О чём мечтает весна

Предисловие

Много ли, мало ли места на земле, коль измерить от востока до запада? И сколько места лежит между полуночью и полуднем?

Некогда в Элладе у горной дороги над пропастью сидел страшный человек-зверь — Сфинкс. Он задавал прохожим загадку: какое животное утром ходит на четырёх ногах, днём — на двух, вечером — на трёх? Недогадливых Сфинкс убивал. Нашёлся прохожий с ответом: это животное — человек, и Сфинксу пришлось самому броситься в пропасть, и дорога стала свободной. Не на счастье разгадчику, лучше было б ему быть растерзанным Сфинксом. Древние боги с него взыскали по-божески, бесчеловечно, и ужаснулся он собственной мудрости. Ни к чему человеку знать слишком много, незнание лучше знания.

В сфинксовой пропасти вечно темно. В эллинских долинах лежат густые тени от эллинских гор. Солнце, не так долго помедлив после полудня, падает на возвышенья, даря вместо дня длинные сумерки и раннюю ночь. Там не загадаешь, сколько будет от востока до запада, сколько от полудня до полуночи. И так видно: от горы до горы либо от горы до берега моря. Тесно.

Русская земля другая. Для неё та загадка и годится. Непостижимый купол небес солнце обходит за день да за ночь. Вот тебе мера, вот и отгадка.

Ключи, ручейки, ручьи, речки, реки. Озёра проточные или закрытые для выхода воды — будто глаза земли. Болота, болотца, повсюду богатства водные, и от того её на русской земле не ценят: не с чем сравнить.

Камня мало, зато леса много. Где посуше, там сосновое краснолесье. Ель любит жить по глинам. Лиственное дерево, предпочитая жирные почвы, приживается всюду. Леса заступают русскую землю, заставляют её стенами и таят в себе загадки мрачнее и древнее эллинских.

("Русь Великая" - Валентин Иванов)

Именно там, где княжат владыки, не чуждающиеся иноречья, где переводчики слов — предатели, а переводчики мысли и смысла — друзья, — на русской земле родились герои нашего эпоса. Где на неведомых дорожках дубрав и зеркальных гладях, видений полных, русский дух и Русью пахнет, кот-учёный написал пером этот сказ. Историю о годе, когда явилась пред человеком новая загадка: а сколько времени от лета до зимы и от осени до весны? Повесть эта и о том, почему в год тот люди загрезили о весне, и о чём мечтала сама весна.

Пролог

«Когда тёплое лето потешное

Возьмёт в жёны метелицу снежную,

Сгустятся над матушкой-Русью цветущей

Холод колючий да тьма-тьмущая…»

(Забытое муромское предание).

Смерть ждала её. И возрождение смерти следовало. Замкнулись друг на друге времена года, а потому в пробуждении своём, даже последнем, великой Руси музыка слышалась.

Утренний лес проснулся с птицами: свистящими напевами синиц, басом ворон и перкуссией в исполнении дятлов. Ветерок играл в ветвях берёз, наряженных золотом, и в кронах клёнов и осин, переодевшихся в красные кафтаны. Шорохи листьев и скрипы стволов вливались в симфонию осени. Дополняли её и зверьки, карабкающиеся по сухой коре и шныряющие в оплетённых паутиной кустах.

Бледно-жёлтые лучи солнца рассекали молочную гладь неба и робко спускались в чащу, тонули в ней и рождали тени. А те, величественные и прохладные, укрывали тропы и опушки.

Наслаждаясь мелодией природы, дед Демьян и малец Еремей с плетёными корзинами в руках направлялись по ягоды да по грибы. Брусника и костяника прятались на кустах вдоль полянок. А дальше, за Медвежьим ручьём, начинался сосновый бор. Он всё ещё был богат зеленушкой, припорошенной опавшими иголками, и маслятами на опушках. А за корявыми пнями его, если удача улыбнётся, может найтись семейство белых грибов или вёшек.

Земля ещё была влажна от позавчерашнего дождя, и ароматы древесных смол, перегноя и мха, прибитые давеча стихией, теперь в полной мере раскрывались в воздухе.

Лепота и благоприятная погода. Однако и дед Демьян, и Еремей надели поверх своих льняных свиток длинные шерстяные армяки с капюшонами, а на ноги кожаные туфли.

«Уже грудень настал, ноябрь, по-новому. Негоже мёрзнуть», — решил Демьян, собираясь с внуком в лес.

— Гляди, деда, снежинка! — Еремей закружился на месте от радости, преградив узкую тропу.

Дед Демьян остановился, посмотрел на пушинку, принятую мальчонкой за предвестницу первого снега.

«Комары ещё докучают, примета говорит сама за себя, рано быть зиме».

— Не спеши, Еремей, придёт ещё и мороз, и стужа, — потрепал по плечу внука Демьян.

— А медведи, деда, медведи как же? Разве не спят ещё?

Переходя широкий ручей по стволу упавшего здесь когда-то могучего дуба, Демьян посмотрел на север, в сторону его истока, прислушался к ветру, журчанью воды:

— Спят, уже. Спят.

— А Леший, деда, Леший тоже спит? — Еремей вприпрыжку пересёк ручей и подбежал к засыхающему кустику. Мальчонка нашёл костянику и принялся собирать в корзину ярко-оранжевые пятиплодики. — Ну, так что, деда, Леший-то что?

— Спит, уже. И Леший уже спит.

Полнился край муромский суевериями и легендами. Седые старухи неустанно пугали детвору сказами и былинами. Рассказывали о чудищах, спящих в глубоких яругах, о кикиморах, беспокойно дремлющих на болотах, о витязях, что загнали всю нечисть на север, к Морозным топям. Леший скрипел древесными стволами в лесах к северу от Муромо-Рязанского княжества, там же в одинокой избе жила ведьма Баба-яга. А в трясинах, что ещё дальше, темней и дремучей промозглых дубрав, спал крепким сном Корочун.

Болтали и болтают без устали, а кто и песни поёт.

— Тьфу, лучше б дела так делались, как лясы точатся, — говорил всегда на эти сказы дед Демьян. — Бабам пора прясть да плести, воды нанести. Мужикам время плотничать да о скотине хлопотничать.

Обобрав куст, Еремей вновь заспешил по тропе, забегал вперёд, а потом прибегал назад.

— А если спят уже все, так быть, и Кузьминки скоро?

— Как настанут, мимо тебя не пройдут.

— А поп, что с муромского детинца[1] в церковь нашу деревенскую заезжал, сказал, что Кузьминки в честь святых Дамиана и Кузьмы так названы, а рядовичи[2] и смерды[3] приходские выговаривают «Демьян», а не «Дамиан». Твоё имя, деда, представляешь?

Как с Еремеем было не согласиться? Смышлёный малый, хоть и говорливый не в меру. И чутьё у него есть, и сноровка. Обгоняя деда, мальчонка собирал, не пропуская, всю бруснику и костянику. С удачей находил спрятавшуюся зеленушку и кричал: «Вперёд! Вперёд! С удачей нас и белый ждёт!»

Еремей набрал целую корзину и поменялся с Демьяном, у которого только треть наполнилась.

— Не хватит ли на сегодня? — спросил довольный дед.

Внук, без устали прыгая, показал рукой вглубь чащи:

— Поляна рядом, проверим её и домой.

Глухая тропка нет-нет, да и вывела на опушку. Прав был Еремей. Вот только больно мрачной она показалась Демьяну и странной.

Солнце закатилось за облака, а вдохновенной музыке синичек пришло на смену уханье сов.

«Утром не спят, окаянные?» — Демьян поднял голову вверх, устремляя взгляд на лысеющие кроны. Ему показалось, что серые тени зашевелились в них, и ветер задул отовсюду, холодный и колкий.

Громадный трухлявый пень раскинул свои корни через всю опушку.

— Здесь должны быть грибы, точно-точно, — Еремей отчего-то перешёл на шёпот, будто с опаской полез через корневища обследовать ямки за ними и самые влажные участки земли.

Белая пушинка упала откуда ни возьмись Демьяну прямо на нос, он хотел смахнуть её, но та вдруг растаяла.

«Снег? Опять прав был Еремей?»

Демьян снова посмотрел ввысь. Облако над лесом налилось чернотой, и белыми ленивыми мухами первые снежинки опускались на поляну. Что-то пугающее нависло над лесом.

Задумчивость деда прервал визг внука. Демьян огляделся и не увидел Еремея, волосы встали дыбом, в ушах зашумело. И сердце заколотилось, из груди выпрыгивая.

— Деда! — крикнул мальчонка, и Демьян понял, где тот, и полез за исполинский пень.

От корневищ здоровенная трещина разделяла кору и сухое нутро, а просевшая под ней почва уходила вглубь, под сам пень. Еремей бросил корзину, рассыпав грибы и ягоды. Он смотрел в густую тень, укрывшую чернозём, повернулся, когда дед подошёл сзади. На лице внука Демьян прочитал немыслимый ужас:

— Посмотри, посмотри на неё!

Демьян отодвинул мальчонку-внука и присел, увидав бледную деву. Скрестив синюшные руки на груди, поверх белоснежного сарафана, она лежала с закрытыми глазами. Пурпурные губы её сжались, щёки впали. Худая, как молодая берёзка, она замерла во мраке и хладе. Длиннющие светлые волосы её служили ей периной, а тень от могучего пня саваном.

— Она спит? — испуганно спросил Еремей, выглядывая из-за дедова плеча.

— Спит, внучек. Спит, — ответил Демьян, чтобы не напугать внука.

Но старик не соврал. Медленно и тихо грудь девушки поднялась, толкая скрещенные на ней руки, и столь же медленно опустилась.

Неведомые силы окутали её загадочным сном, но юная с виду красавица всё ещё была жива.

[1]Дети́нец или днешний град — центральная и наиболее древняя часть древнерусских городов, одно из названий внутренней городской крепости. К детинцу мог примыкать укреплённый окольный город либо неукреплённый посад.

Поса́д (также подо́л) — первоначально населённая посадскими людьми территория за пределами укреплённого княжеского, боярского или церковного поселения (кремля, детинца, монастыря).

[2]Рядо́вич — на Руси лицо, служившее землевладельцу по «ряду» (договору), как правило, попавшие в зависимость от него на период отработки займа, взятого деньгами, зерном или орудиями труда.

[3]Смерд — категория населения по Русской Правде, крестьянин на Руси IX–XIV веков, земледелец. Изначально свободные (в отличие от холопов), по мере развития поместной системы были постепенно закрепощены. Смерды находились в прямой зависимости от князя.

Глава первая

Лада

«Весна красна, весна несёт добро,

И лету жаркому она даёт дорогу,

Воздушна как гусиное перо

И с лёгкостью развеет все тревоги…»

(Старая муромская песня, фрагмент).

«Русские девушки — самые красивые на всей земле. Толстые косы, щёки румяные, брови чернявые, кожа наша бела, а рука сильна. Грамоте обучены и к труду приучены», — напоминала Ладе матушка, коли та сомневаться удумывала.

Но то до поры нынешней было, сомнения в себе у девицы улетучились, когда её засватали за первого красавца в посаде — Ярослава Удалого. Глаза его чисты как небо, а волосы подобны пшенице, колосящейся под солнцем ярким. Голос как бархат ласков, наполнен лета красками. Не только статен молодец, но и ловок как кот, и быстр как сокол.

— Как повенчаны будете, сам боженька на союз ваш не нарадуется, Лада и Ярослав, весна и лето, — говорили родственники и соседи, имея в виду значение христианских имён молодых.

Удалого молодца окрестили в честь ярила летнего, знатного да благодатного, а Ладу в память языческих корней её западных.

Среди четырёх сотен жителей посада у Мурома примерно половина до сих пор чтила свои староверские корни, и, хотя церковь оказала своё влияние, празднества и традиции, сложившиеся до крещения Руси, здесь уважали. Да что там, и в Муроме, и в Рязани, и других русских княжествах не думал никто перестать отмечать ни Коляду, ни масленицу.

А для традиционно-больших семей каждый день по-своему праздник. Если, конечно, она полна. Ладе с её тремя младшими сёстрами и четырьмя ещё более младшими братьями не повезло, отца много зим назад болезнь забрала. Но матушка наказала: «не сгинем!»

По соседству с их избой жили в полуземлянке дед Демьян и его внук Еремей. Старче ворчливого одни жители посада не сильно принимали, крутили у виска и подшучивали, но те, у кого в семьях помнили того историю, уважали и заступались.

Демьян успел повоевать с половцами и прибыл к Мурому с восточной окраины, когда деревню его сожгли. Оттуда же прихватил и спасённого мальчонку-внука.

Лада, братья и сёстры её звали Демьяна чаще всего так же — дедом, а мать их, Агафья, величала старика дядюшкой. Ярослав Удалой после сватовства за Ладу тоже стал отзываться о Демьяне уважительно, хотя до этого и позволял себе вольности.

Демьян и Еремей с раннего утра отправились в лес по грибы да по ягоды, а в семье Лады с криком петуха начались ежедневные дела. Девочки растопили печь да принялись, кто кашеварить, кто мести, а кто воду нести. Братья пошли управляться со скотиной. Потом подкрепятся, да возьмутся за ремёсла. Младшие будут лапти плести, да корзины, а кто постарше займутся глиной. В детинце плоды их труда ценятся.

Мать Агафья с самой младшей сестрой, Нежданой, хлопотали за печью, а Лада вместе с Боженой и Смиляной уселись за пряжу, окончив приборку.

— Я слышала из уст новгородских купцов сказы о варяжских женщинах, — болтала за делом Смиляна.

— Это где ж ты успела? — Божена прекрасно знала, что кроме как на ярмарке муромской негде, но подтрунивала над сестрой.

— И что ж они говорили о них? — спросила Лада, хотя и сама слыхала.

— А то, что не прядут они с утра до вечера ткани и не метут каждодневно избы, а тренируются с топорами и мечами, чтобы драться со своими мужчинами наравне.

— Тебе лишь бы фантазировать да от дела отлынивать, — отмахнулась Божена.

А Лада представила, как могла бы она сейчас отправиться с Ярославом и богатырём посадским, Анисимом, на юг, на берег реки, и биться с ними на деревянных оружиях, оттачивая мастерство боевое. Она была бы рядом с возлюбленным, и в рать бы княжескую с ним вступила.

Тайком ото всех Лада пробовала плясать с клинком. Демьян ей показывал азы боевые, стойки, основные приёмы. Набила она и шишек, и синяков, но времени на учение полноценное не было.

— А как же дом и очаг? — пожала плечами Божена. — Что на это скажешь, сестрица? На кого эти заботы переложить?

Смиляна вздохнула, не ответив. Должно быть, этого она от новгородских купцов не слышала, а вот Лада понимала. Не хотели жить варяги миром, как люди русские. Везли на свою землю людей-рабов в походах украденных: женщин чужих и детей.

Полно таких соседей у русских. Половцы успокоились немного, а печенеги в последнее время вреднее и грознее варягов стали. То и дело одолевают Переяславское княжество, вот и собирает князь черниговский молодцев отовсюду, чтобы супостатов на место поставить да брату своему помочь.

Ярослав тоже хочет в Чернигов отправиться. На зиму, да к лету вернуться и свадьбу сыграть. На радость Ладе Анисим пока головой машет, говоря, что удал Ярослав, но витязем чтобы быть, одного удальства мало. Навык нужен. Тренируются теперь, не щадя себя.

— Сталью свой путь к доблести пролагать — занятие сильное, — сказала Лада сёстрам. — Да только любое дело, коли ты в нём преуспел, не меньшей почести достойно.

Кивнули Смиляна и Божена. А как же. Посад их, и соседские, и детинец муромский, и кремль княжеский, все вместе они — единое целое.

— Любовь и страсть наша женская поддерживают огонь очага, — сказала Божена. — Они и мужчин распаляют, и на подвиги толкают. Права матушка. На русской земле живёт особенный народ, и какими бы подвигами варяжские девы не славились, наших им не переплюнуть. Пусть редко складывают о тепле домашнем песни скальды да кобзари, но в сердцах и умах витязей и богатырей, сражающихся с врагами земли нашей, всегда живёт мысль о красе, ждущей дома, и о детях родных.

Девицы тихо запели о весне и золотом солнце, о юных красавицах и могучих богатырях, и пряжа скручивалась и сплеталась ладнее.

Вернулись братья, а матушка и Неждана накрыли на стол. Ячменная каша, молоко и горячий хлеб с аппетитом уплетались семьёй, пока дверь со скрипом не отворилась, и в избу не вошли встревоженные Демьян и Еремей.

— Диво дивное, чудо чудное, а может, и худо с лихом, да не сочти меня, Агафья, полоумным, — промолвил запыхавшийся Демьян. — В лесу, голубушка, мы с внучком нашли...

— Чего ещё, дядь? — матушка подошла к старику и наклонилась к нему поближе.

Пока Демьян шептал ей на ухо, Еремей подбежал к Ладе и сказал тихо:

— Снегурочка там.

Сёстры и братья пожали плечами, это расслышав, а матушка, ахнув несколько раз от шепотного рассказа Демьяна, перекрестилась и велела Божене:

— Ты, дочка, за старшую остаёшься, присмотри за Нежданой и братьями, и за Еремеем, а вы, вдвоём, Ладушка и Смилянушка, надевайте армяки и ступайте за мной.

Агафья, как и дочки, накинула поверх рубахи с понёвой шерстяной плащ, ещё один свернула, взяв с собой, и вышла во двор за Демьяном, только там пояснила, что стряслось, и что они задумали.

Бледная дева, обнаруженная под могучим пнём, была, по словам старика, то ли заколдована, то ли духами ниспослана. Но, как бы там ни было, матушка с Демьяном условились, что в церкви знать не должны о пугающей находке, пока они её в посад не доставят.

Вытянув из задворок телегу, Агафья с Ладой и Смиляной заспешила за стариком в сторону восточного леса.

Ветер стал холоднее, а чащу осеннюю накрыла тень от густых облаков. Округа замерла в тиши, и только одинокий волк взвыл вдали, когда барышни и Демьян достигли Медвежьего ручья.

— Я здесь подожду, за телегой пригляжу, а вы ступайте в бор да помогите девицу нести, — наказала Агафья дочерям, и Лада с сестрой двинулись через упавший дуб на сторону сосен.

Воздух щипал за щёки разыгрывающимся морозом, опавшие иголки хрустели под туфлями, Демьян тяжко дышал, а Смиляна шмыгала носом. Лада же вслушивалась в нарастающую таинственность дикого леса. Ей даже казалось, что кто-то дует в рожок где-то за колдовскими стенами хвои.

— Осторожнее, под ноги смотреть не забывайте, — пробухтел Демьян, выведя на опушку с огромным пнём.

Тоска и серая печаль разлились здесь, над корнями некогда могучими, но ныне увядшими и растрескавшимися. Здесь росло великое древо древнее, здесь оно и умерло. Лада замерла, смотря на чёрное корявое пнище, уцепившееся за русскую землю и не отпустившее её даже в смерти. Земля отпрянула, отделилась, просела и взмокла от слёз по исполину, но некуда ей деться было от него. И в объятиях их неживых, застывших, укрытая мрачным мороком под чёрной трещиной лежала она. «Снегурочка», — как сказал Еремей.

Лада, Смиляна и Демьян, обойдя пень, втроём смотрели на бледную кожу спящий девы, на белые волосы и холодные губы. Она и вправду была как из снега вылеплена, и сарафан её молочный, и брови, будто из инея сотканные. Лада невольно коснулась своего лица, ощутила под пальцами жар славянской крови, притёкшей к щекам. Волосы её столь же длинны как у Снегурочки, но черны под стать крылу воронову, и грудь её пышет жизнью наполненная, а не еле шевелится укрытая крестом синих рук.

— Полно глазеть, девушки. Она и так замёрзла, — наконец сказал Демьян. — Берите под ноги, а я под плечи возьму.

Первое прикосновение к коже Снегурочки пробрало до мурашек, точно лёд дотронулся до ладоней. Сёстры поморщились, а старик прицыкнул на них. Страх уступил место жалости, и сострадание выгнало из души предрассудки.

Худенькая на вид Снегурочка оказалась не так уж и легка. Руки успели устать, пока втроём Лада, Смиляна и Демьян медленно и аккуратно донесли несчастную до ручья. Младшая сестра судорожно вздохнула:

— Передохнём.

— Полно тебе, уж последний рывок сделать осталось, — сказала Лада. — Вспомни о варяжских женщинах, идущих в бой плечом к плечу с мужчинами. Представь их и возьми взаймы прыти и доблести.

Смиляна прохрипела, кивнула сестре и, стиснув зубы, взошла на ствол дуба.

Агафья ждала с раскинутым армяком. Покачала головой, увидев бледную деву:

— Диво дивное, чудо чудное...

Снегурочку уложили, закутали плотнее в шерстяной плащ, и тронулись к посаду, толкая телегу. Тогда Агафья добавила:

— А может, и худо с лихом.

Глава вторая

Ярослав

«И песнью льётся соловьиной,

И всеми красками пестрит,

Сияет в небе солнцем львиным

Ярило Летний — фаворит...»

(Старая рязанская песня, фрагмент).

Ветер гулял над рекой Окой, шумел камышом, холодил кожу, остужая горячую кровь воинов. Ярослав Удалой и Анисим Великан сошлись в яростной пляске, и только стук дерева о дерево, напоминал, что это всего лишь тренировка.

Вооружённый осиновым мечом богатырь Анисим наступал. Ярослав старался уворачиваться от ударов, отпрыгивая и резко уходя в сторону. Блокировать натиск рослого противника — плохая затея. Суставы и кости спасибо не скажут. Впрочем, пропускать удары ещё хуже. Шишки и синяки будут ныть не один день.

Ярослав сплоховал, получив в плечо деревянным клинком.

«Горячо. Больно», — он выставил вперёд руку:

— Перерыв.

Анисим засмеялся, опустил оружие, подбоченился:

— Так и вижу, как ты на поле брани печенегу это говоришь. Он тебя зарубит, а потом ночь спать не будет, всё гадая, что ж ты, рус, сказать хотел ему перед смертью своей.

Прав Анисим, но Ярослав не намерен истязать себя понапрасну. Успеется, если он и в самом деле отправится в Черниговское княжество.

Придётся на целую зиму расстаться с Ладой. Она — первая красавица муромского посада, лучшая невеста. Её семья не богата, но и Ярослав не княжий сын. Тем не менее, прожить всю жизнь крестьянином он не намерен. Его путь к величию лежит через поля брани, службу в дружине, военные подвиги. Анисим тоже настроен серьёзно. Он прослужил в страже муромского детинца три года, а теперь планирует ехать в Чернигов. Там нужны люди. Сам князь Владимир Давыдович дал клич, дабы расширить дружину и выдвинуться на помощь Переяславскому княжеству. Поход планируется зимний. Анисим Великан говорит, что печенеги в это время сонные и неповоротливые, и умом, и телом.

«Покажем им, где раки зимуют, — шутил он. И подбадривал Ярослава, — вернёшься героем, никуда твоя зазноба Лада не денется».

Разбирается Анисим в бранном деле, а в любви советы от него слушать зазря. Сам холостой, а уж тридцать лет богатырю. Выдался ростом, спиной и плечами, силой своей лютой. Бабы говорят, что внешне Анисим больше похож на варяга, нежели на русского. Длинные пепельные волосы заплетает в косу, как и бороду, на скандинавский лад. Глаза Анисима серы как речной туман, а взгляд их холоден как ветер поздней осени. «Суров губами, грозен бровями», — так про Великана толкуют. Сватали ему своих дочерей и в посаде, и в детинце, а он ото всех нос воротил. То недостаточно умна была девица, то строптива, то неумёха. Хотя, кто знает, может, и в самом деле не в угоду Анисиму барышень в жёны предлагали.

— Повезло мне с Ладой, — неоднократно повторял Ярослав другу-богатырю. — И тебе ещё повезёт.

Анисим махал на это рукой с непонятным сомнением:

— Главное, чтобы ты так думал.

«Чернява, румяна, фигурой сложена и в целом — ухожена. Что тебе ещё, дураку, надо?» — поймал себя на лихой мысли Ярослав, когда Анисим хлопнул его по плечу.

— Всё витаешь в облаках? Полно тебе. Сосредоточься.

Анисим поднял свой осиновый меч, Ярослав сжал ладонью рукоять своего. И с песней ветра они вновь сошлись в тренировочном поединке. Дерево секло воздух, сухая трава мялась под сапогами, стук оружия разносился по округе, взмывал ввысь, проносился над гладью Оки и терялся в зарослях камыша.

Солнце перекатилось через светло-голубой зенит, тени уменьшились и вновь выросли, а потом слились с полумраком набежавших туч. Тогда Анисим и Ярослав сложили тренировочные клинки и вернулись в посад.

Возле двора семьи Лады толпился народ. Селяне шептались, причитали, мотали головами.

«Что стряслось?»

Среди серых крестьянских одежд Ярослав разглядел выбеленную рясу попа, выглядывающую из-под полушубка. Рядом со священнослужителем толклись его помощники из церкви, неподалёку стояли дед Демьян, кроха Еремей и соседи. Лада с матушкой, братьями и сёстрами выстроились шеренгой, заслоняя что-то собой, показалось — телегу.

— Отмаливать её надобно! — возвысился басом над всеми роптавшими голос попа.

— Да, надобно отмаливать, — загалдели и закивали его помощники.

Ярослав и Анисим подошли ближе. Выглядывая из-за плеч, они пытались рассмотреть центр всеобщего внимания. О ком говорили?

«Отмаливать, — у Ярослава в груди всё сжалось. — Кто помер-то?»

Агафья, Лада, Божена, Смиляна, Неждана, Федот, Захар, Гордей, Наум — вся семья жива-здорова.

— Не померла она, спит просто, — настоятельно топнула Агафья.

— Разбудите тогда! — командно сказал поп.

— Не можем, не просыпается, — развела руками Смиляна.

— Выходит, помрёт, — упрямствовал поп. — И о душе её грешной лучше заранее позаботиться.

— Полно, батюшка, — махнула рукой соседка. — Сразу, помрёт... К знахарю её надобно.

— Не своим сном спит она, — сделала шаг вперёд Агафья. — И глупцу понятно. Но больно сомневаюсь я, что помогут ей простые лекари. И ни к чему её душу отмаливать, ибо не может столь юная красавица быть грешна. Не господь привёл её нам, а сам лес.

Соседи зароптали пуще прежнего, бабы застонали да запричитали, кто-то сказал:

— Опять со своей старой верой лезут, язычники.

Кто обвинял семью Лады, Ярослав не понял, он всё пытался протиснуться к телеге, где, судя по всему, и лежала девица, вызвавшая сие столпотворение.

Удалого манило необузданное любопытство и что-то ещё, странное и непонятное, немного пугающее и какое-то колдовское.

— Лес привёл? Что это значит?! — басил поп.

— Под пнём векового дуба она лежала, в корнях его. Откуда ещё ей там взяться? — отвечала Агафья. — Старым богам русским одним лишь ведомо.

— И у кого ж ты спросить за девицу думаешь? У сухого пня, влажной земли или жёлтых листьев? Церковь и бог — единственная надежда её.

— Знаешь, батюшка, что есть ещё в северных лесах те, кто со старыми богами связи не растерял, кому ведомо то, что ведомо сухим пням, чернозёму и низкой траве, — от этих слов Агафьи селяне притихли, а она продолжала гнуть своё. — Каждый в Муроме знает, что в чащобе и по сей день живёт древняя старица-ворожея, общающаяся с Лешим и русалками, Водяным и кикиморами с топей. Ей надобно отвезти нашу Снегурочку.

— Снегурочку! — звонко поддержал малец Еремей.

— Не знаем мы, что за силы подкинули её нам, батюшка, — продолжала убеждать попа Агафья. — Не знаем, благо с ней нам уготовано или худо. Пусть старица посмотрит.

— Яга проклятая, господу неугодная, старуха окаянная твоя. Ведьма, а не ворожея, — выкрикнули из толпы.

— Ве́щица, ворующая детей из утроб материнских, — поддержала суеверие баба. — Вылетает из дома и попадает в чужие дома через трубу. Вместо вынутого ребенка вещица кладёт матери голик в утробу, отчего та всю жизнь мучается болью в животе. Младенцев вещица жарит и ест, недоносками она только и питается. Летает по ночам, превратившись в бесхвостую сороку. Голова её отделяется от рук и от нижней части туловища. Верхняя половина тела становится сорокой и вылетает в трубу, а нижнюю свою часть вещица прячет под поганым корытом. Боится только мужчин. Знает, что ежели тот повернётся к ней задом и, нагнувшись, посмотрит между своих ног, то она упадёт наземь.

— Не болтай, куёлда! — осекли суеверный рассказ мужики.

Ярослав протиснулся сквозь толпу, улыбнулся и кивнул Ладе, подошёл и взял за руку. Тут колдовское любопытство и увело его взор за плечо наречённой. Он увидел серебристые локоны торчащие из-под армяка. Ярослав отодвинул Ладу в сторону и шагнул, став вплотную к телеге.

— Яга твоя, Агафья, и так уж богом и миром наказана, господом — уродством, людьми — изгнанием. Уповая на милость её, грех ты на себя и семью свою берёшь, — сказал поп. — Да и кто повезёт несчастную деву спящую в глухую северную чащу?

Ярослав смог наконец рассмотреть таинственную виновницу столпотворения. Укутанная в грубую шерсть, она была белее снега. Ресницы и брови поблёскивали как хрусталь, а невероятно-длинные волосы металлической гладью мерцали даже в тусклом свете. Лиловые губы сжались, щёки впали, подчёркивая изящество её скул и аккуратного носика. Дышала она глубоко и ровно, медленно и беззвучно. Только пышная грудь, поднимающая над собой армячный покров, выдавала в ней жизнь.

Ярослава сковало морозом. Прокатившись по телу лёгкими мурашками, хлад окреп, опутав его. Где-то в животе зажёгся мягкий греющий огонёк, и думалось, что пламя его своим языком тянется к прекрасной спящей деве. Оцепенение спало, и Ярослав протянул руку к бледной красе. Ладони коснулся неведомый жар, приятный как домашний очаг.

«Кто ты такая, прекрасная Снегурочка? Могу ли я расколдовать тебя?» — чары, окутавшие мистическую де́вицу, подсказали Ярославу эту мысль.

— У кого хватит смелости наведаться в дикую глушь к колдовке хтонической? — не рассчитывая на ответ, распалялся поп. — То-то же!

— Я готов! — решительно и громко сказал Ярослав.

Наступила тишина. Удалой обернулся, ловя на себе изумлённые взгляды жителей посада.

Лада взяла его за руку:

— Суженый мой!

Рука предначертанной девушки обожгла холодом, и Ярослав с трудом сдержался, чтобы резко не вырвать свою кисть из её.

«Что это со мной, господь всемогущий? Колдовство нечистое над разумом моим сгустилось или проведение святое?»

Глава третья

Анисим

«Что значит для ветра: быть колким, ненастным,

Быть холодным? — Нужна ли причина?

А он может, как лето, быть жарким и страстным?

Ветер — осень, а осень — мужчина...»

(Византийская песня, фрагмент).

Сумерки только готовились опуститься на северный лес, а в чащобе уже заухали совы. Лёгкий ветерок задувал с углубляющейся в чащу тропы и приносил запах хвои. От тихого шелеста кожа покрывалась мурашками. Невнятный напев. Так говорила древесная кора, общаясь с умирающей травой, так шептались тонкие ветви лиственницы с иголками сосен. Язык старых богов и дикой природы. Возможно, Анисим пошёл с Ярославом не только для того, чтобы помочь молодцу, но и чтобы подслушать у леса его неведомые тайны.

Удалой вызвался исполнить дело, заданное Агафьей, самоотверженно и импульсивно. Порыв этот, явно, пришёлся не по душе Ладе. Зазноба Ярослава лишь вздрогнула и назвала того суженым, но Анисиму привиделось слишком много странного во всём этом.

Как и Ярослава, Ладу он знал давно, сколько себя помнил. Рано лишившись отца, будучи старшей из сестёр и братьев, она стала верной опорой Агафье. Первой по хозяйству, нянькой братьям и сёстрам. Тем не менее, Лада сохранила юность натуры. Кокетство и легкомыслие, столь неуместные её положению, упрямо оставались с ней. Ярослав ещё ветреней. Но его ветру нужна воля. Он — юноша. В поле ратном со свистом разгуляется, выплеснет удаль молодецкую на врага и остынет. На время, конечно. Анисим чувствует в Ярославе тягу к приключению, героический порыв зовёт его. Может, от своего нетерпения он вызвался в поход к ведьме лесной?

— Ярослав Удалой.

На оклик Анисима он, идущий впереди телеги и тянущий её по глухой тропе, не отозвался, лишь головой мотнул.

— Не уж-то так кипит кровь твоя, что ноги сами к опасностям ведут? — Анисим толкал телегу с укутанной спящей девой сзади.

— Ты о знахарке? Бабы сами говорят, что для них она только и опасна. А мужчин побаивается. Нет впереди никакой угрозы нам.

— Кто во что верит, — ответил Анисим. — Лада твоя, наверняка, волнением теперь одержима. Её корни к преданиям, отринутым верой православной, тянутся. Ве́щицы и кикиморы для неё не чудища из сказок. И для западных русов тоже.

— Ты не пугай меня, богатырь. Я твёрдо решил деве несчастной помочь. И от нечисти окаянной защищу, коли придётся.

Анисим посмотрел на спящую бледную девицу в телеге. В темноте сумеречного леса она выглядела совсем безжизненной. В её неслышном дыхании скрывалась тайна под стать кромешному мраку этих мест.

— Зажги факел, Ярослав, уж совсем темно стало, — сказал Анисим и сам разжёг свой пламенник.

— Я и не заметил.

Они ненадолго остановились, Анисим передал огниво юному другу. Ярослав подпалил пропитанную смолой ткань факела, и в глазах его заблестел огонь.

— Ты слишком задумчив, — сказал Анисим.

— Я всё думаю о ней.

— О Ладе?

— Нет, о, — Ярослав помедлил, — о Снегурочке. Забавно её назвал Еремей.

«Забавно», — согласился про себя Анисим. Но совсем не забавой ему теперь увиделась отрешённость Ярослава.

— Ты ей очарован, или тебя одолела жалость?

— Не богатырские ты вопросы задаёшь, Анисим.

