Няня на месяц, или Я - студентка меда!

Пролог

Декабрь, 27

Ночь, улица, фонарь, аптека…

– …бессмысленный и тусклый свет, Гришаня, – я, отходя от окна, продолжила вслух, присела около стола, дабы оказаться лицом к лицу.

Вздохнула и, положив подбородок на кулаки, печально сообщила:

– Это конец, Гришаня. Мы расстаёмся. Полтора года, полтора долгих и сложных года. Мы многое пережили за это время вместе с тобой, но обстоятельства складываются так, что расстаться нам всё же придётся. Мне жаль. Нет-нет, дело не в тебе! Ты идеальный мужчина, правда! Ты слушал все мои истерики, мужественно терпел моё нытьё, поддерживал меня одним своим взглядом, но…

…но наши пути теперь должны разойтись.

Увы.

– Ты же сам понимаешь, мы слишком разные. Прости.

Я ещё раз вздохнула, а Гришаня…

Гришаня промолчал, продолжил смотреть на меня одним своим глазом, ибо… сагиттальный[1] распил второго не предусматривает.

– Ты не переживай, я тебя не забуду. Поверь, после всего, что между нами было, я никогда не смогу тебя забыть! Тебя, конечный мозг и… эту ночь.

Точнее, если признаваться, то даже не ночь, а спор, следствием которого и стала эта в прямом смысле слова ночь в музее.

Пожалуй, всё же не стоило отмечать сданный зачет по биохимии и выход на сессию в клубе, не стоило пить и не стоило вспоминать одно из занятий по анатомии.

– А помните, как нам Лукич рассказывал, что вечером в музее жу-у-утко, – замогильным тоном протянул в тот вечер мой хороший одногруппник Ромочка.

– Конечно, жутко! Ты прикинь, сколько там покойничков в сумме наберётся, – Лина, наша староста, хмыкнула согласно, добавила, дёрнув плечом. – Ещё и внизу как раз трупная.

– Угу. Их призраки бродят по тёмным коридорам тёмными ночами и ищут нас за каждый оторванный нерв, – Ромочка фыркнул насмешливо.

Опрокинул очередную стопку текилы.

А Лина, напоминая про один из многочисленных наших казусов, педантично уточнила:

– И мышцы. Ты Изе разгибатель мизинца оторвал тогда.

– Не Изе, а Израилю Петровичу, – Эль поправил, погрозил грозно, пародируя Лукича, указательным пальцем.

– Да ладно, – Лина отмахнулась легкомысленно, – у семнадцатой он вообще Акинфий Петрович был.

– Да бред это всё, в музее не страшно, – допив залпом последний в ряду шот, я включилась в увлекательную беседу. – Мы сколько раз до девяти сидели. Ни фига.

– Ага, – Ромочка оскалился.

Прищурился коварно, чтоб вопрос провокационный елейным голосом задать:

– Там же вообще уютно и хорошо у нас, да, Дашка?

– Да, Ромка.

– Ты ещё скажи, что и ночевать бы там осталась, – он ухмыльнулся ехидно.

И да.

Именно после этой фатальной фразы, опуская подробности, я в общем-то и оказалась на кафедре анатомии, в музее, в одиннадцать вечера.

Пусть на утро Ромочка, протрезвев, и предлагал настойчиво отказаться от спора, но… наивный. Да что такое ночь в музее по сравнению с его согласием писать все рефераты за меня, которые научными работами студентов именуются, до четвертого курса?!

Правильно, пустяки.

Я переночую и спор выиграю.

И угроза дисциплинарного взыскания в случае обнаружения меня не испугает. Мнимые призраки тем более.

Нашли чем пугать, тем более – ну разве я одна?!

У меня тут замечательная компания, приятные собеседники. И есть уйма времени наконец-то рассмотреть все препараты, выучить их местоположение и что где лучше видно к экзамену, дабы точно знать куда вести препода и на чём показывать.

Одни плюсы, как ни крути.

Красота.

Пройдясь в который раз по кабинету, я остановилась около любимых и обожаемых нервов, после изучения которых осталась без своих собственных родных и не менее любимых, и взглядом левое полушарие головного мозга я посверлила.

Вот из-за тебя, с твоими извилинами и бороздами, у меня не три, а два балла по шестибалльной шкале, поскольку все борозды на зачете я найти не смогла, а одни названия нашего препода не устроили.

Показывать надо.

И именно на этом, будь он не ладен, препарате.

Вот чего он мне соседний не разрешил взять?!

Тут гораздо лучше всё видно.

Подхватив рядом стоящую тару, я подошла к окну и свету фонаря и да – вот у нас центральная борозда красненькой ниточкой, а вот gyrus angularis[2] несчастная, кою я отыскать так и не смогла.

– Уметь показывать надо на любом препарате, Дарья Владимировна, – менторский тон нашего дотошного и принципиального я передразнила, повторила почти слово в слово, – что, в операционной также попросишь другой мозг?!

– Дарья Владимировна, у меня что, настолько писклявый голос? – насмешливо и сверх меры неожиданно раздалось за спиной.

И… я вздрогнула, подпрыгнула от этой внезапности, а банка с полушарием выскользнула, полетела медленно-медленно на пол.

Вместе с моим светлым врачебным будущем.

И разбилась, обдавая брызгами формалина, она с ним же.

Всё, это конец.

Феерично-формалиновый.

Я замерла, глядя на осколки и свои уже пустые руки, и секунда растянулась в вечность, в которую я успела с тоской подумать, что о мелькающей перед глазами жизни нагло врут. Лично у меня пронесся неполученный диплом и приказ об отчислении.

И… я всё же обернулась с натянутой улыбкой к Великому и Ужасному, что последний семестр у нас анатомию и вёл, что икал, надеюсь, все ночи, когда я рисунки ему рисовала, и что какого-то чёрта оказался здесь в такое время.

– К-кирилл А-александрович?

Страшная легенда всей нашей группы, всего нашего потока, всего нашего курса и просто института хмуро взирал на меня сверху вниз.

– Что вы здесь делаете?

– А я… я тут… вот…

– Препараты бьёте? – Кирилл Александрович подсказал услужливо, откровенно издевательски, и брови издевательски же он заломил.

– Угу.

Хобби такое или самый экстремальный способ свести счёты с жизнью.

Я ещё не определилась.

Тяжёлый взгляд переместился с моего лица на осколки у моих ног и полушарие, которое я незаметно пыталась успеть задвинуть под стол.

Не успела.

– Дарья Владимировна, как думаешь, тебя сразу отчислят или дадут возможность объясниться? –риторический вопрос, приседая и подбирая осколки, Кирилл Александрович задал ласково и нежно.

Поглядел на меня снизу вверх, огляделся по сторонам и, поморщившись, внезапно рявкнул:

– Ты окна откроешь или подождешь пока задохнемся?!

– От-открою.

Открыла.

Все и в рекордные сроки, и к поманившему меня Кириллу Александровичу после неохотно подошла, поглядела на указанное полушарие, что сиротливо ютилось у ножки стола.

– Ште-е-ерн, радость моя, посмотри на мозг. Видишь? Молодец. Запоминай, умница моя, как он выглядит у других, поскольку у тебя извилина одна, да и та прямая. Ку-у-уда без перчаток, Дарья Владимировна?!

– Я…

– Прямая извилина, Штерн. В моём кабинете, верхний ящик, – он скомандовал раздражённо и ключи, вытащенные из куртки, протянул. – Бегом…

…Через час я сидела на столе рядом с Гришаней и, кутаясь в щедро одолженную куртку, всё равно дрожала от холода и ждала непонятно чего. Мозг – в перчатках – я уже отнесла в препаратную, пополнила, так сказать, коллекцию влажных препаратов, формалин под чутким руководством затёрла и тряпки с осколками убрала в пакет.

И… и что дальше делать и будет я не знала.

Не рисковала спрашивать, лишь изредка поглядывая на Кирилла Александровича, что устроился на подоконнике и курил.

– Что, Штерн?

На меня покосились со страдальческим видом.

Поинтересовались.

И в ответ я тоже поинтересовалась:

– Меня отчислят, да?

Да, и так понятно, но… не хочу.

Конечно и конечно, я сама виновата, за собственные глупости надо платить и головой надо было раньше думать.

Да, да, да… тысячу раз да, но всё равно… не хочу!

В носу засвербело само, и я невольно им шмыгнула, а Кирилл Александрович обернулся и криво усмехнулся.

– Не реви, никто тебя не отчислит, – он проговорил устало.

Вздохнул тяжело.

Ага, как же.

Я сползла со стола и, придерживая слишком громоздкую и большую куртку, к нему подошла, высказала независимо:

– Вот только врать мне не надо, ладно? И жалеть тоже! И... и отчисляйте, пожалуйста! Не больно-то и хотелось. Прекрасно проживу и без вашего меда. Да я сама завтра в деканат пойду!

– Завтра суббота, Штерн, – известил Кирилл Александрович меня лениво, уточнил. – Они не работают.

– Значит, в понедельник, – я упрямо поджала губы, задрала гордо голову, чтоб уж точно без слёз. – Или вы сами хотите настучать на меня? Желаете рассказать первым?

– Штерн, ты помнишь, что я тебе на первой паре сказал? – на меня посмотрели с интересом и насмешливой ухмылкой.

И обидеться захотелось ещё больше, ибо… помню.

– Что я детский сад ходячий, – пробурчала я куда тише и взгляд отвела.

– Ну во-о-от, – довольно и всё так же насмешливо протянул Кирилл Александрович, – полгода прошло, а ничего не изменилось, Дарья Владимировна. Всё тот же детский сад…

Я фыркнула и, сложив руки на груди, демонстративно отвернулась к окну.

Зимняя ночь – это всегда сказка, а начавшийся снегопад под светом единственного на всю округу фонаря – это волшебная сказка.

Вот и буду разглядывать… сказку.

Кирилл же Александрович вдруг рассмеялся, а я вздрогнула, покосилась. Посмотрела, как окно – запах больше не чувствовался – он закрыл, скомандовал решительно:

– Всё, Штерн, пошли.

Пошли.

А точнее поехали, потому что после ласкового: «Ку-да, Штерн?!» я резко поменяла траекторию движения и в распахнутую передо мной машину послушно села.

– Consuetudo est altera natura[3], – на ироничный взгляд я изрекла важно, поскольку путь к остановке уже даже не привычка, а инстинкт.

С закрытыми глазами дойду.

Не сосчитать сколько раз ходила и, если не отчислят, ходить ещё буду.

– Даша, – меня довезли до озвученного адреса, окликнули впервые по имени, когда я уже выбралась из машины и прощание невнятно пробормотала, – я… не стану никому ничего рассказывать.

– Почему? – я застыла, а потом развернулась и на Кирилла Александровича, согнувшись, посмотрела недоверчиво.

– Потому, – он усмехнулся и, наклонившись, потянул открытую дверь на себя, – будем считать, что за тобой должок.

Насмешливый голос раздался около самого лица, а потом хлопнула дверь, и чёрный внедорожник, хищно сверкая алыми огнями, бесшумно укатил в снежную ночь.

[1] Сагиттальный (анат.) – делящий продольно на правую и левую половину.

[2]Gyrus angularis (от. лат) – угловая извилина.

[3]Consuetudo est altera natura (от лат.) – привычка – вторая натура.

Глава 1

Июнь, 30

– Кто знаток физы?! Я – знаток физы!!!

– Даха, у тебя трояк, – Лина сообщает меланхолично.

Наблюдает, как я, приговаривая радостно, танцую:

– Кто закрыл сессию? Я закрыла сессию!

– Так-то ещё практика, – Ромочка хмыкает скептически.

Тоже смотрит.

Вздыхает шумно, видимо, признавая, что медицина в моём случае бессильна.

– Кто молодец? Я – молодец! Кто молодец? Я – молодец!

– Ну всё, кукуха на радостях уехала окончательно, – Вано, задумчиво следя за движениями победного танца, заключает чрезмерно печально.

И приходится остановиться, посмотреть на него, пользуясь случаем и разделяющими нас метрами, свысока.

– Моя кукуха, Иван Максимович, уехала ещё на анате, – я просвещаю его снисходительно, спускаюсь неторопливо с верхних ступеней пролёта между вторым и третьим этажом, на которых я и отплясывала, – и возвращаться не собирается. Смирись.

– Обязательно, и рубашку принесу, смирительную, – Вано кивает, уточняет с гоготом, а после пальцами звучно прищёлкивает, делится информацией. – Кстати, о птичках. Сейчас видел нашего Красавчика, злющий как чёрт.

– А он бывает другим? – Лина фыркает, закатывает, показательно припоминая, глаза. – Он либо издевается, либо злится, либо… издевается. Хорошего настроения у Кирилла Александровича не бывает, да, Дашка?

Да, Лина.

О да.

Я спотыкаюсь и, отвечая невнятным мычанием, кошусь на скорчившего в тот же миг невозмутимую рожу Ромочку.

В ту декабрьскую ночь я назвала именно его адрес, взбежала, не дожидаясь лифта, на восьмой этаж, и кнопку звонка, задыхаясь от бега и эмоций, я вдавила. Выдохнула, когда открыла мне Мила – новоиспеченная жена и кость в горле половины нашего потока, поскольку известие о женитьбе Романа Кирилловича огорчило и привело в уныние многих.

Казанова он был знатным.

– Привет, – она сказала невозмутимо.

Пропустила без всякого удивления и вопросов, словно гости в два часа ночи для них обычное явление, заварила чай по каким-то особым бабушкиным рецептам. Я же, устроившись за барной стойкой, рассказала в красках о случившемся.

– Дела-а-а, – Ромыч протянул хмуро, переглянулся с женой.

– Может, правда, никому ничего не расскажет? – Мила, ставя передо мной чашку с блюдцем, спросила с надеждой, отвесила по пути затрещину любимому мужу. – Ромка, ты балда.

Я же, глядя на потирающего затылок Ромку, втянула голову в плечи и притихла. Кто ещё тут балда указывать и показывать не надо.

Сама знаю.

– Чёрт его знает, – Ромыч насупился. – Он у нас принципиальный. Кра-са-а-а-авчик.

Последнее было проговорено со злостью, и я согласно вздохнула.

Кирилл Александрович Лавров, действительно, был красавчиком.

Молодым – как донесла разведка, тридцать два года – красавчиком. На кафедре он был первый год и преподавать, как опять же шептались, согласился только по большой милости, любви к родному институту и уговорам завкафедры, так как набор в этому году увеличился и преподов катастрофически не хватало.

Его первое занятие мы ждали с нетерпением, наслушавшись и о его неземной красоте, и о требовательности, и о резкости с откровенными издевательствами временами, и о меняющихся как перчатки любовницах, и о… многом.

О Кирилле Александровиче Лаврове вообще слухов ходило слишком много.

Местами преувеличенных.

Но…

Красивым он оказался взаправду.

А я оказалась предательницей.

Почувствовала себя ею, ибо в груди, когда он зашёл, что-то ёкнуло, и я невольно сравнила его с Лёнькой, поняла, что сравнение это вышло не в пользу последнего. И, пока Кирилл Александрович представлялся, я предательски думала, что канадка нашему новому преподу идёт куда больше, чем моему парню...

Два месяца.

Наша групповая женская влюбленность в язвительного и харизматичного Красавчика, как называли его пренебрежительно парни, продлилась два месяца, в которые к паре мы готовились особенно тщательно и долго.

Перерывали не только учебники, но и гардероб.

Прошла же любовь, завяли помидоры на… первом зачёте, принесенном ноутбуке и хищной улыбке, которая сопровождала его слова: «Тест, похоронный марш медицины, писать будете здесь. Три балла я даром не раздаю и оценивать ваше умение пользоваться поисковиком по ворду не собираюсь».

От любви до ненависти, воистину, один шаг… и тест, который на три балла никто не написал. Мы не готовились, да и нельзя, решая самому, за десять минут сообразить на двадцать вопросов и всё соотнести без ошибок… двоечникам вроде нас.

В том же, что мы двоечники, нас уверили.

Повторили сие на устной части, на которой мы возненавидели Красавчика окончательно, закопали очень глубоко всю влюбленность и даже не оплакали. Измываясь особо изощренно и тонко, Кирилл Александрович гонял в хвост и гриву, поставил трём из тринадцати по одному баллу и отправил остальных учить дальше.

Мы учили и пересдавали, и бодро шли учить дальше.

Я сдала с третьего раза.

И надеяться, что Кирилл Александрович ничего не расскажет про музей и разбитый препарат, было слишком самонадеянно, пусть он и пообещал.

Но…

Красавчик – к нашему с Ромкой удивлению – в самом деле, промолчал, ничего не сказал, когда лаборантка обнаружила пропажу и трясла всех и каждого. И мне осталось только трусливо порадоваться, что с кафедрой, сдав зимнюю сессию, я распрощалась навсегда и окончательно.

Видеться мы больше не будем.

Даже случайно.

Весь этот семестр я старательно избегала Кирилла Александровича, и по коридорам второго корпуса, где анатомия и правила балом, ходила с оглядкой и перебежками до апреля, а после… успокоилась.

Почти.

Встречаться и напоминать о себе лишний раз не хочется даже сейчас. Не буди лихо, пока тихо, как известно. Но… говорить о нём что-либо плохое тоже не хочется, не поворачивается язык согласиться, потому что не таким уж принципиальным и ужасным оказался наш Красавчик.

Н-да.

– Дашка, не тормози, – Рома подмигивает ободряюще, понимает без слов, и разговор он переключает, уводит в безопасное русло, – нас ждёт секс и виски…

– …и кокс карибский, – я хохочу, принимаю правила.

Подхватываю Лину под руку, которая стонет, что мы редкие придурки. Она не с нами и знать нас не знает, видит первый раз.

– Без проблем, женщина, – Вано соглашается легко, строит просительную рожицу, – без проблем, только ключи от хаты дай.

Ибо отмечать мы собрались у Лины, пообещали предварительно и искренне её родителям ничего не спалить.

Как в прошлый раз, когда Вано с Ромой сломали пластиковый стул и под руководством Эля, который сию гениальную во всех смыслах идею и подал, решили ножку припаять обратно с помощью зажигалки.

– Дашка, а твой всё-таки идёт? – уже на крыльце задаётся вопросом Вано.

Хмурится.

И отвечает, пока я подбираю слова, вместо меня язвительно Лина:

– Нет, Лёньчик работает. Пчёлка трудовая.

– Лина… – я тяну трагично.

Смотрю укоряюще, но ко всем добродушная староста только фыркает.

Леонида Аркадьевича она почему-то на дух не переносит. Невзлюбила, подтверждая теорию о правилах и исключениях, с первой встречи, на которой про золотого мальчика и нежный цветочек Лина высказала, а он всем видом сказанное подтвердил.

Процедил презрительно в ответ про заучек.

И на хорошие отношения между ними дальше можно было не рассчитывать.

Только слушать временами, что он мне не пара. Не переубеждать, потому что бесполезно и потому что сотню раз мы спорили. И очередной выпад я именно поэтому пропускаю, осознаю вдруг резко, что чего-то не хватает.

Чего-то очень важного.

– Чёрт, сумка! – я хлопаю себя по лбу.

Лечу назад.

Здравствуй, третий этаж и кафедра физиологии, а я ведь только навсегда помахала тебе ручкой и оттанцевала на радостях лезгинку.

Отрыв своё сокровище в куче баулов, я несусь обратно. Целых три ступени несусь, а потом натыкаюсь на пронзительный взгляд стоящего между этажами и обернувшегося от окна Кирилла Александровича.

Торможу.

– З-здравствуйте, – я улыбаюсь.

Мило.

И чинно-важно мимо-мимо, к свободе под пристальным взглядом. До свободы той совсем немного, пара ступеней, вот только… в последний момент меня останавливают, придерживают цепко за локоть.

Твою же…

– Ште-е-ерн, – наш Красавчик тянет подозрительно довольно, улыбается хищно, и телефон от уха он отнимает, а мне становится окончательно неуютно и почти дурно, приплыли, – ты-то мне и нужна! Про должок помнишь?

– Да, – я пытаюсь отступить.

Но хватка усиливается, и приходится замереть на месте. И, кажется, фраза «взгляд удава на кролика» мной теперь окончательно осмыслена и понята.

Пошевелиться под непонятно радостным взглядом я не могу, не выходит.

– Вот и хорошо, что помнишь, – Кирилл Александрович ухмыляется ещё более довольно, просто светится радостью. – Жду тогда тебя завтра у себя дома.

Чего?!

Ща, секунду или две, я подберу мандибулу и осознаю предложение.

Или не осознаю.

Или врежу.

