Нютин курган

История первая. Про приворотное зелье

Давным-давно жили-были в деревне Александровке две девушки: Нюта и Маря. Избы их стояли рядом, так что они дружили едва ли не с пеленок. Люди же удивлялись, как это они ладят меж собой: ведь девчушки были полной противоположностью друг дружке.

Светлоокую и белокурую Нюту все знали веселушкой и хохотушкой, она вечно болтала без умолку. Душа любой компании, Нюта прямо-таки заряжала окружающих светом радости и счастья – и, даже когда она не улыбалась, все восхищались:

– Смотрите, у девочки глаза смеются!

Маря же, с темными косами и зелеными – словно два блестящих изумруда – глазами, наоборот, вечно хмурилась и чаще молчала. Смотрела на всех волчицей, и люди лишь гадали, что творится в потемках ее души, когда она провожает их своим холодным взглядом. Видимо, больно ранила девушку жестокая нищета, в которой она росла с раннего детства. Времена-то были суровые, а долюшка крестьянина ох как незавидна. Только отгремели революция и Гражданская война, продразверстка и коллективизация – а зарождающееся новое советское государство еще не могло досыта накормить и тепло одеть своих граждан. Выросшая в семье бывшего батрака и рано лишившаяся отца Маря с детства помнила лишь голод и холод, когда одежонкой ей даже в самый лютый мороз служила перешитая из маминого старья рванина, а вместо обуви озябшие ноги едва согревали намотанные на ноги тряпки. Но и теперь, когда лихолетье осталось позади, а жизнь стала налаживаться, подросшая Маря продолжала смотреть на мир через морок прошлого. И каждый чужой успех девушка воспринимала едва ли не как личную обиду, словно все остальные виновны в том, как незавидно складывалась ее судьба.

– Ишь, вырядилась! – со злобой шипела она вслед, если видела у кого-нибудь какую обновку.

Со всеми разговаривала Маря грубо, нервно. А уж если заметит у кого какой изъян или узнает о чьей-то беде, так обязательно уколет несчастного словом, да побольнее. Так что в деревне не любили злоязычную Марыську, как ее называли за глаза, и лишь диву давались, отчего ангелочек Нюта водит с ней дружбу.

Но противоположности часто притягиваются – и эти две девушки, словно дополняя друг дружку, с самого раннего детства были не разлей вода. Быть может оттого, что Нюта, хоть и видела вокруг лишь свет и тепло, была еще беднее Мари. Дочь раскулаченных, сгинувших где-то в Сибири, она выросла сиротой на попечении приютившего ее дядюшки, так что не вызывала у подруги зависти. Но лишь до той поры, пока не появился Егорка.

…Обе девушки, которым едва исполнилось по семнадцать, с другими колхозниками трудились на сенокосе, когда вдали раздался жуткий, напоминающий рык чудовища звук. Побросав косы и грабли, колхозники с удивлением и страхом вглядывались вдаль, еще не решив – стоять или спасаться. На дороге же вдали вихрем клубилась пыль, а чудовищный рев все нарастал.

– Чего испугались, дурни? – усмехнулся седовласый Митрич – мужик бывалый, прошедший Гражданскую и уже повидавший в жизни чудеса современной техники. – Это ж всего лишь машина!

Но вот из тучи пыли показалось темно-зеленое урчащее чудо и замерло на краю поля, уставившись на колхозников блестящими, похожими на два круглых глаза фарами. Распахнулась дверца, и из кабины выглянул паренек. Наверное, витязь в сверкающих доспехах не произвел бы такого впечатления, какое на колхозников – этот юноша, оседлавший «железного дракона». Обведя веселым взглядом пораженные лица, он сорвал со своей рыжей шевелюры кепку и, взмахнув ею, прокричал:

– Здорово, землячки!

– Да это ж Егорка! – признала Маря.

– Точно! – кивнула Нюта. – Ну как вымахал!

Рыжего и конопатого Егорку обе знали еще босоногим озорником, носившимся по двору с ватагой таких же малолетних оболтусов. Они и подумать не могли, что годы спустя, отслужив в армии, а затем отучившись в профучилище, вернется этот мальчуган обратно в Александровку рослым крепким парнем, чтобы трудиться в родном колхозе водителем. Ему же поручили пригнать на родину первое транспортное средство. Много потом колхозники видывали и грузовиков, и тракторов, и комбайнов; и у председателя появилась личная легковушка. Но то впечатление, какое произвело это первое в их жизни техническое чудо, каждый помнил до конца своих дней.

– Ну что стоите? – бросил Егорка обступившей машину детворе. – Полезайте в кузов, прокачу!

Малышня и подростки с радостным щебетом стали карабкаться в машину.

– Есть еще в кабине местечко, – прибавил парень, лукаво глянув в сторону сгрудившихся кучкой девчат. – Ну что, кто желает, красавицы?

Маре жутко захотелось выбежать вперед и прокричать: «Меня! Прокати меня!» Но, по своему обыкновению, она в ответ выпалила колкость, припомнив обидное детское прозвище молодого шофера:

– Да кому ты сдался со своим тарантасом? Тоже мне, кавалер – Егорка-махорка!