Ярослав так и не ответил. Они продолжили движение по тропе, что должна была вывести их к старухе, прозванной муромскими жителями Бабой-ягой. Как звали знахарку, поселившуюся у речки Смородины в глуши северного леса, мало кто в Муроме толком знал. Как и то, кто прозвал ручей у одинокой избы речкой. Сам Анисим слышал варяжскую притчу о ведунье-великанше, одной из Турсов. Её скандинавы звали Бурей-ягой. Рассказывали: «Встретились в рукопашной схватке за первенство Велес и Буря-яга, долго бились, да каждый раз боги отводили руку, занесенную для рокового удара и у нее, и у него. И в один момент прозрел Велес, увидел, что за ужасной оболочкой великанши скрывается совсем другая, иная яга. И вовсе она не безобразна: но видеть это чародейство мог только Велес, полюбивший ее; для всех остальных оставалась она уродливой и отталкивающей. Обвенчались они, стали вновь, как и в прошлой жизни, мужем и женой. Но воспротивилась такому браку мать Велеса, светлая Амелфа Земуновна, и, пользуясь отсутствием сына, свела в могилу ягу. Горько плакал Велес, и тогда боги воскресили его любимую, но положили меж ними зарок: не видеться более. Вернулась яга в свою избушку у речки Смородины, а Велес пустился в странствия по миру. Встреча же им вновь была суждена в иные времена, в иных телах... Нить судьбы тонка, словно волос, но порвать ее кто ж сумеет?»

Может, оттуда и набрались рядовичи и смерды суеверий этих, а может, из былин о подвигах витязей, что землю муромскую от отпрысков Чернобога отчищали. Или же зодчие, пришедшие на Русь с христианством, принесли с верой в Господа и поверья византийские. Спросить не у кого.

Что наверняка знал Анисим, так то, что в ночь да с бедой они обеспокоят отшельницу. И на тёплый приём только Ярослав по своей юношеской простоте рассчитывает.

Впереди послышалось тихое журчание, и вскоре из вьющейся в темноте мглы выплыли очертания избушки. Жилище без заборов и изгородей, принадлежащее изгнаннице людской, не походило на странный дом из былин и сказок. Не было у выстроенной из сруба хижины куриных ног, встала она на землю крепко своей опорой и ни к лесу, ни к гостям непрошенным ни задом, ни передом не повернётся. Вход с низким крылечком на запад смотрит, откуда бурный ручей бежит, огибая избу.

В окошке тихий свет теплится от коптушек масляных да печи растопленной, на фоне ветвей чёрных дым видно, над туманом здешним высящийся косым столбиком.

Ярослав и Анисим остановились у колоды напротив входа. Богатырь взял на руки девицу, запеленатую в армяк, а молодец постучал в низкую неширокую дверь.

Прислушались.

Внутри заскрипели ржавые петли, о камень загрохотала металлическая цепь, заклацали когти. Кто-то громко выдохнул, так мог сделать разве что гигантский пёс. После кто-то громко чихнул, и с той стороны двери к ней приблизились шаркающей походкой. Звякнул засов, и вход в хижину отворился.

Из полумрака показалась на порог щупленькая пожилая женщина, закутанная в шерстяные платки поверх старого невзрачного платья. В руках держала коптушку. Обычная старуха на вид, коих в любой деревне и городе можно встретить. Уродством не отличающаяся, немного сгорбленная, в меру морщинистая. Из-под хлопковой косынки её спадала на бок длинная седая коса.

«Вот и страшная Баба-яга», — было подумал Анисим, но тут она заговорила, тихо, но проникновенно и гипнотически:

— Кто вы? — голос этот подхватил ветер, и туман отступил от избы. Заскрипели потревоженные ото сна ветви деревьев, зашептала сухим шорохом увядшая трава, и забурлили воды ручья.

Ярослав на мгновение обомлел, как и Анисим, а потом принялся тараторить о Снегурочке, попе посадском, Агафье с её семьёй. О старой вере, молитвах господу Христу, обрядах забытых и дикой природе. Всё у него смешалось и вылилось в бред.

Старуха хмыкнула, и молодец притих.

— Ясно всё с тобой, касатик, — она перевела взгляд на Анисима, криво ухмыльнулась. — Подойди, богатырь. Не кусаюсь.

Ярослав умолк и застыл. Анисим приблизился к знахарке, смотря на её беззубый рот.

«Действительно, не укусит».

— Ей, значит, помочь хотите, — голос старухи успокоился, и лес вместе с ним. — Не знаю даже...

Знахарка коснулась лба бледной девы, держаной Анисимом.

— Не знаю даже...

— Как Вас величать, старица? — пришёл в себя Ярослав. — Ягой, волхвицей, ведуньей, иль ве́щицей?

— Зови Ядвигой, это имя моё. Но не ведунья я, не ведьма и не сорока бесхвостая. Годы мои не твоего ума дело, так что старицей мать свою обзовёшь, как время придёт, а не меня.

Ярослав закивал:

— Ядвига, помогите, — он упал на колени, — помогите, если можете.

Поступок этот удивил Анисима, а старухе польстил.

— Войдите в мой дом, я посмотрю на девицу поближе.

Ядвига развернулась, приглашая за собой в избу. Ярослав уступил Анисиму. В низкий узкий вход он и один бы еле протиснулся, а со Снегурочкой на руках и того труднее пришлось.

В избе пахло торфом, луком и перцем, можжевельником, горелым маслом и серой. Жилище знахарки оказалось весьма простым, мало чем отличимым от срубов муромских крестьян. Посередине печь, разделившая помещение на две части. У входа бочки, мешки, плетёные заготовки на зиму, кадки, помело и лавка. За печью стол, ещё лавки, сундук.

Никаких цепей, животных и всего остального, что могло издавать странные звуки, слышанные снаружи.

«Очень странно», — отметил Анисим.

— Клади вот сюда, прям поверх тряпки, — Ядвига показала на покрытую шерстяной материей широкую лавку поодаль от печи. — А сами за стол садитесь.

Анисим уложил их Снегурочку и увидал в углу старое деревянное корыто.

— Не поганое, — тут же отозвалась Ядвига. — Для стирки пригожее.

— А мы и не думали, — Ярослав посмотрел на Анисима, и тот тоже кивнул.

— Знаю я, о чём в Муроме, да и всём княжестве болтают, — отмахнулась старуха. — За стол садитесь, говорю же. Сейчас вас сбитнем напою, а сама горемыку вашу осмотрю.

Гости ночные уселись. Ядвига поставила на стол две деревянные кружки, достала прихваткой из печи чугунок, исходящий дымом, и разлила из него ароматный отвар. Анисим ощутил нотки пихты, мёда, крыжовника и ромашки, много запахов смешалось в манящем испить себя напитке. И все были невероятно приятны натуре, но богатырь не решился. А вот Ярослав подул и сделал глоток.

— Благодарствую, Ядвига. То, что нужно в холодную осеннюю ночь.

Комплимент его старуха пропустила, поставила миску с баранками да сухарями и ещё одну, с каким-то вареньем.

— Угощайтесь, — сказала она. — Не быстро дело делается.

Знахарка встала над Снегурочкой, развернула армяк, серебристые волосы освободились от шерстяной пелены и рассыпались по лавке и полу. Ядвига заводила над её телом руками, забормотала что-то. Ярослав косился на действо одним глазом, продолжая пить отвар и вкушая угощение, Анисим же наблюдал сосредоточенно, не позволяя себе пробовать предложенное знахаркой.

Ядвига, похоже, шептала на кельтском, а может, и на старо-эллинском. Она легонько касалась кожи лица Снегурочки, проводила пальцами по её белому сарафану, закатывала глаза, переходя на протяжный напев. Хмыкнула, ушла, скрывшись за печью.

— Ведовство это, а не врачевание, — тихо произнёс Анисим.

— Полно! Откуда знать тебе? Молитва, может, староверская. Сварога просит, аль кого ещё.

— Сварог разве что громом её б разразил за молитвы. Похоже, прав был поп посадский. Отмаливать надобно молодку, а не мучить понапрасну.

Вернулась Ядвига. Видать, слышала всё, сказала:

— Помолись, никто не запрещает. Сам-то кого попросишь? Одина или Ёрд, может, Фрейю или Бальдура?

Анисим погладил заплетённую в косу бороду:

— Я не варяг, а православный человек, старуха. Помолюсь, не сомневайся. И за Снегурочку, и за тебя попрошу.

Ядвига наклонилась к Анисиму и заглянула в его глаза, а он в её. Тьма непроглядная встретила богатыря за очами старухи, одинокое забвенное худо, тоскливое ничто. Он подумал о том, что же та видит в его очах?

Старуха недолго выдержала взгляд Анисима, отвернулась, выпрямилась и отошла.

— Помолись, — гневно прошептала она.

Ярослав потрепал по плечу, вопросительно посмотрел на товарища, а тот лишь пожал плечами.

Ядвига вернулась к Снегурочке. Положила ей на лоб какой-то камешек, другой на грудь, третий на пуп, четвёртый меж бёдер. Продолжила что-то напевать, заговаривать.

Анисим про себя молился господу Христу, Ярослав зевал и кивал носом. Наконец старуха закончила и, развернувшись к своим гостям, сказала:

— Чары на деве этой лежат. Колдовство. Да такое сильное, что в одиночку не справиться мне с ним. Нужен кто-то, чтоб дал надежду ей, подержал за руку и одарил своим теплом. Само сердце вашей Снегурочки сковала зима, и только душевное тепло и любовь обратят её. Чтобы разбить оковы заклятия, наложенного на неё, нужен дух самоотверженный, себя не щадящий и способный на подвиг.

— Я готов, — кивнул Ярослав.

«А как же Лада?» — недоумевал Анисим.

— Придётся нелегко, касатик, ох как нелегко. Огонь, воду и медные трубы придётся пройти, чтобы вернуть к жизни девицу, отречься от своего прошлого, всем пожертвовать.

— Я готов, Ядвига. Готов! — Ярослав резко встал.

Анисим подскочил за ним, ухватил за шею:

— Опомнись! Как же невеста твоя!

Тоскливо выдохнул молодец Удалой:

— Простит, коли сможет. Но не могу я жениться на ней. Как только увидал я красу Снегурочку, сразу понял, она — моя судьба, она моя любовь и моё предназначение. Лада верит в старых богов, верит в силу, что движет всем. Она простит меня. Простит, коли сможет.

— А как же Чернигов? Дружина княжеская и поход на печенегов, будущее твоё героическое?!

Ярослав убрал руку друга с шеи, подошёл к Снегурочке:

— Она моё будущее, и я готов быть для неё одной героем. — Чары ли украли разум молодца, бес попутал, али опоен он был пряным зельем старухи яги, но воспротивился он богатырю Анисиму настолько, что сказал: — Не уйду я отсюда живым. Не оставлю ни за что любовь свою снежную.

С грустью в сердце Анисим покинул избу у реки Смородины, с неподдельной печалью возвратился в посад муромский. Он знал, что Лада придёт с рассветом к нему, дабы спросить, почему не воротился её суженый Ярослав. Анисим не понимал, как пожалеть её, да и сможет ли он.

Глава четвёртая

Лада

«Леший всё шутит, как может, как знает:

Немного зарежет, чуть-чуть растерзает.

Упрямый как пень и шальной как повеса,

Играет на нервах у целого леса...»

(Песня пропавшего в муромских краях кобзаря, фрагмент).

«Он выбрал её», — ещё раз сказал Анисим, когда Лада хоть немного успокоилась.

Она позволила себе столь дикую истерику при богатыре, что теперь её трясло от стыда, а не от гнева или кромешного непонимания.

Лада за несколько минут пережила целую бурю эмоций. Но аффект спал, и теперь появилось ощущение, что годы прошли с тех пор, как она услышала эту фразу впервые. Лада медленно приходила в себя, стоя на пороге дома Анисима. Когда она пришла к нему, воротившись от родителей Ярослава, то не решилась войти в ответ на приглашение. Почувствовала неладное.

«Он выбрал её, выбрал как женщину», — ответил Анисим, когда Лада спросила, почему Ярослав решился геройствовать ради Снегурочки, ради чужой, ледяной и зловещей, окутанной мраком тайны и ужасным заклятием.

«Ярослав предал меня», — зажглась лучиной в уме Лады осознанная правда.

Их нарекли сужеными. Они ещё не дали клятвы перед господом, но их будущий союз засвидетельствовала родня и сваты. Что люди скажут?

Анисим посмотрел на Ладу с глубокой тоской. Его суровый взгляд уступил ласковому и сочувственному взору. Она не выдержала этого.

— Мне жаль, — Анисим сказал это, едва не подавившись собственными словами. По крайней мере, Ладе так показалось.

«Жалость. Значит, я жалкая? Так считает теперь богатырь?» — она убежала прочь. Новая волна отчаянья накрыла. Стиснув одной рукой пуховый платок, прикрывая нос и рот другой, Лада пронеслась мимо отчего дома Ярослава, мимо несущих в коромыслах воду соседок, мимо Смиляны, нагружающей телегу товаром для муромского базара. Демьян что-то выкрикнул ей, рукодельничая на скамье у своей полуземлянки, она чуть не сбила с ног выскочившего из кустов Еремея, едва не столкнулась с братцем Федотом, несущим ведро отрубей с мельницы.

Бежала и бежала, остановилась у высоких кустов волчьей ягоды, вставших у окраины северного муромского леса.

— Что бы ты там ни решил, передо мной объяснишься, не отвертишься, — сказала Лада самой себе вслух и смело зашагала в наполненный тайнами лес.

Она ходила по этим узким тропам много раз, но никогда не углублялась на север в те дебри, где бежит ручей, зовущийся рекой Смородиной, где живёт отшельница, прозванная сплетниками Бабой-ягой.

Хмурые пейзажи успокаивали. Серые и бурые краски, оттеняющие тёмно-зелёную глубину основного фона, находили отклик в душе, вторя настроению Лады. Её дыхание выровнялось, а ум стал ясным. Постепенно вернулось былое внимание к деталям. Узор колючего леса выстилал почти прямой путь.

В какой-то момент показалось, что за шорохами и звуками дикой природы звучит мелодия рожка или дудочки. Лада уже слышала её, вчера, когда вместе с Демьяном, матушкой и сестрицей ходила за Медвежий ручей.

Тоскливая песня без слов, такой она казалась тогда, а сейчас раскрылась ещё большей печалью, принесённой в подол муромский вместе со Снегурочкой.

Мелодия затихла, зашуршали сухие листья и сброшенные соснами иглы, закачались ветки кустов по правую руку от тропы, и кто-то перебежал через неё, напугав Ладу. Она остановилась, ахнув.

«Это зверёк лесной, — силуэт был крохотным, размером с зайца, но чересчур чёрным. Не бывает таких косых. — Может, кот? Безобразничает тут, убежав из посада».

Объяснение собственное Ладе понравилось. Она так же поступила.

«Лучше бы ему тут не загуливаться».

Лес упокоился, и ветерок вновь донёс звуки рожка.

— Лучше так, — произнесла вслух Лада, улыбнулась и продолжила путь.

Нехоженая ей тропа вывела к ведунье-отшельнице Анисима и Ярослава, выведет и её. Лада совсем не боялась медведей, уверенная, что они уже спят, не страшилась волков, упрямо полагая, что человек грознее зверя.

Ветви качающихся крон приветствовали своими жестами, а зажурчавший впереди ручей подсказал, что река Смородина уже близко.

Лада вышла на прогалинку. В воздухе почувствовался пренеприятнейший запах. Он доносился от ручья.

«Ага, — поняла Лада. — Значит, Смородина, потому что смердит».

Избушка, очевидно, принадлежавшая отшельнице, стояла на другом берегу. Конца и края у бурной воды Лада не разглядела. И хоть ручей в ширь был не больше пяти метров, переходить его вброд показалось опасной затеей.

«Как же Анисим и Ярослав это сделали? Не рассказал об этом богатырь».

Мёртвая трава и листва замялись позади, Лада обернулась и увидела того, кто её недавно напугал. Точно. Это был кот, чёрный, не почудилось.

— Экий хулиган, — сказала Лада, и прохвост, проскользнув мимо неё, помчался на восток, против течения ручья.

«Неужели, ты хочешь помочь мне?»

Лада побежала за ним. Кот вилял хвостом, зазывая, увлекал мимо коряг и муравейников, громоздких камней и оврагов, а потом громко мяукнул и был таков.

— Исчез, паразит! — Лада принялась оглядываться, наивно помогая, что её поводырь всё же удружил.

На это не походило. Чёрный кот пропал в глухих непроходимых зарослях, оставив Ладу на берегу поодаль от любых видимых приспособлений для переправы. Расстроенная, она присела не небольшой пень, чтобы передохнуть перед возвращением обратно, развернулась к противоположному берегу, считая стволы, тогда и заметила молодца. Тот шёл поодаль, скрываясь за рядами ветвей. Лада вскочила, крикнула: «Эй!»

Молодец приблизился, и она увидела, это Ярослав. Он нёс откуда-то два больших ведра с водой, подошёл к самому берегу и, поставив наземь ношу, подбоченился:

— Лада! Ты как там очутилась? Сколько ходил, переправы не видел. По воде что ли перешла?

Она, как и суженый её, на минуту забыла о расставании, и ей хотелось узнать, как перебрался через Смородину Ярослав.

— Чур тебя, не говори ерунды, — выкрикнул он, утверждая, что Муром стоит на его берегу, и старица Ядвига живёт к югу от вод быстротечных.

— Почему ты не возвращаешься в подол?

— Я вызвался ухаживать за девой лесной, что вы из-за Медвежьего ручья привезли. Ядвига сказала, что чары на ней.

— Пусть другой кто о ней позаботится, а ты мне был обещан.

— Прости меня, Лада, прости, если сможешь. Засватали меня тебе батюшка с матушкой, да только сердце моё забрала Снегурочка. Не уж-то бы ты стала со мной перед богом и дала бы клятву венчания, зная, что полюбил я другую?

— А ты полюбил? Разве знаешь ты её? Не слышал ни голоса её, ни глаз не видел.

— Я их вижу теперь, когда свои закрываю, — Ярослав выкрикнул об этом уверенно и убедительно.

— На колдовство это похоже, суженый мой! Приворот али загово́р какой!

— Чур тебя! — схватил свои вёдра Ярослав.

«Чур меня», — одёрнула себя в мыслях Лада. Она пожалела о том, что пришла сюда, о том, что искала Ярослава. Не нужны ей оказались ответы его. Любовь их он предал, и нечего с предателя спрашивать. Ручей разделил их своей холодной водой. Намёк самой природы, что пробежало между ними что-то непреодолимое. И не воротится, как не повернётся вспять течение.

— Ступай, куда шёл! — крикнула Лада вслед Ярославу, перебивая журчание Смородины.

И сама пошла, быстро, но задумчивость всё ж овладела ею.

Что делать-то теперь она будет?

— Что делать-то, а хозяйство разве куда-то девалось? — зазвучал в голове голос матушки.

— Что делать-то, разве день завтрашний не придёт теперь? — заговорил разум голосом Смиляны. — Полно тебе уж. Вспомни, хотя бы, о варяжских женщинах, идущих в бой плечом к плечу с мужчинами. Представь их и возьми взаймы прыти и доблести.

«Ярослав хотел в Чернигов с Анисимом ехать. Может, теперь мне занять это место и податься в дружину княжескую?»

Где-то в чаще снова запел рожок. На мгновение показалось, что теперь он играет не мелодичную песню, а призывает её на войну. Нет, всё-таки показалось, музыка лилась лиричная. И теперь Лада осознала, что не мерещится ей, а кто-то действительно играет. Поддавшись любопытству, де́вица отошла от берега, следуя источнику звука.

На опушке, к коей не вели тропы ни глухие, ни исхоженные, играл на чудном инструменте высокий мужчина. Волосом заросший, в бороде листва сухая, а разодет празднично и не по погоде. Рубаха белёная, вышивкой пестрит золотой да красной, пояс широкий каменьями расшит, сапоги как цвет-огонёк пламенем сверкают. Увидал Ладу и музыку свою остановил.

— Не напугал тебя, де́вица? — голос о годах сказал, эхом по опушке пробежал.

— Чем же, сударь? — если поначалу Ладу и смутила ненавязчивая песнь, льющаяся с лесным ветерком, то теперь, когда она увидела её исполнителя, предрассудки свои отбросила.

— Дикие места эти в Муроме недобрыми слывут, и много суеверий ходит об обитателях здешних, а также тех, кто в топях ещё северней живёт.

— О ком же ты, сударь, говоришь? О Бабе-яге да Лешем, о кикиморах болотных да русалках, что на древах вековых селятся? — Лада рассмеялась.

— А разве ты не веришь в них?

— Может, и верю, а только не встречала никогда.

Теперь в ответ рассмеялся мужчина.

— А я не напугала тебя, сударь? — спросила Лада.

— Чем же, де́вица?

— Ты ведь тоже веришь в Бабу-ягу да Лешего, в сороку бесхвостую и чудище поганое. А вдруг, я и есть ве́щица, какой рядовичей несмышлёных пугают.

Мужчина обернулся задом, нагнулся и между ног своих выглянул на Ладу, выпрямился и встал обратно:

— Теперь совсем не боюсь.

— Повеселил меня, сударь, — вздохнула Лада, от смеха успокоившись, — и я уж точно не забоюсь тебя теперь.

— Не боятся никого те, у кого сердца печалью и тоской наполнены. Нет тем дела до страху, кто скитается неприкаянный, потеряв любовь.

Странным образом показалось Ладе, что проведение столкнуло её с незнакомцем.

— И ты любовь потерял?

— Потерял, — выдохнул мужчина, — где-то здесь должна быть, не видела?

Пошутил ли тот?

— Я тебя впервые вижу, и любовь твою знать не знаю, — тут Ладе вспомнилось, как упоминали давеча о кобзаре, заблудившемся и сгинувшем в чащах северных. — Не певец ли ты странствующий, сударь?

— Может, и был когда-то странником, да сердце мне подсказало, где я должен быть.

Сердце Лады на схожий вопрос пока ответа не дало.

— Спать думал, но холод, тьму несущий, разбудил, — пробубнил незнакомец под нос.

— Как зовут же тебя, сударь?

— Все по-разному, де́вица. Кто Селевом, кто Селиваном величает, кто стариком-боровиком, а кто Лешим. Разным я всем вижусь и по-разному в душах их откликаюсь.

Пошутил ли он сейчас?

«Дух ты лесной или нет, но и вправду не боюсь я сейчас ничего».

— Надеюсь, ты найдёшь свою любовь потерянную, — сказала Лада Селеву-Селивану Лешему на прощание.

— И ты, де́вица! — догнали Ладу эхо и тихая мелодия рожка.

Она вернулась в посад к полудню. Переживала за дела, без управы оставленные, в дом родной явилась, голову склоняя.

Матушка встретила ласково, обняла и пожалела. От того на душе молодой ещё горче сделалось. Сестрицы и братцы смотрели сочувственно, прицыкивали и ахали. Отдыхать велели сегодня.

А Ладе маянье не по нраву пришлось. Совет ей нужен был, а не утешение и жалость. И пошла за ним она к деду Демьяну.

Сосед плёл лапти, а его внук бегал неподалёку, размахивал палкой и выкрикивал угрожающие кличи.

— Печенегов сражает или половцев? — Лада кивнула на Еремея и присела на скамью рядом с дедом.

— Половцев окаянных. Они, супостаты, село наше сгубили. Но печенеги не лучше.

Лада вздохнула, не зная как лучше начать разговор:

— А я тоже задумалась о том, чтобы выйти в поле бранное. Не столь нежданно, как Ярослав меня одну оставить решил, но столь же яростно.

Демьян отложил лапоть, посмотрел как на юродивую:

— Вот умная ж ты девка, Лада, да всё туда же...

— Куда туда, поди, ещё кто в Чернигов собрался?

— Да не туда. В дурь свою девичью. Ох, Лада-весна, не видала ты боя, не лила крови ни своей, ни чужой. Красна война только на устах кобзарей наших да скальдов варяжских. А на деле — это худо хлестче бабьего горя и всех печалей выдуманных. Вот где беда, вот где мужская доля. Ежели наслушалась где-то о жёнах викингов, что в походы бок о бок с ними ходили, так брось это. Ты дева русская. Не заставь меня пожалеть, что показывал как меч держать нужно. Не для того я это делал, чтобы ты в походы с дружинами княжескими ходила.

— Я девой старой останусь, дед Демьян, теперь. Кто же меня в жёны возьмёт, кто засватает? На смех поднимут. Как мне здесь оставаться?

— От этого бежать собралась? От хохота бабьего и взглядов косых? Уж чего получше придумала бы. Сказала б, что работать умаялась, да семью тянуть на плечах своих.

— Божена и Смиляна уже выросли, и Неждана — помощница золотая. А Федот, Захар, Гордей и Наум — рукодельники. Не пропадёт семья без меня, если я в Чернигов уеду.

— Больно мне упрямство твоё не нравится, Лада. Неужели и вправду удумала?

— За советом пришла, а он и без слов твоих, дед, до меня долетел. С ветром, с песней. Сам Леший намекнул мне, что любовь и счастье искать нужно.

Махнул на эти слова Демьян рукой:

— Много твой Леший знает. И с кем же ты в Чернигов поедешь? С Анисимом, вместо Ярослава думаешь сгодиться? Великан, конечно, богатырь, всем варягам на зависть. Тогда засватать тебя ему нужно, да свадьбу сыграть. Раз уж решила быть женой викинга, так будь!

«Женой Анисима Великана стать? Он полная противоположность Ярослава. Если молодец — огонь, то богатырь взрослый — лёд. Он телом как гора, а нравом как медведь. Взглянешь и о стужу обожжёшься лютую. Если и способен Анисим на любовь, если не гора он, а вулкан, то спит тот крепко, не разбудить».

Обиделась на Демьяна Лада и пошла в церковь. Взмолилась господу Христу, божьей матери, послушала приходских да разговоры их с попом. Как по знаку высшему помянули те Рюрика, великого князя новгородского, родоначальника русской княжеской династии. До того как призвали его фино-угорцы и славяне, был он конунгом ютландским. А в жёны, по летописям, взял сестру князя Олега Вещего — Ефанду. И о ней вспомнили прихожане в беседе, отметили нрав её, бурный и воинственный, под стать мужнему и братскому.

«Близки мы, русские, духом с варягами. И пусть оседлыми стали, но кровь наша всё ещё горяча», — сказала Лада себе.

Когда она покинула церковные стены, то вышла в снегопад. Жители посада смотрели на крупные хлопья и шептались, а увидав Ладу, зароптали, что зима пришла удивительно ранняя всем приметам назло, и весну когда ждать их краю теперь, одному богу известно.

Глава пятая

Анисим

«Чтобы дружба не сбежала,

Язык нужно прикусить,

За углом не балаболить

И друзей своих ценить!»

(Частушка).

Снег убаюкивал Муром, покрывая своим одеялом. Зима пела колыбельную вместе с ветром. Не успели люди отпраздновать Кузьминки. Осень ушла, не прощаясь, а может, зима вероломно потеснила её в правах. Ныне каждый говорил только о переменах, перевернувших привычный уклад. Анисим в этом видел и хорошее. Сплетни и усмешки вокруг Лады и Ярослава, вроде как, унялись, едва начавшись.

Богатырь надеялся, что ни родня её, ни сама Лада злых языков не слышали. Нет её вины в том, что случилось, не заслужила она ни взглядов косых, ни насмешек.

Анисим пожалел Ладу взглядом и словом, а та убежала прочь. Он не понял отчего. И почему-то всё думал и думал о ней.

«Что ж она такая-то? О чём всё мечтает, весна, всё смехом как ручьями звенящая? — лик её виделся вечно светлым и радостным. Работу делает, а вся как в праздник ухожена, одета. Коса чёрная шёлком блестит, щёки румянцем налиты. А как она кричала, как гневилась на Анисима, когда он ей о Ярославе сказал, что не воротится тот, что другую предпочёл. А Лада всё ж казалась смешной, хрупкой и беззащитной. — Как она управляется со всем, ежели беззаботная и неокрепшая? Может, не такова она на самом деле, а за образом её обманчивым сила скрывается незыблемая?»

Отвлёк от дум о де́вице прибывший вслед за снегом авантюрист и вербовщик, богатырь и старый товарищ Анисима — Прохор Шестипалый. Пальцев у него было по пять на каждой руке, однако он утверждал, что на ногах их по шесть. За это ему братья по дружине муромской прозвище и дали, однако позже выяснилось: и на ногах у Прохора пальцев столько же, сколько у всех, но его матушка, будучи неграмотной, вбила ему ещё в детстве, что толстый большой палец за два считается. Вот где на смех человека поднять можно. Правда, Прохор не дурак и ни с кем, кроме самых близких товарищей, не секретничал. А считать пальцы его самолично никому и в голову не приходило.

Шестипалый ездил в Чернигов по службе да вызнать о кличе князя Владимира Давыдовича и вербовщиком напроситься быть.

Анисим Великан с распростёртыми объятиями принимал друга у себя в доме. Затопил баню. Прохор весь чёрным сделался за путь неблизкий, а как отпарился да обмылся, снова блондином стал. Анисим накрыл стол, как положено, зарубил петуха, щи в печи сварганил, открыл бочонок медовухи.

— Сам у княже не был, врать не буду, но с воителями его говорил, — начал рассказ Прохор за ужином. — Поход и в самом деле зимний Владимир Давыдович запланировал. А теперь, вишь, зима эта самая нагрянула, и не ждал никто. Так что, друг, хватай своего ученика, да в путь собирайся.

— Ярослав не поедет, — пришлось рассказать Прохору о странных событиях: о деве, в лесу найденной, и о помешательстве на ней Удалого.

— Полнится земля русская чудесами. И дураки на ней никогда не переведутся. Значит, без него в путь отправимся. Оно и ничего, скорее будет. С пристани по Оке-реке завтра дубас[1] отчалит. На нём мимо Вятичей да через смоленскую землю за неделю в Черниговское княжество попадём, в Северянскую Гавань. Я так и воротился, трёх лошадей в тамошней конюшне оставил. Оттуда по тракту верхом дня четыре, может, пять, и мы в Чернигове.

— Хорошо, коль так.

— Что-то не весел ты, Анисим. Ещё что-то волнует тебя?

С трудом он и сам мог себе признаться, что неожиданно тяжко ему оставлять оказывается Муром родной. Ярослав чудит, Лада из головы не выходит. И если де́вица успокоится рано или поздно, то на что друга здесь Анисим оставляет, ему не ясно. Старуха окаянная Ядвига пургу да жуть нагоняет. Взглянула в глаза его и чего-то рассмотрела там, а Анисим в её очах лишь тьму увидал. И с тьмой этой рядом теперь Ярослав, как бы ни угодил в омут чёрный.

— Тревожно мне, Прохор. Оставлять землю родную и людей близких.

Шестипалый пожал плечами, наполнил кружки медовухой:

— Значит, выпить нужно за то, чтоб у них всё хорошо было.

Выпили.

— И помолиться, — добавил Прохор.

Анисим уже не раз помолился. Из-за старухи Ядвиги его обращение к Христу-господу наполнилось сомнениями.

— Если в душу твои переживания стучатся, друг, — сказал Прохор, вновь наполняя кружки медовухой, — так от этого отвлечение — лучшее лекарство. А пока пей.

На алкоголь налегли богатыри крепко. Возможно, от того и сон Анисима был хмельным и путанным.

Виделись болота чёрные, и щупальца из топей их к нему всё тянулись да достать не могли. Рубил мечом своим Анисим врагов неизвестных. Не людей, нечисть какую-то. Как призраки ледяные они кружились над ним. А потом богатырь воевал со скелетами в кольчугах и с уродливыми каргами с зелёной кожей. Бился с туманом ледяным и видел трёхглавое чудище, с цепи сорвавшееся, на берегу смердящей реки. И был с ним кто-то рядом, сражался бок о бок и спину его прикрывал. Не Прохор, нет, а кто, в тумане хмельном Анисим так и не разобрал.

Проснулся рано. Лежал на печи, Шестипалого, рядом спящего, не будя. Всё взвешивал.

«Надо ехать, сомнения прочь!»

Как запели петухи, сели завтракать. Медовухи пригубили, щами вчерашними да сухарями закусили. Только собрались, как Лада на пороге появилась.

Как мужчина оделась, под стать Анисиму и Прохору: рубаха-косоворотка в штаны заправлена, высокие сапоги, шапка из медвежьей шкуры, две косы тугие по плечам спадают на армяк не запахнутый. Лицо серьёзное, а взгляд решительный.

— По делу пришла?

— Возьми меня с собой, — ответила.

— Куда взять?

— В Чернигов, в поход, с дружиной княжеской.

Прохор любопытный тут как тут подскочил, посмотрел на гостью непрошенную, тихо присвистнул:

— Ничего себе, здравствуй, Лада.

Та кивнула вскользь, а сама всё внимание на Анисима и как кошка, молоко выпрашивающая, глаза разула свои иссиня-чёрные:

— Я и собралась уже.

— С чего взяла, что я сегодня еду?

— Люди добрые сказали, что Прохор вернулся, я всё и поняла.

— А как же родня твоя?

— Я уже с ними попрощалась. Видишь, матушка позволила вещи отцовские взять, — Лада обернулась кругом, демонстрируя.

«И мешок в путь собрала, через плечо перевесив».

— Я не воевода и в дружину принять тебя не смогу, от меня ничего такого не зависит, — развёл руками Анисим.

— А Прохор? Он же в вербовщики устроиться ездил, разве нет?

Шестипалый расхохотался:

— Вот это прыть! И что же ты умеешь?

— Азам обучена, а там разберусь, — заявила Лада.

«Какая глупость, — Анисим не хотел оставлять это место в думах о Ярославе и о ней, но гораздо сильнее не желал её с собой брать. — Куда ты, де́вица, лезешь?»

— Ступай домой! — прикрикнул Великан.

— Пусть он своё слово скажет, — указала Лада на Шестипалого.

— А клинок у тебя есть? Нет. Знать быть, верно Анисим сказал, ступай домой.

— В дружине выдадут. Я слышала, что положено.

— Сталь дорога, а меч верный того дороже. Не дадут его тому, кто его в руках едва держит, — Анисим постарался сказать это спокойно. — Со смертью твоей печенегу труд кузнечный достанется, а она быстро самоучек настигает на поле бранном.

Прохор вышел из дому, Анисим запер дверь, и они направились в сторону детинца, к доку, где ждёт их дубас. Показалось, что Лада всё поняла и пошла домой, но не успели богатыри пересечь стену портовую, как Шестипалый заметил её, идущую хвостом, и указал на это Великану.