За пощёчину преподу отчисляют?!

– Дарья Владимировна, не задохнись от возмущения, – он пренебрежительно хмыкает, – детский сад меня не привлекает. И со студентками, вопреки слухам, я не сплю. И я не договорил, жду тебя, чтобы…

Я прищуриваюсь, а Кирилл Александрович неожиданно смеётся.

– Хотя… – он произносит весело, – знаешь, Штерн, я, пожалуй, сохраню интригу. Завтра, в девять. Адрес скину.

Глава 2

Часы на запястье высвечивают без пятнадцати девять, когда я утыкаюсь в кованые ворота и сверяюсь с дубльгисом.

Громова, 17.

Всё верно.

Подняв голову, а потом и очки, я смотрю на башенки по углам многоэтажки. Однако… впору Красавчика переименовывать в Прекрасного принца: замок уже есть, а вместо коня сойдет и внедорожник.

Современная реальность диктует, как-никак, свои законы.

Хмыкнув, я набираю без запинки номер квартиры – верхнюю норму сегментоядерного нейтрофила, то есть семьдесят два. И даже не надо заглядывать в телефон и сообщения. Мой путанный, по словам Лины, способ запоминания никогда не подводил.

И не подводит, поскольку из динамика звучит знакомый голос, на который я кривлюсь, но рапортую, что Штерн явилась. Ответом становится приоткрывшаяся дверь под переливчатую трель, коя громыхает по моей больной голове.

Отказываться вчера от празднования «минус год ада» из-за Кирилла Александровича я не стала. Накося выкуси, как говорится. Я весь май и июнь жила на мысли, что всё закончится и мы напьёмся вдрабадан и будем танцевать до утра.

На-ив-на-я.

Хватило нас до часа ночи.

И были мы без громкой музыки, клуба и литров алкоголя, поэтому голова у меня болит исключительно от недосыпа и солнышка, которое для утра слишком яркое.

А ещё от детского визга.

Вот чего этим спиногрызам не спится в такую рань?! Зачем носиться, оглушая своими воплями и… ай!..

За-ра-за.

– Ой…

– Ян!!!

Отбрасывая с лица мокрую прядь волос, хватая ртом воздух и часто моргая, я смотрю на печальную рожицу и раскаянье в ангельских серых глазах. Печали слишком много, раскаянья ещё больше, а тщетно скрываемого веселья просто по максимум.

Дилетант.

И паршивец, малолетний.

– Извини-и-ите, – водяной пистолет скромно задвигается за спину.

Прячется.

– Девушка, простите! – запыхавшаяся пожилая женщина, поправляя поехавший вбок пёстрый тюрбан, подбегает быстрее, чем я успеваю ответить, и ребёнка к себе она разворачивает. – Я сколько раз тебе говорила не уходить с площадки, Ян?! Посмотри, что ты сделал!

– Я не специально! – детская рожица становится глубоко несчастной.

Покаянной.

И я бы даже поверила, если бы не делала точно такие же по десять раз на дню в его возрасте. Ладно, не только в его, сейчас тоже иногда прокатывает, когда рассказываешь о перепутанной тетради, сломанном лифте или застрявшем в двери ключе, из-за которого я не пришла, опоздала, не принесла, не сделала.

Нужное подчеркнуть.

– Ничего страшного, – я улыбаюсь нежно-нежно, – ледяной душ полезен для здоровья.

И совести Кирилла Александровича, к которой, кажется, я буду взывать одним своим видом.

Может он поверит, что я так сильно рыдала от «в такую рань, в такую даль», и забудет даже про долг, а?

Не слушая извинений и предложений помочь, я скрываюсь в подъезде. Время тикает, а пунктуальность – наше всё, особенно после лекций по гистологии, на которые за минутное опоздание натурально не пускали и приходилось отрабатывать. В общем, приходить не то, что вовремя, а пораньше я научилась быстро.

И мне нужен последний этаж.

Нажав кнопку одиннадцатого, я решаюсь повернуться к зеркалу, которое незамедлительно и подло демонстрирует промокшую футболку, тёмные пятна на светлых джинсах и потёкшую тушь.

Здравствуй, панда.

Не-е-ет, от моего вида Красавчик точно должен усовеститься.

Конечно.

Усовестился и засветился, стоя на пороге квартиры и оглядывая меня с ног до головы.

– Штерн, скажи, что рыдала от выпавшего счастья увидеться со мной, – вот тут надо мной издеваются и смеются откровенно.

Как всегда.

Как над всеми.

– Нет, просто у вас дети прекрасные, – обхватив себя руками и дрожа, ибо в подъезде после улицы дубак, я цежу сквозь зубы и из лифта выхожу.

– У меня? – пропуская и закрывая дверь, Лавров переспрашивает озадаченно.

– У вас во дворе, – я уточняю и, прыгая на одной ноге, стягиваю кед.

А потом второй.

И к Кириллу Александровичу я разворачиваюсь, интересуюсь хмуро:

– Вы зачем меня звали?

Остатки такта и вежливости с меня смыли пару минут назад, поэтому ближе к делу, Кирилл Александрович.

Чего надо?!

Потому что, подумав, я поняла, что вчера погорячилась.

Очень сильно погорячилась и ошиблась.

– Пошли на кухню, Дарья Владимировна, – он тяжело вздыхает, трёт переносицу, – чаем тебя поить буду, что ли. Горячим, пока сопли на кулак не начала наматывать.

Спасибо.

И за принесённое полотенце тоже, тут даже искреннее спасибо.

– Пардон, но фена нет. Садись, – Кирилл Александрович командует, спрашивает через плечо. – Ты чай или кофе, Дарья Владимировна?

– Кофе, – я оглядываюсь куда приземлиться.

И просторная кухня мне нравится.

Светло.

Уютно, несмотря на спартанскую обстановку и неуловимое сходство с обставленной дизайнерами квартирой Лёньки. И диван здесь смотрится гармонично… натащить бы подушек, забраться с ногами, как дома, устроиться… я, прогоняя безумное наваждение, выбираю стул.

Повторяю свой вопрос, когда передо мной ставят кружку и отходят к окну.

– Так что с долгом, Кирилл Александрович?

Вкусный кофе.

И, согревшись, я наконец поднимаю взор на Красавчика.

Теряюсь на миг, поскольку в привычную картину мира он сегодня совсем не вписывается. Не видела я его без белоснежного халата, не лицезрела в спортивных штанах и футболке, что слишком отчетливо вырисовывает мышцы.

Всё же, пожалуй, можно понять, почему некоторые спорили и не теряли надежды пригласить его на свидание, не снимали розовые влюбленные очки несмотря на все издёвки и пересдачи со стороны драгоценного преподавателя.

И вздыхать они продолжали по нему всё одно томно.

– С долгом, Штерн, – он повторяет как-то задумчиво, тянет тоскливо, – с долгом всё просто. Мне нужна няня на месяц. Для племянников. Сестра с мужем срочно… уехали и оставили мне их, а я, как ты понимаешь, сидеть с ними целыми днями не могу.

Не может.

На кафедре он так, подрабатывает, поэтому и групп взял только три, по субботам, а в основное время наш Кирилл Александрович трудится реаниматологом-анестезиологом в двадцать третьей, поэтому – да, с детьми ему сидеть некогда.

Но… я – няней?!

– Кирилл Александрович, вы издеваетесь?! – я, роняя стул, вскакиваю и полупустую кружку на стеклянную столешницу звучно грохаю. – Какие дети? Я не умею с детьми водиться!

Я их боюсь и слегка, так скажем, недолюбливаю.

Они меня тоже, ибо самые мелкие спиногрызы на моих руках начинают истошно орать и изворачиваться, а постарше дерутся и жалуются родителям.

– Да я чуть с медом не пролетела, потому что на педиатрию документы не стала подавать! – я топаю ногой, взмахиваю руками от избытка чувств. – Я не могу с детьми. Найдите няню, Кирилл Александрович!

– Их няня сломала ногу, – он недовольно морщится, поясняет терпеливо-снисходительно, – и у меня нет времени искать ей больше замену. Одних оставить я их тоже не могу. Нанимать же не пойми кого я не хочу. Не доверяю чужим людям.

– А мне, мне вы доверяете?! – у меня вырывается почти истерично.

И со смехом, потому что… потому что полгода меня в принципе к людям подпускать было нельзя, а тут детей, значит, можно доверить.

Родных.

Он их что, совсем не любит?!

– Тебя, Штерн, я из-под земли достану, в случае чего, – мне ласково скалятся, и проникнуться сим ласковым обещанием получается легко, верится, – и я тебя знаю. Накормить, прогулять и проследить, чтобы они не сожгли дом ты в состоянии.

– Нет, я не могу, Кирилл Александрович, извините, – я решительно качаю головой, иду к выходу.

Замираю на пороге кухни, когда в спину летит с ленцой и насмешкой:

– Всего на месяц, Штерн. Соглашайся или я расскажу завкафедрой, где его мозг.

Я оборачиваюсь.

Медленно.

И на поистине иезуитскую улыбку смотрю с ненавистью.

Гад.

– Это шантаж, – я констатирую мрачно, скрещиваю руки на груди.

– Знаю, – а он лыбится нагло.

И улыбочку его стереть хочется, сказать едкую гадость, но… я лишь выдыхаю сквозь зубы и цежу максимально равнодушно:

– Идите к Лопуху, рассказывайте. Переживу.

– Уверена? – левая бровь удивлённо-издевательски приподнимается.

Нет.

Отчисление я не переживу.

А меня отчислят, потому что по отдельности мои косяки ещё тянут на официальный выговор и дисциплинарное взыскание, но вместе – это уже отчисление.

Скорей всего.

Идти проверять в деканат у меня желания нет.

И последние два месяца с трёхчасовым сном – полтора вечером, полтора под утро – ещё слишком свежи в моей памяти. И длиннющие очереди на пересдачи на первом курсе, когда домой в девять вечера, я помню хорошо. И тесты по четыреста вопросов за два часа по биохимии и сто пятьдесят слов по латыни в первую неделю учёбы, когда я фыркала, что за вечер выучить столько невозможно.

Возможно.

За час, главное – мотивация.

Нет.

После всего пережитого отчисляться?!

– А где гарантии, что вы потом снова не вспомните про мозг?

Кирилл Александрович пожимает плечами.

– Дарья Владимировна, ты слишком плохого обо мне мнения, – он отталкивается от подоконника, подходит ко мне. – Ручка и бумага есть?

– Зачем?

– Расписку напишу, – Кирилл Александрович снисходительно хмыкает, – устроит тебя?

– Да.

Блокнот я достаю быстро, и пока выуживаю ручку, раздаётся скрежет замка и высокий – уже где-то слышимый – голос, что провозглашает в отдалении:

– Кирюша, мы вернулись!

Я застываю и недоверчиво смотрю на него, а «Кирюша» взлохмачивает волосы отчаянным жестом и тоскливо провозглашает:

– Вот и дети, Дарья Владимировна. Пошли знакомиться с подопечными.

– Угу.

С места я не сдвигаюсь, а глаза у меня округляются ещё больше. И смотрю я на Кирилла Александровича со стремительно возрастающей паникой.

Не хочу, может все ж отчисляться?!

Я же боюсь!

– Пошли, Штерн, – Кирилл Александрович тяжело вздыхает, почти тащит, пока я едва переставляю дрожащие ноги.

И в прихожую он меня впихивает первой, объявляет излишне бодро:

– Дети, я нашёл вам няню!

Две белокурые головы в одинаковых банданах со скелетами одновременно поворачиваются ко мне, две пары серых глаз с прищуром изучают меня, четыре руки синхронно скрещиваются на груди.

А два водяных – кошмарно знакомых – пистолета раскачиваются на плечах.

Нет.

Ну нет, просто нет.

Невозможно.

Я же, вроде, так сильно не грешила – так за что мне это?!

– Дарья Владимировна, это Ян и Яна, – опуская руки мне на плечи, над головой мерзко радостно объявляет Кирилл Александрович и, чуть наклонившись, добавляет шёпотом, только для меня. – Не переживай, Штерн, уровень развития у вас одинаковый. Поладите.

Сомневаюсь.

Глава 3

Три часа дня.

И я таки осознаю и постигаю: для чего Байкер на физкультуре вот уже как два года мучает нас полосой препятствий, заставляя бегать, прыгать и ползать по-пластунски.

Последнее – особенно хороший навык.

Хороший навык для выживания в квартире с двумя малолетними монстрами.

– Даха, ты уверена, что у тебя всё нормально? – голос Ромочки в наушнике плещет недоверчивостью.

Скепсисом.

И заверять его приходится бодрым шёпотом, с энтузиазмом:

– Да всё отлично…

Я выглядываю осторожно из-за дивана. И отклониться от с хлопком врезавшегося в стену шара успеваю в последнюю секунду.

Песец.

Разноцветный, чтоб его.

–…просто зашибись, Ром… – я тяну заворожённо.

Смотрю, как по белой штукатурке красиво растекается зелёное пятно. Летит следом второй шар, чтобы столь же живописно и с брызгами впечататься.

Добавить оттенки жёлтого.

– Я вечером позвоню, – я, пока он не успел озвучить очередные сомнения, вставляю торопливо и, продолжая разглядывать яркие пятна, отключаюсь.

Н-да.

Жизнь Кирилла Александровича с сегодняшнего дня, определённо, заиграет красками.

И ремонтом.

А в моей жизни заиграет похоронный марш, потому что квартиру Лавров мне не простит. И прибитых в ближайшем будущем монстров тоже.

Всё, суслики, достали.

Вождь краснокожих выходит на тропу войны.

Добравшись ползком до противоположного края дивана, я устраиваюсь поудобней и прикидываю: откуда точно прилетели снаряды врагов. Проверив трофейный бластер, я прицеливаюсьи… первый выстрел, судя по приглушенному шмяку и ехидным смешкам, вхолостую, а вот второй в цель.

Раздается обиженное: «Ай!».

Yes!!!

– Няни не стреляют! – возмущенно вопит Ян.

А я мысленно хмыкаю, делаю последний выстрел, поскольку краски у меня больше нет.

Бух!

И снова: «Ай!»

– Я плохая няня, суслик, – я фыркаю, дую в лучших традициях ковбоев и гангстеров на дуло.

– Мы заметили, – Яна ворчит.

И чего этих монстров путает соседка, что с ними гуляла, я не понимаю.

Да, похожи они, как однояйцевые близнецы, и одеваются из вредности одинаково, но ведь всё равно разные.

Даже если Яна прячет длинные волосы под бандану.

– Я вам предлагала разойтись мирно, – я сообщаю, прислоняюсь затылком к дивану и откладываю бесполезный бластер, – вы первые начали!

– Мы только помидор, – Ян возражает обиженно, пыхтит.

– На мою любимую футболку!

Хотя, наверное, да: раскалывать яйцо, которое я как раз держала в руках, на голову паршивца в ответ было не педагогично.

Драться подушками и швыряться игрушками – тоже, а про душ, которым я ответила на водяные пистолеты, скажу только, что меня загнали в угол под названием ванна и выбора не оставили.

Вот.

Так Кириллу Александровичу и скажу, если успею.

Его драгоценные и чудесные племянники сами виноваты.

Поладим мы, ага, как же.

– А ты мне ещё суп на голову надела! – летит в мой адрес новая претензия.

От Яны.

А да, забыла.

В свое оправдание могу сказать, что он был не горячим и меня в ответ засыпали мукой. В общем, на кухне ремонт тоже требуется.

Или, как минимум, генеральная уборка.

– А вы мне в кофе глаз подбросили!

Всплывший в виде красного глаза лизун, к их огорчению, орать меня не заставил. И не такое я в свой жизни видела.

Выкусите.

– Так ты же не испугалась, – разочаровано тянет Яна.

И смешок я давлю.

Нашли чем пугать, суслики, я в меде учусь.

Я эти глаза несчастные видела и перевидела, ещё и учила. И вообще на первом курсе, на самом первом занятии, у нас была экскурсия по кафедре, в пятую комнату, где влажные препараты, читай трупы целиком и по частям.

Мы были без перчаток, а наш препод – без гуманности.

И да, это была проверка на вшивость, ведь «какой ты врач, если голыми руками взять боишься препарат». Подумаешь что этот препарат чей-то мозг, поскольку в начале сентября в тазах лежит только он для второго курса. Подумаешь когда-то живого человека. Подумаешь, что это второе сентября и твой второй день учёбы.

Полушария и мозжечок, как эстафеты, пришлось брать всем и не кривиться, поэтому… не надо было кидать желеобразную гадость мне в волосы, суслики!

От неё я тоже не завизжала, введя детей в окончательное уныние и заставив креативить.

Использовать, кажется, недельный запас гадостей для нянь.

– Поэтому вы достали молоток и разыграли пробитый палец? – теперь с возмущением спрашиваю уже я.

Ибо тут – да, я испугалась.

Испугалась, представив, как буду рассказывать Кириллу Александровичу, каким образом его малолетние очумелые ручки пробили гвоздем палец насквозь. Впрочем, что ему рассказать, у меня всё равно осталось.

Например, я могу поведать, какие его племянники дарования и талантливые актеры, поскольку Яну, несущемуся ко мне с расширенными глазами и воплями на одной ноте «А-а-а», я сначала даже поверила.

– Мы пошутили!

Их синхронный сигнальный вопль заставляет поморщиться и проворчать с досадой:

– Ну, так с пауком я тоже пошутила.

Откуда я знала, что Яна их боится, а её брат кинется мстить и швырнет помидор, после которого у нас и началась битва века.

Там вообще даже не паук, а паучок был.

Ма-а-аленький.

Мы его с Элем, как подозреваю, в том же магазине приколов покупали для препода по философии.

– Нас Кирилл убьет, – вздыхает Яна.

И приходится признать, что она права.

Убьёт.

Я тоже вздыхаю.

Вообще для шести лет эти малолетние поганцы слишком сообразительны и умны, а поэтому, может быть...

– Что, суслики, зарываем топор войны? – я спрашиваю с надеждой.

Выглядываю, чтобы узреть высунутую из кухонного проема руку с белым флагом. Рука активно машет, а во флаге я с трудом признаю полотенце.

– Выходить по одному и с поднятыми руками, – я командую на правах старшей.

Слушаю ответное условие:

– Ты тоже.

Встреча враждующих сторон происходит ровно в центре поля сражения, в коридоре.

– Это перемирие, а не мир, – крепко сжимая мою ладонь, ворчит Ян.

– Вынужденная мера, – цепляясь за вторую руку, добавляет Яна и...

И…

– Что здесь происходит?! – громыхает от двери.

***

– Детский сад, – Лавров цедит сквозь зубы.

Меряет шагами свой кабинет.

И что именно находится за единственной закрытой дверью я узнала.

Увидела лично, когда Кирилл Александрович грозовой тучей приблизился к нам и, не обращая внимания на притихших и спрятавшихся за моей спиной сусликов, больно схватил меня за плечо и потащил по коридору. В идеальной тишине, которую нарушать просьбами отпустить я не решилась, лишь торопливо переставляла ноги и кусала губы.

Всё же хватка у некоторых была стальная, и синяки точно будут.

Но их я терпела молча, вскрикнула только, когда меня через весь кабинет практически швырнули в кресло.

Пригвоздили взглядом.

– Штерн, ты ходячий детский сад!!! – Лавров, вырывая из оцепенения, рявкает, разворачивается от книжных стеллажей ко мне. – Ты… ты чего вообще творишь?!

Кулак грохает об стену, и я невольно вздрагиваю.

На месте стены, думается, представляли меня.

Ещё раз песец.

– Тебе двадцать лет, а мозгов на шесть, как у этих. Ты безответственная, взбалмошная девица без царя в голове. Ты не в состоянии посидеть с детьми даже одного дня, чтобы не разнести в хлам всю квартиру!!!

– Я…

– Заткнись, Штерн, – он просит едва слышно, суёт руки в карманы брюк, делает шаг в мою сторону, и в спинку кресла я вжимаюсь.

Кажется, меня таки убьют.

– Просто помолчи, Дарья… Владимировна…

Тёмный взгляд, ставших почти чёрными синих глаз, тяжёлый, испепеляющий. И он, взгляд, гипнотизирует, заставляет послушно кивнуть.

Продолжить смотреть.

Неотрывно.

– Вы устроили Мамаево побоище, и тебе придется сильно потрудиться найти этому вразумительное объяснение и уговорить меня оставить тебя на месяц няней. Иначе ты у меня из вуза пробкой вылетишь, Штерн! Чего смотришь?! Да тебя взашей выгнать стоит только за одну безалаберность и безответственность!

