Няня. Счастье по контракту

Пролог

Сегодня вторник. Лучи апрельского солнца мягко заливают палату, и если приоткрыть окно, то можно услышать пение птиц. Такой обычный весенний день для многих, но не для меня. Сердце сжимается при мысли, что мой малыш мог бы родиться предстоящей зимой, если бы не… Если бы не то, что произошло.

Медсестра приносит мне выписной эпикриз. Я уже давно жду этот документ, с самого утра. Без него меня не выпустят из больницы. Женщина в белом халате произносит что-то утешительное. Её слова банальны до зубовного скрежета. Я вижу эту улыбку и слышу эти фразы уже в третий раз. Кажется, я сама могла бы произнести их вместо неё.

Киваю в ответ. Им не понять моей боли. Никому не понять, каково это — лишаться надежды в третий раз. Собираю свои нехитрые пожитки в пакет: зубную щётку, пасту, расчёску, салфетки, полотенце, ночную сорочку, трикотажные штаны и футболку. Вещи не занимают много места, и пакет остаётся полупустым. Ухожу, ни с кем не прощаясь. Просто закрываю дверь палаты и иду по коридору.

Спускаюсь в фойе корпуса, выхожу на крыльцо. Вдыхаю полной грудью свежий воздух, не пахнущий лекарствами и антисептиками. Оглядываюсь по сторонам. Руслан, мой муж, должен был встретить меня на территории клиники, мы договаривались об этом ещё вчера. Смотрю на телефон: ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Странно.

В ожидании разворачиваю листок с медицинским заключением. Взгляд сразу останавливается на строчке с диагнозом: код МКБ-10 О00.1. Читаю расшифровку. За безликими цифрами и буквами скрывается наша с Русланом история. Две оборванные надежды. И третья. Последняя. Слёзы невольно текут по щекам и падают на бумагу.

Набираю номер мужа и слушаю долгие гудки. Звоню снова. То же самое.

— Где же он? — шепчу под нос. — Почему не берёт трубку?

Вчера он говорил со мной каким-то отстранённым, уставшим голосом. Я подумала тогда, что он просто тоже переживает. Теперь понимаю, это было что-то другое. Проходит полчаса безуспешных попыток дозвониться, прежде чем я осознаю, что больше не могу стоять и ждать.

Потерянно бреду на остановку и успеваю заскочить в нужный мне трамвай. Внутри шумно и душно. Я сажусь у окна, прижимаюсь лбом к нагретому солнцем стеклу и смотрю, как мимо проплывают знакомые улицы. Слышу чей-то счастливый смех за спиной и кусаю губы, чтобы не заплакать. Только не здесь. Только не при всех. Но мне кажется, что пассажиры знают о моём горе. Они перешёптываются, бросают на меня сочувствующие и любопытные взгляды. Конечно, это всего лишь моё воображение. На самом деле никому нет до меня дела.

Выхожу на своей остановке и медленно иду к дому. На ватных ногах поднимаюсь по лестнице, подхожу к двери. Руки дрожат, когда пытаюсь вставить ключ в замочную скважину. С третьего раза он всё-таки поворачивается, и я слышу долгожданный щелчок. Вхожу в квартиру и замираю на пороге.

То, что я вижу, повергает меня в шок. Мой муж стоит в центре гостиной и укладывает свои вещи в дорожную сумку: одежду, бельё, туалетные принадлежности. Заметив меня, он мрачнеет.

— Ты? — то ли спрашивает, то ли утверждает он.

— Я… — отвечаю одними губами.

Руслан кивает и тут же возвращается к прерванному занятию. На негнущихся ногах подхожу ближе и приваливаюсь к косяку.

— Что ты делаешь? — от растерянности мой голос звучит сипло и неуверенно. — Я ждала тебя в больнице. Ты не приехал. Срочная командировка?

Он прерывается. Поворачивается ко мне. На его лице нет ни удивления, ни сожаления. Только безграничная усталость.

— Ухожу, — просто говорит он. — Я устал, Алина. Устал от всего этого. Не могу больше находиться в этой круговерти из больниц, надежд и разочарований.

У меня перехватывает дыхание. Мне не хочется верить в то, что я слышу.

— Как ты можешь? — шепчу я. — Сейчас, после всего…

— В том-то и дело, что я больше не могу! — Руслан застёгивает молнию на сумке. — Не могу снова и снова надеяться на чудо и терпеть поражение. Хватит! С меня довольно! И тебе советую остановиться. Так будет лучше для нас обоих.

Схватив сумку, он направляется к выходу, проходит мимо меня.

— Я хотел этого ребёнка, очень хотел… — признаётся он, остановившись на мгновение у двери. — Но пора признать поражение.

— Мы можем усыновить, — смотрю на него с надеждой. Не могу поверить, что он вот так уйдёт.

— Нет. Я хочу своего. Хочу наследника. Я ещё могу. Пусть и с другой женщиной. Прости. Мне жаль, что с нами такое произошло.

— Предатель! — вырывается у меня.

Руслан берётся за дверную ручку и останавливается. А меня будто ударили в солнечное сплетение. Согнувшись, я открываю и закрываю рот в попытке глотнуть хоть немного воздуха. Боль разливается по всему телу такая, что я и звука не могу произнести, только часто и поверхностно дышать. Но муж не смотрит на меня.

— Квартира моя, — говорит он, не оборачиваясь и никак не реагируя на мой возглас. — Ты можешь жить здесь, пока не найдёшь, куда податься.

Он выходит, и дверь медленно закрывается за ним.

Не знаю, сколько проходит времени, когда я понимаю, что сижу на полу в прихожей. Прислонившись спиной к стене, смотрю в одну точку. В ушах до сих пор звучит тихое клацанье замка. Внутри пустота. Наверное, я должна кричать, плакать, швыряться вещами, бить посуду, чтобы хоть как-то излить свою боль. Но у меня не осталось даже слёз. И я просто сижу, а в душе расползается чёрная, кровоточащая дыра.

Глава 1

Год спустя

Сижу за большим стеклянным столом в кабинете московского кадрового агентства и стараюсь дышать ровно, чтобы не выдать собственного волнения. Распечатанное резюме прилипло к влажным от пота ладоням.

Специалист по имени Галина Станиславовна придирчиво перебирает мои документы. Вот мой диплом учителя начальных классов. Вот различные грамоты и благодарности от администрации школы. Вот характеристика от директора.

— Так-так-так, — задумчиво протягивает она. — Алина Викторовна, я вижу, вы у нас учительница. А няней в частном порядке никогда не работали? Официально я имею в виду.

Мотаю головой. Официально — нет. Но, по сути, вся моя жизнь была посвящена чужим детям. Хотя кого это волнует, если я не могу предоставить ни одного рекомендательного письма?

Вспоминаю этот гол. Как я собирала себя по кусочкам после ухода Руслана. Как без конца прокручивала в голове врачебный приговор. Слёзы, которые всё-таки пришли, бесконечные и горькие. Развод. Ночи на раскладушке у подруги Кати, её тихий голос: «Держись, Алин, всё наладится».

А потом её решительное: «Поехали со мной в Москву. Меня переводят в головной офис нашего оборонного завода. Предоставляют служебную квартиру. Тебе там будет проще начать с чистого листа».

И если поначалу я сомневалась, то окончательную точку в моих раздумьях поставила случайная встреча возле старого дома. Я выносила из квартиры последние вещи, когда увидела подъехавшего на машине Руслана. Он прибыл, чтобы забрать ключи. Рядом с ним была другая женщина. Он смеялся над какой-то шуткой, и на его лице не было ни капли той апатии, того изнурительного утомления, что я видела в тот самый день. Они были счастливы вдвоём, в то время как я утратила надежду когда-либо стать матерью. Было ли мне больно оттого, что бывший муж продолжал жить дальше? Наверное, да, но в глубине души я понимала, что он не обязан хоронить себя заживо рядом со мной. Вечером я забила дорожную сумку до отказа, не оставляя себе пути назад.

Оказавшись в Москве, я разослала резюме во все мыслимые школы и детские центры. Откликов не было. В отчаянии, почти на автомате, я зарегистрировалась на сайте по подбору домашнего персонала, выложила те же грамоты, приписала в опыте: репетиторство, подготовка к школе. И сегодня утром поступил неожиданный звонок: «Приходите на собеседование».

Внезапно дверь распахивается, вырывая меня из воспоминаний, и в кабинет влетает другой сотрудник: молодой мужчина в модных очках.

— Срочно! — обращается он к моей собеседнице. — Для Морозовых. Ребёнок учится во втором классе. Прежняя няня вчера внезапно уволилась. Им срочно нужна новая. С проживанием. Желательно сегодня. В крайнем случае — завтра утром.

Галина Станиславовна хмурится, просматривая что-то на мониторе.

— У нас сейчас свободных нянь с таким профилем нет. Ты же помнишь их требования? Английский не ниже среднего, желательно музыкальное образование, знание продвинутых методик раннего развития. Все, кто соответствует, уже работают.

Парень переводит взгляд на меня.

— А она? — он указывает на меня подбородком.

— Ой, — отмахивается Галина Станиславовна. — Она учитель начальных классов. Из региона. Без столичного опыта, без опыта работы в семьях. Не вариант.

— Ничего, — парирует он. — В резюме напишем всё, что надо. Главное — человек с педагогическим образованием и адекватный. У них няня вчера уволилась, с девочкой сидеть некому. Отчаянная ситуация.

Они смотрят на меня. От их пристального внимания начинает кружиться голова. Так, что мне известно? Если девочка во второй класс, значит, ей лет восемь. Возраст почемучек и неподдельного интереса к миру. Мой любимый возраст.

— Вы готовы подъехать к ним сегодня вечером? — спрашивает парень. — Их особняк находится в загородном посёлке.

— Э-э-э… — теряюсь я от неожиданности. — Что будет входить в мои обязанности?

— Вы должны будете сопровождать ребёнка с утра и до вечера. То есть, разбудить, накормить, отвезти в школу. Водителя вам предоставят. После уроков забрать его, отвести на соответствующие кружки. Отец вам всё более подробно расскажет. Оплата… — он называет сумму, от которой мои брови ползут вверх, и я неосознанно киваю в ответ. Во рту пересыхает.

— Да, — выдавливаю я. — Я смогу.

Галина Станиславовна протягивает мне визитку с отпечатанным на глянцевой поверхности адресом.

— Я сообщу Всеволоду Константиновичу, вашему работодателю, что вы подъедете сегодня к семи вечера, — говорит она. — Не опаздывайте. Всеволод Константинович — очень серьёзный человек, требовательный и щепетильный.

Я выхожу из агентства на шумную московскую улицу, сжимая визитку в руке.

— Сегодня в семь вечера, — напоминаю себе.

Вернувшись в квартиру Кати, выбираю для предстоящего собеседования строгий серый костюм, состоящий из приталенного пиджака и юбки-карандаша. Я давно его не надевала, и когда примеряю, выясняется, что юбка стала чуть свободнее. Волосы убираю в высокую гульку. Из зеркала на меня смотрит строгая, бледная женщина, совершенно чужая.

Слышу, как щёлкает замок, и в квартиру врывается Катя.

— Ого, — останавливается она на пороге. — Что за парадный выход? На свидание?

Поворачиваюсь к ней, поправляю воротник белой блузки.

— Нет. На собеседование.

— Так поздно? — Катя поднимает бровь.

Я протягиваю ей визитку с адресом. Катя бегло просматривает, и её глаза округляются.

— Ты серьёзно? «Серебряный сад»? Алина! Да это же элитный посёлок. У нас там генеральный директор живёт. А Морозов этот, значит, его сосед? И ты идёшь работать няней к такому человеку?

— Ну, пока неизвестно. Вдруг Всеволод Константинович решит, что я ему не подхожу.

Катя чуть присвистывает, глядя на меня с новым интересом.

— Ну, удачи тебе!

Неуверенно улыбаюсь в ответ. Вызываю такси. Для меня это серьёзная трата, но я не могу рисковать: опоздать или заблудиться в незнакомом районе. Сегодня никаких ошибок.

Глава 2

Такси останавливается у трёхэтажного особняка с кованым забором. Расплачиваюсь с водителем и выхожу из машины. Замираю на мгновение, глядя на дом. Это какое-то каменное чудо в классическом стиле с колоннами и высокими окнами, в которых отражается заходящее солнце. Но всё это выглядит как картинка из глянцевого журнала: холодно и безжизненно.

Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, поправляю сумку на плече и иду по идеально ровной дорожке к парадному входу. Сердце бешено колотится. Давно не испытывала подобного волнения. Поднимаюсь по широким ступеням к массивной тёмной двери и нажимаю на кнопку звонка.

Дверь бесшумно открывается, и меня встречает высокая суховатая женщина в строгом платье. Она скользит по мне оценивающим взглядом, и я инстинктивно выпрямляюсь, стараясь казаться выше, чем есть.

— Здравствуйте, вы Зимина Алина Викторовна? — спрашивает женщина.

— Да, — киваю я.

— Проходите, Всеволод Константинович ждёт вас у себя в кабинете, — она сторонится, пропуская меня в холл. — Меня зовут Лидия Петровна, я работаю здесь экономкой. Идёмте, я провожу вас.

Следую за ней, оглядываясь по сторонам. Мне никогда ранее не доводилось бывать в подобных особняках. Со стен на меня взирают картины в тяжёлых рамах, с потолка свисает хрустальная люстра, освещая всё пространство холодным светом. Создаётся впечатление, что это не дом, а какой-то музей.

Наконец, мы останавливаемся у массивной деревянной двери. Лидия Петровна заглядывает в кабинет.

— Всеволод Константинович, няня пришла на собеседование, — произносит она.

— Пусть заходит, — слышу я.

Лидия Петровна жестом приглашает меня войти. Кабинет оказывается просторным помещением, за окнами которого угадываются очертания вечернего сада. За письменным столом сидит мужчина. Всеволод Константинович Морозов. Погруженный в деловые бумаги, он не сразу обращает на меня внимание, и у меня есть секунда, чтобы его рассмотреть: тёмные волосы, резкие черты лица, сосредоточенный и неприступный вид.

Наконец, он поднимает голову. Его пронзительный, лишённый тепла взгляд медленно изучает меня: от собранных в тугой узел волос до туфель. У меня создаётся неприятное впечатление, будто он выискивает во мне брак.

— Алина Викторовна? — уточняет он низким, властным, лишённых всяческих интонаций голосом. Я протягиваю ему свои документы, и Всеволод Константинович внимательно рассматривает их. — Итак, в Москву вы переехали недавно, и опыта работы няней у вас нет, я правильно понимаю?

Чувствую, как по спине пробегает холодок: я так и знала, что из этой затеи ничего не выйдет. Неуверенно переминаюсь с ноги на ногу. Но я считаю, что честность — лучшая политика в любой ситуации.

— Да. Я учительница начальных классов. Няней в семьях не работала.

Всеволод Константинович откидывается на спинку кресла, и с силой барабанит пальцами по столу.

— Так я и думал. Агентству было сказано чётко: с опытом, со столичными рекомендациями. — В его голосе звучит раздражение, усталость и разочарование.

И почему-то это заставляет меня собраться, забыть и собственной неуверенности. Я профессионал, меня на работе ценили и коллеги, и руководство, у меня даже грамоты есть. Вскидываю голову.

— Я руководила классом из тридцати детей, — парирую я, и, к счастью, мой голос не дрожит. — Уж с одним ребёнком я точно справлюсь.

Он смотрит на меня. Очень долго. Взвешивает за и против. Считает риски.

— С Инной справляться не надо, — говорит он, наконец. — Она беспроблемный ребёнок. Но не все могут работать няней круглыми сутками, у многих есть семьи, вторые половинки, свои планы. Работа здесь предполагает отдачу себя без выходных. Вы готовы к этому?

— Да, — просто отвечаю я. У меня ведь и правда нет ничего из перечисленного им.

— Ладно, — соглашается Всеволод Константинович. — Испытательный срок — месяц. С завтрашнего дня вы проживаете здесь, круглосуточно. Ваша задача — Инна. Моя дочь.

Он поворачивается к стоящей в дверях экономке, о присутствии которой я уже успела забыть.

— Лидия Петровна, позовите Инну.

— Да, конечно.

Кивнув, экономка выходит. Моё сердце замирает в ожидании. Мне не терпится увидеть эту девочку, эту маленькую незнакомку, чья жизнь теперь переплетётся с моей.