Украл он как-то по малолетству у бати кисет с куревом да задымил перед сверстниками – хотел порисоваться, показаться взрослым. Вот только не рассчитал своих детских сил: сначала его долго тошнило, а потом папаша учил плетью уму-разуму. С той поры прозвище и прилипло.

– А вот я бы прокатилась! – Мимо Мари вдруг пробежала проворная Нюта и, забравшись в кабину, весело скомандовала: – Давай, гони!

И, когда она помахала из открытого окна урчащего грузовика Маре, та впервые в жизни испытала зависть к подруге. И вовсе не потому, что ей так хотелось самой прокатиться на невиданной доселе машине. Нет! Впервые екнуло ее сердечко при виде огненноволосого красавца. И теперь Маря в душе корила себя за злоязычие: «Ах, почему не я села в эту проклятую машину?!.»

После своего триумфального появления за рулем первого в их колхозе автомобиля Егорка стал главной местной знаменитостью. К тому же он оказался весельчаком и балагуром (да еще и играющим на гармони так, что полдеревни сбегалось послушать) – и мгновенно завладел мечтами всех местных красавиц. Вот только самого его интересовала лишь одна. С болью в сердце Маря замечала, что молодой шофер все чаще ошивается у соседнего двора. То по пути домой с полей усядется на лавке у калитки вроде как передохнуть; то вечером словно невзначай с гармонью пройдет мимо, напевая веселые песни; то кликнет Нюту: не поднесешь ли воды напиться? Нюта поднесет кувшин, молча, а у самой глаза блестят и на губах счастливая улыбка. Но в таких делах слов и не нужно: здесь говорят взгляды. Маря ж сжимала кулаки до белизны пальцев, видя, о чем беседуют глаза ее подруги и шофера.

И вот однажды Егорка решился, подошел к забору, окликнул Нюту и прямо сказал ей:

– Люба ты мне, красавица!

И сердце его запело от радости, когда услышал парень, что их чувства взаимны.

С той поры эти двое больше не таились. Их видели вместе то на вечерних молодежных посиделках, то на танцах в клубе, в который превратили бывший помещичий дом; но чаще сидящими рядышком на высоком холме под раскидистой липой, что высилась сразу за деревней: это стало их излюбленным местом. Какая это была пара – просто загляденье! Когда они шли под ручку по деревне, люди, глядя на них, не могли нарадоваться. Все, кроме Мари!

Нюта же, не догадываясь о чувствах подруги, постоянно рассказывала ей о том, какой замечательный у нее ухажер и какие безумства он порой ради нее совершает.

– Представляешь, прошлым вечером гуляем у плотины, – как-то рассказывала Нюта. – Тут Егорка видит: кувшинки на пруду. «Хочешь, – говорит, – венок тебе сделаю?» И ну раздеваться – плыть собрался.

– Так ведь нынче самые короткие ночи, – испугалась Маря. – Нечисть по миру бродит!

– Вот и я ему про то же: «Не вздумай, Егорушка! Вот утащат на дно русалки!..» А он со смехом отвечает, что ради меня никакой нечисти не побоится. И бросился в воду!

– Цел?

– Целехонек! – улыбнулась Нюта. – Долго его не было. У меня в груди все сжалось от тревоги. Но воротился. Правда вот что рассказал. Доплыл он до кувшинок тех, а цветочки уже закрылись – на покой собрались. Но все равно принялся рвать. И тут слышит совсем рядом девичий смех. Оборачивается – около него плещется в воде девушка. Вроде не из местных: он ее раньше не видел. «Кто ты, молодец? – спрашивает та. – И чего купаться вздумал в столь поздний час?» «Любимую хочу порадовать, – отвечает. – Не сойду на берег, пока не нарву на венок кувшинок». – «А разве не знаешь, что в купальские ночи в воду лезть опасно?» «С любовью никакие опасности не страшны, – усмехнулся Егорка и прибавил: – Да и кто бы говорил... Сама-то вон – купаешься!» – «Мне можно!..» Окинула его девушка лукавым взглядом и говорит: «Ох и смел ты, паренек! А за отвагу, как правило, вознаграждают!» После чего скрылась она под водой, а, когда появилась вновь, в руках у нее оказался венок из распустившихся кувшинок. Надела она его Егорке на голову и снова пропала под водой. Больше он ее не видывал, сколько ни вглядывался в речную гладь.

– Неужто русалка! – поразилась Маря и нахмурилась. – Хотя... Быть может, брешет?

– Может, и так, – кивнула Нюта. – Да только венок-то – вот он!

И показала сплетенное из речных кувшинок украшенье.

Не знала Нюта, что каждая такая история больно ранит Марю в самое сердце. Не замечала она и того, что в последнее время сильно преобразилась подруга: что рядится в наряды, которых у бедной Марюшки сроду не бывало. А ведь, чтобы добыть такую красоту, ходила девушка по дворам, предлагая любую помощь, лишь бы заработать себе на украшение и привлечь внимание ненаглядного Егорки. Люди только диву давались, отчего обычно вредная девка стала такой отзывчивой и заботливой. Такими трудами удавалось Маре где-то ткани раздобыть, где-то уговорить швею пошить платье, а где и сапожки сладить... Но, сколько ни рядилась она в самое лучшее, сколько ни пудрила личико и ни подводила бровки, даже не глядел Егорка в ее сторону: сердцем и душой парень был лишь со своей Нютой.