Кирилл Александрович смотрит свысока, сжигает презрением, с которым каждое слово выплевывает, уничтожает:

– Великовозрастная дылда, Штерн, а детство в заднице всё играет. Всё шутим и развлекаемся. Как тебе людей потом доверять?! Ты с детьми-то управиться не можешь. Сводишь всё вечно к какому-то балагану. Тебе в цирке место, а не в медицинском.

Его слова звенят.

Звучат сотней колокольчиков.

И я гляжу на него широко распахнутыми глазами, ловлю и машинально отмечаю кривоватую брезгливую усмешку, и… и ни черта ваш Кирилл Александрович не красив.

В эту звенящую секунду я его ненавижу, потому что мне нечего ему сказать в ответ и потому что… он прав.

И ещё потому что я встаю и, мечтая о его согласии, унизительно прошу:

– Можно я сама документы заберу?

Или его гордость требует публичного унижения меня и позорного отчисления?

Кирилл Александрович подходит, останавливается почти вплотную, разглядывает. И приходится задрать голову, чтобы не пялиться в ворот расстёгнутой рубашки и чтобы слёзы не текли.

Реветь я буду дома, не при нем.

– Что, сдаешься вот так? – он издевательски усмехается, вскидывает свои идеальные брови.

Я же поджимаю губы, но взгляд не отвожу.

Разглядываю его столь же пристально, как и он меня.

– Я не стану вас ни в чем убеждать, – я выговариваю старательно, произношу онемевшими губами. – Мне нечего вам объяснять, и вы совершенно правы, Кирилл Александрович, что я – ребенок и что в медицине мне не место. Только знаете, ваши дети не ангелы, Кирилл Александрович.

Он хмыкает.

Почему-то слушает.

А я продолжаю:

– Они малолетние избалованные монстры, которые доводили меня весь день, а вы самый кошмарный дядя на свете. Вы оставили их со мной, хотя у меня нет никакого образования. И я вам сразу сказала, что дети – это не мое. Вы же обо мне вспомнили только потому, что увидели меня тогда у физы и решили, что на няне можно сэкономить, да? Вы ещё и скупердяй, Кирилл Александрович.

Я приговариваю.

Всё.

Образ Красавчика окончательно рушится в моих глазах, разбивается на мелкие осколки. Горько усмехнувшись, я огибаю его по широкой дуге и распахиваю дверь, чтобы тут же увидеть две невинные рожицы, что отшатываются в стороны с независимым видом.

– Подслушивать вредно для здоровья, – я проникновенно сообщаю им, иду к выходу, лавируя среди устроенного разгрома.

Стоит признать, что ярость Лаврова понять можно.

Есть за что орать.

Пожалуй, поэтому я и останавливаюсь, оборачиваюсь, когда он меня окликает.

– Будем считать, Дарья Владимировна, – Кирилл Александрович кривится, приваливается к углу стены, – что ты меня уговорила и всё мне объяснила. Завтра в восемь.

Что?

Мне хочется его послать.

Заковыристо и очень длинно, прочувственно и с огромным удовольствием, но… я его, наверное, удивлю: я умею быть взрослой и умею думать головой, а не только задницей, которая в состоянии вечного детства. Я понимаю, что после двух из трех самых адских лет учебы вылететь по глупости – это… это без комментариев.

Месяц няней я выдержу.

Докажу некоторым снобам, что взрослой я быть могу.

– Хорошо, – я таки киваю.

Вожусь под пристальным взглядом в тройном размере я с замками, заставляю себя быть вежливой, прощаюсь:

– До завтра, Кирилл Александрович, суслики.

Суслики отвечают нестройным вялым хором, а Кирилл Александрович вопрошает с веселой издевкой, заставляет снова замереть:

– Ты куда пошла, Штерн?! На клининговой компании такие скупердяи, как я, тоже экономят, Дарья Владимировна.

Об дверь хочется побиться головой и со стоном, но, Дарья Владимировна, взрослеем. Мы взрослеем, берем торжественно врученную тряпку в зубы… и вперед.

Проверять вместе с сусликами, что на редкость послушные и тихие, возможно ли привести в божеский вид всю квартиру за три часа.

Глава 4

– Продуктами не кидаться.

– Угу.

– Подушками не драться.

– Ага.

– Из пистолетов, бластеров не стрелять…

– А из рогатки?!

– Ни из чего, Ян!

– Ла-а-ад-но.

– И друг друга не убивать.

– Хорошо, – тоскливо и хором соглашаемся мы втроём.

Переглядываемся неприязненно.

Я сижу на одном диване, монстры – на противоположном, а Кирилл Александрович, сложив руки на груди, возвышается над нами.

Раздаёт ЦУ.

– И, Дарья Владимировна, – обращается он уже прицельно ко мне, и приходится срочно стирать с лица гримасу, предназначенную для сусликов.

Переводить взгляд на него.

Самый преданный, внимательный и ангельский взгляд на свете.

– Да?

– Обед в двенадцать, потом сон-час.

– Не хотим сон-час!!! – суслики, вскакивая, вопят синхронно и негодующе.

– Хотите, – любящий дядя категоричен. – И выг… погулять сходите, Дарья Владимировна. Вернусь в шесть.

– А гулять обязательно? – я вопрошаю уныло.

А Кирилл Александрович меряет меня выразительным взглядом с головы до ног, хмыкает и подтверждает-таки со злорадным удовольствием:

– Обязательно.

Конечно, обязательно.

Мои ярко-красные босоножки на огромной танкетке как раз для прогулок с детьми и предназначены. Специально выбирала вместе с белоснежными брюками, топом и красным пиджаком.

И волосы целый час я укладывала именно для прогулки.

Тяжёлый вздох я сдерживаю.

Кто ж знал и помнил, что с детьми гулять обязательно и что сегодня в семь выставка приятеля Лёнькиного отца, на которую Леонид Аркадьевич обещал явиться вместе со мной. Моя же каторга до шести, и переодеваться мне совсем некогда.

Я до центра города-то доберусь впритык.

– Всё, – Кирилл Александрович смотрит на часы, – я ушёл.

Лавров объявляет решительно, целует торопливо сусликов в макушки, бросает грозно-предупреждающий взгляд на меня.

Удаляется.

Завидую.

Ибо две требовательные физиономии, перестав махать руками на прощание, оборачиваются ко мне, прищуриваются и, уперев руки в боки, объявляют хором:

– Мы хотим гулять!

– Сейчас?!

Суслики, ещё девяти утра нет, а вы уже злодействуете!

– Да!

– Нам Кирилл дрон купил, – горделиво дополняет Ян, указывая на коробку квадрокоптера.

Ясно, гулять мы идём прямо сейчас.

***

Одиннадцать.

И я бодро выстукиваю Лаврову, что всё хорошо.

Мы не разнесли квартиру и не переубивали друг друга. И вообще, из потерь только моя совесть и честность, потому что пока монстры в своё удовольствие и на ужас соседей носятся с квадрокоптером по всему двору, я пытаюсь объяснить Лёне, где я и что делаю.

Рассказать правду, кою кроме Эля и Ромы с Милой никто не знает, чревато. Ибо рассказывать придется всё, начиная со спора, а Лёнька и без того моих не любит, поэтому ему я сочиняю про Лину, у которой кошка, ветеринар и панлейкопения под вопросом.

И да, мы с ней в клинике.

Бросить подругу в столь сложной ситуации я не могу, а с Лёней я не могу не поделиться подробностями, коих он не выдерживает и торопливо прощается уже на клинических проявлениях.

Напоминает напоследок, что ждёт в семь у колонн входа.

И я уже открываю непрочитанные сообщения от Эля, когда на весь двор оглушительно и тревожно звенит: «Даша!!!».

Кажется, отчаянный визг отражается от окружающих нас домов, возвращается и бьёт меня по голове. И с лавочки я подскакиваю моментально, озираюсь, пытаясь понять, где именно вопящие монстры.

Замечаю, что пёстрая бандана со знакомыми смайликами мелькает за кустами акации, к которым я и подрываюсь.

Точнее быстро-быстро ковыляю.

Чёрт, чёрт, чёрт, монстры-суслики, мои босоножки предназначены для красных дорожек под руку с кавалером, а не для асфальта и газона на максимальной скорости.

– Да-ша!

– Что, вас убивают?! – я, продравшись сквозь кусты, рявкаю то ли с надеждой, то ли… с обречённостью.

И оравшая Яна от неожиданности осекается, моргает изумлённо, глядя на меня. Ян же сидит на земле и, подняв руку, пытается осмотреть локоть.

– У него кровь! – закрыв и снова открыв рот, сообщает Яна, прижимается щекой к здоровой руке брата.

Вижу.

И разодранные коленки я тоже вижу.

– Суслики, чтоб вас… – я бормочу тихо.

Но они слышат и головы задирают.

Утирает нос ладошкой Яна, смотрит огромными глазищами со слипшимися от слёз ресницами, а Ян глядит нахохлившимся воробьём и губы обкусывает.

– Я крови боюсь, – всхлипывая, шёпотом сознается Яна.

– А я нет, – я цежу хмуро и…

… и одежду я, видимо, испортить тоже не боюсь, потому что беру недовольно вякнувшего и насупившегося Яна на руки.

И о порыве доброты и замаранных кроссовками штанах я пострадаю позже, прикину масштабы катастрофы, когда обработаю боевые раны и удостоверюсь, что ничего серьёзного с монстром не случилось.

– Где? – я ссаживаю тяжёлого суслика на стол рядом с раковиной в кухне, выдвигаю верхний ящик. – Где в этом доме аптечка?

– Нижний ящик, – Ян бурчит.

Тянется к коленке.

– Руки убрал!

– Не кричи на ребёнка!

– Суслик, я не кричу, я советую, – я просвещаю его с ласковой улыбкой Джокера и, настроив тёплую воду, мочу край полотенца.

– Ай! – Ян дёргается.

– Терпи.

– А ты ему зашивать будешь? – Яна любопытствует от двери.

– Угу, рот, – я фыркаю, стираю грязь вкруговую от боевых ссадин. – Обоим. Руку давай сюда.

Правую конечность мне протягивают с великим одолжением, корчат физиономию, которой только душераздирающую агонию иллюстрировать и можно.

Шипит.

– А Кирилл зашивал, когда Ян на стекло наступил.

Две пары глаз смотрят с одинаковой требовательностью и сомнением.

Сомнением в моих способностях.

– Ну тут же стекла не было, – я скриплю сквозь зубы и перекись, как и думала, нахожу в холодильнике.

– Больно будет… – Яна ахает приглушенно.

– Не будет, – я фыркаю и содранную кожу щедро поливаю.

Ян стонет и подвывает, прикладывает целую конечность ко лбу.

Показательно.

– Не ври, не верю.

Руку от лба убирают и приоткрыв один глаз, недоверчиво смотрят.

Объявляют, выпятив нижнюю губу:

– Ты злая!

– А ещё жестокая и бессердечная, суслик, – великую тайну я открываю страшным шёпотом и бинтую на всякий случай самофиксирующимся бинтом, что в той же аптечке нашла, – но, если перестанешь помирать, могу рассказать, почему пена появляется.

И… великую тайну открывают мне:

– В крови каталаза. Она с перекисью соединяется и получается вода и кислород, влач.

Ян сообщает снисходительным тоном, ехидничает, коверкая слово, и пока я подбираю от удивления нижнюю челюсть, мне нажимают на кончик носа и, ловко подныривая под моей рукой, спрыгивают на пол.

Уносятся прочь.

***

Спокойствие длится до половины первого, когда, оглушая с двух сторон, мне напоминают, что хотят есть.

И проблем нет.

Они отсутствуют до того момента, пока я не открываю холодильник и не вижу.

Ничего не вижу.

– А-а-а… где? – я оборачиваюсь к сусликам.

– Что?

Брови они вопросительно приподнимают вместе, моргают синхронно.

– Еда где?

Они переглядываются, и отвечает, пожав плечами, Яна:

- Нам Софья Павловна готовила.

Песец.

***

Минус моя прическа, мой макияж, мой белоснежный топ, мои чистые брюки и моя нервная система, которая вот прямо сейчас умирает в истерике.

Левый глаз уже истерично дёргается.

– Ты уверена, что… – недоверчиво тянет Яна и, заглянув в ноут с открытой вкладкой, старательно выговаривает, заканчивает по слогам, – …что курица по-фран-цуз-ски именно так выглядит?

Я отвечаю ей мрачным взглядом.

Сдуваю с лица прядь волос.

– Не знаю, про французский, – с видом критика задумывается Ян, – но курица да, так и выглядит.

И это он, если что, не про форму с обугленной курицей в моих руках говорит.

Паршивец.

– У меня через три часа важная встреча, – я сообщаю им ровным тоном, стараюсь не сорваться на визг, – а я похожа… похожа…

– На курицу, – вкрадчиво слышится от дверей.

И головы мы поворачиваем вместе.

Кирилл Александрович стоит, привалившись к косяку и сложив руки на груди, с интересом разглядывает меня. Я натыкаюсь взглядом на его, в котором пляшут насмешливые искры, ещё и уголки губ у него подозрительно подрагивают.

Весело ему, да?!

А меня Лёнька убьёт!

Отсюда до дома, по пробкам – полтора часа, привести себя в порядок – ещё час, а от дома до центра ещё плюсом два часа по все тем же пробкам!

Я не успею к семи.

– Кирилл!!! – суслики, между тем, слаженно несутся к нему и вопят наперебой.

– Кирилл, мы есть хотим!!!

– Она нас не кормит!

– Ян коленки разбил и локоть!

– А Даша зашивать не стала!

– И она готовить не умеет!

– Она курицу сожгла!

– И палец порезала, когда лук резала!

– А ещё майонез на себя уронила.

– Сама!!! – заканчивают хором.

И на меня смотрят все трое.

***

– Почему суслики? – интересуется Кирилл Александрович, нарезает быстро картошку кружками.

Выкладывает на противень.

Суслики же отрываются от тёрки сыра, поднимают две перепачканные в шоколаде любопытные рожицы. На обед и полдник у них сегодня была заказанная пицца и шоколадная паста на десерт.

А я пожимаю плечами:

– Не знаю, – и, покосившись на разочарованные мордашки, мстительно добавляю, – называть монстрами некрасиво.

В ответ мне корчат гримасы и показывают языки, и я отвечаю им тем же, натыкаюсь на укоризненный взгляд Лаврова.

Упс.

– А почему вы раньше пришли? – я интересуюсь, чтобы не молчать.

В тишине строгать помидоры на всё ту же несчастную курицу по-французски скучно, а строгаю я их, потому что готовить меня учат. Мне ведь монстров ещё целый месяц кормить и вообще стыдно в моем возрасте не уметь.

Как заявили некоторые.

К тому же в морозилке нашлось ещё куриное филе, а мои вещи на быстрой стирке. Я же в щедро выделенных рубашке и спортивных брюках, которыми с плохо спрятанной улыбкой снабдил Кирилл Александровича, заодно показавший как включать стиралку и насмешливо посоветовавший не стесняться.

Не буду.

– Вчерашний день вспомнил и отпросился пораньше, – Кирилл Александрович хмыкает и смотрит на мною нарезанные помидоры, чтобы вздохнуть. – Штерн, радость моя, тебя кафедра гистологии ещё с руками не оторвала?!

– Чего?

Я возмущённо смотрю сначала на него, а потом на кружки помидор.

И?

Что ему не нравится?!

– Они у тебя насквозь просвечивают, Дарья Владимировна, – вздыхает Лавров и наглядно демонстрирует под смешки сусликов. – Тебе с твоими талантами только препараты готовить на гисте.

Спасибо.

Буду иметь в виду.

– Ваша картошка не лучше, Кирилл Александрович! – я фыркаю и пластом демонстративно трясу у него перед носом.

– Думаешь? – он глядит задумчиво.

Расплывается медленно в нехорошей улыбке, очень нехорошей, и торжественно провозглашает, вручая луковицу:

– Отлично, тогда лук режешь ты!

– Эй… – я растерянно перевожу взгляд с него на луковицу.

И… и стиральная машинка заканчивает стирку очень вовремя, оглашает квартиру настойчивой трелью.

– Извините, у меня вещи, – лук с очаровательной улыбкой я возвращаю ему и под мрачное «Штерн!» несусь в ванную.

***

На часах шесть тридцать, когда я придирчиво окидываю себя взглядом.

Вздыхаю.

Макияж сегодня естественный до предела и найденная в сумке тушь положения не спасла. Можно было и не находить, у меня ресницы и так длинные. Вот хайлайтер и карандаш мне бы не помешали.

Ещё и волосы – предатели, не укладываются и разлетаются.

И половину шпилек я благополучно растеряла за день, поэтому вторую вынимаю сама, оставляю свою копну распущенной.

Сойдет.

На четверочку.

С минусом.

Лёнька будет недовольным.

Особенно опозданием, поскольку вовремя я уже не успею, а значит ему придётся стоять одному и быть дураком, который объясняет отцу: где его девушка шатается.

Ещё раз вздохнув, я таки выхожу из ванной.

Чтобы одетых сусликов и Кирилла Александровича в прихожей с изумлением увидеть, застыть на пороге непонимающе.

Монстры нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, переталкиваются, а Кирилл Александрович ворчит с досадой:

– Дарья Владимировна, долго стоять собралась? Поехали, если не хочешь опоздать…

Глава 5

Домой я возвращаюсь поздно.

По темноте.

И под ворчание Лёни, которое я перестаю слушать, когда замечаю около нашего подъезда белеющую во мраке машину скорой.

Кажется, я прощаюсь невпопад, перебивая его. Кажется, Лёнька что-то кричит вслед. Кажется, я теряю влажные салфетки и ручку, пока ищу ключи. Кажется, я расшибаю ладони, когда падаю на своих обалденных босоножках на первых же ступеньках. Кажется, я их стягиваю и несусь, раздирая тонкий капрон чулок, на седьмой этаж босиком, потому что лифт ждать невыносимо и так быстрей.

Не знаю.

Способность думать возвращается, когда я вижу выходящих из нашей квартиры врачей и Димку, что прощается, собирается закрыть дверь, но меня замечает.

– Данька… – он улыбается натянуто, отступает вглубь коридора, чтоб растеряно протянуть, – а мы тебя сегодня не ждали.

Не ждали.

Знаю.

Час назад я звонила маме, что останусь у Лёни, вот только её излишне бодрый голос мне не понравился. Насторожил, и я настояла, чтобы мы ушли раньше, поставила ультиматум, объявив, что уйду в любом случае, вызову такси.

Но Лёнька повез сам.

Такси для дамы вечером джентльмен вроде него допустить не мог.

– Сколько?

Дверью хочется долбануть, но закрываю я её тихо. Нельзя шуметь, нельзя волновать, нельзя истерить.

– Двести три.

Я ударяю брата по плечу, стучу по широкой груди.

Вымещаю страх.

– Ты должен был мне позвонить.

– Данька… – он вздыхает.

Пытается поймать меня за руку, но я уворачиваюсь, иду к закрытой двери спальни, чтобы около неё замереть.

Сделать улыбку.

Всё хорошо, всё отлично, и реветь я разучилась очень давно.

Какой девиз по жизни, Дарья Владимировна?!

Пра-а-авильно, легко и с юмором!

Поэтому в дверь я стучу легко, заглядываю, чтоб спросить беззаботно и тоже легко:

– Мам, ты как?

– Данька! – она улыбается и на локтях приподнимается. – Ты чего приехала?

– Соскучилась, – я тоже улыбаюсь и в подставленную щеку целую, сажусь рядом на край кровати, вру. – У Лёньки работы куча, с ним ску-у-ушно. И вообще я уже два дня дома не ночевала, на минутку. Или вам меня не надо?!

– Не болтай, – мама, качая головой, смеётся, – нам всегда тебя надо.

Киваю.

И мой самый лучший друг – это она, поэтому мы понимаем друг друга без слов.

– Ты же знаешь, на этой неделе два дежурства получилось. Ещё комиссия эта по несовершеннолетним, – мама вздыхает, кладет мою руку себе на лоб, – да и всё до кучи как-то навалилось, работать некому совсем.

– Угу, – я соглашаюсь, ехидничаю, – и я бонусом с экзаменами своими прикурить даю.

– А как же, – она фыркает, – больше, чем за свои в свое время волнуюсь!

Мы улыбаемся.

И да, я всё прекрасно знаю.

Про два дежурства через день, когда после одного-то уже закипает мозг. Про комиссию, где врач обязан быть по протоколу, а там разбираются… грязные дела, к которым привыкнуть невозможно. Про давление, которое уже неделю за сто сорок, но мы молчим, мы – партизаны!

Про… про всё я знаю.