— Чего не понятно-то?! — резко обернулся Анисим.

— Ну, хоть оруженосицей своей возьми.

— Я что тебе, княжий сын? Не положено мне оруженосцев иметь. На то я сам у себя есть.

Лада не унялась:

— Возьми с собой, а взамен проси, что хочешь. Не могу я здесь остаться, не могу всю жизнь быть посмешищем.

От этих её слов сердце сжалось. Жалость верх брала, но не мог Анисим никак её взять с собой.

— Хочешь, — наконец сказала Лада отчаянно. — Стану женой твоей. Демьян говорит, что если я хочу с мужчиной бок о бок на поле брани стоять, то верно мне жениться на нём, как варяги делают.

Прохор присвистнул, теперь уж вовсю, все кто слышал пооборачивались: и стражи детинца, и крестьяне посадские, и те, кто за воротами проходил. Анисим опешил.

«В жёны взять...» — никогда о ней он не думал так. Мала всегда была. Глупа до сих пор осталась. Упрямая и отчаянная. Зачем такая жена, что слово мужское слушать не хочет?

— Сбрендил дед Демьян твой, так ему и скажи.

— А вон и он идёт! — вскрикнул возбуждённый Прохор.

Лада обернулась, куда Шестипалый пальцем показывал, и Анисим увидел Демьяна.

Тот спешил с чем-то в мешковину завёрнутым, пыжился, рукой свободной махал, кричал:

— Погодите, оу!

Погодили, куда деваться, старче торопился как-никак.

Демьян совсем запыхался, за бок держался. Анисим смотрел на нечто свёрнутое. Гадая, что ж там такое в мешковине дед притащил.

— Хорошо, что на пути вас захватил, — едва отдышавшись, сказал Демьян. — Я и не думал, что вы так быстро обо всём договоритесь. Смотрю, распогодилось, понимаю, надо идти, а то, если договорились, то уплывут или уедут.

— Ни о чём мы не договорились, — завертел головой Анисим.

— Да? А я думал всё, порешали, да сами себя засватали. А как тогда? Потом свадьбу сыграете, как вернётесь, или в Чернигове обвенчаетесь? А то в дружину Ладу могут и не взять.

Анисима это всерьёз раздражать начало, а Прохора всё пуще веселило, он толкнул друга-богатыря, подтрунивая:

— Ради такого дела можно и исключение сделать.

— Вот и славно! — обрадовался Демьян, принявший слова за чистую монету. — А я принёс, вот, на приданое Ладе.

Старче развернул мешковину, и на солнце блеснула сталь. Молочно-белое лезвие клинка ослепило бликом, а потом пропело звонкую ноту. Демьян крепко взялся за расписную бордовую рукоять. Эфес меча украшали тёмно-синие каменья. Мастерская работа, дорогущее оружие.

«Откуда?»

— От половца досталось, а тому от кого, не знаю. Он уж давно никому ничего рассказать не может, — ухмыльнулся Демьян.

Прохор потянулся рукой к клинку.

— Ага, куда! — Демьян накинул на меч мешковину и принялся заматывать. — Только в комплекте с Ладой идёт.

Анисим обратил внимание, как та смотрела на деда-соседа, какой благодарностью пылала и трепетом нежным к этому старче. Со всем, что есть, решил он расстаться ради внучки неродной.

Прохор обратился к Анисиму:

— Ну, что теперь скажешь?

Мнение его не изменилось. Не место Ладе ни в водовороте танцующей стали, ни в казарме, ни в шатре дружинном в походе. Может, Демьян и научил её держать меч в руках и взмахивать им как витязь, да то как пыль в глаза, а на деле... Кто же де́вицу настоящему мастерству обучит, он что ли?

— Боюсь, моё мнение твоего уже не изменит, Прохор. Не знаю чем воспротивиться, — развёл руками Анисим. — Может, тоже запротестовать, угрожать, что сам не поеду, коли Ладу возьмешь, в истерику бабскую удариться?

— Знаю, не посмеешь ты, — Прохор скривил губы в грустной улыбке. — Не сердись, друг. Пусть с нами едет.

Анисим развернулся и пошёл к докам муромским. Лада позади вскрикнула радостно, Прохор загоготал, одного Демьяна слышно не было.

«Пожалеешь ещё о своём решении, Шестипалый, — подумал Анисим, обернулся, посмотрел, как Лада шагает с сияющем на солнце клинком. — И я пожалею, наверняка. В жёны взять... Ишь, что за помыслы у ветреных умов!»

[1] Дубас — славянское и поморское парусное судно, примерно 25 метров в длину и 8 в ширину, пригодное как для морских, так и для речных плаваний. Оснащено вёслами.

Глава шестая

Ярослав

«Зимний вечер. Дрова охватило огнём -

Как женские волосы ясным днём,

Как золотится прядь, слепотою грозя.

Её не убрать, и к лучшему, что нельзя».

(Напев об огне пропавшего в лесу кобзаря).

Его Снегурочка лежала на печи с подложенными под голову пуховыми подушками, укрытая шерстяным одеялом. Мягкий свет придавал её коже странный эффект, будто она из воска, и быть стоит с ней осторожным, а иначе — растает. Ярослав касался белой кожи с глубоким трепетом. Он кормил с деревянной ложечки свою ненаглядную, усаживаясь у изголовья, убирая подушки и укладывая голову Снегурочки себе на колени.

Ядвига постелила Ярославу на лавке коника[1]. Когда и где она сама спать ложилась, Удалой ни разу не видел, но и не больно ему это было надо. Отшельница лесная позволила ему жить у себя и заботиться о прекрасной спящей деве, одно это — щедро. Поутру, покормив Снегурочку, Ярослав отправлялся за водой, а Ядвига принималась заговаривать и шептать над скованной чарами бледной красой.

За добро надобно платить, и Ярослав Удалой старался во всём помогать своей благодетельнице. Наколоть дров, в избе подмести, чего надобно с муромского базара принести. Расплачивался на рынке Ярослав каменьями, выдаваемыми для этих нужд Ядвигой. Вопросов о том, откуда они у неё самой, он не задавал.

Выпал снег, нападал вновь, и день за днём Ярослав кружился в заботах о Снегурочке и лесной отшельнице. Он всё ждал, когда придёт подходящее время для первого подвига, испытания огненного, после которого оттает сердце милой и жизнь распахнёт её глаза.

Ярослав проснулся под утро. За стенами избы взвыла вьюга. Лютовала со всей яростью, но к рассвету унялась. За порогом выстлался ковёр снежный.

— Бери свой меч. Час пробил, — сказала Ядвига. — Огонь тем жарче, чем больше его жаждет ледяное сердце.

— Что это значит?

— Заклинания и чары — тонкое дело и требует не только искусного обращения, но и осознанного подхода. Трудно объяснить словами связь между эмоцией и глубоким познанием. Куда легче истолковать это огнём. Познав его и научившись сопротивляться стихии, ты опыт нужный обретёшь и власть над чувствами своими в нечто материальное обернёшь.

Отшельница достала откуда-то крохотные санки, поставила их на порог и наказала Удалому:

— Ступай по следу их лёгкому, беги с ветром колючим, не потеряйся в паутине снежной, на древа тонкие накинутой, отыщешь тогда первый элемент к спасению Снегурочкиному.

Шепнула Ядвига саням приворот свой, и понеслись они в лес, скользя по снежному покрову. Ярослав помчался следом, высоко задирая ноги, дабы миновать сугробы.

То и дело он проваливался в снег, то по колено, то по пояс. Санки кружились вокруг стволов, подыгрывая неуклюжести Ярослава и поддаваясь ему. Снег забирался в сапоги, лип к одежде, таял на руках и колол раскрасневшиеся ладони. Заговоренные салазки дразнились и уводили вглубь леса, отдаляясь от Смородины. Повинуясь наставлению Ядвиги, Ярослав изо всех сил старался не терять их из виду. Провалился в очередной раз в снег, и санки исчезли за кустами, оставив прошлую игру.

— Стойте! — выкрикнул запыхавшийся Ярослав.

Но след салазок простыл с первым ветром. Эхо унеслось со звоном в высь скованных льдом ветвей, и снег опал с них крупными хлопьями.

Ярослав выкарабкался из яруги и направился, куда удрали санки. Хрустальная тишина завладела лесными дебрями, и лёгкий перезвон сосулек, свисающих с кустов, дополнял её пугающую атмосферу. Укутала зима чащу ловко и умело, уснула природа глубоко и надолго. Человек, ступающий по территории промозглой дрёмы, очевидно — чужак. Ярослав ощутил, как накатывает на него неприятие дикого леса. Ветер, с резонансом сыгравший на инистых ветвях как на ледяных струнах, вызвал мурашки. А следом раздался смех. Девичий, кокетливый, привлекательный.

«Кто это?»

За призрачной паутиной молодых кустов что-то промелькнуло. Восковая кожа. Серебряная прядь. Ноги сами повели Ярослава за образом загадки. И снова смех раздался, и показалась из-за древа тонкая и нежная женская кисть. Пальцы её манили и звали. Ярослав откликнулся на этот зов.

Он вышел на опушку с двумя низкими пнями. Между ними стояла, повернувшись спиной к нему, дева. Волосы её струились ледяным дождём по белоснежному сарафану. Она обернулась.

— Чур меня! — перекрестился Ярослав.

Стояла перед ним Снегурочка, прикрывала свои лиловые губы ладошкой, звонко смеялась. Только глаза её были жёлтыми, а не голубыми, совсем не такими, какими видел их Ярослав в своих снах.

«Не она это!»

— Что это за игра злая? Кто ты?

Ненастоящая Снегурочка отпрыгнула, растворилась в воздухе. Потом объявилась позади Удалого со звуком звенящего хрусталя.

— Сгинь! — молодец обнажил свой меч.

«Русалка это», — понял Ярослав.

Кто как звал в своих сказках этих бестий, кто лесовицей, кто дриадой, кто мавкой, кто водяницей. Ходили они с волосами распущенными, огромные цыцки ими прикрывали. Аж страшно.

На вершинах древ селились и у водоёмов в глухих чащах, могли защекотать до смерти или утащить под воду. Только они летом активничали, а зимой спали. Так болтали.

Что ж могло эту разбудить?

«К ней меня Ядвига на огненное испытание отправила? Ну что ж...» — Ярослав стал вспоминать заговор от русалок.

— Водяница, лесовица, шальная девица! Отвяжись, откатись, в моём дворе не кажись; тебе тут не век жить, а неделю быть. Ступай в реку глубокую, на осину высокую. Осина трясись, водяница уймись. Я закон принимал, златой крест целовал; мне с тобой не водиться, не кумиться. Ступай в бор, в чащу, к лесному хозяину, он тебя ждал, на мху постелюшку слал, муравой устилал, в изголовьице колоду клал; с ним тебе спать, а меня крещённого тебе не видать.

Русалка засмеялась, исчезла. Ярослав опустил меч.

«Сгинула».

Мысль опрометчивая. С диким криком русалка прыгнула сверху, сбив Удалого с ног. Он едва не выронил меч. Выругался, собрался с силушкой и вскочил на ноги, занял боевую позицию.

— Что ж ты так? А как же любовь твоя? — голос принявшей облик Снегурочки-русалки лился ласковой песней, но Ярослава ей было уже не обмануть.

— Ты не она. Уйди по добру, или отведаешь стали, а она твоей крови.

— Не бойся меня, не серчай. Не причиню я вреда тебе. Позволь мне лишь в глаза твои взглянуть.

Русалка подалась навстречу, и взгляд её поймал Ярослава. Огонь заплясал в его груди жгучий и неконтролируемый. Ненастоящая Снегурочка подошла к нему вплотную, заставила руку разжаться и бросить на снег клинок. Она поцеловала его, и он забыл о том, что не его новая любовь пред ним, а русалка. Кожу окатила волна мурашек. Щекочущий восторг нарастал, вновь и вновь обдавая его пленяющим наслаждением.

Ярослав обнял русалку, пылко прижимая к себе. Его руки заскользили по её сарафану и в какой-то момент коснулись её кожи на шее. В тот самый миг, возможно, отделивший его от смерти, Ярослав протрезвел, оттолкнул бестию, наклонившись, схватил свой меч и пронзил чудовищное сердце русалки. Она взвыла как ураганный ветер и обратилась в гнилую листву, рассыпалась и унеслась прочь.

Заскрипели стволы древ, окованных морозом, закачались ветви, спящие под инеем. Что-то страшное серой тенью выросло за кустами. Загрохотало рёвом чудище. Седой туман осел. Ярослав узрел лик пугающий. Олений череп с рогами ветвящимися, свинцовая ряса изодранная, а из-под неё палки-руки в стороны расходятся, когтистые, смертоносные.

— Не напугать тебе меня, чудо-юдо лесное! — выкрикнул Ярослав, выставляя вперёд свой меч. Он был готов сразить ещё одного гада лесного, и неважно было какого. — Рассыплешься трухой да увядшей травой, как русалка.

Прохрипело чудище рогатое в ответ что-то невнятное, тоскливо выдохнуло и сказало человечьим голосом разборчиво:

— Кто ж ты такой будешь, молодец?

— Ярослав Удалой я!

Покачало чудо-юдо рогами, спрятало когтистые ветки-руки под рясу рваную:

— Удали тебе не занимать. Как и безобразия.

— А ты что за гнусь страшная? Лихо лесное? Или...

— Леший я, — кивнуло чудище.

— Русалки твои, Леший, совсем распоясались. На людей бросаются!

— Сон их потревожен был, вот и лютуют они.

— Кто же потревожил его? Каждый знает, что спать русалки зимой должны, а тут и холод ранний, благодать.

Покрутил головой костлявой Леший, несогласно:

— Благодать, это когда всё вовремя. Да и стужа пришла несказанно морозная, нежданно колючая. Стонут деревца в лесу, скрипят ветвями. Даже мои кости древние ноют. Странная зима на край налетела, колдовская.

«Колдовская...»

— Много чар злых над Муромом стало, и вправду, — кивнул Ярослав. — Известно ли тебе что об этом, Леший?

— Зачарованный хлад на лес гонит волчью пургу, от неё идёт тревога. Ломота в костях-ветвях моих и туман в белом облаке сереющий. Не вижу ничего я, не чую, — Леший скрипнул руками, достав их из-под своего покрова. — Одно зрю. Ты, Ярослав, в душу что-то плохое свою впустил.

— Неправда это!

— Зачем же пришёл сюда, если не лес губить во славу колдовскую? Отчего же видишь меня чудищем, а не иным чем-то?

— За это не знаю. А пришёл я за огнём волшебным, за испытанием его. Любовь мною движет да совет мудрой Ядвиги.

Рассмеялся Леший от слов Удалого, успокоился:

— Вот, значит, кто козни свои мне строит. Баба-яга окаянная... Ладно, Ярослав. Любовь — сила светлая. И сам я её ищу по лесам здешним. Помогу я тебе. Да вижу, что огонь и твоей душе полезен будет. Не поддался ты на страсть русалочью, верно есть в тебе вера в предназначение и обещание. Подойди ко мне и получи то, за чем явился.

Ярослав подошёл к возвысившемуся над ним чуду-юду. Длинные когтистые руки-ветки обняли его, и узрел он огонь, согрелся в сверкающем великолепии его. Вспыхнуло пламя яркое как солнце летнее, заискрилось перламутром и изумрудом, рассыпалось самоцветами и истлело как прогоревшая лучина.

— Ты получил то, что хотел, — сказал Леший.

Салазки Ядвиги выехали на поляну, звон колокольчиков привлёк к ним внимание Ярослава. Молодец вновь последовал за своими заговоренными проводниками, мимо кустов и сугробов, яруг и пушистых сосен, мимо ольх и ясеней, обратно — к Смородине.

Ядвига в избушке встретила довольная, руки потирала:

— Ну что, встретил Лешего?

— Встретил.

— Не спит, выходит... — захихикала Ядвига злорадно. — Как всё ладно получается.

Ярослава перебранка отшельницы и духа лесного совсем не волновала. Ни обзывательства их, ни обиды.

— Снегурочка моя как? — вот что важно было. — Очнулась?

— Сам погляди.

Ядвига отошла в сторону, и Ярослав увидел прекрасную бледную деву. Она приподнялась на печи, сидела, моргая сонно. Серебряные ресницы дрожали, как диковинные бабочки крыльями. Удивительные, голубые как кристальные озёра глаза смотрели на Удалого. Голова закружилась. Именно их он видел в своём сне, о них мечтал.

[1] Коник (мужской угол избы) — находился справа или слева от входа, напротив печи. Стоящая в нём широкая лавка ограждалась с двух сторон досками. Их вырезали в форме конской головы, отсюда и название «коник». Под скамьёй хранились инструменты.

Глава седьмая

Анисим

«Уже долгие века здесь течёт Ока-река,

Речка, реченька!

Широка и глубока, изогнулась, как рука,

Речка, реченька!»

(Народная песня, отрывок)

Анисим знал, что весь вчерашний день Ладу мутило. Сегодня ничего не изменилось. Она проводила почти всё время на палубе дубаса. Великан не жалел её:

«Сама напросилась, а настоящие трудности ещё не начались».

После полудня Ладе, похоже, полегчало. Она перестала глазеть на живописные виды, открывающиеся по обе стороны от Оки и притоков, медленно спускающихся с возвышенности в сторону Смоленского княжества. Лада стала помогать команде дубаса, лезла поперёк батьки в пекло.

— Не мешай, — стараясь сохранять спокойствие, говорил ей Анисим.

— Я не в обузы набивалась, — Лада пыжилась и продолжала попытки взять на себя ношу не по силам.

— Пускай потрудится, — вмешивался Прохор Шестипалый. — Спать крепче будет, и болтать поменьше.

Время для разговоров находилось. Бог баловал посланным путникам ветром. Лада задавала команде свои бесконечные вопросы. Анисим же предпочитал отстранённо наблюдать за берегами, поросшими густыми лесами, редко сменяющимися рыбацкими деревушками или каменистыми выступами.

Матросы громко рассказывали Ладе о дубасе:

— Он сделан из лиственницы. Длиной шестьдесят аршинов, четыре сажени вширь. Низкая осадка, чуть меньше четырёх аршинов, позволяет ходить по реке.

На дубасе нашлось место для двух низких кают в середине корпуса.

Сейчас судно шло от ветра, ловимого прямыми парусами, закреплёнными на трёх мачтах, но могло двигаться и на вёслах. Пять пар ждали гребцов в штиль.

— Некоторое число деталей сделано из стволов сосны, чтобы можно было ремонтировать сломанные, — продолжили рассказывать Ладе матросы.

«Не уж-то ей и в самом деле это всё интересно? — Анисим нахмурился, глядя как посадская красавица, примерившая на себя мужское облачение, кивает рассказчикам. — Лицедейка. От скуки, наверное, мается».

Анисим Великан спал с ней в одной каюте, там же ночевал Прохор Шестипалый и ещё четверо членов экипажа дубаса. Остальные полдюжины матросов и капитан делили вторую.

В месте плавного спуска, не превышающего в своем максимуме пары градусов, река Ока была шириной не более ста метров. В скором времени она разделилась на два рукава: северный и южный. Первый — в Галинды, второй на смоленскую землю.

Небольшой уклон и течение благоволили движению. Плавно огибая вытянутый островок, поросший можжевельником и кедром, дубас повернул на юг.

Звук над водой распространялся особенно хорошо, поэтому с берегов постоянно слышались крики птиц, а по ночам рык диких котов и волчий вой. Анисим проснулся как-то от него и посмотрел на Ладу. Она не спала, а завидев, что богатырь очнулся, закрыла глаза.

«Опять притворяешься», — это беспокоило Анисима. Не игры ждут впереди. Отчего бы ни бежала девица, не свой путь она выбрала. Неужели Ярослав так обидел её, так напугала перспектива быть высмеянной? Что такое бабий хохот в сравнении со смертью? Слова не ранят сильнее меча...

Анисим на следующий день сказал это Ладе, но та ответила, что готова к ранам и шрамам:

— Они расскажут обо мне красноречивее любого кобзаря.

«Какая ж ты глупая! — разозлился богатырь. — Шрамы и раны... Они достаются выжившим, но таких везунчиков мало. Встретившихся со сталью с гораздо большим энтузиазмом встречает смерть».

— О, Лада, как прекрасно ты говоришь! — воскликнул балда Прохор. — Быть может, и в самом деле о тебе споют свои баллады сказители, как воспели подвиги русских витязей и богатырей. Ты слышала песнь о битве на Калёном мосту?

— Каком-каком? — скептически буркнул Анисим. — Не забивай ей голову выдумками.

— Никакие это не выдумки. Вон, смотрите, — Прохор показал вдаль на небольшой ручей, впадающий в Оку с северо-востока. — Это река Смородина.

— Так называют ручей к северу от Мурома, что в лесу течёт мимо хижины старухи-отшельницы, — подметила Лада.

«Верно», — согласился Анисим.

— Эх вы, кроме Мурома своего нигде и не были, ничего не слыхивали, — махнул рукой Шестипалый. — По всей русской земле река Смородина ручейками струится. Потому что не простая это река, отделяют её потоки миры, живой от мёртвого. И открывается над ней духостранникам Калёный мост. Кто-то говорит, что Калинов, но это ошибка. Раскалён он добела, вот почему такое имя носит. На этом мосту однажды произошло событие великое. В пору давнюю то было, что уже мало кто помнит, мало кто рассказывает. Когда Корочуна в Морозные топи изгнали, а Чернобога из Яви[1] в Навь[2]. Так гнали супостата в небытие чёрное, а тот так бежал, что споткнулся о цепи серебряные и разорвал их. А на цепях тех сидело чудище. Змей многоголовый. Кто как толкует: шесть, девять, али все двенадцать у него голов было. Освободился он и давай люд простой мучить. Умрёт кто, мост Калёный откроется, а Змей оттуда давай злодейничать. Решили богатыри сторожить реку Смородину, чтобы защитить землю русскую от чудища. Пришло то раз, да проспали богатыри, пришло второй, да забрало полземли. Но в третий Змею не повезло, столкнулся он с воспетым Добрыней, сыном Никиты Быка! Только Калинов мост объявился, вскочил богатырь на коня. Воды в реке взволновались, на дубах орлы раскричались. Вскарабкался Змей на мост Калёный, конь Добрыни споткнулся, черный ворон на его плече встрепенулся, чёрный пёс позади ощетинился! Змей как даст коню по бокам, ворону — по перьям, псу — по ушам. А Добрыня как махнёт своим булатным мечом раз, два, так и снёс у Змея две головы. А тот ударил в ответ — по колена Добрыню в сыру землю вогнал. Сын Никиты Быка захватил горсть земли и бросил своему супротивнику прямо в глазищи. Пока Змей глазищи протирал да прочищал, Добрыня срубил ему ещё головы, только три оставив. Хотел уже покончить с ним, но явилась страшная ведьма Баба-яга со своими невестками и сказала: «Не губи Змея, богатырь. Нельзя. Место его в цепях, на страже Яви и Нави. Я верну его в цепи и пригляжу за ним!» Вот такая былина.

— И что? — спросила Лада.

И Анисиму интересно стало.

— Что, что?

— Баба-яга обещание сдержала?

— Не знаю. Она ведьма лютая, а кто говорит, что и не ведьма, а великанша. Да только в одном сходятся — врать и хитрить она горазда, — ответил Шестипалый, не внеся ясности.

— Хорошо, что не былина это, — сказал Анисим. — А сказка-выдумка. Видел я Бабу-ягу, отшельницу муромскую. Ядвигой себя называет. Может, и знает она какие-то заговоры языческие, да наречие кельтское, но не более.

Прохор пожал плечами. А Лада многозначительно сказала:

— Женщины, Анисим, не раскрывают своих тайн перед первым встречным.

Ещё тройку дней, что они плыли до Северянской Гавани, Великан размышлял над словами Лады и смотрел, как крепнет изо дня в день её дух и тело. Всего за неделю в пути от Мурома де́вица ощутимо переменилась. Смотрела на Анисима всё более смело и дерзко, и другой ночью, когда их взгляды вновь встретились, она не сомкнула глаз, а улыбнулась, отчего Анисим сконфужено зажмурился.

Не понял сам, почему именно. Сочтёт ли Лада, что он не спит из-за переживаний... дум о ней. Подумает красавица, что он наблюдает за её сном.

«Красавица, — осёкся Анисим. — Куда там! Барышня кисельная, а строит из себя варяжскую воительницу, дурёха».

Северянская Гавань, вставшая оплотом почти в самом устье Оки, встретила путников своим частоколом, хмуро буреющим под серым небом. Лёгкий снежок срывался с самого утра, и ко второй половине дня, когда и встал в доке дубас, окропил деревянные крыши белыми пятнышками.

Как и говорил Прохор, в конюшне здесь Анисима, его самого и Ладу ждало три лошади. Шестипалый забрал их прежде, чем подыскать ночлег, поэтому на постоялом дворе, яме, как тут говорили, пришлось передать животин стряпчему.

Ямщик оказался человеком весьма щедрым для своего рода деятельности, накормил ужином из ухи, ржаного хлеба и перекисленного кваса. Алкоголь расслабил с дороги и помог скоро уснуть.

Анисиму грезился опять странный сон.

Виделись болота чёрные, щупальца цепкие. Мечом их богатырь рубил неустанно. И нечисть вновь вставала из трясин. И в этот раз явилось на брань и чудище поганое. Змей трёхглавый, цепями звенящий. Думал Анисим, что всё, худо с тварюгой окаянной явилось. Но кто-то крикнул команду громкую, и Змей на сторону богатыря встал. Был как и прежде ещё кто-то рядом, по другой бок с Великаном бился, сражая нечисть. Не мог Анисим никак разглядеть, кто это, но радость необыкновенная его окрыляла и придавала сил.

Только рассвет забрезжил, троица на лошадях выдвинулась в путь по Северянско-охровому тракту. Держались в ряд. Прохор насвистывал полдня, Лада тоже что-то порой напевала. Анисим представлял, как в Чернигов приедет. Думал, что там успокоение обретёт. Ни на какие уговоры Шестипалого князь Владимир Давыдович не согласится, Ладу куда-нибудь в безопасное место определят да пристроят. И сможет Великан наконец о службе подумать, а не о чужой невесте.

Конечно, Анисим тоже старался отвлечься в монотонном пути. Подпевал Прохору, пока копыта лошадей притопывали в такт. Изредка оборачиваясь назад, Анисим видел, как покрываются порошей остающиеся позади поля и луга, как обряжаются инеем и льдом рощицы и лесополосы.

На первый полевой привал путники встали у менгиров, у подножия холма.

— Таких в пути не много попадётся, — кивнул Прохор.

У природной каменной глыбы гораздо проще соорудить заслон от ветра, да устроить костёр.

Готовя ночлег и ужин, Анисим с удивлением продолжал наблюдать за Ладой. Она без единого слова со стороны делала нужное дело. Нашла ручеёк, добыла коры для розжига, помогала с сооружением силков на кролика.

— Этому тебя кто научил? Тоже Демьян? — спросил Анисим.

— Нет, — вздохнула Лада. — Батюшка, земля ему пухом.

Разговор не заладился. Пока жарилось мясо угодивших в силки кроликов, Лада чертила палкой на земле какие-то символы, перечёркивала и начинала сначала. Анисим гипнотизировал себя огнём, слыша, как Прохор периодических хмыкает и вздыхает.

Лада первой задремала, облокотившись на выстроенный из веток заслон от ветра. Шестипалый помахал у неё перед лицом рукой и ухмыльнулся.

— Ты чего делаешь? — Анисим схватил товарища за руку.

— Успокойся. Проверяю, спит ли. Всё думал, как уснёт она, вопрос задать.

— Ну, спрашивай, коль хотел.

— Надумал жениться на ней?

— Тише! — шикнул Анисим. — Ты что, ополоумел?! Демьяна, дурака старого, послушал так и сам ума лишился?

— Я, Великан, ещё с дубаса за вами наблюдаю. Молчите оба, а глазёнки всё ваши бегают. Она на него посмотрит, он на неё, отворачиваются, прицыкивают, головы задирают. Что я, не видел заигрываний никогда?

Анисим сложил руки на груди:

— Понимаешь много ты.

— Да, уж понимаю. Да побольше твоего! Ты всё воюешь да воюешь, а бабы нет и не было. А тут — вон краса какая, сама за тобой в край чужой подалась. Хочет как варяжка рядом быть, да спину прикрывать.

«Спину прикрывать, — эти слова Анисиму откликнулись. Он закрыл глаза, вспомнил сны свои в яме да дома на печи. Не она ли рядом воевала с нечистью бок о бок с ним? — Неясно».

— Спи, давай, Прохор. Да о глупостях не беспокойся, а о том подумай, что князю Лада ни разу не сгодится в дружину ни с клинком своим, ни без него. Поразмысли, куда её в Чернигове пристроить. Вот как.

Прохор обещал, что прислушается, ответил, что против слова товарища в деле этом не пойдёт.

Лада следующие два дня о граде княжеском расспрашивала. Шестипалый рассказывал, какой кремль у Владимира Давыдовича красивый, как ворота и стены детинца в погожий день на солнце золотом горят.

— Ты о дружине мне лучше расскажи.

— Две тыщи человек было, теперь сколько... даже не знаю. Я ж не один такой, вербовщик. Я в Муром отправился, а клич дали и по смоленской земле, и в Киев.

— Вдобавок переяславская дружина, — кивнула Лада. — Не уж-то печенегов чтоб разбить столько людей нужно?

«И в самом деле...» — согласился про себя Анисим. С одной стороны, чем грознее войско дружие, тем меньше шансов у недругов. Но княже Владимир не абы кого в Чернигов зовёт, а богатырей и зарекомендовавших себя витязей.

— Значит, нужно, — подумав ответил Ладе Прохор. — Князь — человек учёный, ему виднее.

До Чернигова, как и говорил Шестипалый, добраться по тракту удалось за четыре дня. На горизонте град возник ещё ранним утром, а к полудню путники уже подъехали к его резным воротам.

— И вправду, всё как сказал ты, Прохор, — залюбовалась на вставший на двойном холме Чернигов Лада. — Златом горит.

Стражники городские приветствовали с почтением:

— Добро пожаловать, богатыри!

А один добавил:

— И красавица! — и поклонился Ладе.

«Красавица, — опять было осёкся Анисим, ан нет. Сам взглянул на едущую верхом спутницу, как осанку она держит в седле, как улыбается навстречу солнцу, как светятся глаза её. — Она и в самом деле красавица».

[1] Явь — мир живых людей, явный, земной

[2] Навь — мир тёмных богов, духов и загробная обитель людских душ.

Глава восьмая

Лада

«Поведёт она бровью лукаво,

Мощь и прыть обернутся туманом,

Засмотревшись на деву чернявую,

Поддадутся мужчины упрямые».

(Присказка-мудрость).

Лада думала, что увидит за городскими воротами плотно стоящие строения детинца, а за ними выстроился скромный черниговский подол, один из многих. По эту сторону стены раскинулись и широкие поля с мельницами, и высокие церкви, окружённые массивными изгородями, и ухоженные сады, впавшие в зимнюю спячку. Вместе с Анисимом и Прохором они проехали ещё три посада, прежде чем вывернули на дорогу, поднимающуюся на второй холм, где над стенами детинца красовалась башня княжеского кремля.

В стороне от подъёма встал лагерь. Палатки и шатры со стягами князя Владимира Давыдовича — золотой коловрат на красном поле.

«Отряд, собранный для подмоги Переяславлю?» — Ладе показалось, что людей совсем мало.

— Наверное, остальные стоят в другом месте, — пожал плечами Прохор.

Их путь лежал дальше.

В детинец их пропустили столь же просто, сколь и на территорию, огороженную внешней городской стеной, кой Муром не имел. Троица проехала по базару, ремесленной улице, мимо Спасо-Преображенского собора, приблизившись к воротам черниговского кремля. Прохор, Лада и Анисим спешились.

Путь преградили члены княжеской дружины:

— Кто такие будете? — облачённый в кольчугу и шлем с забралом воин поглаживал латной перчаткой эмблему на груди, сокола на синем фоне.

— Вербовщик князя Владимира — Прохор Шестипалый, — он сделал пару шагов вперёд. — Прибыл сам и сопроводил богатыря для его дружины.

Лада не успела толком подумать, почему не представили её. Дружинник сказал Прохору:

— Можете расположиться в лагере, вместе со всеми остальными.

Прохор хмыкнул:

— Что же это такое, братцы? Я не так с воеводой княжевым договаривался.

— Князь Владимир заболел. Его брат, светлый князь Изяслав, сейчас Чернигов под опеку взял.

Лада поняла, что прибыл тот из Переяславля, и это вполне закономерным показалось, а вот болезнь Владимира Давыдовича внезапная вызвала необъяснимую тревогу.

— Ступайте в лагерь, к Парамону Кистеню, он вас в список внесёт. Как очередь дойдёт, вас к князю позовут.

— Позовут? — скривился Прохор, Анисим положил ему руку на плечо, утихомиривая. Сам при этом молчал. — А как же поход?!

— Ты смотри, невежа какой, — заерепенился другой дружинник. — Сказали, делай. Дисциплину соблюдай, вербовщик...

Анисим тихим словом Прохора угомонил:

— Пойдём к Парамону этому, может, он что разумнее скажет. Видишь, люди Изяслава здесь теперь командуют, им до старых приказов Владимира дела нет.

Возвращаясь обратно, Лада прислушивалась к базарным сплетням и слухам. Великан и Шестипалый всё правильно поняли, и эмблемы с соколом на синем фоне — переяславские, а не черниговские. Болтали на рынке и о другом:

— Князь заболел не обычной хворью, из-за сына, Святослава Владимировича, память всякую и разум потерял, — говорила, крестясь, баба.

— Тс! Не мели много, — окорачивал её мужик. — Слышали-слышали все про невестку его.

— Ведьма, — кто-то за прилавком шепнул.

Среди двух дюжин шатров и палаток поменьше, у подъёма на холм детинца, стояли ремесленные столы и кузнечные приспособления. Умельцы, точащие оружие, показали на самый объемный тканевый купол:

— Там Кистень обитает, быков катает, как всегда.

Лада, Анисим и Прохор передали лошадей здешнему конюху и вошли в шатёр. В центре, под дымовым отверстием, горел очаг с подвешенным над пламенем котлом. У него кружился человек, наверное, повар. Несколько членов дружины сидели на разложенных на соломе матрацах с краю шатра. А большая часть народу собралась в круг, наблюдая за чем-то интересным.

