О фее без крыльев и драконе без сердца

Глава 1. Фея в золотой клетке

Будь осторожна с фейри — они всегда найдут способ обойти сделку.

Ни один добрый поступок не остается безнаказанным.

Это два урока, которые Адерин получила от своих родителей, будучи еще совсем-совсем маленькой девочкой. Первый она услышала от мамы, потому что она была феей, а все фейри — это бывшие феи, отказавшиеся от своих сердец в обмен на силу. Второй дал ей отец, который был самым обычным человеком и знал, что магия не может исправить все.

Разумеется, тогда Адерин не смогла понять всю глубину и важность их слов. Оба совета оставались странно далекими, просто какой-то отстраненной мудростью, какую взрослые нередко говорят. Даже после того, как родители умерли, она все еще не понимала. Не до конца.

Адерин надеется, что ей никогда не придется их усваивать на собственной шкуре, но дети на самом деле лучше учатся на своих ошибках.

И ей пришлось.

— Одна из ваших девушек будет служить у меня до совершеннолетия, — так сказала их деревне фейри. — Взамен я буду поддерживать защитный купол вокруг вашей деревни.

Потому что чудовища из Темного Леса продолжали приходить. Потому что именно они убили маму: она ушла в лес, чтобы достать лекарство для отца, и не вернулась.

Отец умер. Магия не может решить всего. И Адерин осталась одна. В конце концов, она — полукровка, порочный союз феи и человека, бескрылая и с магией, которая приносит больше вреда, чем пользы.

Адерин с радостью согласилась стать следующей. Если она поможет всем, то больше не будет казаться чужой, верно? Если она больше не будет среди них изгоем, то все что угодно. Это же всего-то три года.

С того дня она — маленькая бескрылая птичка в золотой клетке, которую держит в своих руках госпожа Флорис. Ее госпожа. Ее хозяйка, дергающая за магический поводок, когда ей будет угодно.

Но скоро все подойдет к концу. Сегодня Адерин восемнадцать.

Сегодня Адерин будет свободна. А завтра вернется домой и ее, наконец, примут как родную. Потому что она выдержала.

— Моя птичка, — обращается к ней госпожа Флорис.

«Моя птичка» — так называла Адерин мама, может, в надежде, что однажды у нее все-таки появятся крылья. Госпожа Флорис обратила дорогое сердцу обращение в оружие.

— Подойти сюда, — говорит она с улыбкой. — Помоги мне с прической, сегодня же последний раз.

Приказ, обернутый в мягкую просьбу, как нож в ткань. Адерин слушается: тихо выходит из своего угла в огромной спальне госпожи Флорис, где ей положено молча стоять и не мешаться под ногами, и подходит. Ее босые ноги слегка шуршат по ковру, и она ступает на самых цыпочках по полу.

У нее забрали все туфли еще давно, потому что она слишком долго училась тому, чтобы ступать бесшумно на каблуках. Так и не вернули. Может, госпожа просто забыла, а Адерин побоялась спрашивать.

Тогда угроза, что ее превратят в каменную статую, еще была свежа. И собственный ужас от вида десятков других, тоже. Не все девушки, ушедшие в Золотой Двор, возвращались обратно.

Но сделка продолжалась.

Сейчас Адерин уже совсем не страшно, просьба давно потеряла всякий вкус, и без обуви ей стало куда привычнее и удобнее, чем в ней. Все-таки, во дворце довольно тепло.

— Что вы хотите сегодня, госпожа? — спрашивает Адерин, беря расческу.

Госпожа Флорис смотрит на собственное отражение — она и правда невероятно красива. Бледная кожа, огромные изумрудные глаза и золотые локоны, спускающиеся волной почти до самого пола. Фейри не стареют. Феи, впрочем, тоже. Их красота застывает во времени, оставляя их навсегда молодыми, до самого дня их смерти.

Вот только за яркими глазами госпожи Флорис нет ничего: они пусты, как у куклы. Они так же пусты, как и ее сердце.

— Сегодня у нас прием, в честь твоего совершеннолетия, — напевает госпожа Флорис. — Сделай мне лучшую косу, какую сможешь.

Это проверка, очередная маленькая игра. Если Адерин не будет стараться — она проверяла границы раньше, — то будет наказана, потому что до конца сделки еще один день. Может, ее заставят перебирать горох и чечевицу, которые госпожа смешает вместе. Может, ее оставят до срока в подземельях самой темной и холодной башни. Может, вытащат перед всеми в самым грязном и дырявом платье и прикажут танцевать на потеху другим фейри.

Адерин не знает, но госпожа хороша в особенно творческих наказаниях.

А еще она хороша в том, чтобы давать задания, которые нельзя выполнить правильно, как ни пытайся. В особенно игривом настроении госпожа Флорис могла придраться к любой мелочи.

— Как прикажете, — говорит Адерин.

Скоро все закончится. Скоро она вернется домой.

Госпожа задумчиво напевает, но смотрит пристально, как коршун, ищущий добычу — ее глаза наблюдают за каждым движением Адерин из зеркала. Ничто не ускользнет от внимания. Ни один неправильно уложенный волосок не останется незамеченным.

— Сегодня наш последний бал. — Госпожа улыбается, совсем не тепло, скорее хищно. — Я оставила тебе платье.

Да. Последний. Госпожа Флорис любила на других балах и приемах хвастаться тем, как заполучила себе такую редкость — фею-полукровку. В конце концов, немногим людям позволено пересечь границу между обычным миром и Прекрасной Долиной и уж тем более остаться.

В конце концов, почти все полукровки остаются там, среди людей, потому что у них нет крыльев.

— Благодарю, госпожа. — Адерин слегка кланяется, не выпуская из рук косы. — Вы очень добры.

И госпожа Флорис смеется, звонко и пусто, отчего внутри Адерин все сжимается. Похоже, в этот раз для нее приготовили нечто особенное. Потому что последняя неделя была такой спокойной, почти размеренной, без наказаний, без странных шуток и острых слов, которыми ее пытались уколоть.

Потому что сегодня последний день, когда на Адерин надеты магический поводок и ошейник.

Она отпускает готовую косу, и госпожа поворачивается через плечо, чтобы коснуться ее лица.

— Конечно, моя птичка, — шепчет госпожа, ее пальцы скользят по щеке Адерин. — Тебе ведь понравилось в моем дворце, верно?

— Да, госпожа, — соглашается Адерин.

Ложь, но госпожа никак ее не комментирует.

— Тогда сегодня праздник для тебя. — Улыбка острая, как нож. — Три года вместе со мной. Но завтра здесь уже будет другая девушка.

Адерин заставляет себя улыбнуться в ответ, искусанные губы неприятно покалывает от этого движения, а внутри все дрожит от напряжения, потому что… Потому что госпожа ничего не делает просто так.

— Спасибо, — говорит она, чувствуя, как ногти госпожи давят на щеку. — Спасибо вам за все три года.

Останется ли след? Вряд ли. Адерин почти повезло: от того, чтобы за свою редкую дерзость стать частью коллекции каменных скульптур, ее спасло только симпатичное личико. Так ей сказали, и у нее нет причин не верить. Госпожа редко лжет, особенно когда правда — острая, злая и неприкрытая правда — причиняет куда больше боли.

Но скоро Адерин пойдет домой, чтобы поклониться могилам родителей.

И она вынесет все, что госпожа ей преподнесет сегодня вечером, потому что завтра она уже проснется в своей постели и будет свободна.

***

Адерин аккуратно расправляет подол платья — госпожа всегда выбирает на приемы для нее смехотворно длинные платья, настолько длинные, что совсем не видно ее босых ног. Наверное, не хочет, чтобы Адерин портила вид своими грязными стоптанными пятками. Лучше скрыть, не показывать.

Выдать туфли, наверное, было бы намного проще, но для госпожи простые пути — это что-то слишком скучное. Приказать Адерин ходить осторожно, не наступать на подол и не спотыкаться намного веселее, чем решить проблему одним простым действием.

В конце концов, так и не получится ее наказать, верно?

Адерин глубоко вдыхает и позволяет магии затянуть ей корсет, так туго, что дышать становится тяжелее. Косточки давят ей на ребра, потому что госпожа не собирается слишком беспокоиться о том, чтобы подобрать Адерин корсет точно по фигуре. Или беспокоиться вовсе.

Какое ей дело до новых синяков, если они скрыты одеждой?

— Ты готова, птичка моя? — обманчиво ласково спрашивает госпожа Флорис. — Нам уже скоро спускаться, гости собираются.

На самом деле это не вопрос, совсем-совсем не вопрос, а еще один приказ. Все очень просто: открытые приказы магия понимает сразу и заставляет Адерин починиться тут же, а другие, обернутые в шелк просьб и вопросов, нужны для того, чтобы проверить: насколько Адерин еще хочет бунтовать.

Насколько сильно Адерин хочет, чтобы ее наказали.

— Я готова, госпожа, — говорит Адерин.

Она покидает спальню и следует за госпожой. Она идет, ступая не полной стопой, достаточно быстро, чтобы ее не обвинили в медлительности, и достаточно аккуратно, чтобы не наступать на собственное платье. Хрупкий, шаткий баланс, которому ей пришлось учиться на других приемах.

Адерин помнит, как ее заставили — магическим приказом — сидеть у подножия лестницы весь вечер, потому что она споткнулась и упала, испачкав платье. Она не могла встать, не могла даже сменить положение на более удобное, чтобы так сильно не болели кости от каменного пола.

Она сидела и отчаянно надеялась на то, что все было не зря, представляя себе деревню, защитный купол и то, что с каждым жителем — даже с теми, с кем она не особо ладила — все хорошо.

В конце концов, второй урок — ни один добрый поступок не остается безнаказанным — можно интерпретировать по-разному.

Они обе — и госпожа Флорис, и Адерин — замирают у огромных дверей, ведущих прямо в огромный бальный зал. Настолько большой, что в нем могла бы поместиться пара домов — прямо целиком, со всеми их дворами — из ее родной деревни.

Внезапно Адерин чувствует это — приближение чего-то ужасного, неправильного. Странной опасности, которую нельзя увидеть, но напряжение — и страх, совсем немного — сдавливает ей грудь вместе с жесткими косточками корсета, крадя дыхание и, самое главное, голос. Будто вся магия, все ее жалкие остатки, которые не были подавлены сделкой фейри, пытается ее защитить. Подсказать, помочь.

Не ходи туда — так ей говорит магия.

Вот только там, по ту сторону дверей, долгожданная свобода.

— Ты же будешь вести себя хорошо, моя птичка? — спрашивает госпожа, обернувшись через плечо и улыбаясь. — Пока не истечет время.

Но глаза — два острых кусочка зеленого стекла, они впиваются, оценивают, словно желая разрезать ее на части и посмотреть, что же там внутри. Конечно, госпожа все прекрасно чувствует, и вопрос — едва ли спрятанное предупреждение. Что-то определенно грядет.

Адерин не отвечает, у нее не хватает воздуха, чтобы ответить словами, поэтому она глубоко — насколько может — кланяется, чувствуя, как громко бьется ее сердце где-то в горле и ушах. Корсет давит на грудь с каждым движением, натягивается на спине.

Ее определенно накажут, верно? Она должна отвечать вслух, а не пытаться спрятаться за бессмысленными поклонами. Она уже давно стоит на коленях, спутанная магическими цепями по рукам и ногам.

Но госпожа улыбается шире и одним легким движением вытаскивает прямо из воздуха небольшую черную маску, едва ли закрывающую хотя бы половину лица. Искры магии осыпаются на пол, тут же исчезая, и госпожа надевает маску на себя.

Маскарад? Другие девушки ничего о таком не говорили. И ведь на Адерин нет…

Дверь открывается, и яркий свет бьет по глазам, отчего Адерин опускает голову. Госпожа переступает порог первой, с прямой спиной, задранным подбородком и легкой, почти плывущей походкой, пока Адерин… Пока Адерин пытается успеть за ней, при этом так и не наступив на подол.

Десятки глаз — десятки хищных, любопытных взглядов — впиваются в нее, полотно удушающего внимания накрывает Адерин с головой, и внезапно его куда больше, чем обычно.

Чем всегда.

Она осмеливается поднять взгляд и замирает: она больше не видит лиц, только десятки масок, разных цветов и размеров. И те, что лишь скрывают от нее глаза — но не взгляды, — и те, что превращают лица в искаженные пародии с ужасными кривыми улыбками.

Все в масках. И только она одна, среди огромной толпы, — нет.

Адерин хочется обнять себя, обнять свои открытые плечи — госпожа впервые дала ей подобное платье, раньше она предпочитала скрывать ее веснушки на руках — и просто сбежать. Бежать так далеко, как сможет, потому что на нее смотрят.

Но даже не ладоней не хватит, чтобы спрятаться.

Она чувствует себя странно обнаженной, почти голой среди этой толпы, пожирающей ее глазами. Они все глядят, оценивают, и Адерин не может узнать лица. Насколько здесь много новых фейри, которых она не знает? Зачем они здесь?

Они пришли, чтобы проводить ее? И где феи из ее деревни? Они тоже в масках?

Адерин не уверена, что хочет знать ответы на свои вопросы, но понимает: скоро все произойдет, и ей это совершенно не понравится.

— Приветствую всех вас, мои дорогие гости! — громко говорит госпожа Флорис, ее голос, усиленный магией, наполняет весь зал, разливается повсюду, доставая до каждого уголка.

И, наконец, взгляды отрываются от Адерин, кажется, что все они почти сдирают их с ее кожи, оставляя после себя открытые раны. Только крови нет, никаких следов нет, пусть она их и чувствует.

— Сегодня нас ожидает небывалое шоу! — продолжает госпожа Флорис, и от ее внезапного энтузиазма становится только страшнее.

Адерин смотрит на нее, совершенно ничего не понимая.

Толпа вдруг приходит в движение, медленно расступаясь, прочти растекается в стороны цветастой, безумной рекой, пока не образует своеобразный круг. Только в центре — ничего, абсолютно ничего, пустой паркет, где никто не стоит.

Словно… сцена.

Госпожа Флорис улыбается, широко и внезапно демонстрируя зубы, чего она не делала никогда раньше. Она вдруг похожа на хищника, почуявшего добычу… Нет, добыча уже здесь, верно?

Адерин — их добыча.

Птичка со сломанными крыльями в окружении лощеных домашних котов. Они даже не голодны, нет, их достаточно кормят. Птичка для них — игрушка, которую можно разорвать на части и уйти, оставив ее умирать в агонии.

Адерин сглатывает и все-таки решается спросить, пусть и чувствует, как дрожит ее голос:

— Разве я сегодня не отправлюсь домой?

Госпожа Флорис оборачивается на нее, лениво склоняет голову к плечу, рассматривает так, будто видит ее впервые. С острым, почти пожирающим любопытством, как неизвестное существо, решая — стоит ли разрезать на части и глянуть, а что же там внутри.

— О, конечно. — Госпожа Флорис улыбается. — Ты же еще не знаешь, моя маленькая и прекрасная птичка.

А потом она взмахивает рукой, легко, осыпая искрами пол и подол своего платья.

Но чудо — если так можно сказать — случается не там, возле нее, а в пустом кругу между другими фейри. Из пустоты появляется фигура, сотканная из тумана и чистого волшебства. Полупрозрачная, немного искаженная, но несомненно узнаваемая.

Мирия. Старейшина ее деревни. Та, кто стара достаточно, чтобы помнить, каково это, когда их всех не сковывала сила сделки с фейри.

— Тогда мы голосуем. Кто выступает «за»? — спрашивает она, ее голос странно скрипит, наверное, из-за самой сути иллюзии.

Она смотрит куда-то в сторону, туда, с кем на самом деле говорит. А еще она кажется злой, напряженной. Готовой к тому, чтобы сказать что-нибудь по-настоящему ужасное.

— Хорошо, — соглашается Мирия и слегка улыбается, удовлетворение разглаживает черты ее лица, до того скрученные в раздражении. — Большинство голосов «за».

Что происходит? Адерин помнит: они часто решали все голосованием, потому что Мирия умная, она действительно заботится о деревне. Она бы не продержалась на своем месте так долго, если бы не прислушивалась к словам всех остальных. В конце концов, она еще помнит вкус свободы, когда не нужно прятаться под куполом и бояться выйти за его пределы.

Госпожа Флорис вдруг усмехается, звонкий смешок скатывается с ее языка и ударяется об Адерин с силой ножа. Что-то не так. Госпожа никогда не находит хорошие вещи смешными или забавными, наоборот — она упивается страданиями, потому что только они, похоже, способны заполнить пустоту ее давно проданного самой магии сердца.

Мирия вдруг выпрямляется еще сильнее, поднимает голову, словно смотрит на всех и пытается охватить взглядом каждого, как она делает всегда в моменты оглашения решения. Потому что каждый голос считается, каждая фея несет ответственность хотя бы немного.

— Хорошо. Именем всей деревни я выношу вердикт, — говорит она, торжественно, строго, но внезапно странно довольно, как будто ей нравится то, что она сейчас произнесет. — Фея-полукровка Адерин…

И Адерин вздрагивает, слыша собственное имя. Она так скучала по нему, потому что никто — совсем-совсем никто — в Золотом Дворе не называл ее по имени. Птичка, “эй, ты”, бескрылая, как угодно, но только не имя. Потому что для них она — предмет, а не кто-то живой, дышащий и имеющий собственное мнение.

— … изгоняется из деревни навсегда.

Слова опускаются Адерин на плечи, оборачиваются вокруг шеи, лишая воздуха. Она понимает каждое слово по отдельности прекрасно, но они отказываются связываться вместе в ее голове.

Это же не может быть правдой? Они не могут ее бросить! Они не могут изгнать ее просто так, даже не позволив высказаться! Они не могут решать такие вещи без нее самой там, в деревне, где она была бы способна себя защитить!

Они… они не могут, верно? Все это — ложь, последний «подарок» от госпожи Флорис, верно? Она просто играется с ней, чтобы посмотреть реакцию и потом посмеяться.

— Это ложь, — шепчет Адерин, а потом уже громче и тверже: — Это все ложь!

Но госпожа Флорис смеется, громко и откровенно. Они все, спрятавшиеся за масками, смеются, их смех — это ужасающая какофония, наполняющая уши, гремящая по всему залу. Что-то огромное, злое и искаженное, словно сама тьма, стекающая с них и отправляющая воздух.

Это ложь… все это — ложь и фарс…

Госпожа Флорис, все еще смеясь, подходит к ней ближе и аккуратно, нежно проводит одной рукой по щеке Адерин. От этой ласки скручивает живот, а сердце подскакивает к горлу.

— О, моя бедная маленькая птичка, — напевает госпожа. — Ты правда думала, что они примут тебя?

Адерин хочет отвернуться, закрыть лицо руками, а еще лучше сбежать, спрятаться где-нибудь в отдаленном месте, да хоть в самых холодных и темных подземельях замка, лишь бы не пришлось смотреть на лицо госпожи. Лишь бы больше никто на нее саму не смотрел.

— Я… Я… — она пытается вдохнуть и хоть что-то сказать, но ничего не выходит, все слова умирают прямо на языке, оставляя привкус чего-то гнилого.

Кажется, собственное тело предало ее и отказывается двигаться, она может только стоять, дрожать и слушать ужасающий смех, пока госпожа утешает ее, одновременно выкапывая ей метафорическую могилу.

— Все хорошо, моя птичка, — госпожа Флорис слегка давит ногтями на щеку Адерин. — Если они не хотят тебя, то ты будешь моей…

Она широко улыбается, демонстрируя зубы.

— … вечно.

Адерин испуганно отступает на один шаг, и госпожа позволяет ей. Конечно… если ее изгнали, то и не примут обратно. Если… нет, в тот момент, когда ее изгнали, Адерин перестала быть частью сделки. Перестала быть платой за защиту от монстров, превратившись в вечную пленницу Золотого Двора.

