О чем говорят чернила

Глава 1…

В которой читатель узнает по каким причинам взрываются люди и познакомится с очень славным (нет) городом Рондарк, где начинаются неспокойные времена (они и до этого были не очень спокойные).

Чибис суетливо переминался на руке одной из мрачных горгулий. Малиновые лапки быстро-быстро метались вправо-влево по каменному предплечью, а зоркие черные глазки выглядывали на базаре то, что можно предварительно стащить, съесть, переварить и желательно не умереть. Так уж вышло, но рынок Рондарка стал тем местом, где можно найти что угодно. В том числе, и свою смерть.

Но местные по этому поводу сильно не волновались, давно прознав глубинную истину мира, в котором жили: умирают только глупые и слабые. А еще те, кому не повезло. Слабыми и глупыми назывались Те, Другие, кто не подходил под обозначение «Я», а если так уж вышло, что умер ты… то выходит – не повезло.

Пернатый охотник высмотрел между ног проходящих существ краюху чего–то хлебобулочного и аппетитного, напрягся всем телом, расправил крылья, согнул лапки…

…каменная рука схватила его поперек туловища и сунула в такую же каменную пасть. Послышались чавкающие звуки, а затем культурное урчание давно пустующего живота. Горгулья громко срыгнула, втянула грудью побольше влажного уличного воздуха и снова засела в засаду. Трапеза изменила угрюмую физиономию каменного чудища на улыбку, и фасад юридической конторы «Рэдрик, Пэм и Рыжие» стал чуть-чуть приветливее.

А вот у цокольного этажа конторы, аккурат под местом, где завела себе охотничье угодье горгулья, что-то заскрипело, заёрзало и зашумело. Следом послышался тупой лязг и скрежет. Удар. Каменное чучело, в которое некогда вдохнули не только жизнь, но и праздное любопытство, посмотрело вниз и увидело человека, заляпанного нечистотами. Одежда плотно облепила его тело, став второй морщинистой кожей. Единственное, что выделялось, – это куртка, в которой не доставало одного рукава.

–Крр-рас, кардум грарк! – прошипел сквозь губы человек, выплевывая из своих недр пауков, тараканов, жужжащих слепней и волосатых слизней.

Естественно, на чужие страдания в Рондарке никто внимания не обращал. Так уж заведено у любой разумной расы – спасение утопающих, дело рук самих утопающих. Впрочем, многие теологи и философы впоследствии часто задавались вопросом – можно ли после этого назвать эти расы разумными. И пришли к выводу – да. Потому что разум и мораль стоят на разных концах оооочень длинной палки. И быть разумным не всегда означает быть человеком. Человеком в самом широком смысле.

Пришелец кашлянул. Из его рта вылетела порция серых бабочек и улетела вверх, к солнцу… но, коснувшись утренних лучей, тот час рассыпались в прах.

– Дорд’карк вандурм… – судя по интонации, человек ругался.

К сожалению, или даже, к счастью, языка, на котором произносились слова, не знал даже его носитель. Скорее, косвенно улавливал ассоциативные ленты и обрывки значений, но не больше. Не знал он и где находится, для чего существует и что его окружает. Более того, все перечисленное его пугало, а все, что имело значение, умещалось в его руках. Книга. Огромная книга со старинной обложкой из кожи. Что важно – человеческой кожи. Края этого гримуара были зазубрены на манер зубастой пасти, в которой язык играла красная ленточка закладки.

Человек снова кашлянул. На этот раз из него вылетела семейка сплетенных хвостами крыс, и, рухнув на камень, принялась беспомощно тянуть друг друга во все стороны. Их создатель какое–то время наблюдал за происходящим, а затем булькнул, икнул и поднялся на ноги. Книгу он так и прижимал к себе, как мать может прижимать к себе родное дитя. С губ срывалось неясное бормотание, вроде детской колыбельной или считалочки.

– ПОДХОДИ, ПОКУПАЙ! ПОПУГАИ КАКАДУ ЗНАЮЩИЕ ДЕСЯТЬ МАТЕРНЫХ СЛОВ! ХАМЕЛЕОНЫ–НЕВИДИМКИ! РЕПЧАТЫЙ–ПЕТУХ С БОЕВОЙ АРЕНЫ! – кричал зазывала, стоя на бочке и рекламируя товар.

Попугаи пользовались всем своим лексиконом, чтобы выразить недовольство в отношении хозяина. Хамелеоны–невидимки, как и полагается, были невидимы и держались тихо… если вовсе существовали. А боевого петуха, как вовремя сообразил торгаш, выпускать из клетки – плохая затея.

Людей вокруг диковинного торговца собралось немало, и каждый посчитал своим долгом бросить пренебрежительный взгляд в сторону хромающего человека, от которого безбожно несло помоями. При свете дня появляться в таком виде на городских улочках – верх бескультурщины. Ночью – другое дело. Ночью за подобный вид всего лишь можно было заслужить пеньковый галстук и пару сломанных костей, но день приносил на улочки Рондарка крупицы того, что культурологи называют цивилизацией, а местные жители иногда принимали за очень неприличное слово.

Пришелец успел пройти к центру площади, прежде чем книгу заметили местные доходяги из гильдии воров. Первым это сделал мальчишка–карманник, рыжий и чумазый; его звали Тимми. Наставник Гордлик всегда говорил ему, что ценные предметы – это не всегда серебро или золото. Порой, редкая старинная книга может стоить свой вес в золоте! А Тимми верил наставнику Гордлику. И верил, что старая, потертая книга, которую обнимают с той агрессивной нежностью, может быть не просто ценной – она может быть очень ценной. Именно поэтому информация о книге и её незадачливом обладателе тут же была передана верзиле, работающему на подстраховке.

Выходец канализации почти просеменил до лобного места Рондаркского базара, но врезался в тело перед собой. Ему пришлось посмотреть вверх, а затем ещё раз вверх, прежде чем пожелтевшие глаза увидели лицо того, кто преграждал дорогу. Выглядело оно так, словно принадлежало или крайне уродливому представителю людского рода, или очень симпатичному троллю: поломанные уши, бородавки на всю правую щеку, шрам на третьем подбородке… если считать сверху.

– Будь здоров, добрый человек, – сказал великан, и звали этого великана Добби. И Добби умел улыбаться бодрой дружелюбной улыбкой, которая обладала «проспективой возможного хорошего исхода». Именно эта улыбка заставляла людей думать, что после встречи с этим великаном, они смогут уйти на своих двоих и с целыми костями. – Хм, да ты вродь не местных будешь. Слыхал, мож, но средь наших надобно пошлину платить. За защиту, стал быть. Не слыхал? Какая жалость… у нас тутачки в Рондарке платить надо за все, коли жить хочешь. Но есль…

Незнакомец из канализации кое–как разжал пальцы на одном из торцов книги и медленно, дрожа всем телом, сунул руку в глубины своего кабата. Добби уже собирался как следует втолочь бессмертного туриста кулаком в землю, но… в протянутой руке оказался значок. И эта серебряная плямба, с изображенной на ней летучей мышью, привязывала парня к определенному ремеслу и определенному цеху. Его, Добби, цеху – воров, карманников и мошенников. А значит бить его было нельзя… никак нельзя. Серебряные значки носили только маститые профи своего дела, которые заслужили репутацию и имя. Но этого вора Добби не знал, и лицо ему было незнакомо.

– Орн’тур де крерорн’тар, – пробормотал человек, но значка не опустил.

Ему понравилось, как Из-за плеча великана выглядывало утреннее солнце, и то, как оно расцветало бликами на серебряной бляшке. Белый диск, разгоняющий по темным переулкам ночной туман, нежно касался кожи теплыми щупальцами, а затем эта кожа впитывала тепло, насыщалась. Наполнялась каждой порой до краёв, заставляя трястись и колотиться, словно от холода. Книга у живота вдруг стала теплой. Даже горячей. Кажется, она разговаривала на том же языке, на котором разговаривал и сам вор.

Солнце стало ещё ярче. Люди на базаре притихли и обернулись, когда сгорбленный человек со странной книгой потянулся рукой со значком к небу. К солнцу. Они видели, как меняется и надувается его лицо. Видели, как покрывается пузырями указательный палец. Как выпучиваются и наливаются кровавыми пятнами глаза. Как перемежались и извивались вены под кожей на худощавых руках.

Мимо пролетала бабочка–адмирал. Она мелькнула около уха Добби, несколько раз подпрыгнула в воздухе вверх–вниз и осторожно, как могут садиться только бабочки, приземлилась на кончик серебряного значка.

А затем человек взорвался.

Его тело брызнуло в разные стороны разноцветной жижей, и все, чего эта жижа касалась, начинало плавиться и погибать. Добби умер мгновенно: на его лице застыла маска опаленного черепа. Хныкал и плакал Тимми. Ему опалило правую часть лица и руку. Не прошло и пол минуты, как его сердце ударило в последний раз. Тоже самое случилось с каждым, на кого попала хотя бы капля кислотной жижи. Люди падали, спотыкались о тела, снова падали и катались по брусчатке.

Кутерьма захватила и опустошила базар в считанные секунды. Самые смелые, убегая, стаскивали с прилавков все, что помещалось в руки. А потому очень скоро площадь опустела и превратилась в кладбище, где только мертвецы обменивались немыми вопросительными взглядами.

И в центре сего разбитого хаоса лежала нетронутая никакими неудобствами книга. Она зарылась в лужу желтой субстанции и тихо–тихо вибрировала. Затем замерла, и по контуру всей нижней части у неё выползли сотни маленьких черных ножек. Перебирая ими, словно сколопендра, книга поползла вперед, оползая тела, пролезая под прилавками, разбросанными кабачками и морковью, между охотничьими манками и свистками; деревянными блюдечками и ложками. Очень скоро книга добрела до одного из прилегающих к базарной площади домов и поползла вверх по стене…

Горгулья, украшавшая фасад юридической компании «Рэдрик, Пэм и Рыжие», всё ещё улыбалась. День выдался славным, обед сытным, а погода теплой и ясной...

***

Солнце ещё даже не успело доползти до зенита, как на базарной площади Рондарка развернулось «следственное дело». Никто не знал и не мог сказать, почему оно следственное и почему хождение взад–вперед представителями власти можно назвать делом. Каждый, кто слышал о случившейся истории, или, того хуже, видел ее своими глазами, конечно же, понимал, что здесь замешана мАгИя. Так уж вышло, что люди по природе своей существа не взрывоопасные, если не брать в расчет отдельных представителей религиозных культур. А посему делом этим должна заниматься не стража, а самые настоящие волшебники.

Все, кого сегодняшний день не обременял необходимостью работать, наблюдали за работой стражи с надлежащего расстояния. В толпе блуждали огненные шепотки: тысячи, если не миллионы, версий произошедшего, где каждый видел что-то свое. Слова смешивались в неплотный хоровод и плясали на костях минувших событий, извращая реальность в карикатурную картину, где от истины оставался только скелет. И тот поломанный…

Под неугомонное блеяние, всхлипы и плачь из арьергарда народной массы выбиралась худощавая, рослая фигура:

– Можно пройти… прошу прощения… премного извиняюсь… – говорила фигура в полной уверенности, что пару мгновений назад она случайно пнула ребенка. Кажется, тот плакал, – Благодарствую…

Наконец–то бунтарь протиснулся сквозь остатки толпы и вывалился рядом с полицейским оцеплением. На их фоне он выглядел неубедительно. Сим Воленс всегда выглядел неубедительно на фоне других людей и считал, что это одна из лучших его черт. Привлекать внимание – значило стать его центром, а в центре внимания очень часто бывает слишком жарко для интроверта. К тому же, не внушающий внешний вид, а, скорее, внушающие внутренние возможности превратили Сима в крайне важную и ценную шестерёнку в работе города.

– Полагаю, э-э, сержант Шейлон и сержант Сигур, – обратился к полицейским Сим Воленс, слегка приподняв с косматой головы восьмигранку. – Очень удручён… э-э, сложившейся ситуацией. Вероятно, очень сложно нести бремя службы после того, как оставил в «Загнавшемся кабане» половину, э-э, полновесного безанта.

Оба полисмена переглянулись и взглянули на пришельца иначе. Один из них присмотрелся и сплюнул.

– Сказал бы сразу, что от господина Рамы, –буркнул сержант Шейлон и отошел чуть назад, освобождая путь. Сигур такой сообразительностью похвастаться не мог, и ему пришлось помочь: – Не тормози! Это Сим! Сим Воленс! Сим Всезнайка. Вспоминаешь? Его ещё чуть не казнили год тому!

– А, ага. Вспомнил, – запоздало ответил Сигур и отошел в сторону.

Он солгал. Ничего такого он не вспомнил. Да и память на имена у сержанта была откровенно никакая. После хорошей пьянки, которая была не так давно, он и свое имя вспоминал не сразу. Что уж говорить о казни годичной давности. Они в Рондраке случаются по пять раз на неделе…

Сим Воленс, втянув в плечи голову, протиснулся между двух стражников… «..чуть не казнили год тому» – эта фраза вызвала в нем противоречивые чувства. Он навсегда запомнит ноющее, зудящее чувство на загривке в момент, когда палач заносил топор. Навсегда запомнит момент, как предательски расслабился его мочевой пузырь, а с губ сорвался протяжный свистящий звук. Но больше всего он запомнит то, как в последний момент мелкий коротышка взвизгнул: «СТОЯЯЯТЬ! ПОМИЛОВАН!». Этот день Сим Воленс празднует как свой второй день рождения. Даже, скорее, день перерождения. Ведь старый Сим Всезнайка умер там, на плахе, и больше не занимался ни крупными мошенничествами с подделкой векселей, ни махинациями со старыми гроссбухами. Лишь иногда баловался подсчетом карт в игорных домах, но делал это на символические суммы, и, в основном, чтобы не растерять хватку.

Единственное, за что ему было жаль, так это за талант актера, который давался ему лучше чем кому–либо. Сыграть аристократа, тупого наемника, книжного червя или клерка, он мог все перечисленное сделать легко и со вкусом. Но после «казни» ему мягко намекнули, что нужно быть «настоящим», и это «настоящее», как оказалось, очень часто заикается и не понимает, что именно Сим Воленс должен сказать или сделать. А каждый раз, когда появляется желание скопировать чьи–то повадки, на загривке появляется легкое зудящее чувство приближающегося топора…

Сим прикрыл нос ароматической тряпицей со вкусом шалфея. У его ног лежал рыжеволосый мальчик с опаленным лицом и рукой. Один его глаз был открыт и смотрел прямо в душу. Но сама душа мальчишки пахла ужасно, напоминая ядрёную смесь этилового спирта, крови, пота и желчной кислоты. Воленс едва не выплюнул содержание своего желудка…

Но не–е–е–ет, нельзя. Сим должен смотреть на ситуацию во все глаза, чувствовать это место, раскинуть сети своего внимания по самым мелким деталям и слушать, пока ниточки этой паутины не начнут дергаться. Эди Рама требовал от него детальный рапорт происходящего. Естественно, у градоправителя уже было не меньше десятка рапортов на руках от иных осведомителей, но наиболее полный, чистый и цельный мог предоставить только он – Сим Воленс.

У него был дар помнить, сопоставлять и видеть то, что не видят другие. Немного внимательности, немного любознательности, приправа из хорошей памяти и получается взрывной коктейль, который защищает своего носителя не хуже, чем зубы и когти первобытного хищника.

– А, это ты Сим, – со стороны лотка с самоткаными амулетами вышел человек в синей форме стражника. На голове его громоздился потертый шлем и принадлежал он капитану Рони Айланду. – Давно господин Рама не выпускал тебя из загона. Соскучился, наверное, по человеческому обществу. А?

– Пожалуй, общество – это, э-э, единственное, по чему я бы скучать не стал, – признался Сим и поджал губы. Ему было не по себе. – И… осторожнее. Ещё шаг и ступишь в чью–то, э-э, интеллектуальную собственность…

Речь шла о сером веществе, которое вытекло из оплавившейся черепной коробки прямо к начищенному берцу капитана стражи. Последний выругался и сделал шаг назад, едва не наступив в чью–то брюшную собственность.

Голос Сима звучал робко. По натуре он не выделялся эпатажной внешностью или хоть чем–то, что отдалённо могло привлекать внимание. Мимо такого человека пройдёшь и потом никогда о нем не вспомнишь. Серая мышь среди таких же серых мышей.

–Полагаю, э-э, детонация произошла здесь, – Сим Воленс вышел вперед. Туда, где желтое пятно оплавившегося камня уходило наиболее глубоко вниз. – От одежды одни клочья… Надеюсь, власти уже отправили осадок с реагента на анализ местным алхимикам?

– Штатный алхимик произвел все необходимые проверки, – Рони Айланд поравнялся с Симом. – Плавиковая кислота с какими–то добавками. Мой сотрудник говорит, что больше мы узнаем только если отправим образцы в Ведоктерию. В этом явно замешана магия. Личность взорвавшегося мы опознать не смогли. От него осталось… хех, только мокрое место.

– Нет предположений? На моей памяти, э-э, взрываться имеют привычку выходцы из культов Рины, Шабхисавы и Дондры. Из тех, что поближе к нам. Террористические организации, э-э, в расчет не берем… Рондарк, сам по своей сути террористический город, и больше террора, чем делают местные, э-э, ни одна организация сделать не сможет. Да и не захочет, э-э, соперничать с законопослушными гражданами. Проиграют.

– Не могу знать, Сим. Почти все, что было при подрывнике, расплавилось. А по словам очевидцев, они видели ни то демона, ни то ангела. Пара священников с Пролетарной улицы подрались на этой почве и сейчас дискутируют на ступенях при Семерых… Вроде как, неправого должна ударить молния.

– Это очень занимательно… – легко солгал Сим. – Очень занимательно…

Все внимание Воленса было направлено на центр желтого, выевшего камень пятна. Рукой он все ещё прижимал к носу тряпицу, но даже сквозь неё запах серы обжигал слизистые.

Нужно работать, думал Воленс, нужно думать… И шестеренки внутри него завертелись медленно, чтобы не перегреться, набирая скорость.

Сначала в центре желтого пятна появилась фигура. Бесцветная, полупрозрачная. Это был, скорее всего, мужчина: ни один из очевидцев ни разу не сказал про кого–то женского рода. Следом фигура выросла полностью, материализуясь перед глазами Воленса едва ли ни в физическом обличии. Но она не стояла ровно. Нет. В его позе было что-то возвышенное. В толпе звучали слова «тянулся к солнцу», «поднял руку и как ДАЛ заклинанием».

Воленс дал новую корректировку своей фантазии. Фигура теперь стояла на носках и тянулась… на восток. Там восходило солнце. Для некоторых культов это имеет значение.

«Да это просто хромой ублюдок. Он напился магической бурды с Кхьерской улицы, вот и…» звучало в разных вариациях. То, что некоторые принимали за «демоническое» проявление, можно в том числе назвать недугом. Демоны всегда выглядели нездорово. Как и ангелы в определенных религиях. Святость иногда предполагает слишком увлеченное изнурение плоти: терновые венки, колючие проволоки на поясе, самоудушающие ремни, плети.

Теперь белая фигура слегка горбилась. Но рука…

Сим нахмурился и посмотрел на руку. Придуманный им силуэт прижимал свободную конечность к животу. Казалось, он хотел втиснуть в себя что-то. Конкретно этот жест иллюзии не был продиктован догадками или подозрениями. Зная себя, Воленс понимал, в чем дело. Такое случалось, когда его догадки были близки к правде. Фантазия подстраивалась под минувшую реальность, давала подсказки и говорила, что путь был избран правильно.

Сим сделал пару шагов вперед и поднял руку, занимая место своей выдумки. Чего–то не хватало. Какой–то детали. Так чувствуется орфографическая ошибка в слове, которое написано «некрасиво». В руке подрывника явно что-то было… и это что-то мелодично отражало солнечные лучи. Блик. Красивый.

При чем тут бабочка?

А затем Сим взорвался…

Но не на самом деле. Только у себя в голове. Какое–то время ему понадобилось, чтобы прийти в себя и принять тот огорчающий факт, что он ещё жив.

– Эй–эй–эй! Давай без обмороков, – Рони подскочил к пошатнувшемуся агенту и подхватил того под руку. – Наш алхимик сказал эту дрянь желтую, даже в осадке, не трогать. Ядовитая. А если долго дышать будешь, то увидишь маленьких скунсиков с револьверами… Но, знаешь, в чем беда? Хе–хе. Сколько я этого алхимика не спрашивал, он внятно не объяснил, что такое револьверчики. Мы уже потом поняли, что он сам надышался…

– Да–да, я, э-э, понял… – Сим видел трупы тех, на ком лишь мелкие отметинки от попавших капель.

Со стороны можно было подумать, что это бородавки или родимые пятна.

Сим вырвался из хватки капитана и неровной походкой, спотыкаясь о чужие ноги, пошел вперед. Он преодолел опрокинутый прилавок с игральными картами и сувенирами в виде подвешенных человечков, а затем наткнулся на гору вставших пирамидой арбузов. Точнее, от пирамиды осталось только два яруса, остальное или лежало клочьями на камне, или было украдено предприимчивыми гражданами. В одном из арбузов едва заметно гнездилась узкая сквозная дыра, переходящая в следующий арбуз. Именно его Воленс взял двумя руками и как следует приложил о камень. Один из торговцев в черте оцепления взвыл и начал ругаться.

– Это принадлежало, э-э, подрывнику, – заметил Сим Воленс, разглядывая отличительный значок гильдии воров, лежавший в красной требухе с семечками. – Серебряный. Значит, э-э, один из Именованных. Рони, я, э-э, знаю, что ты сегодня играешь в поместье Нотингем с Альбертом фон Штирлицем. Главой гильдии воров, – сказал Сим и оглянулся, вперившись глазами в лицо капитана стражи. Последний, вроде как, даже зарделся, хотя Сим предпочел думать, что это игра света. Ему не нравилось, что совесть может быть у тех, кто делает бессовестные вещи. – Мне нужен список всех Именованных, кто не отмечался, э-э, в путевиках.

– Я это… не понимаю… – вдруг заговорил Рони.

– Не нужно понимать. Рондарк, э-э, вынуждает принимать условия игры, и в том, что Ты эти условия принял, нет ничего удивительного. Просто, э-э, передай Штирлицу мою просьбу и напомни, что я действую от имени Эди Рамы, а значит, э-э, не потерплю в списках утайки, секрета или фальсификации. В противном, э-э, случае, господин Роттенбах из Кладдена может стать следующим главой гильдии воров. Досрочно. И это пока ещё даже не угроза. Запомнил?

– В общих чертах, – выдавил из себя капитан стражи. Под шлемом ему вдруг стало жарко, душно и мокро.

Когда этот Сим Воленс начинал что-то требовать, его голос оставался парадоксально робким, но, тем не менее, излучал угрозу. Так звучит голос стражи, когда преступник один, он загнан в угол, и численный перевес идёт на сторону закона. Агент градоправителя был один, он был даже не вооружен, но каждое его требование словно рисовало в воздухе ледяные знаки силы. Могло показаться, что разговариваешь с самим Эди Рамой, который решил поиграть в скромнягу.

– Благодарю, – без тени улыбки сказал Сим, а затем вдруг спрятал глаза в камне, шмыгнул носом и двинулся прочь.

Его напрягала поза подрывника. Вторая рука прижата к животу, словно ей больно. Вероятно, преступнику действительно было больно. Когда взрываешься вряд ли можно испытать что-то иное. Но что, если он что-то держал? Укрывал своим телом? В таком случае, что бы он не держал, оно должно было расплавиться и кануть в лету вместе с ядовитыми испарениями.

Но магия не всегда растворяется в кислоте, магию невозможно зарыть в земле; её невозможно уничтожить или запечатать. Магия считается Вредной Материей, что в научных кругах стало профессионализмом, а затем и вполне конкретным термином–синонимом. Если говорить о магии, приходится говорить о догадках. А океан интуиции Воленса нередко выбрасывал волны мысли на берег здравого рассудка.

Вот и сейчас: Сим спрятал руки в карманы черного пальто, глядя вдаль, туда, где в каменной кладке дороги лежал открытый решетчатый люк. Какое–то время темные, прищуренные глазки смотрели на водосточный слив и на то, как несколько полисменов заглядывают в черное жерло канализации.

Шум, крик, ругань.

Около оцепления плясал высоченный старик с белоснежной бородой и огромным тисовым посохом. Старик явно ругался и называл себя ВЕЛИКИМ волшебником, который пришел в Рондарк по зову эфира и высших сфер. Полисмены едко хихикали над потугами старика прорваться и нахмурились только в тот момент, когда «чародей» пригрозил порчей на понос, запор и снижение потенции.

На плечо Сима приземлился огромный попугай какаду. Цветастое создание повернуло на него хитрый клюв и изящно матернулось. А почесав у себя под крыльями, выдало очень странную фразу:

– Орн’тур де крерорн’тар, – карикатурный голосок стих, и следом за странной фразой вновь последовала череда пяти матерных слов, три из которых повторялись и стояли в разных падежах…

Одна из горгулий, нанятая в декоративных целях юридической компанией «Рэдрик, Пэм и Рыжие», смотрела на яркое пернатое с неподдельным аппетитом.

Подглавка. Левитан

Маленький дракончик тихо фыркнул, и из ноздрей рептилии покатил черный дымок. На солнце его чешуя отливала зеленым нефритом и казалась удивительно красивой. Увидеть подобное создание уже само по себе является редкостью. Крылышки мифического зверька тихо задрожали, а белая кошка, лежавшая поверх щербатой спинки, тихо замурчала, чтобы не спугнуть свою грелку.

Всем известно, что кошки выбирают самое теплое место в доме. А теплее ходячего огнемета ничего быть и не могло…

Дракончик зевнул, убаюканный кошачьим мурчанием, и, сверкнув антрацитовыми глазками, бросил взгляд на человека, который сидел поодаль. Тот был скорее молод, чем стар, и по совершенно гадской человеческой привычке не имел ни одной чешуйки на своем теле! Только клочок волос на груди, недельную щетину и совершенно восхищенный взгляд. Левитан Онцфорский – великий сказитель и собиратель древнейших фольклорных преданий. Писатель, автор многочисленных монографий и научных статей. Ну и по совместительству дамский угодник, который «любил по–настоящему» каждую из девушек, с которой затевал роман.

–Прекрасно, – вдруг сказал Левитан. – Второй раз в жизни вижу дракона. Какое благородное создание… мое сердце требует стиха, а проза, кажется, уйдёт за рифмой.

На кровати по ту сторону окна, свернувшись под белой простыней, перевернулась девушка – абсолютная блондинка: стройна фигурка, мраморная кожа, густые вьющиеся волосы. Казалось, запусти в них руки, и пальцы почувствуют воздушность шелка. Её глаза абсолютно синие, как два айсберга, уткнулись в душу Левитана, и все рифмы, за которыми секундой ранее ушла проза, резко стали скакать вокруг женского начала.

Правда, сейчас получавшийся стих скорее походил на похабный фельетон или уж совсем откровенно в пасквиль, где участвовала лексика, имевшая помету «вульгарно» и «грубо».

– Игорь последний из своего выводка, – голос девушки играл мелодией. – Селекционеры долго трудились, чтобы вывести создание настолько напоминающее дракона. Как тебе известно, мой дорогой Левитанчик, драконов никогда не существовало и существовать не могло.

– О нет, моя дорогая Адель, – вытянулся на стуле сказитель и, закинув ногу на ногу, взял со стола гроздинку винограда. – Драконы существовали и существуют. Один из подвидов, например, водится в окрестностях Рондарка... octatum murarum, десятитонная рептилия, которая питается древесиной, обогащённой смолой. В периоды несварения это бедное создание имеет привычку пускать огненные ветры, прошу прощения за превратность. А местные жители, случайно увидевшие этот процесс, назвали его «парадом предков». Представляешь, Аделюшка, местные верят, что синий свет в глубинах леса – это факт вернувшегося с того света человека!

– В этом есть ирония, – ответила Адель и присела на кровати. Из открытого окна пахнул холодный ветер, и темные ареольчики на её груди затвердели. – Дракон испускает дух, и другие видят в этом духе давно ушедшего родственника… Так похоже на людей.

– Полностью согласен, – ответил Левитан, бросив в рот очередной плод винограда. – Я говорил, что ты прекрасна? Нет… это я определенно говорил и не один раз. Не мог не сказать, ведь привык быть честным, а умалчивание очевидного – это самая настоящая ложь.

–Ты говорил более чем достаточно, и менее, чем хотел бы сказать, – улыбнулась Адель, набрасывая на себя белую сорочку.

На улице что-то изменилось. Такое обычно случается в моменты, когда жители Рондарка хотят устроить «судную ночь» глубоким днем или затеять очередное шествие к башне Эди Рамы для того, чтобы сбить с градоправителя проценты налогов. Адель точно знала, в каком ритме бьется пульс у этого города, и что за окном происходит что-то…

Уже зашнуровав последнюю подвязку, Адель приподнялась на кровати и стащила с прикроватного столика портсигар. Курила она давно и ничего вредного в этой привычке не видела. От нервных срывов люди умирали намного раньше, чем от болезнетворных миазмов никотина. А то, что её новый любовник Левитан был ярым противником подобных методов самоубийства, нисколько Адель не волновало.

Оттянув нижнюю челюсть дракончика Игоря, девушка легонько ткнула пальчиком между ноздрей. Создание пару раз втянуло носом воздух и чихнуло, опалив кончик одной из сигар. Сидящая на спине дракончика кошка приняла это за личное оскорбление и, не раскрывая когтей, шлепнула лапкой по загривку Игоря, что последний даже не почувствовал.

Из-за двери в спальню послышался высокий голосок. Как мог помнить Левитан, он принадлежал одной из местных горничных, которой по небрежной случайности едва не признался в любви с первого взгляда.

– Госпожа Адель! Свежий номер «Золотое Руно»! Есть колонка вашей любимицы Грозы Молнии.

– Да, заходи, Маргоша, – вместе с дымом выдала Адель.

Левитан для приличия натянул на волосатую грудь маленькую подушку, но тут же понял, что намного выгоднее, по стратегической части, прикрыть иную часть: ту, что пониже.

Горничная влетела, словно фурия на крыльях, оценила все происходящее в комнате и одарила свою хозяйку добродушной ухмылкой. В руках она сжимала газету. Левитан отметил качество бумаги, которое заслуживало похвалы, оценил он и качество типографской краски. Она не текла, и, судя по тому, что уловил наметанный глаз сказителя, не давала клякс. От Рондарка ожидать таких прелестей цивилизации не приходилось, но день ото дня это место навивало чувство вдохновения и рождения нового Ренессанса.

Такое обычно бывает, если смотреть на бедный город из окна дома, который стоит в центре богатого района. Из таких окон многое выглядит красиво: старая карга с тремя горбами, кашеварящая в огромном чане из крыс и грибковых круп тифозную кашу для толпы ребят; одноногий попрошайка, слезливо благодарящий за протянутую монету. Всё это можно назвать «эстетикой безобразного», если ты, конечно, философ, культуролог или, как Левитан, филолог. Но иным приходится в этой эстетике жить и смотреть на тифозную кашицу не из окна дорогого особняка, а непосредственно из опустевшей миски… представляя, как эта каша смотрит на тебя изнутри.

Адель по–дамски уселась в торце кровати и старательно бегала глазами по чернильным строчкам газеты. На лице её возникло и медленно расцветало напряжение. Левитан этого не видел, потому, как был занят игрой в гляделки со смуглокожей Маргошей, суетливо прибиравшейся со стола. Как же много в этот момент Левитан мог сказать, и как много он хотел сказать. О красоте, о грации и непринужденности в движении, предвосхитить удивительный изгиб губ, подчеркнуть ямочки на щеках и отдать дань уважения этим заматерелым от работы рукам! Однако он промолчал.

Искренность искренностью, но слова нужно беречь, ведь каждый человек, который работает со словом, понимает, какой силой это слово может обладать.

В данном случае слово имело силу раздражать. Такое часто бывает, когда даришь комплименты одной девушке в присутствии другой. Особенно сильно это будет раздражать ту девушку, с которой удалось провести ночь. А если у этой девушки есть ещё и дрессированный дракон…

– Похоже, на рыночной площади под Вьющимися воротами случился теракт, – вдруг сказала Адель. – Погибло четырнадцать человек, два эльфа и семь гномов. Белоснежка в трауре. Стража пока никаких комментариев не дает, но очевидцы… О, какой милый и прелестный бред несут эти люди. Ангел, демон. Носитель судеб. Воплощенная смерть. Человеческие умы так неприхотливы в фантазии.

– Городская легенда – это не бред, моя дорогая Адель. Это правда. Правда в самом широком смысле, оформленная через сознание глуповатого человека, – встрял Левитан, стараясь отвлечь себя от темных ног Маргоши. – В такой парадигме необходимо читать и мифы. Даже боги начинали с мифотворчества.

Адель хмыкнула. Кто–кто, а она знала, что Левитан – негласный специалист по этой части. Он замахивался на божественную прерогативу и занимался мифотворчеством ещё тогда, когда это считалось дурным тоном. В ближайших землях он известен как Левитан, Оскверненный клинок. Дальний восток запомнил его под прозвищем Стеклянной Перо. В рощах Джуна аборигены назвали сказителя Крон–Виндейра. В переводе с их языка это было что-то вроде «Прыгучий крикун, нанизавший врага на бананище».

– Ужас, – подытожил Левитан, когда не дождался реакции на свою реплику. – Но этого стоило ожидать. Рондарк, если верить преданиям, возведен на древнем капище протомага Арцивуса. А магия, как известно, не умирает, не растворяется и не исчезает. Её возможно укротить, даже, наверное, посадить на цепь, выражаясь метафорично… но также она имеет неприятное свойство накапливаться, а вместе с этим менять вокруг себя пространство, время и то нечто, что находится между данными понятиями. Я сейчас говорю о том, что называют жизнью.

Магия действительно обладала всеми перечисленными качествами. А те, кто не был с этим согласен, скорее всего, были счастливыми обладателями третьего глаза, двух левых ног или очень замысловатой организации желудка, который производил на свет нечто взрывоопасное и детонирующее при контакте с воздухом. Мутации в поле Магического Накопления – очевидное дело. В научных кругах магистров из Ведоктерии подобными местами называли большую часть захоронений древних чародеев, которые с годами намагничивали на себя выделения вселенского Эфира. Магистры, конечно, искали способы утилизации гримуаров и тел во избежание катаклизмов, но дело в этой сфере продвигается медленно, ибо магию запереть или уничтожить невозможно… возможно только посадить на цепь, но достаточно толстых цепей ещё найти не удалось.

Адель перевернула страницу газеты. Её бедра весьма аппетитно выглядывали из–под белой сорочки в огранке кружевной ткани. Левитан называл этот феномен «теорией белых пятен», что описал в своих весьма широких анналах, часть которых хранилась в его родовой усадьбе, а часть путешествовала вместе с ним в торбочке из крепкого огнеупорного красного дерева.

– Видимо, автору газеты очень жаль, что у него только одна первая полоса… – сказала Адель, стряхивая на пол пепел сигареты. – На улицы Рондарка вышли ситуиты. Белые рясы, колокольца на щиколотках. Вещают о каком–то пророчестве, конце света… ага. А ещё про то, что от конца света можно откупиться, если сделать скромное подношение адептам их скромного культа. Хах! Один из монахов набросился на человека после того, как тот дал слишком мало. В свое оправдание нападавший ничего внятного не сказал.

– Ситуиты, ситуиты… в Рондарке конец света наступает каждый вечер и продолжается до утра, – подхватил Левитан, глядя, как дракончик Игорь стряхнул с себя кошку, спустился на пол и принялся стягивать шершавым языком пепел с пола. – С таким подходом можно было славно озолотиться. Божья протекция в городах, подобных этому, – весьма и весьма нужная вещь. Не находишь?

– Называешь веру вещью? Мне казалось, ты достаточно щепетильно относишься к своим словам, – хмыкнула Адель.

– А молоток, по–твоему, не вещь? Это инструмент. Такой же инструмент, в который религия превратила веру.

– Твои слова да на Пролетарскую улицу, к ступеням Семерых…

– Боюсь, там меня ждет неблагодарная публика. Да и к тому же в твой дом придут дюжины писем с требованием выдать некого Левитана. Или, что ещё лучше, арестовать по пункту «оскорбление чувств верующих». Уверен, найдутся и такие, что потребуют в доказательство ареста части тела или, что ещё вероятнее, фамильную ценность, которая могла принадлежать только Левитану Онцфорскому. Её легче продать, чем палец.

Адель не ответила. Сейчас её внимание занимали последние строчки Грозы Молнии, которая писала в газете о своих наблюдениях. То, что видела на месте следствия Сима Воленса, – известного в узких кругах сыщика и мастера карточных игр. А также о том, что подрывник принадлежал гильдии воров, что на данный момент, является предположением автора. Но Адель знала: если Гроза Молния что-то написала, даже под пометкой «вроде», это, скорее всего, будет чистая правда.

– Я приехал в этот город за историей… – задумчиво потянул Левитан, глядя в окно. Адель даже подняла глаза, не услышав в голосе любовника привычной смешинки. – Некропль Арцивуса, катакомбы, которые меняют расположение своих коридоров, подземный град Симбивул, где в вечном скитании застыли души строителей, что ваяли улочки этого города. Вопрос только в том, как много в этих сказках правды? Как эту правду можно запечатлеть и под каким углом на неё нужно смотреть, чтобы выстрадать смысл… К слову о страдании. Уже миновал обед, а мне в рот не попало ни капли вина! Не то что бы моему гению нужны стимуляторы, но мир, если смотреть на него через дно бокала, выглядит в разы привлекательнее и ровнее.

– Думаю, для начала тебе следовало бы прикрыться. Или твое перо, мастер, ещё надеется на продолжение повести о любви, кровати и красивых женщинах?

– К величайшему сожалению, перо надеется не на продолжение, а на новое начало, любимая Адель, – голос Левитана снова оброс привычным тоном, который нес за собой улыбку. Однако к совету прислушался и принялся натягивать на себя портки. – Боюсь, точка предыдущей повести была поставлена достаточно отчетливо. А развязка, на мой взгляд, вышла крайне недурной, чтобы я смел вытягивать из неё что-то более. Уверяю, у твоего покорного слуги достаточно рабочего репертуара, чтобы удивить и вернуть тебя мыслями к славному Эдему и чертогам Канкаргадона, где царствует нечеловеческое удовольствие.

– Ты очень любишь говорить… – улыбнулась Адель.

– Исключительно потому что иные не любят слушать, – парировал Левитан. – Но меня слушают. И это дар. А даром надлежит пользоваться, и тогда, даже если я умру, эхо моих слов ещё будет кочевать по миру… Человек жив до тех пор, пока живут сказанные им слова. Ну или сказанные о нем.

Адель смотрела на глуповатое и одновременно мудрое лицо Левитана. Она, человек, который не привык слушать людей без делового назначения, действительно хотела впитывать слова мужчины напротив. И она не знала, дело ли в голосе или, может, в манере речи. Вполне вероятно, что её цепляли темы, которых касался Левитан. И, о чудо, она хотела часами слушать от него комплименты. Иногда они были вульгарными и весьма пошлыми; иногда изысканными и наполненными аллегориями. Однако все они сквозили глубокой детской искренностью человека, который не может скрывать восторга от окружающего его мира.

Адель в последний раз улыбнулась Левитану и мысленно поблагодарила его за ночь. В постели ему действительно найдется немного соперников. Но к хорошему привыкать нельзя, а затягивать краткосрочные интрижки надолго – значит дать себе шанс на любовь. Чувство, как считала Адель, разрушительное и пагубно влияющее на состояние дел.

Именно поэтому Адель была замужем. Любовь в браке, по её мнению, – это миф. А по словам Левитана, в мифе правда рисуется широкими мазками и представляет из себя широкую картину для людей с узким мировоззрением.

Левитан стал единственным, перед кем Адель мысленно извинилась, прежде чем дверь вышибли ногой. Комнату заполонили люди вида преимущественно грозного, важного и, если можно так выразиться, бескомпромиссного.

– Хватайте сучье племя! – подталкивал людей самый высокий из шайки.

Его имя было Охвар де Санд. Что примечательно, Адель носила ту же самую фамилию и серебряное кольцо, натянутое на палец половинкой секунды ранее. Злобные взгляды со стороны мужа изменница снесла с причитающимся юмором и соответствующей печалью. Знала ведь, что в отличии от неё, Охвар любить умел. И любил. Сильно любил. Потому–то, не смотря на все выходки своей жены, ни разу не поднял на неё ни голоса, ни руки.

– Во имя богов, в которых верите, остановитесь! – кричал Левитан, вскочив на стол и успев подхватить Игоря, которого едва не раздавил окованный сталью сапог.

Тут же забарабанили тарелки, в стороны полетели фрукты и ягоды. Взметнулось и покатилось по полу столовое серебро. Мяукая и шипя, с подоконника слетела белая кошка и метнулась на руки хозяйки. Сказителя тот час окружило два крупных гнома и амбал, по размерам напоминавший вставшую на дыбы телегу.

Однако никто из нападавших схватить сказителя не пытался. Пусть он и не успел взять своей шпаги, но успел вооружиться Игорем. Дракончик неуклюже перебирал лапками и царапал воздух. Но что более важно, он выражал свое недовольство всполохами огня, которыми опалил ресницы одному из гномов, а второму прилично припек косичку на бороде.

– Я стал жертвой неведения и волшебной красоты! Не могу знать, кто из вас муж сий прекрасной особы… а судя по сложившейся ситуации, муж в этой комнате абсолютно точно присутствует. Но хочу сказать, что эта ситуация может решиться иными, далекими от насилия способами!

Дракончик снова пыхнул пламенем, заставив великана отпрянуть. Секундой позже тот уже обдувал опаленные пальцы.

– …И да сотрясется земля, если я говорю неправду!

Земля сотряслась. С потолка посыпалась штукатурка, завибрировали стекла на окнах, затрещали стены. Рондарк вздохнул полной грудью, встряхивая натянувшуюся каменную паутину домов и мощенных дорог. Казалось, он проснулся, сердце города пробило одинокий удар, и этот удар прочувствовал на себе каждый: картины тряслись, с потолка сыпалась штукатурка, в соседних комнатах лопались и гремели стекла, кричали служанки. Адель схватилась обеими руками за кровать, а кошка когтями вцепилась в Адель.

На ногах удержался только Левитан, который слишком привык, что после попоек земля под ногами дрожит не мене сильно.

Дракончик Игорь выпустил вместо залпа огня облачко черного дыма и, ударив своего захватчика хвостом, оттолкнулся задними лапами от предплечья, спикировав на пол. Землетрясение уже сбавляло свои обороты, земля скорее дрожала, чем колотилась. А все взгляды уставились на Левитана.

Немая сцена начала затягиваться, ровно как и тишина, в которой все еще звенел глухой колокольный звон…

Подглавка. Ворон

– И меня! МЕНЯ! ВЫСШЕГО волшебника, третьего аркана восьмого ранга, архивариуса–гибискуса, смела держать толпа тупоголовых стражников! – распинался седобородый старик, прерываясь лишь для того, чтобы отхлебнуть из кружки вина.

Напротив ВЫСШЕГО волшебника сидел не менее высший, а точнее высокий человек, имя которого затерялось не только в истории, но и в голове того, кого этим именем нарекли. Для всех он стал Вороном. В том числе и для себя. Так пошло ещё с детства, когда он мальчишкой подался в армию Ламасской Империи и попал пехотинцем в морской корпус. Там имена были не приняты. Да и любое проявление индивидуальности пресекалось розгами и каленым железом.

Мальчишкой Ворон презирал этих людей, притворялся, лгал, лицемерил… а затем поверил в свою ложь и понял, что люди, которых он презирал, спасли ему жизнь. Индивидуальность на войне убивает и делает это очень жуткими способами. Выжить там можно только в том случае, если ты стал одним целым с безобразным, но четким механизмом.

Человек без имени участливо кивал своему говорливому собеседнику и так же участливо того не слушал. Ладить с поехавшими говорунами выходит исключительно у тех, кто не обращает на них внимания. Последние такому факту не сильно расстраиваются, скорее, даже наоборот. Намного легче выливать на кого–то ушаты своего речитатива, если тот молчит и не перебивает своими комментариями.

Ворон в очередной раз повел подбородком вверх вниз, лизнул палец, и перелистнул последний номер городской Рондаркской газеты «Золотое руно». На первой полосе, конечно же, красовался заголовок «Землятрясение! Гнев богов или древнее проклятье?» и чуть пониже «Расследование пришло в тупик? Власть молчит?». Если пробежаться глазами вдоль текста, лавируя между строками словесного мусора, можно увидеть статистику жертв после случившегося землетрясения, пострадавшие улицы и цитаты опрошенных граждан.

Когда земля содрогнулась, Ворон был здесь же, в таверне «Корзина всячины», в той же позе, и понемногу пил ту же самую кружку пива. Люди подхватились, куда–то бежали, нервничали. Ворон знал – смерть сейчас в другом месте и придет она позже. Ему уже приходилось встречаться со Смертью, и он знал, что следующий раз узнает о ее присутствии заранее.

На следующих страницах «Золотого руна» можно было увидеть заголовки «Боги по неволе», «Молния средь бела дня» и прочее–прочее. После землетрясения многие из жителей Рондарка подались в храм Семерых, и как следствие – передрались. Каждый винил какого–угодно бога, но не своего, а распри на религиозной почве всегда заканчивались знатным мордобоем. В крайнем случае, сожжением.

Газета говорила об истоках этой войны, и как писала Гроза Молния в своей колонке, все началось с дебатов отца Рейптуха и Дейбика. Оба священника были утром на площади и видели теракт, но один увидел ангела, а другой – демона. А разгорячившись, те ушли на Пролетарскую улицу, где и сумели убедить сами себя в божественной непригодности местного пантеона.

– Ух ты! – старик пискнул, глядя на руки Ворона. Широкие голубые глаза раскрылись как у ребенка, который впервые понял, что бумага имеет свойство мяться и сгибаться. – У тебя на пальцах. Татуировки. Пять звезд. Под Вермилионом службу нес?

Услышав знакомое имя, Ворон мысленно догнал улетучившуюся часть диалога и словно пожеванный ножницами пазл воссоздал в голове утраченное.

– Знаешь его? – впервые подал голос Ворон.

– Впервые слышу.

– Ты только что назвал лорда командующего.

– Не помню такого.

Ворон смотрел на старика такими глазами, какими смерть смотрит в душу, прежде чем её забрать. Такие взгляды могут рассекать время и пространство, делать дыры в людях, но… старика это никак не проняло. Да и Ворон не видел, чтобы старик лукавил. Он действительно не помнил о чем говорил.

Бывший морпех медленно, по–хищному, вернул взгляд обратно к газете и рефлекторно погладил кончиками пальцев себя по костяшкам правой руки. Пять звезд. По одной на каждом пальце… Клеймо каждого члена Щитомордых – элитных копейщиков авангарда. Это означало, что он стоял против пяти разных армий, сходился с ними лоб в лоб и выходил с первого ряда живым. Стоит только упасть, и вот, тебя уже топчут и свои и чужие, подколачивают чьи–то копыта, а враг по ту сторону устал держать копье и опустил его в землю прямо у твоего носа.

– Нда–а–а–а–а. Дела–то. В свою молодость я бы трансгрессировал при помощи заговоренных грибов прямехенько в Симбивул и поправил элептические резонаторы, чтобы город не колотило… Вернул бы на место аккумулирующий элемент и навестил братишку! Забыл на долгие столетия! А сейчас… о Боги! Стража! Стража! Тупоголовые кретины!

Старик продолжал ругаться.

Ворон продолжал не слушать.

Про старика Ингора говорили много, особенно в самом начале, когда он только появился в городе. Его можно было бы назвать джентльменом удачи, если бы в нем было хоть что-то от джентльмена. Жизнь улыбалась дуракам, но этому дураку она улыбалась с особенным энтузиазмом и неприхотливостью.

Все знают, что старик не чародей, а тот не горит желанием это доказывать, говоря, что магия существует не для разбазаривания и городских выкрутасов. Однако, когда «городские выкрутасы» все–таки побеждали в голове Ингора, фортуна и дикое стечение обстоятельств доказывали, что заклинания старика работают. То молния с небес ударит, то человек, обидевший мага ВЫСШЕЙ ступени, подавится костью из ножки кролика.

Однажды Ингора даже пытались привлечь за нелицензионное Употребление Магии Вне Ведоктерии. И это могло случиться, если бы не одно но – ревизор, приехавший из магической коллегии, вполне ясно сказал, что старик от магии имеет только очень интересное заболевание, которое передается половым путем от пикси к человеку. Комментировать Ингор ничего не стал, да и спрашивать у него тоже никто не решился…

Пикси, самые большие, имеют рост не больше пяти дюймов.

– О–о–о–о–о, беда идет, – вдруг встрепенулся старик. – Да–да, бар–бум, высшие сферы говорят ВЫСШЕМУ магу: чтобы не стать ниже и не лишиться ножек, ты должен прятаться. Прятаться и сидеть тихо… пам–па–бам!

Ингор встрепенулся и вприпрыжку пошагал к двери в конце таверны. Ворон проводил старика вязким взглядом, с прищуром отметил двадцатисантиметровую окованную сталью дверь, за которой старик и скрылся. Затем услышал звук запираемого запора, второго, третьего. Следом скрежет замыкаемой защелки, щеколды. Лязг натянувшейся цепочки.

Последней нотой щёлкнул декоративный замочек в дверной ручке, филигранно прокрутившись золотой головкой.

Ворон провел ногтями по костяшкам. Он всегда чесал их, когда кто–то обращал на них неприветливое внимание. Единственное, что смущало морпеха, – он был один. «Корзина всячины» пустовала, если не считать двух спящих забулдыг за дальним столом. Вряд ли эти двое хотели убить кого–то кроме себя за такую необдуманную пьянку.

Зазвенели колокольца на входе. О пол цокнули каблуки. Кто–то кашлянул.

Около двери стоял человек. Серый костюм, серый шарф. Серые глаза. Ворон не смотрел на пришедшего прямо, но держал его в поле зрения, не зная чего ожидать. Внимания он не обратил и тогда, когда незнакомец освободился от шарфа и подошел к столу, где сидел Ворон.

– Вечерний номер, – заговорил тот и сел на стул, где недавно был Ингор. – Увлекательное чтиво. Редактор Октавиус, вероятно, опечален, что сегодня у него нет второй первой полосы. Новости–новости… они вирус, который попадает в каменные жилы города и выводится исключительно временем. А потом из новостей вырастают осложнения в виде Идей. И эти идеи окончательно ломают организм, сосуды закупориваются человеческими митингами, органы отказывают один за другим, а клетки разрушаются под действиями других клеток…

Незнакомец с драматической точностью замолчал. Руки избавились от серых перчаток и нырнули куда–то в полы серого жилета под серым пальто. Оттуда, вопреки серому облику, появилась черная трубка, явно демонстрирующая то, во что превращаются легкие от её использования.

Ворон молчал, рассматривая заголовок «Лингвофрики вышли из тени! Скажем «спасибо» нет!»

– ...безумие – типичная болезнь для человека, которого лишили вчерашнего дня, – продолжал незнакомец. – Слишком многие хотят, чтобы сегодня было таким же, каким оно было вчера. Все хотят крепко стоять на ногах, что, как выяснилось, делать крайне сложно, если земля под ногами начинает оживать. Я не претендую на роль пророка, но…

– Я – это кто? – наконец подал голос Ворон. – Не думаю, что мы знакомы.

– Какая наблюдательность. Только это делает вам честь, – хмыкнул незнакомец и затянулся дымом из трубки. – Так уж вышло… но люди, которые водят со мной знакомства, склонны умирать вдали от своей постели. И это не угроза, сэр Ворон. Во всяком случае, пока не угроза. Скорее, невольное наблюдение общей тенденции.

Ворон сжал края газеты сильнее, но почти мгновенно привел себя в порядок. О внутреннюю часть черепной коробки билась яркая, как полярная звезда, мысль. Убей. Враг. Уничтожь. Об этом же кричала каждая из пяти кровоточащих татуировок, в которых жило нечто, чему нельзя давать холоду. И это не фигура речи… в этом кипящем зуде действительно плавала чья–то чужая воля... «Убей. Сделай это. Накорми нас ведь…»

…ведь именно за этим он и вернулся в Рондарк.

– Куришь? – предложил незнакомец.

– Нет.

– Правильный ответ. Пять звезд мог заполучить только человек, который очень любит жизнь. Человек курящий не хочет умереть, но и за жизнь особо не цепляется. Впрочем, нельзя сказать, что служба в морском корпусе намного полезнее, чем акт табачного гедонизма, – хихикнул человек. – Мое имя Нергал Селл. И я, сэр Ворон, очень заинтересован в ваших практических навыках… как же их называют «умерщвление неугодных угодными». Я нигде не ошибся?

– Только дверью. Корзина явно не ваш уровень, сэр.

– Остришь. Похвально. Юмор был и будет лакмусовой бумажкой, определяющей уровень интеллекта. Предлагаю опустить в омут твоего мыслительного процесса ещё пару крючков и посмотреть, что у тебя получится выловить. У тебя, Ворон, есть два пути. Один из них предполагает, что мы пожмем друг другу руки и поговорим о делах насущных. Второй же путь, – рука Нергала указала на входную дверь. – всегда открыт. В конце концов, свобода выбора – залог здоровой демократии.

Ворон сложил газету и вгляделся в дверь, на которую ему указали. Татуировки зазудели с новой силой. Кровь с расцарапанных костяшек уже запачкала бумагу и капала с кончиков пальцев на пол. Татуировки всегда добивались своего – пили кровь, даже если она принадлежала хозяину.

– Там люди? – спросил Ворон.

– Безусловно.

– Много?

– Достаточно.

– И они вооружены…

– В пределах разумного.

Ворон задумался, проводя в голове неловкие математические расчеты того, сколько именно в численном эквиваленте содержит в себе слово «достаточно». Как итог, «достаточно» обладало достаточным количеством, чтобы его, Ворона, умертвить или обездвижить.

– И зачем?

– Что зачем? – переспросил Нергал.

– Ты сейчас к моей глотке нож приставил. Даже если на твое предложение соглашусь, что мне помешает выйти следующим утром из таверны, купить коня и… уйти?

– Приятно видеть сознательных людей, – Нергал хихикнул и снова затянулся дымом. – Но люди на улице мне нужны были исключительно для того, чтобы ты не ушел раньше времени. Знаешь ли, мой дорогой Ворон, я в этом городе давно и желаю ему добра. Больше скажу, я желаю добра всему миру… но вынужден здраво оценивать свои шансы. Во всяком случае, я хочу вывести Рондарк на тот уровень, который позволит людям бояться за свою жизнь чуть меньше. И когда я говорю «людям», я имею ввиду все расы. В реалиях нашего века так будет удобнее. Ведь человек – это не определение расы, это тот, кто обладает «человечностью»… а человечность – понятие весьма растяжимое.

Ворон промолчал и понял, что ногти впились ему в ладони. Так много красивых слов «добро», «человечность», «вывести на новый уровень». Все то же самое говорили люди его матери, прежде чем уничтожить её жизнь…

Однако вслух Ворон сказал другое:

– Хотелось бы, чтобы люди думали так же, как вы.

– Поэтому мне и приходится искать единомышленников, мой дорогой друг, – отвечал Нергал. – Тех, на кого я смогу положиться. Вот, например, тебе известно, что за последнюю неделю в Рондарке произошла весьма и весьма скверная череда убийств?

– В газете видел. Но убийств за жизнь мне хватило. Не заострял внимания.

– Имена убитых – это имена старых авторитетных лиц в области криминального сегмента. Вонг Кругодуб, Лиркин Члерног, Ален, по кличке Ясень. Лет десять назад они были крупными шишками в городе и успели сделать много того, что можно назвать непоправимым, антигуманным… эпитетов более чем достаточно.

– Вероятно, их покарали боги.

– Да. Выколотые глаза, сломанные руки, вырванные ногти, сломанный позвоночник… Я не сомневаюсь, что это были именно они. Узнаваемый подчерк. И я бы очень хотел помогать именно таким… решительным богам и дальше карать тех, кто этого заслуживает. Приносить в их храм подношения и даже помогать с поиском, чтобы молния с небес случайно не убила невиновного, – Нергал разлегся на стуле и выглядел расслабленным. – Словом, быть попутным ветром в парусах божьей воли.

На секунду в зале повисла тишина, но не на долго. С лестницы, ведущей на второй этаж, отставив к верху филейную часть, спустился старик Ингор. Протирая щекой каждую из ступенек, а затем и пол, он полз за чем–то очень маленьким, членистоногим и усатым.

Нергал и Ворон переглянулись. Морпех с прищуром посмотрел на дверь, за которой слышал запираемые замки, и прикинул в голове, есть ли выход из этой комнаты. Но кроме окна, которое было зарешечено, ничего такого в голову не приходило.

– Гибискус–активус! Редкий… очень редкий… – шептал себе под нос Ингор. Жучок перед ним остановился, и раскрытый голубой глаз старика приблизился к панцирю ещё ближе. – Какой изящный экземпляр таракана. Какая грация. На одну лапу больше, чем у обычных особей. Правое крыло имеет более темный пигмент, чем левое. На усиках нехарактерные кисточки. Превосходно… АЙ!

Тело старика взметнулось вверх, как если бы его кто–то поднял за пояс. Ингор повис в воздухе, заозирался в поисках чего–то, что могло его поднять, однако в глаза ничего не бросалось.

На лице старика расцвела улыбка.

– ЛЕВИТАЦИЯ! Ха–ха, ВЫСШИЙ волшебник наконец обрел крылья! Клевета! Рожденные ползать умеют летать! ХА–ХА! Ворон! Ворон, смотри, я летаю!

Старик расставил руки на птичий манер и начал качаться в воздухе. Словно повинуясь дуновению ветра, старика понесло обратно к лестничному пролету.

– Нет-нет-нет! Не туда! НЕ ТУДА! ГИБИСКУС…

Старик скрылся Где-то на втором этаже, однако голос его эхом разносился по «корзине всячины». У Ворона не было никакого желания оборачиваться на своего серого собеседника, ибо ожидал увидеть там ехидную улыбочку.

Да, именно она там и была. А в голове морпеха мелькали истории про мантии невидимки и народ кудрей – гуманоидных хамелеонов, которых, если они того не захотят, будет невозможно увидеть.

– Попутным ветром в парусах, говоришь… – медленно потянул Ворон.

– Ну да. Если отойти от метафор, то тебе не придется делать ничего сверх того, что ты будешь считать правильным. Наша задача почистить город и сделать его лучше. Без помощи, Ворон, ты очень скоро наживешь себе врагов, с которыми не сможешь тягаться. У тех троих, кого ты пришил, были друзья в гильдии воров и братстве. Этим делом мог заинтересоваться и Сим Воленс… он любит загадки. Твоя удача, что сейчас у него своих забот по горло.

– Думаешь, я боюсь?

– Нет. У тебя просто недостаточно фантазии…

– Мне не нужно представлять, что такое смерть.

Нергал Селл хотел съязвить, но он слишком хорошо знал, когда люди лукавят или бахвальствуют. Ворон не делал ни того, ни другого. Перед ним сидел человек, который действительно знал, что такое смерть, и смотрел этой смерти в глаза.

– В любом случае, тебе нужны союзники. И я хочу предложить свою кандидатуру.

Ворон думал. Жизнь не обделила его ни интеллектом, ни силой, но всю жизнь он предпочитал притворяться тем, кем был в глазах других. Это давало ему небольшую фору. Помогало выжить. Если он согласится сейчас, это будет не очень убедительно.

– Я должен буду работать на того, кто очень похож на людей, которых я презираю…

– Во–--первых, не «на того», а «с тем». Мы партнеры. Ты профессионал в своем деле, я – в своем. А во-вторых… – Нергал задумался. – Средне статический герой всегда похож на злодея. Более того, именно добро учит зло, каким оно должно быть. По этой причине из белого и черного, в итоге, получилось серое. И хочу тебе сказать: именно серое в Рондарке можно назвать белым. Смерть ради меньшего количества смертей в будущем. Ложь во благо. Все это является нашим арсеналом, Ворон, и то, что необходимо добру, чтобы бороться со злом.

Повисла пауза. Один из пьяных забулдыг, спавших в конце таверны, всхрапнул, икнул и пробурчал нечто невнятное. Тишина снова вонзилась в уши трелью, но Ворон не дал ей затянуться:

– Допустим, что я согласился, – выдавил из себя Ворон, хотя внутри у него от такой лжи сжималось и бурлило.

Единственным его успокоением была мысль, что на этот раз Он будет использовать собеседника. А как только начнет терять контроль над ситуацией, просто убьет его, как сделал это с Вонгом Кругодубом и остальными.

– Я не прошу тебя соглашаться сейчас, – легко выдал Нергал Селл и поднялся со стула. – Ты услышал все, что мне необходимо. Решение ты должен принять к рассвету, и, в случае, если он будет положительным, прийти к основанию Солнечной Башни Вавилла. Там мы докажем друг другу, что можем быть полезны, – закончил Нергал и протянул Ворону руку.

– Ага, – без особого интереса ответил морпех и проигнорировал жест «партнера».

Последний не обиделся и, оставив на столе пару серебряных марок, вышел на улицу. Ворон не посмотрел вслед уходящему, а уходящий не обернулся.

На улице было пусто. Ни одного человека. Нергал Селл посмотрел на звезды, на летающие силуэты нетопырей и кашлянул. Где-то вдали завизжали дерущиеся кошки, затем послышался крик дерущихся людей и звук разбитого окна.

– С вашей стороны было опрометчиво идти на такую встречу одному, сэ-э-эр, – позади Нергала возник человек в черном фраке.

– Возможно.

– Но переговоры прошли успешно?

– Вполне.

Оба они двинулись к карете, стоящей в тени булочной «Хоп, сахарок». Нергал на ходу принялся стягивать с себя серую одежду и выбросил её в ближайший переулок. Компаньон во фраке тут же подал ему стильный черный костюм.

– Благодарю, Фальер. Ненавижу неопределенность, – учтиво улыбнулся Нергал и принял костюм.

На облучке кареты сидел человек. Высокий, плечистый, с мечом на коленях. Те, кто видели этот меч и его обладателя, резко меняли угодья ночной охоты за кошельками. А те, кому такой демонстрации было недостаточно при лунном свете, могли рассмотреть костяшки правой руки, где красовались татуировки щитомордых. Три штуки, причем одна из них была счесана почти до основания, и кожа на этом месте была белая.

– Не хочешь зайти пожелать здравия старому другу, а, Нед? – спросил Нергал с усмешкой, натягивая пиджак. – Он сегодня в хорошем расположении духа.

– Он меня убьет, – хмыкнул названный Недом, сверкнув красным из–под капюшона. – Как вы говорили… здесь нужно быть деликатнее.

– Вольному воля, – пожал плечами Нергал и нырнул в дилижанс.

Остаток пути по стучащей мостовой его мучила мысль о «чародее» Ингоре и о его непроизвольном акте левитации…

***

Ночь выдалась тихой, как всегда бывает перед бурей. Луна изредка мелькала между плотными бетонными тучами, окропляя рыжие крыши молочным светом. На одной из таких крыш лежал абсолютно черный, словно искупавшийся в дегте кот. Медленно моргая, как делают все коты, когда чувствуют себя прекрасно, он смотрел на здание напротив себя.

Если бы этот кот умел читать, он бы увидел тусклую вывеску «Канат». Но кот читать не умел, чего нельзя было сказать о счете. Мать–кошка научила его считать до тысячи. На вопросы, есть ли ещё числа после тысячи, мать–кошка отвечала, что есть, но столько мышей в каменном мешке найти не получится, а значит и смысла в этих оставшихся числах нет.

…но, в таком случае, черного кота волновал другой вопрос. Зачем ему знания умножения, деления, знание логарифмов и тридцать способов нахождения синуса у равнобедренного треугольника.

Кот зевнул, оскалив ряды маленьких белых зубов. Ромбовидные зрачки сжались и расширились в две огромные орбиты. В темноте, по дому с названием «Канат», ползло нечто прямоугольное. Ничего подобного черный кот не видел, а потому поборол в себе хищника и остался на прежнем наблюдательном пункте.

То была книга. Огромная зубастая книга, перебирающая сотней мелких ножек, цеплявшихся за щели между кирпичами, за сколы и железные бляхи от водосточных труб. Книга медленно продвигалась вверх, а затем нащупала верхним рядом своих лапок окно. Точнее, его отсутствие. Никакого стеклопакета или чего–то подобного. «Канат» был заведением для совсем нищих и совсем отчаявшихся. Его второй этаж представлял из себя сплошную спальную зону, поперек которой протянули веревки. Спать можно было исключительно опершись об эти веревки, ибо таким образом более богатые клиенты могли спать на полу со всеми удобствами, клопами, крысами и простуженными легкими. Зимой же цены менялись – канаты стоили дороже, ибо на них был меньше шанс подхватить кровохарканье.

Книга перевалилась через оконный проём и рухнула на пол. В дальней стороне «Каната», цепляясь за веревку одной рукой, сидел на коленях парнишка. Бывший подмастерье алхимика Дорика по имени Абди. Юноша мгновенно вскочил и перевалился всем телом через веревку. Ему хватило один раз получить нагайкой между лопаток, чтобы больше не скатываться на финансово недоступный пол.

Прежде чем глаза подмастерья привыкли к темноте, книга, с переплетом из человеческой кожи, успела подползти ближе.

– А-а-а! ИЗЫДИ, демонская дрянь! – выругался парнишка, и только канат не дал ему упасть филейной частью на пол.

Гримуар заполз в квадрат лунного света. Между страниц пробивался красный язычок закладки. Паучьи лапки остановились и принялись переминаться с одной стороны на другую.

Абди смотрел на книгу с неподдельным ужасом, но одновременно с этим Где-то в груди его обжигал восторг. Учитель Дорик всегда повторял две вещи: его имя никогда нельзя произносить с приставкой Пи, и то что он стал именно таким, каким стал исключительно благодаря книгам. Древние романы, забытые повести, кричащие пасквили, научные диссертации, учебники… все они приближали человека к магии просто потому, что воплощали собой выдуманную реальность, материализовывали её. Истинные алхимики на протяжении всей жизни искали opus magnum, и это далеко не преображение свинца в золото. Они искали силу Бога – преображение одного вещества в другое… и литература, по мнению Дорика, преуспела в этом чуть больше, чем алхимия.

Живая книга в глазах Абди была предзнаменованием рока. Он внезапно почувствовал себя избранным, как в тот день, когда учитель принял его в подмастерье. Страх уступал профессиональному любопытству. Ведь это не просто туповатый любовный роман или рассказ – эта книга обладала своей волей. Слова внутри этой книги хотят быть прочитанными. Хотят быть… услышанными.

А услышав их, Абди, конечно же, поймёт, как сделать философский камень. Он утрет нос этому Дорику и покажет, что он достоин звания алхимика больше, чем его учитель.

Абди ослабел и сполз на пол. Казалось, в нем не оставалось сил на то, чтобы даже здраво думать. Когда не ешь несколько дней подряд, такое случается. Однако его хватило на то, чтобы встать на четвереньки и, подволакивая обе ноги, двинуться к книге. Она покорно ждала, двигая из стороны в сторону красной закладочкой, а затем…

…открыла пасть. Вспыхнули тысячи, миллионы ярких белых букв, символов, иероглифов и сигилов. Они становились все ярче и ярче, плясали неплотными хороводами вокруг угасающего сознания. Каждая буква пыталась что-то донести, что-то сказать, они обретали собственное сознание и волю внутри его головы. Буквы сталкивались друг с другом, размножались, образовывали слова, складывались в словосочетания и предложения…

Абди смотрел, слушал и старался понять, о чем говорят чернила.

Глава 2... (Сим Воленс)

В которой активная демократия докажет, что власть умеет меняться. Роднарк станет на пару чародеев «магичнее» чем был и познает все прелести изоляции. А читателю придется задаться вопросами: при чем здесь лингвофрики и правильные решения?

Солнце всплыло Из-за горизонта, нехотя, облизав лучами зеленые луга, каменные лощины и шпиль обрушенной Солнечной Башни Вавилла. Развалившиеся арки, трещины на каменной кладке, рассыпавшиеся бойницы, заваленные строительным мусором коридоры и лестницы. Верхние этажи башни были в экстренном состоянии… во всяком случае, так могло показаться.

На самом же деле, их поддерживали в таком состоянии, искусственно придав каменному строению столь ущербный вид, что даже вольнонаемные горгулии не решались декорировать собой их фасад.

Предшественник Эди Рамы, Асфольд Добродуб, придумал эту стилизацию по двум причинам: первая – показать людям вневременную достопримечательность. Солнечная Башня была единственной в своем роде, ведь не просто стояла извечным барбаканом, но и представляла собой центр в солнечных часах. В минувшую эпоху люди отслеживали время по тени, говоря «пол лазарета Святого Гроувика», что обозначало пол девятого. Или «Без десяти кабак Роди». У каждого временные привязки касались разных мест, но каждый находил с собеседником точки соприкосновения.

Второй же причиной такой стилизации стала метафора, причем простая и прямая – если полезешь далеко вверх, тебя сломают. А потом в качестве народного увеселения поставят в центре города и не факт, что живого. Мертвые тоже умеют забавлять. Рондарк всегда славился дурным чувством юмора. Настолько дурным, что местные жители, читая газету «Золотое руно», не всегда понимали, где реальные новости, а где колонка с пошлыми анекдотами.

В этой же газете промелькнула новость, которая встряхнула город не слабее, чем землетрясение вчерашнего дня. Заголовок «Король умер! Да здравствует король!». Работники местного почтамта резво бегали от квартиры к квартире, раздавая утренний тираж газеты. А люди, получившие в свое пользование клочок типографии и информации, вздыхали, охали и обсуждали случившееся нечто – Эди Рама умер.

Сим Воленс, шедший к Солнечной Башне Вавилла с самой кордегардии Клешневых ворот, где по случайности заночевал, успел услышать уйму разных трактовок случившегося. По словам некоторых трактирщиков, на улицах образовалась орда наемников, пришедших с севера – норсы всегда славились своей верностью тому, кто заплатит их гильдии достаточно много. Воленс знал, что в город пришло не меньше четырех взводов. Два из них даже обладали собственными именами – Клятвотесы и Псы Севера. Нанять сразу два таких отряда означало опустошить кошелек, а после забраться в вечный кредит, ведь таким количеством живой силы можно было вырезать не только гарнизон стражи, но и в целом вырезать весь город. К тому же, у Клятвотесов был еще и стихийный боевой маг.

Остальную часть ночной экзекуции все предпочли не замечать. Власть в Рондарке менялась слишком часто, чтобы о ней плакать… хотя, вопреки ожиданиям, про Эди Раму не спешили говорить плохо. Воленс знал своего бывшего нанимателя и знал, что Эди достаточно пронырливая личность, чтобы умереть без грандиозного представления. Но одновременно с этим детектив знал, что за его начальником всегда кто–то стоял. Кто–то невидимый и очень умный. А Эди Рама последнее время перетянул слишком много одеяла на себя. За такое рано или поздно приходится платить.

– Дела… – шепнул себе под нос Воленс. – Два… четыре. Пять в гражданском. Э-э, арифметика не в мою пользу…

У ворот в башню действительно стоял приличный гарнизон. В числе трех пары глаз, которые отличались свирепостью крайней степени. Казалось, что смотришь в два колодца, где на дне плескается магма гнева, плюясь в лицо иссушающими порывами жара.

– Я пришел, э-э, поговорить с градоправителем, – сказал Сим как всегда робко. Фигура его стала меньше.

Головорезы переглянулись. Один из них перехватил секиру из одной руки в другую, и детектив невольно отметил, как заработали мышцы предплечий. Сплошные поршни.

– С которым? Прошлый помер и…

– Мне, э-э, известно, что Эди Рама отдал душу одному из тех богов, в которого не верил. Однако я все ещё работаю, э-э, в штате Рондарка как следователь–консультант. И, э-э, если мне не изменяет память, никаких резолюций о моем увольнении подписано не было.

Головорезы снова переглянулись. Верзила с топором подошел ближе, чтобы придать взрывное ускорение горизонтального типа не туда забредшему клерку. Однако тот сделал то, что обычные клерки не умеют – не испугался и даже заговорил снова:

– Меня ждет Нергал Селл.

И звук этого имени почти мгновенно открыл перед ним все двери, обезопасив от едкого гнева местной интеллигенции. Сим слышал это имя очень редко, и оно, скорее, принадлежало мифу, легенде, которой на самом деле никогда не существовало. Многие видели в этом имени городскую легенду, что неудивительно – оба имени Нергал и Селл принадлежали именам древних демонов. Но фантазия Воленса ярко представляла этого человека: он имел форму, имел голос и имел власть.