Возгласы и свист намекали, что действо происходит азартное. Шестипалый пояснил Ладе, что играют «в лодыги», или, как сказал дружинник, указавший направление, «катают быков».

Коренастый косматый мужчина в кольчуге сидел на бочонке, тряс в руках кости-лодыжки и бросал на дощечку с бортиком. Бранился, похоже, выкинул неудачно. Его оппонент, высокий и поджарый, более юный мужчина, бросал следом. Его попытку сопроводил одобрительный гул, смех и явное довольство его самого. Рядом с бочонком, на котором сидел он, лежал боевой кистень. Совершенно точно выходило, что это и есть Парамон.

Прохор подошёл к нему и, поздоровавшись, сказал, что желает записаться и задать несколько вопросов.

Парамон махнул рукой, ничего не говоря, дружинник, стоявший по его правую руку, отвлёкся от игры и сказал:

— Не видишь, занят воевода, обожди, пока он Ваньку обыграет.

Шестипалый кивнул дружиннику, Ладе и Анисиму сказал:

— Это ненадолго, — и объяснил основные правила.

Каждый игрок выкидывал 4 кости-лодыжки. Если лодыжка падала вогнутым боком вверх, это называлось «упасть быком», это давало одного быка, одно игровое очко. Падение лодыжки выпуклой поверхностью — «маслом» вверх засчитывалось как два быка. Если косточка падала ровным боком вверх, то приносила половину быка. Бок лодыжки с самой глубокой ямкой назывался «горе», так как он не давал очков.

Игроки считали количество выкинутых быков. Тот, у кого было больше всего быков, забирал себе все выброшенные кости. Затем косточки можно было обменять на деньги.

Партия с Ванькой и в самом деле быстро подошла к концу. Парамон Кистень победил.

— Всё дело в моих счастливых косточках, — сказал он и поцеловал поочерёдно набор из крашеных охрой лодыжек.

Кистень поднялся с бочонка, позвал прибывшую троицу за собой к небольшому столу, организованному с краю навеса:

— Список уже приличный, — пожал плечами Парамон. — Вас как одну единицу записать или по отдельности?

— Скажи лучше, друг, что стряслось, что изменилось? Неужели планы с походом поменялись? Что за смотрины такие князья проводят, чем Владимир Давыдович болен? О чём шальные языки на базаре судачат? — поинтересовался Анисим.

Кистень вздохнул тяжко и устало:

— Болен князь. Чем? Не знаю. Прибыл, прознав об этом, владыка переяславский Изяслав, брат его. Объявили, что нужны им люди смелые, честные и сильные. В дружину и отдельно, для дела важного, государственного. Пока вот, вызывают группами, кого отправляют на юг с грамотой, к форту Сокола Безоблачного, там рать для похода собирается. Что у князя на приёме происходит и говорится, молчат все. Слово с них Изяслав и Владимир берут, ничего от воинов не выведать. А я, похоже, здесь так и останусь, писанину ведя...

— Что ж, запиши нас, как отряд, — кивнул Прохор.

— И девицу, что ли? — усмехнулся Парамон. Рассмотрел Ладу и улыбнулся уже по-иному. Глаза его блеснули, щёки румянцем налились. — Если жена только.

— Жена, — нашлась Лада и под руку Анисима взяла. — Жена богатыря Великана я.

Анисим головой помотал, посмотрел грозно, но смягчился быстро:

— Жена моя, — Ладе тон его неожиданно ласковым показался. — Не на кого оставлять её было, вот решил здесь, в Чернигове, её пристроить на время похода княжьего.

— С этим помочь не могу толком, сами занимайтесь. Время будет. Очередь приличная, и вы крайние. Недели две ждать. По церквям пока походите, им в приход руки нужны. Да, момент, у нас отдельных шатров нет, со всеми вместе спать пока придётся голубушке твоей.

— Не привыкать нам к тесноте, — сказала Лада. — Главное, что не в обиде.

Кистень внёс в список Прохора и Анисима. Ладу это всё раздосадовало, но сдаваться она не думала.

Помощник Парамона подыскал троице место в одном из небольших шатров на краю лагеря. Его разделить пришлось с восемью новобранцами, юными молодцами возраста Ярослава. Они смотрели на Ладу внимательно, перешёптывались.

— Ша, братцы! — рявкнул Анисим. — Предупреждаю сразу, кто жену мою словом или взглядом обидит, со мной будет дело иметь.

И молодые бойцы вмиг притихли.

Ревность ли, забота братская, а Ладе так приятно стало, как, наверное, никогда не было. Ни разу ей не приходилось от Ярослава подобного слышать. И дело не в том даже, что не нападал никто на неё при нём и дурного не говорил, а в том, что сделал он её насмешкой, бросив, другую предпочтя.

Прохор выказал желание прогуляться по окрестностям, разузнать подробнее, чего в народе толкуют. А Лада предложила Анисиму потренироваться.

— Не собираюсь я тебя на поле бранное тащить, неужели не поняла ещё? — прищурился Анисим, будто почуял, что Лада что-то замышляет.

— Умолять не стану, сам знаешь. Но коль переживаешь так за меня, покажи, как богатыри сражаются. И на мои навыки посмотришь. Убедишься, безнадёжна я совсем или гожусь на что-то.

В лагере нашлись тренировочные деревянные мечи. Одолжив их, Лада с Анисимом отправились в поле за лагерем.

Ветер свистел, снег хрустел. Встали друг напротив друга. Тогда Лада сказала:

— Нападай.

Покачал головой Анисим, охнул, кивнул, пошёл на неё, меч деревянный в руке подняв. Напрыгнул вяло, взмахнул даже не вполсилы, Лада в сторону ушла, своим клинком по его стукнув.

«Ну, ладно, поддавки, значит, задумал», — Лада присела и по бедру богатыря удар нанесла, он не ожидал, застонал сдержанно.

— Гляди, как выходит. А не думаешь, что и печенег от де́вицы юной не ожидает угрозы?

Анисим промолчал сердито.

Лада с напором атаковала, рубанула сверху, богатырь блок своим клинком поставил, сбоку пошла на удар, Анисим деревянной гардой его остановил, махнул рукой, крутанул мечи сцепившиеся, дёрнул и выбил оружие из рук у Лады.

«Победил, ладно», — смиренно подумала де́вица, расслабилась.

А богатырь не угомонился, схватил её за плечо, развернул к себе спиной, обхватил руками могучими, прижимая к широкой груди. К горлу приставил деревянный клинок, тихо сказал на ухо:

— Во власти ты моей теперь.

Дыхание Анисима щекотало мочку уха и шею, борода его коснулась волос Лады, её щеки, де́вица ощутила силу богатыря, крепость груди его и рук. От него пахло свежим срубом древесным, сушёной петрушкой и гвоздикой, потом и чем-то ещё, чем-то непонятным, необъясним, но жутко приятным. Запах этот вызывал чувство безопасности.

Анисим убрал клинок, отступил, и холодный воздух отделил Ладу от оплота, даровавшего ей короткую безмятежность.

— Не готова ты к бою настоящему, голубушка. И не нужно тебе это. Твоё место бабье у хозяйства и очага.

Не хотела Лада с этими словами соглашаться:

— Научи меня, не дурная, смогу приёмами овладеть.

— Безнадёга это, браться в такой короткий срок тебя натаскивать. Безнадёга.

Они вернулись в лагерь. Воротился и Шестипалый. Принёс уже слышанные сплетни о хвори княжеской, о том, что сын его ведьмой-невесткой околдован. Анисим и Прохор шутили о женщинах за ужином, тихо, думали, Лада не слышит. Говорили, все бабы ведьмы. И чарам их подвластны котелок да поварёшка, чугунок да плошка. А в мужских делах нет проку от них.

Лада долго уснуть не могла, и дело не в тесноте было, не в храпе новобранцев и опытных богатырей, не в стойком запахе коней и пота, наполнившим шатёр. Она думала о том, что сделать может, чтобы уважение Прохора и Анисима заполучить.

«Безнадёга. Проку от нас, баб, нет», — сон долго не приходил, но нагрянув, дал подсказку.

Поутру Лада сказала Великану и Шестипалому:

— Готовы ли, богатыри, пред князем предстать, прямо сегодня?

Не поняли они ничего, плечами пожали. А Лада сказала, что знает, как устроить это:

— Пойдёмте к Парамону.

Предложила Лада Кистеню спор, что одолеть его в «катание быков» сможет. Посмеялся тот, но азарт в глазах его вспыхнул:

— Что ж ты предлагаешь за ставку?

— Если обыграю тебя, то впишешь нас заново, в самый верх очереди.

— Нас?

— Да, и меня вместе с богатырями.

Анисим подбоченился:

— Не нравится мне это.

— Плёвое дело, — кивнул Кистень. — Вот только, что взамен ты сможешь предложить, если проиграешь?

— Себя, — сказала Лада, и просторный шатёр воеводы Парамона наполнился свистом и гоготом. — Обманула я тебя, не жена я Анисиму. Но твоей могу стать.

Она надуманно понадеялась на то, что понравилась Кистеню. Осознала, что теперь поставила на кон не только свою судьбу, но и репутацию Великана и Шестипалого. Страх подкатил, но пути назад не было. Лада краем глаза увидела, как Анисим за голову взялся, махнул досадно рукой Прохор.

— Какое же пари у меня может быть с обманщицей? — скривил губы Парамон.

Лада наклонилась к нему и на ухо сказала:

— Как у обманщика. И костями-лодыжками сыграем не твоими счастливыми. Посмотрим, как без жульничества, твоя игра пойдёт.

Побледнел Парамон. Но, то ли дерзость Лады его побудила к ответу на вызов, то ли азарт его над всеми чувствами возобладал, а может, и ставка её подкупила, согласился он на спор и на условия де́вицы.

Уселись Лада и Парамон на бочки. Дружинники принесли кости, судью выбрали, окружили плотно игроков, дыхание затаили.

Первым Кистень лодыжки бросил. Два «быка» выпало и два «сака».

— Три очка, — объявил судья.

Лада потрясла кости как следует, шепнула в руки: «Помоги мне, господи». Так сильно она на доску лодыжки выкинула, что одна прочь укатилась.

— Перебросить нужно будет? — посмотрел судья на Кистеня.

А тот уже считал очки выброшенные, и Лада тоже. «Бык», «сак» и «горе» — полтора очка без одной лодыжки.

— Не нужно, — лукаво сказал Кистень. — По честному играем. Куда лодыжка закатилась?

Вставая на цыпочки, дружинники расступались от игроков, выискивали взглядами потерянную кость.

— Вот она! — воскликнул наконец нашедший.

— Что там?! — забасил Парамон.

Анисим и Прохор, расталкивая всех, торопились засвидетельствовать результат броска вместе с судьёй. Лада и Парамон оставались на своих местах.

Анисим выпрямился, рассмотрев кость, и бросил на Ладу осуждающий взгляд.

«Неужели я проиграла?! Что же будет!» — аж дыхание перехватило от страха.

— «Масло», — сказал судья. — Три с половиной очка.

Глава девятая

Ярослав

«Спутались небо и воды виденьем,

Звёзды и их отражение в пруду,

Лебеди белые вместо прозренья

Нашлют на героя одну лишь беду...»

(Странное предупреждение, оставленное на снегу).

«Когда я был маленьким, мама рассказывала мне сказку.

То была история о девочке, удочерённой стариком и старухой. Странная и таинственная сказка, она меня пугала в детстве, и я не решался дослушать её до конца.

Бездетная пожилая пара явила народу дочь, на вопросы о том, откуда появилась маленькая девочка в их доме, старик и старуха отшучивались. В лесу нашли, говорили. Красива была малышка, умна и добра. Пела прекрасные песни и вселяла в людей вокруг надежду и радость. А у злых сердец вызывала гадость. Зависть прокля́тую, обиду заклятую.

Были у девочки подружки-сестрицы. И позвали они её в лес по грибы да по ягоды. Заманили в тёмную чащобу и убили. Закопали под кустом и пристегнули прутом. А старику и старухе сказали, что потерялась их девочка.

На этом месте я уже так громко плакал, что мама прекращала трагичный рассказ и баюкала меня безутешного».

Снегурочка смотрела на Ярослава, рассказывающего ей историю перед сном и молча моргала. Она очнулась ото сна, когда Удалой прошёл испытание огнём, но пребывала в каком-то беспамятстве. И ото дня ко дню ей не становилось лучше, не возвращался к ней ни рассудок, ни речь.

— Устал я, Ядвига! — слез с печи раздосадованный Ярослав. — Сколько можно?

— Предупреждала я, что терпение тебе понадобится и силы, коими редко кто обладает, — ответила отшельница, вяжущая плед на скамье, в конике.

— Покуда ждать ещё? Ты всё радуешься. Насолила Лешему и натешиться не можешь. Я у тебя на побегушках. Довольна, карга старая, не торопишься с нами расставаться, тянешь всё и тянешь кота за хвост.

Ядвига хрипло усмехнулась:

— Вот как, каргой я стала вдруг. А ещё недавно ты на коленях предо мной стоял, умолял о помощи, видно, напомнить тебе нужно, что только я могу подсобить, дабы чары с де́вицы твоей снять.

Зол был Ярослав на ведьму, но обязан ей и связан судьбой с ней. Упал в ноги Ядвиге:

— Прости грешного. Замаялся я. Страсть как хочу любимой помочь, вернуть ей скорее разум.

Снисходительно вздохнула отшельница:

— А кота за хвост смерды муромские разве что тягать могут, да и то не каждого. Попробовали бы они Баюна тронуть, он бы им руку по локоть отцапал.

Чёрный кот вылез из-под лавки, заурчал и забрался на колени Ядвиге, мешая ей вязать, а потом и вовсе, кусь! Перегрыз нить и убежал прочь.

— Ух, дармоед! — заругалась вслед Баюну ведьма, посмотрела на Ярослава. — Разум, он как вода, испытание ею его де́вице и вернёт. Лови клубок.

Ядвига бросила пряжу Ярославу, он поймал.

— Выйдешь за порог, шепни: «Клубок! Веди меня туда, где застоялась вода, где в чаще безмолвно и тихо, где дремлет лесное Лихо». Брось пряжу под ноги и ступай за нитью, за клубком разматывающейся.

Так и сделал Ярослав, прежде со Снегурочкой ненаглядной попрощавшись. Покатилась пряжа по велению заклятому, по тропе снежной, на север от избы отшельницы, прочь от реки Смородины. Перестал уже удивляться Ярослав тому, что как не выйдет за порог, ручей с разных сторон жилище Ядвиги огибает.

Катился клубок быстро, но молодец не отставал. Ветки хрустальные, лужи кристальные, чаща серебром ряженая, древо на древо посаженное. Выкатился клубок на опушку голую, покружился, повертелся, покатался и дальше пустился, оставив стих на снегу странный. Прочитал Ярослав про лебедей предупреждение и дальше помчался.

Выкатился клубок к озеру, вывел к нему Удалого. Раскинулась гладь незамёрзшая широко, с трёх сторон стволами могучих древ обступленная, а позади неё топи начинались, те самые, Морозные.

Посреди озера три лебедя плавали: двое белых и сизый. На Удалого никакого внимания не обратили.

Подобрал Ярослав клубок пряжи, почти размотанный:

— Что ж дальше делать-то? Это лебеди, о которых ты писал мне, о которых предупреждал?

«Ну, ладно», — подумал Ярослав, бросил пряжу в озеро.

Замахали лебеди белые крыльями, взлетели над гладью озёрной вдвоём, рядом с берегом, где молодец встал, приземлились:

— Что ж ты делаешь, зачем в озеро наше свою пряжу выбросил! — возмутились да клювами своими человечьим голосом замолвили.

Чудес Ярослав навидался и в изумлении с птицами говорящими не распинался. Твёрдо сказал:

— Разум как вода, оковы чар — его берега. Я ищу спасенья, не для себя, для девицы красной.

Переглянулись лебеди:

— Хорошо, — сказали, — знаем, что тебе нужно. Скажем, покажем.

Загоготали, а сизый лебедь, так и оставшийся плавать вдали, затрубил.

— Загадки наши если отгадаешь, получишь, что просишь.

Сердили Ярослава игры. Любовь его светлая в беде, а нерадивые лебеди не желают исполнять того, что требуется от них по добру. Тешатся. Но что делать, не душить же их, окаянных.

— Загадывайте, — согласился Удалой. Снегурочкин разум дороже всякой гордости, потешит Ярослав тщеславие лебединое, если так нужно.

— Слушай первую, — вскинул крыльями лебедь. — Был я на пожаре, был я на кружале, сто голов кормил, сделался стар — пеленаться стал, выбросили за окно — и собакам не надобно.

«Ох, дела...» — непростую загадку лебедь придумал, несколько минут над ней Ярослав думал.

— Горшок, — ответил молодец.

Склонил лебедь голову:

— Верно.

Второй белокрылый встрепенулся, воду кругами погнал:

— Мою теперь слушай! Что любишь, того не купишь, а что не любишь — не продашь.

Призадумался ещё сильнее Ярослав. О Снегурочке своей хрупкой подумал, столь любимой и желанной, о Ладе вспомнил. Продал бы он чувства свои да задаром отдал.

— Два ответа у загадки этой должно быть, — подсказал лебедь.

«Два?»

— Готов мой ответ тогда, — сказал Ярослав, хоть уверен и не был. — Любовь это и... предательство.

Замахал второй лебедь крыльями, загоготал:

— Ступай, молодец, на болота, на север! Там тебя твоя награда ждёт, в пещере тёмной и холодной.

Упорхнули белокрылые лебеди, взмыли ввысь, а сизый зашипел, да так громко, что гневный возглас его над всей гладью озёрной пронёсся.

Обошёл Ярослав водоём, чудом не замёрзший в столь лютый мороз, и по узкой мшистой тропе, покрытой густым инеем, аккуратно зашагал на север.

Топь застыла от стужи, не избежав внимания нагрянувшей зимы. От этого трясины, спрятавшиеся под корками льда стали только опаснее. Ярослав отломал крепкую ветвь у низкорослого древа и использовал её как посох, опираясь на него и исследуя почву перед собой. Приходилось хорошенечко стукать по тверди земной и по маскирующемуся под неё зыбуну.

Тишь, повисшая здесь, не разбавлялась ни птицей, ни зверем. Глухой гул одолевал уши, сбивая с толку. Собственное продвижение казалось Ярославу невероятно медленным, и даже тревога, накатывающая всё сильнее, не ускоряла.

«Белые лебеди вместо прозренья нашлют на героя одну лишь беду», — повторил про себя Ярослав предостережение, выписанное клубком пряжи.

Среди монотонного пейзажа показался бурый пригорок. У основания его чернела расщелина. Похоже, та самая пещера.

«Ох, не нравится мне это».

Ярослав подобрался к уводящему во влажную и холодную тьму подземному ходу. Сел на корточки, крикнул в пещеру:

— У! — резкий звук быстро заглох.

Удалой подыскал камушек, бросил в расщелину. Тот пару раз отскочил от мягких, поросших лишайником граней пещеры и сгинул в беззвучии мрака.

Не хотелось Ярославу лезть внутрь. Неизвестность, притаившаяся под землёй, пугала настолько сильно, что всякое желание людское пред ней меркло.

«Нет, Ярослав, соберись, вспомни глаза цвета хрусталя небесного, губы цвета розы водяной, изящество берёзки молодой, волосы серебром чистым струящиеся. Снегурочка моя, иду на дно самозабвенно ради тебя», — Удалой только просунул ногу в пещеру, как услышал что-то.

Замер. Шевеление, сокрытое от взора, склизкий хлюп внутри чёрной каверны. Что-то потревожилось во тьме, проснулось и вяло заелозило своим недовольством, сотрясая покров земной. Задрожала почва, и что-то ухватило Ярослава за ногу.

Вскрикнул злобно молодец, сев наземь, просунул ногу вторую в утробу мрака, согнул её и с размаху вдарил по нечто, схватившему его. Ослабла хватка зловещая, и рывком, упёршись свободной ногой в пол лаза, Ярослав освободился от неё. Правда, сапог его остался там. Перекувыркнулся Удалой назад, ноги свои из расщелины вынимая, в яругу угодил, ледяной водой наполненную. Подскочил на ноги. Из пещеры раздался рёв.

Не медведь то был, не другой зверь. Лихо, не иначе, ото сна потревоженное.

Зло это безусловное, знал по сказам старух Ярослав. Не выражает оно никаких эмоций. Хладнокровное, жадное, но вместе с этим очень умное, хитрое. Жрёт людей слепо, не разбирает на кого наваливается. Хороший человек или плохой, богатый или бедный, для Лиха все равны. Способно оно обойти грешника, а примерного праведника растерзать.

Ни договориться с ним, ни обойти, ни обмануть.

Схватил скорее Ярослав посох свой, да заспешил без оглядки назад с болота. Досада его мучила, думал о том, что не справился он с водой, и не вернёт Снегурочка рассудок свой теперь никогда.

Воротился к озеру лебединому Ярослав, перекрестился, через левое плечо поплевал. Лихо за ним не последовало.

Сизый лебедь всё ещё плавал по глади зеркальной.

— За что же вы так со мной, лебёдушки? За что так с невестой моей?

Встрепенулся сизый лебедь, пожалел молодца и приблизился к берегу, человечьим голосом отозвался:

— Не разгадал ты загадку братцев моих. Что любишь, того не купишь, а что не любишь — не продашь. Не любовь и предательство это, а молодость и старость.

— Что же делать мне теперь, братец сизый?

— Ты сам сказал, что спасения для красы своей ищешь, а мы такими вещами не ведаем. С Водяным о разуме говорить нужно, а не с нами.

Нырнул сизый лебедь под воду, воротился на поверхность с клубком, Ярославом выброшенным, в клюве, протянул ему.

Взял молодец пряжу, озёрной водой пропитанную.

— Шепни ему, и он приведёт тебя по назначению.

— Что шептать?

— Это сам реши, в душу заглянув.

Продрог Ярослав совсем, а нога босая и вовсе замёрзла. Хотел бы он вновь огня коснуться, Лешим дарованного. Сжал он клубок в руках озябших и сказал тихо:

— Помоги, дух лесной, выручи вновь, проводи к духу водяному. Согрей силушкой своей животворящей, помоги сердцам любящим.

Скинул второй сапог с себя Ярослав, бросил от озера пряжу заговорённую. Ожила та снова да покатилась меж кустов расступающихся.

«Спасибо, тебе!» — благодарил про себя духа лесного Ярослав. Устремился он за клубком, и стопы его огнём горели, морозу противящемся.

Глава десятая

Анисим

«Чернигов-град накрыл туман,

Гостей нежданных принесло,

В их предложении скрылось зло,

А в их любви — лихой обман».

(Стихи летописца князя Владимира Давыдовича).

Неслыханная удача, принесшая Ладе победу, ни капли не успокаивала злость Анисима.

«Пол-очка! Подумать только! Если бы не тщеславие Парамона Кистеня, нас бы из Чернигова выдворили!»

А ещё сильнее Анисима разозлило то, что Лада поставила на кон, предложила себя Парамону в жёны.

«Опрометчиво. Грязно. Предательски...»

Ладе Анисим этих слов не говорил, он вообще с ней не разговаривал, боялся, не сможет гнев свой сдержать. А она, наверняка, чувствовала это. Помалкивала и богатыря не трогала.

Прохор, в кои-то веки, тоже на рожон не лез и между Ладой и Анисимом не встревал. Не заикался он и о споре, что девица муромская для них выиграла.

Парамон сдержал слово, вписал троицу в список вперёд всех, и сегодня же их вызвали в княжеский кремль.

Дружинники князя Изяслава вновь встретили муромскую троицу неприветливо:

— Ага, Анисим Великан, значит, Прохор Шестипалый, — читающий имена с грамоты страж кремля усмехнулся. — И Лада... просто Лада? Неужели красе такой прозвища не нашлось?

— У тебя новое появится, если не прекратишь. Сломанный Нос, как тебе, подойдёт? — не сдержался Анисим.

— Побереги свою доблесть, богатырь. Перед князем кичиться силой будешь, — из-за спин вооружённых и экипированных в шлемы и кольчуги дружинников показался малоприметный мужчина. Одет в косоворотку, шерстяной тулуп не застёгнутый, бриджи льняные, на ногах валенки, на плечи плащ накинут с капюшоном, в руках ещё несколько таких же. Он протянул их Ладе, Анисиму и Прохору. — Надевайте.

Странной просьба показалась, ну да ладно, надели. Оружие велено было дружинникам сдать. Тут не поспоришь, всё по правилам. А дальше малоприметный мужик направился прочь от кремля, и троицу муромскую за собой позвал.

— Куда это? Нас княже ждёт! — недоумевал Прохор. Да и Анисим с Ладой тоже.

— За мной, говорю. Правильно толкуешь, княже ждёт. И капюшоны наденьте.

Мужик и сам надел. Повёл Анисима, Ладу и Прохора по детинцу, обошёл базар, выбирая для маршрута малолюдные улочки и проулки. Вывел к собору Спасо-Преображенскому. Обошли его дверь приходскую, палисад. У торца, у маленькой дверки для служителей, ожидал мальчонка лет десяти. Кивнул, мужика с троицей муромской увидев, отворил проход. Провожатый остановился и сказал:

— Я дальше не последую. Вы в подвал спускайтесь, там князь ждёт.

Подозрения о неладном у Анисима разыгрались: «Что творится здесь такое?»

— Начеку будь, — сказал он Прохору. Помедлив, и Ладе кивнул, — и ты, голубушка.

Лесенка и проход, уводящий под фундамент собора, были столь узенькими, что Анисим бочком еле протискивался. Лада за ним шла, а Прохор замыкал их колонну.

Вывел ход в комнатку небольшую, из неё две двери открывались, одну из них два дружинника охраняли. Эмблемы на груди обоих были черниговские, с коловратом золотым.

— Назовитесь, — велели дружинники.

Троица представилась. Стражи двери кивнули, проход отворили.

Запланированный под складское помещение просторный зал, поделённый на отдельные ниши, был обустроен как гридница княжеская. Длинный деревянный стол с лавками, свечей и медников как в тереме, два трона деревянных, шкурами устланных. На них разодетые в кафтаны бархатные, шёлковыми нитями расшитые, а на головах обоих островерхие венцы, князья сидели. Владимир Давыдович в красной гамме весь, Изяслав Давыдович — в тёмно-синей.

И дружинники собрались и из Черниговского, и из Переяславского княжеств, по полдюжины от одного и от другого.

Троица муромская поклонилась, поздоровалась, уважение выказав.

— Богатыри, — князь Изяслав внимательно рассматривал Прохора и Анисима, — и дева.

Владимир Давыдович же словом не обмолвился, голову на бок склоняя, смотрел в сторону.

— Готовы мы к служению тебе, княже, — обратился Прохор к черниговскому владыке. — Рады будем усилить дружину твою в походе на печенегов.

Ни каким вниманием князь Владимир Шестипалого не наградил.

— Слышали, наверное, сплетни уже, весь детинец наводнившие? — своей интонацией Изяслав намекал, что ответ он и сам знает. — Не просто так болтают смерды. Заболел князь Владимир, правда это. А потому есть дело у него для богатырей, что готовы к подвигу большему, чем победа над врагом в поле.

— Готовы, княже, — в один голос сказали Анисим и Прохор.

— Предупреждаю, что всё, услышанное здесь, не повод для укрепления слухов, и за наведение смуты ещё большей в рядах крестьянских наказание ждёт суровое.

Анисим, Прохор и Лада дали князю Изяславу и брату его Владимиру слово, что тайну, им поведанную, сберегут.

— Хорошо, — кивнул переяславский владыка. — Тогда послушайте, как беда в Чернигов явилась незваная. Мой племянник, сын князя Владимира — Святослав, уж достиг возраста, когда и жениться пора. Брат мой хотел засватать наследника за Ольгу, юную княжну киевскую, но отложил свою поездку до весны, запланировав вначале с печенегами разобраться. Нежданно-негаданно явилась в Чернигов де́вица варяжская по имени Рогнеда. Пришла ко двору княжьему и с одного взгляда вскружила голову молодому Святославу. Так сражён был красотой племянник мой, что вымолил у отца своего благословение на брак. Помолвились Святослав и Рогнеда, тогда Владимир личину невестки и узрел. Не просто ведьмой Рогнеда оказалась, как в народе болтают. Невестка она самого Чернобога и тело Святослава ей нужно, чтобы Кощея, своего истинного мужа и сына тёмного бога, к жизни вернуть. Погрузила Рогнеда Святослава в сон колдовской, тогда от горя князь Владимир и оцепенел. Ведьму проклятую мои дружинники в кремле заточили и сторожат, но тягаться с ней в бою не могут. Для этого мало одной силы грубой. Дух богатырский нужен, если есть он, былинами воспетый, то только он и сможет колдовству воспротивиться и сразить ведьму окаянную.

«Не уж-то всё так?» — не встречал на своём веку Анисим настоящих ведьм, ве́щиц и сорок бесхвостых. Даже Ядвига, Бабой-ягой муромцами кличимая, не показалась ему колдовкой безбожной.

— Неужели, княже, никто до нас не решился с Рогнедой расправиться? — спросил Прохор.

— Были смельчаки, врать не стану. Либо седыми из кремля выходили, либо вовсе там оставались. Но по большей части отказываются воины в схватку с неизведанным вступать, страшатся магии чёрной. Не накажу, если и вы откажетесь. Ступать вам тогда к форту Сокола Безоблачного и ждать похода, но только тот не настанет, пока князь Владимир Давыдович не выздоровеет. А этого не случится, покуда Святослав во власти ведьмы.

— Готовы мы, — Анисим посмотрел на Прохора, Ладу. — Я готов, так уж точно. Разреши мне, избавлю от напасти этой княжество.

— Погоди, Анисим, — резко взяла его за руку Лада. Потом к князю Изяславу обратилась. — Если так, не одолеть Рогнеду и Кощея сталью. Магия их защитит да хтоническая сила. Знания потребуются языческие. Скажите, есть ли ещё на земле черниговской староверы, обряды древние помнящие?

Князь Изяслав надменно ухмыльнулся. Анисиму показалось, что выпад Лады не по нраву ему пришёлся:

— Жена что ли твоя, богатырь? — спросил.

Не стал Анисим врать об этом теперь:

— Нет, — ответил.

— И куда смотришь? Красива и умна, — подмигнул Ладе Изяслав. — Ну, вот что, есть юродивый один, что на окраине северо-восточного посада живёт. Емельяном зовётся. Можете с ним потолковать, если хотите. А можете сразу в кремль направиться. Грамоту я выдам. Броню и оружие у Парамона Кистеня спросите, любые, что в пору придутся.

Князь жестом подал знак своему дружиннику и тот принёс документ Анисиму.

— Только учтите, богатыри. Святослав пострадать не должен, — Изяслав посмотрел на брата. — Владимир Давыдович этого не переживёт, а стало быть и вы тоже.

С грамотой на руках Анисим, Прохор и Лада поклонились князьям, и подвал собора покинули. Воротились к кремлю за родными клинками, а потом к Парамону пошли. Выдал он богатырям по просьбе шлемы, кольчуги и щиты. На Ладу в пору брони не нашлось. Анисим, конечно, её бы и в латах с собой не взял. А она, пожав плечами, заявила:

— Зачем мне сейчас на себя металл навешивать? Вот воротимся от Емельяна юродивого со знанием как нечисть одолеть, к тому времени ты, Парамон, под меня кольчугу и подгонишь.

Кистень заерепенился, но Лада ему в грамоту княжескую тыкнула:

— Положено, сделаешь.

«Молодец, что стоишь на своём, только б мне не перечила...» — вздохнул Анисим, а Ладе сказал:

— Правильно. Кузнецы пускай работают, а ты отдохни, голубушка.

— Чего отдыхать? — к удивлению Лады подмешивалось возмущение. — Я с вами к Емельяну...

— Ни к каким юродивым мы не собираемся, — твёрдо решил Анисим.

— Нет? — Прохор удивился.

— Нет, — спокойно и уверенно ответил Великан. — Уж с ведьмой, что ложкам да поварёшкам хозяйка, и без советов умом тронутых справимся.

Лада снова за руку схватилась богатырю:

— Не смей, не пущу! Погибнешь.

Руку её Анисим убрал аккуратно, но решительно:

— Сама слышала, поседею в крайнем случае.

Глаза голубушки грустью наполнились, но ненадолго, быстро та гневу место уступила:

— Ослик ты самоуверенный!

— Есть с кого пример взять, — Анисим подбоченился. — Я хотя бы в пари дурацких не участвую. И будь уверена, Рогнеде себя в мужья уж точно не предложу.

Лада без слов ухнула, топнула да из шатра убежала.

— Обидел её, — сказал Парамон.

— Вот и хорошо. Можешь воду на ней повозить, разрешаю.

Шестипалый что-то сказал, но Анисим не расслышал. Его одолели эмоции. Он покинул шатёр следом за Ладой, но её не увидел. Пошёл в поле за лагерем, туда, где тренировался с ней давеча. Хотел богатырь один остаться, чтобы только ветер с ним был, шумел и мысли его заглушал. Какой бы свист и вой не поднимала стихия, а думы и страсти ей своей силой не переплюнуть.

В который раз Лада Анисима разозлила, в который раз поглотили его разумения о ней.

«Что ж ты такая-то, весна, голубушка? Что ж ты мучишь меня, краса строптивая?»

Посмотрел Анисим на снег. Бел тот был, как кожа голубки-Лады. Сгрёб его богатырь сапогом, до чернозёма самого, о волосах её цвета крыла воронова подумал. Кровь носом пошла от волнения, снег обагрила. О губах прекрасных напомнила.

«Нет сил думать о тебе, Лада, мечтать... О чём ты мечтаешь, знать бы...»

Воротился Анисим в шатёр воеводы, подошёл к Прохору, усевшемуся быков катать, сказал:

— Чего тянуть, друг мой. Клинки остры, и сталь крепка. Сразим супостатов. Пусть отведают силушки богатырской!

Глава одиннадцатая

Лада

«Даётся каждому по силам,

И ноши выверены чётко,

Коль кровь течёт ещё по жилам,

Найдётся молодцу работка...»

(Фрагмент проповеди неизвестного юродивого).

Из головы Лады не выходила окаянная ведьма Рогнеда и силы её хтонические.

Она явилась ко двору княжьему и враз очаровала молодого Святослава. Сын Владимира Давыдовича был предначертан Ольге, княжне киевской, но позабыл наречённую. Ярослав Удалой, за Ладу засватанный, тоже в один роковой вечер от невесты отказался, предпочтя ей еле живую Снегурочку.