— А как же… как же деревня? — спрашивает она, не совсем понимая, зачем.

Они отказались от нее. Окончательно. На самом деле она прекратила быть частью всех в тот момент, когда умерла мама, если вообще когда-то была. Должно ли ее беспокоить, что с ними всеми случится, если госпожа Флорис разорвет сделку со своей стороны?

Но что-то Адерин подсказывает: если так и произойдет, то они найдут способ обвинить во всем именно ее.

— А что деревня? — весело переспрашивает госпожа Флорис. — Завтра они приведут мне новую девушку. — Она хихикает, наматывая на пальцы локон волос Адерин. — Но… зачем они мне теперь? Обучать их каждый раз так утомительно.

Другие фейри молчат, только смотрят, даже иллюзия Мирии словно бы смотрит на нее тоже. Их бессловесное любопытство душит так же сильно, как и чувство предательства.

Почему они не подождали всего один день? Почему они не выгнали ее в тот момент, когда договор прекратил действовать?

— Пожалуй, я могу пропустить несколько лет, — говорит госпожа. — Может, следующие три года. А потом еще три… Посмотрим, да, моя птичка? Или ты хочешь их наказать?

О…

Значит, вот так?

Адерин внезапно хочет засмеяться. Значит, ее лучший способ помочь собственной деревне — это превратиться в рабыню? Значит, все, что нужно было, это уйти и никогда не возвращаться?

Какая-то ее часть, злая, уставшая и отчаянная шепчет: попроси их наказать, пусть они заплатят тоже. Они сами вырыли себе яму, просто… подтолкни. Это же так легко, одно лишь слово. Лишь прекрати на одно короткое мгновение быть хорошей.

Она хочет согласиться. Она хочет… захотеть их наказания по-настоящему.

— Нет, — шепчет Адерин, почти выталкивая из себя это слово, раздирая себе горло. — Не надо.

Госпожа Флорис смеется, так близко к ее лицу, что Адерин чувствует горячее дыхание на щеках. Пожалуйста… пусть все просто закончится. Пусть все окажется лишь кошмаром, от которого она скоро проснется, а потом забудет его, как часто забывает любые другие сны.

— Жаль, — тянет госпожа Флорис. — Из тебя бы вышла неплохая фейри, позволь ты себе отказаться от сердца.

Адерин не отвечает. Это не вопрос, не приказ, не просьба, она не обязана. Она только думает о том, получила бы она крылья, если бы позволила себе согласиться — и отказаться одновременно. Стоят ли крылья того, чтобы перестать быть собой?

Стоит ли возможная — лишь возможная, кто знает, перестанет ли действовать договор — свобода ее сердца?

Госпожа Флорис фыркает, похоже, потерявшая интерес, и отходит от нее, туда, в толпу фейри. И Адерин вдруг снова чувствует собственное тело, чувствует как дрожит. Она падает на колени, потому что ноги ее больше не держат, стукается больно о холодный паркет и закрывает лицо руками.

Она бы свернулась калачиком, но не может. Все силы уходят на то, чтобы дышать как можно глубже.

Адерин не знает, сколько сидит там, на полу, разглядывая собственные колени и слушая, как вокруг нее — и над ней тоже — шумят фейри. Как бал продолжается, словно одна рухнувшая в одночасье жизнь не стоит ничего. Словно то, что с ней случилось — это лишь мелочь, которая совсем не стоит того, чтобы забывать о празднике.

Даже госпожа Флорис ничего ей не говорит и не приказывает, наоборот, кажется, что она забыла о ней, как забывают о жуке, которого втоптали в грязь.

И Адерин молчит, осторожно дышит и пытается думать.

Пытается не ненавидеть ни себя, слишком глупую, чтобы понять — она в деревне никому не нужна, ни всех тех, кого считала если уж не друзьями, то хотя бы своими. За то, что ее бросили.

Она даже не может отомстить им всем, взять эту месть из протянутых рук госпожи Флорис и позволить ей гореть, пока не останется ничего.

Бал над ней замолкает, пока не прекращается. Адерин видит краем глаза уходящие вдаль ноги, слышит хлопки дверей и прощания — не важно, она не собирается вставать сейчас, и ей все равно не приказали.

Она хочет сейчас провалиться сквозь пол и прекратить существовать, пока мир снова не станет нормальным. Таким, каким она его помнит, где есть ожидание конца срока службы и мечты о доме.

О доме, которого у нее на самом деле давно уже нет.

А потом чья-то рука внезапно касается ее открытого плеча. Адерин вздрагивает, потому что даже не услышала шагов, и резко вскидывает голову, чтобы столкнуться взглядом с сияющими — по-настоящему, странным мягким светом — голубыми глазами фейри.

На ней нет маски, но Адерин в любом случае не узнает ее.

Фейри слегка улыбается, но не зло, не хищно, а странно мягко и говорит:

— Не хочешь заключить сделку?

Глава 2. Тысячи осколков

Адерин удивленно моргает. Слова ей знакомы, слишком знакомы, но смысл медленно ускользает, потому что такого быть не может. Эта фейри предлагает ей сделку? Сейчас, сразу после того, как стало ясно, что Адерин теперь рабыня госпожи Флорис навечно?

Разве можно заключать больше одной сделки? В конце концов, то, что связывает сейчас Адерин по рукам и ногам, определенно является сделкой, пусть и заключенной не ей самой. Ее сделка скорее последствие чужих ошибочных — или не совсем — решений.

Фейри опускается рядом с ней на колени одним легким, грациозным движением, словно ее совершенно не заботит чистота ее платья, а оно определенно дорогое, нежно-голубое, под цвет глаз, расшитое блестящими на свету крошечными камешками, похожими на замороженные слезы или осколки стекла, и серебряными нитями.

— Ты можешь заключить больше одной сделки, — говорит она, ее голос более глубокий и низкий, чем у госпожи Флорис. — Если в условиях первой, конечно, нет запрета.

О… Адерин не слишком хороша в понимании тонкостей того, как работают сделки фейри. Не то, чтобы ей кто-то стал их объяснять: госпожа Флорис явно не заинтересована в служанке, которая может воткнуть ей нож в спину или вовсе сбежать. Никто из них, скорее всего, в таком не заинтересован.

Адерин едва ли общалась с кем-то здесь, только с госпожой. Или с птицами, обитающими в саду, но те не могут ей ответить. Вряд ли они ее вообще понимают, пусть и продолжают прилетать снова и снова.

— И что вы от меня хотите, госпожа… — начинает Адерин и замолкает, понимая, что не знает ее имени.

— Сафира, — отвечает на невысказанный вопрос фейри и продолжает: — Я хочу, чтобы ты кое-кому помогла в обмен на свободу от договора с Флорис и… крылья.

Адерин вздрагивает.

Она никогда не думала о том, что ей могут вернуть — нет, неправильное слово, их никогда не было, подарить звучит лучше — крылья. Лишь в своих самых смелых фантазиях она представляла себя обычной, полноценной феей, пока не вспоминала, что та часть, которую она разделяет с отцом, не менее важна.

— Я могу дать их тебе, — говорит Сафира. — Это даже проще, чем отменить сделку. — Она хихикает, с оттенком злого веселья, но даже это звучит дружелюбнее, чем у Флорис. — Она не просто так почти не приглашала меня прежде. Видимо, в этот раз ей слишком хотелось показать мне свою победу. Поставить точку в споре.

Адерин совсем немного хочется спросить, о чем же они спорили. Это звучало как история, большая и сложная история, в которой обязательно замешаны сделки. Впрочем, с фейри, наверное, иначе и не бывает. Но она не спрашивает, сворачивает неуместное любопытство, за которое может поплатиться, и прячет где-то в глубине разума.

Фейри снова смотрит Адерин прямо в лицо и говорит:

— Я хочу, чтобы ты помогла кое-кому избавиться от проклятия в обмен на свободу от сделки с Флорис и крылья.

Условие звучит просто, но это обманчивая простота, Адерин уверена. Она, может, и не слишком хороша в магии, потому что ее толком никто не учил, но знает: с проклятиями никогда не бывает слишком просто, с ними всегда что-то не так.

Иногда единственное решение — убить того, кто проклятие наложил, и то может не помочь. Особенно если у проклятия нет никаких лазеек или условий, которые нужно исполнить, чтобы его снять.

Но… разве у Адерин есть другие варианты? Ее будущее, все, какое есть — вечность в рабстве Золотого Двора. Она сомневается, что кто-то еще сможет предложить ей помощь. И от простых вопросов ничего не случится, верно?

— Кому я должна помочь и что это за проклятие?

Похоже, пока Сафира настроена ей все объяснять, поэтому нужно воспользоваться. Адерин не хочет снова попасть в ловушку, пусть и в первый раз в этом не было ее вины. Все всегда может стать еще хуже, чем оно есть сейчас.

— Одному юноше из другого мира, — говорит фейри, слегка улыбаясь, со странным теплом в голосе. — Проклятие медленно превращает его в монстра, поэтому он заперт в замке.

Другой мир… Адерин слышала о нем — о них всех, в конце концов, миров так много — только в сказках, никогда не думая о том, что фейри могут открывать туда дорогу. Но кто, если не они? В конце концов, все сказки основаны на правде, на настоящих историях, которые когда-то случились, а потом превратились в сказания. В приукрашенные легенды, лишенные боли, отчаяния и грязи реальности.

— Что за монстр? — спрашивает Адерин.

Ей жаль юношу, который становится монстром явно против своей воли. Это должно быть ужасно. И тот, кто его проклял, определенно жесток. По-настоящему жесток. Похоже ли проклятие на те моменты, когда сама магия договора — глупой ужасной сделки — заставляет Адерин делать то, что она не хочет? Сила сделки двигает ее телом сама, скручивая до боли мышцы; горит на языке и в горле, если она отказывается говорить то, что нужно и приказано.

— Дракон, — тихо говорит Сафира, ее сияющие глаза кажутся Адерин немного печальными.

О…

В их мире драконы давно вымерли, по крайней мере, так говорят, и не по хорошим причинам. И от этого еще грустнее. Убьют ли того юношу, когда превращение закончится?

Адерин не знает и не уверена, что хочет знать.

— Вы знаете, как снять проклятие? — спрашивает она вместо этого.

— Я не могу тебе сказать, — отвечает Сафира. — Но могу поклясться, что ты в состоянии ему помочь. Если хочешь, я могу дать магическую клятву.

Звучит… серьезно. Фейри не дают магические клятвы просто так, нет, вообще не дают, если есть другой выбор, потому что только так их можно поймать на лжи и заставить за ту самую ложь заплатить.

В любом случае, остается самый последний момент. Адерин не уверена, стоит ли ей согласиться или нет… Ей жалко юношу. И она хочет спастись, а другого выхода и правда не видит. Только убийство, но это крайняя мера.

Даже невозможная: сама сделка не позволит Адерин навредить своей госпоже.

— Но госпожа Флорис заметит, если меня не будет.

Сафира качает головой.

— Нет, если я не позволю ей, — говорит она. — В том мире пройдет один месяц, с одного полнолуния до следующего, но здесь… — она улыбается. — Здесь пройдет не больше часа. И если у тебя не получится… что ж. Все останется так же, как и было.

Это прекрасная сделка.

Это ужасающая сделка, потому что ее бросят туда, где она может оказаться полностью бессильна. Аккуратные, приятные слова о свободе и крыльях согревают, дают надежду, но кто знает… может, в том юноше от дракона уже больше, чем от человека?

Только какие у Адерин остались варианты? Кроме как сдаться и позволить госпоже Флорис играться с ней до тех пор, пока ей не надоест, и Адерин не пополнит коллекцию каменных скульптур в саду.

Ужасная сделка. Прекрасная сделка. Ха…

Адерин смотрит прямо в глаза Сафиры, ей даже кажется, что она видит в них, все еще сияющих, собственное отражение.

— Я согласна, — говорит она.

Слова слетают с языка, одновременно удивительно легкие и тяжелые, словно сделанные из железа, оттого и обжигающие.

— Я заключаю с вами сделку, — продолжает Адерин и понимает: все, назад дороги нет.

Сафира медленно, но так же грациозно, как и прежде, встает на ноги, после чего берет Адерин за протянутые руки и тянет вверх, помогая подняться. Она даже на мгновение чуточку взмывает в воздух на тонких серебристых крыльях, свет которых отражается от блестящего пола бального зала.

У госпожи Флорис крылья золотые.

Адерин интересно, какие были бы у нее? С розовым отливом, наверное, чтобы соответствовать цвету волос.

— Хорошо, Адерин, — говорит Сафира.

Имя в ее устах звучит странно, непривычно. По-новому, как будто только дарованное кем-то могущественным. Совсем не так, как из уст Мирии. Мягче, более дружелюбно. Словно Сафира никогда и не отказывалась от сердца, потому что ее глаза яркие, живые, совсем не похожие на парочку кусочков окрашенного стекла. Не как у куклы.

Она выпрямляется, вскидывает подбородок и начинает:

— Я, Сафира, фейри из Золотого Двора, заключаю магическую сделку с феей-полукровкой Адерин из Средних Холмов.

Теперь она звучит куда серьезнее, торжественно и строго, но при этом уверенно. В ней нет ни капли самодовольства.

— Если Адерин из Средних Холмов снимет проклятие с Адама из дома Розенберг, то я, Сафира из Золотого Двора, дарую ей крылья и свободу от договора с Флорис из Золотого Двора. — Короткая пауза, за которую Сафира делает быстрый глоток воздуха. — Если же Адерин из Средних Холмов не удастся этого сделать, то она будет возвращена обратно и все останется так, как было до заключения сделки.

Она смотрит на мгновение куда-то вверх, а после снова на Адерин:

— Ты принимаешь эту сделку?

Теперь уже точно повернуть назад нельзя. Адерин глубоко вдыхает и чувствует, как дрожит все ее тело от волнения, но ей удается сказать слова как можно тверже:

— Я принимаю эту сделку.

Она тут же ощущает легкое покалывание на кончиках пальцев, поднимающееся все выше, до самых локтей, и смотрит на руки. Она видит тонкие серебристые нити магии, опоясывающие не только ее запястья, но и запястья Сафиры. Они больше похожи на аккуратные браслеты, чем кандалы, и обязательство лежит на них обеих — это равноценная сделка.

По крайней мере Адерин позволяет себе надеяться.

— Молодец, — говорит ей Сафира и слегка улыбается, ее тон снова легкий. — А теперь мне нужно открыть для нас проход в другой мир.

Адерин удивленно моргает. Все так быстро… Но так и должно быть, верно? Если они не поспешат, то госпожа Флорис вмешается раньше, чем у Адерин хотя бы появится возможность попытаться снять проклятие. Она не хочет знать, что тогда будет. Явно ничего хорошего. Возможно, ее сразу обратят в статую, безо всяких разговоров.

Что будет с Сафирой, которая по сути бросила Флорис своего рода вызов, Адерин даже не может себе представить. Может, она с легкостью отвернется от проблемы и пойдет дальше, потому что фейри это умеют, а, может, и заплатит чем-то тоже.

Может, Адерин стоит меньше беспокоиться.

Сафира же отворачивается от нее и делает пару шагов вперед, после чего взмахивает обеими руками — движения аккуратные, она словно рисует что-то в воздухе, только без красок и кисти, потому что серебристые искорки осыпаются с ее пальцев. Она бы тоже хотела уметь так… или хоть как-то, кроме случайного сжигания вещей. Даже в деревне ей едва ли позволяли использовать магию.

Из безопасности как самой деревни, так и Адерин тоже.

Зеркало появляется словно из ниоткуда — оно вырисовывается медленно, фрагментами, сначала лишь стекло, отражающее и Адерин, и Сафиру, и весь бальный зал, а уже после резная витиеватая рама и аккуратные ножки, похожие на львиные лапки.

Значит, зеркало — портал в другой мир?

Сафира касается стекла и отражение исчезает, превращаясь в голубые всполохи, как будто там, по ту сторону, плескается удивительное волшебное море. Яркое, манящее.

Уже сразу другой мир? Или что-то иное?

— Это проход в Междумирье, — говорит Сафира, словно услышав ее мысленный вопрос. — Мне нужно будет провести тебя в нужный мир.

Она оборачивается через плечо и смотрит на Адерин снова, серьезно и строго. Значит, собирается сказать что-то важное.

— Там ты примешь иную форму, я не знаю какую, — она чуть улыбается, словно пытается поддержать. — Не волнуйся, я направлю тебя в нужную сторону, ты должна думать о другом мире… думай о Адаме, так проще, тогда ты сразу выйдешь к его замку. А если потеряешься… — легкое пожатие плеч. — Все хорошо, я помогу тебе.

О… Звучит опасно.

— Потеряюсь? — спрашивает Адерин тихо и неуверенно.

— Запутаешься между мирами, — отвечает Сафира и хихикает: — Все в порядке, я терялась в них постоянно поначалу.

Фух… Если уж Сафира, у которой определенно много опыта в этом, терялась, но все равно она здесь, в полном порядке, то и Адерин стоит меньше волноваться.

Наверное.

Сафира протягивает ей руку, и Адерин берется за нее. Они входят в зеркало вместе, аккуратно переступают через тонкую раму. Кажется, что она проходит сквозь воду, но ощущение длится лишь мгновение. Она была здесь, в ее мире, на твердом полу бального зала, а теперь оказалась где-то… в нигде.

Сначала у нее нет тела — теперь у нее оно есть, но совсем-совсем другое. Адерин внезапно ощущает себя крошечной и странно легкой, почему-то внезапно парящей где-то над землей… если здесь есть земля.

Сафира — огромная, сотканная из света фигура, слегка полупрозрачная, и сквозь нее видно проплывающие мимо кусочки зеркала.

Все вокруг — кусочки зеркала. Странные фрагменты миров, разбросанные и разломанные — маленькие проходы куда-то, куда Адерин определенно не нужно.

— Лети, — говорит Сафира, ее голос и внутри, и снаружи. — Позволь этому телу вести тебя вперед.

В тот момент Адерин понимает, что она — птица. И Сафира касается ее полупрозрачными пальцами, направляя в нужную сторону.

Так ли ощущается полет? Странное чувство свободы, удивительная легкость, с которой Адерин двигается, парит в воздухе — и мир вокруг нее двигается тоже. Осколки зеркал — двери в иные миры — парят, проплывают мимо, отвлекая своим манящим ярким светом.

Но Адерин должна лететь вперед, к Адаму, о котором она знает только две вещи: имя и проклятие.

Этого достаточно, верно?

Она летит и летит, чувствуя незримое присутствие Сафиры где-то за ее спиной, пока не поворачивает голову к одному из осколков, который едва ли не задевает ее крылья.

Отражение искажается, окрашивается в тот же серебристо-голубой, чтобы превратиться в изображение. Адерин больше не видит там себя, крошечную птичку с розоватым оперением, она видит лес, темный и недружелюбный. А еще видит фигуру на тропинке… фею.

Фея поднимает голову, словно чувствует взгляд Адерин сквозь завесу миров, и у нее знакомое лицо.

— Мама?

Адерин понимает свою ошибку в тот же момент, когда слова — птичья трель, которую понимает только она — слетают с ее языка. Что-то хватает ее, незримое, но удивительно сильное, за все крошечное птичье тельце, и тянет прямо в осколок.

— Ох, нет… — Сафира удивленно ахает, но и ее голос тут же пропадает.

Адерин видит сначала вспышку света, а потом все вокруг искажается, скручивается и разваливается на множество кусочков, чтобы собраться снова. Из бесконечного моря миров-осколков получается лес, который так сильно ей знаком, потому что именно им окружена ее деревня… Точнее уже даже не ее.

Средние Холмы.

