлять карты, - сказала она. Не вопрос.

- Учился, - сказал он. - Давно. До Катастрофы.

- Чему ты учился?

- Многому. - Он не отрывался от рисования. - Биологии. Химии. Истории. Медицине - немного. Навигации - тоже немного. - Пауза. - Я был учёным. В старом мире.

Она молчала секунду.

- Отсюда - Доцент, - сказала она.

- Да.

- А здесь?

- Здесь - Доцент тоже. Только по-другому.

Она смотрела на него. Он наконец оторвался от блокнота - посмотрел на неё. С такого расстояния, в дневном свете, он видел её лицо лучше, чем внутри торгового центра.

Шрам на щеке - давний, да, но не единственный. Ещё один, тонкий, почти невидимый, у линии волос над левым ухом. Руки - в перчатках, но там, где перчатки заканчивались, видны были руки человека, который много работает с руками. Не огрубевшие - точные. Руки хирурга или музыканта, если хирурги и музыканты тренируются бросать ножи каждый день.

- Как ты выжила? - спросил он. Не обвинительно, не с подтекстом - просто. Вопрос человека, которому интересно понять.

Она посмотрела на горизонт.

- Сначала - с отцом, - сказала она медленно. - Он был охотником до Катастрофы. Научил меня работать с ножом раньше, чем я умела читать. Мы пришли в Самару вдвоём - искали тёплое место на зиму. Это было три с половиной года назад.

- А потом?

Пауза. Долгая.

- Потом он умер. Не от аномалии - от обычной болезни. Воспаление лёгких. В этом мире без лекарств это - приговор.

- Прости, - сказал Доцент.

Она чуть пожала плечом - жест, говорящий не ничего, а уже переболело.

- Я осталась, - продолжала она. - Могла уйти. Не ушла. Здесь я знала аномалии. Здесь я знала, где безопасно. Снаружи - не знала ничего. Это казалось хуже.

- И три года одна.

- Да.

- Как ты не сошла с ума?

Впервые за весь разговор - что-то, похожее на улыбку. Не полная улыбка - один уголок рта, едва заметно.

- Откуда ты знаешь, что не сошла? - сказала она.

Доцент посмотрел на неё. Потом засмеялся - негромко, но по-настоящему. Редкий звук в этом мире.

Она смотрела на него с тем же полуулыбком - как смотрят на что-то неожиданное, но необязательно плохое.

Рубин за их спинами смотрел на неё - Доцент не видел, но знал.

***

Назад шли иначе.

Рысь шла рядом с Доцентом, а не впереди. Это было маленьким изменением - почти незаметным, если не знать, что искать. Она перестала держать дистанцию. Не сблизилась - просто перестала намеренно держать.

Тень шёл чуть позади, как всегда. Рубин - за ними. Доцент краем слуха слышал, как Рубин что-то сказал Тени - тихо, слов не разобрать. Тень ответил. Коротко, как обычно.

- Ты умеешь читать аномалии, - сказал Доцент Рыси. - Лучше, чем по болтам. Ты чувствуешь их?

Она подумала.

- Не чувствую, - сказала она. - Вижу. Воздух вокруг них выглядит иначе - очень незначительно, если не знать, что искать. Как асфальт в жару над горячей поверхностью. Но холоднее. И - по-другому для разных типов. Гравитационная - воздух как будто уплотнён. Термальная - наоборот, как будто там меньше воздуха. Электрическая - мерцает, это проще всего видеть.

- Ты это сама открыла?

- Да. Методом... - она чуть запнулась, - методом ошибок.

- Дорогой метод.

- Да.

Он думал о том, что она три года живёт здесь, учится у этого города, знает его лучше, чем он знал что-либо за многие годы своей жизни. Что она сделала из опасности - систему. Из смерти - науку выживания. Это требовало не только смелости - смелости в этом мире у многих хватает. Это требовало ума. Методичного, терпеливого ума, который не паникует в темноте, а ищет закономерности.

Мы похожи, - подумал он. - Не внешне. В том, как думаем. Это редкость.

- Рысь, - сказал он. - Можно спросить прямо?

- Спрашивай.

- Ты хочешь остаться в Самаре?

Долгое молчание.

- Почему ты спрашиваешь? - сказала она, не ответив.

- Потому что думаю о том, что предложить тебе, - сказал он. - Честно думаю. Ты знаешь этот город - это ценно, но мы здесь на несколько дней, не больше. Потом уйдём. И тебе здесь - одной - снова.

Она молчала.

- Ты можешь пойти с нами, - сказал он. Просто, без давления. - Если хочешь. У нас есть место. У тебя есть то, что нам нужно, - умение видеть аномалии, умение работать в сложных условиях. Мы идём в Омск. Это не безопасно - я не буду обещать безопасность. Но там люди. Много людей.

Она остановилась.

Он остановился рядом с ней.

Она смотрела прямо перед собой - не на него, на улицу, на мёртвые дома, на серое небо. Потом - медленно - на него.

- Ты не знаешь меня, - сказала она.

- Нет, - согласился он. - Но я видел, как ты ходишь по этому городу. Этого достаточно.

Долгая пауза. Очень долгая.

- Я подумаю, - сказала она наконец.

И они пошли дальше.

***

Когда они подошли к дому, случилось то, чего Доцент не ожидал.

Не потому что не мог предвидеть - потому что думал о другом и на секунду потерял нить наблюдения. Это его ошибка, и он признал её сразу.

Рубин шёл последним - и в какой-то момент, на повороте, он оказался рядом с Рысью. Слишком близко - не намеренно, просто тесный переулок, обход аномалии, и вот они почти плечом к плечу. Рубин что-то сказал - негромко, Доцент не слышал. Может, пытался заговорить. Может, просто - обозначить присутствие, как делают молодые люди, когда не знают, что сказать, но хотят, чтобы их заметили.

Он не знал, что именно произошло следующие две секунды.

Может, Рысь восприняла резкое движение как угрозу. Может, сработал рефлекс, наработанный тремя годами одиночества в городе, где любое резкое движение могло быть последним. Может, просто - он оказался слишком близко, а слишком близко для неё было - опасная зона.

Рубин вскрикнул - коротко, резко.

Доцент обернулся.

Рубин стоял у стены - точнее, был прижат к стене. Рысь стояла в полуметре от него - ни в плотном контакте, ни далеко. В её правой руке был нож - один из малых, тонкий, с матовым лезвием без блеска. Кончик ножа был на расстоянии сантиметра от горла Рубина - именно сантиметра, не больше, не меньше. Рубин не двигался. Дышал - медленно, с пониманием, что резкое движение сейчас было бы очень плохой идеей.

Всё это заняло - меньше двух секунд с момента, когда Рубин что-то сказал.

Тень уже двигался - беззвучно, сбоку, не к Рыси, а к позиции, из которой мог бы вмешаться без лишнего движения. Доцент поднял руку - стоп. Тень остановился.

- Рысь, - сказал Доцент. Спокойно. Без резкости. - Рысь, посмотри на меня.

Она не посмотрела сразу - держала взгляд на Рубине. Потом - медленно, не убирая ножа - перевела взгляд на Доцента.

- Он не угроза, - сказал Доцент. - Он мой человек. Молодой, немного неловкий, не умеет держать дистанцию. Но - не угроза.

Пауза. Долгая. Нож у горла Рубина не двигался.

Рубин не дышал - или дышал так мелко, что не было видно.

- Рысь, - повторил Доцент. - Ты слышишь меня?

- Слышу, - сказала она. Голос - ровный. Абсолютно ровный. Руки тоже - никакого дрожания, никакой нервозности.

- Убери нож.

Секунда. Ещё секунда.

Она убрала нож - так же быстро, как вытащила. Одно движение, и он снова в ножнах, как будто ничего не было.

Отступила от Рубина на два шага. Не извинилась - просто отступила и снова стала смотреть прямо перед собой, как будто ничего не произошло.

Рубин выдохнул - длинно, с дрожью.

- Ты в порядке? - спросил Доцент.

- Д-да, - сказал Рубин. Голос предсказуемо дрожал. - В порядке. Она просто... я не ожидал...

- Знаю. Потом поговорим.

Он посмотрел на Рысь. Она смотрела в сторону.

- Прости его, - сказал Доцент ей.

Долгая пауза.

- Он не умеет держать дистанцию, - сказала она. - В этом городе это убивает.

- Я скажу ему об этом, - сказал Доцент. - Он поймёт.

Она посмотрела на Рубина - быстро, оценивающе. Рубин смотрел на неё - с тем особым сочетанием испуга и восхищения, которое бывает, когда тебя чуть не убили и ты всё равно не можешь перестать смотреть.

Рысь отвернулась.

- Идём, - сказала она.

***

Кир стоял у входа во двор, когда они вернулись.

Он смотрел на Рысь так, как смотрит командир на неожиданную переменную - не враждебно, но оценивающе. Молча, пока Доцент докладывал. Слушал внимательно - всё, включая эпизод с Рубиным, который Доцент изложил коротко и без украшений.

Рубин стоял чуть в стороне и молчал.

Рысь стояла у ворот двора - не внутри, снаружи. Как будто ещё не решила: заходить или нет.

- Рысь, - сказал Кир, когда Доцент закончил.

Она посмотрела на него.

- Три года в этом городе, - сказал он. - Одна.

- Да, - сказала она.

- Почему ты говоришь с нами? Могла уйти, когда увидела.

- Могла, - согласилась она. - Не ушла.

- Почему?

Долгая пауза.

- Потому что давно не видела людей, которые кидают болты перед собой, - сказала она. - Это значит - думают. В этом городе выживают те, кто думает.

Кир смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом - коротко - кивнул.

- Заходи, - сказал он.

Она зашла.

***

Вечером - когда Зоряна накормила всех, когда буржуйка гудела и давала тепло, когда за балконными проёмами темнело самарское небо с мерцанием далёких аномалий - они сидели все вместе. Впервые - все вместе, включая Рысь.

Она сидела чуть в стороне - не замкнуто, но с дистанцией, которая давала ей возможность видеть всех. Привычка человека, которому важно контролировать пространство вокруг. Зоряна поставила перед ней кружку - та же травяная смесь - и Рысь взяла её без слова. Потом, после паузы, сказала:

- Спасибо.

Зоряна улыбнулась. Ничего не ответила - просто улыбнулась. Это было правильно. Некоторые вещи лучше не комментировать.

Гром сидел напротив и смотрел на неё с той же основательностью, с которой смотрел на всё незнакомое. Не враждебно - изучающе. Рысь поймала его взгляд раз, второй. Не отвела. Гром кивнул - едва заметно. Она ответила тем же.

Они поняли друг друга, - подумал Доцент. - Без слов. Это хороший знак.

Рита смотрела на неё с плохо скрытым любопытством - Рита всегда так смотрела на новых людей. Потом спросила - осторожно, как спрашивают о чём-то важном:

- Рысь, а звук ночью - три удара, пауза - это ты?

Долгая пауза.

- Я, - сказала Рысь.

- Зачем?

Рысь посмотрела в кружку.

- Это сигнал, - сказала она. - Я делала его каждую ночь три года. На случай, если кто-то услышит.

Тишина. Такая тишина, в которой слышно, как потрескивает дерево в буржуйке.

Рита смотрела на неё. Потом - тихо, как будто сама себе:

- Три года.

- Да, - сказала Рысь. И больше ничего.

Доцент смотрел на неё и думал о том, что это - то самое, что труднее всего. Не аномалии. Не нехватка еды. Не холод и не опасность. Три года кидать сигнал в темноту - три удара, пауза - не зная, слышит ли кто-нибудь. И продолжать. Каждую ночь.

Это то, что делают люди, - думал он. - Не сдаются. Продолжают. Бросают сигнал в темноту. Потому что - вдруг.

Рубин сидел у стены и тоже смотрел на неё. Теперь, после эпизода с ножом, смотрел иначе - с той же потерянностью, но добавилось что-то ещё. Что-то более сложное, что Доцент не брался квалифицировать, потому что это было не его дело квалифицировать.

Тень, как обычно, молчал. Но Доцент заметил: он сидел так, чтобы видеть Рысь, - не потому что не доверял, а потому что был любопытен. Для Тени это было много.

- Кир, - сказал Доцент, когда пауза стала достаточно долгой. - Нам нужно поговорить.

Кир посмотрел на него. Понял - кивнул.

Они вышли в соседнюю комнату. Встали у балконного проёма. Снаружи - мерцающая Самара, тёмная, живая своим особым, аномальным светом.

- Ты хочешь взять её с собой, - сказал Кир. Не вопрос.

- Да.

- Основания?

- Она знает аномалии лучше, чем любой человек, которого мы встречали. - Доцент говорил ровно, без эмоций - он умел отделять аргументы от желания. - Она выжила три года в условиях, в которых большинство людей не выжили бы три дня. Она думает - методично, без паники. Она умеет работать с ножом так, что чуть не убила Рубина прежде, чем он успел отреагировать. - Пауза. - И она одна. Три года совершенно одна. Это нельзя продолжать.

Кир молчал.

- Это последнее - не аргумент для О.М.С.К., - добавил Доцент. - Знаю. Но я говорю тебе это тоже.

- Знаю, что говоришь. - Кир смотрел на тёмный город. - Она опасна.

- Да.

- Она чуть не убила моего человека.

- Да. Рефлекс. Я объяснил ситуацию - она поняла. Это не повторится.

- Ты уверен?

- Нет. Но я думаю - да. - Доцент помолчал. - Кир. Она три года делала сигнал в темноту. Каждую ночь. Три удара, пауза. Ждала. Мы пришли.

Кир посмотрел на него.

- Ты думаешь, это что-то значит?

- Я думаю, что люди, которые не сдаются, - именно те, кто нам нужен. - Пауза. - И да. Я думаю, это что-то значит.

Долгое молчание.

- Поговори с ней сам, - сказал Кир наконец. - Если она скажет да - она с нами. Но - испытательный период. Как у всех.

- Спасибо.

- Не благодари. Если она снова поднимет нож на кого-то из моих людей без причины - разговор будет другой.

- Понял.

Они вернулись в комнату.

***

Разговор с Рысью Доцент отложил до того, как остальные начали устраиваться на ночь.

Он подошёл к ней - она сидела у балконного проёма, смотрела на улицу. В её руках была кружка - уже пустая, но она держала её, как Зоряна держала аптечку: просто держала.

- Рысь.

Она посмотрела на него.

Он сел рядом. Не вплотную - на расстоянии, которое она сама держала. Он научился этому - держать чужое расстояние.

- Я хочу сказать тебе кое-что, - начал он. - Официально. От имени О.М.С.К.

Она ждала.

- О.М.С.К. - это организация, которая создана для того, чтобы защищать людей и создавать условия для их выживания в этом мире. У нас есть устав, есть правила, есть иерархия. - Он говорил ровно, без пафоса. - У нас также есть практика: людей принимают в организацию. Не принуждают - предлагают. Испытательный период, потом - если обе стороны согласны - полноправный боец. Со всеми правами и обязанностями.

Она смотрела на него. Слушала.

- Я хочу предложить тебе это. - Пауза. - Не потому что нам нужен ещё один человек, хотя нужен. Не потому что ты умеешь то, что умеешь, хотя это важно. А потому что три года - достаточно. Ты можешь идти с нами.

Долгое молчание.

- Что значит - обязанности? - спросила она наконец.

- Исполнение приказов командира в боевой ситуации. Защита гражданских. Честность с товарищами. - Он подумал. - И - это неофициальное, но я скажу - не поднимать нож на товарища без крайней нужды.

Она чуть прищурилась.

- Рубин, - сказала она.

- Рубин, - подтвердил он. - Он молодой. Учится держать дистанцию. Больше не окажется так близко неожиданно. Я ему сказал.

- Хорошо.

- Так что ты скажешь?

Долгое молчание. Такое долгое, что Доцент думал - она скажет нет. Что Самара держит её крепче, чем он думал. Что три года одиночества сделали одиночество привычным, а привычка страшнее страха.

Она смотрела на улицу. На мерцание аномалий в темноте. На дома, которые она знала наизусть.

- Я сделала здесь один сигнал, - сказала она медленно. - Три удара, пауза. Три года. - Она помолчала. - Вы первые, кто пришёл.

- Да.

- Значит - да, - сказала она. - Иду с вами.

Доцент посмотрел на неё. Она смотрела на него - серо-зелёные глаза в темноте, прямой взгляд, никакого колебания теперь, когда решение принято.

- Добро пожаловать в О.М.С.К., Рысь, - сказал он.

Она кивнула. Ничего не сказала. Но что-то - очень маленькое, почти невидимое - изменилось в её лице. Что-то отпустило. Доцент не мог назвать это словом. Просто - отпустило.

Он встал. Пошёл к Киру - сообщить.

За его спиной Рысь снова смотрела на улицу. Но теперь - иначе. Не как человек, который смотрит на своё, что уходит. Как человек, который смотрит на своё, с которым прощается. Это разные вещи.

***

Ночью, когда все спали, Доцент снова сидел у балконного проёма.

Самара мерцала. Аномалии жили своей жизнью - медленно двигались, чуть пульсировали, давали холодный неживой свет в зимней темноте. Где-то далеко, на западе, что-то вспыхнуло голубым - один раз, потом тишина.

Он думал о дне. О торговом центре. О тени, которая вышла из прохода между магазинами.

О лице. О шраме на щеке. О руках с ножнами и о том, как она держала пустую кружку.

Ты думаешь о ней слишком много, - сказал он себе.

Да, - ответил себе честно.

Она на два года моложе, - сказал он себе.

Знаю, - ответил.

Это неуместно, - сказал он себе.

Возможно, - ответил. - Но это не то, о чём я думаю. Я думаю о том, что она три года кидала сигнал в темноту. Что она выучила город лучше, чем город заслуживал того, чтобы его учили. Что она не сломалась. Это - то, о чём я думаю.

И о лице, - добавил честный голос.

И о лице, - признал он.

За его спиной тихо встала Рысь - он слышал, как она двигалась. Бесшумно, но он слышал. Подошла к балконному проёму, встала рядом, не спрашивая разрешения. Смотрела на город.

- Не спишь? - спросил он.

- Нет.

- Непривычно?

- Люди рядом, - сказала она. - Три года - никого. Мозг не умеет сразу. Слышит каждое дыхание.

- Пройдёт.

- Знаю.

Они стояли молча. Смотрели на мерцающий город.

- Ты сказал - Омск, - произнесла она наконец. - Там хорошо?

- Там много людей, - сказал он. - Хорошо? Вроде да, не знаю. Живём как-то.

- Этого достаточно, - сказала она тихо.

Они стояли ещё долго. Молча. Это было правильное молчание - не пустое, не натянутое. Молчание двух людей, которые не нуждаются в словах, чтобы быть рядом.

Потом она ушла спать.

Он остался.

Смотрел на Самару - на её аномальный свет, на её красоту, на её опасность. На город, который убил бы их всех, если бы не болты. Который сохранил одного человека - потому что этот человек нашёл способ жить с ним рядом.

Мир странный, - думал он. - Страшный и странный и иногда - вот так. Иногда - сигнал в темноте, который наконец кто-то слышит.

Он достал блокнот. Открыл не на схеме аномалий - на чистой странице. Написал одно слово.

Рысь.

Закрыл блокнот. Убрал.

Самара мерцала.

Доцент сидел у балконного проёма и думал о дороге впереди - о том, что завтра нужно будет найти выход из города, и Рысь поможет его найти, и они пойдут дальше, в Уфу, в Челябинск, в Омск. Долго ещё. Очень долго.

Но сегодня - здесь, в этом городе, у этого балкона - что-то изменилось. Маленькое, почти невидимое изменение. Как трещина в стене, в которой вырастает что-то упрямое. Без имени. Но живое.

Подожди, - сказал он себе. - Узнаешь.

Аномалии мерцали в темноте. Дико хотелось спать.

Доцент ещё не знал как повлияет на него эта мимолётная встреча с Рысью. Он мог лишь только догадываться.

Глава 13: «Красный снег»

Утро третьего дня в Самаре началось как все предыдущие - с болтов.

Доцент стоял у порога подъезда и бросал их в серый воздух по одной, наблюдал за полётом, делал пометки в блокноте. Аномалия, которая вчера была у угла соседнего дома, за ночь сдвинулась ещё восточнее - теперь она была почти на середине переулка, там, где вчера они проходили свободно. Он обозначил новую позицию красным карандашом, провёл стрелку от старой.

-Двигается быстрее, - сказал он.

Рысь стояла рядом. Она смотрела в ту сторону - туда, где воздух чуть дрожал над брусчаткой, почти невидимо, почти ничего.

-После выброса они всегда быстрее, - сказала она. - Несколько дней. Потом замедляются.

-Закономерность?

-Я так думаю. Три года наблюдений.

Он кивнул. Записал.

За их спинами из подъезда вышел Тень - молча, как обычно, с оружием и с горстью гаек в кармане. За ним - Рубин, который теперь держал дистанцию от Рыси тщательно и с такой очевидной старательностью, что это само по себе бросалось в глаза. Рысь делала вид, что не замечает. Может, и правда не замечала.

-Готовы? - спросил Доцент.

-Готовы, - сказал Тень.

Рубин кивнул. Подтянул ремень автомата.

Сегодняшняя задача - найти выход из города на восток. Вчера они картировали западную часть центра, позавчера - северную. Сегодня - восточное направление, в сторону той дороги, по которой придётся идти дальше. Прямой маршрут через аномалии - невозможен, это было ясно. Нужен был обход. Нужно было понять, какой.

-Идём, - сказал Доцент.

***

Город давил.