Ждать приходится недолго. Вскоре дверь распахивается, и в кабинет вбегает хрупкое создание в белом платьице. Тёмные волосы заплетены в косички, огромные серые глаза, точь-в-точь как у отца, но во взгляде нет суровости. Только робкая неуверенность и щемящая надежда.

— Папа? — зовёт она тихим голоском, словно боится потревожить.

И тут происходит то, чего я не ожидала. Он не улыбается. Не наклоняется. Не обнимает дочь. Его лицо не смягчается ни на йоту.

— Инна, это Алина Викторовна. Твоя новая няня. С завтрашнего дня она будет о тебе заботиться. Будь умницей.

Он говорит с ней так же, как общался со мной: сухо, по-деловому. Девочка замирает, и её личико омрачается. Я вижу, как гаснет тот крошечный огонёк надежды, что был в её глазах, когда она вошла. Мне становится физически плохо. Острая, знакомая боль, что живёт во мне с тех пор, как я покинула клинику. Боль по ребёнку, которого у меня нет. По материнству, которое я ношу в себе пустой, ноющей раной. И сейчас эта рана кричит, глядя на эту девочку, такую одинокую в своём богатстве, такую жаждущую простого тепла.

Перед тем как выйти, Инна оборачивается на пороге. Она смотрит на отца. Ждёт хотя бы кивка или взгляда. Но он уже уткнулся в бумаги. Дверь закрывается с тихим щелчком, скрывая от наших взглядов её сгорбленные плечики.

— Завтра к семи утра. Со всеми вещами, — слышу я голос Всеволода Константиновича. — Лидия Петровна покажет вашу комнату.

Выхожу из этого холодного великолепия на свежий весенний воздух. Сажусь в такси, и когда машина трогается, я закрываю глаза. Передо мной стоит она. Маленькая Инна со взглядом, полным тоски. И моя собственная, неутолённая жажда материнства поднимается внутри горькой волной. Я думаю не о работе, не о строгом начальнике, не о роскошной комнате. Я думаю о ней, о девочке, которую никто не обнял. И привычная пустота внутри меня внезапно становится невыносимо тоскливой.

Глава 3

Возвращаюсь в квартиру к Кате, когда уже совсем стемнело. Она сидит на кухне и пьёт чай.

— Ну как? — сразу спрашивает подруга, кивком предлагая присоединиться к вечернему чаепитию.

— Завтра первый день, — говорю я. Беру чашку, наливаю чай и опускаюсь на стул. — Оформляют с проживанием.

Катя надолго замолкает, разглядывая меня.

— Мы хоть видеться будем? — наконец, произносит она.

— Надеюсь, — устало улыбаюсь я. — Выходные не обещали, правда, но я что-нибудь придумаю.

— Может… Откажешься? — вдруг предлагает подруга. — Ну разве дело, пахать без выходных?

— Не могу, — признаюсь я. — Ты бы видела Инну… Эту девочку… Такая маленькая, потерянная и никому ненужная в огромном доме. Представляешь, этот Всеволод Константинович, её отец, ей даже не улыбнулся.

— Кошмар… А маму ты её видела?

— Пока не представили. Я так поняла, там глава семьи всё решает. Не знаю, что с его женой, может, болеет, а может, и… — замолкаю, не договорив, и Катя не настаивает, поняв мою мысль.

Вещей у меня немного, поэтому утром мне удаётся быстро собрать чемодан. Снова вызываю такси и еду в «Серебряный сад». Водитель останавливается у того же особняка за кованым забором. Я смотрю на него, говорю себе, что это мой новый дом, пусть и временный, и пытаюсь понять, что при этом чувствую.

Лидия Петровна встречает меня в дверях с тем же невозмутимым лицом.

— Всеволод Константинович уже уехал. Он просил ещё раз озвучить ваш распорядок, — говорит она и чётко, как по инструкции, перечисляет: — Разбудить Инну к семи, одеться и позавтракать. В восемь выйти из дома. Машина отвезёт вас в школу. Потом у вас будет немного свободного времени. До двух. В два водитель снова отвезёт вас к школе, вы заберёте Инну и отведёте её на балет. Балетная школа в пяти минутах езды. После — домой, делать уроки. Ужин в семь.

Я киваю, стараясь всё запомнить.

— Я покажу вам вашу комнату — продолжает Лидия Петровна. — Можете оставить там вещи.

Выделенная мне просторная и светлая спальня с собственной ванной и видом на сад выглядит красиво, но безлико, как номер в хорошем отеле. Я ставлю чемодан в угол и выхожу в коридор.

— Комната Инны рядом с вашей, — Лидия Петровна указывает на соседнюю дверь. — Она уже проснулась, — добавляет она. — Сегодня я заплетала ей косы, с завтрашнего дня это ваша обязанность.

Стучусь в комнату девочки и слышу тихое:

— Войдите.

Она сидит на кровати, уже одетая в школьную форму. Тёмные волосы аккуратно заплетены. Девочка смотрит на меня большими, серьёзными глазами.

— Доброе утро, Инна, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Меня зовут Алина Викторовна.

— Я помню, — шепчет она.

— Ты уже собралась? — спрашиваю я, Инна кивает в ответ. — Тогда пойдём завтракать?

— Да, — снова шепчет она.

— Где ты обычно завтракаешь?

— В столовой.

Голос её звучит тихо. Инна встаёт с кровати, берёт розовый ранец и идёт к выходу. Когда она подходит ко мне, я забираю у неё ношу. Инна смотрит на меня с удивлением.

— Какой тяжёлый, — бормочу я. — И ты таскаешь такую тяжесть?

— Да, — пожимает она плечами.

— Ты очень сильная, — пытаюсь её приободрить. Инна слегка улыбается, и моё сердце сжимается от нежности. — Покажешь мне, где столовая? А то я ещё ничего здесь не знаю.

— Конечно, — кивает Инна.

Мы спускаемся на первый этаж, и она ведёт меня в столовую, где уже накрыт стол. Перед Инной ставят тарелку с овсяной кашей. Она берёт ложку и нехотя начинает есть. Видно, что ей не нравится, но она не капризничает, не отодвигает тарелку. Она просто методично глотает, иногда давясь. Я сажусь рядом.

— Не любишь овсянку? — тихо спрашиваю я.

Инна смотрит на меня с удивлением, как будто её впервые об этом спросили, и мотает головой.

— Говорят, она полезная.

— Ну да, — вздыхаю я, поскольку сама терпеть не могу овсяную кашу. Любую другую съем, но только не эту. — А чего бы ты хотела получить на завтрак?

Инна задумывается.

— Блинчики, — мечтательно произносит она. — Или сырники.

— С клубничным или шоколадным топингом?

— Клубничным! — быстро отвечает она. Её лицо озаряется радостью на мгновение, но затем снова становится грустным. — Но Изольда Владимировна считает, что мучное и сладкое не может быть полезным.

— Изольда Владимировна? — переспрашиваю я. — Кто это?

— Невеста папы. Она здесь не живёт пока, но повар выполняет все её указания.

— Ясно.

Хочется спросить: «А где твоя мама?» Но я проглатываю этот вопрос, каким-то шестым чувством понимая его неуместность.

В школу мы едем на чёрном внедорожнике с водителем, представившимся Иваном. Инна молча смотрит в окно. Ехать приходится недолго, и минут через пять мы уже стоим на крыльце трёхэтажного учебного заведения.

— Я пойду, Алина Викторовна, — говорит Инна, поднимая на меня взгляд.

— Хорошего дня, — отвечаю я. — Удачи на уроках. И, — подмигиваю ей, — ко мне можно обращаться просто по имени.

Инна несмело улыбается. Она разворачивается и уходит в здание, маленькая и одинокая в толпе других детей.

Иван привозит меня в особняк. Лидия Петровна говорит, что до двух часов у меня свободное время. Я иду в свою комнату, но не могу усидеть на месте. Решаю немного осмотреться.

В коридоре на втором этаже моё внимание привлекают фотографии в строгих рамках. Я останавливаюсь перед одной. На ней запечатлён хозяин дома, выглядящий немного моложе и намного счастливее. Он широко улыбается. Рядом с ним стоит темноволосая женщина с сияющими глазами. Она обнимает маленькую Инну, которая беззаботно смеётся. Они выглядят как идеальная, счастливая семья. Таких фото здесь несколько.

Лидия Петровна проходит мимо.

— Это хозяйка? — осторожно спрашиваю я, указывая на женщину, изображённую на снимке.

Экономка на мгновение замирает, её губы плотно сжимаются.

— Виолетта Павловна, — говорит она сухо. — Она погибла в автокатастрофе. Полтора года назад.

Она бросает на меня быстрый взгляд, как бы проверяя мою реакцию, и уходит по своим делам. Я остаюсь одна перед счастливыми лицами на фотографии. И многое вдруг становится понятным и непонятным одновременно: холодность Всеволода, грусть в глазах Инны, эта пустота в большом красивом доме.

Общее горе должно было сблизить родных людей, но оно лишь разъединило их. Почему?

Глава 4

Не найдя на фотографиях ответа на мною невысказанный вопрос, я возвращаюсь в свою комнату. Тяжело приваливаюсь к двери и смотрю некоторое время в никуда, думая о том, что увидела. Растерянно мотаю головой и иду к чемодану. Развешиваю свои скромные вещи в громадном, пустом шкафу, возвращаясь мыслями к тому, что узнала этим утром.

Полтора года. Всего полтора года назад эта семья была счастлива. Это хорошо видно на снимках, а теперь… Теперь есть холодный особняк, холодный отец, который не смотрит на дочь, и какая-то Изольда Владимировна, не живущая здесь, но диктующая персоналу свои правила.

Пишу Кате короткое сообщение: «Всё нормально. Устроилась. Комната как в отеле. Девочка — ангел». Умалчиваю про гнетущую атмосферу, про события почти двухлетней давности, про камень на душе. Зачем её тревожить?

Лидия Петровна не предлагает мне экскурсию по дому, а сама я не решаюсь пройтись по этажам, поэтому до обеда сижу в комнате. В час дня спускаюсь на кухню.

— Как хорошо, что вы пришли, — улыбается полноватая женщина в белом халате и поварском колпаке. — Вы же новая няня?

— Да, — киваю я. — Меня зовут Алина.

— А я Тамара. Вот и познакомились. Присаживайтесь за стол. Персонал обедает на кухне, когда Инны нет, то и няня тоже. Сейчас и другие подойдут. Охрана только у себя остаётся. Им я попозже отнесу.

Пока Тамара разливает по тарелкам первое, подтягиваются и остальные: водитель, две горничные и Лидия Петровна. Я вызываюсь помочь ей расставить блюда на столе, за что получаю благодарную улыбку. Обед проходит в дружественной и спокойной атмосфере. Только экономка не участвует в разговорах. И я. Другие же обмениваются какими-то фразами и даже шутками.

— Пора, — вдруг говорит Иван и выразительно смотрит на меня.

Бросаю взгляд на часы. Действительно, уже тринадцать сорок пять. Поспешно допиваю чай.

К школе мы с Иваном подъезжаем ровно в два. Инна выходит из здания с тем же безрадостным выражением лица, с каким ушла утром. Кто-то машет ей на прощание рукой, она лишь грустно кивает в ответ. Увидев меня, она еле заметно улыбается, одними уголками губ.

— Как прошёл день? — интересуюсь я, когда мы с ней устраиваемся на заднем сиденье.

— Нормально, — вздыхает она и отворачивается к окну.

Больше Инна не произносит ни слова. Кажется, разговорить её будет непросто. Мы едем в балетную школу. Путь занимает от силы пять минут. Беру сумку Инны и провожаю её до дверей.

— Зайдёшь со мной? — спрашивает она.

— Конечно.

Мой ответ её радует. Мы идём в раздевалку, где другие девочки уже готовятся к предстоящему занятию. Помогаю Инне переодеться, и она убегает в балетный зал. Я могла бы посидеть в коридоре и подождать её возвращения, но вместо этого решаю вернуться в машину.

Иван сидит за рулём, и я в отсутствие воспитанницы располагаюсь впереди. Поглядываю на водителя. Тишина становится неловкой. Собираюсь с духом и задаю вопрос, который не даёт мне покоя со вчерашнего дня.

— Иван, а ты не в курсе, почему уволилась предыдущая няня?

Он вздыхает, не отрывая взгляда от лобового стекла.

— С Изольдой Владимировной не поладила. Та и добилась увольнения.

— Но она ведь не жена Всеволоду Константиновичу? — удивляюсь я.

Иван усмехается, один раз, коротко и беззвучно.

— Пока. Но это дело времени. Она очень настойчивая.

— Ясно.

Что я могу ещё сказать? Остаётся только одно: работать, выполнять свои обязанности, присматриваться и делать выводы.

Инна возвращается через час. Уставшая и ещё больше осунувшаяся. И у меня мелькает мысль, что занятия балетом не приносят ей удовольствия.

Оказавшись дома, она перекусывает яблоком, и мы садимся за уроки. Инна не ноет, не говорит, что устала, но делает всё механически, без интереса. Я пытаюсь её расшевелить, задаю наводящие вопросы, но получаю лишь короткие, односложные ответы.

В семь идём ужинать. Я ожидаю встречу с хозяином дома, но в столовой никого нет, а стол накрыт лишь на двоих. Инна садится на своё место и с тоской смотрит во главу стола, на пустой стул.

— Папа редко ужинает дома, — тихо говорит она, поймав мой недоумённый взгляд. — Возвращается поздно. Если вообще возвращается. Работы у него много.

Она произносит это с такой взрослой, привычной грустью, что у меня сжимается сердце. Я смотрю на неё, на эту маленькую девочку, которая ест ужин в одиночестве в огромном доме, и понимаю, как же мы похожи. Только у неё есть отец, который просто отсутствует, а у меня никого.

Мы доедаем в тишине. Я пытаюсь придумать, как её развлечь, чем заполнить образовавшуюся пустоту. Но пока в голову приходят только банальные фразы, от которых самой становится тошно.

После ужина Инна уходит в свою комнату. Я помогаю Тамаре убрать посуду, а потом следую за воспитанницей. Она лежит на кровати и смотрит мультфильмы на ноутбуке.

— Хочешь, я тебе почитаю? — предлагаю я.

— Папа говорит, что я уже достаточно большая, и должна читать сама, — невесело отзывается Инна.

— Ну и что? — отмахиваюсь я. — Я вот тоже большая, но с удовольствием бы послушала, если бы мне кто-нибудь почитал. Какая твоя любимая книга?

— Давай про муми-тролля, — предлагает она, и я вижу, как её глаза загораются какой-то странной, недоверчивой радостью.

— Отличный выбор! — одобряю я и нахожу томик на полке. — Я и сама обожаю приключения этих маленьких фантастических зверьков!

Я читаю ей несколько глав, а потом Инна предлагает поменяться. И вот уже я слушаю её не по-детски серьёзный голос, и в голове то и дело всплывает мысль: «Как мама с дочкой». Отгоняю её от себя. Я здесь всего лишь няня, но я сделаю всё, что ребёнок больше не чувствовал себя всеми заброшенным.

Всеволод Константинович появляется поздним вечером. От него исходит терпкий аромат чужих духов, а на вороте рубашки виднеется красный след помады. Инна выбегает к нему, едва услышав звук подъехавшего автомобиля. Он рассеянно гладит её по волосам, слушает отчёт Лидии Петровны и уходит к себе. А Инна… Кажется, она радуется хоть какому-то вниманию от отца.

Глава 5

Следующим утром я спускаюсь на кухню ещё до рассвета. В доме все спят, кроме меня, Тамары и Всеволода Константиновича. Несмотря на поздний приезд накануне он уже торопливо завтракает в столовой в полном одиночестве.

— С добрым утром, — здороваюсь я, проходя мимо.

Он лишь поспешно кивает в ответ, отодвигает недопитый кофе, хватает портфель и, посматривая на наручные часы, несётся к выходу.

Заметив меня, Тамара удивлённо поднимает брови.

— Хочу блины испечь для Инны, — поясняю я.

— Изольда Владимировна будет против, — растерянно произносит она. — Сладкое и мучное, говорит, не полезно.

— Брось, — улыбаюсь я. — Ребёнок хочет блинчики. Это нам может быть неполезно, а у Инны всё в рост пойдёт.