Какое странное название для места, где слишком много леса, полного чудовищ. Только вот так было не всегда, когда-то там было мирно, красиво и безопасно. Но сейчас — последние столетия, которые застали одни только Мирия и ее подруга-советница — там лишь темные деревья, настолько огромные, что затмевают небо, и монстры, бродящие в тенях.

Для Адерин все это — история. Как, возможно, она сама и все, что с ней произошло, станет историей для кого-то еще.

Она неловко приземляется на широкую ветку, теперь ее крошечное птичье тельце уже кажется не таким легким, наоборот — она чувствует каждую косточку, как сгибаются ее крылья, как сжимаются лапки на коре, как коготки скребутся и цепляются.

Адерин чувствует быстрое — безумное — биение своего сердца, но вспоминает: конечно, у тех, кто меньше, сердца бьются намного быстрее.

Но, самое главное, где ее мама? Она видела ее среди этого леса.

Какая-то отчаянная — и, возможно, глупая — ее часть надеется, что мама на самом деле выжила. Просто случайно шагнула в одно из таких зеркал и оказалась в другом мире, и Адерин ее сейчас найдет и приведет домой.

Только вот лес знакомый — темный, неприветливый, но по-своему родной. Она часто на него смотрела с другой стороны купола и выходила иногда во вне, потому что нужно было. Они никогда не делали это в одиночку, а мама была единственной, кто хотела ее сопровождать.

Мама — ее смерть — стала еще одним доказательством того, что в лес всегда нужно ходить хотя бы вдвоем.

Адерин может мечтать о том, что мама выжила, просто попала в другой мир, но что-то ей подсказывает: нет, это все совсем не так. Может, она сейчас видит осколок прошлого?

Или увидит момент, как мама шагнула в другой мир? Она так хочет видеть ее живой. Она так хочет вернуть себе маму обратно, снова получить семью и не быть такой одинокой. Вот только на ней висит сделка с Флорис… Смогла бы мама ей помочь, спасти от изгнания и вечного заключения? Или наоборот была бы изгнана вместе с Адерин?

— Ты потерялась… Это прошлое, — шепчет голос Сафиры в голове, но и откуда-то извне. — Лети ко мне. Я направлю тебя, куда нужно.

О… значит, прошлое. Да, Адерин не нужно смотреть на прошлое мамы, верно?

Она расправляет крылья, чувствуя их напряжение в мышцах, собирается с силами и самостоятельно взлетает. Полет неровный, и Адерин едва удается держать себя прямо, чтобы лететь туда, откуда донесся голос Сафиры.

Как же птицы летают сами? Или Адерин сейчас — птенец, только научившийся летать? Тогда ей нужно быть осторожной, потому что она совсем не хочет упасть и разбиться. Будет больно.

— Расслабся. Позволь этому телу вести себя, Адерин, — говорит Сафира. — Оно знает, как правильно.

Адерин хочет вздохнуть, но у нее получается издать лишь тихую трель. Впрочем, она пытается расслабиться и меньше бояться, и тогда — правда, Сафира права — получается немного лучше.

Лес с высоты удивительный. И все еще огромный, потому что она совсем крошечная. Так странно смотреть на что-то привычное совершенно иным взглядом, который так отличается от ее собственного.

А потом она замечает фигуру там, внизу. Мужская фигура в покрытой грязью одежде лежит в траве, изорванный алый плащ тянется за ним, напоминая дорожку крови. Она видит его частями — напряженные руки, сжимающие травинки, голова, уткнувшаяся в землю, слабый отблеск дыхания, когда его спина чуть приподнимается и опускается.

Адерин должна лететь дальше, но она позволяет своему телу аккуратно упасть вниз, прямо к мужчине.

Теперь она видит розоватый цвет его волос, также покрытых грязью. Как необычно для человека… и разве у ее отца не было таких?

А затем Адерин замечает в слабых солнечных лучах медальон, у самой руки мужчины, он держит его за цепочку. Темное серебро и аккуратный узор в виде ветвей, на которых сидит крошечная птичка с алыми глазами и маленькими ромбовидными розовыми камнями на перьях.

Медальон как у ее отца.

Это ее отец? Это… это встреча ее родителей?

Она помнит рассказы об этом, как мама нашла ее отца в лесу, недалеко от того места, где начинается купол. Он лежал в грязи, потерянный, ничего не помнящий, кроме криков, боли и огня. И из прошлого у него остались лишь изорванная одежда и медальон с птицей, который Адерин даже не позволено было взять с собой в Золотой Двор. И теперь он потерян для нее навсегда, оставшись в деревне, в которую ей даже не вернуться.

А еще она помнит…

Адерин кричит — громкая птичья трель, — с силой напрягая связки, надеясь, что она не ошибается, и мама ее обязательно услышит. Или хоть кто-то.

Она кричит и кричит, пока не слышит шаги. Торопливые, шуршащие опавшей листвой и травой, хлюпающие по грязи. И из-за деревьев и кустов появляется новая фигура, куда более знакомая.

Родная-родная-родная…

Мама, все с теми же белоснежными длинными косами и добрыми голубыми глазами, которые Адерин унаследовала у нее, а волосы — у отца. По большей части.

Она — они оба вместе, их наследие. Их память.

Мама смотрит на отца, а потом на нее — на крошечную кричащую птичку — и говорит:

— Он твой хозяин?

Адерин хочет согласиться. Адерин хочет расплакаться и броситься матери на ладони, чтобы она ее утешила, но… у нее еще дело. Самое важное дело, которое не даст ей остаться в этом прекрасном моменте навсегда.

— Лети на мой голос, Адерин, — зовет ее Сафира.

И Адерин взлетает вверх, чувствуя, как слезы сжимают горло. В конце концов, она должна выполнить эту сделку и спасти хоть кого-то, если ей не удастся спасти саму себя.

Она не совсем осознает момент, когда полупрозрачные ладони Сафиры ловят ее, утаскивая обратно в зеркало-проход — и вот снова перед ней море осколков. И снова Сафира, сотканная из серебра и света, парит рядом и смотрит на нее.

— Простите, — чирикает Адерин. — Я… Я отвлеклась.

Глупое оправдание, она это прекрасно знает, но только от одного вида матери у нее исчезли все другие мысли. Никакие оправдания не спасут от наказания госпожи Флорис, но вдруг — просто вдруг — сейчас будет иначе?

— Я понимаю, — говорит Сафира, вздыхает и добавляет: — Полагаю, это все равно должно было произойти.

Потому что Адерин случайно познакомила собственных родителей?

Она не хочет думать об этом слишком сильно, кажется, что путешествия между мирами — и внутри одного мира, сквозь время — являются чем-то слишком большим, слишком необъятным. Сможет ли она спасти мать, если отправится в прошлое?

Или это вопрос неизменности?

Адерин качает головой и выбрасывает лишние мысли, потому что ей все равно не получить подобную силу. Слишком большая ответственность. Она только надеется, что у Флорис нет доступа к зеркалам для путешествия между мирами, потому что она не похожа на ту, кто способна воспользоваться подобной удивительной возможностью с благой целью.

— Нам нужно идти дальше, — говорит Сафира. — Думай об Адаме в этот раз, хорошо?

— Хорошо, — соглашается Адерин.

Сейчас Сафира спускает ее с крючка, но совсем не хочется ошибиться снова. Может, тогда она передумает и разорвет сделку, потому что Адерин слишком слабая и бесполезная. Или ее и вовсе оставят навеки в этом море осколков, но без возможности зайти хоть в один из них.

Или… вернут к госпоже Флорис, чтобы потом понаблюдать за любым творческим наказанием. В конце концов, Флорис определенно не обрадует подобное непослушание и попытка сбежать, избавиться от договора и обрести свободу.

— Лети, — говорит Сафира.

И Адерин летит дальше, пытаясь думать об Адаме. Она не знает, как он выглядит, но представляет себе одинокого юношу, запертого в замке. Вокруг только камень, темнота и бесконечное одиночество, потому что ему не позволено ни с кем дружить. Она представляет себе закрытые ворота замка и пустые дорожки между неухоженными кустами роз, по которым некому ходить.

Она представляет себе юношу, который тоже мечтает быть свободным, как и она.

Осколок — с острыми гранями, совсем не округлый, как был прошлый — проплывает мимо и останавливается прямо перед ней. Словно целенаправленно. Это тот, что ей нужен?

Ее отражение в осколке дрожит, искажается и превращается в изображение темных башен замка. Их шпили прорезают воздух, и Адерин видит только синее звездное небо, легкие облачка и замок, который кажется почти черным. В некоторых окнах горит свет, но их так мало, что ясно — там почти никого нет.

То самое место и тот самый мир, верно?

— Лети туда, — говорит ей Сафира, слегка подталкивая.

Значит, тот. Адерин вдыхает, собирается с силами и позволяет себе погрузиться в осколок, как в воду.

Падение...

И удар о землю.

У нее снова обычное тело, совсем не птичье, потому что она чувствует свои руки, чувствует боль в ногах и спине, которой ударилась. И, наконец, открывает глаза.

Небо. Обычное звездное небо, по крайней мере, ничего особенного на первый взгляд. Адерин вглядывается, ищет созвездия, но совершенно их не узнает. Действительно другой мир? Совсем-совсем другой?

Она не ошиблась снова?

Адерин не знает, сколько времени лежит там, на земле, пытаясь отдышаться и вновь почувствовать собственное тело таким, какое оно есть, когда слышит странный гулкий звон. Сначала он тихий, где-то на краю сознания, пока не становится все громче и громче.

А потом внезапно замолкает, оставляя только слабый гул в ушах, и Адерин тогда слышит приближающиеся шаги, сопровождаемые металлическим лязгом.

— Что вы здесь делаете?! — кричит определенно ей странный, скрипучий голос.

Адерин резко садится и видит, как со стороны замка — огромного, темного и даже немного пугающего, потому что там почти нет огней — к ней идет фигура в доспехах. Быстро и стремительно.

— Как вы здесь оказались?! — кричит некто снова.

На нем шлем, но голос вблизи звучит слишком гулко и странно, чтобы его мог произносить кто-то внутри этих доспехов. И он держится как-то неправильно, только Адерин не может понять, что именно не так.

— Я… — она даже не знает, что сказать в ответ.

Рассказать про фейри? Сказать про сделку? Что-то ей подсказывает: ничем хорошим это не закончится, вряд ли они будут рады терпеть ее здесь ради того, чтобы она могла вернуть себе свободу и крылья.

В конце концов, они — или скорее он, Адам — могут ей просто не поверить. Она бы тоже себе не поверила.

— Уходите отсюда, — говорит ей человек в доспехах, оказавшись совсем близко. — Пока они не пришли.

Он протягивает ей руку и помогает подняться на ноги, после чего подталкивает вперед, к воротам. Адерин смотрит на них, огромные, кованые, с узором, напоминающим шипастые лозы и лепестки цветов.

Она не знает, как объяснить этому человеку — или кто он там, вряд ли это Адам, — что она должна остаться.

— Кто они? — спрашивает Адерин.

А потом слышит рычание.

Горящие алые глаза появляются по ту сторону ворот и смотрят на нее не мигая. Огромные волки — если их так можно назвать — выходят из темноты, словно собираются из кусочков черного тумана, больше монстры, чем настоящие животные.

Они рычат и скалятся, сияя белыми зубами и сверкая алыми глазами.

— Поздно, — говорит человек в доспехах.

Что ж, похоже, это ответ на ее вопрос.

Глава 3. Замок, который нельзя покинуть

Адерин медленно отступает назад от ворот, стараясь не смотреть волкам — или чем они там являются — в глаза, чтобы не провоцировать лишний раз. Они продолжают скалиться и рычать, но не нападают, только топчутся и бродят возле ворот.

— Что это? — спрашивает она у человека в доспехах.

Тот вздыхает, звук странно гулкий, будто внутри доспехов ничего нет… а, может, действительно нет. В эту минуту Адерин уже ничему бы не удивилась.

— Охрана. Они никого не выпускают из замка. — Короткая пауза. — Особенно его хозяина.

Что ж, рядом с ней точно не Адам, теперь она уверена, потому что замок уж точно не может принадлежать кому-то другому.

И, похоже, вот так они защищают себя от монстра, которым Адам может стать? У Адерин много вопросов ко всему этому, особенно к тому, как же им удалось создать подобных чудовищ, но она не задает ни одного. Она не слишком заинтересована в том, чтобы выдавать себя сразу.

Выкинут ли ее к волкам-монстрам, как только узнают про сделку? Адерин правда не хочет проверять, насколько терпеливы обитатели замка к чужакам. Особенно к странным чужакам из других миров.

— Как вы сюда попали, минуя их? — спрашивает человек в доспехах.

Он уже спрашивал, но у Адерин нет хорошего ответа для него сейчас. Она определенно не может рассказать всю правду. Не сейчас, попозже. И аккуратно.

— Меня втолкнули в волшебное зеркало, и я упала сюда, — говорит Адерин.

По крайней мере это в достаточной степени правда, пусть и не вся. В зеркало она на самом деле вошла сама, но… тонкости. Она чувствует себя крайне неуютно, не говоря здесь правды, все-таки они ей ничего плохого не сделали, только ей ничего другого не остается.

Адерин хочет им помочь, а для этого ей нужно остаться здесь на весь месяц. Может, у нее даже получится раньше, она готова приложить все усилия.

— Кто втолкнул? — спрашивает человек в доспехах.

Ей определенно нужно узнать его имя, потому что называть его так про себя становится страннее с каждым разом. Но зато ответить на его вопрос в этот раз легко.

— Фейри, — говорит Адерин.

И человек в доспехах — или полые доспехи с чем-то внутри, звуки все еще странные — фыркают, удивительно зло.

— Кто бы сомневался. — Он протягивает ей руку. — Идемте, я провожу вас внутрь. О том, что с вами делать, подумаем утром.

— Хорошо, — соглашается Адерин.

Отсрочка до утра звучит хорошо, у нее есть время подумать, как быть дальше. Какая-то ее часть надеется, что ужасные волки-монстры не уйдут и не дадут ей уйти, поэтому она сможет остаться на месяц спокойно. Сафира наверняка заберет ее через другое зеркало, и никакие волки ей не помешают, если она того захочет. В конце концов, у Сафиры есть прекрасные крылья, чтобы перелететь любую ограду и любых чудовищ.

Можно сразу в башню куда-нибудь наверху, если захочется.

Адерин следует за доспехами внутрь, в темноту, издалека напоминающую огромную пасть уже другого чудовища, которое не скалится, не рычит, не угрожает, а наоброт — терпеливо ждет, пока глупый, незадачливый путник войдет в расставленную им ловушку и станет обедом.

Дверь открывается с протяжным скрипом, напоминающим уже тот самый рык или скулеж, что-то между.

По ту сторону коридор, слабо освещенный и странно узкий, как будто само место строили как можно более неуютным и неприветливым. Место, где гостей не ждут, да и сами хозяева живут больше от невозможности уйти куда-то еще, чем из любви к своему дому.

Адерин проходит внутрь и ежится от странной прохлады, обхватив голые плечи руками. Кажется, что внутри и правда холоднее, чем снаружи. Так быть не должно, но она ничего не говорит, только идет за человеком в доспехах.

В какой-то момент он останавливается возле висящего на стене факела, поднимает руку и тянется за ним, слегка наклонившись назад в странно неловкой позе… и у него слетает шлем, который с металлическим лязгом падает на пол и катится под ноги Адерин, бренча всеми своими острыми гранями.

Головы и правда нет.

Там, где она должна быть, только странный темный дымок, слегка дрожащий в свете факела, и все внутри доспеха — сплошная темнота, никакого тела.

— Прошу прощения, — говорит он, и голос звучит еще страннее, более скрипучим, идущим неясно откуда. — Я потерял голову.

Потерял голову… ха-ха.

Адерин почему-то не может удержать совершенно неуместный смешок, а потом и вовсе начинает хихикать, как будто все напряжение ужасающего дня решило прорваться, обратившись не слезами, а смехом.

Она, все еще смеясь, наклоняется и поднимает шлем, лежащий у ее босых ступней, он немного ржавый, но определенно раньше выглядел по-своему величественно. Ей хочется взять тряпку и попробовать отполировать металл, просто чтобы сделать его красивее, ярче.

Здесь и без того темно.

— Я удивлен, что вы совсем не испугались, — говорят доспехи.

Адерин легко пожимает плечами и возвращает им — или ему? — шлем.

— У меня был очень долгий день.

И это полная и абсолютная правда, потому что день, казалось, длился целую неделю, если не больше. Ее мир успел перевернуться дважды… или трижды? Сначала предательство всей деревни, потом осознание того, что ее трехлетняя служба превращается в вечное заключение, а потом вся эта сделка с Сафирой.

Если ей придется кому-нибудь об этом рассказывать, она даже не знает точно, с чего начать. Может, со всего сразу. Один только этот день тянет не на одну сказку на ночь.

— Тогда я провожу вас в спальню… мисс?

— Адерин. Меня зовут Адерин, без фамилии, — говорит она. — А как мне называть вас?

Еще один грубоватый смешок.

— Если повезет, то никак не придется.

Ну, правильнее и точнее — если не повезет. Она собирается остаться, но сейчас не против немного отдохнуть. Совсем чуть-чуть, потому что ноги начинают гудеть, а голова становится немного тяжелой. День и правда был ужасающе долгим.

— Я удивлена, что вы так любезны к незваной гостье, — возвращает Адерин ему его же слова.

Потому что ей и правда интересно, почему ее так спокойно провожают в спальню. И где же Адам? Заперся в какой-нибудь башне? Спит и ничего не знает? Или, может, ему просто все равно? Никогда нельзя исключать подобный вариант.

Они уже не просто идут по коридору, а поднимаются по такой же неприятно узкой лестнице. Кажется, что ее ведут теми ходами, какими обычно пользуется прислуга, а не сами хозяева. Может, так и есть, вдруг доспехи не хотят тревожить Адама. Адерин собирается разобраться с этим позже.

— Вы первая гостья за последнее десятилетие, — говорят ей доспехи. — И мы всегда успеем скормить вас волкам за оградой.

Ха, обнадеживающе. Но внезапно что-то подсказывает Адерин: это шутка, и она позволяет себе усмехнуться в ответ, чувствуя в этом своего рода правильный ответ на сложный, каверзный вопрос.

Она собирает всю наглость, какая в ней есть и еще осталась за годы служения госпоже Флорис, и говорит:

— Тогда я воспользуюсь вашим гостеприимством.

Доспехи издают странный дребезжащий звук, и Адерин не сразу узнает в этом почти что хрипе очень своеобразный смех, определенно достаточно веселый, чтобы не звучать злобно. Просто странно.

— А вы очень интересная личность, Адерин, — говорят доспехи и останавливаются.

Перед ними дверь, очень-очень простая и достаточно широкая дверь без каких-либо опознавательных знаков или особенностей, такие она встречала постоянно в замке госпожи Флорис.

— Ваша комната, мисс, — объясняют доспехи и добавляют, громче и как-то строже: — И одно правило на ночь: никуда не выходить до утра, пока я не приду за вами.

Звучит просто. И она почти уверена, что никуда и не собирается.

— Хорошо, — кивает она.

— Тогда прошу. — Доспехи тянут дверь на себя, и она открывается с таким же неприятным скрипом. — Хороших снов, мисс.

Адерин кивает снова. Желать того же, наверное, странно, потому что доспехам вряд ли нужен сон. По крайней мере ей так кажется, у них даже головы нет и тела вообще, чему там спать? И каким образом, собственно.

Дверь захлопывается за ней громко и резко.

И, стоя посреди темной и совершенно чужой спальни, Адерин внезапно думает только об одном: добро пожаловать в новую клетку, маленькая птичка.