И однажды настал день, которого больше всего боялась Маря.

– Представляешь, Егорка меня замуж зовет! – однажды объявила ей подруга. – Говорит, ему, как молодому специалисту, колхоз дом обещает. Когда достроят, так сразу и свадьбу сыграем, и новоселье справим. Какая же я счастливая!

– Поздравляю, подруженька! – обнимая ее, изобразила веселье девушка. – Я так за тебя рада!

В душе же ее вскипела ярость. Ведь, коли поведет Егорка Нюту под венец, точно не видать ей этого красавца!

Тем вечером Маря места себе не находила: металась по избе, зло разбрасывая вещи.

– Что ты бесишься, дитятко? – спросила проницательная мать, которая давно заметила волнение дочери. – Неужто жалеешь, что сама не захомутала того гармониста?

Дочь, рыдая, в отчаянии бросилась на кровать.

– Ну, чего убиваться-то? – присев рядом, успокаивала мать. – Разве ж мало других в деревне парней? Ты у меня – девка видная, за тобой кавалеры табунами ходить будут, только свистни!

– Не нужен мне никто другой! – прокричала Маря. – Этого хочу!

– Так, коли хочешь, – бери! Чего слезы-то лить? Желаешь счастья – борись за него!

– Но как? – Дочь глянула на мать опухшими от слез глазами. – Я все перепробовала!

– Все, да не все... – улыбнулась та. – Можно ж не мытьем, так катаньем... Ты думаешь, папашка твой (царствие ему небесное) добровольно меня под венец повел? Тоже поначалу нос воротил. Но лишь до той поры, пока не отведал моего кваску...

– Какого еще кваску? – Маря села, вытирая мокрые щеки.

– Какого-какого... Заговоренного!

– И как его сделать?

– Сама-то я не умею. Да и ведьму ту, что готовила, давно черти в преисподнюю забрали... Но наверняка есть и другие знающие люди!

Слышала Маря, что к деревенской старушке Фросинье люди часто обращаются по различным колдовским делам: погадать, порчу снять да исцелить от какого-нибудь недуга, когда доктора бессильны. К ней и отправилась девушка.

– Фросинюшка, есть ли у тебя средство какое-нибудь, способное в делах сердечных подсобить? – стала умолять она. – Сердце ноет, жить без любого не могу!

– Что ты! Побойся Бога, милая! – покачав головой, поразилась знахарка: – Худое ты задумала, Марюшка. Насильно ведь мил не будешь! Любовь должна быть чистой, взаимной. А коли привяжешь человека, так это рабство, а не любовь. К тому же ворожба – дело опасное, с ней шутки плохи. Таким может к тебе вернуться, что жизнь не мила станет!

Сколько ни умоляла девушка, сколько ни падала знахарке в ноги, Фросинья осталась непреклонна. Так и ушла Маря ни с чем.

Между тем в краях их заблагоухала весна, зажурчала ручьями, заколосилась зелеными травами. Стараниями колхозников на краю деревни уже выросло несколько новых изб, одна из которых должна была стать семейным гнездышком для Егорки и его будущей жены. И, как только строители вбили в нее последний гвоздь, подруга объявила Маре дату свадьбы.

– Будешь мне дружкою, подружка? – весело спросила Нюта.

– Конечно, с радостью! – ответила та.

В сердце же у нее черной желчью расползалась печаль.

«Это конец! – поняла Маря. – Не видать мне Егорушки!»

И все же, пока молодые не обменялись кольцами, не угасала в ней надежда. А потому ходила девушка по деревенским дворам под различными предлогами и как бы невзначай выспрашивала, слышал ли кто о какой-нибудь ведьме или колдуне, способных взять грех на душу и приготовить зелье сильное, приворотное, что сможет разбить оковы любви да завладеть чужим разумом и сердцем. И незадолго до злополучной свадьбы нашла что искала.

Жила на краю деревни Акимовна – одинокая старуха, вредная и злобная, которую все побаивались и не любили. Увидев, как та несет от колодца ведро воды, Маря подбежала к ней и подхватила тяжесть. На крыльце Акимовна из вежливости предложила помощнице чаю – а та, как назло, согласилась. И, сидя за столом, слово за слово подвела девушка разговор к интересующей ее теме – ворожбе. Обмолвилась: мол, не верю я во все эти колдовские штучки. Ведь новая власть говорит, что нет в мире ни Бога, ни Дьявола; что все это – выдумки и предрассудки недалекого народа.

– Зря сомневаешься, девонька! – усмехнулась Акимовна. – Предрассудки, говоришь? Расскажи об этом моему братцу!