Нужно было просто в подходящий момент произнести это имя, как вдруг закрытая дверь открывалась, а человек, желавший тебя убить, убирал арбалет от виска и пятился до тех пор, пока не терял жертву из виду.

Пусть лично детектив и не знал этого нового градоправителя в лицо, но достаточно часто пользовался его услугами и его именем, помогая старику Эди Раме. А тот факт, что после такой наглости Сима не нашли в сточной канаве с перерезанной глоткой, означал что Нергал Селл был не против стать «ангелом–хранителем» для сыщика–консультанта… если так вообще можно выразиться о том, кто взял для личного пользования два демонических имени…

Впрочем, ни к чему новому эксплуатация этого имени не привела. Там, где пролетало его эхо, обязательно оставались трупы. Даже сейчас, просто войдя в стены Солнечной Башни, Сим Воленс не нашел там ничего кроме трупов, разрухи, и ковыряющихся в стенах инженеров. Последние искали в стенах потайные ходы, ловушки и схроны предыдущего владельца башни.

Переступая через тело некогда обороняющее башню, Сим глазами встретился с кареглазым эльфом, вышедшим из глубины лестницы. Цвет глаз эльфов говорил о многом, в частности, если он не голубой – значит это метис, мать или отец которого принадлежали к человеческому роду. Звали эльфа Кьерлох, и работал он по тем же направлениям, что и следователь–консультант Сим Воленс – шпионаж, секретные поручения и командование группой менее заслуженных сексотов.

– Здравствуй, Сим, – напыщенно произнес эльф и протянул руку. – Смог пройти кордон. Похвально.

– Да, э-э, здравствуй, – в ответ протянул руку Воленс. – Это было не то что бы сложно. Мне услужливо, э-э, открыли парадную новые швейцары. Встречался уже с ними? Милейшие создания.

– Твой юмор невыносим.

– Это абсолютно взаимно, Кьерлох. Когда ты пытаешься шутить, у меня развивается изжога, – не давая эльфу парировать, детектив продолжил. – Ты, э-э, уже познакомился с новым начальством?

– Не пришлось. Я был занят опознанием трупов. Очень надеялся найти среди них тебя. Какое разочарование…

– Ещё, э-э, не вечер…

Виски Воленса пробила черта боли. Перед глазами вспыхнуло, погасло, и комната наполнилась белыми силуэтами. Мимо сыщика пробежал десяток человек со щитами. С лестницы щелкнули арбалеты и белые молнии разодрали щиты нападавших, прыснули щепой и железной крошкой. Воленс обратил внимание, как у его суетливо отползает к лестнице гном: борода в крови, глаз заплыл. За гномом идет рослый норс с хмурым лицом, затем поднимает топор и бьет сверху вниз…

Ведение пропало.

Сверху вниз – стрельнуло в голове Воленса, когда он прошел мимо. Снова он возвращается в прошлое и видит словно со стороны собственную казнь. Палач без лица, свистящий замах… В тот момент очень хотелось дышать. Втянуть в себя как можно больше жизни… ведь это не стыдно – хотеть жить. Думается, и все, кто защищали башню, тоже хотели жить, но у них это в нынешнем состоянии получалось плохо.

Лестницы, как и полы, сплошь и рядом полнились трупами. Костлявая изрядно прошлась по этому месту, в некоторых местах она явно прыгала от радости, в других – качалась и плясала. Тел было много, и можно было сказать точно – Эди Рама был готов к нападению и организовал более чем железобетонную защиту своего обиталища. Но враг оказался готов чуть лучше. В конце концов, Клятвотесы и Псы стоят трех имперских взводов, если не четырех.

Воленс сокрушенно выдохнул. После того, как деньги перестали быть для него предметом счета, он перешел на человеческие жизни. Спасать людей не ради спасения, а для того, чтобы подводить в голове разбаловку и радоваться новым рекордам. Игра, в которой человеческие жизни превращались в единицы, десятки и сотни…

– Это так по–человечески, – заговорил эльф, пропуская мимо очередную пару наемников, выносивших труп. – Убиваете других, убиваете друг друга… где ваша хваленая человечность? Качество, которое определяет человека и которое вы так тщательно избегаете.

– Хм… в кровавой бане мало человечного, – ответил Сим, понимая, что в кармане его рука сжимает латунный кастет. Говорил он тихо. Почти не слышно. – Но очень много человеческого.

Оба агента остановились перед огромными дубовыми дверьми, даже, скорее, воротами, которые вели в кабинет Эди Рамы. Зал ожидания, небольшой и мрачный, не имел при себе окон, и единственное, по чему возможно было исчислять время, – это свечи. Их огарки медленно тлели в единственном подсвечнике на этаже и представляли из себя иллюзию течения времени.

– Как я выгляжу? – спросил эльф, поправляя ремни на поясе и подтяжки на плечах.

– Как представитель своей расы, – только и ответил Сим.

– Надеюсь, это был комплимент.

– Надейся…

Ворота распахнулись и плеснули в глаза солнечным светом. На фоне белой завесы выделялся знакомый силуэт кресла Эди Рамы и его стола, а чуть левее – силуэт того, кто отворил ворота.

– Сэр Воленс, сэр Кьерлох, – обратился силуэт, обрастая чертами дворецкого. В солнечном свете материализовался фрак, появилась тронувшая черные волосы седина, белые перчатки, блестящие туфли. Он даже стоял в полупоклоне. – Господин Селл ждет вас.

Кабинет состоял из полукруглого помещения, где вдоль стен стояли высокие стеллажи с прогибающимися полками от инкунабул и монографий. В центре растелился стол, и это был отец всех столов, мечта каждого бюрократа. Размер рабочей зоны позволил бы хранить небольшую картотеку сразу на глазах, усадить для письма пятерку клерков, и еще хватило бы места для небольшой оргии Где-то в центре.

Впрочем, исчислять размер стола в количестве людей, участвующих в оргии, перестали ещё на Кадлофе Развратном. Он последний, кто устраивал на этажах башни каштановые оргии, за что был вздернут… причем далеко не за горло.

Нергал Селл, в черном бархатном костюме, сидел по ту сторону стола. Рядом с ним расположилась девушка: черноволосая, в очках, с весьма скромными формами в области талии и весьма нескромными в области груди. Она задавала очень много вопросов, а ответы быстрыми штрихами помечала в своей книжечке, где на обложке красовались инициалы колумнистки «Г.М.» – Гроза молния.

А позади неё, сидя на подоконнике витражного окна, затаился крупный человек, чистивший кинжалом грязь из–под ногтей. Сим сразу же отметил на одной из рук солдата пять звезд… Пусть Воленс и не был солдатом, но Звезды Смерти узнать мог и знал, как этот солдат их получил. Пять раз оказаться лицом к лицу со смертью и пять раз выжить. Сыщик испытал это всего раз и считал, что ментально остался травмирован на всю жизнь: боязнь денег, заработанных нечестным путем, вечное заикание и попытка найти себя среди масок мошенника… это похоже на психологическую травму.

– Благодарю за внимание газеты, – Нергал Селл даже приподнялся на кресле и пожал обеими руками ладонь Грозы Молнии. – Народ нельзя кормить неведением. Ваша газета дает пищу умам голодающих, а это залог здорового общества.

О том, что газета всовывала в умы сплошной фастфуд сомнительного производства, никто не говорил. Главное, что умы действительно этим питались и превращались в неповоротливые глыбы, которые не могут сдвинуть свою точку зрения в какую–либо иную сторону.

Журналистка дежурно улыбнулась и быстрым шагом удалилась прочь. Агенты остались главным объектом интереса нового градоправителя. Тот смотрел на пришедших с полуухмылкой, которая не выражала ничего, что могло предвещать хороший день.

– Сим Воленс… рад, наконец, познакомиться лично. Вероятно, вы первым поняли, что, работая на старину Эди, вы, в том числе, работаете и на меня, – заговорил Нергал Селл. – Мне бы хотелось знать, как идет дело о… непроизвольной детонации на рыночной площади? Это как–то связано с последующим землетрясением?

– Не больше, чем вы уже знаете, э-э, сэр, – ответил Сим. – Жду отчета от главы гильдии воров и ответа по моему запросу в Ведоктерию. Алистер Лоу должен, э-э, прислать того, кто разбирается в древних языках. Сразу после, э-э, смогу продолжить расследование.

– Ты лишний раз доказал, что Эди не зря сохранил тебе жизнь, – ухмылка Селла излучала так много дружелюбия, что Сим не позволил себе в нее поверить. – Но не всегда же рассчитывать на других. В отличии от моего преемника, я отношусь к отбору персонала чуть строже. Считай, ты на испытательном сроке, Воленс. И сейчас тебе следовало бы спуститься вниз, в свой кабинет. Вероятно, тебя будут там ждать. Было бы очень мило с твоей стороны не умереть. Предупреждаю тебя об этом только потому, как считаю себя хорошим начальником.

– Э-э, сэр…

– Ступай. Мне нужно поговорить с Кьерлохом на тему организации нашей дальнейшей работы… и если хочешь доказать свою профпригодность, прекращай пользоваться моим именем. Месяц. Если сможешь выжить месяц, останешься на том же месте и на тех же условиях, что и были. На этом разговор окончен.

Компромиссов и вопросов в этом тоне быть не могло. Сим это чувствовал. Он это видел, как видел всякую свою фантазию, созданную чередой догадок и умозаключений. Интуиция слишком ярко нарисовала лабиринты темниц под башней, слишком ярко нарисовала клопов и смердящую солому. Ослушиваться таких приказов нельзя…

Именно такой вывод сделал детектив, прежде чем сочувственно зыркнуть на эльфа и удалиться за пределы кабинета. А опускаясь на этаж своего кабинета, Воленс начал понимать, что между его лопаток потекла капелька пота, а сердце только сейчас стало биться в привычном размеренном ритме.

А ведь Сим не испугался даже тогда, когда увидел дверь в свою каморку: запорный механизм дверной ручки стоял не в том положении, в каком его оставляли. Нет, проникший определенно пытался вернуть ручку в исходное полуопущенное положение, но не рассчитал, что мест «клина» у этой ручки может быть много, и место «клина» при каждом уходе из кабинета менялось. Сейчас ручка находилась на четвертом запоре. Проблема обстояла в том, что Сим оставлял её на втором.

– Дилетант…, – пробурчал себе под нос Сим и вошел в дверь.

В нос ударили запахи эфиров, скипидара и крови. В глаза сразу бросался приличный набор алхимика: перегонные кубы, трубчатые магистрали, реторты, адские камни, печи для дистилляции и калькации, куча книг, одна из которых стояла раскрытой на вершине пюпитра. На железной скобе, вбитой в стену, висела клетка с цветастым попугаем–матершинником…

Дубинка вылетела Из-за двери, но для Воленса это не стало неожиданностью. Он даже видел, как нырком уйдет под дубину, как вытащит из кармана руку и без замаха вдарит латунным кастетом под дых нападавшему. Прочие варианты будущего разбегались в тысячи направлениях…

Так и случилось. Удар прошел быстро. Жертва ахнула, взметнулись длинные волосы. Носком сапога Сим подцепил ногу нападавшей, потянул на себя, заставляя ту сесть на шпагат. Девичье лицо с надеждой взглянуло на сыщика, когда тот перехватил наемницу за шею и, перекинув через бедро, приложил о дощатый пол, навалившись сверху.

Поднялась пыль. Затряслись реторты, колбы и мерные мензурки. Подскочил и свалился пюпитр.

– Можно было и нежнее… – откашлявшись, выдала нападавшая.

– Я, э-э, сторонник равноправия…

– Что мне в спину упирается?

– Похоже, это то, что я, э-э, постеснялся пустить в ход…

Лицо наемницы на секунду окаменело.

– Кинжал, леди. Всего лишь, э-э, кинжал, десяти дюймов длинной, с авторской рукояткой и обоезаточенным лезвием. Им меня пытались убить прошлым, э-э, вечером. Не успел продать. Я, э-э, успокоил вас?

– Вполне…

– Прошу, э-э, не дергайтесь. В противном случае, удар может прийтись по голове… а это несколько, э-э, меняет взгляды на жизнь и помогает наладить режим сна.

Наемница пару раз дернулась, но очень скоро поняла, что держат ее крепко, а угрозу насчет удара по темечку следует воспринимать буквально. Человек, лежавший поверх неё, определенно не отличался той мужской гордостью, которая не позволяет бить женщин.

Увы, таких было большинство. А этот хотя бы предупреждал, что ударит по голове, а не делал это сразу же.

– Все–все, лежу спокойно… – уткнувшись носом в пол, сказала девушка и расслабилась.

Сим проверил глазами место, где еще могли бы скрываться люди в комнате. Такое место было только одно, и оно стояло прямо перед носом – стул на колесиках. Удивительное изобретение, на котором сейчас восседал некто, закинувший ноги на стол. Это определенно был представитель рода табакси: кот переросток с вылощенными белыми усами, рыжим, цвета свежего хлеба, окрасом. Впрочем, большая часть шерсти его скрывалась под скромной одеждой такого же скромного джентльмена.

– Мне нравится, что я вижу, детектив, – разворачиваясь, заговорил кот. Зеленые глазки стянулись в узкие щелочки–ромбики. – Вы не так ущербны, как мне казалось. Быть хищным кроликом… в пределах Ронда это сложно.

– Я, э-э, справляюсь, сэр.

– Не сомневаюсь. Чего нельзя сказать о вас, Лайка. Наставница Эндшпильфорт рекомендовала вас, как весьма талантливую в своем деле…

– На меня приняли, э-э, контракт? – удивился Воленс.

– Мэтр Штирлиц был расстроен тоном, которым вы ведете дела, – помечая что-то в небольшой книжонке, продолжал кот. – Если раньше ваше имя было в братстве с пометой «экскаменикадо», то с уходом мэтра Рамы от дел, подкрепить вам эту помету нечем.

– И… э-э, не подскажете нынешний курс на мою голову?

– О, с превеликой радостью, – осклабился табакси и принялся быстро–быстро перебирать ноготком страницы своей книжечки. – Сто двадцать три безанта, пять марок и восемь грошей. Вероятно, после неудачи мэтрессы Лайки цена незначительно поднимется. Но разница будет пару марок, так что не беспокойтесь.

– Удивительно. А для чего, э-э, здесь вы?..

– Вы вероятно меня уже знаете, но из приличия представлюсь. Мое имя Леопольд Живчик, – представился табакси. – На сегодняшний день, посредник гильдии воров и братства. Учитывая, что нападение не увенчалось успехом, и вы ещё живы… смею передать вам это. Это. И во–о–от это. Сотрудничество с вами никто прекращать не намерен. Пока ваша смерть потенциальна, она не должна мешать бизнесу.

Сим уже стянул руки наемнице, а потому кивком поблагодарил кота и принял бумаги. Три конверта, два из которых были больше, чем последний, и имели на себе печать гильдии воров и братства.

Лайка под коленом заерзала и задергалась, но порвать бичеву так и не смогла. Не помогли ей ни уловки наставницы Эндшпиль, которые позволяли выворачиваться из самых крепких стяжек на руках, ни спрятанная в рукаве бритва. В основном, потому что этой бритвы на месте не оказалось.

Присев на край тумбочки, предварительно стряхнув на пол часть книг, Воленс принялся педантично вскрывать одно письмо за другим, делая это тонкой полоской металла, которую стащил из рукава нападавшей.

– Э-э, а с каких пор угрозы от братства стали присылаться почтой? – читая одно из писем спросил Воленс.

– Не могу знать, – ответил Живчик.

– С этого года… – пробурчала Лайка. – Раньше нанимали мальчишек… а сейчас стража крутит их за нелегальный доход, ибо курьерская работа облагается налогами.

– Как все, э-э, законно.

– А то! У меня и разрешение на ваше убийство есть! – голос Лайки прозвучал гордо.

– Я в вас, э-э, не сомневался. Вы ведь законопослушные граждане, – ответил детектив.

Уже открывая второй конверт, Воленс заметил, что Леопольд Живчик встал со стула, и, глядя в покрытое черными пятнами зеркало, поправил изящный багровый галстук. Усы кота при этом ходили вверх–вниз, а из глотки раздавалось тихое урчание.

– Всего доброго, мистер Воленс. Рад был не застать вашей кончины, – поклонился кот и вышел за пределы кабинета, прежде чем «мистер Воленс» захотел что–либо ответить.

В письме от гильдии воров были списки Именованных с графиками, внеурочными, дежурствами, курсами по повышению квалификации и командировками. Скобочкой даже были прикреплены их финансовые выводы из «общака» и транзакции в банк. Сделано это было для полноты картины и исключительно, чтобы щелкнуть Воленса по носу. Мол, «подкопайся».

– Сим! Сими! Наконец, нашел тебя! – в кабинет закатился пухлого вида человечек, с сальной бородкой и отменным, но старым костюмом. Увидев связанную Лайку, он тихонько ойкнул и продолжил уже шепотом. – Симчик, а кто это?

Воленс продолжал, прищурившись рассматривать имена в списке Штирлица, отмечая в памяти отдельных личностей. Как оказалось, гильдия разрослась от горизонта до горизонта, и Именованных в её рядах стало намного больше.

– Это, конечно, не мое дело, но… – не выдержал пришелец.

– Она пыталась меня убить.

– Э–во оно как. И как, получилось?

Сим отвел взгляд от бумаг только для того, чтобы узнать, не шутит ли стоящим рядом с ним человечек. Воленс знал его по долгу службы: Дюдик, местный канцлер, который переходит по наследству от одного градоправителя к другому. Не самый умный представитель рода, который считается разумным, но того, что он имеет, достаточно, чтобы не затевать интриг и выполнять механическую работу.

– Да. Получилось, – ответил детектив, намереваясь проверить дедуктивные навыки Дюдика.

– А… – искренне расстроился пухляш и привалился к стенке. – А кто… кто мне речь исправит? Нергал объявил амнистию и попросил меня написать пару слов…

Сим не выдержал и вырвал из рук Дюдика пару бумаг, исписанных аккуратным каллиграфическим подчерком. Нащупав Где-то под своей филейной частью автоматическое перо, детектив принялся править, зачеркивать, доставлять запятые, где это необходимо, и зачеркивать их там, где даже аргумент «авторская пунктуация» и «я так чувствую» не действуют.

– Э-э, не думаю, что слово инаугурация в нашем случае удачно ляжет, – дойдя до последнего абзаца, прокомментировал Воленс. – газета зацепится. И, э-э, вполне возможно, императрица это сочтет изменой. Мы просто вольный город. Э-э, предпринять меры? Я бы сказал, что лексическая несочетаемость. Э-э, парный союз «не только… но и» главную конструкцию рвет. И в деепричастном обороте причастие здесь лучше, э-э, не использовать. Объект и субъект не соотносятся, э-э, по действию. Дальше по мелочи… Хорошая речь.

– Ты правда так считаешь? – уже и забыв, что считал своего друга мертвым, просветлел Дюдик.

– Несомненно.

– Спасибо! Я… Я тогда пошел готовиться к произнесению! Амнистия! Начать все с чистого листа! Народ ждет пламенной речи, и я им её дам!

Толстячок, поправив лямки подтяжек на штанах, выкатился обратно в коридор. Воленс остался стоять в легком недоумении и ему даже стало немного легче, когда похожий взгляд он увидел на лице наемницы Лайки.

– Наверное, э-э, жмет в запястьях, – поинтересовался Воленс.

– Есть немного, – скромно пожаловалась Лайка.

– Это, э-э, хорошо. Так и должно быть.

Третье письмо детектив вскрывал особенно осторожно, потому что оно не имело ни одной подписи, печати или инициала. Внутри могло оказаться что угодно, но оказалось то, что заставило сердце Сима биться чуть быстрее и чуть сильнее.

Там была вырезка из газеты «Золотое руно» с заголовком «Лингвофрики вышли из тени! Скажем «спасибо» нет!». А так же письмо, где красовался до боли знакомый, до боли неприятный подчерк.

«Надеюсь, ты не забыл, на чьей стороне »

Воленс выказал свои ощущения вздохом.

Лайка выказала свои ощущения выдохом.

Попугай выказал свои ощущения матом.

Подглавка. Левитан

– …а теперь, смотрите, какой оптимизм! «Но не хочу о други умирать! Я жить хочу!.. чтоб мыслить и страдать…» Мыслить и страдать – в страдании нет ничего плохого! – распылялся Левитан, цитируя одну из множества строчек, какие запали ему в душу.

В кабаке «Кошачий рай», которым правила госпожа Изольда, было очень много кошек. Что удивительно, все эти кошки собрались и уселись в ногах, на коленях, на плечах и даже на голове Левитана. Правда, в кустистой шевелюре сидел не совсем кот, а скорее котенок, причем имеющий причудливые две пары крылышек: одни перепончатые, другие с перьями, что могло говорить о интересной родословной этого малыша, в которой мог быть и знакомый дракончик Игорь.

Напротив Левитана сидела тройка амбалов: два бородатых гнома, которых, как выяснилось, звали Билли и Бобс. А так же их идейный лидер Крутенбах, знающий самый популярный из языков мира – язык боли. Он был настолько огромный, что касался макушкой потолка. Однако сейчас он улыбался, поглаживая свернувшегося в огромных ручищах пепельного котенка.

Вышло так, что Левитан покинул поместье своей любовницы Адель через парадную дверь… правда, только на утро следующего дня, переночевав с винной бочкой, которая к тому же оказалась ещё и пустой. А выйти через главную дверь ему позволили исключительно для того, чтобы зайти в палисад и под смешки трех надзирателей выкопать себе могилку, в рядах неприметного кладбища. Хозяин дома в экзекуции участвовать не захотел и в этом была определенная удача. Левитан знал о своих ораторских качествах, знал и то, что может и умеет успешно располагать к себе людей.

Слово за слово, Левитан уже стал для трех надзирателей не просто изменщиком, а личностью. Затем прозвучала история о первой несчастной любви, которая, о чудо, была и у гномов, и у Крутенбаха. Сказитель не перебивал и вставлял слова вроде «какой ужас», «ты сильный мужик, Бобс», «не представляю, как сам бы это пережил…», а затем похлопал низкорослика по плечу. Опять слово за слово, и Левитан невзначай оговорился про политику и четверть часа участливо кивал на заверения каждого из тройки о том, что правительство надо менять…

…кто же знал, что желания сбываются так быстро.

Сказитель не поленился похвалить мнение каждого и отметить, что будь у власти такие как они, мир бы обязательно стал лучше…

…если не развалился в первые часы.

Гном–Билли в какой–то момент так растрогался, что предложил Левитану помощь. Правда, как оказалось, он предлагал помочь с ямой, чтобы пленник мог перед смертью как следует надышаться. Слова гнома звучали так искренне, что отказаться казалось дурным тактом. Однако когда с ямой было покончено, сказитель робко предложил чуть увлажнить кадыки уставших ребят в ближайшем кабаке. А чтобы начальник ничего не узнал, все трое скажут, что Левитан, коварный горе–любовник, перелез через забор и организовал побег! В конце этот самый горе–любовник добавил, что за поимку беглеца всем троим может сулить небольшая премия…

Будучи изначально не самого далекого ума, а скорее очень даже близкого, конвоиры сопротивлялись идее недолго, отправившись в рекламированный Левитаном кабак под названием «Кошачий рай».

– Вот энто–то да–а–а–а, – потянул внезапно гном Билли, лакая из кружки бренди. Гномы по своей натуре устойчивы к ядам, а потому алкоголь их брал исключительно огнеопасный. – Линтерантура! Слышьте, как говорит? И по делу, и красиво!

– Бескомпромиссно, – вставил Крутенбах с улыбкой блаженного на устах. Пепельный малыш в его руках потянулся и задрожал всем тельцем, нежно выпуская ноготки.

Левитан в знак согласия приподнял кружку, а затем, не стягивая с лица добродушной улыбки, снял с головы крылатого представителя рода кошачьих. Поправив встревоженные волосы, он поднялся и сказал:

– Вынужден оставить вас, дорогие мэтры! Дама бы сказала, что ей следует припудрить то, что не пудрится, или обновить прелести женского туалета, но я скажу, что тревоги и пиво сегодняшних дней остро требуют от меня определенных мероприятий! Если позволите, я на пару минут вас покину.

Трое конвоиров, занятые обсуждением концепции страданий и вопросом, почему страдания, это не так плохо как кажется, вольно махнули в его сторону рукой. Только громила Крутенбах в последний момент положил ладонь на грудь сказителя, – которая, к слову, была едва ли меньше этой груди, – и медленно перевел на того спокойные темные глазки:

– Подойдешь к выходу, сломаю ноги. Это бескомпромиссно.

Левитана только и хватило на то, чтобы нервно хихикнуть и выдать какие–то слова уверения, что он ни в коем случае не подойдет к выходу. Только после этого, державшая его ладонь опустилась на загривок мурчащего котенка. Сказитель же уже успел пожалеть, что десятью минутами ранее, рассказывая о «бескомпромиссности» местного диктата, научил Крутенбаха этому новому слову. Оно пришлось последнему настолько по душе, что все в его устах стало «Бескомпромиссно».

Прежде чем дойти до местной уборной, Левитан миновал две драчки, одну попойку, три стола, где разложились карточные игроки, и группу пилигримов, которые сидели у очага на небольшой скамеечке, как голуби на свинцовых трубах. Прошмыгнув под носом у пары матросов, сказитель ловко скользнул мимо уборной и взобрался по лестнице на второй этаж, где располагались комнаты и кошачьи лотки.

Лавируя между блюдечек и мисочек, чудных поилок и когтеточек, уворачиваясь от трубчатых переходов между кошачьими домами, Левитан едва не сбил с ног вышедшую из подсобки госпожу Изольду – хранительницу местного очага.

– А, это ты, стало быть… – с должным отсутствием энтузиазма удивилась Изольда. Выглядела она как женщина, повидавшая мир в таких его красках, после которых видеть ничего и не хочется. Блеклая юбка из портовой парусины и кофта из мешка лишь острее об этом намекали.

Вернувшись на пару мгновений в подсобку, Изольда вынесла оттуда деревянную торбу с инкрустированным покрытием и изящными гравировками. На той же руке у нее весела походная сумка, подшитая снизу и по бокам прочной шкурой.

– Все, как оставлял. Правда, малыш Сильви пометил тебе суму,… а у него, ты понимаешь, проблемы. Выделения немного кислотные. Доктор сказал, мне ещё повезло, что он огнем не плюется и не пытается превратить свой кошачий домик в сокровищницу.

– Хм… позволю себе предположить, что Сильви – это…

– Да. Это он. У меня не так много крылатых котов.

Левитан пожал плечами, мол, бывает. За свои путешествия он насмотрелся и не такого. Но оплавленная дырень на боку его сумки слегка омрачала настроение тем фактом, что этот кот вполне мог по своей природной вредности сделать свои дела на голову Левитана, пока коротал там свои свободные кошачьи часы…

–Благодарю за помощь, госпожа Изольда. Я обязательно буду пользоваться вашими услугами и впредь. Обожаю профессионалов! Господь, любой, который меня услышит, храни специалистов своего дела! Вот ваши положенные две марки, – достал и отдал серебро фольклорист. – И ещё три марки за веревку с узелками, которую я заприметил при первой встрече. Парадный вход для меня закрыт… так уж вышло, что мои спутники обязались сломать мне ноги, если я к нему подойду. Было бы очень любезно с вашей стороны дать мне доступ к одному из ваших окон.

– Три марки…

– У госпожи Троекур, с улицы Разбитого Яйца, такая веревка стоила именно три марки.

– Может подождем, а? Тебя эти недалекие хватятся, а там и цена вырастит. Вот ты… ну–у–у, какой твой цвет любимый?

– Госпожа Изольда…

– Исключительно из любви к тебе, Левитанчик! – пропыхтела Изольда и вернулась с той самой сегментированной веревкой с десятком узелков, которые образовывали лесенку.

Именно так Левитан Осквернённый клинок выбрался из череды силков, расставленных судьбой, проскочил под зубами мстительного зверя и попутно этому ещё и выпил неплохого пива в компании превосходных слушателей. Мысль о Крутенбахе, который со спокойным выражением лица ломает ему ноги, слегка омрачили приподнятое настроение, но сказитель быстро пришел в себя.

В конце концов, по статистике, он ещё ни разу не умирал за время своих похождений. Более того, всегда выбирался целым, если не считать тот случай, когда он прятался от оскорбленного муженька в дремучем кусте терновника. Именно так в анналах писателя появились слова «продирающие ощущения».

Сам же Левитан не понимал злобы в свою сторону. По большей части, он и не знал, что девушка, с которой получилось провести одну или несколько ночей, – хранительница очага какого–то мужчины. Те зачастую снимали обручальные кольца. К тому же, если у этих олухов, которые называют себя мужчинами, не находится достаточно времени, чтобы выслушать свою женщину, понять, сделать пару комплиментов и подарить удовлетворение, то зачем злиться, если это делает кто–то другой?

Собиратель сказок и сам был женат. Да, по расчету. Да, для родового союза и укрепления аристократической крови. Со временем их чувства друг к другу можно было даже назвать любовью. Спокойной, дружеской, с элементами, которые дружескими назвать сложно. Но никто никого не ревновал, а с любовниками и любовницами обходились осмотрительно, а иногда даже с интересом. Левитан помнил, как испытал легкую гордость в тот момент, когда его жена Агнесса приметила одну из любовниц и даже взяла её в свое пользование. Вот, что значит хороший выбор – даже жена засматривается.

На улице Рондарка светило яркое солнце. Тени на его фоне смотрелись ещё темнее, чем обычно. Левитан примерно понимал, где находится, и двинулся прямиком к Пролетарской улице, где стояли самые крупные храмы посвящённые Семерым, и проходили самые батальные демагогии. В таких местах легко затеряться в толпе.

А толпа там собралась приличная. Как заметил Левитан, выглядывая из улочки, на Пролетарской проходили дебаты. По левую сторону от врат Пантеона высились возведенные подмостки, увешанные красным шелком и знаменами участников. Около подмостков собрались зеваки, среди которых Левитан мгновенно растворился, принявшись рассматривать подиум.

На плечо сказителя плавно спикировал представитель рода пикси. Три дюйма ростом, маленький, с прозрачными крылышками и парой звенящих колокольчиков на груди: без них Рондарк отказался принимать феечек. Информация в подобных городах стоила дорого, а звон зачарованных колокольчиков помогал хотя бы понимать, что за тобой следит что-то маленькое и ушастое. Если пикси видели в городе без колокольчиков, того ждало весьма печальная кончина зазевавшегося слепня.

Еще Левитан знал, что у пикси нет имен. Они, как и тролли, предпочитают, чтобы их назвали Пикси и Тролль, минуя имен собственных. Некоторые генеологи даже предполагали, что оба вида вышли из одной родовой ветви. Единственное, что смущает ученых, – габариты, которые, мягко говоря, разные.

– Вот так заруба–то начнется! – пропищала феечка. – Обожаю когда эти кретины жопы друг другу рвут.

– Я здесь новенький. Не введешь меня в курс дела? – спохватился Левитан.

– Да! Куда же нет? Во–о–о–он те, – маленькая ручка показала на левую часть подмостков, где разминалась, словно перед боем, группа людей в черных рясах. – Вишь знамя их? «Азъ» в щите на белом фоне. Эти олухи называют себя «Слово несущими».

– Боюсь спешить с выводами, но несет от них образованием церковной приходской школы и, кажется, подгнившей капустой.

– Да-да-да! На лету хватаешь, брата-а-а-н, – щёлкнул маленькими пальчиками Пикси. – Лингвофрики. Гроза Молния их так назвала, а оно и прижилось. Всякую ересь про слова выдумывают, а институтки с Ведоктерии пытаются убедить их в том, что они кретины. Хотя, там под конец уже и не ясно, кто есть кто. Зубы скалят и те и другие. Же-е-естяк, как сказала бы моя покойная матушка.

– Соболезную…

– Не стоит. Она часто по вторникам умирает. К четвергу уже как новенькая… просто батя её как–то с фениксом что-то шуры муры водил, а потом… а впрочем не важно. Гляди–ка, начинается!

Ударил гонг.

Звон оживил толпу, возбудил внимание, поднял свист и ропот в поддержку той и иной стороны. Некоторые голоса вовсе просили пропустить момент с дебатами и перейти сразу к мордобою, на результаты которого уже принимали ставки.

Представители своих команд поприветствовали зрителей и взбирались по лестницам за высокие кафедры, под которыми громоздились десятки деревянных кружек с водой. Все знали, что на настоящих дебатах политики держат при себе стакан воды исключительно для того, чтобы плеснуть ею в неугодного депутата. Более того, все считали, что одного стакана зачастую бывает мало, и лучше иметь в запасе еще пару десятков штук и несколько ведер для перезарядки. Были прецеденты, когда эту воду предварительно кипятили…

Представитель лингвофриков, признанный академик (правда, признанный самим собой и своими учениками), театральным жестом прекратил ропот толпы. Получилось это не сразу, Из-за чего театральный жест в какой–то момент превратился в дикую жестикуляцию активного дирижёра, но люди затихли.

– Господа… джентльмены, – обращался к народу академик. – Мы встречаемся здесь уже третий раз. Третий раз я несу вам слово истинное, не оскверненное лапами резких коннотаций и дерзких интерпретаций!..

– СПАСИБО за такую щедрость, – перебил лингвист за кафедрой противников. – Ваши слова БЕССМЕРТНЫ и, что уж говорить, БЕСЦЕННЫ! Ещё раз вас за это БЛАГОДАРЮ!

Говорил это заросший юноша с усталыми глазами, в которых отпечаталось клеймо того, кто работает по педагогическому направлению. Левитан знал, что приходские школы, дети и волонтёрская работа делает с людьми, а человек перед ним иллюстрировал эти изменения как справочник. Заметил писатель и акценты, поставленные на определённые слова, после чего хихикнул. Он пару раз читал сомнительные статьи, в которых говорилось, что некоторые слова «вредные». В некоторых есть бесы, другие – выражают «высшую степень действительности», а это посягательство на божественное и много–много другого…

По толпе прошлись смешки. Академик стиснул зубы и кулаки, а один из глаз у него зажил своей очень нервной жизнью. Некоторые даже присвистнули, когда бровь лингвофрика сделала волнообразное движение на вспотевшем лице и едва не закрутилась в спираль.

– Это варварство! – вскипел академик и ударил по своей кафедре. Вода с опрокинутых чашек полилась вниз на подмостки. – Вы должно уважать слово, мистер, если пользуетесь его благами! И этот человек учит детей грамоте… ТЬФУ! Бездарь! Слово… О БОГИ! СЛОВО было началом того, что нас окружает! СЛОВО, соткавшее мир из света звезд и космического эха! Именно СЛОВО позволяет магам Ведоктерии подчинять себе сырую материю иных пространств и использовать во благо! Вера в слово угасла и…

– Излишняя сакрализация слова… Асбен, вы знали, что для людей с таким синдромом есть отдельный корпус в Шутовской Башне? Вы могли бы найти там исключительно большое количество последователей! К тому же, чароплеты еще поглядели на обезьян и поняли, что слова – это хорошо, но если помахать руками, эффекта будет больше.

– ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ! – давясь слюнями, выкрикнул академик, а затем его налитые кровью глаза опустились ниже, туда, где стоял Левитан. На плече сказителя, привалившись к шее, стоял пикси, накручивая на руку вьющийся локон писателя. – Вот вы! ВЫ, мистер, скажите мне! Скажите, что чувствуете! Вы когда–нибудь назвали бы свою даму сердца… «ценной», с ТОЙ САМОЙ приставкой?

– Вы хотели сказать бесценной? – легко подхватил Левитан. – Уверяю, я делал это так часто, что уже и не сосчитаю. И прошу заметить, что ни разу не лгал... что бы там они не говорили. А если вас так смущает, что в этом слове спрятался бес в приставке, то уверяю, этимологически там все ещё з–ет на конце. Банальное смягчение. Если же вас смущает прямое значение, мол, «бес имеет цену», то это исключительно ваша проблема, ведь слова наделяются значением не сами. Значение им дает человек.

– Вы такой же олух, как и остальные… – отмахнулся академик.

– Я, кажется, читал ваш трактат «Похвала умирающему слову». Ваше имя ведь Асбен Лингвик? – спросил Левитан.

– Вы абсолютно правы! – мгновенно смягчился Асбен и вернулся глазами к сказителю. – Вероятно, вы все–таки не пропащий случай. Скажите, вам импонировал выраженный мною концепт?

– Боюсь… я не смог полностью оценить ваш опус. Тот экземпляр, который я заприметил, находился в уборной общежития и использовался для… безусловно важного дела, – на этой фразе лицо Асбена налилось кровью и даже надулось, приняв форму очень близкую к сферической. – Но концепт транскрибированного перевода иностранных текстов и буквальный перевод некоторых слов вызывал у меня приступ смеха. Это абсолютно антинаучно. Как и история о словах мерзавец, подлец и сволочь…. Если вы стремились написать беллетристику, то я готов аплодировать вам стоя!

С каждым словом Асбен закипал, краснел, и могло сложиться впечатление, что он собирается взорваться. Зеваки, пришедшие посмотреть на зрелище, хихикали и открыто насмехались над стариком, но потенциального взрыва боялись и пятились. Гвалт под трибуной заглушал очень многое, что кричал академик, но Левитан сумел уловить пару крайне нелесных слов на букву П, три слова на Х, два на Ж и ещё пару слов, которых он не слышал и обозначил у себя в голове как очень занимательные диалектизмы.

Из группы «Несущих слово» отделился маленький сгорбленный мальчишка. Изнеможённый вид делал из него праведного мученика, о котором когда–нибудь напишут житие. Желтая, местами зеленая, кожа на лице мальчишки блестела от пота, а усталые глаза уставились на Левитана с такой пронзительностью, которая заставила сказителя задержать дыхание и попятиться. Что-то пугающее смотрело глазами этого мальчика, доисторически древнее, взывающее к первобытному ужасу.

Расшумевшиеся зеваки один за другим принялись затихать. Если воплей Асбена уже все успели наслушаться и заскучать, то новый оратор мог принести в «дебаты» новую порцию веселья.

– Ты забыл, для чего было создано слово, – заговорил мальчишка тихо, но в леденящей тишине его голос звучал отчетливо и ясно. – Все забыли. Даже ты. Твои слова одичали, их истерзали желания, потребности. Они утратили свое истинное значение. Ты наряжал ложь в истину, бессмыслицу старательно обрекал на смысл, а теперь смеешь обвинять в этом других… Люди за моей спиной ничем от тебя не отличаются. Но они знают, где искать. И будут искать, пока не откроют истину в своем… сердце. Новую форму слова. И я им в этом помогу. Пока ты создаешь миры на бумаге, они сотворят мир, который можно видеть, чувствовать и обонять…

Мальчишка закусил губу и скрючился ни то от боли, ни то от иных чувств. В конце он даже улыбнулся, что могло бы выглядеть дружелюбной, искренней улыбкой, если бы глаза парня не искажала агония. Однако голос обладателя этих глаз не дрогнул:

– …если ты захочешь приблизиться к тому чего ищешь, найди нас. Приди, и я укажу тебе тропу, где хранится шепот. Я научу тебя слушать чернила.

По какой–то причине Левитан прослушал всю эту речь молча, не бросив в сторону мальчишки ни единой остроты. Что само по себе было чудо. Единственные представители рода человеческого, кого сказитель мог слушать не перебивая, – это женщины, с важной ремаркой, что они стали девушками по факту своего рождения и соответствовали определенным вкусам писателя. Мужчины становятся весьма чуткими и понимающими, когда дело доходит то того, чтобы выслушать девушку, которая им нравится.

Здесь же случилась ситуация из ряда вон…

– А-а-а… – потянул Левитан, надеясь, что годы риторической практики помогут ему реабилитироваться.

Но на его плечо легла тяжелящая рука, которая могла принадлежать только одному человеку, находящемуся в Рондарке. Крутенбах смотрел на писателя сверху вниз: одной рукой он держал дымчатого котенка, блаженно растелившегося на окорокоподобной лапище верзилы.

– Ты же помнишь, что я говорил про ноги? – спросил наемник во все той же спокойной манере, в которой говорил всегда. – Это бескомпромиссно. Надеюсь, ты понимаешь.

Левитан улыбнулся и почувствовал, как под ладонью великана брыкается и мычит придавленный пикси, покряхтывая колокольцами.

Пространство содрогнулось, завибрировало, и над городом раскатился громоподобный голос:

– ЖИТЕЛИ РОНДА! ОТ ИМЕНИ ОБЩЕГО СОВЕТА КОЛЛЕГИИ МАГОВ, ВЕДОКТЕРИИ И ИМПЕРСКОГО ВОЕННОГО КОНВЕНТА ГОРОД ЗАКРЫВАЕТСЯ НА КАРАНТИН! ЛЮБАЯ ПОПЫТКА ПОКИНУТЬ СТЕНЫ ГОРОДА БУДЕТ РАСЦЕНИВАТЬСЯ КАК УГРОЗА ИМПЕРИИ! ПОДОБНЫЙ АКТ АГРЕССИИ РАСЦЕНИВАЕТСЯ КАК ТЕРРОРИСТИЧЕСКИЙ И КАРАЕТСЯ СМЕРТЬЮ!

Крутенбах поднял глаза лишь на секунду. А когда опустил их назад, Левитана под его рукой уже не оказалось.

Подглавка

Закончив свою непродолжительную речь, маг первого порядка Эштон Сэй-мэй прокашлялся и вернулся к столу. Заклинание, заставившее слова прозвучать над всем городом, сильно сушило горло, и он поспешил запить это чувство разбавленным вином, которое так удачно поднес дворецкий Нергала. Градоправитель вызывал у чародея откровенную неприязнь, как и большая часть людей, у которых было достаточно ума, чтобы не писать на лбу свои мысли. Непринужденная улыбка, раскрытые руки, развязные жесты – ни одного движения, выдававшего напряжение.

Дворецкий с пустым подносом прошелся мимо мага и занял место за левым плечом господина, выпрямился и направил взгляд перед собой, ничем не отличаясь от огородного пугала.

Эштон сощурил глаза и попытался приглядеться в этого дворецкого. Иногда бывает такое, что люди высоких рангов привязывают к себе фамильяров, то есть в обиходе «демонов», способных принимать человеческий облик. Маги, даже слабого порядка, могли заметить разницу в силовом поле, но сейчас, когда Рондарк буквально плевался магией, даже такой сильный чародей, как Эштон, добился исключительно мигрени и плохого настроения.

Город под его ногами жил, дышал, и каждый вдох выплескивал в мир такое количество сырой необработанной магии, что Эштон прикрывался целым частоколом из ментальных блокад. Обладающие даром слишком остро ощущали перемены в магическом климате.

– Ещё вина? – улыбаясь, предложил Нергал, а, увидев отрицательное покачивание, продолжил. – Рондарк сейчас переживает тяжелые времена… возможно по мне не видно, но детство я провел именно здесь. Сознательное детство. И хочу, чтобы все закончилось благополучно для мира и для нас, естественно. Мне бы не хотелось портить добрые отношения с нашими покровителями и партнерами.

– Все будет решено по прибытию остальных, – протараторил Эштон и постучал пальцами по столу. Кустистые брови мага сдвинулись. – Григорий Распутин, генерал имперской армии боевых колдунов, и Алистер Лоу, ректор Ведоктерии. В своей сумме Общий Совет решит, что делать с магическим образованием, которое вы называете Рондарком.

– Да-да, человеческая жизнь бесценна, чтобы… – заговорил Нергал, но его оборвали.

– Человеческая жизнь измеряется в человеческих жизнях. Если нужно убить сотню, чтобы спасти тысячу, долго думать не придется.

– Мы друг друга понимаем, – подхватил Нергал, прильнув губами к кубку. – И очень на друг друга похожи. Здесь, в голове, находится две сущности, Эштон. Одна очень хочет помочь людям, а вторая – боится представить, сколько для этого может умереть…

– Я видел трупы и читал газету. Видно, у вас своеобразное понимание о помощи людям. К тому же, надеюсь про сущностей вы выражались фигурально.

– Естественно, – пожал плечами Нергал. – А помощь людям… Эди Рама выжил сам себя. Я должен был ему помочь, даже если он этого не хотел.

Повисла неловкая тишина. Дворецкий, откинув полы фрака, достал из кармана золотистые часы, и, опустив голову лишь на секунду, вернул её в исходное положение.

– Через десять минут вам, господин, назначена встреча с главой гильдии торговцев нашего филиала и через пятнадцать – со следователем Рони Айландом.

– Пригласи их в галерею на третьем этаже и уверь, что я сразу же составлю им компанию, как закончу здесь, – сказал Нергал, и его помощник быстрым шагом удалился из кабинета. – Ваши коллеги задерживаются, – обращался он уже к магу.

– Проницательно, – ответил Эштон без тени усмешки. – Город излучает серьезное поле в пяти из шести известных подпространств. Трансгрессировать к башне не представляется возможным. Очень большой шанс, что подпространство выплюнет заклинателя в виде непригодном для жизни.

– И какие могут быть последствия этого магического поля для жителей Рондарка? – вопрос звучал так, словно его задавали из приличия.

Эштон помедлил с ответом, глядя, как Нергал Селл достает из–под стола горелку: свинцовая конструкция с зажимами для зачарованного адского камня. Поверх горелки легла металлическая лунка, где уже лежали кусочки сургуча.

– Никаких. В ближайшее время. Человек обладает врожденными механизмами, отрабатывающими сырую магию из тела. Но месяц такого фона приведет к тому, что дети в утробе матери начнут мутировать. Проблемы со здоровьем: в начале ментальным, затем физическим. Массовые помешательства и галлюцинации.

– Я очень рад, что Коллегия магов на нашей стороне, и не допустит подобного в протекторате империи, – улыбаясь, отвечал Нергал, выливая из металлического блюдца на конверт плавленую смесь и помечая её печаткой с перстня.

– Да. Не допустит, – подтвердил Эштон крайне неприятным тоном.

Решение за ним стояло непростое. Он был одним из директоров Коллегии Магов и его аналитика аномалии может привести как к гибели этого города, так и его жизни.

Если Ведоктерия занималась обучением юных магов, созданием артефактов и заклинаний, то Коллегия внедряла полученные знания в обиход, занималась реализацией магических услуг и следила, чтобы в широкую продажу входил только тот товар, который даже при очень большом желании не получится превратить в орудие преступления.

Не прошло и двух веков, как магов решили не сжигать на кострах, а присмотреться к ним. Такое доверие подрывать нельзя – эту мысль понимаешь лучше, если ты долгожитель, который в полной мере осознал значение фразы «история циклична».

Ирония была в том, что именно от слов мага сейчас зависело, будут ли сожжены жители Рондарка или же нет. Но ирония была черной и смеха у мага не вызвала. Он видел, как горят люди, и, будучи далеким от моральных норм, признавал эту картину скорее аппетитной, чем ужасной.

Не больше чем через десять минут в двери кабинета вошли двое, сопровождаемые вездесущим дворецким. Один из них был парнишка: совсем юный, с растрепанными волосами, словно бы он только–только проснулся. Голубые глаза паренька с интересом смотрели вокруг, совсем не отличаясь от глаз ребенка, пришедшего в этот мир вчерашним утром. Следом за ним шел тот, от кого даже Эштона бросало в дрожь: Распутин двигался ровной пружинной походкой ягуара, бросая на людей короткие, но вкрадчивые взгляды, на дне которых полыхало адское пламя. Военный черно–золотой китель с шевронами командующего боевого колдуна на этом человеке выглядели исключительно опасно. Над белой перчаткой Распутина, плавно левитировал кровавый сгусток, на поверхность которого выплывал то неистово вращающийся глаз, то вопящие в немом крике губы.

– Ух-ты! Эта башня просто супер! – первое, что сказал Алистер Лоу. Ректор Ведоктерии. – Трехфазовый заговор камня! И это во времена короля Родимира Кровавого! Найти такую сложную технику на ощупь в их время… воистину, раньше магия охотнее говорила устами магов. А эхо защитных чар над каждым порогом! Отдает модификациями апотропеев прошлого поколения приблизительно второго–третьего ранга. Не дурно, очень не дурно! Ставлю зуб Григория, что заклятье распространяющегося типа! Заговорен весь город. Только поэтому не рассыпался после землетрясения!

Мальчишка поправил рукава мантии и, наконец, обратил внимание на присутствующих, после чего помахал всем ручкой. Примечательно, пальцы ректора были сплошь и рядом покрыты чернилами, а те части, что не утратили телесного цвета, покрылись рубцами и химическими ожогами.

– О, Эштон Сэй–мэй, – ректор слегка поклонился чародею пришедшему раньше остальных. Затем повернулся к Селлу. – Полагаю, Нергал Селл? Новый градоправитель? – новый поклон к человеку в кресле. – Наслышаны. В кабаке, куда зашли мы с Григорием, только о вас и говорили. А еще подавали удивительную дрянь с плавающими глазами! Вернулся во времена, когда был в подмастерье у великой ведьмы Яги!

–Если то были тосты не о моем здравии, я был бы очень признателен, если бы вы дали мне адрес этого заведения, – улыбнувшись, Нергал подался вперед и уперся локтями в столешницу.

Распутин едва заметно улыбнулся. Он ценил обходительность в работе, особенно когда дело касалось поддержания порядка. Среди молодых магов с горячей кровью лучше держать над их головами два ушата с холодной водой…

– Это не так важно, – отрезал Алистер Лоу и сел за один из свободных стульев. Из-за небольшого роста, сидящие видели только голову–прическу. –Я слышал обращение Эштона и полностью согласен с этим решением. Сырая магия живая, дикая. Находиться без природного накопителя для неё значит умереть. И чтобы не окончить свое существование пылью в космическом пространстве, она будет искать себе носители…

– Носители? – спросил градоправитель с интересом.

– Чума, холера, ползучие растения, саранча, – перечислил Эштон, сцепив руки. – Любая форма, которая позволит ей быстро распространиться и паразитировать до кристаллизации в крионит. Если магия не может самостоятельно воздействовать на человека, она найдет способ сделать это из вне, пользуясь более мелкими существами, у которых врожденная защита слабее. Контролировать это будет проще, если очаг локализировать. Да и внутренняя логика стихии перестанет порываться уйти из города через человека, если поймет, что это сделать невозможно.

– Я готов оказать любую помощь, – говорил градоправитель. – Любая ваша просьба станет для меня и города приоритетом.

Григорий Распутин, стоявший за спиной Алистера Лоу снова едва заметно улыбнулся. Затем заговорил:

– Я увидел достаточно. Город будет запечатан до устранения магической аномалии, – шелестящий голос ласкал своими нотами склизкие извилины мозга. – На время исследования Рондарк предоставляет нам абсолютную свободу действий. Также любой из членов Общего совета имеет право вносить коррективы в социальный и политический курс внутри изоляции. Это условие, которое поставлено мной от лица императрицы.

Кажется, только Эштон увидел, как правый глаз Нергала слегка дернулся. Однако тот мгновенно пришел в норму и ответил:

– Слово императрицы некогда освободило этот город. Иронично, что её же слово возьмет Рондарк обратно под крыло империи.

Распутин и Нергал какое–то время сверлили друг друга взглядами. Кровавая клякса в руках Распутина раздулась, потемнела, став едва ли не багровой, а затем лопнула. Кровь не брызнула в стороны, но, облепив невидимые стенки цилиндра, аккуратно стекла на пол.

– Григорий прав, – заговорил Алистер. – Также, если ты, Нергал, выявил желание нам помочь, то нам нужны полные архивы города через полтора часа на первых ярусах башни. Документы, клинописные таблички, схемы, личные коллекции или реликвии храмов. Все упоминания о Арцивусе и его некрополе. Легенды и мифы о Симбивуле, а также все фольклорные находки периода Янтарной Эпохи. Из-за сильного магического поля мы вряд ли сможем произвести сканирование подземных ярусов и геостеллизацию. Эх… а Ведоктерия может отсюда черпать и черпать! Столько дипломных работ в одном городе… Если будет возможность стабилизировать пространственно–энергетическую аномалию, это место могло бы стать отличным местом для активной производственной практики третьего курса!

Судя по горящим глазам мальчишки, подпрыгнувшего на стуле, ректор не шутил. Эштон хорошо знал этого человека по студенческим годам. Лоу был ректором на протяжении всего существования Ведоктерии, которая начинала как очень большая библиотека, которой на сегодняшний день больше пятисот лет. Время научило мальчишку многому, однако первые пару тысяч лет у мужчины всегда самые сложные, как любил говаривать ректор. Затем он менялся в лице и говорил, что не нужно торопиться взрослеть – это чревато преждевременной старостью, а он все еще планирует нажить на такую пенсию, которая сможет разорить казну империи.

Эштон кашлянул и по старой привычке поднял руку, прежде чем заговорить:

– Мы планируем изучать аномалию? Это неоправданный риск, господин Лоу. Если дикая магия войдет в резонанс с нашими внутренними резервами, мы можем попасть под волю роя.

– Этого не стоит бояться, если у вас стальная воля, – тут же ответил Распутин. – А маг на вашем уровне, безусловно, должен быть обладателем именно такой. К тому же, – он хмыкнул. – Вы призвали черта. Фамильяра. И привязали его к себе. Значит опыт в сопротивлении чужой воле у вас тоже имеется. Я прав?

Эштон посмотрел на командующего исподлобья.

– Правы, – ответил он, отметив, что Нергал Селл забавляется, глядя перебранку в рядах магов. – Но мы стоим на костях протомага. Мага основателя. Арцивуса. К тому, что может произойти, не готов никто из нас. Было бы безопаснее…

– Запечатать город, – вдруг заговорил Алистер Лоу. – провернуть такой же фокус, как Содомом и Гомморой, обождать, пока ветер развеет пепел и крионит, а затем покопаться в обломках… И избавиться от единственного шанса заглянуть в гримуар Арцивуса. Ужас! Эштон Сэй–Мэй! Я помню, словно вчера, как увидел тебя на вступительных экзаменах! Увидел огонь в твоих глазах! Запал! Видел, как разгорается уголек в настоящее пламя, когда мы спустились в хранилище, где спят реликты и запретные знания! Этот город может дать человечеству в разы больше, чем отнять. Если бы мы боялись магии, то до сих пор платили за неё людьми и домашним скотом. Магии надлежит приказывать! – черный палец Алистера стукнул по столу как деревянный. – Повторюсь, приказывать. Такие как мы имеем на то права и возможность. Только так можно усмирить аномалию и двигаться дальше. А главное – не бояться!

Эштон промолчал. Идея о том, чтобы лезть в недра города, из–под которого фонит манной, как из жерла средне статического генератора крионита, казалась, мягко говоря, бесперспективной. Шанс умереть намного больше, чем выжить. А ещё есть шанс превратиться в огурец, вернуться в прошлое, образовав временной парадокс, прорвать ткань подпространств и впустить в реальность тварей космической пустоши.

– Императрица заинтересована этой миссией, – вдруг заговорил Распутин. – Война с коалицией Серафима сильно изматывает наши резервы. По мнению её Святешества, Рондарк может содержать в себе решения государственных вопросов, знания и способы вооружения боевых подразделений. К тому же, этот город снабжает армию крупными партиями качественного оружия. Терять такое слаженное фабричное производство не в планах империи.

– Мистер Лоу, – Эштон впервые позволил посмотреть на своего наставника глазами равного. Это было непросто. – Я учился в Ведоктерии. И мне известно о протоколе «Пасквиль». Когда нашли координаты аномального образования, на место должен был выдвинуться фамильяр для составления отчета и прогнозов опасности.

Алистер Лоу кивнул, но взгляд его стал серьезнее. Жестом он предложил продолжить:

– Перед тем как прийти сюда, я воспользовался правом Высшего Доверия и запросил у библиотекаря отчет по городу Ронда… Процент опасности двести двадцать восемь процентов.

Повисла тишина. Никто говорить не решился. Эштон кашлянул, чтобы удостовериться, что время не замерло, и продолжил:

– Напомню, что максимальный уровень угрозы до этого принадлежал Каевому Кургану. Восемьдесят три процента. Восемьдесят три, учитывая, что курган содержал в себе сотню боевых колдунов и их гримуаров. Колоссальное количество магии. Фамильяры педантичны и говорить об ошибке нельзя. Рондарк опасен, и вы это знаете. Тогда почему не слушаете голос разума?

– Потому что у этого случая не было прецедентов, Эштон, – сказал, наконец, Алистер Лоу, и голос его оброс менторскими нотками, которые звучали на лекциях о «природе магии» и «психологии фамильяров». – Выброс манны колоссальный. Чтобы запечатать город, нужно находиться непосредственно в нем. В противном случае печати рассеются. А направлять сюда боевые заклинания без должного сдерживающего фактора – может оказаться не просто плохим решением. Фатальным. Сырая магия начнет испаряться, въедаться в землю, попадать в сточные воды и всячески избегать опасной для себя среды, как только утратит привязку к своему Ядру. Пока она циркулирует по городу, как кровь по телу, ее можно считать безопасной.

Эштон выслушал речь и прикусил губу. Магическое поле вокруг города действительно не давало полностью изолировать его от внешнего мира.

– К тому же, мой друг Григорий, – Алистер снова стал беззаботным мальчишкой, указав на Распутина. – Отметил интересную вещь. Магия здесь, пусть и дикая, но привыкшая подчиняться. Она легко понимает команды чародея, питая его слова силой. Вероятно, это связано с ее природой… протомаг Арцивус – один из первых попробовал записать слова силы на пергаменте. Потому, мы можем работать не только со своими резервами, но и вплетать команды в силы города и черпать силы из его ядра. Это поможет нам удержать печать над городом на время исследования, но вместе с этим, внутри окажемся запечатанными и мы.

Эштон знал, когда именно Распутин «отметил» эту интересную мысль. При появлении у того над рукой летала кровавая масса, которая, вероятнее всего, еще утром была человеком или каким–либо живым существом. Боевой колдун подвергнул его трансмутации – род заклятий, который высасывает колоссальные объемы сил. На операционных столах обычно используют «стрелу» – хирург стоит в наконечнике, а четверка магов по оба плеча сходятся назад, передавая свои силы. И это для того, чтобы отрастить палец или часть ноги. О преображении целого тела в кляксу и речи быть не могло – маг просто выгорит.

А Распутин делал это непринужденно, присовокупив к этому чары левитации. Держать печати над городом, имея такую подпитку, будет сущим пустяком. Но держать печати снаружи, стараясь не плыть, а сдержать такое течение – самоубийство. Даже для таких магов как Алистер или Эштон.

– Мы должны подготовить все для возведения печатей, – наконец сказал Эштон. – Восточная площадь, где недавно произошел взрыв, хорошо подойдет. Необходимо, чтобы к утру там убрали все товарные лотки, а местные власти оцепили периметр.

– Вот! Хороший настрой, Эштон! – вскинул руки ректор, и могло даже показаться, что он хочет обняться. Но каждый, кто знал Алистера, знал и то, что более нетактильного человека найти было бы не проще, чем секрет философского камня. – Григорий?

– Я остаюсь, – только и сказал Распутин.

Какое–то время в кабинете висела тишина, прежде чем Нергал Селл заговорил:

– Судя по всему, вы решили воспользоваться нашим гостеприимством и не обрушивать на город серу и пламя. Посему, прошу вас проследовать за моим дворецким. Он проведет вас к архиву Солнечной Башни, а затем отправит запрос по вашим темам в имеющиеся в городе кельи, храмы и часовни, в которых могли быть организованы библиотеки. Нужные приказы в отношении площади начну готовить уже сейчас. К утру, уверяю, все будет готово.

– Благодарю от всего нашего коллектива! – бросил ректор и суетливыми шажками двинулся вслед за дворецким.

Распутин ещё какое–то время смотрел в глаза градоправителю. Выдержать взгляд боевого колдуна непросто, но тем не менее, Нергал делал это с непринужденностью кота, которому приспичило понежиться в солнечных лучах. Нергал Селл указал взглядом на выход и принялся снова заниматься бумагами. Распутин какое–то время смотрел ему в затылок, прежде чем развернуться на каблуках и уйти вслед за Алистером и дворецким.

Эштон медлить не стал и двинулся следом. Его не покидало чувство, что он вляпался в очень грязную историю, от которой не сможет отмыться.

Подглавка. Ворон

В проулке было сыро, грязно и пахло прелыми листьями. В груде мусора, которая представляла из себя гнилую коробку и рваную попону, копошилась крыса. Толстая, с красными глазками, она водила носом по воздуху, вставала на задние лапки, а затем резво льнула к земле и быстро–быстро перебегала очередной зигзаг. В конце концов, забравшись в чрево очередной коробки, она нашла там человеческий палец, который взяла в маленькие лапки и, пристально осмотрев, пискнула, вцепившись зубами в подушечку.

Крыса не успела закончить трапезу. Проход в переулок перекрыло три фигуры, одна из которых с треском обрушила кованный сапог на хвостатое животное.

– Твари, – оскалился Пей-до-дна. Блестящая лысая голова так напряглась, что покрылась волнами, словно отображая извилины под черепной коробкой. Нога головореза прижимала к мостовой хвост пищащей крысы. – Лезут из–под земли как не в себя. Раз проснулся в квартире, а там три мохнатые паскуды бегают. Ищут, где от меня кусок потолще оторвать! Все как у людей! А, Ворон?

Обладатель пяти звезд ничего не ответил. Он смотрел на крысу: грызун яростно рвался из–под ноги, дергался в стороны, кусал сапог и пищал так отчаянно, что это можно было сравнить с плачем ребенка. Проблема состояла в том, что детей Пей–до–дна тоже не любил, а точнее, любил исключительно их слабость, которая способна впитывать насилие и злобу.

Второй головорез по кличке Тролль пару раз грузно хихикнул, что по звуку очень напоминало звук камня, упавшего на дно колодца. Троллем его назвали не просто так – шеи он не имел, а то, что заменяло ему эту часть тела, являлось сплетением прочных мышц, обвитых выпирающими венами. Одним своим видом верзила говорил, что родившая его мать пережила очень сложный эпизод своей жизни, который связан с межвидовыми связями, а затем не менее сложный итог таких связей – роды.

– Хы-ы! – хмыкнул верзила, показав огромным пальцем на крысу. – Ты-ы-ы!

– Идиот, – только и сказал Пей-до-дна и приподнял ногу. Крыса со сломанным хвостом молнией метнулась к ближайшей щели в стене и исчезла. – Мы на месте. Кошмарная улица, дом бывшего старьевщика… ку-у-у-р-рва. Новый ботинок дерьмом крысиным заляпал.

С этими словами Пей–до–дна принялся оттирать подошву о край лестницы, ведущей в заколоченную дверь. Ворон сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как начинают кровоточить разодранные кисти. Краем глаза он поймал легкое движение в потрескавшемся окне, но когда внимание сфокусировалось на мутном стекле, там уже ничего не было. Но морпех точно знал, что видел, и знал, что дверь в тупике переулка ведет туда, где обитают люди.

– За мной. Тех, что внутри, берем живыми, – сказал Ворон и двинулся вперед.

– Живыми? Там кто–то есть? – бросил Пей–до–дна, отвлекаясь от фекалий на своей обуви. – Не–е–е, брат. Нам сказали месить эту нечисть. Этим я заниматься и буду. И клал я, что ты старший…

– Ты меня услышал, – бросил через плечо Ворон.

Тролль снова громоздко хихикнул сконфуженному виду товарища, а затем кашлянул и затих, когда Пей–до–дна с размаху вдарил локтем под дых великану. Иного такой удар свалил бы на пол, но громила заметил в этом лишь тонкий намек на то, что товарищу обидно.

Дверь в тупике поддалась сразу. Привыкшие к свету глаза не сразу привыкли к пыльному полумраку, а когда привыкли, заметили, какая разруха творится в квартире: разбросанная мебель, паутина, взорванные половицы, покосившиеся подпорки. Складывалось впечатление, что помещение в аварийном состоянии. Как и все здания, которые были посещены до этого. Все были пустые и давно покинутые.

Со входа квартира не имела коридора и расходилась сразу в три стороны, которые терялись в темноте. Только спереди виднелась лестница, контуры которой очертили солнечные лучи со второго этажа.

– Пусто, – констатировал Пей–до–дна, поднимая табуретку на трех ножках и присаживаясь у стены. – Слиняли твари…

Тролль грузно прошелся вперед, изрядно горбясь, чтобы не цеплять макушкой паутину и потолок. Он нагнулся и поднял с пола деревянную рамочку: внутри, за разбитым стеклом была изрядно выцветшая картинка. А точнее девушка со светлыми волосами, белоснежной улыбкой, облаченная в синий сарафанчик.

У жителей Дальних Островов были печатлеры – приспособления, способные делать абсолютно точные портеры и пейзажи для своих носителей. В империи такие появились относительно недавно и впоследствии обросли рядом модификаций, названных «масками», и портреты малопривлекательных людей превращали в образцы человеческой красоты.

– Что ты там нашел? – Пей–до–дна появился рядом с троллем. Он присвистнул. – Вот так краля. Я бы ей засадил по самое.. .м–м–м. Дай сюда… Не хнычь и давай не тормози!

Пей-до-дна выхватил из рук великана рамку, несмотря на протесты друга. Выколотив стекло о подпорку, он вытащил фотографию и осклабился желтой улыбкой.

Послышались быстрые шаги. Пей–до–дна повернул голову в сторону, и тут же был протаранен смытой фигурой. И наемник и напавший рухнули в груду мусора, поднимая пыль. Грохот приглушил очередной топот. Из темноты перед Вороном выскользнул очередной боец с коротким мечом: худой мужчина с печальными глазами и заросшим лицом. Блеснула сталь, молнией очертив пространство. Сталь вгрызлась в дерево, заерзала, пытаясь вырваться, но Ворону было достаточно этой заминки. В его руке появилась дубинка: удар по пальцам выбил меч, удар по плечу парализовал конечность. Последний выпад, достаточно острожный и сравнительно нежный, пришелся на челюсть, выбив из нападавшего оставшуюся спесь.

Ворон едва успел среагировать и шагнуть в сторону, уворачиваясь от эльфа, собиравшегося его протаранить. Тот кричал, но, впечатавшись на скорости головой о стену, затих.

Пей–до–дна лежал в окружении двух трупов. Из живота у него торчал нож, лысину заливала кровь, но наемник, казалось, этого не замечал. Он сидел поверх какого–то эльфа и вдавливал тому большие пальцы в глаза. Ворон понял, что ему больно на это смотреть.

И вовремя. Рядом с морпехом материализовались еще двое. Он увидел их боковым зрением, подпустил поближе и тягучим движением ушел от выпада первого, сверху вниз, и второго, который вспорол кинжалом воздух. Первый потерял сознание почти мгновенно, получив дубинкой по голове. Второй увернулся от кровожадной дубинки и даже усмехнулся, перехватив кинжал. Однако он поздно заметил, что кулачище Ворона сжался у него на воротнике. Ткань затрещала от натуги, и ноги нападавшего оторвались от земли, равновесие потерялось вместе с выроненным кинжалом, а затем пол стал приближаться к его глазам стремительно быстро. Темнота.

– СУКИ! – послышался женский голос.

То была эльфийка. На ее крик почти не обратили внимания: Тролль лениво держал за шею паренька лет двадцати и тягучим, черепашьим движением перевел взгляд на девушку. Она смотрела на него, он смотрел на нее… и через секунду щелбаном раскроил череп мальчишки, что был у него в руках. Тот дернулся и повис. Руки продолжали держать рогатину застрявшую в мышцах метиса.

Эльфийка побагровела, открыла рот, но не закричала. Она схватила табурет и бездумно обрушила его на плечо Тролля. Казалось, тот обиделся. Во всяком случае, взгляд у него был застенчивый и уязвленный. Как у ребенка, которому девочка сказала, что у него пахнет изо рта.

Пей–до–дна, весь в крови, оскалив зубы, обернулся. Тот взгляд, с которым он посмотрел на эльфийку, спутать с чем–либо было невозможно. Она заметила этот взгляд, а когда поняла его значение, попятилась и выронила обломки табуретки. Бритоголовый наемник поправил воротник на своей рубашке. Движения у него были дерганые. Тело эльфа под его ногами все еще сокращалось в судорогах.

– ХА! Милая леди! Не бойся! Дяденька тебя…

Легкая боль. Темнота. Голова наемника падает на пол, катится и застревает между взорванных половиц. Тело ещё какое–то время стоит на месте, забрызгивая бурым потолок и стены. Делает даже шаг вперед, затем колени у него подкашиваются, и уже мертвое тело падает на пол.

Ворон стоит рядом, и в его руке короткий меч, поднятый с пола. Тролль смотрит на происходящее с неподдельным интересом, проводя в голове нехитрые манипуляции. Словом, он пытался думать, что получалось у него как у потомственного тролля – плохо.

– Ты работала на Саймона Гудвина? – спросил Ворон, пристально глядя в глаза эльфийки.

– Г-г… Гудви… – девушка задыхалась.

Ворон выдохнул. Вдохнул. Снова выдохнул. Дрожь в руках наконец унялась, а желание убивать ушло поглубже в тело.

–Саймон Гудвин. Контрабандист, работорговец, наркодиллер. Начал свой бизнес пятнадцать лет назад. Торговал килотами, ксольтом, версальсой и хрячей, – неторопливо перечислил Ворон.

– Н-н-нет! – почти выкрикнула эльфийка.

– Тогда кто ты. На кого работаешь. И как перешла дорогу Селлу.

В стороне послышался голос Тролля:

– Ты-ы-ы. Вра-а-аг, – пришел к выводу здоровяк.

Огромные, медвежеподобные руки, способные на пополам переломать коня, потянулись к шее морпеха. Затем в груди Тролля кольнуло. Он почувствовал, как сердце пропустило удар и замерло. На губах вместе с кашлем показалась кровь, и на вкус она великану не понравилась. Слишком горькая.

Ворон продолжал смотреть в глаза эльфийке. Перехватив меч обратным хватом, он вогнал его в сердце бывшего товарища. Оружие проходило через мышцы неохотно, но Ворон умел бить сильно, а главное –правильно. Туша за его спиной рухнула на колени, согнулась. Тролль был удивлен. Глаза он так и не закрыл, продолжая удивленно пялиться на рукоятку, торчащую у него из груди.

В квартире стало тихо. Послышались щелчки пальцев. Эльфийка, словно зачарованная, отвела взгляд от умершего великана и уставилась на пальцы Ворона.

– Кто ты, – спросил Ворон.

– Элиа.

– Что ты здесь делаешь, Элиа?

– С мужем. Он…

Он был мертв и лежал за спиной Ворона. Именно ему Пей–до–дна помог избавиться от способности видеть. Девчонка в секунду представила своего суженного с черными провалами вместо глаз, и расставленные в стороны ушки опустились вниз. Плечи задергались. Послышались всхлипы.

– Элиа. От твоих ответов сейчас зависят жизни людей, которые нас окружают, – говорил Ворон вкрадчиво, тихо и спокойно. В нем не было угрозы. Только констатация. – Приди в себя. Возможно, я позволю тебе найти лекаря, который поможет твоему мужу, – легко солгал Ворон.

Выжить. Лекарь. Где-то на периферии она услышала эти слова, и они стали для нее путеводной ниточкой, ведущей в реальность. Она выплыла из отчаяния, и красные глаза снова уставились на Ворона. Тот одобрительно кивнул и продолжил:

– Что ты здесь делаешь, Элиа?

– Я с мужем. До всего этого он работал… на Эди. Эди Раму. Агент, или что-то вроде… Вчера Кристофер ворвался в дом, сгреб все ценности и меня, утащил в этот притон… говорил что-то о протоколе. Говорил, что меня тоже будут искать и нужно найти безопасное место…

– Ты знаешь, кем работал твой муж до службы Раме?

– Кем… Гонцом. Как встретил меня, искал… – она хмыкнула. – искал работу в городе. Чтобы быть поближе. На скотобойне, даже стеклодувом. Не знаю, как они сошлись с Эди! Отпустите меня… я должна… я должна…! – задыхаясь, умоляла девушка. Она знала, что что-то должна сделать, но что именно, для нее оставалось загадкой.

– На скотобойне и стеклодувом… – задумался Ворон, помолчал, а затем сказал: – Улица Игривой Лошадки. Там есть лекарь по прозвищу Костоправ. Он может помочь.

Девушка прикинула в голове карту, немым кивком согласилась, что предложенный вариант не так далеко и, косясь на своего мнимого спасителя, бочком вышла из квартиры. Как и предполагал морпех, эльфийка не решилась проверять, жив ее муж или нет. Боялась очевидного. Но она приведет за собой лекаря, который поможет избежать лишних жертв среди раненых. Их не было в его списке.