И сижу я с ней почти до рассвета, разговариваю обо всём, а после, когда мама засыпает, я слушаю тихое дыхание, не могу уйти.

Не хочу.

– Она сама их вызвала, Дань, – Димка, заходя в комнату, шепчет одними губами, садится рядом со мной на пол.

Я же утыкаюсь лбом ему в плечо и бодаю.

От бессилия.

И потому что сама – это совсем плохо.

– А ты откуда?

Димка уже лет пять живет отдельно.

Как устроился работать после третьего курса – так и съехал, заявил, что всё, вырос и ребёнок в семье теперь только один.

– Артём позвонил. Он на скорой, мы учились на потоке.

Я киваю, принимаю ответ.

И следующий вопрос задаю:

– Ты па звонил?

Владлену Дмитриевичу, который, строго говоря, мне не отец, а отчим, но… он меня воспитал и вырастил, поэтому па.

Самый лучший на свете па.

– Звонил, он послезавтра вернётся.

Вернётся из Краснодара, где у него конференция неонатологов и где он выступает. Бросить всё и уехать прямо сейчас он не может. Па и так планировал только в конце недели прилететь, через четыре дня.

Передумал.

Видимо.

– Дим, мама… она ведь нормально будет? – я поднимаю голову и смотрю на него с надеждой.

И мне не нужна правда.

Я сама её прекрасно знаю, лучше всех всё знаю, только вот Димка молчит, поднимает меня и из родительской спальни выводит.

Не врёт:

– Ты же сама понимаешь, что каждый следующий раз может закончиться инфарктом или инсультом. Или… как повезет, – он выговаривает хмуро, не смотрит старательно на меня. – Данька, мать опять дежурила?

Я киваю.

И всё понимаю.

Только от этого понимания давит голову, обносит, и уши закладывает. Хочется кричать, но я лишь ухожу на кухню и, включив чайник, забиваюсь в угол дивана.

Не могу спать.

Да и смысла нет: до утра остался час.

Димка появляется следом, лезет в мини-бар и за бокалами. Достаёт сначала один, а потом, посмотрев на меня, второй.

– Своевременно-умеренная энотерапия ещё никому не навредила, – брат бормочет иронично, открывает бутылку вина с приглушенным хлопком.

Вопрошает с умным видом:

– Во всём главное, что, Данька?

– Доза, – бокал я принимаю и глаза, прижимаясь затылком к спинке дивана, закрываю, цитирую меланхолично. – Всё есть яд, одна лишь доза делает яд незаметным.

– Молодец, – меня хвалят ехидно, – историю медицины не прогуливала. А вопрос на пятёрку с плюсом: кто сказал мудрые слова?

– Парацельс, – я усмехаюсь, и вино сухое, красное, но вкусное, то, что надо. – Дим, мама двое суток не брала. Ты ж знаешь, она только в месяц одно-два дежурства берет, чтобы не терять навык. Второе… у них Громов заболел в последний момент. Ей пришлось остаться.

– Что, больше некому было? – Димка дёргает плечом, садится на подлокотник спиной ко мне.

Злится.

И переживает.

Пусть мама моя ему и не родная. Наши родители поженились, когда мне было девять, а ему пятнадцать, и мы все долго притирались, привыкали, учась жить вместе.

Одной семьей.

Не за год и даже не за два, но у нас… получилось.

Как-то.

Я незаметно стала считать Владлена Дмитриевича отцом, а Димка столь же незаметно стал за советами идти к моей маме и звонить по вечерам, если задерживался. И кровопролитные бои по малейшему поводу мы с ним перестали вести тоже постепенно.

Осознание, что собраться в выходные или вечером всем вместе, чтобы увидеться и рассказать, поделиться новостями, и что это есть не слащавая картинка идеальной семьи, прокралось украдкой.

– В последний момент, ты знаешь, найти кого-то трудно.

Свой бокал Димыч выпивает залпом, хмыкает, но не возражает, потому что я права.

Мы оба это знаем.

– Ей увольняться надо, – он заявляет тоскливо.

Тянется за бутылкой.

– Уговаривать ты будешь? – я кривлюсь и, допивая, протягиваю свой бокал тоже. – Она практик до мозга костей. Дома за месяц свихнется.

– А так свихнемся мы, – Димка огрызается.

Морщится болезненно.

– Я уже, того… свихиваюсь.

Почему-то становится смешно, и я смеюсь, сползаю с дивана от этого почти истерического смеха на пол и бормочу, закрывая рот ладошкой, невнятно:

– Димыч, я няня!

– Чего?! – вином он давится.

Оборачивается, расплёскивая почти полный бокал.

– Я, говорю, няня! На месяц…

Вино отставляется, а около меня он присаживается и в глаза заглядывает, а потом вздыхает и грозно велит:

– Рассказывай, ребёнок…

…мы сидим до будильника, что поставлен на полседьмого.

Разговариваем.

И, пожалуй, мы с Димкой очень давно не общались вот так: обстоятельно и без утайки. И только рассказав всё, я понимаю, как мне не хватало этих наших бесед, пусть я и получила подзатыльник за «форменный идиотизм».

Заработала мигрень.

Впрочем, мигрень – привычная и родная – от волнения и усталости, как всегда. И, наглотавшись таблеток, я нахожу в себе силы умыться, переодеться и соорудить на голове относительно приличный пучок.

Лёгкая небрежность всегда в моде.

Да.

– Тебя подвезти? – Димыч топчется в коридоре.

И я согласно киваю.

От мигрени мне больно даже смотреть и тошнит, поэтому духоту переполненного автобуса я не выдержу.

И мама ещё спит, мы настояли с Димкой на дне за свой счет, поэтому я, как в детстве, пишу записку на холодильник, что ушла к Лине и что ночевать вернусь домой.

***

– Это протест? – брови Кирилла Александровича изумлённо ползут вверх, когда он открывает мне дверь, не торопится пропускать в квартиру.

Однако…

– Что? – я приоткрываю один глаз.

Приподнимаю солнцезащитные очки, что ни фига не помогают, ибо виски с каждой секундой ломит всё больше.

Раскалывает.

Ещё и Лавров непонятно из-за чего прикапывается, глядит выразительно мне на… грудь. И, собираясь из последних сил разразиться возмущением, я опускаю глаза, дабы узреть чего нового он там для себя открыл.

И… твою же мать.

Я убью свою группу.

Нет, я их люблю, конечно, очень-очень, но убью.

Кроме моих, креативных и добрых, подарить мне футболку со средним чёрным пальцем и надписью сверху: «Мне на все по…» – слово, на «х» начинавшееся и на «й» заканчивающееся, большими буквами не забыто, да – никто не мог.

Ладно, дарили не только мне, а всей группе на Новый год, сделали сами себе подарок, называется.

По приколу.

Чтобы было в чём идти к особо любимым преподам на экзамен.

Кто ж знал, кто ж знал…

– Кирилл Александрович, это… это…

– Штерн, я сам вижу, что это, – мрачно констатирует Лавров и глаза поднимает, дабы в мои взглянуть.

Уточнить:

– То есть не протест?

– Не-е-ет, я перепутала.

– С перепоя? – он кривится.

Пропускает наконец в квартиру, произносит, гремя ключами, язвительно:

– Выглядишь поганкой бледной, Штерн. Завязывай с клубами и начинай спать по ночам. Это, так сказать, тебе бесплатный совет от доброго доктора.

– Спасибо, приму, осознаю и воспользуюсь.

– Откуда столько сарказма, Дарья Владимировна? – Кирилл Александрович вопрошает насмешливо.

Идёт следом за мной на кухню и, включив кофемашину, упирается руками в столешницу за своей спиной.

Интересуется миролюбиво:

– Кофе будешь?

– Буду, – я сажусь за обеденный стол, как в нашу первую встречу, занимаю тоже самое место, осознаю как-то вдруг, что чего-то не хватает.

И головой я кручу:

– А где суслики?

– Спят, – Кирилл Александрович сообщает кротко, поясняет, вытащив чашки. – Мы вчера вернулись поздно.

Из-за меня.

И, кстати, о птичках: с меня ещё спасибо. Я не опоздала и вообще, когда подвозят, принято говорить: «Спасибо»., а не молиться, резко уверив в высшие силы. Не думать, что больше никогда и никуда я с Лавровым не поеду.

Хотя…

Может спидометр с отметкой далеко за сто меня оправдывает?

И знай я наперед, как умеют некоторые гонять, я бы десять раз подумала и поехала бы на автобусе. Опоздавшую девушку в отличие от разбившейся всё же ругать интересней.

Самое обидное, что суслики визжали вместе со мной, но от… восторга, а на меня они косились снисходительно.

– Вы сегодня снова пораньше вернетесь? – я, когда Кирилл Александрович ставит передо мной эспрессо, спрашиваю с надеждой.

Но он отрицательно качает головой.

– Сегодня в министерстве разбор. Надеюсь, хотя бы к пяти освобожусь, – Лавров морщится.

Допивает залпом свой кофе, споласкивает чашку:

– Удачного дня, Штерн.

– Вам тоже, – я отзываюсь эхом.

– И да, – Кирилл Александрович, выходя, тормозит около меня, – в ванной, на машинке, вещи вчерашние. Переоденься, иначе сама бабушке будешь объяснять, откуда дети столько нового узнали.

***

– Ты спишь, – вердикт, заставляющий вздрогнуть и проснуться, звучит угрожающе.

И глаза я открываю, вижу Яну, что рядом когда-то успевает примоститься, рассматривает, положив подбородок на кулаки, меня.

– И с нами не занимаешься, – около подлокотника, надо мной нависает Ян.

– А мы кушать хотим, – Яна наклоняет голову.

– И гулять.

– Что, вчера не нагулялся? – я тру руками лицо.

И встать, в самом деле, требуется, накормить монстров, но в голове запускают грохочущий фейерверк.

Разламывают череп по швам.

– Не-е-ет.

– Жаль, потому что сегодня гулять мы не идём, – улыбка вместо ехидной выходит кривой, но без разницы.

Суслики всё равно не замечают, они дружно вопят:

– Почему?!

Их крик меня добивает, ввинчивается в мозг, заставляет помчаться в туалет с ванной, зажимая рукой рот.

И выворачивает меня долго и впустую: ела я последний раз вчера и здесь, поэтому живот сводит от скручивающих спазмов. Меня трясет, и я с трудом стираю выступившую на лбу испарину. Добираюсь по стеночке до раковины и долго умываюсь, не обращая внимание на стук и вопли сусликов.

Наверное, надо ответить.

Успокоить.

Вот только няня из меня, правда, хреновая, а чёрная вспышка с оглушительным звоном в ушах накатывает слишком быстро. И я успеваю только оттолкнуться, чтобы не пробить голову об угол ванны.

Проваливаюсь в гулкую темноту.

***

– Даша.

– Даша, ты меня слышишь?

– Ох ты батюшки, что творится!

– Даша, открой глаза.

– Такая молодая и такое!

– Даша, посмотри на меня.

– Кирилл, а Даша живая?

– Алла Ильинична, увидите отсюда детей! Даша…

Мне холодно и почему-то мокро.

Больно.

И глаза разлеплять совсем не хочется. Не получается, зато стон, когда меня встряхивают, как тряпичную куклу, вырывается сам, и глаза от последовавшей следом хлесткой пощёчины всё же приходится открыть.

Увидеть пред собой Кирилла Александровича.

Что с запредельной синевой глаз и со странным выражением лица, совсем рядом.

– Ты почему не сказала, что тебе плохо?! – он держит крепко.

Почти больно.

Злится.

– Я монстров испугала, да? – я спрашиваю очевидное.

Чувствую, как всё тело ломит, и вообще оно не моё, чужое.

Непослушное.

И до головы я через это непослушание тянусь упрямо, ощупываю затылок, чтобы от боли тут же зашипеть.

Скривиться.

– Ты меня испугала, Штерн, – Кирилл Александрович убирает мою руку, просит, удивляя до безмерности, мягко. – Не трогай.

– Не трогаю, – я замираю, смотрю на него. – Всё плохо?

– Сейчас поедем и узнаем.

– Куда? – я испуганно моргаю.

Хватаюсь мертвой хваткой за его руку, не даю встать с края дивана, на котором я и лежу.

– В больницу, Штерн, – Кирилл Александрович вздыхает, заправляет неожиданно прядь волос мне за ухо. – Я не невролог, не нейрохирург и даже не травматолог, поэтому сказать серьезно или нет я не могу.

– А суслики?

– С сусликами, как ты говоришь, Дарья Владимировна, пару часов посидит Алла Ильинична, моя любознательная соседка, – он поясняет с усмешкой.

Подхватывает меня на руки ещё более неожиданно, и я давлюсь очередным вопросом, когда он страдальчески стонет:

– Господи, Штерн, ну хотя бы иногда просто помолчи.

Глава 6

– Так сколько у вас экзаменов нынче, Дарья Владимировна? – Степан Германович, нейрохирург и друг Кирилла Александровича, вопрошает весело, прокручивается на стуле к окну и снимок мой рассматривает.

– Четыре.

– И как? – он оглядывается с заинтересованным видом.

– Нормально, – я отвечаю расплывчато.

Собираюсь встать с кушетки, но под испепеляющим взглядом Кирилла Александровича передумываю.

Посижу ещё, вопрошая у потолка и мироздания: где пресловутая врачебная тайна, о которой талдычат со времен первого курса и биоэтики?

Когда её вдруг отменили?!

Мои громогласные протесты и мысленные размахивания федеральным законом номер триста двадцать три, статья тринадцать, были нагло проигнорированы и оборваны уже привычным: «Штерн!».

Ну я-то, допустим, Штерн, а вот вы, Кирилл Александрович, беспардонный и наглый гад, решивший, что право имеет при моем осмотре и присутствовать, и комментировать.

И отвечать вместо меня, ибо ему, видите ли, виднее со стороны.

Ну-ну.

– Автоматом? – беря второй снимок, Степан Германович вопрошает рассеяно.

Для приличия.

Но ответить для того же приличия приходится, сморщиться невольно:

– Пятьдесят на пятьдесят.

Вот чего он с учёбой этой привязался?

Лучше уж про погоду во имя светской беседы поговорить, чем про экзамены, кои для меня тема болезненная.

Очень болезненная и сопливая.

Рыдала я больше, чем над «Титаником», «Хатико» и «Виноваты звезды» вместе взятыми.

– Это как?

– Философия и бэха автоматы, – я пожимаю плечами, договариваю через силу, садится предательски голос, – по физиологии автоматов нет, а микру… я так сдавала.

Устно.

Пять часов.

После того как завалила третий рубежный тест за неделю до экзамена.

Два – по общей и частной микробиологии – в течении года я сдала, а третий по вирусологии написала на восемьдесят пять.

Слетела с автомата за одну ошибку.

До остановки в тот день меня довел Эль, а, закрыв дверь квартиры, я сползла на пол и прорыдала до прихода родителей. Точнее рыдала я сначала, а потом была уже истерика с воем и заиканьем, когда я не могла объяснить, что случилось.

Ничего в общем-то не случилось.

Просто я – дура.

И теперь надо было не только всю физиологию выучить, но ещё и микру. За неделю всё выучить, потому что экзамены нам поставили через два дня.

Освежить же в памяти все полторы тысячи страниц двух методичек было нереально.

Именные методы с чем в какой цвет окрашивается, питательные среды, коих перевалило за сотню и тоже именные, несчастную классификацию антибиотиков по механизму действия и ещё более несчастную ПЦР, над которой я скорее сдохну, чем пойму подробно даже сейчас.

В общем, страдала я до семи вечера, вспоминая это всё, а в семь вернулись родители и па, не слушая воплей, поставил меня под ледяной душ.

Полегчало.

И на следующий день я села учить.

– Сдала? – спрашивает, к моему удивлению, Кирилл Александрович.

– Сдала, – я киваю, информирую гордо. – На пять.

– Молодец, – Степан Германович хмыкает одобрительно.

Трёт задумчиво подбородок, опускает очередной снимок и смотрит на Лаврова:

– Слушай, Кирюха, я не вижу сотряса. Да и так: ни тошноты, ни рвоты, голова не болит, не кружится. Не болит ведь, отличница?

– Нет.

– Ну вот.

– Она без сознания около получаса провалялась, – Кирилл Александрович напоминает негромко.

Смотрит изучающе.

На пару со своим другом, что взирает не менее внимательно.

И рожу состроить от столь пристальных взглядов тянет сильно, но… взрослеем, Дарья Владимировна.

Ага.

– Ретроградной амнезии не было, – в свою очередь напоминает Степан Германович.

Они переглядываются.

Глядят как-то выжидательно снова на меня.

– Я нормально себя чувствую, – я заверяю.

Встаю всё же.

И от оказавшегося рядом и вдруг Кирилла Александровича отмахиваюсь.

– Угу, но давай-ка на МРТ всё ж сходим, Дарья Владимировна, – поднимаясь, предлагает Степан Германович, подмигивает внезапно. – Для успокоения некоторых.

Некоторые скептически хмыкают над моей головой, но не возражают.

Возражаю я.

Но, как отрезает Лавров, детскому саду слова не давали.

***

– Ставлю на переутомление, сотряса нет.

– Сотряс есть, Стива.

– Сколько, мальчики?

– Давай на пятёрку.

– Скучно. Предлагаю на бутылку «Инчмоан», девяносто второго.

– А давай. Ань, разбей. Всё, Кирюха, ждём с виски в гости.

– Или я вас, – Кирилл Александрович хмыкает.

А я… я в праведном гневе.

Нет, это нормально вообще спорить на меня?!

Люди, где ваша совесть?!

Я ж за стенкой сижу, а вы даже дверь толком не закрыли, и стены между двумя смежными кабинетами, к вашему сведенью, тонкие.

Всё слышно.

«Штерн, подожди здесь, – я мысленно передразниваю Кирилла Александровича, – нам надо поговорить».

Ага, как же.

Поговорить.

– А вообще, Кирюха, не дури, – Степан Германович вздыхает. – Твоей отличнице отдохнуть надо, отоспаться, а не с монстрами сидеть.

– Вот-вот, Кирилл, – звонко сообщает Аня.

Иль Анна Вадимовна, что делала мне МРТ и что, как я поняла, приходится Степану Германовичу женой.

– Забыл, как мы учились?

– Такое забудешь, – Лавров фыркает.

– Ну так чего тогда зверствуешь? А ребят к нам привози. Я в отпуск скоро пойду.

– С завтрашнего дня и на месяц, Ань?

– Нет, – Анна Вадимовна замолкает, спрашивает после повисшей тишины осторожно. – Что Ника…?

И Кирилл Александрович отвечает не сразу, а когда заговаривает, то его голос кажется странным, деревянным.

Без намёка на эмоции:

– Ничего. Вчера звонила, всё… сложно.

– Поперло его тоже, будто ближе… – Степан Германович бросает с досадой.

А Анна Вадимовна его обрывает:

– Стёп. Мы все всё знаем.

А вот я нет.

И, пусть это плохо, но мне любопытно: и кто такая Ника, и что сложно, и кого куда поперло, вот только узнать мне это не суждено. Звенит в кабинете телефон, а Кирилл Александрович выглядывает ко мне.

Объявляет, что нам пора.

***

После катания на ручках нашего Красавчика ехать с ним в машине несколько… неуютно.

Всё же я не привыкла, что меня носят на руках, тем более преподаватели. Да меня вообще последний раз па таскал от дивана до кровати, когда я упрямо сидела со всеми и отчаянно пыталась не заснуть.

В одиннадцать взрослой быть хочется очень.

А сейчас… сейчас я внимательно смотрю в окно и косые взгляды Кирилла Александровича старательно игнорирую.

Что, боится, что я вновь отключусь?

Зря.

Чувствую я себя хорошо, даже мигрень прошла, и больно только прикасаться к затылку. Шишку, пусть и небольшую, я таки заработала.

– Дарья Владимировна, – Кирилл Александрович, когда мы проезжаем очередную развязку и притормаживаем на светофоре, окликает негромко, произносит медленно, – я… хотел бы… извиниться.

Че-го?!

Спасибо, Кирилл Александрович, что говорите, когда я сижу.

Упасть второй раз за день – это перебор.

– Это вы за ставку на диагноз? – я соплю обиженно.

И даже к нему поворачиваюсь, отрываюсь от рассматривания крайнего ряда машин, рассматриваю теперь его и сжатые на руле руки.

– Что? – он с недоумением смотрит на меня.

После ж, поняв, усмехается:

– Нет, я про детей.

И предполагать, что там про детей, я не рискую, поэтому ограничиваюсь лишь вопросительным поднятием бровей, жду продолжения.