И старуха поведала, что родилась она еще в царские времена. Был у нее старший брат – Гриня. Пока росли – жили не тужили, вроде даже ладили. Вот только, когда повзрослели, стало ясно, что детей в семье двое, а хата одна! Как делить-то ее будут? Акимовна, а тогда еще девушка Ксеня, решила осторожно завести об этом разговор с батюшкой и матушкой да узнать их мнение. И тут выяснилось, что для них-то вопрос этот давно решенный: Гринька – старший, к тому же мужик. Значит, дом и все хозяйство, ясное дело, – его наследство; а ты, младшенькая, – ищи себе женишка, да побогаче: иначе не будет у тебя ни кола ни двора. Старшенький после такой новости ходил по дому хозяином, нос задирал и как бы в шутку поговаривал, что, если соблаговолит он, – оставит Ксеньку при молодой жене и своих детишках как прислугу...

– И идти бы мне с котомкой по миру, – рассказывала старуха, – если бы не Лукерья!

– Что еще за Лукерья? – насторожилась Маря. – Я такой в нашей деревне не знаю!

– Так она и не с нашей, – объяснила Акимовна. – Живет Лукерья на хуторе в двадцати верстах отсюда. У нее все бабы в роду ведьмами были. Еще моя прабабка к ее прабабке за ворожбой ходила. Вот к ней я и пошла. А та мне говорит: если брата не жаль, возьми какую-нибудь его вещицу, поди на кладбище да в свежей могилке и прикопай, произнеся слова заветные. А у нас как раз накануне старик Прохорыч помер. Срезала я у Гриньки пуговку с пиджачка – да на той могилке и присыпала.

– И что же, помер? Брат-то?

– Едва не помер! Болел страшно, кричал ночами, будто черти его за волосы таскали. Вот только люди подсказали ему, что «сделано» на него – на смерть. Знахарка местная порчу ту сняла да указала, кто навел. А я даже таиться не стала – прямо ему говорю: «Видишь, братец мой ненаглядный! В этот раз не вышло, так получится в другой. И, коли не уберешься подобру-поздорову, сведу тебя в могилу, так и знай!» В тот же день бежал Гринечка из дому без оглядки да дорогу сюда позабыл. С той поры больше его и не видывала.

– И где хутор тот? Где живет эта самая Лукерья?

– Кто знает, может, померла уже... – развела руками Акимовна.

Но, видя, что не просто так интересуется девка, все-таки путь Маре указала...

– Куда это ты собралась в такую рань? – весело окликнула Нюта подругу, увидев, как та – едва солнце встало – распахнула свою калитку.

– Пойду по грибы-ягоды схожу, – ответила девушка, показав висящее у нее на руке прикрытое тряпицей лукошко. И пошла к окраине деревни.

Долго брела Маря лесными тропами, едва не заплутала. И все же удалось ей разыскать нужный хуторок. Увидев почерневший от гнили забор, а за ним покосившуюся избенку посреди заросшего бурьяном двора, девушка разрыдалась. Видать, поздно она пришла, нет давно в живых местной ведьмы... Но тут раздался скрип отпираемой двери – и на пороге появилась дряхлая старуха, облаченная в серые лохмотья. Стуча палкой, на которую опиралась, та сошла с крыльца и, остановившись посреди двора, направила на пришедшую подслеповатый глаз.

– Кого это ко мне леший несет? – сердито проговорила она.

– Вы, случаем, не Лукерья? – холодея от ужаса, спросила Маря.

– Она самая! – Старуха ощупала незваную гостью проницательным взглядом и кивнула. – Что ж, проходи, коли пришла. Я хоть и стара, но еще в силе. Вещь принесла? Ну, того, на кого ворожить будем?

– А как вы узнали?.. – пораженно начала девушка, но тут же вспомнила, кто перед ней. – Да, да! Конечно!

Она вынула из лукошка Егоркину майку, которую стащила с бельевой веревки на его дворе. Лукерья одобрительно кивнула, махнула рукой, приглашая следовать за собой, и, постукивая своей палкой, отправилась в избу.

– Про плату знаешь? – поинтересовалась она на ходу.

Маря и к этому была готова: сняла с шеи разноцветные бусы – самую ценную вещь, которая у нее имелась.

Откуда у бедной Мари такая красота? У бус этих была своя история. Еще до революции, в годы Первой мировой, часто бродили по их краям беженцы. И вот как-то забрела в Александровку женщина, на вид цыганка. Цыган в ту пору люди боялись, так как народ этот кочевой не гнушался прихватить со двора все, что плохо лежит. И, хоть женщина эта убеждала всех, что она вовсе не цыганка, а сербка, людей пугал вид ее смуглого лица – никто беженку даже в сарай на ночлег не пустил. И лишь Марины родители не просто постелили ей в доме на лавке, но и накормили чем сами были богаты.

– Хотите, я погадаю вам в благодарность? – предложила беженка.

Но с гаданием у нее не заладилось. Едва взглянув на ладонь матери, не смогла вымолвить сербка ни слова: видать, испугала ее нелегкая кривая линия жизни этой несчастной женщины. Да и неудивительно: пережила та суровые годы Первой мировой, революции, Гражданской войны, затем коллективизации, голода тридцатых, Великой Отечественной да разруху послевоенных лет. Когда же закончились суровые испытания, выпавшие на долю Родины, не успела несчастная женщина порадоваться жизни: забрал Господь ее измученную душу. Видимо, увидела все это гадалка да промолчала. Не решилась она рассказать судьбу и отца, жизненная линия которого оказалась очень короткой: вскоре после этого, когда грянула революция, ушел он воевать за советскую власть да домой не вернулся. Глянув же на ладонь их дочери – маленькой Мари, сербиянка и вовсе в ужасе отшатнулась...