Клетка оказывается удивительно пыльной и мрачной. Единственный источник света — окно, в которое смотрит круглая полная луна, напоминающая большое блюдце или своеобразный огромный фонарь. Когда она в следующий раз будет такой же ровной, тогда за ней и придет Сафира. По крайне мере Адерин на это надеется.

Интересно, когда она исчезнет из этого мира, вернувшись в свой, долго ли о ней будут помнить? Останутся ли здесь ее следы? Должны, как ей кажется, но кто знает.

Адерин медленно обходит комнату, надеясь ни на что не натолкнуться и не споткнуться. Огромная кровать с балдахином — у госпожи Флорис была подобная, — такой же смехотворно огромный шкаф… Она решает заглянуть в него в первую очередь, больше из любопытства, чем из необходимости.

И он оказывается почти полностью пуст, если не считать каких-то тряпок на дне, что ее немного веселит. Впрочем, чего она еще ожидала? Это платяной шкаф, а в комнате очевидно никто не живет и вряд ли когда-нибудь жил. Вряд ли тут найдется случайная женская одежда, если из жильцов только Адам и пустые волшебные доспехи. Интересно, что они такое? И ей правда хочется знать их — его? — имя.

— Ты попала, милая, — шепчет она самой себе.

Похоже, если ей удастся остаться здесь на весь следующий месяц, то нужно будет подумать об одежде. Не ходить же ей в одном и том же платье все время, особенно настолько парадном… Адерин бы и сейчас его с радостью сняла.

А что если…

Она лезет на самое дно шкафа и достает одну из тряпок. Оказывается это рубашка. Мужская и очевидно ей очень и очень большая, но из которой вполне можно сделать что-то. Например, надеть вместо платья, потому что она уж точно закроет ее до самых колен.

Конечно, совершенно неприлично, только у нее нет никаких других вариантов. Не искать же Доспехи, чтобы попросить об одежде. Если сразу не предложил, то вряд ли что-то у них здесь вообще есть. Более того, они же собираются избавиться от нее к утру.

Адерин вылезает из платья, провозившись с корсетом, наверное, больше всего времени, но без него так хорошо дышится! Она бы с удовольствием сожгла эту часть, но оставила все остальное, платье-то красивое.

Кожа, правда, вряд ли хорошо горит…

В любом случае в рубашке, которая настолько огромная, что Адерин и правда ее может носить как платье, достаточно лишь повязать ленту на пояс, очень удобно. Материал приятный, конечно, не совсем свежий, но и у Адерин не слишком высокие ожидания. Не после госпожи Флорис.

Теперь можно и спать. Она разберется со всем утром, на свежую голову. И ей точно придумается какая-нибудь хорошая идея, как здесь остаться.

Адерин забирается на кровать, где могли бы поместиться еще три такие же девушки, как она, и закрывает глаза.

Она собирается отдохнуть. И позволит всему развалиться — или не развалиться — уже завтра.

***

Каменные стены, едва горящие факелы, пустые темные окна, за которыми словно бы ничего нет, лишь сплошная чернота. Адерин знает — она в замке, она уже шла по этим коридорам, но с ними что-то не так.

Кажется, что сами тени, расползающиеся из углов и танцующие по стенам, живые, они дышат, наполняют собой воздух, сжимают ей горло.

Они дышат, а ей от этого тяжело дышать.

И почему-то странно одиноко.

Адерин идет дальше, не слыша собственных шагов, хотя должна — вокруг так тихо. Впереди только прямой коридор и дверь в самом конце, но ей кажется, что она совершенно не приближается. Наоборот — с каждым шагом дверь все дальше и дальше, хотя так быть не должно.

Адерин замирает и пытается пойти в обратную сторону, там тоже есть дверь, но все равно никуда не приближается, пока вдруг не обнаруживает развилку — и поворачивает туда сразу же.

Это похоже на лабиринт, из которого нет выхода. Точнее, выход есть — вот он, манит ее, но только она к нему никак не может даже приблизиться, как бы она ни ускоряла шаг и даже ни бежала. Ничего не происходит, только она, темный коридор и дверь вдалеке.

Адерин не знает, сколько это продолжается, пока не слышит всхлипывания.

Она останавливается, чтобы вслушаться — и правда плач. Тихий, сдержанный, как будто кто-то пытается плакать как можно беззвучней, но не получается, все равно всхлипы то и дело прорываются сквозь ладони. Адерин так плакала в первые дни у госпожи Флорис, пока не научилась не издавать ни звука, чтобы не быть наказанной.

Она помнит, как лежала на своей узкой кровати в темной комнате и дрожала, пока слезы текли по ее лицу и скапливались на подушке, оставляя мокрое пятно, которое высыхало к утру.

А потом Адерин возвращалась к работе, как будто не было этой ночи, полной слез.

И сейчас она стоит посреди лабиринта коридоров и слушает плач, кажется, детский, но такой же испуганный и аккуратный, очень-очень осторожный.

— Где ты? — шепчет она в темноту, пытаясь понять, куда же ей пойти.

Адерин сначала пытается повернуть налево, а потом направо, но звук не становится ближе, он тоже словно не двигается с места, как и дверь — и она ни к чему не приближается. И это ужасно. Она не может слушать этот плач и не хотеть помочь, да хотя бы обнять, чтобы немного утешить.

— Где ты? — говорит она громко, надеясь, что это поможет.

Плач тут же стихает, как будто ребенок испугался, потому что услышал ее, и Адерин пугается тоже: она не хотела сделать хуже!

— Мама? — тихо спрашивает ребенок.

Он потерял свою маму? Адерин не успевает ответить, что она не его мама, как ребенок продолжает.

— Мама, где ты? Забери меня отсюда, пожалуйста. Я буду хорошо себя вести, правда…

О, его где-то оставили одного?

Адерин бежит снова, сама не знает, куда именно, поворачивая в разные стороны, как только видит развилку, и теперь ей кажется, что плач ребенка даже становится ближе.

Она вдруг видит где-то вдалеке свет, слабый и совсем маленький, но несомненно становящийся с каждым шагом больше. Похоже, она на верном пути.

— Мама? — спрашивает ребенок между всхлипами.

Адерин хочет крикнуть в ответ, что она идет к нему, она поможет ему, но вдруг под ее ногами пропадает пол, и она падает.

Свет исчезает, как исчезает и плач.

Остается только бесконечное падение.

***

Адерин резко открывает глаза, хотя не видит ничего, кроме бесконечной черноты. Сердце, как безумное, бьется где-то в горле, отдаваясь в ушах оглушительным — бум-бум-бум…

Она делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и медленно выдыхает — очень-очень медленно. Это помогает, пусть и не сразу. Адерин лежит и дышит, пытаясь понять, что за странный сон она только что увидела. Одни лабиринты коридоров, из которых нет выхода, и плачущий ребенок, зовущий свою мать.

Она не понимает, почему ей это приснилось.

Может, остаточное влияние путешествия через то море осколков и фрагментов зеркал?

Адерин вдыхает и выдыхает, чувствуя, как медленно расслабляется, напряжение покидает ее тело, а сердце успокаивается. Все хорошо, она сейчас просто лежит на огромной кровати в спальне замка.

Она в безопасности. Наверное. Должна быть до утра, пока Доспехи и Адам не решат, что они будут с ней делать.

У нее до сих пор ни одной мысли, как уговорить их, не упоминая проклятие и то, что ей пообещали за помощь. Конечно, Адам может от отчаяния согласиться и дать ей несколько попыток, чтобы снять проклятие, но… кто знает? Его, наверное, тоже прокляла фейри, судя по реакции Доспехов, и упоминать сделку — не самое умное решение.

Наверное.

Адерин ни в чем не уверена сейчас.

И тут она замечает вспышку света в окне, слабую, странноватого зеленого оттенка, и сначала даже решает, что ей просто показалось. Какие еще зеленоватые вспышки, если там только луна? Пока вспышка не появляется снова, уже более яркая.

Тогда Адерин выбирается из-под тяжелого одеяла, почти вываливается на пол, потому что путается в простынях. Она не привыкла спать на таких кроватях, даже дома в деревне все было намного скромнее и проще.

Она подходит к окну, чтобы снова увидеть вспышку света.

Адерин выглядывает осторожно, словно ее кто-то может увидеть, и смотрит сначала вверх, на уровень своего этажа, но ничего не видит, кроме слабых отсветов в небе. Это… защитный барьер? Он определенно похож на купол вокруг деревни, даже такого же цвета. Значит, вот так замок защищен от чудовищ-волков?

Адерин почти хочется смеяться от подобного ужасающего совпадения. Она будто и правда променяла одну клетку на другую, но уже больше похожую на ее собственный дом.

А потом она уже смотрит вниз, на внутренний двор замка. Она видит пустой, неработающий мраморный фонтан со статуей какого-то животного внутри, кусты роз и неухоженные тропинки, уже давно заросшие травой. Здесь, наверное, просто некому ходить, поэтому и не слишком беспокоятся, Адерин может понять.

Снова вспышка, а после рычание, и она теперь смотрит в нужную сторону.

Те же самые волки из тьмы и теней по ту сторону забора, но самое главное другое — на территории замка стоят двое. И если Доспехи Адерин узнает, то вот вторая фигура, высокая, почти такая же высокая, как и Доспехи, новая для нее. Она видит длинный плащ, следы брони на плечах и… рога.

Это же рога, верно?

Адерин упирается руками в подоконник и пытается всмотреться как можно лучше. Действительно рога, торчащие прямо из волос, кажется, красных. В странном зеленом свете барьера плохо видно, он искажает все цвета.

Значит, там сейчас Адам? По крайне мере вряд ли здесь есть кто-то еще, кто может выглядеть столь необычно.

Адерин не слышит, о чем Доспехи и Адам говорят, только видит взмахи рук, как волки бродят по ту сторону забора, как сияет защитный купол, стоит одному из волков броситься прямо на него, чтобы обратиться на мгновение в дым и собраться в волка снова.

Возможно, они пытаются решить проблему, чтобы отправить Адерин восвояси, и, похоже, лучше не становится. Эти волки ее по-хорошему пугают, но она даже рада: если ничего так и не исправится, то она должна остаться тут. Верно? Вряд ли ее кинут на съедение этим монстрам.

Она продолжает следить за тем, как Доспехи и Адам о чем-то разговаривают там, у барьера, пока Адам резко не разворачивается на одном месте вокруг себя, отчего его плащ забавно взметается, и устремляется обратно в замок, весьма быстро.

Доспехи остаются у барьера и пока не спешат за ним, она не знает почему.

Адерин не позволяет себе слишком сильно обдумывать произошедшее, потому что тогда ее решимость растворится, как сон, стоит проснуться, как утренний туман, когда солнце восходит достаточно высоко.

Она даже не думает о том, чтобы переодеться обратно в платье… хорошо, думает, но лишь мгновение, после чего откидывает эту мысль обратно: у нее нет времени, чтобы возиться с завязками и уж тем более с корсетом.

Адерин выходит из комнаты прямо так, в рубашке на манер платья, и с босыми ногами, шлепая пятками по каменному полу. В коридоре куда светлее, чем в спальне, потому что там висят факела и канделябры… Наверное, надо было взять один себе, чтобы не сидеть совсем уж в темноте, но это потом.

Она собирается найти Адама.

У нее нет никаких предположений о том, куда же он направился, а кричать нет смысла, поэтому она сначала решает спуститься, по крайне мере начать оттуда будет проще всего. И она вполне запомнила дорогу вниз.

Адерин не знает, сколько времени у нее на это уходит, но почему-то все это начинает ей напоминать недавний сон, только без плачущего ребенка. И коридоры намного светлее. Но, самое главное, она действительно куда-то двигается и проходит через двери, а не бежит на одном месте, пока выход продолжает от нее убегать.

Она идет и идет, пока не слышит скрип где-то впереди, а потом дверь захлопнулась, насколько громко и резко, что Адерин слегка подскакивает на месте, но идет туда быстрее.

Не то, чтобы у нее вообще есть хоть какой-то план.

Она слышит тяжелые шаги, приближающиеся к ней, они прямо там, за ближайшим поворотом, и поэтому останавливается.

Адерин ждет всего несколько мгновений, прежде чем впереди появляется очень высокая и широкая фигура. Тогда, из окна, она едва ли могла оценить, насколько он высокий на самом деле, но сейчас понимает, что едва ли достает ему до плеч.

У него правда красные волосы и рога, а еще, кажется, чешуя прямо на лице, слегка блестящая в отсветах факелов.

Адам резко замирает, уставившись на нее яркими, золотыми — драконьими — глазами с нечеловеческим узким зрачком.

— Добрый вечер, — говорит Адерин.

Что ж, сейчас самое время, чтобы придумать какой-нибудь план.

Глава 4. Чудовище в темноте

Адам смотрит на нее, хмурясь. Адерин не особо-то и страшно, точнее, не страшно вовсе, просто… выглядит как-то неправильно, возможно, из-за всей этой чешуи на лице. Она определенно придает ему угрожающий вид.

Адерин продолжает смотреть в ответ, не отводя взгляда, всеми силами пытаясь показать ему, что не боится.

Спокойная и обманчиво мягкая улыбка госпожи Флорис пугает ее намного больше, потому что за ней может скрываться все на свете: как действительно неожиданное желание побыть мягкой, так и ожидание момента, когда Адерин ошибется, чтобы ее можно было наказать как можно более творчески.

Злость и непонимание Адама написано на его лице самыми яркими красками, настолько яркими, что это перестает пугать: Адерин не нужно гадать, в какой момент все пойдет не так.

Оно уже идет не так, но куда лучше, чем она ожидала.

— Что ты здесь делаешь? — рычит Адам.

О, у него есть клыки. Были ли они всегда или в какой-то момент отрасли? Если второе, то, наверное, ужасно неудобно было переучиваться использовать столовые приборы и посуду по-другому, чтобы клыки не цеплялись…

Хорошо, Адерин определенно думает не о том.

— Я увидела вспышки света в окно и… — она пожимает плечами, крайне неловко.

Не отвечать же, что она его пошла искать. Что-то ей подсказывает: Адам отреагирует плохо. Вряд ли люди были к нему дружелюбны — не совсем этим угрожающим внешним видом и всей этой историей с проклятием.

Ей почти хочется спросить прямо сейчас, насколько он дракон в душе, а не только внешне.

Адам осматривает ее с ног до головы, снова, после чего его взгляд останавливается на ее лице. Кажется, что он тоже пытается прочитать ее эмоции или понять мотивы. У нее определенно много мыслей, она хочет ему сказать, что совсем не хочет ему навредить, а наоборот — помочь.

И его внешний вид не такой-то уж и ужасный, просто… необычный и немного неправильный. И, наверное, крайне неудобный для него самого.

— Разве тебе не было велено оставаться в спальне до утра? — спрашивает Адам.

В его голосе есть эти рокочущие и рычащие нотки, Адерин слышит, как он иначе произносит слова, но она, ужасно привыкшая и не менее ужасно уставшая от кукольной красоты Золотого Двора, почему-то цепляется за это куда больше. И находит даже по-своему милым.

Странно ли то, что чудовище она находит куда более симпатичным, чем красивейшую из фейри, какой госпожа Флорис себя называет и, похоже, искренне считает? Адерин не может судить, впрочем, Сафира показалась даже по-своему красивее, наверное, из-за своего более приятного и человечного поведения.

— Да, мне так сказали, — говорит Адерин. — Но… утро уже скоро?

Это, наверное, самое нелепое оправдание, которое она вообще говорила, но оно близко к правде: она определенно проспала достаточно часов, чтобы утро было достаточно близко.

— Скоро… — медленно повторяет за ней Адам, вздыхает с рыком, будто пытаясь успокоиться. — Возвращайтесь обратно в спальню, мисс.

— Адерин, — говорит она, быстро и резко, сама удивленная собственной наглостью, после чего добавляет, еще громче и уверенней: — Меня зовут Адерин.

Глаза Адама немного забавно расширяются, он чуть отклоняется назад, словно пораженный. Как будто она сказала что-то, о чем говорит не стоило. Как будто в одном только ее имени есть что-то… странное. Неправильное.

— Адерин? — снова повторяет за ней Адам и вздыхает. — Тебя зовут Адерин?

Он особенно сильно давит именно на имя. Похоже, кого-то не слишком хорошего зовут здесь именно так. Или звали. Да, нет ничего хорошего в том, чтобы быть тезкой… кого-то плохого, но она же не виновата, верно?

Ее так назвал отец, и ей нравится собственное имя. Отец мало что помнил о своем прошлом, но говорил, что от этого имени у него только хорошие мысли. Как будто имя Адерин носила героиня или сказки, или семейной легенды.

— Ага, отец сказал, что назвал меня в честь одной хорошей женщины.

Адам замирает на мгновение, прикрывает глаза и делает глубокий вдох, будто в попытке взять свои эмоции под контроль, после чего медленно выдыхает.

Ладно, Адерин определенно сказала что-то не то. Прямо очень-очень не то. Да кем является ее тезка в этом мире? Монстром похлеще дракона? Или, еще хуже, так звали фейри, которая Адама прокляла?

Она не хочет быть тезкой кого-то подобного!

— Вот уж свалилась напасть на мою голову, — бормочет Адам себе под нос, приложив ладонь к лицу.

У него есть когти. Хорошие такие когти.

А еще Адерин его прекрасно слышит. Впрочем, в этот раз решает не комментировать. Он прав — она и правда свалилась ему на голову. И, похоже, что-то случайно сделала с теми волками по ту сторону защитного купола. Или не сделала, она не может судить.

Они стоят в ужасающе неловком молчании некоторое время. Адерин переминается с ноги на ногу, осматривая тем временем одежду Адама.

Он одет хорошо, в смысле, его рубашка, например, определенно дорогая, из добротной ткани, расшитой серебряной нитью. Проведя столько времени в Золотом Дворе, Адерин научилась немного различать такие вещи. То, что надето на Адаме больше похожа на то, что носят фейри, а не на обычное одеяние фей из ее деревни.

Разница большая.

Тишина определенно слишком затягивается, и Адам, наконец, решает ее нарушить, еще раз вздохнув.

— Возвращайтесь в спальню… Адерин, — говорит он.

Да, ей стоит вернуться, потому что Адам явно не настроен на разговор. И совершенно нет никакого смысла вести его здесь, в каком-то темном коридоре. Может, они смогут встретиться потом, настоящим полноценным утром, и поговорить.

Но сначала последний вопрос.

— А что с куполом и теми… волками?

Адам смотрит ей в лицо, как будто не может поверить, что она до сих пор не сбежала в мнимую безопасность спальни и вообще продолжает задавать вопросы.

Он настолько страшный в глазах других людей этого мира?

— Не уходят, — коротко говорит Адам. — И разговор окончен, иди в свою комнату.

Свою… ха. Она будто маленькая девочка, которую мама решила поставить в угол за плохое поведение, но, похоже, и правда стоит уйти. Одна проблема…

— Я не знаю, где она. Не запомнила дорогу обратно.

У нее уйдет некоторое время, чтобы выучить все повороты. И она шла все равно сегодня почти что наугад, пока не наткнулась на того, кого искала.

Адам вздыхает снова, после чего оборачивается и внезапно кричит так громко, что Адерин вздрагивает. Больше от неожиданности и самого звука.

— НЕЙПИР!

Пока она удивленно моргает, прямо из стены — буквально из стены! — выходит тот самый человек-Доспехи, как будто нет ничего странного или неправильного в том, чтобы ходить сквозь стены.

— Да, хозяин? — спрашивает Доспехи… нет, Нейпир, похоже, таково его имя.

— Отведи ее обратно в комнату. — Короткий взмах в сторону Адерин. — И… дай ей одежду.

О… ей дадут что-нибудь, что она сможет носить? Кроме этой рубашки, надетой на манер платья. Наверное, следовало просто попросить намного раньше.