Это не метафора - Доцент чувствовал это физически, как чувствуют перепад давления в ушах при подъёме или спуске. Что-то в воздухе Самары было не так. Не от аномалий - к ним он уже привык, научился читать их как текст, предсказуемый если не по содержанию, то по грамматике. Что-то другое. Что-то в самом городе, в его молчании, в том, как он стоял вокруг них - огромный, мёртвый, слишком большой для четырёх людей, которые шли по его улицам.

Руины здесь были иными, чем в Москве или Рязани. В Москве - катастрофа, хаос, следы скоротечной гибели. В Рязани - тихое угасание. Самара угасала - но медленно, и пока угасала, что-то в ней менялось. Дома, которые должны были обвалиться - стояли. Деревья, которые должны были засохнуть - стояли тоже, но выгнутые под неправильными углами, как будто что-то тянуло их корни в стороны, которых не бывает в природе. Металл ржавел по-другому - не равномерно, а пятнами, и пятна эти иногда складывались в узоры, похожие на что-то. Доцент старался не думать, на что именно они похожи.

Он бросал гайки. Ходил. Записывал.

Рысь шла рядом - чуть впереди и левее, как ходит человек, который хочет видеть как можно больше пространства одновременно. Иногда она останавливалась, смотрела в какую-то точку, потом обходила её стороной и говорила название своё, самарское:

- «Пятно». Не трогать.

- «Яма». Здесь в первый месяц провалился пол - аномалия под асфальтом.

- «Старая». Стоит с самого начала. Я не знаю, что она делает. Я не проверяла.

-Почему? - спросил Рубин.

-Потому что те вещи, которые я бросала рядом, не возвращались. - Пауза. - Ни в каком виде.

Рубин больше не спрашивал.

Тень шёл справа, на небольшом отдалении. Он почти не смотрел на аномалии - смотрел на здания, на окна, на проёмы подворотен и арок. Это тоже была работа, которую он делал сам, без распределения: Доцент и Рысь - аномалии, Тень - окружение. Рубин - тыл.

Доцент был доволен этим. Хорошая группа. Слаженная - не от долгого знакомства, а от общего понимания того, что нужно делать. Это бывает редко.

Они прошли четыре квартала на восток. Аномалий здесь было меньше, чем в центре - он отмечал это с осторожным оптимизмом. Возможно, восточное направление давало проход. Не чистый - но рабочий. Нужно было пройти ещё два-три квартала, чтобы убедиться.

На пятом квартале Доцент бросил гайку вперёд - та упала нормально, без отклонений. Поднял взгляд. Впереди была широкая улица - когда-то, наверное, оживлённая. Трамвайные пути посередине, заросшие снегом так, что рельсы угадывались только по характерным неровностям. По обеим сторонам - пятиэтажки, одинаковые, советские, с пустыми окнами, похожими на глазницы.

Он сделал шаг вперёд.

-Стоп, - сказал Тень.

Голос - тихий, без интонации, но с тем особым качеством, от которого тело реагирует раньше разума. Доцент остановился.

-Что?

-Третье окно слева, второй этаж.

Доцент не смотрел сразу. Смотрел прямо, немного вниз - как будто продолжал изучать брусчатку. Боковым зрением - третье окно, второй этаж, левая пятиэтажка. Тёмный прямоугольник. Там что-то было.

Нет - кто-то.

Силуэт. Неподвижный, прижавшийся к стене у края оконного проёма. Смотрит вниз.

-Вижу, - сказал Доцент. Тихо, почти не шевеля губами.

-Ещё одно. Пятый этаж, крайнее правое.

Доцент поднял взгляд чуть выше - правая пятиэтажка, пятый этаж. Там тоже - тень у края проёма.

-Рысь, - сказал он, не поворачиваясь. - Ты знаешь об этих зданиях что-нибудь?

-Я их обходила, - сказала она тихо. - Всегда. Месяца четыре назад - видела дым из одного. Я думала, мутанты.

-Не мутанты, - сказал Тень.

-Нет, - согласился Доцент.

Он думал быстро. Два наблюдателя - минимум. Возможно больше - те, которых они не видят. Если это засада - они уже в зоне охвата, и бежать назад по открытой улице было бы хуже, чем...

-Назад, - сказал он. - Медленно. Не бегом.

Они начали отходить.

Засада началась через три секунды.

***

Первая очередь прошла выше голов - предупредительная, или просто неточная, - и вспышки в окне второго этажа были первым, что Доцент увидел. Сухой треск автомата разорвал тишину города, отразился от стен, умножился, превратился в грохот, в котором не разобрать, откуда именно стреляют.

-Укрытие! - крикнул Тень.

Они прыгнули - не в одну сторону, а врассыпную, инстинктивно, правильно: четыре человека в разных направлениях - это четыре разные цели, не одна. Доцент - за остов трамвая, ржавого, вросшего в рельсы. Тень - за угол подворотни. Рысь - за брошенный автомобиль у обочины, легла, почти исчезла. Рубин - за бетонный столб, прижался спиной, выставил ствол.

Вторая очередь ударила по трамваю - Доцент почувствовал, как металл гудит от попаданий, как вибрация идёт через руки, которыми он упирается в борт. Пыль и кирпичная крошка от стены за ним. Запах - пороховой, острый, знакомый.

-Считаю три позиции! - крикнул Тень из подворотни. - Второй этаж слева, пятый справа, ещё одна - арка напротив!

-Сколько человек?!

-Не менее шести!

Доцент высунулся - на долю секунды, ровно столько, чтобы увидеть. Арка напротив - там двое, он различил силуэты. Движение на крыше левой пятиэтажки - третий, четвёртый. Хорошая позиция. Они знали этот перекрёсток.

Они живут здесь, - понял он. - Или жили достаточно долго, чтобы устроить здесь засаду.

-Рысь! - крикнул он.

-Здесь! - Её голос - из-за автомобиля, резкий, собранный.

-Сколько входов в левую пятиэтажку?

Секундная пауза. Она думала.

-Два! Подъезд с улицы и - двор! Но там аномалия в воротах!

-Большая?

-Не знаю! Я всегда обходила!

Третья очередь - по автомобилю, за которым лежала Рысь. Металл лязгнул, стекло - давно разбитое - осыпалось внутрь. Она не вскрикнула. Просто перекатилась глубже под машину.

Рубин открыл ответный огонь - одиночными, прицельно, по арке напротив. Он стрелял хорошо - Доцент это знал, видел раньше. Один из силуэтов в арке пропал. Второй отступил.

-Арка - чисто! - крикнул Рубин.

-Крыша! - ответил Тень.

Доцент высунулся снова. С крыши левой пятиэтажки стреляли двое - угол плохой, они не могли достать его за трамваем, но Рысь под машиной - другое дело. Ещё несколько минут, и они найдут угол.

-Тень! Крыша!

-Вижу! Мне нужна позиция выше!

-Рубин - прикрывай Тень! - Доцент уже двигался - перебежка от трамвая к ближайшей арке, короткая, метров семь. Семь метров открытого пространства под стрельбой с крыши.

Он побежал.

Очередь ударила позади него - в асфальт, где он только что был. Маленькие фонтанчики пыли. Он влетел в арку, прижался к стене, перевёл дыхание. Сердце - ровное, быстрое, но ровное. Это было хорошим признаком. Паника убивает раньше пули.

Из арки он видел крышу левой пятиэтажки под другим углом. Один из стрелков - прямо над краем, высовывался слишком далеко. Плохая дисциплина. Может, не военные - просто бандиты, которые привыкли к тому, что никто не сопротивляется.

Доцент поднял автомат. Прицелился.

Выстрел. Ещё один. Стрелок на крыше пропал.

-Крыша левая - один! - крикнул он.

-Второй этаж - двое! - ответил Тень, уже переместившийся. - Рубин!

-Здесь!

-Заходи слева, я справа!

Это работало - Доцент слышал, как меняется ритм перестрелки. Бандиты стреляли беспорядочнее, больше, что означало: нервничали. Организованный ответный огонь давил их - не числом, а точностью.

Он высунулся снова - контролировать улицу. Рысь из-под машины не стреляла. У неё не было огнестрельного оружия - только ножи. Она лежала неподвижно, наблюдала.

-Рысь! - крикнул он. - Перебегай ко мне! Сейчас!

Пауза - секунда.

-Давай! - она уже двигалась - не так, как двигаются под огнём люди, которых этому учили. По-другому. Лёгкая, быстрая, почти горизонтальная - она бежала пригнувшись так низко, что казалось, она скользила по самому асфальту. Очередь прошла над ней - выше, значительно выше. Она влетела в арку, встала рядом с Доцентом, прижалась к другой стене.

Дышала ровно.

Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Кивнул - хорошо. Она кивнула в ответ.

-Второй этаж - чисто! - Это Рубин.

-Пятый - один остался! - Тень.

-Берёшь?

-Беру.

Одиночный выстрел. Тишина.

Потом - долгая тишина. Та, которая бывает после перестрелки и в которой ещё слышишь очереди, потому что уши не сразу понимают, что всё закончилось.

-Чисто, - сказал Тень.

***

Они сходились к центру улицы медленно - так, как сходятся после боя: озираясь, проверяя, не расслабляясь раньше времени. Доцент вышел из арки первым. Бросил гайку - привычка, автоматическая, уже вросшая. Гайка упала нормально. Он шагнул.

Почувствовал удар.

Не сразу понял - что именно. Сначала - просто удар в правый бок, тупой, сильный, как будто кто-то ударил кулаком. Он даже обернулся - никого рядом не было.

Потом почувствовал жжение.

Потом нога подогнулась.

А, - подумал он. - Вот как это.

Он не упал сразу - опустился на одно колено, держась за стену. Пальцы правой руки нашли бок - ниже рёбер, справа. Куртка была мокрой. Он посмотрел на руку.

Кровь.

Не чёрная - это хорошо, чёрная означала бы кишечник. Ярко-красная, тёплая, быстро темнеющая на холодном воздухе. Бок. Выше линии пояса. Ниже лёгкого - возможно. Возможно.

-Доцент! - Рубин - уже рядом, рука на плечо.

-Стой, - сказал Доцент. Не ему - себе. - Стой.

Тень высунулся из арки - посмотрел назад, туда, откуда они пришли. Потом - на Доцента. Быстрый взгляд.

-Первый этаж, - сказал он. - Левая пятиэтажка. Крайнее окно. Он лежал под подоконником - мы его не видели.

Рысь обернулась. Её взгляд - туда, в сторону здания, потом на Доцента, на его руку с кровью.

-Я видела его, - сказала она. - Когда перебегала. Поздно.

-Не твоя вина, - сказал Тень. Не утешая - констатируя факт.

Доцент прощупал рану аккуратно. Жгло - сильно, горячо, пульсирующим огнём. Но боль была локальной, не разливающейся. Это важно. Разливающаяся боль в животе - значит внутри что-то рвётся. Локальная - значит рвётся только снаружи.

-Осколок, - сказал он. Голос вышел ровным. Это его удивило. - Рикошет или осколок. Пуля бы иначе.

-Идти можешь? - спросил Рубин.

-Могу.

-Тогда идём.

Рысь стояла чуть в стороне. Доцент посмотрел на неё - она смотрела на его бок. На кровь, проступающую через куртку. Её лицо было - он не мог прочитать её лицо всегда, но сейчас - что-то там было. Не страх, что-то другое. Что-то, что она убрала почти сразу, как только он посмотрел.

-Рысь, - сказал он. - Путь назад. Веди.

Она моргнула. Развернулась.

-За мной, - сказала она. Голос - ровный. Совершенно ровный.

Они пошли.

***

Отход занял двадцать минут.

Рысь вела их быстро - не той дорогой, которой они пришли, другой, более короткой. Она знала её, конечно - она знала все дороги в этом городе. Аномалии обходила на автопилоте, даже не замедляясь, только чуть уводя группу в сторону - раз, другой, третий. Доцент шёл между Рубиным и Тенью - они держали его с двух сторон, не поддерживали физически, но были рядом, готовые подхватить, если ноги откажут.

Ноги не отказали. Он шёл сам.

Жжение в боку стало сильнее - теперь оно было горячим, пульсирующим, синхронным с сердцебиением. Каждый шаг - удар пульса, удар боли. Он дышал через нос, размеренно, не позволяя боли ускорить дыхание. Быстрое дыхание приводило к гипервентиляции. Гипервентиляция - к потере сознания. Терять сознание на улице аномального города под возможным огнём было плохой идеей.

Он думал об этом - методично, последовательно - и именно это помогало не думать о боли.

Тень шёл справа и немного позади. Один раз - только один - положил руку на его плечо. Не поддерживающим жестом, не выражением сочувствия. Просто - положил. Секунду подержал. Убрал.

Этого было достаточно.

Рубин шёл слева и молчал. Иногда коротко оборачивался - назад, проверить, нет ли преследования. Профессиональный рефлекс, уже выработанный. Доцент заметил это и подумал: хороший боец. Становится лучше.

-Почти, - сказала Рысь, не оборачиваясь.

-Знаю, - сказал Доцент.

-Молчи, - сказала она. - Береги дыхание.

Он не возразил.

***

Кир увидел их ещё от ворот двора.

Он стоял у входа - дежурил или просто вышел проверить. Увидел - и сразу понял. Не по словам, не по жестам - по тому, как они шли. По тому, как Рубин и Тень держались с двух сторон от Доцента. По тому, как Рысь шла чуть быстрее, чем обычно.

-Зоряна! - крикнул он в сторону подъезда. Громко, без объяснений - только имя. Этого было достаточно.

Потом к ним - шагом, не бегом. Осмотрел Доцента. Бок. Куртка. Кровь.

-Глубоко?

-Не знаю, - сказал Доцент и попытавшись изобразить улыбку на лице, добавил- Не болтался.

-Хорошо.

Зоряна уже бежала - с аптечным контейнером, который она никогда не выпускала далеко. Один взгляд на рану - она умела смотреть именно так, как нужно: быстро, информативно, без лишних движений лица.

-Наверх, - сказала она. - Быстро.

-Я сам.

-Тогда сам - быстро.

***

Медицинская комната - это было громкое название для той квартиры на третьем этаже, которую Зоряна обустроила под медицинские нужды. Матрас, застеленный чистой тканью. Ящик с инструментами и медикаментами. Свет - два фонаря, направленных в потолок для рассеянного освещения. Несколько ёмкостей с водой.

Доцент лёг. Зоряна разрезала куртку - быстрыми, точными движениями ножниц. Он смотрел в потолок.

Потолок был старым - советская штукатурка, с жёлтыми подтёками давних протечек. Кто-то, когда-то, нарисовал на нём что-то - детской рукой, карандашом, почти неразличимо. Кораблик, может быть. Или звезда.

-Пуля, - сказала Зоряна. - Небольшого калибра. Вошла под углом. - Она нажала рядом с раной - он скрипнул зубами. - Не глубоко. До органов не достала. Но вытащить надо.

-Тогда вытаскивай.

-Обезболивающее?

-Есть?

-Немного.

-Береги. Без него.

Она посмотрела на него. Потом - кивнула.

-Держись за что-нибудь, - сказала она.

Он взялся за край матраса. Закрыл глаза.

***

Рысь стояла у двери.

Не внутри комнаты - в дверном проёме. Зоряна сказала: выйди - она вышла. Но от двери не отошла.

Она стояла и смотрела на Зоряну, которая работала - методично, быстро, с той профессиональной собранностью, которая была её природой в экстремальной ситуации. Зоряна не торопилась и не медлила. Делала ровно столько движений, сколько нужно, с ровно той скоростью, которая нужна.

Рысь смотрела на её руки. На инструменты. На то, что она делала с раной - видела краем, старалась не смотреть, смотрела.

Её собственные руки - она заметила это только сейчас - слегка дрожали. Едва. Почти незаметно. Она сжала их, переплела пальцы. Дрожание не прошло.

Это нормально, - сказала она себе. - Адреналин. Бой. Это нормально.

Она знала, что это не только адреналин.

Доцент издал звук - один раз, короткий, сквозь зубы. Она забыла дышать. Потом - снова начала, медленно, заставила лёгкие работать.

Зоряна что-то сказала - ей, наверное. Она не расслышала.

-Что? - произнесла она.

-Говорю - держи это. - Зоряна не отрываясь от работы протянула ей что-то - бинт, намотанный на катушку. - Когда скажу - подашь.

-Да, - сказала Рысь.

Она взяла бинт. Стиснула в руках. Дрожание стало меньше - когда руки заняты, лучше.

Доцент лежал с закрытыми глазами. Дышал - ровно, медленно, с такой очевидной намеренностью, что она понимала: он заставляет себя так дышать. Это не спокойствие - это контроль. Разница тонкая, но она умела её видеть.

Держись, - сказала она. Вслух, почти без звука. Так тихо, что даже Зоряна, которая была рядом, не услышала.

Просто - сказала. Потому что нельзя было не сказать.

***

Зоряна работала двадцать минут.

Рысь стояла у двери все двадцать минут. Подавала бинт, когда просили. Отвечала на короткие вопросы Зоряны - он говорил, когда почувствовал? Сразу? Хорошо. Шёл сам? Хорошо. Падал? - Нет - Хорошо.

Отвечала ровно. Почти ровно.

Один раз Зоряна посмотрела на неё - быстро, поверх своей работы, с тем взглядом, которым врачи смотрят не на пациента, а на тех, кто рядом с пациентом. Профессиональная оценка состояния. Ничего не сказала.

Рысь выдержала взгляд.

Когда всё было закончено - рана обработана, закрыта, перебинтована - Зоряна распрямилась, сняла перчатки, бросила их в ведро. Потёрла виски.

-Жить будет, - сказала она. - Мне нужна чистая вода и - пусть кто-нибудь принесёт ещё бинтов из «Кулака».

-Я принесу, - сказала Рысь.

-Хорошо.

Она не ушла сразу. Одну секунду стояла у двери.

Доцент открыл глаза. Посмотрел в потолок. Потом - повернул голову. Увидел её у двери.

Их взгляды встретились.

Он ничего не сказал. Она ничего не сказала. Он просто смотрел на неё - с тем выражением человека, который знает, что живой, и это знание ещё не совсем вошло во все части тела, ещё идёт, как тепло идёт по холодным рукам.

Она отвернулась. Пошла за бинтами.

***

Кир ждал её у лестницы.

-Как он? - спросил тихо.

-Зоряна говорит - жить будет.

-Хорошо. - Пауза. - Что случилось там?

-Засада. - Она говорила коротко, по существу. - Шесть, может восемь человек. Два здания - пятиэтажки на восточной улице. Хорошие позиции. Они знали этот перекрёсток.

-Они там живут?

-Похоже.

-Ты знала о них?

-Нет. - Она посмотрела на него прямо. - Я видела дым четыре месяца назад. Думала - мутанты. Я одна - к мутантам лучше не идти. Ошиблась.

Кир смотрел на неё. Потом кивнул.

-Хорошо, что сказала. - Он отошёл от лестницы. - Иди за бинтами.

Она пошла.

***

Вечер пришёл незаметно.

Самара темнела - постепенно, бесцветно, без заката. Аномалии в темноте становились ярче - их мерцание было видно из окон, голубое и оранжевое и то фиолетовое, которое Доцент так и не классифицировал.

В медицинской комнате горел один фонарь. Зоряна ушла - сделала всё, что могла, оставила инструкции. Доцент лежал, смотрел в потолок. На кораблик, который кто-то нарисовал давно. Или на звезду.

Рысь вошла без стука. Принесла кружку с горячим - она кипятила воду сама, спустилась за ней.

Поставила рядом с матрасом. Не сказала ничего.

-Спасибо, - сказал Доцент.

Она кивнула. Осталась стоять.

-Садись, - сказал он.

Она помедлила. Потом - нашла ящик у стены, придвинула, села. Не близко, не далеко. На том расстоянии, которое сама держала всегда.

-Ты дрожала, - сказал он.

Долгая пауза.

-Руки, - сказала она наконец. - Да.

-Адреналин.

-Нет, - сказала она. - Не только.

Он посмотрел на неё.

Она смотрела в окно - на мерцающий город. Профиль - чёткий, прямой. Шрам на щеке в свете фонаря был виден яснее, чем обычно.

-Три года здесь одна, - сказала она медленно. - Три года - когда что-то случалось, это моё было. Мой риск, мои последствия. - Пауза. - А сегодня это было не моё.

-Понимаю, - сказал он.

-Это хуже, - сказала она. - Чужая опасность хуже своей.

Он думал об этом. Думал о том, что она права. Что именно это - чужая опасность, за которую несёшь ответственность, - было самым тяжёлым в командирской работе. Не страх за себя. Страх за других.

-Привыкнешь, - сказал он.

Она посмотрела на него. Что-то в её лице - очень маленькое.

-Это плохо или хорошо - привыкнуть?

-И то, и другое, - сказал он. - Как обычно.

Молчание.

За окном - мерцание Самары. Далёкий голубой разряд, потом тишина. Потом снова.

-Ты знал, что ранен, когда выходил из арки? - спросила она.

-Нет, - сказал он. - Почувствовал уже на улице.

-Стрелок был на первом этаже, - сказала она. - Я видела его, когда перебегала. Он стрелял из-под подоконника. Я не успела предупредить.

-Ты не могла успеть.

-Я знаю, - сказала она. - Это не меняет того, что я чувствую.

Он смотрел на неё. Она не смотрела на него - смотрела в окно. Её руки лежали на коленях, спокойно теперь. Больше не дрожали.

-Рысь, - сказал он.

-Что?

-Ты сделала всё правильно. Вела путь, без тебя мы шли бы втрое дольше. Рубин - жив. Тень - жив. Я - жив. Это правильно.

Долгое молчание.

-Ты мог не дожить, - сказала она тихо.

-Мог, - согласился он. - Но дожил.

-Да, - сказала она. - Дожил.

