О драконах и тенях: расстановка фигур

Пролог. Шаг в неизвестность

(за несколько лет до первого контакта, где-то в другой части галактики)

Когда дверь перед ним беззвучно отъехала в сторону, он и близко не представлял, что его ожидает. Не подозревал и того, к чему в дальнейшем приведет внезапная встреча с высоким покровителем. Титаниды, по крайней мере те из них, кто называл себя э́линэ – маги и учёные по натуре, редко покидали возведённые башни, и если требовалось что-то сообщить уступающим в росте подопечным, то просто приглашали их к себе. Открыто «приглашали» даже в тех случаях, когда итогом визита могло стать серьёзное наказание. Поэтому всю дорогу по запутанным коридорам до автоматической двери эльф терялся в догадках и ожидал худшего. Как-никак, у каждого были грехи за душой, а сложные времена никак не располагали к наивному оптимизму.

Кабинет титанида с первой же минуты показался ему почти склепом, безжизненным и унылым. Серые стерильные стены без каких-либо украшений или признаков грязи, идеально круглый диск мягко освещал лишённое окон большое помещение, где кроме стола и подобия двух кресел не имелось другой мебели. Будто неприятным довеском к мрачному образу в воздухе витал тяжёлый запах, который оседал где-то в горле. В отличие от брата, эльфу никогда не доводилось бывать в башнях элинэ, таланты и устремления переплели его судьбу с другой группой титанидов, воинствующими э́шнэ, чья тяга к магии оказалась оказалась мала, а чувство долга и страсть к оружию – непомерно фанатичными. Потому он делал выводы, игнорируя слухи и опираясь лишь на собственный опыт, в точности, как учили старшие после поступления на службу. В то же время сидящий за столом титанид в светлых просторных одеждах не обратил на гостя никакого внимания, поглощённый разложенными перед ним записями. Несколько вдохов эльф терялся в сомнениях: его словно не ждали, неужели он ошибся и пришёл не туда?

Дверь за спиной закрылась также беззвучно, как и открылась, но остроухий расценил это как особый знак: отступать больше некуда, нужно двигаться дальше. Первый шаг, второй, третий… Ему казалось, что он шёл достаточно громко, чтобы привлечь внимание, но не видел и намёка на ответную реакцию. Даже когда остановился между креслами ничего не изменилось — хозяин кабинета продолжал заниматься своим делом. Элинэ нельзя отвлекать от их занятий, напомнил себе эльф и обманчиво долгую минуту наблюдал, как титанид вчитывается в содержание верхнего листа в тонкой стопке. Вид документов всколыхнул в памяти воспоминания о временах, когда они с братом были моложе и на многое смотрели с восторгом: «Представляешь, им даже не нужна бумага и книги, чтобы сохранять знания. Им помогают умные механизмы!», рассказывал родной голос.

Слова юнца из далёкого прошлого, буквально заново открывшего для себя мир после спасения с гибнущей родной планеты, мало соответствовали развернувшейся перед глазами эльфа картине. Ну и где сейчас эти пресловутые умные механизмы? В кабинете не было ничего, что могло поразить воображение. Разница между ожиданием и реальностью оказалась настолько велика, что вызывала смесь разочарования и раздражения, горький привкус которых почти физически ощущался на языке. К счастью, он лишь по привычке недовольно цыкнул, выражая невысказанную досаду, и тишина, разбавляемая только шелестом страниц, оборвалась. Титанид наконец-то оторвал взгляд от бумаг, пару раз быстро моргнул и откинулся на спинку стула.

— Я ожидал тебя немного позже, — благосклонно начал хозяин кабинета, пряча за доброжелательностью настоящие чувства, ведь в действительности эльф смог его удивить. Массивная рука потянулась было к маске, лежащей в стороне от бумаг, но на полпути замерла, словно её владелец передумал. – Моё имя – Ариха́р ис’Карим и я руководитель научной команды в составе крыла по модернизации и разработке энергетических носителей. Область куда шире и мало что скажет солдату из тактического корпуса, но ты вполне мог слышать моё прозвище — «белый ворон исследовательского корпуса»…

Пока титанид говорил, эльф испытал непривычное чувство неловкости, будто находился не на своём месте, и потому не понимал, говорил ли высокий покровитель серьёзно или своеобразно шутил. Как-никак, по словам брата, титанидам тоже был не чужд юмор, хотя конкретно ему не доводилось видеть его проявление собственными глазами. Тем не менее, он был рад, что в такие моменты этикет не требовал от представителя низкой расы какого-либо ответа, только внимания.

— … вставать не буду, так мы сможем нормально смотреть друг другу в лица.

Казалось бы, простая фраза, но после этих слов эльф окончательно растерялся. До визита в башню элинэ он был уверен, что мир вокруг прост и предсказуем. Если отбросить всеобщее заискивание и закулисные игры, то на поверхности оставалась объективная правда об отношении титанидов к подопечным. Они, не скрывая, считали себя выше остальных, вкладывая в высокопарные слова все возможные смыслы. Тем не менее, как бы больно подобного рода заявления не били по гордости уступающим в росте, почти все в бессилии признавали: титаниды в своём праве, ведь в их распоряжении и знания, и технологии, и ресурсы. Но главное – они планомерно спасали низкие расы с гибнущих планет, а значит, у них также была ответная благодарность вместе с преданностью. Правда тем, кто оставался служить нежданным спасителям, приходилось смиренно терпеть некоторый дискомфорт в общении. Поэтому эльф рассчитывал, что хозяин кабинета встанет и, подобно нависающей скале, будет одним своим видом напоминать, где его место. В итоге уверенность подвела остроухого, он и мысли не допустил, что может обмануться в ожиданиях. Это невольно порождало уважение к высокому покровителю, а также интерес к встрече, которого изначально не было.

— Мне известно, что ты служишь эшнэ, — тем временем продолжал говорить титанид, собирая распечатанные для этой встречи бумаги в одну стопку, и потому не успел заметить мимолётное смятение на лице подопечного, — но на время предстоящей экспедиции перейдёшь под мою опеку. Если дашь своё согласие, конечно.

— Экспедиции? – ухватился за слово эльф. Масштабные события, будь то манёвры или операции по спасению ещё на стадии планирования были у всех на слуху, но сейчас в едином обществе царила информационная тишина. Возможно, специально, поймал себя на мысли он.

— Вот, ознакомься, — вместо прямого ответа титанид с улыбкой протянул ему стопку бумаг, ему требовалось время, чтобы привести в порядок растревоженные мысли.

В тот момент этикет требовал от эльфа строгих действий. Прежде чем подойти ближе и принять документы, он задержал дыхание, а после и вовсе быстро отступил на два шага назад, подальше от стола, под одобрительный взгляд покровителя. Теперь именно хозяин кабинета наблюдал и делал выводы. Изначально Арихар ис’Карим с сомнением отнёсся к кандидатуре не замеченного в лояльности подопечного, но в последнюю минуту, поддавшись порыву, решил встретиться с ним лично.

Титаниды называли «подопечными» все спасённые низкие расы, вкладывая в это слово ответственность за тех, кому помогли избежать забвения, даже если некоторые из них не захотели влиться в новое общество. Он смотрел на эльфа, долго колебавшегося между стремлением отправиться в колонии, подальше от пожирающей планеты чумы, и нежеланием бросить талантливого брата без поддержки.

Эти и другие детали по-бюрократически дотошно перечислялись в полном досье уступающего ростом, с которым титаниду пришлось поспешно ознакомиться незадолго до встречи. Тем не менее, эльф смог его удивить: подойти близко к элинэ, к магу Плетения, и при этом остаться незамеченным прямо перед глазами. Арихар мог легко уловить любые колебания в ауре, что заполняла его кабинет, но подопечный словно скрывал своё присутствие. Неосознанное применение таланта, гадал титанид, или выработанная на службе в тактическом корпусе привычка? Он уже предвидел, как старший ученик посмеётся над неуверенностью наставника и в чем-то будет прав. Но в то же время, его переполняла уверенность: терять такого эльфа было никак нельзя, умелый солдат с подобным качеством в предстоящей экспедиции к неизученной обитаемой планете многого стоит. Он едва сдерживал улыбку, неожиданная находка оправдывала потраченное на встречу время.

В свою очередь, остроухий бегло вчитывался в содержание страниц. Первой в стопке была краткая характеристика, где принадлежащее ему длинное эльфийское имя было напечатано с ошибкой. Чья-то рука подчеркнула все заглавные буквы и вывела на полях грубо звучавшую аббревиатуру, будто она могла иметь какое-то значение. Взгляд упрямо задержался на ней несколько мгновений, а груди теплом разлилось странное чувство удовлетворения. Пусть и звучало как гномское имя, но ему нравилось.

Сама же характеристика оказалась до обидного несодержательной, хотя краткость совершенно не удивляла. В отличие от брата он не стремился произвести впечатление и потому в строках документа не было ни единого упоминания предрасположенности к течению магии Воплощения, зато перечислялись его армейские успехи и выговоры. По стечению обстоятельств их было примерно поровну.

Но, перевернув страницу, он вздрогнул. Из вереницы мелкого текста глаза метко зацепились за слово, ставшее кошмаром для выжившей части галактики. Люди дали явлению одно название, Кристаллическая чума, эльфы и гномы другое – Хрустальная лихорадка, титаниды называли его просто хло́дией, созвучно с процессом обратной кристаллизации. Тогда же он понял, почему о предстоящей экспедиции не было даже слухов: из суеверного страха и опасений получить приказ. В нетерпении эльф быстро прочитал следующие несколько страниц, выискивая среди нагромождений сложных терминов и графиков понятную информацию, и когда у него получилось, изящные брови поползли на лоб. Он встряхнул головой, будто отгоняя наваждение, перечитал ошарашившие его отрывки, и удивление сменилось хмурым недоверием.

«… обнаружена аномальное явление в… части ассимилированного сектора… размер: звездная система… сигнатурное излучение Воплощения… интенсивность излучения превышает средний показатель… шесть планет, одна обитаема… датчики дальнего наблюдения подтвердили наличие органической формы жизни… за двести лет дистанционного наблюдения аномалия не претерпела изменений…».

Прочитанное плохо укладывалось у него в голове. Нет, конечно, он не являлся учёным и наверняка многое ускользало от его внимания, но эльф своими глазами видел, как агрессивно хлодия поглощала любую органику и насколько коварные приобретала формы, мало чем отличаясь от болезней, названия которых ей ошибочно подарили выжившие. Личный опыт лишь делал его недоумение ещё тяжелее. Как жизнь могла сохраниться в таких непростых условиях, да к тому же так долго?!

— Полагаю, теперь у тебя имеются вопросы, — произнёс Арихар, и эльф вздрогнул. Кто бы мог подумать, что можно от удивления забыть, где находишься. Такое с ним случилось впервые.

— Написанное здесь, — он посмотрел на собеседника и потряс стопкой бумаг, — вызывает недоверие вперемешку с надеждой. Почему об этом молчат?

Арихар снова несколько раз быстро моргнул, скрывая изумление. Подопечный буквально один-в-один повторил его слова в тот день, когда магу дали ознакомиться с протоколами наблюдений. Можно сказать, в вопросе эльфа он слышал собственное возмущение и потому не знал, как лучше ответить: искренне или приукрасить действительность? Будь перед ним кто-то равный по росту, титанид не страдал бы муками выбора, перед равными нет нужды сохранять благородный образ. Но Арихара не просто так прозвали белым вороном, он часто поступал, как считал нужным, и видел перспективы там, где казалось их не существовало. Привычка рисковать ради результата сильно повлияла на его решение.

— Долгое время эту аномалию считали простой погрешностью, позже — недочетом наблюдательной команды, — тяжело вздохнул Арихар, ему было некомфортно рассказывать о совершённой коллегами ошибке. – Новое поколение учёных из интереса присмотрелось к аномалии, и так выявили просчет, а сбор данных начался заново. Столько лет потрачено впустую, — хмыкнул титанид. — Предстоящая экспедиция – результат долгих наблюдений за «удачливой» звёздной системой и многолетних споров на собраниях ареопага единого правительства.

— Тогда я ещё больше не понимаю, зачем вам нужен, — признался эльф.

— Получается, мы думаем об одном и том же. Я близко не представляю, как ты можешь пригодиться мне в экспедиции, — он не хотел сразу показывать зародившийся интерес. И, пользуясь замешательством собеседника, титанид с очередным тяжёлым вздохом пояснил. – Твой брат посоветовал присмотреться к тебе. Буду честен, я предпочёл бы видеть именно его в моей научной команде. Хорошее восприятие течений магии, но, к сожалению, он ещё ученик. К тому же, потенциального фантомного кузнеца ни за что не отпустят в сомнительный поход.

— И, понимая риски, вы всё равно завете меня с собой? – с некоторой иронией в голосе эльф то ли подвел итог, то ли уточнил. Слова о рекомендации брата подпортили ему настроение, если бы младший и единственный родственник пытался от него избавиться. Конечно, он быстро отбросил эту мысль, вот только неприятное послевкусие осталось — всё-таки жизнь под покровительством эшнэ сделала его слишком недоверчивым.

— О, поверь, изначально я и не собирался, — возразил титанид, — наша встреча планировалась как простая формальность, но ты смог произвести на меня впечатление. Поэтому твоё окончательное решение теперь имеет вес.

— Вот как… — задумчиво протянул подопечный. Взгляд эльфа упал на бумаги в руке, и в его голове возник вопрос. – Но прежде ответьте: что вы рассчитываете там найти?

— Единое правительство рассчитывает отыскать решение проблемы хлодии, — ответил Арихар и тихо добавил. – Я же надеюсь, что там будут хоть какие-то ответы…

* *С того разговора прошло очень много времени и в довесок случилось столько событий, что на две жизни наберётся. Экспедиция провалилась, низкие расы оказались брошены высокими покровителями в опасном секторе галактики, в точности как когда-то были покинуты своими богами на родных планетах. В одночасье они растеряли то немногое, что имели: и веру, и технологии, кое-как цепляясь за надежду. Никто больше не следовал поставленными титанидами целям – все просто пытались выжить. Взгляды эльфа тоже успели несколько раз поменяться, подстраиваясь под хаотичное общество и события, но кое-что всегда оставалось нетленным – его верность старому титаниду, пусть она и приносила в ответ немало неприятностей. С иронией вспоминая покровителя, он не мог не отметить, что оказался в ловушке обстоятельств в той самой звёздной системе, на той самой обитаемой планете, указанных в документах титанида, под проливным дождём у подножия каменной лестницы, хотя плохая погода заботила эльфа меньше всего. Со стороны могло показаться, что его взгляд направлен на поднимающуюся по ступеням фигуру, но на самом деле он пристально смотрел на стены монастыря Последнего пути, испытывая смесь тоски и нетерпения. Даже не верилось, как много зависело от этого невпечатляющего сооружения…

Неожиданно он почувствовал приближение чего-то почти родного. За пролетевшие годы эльф тоже стал покровителем, приняв ответственность за чужие судьбы, и разбавлял заботой о подопечных долгое ожидание. Но это мало походило на опеку титанидов, ведь с каждым у него возникла особая связь. Связь, о которой ему стало известно только на этой планете.

— Бэ́нуа, — дружелюбно произнёс он, наблюдая, как миновавшая лестницу фигура скрылась за воротами монастыря. Только тогда он обернулся к обманчиво молодому парню в белой куртке с накинутым на голову капюшоном. – Ну как, повидался с женой?

— Нет. Я снова струсил, — последовал на удивление безэмоциональный ответ. – Зато встретил взрослого сына. Это оказался необычный опыт.

— Могу тебя понять.

— У вас есть дети, мастер? – пусть голос парня по-прежнему звучал невозмутимо, на самом деле он сильно удивился. На его памяти наставник всегда был одиноким.

— Да, где-то там, — туманно объясняя, произнёс эльф. – Тоже сын, тоже взрослый.

Его слова скрашивало немного лжи, ровно столько, чтобы собеседник не заподозрил странности, как-никак даже подопечные вряд ли приняли бы правду. Он в последний раз бросил взгляд на стены монастыря и вздохнул. Ему предстояло ещё одно утомительное путешествие.

— Я отправляюсь в Скользящую академию.

— Вы же не любите драконов, — будто бы упрекнул парень.

— Моё отношение к ним нисколько не изменилось, — заверил эльф, но добавил. – К сожалению, я опрометчиво пообещал написать книгу. А вот для тебя, Бэнуа, у меня есть другое задание…

Жизнь и смерть Рашми Серого. Глава 1

(223 год после «Побега», западное побережье Римуш)

Казалось, сама стихия ополчилась против него: больно хлестал по щекам холодный дождь, а сильные порывы ветра так и норовили сбить с широких ступеней, серпантином ведущих к монастырю Последнего пути. Как если бы природа в единственной возможной манере говорила ему, прямолинейно и беспощадно: отступи, поворачивай назад, проваливай обратно в пустыню и прими свою смерть там! Но Рашми упорно шагал по ступеням вверх вопреки чужой «воле», прикрывая одной рукой лицо, а второй придерживая по привычке сумку, словно в ней лежало что-то ценное. Попутно он радовался, что солнце ещё не село, иначе подъём стал куда тяжелее. Всё потому, что ему просто больше некуда было идти. А главное – у него больше не было времени на обратное путешествие. По крайней мере, в тот момент савори́н верил, что времени у него действительно осталось очень мало и счет шёл на дни.

На самом деле он изначально не видел никакого смысла в длительном путешествии к стенам монастыря в другой части света. В конце концов, кому какая разница, где смерть настигнет: среди песков той самой пустыни или на континенте, утопающем в зелени? Почему не выбрать место поближе, не взваливая на себя лишние тяготы? Но… Там внизу, у подножия лестницы, остался его остроухий друг, чья обременительная настойчивость заставила Рашми сделать выбор, лишь бы не слушать в очередной раз престранный монолог о корнях и традициях в духе приверженцев ювана́й. Выбор, результатом которого стало плохо поддающееся объяснению долгое плаванье от Товаруна к Римуш. И всё же, отдаляясь от угрюмого зануды с каждым шагом дальше, он был благодарен странному эльфу за компанию последнем путешествии, пусть остаток пути ему придется преодолеть в одиночестве. А ведь где-то в этих краях у него осталась родня… Наверно потому сердце и тлеющая в нем надежда привели поддавшегося на уговоры Рашми к вратам именно этого монастыря, чтобы дождаться в его стенах смерти и быть похороненным ближе к тем, кто много лет назад от него отказался. Иррационально-сентиментальный порыв, ни больше ни меньше.

«Стаю не выбирают», — всплыли в памяти слова Карри'эфрен Ва́ритэн, дракона с чешуёй тёмно-серого оттенка, сказанные в те далекие времена, когда они, грозный саво́р и маленький саворин, только-только обрели друг друга в Скользящей академии.

Впрочем, с теплотой о своем саворе, ведущей в их духовном тандеме*, он вспоминал лишь в начале изнурительного подъёма, пока мерил шагами первые два десятка ступеней, ведь в моменты, когда переводил дыхание, его голову посещали уже другие мысли, приправленные усталостью и раздражением. Несколько сотен высоких ступеней – не то удовольствие, которое хотелось бы испытать перед смертью, и драконы могли бы закладывать монастыри для осиротевших и брошенных саворинов* чуточку ближе к земле, а не к небу в привычной им манере. Будучи учёным, Рашми просто не привык к таким физическим нагрузкам, и чем ближе становились ворота, тем сильнее крепли опасения, что смерть протянет ему руку раньше, чем планировалось. В такие моменты он позволял себе выругаться вслух, но преимущественно в собственный адрес, сетуя, что не стоило соглашаться на уговоры друга.

------------------------------------

Пояснения:

— Тандем (или духовный тандем) случайная ментальная связь между драконом (савором) и представителем низкой расы: человеком, эльфом или гномом (саворином). Чаще всего саворины появляются среди людей, ввиду высокой рождаемости вида. Как возникает связь – неизвестно. Считается, что с ней проще мириться, чем пытаться вычислить.

------------------------------------

«Какой бы раздражающей ни была проблема, часто её корни произрастают из нас самих», — когда-то, ещё при жизни, наставляла его Варитэн.

Очередное яркое воспоминание о драконе посетило Рашми буквально в шаге от монастырских ворот. Снова корни, будь они неладны… Мысль заставила его невесело улыбнуться и, прежде чем взяться за массивное кольцо и постучать, он в последний раз обернулся. Казалось, гроза за время подъёма только усилилась, свинцовые тучи стали темнее и молнии всё чаще рассекали небо, но даже так ей не удалось скрыть стоящую у подножия лестницы одинокую фигуру.

«Все эльфы по-своему странные, но почему этот такой… уникальный?» — внезапно подумал Рашми, с сожалением понимая, что ответ он так и не узнает.

Монастырь встретил его пугающей тишиной. Саворин даже вздрогнул, когда поприветствовавший его немногословный монах-привратник закрыл за ним ворота, и звуки беснующейся грозы мгновенно стихли, словно их отсекли от царящей внутри стен гармонии. Разительный контраст ошеломлял настолько, что он не сразу понял, что смотрел прямо на разбитый в центре внутреннего двора сад. Точнее на то, как вспышки молний на короткий миг освещали красоту растений, а вот сопровождающий грохот на самом деле звучал из его воспоминаний. Казалось, с каждой новой вспышкой окружающая тишина всё сильнее мешала ему дышать, и Рашми сделал два неуверенных шага вперёд, лишь бы убедиться, что каблуки сапог стучат по камню и он не сходит с ума.

— Прошу следовать за мной, — прозвучало у него за спиной.

Саворин вздрогнул во второй раз. На мгновение ему стало стыдно: как он мог забыть, что под крытой галереей вместе с ним, терпеливо ожидая, стоял монах? Но стыд быстро сменился раздражением. Царившая в монастыре тишина, будто живое существо, обманывала и игралась с его ожиданиями, как с добычей. Конечно, умом Рашми понимал, что такую атмосферу создали специально – всё ради покоя тех, кто ждёт смерти. Понимал и другое, что его злость на самом деле отражение иной тишины, которая появилась в нём после гибели Варитэн и с тех пор не отпускала. Из-за навалившегося «одиночества» казалось, что за стенами монастыря осталось кое-что важное, почти родное, отчего хотелось вернуться, вот только изменить что-либо уже было поздно.

«Зачем я здесь?», — внезапно подумал саворин, но вслух сказал другое.

— Я… — отчего-то он запнулся, обернувшись к собеседнику в мешковатой монастырской одежде. – Я бы хотел побыть здесь некоторое время...

Монах не стал возражать и, прежде чем уйти, молча забрал у гостя сумку и мокрый плащ. Оставшись в одиночестве, Рашми более уверенно двинулся к саду. Но чем ближе он подходил к растениям, тем медленнее становились шаги. Впервые за долгое путешествие к месту, где его похоронят, саворин ощутил пустоту и смятение, потому что достиг своей цели и теперь не знал, как поступить дальше: то ли смириться и просто ждать неизбежного, то ли упрямо что-то делать ради самого процесса. К сожалению, его упрямство умерло вместе с Варитэн, и, видя в этом некоторую иронию, Рашми сел на траву, словно собирался медитировать.

В центре сада плавными изгибами тянулось вверх единственное дерево с широким стволом, ветвям которого умелые руки не позволяли разрастись слишком сильно, чтобы изумрудная крона не создавала излишне большую тень и не касалась прозрачного раскинутого над монастырём купола. Ученому хватило одного взгляда на магический свод, ставший частично видимым благодаря разразившейся грозе, чтобы понять его назначение – именно он отсекал все внешние звуки, и он же не давал ливню залить водой внутренний двор, хотя влажность в воздухе всё же чувствовалась. Вокруг дерева без особой логики были высажены кустарники и разбиты клумбы с лекарственными травами. Как ни странно, всё это: и сад, и оградительный купол — было частью определенного стиля, который саворину уже доводилось видеть в прошлом. Но вместо ярких примеров память оживила часть разговора, что случился во время путешествия с одного континента на другой.

«А ты знал, что при каждом монастыре обязательно служит эльф?» — спросил его спутник, тот самый, что остался у подножия лестницы.

К своему стыду Рашми нечего было сказать, сколько бы много знаний не хранилось в голове. Дело даже не в том, что ему не была интересна тема, напротив, хотя бы раз в жизни каждый саворин задавался вопросом, что случится, если духовный тандем будет разорван? Он не стал исключением, однажды набравшись смелости и озвучив Варитэн своё любопытство. Вот только в итоге получил вовсе не ответ. В сформированном духовном тандеме драконы всегда доминировали над саворинами и часто запрещали задавать неудобные вопросы. Именно запреты ограждали Рашми от правды о монастырях Последнего пути. Пытаясь объяснить это другу, он впервые осознал, что там, где раньше ярко пылали высказанные Варитэн правила, больше ничего не осталось, только пустота.

«Вот как… — услышав ответ, разочарованно протянул эльф в тот разговор. – Надеюсь, там, в монастыре, у тебя будет время задуматься над моим вопросом…».

Воспоминание действительно заставило Рашми погрузиться в раздумья. Вот он на месте, но почему-то слабо верилось, что неулыбчивый зануда говорил только о саде и о том, что об этой красоте заботится кто-то из его вида. С момента гибели савора в красных песках Товаруна, странный эльф ненавязчивыми фразами, среди которых имелись и просто наблюдения, и резкие сравнения, заставлял сильнее сомневаться во всём, чему учили таких как Рашми в Скользящей академии. Но друг и раньше приоткрывал для саворина неприятную сторону мира, пользуясь самыми простыми методами: иронией, сарказмом и многозначительными паузами. Поэтому Варитэн не особо жаловала эльфа, избегая с ним личных встреч, но по какой-то причине не запрещала с ним дружить. Теперь поведение дракона впервые показалось ему странным. Впрочем, с тех пор как отправился в путешествие к монастырю Последнего пути, Рашми многое увидел и осознал заново.

Если бы его кто-то спросил, сколько он так просидел, глядя на цветы и роясь в собственных мыслях, саворин вряд ли смог ответить. Но когда душевные метания наконец-то подвели его к действительно важному вопросу, где-то в стороне раздался пронзительный крик. Резкий звук заставил Рашми выплыть из омута самокопания и обратить внимание на то, что пасмурный день сменился не менее пасмурным вечером, сумерки которого мягко разгоняли светильники, а вместо тихой гармонии теперь в монастыре царила суета. Куда-то спешили монахи, кто-то говорил о ранах и кровотечении, а кто-то просил найти мастера-травника. Рашми тоже вскочил на ноги, правда так и не смог заставить себя сделать хотя бы шаг. Он растерялся и будто на мгновение снова оказался в полевом лазарете среди красных песков, наполненном болезненными стонами и запахом крови…

Но вдруг крик повторился вновь, не позволив саворину утонуть в страшном воспоминании. В то же время Рашми словно обдало холодом от запоздалого осознания, что кричал на самом деле ребёнок. Он наконец-то пришёл в себя, не раздумывая побежал вслед за монахами к одной из комнат боковой пристройки и застыл в проёме, не веря тому, что видел. Там внутри на полу в агонии металась девочка лет десяти и два монаха кое-как удерживали детское тело, лишь бы она не причинила себе больше вреда. Из её широко раскрытых глаз туманом струилась энергия, одежда была в крови, а на оголённых руках зияли свежие раны. Всё это являлось свидетельством того, что девочка ментально пребывала со своим драконом и забирала себе часть его боли и повреждений.

— Саворина..? – одними губами прошептал Рашми.

Такая молодая и уже с сильной связью! Увиденное не укладывалось у него в голове. Всё говорило, что её тандем не разорван, а значит девочке было не место в монастыре. Тогда что он здесь делает? В моменте от вопросов без ответов и собственной беспомощности Рашми стало жутко, но... сквозь порождённый незнанием страх пробивалось любопытство. Холодное, липкое… чужое. Как если бы он снова наблюдал глазами Виритэн за процессом, оставаясь в стороне в собственном сознании. Заворожённый, Рашми продолжал следил за разворачивающейся картиной, даже когда его грубо оттолкнул подоспевший эльф в накидке культа леса поверх монастырской одежды и с пузырьками в руках. Ему так безумно хотелось знать, чем же закончится инцидент с обострившимся тандемом, что стало тяжело дышать.

Как вдруг девочка снова пронзительно закричала, а на шее, будто от пореза невидимым ножом, открылась длинная рана, уходящая под одежду. Эльф поспешил зельями остановить кровотечение, но в следующее мгновение тело ребёнка внезапно выгнулось дугой и обмякло. Послышался звук разбившегося стекла, и следом раздался наполненный ужасом детский голос:

— Он падает… падает…

И Рашми понял, что больше не может оставаться просто наблюдателем, если он будет и дальше медлить, то девочка под сминающим страхом сама разорвет тандем и умрёт в стенах монастыря уже как брошенная саворина. Приняв решение, учёный стремительно бросился к ребёнку, на ходу извлекая роду́н, небольшой изогнутый кинжал, предназначенный для сбора образцов, и полоснул себя по ладони.

— Что вы собираетесь сделать?! – и, хотя эльф его не останавливал, в вопросе слышалась сильная тревога.

— Не дам ей совершить ошибку, — торопливо ответил Рашми и прижал травмированную руку ко рту девочки. – Ну же, кроха, глотай…

Он вряд ли смог сказать, сколько ребёнок выпил его крови, но убрал руку только когда из детских глаз перестала струится энергия, а взгляд стал осмысленным. Откровенно говоря, саворин даже не был уверен в успехе своей авантюры, но один способ удостовериться всё же имелся.

— Эй, кроха, скажи-ка мне, он успел взлететь? – как можно дружелюбнее спросил Рашми у девочки.

Некоторое время она пристально на него смотрела, хлопая глазами, будто силилась вспомнить последние мгновения кошмара, и наконец-то кивнула. Рашми облегченно выдохнул и удовлетворённо улыбнулся, словно он не вмешивался в чью-то жизнь, а просто провёл эксперимент, чей результат полностью оправдывал ожидания. Затем, не без труда поднявшись на ноги, вышел из комнаты – нечего мешать другим радоваться благополучному исходу и хлопотать над ребёнком. В конце концов, ему тоже нужно позаботиться о собственной ране… Взгляд упал на залитую кровью руку. Боль отчего-то ощущалась не такой яркой, как до гибели Варитэн, только учёный почти не обратил на это внимание. Сделал слишком глубокий разрез, отрешённо подумал он, словно осматривал кого-то другого. Без вмешательства подвижность будет восстанавливаться долго. Впрочем, а какая ему, живому мертвецу, разница?

Но, к счастью, он увязнуть в трясине мрачных мыслей. Снаружи саворина уже ждали. Одного монаха Рашми узнал сразу, именно он открыл ему ворота, второй же был незнаком, но отражающие возраст глубокие морщины и длинная седая борода невольно вызывали уважение.

— Позвольте вам помочь, — произнёс старик, жестом указав на спутника.

Привыкший справляться со своими проблемами самостоятельно, Рашми собирался отказаться, но в следующее мгновение вспомнил, что его сумка находится невесть где, и нехотя, переступая через принципы, протянул монахам раненную руку.

«Не со всем можно справиться в одиночку», — прозвучал в памяти недовольный голос остроухого друга, будто он упрекал вселенную за подобное упущение.

И правда, саворину было несколько неловко получать от кого-то помощь, если за его плечами не возвышалась Варитэн, во плоти или на словах. Раньше понимание этого совершенно не било по самолюбию и воспринималось как должное, но с тех пор, как дракона не стало, прошлое представало перед ним в новом свете. Наблюдая как монах-привратник выливает на порез вязкую жидкость насыщено-оранжевого цвета, Рашми снова падал в омут самокопания. А заботилась ли о нём Варитэн? Да, саворы и саворины были едины в тандеме, но вот равными их никак не получалось назвать. Да, дракон наставляла его, разжигая пламя любопытства и жажду знаний, но в то же время воспитывала так, чтобы их союз был удобным.

«Обременительный тандем рано или поздно будет разорван, помни об этом», — сказала саворину дракон в тот день, когда он набрался смелости спросить о монастырях Последнего пути, и запретила впредь задавать вопросы о них.

Но в остальном, Рашми и Варитэн будто существовали сами по себе, разделяя лишь страсть к науке, и савор задумывалась о его нуждах только если он сам что-то просил. Поэтому получать помощь просто так ощущалось чем-то обременительным, почти неправильным.

— Жест может быть и скромный, — голос старика вывел учёного из задумчивости, — но мы действительно благодарны вам за спасение Вэйдэ.

Он не сразу понял, что почтенный монах назвал виновницу внезапного переполоха по имени. Тем не менее, от слов об ответной благодарности у него на сердце стало чуть спокойнее.

— Не спешите с выводами, возможно, своим вмешательством я сделал только хуже, — не стал умалчивать свои опасения Рашми и невесело добавил. – По крайней мере, она точно проживёт дольше, чем отведено мне.

— И за это вам спасибо, — подал голос монах-привратник и отпустил руку саворина, затем поклонился и быстро исчез из вида, а в комнате позади зазвучал ещё один радостный голос. Незначительная деталь заставила треснуть выстроенный учёным много лет назад печальный образ монастырей Последнего пути.

— Моё имя – Да́йари Тенвиа́р, — представился старик, — вот уже несколько десятилетий я занимаю должность настоятеля этого монастыря. Собирался представиться раньше, но мне сообщили, что вы захотели побыть в одиночестве.

— Слишком много было мыслей в голове, — переступая через неловкость, признался Рашми и перевёл взгляд на руку. Вязкий состав заполнил всю полость пореза, уплотнился и потемнел.

— Полагаю, теперь их стало ещё больше, — не удержался от смешка настоятель. – Что ж, давайте я провожу вас к комнате, что станет вашим новым домом и, пока мы идём, можете задавать любые интересующие вопросы.

— Мой интерес был так заметен?

— Конечно, — выражение лица старика на мгновение стало хитрым. – Иначе бы вы остались в саду.

— Ладно, — вынужден был согласиться Рашми. – Итак, расскажите мне, как так вышло, что ребёнок-саворин живёт в подобном месте?

Настоятель явно расценил вопрос как согласие с предложенными условиями и неспешно побрёл по крытой галерее клуатра.

— О, это примечательная и одновременно с тем грустная история. До сих пор не могу решить: записать её или оставить в памяти… Если коротко, двенадцать лет назад Вэйдэ ещё младенцем оставили у ворот нашего монастыря.

— Двенадцать? – удивился Рашми. – На вид она выглядит младше.

— Не удивительно. В тот день тоже разразилась гроза и, когда девочку нашли, она едва не замёрзла до смерти, — по голосу было слышно, что старику неприятны эти воспоминания. С каждой новой деталью его интонации становились все жёстче. – Я, конечно, знаю, что после рождения ребёнка-саворина родители не испытывают к нему тёплых чувств, но для меня стало крайне неприятным открытием, что кто-то не поленился проделать непростой путь, лишь бы избавиться от нашей малышки таким странным способом.

— Непростой путь? – не смог сдержать вопрос Рашми, желая хотя бы на словах оценить чьи-то усилия. В свою очередь старик не постеснялся пуститься в объяснения.

— До ближайшего поселения больше двух дней пути. Прибавьте к этому не лучшее состояние дороги, ведь всё случилось весной, разыгравшуюся грозу и подъём в триста ступеней, и вы поймёте, что я имею в виду, — упоминание лестницы действительно заставило саворина вздрогнуть. – Хуже всего, что малышка почти сразу сильно заболела и нам едва удалось её выходить. К счастью, всё обошлось.

— Но почему вы оставили её здесь? – не унимался Рашми. – Что мешало отправить девочку в приют?

— Даже неловко признаваться, пока Вэйдэ болела, мы к ней привязались, — ненадолго лицо настоятеля осветила улыбка, отражая тёплое отношение монаха к девочке. – Тем не менее, мы отправляли запросы в ближайшие приюты. Только одно заведение честно ответило, что не рискнёт взять под опеку ребёнка из монастыря Последнего пути. Остальные оказались менее прямолинейны.

— Вот так просто взяли и отказали? – усомнился в словах старика Рашми. Он сам вырос в приюте, и, хотя никто в то время не стремился с ним общаться, у него все же остались приятные воспоминания о том месте.

— Вы мне не верите, потому что смотрите на мир глазами саворина, — невесело усмехнулся настоятель. – О связанных тандемом детях всегда хорошо заботятся в раздутом страхе перед гневом драконов.

— Вы говорите так, будто не верите, что драконы не мстят за своих.

— Ключевое слово — «своих», — пояснил монах. Только сейчас они достигли угла клуатра. Но Рашми понял, на что намекал собеседник. – В истории зафиксирован только один случай их разрушительного гнева. Кажется, вы как раз прибыли из тех мест.

Саворину было нечем ответить, но в его голове проскользнула мысль, которую он быстро отбросил, не желая видеть даже малейшей связи. Мысль о том, что недавняя трагедия в алой пустыне Товаруна — следствие той самой мести драконов, случившейся двести лет назад.

— Как бы то ни было, — продолжил настоятель, — я хочу сказать, что низкими расами в той или иной степени управляют предрассудки. Любое упоминание смерти, даже косвенное, расценивают как знамение неудач. Поэтому никто не взял к себе Вэйдэ, и мы решили воспитывать её сами… — не останавливаясь, старик внезапно замолчал, тяжело вздохнул и вдруг признался. – Сейчас мне кажется, что мы зря так поступили. В сравнении с обычными детьми, связанные тандемом действительно особенные: не капризные, любознательные и смышлёные, быстро приспосабливаются, ужасающе быстро учатся. Их словно не нужно воспитывать, только вырастить. Отдавать такой потенциал в Скользящую академию – чистой воды расточительство.

— Всё вами перечисленное, собственно говоря, и есть результат духовного тандема, — напомнил Рашми.

— О, я прекрасно это понимаю. Но чем ближе время призыва, тем чаще меня посещают неприятные мысли, — старик остановился у малоприметной в тёмное время суток лестницы, ведущей на второй этаж. Жестом показав на неё, он пояснил. – Вам сюда. Напоследок я тоже хотел бы задать вопрос: не желаете стать для Вэйдэ наставником?

Предложение застало саворина врасплох. Оно одновременно льстило и выглядело чем-то диким, ведь связанных тандемом детей было не принято учить помимо грамоты чему-то ещё до призыва в Скользящую академию. Но в то же время не существовало прямого запрета этого делать. Дыхание Рашми участилось, его снова переполняло любопытство. Имеющиеся знания – то немногое, что не способны ограничить правилами и запретами драконы. И если воспитать в саворине менее зависимую личность, каким в итоге будет союз? Да и будет ли вообще? Жаль, что ему не доведётся увидеть исход эксперимента своими глазами. Меж тем, учёный понял ещё кое-что.

— Вы всем саворинам задаёте этот вопрос?

— Да, — не стал увиливать старик. – Многим это помогло скрасить их ожидание. Впрочем, были и те, кто отказался. Я не прошу учить её чему-то конкретному, но, уверен, вам будет о чём ей рассказать, — чуть помедлив настоятель тихо добавил. — И, возможно, кругозор Вэйдэ станет шире.

— Вот как… — задумчиво протянул Рашми. Ученый уже принял для себя решение, но дополнил его одним условием. – Давайте сделаем так: я приму предложение, если завтра с утра открою глаза.

Да, он не мог позволить себе роскошь строить планы на грядущий день. В тот момент саворин по-прежнему думал, что времени у него осталось очень мало.

Жизнь и смерть Рашми Серого. Глава 2

На следующее утро он действительно открыл глаза, впервые хорошо выспавшись с момента как покинул на корабле западный материк. Никакой качки, никакого жёсткого матраса, никакой экономии воды. Прихоти дракона помотали его по миру, но о морских путешествиях Рашми всегда вспоминал с содроганием. Потому понимание, что эта пытка больше не повторится, приносило долгожданное, пусть и омрачённое обстоятельствами облегчение.

Его поселили в комфортных условиях: просторная комната, чьи окна выходили на бухту в стороне от монастыря, удобная широкая кровать, даже камин с креслом имелись, и куча другой мелкой мебели, удачно играющей на ощущении уюта. А вот книг не было. За столько лет в тандеме с Варитэн он привык находиться в окружении тяжёлых справочников, разной толщины пособий и просто разбросанных в творческом беспорядке записей. Без них, вопреки бросающимся в глаза стараниям, комната показалась Рашми почти пустой, и вряд ли бы у него получилось как-то изменить атмосферу, выставив на видное место пару потрёпанных томов из собственного скудного имущества. Маленький просчет сильно портил общее впечатление, и он принял решение, что здесь будет только спать, иначе от скуки в кратчайшие сроки сойдёт с ума.

На фоне разочарования заманчивое предложение настоятеля выглядело чем-то вроде спасительной верёвки. Нежданной возможностью хотя бы ненадолго сбежать от душащего одиночества, не думать о неизбежном, благодаря чему высказанное им накануне условие больше не являлось блажью или проявлением характера. Напротив, оно представляло собой своеобразную страховку, призванную облегчить совесть саворина при жизни.

«Никогда не давай обещаний, которые не сможешь выполнить», — этому его научили в приюте, и только после гибели Варитэн он в полной мере понял значение некогда сказанной фразы.

Кроме того, оговорка казалась ему поэтически красивой, а потому учёный планировал и впредь добавлять её в отношении событий, приближение которых от него никак не зависело.

Но, к своему удивлению, приступить к исполнению новой роли Рашми смог только через несколько дней. По странному совпадению новоиспеченная ученица слегла с сильной простудой на следующий день после обострения тандема, что стало причиной возникновения неприятных слухов. В стенах монастыря проживало всего-то восемь монахов, тем не менее согласия среди них не было. Одни логически объясняли болезнь стечением обстоятельств, где тревога и душевные переживания наложились друг на друга. Остальные тихо винили в произошедшем новоприбывшего саворина, словно подтверждая слова настоятеля о влиянии предрассудков на низкие расы.

«Всегда проще винить чужака», — будто в оправдание сказал ему мастер-травник.

Рашми было гораздо комфортнее общаться с эльфом, чем с другими монахами. Как-никак, из низких рас именно остроухий народ стал к драконам наиболее близок, что само по себе порождало у саворинов определенную привычку доверять и тянуться к представителям этого вида. К тому же, именно травник с характерным зубодробительным именем как раз занимался лечением девочки и чаще прочих посещал сад, где все эти дни медитировал сбегающий от скуки учёный. Собственно говоря, именно эльф и рассказал гостю о царящих в монастыре настроениях.

Впрочем, Рашми не задевали слухи, но заставляли всё чаще погружаться в себя. Он и сам не раз ловил себя на мысли, что внезапная болезнь Вэйдэ выглядит интригующе-подозрительной, отчего продолжительные размышления о недомогании девочки напомнили ему: Рашми тоже сильно заболел сразу после гибели Варитэн, провалявшись в бреду два мучительных дня. Там, в лазарете среди красных песков, недуг саворина списали на аномальную атмосферу алой пустыни и на шок от крайне болезненного разрыва тандема. И там же, навещая, неулыбчивый друг убедил его покинуть Товарун и «вернуться к корням». Теперь настойчивость эльфа всё сильнее казалась странной. Не менее таинственным выглядел и трагический инцидент в алой пустыне. Рашми крайне размыто помнил, что тогда произошло, хотя они с Варитэн оказались едва ли не в центре событий в буквальном значении фразы. Вот только из их союза каким-то чудом удалось выжить только ему. Сама же дракон умирала долго и мучительно, переполненная ужасом. По крайней мере, он был в этом уверен. Саворин разделил с ней лишь первые минуты жуткой боли, и дальше воспоминания обрывались, а последующие попытки пробиться сквозь темноту памяти вызывали лишь рвотные позывы.

«Поверь, так даже лучше, что ты ничего не помнишь, — убеждал его неулыбчивый зануда во время путешествия. – Лично я многое бы отдал за возможность похоронить где-нибудь боль прошлого…».

После того разговора он действительно перестал искать ответы на вопросы о гибели Варитэн, а главное перестал гадать: разорвал ли он в тот день тандем, поддавшись моменту, или оставался с ней до конца, потеряв сознание? В любом случае результат был одинаков, и он легко убедил себя, что ответ теперь не так уж и важен. Единственное, что не давало Рашми покоя, была необъяснимая настойчивость друга отправить саворина именно в этот монастырь, потратив на морское путешествие чуть больше месяца. С момента прибытия желание докопаться до истины резко обострилось, словно с него спали невидимые оковы, вот только удовлетворить почти болезненный интерес уже было некому.

«Зачем я здесь?» — снова устало подумал Рашми, прежде чем заметил идущую к нему маленькую фигуру.

Сейчас он смог рассмотреть Вэйдэ чуть детальнее, без спешки и душащего любопытства. Мешковатая одежда мало чем отличалась от той, что носили остальные монахи, небрежно завязанные в хвост каштановые волосы, серые глаза и слишком хрупкое телосложение. В то же время он невольно отметил, какие следы оставили на ней обострившийся тандем и болезнь: девочка выглядела бледной, а тонкая седая прядь была едва ли не первым, что бросалось в глаза, невольно заставляя задуматься, что же такого ужасного пережил этот ребёнок? Маленькая особенность неприятным образом роднила их, двух саворинов, разве что в светлых волосах Рашми седина была менее заметна и сочувствия вперемешку с любопытством не вызывала. Впрочем, учёный не без иронии отметил, что с девочкой они похожи не только этим. Чем ближе Вэйдэ к нему подходила, тем медленнее становились её шаги, прямо как у него в день прибытия, что подводило к пониманию: в голове у ребенка сейчас неспокойно. Правда дать волю фантазии он не успел, в определенный момент монастырская воспитанница достала из рукава мешковатой одежды забытый им во время инцидента кинжал для образцов. Рашми едва смог подавить желание вскочить на ноги и отчитать ребёнка, но в последний момент решил быть мягче и остался сидеть на траве.

— Это опасно, между прочим, — старательно скрывая недовольство, произнёс он. – Ты легко могла им порезаться.

— Мастер Верода уже несколько лет обучает меня травничеству, поэтому я знаю, как обращаться с такими инструментами.

То, как девочка нахмурилась в ответ на замечание, красноречиво показывало, что сказанное задело её. Другой ребёнок, скорее всего, поделился бы такой новостью с гордостью, вот только что-то явно грызло Вэйдэ изнутри, похоронив любое желание хвастаться. И это не давало Рашми покоя. Тем временем, будто в подтверждение своих слов, монастырская воспитанница подбросила маленький кинжал невысоко в воздух и, ловко поймав его за кончик лезвия, протянула собеседнику рукоятью вперёд. У неё это получилось так легко и просто.

— Мастер-травник сказал вернуть родун вам, — сухо сообщила девочка.

Принимая инструмент, Рашми испытывал смешанные чувства. Небольшой кинжал, размером всего-то с ладонь, язык не поворачивался назвать оружием. Немного изогнутое обманчиво тонкое лезвие было короче рукояти и к тому же его кончик загибался в виде плоского крючка, а внутренняя кромка специально сделана зазубренной. Кому-то родун казался орудием пытки, но для алхимиков и учёных кинжал действительно являлся лишь удобным инструментом, не прощающим халатного отношения. Он всё ещё хотел отчитать собеседницу за неосторожность, но рискованный фокус восхитил его, и момент был безвозвратно упущен. В действительности Рашми любил наблюдать за подобными трюками, в глубине души завидуя ловким виртуозам. Всё потому, что сам он так не умел, а на его предплечье красовался шрам, как напоминание о безрезультатной попытке научиться чему-то бесполезному. По крайней мере именно в таких словах распекала за ранение недовольная Варитэн. Тем не менее, от внимания учёного не укрылась ещё одна маленькая деталь: всё это время девочка старательно избегала его взгляда. Временами он сам так поступал в неловкие моменты, и в голову Рашми закралась догадка, которая легко объясняла все странности в поведении Вэйдэ, и губы растянулись в довольной улыбке.

— Ты хотела оставить его себе, верно?

Ребёнок мрачно на него посмотрел и, не произнося ни слова, кивнул в ответ. Видимо, остроухий монах, прежде чем отправить вернуть инструмент, отчитал воспитанницу за самоволие. С другой стороны, в незапланированной встрече Рашми увидел замечательную возможность. К тому же, разговор по мелочам вполне может отвлечь девочку от переживаний после обострившегося тандема.

— Что ж, могу тебя понять, — чуть насмешливо произнёс Рашми, демонстративно крутя кинжал в руках. Его знакомство с ученицей наконец-то началось. – Рукоять из так называемого морёного эльфийского тополя: не гнётся, не трескается, не скользит при работе в перчатках. Цельная литая форма из шахтёрского сплава… — перечисляя достоинства родуна, он наглядно показывал на каждый названный элемент и не без удовольствия наблюдал, как затравленный котёнок превратился в любопытную сойку, в глазах которой читался тот же интерес, что и у него самого в те времена, когда Варитэн была ещё жива.

– А почему именно «шахтёрский»? – негромко спросила монастырская воспитанница. – Просто слово такое… говорящее.

– У гномов довольно скудная фантазия, когда дело касается названий. Они часто наделяют имена буквальным смыслом. Вот потому сплав и «шахтёрский», что из него чаще изготавливают кирки для гномских штолен. Но его главное достоинство в другом. Хочешь расскажу?

Вэйдэ смущённо улыбнулась, несколько мгновений она будто раздумывала, а нужно ли ей это знать, и только затем кивнула. Наблюдая за ребёнком, Рашми поймал себя на странной мысли. Возможно, возвращая инструмент, девочка ожидала наказания и от него тоже. Непрошеная догадка испортила ему настроение.

– Можно сказать, что обсуждаемый нами сплав – многовековая гномская мечта, которая исполнилась только на этой планете. К своей удаче, тандем свёл меня с самой необщительной расой Делиш Ден и некоторые её представители в силу возраста любили вспомнить прошлое…

— Поворчать как старики? — осмелела Вэйдэ и села на траву прямо там, где стояла.

— Не совсем, — не удержался от смешка Рашми, хотя сравнение показалось ему удачным. – Просто гномы не умеют работать в тишине. Или о чём-то поют, или что-то рассказывают, если имеется слушатель. Так вот, один почтенный гном, когда принимал от моего савора заказ на этот инструмент, обмолвился, что до экспедиции и «Побега» разработать подобный сплав никак не получалось: то результат выходил крепким, но слишком хрупким, то крайне тяжёлым даже для гномов, то требовал непомерно высокие температуры для плавления. В действительности он озвучил больше претензий и все они говорили об одном: гномы трепетно относятся к тому, что делают, а в особенности к инструментам труда. Потому кирка и молот красуются на эмблеме касты мастеровых. Иначе говоря, на планете, где с точки зрения гномов не имелось благородных металлов, сплав, бывший некогда лишь несбыточной мечтой, стал для коренастого народа спасением и предметом особой гордости. Чтобы ты понимала, — увлеченный рассказом, Рашми снова демонстративно указал на родун и принялся перечислять достоинства, загибая пальцы свободной руки, — он лёгкий даже для тебя, настолько крепкий, что совершенно не тупится, не хрупкий, не гнётся и не слаб перед низкими температурами. Идеальный сплав в глазах всех рас нашей планеты, правда, с двумя существенными недостатками. Первый: по принятой после «Побега» трибуции знаний, любые новые разработки и достижения не могли контролироваться только одной конкретной расой. После длительных споров гномы поделились технологией, но быстро выяснилось, что кроме них никто не может её повторить. Как говорил тот гном: остальным просто не хватает более глубокого понимания металла. Когда он это сказал, у меня было примерно такое же выражение лица, как у тебя сейчас.

Молча слушавшая его с приоткрытым ртом Вэйдэ от удивления даже клацнула зубами и смущённо опустила взгляд. От увиденной картины Рашми невольно вспомнил свой первый месяц в Скользящей академии, в стенах которой даже незначительные факты казались ему безумно захватывающими. Впрочем, с годами его любопытство не угасло, познакомив учёного даже с тем, что не вызывало у Варитэн ни малейшего интереса. Примерно тот же блеск он видел в глазах нежданной ученицы, и от осознания их духовной близости у него потеплело на сердце.

— Второй недостаток сложно таковым назвать, но всё вытекает из контекста: изделия из шахтёрского сплава не поддаются последующей обработке. Иначе говоря, лезвие этого родуна слишком крепкое и его уже никак нельзя заточить. Этот нюанс не особо влиял на изготовления той же кирки, а вот в остальном создавал немало трудностей. Но гномы нашли способ обойти данную проблему, создавая инструменты и оружие по утверждённым проектам изначально с острыми краями.

— Это как? – подала голос Вэйдэ, наклонив голову набок.

— Благодаря особым формам для литья, — увлеченно пояснил Рашми, — их делают для каждого заказа индивидуально. Причем продумывается не только форма, но и гравировка, ведь сплав устойчив к кислоте, а также корректируется баланс и вносятся иные изменения. В свою очередь процесс изготовления одного проекта занимает много времени и сил, что соответственно отражается на цене. Гномы, конечно, в таких вопросах без преувеличения лучшие, вот только изделия из шахтёрского сплава сильно дороже своих аналогов из других металлов.

— Значит, саворин в тандеме может позволить себе такой инструмент? – огорошила его вопросом монастырская воспитанница.

— Как бы тебе сказать… — замялся Рашми. Он не хотел рушить мечты ученицы, но и обмануть не мог. Связанные тандемом попросту не умели врать, это шло против их природы. – Всё будет зависеть только от дракона. Чтобы получить что-то, тебе придётся обстоятельно разъяснить савору, для чего оно требуется, а главное – какая от этого будет польза. В противном случае лучше ничего не просить. К сожалению, тандем не так прост, как будут учить тебя в Скользящей академии…

Рашми резко замолчал. Он не мог себе объяснить, почему воспоминания о его постоянных попытках подстроиться под характер и потребности Варитэн начали его раздражать, а кинжал для образцов, будто олицетворение той самой «полезности», неожиданно стал вызывать жгучий дискомфорт и острое желание выкинуть его куда подальше. Может в день своего прибытия он и вовсе не «забывал» родун, а просто стремился избавиться? Ответ будто крутился у него на кончике языка, но словно что-то мешало окончательно его сформулировать. Вместо этого Рашми посмотрел на ученицу и протянул ей инструмент рукоятью вперёд, в точности как она сама некоторое время назад.

— Но… — попыталась возразить девочка.

— А я и не говорил, что заберу его обратно, — он невесело хмыкнул. Тем не менее, когда руки опустели, Рашми почувствовал странное облегчение. – В конце концов, родун мне больше не понадобится. Незадолго до путешествия к алой пустыне Товаруна Варитэн заказала его для меня. Ей надоело видеть и ощущать мои порезы на ладонях после заточки старого инструмента. По крайней мере у тебя таких проблем не возникнет, если будешь обращаться с ним осторожно, без всяких красивых, но опасных трюков, — предостерёг он напоследок и снова ненадолго замолчал, а затем уточнил в надежде, что ребенок отвлечёт его от тяжёлых мыслей. – Хочешь ещё о чем-нибудь узнать?

— Да! – обрадовалась Вэйдэ. — Что такое «Побег»?

В тот момент Рашми ушам своим не поверил, но от удивления не смог произнести ни слова. Его будто ударили по лицу и мир на мгновение перевернулся с ног на голову. Как? Как она могла не знать чего-то настолько простого? Детям объясняют значение «Побега» ещё во время обучения письму, чтобы они научились правильно записывать даты. Неприятная догадка снова посетила его голову: неужели она ничего не знает?

— Прости, давай вернёмся к этому вопросу следующий раз, — кое-как выдавил он из себя, невесело добавив, — конечно, если утром я открою глаза.

И всё же Рашми никак не ожидал, что ему будет почти физически больно видеть, как любопытство в глазах ребёнка сменяется разочарованием. Не ожидал он и того, что схватит за руку поднявшуюся с травы девочку, предложив поговорить о другом. В тот день многое пошло вопреки его планам, и за несколько часов, что оставались до ужина, именно Рашми задавал вопросы, а Вэйдэ отвечала, рассказывая наставнику о своём прошлом, озадачивая с каждым произнесённым словом всё сильнее. Чем больше он узнавал о ребёнке, тем чаще его донимали сомнения. Зачем он вообще вмешался в её жизнь? Что мешало ему просто остаться на месте, пребывая в роли простого наблюдателя, покорно ждать смерти и не создавать проблем? Осознание посетило учёного не сразу, будто в насмешку позволяя заниматься самобичеванием. Раньше саворин действительно не стал бы вмешиваться, но трагедия в красных песках всё изменила. В лазарете Рашми рассказали, что неулыбчивый эльф, за два года исследовательской экспедиции ставший ему другом, без раздумий бросился туда, где остальные оказались бессильны, и вытащил его из самой гущи событий. Странная история с не менее загадочным финалом. Потом, под конец морского путешествия на другой континент, он все же поинтересовался о причинах столь глупого поступка.

«Да просто так, — раздраженно отмахнулся эльф в тот разговор и ворчливо добавил, — будто мне нужна была причина…».

Рашми не сразу заметил, что слова друга стали ему удобным оправданием. Просто так, вот и всё. Тем не менее, его сомнения не родились на пустом месте. Он по-прежнему видел в девочке родственную душу, словно Вэйдэ рассказывала о ком-то другом, выдавая того за себя. Вот только саворины, как и драконы, не умели врать. Очередная тревожная догадка как удавка затягивалась на шее, мешая дышать. Понимая это, за ужином Рашми задал остроухому монаху те же вопросы, что и монастырской воспитаннице и, к своему удивлению, получил те же ответы. По всему выходило, что девочку кроме базовых навыков действительно ничему не учили.

«Не поймите меня неправильно, — подвёл итог мастер-травник, неспешно потягивая чай. – Она ни к чему не проявляла интереса, хотя должна была. В конце концов, саворины разделяют с драконами увлечения, не важно закреплён их тандем или нет. Вместо этого Вэйдэ порой носилась по монастырю, раскинув руки будто крылья. Непременно падала, потому что не смотрела под ноги, поднималась и снова бежала, даже с лёгкими ранами. Потом говорила, что летала вместе с драконом. Пару лет назад она на словах описала мне растение и поинтересовалась его названием. Я расценил это как увлечение и начал её обучать. Уверен, ни травничество, ни ботаника ей совершенно не интересны, похоже связанному с девочкой савору просто нравится любоваться цветами… Что же до наставников, они едва успевали рассказать Вэйдэ о собственной жизни…».

Рассказанное выбивало у Рашми почву из-под ног. Оставшись в одиночестве, он отчаянно пытался понять, почему так отчётливо видит в ребёнке родственную душу, в то время как остальные, в том числе и сама Вэйдэ, будто пытались доказать ему обратное. Здравый смысл твердил: изменения начались в день прибытия, с импульсивного вмешательства в судьбу девочки с обострившимся тандемом. Но в то же время от него ускользало понимание, что же такого странного он сделал и почему начались перемены. В бытность обучения в Скользящей академии Рашми приходилось видеть саворинов с сильным тандемом и как некоторые из них не справлялись с вызванным давлением. В таких случаях страдающего спешили напоить кровью другого саворина с закреплённой ритуалом связью. Но что, если донором станет сирота или брошенный? Запрет Варитэн, ограждавший любопытство учёного от монастырей Последнего пути, стал той причиной, почему он не знал ответа. Впервые в жизни Рашми был разочарован в своём драконе, потому что именно по её прихоти всё, что у него оставалось – ничем не подтверждённые догадки, возникающие внезапно и мешающие заснуть. В попытках отвлечься от навязчивых мыслей, он смотрел в потолок, вспоминал трагедию в алой пустыне и неулыбчивого друга, танцующего с киокой во время тренировки. Плавно одни воспоминания перетекали в другие, и вот он снова прокручивал в голове разговоры, которыми эльф скрашивал их совместное путешествие. Прошло ещё немного времени, и саворин вновь сформулировал тот самый, важный для себя вопрос, прерванный криком Вэйдэ в день прибытия.

«Зачем он привёл меня именно в этот монастырь?» — успел подумать он и провалился в сон.

Рашми верил, что у всего, что происходит под небом и солнцем, есть соответствующая причина, цель или объяснение. В эту же логику верила и Варитэн, но по какой-то причине она крайне редко напоминала ему, что не всё очевидное находится на поверхности…

Жизнь и смерть Рашми Серого. Глава 3

Всю следующую неделю он говорил столько, что неоднократно, в самый неподходящий момент, у него садился голос. Изначально Рашми рассчитывал лишь коротко пересказать ученице историю низких рас, брошенных покровителями на планете, которую сами драконы называли Делиш Ден, и, наблюдая за реакцией, окончательно расставить все точки в собственных сомнениях и понять, в каком направлении двигаться дальше. Но вопреки планам сильно увлёкся, часто отвлекаясь на интересные мелочи из собственного опыта, а также примеры и пояснения, подчёркнутые из редких книг или со слов очевидцев. Как-никак, эльфы, участвовавшие в экспедиции, видели результаты «Побега» своими глазами, двести лет для них недостаточно большой срок, чтобы забыть.

В то же время, за пролетевшую неделю Рашми невольно переосмыслил всё, что знал, без подавляющего присутствия Варитэн. «Не зацикливайся на этом… Не принимай те слова на веру… Тебе это не нужно…» — подобными фразами обычно небрежно отмахивалась дракон и, каким бы сильным не было сожаление, ему приходилось покорно хоронить своё любопытство и наполненные восторгом результаты, которые оно приносило. В определенный момент Рашми поймал себя на мысли, что даже рад разлучившей их смерти, но, испугавшись, заставил себя отбросить её. И всё же она продолжала ярко блестеть в тёмном уголке сознания до самого конца.

Не зная, как лучше подойти к порученному делу, новоиспеченный наставник отчего-то постоянно забывал, что его ученица, как и он сам, являлась савориной и легко поймёт даже впервые услышанное, невзирая едва ли не на полное отсутствие знаний о мире, главное, что знания имелись у её савора. Таковы были положительные стороны духовного тандема, непонятные корни которого они с Варитэн изучали из любопытства, параллельно другим проектам. Вот только Рашми упорно видел в девочке только ребёнка, пытаясь придумать что-то попроще, потратив несколько часов перед сном на раздумья. Но в итоге, отбросив намеченный план, начал сильно издалека и не с самого простого. Со звёзд: что рядом с некоторыми из них есть подобные Делиш Ден планеты, где зародилась жизнь или только могла зародиться. «Или уже никогда не сможет», — мрачно добавил он и быстро продолжил, пресекая любые вопросы. Каждая звезда образовывала свою систему, будто очерчивая территорию, и у каждой имелся пусть не уникальный, но отличительный энергетический след, сигнатурное излучение, благодаря чему магия в сформированных системах всегда чем-то отличалась: где-то незначительно, а где-то – необъяснимо сильно, порой создавая непредвиденные трудности.

— Да, магия рождается от звёзд, — с улыбкой пояснил Рашми, отвечая на вопрос Вэйдэ о взаимосвязи. – А вот различия в самой магии называют течением. Благодаря рекомендации из Скользящей академии, мне довелось побывать в одной из Рощ Ферры, так эльфы называют свои исследовательские общины. Там я и узнал, что в большинстве звёздных систем можно пользоваться магией нескольких течений, если они не противоречат друг другу, просто одно из них будет доминировать над остальными. Но есть исключения, и наша планета, — он театрально развёл руками, — хороший тому пример. Дело в том, что здесь особенно сильно Воплощение, почти полностью подавляя другие течения. Иначе говоря, привычная для участвовавших в экспедиции магия формул и ритуалов Плетения в этой звёздной системе не работала…

Увлечённый примером, Рашми вынужденно опирался на чужие слова, ведь Вэйдэ никогда не узнала бы о подобном из книг. Прибывшая на орбиту планеты экспедиция титанидов оказалась не готова к такому повороту, что сильно усложнило высадку, но, к удивлению, облегчило первый контакт.

— Варитэн рассказывала мне, что это было фееричное зрелище, — усмехнулся учёный, подняв взгляд к небу, словно хотел увидеть там подтверждение собственных слов или хотя бы летящего дракона.

Их встречи проходили в саду, чтобы было проще уследить за временем и насладится хорошей погодой. В такие моменты монастырь казался пустым, словно кроме двух саворинов в нём никого не было: безлюдный клуатр, некоторые колонны которого оплетал вьюнок с красивыми листьями, цветочные горшки, растравленные в углах сада, и давящая тишина — ни стрекота насекомых, ни шума листвы.

— Она тоже была очевидцем? – осторожно уточнила Вэйдэ. На её скрещенных ногах лежал широкий деревянный поднос из монастырской трапезной, служивший ей во время занятий заменой стола и облегчая конспектирование.

— Да, — он неохотно оторвался от блекло-лазурной глади с редкими облаками, — и входила в число тех молодых драконов, на кого красота чужой магии произвела сильное впечатление, став зерном желания познавать и учиться. Она рассказывала, что титаниды искали ответы и привезли с собой энергию своих звёзд, чтобы их сложные механизмы продолжали работать. А также низкие расы, как помощников в достижении цели.

— А какие ответы они искали? – не унималась девочка, умудрившись задать вопрос, из-за которого повисла неловкая пауза.

— Я не знаю, — наконец-то признался Рашми, а монастырская воспитанница даже дёрнулась от удивления. – Я действительно не знаю, ведь очарованных нежданными гостями драконов не интересовала причина прибытия, а вот после «Побега» любые возможные ответы и оправдания потеряли в их глазах ценность. Мне об экспедиции и вовсе друг из эльфов рассказал, но удовлетворять моё любопытство он тоже не особо стремился. Упомянул только, что цели экспедиции себя не оправдали, — Рашми с сожалением вздохнул и вдруг лукаво улыбнулся. – Поэтому вот тебе первый совет: если на твоём жизненном пути встретится эльф-лоялист, не совершай мою ошибку – не проявляй неуместную скромность и будь настойчивее. Их потому и называют лоялистами, ведь они продолжают хранить верность титанидам. Таких всегда интересно слушать.

— Вот только у них вряд ли на лице написано, что они лоялисты, — фыркнула монастырская воспитанница, но наставник никак не отреагировал на упрёк в голосе ребёнка.

— Верно. Тем не менее, распознать их можно: такие эльфы отстраняются от общества себе подобных, не участвуют в собраниях или празднованиях, могут резко поменять мировоззрение. К примеру, мой друг утверждал, что он — юванай, но предпочитал кочевать по базам Стражи, а не обосноваться где-то в обширных лесах Фе́рры.

— А мастер Верода..? – ухватилась за догадку Вэйдэ и ей даже не пришлось полностью озвучивать своё любопытство.

— Не лоялист, — последовал предупреждающий ответ, будто учёный давал ученице второй совет: не донимать травника неуместными вопросами.

Плавно рассуждения Рашми от титанидов перетекли к драконам. И снова ему пришлось говорить чужими словами. Величественные рептилии во время первого контакта воспринимались как очень молодая раса, почти как дети, любопытные и капризные. У них не было ничего, что могло бы послужить наглядным примером развития: ни орудий труда, ни технологий, даже примитивных, только язык и подобие письменности. По крайней мере так рассуждали титаниды, а вместе с ними и низкие расы, разделяя мнение покровителей. Не удивительно, что просветлённые головы быстро посетила мысль использовать доверчивость туземцев. Так были достигнуты договорённости, результатом которых стало строительство исследовательских комплексов, Иллаке́ш и Вулфа́т, чьи формы и размеры больше напоминали крепости с высокими башнями и неприступными стенами, а также постепенное расселение низких рас по континентам планеты. Именно в то время эльфы взяли на себя роль посредников между любопытными драконами и вечно занятыми титанидами. Единственное, о чём Рашми предпочёл не рассказывать, были его подозрения, зародившиеся после очередного разговора с неулыбчивым занудой. В конце концов, никто так и не ответил ему, что конкретно изучали в этих «крепостях».

Впрочем, нежданные гости из других звездных систем также быстро поняли, что хозяева планеты не столь просты, как сперва показалось. Продолжая жить в пещерах, драконы бессознательно пользовались магией Воплощения, благодаря чему удивительным образом легко изменяли и собственное тело, и мир вокруг под свои нужды, чего так и не добились использующие только Плетение титаниды. Так драконы показали тем, кто привык учить, что развитие от вида к виду может сильно различаться.

— Другими словами, им не нужны были технологии для выживания, — подвёл итог Рашми.

— Но почему титаниды не стали использовать Воплощение? – уточнила девочка, отрываясь от записей.

— Скажем так: возможно, они имели слабое представление об этом направлении магии, а возможно их что-то ограничивало. Но мы и сами не особо далеко от них ушли, а ведь с первого контакта прошло больше двухсот лет, — наблюдая, как хмурится его ученица, Рашми пояснил. – Ярким примером может послужить второй облик драконов: у них он есть, а у нас – нет. Современные маги разве что могут подправить себе внешность. Объяснение этому весьма простое: представители низких рас очень зависимы от того, что видят и помнят, и попросту не в состоянии представить себя в другой форме. Изменить цвет волос или глаз, сгладить черты не сложно, но что-то более значимое…

Он не стал заканчивать мысль, лишь развёл руками и покачал головой. Но в действительности Рашми специально утаил от ученицы кое-что важное: среди низких рас были попытки обрести вторую форму и все они заканчивались одинаково – сумасшествием рискнувших вперемешку с увечьями.

— Тем не менее, — продолжил он, — до прибытия титанидов у драконов тоже была только одна форма: большая, тяжёлая, обманчиво неповоротливая, порой с крыльями, а порой – нет. Любые недостатки они компенсировали при помощи магии, да так виртуозно, что даже не задумывались над самим процессом. Когда я спросил Варитэн, как ей удаётся удерживать тело в момент зависания, она так забавно удивилась… — Рашми даже рассмеялся, вспомнив её выражение лица. – И вот после первого контакта всё изменилось. Эти величественные рептилии научились принимать вторую форму, такую же высокую, как и у титанидов, но с преобладающими звериными чертами. К слову, как раз из-за большой разницы в росте окончательно укоренилось разделение на высокие и низкие расы.

— И никто не обиделся? – усмехнулась Вэйдэ, а он не сразу нашёл, что ответить.

— Может быть гномы, — пожал он плечами, невольно вспоминая, насколько нелегко общаться с коренастым народом. – И всё же, в таком разделении нет дискриминации, просто констатация очевидного…

Рашми снова замолчал, будто засомневался в собственных словах. К сожалению, у сомнений в сказанном имелась причина, которая за века сосуществования стала обыденностью и считалась как данность. Драконы могли принять любой облик, но после «Побега» продолжали возвышаться над брошенными низкими расами, как это делали титаниды, хотя подражать им уже не было нужды. В тот момент он невольно задумался, а так ли правдивы его слова? Неулыбчивый друг Рашми после случайной встречи с Варитэн, как-то упомянул, что во вселенной драконы совершенно не уникальны, а потому возведённая в культ драконья гордость не стоила того, чтобы сотрясать её упоминанием воздух. Он даже невесело рассмеялся, сравнивая их с людьми, которые на некоторых планетах тоже считались естественно-эволюционным видом. Но то, как увлеченно эльф рассказывал о крылатых рептилиях своей родины, какой мерзкий, собственнический у них проявлялся характер и насколько плохо они уживались с соседями, ввергло учёного в замешательство. Ему было сложно поверить в обрисованную картину, будто друг над ним подшутил и познакомил со злой сказкой.

«Но Варитэн не такая», — убеждал себя саворин.

Тем не менее, тот разговор долго не выходил у Рашми из головы, подталкивая внимательнее присмотреться к своему савору и её окружению в надежде убедиться в ошибочности слов эльфа. Драконы редко собирались в большом количестве в одном месте. Настолько редко, что среди связанных тандемом блуждала поговорка: «Всю стаю можно увидеть только в Гнезде». Экспедиция в алую пустыню Товаруна стала одним из немногих исключений из этого негласного правила, а потому встретить среди всевозможных палаток двух беседующих драконов было чем-то привычным. Но однажды, уже после встревожившего его разговора, Рашми стал свидетелем ещё более редкого зрелища – почти ссоры между двумя представителями высокой расы. В тот день он искал Варитэн по пустяковому вопросу и застал её, распекающую собеседника в той же спокойно-холодной манере, что и его самого за ошибки по неосторожности. Делала она это на скользящем, языке драконов, а потому в исследовательском лагере суть её слов понимали только единицы.

«… Сколько же раз мне нужно тебе говорить: прекрати прислушиваться к своему саворину, — не повышая голоса, говорила она, протестующим жестом не позволяя другому дракону чем-то возразить. Немного уступая Варитэн в росте, в тот момент её собеседник, будто под непомерной тяжестью причитаний, казался ещё меньше. – Ты быстрый и без духовной связи, поэтому вспомни о гордости и огради себя. Парящий не должен прислушиваться к камню… Пойми уже наконец, это они должны быть благодарны, а не мы. Они должны нам помогать, а мы – лишь направлять. Поэтому прекрати внимать саворину, иначе тандем погубит тебя… В конце концов, высокий никогда не может стать парой низкому, а значит их единственный удел – быть покорным инструментом, от которого можно избавится, как только он перестанет быть удобным…».

Рашми терпеливо стоял и слушал нравоучения до конца, хотя едва ли не каждое слово оставляло болезненные раны, а затем молча смотрел, как Варитэн безразлично проходит мимо него. На полузвериных лицах драконов никогда не читались эмоции, но в тот момент ему показалось, что савор недовольна им без причины. Это в довесок порождало душащее чувство обиды, заставляя лишь беспомощно сжимать кулаки. В то же время второй дракон, не произнося ни звука, наблюдал за ним, будто оценивал выдержку, после чего развернулся и ушёл.

«Но это же Варитэн, — убеждал себя саворин, глядя на удаляющуюся спину. Незамысловатая мантра и раньше помогала ему смягчить едкую досаду. – Это Варитэн, она требовательна… Это Варитэн, ей лучше знать… Это Варитэн, ей можно…».

Вспоминая оправдания, Рашми почувствовал себя мерзко. Заискивания перед драконом больше не казались чем-то нормальным, напротив, теперь все его действия выглядели глупо. А обида, так старательно подавляемая в тот день в полевом исследовательском лагере, снова сжимала горло, мешая нормально дышать.

Неожиданное прикосновение к руке заставило Рашми вынырнуть из трясины воспоминаний. Он вздрогнул и с удивлением обнаружил, что Вэйдэ сидит на коленях прямо перед ним, тонкие пальчики сжимают его ладонь, а в детских глазах отражалась необъяснимая тревога.

— Наставник, с вами всё в порядке? – дрогнувшим голосом спросила она, порождая в нём непонимание происходящего.

— А что-то уже успело произойти? – как можно беззаботнее поинтересовался Рашми и улыбнулся, накрыв свободной ладонью сцепленные руки. Казалось, ответный вопрос успокоил ребёнка.

— Вы долго смотрели в одну точку и ничего не говорили, — пояснила Вэйдэ, а он только рассмеялся, потому что не видел в собственной задумчивости повода для переживаний.

— Прости. Видимо, я снова слишком глубоко погрузился в себя…

К его удивлению, объяснение заставило монастырскую воспитанницу нахмуриться и отвести взгляд. Она хотела рассказать наставнику, что не всё так легкомысленно просто, что видела в его оцепенении тревожные знаки, но к горлу будто подступил ком, не позволяя произнести ни слова. Ком, сотканный из неприятных воспоминаний. Мастер-травник неоднократно ей говорил звать кого-то из взрослых, когда гости, сами того не понимая, надолго замирали, словно спали с открытыми глазами.

«Запомни, Вэйдэ, — наставлял её эльф, — никогда не пытайся разбудить наших гостей. Такая как ты, — интонацией выделил он, — ничем им не поможешь, только сделаешь хуже».

Девочка прекрасно помнила, с каким ужасным криком выходили саворины из оцепенения, как у некоторых открывались странные раны, будто нанесённые изнутри, а часть захлёбывалась кровью. Наверно, будь она обычным ребенком, увиденная агония непременно возвращалась бы кошмарами, но неприглядная на первый взгляд картина для монастырей Последнего пути была обыденностью. Вэйдэ, как и остальные монахи, равнодушно смотрела на мучения тех, кого больше не поддерживал тандем. За короткое знакомство она не успевала ни к кому привязаться, а саворины в свою очередь видели в ребёнке лишь возможность исповедаться напоследок в своих ошибках и сомнениях, ничего не привнося в её крошечный мирок и не оставляя в память о себе даже имени. На фоне этих брошенных и осиротевших Рашми в глазах девочки был другим, но стоило лишь представить, как лицо наставника искажается от боли, как он истошно завопит, и ей стало страшно. Она не могла себе объяснить, почему отложила в сторону импровизированный «стол», почему тихо, будто действительно опасаясь разбудить, перебралась ближе к учёному, а главное – почему вопреки запрету вцепилась в мужскую руку. Зато стоило ему улыбнуться, и Вэйдэ ощутила облегчение. Такое с ней происходило впервые, от потока эмоций в носу защипало, а глаза заслезились. Тем не менее, пряча от наставника слёзы, девочка невольно сравнивала всех саворинов, прибывших на её памяти в монастырь, и приходящие на ум выводы обескураживали: к этому моменту у Рашми должен был случится хотя бы один приступ, но он оставался на удивление весел и бодр, отчего никак не верилось, что скоро его не станет.

По стечению обстоятельств, схожие мысли донимали и остальных служителей монастыря, особенно эльфа. Остроухий монах изначально посчитал саворина приятным собеседником, но с каждым наступившим утром, когда тот с улыбкой приветствовал всех в монастырской трапезной, в нём крепли сомнения. Сперва о принадлежности человека к связанным тандемом, но дошедшие незадолго до его прибытия документы не могли врать: Рашми Вендрош «Серый» действительно осиротел во время исследовательской экспедиции в алой пустыне Товаруна. Затем о том, что тандем убивает саворина, ведь ещё ни один из гостей монастыря не прожил в его стенах дольше недели. Мающиеся от скуки и рутины монахи уже начали шептаться о чуде, но эльф, оберегая мрачные тайны обители, знал больше остальных, и аномалия в лице одного человека с каждым новым днём казалась ему опасным прецедентом. Эта мысль так часто появлялась в голове, что следом за ней неизменно возникало желание плюнуть на результат и тихо убить Рашми. Тем не менее, кое-что всегда удерживало травника от решающего шага. За двенадцать лет все обитатели монастыря и правда привязались к подкидышу, и эльф не стал исключением, заботясь о ребёнке во время сезонных болезней и обрабатывая ушибы, но, будучи по мировоззрению аюрнай, он своеобразно проявлял симпатию к Вэйдэ. Каждый день тайком наблюдая как монастырская воспитанница внимательно слушает рассказы наставника, эльф испытывал двоякое чувство. С одной стороны, монах завидовал человеку, которому удалось наконец-то разжечь огонь любопытства в детских глазах. Остроухого же просто раздражала сама мысль, что это получилось у чужака, а не у него самого. Но в то же время он был искренне благодарен Рашми за возможность сохранить лицо, пусть и считал, что саворин учит девочку не тому. Наблюдая за Вэйдэ годами, травник был твёрдо уверен: знание истории или законов низких рас ничем не помогут ей в жизни. Как-никак, зачем девочке широкий кругозор, если она даже не будет пытаться увидеть что-то дальше дозволенного драконом и безропотно примет любое его решение? Такая судьба ждала всех связанных тандемом, и он откровенно не верил, что монастырская воспитанница станет исключением.

Уверенность в бессмысленности занятий окончательно испортила эльфу настроение, а вереница тёмных, почти липких мыслей порождало сильное желание отмыться от грязи. Именно потому в тот день монах спешно бросил свой наблюдательный пост и не застал картины, так напугавшей ребёнка.

------------------------------------

Пояснения к главе:

— Аюрнай — ответвление в эльфийском обществе; более детальная информация в пятой главе.

Жизнь и смерть Рашми Серого. Глава 4

Спустя пять дней с начала обучения он проснулся от настойчивого стука. Раздражённый, голый по пояс, кое-как доплётшийся до двери Рашми почти сразу пожалел, что поленился потратить время на поиски одежды. В полудрёме тело почему-то знобило, будто от холода, хотя камин всё ещё весело потрескивал, а в комнате было тепло.

В ту ночь Рашми снились очень странные сны. Казалось бы, не кошмары, вот только он несколько раз просыпался и буквально сразу засыпал. Ему грезилась алая пустыня и рассекающий её высоченный улей, он видел себя в каких-то странных коридорах, явно построенных не кем-то из низких рас, и где было тяжело дышать, а ещё слышал чей-то успокаивающий голос. Но разбудивший саворина стук всё испортил! Ситуация в целом сильно раздражала, подобно вырванным последним страницам из книги, он хотел увидеть, что произойдёт дальше, а не мучиться сомнениями, будто остался в шаге перед открытием. Своё недовольство учёный собирался излить на нежданного гостя, однако им оказалась Вэйдэ. Мгновенно ярость Рашми куда-то делась, туда же отправились и обрывочные воспоминания о сне вместе с желанием узнать больше.

И одновременно с тем он понял, в каком находится виде, почувствовав укол неловкости вперемешку с беспокойством. Вот только скандала о домогательстве* не хватало в стенах монастыря! Отчего-то ему было сложно отогнать мысль, что картину стоящего на пороге ребенка и голого по пояс мужчины воспримут исключительно с неприглядной стороны, пусть в отношении связанных тандемом любые инсинуации абсолютно беспочвенны. Но как объяснить недовольным, что все мысли и желания саворинов тянулись только к драконам, в остальных они видели только собеседников, интересных и не очень? И будут ли они слушать..?

Иронии в ситуацию также добавляло и то, что он чувствовал перед ребёнком сильную вину. Ещё и суток не прошло с их последнего урока, где Рашми наговорил много лишнего, чего не стоило вообще затрагивать в беседе со связанным тандемом. Тот разговор оказался долгим и сумбурным, потому что в его глазах одни решения проистекали из других и невозможно было объяснить что-то конкретное в отрыве от остального.

Прошлый день они провели в саду. Рашми в привычной увлечённой манере начал сильно издалека, часто говоря словами друга, ведь учебники истории или умалчивали о раннем периоде расселения, или навязывали уж слишком разные трактования от книги к книге. По словам неулыбчивого зануды, общество, чьё единство сохраняли титаниды, после исчезновения покровителей быстро погрязло в разногласиях. Положение дел усугубляло и то, что технологии высокой расы, альтернатив которым больше не имелось, без грамотного обслуживания постепенно выходили из строя, не хватало знаний и навыков в определённых областях, а главное – не хватало рабочих рук.

— … Но тяжёлые препятствия всегда закаляют дух, — вдохновенно рассказывал Рашми ребёнку. – Нашим предкам очень повезло, что драконы снисходительно отнеслись к брошенным видам и принципиально не вмешивались в их дела, будь то конфликты или просто помощь, считая за благо одно лишь нежелание истребить тех за ошибку титанидов. Как намекнул мне друг, благодаря этому остальные сейчас менее зависимы от крылатых рептилий, чем когда-то от высоких покровителей. Но в то же время ты, я и подобные нам остаёмся исключением из данного утверждения… — он на мгновение замолчал, понимая, что ненамеренно сболтнул лишнего, правда, ученица не заметила в его словах скрытый смысл, что позволило Рашми плавно сменить тему. Что такое тандем ей расскажут в Скользящей академии. — Также тебе стоит знать: пока низкие расы оставались единым обществом, ставя перед каждым цель всеобщее выживание, были приняты комплексы законов, часть из которых соблюдается по сей день. Они были названы трибуциями.

— Это потому, что низких рас тоже три? — на мгновение оторвалась от записей девочка.

— Не совсем, — усмехнулся Рашми. – Впрочем, я тебя понимаю: вполне созвучно и даже поэтически красиво, но в основе лежит человеческая трактовка этого слова, а именно – гражданский налог. Иначе говоря, то, что ради общества должен был отдать каждый. Позже, когда единство затрещало от разногласий по швам, низкие расы разделились. По всей планете образовались обособленные общины, которые, разрастаясь, стали называться округами. Все они поддерживали трибуции, хотя и трактовали их по-разному, что во времена позднего расселения нередко приводило к затяжным конфликтам между фракциями. Вообще второй период до жути переполнен нюансами, одним из которых стало создание триединого совета.

— Это потому, что низких рас всё ещё три? – с лукавой улыбкой повторила перефразированный вопрос Вэйдэ.

— Именно так, потому что три, — не стал отрицать Рашми, отчасти заразившись детским весельем. — Он существует до сих пор, и у него на эмблеме составной трёхцветный треугольник. Дата его создания совпадает с окончанием первого конфликта в период позднего расселения, который в плохом ключе сильно повлиял на последующие взаимоотношения людей и гномов. Благодаря чему родилась поговорка: «Обиженный гном любому заломит цену втридорога», — усмехнулся он, но затем его лицо стало серьёзным. – Впоследствии совет взял на себя обязанности мирового надзирателя, вмешиваясь в распри и решая чужие проблемы, хотя первопричина его создания была исключительно нейтральной – принять трибуции как мировое право, что будет стоять выше законов любых территориальных образований. Как-никак, выживание до сих пор считается приоритетной задачей низких рас. Довеском в дальнейшем совету приходилось решать конфликты на почве оскорблений и другие проблемы.

— Но, — вдруг подала голос Вэйдэ, — это же не имеет никакого смысла. Обиды обидами, но зачем было разделяться, если потом отделившиеся группы все равно договаривались следовать одним законам? Ради чего такие сложности, если можно было разбрестись по планете, оставаясь единым обществом?