Пытаясь развеять навалившуюся тишину, Ворон выдохнул, рывком достав из груди Тролля меч. Раздался скрежещущий звук, – лезвие прошлось по ребру, – тело качнулось, подалось вперед и рухнуло на пол. Голова Пей–до–дна смотрела упреком, слегка недоумевая, словно ему никогда не приходила мысль, что тело может так просто отделиться. Глаза Ворона не могли оторваться от расплескавшейся по полу крови. Свободной рукой он расцарапывал татуировки на костяшках.

В висках заухало.

Где-то издалека загремел топот лошадей, целого табуна. Кавалерия. Судя по звуку бронированные лошади. Целая кавалькада, сопровождаемая ревом боевых рогов. Потолок и стены принялись сжиматься, съезжаться вместе, пока не образовали собой небольшую коробочку, где справа и слева стояли люди. Они держали щиты. Потолок и стены стали полутораметровыми щитами. Пол стал затягивать вниз, такой зыбкий, такой вязкий, рыхлый. Мокрый. Грязь. Это хорошо. Стоять тяжело, но и конники как следует не разгонятся. А щитомордые стояли и в худших условиях.

Топот все нарастал. Боевой рог звучал все ближе…

…но совсем рядом прозвучал голос:

– Э-э, не успел…

Ворон не шелохнулся. Его глаза стали чуть менее бешеными и поднялись от трупов к неприметному человечку: он был широк в плечах, но сутулился так, что этого было не видно. Старое пальто, в меру мешковатая рубаха и штаны не открывали ни жилистого тела, ни хорошо спрятанного оружия, которое в пределах Рондарка было запрещено. Пришелец держался непринужденно, хотя глазами встречаться с морпехом избегал, пряча их под кепочкой–восьмигранкой. Рука его опустилась в карман, и даже простак мог догадаться, что там может быть все – от кастета до чулка, набитого свинцовой дробью.

– Давно ты здесь? – осторожно спросил Ворон.

– Не очень. Но, э-э, достаточно, чтобы не дать эльфийке далеко уйти, – смущенно добавил незнакомец. – В твоих, э-э, интересах, чтобы о случившемся здесь не узнали в ближайшее время.

– Помню тебя. Шпик Селла, – морпех слегка качнул кончиком меча в сторону собеседника. С него слетела капля крови. – Хм. Воленс. Сим Воленс.

– О… – удивился Воленс и даже на секунду посмотрел в лицо своего нового знакомого, но тут же зарылся глазами в пол. – Я рад, э-э, что не придется знакомиться. Честно признаться… никогда не знал, как следует заводить, э-э, знакомства. Ну, э-э, во всяком случае в непринужденной форме. И не думал, что, э-э, представители твоего ремесла умеют думать не шевеля губами.

Ворон промолчал, мысленно выругав себя. Он показал, что немного наблюдательнее среднестатистического головореза. Впрочем, живым этого Воленса отпускать было нельзя. Он много видел и работал на выродка Селла.

– Следил за мной? – спросил Ворон. Тихо. Почти неслышно.

– Э-э, я следил за теми, кто следил за тобой, – пожал плечами шпик. – Не думал же, что тебя отпустят без слежки? И, э-э, не волнуйся. С ними я тоже разобрался. Если ты не против, э-э, я… – палец Воленса указал на тело Тролля.

Ворон неопределенно кивнул и принялся наблюдать, как шпик робкой походкой подошел к мертвому великану. Бурча под нос какую–то мелодию, он повернул его голову в сторону, приподнял сначала верхнюю губу, затем нижнюю, осматривая зубы. Затем оттянул веко, осмотрев глаз мертвеца. Не без труда получилось перевернуть тушу, и Воленс присвистнул. Но никак не прокомментировал.

Ворон, замявшись на пару мгновений, не выдержал:

– Чего смотришь?

– Я занимаюсь исследовательскими работами, – заговорил Воленс. Голос его звучал много увереннее, чем пару мгновений назад. Выудив откуда–то ножницы, он срезал с Тролля одежду. – В области последствия метисизации. Особенности анатомии, физиологии, а так же интересные случаи и мутации.

– Ты здесь Из-за Тролля?

– Нет. Из-за тебя, – только и сказал Воленс, срывая рубаху с трупа и видя входное отверстие от меча Ворона. – Ого. Целился не в сердце. Во всяком случае, не человеческое. Потому–то в него и попал… Ага. С какой силой это ударить надо, чтобы мышечный каркас пробить… удивительно. Уже встречался с троллями? Метисами?

Ворон кивнул. На войне приходилось убивать всех: и людей, и эльфов, и троллей, и огров.

– Ты понимаешь, что я тебя отсюда не выпущу? – смещаясь так, чтобы перекрыть собой выход, сказал Ворон. – Твои слова. Об этом не должны узнать… быстро. Особенно ты.

Воленс уронил подбородок на грудь и тяжело выдохнул. Кепка налезла ему на глаза, которыми тот явно рассматривал окровавленные руки. Затем лицо повернулось в сторону морпеха, и тот очень постарался, чтобы не попятиться подальше от этого полубезумного взгляда. Татуировки ошпарило приступом адского зуда:

– Не думаю, что из этого что-то выйдет, – проскрипел голос Воленса. Лицо сыщика дрогнуло, и он нахмурился. – Э-э, из нас двоих больше рискую я. И если, э-э, нам не удастся договориться, то это мне придется тебя убить.

Объяснения казались такими будничными, что Ворон не сразу вник в смысл. Человек, который был меньше чем он, угрожал ему смертью, причем делал это таким голосом, словно не просто верил в это. Он знал, что сможет убить соперника.

– Занимательно, – услышал Ворон свой голос и почувствовал, что уголки его губ поднялись вверх. – Допустим, я заинтересован. Говори, о чем же надо договориться, чтобы я не умер от твоей руки? – в последней фразе прозвучал смешок.

– Мне, э-э, известно, что ты родом из Рондарка, – заговорил Воленс, вытирая руки об ошметки одежды Тролля. – Служил в морской пехоте. Орнарская Летняя Компания. Подался туда, э-э, вернее всего Из-за долгов. Э-э, отцы в Рондарке теряются так же быстро, как и появляются, потому воспитывала тебя мать. Не спрашиваю, э-э, прав ли. Ты убивал, э-э, таких как Вонг или Ясень. Торгуют хрячей, а от неё, – Воленс сделал неопределенный жест над своей головой. – мозг–г–г закипает. Прости. Я, э-э, нервничаю.

– Такое бывает, когда ходишь по краю, – добавил Ворон.

– Прям, э-э, по краю?

– Близко к нему. Но я все еще не вижу условий, на которых ты не будешь меня убивать. Пока это пустая история, которую я все еще знаю лучше, чем ты.

– Э-э, не служи Селлу, – почти прошептал Воленс, но эти слова в тишине пустой квартиры отразились ровным рикошетом. – Если ты вернулся, э-э, домой, чтобы сделать Рондарк лучше. Откажись от этого. Нергал преследует свои цели и я, э-э, должен узнать какие.

Ворон промолчал. Сыщик совсем поник, но было видно, что нервничает он далеко не Из-за возможного боя с морпехом. Его волновали намного более высокие материи. Он искренне верил, что может сделать Рондарк лучше, и вкладывал в это те силы, которые могли позволить существование замкнутого интроверта. Пусть это и был метод выиграть в выдуманной игре внутри своей головы.

– Он называет имена. Я решаю, кого хочу забрать, а кого оставить, – задумчиво потянул Ворон. – Люди в этой квартире. Они мне не интересны. Потому я их и не убил.

– Я буду называть только те имена, которые тебя интересуют, – Воленс сказал это тихо и поднялся с колен. – Нергал опасен. Э-э, не знаю как лучше выразить… умен, хитроумен. Он, э-э, не делает ничего просто так. И, э-э, нанял тебя, имея несколько взводов норсов. Может ты знаешь, зачем, э-э, мог понадобиться ему? Не считая твоих, э-э, навыков умерщвления?

Холодный взгляд Ворона не выражал ничего. Так обычно смотрит бык, которому надо смотреть хоть куда–то. Не зря же ему даны глаза. Но в голове Ворона промелькнула одна мысль, которая мгновенно обожгла костяшки зудом, и сидящее там нечто кольнуло легким кровавым голодом.

За спиной разговаривающих уже начали стонать и просыпаться те, кого Ворон вырубил дубинкой. Давалось им это не очень. Воленс флегматично осмотрел страдающих, затем сверился с часами на серебряной цепочке. Жестом попросив прощения у Ворона, сыщик подобрал с пола доску и, подвинув морпеха, подошел к выходу. В конце он осмотрительно перевернул доску, чтобы торчащий ржавый гвоздь смотрел в обратную сторону.

Не прошло и четырех секунд, как в помещение влетел человек с самострелом наперевес, мгновенно схватив лицом доску. В стороны полетели щепки, пришельца перевернуло, арбалет вылетел из рук и он грохнулся на пол, прошив потолок, и удалился в глубь второго этажа. Воленс, смущенно пожав плечами, вытащил из кармана кастет и добавил нападающему к списку травм еще и вывих челюсти.

– Кто это? – спросил Ворон.

– Это? Э-э, убийца. За мою голову назначена сумма, э-э, и у него есть разрешение, – рассказал сыщик. – Пятый за сегодня. Зачастили.

– Почему ты его не убил? – Воленс покрепче сжал меч.

– Э-э, тогда цена поднимется. Маститые убийцы могут принести больше хлопот, э-э. А даже если их убивать, меньше исполнителей не станет. Э-э, скорее наоборот. Цена вырастит.

Ворон кивнул. Ему нравился Воленс хотя бы по той причине, что в этом сыщике он узнал некоторых товарищей с фронта. Они делились на две группы: одни, увидев смерть своими глазами, начинали видеть ее в каждой тени и мочиться под себя, как мочится ребенок, увидев ночной кошмар, а вторые теряли к смерти всякий интерес и относились к ней, как к тому, что нужно «пережить».

Среди щитомордых даже сложилась фраза: «Смерть не конец, если ты способен ее пережить». Эти слова говорили часто, когда взамен погибшим присылали свежак из других подразделений. Сам же Ворон слышал эту фразу каждый раз, когда полевой «рисовальщик» набивал ему на костяшке очередную татуировку. Заканчивая, полевой «рисовальщик» обычно произносил фразу: «Стоим – значит живы».

– Э-э, если ты не против, – вдруг заговорил Воленс. – Я хотел бы пригласить тебя, э-э, домой. Здесь нельзя оставаться…

Последнее слово сыщика затерялось в протяжном резонирующем звуке. Он появился Где-то в голове и давил на ушные перепонки, возводя этот шум в полуписк, полускрип. Квартира завибрировала, стекла пошли рябью. Некоторые из них не выдерживали и лопались. Напавшие на Ворона закрыли уши руками и уткнулись лицами в пол. В воздухе принялись появляться один за другим голубые шарики, маленькие, резвенькие, они набирали в размере и врезались друг в друга, сплетаясь в танце, шлейф от которого рисовал красивые узоры.

Ворон, за исключением легкого зуда на пятке никакого дискомфорта не чувствовал. Понимал, что вокруг происходит что-то магическое, но страдали все, кроме него. И он догадывался почему…

– Нам… нам надо уходить… – Воленс стоял около стены, сжимая голову обеими руками. Из носа у него шла кровь. – Маги ставят печати... сможем затеряться.

Ворон одной рукой, словно игрушку, подхватил сыщика и поволок к выходу. Закинув руку сыщика на плечо, Ворон шепнул тому в ухо:

– Веди. И постарайся делать вид, что в хлам…

Сыщик в ответ только хмыкнул: притворяться даже не пришлось.

Подглавка

Утро расцветало лучами рассвета, окропив верхушки далеких елей ярким желтым ореолом.

Таким же желтым, золотистым, какими были монеты в руке стражника Рихта: тот стоял, опершись руками о зубцы стены, и рассматривал драгоценные кругляшки с изображением императора. Рядом с ним суетился крупных размеров человек, обтягивая зубец стены веревкой: рыхлые щеки покраснели, потные руки никак не могли справиться с узлом.

Но Рихта это не волновало. Его в целом мало что волновало, кроме него самого. Тот толстосум был один из многих, кто хотел покинуть Рондарк после оповещения чародея из башни. Однако до этого на смену Рихта приходили или бедняки, которые пытались умолять, или аристократы, которым пришло в голову приказывать. И только у толстяка Зика – так он назвался при встрече – хватило ума принести деньги. И много денег.

– Мистер Рихт… – пыхтя, взмолился Зик, и щеки у него запрыгали. Кустистые брови сложились, словно у собачки, которая появилась путем потомственной селекции. – Вы могли бы…

Он протянул веревки на дрожащих руках. Стражник выдохнул, сложил зажатую между большим и указательным пальцем монетку в кошель и ловко затянул узел, над которым так старался толстосум.

– Пожалуйста! – с деланным полупоклоном сказал Рихт и отошел в сторону.

– Да-да… спасибо… – запинаясь, ответил Зик и, перехватив веревку получше, перекинул через зубцы сначала одну ногу, затем вторую.

Стражник помнил, что ему при инструктаже рассказывали о важности его задач, о том, что людей из города выпускать не под каким предлогом нельзя. Но Рихт был из тех, кого мало волнуют чужие проблемы. Если Из-за этого Зика по ту сторону стены начнется чума или раскроются врата в преисподнюю – он последний, кто пустит слезу по такой мелочи. Чужие проблемы на то и чужие, чтобы оставаться за пределами Рондарка и за пределами жизни Рихта. Деньги сейчас будут очень даже не лишними.

– Оно держится?! – услышал Рихт голос Зика, который уже спустился больше чем на половину.

Взглянул на узел, который держался исключительно на божественном проведении, Рихт ободряюще улыбнулся и показал большой палец. В этот же момент узел развязался и Зик полетел вниз. Плотные кусты репейника смягчили падение и помогли беглецу отделаться легким испугом на пару с не такими уж и легкими ушибами.

– Тварь… солдотня… ублюдок… – шептал себе под нос Зик, которого на самом деле звали Саймон Солид. Один из ведущих деятелей гильдии купцов. Он посмотрел на стену, где ему приветливо махала рука Рихта.

Ответно махать Саймон не стал. Он быстро встал и посеменил в противоположную от города сторону…

…и перед ним вырос человек. В удивительно строгом черном костюмчике с красной розой в петельке. Растрепанные, но такие аккуратные волосы, круглые очки, из которых на Солида смотрели два добродушных глаза. Он буквально появился из ниоткуда и выглядел совершенно безмятежно.

– Мистер, – слегка поклонился человек, – город закрыт на карантин. Покидать пределы стен строго запрещено именем инспектората, действующего в Рондарке. Прошу вернуться назад.

– Я… я… заплачу! Только выпустите меня…

– Это не моя прерогатива, мэтр. Вернитесь в город.

– ДА КТО ВЫ ВООБЩЕ ТАКОЙ! ПУС…

– Мое имя Себастьян, – снова поклонился человек. – Фамильяр класса «А». Привязан к исполнению поручений преподавательского и административного состава Ведоктерии. Поднят по призыву для полевой службы в связи с угрозой Империи и Ведоктерии.

На глазах Саймона появились слезы. Фамильяр… тварь, призванная из других подпространств… тварь, которая в одиночку может вырезать целые армии врагов. К тому же класс «А». Такие на черном рынке стоили не просто целое состояние… они стоили Слишком Много даже по меркам Слишком Богатых людей. Чтобы подчинить такую тварь, нужен был чародей, которому фамильяр сочтет достойным служить.

Себастьян выпрямился, закинув одну руку за спину, а второй достал часы.

– Боюсь, вы не успели…

В ушах появился писк. Солид подхватился и обернулся – стену от него оградила полупрозрачная пленка, тянущаяся от земли и выше, к небу. Она ползла вверх, и когда торговец бросился к ее пределам, стала уже выше него на пару метров. На ощупь она напоминала влажное стекло, которое чуть–чуть прогибается под пальцами и тут же твердеет.

Хрипя и пуская сопли, Саймон молотил кулаками по стене.

– У меня есть подробный вариант протокола на этот случай, – не очень весело сказал Себастьян, щелкнув часами.

Солид не видел, как Себастьян принял демоническую форму. Не увидел огромных бивнеподобных клыков, огромных лапищ и десяток паучьих глазок. Человеческий глаз не способен уловить такую скорость. Не способен он увидеть и прочие движения фамильяра, а потому, когда Солид все–таки обернулся, он увидел лишь размытый силуэт.

Рихт видел, как тело торговца полностью пропало в пасти фамильяра, но на его лице отразилась лишь скука. Он приветливо помахал рукой Себастьяну и двинулся дальше вдоль своего патрульного маршрута. Косо он глянул на появившиеся рядом с ним голубые шарики, таким же скучающим взглядом провел несколько штук к точке их назначения – все они тянулись к прозрачному силовому полю. У Рихта болела голова и он искренне надеялся, что скоро это все закончится…

Однако все только начиналось. Эштон, Алистер и Григорий стояли в разных углах, очерченного солью треугольника. Вокруг них, на каменной брусчатке, были начерчены знаки силы, сдерживающие пентакли, усиливающие звезды. В стеклянных колбах горели разноцветные свечи, и пламя их то заполняло собой всю колбу, то начинало коптиться черным смоляным дымом.

Эштон старался сосредоточиться. Магия вокруг вечно пыталась взять инициативу в свои руки, и каждое такое намерение приходилось перекрывать нужной комбинацией знаков. Все эти комбинации приходилось держать перед внутренним взором, пускать в нужные геометрические позиции и накладывать поверх уже начерченных знаков в реальности.

Маг взмахнул рукой. Пространство перед ним исказилось, стянулось в точку и расслабилось, словно полотно мироздания снова расправили. Появилась полоса бирюзовых знаков: она взвилась вверх, спиралью закрутив поток голубоватых шариков. Лоб Эштона покрыла испарина. Местная магия поддавалась дрессировке, но всячески пыталась обходить приказы чародея, словно испытывала его волю и навык. Любая ошибка могла привести к последствиям.

Но ректора Ведоктерии это, казалось, не волновало. Он восхищенно смотрел на созданные им же символы, манипулируя потоками силы. Ему даже не нужно было для этого закрывать глаза. Опаленные кислотами руки то взмахивали вверх, то опускались вниз. Знаки змеились под его движениями, образовывали колонны, сковывали сырые излишки манны и запирали их в резервных пентаклях.

Распутин руководствовался строгими экономными движениями. В силу того, что он боевой маг, и обучался не в империи, ему пришлось отдать ночь на изучение нужных лекций, которые дал Алистер. Ученик из него получился более чем хороший.

В тот момент, когда купол сверху уже начал замыкаться, полностью обвив собой Рондарк, в головах всех трех чародеев заговорил голос:

– Рук’дах тео’драх…

Это произошло до того внезапно, что часть из прозвучавших слов просачилась в магическое полотно Эштона. Полоса символов, отвечающая за подавление излишков сырой магии, из бирюзового стала темно–синей и полностью подчинилась кому–то другому. Змеей метнулась сверху вниз, пикировала и ударилась о невидимый барьер, которым успел окружить себя Эштон. Однако символы вместо того, чтобы отскочить или рассыпаться, удавом обвили барьер и принялись давить. Барьер трещал и плескал искрами. Еще пара секунд и…

Знаки рассыпались. Напротив Эштона, с непривычно серьезным видом, на него смотрел Алистер Лоу. Ректор продолжал выводить в воздухе знаки, направляя заклинания в нужные места, однако за процессом он уже совершенно не наблюдал. И только когда его выпускник кивнул в знак того, что все хорошо, смог полностью отдаться делу.

Распутин в ловушку не попался, сумев в неожиданной ситуации пропустить чужую речь мимо полотна, а следовательно, мимо себя. Это многое говорило о его выдержке. Боевые маги часто творят заклинания под огненными ливнями и градом стрел – отвлекаться в их ремесле – значит умереть. Алистер также парировал чужую речь, полностью отразив ментальное вмешательство.

За всем этим, выглядывая с чердака одной из квартир в круглое витражное окошко, наблюдал Абди. После того, как он впервые увидел Книгу, которая поделилась с ним Словом, он понимал каждое движение мага. Не удивительно. Тот, кто создал эту книгу, дал основу каждому существующему ныне заклятью. Все они лишь подражатели.

К тому же… их нельзя называть магами. Маги должны нести волю и Словом. Магия должна разговаривать их устами, творить мир их руками. Попытка приручить стихию приводит к тому, что она истончается и становится слабее. А став достаточно беспомощной, чтобы сопротивляться воле мага, она пресмыкается. Все равно, что смотреть на девушку публичного дома, у которой не осталось ничего, кроме тела. У которой отняли не только волю, но и способность к мысли.

Абди стянул губы в ниточку и едва не заплакал. Эти чародеи делали именно это – запирали, ограничивали. И книге было больно. Она чего–то от него хотела, но вместо понятной речи из нее выплевывались в свет слова, которые и сам Абди произносил время от времени. Он запоминал, где и вместо какого слова он говорил «языком с книги», даже записывал, но ничего весомого перевести не смог.

Она лежала на старом пыльном столе. Маленькие лапки скрылись в обложке, и только плавное движение языка–закладки напоминало, что это не обычная книга. Разноцветные блики с витража красили ее в красные, желтые и оранжевые тона, и в голове Абди эта картина, вкупе с летающей в воздухе пылью, представилась божественной. Высохшие губы дрогнули в улыбке, пальцы прошлись по кожаному переплету, и тот подался навстречу.

Кожа была теплой.

– Я знаю… – голос Абди стал по–матерински нежным. – И я помогу… Мы вернем тебя домой. Дай мне время.

Глава 3…

В которой читатель поймет, что мама – это святое. Что безумие заразительно и герои зачастую остаются героями до первого пинка со стороны судьбы в область гульфика. Серьезным Людям привет.

Десять лет – именно столько времени вырвал из своей жизни Ворон, отдавшись в руки страны, которая приказывала вырывать жизни таких же солдат, как и он, только с другим гербом на доспехе. Понятие о долге в сознании солдат существует смутно и, как правило, недолго. До первого откушенного уха или вырванного кадыка. Потом уже не утруждаешь себя высокими понятиями и сходишься на том, что убиваешь исключительно для того, чтобы выжить, увидеть завтра.

Такая жизнь мало чем отличалась от жизни в Рондарке. Этот город нашел пристанище для многих рас, многих идей, религий, культов. Не удивительно, что здесь поселилась и сама Смерть. Если бы люди могли смотреть глубже девятого подпространства и не сходить с ума, они бы даже могли увидеть оболочку этой самой Смерти и, быть может, увидев ее солнечным утром, даже поздоровались, как со старой подругой.

Здесь даже Боги в привычном понимании не были богами. Культ Семерых – это вера прежде всего в человека, который стал так хорош, что превратился в Бога. Каждый из Семерых покровитель какого–то из ремесел, и тот же Локсат, которого почитал и Сим Воленс, и Эди Рама – обычный вор, который смог не только украсть больше остальных, но и унести это на тот свет. Другие воры на него ровняются.

Пугало и то, что за десять лет мало что изменилось. Ворон смотрел на знакомые по юным годам улицы, мостовые, мельком провожал лица, которые уже были другими, но до боли знакомыми. На его глазах даже попытались ограбить краснолицую старушку с кульком на голове и тросточкой в худосочной руке. Однако в следующий момент один из грабителей сложился пополам, получив тростью между ног, а второй, схватившись за ногу, с лихвой оценил, как быстро может появляться скрытый клинок из основания трости.

Ворон остановился. Может на лице ничего и не отразилось, но внутри проскочило некоторое изумление от увиденного: старушка суетливо, мелкими шажками ходила от одного бандита к другому. Тому, кому ранила ногу, помогла перетянуть рану, а второго просто успокаивала словами и ругала за то, что открыл такое уязвимое место.

– Почти пришли… – прозвучал Из-за плеча голос Воленса.

Казалось, сыщик просто материализовался за спиной. Периодически о нем забываешь как о собственной тени. Она или рядом с тобой, и тебе на нее плевать, или ее нет, потому что пасмурная погода и тебе все еще на нее плевать. Ворон в голове отметил, что такой человек мог бы пригодиться в разведке. Детектив был вынослив, жилист. Сразу как восстановился после магического выброса, поспешил отлипнуть от плеча своего нового товарища и идти сам. Давалось ему это непросто, и он еще некоторое время останавливался, чтобы подпереть стенки, которые, впрочем, действительно были в аварийном состоянии и нуждались в подпорке.

– И часто так? – спросил Ворон в сторону все той же картины.

Старушка и грабители расходились в разные стороны, дружелюбно махая друг другу на прощание.

– Мне кажется, люди часто защищаются, если, э-э, их пытаются убить или отнять то, что им принадлежит, – пожал плечами сыщик.

– Угу, – только и ответил Ворон, затем ноздри его раздулись, втягивая воздух. – Странно. Все такое же. Люди, дома, запах. Но ощущение…

– Правильности, – подытожил Воленс и даже хмыкнул.

– Правильности… – провернул на языке это слово Ворон и прищурился, задумываясь над тем, что именно оно может означать. – Где-то не там мы свернули, если считаем это правильным.

– Из-за того, что мы так считали, Рондарк умирал. Видел, э-э, что произошло?

– Бабка чуть не грохнула двух зазнавшихся фраеров.

– А если, э-э, вдуматься в причинно-следственную связь?

– Думаешь, я так умею? – поднял брови Ворон.

– Если бы, э-э, я так не думал, то исключил из предложения все слова длиннее трех слогов. И сочетание «причинно–следственную связь» объяснял, э-э, на пальцах.

Ворон усмехнулся. Со стороны это выглядело словно он кашлянул, спрятав этот полузвук в кулаке. Затем заговорил:

– Бабка не считала себя жертвой. Но и хищником тоже. Самое близкое понимание к человечности, которое может выдать Рондарк. В мое время это понимание загоняли моралью. Справедливостью. Ну и прочим дерьмом из той же котомки…

Если бы кто–то проходил мимо и решил взглянуть на сыщика, то наткнулся на лицо, где огромными буквами написано слово «удивление». Впрочем, Ворон с этого слова успел прочитать только первые три буквы, а затем лицо Воленса приняло привычное безучастное выражение.

Ворон продолжил:

– …сейчас здесь все правильно только потому, что люди приняли правила. Не общества. Не цивилизации. Правила Рондарка. Такой причинно–следственной связи ты ожидал, Сим?

– Пожалуй, э-э, даже больше, – ответил детектив. – Но, э-э, ты знаешь, почему бабушка Анериет не сыграла роль хищника?

Ворон вопросительно кивнул.

– Если, э-э, отпускаешь лицензированного вора живым с неудачного грабежа, человеку почитается скидка на месячную подписку о защите. «Все включено», «три в одном» и прочие, э-э, регалии гильдии воров, – говорил Воленс, отлипая от городской стенки. – Близко к человечности.

– Не самый худший способ отучить человека убивать.

– Убить она пыталась, э-э, меня. Буквально вчера вечером и сегодня утром…

И, продолжая рассказывать эту занимательную историю, Воленс пошел дальше, увлекая за собой Ворона. Вдоль улицы шли недолго: Сим успел дойти до момента, как помогал бабушке Анериет занести в дом авоську с продуктами, и едва не схватил под ребро перо, когда перед глазами появился один из квартирных подъездов с цифрой 22_Б. Одна цифра куда–то пропала. Некоторые говорили, что это была единица, а другие – что очень странная двойка, которая похожа на единицу. Из-за того, что квартиранты поделились на два лагеря, цифру эту никто не поменял, и на том месте красовалась пустота, которую терпеть не могли обе стороны.

В подъезде царил полумрак. При входе стояло несколько мисок с засохшими ошметками еды, около которых терлись представители рода кошачьих. Ворону эта картина представилась несколько странной. Десять лет назад этих четверолапых созданий в Рондарке ели и даже создавали кулинарные книги по приготовлению того, что мяукает, пищит и гавкает. Выживали только самые огромные, мордастые и зубастые из животных.

Сейчас же коты были… просто милыми созданиями с лощенной шерстью, которых даже не хочется съесть. В голове Ворон отметил одно из немногих отличий, которое случилось в его родном городе. Отметил он и то, что, глядя на кота, у него не текли слюни как раньше, а было нездоровое желание присесть и почесать лохматого за ухом.

Впрочем, это ощущение было задавлено сразу же.

– Воленс, – обратил Ворон на себя внимание. – Твоя соседка хотела тебя убить.

– Ага. Сотня, э-э, безантов за мою голову – неплохое подспорье. Пенсионный фонд начал складываться только при Раме. До этого он, э-э, существовал на бумагах.

– Гм… – неопределенно хмыкнул Ворон.

– Мг… – утвердительно вторил Воленс.

На нужный этаж поднялись быстро. Сыщик тут же показал пальцем Ворону подождать и нырнул в темную щель дверного прохода. Было открыто, а поверх замка расположились царапины и мелкая стружка, что говорило о том, что кто–то поработал отмычкой.

Ворон долго ждать не стал и зашел вслед за новообретенным товарищем. Вид открывался библейский: вперед уходил длинный коридор, в конце которого на здоровенном арбалетном болте висело тело. Как оказалось, живое… В каком–то смысле живое. Упырь – странное создание, в котором от жизни только бренное существование и наличие какого–то ума. Чаще всего недалекого... Из-за чего появилось мнение, что глупые люди просто отказывались понимать, что они погибли. В ходе этого самовнушения и получались эти разлагающиеся тела, одно из которых прямо сейчас болтало ножками притворяясь живым.

– Сыночка! СЫНОЧЕК! – из портала двери, аккурат напротив которой весел упырь, вылетела женщина.

Скрутив Воленса в медвежьих объятьях, она поцеловала его в лоб и, задев плечом арбалетный болт, тут же схватилась рукой за рот.

– О, прошу прощения. Вам не больно? – проговорила матушка.

– Нифколько, – уверил ее упырь. – Не фмею мефать фоссоедению фына и масери.

– Как любезно с вашей стороны, – сделала легкий реверанс матушка, а затем взглянула на монолитную фигуру морпеха, застывшую в проходе. – О, Симочка. Да у нас гости! Подожди, я за арбалетом схожу…

–МАТУШКА! Это друг. Не надо… – слова Воленса оборвались.

Ворон прошелся по расстеленному в коридоре ковру, кивком поздоровался с приколотым к стене упырем и вошел в гостиную. Мрачная обстановка тут же рассыпалась в солнечном свете. В воздухе витал приятный аромат, который можно было почувствовать только дома. Сочетание запахов еды, пыли и стиранной одежды.

Воленс остановился в центре зала. Даже по спине сыщика можно было понять, что тот удивлен. По волосам на загривке, вставшим ежиком, это было видно. А на кресле перед ним, аккурат рядом с небольшим камином, сидел человек. Приятной наружности с не менее приятной, располагающей улыбкой. В руках он держал кружку чая и медленно помешивал содержимое ложечкой, стараясь не касаться ею краев.

Матушка сыщика стояла около окна, сдувая со лба светлые прядки волос. В руках она держала приличных размеров арбалет, усиленный металлическими пластинами и составным блоком в плечах. Ворон смотрел на оружие с интересом, пока кончик арбалета целился ему в грудь, а затем перевел глаза на самого стрелка. При солнечном свете можно было увидеть весь шарм этой женщины: аккуратные черты лица, не смазливые, но удивительно привлекательные, узкая талия, как при корсете, крепкие руки. Тяжелая работа и не менее тяжелая жизнь оставили свое клеймо на этой женщине, но она этого не стеснялась, и эта откровенность располагала.

Ворон, подумав, на всякий случай поднял руки над головой.

– Я не упырь, – услышал Ворон свой голос. – Если спустите курок, драить полы придется долго.

– Право же, мисс Лим, опустите оружие, – вдруг заговорил человек в кресле, на которого продолжал смотреть Воленс. – Ворон безусловно профессиональный убийца и потомственный мясник, но уверяю, сегодня он здесь в роли друга. Если вас не обременит, заварите мне еще чаю и… прочим джентльменам в этой комнате. Это поможет снять в общении некоторое напряжение. Чай в вашем исполнении ощущается лучше всякого венцианской букета. А я их пробовал достаточно, чтобы делать такие комплементы.

– Эди, ты такой подхалимчик! – сказала матушка Воленса и тут же положила арбалет обратно на подоконник. – Надеюсь, у тебя получится вернуться обратно в башню. Новый ипат тоже неплох, но лучше тебя Рондарк никто не почувствует. Ты слишком славный диктатор, чтобы тебя не любить. А вы… Ворон? Наверное, какое–то восточное имя. Присаживайтесь, отдыхайте. Впервые сынка в дом друга привел! Обычно всякую мертвую падаль тащит… и ни одной девушки! – в следующее мгновение мисс Лим поднялась на цыпочки и, опираясь о плечо морпеха, зашептала ему в ухо. – Вы ведь его друг… не знаете, у него кто–нибудь есть?

Ответом стало отрицательное покачивание головой, после которого мисс Лим порхнула в темный коридор и скрылась Где-то на кухне. Ворон еще какое–то время постоял, внутренне фыркнул и увесистой затрещиной вернул Воленса обратно в реальный мир. Заняв кресло, морпех принялся смотреть на того, кто спас его от арбалетного болта. Эди Рама…

Воленс тем временем выбрался из оцепенения, развернулся и подошел к висящему на стене упырю. Говорить он начал тихо, с легкой хрипотцой, но даже так Ворон слышал каждое слово и чувствовал, что татуировки зудят так, словно к его горлу подставили нож:

– Хотел надавить на меня через мою мать?

– Э-э-э, – красноречиво ответил упырь.

– Ясно. У меня было, э-э, большое желание пропустить тебя через мясорубку, – говорил Воленс. – И посмотреть на получившееся под микроскопом. Говорят, э-э, у вас остается подобие регенерации, несмотря на то, что сердце стоит колом.

Глаза упыря забегали. Мало кто знал, что даже в форме фарша упырь продолжает чувствовать свое тело, которое тупо продолжает сопротивляться смерти, сращиваясь во что-то, что способно к существованию. Не обязательно гуманоидного вида.

– Но не сегодня, – продолжил Воленс. – Сегодня ты вернешься в, э-э, контору братства и от моего имени подашь заявку на протекцию моей семьи. Оплата будет сразу по приходу извещения. Понял?

– Э-э–а… Мифтер… – вдруг заговорил упырь .

– Да. У меня плохая репутация в братстве, – сыщик начал говорить еще тише, но вопреки законам логики его голос проник в самые глубины черепной коробки и кричал оттуда церковным набатом. – Но если вы откажете мне в подписке. Под любым предлогом. Я убью каждого, кто к братству причастен. Найду всех. Снесу это контору и построю на ее месте послушную, которая будет знать, когда следует принимать чужие правила.

Ворон, на пару с предыдущим градоправителем, с интересом наблюдал за экзекуцией, и в момент, когда сыщик рывком вытащил из стены болт, принял исходное положение, словно ничего и не было. В голове морпеха пронеслось что-то детское вроде восторга. Сим ему нравился все больше. Хотя бы по той причине, что не опозорился и смог самостоятельно выдернуть болт из стены. Из самого упыря никто древко доставать не стал, отправив того на улицу.

– Мы, э-э, избавились от лишних ушей, – закрывая дверь в гостиную, сказал Воленс. Выглядел он смущенно и теперь стоял, опустив взгляд. – Но эта, э-э, квартира. Если сказал что-то здесь, это услышит весь район.

– Вся прелесть таких слухов в том, что даже самые скверные информаторы брезгуют с ними связываться, – отметил Эди Рама. – Если обратишь внимание, даже газета перестала брать темы для своих статей из этого района. Первой полосы на все не хватит.

– Вы… э-э, пришли для чего–то. Я прав? – спросил Воленс и на всякий случай выглянул в окно.

Снаружи прыгала птичка. Воробей, который никак не испугался человека и продолжил себе прыгать.

– Очень проницательно. Как всегда. Надеюсь, в наших деловых отношениях ничего не изменится в ввиду… сложившихся трудностей.

– Я служу городу. Следовательно, служу новому градоправителю, – хмуро отозвался Воленс, и по тону было видно, что из вредности.

– Вот именно, Сим, ты служишь городу. И сейчас Рондарк нуждается в тебе как никогда. Нергал Селл – отличный политик и хороший стратег, говорю как человек, который у него учился. Но этот город – единственное место, которое под его началом сломается. И все вернется к тому, с чего все мы начинали… крови, разрухе и очередной революции.

– Вы сильно хорошего мнения о том, кто пытался вас убить и кто отнял у вас власть, – заговорил Ворон, неотрывно глядя в глаза Эди Рамы. – Да и под вашим началом Рондарк едва ли изменился.

– О, изменился и в лучшую сторону, – заметил Эди и отпил холодного чая. – Но чтобы это заметить, надо здесь жить. А что касается моего наставника, то я не смею на него злиться. Мое убийство – это активная дипломатия и не более того. В мире политики это происходит каждый день в попытке сохранить хрупкое состояние мира. Впрочем, это состояние априори находится под пометкой «временно», и иногда случается то, что все попытки обрываются и происходит массовая поножовщина. Кровь убитых или отрезвляет, или пьянит… поэтому надо быть с этим осторожнее. Если бы не Селл, то кого–то похожего я был бы обязан придумать.

– Такую политику ты принес в мой дом? – голос Ворона обдал леденящим холодным инеем.

– Не я, – спокойно ответил Рама. Он все еще улыбался. – Я самый демократичный среди прошлых тоталитарных демагогов. И ничего нового в Рондарк я не принес. То, что ты видишь на улице, это результат вскормленной глупости, которой здесь основался в достатке. И в этих словах нет никакой негативной стилистической окраски. Взгляни на империю, за которую ты воевал, Ворон, и увидишь итог вскормленного ума. Отличная социальная машина. Безукоризненный административный аппарат. Но если бы люди не осуждали, а лелеяли глупость, возможно, она превратилась бы во что-то большее. Что-то, что так же достойно восхищения.

– Если ты хотел оправдаться тем, что превратил Рондарк в полигон для своих идей, у тебя вышло хреново, – Ворон сжал один из подлокотников так, что за мягкой обивкой затрещало дерево.

– Возможно. Но от традиционных моральных ценностей Рондарк умирает в лихорадке. К любой существующей заповеди местные добавят «но», и очень повезет, если этих «но» будет немного. Если ты, Ворон, знаешь историю своего дома, то должен знать, почему империя исключила его из своего состава и дала звание вольного города. Здесь другие правила, другие смыслы, которым чужда правильность империума. И самым гуманным было прислушаться к тому, чего хочет Рондарк. А хочет он того, чему я его учу и то, что я продвигаю.

Ворон промолчал. Эди Рама был воплощением того, что он хотел убить, вернувшись со службы. Бюрократ, который думает, что знает каково это питаться объедками и драться с другими детьми за огрызок, который по неосторожности выпал из конской пасти. Как будто хоть кто–то из политиков знает, что такое быть народом, которым они правят.

– Э-э, за два года смертность на улицах Рондарка упала на две целых три десятых, – подал голос Воленс и пожал плечами. – Я, э-э, читаю некрологи.

– Да, это стало увлекательно с того момента, как гробовщики начали описывать в них причину смерти, – Эди снова отпил из чашки. – Горбун, один из авторов Рондаркского некролога, проводит неплохую медицинскую экспертизу, создавая предположительный сюжет развернувшихся событий. Городская стража уже приняла его в штат и не единожды по его очеркам ловила предположительного убийцу. Естественно, если тот не имел соответствующего разрешения…

Тишина, по разумению человека, бывает разной. В одной царит уют и спокойствие, в другой – неловкость, в третьей прячется что-то страшное, зубастое и опасное, способное сожрать целиком. Кажется, потревожь мировые нити мельчайшим колебанием, и кто–то обязательно кого–то убьет.

– А вот и чай! – распахивая дверь, в гостиную вошла мисс Лим. – Симушка! Сходи на кухню, возьми себе стул! Стоишь тут как не родной. А вы, давайте, вот, пейте! А тот мистер, которого…

– Он постеснялся злоупотреблять вашим гостеприимством, – заверил матушку Эди Рама. – Ваш сын проводил его до выхода. Не беспокойтесь.

Напряжение спало, и Сим выдохнул. Ему еще не хватало встать между двумя профессиональными бойцами. А Эди Рама был профи, тут и говорить нечего. Пусть он и служил при храме гильдии воров, убивать он научился не хуже бывалых дельцов из братства. И год назад он это доказал: группа из тридцати человек ворвалась в храм Девятиликого Локсата, где Эди Рама проводил привычный обряд причастившегося вора…

…То, что случилось дальше, вспоминали долго, и точной картины никто не помнит. Знают только, что Эди вышел из храма весь в крови, поправил галстук и сел в карету, на которой приехал. Его никто не увез, карета так и продолжала стоять трое суток, прежде чем какой–то смельчак не решился в нее заглянуть: там было пусто.

Оказаться между двумя бойцами такого уровня – фатальная ошибка.

– Мам… я, э-э, не успел спросить. Тебя не ранили? Ты в порядке? – спросил Воленс.

– Я? О, никогда себя такой живой не чувствовала. Сражения, интриги, секретные разговоры. Все, как в моей любимой периодике с Шерпотрепной улицы! К тому же, о приходе «Альтернативно живого» меня предупредил Эди. Милейшей души человек. К слову, и ты тоже его благодарить должен! Вытащил тебя из всей той криминальщины, в которой ты копался!

– Тут все этим, э-э, занимаются… – попробовал сопротивляться Сим.

– А если все с крыши пойдут прыгать, ты тоже пойдешь? – мисс Лим была довольна своим контраргументом. – К тому же, я была и не против твоих махинаций. Я возмущена тем, что ты попался! Вот за это стыдно.

Крыть было нечем, и Сим захотел провалиться как можно ниже, даже туда, где возможно будет припекать, но подальше от насмешливого взгляда Эди Рамы. Он знал, как вывести из равновесия. Лучшего места для переговоров найти было сложно.

– Воистину, вы прекрасная мать, мисс Лим, – дежурно улыбнулся Эди Рама. – Настоящая волшебница, если позволите вольность вас так назвать.

–О, вы и правда льстец, – деланно смутилась матушка Воленса и фыркнула. – Но насчет волшебницы угадали. В моем роду все представители мужского рода обладают магическим даром.

Все посмотрели на Воленса. Воленс, в свою очередь, очень заинтересовался выпирающей из–под носка сапога половицей.

– Симушка исключение. Дар обошел его стороной, – привлекла внимание Лим. – Но по традиции имя у него, как и у всех нас, – из трех букв. Три – число силы. Во всяком случае, так считали наши предки… а мне просто неловко выбиваться из фамильного альбома с именами вроде Альберт или Муросакибара.

– Осмотрительно, – прокомментировал Ворон.

– Согласен, – ответил Эди.

В Рондарке было много одаренных детей, и это знали все. Правда, найти их не представлялось возможным. Город стоял на мощах протомага, а это мощная «глушилка», которая не позволяла чувствовать инспекторам магию. Более того, если ребенка вывести за пределы города, он еще с месяц будет фонить остаточной силой Рондарка, даже если не имеет дара.

Как вывод, от этого города отказалась не только империя, но и академия.

– Но я здесь не только для приятных бесед, – наконец заговорил Эди Рама. – Во всяком случае, не только для них. Сим, ты ведь получил мое письмо? Тебе должен был передать его Леопольд.

– Передал. Там была, э-э, газета. И вы уверены, что Леопольду можно, э-э, доверять?

– КаК иНтЕрЕсНо! – пропищала мисс Лим, по–детски похлопав в ладоши.

– Из всех существующих гильдий, Сим, Гильдия Посредников существует только потому, что она располагает доверием. Агенты Леопольда знают больше, чем я или кто–либо в городе. Но тайн своих клиентов они не раскроют даже под предлогом смерти, – Эди бросил короткий взгляд в окно, напрягся и снова принял расслабленное положение. – Леопольд знает свое дело, и по поводу него не следует беспокоиться. Но поговорим о газете. Как ты думаешь, почему я отправил тебе именно эту вырезку?

Тишина. Если бы кто–то посмотрел на Воленса, пока последний о чем–то активно размышляет, тот бы непременно услышал треск механизмов, шестеренок и техномагических плат. В голове сыщика пробежали сноски из газет, дословно возобновились кусочки сплетен из кабаков, шепотки и отчеты информаторов Кьерлоха.

– Теорию нужно, э-э, строить на фактах, – наконец признался Воленс. – А не подгонять факты под теорию. Вы, э-э, знаете больше, чем я.

–Чудно, когда человек признает свое невежество, – хмыкнул Эди Рама. – Но я надеялся, что за время, которое я тебе выделил, ты найдешь эти самые факты. Впрочем, ты сделал нечто большее. Ворон сейчас с нами, а он вторая загадка, которую нам следует разгадать.

Теперь все взгляды уперлись в морпеха. Тот, в свою очередь, посмотрел на каждого по отдельности и остановился на бывшем градоправителе.

– Гм… – хмыкнул Ворон.

– Как точно сказано, – ухмыльнулся Эди Рама. – Лингвофрики. Сейчас речь о них и о том, что к этому… идейному коллективу присматривается Башня. Нергал там что-то нашел и никак этого не выдает, но кому как не ученику знать своего наставника. Искать надо там, где меньше всего подумаешь. Даже агентура Кьерлоха, которая занимается слежкой, делает это так, чтобы ни один из агентов не догадался о том, что именно он ищет.

– Там, э-э, можно искать или духовное просветление, – вставил Воленс. – Либо вариации тайного рукопожатия. Я, э-э, знаю больше ста пятидесяти, и нынеший сегмент тайных общин, признаться, страдает плагиатом. Но внимание Селла, э-э, кое о чем говорит.

Эди Рама изящно сыграл бровями интерес. Ворон же идеально утопил драматическую паузу в протяжном «с–с–с–ерб» из кружки.

– В отчетах по Именованным, э-э, ворам, я нашел того, кто взорвался на восточной площади, – Воленс говорил осторожно. Тихо, чувствуя, как пожилая соседка сверху припала к полу ухом и теперь водит им по щелочкам половиц, чтобы узнать больше. – Его зовут, э-э, Клайд. Известный в широких кругах, как, э-э, Угорь. Специализировался на кражах из частных коллекций, авторских тайников, защищенных музеев и всего, э-э, что защищается серьезнее дверного замка. На сегодняшний момент, э-э, он числится пропавшим, а его лицензия аннулирована за неуплату, э-э, гильдейских взносов.

Ворон, улучив паузу, еще раз шумно выпил чаю. Матушка Лим, сложив пальчики под подбородком, смотрела на морпеха с нескрываемым интересом. А Эди Рама ждал продолжения.

– Вероятно, сейчас будет часть, – заговорил градоправитель. – Где ты свяжешь Клайда с Башней.

– Последнее дело, над которым работал этот вор, э-э, исчисляется в сумме пятьсот тысяч безантов, – сказал Воленс.

Этажом выше кто–то вскрикнул. Прозвучал стук, лязг, стон, а затем тишина. Соседка снова припала ухом к полу и, судя по всему, вжалась так сильно, что посыпалась штукатурка.

– …это, э-э, только аванс, – продолжал Воленс и услышал очередной удивленный вопль с этажа выше. – Такими суммами владеют, э-э, немногие. Из имен в моем списке нанимателей были, э-э, Вы и нынешний градоправитель Нергал Селл. А так же несколько лиц из аристократии района Ступеней.

– На Ступенях появились такие суммы? – удивился Эди Рама. – Когда вернусь на пост, надо направить к ним делегацию налоговой инспекции и кого–то повесить для приличия… А сейчас нужно время подумать. Не над Ступенями, а над тем, что ты сказал. Если кто–то нашел способ попасть в Спящий Город и прожить там достаточно долго, чтобы что-то вытащить, это многое бы объяснило. В частности несанкционированные взрывы моего народа и землетрясения, которым я не приказывал случаться.

Ворон фыркнул. Оно и не удивительно: в подобных разговорах особенно ярко ощущается «политика», которую несет правитель. Впрочем, само слово «политика» Из-за таких людей стало словом ругательным, если говорить мягко. Да, у политики определенно благие намерения, куда ни глянь, все хотят добра, мира и процветания, которых можно добиться при помощи лжи, коррупции и убийств. Не удивительно, что политиков считают или богами, или не принимают даже за людей. Первые смотрят вверх, и видят величественную фигуру, идущую к своей цели, а вторые смотрят вниз, и перед их глазами реки крови, отрубленные головы и масса вопросов к методам современных идейных лидеров.

Ворон, как человек приземленный, – вражеская кавалерия очень умело роднит с землей, – относился как раз к тем, кто смотрел вниз.

– Что же, здесь я нашел все, что искал, – бывший градоправитель поднялся с кресла, поправляя воротник кожаного кабата. – Время и честь знать. Мисс Лим, еще раз благодарю за чай и…

– Ты сказал, что я вторая загадка, – перебил Ворон. – Я бы послушал.

– В условиях этой загадки нет ничего, что тебе неизвестно, – дружелюбно парировал Эди Рама. – Селл занялся твоей вербовкой лично. Пошел на твои условия. И к тому же, сделал все, чтобы информация о вышеперечисленном стала моим достоянием. В такие моменты неясно, кто из нас находится на шаг впереди…

Рама затих, и его задумчивый взгляд устремился куда–то далеко, за пределы тесной квартирки на Кривой улице. Возможно, это продолжалось бы еще некоторое время, однако на лестничном пролете кто–то громко затопал. Дверь в квартиру отворилась, послышались громкие: «Стук, хрясь, чирк», и снова топот, на этот раз удаляющийся.

Воленс жестом приказал подождать, а затем ловко нырнул в темноту коридора. Вернулся он озадаченный, держа в одной руке нож, а в другой – два куска пергамента, один из которых даже был цветным.

– Это извещение, э-э, подписка Семья плюс. И бюллетень с другими, э-э, услугами, – Воленс пробежался глазами по цветному клочку бумаги и неровно прочитал. – Мы волнуемся о здоровье ваших родных и близких. Защити трех членов семьи и четвертого в подарок… Э-э, братство следит за модой. К тому же, работают, э-э, оперативно.

– Мир вокруг стал вертеться быстрее… Жернова истории закрутились и очень может быть они перемолят всех нас в прах, – говорил Эди Рама, натягивая на себя кепку. Он стал похож на потомственного извозчика, к которому даже присматриваться не хотелось. – Сим, мисс Лим, Ворон. Будьте здоровы.

С этими словами Эди Рама покинул квартиру на Кривой улице. А на этаже выше послышались мелкие торопливые шаги: сначала в одну сторону, затем – в другую. После кто–то вышел на лестничную площадку, послышался стук, звук открывающейся двери и слова:

– …Мариночка, я тебе сейчас тако–о–о–о–е расскажу!!!

Подглавка. Левитан

Тишина. Темнота. Мокро.

Именно такие слова приходили Левитану на ум, когда тот пытался описать окружающие его декорации. Сидел он при этом верхом на своей же торбе для записей и смотрел строго вперед. Глаз у него слегка дергался. Рука тоже. А так же мизинец левой ноги, в наличии которого сказитель очень сомневался.

За последние несколько часов его несколько раз едва не обокрали, четырежды намеривались убить, дважды продать в рабство, пара местных костроправов настойчиво просили завещать их канторе свои мозги и левую ногу, и на худой конец, девушка двадцатилетнего возраста спрашивала у сказителя, не болеет ли тот «веселыми болезнями». В зависимости от ответа, она просила заразить ее этой «веселой болезнью» или предлагала заразиться самому, рассказывая, как удивительно чувствовать разложение собственного тела.

Словом, Левитан оказался не готов. Рондарк пережевал его и выплюнул. Героя. Настоящего джентльмена удачи, который выходил из самых разных передряг с улыбкой на лице, с гордо поднятой головой и взглядом неукротимого авантюриста. Проблема состояла в том, что Рондарк не рассчитан на героев. Это место, где умирают часто и делают это настолько бесславно, что героям, к которым Левитан, конечно же, себя причислял, становится жутко. Тут можно умереть просто неудачно споткнувшись о камень в улочке и вдохнув испарения каких–то химикатов, которые выбросил за порог один из забулдыжных алхимиков.

Послышался смешок и Левитан с ужасом понял, что этот звук принадлежит ему. Этот звук и стал тем самым светом, которые видят моряки глядя ночью на огни маяка. Писатель собрался, заставил себя улыбнуться и представил эту картину со стороны, приукрасив красоту своей физиономии раз в двести. Глаз снова зашелся в коротком приступе нервного тика.

– Хм… ни одной строчки, – задумчиво потянул Левитан, пытаясь придать минувшим событиям стихотворную форму. – Грязь и слякоть… кровь кишки. Не–е–ет. Здесь должен быть подход как в битве! Кровавое обратить в торжественное. Смерть – в продолжение жизни…

– Наверное, гм, нужно посмотреть с другой стороны, сэр, – пробубнел басовитый голос в голове Левитана.

– Да-да, именно. Надо заглянуть с другой стороны. Рондарк все–таки легенда. Алмаз, которому следует наметить грани. Каждый день люди здесь свершают подвиг… просто прожив день и не лишившись ни одной конечности!

– Вы правы, сэр. Очень хорошо подмечено, – снова вторил голос. – Я бы на вашем месте, ГМ–М, начал со строк: спешаясь в смертной гонке по Бродвею… У вас получалось это отменно, сэр.

– Спешаясь в смертной гонке по Бродвею… как современно. Никогда не знаешь, когда заканчивается модерн и начинается пост модерн. Действительно. Уже звучит лучше!

– Я рад это слышать, сэр, – проурчал голос…

…и Левитан понял, что все это время этот голос грохотал не в его голове. Он обернулся в темноту переулка. И понял, что темнота имела слишком много осязаемых, физических черт: черная каменная кожа, с наростами щебня, известняка и пещанника. Пришлось посмотреть вверх, чтобы увидеть огромную зубастую морду с двумя огромными клыками, торчащими из нижней челюсти. Из элементов одежды на… тролле, а это был именно он, была только набедренная повязка и галстук, который выглядел совсем уже миниатюрно на трехметровом создании.

– Э-э-э, – проявил учтивость Левитан. – Мне уже нужно начинать бежать?

– Вам? Не-е-е, сэр. Не нужно. Да и к тому же, гм, если бы я хотел вас съесть, зачем говорить да? Тогда мне пришлось бы вас догонять. А глядючи на то, как вы улепетывали на Бродвее, сэр, у меня бы ничего из этого дела не вышло.

– Как тонко подмечено, – констатировал сказитель.

– Спасибо на добром слове, сэр, – ухмыльнулся тролль во все девяностно четыре зуба. – Впрочем, когда я только вас увидел, подошел исключительно чтобы утолить свой голод.

– Правда? Какое счастье, что вы передумали. Не подскажите, почему?

– Меня матушка учила не есть тех, у кого думалка, цитирую «дум–дум». Тролль с думалкой перестает понимать ХРЯСЬ! А энто не дело. Вы человек близкий к поэнтзии, а значица думалка у вас ВО! – лапища показала большой палец, больше похожий на среднестатистическую дубинку. – В городе таких–то и не встретишь.

– Какая хорошая у вас матушка, – заторопился Левитан.

– Это верно, сэр. Слеза наворачиваеца, когда вспоминаю, как она мне в детстве ломала ноги, – мечтательно потянул тролль, и его перебило громкое урчание из живота. – О–о–о, Сэр. Прошу простить. Я должен срочно отобедать. Иначе могу впасть в буйство и случайно вас сожрать.

– Да… не смею вас задерживать. Рад был познакомиться, – слегка поклонился Левитан.

– Взаимно, сэр, – потянул тролль и тихо, едва ли не как кошка, удалился в глубину проулка.

Левитан оторопело привалился к стене, скатился на землю и принялся тяжело дышать. Смерть его обошла и в этот раз, но в отличии от всех предыдущих, где сказителю удавалось водить ее за нос, ощущение складывалось такое, словно это она теперь водит за нос его и отыгрывается за все предыдущие упущения.

От этих мыслей Левитану стало совсем уж дурно. Отвлечься ему часто помогало чтение, но о художественной литературе в Ронрадке знали только с книг Ширпотрепной улицы. Впрочем, Левитан не очень понимал, чем могут цеплять одинаковые книги в разных обложках. Как он знал, сейчас там считается модной тема «Девушек и драконов», а так же любви между двумя этими видами. А Левитану хватало собственных похождений на романтическом фронте, чтобы баловаться еще и чужими, иногда слишком уж красочными фантазиями.

Выход был один. Газета. Учитывая, что одного из авторов «Золотого Руно» изучали даже в Ведоктерии, как культовый образец публицистики, там можно было попытаться забыться. Наверное, именно этот факт заставил Левитана купить кусок типографии у бродящего мальчишки.

Первая полоса громоздилась от новостей. «ПЕРВАЯ ДЕВУШКА В СИБИВУЛЕ!», «СЛОВО ЛЕЧИТ!», «МЫ». Левитан даже оторопел, когда увидел под первым заголовком имя Адель де Санд. У них ушло не так много времени, чтобы узнать друг друга. Пробежались по верхам, затем на второй этаж, постель и там уже было не до разговоров. Да и «по верхам», это были слова такие же туманные и мыльные, как пар на стекле. А тут оказывается, что она руководитель и главный спонсор Геологического Содружества, где работали все желающие, независимо от расы и религиозных предпочтений. И, помимо всего прочего, именно Геологическому Содружеству было дано разрешение от имени ректора Ведоктерии и глав–мага Сэй–Мэя на посещение ныне открытого подземного города Симбивула.

Тонкостей никто не разглашал, однако Левитан уловил, что до селе запечатанный мифический город ныне отпечатан. И именно с этим связаны все истории, случившиеся за последнее время.

В голове начали появляться мысли о том, как бы прибиться к экспедиции своей бывшей… или даже нынешей любовницы. Она, конечно его подставила, но женской натуре такое простительно. Мужчина, который не сумел увернуться от брошенного копья коварности, недостоин ни такой женщины, ни возможность зваться авантюристом.

Под заголовком «СЛОВО ЛЕЧИТ!» красовалась статья о Кромольной улице. Были там и уже зарекомендовавшие себя лингвофрики, в рядах которых появился Слово Несущий. Просвященный, который ни магией, но своим приказом мог лечить слепоту, понос и диарею. Хотя сам автор распыленно по всему тексту относился к этой информации скептически и даже иронически, чего нельзя сказать о комментаторах, которые получили зрение и чуть больше времени вдали от сортира.

В центре же, под заголовком «МЫ», громоздилось интервью с новым градоправителем Нергалом Селлом. Левитан даже приоткрыл рот, когда заметил, как удивительно, как превосходно и от того ужасно слова облачали в подменные смыслы. Каждое высказывание плясало, выделывало кульбиты и отвлекало внимание. Предложения становились в хороводы и заплетались в замкнутое кольцо, откуда невозможно было выбраться смыслу. Вот обещание подбрасывает вверх следующую строчку, и секундой позже это обещание становится утверждением, которое опровергнуть сложно. А под конец чтения ты искренне веришь, что человек, с которым ты только что разговаривал у себя в голове, точно приведет город в порядок. Он говорит правильные вещи, и в отличие от других политиков, делается так близко к народу, что не опускается до сложных заумных терминов…

Левитан не сразу отошел от такого профессионального использования софистики. Но внутренние возмущения и указания на обоснованные логические ошибки привели его в чувство и заставили поднять главный вопрос: что же делать дальше?

Посещение Рондарка – приключение, которое оборачивается в увлекательное жизнетворчество. Однако теперь, когда город запечатан, это факт выживания. И в одиночку в этом городе не выжить, что и доказал сегодняшний день. Люди здесь сбиваются в гильдии, группы, объединяют усилия против всех. Выживают. В одну из таких групп Левитана как раз и пригласили – тот мальчик с дебатов. Он просил найти его. Это уже какой–никакой союзник, пусть и не самый умный, пусть и не самый приятный, но союзник. К тому же, лингвофрики впояли свое имя в жизнь Рондарка, и заглянуть за ширму их жизни было бы очень даже неплохим сюжетом…

Опасаясь каждого шороха, Левитан поднялся с земли, закидывая на плечо торбу с рюкзаком. Боль медленно растеклась по правой лопатке. Оно и не удивительно, бегать целый день с деревяшкой за спиной, которая вечно наровит тебя ударить. Он еще хорошо отделался.

Город как будто притих. Людей (в самом широком значении этого слова) на улицах стало меньше, а солнечный свет пробивался сквозь нависший купол так, словно то находилось за неплотными облаками. Пасмурная атмосфера слегка навивала тоску, что усугублялось состоянием самого Рондарка. Пару магазинов с разбитыми окнами, тут и там на людей вешают наручники стражники. Кто–то внаглую принимает взятки. Третьи что-то записывают в аккуратные книжечки под диктовку очевидцев.

Как оказалось, запечатывание города приняли за апокалипсис и в честь этого решили «победокурить». Но начало конца закончилось, и появилось что-то за концом. А именно каталажка, арест и удары сапогом по лицу. Славное будущее во всей своей красе, отпечатанное протектором на щеке. По мнению самого Левитана, это было очень в духе цивилизации.

Засмотревшись на работу дневной стражи, Левитан и не заметил, как проходя в переулок, споткнулся о что-то… или кого–то. Природное проворство не только позволило ему не упасть, но и едва не телепортировало его на другой конец улочки, ибо понимало – споткнись так о пьяницу, и он будет преследовать обидчика до потери сознания.

Но это был не пьяница. Монах, или пилигририм, или нищий. Он был облачен в старый, но относительно чистый серый плащ. Покрытые бельмом глаза смотрели перед собой, и на темной коже казались инопланетными, космическими, словно принадлежали расе только внешне похожей на человеческую.

– Я искренне извиняюсь, – пролепетал писатель. – Право слово, в тени вас сразу не увидел.

– Не нужно извинений, – отозвался монах и тряхнул кружкой, в которой барахтались монеты. – Их в карман не положишь…

Левитан попрошаек не любил. В основном, потому что те вылакали из своенравия писателя достаточно серебра, когда тот только приехал в университет и не умел отказывать навязчивым нищим. В конце концов, он зарекся никогда не открывать кошелька в их присутствии…

…но раз в год можно сделать и исключение. К тому же, этот дедок выглядел прилично по меркам попрошаек. Три серебряные марки легли в жестяную кружку. Нищий встряхнул ею, чему–то внутри себя хмыкнул и заговорил:

– Первой монетой ты извинился. За две другие, если тебя кусают звери интереса, могу поведать историю, древнюю как сам Рондарк и уходящую в места, что называют Симбивулом.

– О, вероятно вам эту историю поведал отец или мать, – спохватился Левитан. Он отчаялся искать носителя фольклора, который знал бы что-то большее, чем дюжина анекдотов про математиков. – Может, они работали при храме или келье?

– Моя семья… – незнакомец пожевал губами. – Это другая история. Можешь услышать ее вместо той, что была мной предложена.

– Нет. Оставим этот разговор на кабак, где удобно устроимся за стойкой с бутылкой… вина, эля, может, пива? Может, так вам будет удобнее провести золотые нити повествования. Но сейчас не смею вас отвлекать!

Последняя реплика прозвучала несколько вырвано. Старик начинал хмуриться и выглядел нетерпеливо. Насладившись тишиной, он кашлянул и заговорил:

В тумане веков

Забытых желаний. Под сводами камня

Горгулий кричаний

В недрах земли

Симбивул пробужден

Он кровью напитан

Он бездной рожден.

Здесь тьма не пуста,

Она смотрит из плит

За каждой, с которой

Хранитель стоит

И если задержишь

Свой взгляд хоть на миг…

Сгущаются тени

Сползаются с плит.

Здесь камень повсюду

Здесь небо молчит

Лишь колокол трижды для вас прозвучит:

Первый за жизнь

Что дана вам одна.

В нем детское счастье, в нем сила видна

Второй прозвучит

Под плащем угнетенья

Под скорбью прощанья…

Или прощения.

А третий…

Тишина начинала затягиваться. Старик так и продолжал смотреть перед собой невидящими глазами.

– Третий…

– А?

– Третий удар колокола…

– Ты передал две монеты. Значит, два удара.

– Сейчас…

Левитан опустил голову, принялся рыться в сумке, чтобы найти хоть одну завалявшуюся серебряшку. В мошне оставались только золотые. А найдя искомое и протянув это старику… Левитан понял, что находится в переулке один, если не считать завывающего в свинцовых трубах ветра. Это означало только то, что кабак отменялся, и идти придется все–таки к лингвофрикам, при этом повторяя и заучивая услышанный текст до момента, когда его можно будет записать.

Нехитрыми перебежками, улизнув почти от всех приставучих взглядов, сказитель оказался на Кромольной улице, которая была матерью всех прочих улиц. Вылизанные квартиры, торчащие вдоль домов деревья, строго прополотые от сорняков. В окнах первого этажа, естественно зарешеченных, можно было увидеть свое отражение. Если у нормальных людей для того, чтобы мыть окна, был чистый четверг, то эти люди явно не ограничивали себя такими условностями и натирали свое стекло до блеска.

Выходя из очередного переулка, писатель наткнулся только на одного человека. Тот стоял к нему спиной и выглядывал на главную улицу. Тревожить его не хотелось, а потому Левитан медленно…

Его схватили за шиворот и прижали к стене. Глаза у человека были красные. Злые. Не человеческие. Писатель невольно скосил глаза вниз, на руки ,что его держали – три татуировки выглядели слишком черными на белой коже. Левитан, будучи не обделённым фантазией, очень ярко представил, как ему ломают шею, и словил себя на мысли, что это не самая худшая смерть в Рондарке. Почти даже похоже на сражение.

– Вали… – человек тряхнул писателя и швырнул его в сторону, чтобы развернуться и уйти в темноту.

Левитан, не веря своей удаче снова выжить, воспользовался предложением и ушел так быстро, как это было возможно сделать и не привлечь к себе внимание. Бегающих по улицам обычно отлавливали и обвиняли в убийстве...

Идти нужно было в квартиру, и она встретила Левитана полумраком , а так же консьержкой: женщиной, в годах приблизительно от тридцати до восьмидесяти. Щеки у нее напоминали рыбьи жабры, ровно как и ссохшийся рот, который, по ощущениям, не использовался по назначению уже пару сотен лет.

–Здравствуйте, госпожа, я…

– Пароль, – выбралось слово из недр приоткрытого в щелочку рта консьержки. Бесцветные глаза смотрели над очками.

– Предположу, Рыба–меч, – сказал Левитан.

– Ага… Мг… Угу… да-а-а-а-а-а. Где же тут… Во-о-от, – потянула женщина, медленно водя костлявым пальцем по бумагам. – Вы к Братьям света?

– Нет… я...

– Тогда, может, к Культу Бедствия?

– Все еще нет, госпожа, я…

– Тогда, наверное, в Клуб Анонимных Читоголиков?

– Вы подобрались удивительно близко, но…

– О, Любители Просроченных гримуаров?

– Наверное, произошла ошибка… Я к Несущим Слово, – напустив в свой голос вины и притупив взгляд, сказал Левитан.

– Тогда вам нужен другой пароль, мальчик, – медленно растягивая слова, продолжила женщина. – Во–о–о–от. У Несущих Слово пароль «несущие слово».

– О, в таком случае, давайте вернемся на пять минут назад так, словно этого разговора не было. И я вам скажу, что пароль Несущие Слово.

– Пять минут назад вы были за дверью… – строго ответила женщина.

Под настойчивым взглядом, Левитан вышел из квартиры и зашел так, как полагается. На этот раз ему сказали нужный номер и этаж. Как оказалось, все тайные общества, которые организовали на Кромольной улице свой штаб, базировались на чердаке. Мрачная атмосфера, паутина и мутная от грязи мансарда создавали нужный антураж для проведения разных таинственных таинств.

Проблема культов была в том, что они наделяли значением совершенно разные мелочи. Поклоняться дверной ручке, вермишели или грязным порткам какого–то известного спортсмена – это еще можно понять. Дверная ручка открывает двери, вермишель очень удачно утоляет голод, а портки спортсмена… это портки спортсмена. Но на Кромольной улице поклонялись еще и числам.

Проходя по чердачному этажу, Левитан обнаружил не меньше четырех комнат с номерами «666». Была еще и пятая с теми же цифрами, однако, шестерка на конце, приклеенная на крахмал, сползла и обратилась в девятку. Были комнаты с цифрами «7» и «13». А была и дверь, которая полностью была усыпана золотыми плямбами из самых разных чисел, где начало было «3, 14….».

Именно в эту дверь постучался Левитан. Она ему приглянулась и казалась достаточно безумной, чтобы таить за собой что-то обычное.

Ему открыла мрачная, темная фигура. Черная шаль, черное платье, черная юбка, черные перчатки, черная епанча. Из–под капюшона на сказителя смотрело два глаза, один из которых был прикрыт повязкой, на манер пиратской.

– С-с-скажи тайные слова, странник, – величественно потребовал человек в черном.

– Боюсь, я не к вам, мэтр. Мне на первом этаже дали номер комнаты, но здесь все так перепутано… не подскажите, где здесь находятся Несущие Слово?

– Несущие слово? – человек мгновенно выпрямился, стянул с лица черную маску и почесал в затылке. – Дальше по коридору, пройдете отхожее место и третья дверь справа.

– Благода…

– Вы это поосторожней, – предупредил человек. – Слово «благодарю», «спасибо» и прочее при них… не произносите. Эти шизанутые одного своего уже за это выгнали. Такой скандал учинили! Безумцы, право слово.

– И правда, – подытожил Левитан.

– А вы точно не хотите к нам? У нас тут дружественная атмосфера, чтение по субботам и баночка для мелких расходов. Увлекаемся тем, что пытаемся полностью высчитать число Пи и произнести его вслух. Мир содрогнется! БОГИ ПРОСНУТСЯ! А еще каждому из нас за это причитается математически обусловленное количество девственниц и потраченных временных дивидендов.

– О, правда? – с детской наивностью в глазах сказал Левитан. – Я обязательно зайду к вам после этих словесных фриков. Хочу набраться историй, чтобы рассказать их вам, друзья!

– Как предусмотрительно! – обрадовался человек в черном и оттянул воротник. В этой одежде ему было определенно жарко. – Как тебя записать. На будущее, естественно. Можно не настоящее имя. Мы одобряем анонимность.

– В таком случае… назови меня Крут.

– Э-э, у нас принято делать цифры псевдонимами.

– Единица подойдет?

– Занято.

– А… двенадцать?

– Тоже занято.

– Да господь! А что не занято?

– Две тысячи восемьдесят три точка, собака, А–Бе–Де–К.

– Вот! Это мне подходит.

– Ждем вас, странник ДветысячивосемьдесяттриточкасобакаАБДК.

И с чувством выполненного долга человек в черном закрыл дверь, а Левитан увидел, как к его ногам упала пара золотых цифр. Еще с мгновение он стоял, глядя себе под ноги. Оттуда на него смотрели две восьмерки.

Сколько продолжались эти гляделки, Левитан сказать не мог, но когда у него получилось поднять глаза и проморгаться, он с ужасом понял – безумие заразно. Рондарк заразен. В нем неправильно абсолютно все, и это «все» впитывается в тело через воздух, через поры кожи, через картинку, которую передают глаза. В какой–то момент начинаешь видеть во всем этом логику и начинаешь иначе относится к происходящему.

Левитан поправил на плече торбу, подтянул лямку сумки и поднял золотую цифру восемь. Она блеснула в свете масляных ламп, а Из-за спины послышался знакомый голос:

– Меня тоже в свое время привлекали числа, – голос принадлежал знакомому с дебатов мальчишке. Только теперь он казался ниже и… меньше, во всех смыслах. – Математическая четкость. Строгие правила. Выстроенные временем постулаты. Алгебраические уравнения дают определенность и точный исход выстроенного вычисления. Под одну формулу можно поставить уйму переменных и предсказать, что будет через час, год или даже столетие.

– У вас неплохо получается, – хмыкнул Левитан и автоматически спрятал в карман золотую восьмерку.

– Простите? – спросил парнишка.

– Агитационная программа. Ненавязчиво завести разговор, зайти с той темы, что считается рациональной, и вывести к итогу, который никак не будет коррелировать с начальным тезисом.

– Гордость и предубеждение… Вы сами пришли в это место, чтобы что-то услышать и что-то увидеть. И я вам это даю. В конце концов, здесь никого не держат.

Глаза мальчишки, пожелтевшие от какой–то болезни, смотрели, однако, невероятно ясно. В них была какая–то изумрудная зелень и бесконечный интерес, который зажигал фитилек в тех, кто туда смотрит. Загорелось что-то и в глазах Левитана, которому кровь из носу захотелось посмотреть на мир так же, как этот мальчишка. Именно так рождаются новые персонажи – попыткой увидеть мир глазами другого человека.