– Нет, плохой сегодня день для гадания, – покачала она головой. – Давайте я вам лучше за гостеприимство иным отплачу.

И вынула из латаной-перелатаной котомки красивые бусы, рассказав, что достались они ей еще от бабки. Мечтала эта несчастная женщина передать их в наследство своему чаду, но только всех троих ее детей забрал лютый голод. Да и саму ее уже давила жестокая болезнь – чувствовала беженка, что недолго ей осталось бродить по Земле.

– Пусть лучше бабушкина память у хороших людей останется, – сказала сербка, расставаясь с этой ценностью.

Мать же отдала бусы Маре, когда та подросла. Так и хранились они у девушки, и надевала она их лишь по особым случаям. Например, чтобы впечатлить желанного кавалера... И вот теперь ради этого самого кавалера решила Маря с ними расстаться.

Но Лукерье подношение не пришлось по вкусу.

– На что мне твои стекляшки? – не оборачиваясь, словно у нее были глаза на затылке, усмехнулась ведьма. – Чай я не девка! Для кого мне рядиться-то? Да и сыт этими цацками не будешь...

Указав своей клюкой на заросший двор, старуха пожаловалась:

– Четверых сыновей вырастила, да только все мои голубки разлетелись кто куда. Город им, видите ли, подавай! А старуха-мать пусть сама, как может, так и выживает!

– Я же не знала... – начала Маря, но Лукерья ее успокоила:

– Ладно, сгодится и это. Может, кому на что сменяю...

Они вошли в избу. Внутреннее убранство удивило девушку. Воображение рисовало ей колдовское логово, уставленное склянками с пахучими травами и магическими зельями; бурлящий котел над огнем; полки, заваленные полуистлевшими манускриптами и книгами с таинственными письменами; а также разгуливающего по дому непременного ведьмовского спутника – черного как смоль кота. Но обстановка оказалась вполне обычной – как в любой деревенской избе, если не считать того, что все дышало ветхостью и гнилью. Но причиной тому были не колдовские занятия хозяйки дома, а ее старость и одиночество.

– Ну давай, рассказывай, – усевшись на шаткий табурет и усадив напротив Марю, повелела Лукерья.

И девушка поведала историю, слышанную ведьмой тысячи раз, какую рассказывала каждая отвергнутая влюбленная, не желавшая мириться с такой участью и мечтавшая разрешить свое несчастье при помощи чародейства. Дослушав, Лукерья кивнула. Стиснув сухими сморщенными пальцами майку обреченного жениха, старуха ушла в другую комнату. Долго ее не было, а из-за двери раздавались то странные бормотания, то жуткий скрежет; то из щелей тянуло едким дымом. Наконец появилась старуха Лукерья, держа в руках маленькую склянку с желтой жидкостью.

– Протяни руку, – приказала она.

И, когда Маря выставила перед собой ладонь, ведьма резко провела по ней ножом. Хлынула кровь. Девушка вскрикнула, сжав кулак и поднеся его к губам.

– Не реви, дуреха! – отчитала ее Лукерья. – Если такой мелочи не готова вытерпеть ради любви...

– Готова! – утирая слезы, ответила Маря. – На все готова!

– То-то...

Схватив девушку за руку, Лукерья поднесла к порезу склянку – и несколько капель упали в сосуд. По желтой жидкости расползлись бордовые змейки.

– Вот, держи, – сказала Лукерья, подавая склянку Маре. – Это зелье, приворотное. Напоишь им кого пожелаешь – и станет тот сохнуть по тебе, уж поверь. Ворожба на крови – самая сильная!

Схватила обрадованная Маря склянку, но старуха добавила:

– Прежде чем угостить сокола своего ясного, нужно тебе на полной Луне отправиться на погост да слова произнести особые, заветные. Я их вот тут – на бумажке запишу... Чтобы силой темной, волшебной это зелье напиталось.

– На полной Луне? – ужаснулась Маря. – Это ж сколько ждать ее!

– Быстро только мухи плодятся, – недовольно прокряхтела старуха. – Ты небось не вчера втрескалась в добра молодца своего! Раз сюда пришла – значит, не один месяц, а то и год ожидала взаимности, да не дождалась, отчаялась. Так еще неделя-другая ничего не изменят.

– Изменят! – в отчаянии вскричала девушка. – Свадьба у него скоро!

– Что ж, сочувствую... – покачала головой Лукерья. – Вот только ворожба, как плод: сначала дозреть должна. Иначе толку не жди.

И с таким напутствием сопроводила Марю к околице.

Никогда в жизни девушка с такой надеждой не смотрела в небеса.

– Ну давай же, расти! – умоляла она рогатый месяц.