— О, какие правильные вопросы, — довольно протянул Рашми и рассмеялся. – К сожалению, в книгах четкого ответа ты не найдёшь, самое большее – неподтверждённые предположения. Но мой друг рассказывал, что к концу раннего периода расселения, а это где-то первые пятнадцать лет после «Побега», начали возникать так называемые культы личности, когда вокруг конкретной персоны формировался преданный круг единомышленников. Причем мой друг не смог мне объяснить, благодаря чему так происходило. С его слов никто из этих «лидеров» вообще не обладал достаточными качествами и харизмой, чтобы так фанатично за ними следовать. Мистика, да и только. Тем не менее, эти странности напрямую влияли на основные конфликты того времени, которые рождались лишь из нежелания одних принимать мнение других. Низких рас и сейчас недостаточно много, чтобы грызться за территории. Но это не означает, что нужды в военных формированиях не имелось, — он ненадолго замолчал, с досадой понимая, что слишком сумбурен в своём рассказе, но отступать уже было некуда. – Примерно полгода спустя после «Побега» начали возникать странные явления, которые подобно культам личности плохо поддавались объяснениям. Их назвали аномалиями Воплощения, и первое приняло форму плотного тумана, перекрывшего все возможные пути к брошенному комплексу Вулфат, и те, кто в него входил, назад не возвращались. Вообще стоит оговориться, первые примерно двадцать лет аномалии оставались проблемой исключительно Сабертии, именно на промерзлых землях северного континента впервые начали появляться новые для этой планеты, зато знакомые низким расам виды существ и животных. Впрочем, объявлялись и незнакомые, но это не создавало для остальных территорий особых проблем, ведь порождения Воплощения не покидали континент.

— А для самой Сабертии? – уточнила Вэйдэ, ей удивительным образом удавалось задавать правильные вопросы. Это вызывало у саворина чувство гордости.

— Создавало и немаленькие, — признался Рашми и тяжело вздохнул, — вот только тем, кто перебрался в тёплые края, были безразличны трудности севера.

— Но… — удивилась монастырская воспитанница, — разве это не противоречит трибуциям?

— И да, и нет, — учёному было сложно объяснить детали, не прочитав при этом целую лекцию. – Как я уже говорил, основные конфликты того времени проистекали из нежелания принимать чужое мнение. Преобладающая часть общества, если верить словам моего друга, сильно разочаровалась в титанидах: одних переполняла обида, другие стали испытывать к бывшим покровителям сильную ненависть, третьи отнеслись к «Побегу» по-философски, как к очередному жизненному повороту. Меньшинство продолжало верить в то, что экспедицию не бросят и за ними вернутся. Именно их называли лоялистами и буквально вынудили осесть подальше от остальных. Естественно, это не способствовало дальнейшим хорошим отношениям, но отделившиеся группы лоялистов тоже продолжали жить согласно трибуциям, просто кое-как справлялись своими силами, не просили ни у кого помощи и не помогали в ответ. Вот такой холодный нейтралитет.

— Но если они отделились, — Вэйдэ снова ненадолго отвлеклась от записей, чтобы посмотреть на наставника, — тогда, где эти группы жили?

— Жаль, карты под рукой нет, — негромко проворчал Рашми. – При титанидах были построены не только исследовательские комплексы, но и пять крупных портовых городов для коммуникации между континентами, потому что Иллакеш возвели в самом центре пустыни Товаруна, а Вулфат – в самой холодной точке Сабертии. Добираться как-то нужно было, ведь магия перемещения титанидов, основанная на ритуалах и символах, на этой планете без энергии Плетения не работала. Как мне рассказывал друг, времена первого контакта были сопряжены с определёнными трудностями, которые, к тому же, усложнялись огромными амбициями. Так северная Сабертия обзавелась Вотэри́мом, восточный Римуш – Ка́рдией, на южной Ферре построили О́сву, на западном Товаруне – Тартана́й, а на островах Ашил — Ривас. Именно благодаря вынужденно отделившимся группам перечисленные мной города сейчас называются великими портовыми, потому что лоялисты заботились и сохранили защитные технологии титанидов, пусть и не все… — он ненадолго замолчал, вспоминая, как впервые увидел в действии сумеречную вуаль. Зрелище произвело на него сильное впечатление. – Мир полон разных чудес, Вэйдэ, и если однажды попадёшь в Осву – поймёшь, о чем я говорю.

— Если вы закончили придаваться воспоминаниям, наставник, — наигранно строго сказала монастырская воспитанница, — то вернитесь к аномалиям Воплощения.

— Смотрите-ка, кто проявил характер, — хохотнул Рашми, а девочка, покраснев, смущённо улыбнулась. Но в то же время он был рад, что ученица перестала просто плыть на волне его рассказа и наконец-то начала озвучивать свой интерес. – Современные учёные выдвинули теорию, что аномалии Воплощения – это проявление коллективного бессознательного. Не все согласны с подобным предположением: с одной стороны, оно легко объясняет обнаружение именно знакомых видов, парнокопытных разных мастей, грызунов и хищников, а с другой — совершенно не даёт ответов на остальные вопросы, в том числе почему также появлялись неизвестные монстры и животные. Но главным недостатком теории по-прежнему остаётся отсутствие обоснования, почему первые аномалии возникали только на территории Сабертии, а спустя два десятилетия – уже и на других континентах с меньшей частотой появления.

Саворин не ожидал, что занимательная в корне тема, будоражившая любопытство в более ранние годы, сейчас испортит ему настроение. Отчего-то стало неприятно говорить о просчётах коллег по ремеслу, пусть их с Варитэн изыскания находились далеко от изучения магии. Рашми в определенный момент почувствовал беспокойство, будто говорил ученице не то, обманывая чужими словами, но легкомысленно приписывал сомнения страху разочаровать ребёнка, который не видел даже того, что творилось за стенами монастыря.

— Как видишь, у теории много недостатков, — продолжил он после короткой паузы. – Но последние несколько лет она не теряет популярности, правда в основном благодаря пополняющимся тезисам и открытиям в области течения Воплощения. Можно сказать: для низких рас фантазия стала главным врагом и помощником. Тем не менее, тебе никто не даст чёткого ответа, что такое аномалии Воплощения.

— А вы бывали в Вотэриме, наставник? – неожиданно поинтересовалась Вэйдэ, но учёный вздрогнул от вопроса. И пусть в нём не было ничего волнительного, дыхание Рашми участилось, будто телу не хватало кислорода.

— Я… я много читал о северном континенте, пока Варитэн не видела, — саворин выдавил из себя кривую усмешку, пряча за ней мимолётное смятение. – К сожалению, у подобных нам с тобой нет возможности там побывать, и книги – то немногое, что может удовлетворить наш интерес, — он поймал удивлённый взгляд ребёнка и пояснил. – Всё дело в драконах, они считают Сабертию проклятым краем и, образно говоря, облетают её по широкой дуге. При жизни мой савор не особо горела желанием отвечать на вопросы о северном континенте, но обмолвилась, что там когда-то жила стая упрямцев, которых погубили mall’skhism и титаниды.

— Мне плохо знаком скользящий диалект, — призналась монастырская воспитанница, пряча взгляд. Ей было стыдно, но само слово вызвало в ней какой-то отклик, прозвучало словно с эхом. Осознание, что оно из языка драконов пришло само собой.

— Не переживай, у этой идиомы нет прямого перевода, но драконы пользуются ею, когда нужно коротко описать цикличное повторение чего-то плохого. Хотя я больше уверен, что тебе интереснее, при чём тут титаниды. Верно? – в ответ Вэйдэ активно закивала.

Рашми хотел было улыбнуться, разрядив серьёзную атмосферу, вот только у него никак не получалось. Раньше, когда молодой саворин читал о северном континенте, в собственных глазах он оставался сторонним наблюдателем, но сейчас его посетило нарастающее и оттого пугающее чувство сопричастности, как будто внезапно стал очевидцем далёких событий, о которых только собирался рассказать. Разум твердил, что подобное невозможно, ведь прошло более двухсот лет, и его там попросту не могло быть. Ведь он всего лишь человек, пусть и связанный тандемом, он столько бы не прожил. В то же время казалось: стоит закрыть глаза, как в воспоминаниях появятся и улицы Вотэрима, на которых ему никогда не доводилось бывать, и заснеженные пейзажи, и укутанная туманом гора вдалеке. Диссонанс грозил порвать его рассудок на части, и единственное, что в тот момент успокаивало, не позволяя сойти с ума, была сидящая рядом девочка с горящим от любопытства взглядом, так похожая на него самого.

— Знаешь, — несколько неуверенно начал Рашми, но стоило взгляду зацепиться за собственные руки, как волна сильного раздражения накрыла саворина с головой. Что-то в нём желало высказаться, и пусть это было совершенно не то, что стоило говорить связанному тандемом ребёнку. – Драконы верят, что титаниды виновны в гибели инеистой стаи, рептилий-альбиносов, чьё гнездо находилось где-то среди горных массивов Сабертии. У них не было ни доказательств, ни опровержений – они просто верили в собственную правоту, и этого оказалось достаточно, чтобы вершить самосуд. Так Иллакеш пал под гневом высокой расы, — он даже не заметил, как речь с каждой фразой становилась торопливее и злее, как ладони сжались в кулаки, а лицо исказилось гримасой. Зато все эти изменения в наставнике видела Вэйдэ, но и она оцепенела от резких перемен. – Крепость буквально вплавили в пески пустыни потоком огня целой стаи, а спустя полвека на месте «захоронения» тот же песок начал менять цвет на алый. Красивое и зловещее зрелище. Любой, кто подходил к нему близко, чувствовал слабость, прикоснувшись – нарастающую тревогу. Шли годы, и странное явление росло, поглощая пустыню, пагубный эффект становился тяжелее – даже драконы теряли там сознание. Вот только за импульсивный поступок одних теперь расплачиваются все... Поразительное лицемерие, они позволяют низким расам изучать алую пустыню в надежде найти чудесное решение, и даже не дали явлению названия из суеверного страха.

— Наставник… — взяв себя в руки, позвала Рашми девочка, только он как будто её не слышал, продолжая свой монолог уставившись в одну точку.

— Возможно, та же участь ждала и Вулфат, но предрассудки драконов, что называется, уберегли комплекс. С другой стороны, те же предрассудки давали крылатым рептилиям удобное оправдание не вмешиваться в дела севера, когда аномалии Воплощения и порождённые ими монстры стали для Сабертии масштабным бедствием, — Рашми ненадолго замолчал. Он словно остановился после бега: в горле першило, грудь ходила ходуном от участившегося дыхания, а виски словно кто-то сдавил. Когда саворин продолжил, его речь снова звучала размерено, но менее пугающей она не перестала быть. – Тяжёлые препятствия всегда закаляют дух. За двести лет население Вотэрима привыкло жить в противостоянии с кем-то: и с союзниками, и с врагами. Так была построена Стена, протяжённое фортификационное сооружение, сдерживающее набеги самого разного зверья и защищающее великий портовый город. Уникальный опыт северного континента приобрёл разные формы, но самая известная и востребованная до сих пор остаётся немногочисленная синтагма егерей – отряд из людей и эльфов, способных противостоять появляющимся монстрам и аномалиям Воплощения даже в одиночку. Когда мировые законы были приняты и вступила в силу одна из доктрин трибуции защиты, были основаны Стражи – глаза, уши и кулаки триединого совета. Ирония и ещё один акт лицемерия заключается в том, что присоединение егерей к Страже являлось обязательным условием для поставок Вотэриму жизненно необходимых товаров.

— Наставник… — снова позвала его Вэйдэ, она уже была рядом, собираясь, как и в прошлый раз, взять мужчину за руку. Как вдруг саворин сам схватил ребёнка за запястье.

— Но знаешь, — Рашми вскинул на монастырскую воспитанницу взгляд, и девочка снова оцепенела. Она отчетливо помнила, что глаза гостя были серыми, вот только в тот момент они казались почти чёрными. — … лицемерие – характерная черта всех мыслящих видов без исключения, между высокими и низкими расами нет принципиальной разницы. Мы написали ради выживания законы, но поощряем их нарушение. Насильнику, покусившегося на потенциальную мать и оправдывающего себя словами: «Она сама меня соблазнила!», трибуция жизни предусматривает лишь один исход – казнь. Вот только если мерзавец обладает востребованными навыками или познаниями, то трибуция знаний не даст ему умереть, а если он ещё воспылает желание выступить против порождений Воплощения, то уже трибуция защиты возьмёт его под крыло. Вместо того, чтобы воспитывать страх перед наказанием, мы создаём меры предосторожности. Такие как твой таббат*, чтобы скрыть от глаз искушение.

Образец упомянутого предмета одежды буквально маячил перед его глазами, и свободная рука, будто в трансе, потянулась к высокому вороту нижней рубашки ученицы, выглядывавшего из-под монастырской одежды. Рашми не преследовал каких-то постыдных целей, но поднятый им пример лицемерия низких рас не мог не пугать. И хотя на нём самом был надет табб, но потянулся он именно к ребёнку. Позже, восстанавливая в памяти детали разговора, саворин признавал, что поступил глупо, и не удивительно, что напуганная Вэйдэ оттолкнула его, вырвав запястье из цепкой хватки, и убежала. А опрокинутый на траву Рашми наконец-то очнулся от странного наваждения.

«Однажды она поймёт…», — проскользнула в голове удивительно спокойная мысль, и он резко сел, словно его облили холодной водой.

Поймёт? Помёт что? Рашми потянулся к воспоминаниям и спустя пару минут уже сидел, схватившись за голову. Зачем он вообще начал рассказывать ученице такие вещи?! Можно было подумать, что перед ним кто-то поставил цель специально показать девочке драконов с неприглядной стороны, опорочить хотя бы в мелочи, дать повод задуматься и засомневаться, отчего-то забывая, что путь ребёнка как саворина ещё даже не начался.

«Варитэн бы такого не одобрила», — упрекая самого себя, подумал он, потянувшись к образу савора скорее по привычке, но лишь окончательно убедился, что там, где при жизни дракона находились запреты и наставления, теперь ничего не осталось.

— Кажется, наши уроки сегодня закончатся, — вслух сказал Рашми, как бы отделяя опасения от творящегося сумбура в голове.

— Давно хотел сказать: вы учите её не тому, — прозвучал за спиной голос мастера-травника, и саворин кое-что понял: Вэйдэ убежала в противоположную сторону, а значит не она позвала монаха. Тот наблюдал за ними, слушал, мог оценить интонации и даже видел реакцию ребёнка, но не вмешался. К горлу снова подступило раздражение, чуть более спокойное, направленное на конкретную персону.

— Вот как… — не оборачиваясь, сухо протянул Рашми, в точности как его неулыбчивый друг, когда опасался сказать лишнего. – Мне тоже давно хотелось спросить: для чего при каждом монастыре служит эльф?

Он ожидал, что нежданный собеседник использует сад как оправдание, но ответа так и не последовало, только звуки удаляющихся шагов. Остроухий монах, подобно драконам, предпочёл промолчать, хотя всё в нём кричало и требовало убить странного саворина, никто в монастыре и мысли не допустит, что гостя отравили. Тем не менее, хранимая им тайна, способная стать ответом на провокационный вопрос, останавливала эльфа от каких-либо действий. Связанные тандемом должны умирать «своей» смертью, напомнил он себе, успокаиваясь.

Остаток дня Рашми терзался муками совести, собираясь при следующей встрече прояснить недоразумение и, в конце концов, извиниться. Возможно, потому ночью ему снились необычные сны-воспоминания о Товаруне, а утренняя встреча стала неприятным сюрпризом.

— Послушай, кроха, — начал было учёный, силясь подобрать нужные слова, правда получалось у него это из рук вон плохо. – Я не знаю, что на меня…

Договорить ему не дали: Вэйдэ внезапно скинула с головы капюшон, оборвав саворина на полуслове, и он напрочь забыл и об извинениях, и о двусмысленности их встречи. Растрёпанные каштановые волосы, влажные глаза, слегка опухший нос и довеском отчётливо заметные светло-серые чешуйки на раскрасневшихся скулах, будто она сперва пыталась их стереть и только потом прибежала к наставнику. Он даже сел перед ученицей на колени, чтобы рассмотреть отметины поближе и убедится, что девочка их не повредила. Вглядываясь в детское лицо, его голову посетила неприятная догадка: никто не сказал, что однажды её тело будет меняться, и это напугало Вэйдэ ещё сильнее, чем странный урок накануне. Проявленное доверие приятно грело ему сердце, даря надежду, что недавний инцидент быстро забудется. Единственное, что его смущало, был цвет. У Рашми тоже имелись чешуйки, правда не на лице, что сильно усложняло ему жизнь в моменты, когда Варитэн пребывала где-то далеко, и они тоже были серого оттенка. Память не вовремя всколыхнула воспоминания о дне прибытия в монастырь, нагнетая чувство вины и заставляя хмуриться под тяжестью мрачных мыслей.

Но Вэйдэ по-своему расценила реакцию наставника. По щекам потекли слёзы и, громко зарыдав, она и сама упала на колени. Не видя иного выхода, учёный обнял ребёнка, гладил по волосам, успокаивая какими-то глупостями, и слушал прерываемыми всхлипами оправдания. К своему удивлению, Рашми узнал, что монастырскую воспитанницу напугало не столько появление чешуи, сколько перспектива скорого отбытия в Скользящую академию. Детское признание даже показалось ему до нелепого смешным, правда ровно до того момента, пока его голову не посетила простая мысль: не покидая стены монастыря, Вэйдэ до ужаса боялась перемен. И саворин дал себе обещание поменять её взгляды… если, конечно, следующим утром откроет глаза.

------------------------------------

Пояснения к главе:

— Рашми опасался обвинения, оговоренного в декрете «О внешнем виде», принятого в 7 году П.П.. Один из его пунктов полностью запрещает оголять в общественных местах определённые части тела. Отдельным подпунктом запрещается находиться в оголённом виде с детьми наедине. Другой пункт вводит обязательное ношение табба или таббата с пятилетнего возраста.

— Табб и Таббат — вид одежды, полностью прикрывает торс и шею, с короткими/длинными рукавами или вовсе без них. Табб изготовляют из эластичной ткани, часто с применением магии. Таббат — из других видов ткани, в т.ч. бывает вязаный, чуть более свободный, различной длинны, с застёжками или без. Напоминает рубашку с высоким воротом на застёжке.

Жизнь и смерть Рашми Серого. Глава 5

С той встречи прошло чуть больше двух месяцев, наполненных плохо объяснимыми переменами, и обитатели монастыря, в том числе сам Рашми, по-разному на них смотрели. Каждое утро он просыпался и долго всматривался в деревянные балки, осмысливая то, что у него есть ещё один день. Но если первое время короткая отсрочка ещё вдохновляла на маленькие подвиги, то с каждой пролетевшей неделей его ненадолго посещали более мрачные мысли. Так быть не должно… Кто-то будто смеётся над ним, а он продолжает верить, что скоро умрёт даже спустя несколько месяцев. Монахи отчасти разделяли мнение Рашми, вот только когда одни уже не скрываясь шептались о чуде, другие задавались более приземлёнными вопросами: должен ли гость и дальше оставаться в монастыре Последнего пути? Как-никак, правила этого места требовали заботиться о брошенных и осиротевших саворинах до конца их дней, и ещё не было прецедента, чтобы кто-то с разорванным тандемом прожил настолько долго.

К наступлению первых заморозков Рашми несколько раз посещала до жути странная мысль, что его томительное ожидание – не более чем изощрённая пытка. И каждый раз она казалась пугающе правдоподобной. Но, когда он понимал, что тогда ему также придётся признать существование высших сил, Рашми хладнокровно отбрасывал её, ведь под небом Делиш Ден не было религии. Потому что ей попросту не из чего было вырасти – низкие расы больше не верили в бросивших их богов.

Так совпало, что пролетевшие два месяца были последними тёплыми деньками перед наступлением зимы, и саворин старался использовать каждый из них по полной. Сразу после злосчастной встречи он всячески уговаривал настоятеля дать разрешение на пару часов покидать стены монастыря в компании Вэйдэ. Вот только старик упрямился, мастерски прибегая к самым разным оправданиям для отказа, ведь в то время перешёптывания о чуде оставались тихими, а странности, сопровождающие гостя, лишь настораживали. Самого же почтенного Тенвиара веселило упрямство Рашми: в тот день, потерпев неудачу с одним предложением, он находил старого монаха, чтобы озвучить новое. Вежливое противостояние позволило старику почувствовать себя немного моложе и вспомнить, что служба при монастыре не всегда была его призванием.

«… В этой местности нет охотников, ещё не известно, кого вы способны встретить. Не поймите превратно, я всего лишь сомневаюсь, что вы или наша милая Вэйдэ в таком случае сможете себя защитить… К тому же, подумайте сами, если… кхм… ваше ожидание закончится за пределами монастыря, для нас всех это будет хлопотно… А если ребёнок станет свидетелем? Ей и так слишком часто приходилось видеть чужую смерть. Мне бы не хотелось проводить её через этот ужас ещё раз…».

После каждой попытки саворин чувствовал себя до обидного глупо, будто за его плечами не было двух десятилетий, проведённых в тандеме. Он никак не мог возразить, ведь все аргументы старика так или иначе являлись правдой. Рашми действительно не держал в руках что-то существенно опаснее родуна, никогда в глаза не видел живых хищников и, тем более, ни разу самостоятельно не переносил тела. Что говорить о ребёнке. Но внезапно на сторону учёного встал мастер-травник, предложив свою кандидатуру в качестве сопровождения, и почтенный монах нехотя согласился.

Так начались их совместные прогулки в бухту или чуть дальше, к лесу. Эльф рассчитывал, что сложный подъём быстро охладит энтузиазм гостя, но, к его удивлению, саворин, преодолевая трудности, каждый день в течении двух месяцев возвращался в монастырь со счастливым выражением на лице. Но в отличие от Вэйдэ монах видел, как постепенно ухудшалось состояние Рашми. Проблемы с дыханием действительно не бросались остальным в глаза, потому что саворина не мучил кашель, не проявлялись и другие признаки, но, сидя на ступенях у ворот, он, бледный как полотно, всегда долго и тяжело дышал, будто не мог вдохнуть полной грудью. В такие моменты легко верилось, что гость умирает, и мрачные мысли травника на время пропадали.

Для Вэйдэ совместные прогулки стали иного рода уроками. Наставник меньше говорил о низких расах и об истории, зато много внимания уделял природе, сезонным явлениям, часто приводя в пример другие континенты и делясь своим опытом. Случалось и так, что урок плавно перетекал в спор между учёным и монахом. Для ребёнка два пролетевших месяца были наполнены самыми яркими воспоминаниями за время жизни в монастыре. Чем больше ей рассказывали, тем сильнее девочке хотелось всё увидеть собственными глазами и тем чаще она задавала вопросы. Однажды, когда травник ненадолго оставил их компанию на берегу бухты, монастырская воспитанница задала вопрос, к которому саворин оказался не готов:

— Наставник, не могли бы вы рассказать мне об эльфах? – устроившись на пригретом солнцем камне, Вэйдэ бессознательно бросила взгляд на фигуру монаха вдалеке, будто хотела удостовериться, что он не услышит её. От удивления Рашми споткнулся на ровном месте.

— Не проще ли спросить мастера Вероду? – в ответ поинтересовался он и быстро добавил. — Никто лучше не расскажет тебе о виде, чем его представитель.

— Я это понимаю, — призналась девочка, извлекая из наплечной сумки свои записи. – Но порой он так смотрит, что пропадает любое желание задавать вопросы.

Рашми прыснул от смеха: в обществе травника он тоже ловил себя на подобных мыслях, просто в отличие от ученицы ему приходилось чаще общаться с долгоживущим видом, чем с остальными из низких рас, а потому он привык игнорировать некоторые очевидные вещи. Отсмеявшись под укоризненный взгляд ребёнка, Рашми, помедлив, нехотя признался:

— Честно говоря, я не особо горю желанием о них рассказывать, но кое-что об эльфах тебе действительно стоит знать, — прежде чем сесть на другой камень, он и сам невольно посмотрел в ту сторону, куда ушёл мастер-травник. – В отличие от людей и гномов, у эльфов сохранился… скажем так, частично религиозный уклад, который со стороны больше напоминает привычку поклоняться олицетворениям их старых богов или даже потребность в определенных ритуалах. Тем не менее, высказав подобное наблюдение вслух можно легко стать эльфийским врагом, а потому будет лучше, если этот разговор останется сугубо между нами.

— Другими словами, они отрицают свою веру? – уточнила Вэйдэ, правильно уловив суть.

— По крайней мере, делают это открыто, а что в действительности у них в головах – та ещё загадка. Но любой неизбежно начнёт сомневаться в официальном заявлении эльфов, когда выясняется, что их общество вращается вокруг культов, напрямую влияющие на социальный статус. Проще говоря, эльфы разделяются по мировоззрению. Это, кстати, официальная формулировка и использовать какие-либо другие я тебе настоятельно не рекомендую, — Рашми ненадолго замолчал, решая, как лучше начать, как-никак тема долгоживущего вида всегда требует деликатного подхода. – По сути, культов всего два, а мировоззрений – четыре.

— Они поделились на два чётких лагеря? – предположила девочка.

— Не верно, — усмехнулся учёный, — но пока мне самому не объяснили нюансы, я тоже думал, что всё удобно делится поровну. В своём невежестве даже умудрился кого-то оскорбить… — неожиданно он кое-что понял. – Несмотря на то, что связанные тандемом в последствии часто общаются с эльфами, в Скользящей академии о них почти ничего не рассказывают и тонкости взаимоотношений раскрываются, так сказать, на практике.

— Странно это, — задумчиво заметила Вэйдэ, буквально озвучив негодование саворина.

— Мы только начали, — произнёс Рашми, будто обещал, что и дальше будет чему удивиться. – Лагерей, как ты выразилась, на самом деле три, просто на Ферре, где во времена позднего расселения крепко укоренились эльфы, безраздельно властвует культ леса, благодаря чему южный континент, невзирая на весьма прохладный климат, знаменит своей флорой, в особенности уникальными растениями и высоченными деревьями. Когда впервые видишь этих исполинов, прямо-таки дух захватывает… — он не заметил, как снова оказался в шаге от того, чтобы погрузиться в воспоминания.

— Наставник… — недовольно протянула Вэйдэ, девочка уже привыкла возвращать учителя в реальность.

— Прости, — вздохнул он и с улыбкой продолжил. – Если представить эльфийское общество в виде прямой с тремя точками, то на одном конце вместе будут юванай и аюрнай, последователи культа леса. Их главным отличием в отношении друг к другу является мягкость взглядов на то, что существует за пределами очерченных идеологией границ. Для примера, мастер Верода относится к аюрнай, такие предпочитают общество себе подобных, но терпимо относятся к другим видам. Поэтому в общении с ними порой сложно, зато они всегда подчеркнуто вежливы. Впрочем, когда дело касается торговли, эльфы куда охотнее сотрудничают с гномами, чем с людьми. В остальном: строят дома вокруг деревьев, образуя красивейшие сегментные постройки с круглыми стенами из камня и металла, известные на Ферре как нижние города.

Рашми едва смог заставить себя остановиться. При жизни Варитэн он часто гостил в одном из таких поселений, поражаясь тому, как эльфы искусно преображали деревья и в особенности их крону, чтобы дневной свет, пробиваясь сквозь множество ветвей, падал на здания плотным пучком и под правильным углом, создавая за счет множества факторов достойные холста пейзажи. Ему хотелось рассказать ученице, что нижние города эльфов стали синонимом красоты момента с высокой созерцательной ценностью, что они по-разному прекрасны в зависимости от времени суток, а главное — что на других континентах не существует чего-то подобного. Но он не смог выдавить из себя даже совет побывать на землях долгоживущего вида, словно хотел оградить ребёнка от чего-то. Непрошеная загадка подпортила саворину настроение.

— На фоне своих собратьев по культу, юванай легко могут показаться фанатиками, — продолжил Рашми, стараясь чтобы в голосе не звучали недовольные интонации. – Они на удивление немногочисленные, тем не менее, в их руках сосредоточено много власти, со времён позднего расселения совершенно не идут на контакт с другими видами, общаясь только с себе подобными, и строят дома высоко на деревьях, — он специально выдержал паузу, чтобы насладится реакцией ребёнка. Ему очень нравилось видеть искреннее любопытство в её глазах, испытывая гордость за ученицу. – Впрочем, так говорить не совсем правильно. Не строят, а выращивают, магией придавая древесине нужную форму, а главное – не нарушая естественное течение роста самого дерева. К сожалению, как у эльфов это получается, я тебе рассказать не могу – любопытство Варитэн всегда тянулось к совершенно иному течению науки, но достоверно известно, что у долгоживущего вида сильная предрасположенность к магии Воплощения и все самые громкие открытия в этой области принадлежат именно юванай. Города на деревьях, кстати, называются верхними, благодаря специфики расположения они крайне маленькие, всегда располагаются обособлено от нижних и чужаков туда не пускают.

— Даже драконов? – уточнила девочка.

— Даже их, — подтвердил он и почувствовал смутное беспокойство от вопроса Вэйдэ, будто в нём было что-то важное, но ничтожно маленькое, а потому незаметное. – Вернёмся к нашей прямой, — продолжил Рашми, — на её другом конце будут тен-юдэ́н, последователи культа тени. Мне почти нечего о них рассказать, кроме пары фактов. Первый: у этой группы эльфов с культом леса очень давняя вражда. И говоря «давняя», я имею в виду, что началась она где-то там, — он демонстративно ткнул пальцем в небо, — среди звезд. В бытность моего проживания на Ферре мне рассказывали, что титаниды добились перемирия между культами, но затем, уже на этой планете и после «Побега», вместе с обидой на высоких покровителей на поверхность всплыли старые разногласия и эльфийское общество раскололось. Одни начали убивать других, считая, что у них есть на это право. К сожалению, даже вмешательство триединого совета не помогло разрешить конфликт. Теперь последователи культа тени активно скрываются. Второй факт происходит из первого и может показаться тебе забавным: скорее всего, я никогда не встречался с тен-юдэн, хотя повидал мир.

Рашми не пытался запутать девочку, как это делают учителя обычных детей с целью заставить тех думать. Он действительно считал своё заявление достаточно забавным, чтобы посмеяться вместе. Но реакция Вэйдэ не оправдала его ожиданий, мрачным взглядом она будто отчитывала его: «С каких это пор собственный промах считается фактом?!», правда, вслух сказала иное:

— С чего такая неуверенность в голосе, наставник?

— Не спеши меня упрекать, — усмехнулся саворин и пустился в объяснения. – Говоря о талантах эльфов к магии Воплощения, я имел в виду весь вид. Но если последователи культа леса реализуют себя в преображении окружающего мира, то культ тени нашёл другой путь, более близкий им по духу. И пусть мой источник информации не совсем надёжен, из рассказанного выходит, что тен-юдэн наиболее близки к концепции второго облика драконов, настолько они искусны в маскировке и подражании. К сожалению, я могу ошибаться в своих выводах, слухи и мнение лишь одной из сторон никогда не сформируют правильной картины. Тем не менее, тогда я был так взволнован, что поделился своими выводами с Варитэн. К моему удивлению это был тот редкий случай, когда мой савор заняла нейтральную позицию: она признала, что такое может быть, но окончательно не согласится с доводами пока не увидит всё своими глазами. Так вышло, что к этому разговору мы больше не возвращались.

А вот мысли Рашми к нему потянулись. В тот день дракон долго молчала, обдумывая его слова, но то, что она сказала ему дальше навсегда осталось неприятным осадком в их отношениях. Как-никак, тогда саворин был молод и наивен.

«Твои выводы не лишены смысла. Более того, обсуждаемый нами процесс вполне возможен, если представить, что первичная форма как раз не меняется… Прошу, не смотри на меня так, я же говорю об атрибутах: количество конечностей, форма головы, длина шеи, центр тяжести, количество костей, количество органов, их расположение относительно друг друга – если все эти факторы в двух формах неизменны, то подмена одной на другую, как это делаем мы, darshai, вполне возможна… Знаешь, вообще-то были добровольцы из эльфов, которые пытались перенять наш подход преображения. У них даже получалось сменить форму на высокую, но вот вернуться в низкую получалось не у всех: у некоторых надломилась психика, другие навсегда остались калеками из-за неправильного понимания самих себя, остальные – погибли. У вас, маленьких существ, слишком плохая память. Но если форма одна, проблем быть не должно… Впрочем, лично мне одной теории мало, я приму её состоятельность только на практике, но передам твои выводы знакомому. Думаю, ему будет интересно, а ты не забивай свою голову ненужным…».

Она даже не заметила, что ему очень хотелось поучаствовать в подобном исследовании, но возразить легкомысленному отказу Рашми не смог. В тот день и родилась его успокаивающая мантра, чтобы мелкие обиды на савора не накапливались и не отравляли ему душу.

— Как жалко, — вывел его из задумчивости голос Вэйдэ. – Но, наставник, вы говорили, что на прямой три точки.

— Верно, мой рассказ действительно несколько затянулся, — усмехнулся Рашми. – Посередине нашей прямой находятся те эльфы, кого называют даюнэ́й. Они также известны как городские эльфы и в большинстве это потомки смешанных и манипулятивных браков…

— Подождите, – перебила его девочка. — «Манипулятивных» – это как?

— Даже немного неловко об этом рассказывать, — признался саворин. – В период раннего расселения трибуция жизни требовала от низких рас высокой рождаемости, но в экспедицию титанидов отправились те, кому было нечего терять или настолько идейные, что распрощались с родными. Другими словами, сформированных семей почти не было, и чтобы не погрязнуть в последствиях беспорядочных связей, которые чаще всего приобретали форму споров о наследовании, был введён термин манипулятивного брака, названного дварма. Суть в том, что пара сходилась только с целью рождения потомства, опекунство принимала заинтересованная сторона, это даже не обязательно должен был быть родственник, а отец с матерью после разрыва брака ничего друг другу не должны. В действительности, тема весьма щекотливая и полная всякого рода подводных камней, поэтому я советую тебе ознакомиться с ней самостоятельно.

— В монастыре нет таких книг, — недовольно напомнила наставнику Вэйдэ.

— Зато есть в Скользящей академии, — парировал Рашми и хитро добавил, невольно вспомнив насколько толстым был том о трибуции жизни. – Чтиво, к слову, объёмное.

— Но вернёмся к эльфам… — девочка попыталась воспроизвести его манеру речи.

— С моих слов может показаться, что даюнэй – это только полукровки, но среди них есть и просто не примкнувшие к культам эльфы. Или утверждающие, что не примкнувшие, ведь те же тен-юдэн никогда открыто не заявят о своём мировоззрении… — он не стал продолжать, только пожал плечами, будто предлагая ученице сделать выводы самостоятельно. – Так или иначе, даюнэй предпочитают жить на континенте Римуш или в великих портовых городах. Полагаю, шумное общество людей и гномов им больше по душе. Среди них почти нет хороших магов, зато много отличных воинов и художников. Страсть к запечатлению момента у эльфов будто в крови.

— Наставник, я кое-чего не понимаю, — подала голос Вэйдэ, не отрываясь от записей, будто что-то в них искала. – Получается среди аюрнай и юванай нет полукровок?

— И да, и нет, — признался учёный, ему не хотелось касаться именно этой темы, но раз ребёнок сам задал неудобный вопрос, деваться было некуда. – К сожалению, сперва мне придётся кое-что объяснить и то, что я собираюсь рассказать, преимущественно остаётся моими догадками и наблюдениями. В конце концов, не важно сколько ты живёшь в нижних городах, есть вещи, которые чужаку, пусть и связанному тандемом, эльфы говорить не станут. Например, что у обособленности культа леса от других видов есть причина и отчасти она связана с болезнью любви с первого взгляда… — в этот момент Вэйдэ закашлялась от удивления.

— Вы это серьёзно? – отдышавшись, уточнила она.

— Более чем. Эльфы даже ввели специальный термин, фера́ндия, просто среди остальных низких рас он не прижился и остался частью диалекта долгоживущего вида. Впрочем, я вынужден признать, сравнение с недугом сделано не на пустом месте. В действительности любовь с первого взгляда никакая не болезнь, её, как мне рассказывали, воспевали в поэмах как удивительное чувство все низкие расы, даже те, кто не участвовал в экспедиции титанидов. Но к концу периода раннего расселения случаи ферандии были настолько часты, что начали казаться эпидемией. Тем не менее, панику никто не поднимал, ведь это способствовало формированию крепких семей, что в то время считалось очень важным. Спустя одно поколение интенсивность условной болезни необъяснимо пошла на спад. К тому моменту эльфы из культа леса перебрались на Ферру, даже не скрывая, что тем самым сохраняют чистоту вида. Это стало одним из догматов культа.

— То есть, — подвела итог монастырская воспитанница, в её голосе всё ещё слышалось недоверие к услышанному, — они ведут такой закрытый образ жизни, чтобы влюбляться лишь в себе подобных?

— Конечно, нет, — недовольно фыркнул саворин, что-то в нарисованной его рассказом картине сильно портило настроение. Но, видя на лице девочки тень разочарования, он все же добавил. – Ферандия – то немногое, что находится на верхушке айсберга эльфийского общества. Уверен, настоящие причины тщательно скрываются. Тем не менее, отвечая на твой вопрос, в культе леса полукровки всё же имеются. Порой можно закрыть глаза на родословную, чтобы взрастить талант, а форму ушей легко подправить магией. Именно по этой причине среди даюнэй мало хороших магов.

— Попахивает лицемерием… — заметила Вэйдэ и тяжело вздохнула, словно полученные ответы не принесли ей удовлетворения.

— Как я тебе уже говорил, это характерная черта всех мыслящих видов, — пожал плечами Рашми.

— А ферандия как-то повлияла на другие виды?

— Безусловно: люди стали жить дольше и менее подвержены болезням, гномы прибавили в росте, хотя так и остались не особо высокими. Но если смотреть на социальный контекст твоего вопроса, то жертвами любви с первого взгляда стали только эльфы, потому что до сих пор сопротивляются ей. Скажу даже больше, мастер Верода, скорее всего, тоже пострадал от ферандии.

— Простите, наставник, но в такое заявление в адрес мастера-травника как-то не верится, — натянуто улыбнулась девочка и покачала головой.

— Не веришь, что такой как он может полюбить? – догадался Рашми, получив в ответ неуверенный кивок. – Очень зря, ведь он служит при монастыре почти два десятилетия. Чтобы ты понимала, юванай и аюрнай могут покинуть Ферру только по веской причине, — он пустился в перечисление, загибая пальцы, — а это: изгнание, ссылка, предписание и брак. Конечно, также можно покинуть континент тайком, но это уже не будет оправданием. Изгнанные эльфы из культа леса, как правило, врут, называя себя даюнэй, чтобы сохранить лицо. А те, кто не врут — чаще всего лоялисты. Ссылка рассматривается как временное наказание. Предписание можно иначе назвать короткой командировкой: торговые переговоры, визиты на громкие мероприятия, собрание триединого совета. Брак означает только одно – любовь к чужаку, проявление ферандии. Как правило такие уже не возвращаются на южный континент, но и связи с культом не обрывают. Отсюда и мои выводы.

— А ваш друг?

Вопрос будто выбил из саворина весь воздух, дышать вдруг стало тяжелее. К тому же, произнесённый без контекста, он больше запутывал: что конкретно хотела знать ученица и что можно было ей рассказать о неулыбчивом эльфе.

— Он… — неуверенно начал Рашми, но вдруг слова потекли из него, будто резвый ручей. – Он может смело считаться исключением из всего, что я тебе сегодня рассказал. К сожалению, не могу сказать, повлияло ли на его нежелание жить среди лесов Ферры проявление ферандии, мне попросту не хватило смелости залезть ему в душу. Но это самый странный и запоминающийся эльф на моей памяти. Юванай, лоялист, да к тому же мастер киоки – гремучее сочетание, которое многих настроило против него, но всем им пришлось проглотить возмущения, потому что этот неулыбчивый зануда – лучший егерь на всей планете, ему даже красные пески Товаруна оказались не по чём… — он собирался продолжить, но наконец-то осознал, что девочка смотрит на него с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, словно что-то из его монолога показалось ей захватывающим. – Та-ак… и что ты хочешь спросить?

— Что такое киока? – новые слова действительно будоражили любопытство ребёнка.

— Это, кроха, удивительно красивое, функциональное и разнообразное оружие, — саворин невольно вспомнил, как наблюдал за утренними тренировками друга, – а также последнее наследие титанидов, которое пытались и не смогли уничтожить. Точнее, как мне рассказывали, это название целой серии, разработанной высокими покровителями чтобы награждать отличившихся подопечных.

— Вы же не хотите сказать, что это лишь почётный знак?

— Нет, конечно, — отмахнулся Рашми, и Вэйдэ не скрываясь вздохнула с облегчением. – Пусть я и видел всего две формы киоки за жизнь, с уверенностью скажу, что это боевое оружие. У тебя тоже будет возможность своими глазами на неё посмотреть: в Скользящей академии хранится один экземпляр. Кибра, кажется, которая напоминает пику с дополнительными плавающими лезвиями… — он замолчал на полуслове, удивившись внезапной догадке. – Знаешь, а ведь у тебя с киокой есть кое-что общее: за вами обеими тянется шлейф из предрассудков, повлиявший на дальнейшую жизнь.

— Мастер Тенвиар вам всё рассказал, да? – отчего-то пряча взгляд, уточнила девочка.

— Ещё в день прибытия, мало кто может похвастаться таким детством, — попытался приободрить ученицу Рашми и в итоге достиг противоположного результата.

— Да уж… — недовольно фыркнула Вэйдэ, казалось она потеряла интерес к разговору.

— Что ж, в сравнении с тобой киоке повезло гораздо меньше, — всё же ему удалось заново разжечь огонь любопытства в ребёнке. – Тот самый крупный конфликт, который предшествовал первому заседанию триединого совета, как раз произошёл из-за наследия титанидов. Несколько мастеров из числа людей обратились к гномам с требованием уничтожить привезённую ими партию киок.

— Уничтожить?! – не поверила монастырская воспитанница.

— Именно так, — подтвердил Рашми. — Немного веет безысходностью, да? — Вэйдэ молча кивнула, а он продолжил. — Гномы, трезво оценивающие важность своего и чужого труда, отказались. Люди в ответ возмутились. Затем последовали взаимные упрёки и обвинения. В итоге конфликт кое-как разрешился, но для репутации оружия глупая размолвка на фоне обиды к третьей стороне стала только первым камешком из лавины презрения. За двести лет истории наберётся немало случаев недоразумений, где так или иначе была замешана киока, что посодействовало рождению громкого заблуждения: творение титанидов проклято, приносит неудачи и вообще знамение плохих событий…

Он снова замолчал и тяжело вздохнул. Рашми только в тот момент понял, что инцидент в алой пустыне Товаруна ещё сильнее испортил репутацию киок. Его вместе с Варитэн и раньше откровенно раздражали случаи, когда стечения обстоятельств раздувались до мистических масштабов без каких-либо доказательств. Вот и предмет любопытства ученицы со всем нелицеприятным багажом окончательно испортил ему настроение.

— Чушь это всё, — выпалил он, невольно цитируя своего савора. – Не верь ни единому слову, если за ним не стоит истина. Оружие, висящее трофеем на стене, само по себе ни в чем не виновато, как не виноват и младенец, брошенный у ворот монастыря Последнего пути. Но, как говорил мастер Тенвиар, низкими расами управляют предрассудки. Впрочем, у тебя ещё есть время решить: будешь ли ты с гордостью говорить о месте, где росла, или предпочтёшь промолчать.

— А где росли вы? – в ответ поинтересовалась Вэйдэ, закрывая неприятную тему.

— В приюте где-то в паре дней пути отсюда, — не стал увиливать саворин. – И поверь, меня там никто не любил.

— Говорите так, словно меня в монастыре любят… — улыбнулась девочка, опустив взгляд. Но в действительности в её словах звучала самоирония, ведь она прекрасно осознавала тёплое отношение монахов.

— Мне даже немного обидно, знаете ли, — прозвучало в стороне и оба, учитель и ученица вздрогнули, застигнутые врасплох. К ним беззвучно подходил эльф. – В моё отсутствие вы развлекаетесь крайне интересными разговорами.

— Простите, мастер-травник, — по-прежнему улыбаясь, произнесла Вэйдэ. В тот момент Рашми и самому стало интересно за что конкретно монастырская воспитанница извинялась: за услышанную даже издалека провокационную просьбу или за сомнения в приёмной «семье»?

Отходя от берега все дальше, эльф действительно слышал вопрос ребёнка, вот только в тот момент его голову занимали иные заботы, и он убедил себя, что не может отвлекаться на мелочи. С самой первой совместной прогулки остроухий монах чувствовал себя странно за стенами обители. Будто чувствовал на себе чей-то взгляд. Безразличный, если бы незнакомец не испытывал интереса и не преследовал злого умысла, и оттого раздражающий, подобно надоедливому насекомому. Но больше всего играло на нервах эльфа то, что два наивных саворина ничего не замечали. Очень быстро он обратил внимание, что птиц в округе стало меньше, а хищники как мелкие, так и крупные будто бы и вовсе исчезли. В его глазах мелочи складывались в тревожные знаки. В более ранние годы наставник рассказывал, что плохо объяснимые явления верный признак первых этапов формирования аномалии Воплощения.

В день, когда любопытство Вэйдэ коснулось долгоживущего вида, травник принял решение посетить известные ему логовища. Проверить, убеждал он себя, чтобы окончательно убедиться. Вот только лес встретил эльфа тишиной, гнетущей и настолько тяжёлой, что казалось: ещё немного и непомерный вес придавит его к земле. Он едва смог заставить себя переступить через давящее чувство, но чем дальше ноги уводили монаха вглубь леса, тем сильнее крепло желание повернуть обратно, убежать от безликого ужаса на безопасный берег. Рождённый под небом Делишь Ден, травник умел за себя постоять, но с подобным сталкивался впервые и к первому лежбищу дошёл лишь благодаря упрямству, потратив на путь, казалось бы, целую вечность. Там же непонятное угнетающее чувство мгновенно исчезло, словно по щелчку пальцев, а навязчивый взгляд больше не сверлил спину. Было похоже, что невидимый наблюдатель как будто потерял к нему интерес. Это не на шутку его встревожило, заставив бросить пустующее логово без осмотра и бегом кинуться обратно.

На границе леса эльф позволил себе облегчённо выдохнуть и отдышаться. С места, где он остановился, прекрасно просматривался залитый солнцем берег и беседующие саворины. Нужно сообщить о странностях, принял твёрдое решение монах, по возвращению придётся написать два письма: Стражам и в родные леса. Размышляя, что конкретно стоит изложить в строках, травник напоследок обернулся. Рано было говорить об опасности, аномалия могла формироваться годами. Среди деревьев по-прежнему царила неестественная тишина, но его взгляд всё же за кое-что зацепился. Где-то в десятке шагов рос куст, чьи ветки гнулись от веса тёмно-синих ягод, наглядно показывая, что животные достаточно давно покинули леса вокруг монастыря. Ноги будто сами подвели эльфа к кусту, он сорвал пару ягод, долго рассматривал, выискивая что-то инородное, принюхался и только затем отправил в рот. Сладкий, чуть вяжущий вкус отчего-то его разозлил, но рука потянулась к платку в кармане, чтобы собрать в него горсть ягод. Вэйдэ определённо понравится такое лакомство.

Жизнь и смерть Рашми Серого. Глава 6

Сразу после наступления первых холодов в ворота монастыря постучали нежданные гости. Впрочем, таковыми они были только в глазах Рашми, остальные явно ждали визита. Это произошло ближе к вечеру, но ещё до обеда монахи начали неспешно подготавливаться к встрече. Они с Вэйдэ в приготовлениях не участвовали, сидя под деревом в центре внутреннего двора, и если девочка жадно читала где-то найденный приключенческий роман, время от времени прося наставника пояснить тот или иной отрывок, то он в минуты тишины предавался малозначимым воспоминаниям, потягивал чай и наблюдал за суетой монахов.

«Но это же не логично!» – часто возмущалась она одними и тем же словами, а Рашми со снисходительной улыбкой пускался в объяснения. Порой недовольство Вэйдэ ставило в тупик и заставляло задуматься.

Мягкая зима тёплого региона одновременно удивляла его и разочаровывала, словно первые четырнадцать лет он прожил где-то в другом месте, настолько не запоминающимися были пролетевшие годы. С одной стороны она в сочетании с оградительным куполом позволяла и дальше проводить уроки под открытым небом без особого риска для здоровья, но с другой – саворин почувствовал тоску по заснеженным пейзажам эльфийских лесов. Так совпало, что ежегодные визиты Варитэн в её Гнездо пересекались с началом зимы на Ферре, где эльфы, трепетно относящиеся к красоте нижних городов, одними только оградительными куполами умудрялись подчеркнуть красоту сезона: при низких температурах на поверхности магического свода образовывалась ледяная корка, но под действием той же магии испарялась, разлетаясь в воздухе уже под куполом холодными искрами. То же самое происходило и во время снегопадов, потому Рашми расстроился, когда вспомнил, что снежный покров в этих краях, как правило, тонкий. К счастью, от мрачных мыслей его регулярно отвлекала Вэйдэ, но сам учёный с лёгкой руки савора не особо жаловал художественную литературу, хотя в свободное время писал стихи. Тем не менее, описательная часть в заинтересовавших ребёнка отрывках неоднократно казалась ему весьма изящной и вдохновляющей.

Собственно говоря, именно в момент, когда саворин пытался подобрать рифму, кто-то снаружи постучал в ворота. Вспоминая, как он сам так делал, Рашми невольно отметил, насколько неестественно громким этот звук казался внутри стен монастыря, а затем наступила та самая тишина, которая ошеломила учёного по прибытию. Под его полный непонимания взгляд монахи спешили скрыться в боковых пристройках, за исключением мастера-травника, исполняющего в тот день роль привратника, и даже Вэйдэ закрыла книгу, чего-то напряжённо ожидая. Никто не посчитал нужным посвящать Рашми в тонкости ритуала встречи нового гостя, потому что иначе кому-то пришлось бы приоткрыть ему тёмные стороны тандема. Не все из брошенных и осиротевших саворинов смиренно ждали смерти, как это делал Рашми, некоторые отказывались смотреть правде в глаза, а кто-то желал умереть на своих условиях, отчего и тех и других привозили в монастырь Последнего пути против их воли. Лишённые тандема должны были навеки заснуть именно в его стенах, но такова была лишь часть правды.

Тем не менее, удивление Рашми стало ещё сильнее, когда ворота миновало двое. В то же мгновение Вэйдэ поднялась на ноги, взяла его за руку и тихо попросила:

— Наставник, пойдёмте в трапезную, — она то и дело бросала нетерпеливый взгляд на новоприбывших, будто спешила.

— Я не понимаю, — также тихо признался Рашми. – Что происходит?

— Гость в сопровождении – это скверно, — попыталась торопливо пояснить девочка и потянула за руку. – Наставник, скорее…

Он не стал сопротивляться и позволил увести себя подальше от разворачивающихся событий, хотя настойчивость ребёнка только сильнее будоражила его любопытство. В трапезной картина немного прояснилась, но менее загадочной в глазах Рашми не стала. Сперва с коротким вопросом: «Один?» к Вэйдэ подошло несколько монахов из тех, кто избегал гостей, но их лица сильно помрачнели, когда в ответ девочка, хмурясь, покачала головой. Создавалось впечатление, будто в монастырь прибыл не саворин, а произошло что-то плохое, о чём все обитатели этого места опасались говорить вслух. Но он и слова не успел сказать, чтобы удовлетворить свой интерес, как к образовавшейся толпе подошёл настоятель.

— Не раздувайте проблему, — голос старика звучал строго. – Или вам заняться нечем?

Извиняясь и тихо ворча, монахи поспешили удалиться. Дайари проводил их недовольным взглядом, но стоило ему посмотреть на девочку и на немолодом лице расцвела тёплая улыбка.

— Вэйдэ, милая, — он погладил ребёнка по волосам, — не мучайся, иди к себе.

— Но… — хотела было возразить монастырская воспитанница, и, едва заметно кивнув в сторону Рашми, уточнила. – Мне правда можно?

— Иди, — махнул рукой старик и добавил. – Я составлю твоему наставнику компанию, не переживай.

Коротко поблагодарив, Вэйдэ стремительно выскользнула через дверь обратно во внутренний двор. Наблюдая за бегством ученицы, саворин позволил себе тяжело вздохнуть и наконец-то подал голос.

— Искренне надеюсь, что вы удовлетворите моё любопытство, — он старался говорить ровно, чтобы в голосе не слышались недовольные нотки, ведь вся ситуация в целом: странные манёвры, нагнетание и в особенности недосказанность начинали раздражать Рашми.

— Да, мне действительно стоит кое-что прояснить, — согласился настоятель и жестом предложил пройти вглубь, где они и расположились за одним из многочисленных небольших столов. Монах-привратник, встретивший Рашми в день прибытия, поставил перед ними большие чашки со свежезаваренным чаем и отошёл в сторону, но оставался неподалёку, словно ждал приказов. – Но для начала ответьте: в чём разница между брошенными и осиротевшими саворинами? – продолжил настоятель и как будто специально выдержал паузу, чтобы перебить собеседника, как только тот откроет рот для ответа. – Кроме очевидного: от одних драконы отказались после закрепления тандема, а другие потеряли своих ведущих.

Почти детская выходка выдавала раздражение монаха, правда в отличии от Рашми у его негодования были совсем другие корни. Забота об одном госте уже достаточно хлопотно, а о двоих сразу – это почти проблема. За долгую жизнь Дайари многое повидал и попросту не верил в совпадения, а ускользающее от внимания объяснение едва ли не выводило старика из себя, но ему всё же кое-как удавалось сохранять лицо.

— В продолжительности совместного сосуществования, — помедлив, произнёс Рашми. Подпорченное настроение собеседника не укрылось от его внимания, а потому казалось, что вопрос на самом деле с подвохом.

— Интересовались данной темой? Или это входит в обучение Скользящей академии? – хитро прищурился монах. Своим интересом он маскировал собственный просчет: пусть ответ и являлся одним из правильных, но Дайари ожидал других слов.

— Не входит, — признался саворин. Нежданная мысль неприятно царапнула: а почему, собственно, о подобном не говорят в стенах академии? Но вслух сказал другое. – Мой савор тяготела к биологии и анатомии, особенно её интересовало влияние внешних факторов на организмы, в том числе магии и тандем… — негромкое покашливание и иронично вскинутая бровь старика была подобна вежливой просьбе не загромождать разговор ненужными терминами. – По этой причине мы с Варитэн находились в составе исследовательской экспедиции в красной пустыне Товаруна.

— К сожалению, в монастырях Последнего пути наиболее ярко видна, скажем так, душевная разница между саворинами, — отпив чая, наконец-то приступил к рассказу настоятель. – Буду откровенен, нам, — он похлопал себя по груди, как бы говоря за всех монахов, — с брошенными всегда сложнее, чем с осиротевшими, потому что их нереализованные стремления, надежды, планы на будущее становятся тяжёлым бременем и для самих саворинов, и для окружающих.

Рашми не особо нравилось начало, но он молча ждал продолжения в робкой надежде подловить собеседника, ведь пока ему было нечем возразить старику. Жизнь и обучение в Скользящей академии во многом являлись условными, в её стенах напрочь отсутствовали дух соперничества и товарищества, зато всячески поощрялось саморазвитие как стремление произвести хорошее впечатление на дракона при первой встречи, доказать ему свою полезность, потому что одной только связи было недостаточно. Конкретно эту мысль в академии доносили до умов молодых саворинов, но об остальном молчали.

— Прибыв в монастырь, – продолжал монах, — брошенные, как правило, встают на путь саморазрушения, а осиротевшие – на путь смирения.

— Хотите сказать, что я покорно жду смерти? – не понимая причины, Рашми задели слова настоятеля, и его руки потянулись к чашке, лишь бы не сидеть без дела, слушая откровения.

— Именно так, — старик подарил собеседнику тёплую улыбку. – Потому о вас, несмотря на странности, так приятно заботиться.

К своему удивлению, Дайари едва не сказал саворину лишнего, что было очевидно только монахам. Среди несчастных, кого больше не поддерживал тандем, только те, кто не позволил сожалениям взять над собой верх, жили дольше погрязших в унынии. Но даже так, разница никогда не составляла больше недели, в остальном настоятель даже близко не мог объяснить, как сидящему перед ним гостю удалось прожить несколько месяцев после смерти дракона, а в чудеса, о которых шептались его легковерные собратья, он откровенно не верил.

— Какой необычный комплимент, — не удержался от смешка Рашми.

— Я правда хочу, чтобы и остальные, кто прибудет к нам после вас, были такими же, — улыбка старика померкла, он тяжело вздохнул и сделал глоток чая. – Но это попросту невозможно: даже представители одного вида порой такие разные. Раньше в монастырях царили другие порядки, практика говорить с саворинами без тандема, облегчая им ожидание, зародилась только пол века назад, и, вопреки прогнозам, это сильно облегчило монахам заботу о тех, кто прибывает в монастыри Последнего пути умереть

— А до того времени? – уточнил Рашми, понимая, что в нём проснулся профессиональный интерес.

— Мне рассказывали, что почти все брошенные вели себя… кхм… буйно. Вспышки необъяснимого гнева были слишком частым явлением. Поэтому гость в сопровождении для нас – это определенный знак, — настоятель чуть помедлил и добавил. — Плохой знак.

Рашми задумчиво нахмурился. У него не было повода не доверять словам старика, просто в воспоминаниях сохранилась немного другая картина, которая вот прямо сейчас стала казаться такой мерзкой, что хотелось что-то сломать. Как раньше он мог быть таким недальновидным? В действительности ещё во времена обучения в Скользящей академии ему, как и остальным ученикам, часто приходилось видеть брошенных: в шестнадцать лет каждый саворин начинал участвовать в wei’warri, так драконы называли эпизоды своей жизни, когда им приходилось делать выбор, требующего взвешенного осмысления, например, связать себя с конкретным ребёнком из толпы или дождаться другого, и в день, когда Рашми встретил своего савора, двое отправились из стен академии в монастырь Последнего пути. Сейчас воспоминания о wei’warri казались ему почти постыдными, он даже не помнил лица раздавленных отказом детей, зато отчетливо помнил своё безразличие и то, что никто из брошенных не закатывал истерик и не молил о снисхождении. Дальнейшая судьба несчастных ни у кого не вызывала интереса, потому ему сложно было принять слова настоятеля, ведь саворин видел только часть картины.

— Значит ли это, что, разговаривая с ними… — он запнулся и быстро поправил себя, — с нами, вспышки гнева стали реже? — своим вопросом Рашми попытался отвлечь себя от мрачных воспоминаний.

— Безусловно, но они, к сожалению, всё равно случаются, — возразил настоятель, глядя в чашку. – Иногда гости прибывают слишком поздно, уже сломленные, и мы словно о стену бьёмся. Поэтому все в этом монастыре так или иначе пострадали от душевной нестабильности брошенных саворинов. Даже Вэйдэ.

— Что? – не поверил учёный, упоминание ученицы будто отрезвило его. – Как?

— Прибывающие сюда, мягко говоря, не ожидают увидеть среди монахов ребёнка, — издалека начал объяснения Дайари, и Рашми не мог не признать его правоту, встреча с девочкой действительно оказалась сюрпризом. – Её присутствие вызывало у них любопытство, отвлекало от самобичевания. Даже самые буйные будто по щелчку пальцев успокаивались и невольно тянулись к ребёнку: сперва чисто из интереса, а затем в попытке поведать ей о своей жизни, словно исповедуясь, — старик, в чьём голосе легко угадывался восторг, ненадолго замолчал и продолжил уже более сухим тоном, как будто зачитывал отчет. – Но однажды Вэйдэ сломали руку: увлечённый своим рассказом саворин схватил девочку за запястье и слишком сильно сжал, пока она пыталась вырваться. Инцидент посчитали случайностью, гость потом долго извинялся и даже помог с лечением, вот только с тех пор наша милая Вэйдэ цепенеет, когда кто-то прикасается к её рукам.

— Я не знал… — почти простонал Рашми, понимая причину, по которой в тот день ученица в ужасе от него убежала.

— А ведь меня она уверяла, что отбросила тот страх, — наблюдая за муками совести странного гостя, недовольно проворчал старик и отпил чая.

— Даже саворины не застрахованы от самообмана, — попытался утешить собеседника Рашми. – Она именно после этого случая стала сторониться прибывающих в сопровождении?

— Нет, произошёл ещё один инцидент, — настоятель устало откинулся на спинку стула, — никто из нас даже предположить такого исхода не мог: саворин попытался задушить Вэйдэ… — видя, как на лице Рашми недоумение сменяется гневом, Дайари испытал двоякие чувства. Но в то же время он решил не посвящать собеседника в неприятные детали. – К счастью, всё разрешилось относительно благополучно, а наш внутренний свод правил дополнился одной поправкой: первыми контактировать с гостями будут только те, кто могут за себя постоять.

— А тот саворин, — понимая, что старик не расщедриться на детали, Рашми решил рискнуть, — он долго прожил?

— Очень мало и скончался на следующий день после инцидента…

Любопытство собеседника не к месту всколыхнуло память Дайари. Злополучный случай произошёл зимой, когда Вэйдэ было семь лет, в разгар дня во время снегопада, отчего во внутреннем дворе было очень красиво, но эта красота плохо вязалась с тем, что происходило в саду. Потребовалось трое, чтобы оттащить озверевшего саворина от ребёнка. Старый монах держал на руках вздрагивающее от кашля тельце и по какой-то причине не мог оторвать взгляд от искажённого лица виновника инцидента, пока тот, почти рыча, пытался вырваться.

«Отпустите! Проклятье, да как же вы не понимаете, я ей одолжение делаю! – трое монахов едва удерживали стоящего на коленях человека и казалось, что вот-вот он снова встанет на ноги. – Она все равно умрёт, в этом монастыре или в другом, так какая разница, когда это произойдёт?! – через мгновение перед саворином оказался эльф, без каких-либо прелюдий влив безумцу что-то в рот, благодаря чему он мгновенно ослаб, но всё равно успел выпалить в адрес Вэйдэ последнее «напутствие». – Дракон откажется от тебя, слышишь? Он откажется от тебя…».

Когда саворин потерял сознание, Дайари будто очнулся, искренне не понимая, почему сразу не унёс девочку подальше, а как заворожённый слушал оправдания сумасшедшего. Сиюминутное замешательство в его собственных глазах было сродни позору и удерживало настоятеля от откровений перед странным гостем, хотя ему было интересно, как бы Рашми прокомментировал поведение собрата по тандему.

Следующие четыре дня Рашми молча наблюдал за тщетными попытками одного из монахов разговорить саворина. Пару часов в ожидании урока и ещё несколько после него, будто поставил эксперимент. Всё, что оставалось – без лишних эмоций следить за его течением, но, к сожалению, у него не получалось оставаться полностью равнодушным. Молодой, худощавый, казалось парень всего на несколько лет старше Вэйдэ, оттого Рашми несколько раз представлял на месте несчастного монастырскую воспитанницу и этим портил себе настроение. Саворин совершенно не шёл с окружающими на контакт и большую часть проведенного в стенах монастыря времени не открывал рта, не забывая, впрочем, о собственных нуждах, что стало поводом для перешёптывания среди умирающих от скуки монахов.

«Так и есть: просыпается, самостоятельно завтракает и после сидит в саду до самого заката, буравя пустым взглядом клумбы мастера-травника. И что ему не говори, слова словно сквозь него проходят…» — услышал Рашми в трапезной поздним утром второго дня. Поведение парня сильно отличалось от слов настоятеля, а потому учёный испытывал разочарование вперемешку с раздражением, ведь эти четыре дня им с Вэйдэ приходилось заниматься именно в трапезной, подальше от гостя, где едва ли не каждый так и норовил блеснуть перед девочкой знаниями.

К исходу третьего дня молодой саворин начал говорить сам с собой: сперва тихо, будто отвечал на чьи-то вопросы, а затем резко перешёл на крик, требуя замолчать и схватившись за голову. В тот вечер многие из обитателей монастыря наблюдали за истерикой несчастного, держась на безопасном расстоянии за колоннами и в глубоких тенях клуатра, пока не подоспел мастер-травник. Эльф не без чужой помощи обездвижил саворина, чтобы влить в ему рот зелье, и, как только беспокойный гость потерял сознание, наблюдавшие за его страданиями монахи будто очнулись, поспешив разбежаться по «важным» делам.

На четвертый день всё в последний раз повторилось: следуя своему распорядку, парень снова занял сад, но сразу после обеда своды монастыря содрогнулись под его истошными криками. Рашми, испытывая нездоровое любопытство, хотел было последовать за сорвавшимися монахами, но Вэйдэ успела схватить наставника за руку, жалобно умоляя остаться с ней. И он не смог отказать ребёнку, а потому не видел, как молодой саворин от боли метался в агонии, как рвал на себе одежду, как открывались странные раны, как кровью окрашивалась трава в саду.

Не знал Рашми и того, что за настойчивостью девочки стояла не столько забота, сколько просьба эльфа. Травник ещё в день прибытия второго гостя поймал спешащую в свою комнату Вэйдэ и, давя на жалость и прикрываясь тревогой за душевное состояние наставника, убедил монастырскую воспитанницу удержать саворина в ключевой момент. Потому что понимал: любознательность Рашми, подталкивающая его к самым неудобным вопросам в неудобный момент, подвергнет всех обитателей монастыря смертельной опасности, а ведь травник так привязался к этим людям. В конце концов, раз учёному так интересно, приоткрыть правду можно и другим способом.

Жизнь и смерть Рашми Серого. Глава 7

Поздний вечер того дня, когда настоятель сообщил о смерти молодого саворина, расколол дальнейшую жизнь Рашми на «до» и «после». Он сидел у камина в отведённой комнате и, глядя на пляску языков пламени, прокручивал в голове последние события: нежданные гости, слова мастера Тенвиара, поведение собрата по тандему и реакция Вэйдэ как только начались крики. Рашми не сомневался, что действия ребёнка были продиктованы не страхом, хотя в детских глазах читалась не поддельная тревога, нов тот момент крепкая хватка и настойчивость сбивали его с толку и путали мысли. Обдумывая по отдельности каждый эпизод минувших дней, Рашми снова испытывал то отвратительное чувство растерянности, которое непременно возникало стоило ему попытаться уложить всё увиденное в рамки одной картины, что делало и так испорченное настроение ещё более скверным. Днём он наступил на горло своему любопытству и теперь жалел об этом, а пытливый разум одолевали сомнения. Ему определённо чего-то не хватало для полного понимания, но могли ли ответы на невысказанные вопросы заполнить в картине событий раздражающую пустоту?

Такими размышлениями Рашми маялся уже некоторое время и вполне мог потратить ещё несколько часов в безрезультатной попытке что-либо понять, но, к счастью, в дверь негромко постучали. Он меньше всего ожидал увидеть на пороге комнаты эльфа, даже не допуская мысли, что поздний визит тоже стал результатом метаний и сомнений. Обычно спокойный в обществе обитателей монастыря, Илу’ридан Касси’амин Верода за час до визита был готов сорваться на первом встречном, настолько неспокойные мысли крутились в его голове. В тот вечер, подготавливая инструменты и тело мёртвого саворина, травник долго принимал решение: соблюдать чёткие правила или приоткрыть тайну монастырей Последнего пути странному гостю, лишь бы умерить его любопытство? В другое время он не стал даже задумываться над какими-либо вариантами, безоговорочно следуя прописанному только для эльфов особому регламенту, где молчание и сохранение секретов ставилось превыше жизней обитателей монастыря. Но он всё равно до последнего мучался сомнениями, упрямо отбрасывал удобные доводы, оправдываясь правилами, и с раздражением понимал, что они возвращались стоило невольно вспомнить высказанный сухим тоном вопрос: «… для чего при каждом монастыре служит эльф?».

— Тебя что-то беспокоит? – вывел травника из задумчивости чуть насмешливый голос другого эльфа, который сопровождал мёртвого саворина и на самом деле прибыл в монастырь Последнего пути со скрытым заданием, непреднамеренно создав в стенах обители переполох.

— Ничего подобного, — попытался возразить монах.

— Ты перекладываешь инструменты уже второй раз, — с улыбкой заметил собеседник.

Илу’ридан сперва бросил на эльфа раздражённый взгляд, затем посмотрел на лежащее на специальном столе тело в центре монастырской хладной и в голове на удивление чётко снова прозвучал вопрос учёного. Ему кто-то рассказал? Или же просто намекнул? Травника уже откровенно злило отсутствие ответов, но вслух он сказал другое, наконец-то приняв решение.

— С нами будет наблюдатель, — и стоило лишь озвучить вердикт, как с его плеч будто свалился камень.

— Так нельзя, Касси’амин — вмиг стал серьёзным эльф, обратившись к собрату по культу по второму имени. В конце концов, их знакомство опиралось только на совместную службу. – Правила…

— Правила не оговаривают саворинов, — перебил собеседника монах.

— Тот второй? – хмуро уточнил эльф. – Но что, если он не станет молчать?

— Тогда я позабочусь, чтобы он мирно заснул раньше срока, — твёрдо ответил Илу’ридан. И, направившись к выходу, добавил. – Он в любом случае не покинет монастырь.

— Касси’амин, — окликнул его эльф, заставив на мгновение задержаться. — Мне придётся об этом доложить.

Травник оставил заявление без ответа.

Необъяснимо почему, он был уверен, что поступает правильно, а потому не испытывал страха перед потенциальным наказанием, хотя немного беспокоился об обитателях монастыря. Но в то же время эльф четко видел возможность разобраться с двумя проблемами, которые так или иначе касались странного гостя и привносили в тихую жизнь монаха утомительные хлопоты. В действительности Илу’ридан должен был сразу сообщить о долгоживущем саворине, но упрямо откладывал написание письма, придумывая себе всевозможные оправдания, потому что не желал видеть в стенах монастыря чужаков, чьё любопытство ничем не лучше препарирования новых видов из аномалий Воплощения.

Визит собрата по культу мог решить одну из проблем, благодаря чему эльф не видел в последних словах сопровождающего ни единого признака угрозы, скорее обещание рассказать обо всём, что произошло за проведённую в монастыре неделю. Это так удобно позволяло Илу’ридану не тратить время и силы на сочинение отчёта, пусть ценой и станет выговор. Он и так в ссылке, ему нечего терять, убеждал себя эльф. Главное правильно преподнести саворину часть правды, и тогда никто не пострадает. Оттого, продумывая каждый возможный ответ, он нарочито медленно брёл к комнате Рашми, сознательно оттягивая момент, будто нервничал перед встречей. Но, как только дверь после стука распахнулась, травник вздрогнул, что-то в образе растрёпанного человека заставило его всего на мгновение почувствовать сильное давление, едва не доведшее его до паники. Короткого мига вполне хватило, чтобы эльф растерялся и напрочь забыл заготовленную для встречи приветственную фразу.

— Какой… кхм… неожиданный визит, мастер Верода, — прокомментировал затянувшуюся паузу Рашми.

— Однажды вы задали мне неудобный вопрос, — наконец-то взяв себя в руки, произнёс Илу’ридан. – Предлагаю вам возможность узнать ответ.

Теперь растерялся саворин. При других обстоятельствах ему не составило труда поверить в добрые намерения эльфа, но проведённый в раздумьях вечер утомил Рашми и у него уже не получалось продолжать наивно смотреть на окружающий мир. Наверно потому, в предложении травника чувствовалось какое-то лукавство, как будто собеседник предлагал пройти сквозь тёмную воду, где не было видно ни дна, ни опасности. Учёный находился в шаге от того, чтобы ещё раз наступить на горло своему любопытству и отказаться, но стоило ему лишь открыть рот, как монах просто молча отступил на шаг и медленно побрёл в обратном направлении. От удивления Рашми даже клацнул зубами, он несколько вдохов бесцельно смотрел куда-то перед собой, чувствуя, как в нём закипало накопленное за неделю раздражение вместе с гневом. Ему очень хотелось одним движением руки громко захлопнуть дверь, но вместо этого Рашми сделал первый шаг вслед за удаляющейся фигурой, словно ноги жили своей жизнью. Позже саворин признается себе, что в тот момент им двигало вовсе не любопытство и даже не жгучее желание высказать эльфу пару «ласковых» слов, а голос друга в голове: «Надеюсь, там, в монастыре, у тебя будет время задуматься над моим вопросом…».

Тем не менее, как бы он не пытался догнать травника, тот, казалось бы, ленивой походкой в последний момент скрывался за поворотом, которых в монастыре хватало с избытком, пока не остановился у небольшой двери чуть в стороне от трапезной. Наконец-то догнав монаха, ему уже не хотелось ничего говорить или возмущаться, просто дышать было для него близко к пытке, а горло будто сдавливала чья-то рука. Эльф терпеливо дождался, пока дыхание Рашми станет медленным, не предпринимая никаких попыток помочь и внимательно наблюдая за каждым его действием, а затем со словами: «Нам сюда» исчез в проёме.

Скрывающаяся за дверью лестница вела куда-то вглубь, и одного взгляда на неё хватило, чтобы в голове Рашми начали возникать странные вопросы, посещающие его, как правило, в одиночестве. За проведенное в монастыре время ему неоднократно становилось интересно: как, а главное – где хоронили осиротевших и брошенных саворинов? Порой он задумывался над тем, что останется после него самого: тело, прах или памятная вещь? Уютный монастырь действительно казался слишком маленьким, чтобы хранить в своих стенах чьи-то останки, в округе же не имелось мест погребения и отчего-то не верилось, что кому-то приходилось приезжать в эту глушь за трупами. Рашми при желании мог бы задать тяжелые вопросы настоятелю или тому же эльфу, но он не позволял любопытству выйти за очерченные им ещё в день прибытия рамки, а потому молчал. Слишком свежа была память о том, как одержимость Варитэн ответами привела их союз к трагедии.

На середине спуска саворин почувствовал, как внезапно похолодело. С губ по старой привычке слетело слово-ключ согревающего заклинания, на плечи словно накинули тёплую мантию, но сам Рашми на пару мгновений замер на месте. Он не особо любил пользоваться магией, по-прежнему испытывая болезненную неловкость из-за слабого таланта. Как-никак, осознавать собственную ущербность всегда неприятно. К счастью, при жизни Варитэн не нужен был толковый маг, зато остро требовался ассистент. Поэтому в арсенале Рашми имелось лишь несколько заклинаний внутреннего круга и простое согревающее, которое сильно облегчало ему жизнь зимой в лесах Ферры, он освоил с определенной целью. Внезапный холод был слишком хорошо знаком и, продолжив спуск, саворин уже знал, что ему предстоит увидеть.

— Вы когда-нибудь присутствовали на вскрытии? — уточнил эльф, как только учёный пересёк недлинный коридор и миновал ещё одну дверь.

— Ассистировал своему савору, — с заминкой ответил Рашми, не в состоянии оторвать взгляда от лежащего в центре просторной комнаты накрытого тканью тела. Два кристаллических светильника ярко освещали только область вокруг него, погружая остальную часть пространства в глубокие тени.

— Одной проблемой меньше, не придется переживать о вашем самочувствии, — не удержался от комментария травник, снимая с себя мешковатую мантию и надевая поверх таба с короткими рукавами кожаный фартук. На мгновение эльф показался саворину мясником с торговой улицы Освы, что красноречиво говорило: вскрытие будет делать именно он.

— Меньше всего ожидал увидеть у травника такие навыки, — отметил Рашми, делая выводы только по одежде, но даже так монах прекрасно его понял.

— Можете не верить, но для меня анатомия – не более чем хобби, — направляясь к лежащему на столе телу, признался Илу’ридан. Так он мог не смотреть в лицо собеседнику и заподозрить его во лжи было сложно. – Просто так совпало, что в стенах монастыря Последнего пути увлечение оказалось востребованным. Сейчас вообще сложно найти кого-либо, кто посвятил бы себя чему-то одному, — встав у стола, эльф на пару мгновений замолчал. – Но мы собираемся обсуждать вовсе не меня, верно? — и рывком сбросил ткань с трупа.

Рашми и раньше доводилось видеть голые тела, но вид мёртвого собрата по тандему вызывал противоречивые чувства и сильное желание отвернуться. Лицо и шея молодого саворина были в рваных царапинах, на одной руке не хватало двух ногтей, а в области солнечного сплетения имелись странные колотые раны разной толщины.

— Он сам себе нанёс эти увечья? – задумчиво поинтересовался Рашми, встав так, чтобы стол находился между ним и монахом.

— По крайней мере, лицо себе разодрал точно сам, — ответил эльф и затем произнёс слово-ключ. Его руки до середины предплечья еле заметно замерцали, а мгновение спустя снова стали нормальными, но вот непроницаемое заклинание на них осталось.

Тогда же Рашми понял, что собеседник с ним не откровенен и полностью доверять его словам не стоит: такое заклинание не осваивают только ради увлечения, к тому же оно не каждому под силу в подобном виртуозном исполнении без долгой практики. Тем не менее, он решил промолчать и плыть по течению, заставляя себя наблюдать за уверенными движениями, за тем, как острое лезвие рассекает кожу, а умелые и сильные руки оттягивают её, раскрывая живым нутро мертвеца. Всё это невольно напомнило Рашми о проведённом с Варитэн времени, когда она, переполненная энтузиазмом, препарировала чей-то труп в такой же хладной, и в какой-то момент в глазах саворина монах стал пугающе похож на дракона, а сам он разве что не ходил вокруг стола, делая опись дефектов и аномалий. Это одновременно вызывало чувство ностальгии, разбавляя мрачность обстановки, и злило, ведь ему меньше всего в тот момент хотелось придаваться воспоминаниям.

Но всё изменилось, когда эльф вскрыл брюшную полость. Сразу после закрепления тандема, посетив вместе с савором академическую хладную впервые в жизни, Рашми позорно вырвало, но в увиденном было кое-что, произведшее на него глубокое впечатление: во «внутреннем мире» живых существ не имелось месту излишеству, каждый орган, каждый сосуд — всё находилось на своём месте и служило определенной цели, будучи грамотно упакованными в оболочке из костей и кожи. Именно компактное расположение внутренностей, как бы цинично это не звучало, впервые пробудило его любопытство, определив их с Варитэн дальнейший путь. Но то, что он увидел внутри мёртвого саворина было лишено красоты, которую худо-бедно передавали иллюстрации к учебникам по анатомии. Внутренние органы парня буквально были нашпигованы осколками, что, мягко говоря, не соответствовало нескольким тонким ранам в области солнечного сплетения. А сами осколки в ярком свете светильников странно блестели и оторвать от них взгляд, несмотря на лицеприятный антураж, отчего-то было сложно.

— Это же… — Рашми на мгновение запнулся, ему снова стало тяжело дышать, а от посетившей абсурдной идеи голова и вовсе шла кругом, отчего он поспешил опереться о край стола. – Скажите мне, что это не убийство.

Эльф даже застыл от удивления, вскинув на учёного полный недоверия взгляд. Илу’ридан ожидал от странного гостя совсем другой реакции: вопросов, ужаса, отрицания, даже истерики. Направляясь к комнате саворина, он успел продумать свои действия при каждом плохом исходе, но таких слов не предвидел, а потому едва не рассмеялся. Да и кого бы не позабавило подобное заявление? С его губ слетело безразличное «нет», вот только сама ситуация словно не желала отпускать. В повисшей тишине эльф принялся извлекать из внутренностей самые большие осколки, прокручивая в голове просьбу Рашми. Кому вообще будет выгодно убийство юнца, которому даже тандем не закрепили? Да к тому же таким жестоким образом! Разве что учёный понял… Илу’ридан снова застыл и с осколком в руке посмотрел на собеседника. В голову опять начали лесть мрачные мысли, всё сильнее хотелось закончить этот фарс, потому что в словах саворина находилось рациональное зерно и казалось, что этот человек, сам того не осознавая, подошёл слишком близко к правде.

— Впрочем, — прервал эльф затянувшуюся паузу, — возможно, ответ будет зависеть от точки зрения. Если рассматривать ситуацию под другим углом, то смерть этого парня, — монах указал осколком на тело, — действительно может выглядеть как убийство. Возможно, вы даже скажете мне, кому это выгодно… — и в ожидании замолчал.

Рашми медлил с ответом, наблюдая как эльфийские руки продолжают извлекать осколки и перекладывают их в наполненную вязкой жидкостью ёмкость, что стояла на высокой подставке у стола в слепой зоне. Он заметил её позже, когда обошёл стол, и в его воспоминаниях о том вечере она осталась голодным чревом, жадно поглощающим нечто важное. Наиболее тонкие осколки иногда ломались с мелодичным звуком, но если травнику тонкий звон казался в чём-то красивым, то у саворина от него неприятно стреляло в висках, отвлекая от странных вопросов, которые то и дело посещали его голову. Зачем эти намёки? Что эльфу известно? И сколько? Рашми не понимал, что его провоцируют, что каждое слово и жест оценивают, потому что они оба, учёный и травник, подозревали друг друга, каждый в своём, не подозревая, что ошибаются в выводах. Вот только, в отличие от монаха он не хранил никаких секретов. Просто за проведенное в монастыре время многое из того, что раньше казалось непоколебимым, зато простым и понятным, сильно изменилось, а правда стала для него тяжелым бременем, которое Рашми до этого дня не желал взваливать на чужие плечи. Визит в хладную показался ему хорошим поводом выговориться.

— Драконам, — едва не выплюнул саворин и отступил от стола на шаг.

Эльф отправил в ёмкость очередной осколок и выпрямился. В голове из подозрений и неоправданных ожиданий образовалась мешающая думать каша, но даже так ответ показался ему дикостью.

— Вы это сейчас серьёзно? – хмуро произнёс монах. Он привык, что связанные тандемом фанатично защищают своих саворов и к заявлению отнёсся с сильным недоверием, отчего-то позабыв о том, что странный гость не умеет врать.

— Вы так удивлены, потому что не знаете, как протекает wei’warri, — снисходительно сказал Рашми.

— Что более чем логично, — раздражённо парировал эльф, — ведь на церемонию посторонних не пускают.

— Действительно, не пускают, — вынужден был согласиться учёный, — но не потому, что там творятся тайны и рождаются секреты. Драконы считают wei’warri слишком личным, чтобы посвящать в свои решения посторонних.

— И как такие детали относятся к предполагаемому убийству этого осиротевшего юнца? – и, хотя Илу’ридан продолжал говорить вежливо, ему едва хватало самообладания, чтобы не выругаться.

— Терпение, мастер Верода, — не удержался от снисходительной улыбки саворин. – Для нас, — он похлопал себя по груди, — wei’warri является знаменательным событием: обретение чего-то значительно большего, чем родственной души, смысла жизни, центра вселенной… Как ни называй, а мы готовы ради своих саворов на что угодно: потакать их желаниям и стремлениям, прощать любые нанесённые обиды и легкомысленные жесты, по одному лишь слову подвергать себя неоправданному риску. Встретившись с драконом взглядом, мы понимаем: они для нас всё, Абсолют, почти божества. А затем… — он ненадолго замолчал, чтобы тяжело вздохнуть и продолжить уже сухим тоном, — остаток жизни, долгой или короткой, игнорируем тот факт, что мы для саворов не более чем инструмент, с которым можно бережно пользоваться, а можно сломать или, разочаровавшись, выбросить. Но исход у нас всех без исключения один: не важно брошенный или осиротевший, без связи с савором мы умираем. И поверьте, драконам выгодна наша быстрая смерть, чтобы эхо тандема не донимало живых...

Рашми заставил себя замолчать, ему не хотелось посвящать собеседника в ещё более глубокие детали. В глазах саворина это было неприлично, он по-прежнему считал отношения связанных тандемом слишком личными, чтобы говорить о них вслух и, тем более, рассказывать о них кому-то. А потому не сказал эльфу самого важного, что сам узнал от Варитэн совершенно случайно: тандем нельзя разорвать полностью. Эхо загадочной связи продолжало донимать драконов, подобно зудящим шрамам, дискомфорт от которых был особенно невыносим, пока отвергнутый партнёр мучился перед смертью. Но это эхо неизменно исчезало, стоило им встретить на wei’warri нового саворина.

Обида будто сдавила Рашми горло, в миг дышать стало тяжелее. Казалось, у него было право злиться и обвинять драконов. Если бы он только знал, что происходит в монастырях Последнего пути ещё в те времена, пока савор была жива, то легко сделал ужасающее открытие. Возможно, у него даже получилось хоть на что-то повлиять. Вот только наложенные на Рашми запреты оказались слишком тяжёлыми оковами. Не менее тяжёлым стало и понимание того, что уже слишком поздно упрекать Варитэн в недальновидности или скрытых мотивах.

— События последних двух дней показали мне, насколько мучительный нам определён финал. — снова заговорил Рашми, переводя тему. — Полагаю, поэтому на ваших клумбах растут травы с сильным седативным эффектом. Ведь так?

Пока саворин говорил, эльф снова чувствовал то плохо поддающееся объяснению давление, которое испытал на пороге комнаты гостя, только теперь оно ощущалось слабее, благодаря чему удавалось сохранять самообладание. Но вот быстро ответить на вопрос у него никак не получилось, горло будто что-то сдавило и травник просто кивнул.

— Тогда поймите меня правильно, мастер Верода, — продолжил Рашми всё тем же сухим тоном, посмотрев на тело мертвеца, — я с многим смирился и просто хочу знать: эта жестокость – холодный расчёт или роковая случайность? Её зерно заложено в нас драконами ритуалом или порождено самим тандемом? Саворины уникальны в своей трагедии, и если да, то почему? В чём смысл нашего существования в конце концов? Мы ведь даже семей не заводим, между прочим, настолько очарованы своими саворами, и оставляем после себя только это? – он жестом указал на посечённые внутренности.

Саворин наконец-то замолчал, задумчиво глядя на тело, будто погрузился в размышления, а эльф словно очнулся. Престранный монолог и его оцепенение так сильно напомнили Илу’ридану о том инциденте, где душой и телом пострадала Вэйдэ. Было время, когда он часто прокручивал в голове события того дня и никак не мог понять, почему в критический момент настоятель ничего не сделал, и вот неожиданно ему довелось побывать в схожей ситуации.

— Мне жаль, но в поиске ответов вряд ли смогу вам помочь, — кое-как выдавил из себя травник, — я рассчитывал услышать совершенно другие вопросы.

— Давайте смотреть правде в глаза, — Рашми снова снисходительно улыбнулся, — о вопросах, которых вы ожидали, не то, что говорить, о них думать страшно. Тем не менее, тандем не сделал из меня наивного саворина, я лучше других вижу, как ухудшается моё состояние. Но почему процесс протекает так медленно и безболезненно? Этот парень угас буквально на глазах…

— Это вы мне скажите, — более уверенно парировал эльф. — Он такой же сирота, разница между вами двумя лишь в том инциденте в исследовательской экспедиции. Что же такого произошло в красных песках Товаруна?