Выходит, и на Ярославе могут быть чары сродни тем, что сына княжьего своим мороком окутали. Никто не сомневается, что нет вины никакой на Святославе, жертвой колдовства ставшем. Значит, и Ярослав может быть не подлецом, а пострадавшим.

Так Лада решила. Получается, если узнать, как Рогнеды чары снять и спасти Святослава, то так и Ярослава Удалого от приворота злого спасти удастся.

«Тогда и в Муром я вернусь со спокойной душой, и никто не посмеётся надо мной, а Ярослав вовек жизни благодарен будет, — представила это всё Лада чётко и ясно, но тень сомнения мимолётного на такое будущее легла, когда внезапно в мечты её образ Анисима вторгся. Ретивая забота его, сила грубая, грудь, каменной стеной от всего ограждающая. — Вулкан, спящий всю человеческую историю. Кто-то полагает, что он никогда не проснётся. А вдруг?! Только безумцы на склонах его селятся...»

Лада прискакала на одной из Прохоровых лошадей к окраине северо-восточного черниговского посада. Остановилась, увидев женщину у колодца.

— Я Емельяна ищу, юродивого здешнего, — обратилась к ней Лада, не слезая с кобылы.

Женщина посмотрела осуждающе, хмыкнула, под нос пробормотала:

— Юродивого... На себя посмотрели бы, ироды.

Повесила вёдра на коромысло и пошла по тропе.

Лада сдаваться не думала и, направив лошадь шагом, последовала за неразговорчивой посадской жительницей:

— Я обидела тебя?

Женщина молчала и не оборачивалась.

— Прости, не желала того. Мне Емельян нужен по делу важному. Государственному.

Толку от слов не было. Тогда Лада кобылу затормозила, спешилась, догнала женщину, под руку ей нырнула, за коромысло хватаясь:

— Давай помогу, матушка!

Женщина на плечи Ладе ношу ловко переложила, ладонью о ладонь похлопала, рукой показала на избу вдали:

— Неси. Али думала, я откажусь?

— Помощь предлагая, я с радостью жду, что её примут, — без гонора ответила Лада. — И благодарности никогда не жду.

— Посмотрим, — женщина взяла за узды кобылу Лады и повела за помощницей своей нежданной.

Лада донесла воду до избы, женщина велела вылить в корыто, у крыльца стоявшее.

— Ещё неси, — как дочке родной наказала женщина.

Лада кивнула, вернулась к колодцу, набрала и ещё принесла.

— Воды много надо.

Ещё десять ходок Лада сделала. Набралось и корыто, и бочонок, а два крайних ведра женщина так оставить сказала. И отдохнуть велела.

— Ката я, — представилась.

— Лада. А как по благородному будет, Катерина?

— То, если б Катя, а я Ката — имя варяжское.

«И нрав твой, как у северян», — отметила Лада.

— Пойдём в избу, покормлю тебя, де́вица — пригласила Ката с доселе отсутствовавшей благодарностью.

— Не нужно, — отмахнулась Лада. — Лучше подскажи, где Емельяна я найти могу?

— Там и найдёшь. Сын он мой.

В избе стоял странноватый сладкий запах, немного тиной отдавало, и даже сухой лук и перец не перебивали этого. Ката пригласила за стол, достала из печи чугунок с ячменной кашей, сала отрезала, хлеба краюху отломила да сбитня налила. Угостилась Лада, а на печи, под покрывалом, зашевелился кто-то, не иначе быть — Емельян. Раскрыл голову, посмотрел на гостью сонным взглядом:

— Это кто?

— Лада. Помогла мне воды натаскать.

— Молодец, — Емельян закряхтел и, еле собравшись с силами, подложил под голову подушку, чтобы лучше видеть гостью их скромного дома.

«Воду мать таскает, а он на печи. Юродивым кличут. Видно, калека. Жалко мужика», — Ладе он показался ровесником Анисима, хотя кто знает, может, Емельян и моложе, но зарос то как. Трудно о годах говорить. Косматый как домовой, морда сальная, блестит - не одной морщинки не видно.

— Откуда ж ты взялась Лада? — спросил он с печи.

— Из Мурома. В дружину к князю Владимиру Давыдовичу приехала, в поход на печенегов собралась.

Ката, затаскивающая корыто в избу, аж присвистнула.

Емельян же спросил:

— Так чего ж ты в посаде околачиваешься?

— По другой просьбе княжьей.

— Важная ты птица, видать, Лада. Раз сам князь тебя просит.

— А до вас, выходит, слухи из детинца не дошли о том, что в кремле Владимира Давыдовича творится?

— Не сплетники мы, — сказала Ката. — И россказни не собираем.

— Добро ваше, — кивнула Лада. — Мне князь Изяслав, брат владыки черниговского, подсказал, что ты, Емельян, знаниями владеешь языческими. За ними я пришла.

— С чего же княже это взял?

— Сказал, юродивым тебя кличут. Вы не верите чужим россказням, а про вас самих слухи расходятся. Не думаю, что на ровном месте, — Лада надеялась напором своим подтолкнуть Емельяна в нужное русло. — Издревле вера у людей есть, что те, кого бог обделил в одном, тому дал нечто иное.

— Каждому воздаётся по силам! — резко ответил Емельян. — А кто больше на себя берёт, того бремя то раздавить может. Каждому по силам и заслугам. Ты вот, Лада, обиду, видать затаила. Вот и воду носить пришлось.

Слова юродивого за душу тронули.

— Прав ты, Емельян. А я права? Знаниями староверскими обладаешь, об обрядах и секретах диких ведаешь?

— Смотря, что интересует тебя, де́вица.

— Чернобог, сын его Кощей, другие дети его и невестки. Рогнеда, Снегурочка, что за силы от них проистекают, как одолеть их.

Усмехнулся Емельян. И вдруг как поднимется! Раз, и сел. Развернулся, ноги свесил. Прыг! И на ноги встал, с печи соскочив, Лада чуть сала кусок изо рта не выронила.

— Что, де́вица, за калеку меня приняла?!

— А как?.. — Лада со словами собраться не смогла, шок переживая от уведенного.

— Давит на меня бремя, не по силам взятое, вот и лежу я им прижатый, — пошёл Емельян в угол, взял ведро, водой наполненное. Сказал, — избавь меня от бремени моего, я тебе всё что хочешь и расскажу.

Не поняла Лада ничего:

— Что же сделать я должна?

— Щуку отнеси на пристань, да в реку выпусти. Воротишься, я свою часть уговора выполню.

Чудным это всё Ладе показалось:

— Что ж ты сам не выпустишь её?

— Донести не могу.

— А Ката, матушка твоя, тоже не донесёт?

— Щука не позволяет.

«Чудно́ это, как есть чудно́!»

— А вдруг я обману тебя? Отнесу щуку в лагерь дружины, и мы с неё уху там сварим.

— Горе будет мне и матушке, — ответил Емельян. — А тебе семь горестей за это вернётся.

Не собиралась Лада обманывать юродивого. Хочет за знания свои услугу, получит, будь всё по-честному.

— Хорошо, — согласилась на условия его Лада. — Выпущу щуку в реку.

— Будь уверена, как только сделаешь это, я узнаю, — кивнул Емельян, ведро Ладе передавая.

В водице и в самом деле плавала мелкая щучка.

— Пешком идти придётся.

— Поняла уже, — Лада взялась за дело, запахнулась армяком как следует, и за порог вышла.

Белый свет, отражаемый снежной пеленой, слепил. В лицо задувал ветер, подхватывающий мелкие колючие льдинки. И солнце не сжалилось, прокатываясь низко по югу небосклона.

Путь к пристани обещал быть длинным.

Из головы не выходили слова Емельяна: «Каждому воздаётся по силам». И другие: «Давит на меня бремя, не по силам взятое...»

И Лада задумалась о том, сможет ли она вынести испытания, уготованные избранным путём. Она сама решила управлять судьбой, избрала дорогу не девичью. Когда она пришла к матушке, братьям и сёстрам с известием о том, что с Анисимом в Чернигов поехать намерена, не так просто одобрили те этот выбор.

— Кабы знала я, чем обернётся для нас доброта, по-иному бы на визит дядюшки Демьяна отреагировала, — ответила Агафья на заявление дочери. — Не стала бы деву продрогшую из леса в посад везти. Не увидел бы её твой жених, не лишился бы ума-разуму.

— Что ты, маменька, о добре сотворённом грешно так думать!

— Светлая головушка моя, смела ты как отец твой, — заплакала Агафья. — И безрассудна ему под стать.

Смиляна с Нежданой матушку обняли, жалеючи, а Божена кулаком погрозила:

— Ух, Ладка! Мать довела. Умная, головушка светлая. Хозяйство бросить решила и братцев всех на меня оставить!

Федот, Захар, Гордей и Наум плечами пожали, не жалуясь, сказали только, что тоже хотят в дружину вступить, о скотине позабыть да ветер в поле погонять.

Агафья слёзы вытерла, вздохнула и спросила, готова ли дочь её ношу взять неподъёмную.

— Готова, — Лада тогда ответила, а сейчас уже не знала.

Маяла её эта дума, а солнце, снег и ветер только склоняли её в сомнения, дорогу к пристани усложняя. Лада старалась держаться троп и дорог, поглядывала на щуку в ведре. Иногда та смотрела в ответ на де́вицу.

«Знала бы ты, что в голове моей творится да в сердце».

Лада тешила себя тем, что, возможно, вернётся скоро в Муром родной, в подол его, отворотит Ярослава от Снегурочки и заживёт, будто и не было ничего. Смаковала она эту мысль продолжительно, а потом до детинца дошагала, повстречала на пути своём дружинников, лагерем вставших.

«Будто не было ничего... Было, и грешно забывать это. Не прошло путешествие с Анисимом и Прохором мимо сердца моего», — ей показалось, что она вновь чувствует приятный запах древесного сруба, сушёной петрушки, гвоздики, пота богатырского и чего-то ещё, того самого, чего ей в жизни всегда не хватало.

Устала Лада, а представила как, что Анисим рядом, и ветер переменился, в спину задул, как парус её подхватывая.

Спустилась Лада к воде подальше от доков, где дубасы и ладьи торговые встали, с облегчением по лбу рукой провела.

— Плыви, рыбка, раз воля такова Емельяна, — Лада наклонилась к щуке и испугалась.

Та, плавниками за край ведра держась, из воды вынырнула и прямо в глаза девице смотрела. Только чуть Лада успокоилась, рыба голосом человечьим замолвила:

— Поплыву, де́вица, спасибо тебе за доброту. Емельян свой дар от меня получит, и перед тобой в долгу не останусь. Исполню я всё, о чём мечтаешь ты.

Ведро само опрокинулось, а щука, высоко подпрыгнув, далеко занырнула, хвостом по воде только раз шлёпнув.

«О чём же мечтаю я?» — спросила себя Лада, и сердце ей подсказало ответ.

Глава двенадцатая

Анисим

«...Ваш тщетный окончен поход

И век, яркой краской пестрящий.

Сеющий кости вот-вот оживёт,

Век зимы принеся настоящей...»

(Цитата из «Чёрной книги Нави»).

Анисим остановился, поднявшись на холм черниговского детинца. Темнеть стало ещё раньше. Разделённые полями и рощицами крестьянские поселения, подолы, мерцали тусклыми огоньками. Безлунная ночь. Снег серебрился лишь светом факелов и масляных коптушек. Ничейная земля за внешней стеной города полностью утонула во мраке. Звёзды на небе замерли, будто хотели моргнуть, но вместо этого зажмурились.

«Напрасно Прохор тянул дотемна. Напрасно я ждал его».

Шестипалый остановился рядом с Великаном, тоже обернулся, окидывая взглядом Чернигов.

— Мрак вековечный, — тихо пробормотал он.

— Настоящая тьма не там, — Анисим зашагал на юг, проходя в ворота детинца. Он остановился на площади и показал на башню кремля. — Вон где она поселилась.

За день богатыри основательно подготовились к встрече с ней.

— Клинки остры, а сталь крепка, Анисим, — сказал Прохор товарищу в шатре княжьего воеводы. — Но полны ли мы сил? Решимости тебе не занимать, а я не спал полночи.

Они подкрепились и подремали пару часов. Парамон предупредил дружинников, чтобы Анисима и Прохора никто не беспокоил, и что готовятся они к делу, всего государства касающемуся.

Богатыри надели поддоспешники, сверху плотные бриджи, кольчуги и новые сапоги, повесили щиты за спины и мечи на пояса, спрятали головы в шлемы.

— Готовы теперь сразить повелительницу ложек да поварёшек? — глядя на Прохора, усмехнулся Анисим.

— Зло не будет так шутить.

— Не будет, Шестипалый. Поэтому я это и делаю.

Анисим старался не думать о Ладе, но Прохор, как назло, спросил у Парамона, не возвращалась ли та в лагерь, и Кистень ответил, что мимо с ведром проходила.

«Нашла время для длинных истерик, — подумал Анисим. — А может, воду решила просто так поносить, обиженная».

Дружинники князя Изяслава были, как всегда, начеку.

— Пришли, на ночь глядя? — вид снаряжённых для боя богатырей всерьёз взволновал их. — Неужели сейчас самое время?

Анисим взглянул на башню кремля ещё раз. В ней свет был, но не теплился. Холодный, зеленовато-серебряный огонь там горел.

— Говорят, ведьмы спят днём, а бодрствуют ночью, — ответил Великан. — Начнём с вежливости, не будя её среди злого сна. Авось договориться получится.

Дружинники в недоумении переглянулись.

— Шутит он, — сказал Прохор, и они с Анисимом прошли на территорию княжьей обители.

Черниговский кремль состоял из зимних хором, соединённых сенями с высокой башней, летних клетей, храма господнего, хранилищ и мастерских, бани и конюшни.

Сейчас внутри почти не осталось людей. Дружинники Изяслава, окружив терем, патрулировали двор и задворки, кто-то грелся в храме. Рогнеда и Святослав были заперты в объединённых между собой тереме и башне. Анисим знал, что внутри с супостаткой и княжьим сыном могли быть смельчаки, являвшиеся в кремль до них с Прохором, живые или мёртвые.

Стерегущие вход в отапливаемую часть терема люди Изяслава перекрестились, отворяя массивный засов.

Богатыри прошли в пустую гридницу, служившую местом пиров и гуляний, лютый холод теперь воцарился в ней. Пар из ртов шёл густой и белый. Минуя остывший зал, Анисим и Прохор поднялись по скрипучей лестнице в горницу.

В сине-зелёном свете странных свечей, таком же, что наполнял кремлёвскую башню, на княжьем троне сидела юная дева. Рогнеда, бесспорно.

Кожа белее снега, волосы как серебро, платье, хрусталём переливающееся. Голубоглазая царица вьюги так сильно напомнила Анисиму Снегурочку, несчастную деву, найденную в муромском бору.

— Богатырь, — сказала Рогнеда. Её голос полнился перезвонами ледяных сосулек. Она смотрела на Прохора, потом перевела взгляд на Анисима. — Богатырь. Крадущиеся во снах ледяных, гонители нечисти, защитники земли русской.

— Значит, ты и есть Рогнеда? — Анисим говорил без пренебрежения, как и сказал дружинникам князя, он не намеревался рубить с порога мечом хрупкую деву.

— Так меня знают в Чернигове.

— А верно ли говорят про тебя те, кто знает?

Рогнеда дёрнула головой, раздался такой звук, будто лёд надломился.

— Богатыри, — с презрением произнесла Рогнеда. — Крадущиеся во снах ледяных, топчущие иллюзии их, гонители нечисти, сами духом её пропитанные, защитники земли русской, в чьих жилах течёт кровь забытых богов, а не Христа. Что же вы слышали обо мне?

— Что ты ведьма, — отозвался Прохор.

— Это слово не принадлежит славянской земле.

— А ты? Принадлежишь ли ты хоть чьей-то земле? Яви людской? Или Навь твоя родина? — Анисима с невиданным упорством охватывали предрассудки крестьян.

Кто перед ним? Несчастная бледная девица, как та, что он видел в Муроме, как та, что украла сердце Ярослава, или нечто иное, злое и коварное. А быть может, и Удалой во власти тьмы столь же опасной?

— Богатыри. Будьте вы прокляты, богатыри! — Рогнеда перешла на иной тон, в голосе её зазвучало эхо ненависти. — Крадущиеся через свои сны и вторгающиеся в чужие, зовущие нечистью хтонические силы, путающие холод с тьмой. Вы мне омерзительны!

Рогнеда резко встала с княжьего трона, щит, висящий за ним на стене, и клинки, скрещенные на нём, задрожали.

— Я сломаю ваши мечи и усмирю вашу прыть. Вы — блохи, но я не раздавлю вас. Я позволю вам преклониться пред той, кого вы боялись поколениями, позволю целовать мои ноги и существовать во имя моё!

Хлопок! И Рогнеда обратилась в туман. Ветреный порыв вмиг коснулся лиц богатырей, по телу пробежали мурашки. Анисим и Прохор обнажили мечи, встали друг к другу спиной:

— Смотрим в оба.

Она материализовалась у лестницы, преградив путь для возможного отступления. Она выглядела иначе. Ореол грязно-серых волос зеленел в свете свечных огней. Глаза светились в полумраке голубизной звёзд, а кожа отливала мертвецкой синевой. Теперь она больше походила на страшную каргу из сказок, чем на прекрасную злую колдунью. Рогнеда стояла и смотрела на них, вдруг разинула пасть, похваляясь чудовищными зубами, клацнула ими и взмыла в воздух. Прямо с места, без разбега, без слов и заклятий, взлетела, пронеслась над головами, цепляя когтями рук и ног шлемы богатырей.

Прохор и Анисим перекувыркнулись в противоположные стороны. Рогнеда развернулась в воздухе молниеносно, продолжая левитировать, с разгону кинулась на Шестипалого. Она вцепилась когтями в выставленный щит, вырвала его, насела на плечи, принялась терзать его кольчугу на груди, Прохор завопил, ведьма впилась когтями ног в шею. Анисим уже бежал на бестию, замахнулся и рубанул облако тумана. Рогнеда вновь исчезла.

Шестипалый поправил шлем, Анисим видел, как струится кровь из ран на шее и переносице, утекая под кольчугу, поддоспешник, как капает на пол и на грудь, стекая с кончика носа.

— Я в порядке, — сказал Прохор уверенно.

Немного отлегло.

Раздался рык, его жуть заполнила тронный зал. Рогнеда появилась под потолком, припала на пол, взвыла. Так гулко, зловеще и яростно, что руки сами потянулись к ушам. Нестерпимый звук терзал саму душу. Ведьма не спешила нападать. Теперь она двигалась медленно, оскалившись, пуская тянущиеся вожжами слюни. Анисим вышел вперёд, двигался по дуге, ступая мягко. Один шаг делал плавно, другие два рывками, снова медленно. Он понимал, что Рогнеда целится для прыжка.

— Назад! — Анисим крикнул не ведьме, а Прохору. Надеялся, что тот понял.

Великан попятился, продолжая двигаться то резко, то медленно. Рогнеда вскрикнула, взлетела и понеслась на него. Богатырь отскочил, оглядываясь. Прохор успел увернуться. Ведьма пролетела до самой лестницы и там обратилась туманом.

— Хватит играть с этой тварью, Шестипалый. Уверен, Святослав в башне.

Богатыри ломанулись за трон, к винтовой лестнице, уводящей на вершину кремля. С рёвом Рогнеда устремилась за ними, выставив когти она налетела на Анисима, но он успел блокировать её атаку щитом и рубануть в ответ мечом. Он задел её, и она растворилась туманом. Богатырь на секунду взглянул на клинок, но ни крови, ни чего бы то иного не увидел.

«Ранил ли я её?» — думать было некогда.

Они взбежали по лестнице в смотрильню, свет из которой Анисим видел ещё в детинце. Здесь горели те же свечи, что и в тронном зале. На составленных лавках лежал юный княжий сын. Седая тень укрыла его, испивая бледно-зелёный колдовской свет. Его златые кудри прижал к голове костяной венец, одежды на Святославе были не княжьи, иные, струящиеся переливами шёлка, кажущиеся полупрозрачными, как платье Рогнеды.

— Как разбудить его?

Анисим вспомнил Ядвигу, её нашёптывания над Снегурочкой, кельтские и эллинские песнопения. Он ничего такого не знал, подошёл к Святославу и коснулся его плеча.

— Смелее, — заскрежетал льдом голос сзади. Рогнеда, вновь обратившаяся прекрасной юной девой, стояла у входа в смотрильню. — Разбудите мо́лодца.

Прохор встал между ведьмой и товарищем с княжьим сыном, выставил меч. Анисим безуспешно теребил Святослава за плечи и хлопал по щекам.

— Верни его, а иначе... — не успел договорить Шестипалый, как Рогнеда дьявольски рассмеялась.

— А иначе что, блохи несчастные?

Анисим отпрянул от Святослава, крепко стиснул ладонью рукоять меча, поднимая его.

— Ладно, — зевнула Рогнеда. — Отойди, разбужу вашего мальчика.

Богатыри отступили, пропуская ведьму к Святославу. Она нагнулась над ним и беззвучно зашевелила губами. Зелёное пламя свечей задрожало.

Анисим не знал, чего ждать, но княжий сын открыл глаза, глубоко и громко вздохнул.

— Святослав Владимирович! — воскликнул радостный Прохор, но радость была ошибкой.

— Муж мой, сеющий кости, поднимись из тёмных глубин, восстань в свете дикой земли, — обратилась к Святославу Рогнеда. — Встань на защиту мою! Богатыри, крадущиеся во снах наших, противники сил мира нашего, слуги лживых богов, хотят в могилу меня свести. Помоги! Сохрани!

Скрипнули кости, захрустели суставы, Святослав, как неживой, еле поднялся, на Анисима с Прохором посмотрел, зло щурясь. Поднял руку, перстом указывающую, и взвыл ураганом. С воем его невиданная сила на богатырей налетела, опору под ногами выбила. Покатились Великан и Шестипалый по лестнице кубарем. Неистовый ураган крутил их, швыряя о стены. Выбросило волной злой силы богатырей в тронный зал.

Боль всё тело Анисима сковала. Слабость неведомая мускулы его стальные заполнила. Ужас по позвоночнику крался, меж каждого ребра уколами жгучими отдаваясь. Едва нащупал Анисим щит и меч выроненные да задрал голову, как увидел Рогнеду и Святослава, в тронный зал вышедших.

— Не поняли ещё, глупцы окаянные? — злорадно усмехнулась Рогнеда. — Нет больше сына княжьего. Не сопляк Святослав перед вами, а владыка тьмы навьей, сеющий кости, сын Чернобога, мой супруг — Кощей Бессмертный!

Глава тринадцатая

Ярослав

«Дяденька, помаленьку, Свет родной, потихоньку! Две меня подружки убили, Под кустиком схоронили, Чашечку раскололи, Ягодки разделили, Шанежкой[1] помянули, Прутиком пристегнули!»

(Песнь дудочки, что из прутика сделана, с могилы девочки сорванного).

«Тот самый прутик, которым пристегнули девоньку подруженьки, купец сорвал. А сын того его мастеру отнёс. Умелец и сделал дудочку волшебную. Как сыграть на ней да как спеть душой, оживёт бела девица, вразумится бедняжечка», — так и не рассказала Ярославу матушка сказку его любимую.

Он снова вспомнил о ней, пробегая босиком за заколдованной пряжей, слыша, как кто-то дует в рожок за высокими соснами. Клубочек привёл Ярослава к иному озерку, покрывшемуся льдом в отличие от первого.

На бережку его стоял старичок сгорбленный, бледный весь, от хлада дрожащий. Обернулся он на молодца, посмотрел вопросительно, но ничего не сказал.

— Неужели и ты, старче, к Водяному пришёл?

Старичок посмотрел на босые ноги Ярослава:

— И не холодно тебе без обувки?

Пятки грело необъяснимым теплом. Похоже, дух лесной и в самом деле помогал молодцу:

— Нет, старче, не холодно.

— Так и думал я, — грустно сказал тот. — Всех заморозил, Корочун, а самому хоть бы хны...

— Так что, батенька, Водяного не видел?

— Положим, скажу, что я и есть Водяной, поверишь?

— Отчего не поверить, я уже с чудесами здешними как с друзьями общаюсь. Коль Водяной ты, старче, знать быть к тебе я пришёл. Просить. Не за себя грешного, за любовь моё безвинную, деву прекрасную, злыми чарами скованную. Послала меня к тебе отшельница Ядвига, сказала, что разум как вода, и только она сможет вернуть рассудок суженой моей. Был я у лебедей белых, у сизого братца, загадки их решал, но велели они мне к тебе прийти, ведь никто лучше тебя водицу не знает, никто ей как ты, уважаемый, не ведает.

Посмотрел на Ярослава Водяной сердито:

— Говоришь ты складно, молодец, с почтением ко мне обращаешься, но это слова лишь. На деле хочу я понять, каков ты. Есть в тебе вина какая или нет.

— Если виновен я, старче, дух воды могучий, то только в том, что влюблён безудержно в Снегурочку чудесную.

Вздохнул Водяной:

— Вокруг оглянись, да глаза свои разуй! На лес, льдом скованный, подивись! Кто по-твоему виноват в том, что русалки спать не могут, что Леший своё последнее тепло тебе, обманщику, отдаёт? Дом мой студёной коркой накрыт, и нет покоя в чаще никому от зловещей пурги, со всех сторон задувающей. Кто повинен в этом? Не ты разве, Корочун окаянный?

С ума, верно, тронулся Водяной.

— Что ты такое говоришь? Какой же я Корочун? Ярослав я, в честь лета благодатного названный, сердце моё горячо как светило ясное.

Посмотрел на Ярослава Водяной пристальнее прежнего:

— Хорошо, если так. Но вода слов не знает. Сама она решит, правду говоришь ты или нет. Разбей корку ледяную, окунись в озеро. Если примут воды его тебя и достигнешь ты дна беспрепятственно, значит, чист, а не потонешь, так виновник, значит, ты всех лесных бед.

Не нужно долго думать, чтобы понять, что за ордалию уготовил Водяной Ярославу. И нет в ней исхода желанного ему. Провал бесповоротный: смерть его собственная или жизнь Снегурочкина без ума-разума.

Новое отчаяние, новый шаг безрассудный. Жестокая любовь, в ногу со страданием идущая.

«Будет ли конец испытаниям и горестям? Будет ли награда за чувства мои?» — Ярослав уже истерзал себя невыносимыми противоречиями, страстями, кипящими в нём, борьбе своего сердца с разумом.

— Будь по-твоему, старче, — отрешился Ярослав. Порыв его сердца ненадолго одолел разум, нужно было действовать, не медля! — Будь по-твоему, дух Водяной!

Проломил тонкий лёд Ярослав своими пятками, шагнул в воду студёную, зажмурился, продолжая колотить по корке морозной, крушить её, дорогу в омут себе пролагая. Он погружался в сотрясающий всё естество хлад, следуя надуманному обещанию. Воды объяли его всего, потянули на дно, да воздух в лёгких им воспрепятствовал. Выдохнул Ярослав, и пузыри побежали вверх, а вода ледяная с напором в нос и в рот забралась. Всё тепло из Удалого в считанные секунды ушло, и подступила тьма. Глухая, безразличная и пустая. Приняла его как родного, и сердце молодца остановилось.

***

Грудь сдавил мороз, все мышцы сковало им.

С лютым кашлем он пришёл в себя, не понимая, жив он или в Навь уже дух его переправился.

Ярослав открыл глаза и понял, жив он. Старичок, Водяным назвавшийся, рядышком сидел, головой мотал:

— Приняла тебя вода, от того и спас я тебя, но что с ней самой случилось... даже мне судить сложно. Бери свой дар и ступай прочь, молодец. Надеюсь, не увижу тебя более.

Старичок удивительно быстро ушёл с глаз долой. Ярослав, дрожа от жуткого холода, поднялся. Удочка лежала у ног его и пряжа, Ядвигой пожалованная. Поднял Ярослав и то, и другое, взглянул на озеро. Почернел лёд, его покрывший, и воды окрасились тьмой зловещей.

— Отведи меня назад, к отшельнице лесной, — шепнул Ярослав пряже и бросил под ноги.

Покатился клубок по тропкам да проталинкам редким, возвращая молодца к Смородине.

Долго грелся Ярослав у печи в Ядвиговой избушке. Отшельница лесная его отваром травяным, мёдом сдобренным отпаивала. Как вернулось к Удалому тепло, взялся он за дудочку:

— Стало быть, подуть в неё нужно, чтобы вернуть разум Снегурочке?

— Стало быть, — кивнула Ядвига.

Набрал Ярослав полную грудь воздуха и дунул в дудочку. Заиграла она как таинственный рожок лесной, а Снегурочка от звука этого в обморок упала.

— Что не так?! — возмутился молодец. — Что ещё мне не договорила, ведьма?

— Не гневись понапрасну, Ярослав, — успокаивала Ядвига. — Так и должно быть. Поспит, восстановится, а как очнётся, уже при памяти будет.

Уложили девицу бледную снова на печь, армяком укутали.

— Проснётся твоя Снегурочка в здравии да в уме, но сердце её всё ещё заколдовано останется. Последнее испытание тебе осталось пройти, Ярослав. Самое сложное.

— Готов я, сама знаешь.

— Молодо-зелено, — подбоченилась Ядвига. — Прежде чем в последний раз помогу тебе, окажи и мне честь за добро моё.

Не мало отшельница помогала Ярославу, не мог он отказать ей.

— Проси, сделаю. Вижу, что ты странным образом печалишься. Не видел я тебя такой раньше.

— Хочу я убедиться, что ошибок не совершаю, о которых пожалеть потом могу. Проведай Лешего ещё раз, узнай как дела его.

— Мне его санки отыскать помогали, как же я духа лесного теперь отыщу?

Ядвига порылась в мешках своих, сапоги достала. Красные, новёхонькие, загляденье.

— Не простые они, скороходы-самоходы. Попроси их, они тебя приведут, куда скажешь.

— Что ж ты мне их раньше не дала, змеюка старая? Эх...

Надел волшебные сапоги Ярослав на босы ноги и за порог отправился.

— К Лешему, — велел.

Ожили сапоги, и только ногами успевай перебирать!

Где-то в чаще пел рожок, казалось, скороходы-самоходы на звук тот и ведут. Лес, не обращал внимания на мелодию, он спал всё крепче и глубже. Мороз укутывал его снегом и льдом всё плотнее, и свет в небе мерк не по дням, а по часам.

На опушку, к коей не вели тропы ни глухие, ни исхоженные, привели сапоги Ярослава. Там играл на чудном инструменте высокий мужчина, кобзарь видать. Волосом заросший, инеем покрытым, борода, льдом облепленная, одежды богатые, да поношенные на нём были. Увидал Ярослава, на сапоги его подивился, низко поклонился.

— Переменился ты, молодец, — прохрипел осипшим голосом кобзарь.

— Разве знакомы мы, сударь? — не видал его Ярослав раньше, а может, просто вспомнить не смог.

— И я переменился, — склонил голову кобзарь. — Раньше чудищем тебе казался, а теперь несчастным музыкантом в глазах твоих отражаюсь.

«Неужели Леший это? — дивился Ярослав. — Куда ж ты рога свои костяные девал да руки-ветки могучие?»

Точно, Леший. Скороходы-самоходы не просто так на месте встали.

— Ядвига меня к тебе послала. Знать хочет, как дела твои?

Смутился кобзарь-Леший:

— И с чего бы-то старухе обо мне печься?

Оглянулся Леший по сторонам, сел на корточки, снег сгрёб да землю пальцами ковырнул, к небу голову задрал, завыл волком.

Не понял ничего Ярослав. А Леший сказал ему:

— Ступай к Ядвиге, молодец, подобру-поздорову.

— Что ж мне передать ей, что не желаешь пред ней отчитываться?

— Передай ей, что зло она пробудила с болот, что угодила она Чернобогу. Скажи, что Корочун уже глаз один открыл в топи Морозной. Поведай, что ни Лихо, ни русалки, ни Водяной, ни Леший ей теперь не помогут. Предупреди, что и Баюн со Горыном не справятся с тенями, с болот тянущимися. Открой несчастной вещице, что не осталось в Муроме богатырей, некому загнать за Калинов мост орду, из Нави в Явь рвущуюся. А сам помолись. Кому хочешь помолись, в кого веришь. Тело своё ты уже не спасёшь, попроси сберечь хотя бы душу свою грешную.

[1] Шаньга (шанежка) — изделие из пресного или дрожжевого, пшеничного, ржаного или ржано-пшеничного теста.

Глава четырнадцатая

Лада

«Ярые битвы железом калёным

И предками были воспеты.

Записаны все котофеем-учёным,

Балладами, прозой, сонетом.

Чёрного бога из древнего царства,

Обители красного ворона,

Изгнали его, воспротивясь коварству,

На Смородины мрачную сторону...»

(Отрывок гимна лужицких сербов, вольный перевод).

Емельян ждал её. Не соврал, видно, почувствовал, что щуку Лада в реку выпустила. Космы свои в порядок привёл, лицо умыл. Должно быть, легче ему стало.

— Сняла ношу мою непосильную, — подтвердил юродивый догадки девичьи.

— Что же это за ноша такая была? — не удержалась, чтобы не спросить, Лада.

— Бремя могущества. Распоряжения судьбой и велением, — ответил Емельян. — Вижу, не понимаешь ты, о чём я говорю. Не мудрено. Не словом такие материи истолковываются, а опытом. Покуда человека не тяготит ни слава, ни власть, он лёгок и волен, как птица. Щука, которую ты выпустила, не простая была, волшебная. Могла она желания исполнять и исполняла.

— Разве бремя это? Дар божий! К чему отпускать её было? Раз по велению она волю в жизнь воплощает, просить добра у неё нужно было.

— Не дадут боги играть с такими силами задаром. Цена у всего есть. Быстро я понял это, пару раз всего велев щуке свои хотения исполнить, — нахмурился Емельян. — Уплыла рыба окаянная, и хорошо!

Ката на пороге появилась, заругалась на Емельяна, что гостью за стол не приглашает. Сама это исправила. Творога наложила свежего, шанежек, сбитня налила.

Угостилась Лада, тогда Емельян к делу их вернулся:

— Ну что ж, ты уговор исполнила, моя очередь. Знания у меня обширные, но не скажу, что глубокие. Болтать люблю, так что ты меня поправляй, если заговариваться стану, да сама определяйся, что тебя интересует больше прочего.