Это прозвучало иначе, чем просто согласие. Не стал называть это вслух - некоторые вещи становятся меньше, когда их называют.

-Иди спать, - сказал он. - Завтра нужно будет менять маршрут картирования.

-Я знаю, - сказала она. Встала, взяла ящик, поставила обратно к стене. - Восточная улица - закрыта. Есть другая дорога. Длиннее.

-Покажешь?

-Покажу.

Она пошла к двери. Остановилась у проёма - спиной к нему.

-Доцент.

-Что?

Пауза. Небольшая.

-Держись, - сказала она.

Тихо. Так же тихо, как шептала это у двери медицинской комнаты, когда думала, что никто не слышит.

Она ушла.

Доцент лежал и смотрел в потолок. На кораблик. Или на звезду - в этом освещении не разобрать.

Бок горел - тупо, настойчиво. Он дышал ровно. Думал о завтрашнем дне, о маршруте, о том, что нужно будет предупредить Кира о вооружённой группе в восточных кварталах. О том, что засада на перекрёстке - это не случайность. Там люди. Опасные, агрессивные - но люди.

Думал об этом - и параллельно думал о другом.

Три года она несла только свою ответственность за собой, - думал он. - Теперь - нашу тоже. Это большая разница. Это - выбор.

За окном мерцала Самара. Аномалии жили своей жизнью - медленной, нечеловеческой, непостижимой.

Доцент закрыл глаза.

Он жил.

Этого было достаточно.

Глава 14: «Пока горит буржуйка»

Первый день лёжки был худшим.

Не из-за боли - боль была терпимой, Зоряна сделала своё дело хорошо, и рана не воспалялась, не дёргала, не кричала. Просто ныла - ровно, монотонно, как зубная боль, которую можно игнорировать, пока не начинаешь думать о ней, и тогда уже нельзя остановиться. Нет - худшим первый день был потому, что он лежал.

Доцент не умел лежать.

Двадцать три года он двигался. Двадцать три года его тело знало одно состояние покоя - короткий сон, четыре-пять часов, после которого снова движение. Горизонтальное существование было для него чем-то настолько чуждым, что первые часы он просто смотрел в потолок и испытывал что-то, похожее на панику. Не от раны. От неподвижности.

Потолок он выучил наизусть за первые два часа.

Трещина от левого угла до середины - старая, заштукатуренная когда-то, потом снова раскрывшаяся. Жёлтое пятно от протечки - большое, в форме, которая при желании напоминала карту Скандинавии. Детский рисунок карандашом - кораблик или звезда, он так и не решил. Пятно поменьше рядом с люстрой - люстры не было, остался только крюк, на котором она висела, ржавый, одинокий.

На третий час он попросил блокнот.

Зоряна принесла. Посмотрела на него с тем особым выражением, которое врачи используют, когда пациент начинает проявлять признаки жизни раньше положенного.

-Писать будешь?

-Думать буду. Писанина помогает думать.

-Не напрягайся.

-Лежу же.

-Лёжа тоже можно напрягаться. - Она поправила перевязку - лёгкими, точными движениями, почти не причинившими боли. - Два дня. Минимум два дня - лежишь. Потом посмотрим.

-Зоряна.

-Что?

-Два дня.

-Да.

-Это много.

-Это мало, - сказала она. - Ещё раз скажу - повезло. Осколок вошёл под таким углом, что прошёл между рёбрами. Сантиметр выше - ребро. Сантиметр ниже и правее - печень. - Она смотрела на него без эмоций - профессионально, как смотрят на данность, которую нужно принять. - Два дня - это везение, Доцент. Другой бы лежал неделю.

-Хорошо, - сказал он. - Два дня.

Она ушла.

Он открыл блокнот. Взял карандаш. Написал в верхней части страницы: «Самара, день четвёртый». Потом - записал всё, что помнил о засаде. Позиции. Количество. Тактику. Оружие - судя по звуку, автоматы Калашникова, не самодельное. Это означало, что у группы был доступ к нормальному вооружению. Откуда - вопрос.

Писал долго. Потом - переключился. Записал всё об аномалиях за последние дни. Добавил к схеме новые данные - те, которые они собрали с Рысью в первые два дня картирования. Дорисовал направления дрейфа нескольких аномалий, которые успел отследить.

К полудню блокнот был почти полон.

Он закрыл его. Положил на грудь. Смотрел в потолок.

Кораблик, - решил он наконец. - Определённо кораблик.

***

На второй день к нему начали заходить.

Первым - Гром. Пришёл утром, без предупреждения, сел на тот же ящик, который Рысь придвигала к матрасу. Поставил рядом кружку - горячий настой, трав в нём было столько, что жидкость была почти чёрной.

-Как? - спросил Гром.

-Нормально, - сказал Доцент.

Гром кивнул. Помолчал минуту.

-Снаружи тихо, - сказал он. - Кир организовал дежурство. Миха занимается машинами. Рита слушает эфир.

-Что-нибудь?

-Помехи в основном. Один раз - голос. Неразборчиво, далеко. Рита пытается поймать снова.

-Хорошо.

Снова молчание. Гром сидел и смотрел в окно. Доцент смотрел в потолок. Это было нормальным молчанием - таким, которое не требует заполнения.

-Люди как? - спросил Доцент.

-Павел плохо сидит без дела, - сказал Гром. - Ходит по этажам. Доцент, он на пятый этаж залез - там перекрытия ненадёжные.

-Скажи ему.

-Сказал. Он говорит - знаю, осторожно.

-Скажи ещё раз.

-Скажу.

Гром допил кружку. Встал - медленно, с основательностью человека, у которого каждое движение взвешено.

-Ещё принести?

-Нет. Спасибо.

Гром ушёл.

Доцент смотрел на закрытую дверь. Думал о Громе - о том, что за все годы, что знал его, так и не узнал до конца. Гром был из тех людей, которых знаешь не через слова, а через присутствие. Он был - и этого было достаточно. Этого всегда было достаточно.

***

Миша пришёл в полдень.

Доцент его не сразу узнал - мальчик вырос, что ли, за эти дни, или просто Доцент не смотрел на него внимательно раньше. Восемь лет, или девять. Волосы - тёмные, торчат во все стороны, несмотря на попытки пригладить. Глаза - большие, серые, с той серьёзностью, которая бывает у детей, видевших слишком много.

Он вошёл в дверь медленно. Остановился на пороге.

-Тебе можно сюда? - спросил Доцент.

-Зоряна сказала, что можно, - сказал Миша. - Если тихо.

-Тихо - можно. Заходи.

Мальчик зашёл. Встал рядом с матрасом - не садясь, просто стоял и смотрел на повязку, видную из-под задранной рубашки.

-Больно? - спросил он.

-Немного, - сказал Доцент.

-Я видел, когда вы вернулись. - Миша говорил медленно, подбирая слова. - Я смотрел из окна. Вы шли, и ты шёл как-то не так.

-Как не так?

-Ну... - Он подумал. - Медленно. Ты всегда ходишь быстро. А тут медленно. Я сразу понял, что что-то не так.

-Наблюдательный.

-Лёша научил, - сказал Миша.

Пауза.

-Лёша? - осторожно спросил Доцент.

-Ну да. Он говорил - надо всегда смотреть. На людей особенно. Как они ходят, как сидят. Тогда поймёшь, что у них внутри.

Доцент смотрел на него. Лёша - мальчик с тетрадками, который погиб во «Франкенштейне». Который учил этого восьмилетнего ребёнка наблюдать. Который хотел, чтобы помнили.

Вот, - подумал Доцент. - Вот как это работает. Не в тетрадках. В людях, которые помнят.

-Лёша был умным человеком, - сказал он.

-Да, - сказал Миша серьёзно. - Он много знал.

Он помолчал. Потом - с той прямотой, которая бывает только у детей:

-Доцент, а мы доедем до Омска?

Доцент смотрел на него. На серые глаза, на торчащие волосы, на эту серьёзность не по возрасту.

-Доедем, - сказал он.

-Точно?

-Ничего не бывает точно, - сказал Доцент. - Но - доедем. Я так думаю.

Миша помолчал. Переварил.

-Ладно, - сказал он наконец. - Тогда я пойду. Мама сказала не мешать.

-Ты не мешал. - Доцент поймал себя на том, что почти улыбается. - Приходи ещё.

Миша кивнул - серьёзно, как взрослый. И ушёл.

***

Дом жил.

Это было странно и правильно одновременно - слышать, как дом, который двадцать три года был мёртвым, снова наполняется звуками. Не теми, что были раньше, - не детским смехом с площадки, не телевизорами через стены, не запахом чужого ужина из соседней квартиры. Другими звуками. Но - живыми.

Внизу, на первом этаже, Мария - мать Миши - устроила что-то вроде общей кухни. Нашла в соседних квартирах несколько больших кастрюль, собрала второй примус, который Миха держал в запасе. Теперь там постоянно что-то варилось - не богато, скудно, из того, что было в запасах колонны. Но - варилось. И запах поднимался по лестнице, просачивался под двери, делал что-то с воздухом в этом доме.

Запах еды в живом доме - это было больше, чем просто еда.

Доцент слышал голоса снизу. Не разбирал слов - слишком далеко, слишком много перекрытий. Но интонации - слышал. Мария разговаривала с кем-то из беженцев, которых они вывезли из московского метро. Низкий голос отвечал ей - мужской, незнакомый. Потом - смех. Короткий, осторожный, как будто человек не был уверен, что смеяться - уместно. Потом - снова разговор.

Смех в мёртвом городе.

Доцент лежал и слушал. Думал о том, что это - маленькое чудо. Не библейское, не громкое. Маленькое, тихое, будничное чудо выживания: люди, которых собрало вместе несчастье, которые потеряли многое и многих, - смеются. Потому что это то, что люди делают. Смеются, когда немного безопаснее, чем вчера. Когда есть горячая еда. Когда можно на секунду опустить плечи.

Он достал блокнот. Записал - коротко, в один абзац: «Дом живёт. Мария варит внизу. Смех снизу. Лёша был прав - нужно записывать».

***

На третий день - Зоряна разрешила сидеть, хотя и смотрела при этом так, что сидеть хотелось очень прямо и очень смирно - пришла Рита.

Она вошла с рацией на плече - конечно, с рацией, она с ней не расставалась. Поставила ящик, села, как садятся люди, у которых много энергии и которым трудно оставаться неподвижными - немного на краю, немного вперёд.

-Поймала сигнал, - сказала она без предисловий.

-Какой?

-Регулярный. Не человеческий голос - код. Морзянка, только упрощённая, не классическая. Повторяется каждые шесть часов. Одно и то же.

-Что именно?

Она достала из кармана бумажку - маленькую, сложенную. Развернула.

-Вот. Я записала, как могла.

Доцент взял. Посмотрел. Ряд коротких и длинных сигналов, переведённых Ритой в точки и тире - неточно, по памяти, но достаточно, чтобы работать.

Он читал медленно. Морзянку он знал - не идеально, но знал. Выучил в первые годы, когда рации стали важнее еды.

-Здесь, - сказал он наконец. - Вот это - «К».Это - «Р». «А»... - Он читал дальше. - «Краснодар».Координаты. И... - он прищурился. - «Живые».

Рита смотрела на него.

-Краснодар? - сказала она.

-Краснодар, - подтвердил он. - Кто-то в Краснодаре шлёт сигнал каждые шесть часов. Уже сколько?

-Я поймала его три раза. Значит - минимум восемнадцать часов. Может дольше - я просто не слышала.

Доцент смотрел на бумажку. Краснодар - это юг. Далеко отсюда. Совсем в другой стороне от Омска. Но - кто-то живой. Кто-то, у кого есть рация, знание кода, регулярность.

-Кир знает?

-Иду к нему после тебя, - сказала она. - Хотела сначала тебе сказать.

-Почему?

Она пожала плечом.

-Потому что ты умеешь думать об этом правильно. Кир - командир, он будет думать с точки зрения маршрута. Ты - думаешь иначе.

-Как иначе?

-Не знаю. - Она убрала бумажку обратно. - Иначе. Ты видишь больше.

Доцент смотрел на неё. Рита - рыжая, конопатая, с татуированными кодами на пальцах, с рацией, которая была частью её самой - была, пожалуй, самым незаметным человеком в группе. Не потому что незначительным - потому что тихим. Она существовала в своём слое реальности, слое волн и сигналов и частот, который остальные не слышали. И иногда из этого слоя она извлекала что-то важное.

-Скажи Киру, - сказал он. - И принеси мне карту - ту, большую, которая в «Кулаке»в левом ящике. Хочу посмотреть расстояния.

-Хорошо.

Она встала. Уже у двери обернулась.

-Доцент.

-Что?

-Ты как?

Он подумал - по-настоящему, не автоматически.

-Нормально, - сказал он. - Скоро встану.

-Зоряна говорит - ещё два дня.

-Зоряна говорит много правильных вещей, - сказал он. - Иди к Киру.

Рита ушла. Он слышал, как её шаги удалились по коридору, потом - лестница. Тихо.

Он лежал и думал о Краснодаре. О ком-то, кто каждые шесть часов - методично, упрямо - посылает сигнал в пустой эфир. Надеется, что кто-нибудь услышит.

Как Рысь со своими тремя ударами в темноте, - подумал он. - Разные методы. Одно и то же.

***

На четвёртый день он встал.

Зоряна смотрела на это с видом человека, который заранее знал, что так будет, и заранее решил не тратить силы на возражения.

-Медленно, - сказала она.

-Медленно, - согласился он.

-Если закружится - садись сразу.

-Хорошо.

-И не поднимай ничего тяжелее кружки.

-Кружки, - повторил он.

-Доцент.

-Я слышу.

Он встал - осторожно, сначала сел, подождал, убедился, что голова не кружится, потом встал полностью. Бок откликнулся тупой болью - не острой, не разрывающей. Терпимой. Он выдохнул.

Первые шаги по комнате были осторожными. Потом - увереннее. Тело вспоминало, как это делается.

Он вышел в коридор.

Квартира - восьмой этаж, угловая - была большой по старым меркам: три комнаты, кухня, два балкона. Теперь в ней жила часть их группы. Медицинская комната - та, где он лежал. Общая комната - самая большая, где ночевали Кир, Гром, Валар. Третья, маленькая - Рита с её рацией, которая работала там почти круглосуточно.

Он прошёл в общую комнату.

Там никого не было - день, все при деле. Но комната жила следами присутствия. Спальники, свёрнутые аккуратно. Рюкзаки у стен. На подоконнике - кружки, три штуки, чистые, перевёрнутые вверх дном. Чья-то куртка на гвозде у двери. На полу - карта, расстеленная, придавленная по углам камнями. На ней - пометки Кира, его характерный мелкий почерк.

Доцент наклонился - медленно, бок напомнил о себе - и посмотрел на карту.

Самара. Маршруты картирования, обозначенные разными цветами. Его рукой - синим. Рысью - зелёным, она тоже начала вносить данные, когда он лёг. Кир - красным, стратегические отметки.

Он смотрел на карту и думал о том, что они сделали за эти дни. Хорошая работа. Хорошая, методичная, полезная работа - даже несмотря на засаду.

Особенно несмотря на засаду.

-Стоять долго нельзя, - сказал голос за спиной.

Он не вздрогнул - услышал её ещё в коридоре, за секунду до того, как она появилась в дверях. Просто знал уже, как она движется. Как звучат - точнее, почти не звучат - её шаги.

-Не стою, - сказал он. - Смотрю.

Рысь вошла в комнату. Подошла к карте - встала рядом, посмотрела. Она была в своём обычном - тёмная куртка, несколько слоёв под ней, ножи на месте. Волосы убраны назад, как всегда. Шрам на щеке в дневном свете был почти незаметен - только если знать, что искать.

-Я добавила восточный маршрут, - сказала она. Ткнула пальцем в карту. - Вот. Обход через промышленный квартал. Длиннее на полтора километра, но аномалий меньше. Там старые заводские постройки - кирпич, толстые стены. Если будет ещё выброс - укрытие хорошее.

-Ты вчера ходила?

-Да. С Тенью.

-Тень с тобой?

-Он сам пришёл. - Она помолчала. - Молчит всю дорогу. Но - не мешает.

Доцент почти улыбнулся.

-Это его способ сказать, что ты ему нравишься.

Рысь посмотрела на него - с тем выражением, которое он начинал читать. Не совсем недоверие. Что-то более мягкое.

-Тени нравятся люди, которые умеют молчать, - продолжал Доцент. - Ты умеешь.

-В этом городе молчать было проще, - сказала она. - Разговаривать было не с кем.

-Теперь есть с кем.

Пауза. Она смотрела на карту.

-Да, - сказала она. Тихо, как будто сама себе.

Он выпрямился - медленно, с поддержкой о стену.

-Покажи мне промышленный квартал, - сказал он. - На карте.

Она показала. Они стояли рядом над картой - он чуть согнувшись, она прямо - и она объясняла: вот этот перекрёсток, вот аномалия у заводских ворот, обходить слева, потому что справа «Пятно»,которое она знает три года и которому не доверяет.

Он слушал. Смотрел на карту и на её руку - которая водила пальцем по улицам, уверенно, без колебаний. Три года по этим улицам. Три года - и она знает их лучше, чем он знает страницы своих любимых книг.

-Хорошо, - сказал он, когда она закончила. - Это хороший маршрут.

-Я знаю, - сказала она просто. Не хвастаясь.

-Ты должна была стать картографом, - сказал он.

Она посмотрела на него.

-Кем?

-Картографом. Человеком, который составляет карты.

-В старом мире?

-В любом.

Она помолчала. Что-то прошло по её лицу - быстро, почти незаметно.

-Я не думала о старом мире, - сказала она. - Я в нём почти не жила. Мне было два года, когда всё началось.

Доцент смотрел на неё. Два года. Она не помнила ничего - ни кофе, ни пробок, ни кошки в клетке на переднем сиденье, ни мужчины в деловом костюме за рулём. Её мир всегда был таким - серым, опасным, аномальным.

И она в нём - прекрасна, - подумал он. - Не несмотря на это. Из-за этого. Она вся сделана из этого мира.

-Значит, ты картограф этого мира, - сказал он. - Который есть.

Она смотрела на него секунду. Потом - уголок рта, чуть-чуть:

-Наверное.

Она отошла от карты. Взяла один из камней-пресс-папье, переложила на новую пометку - придавила, чтобы карта не загнулась.

-Тебе надо сесть, - сказала она, не глядя на него. - Ты стоишь уже минут десять. Зоряна говорила - не долго.

-Ты слушаешь, что говорит Зоряна?

-Она говорит умные вещи.

-Ты и меня слушаешь?

Пауза.

-Иногда, - сказала она.

Он засмеялся - тихо, коротко, и тут же пожалел: смех отозвался в боку. Он поморщился.

Она обернулась.

-Видишь, - сказала она.

-Вижу.

Он сел - на один из свёрнутых спальников у стены. Бок успокоился. Рысь смотрела на него ещё секунду, потом вернулась к карте.

-Рысь, - сказал он.

-Что?

-Как тебя на самом деле зовут?

Долгая пауза. Такая долгая, что он подумал - не ответит. Или скажет «Рысь» - и это будет ответ, единственный возможный.

Но она сказала:

-Саша.

Просто. Без интонации. Как говорят что-то, что давно не произносили вслух и теперь слышат снаружи, как чужое.

-Саша, - повторил он.

-Да.

-Хорошее имя.

-Отец называл, - сказала она. - Он говорил - Саша, иди сюда. Саша, смотри. Саша, не туда. - Она помолчала. - Давно никто не называл.

-Тогда буду называть иногда, - сказал он. - Если не против.

Она смотрела на карту.

-Не против, - сказала она.

***

Внизу - на первом этаже, на кухне, которую устроила Мария - в этот день было шумнее обычного.

Доцент спустился к вечеру - медленно, держась за перила. Зоряна видела его на лестнице и только вздохнула - вздохнула именно так, как вздыхают люди, которые знают: бесполезно, но обязаны обозначить.

-Посидеть, - сказал он ей.

-Посидеть, - согласилась она.

На кухне было человек восемь - Мария за примусом, Миша рядом с ней, помогает в меру восьмилетних возможностей. Несколько беженцев из московского метро - те, кого довезли. Немолодой мужчина, которого Доцент помнил как Сергея - в прошлой жизни, наверное, был инженером или техником, судя по тому, как он смотрел на механизмы. Женщина с тёмными усталыми глазами - Доцент не помнил её имени. Ещё двое - совсем молодые, может быть, даже не знавшие старого мира.

Павел - тот самый, который лазил на пятый этаж - сидел в углу и что-то строгал. Из дерева. Что именно - не видно было, но движения были сосредоточенными, терапевтическими.

Когда Доцент вошёл, на секунду стало тише.

-Садись, - сказала Мария. - Сейчас будет.

-Что будет? - спросил он.

-Суп, - сказала она. - Нормальный суп. Я нашла на третьем этаже банки - консервированная фасоль, три штуки. Уже не очень хорошие, но варить можно. И у Михи выпросила кость - он говорит, она для бульона ещё годная.

-Откуда у Михи кость?

-Не спрашивай, - сказала Мария. - Миха всегда что-нибудь найдёт.

Доцент сел - на стул у стены, подальше от примуса, чтобы не мешать. Бок ныл умеренно. Он положил руки на колени и просто - смотрел.

Смотрел на кухню.

На Марию, которая мешала в кастрюле - методично, с той уверенностью движений, которая бывает у людей, привыкших кормить других. На Мишу, который чистил что-то ножом - кривовато, высунув язык от старания. На Сергея, который что-то рассказывал женщине с тёмными глазами - тихо, не для всех, она слушала и иногда кивала. На Павла в углу с его деревяшкой.