— Я не знаю, — стушевался Рашми, было видно, что разговор на эту тему ему не приятен, и потому Илу’ридан решил рискнуть.

— Не знаете или не помните? – но его ожидания снова не оправдались.

— Не вижу принципиальной разницы, — не повёлся на провокацию Рашми и внезапно почувствовал слабость, вслед за которой накатил холод. Двусмысленный вопрос монаха всё же выбил его из привычного течения мыслей и на мгновение он потерял концентрацию, но этого хватило, чтобы согревающее заклинание рассеялось. И хотя обновить его не составило бы труда, саворин принял решение вернуться. – Напоследок скажите мне, что с ними потом происходит?

— С телами или с осколками? – уточнил эльф, ведь обнимающий себя за плечи учёный никак не намекнул, о чём говорит.

— С обоими, — чуть помедлив ответил Рашми.

— Тела сжигаются, так в монастыре проще хранить останки, — пустился в быстрые объяснения монах, заметив, что его собеседник начал мёрзнуть. – Но кровь и выявленные при вскрытии аномалии вместе с осколками отправляются в леса Ферры, где их до сих пор изучают. Другими словами, даже сейчас никто не даст вам ответ на вопрос «Почему?».

— Тогда к чему вся эта секретность?

— Чтобы на вас, саворинов, не открыли охоту, — вздохнул эльф, взглянув на тело. – Вы, наверно, не заметили, но эти осколки являются кристаллизованной магией, и для всех будет лучше, если источник останется неизвестным. Это ответ на ваш неудобный вопрос: для чего при каждом монастыре служит эльф? Мы заботимся о том, чтобы правда о саворинах оставалась в тенях… Я хотел сказать, оставалась тайной.

— А что по этому поводу говорят драконы? – мысль посетила Рашми внезапно, он даже ненадолго забыл, что ему холодно.

— Ничего, — разочаровал его травник, — эльфы, как наиболее контактирующий с ними вид, предлагали возвращать осколки, но они отказались. И, чтобы сохранить всё в секрете, был разработан совместный проект «монастырей Последнего пути», вот только от рептилий в нём только громкое имя.

— Что?! – искренне удивился саворин.

— А вы думали, что монастыри спонсируются исключительно драконами? – видя растерянность собеседника, Илу’ридан испытал приятное, но мимолётное чувство торжества. В конце концов, странный гость и обитатели монастыря взаимно раздражали друг друга, когда дело касалось знаний. Потому удивлённо-хмурое лицо собеседника приподняло эльфу настроение.

— Я действительно всю жизнь именно так и думал, — неохотно признался Рашми.

— Нет, драконы к монастырям не имеют никакого отношения, всё финансирование поступает из лесов Ферры.

— Но это огромные расходы, — не унимался саворин, — откуда такие деньги?

Илу’ридан несколько вдохов пристально смотрел на собеседника, решая, как много он может ещё ему рассказать. Монах понимал, что и так поделился слишком многим, просто монолог странного гостя умудрился задеть струны эльфийской души, и, несмотря на плохое настроение, хотелось напоследок показать, что за высокой стеной из тайн и секретов есть немного света.

— Культом леса было принято непростое решение снабжать объединённые гильдии, а также некоторые исследовательские заведения малыми осколками и пылью, — поймав удивлённый взгляд, Илу’ридан пояснил. – Используя их как катализатор, было сделано немало открытий и спасено много жизней. Именно с прибыли от продаж сырья… — эльф запнулся и поморщился, ему откровенно не нравилось слово, но оно будто само слетело с языка, — и финансируются монастыри. Это, конечно, не смысл существования, но, думаю, вас успокоят слова, что саворины оставили свой след в истории, пусть знаем о нём только мы, — он указал на себя.

— Ну надо же, мёртвые заботятся о живых, — флегматично прокомментировал услышанное Рашми и невесело улыбнулся. – Благодарю за познавательный вечер, мастер Верода. Я узнал достаточно, чтобы больше не создавать вам проблем.

— И что вы собираетесь делать с этими знаниями? – не то, чтобы его донимало любопытство, монах просто должен был задать такой вопрос для будущего отчёта.

— То же, что и раньше: буду ждать собственной смерти. По крайней мере теперь я знаю, что процесс может несколько затянуться.

— Тогда вам стоит знать ещё кое-что, — серьёзность эльфа была почти зловещей, — чем дольше вы живёте, тем сильнее я хочу вас вскрыть.

Но странная угроза только рассмешила саворина.

— В этом монастыре меня одаривают такими комплиментами, что впору возгордиться.

Не дожидаясь ответной реакции, Рашми бодро зашагал к выходу, предвкушая, как вытянет ноги сидя в уютном кресле возле камина в своей комнате, как вдруг у самой двери его окликнули.

— Мастер Вендрош! — травник редко так к нему обращался. – Кто подтолкнул вас к тому вопросу?

— Продуктивной вам ночи, мастер Верода, — в драконьей манере ушёл от ответа Рашми и скрылся за дверью, а потому не видел, как из непроглядных теней позади монаха вышел второй эльф.

— Какой занимательный человек, — и, хотя Илу’ридан знал, что его собрат по культу наблюдал за встречей, он вздрогнул от неожиданности. – Всё хотел поинтересоваться, сколько он здесь живёт?

— Три месяца, — произнёс монах и обернулся, чтобы насладиться удивлением на лице собеседника, – но он прибыл прямо с Товаруна, поэтому прибавь ещё один.

— А он точно умирает? – с недоверием спросил сопровождающий мертвеца эльф.

Теперь рассмеялся травник. В стенах монастыря ему слишком часто приходилось слышать этот вопрос. Настолько часто, что начинал сильно раздражать. Но в тот вечер в хладной короткая фраза внезапно показалась ему забавной, будто после разговора с саворином что-то изменилось.

— Рашми Вендрош — та ещё загадка, — отсмеявшись, признался монах. – По какой-то причине у него не случился экспансивный рост, но он действительно умирает. Медленно, как от затяжного недуга, зато безболезненно.

— Мне начинает казаться, что этот гость что-то знает, — проворчал второй эльф. – Будь я на его месте не пустился бы в такое длительное путешествие.

— Путешествие… — задумчиво повторил Илу’ридан, его посетила странная мысль. – Окажи мне услугу!

— Что угодно, Касси’амин, но с трупом будешь возиться сам, — выдвинул условие собеседник, скрестив руки на груди, как бы говоря, что на уступки не пойдёт.

— И раньше без тебя как-то справлялся, — беззлобно фыркнул монах, махнув рукой в знак согласия.

— Так что тебе нужно, дорогой друг?

— В документах указано, что саворина в путешествии от Товаруна к Римуш сопровождал егерь. Узнай для меня его имя.

— Сирота исследовательского инцидента, четыре месяца… — вслух взвешивая сложность задачи, проговорил второй эльф. – Не думаю, что это будет так уж трудно.

— Тогда выход там…

Воцарившаяся тишина почему-то вызывала у травника дискомфорт. Он наконец-то вернулся к забытому телу, ещё несколько часов педантично выискивая в органах пропущенные осколки, и этого времени с лихвой хватило, чтобы обдумать состоявшийся разговор несколько раз. Вопреки невысказанному мнению саворина, Илу’ридан был с гостем откровенен в очерченных заранее рамках, пусть и не рассказал всей правды, а то, что озвучил, сильно приукрасил благородством. Ему жутко не хотелось, чтобы Рашми пал духом. Потому что, подобно драконам, культу леса были безразличны жизни и смерти саворинов, вся их ценность заключалась только в осколках кристаллизованной магии.

Но те из эльфов, что служили при монастырях, рано или поздно привязывались и к постоянным обитателям, и к тем, о ком приходилось заботиться, становясь излишне сентиментальными вопреки мировоззрению. В конце концов их взгляды на обязанности так или иначе менялись, порождая желание бросить службу и заняться чем-то другим, что не сделает неисчезающее чувство вины ещё тяжелее. Среди монахов явление называли выгоранием, наивно полагая, что эльфы слишком чувствительны к чужим страданиям. Илу’ридан уже давно находился у грани, просто принял решение остаться ради ребёнка, но в то же время мысль, что на столе перед ним окажется тело Вэйдэ пугала его до дрожи. В такие моменты он успокаивал себя обещанием, что покинет монастырь вместе с ней. Как-никак, до путешествия в Скользящую академию осталось не так долго…

Жизнь и смерть Рашми Серого. Глава 8

Как бы Рашми не обманывал себя, визит в хладную что-то в нём надломил. Увиденное и слова эльфа буквально въелись в мысли, не отпуская его даже тогда, когда холод остался где-то глубоко позади. Пока он брёл обратным путем к себе, собственное тело казалось ему уж слишком тяжёлым, а каждый шаг – обременительным, будто в лодыжки вцепился кто-то невидимый и волочился вслед за саворином.

В ту ночь, вопреки навалившейся усталости, Рашми так и не смог заснуть. Учёный некоторое время лежал на спине поверх одеяла, уставившись в потолок, но стоило только закрыть глаза и ему примерещилось, что он снова стоит у стола, наблюдая, как эльф с кровожадным выражением на лице буквально роется во внутренностях, как каждый найденный им осколок ломается в испачканных алым руках, пока не заметил, что у мёртвого саворина открыты глаза, а сам покойник смотрел прямо на него. Рашми в ужасе вскочил на кровати, тяжело дыша. Сюрреалистическое видение ощущалось до жути правдоподобно, он даже холод чувствовал, но больше всего ему не давали покоя именно глаза. Рашми не знал какого они цвета были у парня при жизни, но в том странном видении казались почти чёрными.

Опасения оказаться «там» снова, заставило перебраться в кресло у камина. В груди неприятно ныло, а в голове как в растревоженном улье крутились навязчивые воспоминания, от которых никак не получалось избавиться, пока не настало утро. Уже в трапезной он узнал, что сопровождающий мертвеца покинул монастырь и мучающиеся от скуки сплетники ещё несколько дней обсуждали неоправданную целесообразность пребывания чужака среди них. Под такие ворчания и перешёптывания монастырская жизнь быстро вернулась в привычное размеренное течение. Вот только Рашми отчего-то не получалось гармонично в него влиться. Какое-то время, просыпаясь утром, он ловил себя на желании махнуть рукой на распорядок и провалиться в сон ещё на десяток часов. Также часто по утрам задавался вопросом: зачем он вообще с чем-то возится? Вэйдэ, как и остальные монахи, терпеливо не навязывала ему своё общество, хотя каждый раз подходила к нему, бережно обнимая записи. Именно ими, толстой стопкой исписанных листов в кожаной папке, девочка громко хлопнула по столу прямо перед ним спустя несколько дней затяжной хандры.

— Научите меня драконьему языку! – сразу же потребовала она, не дав ему и пары секунд чтобы прийти в себя.

Всего на мгновение, но Рашми испугался, то ли от неожиданности, то ли от настойчивого звонкого голоса. Тем не менее, его будто разбудили от навязчивого сна, что повторялся снова и снова, не оставляя после себя в памяти никаких деталей, только ощущение серости окружающего мира. Несколько долгих вдохов он буравил папку взглядом, пока присутствующие в трапезной монахи, не повышая голоса, отчитывали ребёнка. Сама же Вэйдэ молча слушала нравоучения, но виноватой не выглядела, скорее наоборот – недовольной, почти злой, словно её ожидания самым бесцеремонным образом обманули. Видеть такие эмоции у саворинов – большая редкость, и Рашми, встретившись с ученицей взглядом, не смог не восхититься ею. Но уже в следующее мгновение он почувствовал укол совести и поспешил встать на защиту монастырской воспитанницы от налетевших «стервятников», доказывая собравшимся, что настойчивость, даже как альтернатива упрямству, хорошее качество.

— Пойдём в сад, кроха, — предложил Рашми как только ситуация разрешилась, — к так желаемым тобой урокам приступим завтра.

— Но… — попыталась возразить Вэйдэ.

— О, если, конечно, утром открою глаза, — закончил саворин.

— Я не это хотела сказать! – возмутилась ученица, сейчас ей не нравилось, что он использовал любимую оговорку.

— Знаю, не дуйся, — он потрепал девочку по волосам и пояснил. – Просто к урокам по языку мне нужно подготовиться. Как-никак, скользящий несколько сложнее единого.

— Тогда чем же мы займёмся? – растерялась Вэйдэ, но в детских глазах загорелся знакомый огонёк.

— Как и всегда – будем говорить, — Рашми окинул опустевший зал трапезной. – Беги за своим переносным «столом» и выбирай тему. Я удовлетворю твоё любопытство даже если мастер-травник будет против.

Обещание окрылило монастырскую воспитанницу и ненадолго они расстались. Неспешно двигаясь к любимому месту у дерева, Рашми сожалел, что так и не решился поблагодарить ученицу за отрезвляющую, подобно удару, настойчивость, но тогда ему пришлось бы признать происходящие с ним странности. Впрочем, странности тянулись и за Вэйдэ тоже: привязанность к кому-то ещё помимо дракона, проявление эмпатии, яркие эмоции – все это было не про саворинов. В то же время он прекрасно понимал, что его ученица не такая как остальные только благодаря обстоятельствам, изоляции от внешнего мира и заботливому окружению. Какой замечательный объект для социального эксперимента, флегматично подумал Рашми и вздрогнул. Посетившая его мысль была такой чужой, и одновременно с тем казалась в чем-то интересной. И кто знает, к чему она могла привести учёного, будь у него в распоряжении больше времени, но, к счастью, престранные размышления прервало появление ребёнка в компании монаха, который часто приносил им чай во время уроков.

— Расскажите мне о магии, — озвучила свой интерес Вэйдэ, уложив на колени импровизированный «стол» и раскрывая папку с записями.

— И всё? – несколько растерялся саворин. – Только рассказать, а не обучить?

— Меня когда-то заинтересовало любимое заклинание мастера Вероды, — пустилась в объяснения девочка, — то, от которого руки не пачкаются. Но он мне сказал не сотрясать просьбами воздух и дождаться призыва.

— Вот как… — с улыбкой протянул Рашми. – Но мастер-травник действительно прав: лучше дождись обучения в академии. Юраф’аримен Ашфос поможет понять: высок ли уровень твоего таланта и каковы области его применения.

— Этот эльф какая-то знаменитость? – переспросила Вэйдэ, ошибочно делая выводы по длинному имени.

— Нет-нет, — активно жестикулируя, поспешил пояснить Рашми, — это дракон, просто у него нет прозвища. Я никогда не видел его настоящую форму, но Варитэн как-то упомянула, что он один из последних представителей инеистой стаи.

— Разве вы не говорили, что её уничтожили? – удивилась монастырская воспитанница.

— Да, но незадолго до «Побега» титаниды позаботились, чтобы небольшую часть кладки вывезли с Сабертии, — саворин вздохнул, посмотрев на затянутое серыми облаками небо. — Непростая история, которой почти не уделяется внимания в учебниках, — затем он посмотрел на ученицу и предостерёг. – К слову, мастер Ашфос – ректор Скользящей академии, поэтому не донимай его расспросами.

Из того, что он рассказал ученице, признание в собственной бездарности далось сложнее всего. Рашми не хотел, чтобы она помнила о наставнике в том числе и слабости. Но остальное, что касалось теории и основ понимания, буквально изливалось из него, подобно бурному потоку. Он начал свой монолог словами: «Там, где властвует Воплощение, приобщиться к магии могут абсолютно все, даже те, кто наивно считают, что ничего не умеют…», а затем долго и обстоятельно объяснял Вэйдэ об облике*, как о границе возможностей и критерии магического таланта, о внешних и внутренних кругах заклинаний и как они зависимы от состояния заклинателя, что такое слово-переход и как при освоении заклинаний приучают к слову-ключу, а главное – насколько всё, о чём шла речь, зависимо от фантазии.

------------------------------------

Пояснения:

— Облик — понятие в магии, обозначающие личностные границы, которые придётся преодолеть магу, чтобы использовать заклинания внешнего круга.

------------------------------------

— В лесах Ферры мне рассказывали, что такова проблема всех систем, где звезды излучают Воплощение: чтобы при помощи магии придать задуманному форму требуется хорошо развитая фантазия.

— Вас послушай, так магу обязательно нужно уметь писать книги и рисовать картины, — усмехнулась монастырская воспитанница.

— Поменьше сарказма в голосе, кроха, — посоветовал ей Рашми, но и сам не удержался от улыбки. – Если вдруг выясниться, что ты способна преодолеть свой облик и сможешь осваивать заклинания внешнего круга, тебе тоже придётся найти себе источник вдохновения. Книги и картины не такой уж плохой вариант, ведь посредственный маг и двух строчек не зарифмует, — саворин ненадолго замолчал, вспоминая, как начал писать стихи именно благодаря совету мастера Ашфоса, хотя его талант оставался слабым. – К слову, в Скользящей академии есть обязательный курс по развитию фантазии, а в библиотеке при заведении едва ли не самое большое собрание художественной литературы на континенте.

— Удивительно, — негромко прокомментировала услышанное Вэйдэ, опустив взгляд на исписанный листы. Почему-то она постеснялась признаться, что хотела бы поскорее увидеть богатство библиотеки своими глазами.

— Тем не менее, как бы странно не звучали мои слова, — продолжал Рашми, — у проблемы Воплощения есть и другая, положительная сторона.

— О ней вам тоже эльфы рассказали? – догадалась девочка.

— Всё верно, — согласился саворин и неловко признался. – Созерцать одни лишь леса дни напролёт на самом деле жутко скучное занятие, вот я и развлекался как мог.

— Так что именно они вам рассказали? – немного резко уточнила Вэйдэ, лишь бы наставник не погрузился в воспоминания.

— Что на планетах, где сильно Воплощение, у детей в младенчестве и раннем возрасте не случается спонтанных всплесков силы, а потому детская смертность значительно ниже, чем в системах с иным течением магии. В лесах Ферры много эльфов, успевших пожить среди звёзд, к счастью, были и те, кто не оставил мои вопросы без ответов. Знаешь, в рамках своего вида у них существует проблема рождаемости, и некоторые ограничения, что накладывает Воплощение, они считают большим благом. Как-никак, здесь, — он указал пальцем на землю, имея в виду планету, а не монастырь, — ребёнок, не знающий как выглядит пламя, не сможет его воплотить.

— А как же монстры из-под кровати? – неожиданно спросила девочка и Рашми закашлялся от удивления.

— Какие ещё монстры? – растерялся он, но поймав насмешливый взгляд понял, что ученица не серьёзна.

— Мастер Тенвиар, вспоминая о дочери, как-то упомянул, что она боялась монстров под кроватью, — пояснила Вэйдэ. – Так он объяснял концепцию страха, что порой он рисует жуткие картины в голове.

— Вот ты о чём… — запоздало сообразил Рашми. У саворинов не возникало таких проблем, потому что страха не было в самих драконах. Впрочем, нет, он лучше многих знал, что перед смертью высокие рептилии всё же познавали это удушающее чувство, сталкиваясь с тем, что не могут преодолеть и не успевая дать ему название. Но Рашми не стал говорить ребёнку неприятную правду, вместо этого он просто продолжил. – У детей в раннем возрасте, конечно, бурное воображение, но одного лишь его будет мало. Нужно хотя бы базовое понимание сути явлений и процессов, чтобы при помощи магии что-то воссоздать.

— Шахтёрский сплав? – усмехнулась монастырская воспитанница, и оба невольно вспомнили разговор о родуне.

— Да, хороший пример тонкого понимания сути гномами, — согласился Рашми. – Иначе говоря, понимая суть страха, он перестаёт пугать и забывается. Потому такие детские страшилки, как правило, остаются сказками.

— Как правило? – осторожно уточнила Вэйдэ.

— Вспомни, что я рассказывал тебе об аномалиях Воплощения, — намекнул саворин. – Кое-кто из моих коллег считает, что они – это чьи-то воспоминания…

Их разговор о магии затянулся до позднего обеда и был прерван визитом настоятеля в сопровождении эльфа. На мгновение Рашми даже показалось, что травник попросту наябедничал на него и почтенный монах прилетел вырвать ребёнка из цепких когтей наставника. Забота окружающих о Вэйдэ умиляла, и наверно потому, чтобы хоть в малом соответствовать остальным, он с излишним энтузиазмом приступил к обещанным приготовлениям, проведя остаток дня в хлопотах. Но уже ночью, отправившись спать довольным достигнутыми результатами, ему впервые приснился сон о месте, которое саворин никогда не посещал. Позже, вспоминая удивительно чёткие детали сновидения, он ловил себя на чувстве дежавю, будто когда-то рассказывали о нём, и вот, без каких-либо предпосылок оно пригрезилось. Тем не менее, Рашми разрывался между противоречивыми мыслями: едва сдерживаемое им любопытство вот-вот было готово поглотить его с головой, но в то же время ему не удавалось избавиться от чувства тревоги, словно отвлекаясь на созерцание картины, он упускал нечто важное.

Приснившееся место язык не поворачивался назвать отражением чего-то реального, и всё же, закрыв глаза в кровати и открыв уже там, Рашми сразу подумал, что вернулся. Это была одна из тех чужих мыслей, что время от времени его посещали, но противится ей у него не возникло никакого желания. Вернулся так вернулся – пускай. В своём сновидении саворин просто стоял и не двигался, перед ним до самой светлой линии горизонта простиралась водная гладь. Или же не водная? Вспоминая детали, он начал сомневаться: разве у водоёмов может быть такой тёмный неприятный оттенок? Если бы не раздающиеся эхом звуки падающих капель где-то за спиной, Рашми и вовсе решил, что смотрит на черное зеркало, в котором ничего не отражалось. Впрочем, в том месте кроме слабо мерцающих звёзд и нечему было отражаться, но их света не хватало, чтобы хоть как-то разбавить скудный, буквально серый пейзаж. По крайней мере, так он думал, глядя в потолок сразу после пробуждения и прокручивая в голове детали.

В течении следующих двух месяцев странный сон посещал его каждый раз, когда саворин в обучении сталкивался с проблемами, поиск решения к которым непременно заводил в тупик. За проведенное в монастыре время Рашми привык к тому, что стоит лишь приоткрыть ученице даже сложные темы и она всё понимала, но он никак не ожидал насколько нелегко дастся ребёнку изучение нового языка и в особенности освоение грамматики. Обучаясь в Скользящей академии, Рашми никогда не сталкивался с подобными трудностями, а потому не знал, как с ними справляться. Засыпая с вопросом: «Что же делать?», саворин снова оказывался в загадочном пустом месте, вот только начиная со второго визита звезды на небе сверкали так ярко, привлекая к себе внимание, что он в восхищении на них смотрел и… неожиданно просыпался, но решение, до смешного простое и изящное, каждый раз озаряло его мысли.

За пролетевшие два месяца Рашми часто всматривался в эти всезнающие звёзды, не уставая поражаться тому, что они дарили ему в ответ за внимание. Но быстро он понял насколько высокую цену приходилось платить за короткие визиты в странное место. Саворин уже не мог игнорировать очевидные вещи: что стал уставать сильнее и чаще обычного, отчего даже простая прогулка во внутренний двор больше не вызывала восторга, хотя ему по-прежнему был по душе выращенный эльфом сад, что даже небольшая нагрузка вызывала одышку, а по утрам его то и дело мучал затяжной кашель. Обитатели монастыря тоже замечали изменения в худшую сторону: эмоциональные вспышки, плохой аппетит и частую бледность, порой такую жуткую, что впечатлительные зазря бежали за травником. Сам же эльф начал открыто участвовать в уроках, но был нехарактерно тих, чем только сильнее раздражал занимающихся саворинов. Каждый понимал, что время Рашми истекает, отчего атмосфера в стенах монастыря становилась всё мрачнее, а улыбки – вымученными.

Его роковой день мало чем отличался от остальных минувших, правда в довесок к ставшим привычным за короткое время мелочам он чувствовал сильную сонливость и постоянно зевал, на одном лишь упрямстве не позволяя себе прикрыть глаза хотя бы на минуту. С самого утра монастырь казался каким-то пустым и умиротворенным, а занимающиеся своими делами монахи то ли куда-то спешили, то ли вовсе не попадались на глаза. Как затишье перед бурей, поймал себя на меланхоличной мысли Рашми, одиноко потягивая чай в трапезной, но не увидел в сравнении никаких дурных предзнаменований. Умиротворяюще тих был и внутренний сад монастыря, где его с книгой в руках ждала Вэйдэ, с тем самым приключенческим романом, чтением которого развлекалась девочка до прибытия почившего саворина. С недавнего времени их совместные уроки сводились к тому, что монастырская воспитанница вслух переводила для наставника художественный текст на драконий язык, сидя вместе с ним под деревом почти в обнимку. Подсказанные звёздами решения приносили свои плоды, и пусть девочка по-прежнему допускала грубые ошибки как в грамматике, так и в произношении, но прогресс был очевиден. В академии её скользящий подтянут, оправдывался Рашми, не желая давить на ученицу слишком сильно. В тот день они тоже читали, вот только его взгляд упрямо тянулся к высохшим, но так и не опавшим с ветвей листьям – маленький живописный фокус в исполнении одного конкретного монаха.

«Всё же лучше, чем каждый день смотреть на голый ствол, так хотя бы сохраняется момент красоты, — объяснял свою блажь эльф. – Дерево не пострадает, я ведь забочусь о нём…».

В определенный момент, глядя на потемневшие листья, ему ещё сильнее захотелось спать. Рашми собирался было очередной раз зевнуть, но с ужасом осознал, что не может вдохнуть полной грудью, более того, каждый новый вдох давался ему всё тяжелее, а довеском он начал чувствовать сильную слабость. Саворин понимал, что времени у него оставалось очень мало. Страх за собственную жизнь мгновенно исчез, вместо него в душе поселилось сожаление, что он не успел всего запланированного. Но даже так, оставалось ещё одно важное дело. Из последних сил, стараясь не вызвать у девочки подозрения, Рашми тихо попросил её найти мастера-травника. Не задавая лишних вопросов, Вэйдэ небрежно откинула книгу и стремительно убежала. Хорошо, успел подумать саворин, ему совершенно не хотелось, чтобы ученица стала свидетелем его последних мгновений и, тем более, не желал перед смертью видеть её слёзы. Прежде чем перестать дышать он улыбнулся и закрыл глаза…

Чтобы снова оказаться в том странном месте, которое видел во снах. Теперь Рашми чувствовал себя свободно, тело больше не казалось куском недвижимого камня. Пейзаж перед ним с последнего визита почти не изменился, только звёзды были неестественно тусклыми, едва ли не сливаясь с мраком тёмного неба. Это не на шутку его встревожило. В нём ещё теплилась надежда, а вдруг получится? За короткое время он поверил, что в мерцании здешних звёзд можно найти любой ответ, лишь бы имелся вопрос. Наивно поверил, будто не было за плечами двух десятков лет жизни с драконом, которая всегда наставляла доверять только фактам. И потому Рашми по-детски к ним потянулся, но, прежде чем успел сделать первый шаг, за спиной прозвучал пробирающий до дрожи голос:

— Стой, — в следующее мгновение на плечи саворина легли огромные руки, чья тяжесть не позволял ему сдвинуться с места. – Не позволяй им себя обмануть, иначе ты, как личность, в них затеряешься.

— Но мне нужно вернуться! – упрямился он, даже обернулся в попытке доказать собеседнику свою правоту. Тот не стал его удерживать и Рашми буквально уткнулся незнакомцу носом в живот. Чтобы окончательно осознать, кто с ним говорит, человеку пришлось задрать голову.

— Тебе больше некуда возвращаться, — сообщил ему титанид.

Желание дотянуться до звёзд поблекло, а вместе с ним истлела и наивная надежда.

Рашми наконец-то принял свою смерть.

* * *

Илу’ридан опоздал. Впрочем, они с ребёнком оба не успели к саворину вовремя, но именно эльфу открылась душераздирающая картина. На его памяти не было ни одного раза, чтобы Вэйдэ плакала, даже когда приходила к нему с увечьями она не проронила ни слезинки. Но то, что он увидел в саду ещё долго не отпускало его: сидящие под деревом бок о бок саворины, упавшая на грудь голова покойника и девочка с пустым взглядом, сжимающая руку мёртвого наставника. Она словно не видела эльфа, в то время как монах оцепенел на месте, растерянный и не понимающий, что нужно делать. Нет, разум кричал ему, что нужно увести ребёнка, не позволить замкнуться в себе, объяснить, она же связанная тандемом — она поймёт… Но мастер-травник не смог заставить себя сдвинуться с места, всматриваясь в умиротворяющую и страшную картину.

Из оцепенения Илу’ридана вывели подоспевшие монахи. Настоятель поспешил увести Вэйдэ подальше от места событий, напоследок одарив его недовольным взглядом, остальные, отчитывая по пути, помогли перенести тело почившего в монастырскую хладную. Эльф даже вяло извинялся и оправдывался, но, оставшись с телом наедине, ему отчаянно хотелось сбежать. Он прекрасно помнил, что сказал саворину при жизни, вот только это было тогда, сейчас у него никак не получалось заставить себя приступить к исполнению обещания. Кое-как он раздел тело, зафиксировал внешнее состояние, обмыл, а затем ещё некоторое время ходил по хладной туда-сюда в ожидании пока механизмы специального стола и наложенные заклинания завершат подготовку тела, а также в попытке отогнать увиденную в саду картину. Тем не менее, монах не мог не признать главного: смерть Рашми была самой спокойной за всю историю монастырей Последнего пути.

Но стоило взять себя в руки и сделать первый разрез, как мандраж эльфа испарился, уступив место хладнокровию. В органах брюшной полости травник ничего не нашёл, отметив в черновике лишь неправильный окрас, но, когда удалил грудину и часть рёбер, Илу’ридан отшатнулся от тела мёртвого саворина, испытав чувство страха близкое к панике. Настолько сильное, что поддерживаемые им заклинания рассеялись. Родившись под небом Делиш Ден, он не видел чего-то подобного своими глазами, но слышал от старших о странной болезни, что уничтожала целые планеты, в том числе и родину эльфов. Крупный кристалл в груди покойника и частично кристаллизованные органы – всё это так сильно напоминало страшные рассказы, что травник в страхе попятился, а часть кости, которую он удалил чтобы добраться до сокровенного, выскользнула из пальцев. От глухого звука эльф едва не закричал, но в то же время, будто бы в ответ, кристалл мелодично зазвенел, красиво, успокаивающе…

— Прекрати страдать небылицами, это же просто кристаллизованная магия, — отчего-то вслух упрекнул себя Илу’ридан.

С губ эльфа сорвалось слово-ключ, чтобы увидеть мир по-другому и удостовериться в правдивости собственных слов. Дать себе надежду на благоприятный исход. И действительно, сформировавшийся в теле саворина камень излучал много магии Воплощения. Это окончательно успокоило монаха, его страх сменился холодным любопытством. Он обновил заклинания и дотошно описал в черновике всё, что видел, попутно делая для себя кое-какие выводы, которые снова подвергали самообладание эльфа испытанию. Для Илу’ридана стало неприятным открытием понимание того, что Рашми убил вовсе не разрыв тандема, а терминальная стадия отравления магией. Сформировавшийся кристалл сперва полностью иссушил облако* странного гостя, затем начал разрушать его внутренние органы, а частичная кристаллизация произошла из-за длительного соприкосновения с источником магии. Иронично выглядело и то, что отчасти потому он не чувствовал боли. Если бы эта маленькая деталь открылась немного раньше – саворин мог бы выжить. В документах учёного говорилось, что у него был слабый талант, соответственно, не имелось выработанной привычки что-то колдовать каждый день. Но если бы была, то Рашми, наверное, осознал собственные изменения, но в итоге привычное бездействие его погубило.

Илу’ридан чувствовал себя разбитым, а ведь ему предстояло выполнить ещё много работы: отправить кровь, поражённые органы и кристалл на длительное хранение, кремировать тело, переписать отчет. И пусть смерть саворина могла стать открытием, прописанный для эльфов регламент требовал не спешить и сохранять всё в строжайшем секрете. А значит, у него теперь появился ещё один повод сопроводить Вэйдэ в Скользящую академию. Тогда его служба при монастыре наконец-то окончится… нужно только подождать.

— К сожалению, мастер Вендрош, — обратился эльф к кристаллу, — нам пока рано покидать эти стены…

К его удивлению, камень мелодично зазвенел, будто что-то ответил.

------------------------------------

Пояснения:

— Облако — понятие в магии, определяет количество энергии любого течения магии, которое можно пропустить через тело без вреда для здоровья.

------------------------------------

Последний полёт белого ворона. Глава 1

(незадолго до «Побега», Сабертия, Вулфат)

Просматривая утром своё расписание, взгляд титанида зацепился за выделенную дату единого календаря, мигнувшую на персональном планшете. Шёл шестой год с момента первого контакта с драконами, но напоминание говорило Арихару о другом: приближалось время очередной попытки наладить связи с инеистой стаей. Каждые тридцать шесть дней, что соответствовало привычному титанидам месяцу, он упрямо пытался встретиться с матерью гнезда. И регулярно получал отказ. Предстоящий визит мог стать юбилейным, как бы выразились его подопечные. Низким расам до странного нравились круглые числа, будто они находили в тех какую-то особую магию.

В свою очередь титанид со злой иронией предвкушал собственное разочарование, как затем отправившиеся с ним в экспедицию ученики будут подобно старикам ворчать в попытке убедить наставника бросить наконец бесполезную затею. Ну и конечно же совет при следующем заседании обязательно обвинит инициативного мага в растрате запасов энергии Плетения. За последние год-полтора ничего из перечисленного не менялось даже в мелочах, но с каждым цикличным повтором это вгоняло Арихара в неизбежное уныние. Он привык доверять своему чутью, которое в прошлом часто подталкивало к не по возрасту дерзким решениям и также часто оправдывало рискованные авантюры. Потому ему хватало личной причуды, чтобы продолжать упрямо биться о ледяные стены драконов. А вот остальным её было недостаточно, отчего прозвище «белый ворон» из уст недовольных звучало почти как ругательство.

Титанид отложил планшет и подошёл к большому окну. Резиденция мага находилась в комплексе Вулфат, где снегопады и беснующиеся метели почти всегда заменяли собой живописные виды на горные склоны, но сейчас серая масса за прозрачным полимером навевала такую тоску и душевную усталость, что начинало казаться: ещё немного и его энтузиазм иссякнет под тяжестью неоправданных ожиданий. Как-никак, он прибыл на Делиш Ден с целью узнать о хлодии больше, но в итоге остался ни с чем. В такие моменты, когда расписание не загружало Арихара рутиной и исследованиями, он невольно тянулся к воспоминаниям в слабой надежде понять, что и когда пошло не так. И поразмыслить было над чем. За пять полных лет провал экспедиции к удачливой звёздной системе уже не вызывал сомнений, хотя бы потому, что изначальные цели так и остались не достигнутыми. Как ни крути, странная планета не дала им искомые ответы, зато мелочами, словно крошечными подачками, не позволяла затухнуть научному интересу.

На самом деле большие трудности начались ещё до первого контакта, когда укомплектованная экспедиция была доставлена на луну обитаемой планеты и оставлена с запасами на двадцать лет по единому календарю в полной изоляции на случай худшего сценария. Все прекрасно понимали суть риска: звёздная система находилась в ассимилированном хлодией секторе, и потому меры предосторожности больше напоминали изоляцию. Никаких обратных каналов связи без экстренной необходимости. Сбор информации и образцов, их хранение на протяжении отведенного срока. Ну и конечно же поиск признаков заражения. В прошлом титаниды уже сталкивались с обманчиво медленным течением Кристаллической чумы, и совет, состоящий из руководителей научных групп, принял осторожное решение потратить год на наблюдения с орбиты.

Тогда же выяснилось, что в атмосфере, на уровне чуть выше линии облаков, рассеяно большое количество кристаллической пыли, создавая для планеты подобие защитного купола. Казалось бы, что с того – всего лишь пыль, и поначалу многие не восприняли феномен всерьёз, пока не начались первые неудачи. Всего за пару дней пристальных наблюдений была выдвинута абсурдная теория: вдруг на неё не действовали фундаментальные законы? Те самые законы, которые не менялись на всех обитаемых планетах, и у титанидов начали возникать вопросы о природе явления. Но в бессилии учёные, в том числе и сам Арихар, разводили руками, признавая лишь самое очевидное, какими бы нелогичными не выглядели результаты наблюдений: концентрация кристаллических частиц в атмосфере была неравномерной, в некоторых местах из них образовывались подобие грозовых облаков, которые вопреки ожиданиям не двигались вместе с воздушными массами, будто на поверхности планеты их что-то удерживало.

К сожалению, диковинная пыль даже в минимальной концентрации создавала много других проблем: она не пропускала на поверхность никакие аппаратные сигналы, частично возвращая их обратно, но в то же время пропускала свет звезды; выводила из строя зонды, сводя с ума их датчики, необъяснимым образом мешала даже простому документированию. Разговоры о возможности разгадать загадку непосредственно с орбиты как-то быстро сошли на «нет». Ученых, занимающихся феноменом, особенно расстраивало, что никак не получалось взять хотя бы один образец для исследований. Но даже безуспешные попытки принесли ценные плоды – выяснилось, что на короткий промежуток времени пыль рассеивалась под напором магии Плетения. Это давало надежду на высадку и порождало ещё больше вопросов, которые в свою очередь разжигали споры. В конце концов, в системах, где звёзды излучали Воплощение и куда титанидов приводили спасательные операции, они не сталкивались с чем-то близко похожим, а потому не понимали первопричину.

Из выделенного советом года половина была потрачена на скрупулёзные расчёты и эксперименты. Когда вопрос касался безопасности, элинэ действовали до смешного неспешно, перепроверяя полученные результаты по несколько раз. А вот подопечных раздражала медлительность высоких покровителей. По лунной базе то и дело гуляли слухи, что с высадкой затягивают специально, правда открыто возмущаться никто не рисковал. Когда же сроки окончательно утвердили, среди добровольцев было много представителей низких рас. Сам Арихар в первой волне не участвовал, наблюдая вместе с оставшейся частью экспедиции за всплесками магии со спутника, и потому видел больше, чем те, кто оказался на поверхности планеты: как яркий столп энергии Плетения ударил с луны прямо в огромную равнину, как от места высадки расходилась волна, подобно кругам от брошенного в воду камня. Такое участники экспедиции видели впервые, но как-либо объяснить явление не могли. Лишь позже, в жарком споре с коллегой, он пришёл к выводу, что стал свидетелем конфликта Воплощения и Плетения.

Пробитый магией коридор сохранялся ещё четыре дня, позволяя группе и лунной базе координироваться между собой, благодаря чему ужас первых двух дней глубоко отпечатался в памяти титанида, хотя он сам находился в безопасности. Среди добровольцев на высадку находился его старший ученик, Нун, излишне импульсивный и поспешный в принятии решений. Характером он являлся противоположностью наставнику, но внешностью походил на ис’Карима, отчего коллеги полушутя называли парня «сыном Арихара». К своему удивлению, со временем титанид действительно начал воспринимать ученика как приёмного ребёнка и, когда к исходу первых суток с планеты пришло сообщение об эпидемии неизвестной болезни, он испугался до дрожи в руках. На протяжении следующего дня, пока другие учёные, получив образцы и ничего в них не найдя, продолжали биться над анализом, его жгло изнутри чувство сожаления. Осознавая риски, он так и не смог отговорить упрямого юнца от участия в экспедиции.

В действительности научные группы были готовы к подобным случаям, как-никак обитаемые планеты от звезды к звезде в чем-то да отличались. Одни слабо, другие гораздо сильнее, и удивить тех же элинэ внезапными болезнями было весьма затруднительно. Но никто не ожидал, что в сложившихся обстоятельствах знания подведут шагающих по пути науки, не оставляя иного выхода, как беспомощно наблюдать за инцидентом. И потому, оставшиеся в безопасности учёные ожидали худшего. Но к началу третьего дня все, кого поразил недуг из числа первых, чудесным образом полностью поправились, словно они не болели вовсе, спустя ещё несколько часов состояние остальной части группы тоже улучшилось. А затем произошёл первый контакт и странный инцидент отошёл на второй план, но был запротоколирован как частный случай акклиматизации и, казалось бы, забыт. Тем не менее, каждый с лунной базы, кто в последствии впервые побывал на планете, переболел странной лихорадкой. Чутьё Арихара твердило ему: не всё так просто, но в то же время произошедшее не вызывало тревоги, а потому мысли о загадочной болезни быстро вытеснили навалившиеся хлопоты.

Позже, когда был отработан первый крупный энергоноситель, перед советом научных групп встала иная проблема: без жёсткой экономии запасы энергии Плетения закончатся сильно раньше, чем истекут двадцать лет. Проект строительства комплекса Иллакеш язык не поворачивался назвать идеальным решением, но возведение крепости с собирающими силу Воплощения башнями в значительной степени облегчало логистику и позволяло не переживать о долгосрочных исследованиях. Нюанс заключался в том, что технологии титанидов работали на энергии Плетения, требующей точных расчётов и колебаний, а от местной магии Воплощения, которая по необъяснимым причинам на поверхности планеты была сильнее чем на лунной базе, особенно деликатная техника выходила из строя. Арихар не удержался от улыбки: никто не предполагал, что Делиш Ден станет тем местом, где возродится практически забытое направление науки о преобразовании течений. Да, им приходилось тратить время и собирать почти в три раза больше ожидаемого, чтобы получить требуемое количество энергии Плетения, но результат себя оправдывал, обеспечивая полную автономность комплекса и потребности неустанно растущей транспортной сети.

По-своему выглядело иронично, что Иллакеш заложили именно там, где произошла высадка первой волны. Впрочем, выбор места был отнюдь не случайным — конфликт двух взаимоисключающих течений магии за короткое время превратил земли с не особо буйной растительностью в настоящую пустыню. Титанидам пришлось взять на себя ответственность, лишь бы не потерять лицо в глазах подопечных. Но чувствовали они за собой вину за необратимый удар по экологии? Арихар – точно нет, зато испытывал сильный интерес. За первые полтора года, пока в рамках дипломатических договорённостей активно велись поиски признаков заражения, разрабатывались новые логистические пути к строящимся городам и утверждался проект второго комплекса, Иллакеш стал для учёных разных направлений удобным испытательным полигоном, где воплощались в жизнь самые смелые идеи. И как-то незаметно любопытство той части экспедиции, что независимо от роста тяготела знаниями и тянулась к ответам, оттеснило главные задачи миссии на второй план, обнажив не самые лучшие черты элинэ. Впрочем, Арихар позволял себе рассуждать только о том, чему стал свидетелем, не особо задумываясь об остальных, кого напрямую не коснулись научные дрязги и не поглотила трясина из зависти и гнева. Амбиции титанидов в отдельных вопросах внесли сильный разлад в научных группах: сперва началось соперничество за проекты, затем – непрекращающиеся споры об авторстве и краже идей, и довеском разгорелась правовая борьба за лаборатории и ресурсы. Ис’Карим вынужденно окунулся в это болото, потерпев болезненную неудачу в борьбе за право вписать своё имя в потенциально перспективном проекте, сама идея которого позволила ему на мгновение почувствовать себя моложе. А когда комплекс Вулфат наконец достроили, он оказался в числе тех, кто вздохнул с облегчением. Но, прежде чем переехать, титанид не отказал себе в удовольствии откровенно высказаться в адрес некоторых коллег, нажив себе новых врагов.

У второго исследовательского комплекса тоже имелась неприятная предыстория. Первый контакт драконов с чужаками пробудил в них то любопытство, что прямыми или обходными путями неминуемо вело молодые расы к развитию. В прошлом, когда угроза ассимиляцией хлодией ещё не выглядела опасной проблемой, титаниды внимательно наблюдали за развитием новых видов издалека, благодаря чему многих из них удалось эвакуировать вовремя. По этой же причине высокие гости с нисхождением смотрели на любознательность рептилий, с каким энтузиазмом они тянулись ко всему неизвестному. Вот только их популяция была на удивление немногочисленной, Арихар даже не поверил, когда услышал, что драконов на ряду с участниками экспедиции примерно поровну. Но всего за год неугасающий интерес крылатых аборигенов стал конкретно для элинэ обременительным. Поняв нарастающее недовольство покровителей, эльфы поспешили занять позицию посредников, принимая на себя лавину всевозможных вопросов, проясняя недоразумения и договариваясь с доверчивыми драконами так, чтобы результат был выгоден в первую очередь титанидам. Благодаря им Вулфат построили на склоне одной из гор вечно заснеженной Сабертии, куда большая часть драконов предпочитала не соваться. Исключением являлась инеистая стая — единственные жители северного континента, но рептилии-альбиносы прохладно отнеслись к появлению чужаков на их территории, хотя открытой агрессии никто не проявлял. Впрочем, на контакт тоже никто не шёл. По факту, виной такому положению дел были манипуляции эльфов: благодаря их красноречию разрешение на строительство сперва портового города, а затем комплекса дали другие стаи, инеистое гнездо просто поставили перед фактом, что теперь у них под боком будут жить странные существа. Титаниды пытались загладить вину перед драконами Сабертии, но за несколько пролетевших лет какого-либо прогресса в переговорах достигнуто не было и Арихар остался последним, кто пытался хоть что-то изменить.

Ему никак не удавалось объяснить собственное упрямство: ни совету, ни ученикам, ни себе самому. «Личная причуда», — недовольно ворчали на собраниях, когда обсуждали траты энергии Плетения его командой. Исследователь в области изучения хлодии, участник в проектировании преобразователя собирающих башен, несколько авторских проектов в Иллакеш – за внесённый вклад и почтенный возраст ис’Карим был на хорошем счету, и в действительности ему многое прощали, просто делали это в назидательной, а потому раздражающей манере. Но титанид даже ученикам не признавался, что, выйдя из портала в Вотэриме, в нём что-то щёлкнуло, уступив место пониманию: он наконец-то на своём месте. Схожее чувство посетило Арихара чуть позже, в тот момент, когда вдалеке увидел летящего дракона. Именно оно раз за разом тянуло его к гнезду инеистой стаи, заставляя во всех смыслах биться о ледяные стены.

Из мерного течения воспоминаний его вывел писк планшета где-то за спиной. Титанид вздрогнул от неожиданности и быстрым взглядом окинул комнату в поисках часов, подозревая, что позволил себе потратить слишком много времени на самокопания. В точности как подопечные находили красоту в круглых числах, элинэ тяготели к излишнему перфекционизму даже в мелочах: не явиться на рабочую смену вовремя считалось оскорблением руководителя научной группы. Низкие расы не решались открыто обсуждать причудливое поведение высоких покровителей, но в узком кругу перешёптывания не смолкали. О подобных мелочах ему однажды рассказал остроухий подопечный, Ивлак, когда получил от покровителя выговор за опоздание. Тогда же Арихар снизошёл до объяснения: в отличие от талантливых в Воплощении эльфов, Плетение оставило на титанидах сильный след, ярче прочего проявляющийся шаблонностью мышления, а на таких чудаков, как ис’Карим, свои же смотрели с настороженностью.

Когда планшет оказался в его руках, на экране терпеливо мигал запрос старшего ученика на открытие канала связи. Рабочая смена ещё не началась и Арихара на мгновение посетило чувство тревоги.

— Что-то произошло? – без приветствия спросил он. На молодом лице сперва отразилось удивление, затем взгляд метнулся куда-то в сторону.

— Да, наставник, произошло, — хитро улыбнувшись, подтвердил Нун. – Вас посетил важный гость.

В следующее мгновение, не дав Арихару и шанса что-либо уточнить, молодой титанид повернул свой планшет. Датчики захватили высокую фигуру, стоящую в центре приёмной со скрещёнными на груди руками, маг несколько раз быстро моргнул, сердце в груди забилось быстрее от предвкушения и, бросив короткое «сейчас буду», он поспешил в приёмную. Впрочем, «поспешил» — было громко сказано, элинэ в его возрасте уже не в состоянии ни бегать, ни резво двигаться, хотя ширина шага по-прежнему многое компенсировала. Титаниды немало знали о вселенной, но так полностью и не поняли, как Плетение на них влияло, что даже постепенное изменение характера оставалось лишь верхушкой айсберга. Элинэ, пропускающие сквозь себя много энергии родной звезды, с каждым прожитым годом буквально становились всё тяжелее, не наращивая притом лишнюю массу, их движения – более ленивыми, эмоции сильно притуплялись, мимика беднела, а главное – в разной степени страдал естественный иммунитет, отчего часть титанидов носила фильтрующие маски. Иногда казалось: чем могущественнее маг, тем больше он походил на камень, из которого Плетение безжалостно высасывало жизнь, и, хотя сам Арихар не считал себя разваливающимся механизмом, тем не менее, изучение хлодии как явления, а также активное участие в спасательных миссиях подорвало его здоровье. К счастью, чувство долга и любопытство не позволяло ему остановиться на достигнутом, пусть походка за пролетевшие года и стала медленной.

В приёмной его ожидала дракон. Её вторая форма будто являлась собирательным образом, некоторые части которого были явно позаимствованы от участников экспедиции: светлый оттенок кожи и рост переняты от титанидов, в просторных одеждах угадывался эльфийский стиль, почти белые подобно снегу длинные волосы уложены в несколько толстых кос, как это любят делать гномы независимо от пола. От рептилий в ней оставались лишь полузвериные черты лица с едва заметными участками, покрытых такой же светлой, что и кожа, чешуёй. Образ пусть и выглядел вполне гармоничным, но отчего-то казался нелепым, и в какой-то момент Арихар засомневался, что гостья относится к инеистой стае, пока она не открыла рот:

— Так это из-за тебя нам приходится постоянно создавать преграды? – не позволив сделать и шага дальше открытой двери, накинулась на него с вопросом дракон. Она говорила на едином языке, но с жутким, бьющим по слуху акцентом, едва ли не чеканя каждое слово, будто была чем-то недовольна. И в то же время, вопрос гостьи звучал как выстрел наугад.

— Я действительно регулярно посещаю гору под мрачной тучей, — «отомстил» титанид, специально отвечая изворотливо, не такой встречи он ожидал, а потому начало разговора откровенно раздражало. Но дракон не повелась на тонкую провокацию.

— Тогда ты идёшь со мной, — тон гостьи мгновенно изменился, недовольство сменилось требовательными нотками. Ещё бы немного и он возмутился, но от следующих слов, наоборот, растерялся. – Нашей старшей матери есть, что тебе сказать.

— Я тоже пойду с вами, — скорее по привычке произнёс ученик ис’Карима, для которого забота о наставнике стала ежедневной рутиной.

— Нет! – резко отрезала дракон. – Звали только его.

— Но… — парень уже собирался возразить, но титанид жестом попросил его замолчать.

— Мой ученик хочет сказать, что в одиночку мне может быть тяжело. Возраст – отражение не только мудрости, — пояснил Арихар, используя более понятное дракону сравнение, и наконец-то преодолел дверной проём, позволяя автоматической двери закрыться. На мгновение в глазах дерзкой собеседницы появился интерес, лишний раз показывая, что всё в крепости ей в новинку. – К тому же, — продолжил маг на ходу, — он опасается, что вы, драконы, причините мне вред.

На полузверином лице гостьи не читались никакие эмоции, но в дальнейших действиях, как она сперва посмотрела на молодого титанида, а затем на старшего, чувствовалась растерянность, будто такое объяснение было для неё чем-то диким.

— Ты не сделал моей стае ничего плохого, — после короткой паузы возразила дракон, — так с чего бы нам причинять тебе вред?

— Сочту ваши слова как устные гарантии, — улыбнулся титанид и остановился в паре шагов от собеседницы.

— Но, наставник… — попытался возразить Нун, ему явно было недостаточно скользких намеков.

— Драконы не умеют лгать, — напомнил ученику Арихар. – Поэтому не спорь и принеси мой амулет.

В тот момент на лице парня читалось много эмоций, от гнева до мальчишеской обиды, тем не менее он молча подчинился, излишне громко шагая в качестве протеста. Молодой титанид и правда решил, что таким незамысловатым способом его выдворили специально, не допуская куда более простой мысли: всё дело в его расторопности.

«Всё ещё слишком юный…» — успел подумать ис’Карим, имея в виду вовсе не возраст.

— Ты готов сразу взлететь? – уточнила гостья, как только они оказались в одиночестве.

И то ли постановка вопроса оказалась неудачной, что говорило о её несовершенном знании единого языка, то ли наоборот сравнение попало точно в цель, но титанид рассмеялся. В конце концов, долгожданный визит в инеистое гнездо действительно можно считать его личным взлётом. Не знающая контекста дракон терпеливо ожидала ответа, чуть склонив голову набок, выражая интерес и удивление.

— Прошу прощения, я немного нервничаю, — правдоподобно оправдался Арихар и продолжил с вежливой улыбкой. – К сожалению, в моём возрасте путешествие в половину дня – сомнительное удовольствие. Поэтому, пожалуй, от полёта откажусь.

— Но… — растерялась гостья. Она понимала, что собеседник принял приглашение матери, но такой вот отказ никак не укладывался у неё в голове. – Тебе нужно пойти со мной!

— А вы сами готовы к чудесам? – его улыбка стала чуть шире, но дракон ответила не сразу, некоторое время буравя титанида пристальным взглядом в тишине. Ей было неприятно признавать, как нелепо она угодила в смысловую ловушку.

— Теперь я понимаю, почему никто из стаи не хотел сюда лететь, — недовольно проворчала гостья. — Ты раздражаешь!

— Биться о ваши ледяные стены тоже не поднимало мне настроения.

— Теперь ещё и подшучиваешь…

— Точнее будет сказать: я безобидно мщу, — пожал плечами титанид. – Не принимайте на свой счёт.

— «Мщу»? – явно заинтересовалась дракон, снова склонив голову набок. – Что означает это слово?

Арихар несколько раз быстро моргнул. Он не ожидал, что во вселенной есть виды, не знакомые с чем-то настолько простым, и вместе с тем испытал смесь зависти и стыда за то, что и сам бы хотел кое-чего не знать. Дальше, ожидая возвращения ученика, маг на примерах низких рас объяснял гостье трактовку понятия мести, из чего оно произрастало и какие формы приобрело в едином обществе титанидов. К его удивлению, время пролетело так незаметно, что никто из них не подумал о собственном комфорте, продолжая стоять в центре приёмной.

— … ничего подобного среди нас не происходит, — возразила ему дракон, когда автоматическая дверь отъехала в сторону, пропуская хмурого парня. – В стаях царит единство и того, о чём ты мне рассказал, нет.

— А между стаями? – нетерпеливо уточнил Арихар, будто снова став мальчишкой и начав познавать мир заново.

— Не могу сказать, я ведь, как вы говорите, из северных, — призналась гостья. – Возможно, ответ знает старшая мать моего гнезда.

— Верно… — с трудом подавив разочарование, протянул ис’Карим. – Подождите ещё немного, — и повернулся к парню. – Ты задержался. Что-то произошло?

— На обратном пути я встретил руководителя научной группы… — ученик замялся и отвел взгляд. – Вы же знаете, сегодня будет открыт канал связи, потому у него… скажем так, плохое настроение.

— Спасибо, что принял удар на себя, — понимающе улыбнулся маг.

Арихар и сам предпочитал не сталкиваться с начальством в дни, когда с лунной базы по заранее составленному расписанию сквозь кристаллическую пыль пробивался коридор. За пару суток существования канала научные комплексы пересылали собранные за год данные: наблюдения, отчёты, результаты экспериментов и прогресс проектов. Это породило волну соперничества между Иллакеш и Вулфат, а также между отдельными группами и учёными. Потому воздух в крепостях в день связи едва ли не искрился.

— Надеюсь, что это того стоило, — тем временем проворчал парень и протянул наставнику футляр и фильтрующую маску. – Я освобожу ваше расписание на сегодня.

— Не мог бы ты умолчать ещё и об этой встрече? – напоследок попросил Арихар. – Не хочу, чтобы от нас ждали чего-то грандиозного.

— Будет сложно, наставник, — тяжело вздохнул Нун, предвидя трудности, с которыми ему придётся столкнуться ради старого титанида.

— Хотя бы до моего возвращения…

Если бы он только знал, насколько легкомысленными были его слова.

Последний полёт белого ворона. Глава 2

К его удовольствию, дракон действительно оказалась не готова к чудесам Плетения, со звериной осторожностью проходя через окутанный туманом диск портала, открытого прямо к гнезду. Её почти детская реакция забавляла как самого титанида, так и его ученика — скованному правилами этикета парню едва удавалось сдерживать смех. Юнец, что с него взять… Но, с другой стороны, маг тоже оказался застигнут врасплох, с той лишь разницей, что увиденное никак не располагало к веселью. Он не ожидал, что картина будет настолько удручающей, отчего ему, подчиняясь тем же правилам, приходилось прикладывать много усилий, скрывая собственное разочарование. И вот сюда его так настойчиво тянуло чутьё?! В тот момент порыв, впервые испытанный при виде летящего вдалеке дракона, начал казаться издёвкой судьбы и тревожным признаком старости.

В прошлом огромные рептилии Делиш Ден ревностно не пускали чужаков в свои гнёзда, порождая много невысказанных вопросов. Такая категоричная закрытость диссонировала с почти детской наивностью. И всё же у Арихара и его коллег имелись определенные ожидания, подкреплённые наблюдениями за огромными рептилиями с других планет. Даже у них в гнёздах имелись элементы быта с ярко выраженной склонностью к собирательству, но вместо этого титанида провели через почти пустую разветвлённую сеть пещер. Большие пространства и соединяющие их широкие проходы – единственное, что могло бы говорить о живущих здесь драконах. Каждая пересеченная полость была пронизана холодом, пусть не таким сильным как снаружи, и являлась почти копией предыдущей: стены покрывал толстый слой льда, часто в центре имелось нагромождение обычных камней, свод обязательно усеян скоплениями небольших кристаллов непонятного происхождения, излучающих тусклый свет, а под ногами хрустела ледяная крошка. И за этой внешней пустотой маг не увидел главного – присутствия самой стаи. На протяжении немаленького пути им ни разу не встретились другие особи, но от навалившихся на титанида тяжёлых эмоций не возникало ни малейшего желания уточнить: то ли гнездо действительно в запустении, то ли хозяева пещер сторонятся чужака? Его сопровождающая, тем временем, всю дорогу что-то рассказывала. Её вторая форма диссонировала с обликом гнезда, отчего при взгляде на дракона будто становилось ещё холоднее, чем было на самом деле. Впрочем, будь разочарование ис’Карима не так сильно́, он возможно чуть более внимательнее слушал дракона и тогда уловил заложенную в существование гнёзд суть. К сожалению, стереотипы сыграли с Арихаром злую шутку, а из всего сказанного сознание зацепилось лишь за слова о старшей матери – она не могла принимать вторую форму.

«И как тогда будет протекать наше общение?! – зло размышлял маг, окончательно разуверившись в важности своего визита к инеистой стае. – Похоже, ученики всё же были правы…».

Но, к своему удивлению, он ошибался.

Его привели в пещеру с высоким, обильно усыпанным бледно-голубыми кристаллами сводом и огромным, будто бы спящим драконом, чьё массивное, покрытое белой чешуёй тело невольно приковывало к себе всё внимание и вызывало чувство восхищения. Ведь за прожитые годы титаниду ещё ни разу не доводилось видеть таких рептилий и тем более столь близко. Но тусклого света оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить его любопытство, и ноги, повинуясь порыву, сами подвели его к рептилии почти вплотную.

«Рада нашей встрече, — прозвучало у мага в голове и он, сам того не желая, дёрнулся, попятившись. – Знай: в этой форме я могу общаться только песнями».

Дракон открыла глаза и, изогнув длинную шею, высоко подняла морду, глядя на чужака сверху вниз, отчего любой из его вида засомневался в принадлежности к высокой расе, настолько маленьким почувствовал себя Арихар рядом с ней. При других обстоятельствах титанид посчитал бы такой жест оскорбительным, но неспешные движения матери гнезда, наоборот, показались ему грациозными и величественными, а «голос» снисходительным. Можно сказать, что он был очарован моментом, отчего с трудом верилось, что собеседница поступила так, лишь из желания показать превосходство.

— Песнями? – переспросил ис’Карим, пряча за вопросом растерянность.

«Следуя воле, магия становится разной, — последовал медленно-тягучий ответ. – Знай: наши песни возникли раньше слов».

В следующее мгновение дракон вытянула шею, приблизив морду к титаниду. Как и у всех альбиносов, её глаза были красного цвета, но такого завораживающего оттенка, который он прежде никогда не видел у живых существ. В тот момент они оценивали друг друга. Мать гнезда ожидала, что чужак будет также настойчиво любопытен, как и за пролетевшие полтора года, вот только, к её удивлению, титанид не спешил прерывать тишину.

«Неужели у тебя больше нет вопросов?» — прозвучало у него в голове, и раздражение комом подступило к горлу. В ровной, тягучей подобно смоле фразе никак не угадывались интонации, отчего приходилось решать почти наугад: двигал ли драконом интерес или так она выражала тревогу?

— Есть, — ответил Арихар и принял решение быть откровенным, даже если следующие слова заденут собеседницу. – Но я разочаровался тем, что видел по пути к вам.

«Верно, ты не мог не заметить… — короткая пауза воспринималась как тяжёлый вздох. – Жизнь в гнёздах рано или поздно угасает, — дракон снова подняла морду и посмотрела в сторону сети пещер за его спиной. – Иногда это происходит быстро, как задутое пламя, а иногда – медленно, подобно утекающей воде. Знай: такой исход неизбежен, если не пытаться что-то сохранить».

— Звучит так, словно вы сдались, — мягко прокомментировал маг, стараясь, чтобы в словах не звучало осуждение.

«Со стороны многое выглядит иначе, — возразила рептилия и снова взглянула на него. – Знай: мы, darshai, появляемся на свет из сосуда, порождённого парой. Появляемся, когда сами того захотим, но, пока сосуд цел, мы спим, слушая песни матерей, запоминаем и учимся…».

— Песни подобные той, что я слышу сейчас? – подловив момент, уточнил Арихар, хотя его больше интересовало, зачем она вообще рассказывает такие детали.

«Да, — и в следующее мгновение титанида накрыла волна одобрения, а вокруг будто бы потеплело, — ты понимаешь. Матери поют нам о мире: что в нём происходило в прошлом и что происходит сейчас, поют о том, как нужно жить в стае и за её пределами, почему нужно возвращаться в гнёзда, — дракон замолчала, пока её массивное тело пришло в движение, поднимаясь на лапы. – Мои матери много пели детям о тайнах и как их сберечь. Куда реже они пели о важности стаи, потому жизнь в этом гнезде затухает, а нас, несущих белую чешую, осталось мало».

— Ни одна тайна не стоит того, чтобы сознательно поставить свой вид под удар, — нахмурился маг, слова огромной собеседницы казались ему дикостью, но от них ему стало тревожно.

«Мои предшественницы рассудили иначе, потому я тебя и пригласила, — дракон осторожно развернулась и двинулась дальше, вглубь пещеры, к ранее перекрытому её телом проходу. – Пойдём, хочу, чтобы ты увидел всё своими глазами».

Титанид едва поспевал за её медленными шагами. Испорченное разбитыми ожиданиями настроение так и оставалось мрачным, но огромная рептилия смогла подобрать нужные слова. Порой и тусклой искры любопытства достаточно, чтобы двинуться вперёд, напомнил он себе. Впрочем, следом мага посетила не лишённая рационального зерна мысль: что же такого хранят в тайне доверчивые драконы? Спустя несколько минут ответ заставил Арихара застыть в ужасе.

Ис’Карим никогда не видел хлодию настолько близко, в прошлом протокол обязывал держаться его на безопасном расстоянии, проводя расчёты и строя транспортные тоннели в тылу, а потому познания титанида о внешних признаках жуткого явления ограничивались лишь показаниями очевидцев, среди которых имелась пара изображений с нечёткой картинкой. Когда дракон попросила остановиться у самого входа в пещеру, он не сразу понял, на что смотрит. Осознание было подобно удару, маг словно в живую снова услышал наполненные страхом признания и сам проникся этим липким чувством, желая убежать от инеистого гнезда куда подальше, а лучше и вовсе уничтожить, но его тело буквально отказывалось двигаться.

«С тобой всё в порядке? – прозвучал голос дракона в голове, а слева показалась её морда. От неожиданности и нахлынувших эмоций Арихар удивительно резво дёрнулся, неуклюже влетев в невидимый барьер. Впрочем, нет, холодная на ощупь, преграда походила на полимер поразительной чистоты. – Прошу, — тем временем продолжила рептилия, — будь осторожнее, создавать такой лёд очень сложно».

— Лёд… – задумчиво повторил титанид, он попытался сфокусироваться на преграде, но взгляд каждый раз проходил сквозь неё и падал на фиолетовые скопления кристаллов неправильной формы в дальней части пещеры. Отчего-то визуальный контакт с хлодией вызывал у него нарастающие страх и панику.

Но в то же время, кое-что не сходилось, и осознание наличия расхождений удивительным образом давало Арихару точку опоры, позволяя рассуждать, а не бездумно действовать на инстинктах. Очевидцы, с которыми магу доводилось беседовать лично, описывали течение Кристаллической чумы одинаково: растущие подобно цветам мутные хрустальные скопления и чем больше они становились, тем грязнее становился оттенок фиолетового. Но ровно до того момента, пока их масса не становилась критической, резко темнея, а само скопление взрывалось, усеивая большую территорию осколками, и процесс начинался заново. Свидетели в унисон также рассказывали о другом: взглянув на кристаллы хлодии, не было страха подобного тому, что сжимал горло титаниду, зато возникало сильное желание прикоснуться к ним, после чего и начиналась ассимиляция.

— Как долго он находится здесь? – выдавил из себя Арихар, посмотрев на дракона в попытке отвлечься. Казалось, её взгляд тоже прикован к хлодии и вид кристаллов явно не вызывал у рептилии дискомфорта.

«Неужели она не испытывает того же страха?» — успел удивиться маг.

«Когда я ещё спала в сосуде, мои матери пели, что в далёком прошлом небо окрасилось огнём дважды, — к своему стыду, дракон не могла дать собеседнику четкий ответ, поэтому ей пришлось пуститься в объяснения издалека. – В первый раз на землю падали огромные камни, природа бушевала в агонии, воздух стал тяжёлым, а те darshai, кто жил без покровительства гор, исчезли вместе с гнёздами. Знай: мы не ведём летописи подобно вам. В те времена никто из нас ещё ничего не умел, но именно трудности научили darshai петь. Мы дарили песни небу, взывая к защите, и когда горящие камни начали падать во второй раз, оно посерело, принимая на себя удары. А затем мы пели изрытой земле, чтобы та быстрее покрылась зеленью, одаривая в ответ пропитанием и комфортом…».

Титанид терпеливо слушал дракона и успокаивался, хотя от сказанного в голове крутился вихрь мыслей, оттесняя заданный вопрос на второй план. Там, на орбите, его виду многое на этой планете казалось странным, почти мистическим, и вот, после откровений матери гнезда, кое-что обрело смысл. Он едва не рассмеялся от посетившей догадки, которая в виду внешней абсурдности не укладывалась в логику участников экспедиции: кристаллическая пыль в атмосфере не являлось аномалией, она была создана самими драконами. Именно так им удалось выжить в ассимилированном секторе.

— Удивительно, — прошептал Арихар, его восхищение одновременно адресовалось и признанию собеседницы, и собственным выводам. — Какое простое решение, не изящное, зато эффективное.

«Ты и это понял… — титанида снова накрыла волна одобрения. – Но оно кажется тебе простым только здесь и сейчас. Тогда нам было трудно».

— А ведь, верно, — будто опомнился маг, вспоминая ранее сказанные слова, — нельзя научиться чему-то на пустом месте.

«Нам до сих пор это тоже кажется странным, — прозвучал в голове голос рептилии и после она с шумом выдохнула, отчего в проходе, где они стояли, стало холоднее. – Знай: у меня нет объяснений – мои матери о них не пели».

— Возможно они не знали ответов, — пожал плечами Арихар.

«Может и так, — не стала отрицать дракон, замолчав на пару мгновений. – Но знай: мы научились петь между первым и вторым бедствием, а его, — она посмотрела на кристалл хлодии, — нашли уже после, когда воцарилась гармония».

— Получается, ваша орбитальная защита не идеальна, — титанид тоже тяжело вздохнул, понимая, что находится в шаге от очередного разочарования.

«Какие сложные слова, — упрекнула его дракон, будто бы говоря, что ничего не поняла, но так не дала ему времени на объяснения. – Знай: сейчас ты смотришь не на корни, а на побеги».

И хотя сам маг благодаря влиянию Плетения старался не использовать аллегории, важный смысл сказанного от него не укрылся: странной формы фиолетовый кристалл за ледяной стеной являлся лишь следствием, а настоящий источник хлодии находился где-то ещё. Видимо, за пять полных лет участники экспедиции, в том числе и он сам, непозволительно расслабились, но осознание ошибочности утренних выводов Арихар принял на удивление легко и то ли дело было в возрасте, неожиданно почувствовав себя слишком старым для бурной суеты, то ли тягучий голос дракона на него так повлиял, отчего им завладела непоколебимая уверенность – у них ещё есть время, хотя и тратить его впустую не стоит.

— Вы же понимаете, что он опасен, — констатируя, титанид небрежно махнул в сторону кристалла. – Стае нужно покинуть пещеры, а ещё лучше – гору.

«Знай: ты не первый, кто даёт такой совет, — последовала короткая пауза, а дракон снова выдохнула холодом. Было видно: чем больше она говорила, тем тяжелее становился рассказ. – Те из нас, кто оказался слаб духом и покинул гнездо, чтобы влиться в другие стаи, схожими словами пытались переубедить моих матерей. Но они не стали слушать, и потому что тогда, что сейчас мы не можем уйти. Чувство вины перед ними приковало остатки стаи к этому гнезду».

— Вины перед кем? – не понял ис’Карим.

«Приглядись», — сразу последовал совет.

Мать гнезда явно не собиралась давать прямой ответ и это ещё сильнее раздражало титанида. Впрочем, Арихар понимал, что она поступает так не из злого умысла. Дракон привыкла заботиться и учить, специально говоря неспешно, выделяя важные тезисы и пускаясь в не совсем уместные пояснения, словно видела в нём ничего не знающего ребёнка, будучи отчасти правой. Крошечное оправдание немного скрашивало тот факт, что ему пришлось заставить себя обернуться.

Взгляд упрямо тянулся к злополучному кристаллу, мага то и дело накрывало волной страха, сильно отвлекая от задачи и создавая иллюзию бесконечно тянущегося времени. Первые минуты Арихар был уверен, что перед ним такая же пустая пещера, как и те, что остались где-то позади, но постепенно глаза замечали отличия: здесь находилось больше ледяных скоплений, часть из них казалась сломанными, а осколки разбросанными, стены и свод покрывал обманчиво пушистый иней, но, когда он уже собирался сдаться, наконец-то заметил несколько огромных яиц под нависающими пурпурными кристаллами. Белый цвет скорлупы делал их крайне непримечательными. И верно, успел подумать маг, ради кого ещё можно остаться вблизи с таким опасным соседом?

— Это… кладка? – заинтересовался Арихар, его вниманием завладели яйца, а раздражение и хлодия отошли на второй план.

«Благодаря этой части гнезда моя стая выжила, когда небо окрасилось огнём в первый раз. Мы оставляли здесь спящее потомство, уверенные в абсолютной безопасности пещеры, — последовала долгая пауза, дракон подняла морду, всматриваясь в фиолетовый кристалл. – Одна из моих матерей принесла его в себе. Знай: младшие матери постоянно летают вокруг гнезда, далеко или близко, в поисках того, о чём можно будет спеть. Я не знаю, где она его нашла, но верю: мать не понимала опасности камня. И, в конце концов, последняя песня сделала её такой».

— Хотите сказать, что это дракон? – удивился титанид, взгляд непроизвольно метнулся к скоплению хлодии. В тот момент его смятение было так велико, что он почти не ощутил страха.

«Darshai, — тем временем поправила собеседника рептилия. – А точнее несколько. Спасая сосуды, те из нас, кто случайно касался его, сливались с камнем в один большой кусок, и он рос, — титанида накрыла волна неприязни и только тогда он обратил внимание, что дракон говорила о кристалле так, будто у него не имелось названия. – Рос медленно, но неотвратимо. Мы создавали ледяные преграды, но они оказались слишком хрупки, хотя и подарили нужное время.

— Как же тогда вы его сдержали? – ещё сильнее удивился маг.

«Никак», — призналась мать гнезда.

— Да быть такого не может! – не поверил Арихар, его захлестнул гнев, заставив резко развернуться. Всего на мгновение он забыл, что драконы не умеют лгать.

«Знай: в какой-то момент он сам перестал расти, — рептилия посмотрела на титанида. – Когда этот камень уснул, большая часть потомства была спасена, но тех, кто находился к нему слишком близко, матери решили не трогать. В то время darshai все как один были слишком большими и слишком глупыми».

— Но ведь потомство не погибло? – уточнил маг. – Иначе бы вас не мучило чувство вины.

«Верно, эти спящие дети каким-то чудом ещё живы, мы поём им о мире и успокаиваем, не позволяя проснуться. Мои предшественницы винили себя за непростое решение. Я же из тех, кого спасли, и моя вина перед ними ещё тяжелее. Пока они видят сны, мы не можем их бросить».

— А если я их извлеку? – предложил Арихар, в его голове возник весьма дерзкий план. Но собеседница лишь наклонила морду набок, как бы говоря, что не понимает о чём идёт речь. – Перенесу отсюда, — поясняя, он указал на яйца, — туда, — а затем ткнул пальцем в сторону пещеры позади дракона.

«Ты правда можешь так сделать?», — после непродолжительной паузы спросила рептилия.

— Но мне понадобится помощь, — посчитал нужным предупредить титанид и его накрыло волна недовольства. – Я слишком стар и неповоротлив, мне потребуется пара резвых рук. А ещё техника для точных расчётов – ваша эвакуация потребует тонкого подхода.

Дракон надолго замолчала, а ему оставалось лишь терпеливо ждать, гадая, что твориться в её голове. В конце концов, было логично сомневаться в заманчивом предложении от представителя тех, кто обманом вторгся на земли северного континента. Вотэрим, Вулфат и проложенный между ними путь паломников, пролегающий очень близко от важного для инеистой стаи места – всё это было вескими аргументами в пользу недоверия. Но маг был уверен: она всё равно согласится, потому что ему удалось надавить на её уязвимое место.

«Хорошо, — подтверждая ожидания титанида, произнесла рептилия. – Если ты нам поможешь, это место перестанет нас удерживать. Тогда мы заполним гнездо самым крепким льдом и похороним его вместе с камнем, — она снова ненадолго замолчала, подыскивая себе оправдание. – Земли под небом Delish Den велики, у нас получится найти себе новый дом…».

В тот момент Арихар не подозревал, что подаренная дракону надежда станет ему самому спасением.

Последний полёт белого ворона. Глава 3

Отведенные титаниду апартаменты встретили Арихара приятным теплом, чувством лёгкости в теле и… пустотой? Другой пустотой нежели в гнезде, но вид некогда привычного минимализма теперь давил на восприятие, отчего в мыслях Арихар начал проводить странные, а главное — неприятные параллели. Он делил положенную ему по статусу четверть сектора с учениками, часто используя таланты молодых не по назначению, ведь их расторопность в значительной степени компенсировала недостатки собственного старого тела. Мальчики на посылках, однажды выпалил разозлённый Ивлак, после очередного учинённого Нуном недоразумения. Тогда титаниду было стыдно признавать, насколько эльф оказался прав, попытавшись сгладить конфликт поспешностью суждений.

Именно потому, выйдя из портала в своих апартаментах, Арихар растерялся. Издержки, в прежние времена отмахнулся бы маг, но воспоминания о запустении в инеистой стае попросту не желали отпускать. Ещё минуту, или даже две, он стоял посреди приёмной не двигаясь, прежде чем вспомнил, где находится и что ему предстоит сделать.

— АИП! – требовательно позвал титанид.

В следующее мгновение на расстоянии вытянутой руки буквально из ничего сгустилось золотистое облачко размером чуть больше ладони, из которого сперва резво вынырнул прозрачный шар, а затем мягко опустился на иллюзорную массу. Эта разработка была не нова и когда-то Арихар слышал, что создатель адаптивного информационного помощника любил красочные появления и зрелищные эффекты. На родной планете титанидов энергонеприхотливый АИП считался чем-то вроде детского развлечения, позволяя придавать магическому конструкту любую форму, даже лица родных, присваивать удобные имена и голоса. Но здесь, на Делиш Ден, разработка получила второй шанс, сильно скрашивая сопровождающие экспедицию лишения. Помощник функционировал благодаря ауре Плетения, которую распространяли на внутренние помещения обоих научных комплексов преобразующие башни. По той же схеме в крепостях исправно работали лаборатории и другая техника без прямого подключения к энергоносителю. Экономия ресурсов и иллюзия комфорта сделали так, что титаниды, в том числе эшнэ, предпочитали не покидать Иллакеш и Вулфат. Но у такой удобной технологии была и обратная сторона – она плохо влияла на низкие расы, отчего подопечные старались оставаться полезными за пределами научных комплексов, делая их пустыми и создавая нехватку рабочих рук.

— С возвращением, ис’Карим, – наполненным мелодичным перезвоном голосом произнёс конструкт. Титанид чуть поморщился, всё-таки его отсутствие не осталось незамеченным. – Вас что-то интересует?

— Где все мои ученики?

— Согласно пункту о взаимопомощи между научными и техническими командами, — пустился в объяснения АИП, — они задействованы архивом для систематизации в рамках подготовки к открытию канала связи.

Арихар едва не застонал. Прошло от силы пара часов с визита нежданной гостьи, а ему казалось, что это произошло вчера и вся суета должна была уже прекратиться.

— Сообщи старшему ученику, что он мне нужен, — приказал маг, безуспешно выискивая глазами свой терминал. – И аннулируй запрос на его участие в подготовке.

— Уведомляю: такой шаг понизит общий рейтинг научной команды и сильно испортит вашу репутацию, ис’Карим.

— Знаю, – вздохнул титанид. – Приступай.

— Исполнено! – почти сразу оповестил конструкт. – Вам нужно что-то ещё?

— Материализуй мой планшет…

Разъярённый Нун ворвался в приёмную в тот момент, когда наспех составленный запрос титанида, к его собственному удивлению, был одобрен, и маг как раз вчитывался в строки ответного письма, испытывая смесь радости и недоверия. События складывались как-то слишком удачно, отчего подозрения, даже абсурдные, рождались едва ли не на пустом месте. Впрочем, многим было выгодно держать белого ворона подальше от комплекса в день связи.

— Вы хоть представляете, как испортили свою репутацию?! – плохо сдерживая эмоции, возмутился старший ученик. Несколько мгновений он стоял в открытом проёме, будто успокаиваясь, и только затем двинулся к наставнику.

— Ты слишком зациклен на мелочах, — безучастно отозвался Арихар, дочитывая письмо до конца.

— Эти так называемые мелочи сильно отразятся на будущем всей научной команды, — не согласился парень, хотя в тот момент откровенно кривил душой. На самом деле его заботил только собственный карьерный рост и насколько просчеты наставника на него повлияют.

— Отправляйся на склад и забери мой запрос, — титанид протянул парню планшет с выведенным на экран списком.

Переведя взгляд с наставника на отображенные столбцом названия, Нун злился. Работа в архиве пусть и изматывала, но даже так казалась глотком свежего воздуха: медитативная, не требовала бегать туда-сюда, придумывая на ходу оправдания для внезапно появившегося начальства и просто любопытных. Время от времени ему жутко хотелось сбежать от старого мага и его странных поручений куда подальше и только неугасающий интерес удерживал парня от решающего шага.

«Портативный выжигатель высокой мощности, дальномерный комплекс, универсальный анализатор, два планшета со специальным расчетным модулем, малый энергоноситель…» — значилось в списке. И хотя в пояснительной графе было указано «полевой эксперимент», ученик засомневался в искренности запроса. В прошлом ему приходилось часто сталкиваться с таким набором, когда комплекс спасителя наставника обострялся и тянул за собой всю команду.

— Решили эвакуировать инеистую стаю? – в шутку поинтересовался Нун, ведь набор действительно часто использовался в спасательных миссиях для точной настройки транспортного тоннеля.

— Угадал, — одобрительно кивнул Арихар.

— Что?.. – он вскинул на мага удивленный взгляд, находясь в шаге от пугающей мысли.

— Не трать время, — поторопил его наставник, добавив. — И надень что-нибудь тёплое, там на удивление холодно.

— Берёте меня с собой? – молодой титанид был на мгновение ослеплён возможностью отличиться в переговорах с драконами, пусть на вторых ролях, зато его имя наконец-то запомнят и перестанут называть только «сыном Арихара».

Этого короткого мгновения хватило, чтобы осторожность и сопутствующие вопросы вылетели из его головы. Он ещё верил, что на Делиш Ден нет хлодии.

* * *

Гнездо встретило их всё той же неприятной пустотой. Он медленно брёл по галерее пещер и, наблюдая за идущим чуть впереди учеником, Арихар испытывал чувство дежавю, а губы растянулись в усмешке, хотя обстановка совершенно не располагала к веселью. Молодой титанид с тем же угасающим любопытством рассматривал упадок гнезда, а затем замер у прозрачной преграды. В точности как сам Арихар час или два назад, глядя в одну конкретную точку широко раскрытыми глазами. Со стороны это действительно выглядело забавно, хотя в тот момент маг многое был готов отдать за возможность узнать, что твориться у Нуна в мыслях. Наверно, стоило рассказать ученику о находке ещё в Вулфате, напомнило о себе чувство его вины. Но тогда, в приёмной, голос разума утонул где-то в нестройном хоре сомнений и противоречий, порождённых нездоровым соперничеством титанидов за последние годы. Он не мог заставить себя полностью довериться Нуну, и в то же время любопытство не давало Арихару покоя, подстёгивая сравнить их опыт, пусть ему и не хватало смелости прямо спросить ученика, что тот чувствует, глядя на фиолетовый кристалл.

— Почему вы об этом не сообщили? – к удивлению наставника, в голосе парня звучало неприкрытое, граничащее с яростью осуждение. Ис’Карим ожидал другой реакции: паники, безрассудных заявлений, призывов бежать. Будто, вглядываясь в пурпурные грани, каждый из них пережил разный опыт.

— Когда о таком большом куске станет известно, начнётся хаос и у меня не будет возможности их спасти, — попытался оправдаться титанид.

— Опять вы со своим комплексом спасителя… — ученик уже даже не пытался скрывать свою неприязнь, посмотрев на наставника гневным взглядом. – Драконы могут и сами отсюда уйти! Им не нужна наша помощь!

Пока Нун смотрел на «ужас галактики», он злился, подобно наставнику не сразу осознав, что конкретно ему показали. Но в голове действительно не было страха, вместо этого все мысли парня занимали маслянистые, не отпускающие воспоминания об обидах на старого титанида, среди которых то и дело звучал чужой, разноголосый шепот, призывающий быть смелее, высказать наставнику всё, что накопилось в душе за столько-то лет.

— А я говорил не о драконах, — спокойно возразил Арихар, — по крайней мере не о взрослых особях.

— Что? – удивился парень. Казалось, мимолетное замешательство вытеснило его из странной волны и навеваемый кристаллом шепот смолк, а вместе с ним схлынуло злое раздражение. На мгновение ему даже стало стыдно. – Тогда, о ком идёт речь?

— Там, — маг указал на пещеру за прозрачной преградой, — находится кладка: двенадцать яиц в опасной близости к кристаллу, и наша задача их извлечь.

— Вы пообещали им помочь, да? – тяжело вздохнул парень. Поступок был более чем в духе наставника, и не имело никакого смысла говорить, что затея выглядит бесперспективной – старый титанид для себя уже всё решил.

— Пообещал попытаться, — поправил ученика Арихар. — Для инеистой стаи наше вмешательство сродни последней надежде, их осталось слишком мало. Для нас же… — он выдержал паузу, невольно нагнетая интригу, — это отличная возможность.

— Простите, наставник, у меня не получается проникнуться вашим оптимизмом.

— Просто ты не пытаешься, — в шутку упрекнул Нуна маг, а затем снова указал на пещеру. – Присмотрись повнимательнее: нет признаков пассивного роста. Я расспросил мать гнезда, и она заверила меня, что долгое время кристалл совершенно не рос, но после первого контакта время от времени… кхм… «просыпался», но быстро «засыпал».

— Хотите сказать, что хлодия реагирует на участников экспедиции?

— Нет, — отмахнулся Арихар, хотя вопрос ученика не был в корне абсурдным, ведь Кристаллическая чума агрессивно ассимилировала именно органику. – Более вероятно, что этот кусок реагирует на энергию Плетения, которой мы пользуемся. На её интенсивные всплески…

— … такие, как в день связи, — задумчиво подхватил парень. — Но без доказательств никто не поверит вашему заявлению, нужны хотя бы визуальные замеры…

— Вот ты этим и займёшься, — предложил маг и Нун буквально расцвел. – У тебя будет достаточно времени, пока я сделаю транспортные расчёты и выжгу контуры заклинаний.

— Контуры? – уцепился за слово ученик. – Время нас, конечно, не подгоняет, но не опасно ли строить многоэтапный тоннель.

— У меня нет выбора, — выдохнул Арихар и постучал по преграде. – Этот лёд только издалека кажется кристально чистым как полимер, вблизи заметны искажения. В расчётах возникнет слишком большая погрешность.

— Я вас понял, — предложил парень, его глаза уже блестели от любопытства. — Тогда, давайте приступим…

Он напоследок бросил взгляд на кристалл, но амбиции вперемешку с любопытством притупили его чувство осторожности. В тот момент ослеплённый мечтами Нун не видел в куске хлодии смертоносного явления.