— Да, хозяин. — Нейпир кланяется. — Что-то еще?

Адам лишь качает головой, одним резким движением разворачивается на каблуках, отчего его плащ с силой взметается в воздух, задевая и Адерин, и Нейпира, и стремительным шагом уходит.

Когда широкая спина исчезает в темноте коридора, Нейпир тоже вздыхает со странным, почти забавным скрипом и говорит:

— А вы умеете находить себе проблемы, мисс.

Почувствовав, как спадает странное напряжение, которое она едва ли ощущала весь разговор до этого, Адерин хихикает, закрывая рот рукой и одновременно качая головой. Она не уверена, соглашается или отрицает.

Находит ли она проблемы сама или, может, это проблемы находят ее?

Адерин убирает волосы с лица и смотрит на Нейпира, больше в ожидании, когда ей нужно будет пойти за ним в комнату, чем из желания что-то спросить.

Хотя у нее много вопросов, определенно много.

Начиная с того, который касается ее имени, и заканчивая условиями проклятия. У каждого проклятия есть условия, если не снятия, то хотя бы причины, почему оно было наложено — и лазейка, и часть магии в целом. Поэтому фейри весьма изобретательны в том, чтобы придумывать как можно более творческие и странные условия снятия проклятия.

Выполнимые, но ужасающие.

Сафира сказала, что Адерин вполне способна снять проклятие, но при этом его до сих пор никто не снял. Может, все связано с тем, что она из другого мира? Потому что иногда лазейка в самой формулировке.

Именно так сделала госпожа Флорис: она же обязана отпускать девушек из деревни через три года, но Адерин больше не одна из них. Именно так она могла бы их всех наказать: они обязаны отдавать одну из своих в обмен на защиту.

Вес этой несостоявшейся мести все еще с ней.

— Пойдемте, мисс, — говорит Нейпир, вырывая Адерин из круговорота невеселых мыслей. — Я отведу вас в комнату.

Она кивает и следует за ним, шлепая босыми пятками по полу. Дадут ли ей обувь вместе с одеждой? Она уже привыкла обходиться без нее, но почему бы и нет? Здесь полы намного холоднее, чем в замке госпожи Флорис, потому что ковров почти нет, был один… в спальне, и тот покрывал не всю комнату, а только ее часть.

Впрочем, и Адам, и Нейпир не похожи на тех, кто будут ругаться, если она продолжит оставлять грязные следы своими босыми ногами. Замок и без нее выглядит не слишком чистым, вон, даже по углам паутина.

Ужасно, на самом деле. Здесь вообще кто-то убирается? Нет, убирается, конечно, просто… не очень хорошо. И только в тех местах, видимо, где кто-то бывает.

Впрочем, вдвоем постоянно приводить замок в порядок — абсолютный кошмар, у госпожи Флорис был целый штат служанок, которые подобным занимались, а еще много магии. Нейпир, может, и волшебный, вон, через стены ходит, но вряд ли это ему слишком сильно поможет. А больше никого, кроме них двоих, Адерин и не видела.

Они доходят до комнаты в тишине, потому что она пока обдумывает, какие вопросы задать, а так же правильно подобрать формулировку… Конечно, всегда можно сознаться, что она из другого мира, так, скорей всего, даже станет проще. Адам, наверное, уже догадывается… Или просто предполагает о ней странные или ужасные вещи.

— Оставайтесь внутри, — говорит Нейпир, указав на дверь. — Я принесу вам одежду. Придется вам потерпеть платье служанки, не наша вина, что вы здесь оказались. А выбора особо нет.

Адерин прячет смешок в кулаке и открывает дверь.

— О, у меня, оказывается, есть выбор? — Она машет свободной рукой, все еще держа дверь другой. — Я уже собиралась согласиться даже на эту рубашку.

Она чувствует взгляд Нейпира, полный вопросов. Возможно, его ввело в заблуждение праздничное платье, в которое ее нарядила госпожа Флорис. На самом деле в Адерин от аристократки не больше, чем правдивых костей в теле госпожи. Или доброты, если уж на то пошло.

— Вы весьма интересная личность, мисс Адерин, — говорит Нейпир, фыркает и добавляет: — Там к спальне примыкает ванная, приведите себя в порядок, я вернусь с одеждой.

Он снова уходит сквозь стену прежде, чем Адерин успевает ему что-то сказать. Что ж… она определенно не против смыть с себя грязь.

Но сначала стоит снять со стены факел, потому что ничего же не видно! И, благодаря свету, Адерин находит пару подсвечников, которые как раз можно поджечь.

Вот кто вообще ходит в такой темноте? Или у Адама хорошее зрение, потому что он постепенно превращается в дракона? Это интересный вопрос, глаза ведь отличаются от обычных человеческих одним только видом.

Ванная и правда обнаруживается за небольшой дверью, что рядом со шкафом и едва видима со стороны входа в спальню, потому что сливается с темнотой стены. Тут кто-то передвигал мебель? Или просто так все неудачно — или удачно — стоит?

В любом случае Адерин делает то, что ей давно хотелось — смывает с себя остатки макияжа и грязь. Вода обнаруживается на небольшом столике, в кувшине и небольшой… бочке? Вероятно, это бочка. И вода чистая на первый — а еще второй и третий — взгляд. Не ледяная, а просто… прохладная.

Впрочем, госпожа Флорис никогда не заботилась о том, чтобы вода, в которой моется Адерин, была теплой, но могла наказать, если вода в ее огромной ванне оказалась холоднее хотя бы на самую малость.

Или наоборот горячее, чем нужно.

Нейпир возвращается в тот момент, когда Адерин вытирает мокрое лицо обнаруженным в небольшом шкафу полотенцем. Определенно гостевая спальня, потому что здесь слишком много таких простых вещей, только одежды не хватает. Наверное, потому что гости всегда приносят свою.

Нейпир стучится прямо в дверь ванной комнаты.

— Заберите одежду, — говорит он. — Я надеюсь, вам помощь с ней не нужна. А то у нас здесь нет дам, чтобы помогать.

Адерин хихикает снова.

— О, да, моя госпожа даже ночное белье одевала с моей помощью. Думаю, ей просто нравилось ощущать власть, она не настолько беспомощная.

Назвать Флорис беспомощной, наверное, кощунственно. Она бы весь этот замок подчинила своей воле, если бы хотела.

Адерин слышит удивленный вздох по ту сторону двери. Ага, Нейпир не ожидал такого ответа? Ну, да, платье правда не соответствовало титулу служанки… уже рабыни. Нет, она собирается разобраться с этим проклятием и после будет свободна.

Но платье служанки — простое, свободное, не слишком длинное, край болтается на уровне щиколоток, и приятного синего цвета — оказывается удивительно удобным. Уж после ужасного тугого корсета и чьей-то рубашки все будет лучше. Ладно, не все, нельзя зарекаться, но многое.

— Я дал вам обувь, — говорит Нейпир, когда Адерин выходит из ванной комнаты в спальню обратно.

Ага, дал, башмаки на вид даже ее размера.

— Я отвыкла, — честно говорит она. — Как три года назад госпожа забрала у меня туфли, так я и ходила босиком.

Нейпир фыркает, определенно с оттенком любопытства.

— У меня все больше и больше вопросов к вам и вашей истории, мисс.

Адерин фыркает в ответ, смотрит туда, где на шлеме располагаются отверстия для глаз, и говорит в ответ:

— Как и у меня.

Нейпир скрещивает руки на груди с характерным для доспеха металлическим скрипом и лязгом. Ей безумно интересно, кто — или что — он такое. Уж точно не человек, но, возможно, когда-то им был, потому что иногда проклятия бывают и такими. Может, его дух привязан к этим доспехам? Или самому замку, потому что просто так ходить сквозь стены нельзя, тут замешана магия.

Главный вопрос — какая.

Адерин не знает, насколько магия этого мира отличается от магии ее собственного, но ей интересно узнать. Нет, не так: ей необходимо узнать, потому что иначе как она будет снимать проклятие?

Нейпир немного меняет позу, и Адерин чувствует его взгляд на себе, пусть у него и нет глаз. Да и всей головы, если уж на то пошло. Тут настроение читать только по позе и голосу, впрочем, Адерин этому училась на госпоже Флорис.

Вот уж с кем-кем, а с госпожой ошибаться было опасно.

— Так как на самом деле вы здесь оказались?

Адерин садится на кровать, раздумывая, как правильно ответить на вопрос. Упоминать проклятие пока рано, слишком рано, может, ей удастся со всем разобраться и так, не привлекая лишнего внимания. И не все проклятия любят вмешательство посторонних.

И Адам не похож на того, кто будет ей доверять сразу. Или вообще.

— Через волшебное зеркало, — говорит Адерин, повторяя то, что уже сказала ранее, потому что это правда. — Я хотела сбежать от своей госпожи и… попросила помощи.

Не совсем, Сафира предложила помощь сама, подошла первой, но ее слова все равно не ложь — всегда был вариант отказаться и оставить все, как оно есть. А уж оставаться рабыней Адерин совершенно не хотелось, и она готова приложить все необходимые усилия, чтобы изменить это.

— У фейри? — догадывается Нейпир.

Ага, фейри она тоже упоминала и получила в ответ весьма однозначную реакцию: фейри тут не любят… Наверное, их мало где любят. Какая-то часть Адерин внезапно радуется тому, что она полукровка и у нее нет крыльев, из-за которых ее могли бы принять за фейри, а не фею.

Вдруг здесь есть только первые, но нет вторых?

— Да, — кивает Адерин. — Но моя госпожа тоже… фейри. У меня не было других вариантов, поэтому я попыталась одну сделку отменить другой.

Нейпир делает шаг к ней, склоняет голову — шлем — набок, определенно ее рассматривая. Да, ее ситуация крайне… необычная, а если добавить путешествие в другой мир и все остальное, то, наверное, ей будет сложно даже поверить.

Адерин бы сама себе не поверила, не увидь она тот мир осколков и зеркал и не попав случайно в прошлое родителей. В их первую встречу.

— А зачем вы заключили первую сделку? — спрашивает Нейпир.

Она вздыхает.

— Я ее не заключала… не совсем. Это была сделка между фейри и моей родной деревней. Одна девушка на службе у фейри на три года в обмен на безопасность для всей деревни. — Она решает не упоминать монстров, пока нет, это все равно не слишком важно. — Я стала одной из таких девушек.

Адерин почти слышит, как шелестят мысли в голове — шлеме… ладно, пусть голове, наверное, она где-то есть, просто метафорически — Нейпира. В ее истории достаточно крошечных дыр и странностей, которые нужно объяснить. На самом деле вся ее история — странность на странности, и она даже не знает, как все рассказать.

Она не уверена, что может довериться в ответ полностью. Хотя ее вряд ли скормят тем волкам.

— Я так полагаю, что-то пошло не так? — осторожно спрашивает Нейпир.

Да, тут всего два варианта: или со сделкой что-то случилось, или же Адерин решила предать своих, разорвав сделку прямо в процессе.

— Ага, — тихо отвечает она. — Все пошло не так. И я теперь стала рабыней госпожи навсегда… ну, до момента, пока она не разозлится и не превратит меня в каменную статую.

А это может произойти в любой момент, когда госпоже просто надоест ее новая игрушка, которая еще более бесправная, чем простая служанка. Адерин почти интересно, насколько сильно бы теперь госпожа использовала на ней магию приказов, потому что у нее теперь ей право делать с ней все, что угодно.

И вредить ей как угодно тоже.

Нейпир вздыхает и говорит:

— Но почему именно замок хозяина?

Хороший вопрос. На самом деле вопрос не в замке, а в хозяине, то есть, Адаме, но Адерин не собирается отвечать на него прямо.

— Так захотела другая фейри, — говорит она. — Я полагаю, она хотела меня на время спрятать. Сказала, что вернется за мной в следующее полнолуние.

Нейпир фыркает, весело и немного зло.

— Спрятать в замке, из которого нельзя выбраться? Да, хитро придумано, но разве она не знала, кто здесь живет?

— Думаю, знала, — говорит Адерин немного громче. — Но она спрятала меня не просто в вашем замке. — Она садится прямее, готовясь к любой возможной реакции. — Она спрятала меня в другом мире.

Нейпир вздрагивает, резко отступая назад на шаг, отчего раздается громкий лязг металлических пластин доспехов. Как будто он совершенно не ожидал такого ответа.

— Другом мире? — переспрашивает он, и его голос звучит иначе, более шипящим и настороженным.

— Да, — кивает Адерин. — Поэтому я ничего на самом деле не знаю об этом месте… Или причину, почему…

Она чуть не называет Адама по имени, но вовремя успевает себя остановить. Все-таки вот уж такие слова — потому что он же ей не представлялся — точно бы вызвали еще больше вопросов. Намного больше.

—… почему твоего хозяина так удивило мое имя. Или даже кем является твой хозяин.

Вот это, на самом деле, правда. Она знает имя, она знает про проклятие, но этого недостаточно. За Адамом определенно стоит большая история, которую, возможно, Адерин стоит знать, потому что иногда способы снять проклятие — ответы на вопросы — скрываются в далеком прошлом. Порой в том, которое касается отцов и дедов. Если не дальше, ведь есть проклятия, передающиеся из поколения в поколение, в ожидании, когда новый наследник найдет способ избавиться от этого бремени.

Нейпир молчит, вероятно, обдумывая ее слова. Они сидят в неловкой, напряженной тишине некоторое время, пока Адерин смотрит на свои коленки, тоже раздумывая.

Она хочет знать, что происходит в замке на самом деле. Ей нужно знать. Конечно, намного честнее было спросить у самого Адама, потому что это его затрагивает основная проблема, но если Нейпир сможет что-то рассказать — это уже хлеб и то, с чем можно начать работать.

— Что насчет раннего завтрака? — вдруг спрашивает ее Нейпир, заставляя поднять голову и посмотреть на него.

— А?

— Я могу устроить вам, мисс, ранний завтрак и ответить уже на ваши вопросы.

Адерин слегка улыбается. Она не может сказать, как Нейпир на самом деле относиться к тому факту, что здесь, в их замке, гостья из другого мира, но все пошло куда лучше, чем могло бы.

— Как плата за мою честность? — спрашивает она.

В это есть что-то от того, как ведут дела фейри, от чего хочется смеяться. Сделка за сделку, верно?

— Если вам так хочется считать, — говорит Нейпир, отворачивается и идет к двери.

Адерин встает и следует за ним. Похоже, ее ждет время историй.

Глава 5. Чужое лицо

Адерин не знает, куда они спускаются, в столовую или сразу на кухню, она только следует за Нейпиром, наблюдая в окна за тем, как медленно встает солнце. Что ж, она была права: утро уже скоро, оно уже виднеется там, за лесом, его алый свет напоминает огромный пожар, которым объяты верхушки деревьев.

Это по-своему красиво и немного устрашающе одновременно.

— Я умею готовить, — говорит она, когда они начинают спуск по очередной лестнице. — Если вдруг нужна помощь.

Нейпир фыркает с оттенком веселья и, похоже, любопытства.

— Магия этого замка помогает с готовкой, — сообщает он. — Но теперь мне интересно, кем вы были при своей госпоже. Личная служанка? Или единственная служанка в доме?

Справедливое предположение, наверное. Может, она и правда научилась готовить, только став слугой, но на самом деле это не так. В конце концов, Адерин из деревни, и пусть они все феи, в готовке руками не было ничего зазорного. А с тех пор, как мама умерла, все хозяйство в их с отцом доме легло на ее плечи. Использовать свою магию, которой она слишком часто поджигала вещи, Адерин не решалась.

— Личная служанка, — говорит она в ответ. — Но готовила я еще дома. — Легкое пожатие плеч, которое Нейпир даже не видит. — Деревня же. У меня неплохо получалось.

Нейпир задумчиво мычит. Они останавливаются возле темной двери с металлическими узорами на ней, похожими на дубовые листья и виноградную лозу. Мило.

Дверь, впрочем, оказывается весьма толстой и тяжелой, а еще невероятно скрипучей. Возможно, Адерин сможет достать немного масла и смазать петли, потому что этим явно никто давно уже не занимался, а определенно стоит. Звук неприятный. Но, может, Нейпиру просто все равно.

— Здесь находится кухня.

Он обводит широким жестом просторную комнату. В ней нет окон, что хорошо для продуктов, только темные стены, факелы и невероятное количество различных мешков и всяческих бочек, в которых что-то лежит. Пахнет какими-то специями и почему-то еще хлебом, такой приятный и теплый запах, по которому Адерин немного скучает.

С одной стороны комнаты огромная дровяная печь — настолько огромная, что в нее может поместиться даже сама Адерин, но вряд и Нейпир и Адам. А с другой — широкий стол, над которым на стене висят кастрюли, сковородки и множество ножей.

Кухня выглядит по-своему обжитой, но при этом совершенно пустой, словно сюда едва ли заходят люди: слишком все чистое, пусть и лежит так, как будто этим действительно пользуются.

Интересно, как именно?

— Что вы хотите на завтрак, мисс? — спрашивает ее Нейпир. — Могу предложить овсяную кашу с фруктами. Очень советую фрукты, иначе они скоро начнут портиться.

Адерин осматривается снова. У нее давно не было выбора в этом вопросе, ей давали нередко одно и то же каждый день: простой суп, простая каша без добавок, а из сладкого в лучшем случае яблоко или те пирожные, какие остаются после огромных застолий фейри.

— Все сойдет, — говорит она, а потом понимает одну вещь: — Погодите, вы сейчас будете готовить?

Нейпир смеется, звук забавный, такой дребезжащий, будто чем-то стучат по шлему. Наверное, так оно и должно быть.

— Я? — тянет он, как будто не может поверить в слова Адерин. — Вот уж опустили с должности Хранителя замка сначала до няньки, а потом и до кухарки?

Значит, Хранитель этого места. Может, в каком-то смысле поддерживает магию в замке? Например, купол или еще что-нибудь. Но это определенно объясняет, почему он может ходить сквозь стены. И, возможно, почему у него нет тела в привычном понимании этого слова.

— Ну, откуда мне знать? — оборонительно спрашивает Адерин. — Значит, все будет делать магия?

Нейпир кивает, после чего пару раз хлопает в ладоши — гулкий звук удара металла о металл разносится по комнате.

— Приготовьте овсянку с фруктами на одного! — приказывает он. — И чай.

И ровно в тот момент, когда Нейпир замолкает, вся кухня, до того тихая и спокойная, приходит в движение: шорох поднимается из мешков и бочек, а посуда, до того мирно висевшая на стене, слетает со своего места.

Адерин наблюдает за тем, как все готовится само по себе — без какой-либо помощи со стороны — с благоговейным трепетом той, кто считает магию удивительной и потрясающей, просто не всегда использующейся во благо. И не всегда она оказывается в нужных руках, если уж на то пошло.

Вода сама наливается в кастрюлю, тонкой струйкой паря в воздухе, нож сам режет фрукты аккуратными ровными кусочками. Это выглядит так легко и по-своему воздушно, что не оторвать взгляда. Действительно удивительно.

Она помнит, как мама использовала магию, чтобы готовить, но все равно ей самой приходилось придерживать нож или доставать посуду, а здесь… все само. Интересно, почему в замке госпожи Флорис такого не было?

Или, может, было, просто ей больше нравилось упиваться властью, чем применять магию для подобных мелочей. В конце концов, она же не зря заключала сделки в обмен на прислугу. Конечно, девочки-кухарки были не такими, как Адерин — и все те, кто пришли из ее деревни, — из сделки были маленькими и личными, но все равно.

Флорис определенно нравилось использовать сделки постоянно.

— Все-таки для чего-то хорошего магия иногда годится, — говорит Нейпир, и это звучит немного зло, неприятно.