Обычная жизнь. В мёртвом городе, в аномальной зоне, на восьми этажах выше мерцающих невидимых смертей - обычная жизнь. Суп из трёх банок фасоли и сомнительной кости. Ребёнок с ножом и высунутым языком. Разговор ни о чём важном.

Именно это. Именно это они везли в Омск - не людей, не специалистов, не рабочие руки. Это. Умение в любом месте, при любых условиях, устроить кухню и сварить суп. Поболтать о вечном, живой интерес к жизни. Вот, что они везли в Омск.

-Доцент, - сказал Миша, не отрываясь от своего ножа. - А правда, что в Омске тепло?

-В смысле?

-Ну, тепло. Внутри. Что там можно без куртки ходить.

Доцент подумал.

-Внутри - да, наверное. Если на улице тепло то и без куртки ходить можно, - сказал он. - У нас есть генераторы. Отопление.

-Я не помню, как это - без куртки, - сказал Миша серьёзно.

-Тогда узнаешь, - сказал Доцент, слегка улыбнувшись.

Миша подумал над этим. Кивнул - решив, что согласен.

Мария поставила перед Доцентом кружку - не чай, не настой. Что-то более тёмное, с запахом, который он не мог сразу идентифицировать.

-Что это?

-Не спрашивай, - снова сказала Мария. - Пей. Зоряна сказала - для заживления хорошо.

-Зоряна мне много чего говорила.

-Зоряна права, - сказала Мария. - Пей.

Он попробовал. Вкус был - странным. Горьким, с каким-то растительным привкусом, который не имел названия. Но - тёплым. И Зоряна права - хорошо.

-Ты до Катастрофы кем была? - спросил он Марию.

Она усмехнулась - чуть, краем рта.

-Бухгалтером.

-Бухгалтером.

-Да. Цифры, отчёты, налоги. - Она помешала в кастрюле. - А теперь вот - суп.

-Суп важнее налогов, - сказал Доцент.

-Суп важнее многого, - согласилась Мария. - Я поняла это в первый год. Когда есть нечего было - я думала не о налогах, не о работе, не о том, какую машину купить. Думала о том, чем накормить сына.

-И накормила.

-И накормила. - Она посмотрела на Мишу. - Он вырос - это единственное, что я сделала правильно в этом мире.

Доцент смотрел на неё. На это усталое лицо с ранними морщинами вокруг глаз, на руки - красные от холода, с мозолями, которых не бывает у бухгалтеров. Она везла этого ребёнка через мёртвый мир. Сначала - одна, потом - с ними. И продолжала варить суп из трёх банок фасоли.

Вот кто строит мир, - подумал он. - Не командиры. Не бойцы. Вот кто.

-Мария, - сказал он.

-Что?

-Когда доберёмся до Омска - там будет нормальная кухня. Нормальные запасы. И голодные люди, - Доцент специально выделил слово «голодные», не как угрозу - как шутку.

Она посмотрела на него. Потом - засмеялась. По-настоящему, не коротко, а по-настоящему, с тем особым смехом, в котором есть и радость, и усталость, и что-то ещё - что-то, что накапливается годами и иногда выходит вот так.

***

Рысь появилась на кухне позже всех.

Доцент увидел её в дверях - она стояла там, как стояла везде: прямая, чуть в стороне, с тем выражением человека, который привык наблюдать, а не участвовать. Смотрела на кухню, на людей, на кастрюлю над примусом.

Он не мог прочитать её лицо с такого расстояния. Но что-то в позе - в том, как она стояла у дверного проёма, не заходя - говорило ему: она не знает, как войти. Не физически - она-то войдёт в любую дверь в любую секунду. Она не знала, как войти в это. В кухню с людьми. В разговор. В суп из фасоли.

Три года одна.

Мария увидела её первой.

-Заходи, - сказала она просто. Не радостно, не показательно гостеприимно - просто. Как говорят соседям.

Рысь зашла. Встала у стены - не у стола, у стены, на расстоянии, которое давало ей видеть всех.

Миша поднял на неё взгляд.

-Ты - Рысь? - спросил он.

-Да.

-Доцент говорил про тебя.

-Что говорил?

-Что ты знаешь этот город лучше всех. Что ты три года здесь жила.

-Жила, - сказала она.

-Одна?

-Одна.

Миша обдумал это со своей восьмилетней серьёзностью.

-Это, наверное, было страшно, - сказал он.

Рысь смотрела на него. Доцент видел, как что-то в ней - маленькое, едва заметное - изменилось при этих словах. Не размягчилось - именно изменилось. Как меняется свет, когда облако немного сдвигается.

-Иногда, - сказала она. - Не всегда.

-А теперь? - спросил Миша.

-Теперь - нет, - сказала она.

Миша кивнул. Удовлетворённый ответом, вернулся к своему ножу и своей заготовке - он чистил луковицу, Доцент теперь видел. Кривовато, но старательно.

Мария протянула Рыси кружку.

-Пей, - сказала она.

Рысь взяла. Посмотрела на содержимое.

-Что это?

-Не спрашивай, - сказала Мария. - Пей. Все пьют.

Рысь посмотрела на Доцента - первый раз с момента, как вошла. Он пожал плечом. Она посмотрела обратно на кружку. Выпила глоток.

Поморщилась.

-Горько.

-Горько, - согласилась Мария. - Но полезно.

Рысь ещё раз посмотрела на Доцента. Он снова пожал плечом. Что-то в её лице дрогнуло - не улыбка, что-то ближе к улыбке, чем обычно.

Она отпила ещё глоток.

Сергей в другом конце кухни отвлёкся от разговора с женщиной с тёмными глазами:

-Суп скоро?

-Скоро, - сказала Мария.

-Мне кажется, ты говоришь это уже час.

-Потому что ты спрашиваешь каждые десять минут.

Сергей хмыкнул. Женщина с тёмными глазами - как её, Доцент вспомнил наконец: Надя, её звали Надя - чуть улыбнулась.

Павел в углу поднял свою деревяшку, осмотрел критически, снова начал строгать. Стружки падали ему на колени, на пол. Это была уже определённо лошадь - маленькая, грубая, с непропорционально большой головой, но - лошадь.

-Для кого? - спросил Доцент.

-Что? - Павел поднял голову.

-Лошадь. Для кого?

Павел посмотрел на Мишу. Потом снова на лошадь.

-Для никого, - сказал он. - Просто делаю. Руки должны быть заняты.

-Понимаю.

Павел кивнул. Продолжил строгать.

Доцент смотрел на кухню и думал о том, что это - тоже жизнь. Не выживание, не борьба - жизнь. Суп, который скоро будет готов. Ребёнок с луковицей. Деревянная лошадь для никого. Горькая кружка, которую пьют все, потому что Мария сказала - полезно.

Он почувствовал - краем, осторожно, не давая себе в этом убедиться окончательно - что ему хорошо. Несмотря на рану, несмотря на засаду, несмотря на мёртвый город за окнами. Здесь, на этой кухне, с этими людьми - хорошо.

Рысь стояла у стены и держала кружку двумя руками. Смотрела на Мишу - как он чистит луковицу, кривовато, с высунутым языком.

Доцент смотрел на неё.

Она почувствовала взгляд - обернулась. На секунду.

Он посмотрел обратно на суп.

***

Вечером - когда суп был съеден и оказался хорошим, настоящим, горячим - они собрались в общей комнате. Не специально, не по приказу. Просто так получилось: люди потянулись к теплу, к буржуйке, к общему пространству.

Буржуйка гудела. Миха подкинул дров - нашёл на втором этаже старый шкаф, давно рассохшийся. Он горел хорошо.

Кир сидел с картой - изучал, делал пометки. Гром - рядом с ним, ладони вверх, как обычно. Рита где-то в дальнем углу со своей рацией - слушала. Валар - у окна, смотрел на мерцающий город.

Мария пришла с Мишей - тот уже засыпал, но держался. Нёс деревянную лошадь - Павел всё-таки отдал ему. Миша взял молча, с той серьёзностью, с которой берут важные вещи.

Надя сидела у стены, завернувшись в одеяло. Сергей рядом. Павел пришёл последним, встал у двери.

Рубин сидел у буржуйки - с другой стороны от Рыси, на достаточном расстоянии. Он смотрел в огонь. Иногда поднимал взгляд - на комнату, на людей. Доцент видел: он учился. Не тактике, не стрельбе - чему-то другому. Как сидеть среди людей. Как быть частью этого.

Доцент устроился у стены - спиной, чтобы не давить на бок. Смотрел на всех.

Рысь сидела чуть поодаль от общего круга - не снаружи, уже не снаружи. Но - с краю. Это был прогресс, который она, наверное, не замечала. Доцент замечал.

-Расскажи что-нибудь, - сказал вдруг Миша.

Он обращался к Доценту. Все поняли это одновременно.

-Что рассказать?

-Не знаю, - сказал Миша. - Что-нибудь. Как было раньше. Или про то, что впереди. Что угодно.

Доцент подумал.

-Хорошо, - сказал он. Он устроился удобнее.- Расскажу про Омск - это большой город. Был большим. Там живёт - сейчас - около пятисот человек. В подземных переходах у ТЦ, которые мы держим с самого начала. У нас есть электричество - генераторы. Есть отопление. Есть запасы, хотя и небольшие. Есть врачи, инженеры, люди, которые умеют делать вещи.

-Почему им нужны мы? - спросил Сергей.

-Потому что пятьсот человек - это мало. Нужно больше рабочих рук. Нужны специалисты - разные. Нужны люди, которые умеют делать то, что умеют. Каждый человек у нас - важен. Да и мы просто привыкли спасать всех. Вас тоже, - с улыбкой сказал Доцент

-А если не примут? - спросил Павел от двери. - Просто так - не примут?

-Примут, - сказал Кир, не поднимая взгляда от карты.

-Откуда знаешь?

-Потому что я командир и мы за этим за вами и шли, - сказал Кир.

Тишина. В ней - потрескивание буржуйки. Тёплый свет.

-Они ждут, - повторила Мария. Тихо, будто пробуя слово на вкус.

-Да, - сказал Доцент. - Ждут.

Миша прижал к груди деревянную лошадь. Засыпал окончательно - голова опустилась на плечо матери. Мария накрыла его краем своего одеяла.

Надя смотрела в огонь.

-Я была учительницей, - сказала она вдруг. Не к кому-то конкретному - просто сказала. - Начальные классы. До Катастрофы.

Никто не ответил сразу. Потом Доцент:

-Дети в Омске есть.

Она посмотрела на него.

-Много?

-Не знаю точно, не считал. Но - есть.

Она кивнула. Снова в огонь. Что-то в её лице - то самое, что он видел там всегда, эту тёмную усталость - чуть сдвинулось. Освободило место для чего-то другого. Пока ещё неназванного.

Рысь слушала всё это - молча, с края. Доцент видел: она слушала внимательно. Не как человек, которому интересно, - как человек, который привыкает. К голосам. К тому, что рядом кто-то говорит, и это не опасность, это просто - люди.

Он поймал её взгляд один раз. Она отвела первой.

***

Когда все разошлись спать - постепенно, один за другим, как расходятся у костра, - Доцент остался у буржуйки. Не специально. Просто не хотел сразу в свою комнату, на матрас, в горизонтальность.

Гром ушёл последним из старших - кивнул Доценту, тот кивнул в ответ.

Потом вернулась Рысь.

Он не удивился. Просто - была, ушла, вернулась.

Она принесла две кружки - горячего, травяного, того, что Зоряна рекомендовала. Поставила одну перед ним. Взяла вторую себе. Села - на тот же ящик, который стал уже её привычным местом.

Буржуйка гудела тихо.

-Завтра выйдешь? - спросила она.

-Зоряна говорит - нет.

-Ты спросил?

-Нет.

-Не выйдешь, - сказала она. - Ещё рано.

-Знаю.

-Тогда я пойду с Тенью, - сказала она. - Продолжим восточный маршрут.

-Хорошо. Возьми рацию - свяжетесь, если что.

-Да.

Пауза.

-Они хорошие люди, - сказала она. Не с вопросом. Констатация.

-Да.

-Мария. Мальчик.

-Миша.

-Миша. - Она помолчала. - Он спросил про страшное. Не многие взрослые спрашивают так прямо.

-Дети спрашивают то, что думают, - сказал Доцент.

-Я знаю. Я просто... - Она остановилась. - Не привыкла к этому. К тому, что кто-то спрашивает.

Огонь в буржуйке чуть опал - дрова догорали. Доцент не стал добавлять. Тепла ещё хватало.

-Саша, - сказал он.

Она подняла взгляд.

-Привыкнешь, - сказал он. - К тому, что кто-то спрашивает. И к тому, что есть кому отвечать.

Долгое молчание. Потом:

-Ты всегда так говоришь? - спросила она.

-Как?

-Как будто знаешь, что будет.

-Нет, - сказал он честно. - Я говорю, что думаю. Это не то же самое.

Она смотрела на огонь. Её лицо в свете буржуйки было другим, чем при дневном свете - мягче, что ли. Не мягче - теплее. Дело было в цвете света.

Он смотрел на неё и думал о том, что не должен думать того, о чём думает. Не потому что это неправильно. Потому что сейчас - не время, не место, и она только начала привыкать к тому, что рядом кто-то есть. И он - с раной в боку, от которой ещё горят швы - не лучший момент для чего-либо.

Он просто смотрел на огонь.

Рядом с ней.

-Иди спать, - сказала она вдруг.

-Ещё не хочу.

-Ты держишься за бок уже пять минут.

Он посмотрел на свою руку. Действительно - лежала на боку, там, где рана. Он не заметил.

-Иди, - повторила она.

-А ты?

-Я посижу ещё. - Пауза. - Не привыкла засыпать рано.

-Саша.

-Что?

-Не сиди до утра.

Она посмотрела на него. Что-то в этом взгляде - что-то, чему он не мог дать названия, потому что это было слишком маленьким и слишком личным.

-Не буду, - сказала она.

Он встал. Медленно, бок напомнил. Пошёл к двери.

-Доцент.

-Что?

-Спасибо, - сказала она. - За кораблик.

Он обернулся.

-За какой кораблик?

-Ты сказал - на потолке кораблик. Миша слышал. Теперь он хочет нарисовать настоящий. - Пауза. - Он спросил у Сергея, тот умеет рисовать. Завтра будут рисовать.

Доцент думал об этом. О рисунке на потолке, который он разглядывал два дня. О Мише с лошадью. О кораблике, который станет завтра темой для рисования.

-Ничего не делается просто так, - сказал он.

-Нет, - согласилась она.

Он ушёл.

***

Ночью Самара мерцала, как всегда. Аномалии жили своей жизнью. Буржуйка в общей комнате догорела, потом остыла.

В доме на восьмом этаже спали люди.

Мария - вполуха, как все матери, с ребёнком рядом. Миша - крепко, с лошадью в обнимку. Надя - беспокойно, с морщиной между бровями, которая не уходила даже во сне. Сергей - на спине, ровно, как человек, давно смирившийся со всем. Павел - свернувшись, плотно, как будто занимал как можно меньше места.

Кир - с картой на груди, не выпустил. Гром - как всегда: неподвижно, основательно. Рита - с рацией под рукой, настроенной на ту частоту, где шесть часов назад был Краснодар.

Рубин - беспокойно, с морщиной, похожей на Надину. Тень - неподвижно, с открытыми на треть глазами, как спят те, кто всегда настороже.

Зоряна - крепко. Она умела спать профессионально - быстро, глубоко, когда можно.

Рысь - Доцент не знал, как она спит. Он не видел. Но он думал - что, наверное, легче, чем три года назад. Хотя бы немного.

Сам он лежал и смотрел в потолок. На кораблик.

Или звезда, - подумал он. - Пусть будет и то, и другое.

За окном мерцала Самара - опасная, непостижимая, почти красивая. Аномалии жили своей жизнью.

А здесь, в этом доме - люди жили своей.

И это, думал Доцент, было больше, чем достаточно. Это жизнь была лучше, чем жизнь мёртвого города.

Глава 15: «Восточные ворота»

Утро выезда началось с инвентаризации.

Традиция Михи - железная, нерушимая, как сам Миха. Перед каждым движением он обходил обе машины с блокнотом и карандашом, проверял всё подряд: каждый болт, каждый трак, каждый литр топлива, каждый патрон в боеукладке. Не потому что не доверял. Потому что доверял - и именно поэтому проверял. Доверие в этом мире строилось на проверке, а не вместо неё.

Доцент наблюдал за ним из окна второго этажа.

Бок уже не горел - ныл, тупо, монотонно, как старая мебель скрипит при ходьбе. Зоряна сказала - можно двигаться. Добавила - без резких движений и нагрузки. Он пообещал. Она посмотрела на него с тем выражением, которое не требует слов: знаю цену твоим обещаниям, но хотя бы обещай.

Во дворе жизнь шла своим чередом. Мария упаковывала вещи - быстро, без суеты, с той компактностью, которая вырабатывается годами постоянных переездов. Миша крутился рядом, одновременно мешая и помогая. Надя несла что-то к «Кулаку» - аккуратно, двумя руками. Сергей помогал Михе, не зная толком что именно делает, но стараясь.

Павел стоял у ворот и смотрел на улицу.

Доцент смотрел на Павла и думал - что тот там видит. Мёртвую улицу, аномалии, руины. Или что-то другое - то, что видят люди, когда смотрят не глазами.

-Готов? - Кир вошёл без стука, с картой под мышкой.

-Готов.

-Бок?

-Терпимо.

-Зоряна говорит - три дня до полного.

-Зоряна говорила много правильных вещей, - сказал Доцент.

Кир посмотрел на него. Промолчал - что само по себе было ответом.

-Маршрут подтверждаем? - спросил он, разворачивая карту на подоконнике.

-Подтверждаем. Рысь прошла его вчера с Тенью - чисто. Промышленный квартал, потом выход на восточную окраину. По её данным трёхлетней давности там аномалий значительно меньше.

-Трёхлетней давности - это не вчера.

-Поэтому едем медленно и с болтами.

Кир сложил карту.

-Выезд через час, - сказал он.

Рысь уже была во дворе - стояла у борта «Кулака» с рюкзаком. Небольшим, почти пустым. Она смотрела на дом - на окна, на стены, на кирпич. Прощалась ли? Доцент не мог сказать. Потом она подбросила рюкзак в машину и пошла помогать Марии, и больше на дом не смотрела.

Вперёд, - думал он. - Только вперёд. Это её способ.

***

Промышленный квартал прошли за полтора часа.

Рысь шла впереди «Бережка» пешком - настояла сама. С машины аномалии видны хуже, объяснила она. С земли - иначе. Кир хотел возразить, Доцент поднял руку. Кир кивнул.

Она шла метрах в тридцати от носа «Бережка» - бросала болты ритмично, читала их полёт с той быстротой, которая приходит не от обучения, а от трёх лет ежедневной практики. Иногда поднимала руку - стоп. Машины замирали. Она уходила чуть в сторону, находила обход. Возвращалась. Можно.

Заводские корпуса стояли основательно - из того кирпича, который клали не на десятилетия, а навсегда. Высокие окна без стёкол. Трубы накренились, но держались. Что здесь делали раньше - Доцент пытался угадать по силуэтам оборудования в открытых воротах. Что-то металлургическое, скорее всего.

Аномалий здесь было мало. Одна у входа в большой корпус - болт ушёл резко в сторону, гравитационная. Одна в переулке между складами - болт вспыхнул и сгорел за долю секунды, термальная. Больше ничего на всём протяжении.

-Как она это знала? - тихо спросил Рубин у бойницы.

-Три года, - сказал Доцент.

-Три года - и один раз сюда пришла.

-Один раз. Запомнила.

Рубин помолчал. Смотрел в бойницу на фигуру впереди.

-Рысь - она другая, - сказал он.

-Да.

-Это не плохо.

-Я понял с первого раза.

***

На выходе из промышленного квартала дорога расширялась.

Большие металлические ворота - одна створка лежала, вросшая в асфальт намертво, вторая стояла, накренившись под углом, держась на одной петле. За ними - открытое пространство. Пустырь, занесённый снегом. Редкие кусты по краям, сухие, торчащие из снега как сломанные пальцы. Дальше - окраина, дома редели и мельчали, потом исчезали вовсе.

Рысь остановилась у ворот. Прощупала болтами - чисто. Подняла руку: можно.

Машины прошли через ворота.

После нескольких дней в городе, в лабиринте улиц и переулков, эта открытость давила. Слишком много неба. Слишком много места, где может быть кто угодно - и ты этого не увидишь вовремя.

-Рысь, - Кир по рации. - Возвращайся в машину.

-Ещё немного пешком.

-Десять минут. Потом - внутрь.

-Хорошо.

Она шла впереди. Колонна двигалась медленно - в такт её шагам, в такт болтам.

Доцент следил за ней через бойницу. Она ни разу не оглянулась на Самару за спиной. Ни разу.

Или уже попрощалась, - думал он. - Или просто не смотрит назад. Это её способ - вперёд.

Он был почти уверен - второе.

***

Именно тогда Рубин увидел движение.

Они прошли метров триста от заводских ворот. Снег лежал ровно, дорога была лучше, чем в городе. Рубин сидел у правой бойницы и сканировал - привычка уже рефлекторная, как дыхание. Смотреть всегда, даже когда кажется, что не на что.

Движение - слева. Медленное, осторожное, за редкими кустами метрах в шестидесяти от дороги.

-Стоп, - сказал он.

-Что? - Доцент уже у соседней бойницы.

-Слева. За кустами. Кто-то там.

-Мутант?

-Нет. Двигается иначе. - Рубин смотрел. - Умно двигается.

-Тень, - Кир по рации. - Левый борт.