— Ну, смотри сама, — пожимает плечами Тамара и кивает в сторону холодильника и шкафа с продуктами. — Так-то ты права, просто с Изольдой Владимировной никто не спорит.

— Так и я не спорю, — бормочу я, разбивая в глубокую миску яйца и замешивая тесто.

Включаю плиту, и вскоре по кухне плывёт знакомый, уютный аромат свежеиспечённых блинов. Вспоминаю, как сама в детстве просыпалась от запаха жареного теста, мама часто пекла нам что-нибудь вкусное, чтобы порадовать. Наверное, это мой маленький, молчаливый бунт против правил, установленных незримой Изольдой Владимировной. Мой подарок для девочки, у которой слишком мало поводов для радости.

Поднимаюсь, чтобы разбудить Инну. Полоски утреннего солнца пробиваются сквозь занавески и ложатся на паркет её комнаты. Сажусь на край кровати.

— Солнечные зайчики уже проснулись и скучают без тебя, — тихо говорю я, проводя рукой по её спутанным волосам.

Она нехотя открывает один глаз, потом второй. Зевает, потягивается, и на её лице появляется сонная, но настоящая улыбка.

— Я уже большая для солнечных зайчиков, — бормочет она, но не отворачивается, а, наоборот, прижимается щекой к моей ладони.

Поворочавшись в постели, она идёт умываться, а потом я расчёсываю её густые тёмные волосы и заплетаю не простую косу, а замысловатую, с плетением по бокам, как когда-то училась на курсах. Инна вертит головой перед зеркалом, ловя своё отражение под разными углами.

— Красиво, — выдыхает она, и в её глазах зажигается тот самый огонёк, которого мне так не хватало вчера.

В столовой её ждёт сюрприз. Когда Тамара ставит перед ней тарелку с румяными блинчиками и клубничным джемом, Инна замирает.

— Это Алина Викторовна для тебя старалась, — говорит повариха, и её глаза по-доброму щурятся.

Инна поднимает на меня удивлённый и одновременно восхищённый взгляд. А потом происходит то, чего я никак не ожидала. Она вскакивает со стула, обнимает меня за талию и прижимается щекой к моему свитеру.

— Спасибо, — шепчет она так, что слышу только я.

Я глажу её по волосам, и комок подступает к горлу. Я знаю эту девочку всего несколько дней, но её простое «спасибо» значит для меня больше, чем все зарплаты мира.

Мы едем в школу, я провожаю её до крыльца. Перед дверями Инна поворачивается ко мне и машет рукой. Машу ей в ответ. До двух у меня есть свободное время, поэтому я отпускаю Ивана и еду в книжный магазин. Долго брожу между стеллажами, пока не нахожу сборник скандинавских сказок с диковинными иллюстрациями. От него пахнет свежей типографской краской и обещанием новых миров.

Вечером, справившись с уроками, мы с Инной спускаемся в гостиную. Я расстилаю на плотном ковре мягкий плед, и мы устраиваемся прямо перед камином, подперев головы ладонями. Огонь отбрасывает на стены и потолок причудливые оранжевые тени. Инна пристраивается ко мне так близко, что я чувствую тепло её плеча через тонкую ткань платья.

Открываю новую книгу. Мой голос звучит тише обычного, растворяясь в уюте, что окутывает нас словно второе одеяло. Я читаю о далёких снежных королевствах и одиноких троллях, и наша маленькая вселенная, согретая теплом очага, становится средоточием спокойствия и гармонии.

Нашу идиллию прерывает резкий скрип открываемой двери. Я вздрагиваю от неожиданности и поднимаю глаза. В залитом светом из холла проёме появляются две фигуры. Всеволод Константинович, с лицом, окаменевшим в привычной маске сдержанности, и женщина. Я понимаю, кто это, ещё до того, как мой мозг успевает сложить логическую цепочку. Изольда Владимировна. Её тонкие пальцы в изящных перчатках расстёгивают пряжку элегантного бежевого пальто. Взгляд, острый и внимательный, мгновенно сканирует комнату, отмечая мою расслабленную позу на полу, растрёпанные волосы Инны, раскрытую книгу с яркими картинками.

Инна бессознательно вжимается в меня ещё сильнее, её маленькие пальцы цепляются за складки моей одежды. В воздухе повисает тишина. Всеволод Константинович молчит. Его глаза, всегда холодные и отстранённые, сейчас светятся изумлением. Кажется, он видит призрак, давно забытое воспоминание, которое вдруг оживает перед ним, обретает плоть и кровь прямо тут, на его ковре.

Изольда Владимировна неспешно снимает перчатки и кладёт их в сумочку. Уголки её губ медленно ползут вверх, растягиваясь в идеальной, отточенной годами практики улыбке. Но её глаза при этом остаются холодными, как у хищной птицы, высматривающей добычу.

— Какая трогательная картина, — произносит она. Её голос, глубокий и бархатистый, одновременно таит в себе холодность стали. Каждое её слово, окутанное мягкой сладостью, проникает в нашу тихую обитель, безжалостно разрушая её гармонию. — Сева сказал, что нанял новую няню. Я приехала познакомиться.

Глава 6

Пока мы с Инной, опешив от неожиданности, наблюдаем за вошедшими, за спинами хозяина и его гостьи появляется Лидия Петровна. Она без лишних слов принимает у Всеволода Константиновича и Изольды Владимировны пальто.

Изольда Владимировна с той же деланной улыбкой благодарит её, всем своим видом демонстрируя, что оказывает экономке милость, после чего проходит в гостиную. Её цепкий взгляд скользит по комнате, словно составляет опись имущества. Она изящно устраивается в глубоком кресле у камина.

— Добрый вечер, — произносит Изольда Владимировна. — Забыли поздороваться.

— Добрый вечер, — отвечаю я.

— Приветствую, — говорит Всеволод Константинович и садится напротив гостьи. Его поза напряжена, взгляд устремлён в пустоту.

Киваю в ответ.

«Что-то не так, — мелькает в голове мысль, и я пытаюсь понять, что именно пока не осознаю: — Ну, конечно! Инна не бросилась ему на шею. Даже слова не сказала».

Смотрю на девочку. Та лежит, опустив голову, делая вид, что сосредоточилась на книжных иллюстрациях.

— Как у вас тут уютно, — продолжает Изольда Владимировна. — Право, так неловко, что мы нарушили вашу гармонию.

Чувствую, как по спине отчего-то бегут мурашки. Одёргиваю себя. Я — взрослая женщина. Мне не пристало испытывать робость в столь рядовой ситуации.

— Ничего-ничего, — слышу я свой собственный, неестественно вежливый голос.

— Мне очень жаль, что вам сейчас придётся встать, — улыбается Изольда Владимировна одними губами, в глазах улыбки нет. — Вы так хорошо лежали, читали книгу.

Проигнорировать столь прозрачный намёк было бы трудно. Я медленно поднимаюсь с пледа, отряхивая складки платья. Мне неловко, что, шокированная неожиданным визитом, я сама не догадалась сделать это раньше. Следом, нехотя, поднимается и Инна. Она смотрит прямо на отца, и я вижу молчаливый протест в её глазах. Отец её не замечает, погруженный в собственные мысли.

— Я не хочу вставать, — тихо, но чётко говорит она.

Тяжёлый и ледяной взгляд Изольды Владимировны обрушивается на неё. Инна тушуется, её плечики горбятся, и она опускает голову. Наклоняюсь к ней и шепчу так, чтобы слышала только она:

— Я дочитаю тебе попозже. Обещаю.

В этот момент в гостиную возвращается Лидия Петровна.

— Всеволод Константинович, Изольда Владимировна, в столовой накрыто.

Всеволод Константинович резко поднимается, будто он только и ждал этого момента. И что-то мне подсказывает: дело не в голоде.

— Пора бы и поужинать.

Он протягивает руку гостье, она принимает её с достоинством королевы. Затем он почти машинально, не глядя, треплет Инну по волосам. Девочка жмётся к нему, пытаясь поймать взгляд отца, но тот уже движется к выходу. Они втроём идут в столовую: хозяин дома, Изольда Владимировна и примкнувшая к ним Инна. Я плетусь следом, чувствуя себя лишней тенью.

К моему удивлению, в столовой накрыто на четверых. Мы рассаживаемся. Изольда Владимировна напротив меня, Всеволод Константинович во главе стола, Инна рядом со мной, подальше от неё.

Изольда расстилает на коленях салфетку и с дружелюбным видом обращается ко мне. По-прежнему улыбаются только губы.

— Алина Викторовна, Сева рассказывал, что вы педагог. Поделитесь, где получили образование? И какой у вас опыт работы с детьми?

Она задаёт вопросы, касающиеся моей работы, притворяется, что слушает ответы, но на самом деле осматривает меня с головы до ног, сантиметр за сантиметром. Она скользит оценивающим взглядом по моим затянутым в небрежный хвост волосам, по простому домашнему платью, к которому прилипло несколько ворсинок от пледа. Уверена, что Изольда Владимировна никогда бы не позволила себе подобную небрежность в одежде.

— Как интересно, — кивает она. — А знаете, я всегда завидовала людям, которые в любой ситуации чувствуют себя, как дома, — продолжает Изольда Владимировна, слегка наклоняя голову и прищуривая глаза. — Я бы, например, никогда не посмела появиться перед работодателем в столь растрёпанном виде. Но вы, наверное, считаете, что в работе с ребёнком главное — это комфорт?

Чувствую, как горячая краска заливает лицо, и сжимается горло.

— Мы не ждали возвращения Всеволода Константиновича так рано, — выдавливаю я и мысленно ругаю себя за подобное проявление робости. Кто она, эта Изольда Владимировна? Обычная женщина, примерно моего возраста. Так почему я чувствую себя как на ковре перед директором? — Обычно он приезжает поздно.

В этот момент Инна немного разряжает накалившуюся обстановку. Она тянет отца за рукав, пытаясь привлечь к себе внимание:

— Папа, а я сегодня получила пятёрку по математике. И на чтении меня похвалили, я лучше всех прочитала стихотворение!

Внимательно смотрю на Всеволода Константиновича, и, мне кажется, будто в его взгляде что-то мелькает, но я никак не могу уловить, что именно. Длится это буквально мгновение, и вот он уже рассеянно кивает:

— Молодец, Инна.

Я вижу, как гаснет последняя искорка надежды в её глазах. Она отодвигает тарелку, почти не притронувшись к еде. Всю оставшуюся трапезу она сидит, уставившись перед собой, а я чувствую на себе пристальный, неотрывный взгляд Изольды Владимировны.

Когда ужин подходит к концу, она кладёт салфетку на стол.

— Алина Викторовна, не хотели бы вы присоединиться ко мне и Севе в гостиной? Поболтаем о чём-нибудь.

Наверное, мне следует согласиться, но очень не хочется оставлять одну Инну.

— Спасибо за приглашение, но, боюсь, у нас с Инной осталась незаконченная глава, — отвечаю я. — Если вы не возражаете, мы поднимемся к ней в комнату и дочитаем. Прошу меня извинить.

Изольда Владимировна коротко хмыкает, её идеальная маска на мгновение сползает, обнажая лёгкое презрение. Всеволод Константинович, будто очнувшись, смотрит на меня, потом на дочь.

— Хорошо, — кивает он. — Идите.

Я беру Инну за руку, и мы выходим из столовой.

— Зря ты отказала, — говорит Инна, когда мы оказываемся в её комнате. — Изольда Владимировна этого не любит.

— Мне жаль, что пришлось её расстроить, но, думаю, она, как взрослый человек, с этим справится, — возражаю я и открываю книгу. — Итак, на чём мы остановились?

Глава 7

Всеволод

Сижу в гостиной, наблюдая за пляской огня в камине, но перед глазами совсем другая картина: Алина и Инна, лежащие на пледе. Голова дочери прижимается к плечу няни, их фигуры освещены тёплым оранжевым светом. Такая знакомая картина. Такая болезненно знакомая…

Точно так же когда-то лежали Виолетта и маленькая Инна. В ожидании моего возвращения жена читала ей сказки, а дочка слушала и засыпала. Когда я приезжал, то заставал их обеих спящими. Я стоял в дверях и смотрел, чувствуя странную смесь вины и нежности. Я находился снаружи этого маленького, уютного и столь тщательно оберегаемого мною мира, в котором сам почти не бывал.

Изольда подходит тихо. Она опускается на ковёр у моих ног, берёт мою руку в свои холодные, ухоженные ладони, негромко вздыхает.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — сочувственно произносит она.

— Правда? — усмехаюсь я, глядя в её глаза, полные сострадания.

— Да, — кивает Изольда. — Поймала твой взгляд… Ты так смотрел на неё. На Инну. До сих пор надеешься, что Виолетта солгала?

— От тебя ничего не скроешь.

— Нет, — качает она головой. — Мне не хочется напоминать тебе, но перестань винить себя за ту аварию. Это был несчастный случай. И… неприятно об этом говорить, но Инна совершенно на тебя непохожа. Я каждый раз сама ищу схожие с тобой черты, но не нахожу.

Сердце колет так больно, что на мгновение перехватывает дыхание. То был не просто несчастный случай. Эта была цепь печальных событий, которые начались гораздо раньше того рокового вечера.

В памяти всплывает тот день. День рождения Инны, шумный, яркий, полный гостей и смеха. День, который я пропустил, потому что мне пришлось встречать делегацию зарубежных спонсоров, возить их по столице, развлекать, объяснять масштабы предстоящего проекта, чтобы они согласились профинансировать его. Виолетта звонила. Раз за разом. Но я не слышал, потому что отключил звук, чтобы никто не мешал. Чтобы ничто не отвлекало от дел, от которых зависело благополучие фирмы, а значит, и моей семьи.

Когда я вернулся, праздник уже закончился. В особняке было тихо и темно. По пути домой я купил огромного розового медведя. Стараясь ступать бесшумно, я крался в обнимку с игрушкой мимо гостиной, когда там внезапно загорелся свет. Виолетта сидела в кресле у камина, то и дело нажимая на кнопку включателя, отчего стоящий рядом торшер то гас, то загорался, озаряя её уставшее лицо без следа недавнего веселья.

— Ты поздно, — глухо констатировала она. — Праздник уже закончился.

— Извини, — вздохнул я. — Важная встреча. — Я показал ей медведя и пояснил: — Я купил Инне подарок.

Виолетта безрадостно фыркнула:

— Лучше бы что-то нужное купил. Новый велосипед, например.

— Куплю.

— Зачем тебе семья, если ты с нами почти не бываешь? — её голос дрогнул. — Почему ты не отвечал на звонки?

— Я же говорил тебе, что должен встретить зарубежных спонсоров. От этого зависит будущее фирмы!

— Будущее фирмы! — презрительно усмехается Виолетта. — Только и думаешь о фирме!

— Всё, что я делаю, я делаю ради вас! Чтобы вы ни в чём не нуждались!

— Да?! Нам ничего этого не надо! Инна растёт без отца! Я замужем, но мужа не вижу! — она вскочила с кресла и приблизилась ко мне, подозрительно принюхалась, провела пальцем по рубашке. — От тебя прёт чужими духами! У тебя на рубашке след чужой помады! — Не раздумывая, со слезами на глазах она отвесила мне пощёчину, отчего на миг зашумело в ушах. Поднеся ладонь к месту удара, я выронил медведя. — Признайся, что был у любовницы! — взвизгнула Виолетта.

Это было слишком. Я никогда не изменял жене. Мне было совершенно непонятно, чьими духами я мог пропахнуть, и кто оставил след помады на моей рубашке, но Виолетта не имела права так себя вести.

— Мне кажется, ты выпила сегодня слишком много, — процедил я. — Знаешь, я забыл документы в офисе, съезжу за ними, а ты в это время успокоишься. Потом мы поговорим.

— Ты никуда не поедешь! — Виолетта завопила на весь дом, переходя на ультразвук.

— Угомонись! — рявкнул я, устремляясь к выходу. — Инну разбудишь.

— Стой! — орала мне вслед жена. — Немедленно остановись! Сева! Ты к ней, да?! К любовнице?! Как её зовут?! Я имею право знать!

Задыхаясь от злости, я шёл к оставленному во дворе автомобилю. Я уже завёл двигатель и собрался тронуться, как пассажирская дверь распахнулась, и Виолетта ворвалась в салон.