Значит, здесь не слишком любят магию? Наверное, она здесь совершенно другая, Адерин не может пока судить.

— А разве вы не являетесь магией в каком-то смысле? — спрашивает она у него.

Нейпир фыркает снова.

— Если мое существование можно назвать жизнью, — говорит он, все еще странно колючим тоном. — Я привязан к этому месту, пока здесь живет Хозяин.

Адерин переводит взгляд обратно на летающую по комнате посуду. И правда не самая приятная судьба — без тела, как слуга в замке, в котором больше никого нет. Немного похоже на ее собственную.

— А вы можете обрести свободу?

Это закономерный вопрос. Все-таки Нейпир сказал «пока».

— Если с Хозяина будет снято проклятие, я тоже смогу освободиться, — объясняет он тише, чем раньше. — Замок и вот это мое тело-доспех — и часть проклятия, и своего рода благословение, последнее желание почившей королевы.

Адерин замирает.

— Королевы? — переспрашивает она. — Почему именно королевы?

Нейпир смотрит на нее в ответ с заметным удивлением, как будто забыл, что она рассказывала ранее — она из другого мира, она правда ничего не знает, только делает предположения.

Молчание длится, вероятно, дольше, чем следовало, наполненное только звоном летающей посуды и потрескиванием дров в печи. А потом Нейпир говорит:

— Потому что Хозяин — наследный принц.

Оу… много-много раз «оу», потому что Адерин, конечно, могла бы предположить, что Адам по-настоящему важен, но чтобы так… В конце концов, Сафира бы не стала так стараться ради кого-то обычного, верно? Принц — это уже звучит внушительно, и вряд ли у него есть возможность править, не в таком виде.

— Это… — она сдерживает крайне неуместный смешок, — … неожиданно.

Нейпир бросает на нее долгий, определенно задумчивый взгляд.

— Вы никогда не встречали королевских особ раньше? До Хозяина.

Адерин почти хочет сказать, что у них и нет никаких королевских особ, только Золотой Двор фейри, а монархия — это у людей, за Границей между Зримым и Незримым Миром. Поэтому ее отец-человек так удивил всех, появившись в лесу незамеченным никем, но он ничего не помнил, поэтому ответов феи так и не смогли получить.

Адерин хочет сказать об этом, но не говорит, потому что тогда ей придется отвечать на еще большее количество вопросов, а также объяснять, чем феи отличаются от фейри. И, конечно же, доказывать, что она не собирается никому здесь вредить.

И сделки заключать тоже не может. По крайне мере не такие, не как у фейри.

— Моя госпожа определенно считала себя таковой, — осторожно говорит Адерин. — Но я знаю, что она не королева и не принцесса, просто… фейри.

Это своего рода ответ, потому что Золотой Двор близок к понятию монархии настолько, насколько может для Незримого Мира, где крошечные деревни фей рассредоточены повсюду, едва ли друг с другом общаясь. Адерин так мало знает о других деревнях.

Золотой Двор и сделки с фейри — немногое, что объединяет их всех.

— Ясно, — кивает ей Нейпир. — Хозяин действительно наследний принц, но из-за проклятия он не может править. Какие люди захотят, чтобы ими правил тот, кого они считают монстром?

Считают…

Может, кому-то другому это покажется неважным, лишь простая фраза, но для Адерин она важна: значит, Нейпир не думает, что его хозяин — монстр. Проклятие больше затрагивает его внешность, чем душу напрямую. Или затрагивает, но в куда меньшей степени.

— Ваш завтрак готов, мисс, — говорит Нейпир.

Адерин провожает взглядом тарелки, медленно и плавно улетающие за дверь в другом конце кухни. Значит, там есть стол? Она идет туда, а шаги Нейпира звенящим эхом следуют за ней тоже.

Там и вправду обнаруживается маленькая уютная столовая, жаль, что все еще без окон, отчего она, вероятно, кажется еще меньше, чем есть. Адерин немного скучает по огромным комнатам замка госпожи Флорис, где окна были повсюду, потому что ей уж очень нравилось через них демонстрировать собственное превосходство.

Деревянный стол, несколько стульев… Возможно, это столовая для прислуги. Нет, наверняка столовая для прислуги, просто здесь ее нет — все заменяет магия.

Зато здесь светло, что непомерно радует: несколько канделябров на столе и факелы на стенах.

Адерин садится на тот стул, напротив которого и оказались тарелки, отчего оказывается во главе стола. Интересно, магия специально выбрала для нее это место или все дело в том, что оно ближе к самой кухне? Наверное, не следует задавать слишком много вопросов к настолько древней и сильной магии, что она годами — если не десятилетиями — так хорошо работает.

Сначала вопросы куда более насущные и, конечно, завтрак.

Адерин вылавливает из каши маленький кусочек яблока и отправляет в рот, и оно приятно хрустит, до того свежее. Восхитительно. И чай пахнет приятно, какими-то травами и цветами, хороший сладкий запах, которым просто хочется дышать и ни о чем не думать.

Расслабиться ненадолго, не слишком много думая о том, как же ей разбираться с проклятием и со всем, что происходит в этом замке.

Или вообще не думая, но уже не получится, потому что одна из вещей, о которой уж слишком сильно думается, сидит неподалеку. Нейпир почти нелепо смотрится в своих доспехах — или скорее будучи доспехом — на простом деревянном стульчике.

Забавно и по-своему сказочно, будто перед ней действительно иллюстрация из детской книжки.

— Вам нравится? — спрашивает он.

Адерин кивает.

— Очень.

Дальше завтрак продолжается в спокойной, почти уютной тишине, сопровождающейся только жеванием, постукиванием чашки о блюдце и скрипом стула, когда Адерин слегка наклоняется назад, на спинку.

Это правда приятно, у нее давно не было такого спокойствия за завтраком, потому что обычно все утро она обязана сопровождать госпожу Флорис и уже устраивать завтрак ей. Повезет, если дадут спокойно поесть хоть что-то в ее собственной крошечной комнатке, которая даже меньше, чем шкаф госпожи.

Иногда Адерин думала, что ее запирают в этой комнате как надоевшую куклу, просто игрушку, с которой можно делать все, что угодно. И госпожа — избалованная маленькая девочка, играющаяся с игрушками в ненастоящем домике, лишь имитирующем реальный замок, чтобы ощутить эту власть. Ощутить себя богиней своего искаженного, посыпанного блестками и красками мирка, где маски давно заменили лица.

Адерин делает глоток чая, прогоняя неприятные мысли, аккуратно ставит чашку на блюдце и поднимает взгляд на Нейпира.

— Я могу задать вопрос?

Он фыркает в ответ:

— Один вы уже задали, мисс. Впрочем, вперед.

Адерин тоже хихикает, но тут же отбрасывает смех, она посмеется или не посмеется позже, когда узнает то, что ей действительно нужно.

— А что за проклятие лежит на… вашем Хозяине?

Нейпир вздыхает, он молчит, как будто обдумывает вопрос. За этим всем точно скрывается что-то большое, просто так принцев не проклинают, потому что не хотят иметь дело с правителями, которые уж точно без внимания дело не оставят.

— Я полагаю, вы хотите всю историю? — спрашивает ее Нейпир.

И Адерин кивает.

— Я не могу разглашать все подробности, это не в моем праве, если Хозяин захочет, то расскажет сам, но основное… — еще один вздох. — Это уж я вам рассказать могу.

Адерин аккуратно обнимает пальцами чашку, в которую чайник сам, просто взмыв в воздух, добавляет немного чая. Пар поднимается вверх, обдавая лицо теплом, и она смотрит на Нейпира, ожидая.

История точно не будет простой и легкой.

— За год до рождения Хозяина его королевство, Сильвана, захватило соседнее более мелкое, Адес, — говорит Нейпир, его голос звучит глухо и отстраненно, будто он рассказывает что-то, едва ли имеющее отношение к нему самому. — Адес тогда едва оправился от собственных восстаний, поэтому не смог ничего противопоставить.

Для Адерин войны — то, что происходит в далеких рассказах и книгах, потому что феи ни с кем не воюют, слишком далекие от Зримого Мира людей и их пороков, впрочем, имея достаточно собственных.

Но здесь все иначе.

— И тогда последний правитель Адеса заключил сделку с фейри, чтобы она прокляла наследника Сильваны… то есть, Хозяина. Он родился с золотыми глазами чудовищного дракона. Монстра, который по словам Адеса, должен символизировать жадность Сильваны.

Это по-своему символично, но это определенно не все. Адерин наклоняется немного вперед, все еще держа кружку обеими руками. Чай медленно остывает, забытый.

Нейпир выдыхает, он не смотрит в ее сторону, только продолжает говорить.

— И когда минует двадцать первая весна со дня его рождения, он обратиться в чудовище, которое поглотит Сильвану, как она поглотила однажды Адес.

Зловеще. Даже слишком. Такова месть в представлении фейри, верно? В конце концов, госпожа Флорис предложила ей нечто похожее лично. Они хороши в том, чтобы играться с судьбами и смотреть на то, как мир горит вокруг них, пока они сами сидят в безопасности своих огромных замков.

— Но разве королева не сделала… что-то? — осторожно спрашивает Адерин.

Нейпир медленно кивает, его шлем слегка скрипит, словно от напряжения.

— Верно. Именно она заключила другую сделку в обмен на свою жизнь и отсрочила исполнение проклятия-пророчества до двадцать первой весны, надеясь, что кто-то успеет снять его.

Адерин знает: она не должна о таком думать и тем более задавать такие вопросы, но все-таки…

— Никто не думал о том, чтобы… убить принца?

Тишина неуютная и колючая, и Нейпир усмехается совсем не весело, скорее зло и даже немного горько.

— А вы думаете, зачем еще нужны эти волки за куполом?

Верно. Чтобы защитить мир от чудовища. И защитить чудовище от мира.

Адерин вздыхает и смотрит на Нейпира снова, прямо в шлем, в то место, где должны быть его глаза, точнее, прорези на них.

— А вы не думали, что меня могли послать с этой целью?

Вопрос, наверное, ужасно глупый, но ей захотелось узнать. Может, ответ на него хоть как-то объяснял реакцию Адама на ее имя.

— Учитывая ваше имя? Все было возможно, полагаю, Хозяин тоже счел все это странным, — говорит Нейпир, подтверждая ее мысли. — Названная в честь женщины из королевской семьи Адеса… Ха! Это действительно подозрительно со всех сторон. Уж кто-кто, а тот, кто все еще предан Адесу, предпочтет позволить проклятию случиться, чем убивать.

Он откидывается на спинку стула — и сам доспех, и стул протяжно скрипят от веса — и скрещивает руки на груди.

— Конечно, вся эта история с другим миром все еще может рано или поздно оказаться весьма любопытной и необычной ложью, но… вы не слишком похожи на ту, кто сможет хорошо соврать. Недоговаривать — может быть, но не врать.

Адерин едва не опускает взгляд обратно к столу, ощущая странное напряжение внутри, но все-таки продолжает смотреть прямо в те прорези для глаз. С учетом всего этого — и ее имени, и внезапного появления посреди двора замка, и других странных мелочей, — она и правда все еще выглядит подозрительно в глазах и Нейпира, и Адама.

Да, наверное, любого, кто здесь может оказаться. Кроме тех странных волков, для которых она — случайный ужин, просто добыча, не более того. Вряд ли им есть какое-то дело до того, кого есть.

— Значит, не доверяете? — спрашивает Адерин.

То, что Адам ей пока совершенно не доверяет, понятно и ни капельки не удивительно, но вот с Нейпиром все немного сложнее. Она правда пытается быть с ним честной настолько, насколько может сейчас, не подвергая себя опасности.

— Не совсем, — отвечает он. — Я храню этот замок, я обязан защищать Хозяина от любых возможных опасностей. Но что-то в вас есть такое… располагающее. В конце концов, любой имеет право на то, чтобы доказать свою невиновность, почему я не должен давать его вам?

Адерин слегка улыбается.

— Спасибо. Я правда не хочу здесь никому вредить, — говорит она. — Я думаю, что принц натерпелся уже достаточно.

Нейпир только кивает, после чего встает со стула.

— Вас проводить наверх или сами хотите побродить?

Оу… прямо так? На самом деле Адерин не против немного погулять по замку, поисследовать его, чтобы просто понять, где же ей теперь жить следующий месяц. А еще, конечно, поискать подсказки о проклятии и способе его снятия. Впрочем, сначала…

— Я хочу сама, если можно. Но у меня остался последний вопрос.

Нейпир фыркает негромко, но смотрит на нее, определенно ожидая продолжения и давая ей разрешение на этот вопрос.

— Вы не знаете, а как можно снять проклятие?

— Нет, но могу предположить, — он вздыхает. — Если само проклятие связано с местью, то способом его снятия будет прощение. Но вся королевская семья Адеса давно мертва, потому я думаю, что прощать некому.

Наверное, она должна была этого ожидать, но ответ настолько разочаровывающий, что Адерин крепче сжимает в руках чашку.

— Спасибо, — говорит она все равно. — Я надеюсь, что ответ однажды найдется.

Нейпир кивает, но не похоже, что верит ей. Надежда — опасная вещь, она и придает сил, и придавливает к земле, когда все начинает разваливаться прямо на глазах. Адерин уж об этом знает: надежда на то, что ее примут, больше ударила ее в тот миг, когда она узнала о предательстве.

— Можете оставить посуду здесь, магия приберет все, — говорит Нейпир. — И если потеряетесь, то просто позовите меня, я помогу.

— Конечно.

Адерин смотрит на то, как он покидает крошечную столовую, после чего позволяет себе откинуться назад на спинку стула и медленно выдохнуть. Больше в попытке прочистить мысли, чем снять напряжение.

Иногда напряжение неплохо помогало ей думать, особенно когда госпожа Флорис злилась.

Может, Сафира ее обманула… а может и нет, но любые предположения — это все еще не приговор. В конце концов, она все еще может попытаться, а не сдаться прямо сейчас. У нее еще есть время, чтобы попробовать завоевать доверие Адама. И, пожалуй, она начнет с того, что попытается его найти.

Адерин одним глотком допивает оставшийся чай, после чего аккуратно встает, задвигает стул и решительно направляется наверх. Она помнит, как ей выбраться туда, в лабиринт коридоров, поэтому начинает с этого.

И уже там, на первом повороте, выбирает наугад, сначала налево. А потом дальше вперед и оттуда уже направо. Адерин даже не уверена, что не ходит по кругу, потому что впереди появляются только новые повороты и запертые двери, за которыми, наверное, другие пыльные комнаты.

Она идет и идет вперед, замечая в широкие окна, что солнце уже достаточно выглянуло из-за леса, чтобы виднеться над макушками сосен.

Может, Адам лег спать и сейчас отдыхает? Все-таки полночи разбираться с тем бардаком, который она невольно устроила, оказавшись здесь, непросто. Или он наоборот предпочитает вечерний образ жизни? Кто знает.

Ну, Адерин просто найдет его комнату, постучится, и если ее прогонят, то пойдет дальше.

Все будет в порядке.

И ту за очередным поворотом оказывается вовсе не тупик или другой коридор, а внезапно холл: широкая комната, немного напоминающая галерею, потому что намного шире обычного коридора. Темный, бордовый ковер на полу, хотя до этого был только камень, широкие и высокие окна в пол по левой стене и множество портретов — по правой.

И эти портреты — самое главное, что Адерин здесь находит за все время, потому что на них один и тот же… человек.

Сначала — голубоглазый мальчик лет пяти-шести с волнистыми волосами цвета розы, в симпатичном и аккуратном костюмчике небесного цвета. Он сидит на мраморной лавочке неподалеку от фонтана.

Следующий портрет — тот же мальчик, но старше, и все на том же месте.

И дальше… и дальше… Ребенок растет, превращаясь сначала в подростка, а после в очаровательного юношу с теплой улыбкой. Мягкая игрушка в его руках становится деревянным мечом, а после и настоящей шпагой.

На самом последнем портрете, уже у выхода из галереи, юноше, наверное, около двадцати: он красив, статен и высок, он похож на прекрасного рыцаря с длинным плащом и мечом, прикрепленным к поясу.

И только от одного взгляда на все это великолепие Адерин трясет из-за странной, едва сдерживаемой злости.

Он красив. И он — это Адам, только без рогов, чешуи и странных, хищных драконьих глаз. Он красив — и это та красота, что он потерял, став чудовищем с самого детства, потому что Нейпир же сказал: глаза у него такими, золотыми, были с рождения.

Портреты удивительны.

И портреты лгут.

— Не важно, как ты выглядишь, — говорит она самому последнему. — Ты… ты не чудовище.

Она знает: кто-то должен был все это нарисовать и здесь повесить. Кто-то должен был оставить принцу ужасающее напоминание о том, что мир его никогда не примет.

В конце концов, мир не любит тех, кто слишком сильно отличается.

Глава 6. Маленькая птичка

Адерин не знает, сколько времени она простояла в портретной галерее, пытаясь прекратить злиться и хоть немного успокоиться. Она хотела поговорить с Адамом, а если продолжит злиться, то только все испортит.

Она даже не уверена в том, на кого злится на самом деле. На тех, кто Адама проклял, на тех, кто постоянно напоминал ему о том, что он — монстр… или на весь мир в целом.

Она готова понять Адес в каком-то смысле, но не готова понять, почему прокляли невинное дитя, которое не просило рождаться именно в этой семье.

Адерин глубоко вдыхает и медленно выдыхает.

Сейчас не стоит слишком много думать о портретах и несправедливости мира, надо двигаться дальше, что-то делать. Например, искать другие способы снять проклятие, для которых не нужно будет воскрешать мертвых или пытаться попросить прощения у призрака, который даже может не явиться.

Может, ей просто стоит узнать, с какой фейри была заключена сделка. Вряд ли с Сафирой, потому что та тогда бы отменила ее сама: в конце концов, тот, кто просил проклятие, давно умер.

У фейри обычно нет проблем с тем, чтобы не соблюдать обещания, данные мертвецам. Даже не всем живым, если уж на то пошло, а поймать их за руку очень-очень сложно.

Они весьма хороши в том, чтобы оставлять себе лазейки. Может, как раз именно ту самую лазейку Адерин и найдет, и использует для себя.

Ей почти интересно, откуда они узнают, как правильно и успешно врать, или все дело в том, кто становится фейри? Не каждая решится отказаться от сердца ради силы, и что-то должно быть в тебе изначально, верно? Или именно отсутствие сердца толкает их на подобные поступки, а с возрастом приходит и опыт.

Фейри живут даже дольше, чем феи. Про людей и вовсе говорить нечего.

Адерин в еще раз смотрит на последний портрет, с которого на нее в ответ глядит Адам, каким он мог бы быть, если бы не проклятие. Но почему-то она все еще находит того, настоящего, с рогами и чешуей, намного интереснее… правдивее, возможно.

Золотой Двор, где все прекрасны снаружи, но отвратительны внутри, оставил на ней свой отпечаток. Она предпочтет тысячу усмешек Нейпира и крик Адама сладкой и лживой улыбке госпожи Флорис. По крайне мере, все это будет пусть и немного неприятным, но настоящим.

Она покидает галерею, но не через ту арку, в которую вошла, а через противоположную.

И внезапно обнаруживает, что коридоры с той стороны другие. Сначала она не замечает ничего необычного, просто идет вперед, пока не видит совсем маленькие изменения: вон царапины прямо на уровне ее локтей, потом еще, дальше их только больше.

Статуя на пьедестале с отвалившейся рукой, осколки вазы, которые почему-то никто не убрал.

Адерин следует за этими хлебными крошками — маленькими следами разрушений, — пока не оказывается перед массивной темной дверью, весьма тяжелой даже не вид, похожей на такую, которая выдержит множество мощных ударов по себе. Это… спальня Адама?