— Князь Изяслав полагает, что племянника его околдовала ведьма Рогнеда, а та — невестка самого Чернобога. Богатыри, друзья мои, вызвались извести её. Смелости им не занимать. А я вот боюсь, что не удастся сталью единой обойтись. Если ведьма она, то место её уязвимое знать надо.

Почесал бороду Емельян:

— Верно размышляешь. Но только часть беды видишь. Если Рогнеда невестка самого Чернобога, стало быть, жена она одному из его сыновей.

— Вот и расскажи о них.

— Чернобог — тёмноликий повелитель Чёрной Нави и Пекельного Царства. Властелин уничтожения и мрачной стороны самого Бытия. Злая энергия, безумие и погибель воплощены в нём. Однако столь же неотъемлем он, как и Белобог, противоположность его. Земле их силы принадлежат и не существуют одна без другой. Непобедим он. Но и угрозы прямой Яви не несёт. В Нави запечатан он на веки вечные, ход по Калинову мосту закрыт для него силами Рода-Первобога, Сварога и Белобога. Многие почитатели традиций языческих утверждают, что у Чернобога есть сыновья. Кто говорит три, а кто — четыре. Горын это и Аспид, змеи лютые, Вий, что Средней Навью правит, и Кощей. Есть и те, кто не согласен в корне с этим, мол, откуда его сыновьям взяться. Те настаивают, что не дети они Чернобогу, а ипостаси его собственные. Оттого и Вий не признаётся иными сыном, ибо существует вместе с отцом в царстве мёртвых одновременно, когда змеи и Кощей меж мирами заперты.

— Коли нет сыновей у владыки тёмного, откуда же невесткам его взяться?

— Навь полнится духами и богами. Рогнеда, тобой упомянутая, чаще Марой зовётся. Ей брак с Кощеем приписывают. Сама она дочь тёзки твоей, Лады, богини любви и весны, и Рода-Первобога. Однако, имея столь могущих родителей, сама она — выродок. Дух злой, отродье хтоническое. Привязана она сильно к мужу своему и без него нет ей места в Яви.

— Как же она в Чернигове оказалась? Почему сына княжьего очаровала?

— Трудно сказать. Возможно, истончилась завеса между мирами, ослабла стража моста Калинова.

— Чего ж хочет Рогнеда?

— Одного она желать только может, Кощея Бессмертного с духостранником в Явь привести.

— Так ли он бессмертен? — прозвище грозное не предвещало ни Ладе, ни Анисиму с Прохором удачи в бою с ним.

— Заслужено так зовётся. Неуязвим он ни к оружию, ни к заговорам, ни к заклятиям. Один способ его одолеть — изгнать в Навь обратно. Если Рогнеда призвать его надумала, ей нужно привязать дух его нитью да иглой, вшить суть его в изнанку мира людского. А саму иглу, на конце которой опора духа Кощеева, спрятать, и не абы как. Нужны ей: птица, зверь и растение, стихия водная и схрон надёжный. Согласно поверью игла прячется в яйцо, яйцо в утку, утка в зайца, заяц в сундук, сундук на дуб, а дуб водой бережётся.

Запуталась Лада.

— Не представляю я, чтобы Рогнеде, запертой в кремле княжеском, удалось что-то подобное сделать.

— Есть иной способ, — кивнул Емельян. — Другой приворот, и избавление от него совсем не такое. Кощей зовётся сеятелем костей, а кто смерть сеет жизнь пожать обязан. Животное, что никогда специально не убивается, может стать опорой его в мире. Конь, например. Рогнеда может привязать к нему душу Кощееву, тогда с конём и сам Бессмертный умрёт в Яви, а дух его в Навь вернëтся или в Междумирье, так говорят.

— Конюшни в кремле есть, есть и кони. Только дружинники Изяслава стерегут их. Маловероятен такой приворот.

— Есть и третий способ, последний. Самый простой, но и самый хрупкий для Кощея. Из самой Нави беглые духостранники когда-то свечи жизни и смерти вынесли. Если зажечь их, то можно мёртвых призвать. Сами свечи узнать легко по огню, что серебром и бледно-зелёным пламенем искрится, холодом веет и мраком загробным.

— Как их потушить?

— Сгореть в пламени их должен тот, кто их зажёг.

— Сама Рогнеда... — трудно Ладе было представить как в огоньке свечи ведьму спалить возможно.

— Надеюсь, помог тебе, девица, хотя бы чем-то, — развёл руками Емельян.

— Погоди. Не всё это. Есть ещё кое-что, что сердце моё волнует.

Лада рассказала юродивому о Снегурочке, в чаще боровой за Медвежьим ручьём обнаруженной. О том, как Ярослав очарованию её странному поддался.

— Не знаю, Лада, что за несчастное создание в лесу дед с внуком нашли. Снегурочка... — протянул он задумчиво, — не говорят о ней ни писания языческие, ни былины староверские. Только в сказках детских такой образ встречается. И нет никакого повода принимать его взаправду.

— А Корочун, Емельян, о нём тебе известно?

— Дух злой, что давно был побеждён витязями и богатырями славными. Говаривали, что он приносил раннюю смерть, долгую зиму и длинную ночь. Пал он давно пред доблестью отважных. — Посмотрел Емельян на Ладу сочувственно. — Догадываюсь, почему ты опечалена так. Любовь несчастная как снег растаяла. Не грусти. И не так бывает.

— В порядке я, обеспокоена, а не опечалена, скорее.

— Есть у меня история любви, что грустнее всех человеческих. Этот сказ о том, как славянский бог сошёлся в схватке с великаншей, йотуном варяжским. Послушай. Встретились в битве за первенство Велес, сын светлой Амелфы Земуновны, и Буря-яга, что из турсов-великанов была, долго рушили друг на друга огонь и молнии, да каждый раз отводили руку, занесенную для рокового удара и он, и она. Надстоящие силы не давали им покончить друг с другом. И в один момент прозрел Велес, увидел, что за ужасной оболочкой великанши скрывается совсем другая, иная яга. И вовсе она не безобразна, а приятна до безумия: но видеть это мог только Велес, в тот момент и полюбивший ее. Для всех остальных оставалась Буря-яга уродливой и отталкивающей. Обвенчались они, стали мужем и женой. Но воспротивилась такому браку мать Велеса и, когда сын был занят божественными своими делами, свела в могилу Бурю-ягу. Горько плакал Велес, и тогда боги воскресили его любимую, но положили меж ними зарок: не видеться более. Вернулась Буря-яга в свою избушку у речки Смородины, а Велес пустился в странствия по миру. Встреча же им вновь была суждена в иные времена, в иных телах... Но узнать друг друга они не смогут.

Откликнулась эта история Ладе. Даже подумала она о том, что Леший, Селевом Селиваном назвавшийся, возможно, и есть Велес. Ищет всё возлюбленную свою по лесам.

«Не врал кобзарь Селиван. Не уж-то отшельница Ядвига у ручья, рекой Смородиной обозванного, это Буря-яга его?»

— А что будет, если признают в новой жизни друг друга бог и великанша? — спросила Лада.

— Счастье своё обретут, наверняка, а как иначе?

Загадочное и непонятное чувство Ладу наполнило, волнительное и грустное, горделивое и пугающее. Прими она сказ этот за чистую монету, возгордилась бы тем, какие силы может примирить между собой и каким даром наградить сущности, что выше природы людской стоят.

А между тем дела мирские, касающиеся её близких здесь и сейчас, нерешёнными оставались. Стемнело быстро. Поблагодарила Емельяна Лада, оседлала кобылку свою и отправилась к лагерю дружины княжьей.

«Ну, — думала Лада, — сейчас я покажу вам, богатыри, на что способна. Без меня вам не тягаться с ведьмой и самим Кощеем».

В шатёр свой она вошла воодушевлённая, но ни Анисима, ни Прохора не застала.

— В кремль отправились, — пожали плечами дружинники.

— Давно?

— С час назад.

«Не дождались!» — и зла Лада была, и напугана.

В самом деле, не одолеть Рогнеду и её мужа без знаний нужных. Побежала Лада скорей к Парамону Кистеню.

— Выручай, воевода! Не меня, богатырей! — знала Лада, что не пропустят её дружинники Изяслава в кремль княжеский без документа соответствующего.

— Над ними и я власти не имею, голубушка. Да и куда ты в бой собралась без кольчуги?

Обошлась бы Лада и без неё. И клинок в битве с ведьмой вряд ли понадобится.

— Медовуха крепкая у тебя есть?

Вопрос Лады Кистеня удивил, но ответ был на него утвердительным:

— А сколько нужно-то? Стражу подкупить алкоголем хочешь?

— Нет, Парамон. Сама выпить хочу.

— Садись, налью.

— Одна хочу побыть, дай бутыль.

Нахмурился Кистень, но медовуху выдал:

— Смотри, как захмелеешь, спать к себе возвращайся. Холодно, замёрзнешь, если в канаве пьяная уснёшь.

— Спасибо за заботу.

Лада грубо выхватила медовуху, подумав о том, что куда лучше было бы, если б воевода ей помог с изначальной просьбой. Но она решилась действовать сама, снова рисковать. Не простить ей себя, если Прохор и Анисим сгинут от рук ведьмы или её чар.

Лада снова оседлала свою кобылку, сделала для храбрости несколько глотков, и ещё пару, когда подъехала к воротам кремля. Спешилась, взяла бутыль с собой, меч с пояса сняла:

«Если не оружием, то иным средством послужишь мне».

— Что забыла, красавица Муромская? Богатырей своих? — усмехнувшийся дружинник только разгневал.

— Помочь им решила, — Лада икнула.

— Ступай отсюда, голубка. Богатыри или с мечом выйдут сами, или... — прохрипел человек Изяслава что-то невнятное. — В любом случае, не место тебе там.

— Возьми, — Лада протянула свой меч дружиннику, дарованный дедом Демьяном. К напарнику его обернулась. — Или ты. Работа качественная, каменьями украшенная, дорогая. Прими в уплату за проход мой.

Дружинники переглянулись.

— Де́вица, зачем тебе это нужно?

— Сгинешь там! Если богатыри твои не справятся, то тебе-то куда? — пытался вразумить второй.

— Да ещё и без клинка! — добавил первый.

— Не знаете вы, на что русская женщина способна! — хмель ударил в голову, и Лада в голос расхохоталась. Успокоилась немного и крикнула: — Пропустите! Или весь Чернигов знать будет, что здесь творится!

Схватил клинок Лады один из дружинников, напарнику кивнул:

— Пускай идёт. Проводи её ко входу в терем княжеский.

Стражам хором Владимира Давыдовича было сказано, что по его велению девица красна явилась. Не пререкались те, отворили засов для Лады, перекрестились. А она сколько могла медовухи залпом выпила и навстречу судьбе в гридницу княжескую вошла.

Глава пятнадцатая

Анисим

«Влетела в окно удалая жар-птица,

Взмахнула крылами, туман разметая,

Возрожденья огня золотая царица,

Способная нечисть заставить растаять».

(Отрывок из оды восстающей из пепла жар-птице).

Две пары светящихся бледно-голубых глаз. Два ореола серо-зелёных волос. Бледные тени, укутанные в зеркальные одеяния. Рогнеда и Кощей Бессмертный, завладевший телом княжьего сына, возвышались над собирающими в кулак последние силы богатырями.

Внутренний голос подсказывал Анисиму, что если он пронзит мечом Кощея, то ранит в первую очередь Святослава, его человечье смертное тело. Нельзя было этого делать. Оставалась надежда лишь на то, чтобы сразить Рогнеду. Только вот, богатырь уже ранил её мечом, а ей хоть бы хны, ни капли крови не пролила.

С рыком поднялся на ноги Прохор Шестипалый, в его зверином возгласе чувствовались и злость, и боль, и несгибаемая сила. Анисим Великан зарычал в унисон с боевым товарищем, так, что пламя колдовских свечей дрогнуло.

— Рыкари проклятые, берсеркеры русские, — сквозь зубы процедила Рогнеда. — Покончи с ними уже, муж мой!

Только Кощей собрался поднять свой перст с воем, взывая к хтонической магии, как богатыри налетели на него. Анисим бил первым, ударил щитом, препятствуя жесту и разрушая тем самым готовящееся заклинание. Прохор бил вторым, рубил с размаху клинком. Рогнеда, окутанная туманом, молниеносно явилась под разящий меч. Лезвие Шестипалого вонзилось ей в плечо, увязнув, точно во льду.

— Нет, Прохор! — с запозданием выкрикнул Анисим. — Не убей Святослава! Руби ведьму!

Он и сам уже замахнулся на Рогнеду, но Кощей со второго раза успел произнести заклинание и, подняв обе руки, выкрикнул устрашающие слова, катящиеся эхом.

Богатыри были отброшены в стороны. Рогнеда растворилась в воздухе и, появившись пред Анисимом, набросилась на него. Прохор же в это время пытался не давать Кощею колдовать, нанося ему удары щитом, гардой и блокируя ответные выпады Бессмертного.

Рогнеда цеплялась когтями за сталь клинка Великана, грозно ревела, наседала с лютым напором, демонстрируя нечеловеческую силу. В жилах Анисима кипела кровь, а мышцы деревенели от прилагаемых усилий. Ему удалось оттолкнуть ведьму, пойти в контратаку. Теперь она отбивалась. Жертвуя своими когтями, Рогнеда блокировала размашистые удары, пятилась, скалилась своими ужасными зубами и скулила как оголодавший волк. С колющим ударом Великана ведьма вновь обратилась в туман, но материализовалась лишь в шаге от богатыря и не смогла уйти от второго укола.

Лезвие меча вошло в неё туго, это место задымилось и зашипело, исходя тонкими чёрными струйками. Густая дрянь потекла из раны, вязкая и липкая как смола, она тянулась за клинком, рывком вынутым из тела ведьмы. Рогнеда взвыла. Кощей пришёл ей на помощь. Анисим был бессилен против княжьего сына. Он не мог позволить себе серьёзно ранить его. Пользуясь этим, Бессмертный даже не пытался держать оборону. Он атаковал в рукопашную, заряжая свои кулаки и ноги чародейской силой, неустанно шептал заклинания, подвывая в перерывах.

Его магия и натиск теснили Анисима в угол. Богатырь не мог разглядеть Прохора, не понимал, что случилось с ним, почему он не сражается. Рогнеда истерически смеялась, держась за дымящуюся рану и размазывая струи чёрной мерзости по своему зеркальному платью.

Кощей добился своего, потеснив Анисима к сходящимся стенам тронного зала.

«Отступать некуда», — богатырь осознавал жуткую обречённость будущего. Его смерть от рук Кощея либо его смерть по приказу князя Владимира. Он представил, как пред ним распахиваются ворота Калинова моста, раскалённого добела, как духостранники вырываются из Чёрной Нави ему навстречу, а он готовится нырнуть в безвременье холодной тьмы.

В момент, когда кромешная жуть предстала как абсолютная истина, явилась она.

Свет бледно-зелёных колдовских свечей блестел в её волосах как странный ангельский нимб. Она действовала решительно и смело. Рукава её белой рубахи взмахнули как крылья. Она была безоружна, в руке держала бутыль. Плеснула её содержимым на ведьму Рогнеду, та ошарашенно вскрикнула, Кощей обернулся на супругу и появившуюся как по волшебству Ладу. Облив чем-то Рогнеду, она выпила остатки из бутыли, схватила колдовскую свечу, дыхнула на неё, и весь зал озарился диким изумрудным пламенем.

Анисим был прикован взглядом только к ней. Лада, её глаза отражали пляску зелёного огня, золотые искры чужеродной магии, гримасу побеждённого врага. Она стояла с высоко поднятой головой, олицетворяя триумф добра над злом, жизни над смертью, правды над ужасным обманом. Ведьма Рогнеда, пав пред ногами своей Немезиды, распадалась на куски блёклого льда, таяла в луже отвратительной чёрной жижи, догорала в огне собственного коварства.

Остолбеневший Прохор приходил в себя после Кощеева заклятия, а сам Бессмертный был больше не в силах цепляться за дареное ему женой тело. Святослава на секунду объяла мгла навьего духа, а после та развеялась в воздухе, без следа.

Лада заплакала и расплылась в улыбке в один и тот же момент.

— Я пьяна, — громко сказала она, и повторила тихо, почти шёпотом, — я так пьяна, Анисим. Отведи меня домой.

Богатырь подхватил её на руки, она совсем обессилела. И она действительно была пьяна, от неё невозможно разило медовухой. Прохор кивнул другу:

— Отнеси её в лагерь. Я помогу прийти в себя Святославу Владимировичу.

Анисим спустился вниз терема, громко ударил в запертую на засов дверь, ведущую из гридницы во внутренний двор кремля. Дружинники Изяслава дрожащим голосом спросили:

— Кто?

Анисим решительно ответил:

— Богатырь и паляни́ца[1] удалая. А с нами победа наша.

Отворившие дружинники пятились и кланялись, шептались:

— Дела...

— Не может быть!

— Сгинула, значит, ведьма?

— Паляни́ца? Эта красна деви́ца? Диво дивное!

А потом заскандировали:

— Слава богатырям! Слава деве-воительнице!

Ночь уже вовсю властвовала над Черниговом. Анисим вместе с Ладой вернулся в шатёр, уложил её спать. Парамону Кистеню тут же сообщили, что богатырь со своей «женой» воротился. Явившемуся с вопросами воеводе Великан ответил:

— Завтра. Всё завтра.

Парамон понимающе кивнул, остановил своё внимание на Ладе, сказал:

— Невероятная дева, — после чего оставил шатёр.

Анисим сидел рядом с Ладой, любуясь её хмельным сном. Она мило сопела, улыбалась несколько раз, хмурилась, делала губы уточкой и смешно причмокивала.

Сколько времени прошло, прежде чем явился Прохор, Анисим не знал. Шестипалый сказал, что Святослав ещё в шоке, но его уже отправили к князю-отцу. Сам Владимир Давыдович тоже выходит из своего состояния апатии, правда, неспешно. Князь Изяслав рекомендовал отдыхать, сказал, завтра поутру богатырей позовут.

Анисим счёл это верным решением. Он наконец и сам лёг, продолжая наблюдать за спящей Ладой.

«Доблесть твоя вырвалась наружу, преодолев все преграды, даже те, что я, недотёпа, тебе чинил».

Сейчас Лада выглядела ранимой и хрупкой. Она и была такой. Паляница отдыхала и набиралась сил. Её безрассудная и могучая сторона дремала.

Богатырь не заметил, как усталость взяла верх и над ним, но погружаясь в сон, он чётко запомнил свою последнюю явную мысль:

«Я люблю тебя, Лада. Люблю, как осень только может любить весну. Недостижимую для него, но от этого ещё более желанную».

В Чернигове запели петухи. Анисим проснулся, не помня ни единого сна. Лада поднялась с лежака смурная.

«Ещё бы, голова, верно, болит».

Парамон - молодец, знал, что так будет, распорядился, и героине всего княжества принесли опохмелиться немного медовухи. Анисим надеялся, что это поможет.

Люди князя Владимира не заставили себя ждать. Пришли в лагерь собранной дружины с почётным приглашением в кремль.

Не тянули и богатыри с паляницей. Через полчаса уже явились в гридницу княжескую. За ночь в кремле навели порядок. Братья-князья, Святослав и их самые преданные дружинники сидели за накрытым столом, за который усадили и новых героев.

После развёрнутой благодарственной речи за богатырей был поднят не один тост. Владимир Давыдович передал подписанные самолично грамоты Прохору и Анисиму. Шестипалому был пожалован дом на рыночной площади черниговского детинца, а Анисиму и его «жене», как сказал княже, хоромы у собора Спасо-Преображенского.

Анисим отвечал, что не муж и жена они с Ладой, Владимир Давыдович на это сказал:

— Исправь это, богатырь.

Анисим посмотрел на Ладу, та улыбалась, а щёки её налились румянцем.

— Только, — добавил черниговский князь, — по весне. После похода.

И на пиру заговорили о том, что планы по удару по печенегам никто не отменял. Воины воодушевлены выздоровлением князя Владимира, обрадованы чудесным освобождением от злых чар его сына Святослава. На таком духовном подъёме стоит выступать к восточным границам Переяславского княжества. Лучшего времени не найти. И богатыри обязаны ехать впереди войска вместе с воеводами и братьями-князьями. Отказы не принимались.

Мёд тёк рекой, и по усам, и по бородам, и в рот охотно попадал. Разные настроения сменялись, и богатыри дали в итоге слово князьям, что непременно поддержат его войско своей отвагой и невиданной силой. К радости Анисима Лада, на участии которой Владимир и Изяслав не настаивали, в бой не рвалась.

— Новый дом скучает по женской руке, — сказала она. — Буду ждать тебя здесь, наводя уют и молясь.

«Буду ждать тебя», — эти слова оказались самыми прекрасными, что Анисим слышал за всю свою жизнь.

— Дождись, голубка моя. Я клянусь, что вернусь.

Как и было уговорено, спустя неделю пиров объединённая дружина Изяслава и Владимира выдвинулась на юго-восток. Расставаясь, Анисим обнял провожающую его Ладу и крепко поцеловал. В тот момент он понял, что его наполнила новая сила, самая великая из всех. Ни в Яви, ни в Нави, ни в Пекельном Царстве, ни в Прави, ни в Слави, ни в Гави, нигде нет силы, способной сравниться с могуществом, дарованным любовью.

[1] Паляни́ца — женщина-богатырь в русских былинах.

Глава шестнадцатая

Снежана

«Под пеленой снегов и льдов,

Где чистый девственный покой,

В стране своих кристальных снов

И грёз, наполненных тоской,

Я жду весеннюю зарю

И солнца мягкий поцелуй,

Без ласк которого умру,

Пустившись в плавь слезами струй».

(«Мечтающий о весне», отрывок).

Всё бытие для неё было сплошной дрёмой. И ей снились кошмары. Жгучие языки пламени, палящее солнце, ветры забвения.

Пора чужого возрождения, пора её смерти. Неумолимое и неминуемое, надвигающееся время перемен.

Грёзы в тени вековечного пня, серая печаль, дымка осеннего тумана, прохлада облачного утра. Музыка умирающего леса, хищные возгласы, серебряная перина собственных волос. Всё это было рядом с момента первого осознания, а потом исчезло. Мелодия природы сменилась на глухие голоса.

«Диво дивное, чудо чудное... А может, и худо с лихом».

Лихо. То ли Лихо они имели в виду? Ей показалось, будто воспоминание о чудище пробудилось из глубин сознания. Страшный глаз, парализующий страхом, неразборчивое нечто, не знающие пощады.

Лихо дремлет в своей норе на болоте.

«На болоте... там спит моя любовь!»

Она ощутила, как стылая кровь прилила к пальцам. Кто-то касался её руки, нежно и трепетно. Сердце забилось сильнее. Ладонь наполнилась теплом, но ненадолго.

Мягкие объятия, пахнущие животным, колющие немного, но согревающие, — новое чувство. А вскоре пришли новые запахи. Что-то смердящее. Ужас, приносимый вместе со звуком журчания. Она услышала клацанье огромных когтей по каменистому полу, звон цепей и скрип ржавых петель. Чудище с несколькими головами, змей, сторожащий Калинов мост. Ещё одно воспоминание.

«Кто это? Горын или Аспид?» — имена чужих детей поднялись из мрака собственного сознания.

Она перестала думать о них, когда невыносимый шёпот потревожил слух. В нос ударил запах дыхания мерзкой старухи. Должно быть, и шёпот принадлежал ей. Неразборчивые слова, которыми пытаются пробудить спящего.

— Я готов, — послышался ласковый голос, перебивающий злой шёпот. — Она моё будущее, и я готов быть для неё одной героем.

Кошмары её прекратились на какое-то время тогда. Их заменила дрёма, наполненная покоем. Ласковый голос мо́лодца неустанно говорил ей комплименты, нёс добро и намерение заботы. К её губам подносили тёплую пищу, и она сквозь сон ела, поддерживая свои силы. Грубые старушечьи руки нарушали обретённый покой, пеленая её и омывая в местах, не предназначенных для чужих глаз. Это случалось, когда молодец, что заботился о ней, оставлял её.

Однажды его не было дольше обычного. Так долго и мучительно, что её одолел неожиданный жар, кипяток пробежал по венам, и она открыла глаза.

Старуха с седой косой, перекинутой на бок, встретила её пробуждение. В старом платье и многочисленных платках, обёрнутых и вокруг поясницы, и вокруг груди, накинутых на плечи, она выглядела как обычная пожилая крестьянка. И в тоже время взгляд её глаз выдал что-то нечеловеческое, знакомое некогда, но позабытое.

Спросить о чём-либо не получилось. Голос исчез, или его никогда у неё и не было, мысли путались и, как ни старайся, не складывались в осмысленные слова. Она продолжала размышлять, но как только удумывала озвучить мысль, та рассеивалась, как туман.

Теперь на неё давили не только мрачные сны и смешанные с мглой чувства. Сгустившаяся в явь окружающая действительность предстала пред ней. Одна польза от этого — сподобиться и понять своё я стало наконец возможно.

«Снежана. Это моё имя, — вспомнила она. — А кто-то зовёт меня Снегурочкой».

Старуха, в избе которой пробудилась Снежана, долго молчала, разглядывая её. Смотрела в глаза, всё выискивая что-то. Снежана пыталась заглянуть в очи старухи в ответ, но там был лишь мрак.

— Меня зовут Ядвига, — представилась наконец хозяйка избы. — По крайней мере, тебе лучше называть меня так.

Старуха ухмыльнулась:

— Помнить меня, ещё вспомнишь.

«Принесёт ли мне это благо?» — подумала Снежана.

Воротившийся мо́лодец, Ярослав, она теперь это имя не забудет, обрадовался, увидев, что Снежана не спит более. Однако радость эта не продлилась долго. Не могла на вопросы его ответить она, и мо́лодца это опечалило. Он не бросил свою заботу. Всё рассказывал о себе, своих родителях из посада муромского, о сказках. О той, что боялся в детстве, и грустил непомерно. О девочке-сиротке, что тятенька и маменька старче взяли в дом, о подружках её злых. Не по нраву пришлась эта сказка Снежане, но Ярослав Удалой всё рассказывал и рассказывал её.

— Устал я, Ядвига! — наконец оставил в покое Снежану молодец. — Сколько можно!

Услужила старуха да отослала Удалого куда подальше, за пряжей заколдованной велев следовать, испытание водой пройти да Лихо лесное повстречать.

Оставил Ярослав Снежану с Ядвигой. За порогом ветер взвыл. И де́вица несказанно захотела выйти наружу да послушать его песню жестокую и ледяную, вскочила с печи, только к двери, кот чёрный путь преградил. Шипеть стал окаянный, когти выставив.

— Правильно, Баюн. Нечего эту нечисть в лес выпускать без надобности, — заскрипел голос Ядвиги.

«Нечисть?..»

Старуха держала в руках своих помело, из акации колючей собранное.

— На печку полезай да жди, пока Ярослав не вернётся. Не готова ты ещё в люди выйти. Неразумная пока.

Снежана послушно забралась на печь. Ядвига присела на лавку, принявшись прясть. Чёрный кот по кличке Баюн уселся радом с хозяйкой. Взгляд его жёлтых глаз при этом был устремлён на Снежану.

— Охранничек, — сказала Ядвига коту. — Не переживай, она мне ничего сделать не сможет.

Баюн в ответ протяжно мяукнул.

— И он тоже, — старуха Ядвига устремила взгляд в окошко, за которым взвыл ветер. — Не окреп ещё, а коли я захочу, то и не окрепнет.

Снежана догадывалась, о чём говорят хозяйка избы и кот. Вернее, она вспоминала. Вода стоячая льдом покрылась в лесу. Дыхание лютой зимы её сковало. Но не простой мороз разгулялся снаружи, колдовской. Приветствовал он пробуждение Снежаны, знаменовал для земли русской приход холодов сильных и долгих ночей.

— Ты не думай, краса бледная, — сказала Ядвига, — я бурю знаю, сама ею повелевала в прошлой жизни. Усмирить в любой момент смогу. Да не хочу пока: и ты растаешь, и неприятелю моему мало покажется.

Ядвига сказала, что бурю знает, и Снежана с этим поспорить не могла, но старуха не знала её саму. Не растает Снегурочка, пока весна не настанет, а этого не произойдёт. Любовь она свою вот-вот встретит из Морозных топей вернувшуюся, а с любовью ничего ей не страшно.

Ветер ещё несколько раз взвывал волком, столько же раз успокаивался, долго не было молодца, но Ярослав воротился.

Дотемна грелся он у печи в Ядвиговой избушке. Старуха его отваром травяным, мёдом сдобренным отпаивала. А Снежана не сводила глаз с дудочки, принесённой мо́лодцем. Не могла она вспомнить откуда, но знала, что дремлет в этом предмете сила, если и не злая, то опасная.

Как вернулось к Удалому тепло, взялся он за эту дудочку, спросил у старухи:

— Стало быть, подуть в неё нужно, чтобы вернуть разум Снегурочке?

«Разум мой со мной, вот голос бы».

— Стало быть, — ответила Ярославу Ядвига.

Дунул Удалой в дудочку, и жуткий звон наполнил уши Снежаны, в глазах всё потемнело, и всякие силы тело оставили.

Приятный холод коснулся щёк, над головой навис тёмно-синий купол зимнего неба, и золотая луна светила полная и большая. Пушистые великаны-сосны тянулись к ней, кренясь над обледеневшим болотом. Не сразу Снежана поняла, что вовсе не бодрствует. Она лежала на земле в своём сне-видении, и иной звук, отличный от злосчастной дудочки, звал её куда-то.

В эфемерном мире грёз, где путаются всякие ощущения, собственная нагота, в коей проснулась Снежана, не была очевидной, но придала сил и свободы. Дыхание зимы ласкало её тело, вместо того, чтобы обжигать.

«Меня ждут, меня зовут», — она пошла на звук, льющийся издали.

На пригорке, за соснами, в окружении крепко застывших трясин, покрытых туманом, её ждал принц. Конечно, принц, на нём была корона из хрусталя, золотящаяся в свете причудливой луны. Высокий и статный юноша с голубыми глазами и белыми волосами, переливающимися серебром. Он — такой же как она, соткан из магии и чистого снега, прозрачного льда и неуловимого ветра, а одежды его — серая тень да ночной туман.

Она вспомнила его имя, Корону́й. Враги звали его Корочуном. Само имя его — ранняя смерть недругов, взгляд его может заставить их карачиться, пятясь назад, содрогаться и скрючиваться.

Он звал её в свои объятия, обещая, что зима никогда не закончится и ей не придётся бояться яркого весеннего солнца. Это избавит от проклятия и страха. Снежана совершенно точно вспомнила, что не сможет пережить зиму без истинной любви.

Но кто её суженый?

Корону́й — зима во плоти, как и она сама. Ярослав — лето, зовущее её в Явь, в людской Муром. С Коронуем же она должна будет привести Навь туда, где дремлет сейчас её тело.

Сквозь сон Снежана услышала голос Ярослава, ласковый как утреннее солнце. А Коронуй продолжал её звать в ночную мглу, в объятия вечного холода.

Она задержалась, прежде чем сделать свой выбор, но ненадолго.

Глава семнадцатая

Ярослав

«День испорчен будет тьмой,

А плоды любви отравлены.

Вы идёте не домой,

В навий хлад направлены...»

(Подслушанный шёпот умирающей берёзы).

— Просыпайся, просыпайся, милая моя. Сколько ж спать можно? — Ярослав гладил Снежану по голове.

Она пробудилась с улыбкой.

— Как ты чувствуешь себя, белолицая краса?

— Хорошо, — голос Снежаны оказался столь милым слуху, таким, каким Ярослав и представлял.

— Я заботился о тебе. Ты помнишь?

— Я помню, — удивительно скоро переменилось её настроение, грусть-тоска столь явная вылилась слезами из голубых глаз.

— Что случилось с тобой, светлая Снегурочка, как ты в лес, за Медвежий ручей, попала?

— Я не знаю, добрый мо́лодец.

— Не плачь, прекрасная де́вица, все невзгоды твои позади.

Она успокоилась, закивала, согласилась с ним. Ярослав взял её за руку и представился.

— Я помню, я слышала, — снова улыбнулась она. — А моё имя — Снежана.

«Ну, конечно! Как же звать тебя ещё могут, среброволосая загадка. Ты как первый снег, ты как свежий морозец, а глаза твои как ясное зимнее небо. И птицы в нём парят, и поют твоим голосом», — залюбовался Ярослав на Снежану. А та смутилась и ещё краше ему стала.

— Будь моей... — произнёс Ярослав вслух и тут же испугался своей наивности.

«Не будь простофилей, ты рисковал ради неё всем, где тот смельчак!» — подумал Удалой и сказал уверенно:

— Будь моей женой.

Потупила взгляд Снежана, приподнялась на печи, отвернулась.

«Не будешь», — сердце так тяжко сжалось. Ярослав судорожно вздохнул.

Обернулась Снежана к нему:

— С радостью.

И Ярослав не удержался, чтобы не поцеловать её. Прикосновение к её губам взбудоражило его настолько, что перехватило дыхание. Она погладила мягкими пальцами его грубую руку, посмотрела в глаза. Взор Ярослава заволакивала пелена. Эйфория. В голове зашумели летние дожди, зашуршала молодая трава.

Ярослав после кроткого прикосновения оторвался от губ Снежаны, но она тут же потянулась к нему, её розовые губы приоткрылись, когда она была в нескольких сантиметрах от его лица. Дыхание обдало пряностью хмельного сбитня. Ярослав вожделенно вкусил сладость уст любимой, не сдерживая свой порыв обнял её, прижимая к себе.

Ядвига кашлянула, разрушив магию момента:

— Не торопись, время на глупости у тебя будет, — сказала она. — О трёх испытаниях говорила я тебе, разве нет? Слезай с печи, оставь невесту восстанавливаться после снятия чар, а нам нужно обговорить.

Ярослав и забыл о том, что не передал Ядвиге ничего из того, что Леший сказал.

«Надо, так надо».

Слезшему с печи Ярославу Ядвига протянула полушубок:

— Накинь, за порог пойдём. И скороходы-самоходы верни.

— А как же...

— Вот, — Ядвига валенки новенькие протянула.

«Чужое добро, — согласился Ярослав, снимая волшебные сапоги. Чёрный кот их тут же умыкнул, незнамо как, мяукнул, лапой махнул, и исчезли. — Вот дела... Но и валенки в пору».

Правда. Так и пришлись, по ноге.