– В таком случае, мэтр, – начал Левитан, стараясь не выдать ёкнувшего в груди возбуждения. – Я бы с радостью воспользовался вашим гостеприимством и поддержал дискуссию, которая вероятно у нас случится. И для удобства в общении, да и приличия ради, можно узнать ваше имя?

– Абди. Так меня нарекла мать, – слегка наклонил голову мальчишка, отошел в сторону и указал рукой на открытую дальше по коридору дверь. – Вас, полагаю, зовут Левитан… Это имя начертано у вас в сердце.

– Да. Именно там вы его и прочитали, – хмыкнул писатель.

– Нет. Эти инициалы есть на крышке вашей торбы:).

В обители лингвофриков было душно. Распыленное куполом солнце падало на мутную мансарду, под которой сидела толпа людей, играющих в самописные карты. Там были и знакомый академик Асбен Лингвик. Почему–то Левитан думал, что застанет его за чтением какой–то проповеди или лекции, но на данный момент он рассказывал о ценах в борделе на углу Кромольной улицы.

А затем Асбен Лингвик увидел, кто посетил его обитель…

– …ХОЛЕРА ТЕБЯ СЪЕСИ! Абди! Кого ты привел в нашу святыню?! Этому человеку здесь не место. Ему даже дышать одним воздухом со Словами недозволительно! А обряд Цензурного Очищения? А Моление Пред Алтарем Кастера? Он прошел хоть что-то из этого?!

– Нет, – легко ответил Абди.

– ГОСПОДЬ И ЕГО СЛОВЕСА! – покраснел Асбен и вскочил с табуретки. – Это место осквернено… нам… нам следует сегодня же уйти!

– Не нужно, – так же легко продолжал Абди. –Он один из нас и помогает Слову так, как способен это делать всякий пророк. Дайте ему время раскрыться.

На лице академика проскочила такая обильная масса эмоций, что Левитан даже не сразу сумел уловить там хоть что-то хорошее. Однако в конце брови Асбена стянулись к верху, сложились домиком, и там начали читаться вполне различимые мысли о проблемах новой аренды.

– Только ради тебя, Абди, – толстый палец указал на мальчишку. – Только ради тебя и моей веры в твои Слова.

Глава Несущих Слово рухнул на табурет и, взглянув на свои карты, нахмурился. Глянул в колоду человека слева от себя, затем справа, и дал обоим игрокам по шапке, обнаружив, что у тех на руках было по четыре туза.

Под улюлюканье за спиной Левитан и Абди проследовали в темный уголок, где был стул и пара стульев. В торце, около стены, стояла одинокая клетка. Впрочем, одинокая она была только отчасти: внутри можно было увидеть мертвую птицу, которая очень напоминала чибиса.

Чуть подальше от клетки лежала огромная книга с твердым переплетом. Кожа на ней почему–то выглядела живой, лоснящейся. Казалось, прикоснись к ней пальцами, и почувствуешь, как Где-то там бьется маленькое сердце…

– Не нужно, – Абди легко отвел руку Левитана от книги и сел напротив. – Эта реликвия не для чужих глаз. Неподготовленному человеку она может навредить. Вы это знаете и без меня.

– Правда? Думаю, вам следует освежить мои знания на этот счет, – парировал Левитан. Глазами он то и дело возвращался к манящей книге.

– Книги хранят в себе идеи. А Идеи – это вирус. Одного он убьет, другого преобразит. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы умерло как можно меньше.

– Серьезная миссия для того, кто водится с таким, как наш самоназванный академик. Вы разбирались в положениях, которые он продвигает? Это же сплошной артхаус. Сюр, не больше.

– В своем невежестве вы похожи, – улыбнувшись снисходительно, по–, отцовски, сказал Абди. – Но вас роднит не только это. Асбен ищет истинное значение Слова. То же самое делаешь и ты. Подчиняешь Слово своему перу и чертишь историю на пергаменте, что у тебя получается просто восхитительно. Персонажи оживают, ветер действительно начинает петь в кронах или плясать в волосах. Проблема в том, что человек самостоятельно не сможет прийти к высшей форме Слова. Он вынужден просить помощи. Он должен не подчинить Слово, он должен ему отдаться, как то делали древние книжники. Впрочем… даже они отдавали авторство Богам, в которых верили, и которые вели их руку.

– Очень славное описание графоманов, – откинувшись на спинку стула, сказал Левитан. – Талантливый писатель пишет плохо по двум причинам. Если пытается донести до народа какую–то тайную идею или если отдается эмоциям. За последнее время я видел очень мало хороших книг. Еще меньше запоминающихся. Но удивительные… их время уходит. Сказительное искусство вымирает, и Империя – не самая первая тому причина. Люди начинают забывать основы. Женщинки читают печатные романчики и думают, что, вдохновившись этим, смогут написать что-то суразное. Никаких знаний о принципах и архетипах. Никакой структуры.

– Есть идеи, которым нужно время, – Абди сложил руки перед собой, покорно и демонстративно. – Прошлый век прославился эпохой экзистенциалистов. Авангардное течение считалось безумным, а сейчас филологическое движение осознало, что этих авторов просто не понимали. Хотя это и весьма далекий пример того, что я хочу до вас донести, но это та форма, которую вы способны понять.

– Хотите сказать, что я просто не могу вникнуть в Идею, которую вы хотите мне представить? Это вполне логично, учитывая, что я слышал не самые лучшие положения из предложенного списка.

– Вы не отождествляете себя с такими как Асбен, – легкий жест в сторону играющей в карты толпы. – Но вы такой же. Может, даже хуже. Его видение Слов отличается от вашего и несомненно является неверным. Но можете ли вы утверждать, что правильно понимаете язык, на котором разговариваете?

– Вполне. И я говорю не про слова, а про язык. Наш язык живой, он обладает своей логикой, он эволюционирует вместе с человеком, и мы можем это отследить. Асбен игнорирует все перечисленное и пишет свои трактовки, которые походят на пошлый анекдот.

– Язык был придуман человеком. Но в самом начале было Слово, и эхо этого слова сейчас во всем. Магия – это остаточный шепот того, что некогда сотворило мир. Речь человека – это то, что нам было дано свыше, чтобы приспособиться к силе Первого Слова. В конце концов, мы были созданы по образу и подобию. Мы должны стать творцами, которых носим внутри себя. Осознав это, ты бы не удивился, если бы тебе сказали, что ты творение чьих–то слов, Левитан. Капля чернил на холсте чьей–то истории.

Левитан хотел что-то сказать, но в гуманитарной голове вдруг задвигались старые механизмы. Как человек, который всю жизнь отдал на изучение филологии, ему было лестно слышать подобные слова о своем направлении.

– Я уже говорил, что люблю математику, – продолжил Абди, стуча пальцами по столу. – В прошлой жизни мне довелось быть алхимиком. Visita Interiora Terr Rectificando Invenies Occultum Lapidem. Каждый раз видел эту надпись на старой табличке над анатором. Полагаю, вы сможете перевести…

– Если вы видели эту надпись в подпольной лаборатории, то, скорее всего, там что-то про философский камень и низшие сферы земли, – пожал плечами Левитан. – Тут даже не нужно знать языка. Не удивлюсь, если дальше разговор пойдет в русле «литература и алхимия занимаются одним и тем же». В конце концов, философский камень – это не банальное превращение свинца в золото… хотя именно этот факт заставил многих свинопасов превратиться в алхимиков. Речь о преображении одного материала в другой, как преображение «праха земного» в человека.

– Вашей проницательности можно только позавидовать, – голос звучал откуда–то издалека. – Слова действительно заменили мне философский камень. Обычные чернила, написанные обычной рукой, уже способны создавать вокруг нас…

– ЭТО НЕВОЗМОЖНО! Откуда в колоде восемь тузов?! Я стерпел один раз, затем второй, НО ЭТО УЖЕ СЛИШКОМ! – раскричался Асбен и вскочил так, что ударился головой о угол мансарды. – ТВОЮ Ж… а это что? Это туз какой масти? Ее даже не существует!

За столом снова поднялось улюлюканье. Кто–то начал говорить о словах и о том, что их непотребно тратить на ругань. Кто–то и вовсе принялся молиться и забился под стол.

Абди помолчал, выдохнул, но продолжить ему не дали. Левитан остановил его жестом и постучал по столу.

– Право слово, все это было сказано и не раз. Сакрализация слова – это не самый здоровый подход к нему. Иначе мы опустимся до упомянутых древних книжников, у которых от стиля был только пресловутый канон. Говорить о силе слова сейчас – это говорить о лжи. Говорить о том, что слова могут значить совершенно не то, что должны. И это будет суровая действительность, в которой нет места абсолютной форме слова. Мы сможем говорить об этом только, если будем иметь идеального носителя. А такого нет, потому что мы люди… и потому что находимся в Рондарке.

– Самое грустное, что вы читаете мои мысли, – заговорил Абди, смущенно опустив взгляд. – Абсолютное Слово действительно невозможно. Даже маги, которые сумели подобраться к нему достаточно близко, не создают ничего нового. Они пользуются остатками того самого эха… Но оно и к лучшему. Обычные слова, которые должны были подготовить нас… мы ведь не сумели справиться даже с ними. Даже эти слабые звуки, не имеющие ни воли, ни запала Первой Речи управляют людьми. Слишком часто приходится видеть тех, кто сначала говорит, а потом думает… кто лжет и бредит, пустословит и…

Взгляд Абди стал задумчивым. Его лицо на секунду свело судорогой, на шее набухли вены, натянулись жилы. Кашель слегка сбил судорогу, но юному лингвофрику понадобилось время, чтобы восстановить дыхание и выпрямиться. Левитан ждал, отражая понятие «скептицизм» каждой фиброй своего тела.

– Вполне возможно, что когда–нибудь мы поймем, что даже наши слова имеют силу, – внезапно заговорил Абди, ведя пальцами по прутьям клетки, где лежала мертвая птица. – В конце концов, наши слова это лекарство…

Пространство загустело. Левитан слышал слово, которое прозвучало за «лекарством», точно мог сказать, что оно имеет свой фонетический ряд, состоит из слогов и имеет значение. Но он ни за что не смог бы это слово повторить. Оно словно вертелось на языке, отплясывало на его кончике такую жаркую чечетку, просилось вылететь из уст, но напрочь отказывалось воспроизводиться.

Приоткрыв рот, писатель все пытался нащупать Где-то у верхнего неба то самое слово, когда птица в клетке ожила. Она расправила крылья, кратко чирикнула и вспрыгнула на жердочку, принявшись чухать себя клювом под крылом. Абди наблюдал за этим так, словно находился в саду и случайно наткнулся на это пернатое создание.

– …и наши слова это кинжал #$@#*$&$...

То, что он произнес, рухнуло в пространство свинцовым шариком и стянуло его куда–то вниз. Птица замерла, дернулась, раскрыла клюв в немом крике и свалилась на дно клетки. Черные глазки открывались и закрывались, голова барахталась из стороны в сторону, как выброшенная на песок рыба. Крылья скрежетали по прутьям клетки, и прошло очень много долгих мгновений, прежде чем это закончилось.

– Слова к тебе прислушиваются, – голос Абди звучал Где-то далеко и одновременно близко. – Прислушайся к ним и ты…

Левитан чувствовал как краснеет. К вискам накатывало давление и финальной точкой стал громкий вскрик, опрокинутый стул. Писателю показалось, что по его руке что-то проползло, но на столе никаких тараканов не было.

Только красная полоска закладки в старой кожаной книге…

Подглавка. Серьезные люди

Серьезные Люди – это имя нарицательное. О них говорят, о них спорят, некоторые даже видят их серьезные лица, но в сущности никто не знает. кто это такие и как они появились. В отличии от действующей власти, чье лицо можно увидеть на открытии очередного туалета или перерезании ленточки около возведенного фонарного столба, Серьезные Люди сидят в не менее серьезном доме и следят за Серьезными делами.

Вот и сейчас, на Ступенях, где имели свои усадьбы представители древних родов, в небольшом поместье, обнесенном чугунной клеткой, собрались Они. В зале был огромный длинный стол, стулья с высокими спинками и лампа, которая освещала только стол и едва касалась своими лучами лиц. Плотно зашторенные окна даже не отдавали бликом света, Из-за чего мрак накрывал присутствующих плотной стенкой, за которой стирались даже имена.

– …люди волнуютс–с–ся и это хорош–ш–шо, – прошелестел один из голосов. Нельзя было даже понять девушка это или мужчина. – Рондарк имеет рабочую иммунную с–с–систему. Нергал С–с–селл теперь не с–с–имптом. Болезнь. Его ош-ш-шибка обрес-с-ти плоть и с–с–стать больше чем легенда.

– Будучи обычным именем, он вселял куда больше ужаса, – согласился второй Серьезный Человек. Пухлая рука опустила в пределы света инкрустированный рубинами кубок. – Но это не делает его менее опасным игроком. Это имя он прежде сумел построить, ни разу не подставившись под влияние наших шпиков. А значит выход из тени это часть его представления.

– Но своим личным появлением он дал нам возможность лучше его узнать, – в темноте сверкнули стальные кошачьи усы. Голос казался доброжелательным и мурчащим. – И это ошибка, господа. Информация в правильной форме становится смертоносным оружием. Если раньше наши шпики не знали кого искать, теперь они могут делать это постоянно. Нам просто следует ждать ошибки.

– Ты его недооцениваешь, кошак, – бросил не такой Серьезный, но все же Человек. Ноги он забросил на стол, а в темноте тлела сигара. – А возможно ты уже с ним спелся. А?

– Почему же? – ответил мурчащий голос Серьезного… табакси.

– Не строй из себя мартовского крикуна! – сигара плеснула искрами. – Западные ворота. Ты, торгаш и этот… Эштон Сэй–мэй наладили торговлю за куполом. Вряд ли это произошло без указки чертяки с башни.

– Ему плевать на город, – приподнялись и опустились стальные усы. – Об этом, будучи в нетрезвом состоянии, говорил даже Кьерлох. А он живет в Рондарке дольше всех нас и служил самым… ущербным градоправителям, которых могут вспомнить стены Башни Вавилла. Идейный кадр, веривший в меры каждого своего господина, независимо от того, были они безумны или жестоки. Но Нергал Селл сломал и его. И если мы ничего не предпримем, город пережует и выплюнет действующую власть…

– …но перед этим ограбит и изнасилует все, до чего сможет дотянуться, – закончил обладатель дорогого кубка. – И начнет он с речных доков и складов. Не удивлюсь, если кто–то решит устроить в пределах города свою республику, затем это попытается сделать второй, и у нас уже будет не гражданская война, а война полноценная.

– Это говорит человек, который первый подбросит в огонь столько дров, сколько сможет наскрести, – на этот раз прозвучал женский голос. Он принадлежал двум худым рукам и красному платью. Улыбку заменяло глубокое декольте. – Я уже сбилась со счета, сколько раз ты продавал анархистам оружие. Даже сейчас, насколько мне известно, проплаченные тобой люди читают ехидные пасквили и разбрасывают компрометирующие карикатуры в сторону действующей власти. А толпа мальчишек с Серой улицы четвертый день забрасывает банк Генсальта камнями по твоей наводке.

– Вполне возможно, что этим детям просто не нравятся банки, – прозвучал глухой голос из кубка.

– Два других банка, которые дали торговой гильдии кредит, стоят целыми, – довершило мысль красное платье.

– Не осуждай дельца за профессионализм, – заговорила искрящаяся сигара и на пару секунд стала чуть ярче. В свет выплыло облако дыма. – Может он скотина по натуре, но дело свое знает. Хех, а еще он приносит приличные пожертвования в храм Локсата. Если для этого требуется небольшая резня в центре города, я ничего против говорить не собираюсь.

– Наша леди хочет сказать… – стальные усы чуть дернулись. В свет стола легли две рыжие мохнатые руки. – Что для ее бизнеса война неликвидна. Бесконтрольная толпа обладает своей философией, и в этой философии точно сказано, что бордели – место, где платить не нужно. Изнасилования сильно испортят девочек. И это даже без дополнительной оплаты. Значительные суммы уйдут на защиту. К тому же, есть вероятность вмешательства магика. Алистер и Эштон в этом участия не примут, но Григорий Распутин – боевой маг. Его главный приоритет – это благополучие империи. Гражданская война может расцениваться им как угроза. В таком случае, пострадает масса недвижимости.

– Речь ведется так, словно война уже началась, – хихикнул человек с кубком.

– Со вчерашнего дня революция в Рондарке – это лишь дело времени, – вновь подхватило красное платье. – Прилюдно была заключена под стражу Адель де Санд и желавшая участвовать в экспедиции Геологического Содружества журналистка Алексия Дейн, известная под псевдонимом Гроза Молния. Юридическая компания «Рэдрик, Пэм и Рыжие» уже освещает проблему, а Нергал еще не дал ни одного комментария по этому поводу.

– Все ради Симбивула, – вместе с дымом выдохнул Серьезный Человек с сигаретой. – Вцепился, что тот цербер. Возможно, пытается выиграть время. Насколько я знаю, им готовится собственная экспедиция в Спящий Град. Некоторые мои ребята из именованных бывали в местах помельче. Курганы, подземелья, лаборатории. Артефакты прошлого стоят дорого… но вряд ли дело в деньгах.

– Вс-с-се говорят о грядущ-щ-щей бойне, – вдруг зашелестел голос, и темнота в месте говорящего сгустилась. – Но никто не с-с-сказал о том, кто займет мес–сто С-с-селла.

Повисла тишина. Проблема Серьезных людей в том, что они могут быть серьезными вместе только тогда, когда имеет место обоюдной конкуренции и приблизительной равности. Как только кто–то получает чуть больше власти, он становится опаснее, а никому из Серьезных Людей не хотелось видеть инициативу в чужих руках. Но и получить эту инициативу самому значило попасть под прицел.

– У меня есть мысли на этот счет, – стальные усы приподнялись, а лапы выпустили на свет стальной коготь, ярко блеснувший в белом свете. – Это будет человек, который находится не в этой комнате. И который всех нас устроит.

– Такой есть? – дым снова выплыл на поверхность стола. – Дурачка народ не примет, а умный начнет диктовать условия. Нам нужен кто–то невлиятельный и сообразительный, но и здесь возникнут проблемы.

– Мы все его знаем, – промурчал умиротворяющий голос. – Эди Рама. Он жив и в здравии. Его спящие агенты проснулись, и он стремится сделать так, чтобы все вернулось на круги своя. Напрямую он помощи не попросит, но Гильдия Посредников уже дала понять, что сделает все необходимое, чтобы происходящее в городе ушло в мирное русло.

И снова тишина, но на этот раз тишина была говорящая. Если бы кандидатура Серьезным Людям не понравилась, кто–то бы обязательно выкрикнул свое мнение в ехидной форме, и второй Серьезный Человек это ехидство естественно поддержал.

Но Эди Рама действительно был не таким плохим правителем. Он положил руку на пульс города и не запрещал ему развиваться в своем русле, однако, как хороший родитель, он не позволял городу себя разрушать. Гильдии стали для него негласными партнерами, и такое положение дел устраивало всех. Никто даже не задумывался, что от этого пирога можно откусить кусок побольше, ведь понимали: за этот кусок придется царапать, рвать и кусать. А Серьезным Людям не пристало заниматься такими вещами.

– В этом что-то есть, – заговорило красное платье. – Мне нужно обсудить это с моими девочками. К тому же, у нас всегда будет весомый рычаг. Стоит напомнить народу, что Эди отдал башню и сбежал, чтобы, поджав хвост, вернуться, удержаться ему на прежнем месте будет сложно. Есть точка, чтобы подорвать авторитет. Это полезно… Думаю вам тоже нужно обдумать сказанное. Подобные решения нельзя принимать в спешке.

– Полностью согласен с прекрасной половиной нашего коллектива, – пухлая рука блеснула кольцами. – Нужно все подсчитать… быть может, доход от этого предприятия принесет выгоду каждому из нас…

В темноте никто не заметил, как кошачье ухо над стальными усами дернулось. Табакси едва повернул голову в сторону окна и зрачки его глаз стянулись в узкую щелочку. Человеческий слух бы не уловил ни взмаха крыльев, ни вибраций с оконной рамы.

Секунда, две, три. Тишина.

Воробей уже сорвался с чугунной сетки, пробрался сквозь заросли облысевших деревьев, взвился вверх и, на секунду зависнув в воздухе, взмахнул маленькими крылышками. Черная точка, словно пущенная из баллисты, сорвалась в сторону Солнечной Башни Вавилла. Прошмыгнув мимо зазевавшейся горгульи, птица пролетела в открытую форточку и оказалась в кабинете действующего градоправителя.

Нергал Селл сидел за рабочим столом, массируя пальцами виски. Глаза его были закрыты. А на полу, стянутые около стены в ряд, лежали пять трупов: трое с гильдейской эмблемой братства, двое выглядели как поварята. Один из мертвецов лишился ноги, и та привязывалась к телу исключительно визуально. Но примечательной была рана, начинавшаяся от плеча и уходившая вниз через ключицу и ребра до самого пупа. Кто–то ударил его слишком сильно… даже для тролля или огра. Если били, конечно, не двуручной секирой, а мечом.

На подоконнике, в который влетел воробей, сидел человек. Его можно было спутать с Вороном хотя бы по телосложению. Но у этого на руке было всего три татуировки, не пять, и на них было ни царапины. Да и лицо солдата: чисто выбритое и улыбчивое – не имело ничего общего с морпехом. Однако глаза у него были такие же холодные, и они строго проследили за движениями воробья, который пикировал на стол, затем на пол…

…в следующую секунду из того места поднялся дворецкий Фальер, бережно поправляя черный фрак.

– Когда–нибудь я пойму, как ты этот фокус делаешь, – хмыкнул солдат с тремя татуировками и взглянул на Селла. – Вовремя я, а, босс?

– Безусловно, Нед. Тратить силы на них было бы расточительством. Чтобы сделать то, что мы должны сделать, понадобится все, что я могу из себя выжать, – подтвердил Нергал Селл. – Ты оказался рядом вовремя. Нашел, что я просил?

Нед кивнул. Подошел к начальнику и бросил на стол газету, указав пальцем на заголовок «СЛОВО ЛЕЧИТ».

– Она у него. Близко подходить не стал. Чувствует. И нервничает… Могли бы сразу спуститься вниз и все дела там сделать. Зачем только эту дрянь доставали. Теперь бегай по всему городу ищи эту книгу.

– Под нами Спящий Город, Нед. Его надо было потрясти, чтобы он проснулся… и напился кровью.

На лице Нергала расцвела улыбка. Он смотрел на заголовок с неподдельным благоговением, восторгом и трепетом. Глаз то и дело цеплялся за карикатуру, где в иконописном стиле был обрисован молодой человек с мешком золота и толпа людей, идущих через него в сторону, куда указывала свободная рука «пророка».

– Кто бы мог подумать, что ей позволено так много… Гениально и просто. Арцивус был гением… пусть и человеком.

Не гений… умение слушать не делает его гением.

Поступки. Они говорят за него.

Да–а говорят. Запер. Не решился дойти до конца.

Он ведь создал способ все исправить! Трус…

Ты не такой. Другой.

ДРУГОЙ!

Сын нашей крови…

Но сын и Их крови.

Ты можешь говорить…

–Новому миру нужен будет пастырь…

Фальер и Нед переглянулись. Нергал иногда начинал разговаривать сам с собой, что первые разы выглядело достаточно пугающе, вкупе с набухнувшими венами и безумными глазами.

Слова, что ты скажешь – они поведут новый мир.

Да. Человек ничто перед Словом. Стань тем самым Словом. Первым.

Докажи, что мы в тебе не ошиблись…

Дока…

Нергал зажмурился и погасил огоньки голосов внутри себя. Он часто их слушал. Именно они подсказали ему нужную дорогу к собственной цели. Они заменили ему отца и мать… но дети растут, они становятся умнее и иногда знают, что нужно принять иное решение. Оставить собственный мир – такая же трусость, как не сделать ничего. Не брать на себя ответственность и умереть, мало чем отличается от того что сделал Арцивус.

Словно издалека прозвучал культурный кашель Фальера – он так и стоял в полупоклоне, прижав правую руку к груди:

– Сэр, у меня есть сведения, которые могут вас заинтересовать…

И если бы люди умели слушать, они бы обязательно услышали, как стены их домов тихо зашептались. Это было похоже на перескрип половиц, треск нагретых солнцем стен, скрежет внезапно распахнувшихся и хлопнувших ставен.

Те, кому повезло дожить до почтенного возраста… если это можно расценивать как везение, учитывая плачевное состояние пенсионного фонда, знали, где у их города бьется пульс. И знали, что удары этого пульса ускоряются только тогда, когда Рондарк волнуется.

Глава 4...

…В которой читатель познает силу Слова и прогуляется по революционным проспектам новой власти. Немного прислушается к мудрости толпы и попляшет на пепелище смиренного Аутодофе. А так же впредь всегда будет заглядывать под фуражки высокопоставленным чинам! И, конечно же, поймет, при чем здесь СЛАВА ЯЙЦАМ!

Голоса. Много голосов. Они говорили и говорили… говорили и говорили. Просили и приказывали. Они молили. Они предсказывали. Они рассказывали. Они…

Эштон взвыл и прикусил край книги. Ему отчаянно хотелось разбить голову о стол. Собственная комната казалась слишком узкой. Слишком маленькой, чтобы вместить в себя все то, что представлял из себя маг СЕЙЧАС.

Слова пробрались к нему в голову. Они расплодились, и они отличались от слов обычных. Эти имели волю и хотели покорить волю человека, в голове которого обретались. Невыносимое ощущение, которое нельзя было скрыть даже за створкой стальной воли. Эштон все еще мог считать, что Он это Он, но с каждым часом слов становилось больше и именно они отдавали приказы мозгу.

Пот струился по лицу мага, по спине, облепляя ту влагой. Голоса хотели, чтобы он попрыгал. Им было весело смотреть, как он сопротивляется. Самые длинные слова – их младшие признавали старшими, удивлялись, что такой ущербный человек смог выдержать веселье молодого поколения.

– Мэтр…

Эштон вскрикнул и обернулся. Перед ним стоял Фальер с подносом в руках.

– А?! Поставь на стол и убирайся!

– Кажется, вы больны.

– СО МНОЙ ВСЕ ВПОРЯДКЕ! СГИНЬ!

На эмоциях Эштон едва не сказал какого–то неизвестного ему слова, но сдержался. Вместо этого из его пальцев выстрелила пурпурная молния и ударила в грудь дворецкого и должна была убить… но не убила. Фальер сокрушенно покачал головой, глядя на обугленный фрак и рубашку.

– Фамильяр… – шепнул Эштон.

– Боюсь, что так… – ответил Фальер и поставил на прикроватную тумбу поднос. – Ваши коллеги сейчас заняты… может, и получится.

Что именно получится, Эштон понять не успел. Он даже не смог сконцентрироваться, чтобы выставить перед собой защитные чары. Демон принял боевую форму, и разинутая пасть со скоростью звука прекратила стенания мага в ничто… ***

Грохотнуло так, что по улице еще некоторое время бежало приглушенное эхо. Человек в мантии обернулся, посмотрел из тени капюшона на весьма самостоятельную оконную створку, которая решила захлопнуться. В темноте наступающей ночи это выглядело жутковато, ровно, как и то, что чуть пониже качалась из стороны в сторону чугунная решетчатая калитка.

Человек в мантии был не велик ростом. Чуть повыше гнома и на пару голов ниже представителя людского рода. Однако Алистер Лоу принадлежал именно к такому, хотя в своей родословной он немного сомневался. А сомневался, потому что толком и не знал, как на этот свет появился. Себя он помнит со сто пяти лет. Безусловно, он участвовал и при своем рождении, это отрицать сложно, но, видимо, в том возрасте был очень занят учебой, Из-за чего не очень обращал внимание на такие мелочи как появление на свет.

Ректор еще какое–то время задумчиво глядел в темноту, а затем, чему–то кивнув, развернулся и пошел дальше по переулку…

– Прошу прощения… извиняюсь… простите пожалуйста… – повторял Алистер, перешагивая через бессознательные и полубессознательные тела.

Эта история началась так же внезапно, как и закончилась. Такое бывает, когда спрашиваешь у самого могущественного колдуна империи «а есть ли у ТЯ закурить?». Ректор не из тех, кто привык лгать, а потому дал прикурить каждому. Некоторым даже по два раза.

Переулок, по которому он шел, напоминал ему пасть мертвеца, где развешанные в тумане одежды приняли формы призраков, а темные провалы окон – ввалившихся глазниц. В этой разрухе была своя безобразная эстетика. Ужас, который граничит с трепетом. Новое мироощущение, которое хотелось испить до дна и сохранить внутри себя. Именно такие чувства впоследствии можно преображать в искусство, в самом широком понимании этого слова. Ведь наука – это тоже в своем роде искусство, и чтобы создать в науке что-то новое, это обязательно нужно напитать эмоциями.

Треск, скрежет, вспышка.

Ректор остановился и сделал пару шагов назад, к развилке, которую только что прошел. На его глазах что-то полуволосатое и гуманоидное вцепилось в лицо человека с надрезанным предплечьем. На мостовой расположилась пиктограмма, в которой удачной получилась только звезда. Сигилы были набором знаков, не имевших ничего общего с магическими модификаторами.

Тварь обгладывала кожу жертвы маленькими острыми зубками, тяжело дышала. Непомерно длинные лапы обхватили лицо с двух сторон и ворочали так, чтобы было удобнее кусать. И с каждым новым чвяком или хрустом эта тварь все больше начинала походить на человека, которого пожирала. Кожа стягивалась, розовела, из нее выпадали волосы. Руки укорачивались, хрустя в суставах. Создание потянуло носом, зашмыгало полупробившимся отростком на месте двух черных провалов…

…и посмотрело на Алистера звериными глазами без век.

Обычный человек не заметил бы, как полупреобразившаяся тварь сорвалась с места и, чередуя стены с полом, рванулась в сторону ректора. Лапы, словно паучьи, вцеплялись в щели между кирпичами и толкали худое тело вперед.

Эта тварь очень походила на демона, которого не берет ни одна боевая магия. Однако…

Щелчок.

Бестия не могла видеть, как с крыши выше сорвался кусочек черепицы. А если бы могла, она бы точно не уследила за этим кусочком, который ускорили магией и увеличили его вес в несколько тысяч раз. Именно поэтому эта черепичка упала на голову твари без особых проблем, пригвоздив ту к земле. Ошметки на месте обезображенной головы не помешали твари брыкаться и пытаться выбраться…

Маг осмотрелся, сделал шаг назад, осмотрелся еще раз. Кашлянул и взмахнул рукой, прошептав небольшую фразу, отсчитал нужное количество каменных блоков. Проулок перед ним схлопнулся двумя огромными кулаками, брызнув красным, и медленно разъехался к привычным размерам. От твари осталось исключительно мокрое место.

Может, боевая магия на этих тварей и не работала, но это означало, что нужно всего лишь проявить свою фантазию.

Ректор стоял, выставив перед собой согнутую руку. Пахло от трупа не иначе как прелостью и серой. Чихнув, он принялся стряхивать с себя каменную крошку.

То, что он сейчас видел, ему не нравилось – это призыв демона, фамильяра. Но даже в Ведоктерии их призывают минимум четыре чародея высшего уровня. А здесь простой человек попытался приручить создание, способное в одиночку расправиться с целым городом.

Алистер прошелся вперед, обходя начерченный солью пентакль. Пламя на красных свечах подрагивало. Рядом с человеком чародей нашел столовый нож, которым нынешний мертвец сделал себе надрез на запястье, а так же мелкую листовку… где в доступной, карикатурной форме была зарисована инструкция призыва фамильяра. И мелким подчерком утрамбованы тезисы о том, что человек, который сможет приручить себе демона, сможет жить безбедно, никогда не работать и превращать своего слугу в какую угодно особь женского пола. Выглядела листовка как агитационный памфлет.

Учитывая магический фон этого места – узнать о актах такого несанкционированного призыва можно только визуально. А тот факт, что ритуалы демонологического направления строго засекречены, лишь усиливал опасения.

За размышлениями Алистер не сразу заметил, как второе его Я привело его к месту назначения – «Корзина всячины»…

***

По меркам других трактиров, в «Корзине всячины» было тихо. В основном потому что завсегдатаи этого заведения играли роль в том числе и вышибал, защищая порядки того места, в котором обитали. А порядки здесь были очень даже цивильные… людей выбрасывали не через окно, а через дверь, при этом, не всегда открывая последнюю.

В воздухе витал запах пива, жаренного на вертеле мяса и вина, которое старик Ингор щедро заливал в приоткрытую пасть зажаренного поросенка. Искушенный сомелье бы сразу отметил, что бутылка эта раза в четыре старше самого «волшебника», и издавалась такой древней винокурней, что о ней теперь только сочиняют легенды.

Воленс молчал, чиркая пером по куску желтого пергамента. Сжатые плечи, сосредоточенный взгляд, побелевшие пальцы. Сыщик не очень любил людные места и при всяком удобном случае старался теряться Где-то в тени эркера или какого–либо угла, чтобы взгляды на нем не задерживались. В «Корзине…» такой роскоши, как тень, не было – весь трактир сиял как новогодняя елка, а эркер на данный момент занимала группа пилигримов, которые наконец нашли в Рондарке пристанище получше и побезопаснее притона. После поднятия над городом купола очень многим пришлось приспосабливаться к новому социальному климату.

Шли минуты. Ворон сидел, сцепив руки на груди, и расцепил их лишь один раз для того, чтобы смахнуть с колена усатого таракана.

– Вот, – Сим Воленс, не глядя на собеседника, отодвинул тому бумагу, на которой только что писал.

– Что это? – спросил морпех, перехватив грубыми пальцами белый клочок.

– Я обещал. Э-э, имена, которые тебя могут интересовать. Все, кто торговал, э-э, всяким разным в годы твоего, э-э… призыва.

– А если б я читать не умел? – одними глазами усмехнулся Ворон. – Много строевых образованных видел?

– Ты прочитал, э-э, название со щита «Корзины…». Я просто сложил два и два.

– Понятно.

– И что, э-э, планируешь с этим делать?

Ворон не спешил отвечать, пряча бумажку за пазуху куртки. Затем похлопал по этому месту ладонью и снова сцепил руки на груди.

– То, чему учился, то и буду делать, – наконец сказал морпех. – Выбор небольшой.

– Жаль…

Молчание. И оно было не просто так. Ворон понимал, что его собеседник не нажал, а сделал шаг назад, пытаясь, навести на инициативу. А Воленс понимал, что это сработает, и смиренно ждал.

– Почему? Потому что таких, как я, было много? – голос Ворона напоминал собой голос медведя, которому вздумалось обрести человеческую речь. – Или потому что все они в могиле?

– Э-э, если быть точнее, в канаве, – робко уточнил сыщик. – А еще в выгребной, э-э, яме или в сточных водах катакомб. Говорят, э-э, воды там плотоядные… И, можешь заметить, ничего, э-э, не изменилось с их смертью.

– Это Рондарк. Здесь даже попытка в счет.

– Убьешь старых, э-э, придут новые. А молодые, э-э, в силу неопытности бывают излишне жестоки, – пожал плечами Воленс, старательно избегая прямого взгляда на собеседника. – Это Рондарк. Здесь, э-э, мало убивать. Этим сложно удивить… но, э-э, легко разозлить.

– Хочешь чего–то предложить? Если в этом слове есть слово «политика» или не дай Семеро «их время еще придет», я могу и вспылить.

– Сейчас городу грозит, э-э, что-то опаснее игроков в политику и всех, э-э, Семерых, – Воленс замялся. – К этому причастен, э-э, Нергал. И ты. Ты ему для чего–то был нужен. Я должен, э-э, знать, что ты будешь на моей стороне. Это и в твоих интересах… Ворон.

– Твоя сторона… интересно. И какую же сторону ты представляешь? – скепсис звенел в стальном голосе, как колокольчик среди раскатов набата.

– Свою, – тихо сказал Воленс и пожал плечами. – Города.

– Слыхал от одного умника слово. Альтруизм. В Рондарке такого не бывает… Обычно это заканчивается пером в боку или краденой мошной. И как видишь, деньги пока при мне...

– Их бы, э-э, при тебе не оказалось, встреться мы тремя годами раньше. Столько, сколько крал я, э-э, крали только главы гильдий. Вероятно, э-э, так бы и продолжилось, если бы не Эди.

– О как.

– Ага… Меня вытащили из… обоза с, э-э, бытовыми отходами. Десяток отвлекающих, э-э, обманок. Несколько, э-э, подставных личностей. Дни выжидания и езды в… не самом благоухающем экипаже. И, э-э, все это, чтобы узнать про то, что все это время я был у Эди под колпаком.

– В мое время за такое колесовали… хотя был случай, когда вора закинули летним днем в трехметровую банку и пару месяцев давали туда еду и воду. Жуткое зрелище. То, что он там гадил, так и оставалось в банке.

– Меня должны были, э-э… – Воленс замер, глаза его остекленели. Продолжил только спустя время. – Я многое, э-э, пересмотрел в своих взглядах.

– Что воровать – это плохо? – не скрывая иронии, спросил морпех.

Воленс впервые за весь разговор посмотрел на Ворона. На лице, где уже была щетина, промелькнула тень, тут же спрятавшись в полуусмешке.

– Не только. Понял, что это еще и, э-э… бессмысленно. Кража ради кражи. В твоем, э-э, случае, убийство ради убийства.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Ничего, кроме того, что, э-э, уже сказал, – пожал плечами Воленс. – Просто… обдумай это.

Колокольчик на двери звякнул. В зал зашел невысокий человек в дорожном плаще. Капюшон он снял практически мгновенно, окинул взглядом заведение и наткнулся на махающего рукой Воленса. На юном лице расцвела наивная улыбка, и пришедший быстрым шагом направился в сторону товарищей.

– Всех приветствую! – воодушевленно сказал ректор. – Вы не представляете, где я был и что я там видел! Это приключение… я буду его детям рассказывать! Ну, если будут. Пока от этих безбилетников не вижу никакой практической пользы.

– Прошу, э-э, потише, господин Лоу, – начал Воленс. Он провел пальцем вокруг по притихшему залу. – Тут, э-э, базируется самый тихий контингент… из шумных. В «Корзине…», э-э, уважают тишину и культурные мордобои. Не библиотека, э-э, но восклицательные знаки в диалоге лучше, э-э, не использовать.

Человек с татуировками жестом предложил присесть. Выглядел он расслаблено, но Алистер мог поклясться, что это спокойствие натянутой пружины, которая может выстрелить в глаз с силой отбойного молотка.

– Вы просили о… анонимной консультации, – начал чародей, воспользовавшись предложением сесть.

– Так, э-э, и есть. Я автор записки, которую вы, э-э, получили. – Воленс принялся теребить манжету на своем пальто. Кротким жестом он указал на сидящего рядом с собой морпеха. – Он Ворон. Морской корпус. Мне известно, что, э-э, вы увлекаетесь языками. В том числе, э-э, мертвыми.

– Каюсь, грешен. В языках можно найти удивительно много о культуре народа, который его придумал. Ну и всегда приятно, как это говорят сейчас студенты… козырнуть знаниями. Полиглотов считают, хех, волшебниками, – Алистер хихикнул.

В стороне, словно из неоткуда появился седобородый старичок в белоснежной рубахе и подтянутым на поясе фартуком. В одной руке он сжимал тисовый пояс, а второй – держал три полные кружки.

– Ваш заказик! – пискнул старичок и уже было собирался поставить кружки на стол, как задумался. – А–а–а… Пу–пу–пуууу. А вы делали заказ?

Ворон и Сим переглянулись и почти одновременно покачали головами. Алистер лишь мельком глянул на старика. Ингор, заправила таверны, был похож на мага больше чем сам ректор, хотя и создавал внутри себя вакуум, в который даже магический фон не мог просочиться.

– ГОСПОДИ ИИСУСЕ! Темпоральные сдвиги меня в могилу сведут! – Ингор развел руками… тисовый посох остался стоять на полу, а кружки зависли в воздухе. – Последний раз это едвехенька не кончилось концом конца! Но… ЭХ! Как бы я не распинался пред вами, вы слишком глупые, чтобы меня понять… Но заказ все–таки возьмите и оплатите! Иначе… О–о–о–о! Пятикрылая муха!

Чародей уже двинулся в сторону мельтешащего у лампы насекомого, но вернулся и подобрал из воздуха свой посох и соизволил поставить на стол левитирующие кружки. Ворон, по натуре флегматичный, после армии научился быстро принимать самые дикие правила игры со стойкостью придорожного менгира. Взяв одну из тар, он с удовлетворением заметил поверх нее пенную шапку, которую поспешил сдуть.

Алистер тоже взял свою кружку, выйдя из оцепенения, и принюхался. В следующее мгновение он выставил перед собой два пальца, вспыхнул огонек, и содержимое его кружки продолжило гореть, переливаясь фиолетовым, синим и оранжевым.

– Вода горит, – задумчиво потянул ректор. – Это определенно аш–два–о. А пахнет как керосин. И о каком Иисусе он говорил?

– Э-э, предположу, что напитки здесь наливают, э-э, той же воронкой, какой и заправляют керосиновые лампы, – подал голос Воленс и пододвинул свою кружку к себе. В его напитке не было ничего выдающегося. Даже запаха. – Относительно, э-э, второго вашего вопроса ничего знать не могу.

– Ты малец осторожнее, – за спиной Воленса возник Ингор и сыщику пришлось проявить весь опыт своего самообладания, чтобы не вскочить с места. – Эта водица из рек Джуна! В ней очень приятненькие на вкус паразитики глацеус!.. Хотя стоп–стоп–стоп эти какие–то не живые. Видимо тот мистер–ломастер, который подсыпал вам яд, был о–о–о–очень предусмотрительным! Па–ра–ра бум–бия!

Старик в припрыжку удалился куда–то в глубь трактира. Там, от стола к столу, ходил приличных размеров тролль, сплошной кусок щебня с шипами из чистой нержавейки. Каждому он предлагал поиграть в армреслинг и очень расстраивался, когда ему из раза в раз отказывали.

– И он всегда так? – спросил Алистер, кивнув в сторону Ингора.

– Скорее, э-э, часто, – пожал плечами Воленс и на всякий случай отставил свою кружку подальше. – Но нам, э-э, надо вернуться к моему вопросу. Вам известно значение этих, э-э, слов?

В сторону Алистера была пододвинута записка с начерченными буквами.

– Орн’тур де крерорн’тар, – прочитал Алистер без запинки. Тихо. – Неплохая транскрипция, но я бы взглянул на оригинальный текст.

Воленс не ответил, но достал из–под стола накрытую тряпкой клетку и стянул черный чехол. Миру явилась красноперая птица с загнутым клювом и грязным языком, который родил на свет три весьма нелицеприятных слова.

– Это ответ на мою… просьбу? – на всякий случай спросил ректор.

– Это, э-э, оригинальный текст, – ответил Воленс. – Данное пернатое, э

-э, чудовище было найдено на месте самоподрыва. Среди реплик, которые, э-э, он запомнил, есть и та, которую вы прочли на бумаге.

Ректор чуть отодвинул кружку пахнущую керосином и наклонил голову в сторону. Попугай напротив него сместился левее по жердочке и повернул голову в профиль.

– ЗРЯ ТЫ СЮДА ПОЛЕЗ, РУКТУД’РАРГ, – холодным, замогильным голосом заговорила птица. – НЕ МОЖЕШЬ ПОМОЧЬ, СГИНЬ, ДЕФЕКТ КУРКУРГАРТРА!

Пол под ногами задрожал. Алистер продолжал вглядываться в черную бусинку глаза попугая, когда его кружка, повинуясь вибрациям, принялась ловко улепетывать к краю. Однако вместо того, чтобы упасть, она поплыла дальше на уровне стола, цепляясь каким–то образом за воздух. На губах чародея начали виться слова сложные и замысловатые. Свет в лампах замерцал, забегал в масленых тенях вдоль пляшущей на потолке паутины. Тени людей вытянулись и принялись жить своей жизнью. На них вспыхивали красные точки глаз. Птица в клетке начала раздуваться, ощетинив выцветшие перья. Глаза полезли из орбит.

– РУКТУРАГРАХ… – монотонно прощёлкал клюв, выплюнув на стол черную жижу, тут же пропалившую дыру.

Слова вспыхнули за спиной ректора голубым пламенем. Взметнулись длинными лентами и оплели клетку коконом.

БАХ! Слова расплавились в черном месиве. В стороны полетела черная жижа, оплескав лицо и руки. Ворон свалился на пол. Алистер прикрылся чарами, но они прошились так же легко, словно их и не было. Воленс чувствовал, как его кожа плавится и каплями оседает на столе. В теле что-то происходило, сердце пропускало все больше ударов, в глазах темнело… мерцало. Дышать стало невообразимо тяжело – черная жижа добралась и до груди, превратив легкие в кашу. Сыщик начал заваливаться в сторону, цепляясь деревянными пальцами в край стола…

…когда очнулся, едва не свалившись со стула. Ректор на его глазах чуть отодвинул кружку, пахнущую керосином, и наклонил голову в сторону. Попугай напротив него сместился левее по жердочке и повернул голову в профиль.

– ЗРЯ ТЫ СЮДА ПОЛЕЗ, РУКТУД'РАРГ, – холодным замогильным голосом прощелкала птица. – НЕ МОЖЕШЬ ПОМО…

…а затем по клетке пришелся гулкий удар тисовым посохом.

– ИШ-ТЫ! – Ингор стоял рядом, молотя шестом по чугунной клетке так, что перья летели. – Нашел мне, где баловаться, пернатая оглобля! Если обучился по–человечьи клювом щелкать, то держи свои знаньица при себе! Возмутительно! – каждый слог комментировался увесистым ударом палки по прутьям.

Птица сразу как–то сжалась и виновато принялась смотреть на Ингора.

– Всегда так! Что-то вечно пытается вползти в наш мир по ту сторону! И чего им на своей стороне не сидится? Сидерические колебания людей с ума сводят! Еще пару раз таких бара–бумсов и се! Начнут верить в своих скорпионов, козерогов и судьбу в матрице… – возмущался Ингор. – Эх–х–х. А я, ВЫСШИЙ волшебник третьего аркана, восьмого ранга архивариуса–гибискуса, должен внеурочно спасать эту вселенную от бесконечной конечности! К слову, гномик–переросток, – обратился старик к Алистеру. – Неплохой тара–рум закастовал. Лет так через десять тысяч из тебя будет толк, попомни мои слова… – глаза старика обратились на Воленса. Огонек безумия в них пропал. Голос стал абсолютно нормальным, лишенный привычной игривой писклявости. – Если видишь и тебе не нравится, то не стой столбом и меняй. Так могут не все… А чего все замолкли? Давайте, налегайте! Раз… два… раз–два–три–четыре…!

Гвалт поднялся мгновенно, песня затянулась неровным, но задорным хором, словно таверна никогда не стояла на краю комического коллапса. Алистер единственный, кто в полной мере осознавал произошедшее в «корзине…», и это осознание слегка выбило его из колеи. Будучи одним из самых могущественных людей на земле, испугаться мощи попугая–матершильника…

В своей голове Алистер уже смирился с тем, что именно сегодня наступил момент его кризиса среднего возраста.

– Магия… – сказал, словно выплюнул, Ворон.

– Э-э, Магия, , – подытожил Воленс.

– Магия, – неопределенно потянул Алистер, сугубо чтобы поддержать разговор. – Орн’тур де крерорн’тар…

Не успел Алистер повести бровью, как у его горла в интимной близости оказался нож. Даже под коркой засохшей крови на руке Ворона можно было рассмотреть татуировки. Морпех лишился всех эмоций, и единственное, что выражало его лицо, это практический интерес: он явно искал хоть какой–то намек на что-то паранормальное.

Алистер прикусил губы и приподнял от стола открытые ладони:

– Ты не хочешь взорваться? – вкрадчиво спросил Ворон. – Превратиться в демона? Может дракона?.. иль какую другую тварь?

– Кажется, после всего произошедшего… – причмокнул ректор. – Я захотел только в туалет.

– Зачем тогда сказал эту фразу? – продолжал морпех и кинжал его надавил чуть сильнее.

– Хм… – задумался чародей и тут же отстранился, словно его жизнь и не находится на острие чужого ножа. – А ведь правда. Эти слова, они паразитируют. Как идея. Вплетаются в мысли… Удивительно. Стоит ли искать ответы в их значении или в их предназначении. Воистину Рондарк представляет из себя волшебное место даже по меркам волшебного мира! Хм… а ведь они размножаются. Надо их закрыть, чтобы подумали о своем поведении!

– Мне кажется, э-э, он нормальный, – вмешался Сим Воленс. – Насколько это, э-э, возможно.

Ворон последний раз посмотрел на чародея и едва сдержал себя, чтобы не сплюнуть на пол. Попугай же совсем засмущался, спрятав глаза в крыльях. В его шебаршении можно было разобрать красноречивые обороты вульгарного характера.

– Я могу вас обрадовать! – наконец начал ректор Ведоктерии. – Я никак не могу вам помочь. Этот язык мне неизвестен. Но на языке почему–то вертится «знающий знающего знает»… надо этот феномен зарегистрировать у Себастьяна.

– У вас, э-э, получилось нас обрадовать, мистер Лоу, – скептически подвел Воленс.

– А? То-о-очно. Обрадовал…

Кружка, лежащая на полу, снова метнулась в воздух и оказалась на столе. Руки Алистера сначала придали ей вид пепельницы, затем чуть загнули края вовнутрь, скрепив все это металлическим кольцом со дна. Ручка была выброшена за ненадобностью. Налив в получившуюся емкость воды с вкусными, но мертвыми паразитами, ректор выдрал у себя из головы волос. Мгновение спустя он приобрёл серебряный оттенок и так же незаметно стал иголочкой, у которой забыли проделать ушко. Все это маг делал без малейшего усилия, прибегая к сложнейшей магии – невербальной.

Бывший волосок лег в центр бывшей кружки, превратившись в нечто наподобие компаса. Алистер нагнулся над приспособлением и тихо что-то зашептал...

…иголка сорвалась с места и стрелой уставилась в одном направлении.

–Слово – это код, – ухмыльнулся Алистер Лоу. – А у каждого кода есть свой исток и свое ядро. Этимон. Не сложно отследить систему, если ей пользуются кто–то один.

– Э-э, выходит, вы теперь знаете, э-э, где находится источник, э-э, магического карнавала? – на всякий случай спросил Воленс.

– Нет–нет–нет. ВЫ теперь это знаете.

– И ничего, э-э, не предпримите?

– Не–а. Я представитель Ведоктерии. Мое дело наблюдать, изучать, проводить замеры, следить, чтобы не стало хуже и ни в коем случае не пытаться сделать так, чтобы было лучше, – осклабился ректор. – Магия, это вредная материя. Ее невозможно предсказать. И если пытаться магией влиять на магию… мы сталкиваем две непредсказуемые материи в один непредсказуемый итог. Следовательно, с последствиями магического характера должны бороться такие как вы, господа.

– Все чароплеты с–под одной собаки вышли… – бросил Ворон. – Замеряете, изучаете… полбеды. Но хрень начинается, когда хотите что-то сделать. Даже Роднарк сейчас лихорадит, потому что один из вас замерял, изучал… и записывал. Противные природе пытаются эту природу приручить. Дурь. Будь моя воля, продолжил вас жечь до последнего. И ваши гребанные книги.

– Ворон… – хотел вмешаться Воленс.

Но Алистер жестом его оборвал. Юность у него стала какой–то старой, неживой. Лицо похолодело и покрылось коркой чистого мрака. Именно таким видели ректора студенты, которые провинились. Воплощение жестокости и тихой ярости, что цепляется в пятки увязшего в болоте и тянет вниз, пока тот не начнет захлебываться перегноем.

– Не переходи границы, мальчик, – менторский, спокойный тон Алистера плескал тревогой. – Никто не заслуживает смерти. Говорю как тот, кто жил, когда другие умирали, и как тот, кого пытались убить. Если не через нас, то через другие материи магия бы нашла выход в этот мир. Но пока она консультируется с чародеями, есть шанс, что мы можем направить эту стихию в цивилизованную сторону.

– Я видел вашу цивилизацию, – Ворон перешел на шепот. Обычно темная, мрачная радужка его глаз начинала закипать красным. Закручиваться в спираль, словно огненный торнадо. – Десять ребят, зеленых, что твой студент первокурсник. Десять столов… и каждый сцука с ремнями. Нас резали. И чиркали гребаным пером по бумаге. Нам ломали кости. И снова… – дрожащая рука Ворона ногтями проскребла по столу, имитируя перо. – Цивилизация… И знаешь что? Я закопал восьмерых во имя твоей цивилизации. Ты такой же, как он… разливаешь чернила на бумагу, сводишь расчеты, а потом просишь детей хоронить других детей.

– То, что с тобой случилось, это военное преступление, – не так уверенно как раньше отвечал Алистер. – Людям не нужен дар, чтобы творить зло. Все, что мы можем, это мешать им. И не упиваться ненавистью к тем, кто этого не заслуживает.

– Этому магу никто не помешал. Никто не мешает и тебе, – толстый палец указал на ректора. – Видишь в людях и жизнях цифры. Хочешь спасти больше, бросив в пекло меньшее… даже не пытаешься помочь этому меньшему. Только и можешь что чирикать на своей бумаге. Ты мало чем отличаешься от того ублюдка Распутина. Только на его руках кровь восьмерых детей, а на твоих много больше.

Что-то со скрежетом хрустнуло. Между указательным и большим пальцем Ворона оказался кусок дерева, выдавленный с края стола. Атмосфера закалилась настолько, что Воленс уже прикидывал, где будет обводить мелом два трупа… а то, что их будет два, сыщик не сомневался…

…однако звякнул колокольчик. В таверну «Корзина всячины» вошла низкорослая фигура. Гном. Судя по косичкам на кудрястой голове, женского пола. У нее из головы торчал топор, вошедший в нее, словно колун в пень. Гномийка обвела присутствующих отсутствующим взглядом и хромающей походкой двинулась вперед. Кто–то с ближайшего стола даже поспешил уступить даме место… которой после пришлось с трудом на это место взбираться, ибо роста для этого не очень хватало. Однако веса в гномихе было на пару центнеров и стул слегка разъехался в ножках. Скрипнул.

– Во имя Славной революции… – мягко сказала гномка плотным басом. – Слава Жижке… Слава яйцам…

Подглавка. Революция

Шел дождь… И это было странно. Туча образовалась как–то сама собой, выросла под куполом клубами черного дыма и теперь пыхтела розовыми, красными и синими молниями. Вода то накрапывала, то моросила, то лила как из ведра и снова накрапывала, чтобы начать моросить…

– Вот, стал быть, по–твоему, Рокт Сталагмитович, что такое эта ваша РеВоЛюЦиЯ? – спросил один бородатый гном другого бородатого гнома, болтая короткими, но массивными ножками.

Оба они сидели на лавочке, сделанной из двух бочек и переброшенной между ними доске. Один держал на коленях топор, в два раза больше, чем он сам, а второй – арбалет, который в сравнении со своим носителем напоминал осадную баллисту.

Прямо перед разговаривающими проплыла по мостовой горящая телега, поверх которой дрались на рапирах два человека в черных плащах. Чуть поодаль собралась небольшая толпа около глашатая Дюдика, который скандировал о том, что система устарела и ее надо менять. За их спинами, передавая один другому, перетаскивались личные вещи из квартир, для того чтобы возвести на улице баррикаду. Что примечательно, уже наученные опытом революционеры помечали свою мебель клеймом, чтобы после битвы можно было свои вещи себе же и вернуть.

– Знаешь, Вольф Сталеславич, это, я б сказал, философичный вопрос! – ответил второй гном, глубоко задумавшись. – Вот–то я, к примеру! Четыре революции пережил. И каждый раз говорили нам, что этот раз буит последний…

Над гномами с треском выбилось окно. На мостовую выпал огромный тролль, поверх которого сидел мелкий гном, взявший здоровяка на удушающий и молотящий ему по голове кулачищем размером с дыню. Оба они кряхтели, ворочались и пинались, пока Рокт, обладатель секиры, со всего размаху не долбанул обухом по голове тролля.

– Благодарю, – тяжело дыша, сказал третий гном, свалившийся вместе с троллем.

– Во имя революции. Слава яйцам, – приподнял невидимую шляпу Рокт и проводил нового знакомца взглядом. – О чем это я… Вот! Рондарк–то энто кладезь талантов! Тутачки и среди гномов можно найти и игрецов на флейтах всяких, барабанах, гитарах… Где ты эт, Вольф Сталеславич, найдешь таке в наших горах? Где не пердани, то инженер, ти металург. Никакой фантазии! А для этих ваших революций нужна фантазия! Вот, гля, каждая революция у нас якобы последняя. Но все ровно чет новое выдумывают и поднимают на уши всех в выходные дни… к слову, Вольф Сталеславич… вы завтра на рудню по расписанию?

– Да-да, Рокт Сталагмитович. РеВоЛюЦиЯ это так, для души. Работа, стал быть, по расписанию, – успокоил своего собеседника Вольф. – А то шта че–то новое выдумывают… это вряд ли. Скорее, наши талантливые революционеры прошлых веков к прошлому возвращаются. Выходит, значица, что се и до них нормально работало.

– Борзеть просто они начинают, Вольф Сталеславич, – погрозил пальцем гном и еще раз огрел обухом по голове просыпающегося тролля. – Все для себя! О тех, с кем по тоннелям ползали, забывають… Начинается–то се красива! Даж сейчас. Гля на улицу Гнилых Яиц. Янк Жижка по делу говорит! Долой самодержавие! Долой войну! Власть Яйцам!

– А почему не гнилым яйцам? – вдруг спросил Вольф Сталеславич. – Улица Жижки вроде ж так называется.

– Думается, мне, все это Из-за презентабельности… – задумчиво протянул гном. – Гнилые яйца они вроде как… гнилые. Разве ж новая власть может быть гнилой? Потому–то и улицу, стал быть, переназвали.

К гномам подошла пышная леди, розовощекая, с пышным платьем и заплетенными в гульку волосами. В руках она держала внушительных размеров моргенштерн, и пусть не принадлежала к гномьей расе, управлялась со своим оружием весьма сноровисто. Увидев двух болтающих ножками гномов, она просветлела:

– Мистер Рокт! Рада видеть вас здесь, а не среди местных фанатиков… вы не видели Сигерда? Я ему говорила, чтобы он не шел в эти игрушки гулять! А его видите ли «друзья позвали»! «Что обо мне подумают, если не выйду» Тьфу… никак не навоюется. Права ему подавай! Самодержавие свергать хочет! Ужас, что творится. А ведь у него двое детей! Какой он пример им подает?!

Оба гнома переглянулись.

– Э-э, мне казалось, он сейчас на восточных баррикадах с пращой работает, – промямлил Рокт. – Исключительно безопасное занятие, леди Кутерда. Просто камушки метать!

– Я ему камушки пометаю… – стиснув зубы, проговорила женщина и постучала головкой моргенштерна по ладони. – Благодарю, мистер Рокт. Удачной революции.

– Вам того же, – откивался гном и выдохнул. – Какая грозная! У нее точно в роду наши были. Сталь даю! Вольф Сталеславич, а вас жена…

–…не–е–е, я сказал, что за молоком вышел, – признался второй гном. – Скажу, что долго в очереди, стал быть, стоял. В революцию они, стал быть, все долгие.

Оба гнома помолчали. Перед ними в обратную сторону поехала горящая повозка, поверх которой дрались люди в плащах. Где-то сверху звучал перезвон стали, крик людей, визг дерущихся котов. Из магазина оружия продавец внушительных размеров выносил пару мародёров, которые посчитали нужны резервировать оружие в пользу революции, но, по всей видимости, не рассчитали собственных сил.

Так уж вышло, но понятие революции в Рондарке давно приобрело почти игровой характер. Люди выходили что-то менять, не зная, что именно меняют и для чего.

Сражаясь за идею какого–то творческого лидера, захватив башню Вавилла, они обязательно натыкались на то, что… ничего не менялось, или менялось в негативную сторону. Одна власть сменялась другой, но разница обстояла в том, что теперь ты работал не на злого диктатора, а на здравомыслящего лидера… причем работал в три раза больше, потому что революция – это зверь, который ест очень много и толстеет только в определенных местах.

Янк Жижка участвовал в последних четырех революциях и знал, как она работает. Четыре раза он стоял за штурвалом, четырежды оказывался за бортом общей системы и понял, что выигрывает ее только тот, кто больше всего говорит и меньше всего сражается. Улица Гнилых Яиц начала этот день с мирного митинга, который после превратился в резню и побоище. Хаос заразительный… и очень скоро это подхватил весь Рондарк, будучи недовольный всем понемногу: новой властью, тем, что сосед чуть богаче и жена у него красивее. Насилие – это неплохой способ решения проблем, когда нет фантазии.

– Прошу прощения, вы не можете подписать мою петицию? – около гномов оказался сгорбленный упырь, у которого недоставало носа и одного уха. – Здесь о дополнительных пайках для умерщвленных.

– А, с удовольствием, – поторопился Рокт и взял карандаш. А затем отдал планшет с бумагой Вольфу.

Упырь забрал, проверил подписи с именами и шмыгнул… тем, что у него осталось от носа.

– Доброй революции, – откланялся упырь.

– Слава яйцам, – подтвердил Рокт.

– Долой самодержавие, – поддержал Вольф.

Подождав, пока упырь скроется, гномы продолжили свой разговор:

– По-моему я его уже видел… – поглаживая бороду сказал Рокт Сталагмитович. – Он же вроде уже третью революцию подряд эти петиции собирает? Оно–то уже прилично пайков накапало… для тех, кто в хрючеве нужды не имеет.

– Оно всегда так, Рокт Сталагмитович! Жрут больше всех те, кто в этом меньше всего нуждается, а мы этому потакаем! Да и… есль мне не изменяет память, лозунги–то тож не меняются. То за свободу. То за народ. То за хлеб с солью. А ща так вообще за яйца!

– Мне кажется, Вольф Сталеславич, тутачки совсем не важно, о чем кричат, – глубоко изрек Рокт Сталагмитович. – Каждый буит за свое, стал быть, драться. А потом, как обычно, разочаруется в том, что насражавшись, получил ток кукиш и тот без масла. Молодняк быстро с этого рыхлеет. Себя помню в первый раз… потом пару месяцев пил, аки конь апосля голопа! Вроде ж даже Где-то в это время и женился…

– Да-а-а-а-а… – потянул второй гном, но никак не прокомментировал.

Над городом поднимались дымовые столбы. Шум, крик, лязг… и много пролитой крови. И никто из тех, кто ее проливал, даже не задумывался о том, почему камень под ними вибрирует, дрожит в предвкушении. Город жив, стены его умеют слушать, и на этот раз город знал, что за этой бойней будет стоять нечто большее, чем «борьба за свободу». Рондарк слышал Слова, сказанные в Башне Вавилла и очень хотел высказаться сам…

Мимо гномов, собрав вокруг себя кучку разномастных детишек, от эльфов до гномов и пикси, прошла женщина. Детишки облепили ее живым щитом, стали единым организмом, и со стороны могло показаться, что вся эта многослойная куча плывет над землей как вьющаяся многоножка. Однако в мгновение что-то изменилось, и ребятня медленно расступилась в стороны, словно вода, повинуясь приказу пророка. Из центра вышла она: сутулая, одетая в теплые меховые тряпки, с красным платочком на голове и подушкой в руках, где сопел еще один мальчишка.

– Добрые гномы, – слегка поклонилась женщина звонким, осипшим голосом. – Извольте милость старой карге… где сейчас живе мэтресса Эндшпиль?

Оба гнома переглянулись и Рокт почесал в затылке, после чего сказал:

– Братство часто свои хатки меняет. Если б все знали, где ее найти, она б на своей, стал быть, должности, не задержалася.

–Хм-м-м, – потянул Вольф Сталеславич. – Что-т таке было. Кажись, кто–то давал слушок, что Эндшпиль нынче сидит в старом архиве на Мрачной улице. Энто в трех кварталах.

– И зачем ей такой слушок пускать? – возник Рокт Сталагмитович. – А есль ловушка это?

– Естественно ловушка! – возник Вольф. – Но не для таких как эта милая леди, – толстый палец указал на женщину, подол которой уже принялись оцеплять дети. – Эндшпиль за молодняком смотрит. Все, кто занят революцией, своих детей ей отдают. Выгода взаимная! И родичи, стал быть, в поряде и могут полностью отдаться идейной борьбе, и братство… дети, которые побывали у Эндшпиль и насмотрелись ее смертельных примочек, редко остаются… как бы это сказать…

– Равнодушными, – подсказал Рокт Сталагмитович.

– Во-во! А вы… э-э, леди, – обращался Вольф к женщине, спрыгивая с козел и подтягивая штаны. – Негоже в такое времечко ходить с детьми вот так. У нас в Рондарке дурных хватает! Я вас провожу, коли вы не против.

– Я была бы вам очень признательна…

– Ну а мне пора на баррикады, – потянул Рокт Сталагмитович, уложив себе на плечо топорище. – А то чет там заварушка намечается. Не хочу, чтоб зелени много полегло в этой раз. Пусть тьма тебе сопутствует, Вольф Сталеславич.

– Тебе того ж, – приподнял невидимую шляпу собеседник.

На том и порешили.

Идти, по заверениям Вольфа, нужно было не больше двадцати минут, а если дворами, то все десять. Однако по дворам рассосались и те, кто был слишком трусоват, чтобы драться на баррикадах, но достаточно смелым, чтобы размозжить незадачливому прохожему череп залежавшимся булыжником. Потому–то Вольф Сталеславович и пошел по основной дороге, травя детишкам пресловутые байки, которые смешили исключительно детей и товарищей по цеху.

Выглядел гном как полноценный революционер. Он умело мимикрировал под гудящие лозунги, выкрикивая их с той же яркостью, с которой это мог делать сам Янк Жижка; он шел широкой, пружинной походкой того, кто обрел ту самую воздушность, и уверился в победе новой идеи. Однако стоило мимо пройти очередному отряду вольницы с дубинами, как он превращался в обычного гнома, который всякий раз пытался всунуть в анекдот какую–то десятичную дробь и присовокупить к ней формулу расчета крутящего момента с водяной мельницы.

– …а потом коленвал, стал быть, такими вот «эть–два» движениями делает движение «финьк», которое может запитать даж небольшой лифт в шахте! – распинался Вольф Сталеславович. – А это… стоять.

Все остановились.

Если не считать череды мелких взрывов, металлического лязга и человеческих криков, на улице стояла тишина. Но она отступала перед каким–то мрачным, чавкающим, клацающим звуком. Следом пошел шорох, стон, еще один скрежет, как если бы тело протащили по земле, и снова стон.

Вольф перехватил арбалет в обе руки и двинулся к переулку, от которого исходил звук. Детишки и сопровождающая их женщина хотели уже поплыть следом, но гном остановил их жестом и сделал это с видом абсолютно безапелляционным.

В переулке царил ужас…

Гном почти сразу заметил с десяток трупов, разной степени увечий. Несколько даже были прибиты к стенам на собственные клинки, провисая и разрубаясь под своим же весом. В центре всего этого кровавого безумия стояло трое: один из них раненый, с красной повязкой дружины на плече. Второй, судя по форме был стражником, и судя по тому, что он осмелился в такой день одеть эту форму, явно новенький. Третий представлял из себя абсолютно габаритную орясину, которая пренебрегала правильным питанием и из всей еды мира предпочитала выпечку, делая исключения для жирной свинины.

Все трое навалились на рогатины и вжимали в стену нечто. Уловить внешность этого существа было не просто – морда, словно оплавленная в жерле тысячами вопящих душ, постоянно менялась, искажалась и преображалась. На ней то появлялся орлиный клюв, то оно менялось на маску стенающей женщины, то на непропорционально маленькое оконце младенческого лица.

– ДЕРЖИ! НАВАЛИСЬ! – прохрипел стражник. Давалось ему это явно с трудом. Кровь на руках мешала в должной степени навалиться на копье. Древко скользило и проворачивалось.

Вольф Сталеставович вскинул арбалет. Болт сорвался со стальной тетивы, прочертил в моросящей дымке дождя прямую линию и прошил черепушку твари, пробив оба виска и застряв так, словно стрелял купидон в сердце. Демон неестественно вывернулся, свернулся в адской судороге, и трое парней с рогатинами его не удержали. Демон сполз по стене, отпрянул дальше в тень переулка, молотя чрезмерно длинными руками себя по лицу и голове. В какой–то момент пальцы его наткнулись на торчащее древко болта.

Хрустнуло.

Кусок с железным острием упал на мостовую. Часть с оперением полетела следом. Тварь на шатающихся ногах поднялась с земли, расставила в стороны руки и, раскрыв пасть, гулко…

…должна была заорать, но ее остановили.

Тень позади демона материализовалась. Огромная дубина, размером с колонну при храме, опустилась на макушку твари как раз в тот момент, когда ее лицо обрело вид какого–то ребенка с ушами под носом и губами на месте век. От силы удара голова создания ушла в плечи, позвоночник, копчик, в места не столь отдаленные, а все остальное тело стянулась в подрагивавшую кашу.

– Вы славно потрудились, сэр, – сказала материализовавшаяся тень, имевшая вид тролля с черным галстуком на шее. Обращалась она к стражнику. – Исключительные навыки командования в экстремальных условиях!

Стражник не ответил. Он рассмеялся. Содранные мозоли на руках кровоточили, но это не мешало ему закрывать себе рот. В какой–то момент его пресс не выдержал и тот свалился на землю, уже не смеясь, а судорожно подергиваясь в такт всхлипывающих звуков. Смеяться ему было больно: пара сломанных ребер, отекающий глаз и ссадины на спине сильно саднили. Проблема была в том, что применять «исключительные навыки командования» пришлось на тех, кто своего командующего избивал. Стражники в любую из революций оказывались грушей для битья…

Толстяк и второй дружинник переглянулись. Им хватило одного взгляда себе под ноги, чтобы согнуться пополам и вывалить наружу весь свой внутренний мир. Судя по тому, как скривился тролль в галстуке, мир этот скорее смрадил, чем пахнул. Скорее всего, именно поэтому великан с деловым видом посмотрел на наручные часы, которых у него никогда не было, и обратился к гному.

– Сэр, будьте так добры… Я сейчас должен быть в другом месте.

– Да-да, я пригляжу за ними, – пообещал Вольф Сталеславич.

Тролль важно кивнул и снова стал частью непроглядного мрака. Вольф снова зарядил арбалет, проверил спусковой крючок, смахнул с плеч оружия капли воды. Из-за спины гнома выглядывала небольшая толпа, состоящая из детишек и той самой женщины, имени которой Вольф так и не узнал. Впрочем, это имя ему особо было и не надо. В голове он отдавал себе отчет в том, что жизнь этой компании может оказаться короткой, а имена лишний раз заставляют привязываться к случайным прохожим. Вольф этого не хотел. У него было достаточно друзей и родственников, за которых он волновался, и достаточно тех, за кого волноваться уже не придется.

Спустя какое–то время молодой стражник очнулся. Поднялся сначала на локтях, затем привалился к стене, и только после, не без помощи крепкой гномской руки, поднялся на ноги.

– Благодарю вас от имени закона, – со всей важностью, которую смог из себя выдавить, сказал законник. – И от собственного имени. Отныне, я, Деймон, готов быть вам полезным в любом деле и в любой ситуации.

Гном скривился. Не хотел он заводить новые знакомства… с людьми. Тем более такими принципиальными. Их жалко как щенков, что попали под телегу.

– Осади, малец, – потрепал гном Деймона по плечу. – Ничо ты мне не должон. Мы ща все в одной лодке.

– Вы помогаете этим бедным детям? – спросил Деймон, выглядывая за спину собеседника. – Вероятно, вам нужна помощь для сопровождения их в безопасное место?

– Не. Тутачки пара поворотов. Ничего опасного, – гном решил не упоминать при идейном законнике тот факт, что он идет к практикующему убийце из братства, чтобы отдать этих детей туда. – Береги себя.

Деймон хотел что-то сказать, но по лицу его пробежала тень, а взгляд скользнул ниже, по разбросанным телам. Губы мальчишки задрожали, но тут же стянулись в белую полоску, а кулаки сжались.

– Я должен отвести выживших в участок, – строго отчеканил Деймон. – Они должны ответить по закону за нарушение целого ряда статей, усмотренных в городе Рондарк!