В глазах Арихара одна лишь подготовка заняла слишком много времени. В спасательных экспедициях на частично ассимилированных планетах его бы подгоняло постоянное чувство опасности, но в инеистом гнезде всё протекало иначе. Он часто ловил себя на мысли, что ему определённо не хватает пережитого тогда страха. Липкое чувство, порождённое беспокойством за свою и чужие жизни, заставляло старое тело двигаться быстрее. Наверно потому он при каждом удобном случае вызывался добровольцем на подобные миссии, чтобы ненадолго ощутить себя немного моложе.

Его ученик, занимаясь замерами и помогая в расчётах, тоже будто бы находился не на своём месте. Молодой титанид и правда сильно нервничал, упрямо сохраняя иллюзию спокойствия, но маг прекрасно знал все его уловки, давно заметив, что в моменты эмоционального напряжения ученик становился излишне болтлив. Нун буквально завалил мать гнезда вопросами. Впрочем, дракону нравилась любознательность парня и, разбавляя ожидание, она охотно отвечала. Отвечала, как и прежде песнями, благодаря чему Арихар слышал ответы даже на отдалении.

«… Ты ошибаешься, полагая, что мы с тобой говорим на одном языке, — тягуче-медленно говорила рептилия. – Знай: скользящие песни понимают все, даже те, кто ещё не научился думать… Скорее всего ты прав: песням внимают не ушами… Как говоришь, инстинкты?.. О, ответ весьма прост: некоторые из младших матерей изучили ваш язык. К сожалению, понимание не рождается на пустом месте… Да, именно для того, чтобы мы, darshai, вас понимали. Ведь вы не умеете петь… Нет, но знай: что известно матери – известно всем. Всем… — повторила дракон, делая особый акцент, и на мгновение на обоих титанидов навалилась жуткая тяжесть, будто в одном коротком слове находилась целая планета. – Нет, о камне знает только моя стая. Даже те, кто покинул гнездо, хранят память о нём в тайне как могут, хотя недовольным детям порой сложно молчать. Так о наших землях родилось много небылиц…».

Арихар как раз закончил выжигать второй приёмный контур, и он медленно брёл к беседующей паре. Ученик к тому времени уже закончил замеры, спешно делая какие-то записи в планшете, словно конспектировал их с драконом разговор.

— Но зачем вы молчите? – расслышал вопрос парня маг, в голосе Нуна звучало непонимание.

«Потому что так пели нам матери», — ответила рептилия.

— Что?! Только и всего? — молодой титанид даже оторвался от записей. Концепция завета, описанного собеседницей, не укладывалась у него в голове, зато смысл сказанного был прекрасно понятен Арихару.

— Мудрость матерей неоспорима, — пояснил он ученику и на мгновение удивился. Ведь схожей фразой старшие титаниды отучали молодых сомневаться в словах наставников.

«Да, — их накрыла волна одобрения, — ты понимаешь».

— Нам пора приступать, — сообщил маг Нуну и коротко обрисовал для дракона дальнейшие их действия, настоятельно прося не вмешиваться в процесс. – Вам не известна логика Плетения и любые попытки помочь могут сделать только хуже.

«Но моей стае будет интересно…», — предупредила рептилия.

— Не имею ничего против, если они примут вторую форму, иначе нам всем здесь не хватит места, — улыбнулся титанид и побрёл вслед за учеником к разделяющей пещеры преграде, но из любопытства ненадолго остановился. – Кстати, а почему вы сами не принимаете вторую форму?

«В ней очень сложно петь», — последовал неожиданный ответ.

От слов дракона ис’Карим едва не разочаровался. Сперва ему показалось, что в них нет логики: зачем такие гротескные формы и песня для общения, если она знает единый? И только затем, когда маг смирился и собирался двинуться дальше, его голову посетила странная догадка.

— Вы сейчас поёте не только нам, ведь так?

«Этим детям нельзя просыпаться, — напомнила собеседница. – Знай: песня не должна смолкать».

— А влияет ли ваша песня на тот камень? — вцепился в мысль Арихар, но дракон медлила с ответом, будто собиралась признаться в постыдном.

«Я… я не знаю…».

До самой преграды он шёл в задумчивости. Делиш Ден изначально создавала для экспедиции трудности, как бы испытывая любопытных чужаков на прочность, совершенно не поощряя и заставляя сомневаться в самой сути возложенной миссии. Но всего пол дня в инеистом гнезде перевернули с ног на голову представление Арихара о планете, ведь дракон, сама того не подозревая, дала обоим титанидам пищу для размышлений, хотя они не особо спешили делиться мыслями друг с другом, приберегая выводы для удачного момента.

— Итак, — подал голос маг, в попытке отвлечься от хаоса в голове, — что ты узнал пока делал замеры?

— Кое-что странно-интересное, — последовал ответ, и старый титанид несколько раз быстро моргнул от удивления, Нун слишком редко радовал его подобными словами. – Вы же знаете, что даже в такие планшеты, — парень потряс упомянутым прибором, — вносят определенные базы данных?

— По единому протоколу на случай непредвиденной изоляции, — поясняя, кивнул Арихар. – К чему ты клонишь?

— Я сам хлодию никогда не видел, даже издалека, зато отыскал раздел о явлении, и вот что мы имеем…

Он протянул магу планшет, где на экране было выведено два изображения: на первом значилась единая дата за год до начала экспедиции, а на втором красовался донимающий инеистую стаю кристалл. Некоторое время взгляд титанида метался туда-сюда, отмечая визуальные отличия, и пусть архивные снимки хлодии не отличались качеством, разница, которая отчего-то сразу не бросилась в глаза, сейчас казалась вопиюще очевидной. Кристалл за преградой выглядел слишком чистым.

— А ты сравнивал…? — но Арихар даже закончить не успел.

— Цитатам очевидцев выделили целую страницу, — воодушевлённо перебил ученик. – Их показания в целом совпадают: грязно-фиолетовый оттенок, почти не пропускает свет, стремительный скачок роста в момент ассимиляции. Сильно отличается от этого образца, но само его существование определённо вызовет интерес.

— Не смотря на разницу, по рассказам дракона — это хлодия, — задумчиво проговорил Арихар, кристалл за преградой действительно выглядел ярче и был полупрозрачным.

— Кое-что меня особенно заинтересовало, — произнёс Нун и в несколько быстрых движений увеличил свежее изображение так, чтобы стали видны мелкие детали. – Очевидцы упоминали разные вкрапления. И вот такие, — он указал на неравномерную россыпь серебряных точек, — характерны для звёздных систем с сигнатурным излучением Воплощения. Так что я уверен, что перед нами и правда хлодия. Другой штамп, если так можно выразиться.

— По крайней мере, теперь никто не придерётся к нам за «полевой эксперимент» в день связи, — не удержался от улыбки маг. Если на планете не поднимется паника, а инеистая стая переселится, как и обещала мать гнезда, странный случай определенно подстегнёт глубже изучать опасное явление.

— Это ещё не всё, — продолжил Нун. – Как вы говорили, я не зафиксировал пассивного роста, но выяснил, что изолированную полость, — он указал на пещеру за преградой, — подобно внутренним помещениям научных комплексов, заполняет аура Воплощения. Лёд не даёт ей распространится.

— Уверен? – ученик молча кивнул в знак согласия. – Может ли это быть песня дракона?

— Исключено. Анализатор всё зафиксировал: Воплощение излучает именно кристалл, но… — Нун ненадолго задумался, вспоминая детали своего разговора с рептилией. – Возможно песни сыграли в процессе определенную роль.

— Здесь и сейчас мы ответов не получим, — вздохнул Арихар, невольно взглянув на кусок хлодии и вздрогнув от страха. – Закончим побыстрее и вернёмся в Вулфат.

— Позволил себе проверить ваши расчёты, проблем быть не должно…

Сколько катастроф начиналось с таких слов, но, аккуратно перешагивая линии контура приёмной части транспортного заклинания чтобы встать в центре, старый маг думал о другом, а потому не увидел в словах ученика плохого предзнаменования. За свою долгую жизнь ис’Карима неоднократно посещали странные мысли, но одна с раздражающим постоянством донимала его чаще остальных, особенно на миссиях по эвакуации. Суть Плетения безжалостно сковывала титанидов. Более близкое знакомство с низкими расами наглядно продемонстрировало им другие течения магии, насколько они эффективны там, где энергия родной звезды оставалась излишне придирчивой и неторопливой. За прожитые годы маг на чужом опыте уяснил одну из фундаментальных истин, о которой, впрочем, было не принято говорить: Плетение, подобно капризному ребенку, не отпускало своих последователей, делая для них магию других видов болезненным ядом. Поэтому, прежде чем очистить разум от любых мыслей, он гадал: что сделает с ним и учеником такое количество Воплощения, если вдруг ледяная преграда рухнет, и спасут ли их маски?

Последний полёт белого ворона. Глава 4

Он немного нервничал. Дерзкая задача, поставленная им на поводу у эмоций, на бумаге и в реализации действительно являлась сложной, и только после всех приготовлений начинала казаться простой, благодаря чему рождались сомнения. Но эти хлопоты того стоили, уверял себя титанид. Арихар мысленно потянулся к энергоносителю, специально установленного между выведенными контурами, позволяя энергии Плетения течь через него в заклинание. Тело вмиг стало лёгким и воспарило, но от самого титанида уже больше ничего не требовалось, кроме как быть проводником и наблюдателем, всё остальное сделает выведенный под ним круг, испещрённый формулами и знаками силы. Где-то за ледяной преградой начали один за другим вспыхивать и сразу затухать тусклые огни. Всё происходило в четко заданном ритме, выверенном до мелочей и медленном подобно танцу: после одинокой вспышки вдалеке Арихар успевал сделать глубокий вдох, затем неяркое зарево на мгновение освещало пространство под ногами, а после неспешно выдохнуть, и цикл повторялся. Но сам он замечал происходящее лишь боковым зрением, пристально всматриваясь в грани фиолетового кристалла, будто пытался увидеть в них нечто большее. В состоянии проводника титанид не испытывал прежнего страха, зато, будто компенсируя, его душила тревога, что их авантюра разбудит спящий кусок хлодии и начнётся неразбериха. Впрочем, даже когда мельтешение огней прекратилось, а тело потеряло магическую лёгкость, Арихар продолжал волноваться.

— Получилось! – ненадолго отвлёк его радостный голос ученика, тот, находясь чуть в стороне, в одной руке держал направленный на хлодию анализатор, во второй — планшет. – Всё зафиксировал: минимальные колебания, нет признаков роста. На других планетах эвакуация в такой близости никогда не проходила удачно. Это будет открытием, наставник!

— Ещё один повод закончить побыстрее и вернуться, — без особого энтузиазма произнёс маг, у него никак не получалось проникнуться радостным воодушевлением парня, а к странной тревоге вдруг присоединилась слабость, которую титанид легкомысленно оправдал своим немалым возрастом.

Нун с просьбой дать ему немного времени бросился ко второму приёмному контуру. Собрался зафиксировать и финальный переход, решил для себя Арихар, провожая ученика взглядом, и затем посмотрел на спасённую кладку. От вида расположенных правильным кругом яиц его тревога стала слабее, а где-то внутри разлилось приятное тепло. Схожее чувство часто посещало мага в прошлом, когда удавалось хоть кого-то спасти с ассимилированных планет, как вдруг он заметил, что на скорлупе то и дело вспыхивают малозаметные на белом фоне искры красного и едва различимого синего цвета.

«Эти дети не должны просыпаться», — неожиданно вспомнил титанид и вздохнул с облегчением, принимая такое объяснение. В тот момент он был готов приписать дракону многое, лишь бы не взваливать на свои плечи ещё одну загадку.

Арихар осторожно повернулся спиной к преграде и снова мысленно потянулся к энергоносителю, но вместо того, чтобы как раньше быть сложному заклинанию проводником, он сконцентрировал магию в руках и жестами, оставляя в воздухе шлейф искр, стал менять знаки силы в контуре на другие, затем править формулы, чтобы сделать из приёмной части отправную. В более молодые годы титанид не позволил бы подобного позёрства и расточительства, считая, что просто дойти к другому контуру порой проще и быстрее, но возраст вместе с накатившей усталостью брали своё. Беглый осмотр собственных трудов дался ему на удивление сложно, Арихару приходилось прикладывать много усилий только чтобы сосредоточиться на символах, отчего чуть позже лишь прикрыть глаза, позволив энергии снова течь через себя, а заклинанию – унести отяжелевшее тело и кладку дальше, оказалось почти блаженством.

«Ты смог...», — ворвался в его мысленный покой тягучий голос матери гнезда, заставляя разлепить веки.

Он обнаружил себя вместе с кладкой уже в другом месте, в окружении нескольких фигур со звериными чертами и в разных по стилю одеждах. На лицах драконов не читались никакие эмоции, все они держались от контура на расстоянии, наблюдая и тихо перешептываясь, но атмосфера в пещере была такой, что Арихару хотелось улыбнуться вместо них.

— Да… у меня получилось, — неожиданно севшим голосом согласился маг, отыскав взглядом величественную рептилию, и добавил. – Теперь ваша очередь.

«Верно, — прозвучал ответ, — нам…».

Мать гнезда резко замолчала, и все находящиеся в пещере драконы как по команде повернули голову туда, где за преградой находился кристалл хлодии, а наблюдающие в недоумении за происходящим титаниды не решились нарушить повисшую тишину, хотя оба уже начали понимать, что именно произошло.

Вдруг несколько фигур отделились и стремительно бросились вглубь сети пещер, ещё двое, огибая массивное тело матери, поспешили к преграде. Рядом с Арихаром остались лишь ученик и дракон в знакомых эльфийских одеждах, которая тоже было дернулась, но осталась на месте.

— Что происходит? — спросил маг, лишь бы подтвердить очевидное.

— А ты не слышишь? — дракон склонила голову на бок, выражая удивление, и, не дожидаясь ответа, снизошла до объяснений. — Камень проснулся.

Титаниды тревожно переглянулись.

— Я перенесу нас в Вулфат, — негромко произнёс Нун и протянул наставнику руку.

Предложение ученика звучало заманчиво. Более того, оно было логичным — протоколы предписывали высокому виду держаться от источника ассимиляции на безопасном расстоянии, даже если это означало бросить на произвол судьбы тех, кого изначально планировали спасти. В глазах Арихара, никто из своих не осудит их за бегство, но что-то в нём завязалось тугим узлом, как только он собирался согласиться.

— Нет, — категорично отказался маг. — Используй наши запасы и открой стабильный портал в Вотэрим.

— Но… — парень не успел возразить.

Нун как раз собирался сослаться на те самые протоколы безопасности, как вдруг планшет в его руках завибрировал, и мелодичная трель сообщила окружающим, что прибор подключился к единой информационной сети. Молодой титанид удивлённо замолчал, а мгновение спустя оба, наставник и ученик, догадались — канал связи наконец-то был открыт. Старый маг часто слышал этот звук в стенах Вулфата, а потому не имело смысла обращать на короткую трель особого внимания, вот только когда она смолкла Арихара буквально погребло под тяжестью плохого предчувствия, и он, впервые столкнувшись с таким сильным проявлением своего чутья, оцепенел, не зная как поступить дальше. Впрочем, ровно до того момента, как со стороны изолированной пещеры не донёсся слишком громкий треск ломающегося льда.

— Шевелись! — едва ли не рявкнул ис’Карим, и Нун вздрогнул, таким наставника он никогда не видел. Маска спокойствия парня дала сильную трещину и у него затряслись руки.

Оба титанида мысленно потянулись к оставшимся запасам энергии Плетения, когда стоящая рядом с ними дракон снова дёрнулась к своим и почти сразу отступила, будто её остановили.

«Чужак...», — пронеслось у мага в голове. Обострившаяся ситуация и накативший страх очистили его разум, позволив снова почувствовать себя моложе, как во время эвакуационной миссии. И всё же он слышал голос словно издалека, не придав переменам важного значения.

— Можешь ничего не просить, — оставив прежнюю вежливость, бегло произнёс Арихар. Даже если мать гнезда не услышала ответа, то рептилия в эльфийских одеждах передаст сказанные им слова. — Я о них позабочусь.

«Ты понял...», — накрывшая его волна одобрения была подобна вздоху облегчения.

Старый титанид, наполнив руки магией, торопился внести в контур заклинания правки, в то время как его ученик, оставив за спиной все отвлекающие факторы, отчаянно вспоминал транспортную формулу портового города. Нун бывал в Вотэриме всего один раз, когда вместе с наставником покинул причаливший в гавани корабль, но, обосновавшись в Вулфате, маг заставил всех учеников заучить формулы каждого крупного поселения. «На всякий случай...», — раздражённо оправдался тогда Арихар.

Вот только быстро воспроизвести в памяти одну конкретную из десятка длинных формул, когда к горлу подступил комок страха, оказалось для парня внезапно сложно, больше всего он боялся ошибиться истратить драгоценные запасы на ерунду, оставшись в ловушке этого наполненного ужасом места. И всё же память не подвела его: нужные символы послушно вспыхивали перед глазами молодого титанида, истончаясь в полупрозрачные нити, что сплетались в золотистый канат, который затем по размашистой дуге заворачивался в широкое кольцо. Как только оно замкнулось, пространство в нём замерцало, искры стали складываться в очертания незнакомой комнаты, чьи огромные окна выходили на море.

— Портал поставлен! — излишне громко отчитался Нун.

Обернувшись, он застал тревожную картину: наставник всё ещё возился с контуром, движения старого мага казались ученику медленными, наполненными усталостью, а далеко позади его фигуры пятилось гротескное тело матери гнезда, изрыгая то ли белое пламя, то ли морозное дыхание. Сам факт того, что ей приходилось отступать красноречиво говорил титаниду: стая пытается выиграть им время. Спустя несколько мгновений она расправила крылья, единственным взмахом создавая для невидимой угрозы обратный поток, будто в попытке оттолкнуть, но своим неосторожным движением задела излучающее тусклый свет скопление кристаллов и те тяжелым грузом осыпались прямо на рептилию.

— Нет! — охнула дракон в эльфийских одеждах и кинулась было на помощь, но парень в последний момент смог удержать её на месте.

— Стой! — резко припечатал Арихар, он почти закончил с правками и отвлекаться на чужие глупые поступки не желал, а потому бегло высказал догадку, к которой его подтолкнул разговор о песнях. — Ты же не просто так осталась рядом с нами, а значит рисковать тебе нельзя.

Дракон не ответила титаниду, хотя в предположении он оказался совершенно прав: мать гнезда действительно переложила на неё, как самую молодую, дальнейшую заботу о спящих детях, приказав покинуть гнездо вместе с сосудами и найти им новую стаю.

— Нун, вам пора уходить, — тем временем продолжил маг. – Приготовься, я использую тебя как ориентир.

— А как же вы? — парень с ужасом понял, что наставник намерен перенести только кладку.

— Мне нужно ещё пара минут, — ушёл от прямого ответа Арихар, в тот момент забота пусть и грела сердце, но сильно отвлекала.

— Прекратите геройствовать, — зло упрекнул старшего ученик.

— Нун, ты мне мешаешь. Уходите, — отмахнулся титанид, не подозревая, что своими вынужденно резкими словами разбередил старые обиды.

Парень до боли сжал кулаки и, не произнося больше ни слова, увлёк за собой не сопротивляющуюся рептилию в кольцо портала. Вот только в воцарившейся, казалось бы, тишине старый титанид так и не обрёл покоя. Он был так сосредоточен на процессе, что откровенно игнорировал все происходящие события, но краем уха отмечал, насколько пещера наполнилась раздражающе-тревожными звуками: за спиной тихо гудел портал, с мелодичным звоном напоминал о низком запасе энергоноситель, а там, где больше не было слышно драконов, что-то трещало. Когда же ему оставалось изменить всего два символа, Арихар заметил, как вокруг контура с нарастающей частотой вспыхивали и гасли ранее видимые им искры красного и синего цвета. Казалось, наполненные Плетением жесты и магический круг не позволяли загадочному явлению добраться до титанида, оставаясь для него единственной защитой, но даже так, понимая грозящую опасность, маг не стал останавливаться, пропуская через себя остатки запасов энергии в заклинание.

Контур вместе с кладкой послушно исчез в золотистой вспышке, и в следующее мгновение с жалобным мелодичным всхлипом на части развалился отработанный энергоноситель. Арихар, оставшись без защиты в мгновенно поглотившем его облаке из цветных искр, невольно поднял на обломки глаза, сразу за которыми увидел то, что ещё было матерью гнезда.

Умом он понимал: нужно бежать, промедление непременно станет ему погибелью, а спасительный портал находится всего в паре шагов и простого рывка в нужную сторону хватит, чтобы бросить гнездо вместе с творившимся в нём хаосом. Вот только маг не мог заставить себя двигаться, тело стало подобно камню, не подчиняясь приказам разума. Арихар и рад был не смотреть, как хлодия поглощает величественного дракона, но то ли ужас, то ли восхищение тяжёлыми оковами удерживало его на месте с широко раскрытыми глазами. Для титанида вся ситуация в целом действительно выглядела двояко: он находился в шаге от того, чтобы смириться с поражением, истратив последние силы на закрытие портала, и меж тем радовался — не каждому в финале жизненного пути удаётся лицезреть нечто удивительное.

А дальше произошло то, чего старый титанид никак не ожидал. Поглощаемая фиолетовыми кристаллами, огромная рептилия с трудом поднялась на лапы, сбросив себя светящиеся осколки, и начала медленно разворачиваться.

«Что ты делаешь?! Не мучай себя!», — хотел крикнуть он, вот только рот отказывался открываться.

Арихар видел, что её медлительность была продиктована осторожностью: передние лапы, часть шеи и крыльев уже были ассимилированы. Каждое движение дракона сопровождалось угрожающим треском.

«Зачем ты так поступаешь? Скажи хоть что-нибудь!», — мысленно взмолился маг, но ответом ему была тишина.

Вдруг мать гнезда замерла и, когда их взгляды встретились, Арихар почувствовал волну одобрения. Запоздалое понимание лишь усугубило его душевные метания — маг больше не слышал её песен. А в следующее мгновение огромная рептилия, будто переступая через боль, встала на задние, ещё не тронутые хлодией, лапы, расправила повреждённые крылья и в последний раз ими взмахнула. Наполненный магией воздушный поток был подобен ураганному ветру, с легкостью сметая всё, что оказалось у него на пути. Порыв отбросил титанида прямо в кольцо портала, а летящие следом обломки энергоносителя пролетели сквозь золотистую нить контура, прерывая заклинание.

Созданный драконом ветер не сразу его подхватил: несколько мгновений сопротивления, короткий полёт, но нескольких обманчиво долгих секунд хватило, чтобы Арихар стал свидетелем картины, что надолго впечаталась в память. Хлодия поглотила рептилию будто по щелчку пальцев, и мать гнезда застыла фиолетовой глыбой в нелепой позе с вытянутыми перед собой крыльями. Почти сразу огромная «статуя» начала рушиться: передняя лапа с треском сломалась под тяжестью, тело завалилось набок и от удара на осколки разлетелись крылья и шея, отчего голова дракона откатилась в сторону, в то время как массивное туловище раскололось на двое.

Когда же портал поглотил титанида, Арихар испытал облегчение. Он не желал видеть больше, словно вместе с рептилией на части раскалывалась его вера в собственные силы и в светлое будущее. Как бы сказали уступающие ростом подопечные, у него просто опустились руки.

«Странная фраза», — успел подумать маг и потерял сознание от накатившей боли.

Но даже принявшая его в объятия тьма не принесла облегчения. Напротив, она казалась странной, маслянистой и липкой подобно тревожному сну, чьи детали забываются сразу после пробуждения. И всё же Арихар отчего-то был уверен, что в окружающем мраке слышит неспешные звуки падающих капель и вторящее им эхо. Маг даже не понимал, что находился в шаге от важного осознания, вот только вмешалась случайность.

— Долго ты ещё будешь копаться? — недовольный резкий голос ученика буквально вытянул титанида из той странной темноты, но у него, лежащего на каменном полу, не было сил даже открыть глаза.

— С удовольствием уступлю место тебе, Нун, — огрызнулся в ответ кто-то, чей голос звучал знакомо, — вот и продемонстрируешь, будет ли с тобой процесс быстрее.

Арихар чувствовал себя скверно: тело словно сдавливало со всех сторон, сильно болели голова и спина, но с каждым последующим вздохом ему определенно становилось лучше. Вот только ещё бесконечно долгую минуту он слушал надоедливый топот в воцарившейся тишине, прежде чем нашёл силы открыть рот.

— Нун... прекрати… — сглотнув вязкую слюну, с трудом произнёс старый титанид.

— Наставник, не двигайтесь, — затараторил ученик, его голос звучал ближе, — вы были отравлены Воплощением.

— Так вот что это было… — вырвалось у него, вспоминая красные и синие искры.

Арихар наконец-то смог открыть глаза. Взгляд сразу устремился к витражному куполу, цветной узор которого на самом деле являлся дублирующим контуром приёмного транспортного заклинания. Значит, они в Вотэриме, но тогда почему от этой мысли ему так грустно?

— Где дракон?

— После того, как портал угас, она захотела побыть одна, — отчего-то пряча взгляд, сообщил парень.

Но маг даже не обратил внимания на виноватый поступок ученика, взгляд титанида устало перетёк с витража на того, что держал его левую руку. Эльф сидел рядом на коленях, утепленная куртка с меховым воротником распахнута, светлые волосы в беспорядке — подопечный явно прибыл в транспортный чертог в спешке. Он сосредоточенно смотрел на сцепленные замком ладони, отчего разница видов особенно бросалась в глаза, наблюдая, как от титанида отделялись цветные искры и устремлялись к нему. И пусть Арихар действительно чувствовал себя лучше, сам эльф, казалось, с каждым вздохом становился всё белее, а тени под глазами — пугающе контрастными.

— Ивлак, — позвал маг, и подопечный, едва заметно хмурясь, повернул в его сторону голову. — Почему ты такой бледный?

— Это Воплощение… — эльф запнулся, подыскивая подходящее слово, но то упорно от него ускользало. — Оно какое-то странное. Вроде та же сигнатурная энергия, только такая липкая и тяжёлая, словно и не Воплощение вовсе.

Неожиданное признание разбудило в Арихаре тревожное чувство. Чутье буквально кричало ему не оставлять сказанное без внимания, но ему вторила собственная беспомощность: титанид откровенно не понимал, что ему нужно предпринять.

— Тогда прекрати, — произнёс маг и эльф был только рад подчиниться приказу. Отток магии прекратился.

— Ты что творишь?! — сразу же возмутился Нун, как только увидел, что физический контакт между учителем и подопечным разорван. Но Ивлак будто не слушал его.

— Простите меня, мастер, — обратился он к старому титаниду, — в любом случае я не смог бы забрать всё. Не знаю, где вы оба были, но конкретно вам сейчас нужно в Вулфат в лазарет.

— Мне действительно нужно в комплекс…

Титанид попытался самостоятельно сесть, но едва ли смог приподняться на локтях. Ученик, грубо оттолкнув эльфа, поспешил ему на помощь, не подозревая насколько унизительно себя чувствовал наставник. Много лет он не испытывал такой гремучей смеси смущения и стыда из-за неудачи, а где-то далеко на краю сознания, за рациональными мыслями, предположениями и переживаниями Арихар отчетливо слышал раздражающий смех.

«Неужели я схожу с ума?», — поднимаясь на ноги с чужой помощью, удивленно подумал титанид. Те, в ком текло Плетение, и правда не страдали от галлюцинаций, как правило течение магии одаривало своих последователей иными проблемами, а потому новый опыт, потенциально подрывающий веру в самого себя, стал для него почти пугающим.

— Если от меня больше ничего не требуется, то я, пожалуй, оставлю вас, — тем временем сообщил Ивлак, приводя одежду в порядок. Он не спешил быть мастеру полезным, в тот момент сильная разница в росте и весе делала из эльфа плохого помощника. Более того, его мутило как от болезни, отчего очень хотелось закончить с титанидами поскорее и отправиться в местный лазарет.

— Стой! — поспешил остановить подопечного маг и закашлялся. Нельзя отпускать его вот так, настойчиво твердило Арихару чутьё. — Твои слова о Воплощении… они не дают мне покоя, — признался он и строго добавил. — Самоизолируйся от всех течений и взаимодействий с магией.

Приказ неприятно удивил эльфа. Короткой фразой с замысловатыми терминами мастер буквально говорил: не творить заклинания, не позволять другим накладывать магию на себя, держаться подальше от мест с высокой энергетической активностью. О лазарете можно было забыть.

«Он мне смерти желает?», — успел подумать Ивлак, нахмурившись.

— Потерпи, — титанид вымученно улыбнулся. — Я вернусь, проведу тесты и сниму запрет, обещаю.

— Как скажете, — сухо ответил эльф и по привычке напоследок поинтересовался. — Что-то ещё?

— Дракон… — тихо напомнил Нун.

— Ох… верно, — тяжело вздохнул Арихар, у него уже не было времени на объяснения с рептилией. — Тебе придётся поговорить с ней самому, — глядя на подопечного продолжил маг. — Если она решит покинуть Сабертию — помоги ей и убедись в благополучном прибытии.

— Ваш запрет может усложнить мне выполнение задачи, — заметил Ивлак, указав вверх, на витраж. Он имел в виду порталы, и титанид это прекрасно понял.

— Тогда посади её на корабль, — ухватился за неожиданную мысль Арихар после того, как взгляд в поиске решения упал на высокое окно с видом на море. — Долгое путешествие пойдёт ей на пользу: примириться с потерей, подумать о будущем… В конце концов, она и кладка — всё, что осталось от инеистой стаи.

На разговоре о драконе и завершилась их встреча. Эльф, следуя запрету, отошел к огромным дверям транспортного чертога и уже оттуда наблюдал, как покровитель и его ученик исчезли в яркой вспышке. Он доверял обещанию титанида и, в отличие от других представителей своего вида, не допускал и капли сомнений, но позже, когда обстоятельства поставили его перед сложным выбором, Ивлак с сожалением вспоминал о дне, когда в последний раз видел «белого ворона» живым.

Прибытие Арихара в Вулфат стало началом конца.

Как только под его ногами появилась опора, на титанида навалилась ещё более сильная усталость, а транспортные чертоги словно бы закружились в танце и не собирались останавливаться. Он сразу вспомнил слова эльфа и уже собирался делегировать ученику составление и сдачу отчета о незапланированном полевом эксперименте, чтобы отправиться в лазарет, но парень, который в прямом и переносном смысле был ему опорой, предательски отпустил руку наставника и медленно, будто смакуя, отступил от него подальше. Самостоятельно маг не смог даже просто устоять на ногах: лишённое поддержки тяжёлое тело рухнуло на колени, а затем завалилось на бок. Что-то в нём угрожающе треснуло, но боли так и не последовало, вместо этого Арихару стало сложно дышать и казалось — вот-вот и его вывернет наизнанку.

«Одна из моих матерей принесла его в себе», — из памяти мага всплыли удивительно четкие слова дракона, будто рептилия находилась рядом, и устрашающе не вовремя, подобно плохому знамению.

— Нун… — только и смог выдавить из себя маг. Он не собирался требовать объяснений, с нарастающим ужасом понимая, что происходит на самом деле. Титанид лишь хотел предупредить ученика, вот только со стороны тщетные попытки выглядели иначе.

— Вам не стоило так необдуманно нарушать правила, — с осуждением произнёс парень, и презрительное выражение на молодом лице стало последним, что смог увидеть Арихар при жизни. В глазах мага потемнело, тело окончательно перестало подчиняться приказам, но он продолжал оставаться в сознании, едва дыша.

Несколько мгновений спустя автоматическая дверь транспортного чертога комплекса отъехала в сторону и в помещение вошли двое.

— Ты правильно сделал, что обо всём сообщил, — Арихар узнал голос руководителя научной группы. — Что с ним?

— Отравление Воплощением, — спешно пояснил Нун.

— Вот и доигрался «белый ворон», — с плохо скрываемым удовольствием прокомментировал ситуацию начальник. — Изолируйте и доставьте в лазарет, его дальнейшую судьбу решит собрание, — но не успели слова отзвучать, как старый маг снова расслышал треск внутри себя и снова ничего не почувствовал.

— Арихар ис’Карим, вы арестованы… — начал было незнакомый голос, но его прервала сирена.

В одно мгновение мягкое освещение сменилось красным, а уже в следующее вокруг лежащего тела будто сама по себе возникла граница круга, широкий контур которого стремительно взметнулся вверх, к потолку, заключая едва живого мага в энергетическую ловушку плотного щита. Титаниды только так умели сдерживать хлодию.

«Вниманию всем командам и руководителям, — возвестил механический голос, — первый этап протокола экстренной эвакуации будет активирован через десять секунд...».

Звуки паники и обвинения, в том числе и в его адрес, стали последним, что старый маг услышал перед тем, как его поглотила тишина, пустоту которой разбавляли вторящие эхом падающие в воду капли. Любопытство и разительная разница заставили Арихара открыть глаза. Первое, что он увидел, была почти белая линия горизонта, что разделяла гнетуще тёмное пространство на усыпанное тусклыми вперемешку с яркими звёздами небо и ничего не отражающую водную гладь. Казалось, именно горизонт привносил немного света в это странное, лишенное всех красок место. И в то же время пространство воспринималось титанидом как нечто очень знакомое, хотя любые попытки вспомнить хоть какие-то детали только вызывали раздражение.

Маг вряд ли смог ответить, сколько простоял, не двигаясь, на одном месте, но ни жажда, ни голод или даже усталость не донимали его. Тело, что годами напоминало ему о возрасте обременительной тяжестью, теперь было лёгким, а разум чистым, благодаря чему он смог сразу заметить выбивающиеся из устоявшегося понимания реальности детали и трезво оценить всё то, что с ним происходило. Арихар прекрасно понимал: несмотря на безосновательное чувство близости с местом, бесцветный пейзаж — лишь иллюзия, что небо и вода не то, чем кажутся, а скорее являются простой картинкой, которая должна упростить понимание чего-то большего или, наоборот, окончательно запутать. Возможно, и фундаментальные законы для этого пространства совершенно другие, и потому он больше не чувствует в себе Плетение, но, к сожалению, поразмыслить над увиденным ему не дали.

На мгновение множество звезд на небосклоне ярко вспыхнули, привлекая к себе внимание, и также быстро поблёкли. Тем не менее, Арихар мог поклясться, что насыщенных точек определенно стало меньше, будто они уступили место тем, что мерцали слабо. Запрокинув голову, маг всматривался в них и вдруг начал слышать многоголосый шепот, сперва тихий, едва различимый, но с каждой пролетевшей секундой голоса становились громче, сливаясь в такой знакомый гвалт и если закрыть глаза, то он бы поверил, что находится в середине ожесточенного спора в одной из лабораторий в научном комплексе. От удачного сравнения губы титанида растянулись в улыбке.

«Наставник?», — удивительно чётко прозвучало в нарастающей какофонии и титанид вздрогнул.

— Наставник… — будто угрожающим эхом прозвучало уже за спиной.

Он резко обернулся, теряя звезды из вида, и потому в одночасье все голоса смолкли, оставляя его один-на-один с нежданным пришельцем. Тёмная, чуть сгорбленная, фигура в мокром балахоне мало напоминала старшего ученика, и всё же Арихар не сомневался, что паре шагов перед ним находился Нун. Злой, обиженный, парень в одно единственное безобидное слово смог вложить всё накопившееся презрение. И маг с сожалением понял: дружеского разговора не будет.

— Это твоя вина… — почти прорычал Нун.

— Нет, — мягко не согласился ис’Карим.

Он не понимал, в чём именно его обвиняют, потому что не знал какой хаос начался после объявления эвакуации сперва в научных комплексах, а затем — на лунной базе. Не знал и того, что произошло после, потому так уверенно отрицал свою причастность к сломившим молодого титанида событиям.

— Это ты во всём виноват! — прокричал Нун и бросился на мага.

Наверно, Арихар действительно испытывал муки совести, ведь это именно он втянул молодого титанида в опасную авантюру, иначе было бы сложно объяснить почему маг в тот момент так легко простил ему предательство и вспышку гнева, не сопротивляясь и позволяя вцепиться в собственную одежду. Но, идя на поводу у совместных воспоминаний, Арихар совершил ошибку: стоило фигуре к нему прикоснуться и там, где ещё мгновение назад под ногами находилась опора, больше её не было, и они оба рухнули под водную гладь, будто провалились под лёд, вот только под поверхностью маг оказался в одиночестве и что-то с неумолимостью тяжелого камня тянуло его на дно. Титанид пытался сопротивляться, барахтался в безрезультатной попытке выплыть, тянулся к звездам, что были видны даже в мраке трясины, как к ориентиру, но беспомощно погружался всё глубже под осуждающие и обвиняющие голоса, часть из которых звучали знакомо.

Казалось, что его падение длилось вечность, как вдруг кто-то схватил Арихара за запястье и стремительно потянул обратно. От неожиданности он моргнул и когда открыл глаза, то уже снова стоял на поверхности, где линия горизонта разделяла небо и воду. Чуть помедлив, переступая через мимолётный страх, маг посмотрел себе под ноги и с удивлением обнаружил, что стоит на белом плоском камне. От воспоминаний о трясине и давящем со всех сторон шепоте его било мелкой дрожью, а осознание, что некто спас титанида от беспросветного безумия, приходила с сильным запозданием.

— Спасибо, кто бы ты ни был, — произнёс Арихар в пространство, кое-как успокаиваясь.

Накрывшая ис’Карима знакомая волна одобрения заставила его вздрогнуть. Одна лишь мысль, что в этом странном месте с ним находятся не только озлобленные тени, дарила надежду.

— Значит, ты тоже здесь, — с улыбкой озвучил очевидное титанид, глядя на камень, что вполне мог оказаться и куском льда, чей холод просто не соответствовал местным законам. Но его улыбка быстро угасла под тяжестью выводов, посетивших голову старого мага. — Получается, данное пространство создано камнем...нет, хлодией… — из свежих воспоминаний всплыла встреча с Нуном. — Значит, мои ученики тоже ассимилированы… и все участники экспедиции… Проклятье...

Понимание собственной ответственности в трагедии, что позже будет названа «Побегом», тяжёлым грузом опустилась на плечи титанида и он рухнул на колени, будто придавленный чувством вины. Те, в ком протекало Плетение не были склонны к суициду, но мага больше не защищала энергия родной звезды, его взгляд метался по странному пространству в безрезультатных поисках чего-либо, что могло отвлечь от нахлынувших эмоций. Ему было стыдно смотреть на камень, будто ис’Карим видел в нём олицетворение дракона и опасался разочаровать её своими ошибками. Но стоило мазнуть по водной глади и разноголосый шепот, подобно хищнику, терпеливо ожидавшему удачного момента, возобновил свою навязчивую песню из обвинений и упрёков.

«Матери не стоило меня спасать...», — обречённо подумал Арихар после очередного «Ты во всем виноват!».

— Замолчи! — громогласно пронеслось под небосклоном, даже камень под ногами титанида задрожал. — Не смей порочить имя ис’Карима!

— Ивлак? — удивился знакомому голосу маг и поднял взгляд на звезды, среди которых особенно ярко выделялась одна, на несколько мгновений затмив все остальные. Он всматривался в её иллюзорный свет и продолжал слышать чей-то спор, не различая деталей, но те особо и не нужны были магу. — Ивлак… — прочти воодушевлённо прошептал Арихар, будто звал, и прикрыл глаза. Голоса смолкли, разум снова стал чистым. — Он жив, а значит ассимилированы не все, — титанид рассмеялся, груз вины в одно мгновение стал легче. — Соблюдает запрет и потому жив.

Теперь у него была цель, такая же яркая, как вера одного эльфа в своего покровителя, и такая же дерзкая, как многие решения «белого ворона» в прошлом. Мага снова накрыла волна одобрения, словно друг, подбадривая, положил руку на плечо. Он запрокинул голову и открыл глаза. Понимая разницу между звездами, что всё на планете с драконьим названием Делиш Ден очень тесно связано, Арихар видел в усыпанном огнями небе новые возможности.

— Это место — лишь перспектива, — с улыбкой произнёс титанид, не обращаясь ни к кому конкретно, и поудобнее расположился на камне. — Я смогу действовать и отсюда.

В тени листьев одинокого древа. Глава 1

(225 год после «Побега»)

Он больше года ждал, когда наступит этот день, терпеливо считая рассветы, как будто дожидаясь обещанной награды. День, когда его служба в монастыре Последнего пути подойдёт к концу. Впрочем, никто не мешал эльфу уйти и раньше, остальные монахи, привыкшие подмечать даже малейшие перемены настроения, давно поняли, что мастеру-травнику жизнь внутри стен обители стала в тягость. Просто никто из них не знал, какими правилами и обязанностями был связан Илу’ридан, и что в его решении остаться привязанность к воспитаннице играла наименее важную роль. По крайней мере, он упрямо убеждал себя в этом, ведь стоило эльфу взглянуть на ребёнка и перед глазами вставала та душераздирающая картина. Отчасти потому травник не стал участвовать в уборке отведенной покойному комнаты, хотя потом ему в красках рассказали с какой заботой Вэйдэ уносила две привезённые саворином книги.

Но умерший больше года назад Рашми Вендрош будто и не покидал стены монастыря. Присутствие мертвеца приобрело разные формы: одни монахи то и дело вспоминали о нём, насколько спокойным и удивительно приятным собеседником был учёный при жизни, другие его именем успешно возвращали в реальность регулярно замыкающуюся в себе девочку, отчего старый настоятель стал её частым спутником. Образ саворина не оставлял и самого эльфа. Он не подозревал, что начал задаваться теми же вопросами, что и учёный, каждый раз подбираясь ближе к мысли, что приезд странного гостя конкретно в этот монастырь всё меньше походил на случайность.

Весь пролетевший год, словно заразившись от мертвеца какой-то болезнью, Илу’ридан постоянно что-то исследовал, хотя изолированная от цивилизации обитель никак не могла предоставить ослеплённому любопытством эльфу нужные условия. В конце концов, пусть он и служил травником, это не означало, что только растения находились в круге его интересов. Через третьи руки монах передал в рощи Ферры, поражённые органы и кровь Рашми, оставив себе лишь несколько образцов. Но ни сам травник, ни его собратья по культу не нашли в них ничего странного или загадочного, что могло поставить окончательный вердикт под сомнение: саворин умер от длительного отравления Воплощением.

А вот извлечённый из тела кристалл Илу’ридан решил оставить при себе. У него имелись веские аргументы так поступить. Вопреки предпринятым мерам, за последнее десятилетие участились кражи осколков у курьеров, как будто кто-то со стороны догадывался, где сокрыт источник кристаллизованной магии и по кому нужно бить. Только догадывался, ловил себя на предположении эльф, иначе бы открытый конфликт с драконами давно разгорелся. Но потенциальные распри интересовали его меньше всего, Илу’ридан опасался по чужой или собственной глупости потерять такой поразительный образец. Он убеждал себя, что им двигала осторожность, хотя в действительности травник просто хотел знать о кристалле больше.

И всё же, порой эльф замечал, что его интерес сильно выходил за рамки здорового любопытства, а потому заставлял себя сделать перерыв, отвлечься, заняться требующим внимания садом, успокоить начинающих волноваться монахов, погрузиться в свои особые обязанности... чтобы снова вернуться в небольшую каморку при хладной, где весь пролетевший год находился небольшой круглый камень неравномерно сине-красного цвета с ребристой поверхностью. Под мелодичный звон раз в три дня Илу’ридан тратил несколько часов на замеры излучения и массы, дотошно записывая результаты, иногда оставляя рядом с кристаллом в крошечном помещении растения или насекомых, будто стремился расширить исследования. Первое время он параллельно изучал извлечённые из саворинов осколки, но быстро пришёл к выводу, что их фоновое излучение слишком мало, словно экспансивный рост истратил всю заложенную энергию, и так же быстро остроухий потерял к ним интерес.

Пока мысли Илу’ридана не занимал кристалл, эльф пытался разыскать егеря, который сопровождал Рашми в путешествии к монастырю Последнего пути. Вот только изолированная обитель сильно мешала даже этим его изысканиям, отчего мирные стены раз за разом раздражали монаха. Тогда-то он и начал считать дни: сперва от замера к замеру, затем от письма к письму, а после — сколько осталось времени до призыва, невольно предвкушая отъезд. Но даже узнав имя, Илу’ридан так и не приблизился к разгадке, скорее лишь глубже окунулся в мутную воду из сомнений, недомолвок и откровенного нежелания отвечать на вопросы одного конкретного эльфа. По крайней мере у него создавалось такое впечатление. Варда’лин по прозвищу Белый волк был известной личностью как в хорошем, так и плохом смысле, и к тому же стоял у истоков формирования егерей Сабестии. Наверно потому в первое время травник слабо верил, что такая знаменитость могла сопровождать простого, ничем не отличившегося саворина. Вот только связаться с ним для остроухого оказалось непосильной задачей: этот мастер-егерь нигде не задерживался надолго, ни перед кем не отчитывался, полностью оправдывая своё прозвище, а если и получал письма монаха, то не отвечал на них.

В таких хлопотах он провёл год с небольшим, и, когда до призыва оставалось чуть больше месяца, эльф будто бы проснулся от тихого шепота остальных обитателей монастыря. Они обсуждали подарки, и тогда травник с долей стыда вспомнил, что так ожидаемый им день важен ещё кое-чем. У эльфов не имелось традиции праздновать каждый прожитый цикл, из низких рас её чтили только люди, но даже так, не предавая предстоящему событию особого значения, Илу’ридан не желал выглядеть чёрствым в глазах ребенка, и остаток времени потратил не на попытки докопаться до истины, а на изготовление подарка к дню рождения Вэйдэ. Он даже не подозревал, что именно это уберегло его от безумия.

День отбытия показался эльфу слишком ясным, солнечным и тёплым — хорошая погода совершенно не передавала трагичности расставания, но даже природа будто бы желала им благополучного пути. К подножию каменной лестницы спустились все монахи и даже недавно прибывший травник, такой же аюрнай как и он сам, разве что моложе, который явно не понимал важности момента, а потому держался от остальных в стороне. Все подарки были вручены ещё накануне вечером, просто каждый из провожающих считал необходимым лично попрощаться с бывшим коллегой и девочкой, высказав воспитаннице пару напутствующих советов. Илу’ридан понимал, в этот день слова оставались последним, что они могли ей дать, неизменно заканчивая фразой: «Да не встретимся мы никогда...». В глазах нового травника она звучала грубо, почти как проклятие, сказанное с искренней улыбкой. Для остальных же, в том числе и для Вэйдэ, это было просто пожелание долгой жизни, замысловатое и понятное только им.

Последним к девочке подошёл настоятель Тенвиар. Старик сперва обнял воспитанницу и затем, не отпуская, несколько долгих минут тихо нашёптывал ей что-то на ухо, будто между ними имелись какие-то особые тайны. Но Илу’ридан был давно знаком с монахом и временами не по своей воле становился слушателем его пьяных откровений. До появления ребенка этот побитый жизнью человек регулярно напивался раз в год в один и тот же день, будто поминал кого-то близкого, изливая душу первому, кто подвернётся под руку. Эльфу же, только приступившему к службе аюрнай, просто не повезло стать слушателем охмелевшего настоятеля, ведь всё происходило во внутреннем дворе у конкретной клумбы. Так он узнал, что у каждого монаха имелась невесёлая история за плечами. В действительности мало кто приходил служить в монастырь Последнего пути только из альтруистических взглядов, кому-то было выгодно скрываться в удалённой обители от собственных проблем, а кого-то к её вратам приводили обстоятельства. Порой настолько разные, что остроухий позволил себе искренне удивиться, когда его служба только началась. Тот же Дайари Тенвиар являлся осуждённым преступником, что плохо вязалось с добродушным лицом человека и тёплым взглядом. Он не скрывал этого факта, только подробности ревностно держал при себе, даже когда алкоголь развязывал ему язык.

«Знаешь, — отбросив этикет и будто запивая нормы приличия вином, однажды признался монах, — не ко всем идущим по пути мести трибуции были также благосклонны, как ко мне, — он сделал еще глоток и рассмеялся. — Вынесенный приговор даже немного льстит: безвылазно сидеть в этих скучных стенах всю жизнь и быть похороненным рядом с саворинами. Чем не повод возгордиться?».

Когда же в монастыре появилась крошечная Вэйдэ и малышку чудом удалось вы́ходить, настоятель Тенвиар напился при нём в последний раз. К тому времени остроухий уже привык слушать старика, который только от вина непременно становился болтлив, но благодаря именно их странным разговорам Илу’ридан осознал: люди более эмоциональные, чем эльфы, более импульсивные и скорбь у них порой более глубокая, просто короче. Это привнесло в картину мира остроухого новые краски, на фоне которых его собственные переживания стали казаться блёклыми.

«Имя? — переспросил настоятель в ту, последнюю встречу. — Так звали мою покойную дочку, — и эльф, хмыкнув, закатил глаза. Он уже тогда понял, что старик привяжется к ребёнку, но следующих слов никак не ожидал. — А… не осуждай меня. Я бы и фамилию ей свою подарил, вот только… — монах икнул и недовольно продолжил. — Четыре закона, представляешь? Целых четыре, мать его, закона запрещают мне это сделать...».

Поэтому Илу’ридан лучше остальных понимал, почему старый монах прощался с Вэйдэ так долго, затягивая отбытие. Нежелание отпускать девочку читалось в каждом его движении, но в конце концов он нашёл в себе силы отступить на шаг.

— Да не встретимся мы никогда, милая, — настоятель, не стесняясь, смахнул сентиментальные слёзы.

— Сделаю всё возможное, чтобы не вернуться, — пообещала провожающим саворина и молча забралась в почтовый экипаж вслед за эльфом.

Им предстояло долгое путешествие на восток, подальше от береговой линии вглубь материка, к городу в о́круге Фара́йд с коротким названием Вибэ. Илу’ридан бывал там несколько раз проездом, навещая наставника, который занял пост заместителя ректора при Скользящей академии. Два десятилетия назад дорога оттуда к монастырю заняла у него неделю, оставив после себя не совсем приятные воспоминания: чем дальше эльф удалялся от разветвлённого подобно паутине главного тракта, что соединял все округа́ материка, тем сильнее становилась тряска, а постоялые дворы — всё реже. В такие моменты он невольно задумывался о мелочах. Несмотря на пролетевшие после «Побега» века, низких рас под небом Делиш Ден по-прежнему оставалось слишком мало, чтобы находящиеся на одном континенте города и небольшие поселения располагались хотя бы в дне пути друг от друга.

Дорога в обратном направлении той, что осталась в его воспоминаниях, на самом деле сильно раздражала отсутствием комфорта. На очередном ухабе он терпеливо напоминал себе: часть путешествия с почтовым экипажем — вынужденная мера, с которой лучше просто смириться. Их с настоятелем ещё в монастыре одолевали сомнения, что за девочкой кто-то приедет в такую глушь только ради призыва, а быстрый, пусть и с нюансами, транспорт определённо был лучше пустого ожидания. Впрочем, раздражение коснулось и сидящей рядом девочки. После того, как экипаж в очередной раз тряхнуло, она с резким хлопком закрыла книгу, уставившись в одну точку перед собой, будто из последних сил сдерживала ругательства.

— Дай угадаю, — усмехнулся остроухий, — у тебя жжёт глаза и разболелась голова?

— Могли бы и остановить меня, раз знали, что такое произойдёт, — проворчала Вэйдэ, одарив собеседника тяжёлым взглядом.

Эльф едва не вздрогнул, воспоминания о дне смерти странного саворина упрямо не желали его отпускать, и он поспешил посмотреть на книгу с потрёпанной обложкой без названия, которую девочка не спешила прятать.

— Есть в жизни моменты, когда личный опыт важнее наставлений, — высокопарно начал он, не желая признаваться, что легкомысленно забыл предупредить маленькую спутницу о трудностях путешествия. — Теперь ты знаешь, что на малых трактах лучше не читать.

— Вы говорите о дороге, по которой мы сейчас едем? — уточнила Вэйдэ, глаза её заблестели, хотя Илу’ридан совершенно не понимал, что такого любопытного она могла увидеть в его словах.

— Да, — кивнул эльф, — малый тракт от Ро́звана к нашему монастырю.

— Тогда почему о нём никто не заботится? — проворчала девочка, сложив руки на груди. — Эту колымагу нещадно трясёт, а передние колёса не переставая скрипят… Здесь не то что почитать, поспать не получится!

Брови остроухого поползли вверх от удивления. Ему еще ни разу не доводилось видеть, чтобы маленькая саворина была чем-то недовольна. А то, как Вэйдэ говорила и вовсе сбивало с толку. Откуда она нахваталась в обители таких слов? Но вслух сказал другое.

— Ночью поспишь, — пообещал эльф. — Лошадям тоже нужен отдых.

— Неужели мы до самой академии так будем ехать? — стеснения не давали саворине успокоиться.

— Нет, только до Розвана, — с предвкушением произнёс Илу’ридан. — Потерпи два дня, там пересядем в пассажирский экипаж и продолжим путь в комфорте.

Короткое оправдание, но в какой-то момент ему начало казаться, что он успокаивал не ребёнка, а будто убеждал сам себя: всё в одночасье изменится, стоит прибыть в знаменитый своей керамикой городок.

— Вы сказали, что это малый тракт. Значит, есть и большой? — чуть спокойнее продолжила Вэйдэ, разбавляемая скрипом и грохотом тишина давила на неё и просто молчать было невыносимо.

— Более того, есть еще и главный, — эльф потянулся насколько хватало пространства. Он ненадолго задумался. В глазах сопровождающего любопытство ребёнка коснулось того, что в жизни ей определённо пригодится. — Эти термины относятся к разделу географии.

— Которую наставник обходил стороной, — в голосе девочки снова слышалось недовольство.

— Не вини мастера Вендроша за то, что его широкие познания не включали какую-то конкретную область, — усмехнулся эльф.

Одним только обращением остроухий показал собеседнице своё уважение эрудированности покойного саворина, вот только тонкий смысл слов ускользнул от ребёнка. Она ещё успеет повзрослеть, подумал Илу’ридан, ещё научится подмечать детали.

— Может тогда вы восполните этот пробел, мастер Верода?

Теперь в голосе Вэйдэ так явно слышалась надежда, что эльф бросил на спутницу мимолётный взгляд и был буквально очарован её заинтересованным видом и сверкающими любопытством глазами. Щёки неожиданно обдало жаром, и он поспешил отвернуться. К счастью, девочка не приняла жест на свой счёт, в монастыре Последнего пути все привыкли к эксцентричности травника.

— Что ж, — задумчиво протянул остроухий, — по крайней мере, рассказ о дорогах будет тебе полезен…

Он даже не заметил, как угодил в ту же ловушку, что и Рашми при жизни: будто подсознательно чувствуя не угасающий интерес, Илу’ридан без умолку говорил несколько часов подряд, пока экипаж не сделал остановку в первый раз. У него отчего-то язык не поворачивался назвать себя по-настоящему сведущим, хотя ещё до службы в монастыре эльф исколесил весь Римуш, выполняя для культа разной важности поручения и разбавляя чувством ответственности собственную тоску. Без малого десять лет путешествий, наблюдений и налаживания связей. Поэтому ему было что рассказать. Подобно Рашми, Илу’ридан тоже начал издалека, часто ссылаясь на слова покойного учёного, сказанные во время уроков. Его совершенно не смущало, что таким образом он деталями выдавал своё присутствие в моменты, когда, казалось, саворины находились в одиночестве. Где-то в глубине души он надеялся, что собеседница заскучает, если затянуть рассказ, не подозревая, что совершает ошибку.

Всё началось с тех самых культов личности, появление которых многое подтолкнуло к переменам. Удивительным образом наиболее яркие изменения отразились только на одном континенте, Римуш. На остальных же землях, где авторитет единого общества был уже подорван, процесс по тем или иным причинам протекал плавно и мало заметно.

«Перед жителями Сабертии в то время особенно остро встал вопрос выживания. Не думаю, что у них находилось время на самокопания, — пояснял эльф. — У жителей Товару́на были слишком свежи воспоминания о судьбе Иллакеш. Они старались вести тихую и неприметную жизнь, чтобы не привлекать внимание драконов. А населения Ферры и Освы, — он, сам того не замечая, по привычке провёл границу между эльфами и остальными видами, что проживали в великом портовом городе, — перемены почти не коснулись. Но вернёмся к Римуш...».

Илу’ридан особенно любил эту часть истории. В определенный момент, когда заблуждения, обиды и грызня вот-вот готовы были перерасти в нечто более серьёзное, нашлись те, кто стал для сомневающихся примером. Смельчаками, которые собрали единомышленников и отправились в поисках подходящих мест.

«Не всеми ими двигали только благие намерения, — в своей особой, чуть насмешливой манере протянул эльф, — но уверен: никто из них не оказался готов к навалившимся трудностям, ведь в то время магия оставалась единственным, что упрощало жизнь низких рас, но и у неё имелся предел — далеко не всем она давалась, а полезных животных, тех же лошадей, ещё не было. Впрочем, крупных хищников, как потенциальной опасности тоже ещё не существовало. Всё это появилось потом, благодаря аномалиям воплощения...».

Он много рассказывал о том, что мало упоминалось в книгах. Когда одних, подобно взбунтовавшимся детям, вело стремление к независимости, других направляла жажда наживы. Ещё при титанидах была проведена разведка полезных ископаемых, и нашлись те, кто целенаправленно занимал определенные территории, чтобы в будущем получить выгоду. Стоило ли винить их за дальновидность? Эльф затруднялся ответить, но не мог не признать: современные промышленные округа́ выросли из чьей-то жадности.

Тем не менее, именно благодаря культам личности некогда единое общество окончательно раскололось. Оно так или иначе распалось, просто плохо объяснимое социальное явление лишь ускорило процесс. Будто круги на воде, во всех направлениях от великого города Кардия начали появляться поселения. Сперва маленькие, в несколько домов, но спустя всего-то одно поколение по человеческим меркам каждое из них окрепло, стало расти вширь, ощетинилось стенами.

«Это особо примечательный момент, — увлеченный собственным рассказом, отметил эльф, — то было трудное время, переполненное неожиданными препятствиями. Низким расам приходилось привыкать жить по-другому, без технологий и подсказок бежавших покровителей, и заново учиться тому, что благодаря тем же титанидам оказалось забыто. Но ни одно из новообразованных поселений не исчезло с политической карты Римуш. Каждое из них за пролетевшие века стало большим оживлённым городом своей автономной территории, иначе говоря — сердцем округа, и заняло определённую нишу в промышленной цепочке, торгуя с остальными сырьём, готовой продукцией или знаниями, — он ненадолго замолчал, прежде чем продолжил. — Впрочем, с распространением аномалий воплощения, появилась ещё одна крайне востребованная область — наёмничество. К слову, оба наших возницы в прошлом опытные воины...».

Сам же рассказ о дорогах занял у него до смешного мало времени. Главный тракт превращал Римуш в подобие кривого лоскутного одеяла, соединяя все округа материка непосредственно с Кардией, отчего великий портовый город будто бы находился в центре разветвленной паутины. Большие тракты создавали на карте схожую картину, только в границах округов, связывая крошечные поселения с большим городом и между собой. А вот малые тракты больше напоминали выбившиеся из общей картины белые нитки.

«Если говорить проще, то их можно назвать частными дорогами. Могут вливаться как в большие, так и в главный тракты, но неопределенный статус выводит их за рамки территориальной ответственности. Поэтому о таких дорогах почти не заботятся, если это напрямую не влияет на статус места, к которому она ведёт».

Когда же девочка разочарованно вздохнула, будто бы с упрёком проворчав: «Только и всего? Ну как же так?», он почувствовал себя неудобно. В тот момент Илу’ридану было отчего-то стыдно рассказывать Вэйдэ о проблемах оставшейся далеко позади обители. Финансирование монастырей Последнего пути всегда было слишком мало, чтобы постоянно заботиться о ведущих к ним дорогах. Этому ребёнку не стоило знать такие нелицеприятные детали о бывшем доме. И, к счастью для эльфа, экипаж начал сбавлять скорость, а через маленькое окошко возница сообщил о привале.

В тени листьев одинокого древа. Глава 2

Их разговоры по мелочам сильно скрасили ухабистую дорогу до Розвана. Но, стоило покинуть почтовый экипаж и оказаться на оживленной улице, как эльф сразу же испытал, казалось бы, давно забытое неприятное чувство. Стены невысоких домов будто давили и нависали над ним, а любопытные взгляды, подобно паутине, липли к одежде и рваным шлейфом тянулись следом. Как-никак мешковатый наряд был слишком знаком жителям небольшого городка, кто-то из монахов регулярно посещал его, договариваясь о поставках и решая финансовые вопросы. Потому появление на улице их маленькой компании вызывало обременительный интерес к остроухому и его спутнице. Всё это так сильно раздражало Илу’ридана, что хотелось выругаться вслух, и только присутствие Вэйдэ давало ему силы сдерживаться.

Но куда больше навязчивого внимания эльфа раздражала череда неудач, что, подобно брошенному в спину проклятию, настигла их компанию уже в Розване. Прибудь они хотя бы на час раньше и без проблем продолжили свой путь в тот же день, вместо этого Илу’ридан, тихо закипая, с каменным лицом выслушивал оправдания работника объединённой транспортной гильдии. Он уже собирался сообщить девочке о том, что до прибытия следующего экипажа им придётся прожить несколько дней в ремесленном городке, как вдруг снова заметил в глазах маленькой саворины знакомый блеск любопытства. Весь путь до здания с половиной колеса вместо вывески девочка ни к чему не проявляла интереса, но, пока эльф уточнял детали, она внимательно рассматривала непримечательный, выцветший рекламный плакат гильдии. За пролетевший после смерти Рашми год он неоднократно слышал от монахов, что, лишившись наставника, ребёнок растерял свою страсть к знаниям, и также неоднократно выслушивал, как она в очередной раз огорошила кого-то странным вопросом. Сам Илу’ридан, увлеченный в то время исследованиями, свидетелем подобному не был, вот только плохо объяснимый детский интерес к куску бумаги на стене внезапно всколыхнул воспоминания о тихих перешёптываниях в монастырской трапезной.

— Почему здесь написано «объединённая»? – спросила Вэйдэ, когда спутник подошёл к ней ближе.

— Если говорить проще, то всё это результаты мерзкой политики, — он старался говорить спокойно, чтобы не выплёскивать на ребёнка раздражение. Правда, получалось из рук вон скверно и плохое настроение легко читалось по резким словам.

— А если говорить сложнее? – уточнила девочка. В её голосе угадывалось озорство, будто она задавала вопросы, преследуя свои цели.

— Вэйдэ, — тяжело вздохнул эльф, — тебе действительно нужно это знать?

— Почему бы и нет? – пожала плечами саворина. – Нам всё равно заняться нечем.

— А…— понимающе протянул Илу’ридан. — Так ты всё слышала.

— Вас было сложно не услышать, мастер Верода, — парировала девочка и лукаво хихикнула.

Под детское веселье ему на мгновение показалось, что он раздвоился: мрачная тень, которую откровенно злила фальшивая улыбка на лице работника гильдии, снова стояла где-то у стойки, а привычно взвешенный травник всё также находился в компании монастырской воспитанницы. К удивлению эльфа, такое разделение его вполне устраивало.

— Хорошо, я дам тебе ответы, — и затем жестом указал на выход, — но сперва найдём место для ночлега…

К разочарованию остроухого, постоялый двор тоже встретил их неприятными хлопотами. Единственный в городе, его обеденный зал уже в разгар дня напоминал растревоженный улей, отчего пройти к подозрительно тощему трактирщику с сумкой на плече оказалось тем ещё испытанием. Битые десять минут он пытался договориться с хозяином и словно упирался в высокую стену, но даже тогда его разум оставался поразительно чистым. Раздражение эльфа как будто действительно осталось в транспортной гильдии, вот только в глаза то и дело бросались неприятные мелочи, слышались перешёптывания, прилетали косые взгляды. В кокой-то момент Илу’ридан просто осознал: их с маленькой савориной оценивают по одежде и делают ошибочные выводы. Низкими расами действительно двигают предрассудки, вспомнил эльф любимое оправдание старого настоятеля после очередного вежливого отказа. И затем, с холодной головой и без зазрений совести, подозвал Вэйдэ поучаствовать в разговоре. Напоминающие чешую отметины на лице девочки сразу сделали трактирщика более сговорчивым, вежливая маска человека треснула, обнажая суеверный страх перед драконами. Илу’ридан даже насладился коротким моментом, как маленькой победой, наградой в которой стала узкая комната без излишеств, почти каморка, где едва помещалась одна единственная кровать. Двуспальная кровать, что красноречиво говорило остроухому, кого же именно они потеснили. Это сильно омрачало его триумф, но даже так, переступая через брезгливость, было лучше, чем ночевать под открытым небом.

— Так почему же на том плакате было написано «объединённая»? – уже вечером напомнила эльфу об обещании девочка.

Они находились в обеденном зале, и, пусть людей в позднее время было меньше, там по-прежнему стоял гвалт. Илу’ридан за годы, проведённые в удалённой обители, откровенно отвык от шумных попоек и накинул на их стол подобие купола тишины, чтобы, не отвлекаясь, написать пару писем: настоятелю Тенвиару и перебравшемуся на Римуш наставнику. В свою очередь Вэйдэ без особого энтузиазма ковыряла ложкой ужин и в ожидании наблюдала за толпой. Еда казалась ей пресной, в монастыре определенно готовили лучше, а веселящиеся в магической тишине люди – крайне унылым зрелищем. Но, как только спутник отложил перо, она не стала терять возможность развеять скуку.

— По ряду факторов, — помедлив, сухо ответил эльф. Он в несколько раз сложил исписанные листы и спрятал во внутреннем кармане мантии. – В книгах тебя будут убеждать, что корни такого явления, как объединённые гильдии уходят как раз в период позднего расселения, но всё несколько глубже.

— В упомянутой вами политике? – предположила Вэйдэ, отодвигая от себя тарелку.

— Нет, она тоже лишь следствие, — прежде чем продолжить, Илу’ридан на пару мгновений замолчал, гадая, с какой стороны подойти к ответу. – Мастер Вендрош рассказывал тебе о первом контакте?

— Только в общих чертах, — неохотно призналась девочка.

— Тогда тебе стоит знать: прибывшие вместе с титанидами низкие расы преимущественно являлись учёными, меньшая часть – прибывшими для защиты военными. Среди них не было ни политиков, ни общественных деятелей, ни полностью творческих личностей.

— Какое это имеет отношение к моему вопросу? – нахмурилась Вэйдэ, речь собеседника мало походила на ответ издалека.

— В действительности самое прямое, — эльф откинулся на спинку массивного стула, его взгляд устремился на веселящихся людей. – Исторические книги беспощадны к деталям. Тебе никто прямо не скажет, что участвовавшие в экспедиции конкретные представители низких рас были одарены доверием, потому несли в своих умах идеологию титанидов об едином обществе и навязываемых им ценностях.

— Звучит так, будто вы сами всё видели, мастер Верода.

В голосе Вэйдэ чувствовалась осторожность. При жизни наставник так вдохновенно рассказывал ей об исторических событиях, что порой увлекался странными примерами и выводами, словно являлся свидетелем всему сказанному. Иногда её это пугало, и вот сейчас девочка ощущала эхо прежнего страха.

— К сожалению для тебя, я родился спустя сорок два года после «Побега», — усмехнулся Илу’ридан, но почти сразу снова стал серьёзным. – У эльфов память лучше, чем у людей, потому я уверен в словах своих учителей. Просто запомни: ранний период расселения был пропитан идеей сохранить единство хоть в какой-то форме, не смотря на разочарование в титанидах. Последним эхом этого стремления стало появление триединого совета.

— Но затем появились культы личности, — подхватила девочка, опасаясь, что собеседник подобно Рашми свернёт в дебри пояснений.

— Верно, — вздохнул эльф. — Последующий раскол повлёк не только второй период расселения, но и породил множество обид друг на друга, которые в свою очередь сильно повлияли на дальнейшие отношения между соседями.

— Это как? – удивлённо захлопала глазами Вэйдэ, наклонив голову набок.

От короткого вопроса Илу’ридан растерялся. Как может саворина не понять чего-то настолько очевидного? Он уже было открыл рот, собираясь едко прокомментировать оплошность собеседницы, как вдруг вспомнил кое-что из уроков далёкого прошлого. При всех достоинствах духовного тандема, у загадочной связи имелись малозаметные для окружающих недостатки. Язык драконов буквально отражал мировоззрение высокой расы, и то, чему не нашлось места среди слов скользящего диалекта, оставалось для рептилий не понятным. А значит, и саворинам тоже. Видимо, обида на себе подобных до сих пор не укладывалась в их головах, поймал себя на мысли эльф. С горечью остроухий осознал и другое: за пролетевшие годы монахи заботливо делились с ней жизненным опытом, рассказали о ярких чувствах, о разносторонней любви и дружбе, но в остальном жизнь в монастыре не подготовила девочку к иным трудностям – в обители даже ссор по мелочам не случалось.

— Порой косого взгляда или неосторожного жеста хватает, чтобы вызвать неприязнь, — хмыкнул Илу’ридан, он не горел желанием ещё сильнее затягивать разговор. – Но это сейчас, а тогда низких рас было так мало, что споры разгорались лишь за конкретных обладателей знаний, и, когда возникли культы личности, отказ влиться в ту или иную группу воспринималось как оскорбление лидера. Что, в свою очередь, приводило к долгоиграющим последствиям в разных областях, преимущественно в торговле. Я хочу сказать, что по примеру Кардии, в округах появлялись всевозможные гильдии, которые могли бы сотрудничать между собой, но все они подчинялись местным законам, а потому с обидчиками или не имели дел вовсе, или демонстративно задирали цены.

— И никто не возмутился? – осторожно уточнила Вэйдэ.

— Конечно, многие возмутились, но кого волнуют чужие проблемы? – пожал плечами остроухий.

— А как же триединый совет? Наставник как раз говорил, что он решал чужие проблемы.

Эльф ответил не сразу, несколько вдохов пристально глядя на девочку. Илу’ридан слишком поздно понял, что сболтнул лишнего, но, к счастью, тонкий смысл снова ускользнул от ребёнка.

– Ты меня подловила, — нехотя признался он. — В те времена триединый совет только набирал силу, мало кто воспринимал всерьёз его попытки разрешить глупые обиды. Но всё сильно изменилось после того, как на Римуш начали возникать аномалии воплощения, — стоило ему упомянуть загадочное явление, как глаза ребёнка заблестели от любопытства, и интерес Вэйдэ подпортил ему настроение. – Первый прорыв случился на крайнем севере материка, и пострадавший округ попросил Кардию, где и обосновался совет, о помощи.

— Не соседей? – перебила эльфа девочка, и он в ответ лишь молча покачал головой. – Это результат упомянутых вами обид?

— Нет, и сейчас причина может показаться до смешного простой – у соседей имелись ресурсы и знания, а вот военного потенциала не было. Напомню: до того инцидента на Римуш не существовало опасных хищников, важность военных профессий сильно обесценилась на всех континентах, кроме Сабертии. Потому удалённый округ оказался не готов к нападению тварей воплощения и едва мог обороняться.

— Как же тогда с аномалией справились?

— Всё просто, — развел руками эльф, — великий портовый город отправил на север своих солдат. Такой большой город мог похвастаться хоть каким-то потенциалом.

— Но лошадей тогда ещё не существовало?

— Верно. Относительно быстро добраться до округа им помогла магия, но именно этот отряд на собственной шкуре испытал порожденные теми самыми обидами трудности.

— В смысле? – снова удивлённо захлопала глазами саворина.

— Магия не всесильна, Вэйдэ, — Илу’ридан уже не пытался скрывать раздражение. В худшие моменты жизни он слишком часто слышал эту фразу от других, будто в оправдание беспомощности, и вот, произнеся её тоже, настроение эльфа стремительно испортилось, речь стала резкой, словно он осуждал всё то, о чём рассказывал. – Чтобы открыть портал в какое-либо место, магу сперва нужно там побывать. Увидеть своими глазами, запомнить детали, звуки, запахи… — он снова тяжело вздохнул после короткой паузы. – Таковы нюансы Воплощения. Посланному на помощь отряду пришлось преодолевать огромное расстояние поэтапно и как раз в процессе они столкнулись с двумя серьёзными проблемами: нехватка транспортных мастеров и откровенный бойкот.

— Это слово мне незнакомо, — неожиданно призналась девочка. Понимая, что разговор может затянуться, остроухий едва не выругался.

— Представь такую картину, — сдерживаясь, пояснил эльф, — одни без лукавства отказывались открывать порталы в конкретные округа, другие, в попытке схитрить, выставляли ответные условия.

— Лицемерие – характерная черта всех мыслящих рас, да? – тихо процитировала наставника Вэйдэ.

— Говоря тебе эти слова, мастер Вендрош был излишне прямолинеен, — проворчал Илу’ридан.

— А разве тот инцидент не ударил по репутации триединого совета?

— Не то, чтобы в то время у совета имелась репутация, — хмыкнул эльф, — скорее его воспринимали как пережиток, но его участники затаили на определённые округа обиду. Все намеренно создаваемые отряду проблемы в последствии пополнили список веских доводов, чтобы создать Стражей…

Он резко замолчал, не окончив мысль. Стоило лишь вслух назвать военное формирование, как из воспоминания всплыл женский образ: строгая одежда, уложенные в скучный пучок волосы и протянутая в приветственном жесте рука.

«Рада встрече, Касси’амин, – неожиданно чётко прозвучал у него в мыслях чуть хриплых голос. – Я же могу обращаться к тебе по второму имени? Как-никак, мы некоторое время будем работать вместе…».

Сам того не осознавая, остроухий нахмурился, взгляд его потерял осмысленность и устремился куда-то за спину ребёнка. Вэйдэ было знакомо подобное задумчивое состояние, наставник часто вот так терялся в воспоминаниях и его приходилось осторожно «будить». Но сейчас перед ней сидел вовсе не саворин, в страхе перед наказанием девочка опасалась позвать эльфа. Как-никак, бывший травник чаще остальных монахов наказывал её за оплошности, и потому Вэйдэ просто терпеливо ждала.

Воспоминание будто выбило почву из-под ног. Илу’ридан растерялся, а в следующее мгновение его накрыло чувство стыда. В памяти так отчётливо сохранился момент их знакомства, крошечные детали, пыльца на серо-синей форме, вышивка на шевроне Стражи. Эльф помнил собственную неловкость, как не смог оторвать взгляда от девушки, будто заворожённый. И вот теперь понимание того, что он забыл её лицо отзывалось в нём почти физической болью. Как бы хотелось заново пережить тот день…

Но в реальность его вернул резко навалившийся шум – люди в зале, не обращая внимания на пару за дальним столом, продолжали веселиться. Раздражение снова подступило к горлу: он позволил чувствам взять над собой верх и потерял концентрацию, отчего заклинание тишины развеялось.

— Что-то мы засиделись, — заметил Илу’ридан, правда с места не сдвинулся.

— Как скажете, — сухо произнесла Вэйдэ. Ей проще было согласиться, но разочарование отчётливо читалось на детском лице, она уже и не надеялась, что узнает ответ.

Эльф ощутил, как к растревоженному воспоминанием улью эмоций присоединились ещё и угрызения совести.

— Но давай задержимся, я почти закончил свой рассказ, — как можно безучастно предложил Илу’ридан, правда от вспыхнувшего в глазах маленькой собеседницы интереса на душе потеплело. Он едва не улыбнулся. – Стражи… До того, как наёмники основали собственную гильдию, в руках триединого совета Стражи стали рычагом давления. И пусть за пролетевшие годы политика в отношении формирования мало чем изменилась, в наше время его авторитет сильно упал.

— Хотите сказать: всем надоело, что им угрожали? – полушутя поинтересовалась Вэйдэ.

— Угадала, — кивнул эльф, а девочка удивлённо заморгала. – Сейчас преследуемые в те времена цели совета вызывают уважение, пусть используемые методы, мягко говоря, были некрасивыми.

— То есть, — перебила его саворина, — те, кто продвигал трибуции как мировые законы, опустились до шантажа?!

— И откуда ты таких слов набралась? – проворчал эльф, едва заметно хмурясь. – Тем не менее, ты и здесь права. Пока методы работали как нужно, на нюансы закрывали глаза. Потому в ход шли и угрозы, и шантаж, и откровенный обман.

— В смысле «обман»? – ещё сильнее растерялась девочка, наставник рассказывал ей о совете другое.

— Наберись терпения, — посоветовал он и почувствовал, как неприятно запершило в горле. – Мои учителя на уроках истории рассказывали, что в составе отряда, посланного на север, был егерь. Он прибыл вместе с делегацией из Вотэрима и в ключевой момент вызвался добровольцем.

— Всего один? – спросила Вэйдэ, подловив момент. В её голосе звучало сомнение. – Наставник упоминал, что егеря особенные, но как-то не верится, что они настолько искусные.

— Поверь, мастер Вендрош даже приуменьшил их таланты в своих рассказах, — уверенно заявил эльф. – В тот инцидент всего один егерь показал себя настолько эффективно, что триединый совет решился на рискованную авантюру и в итоге преуспел, – он ненадолго замолчал, горло саднило всё сильнее, и рука, будто сама по себе, потянулась к чашке с чаем, к которому девочка даже не притронулась. – Совет обманул округа, убедив всех, что егеря присоединились к Стражам, и затем выставил ультиматум: или лидеры общин пойдут на разумные уступки, или подавлять следующую аномалию пострадавшие будут самостоятельно, без военной помощи Кардии.

– А как звучали эти требования?

– Если говорить коротко: чтобы гильдии и заинтересованные организации находились вне политики и личных дрязг, – эльф отпил из чашки и поморщился от горечи.

– И округа просто взяли одумались, забыли старые обиды и… согласились? – с долей сарказма уточнила Вэйдэ.

– Если бы всё было так просто… – устало вздохнул Илу’ридан. – Нет, общины приняли условия совета далеко не сразу. Но, знаешь, тот егерь, сыгравший немаловажную роль в подавлении аномалии, стал своеобразным символом. Слухи о нём и его синтагме разносились с севера на юг будто с ветром, и мнение округов менялось. Один за другим они присоединялись к пакту о нейтралитете двадцать первого года. Я многое упрощаю, но благодаря лукавству триединого совета и стечению обстоятельств как раз и появились объединённые гильдии. Из них первой сформировалась транспортная.

– А как же Сабертия?

Несколько вдохов остроухий молчал, разрываясь между соблазном наконец-то оставить позади шумное веселье и отправиться спать, ведь он сдержал обещание, и нежеланием разочаровать ребёнка. Он невольно вспомнил Рашми, в каком трансе тот рассказывал Вэйдэ о событии, которое трусливо не сохранили в книгах. Тогда эмоциональный монолог покойного учёного был на удивление скуп на детали, и всего на мгновение эльф испытал нужду ответить, будто его подтолкнули к выбору.

«Она всё равно не узнает этого из учебников по истории», – поймал себя на мысли Илу’ридан, но вслух сказал другое.

– Совет обманул и делегацию с севера, – задумчиво признался он. – Пойми: Сабертия суровый край, там и при титанидах жили только сильные духом. Такие упрямые личности вполне могли бы обходиться своими силами для выживания, но аномалии воплощения создавали проблемы, с которыми одним лишь упрямством справиться не получалось, – и пусть девочка молча его слушала, то, как она склонила набок голову Илу’ридан расценил как очередной вопрос. – Болезни, Вэйдэ, твари воплощения оказались опасны не только острыми когтями.

– А магия не всесильна… – неожиданно мрачно прокомментировала маленькая саворина.

– Она по-прежнему не всесильна, – будто оправдываясь, вздохнул эльф. – Делегации с северного континента за содействие в инциденте обещали помощь в разработке лекарств и поставку растений, которые не приживаются в холодном климате, но в последний момент совет выставил условие… Что было дальше ты уже знаешь.

– Присоединение егерей к Страже, – кивнула Вэйдэ, но стоило собеседнику, положив ладони на стол, встать, как она снова подала голос. – Последний вопрос, мастер Верода. Что такое «синтагма»? Наставник тоже использовал это слово, но во время того урока мне было страшно что-то спрашивать…

– Это… – он запнулся, ему пришлось напрячь память. – Если я правильно помню, это устаревший термин. На языке титанидов так, кажется, обозначается военный отряд, подконтрольный определенной группе высокой расы.

– Зачем всё так усложнять? – недовольно фыркнула девочка, ответ явно не оправдал её ожиданий.

– Не ворчи, – мягко упрекнул эльф, но и его посетила схожая мысль. – Подозреваю, основатель егерей лоялист с крайними убеждениями, потому и использовал непопулярное слово.

– В память о покровителях, да?

– Скорее всего…

Отчего-то в его голосе слышалась неуверенность.

В тени листьев одинокого древа. Глава 3

Несколько дней до отправления тянулись для Илу’ридана обманчиво медленно. В его сумке нашлось место только для одежды, и он успел трижды пожалеть, что не прихватил с собой хоть какую-то книгу. Умом остроухий прекрасно понимал: достаточно отыскать местную библиотеку, торговца газетами, просто слушать разговоры на людном постоялом дворе на худой конец, и проблема будет решена. Вот только утомительное путешествие в Розван и навалившиеся следом проблемы крайне некстати всколыхнули эльфийскую брезгливость. Внутри будто завязывался тугой узел от одной мысли, что ему лишний раз придётся говорить с людьми и, тем более, брать в руки их творения. Годы, проведённые в полупустой обители, давали знать о себе. Небольшой город выглядел раздражающе большим, его скучные постройки по-прежнему давили, а иногда казалось, что стены угрожающе нависают над ним, подобно отяжелевшим ветвям. Игра воображения, оправдывался эльф, но окончательно успокоится не мог, отчего вид людных улиц необъяснимо портил настроение, будто в каждом он видел врага. В таких обстоятельствах Илу’ридан находился впервые, потому терпения остроухого едва хватало на короткие визиты в транспортную гильдию.

А вот для Вэйдэ время пролетело слишком быстро. После завтрака она вместе с эльфом покидала постоялый двор и до позднего обеда гуляла по городу в одиночестве. По прибытию Розван не особо ей запомнился, словно в полу трансе девочка шла за спутником, пока не остановилась у того самого плаката и лишь тогда очнулась. Но вот на следующий день её внутренний мир буквально взорвался красками. Сперва ею двигало любопытство, но очень скоро оно превратилось в ранее незнакомый восторг. Ремесленные ряды и гончарные мастерские поразили ребёнка яркими узорами и необычными формами, подталкивая к исследованию, а главное — к вопросам. Как-то наставник пытался словами описать ей то, что считал красивым, и быстро сдался.

«Ivert’kantao, кроха, порой нужно увидеть, чтобы осознать…», — сказал тогда Рашми, оправдывая собственную неудачу в подборе метафор, но ценность его слов Вэйдэ с удивлением поняла позже, когда столкнулась с чем-то новым.

Илу’ридан, с трудом переступая через беспокойство, считал, что такие прогулки пойдут маленькой саворине на пользу. Остроухого кое-как успокаивало лишь то, что отметины на лице и легко узнаваемая мешковатая одежда станут Вэйдэ более надёжным щитом, чем его компания.

«Ей пора свыкнуться с мыслью, что теперь она сама по себе», — оправдывался эльф, провожая взглядом удаляющуюся фигурку, хотя спустя час уже мечтал, чтобы девочка снова завалила его вопросами.

Почти всё свободное время, которого стало внезапно много, Илу’ридан медитировал в «отвоёванной» комнате. Потревоженное накануне воспоминание эхом пронеслось по снам, не оставляя его даже ночью, и, будто незаживающая рана, не давало покоя, стоило только оказаться в одиночестве и тишине. Он пытался отвлечься, продумать свои дальнейшие планы, рассмотреть больше вариантов, отбросив все лишние, отвлекающие мысли, но то и дело слышал в голове обрывки фраз, невольно окунаясь в омут памяти.

«Ты опять погрузился в себя…». У неё удивительным образом не получалось долго молчать. Девушка из его воспоминаний могла звонко щебетать, увлечённо рассказывая о какой-то ерунде, но, стоило запоздать с ответом, и она так потешно надувала губы.

«Сколько ты уже не спишь?». Последствия его бессонных ночей всегда бросались ей в глаза. Казалось, что она, человек, проявляла к нему больше заботы, чем родные и друзья из числа эльфов. Это так цепляло. Даже их рабочие встречи, наполненные её обеспокоенным возмущением, грели ему сердце и жутко смущали.

«Смотри какие забавные…». Возможно, он никогда в жизни столько не улыбался, как во время того фестиваля в честь основания Освы. Тогда от нахлынувших эмоций Илу’ридан будто опьянел, нёс какую-то чушь, а она в ответ смеялась. Это было их первое свидание за год разлуки. Эльф осмелел настолько, что вытащил шпильку из причёски и протянул ей, словно цветок. Ворчание о мужском орнаменте красноречиво говорило, что девушка не знала их обычаев, но тогда принятый подарок вселял надежду.

«Не делай такое лицо…». Так прозвучали последние её слова. Короткая фраза, где туго сплелись противоречивые эмоции. В ту пору они уже некоторое время жили вместе. Человек и эльф… Естественно, их взгляды во многом расходились. Естественно, между ними случались разногласия. Ни дать, ни взять – глупые ссоры, но в такие моменты он искренне считал: несколько часов порознь помогут каждому из них успокоится, и молча уходил. Потом, когда было уже слишком поздно, окаменевшему Илу’ридану сообщили о её смерти… о неустойчивой конструкции, о роковой случайности, о том, что она скончалась в одиночестве. Сломленный, эльф почти возненавидел слова возлюбленной, которые потом будто в насмешку годами преследовали и вторили неутихающему чувству вины. В конце концов, в нём тоже что-то умерло, забрав с собой даже повседневную улыбку.

Боль в руках вернула его в реальность. Голова едва заметно кружилась, кулаки сжаты, костяшки побелели, а ногти впились в кожу ладоней. Раньше, до службы в монастыре Последнего пути, пока он колесил по Римуш такое случалось часто. Воспоминания накрывали Илу’ридана подобно лавине: то одно привидится, то другое и только последние, самое тяжёлое, никогда не менялось. «Ферандия», — порой с пониманием шептались у него за спиной, и в одном единственном слове звучало столько осуждение, что леса Ферры быстро стали для него чужими. Впрочем, иногда ему казалось, что порицание окружающих оправдано, ведь девушка оставалась для эльфа наваждением даже после смерти, превращая радостные моменты прошлого в обрывки кошмаров. Такого никак не ожидаешь от яркой любви.