А Лавров тяжело вздыхает и, плавно трогаясь на зелёный, неохотно скрипит:

– Ты была права: я ужасный дядя и я не должен был детей оставлять с тобой.

– Вам их жалко стало?

– Ну и это тоже, – меня меряют задумчивым взглядом, – но… у тебя переутомление, доходящее до потери сознания, и две недели сессии, после которых надо отдохнуть, а не с чужими детьми сидеть. Голову ты из-за меня едва не проломила. Прости.

Не только.

Но разубеждать я его не буду, не стану рассказывать про маму, поэтому я только киваю головой, забываю окончательно все слова, когда он свою речь заканчивает.

Отрезает резко:

– Короче, считай, что я всё аннулирую и забываю. Ты мне больше ничего не должна.

Кирилл Александрович выруливает на знакомую улицу.

И я смотрю на проплывающие мимо вывески магазинов, посмотреть же на Лаврова я почему-то не могу.

И почему-то завизжать от радости, выплясывая ламбаду, я тоже не могу.

Мечта исполнилась, Дарья Владимировна.

А где радость?

– Пей витамины, спи, больше гуляй на свежем воздухе. Отдыхай, Штерн.

Ну да, тем более витамины – на даже знать не хочу какую стоимость – он мне уже заботливо купил, оборвал все возражения, что я сама могу, одним взглядом.

И деньги Лавров не взял.

– А суслики? – я спрашиваю торопливо.

Хмурюсь, потому что до моего дома осталось два светофора, а мне нужно получить его ответ, узнать.

– Что, суслики? – Кирилл Александрович удивляется.

Хмурится непонимающе.

И в глазах его спокойствие, которое – снова почему-то – жутко раздражает, непомерно бесит даже.

Или это всё от того же переутомления?

Перепады настроения и повышенная раздраженность как раз ведь в перечне симптомов.

– С ними кто будет сидеть? – я поясняю терпеливо.

Я же помню, что у постоянной няни, Софьи Павловны, сломана нога. Три няни до меня не выдержали и недели, и единственное агентство – надежное по мнению Лаврова – больше нянь не предоставляет. И с улицы брать кого попало Кирилл Александрович не может, а соседка, Алла Ильинична, готова оставаться с монстрами лишь по большой милости и исключительно на пару часов.

– Со мной будут, – помолчав, всё же отвечает он.

А я хмурюсь в очередной раз.

И очередь уточнять теперь моя:

– С вами?

– Со мной. В больнице, Штерн, – Кирилл Александрович поясняет раздражённо, с ударением на каждое слово. – Будут сидеть в моём кабинете.

Наверное, головой я все же ударилась сильно, поскольку от его слов в ней начинает что-то звенеть, а меня тошнить, потому что… нет.

Так нельзя.

Я ведь знаю и помню.

Но… не моё дело.

И Лавров уже останавливается у моего подъезда, и дверь, наклоняясь, он открывает сам. Намек, что мне пора, прозрачней некуда.

– До свидания, – я отстегиваюсь и выхожу, не глядя на него.

Делаю два шага к подъезду, слышу, как хлопает дверь, а после я разворачиваюсь и возвращаюсь. Тяну дверь на себя под любопытными взглядами бабок всего двора, что сгруппировались на детской площадки.

Плевать.

– В одностороннем порядке договор так просто не расторгнуть, – я сообщаю Лаврову с предельной любезностью, выпаливаю на одном дыхании, – и у меня есть расписка, Кирилл Александрович, в которой также указано, что я обязуюсь сидеть с детьми месяц, поэтому ничего вы аннулировать не можете. Завтра я приду в восемь.

Кажется, я переборщила.

Напутала с правовыми формулировками, потому что Кирилл Александрович молчит, смотрит на меня странно, непонятно.

Долго.

Разглядывает, словно первый раз видит.

– Штерн, ты совсем идиотка?! – он растягивает слова.

И, пожалуй, это даже не вопрос, а насмешливо-удивлённое уточнение.

Констатация факта.

– Вы ещё даже не знаете какая! – я копирую его выражение лица, выпрямляюсь гордо и, захлопнув дверь, ухожу.

Мне фиолетово, что он обо мне думает.

Я всё также не люблю детей, меня раздражают монстры-суслики, и я не горю желанием с ними сидеть. Вот только даже эти монстры не заслуживают четыре стены с утра до вечера в больничном кабинете и полное одиночество.

В этом я уверена.

Глава 7

– Алла Ильинична, поликлиника уже работает! – раздражённое рявканье Кирилла Александровича раздаётся даже раньше, чем дверь открывается полностью и вместо соседки он лицезрит меня.

Впрочем, моя персона градус его раздражения не понижает, добавляет лишь изумление. Очень сильное изумление, от которого Красавчик перестает вытирать волосы полотенцем и опускает руки, дабы недоверчиво выдохнуть:

– Штерн?!

– И вам доброе утро, Кирилл Александрович, – я улыбаюсь, очень старательно улыбаюсь, и руку от звонка скромно убираю.

И вот взглядом убивать меня не надо.

Иммунитет к вашим уничтожительным и пристальным взглядом я ещё на втором занятии выработала, когда вы засекли, как мы с Элем отколупываем от черепа пластилин и лепим снеговика.

– Я ведь сказал, что приходить больше не надо, – он цедит с тем же раздражением, хмурится и смотрит мрачно.

И дверь за моей спиной приоткрывается со зловещим скрипом.

Заставляет обернуться, забыть достойный аргументированный взрослый ответ, который я готовила всю дорогу.

– Кирюша, я каптоприл нашла и лизиноприл заодно. Мне врач наша, на участке, Катенька, хорошая девочка, сказала их. Помнишь, я тебе познакомиться предлагала? – шаркая тапками в сторону Лаврова и самозабвенно читая инструкцию, озабоченно интересуется Алла Ильинична. – Мне Катюша их тогда назначила, но я вчера забыла. И вот что сейчас делать, а?

Вопрос повисает в воздухе.

А я первый раз в жизни вижу, как нервно дёргается глаз у обычно невозмутимого – разнесённая квартира не в счёт – Красавчика.

– Алла Ильинична… – спокойным, а от того, куда более жутким голосом, начинает он.

Но соседка его перебивает, вопрошает требовательно:

– Пить или не пить, Кирюша? Две таблетки, получается? Или одну?

–… я не терапевт, – успевает вставить зубовой скрежет Кирилл Александрович.

Вот только его игнорируют.

Продолжают интересно:

– Я, правда, только поела, а их, вроде, натощак надо… И что-то одно… Или вместе?

– Идите к… Катюше, она вам всё объяснит. Я опаздываю, Алла Ильинична!

– И я не поняла: под язык или глотать? Какие-то точно были под язык, я помню, Кирюша.

Алла Ильинична таки замолкает и на «Кирюшу» глаза поднимает.

Глядит с умирающей надеждой, которая умирает окончательно, заменяется горящим любопытством, ибо мою скромную персону она наконец замечает. Переводит враз оживший взгляд с меня на полуголого и мокрого Кирилла Александровича.

Дверь открывать он побежал, кажется, прямо из ванной.

– Ой… – Алла Ильинична отступает, а инструкция – каптоприл или лизиноприл? – выпадает из её рук.

Остаётся незамеченной.

– Я невовремя, да?

И не знаю, что с давлением, но зрение при такой гимнастике для глаз у нее точно должно быть отличным, просто превосходным.

У неё самой голова не кружится от столь стремительного – Лавров-я, я-Лавров – туда-сюда?!

– Невовремя, – Кирилл Александрович отрезает сухо.

И в подтверждение его слов в квартире что-то звучно и звонко грохается, а следом слышится радостный голос Яна:

– Кирилл, тут аквариум сам упал! И разбился.

Лохматая голова выглядывает из кухни, заверяет оптимистично:

– Но несильно.

Кажется, глаз нервно начинает дёргаться и у меня. Хотя вру: дёргаться он начинает, когда раздаётся топот ног, буханье, ойканье и явление народу.

К сожалению, не Христа – Яны.

Монстр номер два в халате.

Медицинском.

Рукава волочатся по полу, и попытка их подтянуть бесполезна. Белоснежные полы шлейфом тянутся следом. На груди гордо и явно тяжело болтается фонендоскоп, а на голову водружен колпак.

Прям между двумя кривыми хвостами, один из которых сполз куда-то к уху, водружен.

– Кирилл, я готова на работу! – оповещает гордо Яна и рукавом, в котором не видно руку, поправляет съезжающий колпак.

***

Должность няни официально моя.

Должность девушки Лаврова с лёгкой руки и языка Аллы Ильиничны тоже.

Лучше б ей Красавчик таблетки сублингвально посоветовал, дабы сплетни разносить было не так удобно.

– А ты правда с Кириллом встречаешься? – не прекращая вертеться, пока я пытаюсь расчесать и заплести, с любопытством тянет Яна.

– Нет, – зубами, не хуже ее дяди, скриплю уже я.

И отвечаю на данный вопрос уже в седьмой раз.

Первые шесть были от соседей, которым срочно понадобились соль, яйца, спички и – апогей оригинальности – фритюрница. Каюсь, я необразованная личность, которая с трудом представляет, что это такое и как выглядит. Думаю, по моим остекленевшем глазам соседка – Маша, с четвертого – это поняла, вздохнула и окинула сочувствующим взглядом, аки безнадежную.

– Но ты согласилась с нами сидеть, – Яна напоминает умно.

Разворачивается, спрашивает, требовательно заглядывая мне в глаза и давя ладошками на колени:

– Почему?

Хороший вопрос, суслик.

Вот только, извини, ответа ты не дождешься, свои причины я оставлю при себе.

– По капусте, – я усмехаюсь и дергаю её за косичку, – чтобы скучно не жилось.

Ян, обиженный, ибо в саморазбившийся аквариум Кирилл Александрович почему-то не поверил, скептически хмыкает:

– Тебе или нам?

– Вам, я думаю, и так нескучно… – я бормочу себе под нос, но монстры слышат и довольно переглядываются.

На секунду, а после Яна капризно топает ногой и объявляет:

– Нам скучно!

– Мы хотим гулять!

– И мороженого...

***

– Даша…

Я открываю глаза от того, что меня осторожно трясут за плечо, вижу рядом с собой Кирилла Александровича.

Он сидит на подлокотнике дивана, рассматривает меня с беспокойством.

– Добрый… – я зеваю.

Моргаю растерянно, потому что в гостиной уже полумрак, что разбавляется только светом беззвучно работающего телевизора.

Который сейчас час?

– Вечер, – Кирилл Александрович подсказывает сам, усмехается устало, – почти даже ночь, Дарья Владимировна.

– А, – я сажусь и ёжусь.

После сна, как всегда, морозит.

И затёкшую руку из-под головы Яны я вынимаю аккуратно: суслики сопят рядом, по обе стороны от меня. Мы, ожидая дядю, смотрели про Кешу. Не знать блудного попугая – кощунство, я обязана была просветить монстров.

Вот только мультик закончился, а мы незаметно уснули: день у нас получился насыщенным.

Слишком насыщенным.

И, словно думая о том же, Кирилл Александрович интересуется пусть и тихо, но с откровенной издёвкой:

– Как зоопарк?

– Отлично, – сопеть начинают не только суслики, и на него я смотрю исподлобья.

Вот обязательно спросить, да?!

Что, сложно промолчать?!

Лучше б спросил, как его соседки, я ведь теперь всех, незамужних, знаю!

– Каких животных посмотрели? – этот вопрос звучит не менее ехидно.

Весело, и даже в полутьме комнаты я вижу, как от смеха у него подрагивают губы, а в глазах скачут бесята.

Ясно, зоопарк мне помнить будут долго.

И чего в общем-то ухмыляться насмешливо, а?

Ну подумаешь, я слегка перепутала. Север-юг, запад-восток, один район, другой… бывает. Эх… а началось всё так хорошо: не разнесли автобус, доехали до центра и…

…и два квартала я предложила прогуляться…

Гуляли мы полдня, потому что после пятого километра и высоток, коих в центре нет, пришлось признаться, что мы ушли не туда.

Кирилл Александрович, которому тут же позвонили и разнылись, ябедничая, суслики, долго ржал. Сначала поинтересовался, как я себя чувствую и не болит ли голова, затем поорал, что нечего по жаре шататься, а вот после он уже ржал.

Долго.

И с удовольствием.

И нет у меня никакого топографического кретинизма, просто я в зоопарке давно не была, забыла.

Лавров не поверил, суслики тоже, а я обиделась.

Поэтому ещё часа два монстры топали пешком, демонстрируя, что подыхают от жары, солнца и моей бесчувственности, которая отказалась покупать бедным детям минимум килограмм мороженого и ледяную воду.

– Монстры объявили, что завтра мы снова идём в зоопарк, – я страдальчески морщусь и жалуюсь.

Вот не зря я с детства не люблю этот зоопарк. Интуиция всегда говорила, что ничего хорошего там быть не может.

Не обманула.

– Они слона давно хотят посмотреть, – шёпотом и с улыбкой просвещает Кирилл Александрович, косится на спящих сусликов. – У Софьи Павловны аллергия, она категорически отказалась их туда вести, а нам всем всё некогда.

– И мишку… – сонно бормочет Ян, – Даша обещала нам мишку.

Он переворачивается и, обнимая подушку, снова сопит.

И говорить дальше при них мы не рискуем, и я, осторожно поднимаясь с дивана, принимаю протянутую руку. Не возражаю, когда, не выпуская моей руки, Кирилл Александрович тянет меня на кухню.

Сажусь на уже привычное место, моё.

– Я кофе выпью и отвезу тебя.

Кирилл Александрович столь же привычно приваливается к кухонному столу, и за его спиной умиротворяюще гудит кофемашина.

Тоже знакомо.

– Не надо, – я качаю головой и телефон без единого пропущенного откладываю в сторону.

Па приехал в обед, и я торжественно объявила, что сегодня остаюсь у Лины, а родители остаются без детей, поэтому от них звонков я и не жду.

А вот Лёнька…

Мой прекрасный принц до сих пор обижен.

И, пожалуй, впервые я не тороплюсь первой идти на мировую, звонить, оправдываться, объяснять.

Не хочу.

Я устала.

У меня были причины явиться в непозволительном виде на серьёзное мероприятие, были причины уйти оскорбительно рано, и я не просто так долбила дверями его драгоценного спорткара и убегала, даже не попрощавшись.

– Дарья Владимировна, знаешь, ты когда молчишь и не споришь, бесишь гораздо меньше, – Кирилл Александрович ворчит сердито, вырывает из размышлений.

Трет руками лицо.

И измотанность, знакомая по маме и па, в его движениях прорывается.

– Я не спорю, но вам за руль нельзя.

– Штерн… – он угрожающе щурится.

А я упрямо мотаю головой:

– Нет. Я вызову такси.

Иногда, я взрослая и убеждать в своей правоте умею. Иногда, некоторые слишком устают для возражений и, наверное, прислушиваются к голосу разума.

Поэтому такси, которое вызывает Лавров.

Оплачивает он же.

И, выйдя на балкон дома Лины, я первый раз перед сном звоню не Лёньке.

Глава 8

Суслики, забравшись на выступ и впившись пальцами в прутья заграждения, с запредельным восторгом на рожицах зависают у белых медведей.

Уже минут десять зависают.

Следят за мишками с фанатичностью отъявленных маньяков. И про слона, о котором хором и наперебой жужжали мне всю дорогу, они позабыли.

Надеюсь.

К слону в противоположную часть зоопарка через толпу мам, пап, бабушек и прочих родственников с их ненаглядными чадами я пробираться не хочу.

Да и клетки под открытым небом меня устраивают гораздо больше, чем закрытые помещения. Второй раз мой нос похода к слону не выдержит, так что пусть лучше монстры глазеют на Айну с Умкой.

– Да-ша! Да-ша! Смотри! – Яна оглядывается и нетерпеливо дёргает меня за край расстёгнутой рубашки. – Их кормят!

Возбужденно-радостного блеска в её глазах слишком много, и я, перестав с тоской поглядывать на ларек с водой и мороженым, послушно смотрю на медведей. Их не просто кормят, у них сегодня десерт и развлечение для публики, а потому в бассейны опускают большие кубы льда с вмороженной рыбой.

Девиз дня: добудь, расковыряй и сожри.

Айна за добычей ныряет тут же, поднимает фонтан брызг, а Умка, лениво и презрительно, для начала поднимает голову. Он спал, скрывшись в тени от палящего солнца, и теперь за едой не спешит.

И в воду, пусть и обожает купаться, Умка соваться не торопится.

Подходит неспешно к водоему и добычу пытается подгрести лапой, время от времени с показной брезгливостью отряхивая когти от воды. Всё же он очень комичен, артистичен, и для медведя у него слишком выразительная мимика.

И суслики от этой мимики и действий пищат восторженно, скачут, пытаясь разглядеть всё-всё, и на меня, проверяя, смотрю ли я, оглядываются.

Смотрю.

Белых медведей при нелюбви к зоопарку люблю даже я. Они, правда, классные и, пожалуй, единственные, кто не выглядит несчастным в неволе.

– Даша, гляди… сейчас в воду плюх будет…

Будет.

Ибо по-хитрому с добычей у Умки ничего не выходит. Противный лёд отказывается ловиться, и белый медведь, глубоко вздохнув и поглядев на Айну, что довольно уже поедает рыбу, таки прыгает в воду.

Плывёт…

…и мерзко-довольное, резко-внезапное: «Бу!!!» раздаётся за моей спиной вовремя. Очень вовремя для того, чтобы мой вскрик потонул в детских счастливых воплях.

Песец, чтоб его, полярный.

– Чёрт! – я оборачиваюсь и врезаю аккурат в бок. – Ты идиот?! Нет, Вано, ты совсем идиот?!

Идиот, который же и Иван Максимович, довольно лыбится, сдвигает свои драгоценные авиаторы на золотисто-рыжий чуб.

Гогочет.

– Женщина, не ори, – Вано ухмыляется и, не слушая моего протеста, заграбастывает в свои медвежьи объятья. – И ты что, не рада видеть меня?! Меня не рада видеть?!

– Нет! – я рявкаю и наконец вырываюсь. – Ты чего здесь забыл?

– Так мы гуляем, – Иван Максимович пожимает плечами и улыбается просто до противного радостного. – Гуляем мы, значится, гуляем и вдруг смотрим, ба, наша Дарья Владимировна. И не одна. Познакомишь?

Он предлагает невинно.

И улыбка у Вано слишком искренняя, радостная, и в глазах, светло-серых, кристально чистых, с чистотой перебой.

Нет.

Я их прибью.

Вот сейчас подтвержу свои худшие догадки, выглянув из-за Вано, который мало того, что под два метра в рост вымахал, так ещё и в ширину он, что называется, косая сажень, и прибью.

Точно прибью.

Они ведь почти все здесь…

– В зоопарке вы гуляли случайно? – я, снова скрываясь за спиной Вано и задрав голову, уточняю с издёвкой.

В духе Лаврова.

– Ага, – его улыбка становится во все тридцать два зуба. – Решили зверушек посмотреть, давно не видели.

– Молодцы, – я одобрительно цокаю языком.

Собираюсь послать… зверушек дальше смотреть, но требовательный голос Яна заставляет осечься.

Услышать его вопрос:

– Это кто?

И, опустив голову, я вижу, что оба суслика уже стоят рядом и, подняв головы, с любопытством разглядывают нас.

Или, что точнее, Вано.

– Это…

Я перевожу взгляд с монстров на Ивана Максимовича.

Подвисаю.

Потому что это… это.

– Друг, – он подсказывает сам и, неожиданно присев, протягивает руку Яну. – Ваня. Для друзей Вано.

То есть для монстров Вано.

Ян сие улавливает.

Разъезжаются по-детски пухлые губы в польщённой улыбке, что старательно прячется. Закусывается изнутри щека, а суслик важно кивает, протягивает руку в ответ и ещё более важно и солидно произносит:

– Ян.

Его ладошка тонет в лапище Вано, и от смеха уже с трудом удерживаюсь я. Особенно, когда Иван Максимович незаметно мне подмигивает, а потом переключает внимание на Яну, врубает на максимум своё очарование.

Не оставляет шансов Яне, что покорена и влюблена.

И, когда в незаметно и стремительно завязавшемся разговоре с монстрами, Вано упоминает невзначай, что пришёл с друзьями, мне остаётся только капитулировать под тремя парами глаз а-ля Кот в «Шреке».

Дать добро на друзей.

***

Помимо Вано, их восемь.

Ромыч с Милой.

Лина, которая заявляет, что идея с зоопаркам исходила от Ромочки.