Место, где он будет в безопасности. И где будут в безопасности от него. Но о последнем Адерин решает не думать, потому что одна только мысль оставляет после него дурное послевкусие.

Возможно, она слишком долго стоит и смотрит на витиеватые узоры на дереве, раздумывая, что же ей сказать. Просто поздороваться? Извиниться за то, что она сделала ночью?

Просто попробовать вытащить его из комнаты, если, конечно, он все еще там?

Адерин делает глубокий вдох и стучит.

Сначала по ту сторону тишина, как будто там действительно никого нет, и она вообще зря здесь стоит, пытаясь дозваться до пустоты, но потом она слышит шорох, настолько тихий, что ей почти кажется, будто послышалось.

И Адерин повторяет стук.

— Уходите, — раздается в ответ.

Голос Адама звучит немного глухо, но ощутимо зло. Она его разбудила? Если так, то ей правда жаль, но… Все для пользы дела, в конце концов, Адерин хочет решить главную его проблему — проклятие. И у нее есть всего месяц.

— Я бы хотела поговорить с вами.

И снова тишина, но словно уже более задумчивая.

— Уходите, — повторяет Адам. — Вам не о чем со мной разговаривать.

Не мне с вами… Есть большая разница. Когда живешь среди фейри, то начинаешь по-другому понимать слова, точнее, узнаешь, как много может стоить одно только слово. Он думает, что напугал ее тогда? Или Нейпир ему все передал, и теперь он считает, что она боится его проклятия?

Да если бы… бояться куда проще, у нее другая проблема.

— Я хотела поговорить с вами о проклятии, — честно сообщает Адерин. — Если вы позволите, конечно... ваше высочество.

Ей так непривычны такие титулы, она же принцев-то видела только на страницах книг, а у госпожи свои правила. И Адам что-то молчит, может, слишком сильно удивился ее прямоте.

А потом дверь распахивается, на мгновение вселяя в Адерин надежду, которая гаснет так же быстро. Адам не выглядит довольным, когда смотрит на нее, почти что нависая — она такая маленькая рядом с ним сейчас, едва ли достающая ему до плеч.

— Доброе утро, — говорит она и как можно дружелюбнее улыбается.

Он оскаливается, и золотые глаза опасно сверкают, но Адерин вместо того, чтобы отступить, заглядывает ему под руку, чтобы увидеть… клетку. Буквально огромную клетку, внутри которой находится кровать.

Адам следит за ее взглядом и понимает, куда она смотрит.

Затем две вещи происходят одновременно: Адерин пытается извиниться, а Адам в свою очередь хватает ее за руку и разворачивает от себя.

— Ой… — испуганно охает она.

Его когти скользят по голой коже ее предплечья, куда не достает рукав платья, и оставляют следы. Алые капельки тут же собираются на краях царапин, но Адерин едва ли чувствует боль.

— Ой, — повторяет она, больше удивленно, чем испуганно.

И дверь за ее спиной захлопывается настолько сильно и громко, что бьет ее потоком воздуха, заставляя потерять на мгновение равновесие. И вот она стоит в узком коридоре, пялясь на стену, пока рука саднит.

На самом деле ничего серьезного, кровь уже останавливается, это такая мелочь, будто кошка вцепилась. Нет, даже кошки бывают куда опаснее.

Адерин стирает кровь подолом платья. И что ей теперь делать? Адам теперь уж точно не выйдет никуда: она уверена, что он испугался даже больше, чем она.

Ладно… она даст ему время успокоиться.

— Эй, Нейпир, — спрашивает Адерин в пустоту. — Не проводите меня в библиотеку?

Сначала не происходит ничего, как будто ее просто не услышали. Может, Адерин и правда надо закричать, как кричал Адам раньше? Она не знает, как работает магия замка, и насколько хорошо Нейпир все слышит.

Может, только с определенного расстояния? Или только то, что происходит на одном этаже. Правда, тогда он бы и не говорил, что его можно позвать, безо всяких уточнения про этажи, места и громкость.

— Знаете, мисс, — раздается справа, и Адерин поворачивается, — когда я вам разрешил побродить, я не ожидал, что вы начнете дергать дракона за хвост.

Она неловко хихикает от аналогии. Да, в этом есть что-то забавное. Как говорят не самые добрые сказки: не дразни спящего дракона — ты горючий. Вот только Адам — дракон на один только вид, внутри у него все еще живет тот самый принц, у которого отняли все — от счастливого детства до будущего.

Даже его собственное тело. Судя по всему, он изменялся постепенно, а не в один миг, потому что Нейпир упомянул только глаза, без рогов и когтей.

Наверное, ему было очень страшно постепенно терять себя, видя в зеркале каждый раз новое лицо.

— Мне жаль, — говорит Адерин негромко и скрещивает руки на груди, больше в защитном жесте, чем каком-то недовольстве, отчего царапины немного саднят. — Я не хотела причинять ему неудобства.

Нейпир вздыхает и смотрит на ее руку.

— Сильно больно? — спрашивает он.

— Немного, ничего страшного, скоро пройдет само, — отвечает она, стараясь звучать как можно увереннее. — Просто несчастный случай, я больше удивилась, чем испугалась.

Это правда, но Нейпир молчит и, кажется, ей не верит. Наверное, тоже привык, что Адама считают чудовищем, но в глазах Адерин в нем нет ничего такого слишком уж страшного.

— Драконы в вашем мире другие? — вдруг спрашивает Нейпир.

Что ж, возможно, ей стоило ожидать подобный вопрос.

— Не совсем, — отвечает Адерин. — Дело в том, что там, откуда я родом, в магии нет ничего удивительного. Я к ней привыкла.

Нейпир ничего не отвечает, только жестом просит следовать за ним. Конечно, она же хотела увидеть библиотеку. Интересно, насколько она большая? Занимает несколько этажей?

В библиотеку в замке госпожи Флорис можно было заходить только под присмотром, и госпожа пристально следила, к каким книгам Адерин прикасается: она берегла свои секреты с особой тщательностью. Слуги, которые там убирались, даже не умели читать. Никому не было позволено даже пытаться забрать хоть один фолиант из библиотеки.

Даже если это лишь книжка со сказками.

Учебники по магии и вовсе хранились в закрытой на множество замков — как обычных, так и магических — комнате, куда уж точно никому не позволено заходить. Интересно, там убиралась сама госпожа Флорис или магия самого замка поддерживала комнату в полном порядке?

Адерин иногда хотелось туда ворваться и украсть хоть что-то, может, хоть одну книжку, содержащую ответы о том, как же быть ей, полукровке. Или же ее магия навсегда останется неполноценной и опасной даже для нее самой, потому что ничего с этим нельзя поделать.

Только смириться.

Она не уверена, как долго следует за Нейпиром так же молча, прежде чем они оказываются напротив массивных дверей. Они выше, все, какие она видела здесь раньше, намного больше ее самой. Даже Адам может через них пройти, совершенно не задевая рогами дверную раму — наоборот, ему, наверное, придется подпрыгнуть, чтобы сделать это.

Адерин почти хихикает от подобной картинки, но тут двери открываются.

И библиотека удивляет ее в первую очередь тем, что она светлая, очень-очень светлая, как будто наполненная яркостью изнутри, вероятно, из-за огромных и широких окон до самого пола. Она такая же светлая, как и та самая портретная галерея, просто намного… намного больше.

Два этажа — ну, один с половиной, потому что второй нависает над первым — книжных шкафов раскрываются перед ней, и это похоже на огромный подарок. Настоящую сказку.

Библиотека такая чистая и аккуратная, что даже не верится, потому что другие комнаты были пыльными. Кроме галереи. Кажется, что здесь постоянно кто-то все чистит. Может, такая же магия, как на кухне? Вряд ли Нейпир в одиночку бродит среди лабиринта книг и подметает пол, а потом еще и моет огромные окна, через которые сейчас льется приятный золотистый свет.

— Любите читать, мисс? — спрашивает ее Нейпир. — Или находите ее просто красивой?

Адерин улыбается.

— Очень, — говорит она и вдыхает с сожалением: — Госпожа запрещала мне брать книги в ее библиотеке, поэтому я так сильно скучала по возможности прикоснуться к ним и почитать хоть что-то.

Нет, книг она касалась, ей просто нельзя было их открывать. Иногда даже пытаться прочесть, что написано на обложках.

— Тогда вперед. — Нейпир широко описывает ладонью все вокруг. — Только не найдите себе еще одного дракона, которого можно подергать за хвост.

Адерин хихикает, слегка кланяется в ответ, благодаря, после чего решительно направляется в лабиринт стеллажей. Она не знает, что именно хочет почитать… она даже не уверена, с поиска какой информации ей начать.

Вероятно, с истории? В конце концов, противостояние Адеса и Сильваны стало причиной проклятия, в каком-то смысле. Точнее, захват вторыми первых. Война — это что-то далекое, Адерин совершенно в них не разбирается, но решает все-таки узнать об этом.

К ее счастью, секции в библиотеке аккуратно подписаны: поэзия, сказки… история. Да, ей определенно нужна история.

Она останавливается возле одного из стеллажей и смотрит на книги, на множество заумных и витиеватых названий, их здесь просто головокружительное количество. Чтобы прочитать все, не хватит и целой жизни. Ладно, жизни феи — возможно, но у Адерин всего месяц, она не может позволить себе тратить время на каждую случайную книгу.

Случайную…

Что ж, она может попытаться положиться на удачу, и вытащить первую попавшуюся, авось что-то будет. Она так и делает: закрывает глаза и хватает первую, которая попадается ей под руку.

Фолиант увесистый, но держать его в руках приятно. На кожаной обложке аккуратно серебром написано: «Краткая история королевства Адес». О, определенно то, что нужно. Адерин опускается на колени, хотя стоило поискать, конечно, диванчик или кресло, но и так удобно.

Она больше случайно листает и проглядывает глазами, чем читает. Рассказ о том, как Адес возник, вряд ли ей что-то даст. Или совсем немногое. Если будет нужно, то она вернется обратно и внимательно прочитает.

А потом Адерин переворачивает страницу и видит то, что не должна была увидеть здесь. Не в книге из другого мира.

Со страницы на нее смотрит очень-очень знакомая птичка, маленькая и аккуратная, с алыми глазами и розовыми кристаллами на перьях. Она сидит среди ветвей, в той же позе, как на медальоне отца.

Нет, она прямо видит медальон отца. И внизу, прямо под рисунком, аккуратно подписано:

«Герб королевского дома Адес».

Она не может поверить своим глазам. Так не может быть, верно? Это какая-то ошибка? Случайность?

Просто совпадение, потому что Адерин же в другом мире, в конце концов, и у нее дома, и здесь есть фейри, почему… почему бы некоторым гербам не повторяться, верно?

Птица — это распространенный символ, его можно много где увидеть.

Вот только… слишком похоже. Адерин хорошо помнит, как выглядит медальон, она видела его совсем недавно, когда ошиблась с осколком и попала в прошлое родителей. Это действительно то же самое, один в один, от расположения ветвей до каждого камушка и их количества.

Почему у ее отца был такой медальон? Почему… почему он оказался в лесу, минуя Границу и при этом едва ли помня хоть что-то?

Он — именно он, мама просто согласилась — назвал ее Адерин в честь одной из немногих фигур, которую смог вспомнить. Такое же имя носила женщина из королевского дома Адеса.

И ей так же прекрасно известно, что путешествовать через миры возможно, просто требует… некоторой подготовки и, вероятно, помощи фейри. Или хотя бы того самого зеркала, через которое она прошла вчера — а казалось бы в другой жизни.

Она смотрит и не верит, но все кусочки головоломки складываются в один ответ. Ужасный, пугающий ответ, который внезапно имеет смысл.

Адерин едва ли не роняет книгу, но тут же с силой вцепляется в обложку пальцами и отчаянно начинает ее листать дальше, надеясь найти в ней ответы. Буквы расплываются перед глазами, но это не важно. Она хочет… она хочет увидеть хотя бы один портрет.

Всего лишь один портрет…

И он там есть.

Где-то в середине книги находится самый первый. Женщины. Женщины с лицом, которое очень-очень знакомо, если позволить себе приглядеться. Нет, даже приглядываться не надо.

И пусть краски не такие яркие, но Адерин видит: знакомый слегка вздернутый нос, аккуратную линию скул и росчерк бровей — маленькие-маленькие детальки, но они есть. И они важны больше всего, потому что точно такие же она видит в зеркале. Потому что точно такие же были у ее отца.

У женщины из далекого прошлого совсем другой цвет глаз — темный, почти черный, и волосы другие, вьющиеся, цвета коры, совсем не как у нее. Но она узнает сходство в чертах лицах, когда видит его.

Подпись под этим портретом похожа на приговор — Адерин Мабелла Вивьетта дэр Адес.

Она сейчас смотрит на женщину, в честь которой и получила свое имя — и даже некоторые черты лица, и удивляется, как же никто еще не узнал. Может, потому что у нее совсем другой цвет глаз и волос?

Потому что известно — весь род Адес исчез, мертв, верно?

Адерин пытается глубоко вдохнуть, но в горле пробка. Это ужасно. Неужели именно поэтому Сафира выбрала ее, чтобы снять проклятие? Неужели все и правда завязано на прощении?

Но может ли дать то самое необходимое прощение она, та, кто едва ли связана с Адесом, потому что никогда в нем не была? Просто потому что отец — последний из — случайно оказался в другой мире. В конце концов, она даже не человек, а наполовину фея.

— Я прощаю… — шепчет она прямо в книгу срывающимся голосом, но, конечно же, ничего не происходит.

Адерин не может простить королевский род Сильваны, потому что никогда на них и не злилась. Потому что никогда ничего не знала, ее предала только собственная деревня — замок Адама оказался куда дружелюбнее, чем весь Золотой Двор и даже чем ее дом.

Кроме ее родителей, разумеется.

Она медленно закрывает книгу и так же медленно поднимается на ноги, странно тяжелые и едва гнущиеся. Ей удается вернуть книгу на место, а после она… идет, сначала медленно, шаг за шагом, а после ускоряется.

Оказавшись за дверьми библиотеки, Адерин уже бежит, как будто сотня монстров гонится прямо за ней, готовая сожрать. Она несется вперед, едва чувствуя собственное тело, едва ощущая жжение в легких от настолько быстрого — непривычно быстрого — бега.

Она бежит… бежит…

Бежит, пока внезапно не обнаруживает себя на улице, едва ли помня, как же она сюда добралась. Это даже не тот главный вход, через который она вошла тогда, ночью, а другой… Потому что кругом только кусты и небольшие, аккуратные деревца.

Словно она вышла в сад.

— Я… Я…

Адерин даже не знает, к кому пытается обратиться и что сказать, просто пытается дышать, дрожа. Кажется, что дрожит каждая косточка ее тела, и теперь она ощущает его все, полностью — и боль в ногах, и пламя, облизывающее легкие, и даже то, как саднят оставленные когтями Адама царапины.

Она опускается — почти падает — на каменную лавку, самую ближайшую к ней, всю поросшую мхом и приятно холодную.

Вокруг приятно щебечут птицы, прячущиеся где-то в кроне деревьев и в кустах, Адерин видит, как дрожат листья от их движений между ветвями. Совсем не слышно ужасного рычания ужасных волков-монстров, их даже не видно, только простирающийся вперед заросший сад и блестящий над ними купол, от которого солнце кажется даже ярче.

Время словно замедляется, пока Адерин позволяет себе просто дышать и стараться ни о чем не думать. Нет, она просто… просто хочет позволить себе переспать с этой новой для себя мыслью.

Она и так была чужая в деревней из-за того, что на половину человек… А так она на половину чужая для всего своего мира? Может ли она называть его своим теперь?

Нет, может ли она хоть один мир называть своим?

— Вот вы где, мисс.

Адерин вздрагивает, когда голос Нейпира звучит над ее головой. Точнее, он же все знает… знали ли он с самого начала? Или только предполагал? Наблюдал ли он за ней, прямо в библиотеке? В конце концов, стены ему не помеха.

— Я ничего не знала, — шепчет она в ответ.

Нейпир вздыхает.

— Что вы не знали, мисс?

— Про войну… про Адес… про… про все. Я… моя мать просто нашла моего отца, понимаете? Он ничего не помнил, но у него был медальон. С гербом, — она судорожно вздыхает. — Я до вчерашнего дня даже не знала, что другие миры настоящие, а не просто сказки.

Тяжелая, неуютная тишина опускается ей на плечи, прерываемая только щебетанием птиц.

— Я верю вам, мисс, — тихо говорит Нейпир и…

И вдруг он опускается на одно колено прямо перед ней, отчего сердце Адерин подскакивает к горлу и бьется еще быстрее.

— Я верю вам, — повторяет он. — И я надеюсь, что вы сможете снять это проклятие… ваше высочество.

Она вспоминает его слова — «его королевство». Он назвал Сильвану «его королевством», королевством Адама, а не своим. Он говорил о прощении. Он злился на магию… Он…

Адерин чувствует, как горячие слезы текут по ее щекам, но не пытается ни остановить их, ни даже стереть.

— Замок находится в Адесе, верно? — спрашивает она. — В том месте, где был Адес.

Нейпир лишь кивает, и ей хочется в ответ рассмеяться, от того, насколько же все это нелепо и неправильно, но получается только всхлипнуть. На самом деле она сейчас… в каком-то смысле дома, верно?

— Я хочу снять проклятие, — говорит Адерин вместо этого. — И я буду пытаться, пытаться сколько могу.

Она чувствует, как дрожит, от силы своих слов, и Нейпир склоняет голову — шлем — еще ниже.

— Спасибо, ваше высочество, — отзывается он.

— Адерин. Зови меня, пожалуйста, просто Адерин.

Она не его принцесса… Но, может быть, станет его — их обоих, и Нейпира, и Адама — спасительницей, если уж когда-то не смогла спасти саму себя.

Глава 7. Сожги это до тла

Весь оставшийся день проходит в странном, мутном тумане бесконечных раздумий. Адерин бродит по коридорам, не особо разбирая, куда же именно идет — она лишь позволяет ногам вести себя вперед, чтобы не думать.

Не получается: мысли все лезут и лезут, напоминая особо назойливых мышей. Их, маленьких и постоянно пищащих, госпожа Флорис потом истребила магией, потому что они пробирались в кладовую и портили продукты. С одной стороны, жалко, а с другой… Голова пухнет, словно огромный гриб после дождя или пирог, который слишком долго держали в духовке, — того и гляди просто взорвется.

Адерин усиленно трет переносицу, сдерживая нарастающую в висках боль.

По крайне мере сейчас у нее есть хоть что-то. Она сама связана с проклятием, только… у нее все еще нет ни одного условия. Нет никаких точных формулировок. Точно ли оно про прощение? Или там есть что-то еще, куда большее?

Знает ли вообще Адам, как оно звучит на самом деле? Она надеется, что да, потому что вряд ли у нее есть возможность добраться отсюда до короля.

Может, у нее получится завоевать доверие Адама, но что делать с королем? Она вряд ли может раскрыть ему всю правду… Особенно про свое происхождение. Особенно про ту часть, которая касается ее истинной сущности феи.

По крайне мере у нее есть Нейпир, верно?

Адерин останавливается на мгновение, глубоко вздыхает и смотрит, куда же забрела. Похоже, она где-то недалеко от собственной — той, которую ей выделили — спальни. Видимо, в какой-то момент сделала круг.

Так даже лучше: ей определенно не помешает немного отдохнуть.

Пока она возвращается в спальню, возвращаются и все те же мысли.

Если краеугольным камнем все же является прощение, то кого именно Адерин — или весь Адес — должна простить? Вряд ли самого Адама, потому что он лишь последствие их ошибок и неминуемое наказание в одном флаконе.