Но равнодушное ночное светило, словно нарочно, полнело медленно, неспешно. Наконец на мрачном небосводе воссияла круглобокая Луна. Той же ночью, дождавшись, когда деревня уснет, тенью выскользнула Маря из дому и отправилась на кладбище. Холодея от ужаса, ступала она среди надгробий, крестов и могильных холмов, вздрагивая от каждого шороха и треска. Поднялся сильный ветер, и деревья стали похожи на размахивающих огромными ручищами черных великанов. Ноги путались в траве, и девушке казалось, будто торчащие из земли пальцы хватают ее, пытаются удержать от задуманного, – а мрак вокруг наполнен тенями, шепчущими: «Остановись!..». И в какой-то миг Маря замерла, подумав: «Господи, что же я делаю!» Но пред взором ее тут же возник образ любимого – тающий, ускользающий. Ведь через день у него свадьба! И девушка, прижав к груди заветную склянку и отринув сомнения, зашагала дальше. Конечно, ей не обязательно было забираться так далеко: она могла совершить таинство заклинания и на краю погоста, у дороги. Но боязнь быть застуканной за греховным занятием оказалась страшнее мертвецов, которые наверняка бродят тут во мраке.

Наконец Маря остановилась и, вскинув голову, взглянула на сияющую меж черных ветвей Луну. Стиснув в левой руке заветный флакончик, пальцами правой нащупала в кармане бумажку с записанным ведьмой Лукерьей заклинанием. Ночь была ясной, девушка четко видела начерченные старческой рукой символы. И при виде этих непонятных покрывающих листок закорючек наполнились глаза Мари слезами. Ведь до этого она даже не задумалась, как же прочтет заклинание.

Это сейчас каждый ребенок, едва подрастет, садится за парту – а в те годы школы в деревнях были редкостью, и народ большей частью пребывал в потемках невежества. Давным-давно отец, которому в юности посчастливилось два года поучиться в церковной школе, попытался обучить дочь читать и писать. Но Маря была слишком мала и не испытывала особой тяги к знаниям. Отец же не обладал достаточным терпением, чтобы перестать злиться, когда дочь не могла запомнить ту или иную букву.

– Да оставь ты эту дурь, – укоризненно сказала мать. – К чему ей, деревенщине, эти премудрости?

– Пригодятся в жизни! – ответил отец.

– Тебе, батраку, сильно пригодились?

То ли аргумент жены показался достаточно весомым, то ли терпение иссякло – бросил отец это, как он согласился, бесполезное занятие. И вот теперь, вспоминая их уроки, дочь горячо сожалела, что не постигла эту вдруг ставшую такой нужной премудрость.

Рыдая, вернулась Маря домой. Она подумала было: пока еще полна Луна, найти кого-нибудь грамотного, кто сможет прочесть ей написанное на бумаге. Да только припомнила, какие там слова. Не хватало еще слуха, что девка занимается черной ворожбой...

На соседском дворе между тем начались приготовления к свадьбе: звякала посуда, кипело варево, в воздухе витал запах печеной сдобы, стаскивалась взятая у соседей в честь торжества мебель – столы да лавки, чтобы всем гостям места хватило. Счастливая же невеста, позвав подругу в избу, похвасталась белым платьем, которым порадовал любимую племянницу ее дядюшка. Маря же, глядя на отражение в зеркале, перед которым вертелась в обновке Нюта, представила себя в подвенечном наряде. Но теперь это – несбыточная мечта!

И тут девушка заметила лежащие на столе книжки, тетрадки и чернильницу с пером. Однако Маря знала, что Нюта, как и она, грамоте не обучена.

– Это Сенька, братец мой двоюродный, в школу пошел, – объяснила невеста.

– А разве у нас в деревне теперь есть школа? – удивилась Маря.

– Нет. Детишки в соседнее село ходят, что в пяти верстах. Там открыли.

В тот же день Маря, набрав в кулек ягод, присела на лавочку у калитки. Заметив идущего от речки Сеньку, мокрого, явно с купания, девушка позвала его:

– Эй, мальчуган, хочешь угощу?

Тот сначала насторожился, зная скверный характер соседки: от Марыськи ничего хорошего не жди! Однако вид вкусных сочных ягод поборол сомнения, и Сенька с радостью подошел и подставил руки.

– Правду сестра твоя говорит, что ты в школу пошел? – спросила она, обильно насыпая ягоды в сложенные ковшиком ладони.

– Ага, – гордо ответил тот. – Я уже и считать умею!

– И читать небось тоже?

– Могу! – кивнул мальчуган. – Правда, по слогам...

– Ну ты молодец! – похвалила Маря. – А меня научишь?

Сенька призадумался. Но, видимо, мысль самому выступить в роли учителя пришлась ему по душе – и он, подняв прутик, принялся чертить им на песке.

– Гляди, это – буква «а»! Запомнила?

– А-а-а, – послушно повторила Маря.

Сенька продолжил:

– Это – «б»...

Поначалу обучение шло успешно, и Маря запомнила и даже сама смогла начертить на песке несколько букв. Вот только их оказалось так много, что, запоминая очередную, она поняла, что уже не может припомнить, как звучат и пишутся предыдущие. Еще бы: как можно научиться за один день тому, на что люди тратят месяцы! И она разочарованно бросила прутик.

– Погоди! – окликнула она мальчугана, видя, как тот, доев ягоды, собрался идти домой. – А можешь сказать, что это значит?