Нина, что успела подстричься под каре и выкраситься в розовый. В сочетании с ярко-чёрной подводкой прозрачно-голубых глаз сморится дико, но… Нина – это Нина.

Мы привыкли.

Женька, которая по паспорту Женевьева.

Она у нас самая умная и серьёзная, ещё ответственная. Короче, тот человек, благодаря которому у всей группы всегда идеальная посещаемость. Почему-то кроме неё на лекции по культурологии и гигиене никто не ходит.

Дина и Дина.

Наши Ди-Ди, которые умудряются говорить синхронно, обижаются друг на друга за это и вечно спорят по любому поводу. При этом Ди, которая Альбертовна – высокая и худая до анорексии блондинка, а Ди Филипповна – маленькая и пухлая брюнетка.

Эль-Эльвин.

Головная боль старосты, то бишь Лины, знаменитая личность в деканате, узнаваемая персона во всех тусовках, мой собрат по разуму и мой одногруппник ещё и по детскому саду, куда нас зачислил Лавров.

Все косяки у нас с Элем напополам.

И они – это почти вся наша группа и это те самые друзья, с которыми случайно прогуливался в зоопарке Вано.

Суслики от них в восторге.

А я…

Я смиряюсь с неизбежным.

От кого и что я хотела скрыть?

Анекдот, что женщины умеют хранить секреты… группами человек по десять-двадцать, в нашем случае не анекдот. У нас, правда, все секреты только так и хранятся, пусть наш женский коллектив и разбавлен немного парнями.

Да и… с ними по зоопарку бродить, признаю, гораздо интереснее.

Веселее.

И у сусликов счастье окончательно переваливает через край. Можно его, счастье, отчерпывать поварешкой, поскольку их катают на плечах Вано и Ромочка, а ещё им соглашаются купить и сладкую вату, и мороженое, и фиговину-вертушку, и шарики, и… и Кирилла Александрович меня убьёт.

Стопроцентно прикончит.

Его семь пропущенных я замечаю, когда отказываюсь от ещё одного заезда, сбегаю с автодрома, что вместе с другими аттракционами расположился на краю зоопарка и что оказался куда интереснее птиц.

– Ян, возьми Эля. Он у нас гонщик, – я хохочу, принимаю протянутую Эльвином руку и из машинки наконец выбираюсь.

– Эй, Эль, спорим я вас сделаю?! – через всю площадку орёт Вано.

Точнее «Лёва».

Помните серию «Ну погоди», где на машинках катались и в одной сидел лёв?

Ну вот, наш Вано примерно тоже самое по габаритам и будет, и без смеха и сделанных фотографий на эту картину смотреть невозможно.

– Мужик, – Эль хулигански улыбается Яну и за его спиной, убедившись, что дети не видят, быстро показывает средний палец Вано, – да нам тут вызов кидают. Принимаем?

Он подставляет Яну кулак.

И суслик гордо кивает и по кулаку своим ударяет.

– Мы лучше! – с уверенностью объявляет он.

Я же тихо фыркаю.

Смотрю, как Яна с Милой поднимаются на колесе обозрения, что только из четырех кабинок, и телефон из рюкзака я достаю.

Вижу именно тут семь пропущенных.

Время, что, оказывается, уже четыре часа дня показывает.

И…

И даже от мамы пропущенные не так страшно выглядят, как от Кирилла Александровича. И я ныряю между клетками, ухожу в самый конец к тиграм, пока слушаю гудки. Рассматриваю бенгальского белого, Раджахана, что обстоятельно зевает, и мне хочется положить голову ему в пасть.

Подождать пока он щёлкнет зубами.

Что?!

Это будет куда безболезненней, чем разговор с Лавровым, который таки отвечает, когда я уже собираюсь трусливо отключиться.

Отделаться временно малой кровью и сообщением.

– Да? – он спрашивает подозрительно спокойно.

Негромко.

Но отчётливо, будто за моей спиной стоит.

Тянет оглянуться, но я забираюсь, как суслики, на выступ клетки, прижимаюсь лбом к прутьям, и, глядя с завистью на сонного и беззаботного Раджахана, я говорю тоскливо:

– Здравствуйте, это Даша.

Кирилл Александрович не отвечает, молчит.

Даёт, видимо, проникнуться уровнем глупости. Ну да, я так-то у него в контактах забита как Штерн, сама видела, и представляться было лишним.

С его точки зрения.

С моей точки – для отсрочки смертной казни все средства хороши. Я могу ещё про погоду спросить иль рассказать.

В тени сегодня, например, двадцать семь.

– Вы нас очень потеряли, да? – вопрос звучит храбро.

Отважно.

Жалко.

И голос у меня дрожит, а сердце шумно ухает.

– Даже не знаю, Ште-е-ерн, – задумчиво и медленно выговаривает Кирилл Александрович. – Вы в зоопарк уехали в девять утра. Сейчас сколько, Дарья Владимировна?

– Четыре.

Я отвечаю на выдохе, а в ответ снова тишина.

А он молчит, потому что матом крыть воспитание не позволяет, а культурных слов для меня нет, или потому что нож, дабы прирезать, удобней выбирать в тишине?

Их ведь много, ножей.

Ампутационный – большой, средний и малый, – мозговой Вирхова, резекционный Бергмана, резекционный Лисфранка, нож Эсмарха…

Тьфу, чёрт.

Здравствуй, топка[1].

Лучше бы ты так на паре вспоминалась, как сейчас.

– Кирилл Александрович…

– Что, Дарья Владимировна? – он тяжело и устало вздыхает.

– А мы медведей смотрели, – я говорю торопливо, произношу с полным осознанием, что заискиваюсь, но жить-то хочется, – белых. И крокодилов, и бегемота, а ещё обезьян и...

– А песца видели? – Лавров интересуется заботливо.

Участливо.

И я в свою очередь интересуюсь осторожно:

– Это намёк, да?

– Ну что ты, Дарья Владимировна, какие намёки в наших с тобой отношениях? – ласково вопрошает он…

…и вопрос его звучит как-то странно близко.

Так близко, что я оборачиваюсь.

Утыкаюсь взглядом в солнцезащитные очки на тёмной макушке, перевожу взгляд ниже, чтоб лоб и брови – чёрные, нахмуренные – рассмотреть.

Глаза.

Опять почти чёрные.

– З-здрасьте… – я улыбаюсь.

И неловко оступаюсь.

***

– Штерн, объясни, почему от тебя вечно одни проблемы? – Кирилл Александрович злится и морщится.

Я же молчу и ледяную бутылку воды, обмотанную платком, ему протягиваю.

Мы сидим на краю фонтана.

– Извините.

Падая, я заехала Лаврову рукой по глазу.

В руке был телефон.

– У меня завтра врачебная комиссия, – он бубнит страдальчески, прикладывает бутылку и к глазу, и ко лбу.

– Хотите тоналку одолжу? – я предлагаю оптимистично, выдвигаю варианты. – Или ещё можно…

«Ещё» предложить я не успеваю: на меня выразительно смотрят, и я тактично замолкаю.

Во избежание.

Купания в фонтане, например.

– Вы хотя бы ели сегодня? – отнимая бутылку и вздыхая, кажется, смиряясь с неизбежным, тоскливо интересуется Кирилл Александрович.

– Угу, – я активно киваю китайским болванчиком.

В тишине – какой-то нашей с ним, поскольку внешний мир шумит всё также – мне сидеть надоело, а потому отчёт за день я выдаю бодро.

Рапортую:

– Мы два раза в кафе заходили. Один раз в пиццерию, а второй в нормальную. Суслики даже суп съели!

Водой, которую некоторые решили столь невовремя испить, Кирилл Александрович давится и на меня ошарашенно смотрит.

– Что?! – я, переставая долбить его спине, вопрошаю возмущённо.

На всякий случай.

Мало ли…

– Дарья Владимировна, они не едят суп.

– Ну… – я мешкаю, сообщаю неуверенно, – я умею убеждать.

Шантажировать.

И обещать сотку, если суп съедят.

– Как?

От ответа, к счастью, меня спасают сами суслики. Они, раскинув руки, наперегонки несутся к Лаврову от боковой дорожки и Милы с Ромкой, вопят радостно:

– Кирилл! Кирилл!

И на мгновение мне кажется, что Лавров не удержится, отправится купаться в фонтан вместе с монстрами, но он их проворно ловит, треплет по макушкам.

Замирает.

Но я не придаю этому значение, смотрю, как Мила в отдалении машет рукой и жестами показывает, что потом позвонит. И ответить ей я не успеваю, потому что зловещее шипение отвлекает, заставляет оглянуться на Кирилла Александровича.

Послушать уже привычное:

– Штерн…

Он разворачивает ко мне сусликов.

И я вздрагиваю.

Чёрт.

А точнее Чеширский кот, у коего улыбка больше смахивает на Челси, и зелёное неопознанное чудовище.

[1] Топка – топографическая анатомия и оперативная хирургия.

Глава 9

– А-а-а-а-а-а-а, – Ян завывает на одной ноте.

Старательно так завывает.

И соседи снизу ему столь же старательно аккомпанируют по трубам.

– У-у-у-у-у, – продолжает дальше повторять алфавит суслик, пока я, удерживая одной рукой его голову, пытаюсь второй оттереть грим с другой щеки.

Офигенно стойкий грим.

Ни водой, ни с мылом он стираться не стал, и купленные – до магазина, сверкая глазами, сгонял Кирилл Александрович – средства для снятия макияжа на любой вкус и цвет лишь слегка его размазали. Ухудшили ситуацию, ибо из неопознанного зелёного чудовища с жёлтыми глазами Ян стал… Гринче м.

Об этом завороженно выдохнула Яна, что на стиральную машину рядом с братом была заботливо водружена дядей.

Её отмыть тоже не получилось.

– Не, он Шрек, – я, подумав, не соглашаюсь.

Переключаюсь на лоб, а Ян на протяжное: «И-и-и-и…»

– А, по-моему, больше на Халка похож, – вносит свою лепту от дверей Кирилл Александрович.

Он, к моему удивлению, даже не сердится.

Кажется, смиряется.

По крайней мере его бормотание: «Ну хотя бы живы» вполне можно принять за смирение с неизбежным и осознание, что да, главное – все живы, а разнесённый в хлам дом, спалённая кухня или несмываемый красочный ужас – это уже так, мелочи жизни.

Второстепенные.

– Или у суслика ветрянка, – я, глядя на гневно сопящую рожицу монстра, бессовестно дразнюсь, – когда родители, не заморачиваясь, в зелёнке полностью искупали.

– Я когда на скорой подрабатывал, у нас вызов был, – Кирилл Александрович ухмыляется. – Дитё на себя полный флакон вылило. Губы с языком все зелёные были, родители перепугались, что он её напиться успел.

– И что? – я на миг оглядываюсь, и даже Ян притихает, слушает с интересом. – Посоветовали сфотографировать и наслаждаться зрелищем?

– Ага, – Лавров согласно хмыкает, поясняет больше монстрам, чем мне, – он её лизнул и пить не стал. Ему, видите ли, не понравилось.

– Ну-у-у, – суслики тянут синхронно и разочарованно, смотрят на дядю обиженно.

Ибо история их не впечатляет.

Меня же не впечатляют средства для снятия макияжа, что вдоль зеркала выстраиваются, оказываются бесполезными.

– Всё, – я бессильно опускаю руки, капитулирую, признавая очевидное, – сдаюсь. Это несмываемо.

– Уверенна? – Кирилл Александрович, оттолкнувшись от стены, подходит ко мне, и сусликов мы меряем одинаково критичными взглядами.

– Угу.

– Через час Ника звонить будет, – Лавров сообщает хмуро, и на мой недоуменный взгляд он со вздохом поясняет. – Моя сестра.

Мама сусликов?

И в кабинете тогда говорили, получается, о ней?

– Ну звонить – не значит видеть… – я начинаю бодро.

Но Кирилл Александрович уточняет:

– По скайпу звонить.

– …значит видеть, – я заканчиваю упавшим голосом.

И мы с ним уныло переглядываемся, смотрим снова на монстров, а те, сложив руки на груди и гримасничая, показывают нам языки.

– Мама испугается, – зловеще обещает Ян.

– Опять скажет, что ты за нами плохо следишь, – ябедничает Яна.

А лучший в мире дядя, игнорируя мой взгляд, задумчиво информирует:

– Знаешь, Дарья Владимировна, у меня где-то мочалка была из сизаля.

– Это которая самая жесткая?

– Ага.

– А пемза есть? – я кровожадно предлагаю альтернативу.

– Наждачку можно поискать, – с энтузиазмом окликается он.

И глаза сусликов с каждым нашим словом округляются всё больше, и улыбки медленно сползают с их бледнеющих лиц, и сами они тоже сползают медленно вниз.

– Не надо пемзы… – испуганно шепчет Яна, прикладывая ладошки к разрисованным щекам.

– И наждачка лишняя, – сглатывает Ян.

Визжат они хором и, шустро лавируя, пытаются сбежать, но Лавров их перехватывает за талии, поднимает, прижимая к себе, и ноги сусликов суматошно молотят воздух. Они же сами вопят радостно, хохочут счастливо.

И мой возмущенно-сердитый возглас вырывается раньше, чем я его даже успеваю осознать:

– Кирилл Александрович, осторожней!

Они уже в коридоре.

И Кирилл Александрович их тащит подмышками, кружится и грозным голосом обещает позвать Мойдодыра для самых нечистых трубочистов. И от моего вскрика Лавров разворачивается, смотрит с удивлением, насмешливо приподняв брови.

Заверяет иронично:

– Штерн, я своих племянников никогда не уроню.

Не уронит.

Утащит в гостиную.

И счастливое повизгивание с рычанием раздаётся уже оттуда, слышится весёлый детский писк, а я смотрю на зеленый ватный диск, что всё ещё зажат в моей руке, и приваливаюсь к стиральной машине.

Большей дурой я себя никогда не чувствовала.

***

Я люблю летние вечера на грани ночи.

Когда взбитая пыль оседает до следующего дня, уходят последние трамваи в депо, катятся неспешно полупустые автобусы, приносит ветер запах подступающей ночи, а на бледно-жёлтом небе с алым закатом проступают серебристые звезды.

Город засыпает, растворяя суету мегаполиса.

Пахнет, напоминая о деревне и просторе, одуряюще жасмин в нашем дворе, и домой я не тороплюсь, бреду медленно, торможу ещё больше, когда замечаю на лавочке у моего подъезда человека.

Он сидит, сгорбившись, натянув капюшон толстовки на голову.

Лежит рядом огромный букет роз.

Коричневых.

– Привет, – я останавливаюсь рядом с ним.

Он же вздрагивает, поднимает голову.

– Данька… – Лёнька улыбается неуверенно, печально, взлохмачивает привычным движением и без того растрепанные волосы.

И от идеальной прически ни следа, и он успел обрасти как бирюк, и я разглядываю его молча, подмечаю.

– А я тут… тебя жду…

– Зачем?

Он вскакивает, становится враз выше, и мне приходится задрать голову, отступить на шаг. Всё ж почувствовать запах духов, которые я дарила на Новый год, и мне хочется его обнять, прижаться, вдыхая личное успокоительное и афродизиак в одном флаконе.

– Данька, я не могу без тебя, – у него взгляд побитой собаки.

И обиды все враз забываются сами, и я тоже готова признать, что без него не могу, а если и могу, то как-то не так.

Плохо я могу.

– Я кретин, Дань, и зануда. Формалист, совсем безмозглый тип и просто идиот.

– Самокритично, – я хмыкаю и, обойдя его, сажусь на скамейку.

Касаюсь бутонов роз.

Настоящие.

Пусть и кажутся неживыми.

И вблизи они бронзовые, а не темно-коричневые. Лёня уверяет, что они под цвет моих глаз, а я… не спорю. Пусть мама и считает, что глаза у меня медовые, а Димка с папой отстаивают, что цвета балтийского янтаря.

Я соглашаюсь со всеми.

– Где ты их берешь? – я, проведя рукой по стеблю без единого шипа, поднимаю голову, смотрю на него.

За те три года, что мы встречаемся, бронзовые розы – неизменный символ раскаянья, примирения и мучительной тайны, где Леонид Аркадьевич их достает в любое время года и суток, приносит мне охапкой.

– В большом городе, где столько домов и людей, что не всем хватает места хотя бы на маленький садик[1]… – Лёнька отвечает как всегда.

И моя улыбка появляется сама.

– Дурак.

– Знаю, – он выдыхает, падает рядом, и мою ладонь к своей щеке Лёня прикладывает. – Простишь?

Будто у меня есть выбор.

На раскрытой второй ладони мне протягивают дешёвую жвачку в синей обертке с красным сердцем и желтым буквами.

Любовь – это…

– Мама там борщ приготовила и зразы, – я вздыхаю, капитулирую второй раз за день окончательно.

Сдаюсь на милость победителя.

И победитель победно и радостно улыбается все семь этажей лифта, не слушает моё ворчание, что он бирюк и бомж, с которым невозможно целоваться, поэтому ласты свои в мою сторону протягивать будет только после бритья.

Но предательская улыбка меня выдаёт, падает букет бронзовых роз.

И до квартиры мы добираемся ещё нескоро.

[1] Х.К. Андерсон «Снежная Королева»

Глава 10

Суббота подкрадывается незаметно, сваливается сверху.

Как я, когда Лёнька, устав наблюдать за моими хаотичными метаньями по спальне, перехватывает и дёргает на себя.

– Verweile doch! Du bist so schön![1] – он хохочет, а я воплю, что десять, проспали.

И Лавров меня укокошит.

Даже удивительно, что телефон до сих пор не разорвался от его звонков.

– Данька, сегодня суббота, – сквозь смех просвещает Лёнька, забирается руками под мой топ. – Ты совсем на своей кафедре заработалась.

О да, на кафедре.

Я мычу что-то невразумительно-согласное.

И за обман мне, наверное, уже приготовлен персональный котёл в аду, перевязана подарочной ленточкой сковородка, на которой грешников, как известно, жарят, но… но сказать правду я не решилась.

Ни родителям, ни Лёньке.

Они бы… не оценили.

Особенно Лёня, что точно не понял бы, как можно было зимой подписаться на подобный спор, а сейчас, летом, согласиться быть няней. Остаться в итоге самой, поэтому для всех них, оправдывая ежедневное отсутствие, я устроилась на кафедру микробиологии лаборанткой.

Мне это интересно, денежно, и посмотреть на научную работу кафедры изнутри хочется.

Очень.

– Два предложения: твои неандертальцы зовут на озёра с ночевкой, сегодня Ивана Купала, – Лёнька, не замечая моих угрызений совести, подминает под себя.

Он целует, и мы перекатываемся.

Теперь сверху я.

– А второе? – я усаживаюсь удобней, наблюдаю с удовольствием, как туманятся его глаза.

– Ты и я. И, так и быть, эта шикарная кровать, – он подмигивает.

Щекочет меня вероломно.

И под мой визг мы снова перекатываемся, сражаемся, и второй вариант меня устраивает целиком и полностью, но...

Ромочка обещает меня проклясть, заверяя, что в его родне теперь есть настоящие потомственные ведьмы и с одной из них он даже живет. Вано напоминает, что на озёра мы собирались с зимы и уже я клялась поехать. А Лина угрожает пожизненным «н/б» и на тех лекциях, где я изредка присутствую.

Самые весомые аргументы, как всегда, у старосты, поэтому из постели приходится выбраться и собираться начать.

– Дань, ты уверена, что взяла только необходимое? – Лёнька, навьюченным верблюдом, от двух походных рюкзаков шатается.

Появляется из подъезда.

– Конечно, – я отвечаю кристально честным взглядом.

Открываю багажник его джипа, поскольку от спорткара, вспомнив куда и как ехать, Леонид Аркадьевич решил благоразумно отказаться.

– То есть череп тоже необходим? – он уточняет скептически.

Упс.

Заметил.

– Мила просила взять.

– Слушай, – Лёнька вопрошает без особой надежды, – а вы там все с прибабахом? Или адекватные всё ж встречаются?

– Смирись, мы ещё адекватные, – я улыбаюсь.

Закидываю руки ему на шею и, встав на носочки, целую.

Шепчу в губы:

– Спасибо, что согласился поехать.

– Будто у меня был выбор, – Лёнька ворчит и с видом мученика тоскливо вздыхает, – кажется, я уже смирился. И с постоянным присутствием этих психов в нашей жизни тоже.

– Вот за это я тебя и люблю, – я смеюсь и, не успев ещё раз его поцеловать, оборачиваюсь на протяжное завывание машины.