— Думал, один уедешь? Давай, поехали вместе! Посмотрю на твои важные документы!

— Тебе лучше остаться.

— Что, прячешь от меня любовницу?

— Ладно, поехали! — взревел я в ярости.

И мы понеслись по ночной дороге. Виолетта всё никак не успокаивалась.

— А знаешь, уже даже неважно, есть ли у тебя любовница. По факту мы не семья.

С изумлением посмотрел на жену. Она вытирала слёзы, размазывая по лицу тушь.

— Что ты хочешь сказать?

— Будет лучше развестись.

Ледяная волна прокатилась от затылка до копчика.

— Ты пьяна! Проспись!

— Я не пила! Меня задолбало, что я при муже словно мать-одиночка! Что Инна при отце растёт без отца! Лучше оборвать всё это разом! Пока я молода и красива, и у меня ещё есть шанс дать Инне нормальную семью!

— Что ты несёшь?! — прошипел я. — Я ведь могу и не дать тебе развод!

— Нас всё равно разведут по суду! Думаешь, ты такой всесильный? — Виолетта невесело рассмеялась. — Нет! Есть ещё закон!

Густая, чёрная ярость, только-только улёгшаяся, снова поднялась во мне.

— Хрен тебе, а не развод! На какие шиши будешь ребёнка растить? У тебя же ничего! Где жить будете? В однушке в Южном Бутово? Я не пущу туда Инну! Она останется со мной!

— Зачем она тебе? Ты её даже не видишь!

Стиснув зубы, я впился взглядом в дорогу.

— Ты даже не знаешь, какой её любимый цвет! — продолжала Виолетта. — Какое её любимое блюдо! Ты ничего о ней не знаешь!

— Развода не будет. Не надо принимать поспешных решений.

— Я уже давно об этом думаю.

— Почему не говорила раньше?

— Я пыталась! Но ты отмахивался!

И тут до меня дошло. Она и правда пыталась. А я... Я был слишком занят. Строил империю для семьи, которую терял с каждым днём.

— Если так хочешь, давай разведёмся, — выдохнул я, чувствуя, как рушится что-то важное. — Но Инну я тебе не отдам!

— Я её мать! Ты не имеешь права!

— А я — отец! Она уже не грудной ребёнок. Будете видеться по выходным.

— Ты не посмеешь!

— Почему? У меня больше ресурсов. Любой суд встанет на мою сторону.

И тогда она сказала это. Выкрикнула, срывающимся от злости и слёз голосом:

— А с чего ты взял, что ты отец? Если помнишь, я выходила за тебя замуж беременной! И до тебя у меня был любовник! Да я вообще давно тебе с ним изменяю!

Мир перевернулся. Я ошарашенно посмотрел на неё. По её лицу текли слёзы. В этот миг на встречку вылетела фура. Я слишком поздно её заметил. Виолетта, в испуге, схватилась за руль и крутанула, пытаясь уйти от столкновения.

Удар. Треск. Тишина.

Я снова в гостиной. Дышу тяжело. Рука, которую держит Изольда, холодна как лёд.

— Она солгала, — тихо говорю я, но это звучит как вопрос. — Солгала со злости.

Изольда продолжает смотреть на меня с неподдельным сочувствием и молчит, целуя мои похолодевшие пальцы. Она знает, о чём я думаю. Она знает, что я трус. Я так и не смог сделать тест ДНК, чтобы выяснить наверняка, солгала Виолетта или нет. Она знает, что когда я смотрю на Инну, я вижу лишь ту ночь и её мать, её слёзы и искаженное от ужаса лицо. И каждый раз звучит этот проклятый вопрос, отравляющий каждую секунду, каждую попытку быть отцом. И вина... Вина за то, что не услышал. За то, что уехал. За то, что не удержал руль.

Я не знаю, как смогу пережить, если вдруг выяснится, что Инна не моя дочь. Поэтому ничего не делаю. Я просыпаюсь каждое утро, хожу на работу, возвращаюсь домой. Но меня нет. От меня осталась лишь оболочка, потому что я навсегда застрял в том вечере за секунду до столкновения.

Глава 8

Алина

Весеннее солнце льётся в окна маленькой, уютной кофейни, отражаясь от хромированных деталей интерьера и ослепляя посетителей. Проводив Инну в школу, я решила воспользоваться предоставленными мне свободными часами и встретиться с Катей. Она предложила сходить куда-нибудь во время обеденного перерыва, и вот, теперь я сижу напротив подруги и бездумно мешаю десертной ложкой остывающий в чашке латте. За окном мелькают люди, куда-то спешащие, озабоченные своими делами.

Катя без умолку трещит, рассказывая последние новости, касающиеся её работы.

— Ну а у тебя что? — спрашивает она, наконец.

— Ну а что у меня, — начинаю я. — Устроилась няней в особняк, как ты знаешь. Этот дом… — вздыхаю, собираясь с мыслями. — Он как красиво упакованная пустота, а Инна в нём словно призрак. Отец ею почти не занимается, вечно пропадает на работе. По крайней мере, я ни разу не видела, чтобы он её обнял, спросил, как дела. Просто сбагрил её на меня и на Изольду.

— Стоп, — перебивает Катя. — Кто такая Изольда?

— Любовница, — усмехаюсь я. — Почти невеста.

Я вкратце рассказываю подруге всё, что мне удалось узнать об этой семье.

— Вся забота об этой девочке сводится к тому, что её просто окружили запретами и предписаниями. Мучное нельзя, это портит фигуру, занимайся балетом. А я у неё в глазах тоску вижу. Не должно быть таких глаз у ребёнка!

Катя кивает, отхлёбывает кофе, ставит чашку на стол.

— Алина, милая, — она наклоняется ко мне, — ты в какой реальности живёшь? Ты же учительница. Сколько у тебя детей на продлёнку оставалось? Таких родителей, как этот Морозов, на каждом шагу: занятые, уставшие, погруженные в себя. Ребёнок для них как предмет интерьера, который должен быть на месте и не шуметь. Думаешь, в кругу богачей как-то иначе? А Изольда? Да больно ей сдалась чужая девочка, она же и дома у них почти не бывает, как я поняла.

Мне неприятно это слышать, но я понимаю, что она права. У меня и самой были такие же мысли.

— Так что, — продолжает Катя. — Не кисни. Ты там не для того, чтобы спасать мир. Ты там, чтобы помочь одной маленькой девочке. Вот и помоги. Чем можешь. Пока можешь.

Молча киваю её словам. Я ведь действительно не миссионер. Я няня. И у меня есть конкретная задача: забота о восьмилетней девочке.

Мы с Катей расплачиваемся, выходим из кафе. Она идёт к себе в офис, а я спешу на электричку. Благо на окраине элитного посёлка есть станция, и я могу добраться до него без столичных пробок. А там меня обещал встретить Иван, чтобы мы вместе доехали до школы.

Через час я уже жду Инну на крыльце. Она выходит с тем же отсутствующим выражением лица, что и обычно. Мы садимся в машину и едем в балетную школу.

— Как прошёл день? — интересуюсь я.

— Нормально, — вздыхает Инна и пожимает плечами.

Она смотрит в окно невидящим взглядом.

— Сейчас потанцуешь! — пытаюсь её приободрить, но Инна лишь хмыкает. — Какие вы там изучаете позиции?

— Первая, вторая, третья, — скучающим голосом перечисляет она.

— Слушай, — решаюсь задать ей вопрос, — тебе балет вообще нравится?

Инна вздрагивает, смотрит на меня с удивлением и тут же отводит взгляд.

— Ну… — начинает она и замолкает.

— Мне можешь сказать правду, — шепчу я. — Ты хочешь заниматься балетом?

— Нет, — говорит она тихо. — У меня постоянно болят пальцы ног и спина. Но Изольда Владимировна считает, что девочка из хорошей семьи должна уметь красиво двигаться. И что строгая дисциплина — основа воспитания.

— Ясно, — выдыхаю я.

В голове я уже подыскиваю аргументы для Всеволода Константиновича, чтобы он прекратил пытать собственную дочь. Я обязательно с ним поговорю, но не сейчас.

Машина подъезжает к балетной школе. Инна обречённо тянется за сумкой. Она уходит, а я всё думаю над её словами. Иван откидывается на спинку водительского кресла и прикрывает глаза. Я выхожу из салона и присаживаюсь на скамейку, в мыслях прокручивая наш разговор с Катей. Когда Инна выходит, у меня уже появляется идея.

— Давай на некоторое время забудем про слово «должна», — предлагаю я, едва мы снова оказываемся в особняке. — Что тебе нравится?

Она смотрит на меня с таким искренним недоумением, что у меня сжимается сердце. Инна не притворяется. Она действительно не знает.

— Ну, хоть что-нибудь? — настаиваю я. — Вот прямо сейчас чего бы тебе хотелось?

— Не знаю, — пожимает она плечами.

— Ничего, — мы поднимаемся к ней в комнату. Я помогаю ей переодеться и сложить вещи в шкаф, после чего достаю блокнот и ручку. — Знаешь, что мы сделаем? Мы это выясним.

Инна смотрит на блокнот, потом на меня. В её глазах мелькает тень былого любопытства, того самого, что должно гореть в каждом ребёнке.

— Это, — поясняю я, показывая на чистый лист, — будет нашим списком: что ты хочешь попробовать. Мы будем записывать сюда всё, что тебе хоть чуточку интересно.

— Например? — осторожно спрашивает она.

— Например, — я улыбаюсь, — ты когда-нибудь хотела узнать, как делают мороженое? Или как рисуют мультики? Или как выращивают цветы в оранжерее?

Я вижу, как в её взгляде проскальзывает искра, пусть для начала неуверенная, робкая.

— Я… я видела по телевизору, как люди катаются на лошадях, — тихо произносит Инна. — Это красиво.

— Отлично! — записываю: «Верховая езда». — Что ещё?

Она задумывается, нахмурив лобик. Это тот редкий случай, когда я вижу на её лице не грусть, а сосредоточенность.

— Мама… мама раньше любила печь печенье. Пахло ванилью. Я иногда ей помогала лепить звёздочки.

Я стараюсь дышать ровно, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент. Аккуратно вывожу: «Испечь ванильное печенье».

— Ещё… — она внезапно оживляется. — В школе Настя приносила какую-то глину, из которой можно лепить, а потом она застывает. Это называется… полимерная?

— Полимерная глина! — записываю и чувствую, как в душе разливается что-то тёплое и светлое. Кажется, мне удаётся пробудить её.

Инна заглядывает в блокнот, и я вижу, как она начинает улыбаться.

— Мы, правда, это всё попробуем? — в её голосе слышится и надежда, и неверие.

— Да, если ты хочешь. Не всё сразу, конечно, но с чего-нибудь начнём. Если ты действительно не хочешь заниматься балетом, то я поговорю с твоим папой, чтобы он разрешил прекратить эти занятия.

— Спасибо, — шепчет Инна.

Она тянется ко мне с объятиями, и я обнимаю её в ответ.

— Давай начнём с печенья, — предлагает она. — Правда, я не знаю рецепт.

— Ничего, я подыщу что-нибудь в интернете, — улыбаюсь я. — Будем печь снова и снова, пока не наткнёмся на то самое. А сейчас короткий отдых и будем делать домашнее задание. Увы, от этого отказываться нельзя.

Глава 9

Наступает суббота. По кухне разносится запах ванили. Это мы с Инной с самого утра устроили нашествие на идеальный порядок Тамары, впрочем, та нисколько не возражала, а наоборот, с нескрываемым удовольствием решила присоединиться к нам. И вот мы втроём стоим над засыпанным мукой столом. В миске желтеет замешанное тесто, а Инна держит в руках формочки в виде звёзд.

Рецепт мы с ней выбирали вместе накануне. После недолгих приготовлений, я раскатываю пласт, Инна же с усердием вырезает звёздочки. Выходит не совсем ровно.

— Сильнее нажимай, — подсказываю ей.

Она пыхтит и давит ещё раз. Получается. Инна вынимает звезду и аккуратно переносит на противень. Девочка выглядит сосредоточенной, а в её глазах загорается тот самый огонёк, ради которого всё это затевалось. С улыбкой наблюдаю за её действиями.

— Умница, — говорю я, поворачиваюсь, чтобы раскатать новый пласт, и замираю.

В дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, стоит Всеволод Константинович. Я не знаю, как давно он наблюдает за нами. Несмотря на выходной день, на нём строгие брюки и светлая тщательно отутюженная рубашка. Его тяжёлый, непроницаемый взгляд устремлён не на дочь, увлечённую вырезанием фигурок из теста, а на меня.

— С добрым утром, — выдыхаю я, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.

В его глазах я вижу нечто такое, что заставляет меня стушеваться. После непродолжительного молчания Всеволод Константинович кивает в ответ. Инна оборачивается на звук моего голоса, и её лицо озаряется такой сиюминутной, безудержной радостью, что у меня перехватывает дыхание.

— Папа!

Забыв про заляпанные тестом руки, она срывается с места и летит к нему, чтобы обнять за талию. Он замирает, и мне кажется, что его тело на мгновение деревенеет от неожиданности. Потом его рука опускается на голову дочери, касается её волос и машинально гладит несколько раз.

— Я пойду, — говорит он глухо, отодвигая от себя Инну. — Мне нужно работать. Продолжайте.

Он разворачивается и уходит, оставляя после себя странную пустоту и терпкий аромат дорогого парфюма, смешавшегося с идущим из духовки запахом.

Когда печенье, наконец, готово и разложено на широком блюде, Инна с важным видом разливает по чашкам чай, а я набираюсь смелости и иду к хозяйскому кабинету. Стучу и слышу короткое:

— Войдите.

Всеволод Константинович сидит за столом, уткнувшись в бумаги, но я отчётливо вижу, что он не читает. Его застывший взгляд направлен в одну точку на стене.

— Извините за беспокойство. Печенье готово. Инна очень ждёт.

— Я занят.

— Всеволод Константинович, — я говорю тихо, но твёрдо. — Она же для вас старалась.

Он переводит на меня полный непонятной усталости взгляд. Я думаю, что Всеволод Константинович снова откажет, но он встаёт и следует за мной.

На кухне царит непривычная, тёплая суматоха. Инна взахлёб рассказывает про каждый этап готовки: как выбирали рецепт, как тесто липло к рукам, когда она вырезала звёздочки. Заметив вошедшего отца, девочка счастливо улыбается. Всеволод Константинович садится за стол, а она тут же пододвигает ему чашку горячего чая и блюдо с ещё не остывшей выпечкой.

Он берёт одно печенье, отламывает кусочек и медленно, механически жуёт, думая о чём-то своём. Он здесь и не здесь одновременно.

Сделав вид, что тоже наслаждаюсь вкусом чая, я украдкой слежу за хозяином дома и ловлю его взгляд, брошенный на дочь. Он смотрит всего секунду, но в этой секунде целая вселенная боли. Нежность, смешанная с отчаянием, сомнением, виной и какой-то почти физической мукой, что мне становится не по себе. Он отводит взгляд и я тоже.

Всеволод Константинович допивает чай, сухо благодарит, снова гладит Инну по голове и уходит. Девочка затихает. Её радость тает, как сахарная пудра на ещё горячей выпечке.

Я не могу этого оставить. Не после этого взгляда, давшего мне понять, что дочь для отца всё-таки что-то значит. Извиняюсь перед Инной и снова иду в кабинет. Дверь приоткрыта. Всеволод Константинович стоит у окна, спиной ко мне. Легонько стучу по косяку.

— Что ещё? — ровным тоном спрашивает он.

— Мы можем с вами поговорить?

— О чём?

Он наконец-то разворачивается ко мне, я делаю шаг в кабинет и прикрываю за собой дверь.

— Об Инне, — отвечаю я и говорю прямо, без предисловий: — Она не хочет заниматься балетом. У неё болят ноги и спина. Это не приносит ей ничего, кроме страданий.

Всеволод Константинович досадливо хмурится.

— Балет тренирует выносливость и дисциплину, а так же формирует осанку. Или вы считаете, что лучше позволить ей целыми днями сидеть в телефоне?

— Нет, конечно, но я считаю, что лучше найти то, благодарю чему, Инна будет развиваться, не ломая себя. Мы уже начали искать.

— Кто «мы»? — усмехается он.