За порогом во тьме тьмущей не оказалось ни горстки снега. Ярослава удивил каменистый берег Смородины и мост, белый-белый, через неё перекинувшийся. Ветер здесь шептал что-то странное, полнился стенаниями и плачем чужим, где-то во мраке скрипели дверные петли и грохотали тянущиеся по камню цепи. Где-то внизу, под мостом, кто-то чудовищно дышал.

— Где мы? — спросил изумлённый Ярослав.

— А ты как думаешь? В Нави, конечно.

Он посмотрел на Ядвигу. Не знакомая старуха отныне стояла пред ним, а дева-воительница, в броню-кольчугу облачённая. Держала она руку на мече, на пояс повешенном, коса её, на бок перекинутая, не седа была более, медью переливалась.

— И вправду ведьма ты, знахарка...

Усмехнулась Ядвига:

— Буря-яга я, и не ведьма, а великанша. Но тебе о таком размышлять не нужно. А о себе подумать и невесте.

О себе он и думал, а как же ещё? О свадьбе грядущей и будущем светлом.

— Огнём ты страсти испытан и воду прошёл, тишиной разума разлитой. Медные трубы осталось преодолеть.

— Разве правда это? Что не так ещё с прекрасной Снежаной Снегурочкой? Не спит она более колдовским сном, не скована чарами суть её. Какие ещё испытания? Не обман ли ты готовишь мне, великанша Буря-яга?

Шёпот дикий с ветром ледяным донёсся до мо́лодца и великанши. Испугалась она чего-то, за края полушубка схватила Ярослава:

— Что тебе Леший лесной сказал?

Наговорил он много чертовщины, но плохо слушал его мо́лодец.

— Что-то про зло, болото, что не поможет тебе никто, а ты Чернобогу угодила, — ответил Ярослав.

— Ещё что? — великанша встряхнула его, так сильно, что чуть не порвала крепкий полушубок. — Про Навь говорил?!

— Сказал, как же там... Не помогут тебе сдержать орды, рвущиеся из Нави, Горын и Баюн.

Ветер, ещё более сильный, налетел из-за реки Смородины, топот и гомон принёс, хрипы и гул. Заревело нечто под белым-белым мостом, и Буря-яга, ничего не говоря, побежала туда, оставив Ярослава у порога своей избы.

Из тьмы-тьмущей за мостом Калиновым наступал на берега туман густой. На фоне дымки его чёрные крылья взмахнули. Загромыхали цепи о камень, заголосил металл рвущийся. Поднялось чудище неведомое над рекой, ящер многоглавый, а на спине его, меч подняв, великанша Буря-яга сидела.

Скрипнула дверь избы вдруг, как в сказке, отвлекла Ярослава от картины невероятной. На пороге Снежана показалась:

— Дай руку мне скорее, — сказала.

Потянулся Ярослав за дланью любимой своей, а изба с диким треском покосилась и резко вверх поднялась. Глянул Удалой пред собой, а хижина Ядвиги отшельницы на ноги встала. Ни на ноги даже, на лапы куриные!

«Чур меня», — перекрестился молодец. Будто жуткий сон явью стал. Нет, в самом деле всё происходило.

— Ярослав! — крикнула Снежана. — Забирайся скорее сюда!

Смог Удалой допрыгнуть до порога избы окаянной, хватило сил подтянуться и взобраться внутрь её. Только он сделал это, вползая, как Снежана громко дверью хлопнула, затворив её.

«Что ж случилось там, куда Ядвига, вещица клятая, полетела на змие чёрном?»

— Вспомнила я её, — сказала Снежана, руку протягивая Ярославу. — Она — ведьма, она меня околдовала.

— Что же делать нам?

— Не бояться.

Снежана сказала Ярославу, что обман его лютый ждал в лесу. И его Ядвига в своих целях использовала. Но есть способ отомстить ей и навсегда от колдовского ужаса её отгородиться. Нужно в Муром им поспешить и обвенчаться, тогда всё плохое закончится, тогда счастья ждать.

С большим сомнением посмотрел Ярослав на дверь, из которой из Нави вернулся.

— Не отворится она туда, если не желать этого.

Открыла Снежана дверь, и в самом деле, ни чёрных берегов, ни тумана, ни звуков зловещих, ничего дурного там не ждало. Снег лежал у порожка, твёрдо на земле стоящего, совы тихо в ночном лесу ухали. Снежана укуталась в армяк, в котором её сюда когда-то Ярослав и Анисим доставили, обула скороходы-самоходы, у кота отобранные, сказала:

— Веди меня в Муром, суженый мой, веди в церковь венчаться.

Лес расступался перед ними, провожая из дебрей своих к посаду. Звёзды освещали тропку бледной голубизной, а тени сторонились влюблённых, прижимаясь друг к другу. Ни один волк не взвыл на полную луну, пока молодая пара не покинула чащу.

В крохотных окошках посадских домов теплились скромные огоньки.

«Уже так поздно», — осознал Ярослав.

— Нас не обвенчают до утра, — сказал он Снежане. — Переждём ночь. И с родителями своими тебя познакомлю.

Посмотрев на скромную церковную колокольню, Снежана кивнула.

Родители не ждали возвращения сына, но сам отчий дом остался для него открытым.

Мать принялась причитать, приветив, а отец задивился невесткой. Приняли со всем радушием и благословили на новый союз. Матушка не решалась вести диалог со Снежаной. Позже, отужинав, когда свекровь и невестка улеглись спать, отец сказал Ярославу, что это из-за Лады:

— Уехала засватанная за тебя летом зазноба. Бабьё её на смех подняло, когда Анисим поведал о твоём решении выхаживать девицу лесную. Да что там, и мужики, глядишь, и говорили то так, то эдак. Мол, на помирающую живую променял. Видать, Лада совсем того... Ну, знаешь. Только дед Демьян за внучку вступался неродную, говорил, покажет ещё та всем. Гм... Ну его, старого. А сейчас пусть поглядят, какую красу выходил ты, какую невесту в дом привёл!

С последним не мог не согласиться Ярослав:

— Снежане моей никто не ровня, ни в красе, ни в отваге.

Расспросил отец и о том, как ухаживал сын за невестой своей, какие трудности встретил, задавал вопросы о ведьме лесной, Бабе-яге.

— Буря-яга она, — сказал Ярослав. — Но не будет она бушевать здесь.

О приключениях своих в северной чаще и Морозных топях сын отцу особо не рассказал.

— Позади всё плохое, а впереди — лишь счастье, — и на этом точку поставил.

Поутру весь посад заглядывался на жениха и невесту. Матушка Снежане платье пожаловала, новое, расписное. Поп в церкви крестился долго, головой мотал. Ведь когда-то сам спорил с Агафьей, что не выживет молодка, и не пытать её знахарям надобно, а священнослужителям отмаливать.

Сама Агафья и дети её, завидев Снежану, плевались. Некрасиво. Пригрозил им Ярослав кулаком и больше не видел. Еже с ними и Демьян с внучком Еремеем попрятались.

Венчались наскоро. Пировать не думали и народ не собирали, а кто желал сами поздравили молодых.

По итогу, поклявшись перед богом в верности и любви, Ярослав и Снежана отправились на муромский базар. На прихваченные в избе Ядвиги самоцветы Ярослав хотел купить дорогой супруге украшений. Она от всего отказывалась, говорила, что не нужно ей каменьев и золота. Всё, что её интересует — любовь. Попросила купить шаньгу да мёда, а потом позвала погулять по тропам лесным.

— Мороз такой, не холодно ль тебе будет, супруга моя?

— Главное, чтобы ты не замёрз, — кокетливо ответила Снежана.

Совсем застыли древа да кустики, совсем потонули в сугробах их заледеневшие стволы и ветви. Наклонились к земле от тяжёлого снега берёзы и ясени. Грустно стало Ярославу за них, жалость лютая одолела внезапно. А Снежана смеялась звонко, всё кружилась, а потом речь странную завела:

— Были у девочки подружки-сестрицы. И позвали они её в лес по грибы да по ягоды. Заманили в тёмную чащобу и убили. Закопали под кустом и пристегнули прутом. А старику и старухе сказали, что потерялась их девочка. Тень от дуба накрыла убиенную саваном. Да только не умерла она, а уснула. Но мо́лодец её нашёл да пробудил. Оттого и понравился ей, оттого и решила она, что любимый её ни в ком другом жить не должен, только в Лете её Потешном. И решила Метелица Снежная, что пора сгуститься над Русью могучей холоду лютому да тьме-тьмущей. Пора её любимому из Нави в Явь прийти вновь.

Колкие снежинки закружились ветром. Облака тёмные налетели с севера. Снежана отломала от ветви сосульку и, расстегнув Ярославу полушубок да ворот рубахи его распахнув, в грудь вонзила яростно. Только холод он ощутил там, где ещё минуту назад горячее сердце билось.

— Я уснула, из мира ушла, — сказала Снежана. — С бурей вместе воем выла. Я тебя, Коронуй мой, ждала. И вовсе про тебя не позабыла.

Ярослав успел увидеть, как из ниоткуда к нему протянулась призрачная рука. Тьма сгустилась вокруг, и тишь сплошная воцарилась.

Глава восемнадцатая

Анисим

«Ждущим воздастся.

Героев наградят.

Любящие встретятся.

Враги сгорят».

(Надпись на придорожном камне в чужой стране).

Бескрайняя туча висела над степью весь вечер, и трудно было понять, когда именно он перешёл в ночь. Молнии начали неуклюже плясать ещё до наступления полной темноты. Их корявые руки-ноги мелькали на небе тут и там, и невпопад гремел гром.

А потом танец остановился ненадолго.

Кромешная тьма.

Тогда всей степи стало совершенно ясно, что воцарилась ночь. В следующий момент ледяной ливень обрушился на чужую страну. Молнии продолжили плясать, теперь ударяя своими извитыми конечностями по самому горизонту.

Мёртвая трава, истоптанная кочевниками, молчит, как молчат мёртвые люди. Мягкий снег, всё ещё укрывающий её местами, столь же немногословен. Только твёрдые камни способны поведать об угрозе.

«Стук, стук, стук-стук, пр-стук, прш-прш-ш-ш...» — заголосили валуны и камни поменьше, будто зерно посыпалось в мельничный лоток и на жернова.

Не все знают язык степных камней, но воевода Парамон Кистень знал:

— Это град, — сказал он своим воинам. — Ледяная кара кочевого народа.

— Уж не нас ли она намерена покарать? — пробурчал под нос кто-то из дружинников князя Владимира Давыдовича.

— Наше дело правое. И бог с нами, — возразил на неуверенность Анисим.

Парамон поддержал его:

— Не время для сомнений. Враг почти разбит, и если мы используем стихию как преимущество, дрожащие в своём городе на колёсах печенеги будут повержены окончательно.

Воины братьев-князей Владимира и Изяслава стояли лагерем в голой степи, в нескольких верстах от северного берега Дуная.

Здесь печенеги вели относительно осёдлую жизнь, сюда ныне бежал хан Тирах. С десяток племён, потерпевших поражение в минувших зимой битвах, бежали на север, к берегам Днестра и Днепра.

Много боёв они дали наступающим князьям, но ни одной полноценной победы под натиском войск, полнящихся богатырями, не одержали. Возмездие славян восточной Руси настигало в лагерях степных табунщиков. Днями и ночами рушили на них ливни стрел лучники Изяслава, сходились в кровавых схватках конные воины.

Анисим пускался в битву как рыкарь бок о бок с воеводой Парамоном и своим товарищем Прохором Шестипалым. А в конных переходах и кротких снах в перерывах между сражениями Анисим видел раз за разом сны о другой битве. Всю зиму ему виделись топи и леса дремучие, окутанные льдом. Топтал он не только снег, но и чёрный камень смердящего берега.

Сражался во сне, пробирающем до мурашек, Анисим не с печенегом, коней седлающим. На своих ногах шли в атаку на богатыря бледные тени, скрежещущие стальными голосами. За ними стелился туман, а в нём витали духи воющие. Вместо мечей и топоров держали в костлявых руках скелеты сосульки острые, а мохнатая нечисть вооружилась рогами, зубами да когтями длинными.

Парило над полем боя чудище чёрное, змей крылатый с множеством голов. Пыхал он струями огненными на врагов Яви мирской, а командовала им сидящая на могучей спине рыжеволосая паляница. Отбивалась она своим клинком от стенающих призраков и громогласно взывала к ветрам бурным.

Как и прежде прикрывал Анисима на поле бранном верный ему воин. Теперь Анисим видел чётко и ясно его, вернее её, горячо-любимую Ладу. Стояла она горой за супруга своего, как стояли и стоят за своих мужей варяжские женщины. Бесстрашно рубила Лада погань богомерзкую.

Бились на их стороне и лютые чудища. Одноглазое рослое Лихо, пришедшее из дремучей тьмы болот. Махал когтистыми лапами чёрный исполинский кот. Опутывало лозами и ветвями вурдалаков чудище древесное, Леший лесной. Он же пел и песнь на подвиг вдохновляющую.

Теснил в этом бою Анисима и его сторонников бледный воин в доспехах из серой тени. От возгласов и кличей его сжимались мышцы, и сгибались от злого колдовства его и люди, и чудища из Яви, им на подмогу пришедшие.

Не добраться до него было и не одолеть, ни огонь, ни сталь его не брали. И в битве этой из ночи в ночь терпели поражение Анисим и Лада, змей и его наездница, твари дикие и Леший. Видел Анисим, как мир после их гибели навеки застывает, и умирает русская земля, захлёбываясь беспросветной тьмой.

Победы, одерживаемые войском князя над печенегами, вдохновляли, но сон оставался непокорен воле богатырской.

Долгую зиму истязали себя воители русские, тесня врагов Переяславского и Черниговского княжеств. И пусть в полнящихся поражениями снах, но Анисим находил своё отдохновение. Лада, голубка, ставшая родным светом, была рядом. Богатырь ждал окончательной победы в походе, чтобы скорее вернуться к ней в Чернигов и исполнить обещанное, став ей любящим мужем.

Осталось сделать последний рывок.

Град всё колотил голосящие камни, глох, ударяясь о покровы лагерных шатров и палаток. Парамон выступил перед воеводами и лучшими богатырями, собрав их под холщовым сводом своего убежища:

— Стихия может бушевать долго, но если в ближайшее время град не станет крупнее, мы должны выдвинуться прямо под ним на город на колёсах. Наши шлемы выдержат удары ледяного гороха, а печенеги будут вынуждены сидеть в своих кибитках и беречь лошадей под навесами. И шапки их не дадут им почувствовать себя под градом вольготно.

Княжьи воины выдвинулись под мелкую дробь степного гимна. Ветер начал приносить едва различимый шум Дуная через три версты пути. Тогда же кони почуяли запах печенежского табуна, а их всадники увидели огни под навесами. Город на колёсах, пристанище относительно осёдлых племён, был беззащитен перед атакой.

Парамон безупречно точно угадал исход врага. Неготовые к удару печенеги помедлили с защитой и не смогли выстоять. Хан Тирах сдавался и просил о переговорах. В княжеском шатре Изяслава и Владимира вместе с воеводами посчастливилось побывать и Анисиму, засвидетельствовав заключение нового мира.

Хан Тирах говорил через своего переводчика. На претензии князей ответил:

— Как же оставить нам эти земли? Мы торгуем с тюрками с юга. Да и половцы, приходящие из-за Днепра, не дают нам вольно кочевать или оседать ни севернее, ни восточнее.

— Воинственный народ половцев уже стал смирнее с походом на них ростовского князя Ярослава, — отвечали русские братья-владыки.

— И мы пострадали, — молвил хан, — и в набегах своих, и от возмездия вашего. Половцы ни за что не дадут нам уйти туда, куда вы просите. А здесь не выжить нам оседло. Пройдёт время, прежде чем научимся мы должным образом возделывать землю. Поколения будут голодать и раньше вымрут, чем с колёс укоренятся в земле.

Голос хана Тираха, как и переводчика его, звучал удручённо и, скорее всего, слова его были искренны.

— Что ж, — ответил печенегам князь Изяслав. — Есть у меня для вас иное предложение. Оно решит проблему голода и угрозы со стороны половцев, и они вас не обеспокоят, но гордости остатками придётся поступиться и перед вашим богом-Аллахом ответ держать. Ступайте всеми племёнами в Венгрию. Не вздумайте, только, позариться на Византийское царство. Пожалеете.

Скрепя сердце согласился хан Тирах. Однако, забегая вперёд, нужно сказать, что не со всем предложением. Византия заманила печенегов своими богатствами, но грабить её им было не суждено. Хан Кеген, известный противник хана Тираха, отрёкся от ислама и примкнул к византийцам. В итоге разбитые вконец печенеги достигли Венгрии, где, по многочисленным слухам, разошлись по служению богатым дворам.

А возвращаясь ко времени, когда русские двинулись обратно на родину, стоит отметить, что каждый уже не мог отрицать невероятно затянувшуюся зиму. По мере продвижения на северо-запад её суровые вихри ощущались всё сильнее. Ночи стали невыносимо длинными и холодными. Немало коней было потеряно на пути через степь, немало людей.

Жуть колдовская и зловещее наваждение навалились на уставших победителей. В их преодолении Анисим боялся за Ладу, опережая своей душой движение своего тела.

Наконец приехав в Чернигов, вся дружина князя Владимира Давыдовича с трудом узнавала посадские земли, укрытые от ветров стенами. Дома тонули в снегу. Похоже, юный Святослав пытался бороться со стихией, и были назначены бригады из городской стражи и добровольцев-рядовичей, вывозящие снег за городскую стену, но они не справлялись.

Детинец, высящийся над округой, участь постигла не лучшая. Все от мала до велика боролись с непрекращающимся снегопадом, но силы их были не безграничны.

Все члены прибывшей дружины спешили либо в княжеский кремль, либо в свои собственные дома. Прохор с беспокойством говорил о пожалованном хозяйстве на рыночной площади, а Анисим, пропуская слова товарища мимо ушей, с тревогой торопился в хоромы у Спасо-Преображенского собора. Рядовичи, привязанные к дарованному имению, боролись с непогодой. Лады видно не было. Анисим обыскал все помещения, не отвлекая никого от труда, но не найдя невесты, скомандовал всем явиться в горницу.

— Уехала, — разводя руки и понапрасну каясь, отвечали богатырю в один голос.

«Как же так?»

— Куда? Зачем?

Сказали, что в Муром. Зима всё не прекращалась, и Лада крайне заволновалась за матушку, сестёр и братьев.

Муром ещё севернее. За время, что Анисим провёл в походе, родной город мог погрузиться в куда больший кошмар, чем Чернигов.

Ком подступил к горлу и за собственную матушку, и за любимую, уехавшую, как сказали, с местным юродивым Емельяном.

— Давно ли отбыла она?

— Три дня как, — ответили рядовичи.

Анисим тут же направился к Прохору. Шестипалый сказал, что поехать с другом не сможет, будет биться со снегом, помогая служителям собственного дома. Однако вручил грамоту княжеского вербовщика. Она позволяла с лёгкостью сесть на любой корабль, идущий из Северянской Гавани по Оке.

Великан оставил своего боевого скакуна на конюшне, после долгого холодного перехода тот нуждался в заботе, и нанял для передвижения до устья Оки сани с запряжённой в них тройкой.

Возничий крикнул: «Но!»

И они поехали. На север, туда, где сгустилась злая тьма.

Перед глазами Анисима возникли виденные во снах образы: нечисть, Калинов мост, река Смородина, Горын, ревущий в чёрном небе.

«Из Яви в Навь я без раздумий пойду за тобой, любимая моя Лада, я загоню коней, спеша к тебе на помощь».

Глава девятнадцатая

Лада

«Сердце успокоится твоё,

Дом родной откроет двери,

Почувствует души подъём,

Кто в тебя всегда поверит...»

(Славянская застольная песня, фрагмент).

Ей казалось, что всё переменилось с отъездом Анисима. Ночи стали темнее, да и дни не хвастали светом. Стал лютовать мороз, какого Лада за жизнь не вспомнит. А в Муроме всегда говорили, что Чернигов на зиму короток.

«Куда там».

В самом деле, всё переменилось с отъездом Анисима. И погода не главное. Проводив богатыря, Лада всецело осознала, как привязалась к нему, как до этого ждала его. Сама не знала, но ждала. Не представляла, насколько может сильно любить, не мыслила, как кто-то может быть для неё такой опорой в жизни. Ярослав был ветром в поле. Его время полнилось огненными порывами, обжигающими окружающих. Так летнее солнце может ранить, если пробыть на нём долго.

Об Удалом Лада подумала лишь однажды, следом и о лесной бледной деве вспомнила.

«Совет да любовь, — теперь ей в самом деле было не обидно за поступок Ярослава. — Пусть поправляется несчастная, пусть они играют свадьбу. А я сыграю свою».

Холодными вечерами, кутаясь в богатой постели, ныне Лада грезила об одном Анисиме. Вспоминала, как он ёрничал над ней, как жалел. Это ей не нравилось, но только тогда... когда она ещё не увидела в Великане проснувшийся вулкан. Мало того, она знала, что сама разбудила его.

«Возвращайся скорее с победой, любимый», — каждую ночь думала Лада, засыпая.

Солнцеворот прошёл, и дням должно было идти на подъём, а ночам на спад, но этого не случилось. Снегопады становились гуще, а ветры яростней. Народ начинал шептаться о суевериях.

И в один день Лада услышала на рыночной площади имя, от которого в сердце закололо: «Корочун».

Она направилась в посад в жилище Емельяна и Каты. Да, прозванный юродивым знаток преданий уже говорил, что знает про того немногое, но вернее человека, чтобы обсудить эту тему сыскать вряд ли б удалось.

— Дух злой, за Морозные топи загнанный, — повторился Емельян. — Кто говорит, что уснул он, витязями сражённый, кто толкует, что в Навь отправился.

— В черниговском детинце бабы без умолку болтают, что его рук дело — зима затяжная. Мог ли он вернуться?

— Хм, — призадумался Емельян. — Коли Рогнеда смогла Кощея пробудить, в тело Святослава перенеся, то может есть способ и Корочуна так же к кому-то привязать?..

«Ну вот, а когда-то говорил не печалься, любовь всё то несчастная, Снегурочка, Ярослав, Корочун...»

А думу гнетущую Емельян только подпитал:

— Его к северу от Мурома одолели, Корочуна, согласно былинам. Скорее всего, там и восстанет. Кощей, как-никак, черниговским злыднем слыл, вот тут его Рогнеда и призывала из Нави.

Лада резко вскочила, недопив мёд, поданный Катой:

— Куда, голубушка? — спросила та.

— В Муром, куда же ещё.

Там её мать, Агафья; её сестрицы, Неждана, Божена, Смиляна; братья, Федот, Захар, Гордей, Наум. Там дед Демьян да непоседа Еремей. И Анисима матушка, наконец, Ярослав и его семья.

Собиралась Лада наскоро. Снарядилась в отцовы одежды, вооружилась клинком половца. Не по указу княжьему, а по сердечному велению дружинники его Ладе вернули, после того как она Рогнеду одолела. Дорогу она знала только ту, что проделала с Анисимом и Прохором когда-то. Конный путь до Северянской Гавани, потом по Оке до самого Мурома. Однако сейчас у неё не было грамоты вербовщицкой, не знала она, сможет ли договориться с капитанами дубасов.

Тем временем Емельян в путь с ней собрался. Обратившись к лучшему черниговскому ямщику, наняли экипаж и выдвинулись на перекладных по восточному тракту. На изломе у границы повернули на север, а там уж прямо — до самого Мурома.

Чем дальше — тем холоднее, чем севернее — тем темнее. В ямах на пути еле согревали путников высокими огнями очагов да жирным жарким ямщики. И тревога росла от версты к версте.

С двумя кучерами Лада и Емельян проезжали заброшенные фермы и занесённые снегом посёлки. Дух смерти витал над долами, лесополосами и озерками.

Цветущая некогда Русь выглядела обречённой.

На подъезде к родному посаду Лада просила кучера остановиться. На минуту, не более, с мыслями хотелось собраться, подготовиться к тому, что может ждать впереди. Лада выглянула из экипажа, вдохнула сухой морозный воздух. Тут же поняла, что сколько ни стой, а грядущее неотвратимо и принять его лучше достойно.

— Трогай! — решилась она.

Объехав лещину, растущую к югу от посада, через версту они въехали в поселение под стенами Муромского детинца.

Люди боролись со снегом, никуда не ушли.

— Уже облегчение, — кивнул девице Емельян.

Вся семья её нашлась во дворе родного дома, и Демьян с Еремеем были там. Похоже, их полуземлянка не выдерживала такого мороза, настил и надстенки покосились. Позже матушка сказала, что уж месяц как дядюшка и малец живут в их избе. С матушкой Анисима всё было хорошо, она укрылась в церкви посада, где была постоянной прихожанкой.

Приезд Лады обрадовал всех, и не только семью, Смиляна и Божена вовсю болтали о том, что слухи из Чернигова до них добрались весьма скоро. Чего только не болтали, одна лишь весть не докатилась до родни, их помолвка с Анисимом.

Матушка обомлела, а Смиляна аж завизжала от восторга:

— Дева варяжская, вот кто ты, сестра моя!

Анисим Великан не викинг, чтобы про него ни говорили, впрочем, Ладе на чужие слова отныне было абсолютно по боку.

— Где Ярослав, что с ним? — спросила она у семьи. Ведь ответ на этот вопрос должен был пролить свет и на лютую зиму.

— Ох, — вздохнула Агафья. — Беда...

И всё же, явность оказалась не совсем такой, как представила Лада.

— Свадьбу молодец Удалой сыграл, — начала матушка. — Скромную да скорую. Только молодку несчастную, что мы из лесу привезли, выходил, тут же вернулся в посад, родители его новый союз одобрили, благословили. Поп Епифан обвенчал следующим днём. Уговаривать не пришлось, обомлел, увидев Снежану, так Снегурочку представил Ярослав. Может, вину какую почувствовал, но ничего выжидать не стал, господу Христу союз новобрачный явил. А после, тут уж точно не скажу, но как говорят свидетели, Ярослав и Снежана в лес гулять отправились, а оттуда уже не воротились.

— И не искал их никто? — разумно спросил Емельян.

— Хотели, — присоединился дед Демьян. — Да вот тогда и началось всё. Пурга да стужа, волков пригнавшая. И хлад под чёрными тучами шагающий нагрянул со стороны топей.

— Корочун, девица, как ты и полагала, как в воду глядела, — тихо сказал Ладе Емельян.

— Корочун?! — испугалась Агафья.

— Что ты, маменька, — попыталась успокоить её Лада. — Емельян — юродивый черниговский. Не слушай его.

Лада ущипнула своего спутника.

— Да, дурачок я. В Чернигове все знают, — пристыжено пожал плечами Емельян. — Лада, о глупостях можем за порогам потолковать?

— И впрямь дурачок, — махнула на него Агафья. — Куда ж в такую погоду дочь мою тянешь?

— Дочь Ваша, сударыня, богатырь, паляница, не напугать её морозом.

Ахнула Агафья, сёстры и братья рты пораскрывали.

«Слушать слушали, а не верили в то, что слышали? — нахмурилась Лада. — Не привыкать мне».

Налегке вышла она с Емельяном наружу, но молодец черниговский позаботился о смелой девице и шерстяной армяк для неё прихватил, за порогом передал:

— Не мёрзни, дева-богатырь. Доблесть доблестью, а дурость она не терпит.

— Что удумал ты?

— Через лес идти нужно, раз намерена ты Корочуна одолеть.

«Одолеть... сам сказал, что доблесть дурость не терпит».

— Я не воительница, с колдуном могучим не тягаться мне в одиночку. Рогнеду и Кощея я с Анисимом и Прохором одолела.

— Не юродивый я, Лада, знаю-понимаю. Отыскать нужно нам помощников. В лесах к северу, как понимаю, есть пара таких.

— О ком ты? Об отшельнице Бабе-яге да о Лешем? Или о Водяном и русалках?

— Да хоть об одних, хоть о других, а лучше обо всех вместе. Там видно будет. Показывай дорогу к Смородине, — в этот раз смелостью своей Ладу удивил Емельян.

— Чего это так в бой рвёшься?

— Щука велела. Иначе от бремени её могущества было мне не избавиться, — усмехнулся Емельян. — Уговор такой был. Она меня с печи поднимет, власти потенциалом придавленного, а я тебе помогу детей Чернобога одолеть, а ей в пучину водную воротиться.

— Ох, и щука...

— Ох, и щука, — перебил Емельян. — Создание серьёзное. Что обещала, то выполнит.

— Хорошо, коли так. Значит, мечту мою исполнит...

— О чём же мечтаешь ты, Лада?

«О том, о чём может весна мечтать, о конце зимы...» — подумала она.

— Раз щука велела, пойдём на север, Емельян. Может, и обзаведёмся соратниками.

Чаща за кустами волчьей ягоды уснула под коркой хрустальной. Лёд, если не убил всё живое здесь, то в сон погрузил. И мрачные тени, окутавшие растения и животных, остановили время для мирных созданий и хищных бестий.

Жизнь, какова бы она ни была, остановилась к северу от Мурома. Пугающее вечным забвением царство расширяло свои границы с медленным движением бледных теней. Блёклый свет, отражающийся от окутанных льдом и снегом дубов и елей, как призрак, был здесь и не было его. Вся природа русская обращалась в фантом.

Лада снова не знала, чего ей ждать. Выжила ли отшельница Баба-яга? Если да, то попадут ли они с Емельяном к ней? В прошлый раз изба её стояла на противоположном берегу смердящего ручья, реки-Смородины, что и Ярослава от Лады своими водами отделила.

Жив ли Леший? Кобзарь Селев-Селиван. Дудочку больше не слышно его. Утонула округа в глухом вое, невозмутимом, едва различимом.

Смородина затихла, умерив течение, но не замёрзла. Выйдя на берег её, Лада и Емельян нашли избу отшельницы лесной со своей стороны ручья. Ядвига, как звала себя она, Баба-яга, как кликали её муромцы, Буря-яга, как звали её в прошлой жизни варяги, стояла на берегу у порога своей избы. У ног её сидел чёрный кот. В руках отшельница держала крупную цепь, смотрела вдаль задумчиво.

Лада и Емельян подошли сзади.

— Не приближайтесь, — сказала Баба-яга.

— Мы с миром пришли, — ответил Емельян.

Усмехнулась старуха:

— Я вас от беды предостерегаю, — голос Бабы-яги был невозможно усталым. Так могла бы устать богиня, будь она ею. — Я задержала нечисть окаянную в Нави... временно.

Лада посмотрела на другой берег Смородины, ровно туда, куда глядела Баба-яга, и увидела их. Тысячи глаз смотрели из мёртвой дымки, стелящейся над снегом и льдом. Зелёные и бледно-голубые, лиловые и жёлтые, грозные взоры врагов Яви людской мерцали за гранью мира.

— Что привело их? — спросила Лада.

— Их воевода, сам Чернобог.

— Как так случилось? Разве не заперта Навь была? Разве не лишился власти своей Чернобог?

— Сын его и невестка вернули ему силы. Корочун и Снегурочка, будь они неладны!

Уверилась Лада, что знает она о чём речь, и намерилась действовать решительно:

— Кто же помог им, ве́щица треклятая?! — Лада схватила за локоть старуху, и та обернулась пред ней рыжеволосой воительницей в кольчуге.

— Не твоего ума дело, дитя несмышлёное! — загремел голос Бури-яги, и в небе взвыло чудище крылатое. Весь мир переменился вокруг Лады и Емельяна. Кот чёрный вырос до размеров избы, а изба встала на ноги куриные. Огонь, горящий в реке, удерживал беснующуюся нечисть на другом берегу, а на мосту, раскалённом добела, сторожило проход через него одноглазое Лихо.

— Вот как?! — усмехнулась Лада, гневя Бурю-ягу. — Неужели ты недругу старому решила так насолить, что на риск лютый пошла? Кости-ветки Лешего лесного удумала заморозить, духов злых поддержав? А знаешь ли ты, Буря-яга, что Леший не враг тебе? Кобзарь Селев — бог Велес, стражем лесным переродившийся, а ты - невеста его из великанов-турсов. Посмеялись над вами Сварог да Амелфа Зимувовна, а вы и не поняли.

Гнев с лица Бури-яги стёрся в миг. Сожаление грозную йотуншу одолело. Сомнений не было, поняла она, что натворила.

— Скажи на милость, Буря-яга, как исправить всё, как прогнать Корочуна и уничтожить надежды Чернобога на властвование Явью?

— Нет на это надежды, дитя несмышлёное, — голос Бури-яги ливнем зашумел, а глаза алмазами слёз налились. — Поздно слишком.

Глава двадцатая

Снежана

«За её глазами мрак,

В её сердце пустота,

Суть из льда её пуста -

Нет души, а лишь сквозняк...»

(Книга девичьих обид, фрагмент).

Трясины заледенели на всю глубину. Губительный мороз проникал ниже древних пещер, захватывая самые земные недра. Туман над поверхностью сгустился настолько, что не стелился теперь, а тёк молочной рекой над болотами. Стена бледно-голубого могильного морока двигалась по этой реке, следуя парусом за зелёным конём Коронуя. Снежана ехала за ним на мышастой скакунье, любуясь его одеждой из серых теней, прозрачного льда и колдовской мглы.

Её принц вёл через стылую землю севера Яви легион стенающих душ и разгневанных призраков. Они колыхали его бледные волосы и холодили замерзшее от её заклинания сердце. Осколок сосульки, зачарованный Снежаной, надёжно привязал дух Коронуя к телу муромского мо́лодца Ярослава.

Снежана сделала свой выбор, почти не колеблясь между зимним ветром и летним солнцем. Но теперь вызывающее мурашки сомнение прокатывалось по её бледной коже от каждого вздоха. Возлюбленный, которого она ждала во снах, воевода отца-Чернобога, Коронуй, гроза врагов, принц из чистого снега и хрусталя... он не говорил с ней. Ни слова не сказал с тех пор как впился в плоть горячего мо́лодца своими призрачными пальцами. Коронуй завладел Ярославом без остатка. А в её собственном сердце, слепленном из той же магии, что дух тёмного принца, завыл ветер, который она отрицала, признаваясь ему в любви.

Марш двигался медленно. Фантомы, вырвавшиеся из Нави следом за духостранником Коронуем, были пока слишком слабы. Сам сын Чернобога концентрировался на заклинании, поддерживающем присутствие чужаков в Яви. Покров из энергии могильного хлада ещё не уплотнился как следует, и только усилие воли Коронуя не давало ему разорваться.