– Да-да. Стал быть, именно так! – подытожил Вольф, решив, что молодняку сейчас действительно было бы безопаснее находиться в темнице, чем шастать по таким улицам, какие они есть сейчас. – Бывай, Деймон. И пусть тьма сопутствует тебе.

Гном тут же себя одернул. Такие пожелания обычно даются близким друзьям, причем, те должны быть в числе гномов. Но было что-то в этом мальчишке, что располагало… может щенячья доброжелательность и вытекающий из этого кретинизм. Эти черты сильно роднили этого законника с Роктом Сталагмитовичем. Впрочем, щенячья доброжелательность на то и щенячья – рано или поздно она станет большой цепной собакой. А такие кадры в городе всегда полезны.

Деймон кивнул в ответ на реплику гнома и обернулся. Двое дружинников еще лежали на мостовой. Они рыдали, свернувшись калачиками. Стражник прошел мимо них, перешагивая трупы, порылся среди тел и выудил оттуда значок. Серебряная звезда, боковые плечи которой представляли два пересекающих клинка, а верхушка золотилась облезшей краской в виде лавровых листьев. Кончики мечей погнулись, но стражник ловко их отогнул назад указательным и большим пальцами, повесив звезду себе на грудь.

Гном проследил за тем, чтобы Деймон вывел дружинников из проулка, и только после откланялся.

Никто из них даже не обратил внимания на то, как кровь под трупами, оставшимися в переулке, начала дымиться и пузыриться. Мостовая с хлюпающим звуком всасывала в себя бурую жидкость, растворяя даже ту, что уже стала едкой коркой.

А Вольф со своим небольшим, во всех смыслах, отрядом, вышагивал вдоль высоких домов по широкой улице, носившей имя Мрачной. Гном накручивал арбалетным болтом в воздухе бесконечные восьмерки и уже не так смело подходил к мелким проулкам.

– Вот. Тутачки архив, – сказал, наконец, Вольф и приметил как на домах напротив за ним наблюдает несколько людей в черных плащах братства. – Дальше, леди, вы уж сами. Этой ночью на улицу не выходите… что-то недоброе выбралось в Рондарк.

Ответом ему стало молчание, от которого Вольфа слегка передернуло, что он благополучно скрыл, поправив тяжелющий арбалет в лапах. На секунду ему показалось, что его спутники смотрят на него не мигая. Глаза у детей остекленели, натянулись, словно сделанные стеклодувом шарики. Никто из них не шевелился, если не считать развивающейся одежды.

– Спасибо, – сказала женщина из центра.

И наваждение пропало. Дети снова ожили и засуетились, а Вольф, даже будучи не суеверным гномом, лишь из приличия прошел десяток шагов, прежде чем припустить по дороге куда подальше. Впрочем, как и все гномы, очень скоро он начал корить себя за трусость.

Женщина проводила гнома безразличными глазами, гладя белокурую девочку–эльфийку по макушке.

– Вы скоро будете кушать, – проскрипел голос женщины. – Потерпите…

Железное кольцо на двери архива опустилось три раза, осыпав детей крошкой пыли. Дверь приоткрылась, оттуда показалось темное пятно под капюшоном, и после недолгой проверки дверь отворилась полностью.

В холе архива было просторно и пыльно. Мусор не убрали, но стянули в центр комнаты, где громоздилась куча из книг, бумаг, столов, стульев и тумбочек. Около стен сидели дети, их было много. Даже очень. Рядом с ними были и некоторые матери, обнимающие своих чад со слезами на глазах.

Вероятно их испугала развернувшаяся в холе бойня: на пыльном полу лежала пачка революционеров, которые проследили за одной из последних партий беженцев и решили их наказать. Пацифизм во времена, где важна сила – преступление. А за преступление нужно наказывать…

Правда, никто из революционеров не мог подумать, что местных беженцев оберегает мисс Эндшпиль. Она как раз выдернула из шеи юного табакси тонкую, но острую шпильку.

– Этих людей всего бросало в дурость от крови… – строгий тон Эндшпиль звучал звонко, как хрустальная вода на вершине скалистой горы. – Но дети?.. Никогда не пойму, зачем их втягивать в свои игры. Эти уродцы мне напоминают тех самых отцов, которые вспоминают о своем отцовстве исключительно в моменты своей прихоти и в угоду социального статуса.

Обращалась леди Эндшпиль к одному из пятерых мужчин. Не важно к кому, потому что все они были на друг друга похожи, как братья близнецы. Бритые головы, белые тонзуры, короткие мечи на поясе, пара разрывных бомб там же. А на груди у них висела платиновая эмблема с буквами «RE ZERO» и «LEX ONMUS».

– Ничего не скажите в ответ? – с легким укором спросила Эндшпиль. Но ответа снова не последовало. – Вы знатно мне помогли… К моим пятидесяти с этими увальнями становится тяжело общаться на их природном языке. Потому я вам благодарна. Надеюсь, хотя бы благодарность вы примете от моей скромной персоны.

– Это не важно, – пробасил голос одного из пятерки. – Мы выполняем волю Великой Благодетельницы и Первого Закона.

– Вас, имперских щеночков, я именно такими и представляла… – грустно улыбаясь, ответила Эндшпиль и, наконец, обратила внимание на небольшую детскую армию, которая вошла в ее обитель.

– О, у нас гости. Добро… – на секунду Эндшпиль пригляделась и рука ее плавно, словно под водой, указала на женщину, окруженную детьми.

Никто даже не понял, в какой момент метательный нож вылетел у нее меж пальцев и вошел в глаз гостье. Однако та не упала. У нее слегка запрокинулась голова, но спустя пару мгновений та вернулась в исходное положение. Морщинистые пальцы взялись за другой конец шпильки и с причмокивающим звуком вытянули ее обратно. Рана на глазах принялась затягиваться. На безумном, обтянутом тряпками лице пролегла желтозубая улыбка от уха до уха. Женщина в мгновение постарела и покрылась волнами плавающих морщин. Дети вокруг становились такими же, стягивая со своих лиц лоскуты кожи.

За спиной Эндшпиль завизжали. Поднялась кутерьма. Громыхнул гром, в круглые окна ударил белый свет, вытягивая длинные тени. Пятеро молчаливых клонов приняли боевые стойки, а предводительница детского паводка расклеила сросшуюся пасть:

– НОМЕН АЗЪ СЕЛЛ… К ЧЕРТУ ПЕРВЫЙ ЗАКОН!

Снаружи снова громыхнул гром…

Подглавка

Стража в Рондарке фигура номинальная. Даже скорее, магическая, ибо во всей своей совокупности ее вроде как и нет на самом деле. Если в цивилизованной империи закон охранял сам себя, то в пределах местных городских стен он охранял заведенные порядки. И никого не должен смущать тот факт, что эти самые «заведенные порядки» строили убийцы, воры и прочие авантюристы. Теперь убийство – это не преступление, но убийство без нужной квитанции от Братства – это уже повод для задержания. Впрочем, даже будучи на одной стороне, стража очень часто страдает за то, что корнями своими связана с LEX ONMUS – Особым Законом или, как его еще называли, – Первый Закон. Эхо того времени, когда стража боролась за мораль и сражалась за правду.

В Рондарке такого уже давно не помнили.

Сейчас же другое время и другие приоритеты. Люди окропили свои клинки кровью во славу яйцам, начали бойню во имя мира, а потом, на уроках уличной истории, будут вспоминать «страшное время» и говорить детям «мы больше не хотим, чтобы это повторилось».

Но всегда были уголки, в которых ничего не менялось. Не удивительно, что этим местом стало то, чего не существует – участок городской стражи. Сержанты и рядовые сидели за столами в холле и тихо критиковали погоду: стягивающиеся тучи не сулили ничего хорошего, а, по мнению местных, все закончится ливнем. А это очень неудобно под конец рабочего дня. Никто ведь не хочет промокнуть.

Один из рядовых уже хотел было сказать, что у них в углу комнаты потолок протекает, как в окно прилетел камень с запиской «СМЕРДЬ ПЪСАМ СТАРГА ПОРЬАТКА!». Стражники посмотрели на камень и выдохнули, вернувшись к старым разговорам. Однако сидящие у окон притушили лучины, чтобы не привлекать в свою обитель лишнее внимание. Стража в смутное время груша для биться у обеих сторон, а с таким раскладом лучше всего прятать побольше частей своего тела от чужих глаз, ибо то, что спрятать не сумеешь, скорее всего, будет проверено на прочность.

Если бы кто–то опустился ниже, вслед за суетливой крысой, прямо под половицы участка и затем вниз по лестнице на цокольный этаж – тот наткнулся бы на самую скромную темницу из всех существующих. Впрочем, к людям здесь относились цивильно – обычно их отпускали, а значит, удобства здесь еще не были загажены обычным списком гадостей. Чистые нары, сухая солома, почти не испачканное ведро для помоев. Отзывы местные завсегдатаи оставляли замечательные и все советовали попадать страже именно в восточной части Рондарка, чтобы оказаться именно здесь.

Сейчас же в знаменитой темнице находился лишь один человек – Адель де Санд. Угрюмая, хмурая, она сидела на нарах, завернувшись в кожаную куртку, и исподлобья смотрела на караулящих ее сержантов. Сигур и Шейлон, подпирая собой стенки, стояли на входе и многозначительно рассматривали паутину под потолком. Сейчас они напоминали учеников, которые старательно пытаются сделать умный вид, чтобы глаза наставника их пощадили и не призвали к ответу.

– Пу-пу-пуууу… – выдал Сигур.

– Вот и я о том же, – поддержал Шейлон.

– О чем?

–Обо всем.

– Это как?

Шейлон махнул рукой, как бы говоря: «не буду я говорить такие очевидные вещи». Впрочем, полностью этих «очевидных вещей» даже сам сержант не понимал. Скорее, чувствовал и злился, когда не мог подобрать нужные слова для описания своих мыслей.

Когда оба стражника снова отвернулись друг от друга, неся свой дозор, дверь, ведущая в темницу, скрипнула и отворилась. В темноте появилась худая фигура, статная, с чеканным шагом и натянутой на глаза фуражке. Руки прибывшего венчали белые парадные перчатки. Сержанты, не будь дураками, сразу признали в этом человеке того, перед кем нужно вытянуться по струнке и отдать честь. Причем, только Сигур сделал это правой рукой.

– Здравия желаю. Сержант, – обратился пришедший генерал к Шейлону, который поспешно отдал честь нужной конечностью. – Мне приказано доставить пленницу в башню Вавилла. Приказ градоправителя. Приказываю найти сносную повозку и лошадей. Задание под грифом секретно, потому трезвонить обо всем услышанном не стоит, если хотите встретить рассвет. Я ясно изъясняюсь?

– Так точно! – едва ли не выкрикнул сержант Шейлон и, вцепившись в руку своего товарища, метнулся вверх по лестнице.

– Кретины, – выплюнул им в спину генерал.

– Вы не лучше, раз работаете на Нергала, – голос Адели напоминал натянутую стальную струну, у которой вот–вот кончится запас прочности. – Он хочет забрать тайны Симбивула и не хочет, чтобы эти тайны стали достоянием города. Этот деспот идет по головам, и эти головы летят под ударами именно таких как вы!

– Не исключено, – новоприбывший подошел к решетке, все еще пряча лицо за козырьком фуражки. – Но не стоит ругаться на жизнь, когда она тебя переиграла. Просто возьми реванш. По моему личному мнению, дорогая, ты здесь заточена исключительно за свое великолепие и красоту.

Наконец лицо мнимого гостя приподнялось, и Адель сумела сдержать эмоции только благодаря многолетнему опыту игры в политику. Она узнала и эту улыбку, и эти усмехающиеся, раздевающие ее глаза. Единственное, что изменилось в Левитане – это легкая щетина, которую он в былые времена сбривал едва ли та успевала проклюнуться.

Громыхнула связка ключей и решетка отворилась.

– Воистину, красивую девушку не испортит даже заключение без еды и солнца. Бледность тебе даже идет… мрамор и жизнь вопреки смерти. Парадоксы в искусстве всегда ценились.

– Прежде чем отдаваться самодовольству, лучше выведи меня отсюда. Надеюсь, этой части плана ты уделил не меньше времени, чем подготовке вступительной речи.

Левитан резким движением развернул Адель к решетке и слегка грубовато, как то часто бывало при некоторых ролевых играх, в которых он участвовал, вжал своим телом аристократку в металл. На тонких запястьях девушки щелкнули наручники. Она попыталась дернуться, но конвоир не отреагировал, разве что только легкой полуулыбкой. Теплый воздух коснулся уха пленницы и Где-то глубоко внутри девушки кровь стала чуть горячее.

– Сапфир души моей, мы выйдем через парадную дверь. Твоей красоте иными путями пользоваться не следует.

– А что дальше? Сейчас у властей против меня ничего нет. Мои адвокаты трудятся над процессом, и мой выход через парадный вход только вставит им палки в колеса. Для Нергала это лишний повод держать меня подальше от Симбивула.

– Если ты пойдешь со мной, я проведу тебя в Спящий Город, – шепнул Левитан на ухо аристократке.

– Я живу в Рондарке намного дольше, чем ты и…

– …и должна знать, что бродячие катакомбы под городом притихли и выжидают. Должна знать и то, что материи, привычные двигаться, обычно созданы для удобства своего творца. Дверь очень часто похожа на стену, пока не дернешь за ручку.

– Хочешь добраться до города … – потянула Адель и продолжила: – И для этого тебе нужна я, мои знания о катакомбах и городе. Не удивлюсь, если и экипировку для подобной вылазки, ты будешь требовать тоже у меня.

– Будем считать, что это очень любезное извинение за то, что я едва не присоединился к коллекции твоих любовников на заднем дворе. К тому же, дорогая, у тебя нет особого выбора. Существа, живущие в Рондарке, очень обозлились друг на друга и устроили кровавую бойню. Отравить в участок десяток науськаных головорезов, чтобы убрать претендента на Симбивул, – плевое дело. И уверю, эти десять головорезов будут не так нежны и не так любезны, как я сейчас.

Адель спрятала глаза за волосами, прокручивая в голове все услышанное. Она не выглядела испуганной или удрученной, скорее, задумчивой и сконцентрированной на решении проблемы.

– Уведи меня отсюда. На улице расскажешь, что знаешь о катакомбах и как планируешь проникнуть в Спящий Город. И нам надо будет дойти до одного из филиалов Геологического Содружества.

– Думаешь, оно еще стоит на месте? Большую часть торговых лавок разнесли по кусочкам… насколько я видел, на месте одного из театров в центре города осталась только память. Зато у восточной стены появился такой же театр под названием «Глобус»… нужно уточнить, что он не принадлежит старым владельцам. Но на качество костюмов это не повлияло. Офицерские шинели очень хороши.

– Я знаю, в каком городе живу и как защищать свое имущество. Если будешь и дальше трепать языком, мне будет проще остаться здесь и дождаться любезности твоих головорезов. Они хотя бы делают, а не говорят.

– Если ты так хотела, чтобы я приступил к действиям, могла бы так и сказать… – рука Левитана прошла по талии девушки, а затем поднялась на плечо и развернула пленницу к выходу из темницы.

Адель едва не споткнулась о порог, не заметив его в темноте. В участке царствовал мрак, густой и наваристый. Казалось, он оплетал всех присутствующих, демонстрировавших спокойствие так тревожно, что невольно становилось жутко. Особенно, когда на улице била молния и зал вытягивался в черных тенях.

Левитан снова натянул на лицо фуражку , хотя в такой темноте это было и не обязательно. Чеканя каждый шаг, словно он и не крался, направился к выходу. Адель даже почти поверила, что ничего не случится: часть офицеров играли в карты, нещадно мухлюя, один затыкал дыры в окнах ветошью, и никому не было дела до беглецов…никакого дела…

…но входная дверь открылась. Снова блеснула молния, очертив пришедших дьявольскими ареолами. Их было двое, и если первый вошел в участок так тихо, словно мышь, то второй прогнул целый ряд старых половиц своим весом. С обеих фигур капала вода.

– Рони Айланд, он, э-э, мне нужен, – громко, как мог, сказал один из пришельцев.

– А сначала назовись, – возник один из лейтенантов из темноты, предварительно уверившись, что незваных гостей только двое. – Это участок городской стражи и валандаться здесь всяким нельзя. Или проваливай, иль в кутузку пойдешь быстрее, чем о своих правах вспомнишь.

В темноте что-то захрустело, и лейтенант только спустя пару секунд понял, что хрустели пальцы второго пришельца. Тот пока молчал, но весь вид этого человека говорил, что так же могут хрустеть и чужие кости… хотя о расовой принадлежности этого здоровяка говорить было сложно.

– Сим Воленс, – представился первый незнакомец, стащив с себя капюшон. Вторая рука не покидала кармана плаща. – Следователь–консультант.

– Я его знаю, – раздался скрипучий голос из темноты, – Он командору помогал висяки закрывать…

– А-а-а. Так вот, Воленс, – продолжал лейтенант, хотя уже и без прежней уверенности. Вид громилы за спиной следователя–консультанта не внушал доверия. – Двигай ты отсюда. Айланда тут нет, и если вдруг на твоих костях кто–то попляшет, все скажут, что это была ватага с улицы. Не отсвечивай и не мешай нам делать свою рабо… к-х-х

Воленс в пол шага оказался около лейтенанта и, вынув руку из кармана, без замаха впечатал лейтенанту по печени – явно увеличенной от обильной работы. Стражник согнулся и тут же понял, что его кадык сейчас находится между пальцами сыщика. От неприятной, тянущей боли даже дыхание сдавило, но Воленс отпускать не планировал.

– Я здесь как раз для того, чтобы заставить вас работать, – голос сыщика изменился. Стал хищным и навивал больше страха, чем вид великана.

С легкой задержкой, но со стульев повыскакивали прочие стражники. Их набралось бы не меньше дюжины, если не считать Левитана и Адели, которые поспешили отойти поглубже в тень. Часть блюстителей закона вооружились дубинками, другие – заранее подготовленными заводскими мечами. У одного на голове даже оказался старый рогатый шлем, который доставался семье по наследству.

Громила, наконец, вышел Из-за спины Воленса и загородил его собой от всех остальных. И не смотря на численный перевес со стороны стражи, те невольно попятились, хотя оружия и не опустили. Из всех законов, которые они знали – не бросай своего, когда тот нуждается в помощи. Стражнику и без того мало кто рад в Рондарке, чтобы еще и друг другу не помогать.

– Пусти…– просипел лейтенант но рыпнуться не посмел.

– Пущу. Но для начала ты мне, э-э, расскажешь, где Рони Айланд, почему, э-э, стража в такое время сидит в участке и не пытается помочь городу.

– АЙ! На Ступенях он! Айланд! Нычица от всего этого! И нам сказал не высовываться! Там и так работают наемники с севера! Они все сделают.

– Они убивают людей, – шепнул Воленс.

– Тут все друг друга убивают.…

– И ваша задача это прекратить.

– Нергал ничего не приказывал!

– Вы служите не Нергалу, а городу, – голос Воленса снова начал набирать в жесткости. Скромность, за которой так часто прятался сыщик, спала отмершей кожей, оголив ту сущность, в глаза которой смотреть не хотелось. – Вы служите народу, который сейчас нуждается в защите сильнее, чем когда–либо.

– От кого?! К–х… – рывок вверх едва не лишил лейтенанта одного из атрибутов мужчины. Кадык ему никто не отпустил. – Они грызут друг друга! А когда видят нас, в две пасти грызут! Им, чтобы рвать глотки, даже враг не нужен! Только пальцем покажи!

– Иногда людей приходится спасать от них самих, – недолго помолчав, сказал Воленс и отпустил лейтенанта. Тот выпрямился, но нападать не стал, держась одной рукой за опрокинутую печень. – Сколько здесь людей?

– Дюжина. Часть взяла отгул или выписала отпуск, – неохотно признался лейтенант. – На данный момент, старший здесь я…

– Людвиг Досс, – произнес имя лейтенанта сыщик, чем вызвал на лице последнего озадаченную мину. – Нужно организовать людей и выйти на улицу. Пока, э-э, основной городской аппарат закона прячется по норам, этот самый закон соблюдать не будут.

– Досс, – сказал один из силуэтов стражников. – Навалимся да скрутим их. Нахрен нам ща в город идти? Час–два, все лавки да магазины разграбят, сама сюда толпа придет. Так хоть зуботычинами отделаемся да поломанными ребрами. А коль на улице нас встретят, так перо под ребро и вспоминай, как звали!

Досс был неплохим человеком, но что важнее, он был неплохим стражником, у которого имелся практический опыт в своем ремесле. Потому–то он и знал, что невидимый в темноте оратор говорит дельные вещи. Может в юности, еще будучи рядовым, Досс и был самоотверженным героем, но годы из него эту дурь выбили, заставляя в этот час рассматривать винную бутылку на столике при входе. Прикидывал, сможет ли ударить ею великана по затылку, прежде чем тот что-то сделает.

Однако громила развернулся и, к облегчению многих властителей закона, направился к выходу… но не вышел. Только слегка навалился на просевшую дверь и рывком задвинул проржавевшую щеколду, которую уже пару поколений никто не мог сдвинуть с места.

Стража снова попятилась. Рондарк воспитывал в людях инстинкты не хуже, чем у животных. А у стражников делал это в размере троекратно увеличенном. Потому–то все они поняли без слов, кто кого и с кем запер.

– СТРОЙСЯ! – рявкнул громила. А обернувшись, застал весь гарнизон стражи, построенным в две ровные шеренги. Ударила молния, и белая вспышка осветила недоумевающие лица. – РОВНЯЙСЬ! СМИРНО!

Никто приказа не ослушался. Более того, даже лейтенант Досс к слову «равняйсь» оказался в торце одной из шеренг. В блестящих глазках стражи читались вопросы, которые каждый задавал себе сам.

– ГОЛОДРАНЦЫ! КТО ИЗ ВАС МЕЧ НУЖНОЙ СТОРОНОЙ ДЕРЖАТЬ УМЕЕТ?! ВЫЙТИ ИЗ СТРОЯ!

Секунда заминки и из шеренги в свет фонаря вывалился мужичок с ржавым мечом. Кто–то, кто стоял позади него, явно использовал ногу, чтобы мотивировать смельчака.

– Я… да, умею, – смущенно произнес стражник.

– ТЫ ГОВОРИТЬ НЕ УМЕЕШЬ! Но раз уж взялся за это нелегкое дело, попробуй мне поведать эту истину. Меч нужно…

– Держать… в руке. За ручку.

– РУЧКА У ТВОЕЙ ЖЕНЫ! – вспылил великан и оказался вплотную к лицу стражника. – А ЭТО РУКОЯТЬ! И МЕЧ НУЖНО ДЕРЖАТЬ В НОЖНАХ, ПОКА НЕ ПРИПРЕТ! Кого ты рубить собрался? Меня? Или лейтенанта Досса? ОТВЕЧАТЬ, КОГДА СПРАШИВАЮТ!

– Нет… – только и сказал стражник настолько смущенно, насколько смог.

В комнате были ошарашены все, в том числе и Воленс, который смотрел на своего спутника и задавал себе вопрос: «как много я еще о нем не знаю?». Впрочем, сыщик достаточно быстро скрыл свое удивление за восьмигранной кепкой и наткнулся глазами на офицера, который пытался под шумок вывести девушку из участка.

Левитан вздрогнул, когда чужая рука легла ему на плечо, но достаточно быстро вернулся к прежней роли. Поправив фуражку, он бросил, не повернув лица:

– Не хочешь проблем, отпусти. Заказ от Селла. Если я с ней не вернусь в ближайшее время, в это заведение нагрянут люди покрепче.

– Угу, – сказал Воленс, но руки не разжал. – Подними, э-э, головной убор. Э-э, говорят, в помещении это моветон. И представься.

– Я же сказал. Заказ от Селла… – ответил Левитан, но фуражку приподнял, чтобы зло, по–хозяйски глянуть на Воленса.

На фоне звучно ругался Ворон, который разошелся настолько, что уже перешел к словцу покрепче крепкого. Грозные мужики перед ним робели и прятали глаза в пол, но речь заходила о каждом, на кого падал глаз бывшего морпеха.

– Э-э, так вышло, что я знаю в лицо весь офицерский состав, э-э, всех трех гарнизонов. И ты явно, э-э, не принадлежишь к их числу, – ответил Воленс. – И, э-э, твоя форма. Я видел ее на трех, э-э, постановках в театре «Филодран». Потому, э-э, мой совет не как сыщика, э-э, а как консультанта. Не рыпайся. Это, э-э, спасет твои зубной состав от определенных, э-э, санкций.

– Мистер… – Адель легко вывернулась из хватки Левитана и едва ли не бросилась на грудь Воленса. – Я знаю его. Он не причинит мне зла… Но это может сделать Нергал. Отпустите нас. Отпустите, если верите в то, что говорили. Мы народ, и мы хотим жить…

Воленс посмотрел на слезливые глаза Адели, затем посмотрел на растерянное лицо Левитана. Хмыкнул.

– Я читал, э-э, первый том вашего сборника легенд и мифов, – бросил, наконец, Левитану Воленс. – До второго, э-э, руки не дошли. Левитан Онцфорский, если мне не изменяет память.

Теперь пришло время беглецов смотреть удивленно на сыщика. На фоне грохотнуло: это кулак Ворона опустился на одну из деревянных подпорок в порыве гнева. Казалось, участок покачнулся.

– Гравюра, э-э, на первом томе получилась удачной. Наверное, сделана печатлером.

– Так вы нас отпустите?.. – словно боясь спугнуть сыщика, спросила Адель.

– Главного спонсора, э-э, Геологического Содружества, – в пустоту сказал Воленс. – И всемирно известного, э-э, собирателя историй. Сейчас, э-э, когда открыты врата в Симбивул и спят катакомбы… Зная, что, э-э, эти двое начнут делать глупости.

Левитан мельком глянул на щеколду. Если бы не она, он, вместе с Аделью, попытался бы убежать, но не стоило обманываться легкостью Ворона, который сдвинул этот кусочек металла с места. Поэтому сказитель и не заметил перемен в лице Воленса. Это подметила Адель, которая была чувствительна к чужим эмоциям после игр в политику и предпринимательство. Человек перед ней не просто думал, он что-то видел, прыгая зрачками по только ему известным картинкам.

– Возможно, э-э, глупости нам сейчас и нужны, – пожал плечами сыщик, подошел входу и рывком, с плеча, выбил щеколду назад. – Уходите. Если, э-э, считаете, что сможете выжить.

Снаружи, словно по указу дирижёра, ударил гром. Природный набат гулом протянулся над городом и полуразрушенными домами. Ливень, разбушевавшийся снаружи, ударил в приоткрытую дверь, но ни один стражник, отчитываемый Вороном, не изменил стойки и взгляда перед собой.

Секунды две беглецы не решались выйти в темный провал под промозглый дождь, но точку в их решении поставил протяжный, гортанный вой, которому вторили не меньше десятка подобных.

– Так не ревут даже охканские львы… – сказал Левитан, пристально вглядываясь в темноту. – О Боже…

– Что?! Что это такое?! – Адель металась глазами от одного к другому.

– Демоны, – наконец сказал Воленс.

Сыщик вытащил из кармана кусок скомканной бумажки. Из-за влаги, краска там прилично потекла, но основные контуры пиктограммы и некоторых слов остались.

– Эти, э-э, листовки прямая инструкция. Призыв фамильяра… Они начали появляться на дорогах этим, э-э, утром. Те из горожан, что имели, э-э, дар, и пустоту между ушами призывали слуг, которых не могли, э-э, подчинить. Призвать кого–то с той, э-э, стороны легко. Демоны сами хотят в наш мир… но, э-э, прислуживать не входит в их планы.

Левитан припомнил один из разговоров со старым племенным шаманом. В его подчинении был даже не демон, а бес. Небольшая жабоподобная зверушка с параллельной реальности, которая могла раздуваться до размеров слона. Чтобы призвать эту сущность, шаман два месяца репетировал нужные песни–обереги и отмерял скорость тления благовонных палочек. И все это для того, чтобы призвать сначала бестелесную сущность, проверить крепость своих оберегов, и только после этого и сотни жертвоприношений призвать беса.

Демонов подчинить еще сложнее. Здесь нужны знания, практический опыт и долгая подготовка, чтобы призыв прошел без жертв. Подобные ритуалы крайне редко выбираются за пределы Коллегии Магов хотя бы потому, что неконтролируемые ритуалы бросают на них тень. Ведь маг, пусть он даже не относится к коллегии, остается магом. А толпа очень любит выводить индивидуальный случай к коллективной ответственности.

–Значит в городе сейчас может бродить уйма голодных демонов на пару с голодной до крови толпой, – констатировал Левитан. – Честно признаться, мне чуть стыдно за подобное упущение, но борьбе с потусторонними сущностями я не обучен…

Сказителю никто ответить не успел. В щель протиснулась мокрая фигура, затем – вторая и третья. Молодой стражник вел перед собой небольшой конвой, к которому принадлежал дородный детина и его прямая противоположность. Общее в них можно было угадать только по глазам, в которых затаился бесконечный ужас и глубокое безумие.

Молодой стражник замер на входе, осмотрев сначала Левитана и Адель, затем Воленса и только после обратил внимание на свирепого Ворона, который обернулся, учуяв свежую кровь.

– Рядовой Деймон! – встав по стойке смирно, отчеканил вошедший. На груди, в масляном свете лампы, блеснул белым погнутый значок. – Позвольте доложить!

Ворон усмехнулся и резким жестом заставил вернуться в ровное положение всех, кто стоял в шеренге. На кулак, где краснели расцарапанные татуировки, уже все обратили внимание и понимали, откуда дует ветер.

– Учитесь. Так надо обращаться к старшему по званию. Докладывай, – последнее слово адресовалось Деймону.

– На маршруте патруля по улицам Петличной, Кравцевой и Пролетарской была обнаружена группа бунтовщиков. На звон колокольчика не реагировали, устные замечания игнорировались. Я был вынужден применить силу…

Даже при свете лампы можно было увидеть пару грязных отпечатков от сапог на его форме, красные и синие пятна на лице.

– …но правонарушители стали сопротивляться аресту, что привело к тяжким телесным повреждениям. Следующим же утром готов предоставить соответствующие бумаги от осмотра местным лекарем Костоправом. До сего времени эти двое подозреваемых будут задержаны и помещены в нашу темницу до последующего суда и вынесения приговора. И считаю нужным довести до следствия тот факт, что подозреваемые помогли закону в уничтожении некого существа, расу которого не смею предположить. Я запечатлею это в протоколе и надеюсь, что он будет использован как положительный фактор при ведение этого дела. Отчет окончен.

– Вольно, рядовой. Хорошая работа, – серьезно сказал Ворон. – Веди этих двоих в казематы. У тебя двадцать ударов сердца, чтобы вернуться в строй. Выполнять.

Деймон, словно просветлев душой, вцепился в двух полубезумных парней и потащил их туда, откуда только что вышли Адель и Левитан. Однако на пол пути остановился и снова вытянулся по стойке смирно:

– Позвольте обратиться! – крикнул он.

Ворон лишь кивнул и сделал это не так доброжелательно, как раньше.

– К участку двигается группа бунтовщиков.

– Большая?

– Не меньше двух сотен представителей разных рас. В авангарде двигаются знаменосцы. На стягах изображено белое яйцо в золотой огранке…

Тишина. Только Деймон, с чувством исполненного долга, вцепился в плечи своих пленников и повел их вниз. Грузно и тяжело выдохнул Ворон. Две сотни человек, вооруженных, злых и жадных до крови, остановить могут только такие же две сотни человек.

– Сим, – громыхнул голос Ворона. – Не сдюжим. Надо уходить.

Все уставились на сыщика. Тот стоял, сунув руки в карманы, и суетливо то поднимал, то опускал глаза, словно смущаясь. Дважды он хотел что-то сказать и дважды кусал себя за губу. Только на третью попытку с его губ сорвались слова:

– У меня, э-э, есть мысль. Но, э-э, не уверен, что хорошая.

– Что за «оно»? – спросил Ворон.

– Глупая. Но, э-э, в контексте революции может сработать. Мне понадобится ваша помощь…

Подглавка. Контрреволюция

– СЛАВА ЯЙЦАМ! СЛАВА ВЕЛИКОЙ РЕВОЛЮЦИИ!

Лозунги протягивались вдоль полуразрушенных и отчасти растащенных домов. Кое–где полыхали пожары, выплевывая из окон черные тучи дыма, пока бравые революционеры неровным шагом несли вперед стяги со своей идеей. Правда, если попросить любого из носителей этой идеи сформулировать ее, вопрошающего, скорее всего, посадят на дыбу, за дискредитацию новой власти компрометирующими вопросами.

У Идеи нет логики, но есть собственное сознание, которое легко возводится в понятие «мудрость толпы». Толпа знает, как правильно, она сомнет под любое препятствие, которое посчитает ненужным делу.

Для многих революция просто стала удобным способом поквитаться с ненавистным соседом или стащить пару новых башмаков из замшевой кожи.

Из двух сотен человек минимум шестьдесят были теми, кто просто прибился к толпе и водил носом по ветру в поисках драки. Еще сотня хотела что-то изменить, но что именно и зачем не имела ни малейшего понятия. И только сорок оставшихся, каждый по отдельности составлял ТУ САМУЮ ИДЕЮ, которая ложилась в лозунг СЛАВА ЯЙЦАМ.

Толпа шла вперед, вроде бы, бесцельно, но это только на первый взгляд. Все самое интересное в городе уже разобрали, и теперь пришло время настоящего врага народа! Стража, каста угнетателей и прогельдяев, которые явно работают на старый порядок и нуждаются в Ояичевании (Янк Жижка, на одной из своих последних лекций перед народом назвал так обряд посвящения в Новых Граждан, которые заселят Рондарк после Великой Революции).

Участок торчал между жилыми домами. Старая конюшня по правую сторону уже давно как лишилась своих жителей, крыша на ней прогнила и даже нищие теперь брезговали там спать. Знак серебряной звезды, – а на деле деревянной знак в выцветшей серебряной краске, – повис на входе и в нем торчало по меньшей мере пять стрел и два арбалетных болта.

Толпа загудела. Шипящие от дождя факелы обратились в сторону участка, в окна полетела пара пристрелочных камней с мостовой. Улюлюканье прервалось криком одного энтузиаста, который вскочил на опрокинутую телегу:

– ЖГИ! ТОПЧИ ВРАГОВ НАРОДА! СЛАВА ЯЙЦАМ! СЛАВА…

На балконе второго этажа участка стражи появился человек. Дождь залил ему белоснежную фуражку и строгую шинель, шитую золотыми нитями. Плащ человека поднял ветер, показав зрителям эмблему города. Этот человек поднял ногу на перила, осматривая существ, собравшихся внизу .

Ударила молния. Внезапный белый свет заставил людей отступить и зашептаться – казалось, серебряная звезда на груди стражника впитала в себя молнию и все еще горела, как добела раскаленный газовый гигант

– Славные жители Ронда! Как представитель городской власти и уполномоченный командор стражи, хочу сделать заявление! С сегодняшнего дня администрация вводит революцию по расписанию! Бунты будут проходить строго с рассвета до заката! С обязательным! Повторюсь. С ОБЯЗАТЕЛЬНЫМ перерывом на чай! Каждому участнику – почётное удостоверение «Гневный гражданин первой категории» с правом требовать отмены законов раз в неделю. К тому же, самым ярым бунтовщикам предлагается вступить в новую инициативу «Беспокойный Рондарк», где они смогут протестовать против всего, включая погоду и собственное отражение в зеркале! Просим пройти в расположения участка для проведения анкетирования и рассмотрения ваших инициатив.

Двери в участок открылись. Приветливые лица стражи с улыбкой приглашали бунтовщиков внутрь. Толпа, словно зачарованная, вошла в помещение.

– Просим, э-э, сдать оружие, – сказал один из людей на входе. – Боюсь лишняя, э-э, кровь может испортить анкеты и тогда, э-э, на всех не хватит. А мы, э-э, ценим мнение и оценку каждого из Нас.

Бунтовщик, молодой парнишка–гном, посмотрел на протянутый ящик с надписью «для оружия» и сбросил туда одряхлевший колун. Следом туда полетела цепь, кастет, рогатка, удавка, самострел, охотничий нож и свинцовая труба. Впереди гостей встречали другие стражники, вручая тем «запросы на участие в революции» – формальные анкеты с графами вроде «Цель бунта», «Предпочтительный метод возмущения» и «Готовность приносить извинения в случае ошибочного гнева».

Часть протестующих, что умели писать или хотя бы читать, хватали чернильницы и перья. Те, кто писать не умел, висли у более образованных братьев по Революции на плечах и требовали под диктовку написать их ответы. Кто–то требовал «форму для особого гнева», а самые уставшие от затянувшегося дождя решают, что чайный перерыв звучит не так уж и плохо.

– Глупая идея, – сказал Ворон, оказавшись рядом с Воленсом, и перехватил у того отяжелевший ящик с оружием.

– Потому она, э-э, и сработала, – шепотом произнес сыщик и кивком поздоровался с новым бутовщиком. – Вспомни, э-э, что говорил Эди.

– Много чего. И мало по делу.

– Рондарк, это, э-э, следствие лелеянной глупости. Да и… люди остаются, э-э, людьми. В самом широком, э-э, значении этого слова. Легитимность революции их, э-э, оттолкнет. Они больше не нарушают, э-э, правила, а это… э-э…

– Скучно, – подсказал Ворон. Рядом с ним прошел тролль–подросток с дубиной наперевес. Детина презрительно посмотрел на ящик со сложенным оружием, потом перевел взгляд на Ворона и рассудительно, в меру своих отрицательных умственных способностей, положил дубину сверху.

– Да, – согласился Воленс. – К тому же, э-э, им нравится придумывать новые ассоциации и образования. Хотят, э-э, что-то создать. Партию по производству, э-э, фекального навоза или конгломерат, э-э, по защите эксплуатации кроличьей тяги. Бумага, э-э, хотя бы создаст иллюзию того, э-э, что они это создали. Что тролль, что человек, что гном, все они любят говорить, э-э, о себе. И им нравится, э-э, когда их слушают. Отсюда и анкеты, э-э, с вопросами.

– Этого не хватит, – сказал Ворон, провожая глазами всех пришедших и следя за тем, чтобы никто не пронес кистень за пазухой. – Бумажки их надолго не задержат. И что потом?

– Пустим их в дело, э-э, новой революции? – вопросительно пожал плечами Воленс. – Объявим о, э-э, необходимости постройки баррикады. Организуем помощь, э-э, Детям Революции. Занять их не сложно.

– Получается, мы изменники.

– Нет.

– А на что это похоже? – глянув сверху вниз, спросил Ворон.

– Активная, э-э, оборона. Мы выступаем от лица города. То есть, э-э, город устроил революцию против революции. Никакой, э-э, измены. Все законно.

Ворон только хмыкнул. Поставил коробку с оружием у ног и принялся чесать костяшки рук. Ему претила мысль, что все эти люди сейчас так беззаботно заполняют анкетки и спорят о сортах чая, которые будут подаваться в перерывах между революцией. Именно такие, как они, на следующие утро будут сидеть около трупов убитых друзей или соседей, глядеть на тельца младенцев, убеждая себя и других в том, что они не виноваты. Что их заставили. Что они повторяли за другими, чтобы выжить. Каждый будет говорить: «Я не виноват. Это все они» – где Они это вездесущая фигура, состоящая из тысяч лиц, в которой мелькало и лицо говорящего.

Ворон сжал зубы. Голоса вокруг начали собираться в плотное улюлюканье, а затем переходить в гам. Эти звуки усиливались, превращались в человеческие крики. Кто–то звал о помощи, кто–то просил смерти, умолял о том, чтобы ему отрубили голову. В поднявшейся пыли сложно видеть и дышать. Над полем растянулось густое облако, поднятое вражеской кавалерией и сапогами пехоты. О стенки черепа бьется лишь одна мысль: выжить–выжить–выжить! И эта мысль заставляет прокручивать сквозь легкие отяжелевший воздух.

Глаза. Перед Вороном стоял мальчишка с огромными, как два яблока, глазами. Зрачки, чрезмерно широкие, уставились на сцепленные на поясе руки морпеха. По ним обильно текла кровь и каплями оседала на собранном с бунтовщиков оружии.

– Ты другоо-о-ой, – потянул мальчишка писклявым голосом. – Такой. Но другой. Хах. ВЫРОДОК!

Рот мальчишки стал шире и ощерился безобразными зубами, торчащими под разными углами. Зрачки вытянулись в кошачьи ромбики. Ноги парня спружинили так, что с хрустом сломали половицы, и этого хватило, чтобы слегка амортизировать прыжок. Ворон успел перехватить существо за грудки. Перехватил ставшую длинной и когтистой лапу. Вторая принялась в кровь царапать морпеху предплечье, но тот, казалось, даже этого не чувствует.

– ВЫРОДОК! ВЫРОДОК! ВЫРООООДООООК! – хохоча, кричал мальчишка. Его лицо краснело, глаза выпучились настолько, что едва–едва и вывалятся из орбит. – ВКУ-У-У-УСНЫЙ!

Кто–то закричал, выругался. В толпе зарычало и поднялась кутерьма. Похоже, тварей в участке собралось больше, чем одна.

Ворон смотрел в глаза безумной твари, принявшей облик мальчика. Губы, увязшие в густой бороде, стянулись в тонкую щелочку. Мир вокруг него затих и взорвался новой чередой звуков, когда голова мальчишки откинулась назад, запрокинулась под неестественным углом. Руки твари тут же повисли. Воленс стоял рядом, держа перед собой согнувшуюся чугунную трубу. А затем, бесцеремонно осмотрев шею демона, свернул шею существу так, чтобы глаза смотрели туда, куда обычно смотрит затылок.

– Положи, – попросил сыщик.

Ворон, слегка заторможено, но положил. Осмотрел участок – чуть поодаль толпа навалилась на гуманоидное создание размером в два человеческих роста. Держали его два тролля, судя по тому, что те помещались в участке, – метисы. И еще дюжина самых разных представителей своих рас навалились твари на ноги. Та плевалась, молотила ногами и руками по полу, но от хватки революции ускользнуть бывает сложно. Лица на рыхлом лице бестии менялись одно за другим, вопя на разные голоса.

– Э-э, похоже демон. Или скорее, э-э, бес. Один из старших десятников легиона, – констатировал Воленс, присев около тела мальчишки. – Им нужен целый, э-э, позвоночник, чтобы регенерировать.

– Демон… – повертел слово на языке Ворон и посмотрел на изодранную в клочья руку. Ситуацию не спасла кожаная куртка. – Воленс, мы сможем…

Но сыщика уже рядом не было.

Сейчас нужно было сделать все правильно. Люди вокруг него нуждались в символе. Чтобы кто–то вышел вперед, поднял руку и сказал «теперь главный я. Теперь слушайте меня». Дать этим людям определенность и тем самым указать на то, что они все делают правильно. Но это означало предать собственное желание. Воленс никогда не любил находиться в центре внимания, а сейчас еще и боялся быть кем–то кроме… себя. Лидер – это тоже маска, и маска с большой ответственностью. Слишком тяжелая, слишком дорогая. Слишком…

Воленс в два шага преодолел собственные сомнения, оказался около головы демона и с размаху ударил по дёргающемуся затылку. Ослабевшую шею он вывернул назад и выпрямился. Поднял руку с дубинкой, окинул взглядом всех присутствующих и кивнул. Здесь говорить что-то было лишним – в кивке каждый услышит то, что хочет.

И они услышали. Участок загомонил. Заулюлюкал и взорвался хором голосов.

Ворон посмотрел на мальчика у своих ног: выпученные глаза смотрели в ответ, а губы открывались в немом, сбивчивом ритме…

Где-то снаружи ударил и монотонно загудел громоподобный колокол.

Подглавка. Демоны прошлого

– ШИР-Р-РОКУЮ НА ШИР-Р–Р-РОКУЮ! – кричала полутораметровая ворона, хлопая крыльями. В народе эту расу называли горластыми, но те явно не чествовали народное словотворчество и называли себя кенку.

Перед вороном, ныне, Мастером Баррикад, люди, гномы и даже тролли с ограми собирали из всякого хлама высоченные баррикады между улицами. Эти укрепления служили, скорее, опорными пунктами, которые удерживали приверженцев Пламенной Революции. Воленс ходил между революционерами, сунув руки в карманы, не просил и не приказывал, но очень умело советовал. К каждому он обращался по имени, интересовался жизнью детей и жен, если те, конечно, были. С завсегдатаями трактиров обсуждал паршивость вина, а с пришлыми вояками мог на одном языке разговаривать о большей части имперских компаний , в которых те имели глупость участвовать.

Не прошло и двух часов, как лицо сыщика появилось на первом вышитом знамени. Оно воздвиглось на горе мусора и представляло из себя весьма примечательную, если не сказать, священную картину: Воленс стоял на телах демонов, его плащ развивался на ветру, а на вытянутой руке он держал фонарь с бушующим там пламенем. Идолопоклонничества сыщик не одобрял, как и культ личности, но безумие множилось быстро. Никто не мог взять в толк, что обычный человек мог держать в голове все их имена, а еще и имена умерших или существующих родственников.

– Мы должны создать Министерство Тотального Контроля! – возникал рыхлый старичок.

Звали его Гаспар, и так вышло, что его участие в революции получилось случайным. Он проснулся в своей кровати, когда ту благополучно несли к баррикаде. Но в Рондарке клювом не щелкают, а потому, укутавшись в плед, старичок мгновенно принял лидирующую позицию в организации наступивших перемен. Причем, справлялся он неплохо, долгое время, будучи головой в городских стройках.

– Народу не нужен контроль, – спокойно ему ответила женщина. Крупная, высокая. С орлиным носом… буквально. Тело у нее было человеческое и руки тоже, однако верхняя губа и нос являлись частью мощного клюва. – Мы достаточно прожили под нынешним диктатом. Нам нужна демократия. Народ будет служить народу. Никаких монархов или вождей.

– Ага, – хмыкнул Гаспар. – Глянь. Ты ж сейчас собственноручно клепаешь очередное знамя с нашим мессией. Мистер Воленс, скажешь, не годен на роль градоправителя?

Орлица хмыкнула. Перекусила клювом нитку, придирчиво осмотрев орлиным взглядом полотно.

– Он первый среди равных, Гаспар. За последние несколько часов им не было отдано ни одного приказа. Но его слушают.

Старик провертел на языке пару слов в ответ на такой аргумент и понял, что по большей части слова там ругательные. Сплюнул и укутался поглубже в одеяло. Рядом с ним пробежала тройка гномов, тащивших за собой приличных размеров брус. Точнее, тащили двое, а третий, свесив ноги, лежал посередке.

Ворон стоял под навесом участка стражи. Разодранную демоном руку щепало, белая повязка пропиталась красным. Постоянная ноющая боль не прибавляла настроения, но позволяла от души отрываться на местных оболтусах из городской стражи. Осознав, что никто из бунтующих не заинтересован в арифметике их ребер, те достаточно быстро влились в колею Пламенной Революции. Раньше таких прецедентов не было. Стража и для новой, и для старой власти представляла из себя грушу для битья. Быть признанной хотя бы одной из сторон уже удача.

– Ворон, есть, э-э, дело, – Воленс появился рядом, как черт из табакерки. Выглядел он не лучше. Зашуганный, с постоянно мечущимися глазами и моментами подрагивающими плечами.

Морпех, застряв в своих мыслях, не сразу перевел взгляд на своего товарища. А когда это сделал, кивнул, мол, говори.

– Есть, э-э, парочка. Писатель и… аристократка. Им нужен кто–то, э-э, с твоими навыками, чтобы пройти центральную часть города.

– Не вижу толка. Видал, что на улицах твориться? Лучше до рассвета пересидеть здесь.

– Это связано, э-э, с тем, что происходит в городе, – сказал Воленс, спрятавшись головой в плечи. – Писатель, иноземец. Забрался сначала в Рондарк, затем в темницу городской стражи. Достал из этой темницы девушку, которая организовывала экспедицию к нижним слоям Симбивула. К тому же… – на руке сыщика появился самодельный компас, который несколько часов назад на коленке сделал ректор Ведоктерии. – Этот прибор сходит с ума рядом с писателем. Он что-то знает. Возможно, даже Слова… И нам лучше узнать, где он их услышал.

– Хм… и даже не экал почти, – сухо комментировал Ворон. – Тебе с этим табором надо говорить увереннее. Как сейчас. Умеешь же, когда хочешь. А насчет тех двоих… уверен, что тут сам справишься? Фараоны на нас с опаской глядят.

– Стража в меньшинстве, э-э… я справлюсь. Те, кого надо провести, они, э-э, вон там, – Воленс указал пальцем на парочку, стоявшую около знамени Пламенной Революции. Девчонка в кожаной куртке и человек в форме стражника. – Левитан Онцфорский и Адель де Санд.

Ворон неопределенно угукнул и отошел от стены. Воленс вложил ему в руку волшебный компас. На таком расстоянии от Левитана артефакт вел себя вполне нормально и показывал в одном направлении..

– Проведи их. А дальше, э-э, как карта ляжет, – сказал Воленс. – Оружие возьмешь в арсенале. Там есть кое–что приличное.

– И ты не дрейфь, – хлопнул по плечу Воленса морпех. – Прорвемся.

Воленс кивнул и пожал плечами, мол, если не порвемся.

На фоне несколько рьяных революционеров собирали Народный Комиссариат по Запрещению Глупых Идей. Над их головами пролетали пикси, провисая под тяжестью поднятых томиков книг или палок. Они тоже помогали в постройке баррикад и поснимали опостылевшие им колокольчики.

Левитан встретил Ворона холодно. Такие гримасы видит палач, прежде чем опустить на шею каторжнику что-то острое. Адель же, не смотря на всклокоченный вид, держалась дружелюбно.

– Вы мастер Ворон? – начала Адель. – Сим Воленс дал о вас самые лучшие рекомендации. Хочу сказать, что не думала, что услышу о людях вашего ремесла нечто подобное из его уст. Это делает вам честь.

– Причина срочности? Вы видели местных тварей. Рондарк сейчас не самое лучшее место для прогулок. Я должен знать, почему вы так спешите сунуть голову в пекло.

Адель посмотрела на Левитана. Сказитель заговорил неохотно. Было видно, что он не самого лучшего мнения об умственных способностях собеседника.

– Я знаю, почему Рондарк сейчас такой, какой он есть. Почему под куполом образовалось грозовое облако и как это можно попытаться остановить, – решившись, вывалил Левитан. – Нам нужно дойти до Кромольной улицы и забрать там моего друга. Думаю… он будет ждать нас там. Дальше, втроем, мы справимся сами, и вы сможете вернуться сюда.

Не-е-ет, засранец, этого точно не случится, – подумал Ворон, но сказал иное.

– Ага. Из того, что вы должны знать. Первое, пока ходите подо мной, слушайте, что вам говорят. Сказал упасть, значит…

– Значит падаем! – почти раздраженно сказал Левитан. – Это клише заездили еще ваши пращуры! Если скажите прыгать, мы прыгнем. Нам нужно торопиться мэтр и…

– …второе, молчим. Слово тебе никто не давал, – Ворон смерил писателя одним из своих самых грозных взглядов, но последний выдержал и даже выдавил из себя смазанную усмешку. – А теперь прыгай.

Левитан опешил. Посмотрел сначала на Адель, потом на своего непосредственного начальника.

– Ни у меня, ни у пращуров не получилось… Видят Семеро, я пытался, – от слов Ворона на бровях мог появиться иней. – Вы не должны думать. Если я сказал, вы должны просто сделать это. Даже если скажу зубами зарыться в выгребную яму. Иначе помрете. И раз уж у нас здесь все образованные, идем. Заветы пращуров вам помогут.

Прежде чем Левитан нашел что ответить, Ворон уже прошел мимо и направился к одной из баррикад. Мастера слова, непревзойденного оратора, только что в словесной перепалке уделал какой–то вояка. Сверху навалился не менее тяжелый, чем небольшая гора взгляд Адели, и эйфория безумного авантюриста принялась медленно сползать с Левитана, как старая змеиная кожа.

Кромольная улица находилась далеко, но, по большей части, именно это и спасло ее от первоначальных нападок со стороны бунтующей стороны. Ее успели отгородить регулярные отряды норсов. Наемники этого северного народа всегда считались сильным подспорьем в любом военном конфликте и сейчас с головой отрабатывали свои гонорары на улицах Рондарка. Группа «Центр» под предводительством Янка Жижки дважды поломала зубы о Псов Севера и была вынуждена отступить к прежним позициям. Численный перевес никак не помог, первая волна кровожадности у бунтующих уже прошла, и вторая настанет только тогда, когда те напьются.

Небольшой отряд во главе с Вороном двигался медленно вдоль полуопустевших улиц. Тут и там лежали опрокинутые торговые лотки, перевернутые телеги. Ни звезд, ни луны, которые могли пролить свет на городской пейзаж, не было. Однако купол, созданный тремя чародеями, имел приятное умение светиться. Этого хватало, чтобы не спотыкаться о мусор и редкие человеческие тела: часть была обглодана, часть не имела конечностей. Но было в них что-то неправильное, что не сразу бросалось в глаза. Ворон даже остановился и присмотрелся, жестом остановив и своих спутников. Трупов он видел много, а тот, что лежал прямо перед ним, отличался от предыдущих только лицом… которого на месте не оказалось. Разорванная одежда, красные пятна на одежде, окостеневшие пальцы… и ни капли крови на мощеной дороге.

– Мэтр, мы верно начали не с той ноты… – зашептал Левитан в спину Ворону.

Ответом стало короткое «тс». Морпех наскоро осмотрел темные фасады зданий, заглядывая в опустевшие окна, но привлекло его внимание только одно, что было напротив. Створки застыли в одном положении, внутри качалась пара старых занавесок, словно на них дышало что-то большое. На подоконнике стоял одинокий желтый цветок в глиняном горшке.

– …я бы хотел искренне извиниться за то недоразумение… – продолжал Левитан полушепотом…

…когда его перебил смех.

Детский смех на опустевшей улице звучал особенно громко. С другой части города ему вторило пару взрывов и крик. Смех еще раз повторился, а занавески в мрачном провале окна колыхнулись сильнее. Ворон стиснул зубы – татуировки чесались сильнее, чем когда–либо. Хотелось провести кулаком о щебень, содрать это ощущение вместе с нервами.

Что бы не находилось там, по ту сторону окна, оно было опаснее бесов, которые заглянули в участок.

– Уходим. В дом, – рыкнул Ворон, цепляясь в ближайшую дверную ручку.

Дверь была закрыта, но сила, с которой морпех потянул ее на себя, оставляла не так много выбора. Замок выдрался вместе с косяком одряхлевшей древесины.

Внутри было темно, и забежавшая в дом Адель сразу же тесно познакомилась со столом, опрокинув его на пол. Левитан, ориентируясь на свет из входной двери, помог ей подняться, когда этот свет погас вместе с громким хлопком.

– Сюда, – сдержанно сказал Ворон.

Пройдя холл и гостиную, он зашел в ближайшую спальню. Детский смешок раздался за разбитыми окнами, просочился сквозь осколки и впился в уши. Затем сменился смехом. Задорным, словно ребенок все это время играл в прятки и, наконец, нашел.

– Живее… – сквозь зубы прошипел морпех, пропуская в спальню тех, кого опекал.

Дверь в спальню закрылась сразу, как туда вошел Левитан, обнимающий Адель. Последняя держалась собранно, чем заслужила чуть большее уважения в глазах Ворона. Из нее получился бы неплохой полевой медик, раз головы не теряла.

За спинами беглецов громыхнуло. Половицы под ногами привстали на дыбы, ощетинившись рыхлой щепой. Это Ворон опрокинул к двери вековой шкаф, вросший в основание дома сосновыми ножками.

– В окно, – приказал морпех, взял стоявший при кровати стул и швырнул его в стекло.

Снова грохотнуло.

На этот раз стучали с той стороны двери и, судя по тому, как натужно затрещала дверь, стало ясно, что второго такого удара она не выдержит. Детский смешок перерос в заливистый гогот, звучащий обычно из уст младенца, с которым родители решили поиграть в «ку–ку».

Ворон намотал на руку крупным слоем занавеску и пришелся по краям рамы, стряхивая торчащие осколки. Сначала пролез он, сделав это для своих габаритов достаточно проворно, потом – все остальные. Под ногами хлюпало и чвакало. В темноте не представлялось возможным увидеть, что именно издавало эти присасывающие звуки.

Бежать было тяжело: ноги если не прилипали, то скользили. Поворот направо, затем в портал небольшой арки. Снова бег. В какой–то момент троица выбежала в проулок, отличавшийся от предыдущих шириной – Ворон мог бежать по нему, не становясь боком. Там же появился черный вход в таверну, у которой не было названия, но была вывеска на цепях, где изображался улыбающийся хряк.

Никому подсказывать не пришлось. Адель первая навалилась на дверь и провалилась в темноту помещения. В отличии от квартиры, по трактиру уже прошелся ураган, который очень избирательно утащил все, что превышало градусом воду. Раскинутые стулья, опрокинутые столы. Даже бочка с осетриной и та вывалила свое не здраво пахнущее нутро на пол рядом с обглоданными скелетиками.

– Ни звука… – шепнул Ворон.

Смешок. Тихий, вопросительный. По ту сторону двери что-то шло, тихо шаркая ногами по илистой земле. С секунду ничего не происходило, а затем дверь в таверну, скрипя петлями, открылась.

Затаившаяся за стойкой Адель на всякий случай прикрыла себе рукой рот. Ворон, стоявший в тени небольшой ниши около стены, мог видеть вход и мог так же видеть, что внутрь никто входить не торопится. Костяшки на руке снова вспыхнули новым приступом чесотки. Палаш, взятый из арсенала, был готов выпрыгнуть из ножен в любую секунду, но эта секунда все не наступала. Существо по ту сторону медлило, стояло на месте и чего–то ждало.

А потом запело.

– Здесь тьма не пуста… Она смотрит из плит, за каждой, с которой Хранитель стоит, – детский голосок резонировал, обрастал голосами, словно текст пело несколько человек. – Лишь колокол трижды для вас прозвучит. Первый за жизнь, что дана вам одна.. В нем детское счастье, в нем сила видна. Второй прозвучит, под плащом угнетенья… Под скорбью прощанья или прощения…

Снова смешок. Шаркающие шаги двинулись дальше по проулку, но к ним прибавился легкий скрежещущий звук, словно кто–то ножами решил провести по каменной стене дома.

Еще долго вся троица вслушивалась в тишину и боялась дышать в полные легкие. То, что находилось к ним так близко, излучало собой абсолютный ужас. Левитан чувствовал, как волосы на его шее и руках ощетинились и поднялись, когда ушей коснулась мелодия чужеродной песни.

– Ушло, – наконец сказал Ворон, чувствуя, что костяшки на руке перестали чесаться с той силой, с которой чесались раньше.

– Слава Великому! – взмолился Левитан и осел на полу. – Удивительно, как безобидные образы могут трансформироваться в создания столь ужасные! Детский плач, детский смех и детская песенка! Воистину, это можно и нужно использовать как троп!..

Договорить Левитан не успел. Ворон схватил его за грудки и тряхнул:

–Я тебе, сученыш, на твоем родном языке сказал молчать. Какого рожна ты раскрыл варежку? Она ж на твой голосок пришла, дубина…

Левитан снова не нашел, что сказать. Обычно в своих приключениях он творил куда более безумные и глупые вещи, но и страдал от них сам. Сейчас же он навлек беду еще как минимум на двоих и не до конца понимал, как на это реагировать. Одиночкой он не был, но и работать в команде не умел, а потому только и смог, что развести руками.

Скрип. В дверном проеме появилась человеческая фигура. В ножнах Ворона раздался робкий шелест, и тут же сверкнула сталь, выбились искры.

Пришедший успел блокировать выпад, но удар был такой силы, что его клинок вылетел из окаменевшего предплечья.

– Это Досс! Лейтинант Досс! – громким шепотом выдал пришедший и отступил. – Гори преисподняя! Новый клинок… Надеюсь зазубрина небольшая осталась. Черт… рука болит.

Все уставились на лейтенанта стражи, наощупь искавшего свое оружие. Ворон стоял чуть поодаль, держа перед собой палаш.

– Что ты тут забыл? – задал морпех резонный вопрос.

– Вызвался помочь, – ощетинился лейтенант. – В два клинка сподручнее сейчас по городу ходить. Вышел немногим позже вашего. Застал то, как вы в квартиру ворвались… и как бестия эта за вами прыгнула. Побежал помогать, но, как услышал эту песенку, остановился. Я не трус, но от этого голоса меня как столбняком накрыло. Словом, ждал пока тварь уйдет. И дождался.

– Проникся идеями революции? – не скрывая иронии, спросил Ворон.

– Что-то вроде того…

На это Ворон не нашел, что ответить, и спрятал палаш обратно в ножны. Левитан за его спиной ойкнул и спросил:

– Так он нам друг или враг?

– Друг, – хором ответили Адель с морпехом.

– Воленс сказал, что вы идете на Кромольную, – подхватил Досс, пряча оружие в ножны. – Это в ту же сторону, куда пошла бестия. Следом за ней вас вести не буду, но покажу другую дорогу. Придется пройти лишний квартал, но он будет на порядок безопаснее, и, чуть что, там держат свои цеха мастеровые. Много резких запахов, среди которых есть и серная кислота и конская моча. Если эти твари аки животные, то носом нас точно не учуют.

– Веди, – легко приказал Ворон.

Досс намного лучше понимал географию города, чтобы биться рогом и настаивать на своем командовании. Стражники, особенно те, которые дошли до звания лейтенанта, знают свой город на уровне подошвы. Если кто и может добраться до Кромольной улицы безопасно, так это они.

Выйдя из переулков, отряд еще некоторое время двигался вдоль Синей улицы, держась тени домов и стараясь не издавать ни звука.

Досс вел отряд уверенно даже в полной темноте. Было видно, что он по этим маршрутам протоптал ни один караул и хорошо ориентировался без фонаря. В таких местах нельзя зажигать огонь даже в спокойное время… если такое вообще есть в Рондарке. Огонь не просто привлекает внимание, он еще и раздражает потенциальных охотников. Если жертва зажгла фонарь, значит она не боится, а если она не боится – значит, ее нужно напугать.

За Синей улицей пошел квартал мастеровых. Там действительно пахло настолько отвратно, что можно было поставить безант на грош – демоны, которые пришли из серных пепелищ, обратно к таким запахам не полезут. Так оно и оказалось. Отряд встретил только небольшого беса, который переползал дорогу в образе полувоплотившейся собаки.

– Дери меня Семеро… – шепнул себе под нос Досс, положив руку на эфес меча.

Тварь, подтягивая себя передними лапами, проползла в переулок. Задние лапы, повисшие балластом, протянулись следом и потерялись за кирпичной кладкой.

– Идем, – скупо бросил лейтенант и двинулся вперед.

Некоторые мастерские еще работали, а в редких окнах можно было увидеть свет и силуэты. В этих местах еще были живые существа, от которых волосы на руках не вставали дыбом. Правда, пробраться к ним сейчас было бы немногим легче, чем в башню Вавилла. Люди основательно подготовились, укрепившись на этажах повыше. А мастерские, чьи товары пережили ни первую революцию, уже давно имели не только утолщенные стены, но и оббитые сталью двери, которые откроются или по согласию хозяина, или по воле стенобоя.

Кромольная улица после квартала мастерских выглядела на порядок чище. Если не считать пары мелких поножовщин, которые развернулись на середине дороги, все было так же, как и всегда (обычно этих самых поножовщин побольше в такое время суток). Среди сражавшихся не было северян. Революционеры группы А с красными платками на плече и революционеры группы Б, у которых были белые платки.

– Как всегда… Божественные войны, – Досс говорил тихо, одними губами, чтобы его мог слышать только Ворон. – Им только кровь пустить…

И действительно. Один широкоплечий карлик достал другого широким размахом секиры. Кровь с плеча залила белую тряпку, сделав ее красной. Раненый гном посмотрел на свой новый элемент одежды и ощерился против белых, за которых только что сражался. Левитан взирал на это с неподдельным интересом, а что важнее – искренним ужасом. Жил он на этом свете предостаточно, но к человеческой глупости привыкнуть не мог, как и не мог понять. Жестокость ради жестокости, крики ради криков, идеи ради идей.

На конце улицы раздался гул рога. Таким образом, норсы предупреждали, что у них очень плохое настроение, и тем, кто не хочет попробовать брюхом сталь, лучше скрыться поглубже в щели. Баталия на дороге мгновенно свернулась. Дравшиеся прыснули в разные стороны, а затем вернулись и подобрали с дороги раненных.

– Нам в этот дом, – похлопал по стене Левитан. – Нашим количеством мы можем привлечь внимание. Я схожу один и…

– Нет, – отрезал Ворон. – Идем вместе. Тем же строем.

Лейтенант кивком согласился с морпехом и добавил:

– Здесь в мирное время селились придурки всех мастей. Часть из них может быть сейчас опасной. Лучше держаться вместе.

– Вы идите, я вас нагоню, – сказала Адель. – Здесь недалеко филиал Геологического Содружества. Там я найду помощь и экипировку для спуска в Симбивул. Устала быть балластом.

– Ты с ума сошла? – спросил Левитан таким голосом, в котором только из приличия появилась вопросительная интонация. – Своими очами голубыми и прекрасными видела, что тут делают с прелестным полом… да и с не прелестным тоже.

– Я здраво оцениваю свои возможности, герцог, – со сталью в голосе сказала Адель. – И знаю, что сейчас нам важны минуты.

– Иди, – легко согласился Ворон и вытащил из сапога приличных размеров нож. – Возьми. Если придется колоть, делай это острой стороной.

Адель не рискнула обвинить Ворона в старинной как свет шутке. В основном, потому что та была сказана без зла или намерения подначить. А оружие в ее руках смотрелось, скорее, как тесак, нежели нож.

– Спасибо за доверие… – вполне искренне сказа девушка.

Немного помедлив, она ушла, сливаясь с блекло–черными тенями. Левитан смотрел ей в спину, а выражение его лица прям таки кричало о возмущении. Его–то одного не отпустили и целый эскорт навязали.

– Коли она не вернется, все дело пойдет прахом! – принялся возмущаться Левитан, когда остатки отряда вошли в святую святых тайных сообществ Рондарка. – Надеюсь, господа, у вас есть совесть! Потому что в противном случае мне придется давить на другие места, которые вы сможете почувствовать! Адель сильная девушка, но сегодня ни сильный мужчина, ни сильный огр и даже не вооруженный свитками сильный архимаг не может чувствовать себя безопасно!..

Ворон очень учтиво проигнорировал высказывание писателя. То же самое сделал и лейтенант Досс, для приличия поведя бровью, мол, ага.

– СТОЙ, КТО ИДЕТ! – Из-за стойки консьержки выглядывала жабоподобная физиономия. В свете масляной лампы очки на ней бликовали.

Все трое встали колом. Первым пришел в себя Левитан и поднял руки вверх. Как раз вовремя. Из-за стойки вынырнул самострел, которым при желании можно было прошить насквозь носорога. Откуда в старой женщине столько сил, спрашивать никто не стал, но вопрос повис в воздухе, где и принялся быстро растворяться.

– Несущие Слово. Пароль, несущие слово, – с толикой сакральности произнес Левитан, выходя в свет. – Эти люди со мной. Пустите нас в обитель, добрая хранительница. Мы ищем пристанища в столь смутное время.

– Эва–но как, – крякнула консьержка, но арбалет опустила. Остальные слова она произносила шепотом, прямо на ухо склонившемуся Левитану. Впрочем, шепот этот могли услышать все жители первого этажа, если, конечноя не спали. – И они–то несущие слово? У меня–то глазок наметанный. Я эдаких издалека вижу! Они вам столько слов наносят, что ушатами выгребать будете! Один – бандитская морда, а другой – бандитская морда поменьше! Мат на перемате, помяни мое слово! А старик Асбен у меня потом новую комнату клянчить будет! Точно будет! Потому как прошлую, видите ли, за игрой в карты кто–то словечком осквернил.

– Уверяю, все будет хорошо, метресса, – опустился в полупоклоне Левитан. – Эти люди под моей протекцией.

– Тьфу ты, – махнула рукой консьержка. – Знамо под какой они, стало быть, потенцией! Приходил сюда уже один такой. Как твой здоровяк, – женщина показала на Ворона. Тот вышел в свет, и у нее приподнялись брови домиком. – Даже кляксы эти на пальцах те же были! Не так много, конечно, но мужичок страшный. Прошел таке серьезный с мордой волчьей, зыркнул на меня, спросил, где Несущие Слово, и ушел. Я даж в кладовку сбегала, чтобы старика Армстронга притащить!

Консьержка похлопала ладонью по корпусу арбалета и чихнула. Левитан воспользовался заминкой местной надзирательницы, прошел дальше, суетливо маня рукой остальных, и только сейчас наткнулся на взгляды вояк. Ворон, казалось, превратился в каменное изваяние, замершее в бесконечной тревоге.

– Я перекрою вторую лестницу, – сказал Досс, кладя руку на эфес меча. – Если он еще здесь, уйти ему не дадим.

–Стой, – схватил убегающего лейтенанта за плечо морпех. – Убьет. Такие татуировки просто так не набивают… а если и набивают, мы их наждаком стираем, иль руку по плечо чекрыжим. В лучшем случае. Это кто–то из моих ребят. Сколько на его руке было звезд, женщина? – последняя реплика была направлена консьержке.

– Думаешь, я помню?! – возникла та, но наткнувшись на опальный взгляд морпеха, добавила. – Три… Или две. В темноте плохо видать было.

Досс присвистнул. Левитан тоже, ибо знал о Звездах Смерти, и что получить даже две такие звезды – это почетнее многих наград и орденов. Проблема в том, что писатель не принадлежал к числу военных, скорее, косвенно знакомился с воинским делом на лекциях в Ведоктерии и изучал карты. Чтобы понять всю суть Звезды Смерти, нужно было жить в среде солдат, как, например, лейтенант.

– Три… – провернул слово на языке Ворон и сдержался, чтобы не сплюнуть только Из-за консьержки. – Женщина, если увидишь этого человека снова, не смей стрелять. Спрячься и не попадайся ему на глаза.

– А это, милок, мне позволь самой решать! Будут еще яйца курицу учить! Идите куда шли и не мешайте мне выполнять мою работу!

Одна из черт хорошего солдата – это понимание, когда лучше отступить. И Ворон благополучно это сделал, форсировав дежурную стойку и ступив в темноту мрачных коридоров Обители. Они мало чем отличались от армейских бараков: так же сыро, так же мрачно, так же навивает отчаянием.

Нужный этаж мало чем отличался от предыдущих. Некоторые двери были приоткрыты, а по кишкам здания разносились утробные песнопения. В некоторых черных провалах комнат сверкали желтые глаза – либо чистокровные эльфы, либо огры. На мшистых стенах вились и бегали пауки, разросшиеся Из-за магического фона до размеров яблока. Левитан, бродивший по этим местам при свете дня, при менее страшных обстоятельствах уже не возникал, что идет вторым номером и только показывает дорогу.

Дверь, ведущая к Несущим Слово, была открыта. Досс и Ворон приняли стойки. С палашами в коридорах не повоюешь, но, за неимением лучшего, выбирать не приходилось.

Первым в штаб–квартиру лингвофриков влетел морпех. Стремительный, собранный, готовый. Под его ногами лежало несколько тел, часть из которых стонала. Впереди, перед открытой мансардой, стоял человек. В его ноги пальцами–крючками цеплялся худощавый парнишка, которого знали под именем Абди. Мальчишка стискивал зубы и тянулся вверх, но не к своему обидчику, а к тому, что тот держал в руке – книга. Огромная, из плотной кожи, казалось, она фосфоресцировала в темноте… и извивалась. Маленькие ножки, как у сколопендры, терзали воздух, и их движения становились все судорожнее. Рука незнакомца истончала легкое красное сияние, которое лентами оплетало древний фолиант.

Человек обернулся. Глаза его горели красным.

– Нед, – Ворон вышел вперед, жестом оставляя остальных за своей спиной. – Опусти книгу.

– О, старина, да ты, погляжу, жив, – голос человека с красными глазами, вопреки грозному виду, излучал дружелюбие и деланное удивление. – Выглядишь неплохо. Смотрю, после моего ухода ты еще пару раз рвал брюхо во имя имперских шельм. Как оно?

– Отпусти книгу, Нед. Я не хочу драки с тобой.

– Хах! Нет, Ворон, не сегодня. Эта дрянь нужна моему нанимателю… отвянь, тварь! – последняя реплика закончилась звучным ударом ноги по челюсти Абди. Та достаточно громко щелкнула. – Ворон–Ворон… мы должны были встретиться раньше! Но ты, как обычно, все просрал. У тебя был шанс избавиться от той дряни, что всунули в нас чароплеты. Или, хех, использовать.