— Мы с Инной составили список того, что ей интересно попробовать: верховая езда, лепка и много чего ещё. У неё впервые за то время, что я здесь, глаза загорелись. Разве её радость не важнее умения держать себя? На худой конец, верховая езда тоже хорошо сказывается на осанке.

Он молчит некоторое время.

— Я подумаю, — отрезает он после паузы.

— Спасибо, — благодарю его негромко и поворачиваюсь, чтобы уйти, оставив его одного в тишине кабинета.

Вечером перед сном, я расплетаю Инне косы, и вдруг, не удержавшись, наклоняюсь на мгновение, чтобы втянуть аромат её волос. В один момент моя душа переполняется нежностью, которая заставляет сердце биться чаще.

«Я всего лишь няня, — напоминаю я себе перед выходом, пожелав девочке приятных снов. — Всего лишь няня…»

Глава 10

Всеволод

Дверь за няней закрывается, и кабинет погружается в тишину. Я снова остаюсь один, прокручивая в мыслях слова Алины: «У неё впервые за то время, что я здесь, глаза загорелись». Это она говорила об Инне. Падаю в кресло, откидываюсь назад, смотрю в потолок, но вижу не его.

Я вижу сегодняшнее утро. Муку на щёчке дочери, её озорную улыбку. Сияющие глаза. Не стеклянные от тоски, а живые, полные азарта. Образ счастливой Инны врезается в мозг.

И тут же чёрной волной накатывает другой образ, более давний. Виолетта и Инна пекли печенье на маленькой кухне в тесной квартире, где мы тогда жили. Жена вся в муке со смехом пыталась отряхнуться. А дочка, зажав в пухлых ладошках формочку, вырезала звёзды из раскатанного теста. Я подошёл к ней, чтобы помочь. Получилось криво, но безумно вкусно.

Мы смеялись. Все вместе. Отряхивали друг друга, и мука оседала на пол мягким, пушистым облаком. В воздухе разносился тот же самый запах ванили. Я чувствовал тёплое плечо Виолетты у своего, радовался детскому восторгу Инны, залезшей с ногами на стул. Это было счастье, настоящее, простое, пахнущее домом.

А потом Виолетта сказала то, что отравило всё: «С чего ты взял, что ты отец?»

С силой провожу ладонями по лицу, словно пытаюсь стереть и воспоминания, и боль. Гоню прочь. Но они не уходят. Они контрастируют. Картинки из прошлого и картинка из сегодня: та же мука, те же звёзды, тот же свет в глазах дочери. Вот только между ними пропасть. И я стою в одиночестве по другую сторону. Не как участник, а как наблюдатель. Как чужой.

Ночью сон не приходит. Я долго ворочаюсь с боку на бок, и, наконец, встаю. Ноги сами несут меня по тёмному коридору. Дверь в комнату дочери приоткрыта. Стою на пороге и всматриваюсь в полумрак. Как же давно я сюда не заходил. Стараюсь дышать как можно тише. Инна спит, свернувшись калачиком, прижав к груди какую-то игрушку, то ли лошадку, то ли слонёнка. Плохо видно. Да, она уже школьница, учится во втором классе, но, по сути, ещё ребёнок, маленький, беззащитный, жаждущий любви.

А я не могу её дать. Нет во мне этого источника. Он иссяк. Похоронен под камнями вины, сомнений, и этой вечной, изматывающей боли. Я смотрю на дочь и понимаю, что чувствую лишь тень былых эмоций.

Подхожу ближе, чтобы поправить одеяло, и в льющемся из окна лунном свете вижу на тумбочке блокнот. Открываю. Листаю. Подсвечиваю прихваченным собой мобильником. Это тот самый список желаний, о котором говорила Алина. Строчки, выведенные взрослой рукой, чередуются со старательным детским почерком.

«Поехать на море и долго плескаться в волнах. Погладить самого пушистого в мире кота. Научится красиво рисовать, чтобы было похоже…»

Её желания так по-детски искренни и наивны. Читаю до конца страницы и убираю блокнот на место. Выхожу из комнаты, стараясь не шуметь, и прикрываю дверь. В коридоре свет от ночника падает на стену с фотографиями. Я останавливаюсь перед одной. На снимке мы все втроём: Виолетта смеётся, прижимая к себе Инну, я стою рядом и улыбаюсь.

— Посмотри, что ты наделала! — мысленно кричу ей, глядя на застывшее изображение. — Ты видишь, что всё разрушено?!

— Это ты всё разрушил! — отвечает она громко и отчётливо, как в тот последний вечер. — И ты продолжаешь рушить. И себя! И нашу дочь!

Сжимаю кулаки. Голос Виолетты звучит не снаружи. Он внутри. Это мой собственный голос, который я глушил уже очень долго.

— А она моя? — спрашиваю я, уже не её, а самого себя, вспоминая спящую в соседней комнате девочку. — Инна моя?

Молчание. Виолетта лишь смотрит счастливыми глазами с фотографии. Ответа нет. И никогда не будет, пока я сам его не найду. В наше время узнать правду легче лёгкого, но при этом неимоверно трудно.

Утром я еду к Изольде. В квартиру, которую я купил полгода назад. У неё стерильно чисто, как и всегда. Пахнет освежителем воздуха. Всё безупречно и правильно, как в журнале.

Изольда встречает меня в коротком шелковом халатике, завязанном на талии.

— Ты как будто не здесь, — произносит она, пристально изучая моё лицо. — Всё нормально?

— Да пожалуй.

Не говорить же ей в очередной раз о своих сомнениях. Опускаюсь на диван, тяну Изольду к себе, но она мягко освобождается.

— Будешь чего-нибудь? — спрашивает она.

— Кофе.

Несколько мгновений Изольда колдует на кухне, после чего вносит в гостиную поднос с двумя чашками кофе и сахарницу с рафинадом и щипчиками и ставит на низкий журнальный столик передо мной.

— Инна не хочет заниматься балетом, — говорю я и тянусь за своей порцией бодрящего напитка.

— Почему? — брови Изольды изящно ползут вверх от удивления.

— У неё болят ноги и спина.

Изольда вздыхает и закатывает глаза.

— Детям часто не нравится то, что для них полезно. Например, учёба. Как ты думаешь, многие любят учиться? Инне нужна строгость, Сева. Строгость и последовательность. Иначе она вырастет такой же… — она делает паузу, подбирая слово.

— Какой? — чувствую, как напрягаются шея и плечи.

— Эмоционально неустойчивой. Как её мать.

— Не смей, — воздух с шипением вырывается из груди. — Никогда не смей говорить так об Инне.

Изольда замирает, но через несколько мгновений расслабляется.

— Прости, — произносит она с грустной улыбкой. — Конечно, я не должна была так говорить. Но пойми. Я сама ненавидела балет в её годы. Плакала, ныла. Но сейчас я благодарна родителям за ту железную дисциплину. Если бы они потакали моим капризам, где бы я была сейчас? Иногда настоящая любовь — это суровость, а не вседозволенность.

Она говорит гладко, убедительно. Её холодные аргументы кажутся правильными, ведь меня и самого воспитывали в строгости.

Изольда делает шаг ко мне. Её пальцы находят пояс халата и медленно развязывают его. Шёлк расходится, обнажая светлую полоску кожи.

— Иди сюда, — зовёт она тихим, чуть охрипшим голосом, обещающим забвение.

В другое время я бы не думая откликнулся на зов, но не сегодня.

— Извини, сегодня никак.

Я ухожу, оставив Изольду в недоумении смотреть в мою удаляющуюся спину. Мы с ней знакомы довольно давно, но вместе чуть больше полугода, и это первый раз, когда я отказался от предложенного.

Глава 11

Алина

День выдаётся на удивление солнечным, и воздух пахнет уже не просто весной, а чем-то сладким, обещающим, например, приближающимися каникулами. После школы Инна, как обычно, молчаливо садится в машину. Но сегодня я не даю Ивану знак ехать домой.

— Иван, — говорю я, глядя в зеркало заднего вида на его удивлённое лицо. — Кажется, в соседнем посёлке есть школа верховой езды?

Да, я потратила несколько вечеров, чтобы подумать над тем, как мы с Инной будем исполнять её желания. Ближайший конноспортивный клуб был минутах в двадцати от нас, и у него имелись неплохие отзывы на сайте.

— Есть, — кивает он. — «Золотая подкова».

— Давай заедем? — прошу его.

Инна замирает, потом медленно поворачивается ко мне, поднимает голову. В её глазах я вижу недоверие, смешанное с робкой, почти болезненной надеждой. Она боится поверить.

— Мы просто идём по списку, — тихо напоминаю я. — Всё сразу не получится, но с чего-то же надо начинать. Печенье мы уже пекли, нам понравилось. Можем повторить как-нибудь.

Иван кашляет в кулак.

— Ты уверена? — спрашивает он. — Мне от шефа никаких особых указаний не поступало.

— Но и запрета ведь не было? Мы просто посмотрим на лошадей, на конюшню, на то, как занимаются подростки.

— Под твою ответственность.

Пожав плечами, Иван заводит двигатель. Через несколько минут мы подъезжаем к просторной территории, огороженной высоким забором. За ним виднеются ухоженные лужайки, крытый манеж и ряды конюшен из светлого дерева. Воздух здесь наполнен особенным запахом: смесью сена, кожи и лошадиного пота.

Нас встречает инструктор, молодая женщина с короткими рыжими волосами и приветливой улыбкой. Я понимаю, что это Лиза, с которой я связывалась накануне. Я не говорила об этом Инне, чтобы сделать ей сюрприз.

Лиза сразу располагает к себе. После обмена любезностями она наклоняется к Инне и спрашивает, не боится ли она. Инна смущается:

— Я читала про лошадей! Я знаю, что их надо гладить по носу и давать кусочек сахара на раскрытой ладони.

Лиза смеётся и весело подмигивает:

— Всё верно. Ты уже почти профессионал.

Мы идём в конюшню. Каждая лошадь находится в своём деннике. Они поворачивают головы, прислушиваются, некоторые тянутся к нам носами. Инна замирает у одной из дверей:

— Они такие большие.

— Да, — кивает Лиза. — Но добрые. Злых мы здесь не держим. Вот эту лошадку, — инструктор показывает на рыжую красавицу с белой точкой на лбу, — зовут Звездочка. Хочешь её покормить?

Инна кивает, и Лиза вкладывает ей в руку кусочек яблока. Лошадь осторожно берёт тёплыми шершавыми губами угощение с раскрытой ладони девочки. Инна вздрагивает и смеётся, таким тихим, чистым, настоящим смехом, что у меня невольно перехватывает дыхание.

— Она такая мягкая! И тёплая! — восклицает Инна.

— Погладь её, — предлагает Лиза.

— А можно? — восторженно удивляется Инна.

— Можно, — кивает инструктор. — Только медленно. Лошади не любят резких движений.

Инна гладит Звёздочку по морде, а та наклоняет голову, принимая ласку. Я смотрю на них и чувствую, как внутри разливается тепло. Я слишком остро переживаю всё, что связано с этим ребёнком: и её печаль, и её счастье.

Походив немного по территории и посмотрев на занятия, мы возвращаемся домой. От избытка эмоций Инна не замолкает ни на минуту. Запинаясь от волнения, она рассказывает Ивану об увиденном. Её глаза при этом горят от восторга, а на щеках играет румянец.

Но этот восторг гаснет в один миг, как только мы переступаем порог особняка. В холле нас встречает Всеволод Константинович. Руки его спрятаны в карманах, брови сведены, уголки губ недовольно опущены. Ещё секунду до этого весело трещавшая Инна вдруг замолкает, и я тоже замираю от неожиданной встречи с работодателем.

— Где вы были? — спрашивает он ровным голосом, но его кажущееся спокойствие не может меня обмануть.

Инна инстинктивно прячется за мою спину, хватаясь за складки моего плаща.

Я делаю шаг вперёд, стараясь своим телом прикрыть её.

— Мы заезжали в школу верховой езды, — отвечаю я. — Посмотреть на лошадей.

— Посмотреть? — язвительно переспрашивает Всеволод Константинович. — Кто разрешил?

— Но… — его вопрос застаёт меня врасплох. — Но ведь прямого запрета не было.

— Инна, — обращается он к дочери, — иди в свою комнату, нам с твоей няней нужно поговорить.

Нехотя оторвавшись от меня, девочка идёт к лестнице.

— Итак, — продолжает Всеволод Константинович. — Я правильно понимаю: вам нужны чёткие и подробные указания, что можно делать, а что нельзя? Например, нельзя прыгать с крыши, нельзя переходить дорогу на красный свет, нельзя сажать неподготовленного ребёнка на лошадь!

— Я не сажала, — возражаю ему. — Мы просто посмотрели на них, покормили яблоком и погладили по носу. Инна хотела бы прокатиться, но я не разрешила.

— Ну, хоть до этого догадались, — его глаза всё ещё метают молнии.

— Всеволод Константинович, там дети уже с пяти лет на лошадях катаются. В парках за определённую плату можно прокатиться…

— Вы всё ещё спорите?

— Извините, — опускаю взгляд. — Я была не права. Впредь буду согласовывать такие вещи.

Я признаю вину не из страха, а потому что он прав. Я переступила черту. Но я не жалею. Ни секунды.

Внезапно из глубины дома доносится тоненький, дрожащий голосок. Оказывается, Инна не поднялась в свою комнату, а так и осталась стоять у лестницы.

— Пап, пожалуйста… Я не хочу больше ходить на балет.

Всеволод медленно поворачивается и переводит взгляд на дочь.

— Ты не хочешь заниматься балетом, потому что у тебя там нет никаких успехов. Если будет успех, будет и желание, а для этого нужны упорные тренировки. Знаешь, я в детстве ненавидел математику, потому что у меня не получалось решать примеры, но мне наняли лучшего репетитора, и как результат, математика — мой любимый предмет. В университете у меня одного из всего потока была пятёрка за экзамен.

Я вижу, как Инна сжимается, буквально уменьшается в размерах. Весь её сегодняшний восторг, румянец и смех — всё погасло.

— Всеволод Константинович, — начинаю я, но он резко поднимает руку, останавливая меня.

— На сегодня разговор окончен. Инна, иди ужинать и делать уроки. Алина, поговорим с вами завтра.

Он разворачивается и уходит, оставляя нас в холле.

— Всё будет хорошо, — ободряюще подмигиваю я Инне, с тревогой думая о предстоящем разговоре. — Твой папа просто переживает за тебя. Мы попробуем ещё раз с ним поговорить, когда эмоции улягутся.

— Мне кажется, в этом нет смысла. Ни в чём нет смысла.

Инна понуро поднимается по лестнице, я иду за ней, думаю о хозяине дома и буквально закипаю от злости, не понимая, как можно было так бесчувственно растоптать хорошее настроение дочери, не дав при этом ничего взамен, кроме обещаний ещё больше заниматься ненавистным делом.

Глава 12

— Всеволод Константинович просил вас зайти в кабинет, — сообщает Лидия Петровна, когда мы с Инной спускаемся к завтраку.

— Спасибо, — отвечаю ей и обращаюсь к девочке: — Зайка, подожди меня. Я зайду к твоему отцу, нам надо поговорить.

— Он тебя уволит? — с тревогой спрашивает Инна. — Давай, я пойду с тобой, скажу, что это я всё придумала.

— Не думаю, что это правильно, — улыбаюсь ей. — Всё будет хорошо.

В кабинете пахнет кофе и тонким, изысканным ароматом дорогих женских духов. Переступаю порог и осматриваюсь. Всеволод Константинович сидит на своём месте, перед ним стоит дымящаяся чашка, а за его спиной я замечаю Изольду.

— Доброе утро, — улыбается она.

Услышав её голос, я сразу напрягаюсь.

— Доброе, — стараюсь говорить спокойно.

Всеволод Константинович лишь кивает в ответ на приветствие.

— Мне тут рассказали, о вашем вчерашнем самоуправстве, несмотря на то, что ваши обязанности чётко прописаны, — продолжает Изольда, изящно облокачиваясь на спинку кресла. — Но я уверена, что произошло недоразумение и ничего плохого вы не замышляли, так ведь, Алина?

— А… — теряюсь от её вежливо-обвиняющего тона. — Нет, конечно, мы с Инной всего лишь посмотрели на лошадей.

— Ну вот, — не переставая улыбаться, Изольда широко разводит руками. — Что и требовалось доказать. Няня просто немного забылась.