Когда же Илу’ридана отправили в монастырь Последнего пути, он продолжал плыть по течению: выполнял поручения, изливал на окружающих накопившуюся за время путешествий желчь, «серел». Но именно там, в удалённой обители за разговорами с настоятелем, остроухий упрямец наконец-то смог обрести покой, всё чаще с тоской вспоминая родные леса. Правда, искренняя улыбка так и не вернулась на его лицо.

Эльф заставил себя разжать кулаки, и, глядя на покрасневшие отметины на ладонях, он чувствовал внутри болезненную пустоту, даже в мыслях царила гнетущая тишина. Наверно потому Илу’ридан смог услышать едва различимый мелодичный звон и тяжело вздохнул. Раздражение неожиданно легко вытеснило навеянные переживания. Воспоминания о покойной возлюбленной так некстати заставили его забыть главное: поездка в Вибэ – не увеселительная прогулка и даже не жест доброй воли, просто очередное задание. Последнее, зато очень важное, убеждал он себя, а компания Вэйдэ – в первую очередь удачное прикрытие, и только затем проявление заботы. Эльф на мгновение нахмурился, он постоянно напоминал себе об ответственности, но именно сейчас, будто на мгновение увидев всё со стороны, он почувствовал себя скверно. В конце концов, те, кто хранил секреты монастырей Последнего пути, порой даже в собственных глазах выглядели мерзко.

Рука Илу’ридана потянулась к небольшой коробочке в потайном кармане. Незнающим монастырская одежда казалась мешковатой и скучной, на деле же она позволяла хранить секреты от любопытных глаз. Плоский прямоугольник напоминал футляр для письменных принадлежностей. У Вэйдэ в сумке хранился такой же, с долей зависти вспомнил эльф, из тёмного дерева, украшенный резьбой в виде цветов. Прощальный подарок настоятеля нёс на себе следы времени, но старик о нём явно трепетно заботился. Футляр Илу’ридана напротив был новым, выструганным наспех, а вместо перьев и чернил хранил в себе кристаллическую пыль вперемешку с мелкими осколками, в которой покоился тот самый, извлечённый из Рашми ребристый шарик.

Маленькое открытие в своё время позволило ему вздохнуть с облегчением и увидеть новые возможности. Смесь из грубого помола необъяснимым образом поглощала всю излучаемую кристаллом магию, удобно скрывая его из поля зрения тех, кто мог смотреть на мир особым зрением, и на короткое время делая просто красивым камнем круглой формы. В день, когда выяснился этот интересный нюанс, эльф позорно запаниковал. Беспомощно мерял шагами хладную, решив, что загадочный образец подменили, и начал подозревать всех и каждого. Несколько часов он донимал монахов резкими вопросами, показывая себя с тёмной стороны и гоняясь за тенями, но, когда наконец-то вернулся в каморку, услышал мелодичный звон и нервно рассмеялся. От облегчения у него даже подкосились ноги. Позже, осмотрев образец, Илу’ридан заметил, что плохо очистил шарик от кристаллической пыли после того, как случайно уронил его в скопление осколков во время замера. В итоге за год наблюдений образец неоднократно удивлял остроухого монаха, показывая ему течение Воплощения под иным углом и заставляя сомневаться в собственных знаниях.

К его разочарованию, смесь в футляре уже поменяла свой цвет, что говорило эльфу об одном – пыль вместе с осколками переняла у образца сигнатурный след и теперь будет привлекать опасное внимание. Это раздражало Илу’ридана сильнее, почти злило. Этап «настройки», так он привык называть процесс, всегда протекал по-разному, но остроухий всё же надеялся, что у него будет в запасе ещё хотя бы пара дней. Не повезло, мелькнуло в голове, и взгляд метнулся к сумке в углу, где на такой случай хранилась запасная порция смеси.

«А вдруг не хватит?» — засомневался он, и сжимающие футляр руки затряслись.

Это была такая удобная возможность тихо обойти законы, прописанные в трибуции знаний. Илу’ридан отчаянно стремился доставить образец незаметно, будто помешался на самой идее, чтобы круглый кристалл принадлежал только эльфам. Громкое оправдание легко позволяло забыть, что двигали им куда более приземлённые цели, в которых без труда просматривались корыстные мотивы. Показать себя с лучшей стороны, выслужиться перед культом, стереть усложняющее жизнь клеймо ферандии… и окончательно забыть умершую по глупости женщину. За тридцать лет у него было достаточно времени, чтобы понять: он устал жить в тени ошибки.

К моменту, когда в замке повернулся ключ, Илу’ридан, сидя у сумки, пытался решить, что делать с отработанной смесью. Новый футляр уже хранился у него в потайном кармане, а вот прежний… Он бы мог оставить коробочку где-то в городе или незаметно разбросать содержимое, прогуливаясь с Вэйдэ, но сомнения оставляли его в шаге от окончательного решения. Эльф держал в руках не просто наполненный магией предмет, а непредсказуемый потенциал, халатное отношение к которому могло легко превратиться в проблему в будущем.

«Вы должны продумывать наперёд каждый свой шаг, каждое действие, каждое слово…» — память снова не к месту напомнила ему слова учителя, порождая беспокойство. Он уже натворил столько ошибок и опасался совершить ещё одну.

Ключ сделал два оборота, дверь с тихим скрипом приоткрылась и в комнату заглянула саворина, явно выискивая спутника глазами.

— Что-то произошло? – устало подал голос эльф. Вэйдэ вздрогнула от неожиданности, но затем улыбнулась и проскользнула внутрь.

— Мастер Верода, вы же говорили, что мы пробудем в городе два дня, так?

— Верно, говорил, — протянул остроухий, поднимаясь на ноги, так он чувствовал себя увереннее.

Но вопрос ребёнка оттеснил его переживания на второй план. Он настораживал, как, впрочем, настораживал и вид Вэйдэ. Привычки твердили ему — резкие перемены редко случаются во благо. В тот момент она показалась Илу’ридану необычайно яркой, ни дать ни взять простая восторженная девочка-подросток, с горящими глазами и чуть смущённой улыбкой.

— Мне сегодня показали гончарный цех, а завтра обещали отвести в стеклодувную мастерскую, — призналась саворина и отвела взгляд, будто стыдилась собственного любопытства.

— Стеклодувную? – удивлённо переспросил эльф. Футляр в руке будто бы потеплел. – Видимо, времена меняются, раньше Розван славился только керамикой.

— Старший мастер местного отделения объединённой ремесленной гильдии, — на одном дыхании выпалила девочка и невольно хихикнула, вспоминая их недавний разговор, — упомянул, что по прихоти одного авторитетного человека сюда перенесли часть производства, — саворине будто надоело стоять у двери, она пересекла скудное пространство комнаты и села на край кровати.

— Ну надо же… — по привычке в особой манере произнёс эльф, провоцируя собеседника на откровенность. – И что там делают?

— Пока что ничего, — с некоторым разочарованием призналась Вэйдэ. – Но собираются создавать бутылки… а еще флаконы! — мысли Илу’ридана зацепились именно за эти слова ребёнка, и план решения нежданной проблемы начал формироваться. — Сейчас подмастерье только обучают, а мне дадут посмотреть за процессом. К слову, наставники как раз живут на этом постоялом дворе, потому здесь так шумно.

— Всё это тебе старший мастер рассказал?

— Да, — кивнула девочка. – Я встретила его у торговых рядов, когда донимала торговца вопросами о красках.

— И затем он показал тебе гончарный цех? – уточнил эльф. Его невольно восхитило, как много ребёнок без должного обучения узнал за пол дня.

— Да! – неожиданно радостно ответила Вэйдэ и он даже вздрогнул. – Простите, там было очень интересно. В двух словах и не расскажешь… По правде говоря, не ожидала, что он меня туда отведёт. Но старший мастер оказался так похож на настоятеля, та же походка, те же морщины, разве что борода короче. Я с ним говорила как с мастером Тенвиаром и в итоге почти всё время только слушала.

— Хочешь сказать, что будь он похож на мастера Вендроша, к примеру, ты вела бы себя по-другому? – удивился Илу’ридан, эльф откровенно не ожидал от маленькой саворины подобной гибкости.

— Да, наверно… — неуверенно призналась девочка, опустив взгляд. – Надо ведь общаться на одной волне, так?

В два шага отлипший от стены остроухий оказался рядом с ребёнком. Вэйдэ вскинула голову, в глазах отразилась смесь удивления и страха, отчего неприятное чувство ещё одним узлом завязалось где-то в груди. Возможно, будь они с ней одного вида, хоть немного близки по крови, его, как и старого настоятеля, тоже терзали сожаления.

«Жалко отправлять её в Скользящую академию», — неоднократно ворчал старик.

— Молодец, — неожиданно тепло произнёс эльф и потрепал девочку по волосам. – О завтрашнем дне не переживай, он весь в твоём распоряжении. А заодно передай старшему мастеру от нас маленький подарок, — Илу’ридан протянул саворине футляр. – На развитие Розвана, образно говоря. Если полностью измельчить и добавлять понемногу, получатся уникальные бутылки.

Он ей врал. Эльф и близко не представлял, каковы могут быть последствия, просто обманывая собеседницу красивыми словами. К сожалению, именно так выглядела его забота о Вэйдэ, лишний раз оттеняя эльфийский эгоизм. Ложь во благо, всё ради покоя в её душе, убеждал себя он. Но, где-то в темноте за высокопарными оправданиями, Илу’ридан рассчитывал на худший исход. Взрыв, магический разрыв, аннигиляция материи – в теории возможен любой вариант. Не важно насколько ужасной будет трагедия, главное, чтобы мастерская исчезла вместе со следами его авантюры.

В тени листьев одинокого древа. Глава 4

Казалось, он что-то упустил. Тревожное давящее чувство, которое Илу’ридан легкомысленно приписал воображению, не отпускало даже когда ремесленный городок остался далеко позади. Подобно надоедливому насекомому, оно будто путешествовало вместе с эльфом. Только теперь вместо душной архитектуры был комфортный, пусть и тесный рейсовый экипаж, а раздражающие людные улицы сменились ворчащими по любому поводу пассажирами. Однако разум упрямо твердил, что от его внимания ускользает какая-то деталь, возможно, несущественная мелочь, зато заставляющая искать источник беспокойства.

Первый день Илу’ридан и правда присматривался к прочим путешественникам, с которыми эльфа свела дорога. Но пролетел час, за ним другой, затем еще несколько. Не происходило ничего подозрительного, что хоть как-то отличалось от его воспоминаний о длительных путешествиях. Едва заметно покачивающийся экипаж, скучные лица, тоскливая тишина, разбавляемая лишь тихими перешептываниями, всхрапами и шелестом страниц. Незадолго до вечернего привала он окончательно свыкся с мыслью, что стал заложником обстоятельств и домыслов, чувствуя себя едва ли не последним глупцом.

А затем, выбираясь вместе с пассажирами под открытое небо, эльф пересёкся с ним. На вид парню было едва за двадцать, резкий порыв ветра скинул с его головы капюшон белой куртки, открывая любопытным бледное лицо, растрёпанные каштановые волосы и по-особому алые глаза. Редкий красивый цвет, сказали бы одни, молодые и неопытные, но последователи культа леса всегда знали больше, и, встретившись с парнем взглядом, Илу’ридан испытал почти тошнотворное отвращение.

Обучаясь в одной из Рощ, ему вместе с остальными учениками всегда напоминали, что демонология, некромантия и гемомантия худшие направления магии. «Помните: любопытство и благие намерения ходят бок о бок с одержимостью», — неизменно любил заканчивать наставник, рассказывая о них.

— Ты слышал? — в те времена Илу’ридан заканчивал учёбу и был завален работой.

— Конечно, нет, — с нескрываемым раздражением ответил он, отвлекаясь от записей. — Как я могу здесь хоть что-то слышать?

Собеседник, такой же аюрнай, сел вполоборота на край низкого библиотечного стола. Довольное лицо красноречиво говорило о том, что его распирало от желания поделиться последними новостями, и, меж тем, лишний раз напоминало: эльфы любили слухи больше остальных низких раз, просто умели держать лицо при посторонних. Илу’ридан и сам находился в том возрасте, когда любые новости вызывали интерес и был рад ненадолго отвлечься от навязанной учёбой работы, от объёма которой хотелось взвыть.

— Нашли ещё одну копию «Сангуинологии»! — взволнованно сообщил ему эльф. — На этот раз третьего тома!

— Редкая находка, — признал Илу’ридан, откинувшись на спинку дайцу*. В охоте за книгами по магии крови первый том «Сангуинологии» и правда отыскивали чаще, чем второй и, тем более, третий. — А самого мага так и не нашли?

— До сих пор нет, — теперь в голосе собеседника слышалось усталое разочарование. — С другой стороны, Терраси́дис Ран-Дан или хорошо скрывается уже больше десятилетия, или давно где-нибудь умер. Вряд ли этого человека вообще отыщут… — и вдруг эльф снова оживился. — Кстати! Пока ты украшал библиотеку своим присутствием, я от наставников слышал, что триединый совет собирается проклясть автора «Сангуинологии» его же проклятием. В назидание остальным.

— Ты же сам сказал, что его не нашли, а без тела или капли крови это невозможно, — возмутился Илу’ридан, будто его обманывали.

— Поэтому собираются проклясть всю родословную через прямых родственников, — и затем собеседник зловеще добавил. — У мага остались дети.

— Чтобы показать: наказаны будут не только практикующие гемомантию? — догадался Илу’ридан, этическая сторона новости его интересовала мало. Молчаливый кивок стал ему ответом. — Сомневаюсь, что такие меры хоть на что-то повлияют…

Во времена учёбы он действительно не видел острой нужды в подобном запугивании, разделяя с наставником мнение, что переступившие черту уже никогда не вернуться. Но, к своему удивлению, эльф ошибался. Илу’ридан не догадывался насколько родословная Ран обширна. По-особому алые глаза появились по всей планете и в первые годы после исполнения приговора стали символом порицания, отчего даже уважаемые люди были вынуждены скрываться. Назидательный пример и правда одних сделал более осторожными, а других — и вовсе отвадил от гемомантии.

Но время неумолимо шло, столетие без громких напоминаний постепенно стёрло из памяти людей и гномов суд над родословной Ран, оставив лишь упоминания на страницах книг по истории и в учениях эльфов из культа леса. Наверно потому никого из пассажиров не заботило, что они путешествуют вместе с потомком «знаменитого» преступника. И только Илу’ридану было сложно смириться с присутствием такого человека. При виде парня в нём будто с новой силой закипала смесь из навязанных воспитанием взглядов и почти детской обиды. В годы обучения наставник, который стал ему как второй отец, часто срывался лично посмотреть на результаты очередного «интересного случая». Илу’ридан искренне считал, что эти поездки лишь отнимали их время и попросту испортили эльфу юность.

Остаток пути в Вибэ он то и дело отыскивал взглядом белый капюшон. Незнакомец, невольно ставший раздражающим фактором, будто приковывал к себе внимание остроухого, и тот перестал думать о странностях и накручивать себя. Всё же порой Илу’ридан понимал, что ведёт себя чересчур назойливо и тогда тихо просил у Вэйдэ что-нибудь полистать. В такие моменты девочка казалась дальновиднее его самого. Её небольшую сумку распирали книги, забранные савориной из монастыря, и кожаная папка с исписанными листами, будто последнее доказательство их с Рашми связи. Так он узнал, что безымянный том в потрёпанной обложке, который Вэйдэ безуспешно пыталась читать в почтовом экипаже, оказался чем-то средним между личным дневником и рукописным сборником стихов. Впрочем, даты и короткие записи ничего не говорили Илу’ридану, куда сильнее его заинтересовали рифмованные строки.

— Не знал, что он увлекался поэзией, — тихо прокомментировал эльф, неспешно пролистывая страницы.

— Я тоже не знала, хотя провела с ним много времени, — также тихо призналась девочка.

Илу’ридан бездумно пролистал книгу до белых страниц, невольно отмечая, что за время жизни в монастыре Последнего пути покойный саворин почти не писал стихов, изливая на бумагу сперва страхи, затем приправленное недоверием удивление, а после сухо описывал, как ухудшалось его состояние, будто наблюдал за экспериментом. Последние записи были особенно тяжелы, но именно в них Рашми детально расписывал свои сны. Внезапно эльф поймал себя на мысли, что дневник ученого отлично дополнит его будущий отчёт о наблюдениях за образцом.

— С моей стороны будет обременительно, если я попрошу отдать эту книгу? — уточнил Илу’ридан, ему не хотелось нагло отнимать у ребёнка память о наставнике.

— И не надейтесь! Она моя, — твёрдо отказала Вэйдэ, но добавила. — Интересующие отрывки вы можете просто переписать. Времени у нас много.

— Надо же, — одобрительно произнёс эльф, — пришло и твоё время раздавать дельные советы.

Он подмигнул покрасневшей от смущения девочке, а кто-то из пассажиров раздраженно шикнул.

На следующий день в руках Илу’ридана оказалась уже папка с записями. Он сразу её вспомнил: толстая потёртая кожа с оттиском Скользящей академии, плавно переходящий в простой геометрический узор, растянутые и местами подштопанные внутренние карманы. Напоминающая оторванную от книги обложку, она, тем не менее, навевала воспоминания. Папка осталась в монастыре после осиротевшегосаворина и досталась Вэйдэ в те времена, когда девочку начали обучать грамоте, став для неё скорее трофеем, чем знаком поощрения. В более ранние годы Вэйдэ часто проявляла бунтарский характер и капризничала, как самый обычный ребёнок, что сбивало с толку монахов, привыкших думать о связанных тандемом иначе. Она не особо стремилась учиться, хотя и любила слушать, как сплетничают монахи, и заставить её просто начать получилось только после угроз.

«Драконам не нужны чистые листы. Они считают, что во всём важен узор, — без особой надежды сказал он девочке, которая дулась на старших в монастырском саду. — Но знаешь, чистые листы горят быстро и без сожалений, потому что на них ничего нет».

К его удивлению, именно эти слова, а не уговоры монахов, возымели успех, приятно теша эльфийское самолюбие. Впрочем, ужасный почерк и потом отражал нежелание Вэйдэ тратить время на учёбу. По крайней мере Илу’ридан всё так помнил, но исписанные страницы буквально кричали ему об обратном, особенно мелкая ровная вязь. Будто писал кто-то другой.

— Скажи-ка мне, — обратился эльф к саворине, глядя на листы, — мастер Вендрош делал для тебя какие-нибудь записи?

— Только карточки с простыми символами скользящего диалекта, чтобы показать как формируются сложные, — зевнула девочка, она как раз собиралась поспать, пока её единственное развлечение находилось в чужих руках.

— И он не критиковал твой почерк? — осторожно уточнил Илу’ридан, полагая, что учёный сразу бы подметил сходство между тем, как писал он и его ученица.

— С чего бы? — удивилась собеседница. — Наставник в мои конспекты никогда не заглядывал.

Маленькое признание стало для остроухого открытием и загадкой без очевидного ответа. Илу’ридан хорошо знал, что с практикой стиль письма менялся, порой до неузнаваемости, вот только до уроков со странным гостем все в монастыре знали, что у Вэйдэ не было никакой практики. Тогда почему же в исписанных ею листах буквально чувствовалась рука Рашми?

Он с трудом оторвался от содержимого папки и посмотрел на пассажиров, то ли в поисках ответов, то ли в попытке отвлечься. Взгляд отыскал белый капюшон и… эльф, словно по щелчку пальцев, успокоился. Не нужно зацикливаться на маловажном, напомнил себе Илу’ридан словами наставника. Верно, у него хватает хлопот, о загадочных совпадениях он подумает потом.

Вибэ встретил их остатками утреннего тумана. Спустя два часа после рассвета рейсовый экипаж въехал в накрытую плотной дымкой долину в низине между двух гор, где ещё в годы позднего расселения неудачно заложили крошечное поселение в несколько домов, которое стало полноценным городом только после того, как драконы выбрали один из хребтов, чтобы построить Скользящую академию. И пусть Вибэ выглядел меньше Розвана, в нём проживало больше населения. Рассказывая подобные мелочи, Илу’ридан терпеливо пытался хоть немного насытить любопытство собеседницы, но стоило ему ответить на один вопрос, как тут же она задавала новый. Девочку будто бы снова интересовал каждый пустяк. Последний час пути Вэйдэ не отлипала от окна, настолько плотный туман ей видеть не доводилось. Вычурная архитектура города тоже оказалась в новинку, как и стиль одежды идущих навстречу людей. На глаза попадалось столько интересных мелочей, что молчание для девочки становилось мучительным. На первые вопросы Илу’ридан ответил не задумываясь, провожая взглядом удаляющуюся фигуру в белой куртке, а дальше маленькую саворину уже сложно было остановить. Но эльф оказался по-своему рад такому исходу. Он нервничал перед встречей с наставником, а разговоры помогали отвлечься.

— … Только транспортная гильдия? — не поверила Вэйдэ, заглядываясь на яркие вывески небольших кафе, ставших достопримечательностью главной улицы. — Но здесь же так людно!

По пути к Скользящей академии им и правда встречалось много прохожих. Раннее утро рабочего дня: одни куда-то торопились, другие шли неспешно, зато ели на ходу, а в воздухе соблазнительно пахло горячими напитками и свежей выпечкой.

— Тем не менее, это правда, — пожал плечами эльф. — В Вибэ действует исключительно объединённая транспортная гильдия. Все остальные — частные лавочки, обслуживающие академию, а также издательство «Вельви́чия». Оно, к слову, входит в пятёрку самых крупных издательств планеты.

— Издательство? Тут? — не унималась Вэйдэ.

— А чему ты так удивляешься? — усмехнулся Илу’ридан. — Ведь мастер Вендрош уже рассказал тебе об одной особенности академии.

На несколько мгновений саворина и правда замолчала, пытаясь вспомнить детали.

— Книги, Вэйдэ, — подсказал эльф.

— Самое большое собрание художественной литературы! — громко воскликнула она, и случайные прохожие начали неодобрительно посматривать на их компанию. — Книг и правда настолько много?

— Просто огромная библиотека, даже ты оценишь, — Илу’ридан невольно вспомнил, как в один из прошлых визитов в академию со смесью ужаса и восхищения задирал голову чтобы оценить масштабы.

— Со всем уважением, мастер Верода, это обидно прозвучало, — недовольно фыркнула Вэйдэ.

— Скажу тебе больше, — игнорируя возмущение собеседницы, продолжил эльф, — собирать коллекцию начали исключительно по прихоти ректора академии. А ещё говорят, он любит писать рецензии…

Ещё некоторое время они говорили о всякой ерунде, что попадалась девочке на глаза. Илу’ридан даже не заметил, как начал давать советы: какое кафе в Вибэ стоит посетить, добавляя оговорку «по крайней мере двадцать лет назад мне понравились их булочки», на что нужно обращать внимание в местных магазинах, а главное — не принимать местное раболепие как нечто искреннее и не злоупотреблять им. В прошлом ему доводилось видеть насколько превосходство в виде отметин на лице портило саворинов.

Когда же они подошли к широкой каменной лестнице, что змеёй извивалась по склону вверх, эльф вспомнил день отбытия из монастыря. Момент и правда оказался чем-то похожим. Он ведь стоял тогда рядом с ребёнком и слышал почти все прощальные напутствия, которые звучали в точности как его советы. От осознания близкой разлуки на плечи будто взвалили камень. Эльфийские шаги стали заметно тяжелее и медленнее, а в ответах уже не было прежней искренности, трусливо оправдываясь короткой фразой: «Прости, я не знаю». На волне любопытства Вэйдэ не сразу уловила упавшее настроение спутника, половину пути она ещё весело щебетала, а вторую — уже напряжённо молчала, будто готовилась к расставанию.

Наставник как-то сказал Илу’ридану, что Скользящая академия была очень похожа на небольшой человеческий замок, какие возводили люди на родной планете. Эльф без колебаний принял его слова на веру, хотя за годы путешествий ни разу не видел под небом Делиш Ден чего-то подобного. Но каждый раз, когда ему приходилось навещать наставника после принятия должности заместителя ректора, он испытывал странное восхищение. Странное — потому что после изящной эльфийской архитектуры грубая кладка должна была бы отталкивать, вот только скупые плавные акценты то и дело приковывали внимание, заставляя находить красоту в несовершенстве.

Миновав массивные ворота, Илу’ридан остановился. Вид мрачных башен на фоне блекло-лазурного неба оставался неизменным каждый его визит. Правда в то утро постоянство академии совершенно не радовало эльфа. Краем глаза он заметил спешащую к прибывшим фигуру и резко повернулся к Вэйдэ, именно в тот момент, когда она собиралась что-то сказать.

— Я пробуду в академии несколько дней, — сообщил Илу’ридан саворине и добавил. — Но перед уездом я обязательно с тобой попрощаюсь.

Так и закончилось их маленькое путешествие, без лишних слов и эмоций. Девочка напоследок ему улыбнулась, а он направился к главному входу. До кабинета заместителя ректора его вели путанные и пустые коридоры. Слишком пустые, что неоднократно бросалось в глаза эльфа. Наставник только разводил руками, но однажды заметил: «Драконы подобно детям любят громкие названия. Саворинов здесь никогда не набиралось больше пятидесяти, поэтому это место скорее школа, а вовсе не академия. Вот только их не переубедишь, они удивительно упрямы в отношении того, что считают красивым...».

Наставник Илу’ридана принял назначение после крупного инцидента в эльфийских кругах, в который оказался косвенно втянут, подорвав к себе доверие. Примерно в то же время начались первые кражи осколков. Редко навещающего ученика он уверял, что всем доволен, но разве грубо сложенная громадина в центральной части Римуш может сравниться с мирными лесами Ферры?

Илу’ридан постучал в дверь с резной табличкой и, не ожидая ответа, зашёл в просторную комнату с единственным большим окном. Из него был отлично виден внутренний двор, а значит хозяин кабинета уже знал, что в академию прибыли гости.

— Si gan’te, Касси’амин, — прозвучало со стороны. — Подожди немного, я приготовлю чай. Не ожидал, что ты прибудешь так рано.

— Наставник, — без приветствия начал Илу’ридан, закрыв дверь на замок, — нам нужно поговорить.

Из-за ширмы, что отделяла пространство кабинета от маленькой импровизированной кухни, вышел эльф в просторных светлых одеждах, такие же светлые волосы завязаны в хвост и только тёмно-синий таббат нелепо выбивался из благочестивого образа. Наставник не стал донимать ученика вопросами, лишь неспешно прошёл вглубь комнаты. С его губ сорвалось слово-переход и голубые глаза на мгновение вспыхнули. На ходу эльф сложил ладони домиком, будто удерживал бабочку, и только остановившись произнёс слово-ключ и быстро развёл руками. По кабинету понеслись золотистые огоньки, подобно растревоженным светлячкам, которые ударяясь о предметы, мебель и стены тут же гасли. Илу’ридану нравилось наблюдать заклинание полога тишины в исполнении наставника. Изящное и красивое, благодаря попыткам повторить магию также эффектно, эльф довёл заклинание до уровня рефлексов, пусть оно так и осталось абсолютно не зрелищным.

— Итак, Касси’амин, рассказывай, — дружелюбно произнёс наставник, устроившись на полукруглом диване. — Ты слишком серьёзен для того, чья служба в монастыре Последнего пути подошла к концу… — и жестом пригласил сесть напротив.

За пролетевшие годы интерьер кабинета не менялся даже в мелочах. Всё: от стеллажей с книгами до абсурдно громоздкого письменного стола, были изготовлены в человеческом стиле, с претензией на какую-то элегантность и непременно на высоких ножках. Особенно в глаза бросались два полукруглых дивана и овальный столик между ними. Именно на него Илу’ридан поставил извлечённый из потайного кармана футляр. Только затем, следуя приглашению, он сел и с удовольствием вытянул отяжелевшие после долгого подъёма ноги.

— Что это? — спросил эльф. Пока маленький деревянный предмет не вызывал у него никакого интереса.

— Следствие исследовательского инцидента в алой пустыне Товаруна, — ответил Илу’ридан, и в глазах наставника что-то изменилось.

Он не специально подобрал такие слова, но слишком поздно понял, что дал повод подумать совершенно о другом. Почти два года назад в центре области с красными песками раскрылся огромный улей, а исследовательский лагерь, в котором работали Рашми и его дракон, стал первой добычей обитающих там тварей. Впрочем, драконы стали следующими, получив в лице огромных насекомых первых врагов. Илу’ридан знал о трагедии и её последствиях исключительно с чужих слов, и порой радовался, что детали обошли его стороной. Страшное событие осталось для общественности уникальной формы аномалиейВоплощения. А вот для эльфов, напротив, оно было чем-то большим, потенциально полезным и невероятно опасным. Потому что в отличие от других низких рас они помнили: улей раскрылся там, где раньше находился Иллакеш.

Мысли заместителя ректора действительно потянулись именно в этом направлении. Он попросту не мог думать о чём-то другом, хотя и понимал, что ученик был не способен пролить больше света на исследовательский инцидент, ведь находился на другом конце света. Понимал и другое: только спасённый саворин связывал алую пустыню и монастырь на западном побережье. Наверно потому, его переполняло ожидание чего-то особенного, и, когда он открыл футляр, едва смог сдержать эмоции.

— Какое разочарование, Касси’амин, — сухо протянул эльф, извлекая ребристый шарик. Минуту он крутил его в пальцах, присматриваясь, но быстро потерял интерес и положил обратно.

— Этот кристалл я извлёк из Рашми Вендроша «Серого»… — начал Илу’ридан, пропустив упрёк мимо ушей.

Около часа он рассказывал наставнику о жизни странного саворина в монастыре Последнего пути. За пять месяцев наблюдение за учёным стало единственным «развлечением» эльфа в те мирные дни, когда в обители не было других гостей. Во сколько появлялся по утрам в трапезной и когда уходил спать. О чём говорил с монахами и что в их разговорах его заинтересовало. Что рассказывал Вэйдэ и чем занимался в одиночестве. Об ухудшающемся состоянии и о визите в хладную. И, конечно же, о смерти саворина. Наставник задал лишь пару уточняющих вопросов пока делал чай, но остальное время был необычно тих.

— … Состояние его органов напомнило мне ваши рассказы о Хрустальной лихорадке, — закончил Илу’ридан.

— Где органы сейчас? — спросил эльф, в голосе звучала тревога.

— Я отправил их вместе с кровью в Дубовую Рощу спустя пять дней после смерти.

Наставник будто бы облегчённо выдохнул и на мгновение на его лице промелькнула досада. Ему никто не сообщил, понял Илу’ридан, чувствуя и за собой часть вины. Он бы мог написать ему пару слов, шифром обрисовать необычную ситуацию, как в своё время сообщил о странном долгожителе в монастыре, но не рискнул. На языке словно появился кислый привкус. Эльф перед ним тоже жил в тени ошибки. Изоляция от дел культа стала им обоим наказанием.

— Вместе с органами я отправил отчёт с заключением: саворин умер от звёздного синдрома в терминальной стадии. Но, из опасений, не стал упоминать, что причиной смерти стал этот кристалл.

— А по нему и не скажешь… — начал было эльф и в следующее мгновение образец вместе со смесью мелодично зазвенел. Наставник вздрогнул и бросил взгляд на спокойного ученика. — Это маскировка? — предположил он. Молчаливый кивок был ему ответом. — Находчиво.

— Не совсем, — не согласился Илу’ридан.

Рассказ о кристалле ожидаемо занял больше времени. Термины, обозначения, мерные градации — он как будто говорил на другом языке, но в то же время чувствовал себя свободно без душащей необходимости подбирать простые слова. В последний раз так непринуждённо Илу’ридан говорил только с Рашми… Мысли то и дело тянулись к покойному учёному, к некоторым его словам о спорных научных теориях, словно бы скучал по другу. Сравнение оказалось подобно удару. Они ведь едва были знакомы, какая дружба?! От удивления Илу’ридан запнулся и замолчал, что наставник расценил по-своему.

— Ты устал, — мягко произнёс эльф. — Отдохни. Прогуляйся по академии, соберись с мыслями. Отчёты можно начать писать и завтра.

— Отчёты? — непонимающе переспросил Илу’ридан. — Вам нужно несколько?

— О саворине — отдельный…

* * *

(тем же днём)

Когда кабинет опустел, он долго стоял у окна, наблюдая как оживилась академия. Мирная картина. Он не врал ученику, жизнь среди подрастающих саворинов его вполне устраивала. Вот только своим появлением Касси’амин привнёс сумбур в мерное течение жизни эльфа. Голова шумела от вариантов, одни планы сменялись другими, всё сильнее мрачнея. Отданный ему маленький ребристый шарик стал для эльфа жутким искушением. Вернуться обратно в леса Ферры, как можно сомневаться? Вот только билет обратно был только для кого-то одного. Кого-то способного грамотно преподнести находку. В тот момент, глядя на занимающимися своими делами детей, в нём столкнулись амбиции и ответственность, и никак не получалось принять решение.

Как только начались дневные уроки, внутренний двор опустел. Взгляд эльфа перетёк на убранство кабинета. Мебель в человеческом стиле будто лишний раз напоминала, что академия для него не более чем ссылка, отчего горло сжимала обида. Он столько отдал культу леса, но… Все должны отвечать за ошибки. Они с Касси’амином не исключения.

Эльф быстрым шагом пересёк кабинет. На одной из полок стеллажей в окружении книг на подставке находился прозрачный шар. Предмет был размером с ладонь, из очищенной смолы с затемнённой синим пигментом сердцевиной. «Красивая безделушка для одних, средство связи для других?», — с долей недоверия поинтересовался он, когда разработка вошла в обиход. При изготовлении шаров в краску примешивали мелко истолчённые осколки, что оставались после саворинов, но эльфов мало заботили подобные детали. Успешный результат позволял быстро успокоить совесть и не замечать неудобные нюансы.

С шаром в руках он дошёл до дивана, удобно устроился и прикрыл глаза. Эльф представил лицо другого ученика, у которого подолгу службы имелось украшение из окрашенной смолы. Слишком слабое, чтобы с кем-то связаться, зато достаточно мощное чтобы «принять сигнал», как бы выразились титаниды.

«Мастер?», — без приветствия произнёс ученик. Его лицо перед внутренним взглядом эльфа стало объёмным, налилось цветом, обрело мимику. Одним словом — ожило.

«Меня навестил Касси’амин. Ты нужен здесь, в академии».

«Мастер, а вы уверены?», — в голосе звучало сомнение, лицо хмурилось.

Лояльность поражённого ферандией Касси’амина давно ставилась под вопрос, но до этого дня наставник всегда его защищал. Его второй ученик, напротив, находился на хорошем счету, пусть и выполнял для культа леса самую грязную работу. Впрочем, убивать собратьев ему по-прежнему было тяжело. Именно потому он донимал наставника вопросом, будто просил разрешения. К счастью, оправдание даже не пришлось придумывать.

«Я уже много раз давал ему второй шанс. Жаль признавать, но для нас он потерян...».

Эльф и правда спросил Касси’амина о дальнейших планах. В конце концов, тот не мог гостить у наставника вечность. Вот только ответ сильно расстроил заместителя ректора, и пришлось приложить много усилий, чтобы скрыть разочарование.

«Для начала отправлюсь в Кардию. Хочу посетить могилу...».

Кто бы мог подумать, что такими словами он подпишет себе приговор.

* * *

(спустя четыре дня)

— Нам действительно нужно было наблюдать за этим фарсом? — сухо прокомментировал Бэнуа, словно не видел зрелища скучнее, чем убийство одного эльфа другим.

Парень стоял в стороне от неприглядной картины — лежащего в луже крови тела в легко узнаваемой мешковатой одежде с торчащей из спины рукоятью. Он не испытывал к мертвецу никакого сочувствия. Убийства с юношеских лет не находили в нём никакого отклика. Но мастер-егерь, проживающий и работающий в Вибэ последние полтора года, будто что-то знал. Оттягивая их отбытие всяческими отговорками и въедливыми расспросами о последнем задании, он неожиданно попросил Бэнуа выследить в городе бывшего монаха, чем сильно удивил парня. И вот они стали свидетелями развернувшейся скучнейшей драмы, беспристрастно ожидая её окончания.

— Неужели у тебя всё же возникло желание его защитить? — хмыкнул эльф, осматривая тело в переулке на окраине Вибэ. Отделение объединённой транспортной гильдии находилось всего через пару домов от места убийства, переулком часто пользовались и тело непременно нашли бы спустя час или два.

— Конечно, нет, мастер. Он же из культа леса, — в голосе парня не читались эмоции, отчего эльф привык их додумывать. Этим словам подошло бы сдержанное возмущение.

— Я тоже юванай, если не забыл, — как бы между прочим заметил он и без труда извлёк воткнутый в спину мертвеца кинжал. Реплика ритуального оружия тен-юдэн. Даже не самая достоверная. Эльф понимающе хмыкнул: убийство пытались показать как результат не утихающего конфликта между культами. Такое и расследовать не станут, никто не узнает, что бывшего монаха убили свои же. Слишком узнаваемый метод.

— Не сравнивайте, вы — мастер-егерь, — тем временем опровергнул Бэнуа, — а они постоянно мешают синтагме.

— К слову, — протянул эльф, переворачивая тело, — ты же путешествовал вместе с ним. Есть, что сказать?

Незнакомое лицо, застывшее выражение болезненного удивления, в уголках губ потёки крови. Рука мертвеца вцепилась в ткань одежды на груди. Никаких ранений, он словно сжимал что-то важное.

— Хорошая интуиция… — начал было Бэнуа, но быстро поправил себя. — Была хорошая. А полевые навыки — дрянь. Его явно готовили для другого.

— Вот как… — протянул эльф.

Пальцы нащупали за воротом таббата покойного застёжку цепочки. Немного усилий и в его ладонь лёг массивный медальон в характерном для гномов грубом исполнении с алым цветком в орнаменте. На несколько вдохов окружающий мир перестал существовать для эльфа. В далёком прошлом ему уже доводилось видеть это украшение, разве что чуть более потёртым. Оно всколыхнуло воспоминания, словно в только ему понятной манере напоминая о цели долгого ожидания. На самом деле в переулок эльфа привела короткая просьба: «… он владеет тем, что важно для нас обоих, и для каждого по отдельности...». Когда он открыл медальон сердце бешено колотилось, но вместо грубо нацарапанной фразы увидел красно-синий осколок. И он наконец-то кое-что понял.

— Бэнуа, — эльф встал на ноги и повернулся к спутнику в пол оборота, — у меня есть для тебя задание.

— А вот у меня плохие предчувствия… — «проворчал» тот.

— Забери его тело в Вотэрим. Я открою тебе портал.

— Но… — попытался возразить парень, только эльф его будто не слушал.

— Пусть подготовят ритуал. Я закончу здесь и проведу его сам.

— Мастер, прошу, одумайтесь, — сухо попросил Бэнуа, будто в попытке в последний раз вразумить.

— Подумай сам, как это будет забавно, — эльф снова взглянул на медальон. — Последователи культа леса из кожи вон лезут, пытаясь внедрить к нам своих шпионов. Пусть думают, что у них наконец-то получилось.

Главное напоследок убедить местные власти, что эльф после покушения выжил благодаря егерям…

* * *

(два месяца спустя)

«Все дороги ведут в Кардию», — с иронией говорили ему, рассказывая о Римуш. Говорили и другое, но уже позже, когда он покинул Ферру: что монастыри Последнего пути переняли у Стражи триединого совета нравственное правило хоронить своих в одном конкретном месте. Где бы не умерли носящие отличительные шевроны, их останки обязательно найдут и привезут в Кардию, чтобы похоронить на памятном кладбище.

Солнце неминуемо клонилось к закату, создавая атмосферу для последнего прощания. Илу’ридан стоял у могильного камня, который, будто крепко обнимая, оплело цепкое растение, отчего между листьями и белыми цветами едва читалось: «Шуэ...». У неё же оставались родные, неприятно удивился он, почему о её могиле никто не заботиться? Даже эльфы расчищали места захоронения, чтя память ушедших. Наверно, он должен был разозлиться, но так и не смог. Его чувства и эмоции будто притупились и только высеченное на камне имя вызывало тоску.

К моменту, когда он беспощадно избавился от растения, за спиной раздались шаги, а вместе с ними пришло необъяснимое понимание приближения чего-то знакомого, почти родного. Ему даже не пришлось оборачиваться, чтобы увидеть: к нему подходил егерь. От этой мысли становилось удивительно спокойно, тоска по возлюбленной притупилась, став похожей на ноющую боль от шрамов. В культе леса он не испытывал ничего и близко похожего.

Егерь молча сел рядом. Со звонким «чпок!» он ловким движением откупорил принесённую с собой пузатую бутылку и, сделав глоток, также молча протянул её эльфу. Некоторое время Илу’ридан крутил в руках сосуд, а затем, будто решившись, наконец-то сделал глоток, но едва ли почувствовал вкус, разве что ягодный аромат узнал. Остатки вина он вылил на землю перед могилой, оставив опустевшую бутылку у камня.

— Когда я сделал ей предложение, то был уверен, что со всем справлюсь, — признался Илу’ридан егерю, хотя и не ожидал от него ответных слов. — Что смогу порвать с культом и создать семью. Вот только между нами словно существовала стена из различных взглядов. В конце концов, людей и эльфов учат разному, — в прошлом он часто цеплялся за это оправдание, сейчас же оно перестало казаться правильным. — Попытки преодолеть стену превращались в ссоры. В такие моменты я бросал её, позволяя нам обоим успокоиться в одиночестве… — эльф невесело рассмеялся. — Всегда собранная, она даже на похоронах друзей слезы не проронила. Но когда я возвращался, она начинала реветь, жалобно звала по имени, извинялась. А я… я чувствовал себя монстром.

Он ненадолго замолчал. Память, будто мучая, услужливо воскресила её слова: «Дан-Дан, прости… — всхлипывала девушка, чьё лицо по-прежнему оставалось размытым. — Я была не права, Дан-Дан… Не знаю, что на меня нашло… прости...».

— У меня едва хватало сил, чтобы поднять её меч, — продолжал Илу’ридан, — но после каждой ссоры я доводил её до такого жалкого состояния, что от собственного отражения становилось мерзко. Письма наставнику были моей единственной отдушиной…

— И часто вы ссорились? — неожиданно подал голос егерь, Илу’ридан даже вздрогнул от неожиданности.

Неожиданный порыв ветра разметал буквально белоснежные волосы собеседника эльфа и тот, недовольно ворча, завязал их в небрежный хвост.

«Его потому называют Белым волком?», — подумал Илу’ридан, но вслух сказал другое.

— Незадолго до её гибели, я уже по привычке гадал: какая мелочь в следующий раз взбесит кого-то из нас? Эти дурацкие глупости украли у нас столько времени. В день, когда мне сообщили о несчастном случае, я собирался извиниться первым…

— Несчастный случай… — хмыкнул егерь, — как удобно.

— Что..? — удивился эльф. У него будто не было желания ни спорить, ни заканчивать фразу, но сама мысль, что смерть возлюбленной — холодный расчёт тех, кому он доверял всю жизнь, казалось отвратительной. В то же время, она казалась такой логичной, ведь наставник презирал само явление ферандии.

«Тебя же предупреждали, Касси’амин...», — внезапно всплыли в памяти слова его убийцы.

— Я почти уверен, что свидетелей не было, что кто-то тебе знакомый быстро оказался рядом. Возможно, подкинул совет, как жить дальше…

Илу’ридан слушал егеря с удивительным спокойствием, но каждое слова попадало в цель. В то время он был душевно разбит и мог не замечать подозрительных деталей… Или же просто не хотел замечать? Наставник и правда посоветовал ему не сидеть на одном месте, а после помог с назначением в монастырь…

— Хочешь отомстить? — спросил егерь после тяжёлого вздоха эльфа.

— Хочу, — твёрдо ответил он. — Но смерти мне не нужны.

— Жаль, убить было бы проще, — заметил собеседник, но настаивать не стал. — Есть другие идеи?

— Нужно, чтобы культ сам начал меня искать, — хмыкнул Илу’ридан. — Обосноваться в Вотэриме недостаточно, потребуется повод посерьёзнее… Нужно вернуть образец, тогда последователи пойдут на контакт быстрее, ведь я единственный, кто знает о нём больше всех.

— Образец? — тихо переспросил егерь.

— Я извлёк его из вашего друга, — признание далось эльфу неожиданно легко. — Из Рашми «Серого».

— Вот как… — рассмеялся собеседник. В его голове некоторые детали огромной мозаики встали на свои места. — Знаешь, — продолжил он, — тебе не обязательно вступать в синтагму, Сабертия очень нуждается и в обычных травниках…

В тот момент егерь и не подозревал, какого ценного союзника «подарил» ему культ леса.

------------------------------------

Пояснения: - Дайцу (от японского Дзайсу) — стул со спинкой, но без ножек, часть эльфийского стиля мебели.

Неоправданные надежды отцов и детей. Глава 1

(188 год после «Побега», Сабертия)

«Стена» постоянно подвергалась нападениям. Днём, ночью, в ясную погоду или сильный буран — казалось твари Воплощения никогда не спят, а холод заставлял бросаться на скудные источники тепла. Говорили, что после «Побега» так было всегда. Говорили, что многие упрямо не покидали промёрзлую Сабертию, потому что их предки привыкли жить на северном континенте ещё при титанидах, и будто чего-то ждали.

За год пребывания в странной, растянутой на километры крепости подобные разговоры звучали для Бэнуа как злые сказки. Познавшему тёплое дуновение ветра, в них сложно было поверить. Ну кто в своём уме добровольно останется там, где даже погода стремится погубить неосторожных?! Впрочем, он не пытался проникнуться любовью к северу, ведь именно здесь, вместе с ударом поддых, резко окончилось его детство. Всего-то за год Бэнуа успел забыть, что такое мирное время и как его проводить. А главное — с кем. Детские страхи, оставшиеся в памяти в образе избивающих его с матерью отца, сменились ужасом перед тварями Воплощения, с более чем реальными когтями, клыками и отвратной вонью из пасти. О, да… Этот жуткий запах преследовал даже во снах.

Говоря проще, жизнь Бэнуа буквально состояла из патрулей, еды и сна. День за днём, месяц за месяцем. Как и у всех, кто делил с ним холодный барак при дозорной башне, ведь каждый из них отбывал на Стене срок за убийство, и в том числе он — тринадцатилетний мальчишка.

Осуждённых не особо охраняли — Стену возвели далеко от единственного крупного города севера, в заснеженной долине Иса’рин, рассекая её на две неравные части. Постоянный холод и озверевшие твари были куда лучшими надзирателями, чем люди, что составляли основу гарнизона. Осуждённых не бросали в бой, когда тяжёлый звон оповещал о нападении, и потому им не давали оружия, хотя порой было проще попасть под когтистую лапу, чем быстро свести счёты с жизнью. В гарнизоне никто не любил осуждённых, сторонясь каждого в одежде с белой полосой на рукавах. Тем не менее, их вклад в защиту крепости признавали — трясущиеся от страха, вооружённые лишь щитом и кристаллической лампой, одни из них патрулировали Стену, пока солдаты отдыхали, другие выполняли обязанности попроще, отрабатывая койку в бараке и место за столом в трапезной. Каждый в крепости занимал свою нишу, но за правилами и порядками существовало много других проблем, которые решались за чей-то счёт.

Бэнуа ненавидел, когда распорядитель, ответственный за барак офицер, с ухмылкой сообщал ему о ночной смене, будто тот что-то знал и мстил подростку в извращённой манере. Искренне ненавидел и соседей по бараку. Особенно новоприбывших, что велись на разговоры старожил и открыто делали ставки, а доживёт ли он до пересменки? «Одинокий патрульный с лампой в руке — отличная мишень для привыкших охотиться в темноте тварей». Такими рассуждениями обманывали новичков, специально умалчивая, что агрессивное зверьё нечасто забиралось на саму Стену. Ну а потом те, кто потерял по глупости скудное имущество, обязательно пытались отыграться на более слабых. Потому о доверии внутри одного барака и речи не шло. Иногда мальчишке казалось: их будто специально стравливают, а его присутствие лишь удачно играло кому-то на руку.

Стена и царящие на ней порядки быстро научили Бэнуа прятаться и от тварей Воплощения, будучи в составе патрульной группы северной части долины, и от монстров, которыми порой становились люди. Научили спать в необычных местах и неудобных позах, но прежде всего — наблюдать и слушать, делать выводы, выстраивать стратегию. Молча терпеть обиды, ходить как можно тише, подкрадываться к поворотам и не вмешиваться в потасовки. Ведь пока дерутся одни — можно незаметно подставить других. Простые действия позволяли ему год выживать среди врагов. Но однажды что-то должно было измениться. Бэнуа и сам понимал, что ещё одиннадцать лет он так спасаться не сможет.

* * *

Та ночь была безлунной. Выданная одежда едва сохраняла тепло, заставляя идти быстрее обычного, вот только закреплённый на спине щит и год спустя оставался для него великоват и мешался при ходьбе. От башни к башне, около полукилометра в одну сторону, пять караульных переходов, где висели сигнальные колокола — бродить туда-сюда и смотреть по сторонам значилось его задачей на следующие несколько часов. И всё же ему нравились назначения в патруль именно на верхние переходы Стены, пусть в ночное время от него, ничего не смыслящего в магии, было откровенно мало толку. Здесь находился только он, а те, кто желал ему отомстить, оставались где-то внизу. К тому же, в патруле было на что посмотреть. Впрочем, вид на заснеженную долину, леса и горы вдалеке только первое время казался ему завораживающим, скрашивая смену днём, а спустя месяц Бэнуа уже тосковал по зелени и теплу. А вот звёздам он радовался всегда.

Но в ту ночь часть пути он смотрел только перед собой, оставленная ему кристаллическая лампа светила так тускло, что едва освещала расчищенную от снега кладку перехода на метр впереди и могла вот-вот потухнуть. Начало смены выглядело как чья-то мелочная шутка: кто-то из предшественников не отдал лампу на восполнение. В точности, как он сам любил поступать, наверно потому и злиться не стал, столкнувшись с ответной «любезностью». С высоты Стены видно было и того меньше, правда где-то внизу со стороны долины слышались голоса. Осмысленные, грубые и вполне спокойные, Бэнуа даже некоторые слова различил. Скорее всего, именно близость солдат отчасти усыпила его бдительность. На подходе к первой караулке, он твёрдо решил оставить лампу и зажечь факел. Для подобных случаев у колоколов всегда хранилось несколько. Чадящий, тяжёлый, но, казалось, лишь глядя на огонь становилось немного теплее.

Миновав вторую караулку, всё резко изменилось. Непонятное чувство тугим узлом завязалось в животе. Он застыл на месте — ноги будто отказывались нести дальше. Бэнуа не назвал бы это предчувствием, и всё же хорошо помнил, как оно посещало его, когда разозлённый отец возвращался домой, а после избивал мать. Мальчишке было страшно идти дальше, но и повернуть назад он тоже не мог.

«Да мне плевать, что там тебе показалось, привиделось или почудилось! — кричал на него распорядитель, после того как кулак солдата впечатался в живот подростка, отчего Бэнуа корчился от боли у его ног. — Не смог отработать смену, будешь жрать снег… — и злостью добавил, — вместе со всем бараком».

«Уроки» первой недели на Стене лишь подпитывали охвативший его ужас, но именно боль из воспоминаний, необычайно яркая и отрезвляющая, позволила сделать первый шаг. Второй был уже увереннее, а на следующий, с трудом переступая через страх, он побежал.

Патрули на сегментах Стены проходили по одной и той же схеме много лет. Два осуждённых приступали к смене с разных сторон, потому что были из разных патрульных бараков. Двигались каждый от своей башни в направлении друг к другу и где-то посередине пересекались, обменивались парой слов и шли дальше. На обратном пути всё повторялось. И если один вдруг подавал сигнал, второй тоже начинал остервенело бить в колокол, оповещая о нападении.

У третьей караулки он всё ещё надеялся увидеть лицо напарника, но его встретила пустота. По крайней мере, ему так показалось — впереди царила кромешная тьма. Не все осуждённые брали с собой лампы, большинство легко пользовалось простой магией внутреннего круга: создать заклинание ночного зрения или яркую вспышку, предпочитая, чтобы руки оставались свободными. Сам он так не умел, но за год кое-как привык к тому, что на верхнем переходе отсутствие маячащего впереди света — ещё не признак опасности. Наверняка он просто пришёл раньше, наивно убеждал себя подросток, сильно сбавив темп и торопливо бредя к конструкции из четырёх колонн и крыши. Беспечно бегать через неё было чревато — однажды он влетел лбом в низко висящий колокол. За ложную тревогу его снова наказали вместе со всем бараком. Тогда же мальчишка окончательно понял, что монстром может стать каждый.

Но не успел Бэнуа перевести дыхание, как из темноты караулки пугающе-грациозной поступью вышло нечто. Мощные лапы, острая морда, на которой в скудном свете будто бы не имелось глаз, небольшие, зато острые уши. Казалось тварь не шла, а плыла в его направлении, не издавая ни малейшего звука, мышцы перекатывались под слишком коротким для Сабертии мехом. Мальчишка неосознанно начал пятиться, что-то захрустело под каблуком изношенного сапога, и в следующее мгновение существо прыгнуло на него. Бэнуа и сам не понял, как у него получилось быстро взмахнуть тяжёлым факелом перед собой. Удар едва не пришёлся по морде, но тварь каким-то чудом смогла вовремя остановиться и одним прыжком снова оказалась у караулки.

«Разве животные так умеют?», — успел удивиться Бэнуа и только тогда заметил, что у грациозного тела имелся длинный хвост, странный и гибкий, напоминающий нанизанные на нить длинные костяные бусины.

Тварь недовольно дёрнула им, затем ещё раз. Кончик мазнул по колоколу и тот жалобно звякнул, словно сам просил помощи. Звук оказался слишком слабым, чтобы его услышали солдаты, но существо резко обернулось на него, утробно рыча и готовое наброситься. Недолго думая, Бэнуа метнул факел прямо в караулку. Одинокий звон стал громче. Тварь взревела, возвещая округе о себе, а подросток бросился в обратном направлении. Морозный воздух обжигал горло, в ушах стучал набат, а глаза едва различали, куда он бежит. Когда ему в спину, прямо по закреплённому щиту, прилетел удар лапой, Бэнуа не успел понять, что произошло — шея онемела, мир бешено закружился. В какой-то момент изношенное крепление лопнуло и щит отлетел в сторону, а сам он, сделав ещё один оборот кубарем, рухнул на кладку и уже не смог подняться. Боли не было, но силы будто покинули его, тело отказывалось двигаться, а глаза устало закрылись.

«Послушай меня, Бэнуа, — прозвучал в голове голос покойной матери. Обеспокоенный, торопливый, она всегда уговаривала сына именно этими словами, чтобы тот спрятался и не попал под горячую руку отца. — Сиди тихо, закрой ушки руками и представь, что находишься в другом месте. Запомни: ты не здесь...».

— Я не здесь… — беззвучно, одними губами повторил он.

Короткая фраза будто эхом еще несколько раз пронеслась в мыслях. Где-то совсем рядом раздалось утробное рычание. Ему вторил шумный звук втягиваемого воздуха, будто тварь искала мальчишку по запаху. И не находила. Наверно, будь он в тот момент в укрытии, а не валялся мешком на кладке перехода, Бэнуа удивился и наверняка рискнул бы добраться до башни, но вместо этого просто надеялся на быструю смерть. Как вдруг…

— Теперь ты никуда не сбежишь, — прозвучало где-то в стороне, и страх, необъяснимый, почти животный, накатил на мальчишку с новой силой.

Он никогда не испытывал такого ужаса. Тело Бэнуа свернулось калачиком, хотелось зажмуриться ещё сильнее, закрыть уши, как когда-то советовала мама, вот только преследующая его тварь так жалобно заскулила, что в нём проснулось любопытство. Взглянуть бы на того, кто довёл её до такого жалкого состояния. Но, разлепив ненадолго глаза, он увидел лишь приближающийся силуэт и две яркие точки, из которых подобно тяжёлому дыму струилась энергия, а затем провалился во тьму.

* * *

Эльф злился. На обстоятельства, на постоянно возникающие аномалии, на ситуацию в целом. Он добил не сопротивляющуюся, сломленную аурой тварь Воплощения одним ударом. Быстрая смерть — единственное, что егерь мог для неё сделать. Ему доводилось встречать таких существ на другой планете, более тёплой и потому их поведение было другим. Сильный холод влиял на нервную систему вида, как объяснял ему тогда титанид, и сводил с ума, заставляя начинать кровавую охоту только ради самого процесса убийства.

Эльф тяжело вздохнул. Он с маленьким отрядом преследовал тварь через долину и вдоль крепости несколько часов, но никто не ожидал, что она, загнанная егерями, ловко вскарабкается на Стену, скрывшись в темноте. Все уже подумали, что упустили её, как вдруг услышали сигнальный колокол…

Эльф мысленно потянулся к чему-то внутри себя и возвёл между собой и остальным миром барьер. В следующее мгновение он словно рухнул в воду: звуки стали тише, цвета потеряли яркость и резко потемнело — до него наконец-то дошло, что вокруг уже царит ночь. Эйфория спала и настроение испортилось ещё сильнее. Но всё же эльф слышал, как тихо сопит потерявший сознание мальчишка. А ведь он не сразу заметил его, настигнув тварь, только когда выпустил ауру и тот отключился.

Эльф, недолго думая, взвалил тело подростка на плечо и побрёл к башне. Прежде чем делать выводы, ему предстояло кое-что проверить.

* * *

— Мастер-егерь, — заискивающий голос распорядителя привёл его в чувства, — мы могли бы всё обсудить и в другом месте.

Бэнуа лежал на жёсткой койке, тело ощущалось необычно тяжёлым, во рту пересохло, а от запаха лекарственной травы мутило. Или не от запаха? Раньше, после «уроков», ему приходилось навещать лекаря с ушибами и синяками, и тогда травяной аромат казался ему более чем приятным. Но сейчас просто дышать уже было тяжело. Это потом ему сообщат, каким везучим он оказался. На когтях той твари оказался мерзкий токсин и получить только крошечную царапину — большая удача. Его напарнику по смене повезло сильно меньше.

— Не вижу нужды оттягивать неизбежное, — тем временем возразил кто-то.

Бэнуа пришлось совершить маленький подвиг, всего лишь разлепив глаза. Вот только плохо освящённая комната ещё некоторое время выглядела для него размытой. Распорядитель стоял к нему ближе, правда спиной, не подозревая, что у разговора с намёком на приватность появился слушатель. Незнакомый егерь, скрестив руки на груди, подпирал плечом стену у закрытой двери и, казалось, что он смотрел прямо на него. Как и многие егеря он был слишком легко одет: один взгляд на оголённые руки вызывал озноб, но в то же время подросток не сразу понял, что это эльф, скорее обратив внимание на необычный цвет волос и вычурную причёску, чем заметив заострённые уши. Чужое интерес вызывал жуткий дискомфорт, подобно зуду в труднодоступном месте. Его изучали будто диковинную зверушку или расценивали как товар. Мрачные мысли так и лезли в голову, отчего Бэнуа успел трижды пожалеть, что проснулся.

— Итак, — неспешно продолжил эльф, в голосе которого легко улавливались усталость и раздражение, — объясни-ка мне, что юнец делал на верхушке Стены?

— Мастер-егерь, закон… — начал было распорядитель, но закончить оправдания так и не успел.

— Не заговаривай меня, — угрожающе предупредил остроухий, чьи глаза всего на мгновение вспыхнули, заставив вздрогнуть обоих: и подростка, и взрослого. — И так понятно, что он здесь за убийство. Каждый осуждённый находится здесь за убийство! Ведь именно мне пришлось заключить с советом тот треклятый договор*. Но я спрашивал о другом: что ничего не умеющий пацан, — раздражённо выделил он, — делает в патруле?

------------------------------------

Пояснения:

— Доктрина трибуции жизни «О наказаниях». Царящие на Делиш Ден единые законы предусматривают абсолютно для всех, в т.ч. и для достигших определённого возраста детей, одно наказание за убийство — ссылка в Сабертию на Стену, как результат одной из договорённостей между административным советом Вотэрима и триединым советом. На бумаге договор предоставлял Сабертии помощь в противостоянии с тварями Воплощения, а на деле на Стену ссылали неугодных и бесполезных. Относительная мягкость наказания частично регулируется доктриной о «Выживании». Отдельным подпунктом выведено исключение: за изнасилование или убийство способной к деторождению женщины или уже беременной, а также несовершеннолетних детей предусмотрена только публичная казнь. Тем не менее, смягчить вынесенный доктриной о «Наказаниях» приговор, в т.ч. и смертный приговор, может правовое вмешательство трибуции знаний и/или защиты.

------------------------------------

Повисла гнетущая тишина. Эльф будто давал распорядителю время на ответ, но человек упрямо молчал, опустив взгляд. В тот момент мальчишка ещё не понимал, что незнакомец выбрал лазарет для разговора не случайно и вёл перед ним сложную игру.

— Ты мог приписать его к бараку при штабе снабжения, — продолжил егерь. — Драить туалеты, конечно, не почётно, зато безопасно. А главное — по правилам! Но ты отправил пацана в патруль! — эльф ударил кулаком постене и почти прорычал. — Да просто признайся уже, что тебе опять заплатили!

Его глаза снова вспыхнули, по щекам подобно тяжёлому дыму заструилась энергия. Бэнуа снова охватил страх, как тогда, у лап твари Воплощения, липкий, душащий. Он и так чувствовал себя скверно, а давление, порождённое жутким ужасом, едва не выворачивало подростка наизнанку. Человек рядом и вовсе упал на колени, обхватив себя руками.

«Я не здесь...» — удивительно четко пронеслось в мыслях Бэнуа и ему полегчало. Нет, необъяснимый давящий страх никуда не делся, вот только мысли уже не путались, а он сам перестал чувствовать себя заложником собственного тела, хотя смелости просто пошевелить пальцем у него не хватило.

Но, прежде чем мальчишка хоть что-то понял, давящее чувство исчезло также внезапно, как и появилось.

— Я всё объясню, мастер… — тяжело дыша, затараторил распорядитель, так и не поднявшись с колен, словно раскаивался.

— Тогда по порядку: кто, с какой целью и чем заплатил? — уже спокойнее потребовал эльф, он снова подпёр плечом стену, так ему было удобнее наблюдать за подростком. — Развлеки меня.

Человек начал свой торопливый рассказ. И чем дольше Бэнуа слушал, тем сильнее гасла детская вера в то светлое, о чём нашёптывала ему мать перед сном. Сухие факты оказались болезненнее побоев, благодаря им картина жизни мальчишки резко изменилась, помрачнела, смысла в ней осталось неожиданно мало.

— Заказчик — кровный дед этого мальца, — распорядитель небрежно махнул в сторону койки. — Явно хотел показать, что делает всё из мести. Но вашему заместителю такой мотив показался подозрительным и по его распоряжению информационная гильдия провела расследование.

— Мне как-то слабо вериться, что он посвятил тебя в детали просто так.

— Вы же его знаете, он любит давить на совесть в гарнизоне, если что-то считает несправедливым, — попытался оправдаться распорядитель.

— В твоём случае это явно было бесполезно, — с заметным холодом в голосе заметил эльф.

— Неправда, — твёрдо возразил человек. — Вы поймёте меня, как только я закончу, — егерь только отмахнулся, как бы давая разрешение продолжать. — Убитый мальцом — младший сын из уважаемой семьи, женился на сироте с алыми глазами ради редких навыков, желая через детей разбавить ветвистое семейное древо новыми талантами…

— А… Пытался отличиться в глазах патриарха семейства, — понимающе хмыкнул эльф и потёр переносицу. — Ясное дело о каких талантах шла речь. Не он первый, не он последний, кто пытался нажиться на родословной Ран… Каков дурак.

Распорядитель только кивнул. Заместитель мастера-егеря сделал те же выводы.

— Одинокая женщина без связей за плечами, — продолжил человек, — радовалась, что вольётся в большую семью. Вот только родившийся от союза ребёнок не оправдал ничьих надежд.

Бэнуа хотел возразить, вот только даже губ разлепить не смог.

«В мире столько чудес, милый, — вспомнил он, как мама успокаивала его после очередного проваленного теста на способности. — Хотя бы раз в жизни каждый встречает одно из них на своём пути… — Бэнуа отчётливо помнил, как после тех слов она на мгновение нахмурилась, улыбка поблекла, но, будто очнувшись, женщина весело добавила. — У меня, например, появился ты!».

— Школьные тесты не показали в мальчике ничего особенного, что привело к разладу в семье. Из-за начавшихся ссор вторая беременность обернулась выкидышем и бесплодностью, — эльф нахмурился, он уже представлял, что услышит дальше. — От потерявшей права женщины* все отвернулись: друзья, соседи, родственники мужа.

------------------------------------

Пояснения:

— Доктрина трибуции жизни «Об ограничениях в правах». Даже спустя два столетия, выживание на Делиш Ден является для низких рас приоритетной задачей, и те, кто не способен зачать потомство, этой доктриной лишается защиты трибуции жизни, из-за чего убийство бесплодного несёт за собой до смешного мягкое наказание. Случай матери Бэнуа, к сожалению, именно такой. Исключением является правовое вмешательство других трибуций, восстанавливающих правовой статус только за владение востребованными (или редкими) знаниями или навыками.

------------------------------------

— Почему не развелись? — удивился эльф.

— Убитый пожадничал, — с тяжёлым вздохом пояснил распорядитель. — Они заключили брак официально, развод привёл бы к разделу имущества. К тому же, информационная гильдия выяснила, что именно патриарх семьи запретил разводиться. В наказание. После этого решения начались побои. Полтора года назад пьяный муж забил жену до смерти, а малец, — снова кивок в сторону койки, — убил отца…

Бэнуа лишь отрывками помнил тот день. Он прятался, как просила мать, и всё равно слышал её крики и всхлипы, а ещё отцовские обвинения. Но вдруг все звуки стихли. Удивлённую тишину рассёк хохот. «Наконец-то ты сдохла!». Эти слова что-то надломили в двенадцатилетнем ребёнке. Бэнуа не помнил, как выбрался из укрытия, не помнил, что взял в руку. Потом он удивлялся, что мать выдержала столько ударов, прежде чем перестать дышать, а монстру с лицом отца хватило всего-то одного. Воспоминание стало еще одним тяжёлым камнем, что тянули его на дно. Слушать дальше откровенно не хотелось, вот только закрыть уши и перевернуться на бок сил не было.

— … Вашему заместителю показалось странным, что дед заплатил слишком много, чтобы внука подвергали риску весь срок. От мальца явно пытаются избавится, как от одного из неудобных наследников.

— Или как доказательство нарушения закона… — произнёс эльф. — Так сколько заплатили?

— Десять аршев, всё запротоколировано и пошло в производство лекарств.

— Что? Десять?!

Эльф едва не потерял самообладание, удивлённо заморгав. И правда, слишком дорого для возможности безнаказанно убить осуждённого ребёнка, которого по законам трибуции жизни сослали на Стену. «Арш» — эльфийские травники ввели этот термин, одновременно обозначающий меру веса и качество продукта. Десять полукилограммовых мешков высушенных лекарственных трав высшего качества… Он почти не верил, что дело только в наследстве. Но хуже всего оставалось то, что север не мог отказаться от такой сделки, пусть поступать так — всё равно, что идти против доктрины всё той же трибуции жизни, дающей любому шанс на выживание*.

------------------------------------

Пояснения:

— Доктрина трибуции жизни «О выживании». Один из пунктов доктрины отдельно оговаривает право на самооборону, которое предоставляется даже осуждённым. Лишить кого-то этого права не может ни один из единых законов, за исключением доктрины «Об ограничении в правах», нюансы которой исключительно деликатны. Другими словами, щит и лампа, которые выдаются осуждённым на время патрулей — следование доктрине «О выживании». Подкуп дедом Бэнуа распорядителя Стены – правовая лазейка, позволяющая обходить доктрину в отношении осуждённых.

-----------------------------------—

— Мне жаль, пацан, — громко произнёс эльф, — за твою смерть действительно дорого заплатили.

После слов егеря распорядитель вскочил на ноги и резко обернулся к койке, чтобы встретиться с Бэнуа взглядом. Опустевшие глаза подростка отражали его нежелание жить дальше. По сердцу офицера будто ножом полоснули. Ему, как и многим, было легко убедить себя, что осуждённые — всего лишь чужаки, им плевать на проблемы севера, а потому им можно не сочувствовать. Он также убеждал себя, что сможет закрыть глаза на мучения подростка ради спасённых за его счёт жизней. Но одного взгляда хватило, чтобы решимость распорядителя дрогнула.

— Лучшая месть тем, кто желает тебе смерти — жить, несмотря ни на что, — тем временем сказал эльф, глядя на Бэнуа. — И я могу помочь тебе в этом.

— Но мы же…

— Займись своими обязанностями, — грубо перебил егерь. — Свободен.

Его не пришлось уговаривать дважды. Но как только распорядитель поспешно покинул лазарет, в помещение заглянул кто-то ещё.

— Вы уже закончили, мастер?

— Ты как раз вовремя, — дружелюбно сказал эльф, а затем указал на лежащего подростка. — Вон там валяется пацан из родословной Ран. Запиши его в младший дивизион и отправь на плац, как только встанет на ноги.

— Опять вы подбираете бездомных животных… — проворчал незнакомец.

— Прости, я не расслышал… Ты что-то сказал?

— Будет сделано, мастер-егерь!

Парень, что был с ним в одном отряде в охоте на тварь Воплощения, тоже поспешил скрыться. Эльф же отлип от стены и беззвучно подошёл к койке. Опустевший взгляд вызывал беспокойство, казалось, что ещё немного и вернуть мальчишку из омута уныния будет невозможно.

— Правда редко бывает приятной, — произнёс он, — но не сдавайся вот так просто. Прошлое, которое ничем не тянет назад. Жизнь без оглядки на мнение близких. Многие позавидовали бы такой возможности, — егерь будто пытался дать юнцу удобное оправдание.

— В ней… — сипло выдавил Бэнуа через силу, ему страшно захотелось пить, — нет… смысла…

— Тогда я дам тебе его, — слова эльфа звучали как обещание, — и смысл, и цель, и навыки для выживания.

— Зачем… вам… это...?

— Просто так, — усмехнулся остроухий. — Я — мастер-егерь, мне не нужна причина.

* * *

Пусть в мелочах, но он врал — у него имелся повод вмешаться. Даже несколько, каким-то образом наложившихся друг на друга. Там, на верхнем переходе Стены, эльф увидел то, чего никак не ожидал, и сперва решил, что ему показалось. Весь путь до лазарета был подобен пытке, хотя он и самому себе не мог ответить, почему в душе многолетнее томительное ожидание сменилось кратковременным предвкушением.

А в лазарете ему назвали имя мальца… и эльф растерялся. Он почти не слушал лекаря, причитающего о редких тварях, токсинах и нехватке лекарств. Его мысли тянулись к просьбе, что привела егеря обратно в заснеженные земли Сабертии. Всего-то две строчки:

«… Стена. Бэнуа. Он будет тенью следовать за тобой».

Ну чем в будущем может быть полезен ничего не умеющий пацан? Он едва сдержал нервный смех. А спустя каких-то полчаса, когда подросток под давлением ауры буквально исчез из поля зрения, эльф понял насколько поверхностными оказались его выводы. Не стал невидимым, что в некотором смысле проще в исполнении, а заставил себя не замечать, обманывая пять чувств. Так вот почему тварь тогда остановилась… Редкий талант для человека. Егерь и сам таким владел, видя в самом факте некоторую злую иронию, ведь именно благодаря этому таланту, как признался титанид, его и взяли в экспедицию, после чего он застрял на этой планете и вынужден был ждать. Теперь же эльф предвкушал. Пусть на несколько лет, но его ожидание окраситься смыслом, потому что теперь у него есть ученик.

Неоправданные надежды отцов и детей. Глава 2

(199 год после «Побега», Сабертия)

Одиннадцать лет для них обоих пролетели как сон: местами интересный, наполненный забавными и трогательными моментами, а местами тревожный — от осознания ролей, к которой оба оказались не готовы. Но чем ближе приближался тот день, тем чаще эльфу казалось, что время пролетело уж слишком быстро. Он стал ловить себя на мысли, что порой брюзжал как старик и стал излишне придирчив к мелочам, пытаясь исправить в мальчишке всё раздражающее: грубую речь, дурные привычки, полное отсутствие такта вместе с отвратительной осанкой…

«Ты человек или животное? — подтрунивал эльф над учеником в первый год, пока тот, уставший и злой, прожигал его взглядом. — Нет, серьёзно, пацан, если ты не можешь правильно стоять, как ты оружие держать будешь...?».

Воспоминание заставило егеря улыбнуться, многолетняя возня с подростком напомнила ему о далёком прошлом. Он откровенно не любил высокие стены, снег и холод, но терпел неудобства пока высокий покровитель обитал в Вулфате, и даже после «Побега» возился с чужими проблемами скорее по привычке, смешанной с чувством жалости, благодаря чему потерявшее своё изначальное значение слово «егерь» накрепко к нему прилипло. Когда же синтагма официально стала частью Стражи, эльф почувствовал облегчение, будто перед ним наконец-то открылись ранее закрытые двери. Он с удовольствием покинул Сабертию, хотя взваленная на плечи ответственность, результаты собственных решений, а ещё «просьбы» длинным шлейфом тянулись за ним, в то время как дороги рано или поздно приводили его обратно в Вотэрим. На короткое время, в понимании долгожителя, Бэнуа стал для эльфа почти как титанид — живой и дышащий повод остаться на промёрзлом континенте подольше, на радость остальным егерям, не избегать бумажной работы, гонять ученика вместе с солдатами по плацу... и продолжать ждать. Как же много ему приходилось ждать.

Крепость со стороны южной части долины Иса’рин напоминала средних размеров городок, неравномерно растянутый вдоль высокой и длинной стены. Казармы, бараки, штабные здания, служившие северу архивами, чадящие кузницы, мастерские... Казалась, жизнь здесь бурлила независимо от времени суток: уходили и возвращались патрули, молот будто не переставал стучать, а в морозном воздухе пахло жаренным мясом и хлебом. Удивительно, но продовольствие никогда не душило север, чего не скажешь о лекарствах и мастеров своего дела: травников, алхимиков… Да, среди снегов запаха травы и листьев ему особенно не хватало.

Егеря занимали отдельное двухэтажное здание почти в центре этого не засыпающего муравейника, а их тренировочный плац был одним из трёх не огороженных с накинутым погодным куполом, чтобы не приходилось вместо тренировок убирать снег. Потому любой желающий, солдат или осуждённый, мог наблюдать за спаррингами и подготовкой. Набираться опыта за чужой счёт, как бы выразился его инструктор, что остался где-то среди звёзд. Но чужое внимание будто душило эльфа. Столетие под опекой эшнэ, почти два столетия в должности егеря — казалось, он должен был уже давно привыкнуть к любопытным взглядам, вот только наполненный самыми разными эмоциями интерес лишь раздражал.

С появлением в жизни ученика его мнение и отношение к окружающим немного изменилось. Кто-то из старших егерей даже в шутку заметил, что мастер синтагмы неожиданно сменил мировоззрение. Эльф и сам удивился, не став спорить. Воспитание мальчишки занимало всё имеющееся у него свободное время. Наверно потому, он стал замечать неожиданные перемены, будто холодное дыхание прошлого на затылке. Чем старше становился Бэнуа, тем сильнее походил на своего «знаменитого» предка, который в поисках ответов несколько раз посещал и Вотэрим, и Стену. Иногда, взглянув на заметно прибавившего в росте и весе парня, он видел молодого Террасидиса и, поддавшись воспоминаниям, несколько вздохов сожалел о собственном великодушии и принятом решении.

— Вы сегодня поздно, мастер, — прозвучало у эльфа за спиной, именно в тот момент, когда он начал цепочку приёмов с киокой.

«Остановишься — начинай с начала! — наставлял его в далёком прошлом инструктор. — Любая киока, по сути, как капризная женщина, она не потерпит пренебрежительного отношения. Или не отвлекайся, или не бери её в руки вовсе!».

Губы эльфа едва заметно растянулись в усмешке. Умеет же подгадать время, наглец.

… выпад, плавный перекат из одной стойки в другую, шест почти лёг к его ногам ...

Но стоило признать, ученик делал успехи во всём, что касалось боя и тактики, пусть противниками Бэнуа и были далёкие от стратегии твари. Именно благодаря этому последние несколько лет отправлялся в патрули исключительно в северную часть долины.

… взмах по широкой дуге, центробежная сила переместила часть лезвий к краю шеста...

Парень до сих пор числился осуждённым, хотя и жил с егерями. От других преступников его отличала лишь белая меховая куртка, слишком лёгкая для властвующих на Сабертии морозов, а теперь ещё отсутствие щита. Оружие ему по-прежнему было не положено, отчего Бэнуа привык действовать скрытно, но по какой-то неизвестной причине, он с завидной регулярностью возвращался заляпанный чьей-то кровью. Этот день не стал исключением, и неприятный запах достиг егеря только после того, как ученик подал голос.

— Подкрадываться ко мне было не обязательно, — одобрительно произнёс эльф, когда достиг паузы, которая являлась переходом от одной цепочки приёмов в «танце» к другой.

… выпад сверху вниз, тело развернулось вполоборота...

— Сами постоянно твердите, что мне нужно практиковаться. Особенно в движении, — развёл руками Бэнуа.

Несколькими минутами ранее, парень и правда отделился от возвращающейся патрульной группы и, мысленно произнеся фразу-ключ, дошёл до края тренировочной площадки. Некоторое время наблюдал за учителем, не переставая удивляться, как старшие егеря легко переносят холод такой тонкой одежде: на эльфе был лишь простой табб без рукавов и узора, да мешковатые штаны. Бэнуа и сам, став младшим, начал легче выносить морозы, но вот так всё равно не мог.

… тело взмыло в прыжке, удар ногой, выпад...

Он знал «танец» почти наизусть, легко определяя, когда эльф начал тренировку, хотя вряд ли бы смог повторить всю последовательность правильно. Что-то в странном оружии вызывало в нём отторжение. Наверно потому ему не удавалось понять любовь егеря к киокам. Но даже в предпочтениях эльфа были кое-какие странности.

— Мастер, — решился парень. Скоро наступит тот день, и кто знает будет ли у него возможность спросить. — Вы же предпочитаете сакшэи, но почему по утрам всегда тренируетесь с киброй?

… поворот, вторая рука перехватила древко, оружие описало дугу...

Эльф заговорил не сразу, «танец» позволял ему тянуть время и подумать. Ученик не первый, кто задавал этот вопрос. Любопытным он много лет отвечал одинаково: «Потому что люблю сакшэи, и могу тренироваться с киброй». Со временем не особо длинное оправдание стало ещё короче: «Мне не нужна причина».

… неуловимое движение, ещё один выпад, танец подходил к завершению...

Но за одиннадцать лет Бэнуа стал для него как приёмный сын, и легкомысленно отмахнуться от его вопроса, что уже набил оскомину, попросту не смог. Что-то в нём хотело раскрыть парню хотя бы часть правды.

— В память о брате, — признался егерь, наконец-то остановившись. — В прошлом киоками награждали отличившихся, у некоторых целая коллекция набиралась. Но свою первую я получил не от титанидов, а в подарок от своего младшего, — он невольно посмотрел на оружие в руке. Разговор оказался для него отчасти неприятен. — Мой брат был учеником фантомного кузнеца, именно такие делают… делали эти гибриды магии и механики, и, когда меня только определили в синтагму с длинной историей под опекой эшнэ, он сделал для меня кибру, — эльф невесело усмехнулся, ученик наверняка и половины из сказанного не понял. — На службе у титанидов мы так редко общались, что младший, казалось, забыл о моих предпочтениях… А может просто отдал ненужный экземпляр. Сейчас такие мелочи уже не важны.

— А что тогда важно? – парень словно пытался продолжить неожиданно откровенный разговор. Это сразу бросилось егерю в глаза, вот только предаваться воспоминаниям больше не хотелось.

— Например, что близиться день твоего освобождения, — тяжело вздохнул эльф. Ему порой казалось, что в простых вопросах ученик, даже повзрослев, остался полным профаном. — Уже решил, где будешь продолжать службу?

— Здесь, — огорошил учителя Бэнуа.

— Я же просил тебя обстоятельно подумать над вопросом, — недовольно проворчал эльф и двинулся к егерскому штабу.

— Я и подумал, — возразил идущий рядом ученик. — Мне некуда податься, я круглый сирота, к тому же осуждённый за убийство. Здесь я по крайней мере в своей среде и от меня будет толк.

— Не привязывай себя к одному месту, мир полон чудес… — но закончить егерь не успел.

— Мастер, — грубо перебил Бэнуа, — вы режете по больному.

В тот разговор эльф не стал настаивать на своём. Последнее слово в назначении всё равно оставалось за ним и решение парня, которое никак не получалось принять, можно было и проигнорировать. По человеческим меркам Бэнуа уже считался взрослым, убеждал он себя, двадцать четыре как-никак, годами дуться не станет. Эльф хотел, чтобы ученик прошёл тем же путём, что и он сам, чтобы смог увидеть мир своими глазами, а не воображать его красоту с чужих слов. Всё ради того, чтобы парень пожалел о собственной недальновидности. Люди, пока молодые, такие импульсивные…

Полтора месяца спустя Бэнуа стоял в кабинете учителя. Пальцы сжимали тонкую стопку из нескольких листов, верхним из которых был приказ о его новом назначении. Глаза в третий раз пробежались по строкам: дате, что являлась следующим днём после его освобождения, по недлинному тексту приказа с незнакомым названием города, по изящной эльфийской подписи. Только затем парень поднял взгляд на стоящего у окна егеря.

— Отказываюсь! — отчеканил он.

— Не имеешь права, — чуть насмешливо парировал эльф.

— Тогда я покидаю синтагму, — в поисках вариантов, угроза вырвалась будто сама по себе.

— Служба в синтагме пожизненная, — голос учителя мгновенно стал холодным.

— Только для старших егерей, — тут же напомнил устав Бэнуа.

В кабинете повисла неловкая пауза. Словесное противостояние грозило затянуться, ведь никто из них не хотел уступать.

— Не упрямься, пацан, — обращение выдавало раздражение эльфа. — До назначения ещё год, успеешь надышаться морозным воздухом.

— Это назначение на пять лет, — фыркнул парень, — мне как будто новый срок дали. Признайтесь, вы этому поспособствовали? — учитель не стал увиливать и молча кивнул. — Зачем?

— Чтобы ты понял: синтагма не так свободна, как кажется, — тяжело вздохнул эльф. —Совет использует нас, мы используем его.

— Не выгодный союз, — подвёл итог Бэнуа.

— Он должен таким выглядеть, — будто бы по неосторожности признался егерь и, заметив в глазах ученика интерес, с насмешливой улыбкой закончил. — Но ты ещё… кхм… молод, чтобы знать подробности. Отслужишь по назначению пять лет в Танэне, тогда и поговорим.

— Танэн? — переспросил парень, уже позабыв, что название города значилось в приказе…

* * *

(202 год после «Побега», Римуш)

— … ну и дыра, — тихо протянула Кейта, комментируя только что прочитанный приказ.

То хмурое летнее утро внезапно осенил звук стука в дверь комнаты общежития для травников, куда привели Кейту обстоятельства. Она со злой иронией предвкушала худшее. Несколько месяцев пересуды коллег на пару с неудачами преследовали её, и вера в собственные силы медленно утекала, как вода из треснувшего сосуда. Всё дело в детской внешности, наивно убеждала себя девушка.

Удивительно, но на пороге, держа в одной руке плащ, стоял незнакомец. Выше Кейты на голову, форменная одежда объединённой гильдии алхимиков и приклеенная вежливая улыбка. После короткого приветствия он протянул ей стопку из трёх писем, и затем, не дав сказать даже пары слов, по-прежнему вежливо попросил за час собрать необходимые вещи и спуститься к ожидающему экипажу. И хотя по неспешной речи сложно было заметить, но срочность и обстоятельства сильно подгоняли представителя. Он уже собирался сказать, что с приказом нужно ознакомиться в его присутствии, но не успел.

В свою очередь, Кейта растерялась. Взгляд серых глаз упал на письма, и она нервно хихикнула, а затем, будто прорвав плотину, девушка рассмеялась. Человек из гильдии улыбнулся чуть шире. Ловким движением он извлёк из стопки в её ладонях одно письмо с тремя печатями и смех оборвался, будто она подавилась. Знающим количество говорило о срочности. Кейта забрала конверт трясущейся рукой, в одно мгновение ей стало страшно, будто вот-вот из-за угла выйдет требовательная мать и снова отругает. Детские страхи всегда свежи, сколько бы лет не прошло. Но стоило увидеть собственное имя, не старое, которое когда-то связывало её с уважаемым родом Касаро́са, а новое, подаренное отцом после изгнания, и все переживания развеялись, как дым на ветру.

— Я понимаю, что новость вас не особо обрадовала, — незнакомец терпеливо дождался, когда она прочитает приказ, — но отказаться без потери нынешней должности вы не сможете…

От его бюрократического тона Кейта почувствовала прилив уверенности. Представитель гильдии парой фраз обрисовал ей ситуацию: сколько времени потребуется на путешествие в Танэн, что с остальными письмами желательно ознакомиться уже в пути, что лучше сразу взять с собой, а что доставят потом. Девушку даже не расстроила новость, что её комнату в общежитии после отъезда отдадут кому-то другому.

Два часа пути, что отделяли Кардию от небольшого городка, где оранжерей насчитывалось больше, чем жилых домов, представитель был единственным спутником Кейты, разбавляя совместное ожидание не вошедшими в приказ деталями.