Призраки перешёптывались с момента своего появления, но большую часть времени стенали или гулко выли, некоторые скрежетали как лёд, иные — издавали ни с чем несравнимые звуки. В угасающем эхе плача и невнятных мыслей навьих призраков Снежана различала отдельные слова и обрывки фраз:

— Холод и тьма...

— Страдания...

— Свобода...

— Бессилие...

— Вечность...

«Вечность. Что ожидает за вечностью? — Снежана видела только в ней гулкий восторг. Это высокопарное слово разносил ветер незримого дыхания фантомов. — Они стремятся к какой-то вечности, хотя давно уже летают, подхваченные ею. Что ждать им, мёртвым, в безвременье бесконечного ледяного сна?»

Снежана посмотрела на Коронуя. Он приступил к возведению новых элементов своего заклинания. Звуки капели выдавали, как утекает магия из его естества, формируясь в нечто огромное. Призрачный парус прошивался новыми нитями энергии, трансформирующимися из внутренней силы тёмного принца. Снежана решилась и проехала на своей скакунье несколько вперёд, чтобы обернуться на своего избранника и взглянуть в его глаза.

Необыкновенная синева, которой позавидует самое чистое небо, заслала взор Коронуя.

«Что за ней?» — Снежана хотела бы взглянуть за эту синеву, как она заглядывала за синеву глаз Ярослава. Когда несколько раз она делала это, то находила за холодом голубых оттенков таинственное тепло и незнакомый ей доселе свет. За колдовским и зловещим взором тёмного принца Снежана могла разглядеть силу, власть, растущее с каждым мгновением могущество, но ничего из того, чем хвастала душа Ярослава, не было у Коронуя.

«Всё просто, — сказала себе Снежана. — Ведь у сына Чернобога нет души. Он сам дух, но человеческой души у него нет».

Она приказала себе оставить размышления о том, что ей чуждо:

«Хватит. Я и сама не человек. Даже Буря-яга, эта притворившаяся старухой великанша, человечнее, чем снег и лёд, оформленные магией в де́вицу».

Они продвинулись на много вёрст за недели пути, и топь закончилась. Вихри понесли пургу в лес, обставивший муромскую землю с севера. Волки взвыли в его чащобе. Скоро смертные узнают, что Коронуй вернулся. Они скажут, что восстал в Морозной топи Корочун. Тот, кого они страшатся, кого ненавидят. Но это люди. Буря-яга и её соратники уже догадались обо всём. Сам Чернобог с войском нечистой силы бьётся за Калинов мост.

Великанша Буря-яга утратила силы с тех пор как перестала быть йотуном и переродилась, но Горын всё так же силён и всё так же верен своей предательской клятве. Змий с множеством голов не даст пересечь мост через реку Смородину. Не желают уступить Явь и дремучие чудища, не ведающие никакой морали. Гигантский кот Баюн, Лихо, не знающее ни добра, ни зла, Водяной, Леший и мелкие духи, с природой русской ассимилировавшиеся, услышав, как мост Калинов шипит, явились ныне туда.

Выходит, там, за незримой пеленой, завесой, что разделила миры и времена, уже ревут циклопические твари, льют кровь чудовища и распадаются на ошмётки плазмы бестелесные существа.

Коронуй продолжает плести своё колдовство, ведя за собой движимый штормовой фронт. Значит, держат ещё оборону с другого берега. Но ничего, как только тёмный принц ударит со стороны Яви в унисон со своим отцом, все мыслимые преграды рухнут, и Русь перестанет принадлежать смертным.

Снежана пыталась набраться терпения, чтобы вынести все грядущие битвы в стороне от Коронуя. Он не возьмёт её в бой. Слишком опасно. Она не создана для этого. Огонь и молнии будут ещё какое-то время срываться с неба и чёрной бездны далёких светил. Ей нужно беречь себя, прячась поодаль.

«Взял бы меня на поле брани Ярослав?» — Снежана не хотела думать об этом теле, о дарованной Короную оболочке, но украдкой смотрела на своего избранника и представляла его другим. Она будила в себе воспоминания о его голосе и золоте волос, запахе и тёплых прикосновениях.

— Она моё будущее, и я готов быть для неё одной героем, — за этими словами Ярослава, некогда прервавшими череду кошмаров, Снежана обрела недолгое счастье.

Странно было подумать о том, что оно было в прошлом, а не ждало её за грядущей победой Коронуя.

— Холод и тьма... Страдания... Свобода... Бессилие... Вечность... — продолжали не смолкая повторять души, пришедшие следом за Коронуем.

«Есть ли среди них душа Ярослава? — Снежана невольно обернулась, посмотрев на кружащихся под пологом чар призраков. — Не может же быть, чтобы смертная душа исчезла куда-то навсегда...»

Ледяная хватка пробудила её от фантазии.

Бледные губы Коронуя намекнули на улыбку, он хмурился, глядя на Снежану. Тонкие струйки голубой энергии отдалялись от него, вливаясь в могучее и невероятно-сложное заклинание.

«Неужели, всё? Сейчас он бросится в бой, оставив меня на границе леса и топи?!»

Зелёный конь Коронуя воспарил над густой рекой тумана. Её бурное течение устремилось на юг.

«Оно сможет потушить огни Смородины, — вспомнила Снежана. — Туман вольётся в неё из Яви, и тогда...»

Дикий вопль призраков оглушил её. Армия духов подхватила своего воеводу и его коня. Они понеслись на истинную Явь, на Муром, на Русь.

Снежана последний раз взглянула на голосящее стенаниями войско.

«Есть ли среди них душа Ярослава? А если есть, сможет ли он хоть что-то сделать, чтобы остановить жуть, грозящую Мурому? Есть ли на том берегу Смородины русские богатыри?»

Глава двадцать первая

Анисим

«Шли на меня войной и витязь, и богатырь,

Поднимали знамёна против и ярл, и князь,

Где кровь их текла — холодный пустырь,

Целые армии поглотила грязь...»

(«Чёрная книга Нави» — Аспид, отрывок).

Пристань сковал лёд. Рядовичи во служении портовых бояр неуклюже боролись с ним, и победить никак не могли.

Дубас из Северянской Гавани не смог пришвартоваться к деревянному доку. Его тянули к заледеневшему брегу за канаты и верёвки, сбрасываемые матросами. Члены команды дубаса спрыгивали с борта, как только представлялась возможность, присоединяясь к помощи с берега. Анисим тоже не задержался на судне, но помогать матросам и портовым рядовичам не стал. Поспешил к дому родни любимой Лады.

Там его ждал тёплый приём, ворох вестей о соседях, слухах и предрассудках. Агафья поведала о матушке Анисима, перебравшейся в муромскую церковь. Хотя бы о ней можно было теперь не беспокоиться. На первом месте стоял вопрос о Ладе. Агафья пыталась рассказать о визите дочери, а её сёстры всё хихикали и перебивали, расспрашивая о свадьбе.

— Свадьбы не состоится без невесты, — строго сказал Анисим Смиляне, Божене и Неждане, и те угомонились немного.

Агафья же успела поведать о том, что Лада вернулась буквально сегодня же, отправила экипаж в муромский детинец, к тамошнему ямщику. Приехала не одна, а с Емельяном, что было ожидаемо.

Анисим удивился совпадению почти одновременного возвращения на родную землю себя и Лады, но потом прикинул время речного пути, объезда по суше, совершённого экипажем любимой, учёл время отправления из Чернигова и понял, что логика и математика дают всему объяснение.

— Куда же Лада ушла? Ведь не под скамьёй сидит, — спросил Анисим.

Ответить ничего, кроме как: «Ушла с Емельяном», домочадцы невесты не смогли. Упомянули, что о Ярославе расспрашивала, о Снегурочке. Их историю богатырю донесли.

«И что ж это, получается? — задался вопросом Анисим. — В лес ушли? Где ж их там искать...»

Тогда Еремей с печи подскочил:

— Я знаю, я знаю! Я слышал всё, что Лада и Емельян друг другу за порогом сказали, — приковавший всеобщее внимание малец важно ответил Анисиму, — через лес пошли, Корочуна одолеть. Я не воительница, поначалу сказала Лада, не смогу я без богатыря своего с колдуном справиться. Но Емельян убедил её, отыскать помощников в лесах получится, сказал. Тогда Лада и согласилась, но спросила о ком говорит Емельян, о ве́щице Бабе-яге, Лешем, Водяном или русалках. О всех, ответил Емельян.

Еремей не помог.

Лес дремуч, и в лютый мороз там пропасть ещё проще. Не думал Анисим медлить более: «Буду искать за каждым кустом, коли иного выхода нет».

С ранних предлесков Анисим громогласно выкрикивал имя любимой, и от эха звонкого падали с ветвей снег да лёд.

Ноги сами вели по спрятавшейся под сугробами тропе, некогда хоженой вместе с Ярославом. И вился путь этот к широкому ручью в сердце леса журчащему, к реке Смородине, к хижине отшельницы Ядвиги.

Ноги помнили, а эхо подгоняло. Выбрался Анисим к бережку ручья, где изба одинокая стояла.

По привычке Великан прислушался, прежде чем постучать.

Ни скрипа ржавых петель, ни грохота металлических цепей не раздавалось из-за двери. Не дышал никто громко и нее сопел внутри.

Анисим стукнул пару раз по двери, та сама приоткрылась от этого.

«Странно».

Богатырь вошёл внутрь. Тишина. Нет, показалось. Едва слышно плакала женщина. Он нашёл её за печью. Померещилось, что это рыжая дева, но когда она резко подняла голову, морок спал. Это была старуха Ядвига. Седые волосы её совсем растрепались, морщинистое лицо раскраснелось.

— Не думал меня такой увидеть, варяг?

И в самом деле, не мыслил о подобном. Суровая лесная отшельница, гроза детских кошмаров, ве́щица, сорока бесхвостая... опечаленная женщина в годах, вот кто она.

— Не варяг я...

— А православный человек, — перебив, закончила за Анисима Ядвига. — Помолился ли ты, как обещал? За меня, за Снегурочку?

— А как же, — Анисим подошёл ближе к старухе и взглянул в её глаза. Сверху вниз, как она в его когда-то.

Тогда за очами Ядвиги ждали богатыря тьма, забвение и пустота, а сейчас виделось иное. Сожаление, тоска женская, огонь угасающий и буря стихшая.

— Что ты разглядела в моих глазах, когда я приходил сюда с Ярославом?

Ядвига вновь взглянула в них:

— Отражение своё, — ответила. — И сейчас его вижу. Наши очи серые от северных предков достались нам. Ты не варяг, и я не варяжка, но корни наши к скандинавским народам тянутся. Не тела, так души наши местам принадлежат, из коих всё сущее проросло.

Слова отозвались Анисиму, но ему некогда было говорить о душе:

— Ладу я ищу, невесту свою. Не видела ли ты её?

Ядвига поднялась на ноги:

— Смелая она, — кивнула старуха. — Прям как я когда-то. И доблести в ней хоть занимай. Наверное, так и стоит поступить. Ведь новая битва уже на пороге моём.

— Битвы твои меня не волнуют. Скажи, куда Лада отправилась, и я уйду.

Схватила Ядвига за рукав шерстяного армяка богатыря, а другой рукой в грудь ему ткнула, в кольчугу кулаком упёршись. Переменилась вся в момент, волшебство её окутало, и стала она девой рыжей, коей на секунду уже привиделась. Лицо юное её было пеплом испачкано, броня кровью и мерзостью чёрной забрызгана, на поясе меч висел в бой недавно ходивший.

— Волнуют тебя мои битвы, богатырь. И ночи нет, чтобы не виделись тебе они.

Ком в горле встал, ни сказать ничего, ни слюну сглотнуть.

«Откуда знает всё она? Неужто в глазах моих рассмотрела?»

— Воротится Лада твоя сама, и на подмогу к нам придёт, а сейчас тебе всё равно её не догнать. Выход из избы моей в Навь ведёт и в слияние миров двух.

Дверь входная распахнулась, и увидел Анисим, что не врёт Ядвига. Снаружи огнём река Смородина бушует, нечисть из снов его сдерживая. Хрипит и стонет тёмное войско, а над головами его воинов молнии мерцают.

— Чур меня, — тихо сказал Анисим, после чего перекрестился.

Взяла в руки меч свой Ядвига и навстречу мраку двинулась. Последовал примеру её и богатырь русский, свой клинок из ножен достав.

— Горын! — выкрикнула обратившаяся воительницей старуха. — Ко мне!

С рёвом и рыком налетала туча крылатая и нависла над избой, на курьи ноги вставшей. Лютые порывы ветра нагоняя, приземлялось на брег огненной реки у моста, добела раскалённого, чудище. Дракон, многоглавый змей в чёрной чешуе. Крылья его перепончатые, багром отливающие сложились покорно пред рыжеволосой воинственной девой. Забралась она на спину его, и с угрожающим возгласом синхронным взмыли они в считанные секунды ввысь.

«Так вот кто передо мной был, — понял наконец Анисим. — Сама Буря-яга из легенд двух народов. Великанша, защитница моста Калинова и змия многоглавого погонщица».

Бледные тени, пытавшиеся перебраться через огненные воды Смородины, трескались как ледышки и таяли. Исходили струйками пара, возвращаясь в застлавший навий берег туман. Скелеты в шлемы латные снаряжённые булавами размахивали и открывали беззвучно свои мертвецкие рты, а Горын, осёдланный Бурей-ягой, рушил на них своё дыхание испепеляющее. Духи гонялись за ними как и во снах, но против доблести великанши в ничто обращались. И гремел гром, и выл ветер.

Ринулись на орду нечестивую и Лихо одноглазое, и невероятных размеров кот, выпрыгнули из-за моста и давай крушить тварей богомерзких.

Не было в бою только Лешего лесного и Лады, спину богатырю прикрывающей.

Зато вскоре явился на битву и другой противник из снов.

Призрачный витязь на зелёном коне, на голове его корона из льда, на плечах латы из чар. Он скакал по чёрному небу, а за ним летели страшные фантомы. Колдовская пурга задувала из-за их спин, и ещё до того, как призрачный витязь достиг тверди берега, лютый хлад этой пурги начал гасить огонь Смородины.

Осмелели черти да вурдалаки, выпрямили свои тельца уродливые и с напором через реку вброд хлынули.

Часть из них гибла, как до этого, но пламя волн ослабло, и многие достигали явьего брега.

Горын в небе заревел, Буря-яга вместе с ним.

«Что ж, великанша, — сказал про себя Анисим. — И я ведь Великан, не посрамлю честь богатырскую в битве».

Усилив хватку вокруг рукояти меча своего, с боевым кличем Анисим пошёл на врага. Клинок разил мохнатых и склизких отродий, ломал кости окаянных скелетов, а призраки, сталкивающиеся с ним, таяли как мгла утренняя.

Не долго лютовал Анисим. Заскрежетала эхом команда, отданная призрачным витязем нечисти, и та отступила. Тогда сам всадник зелёного коня обратил внимание на богатыря. И в бой на него пошёл.

Узрел Анисим наконец врага своего, того, кто укутался в тень, и глазам своим едва верил.

— Ярослав, — проговорил имя товарища богатырь.

«Значит, с ним то же самое сталось, что и со Святославом. Теперь Корочун он», — понял Анисим. Только не было рядом ведьмы, что сотворила с молодцем такое. И Лады всё не было, что способна чары злые разрушать.

Пронёсся Корочун мимо на коне, копьём своим в Анисима целясь, тот отпрыгнул. Налетел ещё раз, отбился мечом богатырь. Атаковал Корочун в третий раз. Но не копьём, а колдовством своим. Свёл руки в знак заклинательный, заскрежетал, зашептал, птицей хищной закликал. Встали волосы дыбом у Анисима, руки-ноги морозом свело, спину болью сковало. Скрючился весь богатырь, едва-едва меч не выронил. Зашипел, заголосил Корочун, вновь копьё своё угрожающе выставил и понёсся галопом на обездвиженного богатыря.

«Неужели конец это?» — Анисим почувствовал, как слеза скупая по щеке на бороду скатилась.

Не плакал он, ибо богатырь, ибо мужчина русский, — опечалился он, ибо любимую не увидел, опечалился, ибо уже и не увидит, возможно, никогда.

Глава двадцать вторая

Лада

«Там лес и дол видений полны, а коль уж зла накатят волны,

Замолвят старцы по уму: „Любовь рассеет эту тьму!“

Там девы красны — каждый ахнет, там русский дух, там Русью пахнет,

Богатыри-мужчины храбрые, для зла искорененья набранные».

(Отрывок из летописи эпохи мрачных грёз).

Буря-яга сказала, что слишком поздно что-либо исправлять. Но Лада этого не принимала. Она видела, что и великанша не согласна с собственными словами. Но то ли гордость её сверхчеловеческая, то ли мотивы смертным не ведомые, не позволила себе Буря-яга признаться Ладе, что и сама она сдаваться не намерена. Горын ещё не изверг весь огонь, не повержено Лихо беспристрастное, не разорван в клочки кот Баюн. Никто из них не сдастся, отдав Явь Чёрнобогу и сыну его Корочуну с невесткой Снегурочкой.

Отчего же Лада должна примириться с участью? Нет, она дева-богатырь, паляница, невеста Великана Анисима. Не отдаст и она нечисти поганой своё долгожданное счастье.

— Пойдём отсюда, Емельян, — сказала Лада своему спутнику у реки Смородины. — Здесь ответов на свои вопросы мы не найдём и тайны вражьей не раскроем.

Они оставили Бурю-ягу и двинулись прочь от реки Смородины, углубляясь в чащобы к юго-востоку от одинокой избы. Лада вела Емельяна туда, где когда-то отчётливее всего слышала рожок, играющий музыкой за высокими соснами. Мелодия уснула вместе со всем лесом, но Лада надеялась, что никуда не делся тот, кто ищет любовь.

— К Лешему идём? — Емельян едва не бежал, следуя за решительной Ладой.

— К Лешему, Селеву-Селивану, духу лесному, к богу Велесу, к нему, родному, к нему несчастному.

— Отчего ж несчастен он? От того, что хлад навий его кости-ветки сковал, от того, что пруды лесные заледенели и русалки в дупла древ попрятались?

Лада на секунду остановилась:

— Не понимаешь? Емельян, он бог славянский, не из смертной плоти вылепленный. Разве есть ему дело до погоды? Существует только одна вещь во всех мирах, что и богов, и людей объединяет, что солнцу и луне знакома, травинке крохотной и жучку весеннему. Чувство, что и пень сухой помнит, вода о котором в журчанье ведает. Любовь это, Емельян. Любовь. Выше зла она, когда абсолютная. Только она нам поможет.

Замолк на какое-то время мо́лодец черниговский. Лада заключила, что слова её обдумывает. Когда вновь заговорил, то не о любви речь пошла, а о власти:

— Права щука была, наказав мне за тобой последовать и помогать тебе. В деле этом я и сам познанием преисполнился. Приковали меня вседозволенность и вседоступность к печи. Пожелай — всё исполнится.

И в самом деле, к лени ведёт возможность повелевать исполнителем желаний, да к такой лени, что без чар и магии не достичь её.

— А чему ж ты от меня научился, Емельян? Вере в любовь?

— Нет, Лада, тому, что желанное перестаёт им быть, когда на блюдечке с голубой каёмочке подаётся. То, что трудом добыто, ценнее в разы, чем дар чей-либо.

— Не учила я тебя такому, брось.

— Нет, Лада, не сомневайся, урок этот тобой подан. И не только он. Пример твой ярче простого наставления. Ты с себя добро начинаешь. Лично его несёшь, и мир вокруг тебя меняется. Подходит имя тебе твоё. Весна. Ты снег вокруг таять вынуждаешь, свет излучая.

Смутил Емельян Ладу, бесспорно, но его слова и вдохновили её. Вера в то, что не всё потеряно, укрепилась в ней, и Лада ещё уверенней зашагала через дебри, по колени проваливаясь в снег.

Она смогла отыскать опушку, где осенью повстречала кобзаря Селева Селивана, который оказался Лешим. В этот раз на месте том, где празднично одетый высокий мужчина играл на рожке, скрипело корой и ветками заледеневшими могучее древо.

— Холодно тебе, дух лесной? — обратилась Лада к древу.

Расправив руки-ветки, оно переменилось. Голова с рогами откуда-то выросла и грозно загорланила, как горланят лоси.

— Вижу, что холодно, прости меня, — Лада поклонилась. Емельян последовал её примеру.

— Не напугал тебя, де́вица? — прокатился эхом знакомый голос.

— Дикие места эти в Муроме недобрыми слывут, и много суеверий ходит об обитателях здешних, но пробудились те, кто в топях северных спал да в Нави. И их хоть бойся, хоть не бойся, а они нагрянули на Русь-матушку и извести всех хотят. Ну как, не напугала я тебя, Леший?

Посмеялся он от души.

— Весна красна, весна несёт добро... Как красива ты, как желанна нами. Где ж ты пропадала?

— В Чернигове была, дух лесной. Любовь свою всё искала. И нашла, как ты мне и пожелал, — Лада поклонилась древу-Лешему ещё раз, до самой земли.

— А я свою отыскать не смог.

— Не мудрено, дух лесной. Боги руку свою приложили к этому, слово своё да власть. Сварог и Амелфа Зимувовна, матушка твоя, против твоей любви были. Однако я знаю, где твоя суженая. И она о тебе теперь знает.

Рассказала Лешему Лада сказ о Буре-яге и боге Велесе, и тут же он сам всё вспомнил. В горе и отчаянье с ним весь лес заплакал. Но слёзы солёные лёд растопили, и ожили кустики да деревца, сосны высокие да дубы могучие.

— Весна, голубушка, — сказал Леший. — Ты лету жаркому даёшь дорогу, ты развеиваешь печали и тревоги. Не слушай никогда тех, кто говорит, что потеряно всё. Когда любовь жива, то и вера с надеждой не повержены. Враг могучий на русскую землю посягнул, да на всю Явь сразу. Но не видать ему победы, пока ты на страже нашей стоишь.

— Что ты, дух лесной. Разве могу я, дева хрупкая, супостатов одолеть, колдовской силой наделённых?

— Любовь, весна ненаглядная, способна на всё! — Стряхнул с себя остатки снега и инея Леший, корни его землю отпустили. — Цепляйся за ветви мои, Лада, покажем нечисти силу нашей любви к наречённым, к близким да к стране родной!

Залезла Лада на ствол древа-Лешего и Емельян за ветви его уцепился. Понёсся дух лесной сквозь пространство и завесу мирскую. Расступались кусты да берёзки, дубы да сосенки, редел туман да солнце меркло. Вынес Леший их к берегу Смородины, к тому, что волны огненные оббивали. На глазах гас барьер, Горыном растопленный. Колдовская пурга его тушила. Она пришла, опережая появление всадника на зелёном коне. Нечисть хлынула волной с другого берега, атакуя созданий на страже Яви. Взглянула Лада на них и ужаснулась, ведь не только Лихо, кот Баюн и Горын с Бурей-ягой в небе натиск врага сдерживали, но и Анисим, богатырь её, Великан, любимый.

— Анисим! — выкрикнула Лада.

— Не услышит он тебя сейчас, — сказал Леший.

Лада и сама поняла. Обступили богатыря упыри и вурдалаки, налетели на него фантомы да призраки. Обнажив свой меч, Лада думала уже на подмогу нестись.

— Справится он с ними, Лада, — остановил деву Леший. — Твоя цель — ведьма-Снегурочка. Только так ты богатыря своего спасёшь. Смородина обмелела и огни погасли. Беги на тот берег, где Навь и Явь слились, и отыщи её там.

Сердце сжалось: «Должна я».

Леший понёсся в бой, громко скрипя ветвями. Только Лада собралась на другой берег, как сквозь битвы шум и грома раскаты услышала ржание зелёного коня и увидела, что всадник его несётся с неба. Скачет туда, где от Анисима нечисть расступается.

Сердце само развернуло её, велело ногам нестись не по руслу Смородины, а по брегу, не на север, а на запад, не к Снегурочке, а к любимому.

Задыхаясь бежала Лада, видя как раз за разом нападает всадник коня зелёного на Анисима, как богатырь отражает атаки его. Узнала Лада врага, верхом сидящего. Ярослав то был. Не удивилась девица. Сразу поняла, что происходит.

«Корочун это. Только где же свечи колдовские горят, что его дух держат в теле людском? Или нет никаких свечей, а иным способом он призван?»

Стоял спиной к Ладе любимый, когда она подбегала к нему, время замедлилось. Корочун поразил богатыря своим заклинанием и тот скрючился весь, бедный. С копьём супостат налетел на него.

Не успела Лада, и поразил Корочун грудь богатыря остриём, и упал тот замертво. Конь зелёный взмыл в небо, скача по колдовской мгле, нёс Корочуна на Горына и Бурю-ягу.

Лада упала на колени рядом с Анисимом. Тот кровью истекал, захлёбываясь, глаза его слёзы застелили. Лада взяла его руку и поцеловала, прошептала:

— Я здесь, любимый.

Не услышал он её. Тогда она закричала:

— Я рядом, суженый мой!

Не ответил Анисим, смотря в пустоту. Рука его остывала в ладони Ладиной.

Испустил дух богатырь.

Поднялась Лада с колен, и возглас её яростный вся Навь услышала:

— За любовь мою гореть вам! Все стенания прошлые вам отдохновением покажутся!

Гнев полыхал в её сердце, и свет золотой исходил от неё. Души проклятые разлетались в стороны, а упыри и вурдалаки пятились, жмурясь и когтистыми лапами прикрываясь.

Поняла Лада, что угрозу свою она исполнит, и ничто её теперь не способно остановить.

Глава двадцать третья

Снежана

«Будет пусть тебе наукой,

Пустоты своей стыдись! -

Окаянная подруга

Скажет, — мир или молись!»

(Книга девичьих обид, фрагмент).

Она издали наблюдала за буйством вьюги, последовавшей за Коронуем, огнями и молниями врагов его. Звуки сражения глохли за стеной магии. Снежана не различала всполохи и разноцветные вспышки.

Идёт бой. Кто кого одолевает? Коронуя не победить ни одним известным оружием. Смотреть за чужой войной можно вечно. И хоть она и касалась Снежану, не будучи участницей, ледяная дева оставалась отстранённой.

— Чего ты ждёшь? — зашелестел ветер.

Снежана огляделась по сторонам. Никого.

— Она уже там, — шёпот закрался прямо в уши.

В растерянности Снежана закрутилась вместе со своей скакуньей:

— Кто ты? Покажись!

— Весна придёт за тобой, — на этот раз Снежана узнала голос Ярослава, голос его души.

О ком говорил он?

«Чушь!»

Вдали забрезжил яркий свет. Туман пронзили золотые лучи. В сердце кольнуло.

«Коронуй!»

Весна. О ком говорил Ярослав? О своей бывшей невесте? О Ладе?

Снежана вспомнила, как сквозь сон ощущала её прикосновения.

«Они вывезли меня из бора за Медвежьим ручьём. Старик и девицы».

Снежана ударила лошадь плетью и поскакала к Смородине. Ветер не унимался, подгоняя её голосом Ярослава:

— Спеши, Снежана, спеши, Снегурочка!

Фронт из пыли, снежного облака и огня расступался перед лучистым светом. Туда Снежана и гнала свою лошадь. Она видела, как Коронуй гарцует на своём зелёном коне по призрачным облакам, не способный приблизиться к эпицентру явьего рассвета. Даже Горын, парящий в небе, сторонился энергии, во все стороны разлетающейся с берега.

Щёки Снежаны намокли.

«Слёзы?» — она коснулась ланит рукой, но и та взмокла ещё до того.

Снегурочка таяла, ещё не осознавая этого.

Среди света, разогнав всю силу нечистую, шагала навстречу Снежане дева воинственная с клинком наголо. Лада, весну несущая. Струилось тепло от неё, топящее снег и лёд, несла она погибель созданиям навьим.

— Остановись! — выкрикнула Снежана, и сама кобылу свою за узду затормозила. — Не губи!

Подняла меч свой Лада, острием на Снежану указав, и ничего в ответ не сказала.

— Чего хочешь ты, дева весенняя? Смерти моей? — вся одежда Снежаны уже промокла, и струи воды текли по скакунье её мышастой. — Возьми жизнь мою, но пощади созданий навьих, Коронуя моего, любовь мою!

Остановилась Лада:

— Чего я хочу, не воротишь, — сказала. — О любви говоришь, снега и льда комок? Не ведомо тебе это чувство. А мою любовь, жаркую, пламенную, твой Корочун сгубил, заколол копьём насмерть!

Лада отошла в сторону, и Снежана увидела, что вдалеке лежит павший богатырь русский. Лежит бездыханный, не шевелится.

— Погоди, дева весенняя, дай мне шанс один.

— Ни за что!

— Погоди, Лада, не губи, если не меня, то Ярослава. Дух его ещё здесь витает, и я могу вернуть, если не Анисима твоего, то хотя бы Удалого мо́лодца.

Опустила голову Лада:

— Что же ты хочешь за это взамен, Снегурочка? Чтобы я вас в Явь пропустила? Тебя, Корочуна и отца его Чернобога?

— Не смею я о таком думать теперь, Лада. И раньше не смела толком, — пожала тающими плечами Снежана. — Отпусти наш дух в Навь, и вся нечисть за нами отступит. Я разрушу заклятие своё, и вернётся душа Ярослава в тело его.

Лада обернулась на беснующегося в небе всадника на зелёном коне. Смотрела на него, тяжко вздыхая.

— Хорошо, — с горечью ответила. — Верни хотя бы его, если не возлюбленного моего. Родителям Ярослава дар будет. А сама обещай, что больше не встретимся мы.

— Обещаю, — искренне кивнула Снежана.

— Коли нарушишь обещание это, покуда я жива, гореть твоей Нави!

Понеслась Снежана к Короную, загоняя лошадь по вихря волнам да по мглы ступеням, на самые облака. Не успел тёмный принц понять ничего, достала из сердца его сосульку Снежана, и дух его унёсся далеко-далеко.

— Ты правильно поступила, — шепнул ветром Ярослав.

Его душа воротилась в тело, и между ним и Снежаной замерцала растущая завеса. Миры Яви и Нави вновь разделялись. Однако реакцию, запущенную яркими лучами солнца, было уже не остановить.

Снегурочка таяла, медленно опускаясь на твердь берега реки-Смородины. Она видела богатыря Анисима, лежащего на противоположной стороне её, за восстанавливающейся пеленой междумирья.

— О любви говоришь, снега комок? Не ведомо тебе это чувство, — отозвались болью слова Лады.

«Ведомо, весна красная, ведомо. Теперь нет у меня сомнений в этом. И травинка, и пылинка, и даже принц мой тёмный знают это чувство. Все знают. Только боятся его некоторые, оттого и зло рождается там, где любовь отвергают. Благодаря тебе, весна, ведомо это всем и благодаря мечте твоей».

Лада исполнила обещание, дав возможность духам Нави вернуться домой. Она простила врага своего ради спасения чужой жизни, показав, что любовь её к людям превыше всего.

Когда тело Снежаны обратилось в воду, её дух мог быть волен отправиться за Коронуем. Но прежде Снежана хотела сделать для Лады ещё кое-что, то, что она могла по своей природе. Привязать дух к телу человечьему. Среди парящих фантомов, устремившихся подальше от Смородины, смогла разглядеть Снежана особенную душу, влюблённую, опечаленную. Это была душа богатыря русского.

Эпилог

«Сквозь пыль дорог

Несём мы песнь

На ваш порог

Из дальних мест».

(Приветствие странствующих кобзарей).

Они приехали поздней ночью, в ливень. А утром уже вовсю светило солнце.

Явились вдвоём. Первый — высокий и статный, одетый как бродячий торговец, не из зажиточных. Сапоги, повидавшие дорог, рубаха нарядная, но не новая, то же самое можно сказать и о штанах. Плащ от дождя весь мокрый, пахнущий псиной. Второй под стать первому, только моложе раза в два.

Позже ямщик сказал любопытным постояльцам, что оба были из Мурома. Но к тому времени все и так догадались. Мало того, и об их именах узнали, хотя странники и не представлялись. А зачем? Их история сама рассказала о каждом, хоть роли их в ней и отличались масштабом, как муха разнится в размерах с коровой.

Появившись в яме, муромцы сразу дали всем понять, что они — кобзари. У одного были гусли, у другого рожок. Путешествовали с оружием, кинжалы на поясе да короткие мечи. Странным могло это показаться, мир на Руси. Но это они по старой памяти, как никак, и Явь, и Навь повидали.

Утром они выступали. Младший сидя бренчал на гуслях, тот ещё музыкант. А старший рассказывал свою душещипательную историю, изредка дуя в рожок. Обычно после того, как говорил: «В какой-то момент показалось, что за шорохами и звуками дикой природы звучит мелодия рожка или дудочки, — или, — где-то в чаще пел рожок, казалось, скороходы-самоходы на звук тот и ведут».

— О чём мечтает весна? — спросил младший, завлекая народ, и ударил по струнам.

Старший дунул в рожок и начал:

— Много ли, мало ли места на земле, коль измерить от востока до запада? И сколько места лежит между полуночью и полуднем?..

Сказ их как быль слушали, не отрываясь.

— Это была душа богатыря русского, - грустно выдохнул старший, и младший в последний раз перебрал пальцами струны.

«И всё?! Конец?!»

Не всех устроил такой финал.

Сам ямщик, Сергий, когда кобзари принимали лошадей от стряпчего, остановил их:

— Что же было дальше, Ярослав? — обратился Сергий к старшему. Почему Еремей странствует с ним теперь, мало интересовало ямщика. — Что с Ладой, Анисимом? Они живы? Поженились?

Ярослав улыбнулся, преодолевая свою тоску:

— Любовь сотворила чудо. А весна победила зиму. Поэтому я здесь. Поэтому живы Лада и Анисим. Да, они поженились и остались в Муроме. За их домом в Чернигове приглядывает Прохор Шестипалый, сдаёт его приезжим купцам и пересылает средства хозяевам.

— А Буря-яга и Велес?

— О судьбе бога и великанши мне мало известно. Но, Лада утверждает, что они наконец примирились и обрели любовь где-то там, за границами смертной обители.

Поклонился Сергий, пропуская кобзарей, оседлавших своих лошадей. Ярослав обернулся, выехав во двор:

— Лада родила Анисиму сына. Назвали Ильёй. И я уверен, что о нём ещё услышит вся наша Русь-матушка.