— Что? — чувствую, будто меня только что макнули головой в помои.

— В общем так, — подаёт голос Всеволод Константинович. — Вы что-то говорили о списке желаний. Принесите мне его, я посмотрю, насколько он безопасен для жизни и здоровья.

Дёрнув плечом, я иду за блокнотом. Когда возвращаюсь, в кабинете только Изольда. Всеволод Константинович куда-то вышел. Она сидит в его кресле и смотрит на меня со сладко-ядовитым сожалением.

— Знаете, Алина… Я ведь могу обращаться к вам по имени? Мы же почти ровесницы, может, вы даже меня младше.

— Да, конечно, — сжимаю в руках блокнот.

— Так вот. Сева хотел тебя уволить после вчерашнего, — Изольда говорит медленно, растягивая слова. — Сразу же. Но я его отговорила. Объяснила, что ты всего лишь провинциалка с добрым сердцем, которая не понимает наших правил. Что тебе нужно мудрое руководство.

Её слова падают в душу, как тяжёлые капли смолы, въедаются в мозг, вызывая рвотный рефлекс. Тоже мне нашлась заступница!

— Спасибо, — усмехаюсь я.

В этот момент возвращается Всеволод Константинович. Изольда освобождает ему место и встаёт рядом. Он берёт блокнот, скользит взглядом по строчкам.

— Верховая езда, — читает он вслух, берёт ручку и вычёркивает этот пункт из списка. — Сразу нет. Далее… Научиться кататься на скейте. Тоже нет. Посетить скалодром… Алина, вы нарочно выбираете самые травмоопасные виды досуга?

— Всё под наблюдением тренера или инструктора, — вместо чёткого ответа из горла вырывается писк. Злюсь. Я взрослая, уверенная в себе женщина, а трясусь как первокурсница на первом экзамене!

— Угу, — хмыкает Всеволод Константинович и продолжает вносить правки в список. Наконец, перечитав, что осталось, на удовлетворённо кивает и возвращает мне блокнот.

Я скептически смотрю на разрешённые пункты.

Изольда продолжает улыбаться и наблюдать за нами. Она опускает руку ему на плечо.

— Дорогой, — говорит она голосом, полным заботы. — Я считаю, что нам всем необходимо лучше узнать друг друга. Сегодня моя подруга организовывает закрытую выставку современного искусства. Только для своих, так сказать. Думаю, это будет полезный опыт для нас всех.

Её взгляд скользит по моему простому, домашнему костюму, и в нём читается непроизнесённое: особенно для неё.

Завтрак проходит в тишине. Я ловлю на себе вопрошающие взгляды Инны, но в присутствии отца и его любовницы, она не решается произнести ни слова. Лишь поднявшись в её комнату, я смогла немного успокоить девочку, хотя она всё равно осталась расстроена, что её список желаний изрядно поредел.

Нарядив Инну в изысканное тёмно-синее платье, я направляюсь к себе. В отличие от моей воспитанницы, у меня гардероб достаточно скуден, поэтому я просто выбираю классические чёрные брюки и блузку.

Выставка представляет собой лабиринт из светлых стен и странных инсталляций. Здесь я словно белая ворона в худшем смысле слова. Не та, что выделяется, а та, которую еле терпят. Я ловлю на себе взгляды посетителей: быстрые, оценивающие, насмешливые. Слышу перешёптывания за спиной. Странно, за недолгую жизнь в Москве я уже почти привыкла, что никому нет интереса, как ты одет. Видимо, такие как я не должны появляться на мероприятиях не для всех.

Изольда парит по залу, представляя Всеволода Константиновича знакомым, её рука уверенно лежит на сгибе его локтя. Я следую сзади с Инной, которая крепко вцепилась в мою ладонь.

Потом нас ждёт ресторан. Здесь на столе больше приборов, чем самой еды. Стоит нам рассесться по местам, как Изольда превращается в надсмотрщика.

— Инна, вилку правильно держать так, — её голос сладкий, как сироп, и от него передёргивает, как от сахара на зубах. — Не наклоняйся к тарелке так низко. Ты откусила слишком большой кусок, это некрасиво.

Девочка замирает, её глаза наполняется паникой. Она смотрит на отца, но тот уткнулся в телефон, отвечая на какое-то чрезвычайно важное сообщение.

— Оставьте её, — вырывается у меня. — Дайте ей просто поесть.

Изольда поворачивается ко мне, её брови изящно взлетают.

— Алина, она принадлежит нашему обществу. И ей нужно в него вписаться. Это не прихоть. Это необходимость.

Всеволод откладывает телефон. Его взгляд переходит с Изольды на Инну, потом на меня. В его глазах на секунду мелькает что-то усталое, почти раздражённое.

— Знаешь, Изольда, — произносит он. — Я, кажется, лет до пятнадцати вообще всё ложкой ел. И ничего.

Изольда замирает. Её лицо на долю секунды теряет маску, обнажая холодное недовольство.

— Сейчас другое время, дорогой, — парирует она, снова надевая улыбку. — Сейчас другие стандарты. Правильные манеры нужно прививать с детства.

И тут случается то, что никто не мог предугадать. Инна, нервничая, тянется за стаканом. Её пальцы соскальзывают. Лимонад, холодный и липкий, широкой жёлтой рекой разливается по белоснежному рукаву Изольды.

Истошный, пронзительный визг разрывает тишину зала. Изольда вскакивает, смотря на своё платье с таким ужасом, будто её облили кислотой.

— Что?! Что?! — она хватает ртом воздух, в её глазах блестят слёзы. — Неуклюжая девчонка! Ты всё испортила! Знаешь, сколько это платье стоит?!

— Инна, что ты наделала? — возмущается Всеволод Константинович. — Надо быть аккуратнее.

— Простите, — мямлит шокированная девочка.

— Она не специально, — вступаюсь я за Инну. — Просто её совсем задёргали, вот она и перенервничала.

— Я куплю тебе новое, — пытается успокоить её отец взорвавшуюся фурию.

Естественно, после этого происшествия ужин заканчивается. Мы покидаем ресторан в гробовом молчании. Всеволод сажает в машину Изольду, а для нас вызывает такси.

— Не переживай, — говорю я Инне, когда мы оказываемся в салоне. — С каждым может случиться.

— Я и не переживаю, — вздыхает она. — Хорошо, что она домой поехала. Жаль только, что и папа с ней. Не понимаю, как он её терпит. Ты же гораздо лучше. И добрее, и красивее. Вот бы ты была вместо Изольды!

— Ну, папе твоему виднее, — отвечаю я, но в душе ещё ярче разгорается то самое странное чувство, которое я гоню от себя вот уже много дней: эх, если бы Инна была моя дочка. А так нельзя.

Глава 13

Всеволод

Плач и причитания Изольды режут слух. Она рыдает с таким надрывным отчаянием, которое вызывает лично у меня чувство вины вкупе с раздражением. Мне неловко за сегодняшний вечер, хотя ничего непоправимого не произошло, но мне хочется пообещать ей скупить всю линию этого бренда, лишь бы только всё закончилось.

— Ну за что мне такое наказание?! — всхлипывает Изольда, заламывая руки. — Я же хотела как лучше для всех! Представить тебя моим знакомым, известным в узких кругах художникам. Познакомить Инну с современным искусством. Показать этой няне, к чему стоит стремиться. А она! Да чего ждать от этой провинциалки! Чему она может научить твою дочь?! Она только потакает ей во всём! Заступается и оправдывает любые её выходки! Какие хорошие манеры она может ей привить?!

Машина плавно катит по ночным улицам. Я смотрю в окно на размытые огни. Усталость наваливается тяжёлой, свинцовой пеленой.

— Я больше не буду менять нянь, — говорю я. — Не хочу снова вчитываться в чужие резюме, впускать в дом постороннего человека, гадать, поладит ли тот с Инной. Тем более Алина действительно старается. За исключением вчерашнего случая всё было нормально.

— Так ты за неё? — шипит Изольда. — Она тебе нравится, да?

— Что? — отрываюсь от дороги и смотрю на спутницу.

Даже сейчас она выглядит идеально: глаза лишь чуть покраснели, и нос немного припух, а в целом хоть сейчас веди на очередную выставку чего-то там, называющимся искусством.

— Ответь, — повторяет Изольда. — Тебе нравится эта няня?

Этот вопрос застаёт меня врасплох. И вместо того, чтобы немедленно успокоить Изольду, я задумываюсь. В памяти всплывает то субботнее утро: запах ванильного печенья, мука на щеке у дочери, и смеющаяся Алина в простой домашней одежде, с руками, заляпанными тестом. Нравится ли мне она? Чёрт возьми, да. Она мне нравится. Внешне. Не так, как нравится Изольда, безупречная и дорогая картина. А Алина… Она обычная. Если сравнивать с изобразительным искусством, то она скетч, набросанный на коленке в парке ранним утром, запечатлевший в себе первые лучи солнца. В нём есть своё очарование, потому что это памятный день для художника. И только он знает, сколько тепла вложил в свой рисунок.

Изольда выжидающе смотрит на меня, но я молчу. И тогда она медленно кивает:

— Нравится. Поэтому ты позволяешь им меня унижать.

— Это была случайность, Изольда! Всего лишь неудачное движение. Никто не хотел тебя унизить.

— О, ну конечно! — фыркает Изольда и отворачивается. Она не верит ни одному моему слову.

Паркуюсь у её дома, помогаю ей выйти из салона. У двери в квартиру она крепко хватает меня за запястье.

— Останься. Будь со мной этой ночью. Мне нужно успокоиться, одна я не смогу.

Её взгляд полон обещания. Я очень хорошо его знаю. И я знаю, что если останусь, Изольда не даст мне сомкнуть глаз до рассвета к нашему общему удовольствию. Но сегодня это вызывает лишь тягостное чувство.

— Мне нужно посмотреть, как там Инна, — поясняю я, осторожно высвобождая руку. — Она ведь тоже расстроена.

Губы Изольды кривятся от неудовольствия, на лице проступают красные пятна.

— Ясно, — хмыкает она и закрывает дверь.

Я возвращаюсь в особняк. Здесь тихо. Слуги уже разъехались по домам, Лидия Петровна и Алина спят в своих комнатах. Я поднимаюсь на второй этаж, в спальню дочери.

Дверь чуть приоткрыта. Внутри мягким светом горит ночник, отбрасывая тёплый оранжевый круг на стену. Инна спит, сжав в маленьком кулачке край одеяла. Её лицо кажется мне таким беззащитным. На тумбочке лежит тот самый блокнот. Беру его.

Страницы шуршат в тишине. Я смотрю на вычеркнутые мной пункты: верховая езда, скейт, скалодром и другие. Наверное, в них нет ничего ужасного, и тысячи детей занимаются чем-то подобным, но мне страшно представить, что с Инной может что-то случиться. И вдруг моё внимание привлекает рисунок, такой детский и неумелый: три фигуры, держащиеся за руки. Слева самая большая, похожая на мужскую, справа средняя в чём-то напоминающем платье, а посередине — самая маленькая. Под картинкой детским почерком выведено: «Папа, я и Алина».

В груди что-то сжимается. Не больно. Тепло. И от этого тепла становится не по себе.

Я кладу блокнот на место, гашу ночник и выхожу, прикрывая дверь. Иду в свою комнату.

В спальне долго не могу уснуть. Мысли мечутся, как птицы в клетке, а клетка эта — мой разум. Я думаю об Изольде. Когда-то я полагал, что эта женщина — отличное решение. Красивая, правильная и холодная. С ней можно построить идеальную жизнь-витрину. Без муки на щеках и одежде, без лишних слов, без неуместных вопросов. И без боли.

А потом пришла Алина. Невозможная. Неудобная. Нарушающая все правила и принёсшая в дом хаос чувств и детский смех. Тот самый хаос, в котором моя дочь оживает. И я… Я как будто тоже оттаиваю.

Смотрю в темноту за окном, и, мне кажется, словно я стою на краю. Выбор, который мне предстоит сделать не между «удобно» и «неудобно». Это выбор между мёртвым, но безопасным порядком, или живой, колючей и болезненной жизнью. Жизнью, в которой можно обжечься и снова испытать самое невыносимое отчаяние.

Засыпаю уже далеко за полночь, а когда просыпаюсь, иду под душ. И там под ледяными струями выкидываю из головы все нелепости, что так настойчиво лезли накануне. Какой выбор? Какая Алина? Она просто няня. До какой только глупости можно додуматься от усталости! Жизнь у меня размеренная, устоявшаяся, нет причины в ней что-то менять.

Глава 14

Алина

Отламываю десертной ложкой кусочек чизкейка и отправляю в рот. По языку разливается долгожданная сладость, разбавляю её кофейной горечью. Солнце льётся через широкие окна косыми, тёплыми лучами. Мы с Катей расположились в той же кофейне, где встречались в прошлый раз. Подруга нашла для меня время в обеденный перерыв, и теперь сидит напротив в ожидании моего рассказа.

— Вычеркнул всё, что мог, — сообщаю я. — Ещё Изольда его говорит, типа он хотел меня уволить, но она заступилась. Потом потащила нас всех на закрытую выставку современного искусства. Вот честно, я смотрела на эти инсталляции, и мне хотелось половину экспонатов вынести на свалку. — На этих словах Катя прыскает в кулак. — Потом поехали в ресторан, там она начала муштровать Инну: не так сидишь, не так ешь, не так дышишь. Так девочку замучила, что она лимонад на неё опрокинула. Сколько визгу было!

Катя слушает, крутит в руках чашку кофе, а потом смотрит на меня с лёгкой укоризной.

— Знаешь, в чём твоя проблема? — спрашивает она. — Ты смотришь на Инну не как няня. Ты смотришь на неё как мать. Такая, достаточно условная, но всё же… Ты вкладываешь в неё все чувства, что у тебя есть, а она не твоя дочь, Алин. Если завтра тебя уволят, что ты будешь делать?

От этих слов становится физически больно, будто мне расковыряли едва заживший шрам. Отворачиваюсь к окну.

— Знаю, — вздыхаю я. — Я сама себе говорю это каждый день. Каждую ночь. Но когда я с ней, то ничего не могу с собой поделать. Инна будто заполняет дыру в сердце. Не до конца, но с ней я хотя бы могу дышать.

Катя вздыхает, её взгляд смягчается.

— Ладно, прости. Больше не будем говорить на эту тему. Лучше скажи, а как он? Хозяин. Симпатичный?

— Ну, ты спросила!

Открываю рот, чтобы автоматически отшутиться или отмахнуться, но слова не находятся. Перед глазами встаёт не образ строгого начальника, а нечто иное. Вспоминается тот момент, когда он стоял в дверях кухни и смотрел на меня, а не на дочь. А ещё его профиль, резкий и отточенный, когда он смотрел в окно в своём кабинете, а я вошла, чтобы поговорить об Инне. Да, Всеволод Константинович очень красивый, и при этом неприступно холодный. И от осознания этого по спине пробегает что-то вроде лёгкого озноба.

— Да, — признаюсь я. — Красивый. Но, Кать, мне там ничего не светит. У него своя жизнь, в которой есть элегантная змея в дизайнерских шмотках.

Катя усмехается.

— Ну, змея так змея. Каждый сам рушит свою жизнь как может. Ну а так. Ты не думала просто знакомиться с другими? Вынырнуть из своего кокона в особняке? Может, и Инну потом легче отпустишь.

Я качаю головой.

— Когда? Весь мой день расписан по минутам. И если я даже найду кого-то, то кому понравится, что я живу в чужом доме, с чужим ребёнком, с чужим мужчиной под боком. Придётся тогда уходить с работы, а я… — Запинаюсь. — Я не могу. Я уже привязалась, а главное — мне не хочется. Не хочется никого искать, ни с кем знакомиться, никого впускать в свою жизнь. Я пустоцвет, Кать. Не хочу ни с кем делиться своей болью, надеяться и ждать звонков, которые не поступят. Не хочу больше разочарований, мне и так достаточно.

Наступает тишина. Катя понимающе вздыхает. Она знает, как мне было тяжело.

— И что будешь делать? — спрашивает она, наконец.

Я пожимаю плечами и копаюсь в сумке в поисках банковской карты. Обеденный перерыв у подруги заканчивается, да и мне пора возвращаться в посёлок.