-Вижу, - ответил Тень из «Бережка».Пауза. - Человек. Молодой. Наблюдает за нами. Уже долго - следы в снегу ещё от того места, где мы только выехали на пустырь.

-Значит, следил с самого начала, - сказал Доцент.

-Значит, умный, - сказал Кир. - Рубин.

-Да.

-Пойдёшь?

-Один - значит меньше пугаю. - Рубин уже поднимался. - Рация открыта.

-Ствол вниз. Руки видимые. Если что-то не так - сразу назад, не геройствуй.

-Да.

Он выбрался через боковой люк. Холод ударил резко - после тепла десанта. Он поправил ремень автомата, опустил ствол, раскинул руки чуть в стороны - насколько позволяло снаряжение. Пошёл к кустам.

Медленно. Размеренно.

-Эй, - сказал он - негромко, без крика, чтобы голос звучал спокойно - Я вижу, что ты там. И ты, наверное, уже давно видишь нас.

Кусты молчали.

-Меня зовут Рубин. Мы - О.М.С.К. Едем с запада на восток. Не мародёры. Не бандиты.

Он прошёл ещё метров десять.

И остановился.

Потому что из кустов на него смотрело дуло.

Не кухонный нож и не ствол «калаша» - снайперская винтовка, ствол направлен ему прямо в грудь, и рука на ней твёрдая, без дрожания. Рубин не двигался. Дышал - ровно, заставлял себя дышать ровно, потому что если дышать ровно - то и остальное держится.

Из-за кустов медленно поднялась фигура.

Высокая - почти с него ростом. Лет семнадцати-восемнадцати, не больше. Тёмные волосы убраны под шапку, несколько прядей выбились - цвета мокрого дерева, почти чёрные. Лицо вытянутое, с высокими скулами, с той правильностью черт, которая не бросается в глаза сразу, а приходит постепенно - как понимание приходит. Глаза - тёмные, в этом свете почти чёрные, и смотрят они на него так, как смотрит человек, который уже принял решение и ждёт только повода его исполнить.

Одета умно - несколько слоёв, ничего лишнего, ничего болтающегося. Тёмно-зелёная куртка, под ней что-то плотное. Брюки заправлены в высокие ботинки. Всё подогнано. Всё на своём месте.

И винтовка - не новая, в потёртом брезентовом чехле, который она сняла ещё там, в кустах, пока наблюдала. Держала правильно, что было удивительно, учитывая, что учить её было некому.

-Стой, - сказала она.

-Стою, - сказал Рубин.

-Руки.

-Вижу, что видишь мои руки, - сказал он спокойно. - Автомат у бедра, ствол вниз. Я не тяну.

-Я вижу.

-Тогда зачем дуло в грудь?

-Потому что ещё не решила, - сказала она.

Пауза. Рубин смотрел на неё. Она смотрела на него - без страха, без злобы. Просто оценивала. Как оценивают расстояние до цели. А может быть и саму цель.

-Ты давно нас пасёшь, - сказал он. - От самых ворот. Если бы хотела стрелять - давно бы выстрелила.

-Может, я ждала, пока подойдёшь поближе.

-Снайпер не ждёт, пока цель подойдёт поближе, - сказал Рубин. - Снайпер работает с дистанции. Ты следила - значит, изучала. Значит, не уверена.

Она смотрела на него.

-Умный, - сказала она.

-Стараюсь.

Ствол чуть опустился - не убран, но не в грудь уже. На уровень живота. Рубин выдохнул - медленно, чтобы не было заметно.

-О.М.С.К., - повторила она. - Не слышала.

-Организация Межколониальных Спасательных Конвоев. База в Омске.

-Далеко.

-Да. Но едем.

-Зачем сюда заехали?

-Аномалии. Пришлось ждать выброс, потом прокладывать маршрут через город.

-Вы прошли через центр?

-Да.

Что-то мелькнуло в её лице - быстро, едва.

-Как прошли?

-С нами была человек, который знал аномалии, - сказал Рубин.

-Никто не знает аномалии в центре, - сказала она. - Там нельзя жить.

-Можно, - сказал Рубин. - Если три года практики.

Она смотрела на него. Потом - на машины, на «Бережок» и «Кулак», стоящие на дороге. На Рысь, которая вышла из машины и наблюдала.

Долгая пауза.

Ствол опустился окончательно.

-Варвара, - сказала она.

-Рубин.

-Я слышала.

-Куда идёшь?

-Туда. - Она кивнула на восток - туда же, куда ехала колонна.

-Одна.

-Да.

-Давно?

-Год, - сказала она. - Раньше был отец.

Больше ничего не добавила. Закрытая тема - видно было сразу, по тому, как произнесла.

-У нас есть горячий чай, - сказал Рубин. - И мы едем в ту же сторону. - Он не давил, не уговаривал. - Это предложение, не требование.

Она смотрела на него. Потом - ещё раз на машины.

-Там, - она кивнула на «Бережок», - башня крутилась, пока ты шёл. На меня.

-Да, - сказал Рубин.

-Значит, я всё время была под прицелом.

-Да.

-И ты всё равно шёл.

-Да.

-Поеду, - сказала она.

***

В «Кулаке» на неё смотрели.

Не демонстративно - просто невозможно было не смотреть. Мария - быстрым взглядом матери: накормить. Миша - открыто, без стеснения. Зоряна - профессионально, сверху вниз, за секунду считывая состояние.

Доцент смотрел иначе - не на неё, на то, как она вошла. Как поставила винтовку у борта - аккуратно, в чехле, но в зоне немедленного доступа. Как приняла кружку от Марии - молча. Потом вспомнила:

-Спасибо.

Сказала без интонации. Не грубо - просто автоматически, как говорят слова, которые знаешь нужными, но произносишь без вложения.

Держала кружку одной рукой. Другая лежала рядом с винтовкой.

Рефлекс, - подумал Доцент. - Глубокий. Год одна с оружием. Оружие всегда рядом с рукой - это уже не привычка, это часть тела.

Кир пришёл сам. Встал напротив - осмотрел коротко.

-Стреляешь хорошо? - спросил он.

-Да, - сказала Варвара.

-Сама говоришь.

-Сама.

-Проверять будем в деле, - сказал Кир. - Аномалии знаешь?

-Восточный и северный кварталы хорошо. Центр - нет, туда не ходила.

-Одна - как выживала?

-Дистанция, - сказала она. Кир посмотрел на неё чуть внимательнее. - Я не подхожу к тому, что опасно. Работаю издалека.

-Мутанты?

-Да.

-Люди?

Пауза. Короткая, но существенная.

-Тоже, - сказала она. - Когда другого выхода не было.

Кир смотрел на неё. Она смотрела на него - прямо, без попытки понравиться и без вызова. Просто ждала решения.

-Рубин, - сказал Кир. - Она под твою ответственность. Стажёрка - пока не проверим.

Рубин посмотрел на Кира. Потом на Варвару. Та - на него без особого выражения. Ждала.

-Да, - сказал Рубин.

-Варвара, - Кир повернулся к ней. - В боевой ситуации - выполняешь приказ без обсуждения. Вне боя - говоришь, что думаешь.

-Хорошо, - сказала она.

-Не хорошо. Да.

Она пронзительно посмотрела на него.

-Да, - сказала она.

Кир ушёл. Варвара проводила его взглядом. Потом - к кружке.

-Он всегда такой? - спросила она у Рубина.

-Всегда.

-Понятно, по крайней мере, - сказала она. И больше ничего.

***

Рысь переместилась к ней позже - тихо, без объявлений.

Они сидели у соседних бойниц и молчали. Варвара смотрела на дорогу, Рысь - тоже. Со стороны можно было подумать, что они не замечают друг друга.

-Ты следила за нами от ворот, - сказала Рысь. Не вопрос.

-Да, - сказала Варвара.

-С позиции у второго куста - хорошая точка. Обзор на всю дорогу.

Варвара посмотрела на неё.

-Ты знаешь этот пустырь?

-Я знаю весь город, - сказала Рысь.

-Ты из центра, - сказала Варвара. Не вопрос, а вывод. - Рубин говорил.

-Да.

-Я слышала иногда ночью - три удара. Думала - мутанты метят территорию.

-Это была я, - сказала Рысь.

Варвара смотрела на неё секунду.

-Три года, - сказала она.

-Три года.

Пауза.

-Я не выходила ночью, - сказала Варвара. - Принципиально. Ночью всё становится чужим.

-Я выходила, - сказала Рысь. - Потому что ночью аномалии светятся. Видно, где они.

Варвара обдумала это - быстро, по тому, как чуть сдвинулся взгляд.

-Умно, - сказала она. Без похвалы, но с уважением.

-Ты чувствовала аномалии? - спросила Рысь.

-Да. Давление в воздухе, иногда - звук. Обходила.

-Гравитационные - давление, - сказала Рысь. - Электрические - звук, тихий гул. По следам болта определяется точнее. - Она достала болт, протянула. - Держи.

Варвара взяла. Покрутила в пальцах.

-Ты будешь её учить? - спросил Рубин тихо у Доцента.

-Рысь уже учит, - сказал Доцент.

-Я не про аномалии.

-Я тоже не про аномалии.

Рубин помолчал. Смотрел на двух девушек у бойниц - одна тёмная, лёгкая, с ножами. Другая высокая, с винтовкой, с этими скулами и взглядом, который меряет расстояния.

-Хорошо, что мы её нашли, - сказал он.

-Это она нас нашла, - поправил Доцент. - И час решала - стрелять или нет.

-Ты слышал по рации?

-Слышал, - сказал Доцент. - И видел в бойницу. Ствол в твою грудь - на это было ой как неприятно смотреть.

-Мне тоже было неприятно, - сказал Рубин.

***

Дорога за Самарой менялась медленно.

Промышленная окраина уступала пустырям, пустыри - редким строениям. Снег лежал нетронуто. Аномалий не было совсем - Рысь проверяла полчаса, потом убрала болты. Везде чисто.

-Почему здесь их нет? - спросила Варвара - у Рыси, напрямую.

-Теория, - сказала Рысь. - Они тяготеют к плотной застройке. К городам.

-Из-за чего?

-Не знаю. Может - что-то в том, что осталось от людей. В земле, в стенах. - Пауза. - Только теория.

Варвара обдумала.

-Правдоподобно, - сказала она. - Я замечала - чем дальше от центра, тем реже. Думала, это просто закономерность. Теперь понятно почему.

Рысь посмотрела на неё коротко. Кивнула.

Рубин наблюдал за ними. Что-то происходило - медленно, осторожно. Два человека, привыкших к одиночеству, нащупывали что-то. Не дружбу ещё - но что-то, что могло стать.

***

Привал сделали в середине дня.

Придорожное строение - когда-то кафе или магазин. Стены держали. Миха загнал машины под навес, Мария разворачивала примус.

Доцент вышел размяться - медленно, держась за борт. Бок ныл терпимо.

Рысь появилась рядом.

-Как? - спросила она.

-Нормально.

-Ты держишь корпус вправо. Щадишь левую сторону.

-Ты наблюдала.

-Да, - сказала она без извинений.

Они постояли молча. Смотрели на дорогу - прямую, уходящую на восток, теряющуюся в сером горизонте.

-Саша, - сказал он.

Она повернулась при имени.

-Что?

-О Варваре, что думаешь?

-Жёсткая, - сказала Рысь. - Это хорошо, здесь - хорошо. Не молодая жёсткость, не хорохорство - настоящая. Год одна с винтовкой, это не декоративно.

-Стреляет хорошо?

-Я не видела. Но держит оружие - правильно. Когда оружие своё - оно по-другому лежит в руках.

-Будешь её учить.

-Уже учу.

-Про аномалии, - сказал он. - Но не только.

Рысь посмотрела на него.

-Ты имеешь в виду что?

-Как жить рядом с людьми, - сказал он. - После одиночества. Ты это знаешь - не из книг, из практики. Только что начала учиться сама.

Долгая пауза.

-Это не учат, - сказала она.

-Нет, - согласился он. - Но можно показывать. Своим примером.

Она смотрела на дорогу.

-Посмотрим, - сказала она. - но я бы дала это задание Рубину.

Это не было согласием. Но и отказом не было.

***

За едой Варвара молчала - слушала. Сидела чуть в стороне от общего круга, с кружкой в руках, наблюдала. Мария рассказывала что-то Надежде. Сергей подкидывал дрова в буржуйку. Миша показывал Павлу что-то в своём блокноте - он начал рисовать, после той истории с корабликом на потолке.

Варвара смотрела на всё это. Не с теплом, а с простым вниманием. Как смотрит человек, который привык изучать пространство.

-Ты всегда так? - спросил Рубин.

-Как?

-Наблюдаешь.

-Снайпер не стреляет не глядя, - сказала она.

Рубин подумал об этом.

-Справедливо.

-Они давно с тобой? - спросила Варвара, кивнув на Марию с Мишей.

-С Москвы. Мы их вывезли из метро.

-Мать одна?

-Одна.

-Держится хорошо, - сказала Варвара.

-Держится. - Рубин помолчал. - Расскажи мне про восточный квартал. Ты там жила?

-Да. Там аномалии редкие, мутанты заходят нечасто. Хорошее место, если знать, какие подвалы держат.

-Бандиты?

Она посмотрела на него.

-Ты про засаду знаешь?

-Мы через неё прошли. Доцент ранен был.

-Он нормально? - спросила она без особого выражения.

-Нормально. - Рубин смотрел на неё. - Ты знала их?

-Знала, что есть. Обходила. - Пауза. - Два года назад они нашли отца.

Рубин ничего не сказал. Она тоже - больше не добавила. Просто поставила точку и всё.

-Расскажи мне про О.М.С.К., - сказала она через минуту. - Раз я теперь там.

-Пока стажёр.

-Раз я теперь пока стажёр, - повторила она.

Рубин рассказал. Она слушала - без лишних вопросов, только точные, в нужных местах. Сколько людей. Давно. Что возят. Как принимают новых. Рубин отвечал.

-Снайпер вам нужен? - спросила она.

-Всегда нужен.

-Тогда я пригожусь.

-Ты пришла к нам за помощью или мы - к тебе? - спросил Рубин.

-Обе стороны что-то получают, - сказала она. - Это нормально.

-Нормально, - согласился он.

Она посмотрела на него - быстро, оценивающе. Потом отвернулась к своей бойнице. Разговор закончился - она закончила, когда посчитала нужным.

Рубин смотрел на её профиль и думал о том, что за этой жёсткостью - не холод. Холодные люди не выживают год одни, потому что холод не даёт сил. Это - броня. Другое.

***

Дорога тянулась на восток - ровная, серая, скучная в хорошем смысле. Без аномалий, без засад, без неожиданностей. Доцент смотрел в бойницу и думал, что скучная дорога - это хорошая дорога.

Думал - и именно поэтому не расслаблялся.

-Рита, - сказал он, - что в эфире?

-Помехи в основном, - сказала она. - Один раз - голоса. Далеко, плохо. Но слышно.

-Что именно?

-Переговоры, - сказала она медленно. - Не кодом - открытым текстом. Грубые. - Пауза. - Называли цифры. Количество машин в колонне.

Доцент посмотрел на неё.

-Чьи машины?

-Не знаю. Но - количество машин в какой-то колонне. И - груз хороший.

Тишина в десанте.

-Давно? - спросил Доцент.

-Минут сорок назад. Я не была уверена - думала, может мусор, помехи. Но - нет.

-Почему не сказала сразу?

-Говорю сейчас. - Она смотрела на него. - Я думала - может, случайность.

-В эфире случайностей нет, - сказал Доцент. - Кир.

-Слышал, - ответил Кир по рации из кабины. - Рита, на той частоте - попробуй поймать снова.

-Уже пробую.

Доцент смотрел в бойницу. Дорога - ровная, пустая, скучная. Ничего. Горизонт - серый, ровный.

-Варвара, - сказал он.

Она повернулась.

-Ты знаешь дороги восточнее Самары?

-Немного, - сказала она. - Я не уходила далеко. Километров на двадцать, не больше.

-На этой дороге - были чужие следы? В последнее время?

Она думала. Долго - значит, серьёзно.

-Месяца три назад, - сказала она. - Я видела следы протектора на грязи у обочины. Широкие, тяжёлые. Не одна машина - несколько.

-В какую сторону?

-На запад шли. - Пауза. - К Самаре.

Доцент смотрел на неё.

-К Самаре, - повторил он.

-Да. Но они развернулись - следы шли туда и обратно. В город не заехали.

-Почему не заехали, как думаешь?

-Они знали про аномалии, - сказала Варвара. - Или потеряли кого-то - и знали. Самара пугает тех, кто не знает как.

-Или знают, что в городе делать нечего, - сказал Доцент. - А вот на дороге - есть.

Он посмотрел на Кира - тот уже смотрел на него через переборку. Взгляд - без слов, но слова и не нужны. Оба думали об одном.

-Рита, - сказал Кир.

-Поймала, - сказала она. - Плохо, но поймала.

Эфир хрипел, трещал, но под этим хрипом - голоса. Грубые, быстрые, с той специфической краткостью, которая бывает у людей, привыкших к переговорам по рации.

...двигаются на восток, две единицы...

Треск.

...груз, люди, всё хорошее...

Треск.

...встретим у поворота на...

Треск - и тишина.

Рита опустила рацию.

В десанте было тихо. Миша прижался к матери - он не понял слов, но понял интонацию. Мария обняла его автоматически, не глядя. Надя смотрела прямо, побелев.

-Кир, - сказал Доцент.

-Слышал, - сказал Кир. - Всё слышал.

-Это не первый раз, - сказала Варвара. Её голос был ровным - абсолютно. - Эти голоса - я слышала похожие. Три месяца назад, когда были следы. Они разговаривали по рации. Я была близко, услышала обрывки.

-Что слышала?

-Дебоширы, - сказала она. - Они себя так называли. - Пауза. - Я видела их машины, когда они разворачивались. Издалека, из укрытия.

-Какие машины?

Варвара помолчала секунду - подбирала слова для того, что видела.

-Страшные, - сказала она. - Я не знаю другого слова. Большие, переделанные - на них было железо, листы металла, приваренные к бортам. Шипы на бамперах. На одной - труба сверху, я думала пушка, но не разобрала. Людей было много - в кузовах, на крышах.

-Сколько машин?

-Четыре. Может пять - одна была за поворотом, я не видела точно.

Доцент смотрел на неё.

-И они развернулись от Самары.

-Да. - Варвара смотрела на него прямо. - Самара им не понравилась. Но дорога - дорога им понравится.

В десантном отсеке - тишина. Только движок«Кулака»,ровный гул. Только дорога под гусеницами.

-Кир, - сказал Доцент.

-Уже думаю, - сказал Кир.

-Темп?

-Держим. Если поднимем - заметят по следам, что торопились. Лучше - ровно, как шли. И - глаза.

-Валар, - Доцент к башне «Бережка».

-Слышал, - сказал Валар. Коротко и всё - башня уже поворачивалась, методично, читая горизонт.

Варвара мяла пустую кружку в руках - не намеренно, просто так. Поставила обратно. Потянулась к чехлу с винтовкой, положила руку на рукоять - не вытаскивая, просто. Держа.

Рубин смотрел на неё.

-Ты их видела, - сказал он тихо. - Три месяца назад. Ты знала, что они существуют.

-Да.

-Почему не сказала раньше?

-Ты не спрашивал, - сказала она.

Рубин смотрел на неё. Потом - кивнул. Справедливо.

-Теперь спрашиваю, - сказал он. - Всё, что знаешь про Дебоширов.

Она думала - недолго, систематизируя то, что видела и слышала.

-Большая группировка, - сказала она. - Машин много - больше, чем я видела, наверняка. Вооружены. Организованы - переговоры по рации значит есть структура, есть командование. - Пауза. - Они охотятся на тех, кто едет. На конвои. Я слышала обрывки разговора тогда - они искали кого-то конкретного. Не нас, мы тогда были ещё в городе. Кого-то другого.

-И не нашли?

-Не знаю. Уехали. - Она смотрела в бойницу. - Но они вернутся. Такие всегда возвращаются.

-Такие - это какие?

-Которые ищут лёгкую добычу, - сказала Варвара. - Для них дорога - это кормушка. Пока есть конвои - они будут здесь.

Доцент слушал этот разговор и думал о голосах в эфире. Груз хороший. Две единицы. Встретим у поворота.

Две единицы - это они. Это «Бережок» и «Кулак».

Они уже знают, сколько нас, - думал он. - Они уже считали. Значит, видели. Значит, где-то на горизонте - уже есть.

Он посмотрел в бойницу.

Дорога - ровная, пустая, серая. Горизонт - чистый.

Пока чистый.

***

Ночевали в поле - темнота пришла раньше расчётного, ехать без видимости было хуже чем стоять. Миха поставил машины углом, Валар занял башню, Тень ушёл наружу.

В десантном отсеке устраивались на ночь. Тесно, спальники вплотную. Буржуйку не разводили.

Варвара положила винтовку вдоль борта - в чехле, но так, чтобы достать за секунду. Устроилась рядом, закрыла глаза. Рубин видел - не спит. Дышала ровно, но неправильно для сна.

-Варвара, - тихо.

-Что?

-Ты думаешь про Дебоширов.

-Да.

-Мы тоже думаем, - сказал он. - Ты не одна с этим.

Пауза.

-Я знаю, - сказала она. - Я привыкла быть одна с этим. - Ещё пауза. - Это странно - когда не одна.

Рубин ничего не ответил. Она через несколько минут уснула.

Доцент полудремал в своём режиме. Рядом - через человека - Рысь. Ровное дыхание.

-Доцент, - почти без звука.

-Что, Саша.

-Они выйдут на нас скоро, - сказала она. - Эти в эфире.

-Знаю.

-Ты думал об этом.