Как бы в подтверждение своих слов глаза Неда сверкнули ярче. Сияние вокруг книги тоже набрало в насыщенности и лапки совсем уж перестали дергаться.

– Положи книгу. Это последнее предупреждение, – холодно сказал Ворон.

– Отними.

Отследить движения Неда можно было только по росчерку красной молнии, которую оставлял след его глаз. В полутьме он обратился в черного призрака, тень, смертоносную и быструю. Она зверем проскочила разделяющее бывших товарищей расстояние…

КЛАШ!

Клинки старых знакомых сошлись на уровне груди. В нос дал запах серы. Блеснули искры. Еще два удара, не менее быстрых и сильных. Досс не представлял, как Ворон принимает такие выпады на разодранную руку. Левитан вскрикнул, но сделал то, чего не ожидал сам от себя: выцепил глазами сияющую книгу и, нырнув под рукой Ворона, прыгнул на свет, выставив перед собой руки. Кожаная обложка легла в руки, но потные от напряжения ладони проскользили вниз.

Нед выругался. Потянул на себя книгу и на секунду ее выронил. Красное сияние начало меркнуть, томик с древними словами приоткрылся, светясь белым, ангельским светом, однако наемник не сдавался. Сделав широкий взмах, скорее, чтобы отогнать всех подальше, он перехватил книгу в полете, захлопнул ее и прочитал несколько слов на неизвестном языке. Сияние возобновилось, но Левитан продолжал держать книгу, не давая ей закрыться. Его пальцы были Где-то на середине, пережатые и онемевшие. Красная полосочка закладки обвила руку, словно молясь, чтобы ее не отпускали.

Но тягаться силой хвата с демоном дело непростое. Нед рванул книгу на себя и отпрыгнул назад. Пара страниц остались в руках Левитана.

Ворон насуплено смотрел на бывшего товарища. Тот тяжело дышал – его тело явно было не приспособлено к такой скорости, и держать ритм молнии он мог недолго. Во всяком случае, тратить силы на подавление книги.

– Потом свидимся, – сплюнул Нед и тенью метнулся к мансарде. – Шанс еще будет…

Нед попятился и, выставив перед собой неприличный жест, перевалился через край мансарды вниз. Ворон опоздал лишь на мгновение, но внизу никого уже не было…

– Дери его Тысячеликий! – выругался лейтенант, ударив кулаком по раме. – Что это за существо? Человек не может так двигаться!

– Он не совсем человек, – вяло пробубнил Ворон. – Сейчас может и не человек вовсе…

– Абди! Абди–и! – Левитан оказался рядом с умирающим мальчишкой.

Новенький лингвофрик лежал на полу и не дышал, глядя стеклянными глазами в потолок. Меч пробил ему легкое и вышел из спины. За время кратковременного боя он успел растерять последние силы и теперь вряд ли мог ответить сказителю.

– Левитан. Что это за человек, как он связан с книгой и насколько сильно она важна. Отвечай, – Ворон говорил спокойно. Волнение в нем выдала только кровоточащая рука, которую он все–таки расчесал только что.

– Не поймешь, – махнул рукой писатель. – Книга… очень важна. Безумно важна! В ней есть Слова. Истинные Слова! Стоит ей попасть не в те руки… Великий нам не поможет. Опоздали… Опоздали, курвина мать!!!

–Из твоих уст не должно звучать таких слов, Знающий, – голос прозвучал откуда–то Из-за спины.

Все трое обернулись. Там, где лежали вырванные страницы из книги, стоял Абди – живой, здоровый, с легкой, всепрощающей полуулыбкой. А позади него – еще один человек, наружностью очень напоминающий наемника или вора. В высоких сапогах, в куртке, под которой проглядывает плотная портупея с кармашками для магических склянок и ножей. Смотрел на собравшихся он неприветливо, как может смотреть мышь на толпу оголодавших котов.

– Эта книга удивительное создание, – продолжал Абди, разглядывая свою руку. – Она никому и никогда не желала зла…

– За себя говори! – плюнул на пол второй человек, наружностью напоминавший вора. – Это не тебя разорвало на площади на тысячу ошметков! Локсат свидетель!

– Она не знала, как влияет на человека. Она училась и снижала потоки своей силы, которую пропускала через нас. Старалась не вредить и говорить с нами так, чтобы разум оставался при нас. Ты был первым, вор. И чтобы сохранить тебе жизнь, она дала тебе одну из своих страниц… как и мне.

– Тьфу, – снова сплюнул призрачной жижей вор и обиженно отвернулся. – Прежде чем из матери вылез, был каплей чьего семени. Теперь клякса чернил. Что там говно, что там насрано. А вы чего пялитесь? Призраков не видели?

Ворон, Левитан и Досс действительно не встречались доселе с призраками. Сказитель, правда, мог похвастаться одним экстрасенсорным сеансом в южных землях, однако те призраки, скорее всего, были следствием употребления галлюциногенных грибов и ядовитых ящериц.

–Абди ты… жив, – Левитан сказал это и невольно отшатнулся от побледневшего тела, которое лежало перед ним.

–Жив. Насколько это возможно. Но силы в этих страницах становится все меньше и вполне вероятно, что физическое воплощение мне скоро будет закрыто. Знающий, ты должен найти книгу и вернуть в нее эти страницы. Ты должен стать ее хранителем и вернуть хозяину!

– Для этого нам нужно ее найти, – вышел вперед Ворон. – И если ты знаешь, где искать книгу, я бы выслушал.

Абди не ответил, но перевел взгляд куда–то на грудь морпеха. Тот проследил за взглядом и выудил из кармана компас, сделанный ректором. Вода внутри колыхалась из стороны в сторону, а иголка вертелась на одном месте, как заведенная. Воплощённый мертвец поманил рукой, призывая поднести компас ближе, а затем коснулся его пальцем. Иголка замерла, указывая на призрака, а затем выпрямилась в другую сторону.

– Чтобы воспользоваться Словом, понадобится больше силы, чем заключено в книге. Сердце Рондарка. Симбивул, – говорил Абди с интересом, глядя на творение Ректора. – Очень скоро в нем будет достаточно крови, чтобы ожить... Вы услышите, когда пробьет каменное сердце.

– Курвина мать! – взъярился вор и в душах ударил по стулу ногой. Очевидно, нога прошла сквозь объект мебели. – Говорил мне Старик, жизнь денег не стоит…

– Кто ты? – спросил Ворон у второго мертвеца.

– Я его знаю, – вклинился Досс. – Именованный из Гильдии Воров. Угорь звать.

– Да, Угорь. Или вернее, что от него осталось. Кусок памяти, да эта страница, – узловатая рука показала на страницу под ногами. – Локсат… знал ведь, что не нужно браться за это дело. От него ведь смрадило! Смрадило, черти бы его побрали!

Где-то в темноте забурчал голос Асбена. Профессор лингвофриков в полуобморочном состоянии возмущался, что его обитель осквернили. Это продлилось не дольше пары фраз, после чего голос сник.

– Так ты, выходит, тот самый вор… – потянул Досс. – Именованный, который взорвался на площади. Рассказывай, как это случилось.

Вор хитро прищурился.

– Буду я еще всякой шельме из стражи чет рассказывать. Хех, можешь на меня браслеты натянуть, всегда пожалуйста, – ухмыляясь щербатой улыбкой, проговорил Угорь. – Я законопослушный гражданин.

Досс выругался, но быстро принял тот факт, что личность перед ним в прямом смысле неприкасаемая. Стражник хотел дополнить ругательство, но Ворон рядом с ним сделал шаг вперед. Гора нависла над Угрем и тот невольно попятился, упершись спиной в невидимую стенку.

– Как думаешь, вор, я могу писать на этой бумаге? – кивнул Ворон на пристанище Угря, которое ему выделила волшебная книга.

Лицо Абди вытянулось. У бывшего хранителя книги глаза на лоб полезли от одной только мысли, что кто–то может сделать такое святотатство. Вторая же мысль невольно заинтриговала его вопросом «а если?».

– Иди дерьмом на заборах малюй, громила, – прыснул Угорь. – Ты и имени своего не напишешь. Да и что изменится? Магическая это книга, полудурок!

– Я могу, – Из-за спины Ворона появился Левитан. В руках он уже держал карандаш. – Сейчас в поэтической форме опишем, как тебя будут драть в нелицеприятные места тысяча чертей. И в отличии от реального мира, мэтр Угорь, магическая книга примет это выражение далеко ни как фигуру речи… в нашем случае, написанное пером действительно будет сложно вырубить топором. Так что подумайте дважды, хотите ли рисковать или нет.

Угорь весь сразу сник, а рука ушлого вора потянулась к портупее где висел кинжал. Будь у него возможность, тот точно бы пустил его в ход.

– Да нечего тут рассказывать! – окрысился Угорь. – Дали мне заказ, дали время, когда ворота катакомбы перестанут брыкаться. Побродил я по магическим лавкам, снарядился за счет заказчика и ушел. Нечего вам там делать, если не хотите кончить, как я. Бесплатный совет! Чудом не сдох по пути к сердцу Спящего города. Туда, чтобы забраться, надо пол жизни отдать! А назад… не помню как выбрался. Книга вела. И голоса. Очнулся уже на поверхности в центре площади. А дальше пусто. Хватит господам рассказов? – в последней фразе было столько яда, что хватило бы на небольшой отряд норсов.

– Достаточно, – сказал Ворон. – Нам пора.

– Спрячетесь назад… туда, – сказал Левитан, указывая на страницы. – Лишние силы не тратьте.

Абди кивнул и его силуэт замигал, распавшись на маленькие огоньки.. Следом сник и образ вора. Троица осталась наедине с собой и все, что она могла сделать, – это молчать.

– Не служба, а сплошная чертовщина, – сказал лейтенант Досс.

– НЕ ПОМИНАЙ! –Профессор Асбен, скосив глаза, приподнялся на локтях. – Черта… черто–с два его кто–то помя… помянет. Надо… да. Сменить. Сменить комнату… о–скве–рне–на!

Асбен снова лег на пол и засопел. За мансардой что-то грохотнуло. Снова запели боевые горны… на этот раз со стороны восточного участка стражи, где разгорелась Пламенная Революция.

За этими звуками никто не услышал, как на крыше захихикал детский голосок.

Подглавка. Сим Воленс

Ревели горны. Старик Гаспар, быстро перебирая ножками, бежал к баррикаде, держа в руках охапку стрел и дюжину болтов. Пот в три ручья лился по морщинистому лицу, сердце колотилось так, словно вот–вот его хватит удар. Но это «вот–вот» так и не наступало, что все чаще наталкивало старика на мысль упасть и притвориться, словно его хватил удар.

Споткнулся. Нога за ногу и старик кубарем покатился по земле. Собравшись достаточно быстро для своего возраста, он принялся собирать стрелы, как услышал свист: Из-за баррикады летела орава смертоносных черточек, испещривших темное небо. Вражеские снаряды уже набрали высоту и теперь летели вниз. Внутренний баллистик Гаспара подсказал, что как минимум три стрелы летят в него, а если двигаться влево или вправо, их число только увеличится.

Рядом возник человечек в пальто. В руках он держал деревянный мантелет, по которому в тот же миг прошлось крещендо из несущего смерть ливня. Сим Воленс протянул руку старику, но ничего не сказал. Только кивнул, мол, осторожнее.

Сыщик быстрым шагом направился на баррикады. Нападение началось меньше, чем десяток минут назад, причем, даже без предупреждений и переговоров. Наемники увидели баррикаду, вытянулись в боевое построение и пошли на революционеров штурмом. Хмурые, заросшие, северные лица не выражали ничего, даже когда их товарищей забирали стрелы или били камни.

На вершине гор мебели стояло не меньше дюжины человек. У двоих были даже старые арбалеты, но зарядный механизм в них так давно не смазывали, что после каждого выстрела приходилось ногой выдавливать рычаг, чтобы оттянуть тетиву.

Воленса наверху встретила Гела. Женщина с человеческим телом и орлиным носом. Она была при коротком непропорциональном луке, которым орудовала весьма умело. Местные, чтобы не умереть от переизбытка фантазии, назвали ее Орлиным Глазом.

– Они пытались поджечь баррикаду, – дала отчет Гела Воленсу. – У них ничего не вышло.

Не удивительно. Воленс понимал, что вся их оборона буквально деревянная и, чтобы как–то смягчить это, было принято решение основательно смочить все под ногами водой. В этом помогал колодец при участке и десяток суетливых гоблинов, прибившихся к лагерю не так давно. В такие моменты этих зеленых, длинноносых карликов главное занять работой и такой, чтобы ноги были заняты. Находиться на одном месте больше трех ударов сердца – это не в их стиле.

Как раз сейчас, усевшиеся один на другого, мимо Воленса пробежали гоблины. Тот, что был сверху, заливисто хохотал, держа на плечах раскачивающееся коромысло. Ведра с опаской перенял паренек, на вид чей–то подмастерье. Свистнули стрелы, и обороняющиеся быстро сникли на дне, прячась за столами. Сыщик помедлил лишь секунду и спрятался за толстым столом из темного дерева. Рука привычным жестом натянула на лицо кепку восьмигранку, и Воленс понял, что конечность дрожит.

Оно не мудрено. Быть на виду – это опасно. Привлекать взгляды – это опасно. Выходить из тени… сразу всплывает перед глазами силуэт человека с мешком на голове, темная сталь топора. Это случилось сразу, как Сим стал кем–то и начал играть по–крупному.

Взгляд невольно сместился на участок. Оттуда, со второго этажа, можно легко перебраться на крышу соседнего здания. Пройтись по черепицам, обходя спящие дымоходы, и спуститься на балкон соседней улицы. Останется только забиться в самую темную и самую глубокую щель, пока все не затихнет…

Следом взгляд цепляется за развивающийся в центре лагерь знамени. Оттуда на Воленса смотрит человек на него непохожий. Он не горбит спину, не прячет глаза от чужих взглядов. В его руке горит фонарь, и он ведет за собой людей, которым больше не к кому обратиться.

Сим подтянул к себе колени и не сразу заметил, как угол стола рядом с его лицом откололся от очередной прилетевшей стрелы. Нужно было что-то делать и это «что-то» мало чем отличается от банального мошенничества. Нужно было убедить бунтующих, воодушевить, дать их мыслям и идеям контур…

Для этого нужен человек. Но Воленс таким человеком не был, но в прежние времена был очень неплохим актером. Это входит в ремесло вора, хотя сыщик официально не числился в гильдии. Только изредка забредал к постаменту Локсата и бросал в его широкополую шляпу из камня пару безантов. И если раньше удачное мошенничество обозначало крупный куш, то сейчас оно определит завтрашний и после завтрашний, и многие после–после дни Рондарка.

– Не спать! – Воленс выпрямился, как жердь. Вытащил руки из карманов и похлопал по плечу свалившегося на пару комодов арбалетчика. – Эти кретины снизу неплохо управляются с копьями, но с луками у них явно проблемы!

С этими словами Сим подошел к краю баррикады, подхватив арбалет, и встал на изголовье торчащей кровати: прицел, выстрел по фигуре штурмовика. Тот прижался к стене мебели, и болт с лязгом отскочил от камня. Но это было и не важно. Сейчас главной должна стать красивая картинка, воинственная и…

Прямо около уха пролетает пара стрел коротким «тук–тук», застревая Где-то за спиной. Воленс чувствует, как в висках ухает сердце. Норсы действительно плохо умели обращаться с дальнобойним оружием, более того, большинство отрядов презирали луки и арбалеты. Но натянуть стрелу на тетиву, пустить снаряд в сторону кучи врагов может каждый дурак. Иногда и этого достаточно, чтобы убить.

Успокаивала Воленса только одна мысль или, скорее, толкала его вперед: если хочешь, чтобы тебя запомнили и возвели в стан святых, есть убористый коктейль – слабоумие и отвага. Чем безумнее подвиг, тем проще будет его приукрасить, превратить в легенду. А с легенд начинали даже боги из Семерых. Эти что-то да знают в создании культа личности. Ради богов люди шли на совсем уж безумные поступки…

– Алистан! – обратился Воленс к одному из стражников на баррикадах. – Принимай командование над стрелками. Огонь в два ряда и строго по команде. Федрин, Сологуб, когда целитесь, старайтесь не закрывать глаза. Белый, если взялся за пращу, ты должен сделать все, чтобы камень убил как можно меньше своих! Пламя в нас не погаснет! – крикнул Воленс последнюю фразу, скорее, по наитию. Если входить в роль, то полностью.

–ПЛАМЯ НЕ ГАСНЕТ! – сократили фразу революционеры и даже Алистан, как сторожила старого порядка невольно прокричал примеченную толпой фразу. В такое время нужно кричать хоть что-то, чтобы выплеснуть пар.

Сыщик выдохнул и, стуча зубами от напряжения, отвернулся от толпы. Новых слухов хватит еще на пару гобеленов с участием бесстрашного полководца.

– Гела, – шепнул Воленс орлице. – Э-э, отыщи и собери внизу всех пикси. Есть, э-э, афера, в которой им следует принять участие.

– Афера? – переспросила Гела.

– Да. Стрелки, э-э, пропустили много противников под баррикады. Нужно их, э-э, оттуда депортировать, – Воленс немного подумал и добавил. – И, э-э, навести алхимика Аргуса.

– Тот, что сейчас заведует нашим госпиталем? – кивнула Гела.

– Я, э-э, знаю, что он торговал не только настойками из календулы. Скажи, что нужны, э-э, декокты сильного… ослабляющего действия.

Гела сначала не поняла, а когда поняла, ухмыльнулась, как могут ухмыляться только орлы, и тенью метнулась вниз по баррикаде.

Очень скоро внизу образовался отряд из десяти пикси. Маленькие крылатые создания оделись с серьезным видом и стояли около зеркал и обрисовывали себе лицо угольками. Вооружились фейри самодельными стеклянными клинками, обточенными о мостовую. Хрупкое оружие, но достаточно острое, чтобы бить сквозь одежду.

Рядом с ними стоял алхимик Аргус. Темнокожий, с провисшими ушами, где когда–то были крупные кольца–серьги. Раньше его звали Тук–тук, и в своем племени он был шаманом, но глупая история с дочерью вождя привела его в Рондарк. Этот город часто принимает тех, кто от чего–то убегает.

– Что это? – спросил стоявший рядом Воленс, глядя как бывший шаман цедит по капле своей настойки в небольшие бурдюки пикси.

– Ты не хочешь этого знать, – только и сказал Аргус.

– Хочу, – только и ответил Воленс.

– Толчонка из червей квинры, салдановой коры и эфира. Несколько грибов судры. Свинцовая тинктура.

Воленс хмыкнул, после чего тоже самое сделал и Аргус. Он знал, что новый вождь ничего не поймет, а это обычно осаждает назойливых людей.

– Э-э, когда я говорил про ослабляющий эффект, имел ввиду… другое, – виновато сказал Воленс. – Впрочем, э-э, обгаженные портки сильно деморализуют врага. Не говоря о галлюцинациях… Свинцовая тинктура усилит эффект, ведь сама по себе, э-э, токсична.

– Хм… – только и хмыкнул Аргус.

– Хм, – улыбнулась услышанному Гела.

Пикси, уже изрисовавшие себе лица, тоже захихикали. Для них эта бойня представлялась как игра, в которой нет ни победителей, ни проигравших. Натура такая. Задание им нравилось, ровно как и пробираться сквозь лабиринты полостей внутри баррикады. Мебель прилегала неплотно, и внутри сложенной кучи царил настоящий хаос.

Наемников, которые пробрались под баррикады, оказалось больше десятка. Часть держала над головой щиты, другие – рубили топорами старую мебель, застревая на толстенных шкафах–сейфах, которые раньше в Роднарке продавали, чтобы прятаться в них во время революции. Нужно было всего лишь подточить основание, и тогда наверх откроется прямая дорога к кровавой жатве. В ближнем бою норсы чувствуют себя намного увереннее. Именно с их предков появились легенды о воинах берсеркерах, не знавших ни боли, ни жалости.

Будучи так сильно занятыми разрубанием столешницы, никто не обратил внимания, как внизу, прямо под ногами, появились маленькие человечки:

– ПЛАМЯ НЕ ГАСНЕТ! – пискнули голоса со всех сторон …

И первый норс, толстолобый детина, схватился за проткнутую голень. Следом второй ударил себя по лицу, когда на уровне головы от дверной ручки отсоединился маленький силуэт человечка и прыгнул на него с чем–то похожим на ножик. Третий ударил себя по плечу, где проснулось острое жало боли.

– Попалась! – крикнул самые расторопный из норсов, перехватив толстенной рукой с обгоревшими волосами пикси поперек тела.

Одним легким усилием воин с севера мог бы передавить порождение древних лесов, но его ошибкой стало то, что он захотел для начала это создание рассмотреть. Запястье тут же обожгло болью. Из кучи шуфляток вылетел еще один человеческий силуэтик и на всей скорости впечатался в нос северянина, напоследок распоров губу. Пальцы разжались и схваченная пикси смогла юркнуть вниз. Прежде чем спрятаться среди старых ящиков, она дежурно отсалютовала своему спасителю.

Норсы, уже изрядно подрубившие баррикаду, еще долго озирались и пыхтели в поисках диверсантов, хотя последние уже давно ушли и через несколько минут стояли перед Воленсом, выстроившись в шеренгу:

– Задание выполнено! Всех начикали, брата–а–ан! – пропищал пикси. – Эти дылды даже ничего не смекнули.

– Потери, э-э, есть? – голос Воленса.

– Да не, брата–а–ан. Все чики–пуки. Но Миневра, – пикси показал на стоящую в шеренге девчушку. – Пыльца ветров ей в гузно, крыло сломала. Но это все фигня. Местные шабуршуны и не такое лечить умеют.

– Скоро тех, кто снизу, должно свернуть в коробочку, – задумчиво потянул алхимик Аргус и слегка пригнулся, когда над его головой пролетела стрела. – И тогда…

Что именно «и тогда» никому не было суждено узнать. Воздух взревел раскаленным ветром. Казалось, рядом ударило сразу с десяток молний, и каждая последующая была громче предыдущей.

Баррикада, так остро охраняемая пламенной революцией, словно в замедленной съемке вогнулась вовнутрь лагеря и лопнула адским мыльным пузырем, плеснув в разные стороны строительным мусором.

– У НИХ МАГ! – вскричал кто–то из революционеров.

Воленс рванулся в сторону, но кусок выброшенной доски с глухим «бам» сбил его с ног и уложил на лопатки. Мир решил поиграть в чехарду. Небо и земля менялись местами с такой скоростью, что ноги просто не могли понять, где им искать опору. В ушах хлюпало. Перед глазами метался из стороны в сторону штандарт с изображением Пламенной Революции.

– Они ударили по своим… – пробурчал себе под нос Воленс, когда кто–то вцепился ему под руки и потащил ближе к домам.

По осколкам баррикады уже двигался отряд норсов. Грозные северяне топтали остатки мусора, методично добивая тех, кого магия сверзила сверху вниз. Среди них был стражник Алистан – ему пробили копьем грудь. Старик Гаспар пытался притвориться мертвым, зажав подмышкой стрелу, но и его настигла судьба стражника.

– ВСЕ В ДОМ! – крикнул Воленс, не слыша собственного голоса, и вырвался из чужой хватки.

Ноги все еще подкашивались, но теперь хотя бы знали, где низ и как за него держаться. Подобрав с земли несколько лежавших пикси и растаскав их по карманам, сыщик едва не словил глазом стрелу. Она прошлась по густым волосам и зарылась наконечником в подпорку лавки «Шелка и тряпки».

Скорее всего, оглушенные атакой мага никто своего вождя не услышал, но все понимали, что с площади надо уходить. Аргус, Гела и еще дюжина человек бегом забрались в лавку. Прочие, кто был ближе к участку стражи, взяли оборону там во главе с рядовым Деймоном.

С баррикады, перекрывавшей вторую улицу, уже стягивались немногочисленные стрелки, петляя под градом стрел. Те, кто не успевал к участку, прятались по ближайшим квартирам.

Тишина. Воленс наблюдал за отрядом норсов из помутневшего окна лавки «Шелка и тряпки». Не меньше сорока человек с топорами, щитами и копьями громадой входили в лагерь Пламенной Революции.

– Кхе, – кашлянул кто–то за спиной.

Лавка, не предназначенная для такого количества посетителей, оказалась забита плотнее бочки сардин. Несколько гоблинов повисли на перекладине под потолком, пара плечистых грузчиков жалась рядом с рулонами красного и желтого шелка. Из карманов выглянули лица пикси и, судя по тому, как они закрывали ротики маленькими ручками, им все еще было не хорошо. Около входа, подняв боевые мотыги, стояла пара гномов в красных банданах. По их свирепому виду можно было сказать, что они были готовы встретить здесь всю преисподнюю разом, но напряжение в глазах выдавало и то, что они это дело с радостью бы отсрочили. Желательно на неопределенный, но очень поздний срок.

Темнокожий Аргус спрятался в тени и, если бы не белые глаза, Воленс бы его даже не заметил. Гела стояла рядом, набросив на тетиву стрелу.

– Вы будете что-то покупать? – негромко, даже скромно, подала голос хозяйка лавки. – Батист, саржа, сукно… может, швейный наборчик?

– Нет. Здесь, э-э, есть второй выход? – спросил Воленс, одернул себя и задрал подбородок. – В лоб выходить нельзя. У них стрелки и сильная пехота.

– Толку от этого?! – спросил гном, качнув мотыгой. – У этих тварей маг. Супротив такой пакости ток другой маг нужен.

– Эти колдунцы дохнут не слабей обычных длинноросликов, – хмыкнул второй гном.

– Он не сможет колдовать ближайшие пол часа, – прозвучал голос Аргуса из темноты. – Северная магия, как и любая стихийная магия, истощает быстро. Он использовал воздух, а это самая неустойчивая из стихий. Даже огонь стабильнее.

– А ты это откуда знаешь?! – рыкнул гном в сторону голоса и только двумя мгновениями позже, приглядевшись в темноту, увидел там человека. Ругательства карлик предпочел произнести на своем родном языке.

–Знаю, – только и ответил Аргус. – Вождь? Идеи?

Названный вождем, а именно Сим Воленс, что-то глубоко обдумывал. Могло показаться, что он завис, глаза уставились в стену, зрачки стянулись в точку. Затем сказал, даже не смотря в сторону собеседника:

– Аргус. Среди твоих снадобий есть активные реагенты, способные вызвать… ожоги, слезы, чихание или чесотку?

– Есть. Но в этом нет смысла, – потянул алхимик погодя. Белые пятна глаз скрылись и зажглись вновь. – Взрыв не тот способ, который сможет собрать большую жатву.

– Хм, – хмыкнул Воленс. – Порошки? С теми же свойствами?

– Есть, – как обычно, взяв себе пару секунд подумать, сказал Аргус. – Гоблины брали заказ на чесоточный порошок… Я не спрашивал для чего. Тридцать унций.

– Сильное средство? – не унимался Воленс.

– Если взять щепотку, ближайшие три минуты будешь желать чесать кончики пальцев зубами.

– Я должен знать, где это средство находится, – Воленс сделал несколько шагов к прилавку, оттолкнув гномов, и обратился к хозяйке. – Лента желтого шелка. Вот эта. Со стены, – он показал пальцем на полотно. – Тридцать футов длинны.

На прилавок упала золотая монета и тут же пропала, словно по волшебству.

– Может, еще наборчик для шитья? У меня есть чудесные подушечки для иголок в виде ежей! – говорила продавщица, не переставая работать руками и ножницами. – Может, интересно, у меня еще подруга занимается пошивом! Она бы с радостью сделала для новой революции славную форму!..

Скоро на прилавке оказалась длинная полоса ткани. Воленс осмотрел длину, хмыкнул, скрутил ее в кулек и спрятал за пазуху. Посмотрел на Аргуса.

– На рабочем столе. Рядом с анатором, – догадался алхимик. – Глиняная ваза с изображением нагой девы. Там порошок.

–С разу видно, что чешется, – хихикнул гном, проводив глазами вождя.

Не успев дойти пары шагов до второго выхода, Воленса окликнула Гела. Орлица выглядела взволнованной.

– Я могу помочь, – вызвалась она.

Ответом ей было легкое покачивание головой. Вынырнув в проулок, Воленс уже шел по черной каменной кишке. Снова начинал моросить дождь. Туча над головой искрила белыми молниями, но ни одна не била в город.

Лавка Аргуса находилась на той стороне, чуть поодаль от участка. Алхимик устроился удачно – платил страже и за эффективную защиту и за то, что те закрывали глаза на его некоторые делишки. Но чтобы добраться до этого места сейчас, нужно было форсировать улицу, а она кишмя кишела обозленными норсами. Те пока еще только пробовали оборону, организованную в участке, но, судя по всему, даже под предводительством Деймона, местные там долго не протянут. Слишком хлипкие стены и такие же двери. А стрелков на втором этаже от силы пятеро, где у троих уже кончились стрелы.

– Эй, – Воленс ударил по карманам, где были пикси. Оттуда высунулась пара голов, и еще трое – из другого кармана. – Летать, э-э, сможете?

Ответом стало нестройное да. Каждый проверял свои крылья, на месте ли они. Природа сделала эти отростки крайне хрупкими, но, справедливости ради, дала возможность выращивать совершенно новые крылья взамен поломанным старым.

Кивнув, сыщик, а ныне Вождь, нырнул в третий поворот переулка и вышел к брошенной баррикаде. Здесь трупов не было – люди покинули ее сразу, как прорвалась первая. Норсы сгрудились полукольцом около участка. На двери не осталось ни одного живого места, но наемники вовремя придумали иной план штурма. В их руках появлялись факела, которые не очень охотно разжигались под моросящим дождем. Судя по всему, обороняющихся планировали сжечь заживо.

– ЭЙ! ТАМ ЕЩЕ ОДИН! – крикнул приземистый наемник, тыкнув в сторону Воленса мечом.

– ВЗЯТЬ! – вторил второй голос.

И Воленс побежал.

Миновав улицу, он шустро ворвался в очередной темный проулок, на конце которого висела табличка с изображением колбы, хранящей внутри себя что-то булькающее и зеленое. Позади, не вписавшись в поворот, влетел в стену сначала один, затем проскользил на сапогах второй. Груды мышц, заплетенные в косы бороды, наголо опущенные ятаганы. Воленс их ждать не стал, вошел в темную лабораторию и оказался в голубоватом свете магической лампы. Такая стоила целое состояние. Вокруг витали ароматы, и среди них выбивался запах скипидара, угля и воска.

Преследователи не заставили себя долго ждать. Первый вошел в лабораторию, скрипя половицами. Глаза не сразу привыкли к полумраку, и второго шанса им никто не дал. Из темноты появилась рука и мерная колба. В глаза наемнику волной ударила серная кислота. Крик, ругань и грохот. Второй даже не обратил внимания на первого, ловко перепрыгнул согнувшееся тело и рубанул по врагу ятаганом. Воленс выскочил в свет, швырнул в воина мерной колбой, но тот прыгнул вперед и рубанул с плеча.

Клинок прошел мимо головы Воленса всего в паре дюймов и с треском разбил магистраль из стеклянных патрубков.

– Бей! Бей его! – кричали пикси из карманов. – Пламя не гаснет!

Пламя не гаснет… подумал Воленс и приставным шагом подпрыгнул к столу. Прозрачная бутылка легко легла в руку. Наемник оказался близко, колющим ударом намереваясь пригвоздить сыщика к столу. Пируэт получился неудачный, и клинок вспорол пальто. Бок обожгло болью, и белая рубашка стала мокрой.

Воленс сблизился. Экономно, без замаха ударил по бицепсу противника, заставляя того выронить меч. Толчка хватило только на то, чтобы воин в замешательстве сделал шаг назад, но этого было достаточно. Прозрачная бутылка полетела вверх и с треском разбилась о голубую магическую лампу. Содержимое вспыхнуло пламенем адского горнила, и не ожидавший подобного норс глупо уставился вверх, когда пламя схватилось на его одежде.

В нос ударил запах спирта, а после начавшегося крика, еще и запах жареного мяса. Но… наемник не упал и не стал качаться по полу. Воленс видел, как человек перед ним начинает рычать, как охваченное огнем тело плавится, но не начинает дергаться в конвульсиях. На него смотрели абсолютно безумные глаза, которые смотрели на этот мир только, чтобы найти жертву для карги Смерти.

Они начали движение одновременно. Огненная рука, хлопая языками пламени, вспорола над головой Воленса воздух. Вторая.под звериный рык взметнулась вверх, но и от нее сыщик ушел в полуприсяд. Воленс дал себе пространство, ушел в челнок, перехватив кастет. Объятое пламенем тело сорвалось с места, распахнуло лапы, чтобы навалиться на жертву и прижать к стене. Сыщик припал на одну ногу и коротко и экономно ударил по колену норса. Тот завыл, присел и ощутил латунь на своем подбородке. На пол полетели зубы, и в этот же момент щека наемника взорвалась болью. Локоть подоспел как раз вовремя, он не давал опомниться. Но горящий, словно демон, продолжал реветь и пытаться подняться.

Зверь встал на четвереньки, оскалился, обернулся через плечо и застал Воленса с запрокинутой табуреткой. Удар пришелся по спине. Послышался треск. Северянин упал на пол, парализованный слишком большим количеством боли. Снова заелозил руками по полу, пытаясь подняться, жилы на его шее вздулись…

…и обмякли, когда подобранный тут же ятаган отделил голову от тела. Воленс тяжело дышал и с надеждой поглядывал на того северянина, который лишился зрения. Если этот тоже обратится в слепого демона, придется туго. Но тот так и продолжал скулить, закрывая лицо руками, а это внушало оптимизм. Значит берсеркерами становятся не все из отряда.

Подобрав со стола злосчастную глиняную вазу, Сим переступил через один труп и на цыпочках обошел второго. На улице его встретил холодный, но не самый свежий воздух, однако и этого было достаточно после того, как дрался с горящим демоном.

– Что ты делаешь? – спросил вылезший из кармана пикси.

Это был очевидный вопрос. Человек заставил их вытянуть над землей ткань и теперь сыпал на нее белый порошок из горшка. Дождь стал моросить слабее, но в некоторых местах ткань уже потемнела. В этих местах пудра скатывалась и набухала.

–А-а-а-а, – потянули догадливые пикси. – Нам надо высыпать это им на головы?

Воленс кивнул и добавил:

– После поднятия купола ветер дует только на запад. Слабый. Держитесь этой поправки и постарайтесь сбросить это прежде, чем лучники увидят в вас опасность.

Пикси разом кивнули и принялись подниматься вверх. Судя по всему, давалось им это непросто, но маленькие крылышки работали суетливо и быстро, заставляя полоску шелка подниматься к вершине купола, зияющего наверху переулка.

Под участком уже горел огонь, коптя окна черным, как смоль, дымом. Лучникам норсов нужно отдать должное. На непредвиденную опасность сверху они обратили внимание сразу и так же сразу открыли огонь. Стрелы вспороли полотно шелка, из разинутых отверстий посыпалась белая крошка пыли. Наемники поздно сообразили, что нужно разбегаться в стороны…

Не повезло тем, кто эту пудру вдохнул. Некоторые даже роняли оружие, чтобы почесать слезящиеся глаза, занося пудру и туда. Те, кому повезло больше, боролись с диким желанием бросить все, разодрать в кровь предплечья и шею.

– ПЛАМЯ НЕ ГОРИТ! – выбежав из лавки «Шелк и тряпки», крикнул гном в красной бандане.

– НЕ ГАСНЕТ, КУРИНАЯ ТВОЯ БОШКА! – выскочил второй и, дав затрещину первому, с гномьим кличем побежал навстречу к норсам.

Из участка высыпались люди с тем же кличем и клином вонзились в ряды наемников, потерявших боевой порядок. Зазвенела сталь, послышались первые стоны и ругань. Несмотря на дикую чесотку, наемники смогли организоваться в круг и отступить к разрушенной баррикаде.

Щ–щ–щ–щик!

В глазнице наемника появилась стрела. В воздухе уже летела вторая, а Гела натягивала тетиву для третьей.

Загнанные, словно псы, наемники стали только опаснее. Они уже, казалось, не чувствовали не только чесотки, но и боли. Ощерившиеся в безумном оскале лица наливались кровью. На землю сыпались копья, и в ход шли топоры.

Щ–щ–щ–щик! Щ–щ–щ–щик! Дзинь!

Берсеркеров оставалось меньше десятка, но отчаянье, с которым они ринулись в бой, говорило, что человеческого в них осталось мало. С открытыми переломами и ранами они прорубались сквозь жителей Рондарка, как через капусту. А маг, охраняемый пятеркой человек, которые не сошли с ума от чесотки, за их спинами шептал себе под нос и махал руками.

Воленс успел к тому моменту, когда заклинание северного чародея закончилось и с протяжным гулом, уже не грохотом, сорвалось вперед. Яркое пламя приняло фигуру феникса, испепеляя все на своем пути. Прежде чем зажмуриться, сыщик успел заметить, как на домах появляются худощавые создания, паучками перебегающие из одного места в другое.

Демоны…

Птичий крик раздался над Рондарком. Заклинание угасло, и Воленс боялся открыть глаза… такая волна магии не могла оставить живых на своем пути…

…но оставила. Горожане стояли, как ни в чем не бывало, ощупывая руки, лица и друг друга. Перед ними выросла стена, состоящая из полупрозрачных голубоватых сот. Держал ее статный человек в черно–золотом кителе с нашивкой боевого мага. Короткий жест и волна силы ударяет по барьерам северного мага. Тот трещит, но выдерживает.

Демоны. Пять, десять. Больше двадцати. Они выползают Из-за крыш на тонких, длинных руках и закрывают собой враждебного чародея. Игнорируют его, словно того и нет. Одна из бестий оказывается на соседней с Распутиным стене и прыгает…

Молния очерчивает воздух, и тварь перехватывает нечто похожее на собаку. Со взбухшей плотью и тремя парами глаз на плюющейся соплями морде. Четверолапое нечто перекусило демона налету. И одним прыжком оказалось у ног Распутина.

Никто нападать не спешил. Демоны, по природе своей, невосприимчивые к боевой магии, увидели, что и на них нашлась управа. Но стоит только демонам напасть, стоит только начать бойню, и потери со стороны горожан будут огромные. Колоссальные.

Воленсу показалось, что время замедлилось. Мысли прокручивались одна за другой. Как спасти? Как помочь? Как… победить? Сердце билось очень быстро и одновременно очень медленно. Оно замерло. Казалось, от увиденного в груди пропустили не один, а целых три удара: Из-за разрушенной баррикады к лагерю революционеров ползла орава тварей. Они были похожи на муравьёв, облепивших дорогу и стены.

БОМ! БОМ!

По дороге шло нечто. Огромное, рогатое. Оно давило повозки колоноподобными лапами и смотрело на происходящее одним огромным глазом на вытянутом черепе. Один из князей преисподней…

– Не парься, – рядом появился Алистер Лоу. Низкорослому ректору пришлось подпрыгнуть, чтобы хлопнуть Воленса по плечу.

Сыщик понял, что замедление времени – это не фокусы его восприятия. Движения у людей стали действительно замедленными, словно под водой. Работало это даже на демонов, но не на князя тьмы.

–Такое скопление инфернальной активности – это уже юрисдикция магов. И раз уж специализированных ребят с оккультного факультета у нас тут нет… придется импровизировать.

Вспышка.

Алистер оказался рядом с Распутиным. Гоблины, люди, гномы медленно отшатываются от происходящего. Кто–то падает, ожидая своего окончательного падения уже не первую минуту. Орлица застыла в стойке, спустив тетиву – стрела отлетела от нее на пару метров и застыла в воздухе.

Над участком стражи повисла тишина. Она звенела в ушах и одновременно била гонгом. Звуки сомкнулись в вакууме, стянулись в одну единственную точку и натянулись взведенными пружинами.

Ректор вышел вперед, принимая стойку, какую принято принимать при магической дуэли: правая нога чуть вперед, другая – под углом стоит позади. Было видно, как он втягивает и выбрасывает из себя разряженный воздух. В глазах орехового цвета вспыхивает и гаснет огонек. На юном лице появляется добродушная, пугающая улыбка, и тут же над квартирами звучит голос:

– Падите…

Тишина, так долго разгоняемая лишь стуком сердца, взорвалась, но этого никто не услышал. Человеческий слух просто не мог воспринять эти три слога. Эхо Первых Слов, крупица, но даже их силы хватило, чтобы сотни существ потеряли сознание от боли в лопнувших перепонках. Не просто магия, а первобытная сила, кувалдой ударила по земле, и Воленс последним проблеском мысли представил, что должен испытывать человек, если с ним решил бы напрямую поговорить Ангел из святых писаний.

Вдали, очень далеко, пылал городской участок стражи…

Глава 5...

...В которой читатель узнает, каким образом просыпаются спящие города. Почему это чревато концом начала, и почему безумие начинается в гениальности. Вам дадут прогуляться по местам, где все слова уже сказаны и узнать, каким же было слово не «в начале…», а «…в конце…».

Древо висельников. Ясень, огромный, могучий, он впивался щупальцами корней в почву, стоял на холме один, раскинув над небесами облысевшие ветки. Почти на каждой висел подвешенный за ноги человек, и почти в каждом торчала стрела.

Над головой моросил легкий дождь. В Орнаре только такие дожди и бывают, мелкие, редкие, поднимающие пыль. Из-за таких дождей с непривычки постоянно складывалось ощущение, что в груди очень не хватает воздуха, и Ворону этого воздуха не хватало. Он сидел на коленях, окруженный двумя сотнями трупов, сотнями воронья, и тяжело дышал. Никак не мог решить, на что смотреть лучше – на горы погибших товарищей или в глаза одного единственного.

Впрочем… сейчас его даже зовут не Вороном. Тихий – это первое имя, данное каким–то сержантом на глаз после вечернего пайка. Реальных имен здесь никто не спрашивал. Морской Корпус прощал своим воинам многое и не интересовался прошлым.

Голубые. На него смотрели голубые глаза наголо бритого мальчишки: губы припорошены землей, посинели. Тихого передернуло. Позади задули в рог. Подкрепление. Поздно. Сотня резерва должна была закрепиться в рощице недалеко от поля и нарвалась на разъезд орнарцев. Пятьдесят всадников. Плевое дело. Но среди них был маг…

Тихий плохо помнил схватку. Все смешалось. Он даже не был уверен, что его топор разил только врага, но точно помнил, как в конце остался единственным уцелевшим со своей стороны и сражался против десяти человек с противоположной. И он выжил. У него был распорот живот, отсечен кусок плеча, порвана щека и отсутствовал кусочек уха. Глаз стал синим и заплывал – следствие пропущенной пятки копья. Нога, истязаемая отеком, быстро надувалась. Боевой молот раздробил ему коленную чашечку, а судя по адской боли, еще и обзавел Тихого открытым переломом.

Вхлип. Тихий поднес к лицу ладони, почти заплакал… он должен был заплакать. Знал, что это будет правильно, но не смог. Все, на что хватило гаснущего тела, – это на полувсхип–полустон.

Сзади пробил дробь копытами отряд конных. Тихий вздрогнул и видимо именно этим привлек к себе внимание. Кто–то тут же осадил коня.

– Живой… – хмыкнул человек. – Но не на долго. Эй, солдат, понимаешь меня? Сможешь рассказать, что здесь произошло?

Тихий, оправдывая свое имя, промолчал.

– Здесь был бой. Поработал магик, – второй голос за спиной. Его обладатель потянул носом воздух. – Он вон там. Два болта в груди.

– Твари, – просто, даже как будто без злобы, сплюнул первый голос. –Григорий, вы, вроде как, магик. Сможете пареньку помочь? Зеленый еще совсем, но крепкий. Зубы скалил до последнего, это видно.

Ответа не последовало, но первый голос хохотнул.

– Вожик, Голова! Сварганьте носилки и пошустрее. А тебя, пацан… Вороном назовем. Спасибо еще скажешь, что не вороной. Обычно они на таких баталиях промышляют. Коль выживешь, отдам тебя Лургину он–то найдет тебе место…

Голос… Не в тогда, а в сейчас.

– Ворон. Ты с нами? – лейтенант Досс пощёлкал перед глазами морпеха.

Тот сфокусировал взгляд на пальцах, потом на лице стражника. Рана на животе затянулась, плечо не ныло, ногу больше не сдавливало оттеком. Вокруг больше не было трупов, но глаза Досса, светло–голубые, едва не заставили поежиться.

– Задумался, – ответил Ворон.

Они стояли в центре улицы, как на ладони, около небольшой ротонды, в которой вместо стен расположились старые решетки. Спуск в катакомбы никто не охранял – спускаться туда такая же глупость, как и суицид. Город может предложить массу способов умереть веселее и быстрее, чем закрома смертельной территории. Те, кто там побывал и вышел на поверхность, рассказывали три главных правила, чтобы выжить: не мочись в воду, не опускайся в воду и не смотри долго на воду, ибо та плотоядная и имеет опасное чувство юмора.

Левитан, пыхтя, пытался взломать шпилькой простенький замок на решетке. Адель все–таки добралась до одного из филиалов Геологического Содружества и вернулась, но, вопреки ожиданиям, не одна. Вместе с ней была знаменитая во всем Рондарке Гроза Молния, ведущая колумнистка и всеми любимая журналистка. Держалась она подчеркнуто официально, а каждую неудобно брошенную фразу быстро записывала в прошитую кожей книжицу. Левитан уже был готов взорваться фейерверком из комплиментов и заверений в любви, но пристальный взгляд его предыдущей любовницы остужал пыл получше льда. Но глядя на то, как лейтенант Досс демонстрирует навыки своего красноречия этой даме… а точнее, поголовное их отсутствие, писатель внутренне взвывал и поправлял несуразные откровения наивного солдафона.

Одета Гроза Молния была не броско: штаны с ремешком, вороная туника, кожаный жилет с серебряными вставками, волосы в свободном узле. Но фигура, взгляд и манера подкупали слишком сильно, чтобы ими не любоваться.

Исключением стал Ворон, который за все время лишь единожды обратил на женщину внимание – кивнул при встрече.

– Долго ты еще возиться будешь? – процедила Адель Левитану.

– Замок старый! Тут секрет вечно норовит выпрыгнуть!... И не говори под руку!

Щелкнуло. Писатель в начале обрадовался, а затем понял, что щелчок шел не от замка, а от натужно сорвавшихся петель. Ворон вытянул из проема проржавевшую решетку и поставил рядом, стряхивая с рук рыжую крошку.

– Мэтр, вы могли бы сэкономить нам массу времени, будь так любезны вынести эту дверь десятью минутами раньше, – бросил Левитан, поднимаясь с колен.

–Думал, ты с отмычкой управляешься лучше, – пожал плечами Ворон. – Все помнят про воду? Левитан, тебе вопрос. Те, кто жил в Рондарке, про такое знают.

– Помню, – буркнул писатель.

– Лучше задать вопрос дамам, – встрял лейтенант Досс. – Катакомбы опасное место, не говоря о том, что под ним. Не лучше ли вам остаться наверху? В конце концов, этот красноглазый, что украл книгу, тоже там будет. Возможно не один. Опасное дело для…

Досс замолчал на полуслове, помня сколько фельетонов было написано Грозой Молнией на тему мужчин, которые ставят женщин на ступень ниже, чем они. Журналистка да и Адель, уже были готовы ответить, но первым заговорил молчаливый Ворон:

– Они идут с нами.

– Уверен? – Досс не спорил и не осуждал, но явно ждал аргументов. – У нас двоих будет больше шансов посмеяться над этим делом со своими внуками. Если еще их опекать придется…

– Двоих?! – возмутился Левитан.

– Уверен, – бросил Ворон, вглядываясь в темноту катакомб. – Они знают больше нас. Готовились к вылазке. Изучали карты… если такие есть. Наше дело нехитрое – идти следом. Если приспичит, то рубить мечом. А Левитан может и выглядит дохлягой, но он неплохой фехтовальщик. В узких тоннелях пригодиться.

– Кто вы? – Гроза Молния обратилась к Ворону. – Прошу прощения, что задаю вопрос так поздно. Наемники для меня все на одно лицо, как и их мечи. Редко представляются случаи, когда люди вашей профессии могут заинтриговать…

Кап. Кап–кап.

Сверху на плечо Ворона лилось что-то прозрачно–белое, почти как пена. Это заметили все и почти синхронно подняли головы. Там, вцепившись мощными пальцами в кладку, не двигаясь, застыв камнем, сидело Оно…

– ВНИЗ! – рявкнул Ворон и швырнул Левитана с Доссом вниз по лестнице.

Тоннель встретил людей сыростью и запахом прелой комнаты, в которой летним днем оставили кастрюлю супа, мокрой листвы и горелого волоса. Ворон почти сразу развернулся, оголяя меч. Металл чиркнул о камень. Узко. Татуировки занялись чесоткой так сильно, что пришлось прикусить губу. От этого существа разило опасностью, от которой хотелось сбежать, скрыться и зарыться поглубже в грязь. Хотелось больше не видеть белого света только ради того, чтобы больше не услышать…

Детский смешок. Всхлип.

Если кто и мог задержать это существо, то только Ворон и он это знал. Он не совсем обычный человек. Сильнее, быстрее, крепче, а значит мог и противопоставить чуть больше, чем остальные. Корпус научил его принимать решения, которые будут выгодны всем, но не ему, а от старых привычек отказываться бывает трудно.

Поверх решетки протянулись тонкие длинные пальчики. Следом опустилась выцветшая косичка с розовым бантом и, наконец, лицо. Черные колодцы вместо глаз, рот без губ и тысячи мелких иглоподобных зубов, ощетинившихся в улыбке.

– Ты интересный мальчик. Любишь играть с едо–о–ой – не двигая ртом проговорил детский голосок и хихикнул. В черные провалы откуда–то из недр черепа выкатились два разноцветных глаза. – Я за тобой пригляж–у–У–у… Хе. Тоже люблю поиграть!

Тварь шлепнулась о землю, растеклась по ней так, словно в худощавом теле совсем не было костей, и укатилась прочь. Ворон прищурился и сморгнул, словно все это было лишь наваждение умирающего в лихорадке города. Обжигающие муравьи под кожей татуировок разбежались по венам и скрылись Где-то внутри за тяжело ухающим сердцем.

Громыхнуло. Фиолетовая молния очертила портал входа, тучи плеснули дождем, словно из ведра, и все притихло. Ворон поджал губы, спрятал в ножнах меч и, придерживая их, стал опускаться в темноту.

Внизу, как и следовало из рассказов многих сталкеров, мерцал зеленоватый свет. Некоторые грибы обзавелись такой способностью и теперь удачно заменяли собой факела и магические огоньки.

Звуков внизу не было, что Ворона никак не удивило. Остальные уже, скорее всего, далеко отсюда, если ни в ком из них не взыграло чувство отчаянного героизма, который так сильно обласкали писатели и поэты. За героическим поступком всегда стоит смерть, и, в лучшем случае, эта смерть будет одна и никого не воодушевит на такой же вид самоубийства.

В тишине зашуршало. Послышался глухой пинок и стон:

– Не дергайся, крайг… – процедил голос, в котором сквозили твердые нотки северного акцента. – Ивар, Нед про этих говорил?

– Одного нет, – ответил второй голос. – Того, что Вороном звать. Нед предупреждал, с ним могут быть проблемы… ВОРОН! – кричали явно в тоннель лестницы, чтобы тот, кто там находился точно услышал. – ВЫЙДЕШЬ САМ И БРОСИШЬ ОРУЖИЕ! У ТЕБЯ ТРИДЦАТЬ УДАРОВ СЕРДЦА! ИНАЧЕ ВСКРОЕМ ГЛОТКУ ОДНОЙ ИЗ ДЕВЧОНОК!

–Догадливый, – пробурчал морпех, делая шаг вперед. – Или тупой…

Старая кладка катакомб держалась на честном слове и корнях, которые щупальцами вонзались в щели булыжников, дробили камень и просовывались наружу. В свете грибов можно было увидеть, как тлеют карминовые листья на отдельных корешках.

Вспыхнуло!

По глазам ударил свет зажженного факела. Один из плечистых наемников поднял источник света. Их было пятеро: громадные, не уступающие размером самому Ворону. Заплетенные в косы бороды и опущенные до лопаток волосы выдавали в них норсов. Двое сидели поверх Досса и Левитана, упершись коленями им в спину. Рядом с лейтенантом лежал меч, который он успел выхватить, но не успел пустить вход. Журналистка с сумкой лежала на земле, схватившись за лицо. Из–под ее пальцев текла кровь. Адель держал особенно угрюмый, особенно большой и особенно опасный норс, приставив к ее горлу нож. Было видно, что он уже перешел черту «потомственного воина» и стал обычным убийцей, который читает кодекс чести как сборник анекдотов. Этот же наемник и заговорил первым:

– Кнуд. Меч и цепи.

Скучающий северянин, еще совсем молодой, с пушком вместо бороды пружинной походкой подскочил к Ворону и ловко вытащил из его ножен меч. Свел руки, взглянул в глаза новому пленнику, хмыкнул поганенькой подростковой ухмылкой и защелкнул кандалы.

– Остальных в расход? – спросил северянин, жавший лицо Досса к полу.

– Нет. Нед приказывал доставить их живыми, – отпуская Адель, бросил главный. – Вяжите и двинули.

– Подождите. – Из-за спин норсов вышел еще один. Этот был мелковат, в сравнении с другими, и на его одежде было чуть больше мехов, чем на других. – Мне нужно их проверить.

Главный кивнул и сделал шаг назад. Норс–недоросток подошел к Ворону, поднял руку и провел ею от макушки до пяток. То же самое он сделал с каждым из группы, сняв с Левитана серебряное кольцо и отобрав сумки, которые принесла Адель из Геологического Содружества. В них было много магических артефактов: от боевых до банальных склянок–фонарей. Первое время маг даже отбирал из сумки все магическое, но до дна так и не дошел.

После проверки кандалы оказались на всех кроме девушек. Гроза Молния все еще хваталась за нос, из которого бурыми ручейками сочилась кровь. Ворон не говорил ни слова. Досс и Левитан шептали какие–то ругательства.

Их повели дальше в полумрак тоннеля. Идти приходилось по узкой дорожке по левую сторону штрека. Справа бурлила и периодически булькала большими пузырями местная плотоядная вода. Ее уровень никогда не увеличивался и никогда не уменьшался, сколько бы сюда не сливалось дождевой воды и помоев. Цветом местная жижа, скорее, напоминала холодец, в котором можно было рассмотреть кусочки костей, веток и гнилых листьев.

Через десяток минут все остановились. Ворон посмотрел вперед, туда, куда смотрел с прищуром местный магик. Там, переливаясь под сводом перекрестка, клубился голубоватый туман, роняя под собой блестки.

– Пока он не уйдет, придется ждать, – бросил магик. – Не знаю, что это, но оно опасно. Мечом это не победить, ровно, как и магией. Во всяком случае, моей.

– Толку-то от тебя… – процедил молодой норс. – Только и можешь, что искорки с пальцев пускать. От меча больше проку будет…

– Все мы рано или поздно встретимся с тем, кого не сможем победить, – пожал плечами магик и сел под стену. – Главное, юный воин, вовремя это понять и выжить.

Пара громил подтолкнули Ворона и остальных пленников к стене, приказав сесть. На лице их капитана не отображалось ни одной эмоции, во всяком случае, хорошей. По–рыбьи холодные глаза следили за движениями тумана.

– Наш народ рвал тех, кто сильнее, – сдержанно, как мог, ответил юноша. – Сталью и огнем. Ты трус, Альгерд, как и все с твоим хваленым даром.

– Возможно, – сказал командир отряда, строго зыркнув на молодого бойца. – Но он жив. И делает все, чтобы выжили и мы. Мертвецам не платят, Ивар. Мы здесь не для убийств и отваги. Нам нужно кормить наш народ.

Юноша явно хотел ответить, но смолчал. Командующего в отряде он уважал, в отличии от мага, и спорить с ним не хотел. Но из бунтарского начала он таки пнул поросший мхом булыжник в воду – тот булькнул и утонул, плюясь паром. Маг, глядя на это, загадочно улыбался, изредка поглядывая на туман.

Пленные сгрудились в центре замкнутого полукольца. Левитан все ерзал, явно пытаясь вскрыть кандалы шпилькой, которой не так давно пытался вскрыть решетку. Досс не дергался. Гроза Молния уже не плакала, но редко всхлипывала, стараясь при этом не смотреть на северян.

– Дай посмотреть, – прохрипел Ворон журналистке, кивая на нос.

Девушка глянула на него дикой ланью, но раскрыла покрытые кровью руки. Миловидное личико сейчас напоминало собой морду кота, который полакомился полевой мышью, а потом подрался с пятеркой породистых гончих. Нос смотрел налево и чуть вверх.

– Сильно плохо? – в нос произнесла Гроза.

Ворон протянул окорокообразные руки, и девушка отшатнулась. Морпех рук не отвел и сказал:

– Кровь сотру. Непонятно.

В Рондарке, как и везде, красивой девушке верить мужчине, который в несколько раз больше нее – это чревато. Как и чем, вопрос сложный, просто потому что вариантов много и среди них очень мало хороших. Это превращается в нечто вроде инстинкта, особенно когда работаешь журналистом. Из-за этого Гроза не торопилась, но когда подалась вперед, сделала это так же непринужденно, что непринужденностью здесь и не пахло.

– Хм… – хмыкнул Ворон, проведя большим пальцем поверх губ.

Хруст.

На секунду перед глазами Грозы пролетели молнии и блеснули искры. Боль из резкой перешла в ноющую, однако пальцами она ощутила, что нос встал на место.

– Прости, – только и сказал Ворон. – Больнее, когда ждешь.

Журналистка не смогла ответить. Адель ее обняла и помогла устроиться у себя на плече. Северяне смотрели на это молча, но хладнокровно. Ворон решил поддержать эти гляделки и с десяток ударов сердца смотрел в глаза юному Ивару, пока тот не фыркнул и не отвел взгляда.

Ожидание затягивалось. Надзиратели становились нервными, все суетливее переминались с ноги на ногу и поглядывали на туман, который не планировал куда–то уходить. Периодически он перетекал в один из пролетов, но, как будто ошпаренный, возвращался на место. Маг вел себя спокойно, мелодично насвистывая какую–то песенку.

– Спасибо… – прошелестел голос журналистки. – Мне доводилось несколько раз вправлять чужие носы. В противном случае интервью превращаются в пытку… У вас получилось очень неплохо.

– Угу.

– Может расскажете, кто вы и зачем пошли в Спящий Град? Или все прозаичнее и дело в деньгах? Люди ради этого золотого Бога готовы и собственный род предать…

Обращение явно шло к норсам, но те даже глазом не повели. Разве что Ивар фыркнул чуть громче, да Кнуд взглянул излишне злобно.

–Вижу, служили в третьем морском корпусе, – журналистка увидела татуировки. – Либо Щитомордые, либо Отчаянные. Пять звезд… ты мог участвовать, как минимум, в трех имперских компаниях. Как я поняла, родился в Рондарке… Бежал от долгов?

– Что-то здесь все стали слишком проницательными… – едва не сплюнул Ворон. – И добавить нечего.

– Разве что про Спящий Город. Зачем ты здесь, если не деньги?

– Хм… – Ворон задумался, вспоминая протянутую Воленсом бумажку с именами. – Убеждение.

–Убеждение? М–м–м… нос, – девушка чихнула кровью и вытерла руку о мох. – Я о тебе хорошего мнения, Ворон, потому хочу думать, что за немногословностью скрывается что-то больше, чем слабоумие.

–Мне не запретить тебе хотеть и тем более думать, – пожал плечами Ворон. – Можешь делать и то и другое в достатке. Только не громко.

Шпилька не прошла мимо. Гроза не первый год в деле журналистики и привыкла, когда разговор течет по сценарию. У мужчин самая хрупкая их часть – это эго. Даже слегка замахнувшись на него легким словцом, они уже начинают плеваться и доказывать, что «они–то не такие». Сразу и язык расплетается… но здесь что-то пошло не так.

– Я слышала, что в Орнарской компании Щитомордые сделали очень много для победы империи. Держать в осаде город четыре месяца под палящим солнцем и вечными дождями… вероятно, армии было сложно заниматься реквизицией провианта у местного населения. Семьи оставались без полей и скота перед суровой зимой.

– Да, – пожал плечами Ворон. – Еще мы насиловали детей и их матерей. Заставляли на все это смотреть местных мужей. А, наигравшись, вспарывали им глотки и пили кровь, размахивая потрохами. Ты записываешь?

– Ты видишь у меня перо? Может бумагу?

– Хуже.

– И что это?

– Мозги.

Ворон взмахнул пальцем и прижал его к губам. Второй рукой он потуже вжался в пол… он вибрировал.

– Катакомбы двигаются, – бросил Ворон, поднимаясь на ноги.

– Какого?! – выругался безымянный норс. – Было ж сказано, что здесь такого больше не будет!

Надзиратели вмиг засуетись, выудили оружие. Маг тоже встал на ноги и принялся бормотать под нос, творя в воздухе причудливые пассы. Между его пальцами вспыхивали и гасли искры разных оттенков. Вибрация переросла в полноценное дрожание, от которого с потолка посыпалась пыль.

Туман на перекрестке рванулся сначала в одну сторону, затем в другую, увяз в особенно крупном облаке пыли и ушел обратно под свод перекрестка. Маг следил за его движениями и чуть расслабился, когда булыжники со стен один за другим принялись отделять отряд от злосчастного клубка дыма.

Другая стена, около которой расположились пленники, принялась разъезжаться и складываться, открывая идентичный предыдущим тоннель. Досс и Левитан едва успели отпрыгнуть вправо, когда под их ногами задвигались живые камни, открывая путь мутной воде. Их примеру последовала и пара наемников. Вода сиропом потекла в открывшуюся полость и соединилась с таким же сгустком жижи.

Ворон выругался. Никогда не любил магию в руках магиков! Но те хотя бы ее контролировали. Бесконтрольную стихию, которая сейчас брыкалась у него под ногами, он вовсе считал шуткой над человечеством и конкретно над ним. Из-за этих мыслей морпех и не сразу заметил, что норсы ощетинили оружие, подставив пленникам спины.

– Кто это?! – рявкнул главный.

А это был человек, во всяком случае, визуально. Среднего роста, в мантии, с аккуратной бородкой и в походном плаще. Он рассматривал кусок корня с алыми листьями. А точнее, делал это до того, как катакомбы изменились. Сейчас он во все четыре глаза, если считать очки, смотрел на пришедших.

– Работаете на Селла? – спросил незнакомец.

– Назовись, может, и ответим, – рыкнул главный.

– ОН МАГ! – вторил голос Альгерда…

И вот тогда–то все началось.

Незнакомец сделал короткий, экономный жест в сторону.

Норс по имени Кнуд, стоявший у края, вскрикнул, взмахнул руками и свалился в канаву вместе с одной из сумок Адели. Вода, словно хищная, потянулась навстречу и схлопнулась акульей пастью над рухнувшим телом. Альгерд не остался должником и выпустил в сторону врага десяток алых лент – те ударились о невидимую преграду и впились в стены, отчаянно шипя и плюясь искрами. Досс ловко подсек ногу юному норсу и накинул тому на шею цепь от кандалов. Рядом возник еще один громила и без замаха отправил обух топора в голову стражника. Ворон возник перед ним громадной черной тенью и протаранил плечом грудь. Норс попятился, расставил руки и упал бы в хищную воду, если бы не вцепился рукой за куртку Ворона.

БАХ! ДЗЗЗЕНЬ!

По невидимому щиту незнакомца протянулась пурпурная молния, роняя вниз кипящую белую плазму. Новый маг не спешил использовать боевые заклятья.

Досс вскрикнул. Локоть Ивара нашел его ребра и закрепил тот десяток уроков, которые стражнику преподали при задержании. Норс, державший Ворона, оскалил желтые зубы и хотел ударить его топором, но его руку перехватили, сжав так, что пальцы разжались, а оружие выпало. Изумленный северянин посмотрел вниз и обнаружил, что пленник был уже не таким уж пленником: на запястье весела колодка с оборванной цепью. Удар Ворона, быстрый, как бросок змеи лишил привыкшую к сотрясениям голову сознания.

– Осторожно! – услышал Ворон голос Адели.

И вовремя.

На вскинутую руку тут же пришелся удар капитана отряда. Лезвие попало ровно на предплечье и должно было переломать его пополам… но вошло в кожу меньше чем на дюйм. Нападавший зашипел, пуская пену. Лицо стала гримасой. Ворон пусть и стоял твердо, понял, что сапоги его скользят назад – туда, куда упали два трупа до него. К воде. Капитан зарычал, скаля зубы, навалился сильнее! Они с Вороном смотрели друг другу в глаза, когда куртка капитана зашлась огнем.

Адель, добравшись до уцелевшей сумки выудила оттуда желтую склянку и бросила ее во врага. Пламя имело ярко–красный свет и цеплялось за одежду, как черти за грешника. Пламя уже доползло до бороды капитана, опалило серебро на его висках, когда тот РЯВКНУЛ в сторону аристократки. Та вскрикнула в ответ, и очередная колбочка пролетела мимо, ударившись о спину северного мага.

Альгерд даже не потратил времени, чтобы скинуть с себя куртку. Его руки продолжали творить и творить заклятья. По лицу ручьями тек пот, на шее вздувались жилы. Он уже понимал, что, даже выиграв схватку с враждебным магом, отдача от собственных заклинаний его просто убьет. Незнакомец выглядел не таким уставшим, более того, он до сих пор ни разу не атаковал. Видел, поганец, что по ту сторону происходит бой и не спешил нападать.

Ворон, воспользовавшись заминкой капитана, смахнул его топор в сторону, сблизился, схватил здоровяка за грудки и приложил о землю. Следующий удар пришелся сапогом по изуродованному огнем виску. Ивар, до последнего пытавшийся стянуть с шеи цепь, уже давно сдался и не дергался, чего нельзя сказать о Доссе, которому Левитан поспешно стягивал кандалы с запястий.

Последний из северян, стоявший на ногах, не отходил от Альгерда. Для таких резервов боевой мощи, как боевой маг, обычно выделяют от десяти до пятидесяти человек, чтобы ни один ближник до них не дотянулся. Глаза норса метались из стороны в сторону. В суете, за очередной магической вспышкой, он не заметил, как к нему подскочил Левитан и со всей своей авантюрной манерой ударил ногой в колокола. Те зазвенели даже в ушах северянина, свалив его на колени. Точку писатель поставил размашистую – снятыми колодками по лицу.

Альгерд к тому моменту уже был полностью охвачен огнем из колбочки Адели. Он застыл. Не двигался. И помимо всего перечисленного был еще и мертв. Магия стянула судорогой каждую мышцу, и если бы кому–то хватило ума положить руку ему на пульс, тот бы его не нашел.

Незнакомец так и стоял чуть поодаль, глядя на пришельцев исподлобья. Поправив очки, он заговорил:

– Предположим, некоторых из вас я знаю. Метресса Гроза Молния, рад познакомиться… пусть и при таких обстоятельствах как эти. Ваши варианты в рамках публицистического стиля приводят в Ведоктерии как эталонные. Левитан Онцфорский. Видел вас на одной из лекций, – легкий кивок. Видимо, маг не решился перечислять все то, что знал про этого авантюриста. Слишком много говорить придется. – Остальных прошу представиться.

– Сразу как представишься сам, – сказал Ворон, держась за кровоточащее предплечье.

– Мое имя Эштон Сэй–Мэй, – ответил чародей и замолк.

– Ворон, – почти нехотя, выдавил назвавшийся.

– Адель де Санд.

– Людвиг Досс. Лейтенант городской стражи.

– Ворон… – протянул Эштон, и в глазах его свернуло. – Ты ведь работаешь на Селла.

Тишина. Пламя на Альгерде уже, скорее, тлело и мерцало красными огоньками поверх оплавленных мехов куртки.

– Работал. Раньше. У нас разошлись взгляды, – бросил Ворон. – Но если ты против Нергала, мы тебе не враги.

– Доверие стоит дорого… – произнес маг и щёлкнул пальцами, в которых раскололся маленький рунический камушек.

Вначале морпеху показалось, что кровь внутри него мгновенно закипела и тут же вернулась к нормальной температуре. Кончики пальцев закололо, а татуировки обдало лютым холодом, словно он опустил их в бадью с ледяной водой.

Взгляд Эштона преобразился. Он тут же стал в боевую стойку, вскинул руки и окружил себя барьером. В следующий момент он уже собирался выкрикнуть какое–то заклятье, но между Вороном и магом встала Адель, раскинув руки.

– Отойди! Он демон! – рявкнул Эштон. – На него не сработала боевая магия!

– Нет! Прекратите раздражать магией катакомбы! – крикнула Адель, срывая голос. – Из-за вас они снова поменяются!

Вокруг рук Эштона еще плясали искры, когда он, хмуря лоб, думал о словах аристократки. Затем, видимо, понял значение и своих слов. Боевая магия против демонов не работает, и если вдруг Ворон вздумает на него напасть, останется только обвалить потолок, а это невозможно. Укрепленные магией камни даже от серьезного воздушного тарана не посыплются.

–Что ты такое, Ворон? – спросил Эштон, опуская руки. – Держи ответ перед той, кто тебя защищает.

Барьер, однако, так и остался мерцать непроницаемой пленкой.

– Спроси у чароплета с именем Григорий Распутин, – сплюнул Ворон. – Он знает…

От внимания Ворона не ускользнуло, что глаза мага слегка округлились, а барьер мигнул чуть ярче. Неловкое молчание тянулось долгие секунды, прежде чем маг все–таки решился опустить пелену завесы.

– Как Распутин связан с тем, что на тебя не работает боевая магия? – журналистка ухватилась за суть, как лиса за заячью лапу. – Это как–то связано с Орнарским Экспериментом?

– Метресса, вам не стоит задавать никаких вопросов, – в полумраке Эштон выглядел грозно. Тень за его спиной растянулась, надулась и насытилась тьмой. Глаза превратились в два раскалённые уголька. – Не нужно говорить мне о гласности. Ворон понимает, о чем речь. Потому и молчал все это время.

– Так выходит магам дали так много свободы, и они осмелели, – фыркнула журналистка. – Теперь эксперименты проводятся не только в пределах Ведоктерии. Я знаю протокол, мэтр, и знаю, кто вы. И знаю, какие последствия могут быть у информации, которой обладает Ворон!

На плечо девушки легла рука. Тяжелая. Слегка сжала.

– Успокойся, – говорил Ворон. – Как говаривал мне один… друг, это политика. Таких, как он, – кивок в сторону Эштона, – я презираю. Хотя бы за то, что со мной сделали. Но в остальном клал на них, как и на прочих…

– Политика?! – окрысилась Гроза, на окровавленном лице это выражение смотрелось пугающе. – Этим словом пугают те слои общества, которые кичатся своей слепотой! Которым проще назвать дела сверху политикой, а не причинно–следственной связью! Маги делали эксперименты над людьми. И если ты не ценишь свою жизнь, Ворон, имей ввиду, что таких как ты было много!

– Я знаю, – пожал плечами Ворон. – Многие их них были моими товарищами. То, что с нами делали, не дало плодов, а значит больше такого не повторится. А если раскопать эту навозную кучу, будут умирать люди. Много людей.

Гроза Молния вырвала из руки Ворона плечо и вернулась к Адели, чтобы помочь ей с сумкой. Там же подсуетился Левитан и лейтенант, растирающий запястья на тех местах, где были колодки. Вторая сумка вместе с первым погибшим северянином упала в воду. Сейчас там можно было рассмотреть только человеческие кости. Плоти за время драки на наемниках уже не осталось.

– Я хочу предложить вам объединиться, – в конце концов сказал Эштон. – Может нас разлучили некоторые разногласия и инсинуации прошлого, но мы преследуем одни цели. Спасти Рондарк от грядущей катастрофы. Вместе у нас больше шансов добраться до Симбивула. К тому же, это магический некрополь. Один из самых серьезных проектов умершей цивилизации. Человеку без дара будет сложно добраться до центра.

– До нас доходил документ, – вдруг подал голос Лейтенант. – В город прибыло три мага. Распутин и Лоу. Где они? Почему вы напали на Ворона, приняв его за наемника Селла? Что происходит в городе и какого хрена на улицах так много демонов?

С ответом медлили. Маг думал, что новым знакомым можно сказать, а что лучше умолчать.