Что недалеко от нас тормозит, грохочет музыкой.

– Эй, голубки, мы едем или нет? – высунувшись из окна, громоподобно орёт Вано.

И сидящие на скамейки бабки вздрагивают, крестятся размашисто и слаженно, взмывает ввысь стая потревоженных голубей.

А мы поспешно соглашаемся, что едем.

***

– Дарий наш первый и единственный, а-а-а, я не видела тебя вечность! Сенечка, поцелуй нашего Дария!

Ураган по имени Варя налетает внезапно, подхватывает, обнимает, хохочет и попеременно целует то меня, то енота, которого держит бульдожьей хваткой и возмущённое вяканье которого она не замечает.

– Варь, отстань от людей, – Дэн, староста смежной группы, притягивает её к себе, кивает мне и пожимает руку выбравшемуся из машины Лёньке. – Дашка, не обращай внимания. Они с Ромычем уже на двоих накатили тинктуры Милиной ба. Их час плющит.

– Настойка во! – Варя поднимает вверх большой палец.

– Вы тоже во, – Дэн ухмыляется и енота, который всем видом демонстрирует невыносимые страдания бытия, забирает.

– Эй…

– Сенека идёт жарить шашлыки со мной, – Дэн ставит пред фактом, уклоняется ловко и, судя по всему, привычно от загребущих рук Варвары.

Отбегает.

А Варя возмущённо оборачивается ко мне:

– Нет, ты видела? Меня лишили ребёнка!

Она радостно фыркает и, подхватив меня под руку, тащит к пледам и загорающим нашим, успевает прокричать в сторону Дэна:

– И только посмей подать на алименты! Я не буду платить, ты сам забрал этого гада.

– Варька, ты кошмарная мать! – Мила констатирует безжалостно.

Приподнимается на локтях, запрокидывает голову, сдвигая очки на волосы, которые в лучах солнца искрят золотом.

– Привет. Ты мне Йорика привезла?

– В машине, – я сажусь рядом и толкаю её в бок. – Пока не скажешь зачем, не отдам.

– Дарья Владимировна, а вот скажи мне, – Мила смотрит со снисходительной улыбкой терпеливого родителя, – сегодня какая ночь?

– Тёплая?

– Купальская!

– И что, папоротник пойдем искать? – Нина приоткрывает глаза и даже заинтересованно поворачивает голову в нашу сторону.

– Ага, – жена Ромочки фыркает насмешливо, – и цветик-семицветик заодно.

– А я хочу папоротник поискать, – внезапно объявляет Женька.

– Я тоже.

– Я тоже.

Ди-Ди вопят хором.

Переглядываются ревниво, пихая друг друга локтями, перепираются, и я невольно улыбаюсь, вспоминаю сусликов, которых они однозначно напоминают. И не-е-ет, о сусликах в свой выходной я думать не хочу и не буду.

Мне без разницы, как там с ними справляется Красавчик.

Сегодня мой день, моя жизнь, в которой даже мыслям о монстрах и Лаврове места нет.

Определенно нет, поэтому, сдернув и неуместные мысли, и футболку под улюлюканье Эля, я с разбегу прыгаю в озеро и плыву к нему.

Притопить.

Дабы нечего орать на всю округу, придурок, что видел меня голой.

Не видел, у меня приличный купальник.

***

Из воды я выбираюсь, когда промерзаю до костей, ругается с берега Лёнька, а Вано зычно оповещает, что шашлык ждать не будет.

– Ты его хорошо прожарил? – я требовательно интересуюсь у последнего, пока Лёня закутывает меня в полотенце и ворчит.

Я же дрожу, ибо, кажется, замёрзла всё ж основательно.

Надо было слушать Эля, что с собой звал.

– Женщина, – Вано смотрит с возмущением и тычет себе пальцем в грудь. – Ты меня, меня спрашивать будешь, хорошо ли я прожарил мясо?! Да я шашлык готовил, когда тебя в проекте не было!

– Боже! Надеюсь, в такому случае, старческий склероз ещё не настиг и ты помнишь, что акция заведи друга сегодня не работает? – я интересуюсь с притворным беспокойством.

Ойкаю, поскольку Лёнька пихает в бок и заткнуться просит.

Направление нашего разговора он уже понял, и, как натура нежная, аппетит себе портить не хочет.

– С трудом, дорогая, – Вано, видя, как меня передёргивает от его «дорогая», довольно лыбится, – но вспомнил. Так что, женщина, тебе придётся жить дальше без бычьего и свиного цепня.

– Вано, ты козёл, – я сообщаю ему с чувством. – Я лелеяла надежду обогатиться!

О том, что некоторые добровольно соглашаются выращивать у себя этих паразитов для науки, нам с милой и благодушной улыбкой сказали на биологии.

Правда это или нет, Вано безрезультатно пытался выяснить после пару недель.

Получил присказку.

– Имейте совесть, я есть хочу! – Лёня, зеленея, злится уже всерьёз.

И я виновато улыбаюсь, приподнимаю руки в знак капитуляции, а Вано согласно мотает башкой и, подмигнув мне за спиной моего парня, предлагает обсудить валютный рынок или последнюю игру «Динамо».

Убить его мало.

Футбольных фанатов и экономистов мне не понять от слова «совсем», и их враз разгоревшийся жаркий спор скучен до безобразия, поэтому идущей навстречу Лине я радуюсь больше, чем окончанию самых занудных пар.

Мчусь к ней, на ходу влезая в футболку.

– Ты куда? – она глядит с удивлением.

Протягивает стакан с огненным чаем, который я выпиваю залпом, делюсь, довольно щурясь, важной информацией:

– Я от кого. Вано – гад!

– Только узнала? – Лина хмыкает и кивает в сторону леса, от которого слышатся голоса наших. – Долбанутые, со слов Эля, под главенством ведьмы, по уточнению Ромыча, идут собирать цветы на венки.

– Венки? Мы таки будем кого-то прикапывать? Вано можно? – я ликую.

Кровожадность после общения с Иваном Максимовичем меня ещё не покинула, но Лина смотрит с укоризной, а потому приходится печально вздохнуть.

Пробурчать смиренно и картинно:

– Ну поняла я, поняла. На женихов гадать решили?

– Ага, – она хмыкает.

– Ромыч по этому поводу кипит? – я догадываюсь проницательно.

– Ну его, так скажем, слегка напрягает, что его законная жена собралась гадать на появление жениха, – Лина фыркает от смеха. – Дэн там, кстати, тоже не в большом восторге.

Ещё бы.

Мы переглядываемся и хохочем, а парни, расположившись у костра, мрачно косятся, переговариваются явно недобро.

Ободряются, когда Эль бодро тащит от машины ящик пиво.

– Успокоительное у них есть, переживут, – я состраданием не проникаюсь.

И уже сама волоку Лину к замаячившей на горизонте женской компании.

***

Покрывало усыпано цветами.

Ромашки, колокольчики, полевые гвоздики, васильки, маргаритки… мы плетём венки ради забавы, ради смеха и Милы.

Ей нужна фотосессия на купальскую тему.

Она давно увлекается фотографией, можно сказать, что занимается профессионально, и какой-то там Лоар ждёт от неё эти снимки, хочет куда-то отправить и напечатать. Об этом с затаённой гордость сообщает Ромыч, а Мила со смущённой улыбкой протягивает нам расшитые белые рубашки.

Для антуража.

Череп, кстати, для него же.

Как и свечи в переплетении цветов.

Я пускаю свой венок последней, когда солнце выстилает кроваво-красную дорожку на озёрной глади и скрывается за кромкой леса. Вода тёплая и, стоя по пояс в ней, я не тороплюсь выйти на берег.

Качающийся на волнах венок завораживает.

Верится на миг в цветущий папоротник и истинность предсказаний этой ночи.

– Знаешь, ба говорит, если венок кружится, то это обман, – рассеяно произносит Мила, опуская фотоаппарат и тоже смотря на мой венок.

В воде мы остались вдвоём, и, если обернуться, то я уверена, что увижу на берегу Ромочку вместе с Лёнькой, которые ждут и, когда мы вернемся, шуметь обязательно будут, выскажут, что уже поздно.

– В смысле? – я хмурюсь и на берег всё же оборачиваюсь.

Вот только фигура там одна.

Ромкина.

– Не знаю, – Мила пожимает плечами, бьёт свободной рукой по воде, улыбается скользящей улыбкой и встряхивает волосами. – Забей, ерунда вспомнилась. Тут подводное течение идёт, оттого и кружит.

Она уходит, и я вижу, как Рома набрасывает на неё плед, что-то говорит, а Мила отрицательно качает головой, обхватывает его за талию.

И они уходят.

Ерунда.

Подводное течение… и вообще всё это глупости, бабкины суеверия. Нет никакого обмана, тем более связанного с суженым.

Я тоже встряхиваю волосами, словно вытряхиваю Милины слова, и ныряю я с головой, чтобы выплыть у самого берега, наткнуться на кроссы Лёньки.

– Ну что, русалка, наплавалась? – он протягивает руку.

Улыбается задорно и обворожительно.

Так, что тянет улыбнуться в ответ.

– Наплавалась, – руку я принимаю, и на берег меня выдёргивают одним махом.

Кутают сначала в полотенце, а после в прихваченную для позднего вечера флиску, и мы, стоя рядом, прислушиваемся.

Слышим очередной взрыв смеха от костра, струнный звон гитары, голоса Дэна и Вари: первый протестует, но вторая настаивает.

И год назад представить, что Дэн согласится спеть было нельзя. А сейчас… сейчас раздаётся его голос, что с какой-то хулиганской отчаянностью и лукавостью выводит про пожар голубой на есенинские стихи.

Всё же присутствие Варвары Алексеевны в жизни и квартире добавило человечности нашему замороженному и серьёзному Денису Александровичу, и от этого, забывая слова Милы, я улыбаюсь.

Тяну Лёньку к костру.

– Пошли, я не хочу пропустить это зрелище!

Тем более, что Дэн переключается на деланное-переделанное, древнее, но нами любимое:

– …мы на пары такие ходили, что не очень-то и дойдешь, – сквозь гогот долетает голос Дэна, и к нему подключается Вано с Элем:

– …мы такие предметы учили, что не очень-то и поймешь…

– …за друзей по пять раз вставали, что не сильно-то и повстаешь… – это поют уже все.

Проникновенно, ибо о том, как договариваешься с кем-нибудь встать за тебя на лекции, можно слагать легенды.

И байки травить.

– И, товарищи, моя любимая строчка! – вскакивает Ромыч и, подняв палец вверх на манер дирижёра, руководит общим хором. – …если нужно, то в нас проснется, хоть нарколог, а хоть хирург!..

– Готов согласиться, что они не такие и плохие, – важное признание Лёня делает шёпотом, обнимает сзади, прижимает к себе.

И мы стоим на границе света и тьмы, наблюдаем, и я обвожу взглядом всех наших, вижу, как подмигивает мне Эль, машет рукой Женька, зовя в круг.

Щёлкают пальцами в такт Ди-Ди, делают слаженно волны.

Смеётся, пряча лицо в ладонях, Лина.

– Я знаю, они самые лучшие, – я говорю уверенно.

Серьёзно.

А Лёня тихо фыркает, опаляет дыханием затылок и, разворачивая к себе, тоже серьёзно предлагает:

– Дань, переезжай ко мне жить…

[1] «Остановись мгновенье, ты прекрасно!» - И.В. Гёте «Фауст»

Глава 11

– Чёрт… – Кирилл Александрович вздрагивает и отшатывается. – Штерн…

– Что?!

Его возмущением я не проникаюсь, а на округлившиеся глаза только пренебрежительно фыркаю. Тоже отшатываюсь, когда руку ко мне он протягивает, но пальцами по моей щеке Лавров провести всё ж успевает.

– Это что, сметана? – он принюхивается, смотрит подозрительно на банку в моих руках, которую я запоздало прячу за спину.

– Я куплю новую, – я заверяю его клятвенно, и в ванную, не обращая внимания на ошарашенно вытянувшееся лицо любимого бывшего педагога, протискиваюсь.

Домазываю натуральную маску пред зеркалом.

Всё-таки не следовало вчера поддаваться на уговоры Женьки и загорать, пока остальные просыпались и вещи паковали.

Ибо, загорая, мы с ней уснули и благополучно сгорели. Точнее сгорела неплохо я, у Женьки кожа смуглая.

– Дарья Владимировна, а ты в курсе, что есть крема?

Позади разносится растеряно.

И Лавров продолжает маячить в дверях ванной, наблюдает за мной, и, глядя на него в зеркало, я снисходительно просвещаю:

– Да будет вам известно, Кирилл Александрович, что сметана есть лучшее средство, натурпродукт, экологически чистый, полезный, питательный… – я рекламирую вдохновенно, выдыхаюсь на последней характеристике.

А потому, меняя тему, возмущаюсь.

Наигранно:

– В общем, вам жалко, что ли?

– Не жалко, – Лавров буркает как-то потеряно, проводит ладонью по затылку.

Не удерживается от очередного вопроса:

– А дома ты намазаться не могла?

– Не-а, – я щедро размазываю остатки сметаны по подбородку и лбу, делюсь стратегическими планами на будущее.– От меня парень тогда сбежит, а я, Кирилл Александрович, может планирую ещё замуж за него выйти.

Предложение же уже было…

И не туда мысли, Дарья Владимировна.

Уж лучше торжественно вручить пустую банку Лаврову, одарить обворожительной улыбкой и понаблюдать злорадно, как он кривится.

Сторонится, пропуская меня в коридор.

Лёнька вчера вечером также кривился, отшатнулся испуганно, когда увидел, что сметану у него дома я извела. Нет, ну правда, сметана мне нравится куда больше, чем крема.

И это забавней.

Посмотреть на реакцию Лаврова тоже было забавно, поэтому удержаться, когда нашла в холодильнике почти просроченную банку, я не смогла, отложила на чуть позже завтрак для монстров, что всё равно ещё спят.

Поставила кофе.

Джезву на который я купила сама, водрузила на стол, оповестила Лаврова, что без варёного кофе я жить отказываюсь.

– Да ты коварная личность, Дарья Владимировна, – он хмыкает скептически.

Идёт за мной на кухню.

– Конечно, – сие я подтверждаю с ещё более очаровательной улыбкой, от которой Красавчика знатно передёргивает, – маски только после свадьбы. И вам, кстати, на работу пора, Кирилл Александрович…

***

Димка звонит, когда я кладу себе подушку на лицо и издаю мученический вопль. Дети – это чудовища, монстры в ангельском обличье, любопытные исчадья ада, которые имеют тысячу и один каверзный вопрос.

Да меня на экзаменах не валили так, как суслики, прибежавшие от телевизора.

Сегодня что, международный день вопросов?!

Почему-почему-почему…

– Дань? – брат удивляется, поскольку вместо приветствия у меня вырывается страдальческий и протяжный стон.

Ещё вой.

На одной длинной ноте.

– Вот ты знаешь, почему глаза можно заморозить только при очень низкой температуре? – я машинально повторяю последний вопрос Яны.

Повторяю, осознаю и, медленно убрав подушку с лица, а телефон от уха, подозрительно смотрю на нетерпеливо прыгающего около дивана суслика.

– Так почему? – Яна глядит требовательно.

А Дим – братец, чтоб его, заботливый – ей вторит:

– Данька, твои интересы меня, как твоего старшего брата, настораживают и волнуют. Ты точно прошла психиатра в этом году? Или опять подмахнули по знакомству?

Димка беспокоится наигранно.

Только я его не слушаю.

Я вкрадчиво интересуюсь у Яны:

– Монстры, вы чего там смотрите?!

– Дискавери! – радостно вопит Ян, вприпрыжку забегая на кухню и плюхаясь рядом. – Там про человека рассказывают, глаза и кра-крик-консерву, в общем. Даша, а вот глаза же у нас влажные, да?

Глаза, оттягивая нижние веки, он мне наглядно показывает.

– Да.

– Вот, значит, в них вода, – суслик подытоживает с умным видом, говорит важно. – А чего они тогда не замерзают на холоде? Вода ж замерзает…

Димка, слыша сусликов, хрюкает.

Ржёт откровенно.

– Данька, я тоже требую и жду ответа, – строгим голосом, подражая па, вопрошает он, но конец фразы смазывается очередным приступом громкого хохота. – Почему глаза человечьи не замерзают, Дарья Владимировна?

Га-а-ад.

– Ну… – я тяну задумчиво.

Пытаюсь, хаотично перебирая варианты и обрывки знаний, вспомнить, не замечать сусликов, что смотрят вопросительно и требовательно.

Ожидающе.

А Димка вопросительно-требовательно и ожидающе слушает, и я отчётливо представляю, сколько мне будет припоминаться, если я сейчас не отвечу.

– Ну, потому… – я, осознавая, что ответ находиться не хочет, повторяю глубокомысленно, – что…

– Что? – Димыч коварен.

И я понимаю, что месть моя будет жестокой.

Многократной.

– Так почему? – монстры ему аккомпанируют просто идеально, взирают с максимальным любопытством на рожицах.

– Потому что в слёзной жидкости, кроме воды, есть ещё соль, – я сообщаю неуверенно и, не слыша возражений, продолжаю. – Солённая же вода не замерзает даже при низких температурах. Плюс в сосудистой оболочке много кровеносных сосудов, которые не дают замерзнуть.

Вот, всё.

Я, кажется, отделалась малой кровью.

Вот только… суслики моргают, синхронно и недоуменно, переглядываются, и я понимаю, что не-а, не отделалась.

Очередные вопросы уже готовы.

– Дим, давай я тебе перезвоню? – я спрашиваю с надеждой.

– Не-не, тут так интересно, что мы всей ординаторской слушаем. Не смей отключаться, Репейник!

– Димыч, ты… ты…

– Твой любимый старший брат, – он подсказывает самодовольно, говорит неразборчиво и не мне, чтоб после произнести уже слышно. – Тебе тут от Андрея привет.

– Ему тоже, – я отвечаю благодушно.

Планирую пожаловаться доброму и сострадательному другу братца на братца же, открываю рот, который закрыть приходится.

Выслушать сусликов.

– …а там ещё сказали, что людей замораживают, креконсерва… криоканса… – Яна склоняется, заглядывая мне в лицо, хмурится и сложное слово выговорить пытается.

Дёргает себя за косичку.

– Криоконсервация? – я догадываюсь тоскливо.

– Ага, – она охотно кивает

Забирается ко мне на колени, готовая слушать про незнакомое и непонятное.

Однако любопытное.

– Зачем людей замораживать?! – Ян, оплетая руками мою шею, виснет сбоку.

Тормошит.

Всё, суслики, сдаюсь.

Баста.

– Для потомков, – с протяжным вздохом я сваливаюсь под тяжестью двух монстров, откидываюсь на спинку дивана, – и чтоб вы спросили.

– Каких потомков?

И вдох, Дарья Владимировна, и выдох.

Вдох.

И на втором выдохе я улыбаюсь, поскольку нервная улыбка – это тоже вполне себе улыбка, сообщаю:

– В холодильнике есть Нутелла, в детской – бардак. Смекаете, суслики любознательные?

Смекают.

Ибо руки от моей шеи убираются демонстративно, сползается с моих колен, а две рожицы одинаково недовольно вытягиваются.

Переглядываются, обиженно надувая губы.

– Детей шантажировать нельзя.

– И переводить разговор тоже.

– Паста вся моя? – я, игнорируя жизненные девизы и лозунги, заламываю брови, задаю провокационный вопрос.

От которого суслики сопят.

Пыхтят, но жадность и любовь к шоколаду побеждает:

– Нет!!!

Топот убегающих ног с недавних пор, однозначно, лучшая музыка для моих ушей.

Всегда бы слушала.

Нервная улыбка становится довольной, и, прислушиваясь к шуму на втором этаже – спальня, детская и гостевая комната именно там, – я возвращаюсь к Димке, что всё ещё не отключился, выслушал всё.

Зачем-то.

– Чего тебе, предатель?

– Знаешь, – он тянет задумчиво, – твоих племянников я тебе не доверю.

– А они у меня уже есть?

– В будущем, Данька, – Димыч уточняет как-то поспешно, хмыкает, – слышала такое слово? В бу-ду-щем! Я на перспективу думаю.

– Молодец, перспективный мой, – я хвалю.

Осведомляюсь заботливо:

– Ты за этим позвонил?

– Почти, – Димыч снова хмыкает.

Говорит необычно взволнованно, отчасти неуверенно, непривычно, и глаза от удивления я открываю, сажусь резко.

Слушаю, не слыша:

– У нас сегодня семейный ужин. В восемь, я хочу вас кое с кем познакомить.