-Весь вечер.

Тишина.

-Хорошо, что Варвара знает их машины, - сказала Рысь. - Это важно.

-Да.

-И хорошо, что она умеет стрелять далеко.

-Тоже да.

Пауза.

-Спи, - сказала Рысь.

-И ты.

Снаружи - тихо. Поле, снег, тёмное небо без звёзд. Валар в башне «Бережка» - неподвижный, читающий темноту. Тень где-то снаружи - его не слышно, это правильно.

Доцент лежал с закрытыми глазами.

Думал о голосах в эфире. О следах протектора на грязи у обочины - широких, тяжёлых, в несколько колей. О железных листах на бортах и шипах на бамперах. О трубе, которую Варвара видела сверху и не разобрала.

Встретим у поворота, - думал он. - Какого поворота. Где. Когда.

Он не знал.

Но знал - скоро.

Дорога на Уфу была длинной.

И где-то на ней - ждали.

Глава 16: «Красные полосы»

Рита поймала их в эфире на рассвете второго дня после Самары.

Не голоса - музыку.

Это было неожиданнее всего. Не переговоры, не код, не треск помех с обрывками слов - музыка. Громкая, тяжёлая, с ритмом, который чувствовался даже через помехи. Что-то старое, довоенное, из тех записей, которые люди хранили на флешках и жёстких дисках, пока те не сели окончательно. Гитары и что-то ударное, и голос - хриплый, агрессивный, поющий что-то на языке, который Доцент когда-то знал достаточно, чтобы понять: песня про огонь и скорость.

-Это они, - сказала Рита тихо. Она не спала всю ночь - слушала восточные частоты, как он и просил. - Я их узнала. Та же манера - громко, открыто, без шифрования. И музыка - они включают её, когда едут.

-Далеко? - спросил Доцент.

-Трудно сказать. Сигнал нестабильный, но сильный. - Она подкрутила настройку. - Километров двадцать, может тридцать. Едут.

-В какую сторону?

-К нам, - сказала Рита. - Они едут к нам.

***

Кир собрал всех за пять минут.

Гражданских - вниз, в самый защищённый отсек «Кулака». Марию с Мишей, Надежду, Сергея, Павла - всех туда, в центр, подальше от бортов и бойниц. Миша что-то спросил - Мария не дала договорить, прижала к себе и закрыла ему голову своими руками.

Бойцы - по местам. Валар в башне «Бережка». Тень - через правый люк, на броню, там у него позиция лучше. Гром - у левой бойницы «Кулака», его место. Зоряна - с аптечкой, за переборкой, готова.

Рысь взяла болты - привычным жестом, не думая. Потом опустила. Здесь болты не помогут.

Варвара уже разбирала чехол с винтовки. Молча, быстро, пальцы шли по привычным движениям - отстегнуть, откинуть, передёрнуть затвор. Лязг металла в тесном десанте прозвучал отчётливо.

-Куда встану? - спросила она у Кира.

- «Бережок», верхний люк, - сказал Кир. - Там обзор.

-Да.

Рубин проверял магазины - один за другим, щёлкал, вставлял, вынимал, снова вставлял. Руки не дрожали. Он выглядел спокойным - тем особым спокойствием, которое приходит не от отсутствия страха, а от принятия того, что будет.

-Доцент, - сказал Кир.

-Здесь.

-Бок.

-Нормально.

-Стреляешь?

-Стреляю.

-Тогда левая бойница, рядом с Громом. - Пауза. - Слушай меня.

-Всегда, - сказал Доцент.

***

Они появились через двадцать минут.

Сначала - звук. Именно так, как описывала Варвара - громко, без попытки скрыться. Рёв двигателей, несколько сразу, разные тональности. И музыка - та самая, которую Рита поймала в эфире, теперь живая, настоящая, бьющая из колонок где-то на ведущей машине. Гитарный рёв над степью, над снегом, над пустой дорогой.

Потом - пыль. Зимой, на мёрзлой дороге - пыль, потому что они ехали быстро, очень быстро, и снег с асфальта сдувало в стороны белыми хвостами.

Потом - они сами.

Доцент смотрел в бойницу и думал о том, что слово машины здесь не подходит. Машины - это то, что ездит из точки А в точку Б. То, что надвигалось с востока, ездило иначе. Оно жило. Оно дышало выхлопом и металлом и хотело.

Первой шла разведчица - лёгкая, низкая, на широких колёсах с цепями, которые выбивали снег из-под протектора. На ней - красные полосы по бортам, косые, как удары, нанесённые широкой кистью. На крыше - человек на самодельном станке, и то, что Варвара видела издалека и называла что-то длинное, теперь было ясно: ручной пулемёт, старый, переделанный, с дополнительным щитком из листового металла.

За разведчицей - две большие, грузовые основы. На первой борта нарастили металлическими листами - не ровными, не обработанными, просто листами, приваренными внахлёст, и из-за этих листов торчали стволы, несколько, в разные стороны. Люди в кузове - видно было по движению, по силуэтам над бортом. На второй грузовой - платформа выше, и на ней стоял человек в полный рост, в чём-то тёмном и кожаном, с рупором в руке. Он кричал что-то, и слова летели над степью вперемешку с музыкой.

Четвёртая - с тараном. Трубы, сваренные крест-накрест, укреплённые поперечинами, выступали вперёд метра на два. Машина под ними была почти не видна - только таран, летящий вперёд, как кулак.

Пятая замыкала - тоже переделанная, с длинным кузовом, и в кузове что-то лежало под брезентом.

-Считаю пятёрку, - доложил Валар из башни «Бережка». Его голос был ровным, как всегда. - Плюс люди на бортах и крышах. Примерно тридцать.

-Оружие?

-Всё, что вижу, - стрелковое. Пулемёт на разведчице. Ещё один - на второй грузовой. Остальное - автоматы.

-Доцент, - Кир по рации.

-Вижу.

-Мысли?

-Они идут прямо на нас. Не останавливаются, не сигналят, не разворачиваются. - Доцент смотрел в бойницу. - Это не переговоры. Это атака.

-Согласен.

-Тогда встречаем.

***

Человек с рупором на платформе кричал что-то, что можно было разобрать уже без усилий - они подошли достаточно близко. Музыка стала тише - кто-то убрал громкость, или она убралась сама, когда это стало ненужным.

-Стоять! Машины - стоять! Груз - наш! Люди - наши! Кто бросит оружие сам - живёт!

Голос был хорошо поставленным - привычным к такому. Человек с рупором делал это много раз. Знал, что говорить и как.

-Варвара, - Кир по рации. - Человек с рупором.

-Вижу, - сказала она. Её голос был абсолютно ровным.

-Ждёшь моей команды.

-Жду.

Разведчица подошла метров на сто и встала поперёк дороги. Пулемётчик на крыше довернул ствол в сторону «Бережка». Два грузовика расходились в стороны - один влево, один вправо, охватывая колонну с флангов. Таран разгонялся - Доцент видел, как он набирает скорость, прямо на «Бережок».

Они знают, что делают, - подумал он. - Это не первый раз. Это отработанная схема.

-Миха, - сказал Кир. - Вперёд, набирай скорость. Бери таран на себя.

-Что?! - Миха, из кабины.

- «Кулак» тяжелее. Таран бьёт в «Бережок» - тому конец. Берёшь на себя - у нас шанс.

Секунда молчания.

-Понял, - сказал Миха.

«Кулак» дёрнулся вперёд.

-Огонь! - проорал Кир.

***

Башня «Бережка» повернулась и выстрелила.

Не в разведчицу - в левый грузовик, который заходил с фланга. Снаряд вошёл в борт ниже металлических листов, там, где была обычная сталь кузова. Взрыв был коротким и плотным - грузовик подбросило, колёса левого борта оторвались от земли, машина завалилась на бок и поехала на боку, выбивая снопы искр, пока не остановилась.

Одновременно - выстрел сверху, с «Бережка». Варвара. Один выстрел - и человек с рупором на платформе второго грузовика сел. Просто сел, рупор упал и покатился по платформе, и музыка в тот момент оборвалась тоже - совпадение, просто совпадение, но красивое.

Пулемёт на разведчице открыл огонь.

Очередь прошла по броне «Бережка» - металл пел под пулями, высокий звенящий звук. Но броня держала. Валар уже разворачивал башню - медленнее, чем хотелось бы, башня была старая.

«Кулак» набрал скорость.

Таран налетел на него с правого борта - не в лоб, чуть сбоку, потому что Миха успел довернуть в последний момент. Удар был страшным - Доцента швырнуло в борт, он поймался за скобу, удержался. В ушах - звон. Бок вспыхнул болью, острой, настоящей, не той тупой привычной болью, а новой. Он на секунду зажмурился.

Потом открыл глаза.

«Кулак» стоял. Таранная машина - тоже, уткнулась в него трубами, двигатель глох. Из кабины выпрыгивали люди.

-Левая бойница! - крикнул Гром.

Доцент развернулся и стрелял - не целясь по-настоящему, просто давил, заставлял людей у кабины таранной машины не поднять головы. Гром рядом с ним работал иначе - точными одиночными, каждый выстрел - человек.

Снаружи разгоралось.

***

Второй грузовик - тот, с платформой - обошёл подбитый левый и пошёл прямо. Из бортов торчали стволы, они стреляли непрерывно, очереди хлестали по асфальту вокруг «Кулака», по броне, по крыше. Несколько пуль ушли в стёкла бойниц - толстые, держали, но от ударов шли трещины, белые звёзды на стекле.

Рысь сидела у бойницы и стреляла - экономно, прицельно. Каждый её выстрел уходил в стрелков на борту грузовика. Без лишних движений, без суеты. Она уже была в этом - не в первый раз в бою, но впервые в таком, и где-то в том, как она работала, было что-то от тех трёх лет в аномальном городе: абсолютная трезвость.

-Рысь! - Доцент. - Кабина!

Она довернула. Выстрел. Ещё. Второй грузовик вильнул - водитель, видимо, пригнулся - и прошёл мимо, слишком близко, зеркало снесло об угол «Кулака».

Тень работал снаружи.

Он спрыгнул с брони «Бережка» ещё в самом начале - тихо, без объявлений - и теперь был там, в пространстве между машинами, в дыму и снежной пыли. Доцент видел его иногда - короткими вспышками, когда тот оказывался в поле зрения бойницы. Тень двигался так, как двигается что-то, у чего нет веса - от укрытия к укрытию, от машины к машине, и там, где он был, люди падали. Не от выстрелов - от его ножей, с той тихой точностью, которая была страшнее любого автомата.

Разведчица наконец получила снаряд от Валара - прямо в двигатель. Она не взорвалась, просто встала, и пулемётчик с крыши спрыгнул и побежал.

Варвара выстрелила.

Пулемётчик не добежал.

-Пятая машина! - Кир. - Доцент, пятая!

Та, с брезентом в кузове - она стояла далеко, метрах в двухстах, и с неё медленно снимали брезент. Под брезентом оказалось то, что Варвара не смогла разглядеть издалека - самодельная установка, что-то вроде реактивного миномёта, сваренного из труб большого диаметра. Двое возились с ней, наводили.

-Варвара! - Кир.

-Вижу, - сказала она. - Далеко. Ветер.

-Сколько?

-Секунду.

Секунда - долгая, очень долгая, пока двое у миномёта заканчивали наводку.

Выстрел.

Один из двоих упал.

Второй - лихорадочно, в одиночку, пытался довести. Ещё выстрел. Он тоже упал.

Но установку они всё-таки успели привести в готовность - и кто-то третий, выпрыгнувший из кабины, добежал до неё и дёрнул шнур.

Снаряд ушёл высоко - неточно, наводка сбилась, когда упал второй номер. Он взорвался в пятидесяти метрах от «Бережка», и взрыв был мощным - земля вздрогнула, снег и грязь встали столбом, осколки хлестнули по броне.

«Бережок» устоял.

Но правый борт «Кулака» - тот, который принял таран - лопнул по шву.

***

-Правый борт! - Миха, из кабины, голос напряжённый. - Течёт! Масло или гидравлика - не знаю! Можем встать!

-Долго протянешь?

-Не знаю. Минут десять, может.

-Этого хватит, - сказал Кир. - Держи.

Снаружи бой продолжался - но уже иначе. Первый порыв Дебоширов сломался о броню и организованный огонь. Те, кто остался боеспособным, отходили - за подбитые машины, за бугры замёрзшей земли у обочины. Разведчица дымила. Левый грузовик лежал на боку. Второй грузовик стоял - двигатель заглох, из-за него стреляли, но редко.

Оставалась пятая машина.

И оставался таран, который упёрся в правый борт «Кулака» трубами, намертво заклинившись. Из-за него - с той стороны, куда не доставали ни Гром, ни Доцент из бойниц - было движение.

-Там люди, - сказал Гром. - За тараном. Много.

-Сколько?

-Не вижу точно. Пятеро, может больше.

-Рубин, - сказал Кир. - Правый выход. Посмотришь.

-Да.

-Варвара - с ним. Прикроешь снаружи.

-Да.

Рубин поднялся. Посмотрел на Варвару. Она уже убирала винтовку в чехол - для ближнего боя она бесполезна. Взяла пистолет с пояса. Кивнула.

Они вышли через правый люк.

***

Доцент потерял их из виду почти сразу.

Бой продолжался - редкий, злобный, без той первоначальной свирепости, но от этого не менее опасный. Редкие выстрелы - самые опасные, потому что в них нет паники, только расчёт. Тень где-то снаружи работал. Гром у бойницы стрелял размеренно, методично.

Потом - рация.

-Кир. - Голос Рубина. Сжатый, тихий. - Нас взяли.

Тишина в десанте. Секунда, которая была длиннее многих часов.

-Повтори, - сказал Кир.

-Нас взяли, - сказал Рубин. - Их было больше, чем мы видели. Они ждали за тараном - специально загнали его так, чтобы мы вышли. - Пауза, и в ней слышно было дыхание - его и чьё-то ещё. - Нас двое. Живые. Пока.

-Варвара?

-Здесь, - сказал её голос. Ровный. Абсолютно ровный.

-Что они хотят? - спросил Кир.

-Сдачи колонны, - сказал Рубин. - Машины, люди, всё. Иначе - нас.

-Рубин.

-Да.

-Ты понимаешь, что я не могу.

Долгая пауза.

-Понимаю, - сказал Рубин. - Именно поэтому звоню.

***

Доцент стоял у бойницы и смотрел в серое пространство за стеклом.

Он слышал всё. Каждое слово. Его руки лежали на автомате, и он не двигался, потому что не знал, что делать с руками иначе.

Рубин, - думал он. - Молодой, горячий, с той особой нервной энергией. Который нашёл Варвару в кустах с пустым рюкзаком. Который шёл к ней с опущенным стволом и открытыми руками.

Варвара. Странный человек - ни разу не проявился в нашем сообществе, а уже геройствует...

Рысь сидела рядом. Он не смотрел на неё, но чувствовал - она не двигается. Просто сидит и не двигается.

-Рубин, - сказал Кир в рацию. Голос - ровный, командирский, без дрожания. - Слушай меня внимательно.

-Слушаю.

-У тебя есть гранаты?

Пауза. Длинная.

-Есть, - сказал Рубин. - Одна.

-Варвара?

-У меня тоже одна, - сказала она. Её голос не изменился ни на полтона.

-Тогда вы знаете, что делать.

Тишина.

-Знаем, - сказал Рубин.

Ещё тишина - секунды три, четыре. Долго.

-Кир, - сказал Рубин.

-Что?

-Передай Доценту. - Пауза. - Он знает.

Кир посмотрел на Доцента. Доцент смотрел в бойницу.

-Передам, - сказал Кир.

-И Рыси, - добавил Рубин.

Рысь подняла голову.

-Слышу, - сказала она тихо. Прямо в рацию. - Я слышу, Рубин.

Пауза.

-Хорошо, - сказал он. Голос - не сломанный. Просто усталый, как бывает усталым голос человека, который принял решение и теперь чувствует что-то похожее на покой. - Хорошо.

Больше ничего не было сказано.

***

Взрыв был один.

Один - потому что они успели сделать его вместе. Доцент это понял потом, когда думал об этом. Одна граната - можно было бы две, по отдельности. Но - одна. Один взрыв, короткий и плотный, за правым бортом «Кулака», там, где была слепая зона.

После взрыва - крики. Потом - тишина.

Потом - одиночные выстрелы, быстро затихающие. Тень добивал то, что осталось.

Потом - ничего.

Доцент стоял у бойницы. Смотрел в серое пространство снаружи. Его руки лежали на автомате, пальцы - белые на рукояти. Он не двигался.

Гром закрыл глаза. Просто закрыл и сидел так, руки ладонями вверх на коленях.

Зоряна вышла из-за переборки. Встала у переборки. Смотрела в стену напротив.

Рысь сидела неподвижно. Её лицо - то самое лицо, которое умело не показывать ничего - сейчас показывало что-то, что Доцент не мог назвать, потому что это было слишком большим для одного слова. Она смотрела на правый борт «Кулака» - туда, за который они ушли. Туда, откуда не вернутся.

-Кир, - сказал Доцент.

Его голос вышел странным. Чужим, почти. Слишком ровным.

-Да, - сказал Кир.

-Едем.

-Да, - сказал Кир.

***

Миха вытащил «Кулак» из заклинившего тарана - долго, матерясь сквозь зубы, раз за разом, пока машина наконец не отошла. Масло текло - он видел, слышал, чувствовал по поведению руля. Но машина ехала. Она ехала, потому что машины Михи ехали всегда.

Они объехали подбитые машины Дебоширов - медленно, осторожно, потому что «Кулак» не мог сейчас быстро.

Тень вернулся внутрь. Молча. Сел у борта. Его руки были - Доцент видел - в крови, и он не вытирал их.

Никто ничего не говорил.

Дорога уходила на восток. Всё та же дорога - прямая, серая, под тем же серым небом.

Только теперь - другая.

***

Уфа появилась к вечеру третьего дня после Самары.

Она появлялась постепенно - сначала дым, потом силуэты зданий на горизонте, потом - огни. Живые огни, не мерцание аномалий, не случайные вспышки - настоящие, жёлтые, тёплые. Кто-то жёг костры или у кого-то работал генератор. В этом мире живые огни в большом количестве означали людей. Много людей.

Доцент смотрел на них через бойницу.

Он не думал об Уфе. Он думал о том, что Рубин не увидит этих огней. Что Варвара не увидит. Что где-то на дороге позади осталось место, которое теперь навсегда - не просто дорога.

Он сказал - «он знает», - думал Доцент. - Я знаю. Я знаю, что имел в виду. Что я видел его. Что я не забуду. Что это - моя работа теперь - помнить.

Он достал блокнот. Открыл на чистой странице.

Написал два имени.

Рубин.

Варвара.

Ниже - дату. Место, насколько мог определить.

Закрыл блокнот. Убрал в куртку, ближе к телу.

Рысь сидела рядом - как сидела всю дорогу, с того момента. Не говорила ничего. Он не говорил ничего. Они сидели рядом, и этого было достаточно, и больше ничего не было нужно - не сейчас, не здесь.

-Уфа, - сказал Кир по рации. - Подходим. Всем - оружие на готове. Не знаем, что там.

-Понял, - сказал Доцент.

Он взял автомат. Прижался к бойнице. Смотрел на огни впереди - тёплые, живые, чужие пока.

Миша за переборкой что-то тихо спросил у матери. Мария ответила - так же тихо. Доцент не разбирал слов. Но интонация была спокойной. Она держала его. Она продолжала держать.

Это тоже, - думал Доцент. - Это тоже важно. Пока кто-то держит детей - мир не кончается.

Огни Уфы становились ближе.

«Бережок» и «Кулак» - два, не три - шли вперёд. На восток. Домой.

Медленнее, чем нужно. Тяжелее, чем раньше.

Но шли.

Глава 17: «Уфа»

«Кулак» умирал.

Не резко - не так, как умирают люди, вдруг и окончательно. Медленно. С достоинством, если у машин бывает достоинство. Правый борт тянул вниз, будто кто-то невидимый держал его за край и тащил к земле. Гидравлика сипела на каждом повороте - не стонала, не кричала, а именно сипела, как старик с дырявыми лёгкими. Масло оставляло за собой тонкую, почти невидимую в темноте дорожку.

Миха вёл молча.

Это было само по себе плохим знаком. Миха всегда говорил за рулём - ругался на дорогу, комментировал движок, что-то мычал себе под нос. Сейчас - ничего. Только руки на руле, побелевшие в суставах, и взгляд вперёд, туда, где «Бережок» тянул за собой два конуса света.

Доцент сидел рядом. Держал блокнот на коленях, но не писал. Смотрел в боковое стекло - в темноту, в которой не было ничего, кроме темноты.

Рысь спала за спиной. Или делала вид, что спала.

Огни появились примерно в половину двенадцатого - сначала одно пятно на горизонте, потом ещё, потом ещё. Не яркие. Не как город - как когда разводят костры и кто-то включает генератор на пару часов. Живые огни. Не то что редкие вспышки на дороге - стационарные, спокойные.

-Уфа, - сказал Миха. И больше ничего.

Доцент кивнул.

Уфа.

***

Они подошли с запада, по руслу старого шоссе, которое давно перестало быть шоссе - просто направление между разросшимися деревьями и брошенными машинами, сдвинутыми к обочинам чьими-то руками. Кто-то расчистил дорогу. Значит, здесь ходили, ходят, будут ходить.

«Бережок» притормозил первым - Кир поднял руку в люке. Колонна встала.

Впереди - баррикада. Нормальная, основательная: перевёрнутые грузовики, бетонные блоки, обрезки арматуры поверху. Горел факел на шесте. Под факелом стоял человек в брезентовом плаще, с карабином на плече. Один. За баррикадой угадывалось движение - пара силуэтов, но не агрессивное движение, обычное.