— … Как выпускница Удела Травников Кардии, вы наверняка знаете, что такое заповедники?

— Только то, что говориться в книгах, — призналась девушка, опустив взгляд словно ожидая порицания. — Как понимаете, я никогда не покидала округ великого портового города и своими глазами видела лишь то, что произрастало вверенной мне теплице.

— Вы талантливы для своего возраста, и многие это ценят, — тон представителя гильдии оставался серьёзным, хотя в нём неожиданно угадывались тёплые нотки. — На место в Танэне претендовали многие травники, но выбрали именно вас.

— К слову, а почему? — оживилась девушка. — За моими плечами нет никаких достижений.

Сидящий напротив человек несколько раз моргнул и чуть склонил голову набок. Он не ожидал, что Кейта рода’Кади́ль будет такого низкого мнения о собственных талантах. Впрочем, не ожидал и того, что в двадцать три года она будет выглядеть как подросток лет шестнадцати. Неопределённости в образ добавляли невысокий рост, две косички и незрелый выбор одежды — обилию оборок и рюша на платье Кейты позавидовала любая девочка. Встретившись лично, человек отчасти понял, почему коллеги не воспринимали девушку всерьёз и без зазрений совести сплетничали у неё за спиной.

— В гильдии хранится несколько рекомендательных писем на ваше имя, — произнёс представитель гильдии после короткой паузы. — Одно из них от мастера Кадиль.

— Разве такое письмо не противоречит правилам гильдии? — Кейта в одно мгновение будто завяла, взгляд снова устремился куда-то на подол платья. — Он же мой отец… Всё выглядит как протекция родственника.

— Когда оно поступило на хранение вы ещё относились к уважаемому роду Касаро́са, не беспокойтесь, — человеку на мгновение стало жаль собеседницу. Было видно: в работе чужое мнение для неё многое значило. — Но давайте вернёмся к причине вашего перевода. Чуть больше сорока лет назад в окрестностях Танэна возникла аномалия Воплощения. Пассивный тип, минимальная активность порождений. Ценность аномалии в создаваемой ею стабильной атмосфере, которая мягко влияет на флору, — от упоминания девушка подняла сияющие любопытством глаза, расцветая подобно цветку. — Поэтому её сделали закрытым заповедником, огораживать не стали, но позаботились об охране. Я говорю всё это для того, чтобы вы знали, с чем столкнётесь. С патрульным отрядом и егерем вам предстоит познакомиться лично.

— А сам Танэн чем-то знаменит? — осторожно поинтересовалась Кейта.

Её новое место работы после короткого рассказа выглядело многообещающим, было бы неплохо, будь в городке пара примечательных мест, где можно отдохнуть душой. Но ответом собеседник убил едва проклюнувшуюся надежду.

— Как вы правильно заметили в общежитии, Танэн — та ещё дыра, — произнёс человек. — В сильном отдалении от сердца и мастеровых городов округа, туда ссылали провинившихся. Если бы не аномалия Воплощения, никто бы и не узнал о существовании этого поселения.

— Теперь мне кажется, что мой перевод тоже своего рода наказание, — вырвалось у девушки, и в глазах собеседника она снова начала чахнуть.

— Вовсе нет, предстоящая вам работа очень важна, — заверил её представитель гильдии. — Так вышло, что ваш предшественник скончался после несчастного случая… — он ненадолго замолчал, размышляя, о чём лучше не говорить. — Скажем так, всё произошло крайне не вовремя, особенно на фоне скандала с его преемником. Поверьте, подробности вам лучше не знать.

— Меня поэтому в спешке пытаются доставить на место? — догадалась Кейта.

— Верно, — собеседник вежливо улыбнулся. — В Кардии откроют портал до административного сердца округа, а уже оттуда экипаж привезёт вас в Танэн. Дополнительные инструкции получите у посредника объединённой транспортной гильдии.

— Получается, всё не так уж и плохо, — весело хихикнула Кейта.

Весь оставшейся путь до великого портового города они развлекали друг друга болтовнёй по мелочам, и представитель гильдии невольно ловил себя на том, что порой слишком пристально любуется, как обманчиво молодая девушка меняется под настроение.

«Какой красивый, но переменчивый цветок...», — подумал он.

* * *

Её одинокое путешествие в Танэн протекало менее радужно. Работа и создаваемые завистниками проблемы — всё это не позволяло Кейте думать о прошлом, не позволяло увязнуть в зыбкой почве детских страхов и нанесённых обид. Вот только два жарких дня пути наедине с собой медленно сводили девушку с ума. Она лишь внешне казалась миниатюрной и пёстрой — необычный образ правда был для девушки подобно доспехам, но стоило в молчании оглянуться «назад» и в ушах угрожающе зазвучали упрёки матери, а тело под одеждой будто покрывалось маслянистой грязью.

Переданные письма оказались единственным её развлечением. Вот только если вскрыть конверт с копиями рекомендательных писем оказалось легко и просто, то к письму отца с родовой печатью Кадиль она долго не могла прикоснуться. Конверт из зелёной бумаги словно жёг руки и одним лишь существованием теребил едва затянувшиеся глубокие душевные раны.

К концу шестидесятых годов к вниманию научного сообщества была представлена теория «О наследовании», одна идея которой в то время звучала абсурдно.

«Представьте, что дети наследуют предрасположенность к тем или иным навыкам от своих родителей по крови...», — вещал смельчак, как говорилось в книгах.

Теорию ожидаемо высмеяли, но предоставленные материалы, доказывающие непосредственно результат, не остались незамеченными и нашлись заинтересованные. Так начались наблюдения, селекции, а к сто восьмидесятому году описанный концепт доказали, но он так и остался теорией. Потому что, не смотря на множество положительных результатов, никто из учёных не смог объяснить почему это происходило и какие процессы задействовались. Впрочем, ответы требовались лишь идейным единицам, остальных интересовали только перспективы.

Семейную трагедию Кейты, что чёрной лентой стягивала ей горло, можно было описать одним словом — дварма. Два талантливых алхимика, человек и эльф, заключили манипулятивный брак ради теории «О наследовании». У стольких получилось, почему бы не рискнуть? Разочарование обоих едва ли могли описать слова, между ними начались взаимные обвинения и упрёки. Отец по окончанию договора быстро покинул дом Касароса, а мать не стеснялась вымещать на подросших детях гнев за неоправданные надежды. Впрочем, младшему брату повезло больше — у него раскрылся пусть средний, зато талант к алхимии. Это давало сестре силы держаться. В свою очередь Кейта блистала как травник, что для уважаемого рода Касароса было равноценно плевку в лицо.

«Травников на континенте как грязи! Втопчи в землю одного, и от травы не отличишь!», — лишний раз напоминали старшие, пока мать не выгнала её из дома. Но не из рода. Кейта ещё тогда должна была увидеть тревожные знаки, но она бережно хранила веру в здравомыслие и наивную надежду во второй шанс.

Взгляд девушки, блуждающий по пустому экипажу в поисках того, за что можно зацепиться, упал на зелёный конверт, отброшенный на сиденье рядом под лавиной эмоций. Отец снова появился в жизни Кейты спустя пятнадцать лет, на выпуске в Уделе Травников Кардии. Там же появилась и мать. Тот день был пропитан горьким запахом разочарования во всём, что наполняло существование девушки. Как странно, пронеслась в её голове, плохое всегда запоминается так ярко.

Она помнила, как подходила к ректору Удела, хотя в памяти не сохранился даже цвет стен церемониального зала. Помнила, как её переполняло чувство восторга и нереальности происходящего. Ещё бы, выпуститься в пятёрке лучших студентов — Кейте было чем гордиться. Обретённые во время обучения друзья аплодировали её достижениям активнее прочих. В тот момент атмосфера опьяняла, за спиной будто появились крылья. И тогда же, окинув зал взглядом, среди учителей девушка заметила их — мастеров Кадиль и Касароса.

«Ты слышал? Будут приглашённые гости…», — шептались студенты ещё до начала церемонии.

Её личный кошмар начался в тот момент, когда мать под удивленные шепотки преподавателей встала и решительной походкой направилась к ней. Парадная одежда, вычурная и дорогая, пара листов в руке и тёплая улыбка, от вида которой Кейту отчего-то пробил озноб. Мастер Касароса с торжественным видом забрала у дочери только что полученный диплом и вложила в ладони документы на вензельной бумаге. Весь зал затих в ожидании. Но, быстро пробежавшись по короткому тексту глазами, Кейта в ужасе отшатнулась от той, кого ещё мгновение назад считала матерью. Студенты зароптали, но ни они, ни учителя не знали, что девушка держала бумаги об изгнании из рода.

«Поздравляю, — громко произнесла женщина всё с той же тёплой улыбкой, и одним резким движением разорвала диплом. — Но все твои достижения принадлежат роду Касароса и теперь ты не имеешь права ими пользоваться».

Она помнила, как зал загудел, изумление и возмущения слились в уродливую какофонию, что болезненно давила на неё. Голова мгновенно разболелась, содержимое желудка подступило к горлу. Взгляд Кейты, будто в надежде на спасение, отыскал отца среди оживившихся учителей. Он молчал и не двигался, лицо оставалось спокойным, а в глазах лишь холодный интерес. Предательство обоих родителей в такой важный день буквально похоронило её под тяжестью сожалений. Зачем столько лет она пыталась кому-то угодить?

По щекам потекли слёзы, а мать — уже бывшая мать — будто сняла маску. Тёплая улыбка превратилась в довольный оскал. Мастер Касароса подалась ближе, чтобы следующие наполненные ядом слова слышали только они вдвоём.

«Травников на континенте как грязи. Втопчи в землю...».

Кейта оттолкнула женщину, не дав ей договорить и… позорно сбежала, не различая ни пути, ни лиц, не слушая летящих вслед голосов. Она не помнила, как оказалась в оранжереи, сильный запах цветов был опьяняющим сладким. У друзей здесь начинала болеть голова, но её он привёл в чувства. Любимое место… Кейта всегда чувствовала себя защищённой внутри прозрачных стен, как будто и сама являлась цветком. Глубокий вдох, ещё один. Густой аромат помогал ей взять себя в руки, хотя обида по-прежнему сжимала горло, просто теперь горечь предательства на языке была не такой яркой. Пальцы сминали бумаги. Будущее, которое ещё час назад радовала красками, теперь слилось с беспросветным мраком неизвестности, что подобно трясине затягивала все мысли.

Неожиданно кто-то позади позвал девушку по имени, но она застывшем изваянием продолжала молча стоять. Затем ещё раз, настойчивее. Голос звучал тихо, словно из-под толщи воды. На плечо легла ладонь, и это мягкое прикосновение будто вытянуло Кейту из болота. Мгновенно к обиде примешалось возмущение. Кто просил её «спасать»?! Она резко обернулась и почти носом уткнулась в грудь незнакомцу. Первое, что бросилось в глаза, были просторные эльфийские одежды приятного зелёного оттенка. В зале только гости не носили форму. Кейта отшатнулась. Возмущение сменилось гневом.

«Да кто ты такой?! — вырвалось у неё. Она вскинула на отца взгляд и слова хлынули, как бурный поток. — Кто она такая?! Я не просила давать мне жизнь… Так почему я должна расплачиваться за ваши ошибки и получать такое унизительное предательство?!».

Кейта то ли говорила, то ли кричала, от слёз не различая кого обвиняла в собственных неудачах. А эльф молчал, что только сильнее развязало ей язык.

Она не запомнила всего, что наговорила в тот день отцу, хотя многие слова потом, на трезвую голову, породили не утихающее чувство вины. За столько лет он ведь не сделал ей ничего плохого. Впрочем, хорошего — тоже. Но два месяца спустя, когда поддерживаемая друзьями девушка отчаянно пыталась найти новое место в жизни, на её имя пришёл толстый конверт с бумагами о принятии Кейты в боковую ветвь эльфийского рода Кадиль.

С того дня чувство вины перед отцом стало ещё тяжелее, хотя за последующие несколько лет они больше не виделись. Его редкие письма так и остались нераспечатанными в ящике стола в общежитии. Кейте было стыдно их читать. До такой степени стыдно, что бездействие переходило любые нормы приличия.

Мысль, что именно отец поспособствовал ей и с работой, и, вероятно, с переводом в Танэн, заставила девушку наконец-то переступить через себя. Рука потянулась к зелёному конверту. Сложенные вдвое плотный лист, красивый почерк и всего одна выведенная короткая фраза: «Помни, время не лечит обиды. Но не дай им омрачить свои лучшие годы».

Ломая печать, Кейта боялась длинных упрёков, обвинений в молчании — чего угодно в стиле матери, потому и боялась, растрачивая время не ерунду. Но никак не ожидала слов поддержки, пусть и немного чёрствых. По щекам потекли слёзы. В одно мгновение отец предстал перед ней в ином свете.

«Обязательно напишу ему...» — пообещала она себе.

От одной фразы призраки прошлого словно выпали из приоткрытого окна несущегося экипажа и остались далеко позади.

Неоправданные надежды отцов и детей. Глава 3

— Я же шутила, — с долей сарказма и недоверия проворчала Кейта, покидая экипаж, — а это и правда оказалась дыра.

Там, в общежитии, просматривая приказ, её взгляд крепко зацепился за строчку, где акцентировалось отдаление Танэна от сердца округа, и тот комментарий вырвался сам. Теперь она искренне жалела, что не промолчала, будто своим легкомыслием сглазила себя. После большой и пышущей жизнью Кардии, Танэн с его пустыми улицами казался буквально крошечным: десяток низких домов, среди которых только четыре выделялись двумя этажами. Все постройки неприятно удивляли минимализмом и уродливой архитектурой, а вытянутая форма наводила на мысли о бараках. Как выяснилось позже, первое впечатление и правда оказалось верным.

Экипаж доставил Кейту к крытой постройке, где, будто чего-то ожидая, стояли в ряд экипажи разных мастей. Павильон говорил девушке об транспортной оживлённости городка. На её прошлом месте работы был построен такой же, но там всё объяснялось большими поставками трав. Кейта окинула взглядом гнетущий городок и не отыскала ничего, что могло бы дать ответ. Разочарование оставляло кислый привкус на языке и вызывало острое желание помыть руки.

— Кейта Касароса! — звонкий голос приближающейся незнакомки отвлёк девушку от приступа брезгливости. — Или мне теперь называть тебя «мастер Кадиль»?

Она не сразу узнала в говорившей старую школьную подругу, пока та, улыбаясь, не подошла ближе. Не удивительно, ведь их пути разошлись сразу после окончания обучения, пусть переписка не позволила двум родственным душам забыть друг друга. Се́тти Ява́на стала для Кейты ярким примером того, как нужно идти к мечте.

В более ранние годы их сблизило угнетающее давление родительских ожиданий. Возможно, именно жалуясь и делясь взглядами на жизнь, они обе приняли решение каким путём пойдут дальше. Но только Сетти хватило смелости сделать первый шаг. Она не стала дожидаться пока её изгонят, и покинув семью, поступила на обучение в объединённую транспортную гильдию. Если бы не пример подруги, Кейта продолжала терпеть придирки и покорно следовала воле одержимой алхимией женщины. Собственно говоря, после заявления: «Я хочу учиться в Уделе Травников…» её и выгнали из дома, но она была искренне благодарна Сетти за то, что удалось сказать эти слова.

— Ну какой из меня мастер? — смущённо отмахнулась Кейта и улыбнулась в ответ. — Ещё и десяти лет не прошло. И, к тому же, будет сложно выговорить «мастер рода’Кадиль».

— После того, что учудила твоя мать, примкнуть к боковой эльфийской ветви — очень неплохой вариант.

Сетти была единственной из старых друзей, кому она рассказала о том дне, изливая в строки письма душу и обретая немного покоя. Подруга жила и работала на другом конце света, в Тартанай, но даже оттуда помогла с жильём, хотя никто не просил.

— Ты так изменилась, Сетти, — призналась Кейта и порывисто обняла её. — Загар тебе к лицу.

— А ты как будто в янтаре застыла, — рассмеялась девушка. — Доказывай теперь коллегам, что ты не моя дальняя родственница, а новый штатный травник. Кажется, ты совсем не выросла!

— Но зачем что-то доказывать? — удивилась Кейта, отстранившись.

— Потому что таковы правила, — хмыкнула Сетти и небрежным жестом махнула в сторону неприглядных зданий. — Может это место и вызывает желание скривиться, но тебе придётся привыкнуть к тому, что Танэн — особый стратегический объект. Здесь каждый служит по контракту, а все семейные связи запрещены.

— В Уделе я слышала, насколько в заповедниках строгие порядки, но чтобы такие…

— Ох, милая, — Сетти снова рассмеялась, но затем подхватила подругу под локоть и повела куда-то по улице. — Здесь все друг с другом спят, а по окончанию контракта с удовольствием друг о друге забывают.

— Кхем, — кашлянула Кейта от смущения, — я вообще-то приехала работать.

— Каждый по началу так говорит…

В дом травника, который был построен за чертой города на полпути к охваченному аномалией лесу, она добралась спустя пять часов. За это время Сетти в глазах Кейты превратилась из близкой подруги в кошмарного монстра, изрыгающего выжимки из устава и цитирующего запрещающие правила. Она то и дело подсовывала ей какие-то бумаги, показывала что-то на карте, где лес был очерчен цветными кругами разного диаметра. И говорила без умолку. С первой же минуты на Кейту вывалилось столько информации, что снова начала сомневаться, а справиться ли она с работой на новом месте?

«Не падай духом, — попыталась подбодрить её Сетти, — на самом деле здесь все мастера своего дела, хотя почти каждый со скелетами в шкафу. Я, например, могу заговорить любого и легко разбираюсь с возникающими проблемами, но безмерно люблю посплетничать. Что же до правил… большинство из них написаны ради нашей собственной безопасности — у нас под боком заповедник, как-никак. Порой рядом с лесом бывает опасно. К сожалению, в твоём случае ограничений будет больше, ведь тебе придётся жить у самой границы. Так что сделай умное лицо и слушай внимательно!».

В тот момент Кейта поняла, что недооценивала важность посредников транспортной гильдии, на их плечи ложилось много бюрократической работы, которая далеко не всегда была связана с деятельностью самой гильдии. Но Сетти выглядела довольной должностью, пусть её кабинет и выглядел заваленным бумагами.

К домику её доставил патрульный отряд. К тому времени голова девушки гудела от мыслей как растревоженный улей и оттого она легкомысленно не придала значения тому, что из окон лился свет, а дверь оказалась приоткрыта. Кейта просто толкнула её, как делала, входя в общежитие, но вместо привычного узкого коридора она увидела большую, просто огромную по собственным меркам комнату, пространство которой удачно разделяли высокие ширмы, создавая иллюзию тонких стен, а старомодная мебель дарила странное чувство уюта. Она никогда с подобным не сталкивалась, до этого дня жизнь заставляла её довольствоваться малым и ютиться в крошечных комнатушках.

«Неужели мне правда можно здесь жить?» — успела подумать Кейта и только затем, переступив порог и сделав всего-то один шаг, она заметила, что в доме не одна.

Открытая во внутрь дверь не позволила сразу его увидеть. Парень сидел к ней спиной на высоком табурете у кухонного стола, где ждали своего часа только бинты и скомканная одежда. И всё. Ни обезболивающих, ни антисептиков. Несерьёзное отношение к процессу особенно ярко бросилось в глаза. Наверно, будь Кейта чуть смелее, то кинулась помочь, отругала бы в конце концов, но вместо этого девушка застыла на месте в нерешительности. Голый по пояс, вся спина в подсохших тонких царапинах, вдоль позвоночника и на плечах татуировки в эльфийском стиле. Незнакомец, тихо ворча, зашивая себе рану на боку.

— Прости, если смущаю, я почти закончил, — не оборачиваясь, произнёс парень, словно такое «лечение» было для него чем-то нормальным. — Ты же новый травник?

— Д-да… — чуть дрогнувшим голосом ответила Кейта, опустив взгляд. Ей было неловко смотреть на оголённую спину. Жутко хотелось сбежать или хотя бы отвернуться, но тело отчего-то отказывалось двигаться.

— Я — Бэнуа Ран-Кай, егерь, — представился он, будто отчитывался перед командиром, а затем тихо зашипел, делая последний стежок и узел. — Старик… Я хотел сказать, твой предшественник время от времени штопал мне раны в труднодоступных местах…

Парень встал со стула, шов болезненно натянулся. Он собирался предложить ей тот же уговор, что и побитый годами травник в тот день, когда они с ним впервые встретились, но, обернувшись, Бэнуа осёкся на полуслове. Обстоятельства складывались в неприятную и двусмысленную картину. Он никак не ожидал, что собеседница окажется таким... миниатюрным созданием.

— Не знал, что в гильдию алхимиков теперь берут детей, — чуть насмешливо вырвалось у него, прежде чем парень понял, что ляпнул.

Но именно после его неосторожных слов в ней вспыхнул давно подавляемый гнев. Годами Кейте приходилось «не замечать» шепотки за спиной, насмешки над внешностью, придирки к одежде, абсурдные обвинения. Всё, что касалось возраста, воспринималось ею особенно остро и вот, наедине с егерем, она дала волю эмоциям.

— Где ты тут ребёнка увидел? — разозлилась Кейта, вскинув голову и сбросив сумку с плеча.

Бэнуа не удержался от смешка. Ситуация приобрела донельзя комичный оборот: жесты, интонация, подначка — если бы не платье, он бы мог решить, что девушка провоцирует драку. Ещё бы руки начала разминать...

Как вдруг их взгляды пересеклись.

В одно мгновение на плечи обоих будто опустился весь мир, а уже в следующее — давление прекратилось. У каждого из них бешено колотилось сердце и кружилась голова. Странное ощущение было подобно невидимому удару. Бэнуа пошатнулся. В прошлом, на тренировках с мастером-егерем он испытывал давление и по сильнее, но даже так парень не смог устоять на ногах и тяжело опустился на высокий табурет. Глядя на девушку, его словно накрыло волной эйфории.

В отличие от него, Кейте повезло меньше. Упав на колени, девушка только сильнее разозлилась. Её раздражало внезапно навалившееся чувство близости к только-только встреченному человеку, будто они знали друг друга пол жизни. Раздражало и то, что он продолжал сверлить взглядом и глупо улыбаться, в то время как ей от боли хотелось плакать. Но ещё сильнее хотелось кинуть что-нибудь тяжёлое в его нахальную рожу!

— Эй, ты там как? — от тёплых интонаций в его голосе по телу пробежала приятная дрожь. Да что с ней твориться?!

— Заткнись! — рявкнула она, с трудом поднимаясь на ноги и кривясь от боли. — Моё имя — Кейта рода’Кадиль, и мне двадцать три года. Раз ты закончил вышивать на себе крестиком, убирайся!

— Ну я-то уйду, — лениво отмахнулся парень, — но прежде скажу кое-что. Даже если ты не хочешь слушать.

Бэнуа продолжал улыбаться, хотя и понимал, что эта крошечная мелочь только подливает масла в огонь и явно воспринимается неверно, вот только ничего не мог с собой сделать. Ему нравилось видеть в девушке яркие эмоции, и просто гнева было уже определённо мало.

Он вытянул руку, указывая на противоположную стену, где стоял массивный старый диван, над которым в грубой деревянной рамке висела большая, пусть и пожелтевшая от времени карта местности. Подобная той, что украшала кабинет посредника, только в пометках, с множеством закреплённых эскизов растений и протянутыми от них нитями к разным цветным областям. На мгновение Бэнуа почувствовал себя опьяневшим, наблюдая, как на её обманчиво детском личике сперва появляется удивление и почти сразу сменяется восхищением. Как она делает несколько неосознанных шагов, подходя к нежданному сокровищу ближе, словно хотела прочитать заметки на карте.

— Старик отслужил в Танэне два контракта, — пояснил парень, подхватив со стола скомканный табб, — это результат его исследований.

— Гильдия алхимиков ведь не заберёт записи? — вдруг огорошила его вопросом Кейта, одарив его полным надеждой взглядом. Он не сразу нашёлся с ответом. В конце концов, где егеря, а где алхимики?

— Не думаю, — неуверенно предположил Бэнуа, встряхнув подпорченную тварями одежду. Дыры от когтей вызвали у него тяжёлый вздох. — По крайней мере карта за пределами заповедника совершенно бесполезна. Кстати, о ней! — он одним движением надел табб, не заметив боли от натянувшегося шва, и продолжил угрожающим тоном. — Я не посредник Явана, правильных слов подбирать не умею. Поэтому предупреждаю сразу и прямо: не вздумай соваться в жёлтую зону. Для такой крохи как ты там слишком опасно.

— Но… — хотела было возразить Кейта, вот только вспомнила наставления Сетти: в вопросах передвижения по заповеднику с егерем лучше не спорить. Она снова посмотрела на карту. Большая часть нитей как на зло тянулась именно к жёлтому сектору. Ей сразу стало обидно, этот наглец будто специально ей мешал.

— Детали исследований найдёшь на этой полке, — тем временем продолжил Бэнуа потеплевшим голосом. Он быстро пересёк комнату, остановившись у книжного стеллажа рядом с диваном, указав на верхний ряд книг. Теперь его и девушку разделяло всего два шага. — Остальное, кажется, справочники. В нижних ящиках простые медикаменты и бинты...

— И что ты предлагаешь мне делать, если что-то вдруг понадобиться в жёлтой зоне? — раздражённо перебила Кейта. Сетти упоминала официальные запросы, вот только, к своему стыду, она слушала подругу в пол уха.

— Некоторым правилам заповедника необязательно следовать до последней буквы.

— Но ты же только что… — на её лице отразилось недоумение.

— Можешь в обход правил договориться со мной напрямую, как это делал старик, — довольно усмехнулся Бэнуа и мягко добавил, будто давал собеседнице подсказку. — Достаточно лишь вежливо попросить при следующей встрече, улыбнуться, быть милой…

— Нет, спасибо, — засмущалась девушка, отступив от егеря подальше. Прежний гнев уже успел потухнуть, зато щёки будто обдало жаром, а вот поведение парня, навязчивое и заигрывающее, сбивало с толку. — Я лучше оставлю запрос.

— Как знаешь, — не стал спорить Бэнуа. — Какое бы решение ты не приняла, тебе всё равно придётся находиться в моём обществе. В одиночку в заповеднике могу находиться только я.

— Зачем ты так упорствуешь? — тяжело вздохнула Кейта. Было неприятно, что она вынуждена уступить парню.

— Да всё просто, — ответил он после короткой паузы, — ты мне нравишься.

Такого ей ещё никто не говорил. До этого дня всё видели в ней только ребёнка.

* * *

Два первых месяца на новом месте пролетели в приятных хлопотах, на которые прежде у неё не хватало времени. Кейте приходилось подстраиваться под новый ритм, зависящий только от навязчивого егеря, но и так в её жизни образовалось столько свободного времени, что даже недели спустя девушка не могла окончательно поверить в собственную удачу. Больше не нужно было вставать на рассвете, чтобы не попасть в очередь в душевую и трапезную. Не нужно было мириться с тонкими стенами и шумными соседями. Не нужно было опасаться мести недовольных коллег в виде испорченной рабочей одежды. Теперь несколько часов утром она могла тратить только на свои нужды, пока в дверь не начинал стучать егерь.

В его компании Кейта отправлялась к обустроенным грядкам на границе зелёной и желтой зоны, чтобы проверить состояние высаженных растений и сделать замеры магического фона. Объединённая гильдия алхимиков, в состав которой входили в том числе и травники, не требовала от девушки чего-то непосильного: выращивать по заказу определённые сезонные травы, исследовать новые или мутировавшие виды флоры, так щедро порождаемые аномалией Воплощения, и просто следовать внутренним правилам, не создавая для коллег проблем.

За два пролетевших месяца Кейта прикипела к егерю до такой степени, что просто небольшое опоздание с его стороны вызывало плохо объяснимую нарастающую тревогу. Как-то до странности быстро она привыкла слышать от него: «Эй, соседка, нам пора!», обязательно проверяя перед выходом насколько мило выглядит в рабочей одежде.

Бэнуа тоже ловил себя на мысли, что между ними всё протекало как-то слишком стремительно, хотя в компании девушки он старался придерживаться правил заповедника, которые сильно ограничивали общение между контрактными служащими, и всё равно не мог заставить себя вести холодно. Стоило утром увидеть её почти детское личико и губы сами растягивались в глупой улыбке. Два года его обязанности казались не более чем душащей рутиной, но всего одна кадровая перестановка и теперь каждое утро он в нетерпении бежал к домику травницы.

Первые перемены в егере заметил живущий на противоположной стороне заповедника эльф, прибывший в Танэн по договору с Рощами Ферры.

«Влюбился что ли? — задумчиво проворчал однажды остроухий, и парень искренне удивился, что такой простой вывод ловко обошёл его стороной. Бэнуа ведь и правда влюбился, вот только эльф говорил так, что хотелось затеять драку. — Бедолага, — с сарказмом продолжил он, — да кто ответит тебе взаимностью?!».

«Многие будут тебя провоцировать, пацан, — раздражённо наставлял его мастер-егерь за день до отбытия в Кардию. Раздражённо — потому что Бэнуа до последнего пытался отвертеться от назначения. — Прикуси себе язык и молча терпи. Считай, что для тебя это пятилетнее испытание».

В тот день он лишь со злым оскалом показал эльфу неприличный жест обеими руками и под довольный смех продолжил обход границы заповедника.

Каждый четвёртый день недели Кейта навещала посредника Явану, как того требовали правила. Отдать короткий отчёт, обменяться парой рабочих фраз, забрать поступившую на её имя корреспонденцию — всё это плавно перетекало в совместные посиделки в местной таверне, которая для служащих заповедника было единственным местом, где после трудового дня можно отдохнуть душой. Впрочем, даже тогда Кейте казалось, что егерь где-то рядом.

Но в ту еженедельную встречу Сетти с самого начала выглядела какой-то нервной. Перебирала разложенные по папкам документы и будто страдала муками выбора.

— Я не вовремя? — осторожно поинтересовалась травница. Ей и стучать не пришлось, дверь кабинета оказалась раскрыта настежь, а коридор — устлан скомканными листами.

— Наверно… Нет... — неуверенно ответила Сетти и, помолчав немного, откинулась на спинку стула. — Не знаю, — призналась она.

— Тогда что произошло? — не уловила сути Кейта, миновала проём и поспешила устроится на диване для гостей. Импровизированные снаряды нашлись и там.

— В следующем месяце у части гарнизона заканчиваются контракты. И вот я должна подобрать замену. Как видишь, выбор не велик, — девушка похлопала левой рукой по сложенным башенкой папкам, — зато он есть.

— Ты не находишь себе места только из-за такой мелочи?

— Если бы! — Сетти раздражённо ударила кулаком по столу. Кейла вздрогнула от неожиданности. — Уходит ещё и командир гарнизона. Радуется, наверно, гад ленивый, — невесело рассмеялась девушка. — Но вот его замена… Просто слов нет: личное дело слишком чистое, послужной список скуден до неприличия… Да он вообще не военный и всё рано уже получил предписание на должность командира. Из достоинств: знает, что меч нужно держать за рукоять да громкая фамилия. И у меня нет полномочий повлиять на это назначение!

— Я тоже мало чем могу похвастаться, — вдруг произнесла Кейта, пожав плечами, будто защищала обсуждаемого незнакомца.

— Вот не надо! Тебя сюда рекомендовали, — зло возразила Сетти, — а его… сослали к нам, что ли? Какое-то мутное дело, какая-то подозрительная личность… Меня раздражает вся эта неопределенность и собственная беспомощность!

— Может тогда выпьем? — предложила Кейта, хотя в их компании на спиртное налегала именно Сетти.

— Не раньше, чем ты отдашь мне недельный отчёт, — обманчиво ласково произнесла девушка, сложив руки домиком. — Кстати, где он? Ты явно пришла налегке.

— У меня… закончилась бумага, — неловко усмехнулась травница.

— Опять? — не удержалась от смешка Сетти. Визит подруги и правда поднял ей настроение. — Сколько цветов он подарил тебе на этой неделе? — травница действительно могла легко истратить на заметки и исследования запасы бумаги, когда парень с пугающими алыми глазами приносил ей из леса что-то интересное.

О том, как егерь увивался за Кейтой, то и дело сопровождая травницу в город и обратно, не говорили только сонные. Но увивался на удивление грамотно: никаких двусмысленных жестов или фраз, всегда близко, хотя и сохраняет дистанцию. Его нельзя было обвинить в нарушении правил заповедника. К тому же Сетти нравилось, что он наконец-то вылез из скорлупы одиночества, а вслед за собой вытянул и подругу. Так вышло, что они с Бэнуа приступили к службе в одно время, но за два пролетевших года до приезда Кейты парень жил рядом с Танэном как призрак — все знали о его существовании, а в самом городе никогда не видели, хотя в гарнизоне всегда хорошо отзывались о егере.

«Когда он уходит в лес на время всплеска, на пару недель на границе заповедника становится удивительно спокойно... Давай будем смотреть правде в глаза, прошлый егерь был ленивым…» — как-то признался ей командир гарнизона, став болтливым после двух кружек алкоголя.

Единственное, что портило хорошее впечатление о парне из родословной Ран, была его судимость. Егеря ревностно хранили личную информацию о состоящих в синтагме, вот только они не могли скрыть всего. Поэтому в личном деле Бэнуа значились только сухие факты: имя, младший дивизион, поручительство старшего по званию и судебная метка триединого совета, которая подобно красному канату тянула за парнем прошлое.

— … за всю жизнь не получала столько цветов, как за одну неделю здесь, — голос подруги вывел Сетти из задумчивости, но на мгновение ей стало жутко.

— Хорошо, — она резко встала из-за стола, речь девушки тоже звучала торопливо. — Давай и правда выпьем. Отчёт можешь написать и завтра…

Ей срочно требовалось напиться. Быстро и много, лишь бы вытравить из себя алкоголем внезапно посетившее плохое предчувствие.

Неоправданные надежды отцов и детей. Глава 4

(месяц спустя)

«Не нравится моё решение? — подъезжая к городу, «Ро́ван» прокручивал в голове последний разговор с отцом. — Тогда подумай над тем, что совершил и взвесь оставшиеся варианты. Казнь, Стена… Впрочем, нет, за такие грехи с тобой и на Стене быстро разберутся. Потому будь мне благодарен...».

О… он прекрасно всё понимал и был искренне признателен за второй шанс. Но у этой благодарности оказалось едко-кислое послевкусие. Ещё недавно у него имелось всё: репутация, заслуги, друзья и завистники, а теперь — даже настоящего имени не осталось, только чистый лист вместо биографии и назначение в глушь, которая когда-то являлась тюрьмой. От иронии, прямо как от не дозревшего фрукта, сводило скулы.

«Считаешь меня несправедливым? — продолжал вещать отец из воспоминаний, его рассудительно-спокойный голос уже не злил, за пролетевшее в пути время нерадивый сын о многом успел поразмыслить и смирился. — Но ведь это плоды твоих ошибок. Смиренно прими их… Мой грех лишь в том, что ты — моя плоть и кровь, я не могу хладнокровно бросить тебя».

Рован, наступив на горло уязвлённой гордости, признавал: ссылка на пару с «легендой» и правда результат его неосторожных действий, потакание грязной слабости. Вот только понимание собственного положения не успокаивало нахлынувшее раздражение.

Танэн полностью оправдывал ожидания бывшего офицера из Стражи. В прошлом ему доводилось бывать в подобном месте, правда в качестве сопровождающего, да и стратегический объект относился к другому типу… Впрочем, что такой как «Рован» мог понимать? Он видел только низкие постройки и отсутствие городской стены, что наглядно говорило: Танэн на самом деле спокойный город, который сам по себе не нуждается в усиленной защите, не смотря на особый статус. Назначение в это убогое захолустье можно расценивать как многолетний отпуск.

У транспортного павильона его встретила смуглая девица. Казалось бы, молодая, но загар, следы недосыпа и уложенные в небрежный пучок рыжие волосы делали её старше, отчего она выглядела для него совершенно не привлекательной. С некоторых пор ему нравились те, кто сильно моложе, а главное – слабее, что в конечном итоге сыграло с ним злую шутку. Как и все она носила свободную тёмную форму, на левом плече которой красовалась нашивка с розой ветров – знаком транспортной гильдии. Посредник, догадался Рован, и окончательно потерял к особе интерес, слушая её бюрократическое щебетание в пол уха. В тот момент лишённого прошлого вояку ничего не цепляло.

— Сетти! — неожиданно прозвучало где-то в стороне. Слишком громко, что даже он невольно прислушался, хотя и понимал, что обращаются к посреднику. — Сетти! — прозвучало уже ближе, и Рован едва заметно вздохнул с облегчением, монолог смуглой девицы откровенно утомлял. — Мне нужны ящики и цветочные горшки! Срочно!

— Подожди-подожди, — выставив перед собой ладони в успокаивающем жесте, заволновалась посредник, — ведь ещё рано…

Дальше он и не пытался слушать, дело его никак не касалось. Вот только, отступив по привычке от девушек на пару шагов, чтобы не мешать завязавшемуся срочному разговору, Рован обернулся на голос… и замер, как вкопанный.

«Не вини меня за то, что я отправляю тебя в место, где не будет соблазнов...» — всплыли в памяти напутственные слова родителя.

«Какая ирония, дорогой отец, — будто отвечая, едко подумал военный, — ты не преуспел и в этом».

Он не мог оторвать от неё взгляда. Сперва Ровану показалось, что к нему с посредником подбежал ребёнок. Нет, девочка-подросток в форме, куртка которой красноречиво выделялась тёмно-зелёным цветом с контрастной нашивкой гильдии алхимиков. Худенькая, удивительно невысокая будто гном, раскрасневшиеся от бега щёки, лежащие на плечах косички и сияющие глаза. Бывший офицер буквально заставил себя ни о чём не думать – слова отца всё же возымели успех. Теперь, когда у него было новое имя, нужно вести себя осторожно. Нельзя потакать прежним извращённым вкусам, совершая одни и те же ошибки. Вот только, глядя на девушку – девочку? – его уверенность в собственную выдержку медленно таяла, как лёд под палящим солнцем.

«И помни: у грехов длинные тени. Отныне ты сам по себе», — так звучали последние слова отца.

Рован старался дышать медленнее, глубже. Казалось, его нагнал горячий ветер, хотя первые заморозки в этой части Римуш ожидались меньше, чем через месяц. От нахлынувшего жара начала кружиться голова, а мысли то и дело тянулись в опасном направлении, выуживая из памяти молодые лица. Он прикрыл глаза и до боли сжал кулаки, лишь бы отвлечься.

— … я и так сдерживаю их рост, — Рован невольно сосредоточился на разговоре.

— Твои таланты, конечно, удивляют, но сбивают нам все сроки, — вздохнула посредник, — и добавляют мне хлопот.

— Ну прости, что рядом со мной растения поднимаются быстрее, — рассмеялась девушка, придирка явно была озвучена не впервые и будто бы уже воспринималась как шутка.

— Ладно, я пришлю к тебе своего коллегу. Но не раньше, чем через несколько часов.

— Ну, Сетти… — протянула девушка, словно просила мать что-то купить. – Через несколько часов уже будет закат…

— И ящики, и горшки ещё нужно промаркировать, — пустилась в дотошное перечисление посредник, – также требуется отдельно уведомить эсквайра из торговой гильдии, оформить документы о выполнении, сделать перерасчёты… – но договорить она не успела.

— Хорошо, буду ждать! – излишне громко перебила её девушка.

Ещё один вздох и звуки стремительно удаляющихся шагов стали для него сигналом. Рован открыл глаза и взгляд будто сам метнулся вслед незнакомке. Пару мгновений спустя, будто набираясь смелости, Сетти повернулась к новоиспечённому командиру гарнизона и нахмурилась. Егерь смотрел на подругу точно так же, но этот человек одним своим видом вызывал в ней плохо объяснимое беспокойство. Она привыкла читать других подобно открытой книге, сопоставляя строки биографии с тем, что видела собственными глазами. Наблюдать и делать выводы, взвешивать преимущества и риски, планировать и быстро находить решение проблем – такова была работа посредника, а также довеском много других обязанностей, прописанных мелким шрифтом. Но сейчас земля будто уходила из-под ног Сетти. Сомнения вперемешку с раздражением мешали думать.

Мужчина перед ней словно являлся кем-то другим, не Рованом Бесто́лла, приёмным сыном из уважаемой семьи, чьи документы о переводе не давали девушке покоя весь пролетевший месяц. И этот человек почти без опыта службы, что присоединился к объединённой гильдии наёмников всего-то за пару недель до назначения?! Теперь, когда она увидела новоприбывшего командира собственными глазами подлог был очевиден. На вид за тридцать, в коротко стриженных волосах седина, высокий, сильные руки, не сутулился, неприятный колючий взгляд. Кто-то осмелился вести в Танэне свою игру, а потому бумаги, которым она привыкла доверять, ей нагло врали. Это злило посредника. Но всё, что могла Сетти в тот момент – прикусить язык и молчать. Беспомощность сдавливала горло, девушка не имела права протестовать или возмущаться, пока принявший должность наёмник не совершит какую-нибудь ошибку. Вот только… сможет ли он совершить её там, где мечи ржавеют от бездействия? Видя устремлённый вслед подруге взгляд, Сетти малодушно не хотела знать ответ.

– Итак, мастер Бестолла… – девушка на мгновение запнулась, поймав себя на злой мысли: а в праве она так обращаться к человеку, у которого на бумаге нет никаких достижений? Но в то же время казалось, что оговорка сорвалась с языка совсем не случайно. – Следуйте за мной. Я покажу, где вас разместили.

Мужчина никак не отреагировал на собственное имя, даже взглядом не удостоил, что злило Сетти только сильнее. Ей хотелось выругаться вслух, словно Танэн посетил не наёмник из гильдии, а какая-то важная шишка. Но стоило ей сделать пару шагов в сторону гарнизона, как в спину ей прилетела неуверенная фраза:

– Посредник… – Рован тоже выдержал небольшую паузу, понимая, что не удосужился хотя бы фамилию запомнить. – Эта особа… – ещё одна пауза, уже выверенная, и специально проглоченный вопрос, лишь бы рыжая девица не уловила интерес. – Мне просто любопытно…

– Служащая по контракту травница, – не оборачиваясь, ответила Сетти. – Скоро ей стукнет двадцать четыре.

Вопрос о возрасте Кейты стал часто задаваемым с момента её появления в городе. Потому раздражённая девушка не увидела в нём ничего странного, приписав наигранную неуверенность в голосе мимолётному удивлению. Такая реакция у новоприбывших и правда была частым явлением.

– Надо же… – тихо прокомментировал Рован, не подозревая, что в тот момент на его лице была жуткая улыбка. – Какая удивительная внешность.

Следующие три месяца он вёл себя осторожно, начиная каждое утро с навязанной отцовским воспитанием мантры. «Держи спину – ты должен быть идеален… Следи за тем, что говоришь -ошибки не допустимы…» – строго говорило ему собственное отражение в зеркале. Старая привычка, которую Рован бережно забрал с собой из «прошлой» жизни, являлась семейным наследием. Именно отец до самого совершеннолетия повторял для него эти слова, ломая и корёжа сына в угоду только ему понятных традиций. Тем не менее, маленький ежедневный ритуал позволял ему не сойти с ума под непомерным весом рутины, а главное – держаться на расстоянии от единственного соблазна.

Занимаемая бывшим офицером должность давала Ровану столько же власти, сколько имелось у посредника, но в противовес нагружала обязанностями, которые первое время буквально выбивали опору из-под ног. Месяц… а может и дольше, уставшим ему было трудно считать дни… он буквально жил в заваленной бумагами комнатушке на втором этаже гарнизона, что служила Ровану кабинетом.

«Ваш предшественник, мягко говоря, не любил писать отчёты, – прокомментировала рыжая девица в день прибытия. Она жестом пригласила войти, но сама предпочла остаться в коридоре. И в следующее мгновение стало понятно почему – от бьющей в нос пыли хотелось чихнуть. – Предпочитал убивать время в патрулях, чем за столом. Но вы ведь из гильдии, – Рован бросил на посредника быстрый взгляд, она довольно улыбалась, чуть прищурив глаза, – а значит сможете разобраться с оставленным им бардаком».

Как только слова стихли, ему будто сжали горло. В тот момент он её искренне возненавидел – рыжая ведьма едва не обыграла бывшего офицера, грамотно воспользовавшись моментом. Возразить или начать оправдываться – было равноценно признанию некомпетентности. Или хуже того – лживости созданной отцом биографии.

В более молодые годы Рован определённо ей проиграл. Служба в Страже на каждого накладывала свой отпечаток, приобретённые в процессе привычки сильно отличались от того, что могла дать гильдия наёмников. Совет собирал под серо-синее знамя в первую очередь потомков именитых семей, кому доспехи и оружие стали роднее пера и бумаги. Родословная в отборе много значила, давала повод гордиться собой. Стандарты гильдии, напротив, казались донельзя размытыми: её двери были открыты для каждого, кто искал работу, позволяя охватывать потребности всех округов и портовых городов. В гильдии умение работы с документами являлось таким же важным для получения должности, как навыки письма и счёта. Странные приоритеты не редко становились в рядах Стражи поводом для насмешек. И рыжая девица, едва не подловила его на том, что раньше только веселило.

Месяц за столом вымотал Рована сильнее, чем срочный рейд против тварей Воплощения. Он делал всё возможное, чтобы не ударить лицом в грязь, но пробелы в знаниях накладывались на чужие ошибки и халатное отношение предшественника к бюрократической работе. Раз в пару дней ведьма Явана, как окрестил посредника бывший офицер, заглядывала в кабинет с небольшой стопкой документов на подпись. Её цепкий взгляд обязательно скользил по стеллажам, по остальной мебели, ненадолго задерживаясь на столе, и в финале – по нему самому. Он по-прежнему испытывал к ней неприязнь, но в такие визиты был признателен за то, что свои комментарии к увиденному девица держала при себе. Это порождало уважение к посреднику и в тоже время так раздражало, что наводило на мысли об убийстве.

В такие моменты Рован и правда испытывал тянущую тоску по крови… Нет, не так… Он искренне скучал по сражениям, по проведённому в патруле времени, даже по однообразным совещаниям, где обсуждалась тактика. Вместо этого ему приходилось внимательно вчитываться в содержание каждого помятого листа, окончательно решая: что исчезнет в огне, а что выживет на полках среди толстых томов архива. Неоднократно, в моменты острой головной боли, Рован поминал предшественника крепким словом, хотя и понимал его наплевательское отношение к штабной работе. Танэн будто дремал на задворках континента, в нём ничего не менялось: ни здания, ни порядки, ни арсенал, только кадры, делая из каждого, кто служил по контракту, безликую фигуру на тактической доске. Он с ужасом узнал, что патрульное расписание, которое не ленилась приносить на подпись посредник, переписывалось с шаблона уже полтора десятилетия, а половина тех самых патрулей была в городской черте. Рована раздражала странная беззаботность расквартированных в Танэне войск. Бывший офицер за годы службы в Страже привык к другому.

В один из регулярных визитов он, не сдерживаясь, высказал рыжей девице своё возмущение. В тот разговор она не торопилась с ответом, сперва посмотрев на бумаги в собственной руке, а когда, наконец-то, подняла глаза, он запнулся на полуслове. Лицо стало серьёзным, из внезапно отяжелевшего взгляда исчезла прежняя насмешка. В одно мгновение посредник будто стала другим человеком, у которого за плечами осталось много наполненных событиями лет.

«Видимо, в гильдии вам не пояснили ситуацию, – начала она, короткой фразой дав понять, что не верит его новой биографии. – Каждый здесь выполняет возложенные на него обязанности. То, что вы не видите логики или смысла, говорит только о поверхностном взгляде на положение дел, – девица ненадолго замолчала, словно давала ему шанс возразить, но Рован молчал. – Большую часть года здешний гарнизон и правда существует для галочки. Но заповедник не увеселительное место. С тварями Воплощения справляется егерь, задача гарнизона на его фоне выглядит гораздо проще: не пускать к границе аномалии любопытных, заинтересованных или просто подосланных, – посредник поймала удивлённый взгляд и хмыкнула. – Бывали и такие, хотя именно в Танэне нет тайн. Это исследовательский объект, только потому ему присвоен особый статус, – она тяжело вздохнула и подошла к письменному столу ближе. – Осознайте уже наконец, что ваши солдаты – не более чем дозорные. Они ищут только незваных гостей из низких рас, отчего и кажутся расслабленными. Не нравится – тогда займитесь ими сами, но так, – бумаги на подпись легли поверх разбросанных документов, – чтобы инициатива не повлияла на расписание…».

К собственному удивлению, Рована не задели слова посредника, но тот разговор ещё долго не выходил у него из головы, заставляя задерживаться в кабинете допоздна и после того, как он разобрался с прощальным подарком предшественника. Как бы его не раздражала рыжая девица, она говорила здравые вещи, её недовольный монолог стал для него тем самым толчком, который был ему необходим, ведь он умел слушать и делать выводы.

Следуя совету, Рован занялся тем, что так не любил отец, но что стало неожиданно неплохо получаться у сына на службе в Страже после серьёзного ранения. Позорный эпизод остался тёмным пятном на репутации семьи. Тогда он едва не умер по собственной глупости и выжил лишь благодаря рискованному переливанию крови в походных условиях. Спорный случай замяли, но, поправляясь, Рован занялся тем, о чём раньше даже не задумывался. Смотря правде в глаза, управление людскими ресурсами – совсем не то, что будет занимать солдата без груза ответственности, навязанного званием. Впрочем, именно новое «хобби» поспособствовало его скорому повышению.

Новая управленческая задача требовала от новоиспечённого командира разностороннего подхода: изучить личные дела, выявляя сильные и слабые стороны вверенных ему людей, наблюдать за тренировками солдат и как они проводят досуг. Быть в курсе всего, в точности как посредник. Рован часто ловил себя на подобном сравнении и каждый раз чувствовал сильный озноб, будто рыжая девица стояла у него за спиной. Тем не менее, лишняя нагрузка не давала ему думать о глупостях. Вот только, не спасала от случайностей.

С наступлением заморозков травница стала появляться в городе чаще. Её тёмно-зелёная куртка обзавелась меховым воротником и на фоне серых стен Танэна непременно бросалась в глаза. Заприметив девушку, Рован всегда ненадолго замирал, словно наслаждался зрелищем, а после, разозлённый на самого себя, возвращался в кабинет, где позволял работе вытеснить из головы сиюминутные грёзы. Он должен быть осторожным, напоминал себе бывший офицер, нельзя совершать прежних ошибок. Но Рована раздражало, что травница появлялась в поле его зрения исключительно в компании рыжей ведьмы, которая, как сторожевая собака, не подпускала к подруге никого постороннего. Будто считала, что имела единоличное право владеть её вниманием.

Тот день не стал исключением, просто обстоятельства сложились иначе. Нижний зал таверны был переполнен, а шумное веселье утягивало в людской водоворот и просто вернувшихся из патруля, и лишь желающих поужинать чем-то горячим. В заповедниках дни рождения являлись единственными праздниками, которые не запрещал устав. Маленький повод выпить – хороший способ отвлечься от проблем, что в разной степени терзали каждого, кто служил по контракту. Кто-то оставил семью на пять лет, кого-то бросила невеста, отказавшаяся ждать столько времени, для кого-то это и вовсе был последний шанс… Поднимаясь с кружкой эля на второй ярус, куда «вежливо» сбегали те, кому не с руки было веселиться с остальными, Рован невольно проводил параллели. Закрытый контракт с заповедником делал дальнейшую жизнь проще, но в то же время сопровождался маленькими трагедиями. А может и большими, просто о таком как правило помалкивали.

В другое время второй ярус таверны занимали для обсуждения дел приезжие. Сильно ограниченное пространство, маленькие столики, отделяющие их друг от друга тяжёлые ширмы, что создавали иллюзию приватности. Лишь потому он не заметил сидящих в полумраке подруг.

– Нет! – одно слово, холодное и быстрое, как взмах клинка.

У него при всём желании не получилось не узнать её. От звука голоса рыжей ведьмы, что порой посещала его тревожные сны, Рован едва не выпустил кружку из рук. В тот момент пересекаться именно с ней хотелось меньше всего. Подавив желание выругаться вслух, он уже собирался уйти подальше, как вдруг услышал почти детские стенания.

– Ну, Сетти! Не будь так строга! – от звонкого возмущения в нём проснулись сомнения.

«Останься… Послушай… Когда ещё подвернётся такой случай… – будто нашёптывал кто-то прямо в уши. – Одну кружку… Допьёшь эль и спокойно уйдёшь… Они даже не поймут, что их подслушивали…».

Это звучало так заманчиво, так незначительно просто, что он не смог устоять, осторожно сев рядом с ширмой. Допьёт и уйдёт – вполне сносное оправдание. Как же наивны были его мысли тогда. Потом Рован трижды пожалел, что поддался искушению.

– Мне просто интересно, где он живёт, – продолжила травница. – Я бы не донимала тебя вопросами, если бы он, как и солдаты, был расквартирован в казарме.

– Нет – значит, нет, Кейта, – холодно ответила посредник. Скрипнул стул, будто она откинулась на спинку. – Ты же обязательно попытаешься там побывать. Нет, и точка.

Ненадолго в разговоре подруг повисла тишина. С его места было слышно, как кто-то из них берёт кружку и делает три жадных глотка.

– Кейта, полегче, оно же крепкое…

– Сетти, – кружка с стуком опустилась на стол, – я хочу узнать не столько «где», а «как» он живёт. Убедиться, развеять страхи, – будто сдавшись, со вздохом призналась травница. У Рована внутри словно узел завязался, а к горлу подступила такая горечь, отчего он поспешил отхлебнуть эля, лишь бы смыть мерзкий привкус на языке. – Я просто хочу понаблюдать за ним со стороны: какой он, когда меня нет рядом. Полевой эксперимент, не более. Он так легко выводит меня на эмоции, это жутко нечестно! Я тоже хочу… – она громко икнула и со смешком закончила. – Хочу увидеть его лицо без этой глупой, но красивой улыбки. Не идеальным, каким становится для меня.

Слушать охмелевшую девушку стало для него пыткой. С каждым озвученным признанием он злился и прикладывался к элю, будто хотел утопить часть себя в алкоголе. Неудивительно, что кружка быстро опустела. И чего он так переживает? В тот момент Рован совершенно не понимал себя: почему продолжал сидеть и чахнуть над остатками выпивки, внимать каждому слову, задыхаться от эмоций и разочарования. Воспылала чувствами к кому-то? Так даже лучше – перестанет маячить на горизонте. Вот только внезапное появление у травницы возлюбленного, не делало её менее привлекательной в его глазах. Скорее наоборот…

– Хотя бы ты уже не отрицаешь, что он тебе нравится, – вздохнула посредник, её голос заметно потеплел. Впрочем, в нём всё равно отчётливо слышалось раздражение. – Но, Кейта, твоя авантюра изначально обречена на провал.

– В смысле? – почти обижено возмутилась травница.

– Допустим, я скажу, куда нужно идти, – пустилась в объяснения рыжая ведьма. – Допустим, ты доберёшься туда без приключений. Но, Кейта, Бэнуа не солдат из гарнизона, он – егерь и сразу тебя заметит! Затем, не церемонясь со словами, он отчитает сперва тебя, а после – меня! И будет прав!

Услышав мужское имя, Рован как-то отрешённо понял, что засиделся и узнал достаточно. Но, осторожно поднимаясь со стула, бывший офицер думал лишь о том, как остаться незамеченным. Его благоразумие, к которому он упрямо тянулся лишь бы избежать прежних ошибок, отчего-то молчало, а ведь ситуация повторялась, только декорации были другими: предмет интереса, настолько привлекательный, что хотелось за девушкой приударить, внезапное появление второй половинки, необъяснимый порыв… Рован и близко не осознал, что снова ступил на «тот самый» путь.

– Сетти… – заплетающимся языком протянула травница, – порой ты такая зануда…

– Работа такая, – фыркнула посредник. – Столько лет прошло, могла бы уже научиться просчитывать последствия на пару шагов вперёд, – звонкий зевок будто был ей ответом. – Ладно! Тогда предложи егерю жить с тобой. Начните уже встречаться!

Травница даже закашлялась от удивления, а Рован замер на месте, успев сделать пару шагов подальше от беседующих подруг. Он бросил на ширму полный недоверия взгляд, словно мог найти на ней следы подвоха. И это сказала помешанная на уставе ведьма Явана? Но именно в тот момент его сознание поплыло.

– Правила это запрещают… – неуверенно возразила травница.

– Верно, запрещают, – последовал недовольный ответ, – но пусть он лучше будет рядом с тобой, чем ты из любопытства будешь шастать к егерю вдоль границы леса. Бэнуа не дурак и всё поймёт…

Дальше он не слушал, отходя от злополучного разговора всё дальше. Как в тумане ноги сами вывели его из таверны, мимо идущих навстречу посетителей, мимо набирающего обороты шумного веселья. Когда в лицо ударил холодный ветер в голове немного прояснилось, но окончательно Рован пришёл в себя только на пороге собственного кабинета. Несколько вдохов, пока медленно оживал кристаллический светильник, бывший офицер непонимающе смотрел на пустой стол. Зачем он сюда пришёл? Неужели по привычке?

Чем светлее становилось в комнате, тем больше предметов привлекали его внимание. Старое кресло у стола пусть и было удобным, вот только потрёпанный внешний вид жутко раздражал. Два стоящих рядом с ним стеллажа: на полупустых полках одного хранились свежие отчёты, другой был архивным и едва ли не трещал от веса тяжелых томов и папок. Чуть в стороне, в укрытом тенями углу, находился третий стеллаж, куда он бессистемно свалил копии личных дел всех нынче служащих в заповеднике по контракту. Оригиналы бережно хранила у себя посредник… От короткого воспоминания о рыжей девице его будто холодом обдало. Но взгляд словно прилип к цветным папкам.

«У него тоже должно быть личное дело…» – удивительно чётко пронеслось у Рована голове.

Около часа он потратил на поиски, вслух ругая самого себя за сотворённый бардак. Когда же папка наконец-то оказалась в руках, его накрыла волна разочарования: ветхая, того смотри и развалится, в правом верхнем углу штамп архива, вместо имени поблекший оттиск «Егеря». За время службы в Страже Рован много разного слышал о синтагме, порой такого, что порождало уважение. Например, егеря защищают своих. Правда, насколько широка оказалась трактовка короткого девиза он понял только здесь, в Танэне.

С папкой в руке бывший офицер вернулся к столу, буквально рухнув в кресло, которое протестующе застонало от грубого отношения. Он извлёк тонкую стопку почти пустых листов, и сперва подумал, что в документах какая-то ошибка, но быстро пришёл к выводу, что все они несут лишь минимум информации: имя, звание, мелкие пометки, когда приступил к службе, когда закрыл контракт и кто сменил на посту. К его удивлению, предшественник Бэнуа значился в старшем дивизионе. Рован невольно присвистнул. Такие неизменно по требованию совета появлялись в самых опасных точках планеты, а в остальное время не высовывали нос за пределы Сабертии.

Впрочем, куда сильнее его удивил парень из родословной Ран. На его листе красовалась судебная печать триединого совета, а к уголку грубыми стежками был пришит ответ на разъяснительный запрос прошлого командира гарнизона. Дотошный, пестрящий отсылками к законам с указанием цитат, а потому растянутый на две страницы. Тем не менее, среди мешанины из фактов и бюрократии часто повторялось одно и то же имя, чья фамилия так подозрительно начиналась на «Кай…». Рован прочитал письмо дважды, прежде чем небольшая деталь бросилась ему в глаза. Текст был написан синими чернилами на вензельной бумаге. Другими словами, у него в руках находился оригинал. Мысль, что посредник могла и не знать о письме, грела его самолюбие.

Неоправданные надежды отцов и детей. Глава 5

(два месяца спустя)

Она проснулась от холода, который щекотал выглядывающие из-под одеяла ноги. Солнце ещё не встало, дом был окутан мраком, но в той части, что отводилась кухне, горел светильник. Кейта поплотнее укуталась, украдкой поглядывая на фигуру у очага. Негромко стучал нож, на грани слышимости кипела вода – девушка ни с чем не спутала бы эти звуки. Предусмотрительность покойного травника не переставала удивлять: оттуда, где стояла кровать, через образуемый ширмами проход взгляд так удобно падал на бурлящие котлы.

«Наверно, там тепло…», – сонно подумала она.

Вот только жара от кухонного очага не хватало, чтобы обогреть весь дом, а от вида Бэнуа по телу пробирал озноб. Как? Ну как у него получалось ходить в такой тонкой одежде и не мёрзнуть?! Простой, подранный когтями табб, ей столько раз приходилось его штопать. Те же штаны, что были на нём в их первую встречу, будто у парня не имелось другой одежды. Наверняка ещё и босиком… Что делало егерей такими особенными?!

«Завидую…», – вместо ответа прошептала Кейта и снова провалилась в сон.

В следующий раз она проснулась от вкусного запаха, шумно втянув носом воздух. Знакомые травы, узнаваемые специи, но аромат был таким сладким, что навевал воспоминания. Работая при оранжереях гильдии алхимиков, Кейта каждые выходные выбиралась в Кардию, где поднимала себе настроение в кондитерской, из окон которой открывался отличный вид на порт. В такие дни городской пейзаж и ответные письма Сетти порождали мечты о путешествиях. На исписанных мелким почерком листах подруга неоднократно рассказывала насколько разные великие портовые города, отчего хотелось взглянуть на маленькие чудеса своими глазами хотя бы раз. Эти грёзы могли легко скрасить её непростые отношения с коллегами, но они всегда оставались в опустевшей тарелке из-под выбранного наугад десерта, лишь бы завистники их не опорочили. Не удивительно, что от знакомого запаха её глаза распахнулись, встретившись с чуть насмешливым алым взглядом.

В доме посветлело, но спрятанная за ширмами «спальня» всё ещё находилась в тенях, не позволяя различить черты лица. В то утро ей в очередной раз показалось, что его глаза едва заметно мерцали в полумраке. Бэнуа сидел на полу рядом с кроватью. В одной руке горячая чашка, а другой он плавными движениями гнал ароматный пар в её сторону. С момента как их отношения изменились, егерь часто так делал. Каждый раз Кейта вспыхивала от смущения, пряча лицо в подушку и с замиранием сердца слушала его счастливый смех.

Странный разговор с подругой заставил её о многом задуматься. Кто бы мог подумать, что алкоголь так легко развяжет язык и придаст смелости, ведь на самом деле она не Сетти рассказывала о страхах, желаниях и тянущем одиночестве, пока егерь пропадал где-то в лесу, а всего лишь признавалась самой себе в накрывших с головой чувствах. В прошлом ей не приходилось по кому-то скучать, наверно потому осознать собственную тоску оказалось не просто.

Впрочем, заставить двигаться дальше озвученного подругой совета никак не получалось. Кейта будто застывала в нерешительности под тяжестью страхов, навязанных воспитанием строгой матери: опасения показаться излишне навязчивой сковывали ноги тяжелыми оковами, а нежелание разочаровать неосторожным словом будто склеивало губы, заставляя молчать… Наверно, она и дальше продолжала искать себе оправдания, пока егерь сам не сделал ей шаг навстречу. Впрочем, можно ли было назвать тот день первым шагом?

Она хорошо помнила, как затянувшаяся метель беспощадно заперла её между лесом и городом в одиночестве. Полкилометра, со злой иронией думала девушка, глядя на сплошную белую стену за окном, и прекрасно понимала, что в два счёта заблудится, а главное – замёрзнет. Холод оставался единственным, что в Танэне пугало её до дрожи. Вблизи Кардии зимы протекали иначе: мягче, красивее, не порождая тревогу за сохранность собственной жизни. Пусть будни в общежитии при гильдейских оранжереях не всегда были простыми, но и так ей никогда не приходилось задумываться об отоплении, горячей воде или припасах. В свою очередь домик травника дарил удивительную свободу, вот только Кейта оказалась не готова к некоторым нюансам самостоятельной жизни.

Весь день она незаметно изводила себя, кутаясь в одеяло у тёплого бока кухонного очага. Время от времени девушка делала себе горячий чай, и в такие моменты одиночество чувствовалось особенно остро, в голову лезли навязчивые страшные мысли вперемешку с воспоминаниями, среди которых неоднократно мелькали лица родственников по материнской линии, что издевались над ней в детстве. Кейте казалось, что их голоса звучали у самого уха, насмехаясь и обвиняя.

«Посмотри на себя, у тебя так руки трясутся, что даже искры высечь не можешь!» – с упрёком говорил кто-то из них.

В доме и правда имелся камин, но первая – и она же последняя – попытка самостоятельно разжечь его сразу после заморозков едва не привела к пожару, а егерь ещё долго глумился над «копчёным» запахом. Вспомнив о парне, Кейта многое готова была отдать, лишь бы он снова оказался рядом с ней. Глупо улыбался, рассказывал о ерунде, одним своим присутствием разгонял душащее одиночество и тени сомнений. Такой беспомощной как в тот день она чувствовала себя только на выпускном.

До глубокой ночи травница то засыпала, пригревшись в неудобной позе, то просыпалась от стонов завывающей метели, подкидывая в очаг дров под едкие комментарии несуществующих острословов. Но вдруг в дверь постучали. Не отошедшая ото сна, она несколько вдохов всматривалась в окутывающую дом темноту и не могла пошевелиться. Блики от кухонного очага тогда были единственными источниками света, но своей пляской они лишь порождали чудовищ, чей иллюзорный взгляд будто смотрел прямо в душу. Кейта пыталась убедить себя, что дверь закрыта, что в доме кроме неё никого нет, вот только разгулявшееся воображение под аккомпанемент стенаний природы сделало её глухой к доводам разума. Паника подступала к горлу, и, когда в дверь снова постучали, Кейта едва не закричала, зажав рот руками.

Вдох… выдох… в замке медленно провернулся механизм. Ещё несколько мучительных мгновений и он сделал второй оборот. «Бежать или прятаться?», – промелькнула паническая мысль в её голове. Дверная ручка скрипнула, завывания метели стали громче, резко потянуло холодом. Кейта зажмурилась, подобно ребёнку пытаясь закрыться от мира, старалась не дышать, но, как только услышала тяжёлые шаги, её начала бить крупная дрожь. Кто-то вошёл в дом и застыл на месте. Глухо хлопнула дверь, ненадолго воцарилась тишина, которую нарушало хриплое дыхание.

– Вот ты где… – прозвучало как приговор, а Кейту накрыла такая волна страха, что тело отказывалось двигаться.

Шаг… второй… третий… Медленная, тяжёлая поступь звучала всё ближе и ближе. Когда половица у очага скрипнула, она закричала, размахивая руками будто отбиваясь, и попыталась ещё сильнее вжаться в стену. Кто-то схватил её за запястья, память мгновенно подкинула образы старших родственников из самых неприятных воспоминаний, подпитывая бушующую истерику. Кейта даже не поняла, когда именно у неё окончательно сдали нервы, что она говорила и делала. В себя девушка пришла только после того, как в лицо ей гаркнули: «…дура!». Травница перестала сопротивляться, обнаружив себя лежащей на ком-то. От крепких объятий, прижимающих её руки к телу, болели плечи, в нос ударил запах крови.

– Успокоилась? – голос Бэнуа звучал так сипло, что его сложно было узнать.

– Д-да… – только и смогла выдавить из себя девушка.

– Хорошо… – протянул егерь, тяжело дыша. — Я посплю… немного… А ты… не выходи… из… – договорить у него не получилось.

Паника снова накрыла её с головой, такая же липкая, но другая. На мгновение Кейте показалось, что парень умер: когда он замолчал, объятия ослабли, а отяжелевшие руки упали на пол. Травница торопливо скатилась с тела, напряжённо вслушиваясь в тишину, вот только от промедления страх только сильнее подступал к горлу. Она вскочила на ноги, включила кухонный светильник, и, пока тот раздражающе медленно оживал, снова бросилась к егерю. Безмятежное лицо, едва заметно вздымающаяся грудь. И правда спит? Её руки будто сами потянулись к его шее. Тёплый, удивлённо отметила Кейта, не горячий, каким должен быть после мороза, а именно тёплый. Пульс под пальцами тоже был слабый, но уже его наличие развеяло большую часть страхов. Правда облегчение её было недолгим, вслед за ним навалилась почти неподъёмная усталость, хотелось устроиться под боком у егеря и больше ни о чём не думать. Нет, вопросов у неё было много, но мысль оказалась такой заманчивой, что Кейта нашла в себе силы сходить за подушками.

— Тёплый… — почти мечтательно прошептала она, укрыв их обоих единственным толстым одеялом, и, улыбнувшись, незаметно заснула.

Но то, что для Кейты выглядело как странное недоразумение, отголосок разбушевавшейся фантазии, для Бэнуа таковым не являлось. Спустя несколько часов, открыв глаза, он не сразу понял, где находился. Взгляд зацепился за балки в полумраке, память как-то нехотя подкидывала ему обрывки воспоминаний о пролетевшем дне. От раздражения начала болеть голова. И надо же было всему случиться во время всплеска… Бэнуа тяжело вздохнул и попытался подняться, но рядом кто-то недовольно заворчал. Казалось сердце пропустило удар. Точно, пронеслось в его голове, ведь он успел её найти… Где-то в груди разлилось приятное тепло. Его не смущало, что они в обнимку лежали на жёстком полу, наоборот, вся ситуация выглядела до жути милой и такой домашней, отчего егерь ещё некоторое время просто лежал, глупо улыбаясь в потолок и не веря собственному счастью.

Когда в доме немного посветлело, знаменуя рассвет, Бэнуа осторожно высвободился из кольца тонких рук. Травница снова недовольно заворчала, но так и не проснулась, лишь завернулась в одеяло поплотнее, став похожей на гусеницу. Бэнуа бережно поднял свёрток, невольно отметив, какая она всё-таки лёгонькая, и медленно побрёл в сторону «спальни». Он сознательно затягивал время. Кто посмеет обвинить его в нарушении правил в такой момент? Егерь отчего-то был уверен: никто в Танэне, в том числе посредник Явана, не поймёт, как ему сложно держать с травницей дистанцию, когда просто мимолётное прикосновение к ней дарило столько радости. Почти как наркотик. Неприятная мысль омрачала его радужное настроение, но даже так Бэнуа оставался осторожным, когда положил спящую девушку на кровати.

Пока разжигал камин, у него было время подумать. С момента знакомства с Кейтой часть его жизни словно по щелчку пальцев резко изменилась. Раньше он рассчитывал только на себя, а в узком круге интересов находились лишь заменившего отца мастер да старшие егеря, что относились к осуждённому мальчишке как к младшему брату, поодиночке пытаясь научить чему-то полезному. Но вот вдруг появилась она: маленькая, хрупкая, к ней сложно было относиться серьёзно, и всё же одним существованием девушка затмевала любые вбитые в него авторитеты. Бэнуа даже письмо наставнику написал, вкладывая в строки переживания, новые, а потому непонятные чувства, не утаивая от эльфа ничего. Вот только оно так и лежало среди его вещей не отправленным. Он откровенно боялся ответа, возможного осуждения, скрытого или явного, а главное — боялся предстать перед трудной дилеммой. Бэнуа не был уверен, что сможет сделать выбор в пользу синтагмы, пусть и знаком с травницей от силы полгода. Просто в тот день, когда их жизненные дороги пересеклись, его посетила странная мысль, будто они полжизни провели рядом друг с другом, и с тех пор уже ничего не мог с собой поделать.

В то же время, после знакомства Бэнуа начал замечать за собой другие странности, которые плохо поддавались объяснению. Егерь вернулся к кровати. Ему хотелось лечь рядом, снова чувствовать её тепло, слушать тихое сопение, заснуть, обнимая, и проснуться от потешного возмущения… Столько желаний, но вместо того, чтобы идти у них на поводу, он просто сел на пол, положив голову на край кровати. Взгляд падал прямо на спящее лицо Кейты. Кончики пальцев буквально зудели: протяни руку, прикоснись, но парень сопротивлялся. Маленькая травница близко не подозревала, как одним лишь появлением усложнила ему жизнь. Пролетевший день был тому очередным доказательством, ведь Бэнуа едва не погиб тогда в лесу. Роковое стечение обстоятельств, невесело подумал он, старшие его просто засмеют.

Всплеск местной аномалии случался два или три раза в год, порождая стаи мелких и крайне противных тварей, которых не было в постоянно обновляющемся альманахе биологических видов. Пушистые, бурого с серым оттенка, их миловидная внешность могла легко обмануть. Подобных зверьков и правда любили держать как домашних животных. Вот только вистэ́, так прозвали этот вид, не смотря на скромные размеры с маленькую кошку, были грозными хищниками, любящими нападать на ничего не подозревающую жертву с веток. Они и по одиночке представляли опасность, а стаей могли вовсе стать бедствием. Угрозу нёс токсин в слюне тварей. Бэнуа с содроганием вспомнил, как перед атакой вистэ на пару мгновений замирали, быстро облизывая лапки. В такие моменты он был готов поклясться, что эти твари прекрасно сознают свои сильные стороны. Одна царапина и тело начинало медленно слабеть, потому они и нападали стаей: чем больше будет исцарапана жертва, тем быстрее она свалится с ног. Иронично, что его работа заключалась не только в истреблении вистэ, но и в наблюдении за ними, строча для посредника отчеты в свободное время.

Оттого Бэнуа тихо ненавидел это мелкое зверьё и в то же время признавал: отчего-то твари не спешили уходить из леса, хотя еды там для выживания явно не имелось в достатке. А вот аномалия, будто изголодавшаяся, поглощала мёртвые тушки вистэ, а спустя некоторое время выплёвывала обратно снова живыми. Предшественник Бэнуа, поджарый весельчак, перед уездом рассказал ему необычную историю, проливая немного света на тонкости предстоящей службы:

«Знаешь, когда столько времени охотишься на эту пушистую мелочь, невольно начнёшь подмечать какие-то отличительные черты, — начал егерь, собирая вещи. Он говорил пугающе серьёзно. – Там ухо светлее, там хвост тощий. Проживёшь тут год и сам поймёшь, о чём я толкую. Так вот, был тут самец с ярким белым пятном на груди… Я наверно его раз восемь убил, а он, как дух возмездия, возвращался и мстил — кидался на меня едва ли не первым… Да-да, смейся сколько влезет… Уверен, это был один и тот же зверь. Он меня так бесил, что однажды я вынес его тушку за пределы леса. Собирался сжечь или распотрошить от злости, но в последний момент передумал да просто закопал пушистого мудака под стенами казармы, — егерь повесил сумку на плечо и как-то невесело улыбнулся. — С того дня самец больше не появлялся, я даже тосковать по нему начал. Знакомая морда была, как-никак… А вот заместитель синтагмы приказал не распространятся об этом случае. Поэтому и ты молчи, если заметишь что-то особо интересное...».

Но аномалия близ Танэна была опасна вовсе не из-за вистэ. Там, среди обманчиво мирного лесного пейзажа, будто жили призраки прошлого, преследуя и нашёптывая о неудачах, порождая сомнения и неминуемо заманивая в самое сердце аномалии, куда егеря без подготовки предпочитали не соваться. Бэнуа было откровенно не интересно, что именно так действовало на сознание: аура Воплощения, колебания или другая научная ерунда. В день его прибытия только получившая должность посредник Явана прямо сказала, что очерченные зоны заповедника — лишь неточный показатель интенсивности «навязчивых голосов в голове». Большего он знать не хотел… по крайней мере, пока в его жизни не появилась Кейта.

Бэнуа с первого дня начал замечать странности, крошечные, незначительные, которые смывало волной эйфории при одном взгляде на девушку. Строго говоря, ему стоило бы сообщить обо всём наставнику, но загадочные мелочи будто делали егеря ближе к травнице, отчего парень медлил, оттягивая признание. Он мог поклясться, что чувствует её: как далеко находится, хорошо ли самочувствие, изменения настроения. Правила заповедника запрещали ему заводить отношения на службе, хотя многие откровенно пренебрегали уставом, когда требовалась разрядка. В Танэне он часто видел такие «взаимовыгодные союзы», правда все они были недолговечны. Бэнуа напротив, хотел большего, продолжительного — на всю жизнь, например. Потому и держал дистанцию, оставаясь при этом рядом. Пусть привыкнет, решил егерь, пусть поймёт, что на него можно положиться, пусть начнёт тосковать даже от короткой разлуки, как тоскует он.

Но там, в лесу, странная связь превращалась в обременительные оковы, мешая двигаться в привычном ритме, путая мысли как простому человеку. Там его больше не беспокоили призраки прошлого, голосом матери нашёптывающих о том, какой он плохой сын. Зато иллюзорный образ девушки в голове стал ярче, превратившись в слабость, заставляя чаще отвлекаться, делать ошибки. Бэнуа в самые опасные моменты охоты казалось, что Кейта где-то рядом, руку протяни и вот она. Потом уставший егерь обязательно заваливался в дом травницы с дружеским визитом. Он, успокаиваясь, штопал полученные раны, а она — ворчливо причитала и латала табб. Почти домашняя идиллия. Прямо как сейчас, подумал Бэнуа, глядя на безмятежное лицо.

И всё же, минувший день мог стать для него последним. Тогда ему было то холодно и обидно, то мысли разъедало едкое раздражение и безысходность, то неожиданно накатывала спасительная тишина. Егеря бесило, что он слышал её плачь и не мог понять: это лесная иллюзия или всё происходило наяву. Под раздражающее хныканье у него никак не получалось сосредоточится, внутреннее заклинание, которое спасло ему жизнь на Стене, то и дело срывалось, он пропускал атаки и слабел. Его спасло лишь то, что холод делал тварей медлительнее.

К моменту, когда изнуряющая охота завершилась, Бэнуа едва стоял на ногах, взгляд плыл, а лес всё сильнее заигрывал со страхами. По ориентирам он вышел из аномалии и, тяжело шагая сквозь белую стену, лишь на злом упрямстве добрался до дома травницы. Пусть возьмёт на себя ответственность, грела его едкая мысль, давая силы двигаться. Но, чем ближе был одинокий дом, тем быстрее угасал гнев, а замерев у двери, у него в груди снова разлилось тёплое чувство. В тот момент Бэнуа уже не мог на неё злиться: одна лишь уверенность, что девушка рядом, что это не чья-то шутка, затмевала любые обиды.

Он постучал в дверь лишь бы убедиться, что Кейта спит. Негромко, да у него и не получилось бы стучать от души, но затем его будто накрыло волной нарастающего страха. Сперва нахлынувшее чувство вызвало просто беспокойство вперемешку с непониманием. Никогда за полгода знакомства он не чувствовал Кейту так сильно. Пару тяжелых вздохов спустя егерь снова постучал, вот только ответом ему была уже незримая лавина. В спешке Бэнуа отыскал припрятанный для таких моментов покойным травником ключ. Кусок металла сразу всколыхнул отвратительные воспоминания, ведь это именно он в тот роковой день нашёл мёртвое тело старика, отчего его беспокойство нарастало, грозя превратиться в панику. Руки тряслись, он лишь с третьей попытки смог попасть с замочную щель и едва не упал, когда дверь под порывом ветра распахнулась. Бэнуа сделал вглубь дома всего два шага и огляделся: окутанная мраком, большая комната выглядела пустой и холодной, только кухонный очаг лениво доедал едва тлеющие дрова. Именно туда тянула парня странная связь.

«Вот ты где…», — облегчённо подумал егерь. Или не подумал? Или ему так показалось?

В следующее мгновение Бэнуа будто ударили чем-то тяжёлым. От навалившегося чужого страха закружилась голова, мысли ещё сильнее путались, а каждый шаг к травнице был подобен попытке сдвинуть стену. Как вдруг она рассвирепела: начала кричать, размахивая руками. Да что он сделал не так? Из последних сил егерь поймал Кейту за запястья, лишь бы она себе не навредила, но проявлением заботы только сделал хуже. Девушка буквально кинулась на него и вместе они упали на пол. От удара головой в ушах зазвенело, Кейта вырывалась, а Бэнуа просто пытался её удержать, на что-то большее у него уже не осталось сил.

— Не надо… — расслышал он, находясь в шаге от того, чтобы потерять сознание. — Я буду послушной… не надо…

От услышанного Бэнуа разозлился. Гнев всегда был отличным топливом для последнего рывка.

— Да очнись ты, дура! — рявкнул он...

И всё прекратилось: давящий страх, истерика Кейты, осталась только слабость. Навалившуюся тишину разбавлял вой метели снаружи да удары сердца в ушах, но стоило облегчённо закрыть глаза и казалось, что их, двух обнимающихся глупцов, будто покачивая на волнах из стороны в сторону, уносит куда-то далеко. Егерь хотел напоследок сказать, чтобы она не выходила из дома, что возможно убил не всех вистэ, но язык заплетался как после попойки, и он не успел, провалившись в темноту.

Как славно, что ей так ненавистен холод, расслабленно подумал Бэнуа, продолжая любоваться спящим лицом. Сидя у кровати, он осмысливал пролетевший день, но не находил среди воспоминаний и эха правдоподобного объяснения.

«Запомни: ничего не появляется на пустом месте, — наставлял его мастер-егерь за несколько лет до назначения. — Даже на самые загадочные вопросы есть ответы, ищи их вокруг себя… Или жди пока они не найдут тебя сами».

Бэнуа прокручивал в голове отдельные эпизоды снова и снова, не замечая, что в доме посветлело, но так и остался ни с чем. Разочарование в самом себе и в совете застряло где-то в горле раздражающим комом. Впрочем, когда травница открыла глаза, ему стало не до самокопания. Проснувшись, Кейта превратилась в маленькое суетливое торнадо. Вдох — и она уже на ногах, слетела с кровати, широким взмахом откинув одеяло. Ещё и его заставила встать и потянула за собой к дивану. Другой — и завалила всевозможными торопливыми вопросами, он даже их не слушал и отвечал невпопад. Третий — и ловкие пальчики ощупывали тело в поисках ран, будто девушка забыла, как быстро те заживали на егере, а он и не сопротивлялся. Ему нравилось это суматошное внимание. Нравилось, что чувство вины, эхо которого ощущал, сделало Кейту ещё немного ближе к нему. Бэнуа старался дышать мелено, его пьянила забота. Она находилась так близко, невольно отметил парень, что и руку протягивать не придётся, достаточно просто наклониться. Обидно было бы упускать такой шанс, и, встретившись с травницей взглядом, Бэнуа осмелел и поцеловал её. Неловко, как ничего не смыслящий в любовных делах подросток. Ещё пару мгновений они молча смотрели друг на друга, пока Кейта, глядя на растянутые в глупой улыбке губы, сама не потянулась к нему за вторым поцелуем.

С того дня их отношения изменились. Совместные ночи и приготовленные им завтраки быстро и как-то незаметно стали обыденностью. Коротать зиму в его обществе стало для Кейты настоящим спасение. В свою очередь Бэнуа, суетясь у кухонного очага в тишине, часто грезил, как сделает ей предложение в последний день своего контракта и попросит дождаться его.

По крайней мере, он верил, что так поступит.

Неоправданные надежды отцов и детей. Глава 6

(пол месяца спустя)

Перед тем, как дверь распахнулась, он услышал знакомый стук каблуков.

— Как это понимать?!

Рыжая ведьма без стука ворвалась в его кабинет. Запыхавшаяся, растрёпанная, злая — видеть её такой было воистину приятным зрелищем. Настолько приятным, что Рован едва смог сдержать улыбку. Такой она ему даже в чём-то нравилась.

— Не понимаю, о чём вы, — нагло соврал он, с трудом сохраняя невозмутимый вид. Бывший офицер догадывался, что конкретно заставило раздражающую девицу потерять самообладание, и уже предвкушал новую волну гнева. Ведь их обмен любезностями только начался.

— Эти пятеро… — она отчего-то запнулась, лицо на мгновение исказила гримаса. Посредник Явана быстрым шагом пересекла кабинет и яростно бросила на письменный стол стопку бумаг, часть из которых, будто сбегая, соскользнули за край к его ногам. — Да как ты посмел?!

Он чуть не рассмеялся: девица была в таком гневе, что отбросила формальности и перешла на «ты». Рован подцепил один лист и вчитался в содержимое. Да, именно этого и ждал. В руке у него находилась короткая выжимка из личного дела ещё не приступившего к службе солдата. Скромная, без особых пометок и привлекающих внимания достижений — прямо как его собственное личное дело. Более того, это была переданная посреднику копия. Говоря прямо, бывший офицер нагло посягнул на то, чем с попустительства предшественника распоряжалась рыжая ведьма. Поэтому всё утро Рован гадал: с каким же лицом она к нему заявится? Подумать только, всего несколько месяцев, а им уже нравилось выводить друг друга.

— Не вижу повода для такой бурной реакции, посредник Явана, — Рован расслабленно откинулся на спинку стула, а девица буквально задохнулась от возмущения, упустив возможность едко ответить. Это дарило пьянящее чувство превосходства. — У троих вот-вот закончатся контракты, — пользуясь моментом, пустился в пояснения он. — Один по глупости получил ранение и после лечения не может держать оружие. Здесь не нужен такой солдат. Ещё один по приказу совета переводится на другой объект. Потому, посредник, не понимаю вашего недовольства — я всего лишь подыскал замену.

— Эти пятеро ни на что не годны! — разъярённая девица хлопнула по столу.

— Правда, что ли? — наиграно удивился Рован, не поленившись поднять упавшие документы, чтобы затем демонстративно на них посмотреть. — Выносливые, хорошие исполнители, немногословные... На мой взгляд вполне толковые ребята для такой не пыльной работы как патруль.

— Защищаешь эти мутные личности? — вдруг прошипела она, а Ровану стало не до смеха.

У рыжей ведьмы была поразительная интуиция. Порой данный маленький факт восхищал его, но чаще раздражал настолько сильно, что хотелось придушить везде лезущую стерву. Чтобы билась в крепкой хватке как пойманная птица, задыхалась, слабела… Он встряхнул головой, заставляя себя думать о другом.

— Мне кажется, — прохладно возразил Рован, — или вас задевает, что я не позволяю вмешиваться дела гарнизона?