Маря, подняв прутик и тайно взглянув на ведьмин листок, начертила подсмотренное там слово.

– Ко-ро-вы, – прочел Сенька.

«Коровы? – недоверчиво покосилась на него Маря. – При чем тут коровы?»

И все-таки продолжила писать, специально выбирая слова наугад, чтобы мальчишка не смог понять общего смысла текста. И так, слово за словом, выпытала она у Сеньки все написанное на листке. Благо заклинание оказалось коротким. После, когда мальчишка ушел, она составила из выведенных на песке слов полный текст:

«Как дитя не может без мамки, как теленок без коровы, как ягненок без овцы, так и ты, любый, чтоб без меня не мог».

– Чем это ты занимаешься?

Маря аж подпрыгнула от неожиданности, услышав совсем рядом голос Нюты, которая, выглянув из-за забора, посмотрела на подругу с любопытством и удивлением.

– Да так... Братец твой учил меня школьным премудростям, – ответила Маря, поспешно стерев подошвой с песка слова. – Вот только я, серость недалекая, ничегошеньки не поняла...

Дождавшись темноты, девушка снова тайком выбралась из дому и поспешила за деревню. Смело ступив на погост, Маря ушла подальше и встала среди могил. Глянув вверх, она с досадой отметила, что Луна в усеянном звездами небе уже не выглядит такой уж полной: с правого бока ее начал отъедать мрак.

«Ничего, – успокоила себя девушка. – Может, и так сработает...»

Достав заветную склянку, Маря подняла руку и посмотрела сквозь замутненное жидкостью стекло на лунный круг.

– Как ребенок не может без матери, как ягненок без овечки, а теленок без коровки, – припоминая слова заклинания, произнесла девушка, – так и ты, любый мой Егорка, не моги без меня!

И, едва она окончила, показалось ей, будто сверкнула огоньком склянка в ее пальцах; а желтая и ясная Луна вдруг окрасилась алым, кровавым маревом.

Убрав склянку в карман, Маря вернулась домой и улеглась спать. Засыпая, девушка думала о том, что надо бы встать пораньше, с петухами, – пока не повел ненаглядный Егорка Нюту под венец, – да угостить его волшебным зельем. И, если не соврала колдунья, совсем другая невеста скоро наденет фату...

Проснулась Маря от настойчивого стука в окно. Распахнув глаза и глянув по сторонам, она в ужасе вскочила: изба была наполнена дневным светом. Проспала! В окошко же тарабанил Сенька.

– Нютка послала спросить, где ты пропадаешь, – объяснил он, когда девушка распахнула форточку. – Уже невесту выкупили! Молодые в церковь пошли!

Наспех одевшись, Маря выскочила во двор и помчалась к местной церкви. И прибежала туда в тот момент, когда из дверей под крики поздравлений выходили молодожены – после венчания. Она так и остолбенела, до боли стиснув в кулаке теперь бесполезную склянку.

– Маря! – заметив ее, обрадовалась теперь уже не невеста – жена. И, подбежав, Нюта обняла подругу. – Я такая счастливая!

До Нютиного двора, где прямо под открытым небом решили отпраздновать свадьбу, так как в избе все гости бы не поместились, молодые ехали на украшенном грузовике – том самом, на котором Егорка когда-то с таким триумфом появился в деревне. Позади же мчались запряженные телеги, полные веселых людей. Вся деревня собралась на торжество!

Затем было хмельное застолье с песнями, танцами, поздравлениями. Сидя рядом с подругой и ее мужем, глядя, как они целуются под крики «Горько!», Маря улыбалась через силу. Сама же то и дело сжимала и разжимала в кармане колдовское зелье, так и не принесшее ей счастья.

«Нет, это неправильно! – ныло ее сердце. – Так быть не должно! Вдруг еще можно все исправить?..»

Но, когда взгляд ее останавливался на колечке, сверкающем на пальце подруги, девушка едва сдерживала слезы: «Нет, теперь уж все кончено!..»

Егорка между тем, взяв в руки гармонь, заиграл и запел; а его жена пустилась в пляс вместе с дядей, давно заменившим ей отца. Маря же, обнимая глазами черты любимого, глядя на его улыбку и блеск счастливых глаз, которыми он следил за каждым движением своей Нюты, вдруг подумала:

«А если нет? Если не кончено? Да, она ему теперь жена! И что ж с того?.. Это еще не значит, что и я не могу быть любой! Мужья нередко во грехе живут!..»

Решительно схватив со стола глиняную кружку, девушка наполнила ее домашним вином из пузатой бутыли и, убрав под стол, незаметно вылила туда же содержимое склянки. Встав из-за стола, она, обходя толкающийся в веселье народ, пошла к гармонисту. Тот как раз перестал играть.

– Утомился небось петь-то, Егорушка? – с ласковой улыбкой промурлыкала Маря. – На, промочи горлышко!

И протянула ему вино.

Парень, не подозревая подвоха, выпил все до капли...

С того мгновения будто подменили Егорку. Вокруг, как и прежде, кипело веселье, сыпались тосты, пили и закусывали, пел и плясал народ. А молодой муж сидел задумчивый и угрюмый. Когда же призывы «Горько!» заставляли его подняться с лавки – он, целуя свою красавицу-жену, и правда ощущал на губах горечь.