— Как же глупо, — тихо бормочет Адерин себе под нос, открывая дверь.

Внутри светло, но уже не из-за свечей, которые давно погасли, оставив после себя только слабый запах воска, а из-за солнца. Да, комнате не помешает небольшая уборка… или большая. Стереть пыль, помыть пол…

Адерин оценивает каждое пятнышко привычным взглядом, а потом вспоминает — у нее вряд ли получится здесь убраться. Не сейчас, пока она не достанет где-нибудь швабру и ведро. Точно, ведро есть в ванной, и вода тоже…

— О чем я вообще думаю? — спрашивает она у самой себя и вздыхает. — У меня нет на это времени.

Хотя какая-то ее часть задумывается. Может, если она начнет приводить замок в порядок, то и Адаму станет легче? В светлом и чистом месте и думается легче, и не так грустно. Да, надо попробовать, в конце концов, у нее есть Нейпир, который может приказывать замку… или магии в нем. И Адерин правда хороша в уборке.

Конечно, отмывать весь замок — от каждой башни до подвала — она и не собирается, так и сойти с ума можно, и за месяц точно не успеть, но… хотя бы что-то. Может, даже получится помочь саду.

А еще… Адерин хочется что-нибудь сделать с той портретной галереей, да хотя бы завесить все картины шторами, потому что Адаму совершенно не нужны лишние напоминания о том, как много у него отняло проклятие. Никому не нужны такие напоминания на самом деле.

Она почти падает на кровать всем телом, отчего матрас слегка пружинит и толкает ее немного вверх, обратно. Но лежать на нем оказывается приятно.

Адерин смотрит в потолок, замечая паутину в углах, особенно ее много над шкафом и у окна. Самих пауков она не видит, только пойманных несчастных мух, дрожащих среди тонких белых нитей. Кажется, что они — и Адерин, и Адам — сейчас просто мухи, запутавшиеся в паутинах безумных фейри, плетущих свои интриги.

— Я отменяю проклятие, — шепчет она в пустоты комнаты и повторяет уже громче: — Я отменяю проклятие!

Но, конечно же, ничего не происходит. Совсем-совсем ничего, потому что Адерин даже не фейри, чтобы побороться с силой чужого проклятия и сделки, а всего лишь фея-полукровка. Слабая и бескрылая…

Впрочем, какая-то ее часть даже рада тому, что у нее нет крыльев. Сейчас так определенно безопаснее и лучше.

Безопаснее и лучше…

Почему-то сама только мысль об этом снова злит, наверное, потому что весь этот замок для Адама — место, где ему безопаснее и лучше. Якобы.

Адерин хочет вскочить и закричать ему, что он не чудовище, что она совсем-совсем не видит в нем монстра, скорее… несчастного человека, которому не повезло стать разменной монетой в чужих проблемах и сделках. Стать хорошей мишенью и оружием мести одновременно.

И… почему бы не попробовать? Хотя бы еще раз извиниться и попытаться заверить, что все хорошо, царапины — это такая глупость, в них нет ничего ужасного. И вообще они скоро пройдут.

Она садится настолько резко, что на мгновение плывет в глазах, с внезапной решимостью, от которой становится немного страшно даже ей самой.

Да, Адерин собирается снова найти Адама и поговорить с ним. Возможно, это самое глупое, что она может сделать сейчас, но как будто незримые часы тикают на ее головой, отсчитывая время.

У нее всего месяц, и раз уж она не собирается сейчас начинать уборку, то может сделать что-то полезное.

Например, разговор. Спокойный разговор двух взрослых людей. Вряд ли все пройдет хуже, чем в прошлый раз, верно?

Адерин почти сползает с кровати — она правда большая — и решительно направляется к выходу из комнаты, не позволяя себе передумать. Если она сейчас остановится и начнет размышлять об этом слишком много, то вполне может засомневаться и никуда не пойти. А время тикает… все еще тикает.

Конечно, у нее почти целый месяц, но это только так кажется: моргнешь — и дни пролетят мимо, даже толком не заметишь.

А если каждый день по чуть-чуть пытаться проникать под броню Адама, то что-нибудь да получится. Она уверена: он ей ничего не сделает, по крайней мере не нарочно, после чего обязательно расстроится и будет винить себя во всех бедах.

Иначе бы его не расстроило то, что он ее случайно — Адерин готова голову дать на отсечение, что действительно случайно — поцарапал. Ухаживать за такими когтями должно быть очень сложно, как и сделать их менее острыми тоже, и у Адама вряд ли здесь есть подходящие инструменты… Или хоть какое-то умение приводить их в порядок.

Ему вообще удобно пользоваться столовыми приборами? Ладно, она не о том думает. Одна проблема за раз. Если она сможет разобраться с проклятием, то думать о том, как облегчить ему жизнь, и не придется.

Хотя мелочи можно сделать и сейчас, верно?

Адерин помнит, как ей было неудобно в деревне, когда все могли летать, а ей приходилось полагаться на чужую помощь с чем-то простым для других. Многое приходилось делать маме. И ее отцу тоже не легче… было.

Не важно. Не нужно думать о нем сейчас. Хотя она бы хотела, чтобы он остался жив и узнал от нее всю правду. Ужасно — не знать, откуда ты, кто ты на самом деле. Ничего не знать о себе, кроме случайных обрывков воспоминаний, из которых даже не сложить целую картину.

Адерин добирается до спальни Адама в этот раз намного быстрее, чем в прошлый раз, судя по ощущениям, потому что идет напрямую, не останавливаясь на поворотах и не сбавляя темпа.

И стучится в дверь она спокойно, вежливо.

— Адам? — мягко спрашивает Адерин. — Мы можем поговорить?

С той стороны только тишина, но потом раздается шорох. Хорошо, значит, он там. Определенно там.

— Давай вместе спустимся на ужин и поговорим?

Он же явно не ел, а только сидел в комнате, пока Адерин была в библиотеке и узнавала… все, на самом деле. А сейчас уже близится вечер, потому что за окнами постепенно темнеет, и все окрашивается в приятные медные оттенки цвета заходящего солнца.

Но Адам все еще не отвечает, может, надеется, что она просто уйдет. Ну, как жаль, что здесь сейчас Адерин и все ее упрямство, а также желание помочь.

— Я не злюсь на тебя. Я даже не испугалась! — говорит она. — Правда! А царапины… да пройдут через пару дней, ерунда полная, — неловкий смех. — Бывало и хуже.

Никакой лжи, в конце концов, у госпожи Флорис хорошая фантазия.

Адерин даже руку ломала однажды. Упала с каменной лестницы, что удивительно, полностью по своей вине, не из-за госпожи. Просто споткнулась. Хорошо, что шею не свернула, а только руку… Болело долго, хотя госпожа Флорис исцелила ее магией, потому что «от служанки-калеки толку мало». Даже не наказала, но боль была достаточным наказанием сама по себе.

— Уходи, — раздается с той стороны двери.

Адерин вздыхает. Хоть какая-то реакция. Не та, какую ей хочется, но… главное, что не ничего. Адам дал ей понять: он там, в комнате.

— Не уйду, — говорит она в ответ. — Я хочу, чтобы мы поговорили как взрослые люди.

И снова тишина, но… более задумчивая, возможно. Потом что-то шуршит по ту сторону двери, недолго.

— Люди… — шипит Адам. — Ты хочешь поговорить с монстром как с человеком?

Адерин замирает. Это то, что он услышал в ее словах? Ух… звучит плохо.

— Я не вижу в тебе монстра, — сообщает она как можно громче и увереннее. — Совсем.

— Не видишь монстра? — так же тихо и шипяще отвечает Адам. — Ты видела портретную галерею? Или лучше себя в зеркало? Как много сходств ты видишь?

Адерин удивленно моргает, ощущая желание пойти и сжечь все портреты прямо сейчас.

— Люди не выглядят так, как я, — продолжает он, его голос — смесь рычания и шипения, что-то болезненное и уставшее одновременно. — Они не выглядят так ужасно.

Что-то внутри самой Адерин лопается, и нечто обжигающее поднимается вверх по ее горлу, жжет язык и губы. Она пытается сдержать слова, правда, пытается, глотает их, чтобы не сделать своим криком хуже, но… не может.

— Я была рабыней! — кричит Адерин. — Я была рабыней у самой красивой женщины, которую я видела в своей жизни! Красота ни о чем не говорит!

Это правда. Как бы она не ненавидела госпожу Флорис, она не может не признавать ее удивительную красоту, настолько слепящую, что хочется отвести взгляд и ужаснуться собственной обыденности и даже уродству. Даже среди всех своих прекрасных гостей-фейри Флорис выделяется.

Адерин знает шелк ее волос, мягкость кожи и белизну зубов, как личная служанка, которой было позволено касаться ее тела. Она знает, что госпожа прекрасна снаружи, но внутри — настоящее чудовище.

— И на самом деле, — продолжает Адерин, одновременно понимая, что скоро пожалеет обо всем этом, — я тоже не человек.

Она бросает слова, словно они жгут ей язык — и ей нужно поскорее их выплюнуть, избавиться, чтобы свободно дышать. Она почти задыхается от силы той правды, которую позволила себе сказать. От силы собственного признания, потому что впервые за всю свою жизнь Адерин назвала себя иначе.

Всегда было простое и короткое — «я не совсем фея». Потому что корни ее матери казались важнее, ведь она жила там, окруженная другими прекрасными крылатыми созданиями, к миру которых никогда принадлежала полностью.

Но здесь, где живет прошлое ее отца, где фейри — это действительно чудовища, а магия кажется далеко не благословением, больше проклятием, все иначе.

Теперь она «не человек», и это такая же правда, как и все остальное. Поэтому вдруг становится совершенно неважным то, насколько ей раньше хотелось стать полноценной феей.

Адерин надеется, что Адам как-то ответит, может, задаст хоть какой-то вопрос, но ничего… только тишина. Неприятная, почти удушающая тишина по ту сторону двери, как будто теперь он уже считает ее чем-то неправильным и странным. Может, так оно и есть, но она почему-то не видит в этом что-то плохое.

Наверное, ей стоит уйти… сделать что-то, вероятно, крайне глупое, но важное — хотя бы для нее.

— Я не лгу, я не вижу в тебе монстра, — говорит Адерин. — И заранее… мне жаль.

Она резко разворачивается на каблуках — все еще так непривычно иметь обувь — и решительно шагает в сторону портретной галереи. Адам так ее и не окликнул, даже ничего не сказал в ответ. Ни вопроса, ни удивления.

Ладно, она разберется с этой проблемой позже.

Сейчас Адерин собирается сделать то, что у нее получается удивительно хорошо: кое-что сжечь.

Она почти вбегает в портретную галерею, ее шаги гулким и решительным эхом отражаются от стен. Адам за ней так и не последовал, что, наверное, даже хорошо: он бы точно не дал ей исполнить задуманное, остановил раньше, чем понял ее причины.

Или вообще не понял, потому что вырос с этим ужасным ощущением неправильности внутри самого себя.

Адерин его знает, прекрасно знает, ей достаточно раз тыкали в лицо — и спину, — что фея из нее такая себе. Точнее, никакая. Мир постоянно напоминал ей о том, как много ей недоступно. Но, по крайней мере, ее не запирали, позволили жить среди всех остальных, несмотря на опасную магию. Ей позволили иметь семью, а не тихо угасать в одиночестве.

Адерин замирает у ближайшего к ней портрета — он же и последний, где Адаму должно быть столько же, сколько ему сейчас, или около того. Интересно, кто доставил сюда все портреты?

Были ли они здесь изначально? Ведь все Адама так боятся. Вряд ли хоть какой-то художник согласился приехать сюда, чтобы нарисовать принца. А если так и было, то еще хуже.

Намного хуже.

Портреты рисуются долго, очень долго. Стоять на одном месте, молчать и терпеть, пока кто-то создает твою полную противоположность на холсте, раз уж твой настоящий лик в чужих глазах подобен морде монстра? Это сродни пытке, подающейся как прекраснейший дар.

Как госпожа Флорис в первый день в замке подарила Адерин золотые браслеты, больше похожие на кандалы, не хватало только цепи, но ее спокойно заменяла магия.

Уж магия крепче любого металла.

Адерин вздыхает и снова осматривает портретную галерею в отчаянных поисках подходящего инструмента. Тут нет ничего острого… даже лестницы никакой нет, чтобы можно было забраться и снять картину. В библиотеке они были, но дорога туда, а потом обратно с тяжеленной лестницей займет много времени.

— А если… — бормочет она себе под нос, подходя к портрету совсем близко.

Действительно, а если…

Адерин хватается обеими руками за раму, за самый край сбоку, немного тянет на себя на пробу и понимает — да, она не прикреплена к стене полностью, с каждой из сторон, только наверху. И как только не падает под тяжестью… Впрочем, не важно, наоборот — ей же на пользу.

Лишь бы не уронить на саму себя.

Она дергает сильнее и резче, что-то наверху скрипит отчаянно и почти мучительно, будто не желая отпускать злосчастный портрет, а потом он падает — рама тяжело ударяет о пол, трескается и осыпается мелкими щепками под ноги Адерин, словно истекая кровью.

Портрет внутри все еще цел, и вытащить его будет уже сложнее. Намного сложнее без чего-то острого под рукой. Сломать раму окончательно? И воспользоваться обломком в качестве ножа?

Звучит немного глупо, но можно попробовать.

Звеньк…

Что-то падает за ее спиной, звонко и достаточно громко, потому что в тишине галереи слышно только ее собственное шумное дыхание и скрип деревянной рамы — здесь никого нет, Адерин бы заметила.

Она оборачивается в поисках источника звона — и видит нож, лежащий на полу в нескольких шагах от нее. Аккуратный ножик, кажется, охотничий, потому что совсем-совсем не похож на кухонный. По крайней мере, не на один из тех, какими ей доводилось пользоваться.

И ножа здесь точно не было раньше. И упасть откуда-то сверху он не мог, не за картиной же его прятали, право слово. За картинами прячут потайные двери, а не ножи.

Значит…

Адерин слегка хихикает, понимая. Похоже, не ей одной надоели эти ужасные портреты и сама галерея в целом.

— Спасибо, Нейпир, — говорит она куда-то вверх.

Может, Нейпиру и запрещено что-то делать с портретами или еще как-то вредить замку, но вот запрета давать Адерин нож не было.

И с ним дело идет очень и очень быстро: полотно режется, как масло, потому что нож оказывается удивительно острым. Первая картина почти стекает на пол, словно простыня, растекается по плитке, теперь больше ковер, чем чей-то портрет, потому что перевернут изнанкой кверху.

И хорошо.

Адерин не собирается больше смотреть на эту искусственную, будто приклеенную улыбку. Что-то в ней уверено: Адам бы так улыбаться не стал никогда, если бы ему было действительно хорошо или даже весело.

За первым портретом следует второй и третий, а потом еще и еще…

У одного рама раскалывается от удара о пол так сильно, что начинает рвать само полотно; у другого не получается сразу воткнуть нож хорошо, чтобы вырезать картину изнутри; еще один Адерин с трудом отдирает от стены. Но куча посреди галереи становится все больше и больше.

Нет, она не собирается жечь их здесь, глупости какие. Да, пол каменный, но вокруг слишком много дерева и тканей. А в замке ей еще жить. И, возможно, прятаться от Адама.

Она надеется, что Нейпир ей в этом поможет. Должен, верно?

Нет, Адерин знает, где можно сжечь все портреты — пустой, неработающий фонтан во дворе. В конце концов, там вряд ли пламя перекинется куда-то еще. И Адерин будет сжигать аккуратно, не все сразу. Начнет с одного, а потом дальше и дальше…

Чем больше удастся уничтожить, тем лучше.

Она почти волочит тяжелые — сколько-то за раз — полотна вниз, в какой-то момент даже равнодушно бросает их лестницы, со странным наслаждением наблюдая за тем, как они катятся по ступенькам. И так дальше и дальше… Удивительно, что Адам до сих пор не вышел.

Интересно, куда выходят окна его комнаты? Не на фонтан ли?

В любом случае картины уже испорчены достаточно, чтобы их восстановление того не стоило. Конечно, магия может решить многое, но Адерин что-нибудь придумает. У нее есть время — почти месяц — и достаточное количество собственного упрямства.

Упрямства даже больше.

И пусть Адам злится, она знает: после станет легче, может, не сразу, а постепенно, но станет. Без постоянного напоминания о потерях прямо у выхода из его комнаты, уж точно проще и приятнее.

Адерин не ожидает, что Нейпир поможет ей и с огнем: принесет откуда-то свечи, очень много. Одну горящую, от которой можно зажечь и десятки других. Плотна уж точно не загорятся сразу, впрочем, достаточно их просто безвозвратно испортить. Никакая краска не переживет пламя.

— Спасибо, — повторяет Адерин в пустоту.

Нейпир ей так и не показался, может, не хочет, чтобы Адам видел его рядом с ней. Или чем-то занят. Отвлекает своего хозяина? Умно.

Картины и вправду горят неохотно: пламя их больше облизывает, расплавляет краску, отчего она растекается ручейками вниз, размазывается и смешивается. Кажется, будто Адам на этих портретах сначала плачет, а потом превращается во что-то… ужасное.

Адерин отворачивается от искаженного, почти обезображенного пламенем лица и бросает в огонь еще одну картину, уже кусочками. Один, другой, третий… Она разрывает на части неслучившееся прошлое, сжигая его в пламени собственного гнева.

Больше никаких портретов. Адам заслуживает большего.

— Что ты творишь?!

Крик, смешанный с рычанием, бьется о ее спину и подталкивает вперед раньше, чем Адерин слышит шаги. Быстрые, но очень тяжелые шаги, приближающиеся к ней со стороны замка.

Она бросает в огонь ей один кусок портрета и демонстративно не оборачивается на зов. Адерин все равно его ни капельки не боится.

— Сжигаю портреты, — говорит она.

Адам шумно дышит за ее спиной, видимо, бежал. В его дыхании слышно все то же низкое, опасное рычание, но Адерин даже не дрожит, потому что не страшно.

— Зачем?! — бросает Адам ей в спину, его голос странно высокий.

И Адерин позволяет себе обернуться, чтобы посмотреть в ответ.

Он и правда бежал. Его одежда еще более неаккуратная, чем раньше, плаща нет, только широкая и немного мятая рубашка. Волосы взъерошены и падают непослушными прядями на лицо, отчего он выглядит больше грустным, чем злым.

Она извинится позже. Обязательно.

— Зачем? — повторяет он.

Адерин вскидывает подбородок.

— Потому что там, — она машет рукой в сторону горящих портретов, — все ложь. Там не настоящий принц! Настоящий сейчас передо мной!

Адам вздрагивает. Он не смотрит ей в глаза, нет, он смотрит на пламя.

— Им не нужен такой принц, — отвечает он тихо. — Им нужен человек, а не чудовище.

И смотрит куда-то вниз, на руки Адерин. Нет, на царапины.

Она прячет их за спину и вздыхает, пытаясь успокоиться. Если она продолжит кричать, то лучше не станет. Они просто поругаются снова: Адам разозлится, совершенно случайно сделает ей больно, а после будет винить себя — и они останутся в этом тупике самообвинения надолго.

Нет…

Она должна успокоиться, хотя внутри что-то покалывает, что-то просится наружу, обжигая язык и горло. Что-то большее, чем она сама.

Странное, знакомое ощущение, наполняющее ее голову легким звоном. Как будто… как будто…

— И это не твоя вина! — кричит она, напугав даже саму себя.

Адам вздрагивает. Снова. Адерин видит, как расширяются его глаза, и от отступает на шаг назад… Почему…

Она пытается вдохнуть, но не может.

А потом что-то огромное и обжигающее внутри нее лопается, и все становится ослепительно-ярким.