— Я не это имела в виду, — девица резко отшатнулась от стола, будто и правда почувствовала опасность. Да, он подобрал нужные слова.

— Но, посредник, — бывший офицер снова почувствовал превосходство, — вы сами посоветовали мне заняться солдатами гарнизона. Не разводите теперь суету.

Несколько быстрых вдохов она прожигала его злым взглядом, а затем не спеша, сохраняя достоинство, покинула кабинет. Даже дверью не хлопнула, как-то разочарованно подумал Рован. Его раздражало умение посредника вовремя заткнуться. Этим они оказались удивительно схожи.

Но как бы забавно не выглядел их разговор, Рована немного настораживала мысль, насколько близко он находился к провалу уже приведённого к исполнению плана. Нельзя было легкомысленно отмахнуться от возмущений везде сующей свой нос ведьмы. Личный опыт лишний раз напоминал: игнорировать, казалось бы, незначительные мелочи — всё равно, что поставить себя под удар. Эти пятеро должны оказаться в Танэне, ведь сам Рован не справился бы с егерем.

Подслушанный разговор двух подруг стал толчком и для бывшего офицера. Признание охмелевшей травницы что-то в нём опять надломило. Его снова будто стало двое. В одно мгновение он собирался сдаться, выкинуть из головы девушку и уйти в работу. Вот только сомнениям Рована будто вторил голос отца, причитающего о том, каким нерадивым сыном сделала его жизнь, что в свои тридцать два года не порадовал родителя внуками. То, что служба оттесняла личную жизнь младшего отпрыска на второй план, воспринималось старым воякой особенно болезненно. Но вот в другое в нём просыпался пугающий холодный интерес. Не столько к девушке, сколько к её избраннику, словно они оба являлись цельной картиной, от которой хотелось избавиться. Красиво избавиться, поправлял Рована тихий внутренний голос. Красочно от «него» и драматично от «неё». Это тоже в своём роде искусство. Раньше, оправляясь от ранения, посетившая его впервые странная мысль настораживала и почти пугала. Какое, мать его, искусство?! Вот только шло время и получивший повышение офицер однажды поддался настойчивому шепоту, встретив красивую пару. Затем ещё раз, став смелее. И ещё, окончательно растеряв страх и совесть. Сколько «холстов» он так погубил? Рован недовольно скривился — все бережно собранные им на память безделушки остались в «прошлой жизни».

К своему стыду, план, как извести егеря, родился не в его голове. Он хотел, не привлекая лишнего внимания, узнать о парне с алыми глазами больше, изучить, оценить с чужих слов, понять. Поэтому Рован написал письмо на имя, которое часто попадалось на глаза в пояснительном ответе от совета. А две недели спустя в Танэн прибыли облачённые властью люди с подозрительной проверкой. Посредник Явана выглядела такой растерянной, что он впервые с момента назначения получил истинное удовольствие от созерцания чужой беспомощности.

* * *

В тот день, неделей ранее, события приобрели неожиданный характер. Рован стоял у окна, наблюдая за приехавшими и разводимой вокруг них суетой. Только начал сходить снег, и люди, и прибывшие экипажи казались серыми. Никто ничего не выгружал, обслуживающий персонал из транспортной гильдии выглядел нервным. Кто-то что-то объяснял, кто-то куда-то спешил, отчего обычно сонный город вдруг стал оживлённым. Тогда он ещё не знал, кто приехал и с какой целью, но стоило услышать в коридоре знакомый стук каблуков, и бывшего офицера накрыло раздражение. Рыжая ведьма была у него только вчера, чего её снова принесло?! Рован как-то вяло отметил, что шаги звучат торопливо, и сам поспешил сесть за стол, имитируя рабочую деятельность. Посредник открыла дверь в кабинет после короткого стука, чего никогда не делала раньше, будто подтверждая — она явилась не просто так. Растерянная, глаза то и дело стреляли куда-то в сторону, словно девица хотела поскорее оказаться где-нибудь подальше, хмурая, отчего-то бледная. Такой она показалась ему неожиданно маленькой и милой. Но ровно до того момента, пока вслед за ней не вошли двое. Посредник, пропустив незнакомцев, спешно представила их командиру гарнизона, озвучив не отложившиеся в памяти имена и должности, и буквально сбежала из его кабинета — её шаги так стремительно удалялись.

«Да что это с ней?!» — успел подумать бывший офицер и наконец-то всё его внимание переключилось на нежданных гостей: невысокий человек в свободных одеждах и молодой парень с цепким взглядом и скупыми движениями. Помощник, неуверенно решил Рован, вот только что-то в нём казалось неправильным и заставляло нервничать. Но стоило взглянуть на человека, и у бывшего офицера возникло желание сесть ровно и вести себя тихо — в точности как на него давил своим присутствием отец, когда служба портила тому настроение. На нём была накинута «вуаль», и Рован на мгновение почувствовал укол черной зависти: если бы он тоже умел пользоваться таким сложным заклинанием внутреннего круга, то сейчас жил в другом месте под настоящем именем. Не молодые черты лица — единственное, что благодаря магии осталось у него в памяти о том человеке. «Или полукровке?», — поймал себя на внезапной мысли Рован, ведь не просто так говорят, что эльфам «вуаль» даётся без особых усилий.

— Некоторое время назад, я получил занимательное письмо, — лениво начал гость в свободных одеждах.

Его помощник быстро пересёк кабинет, повернув единственное кресло у письменного стола так, чтобы человеку было удобно в него сесть без лишних движений. И так же быстро вернулся к закрытой двери.

— Забудем названные имена. Уверен, ты понимаешь кто сейчас перед тобой, — продолжил гость и, будто в подтверждение своих слов, извлёк из кармана конверт со сломанной печатью гарнизона Танэна, положив на стол поверх документов.

— Мастер Кайра́н, я полагаю? — нервно уточнил Рован, узнав собственный почерк.

— Я здесь не официально, — проводя чёткую границу, предупредил собеседник. — Тебе будет выгодно считать, что этой встречи никогда не случалось.

— Как скажете, — быстро согласился бывший офицер. Было во властном человеке что-то такое, из-за чего совершенно не хотелось с ним спорить.

— Итак… — в голосе Кайрана начала звучать скука. — В вашем захолустье многие интересовались моим внуком, — соврал он. — Их любопытство можно понять, но только ты решился написать... мне. Признаю, некоторые твои вопросы показались вполне интересными.

— Надеюсь, — выдавил из себя Рован, — я вас не оскорбил?

— Я же прибыл в эту глушь лично. Ради письменного оскорбления я бы и пальцем не пошевелил, — сухо ответил гость, неопределенно махнув в сторону заваленных папками стеллажей. Его будто раздражало само место, но приходилось сдерживаться. — Скажу прямо: мне нужно понимать твою мотивацию... мастер Бестолла, — он сделал особый акцент на имя, давая понять, что знает больше.

— Не понимаю о чём вы, — слова вырвались у Рована не осознано. Приняв новое имя, он привык таким образом уходить от ответа. Лучше выглядеть глупо, чем легкомысленно.

— Не разочаровывай меня, парень, — недовольно вздохнул Кайран и покачал головой. Человек был в шаге от сожалений о потраченном на Танэн времени. Его стоящий у двери помощник будто громко прочистил горло, прижав кулак ко рту, но на Рована навалилась тяжесть, в висках остро кольнула боль, уши заложило.

— Ваш внук мне мешает, — выдавил он из себя несколько мучительных мгновений спустя, и давление сразу же прекратилось.

— Насколько… сильно… он тебе мешает? — лениво уточнил гость, пряча за тягучими словами возросший интерес. Неужели в этот раз у него может получиться?

Они проговорили ещё полчаса. Кайран неспешно задавал вопросы, оценивая, как сможет использовать сидящего перед ним беглеца от закона, и подталкивая, как ему казалось, потенциального исполнителя к «правильному» решению. Интригана мало заботило грязное прошлое парня, хотя заглянуть в него одним глазом всё же пришлось. Его едва не передёрнуло от брезгливости. В то же время отчасти он был благодарен этому «Ровану»: с момента окончания срока заключения, Кайран всеми силами пытался отыскать внука, но всякий раз упирался в препятствия, которые не мог преодолеть в том числе с помощью связей. Мальчишке просто повезло не сдохнуть на Стене и стать егерем, а те отлично защищают своих: никто не давал ему информацию о Бэнуа, даже о разъяснительном запросе он узнал из письма беглеца. Кайран едва не скривился. Вспомнив имя, ему хотелось что-нибудь сломать.

«Не дави на меня, — оправдывался перед ним старый друг, офицер из Стражи, — между советом и егерями существуют четкие договорённости. Просто ткнуть для тебя пальцем в карту — всё равно, что нарушить одно из них. Совет не может себе позволить потерять доверие синтагмы, от них и так многое зависит… К тому же, егеря обязательно докопаются до сути, как бы ты себя не скрывал. Поверь, я знаю о чём говорю — среди них есть тен-юден. А потом они будут мстить... Прости, но их я боюсь больше тебя».

Умом Кайран понимал друга и разделял его опасения, вот только отступить никак не мог: смерть внука была приказом патриарха семьи и неприятным условием, чтобы ему вернули право голоса на семейном совете. «Все рано или поздно вынуждены платить за ошибки и недальновидность». Этот беглец от закона, возможно, станет его последним шансом на успех.

— Я услышал всё, что хотел, — подвёл итог разговора Кайран. — Предлагаю своё содействие, мастер Бестолла, — он выдержал паузу, наблюдая за реакцией.

— Признаю, мне и правда понадобится помощь, — ответил Рован. — Здесь я один, а ваш внук — егерь.

В глазах парня что-то промелькнуло. Интерес? Надежда? Что такого успел сделать удачливый пацан с алыми глазами этому беглецу? Кайран не особо нуждался в ответах, но в одном лишь человеке он отчётливо увидел возможность, в которой остро нуждался. Гость жестом подозвал помощника и прошептал тому на ухо несколько имён.

— Говорят, в Танэне весьма нестабильный штат, — продолжил Кайран, в то время как молодой парень выпрямился, что-то быстро записывая. — Едва ли не каждый месяц одни уходят, другие приходят. Легко потеряться, если знать как действовать, — помощник закончил и положил клочок бумаги поверх письма, демонстративно отступив обратно к двери. — Эти пятеро — моя тебе помощь. Слаженный отряд. Когда будешь подбирать в гарнизон новые кадры, найди их среди претендентов на службу.

— Я могу принять только четверых, — признался Рован, пробежавшись по списку имён глазами.

— Место, — Кайран поднялся на ноги, — будет.

Его предложение могло казаться жестом доброй воли, а на деле это были далеко идущие планы. Если покушение на егеря провалится, на несколько лет у него останутся в Танэне глаза и уши.

— Тогда у меня есть условие, — осмелел Рован, а гость нахмурился, хотя этого не было видно из-за «вуали». — Я хочу командовать этим отрядом.

Кайран удивился, но изумление быстро превратилось в довольную улыбку. Амбиции и личная выгода всегда двигали большинством — так он рассуждал... и редко ошибался.

* * *

Рована злило, что подготовка заняла столько времени. Раньше, до той глупой ошибки, он наслаждался процессом, чувствовал прилив эйфории только планируя красочную расправу и сладкую дрожь от предвкушения. Теперь прошлые радости сменила бюрократическая рутина, от которой сводило скулы, а ноги будто сами несли его на тренировочный плац, откуда почти сразу сбегали солдаты. Кратковременное чувство превосходства помогало немного успокоиться Ровану, но он всё равно изливал на окружающих накопившееся раздражение. Посредник Явана больше остальных ощутила на себе резкие перемены в новом командире гарнизона. Порой девица вылетала из его кабинета такой разъярённой, что Рован чувствовал физической удовлетворение и провожал её с довольной улыбкой, словно они не кричали друг на друга, а предавались страсти. Но улыбка угасала от ироничной мысли: именно рыжая ведьма спасала его от срыва до прибытия отряда.

Спустя ещё полмесяца, когда пятеро новых солдат приступили к службе, ожидание Рована сменилось другой рутиной, интересной, успокаивающей. Бывший офицер не пытался запомнить их имена, кое-как в голове отложились только фамилии, да и то потому, что в спорах ими часто прикрывалась посредник, лишний раз упрекая Рована в некомпетентности. Это всё, что она могла. Пятеро и правда добросовестно отыгрывали отведённые роли, но в то же время производили не самое положительное впечатление вне службы.

«Чтобы попасть к тебе в кабинет нужен веский повод, — разводя руками, пояснил Третий — человек с тонким вертикальным шрамом на лбу. Между собой они называли друг друга числами, имея под рукой правдоподобное оправдание. — Как-никак, естественное течение вещей привлекает меньше всего внимания».

Рован не мог с ним не согласиться. Выговоры, перетекающие в наказания, позволяли ему легко ставить нужных людей в патрули в конкретные смены, а главное — общаться с отрядом без посторонних, обмениваться информацией. Участвовать в процессе, как он сам того и желал. Так трое следили за домами егеря и травницы, остальные собирали слухи в городе, обременяя своим любопытством расквартированных в Танэне исследователей. Но пролетел месяц, а у них были только наблюдения.

— Как же это всё выматывает, — ворчал Третий, заходя вместе с Пятым в кабинет.

— Ты и правда выглядишь скверно, — согласился Рован.

Бледный наёмник тяжело упал в кресло у письменного стола, в то время как второй, эльф, остался у закрытой двери, прикрыв глаза и сложив руки на груди.

— А ещё эта погода… — продолжал жаловаться Третий, хотя конкретно сегодня после резкого потепления местность за городом так удобно укутал плотный туман, но быстро стал серьёзным. — Впрочем, ты был прав: в доме он не живёт, даже не появляется. Во-от такой слой пыли о многом говорит, — он преувеличенно широко развёл руки. — Делать там засаду гиблое дело. К тому же сам дом крошечный, а по всей границе леса слабый магический фон, скрыться не получится.

— Тогда не задерживаю, — Третий, по сути, не сказал ему ничего нового.

— Я ещё не закончил, — через силу усмехнулся наёмник. — У меня для тебя подарок, — несколько смятых листов легли поверх документов. — Там были не отправленные письма. Я не знаю, что в них, очень спешил и едва не сдох, пока делал копии и заметал следы. Такая магия меня выматывает. Я жутко устал, командир, дай хоть день на отдых… — вот только договорить он не успел.

— Командир, — внезапно подал голос Пятый. — По лестнице поднимается ведьма.

Третий вместе с Рованом выругались вслух. В отряде никто не любил посредника, слишком часто она мешалась под ногами, появляясь в самый не подходящий момент. Порой наёмники шептались, а не подстроить ли для неё какой-нибудь несчастный случай? Ногу сломать, заразить чем-нибудь, рассуждали они, и тогда бывшему офицеру приходилось напоминать: на одну случайную смерть в заповеднике ещё закроют глаза, но два подозрительных случая станут поводом для более серьёзного расследования.

В тот день рыжая девица ушла из его кабинета с довольной улыбкой на лице и издевательски расхохоталась, когда вслед ей полетела чернильница, но угодила дверной косяк, чудом не разбившись. Воздух кабинета наполнился приятным металлическим запахом. После того серьёзного ранения ему стал очень нравиться запах чернил, наверно потому он не бросился на тренировочный плац, чтобы выместить на ком-то накопившееся раздражение, а остался сидеть за столом. Взгляд тяжело блуждал по стеллажам, по мебели, пока не упал на бумаги, под которыми спешно спрятал доставленные наёмником письма. Первое Рован едва не разорвал в клочья в новом порыве злости, но что-то его удержало. Тот самый холодный интерес, просыпающийся в нём время от времени. Несколько минут он осмысливал прочитанное, потом снова посмотрел на ровные строки. Взгляд упрямо цеплялся за отельные фразы: «Не знаю, хватит ли мне смелости сказать тебе лично… та метель показала, что наши чувства взаимны… Прошу, дождись меня, два года пролетят быстро..». Письмо его злило, но не самим признанием травнице. Рован завидовал. Даже просто излить на бумаге чувства, как это сделал егерь, у него не получилось бы. Глубоко в душе он понимал, что для подобного смелого шага нужна искренность, что для бывшего офицера уже было роскошью.

Рован раздражённо отбросил помятый лист и взял в руки второй. Тот же ровный почерк, вот только получатель другой, а потому и стиль сильно отличался. Но чем дольше он вчитывался в содержимое, тем сильнее билось сердце. Ему не удавалось до конца поверить в неожиданную удачу. Парень оказался до смешного легкомысленным, полагая, что к нему в дом никто не сунется. Нет, серьёзно, как можно собственными руками преподносить свою погибель?! Егерь через строки будто подтрунивал его: вот тебе мои слабости, попробуй убей!

Рован встал из-за стола. Голова кружилась от накрывшей эйфории, тело казалось лёгким, а на лице появилась глупая, но отчего-то пугающая улыбка. Он сделал несколько кругов по кабинету, чтобы успокоится и, проходя мимо двери, поднял чернильницу, запачкав руки. Синие пятна на ладонях показались ему кровавыми следами, просто другого цвета. Рован застыл на месте и рассмеялся. В заполненной странными мыслями голове удивительно чётко сформировался план будущих действий. Но прежде столько предстоит сделать, столько подготовить…

Неоправданные надежды отцов и детей. Глава 7

(месяц спустя)

Бэнуа проснулся посреди ночи от навязчивого чувства. В голове гудел разъярённый звенящий улей, а в подбородок, там, где уздечку языка пронизывал тэрет*, будто что-то упёрлось. Хотелось выругаться вслух, вот только рядом сладко спала Кейта. Подаренное наставником крошечное украшение, как проводник магии, многое ему давало, и оно же делало особенно чувствительным к колебаниям Воплощения. Такова была раздражающая особенность всех егерей. Его симптомы на самом деле являлись предостерегающими знаками — со дня на день в лесу должен был случиться всплеск, и впервые с момента прибытия в Танэн ему не хотелось куда-то идти. Он сверлил потолок тяжёлым взглядом, слушал тихое сопение под боком и по-детски мечтал, чтобы рассвет никогда не настал. Для счастья порой так мало надо, но кто будет внимать желаниям одного человека?

------------------------------------

Пояснения:

— Тэрет — амулет или проводник скрытого ношения. В случае Бэнуа не отличим от пирсинга: металлический штифт, два накручиваемых кристаллических шарика.

------------------------------------

Утром, за завтраком, егерь долго оттягивал момент, прежде чем поставил Кейту перед фактом: завтра он отправляется на охоту.

— Меня не будет целый день, может быть два. Как повезёт…

Сидя напротив, Бэнуа боялся посмотреть девушке в глаза, без энтузиазма ковыряя ложкой содержимое тарелки, хотя уже чувствовал её смешанное со страхом недовольство. Но вдруг Кейта громко шмыгнула носом. Сердце будто болезненно пропустило удар, и он резко вскинул голову: окаменевшее удивлённое лицо, мокрые щёки и взгляд, смотрящий будто сквозь него.

— Мышка, — примирительно начал Бэнуа, не зная, как поступить дальше, — ну не надо… Мне плохо от твоих слёз.

Он снова растерялся: даже покойная мать в худшие дни не плакала перед ним. Казалось, по сердцу ножом полоснули. Всего за несколько секунд его едва не смяло под тяжестью чувства беспомощности, обиды и гнева. Совсем скоро Бэнуа предстояло отправится на охоту, а парень уже чувствовал себя загнанной жертвой. Это было неожиданно подло! Но в то же время, он сам был виновником тех страхов, что сейчас не давали ей покоя. В тот морозный день, обнимаясь под одеялом, егерь поддался на уговоры и рассказал о произошедшем в лесу. Точнее, рассказал только о вистэ: о сезонных появлениях и насколько пушистое зверьё опасно, легкомысленно проговорившись о собственной неосторожности. В заснеженной Сабертии ходить по опасной грани являлось чем-то естественным и поводом для шуток на вечерних попойках. Но в тот разговор травница тоже плакала, не слушая оправданий и слов утешения, а Бэнуа наконец-то понял, что ненавидит женские слёзы вместе с уловками. Вот только всё равно оставался слаб перед её искренней заботой и яркой улыбкой. Его безмерно радовали мелочи, о которых он не мог говорить: загадочная связь позволяла читать Кейту подобно открытой книге, раскрывая егерю и спрятанные за незначительными жестами эмоции, и смущённое лукавство. Наверно потому у него не получалось по-настоящему на неё разозлиться.

Вот и сейчас Бэнуа собирался обнять заплаканную травницу, но и встать не успел — Кейта опередила его. Тонкие руки обвили шею, горячее дыхание обожгло кожу рядом с ухом.

— Тогда останься, — торопливо прошептала она и снова громко шмыгнула носом.

Егеря снова опьяняло внимание девушки, и в мыслях у него на пару мгновений возникла мирная картина, где они живут далеко от Танэна, без устава и надзора. Но вслух сказал другое, что уже некоторое время неприятно грызло его изнутри.

— Мышка, — по-прежнему ласково продолжил Бэнуа, обнимая Кейту и гладя по волосам. — Мы же здесь не в семью играем — мы здесь служим…

Договорить егерь не успел. Девушку затрясло от переполняемых эмоций, а ему в то же мгновение стало мерзко от нахлынувшей чужой обиды. Привыкший за годы жизни на Стене подчиняться приказам, Бэнуа не понимал, что именно сказал не так.

— Ладно, — голос Кейты сочился ядом. Она попыталась оттолкнуть парня, но будто уперлась руками в стену, лишь попятившись. Это разозлило её только сильнее. — Ладно! Убирайся в лес. Задерживать не стану!

— Мышка… — почти простонал Бэнуа, жалея, что вообще раскрыл рот. Обиженная девушка демонстративно отошла от него подальше и резко отвернулась, отчего одна из косичек перекинулась на спину.

— И даже не думай явиться сюда штопать раны!

— Мышка… — в последний раз попытался разжалобить её егерь.

— Уходи! — раздражённо припечатала Кейта, не удостоив парня взглядом.

Ему ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Бэнуа молча встал на ноги и медленно побрёл к двери. Она не будет дуться неделями, с переменным успехом убеждал себя егерь, к тому же у него имелись другие обязанности, которые требовалось выполнить до того, как уйдёт на охоту.

— Пока меня не будет, не ходи к своим грядкам, — напоследок попросил Бэнуа. — Цветы не завянут за пару дней.

Рука парня потянулась к висящей рядом с дверью куртке, надевать которую было в его характере даже в жару, что уже во всю властвовала в регионе. Правда в последний момент он передумал. Плевать, что без неё он станет чувствовать себя почти голым — Кейта злилась, пусть отыграется хотя бы на старье. Но, покинув дом и по привычке прошептав фразу-ключ, Бэнуа ощутил её чувство вины. Слабое, только зарождающиеся. В груди сразу же разлилось приятное тепло, губы растянулись в улыбке. Кейта точно будет скучать. По возвращению нужно будет перед ней извиниться, решил он и двинулся к городу, найти в лесу красивый цветок, чтобы она прекратила думать о плохом. Старшие говорили, что девушкам нравится внимание к мелочам. Ради полного восторга взгляда можно втоптать в грязь собственную обиду. Но сперва Танэн и охота… Его тяжёлый вздох вырвался сам собой.

«И прекрати накручивать себя, пацан, — ворчал мастер после того, как вручил ему бумаги о переводе. Воспоминание оказалось удивительно ко времени. — Срок ему дали… Запомни наконец: ты больше не заключённый. Ни у кого не будет права требовать от тебя больше, чем предусмотрено в уставе заповедника. Да и сам устав — отнюдь не основополагающий закон. Его гражданской части не обязательно полностью следовать, но остальным пренебрегать не смей!».

Бэнуа откровенно не любил Танэн: и невысокие здания, невзрачные и серые даже в цветущую пору, и живущих в них людей, быстро уставших от службы по контракту. Ни разу он не посещал город без маскировки, чтобы и дальше оставаться в стороне от так называемых коллег. Будь его воля, Бэнуа с удовольствием нёс дозор без вынужденных визитов в Танэн, вот только в уставе имелась раздражающая оговорка, заставляющая егеря сообщать о предстоящем всплеске ответственным лицам: посреднику, чтобы прекратить всю ведущуюся у границ аномалии деятельность, и командиру гарнизона, ради усиления патрулей. А ведь был ещё эльф, со стоном вспомнил Бэнуа. Всё это занимало слишком много времени, которое он предпочёл бы потратить на подготовку.

Построенный для егерей дом на северо-западной границе леса, встретил его пустотой и запущенностью. Непримечательная постройка, втиснутая между двух деревьев, была меньше домика травницы раза в три, и отчего-то навевала неприятные воспоминания о патрульном бараке Стены. Узкая кровать, кухонный очаг да стол, под которым стоял сундук с личными вещами — всё, что там помещалось. Возвращаться сюда ему не нравилось с первого дня службы. А стоило лишь открыть дверь и в нос ударил запах затхлости и пыли.

— Повидай мир… — пародируя интонации и голос наставника, бурчал Бэнуа, переступая порог. Маленький дом – маленькая традиция.

Парень неоднократно ловил себя на желании вырезать где-нибудь на видном месте эту короткую фразу в насмешку над собой и где-то спустя год службы поддался порыву, украсив столешницу парой слов от скуки. Пальцы почти нежно скользнули по чуть кривоватым насечкам. Да, теперь его сложно упрекнуть в привязанности к одному месту. Он собственными глазами увидел целых два великих портовых города да кучу поселений поменьше, пока ехал в Танэн, и всё равно не отбросил надежду поскорее вернуться в привычные глазу заснеженные края. Хватит с него чудес…

Небольшой сундук как-то нехотя покинул привычное место из-под стола, зацепившись за торчащую шляпку гвоздя. Среди бумаг и единственного запасного комплекта одежды, в нём покоились облегчающие службу вещи: кинжалы, подарок от старших на освобождение, с которыми Бэнуа привык ходить против вистэ, а также реагенты для успокаивающего разум зелья. В отличие от старших, младшим егерям приходилось прибегать к уловкам и в прошлую охоту он сильно пожалел, что махнул рукой на подготовку. Рецепт быстро отыскался среди не отправленных писем, но, пробежавшись по печатному тексту глазами, мысли парня снова потянулись к образу Кейты.

«Не смей смотреть на травников свысока! — ошибочно упрекала она его, отгоняя от кухонного очага чтобы приготовить по просьбе гарнизона какие-то мази. Егерь тогда в шутку заметил, что как травница чего-то сложнее чая девушка состряпать не может, имея в виду вовсе не профессию, только объяснить не успел. — Мы базовые алхимики! При массовом производстве лекарств основной пласт работ ложится на наши плечи!»

Бэнуа и так это знал, просто смолчал, позволив ей хвастаться в своё удовольствие. Покойный травник тоже рассказывал об особенностях профессии, разве что восторга в его голосе звучало сильно меньше. И правда, стоило попросить Кейту заняться зельем, подумал Бэнуа, глядя на слой пыли, который тонким покрывалом лежал на скудном убранстве крошечной комнатушки. За уборкой пара часов пролетели незаметно, ещё пара — за готовкой, остальное время он сочинял письмо наставнику, лишь бы не взвыть от скуки.

Всё произошло в начале ночи. Тэрет под языком, предупреждая егеря о всплеске магии Воплощения, резко стал горячим и почти сразу остыл. Но чем дольше приходилось ждать этого момента, тем сильнее портилось его настроение. Отчего-то Бэнуа нервничал, в точности как перед первым заданием за пределами долины Иса’рин. Тогда он был слишком молод, числился простым осуждённым и ничего толком не знал ни о Сабертии, ни о скрываемой снегами опасности. Сейчас положение дел изменилось: напуганный, ничего не умеющий мальчишка остался в далёком прошлом, но почему же душа будто не на месте?

Лес встретил Бэнуа тишиной. В одно мгновение он шагал к деревьям под стрекот ночных насекомых, на ходу выпивая зелье, а в следующее – словно погрузился в воду. Все звуки стихли. Аномалия будто отсекла лес от остального мира невидимой стеной, а потому никто из солдат гарнизона не знал, как противно визжат умирающие вистэ. Даже скудный лунный свет не достигал деревьев, усложняя охоту и заставляя постоянно пользоваться заклинанием ночного зрения.

Но в тот момент Бэнуа волновало другое: приготовленное им впервые, вкус выпитого зелья немного отличался от того, что делали старшие для патрульных групп в Сабертии. Странность заставила его ненадолго остановиться, прислушаться к себе, но парень чувствовал себя отлично, а давление загадочной связи впервые не ощущалось обременительными оковами. Это так легко усыпило бдительность. Кейта и правда будто исчезла из его жизни, оставив на память лишь болезненную пустоту. Охота закончится, и они снова встретятся, успокаивал себя егерь, зашагав дальше. Вот только, не успев пройти и десяти метров вглубь жёлтого сектора, он снова остановился, на небольшой поляне. Бэнуа отчётливо слышал знакомый писк – вокруг шныряли вистэ, вот только не спешили нападать. Это мелкое зверьё вело себя смело, набрасываясь на одинокую добычу, потому егерь вошёл в лес без маскировки — чтобы привлечь к себе внимание. Но вистэ всегда трусливо прятались, если потенциальных жертв было несколько. Так он понял, что в лесу не один.

Обманчиво долгую минуту парень стоял на месте, напряжённо вглядываясь в сизую дымку неплотного тумана, который, утекая из сердца аномалии, затягивал лес по ночам. Вслушивался в окружающие звуки и не улавливал ничего подозрительного, отчего плохие предчувствия только крепли. Чужаки не его забота, переступая через сомнения, убеждал себя Бэнуа, а значит и защищать их от тех же вистэ нет нужды. Но стоило только открыть рот, чтобы произнести фразу-ключ и накинуть на себя маскировку, как в плечо вонзилась стрела.

Тогда он ещё думал, что не сможет умереть.

Тело крутануло, и парень едва смог устоять на ногах, зарычав от острой боли. Рука вцепилась в древко, резкий рывок и стрела с укороченным оперением полетела в сторону. Его не заботила рана, Бэнуа привык полагаться на странную магию наставника: переполненный энергией Воплощения тэрет потеплел, боль притупилась, остальные чувства стали ярче, а сам егерь разозлился. За проведённое в заповеднике время он забыл, что существует противник похуже, чем порождённая аномалией тварь.

Вторую стрелу Бэнуа смог услышать, перекатом уходя ближе к деревьям. Едва уловимый в тишине леса звук — так мастерски стреляли только эльфы. Маленькая деталь отчего-то ярко отложилась в памяти и разозлила ещё сильнее. На Стене не жаловали остроухих, если те не служили в синтагме. Кинжалы мгновенно оказались в руках, а егерь окончательно решил начать новую охоту. Фраза-ключ сорвалась с губ, предвкушая расправу… и внезапно его почти вывернуло наизнанку. Скудное содержимое желудка подступило к горлу и упавшего на колени Бэнуа вырвало. Затем ещё раз – уже кровью. Казалось на него рухнула вся тяжесть мира, разве что хруста костей не последовало. Перед глазами плыло, он жадно хватал ртом воздух. Тэрет, который столько лет защищал парня в патрулях, предательски похолодел. Боль резко ворвалась в сознание, а следом вероломно рассеялось заклинание ночного зрения, погружая лес во мрак.

— Ну как, нравится яд? – добродушно прозвучало у егеря за спиной, будто его не убить пытались, а просто старый знакомый решил подшутить.

Он до последнего продолжал верить, что сможет выкрутиться.

Переступая через себя, Бэнуа не глядя ударил на звук голоса. Вялый взмах, сталь встретилась со сталью, высекая такие яркие искры, что он застонал от внезапной головной боли. Но именно благодаря искрам смог заметить смазанное движение перед собой. Вот только реагировать было слишком поздно. Казалось пинок в грудь выбил из него остатки воздуха, смазанные очертания деревьев завертелись перед глазами и будто продолжали плясать даже когда тело беспомощно распласталось на траве. От звука приближающихся шагов Бэнуа впервые за несколько лет стало страшно. Необычайно яркое воспоминание об отце настигло его так внезапно, что фраза-ключ пронеслась в мыслях сама собой, эхом вторя голосу матери… и парня будто смяло. Внутри всё горело, а тэрет стал ледяным. От нахлынувшей боли хотелось кричать, но он не мог и такой мелочи, как просто моргнуть, вперив взгляд в ночное небо, будто искал среди блёклых звёзд подсказку, как уцелеть в безвыходной ситуации. И с ужасом понял, что умирает, став заложником в задыхающемся теле.

— Тебе же интересно, кто нанял нас? – смог услышать егерь сквозь нарастающий гул в голове. Голос звучал знакомо, отчего своё последнее мгновение Бэнуа растратил на бесполезный гнев. – Это…

Как вдруг абсолютно все звуки стихли. Мир погрузился в кромешную тьму. Неужели у него наконец-то получилось закрыть глаза? Бэнуа сомневался, он ещё чувствовал боль, не такую острую – почти терпимую, будто говорящую: ты ещё жив. Но мгновение спустя егерь обнаружил себя в совершенно другом месте. Странном месте.

Тонкая светлая линия горизонта необъяснимым образом приковывала к себе взгляд, разделяя усыпанное звёздами небо и тёмную, почти маслянистую водную гладь. Он был готов поклясться, что видит безжизненный пейзаж впервые, и в то же время серая картина казалась такой знакомой, что сбивала с толку, путала мысли. Ему сниться сон? Или нет? Переполненный сомнениями Бэнуа сперва посмотрел на воду, уловив звуки падающих где-то недалеко капель. Один её вид отчего-то вызывал раздражение и желание отвернуться. Но стоило взглянуть на звёзды, как в уши ударила какофония.

«Это…», — он узнавал в повторяющихся голосах и мужские, и женские.

«Это…», — одни звучали удивлённо и тихо, другие – издевательски громко, третьи – на грани безумного хохота.

«Это… это… это…».

Бэнуа злился, снова чувствуя себя беспомощным. Злые звёзды будто издевались над ним, мучая оборванным ответом. Он не ощущал себя бо́льшим неудачником как в тот момент. Хотелось что-то сказать, вот только слова словно застряли в горле, что-то сделать, да хоть нырнуть в отталкивающе чёрную воду, лишь бы не слышать невыносимые голоса. Бэнуа не знал законов этого места. Не знал, что достаточно просто не смотреть…

Чья-то рука накрыла его глаза, прерывая пытку.

— Не позволяй эмоциям и звёздам себя обмануть, — прозвучало откуда-то сверху, — иначе ты в них потеряешься.

— Было бы что терять, — криво усмехнулся Бэнуа. Даже здесь привычка многое прятать за сарказмом и самоиронией никуда не исчезла.

Поглотившая его тишина оказалась такой же тяжёлой, как и нестройный хор жутких голосов. Казалось, она должна была успокаивать, но вопреки ожиданиям лишь поглощала едва зародившуюся благодарность и подкармливала раздражение. Странное место, злые звёзды, в том числе неожиданный спаситель – всё это откровенно не нравилось Бэнуа.

— Какой же ты недальновидный, — упрекнул его незнакомец, словно они хорошо знали друг друга. – Тебе ведь предстоит вернуться.

— Получается, я ещё жив? – без особой надежды спросил Бэнуа.

Он сомневался, воспоминания о произошедшем в лесу были ещё свежи, давя на плечи горьким чувством стыда. Ему требовалось твёрдые доказательства, потому что ноющая боль по-прежнему донимала тело.

— Нет, ты умер, — припечатал незнакомец. – И умер мучительно.

— Тогда куда мне возвращаться?! – разозлился егерь.

В порыве он оттолкнул руку и резко обернулся, но лишь для того, чтобы уткнуться собеседнику в живот. От удивления Бэнуа попятился, весь запал куда-то улетучился, недавние возмущения застряли где-то в горле. О титанидах ему рассказывал наставник, встретиться с кем-то из них считалось невозможным. И вот один стоит прямо перед ним. Парень не ожидал, что окажется таким маленьким на фоне высоченной фигуры, что пришлось задирать голову.

— Не «куда», а «к кому», — поправил титанид, его тяжёлая ладонь опустилась на плечо Бэнуа, заставляя замереть на месте, в опасной близости от тёмной воды. – Или, если тебе будет так удобно, «ради кого».

Титанид с любопытством наблюдал, как уступающий ростом собеседник изменился в лице, как взгляд опустел, будто тот погрузился в свои мысли. Его совершенно не интересовали чужие переживания, но кое-что и правда оказалось весьма занимательным.

— Мышка… — одними губами прошептал парень.

И в усыпанном звёздами небе особенно ярко вспыхнула одна. Именно она привлекла пристальное внимание титанида. Маленькая деталь разбудила в нём давно уснувший азарт.

— Скажи, ты хочешь отомстить? – поинтересовался он, стремясь проверить догадку. Но и без ответа в разных частях небосклона вспыхнуло ещё несколько звёзд.

— Конечно, хочу! – выпалил Бэнуа, взгляд снова стал осмысленным, ладони сжались в кулаки. Только уже мгновение спустя в его голосе больше не чувствовалась прежняя твёрдость. – Только вряд ли смогу.

— Твоя неуверенность в себе уже начинает раздражать, — признался титанид, небо перестало быть для него интересным.

— А откуда взяться уверенности? – вспылил парень. — Я даже лиц их не видел. Как найти незнакомца в толпе людей?

— Хочешь научу? – губы титанида растянулись в улыбке. Он предвкушал – молодой егерь ни за что не откажется от настолько заманчивого предложения.

— Какой ценой? – с неприкрытым недоверием уточнил Бэнуа, кое-как справившись с удивлением.

— Сущая мелочь в сравнении с тем, что тебе предстоит отдать ради возвращения. Всего лишь время от времени смотреть на мир твоими глазами.

— Но… зачем вам это?

Вместо ответа титанид сделал шаг назад, открывая взгляду Бэнуа то ли руины из белого камня, то ли недостроенные конструкции: никуда не ведущие лестницы, стены с зияющими дырами и расставленные невпопад. Одиночество сквозило едва ли не в каждой грани. Крошечный островок казался пустым и невыносимо светлым, дрейфуя в тёмной воде странного места, и Бэнуа не требовалось слов, чтобы понять: в отличие от него, титанид не может вернуться.

* * *

— Откуда ты знал?

Третьего знобило, и объяснить самому себе, почему тело пробивала мелкая дрожь никак не получалось. Что такого необычного он увидел в смерти егеря, чего не видел раньше? Но ничего в этом проклятом лесу не давало ему ответов, даже вистэ разбежались.

— С чего такой вопрос? – переспросил Рован, нехотя оторвал от тела взгляд и посмотрел на собеседника. К своему стыду, на мгновение он забыл, что на поляне не один. – Столько месяцев ожидания и наблюдений – вы сами дали мне нужную информацию.

— Откуда ты знал, что всё пройдёт так гладко?

Человек, лишь по воле старика-нанимателя ставший их командиром, сейчас откровенно пугал наёмника, повидавшего немало смертей, чтобы чему-то удивляться. И пугал особенно здесь – внутри аномалии. Его глупое бесстрашие, непредсказуемость, жуткая улыбка: несколько минут назад Третьему и правда казалось, что Рован, как и егерь, тоже находится под действием чего-то. Но ещё сильнее наёмника пугала осведомлённость командира гарнизона. Почему был так уверен в не внушающем доверия плане? Как много знает, а главное — откуда? Что скрывает в прошлом? Третий будто слышал голоса, нашёптывающие всё новые вопросы. Хотелось уйти с проклятой поляны, но отчего-то он не мог заставить себя сдвинуться с места, следя за каждым движением фигуры у трупа.

— Тебе известно, что тех, кто преодолел облик, за убийство не отправляют на Стену? – Рован улыбнулся, наслаждаясь удивлением на лице наёмника, и продолжил, не дав тому времени на ответ. – Их тоже собирают в одном месте на многолетние «полезные работы», но прежде магам скармливают яд на основе маледо́на, который в Страже называют «надзирателем».

— О яде не знал, — нехотя признался Третий и вздрогнул, когда услышал шаги за спиной: из-за деревьев вышли Первый и Пятый.

— И как твоя лекция относится к вопросу? – подал голос эльф, на ходу чистя стрелы от крови о тушку вистэ.

— Не затягивай, командир, — вторил ему Первый, — хоть мы и управились быстро, времени у нас не так много.

— Я как раз подобрался к сути, — оправдался Рован и снова посмотрел на тело, замолчав на несколько мгновений.

Раскинутые в стороны руки, остекленевший взгляд, приоткрытый рот, алая дорожка на щеке от уголка губ и ещё одна – от носа. Рован ожидал, что егерь умрёт с гримасой на лице, но, переступая через разочарование, картина казалась ему красивой. Нет… покойник казался ему красивым. Настолько, что он не мог заставить себя не улыбаться… Облизнув губы, бывший офицер кое-как взял себя в руки. Жалко портить такое очарование собственными руками, поймал себя на мысли он и потянулся за кинжалом мертвеца.

— «Надзиратель» удивительно быстро иссушает облако, — продолжил Рован, опустившись перед трупом на колени. Остальные, по звуку шагов, разбрелись собирать наспех расставленные ловушки – всем было, чем заняться. – А теперь оцените иронию: один глоток любимого чая, и для мага любое заклинание может стать смертельно опасным.

— Намекаешь, что он сам себя погубил? – уточнил Пятый, поднимая из травы стрелу.

— Да, — хмыкнул Рован, не отвлекаясь от процесса. — Между егерями и магами, как оказалось, разница не так велика: и те, и другие пропускают через себя огромное количество энергии Воплощения. Вот такая глупая смерть. Даже интересно, что же такое он пытался применить, отчего так быстро умер?

Пока он говорил, руки будто жили сами по себе, осторожными движениями делая рванные надрезы, чтобы те походили на следы от когтей. Смерть парня должна выглядеть естественной, но надеяться, что вистэ растерзают труп до неузнаваемости, было сравни непозволительной роскоши. Один раз бывший офицер уже допустил подобную ошибку, последствия которой и привели в заповедник.

Особое внимание Рован уделил лицу, почти бережно извлекая похожие на красивые камни глаза. Несколько мучительно коротких мгновений он любовался трофеем. Восхищение вперемешку с сожалением оттесняли на второй план любые вопросы, способные повергнуть в ужас и задуматься о мистике. В «прошлой жизни» он был знаком с действием «надзирателя» косвенно, лишь со слов жалующихся на жизнь сослуживцев. Впрочем, оглядываясь назад, до того злополучного ранения Рован не умел так ловко орудовать тонким лезвием, не знал о планете настолько много, а главное – не испытывал тягу с кем-то красиво расправиться. Именно слово «красиво» всё и испортило. Но уже после второго убийства «Рован» смирился с неподдающимися объяснению переменам, ведь хватало одного взгляда на трофеи и от накатившей эйфории он забывал обо всём.

Алые глаза на ладони вызывали у него схожие чувства. Голова немного кружилась, грудь часто вздымалась, словно Рован оббежал поляну несколько раз. Прокручивая в пути последние наставления отца, он дал себе слово, что впредь будет осторожным, что больше не станет собирать трофеи. Вот только беспричинная обида уже́ сжимала горло.

— Вот, — Рован поднялся с колен и, пересилив себя, протянул наёмнику глаза, понимая: ещё мгновение и сомнения его одолеют. – Такого доказательства старику должно быть достаточно. Возвращайтесь в патрульную группу…

Бывший офицер быстро раздал последние указания. Вынужденное решение, опустевшая ладонь – всё это сильно испортило ему настроение, что не укрылось от отряда. Но в другой руке Рован сжимал жетоны егеря. Верно, напомнил он себе, его шедевр сотворён только наполовину.

— Третий, — негромко позвал Рован, на плечи навалилась усталость, — мне нужна маскировка.

— Тогда последний вопрос, командир, — обозначил цену своей помощи наёмник. – Неужели ты не сомневался в своём плане? Буду откровенен, весь отряд в него не верил: мы привыкли работать иначе, долгосрочное планирование – не наш стиль.

— А ты сегодня необычайно любопытен.

— Не каждый день встречаешь человека, свободно болтающего о Страже, — усмехнулся Третиий. – Ну так как?

— Сомнения имелись, — признался Рован. – Но есть один малоизвестный факт, заставивший меня рискнуть. Слушай внимательно, Третий, такого ты в таверне не услышишь, – он заставил себя улыбнуться. – Цветок маледон произрастает в одном месте на планете – в заповеднике на крайнем севере Товаруна. Однажды там была зафиксирована первая и единственная смерть егеря из младшего дивизиона. От отравления магией. Надеюсь, ты понял, что я имею в виду…

К счастью, наёмника удовлетворил ответ. Но в то же время он заставил Рована снова задуматься. И правда, откуда ему известны детали, о которых в Страже принято помалкивать?

Неоправданные надежды отцов и детей. Глава 8

(два дня спустя, Сабертия)

Он закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов в тщетной попытке немного успокоиться. В то же время пальцы смяли край очередного «важного» документа от заместителя — перечитывая содержимое в четвёртый раз, эльф к середине снова потерял суть. От раздражения хотелось скомкать злополучный лист и забросить в потрескивающий камин. Вот только, выместив гнев на бумаге, ему вряд ли стало бы лучше.

Он злился вовсе не потому, что обстоятельства привели «мастера-егеря» обратно в вечно холодный и отталкивающий Вотэрим. И даже не потому, что заместитель с вежливой улыбкой и нездоровым энтузиазмом завалил собственного начальника штабной работой. Источник раздражение эльфа находился с ним в одной комнате и напоминал истерзанную временем книгу. Стоящий на полке толстый блокнот с «просьбами» то и дело приковывал к себе взгляд, внимание, мысли. За двести лет он запомнил каждую выведенную на его страницах запись. Сотни коротких посланий с датами и подсказками, будто ориентиры, направляли его: где и когда нужно находиться, как себя вести или что искать. Но среди них были и такие, смысл которых сводился к простому сопереживанию в моменте, отчего он чувствовал себя беспомощным.

«Не вини себя…».

Всю последнюю неделю эльфа изводила одинокая строка под датой, чей срок истекал в этот день. Она откровенно злила, потому что выглядела как проклятие, приправленное показным сочувствием и говорящее: «Смирись, ты всё равно потерпишь неудачу». Такое было сложно безоговорочно принять.

Эльф с раздражением отбросил документ и встал из-за стола. Было только раннее утро, а под окнами егерского штаба в Вотэриме уже разворачивалась какая-то суета, которая, впрочем, не вызывала никакого интереса. Городская возня, с долей отвращения подумал он, глядя на снующих туда-сюда людей, и раздражение стало ещё сильнее. В плохом настроении его не заботили чужие проблемы, тем более что великий портовый город прекрасно жил по своим правилам и без «мастера-егеря». Он собирался просто пройтись по кабинету, отвлечься, но в какой-то момент обнаружил себя у книжного стеллажа, где хранился зажатый тяжёлыми томами ненавистный блокнот. Выругавшись вслух, эльф отошёл к камину, вот только и пляшущее пламя будто провоцировало, подпитывая неутихающий гнев: «Брось его в огонь… Плюнь на «просьбы»… Ты никому ничего не должен…». Время от времени егеря и правда посещали подобные мысли, а вместе с ними – желание увидеть, как чернеют страницы, как исчезают слова… Правда, его всегда что-то удерживало от последнего, решающего шага.

Внезапно дверь кабинета без стука распахнулась, а в проёме застыл Ша́’дэн Кин’нари́н Гешенью́, которого даже в синтагме редко называли по имени, обращаясь только по должности – «заместитель». Всегда собранный, аккуратный, в очках из синего стекла на пол лица, сейчас тен-юден выглядел растрёпанным, будто бежал к кабинету. А главное – выглядел растерянным.

Впервые за много лет Ша’дэн откровенно не знал как начать. Час назад ему сообщили новость, от которой, казалось, опора ушла из-под ног. Для егерей старшего дивизиона смерть не являлась чем-то постоянным, а потому страха перед забвением не внушала. Другое дело младшие… а точнее – конкретный младший. Сильная привязанность эльфа к мальчишке теперь грозила превратиться в катастрофу. Мысли о потенциальном ущербе заставили взять себя в руки. Он бросился раздавать распоряжения: разбудить и вывести из домов жителей, оцепить район вокруг штаба и ждать пока не рассеется защитный купол. Ничего сложного, вот только всё это занимало много времени. Ша’дэн искренне любил Вотэрим, не зависимо от того, кто жил в домах и топтал улицы, а потому не желал, чтобы город пострадал от гнева мастера-егеря. Как-никак, он знал эльфа дольше остальных.

Переступив порог, Ша’дэн скороговоркой произнёс сперва слово-переход, а затем – слово-ключ. На лбу тен-юден вспыхнул округлый символ, а здание накрыл серебристый купол. Суета за окном, завывания ветра – всё стихло, навалившуюся тишину разбавлял лишь треск из камина.

– Как это понимать, Кин’нарин? – раздраженно уточнил егерь. Подозревать заместителя в чём-то постыдном не имело смысла, синтагма подобна культу личности – в ней нет места мыслям о предательстве. С другой стороны, он понимал: раз тен-юден стал проводником защитного ритуала, значит, что-то произошло.

– Из Танэна пришло срочное послание. Бэнуа… – Ша’дэн запнулся, на мгновение ему стало страшно перед грядущим. – Он мёртв.

Казалось, долгую минуту ничего не происходило. На лице мастера-егеря застыла маска из смеси удивления и неверия. Несколько мгновений он стоял, не двигаясь, как вдруг одной рукой схватился за каминную полку, будто потерял равновесие. Взгляд эльфа метнулся в сторону, к стеллажам с книгами, глаза вспыхнули, став почти белыми, а дерево под его пальцами захрустело. Ша’дэн почувствовал, как невидимая сила сжала горло: каждый вдох давался труднее предыдущего. Он сделал неуверенный шаг назад, обратно в коридор, затем ещё один, и ещё, пока не упёрся в стену, по которой сполз в положение сидя, высвобождая ауру. Дышать сразу стало легче, его глаза тоже вспыхнули, а по щекам, подобно тяжёлому дыму, стекала энергия. Осталось только терпеливо ждать, напомнил себе Ша’дэн, главное – поддерживать течение ритуала. Для этого ему требовалось лишь оставаться в сознании под непомерным давлением чужого горя…

А стоящего у камина эльфа эмоции рвали на части. Страх, как эхо нежелания принимать реальность, порождённое беспомощностью сожаление и гнев… много гнева: на себя, плохого учителя и «отца», не подготовившего мальчишку должным образом, на самого пацана – за преданное доверие и надежды, на обстоятельства, на тех, кто допустил то ли смерть, то ли убийство Бэнуа…

«Не вини себя…».

Он мог поклясться, что буквально услышал треклятые слова в голове, пугающе чёткие, заглушающие бушующий в нём хаос и, вместе с тем, порождающие новый. Не винить себя?! Взгляд эльфа метнулся к блокноту, будто тот был «Его» олицетворением. Ведь «Он» обещал, что мальчишка будет тенью следовать за ним… Так где же теперь эта тень?! Гнев вспыхнул с новой с силой, сметая остатки самоконтроля. Аура заполнила кабинет и, подобно дыму, потекла дальше, в коридор. Егерь даже не заметил, как пальцы смяли твёрдую древесину, словно та была мягкой глиной, не заметил и того, как посерел кабинет, как стену над камином перечеркнули трещины, а уложенный деревом пол вздыбился. Его переполняла магия, пагубно воздействуя на всё вокруг и на него самого. Сложная иллюзия, которую эльф непрерывно поддерживал десятилетиями, в одно мгновение рассеялась: на оголённой коже шеи и рук волной проявился тёмно-серый узор, неуклюжий, грубый, с резкими переходами и широкими мазками – очень далёкий от изящного стиля остроухих. Под уродливым узором в такт ударам сердца пульсировал другой орнамент, хаотичный, рваный, и едва заметно светился, складываясь в плохо различимые слова. Казалось: с линий слетали искры, достаточно просто руку протянуть – вспыхнет и проклятый блокнот, и стеллаж со всем содержимым, и кабинет вместе с эльфом…

Как вдруг в голове егеря раздался смех. Звонкий, счастливый, эхом отражающийся от стен и потому в моменте показавшийся ему красивым. Её смех. Гнев, который вот-вот должен был излиться через край, пошёл на убыль, хотя выжженная им пустота никуда не делась. Просто воспоминание напомнило эльфу, что за многолетним ожиданием всегда скрывалась причина, и, что важнее, оно напомнило о добровольно принятой ответственности. Взгляд мазнул по открытому дверному проёму. Заместитель безвольной куклой сидел у стены: затуманенный взгляд, тяжёлое дыхание, лишь неярко сияющий на лбу знак говорил, что тот ещё в сознании. Верно, быстро понял эльф, может гнев и ушёл, но бьющая ключом магия никуда не исчезла. Он осторожно опустился на колени и прикрыл глаза. Ему требовалось много времени на то, что у остальных получалось до смешного легко – вспомнить себя без жуткого узора, чтобы заново соткать иллюзию. Впрочем, такой медитативный и энергозатратный процесс был сейчас как нельзя кстати.

Для Ша’дэна пролетевшие несколько минут показались часами. Чем дольше он ждал, тем сильнее становилось давление. Липкое, пугающее чувство, словно что-то пожирало его изнутри: раздражающая боль сопровождала каждый вдох, голова стала тяжёлой как камень, тело стремительно слабело, а перед глазами уже с первых секунд плясали яркие пятна. Когда сознание егеря поплыло, ко лбу как будто приложили холодную монету – единственное доказательство того, что он по-прежнему являлся проводником в ритуале. Вложенная в символ магия была подобна глотку свежего воздуха, позволяя тен-юден держаться на одном лишь упрямстве.

Ша’дэн ещё некоторое время неподвижно сидел после того, как давление внезапно исчезло. Медленно утихающая боль продолжала терзать тело. Столкновение с аурой мастера всегда влекло за собой последствия, даже старшие егеря не могли ей долго сопротивляться, хотя и отходили от воздействия быстро. Тен-юден на мгновение стало страшно от мысли о хаосе, что творился бы в районе, не предприми он меры предосторожности. Жители Вотэрима способны многое простить синтагме, но у всего есть предел, особенно у доверия.

Подъём на ноги дался тяжелее, чем он ожидал. Ша’дэна шатало, а всего-то пара шагов до дверного проёма оказались сравни пытке. Быстрый взгляд по комнате — и подпорченное обстоятельствами настроение стало ещё мрачнее. Придётся делать ремонт, устало подметил он, но больше всего раздражало, что ему придётся восстанавливать пострадавшие от магии документы. Ша’дэн пребывал в полной уверенности – треть хранящегося в кабинете архива выцвела.

– Как твоё самочувствие, Кин’нарин? – бесцветным голосом поинтересовался сидящий у потухшего камина эльф.

Узор на его коже медленно тускнел, будто обещая, что скоро исчезнет. Почти за двести лет службы Ша’дэн лишь однажды был свидетелем подобного срыва. Тогда мастер рассказал, что эту неприглядную мазню скрыть гораздо сложнее, чем сделанную волшебными чернилами татуировку.

«Потому что это печати, – с долей раздражения признался тогда эльф, рассматривая почти чёрные руки. – Выведенные наспех, поверх и в дополнение других печатей. Оттого всё и выглядит так… уродливо. Сильную магию не скрыть более слабой, знаешь ли…».

– Скоро буду в норме, – без особой искренности пообещал Ша’дэн, а в следующее мгновение егерь открыл глаза. Они всё ещё мерцали, и вызывали чувство страха, стоило лишь пересечься взглядом. – Вы себя плохо контролируете, – озвучил очевидное тен-юден, – я могу отправиться за телом вместо вас.

– Нет, теперь это личное, – отказ эльфа отчего-то вызывал тревогу.

– Мастер, напомню: смерть Бэнуа официально зафиксирована.

– Ничего страшного, – егерь снова прикрыл глаза.

Вспоминая свой прежний облик, эльф принял решение. Изначально в его планы не входило вмешиваться в жизнь мальчишки настолько сильно, старший дивизион далеко не для всех. Позаботиться, обучить, а затем отпустить – пусть найдёт себе место, влюбится, заведёт семью, детей… Вот чего хотел егерь, пребывая в уверенности, что страх перед синтагмой защитит пацана от неприглядного семейного «наследия». Как-никак, «Он» обещал, что Бэнуа будет тенью следовать за ним, и ещё ни разу не возникало повода сомневаться в словах из блокнота. Но порой вера неожиданно хрупка… Эльф давно не испытывал такого разочарования, ведь в итоге ему самому придётся исполнить этот зарок.

* * *

(ещё день спустя, Римуш)

Оглушительный раскат грома заставил её вздрогнуть и посмотреть в сторону единственного большого окна в комнате, словно неприкрытый шторой чёрный прямоугольник мог что-то показать. Первые аккорды барабанной дроби капель были неуверенными, но с каждой пролетевшей секундой становились всё громче и чаще.

Гроза?

Охмелевшая, Сетти всё равно удивилась. Ближайшие дни обещали быть солнечными и яркими – прямо как насмешка в довесок к рухнувшим на её плечи неприятностям. На мгновение молния осветила здание напротив, а от грома будто вздрогнули стены. Она снова посмотрела на не горящий камин и залпом допила содержимое кружки. Крепкий алкоголь обжёг горло, но посредник едва ли почувствовала горечь. Второй вечер подряд Сетти напивалась чтобы заснуть, иначе начинала чувствовать себя загнанным в угол ребёнком, желая разреветься от безысходности.

Кто бы мог подумать, что одна единственная смерть повлечёт за собой столько проблем.

Впрочем, будь дело только в смерти, её запасы вина так критично не пострадали. Рука потянулась к открытой бутылке, на дне ещё что-то плескалось. На мгновение, под очередной грохот грома, Сетти захотелось метнуть её в камин. Или кружку. А может и то, и другое, в порыве что-нибудь уничтожить, выместив на окружении злость. Вместо этого девушка тихо выругалась, сделав глоток прямо из горла́. Некоторое время она рассматривала красивую, правда потёртую этикетку с изящным тиснением «Валийская маллия». Редкое вино, которое делали с добавлением трав из заповедника Танэна, от которого никогда не бывает похмелья. Дорогой подарок… Сетти планировала сохранить бутылку для особого случая, но открыла по ошибке. Потому последний глоток был приправлен сильным сожалением вперемешку с другими переживаниями.

Что же им теперь делать...?

Как вдруг в дверь её комнаты торопливо постучали и, не дождавшись ответа, внутрь буквально ввалился немолодой лекарь.

– Сетти, у нас проблемы, – сообщил толстяк, тяжело дыша.

Посредник вскочила на ноги. Опустевшая бутылка выскользнула из рук, но уцелела, покатившись по полу. За последние три дня, девушка слишком часто слышала эту фразу, и каждый раз после неё к уже имеющимся проблемам добавлялась ещё одна.

Проклятье какое-то, не иначе.

– Что-то случилось с Кейтой? – в тот момент Сетти больше всего боялась, что толстяк из лазарета озвучит её же страхи, но произошло кое-что другое.

– Да в порядке твоя травница, – раздраженно отмахнулся лекарь и закашлялся, продолжив едва ли не шепотом. – За телом парня прибыл егерь.

– Что?! – казалось, девушка вмиг отрезвела. – Так быстро?

– Плевать, быстро или нет, – лекарь редко проявлял характер, но сейчас он выглядел одновременно злым и испуганным. – Я с этим эльфом и минуты поговорить не смог… Прошу тебя, Сетти, я… я туда не вернусь.

Её грела мысль, что она могла отказать, сославшись на проблемы, позднее время или подыграв плохому настроению. Но… так вышло, что сутки назад лекарь помог Кейте, и даже больше – без осуждения прислушался к просьбе посредника. Потому девушка считала, что теперь перед ним в долгу.

– Ты ему заключение отдал? – уточнила Сетти, направляясь к вешалке у двери. Куртка с шевронами гильдии всегда была ей доспехами и придавала уверенности.

– Отдал, но там всего-то опись и выводы, – с облегчением на лице ответил лекарь, пока она одевалась. – Не думаю, что егеря успокоят скудные два листа.

– Сколько времени тебе потребуется? – напоследок уточнила Сетти. У транспортировки покойников свои, отдельные правила, и, к счастью, собеседник её сразу понял.

– Всё уже было приготовлено. Я как раз собирался закутать тело в саван, когда патрульный привёл его…

Дальше посредник почти не слушала оправдания и нервный лепет. Пока они спускались и шли к лазарету, под которым располагалась хладная, в её голове, сменяя друг друга, заново проигрывались самые разные варианты событий: от спокойных до бурных. За несколько лет службы Сетти всякого повидала, и всё равно, замерев перед дверью, почувствовала, как в желудке что-то завязалось тугим узлом, будто ей только предстояли первые в жизни переговоры.

Она ожидала увидеть фигуру в характерном для эльфов просторном наряде, но егерь был почти не отличим от солдат гарнизона: те же сапоги до колена, мешковатые штаны, только на плече куртки из толстой кожи красовалась круглая нашивка со светлым геометрическим узором на синем фоне, напоминающий цветок, который порождал больше вопросов, чем говорил о синтагме. В прошлом Сетти много раз доводилось видеть его, правда такой выделяющийся – никогда. Впрочем, и сам эльф был ярким: уложенные в косу белоснежные волосы притягивали взгляд, оттого казалось, что стены лазарета вдруг пожелтели от времени. Несколько мгновений он стоял у дальнего окна и смотрел в дождь, но, когда ленивым взглядом окинул Сетти, девушка вздрогнула, вжавшись в закрытую дверь. Чувство тревоги сковало разум и сжало горло. Нарастающее, липкое… знакомое. Её карьера посредника началась в землях Товаруна, на подхвате в вечно кочующем исследовательском лагере на границе алой пустыни. И там, вблизи к красным пескам, она впервые испытала схожее плохо объяснимое смятение, словно перед ней находился готовый к прыжку хищный зверь.

Откуда такая жажда убийства? Что она успела ему сделать, едва встретив?

Отбросив ненужные вопросы, Сетти заставила себя взглянуть нежданному гостю в лицо, как того требовали вбитые в голову правила гильдии. Вежливость прежде всего, будь она неладна. Глаза егеря мерцали бледно-голубым светом, делая их почти белыми. Прямо как у покойника, поймала себя на абсурдной мысли девушка, но именно удивление помогло Сетти переступить через сжимающий горло страх.

– Видимо правду говорят: смелее посредника – только дурак… или егерь, – сухо произнёс эльф.

– Вам виднее, – не задумываясь над словами, пролепетала Сетти, но быстро вспомнила, что именно привело её в лазарет. – Примите мои соболезнования.

– Не стоит, – заметно холоднее ответил собеседник, – я бы предпочёл быстрее закончить с формальностями, посредник Явана. Вот только у меня возникли вопросы, – он потряс зажатыми в пальцах листами. – Вы ничего не хотите мне сказать?

– Не понимаю о чём идёт речь, – не разрывая зрительного контакта, Сетти двинулась вглубь лазарета, стараясь, чтобы голос звучал ровно. У дверей остаются только виноватые, учили её. Правда каждый шаг отдавался жуткой усталостью в теле, будто тяжёлые камни упали на плечи.

– Вот как… Тогда я уточню, – эльф встряхнул бумаги, его пугающий взгляд упал на строки заключения, но, прежде чем продолжить, он жестом указал на ближайшую к себе койку, словно предлагал сесть. Внезапное проявление заботы сбивало Сетти с толку. Кто бы в её состоянии отказался? – Систематические повреждения, обглоданные пальцы, погрызенное ухо, но вот щёки и нос целы, в то время как глаза выцарапаны. Уже это не кажется вам подозрительным?

— Кажется, — призналась девушка, койка едва заметно скрипнула под её весом. – Но у меня нет доказательств подозревать кого-либо, — она на мгновение посмотрела в сторону окна, словно могла увидеть нечто, способное развеять сомнения. Сказать егерю о подозрениях? И что от этого изменится? – Впрочем, призвать заповедник к ответственности у вас не получится. В ежегодных отчётах я делала особый акцент: Бэнуа исправно нёс службу, но появлялся только по бюрократическим вопросам, он здесь не жил и не питался… Даже если его и правда отравили, выявить яд у специалистов заповедника нет возможности – кандас* запрещает прикасаться к телу, мы даже одежду снять не имели права.

--------------------------------

Пояснения:

— Кандас — выдуманное юридическое обобщение, так называют договора, которые заключают исключительно с егерями, будь то временное сотрудничество или постоянные контракты, в том числе и устные. Кандас не нарушают в страхе перед последствиями.

--------------------------------

— К слову об одежде, — эльф перевернул страницу. – Из описи мне видно: отсутствует один кинжал из пары, куртка с нашивками и жетоны. Неужели их не нашли?

— За потерю оружия ответственность возьмёт заповедник, — скороговоркой произнесла Сетти. Начальство сделало ей предупреждающий выговор за принятое решение, что само по себе стало началом в череде неприятностей посредника. – За жетоны и куртку в ответе буду лично я.

— Неожиданно, — прокомментировал эльф после короткой паузы, чуть склонив голову набок. – Объяснитесь.

— Моя подруга… — Сетти резко себя оборвала и начала по-другому. – Травница рода’Кадиль… она даже под угрозами не вернёт их вам. Я возьму ответственность вместо неё.

Ненадолго в лазарете воцарилась тишина. Он молча буравил её пугающим взглядом, и в какой-то момент девушка больше не могла смотреть собеседнику в лицо. Просто закрыв глаза Сетти испытала облегчение, вот только давление никуда не исчезло. Наоборот, казалось, что оно стало только сильнее, отчего у неё начала болеть голова, а мысли путались.

— С чего бы мне терпеть блажь вашей подруги, посредник? – от холода в голосе егеря хотелось куда-то спрятаться, но ей словно сковали конечности, а грудь сдавили.

— Она… — ответ дался Сетти с трудом, во рту резко пересохло. Странному состоянию вторили заученные правила, через которые пришлось переступить: ничего личного на переговорах. – Она была женой Бэнуа.

— Я не ослышался? – теперь в голосе эльфа звучало недоверие, но давление, что медленно сминало девушку внезапно исчезло. – Жена?

— Наречённая*! – быстро поправила себя Сетти и закашлялась. А когда снова посмотрела на егеря, он уже стоял к ней спиной, опёршись о подоконник. Листы сиротливо валялись у ног. – Срок: шесть недель. Они оба не знали о беременности.

------------------------------------

Пояснения:

— Наречённая/наречённый — по сути так называют пару в отношениях, но не в браке и не заключивших дварму, у которой появился или ожидается ребёнок. По сути, это красивое определение гражданского брака, но на Делиш Ден такое определение имеет определённую юридическую силу, так как относится к виду семейной связи.

------------------------------------

— Вот как… — прошептал эльф.

На мгновение молния осветила его фигуру, и он просто щёлкнул пальцами. Лазарет словно заволокло голубоватым дымом, в котором то и дело мелькали едва заметные синие искры. Явление определенно не было заклинанием полога тишины, потому оно пугало Сетти также сильно, как почти белые глаза собеседника.

— Это аура, — прояснил егерь, наблюдая за девушкой через отражение. – Я слишком зол, чтобы пользоваться заклинаниями. Так нас никто не услышит… и не увидит. А теперь, посредник, мне бы хотелось узнать подробности.

Как удобно, успела подумать девушка и в голове родился дерзкий план. Встреча с эльфом больше не казалась ей роковым обстоятельством. Может наоборот, ей выпал удачный шанс?

— Сперва ответьте на один мой вопрос, — Сетти мгновенно вцепилась за возможность.

— А вы осмелели, посредник, — в голосе эльфа звучало одобрение. – Слушаю.

— Я отправила срочное письмо только вчера и не ждала такого стремительного визита. Кто открыл вам портал?

— Я сам, — устало ответил егерь, казалось вопрос его разочаровал. — Когда только возникла аномалия, мне пришлось здесь побывать.

— Тогда заключите со мной устный кандас.

— С чего бы? Сами сказали, у вас нет доказательств, — с сарказмом отозвался эльф. Сетти поздно поняла, что он её спровоцировал.

— Это не означает, что мне не на кого указать, — выпалила она и осознала просчёт, но отступать уже было некуда. Всё или ничего. – Я назову вам имена, хотя и не гарантирую, что они настоящие, а также даты прибытия. Копии личных дел я дать не могу, сами понимаете, зато могу перечислить, что мне в них не понравилось.

— А что взамен?

— Доставьте мою подругу в Кардию.

— Полагаю, ваше беспокойство связано не с беременностью, так? – уточнил эльф после короткой паузы.

— Я не могу это объяснить словами, но меня не покидает уверенность, что здесь, в Танэне, ей грозит опасность…

Они проговорили ещё час.

Сетти начала с тех самых имён, которые использовала как козырь. Незаметно спокойная бюрократичная речь окрасилась эмоциями, она сдержано ругалась, активно жестикулировала, изливая собеседнику душу. Рассказ о новом командире гарнизона и его странном выборе кадров плавно сменился пересказом событий последних нескольких дней.

Как Кейта прибежала к ней рано утром в куртке егеря, будто в доспехах, и с жетонами. Напуганная, травница наотрез отказалась вернуться в дом и умоляла подругу собрать поисковый отряд.

«Я их нашла под курткой. Под курткой, слышишь? Мне сперва показалось, что она ночью упала… Но он не мог их оставить, ты и сама это понимаешь! Кто-то был в моём доме! Мне теперь страшно туда возвращаться… Сетти одного твоего слова достаточно, чтобы отправить кого-то на его поиски… Прошу тебя Сетти…»

Вот только тот разговор состоялся спустя всего несколько часов после всплеска, и посредник была бессильна что-либо сделать без веской причины. Пытаясь это объяснить, они чуть не поссорились, чего не случалось даже в школьные годы.

«Да пойми же, мне мало одних лишь подозрений. Меня на смех поднимут! А хуже всего, я из-за тебя могу работы лишиться!».

Как спустя сутки обнаружили тело и в рассказе снова мелькнули имена солдат из подозрительного отряда. Как на опознании травница потеряла сознание. Тогда же и обнаружился сам факт беременности.

— Как такое вообще могло произойти? — поинтересовался эльф, к тому времени он уже сидел на широком подоконнике, прикрыв глаза.

«Сетти… у нас проблемы… — вспомнила она слова лекаря. Тогда злополучная фраза прозвучала в третий раз. – Если ты просишь, я промолчу. Но, Сетти, долго скрывать не получится – реши вопрос как можно скорее. Иначе её изгонят из гильдии… Как после такого она о ребёнке заботиться будет?».

— Понимаете, — невесело усмехнувшись, призналась девушка, – пока служишь несколько лет на подобном объекте, в изоляции, где есть только работа, а из развлечений – лишь алкоголь, сложно не завести роман с кем-то из коллег. Природа требует своё. Поэтому здесь в еду и напитки добавляют контрацептивы, правда в курсе этого только ответственные лица. Но, когда Кейта и Бэнуа начали жить месте, моя подруга стала редко появляться в городе. Мы виделись только в дни сдачи отчёта. Я хочу сказать: она перестала питаться в Танэне, ещё постоянно хвасталась, что Бэнуа тратил ради неё время на кухне.

— И вы ничего не предприняли?

— Обижаете, — фыркнула Сетти. – Я поила её чаем с препаратом при каждой встрече… К сожалению, как мне потом объяснил лекарь, этого оказалось недостаточно для накопительного эффекта.

— Что планируете делать дальше? – эльф плавно соскользнул с подоконника, будто говоря, что их встреча подходит к концу. – Сомневаюсь, что ваши планы ограничиваются только Кардией.

— Я уговорила Кейту подписать документы об отставке в связи с психологической травмой. Вистэ, знаете ли. Эти мелкие твари и солдат доводят, — она снова невесело усмехнулась, до её перевода такие случаи и правда были частыми. — А ещё посоветовала обратиться к отцу за помощью…

«… Если же он тебе откажет, прямо скажи, что ребёнок от егеря».

* * *

(два дня спустя)

Сетти всего пару раз бывала в доме травника, который радушно встречал густым ароматом сушёных трав и ещё чего-то малозаметного. Тот день тоже не стал исключением, но в нём что-то также неуловимо изменилось. Казалось бы, знакомый запах больше не успокаивал, он давил, навевал сонливость, затормаживал мысли. Сделав всего пару шагов вглубь дома, она начала забывать, а с какой, собственно говоря, целью пришла. Ещё шаг и голова начала кружиться.

Скрип за спиной и звук закрывающейся двери Сетти осознала с ужасающим запозданием, но испугаться у неё не хватило времени: толчок, огромная комната завертелась, а пол стремительно ударил в лицо. Девушка едва успела выставить перед собой руку. От резкой боли в запястье она вскрикнула, затуманенное сознание немного прояснилось, но лишь для того, чтобы наконец-то оцепенеть от страха под звуки приближающихся шагов.

— Где она?!

Голос казался знакомым даже сквозь путающий мысли туман, вот только ни грозный тон, ни сам вопрос не привносили ясности. Сильная рука вцепилась ей в волосы, рывок назад, из горла вырывается полустон-полухрип. Резкое движение и лоб Сетти впечатался в доски пола, в голове будто громыхнул колокол, которому вторили нервный топот.

— Куда ты её отправила? – прозвучало где-то в стороне.

Снова послышались шаги. Мир внезапно крутанулся, взгляд девушки упёрся в балки под потолком. За что ей всё это? Хотелось прикрыть глаза и провалиться во тьму, но ей было больно, в горле пересохло и, казалось, вот-вот вырвет.

— Отвечай! — над Сетти нависла фигура. Ей хотелось показать мучителю неприличный жест, но повреждённая рука отозвалась острой болью. Видимо, гримаса только сильнее разозлила человека: мгновение и его руки вцепились в одежду посредника, притягивая не сопротивляющееся тело ближе к себе и прокричав ей в лицо. – Да отвечай же!

Только сейчас Сетти узнала «Рована», пусть командир гарнизона был в маске и одежде не по форме. В действительности, девушка даже не заметила этих мелочей, Сетти узнала глаза. Сколько раз она видела этот переполненный гневом взгляд… Почему ей в голову не пришло, что он станет мстить? Собственная несообразительность только пробивала на смех.

— Скажи мне… спасибо… — кое-как выдавила она из себя.

— С чего бы?

— Смерть егеря… может быть… тебе и сойдёт… с рук, — Сетти через силу усмехнулась, — но смерть… беременной… станет тебе… приговором.

— Беременной? – удивился Рован, его хватка ослабла и тело посредника снова рухнуло на пол.

Новость жутко действовала на нервы. Одно единственное слово и в образе его шедевра появились трещины. Он вскочил на ноги и сделал несколько кругов по комнате. Раньше маленький ритуал помогал успокоиться, но взгляд то и дело натыкался на тело рыжей ведьмы. Раздражение подступало к горлу, хотелось избить надоедливую девицу, вот только он не мог себе позволить такой роскоши. К тому же Рован признавал: посредник снова права, что только сильнее злило.

«Нужно всего лишь подождать…», — удивительно четко прозвучало в голове, словно кто-то прошептал ему на ухо ответ.

— Да, — уже вслух согласился он. – Нужно всего лишь подождать год. За это время я буду знать, где она…

«… картину необходимо закончить», — подхватил голос и умолк.

В доме его больше ничего не держало. Но, открыв дверь, Рован наткнулся на осуждающий взгляд Третьего.

— Ты так её и оставишь? – уточнил наёмник и демонстративно посмотрел за спину командиру.

— Она всё равно ничего не вспомнит, — раздражённо отмахнулся Рован, сорвав маску. – Подожди немного, а затем доставь её в лазарет. Скажи, что такой и обнаружил… И ещё кое-что: не дыши в доме.

Впрочем, был у Третьего и другой приказ – грамотно замести следы. Наверно потому Рован чувствовал, что может всё… или почти всё.

* * *

Когда Сетти пришла в себя, выяснилось, что она чуть меньше суток пролежала в лазарете. Немолодой лекарь со словами: «Да не прибыл ещё новый травник», в самых обидных выражениях отчитал её за неосторожность и халатное отношение к собственному здоровью.

А затем мужчина в светлых одеждах пересказал ей доклад патрульного, который и доставил девушку в лазарет. Рассказ вызвал в ней чувство сродни панике, никогда в жизни у Сетти не случалось провалов в памяти. Даже напиваясь в хлам, она помнила, что говорила и делала. Но дом травника оставался пугающим чёрным пятном: кажется, она там была… кажется, что-то слышала… кажется…

«Такое бывает при неудачных падениях…», — попытался успокоить лекарь, видя, как девушку трясёт.

У неё не было повода не доверять ему, вот только Сетти оказалось мало таких объяснений. Сомнения донимали подобно надоедливой мошкаре, мешая сосредоточится на проблемах. За пару пролетевших дней Сетти часто ловила себя на желании всё бросить. Будь её воля, она уже бы распрощалась с заповедником, но у посредника почти нет возможности добровольно уйти в отставку.

«Нужно всего лишь подождать год», — промелькнула странная мысль в голове, нелогичная, чужая.

Она не отпускала Сетти даже после выписки, врывалась в сознание под аккомпанемент стреляющей боли, заставляя задуматься, а причём здесь год? Но перед дверью в собственную комнату девушка неожиданно вспомнила последние слова эльфа:

«Ваша забота о подруге иррационально-трогательная, посредник, — прокомментировал он, когда портал за Кейтой закрылся. – Вы легко можете потерять должность. Тем не менее, мне импонирует такая преданность, потому я дам вам на прощание совет: начните рассматривать варианты для перевода уже сегодня. За год любой сможет отыскать место для службы по душе или, хотя бы, с красивыми видами…».

Тогда она не придала его словам особого значения. Егерь явно не заглядывал в её личное дело, ведь ей оставалось отслужить целых два. Сейчас же Сетти начала верить, что эльф, обещавший заняться последствиями всплесков, что-то знал.

Неоправданные надежды отцов и детей. Глава 9

Он как будто брёл по болоту. Сапоги с неприятным звуком погружались в мягкую от непрекращающегося ливня землю едва ли не по щиколотку, сильнее замедляя неторопливые шаги. Огромный свёрток на плече делал эльфа тяжелее, а вместе с тем придавал веса и без того нелёгким мыслям. У него никак не получалось заглушить чувство вины, и потому всю дорогу от города до леса сомнения не отпускали: а имеет ли он право заходить так далеко? Этот вопрос всякий раз повисал в воздухе, когда старший дивизион егерей пополнялся. Но именно сейчас случай был особый, а колебания превращались в тяжёлые оковы.

Миновав границу аномалии, он ненадолго остановился, прикрыл глаза и вдохнул полной грудью. Мрачные обстоятельства не могли изменить тот факт, что в подобных местах эльф чувствовал себя хорошо. Даже очень хорошо, почти как дома, до того, как великое бедствие не поглотило родную планету. Отчего его уверенность крепла, а шаги становились чаще. Лес выглядел удивительно сухим, будто гроза, как отражение плохого настроения, не коснулась высоких деревьев, подталкивая к размышлениям. В свой первый визит аномалия близ Танэна не вызвала никакого интереса: мелкие твари, не выходящая за границы аура Воплощения с нарастанием к центру – он сотни раз видел подобное и посчитал, что для младших заповедник станет не более чем неплохим местом для тренировок, попутно позволяя заткнуть вечно недовольный совет. Тот визит случился спустя полтора месяца после возникновения, но только сейчас, когда за пару пролетевших дней последствия всплеска не успели полностью исчезнуть, егерь почувствовал слабое присутствие течение Тления, магии времени. Он снова обратил внимание на лес: неестественная тишина, никакого ветра, отсутствие влаги в воздухе, растительность характерная для начала осени, когда только-только настало лето. Столько намёков, что аномалия повторяет конкретный день сезона. И в то же время мелочи буквально кричали: посмотри, как удачлив мальчишка — нет места лучше для его возвращения. Видимо, не настолько удачлив, раз пацан умер, поймал себя на едкой мысли эльф. Впрочем, возможно, ритуал и правда займёт меньше времени.

В какой-то момент он услышал голос брата, прекрасно понимая, что лес с ним играется, ведь его младшего никогда не было на Делиш Ден. Тем не менее, тоска мгновенно вгрызлась в сердце. Никаких упрёков, никаких просьб – просто песня, которую в культе леса пели по усопшим. Его шаги стали медленнее. Ситуация выглядела такой символичной и уместной, что сомнений не осталось, и егерь начал негромко подпевать призраку прошлого, отчего маскировка рассеялась. Тут же за спиной прозвучал удивлённый писк – вистэ наконец-то поняли, что в лесу есть кто-то ещё кроме них. Они не видели в одинокой фигуре жертву, скорее наоборот. Тем не менее, вопреки инстинкту самосохранения, что-то тянуло зверьё следом.

Когда ноги вывели на усеянную синими цветами поляну, он осознал – это то самое место. Эльф невольно засмотрелся. Было что-то мистическое в глубоком оттенке бутонов, от чего захватывало дух даже двести лет спустя. Они буквально источали Тление, мерцали, завораживали… Пару столетий назад в Сабертии ему довелось увидеть огромное поле таких цветов, выросших прямо в снегу, словно холод им был не по чём. С того времени егерь сталкивался с явлением несколько раз, и не уставал удивляться их красоте, сожалея о том, что не смог сохранить даже лепестка. Там, где Тление пробивалось сквозь Воплощение, всегда появлялись эти необычайно хрупкие растения, неизменно рассыпаясь даже от мимолётного касания. «И почему именно цветы?», — с нарастающим раздражением подумал остроухий, аккуратно опуская завёрнутое в саван тело на траву. Тревожить эту красоту было особенно неприятно.

Из внутреннего кармана куртки он достал сложенный в четверо лист бумаги, от вида которого его уверенность начала колебаться. Эльф нервничал. Подобно «просьбам» на страницах злополучного блокнота, он знал ритуал наизусть, но, именно сейчас, больше всего боялся ошибиться. Мысли о неудаче не давали покоя ещё в Сабертии, и рука сама потянулась к оставленной для заместителя копии. Три ритуальных контура овалами пересекали друг друга, образуя вписанную в круг фигуру, символично напоминавшую знак на шевроне синтагмы. Тонкая хаотичная и рваная вязь в несколько строк струилась параллельно линиям и стекалась в узловых точках. Он мог прочитать отдельные слова, но общий смысл каждый раз ускользал от понимания. Сто тридцать лет назад, когда в синтагме появилась маг, мастер-егерь любопытства ради показал ей ритуальный круг и получил неожиданный ответ:

«Пока могу сказать только одно: это нава́т*, — Карнель, женщина в годах из первого поколения детей, в задумчивости провела пальцем по строкам, — и этот ритуал здесь не должен работать. Впрочем… — она ненадолго погрузилась в мысли. — Часть защитных механизмов великих портовых городов до сих пор работают благодаря расчётам на языке Плетения, потому, полагаю, я упускаю что-то важное. Увы, мои учителя из Удела рассказывали, что титаниды не учили низкие расы навату из-за противоречий в течениях магии. Как-никак, в нас сильно́ Воплощение…».

------------------------------------

Пояснения:

— Нават — так называют диалект и алфавит, которыми пользовались титаниды до того, как возникла нужда в единой системе общения. Низкие расы ошибочно называют его языком Плетения. Со временем упрощённый единый язык вытеснил сложный нават из обихода самих титанидов, но не из научной сферы, где тот крепко укоренился, потому что в силу нюансов больше подходил для расчётов, особенно в области магии.

------------------------------------

После того разговора его настигло осознание. Внезапно, будто по щелчку пальцев, отчего впервые за много лет по спине пробежал холодок. Наватом были написаны все «просьбы» в блокноте, но в его глазах каждая строка выглядела такой естественной, словно смотрел на эльфийский, долгое время не видя разницы. Открытие пугало самим фактом: он вдруг начал понимать то, чего никогда не осваивал.

«Даже на самые фантастические вопросы есть ответы, или ищи их вокруг себя... или просто жди, пока они не найдут тебя сами», — незадолго до экспедиции посоветовал титанид, успокаивая подопечного после очередной удачной попытки старшего ученика самоутвердиться за счёт остроухого. Хороший совет, который с сильным запозданием подтолкнул привыкшего исполнять одни лишь приказы солдата к саморазвитию: осознать собственные ошибки, расширить кругозор, строить планы поверх планов, скрашивая тянувшееся от даты к дате ожидание.

Мрачное воспоминание позволяло сконцентрироваться на действительно важном – на ритуале и сопровождающей его мистике. Держа раскрытый лист в руке перед собой, эльф медленно брёл к центру поляны. Синие цветы, соприкасаясь с одеждой, резко тускнели и рассыпа́лись пылью такого же глубокого синего оттенка, но егерь не удостоил их и толикой внимания. Глаза скользили по линиям, по строкам, излишне часто цепляясь за узловые точки, где были вписаны один или два символа, обозначающий конкретное действие. Да, всё как он помнил, вот только рука страха давила на плечо ничуть не меньше, чем мёртвое тело пацана несколько минут назад.

Он продолжал тихо напевать прощальную песню, хотя уже не слышал голос брата, как вдруг остановился, замолкнув. Что-то в нём уверенно шептало: вот здесь, именно здесь — ни шагу дальше. Взглянув на фигуру в последний раз, эльф произнёс фразу-переход, за которой последовало слово-ключ, и после спешно прикрыл глаза. Он не желал видеть, как прямо в траве от него заскользят серебристые линии, сформируются символы, в точности повторяя выведенную схему на помятом листе, как в появившемся круге стремительно истлеют синие цветы, пожухнет трава, отчего на фоне увядания особенно ярко замерцает наполненный магией узор. Подобное егерь видел много раз. Впрочем, имелась и другая причина: с закрытыми глазами было легче представить, как при жизни выглядел ученик, вплетая в линии ритуала воспоминания о расставании в день отбытия пацана в Кардию.