Кир выбрался из «Бережка». Пошёл к баррикаде пешком, руки видно.

Доцент вышел следом - не потому что нужен был для переговоров, просто не мог сидеть внутри. Воздух снаружи был холодный, с привкусом реки и горелого дерева. Пахло жильём.

Человек в плаще не поднял карабин. Просто смотрел.

-Кто? - спросил он. Голос без интонации. Ни угрозы, ни интереса.

-Омск, - сказал Кир. - Идём домой. Нам нужна стоянка. И ремонт.

Человек посмотрел мимо Кира - на «Кулак», который сипел в темноте. Посмотрел долго. Потом на «Бережок» - на башню, где Валар сидел тихо, без движения.

-Сколько вас?

-Тридцать четыре. Плюс ребёнок.

Молчание. Не напряжённое - просто человек думал. Или не думал, а ждал, пока пройдёт усталость от необходимости принимать решения.

-Ладно, - сказал наконец. - Въезжайте. Костры у реки не занимайте - там наши. Вон там вставайте. - Кивнул куда-то вправо, за баррикаду.

-Спасибо.

-Не за что.

Он отвернулся и пошёл обратно под факел. Разговор был закончен.

***

Внутри периметра - несколько кварталов старой застройки, пятиэтажки с заложенными окнами первых этажей, дворы, превращённые в огороды. Апрель, земля ещё тёмная, но грядки видны - аккуратные, расчерченные. Кто-то уже воткнул колышки с верёвками.

Костры горели в двух местах. У большого костра - с десяток человек, сидят тесно, не разговаривают. У костра поменьше - женщина что-то помешивает в котелке.

Дети. Доцент заметил сразу - двое, может трое, но тихие. Ходили медленно. Один просто стоял у стены, смотрел на въезжающий «Бережок» без выражения. Не любопытство - просто фиксация.

Так смотрят старики. Не дети.

Они встали там, куда указал дежурный, - на утоптанной площадке между двумя домами. Миха заглушил «Кулак» и несколько секунд не двигался. Потом медленно открыл дверь, вылез, обошёл машину справа и присел у борта на корточки.

Смотрел на подтёки масла.

Поднялся. Тихо, почти беззвучно произнёс что-то - Доцент не разобрал. Наверное, лучше не разбирать.

***

Уфимцы принесли еду сами. Без предложения, без объяснений - просто пришла женщина средних лет с большим котлом и поставила у «Бережка». Сказала: «Там ещё хлеб будет. »И ушла. Никаких разговоров о цене, о взаимности, просто котёл с варевом - картошка, что-то ещё, горячее.

Кир поглядел ей вслед.

-Надо будет отдать что-то.

-Завтра, - сказал Доцент.

Они ели молча. Все вместе, у борта «Бережка»,кто на чём - на ящиках, на земле, просто стоя. Гром ел медленно, глядя в миску. Тень не ел - взял миску, подержал, поставил. Потом всё-таки взял снова и поел, но машинально, без вкуса.

Рысь съела половину и остановилась.

Миша ел быстро - с аппетитом, который бывает только у детей и который немного странно было видеть сейчас. Мария смотрела за ним и не ела сама, пока он не попросил добавки. Тогда налила ему и себе.

Костёр развели небольшой. Сухие щепки, несколько полешек, которые нашлись у машины. Огонь горел ровно - не потрескивал, не шумел, просто горел.

За баррикадой где-то далеко скрипнула дверь. Голос - мужской, что-то позвал. Потом тишина.

Где-то у реки - у большого костра - кто-то тихо кашлял. Снова. Снова.

Доцент открыл блокнот.

***

Он не знал, с чего начать. Рубин - и что? Рубин, двадцать восемь лет, механик от бога, умел спать в любой позе, никогда не жаловался на холод. Это факты. Факты - это не человек.

Он начал с другого. Написал: «Как он нашёл её. Ствол опущен, руки открыты.»

Потом: «Она сказала - наблюдательная, не умная. Сказала это о себе, без обиды.»

Потом долго смотрел в огонь.

«Они пошли на это вдвоём. Не один вместо другого. Вдвоём.»

Это он не написал. Просто подумал.

Рысь рядом с ним встала тихо, без слова. Ушла в темноту за машинами. Доцент не смотрел ей вслед. Просто почувствовал, как рядом стало пусто - температура воздуха та же, а ощущение другое.

Он продолжал писать.

Рубин один раз починил помпу куском проволоки и двумя хомутами. Доцент помнил, как он показывал это потом - «вот смотри», - и в его голосе было не бахвальство, а чистое удовольствие от того, что получилось. От задачи, которую решил.

Варвара пила чай, когда думала. Пила медленно, обеими руками держала кружку. Смотрела в одну точку.

Доцент писал.

Снаружи, за кругом света, кашлял кто-то из уфимцев. Долго, надсадно.

Вот чего не должно быть в блокноте - того, чего не было. Только то, что было. Только факты, только детали. Если напишу «она была смелой» - это ничего. Это красивое слово, которое ничего не весит. А вот то, как она вернулась за фонариком, который забыла, и не попросила ждать, просто вернулась и догнала - это что-то. Это можно потрогать.

Он написал про фонарик.

***

Рысь вернулась через час с небольшим. Села на место, не говоря ничего. Глаза красные - не воспалённые, а просто красные, как бывает после долгого напряжения или слёз. Доцент не повернул голову.

Подвинулся чуть ближе.

Их плечи соприкоснулись.

Рысь не отодвинулась.

Огонь стал меньше, Доцент подложил полешко, не вставая, - нагнулся, подтолкнул, огонь занялся снова.

Он убрал блокнот только когда начали болеть пальцы.

***

Тень точил нож.

Звук был тихий, ровный - металл о мелкозернистый камень. Тень сидел чуть в стороне от костра, не в свете, не в темноте - на границе. Колено подогнуто, клинок на нём. Движение одно и то же: вперёд, чуть в сторону, вперёд, чуть в сторону. Не торопливо.

С момента боя он не сказал ни слова. Не считая «да»и«нет»в ответ на прямые вопросы. Но он был здесь - физически, телесно, никуда не делся. И он точил нож. И это значило что-то, что Доцент понял только сейчас, глядя на него через огонь.

Готов. Просто готов. Не смирился, не принял, не отпустил - просто точит нож и будет готов, когда понадобится.

Гром сидел с другой стороны, полуотвернувшись. Губы чуть шевелились. Глаза закрыты. Доцент смотрел и не мог понять - молитва это или просто усталость, которая выглядит как молитва. Решил, что не важно.

Грому было нужно то, что ему было нужно. Пусть.

***

Кир не подошёл к костру вечером.

Доцент это заметил - не сразу, позже. Просто в какой-то момент обвёл взглядом и не нашёл его. Встал, обошёл «Бережок». «Кулак»стоял чуть поодаль, правым бортом к стене - там, где меньше видно. Кир сидел у борта, спиной к машине, на земле. Колени согнуты. Руки - между колен.

Не спал.

Доцент остановился в нескольких шагах. Подумал - подойти или нет. Кир не поднял голову, хотя наверняка услышал.

Доцент постоял. Потом вернулся к костру.

Там, где ты сидишь, - твоё место. Я туда не пойду.

Кир просидел у «Кулака» всю ночь. Доцент знал это, потому что сам почти не спал, и несколько раз поднимался, и каждый раз силуэт у правого борта был на месте.

***

Мария уложила Мишу в кабине «Бережка» - там теплее, и можно запереться изнутри. Залезла сама, укрыла его своей курткой поверх одеяла. Мальчик заснул быстро - как засыпают дети, которые слишком устали думать.

Мария ещё долго лежала рядом и не спала.

За окном - тихо. Чужой лагерь, чужие люди, чужой город. Но стены есть. Огни есть. И - главное - никто сегодня не умер.

Она прикрыла глаза.

Снаружи - ровный звук металла о камень. Ещё один, ещё.

Так она и уснула - под звук, которым Тень точил нож.

***

Утро пришло серое, без солнца. Туман с реки лёг на кварталы плотно, намочил всё - брезент, доски, траву. Костёр погас - кто-то не подложил вовремя. Угли дымили, почти без жара.

Доцент проснулся раньше всех - или позже, если считать, что Кир вообще не спал. Встал, размял спину - болело, как всегда болело с тех пор, как он перестал спать в нормальной кровати. Подошёл к Киру.

Тот поднял голову. Глаза - трезвые, не сонные. Просто очень усталые.

-Спал? - спросил Доцент.

-Нет.

-Ладно.

Доцент сел рядом. Они помолчали - несколько минут, без необходимости говорить. Туман глушил звуки, лагерь ещё не проснулся, только у реки кто-то уже двигался - слышно было, как что-то скрипело.

-Миха сегодня займётся, - сказал наконец Доцент.

-Знаю.

-Тебе надо поспать.

-Знаю.

Кир не двинулся. Доцент тоже сидел.

Есть вещи, которые нельзя ускорить. Горе - одна из них. Вина - другая. Особенно чужая вина, которую человек взял себе, потому что больше некому было взять.

-Ты сказал им «вы знаете, что делать», - произнёс Доцент.

Пауза.

-Сказал.

-И они знали.

Ещё пауза. Длиннее.

-Знали.

Доцент кивнул.

-Значит, ты дал им выбор. Не приказ. Выбор.

Кир промолчал. Может, не согласился. Может, просто не было сил возражать.

-Они выбрали, - сказал Доцент. - Оба. Вместе.

Туман с реки тянуло ветром, медленно, лениво. Где-то за домами проснулся петух - настоящий, живой. Доцент не сразу понял, что это за звук. Потом понял и удивился - не тому, что петух есть, а тому, что это звучит так нормально.

Кир, наконец, встал. Колени хрустнули.

-Пойду умоюсь.

-Иди.

Доцент остался у «Кулака». Провёл рукой по рваному борту - металл влажный от тумана, холодный. Кромка разрыва острая, не заглажена. Рубин сказал бы -«ладно, не смертельно, заварим». Рубина не было.

Миха заварит.

***

Миша нашёл Доцента после завтрака.

Завтрак - остатки вчерашнего варева, хлеб, который всё-таки принесли уфимцы, - тёмный, плотный, не похожий на тот хлеб, который помнил Доцент из прошлого. Но хлеб. Настоящий.

Мальчик подошёл и встал рядом. Не говорил - просто стоял. Доцент доел, вытер руки о штаны, посмотрел на него.

-Чего?

Миша помялся.

-Они совсем не вернутся?

-Нет.

Миша это уже знал. Доцент понял - он спрашивал не за информацией, а чтобы услышать подтверждение от взрослого, которому доверяет. Чтобы стало точно.

-Им было больно? - спросил Миша.

Доцент открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

Скажи нет. Дай ему то, что проще. Скажи нет, и он кивнёт, и пойдёт играть, если здесь вообще есть во что играть. Скажи нет.

-Не знаю, - сказал Доцент. - Честно - не знаю. Наверное, совсем чуть-чуть. Это очень быстро.

Миша переварил.

-А почему они не убежали?

Вот оно.

Доцент сел на ящик - чтобы не нависать, чтобы быть на одном уровне. Колено заныло, он не обратил внимания.

-Потому что если бы убежали - плохие люди пошли бы за ними. За нами. И могли бы добраться.

-И тогда убили бы нас?

-Могли бы. Да.

Миша смотрел себе под ноги. Пинал маленький камешек - туда-сюда. Туда-сюда.

-Они знали про это?

-Знали.

-И всё равно?..

-И всё равно.

Камешек. Туда-сюда.

-Это потому что мы им нравились? - спросил Миша.

Доцент почувствовал что-то в горле - не комок, не спазм, просто что-то. Он сглотнул.

-Да, - сказал он. - Именно поэтому.

Миша поднял голову.

-А они знали, что мы их тоже?..

-Знали. - Доцент не стал договаривать - мальчик сам не договорил, и ладно. - Они знали.

Долгая пауза. Туман чуть поредел - где-то за крышами стало светлее, не солнце, просто серость другого оттенка.

-А они теперь где? - спросил Миша.

Вот этого Доцент не ожидал. Хотя должен был.

Он помолчал. Мальчик ждал без нетерпения - спокойно ждал, как умеют ждать только дети.

-Не знаю, - сказал Доцент наконец. - Это вопрос, на который никто не знает ответа. Ни один взрослый в мире. Есть разные мысли об этом. Разные. Но никто точно не знает.

-А ты как думаешь?

Историк. Я историк. У историка нет права говорить«я думаю»там, где нет источников. Нет источников, нет данных, нет документов, нет ни одного свидетеля. Ничего.

-Я думаю, - сказал Доцент медленно, - что люди, которые делают такое - они остаются. Как-то. Не знаю как. Но остаются. Я их запишу в свой блокнот, и они там будут. Это точно.

Миша посмотрел на блокнот - торчал из кармана куртки.

-Можно посмотреть?

Доцент вытащил. Открыл на нужной странице и показал - не отдал в руки, просто показал. Миша смотрел на строчки. Читать не пытался - просто смотрел.

-Тут написано про них?

-Да.

-Всё что помнишь?

-Пока нет. Ещё буду писать. Пока помню - буду писать.

Миша кивнул. Это его устроило - видно было, что устроило.

-Ладно, - сказал он. Поднял камешек с земли, зажал в кулаке. И пошёл.

Доцент посмотрел ему вслед.

Мария стояла у «Бережка» в десяти шагах. Смотрела на него. Он встретился с ней взглядом.

-Спасибо, - сказала она. Тихо.

Доцент покачал головой - не из скромности, просто не знал, за что тут благодарить.

-Ничего особенного.

-Особенного, - сказала Мария и отвернулась.

***

Миха начал в восемь утра.

Открыл правый борт - насколько его можно было открыть при таком повреждении, - залез под «Кулак»,вылез, залез снова. Что-то постукивало, что-то скрипело. Потом - долгая тишина, во время которой Доцент думал, что Миха заснул прямо там, под машиной.

-Ключ на двенадцать, - донеслось снизу.

Кир, стоявший рядом, поискал в ящике с инструментами. Протянул.

-Фонарик ещё.

Протянул фонарик.

Снова тишина. Потом - короткий, выразительный комментарий.

Уфимцы прислали человека - молодой парень, лет двадцати пяти, с руками, которые говорили о том, что он работал с железом. Не механик, но близко. Он подошёл, посмотрел на «Кулак» снаружи, покачал головой.

-Сварку надо, - сказал он.

-Знаю, - отозвался Миха снизу. - У вас есть?

-Есть аппарат. Плохой, но есть. Электроды - сколько-то.

-Тащи.

Парень ушёл. Кир посмотрел на спину торчащих из-под «Кулака» михиных ног.

-Что скажешь?

-Скажу, что борт - это полбеды. - Миха замолчал, что-то провернул. - Гидравлика - хуже. Течёт из-за трещины в трубопроводе. Маленькая трещина, но на долгой дороге - плохо.

-Заварить можно?

-Можно. Если электродов хватит и парень его за сарай не прячет. - Миша вылез, сел, посмотрел на Кира снизу вверх. Лицо в масле, под глазами - синяки от недосыпа. - Ходовая - там стук справа. Подшипник, скорее всего. Если есть - меняем. Нет - едем так, он ещё походит.

-До Омска?

Миха помолчал.

-Если аккуратно - да.

-Хорошо.

-Хорошего мало, Кир. Но - да.

Кир нагнулся, поднял грязную тряпку с земли, протянул Михе - вытереть руки. Миха взял, вытер, бросил обратно.

-Держи гайку, - сказал он. - Вон та, сорвалась.

Кир присел, поднял гайку с земли. Присел рядом с Михой - не над ним, а рядом, на корточках.

-Давай.

И они снова полезли под машину - командир и механик, плечо к плечу, в масле и грязи под «Кулаком», который должен был дойти

***

Доцент бродил по лагерю.

Не с целью - просто ноги несли, а он не останавливал. Уфимский периметр был небольшой - три квартала, может четыре, плотно застроенных, с переходами между домами через дворы. Баррикады везде: не только у главного въезда, но и между домами - перегородки, посты, бойницы в заложенных кирпичом окнах.

Хорошо держались. Долго, судя по всему.

Люди смотрели на него без враждебности. Без интереса тоже. Кивали, если он кивал. Отворачивались, если он не смотрел. Дети ходили медленно - Доцент снова это заметил. Двое мальчишек, лет десяти, шли вдоль стены и тихо переговаривались. Без беготни, без крика.

Он остановился у одного из костров - маленького, дневного, больше для тепла чем для готовки. Рядом сидел мужчина - пожилой, с бородой, в тёплой куртке, заштопанной в нескольких местах. Смотрел в огонь.

-Присяду? - спросил Доцент.

Мужчина не ответил, но и не возразил. Доцент сел на полено.

Помолчали.

-Давно здесь? - спросил Доцент.

-С самого начала, - сказал мужчина. - Почти.

-Большой был город.

-Большой.

-Сколько вас осталось?

Мужчина подумал. Не потому что не знал - просто как будто это требовало усилий - считать людей.

-Двести сорок. Может, двести пятьдесят. С детьми.

-Неплохо.

-Неплохо, - согласился мужчина без интонации.

Огонь. Треск одного полешка - сырого.

-Тяжело было? - спросил Доцент.

Мужчина посмотрел на него наконец.

-Что именно?

-Выжить.

-Да.

-А сейчас?

-Сейчас - нет. Сейчас просто живём.

Просто живём. Доцент запомнил интонацию. Не гордость, не жалоба. Просто живём - и это всё, что есть.

-Вы не уходили? - спросил он. - Никогда не думали уйти?

Мужчина посмотрел снова - долго, изучающе.

-Куда?

-На восток, - сказал Доцент. - На запад. Куда-нибудь.

-Там то же самое.

-Откуда вы знаете?

Мужчина помолчал.

-Те, кто уходил - не возвращались.

-Может, нашли что-то лучше.

-Может.

Он не сказал это со злостью или скептицизмом. Просто сказал «может» - и было ясно, что в его картине мира этот вариант занимает примерно то же место, что и версия о том, что они умерли в дороге. Равновероятно. Недоказуемо. Неважно.

-Мы из Омска, - сказал Доцент. - Туда и идём. Там люди. Организованные, много. Строятся. - Он помолчал. - Там есть куда.

Мужчина смотрел в огонь.

-Далеко.

-Да.

-Дорога опасная.

-Да.

Тишина. Долгая.

-Вы воевали, пока ехали?

-Да.

-Потеряли?

-Да. Вот поэтому, - нестерпел Доцент.

Он встал.

Вот поэтому мы и едем. Не несмотря на это - поэтому. Потому что если сидеть здесь и ждать, пока станет безопасно - никогда не станет. Потому что «куда»должно быть. У всех должно быть «куда».

Он не сказал это вслух - мужчина не спрашивал.

-Спасибо за место у костра, - сказал Доцент.

-Не за что.

***

Ремонт шёл полтора дня. Миха варил, ругался, снова варил. Уфимский парень - его звали Степан - оказался полезнее, чем выглядел: знал, где в соседнем доме лежат запчасти от разобранных машин, притащил нужный подшипник, нашёл трубку подходящего диаметра для гидравлики.

-Откуда у вас это? - спросил Кир.

-Три года собирали, - пожал плечами Степан. - По всему городу. Что могло пригодиться.

-Умно.

-Жить захочешь - придумаешь.

Кир улыбнулся.

Вечером второго дня Миха закончил. Встал из-под машины, вытянулся во весь рост - позвоночник хрустнул на несколько позвонков сразу, он не обратил внимания. Обошёл «Кулак»кругом. Потрогал правый борт - шов сварки лёг грубо, некрасиво, но держал. Постучал по нему кулаком. Подтёков масла на земле не было.

-Заводи, - сказал он.

Кир завёл. Двигатель поднялся, ровно, без сипения. Гидравлика - молчала. Просто работала.

-Ещё раз, - сказал Миха.

Заглушили. Завели. Постояли пять минут. Ничего не текло.

-Ладно, - сказал Миха. - До Омска дойдёт.

-Точно? - спросил Гром.

-Нет. - Миха поднял на него взгляд. - Не точно. Если без сюрпризов - дойдёт. Запас прочности - вот. - Он показал пальцами - ноль. - Аккуратно едем. Без таранов, без кюветов, без глупостей.

-Понял, - сказал Гром.

-Надеюсь.

***

На следующее утро - о дороге.

Уфимец, который говорил с Доцентом у костра, оказался не просто уфимцем. Его звали Рашид, и он раньше - до всего - работал в дорожной службе. Знал трассы, знал, что с ними стало. Знал от других - от тех, кто приходил с востока.

Он сам нашёл Доцента. Пришёл вечером, сел рядом.

-Вы на Омск, - сказал он. Не вопрос.

-Да.

-Значит, через Челябинск или в обход.

Доцент поднял голову.

-Что знаете?

Рашид рассказывал без эмоций - как человек, который привык к плохим новостям и перестал их окрашивать.

Челябинск. Промышленная зона, металлургия, химия. Когда всё рухнуло - рухнуло не только социальное. Рухнуло ещё кое-что другое. Люди, которые приходили оттуда, рассказывали разное: кто говорил о радиации, кто - о химическом заражении, кто - о чём-то, для чего у него не было слова. Но все сходились в одном: в сам Челябинск не надо. Объехать - можно. Объехать по трассе М5, стороной - возможно. Но на подходах - банды. Крупные. Дебоширы были маленькими по сравнению с тем, что держит южный въезд в Челябинск.

-Как называются? - спросил Кир. Он подошёл в середине разговора, сел, слушал.