— Буду делать то, что умею. Заберу Инну из школы и повезу её на гончарный мастер-класс. Это один из немногих пунктов в нашем списке желаний, который одобрили. Так что, хоть какая-то отдушина.

На выходе из кафе мы прощаемся, и каждая спешит по своим делам. Катя на работу, а я на электричку.

Через пару часов мы с Инной входим в мастерскую. Тяну носом. Здесь пахнет влажной глиной. Нам выдают огромные фартуки, и мастер-класс начинается. Я помогаю Инне установить комок на круге, накрываю её маленькие руки своими ладонями. Она мечтает создать вазу для папы.

— Чтобы стояла у него на столе, — серьёзно сообщает она.

Выходит, мягко говоря, неидеально. Стены неровные, верхняя часть тоже кривая. Но Инна вкладывает в это все свои силы. Пока изделие сохнет, она с особым старанием раскрашивает его золотой глазурью.

Вечером после ужина, когда, громко говоря по телефону, Всеволод Константинович наконец-то появляется в особняке, Инна с радостным визгом бежит к нему.

— Папа! Смотри, что я для тебя сделала!

— Что? — он отрывается от мобильника, по которому, несомненно, обсуждал нечто очень важное.

— Вот!

— Извините, — говорит он телефонному собеседнику. — Я сейчас.

Инна демонстрирует ему вазу. Всеволод Константинович смотрит на кривобокое творение ярко-жёлтого цвета. Его лицо не меняется: ни радости, ни раздражения, ни даже вежливой улыбки.

— Спасибо, — кивает он, зажимает телефон между плечом и ухом, перекладывает портфель подмышку, освободившейся рукой берёт вазу, и продолжает разговор по телефону. — Да, здесь заминка вышла. Я вас внимательно слушаю.

Он идёт вдаль по коридору и скрывается в своём кабинете. Инна замирает, смотрит на меня растерянным взглядом.

— Всё хорошо, зайка, — ободряюще подмигиваю ей. — Папа просто занят.

В этот момент до нас доносится грохот и негромкая ругань. И мы обе понимаем, что подарок разбился. Я вижу, как нижняя губа у Инны начинает дрожать.

— Не нужны ему мои подарки! — с отчаянием восклицает она. — И я, наверное, тоже не нужна!

И прежде чем, я успеваю что-то сказать, она убегает в свою комнату. Прикрываю лицо ладонями, почти все мои попытки порадовать Инну оборачиваются ещё худшими последствиями.

Глава 15

С того вечера, как Всеволод Константинович разбил подаренную Инной вазу, прошло больше недели. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы успокоить девочку и заверить: её папа сделал это не нарочно. Впереди замаячили летние каникулы, когда администрация школы решила провести спортивные соревнования среди учеников и их родителей под названием «Семейный забег». Об этом Инна сообщила за ужином накануне.

— Нужна команда из трёх человек, — сказала она, смотря с надеждой на папу. — Например, я, ты и Алина могли бы…

— А раньше ты не могла предупредить? — нахмурился Всеволод Константинович.

— Извини, — потупилась Инна, а я поспешила объяснить:

— Всё равно завтра суббота, обычно у многих это выходной день.

— У многих, но не у всех.

— Ладно тебе, — погладила его руку сидящая рядом с ним Изольда. — Думаю, это неплохая возможность стать ближе друг другу. Я буду в вашей команде. Так будет логичнее, мы же почти семья. А няня за нас поболеет на трибуне, так ведь, Алина?

— Да, конечно, — согласилась я.

И вот сегодня мы все собираемся в спортивном зале, чтобы поддержать Инну. Я смотрю на её отца и его любовницу. Всеволод Константинович по случаю надел дорогой, но неброский спортивный костюм, того же бренда, что и у Инны, а вот Изольда… Одетая в обтягивающие брючки и шёлковую блузку, она выглядит великолепно, но совершенно чуждо на спортивном мероприятии. Ещё и туфли на высоких каблуках выбиваются из спортивного стиля. И чтобы формально соблюсти требования администрации к внешнему виду, Изольда напялила поверх обуви вязаные гетры, скрывающие высоту каблука.

— Сева, дорогой, — щебечет она соловьём, — это так мило поддержать ребёнка. Ты же знаешь, я обожаю всяческие активности!

Всеволод проходится оценивающим взглядом по её высокой причёске, на которую её стилист, судя по всему, не пожалел лака, и спускается к обуви. Уголок его правого глаза еле заметно дёргается.

— Изольда, это спортивные состязания. Бег, эстафета и всё такое. В этом тебе будет неудобно.

— Да полно тебе! — игриво смеётся она. — Никто и не заметит. Ну не могу же я прятать свою фигуру в бесформенный мешок. Это Алина может себе такое позволить, — она смотрит на мои свободные джинсы, футболку и кеды.

— Ну да, — поджимаю губы.

— Я же не буду бежать марафон, — продолжает Изольда, — всего лишь пара смешных конкурсов для настроения!

Всеволод Константинович колеблется. Я вижу это. Но возразить ей сейчас, значит, нарваться на сцену, и он молча кивает. Его взгляд встречается с моим, в нём что-то вроде извинения или досады.

— Поболею за вас на трибуне, — говорю я и, обняв Инну и пожелав им всем удачи, скрываюсь среди зрителей. Моё место здесь.

Гул в школьном спортзале постепенно стихает, уступая место голосу ведущего, учителя физкультуры в яркой футболке. Без мегафона, но с отличной дикцией он объявляет:

— Команды, внимание! Первый конкурс называется «Змейка»! Одна семья — одна команда. Все члены команды по очереди проходит дистанцию, огибая конусы змейкой и ведя баскетбольный мяч. Уронили мяч — штрафное время. Сбили конус — штрафное время. Победит самая быстрая и ловкая команда! На старт! Внимание! Марш!

Гул возобновляется. Топот ног, крики поддержки, скрип кроссовок по полу — всё это звучит громко и напряжённо.

Всеволод Константинович стартует первым. Его движения легки и собраны. Словно опытный баскетболист он ведёт мяч, ловко огибая конусы. Доходит до финишной черты и возвращается, передавая мяч Инне. У неё получается похуже, чем у папы, но по сравнению с другими детьми неплохо.

Затем эстафета переходит к Изольде. Её каблуки цокают по полу, издавая странный звук. Она неспешно семенит между конусами, пытаясь удержать мяч, но внезапно тот выскальзывает из рук и катится к скамейкам зрителей.

— Ой! — громко восклицает она.

Мелкими шажками Изольда бежит за мячом, поднимает его, и на её лице начинают проступать алые пятна. Она возвращается на полосу испытаний, пара шагов, и мяч снова катится к зрителям. Кто-то из родителей улыбается и возвращает мяч обратно.

— Блин! — хватаюсь за голову, понимая, что отставание от других команд просто огромное. — Морозовы! Морозовы! — скандирую я, топаю ногами, дую в специальный свисток, размахиваю над головой заранее заготовленным транспарантом: «Морозовы — чемпионы!»

В итоге они финишируют последними. Вижу, что Инна расстроена. Изольда, слегка запыхавшись с красным лицом, посылает в толпу воздушные поцелуи и, разводя руками, что-то объясняет Всеволоду Константиновичу. В конце концов, тот отмахивается и слегка приобнимает всех членов команды.

— А теперь! — голос ведущего гулко разносится по залу. — Команды покажут нам свою меткость, потому что следующий конкурс называется: «Снайпер»! Вам надо будет попасть мячом в корзину. У каждого участника будет три попытки. Чем больше мячей в корзине, тем больше семья заработает баллов. Родители, не подведите своих будущих чемпионов!

Всеволод Константинович шагает к линии броска. Он не суетится, все его движения выверены, а бросок точен. Мяч летит по почти идеальной траектории. Сетка корзины шелестит. Ещё один бросок, и ещё. Он метко забрасывает все три мяча и уступает место дочери.

За папой робко подходит Инна. Она сжимает мяч двумя руками, закрывает глаза и бросает. Первый бросок летит слишком высоко, второй — низко. Но третий мяч, описав неуверенную дугу, мягко приземляется в корзину! Её лицо озаряет счастливая улыбка, и она оборачивается, чтобы встретиться со мной взглядом. Я тут же поднимаю плакат с надписью «Морозовы — чемпионы!» и машу ей. Её улыбка становится ещё ярче.

— Отлично, Инна! — кричит ведущий. — Папа — снайпер, дочка — молодец! Теперь очередь мамы показать класс!

Изольда принимает мяч с грацией балерины, словно это не баскетбол, а изысканный танец. Она делает элегантный замах, готовясь к броску, и в этот момент мальчик из соседней команды, не рассчитав траекторию, случайно отправляет свой мяч в сторону. Спортивный снаряд, сделанный из плотной резины, жёстко бьёт Изольду по пальцам. Мне даже становится её жаль. Я прекрасно помню, каково это — получать баскетбольным мячом.

Тут же раздаётся пронзительный визг:

— А-а-а! Мой маникюр! — вопит Изольда, зажимая пострадавшую руку. — Я только вчера новый сделала! Как же больно!

Ведущий на секунду теряет дар речи.

— Э-э-э… Кажется, в команде Морозовых есть пострадавший, — он сверяется у себя со списком. — Изольда Владимировна, вы сможете продолжать?

Но та с возмущением и отвращением отбрасывает мяч и стряхивает пыль со своей великолепной блузки.

— Ну уж нет! Это невозможно! Это выше моих сил! — заявляет она на весь зал и шествует прочь от площадки к скамейкам.

Я ловлю полный надежды взгляд Инны и понимаю её без слов. Стоит Изольде появиться среди зрителей, как я тут же впихиваю ей в руки транспарант и свисток.

— Сюда гудеть, этим размахивать, ртом кричать: Морозовы — чемпионы! — провожу краткий инструктаж и бегу на поле.

Всеволод Константинович с изумлением наблюдает за моим приближением, а Инна бросается ко мне с объятиями.

— Ну что же… — сообщает растерянный ведущий. — В спорте бывает всякое, а в команде Морозовых происходит замена!

Глава 16

Поскольку Изольда ещё не успела израсходовать все попытки, хватаю баскетбольный мяч и встаю за размеченную линию.

— Алина, не подведите, — слышу голос Всеволода Константиновича.

Я несколько раз ударяю мячом об пол, поднимаю его и бросаю в кольцо. Мяч описывает дугу и с глухим стуком приземляется в корзину. Вокруг меня раздаются одобрительные возгласы. Инна сияет от радости, даже Всеволод Константинович не может сдержать улыбку. Второй бросок снова оказывается точным, но третий мяч пролетает над кольцом.

— Ну что же! Шесть баллов из девяти — очень неплохой результат! — объявляет ведущий и анонсирует следующий конкурс. — А сейчас нас ждёт гонка на четырёх ногах! Это настоящая проверка на сплочённость, доверие и умение понимать друг друга с полуслова, а в нашем случае, с полушага!

Ведущий продолжает объяснять, а к нам подходят его помощники с широкими яркими лентами.

Мы встаём в ряд все трое, мою правую ногу связывают с левой ногой Инны, а её правую ногу — с левой ногой Всеволода Константиновича. Наша задача — пройти дистанцию от линии старта до финиша и обратно.

— Ну что же, команда, все готовы? — спрашивает у нас Всеволод Константинович.

— Да! — бойко отвечает Инна.

— Тогда на старт, внимание, марш!

Берём Инну за руки и по свистку рвёмся вперёд. Первые шаги получаются ужасно неуклюжими. Всеволод Константинович тянет к финишу, я пытаюсь подстраиваться под Инну, в итоге, покачнувшись, мы все едва сохраняем равновесие. С трибун доносится смех.

— В чём дело? — раздражается отец Инны.

— Давайте не будем спешить, — прошу я. — Лучше пойдём медленнее, чем упадём и будем пытаться подняться.

Чуть подумав, он соглашается.

— Давайте на счёт: раз-два, раз-два.

Со второй попытки получается немного лучше. Мы идём синхронно, стараясь подстраиваться друг под друга. Всеволод Константинович считает неспешно и размеренно, и с каждым шагом у нас получается всё лучше и лучше. Ритм выравнивается, наша четырёхногая походка превращается в слаженный тандем. Мы обгоняем то одну команду, то другую.

— Вот это да! — выкрикивает ведущий. — Вы только посмотрите на команду Морозовых! Действуя слаженно, они вырываются далеко вперёд, оставив позади соперников! Это уверенная заявка на победу!

Мы финишируем первые. Инна счастливо хохочет и прыгает, обнимает то меня, то отца. Всеволод Константинович довольно улыбается.

— Спасибо, — негромко говорит он мне. — Кажется, вы спасли нас от разгромного поражения.

Адреналин от предыдущего этапа всё ещё пульсировал в висках, когда ведущий объявил новый конкурс. Его голос, полный азарта, заглушил гул трибун:

— Команды, внимание! Следующие испытание на твёрдую руку и стальные нервы называется «Остров безопасности»! Участник должен пронести на теннисной ракетке три маленьких шарика для пинг-понга. Уронил — начинай сначала! Ваша задача — передать ракетку следующему, не потеряв ни одного мяча!

Первой стартую я. Мне вручают ракетку, на рабочей поверхности которой уже лежат три теннисных мяча. Ручка скользит во вспотевшей ладони, и я стараюсь не дышать. Смотрю на дистанцию: прямой отрезок до финишной линии и обратно кажется непреодолимым.

Вдох и выдох. Стараюсь сосредоточиться, будто от этого зависит моя жизнь. Мир сужается до трёх мячей, качающихся на ракетке, и дрожи в руках.

— Давайте, вы справитесь, — слышу подбадривающий голос Всеволода Константиновича.

Киваю в ответ. Делаю первый шаг, второй. Мячи качаются, сердце подпрыгивает. Стараюсь почти не дышать. Иду медленно, не обращая внимания на шум со стороны зрителей. Есть только я, ракетка и теннисные мячи.

Дохожу до финишной черты и разворачиваюсь. Мне предстоит обратный путь. Мячи пляшут, и я замираю, давая им успокоиться. Мимо меня пробегают другие участники, теряют шары, возвращаются на исходные позиции, а я всё иду. Когда я протягиваю ракетку Инне, все три мяча ещё на месте.

— Молодец! — хвалит меня Всеволод Константинович.

Инна принимает ракетку осторожно, её пальцы крепко обхватывают рукоять. Она идёт так же, как и я, медленно, но уверенно и не оглядываясь на отца и зрителей. Её внимание приковано к мячам. Это невероятно, но она доносит их до конца и передаёт отцу.

По результатам всех предыдущих конкурсов мы вырываемся вперёд и оказываемся в тройке лидеров. Перед нами маячит шанс занять первое место на пьедестале почёта. Глаза горят азартом, в ушах стучит кровь, губы расплываются в улыбке предвкушения. Всё решит последнее соревнование.

Ведущий, уже охрипший от восторга, выкрикивает правила решающего конкурса.

— И, наконец, «Королевский Триатлон»! Наших участников ждут испытания на ловкость и хладнокровие! Три задания в одном забеге. Первая треть дистанции — прыжки в мешке! Вторая — пронести книгу на голове не уронив! И финишный рывок — провести клюшкой хоккейный мяч через все препятствия до заветной черты! Все падения и потери — штрафные секунды!

Первым стартует Всеволод Константинович. Все испытания он проходит великолепно. Я ловлю себя на том, что любуюсь его фигурой и той сноровкой, с которой он преодолевает все трудности.

Он достигает финишной черты, и наступает моя очередь. Меня облачают в холщовый мешок. Рву вперёд. Мешок путает ноги, но я ловлю ритм и маленькими, частыми прыжками выбиваюсь далеко от соперников. Преодолев треть пути, достигаю следующего этапа испытания. На голову мне ставят книгу. Она угрожающе качнулась, и я всю энергию направляю на то, чтобы книга не упала. Выпрямляюсь, расправляю плечи, вспоминаю, как мама когда-то в детстве учила меня держать осанку, и делаю шаг. Потом ещё. Книга живёт своей жизнью. Иду, затаив дыхание, почти не мигая, представляя, что у меня на голове не учебник, а ваза династии Мин.

Шаг. Ещё. Кажется, что я прошла километр. Когда я, наконец, передаю книгу, слышу одобрительный выдох трибун. Вместе со зрителями выдыхаю и сама.