Веселье продолжалось до утра, но молодые покинули торжество – удалились в свой новый дом, чтобы провести там первую брачную ночь. Вот только Егорка, очутившись в постели и глядя, как, стыдливо краснея, ложится рядом его супруга, не испытал никакого желания. Когда же Нюта обняла его, он, брезгливо поморщившись, покачал головой:

– Извини, похоже, перебрал я на свадьбе. Не в настроении. Давай спать...

Девушка, прильнув к груди мужа, вскоре заснула. Егорка же долго лежал, глядя в пололок. А перед глазами его так и стоял образ другой красавицы – зеленоглазой и темноволосой. И мысли о ней приводили в трепет все его существо.

Наконец, не выдержав, Егорка встал, оделся и вышел из избы, надеясь, что ночная прохлада охладит волнение, объявшее его тело, и прогонит скверные мысли. Стоя на крыльце, закурил, глядя на чернеющие вдали за рекой верхушки сосен, вслушиваясь в ночные звуки. Но холод сумерек не в силах был погасить бушующий в нем пожар. Наоборот, тот разгорался все больше и больше, сердце же его рвалось: нужно идти! Поддавшись этому непреодолимому желанию, метнул Егорка с крыльца окурок – и ноги сами понесли молодого мужа. И шел он до тех пор, пока не оказался у желанного окошка. За ним же словно только этого и ждали.

– Егорушка?! – распахнув окно, скорее обрадовавшись, нежели удивившись, проговорила Маря. А в следующий миг оказалась в его объятиях...

Слухи по деревне расползаются быстро, тем более любовники особо и не таились: оставив молодую супругу в новом доме, Егорка уже на следующий после свадьбы день перебрался к Маре. Конечно же, все осуждали неверного мужа, говорили: «Это ж надо такой грех на душу взять! И сразу после венчания!..» По поводу его избранницы особенно никто и не удивился: «От этой гадины Марыськи такого и следовало ожидать!» Нюту же, которая теперь ходила по деревне подобно призраку – безмолвная, с потухшими глазами, в основном жалели. Но было немало и злоязычников, которые, насмехались:

–Хороша ж жена, если муж от нее в первую брачную ночь сбежал!

Председатель колхоза попытался своей властью пресечь подобные беспорядки.

– Ты мне это прекрати! – вызвав к себе в контору, стыдил он молодого шофера. – Ты ведь – комсомолец! А позволяешь себе такое!..

– Сердцу ведь не прикажешь... – сконфуженно возразил Егорка.

– Сердцу надо было приказывать до того, как повел девку под венец! У тебя ведь есть законная жена!

– Не очень-то и законная, – возразил Егорка. – Что нам, как вы сами заметили, комсомольцам, до этих поповских обрядов? Завтра же поеду да оформлю все как положено – по советскому праву!

Следующим утром завел Егорка грузовик, усадил туда Марю и отправился с ней в город, где находился единственный в их районе загс. Там молодые узаконили свои отношения бракосочетанием. На этот раз все прошло скромно, без торжества – лишь штампами в документах.

Когда грузовик въезжал обратно в деревню, Егорка резко дал по тормозам: посреди дороги стояла Нюта. Босая, зато в белом свадебном платье, а на голове вместо фаты – давно высохший венок из кувшинок.

– Уйди с дороги, полоумная! – высунувшись из кабины, крикнул ей водитель.

– Зачем ты так со мной, Марюшка? – спросила Нюта, глядя сквозь мутное лобовое стекло на бывшую подругу. – Разве ж можно так?

Егорка стиснул запястье жены: мол, сиди. Но Маря, распахнув дверцу, выбралась из машины и, встав напротив Нюты, нагло и без стеснения посмотрела ей прямо в глаза. Она хотела, по своему обыкновению, сказать какую-нибудь обидную колкость – но вдруг вспомнила все те годы, что они были близки, как любили друг друга...

– Прости, – вымолвила Маря, потупив взгляд, – но свое сердце ближе!

На щеках Нюты заблестели влажные дорожки.

Подошел Егорка, взял жену за руку:

– Идем!

Брошенная, так и оставшаяся девицей Нюта, услышав это, перевела взгляд на бывшего возлюбленного. И столько холода было в этих голубых, теперь словно заледеневших глазах, что Егорка поежился. Стащив со своих светлых кудрей венок, Нюта швырнула его в грязь, к ногам неверного супруга.

– Будь проклят ты и весь твой род! – сказала она.

И, повернувшись, зашагала прочь, в сторону речной плотины. А спустя пару дней у берега рыбаки заметили нечто белое. Подойдя же, так и ахнули, поняв, что это – бездыханное тело, облаченное в подвенечное платье.

Местный священник отец Никанор запретил хоронить наложившую на себя руки грешницу на деревенском кладбище. Несчастный дядя отнес тело любимой племянницы на холм да захоронил под липой – той самой, где Нюта так любила сидеть со своим Егоркой. С тех пор в народе прозвали то место Нютиным курганом. Говорят, в лунные ночи появляется там призрак – девушка в подвенечном платье с венком из кувшинок на голове.