-Не знаю как называются, - сказал Рашид. - Знаю что много. И что хорошо вооружены. Один торговец проехал - потерял двух людей и весь товар. Сам вырвался.

-Обходной путь? - спросил Доцент.

-Южнее. Степью. Там - пусто. Никого. Но дорог нет - направления. Две с половиной, может три сотни километров бездорожья. На чём у вас эта большая?

- «Кулак», - сказал Кир.

-После ремонта?

-После.

Рашид подумал.

-Не знаю. Может выдержать, может нет. По асфальту - увереннее. По степи - риск другого рода.

Они помолчали втроём.

Потом Рашид встал.

-Я вам дал что знал, - сказал он. - Остальное - ваше.

И ушёл.

***

Кир и Доцент сидели у «Кулака». Ещё пришли Валар и Гром - старшие, кто должен был знать. Миха стоял чуть поодаль, руки скрещены, слушал.

-Прямо - быстрее, - сказал Кир. - Асфальт. Кулак выдержит. Но банды.

-Одну банду мы уже не пережили без потерь, - сказал Доцент.

Молчание.

-В обход - дольше. Три дня лишних, может больше. Степь. Бездорожье. - Кир посмотрел на Миху. - Что скажешь?

Миха пожал плечами.

-По степи - не знаю. Ходовая после ремонта. Если там жёстко - может не выдержать. Рессоры слабые. Если мягко - пройдёт.

-Апрель, - сказал Гром. - Степь в апреле - она разная. Где сухо, где грязь. Рисковано.

-А на трассе - точно банды, - сказал Валар. Он всегда говорил коротко и по делу. - Это не риск - это факт.

-Факт, - согласился Доцент.

Кир молчал. Смотрел на восток - туда, где за домами начиналась темнота. Думал.

Он тяготеет к трассе. К скорости. К тому, чтобы кончить это как можно быстрее. Я его понимаю - у меня то же самое внутри. Но.

-Через степь, - сказал Доцент.

Кир посмотрел на него.

-Обоснуй.

-Мы не можем потерять ещё людей. - Он сказал это тихо, без пафоса. - Машины - можем пережить. Людей - больше нет. С нами гражданские, с нами ребёнок. Неизвестная банда с хорошим вооружением - это не то, куда мы едем.

-В степи «Кулак»может встать.

-Если встанет - бросим. Пересядем. Дойдём на«Бережке»медленнее.

Пауза.

-У нас хватит топлива?

-Рашид говорил, что его люди иногда ходят в степь. Там есть брошенные автозаправки - некоторые с остатками.

-Некоторые.

-Да. Некоторые.

Кир встал. Прошёлся. Остановился.

-Гром?

-Через степь, - сказал Гром. - Согласен с Доцентом.

-Валар?

-Тоже.

-Миха?

-Мне всё равно, куда ехать. Лишь бы доехать.

Кир кивнул.

-Через степь. Завтра выходим.

***

Павел подошёл вечером.

Это был один из тех людей, которых взяли из Москвы: тихий, средних лет, прежде работавший, кажется, в каком-то административном отделе. В дороге не был ни обузой, ни опорой - просто был, помогал с готовкой, дежурил по расписанию, не жаловался. Доцент знал его имя и примерно всё.

-Поговорить можно? - спросил Павел.

-Да.

Они отошли от машин - к стене, где было тихо. Фонарь Павла давал мало света, Доцент поднял свой.

-Я остаюсь, - сказал Павел.

Доцент не ответил сразу. Смотрел.

-Здесь?

-Здесь. В Уфе.

-Почему?

Павел помолчал

-Я видел, как они погибли. - Он не назвал имён. - Я видел бой. Я не солдат. Я никогда не был солдатом. Мне пятьдесят два года, у меня больное сердце, и я не хочу умереть на дороге.

-Никто не хочет.

-Знаю. Но здесь - стены. Люди. Еда. - Павел посмотрел на периметр - на баррикады, на огни. - Здесь можно жить. Не хорошо, но жить.

-В Омске лучше.

-Может быть. - Он не спорил. - Но до Омска надо ещё добраться.

Доцент понял.

-Ладно, - сказал он.

Павел словно ожидал возражений - напрягся, готовился к спору - и теперь чуть растерялся.

-Всё? - спросил он.

-Всё. Это твой выбор.

-Кир не будет против?

-Кир тоже не будет.

Павел кивнул. Выдохнул.

-Я поговорю с Рашидом. Они возьмут, думаю.

-Возьмут.

Помолчали.

-Надежда едет дальше, - сказал Павел. - На случай если интересно.

-Хорошо.

Доцент вытащил блокнот. Нашёл страницу. Написал: «Павел остался в Уфе. Живой выбор. Апрель.»

Павел смотрел на блокнот.

-Вы всех записываете?

-Всех.

-И меня?

-Тебя тоже.

Павел кивнул - и в этом кивке было что-то, чего Доцент не сразу понял. Потом понял: облегчение. Что-то вроде - значит, я тоже остаюсь. Не пропадаю. Остаюсь.

-Спасибо, - сказал Павел.

-Удачи.

Они не пожали руки. Павел просто ушёл обратно к кострам. Доцент ещё немного постоял у стены в темноте, потом тоже пошёл.

***

Последняя ночь в Уфе.

Рысь наконец заговорила - не много, но заговорила. Они сидели у догорающего костра вдвоём, остальные спали или делали вид. Она сказала:

-Я всё время думаю, как она держала его руку.

Доцент знал, про кого.

-Они же не были... не знаю. Давно вместе. Но она его держала. И он её. Там, у машины. Я видела.

-Я знаю.

-Это правильно, - сказала Рысь. - Что они были вместе. Это правильно.

Доцент не ответил. Она не ждала ответа.

-Я злюсь, - сказала она потом. Тихо, спокойно. - Просто злюсь, и не знаю на кого.

-Это нормально.

-Я знаю, что нормально. Это не делает легче.

-Нет. Не делает.

Огонь. Последний уголёк, последнее тепло.

-Ты спи, - сказал Доцент.

-Ты тоже.

-Угу.

Они оба не спали ещё долго. Сидели у остывающего костра, плечо к плечу, и молчали, и это молчание не было пустым.

***

Утро отъезда пришло без предупреждения - просто в какой-то момент стало светло.

Миша первым делом вылез из «Бережка» и побежал к «Кулаку» - посмотреть, не течёт ли масло. Не текло. Он сообщил об этом Михе с видом человека, выполнившего важную работу.

-Умница, - сказал Миха без иронии.

Мария собирала вещи. Степан принёс им провизии - немного, но принёс: несколько банок, хлеб, вяленое мясо в тряпке. Кир пытался дать что-то в обмен, Степан отказался.

-Нам хватает, - сказал он. - У нас запасы.

-Спасибо.

-Доедьте. - Степан сказал это просто, без пафоса. - Доедьте, ладно?

-Постараемся.

Рашид пришёл проститься. Постоял рядом с Киром, пожали руки. Никаких слов - просто рукопожатие.

Павел стоял чуть в стороне. Помахал рукой, когда «Бережок»тронулся. Доцент увидел это в боковое зеркало и кивнул - Павел не мог видеть кивка, но Доцент кивнул.

Уфимцы смотрели вслед. Человек десять, пятнадцать - вышли, стояли у баррикады. Без выражения, просто смотрели. Один из мальчиков - тот, что стоял у стены в первый день, - вдруг поднял руку. Помахал. Неуверенно, будто не был точно уверен, что это уместно.

Миша в кабине «Бережка»увидел и ответил - тоже помахал, широко, без стеснения.

Баррикада осталась позади.

***

Дорога шла на восток. Сначала - остатки шоссе, потом оно кончилось, и началось направление: колея в земле, следы от колёс, трава между ними, ещё не выросшая, ранняя.

«Бережок»шёл первым. «Кулак» - за ним, след в след, чтобы не нарваться на мягкий грунт.

Миха вёл аккуратно. Объезжал ямы, притормаживал перед каждым подъёмом. Гидравлика молчала.

Небо - серое, но без дождя. Степь вокруг - голая, апрельская, без листьев, без цвета. Только коричневое и серое, и где-то далеко - линия горизонта, ровная, без зазубрин.

Миша сидел между матерью и Доцентом и смотрел в лобовое стекло. Потом повернулся к матери.

-Мам, а в Омске есть деревья?

Мария улыбнулась. Первый раз за долгое время.

-Есть, - сказала она. - Много деревьев.

-Большие?

-Очень большие.

Миша кивнул. Удовлетворённо. Снова посмотрел вперёд.

В«Бережке»,в башне, Валар смотрел на восток. Горизонт - чистый. Никого.

Кир высунулся на секунду из люка - почувствовал ветер, посмотрел по сторонам. Потом - впереди. Степь, дорога, горизонт.

-Ничего, - сказал он. Или не сказал - просто сформулировал для себя. - Ничего, уже скоро.

Это не был приказ и не была речь. Просто слова, которые вырвались сами. Почти - шутка: «ничего»там, где ничего и в самом деле не было, кроме дороги. И это было хорошо.

«Бережок»шёл вперёд.

«Кулак»шёл следом.

И оба на восток.

Глава 18: «Домой, Доцент»

«Кулак» начал умирать за двести километров до Омска.

Не сразу - сначала просто появился звук. Тихий, ритмичный, как будто кто-то изнутри стучал в борт костяшками пальцев. Миха услышал первым, не сказал ничего, только чуть сбросил скорость и посмотрел на приборы. Приборы молчали - врали, как всегда врали под конец.

Через час звук стал громче.

-Что это? - спросил Кир.

-Ходовая, - сказал Миха. - Тот подшипник. Уфимский не подошёл, я говорил.

-Говорил.

-Дойдём?

Миха промолчал.

Степь кончилась к полудню второго дня - начались предместья. Не город, ещё не город - просто место, где когда-то город начинался. Промзона, склады, коробки цехов с провалившимися крышами. Дорога здесь была лучше - асфальт, настоящий, хотя и разбитый, с травой в трещинах. «Кулак» пошёл ровнее, звук немного утих.

Доцент смотрел в боковое стекло.

Знакомо. Всё знакомо, и от этого странно - как будто смотришь на фотографию человека, которого давно не видел. Черты те же, но что-то не так. Что-то сдвинулось.

Рысь сидела рядом, плечо к плечу - они так и ехали последние два дня, неговоря об этом, просто так получалось. Она тоже смотрела в окно. На её лице - ничего.

-Узнаёшь? - спросил Доцент.

-Нет, - сказала она. - Я здесь никогда не была. До.

-До?

-До всего.

Он кивнул.

Миша на заднем сиденье - рядом с матерью - привстал, чтобы лучше видеть. Мария не стала его останавливать.

***

«Кулак» умер на пятом километре от базы.

Не постепенно - резко, как обрывается нитка. Стук стал грохотом, грохот - скрежетом, потом правое переднее просело, машину повело в сторону, Миха вывернул руль, удержал, остановился.

Тишина.

Миха заглушил двигатель, хотя двигатель уже сам почти заглох. Вылез. Обошёл. Присел у правого колеса, посмотрел.

Встал.

-Всё, блять, докатались, - сказал он.

Кир стоял рядом, смотрел на машину. «Кулак» осел на правый бок - не сильно, но видно. Как животное, которое легло и не встанет.

-Сколько до базы? - спросил Доцент.

-Пять километров, может чуть меньше, - сказал Кир. - Пешком - час.

-Тогда идём пешком.

Выгружались молча, быстро - привычка, выработанная за два месяца. Брали только необходимое: оружие, боеприпасы, медикаменты, еда. Остальное - в «Кулаке». Потом вернутся с людьми, разберут.

Миха последним отошёл от машины. Остановился, не оборачиваясь.

-Миха, - позвал Кир.

-Иду.

Пять километров по Омску.

Доцент знал этот маршрут - ходил здесь десятки раз, сначала с противогазом, потом без, когда радиационный фон упал до приемлемого. Знал каждый поворот, каждый ориентир: сгоревший супермаркет на углу, перевёрнутый трамвай посреди проспекта, дом с обвалившимся фасадом, за которым видны комнаты - как кукольный домик, разрезанный пополам.

Всё было на месте.

И всё было немного не так.

Два месяца. Что может измениться за два месяца? Ничего не должно меняться - и всё равно меняется. Каждый раз когда возвращаешься - место то же, но ты другой, и поэтому оно другое.

Рысь шла рядом. Не вплотную - на полшага сзади, чуть правее. Он чувствовал её присутствие без того чтобы смотреть.

Гром шёл впереди - молча, как всегда. Валар - на фланге, автомат на изготовку, взгляд по сторонам. Тень - где-то сзади, его не было слышно и не было видно, но он был.

Кир шёл в голове колонны. Шёл быстро, чуть быстрее чем нужно.

Миша держал мать за руку и смотрел по сторонам - широко, жадно, впитывал всё. Руины, пыль, ржавые остовы. Серо-жёлтые клубы над асфальтом. Пустые окна.

Он спросил тихо, почти шёпотом - не матери, просто в воздух:

-А где деревья?

Мария открыла рот. Закрыла.

Доцент услышал. Сбавил шаг, пропустил Мишу вперёд, пошёл рядом с ним.

-Были, - сказал он.

Миша посмотрел на него.

-Были большие?

-Очень. - Доцент посмотрел на улицу - на пыль, на остовы, на серое небо над крышами. - Вон там, видишь перекрёсток? Там стояли четыре тополя. Огромные. Весной - пух летел, как снег. Набивался везде, в волосы, в рот. Все ругались.

-А сейчас?

-Сейчас нет.

Миша помолчал.

-Они умерли?

-Да.

-От войны?

-От войны.

Мальчик смотрел на перекрёсток - пустой, пыльный, никаких тополей, только трещины в асфальте и ржавый остов легковушки на боку.

-Жалко, - сказал он.

-Жалко, - согласился Доцент.

Они прошли ещё немного. Мария шла по другую сторону от сына, не говорила, слушала.

-А они вырастут снова? - спросил Миша.

Доцент не торопился с ответом.

-Деревья - да, - сказал он наконец. - Деревья умеют. Медленно, но умеют. Я видел - в трещинах асфальта, там где никто не ходит, уже растёт. Маленькое пока.

-Ты видел?

-Видел. Вон в том квартале, за углом. Берёза. С мою руку толщиной уже.

Миша посмотрел за угол - туда, куда показал Доцент. Угол был далеко, берёзы не видно, но он смотрел.

-Значит, вырастут, - сказал мальчик. Утвердительно. Как будто решил для себя и закрыл вопрос.

-Вырастут, - сказал едва улыбнувшичь Доцент.

Мария посмотрела на него поверх головы сына. Ничего не сказала. Просто посмотрела.

***

Следы боя появились за квартал до подступов к «Каскаду».

Сначала - гильзы. Много, россыпью, на асфальте. Потом - выбоины в стенах, свежие, белые внутри, не успели потемнеть. Потом - баррикада, наспех собранная, сдвинутая в сторону, частично разрушенная.

Кир остановился. Поднял кулак - стой.

Все встали.

Тишина. Ветер гонит пыль по проспекту. Где-то далеко - ничего. Никакого звука.

-Было здесь, - сказал Валар тихо. Не вопрос.

-Было, - согласился Кир.

Доцент смотрел на стену - выбоины шли горизонтально, на уровне груди. Кто-то стрелял отсюда вдоль коридора. Кто-то отвечал оттуда.

На полу, у стены - тёмное пятно. Давнее, высохшее. Недели две, может три.

Пока нас не было.

-Идём, - сказал Кир. - Осторожно. Валар - вперёд.

Переходы к «Каскаду» - подземные, через старые коммуникации - были знакомы каждому. Доцент шёл по памяти, в темноте, фонарь только у Валара впереди. Рысь - рядом, её рука иногда касалась его рукава в темноте, нащупывала, убеждалась что здесь, убирала.

Следы боя здесь были гуще - в одном из коридоров стена разворочена взрывом, осколки в бетоне, потолок частично обвалился, шли согнувшись. В другом - снова гильзы, и ещё что-то тёмное на стене, размазанное, давнее.

Миша шёл, держась за мать. Не спрашивал ничего - видел и понимал, что сейчас не время.

Московские люди - Надежда, Сергей - шли молча. Сергей смотрел на стены с лицом человека, который не удивлён, но не рад, что не удивлён.

Пост возник из темноты - двое, в снаряжении О.М.С.К., автоматы подняты.

-Стоять. Кто?

-Свои, - сказал Кир. - Конвой. Омск-Москва. Возвращение.

Пауза. Фонарь в лицо - Кир не отвёл взгляд.

-Кир?

-Я.

Автоматы опустились. Один из постовых - молодой, Доцент не знал его - выдохнул. Что-то в этом выдохе было такое, что Доцент сразу понял: ждали. Не были уверены, что дождутся - но ждали.

-Проходите, - сказал постовой. - Командир у себя.

Главный зал командования.

Доцент входил сюда сотни раз - и каждый раз одно и то же: карты на стенах, тусклый свет, запах масла и пороха, радисты за столами. Константа. База.

Сейчас - то же самое, но не то.

Карты на стенах - есть, но часть свежая, перерисованная. Несколько красных меток добавилось, где их не было. Один из столов радистов пустой - стул отодвинут, аппаратура накрыта брезентом.

Людей меньше.

Не намного - но меньше. Это чувствуется не счётом, а воздухом. Когда людей меньше - воздух другой.

Гор стоял у большой карты, спиной к входу. Доцент узнал его по силуэту - широкие плечи, короткая стрижка. Но когда Гор обернулся - Доцент не сразу нашёл нужное слово.

Постарел, старик.

Не просто - за два месяца постарел лет на пять. Залысина стала больше, под глазами - тени, не от усталости, глубже. И взгляд - тот же, твёрдый, но в нём что-то добавилось, какой-то слой, которого раньше не было.

Он посмотрел на них. Пересчитал - быстро, профессионально, взглядом. Увидел что не хватает. Не спросил сразу.

-Вернулись, - сказал он. - Сукины сыны, вернулись...

-Вернулись, - сказал Кир.

Молчание. Потом Гор подошёл к Киру и молча обнял его - коротко, крепко, по-мужски. Отпустил. Отступил.

-Потери?

-Двое. - Кир не отвёл взгляда. - Рубин и один боец, которого уже не узнает О.М.С.К..

Гор кивнул медленно. Прикрыл глаза на секунду. Открыл.

-У нас тоже, - сказал он. - Потом расскажу. Сначала - ваши люди, еда, отдых. Потом говорим.

Он посмотрел на московских - на Надежду, на Сергея, на Марию с Мишей. Взгляд остановился на мальчике.

Миша смотрел на него прямо, без страха.

-Как тебя зовут? - спросил Гор.

-Миша.

-Добро пожаловать, Миша.

Мальчик кивнул серьёзно. Как равный. Что-то детского и наивного было в этом кивке, однако смотрелся он всё равно по-взрослому.

Потом было много всего - еда, горячая вода, разговоры, доклад Кира, вопросы, ответы. Доцент участвовал постольку поскольку, отвечал когда спрашивали, молчал когда не спрашивали. В какой-то момент его отпустили - не официально, просто стало ясно, что он здесь лишний, что остальное - оперативное, не его.

Он вышел из зала командования. Прошёл по коридору - мимо пустого поста, мимо стены с надписями. Остановился у одной: «Помни 17-й взвод». Постоял.

Рысь нашла его здесь.

Подошла тихо - он услышал её только когда она встала рядом. Плечом к его плечу, как всегда теперь. Они смотрели на надпись.

-Их больше нет? - спросила она.

-Не знаю. Может, кто-то есть.

-Ты запишешь?

-Когда узнаю имена - запишу.

Она кивнула.

Молчали. Коридор был пустой, свет аварийной лампы мигал через равные промежутки - раз, раз, раз.

-Доцент, - сказала Рысь.

-Да.

Она не сразу продолжила.

-Я рада, что ехала с тобой, - сказала она. - Не вообще с конвоем. С тобой.

Он повернул голову и посмотрел на неё. Она смотрела на надпись на стене - профиль, короткие волосы, усталость во всём лице, и что-то ещё, что не усталость.

-Я тоже, - сказал он.

Она наконец посмотрела на него. Их взгляды встретились - секунду, две. Потом она отвела глаза, но не отодвинулась.

Её рука - она просто переместилась чуть ближе, и тыльная сторона её ладони коснулась тыльной стороны его ладони. Не взяла за руку - просто коснулась. Осталась там.

Он не двинулся.

Лампа мигнула. Раз. Раз.

***

Они стояли в коридоре и молчали, и этого было достаточно - именно этого, не больше и не меньше.

Его комната была такой, какой он её оставил.

Это всегда было странно - возвращаться и видеть что вещи стоят там, где ты их поставил. Книги на полке. Кружка на столе. Карта на стене - старая, довоенная, вся в пометках его рукой.

Он сел на кровать.

Посидел.

Встал, подошёл к столу. Сел на стул. Положил руки на стол - просто положил, ни за чем.

За стеной - голоса, движение, жизнь базы. Где-то смеялись - негромко, но смеялись. Миша, кажется, или кто-то другой.

Доцент потянулся к внутреннему карману куртки - куртки, которую не снимал два месяца, которая пропиталась дорогой насквозь.

Достал блокнот.

Положил на стол перед собой.

Открыл на чистой странице - было немало исписанных записями мальчика, именами людей, которые уже никогда не вернуться в это нечеловеческий, но тнм не менее мир. Посмотрел на неё долго. На белый прямоугольник под тусклой лампой.

Взял карандаш.

Выдохнул. Вдохнул. Ещё раз выдохнул. И под тёплый свет лампы начал медленно выписывать буквы, которые в этом мире перестали нести ценность, но не для него:

«Глава 1: «Сигнал из прошлого»

Пыль здесь была живой...»