– Остальные члены Общего Совета наверху, разбираются с последствиями инфернального характера, – заговорил Эштон, всеми фибрами чувствуя, как эти слова отображаются Где-то на матрице мозга журналистки. – Мы предполагаем, что Нергал Селл – чародей демонологической ветки. Запрещенной в Империи в силу факторов, влияющих на психику подобного чародея. Мы узнали об этом слишком поздно … к тому же, не ожидали, что за магическим фоном может скрываться такое количество людей с даром.

– Для чего это Нергалу? – спросил Досс. – И при чем здесь люди с даром?

– Листовки, – возник голос Левитана. Его непривычно было видеть серьезным, но Адель, которая увидела это лицо, невольно смутилась и отвела взгляд. – Прежде чем культурно проникнуть в ваш участок, мне пришлось изрядно помотаться по городу. На дорогах лежало много листовок. Инструкции «по призыву Джина» – он сделал пальцами кавычки. – Призвать их могли только люди с даром…

Эштон кивнул и продолжил уже сам:

– О том, что фамильяра надо приручить, там было ни слова. А каждый такой призыв сильно истончает грань между нашим и параллельным миром. Зачем это Нергалу, нам выяснить не удалось… но то, что он причастен к происходящему, в городе нет сомнений. Эти существа действуют слишком направлено, вопреки Первому Закону.

– Первому закону? – переспросила Гроза.

– Закон Мирра. Сложный постулат на тему подчинения среди существ параллельной реальности. Сильный должен быть с сильным и есть слабых. Когда Слабые и сильные работают вместе – это нарушение Первого закона.

Тело Альгерда, не планировавшее падать все это время, таки упало. Адель невольно дернулась, но тут же скрыла испуг за тем, что поправила волосы. Дрожащая рука не сразу справилась с этой задачей, ровно как и с тем, чтобы поднять с земли сумку. Ей в этом помогла Гроза, которая выглядела скорее взбешенной, нежели испуганной. Она работала в криминалистике давно и видела много того, что «добропорядочной женщине» видеть никогда не приходилось даже в кошмарах.

– Мир? – отважился Эштон.

– Распутин и Лоу, – Ворон подошел почти в плотную. – Они наверху. Так?

Маг кивнул.

– Почему ты не с ними?

– Я слишком слаб – легко ответил Эштон, чем вызвал недоверчивые смешки. Все видели, как он плевался молниями и огнем. – Для демонов требуется магия высшего порядка. Я долго такой не смогу пользоваться… Но в силу своей слабости, меня не так сильно тянет к Истоку. Любой могущественный чародей ежедневно борется с желанием отдаться силе, которой обладает. В Симбивуле этой силы слишком много, чтобы Алистер или Распутин могли подойти к нему слишком близко. Поэтому здесь я, а не они. Я развеял твои опасения, Ворон?

– Вполне, – кивнул морпех, но взгляда не отвел. Дождался, когда это сделает маг. – Пойдешь с нами. А эти…

Северяне. Двое лежали без сознания, хотя должны были прийти в себя. И только приглядевшись можно было разобрать, что над их лицами витают маленькие голубые огоньки.

– Они не проснутся ближайшие несколько часов, – подсказал Эштон, стряхивая с пальцев голубую пыльцу рассыпавшейся руны. – Можем оставить их здесь. Метрессы, вы говорили что-то о катакомбах…

В глубине тоннелей кто–то хихикнул детским голоском. Затем смешок перешел в рыдание, хныканье. Подземелье рисовало мрачные картины, словно источник звуков был здесь, за поворотом, и сейчас появится на глазах ужасающей карикатурой:

– Знаете, куда идти? – обратился Эштон к Адели.

Адель молча нашла глазами только ей известный ориентир и двинулась вперед мимо магика. Рыдание за ее спиной переросло в детский смех, который с каждой секундой становился все грубее и грубее. Последним за поворот зашел Ворон и обернулся – Из-за угла противоположного поворота на него смотрело лицо с черными провалами вместо глаз и розовой косичкой на выцветших волосах. Оно посмотрело на лежащие трупы, хихикнуло, клацнуло зубами.

Ворон сжал челюсти и ушел. Татуировки снова жгло раскаленным клеймом. Даже камень, стиравший рисунки в кровь, не мог унять этот зуд. Признаться в этом бывает сложно, но морпех боялся, пусть и делал это как умел…

Повороты сменялись поворотами, камень сменялся камнем. Адель шла впереди, суетливо рыская глазами по стенам. Останавливалась только на перекрестках, рассматривала светящийся белым краеугольный камень под сводом, обходила его со всех сторон и снова вела людей в нужную сторону. Тумана–убийцу больше встретить не приходило. Только один раз он проплывал в смежных штреках, уползая в совершенно другую сторону. Выйдя на особенно большой перекрёсток, от которого в каждую сторону уходило по три луча, а центр представлял из себя бассейн из местной плотоядной жидкости, Адель забралась в свою сумку.

Карта, исписанная черными символами, исчерканная красным, желтым и фиолетовым. Бумага была новой и представляла из себя копию очень древнего документа.

– Мы под пантеоном Семерых, – констатировала Адель. – Если, конечно, плиты под нами не двигаются вместе со стенами. Но указатели всегда ведут в одну точку. Раньше это место было фонтаном, а то, что вы видите, водохранилище…

– И что нам это дает? – Эштон вел ушами на каждый шорох.

– Фонтан был механизмом… Он должен был открывать путь в Симбивул. Мы нашли это место, а это уже о многом говорит. Если бы врата в Спящий город были закрыты, катакомбы вывели нас на выход или на стражей. Но механизма нет. Это не похоже на фонтан…

Действительно, это скорее напоминало резервуар с водой, о котором на пару тысячелетий человечество забыло. Желеобразная вода покрылась зеленоватыми наростами мха и таила в себе куски коры, дерева, веток и перегноя. В паре мест можно было рассмотреть крысиные скелетики, в чем помогал белый свет, исходящий из краеугольного камня, торчащего под сводом. В отличие от остальных, этот был больше и светил много ярче.

– Адель, ты могла ошибиться? – спросил Левитан.

– На картах только одно помещение такого размера, – пожала плечами аристократка. – Других просто нет.

Запах, отвратный и кислый, пропитал одежду. Адели приходилось тяжелее всего, Из-за чего она очень скоро стала прижимать к носу ветошь, промоченную выжимкой скипидара. Гроза Молния часто фыркала, но отказалась. Левитан и лейтенант разошлись в разные стороны перекрестка, пристально осматривая воду, щели, сколы и вековые булыжники. Ворон стоял в стороне, сжимая и разжимая кулаки.

Комната представлялась совсем обычной, но это и пугало. Те, кто делают обычную комнату среди обычных, явно не хотят, чтобы кто–то на это обратил внимание. Следовательно и запорный механизм можно быть спрятан так, что ищущий его может проторчать здесь достаточно времени, что состариться и умереть. Хуже только обнаружить после десятилетних поисков, что для входа нужна жертва в тысячу агнцев или код с датой рождения протомага Арцивуса.

Пока все были отвлечены поисками, Ворон достал Из-за пазухи сплющенную пивную кружку, из которой делали компас. Иголочка в центре, вытянувшись флагштоком, смотрела в центр бассейна. А когда компас перевернули вертикально… она продолжила смотреть в ту же сторону, но опустилась вниз.

– Что делаешь? – Гроза появилась рядом внезапно. – Что это?

– Талисман, – буркнул Ворон и спрятал компас обратно. – Надо ускориться. Нергал может быть уже внизу.

– Откуда такие мысли?

– Ворон мудрая птица. Поверь ей. Хм… у кого сумка?

Та лежала у стены, где вьющиеся корешки мягко обнюхивали ее порослью веточек. Отогнав назойливую фауну, Ворон забрался в сумку, растащил в стороны вещи и достаточно скоро наткнулся на два помятых листа. Стоило их достать, они выпрямились, а места изгибов вправились, как сломанные кости.

Первым поверх страницы появился Абди, но в этот раз не в полный рост. Размером с пикси. Журналистка, даже если и удивилась, то виду не подала.

– Не ты. Второго позови, – сказал Ворон, выдвигая из–под низа вторую страницу.

Вор появился только после того, как его чернильный дом тряхнули в третий раз. Выглядел он злым, немного расстроенным и смущенным, что появился он таким маленьким.

– Че те надо? – окрысился Угорь, а затем увидел, где находится. – А–а–а… вы таки забрались в это пекло. Тож над болотом чахните? Я тут битых пару дней провел.

– Как пройти дальше? – вкрадчиво спросил Ворон. – И не зли меня.

– Да… я бы его не стал злить, – Абди метался взглядом от Ворона к своему сокамернику.

– Да че сразу злить–то? Можно понять. Бесит, что вы на все готовенькое горазды… Хотя, зная, что вас ждет, если я промолчал, было б вам благо, – Угорь погрустнел, и в его руке появилась монета. Та выстрелила куда–то в сторону и распалась в воздухе. – Монету киньте в центр. И ждите.

– Так просто? – удивилась Гроза Молния.

– Просто? А ты додумайся до этого! Я–то ладно. У гильдии принято швырять серебро в вазы, горшки, ванны, чтоб тому, кто апосля придет, улов был. Суеверие, но Локсат такое запоминает. В конце третьего дня перед уходом и кинул, чтоб ее холера сожрала…

– Тогда не удивительно, что на картах это место называлось фонтаном… – скорее, общаясь с собой, проговорила журналистка.

Когда она вернулась глазами к собеседнику, те уже растворились в воздухе. Чернила, перестав светиться голубым, померкли и сразу как–то выцвели.

Ворон молча выудил из карманов серебряную монету. Та лишь на секунду задержалась в его пальцах, а после повторила судьбу той, что держал Угорь.

БУлЬк!

Вода попробовала металл на вкус, и он стал опускаться вниз, теряясь среди застывших в желе пузырьков. В том месте, где металл пронзил жижу, поверхность бурлила и плевалась паром.

– Нашел что-то? – рядом возник Лейтенант Досс. – Во имя Семерых…

Вода ожила, пришла в движение. Огромный живой слизень принялся выстреливать краями своих лапок, цепляясь за ближайшие камни и растягиваться. Четыре длинных щупальца поползли вверх по контурам перекрестка, они становились все толще, набирали в объеме, толчками выкачивая из бассейна остатки жижи. Щупальца стягивались в друг друга неплотной перепонкой и образовывали навес…

…над круглым провалом на дне бассейна. Туда вели по две лестницы с каждой из сторон перекрестка. Никто первым идти в бездну не решался, а потому инициативу пришлось взять Ворону. Они подошли к краю черного провала, обступили его, заглядывая в бездну. Адель присела, коснулась мраморной огранки ладонью и хихикнула, сказав:

– Симбивул…

Подглавка. Сим Воленс

Незнакомые потолки имеют привычку появляться перед глазами исключительно после серьезных переделок. В лучшем случае, это больничные потолки. В менее лучшем, это потолки какого–то храма, кельи или монастыря, где незадачливого путника взяли для обучения юным стоматологам, или , как вариант, для проведения пробной вивисекции. Совсем плохо, если этот потолок отдает каменным холодом и плавно переходит в клеть темницы с тюремной баландой внутри железной миски.

Но потолок, который попался на глаза Воленсу, когда тот очнулся, был несколько иной. Слишком запущенный для больницы – в углах трепыхалась паутина. Слишком деревянный для монастыря, если, конечно, это не сарай, куда его бросили, чтобы скормить неприхотливым свиньям. Но от этой мысли спасала кровать. Он явно ощущал спиной ее мягкость и выдохнул.

Губы жгло от засухи. В горле растелилась пустыня и напрочь отказывалась оттуда уходить, вырастив Где-то повыше ключицы пару исключительно колючих кактусов. Попытка поднять руку… увенчалась успехом, хотя удовольствия от этого Воленс не испытал никакого. В ушах все еще гудело, хлюпало. Но звуки, кружившие вокруг, казались почти четкими.

Рядом пробежала девушка. Гела, Воленс ее узнал. Орлица улыбнулась, как могла, и сменила сыщику компресс на лбу, не сказав ни слова. Затем убежала к другой койке, где лежал некто с кровавыми повязками. С другой стороны тоже были койки, но Воленса привлекла другая фигура, что сидела прямо здесь, около него, закинув ногу на ногу, и читала книгу «Имя Розы».

– Эди… – просипел Воленс.

Глаза человека приподнялись от текста и глянули в сторону сыщика. Затем они улыбнулись.

– Рад, что ты пришел в себя, Сим, – сказал бывший градоправитель и, отложив томик, нагнулся над больным. – Перелимфа с уха еще вытекает… Тебя сильно задело волной, ничего не скажешь. Другие отходили быстрее. Но в остальном, ты все сделал правильно, мой мальчик, и выбрал правильную сторону!

Слова запутались в колючках тех самых кактусов, поселившихся в горле, и выйти не смогли. Вместо них наружу Воленс вывалил не самый здоровый кашель, который Эди дал ему запить водой с легким привкусом вина.

– Пока ты пьешь и приходишь в себя, я тебе расскажу, что происходит в твоем маленьком царстве, – Эди откинулся на стуле и сплел руки на груди. Большие пальцы принялись играть в чехарду. – Ты ведь не против?

Воленс качнул головой, мол, нет и, допив воду, откинулся на подушку.

– После того, что сделал Алистер, а сделал он, хочу тебе сказать, невозможное, приличная часть демонической армии вернулась туда, откуда так старательно выбиралась… Заодно забрав с собой Кирпичную, Красную и Мастеровую улицы. К сожалению, я с резервами не успевал и подошел уже к тому моменту, когда все закончилось, но можешь мне верить, Сим, я торопился, как мог.

Только сейчас Воленс увидел одинаковых, словно под копирку сделанных людей. Лысых, в бело–сине–голубых одеждах с капюшонами. Они помогали ухаживать за ранеными, и у каждого на груди был знаменитый знак «RE ZERO» и «LEX ONMUS». Имперские псы. Элитнейший отряд… Воленс не мог понять, что люди такого полета могли забыть в Рондарке. Более того, он не мог представить, чтобы они помогали тем, кто только что устроил революцию.

«LES ONMUS» столпы слова Закон, а революцию законной назвать сложно… даже если она шла от законодательного центра городской власти.

– Тише-тише, Сим, они не такие страшные, как их рисует молва, – успокоил раненого Эди Рама. – К тому же, у них прямой приказ от Императрицы всячески мне содействовать. Мы задержались… я хотел заручиться поддержкой бойцов братства и даже преуспел в этом, но на это ушло время. Если заметил, убить тебя уже не пытаются.

Это был спорный вопрос. Последние несколько часов сам мир вокруг Воленса пытался его убить.

– Так вышло, что Рондарк стал крупным поставщиком в сфере вооружения. Империя заполняет свои арсеналы на шестьдесят три процента с наших поставок. Представь, что остальные сорок семь процентов приходится закупать в пяти других провинциях. Масштаб, на которыф нельзя закрывать глаза, учитывая, что Рондарк торгует не только оружием.

Рядом пробежал старичок, который Воленсу очень напомнил Гаспара, старого революционера. Если сыщику не изменяла память,… а она ему не изменяла, старика пронзили копьем и, вроде как, даже в сердце. Но судя по бледной коже, красным глазам и посиневшим пальцам, так и было. Гаспар по прихоти судьбы продолжил свой земной путь существом, которое называют упырем, или ,как привыкли выражаться в толерантном обществе, – альтернативно мертвым, и над природой которого уже не первое столетие бьются некромаги из Ведоктерии. Если не считать визуальных черт, старик выглядел очень даже живым.

– Вероятно, тебе будет интересно узнать и про свою мать, – продолжил Эди Рама. – Мисс Лим, прознав о том, что некто с именем Сим Воленс возглавил некую Пламенную Революцию, создала, так скажем… второй филиал твоего предприятия. Из пяти соседок и небольшого, но весьма воинственного йортерьера она выросла до армии в пять тысяч душ, после чего переманила еще пять тысяч из лагеря Янка Жижки. По последним сведеньям его видели на дне кастрюли для супа… комментариев он по этому поводу не дал, хотя я на него не в обиде. Если бы не инфернальная аномалия, его революция вполне могла бы доставить Рондарку проблем… Сейчас мисс Лим движется в нашу сторону. Ее силы я укрепил тройкой конгрийцев.

Театральная пауза. Воленс должен был удивиться, как минимум, проницательности своего бывшего начальника, который заранее запросил в город боевых монахов, которые отдали свои жизни на истребление дьявольщины. Обычно они одиночки, бродят по свету и истребляют нечисть, а тут целых три да в одном месте.

Однако Воленс не удивился и своим молчанием предложил продолжить.

– Сейчас врага мы смогли отбросить. Организацией твоих людей занимается рядовой Деймон… и не хмурься так. Они действительно твои люди, Сим. Да, они сражались за себя, но с твоим именем на устах, а это уже что-то да значит. К слову, из этого мальчишки Деймона может выйти толк. Его наивности хочется верить, особенно когда она диктует вырезки из имперского законодательства. На моей памяти ошибся только один раз.

– Ты… говорил. Я выбрал правильную… сторону, – Воленс выдавливал из себя слова, четко понимая, что в таком состоянии намного проще ощутит их реальный вес. – Что за сторона?

– Тут как посмотреть. Если ты хотел благополучия своему родному городу, то сделал правильный выбор. И неправильный, если хотел благополучия себе, потому что сидеть в Башне Вавилла удовольствие еще более сомнительное, чем релаксация в кровавой деве.

Эди даже слегка разочаровался, когда не увидел на лице Воленса ни единой эмоции. Будь на месте сыщика кто–то другой, можно было бы предположить, что этот человек просто имеет в параметрах интеллекта отрицательные значения, но Сим таковым не был. Мысль о том, что следующим градоправителем может стать он, его не смутила.

– Я отдал Нергалу Башню, – наконец заговорил Эди. – Такой акт слабости мне не забудут. Нужно было искать приемника. Помимо твоей персоны была пара вариантов, но чтобы рассматривать их всерьез, нужно было дождаться твоего хода. Ты его сделал, и он меня удовлетворил. После этого… хм, крещения огнем, из тебя может что-то и выйдет. А когда ты полностью осознаешь, в какую кучу вляпался, пройдет много времени и назад уже пути не будет.

– Ты долго провел, э-э, в Башне. Люди, прикипают, э-э, к таким вещам. Скажешь, что отказался от власти?

– Не скажу. У меня власти будет достаточно, можешь не переживать.

– Оптимистично, – проскрипел голос Воленса. – Где, э-э, Алистер?

Рядом снова пробежала Гела. Орлица несла на улицу красные тряпки в свинцовом тазике. На соседней койке гоблин клялся другому ногой, что не брал из заначки последнего ни единого безанта. Однако ног у этого гоблина не было, а потому оба зеленых человечка тут же заржали на манер больной гиены. Под конец гоблин, которому повезло не лишиться своих конечностей, выцепил идущего мимо Аргуса, участливо поинтересовавшись, сколько будет стоить отрезать ему одну ногу.

После того, как из уст умерщвленного Гаспара прозвучала мысль, что ветераны революции, получившие увечья, должны быть оберегаемы государством и ее фондами, мысли о ампутациях только множились.

Таких коек, где протекали маленькие истории маленьких жизней, было много, но были и другие, отделенные от основной массы белыми ширмами, натянутых на гнутые сточные трубы. На входе в изолированный лазарет сидела ужасающего вида собака, в которой было что-то и от бобра и от промышленного пылесоса.

– Ректором занимается Распутин, – задумчиво проговорил Эди, глядя на собаку. – Для боевого мага он очень неплохо разбирается в медицине. Алистер применил очень странную магию и получил не менее странную отдачу. Ты еще не был на улице, Сим, но те разрушения, которые принесло всего одно слово… они, как бы так выразиться… глобальны. И должны были стать еще глобальнее. Заклинание остановилось перед телом ректора, а должно было пройтись по нему ровно, как по демонам. Но что-то… или вернее кто–то остановил волну. И, по словам очевидцев, сохранивших при себе рассудок, это сделал волшебник с тисовым посохом…

Остальную часть истории Эди умолчал, потому что ее варианты рознились. Часть очевидцев говорила, что мнимый волшебник воздел руки к небу, Из-за чего треснул даже купол созданный Общим Советом, а затем приказал разрушениям остановиться. Другая часть говорила, что старик изошелся на лютую брань и произносил даже такие слова, которых не знали грузчики торговых барж.

– Ты, э-э, много знаешь о магии, – сказал Воленс, хотя на самом деле хотел промолчать и желательно поспать.

– Мы живем на двух древнейших магических памятниках в этой части материка, Сим. Я должен знать, как защитить город, который подчинил. Без знаний здесь не обойтись… В противном случае, мы бы оказались в весьма забавной ситуации, сидя поверх пороховой бочки с факелом и не осознавая, чем это может закончиться.

– Дурак, – вырвалось из Воленса , и он невольно хохотнул, проглотив этот звук. – Ты отвлек внимание… мной. И, хех, будешь продолжать… это делать. Как Нергал… следить за происходящим, чтобы когда–то всплыть. Ты опасен, Эди…

– Не больше чем ты, Сим, – не смутился Эди Рама. – Понимаешь, все, кто коснулся любого намека на власть, они опасны. В основном, потому что теперь от их решений зависит что-то помимо выбора завтрака или планов на выходные. Но твои слова не могут не радовать… сразу увидеть во мне не учителя, а угрозу… Я в тебе не ошибся.

Рядом с койкой революционера возник эльф. Как и большая часть представителей своего рода, он смотрел на прочих свысока, что особенно хорошо получалось, если смотреть приходилось на прикованного к кровати человека. Сим его узнал, но снова не обрадовался. Кьерлох был последним в списке тех, кого он хотел бы увидеть в такой ситуации… но все же в этом списке присутствовал.

– Здравствуй, Сим, – сдержанно отчеканил эльф. – Эди, я с докладом. Отряд Герцога вернулся с Трущоб. Начиная с улицы Битого Стекла вплоть до городской стены, бестии организовали гнездо. Судя по всему, в городе нашлось несколько одаренных, которые согласились пополнять их ряды. Демоны стали брать пленных и кормить ими призванных.

– Мэтры, прошу простить…

К разговору присоединился высокий, статный человек во фраке. Длинные волосы, миловидное лицо, белые парадные перчатки. Он напоминал или профессионального пианиста, которого нельзя назвать «клавишником», или потомственного дворецкого.

– Мое имя Себастьян, – бросил он, поклонившись. – Фамильяр Ведоктерии класса «А». Прибыл вместе с ректором Лоу для устранения магической аномалии.

– Фамильяр… – протянул на языке Эди. – Тоже демон. К тому же начитанный раз с Ведоктерии.

– Можно и так выразиться, – улыбнувшись, ответил демон. – Был на соседней улице в патруле. Услышал ваш разговор и хочу высказаться, если позволите.

Никто против не был. Эди показал жестом, мол, вещай.

– Мы находимся под куполом Мебиуса. Сильное контр заклятье изолирующего типа, которое ограничивает выбранное время и пространство. Исходя из этого, частотная инвокация и обращение к параллельным мирам сильно истончает интерстициум между этими самыми мирами. Говоря языком местного контингента, «здесь мать вашу, могут открыться врата в гребанную преисподнюю». Надеюсь, с соответствующей лексикой все стало понятнее.

– Вполне, – неопределенно бросил Эди.

Себастьян взмахнул руками, и на белой перчатке расцвели золотистые часы. Стрелки мерно тикали метрономом.

– Смею откланяться.

Демон превратился в размытый силуэт, тут же скрывшийся Где-то в складках пространства. Эди и Кьерлох зависли на месте, переваривая новую информацию. Воленс тоже не спешил комментировать услышанное, однако механизмы в его голове снова со скрипом провернулись и начали набирать обороты. К вискам прилило и застучало, в носу сдавило.

Люди вокруг превратились в белые силуэты, которые ускорились в сотни, тысячи крат. Воленс потерял контроль, почувствовал, как взлетает вверх, как просачивается сквозь половицы, ныряет в крытую гонтом крышу и взмывает вверх. Город кажется серым и бесцветным, а еще очень маленьким, если смотреть на него с высоты птичьего полета. Купол, который его накрывал, треснул белой, тлеющей полосой и рушился, оседая раскаленной плазмой на крышах домов. Вдоль кварталов горели пожары, тлели дома, сражались люди.

Дыхание перехватило. Воленс стоял на улице, которую тут же распознал, – Кривая. Трущобы. Прямо перед ним два белых силуэта раскрыли немые рты в крике и десяток бесов исчезли, но здоровенная лапа князя тьмы расплющила одного из божьих воинов. Второй взмахнул клинком, и тот вспыхнул ярче солнца, разрубив лапу. Тварь завалилась на колено, припала к земле, и отряд горожан с рогатинами воткнули свое оружие в складки жира, глаза и щеки.

Резкий рывок. Воленс был на крыше. Здесь четверка демонов доедала отряд эльфийских лазутчиков, среди которых был Кьерлох. Кровавые морды что-то почуяли, обернулись на Воленса, и один из них рванулся в его сторону, разинув полную клыков пасть.

Снова поле боя. Солдаты сбиваются в отдельные отряды, но между ними проносится черная черта, и люди становятся одного роста с гномами. На мостовую падают располовиненные тела. В центре дороги навстречу черной молнии вылетает еще одна. Они сцепляются в драке, которую Воленс даже при желании не мог рассмотреть. Только когда эти два тела замедлялись, можно было предположить, что один из них Себастьян, которому удалось справиться с врагом и откинуть в сторону окровавленную голову.

Секунда. Свет. Три имперских солдата стоят спиной к спине в окружении тел своих товарищей. Мечи наголо. Напряженные. Чуткие. На стенах черные тени, клацающие зубами и дергающиеся в обманных прыжках. Один из демонов не выдержал и сорвался с места, позвав за собой остальных. Мечи имперцев заплясали, засвистели молниями, но все закончилось так же быстро, как и началось. Дюжина демонов слегла мертвыми, но вторая дюжина задавила воинов числом и теперь активно работала челюстями.

Воленсу кажется, что очередной перенос вскружил ему голову. Он видит Гаспара, стоящего поверх тел с флагом Пламенной Революции. Упырь что-то кричит, отмахиваясь от тварей шестом. У него отнимается рука, но он сражается. У него отнимается нога, но от продолжает махать. У него…

Деймон держит круг вместе с выжившими стражниками. Глаз рядового перевязан, второй заливается кровью лопнувших капилляров. В центре круга стоит конгриец, сцепив руки и груди. Нельзя было сказать, он молится или призывает свою божественную магию, чтобы молотом обрушить ее на демонов.

Комната. Темная. Воленс не сразу понял, как в ней оказался и не сразу привык к темноте. Эди Рама стоял около стены с двумя мечами длинною в локоть. Его окружало, по меньшей мере, четыре беса. Первый – тощий, с торчащим позвоночником, спружинил всеми четырьмя конечностями и, разинув пасть, полетел на жертву. Эди взмахнул, направляя удар с разворота, силой бедер и рук. Лезвие пропело музыку и разрубило демона пополам. Второй пролетел мимо, а третий получил точный укол в глаз. Вытащить оружие у Эди не получилось, и оно осталось в глазнице взбешенного существа. Четвертый полоснул когтями человека по бедру и с надменным ревом прыгнул…

Смена. Теперь он находится снова на дороге. То же место, где дрался Деймон, но его отряда больше не было. Алистер лоу стоит, широко расставив ноги. Под глазами белого силуэта резкими контурами протянулись черные круги. Складывалось ощущение, что он стоит только благодаря костылям, однако он их отбросил и отвел левую ногу, обратно принимая боевую стойку…

Рывок. Свет. Огромные ярко–алые врата под куполом собора Мендроса. Каменная статуя бога нищих оплавилась и пустила глазами кровь. Около портала стоял Распутин, прорвавшийся с основными силами к сердцу гнезда. Как и всегда собранный, прямой как жердь, он стоял под опалесцирующими вратами и творил пассы. Позади развернулось сражение. Имперцы и конгрийцы стояли, зная, что умрут, и единственной задачей ставили для себя выиграть магу время. Пара мутировавших псов скалили зубы и пускали слюни за спиной Распутина.

Боевой маг не успевает закончить заклинание, как Воленс снова теряется в пространстве и оказывается в… это огромная каменная кишка, контуры которой слабо пульсируют, прокачивая по себе человеческую кровь. Вены, артерии, мелкие сосуды крытые щебнем и мелом. В конце кишки, подвешенное на шлангах, висит огромное человеческие сердце. Оно слабо дергается, идет трещинами, снова дергается и от него отпадают куски щебня. Воленс двигается навстречу этому сердцу, когда оно начинает трепыхаться все сильнее и пропускает удар…

В третий раз ударил колокол.

Воленс не понял, что произошло. Скорее, почувствовал. Такое по идее должен чувствовать человек, для которого настал конец всего, но он каким–то способом задержался и прошел чуть дальше этого конца. Подсмотрел за горизонт событий и понял, что даже там его не ждет ничего хорошего. Однако этот наступивший конец почему–то все продолжал и продолжал быть чем–то на конец не похожим.

Лазарет. Раненые. Хихикающие гоблины. Матерящееся гномы. Кислая мина Кьерлоха и Эди Рамы, которые разом почему–то постарели. Если до этого бывший начальник Воленса выглядел зрелым мужчиной, то сейчас он, скорее, напоминал перезревшего мужчину с кризисом зрелого возраста.

Никто не говорил. Да и говорить было нечего. Ситуация патовая, и единственный путь выжить – это бросаться грудью на штыки демонической обороны. Если они откроют врата, страдать придётся всему континенту, если не всему миру. О Рондарке и вовсе хочется промолчать, ибо этот город страдал всегда, хотя и получал от этого какое–то извращенное удовольствие.

–Если не нравится, меняй… – просипел себе под нос Воленс и, напрягшись всем телом, сумел привести себя в сидячее положение.

Эди и Кьерлох посмотрели на раненого, как две рыбы из аквариума. За их спинами, привалившись к стенке, стояло два имперца у двери… и белый силуэт, который очень напоминал сбежавший кусочек умыкнувшего видения.

– Ложись и не рыпайся, – приказным тоном сказал Эди. Веселье из его голоса пропало мгновенно. – Черти дери этих чертей… Шутки кончились. Похоже, придется прорываться боем, и чем раньше, тем лучше. Потом этих тварей станет только больше. Мы пусть и неплохо преуспели в размножении, но адский портал не переплюнем…

– Если не нравится, меняй… – повторил Воленс и словил себя на мысли, что трет костяшки на правой руке.

– Кьерлох, – Эди встал на ноги и только сейчас стал похожим на прежнего себя, а не извозчика. – Ланью к командирам имперцев и Деймону. Собираемся в участке через десять минут. Всех конгрийцев, что встретишь, тоже туда. И отправь летучую мышь Эндшпиль. Эта игра становится совсем не веселой, и нам лучше отдать все козыри, что есть.

– Нет.

– Сим Воленс, то, что сейчас происходит…

Эди Рама запнулся на полуслове. Лицо сыщика, которого он так хорошо знал, запечатлело внутри себя нечто… Даже имея ту паучью проницательность, которой обладал Рама, он не мог заглянуть дальше этого клейма и был готов поклясться, что оно появилось только что.

– Вы останетесь здесь. Укрепите оборону. Дадите Алистеру и Распутину подготовить площадку, – повторял Воленс на этот раз тихо, четко, не глядя ни на кого в отдельности. – И вы не будете прорываться в центр гнезда. Вы укрепите старые стены и возведете новые. Сделаете все, как я сказал, потому что… – глаза сыщика уставились на Эди Раму, и тот не попятился только благодаря многолетнему опыту. И благодаря тому, что несколько раз смотрел в глаза той самой знаменитой смерти, которую узнал и в ореховых зенках своего подчиненного. – Потому что так будет правильно.

– Ты, видимо, не понимаешь, что так в таком случае ждет. А я тебе перечислю…

– Знаю. Больше, чем ты, Эди, – парировал Воленс. – Потому сделай, как я скажу. Остальное оставь мне.

То ли прямая без запинок речь, то ли абсолютное отсутствие бахвальства в голосе Воленса, но Эди что-то убедило. Возможно, это были дрожащие руки сыщика, а может моментами натягивавшиеся на шее жилы.

– Симбивул? – спросил Эди.

Сим кивнул, хотя и пришел к этой мысли позже, чем собеседник. Он просто знал, что должен что-то сделать, чтобы спасти больше, но откровенно не понимал, как это сделать.

– Мэтр, – Кьерлох ждал.

– Все то же. Выполнять. Я зайду к Распутину и Алистеру. Сим, тебе что-то нужно?

Воленс услышал вопрос на периферии, как до селе слушал кабацкие слухи и истории. Белый силуэт девушки перед ним отрицательно качнул головой.

– Нет…

Старый градоправитель помедлил, но, в конце концов, хлопнул сыщика по плечу и двинулся в сторону белых занавесок. Проходя мимо поста с демонической собакой, Эди невольно поежился, когда изуродованный нос обнюхал его ногу, пуская пузыри.

Сердце ускоряется. Руки и ноги немеют. Живот скручивает, и сыщик переваливается за край кровати в рвотном позыве, но он уже давно ничего не ел, и из желудка не выходит ничего, кроме чавкающего звука. В груди дралась свара кошек, каждая из которых считала своим долгом цапнуть раз– другой самого сыщика.

Одно дело знать, чем все закончится, апеллируя к мнимым шансам и аргументам, а другое дело ЗНАТЬ. Просто знать, кто и как умрет, насколько мучительно и… и ради чего?

– Тяк-тяк-тяк… – грубая рука схватила Воленса за лицо, пальцы впились в щеки и принялись ворочать. – У меня всегда–всегда хорошо получалась медицина, Симчик. Ух–ху–ху! И твой диагноз неутешительный, потому тебе бы лучше было присесть… если бы ты стоял. Живой. Скоропостижно, но правда.

Пальцы напоследок сжали щеки еще пару раз. Старик, который все это делал, хихикнул и выпрямился, огласив диким хрустом весь лазарет. Ингор осклабился и перехватил в другую руку тисовый посох.

– Значица, ты намылился в Спящий Город? – Ингор заговорчески подмигнул. – И, вероятно, тебе очень–очень поможет некий ВЫСШИЙ волшебник, третьего аркана, восьмого ранга архивариуса–гибискуса! Я вижу в твоих глазах согласие!

Ледяной взгляд Воленса ничего не выражал.

– Кхе… а ты ведь тоже ее видишь? – присев рядом с Симом, спросил старик, указывая на белую фигуру, в грудь которой нырнул один из имперцев. Воздух взвихрился, но ведение не пропало.

– Тоже… Ты ее видишь?! – Воленс, были бы у него силы, подпрыгнул бы на месте.

– Я первый спросил…

– Вижу. Что… или кто, э-э. Ну, оно, – кивнул Воленс на белую девушку.

– Это-то? Это–то, ну… я не уверен. Она постарела с нашей последней встречи, – задумчиво потянул Ингор и чихнул. – Магия.

– Магия?

– Она самая! Когда мы встречались с ней пару миллионов миллиардов триллионов лет тому… – Ингор вел подсчеты на пальцах, которых в один момент стало на порядок больше, чем десять. – Она тогда той еще красавицей была. А сейчас что-то… понимаешь, шарма в ней нет. Не замечаешь? Обычненькая. Посредственная. Заурядная, если можно так выразиться… Пресная…

Сверху, откуда не возьмись, на Ингора упала увесистая инкунабула в несколько тысяч страниц с названием «Десять правил, которые помогут вам выжить при встрече с темпераментной женщиной». Старика прихлопнуло и придавило, тот выругался, чем привлек к себе внимание, но, обнаружив эту оплошность, громко запел военную песенку. Получалось у него настолько плохо, что прочие поспешили оказаться подальше от эпицентра.

– Как и всегда вреднющая! – закончив песню, декламировал Ингор. – Будь я помоложе, я б тебя…! О-о-о-о, да эта книга удивительна! – рассмотрев неопознанный объект, сказал Ингор. – Симчик! Этот переплет. Эти литеры, руны по краям… Тесненная кожа! Превосходная подставка под пивную кружку!

– Думаю, э-э, она хотела тебе что-то сказать этой книгой… – предположил Воленс, чувствуя, что абсурд действует на него успокаивающе.

– Тут миллионы миллиардов триллионов слов! – насупился старик и открыл книгу. Там действительно все было в мелко утрамбованных чернильных буквах. – Могла бы закладку оставить, если такая разговорчивая…

Белая девушка, она же Магия явно потеряла терпение и поманила Воленса рукой. Ингор тоже это заметил.

– Я ни на что не намекаю, – зашептал старик. – Но, кажется… нас немношка зовут. Думаешь незнакомой Магии можно доверять?

– Ты же, э-э, сказал, что вы знакомы.

– Это-то да, но ты ж с ней не знаком. А махает она тебе…

Продолжать этот разговор сыщик не стал. Он кое–как добрался до края кровати, опустил ноги, залез в сапоги. Ноги гудели, а в сапогах складывалось ощущение, что конечности раздуваются изнутри. На изголовий кровати висело старое потертое пальто. Внутри, как и полагалось, лежал кастет. Кошеля и след простыл.

– Магические сферы мне подсказывают, – затараторил старик, – что ты куда–то собираешься…

– Ага…

На голове села привычная восьмигранка и Воленс понял, что ему стало легче. Лишив человека одежды, можно лишить его достоинства, смелости, желания сопротивляться. Можно отнять у него опору, и если эту опору вернуть, она ощущается намного острее, как, например, вкус воды в засуху. Вот и сейчас Воленс в красках ощутил, как привык к этим плотным тканям, потертой коже и холодному отзвуку кастета на руке.

Проходящие мимо Воленса, существа приветствовали его, он приветствовал их в ответ и шел дальше к выходу. Двое имперцев смерили его оценивающим взглядом. Белая фигура уже по ту сторону двери, нужно только нажать на ручку…

В лицо ударил холодный, кислый ветер. Внутренности перемешались, и Сим привалился к каменной стене, зажимая рукой рот. Желудок оказался Где-то в области пяток и очень протестовал против таких передвижений. Тоннель, в котором сейчас стоял сыщик, мало чем напоминал улицу: вместо горящего неба – камень, вместо площади – тоже камень, вместе мостовой –лестница, которая ведет вниз, в кляксу мрака.

– Другие проходы в камнях, Зрячий, – белая дева оказалась совсем рядом, но своим появлением заставила лишь сильнее сжать кастет. – Вы не умеете ходить сквозь плотные материи, и я посчитала, что здесь тебе будет проще.

– Э-э, так ты… магия?

– Вы меня так называете. Но… это такие же близкие понятия, как Вселенная и Звезды.

Воленс задумался. Мысли, которые и в обычное время казались слишком быстрыми, чтобы уловить нужные, сейчас стали еще быстрее. Умение задавать вопросы, в особенности правильные, это талант, которым сыщик обладал только отчасти. В основном, он предпочитал, как следует слушать, чтобы реже вступать с людьми в разговор.

Магия, что вполне логично для магии, если эта материя вовсе поддается такой категории как логика, почувствовала сомнения Воленса. На белом, бесформенном, но явно женском лице появилось то, что слепой бы назвал улыбкой.

– Раньше ты умел слушать, Зрячий. Мои Я помогали, шептали тебе и помогали. В мире осталось не так много тех, кто умеет слышать… слепота магов научила их только приказывать. Представь, Зрячий, что твой друг смотрит на тебя сверху вниз. Представь, что он приказывает и заставляет делать тебя ужасные вещи. Это испытывали все мы.

– Возможно я, э-э, что-то упустил. Но для чего ты, э-э… помогаешь? В твоем описании, э-э, можно найти уйму причин посмеяться над глумливым, э-э, другом.

– Друг. Они все еще друзья, – голос женщины отдавал урчанием кота. А в конце она сложила руки домиком и захлопала, как ребенок, который увидел как разлетается папье–маше. – И сегодня нас попросили!

Воленс провел незамысловатые расчеты в голове и кивнул сам себе.

– Алистер? Ректор Ведоктерии?

– Маленький друг, – слегка подпрыгнула на месте Магия. – Он попросил. Не приказал. Но поставил условие, которое не сдержал… Это его едва не убило. Если бы не противный старик, могло погибнуть много друзей. И ты тоже. Но ты научился видеть, Зрячий! Таких, как ты, и в прежние времена было не много…

– Я весьма, э-э, впечатлен. Собой…

Рядом, с глухим треском и вспышкой, на ступени вывалился Ингор. Чеканя копчиком каждую из пяти ступенек, по которым он прокатился, старик вскочил на ноги и замахал тисовым посохом:

– О, своенравная, непокорная, вечно капризная… КХЕ – в последнем кашле звучало больше оскорблений, чем мог вместить культурный язык. – Ты – хаотичный поток арканического эфира. Извечно нарушаешь симметрию формул и смеёшься в лицо постулатам метачернокнижия! Ты — нестабильный поток чар и ренидинант! Отказываешься следовать законам трансмутации и вместо элегантного конденсированного плазменного сгустка выдаешь жалкий флуктуационный выброс! Я покажу тебе кузькину мать и заставлю следовать строгим алгоритмам арканодинамики!

Воленс и Магия переглянулись. Ингор так и стоял с насупленным лицом, потом скосил глаза на переносице и морщины его тут же сгладились.

– Во имя Первоисточника! Я открыл в себе силу двойной экспозиции!

Теперь «мага» волновал только процесс сведения и разведения глаз. Магия, которую только что оскорбили, тем не менее, выглядела умиротворенной. Как сестра, у которой вредный младший брат наконец нашел занятие поинтереснее, чем разговоры с ней.

– Он видит Нас давно, – с улыбкой произнесла она. – Противный старик, но искренний.

– Хм… раз мы здесь, хотел спросить. Ты знаешь дорогу к Симбивулу? – решился Воленс.

– Нет. То, что ты назвал катакомбами, ловит Магию в своих тоннелях. Она там дичает, Зрячий. Второй народ создавал ее, чтобы запечатать, скрыть. Я туда не опускалась.

– Выходит, э-э, мне придется найти вход самому.

– Это место больше не способно сдерживать. Слишком большие силы. Не справилось. Я могу опуститься с тобой.

От этой мысли сыщику стало проще. По его мнению, что-то подобное чувствуют прихожане пантеона Семерых. Они ощущают за своим плечом силу, которая не шибко стремиться помочь, но которая есть. В голове или наяву, это не важно. Убежденность приносит спокойствие, а в спокойном состоянии намного проще вытащить из пасти какой–нибудь твари голову… главное сильно не увлекаться.

– Так мы опускаемся вниз? – спросил Ингор, когда Воленс двинулся в катакомбы. – Подождите–ка…

Старик зарылся с головой в самошитую сумку на плече и спустя недолгих манипуляций достал оттуда два гриба, очень напоминавшие поганки.

– Во! Волшебный гриб! Трансгрессионный! Я всегда им пользовался, чтобы перебираться с первого на второй этаж таверны!

Темно–фиолетовые пластинки того же цвета, что и споровый порошок. Тонкая гнутая ножка, на которой в месте, где ее сдавили, появлялся бледно синий оттенок. Это был известный в Рондарке галлюциноген, который рос в трущобах на перекрестках. Воленс хотел об этом сказать, но Ингор уже заглотил трансгрессионный гриб и спустя несколько секунд закрыл глаза, открыл рот и принял положение, с которым воин принимает в грудь летящие стрелы.

– Как всегда, противный старик, – прошептала Магия.

Ингор нежно поднялся в воздух и поплыл в темноту катакомб. Воленс вздохнул, прикрыл глаза восьмигранкой, а потом двинулся следом, стараясь не думать, сколько людей погибло в тех местах, не зная как вернуться домой.

Первое время было сложно. Глаза долго привыкали к фосфоресцирующему зеленому свету. К тому же нервировала булькающая вода, пускающая особо крупные пузыри рядом с Воленсом, когда тот, забывал о ее существовании.

Магия молчала. Ингор витал в облаках чуть буквальнее, чем обычно. Воленс тоже старался не издавать лишний звуков в знаменитых катакомбах и уверился в этом решении на все сто процентов, когда наткнулся на кучу истерзанных трупов. Это стопроцентно были наемники… когда–то. Сейчас они выглядели плохо даже для фарша.

Инстинкт говорил, что нужно убраться подальше. Ноги же сегодня обладали чуть меньшим интеллектом, чем голова, и двинули они вперед. Потом заставили Воленса присесть и обнаружить, что на месте этой бойни остались выжившие. На мху, устлавшем большую часть штрека, виднелись следы. Причем, пар ног было много, и они не сильно заботились о том, чтобы остаться незамеченными.

Дальнейший путь был размечен. Нужно было только идти и смотреть в оба. Скоро Магия приспособилась подсвечивать следы тех, кто шел по этим местам раньше. Уже, скорее, из интереса Воленс приметил особые знаки на краеугольных камнях перекрестков, что указывали в ту же сторону, что и следы. Иногда Магия подсвечивала силуэты тех, кто здесь некогда прошел: шесть человек. Одного, самого широкоплечего, можно было узнать только Из-за походки, но в трансляции его проекции было что-то странное. Черное пятно на уровне груди. Ворон...

Тоже самое можно было сказать о длинном, худощавом человеке, который не имел даже очертания лица. Проще было назвать его чернильной кляксой. Так Воленс видел бестий, когда зрел битву за гнездо. И этот факт заставлял напрячься, хотя Магия и намекнула, что эти силуэты могли идти здесь в разное время.

Как понял сыщик, его удивительный дар сопоставлять увиденное и воссоздавать события прошлого у себя в голове, все это было заслугой Магии. Она подыгрывала ему, как делала это и сейчас, подсвечивая следы светло–серым. Мысленно она дала ему понять, что помогала не всегда и, скорее, развивала качества внутри сыщика. Все, что он делал, он мог бы делать и без нее.

Со стражами местных подземелий Сим встретился дважды и дважды смотрел на происходящее с восхищением ребенка, которому показывают фокус с исчезновением пальца. Естественно, как и все жители Рондарка, он слышал байки про плачущих призраков, бродящих по катакомбам в поисках того, чем не обладают сами – жизни. У этой истории была масса вариаций, но посыл в каждой был один – не ходи в катакомбы, а то убьет.

Но вместо косматых призраков на месте многовековых стражей он встретил детей. Они тихо плакали, скреблись по каменным стенам и обжигались о просочившиеся корни с алыми листьями. Магия в такие моменты выходила вперед и расставляла белые прозрачные руки. Заблудший комок стихии, совсем юный, запертый столько столетий, сначала испуганно скалился, а затем плакал, как это могут только дети.

Когда старшая и младшая сила сплетались в объятьях, Воленс почти ничего не видел Из-за яркой белой вспышки, но почему–то был уверен, что происходящее такое же прекрасное событие, как и пятизначное число на его счету в банке.

Быть может, именно Из-за этого сыщик впервые опустил свою завесу абсолютного внимания и пропустил, как мимо него пронеслась черная тень, скрывшись за дальним поворотом…

Комната, которая на древних картах называлась «фонтаном», появилась с первыми мыслями сыщика присесть. Ходьба, пусть и не очень быстрая, пусть и с посохом спящего мага, давалась ему сложно. Магия в свою очередь дважды проигнорировала его просьбу продолжить путь в полете, как Противный старик.

Около водяного резервуара было светло. Краеугольный камень светился приятным лунным светом. Воленс подошел ближе, взглянул в мутную воду и ему показалось, что вода взглянула на него в ответ. По ощущениям вход был Где-то здесь – следы расходились в разные стороны и топтались на месте.

– Фух! Славно трансгрессировал! – крикнул Ингор, уже стоя на своих двоих.

Не успел Воленс сокрушенно переглянуться с Магией, как за их спинами прозвучал знакомых голос:

– У вас это очень хорошо получается, мэтр. Прекрасные навыки телепортационной магии…

Голос принадлежал одному из первых фамильяров Ведоктерии. Тому, кому было дозволено самому выбрать себе имя, и который остановился на одном единственном – Себастьян.

Глава 20

Обычно, если в лестнице больше чем сотня ступеней, и человек по ним опускается, рано или поздно он задумается над крайне важным вопросом: а как же ему потом по ним подняться? Второй же вопрос будет направлен в сторону интеллектуальных способностей архитектора бесконечной лестницы или же в сторону его матери, которая зря родила это чудо на свет.

Лейтенант Людвиг Досс находился уже в крайней стадии: бурчал под нос такие вещи, которые в приличном обществе Рондарка принято говорить в лицо и убегать. Ворон шел тихо, найдя себе не самое плохое занятие: он насчитал тысяча восемьсот тридцать две ступени. Левитан вечно подтягивал лямку сумки на плече, изредка бросая взгляды на бесконечные спиральные витки и пролеты.

– Левитан, ты как? – участливо спросила Адель, отделившись от компании Грозы. – Выглядишь ужасно.

– Твой комплемент разит в самое сердце, – лениво отбился писатель. – Со мной все хорошо.

– Ты как всегда убедителен. Я даже поверила.

Помолчали.

– Левитан.

– Мать тоже считала, что это хорошее имя.

– Что тебя ломает? Я слышала истории про авантюриста. Про того, кто с голым задом летает на лианах и спасает красавиц от племен каннибалов. Мне раскрывается неприглядная реальность, в которой принц на коне превращается в запуганного мальчишку с крашенным ослом. Неужели Рондарк тебя сломал?

– Не в этом дело, – буркнул писатель. – Я не меняюсь. То, что ты слышала… вернее, большая часть того, что ты слышала про меня, это реальные истории. Я видел смерть. Я сам убивал. Я убегал от смерти и шел ей навстречу. Я играл с магами в карты на собственную душу. Проезжал верхом на черте три тысячи верст, чтобы успеть на собственную свадьбу. И везде я был одинаковым… словно клише какого–то зазнавшегося трубадура.

Адель не до конца понимала, к чему ведет ее бывший любовник, но это очень походило на кризис среднего возраста, который проходят все мужчины в возрасте сорока лет.

– Меняются даже мои персонажи! И они меняются о–бя–за–тель–но! В начале одни, а в конце совершенно другие. Переменные значения, которые делают путь персонажа самоценным. В противном случае картинка становится плоской. Будь я говорящими чернилами на страницах какого–то писателя, я бы… я бы был интересен?

– Думаю, если смотреть на людей как на персонажей, то никто не будет интересен, – прикинула Адель. – Писатель работает с архетипом. Глядя на кого–то живого, он… как можно описать что-то обнадеживающее?

– Он становится стереотипом?

– Близко. Я бы сказала даже да, – кивнула Адель. – К тому же, ты поменялся. Когда первый раз тебя встретила, увидела в тебе как раз стереотип. Болван с подвешенным языком, который умеет делать этим языком то, что брезгуют делать другие мужчины. Хотя и остальным ты пользовался весьма сносно. Но Симбивул… ты хотел спуститься сюда просто ради любопытства. Поставить галочку напротив этого места, как ставишь в голове галочки напротив женских имен… Галочка на месте, где лежит цель всей моей жизни…

– Мое искусство – это памятник, по которому о деле всей твоей жизни вспомнят, – парировал Левитан. – Литература помнит дольше, чем люди, и порой четче, чем исторический архив. А насчет галочки и женских имен даже не смей упрекать. У меня, слава Великому, это просто галочки! А ты напротив имен ставишь полновесные кресты… я насмотрелся, пока копал себе могилу.

– Имен я принципиально не спрашиваю. Ты исключение. А кресты там сугубо ради ползучего винограда. Ты действительно думал, что на заднем дворе кладбище моих любовников?

– Я был глубоко в этом убежден, стоя по колено в яме. Еще глубже в этом уверился, когда меня заставили сколотить себе распятье.

Адель фыркнула, давая понять, что это такая же часть декорации, как и все остальное. Если бы в Рондарке кто–то особенно такой же богатый, как аристократ де Санд, решил кого–то убить, то это случилось бы сразу. В этом городе не принято романтизировать смерть или как–то ее растягивать. И то и другое профессионалы из братства оформили как монополию и платную услугу.

Молчание длилось не долго. Левитан в конце концов не выдержал:

– Ты не договорила…

– Правда?

– Ты сказала, что запомнила меня другим, когда только встретила. Сейчас что-то изменилось?

– Если я скажу Да, ты мне поверишь? – усмехнулась Адель. – Не разочаровывай меня, Левитан. Меняться в своих глазах и в глазах других – две разные вещи. Для своих девиц ты точно был героем, но для их мужей…

– К слову, одной из таких девиц была и ты.

– И у такой девицы ты спрашиваешь мнение? Для чего? Потешить свое самолюбие? – Адель вдруг прильнула к руке Левитана, обняла его, как обычно это делают вдовы на балах, и посмотрела на писателя снизу вверх. – Ты так изменился… Я думала, увидела такого же мужчину, как и все… думала…

– Я понял, – пробурчал Левитан, когда остальные члены отряда начали на них коситься.

– Народ… Тут это…

Людвиг Досс, пусть был в меру образован и даже знал такие длинные слова как «мармелад» или «авангард», все–таки не смог описать увиденное. Не хватило слов и у остальных, кто столкнулся с этим явлением. Даже у матерого в таких делах Левитана первые строчки, что пришли на ум были «мир с ног на голову перевернулся». И это близко к правде, ведь лестница, сделав приличный архитектурный кульбит, извернулась змеей и перешла в вертикальную плоскость, вместе с тем изменив и направление гравитации.

Отряд шел по новой лестнице с опаской, но никого не тянуло упасть вверх. Затылками они теперь были обращены к катакомбам, а лицами смотрели вглубь земли, где по преданиям некоторых культов сидит древнейший из демонов и спит.

Пройдя еще пару спиральных пролетов, отряд вышел к огромным круглым воротам. Материал, из которого они были сделаны, напоминал очень текстурный мрамор или хитин зеленого болотного краба с вишневыми пупырками. Однако переливался этот материал как темное, болотного оттенка стекло.

– Это как? – спросил Досс, не до конца теперь понимая где верх, а где низ. А ведь в прежние времена этот стражник мог найти и то и другое даже под знаменитой горелкой из «Корзины Всячины».

– Гравитационная магия, – пробурчал Эштон Сэй–Мэй. – Точнее не скажу. Очень древняя работа. Учитывая, что со временем она не потеряла силу, привязана она к чему–то вневременному. Точно не камень… может само пространство.

– Я ни на что не намекаю, – протирая нос от пыли, начал лейтенант. – Но нам это знание как–то поможет?

Ответом стал грозный взгляд мага, который Досса не пронял. Будучи в ночной страже… да и в дневной тоже, на него так смотрели все, кому не лень. Стража ведь должна защищать добропорядочных граждан от недобропорядочных, а вторых на улицах намного больше.

– Адель, ты знаешь, как их открыть? – Ворон возник тихо и незаметно, что для его габаритов казалось невозможным.

– Не совсем…

Аристократка нахмурилась и подошла к раме ворот. Провела пальцами: на ощупь ворота напоминали стекло с кучей маленьких неровностей и плавных изгибов.

Гроза Молния оказалась рядом с Вороном и перешла на шепот:

– Ты можешь спросить у того человечка, как их открыть?

– Нет. Чернила совсем выцвели. Все, на что хватило сидящих внутри, это написать «нельзя»… после этого со страницы пропало одно слово из начала.

Все разглядывали ворота, в которых даже дверей не было. Вместо них на проходе стояло подобие шлюза, стягивающегося в середине. Адель пыталась дотуда дотянуться, но ей не хватало еще минимум половины человеческого роста, при том что сидела она верхом на Левитане.

К воротам подходил и Эштон, что-то бормотал, водил пальцем по створке, а потом жмурился и растирал виски. Ворон присел на ступени и перекидывался с Доссом ничего не значащими словами, какими могут перебрасываться только два служивших человека.

Выбивался из колеи Левитан, которого, наконец, перестали использовать как стремянку. Взглянувший на него точно увидел бы в писателе умалишенного. Хмурится, ходит туда–сюда, что-то бормочет, склоняет голову то в одну, то в другую сторону. Он садился, подпрыгивал, возвращался выше по лестнице и смотрел на ворота с высоты. Когда сдалась даже Адель, признав, что она не знает, что делать, писатель, наконец, подошел впритык и приложил ухо к стеклу.

Тук… Тук… Тук…

Каждый удар пальцы обдавало легким теплом, как то может делать летний ветер или всполох огня, которому скормили сухую сосновую чурку. Чем дольше прислушиваешься к этому ощущению, тем больше кажется, что за ударами что-то есть. Шепотки, голоса, адские крики и задумчивые писки. Слова струились внутри темного материала, плясали с тенями джангу, сплетаясь в удары каменного сердца.

Симбивул – он спал, и в его чреве множились сны. Тревожные сны, где каждый голосок выражал волнение. Как и все сны этот пытался что-то сказать, но разбивался о безмолвие камня. Безмолвие, сотканное из Первых Слов, напечатанное поверх листа мироздания.

– Откройся…

Над воротами вспыхнул адским пламенем крупный, с тыкву, глаз. Черная щелочка зло глянула на Левитана, присмотрелась, и… скрылась за монолитным веком. Ворота дрогнули и открылись…

В лицо пахнуло холодом заброшенного склепа. Волосы Адели подскочили вверх. Досс и Ворон смотрели перед собой в молчаливом изумлении. Эштон приспустил очки.

Спящий город, как и все порядочные города магического производства, был не совсем порядочным в плане гравитации. Огромная круглая пещера со всех сторон была облеплена старыми каменными домами. С полотка тянулись особенно крупные строения, выглядевшие как нагромождение разных геометрических фигур, крытых бронзовыми крышами. Оттуда, где стоял отряд, можно было видеть рынок на потолке, слева арену–колизей с трибунами для зрителей. Часть летающих построек соединялась такими же летающими мостами, полуобрушенными, куски которых так же застряли в масле пространства чуть пониже.

– Твою ж мать… – пискнул Досс.

– Это… – женский голос.

– Невероятно, – улыбаясь во все тридцать два прошептал Левитан. – Он невероятен. Циклопическая работа. Я хочу знать больше слов, чтобы описать это… Хочу быть лучше в том, что делаю…

–Смотрите дальше! – сказал Гроза Молния, выходя вперед и показывая куда–то пальцем.

Оно терялось в белом, молочном тумане, но контуры ЭТОГО были видны. Огромное сердце, повисшее на каменных шлангах. Оно не билось, не двигалось, просто нависало над городом монолитным бастионом. А напротив росла темная башня, многослойная, мерцавшая голубыми огнями. Она чем–то напоминала Солнечную Башню Вавилла, но была намного величественнее и фактурно целее.

– Ты как ее открыл? – Ворон оторвал глаза от появившегося портала и пристально посмотрел на писателя.

Тот пожал плечами. Интуиция, присущая всякому авантюристу, который дожил до сорока, подсказывала что ему лучше помалкивать. Ничего в Вороне не говорило о хороших намерениях.

Впрочем и сам Левитан не мог сказать, как именно открыл эту дверь. Просто попросил и она послушалась. Естественно он не мог знать, что просьба эта была озвучена на совершенно чуждом людям языке, совершенно чуждым для него голосом. Не мог он знать и того, что эти слова уже поселились у него в голове, спрятались в темных уголках мозга и теперь медленно размножались тем, что переговаривались друг с другом, копировали звуки, сочиняли слоги, строили словосочетания и предложения.

– Может, ты что-то сказал? – слегка наклонив голову, спросил Ворон. – Возможно… на другом языке?

– Не знаю я! – бросил Левитан обиженно. – Достаточно, что я ее открыл. Хочешь знать, как я это сделал, спроси у своих Семерых! Может, кто из них знает.

– Эта башня и есть место захоронения Арцивуса, – продираясь глазами сквозь туман, сказала Адель. – Но на карте город был не таким большим…

– А в твоих картах говорилось, что тут за живность водится? – спросил Досс. – Мож, тут это. Дома плотоядные. Вон, глянь на балконы. Они ж как зубы в этих переулках…

–Нет. Карта представляла из себя глиняную табличку, которую мы с Грозой собрали по кусочкам… Мы смогли разобрать только несколько слов, но все они называли городские объекты. Их стало больше…

– Его строят, – услышали все голос Левитана. – Эш’Линары. Хранители, которые смотрят из плит... Дневник Аркенауза Фальва, одного из участников третьей экспедиции в Симбивул. Ты, Адель, не одна готовилась к делу всей своей жизни. Иногда ставить галочки тоже бывает непросто.

– Хранители? – поинтересовался Досс. – Они сильно злые? Потому как, если да, для нас они станут хоронителями. Будем лежать рядом с костями Арцивуса и составлять ему приятную компанию… с гнильцой.

– Они хранят этот город, – пожал плечами Левитан. – Как слова могут хранить листы, на которых написаны… Но сомнения нужно отринуть прочь! Мы проделали этот путь не для того, чтобы развернуться и уйти!

С этими словами Левитан переступил через ворота. Ступени из черного стекла тянулись вниз пещеры к главной улице. Издалека можно было подумать, что там мощеная дорога, но, подойдя ближе, было видно, что это лишь текстура, которую кто–то высек из цельной скалистой породы. Дома рогами торчали по обе стороны от дороги, нависали над проходящими огромными балконами с маленькими окошками. Местные архитекторы точно знали, как должен выглядеть город, но не всегда угадывали с размерами, Из-за чего каждая дверь и окно выглядели по–разному. Форма, размер, материал – все отличалось. Один из домов так и вовсе стоял вниз крышей, и что еще страшнее, в окне–восьмиугольнике горел свет.

Отряд шел молча, иногда сверяясь с картами Адели. В тишине можно было услышать, как бьется сердце у соседа идущего рядом. Ворон шел в авангарде, рядом с Левитаном, оставив Досса следить за тылом. Девушки изредка о чем–то перешептывались, пуская изо рта белые облачка пара. В Симбивуле было не тепло, но вопреки логике – светло. Источника света видно не было, казалось, сам воздух был заряжен чем–то ярким. Однако именно такой вариант освещения убивал все краски, Из-за чего вся картинка казалась блеклосерой. Эштон держался на удивление спокойно, рассматривая местные достопримечательности.

Единственный, кто не мог остаться в тишине, это Левитан. С момента, когда они прошли под сводом ворот, он стал все отчетливее слышать витающие между улочек голоса. Некоторые были совсем тихими, но по ходу продвижения становились громче, а потом пробегали мимо, как если бы принадлежали обычному человеку.

– ...Ан! Не убегай! Ты еще только слог!

Слова невидимой ниточкой проскочили около уха Левитана, и он чуть заметно дернулся. Язык, на котором они говорили, был совсем ужасен для произношения, но тем не менее, писатель его понимал.

– Давай заставим его прыгать…

– Прыг-скок-прыг-скок! Прыгай человек!

Это уже звучало в голове и почти не отличалось от собственной мысли. Левитан нахмурился.

– Не слушается…

– Да. Не слушается.

– Он дурак или умный?

– Не дурак. Но не умный.

– И почему он нас не слушается? Все веселье портит!

– Может заставим его плеваться бабочками?

Левитану эта идея очень не понравилась, особенно, учитывая тот факт, что в животе у него заурчало.

Усилием воли он вдумался в нижние слои нового языка. Произношением тот напоминал вопль раненой птицы и поросячий визг в мире кипящих чайников. Обращаясь к этим знаниям, Левитан обнаружил, что знает много больше слов, чем слышал от двух собеседников внутри своей головы. Это не могло не пугать. Когда в голову начинают просачиваться слова, которых ты никогда не слышал, и более того, эти слова пытаются с тобой заговорить… нужно что-то делать. И желательно не то, что просят голоса в голове. Даже если они говорят пожалуйста.

Будучи вымирающим видом гуманитариев, Левитан обладал знанием не только в литературной сфере. Язык – инструмент писателя, а не только средство ублажения отдельных дам. Левитан знал не один, и даже не два языка. Больше десяти, не считая еще десятка тех, на которых мог бегло выражаться, и пятерки тех, в которых мог перепутать «привет» и «мать твоя будет лежать в канаве чувырло». Грамматика Левитану давалась хорошо, и, как человек, который стойко знает правила этой грамматики, знал, что она очень умело ограничивает язык от тупого саморазмножения. Только модели, только логичная эволюция.

Очень скоро слова в его голове начали понимать, что вокруг них выстроился забор морфологических ограничений. Как оказалось, деепричастия можно образовывать не с бесконечным количеством окончаний, а только с теми, что они уже придумали. Следом на них упал купол из словообразовательных схем, что мгновенно отрезало пути к размножению тысячам разномастных слов, которые держали в своих ментальных ручках куски слогов и не знали, почему они не присобачиваются к другим таким же кусочкам.

Самые умные слова, в которых было по семь, а то и по девять слогов с апострофом, обладая языковой логикой, достаточно быстро подхватили новые правила игры и принялись клепать слова по новому трафарету, но не ожидали, что им на головы упадет наковальня синтаксиса. Слова должны были строиться в структурно–логические предложения, где каждый член предложения должен иметь и формальное и семантическое выражения.

Слова затихли. До этого правила своего существования задавали они сами, но теперь были заперты в голове, где некто их ограничил, а самых старших заставил себя уважать.

Самое смелое из слов, которое в переводе означало «красивый карп», ментально кашлянуло и принялось на скорую руку строить из своих братьев предложение:

– О, э-э, великий и узясный. Что ты такое и как так получилось, что мы в тебе… застряли?

Новые правила синтаксиса словам давались сложно, но они старательно подстраивались и пытались найти лазейку. Не получалось. А Левитан не отвечал. Несмотря на дикий холод, по его лбу пролегла испарина. То интеллектуальное напряжение, которое он испытал, было сравнимо с подготовкой к сессии… за полтора часа до ее начала. Более того, предоставив языку внутри своей головы домик среди правил, он наотрез отказался общаться с самим собой. Хотя бы потому, что люди, которые дружат со своей головой, так не делают.

– Так мы хотим дружить…

Нельзя! Даже если эта самая голова очень просит о дружбе. А чтобы слова сильно не мешали, Левитан ловко подбросил в общую канву правил – правила фонетики и интонации, в которой магическим словам было запрещено выходить за пределы определенного шумового придела.

Наконец, он смог расслабить напряжение своих извилин и выдохнуть. Слова внутри него были обезоружены и дезориентированы… Но то же самое писатель мог сказать и про себя – он совершенно не заметил, как подошел вместе с отрядом к волнистой площади, где, судя по всему, недавно произошла бойня.

Трупов было больше десятка, если говорить о потерях среди людей. Норсы в узнаваемых меховых шубах и сыромятных доспехах. И чуть больше десятка – существа, которые только формами напоминали людей. Ворон, первым решившись подойти к месту схватки, присел около одного из существ, развернув того на спину. На лице существа была белая маска с прошедшей поперек трещиной. Прямо посередине были выведены буквы. Ниже расположилось худенькое, жилистое тельце с длинными конечностями и зеленоватой кожей. Эш’Линары – народ, сотканный из слов.

В конце осмотра Ворон вытащил из кармана компас ректора. Иголка медленно крутилась по кругу, но замирала на пару секунд в стороне, где возвышалась над городом башня и каменное сердце.

– Нергал впереди, – комментировал Ворон. – И идет бодро. Надо ускориться.

– А что будет, если он придет первым? – глупо спросил Досс.

– Не хочу этого знать.

В тишине спящего города раздался тихий детский смешок. Его бы никто и не услышал, если бы не последовавший за ним всхлип и скрежет. Эштон напрягся, и Ворону сначала показалось, что тело мага пошло волнами, а глаза вспыхнули янтарным светом.

–Надо идти дальше, – поспешил сказать маг и, выбрав глазами проулок, кивнул туда. – Это существо не нападает и следует за нами. У него есть причины преследовать нас, и лучше его натравить на приспешников Селла, чем дожидаться, пока рассыплется фактор, который ее сдерживает…

Левитан, как и все, рассматривал крыши домов, надеясь, что глаза не выцепят никакой зловещей фигуры с адскими глазами и когтями размером с полуторный меч:

– Прошу простить, мэтр, но нам кажется, что вашу девушку сейчас съест «Прожерство».

Первой мыслью писателя было то, что это правильно – ограничить проходимцев в своей голове правилами этикета. Вторая же мысль, пусть и заторможено, но заставила его опустить глаза вниз и обнаружить, что к ноге Адели тянется красная полоска языка, просовываясь из ближайшей приоткрытой двери.

Ползучее создание рывком оплело конечность аристократки и рвануло на себя. Дверь открылась и рама ощетинилась кривыми зубами. Ставни захлопали как умалишённые, в окнах стал мерцать свет. Никто даже не успел достать оружие, когда Левитан и девушка пропали в недрах плотоядного дома. Писатель успел схватить девушку за руку, но ее пальцы вынырнули из его хватки…

Там было темно, а планировка как бы говорила, что здесь живет аскет–минималист. Потому–то писатель почти и не спотыкался, когда дверь за его спиной закрылась.

Крик Адели резко прервался вместе с очередным хлопком, оставляя писателя в кромешной темноте. Левитан расставил руки, стараясь найти под ними опору, но вспомнил про зубы на двери и решил не рисковать. В кармане театрального плаща он нашел отданный ему Аделью желтый пузырек. Содержимое внутри него мягко фосфоресцировало, а при открытой заглушке сияние просачивалось плотным туманом через отверстия и освещало путь не хуже подсвечника. Чтобы спрятать газ назад, нужно было потянуть за шприц снизу.

Свет выцепил голые красные стены. Оттуда на Левитана смотрели маленькие глаза, мигая по очереди, и скучали. В некоторых местах были даже клыкастые рты, и те мягко плавали по красной поверхности стен, скаля человеческие зубы.

Левитан положил свободную руку на меч и отметил, что маленькие глазки прищурились, внимательно его изучая.

– Я бы на твоем месте, мэтр, этого не делал. «Прожерство» не очень любит острые предметы… Насколько нам известно, дело в обоях. Намучился с их нарезкой.

Пришлось медленно отвести руку от клинка и показать дому раскрытые ладони. Тот как будто пожал стенами, уйдя в полудрему, из которой его не мог вывести даже назойливый стук, чем–то напоминавший удары тарана.

– Мне… можно туда, добрый дом? – Сказал Левитан, решив сделать исключение в своем игнорировании хотя бы живому дому. Как минимум, он слышал Где-то в новостях, что маги из Ведоктерии открыли технику «умный дом», а значит это уже не так безумно, как голоса в голове.

Плотоядная избушка снова пожала стенами.

– Он не знал, что среди чужаков есть Эш’Клиаган… Говорит, что ты слишком уродлив. И еще сказал, что доложит Безмолвным Судьям о том, что ты провел сюда пустышек.

В глубине дома оказалась дверь в подвал. Она открылась не сразу, как бы нехотя, но когда поддалась, Левитан едва не отлетел к стене от приложенного усилия. Дом вокруг него хихикнул и любезно подсветил пространство внутри себя тем же сероватым светом, какой был на улице. Внизу, обтянутая красной тряпкой, лежала Адель, связанная весьма аппетитно для тех, кто увлекается шибари. Из водосточных отверстий в подвал поднималась странная жижа, которая очень напоминала плотоядные воды катакомб.

– М-м-м! – раздалось от Адели, рот которой перекрыла тряпка .

Но стоило войти Левитану, как тряпица ослабла и красной черточкой спряталась Где-то в стенах, давая аристократке вдохнуть полной грудью. Вода из сводов принялась затекать назад.

Адель поднялась на ноги, прежде чем подошел Левитан. Глаза у нее были красные, руки то и дело утирали под носом. Но, вопреки всем канонам, в объятья к писателю она не прыгнула, воспользовавшись его руками только для того, чтобы сохранить равновесие.

– Почему оно меня отпустило?... – спросила Адель, когда они уже проходили мимо усмехающихся глаз первого этажа.

– Я иногда могу быть убедительным, – отшутился Левитан, но получилось не очень хорошо. – Не знаю, как тебе объяснить. Просто доверься мне и старайся не искать логики в том, что я делаю. А еще… если вдруг этот Ворон решит сделать меня на голову короче, успей вовремя прыгнуть между нами. Кажется, у него параноидальный синдром после военной компании…

Дверь, в которую так отчаянно молотили снаружи, без проблем открылась. Осаждающие попятились и обратили внимание, что эта самая дверь открывается наружу, а не во внутрь. Зубы на раме спрятались.

– Как ты? Не ранена? – Гроза оказалась рядом и принялась осматривать Адель. – Сколько пальцев видишь?

– Достаточно… Не ранена… Можете не бояться, этот дом больше не опасен.

Прозвучало достаточно убедительно. Так, что даже Левитан, который совершенно не был в этом уверен – поверил. Он старался суетиться около Адели, но не мог не чувствовать на своей спине грозный взгляд Ворона. По ощущениям это слабо отличалось от арбалетного болта, вошедшего между лопаток по самое оперение. Усугубляло ситуацию и то, что Эштон Сэй–Мэй смотрел ровно так же… не по–человечески, по–звериному. У магов всегда был тяжелый взгляд, но этот не пускал молний, а заставлял плоть разлагаться.