Хоккейный мяч провожу без особых проблем, и очередь переходит к Инне. Первые два испытания она проходит достаточно спокойно, лишь немного спотыкается во время бега в мешке и пару раз роняет книгу. По сравнению с другими школьниками это некритично. Но вот, ей предстоит пройти последний отрезок. Ей выдают клюшку и мяч. Она старательно обходит все препятствия, ловко перебрасывая мяч с одной стороны клюшки на другую.

Я чувствую, как кровь кипит в жилах, и адреналин взрывает голову. Смотрю на Всеволода Константиновича и понимаю, что он чувствует то же самое. Мы так близки к победе! Первое место почти у нас в кармане!

И тут неловкий замах с её стороны, клюшка уходит в сторону и попадает по мячу соперника. Мяч улетает в сторону болельщиков.

Слышится резкий, пронзительный свисток судьи.

— Помеха! Штрафные баллы команде Морозовых!

Всё! Да, мы финишировали первыми, показали наилучшее время, но эти штрафные секунды лишили нас надежды на первое место.

Когда объявляют результаты, мы занимаем третье место. Только бронза.

Всё заканчивается. Шум стихает. Всеволод Константинович смотрит на Инну. На лбу его испарина, волосы растрепались.

— Ну как так-то? — устало спрашивает он. — Надо же быть внимательнее в самый ответственный момент. Мы могли выиграть!

Инна опускает голову, её плечики поникли. И тут происходит то, чего я не ожидаю. Он протягивает руку и нежно трогает её взъерошенные волосы, а потом прижимает к себе. Всего на секунду. Грубо и неловко.

— Ладно, — бормочет он. — Ты всё равно молодец.

Инна замирает, а затем порывисто обнимает отца. Её лицо утыкается ему в живот и излучает такую радость, что у меня перехватывает дыхание.

Изольда появляется уже после того, как соревнования объявляются состоявшимися. Она подходит, сладко улыбаясь.

— Инна, — укоризненно произносит она. — Надо быть собраннее. Вы могли занять первое место, а заняли только третье.

Инна сжимается, а у меня внутри всё разрывается от желания послать куда подальше эту змею, думающую только о своём маникюре. Но в этот момент к ней оборачивается Всеволод Константинович.

— Проехали, Изольда. Все уже все поняли. Хватит.

В глазах Инны мелькает изумление. Отрываясь от отца, она смотрит на него во все глаза, но тот, поблагодарив меня за участие, уже переключил внимание на Изольду.

— Ты видела? — спрашивает она. — Я ошиблась, а он меня обнял.

— Думаю, дело совершенно не в этом, — качаю я головой.

— Когда я дарила ему подарки и старалась учиться хорошо, он не обращал внимания, а сейчас…

— Это просто совпадение, — говорю я, и мы идём за её отцом и Изольдой.

Глава 17

Всеволод

Спортивные состязания занимают почти весь день, и к особняку мы подъезжаем уже под вечер. Изольда сидит рядом со мной на переднем кресле, поправляет выбившуюся из причёски прядку волос. Бросаю на неё быстрый взгляд: как она вообще додумалась так нарядиться на соревнование? Эта женщина обладает почти безупречным вкусом, но сегодня в этих гетрах, натянутых поверх туфель, она выглядела крайне нелепо.

Смотрю в зеркало заднего вида на Инну. Она задумчиво прислонилась щекой к стеклу и нежно поглаживает пальцами бронзовую медаль на ленте.

— Третье место тоже неплохо, — произносит Изольда. — Жаль, конечно, что не первое.

Слышу за спиной резкий вдох. Кажется, это Алина хочет что-то сказать, но решает промолчать. Сразу вспоминается, как она сегодня поддерживала нас на трибунах. Её голос, полный азарта и какого-то безрассудного веселья, до сих пор звучит в моей голове.

«Морозовы! Морозовы чемпионы!» — кричала она со скамейки для зрителей, размахивая своим нелепым транспарантом. Волосы у неё растрепались, глаза горели так ярко, что на миг у меня перехватило дыхание. А уже когда Алина выбежала заменить Изольду, то и вовсе напомнила мне валькирию, уверенную и бесстрашную воительницу. В своих бесформенных джинсах и футболке она показалась мне невероятно прекрасной в тот момент.

Мотаю головой: эта няня становится каким-то наваждением.

Въезжаю во двор, останавливаю машину и глушу двигатель. Алина с Инной первыми покидают салон, а я помогаю выбраться Изольде. Мы входим в дом.

— А вот и вы! — радостно восклицает встречающая нас Лидия Петровна. — Распоряжусь, чтобы накрывали на стол.

Мы расходимся по комнатам, чтобы привести себя в порядок. Долго стою в душе под ледяными струями, пытаясь смыть с тела липкую усталость дня и выгнать из головы образ Алины. Последнее даётся труднее.

Когда я спускаюсь, все уже сидят за столом, ждут меня. Инна оживлённо рассказывает Алине о каком-то интересном моменте во время забега, и та слушает, улыбаясь, подпирая щеку ладонью. Алина переоделась. Сейчас на ней домашнее, синее платье из мягкой ткани. Волосы она собрала в небрежный пучок. Макияжа почти нет, маникюр самый простой, неброский. Она выглядит так уютно, что к ней невольно тянет. Не как к красивой женщине, хотя она, чёрт возьми, реально красивая, а как к источнику живительного тепла.

— Сева, ты с нами? — резкий голос Изольды выдёргивает меня из мыслей.

Отрываю взгляд от Алины. Изольда наблюдает за мной, её губы поджаты в тонкую, вежливую улыбку. Она тоже успела переодеться в привезённую с собой одежду, теперь на ней элегантное платье с глухим воротом, волосы убраны в идеальную строгую причёску.

— Извини. Устал. Задумался.

— Неудивительно, — кивает она, отодвигая тарелку с почти нетронутым салатом. — Честно говоря, я не ожидала, что на соревнованиях будут такие экстремальные испытания. Брр, — её передёргивает, — как вспомню! Прыжки эти в мешках, мячи. Настоящая местная олимпиада. Думаю, сегодня все основательно пропотели.

Она бросает быстрый взгляд на Алину, но та с невозмутимым видом отрезает кусочек рыбы для Инны, совершенно не обращая внимания на наш разговор.

Ужин заканчивается. За чаем мы ещё немного обсуждаем прошедшие игры, я благодарю всех участников за внесённый вклад. Инна подходит ко мне, обнимает, прижимается своей щекой к моей.

— Папа, спасибо большое. Прости, что я нечаянно задела чужой мяч.

— Ничего страшного, — треплю её по волосам. — В следующий раз займём первое.

— Можно мне мультики посмотреть? — спрашивает она, отрываясь и заглядывая в глаза.

— Конечно.

Инна припрыжку бежит к лестнице, Алина следует за ней.

— Спасибо за поддержку сегодня, — говорю ей.

Няня останавливается и с улыбкой отвечает:

— Не за что, мне радостно поддержать Инну.

Они уходят. В столовой остаёмся только мы с Изольдой.

— А меня ты поблагодарить не хочешь? — интересуется она.

— Да, — киваю я, вспоминая, как Изольда с готовностью поменялась местами с Алиной. — И тебе спасибо.

Она неспешно допивает чай, ставит чашку на стол.

— Это всё хорошо, но давай поговорим о более серьёзных вещах, — предлагает она. — Например, о нашем будущем. Мы ведь с тобой уже давно понимаем друг друга без слов. Да и все вокруг тоже все понимают о нас.

Откидываюсь на спинку стула. В голове против воли всплывают воспоминания. Как она пришла в нашу компанию обычным, но очень умным, амбициозным и невероятно эффективным экономистом. Она пробивалась наверх с упорством, внушающим уважением. Доросла до помощника руководителя. Всегда была рядом. Всегда в курсе дел.

Однажды мы засиделись с ней над срочным проектом. Изольда вдруг положила свою ладонь на мою, посмотрела в глаза и призналась: «Я люблю тебя. Давно». Тогда я резко отстранился, сбросил её руку, ответил, что женат, и такие разговоры непозволительны, и если она ценит свою карьеру, то впредь ничего подобного не допустит. Я говорил жёстко, почти грубо. Они лишь кивнула, собрала бумаги и вышла. Больше ни слова, ни одного намёка. Просто работала ещё лучше.

По иронии судьбы Изольда оказалась первой, кто примчался ко мне, чтобы поддержать после той трагедии. Пока я занимался организацией похорон, она взяла на себя общение с клиентами и заказчиками. Она просто была рядом. Молчала. И ждала. Ждала, когда я вынырну из охватившего меня оцепенения.

Все считают, что мне с ней невероятно повезло. Ещё бы! Красивая, успешная, преданная, возвышенная, утончённая. Когда между нами всё завертелось, она уволилась, чтобы заняться любимым делом — искусством. Да я и сам так думал долгое время. Но сейчас почему-то начинаю сомневаться.

— Изольда, — отвечаю я. — Давай поговорим об этом в другой раз. Не сегодня.

Она замирает. В глазах мелькает тень обиды.

— Сколько можно откладывать этот разговор? Время идёт, годы мои идут, Сева. Я люблю тебя, но я не девочка, чтобы ждать вечно.

Она права. Абсолютно права. И от этого сознания собственной подлости на душе становится мерзко.

— Прости, — говорю я. — Прости, что отнимаю у тебя это время. Ты заслуживаешь определённости. Ты заслуживаешь всего. Но я… Я сейчас не готов. Не могу. Не проси меня объяснять почему. Просто не готов.

Изольда смотрит на меня. Её грудь тяжело вздымается. Я вижу, как в её глазах борются гнев, боль и ледяное терпение. Наконец, она отводит взгляд. Берёт сумочку, встаёт.

— Хорошо, — произносит она ровным голосом. — Я подожду. Как всегда. Но, Сева… У всего есть предел. И у моего ожидания тоже. Я поеду домой. Можешь не провожать, я вызову такси.

Она поворачивается и уходит из столовой. Я мог бы встать, пойти за ней, отвезти сам или дождаться машины. Но вместо этого остаюсь один в большой, тихой комнате и смотрю на пустой стул, где ещё недавно сидела Алина.

Глава 18

Алина

Со дня соревнований проходит больше недели. Налюбовавшись на медаль, Инна откладывает её в один из ящиков. Радость, которая светилась в ней тогда, потихоньку угасла, сменившись привычной, выученной сдержанностью.

Этим вечером Всеволод Константинович возвращается особенно поздно. Мы с Инной уже поужинали и сидим в гостиной, я читаю ей вслух. Услышав звук подъехавшего автомобиля, Инна подскакивает и спрыгивает с дивана.

— Папа приехал! — восклицает она и бежит в холл.

Я остаюсь сидеть, чтобы не мешать их редким минутам близости. Слышу, как открывается дверь, как входит Всеволод Константинович.

— Пап, привет! — доносится её тоненький нарочито радостный голосок. — Как дела? — он что-то ей отвечает, а Инна продолжает: — А помнишь, как мы в мешках прыгали? А как ты клюшкой мяч гонял? У тебя так здорово получалось!

Пауза. Я представляю его усталое и отстранённое лицо.

— Угу, — слышится его глухое, рассеянное бормотание. — Помню.

— Жаль только, что из-за моего промаха мы первое место не взяли, — говорит она с искренней горечью в голосе. — Я так старалась...

— Забудь, — коротко отвечает он и направляется к лестнице. — Иди спать, Инна. Уже поздно.

Я выглядываю из гостиной. Она стоит одна посреди холла и растерянно смотрит туда, где ещё несколько минут назад был её отец.

— Всё нормально? — спрашиваю её.

Инна переводит взгляд на меня. Сердце щемит от грусти в её глазах.

— Всё как обычно.

Понурив голову, она поднимается в свою комнату.

На следующий день Инна ведёт себя тише обычного, но, сколько я к ней ни присматриваюсь, не могу понять, что же не так.

— Сядем за уроки? — предлагаю ей по возвращении из школы.

— Потом, — негромко отвечает она и краснеет. — Хочу отдохнуть.

— Э… Ну ладно. Как день прошёл? Какие оценки получила?

— Я, правда, хочу отдохнуть.

Переодевшись Инна сворачивается калачиком на кровати, а я совершенно не понимаю, что же мне делать.

— Позовёшь, когда примешься за домашнее задание?

— Я сама.

Наверное, я должна радоваться, что ребёнок становится самостоятельнее, но неприятное предчувствие разливается по языку горечью. Бросив ещё один взгляд на Инну, выхожу.

За ужином она ведёт себя так же тихо. На мои расспросы отвечает уклончиво или вовсе отмалчивается. Тревога в душе нарастает.

— Ты все уроки сделала?

— Почти.

— Тебе помочь?

— Потом.

Молчу, лихорадочно раздумывая, что бы ещё спросить.

— Как самочувствие?

— Нормально, — пожимает плечами она.

Шум за окном привлекает её внимание. Заметив автомобиль отца, Инна вскакивает со стула и бежит наверх. Я остаюсь с недоумением смотреть ей вслед.

Всеволод Константинович входит в дом, и мы вместе с экономкой идём его встречать.

— Добрый вечер, — здоровается он. — Лидия Петровна, распорядитесь поставить ещё приборы, я сегодня без ужина.

Экономка уходит. Вскоре по лестнице сбегает Инна. Девочка держит в руках дневник. Выглядит она при этом жалко.

— Папа, — неуверенно зовёт она. — У меня двойка. По математике.

— Что?! — произносим мы в один голос.

— Двойка по математике, — шепчет Инна, смущаясь ещё больше.

— Как так? — удивляется Всеволод Константинович.

— Почему ты мне не сказала? — спрашиваю я и облегчённо выдыхаю: «Так вот в чём дело! Инна просто расстроилась».

Чуть подумав и набравшись храбрости, она раскрывает дневник, где красуется выведенная красной ручкой аккуратная двойка.

— За проверочную работу, — поясняет она.

— Как так?! — снова вскрикиваем одновременно.

— Простите, — бормочет Инна и опускает взгляд.

Всеволод Константинович вздыхает, притягивает её к себе, треплет по волосам, целует в макушку.

— Ну ладно, с кем не бывает, — произносит он. — Мне тоже двойки ставили. Попроси Алину с тобой лучше заниматься. Ты где ошиблась? В примерах? В задаче?

— В задаче, — отвечает Инна, и её глаза начинают сиять. — И в примерах.

— Ничего, проделаешь работу над ошибками. Алина тебе поможет, так ведь? — обращается ко мне Всеволод Константинович.

— Конечно. — Я опускаюсь на корточки перед девочкой. — Ты же отлично знаешь математику, наверное, переволновалась?

— Наверное.

Инна отводит взгляд, шмыгает носом и краснеет ещё больше.

— Ладно, — говорит Всеволод Константинович. — Идите, занимайтесь, если уже поужинали.

Он остаётся в столовой, а мы поднимаемся в детскую.

— Папа не отругал меня, — бормочет Инна.

— А за что тебя ругать? — успокаиваю я её. — Ты же всегда так стараешься, а двойка может случиться с каждым, даже с круглым отличником.

Мы решаем задачи весь вечер, я проверяю сделанное домашнее задание и не нахожу грубых ошибок.

Два дня проходят в привычном режиме. А на третий случается это. Утром я, как обычно, провожаю её школу, машу рукой, отправляю воздушные поцелуи. Инна в ответ пальцами рисует мне в воздухе сердечки и скрывается за дверями.

А через полчаса раздаётся звонок Маргариты Павловны, классной руководительницы.

— Здравствуйте, что с Инной? Она заболела? — задаёт она странный вопрос.

— Здравствуйте, нет. Она сегодня в школе.

— В шко-о-оле?! — удивлённо восклицает учительница. — Но она не появилась на уроке!

— Не может быть, — мне начинает казаться, что меня разыгрывают. — Я сама проводила Инну до дверей, дождалась, когда она зайдёт.

— А она ни на что с утра или накануне не жаловалась? Может, живот болит?

— Нет, — отвечаю я, а сама судорожно пытаюсь вспомнить, точно ли никаких жалоб не было.

— Странно. Ладно, сообщу об этом охране. Если она в школе, то никуда не денется.

Маргарита Павловна отключается, и я тут же набираю номер Инны. Гудки идут, но никто не отвечает. Открываю специальное приложение, смотрю геолокацию: девочка определённо должна быть в школе. Но время идёт, а мне так и не перезванивают, ни сама Инна, ни её классная руководительница.