Треть часа спустя он, ругаясь сквозь зубы, нещадно избавлялся от савана. В танэнской хладной вид аккуратно укутанного тела вызывал сбивающие с толку тёплые чувства вперемешку с недоверием. Слишком аккуратно, что бросалось в глаза, будто о покойнике позаботился друг. Но по рассказам посредника эльф понял: Бэнуа был в городе настолько редким гостем, что в лицо его знали единицы, так с чего такое бережное внимание к мертвецу? Потом, шагая к лесу, остроухий с запозданием осознал собственную недальновидность: всё дело в страхе перед ним самим и в особенности — перед синтагмой, ведь никому не нужен конфликт с егерями. К своему стыду, раздражение мешало думать здраво. Сейчас же усердие трусливого лекаря только сильнее злило: завязанные похоронные ленты, несколько слоёв крепкой, пропитанной составом ткани, глиняная маска на лице – всё казалось ненужным, забирающим время, которое меньше всего хотелось тратить на ерунду.

Когда он оставил мертвеца в центре мерцающей фигуры, его накрыло холодом. Мимолётным, но таким сильным, что былая уверенность дрогнула, пошла трещинами. Эльф спешно вышел за пределы круга. Взгляд блуждал по укутанным мраком и сизым туманом деревьям, словно где-то за ними находился ответ на все вопросы, дыхание сбилось — за ним будто гнались, а на грани слышимости звучал чей-то смех. Остался последний шаг, а у егеря дрожали руки. Без сомнений ритуал восстановит тело, после чего запустит непонятные процессы, требующие огромного количества времени, но вот то, что принято называть душой… Его пугала мысль, что Бэнуа сам не захочет вернуться. Приготовления и хлопоты: место, магическая фигура на земле – это было так далеко от некромантии, а потому существовали определённые риски, и всё же… Убитые всегда жаждут вернуться, успокаивал он себя, вот только прилива уверенности не почувствовал.

Казалось, что эльф слишком долго топтался на месте. В сомнениях, трусливо, бесцельно. Чтобы просто обернуться и коснуться круга, пришлось ударить себя по лицу. Спонтанное решение, рука будто двигалась по собственной воле, но благодаря боли в голове сразу же прояснилось. От гнева у него вспыхнули глаза. Лес, подобно расчётливому противнику, обыграл запутавшегося в эмоциях егеря. Колебания, переживания, страхи – всё мгновенно отошло на второй план. Тело содрогнулось, резким движением он прикрыл ладонью жуткий оскал, словно пытался удержать в себе злой смех. В последний раз так ловко на его слабостях сыграл триединый совет. Тогда мастер-егерь едва сдержался, чтобы не потерять контроль, а сейчас даже гнев выместить не на чем… Как вдруг ушей достиг писк вистэ, взгляд метнулся к кустарникам на границе поляны, заметив движение, а в голове родился маленький мстительный план. Но сперва нужно начать, флейту можно сделать и позже.

Воодушевлённый предстоящей расправой, эльф крутанулся на месте и сел на колени. Он старался не спешить, обе руки коснулись мерцающей линии. Мгновение, другое… Казалось ритуал жадно пожирал вливаемую в него энергию, грозя опустошить заигравшегося егеря. Скорее всего, так и произошло, будь он прежним. До того, как началось его многолетнее ожидание. До титулов и званий, которые, вопреки желанию оставаться в стороне, продолжали липнуть к имени. Но именно сейчас егерь был готов отдать всё, позволяя Воплощению течь через тело непрерывным потоком, пока фигура не ожила.

Когда серебряные кольца пришли в движение, его словно грубо оттолкнули. От резкого движения и неестественной усталости кружилась голова, на лес будто опустились тени. Хотелось упасть в траву, раскинув руки, но вместо этого он поднял взгляд. То, что на бумаге выглядело необычным ритуальным узором, на деле являлось нехитрой иллюзией, плоским изображением, которое лишь отчасти передавало предстоящее зрелище.

Напоминающая цветок фигура неспешно, с долей пафоса воспарила в воздух на полтора метра и, замерев на мгновение, раскрылась: овалы превратились в расположенные под углом полупрозрачные круглые диски, по мерцающей границе которых струилась тонкая рваная вязь, а в их точке пересечения находилось мёртвое тело. Та же рваная вязь скользила по линии круга, словно забытого на безжизненной земле. Каждый элемент служил какой-то цели – это он понял давно, но когда-то, впервые прибегнув к странной магии, вопреки осторожности коснулся контура и сильно обжёг пальцы. Именно так он понял ещё кое-что: ритуал прекрасно защищает сам себя и легко поглотит любого, кто совершит глупость, вторгнувшись в его границы. Даже самого эльфа. И всё же в развернувшейся картине до раздражения чувствовалась рука титанида: испещрённые формулами резкие формы, нелепые «голые» конструкции, отчего ожившая магия в глазах егеря казалась чужеродной. Почти все низкие расы привыкли творить иначе, тяготея к красоте. Остроухого откровенно не радовала перспектива каждый день видеть безвкусное творение высокого покровителя.

* * *

Ритуал выполнял вложенную в него задачу следующие несколько месяцев живя за счёт аномалии, подобно обильно растущим деревьям, у корней которых закопали труп. Эта маленькая особенность будто повторяла способности самого эльфа, сильнее укрепляя миф о могуществе синтагмы. Вот только кто у кого повторял? Он старался лишний раз не размышлять над неприятным вопросом, но бесконечно тянувшееся время оказалось переполнено нескончаемой скукой и невыносимым ожиданием. Впрочем, отправляясь в Танэн, эльф был готов ждать сколько потребуется. Для долгожителя и несколько лет – не срок.

В первую же неделю прибыл новый егерь. Не особо высокий, худой, лицо в рыжих пятнах в тон растрёпанной шевелюре – парень не выглядел грозным даже в глазах сослуживцев по синтагме, хотя все они признавали: за не впечатляющей внешностью скрывались полезные таланты. С походным мешком на плече, он целенаправленно шагал среди деревьев, как если бы прекрасно знал здешние места. Поначалу лес упрямо нашёптывал ему тихие, невнятные слова, но в какой-то момент резко «смолк», а воздух наполнился тягучими стенаниями флейты с резкими переходами. И звучала она так настойчиво, будто не просила, а требовала. Следовать за ней оказалось так же легко, как идти по протоптанному пути.

Но, выйдя на поляну, рыжий егерь почувствовал накрывающее с головой раздражение. Один вид ритуальной фигуры без причины портил настроение. Он всего на несколько мгновений остановился, окинув быстрым взглядом пространство, и двинулся дальше, позволяя мелодии вести за собой, пока не поравнялся с мастером. Тот сидел в траве близко к ритуальной фигуре: скрещенные ноги, прикрытые глаза, корпус покачивался в такт музыке будто в трансе. Чтобы остановиться егерю пришлось собрать всю волю в кулак, и даже так тело стремилось сделать ещё шаг и ещё, чтобы переступить границу выжженного круга. С каждым вдохом сопротивляться настойчивому желанию становилось всё сложнее, а повернуть назад не было сил.

Как вдруг за спиной послышался пронзительный писк, затем – едва различимое шуршание травы, а после стоящего на месте егеря обогнал пушистый зверёк, пересекая границу в стремительном прыжке. Его тельце даже не коснулось земли. Стоило моргнуть — и оно превратилось в густое скопление серебряных искр. Мёртвый, казалось бы, круг на пару вдохов ожил, замерцал, искры под воздействием магии сменили цвет и, словно увлечённые потоком, потянулись к висящей в воздухе фигуре. Увиденное одновременно завораживало и пугало. А в следующее мгновение флейта замолчала, давление, подталкивающее рыжего к ритуальному кругу, исчезло, будто на примере зверька ему показали, что может ждать неосторожных. Это порождало глубоко в душе неприятное чувство сродни с предательством.

— Молодец, — с одобрением произнёс эльф, и порождённая сомнениями тьма в парне сразу же рассеялась. – Вот только я тебя не ждал.

— Заместитель знал, что вы так скажете, — улыбнувшись, парировал егерь. От похвалы мастера его будто накрыло эйфорией. И всё же он поспешил отступить от круга подальше.

— Наверно снова думает, что веду себя беспечно, — проворчал эльф, поднимаясь на ноги, и с удовольствием потянулся. Флейта осталась сиротливо лежать в траве.

— Именно так он и выразился, — кивнул парень, продолжив уже без улыбки и с долей осуждения. – Но, мастер, так ли заместитель не прав? Вы даже барьер не создали.

— Ещё рано, — раздражённо отмахнулся остроухий, — я пока не всех пустил в расход.

Парень чуть склонил голову набок, но, вопреки любопытству, не стал уточнять детали. Его отправили в заповедник помогать, а не развлекаться.

— Как бы то ни было, заместитель лишь озвучил собственные опасения. Я же прибыл по другой причине.

— Что уже произошло? – на мгновение глаза мастера вспыхнули и парень вздрогнул.

— Спустя пять дней после вашего отбытия, — рыжий вытянулся как на построении, — в вотэримский штаб заявилась старуха Карнель и потребовала, чтобы вам передали это до того, как закончится ритуал, — егерь спешно протянул походный мешок.

Некоторое время эльф не двигался. От плохих предчувствий в животе завязался тугой узел. Показав магу схему много лет назад, он как будто предопределил путь, по которому будет следовать обезумевшая от жажды знаний женщина. Изначально её интерес тянулся только к титанидам, к их логике, к Плетению, одним лишь фанатизмом напоминая о высоких покровителях. Но тот день удивительно резко изменил вектор увлечения к новому, о чём предпочитали лишний раз не говорить в Уделах. К течению Тления. В последствии Карнель и правда будто начала видеть будущее, ограждая синтагму от непоправимых ошибок. Ценный кадр, тем более что её предупреждения касались того, о чём как правило молчали «просьбы». Вот только от визитов мага остроухому егерю каждый раз становилось не по себе. Глядя на походный мешок, он никак не мог отделаться от мысли, что снова находился у себя в кабинете, а со стороны двери прозвучало чуть насмешливое и хриплое: «Не могли бы вы уделить мне немного времени?». Что же такое должно произойти, ради чего она покинула башню?

— Карнель сказала ещё что-нибудь? — эльф не верил, что маг ограничилась одним лишь «требованием», оттого принять посылку оказалось неожиданно тяжело, словно та могла взорваться, только коснись.

— Не присутствовал на встрече лично, — оправдывался парень невольно радуясь опустевшим рукам. — Меня сняли с задания сутки назад. Карга даже портал открыла.

— Щедро с её стороны, — маг, как и все старые люди, была скупа на инициативу. — Какую задачу тебе поручили?

— Заместитель сказал взять на себя контрактные обязательства перед заповедником, чтобы вы могли не отвлекаться от ритуала, — помедлив, рыжий добавил. — И позаботиться о свидетелях. Если таковые появятся.

— К сожалению, появятся, — недовольно фыркнул остроухий, — на северо-востоке леса обитает аюрнай…

Оставшись в одиночестве, он наконец-то открыл мешок. Не запечатанное письмо, увесистый свёрток и занимающий почти всё пространство футляр. Эльф долго смотрел на белую маску. Овальная, без характерных очертаний и крепежей, имелись только прорези для глаз. В ней совершенно не чувствовалась магия, и потому было сложно выкинуть из головы мысль, будто пальцы сжимали похоронный лик, который остроухий в порыве гнева разбил о ствол дерева несколько дней назад. Но стоило взглянуть на внутреннюю сторону, и с языка сорвались ругательства. Наватом была исписана вся поверхность, ровным и красивым, почти чужим почерком. Без сомнений, маска являлась творением Карнель. Он снова понимал отдельные слова, но всё равно как будто не видел всей картины, подпитывая и без того плещущее через край раздражение.

Не поднимали настроение и завёрнутые в ткань браслеты. Серебристый металл, грубый гномский резной узор, обманчиво лёгкие. Такие в Сабертии заставляли одевать тех, кто осваивал, но не справлялся с аурой. Эльф и сам такие носил некоторое время после «Побега». От неприятных воспоминаний плохие предчувствия только крепли, а рука потянулась к отложенному напоследок письму.

«По возвращению в Вотэрим не смейте упрекать меня в нерасторопности. Моя посылка пришла вовремя, и точка, — без приветствия возмущались первые же строки, и он нервно рассмеялся. — Вы подобрали проблемного ученика, но кто я такая, чтобы осуждать мастеря-егеря? Пусть даже он не способен выбрать подходящее место, — ему вдруг показалось, что у самого уха раздался хриплый смешок с нотками сарказма. — Тем не менее, перейдя в старший дивизион, Бэнуа блеснёт неожиданными талантами, и, к сожалению, слабым самоконтролем. Прошу доставить его в Вотэрим под мою опеку сразу после пробуждения. До тех пор вам лучше отпустить мелочные обиды, вы же не дитя малое, и оставаться рядом с юнцом. В противном случае синтагма окажется в очень невыгодном положении. Надеюсь, вы прислушаетесь к моим словам».

Ни даты, ни подписи. Любой незнающий посчитал бы письмо заранее написанным текстом с расчётом на благоприятный исход. На деле же эльфа в мягкой форме отчитали.

Неоправданные надежды отцов и детей. Глава 10

К его удовольствию, аномалия медленно угасла за миновавшие полгода, даря краткое чувство торжества. Больше не случались донимающие всплески, не появлялись раздражающие вистэ. Постепенные изменения могли легко броситься в глаза, но рыжий егерь, необычайно общительный и весёлый, которого едва ли не первым бросали на переговоры от имени синтагмы, заставлял служащих заповедника не замечать очевидного. Однако любопытные всё равно заходили в лес дальше положенного уставом, возвращаясь с белыми пятнами в памяти.

Пролетевшие месяцы всё чаще заставляли остроухого сбегать от скуки в собственные мысли, отчего дни сливались в череду повторяющихся эпизодов. Если на окраине леса и лежал снег, то в центре аномалии по-прежнему царило застывшее мгновение ранней осени. Иногда, будто в насмешку, он вспоминал, насколько беспомощным оказался в одиночестве сразу после «Побега», какими неподъёмными казались тогда «просьбы» из блокнота. Сколько же ошибок было совершено чисто из упрямства? Лес, как загнанный зверь, из последних сил пытался играть на его слабостях. Впрочем, вспоминал он и о другом: как пополняющиеся ряды егерей облегчали жизнь, забирая себе часть внезапно навалившейся ответственности, а главное — скрашивая ожидание. Порой эльф ловил себя на странной мысли, что синтагма — не более чем грамотно собранная колода, в которой запросто отыщется и его карта.

Так в раздумьях пролетали дни, утомительно превращаясь в недели, а затем — в месяцы. Но однажды его настиг импульс, как если бы что-то лопнуло или издало последний хриплый выдох. Он вскочил на ноги и резко обернулся. Открывшаяся картина всякий раз завораживала, вот и сейчас егерь на несколько мгновений замер. Обычно Воплощение таяло подобно туману, распадалось искрами... вопреки ожиданиям ритуальная конструкция пошла золотыми трещинами, хаотично разваливалась на куски: сперва на большие, затем — на меньшие, снова и снова, словно не выдерживала непомерного веса. Она едва удерживалась в воздухе, но с каждой секундой теряла высоту. А вместе с разрушающейся формацией, рывками в такт распада, опускалось тело.

Эльф бросился к ученику, схватив лежащую рядом маску, а закреплённые на поясе шнуром ограничители жалобно звякнули. Егерь едва успел застегнуть один браслет на запястье Бэнуа, когда глаза парня распахнулись, вспыхнув бледно-голубым. На плечи егеря словно упали тяжёлые камни, виски́ сдавило до острой боли, в ушах звучали барабаны. Застонав, он быстрым движением защёлкнул второй браслет и… едва не оглох от навалившейся тишины, которую нарушало лишь дыхание, его и ученика. Казалось, долгую минуту ничего не происходило, как вдруг повеяло холодом, а с неба посыпал снег.

— Почти как дома… — хотел было пошутить парень, иронично сыграть на разительной разнице того места и реальности, но осёкся.

Он резко сел и уставился в одну точку, в попытке понять изменения. Бэнуа чувствовал себя удивительно живым и в то же время каким-то странным: ни голода, ни жажды, ни усталости, даже мороз воспринимался просто как… фактор? Умные словечки титанида так и крутились в голове. На фоне перемен отчего-то немного пугало, что собственный голос звучал ровно, сухо, словно его ничего не интересовало. Как если бы вернулся не человек, а кукла.

— Что со мной?

— Добро пожаловать в старший дивизион, пацан. Теперь ты ревенант, — проворчал эльф, поднимаясь на ноги. Егерь и не надеялся, что ученик поймёт значение слова, но считал важным его озвучить. — Каждый из нас что-то теряет в процессе возвращения. Расценивай это как плату.

— И вы тоже? — Бэнуа снова посмотрел на небо, мысли потянулись к Кейте, в груди разлилось приятное тепло, устремилось куда-то. Хотелось улыбнуться, но отчего-то у него не получалось. Титанид говорил нечто подобное и в нём жила надежда, что его ценой не станут эмоции.

— Тоже, — поспешно отмахнулся остроухий, потому что не хотел говорить ученику правду. Если ему и пришлось заплатить за подаренное высоким покровителем бессмертие, то чем именно — оставалось раздражающей загадкой. — А теперь надевай маску и поднимайся, — егерь указал на белый овал у ног парня. — Времени у нас мало. Пора покинуть Танэн.

— Подождите, — бесцветно возразил Бэнуа, подчиняясь приказу, — сколько меня не было?

— А сам как думаешь? — с долей любопытства поинтересовался эльф.

Парень прислушался к себе. Их с травницей связь по-прежнему ощущалась крепкой, и в то же время он непонятно как понял — девушка сейчас далеко. Вывод напрашивался сам собой, ведь у неё был заключён контракт.

— Несколько лет, — ровный голос совершенно не передавал его неуверенность, отчего раздражение подступило к горлу.

Но эльф неожиданно рассмеялся.

— Нет, пацан, всего полгода.

— Но Кейта... — негромко вырвалось у Бэнуа, рука потянулась к маске.

— С твоей женой всё в порядке…

— Женой? — Парень вскинул на учителя взгляд, на лице не дрогнул ни один мускул. Но наставник будто не слушал его.

— … посредник Явана позаботилась о её безопасности. Как я понял, единственное перенесённое травницей потрясение оказалось опознание твоего мёртвого тела.

— Жена? — всё тем же раздражающе сухим тоном повторил ученик и эльфу пришлось представить, что в голосе звучало удивление.

— Поздравляю, пацан, скоро ты станешь отцом.

Бэнуа молча надел маску, будто пытался за ней спрятаться. Глаза в прорезях выглядели голубыми.

* * *

(223 год после «Побега», Римуш, центральный регион)

Невысокий дом в стороне от скромного поместья, к нему примыкала небольшая оранжерея, окружённая пышным кустарником с мелкими белыми цветами. Густой сладкий аромат почти пьянил, у него кружилась голова. Солнце вот-вот должно было скрыться за горизонтом, и сад, где он стоял, неспешно погружался в густые тени.

Для него тайные визиты в глушь, где любили отдыхать офицеры Стражи, стали обязательной традицией. Месть тем, кто позаботился и участвовал в его убийстве, делала Бэнуа ближе к заветной встрече, но все они разбрелись по планете, словно специально мешая. Только дед принял смерть достойно, не пытаясь увиливать или бежать . После удачной «охоты» он обязательно добирался до поместья, принадлежащего эльфийскому роду из даюней, и несколько часов издалека наблюдал, как мышка возится с делами, как заботиться о растениях, общается с работниками поместья… Говоря проще: живёт дальше. Без него. Но Бэнуа всё равно смотрел.

С меньшим интересом он наблюдал, как растут её дети: его сын и девочка от другого мужчины, где-то глубоко в душе радуясь, что даже так, Кейта всё равно оставалась одинокой, будто ждала чего-то. С удивлением наблюдал, как росла и сама травница. Буквально. В свои сорок лет она походила на молодую девушку, а от подростка из заповедника не осталось и следа.

«Такое случается в смешанных браках. Нечасто, но случается, — пустился в объяснения наставник, когда Бэнуа поделился с ним открытием. — Не проявились одни гены, отвечающие за ярко выраженные черты, зато проявились другие, чуть более редкие, — тогда парень попросил говорить по проще, чем рассмешил мастера-егеря. — Эльфийские дети, знаешь ли, взрослеют медленнее человеческих. Для них двадцать лет — ещё детство. Это удел всех долгожителей. Так что тебе крупно повезло: твоя жена проживёт долгую жизнь, и времени извиниться перед ней будет предостаточно. Но… — наставник в один миг помрачнел, — лучше не затягивай».

Полученный ответ дарил надежду и порождал страхи. Как он ей всё объяснит? Сколько вообще может рассказать? Почему почему поставил месть на первое место? С каждым прожитым днём эти вопросы, как тяжёлые камни, тянули куда-то вниз...

— Кто ты такой? — неожиданно прозвучало за спиной, отвлекая от мрачных мыслей.

Будь Бэнуа прежним, то, скорее всего, растерялся. Обнаружить его под маскировкой не мог даже наставник. Но годы в новой должности, подаренные титанидом навыки, бессмертие — всё это сделало из него ленивого хищника. Бэнуа неторопливо обернулся, узкий меч острым концом почти упирался в грудь. Казалось, сердце пропустило удар, он не хотел встретиться с сыном вот так.

— Я спросил, кто ты, мать твою, такой?

Бэнуа не спешил с ответом, несколько долгих мгновений размышляя, как поступить. Вступить в разговор или просто уйти? Вина не давала свободно дышать. Медленным движением он скинул с головы капюшон и с долей беспокойства наблюдал за реакцией парня. Егерь был готов к презрению, к обвинениям, к тому, что сын полезет в драку, но, к его удивлению, сжимающая меч рука дрогнула, а мгновение спустя оружие упало в траву.

Бэнуа Кадиль, которого Кейта назвала в память о погибшем возлюбленном, сразу же узнал незваного гостя. Да как он мог не узнать?!

«Бэнуа, милый, верни мой альбом, — мягко попросила его мама, обнимая за плечи. Будучи мальчишкой, он и правда активно пытался незаметно стащить толстый блокнот, в котором она время от времени что-то рисовала. Его будто поглотило желание узнать, как выглядел отец. И матери, оправдываясь, ребёнок говорил то же самое. — Дорогой ты мой, — она улыбалась, вот только в уголках глаз появились слёзы, — тебе не нужен старый эскиз, достаточно просто посмотреть в зеркало».

Только теперь Бэнуа понял значение её слов — он как будто смотрел на двойника, в другой одежде, чуть шире в плечах, но с одним лицом на двоих, как если бы отец застыл во времени.

— Почему… — тихо вырвалось у него и гнев накрыл парня с головой. — Ты столько раз здесь был, так почему ни разу не встретился с ней?! — на эмоциях он шагнул к егерю, вцепился в воротник белой куртки. — Она ведь думает, что ты мёртв! И ревёт в подушку по утрам! А ты заявляешься раз в пару лет, просто смотришь и уходишь!

— Потому что я умер, — последовал пугающий бесцветный, почти безразличный ответ. — И она видела моё мёртвое тело.

— Что..? — опешил Бэнуа, хватка ослабла и он попятился.

Старик, чью должность переняла мать, в детстве часто рассказывал парню красочные сказки о духах и призраках. Долгое время впечатанный ребёнок верил, что иногда видел приведение, размытый силуэт среди деревьев сада. Ровно до этой странной встречи. Ответ заставил его сомневаться в себе, тянуться к небылицам из детства ради душевного равновесия.

— Но как…

— Хочешь узнать ответы, — перебил сына егерь, — тогда закончи обучение и отправляйся в Вотэрим, он не спеша зашагал обратным путём, лишь на пару мгновений остановившись рядом с парнем. — Любой встречный укажет тебе на егерский штаб.

Бэнуа был полностью уверен, что сын ничего не расскажет Кейте.

* * *

(неделю спустя, западное побережье Римуш)

— Бэнуа, — дружелюбно произнёс наставник.

Обстоятельства, место, жуткая погода — ничего не располагало к хорошему настроению, но эльф почти улыбался, чем ставил в тупик. С чужих слов парень знал, что мастер-егерь провожал в последний путь друга-саворина.

— Ну как, увиделся с женой?

Иногда Бэнуа казалось, что из раза в раз задавая скользкий вопрос, наставник надеялся на радостные новости. В такие моменты парень чувствовал себя до омерзения позорно, и всё равно говорил правду.

— Нет, я снова струсил.

Отвечая так, до него доходило: месть оставалась для него лишь оправданием. Как-никак, прошло двадцать лет. Но мысль, что Кейту до сих пор ищет опасный фанатик, останавливала парня в шаге от заветной встречи.

— Зато встретил взрослого сына, — признался он, словно хвастался.

К его удивлению, завязавшийся разговор приоткрыл эльфа с неожиданной стороны, хотя Бэнуа искал мастера-егеря по другой причине. Старуха Карнель буквально выпроводила его из Вотэрима как надоедливого внука. Но её слова по-прежнему звучали в ушах.

«Помнится, у тебя были проблемы с твоей так называемой охотой? — хрипло проворчала маг, копаясь в бумагах с расчётами, — Отправляйся к наставнику, юнец. Задание, которое он даст, поможет понять суть мучающей тебя ошибки...».

Карнель просто ненавидела кого-то учить, предпочитая идти по лёгкому пути: с недовольным лицом указать в направлении искомого ответа, который, пробираясь через тернии и препятствия, обязательно приходилось искать самому.

— А вот для тебя, Бэнуа, у меня будет другое задание, — обычно в меру своих возможностей он едко комментировал подобные фразы наставника, но именно сегодня, сгорая от нетерпения, промолчал. — Рашми Вендрош «Серый», — четко произнёс эльф. — Следи за ним, за его окружением, а главное — запомни как он «звучит».

Обманчиво молодому егерю и правда хватало настоящего имени чтобы кого-то выследить. Но его сбивало с толку, что было названо не просто имя, а саворина, которого случалось несколько раз видел в исследовательском лагере у алой пустыни. Бэнуа в недоумении поднял взгляд на монастырь Последнего пути. К своему удивлению, он не чувствовал любопытного учёного там, за высокими стенами. Странный диссонанс был до боли знакомым, в точности такой, когда егерь пытался выследить фанатика. В то же время он «слышал» нечто напоминающее звучание, вот только такое слабое, что не упомяни наставник нюанс, мастер-егерь не обратил на странность внимание. Это сбивало с толку. Воспринимать звучание его научил титанид и после возвращения, попав под опеку Карнель, ещё несколько лет удивлялся, что маленький феномен был присущ только синтагме и аномалиям.

— Мне отправлять отчёты?

Эльф ответил не сразу, на лице промелькнуло болезненное выражение.

— Нет, — твёрдо отрезал наставник, — Но… — внезапная заминка о многом говорила, — сообщи мне, когда его не станет.

* * *

Его дежурство длилось чуть дольше полугода. Днём он сидел на крыше клуатра и радовался, что старшим егерям-ревенантам не нужны ни еда, ни сон, восполняя необходимое за счёт рассеянной в воздухе магии Воплощения. Ночью же исследовал монастырь, выискивая тайны служащих в нём людей. Особенно у травника, потому что все синтагме будто переняли неприязнь мастера к культу леса.

Первые дни Бэнуа казалось, что это окажется самым скучным заданием в жизни, но затем Рашми начал уроки и время удивительным образом стало пролетать незаметно. Иногда так хотелось возразить тому, что увлечённо рассказывал саворин. Иногда — сесть рядом с девочкой и записать наиболее занимательные моменты. Иногда — кинуть какой-нибудь маленький камешек в притаившегося в тенях эльфа. Но в монастыре Бэнуа сдерживался и лишь один раз позволил себе подшутить над травником в лесу.

Чем дольше он наблюдал за неразлучными саворинами, тем чаще задавался разными вопросами, часть из них, перешёптываясь, озвучивали монахи. Егеря, в отличие от сплетников, всегда интересовало кое-что другое. Он слышал звучание в обоих: усиливающееся в Рашми, что угасал день за днём, и слабое, напоминающее какофонию в ребёнке. Отсутствие ответов лишь подпитывало не утихающее раздражение, жертвами которого становилась обитающая в окрестностях живность.

Так продолжалось несколько месяцев, пока в монастырь не прибыл другой саворин. Но ещё за сутки, когда прибыли документы, Бэнуа из ленивого интереса попытался выследить парня по имени. И у него получилось. Тогда он впервые с начала дежурства едва не выругался вслух, не подозревая, что обстоятельства ещё продолжат удивлять.

Следующие четыре неполных дня Бэнуа следил только за нежданным гостем. Совсем молодой, тихий... уже с мёртвыми глазами. И в нём он тоже слышал звучание. «Да что это за монастырь такой?!» — в недоумении ловил себя на мысли егерь. Казалось звучание накрывает саворина волнами: вот оно едва различимо, а в следующую минуту почти оглушало, доводя Бэнуа до сильной головной боли, и снова затихало. С запозданием егерь понял: пик совпадал с приступами. На четвёртый день, когда саворин начал истошно вопить и открылись раны, его звучание полностью исчезло, а минутой позже умер и сам парень. От повисших в воздухе вопросов хотелось что-нибудь сломать и Бэнуа едва сдерживался, чтобы не отыграться на эльфах.

К своему разочарованию, последние месяцы дежурства не принесли егерю долгожданных ответов, отчего авторитет Карнель в глазах парня резко упал. Карга не ошибается, с долей иронии вспомнил он слова заместителя и позволил себе рассмеяться. Вот бы и ему такую уверенность. К тому времени звучание Рашми было таким стабильным, что Бэнуа мог поклясться: учёный определённо из синтагмы. Вот только он умирал и быть свидетелем угасания саворина оказалось сравни с пыткой.

Заключительный день дежурства и вовсе стал невыносимым испытанием. Бэнуа хотел взять брошенного у дерева Рашми за руку, лишь бы тот не чувствовал себя одиноким в последние мгновения жизни. Егерь слишком хорошо помнил, в каком ужасе умирал сам, но так и не смог заставить себя сделать решающий шаг. Впрочем, прежде чем покинуть монастырь, он обратил внимание: пусть саворин и умер — его звучание не смолкло.

* * *

(224 год после «Побега», Римуш, Вибэ)

— У тебя какой-то потерянный вид, — заметил эльф после того, как ученик вошёл в выделенный егерю издательством кабинет и сел в потрёпанное кресло у письменного стола, что так любил редактор «Вильвичии». — Он умер, да?

Ответ был очевиден, но парень не стал его озвучивать и просто кивнул. В комнате повисла напряжённая тишина.

— Я… — запнувшись, продолжил Бэнуа. — Я морально разбит.

— Прости, что взвалил на тебя своё бремя, — наставник отложил перо и откинулся на спинку стула.

— Хотите сказать, не найди я вас в тот день, сами бы остались в монастыре? — отчего-то бесцветный ответ парня воспринимался как осуждение.

— У меня возникала такая мысль. А вот решился бы… — егерь медлил с ответом, — не знаю.

— Мастер, — не стал оттягивать Бэнуа, — откуда вы знали, что он звучит?

— Рашми начал звучать ещё в морском путешествии, — эльф поймал взгляд ученика. — Разочарую тебя, мне не известна причина, почему так вышло.

— Получается, саворины не звучат? — до задания в монастыре парень никогда не пересекался со связанными тандемом.

— Нет, — последовал осторожный ответ. Вопрос ученика настораживал.

— Тогда я ничего не понимаю, — ровным тоном подвёл итог Бэнуа. — И ваш друг, и девочка, и прибывший позже саворин — все они звучали. По-разному, но факта это не меняет.

— Стой... и девочка тоже? — эльф резко встал, в его голосе звучало беспокойство. Казалось, мастера совершенно не заботило, что в монастыре Последнего пути вообще жил ребёнок. Бэнуа молча кивнул. — Видимо, с отчётами я всё же погорячился, — проворчал остроухий и щёлкнул пальцами. Кабинет стремительно заволокло голубоватым дымом. — Расскажи мне, что там произошло.

Доклад не занял много времени. Жизнь в монастыре протекала до жути однообразно, и парню было немного неловко, что пересказ всех событий, наблюдений и «едких» комментариев в адрес травника занял немногим меньше получаса.

— Вот как… — протянул эльф, он уже стоял у окна. — Какое… кхм… поразительное совпадение.

— Не понимаю о чём вы, мастер, — Бэнуа склонил голову на бок.

— Давай я тоже расскажу тебе кое-что интересное, — егерь обогнул массивный письменный стол, сев на его край. — Меньше года назад во время исследовательского инцидента в центре алой пустыни открылся огромный улей. Красивое и одновременно жуткое было зрелище, надо признать. Процесс сопровождался выбросом магии другого течения, благодаря чему драконы, оказавшиеся над красными песками, были парализованы и буквально рухнули. Некоторые погибли. Рашми и его савор упали прямо в улей, где их unar был разорван. Он оказался в одной части, она — в другой, — эльф тяжело вздохнул, потревоженные воспоминания отдавали горечью. — Когда я нашёл Рашми, тот уже сходил с ума от боли дракона… вцепился мне зубами в руку, если бы не кость — отхватил кусок плоти. А так просто нахлебался крови и быстро потерял сознание. К счастью, он не запомнил, что тогда произошло.

— И много он выпил? — «заинтересовался» Бэнуа, рассказанное в некоторой степени напоминало первый день его дежурства.

— Не мало, а главное — его не вырвало, — егерь невольно потёр шрамы на правой руке, «прощальный подарок» от друга. — Смею предположить, что выпитое им вопреки ожиданиям усвоилось.

Парень будто задумался, не спеша и дальше задавать вопросы, а эльф опустил взгляд, цепляясь за возможность просто помолчать. Осторожность не дала ему рассказать ученику всё о том дне: что алая пустыня оказалась пронизана проходами, напоминая один большой муравейник, что каждое ответвление было заполнено необычной смесью ауры Плетения и феромонов, от которой любому другому меньше чем за минуту стало бы дурно. Там, под ульем, в поисках Рашми он нашёл остатки лабораторий с покрытыми твёрдой органикой стенами. К его удивлению, часть из них исправно функционировали, данные непрерывно поступали, записывались и перезаписывались поверх устаревших, в виду отсутствия свободных носителей для хранения. Даже получилось вызвать АИП, но помощник не распознал его идентификатор, зато помог найти связанную тандемом пару. Дракон оказалась на его пути первой, и укрытый магией эльф долго со злым удовольствием наблюдал, как огромные инсекты откладывали в парализованную рептилию личинки, а те, спустя короткое время, начинали пожирать её изнутри. Ужасное зрелище завораживало. Казалось, он может наслаждаться им вечно, представляя на месте Варитен другого дракона, но вдруг где-то рядом раздались истошные вопли...

— А после Рашми напоил девочку своей кровью, — голос Бэнуа заставил егеря выплыть из воспоминаний и тот вздрогнул. В отличие от наставника в рассказанном парень искал свои ответы и наконец-то понял суть, о которой твердила Карнель. — Вот почему в них обоих я чувствовал что-то очень знакомое. Спасибо, мастер, ваше задание мне помогло.

— Вот как… — протянул эльф и обернулся, лишь бы ученик не увидел его лица. Сердце отбивало быстрый ритм, на мгновение ему стало стыдно, что он снова упивался тем моментом. Взгляд упал на исписанные листы. Верно, он ведь писал книгу для неё… — Какие у тебя дальнейшие планы?

— На некоторое время поселюсь в библиотеке старой карги, — Бэнуа встал и потянулся. — Когда-то она хвасталась, что вы ей подарили все три тома «Сангуинологии». Думаю, мне стоит в них заглянуть.

— Бэнуа… — голос эльфа был необычно тих. — В четырнадцать лет девочка покинет монастырь. Не мог бы ты… её проводить?

В тени раскинутых крыльев. Глава 1

(225 год после «Побега», Римуш, Вибэ)

Из окна, как бы выразился покойный наставник, открывался живописный вид. Маленькие дома с удивительно яркими крышами, единственная, пересекающая весь город, широкая улица с примыкающими к ней лабиринтами из ветвистых переходов и проулков, укрытая неплотным туманом долина. Один-в-один как в день прибытия в Вибэ, вот только теперь, четверо суток спустя, Вэйдэ почувствовала ранее незнакомую пустоту.

За короткий период знакомства с наставником, она привыкла находиться к источнику знаний как можно ближе. Впрочем, именно сегодня девочка заняла место позади остальных саворинов в классе, который стал казаться непозволительно огромным для маленькой группы подростков. Остальные расположились буквально в первых рядах, заискивающие, но молчаливые, без конспектов и письменных принадлежностей, отчего раскрытая кожаная папка с собственными записями ощущалась тяжёлым бременем.

К её удивлению, бродящего туда-сюда, будто в задумчивости, дракона ничего не смущало. Бледный как полотно, алые глаза, свободные одежды светло-серого оттенка. То, что он рассказывал хриплым голосом, ей уже было известно, потому взгляд упрямо тянулся к окну – чтобы немного скрасить скуку.

«Наверно, он уже в пути», - подумала Вэйдэ, заметив вынырнувший из тумана экипаж, что несся к городу. Накануне вечером она распрощалась с мастером-травником и, глядя на удаляющуюся спину, внезапное одиночество стало казаться ей невыносимым. Несколько коротких фраз и небольшой свёрток, который, казалось, жёг руки.

«Я собирался отдать его ещё в твой день рождения… вместе со всеми, – с улыбкой произнёс эльф и потрепал саворину по волосам. Внезапная заминка могла бы многое рассказать о том, что творилось у него на душе, вот только девочка не обратила на неё внимания. – И в последний момент решил отложить до прощания. Ради подарка, между прочим, мне пришлось тайком сломать ветку с дерева в монастыре. Цени его».

Вэйдэ ожидала, что травник напоследок скажет те же слова, что и остальные монахи, но эльф молча ушёл. А ведь мастер Верода больше не один из них, с запозданием вспомнила она, когда фигура скрылась за поворотом коридора. От осознания на языке появился неприятный горький привкус, будто с ней разорвали все связи и бросили. До того дня саворина и правда ни разу не была одна…

– Вэйдэ, тебе настолько не интересно то, что я рассказываю?

Голос дракона-альбиноса заставил вынырнуть из трясины воспоминаний. Она резко встала, остальные саворины со смесью осуждения на неё обернулись.

– Конечно нет, – не особо задумываясь над словами, поспешно проронила Вэйдэ. В памяти сразу же пронеслись воспоминания о поздних уроках с Рашми. Магия что тогда, что теперь казалась ей захватывающей, именно потому признание вышло таким искренним.

– На мгновение мне показалось, что тебе скучно, – девочка собиралась сказать что-то в оправдание, вот только не успела. – Тогда ответь мне на такой вопрос: течения магии, каково их главное отличие?

Подростки с первых рядов зашептались, но мгновенно замолкли после предостерегающего шипения. И вопрос, и реакция саворинов – всё это настораживало. Вэйдэ медлила с ответом, хмурясь и комкая в пальцах подол ученической туники. Она знала ответ, но… Хвастаться некрасиво, отчего-то в голове всплыли упрекающие слова настоятеля Тенвиара, и горло будто сдавило. Ей так хотелось выпалить простое «я не знаю», и в то же время не удавалось даже рта раскрыть. Обстоятельства загнали девочку в тупик: или сказать правду, или промолчать – третьего варианта не существовало. Второй же граничил с неуважением.

– Вэйдэ, – настойчиво поторопил дракон.

– Течения магии, – она начала неуверенно, но с каждым произнесённым словом в голосе слышалось нарастающее раздражение, – делятся на две чёткие группы: только доминирующие и только адаптивные. Никаких усреднённых исключений.

Некоторые саворины, что ещё минуту назад упрекали взглядами, теперь почему-то выглядели удивлёнными, остальные смотрели на учителя. Дракон же чуть склонил голову набок. Уязвлённый отсутствием внимания от сидящего дальше всех ребёнка, он собирался сделать из неё назидательный пример. Самоутвердиться, поднять в глазах молодняка собственный авторитет, потому и задал вопрос о том, чего пока не рассказывал. И сел в лужу, как любили выражаться молодые писатели. Необычный опыт даже приподнял настроение.

– Источником доминирующих течений являются звёзды, – тем временем продолжала помрачневшая Вэйдэ. – Точнее, их излучение, благодаря чему в звёздных системах действует только одно такое течение. Об источнике адаптивных течений мне ничего не известно, но наставник упоминал, что как раз их одновременно может быть и несколько, и ни одного.

– Всё верно, – немного растягивая слова, признал дракон. Жестом он позволил Вэйдэ сесть и продолжил урок. – Именно благодаря источнику печально известное отравление магией, вызванное полным иссушением облака, было названо звёздным синдромом…

И пусть на полузверином лице не читались никакие эмоции, но в тот день Юраф’аримен Ашфос долго пребывал в замешательстве. Казалось, получив ответ, его посетило давно забытое чувство воодушевления, как если бы кто-то мягко подтолкнул в спину в нужном направлении. И впервые за долгое время пожалел, что забросил личные дела молодняка, оставив попытки отыскать кого-то интересного, и затем погрузился в необременяющую рутину, взвалив почти все административные дела на плечи заискивающих эльфов.

Разочарование в добровольно принятой должности терзало его больше столетия. Когда-то молодой альбинос увидел в едва построенной академии потенциал, новые возможности, на который сородичи упрямо закрывали глаза. Почти десятилетие он добивался своего назначения. Как-никак, последние из инеистой стаи всегда смотрели на мир шире, любили задавать неудобные вопросы, чем отталкивали от себя и высоких, и низких. Но, став ректором, наивный энтузиазм Ашфоса раз за разом разбивался о камни из традиций, зароков матерей и скрытых интересов. Прибывающие в академию саворины были подобны пронизанному песней прочному льду. Они будто рождались с нужной для своих саворов формой и до самого финала не менялись. А вместе с ними не стремились к переменам и обременённые тандемом драконы. Замкнутый круг, где всех всё устраивало. Всех, но не Ашфоса.

Первые годы в должности он думал, что загвоздка заключается в нём самом, в порождаемом разницей в росте непонимании. Матери столько раз пели, что корень проблемы в первую очередь нужно искать в себе, потому Ашфос потянулся к книгам, в надежде понять низкие расы, их эмоции, взаимоотношения. И провалился в бездонную нору… утонул, унесённый бурным водоворотом… не заметил, как вспыхнул… дракону нравились такие сравнения и оттого никак не получалось выбрать какое-то одно, подходящее. Литература стала для него открытием.

Неожиданный ответ напомнил ему о первом прочитанном художественном романе. Процесс занял много времени: он часто бросал книгу, громко возмущаясь абсурдностью, пусть ничего не смыслил в эмоциях, и так же часто к ней возвращался, ведь невольно постоянно думал о сюжетных поворотах. Маленькая саворина вызывала в мыслях схожий сумбур. В тот день Ашфос задал Вэйдэ ещё два вопроса и от признания молодняк снова зашептался, а их лица изменились.

«Я росла в монастыре Последнего пути, – дракон ещё некоторое время вспоминал её слова, в моменте ровный голос восхищал. – А наставником был осиротевший саворин, мастер Вендрош «Серый»…».

Наверно потому всю следующую неделю Ашфос с нарастающим интересом ожидал wei’warri a’kat – церемонию неосознанного выбора. Проводимое раз в полгода, событие являлось одной из попыток новоиспечённого ректора хоть что-то изменить внутри высоких и мрачных стен академии. Одной из нескольких удачных в слишком длинной черной полосе провалов, оттого результат вызывал особо яркое чувство гордости за собственные труды.

– Вот мы и на месте, – хрипло возвестил дракон одним погожим днём.

Приведённая им стайка из десятка саворинов пересекла открытые массивные двери впереди ректора. Все как один остановились в нескольких метрах от входа, со смесью любопытства и настороженности рассматривая почти пустое огромное пространство.

Протяжённая просторная галерея чем-то напоминала плохо организованное памятное хранилище. Между низкими стеллажами и постаментами находилось столько пространства, что мысли о нерациональности посещали головы визитёров едва ли не первыми. Поставленные на ребро книги с пустыми страницами, но с разным тиснением на обложке, на скользящем отражая разные сферы деятельности; пёстрые письменные принадлежности и измерительные приборы; бытовая и простая научная утварь. Все лежащие полках предметы чередовались с оружием разных видов на открытых витринах.

Никто из низких рас, служащих при академии, первое время не понимал задумку дракона. Особенно остроухие, мягко пытаясь отговорить от сомнительной идеи, а после – настойчиво вмешаться в процесс. Их несгибаемость и навязчивость в моменте показалась Ашфосу до омерзения отталкивающей, благодаря чему в последствии все церемонии wei’warri проводил только ректор. Взгляд со стороны будет полезен, на разный лад настаивали эльфы. Слишком личное, упрямо гнул линию он, столетие оставаясь единственным свидетелем чужого выбора: молодняка, что искал в бездушных предметах отражение интересов саворов, или драконов, ведомых в академию обременительной, но притягательной связью. Все они на его глазах принимали простое, зато важное решение – шагнуть друг к другу навстречу или нет. Позже, из книг, Ашфос подчерпнул наиболее подходяще в едином языке слово, что коротко и понятно описывало wei’warri как событие – смотрины.

Небрежным движением руки, за которым, впрочем, тянулся шлейф из серебряных искр, Ашфос закрыл тяжёлые двери. На несколько мгновений по дереву побежал яркий оранжевый узор: от громоздких колец, служащих дверными ручками, по створкам перекидываясь на стены и, наконец-то, затухая, чтобы оградить церемонию от любопытных глаз и ушей. Из тех же книг дракон подчерпнул ещё одно слово – «обида», но так до конца его и не понял. Чего-то подобного не было в скользящем…

– Нет нужды бояться, – продолжил он после того, как по галерее пронеслось эхо от хлопка закрывшихся дверей. – Сегодня от вас требуется сущая мелочь: внимательно присмотреться к каждому находящемуся здесь предмету, обязательно прислушиваясь к себе. И, когда у вас возникнут вопросы, возвращайтесь ко мне вместе с предметом.

Маленькие фигурки в тишине разбрелись по хранилищу, но дракон внимательно следил только за одной из них. Тонкая светлая прядь в волосах служила ему отличным ориентиром. Но, когда медленно бредущая извилистым путём Вэйдэ остановилась у стеллажа с книгами, Ашфоса накрыла волна разочарования. Во всём сразу: в себе, в ней, в остальных, кто находился в галерее. После того урока магии молодняк стал вести себя неожиданно неподобающе. Раздувание мелких конфликтов, демонстративное игнорирование, перешёптывания и косые взгляды, в которых порой читался странный контекст. Перемены в настроении стаи стали слишком внезапными. Вот и сейчас саворины всячески мешали Вэйдэ, заставляя держаться позади. Ашфос бы мог, подобно матерям, пропеть своё недовольство, но в последний миг сдержался. Так он лишь напугает молодняк и вмешается в wei’warri a’kat.

– Присмотритесь к ней внимательнее, – за день до церемонии дракон поделился наблюдениями с эльфом, что с самого основания занимал должность заместителя ректора. – Любопытная, приветливая, уже подготовленная, а главное – с чешуёй на скулах. Она слишком выделяется на фоне этих детей… – остроухий задумчиво хмыкнул и добавил. – Я бы даже сказал: выгодно выделяется. Потому, предположу, они, сами того не осознавая, завидуют ей.

– Завидуют? – удивился тогда Ашфос. Пояснение казалось альбиносу абсурдным, ведь за столько лет понятию «зависти» всё равно не нашлось места в скользящем. – Такое чуждо darshai!

– Безусловно, для драконов – да, – эльф давно смирился, что рептилии постоянно называли себя родным словом, и оттого привык переводить его для себя. – Но эти дети из низких рас, – напомнил он с вежливой улыбкой. – Даже в тандеме они более эмоциональны, чем драконы. И кто знает, будь ваш вид, – остроухий специально сделал акцент, будто хотел дать повод задуматься, – менее упрямым, вы могли бы многому научится у саворинов.

Вопреки накрывшему раздражению, отчасти Ашфос был с ним согласен. Более того, в словах заместителя альбинос слышал эхо собственных умозаключений. Оттого любопытство всю неделю жгло его изнутри. И оттого разочарование в интересе Вэйдэ к пустым книгам оказалось болезненным, как падение с небес на землю. Излишне большие ожидания подобны яду, успел подумать он, как вдруг к дракону потянулся молодняк с одним или двумя предметами в руках, настойчиво отвоёвывая себе внимание, а саворина двинулась дальше, вглубь галереи.

Схожее чувство посетило и девочку. Вот только детское раздражение имело конкретные лица, за которым тянулось издевательское эхо. И не менее издевательское молчание. Настоятель и остальные монахи будто обманывали её, рассказывая о предстоящей жизни в академии в попытке хоть как-то подготовить. Не пытайся завести друзей, говорил ей мастер Тенвиар напоследок, но будь дружелюбна и другие к тебе потянутся. Эти слова как издёвка всплывали в памяти Вэйдэ каждый раз, когда кто-то задевал плечом, толкал в спину, наступал на ногу. Никто сверстников даже не оправдывался, странные взгляды и холодное «прости», брошенное куда-то в сторону – всё это красноречиво говорило: о случайности не могло быть и речи. Саворины не умели врать даже друг другу.

Вот и сейчас каждый из детей будто считал достижением оттеснить Вэйдэ подальше от стеллажей, чтобы подойти к ним первыми. От беспомощности и не понимания она лишь молча сжимала кулаки и терпеливо плелась позади остальных. Взгляд блуждал по галерее, но ни один предмет не вызывал в ней никакого отклика, только рядом с книгами девочку посетила плохо объяснимая ностальгия. Неужели именно об этом говорил дракон? Некоторое время она внимательно рассматривала обложки, пытаясь разобраться в себе, особенно тиснение, а мысли упорно тянулись к потрёпанному тому, что достался в наследство после смерти наставника. На нём ведь тоже был выдавлен узор, вот только время почти стёрло его, контуры едва чувствовались под кончиками пальцев…

Из задумчивости Вэйдэ вывел грубый толчок плечом. Идущие к дракону ребята одаривали её взглядами, в которых читалось неприкрытое торжество. Подумаешь, успели первыми. Мелочность саворинов только сильнее раздражала. Нет, в моменте, смотря на удаляющие спины, она злила. Вэйдэ больше не хотелось заполучить такую же книгу, какая была у наставника, а кинуть её вслед тем, кто не давал нормально дышать в академии.

В монастыре таких проблем никогда не возникло бы, с долей обиды подумала Вэйдэ, тяжело вздохнула и зашагала вглубь галереи. Задание дракона ею так и не было выполнено. Но, чем дальше ноги заводили девочку, тем пустыннее становилось пространство, отчего стук каблуков разлетался тихим эхом впереди. Саворины не заходили так далеко, стеллажи с небольшим содержимым встречались всё реже, сменившись открытыми витринами, но это только сильнее разжигало её интерес. Ненадолго Вэйдэ снова почувствовала себя свободной от обременительного внимания, а испорченное настроение сразу же улучшилось, стоило повнимательнее присмотреться к скудному окружению. Тяжёлые инструменты труда, среди которых оказался даже гномский молот с характерной формой и резким узором на ребре – в точности как описывал наставник. Оружие всех мастей – искусный гавирех, длинный эльфийский лук, она узнала благодаря рассказам мастера-травника в те редкие дни, когда на уроках он вступал в спор с осиротевшим саворином. Мечи разных форм, о которых порой шептались монахи в обители. Длинная стойка с приставленными посохами и пиками…

Миновав её, Вэйдэ внезапно замерла на месте. Будто упёрлась в невидимую стену, не в силах сделать и шага дальше. До ушей долетел едва слышимый шепот. Несколько мгновений она искренне считала, что уловила обрывки голосов детей, ожидающих окончания wei’warri a’kat, но одного лишь взгляда в сторону огромных дверей хватило чтобы понять – источник шепота в другой стороне. Как заворожённая, девочка вернулась к стойке, не сразу осознав, что конкретно на ней ищет. Не лишённая изящества киока терялась среди пик схожей формы, как если бы оружие пытались спрятать. Её вид вызывал противоречивые чувства: киока одновременно казалась отталкивающей и необычайно красивой, порождая такие же противоречивые желания: сбежать и взять в руки. Вэйдэ странным образом была уверена, что видит творение фантомного кузнеца не впервые, хотя чего-то подобного никогда не появлялось в монастыре, а единственным источником её знаний оставались рассуждения наставника на берегу бухты. Из памяти, словно ожидая нужного момента, сразу же всплыли воспоминания об уроках за стенами обители. Как она, осмелевшая без пристального надзора, упросила мастера Вендроша рассказать о киоках больше. Как он подобрал прибитую волнами палку и, под аккомпанемент собственных слов, неуклюжими выпадами пытался повторять за остроухим другом…

Но вдруг воспоминание сменилось другим. Берег превратился в пустыню с фантастически алыми песками вдалеке, образ наставника – размытой фигурой незнакомца с киокой в руках, а неловкие движения стали плавными и красивыми, словно танец. Боевой танец, проскользнула безразличная мысль. Пугающе чужая мысль, от которой жуткая боль пронзила виски Вэйдэ. Она вздрогнула, выплывая из странного воспоминания, и застонала, боль только становилась сильнее, по щекам потекли слёзы. Голова закружилась, а галерея вдруг погрузилась в глубокие тени. Вэйдэ так и поняла, что падает прямо на стойку. Незакреплённое оружие посыпалось, наполняя огромное пространство грохотом.

Резкий звук заставил заволноваться и стоящего у выхода дракона, и столпившийся вокруг него молодняк, что уже некоторое время вразнобой недовольно перешёптывался. Ашфос быстрым движение мазнул когтистой рукой по створкам, рассеивая ранее наложенные сложные запирающие чары. Двери со скрипом начали раскрываться, а он бросился к Вэйдэ, коротким заклинанием перенеся себя прямо к саворине… чтобы замереть в несвойственных ему сомнениях. Ашфос возлагал на этот день большие надежды, но таких перемен никак не ожидал. Как, впрочем, не ожидал странного, почти зловещего выбора. Разбросанное оружие, окрашенные алым плавающие лезвия кибры, кровоточащие руки, что сжимали древко киоки.

Раздражение тугой удавкой сдавило горло. Дракон был в шаге от того, чтобы разозлиться: на саворину за недальновидный поступок, на себя жаждущего наконец-то увидеть что-то грандиозное, на проклятый подарок, вызывающий только отвращение. Он не нашёл в себе силы просто подойти ближе, как-то помочь. Ашфос лишь прислушался к мерному дыханию и быстро двинулся к выходу. Не перенёс себя заклинанием, как минутой ранее, а торопливым шагом добрался до дверей. Ему требовалась немного времени чтобы подумать, взвесить увиденное, возможные последствия, принять решение.

У входа в галерею его встретили заместитель и пара служащих при академии эльфов. Видеть их альбиносу хотелось меньше всего, но каждая церемония wei’warri заканчивалась такой встречей, заискивающими взглядами и последующей игрой в красивые слова. Из года в год ничего не менялось даже в мелочах. Вот только сейчас Ашфос не хотел ни с кем говорить.

– Мы можем ей помочь? – голос заместителя заставил остановиться.

– Отправьте саворину в лазарет, – помедлив, произнёс он.

– Что-то ещё? – казалось, что эльф не собирался отпускать его так просто. Как если бы тоже ждал результатов церемонии. А значит, тоже строил планы. Это только сильнее раздражало Ашфоса.

– Когда придёт в себя, сообщите, что она освобождена от всех занятий, – последовал резкий ответ. – Пусть занимается чем хочет и не попадается мне на глаза!

– Вы уверены? – ошеломлённо спросил остроухий из сопровождения. Никто из эльфов ещё ни разу не видел дракона в таком скверном настроении.

– Её незачем учить, – прорычал Ашфос и двинулся дальше, желая наконец оказаться в одиночестве.

С глаз долой – из памяти вон, как любили выражаться низкие расы. Он, не скрывая, за всех решил, что у Вэйдэ нет будущего, чем сильно удивил старого интригана.

В тени раскинутых крыльев. Глава 2

Читая книги в первые два-три десятилетия в отвоёванной должности, он часто находил на тонких и хрупких страницах новые интересные слова. И также часто находил развёрнутые объяснения к уже известным, но о которых считал неправильным спрашивать. По крайней мере кого-то из низких рас, а гнездо и матери по его же собственному желанию остались далеко. Именно на примере из книг Ашфос понял, что от упрямства, в том числе и драконьего, больше вреда, чем пользы.

Следующие несколько дней дракон безвылазно сидел в кабинете, в тщетной попытке не злиться, но то и дело раздражённо смахивал со стола документы, чернильницу и недовольно фыркал, выдыхая не по сезону морозное облачко. Впрочем, слово «дуться», как любили выражаться редакторы «Вельвичии» в адрес особо возгордившихся писателей, подходило незрелому поведению альбиноса куда больше. Вот только признаваться в этом самому себе казалось вдвойне неприятно, как если бы выбор маленькой саворины приравнивался к личному оскорблению.

В безуспешных попытках отвлечь себя академической рутиной, Ашфос продолжал тянуться к образу Вэйдэ, как к раздражающему роману, в попытках понять то ли мотив, то ли сюжет, а главное — задаваясь вопросом: зачем она так поступила? Он не верил, что среди высокой расы нашёлся бы такой, у кого наследие титанидов не вызывало отвращение. А значит, дракон не закрепит с савориной тандем. Неужели она этого не понимала?

Стук в дверь заставил Ашфоса вынырнуть из задумчивости. Он с удивлением осознал, что день уверено подходил к вечеру, а дела академии, документами разбросанные на столе, были далеки от завершения. В дверном проёме появился эльф, за спиной которого маячила массивная фигура. До носа дракона долетел знакомый запах типографских чернил и мысли о странной саворине буквально сдуло, словно окно за его спиной внезапно распахнулось, наполняя кабинет тёплым воздухом и хорошим настроением. Он резко встал и поспешил встретить долгожданного гостя.

Посыльный издательства, широкоплечий немолодой человек с серьёзным лицом, последнее десятилетие оставался единственным, кого не пугала ведущая к академии лестница. А потому относился к тем немногим, чьи имена дракон хотел помнить. Ведь именно он приносил собранные «Вельвичией» новые перспективные книги.

— Неужели уже прошёл месяц? — без приветствия произнёс Ашфос, в его голосе чувствовалась теплота, как если бы альбинос улыбнулся. Маленькая саворина и правда заставила забыть о времени.

— День в день, — немногословно пробасил человек, осторожно снимая с плеча сумку с жёсткими бортами, больше напоминавшую короб. Пару мгновений спустя на низком столике в гостевой части кабинета, обустроенном эльфами вопреки желанию дракона, расположились несколько стопок книг. — Новых в этот раз мало. Редакция отобрала для вас всего две, — посыльный мягко коснулся лежащих друг на друге толстых томов. — Главный редактор очень рассчитывает на ваши рецензии.

Низкие расы назвали бы подобное ничем не обязывающим увлечением. Первый прочитанный Ашфосом роман можно было приравнять к маленькому камешку, что вызвал разрушительный оползень. Именно так в последствии выглядело его письмо — пачка дотошно исписанных придирками листов, отосланная в издательство в Кардии. Ответ пестрил не менее резкими пассажами и стал одной из главных причин для основания «Вельвичии» в Вибэ. Годы спустя выяснилось: в великом портовом городе попросту не поверили, что неумелая критика исходила от дракона, сделав неосознанную обиду Ашфоса ещё глубже.

— А остальное? — поинтересовался альбинос, не скрывая любопытство и жадно поглядывая на башенку из шести книг.

— Для вашей особой коллекции, — ответил человек, не без удовольствия отмечая, как вспыхнули глаза ректора от его слов. Один из Дюжины не переставал его удивлять. — А вот эти, — он всё так же мягко коснулся третьей стопки, — мне отдали в последний момент, — и поспешил уточнить. — Но заверили, что доставка вами согласованна…

Следующие полчаса, потягивая чай, они говорили о всяких мелочах. Маленькая традиция не менялась с того самого дня, когда человека лично представил дракону один из редакторов издательства. Ашфос с долей интереса слушал причитания о качестве последней партии чернил, о новых алхимических смесях для отбеливания бумаги, как в небольших типографиях развлекательная литература медленно оттеснила научные и учебные публикации с приоритетного направления, благодаря чему крупное издательство в Осве только выиграло. Всё-таки эльфы слишком серьёзны, поймал себя на странной мысли дракон, их острые уши торчат едва ли не отовсюду… почти как закладки в важных местах.

Уход собеседника повлёк за собой неприятное чувство пустоты. Оставшись в одиночестве, он ещё некоторое время буравил задумчивым взглядом стопку запрещённых книг, будто опасался, что каждая из них могла с лёгкостью обжечь пальцы, стоит лишь прикоснуться. Потрёпанные, в неброских обложках с почти стёртыми названиями без указания авторства. «Для особой коллекции» — эхом прозвучали в голове слова посыльного. Это означало: для закрытой секции библиотеки при Скользящей академии, потакая ректору, но главное — подальше от посторонних глаз.

Рука потянулась к верхнему тому, а мгновение спустя дракон уже жадно вчитывался в аннотацию на последней странице. Ещё одна история, где стечения обстоятельств, трудности и, так называемая, страсть свела вместе двух самцов, как любили завлекать читателя некоторые писатели. Что таить, он и правда пребывал в предвкушении, а вот низкие расы с открытым пренебрежением кривились при упоминании такой литературы и всячески открещивались, лишь сильнее разжигая любопытство Ашфоса. Ведь содержание шло в разрез с некоторыми основополагающими доктринами трибуции жизни*, одним лишь этим фактом заставив альбиноса внимательно прочитать свод мировых законов. А потому — никаких имён, никаких выходных данных, только текст далеко не самой лучшей печати. Порой захватывающий до дрожи благодаря порождаемым сильными переживаниями и препятствиями событиям, а порой такой сумбурный, что он, дочитав до последней страницы из чистого упрямства, без сомнений бросал провинившийся томик в огонь. С глаз долой — из памяти вон.

------------------------------------

Пояснения:

— Речь идёт о главных постулатах доктрины трибуции жизни «О выживании», одна из которых условно звучит как: «Плодитесь и размножайтесь», и определяет однополые отношения как препятствующие выживанию низких рас в условиях изоляции на планете Делиш Ден, а литературу, где фигурируют такие отношения — пропагандой опасных идей, потому владеть ею противозаконно. Нюанс заключается в том, что доктрина не распространяется на высокую расу, что позволяет Ашфосу открыто коллекционировать подобные книги. Что, в свою очередь, создало прецедент: благодаря интересу со стороны всего одного дракона трибуция знаний стала защищать произведения в порицаемом жанре от немедленного уничтожения.

-------------------------------------

И всё равно Ашфос видел в такой литературе особую ценность. В первую очередь для себя. Из порицаемых книг он узнал о низких расах больше, чем в общении с теми же эльфами. Нет, не так… об их внутреннем мире, пусть это не особо помогло ему постичь саворинов, но к тому времени, как дракон осознал ошибку, отказаться от увлечения было выше его сил. «Это как вкусная еда и алкоголь, Юраф’аримен, — когда-то сказал ему Ланджвард, другой альбинос из Дюжины, чьей страстью стала гастрономия, — один раз распробуешь и всё остальное начнёт казаться пресным». Вот только дракон, даже прочитав множество книг, по-прежнему полностью не понимал, что такого должна нести в себе идея, насколько она должна быть захватывающей, чтобы её посчитали опасной. Ведь в гнёздах царили другие порядки, напоминал он себе, следуя глазами по строкам, в гнёздах не было месту сильной привязанности и эмоциям, в гнёздах никто и мысли не допустил бы пойти против песен матерей даже в малом…

Прежде чем в дверь кабинета снова постучали, Ашфос сам того не замечая проглотил пару десятков страниц. Появление эльфа, которого приставили к ректору как помощника, будто вернуло в суровую реальность, напомнив о незавершённых делах и прочих хлопотах, отчего приподнятое настроение стремительно испортилось.

— В какую секцию определить ваше приобретение? — поинтересовался остроухий после того, как дракон с заметным раздражением захлопнул книгу, оставив её на низком столе, и направился к окну. Помощник примерно представлял, каков будет ответ, но учтивость всегда находилась на первом месте в общении с представителями высокой расы. Как вдруг его взгляд упал на одну из стопок. — Это… учебники? — искренне удивился он. — Неужели вы изменили своё решение?

— Что? — дракон замер на месте и обернулся. — О чём ты?

— «Наставления по фехтованию киокой: кибра», — эльф взял в руки всю стопку, вслух зачитывая названия на корешках, — «Наставления по фехтованию киокой: сакшеи», «Рекомендации по физической подготовке». Смею предположить, это совсем свежие экземпляры…

— Сегодня оставь всё здесь, — слишком резко приказал Ашфос, отчего помощник вздрогнул и с тихими извинениями поспешил покинуть кабинет.

Дракон медленно вернулся к столику и взял одно из пособий. Но, прежде чем раскрыть, он отчего-то несколько мгновений собирался с духом. Неприятное чувство сдавило горло. Ему не терпелось придраться хоть к какой-нибудь мелочи, чтобы появился повод избавиться от книг, вот только надежды быстро развеялись, словно пыль на ветру. Нетяжёлая вопреки толщине, в меру отбеленная бумага, качественные чернила, чёткие схематические изображения. Как и говорил эльф — просто учебник, на создание которого не поскупились. Правда, один его вид вызывал отвращение, как если бы руки сжимали киоку. Только дракона раздражало вовсе не содержимое, нет… а фигура того, кто собирал отпечатанный материал.

О мастере-егере последние месяцы сна Дюжине пела единственная из матерей инеистой стаи. Именно потому альбиносы долгое время воспринимали эльфа как старого знакомого, хотя их дороги никак не пересекались. По той же причине первая встреча с ним была подобна лавине, погребающей под реальностью наивные ожидания. Песни будто рассказывали о ком-то другом. Низкие расы наверняка заявили бы, что Дюжину попросту обманули, пусть драконы и не умели врать. Альбиносы и сами понимали, насколько легко присвоить чьё-то имя, но поголовно отказывались верить правдоподобному объяснению. Потому что не могли растолковать себе, что именно так тревожило их в одном единственном эльфе. Казалось, в обоих языках не имелось нужных слов.

Ашфос пересекался с ним дважды и, продолжая задумчиво пролистывать книгу, эти встречи всё меньше казались случайными. Особенно здесь и сейчас. В первый раз он нагрянул в академию вместе со снегами в ранние годы ректорства альбиноса. Непонятное, а потому раздражающее давление, безразличный взгляд, полное пренебрежение этикетом и кибра в креплении за спиной — не таким Ашфос представлял их знакомство. Егерь явился в то время, когда дракон метался из крайности в крайность, пытаясь воплотить в жизнь намеченные идеи, а потому видел в киоке плохой знак, рассуждая подобно тем, кто служил при академии. Творение титанидов проклято, открыто возмущались остроухие с появлением непрошенного гостя.

— Aivert’akantao, — в ответ на отказ принять пожертвование академии, возразил эльф в ту встречу. «Увидеть, чтобы понять». Впрочем, у идиомы имелось много близких по значению переводов, и один из них считался упрёком в недальновидности.

— Изучал скользящий? — не удержался от вопроса Ашфос, хотя и чувствовал, как раздражение подступило к горлу. Его словно пытались переубедить.

— Нет, — безразлично произнёс егерь, неспеша потягивая чай. — Она так говорила, рассказывая о гнёздах в наши редкие встречи. И особенно часто — в тот день, когда отправилась в последний путь.

— Кто эта «она»? — собственный голос показался Ашфосу необычайно тихим, словно опасался того, что мог услышать. Но странное щемящее чувство всё равно мгновенно поселилось в груди.

— Дракон такого же белого цвета чешуи, что и у тебя. Помнится, она сокрушалась, что в Дюжине только самцы…

Позже, из книг он с удивлением узнал, что тогда испытал тоску, на чём остроухий грамотно сыграл. В отличие от низких рас драконы не сентиментальны, тем не менее ему было важно узнать судьбу матери. В итоге, переступая через себя, Ашфос принял киоку. В знак благодарности за рассказ, оправдывался он, хотя тот разговор также подтолкнул к решению, которое в последствии назовёт wei’warri a’kat. В память о ней.

Вторая встреча произошла совсем недавно, если судить мерками долгожителей — ещё и двух лет не прошло. Но, имея за плечами опыт в понимании эмоций, безразличие ни капли не изменившегося за столько времени эльфа уже воспринималось иначе, скорее, как многолетняя усталость. Егерь, чей визит оказался незамеченным остроухим интриганом, не стал ходить кругами и просто поставил ректора перед фактом, что напишет для академии книгу.

— … а может быть несколько, — вздохнул эльф после короткой паузы, глядя на блики в чашке. — Окончательно решу, когда приступлю к делу. В любом случае синтагма возьмёт на себя расходы, — закончил он, пригубил чай и едва заметно улыбнулся. Такой травяной сбор в Сабертиии роскошь. А сидящий напротив дракон склонил голову набок, выражая непонимание.

— Судя по всему моё разрешение тебе не особо-то и нужно. Поручительство в издательстве — тем более, раз сам всё оплатишь, — с недоверием произнёс Ашфос. — Так зачем ты на самом деле явился?

— Я бы мог пошутить, что соскучился, но ты не оценишь, — хмыкнул эльф.

— Верно, не оценю. Прошло больше… — и дракон замолк на полуслове, не сразу осознав, на что намекал собеседник. — Тонко, — признал он, настроение сразу улучшилось.

— В действительности, мне требуется твоё содействие, чтобы книга непременно осталась в академии, а не оказалась «случайно» выброшена из окна, к примеру.

— Кто тебя об этом попросил? — в голосе Ашфоса слышалась неприкрытая усталость. Отчего-то многие считали знаком престижа и качества, если публикация попадала в собрание Скользящей академии. Дракону искренне не нравилось, что его увлечение стало мерилом.

— Один осиротевший саворин…

Тогда дракону более чем хватило такого объяснения. И вот теперь он держал в руках ту самую книгу и чувствовал себя беспомощным. Или загнанным в угол? Обещание, данное эльфу, давило как внезапно свалившиеся на плечи камни. Просторный кабинет в одно мгновение стал казаться тесным сосудом, где невозможно было дышать и откуда невыносимо хотелось вырваться. Стоило и правда открыть окно, подумал Ашфос, оставил книгу рядом с остальными и направился к двери. Прогуляться по внутреннему саду, насладиться видом цветов, вдохнуть свежий воздух и наконец отвлечься — вот, что ему сейчас требовалось.

Но, сделав всего пару шагов, дракон замер. В голову упрямо лезли мрачные догадки. Помощник определённо уже рассказал остроухому интригану всё, что видел. А потому Ашфос медлил. Стоит ему покинуть кабинет, и эльфы расправятся с книгами, несмотря на запреты и последствия, а затем найдут настолько логичное оправдание, с которым будет сложно спорить. Так они пытались избавиться от кибры, и дракону пришлось прибегнуть к угрозам, чтобы сохранить её нетронутой. Именно тогда он понял, что вежливость для остроухих — лишь фасад. И в то же время Ашфос не мог не признать, насколько удобно было бы избавиться от навязанного егерем наследия чужими руками. Вот только, он не желал опускаться до такого уровня. Нет, напомнил себе дракон, darshai не такие, darshai видят мир иначе…

Переступая через себя, Ашфос обернулся. Мысли дракона потянулись к одному из образов, что он хранил в темноте сознания и который ничем не отличался от низких рас. Перед ним, откликаясь на внутренний зов, серебряным туманом вспыхнуло пространство. Мгновение и бесформенное облако стало напоминать висящее на стене огромное потемневшее зеркало, края были окутаны дымкой, а поверхность то и дело искажалась рябью. Почти как портал, как его описывали некоторые писатели и darshai, видевшие чудеса первого контакта собственными глазами. Один шаг — высокая фигура переступила границу серебряного диска, другой — и с обратной стороны вышел такой же эльф, какие служили при Скользящей академии. Светлые волосы, просторные одежды в стиле культа леса, не примечательные черты лица. Ашфос долго наблюдал за остроухими и старательно лепил образ, одновременно похожий на всех, с кем можно было пересечься в коридорах. Исчерпавший магию диск за спиной с неприятным шипением начал таять. Обе руки потянулись к лицу. Принимая третью форму, дракону приходилось каждый раз вспоминать, как нужно выражать эмоции. Несколько вдохов он массировал непривычно мягкую кожу щёк, хмурился, удивлялся, а после пальцами оттягивал уголки губ. Улыбка до сих пор давалась ему сложнее всего. Столько хлопот, но подготовка стоила того — так на него будут меньше обращать внимание. Ашфос подхватил злополучный книги, которые в маленьких руках стали казаться огромными, и поспешил покинуть кабинет. Будет лучше, если он сам их оформит.

Дойти до библиотеки можно было разными путями: короче, но извилистее за счёт множества поворотов и лестниц, или попроще, зато длиннее. Ноги вели дракона через тот самый сад, куда совсем недавно хотелось попасть. Эльфы разбили его, преследуя какие-то свои цели. Искусственный водоём, приятный аромат цветов, деревья с пышной кроной — ничего выдающегося, вот только всем darshai, что прибывали в академию ради wei’warri, загадочным образом нравилось это место. Чего нельзя было сказать об остроухих и прочих низких расах. Они обходили сад стороной. Потому Ашфос пребывал в полной уверенности, что никого не встретит.

Всхлипы и злые возмущения где-то впереди заставили его замереть на месте. В академии случалось всякое, но яркие эмоции одолевали только тех, кто прибывал служить интересам гнёзд. Многие находили себе тихое место среди запутанной архитектуры замка, и дракон считал большой удачей возможность незаметно понаблюдать за кем-то из них. Увидеть собственными глазами куда более захватывающе, чем читать со страниц, оправдывал себя он. К сожалению, это крайне некрасиво, мягко упрекал ныне покойный главный редактор «Вельвичии», ставший когда-то дракону собеседником по душам. С тех разговоров прошло столько времени, вот только Ашфос по-прежнему ничего не мог с собой поделать. Вот и сейчас любопытство взяло над ним верх, а ноги повели дальше, хотя правила приличия требовали повернуть назад.

* * *

— Мелочные твари… — сорвалось с языка Вэйдэ под аккомпанемент хлюпающего носа. В точности как ругались в её присутствии монахи, читая чьи-то письма.

От сильной обиды девочку трясло, как на холодном ветру. Она сидела у ствола дерева в дальней части сада, обнимала колени и утирала рукавом непрекращающиеся злые слёзы. Рядом с ней лежали половинки порезанной кожаной папки и стопка исписанных листов — часть записей, что ей удалось спасти, когда чужое беспричинное недовольство перешло границы. На верхнем листе были отчётливо видны следы от обуви.

«Тебя незачем учить, — выпалил один из саворинов, участвовавший вместе с ней в wei’warri a’kat. В отличие от девочки он в числе многих слышал последние слова ректора. — А значит пользоваться ею не имеешь права!».

Речь шла о полученной ещё в монастыре папке с легко узнаваемым тиснением, которую Вэйдэ не выпускала из рук всё проведённое в академии время. До этого дня она не особо её ценила, собственные конспекты казались более важными, но ровно до того момента, как высокий парень грубо не выхватил подарок мастера Тенвиара. Именно тогда Вэйдэ поняла, что один единственный предмет вмещал в себе воспоминания и о беззаботном времени, и о монахах, и о наставнике. Неуклюжие прыжки в попытках вернуть папку лишь раззадоривали зачинщика, и быстро к «веселью» присоединились другие саворины. В руке одного из них блеснул нож, полученный на церемонии… Никто не слушал её возражений, даже подоспевшие разобраться с конфликтом эльфы.

«И в чём они были не правы?», — небрежно бросил Вэйдэ один из них, будто специально остановившись на разбросанных по полу исписанных листах.

Она не проронила ни слезинки, пока спешно собирала свои конспекты и половинки растерзанной папки, хотя чувство несправедливости так стягивало горло, что становилось трудно дышать. Не проронила ни слезинки даже покидая трапезную под едкие шепотки и откровенные насмешки. Но всё-таки разревелась, как только в нос ударил знакомый запах цветов. Вэйдэ и сама не заметила, что ноги привели её в сад. В монастыре она поступала также, когда необъяснимая тоска заполняла мысли — шла к дереву.

— Почему ты плачешь? — неожиданно раздалось в стороне.

Незнакомый мягкий голос не на шутку напугал саворину. Вэйдэ вскочила на ноги, будто её уличили в чём-то постыдном, но споткнулась о выбивающийся из-под земли корень и рухнула на колени, шипя от боли. А вскинув на незнакомца злой взгляд, она окончательно растерялась. Эльф прижимал к груди книги и выглядел обеспокоенным, хотя и вёл себя ничем не лучше прочих остроухих за последние несколько дней — держался на расстоянии. «Жаловаться не красиво…», — издевательским эхом пронеслись в голове Вэйдэ наставления мастера Тенвиара, лишь сильнее раздражая. К тому же ей не хотелось рассказывать что-либо эльфу… Очередному эльфу! Которых в замке до обидного было больше, чем саворинов.

— Я так и не услышал ответ на свой вопрос, — всё также мягко упрекнул остроухий, когда молчание затянулось. Он чуть склонил голову на бок, что сразу бросилось Вэйдэ в глаза. Эльфы так не поступают, как поделился с ней мастер Верода, это нарушало баланс. Но что именно травник имел в виду, так и осталось загадкой.

— Разве не видно? — зло выпалила девочка, наконец-то поднявшись на ноги. Она собиралась просто собрать конспекты и уйти… нет, сбежать, как делала много раз до этой встречи, вот только обида была так сильна, что хотелось не просто выговориться, а выкричаться. — Да надо мной не издевается только ленивый! А благодаря словам ректора, которых я даже не слышала, на издёвки все закрывают глаза, выставляя меня виноватой!

— Что..? — как-то ненатурально удивился эльф. — Даже саворины?

— Особенно они! Мелочные твари! — рявкнула Вэйдэ, и собеседник вздрогнул, словно от удара. На несколько вдохов повила тишина. — Вы что, недавно прибыли? — уже спокойнее продолжила она. Запал её гнева удивительно быстро выгорел, оставив внутри пустоту.

— Нет, я здесь уже давно, — остроухий часто заморгал и, помедлив, добавил. — Хотя несколько дней был не в курсе последних событий.

— Как удобно, — фыркнула саворина, не пытаясь скрыть разочарование, и наклонилась чтобы подобрать листы. — Теперь вы знаете…

Замолкнув на полуслове, она удивлённо хмыкнула. Взгляд упал на руку, метнулся к второй: бинты, обмотанные вокруг ладоней, окрасились кровью. Сгорая в огне обиды, Вэйдэ и не заметила, как растревожила едва начавшие затягиваться порезы.

— Кто так неряшливо обработал твои раны? — эльф быстро сократил разделяющее их пространство и буквально вцепился ей в руку. На мгновение девочке показалось, что он злился: окаменевшее лицо, чуть нахмуренные брови.

— Я сама, — призналась она, от неожиданного контакта ей стало неловко. — В монастыре мои раны лечил мастер-травник, а здесь некому.

— Что ты имеешь в виду?

Вэйдэ одарила собеседника тяжёлым взглядом, теряясь в догадках: он правда не знает или так находчиво издевается? В академии она узнала много нового, пусть приятного оказалось крайне мало. Тем временем, разговор, больше напоминающий допрос, начал утомлять. Раздражение снова подступило к горлу.

— «Раз тебя незачем учить, — девочка постаралась передать недовольный тон и мимику отвечающего за лазарет, — значит тратить на тебя медикаменты тоже не требуется». Так понятно? Здесь все используют слова ректора, как оправдание. Разве что поварихи молчат, — и едко закончила, — наверно потому, что они люди.

Эльф не спешил отвечать, но цепкие пальцы разжались и Вэйдэ по-своему расценила молчание. Подхватив порезанную папку, она уже взглядом искала выход из сада, как вдруг остроухий поймал её под локоть.

— Стой! Давай я тебе помогу.

— Зачем? – с тяжёлым вздохом спросила девочка. Её переполняла уверенность, что отказ недопустим.

— Чтобы моё сердце не отягощал груз вины, — витиевато произнёс эльф и криво улыбнулся.

— Серьёзно?

— Тебе же нравится магия? – не унимался собеседник, и лукаво добавил. – Могу помочь освоить подходящее для ситуации заклинание внутреннего круга. Научишься сама залечивать ушибы и порезы…

После таких слов Вэйдэ уже не могла отказаться.

* * *

Ещё час он обучал саворину азам, сидя на траве вместе с ней. Тихое признание, что в монастыре никто не предпринимал никаких попыток обучить её магии, приятно грело душу, как любили говорить низкие расы. Дракону было сложно облечь свой порыв в слова. Ашфос правда чувствовал за собой вину, и научить Вэйдэ хоть чему-нибудь воспринимал как возможность отплатить за пережитое унижение. Как ректор он будет действовать позже.

— Пользоваться магией – всё равно что делать что-то по привычке, — говорил дракон, в то время как мысленно тянулся к облаку саворины, оценивая потенциал. – И суть обучения магией – правильно выработать эти привычки. Смею предположить, что в монастыре никто не брал на себя тяжёлую ношу, потому что там хорошо понимали: неправильный подход может загубить ещё не проклюнувшийся талант… — он ненадолго замолчал, прежде чем сказать главное. — К сожалению, магом ты стать не сможешь.

На мгновение Ашфос почувствовал разочарование. Маленькая саворина раз за разом не оправдывала ожиданий, что делало и без того нелёгкие мысли ещё тяжелее. В то же время на него по-прежнему давил сам факт, что за годы ректорства среди пребывающего в академию молодняка талантом к магии блеснуло лишь четверо. И все четверо имели заострённые уши. Ашфос видел в этом нечто странное…

— Я и так не питала особых надежд, — пожала плечами Вэйдэ и грустно добавила. – Хотя слушать о ней всегда было интересно.

— Если задуматься, всё не так скверно, как могло прозвучать, — продолжил рассуждать дракон, успокаивая то ли собеседницу, то ли самого себя. – Для тех, кто выбрал в спутники оружие…

— Значит вы и правда знали, — перебила Вэйдэ. До этой минуты она не верила, что реакция эльфа была искренней.

— Я знал, что ты выбрала кибру. И слова ректора слышал. А вот об издевательствах мне ничего не было известно, иначе предпринял что-нибудь раньше, — поспешил пояснить он, поймав удивлённый взгляд. – Но, давай вернёмся к магии. Для тех, кто выбрал в спутники оружие внутренний круг подходит лучше всего. Согреться, снять усталость, на время сделать себя сильнее, видеть в темноте… Границы невозможного легко размываются если правильно оценивать свои силы, — дракон неожиданно запнулся и уточнил. – Твой наставник ведь рассказывал о кругах?

— Говорил, что внутренний – это скромные чудеса, не покидающие границы тела.

— В целом, верно, — задумчиво протянул Ашфос. – Впрочем, есть одно исключение. Аура тоже считается магией внутреннего круга, хотя тело для неё далеко не предел. К тому же явление сугубо локальное и, как мне известно, дополнительно приходится обучаться его сдерживать. Можно сказать, это талант непредсказуемого типа, характерный для жителей севера.

— Об этом наставник не упомянул, — сникла Вэйдэ.

— Не удивительно, ведь среди… — он запнулся, едва не сказав «darshai», чего не делали низкие расы. Они упрямо называли крылатых рептилий своим словом. – Среди драконов нет носителей ауры. Как правило то, что не касается драконов напрямую, редко бывает им интересно.

— Тогда поче… — начала саворина, но собеседник резко её перебил.

— Умерь своё любопытство, дитя, или мы ещё долго не приступим к обучению. Закрой глаза, глубоко дыши и внимательно меня слушай…

Тихим тягучим голосом он направлял Вэйдэ: к чему прислушиваться чтобы почувствовать пронизывающую тело энергию, как выстроить внутренний образ и как увидеть на нём собственные раны, как и зачем удерживать в повреждённых точках магию. Объясняя азы, дракон ритмично повторял слово-ключ простого целительского заклинания. Ашфос вкладывал в звучание собственного голоса немного Воплощения, чтобы магия учителя и ученицы переплеталась и порождала в голове саворины логический ряд проблемы и решения — ту самую привычку, о которой он говорил ранее.

— Видишь, ничего сложного, — подвёл итог Ашфос некоторое время спустя. Он держал в руках маленькие ладони и внимательно всматривался в серебряные искры на краях порезов. Воспалённое покраснение исчезало прямо на глазах, ещё немного и раны затянутся, не оставив и следа. – Но помни: у простых задач такие же простые решения. Это заклинание легко справится с неглубокими порезами, ушибами, растяжениями, даже от шрамов избавит. Что-то более серьёзное потребует уже иного подхода и знаний в анатомии. Нужно понимать с чем работаешь, иначе неправильное самолечение может только навредить.

— Магия по-прежнему не всесильна, — с каким-то странным выражением на лице произнесла Вэйдэ.

— Тебе это тоже наставник сказал?

— Нет, — поднимаясь на ноги, ответила саворина. – Так несколько раз говорил эльф, с которым я приехала в академию. Спасибо за помощь, — она улыбнулась и подняла глаза к небу. — Пожалуй, мне лучше поспешить – скоро сядет солнце.

Несколько мгновений он наблюдал как Вэйдэ собирала записи, разбросанные порывом ветра, и стопка листов напомнила ему о книгах.

— Завтра загляни в библиотеку, — он тоже поднялся на ноги и с недовольным вздохом принялся приводить одежду в порядок, а потому не видел, как изменилась в лице саворина. - Сегодня пришли книги, будто созданные специально для тебя, но я пока не могу их отдать…

— Понимаете… — нерешительно подала голос Вэйдэ и дракон поднял на собеседницу взгляд.

— Тебя и туда не пустили? – догадался он. Кивок стал ему ответом. – Ладно, ладно…— Ашвос ненадолго замолчал. — Это поправимо: просто скажи, что мастер Арём разрешил тебе посещать любые секции, в том числе закрытую. Именно там ты сможешь заниматься без назойливого внимания.

— Но ректор… — возразила Вэйдэ.

— Он не запрещал тебе учиться самостоятельно, — под личиной эльфа говорить о себе в третьем лице оказалось удивительно легко. – Он и другим не запрещал тебя учить. Похоже, его слова неправильно поняли.

Так Ашфос признавал свою ошибку, не теряя лица.