– Валить надо! – крикнул Досс и подтверждая свои слова, подхватил сумку Адели. – К башне надо? Значит туда.

– Мы не хотим показаться навязчивыми, мэтр, но… туда, куда идет этот человек, лучше не идти…По крышам было бы в самый раз.

– Стой! – крикнул Левитан в след стражнику. – По крышам. Лучше идти по крышам… В книгах рифмами говорилось! С земли уставшей сбрось ты ноги, встань на путь, где бродят воры.

Это была не самая лучшая импровизация Левитана, но рифмовать сложно, когда слова в голове живут своей жизнью, которая во сто крат интереснее, чем жизнь самого писателя.

– Он прав, – вставил Эштон и указал пальцем вглубь улицы, куда направлялся Людвиг Досс.

Там, в тени конусовидной бочки, торчали Из-за угла две ноги. Кому бы они не принадлежали, те не торопились куда–либо унести своего хозяина, что очень нетипично в местах подобных Симбивулу.

– Значит крышами, – пожал плечами Ворон. – Там, по пристрою, можно подняться. В дома заходить не будем.

Действительно, около кабака была небольшая пристройка, по которой можно было подняться наверх. Крыша, судя по всему, была крыта золотыми черепичками. Досс даже отковырял себе пару штук, первым приметив мягкость материала и номер пробы на каждой черепице.

– Благоприятное решение, мэтр.

– Очень благоприятное.

– Вы могли попасть в лингвистический парадокс. В этом месте погибло несколько Эш’Линаров. Слова, которые они хранили, разбежались и устроили здесь адовой погром. Прежде чем Безмолвные Судьи найдут это место, лучше держаться от него подальше.

– А еще подальше от летающих мостов! Они могут быть в плохом настроении…

– Город в плохом настроении! Мы должны помогать ему спать… если он проснется беда будет! Беда…

Любой, кто услышит подобное, пусть и в своей голове, захочет задать вопрос – что собственно за беда?

– Беда-а-а, мэтр. Большая беда! Печати сняты. Если у кого–то найдутся правильные слова… все начнется заново!

– Да-да. Заново. Так говорил пятнадцатислоговый!

– Он еще на четырнадцатом слоге одурел! Но да… все начнется заново.

Прыжок. Приземлиться. Бежать. Левитан не впервые бегал по крышам и знал азы – если видишь подозрительную черепицу или старую доску, не прыгай на это место слишком сильно. Ворону приходилось сложнее. С его весом пробежка на крыше превращалась в русскую рулетку, но даже с таким телосложением морпех выдавал верх акробатической грации. Досс, приученный бегать по всем поверхностям, даже вертикальным, чувствовал себя как дома, чего нельзя было сказать о дамах. И если Гроза достаточно быстро обрастала новыми навыками, то Адель не торопилась, останавливаясь на каждом пересечении улиц.

Левитан остановился после очередного прыжка и, тяжело дыша, уперся руками в колени. Ворон тем временем успокаивал Адель, обещая, что даже если она недопрыгнет, он ее поймает, а если нет, то она даже не успеет испугаться.

Заново… Это слово имело массу значений и ни одного такого, в которое хотелось бы верить. Начать все заново – это разрушить то, чего уже добился. Это не всегда плохо для мира, но всегда плохо для тех, кто в это мире обитает.

– Потому что, мэтр, культурно говоря, там, наверху, сидят дураки!

– Да-да. Дураки.

– Мастер поставил для вас печати, которые можно смыть только кровью! Только БОЛЬШИМ КОЛИЧЕСТВОМ крови! Это должно сказать Симбивулу, что дела плохи.

– Да-да. Плохи–плохи!

– Сейчас любой другой Мастер сможет начать все заново!.. А это плохо?

– Да-да! Плох… Ты сейчас не утверждал?

– Нет. А что плохого в том, чтобы начать все сначала? Великое Слово дало миру начало. Великое слово даст ему и новое начало. Рано или поздно все станет, как было.

– Но тогда нас не будет!

– Нас и сейчас нет. Ты себя хоть раз видел?

– Нет… но…

– И я тоже. Мы способны осознавать себя только в пределах чужого восприятия. Но что если мы, это не мы, а только чье–то воображение о нас?

– Это грустно…

Адель, наконец, прыгнула. Ворон, как и обещал, поймал ее. Получилось намного мягче, чем все ожидали. Левитан взглянул на Эштона. Тот в пример морпеха не потерял дыхания и даже не покрылся потом от пробежки. Да и выглядел маг как–то хищно. Постоянно зыркал назад, откуда они прибежали, и если на него кто–то долго смотрел, ловил этот взгляд и отвечал так, что между лопаток бежал иней.

– Дальше по крышам нельзя, мэтр. Крылатые выражения могут заметить!

– Да-да. Некоторые из них колкие!

– По дороге тоже нельзя. Можно заблудиться.

Заблудиться в городе, где главный ориентир виден из любой гравитационно досягаемой точки… Словом, Левитан не очень прислушался к последней реплике голоса в своей голове и снова предложил сменить маршрут, ссылаясь на мнимые рифмы.

Вариант спуститься сразу с крыши одобрили теплее, чем пробраться через мансарду лавки. А оказавшись на твердой земле, выдохнули все, кроме Досса – стражники не очень любили лысые улицы. По крышам проще убегать.

– Сейчас дальше по этой улице… – услышал Левитан свой голос и…

…Улица ожила. Ему навстречу пробежала парочка Эш’Линар в белых масках. Они пускали над улицей подобие бумажного самолетика, только с большим количеством крыльев, которые не нуждались в ветре. Там же, высунувшись из маленького окна, торчала зеленоватая рука с витиеватой лейкой, поливающей синие цветы в ящике. Мимо прокатила повозка без лошадей и едва не наехала на Левитана. Он попятился и даже не заметил, как прошел сквозь двух Хранителей Симбивула. Они общались не устно – на их масках появлялись строчки слов, замирали и исчезали, заменяясь одним в центре.

В Симбивуле наступил день – что бы это не значило. Блеклая серость сменилась ярким солнечным светом. Солнца, как часто бывает с газовыми гигантами, в пещере не было, но вместо него было кое–что другое – сияющее сердце. Громадное, оно медленно расширялось, и когда Левитан обратил на это движение внимание – сократилось. Удар сотряс стены, заставил дрогнуть и заколотиться в припадке дороги и дома. Несколько Эш’Линар лениво сбалансировали на земле, невольно глянули в сторону своего светила и погрозили тому рукой.

Тряска прекратилась, и Левитан сумел твердо встать на ноги. Невольно он подумал о том, что могло бы стать с городом, если это огромное сердце билось так же быстро, как и его.

– Очень хороший вопрос.

– Невероятный!

– Да… каждый удар порождает такое количество Магии, что бейся оно сто сорок ударов в минуту, мы бы все стали абсорбированными материями без собственной воли.

– Ого. Дядюшка «абсорбирован» давно так не радовался. Не думал, что его используют в мыслительном процессе.

– Мыслительном? По сравнению с Первыми это не очень похоже на мыслительный процесс. Им не нужно было сковывать слова глупыми правилами! Какое слово–то страшное… СиНтАкСиС…

– ЭЙ! Я НЕ ВЫБИРАЛ КЕМ РОЖДАТЬСЯ!

– Да тише–тише. Я образно говорю!

– Если верить тому, что этот человече называет «словами», синтаксис выдумал некий В.В. Виноградов.

– Маг?

– Хуже. Филолог…

Возможно, будь ситуация другой, Левитан бы и объяснил голосам в своей голове, что синтаксис придумал не человек и даже не маг. Его придумал сам язык после того, как появился у человека. И даже те правила, которыми Левитан сковал слова в своей голове, были придуманы не им. Слова сделали это сами и все, что оставалось сделать Левитану, это подметить нужные закономерности. Главное нужно было сделать это как можно раньше, пока эти правила не вышли за грани понимания самого Левитана, потому как в одних исключениях черт может ногу сломать, а словообразовательные модели это уже отдельная тема.

По улице проколесила очередная повозка с тремя прицепами груженными углем. Сидевший на облучке Эш’Линар помахал зеленоватой конечностью кому–то на краю дороги, оттуда ему ответили тем же и парой слов появившихся поверх белой маски.

Идиллию прервал рывок, который обычно выбрасывает в реальность тех, кто задремал около костра и уже опалил себе ресницы. Но вместо костра Левитан оказался в темном переулке, окруженном строгим, абсолютно чистым прямоугольником, откуда никто ни разу за все существование города не вынес мусор. Рядом стоял Ворон, сжимая ворот писателя с такой силой, что вырваться, не лишившись одежды, не представлялось возможным. Чуть подальше стоял Эштон и что-то в лице мага было таким, что внушало Левитану порядочную порцию ужаса. Такие же ощущения он испытывал, когда сдавал экзамен по литературе Квадратного Века преподавателю, с чьей женой его застали дважды.

–Мне кажется, это было немного жеще, чем необходимо в цивилизованном обществе, – пробурчал Левитан и попытался спихнуть с себя руку морпеха. Неудачно. – Отпусти наконец! Мы просто…

А что просто? Происходящее здесь и сейчас простым точно нельзя было назвать. Город ожил, как то иногда делают трупы на столах Ведоктерии при сдаче некромагии.

– Не-е-ет, этот не ожил.

– Скорее, вспомнил…

– Да-а-а. Эта улица всегда проживает один и тот же день, раз за разом. Эш’Линары приходят сюда, чтобы вспомнить слова, которые давным–давно сказаны…

– Левитан… – голос Ворона пробился сквозь шумные диалоги в голове. – Твои старые книги что-то говорили о живой улице в мертвом городе?

– Да… Но как и все старые книги, говорили это плохо сочиненным ямбом и дряхлой метафорой. Могу только сказать, что нам нужно убраться с улицы и…

– Не выйдет, – оборвал Ворон.

– Почему?

Ответ пришел сразу, как писателю дали выглянуть Из-за угла. Молодые Эш’Линары все еще были на своих местах, создавая иллюзию жизни. Проекции были слишком яркие, слишком живые, по сравнению с Вороном или Эштоном. Даже свет, исходивший от сердца, теперь выглядел напускным, магическим. Из общего пейзажа выбивалась только одна фигура – она стояла в конце улицы, большая, двухметровая, с черной маской, поверх которой красовалась красная руна. В руках существо держало золотые весы, в которых чаши ходили вверх–вниз.

Впервые за всю прогулку по Симбивулу Левитан понял, что хочет снова услышать хоть один комментарий от своих внутренних голосов, но те, как в прорубь, канули.

– О таком древние книги не говорили… – признался Левитан. – А где остальные? Адель? Гроза? Этот… ну…

– Они пропали, – пожал плечами Ворон. – На меня магия плохо действует. На чароплета видно тоже. Почему ты не исчез вместе с остальными для нас загадка.

– В смысле пропали? Почему исчез?!

– Тихо. Не пищи. Эштон предположил, что они живы, но в другом месте.

–В другом месте?

–Телепортация. Иначе говоря, трансгрессия, – потирая руками, ответил Эштон. – Ворон в подростковом возрасте был сращен с сущностью из параллельной реальности. Демоном, говоря проще. Его магическая аномалия обошла стороной, ровно, как и меня. Чтобы пробраться так глубоко к истоку, мне пришлось сильно притушить свой магический потенциал. Это мешает, в том числе и восприятию магию, особенно рассеянной.

– Но вам с этим определенно повезло, – быстро сменил тему Левитан. – Ибо я знаю, как переместиться на ту сторону улицы и не потревожить большого… большую… то создание с весами…

Маг и морпех внимательно выслушали предложение писателя. Даже переглянулись, хотя лиц друг друга переносили тяжелее, чем морскую болезнь. Затем снова посмотрели на писателя.

– Почему ты думаешь, что это сработает? – первым спросил Ворон. – У него даже нет глаз. Вполне возможно, что он видит как–то иначе.

– Доверьтесь мне…

А эта фраза на ровне с такими же, как «ты не такая как все», «я знаю короткую дорогу» и «дай мне три дня и я верну тебе деньги», не сулила ничего хорошего. Проблема в том, что за неимением альтернатив, здравый смысл почему–то не слушаются, даже если он кричит в рупор.

Первым Из-за угла вышел Ворон. Он вошел во внутрь проходящего мимо Эш’Линара и, стараясь подражать развалистой походке существа, двинулся дальше по улице. Двухметровый хранитель с весами так и продолжал стоять, разглядывая белой маской живую улицу. Морпех подошел к нему на расстояние в десять метров и едва успел замереть, когда проекция, в которой он находился, тоже замерла. Ее остановила маска, высунувшаяся Из-за угла. На мраморной поверхности пропечаталось несколько строк, и окно захлопнулось. Силуэт прошел за спину местному двухметровому стражу и растворился в воздухе вместе с Вороном.

– Левитан. Сейчас, – шепнули ему на ухо. – Едет повозка. Если пробежимся, сможем пройти всю улицу разом. Быстро!

Писатель даже не успел подумать – это сделали за него. Вопреки мнению об умных людях, которые дожили до сорока, ноги у таких работают намного быстрее, чем голова. Именно поэтому Левитан оказался внутри проекции повозки лишь на миг позже, чем Эштон.

Для мага тот был слишком проворный. А еще у него как–то странно сверкали глаза… ну и, помимо всего прочего, когда маг толкнул Левитана в плечо, тому показалось, что в него на всей скорости влетела лошадь.

Дыхание выбилось о дорогу, плечо обожгло болью, а над писателем в тот же миг склонилась широкая белая маска. Красные символы на ней вспыхнули раскаленными углями, весы закачались из стороны в сторону, и в последний момент Левитан понял, что там написано:

– Отступись…

***

Ворон стоял в переулке и смотрел на пустую, мрачную улицу, в которой с этого ракурса не было ни грамма жизни. Проекция была видна только тем, кто в ней находился. Голый камень без жизни и света. Может, Симбивул и запомнил себя таким – ярким, живым, с бьющимся каменным сердцем, но сейчас от всего этого осталась только выцветшая серость.

На середине улицы из пустоты вылетел Эштон. Он обернулся лишь на секунду и быстро двинулся в сторону ближайшего переулка. Ворон встретил кивком, вернувшись к наблюдению за пустой улицей.

– Левитан скоро будет?– спросил морпех.

– Да. Скоро.

Нужно сказать, что Ворон был из тех, кто получал много ударов по голове. И табуретками, и столами. Один раз даже увесистой головкой старого моргенштерна. И ни разу он не отключался.

Удар, который свалился на него сейчас превосходил силой любой из перечисленных в несколько раз. Картинка перед глазами Ворона просто погасла, а стена, около которой он стоял, раскрошилась на маленькие кусочки темной породы.

Эштон, а точнее, теперь уже Фальер, личный дворецкий Нергала надел белые перчатки. Он давно не вкладывал в удар всю силу и не ожидал, что такое существо, как он, может отбить руку о чужой затылок…

Подглавка. Подходим к финалу

Если запереть в одном огромном каменном мешке зайца и лису, заяц, повинуясь древнейшим из инстинктов и здравому смыслу – ни на секунду не сможет расслабиться. Даже если лисица будет говорить ему, что не голодна, и вообще, эволюция сделала ее вегетарианкой. Острые клыки никогда не внушают доверия, если они не принадлежат тебе.

Вот и Воленс слабо доверял перспективе находиться рядом с Себастьяном. Он все еще оставался демоном, причем одним из высших, который на пару голов превосходил тех, кого Пламенная Революция обезоруживала, ломая позвоночники. Как признался сам Себастьян, он привык «ощущать магические эманации», а потому не мог не обратить внимание на «всплеск альтернативного источника». В конечном итоге его заинтересовал спуск в катакомбы, где он был абсолютно слеп, но явно ощущал демона равного себе по силе. Он шел по следу и в конце посчитал рациональным объединиться.

Словом, войдя в Симбивул, сыщик почти не смог насладиться видом или даже ощущением собственной победы. Магия позволила ему увидеть силуэт, прильнувший к створкам ворот, а слово, которое произнес обладатель этого силуэта, не нуждалось в проявлении. Оно все еще вибрировало в комнате и просилось пробраться в голову.

– Ругдуагнар… – стараясь подражать нужным тембрам, произнес Воленс.

Вспыхнувший глаз, пристальный взгляд и вид на мрачный Спящий Град.

Но мрачным он был только для Себастьяна, который только под конец спиральной лестницы вернул себе зрение. Магия, Ингор и Воленс видели Симбивул иначе: изрытый тайными связями, магическими подпорками под летающими мостами, кротовыми норами и аномалиями, напоминающими черные дыры.

– Нам надо туда! – крикливо констатировал Ингор, указав тисовым посохом на башню. – Навещу старину Арцивуса. Я его ого–го как давненько не навещал! Прошло уже… двадцать… сорок в квадрате, вычесть средний меридиан четверичной константы…

Маг принялся что-то быстро вычислять на пальцах, которых опять было больше двадцати.

– Здесь были создания моего вида, – Себастьян оказался рядом с Воленсом. Волосы на нем трепыхались. – Сильные. Точнее сказать не могу. Для нейтрализации подобных существ поднимаются минимум три фамильяра аналогичного уровня и маги, к которым они привязаны. В прямом столкновении у нас мало шансов на победу.

– В таком случае, э-э, предполагаю, что прямого столкновения надо избежать, – комментировал Воленс и сжался.

– Боевая ситуация может обернуться по–разному. Но я постараюсь выиграть для вас как можно больше времени. Ректор возлагал на вас некоторые надежды.

– Могу поинтересоваться какие?

– Боюсь нет, мэтр. Любая информация, произнесённая наедине с хозяином фамильяра, строго конфиденциальна, – улыбнулся Себастьян такой искренней улыбкой, что Воленс едва не забыл, что демоны не умеют испытывать эмоций. – Все, что могу сказать, его заинтересовал тот факт, что вы невосприимчивы к Словам из Первой Речи.

– ТЫСЯЧА ВОСЕМДЕСЯТ ТРИ ТРИЛЛИОНА ДОЛЛАРОВ! – выкрикнул Ингор. – Именно столько этот старый хрыч мне задолжал! А я забыл, как он у меня три цента под проценты брал…

Магия вышла ближе к ступеням, проплыла, словно призрак, и сцепила руки, глядя на Симбивул:

– Мы должны идти. Город просыпается и скоро задаст последний вопрос…

– Да-да, поторопимся! – пристукнул посохом Ингор. – Во-о-о-он по тем тоннельчикам шусь! И туда-сюда будем у башенки. ЗА МНОЙ!

Старик в припрыжку двинулся вниз по лестнице, напевая песенку, какую обычно можно услышать от моряков. Себастьян пружинной походкой двинулся следом, не сомневаясь в адекватности Воленса. На такого проныру, как Ингор, нужно было оба глаза, даже если эти глаза демонические.

– Хм… невосприимчив к Первой Речи, – рассуждал Воленс вслух. – Значит, все–таки, дело во мне. Значит Слова могут передаваться не только через первоисточник, но и опосредованно… даже через попугая. Некоторая часть людей, что слышали Первую речь, умирали, а некоторые, такие как Алистер Лоу, могли использовать… То слово, которое он произнес против демонов. Оно ведь было из Первой Речи?

Магия, шедшая рядом, улыбнулась и кивнула.

– Значит Слово можно обуздать, но и оно может сделать с человеком то же самое… Алистер называл эти слова вирусом, а вирусы способны размножаться и поражать здоровые клетки. Почему этого не произошло со мной? Или с Вороном?.. Хм. Слово Алистера вовсе слышала большая часть города.

– Имеет ли силу Слово, которое ты не запомнил, Зрячий? Обрывки не несут смысла, следовательно, они не несут и силы. Маленький Друг догадывался, потому и позволил произнести Слово перед людьми. Насчет Ворона могу только предполагать… я недостаточно стара, чтобы знать все правила мироздания.

– Демоны немы к эмоциям… многие из них говорят, как люди. Но мыслительный процесс построен иначе. Они не думают, как выразить мысль, а думают, как лучше выставить слова, в каком порядке. Слова для них это…

Воленс подумал и, скорее, не додумался, а визуализировал возможную причину. Если у большинства людей мозг – это огромная кладовка, в которой зачастую царит творческий беспорядок, то у Воленса это была прочная картотека с массой ассоциативных связей, ровно как и у демонов. Слово привыкло запрыгивать в кладовую, прятаться под старой ветошью среди обломков школьных стихов и множиться там, пока носитель ничего не подозревает. А тут слова запрыгивали в одну из полочек с серийным номером и подписью, щемили буквенные пальцы и вязли в одном месте без возможности стать больше. За ними слишком активно следили, чтобы они могли делать что–либо незаметно, а правила «полочки» обязывали знания не изменяться.

Магия чему–то неопределенно кивнула.

Дорога, предложенная Ингором, оказалась весьма непоследовательной. По его словам, местные магистрали с его последнего посещения города сильно изменились и именно поэтому, когда кто–то входил в двери одного дома, эти магистрали оказывались на потолке или на стене, то приближаясь, то отдаляясь от заветной башни. В какой–то момент Воленсу это надоело, и он принялся искать закономерности. Дома сопряженные магическими магистралями стягивались голубыми лентами, мерцающими в темноте словно редкие водоросли. Достаточно было присмотреться, и Воленс быстро нашел маршрут, который вел к башне.

Ингор явно не обрадовался чужой победе и еще долго показывал язык в спину сыщику.

Очередной переход вывел отряд на потолочную площадь, если называть потолком то, что таковым было на моменте главной лестницы. Голая, с такими же голыми лотками и навесами, которые могли бы спасать или от дождя, или от солнца…

А так же толпа существ, сгрудившихся кольцом около одного места. Там же стояло особенно крупное создание с черной маской, весами и красным символом на месте, где должно быть лицо.

Дверь открывал Ингор, а потому она гулко ударилась о внешнюю сторону стены, чем заставила обернуться всех местных жителей. Старик замер. Себастьян продолжал мило улыбаться, но, видимо, здраво рассчитывая шансы этой улыбки, уже снимал с рук белоснежные парадные перчатки. Воленс смотрел на происходящее и медленно пятился назад…

– РАЗГЕЛЬДЯИ! КТО? ВОТ КТО ВАС УЧИЛ АРХИТЕКТУРЕ? В Симбивуле нынче черт ногу сломит!!

Сыщик сжал рукой латунный кастет… и замер. Существа–маски рысцой бросились к Ингору и свалились около его ног, кланяясь как древнему божеству. Воздержался от сего старикопоклонничества только тот, что держал в зеленой руке весы, а также человек, что все это время скрывался за спинами Хранителей. Воленс его узнал практически сразу, но даже пообещав себе больше не удивляться – удивился. Это был Левитан.

– Воленс! – писатель расплылся в облегченной улыбке и двинулся к знакомому. – Слава Богам которые в меня верят. Это ужас! Нам всем нужно срочно идти к башне! У Нергала есть книга. Печати сняты. Колокол звенел два раза. Все условности, чтобы начать новую историю! Если он скажет правильные слова, все начнется заново!

– Ага… – Воленс даже попятился, когда писатель попытался положить руки ему на плечи. – Заново.

– Это мне рассказали Эш’Линары. Арцивус создал нечто, что способно перезапустить мир. Создал… нечто, что позволит начаться истории с чистого листа, если живые испортят книгу… зальют ее кровью!

– Ага… – Воленс плохо воспринимал что-то, что выбивается за пределы формальной логики.

– Почему они называют этого старика Арцивусом? – спросил Левитан, глядя на кланяющихся Эш’Линар.

Старик становился во всякие воинственные позы и всяческие наслаждался общим вниманием. А когда услышал свое имя, обернулся и сказал:

– Как почему? Так я его младший брат! – выдал Ингор. – В матушку удались.

И снова Воленс, обещавший себе не удивляться – удивился. Хотя не так сильно, как должен был, ведь полностью в это утверждение не поверил.

– Нам срочно нужно идти к башне! Где-то там Ворон и… нечто, что выдает себя за Эштона Сэй–Мэя. Для мага у него слишком крепкая рука. К тому же, Где-то в городе сейчас Адель и Гроза. Нам нужно торопиться! Так… А как ты пробрался в Симбивул?

Левитан попятился и почти машинально положил руку на препоясанную саблю. После случая с Эштоном он уже не очень доверял своим глазам.

– Ты тоже двойник? Демон? Отвечай!

– Э-э, демон позади меня, – признался Воленс, качнув головой в сторону Себастьяна. – А у меня, э-э, тот же вопрос. Кто открыл ворота? Кто, э-э, из вашего отряда говорил на другом языке? Э-э, иногда это выражается непроизвольным, э-э, самоподрывом.

– Так мне еще повезло… – неопределенно потянул Левитан. – Но не о том речь. Заарканить слово не так сложно, когда в качестве курсовой работы выбрал работу над эпопеей в гекзаметре. Хм… если ты это ты… как мы встретились первый раз?

Себастьян как обычно возник тихо и услужливо, как тень в ясный день:

– Боюсь, те, кого вы называете демонами, при поглощении человека, перенимают большую часть его памяти и даже талантов. Отличить мимика от реальной личности практически невозможно, если вы не маг или представитель того же рода. Но как фамильяр, я могу уверить вас, Левитан, что Воленс тот, за кого себя выдает.

– Себастьян? Вот так мир тесен! Помню еще твои лекции по Кровавому Эпизоду. Сухо, но доходчиво…

Слова стянулись в узкую полоску ультразвука. Он пронзил шилом барабанные перепонки, стянул их в вакуум и пустил сверлом по кругу. На ногах удержался только Себастьян, но не без последствий: лицо у него дергалось, как у пса в припадке ярости. Левитан закрыл уши и приник к земле. Воленс последовал его примеру.

Существа задрали головы, и все они смотрели на башню, мерцающую голубыми огнями. Башня вспыхнула подпаленной спичкой, заревела ордой адских тварей, замерла… и взорвалась!

По пещере протянулась голубая волна из сизого дыма. Эш’Линары сели на колени и вознесли к башне худощавые руки, чтобы затем ударить челом о землю. Волна накрыла каждого, испепеляя зеленоватые тельца, превращая их в вереницы светящихся бабочек. От хранителя остались лишь белые маски с начерченными там словами. Каждая из них медленно потянулась в сторону башни, сопровождаемая хороводом сияющих насекомых. Хранители слов выполнили свой долг – сохранили каждый свое слово, чтобы то в нужный час стало на свое место.

Воленс поднялся первый. Его шатало из стороны в сторону, как заправского грузчика, который перебрал с тем, что и вовсе употреблять не стоит. Не помогла и твердая рука Себастьяна, потому как Из-за этой самой «твердости» мир под ногами казался слишком уж мягким.

– Сможешь перенести нас к башне? – спросил Воленс Магию.

В ответ та развела руки:

– Я бумага, Зрячий. Силой меня наделяют слова… Он может.

Палец лег на Левитана, вцепившегося себе в голову и смотрящего как в сторону некрополя улетает отряд из белых масок.

– Левитан. Дверь, – Воленс, прилагая усилия, присел на колено. – Ты должен, э-э, попросить ее перенести нас к башне…

Тем же самым занимался Ингор – колошматил по двери тисовым посохом и требовал на пяти разных языках (четыре из них были выдуманы), чтобы та открылась где–нибудь подальше и желательно повыше над поверхностью моря.

Последней с площади улетела маска с красной руной. Левитан знал, что на маске написано слово «отступись», и знал, что обычного человека оно бы свело с ума и заставило рысью броситься прочь из Симбивула. Но он сумел обуздать и его. Одно из главных слов, которые дали на хранение достойнейшим из Эш’Линар. Это слово впечаталось в его черепную коробку и теперь давило горами воспоминании своего хранителя.

Башня продолжала пульсировать голубым светом. Со всего города к ней слетались белые маски, стягиваясь в длинные очереди, где каждый находил свое место.

– Починил! – крикнул Ингор и показал на открытую дверь.

И действительно: голубоватая, пульсирующая линия вела к зданию напротив башни. Нужно было пройтись лишь небольшой участок коридора и выйти с черного входа, чтобы оказаться внизу. Как и обычно при переходе кротовой норы Воленс почувствовал, как глаза изнутри что-то сдавило. Он оказался снизу у подножья башни и, не удержавшись, обернулся – площадь, где он только что был, находилась на потолке, и оттуда все еще медленно тянулись маски.

Около башни стояло три наемника из норсов. Вид у них был измученный, но сдаться или предать заказчика сейчас означало бы признать собственную глупость. Потому им пришлось делать глупости до конца и они тут же оголили боевые топоры, увидев Воленса. Правда, последний только и успел, что сжать кастет, когда Себастьян порвал двух в клочья, а третьего проглотил живьем, приняв боевую форму. Это продлилось лишь мгновение и фамильяр тут же стал человеком.

– Еще пятнадцать наемников, – отрапортовал Себастьян, принимая личность съеденного норса. – Нергалу подконтролен фамильяр моего уровня. Не так давно он явился в башню с человеком, которого зовут Ворон.

Башня снова пустила в город голубую волну, яркую, почти ослепительную. От неожиданности даже Себастьян принял привычный себе человеческий облик. Воленс прикрыл лицо рукой, но в следующее мгновение уже входил в башню, которая, казалось, состояла из мелких магических переплетений. Внутри она напоминала Солнечную Башню Вавилла – те же проходы, арки, спиральная лестница. Разница только в том, что здесь все было сделано из волнистого черного стекла, внутри которого струились слова, кровь и души.

Перепрыгивая через две и даже три ступеньки, Воленс взлетел вверх, дважды едва не поскользнувшись.

Пролет, еще пролет. Снова арка и проход.

Пятнадцать норсов тут же ощетинились щитами и топорами. Они стояли в центре круглой комнаты, окруженные стеклянной колоннадой, где в каждой из подпорок текло что-то темной и вязкое. Иногда по ту сторону стекол появлялись черные ладони и, оставляя отпечаток, сплывали вниз, к зеркальному полу, который дублировал все происходящее кривой карикатурой. В центре круга из наемников с книгой наперевес стоял Ворон – великана бил озноб, он дрожал всем телом. На лице выступили крупные жилы и пот. Книга трепыхалась не меньше, царапая руки мелкими ножками. Вокруг них витала легкая вьетенка красного свечения.

Вперед, перед наемниками, вышел человек в форме дворецкого. Фальер. Рядом с ним стоял наглого вида солдат с короткой стрижкой и мечом в руке, в котором можно было узнать Неда. Красные глаза и три татуировки.

– Ты отлично сработал, Воленс, – из расступившегося строя норсов появился Нергал. Пиджак на плече порван, лицо пожелтело от постоянного использования силы, руки покрылись темными пятнами, а под глазами пролегли тени. – Эди и правда хорошо умеет подбирать кадры. У меня ушло много больше времени, чтобы пробраться в Симбивул… считай, вся жизнь. А ты сумел без подготовки пройти по моим следам. Знаешь, я почти обижен.

Рядом с Воленсом возник Себастьян. Следом Левитан. Магия тоже была здесь, но она растворилась в огромных количествах самой себя. Было ясно, что Нергал тянет время – сейчас оно играло на него. Нужно было думать и…

–Сколько не думай, Воленс, времени осталось немного. Попробуй насладиться последними лучами заката, прежде чем настанет рассвет и не усложняй и без того сложное занятие.

– Зачем?! – Левитан вышел вперед. Он не изменял своей традиции и выглядел как герой романа, который оскорблен тем, что судьба не на его стороне. – Зачем начинать все сначала?!

– Много причин, – пожал плечами Нергал. – В том числе, сугубо личных. Начать все заново и без ошибок. Выполнить волю тех, кто был мне дорог. Закончить начатое. Представьте, что я сейчас сдамся и откажусь от своих намерений. ХАХ! Как много было убито, разрушено, стерто и скормлено Рондарку просто так…

– Не больше двух минут, – шепнул Себастьян и взглянул на Воленса. – Нед тоже отчасти демоническое создание. Меня убьют в течении двух минут. Тебе хватит времени, чтобы что-то сделать?

Зал заполнился белыми силуэтами. Варианты развития событий одна за другой мелькали перед глазами: отрубленная рука, сломанный позвоночник, мгновенная смерть от руки Неда или Фальера. Нигде Воленс не мог выжить… не говоря о том, чтобы подобрать к Ворону. Тот все еще дрожал от адского усилия над собой, но демона внутри него держали слишком крепко, чтобы человеческая сущность могла что-то сделать.

– Что, э-э, станет с Вороном? – Воленс чувствовал, как натягивается струна. От напряжения она могла лопнуть не в их пользу.

– Он станет Первым Словом! – Нергал выглядел совершенно счастливым. На измученном лице это счастье казалось безумным. – Как и все. Каждый внесет в новый мир новое значение и сделает его лучшей версией существующего! Не будет адского Рондарка, не будет империи и войн. Я прослежу за этим. Посему, Воленс, твой друг не умрет. Новый мир не создается из смерти. Только поэтому там стоит именно Ворон. Демон внутри не даст ему умереть, когда он скажет нужные слова… Никто другой из живых не способен призвать силу Первых Слов.

Отражения в зеркале под ногами замерли. Это было настолько неожиданно, что Воленс даже посмотрел под ноги. Отражение смотрело на него, но оно делало это еще до того, как на него обратили внимание.

– Пора… – шепнул Нергал и поднял руку в сторону Ворона.

Книга взлетела, растопырив лапки, и руны в ней вспыхнули голубым. В зал влетело две страницы, очертив полукруг над головами людей, и вшились на старые места. Ворон чувствовал, как по его щекам текут ручьями слезы. Казалось, мышцы от напряжения ломают кости, пережимают нервы, связывают члены.

Ворон не хотел, чтобы его губы размыкались. Хотел бы, чтобы они вовсе были сшиты друг с другом и вообще физически не могли иметь такую возможность. Но все–таки сказал слово… длинное, по слогам, оно тянулось из уст с той же болью, что тянется оголенный зубной нерв. Свет мерцал, бился в предсмертных судорогах, гас и слепил одновременно. Души в колонах ускорились и полились быстрее. Последний слог вылетел как из арбалета, щелкнув не тетивой, но зубами…

… ничего не произошло.

На секунду в зале повисла тишина, нарушаемая лишь гулом ветра за открытым окном башни. Один из норсов прокашлялся. Но эту тишину нарушил Левитан, выкрикнул, что есть мочи, на рваном языке Первой Речи:

– ОТСТУПИСЬ!

На звуки этого слова отозвалась даже башня. Она снова плеснула в город волной голубого света. Тени в стеклянных стенах сжались, засуетились, как муравьи, в чей муравейник ступила нога человека. Сам Левитан почувствовал, что стал облачком над своим плечом. Ноги, руки, голова – все пропало. Он словно наблюдал за собой со стороны, делая это с деловитостью духа, который решил заглянуть к своему родственнику в сновидение.

– Во дела… а он неплох.

– Да–да. Неплох. Но сдох.

– Да не сдох. Если б так, мы б не могли думаться.

– А если не сдох, почему лежит?

– Устал, наверное…

Норсы, чьи головы и так уже были полны младших слов, не выдержали. Приказ Первой Речи сорвал их с места, и те на четырех конечностях ринулись к выходу, работая локтями и плечами, чтобы оказаться там первее. Один из наёмников врезался в Неда, тот качнулся, а когда вернул внимание понял, что Себастьяна, за которым он все это время следил, больше нет на месте.

– Убить всех, кроме него! – Нергал указал пальцем на Левитана.

Однако этот жест отвлек обоих его бойцов, невосприимчивых к Первой Речи. Себастьян обратился в едва уловимую черту и сбил Фальера в сторону. Не прошло и мгновения, как оба демона приняли боевые формы, став раз в пять крупнее, чем были, но при этом, нисколько не сбавив в скорости. Воленс мог наблюдать только размытые движения, взвихрения воздуха и миражи.

– НЕД! – это ревел Ворон.

Татуировки чесались. Нет, они не просто чесались. Они горели, пуская кипящие корни вглубь руки, по костяшкам, в предплечье и по самое плечо. Этот кипящий ужас вырывал создание из чужих лап, почти насильно призывая в действительность. Ворон сделал шаг с постамента. Он не первый год борется со своим демоном и это был финальной бой. Его тряхнуло. Еще один шаг дался не сразу, но и он был сделан.

Нед ощерился, взглянул на Воленса, и красные глаза вспыхнули, оказавшись в метре от сыщика. Ворон не из тех, кто продает своих товарищей дорого, и этим можно было воспользоваться. Меч почти успел коснуться шеи сыщика, но тело Неда хрустнуло, полетело в сторону, ударилось о стеклянную колону и рухнуло на пол. По зеркальному полу пошли трещины. Ворон смотрел на сыщика сверху вниз – его глаз, один, тоже пылал красным. По губам текла пена. Судя по всему, он ударил бывшего напарника обратной стороной руки – той самой, где были татуировки. Это немного уняло зуд.

Фальер и Себастьян перекатились по полу, уткнувшись в основание пьедестала. Фамильяр Селла оказался проворнее и вырос над врагом, разинул драконью пасть, предвосхищая вкус чужой крови. Предвкушая победу.

С потолка раздался тихий детский смешок и всхлип. Безобразная тень спрыгнула вниз и, вцепившись в холку Фальера, вырвала с его затылка кусок мгновенно сгнившей плоти.

– ИГРАЕШЬ НЕ С–С–С–С ТЕМИ! ГРАФ! ВО ИМЯ ПЕРВОГО З–З–ЗАКОНА!

Фальер теребил аморфными лапами по полу в предсмертной агонии. Себастьян уже был на лапах, собирался прыгнуть на врага, но заметил легкое красное свечение вокруг спасшей его демоницы. В отличии от него, эта сущность не была связана никакими пактами, а потому Нергал сумел ее подчинить. Теперь на детском лице не было ничего, что можно было бы назвать осознанностью. Только полоска слюны да перекинувшаяся через плечо коса с розовым бантом.

Демоны снова сцепились в кровавом вальсе…

Селл стоял в стороне, прижимая к вискам средние пальцы. Ускорить регенерацию и скорость Неда, стараться подавить движения Ворона, держать в узде нового демона… все это требовало максимальной отдачи. Бесами управлять было легче – они рой. Никакой осознанности, тупое повиновение инстинкту, который может диктовать им демонолог.

– Нед! Усмири демона! – крикнул Ворон, тяжело дыша. Разбитый гардой нос кровоточил.

Не меч – молния чиркнула у носа Ворона, и ему пришлось ответить ударом. Нед парировал топорище в сторону, но от силы удара едва не выпустил клинка.

– Усмирить?! Он всю мою жизнь помогал мне выжить! Скажешь, что получил бы пять татушек сам? Без его помощи?! Скажешь, что не убивал ради удовольствия?! Этот зуд снять можно только так!

– Почему ты ушел из отряда? ПОЧЕМУ НЕ СКАЗАЛ МНЕ?!

– Ради тебя и ушел! – крикнул Нед, а потом засмеялся, но этот звук кончился хриплым рыком. – Потому что ты бы стал таким, как я…

Последнюю фразу Ворон не услышал за лязгом металла. Бой продолжился и на этот раз Нед не давал времени отдохнуть. Он улыбался, скаля кровавые зубы.

Нергал и не сразу заметил, как к нему через зал направляется Воленс. Себастьян перекрыл сыщику ход к враждебной демонице; Ворон сделал тоже–самое с Недом. В руках Воленса блеснул латуньевый кастет.

Треск! Грохот!

Под ногами сыщика по зеркалу протягивается трещина. Черные тени в стеклянных колоннах ускоряются, а отражение Воленса прыгает в сторону трещины и протягивает в реальность, сотканную из мрака руку…

Финал

Ингор уже давно не бывал на могилке старшего брата. Он не понимал, зачем тот зарылся так глубоко под землю, что даже ВЫСШЕМУ волшебнику, третьего аркана, восьмого ранга, архивариусу–гибискусу приходится изрядно постараться, чтобы добраться до этого места.

Как ему казалось, мир вокруг замирает и перестает существовать, как только Он от него отворачивается. Потому–то бросить Воленса ему показалось хорошей идеей, ведь он сможет обдумать схему боя, призвать к помощи высшие силы, поужинать и вернуться, чтобы всех спасти. А чтобы совместить приятное с полезным, решил навестить и могилу брата. Правда состоялась в том, что он не совсем помнил, где эта могила находится. Стеклянные коридоры всегда казались слишком одинаковыми, чтобы их хотелось учиться различать.

Потому–то Ингор и оказался на входе в башню, где и встретил новых личностей, которых не ожидал увидеть в такой глуши. Имен он их не знал. Разве что одного, который иногда появлялся на пороге «Корзины Всячины». Лейтенант Людвиг Досс! Девушек рядом с ним он не припоминал, но предполагал, что это дамы древнейшей профессии, которые слишком отчаялись продать свои услуги в верхнем городе.

– О-о-о-о! У закона воистину длинные руки! – радостно выкрикнул старик и подошел к лейтенанту. – И скверный запах… Но вы ведь уважите ВЕЛИКОГО волшебника и проведете его к могилке старшего брата? Она вот где-то… ну. Здесь. Если я ничего не путаю.

– Старшему брату?.. – переспросил Досс.

– Ага. Арцивус, били–бам–бон!

Стражник переглянулся с девушками.

– Там лестница ведет вниз, – предложила она из них. – Если это некрополь, тело должно находиться ниже.

– Какая светлая идея! Как будто и не в женской голове родилась! – выкрикнул Ингор и, вцепившись в руку Досса, потянул его вниз. – Пошли, пока она тебя на себе не женила…

Лестница спустила их вниз. Даже те, кто никогда не видел древних усыпальниц, поняли бы, что находятся в древней усыпальнице. Стеклянные, фигурные колонны с переливчатыми пилястрами. Ни один из нефритовых дворцов не мог бы выглядеть более нефритовым и украшенным, чем тот, в котором Ингор и остальные сейчас находились.

В центре зала, окруженного резным барельефом с письменами, лежала хрустальная кровать, поверх которой грудилось тело в золотистом табарде поверх белой мантии. Истлевшим оно не выглядело. Скорее, изрядно покалеченным временем, чем очень напоминало старика Ингора.

– Адель. Ты говорила, тебе нужно больше контекстов, чтобы расшифровать язык…

– Кто дал право девушке говорить в этом священном месте! – крикнул Ингор и подпрыгнул на месте. – Хе, брат обычно всегда так говорил, когда к нему заходила жена. Ох она его потом чехвостила…

– Адель…

– А он не обидится, что вы его разбудили? – встрял Досс.

– Это его дом и тут твориться черт возьми что! – взъярилась Адель. – Он с этим пусть и разбирается. Гроза, подай мою сумку…

***

Теперь Воленса и Нергала разделяли тени. Их было много, сплошная черная масса, которая вытаскивала себя из трещины. Щупальца, руки, когтистые лапы, шпористые конечности – все это терзало зеркало, царапало и цеплялось. Перед сыщиком стоял… он же сам – Сим Воленс. Точнее, кто–то очень напоминавший его фигурой, но только абсолютно черный, исходящий масляным дымом. Вместо глаз на лице существа были два особо мрачных треугольника, которые он поспешил открыть из под тени кепки–восьмигранки.

– Решился, наконец, посмотреть фактам в глаза, Сим! – тень сунула руку в карман, где обычно у сыщика лежал кастет. – Мы могли бы стать хорошим тандемом! А ты, Э-Э, предпочел испугаться!

Тень вытянула руку из кармана. На черной руке висел латуньевый кастет, сияющий золотым.

– Если нечего сказать тому, что ты создал, давай закончим с этим…

Твари из зеркала взвыли. Зеркало заскрежетало и завибрировало. Воленс и его двойник приняли идентичные стойки, что наводило на мысль – как может пойти бой существ, которые знают все удары друг друга наперед? Они уже сражались в своих головах, но никто не мог победить. Одна схватка сменяла другую, четвертая третью. И все это без единого движения…

То же самое происходило с Вороном. Он стоял напротив собственного клона и смотрел ему в глаза – коралловые, святящиеся неоном. Тень рассматривала контурную руку, изучало себя, затем подняло с земли топор и взвесило в руке.

– И что. Будем драться? – спросил Ворон.

– Нет. Пожалуй, – пожала плечами тень. – Ты кормил меня достаточно, чтобы я окреп. И сдержал достаточно, чтобы воспитать. Мне нужно привыкнуть. Осознавать себя не только жестокостью… это странное чувство.

– Так ты…

– Да. Это моя частица спасла тебя от смерти. Ты отплатил тем же.

– А зачем топор?

Двойник указал оружием в сторону. Двойник Неда, худощавая фигура с вывернутыми суставами склонилась над своим хозяином. Ревя паранормальноым зверем, та вцепилась лапами в лицо Неда, запустила пальцы в рот, раздвигая его в стороны, и полезла внутрь. Тот бил руками по зеркалу, откашливался и рвал, его крутило волчком, руки и ноги ломались, тут же вправляясь и регенерируя.

Ворон в два прыжка оказался около одержимого и опустил топор… но Нед пропал. Он стоял в метре от удара, хрустнул суставами и утер губы. Глаза снова были красными.

– ОН МОЙ! – рявкнули уста Неда. – МОЙ! МОЙ!

Ворон попятился, водя восьмерки топорищем. Нед уже давно был сам не свой, еще когда дезертировал из морского корпуса. Слишком откормил демона и не смог тому ничего противопоставить…

Рядом с Вороном возникла его тень. Та ничего не говорила, но, не смотря на это, в глазах демона, красных, почти адских, читалось сочувствие и жалость. И двойник, и оригинал понимали, что их друг давно умер, а то, что осталось, надо прикончить.

Левитан же со своей тенью не встретился. Та обладала достаточным количеством ума от оригинала, чтобы оставить его по ту сторону трещины и направиться к зависшей в воздухе книге.

Двойник был не совсем демоном, и не совсем сущностью с той стороны. Он был чем–то средним, вобрав в себя черты и того и этого мира. В отличие от демонов, он мог использовать Слово. Амбициозная тень, которая превзойдет своего хозяина и станет чем–то большим, чем набором тщеславия, заносчивости или высокомерия. Она понимала, как творится история – чернила. Нужно было просто написать о себе, впечатать в этот мир типографской краской, дать себе цвет и голос. На все это способны Слова, которые должны сложиться в правильный порядок. Они просто должны заговорить о тени, дать ей форму, подсказать, какой у нее цвет глаз, какая походка, во что она одета. Тогда чернота сойдет, и она станет… живой.

Души, связанные между собой, сросшиеся аморфной массой, снова завыли. Они были слишком велики, чтобы выбраться из трещины полностью, а потому только стенали прерывистым хором. Этот хор и привел в чувства Левитана. Облачко над плечом вернулось назад на уровень глаз, позволило телу проморгаться, а также почувствовать, что использование Высших Слов имеет свою цену. Под носом протекла красная струйка. Писатель посмотрел на нее, затем на своего двойника, вальяжно, почти церемониально взбиравшегося на постамент к той самой книге.

– ЛЕВИТАН!

Тень замерла. Оригинал обращался к ней, используя собственное имя. Такое родное и чуждое одновременно.

– Ты ведь хочешь жить?! Хочешь, чтобы тебя помнили?! Дай мне помочь! Благодаря тебе мной написана не одна книга! Позволь мне отплатить и встать рядом!

Любая литература – это о боли. Тень часто вела руку Левитана в строчках, где говорилось, что любви не существует, выводила фразы едкой иронии над собственной глупостью, клала свою холодную руку на плечо писателю, когда тот набирался вина. Но все это делали они вместе. Какую жизнь тень сможет себе дать, если будет писать сама? Она знает о радости только такие курьезные вещи как пьянство и кутежи, быстрые и грязные связи с девушками, радость выигрыша в карточные игры.

Какую историю сможет родить такой автор? Возможно, великую. Возможно, полную трагедии и достойную высших похвал от литературных критиков. Эту историю будут рассматривать на заседаниях и плебисцитах, но… объектом изучения точно будет не счастье.

Помощь оригинала могла бы стать выходом. Он писал о счастье в трагедии, о свете среди тьмы, о любви, которая есть и которую не ищут. Сможет ли Тень сделать то же самое или в итоге станет только имитацией. Ложью, в которую придется облачиться, как в доспех кровавой девы.

Тень Левитана задумалась и не сразу обратила внимание, как около нее выросло еще два образа. Те не имели гуманоидных черт – они зависли в воздухе двумя смолянистыми лентами, истончаясь откуда–то Из-за спины Нергала. Два лица с красными глазами, сверлящими нового знакомого.

– Не слушай… Он лж–жец, как и ты.

– Хочешь запечатлеть себя в истории этого мира…

– Поставь точку! Ты–ы плоть от плоти творца. Кульминация. Важная только она.

– Конец запомнят. ТЕБЯ запомнят.

– Память дает жизнь…

– Контур.

– Тело.

Нергал, видимо, слышал все это издалека, посмотрел на переговаривавшихся ошалелым взглядом. Безумие или, скорее, одержимость. В этом лице читалось одновременно все и ничего.

– Я вынужден отказать, – Тень улыбнулась поганенькой ухмылкой своего оригинала, надеясь, что ее не уличат в плагиате. – Мне нужно дождаться моего соавтора. Я ЖДУ, ЛЕВИТАН! – обращалась к оригиналу.

– ТВАРЬ! – рявкнул Нергал Селл и попытался оплести чарами Альтер Эго писателя. Будучи существом из другой реальности, он смог коснуться путами ее воли, и даже, возможно, будь у демонолога больше силы, получилось бы подчинить сгусток энергии.

Но тень только пошатнулась и взялась за черный клинок на поясе. Два ленты около Нергала ощерились, ровно, как и их хозяин:

– К ЧЕРТУ! Я САМ СКАЖУ ЭТИ СЛОВА, И ГОРИ ВСЕ ПРАХОМ! ХА! ЭТО ХОТЯ БЫ ШАНС! ШАНС ЭТОМУ ГРЕБАНОМУ МИРУ!

Тень Левитана выпустила воздух, вытянуло шпагу и приняло дуэлянтскую стойку…

Мимо пролетел клубок демонов. Себастьян врезался в стенку, отпихнул от себя безглазую деву и оскалил львиную пасть. Они снова схлестнулись в схватке и пронеслись мимо Воленса и его тени. Им не нужно было сражаться, чтобы победить. Они все еще ходили по кругу, не выходя из стойки.

Хук, уворот, джеб. Уклониться, блокировать. Рискованный удар… о котором противник уже знал, и ударил первый. Выбитый зуб, дезориентация, отступление. Уйти в блок – сломанная рука. Тень знает куда бить.

Снова шаг в сторону. Ничего не изменилось. Любой риск не оправдывается, ибо риск основан на неожиданности. А темный Воленс ожидает. Более того, он точно знает, когда этот риск будет, ведь сам думал об этом.

– Так и будем пляски плясать? – оскалившись, спросила Тень. – Или, наконец, что-то сделаешь?

Воленс остановился, глянув за плечо своего клона. Нергал шел в сторону пьедестала, и это навивало плохие ассоциации. Нужно было что-то думать, а это у Сима всегда получалось неплохо. Тень явно вобрала в себя не самые лучшие черты Воленса. Те, которые он мог бы обрести, продолжи он заниматься криминалом. Но если в этом существе все негативные характеристики Сима, возведенные в абсолют, значит там есть и слабое место. Ахиллесова пята, с которой Сим боролся все эти годы и с которой Тени придется столкнуться прямо здесь…

Тень слегка наклонила голову, когда Воленс сделал то же самое. Идентичное движение, ничего необычного в рамках их игры, но что-то изменилось. Походка, движения, размах плеч, взгляд, изгиб губ. Тень, которая училась наблюдать за людьми у оригинала, не сразу поняла, во что именно сейчас превратился Сим Воленс. А когда поняла, усмешка медленно сползла с черного лица.

– Я знал, что тебе понравится, – сыщик ухмыльнулся. – Знаю, как это выглядит. Нахальное лицо, которое всем своим видом кричит Я УБЛЮДОК! Даже хуже, что Я ГЛАВНЫЙ ИЗ УБЛЮДКОВ! Хех, и то, что со мной нужно считаться.

– Хороший фокус, – попыталась парировать Тень. – Мы всегда были хорошими актерами. Матушка говорила…

– Не стоит приплетать мать, – голос Воленса обдал холодом. – У самокопания бывают плюсы. Начинаешь понимать себя.

– Правда? И для этого сейчас играешь того, кого презираешь? Главного ублюдка?

– Не-е-ет. Я презирал всех, кто носил такие маски, но не себя, – Воленс сделал два быстрых шага в сторону Тени, и та невольно попятилась. – Себя я боялся. Смотрел в зеркало, искал тот самый взгляд, те самые злобные усмешки. Создавал образ по крупицам и боялся, что получается. И я знаю, что внутри тебя эта трусость все еще есть. Ты боишься себя.

– Ровно, как и ты! – бросила Тень, рыпнулась вперед и тут же отступила, когда напугать оригинал не получилось. – Я твоя копия. Не забыл?

Усмешка оригинала стала слишком уж зловещей. Слишком несносной, слишком ужасной, страшной. Когда Сим видел эту улыбку в зеркале, он всегда отворачивался и считал до десяти. Дошло до того, что он завешивал в прошлом все зеркала в доме. Мошенничество приводит к тому, что начинаешь обманывать сам себя… не только окружающих. И плохо, если начинаешь верить в этот обман.

Тень пятилась, пытаясь понять, что изменилось. Ведь это она высшее значение его пороков и темной стороны. Это она должна истончать этот первобытный ужас…

Они сошлись в схватке. Тень не успела прочитать движение, не успела уйти из–под удара и ушла в блок. Серия ударов по корпусу, один, усиленный костетом, – в центр блока . Темный Воленс ушел приставным шагом и едва не угадил в хищные лапы застрявших в трещине теней. Воленс оказался рядом. Снова удар по корпусу, раскрытый блок и искры. Недоумение не позволяло проецировать будущее. Страх… даже не страх – трусость, она клещем вцепилась в подкорку и не давала нормально думать. Страх перед самим собой. Перед тем, во что может превратиться человек, если решит отдаться воспитанию Рондарка и преуспеть в этом.

Тень перехватила удар, попыталась увести в сторону и ответить локтем, но пропустила выпад по колену. Присела и сапог тут же отчеканил протектор на черной челюсти. Глядя на своего создателя снизу, Тень, наконец, поняла, что именно ее пугало…

Удар отправил тень в лапы другим тварям из зеркала. Щупальца обвивали члены, затаскивали внутрь себя и держали в порядке очереди. Больше местные не планировали отпускать вперед безбилетников, но и сами не могли выползти из трещины.

Воленс опустил глаза и выдохнул, когда не увидел там своего лица. У него ушло несколько мгновений, чтобы сбросить с себя образ. Сейчас ему, как никогда, хотелось заикаться и говорить с запинками, лишь бы оказаться подальше от чужеродной маски.

Рядом пролетело тело. Следом еще одно. Поверх Ворона сидела вытянутая человекоподобная тварь. Она замахнулась, но черные руки оплели ее сзади. Тень морпеха сжала тварь до хруста, давая оригиналу взреветь и рубануть топором по груди существо, некогда бывшее Недом. Тот присел на колени, и второй удар пришелся по челюсти – та повисла, словно игрушечная. Тварь завизжала, брыкнулась и перекинула через себя тень Ворона.

Около пьедестала происходила драка. Левитан и его двойник отбивались от выпадов Нергала – тому помогали две протяжестые черные кляксы над плечом. Сыщик двинулся туда, бегом, по дуге, обходя щупальца и лапы другого мира. Демонолог обратил внимание на новую угрозу не сразу, а когда обратил, было уже поздно. Воленс с плеча влетел в бок Нергалу, свалив его на зеркало. Оседлав сверху, он опустил два приличных удара по выставленным рукам, пока мелькнувшая черная черта не сбросила сыщика вниз.

Левитан и Тень встали около пьедестала, и в руках обоих появилось по перу. Старому, гусиному, с черной капелькой чернил на кончике. Книга быстро–быстро перелистнулась на одну из последних страниц – за ней появились белые литеры с масок, среди которых вкраплялись Красные литеры Безликих Судей.

– А-а-А! – едва не скуля, прошипел Нергал и собрался всеми конечностями для прыжка.

Воленс снова преградил ему путь. Черная щупальца за спиной демонолога выстрелила в сторону Воленса, но он уже это видел. Схватил, сжал, накрутил на руку и рванул на себя. Нергала дернуло, и кастет, скрежетнув, прошелся по зубам. Чуть подальше Ворон с тенью добивали Неда. Себастьян именно сейчас обезоружил дьяволицу, наступив десятипалой лапой ей на голову, но он не спешил ее убивать.

– Кретин… – шепнула одна из тентаклей Нергала. – Так близко… Создатель будет не доволен.

Воленс почувствовал, как в его руке брыкается вторая. Не зная, чего ожидать, он ногой отпихнул Нергала подальше от пьедестала с книгой, приняв стойку. Обе тени выпрямились, пока их хозяин пытался собрать по кусочкам разбитое создание. В следующее мгновение оба щупальца вывернулись и обратили маленькие треугольные глазки на ворота. Воленс последовал их примеру.

Там, статный, трех метров ростом, стоял старик, очень напоминающий Ингора. У него на голове была идеально выбритая тонзура с пышными седыми патлами, торчащими на висках. Старик держал в руке приличных размеров золотой посох, янтарные глаза хмуро оценивали происходящее.

– Уходим! – рявкнула одна из щупалец Нергала.

Прежде чем сам демонолог понял, что происходит, его же щупальца рванули к трещине в зеркале. Нергал выставил руки перед собой, сжимая пустоту, отчаянно посмотрел на Воленса. Тени уже схватились за черные щупальца, потянули на себя… и исчезли.

Старик тюкнул по зеркалу золотым посохом, и то срослось в ослепительной вспышке света. Щупальца принялись суетливо биться головками о зеркало, но тщетно. Старик подошел к ним широким шагом. Позади плелся Ингор, Гроза, Адель и Досс. Причем последние двое чувствовали себя не очень, периодически выплевывая ртом слизней. Гроза держалась получше, если не считать абсолютно неухоженный вид.

– ПЕРВЫЙ ЗАКОН НАРУШЕН, – грохотом отразился голос старика Арцивуса под сводами стеклянной башни. – Я ПОГОВОРЮ С ВАШИМ ГОСПОДИНОМ! СГИНЬТЕ!

Щупальца сразу сжались, затем сплелись и после удара посохом о зеркало стали стягиваться в черную точку. Нергал, который не мог отсоединиться от них, цеплялся пальцами в зеркало, но секундой позже схлопнулся в этой самой точке.

Арцивус кашлянул и тут же уменьшился в размерах, едва не уронив посох. Судя по тому, как он начал массировать спину, тысячелетия на хрустальной кровати имели свои последствия в области поясницы. Старик ничего не говорил: посмотрел сначала на Воленса, и тому показалось, что протомаг о нем уже все узнал. Затем на Ворона и его Тень. Себастьяна он проигнорировал. Последними удостоились внимания Левитан и… его отражение. Тень пропала вместе с починкой зеркала, но что-то старательно писала в зеркале, и это отличалось от написанного Левитаном.

– Они вообще понимают, что делают? – спросил Арцивус у Сима, показывая посохом в сторону пьедестала. – Потому что если нет, нам всем придется оттирать свои потроха со стенок, будучи отголосками далекого эха. Эх… знал, надо на дурака предохранители ставить! Ингор, это ты тогда меня отговорил!..

– Я уже заканчиваю, – сказал Левитан как бы невзначай. Глазами он не отрывался от белого листа, где литера за литерой появлялся текст. – Мне кажется, это будет, прекрасно…

Он закончил чертить буквы. Слова с белых масок выстроились за книгой в единое полотно, которое сплелось витиеватым хороводом и окружило Левитана. Перед ним вперед выплыло огромное красное слово, пульсирующее, словно дышащее. Левитан посмотрел на это слово, его губы дрогнули раз, другой. Затем наконец произнесли:

–Память…

В башне ударили колокола, вторив тяжело рухнувшему пульсу каменного сердца…

Эпилог

…а сами все и узнаете:)

Утро после конца света априори дело нелегкое, учитывая, что и обычное утро живым существам дается с потерями. Помножить это на успешную революцию, приплюсовать общее народное «прозрение», при котором люди внезапно понимают, что творили всю ночь, и выйдет значение выводящее название города Рондарк.

Кабинет Эди Рамы без своего хозяина выглядел пустовато. Сим никак не мог привыкнуть к тому, что сидит на стуле того, кто его чуть не отправил на тот свет. Революция, как и обычно, выставляет очень много требований, а потому, вернувшись из Симбивула, бывший сыщик провел много времени за бумагами, стараясь разрешить как можно меньше, но достаточно, чтобы революционеры подумали, что выбрали правильного представителя своих желаний.

Пока держать планку было не сложно. Когда горожане по–настоящему схлестнулись с ордой демонов из гнезда, те тут же пропали в вспышке света, организованной протомагом Арцивусом. Агенты Эди не растерялись, потому как были предупреждены заранее о том, что подобное может произойти, и затянули шарманку: «ЭТО СИМ! Сим Воленс! Я все видел и могу рассказать, как это было». А так, как произнес это не один и не два человека, секунд через десять появилась история, что кто–то Где-то видел, и это увиденное было настолько героическое, что из этого нужно превратить эпос. Пара купленных менестрелей тут же сочинили соответствующие песенки, и Воленс, пусть и не был в бою, стал символом ее победы.

Бывший сыщик положил очередную бумажку, где кто–то имитировал письмо, и был искренне уверен, что его желания поймут. Так делали многие безграмотные, надеясь, что грамотные люди просто делают загогульки и вкладывают в них смысл. Ворон сидел рядом. Белок правого глаза у него полностью заплыл кровью. Руки сплошь перебинтованы. За последние два часа он не выявил ни одного признака жизни, если не считать дыхания.

Ему тяжело давалась «пустота». Демон, который все это время заставлял его бороться с собственной натурой, принял решение остаться в Симбивуле и стать одним из стражей Башни. К тому же взял на себя смелость перевоспитать бесов, которых Арцивус телепортировал с верхнего города в нижний. Эш’Линары, снова ожившие вместе со своими масками, были не в восторге, но сущности особо не выбирали – протомаг устроил им приличную взбучку.

Тех, кого не телепортировали, а таких все еще оставалось много, добивали отряды имперцев и дружинников.

– Сапожник, э-э, Коруэл требует от революции тридцать три девственницы, одну корову и пять сумок с золотом, – прочитал Воленс и положил лист. – Но готов сторговаться, э-э, на одной девственнице, с примечанием, чтобы это была не его дочь… Не хочу, э-э, его расстраивать, но дочь этого сапожника уже как пол года как… да.

Ворон покивал, мол, «во дела».

– К слову, я подумал. Надо менять администрацию. Э-э, не против занять пост капитана стражи? Ты неплохо, э-э, уживался с солдатами.

Ворон неопределённо сыграл бровями и кивнул, мол, без проблем, но я сейчас об этом думать не хочу.

Дверь в кабинет открылась. Вошел Кьерлох – уставший, потрепанный, но живой и смотрел он на Воленса не как на градоправителя, а как всегда. Так только эльфы на людей умеют смотреть.

– Симу Воленсу от мисс Лим и Эди Рамы, – сказал эльф, передал в руки два конверта и, уходя, добавил. – Хреново выглядишь.

Не решив, казнить своего главшпика или четвертовать, Воленс плюнул на это дело и открыл бумаги. Матушка желала сыну удачного правления и говорила о том, что открыла против него оппозицию, чтобы возглавить, а главное следить за тем, чтобы те ничего сильно дурного не затевали. Эди Рама отправил просто пустой лист.

Очередной стук. В дверях появился Левитан, потягивающийся, как довольный кот. Он единственный, добравшись до кровати при помощи телепорта, воспользовался ею по назначению и не испытывал по поводу случившегося ничего плохого.

– У плетня заросшая крапива, Обрядилась ярким перламутром, И, качаясь, шепчет шаловливо: «С добрым утром»! А хорошее это утро потому, как оно на–ча–лось! Честно признаться, господа, когда я ставил точку в своем опусе, думал, что вселенная сомкнется в коллапсе!

– Меня одного раздражает его настроение? – спросил Ворон Воленса.

Ответом стал отрицательный кивок, мол, да, я тоже хочу его ударить тупым предметом по голове. Даже не раз.

– Да ладно вам, мэтры, мы спасли мир и свои души, сразившись с собственными страхами! За это надо выпить, и я взял на себя смелость стащить для нас бутылку неплохого вина из погребов Некрополя!

Бутылка, оказавшаяся на столе, поросла песком, но выглядела дорого. Запечатанное горлышко мгновенно было отпечатано, и за неимением кружек или стаканов пущено по кругу.

– Как Адель? – спросил Ворон. – Досс?

– Вполне, – пожал плечами Левитан. – Адель с мужем. Досс напился и, кажется, спит с какой–то вдовой… вдова стала таковой недавно, после революции, но, судя по настроению, уже не первый раз. Гроза, как и я, теперь Эш’Клиаганы, то есть, хранители речи. Удивительно, но даже у публициста получилось приручить эти Слова! Если бы не она, Арцивуса б никто не разбудил… Страшно представить, чем бы это закончилось.

– Угу, – отхлебнул из бутылки Воленс и сощурился. Ему показалось, что в рот прошмыгнул горящий торфяник. – Левитан, э-э, а что ты написал в той книге? Перед тем, как заговорить.

– Да. Тоже интересно, – спросил Ворон и прибочинился на стуле.

– По мелочи. Сейчас уже и не вспомню…

Взгляды собеседников сделались такими, что Левитан понял – они напомнят.

– Ладно-ладно. «И тогда мир, уставший от боли, не исчез, но вспомнил. Начал заново – но не с пустоты, а с памяти». Ну, в стихотворной форме естественно. На тот момент я был, вроде, как в трансе, а потому плохо помню тонкости. Смысл в том, что я не хотел новый мир без ошибок. Я хотел мир, который помнит о старых ошибках.

– Глубоко, – комментировал Ворон.

– Несомненно, – прибавил Воленс. – За память.

– За память, – ответил хор из двух голосов и по очереди глотнул из бутылки.

Одинокая горгулья, сидевшая около окна в кабинет Воленса, выглядела очень… ошарашенной. За всю ночь она не двинулась с места и наблюдала такое, что даже по меркам Рондарка нельзя было считать нормальным. Из-за этого каменные глаза выглядели до того изумленно, что птицы, увидев это лицо, непременно пугались и улетали. Мысли каменного чучела, вопреки инстинктам, были не о еде, а о перелете на каникулы к матери в Терьевы горы. Там и воздух свежий, и птицы упитанней. За психологические травмы здесь явно недоплачивают, а найти толкового камнетеса, который мог бы дать необходимую психологическую помощь – это дело непростое и дорогое.

За городом, выехав с южных ворот, которые в народе называли Колбой, Алистер Лоу, уставший, но довольный как кот, обернулся. Черные мешки под глазами, лопнувшие капилляры на глазах. Сильная отдача. Одна из сильнейших, что он пережил. Ректор радовался даже не тому факту, что выжил, а испытал это – понёс ответственность за свои слова.

– Со следующего года в этом месте у четвертого курса будет практика! Удивительное место! Как приеду в родные места, начну писать монографию. Сразу, как повешу портрет Эштона на доску почета… Жалко. Хороший был студент. Сильный не даром, но умом.

– Согласен, мэтр, – улыбнувшись, ответил Себастьян. – Мой призыв курировал он. Это была, если мне не изменяет память, его курсовая работа….

– Давай тут не это самое! Не может тебе изменять память чисто физиологически…

– Прошу прощения. Фигура речи, – слегка поклонился Себастьян. – Если позволите, я бы мог добраться до Ведоктерии в иной форме и дать все нужные указания по вашему рабочему месту, чтобы вы сразу могли начать работу над монографией.

– Не. Не надо. Хочу насладиться путешествием, а в одиночку это делать скучно.

– Вы останетесь с господином Григорием Распутиным.

Тот действительно шел чуть впереди, ровный, как жердь. Китель не покрылся ни кровью, ни пылью. У ног главчародея плелось две мутированные собаки.

– Он не очень разговорчив. Вот Гриша, ты там говорил, что прибыл в город по делу. Опять оружие в Империю искал? Песики у тебя славные получились.

– Это пыль в сравнении с той силой, которую получил ты.

– А, так ты обиделся?

– Ребячество. Как тебе удалось разрушить четыре улицы и несколько сотен существ с той стороны одним словом?

– О-о-о, если я тебе это скажу, ты не поверишь. А когда поверишь, будет уже слишком поздно…

Из придорожных кустов вылетела птичка. Чибис метнул себя вверх, нащупал крыльями потоки ветра, спланировал несколько метров, а затем шустро полетел к городу. Птичка миновала ворота с телегами и вороватой таможенной службой, пролетела сквозь квадратик решетки, миновала имперский отряд «LEX ONMUS». Пролетела дальше, мимо обваленной улицы, где горожане помогали разбирать обугленную квартиру. Вспорхнув повыше, миновала благотворительный пункт леди Эндшпиль, предлагавшую жилье и работу в братстве.

В конечном итоге птица оказалась аккурат на каменном предплечии некой горгульи недалеко от заведения «Корзина Всячины». Птичка прыгнула несколько раз с одного места на другое, нагнулась, и в последний момент спорхнула вниз, когда каменная рука едва не схватила ее поперек тушки.

«Корзина Всячины» пустовала, если не считать двух посетителей. Один из них не безызвестный Эди Рама. Он сидел в эркере и потягивал из кружки холодное пиво. Напротив него сидел гладковыбритый имперец, высокий, с бронзовой кожей. Держался тот официально, сложив руки и выпрямив спину.

–…подводя наш разговор к финалу, надеюсь, что Воленс выполнит условиях нашего с вами договора.

– Выполнит. Империя может не сомневаться. Рондарк платит свои долги.

– Императрица не сомневается ни в вас, ни в вашем слове… чего я откровенно не понимаю, но намерен верить правящей крови.

– Корвус Нотке… Ваше недоверие меня ранило с самого начала нашего сотрудничества. А ведь я планировал помогать вам и империи.

– И чем же вы готовы помогать лично мне? – спросил имперец.

– Предположим умозрительную ситуацию.

– Умозрительную?

– Она самая. Вот допустим, из имперских каземат сбежал пленник.

– Продолжайте.

– Каземат, из которых еще никогда никто не сбегал. Человек, который, предположительно, знает что-то такое, что Живым и Свободным знать нельзя.

– Интересный пример.

– Этот человек хочет жить. И, предположительно, он мог бы оказаться в Рондарке. Магическим путем здесь человека не найдешь, а население в четыре сотни тысяч душ позволит затеряться.

На этот раз Корвус Нотке промолчал. Эди продолжил:

– Управление Рондарка могло бы помочь в поиске подобного беглеца.

– А вы знаете, что может ждать того, кто знает про существование подобного человека, Эди Рама?

– Предполагаю. Но он мне не расскажет ничего нового, мэтр. Мне известно, что «LEX ONMUS» Первый Закон называет так не просто так. Знаю и то, что он охраняет. Знаю и про Создателя. Я привык задавать вопросы и находить на них ответы, Корвус, и отошел от дел, чтобы взяться за них в эшелоне выше.

Корвус Нотке промолчал. Среди «LEX ONMUS» он был самой высокой ступенью. Приближенный императрицы, Первый Клинок Империи. Вершитель – основной титул, полученный при акколаде императрицей. И все эти титулы не значили сейчас ничего, ибо Эди стал объектом интереса империи. Он был игроком, а в грядущей игре нужны именно такие.

– Вы много узнали, – только и сказал Нотке. – Думаете, империя будет играть по вашим правилам?

– Нет. Но я готов играть по тем правилам, которые предложит Она. Первый Закон уже пытались нарушить. Вам нужны те, кто умеют держать язык за зубами и делать то, что необходимо.

– Я передам императрице ваши слова. Передам и предложение. Сим Воленс тоже в курсе Первого Закона?

– Пока нет… но он сообразительный. Думаю, до него дойдет быстрее, чем до меня. К тому моменту он уже созреет, об этом можете не беспокоиться…

А в общем, Рондарк медленно оживал, словно отходил ото сна. В нем ничего не поменялось – члены гильдии воров – воровали, братство – убивало, торговцы – обманывали, воровали и убивали одновременно. Левитан не учел одной очень важной вещи, когда писал те самые строчки – люди всегда помнили про ошибки. Всегда знали, что делают что-то неправильно, но их это не останавливало. Но, тем не менее, Рондарк все еще был, стоял на месте и кое–какие строчки Левитана все–таки сбылись: и если ты читаешь это, значит история продолжается. Значит мы победили.