***

Её зовут Алёна.

Ей двадцать три, у неё тёмные волосы, шоколадные глаза, смущенная улыбка и милые ямочки на щеках. С Димычем они познакомились в эту декабрьскую, почти новогоднюю, ночь в клубе Ника, в котором барменом Алёна и работает.

И встречаются они уже аккурат полгода.

– Мы думаем пожениться, – Димка светится начищенным самоваром.

И мы с Лёнькой украдкой переглядываемся, а па давится невовремя отпитым вином.

Невозмутима только мама.

– Если решили и уверены, то женитесь, – мама улыбается, не ведет даже бровью, почему-то.

Я вот готова.

И спросить, какого… какого.

Так… внезапно.

– Только, надеюсь, свадьба не завтра? – мама спрашивает мягко. – Платье требует долгого выбора.

– А мы… мы, Инга Вацловна, уже смотрели платье… – Алёна говорит неуверенно.

Чуть краснеет, и я вижу, как Димка ободряюще сжимает её руку под столом.

И продолжает она храбро:

– Мы вообще хотели бы просто расписаться, без шумихи, да, Мить?

– Правда, мам, – Димыч корчит смешную физиономию, проводит ребром ладони по шее, – вот тут эти торжества сидят. Честное слово, я с Алёнкой быстрее разведусь, если мне придётся надевать все эти удавки и пиджаки.

Мама качает головой.

Делает строгое лицо, но не возражает, да и не маме требовать пышную свадьбу. Они с па расписались с утра, когда он пришёл с дежурства, а она на него ещё не ушла.

– Ладно, молодежь, какие ещё требования у вас будут?

– Никаких, – Димыч расплывается в улыбке.– Просто порадуйтесь за нас.

– Порадуемся, – па добродушно ухмыляется, но взгляд у него серьёзный, и, судя по всему, братца ещё ждет мужской разговор. – И раз пошла такая пьянка, то у нас с мамой для вас тоже есть новость. Мы улетаем в Карловы Вары. Билеты я уже купил, вылет завтра вечером.

– Надолго? – спрашиваю я.

И с Димкой, что перестает улыбаться и радоваться жизни, мы обеспокоенно переглядываемся.

Чехию любит мама, и этой любовью заразила нас всех. Мы часто там бываем, вот только… если па решает, перекроив весь график, улететь внезапно отдыхать с мамой, то значит её здоровье ему совершенно не нравится.

– На месяц, – мама уточняет, улыбаясь, молодеет на глазах от этой улыбки. – Месяц без нас протянете, дети?

Дети – это в первую очередь я.

Вопросительно все смотрят на меня, и решение я принимаю неожиданно, даю ответ Лёньке, который так и не смогла дать в купальскую ночь у костра.

Обещала подумать.

Подумала, видимо, раз говорю я решительно:

– Протянем, тем более я переезжаю к Лёне.

По крайней мере, до конца лета.

Глава 12

Локоть соскальзывает со спинки скамейки, а голова с ладони, и глаза приходится открыть. Найти, вспомнив о монстрах, их взглядом. Суслики в компании других спиногрызов самозабвенно носятся по детской площадке, замирают изредка, размахивая руками и радостно вопя: «Чай-чай, выручай!».

Отлично.

Можно спать дальше.

Я снова закрываю глаза, возвращаю на место и руку, и голову. Пытаюсь уснуть, когда рядом кто-то звучно плюхается, интересуется задорно.

Омерзительно звонко:

– Что, дети совсем спать не дают? Замучили?

– М-м-м, – говорить не хочется.

Хочется спать, поэтому я отделываюсь согласным мычанием.

Обманчивым.

Замучили меня не монстры, а третий день, а точнее ночь, совместной жизни с Леонидом Аркадьевичем, ибо временами ночевать и жить вместе, как говорят в Одессе, две большие разницы.

И, если сегодня мне на лицо опять прилетит рука или с меня стянут – моё! – одеяло, то Аркадий Петрович лишится своего наследника.

Честно.

Я придушу Лёньку подушкой, на которую он тоже пытается заползти, и наконец высплюсь.

– Они такие подвижные в этом возрасте, – женский голос, вырывая из вялых размышлений, продолжает воодушевленно, тарахтит и на психику этим чрезмерным воодушевлением давит, – глаз да глаз нужен. У меня один, но и то вечно что-нибудь да вытворит, у тебя же их двое! Не представляю, как ты с ними справляешься… Они ж ещё шустрые такие… всё вместе и вместе тут носятся... с другой стороны молодцы, правильно воспитываете… Хорошо, что ты согласилась с ними сидеть...

Последняя фраза пропитана покровительственным одобрением, и я приоткрываю один глаз, дабы на словоохотливую энтузиастку взглянуть.

Промолчать.

Пусть и ответить тянет, терпеть не могу таких вот, разговорчивых и бесцеремонных, и тыканья от незнакомых я не переношу.

Корёжит.

Можно назвать меня высокомерной, но мед неплохо научил общаться со всеми на «вы», выдрессировал, сделал привычным, как и с именами-отчествами, без которых обращаться нельзя, даже внутри группы. Не дай бог при некоторых – старой закалки – преподавателях друг к другу обратиться только по имени или на «ты».

Лекция по деонтологии[1] обеспечена.

Поэтому мы привыкли.

И к отчествам, что шутливо проскальзывают и вне стен больниц, и к субординации с этим самым «вы», и к границам личного и допустимого.

К которым панибратство не пойми с кем не относится, вызывает отторжение, глухое раздражение.

Желание послать.

И жаль, что желание моё усевшаяся рядом мамаша не замечает, не имеет чувство такта, а потому она продолжает, наклоняется ко мне, как к лучшей подружке.

Щебечет беззаботно, по-свойски:

– Алла Ильинична, конечно, женщина хорошая, но, честно говоря, няня из неё плохая. Твоих она постоянно ругала, вечно недовольная… Нет, ну, между нами, оно и понятно, детки-то ведь не её… Тут со своими-то терпения не хватает, а что про чужих говорить можно…

Рукой она машет досадливо.

Вздыхает печально.

– Хорошо, что ты теперь с ними, не чужая. Тётка, как-никак…

– Тётка?

Ура.

Вставить слово в словесный понос мне всё же удаётся, получается. И находку для шпиона, что улыбается в тридцать два зуба, я разглядываю хмуро, смотрю в светло-голубые, рыбьи, глаза, которые запредельным любопытством горят.

И сусликам до такого… любопытства ещё далеко.

И хорошо.

– Ну да, ты ж им тётка, – она соглашается легко.

Не улавливает скепсиса, которым мой голос пропитан, и мой далёкий от дружелюбия взгляд она, кажется, не замечает.

Не понимает.

Втолковывает, как маленькому ребёнку:

– Ну ты же с Кириллом встречаешься, значит, тётка!

Однако…

Возразить мне не дают, сыплют вопросами и собственными же ответами, выводами:

– У вас с ним всё серьёзно, да? Ты с его племянниками согласилась сидеть, значит, серьёзно! Поженитесь скоро? Советую осенью, мы с моим расписались осенью… Слушай… – она восторженно вспыхивает.

Аж подпрыгивает на месте.

Пихает меня в бок, отчего я морщусь, отодвигаюсь на самый край скамейки, ещё немного и свалюсь.

Избавлюсь от общения.

– А где их родители? – вопрос звучит заговорщически.

И мамаша ко мне придвигается, склоняется, чтобы таинственным шёпотом, округлив глаза, выдать, сообщить поистине важное:

– Правда, что у них мать пропала, а отец… а отец, говорят, террорист и бандит?

Я моргаю.

А потом ещё раз.

И я не знаю, что сделать: расхохотаться, всё же послать – простите, деонтология и воспитание! – или ещё похлопать глазками, переваривая столь шикарную, а главное достоверную информацию.

На сии бредни у меня нет адекватной реакции.

И ответа тоже нет.

Точнее есть, но хамить, наверное, всё же не стоит. Лавров, боюсь, не оценит, если я переругаюсь с его соседями.

– …так чего у них с родителями? – мамаша склоняет голову.

Выжидает.

И, пожалуй, я понимаю, кого именно она мне напоминает, кем тянет обозвать с той секунды, как она припорхнула, села рядом, затрещала.

Сорока.

Только настоящая, пернатая, сорока охотится за блестяшками, а эта – за сплетнями. И… и бесполезно злиться на сорок, и бессмысленно с ними ругаться, и даже как-то нелепо им что-то объяснять, они не поймут.

Сороки глупы.

– Ничего, – я улыбаюсь вежливо, отзываюсь беспечно.

И меня… отпускает, уходит злость, без которой говорить получается радушно, почти весело:

– Родители Яна и Яны уехали по делам, они скоро вернутся. Не переживайте уж за них так сильно, они вам всё ж не родные, чтоб столько вопросов иметь, правда? Остальное же, простите, не ваше дело. И, к слову, в приличном обществе сначала принято представляться, и лишь после докучать со сплетнями.

Наверное, меня отпускает не до конца.

Ещё клокочет глубоко внутри злость, полыхает. И в голосе она прорывается, вплетается в любезность и веселье, поскольку сорока смотрит широко распахнутыми глазами, что с каждым моим словом только увеличиваются, расширяются.

Изумлённо.

И все сплетничают, да. И кости перемывать я тоже умею, обсуждаю, но… не ношу я сплетни на своем хвосте, как она, не вываливаю на незнакомых мне людей слухи, в которых, как обычно бывает, и половины правды нет.

И потому она меня… бесит.

– Всего хорошего, – я киваю.

Поднимаюсь, чтоб сусликов найти, увести отсюда домой или в парк. Без разницы куда решат сами монстры, главное, чтобы подальше от этой детской площадки, от сороки, которой ещё минута и в пережженные краской волосы я вцеплюсь сама.

Выдеру её плохо осветленные перья.

И встаю я вовремя, потому что от ярких горок с песочницей на всю детскую площадку разносится крик, разлетаются звонкие слова.

Гневные.

И кричит яростно уже до боли знакомый голос:

– Сам ты сирота! Нас никто не бросал! Мама вернётся! И папа у нас не бандит! Они нас не бросили! Идиот!!!

Ян бьёт лопаткой по голове белобрысого пацана, кидается на него с кулаками, а Яна его подбадривает, добавляет ведёрком, и к монстрам я срываюсь, несусь, ставя личные беговые рекорды.

Замечаю, что сорока тоже подрывается.

– Владик!!! Ваши дети – чудовища! – она рявкает мне на ходу, всплескивает руками-крыльями. – Бандиты! Ты чего творишь, сволочь малолетняя?!

Это Яну.

Которого схватить мамаша Владика пытается, но я успеваю раньше, не даю впиться в моего суслика.

– Руки убрали! – я рявкаю, не узнавая себя.

И сорока отшатывается.

Заслоняет своё драгоценное чадо, которое, высовывая голову, торжествующе вопит:

– Никому вы не нужны! Сироты, сироты, сироты… Дядя вас в детдом отправит, бе-е-е! Вы ему жить мешаете!

– Влад! – сорока одергивает, но… без возмущения.

Её возмущение целиком и полностью направлено на меня, и взглядом она меня испепеляет, орёт, подбоченившись, на весь двор:

– Ты посмотри, что твои поганцы устроили! Да на вас в опеку заявить надо. Безродительщина! Строит тут из себя фифу интельхентную, поглядите на неё! В приличном обществе… За детьми научись смотреть сначала, хамка!

– Даша, он первый начал! – Яна требовательно дёргает меня за футболку.

Задирает голову.

Смотрит.

– Что?! – мамаша, отрываясь от осмотра ненаглядной кровиночки, взвивается. – Это мой Владик первый начал?! Да как ты смеешь, паршивка бандитская?! Да мой Владик никогда б первый не начал! Все, все видели, кто первый драться полез!

– Он сказал, что мы сироты и нас никто не любит, – Яна выпячивает нижнюю губу, а Ян начинает активнее вырываться из моих рук, пыхтит. – Даша, он говорит, что Кирилл нас едва терпит и мы ему скоро совсем надоедим. Он нас в детдом сда-а-аст…

Яна срывается.

И слёзы, от которых совсем не по-взрослому мне самой хочется отвесить взашей Владику, катятся по чумазым щекам.

– Это правда! Мама, скажи! Ты сама так говорила! – Владик призывает, повторяет злорадно. – Все знают, что вас родители бросили! Си-роты – вот вы кто! И Кирилл ваш от вас скоро откажется, так и знайте, сироты!

Ян всё же вырывается, выкручивается из моих рук, и Владика на землю под оханье сороки, которое перерастает в ультразвук, он опрокидывает.

Кричит ожесточенно:

– Не смей, не смей так говорить!!!

– Ян!

Владика он молотит беспорядочно, вцепляется в него мертвой хваткой, не разнять.

– Нас никто не бросит! Нас любят! Мы не сироты!

– Мама!!! – Владик визжит.

И расцепить этот клубок невозможно.

Мне расцарапывают руку и заезжают по ноге, когда я пытаюсь их растащить. Мельтешит сорока, причитает и скорее мешает, чем помогает. Не вмешиваются другие родители, что со своими спиногрызми столпились полукругом, смотрят.

А Яна лезет.

Вопит гневно, что надо помогать, врезать Владику, и я уже сама готова заорать благим матом в лучших традициях Эля, когда рядом звенит сталью голос Лаврова:

– Разошлись все.

Ему удаётся отодрать Яна от противника за секунду, удержать брыкающее и орущее тело, и мне, найдя взглядом, он командует ледяным тоном:

– Быстро домой.

***

Сорока прибегает почти сразу, и с ней, едва слышно выругавшись, уходит разговаривать Кирилл Александрович, не предлагает пройти.

И общаются они в прихожей.

И от его арктического вежливого тона хочется поежиться даже мне.

Но не сороке.

Она выступает, ругается.

И дверь кухни я поспешно закрываю, кидаю строгий взгляд на Яна, который порывается со стола спрыгнуть, выбежать ко взрослым отстаивать правду, выложить свою версию произошедшего, что от рассказа сороки значительно отличается.

На безобидного мальчика её Владик точно не тянет.

– Он первый начал, – суслик бурчит, когда я прикладываю к его левому глазу замороженное мясо, шипит, пытаясь мою руку убрать. – Холодно.

– Потерпишь.

– Ты нам веришь?

Он всё-таки отводит мою руку, смотрит на меня упрямо.

Серьёзно.

– Верю, – я вздыхаю и лёд к начавшему заплывать глазу снова прикладываю, – но драка не лучший выход. Надо… уметь мирно урегулировать конфликт, и вообще на дураков внимание не обращают.

– Нет, – Яна несогласно фыркает и, пододвинув стул, забирается на стол, усаживается рядом. – Мы что, должны были промолчать?!

Я прислушиваюсь к воплям сороки.

И педагогические навыки – это не моё, потому что… суслики, чтоб их, правы, и на их месте я бы поступила точно также.

Я на своём-то месте готова была поступить, как они, а потому мирное урегулирование конфликтов может идти в задницу.

Вместе с сорокой.

– Нет, – я признаю.

Лезу за ватными дисками и перекисью, ибо бровь у Яна рассечена, сбиты костяшки, на которые подуть я обещаю.

– То есть мы правы? – Яна настырничает.

– Правы, – я бормочу, заставляю суслика повернуться ещё больше к свету .

Рассматриваю его боевое ранение, и зашивать, кажется, не надо, но Кирилл Александрович пусть лучше смотрит сам.

Кто из нас специалист с дипломом?

Не я.

– Тогда ты скажешь Кириллу, чтоб он не ругался? – они спрашивают хором.

И я замираю.

Скашиваю глаза, чтобы увидеть два напряженных взгляда. Суслики – чужие дети, я не имею к ним никакого отношения и уж тем более мне не следует говорить что-то Красавчику про воспитание, мне не стоит вставать на их сторону, защищать.

Это не мое дело.

Меня не касается, как и тогда, в машине, это всё, но в серых глазах слишком много надежды и чего-то ещё такого, отчего я не могу сказать им «нет».

– Я ему скажу.

Я, представляя этот шедевральный разговор, обещаю с тяжёлым вздохом, и моему обещанию вторит уставший голос Кирилла Александровича за спиной:

– Что ты мне скажешь, Штерн?

Я оборачиваюсь, а Лавров маячит на пороге кухни, выглядит вымотанным и хмурым. Трет подбородок и, окинув нас всех цепким взглядом, подходит, оттесняет, забирая из моих рук перекись.

– Что Владик этот первый начал, – я решаюсь.

Кошусь на сусликов, что активно кивают, и Кирилл Александрович прикрикивает, чтобы башкой Ян не мотал.

Мешает.

– И у него кошмарная мамаша. Она… неприятная, просто противная. И суслики были правы, поэтому не надо их ругать и наказывать. И пороть, как просила сорока, тоже не смейте. Я… я вам не дам!

Изумления на квадратный метр слишком много.

И я не знаю у кого его больше: у меня или Лаврова, что замирает с распакованным пластырем в руках, оглядывается на меня через плечо.

Усмехается кривовато:

– Знаешь, Дарья Владимировна, ты не перестаешь меня удивлять.

В его голосе калейдоскоп эмоций, и пока я пытаюсь разобрать их и заодно свои, Кирилл Александрович отворачивается.

Наклеивает пластырь Яну.

– Так, дебоширы, переодеваться шагом марш, – Лавров ссаживает сусликов на пол.

Дожидается, когда они скроются, разворачивается ко мне, и улыбка на его лице поистине дьявольская.

И спрашивает он на редкость вкрадчиво:

– Мне не сметь, Дарья Владимировна? И детей не пороть? Ты не дашь, да?

– Н-не дам, – голос подводит, но отступать поздно.

И некуда.

Позади стол, а впереди Лавров, что не спеша ко мне приближается, интересуется ласково, как-то нежно:

– Ты совсем страх потеряла, Штерн?

– Угу, – я подтверждаю, уточняю совсем уж бесстрашно, – с недосыпа.

И язык под тяжёлым взглядом Красавчика я прикусываю. Страх я, кажется, в самом деле, потеряла, забыла где-то и когда-то, поскольку мой ответ больше тянет на язвительный.

Хотя нет, не тянет.

Мой ответ язвительным и является. И можно подумать на досуге, куда делся пиетет к Лаврову, где затерялся на пару со здравым смыслом, что ехидничать с преподавателями раньше никогда не давал.

– И-извините.

– Извиню, – Кирилл Александрович соглашается не менее язвительно.

Охотно.

Останавливается совсем близко, и голову, чтобы не уткнуться носом ему в грудь, приходится задрать, взглянуть с нового ракурса, разглядеть, потому что за полгода пар я, оказывается, так и не рассмотрела нашего Красавчика.

Не заметила штрих-шрам над губой, не увидела возмутительно длинных для мужчины ресниц, не обратила внимания на лучи морщин у глаз.

– Почему сорока? – он спрашивает почему-то тихо.

Неожиданно.

И я моргаю не менее растерянно, чем при общении с сорокой, и зависать, зачаровано глядя в синеву глаз, перестаю.

Переспрашиваю:

– Чего?

– Ничего, – Кирилл Александрович усмехается. – Чисто из интереса, Штерн, откуда привычка давать людям прозвища?

– С детства.

– Ну-ну.

Лавров хмыкает и, переставая сверлить взглядом, отходит к окну. Распахивает форточку, и, подтянувшись на руках, на подоконник он садится.

Извлекается пачка сигарет из кармана, щёлкает зажигалка.

– Я не собирался их наказывать, Дарья Владимировна, – он бубнит неразборчиво.

И я сама делаю шаг к нему.

– Честно?

– Честно, – Лавров улыбается невесело. – Я считаю, что они правы.

Что?

И, кажется, не только я его не перестаю удивлять, он меня – тоже.

– Чего смотришь, Штерн? – Кирилл Александрович хмыкает, дёргает плечом, выдыхает дым, который на миг скрывает меня от пристального взгляда. – Я хреновый воспитатель, дядя и нянька. Ты сама говорила.

– Я не так говорила, – моё возражение тонет под его очередное хмыканье, которое внезапно злит, придает смелости задать не дающий покоя вопрос. – Почему вам сусликов оставили?

И где, правда, их родители?

– Штерн… – Кирилл Александрович тяжело вздыхает, напоминает любезно, выпуская очередное облако дыма, – тебе домой пора.

[1] Деонтология – раздел медицинской этики, который представляет руководство для медперсонала при взаимодействии с пациентами и коллегами.

Глава 13

Есть дни, которые не задаются с самого утра.

С самого раннего утра, которое начинается в шесть и ознаменовывается поисками моих джинсов.

Любимых.

С дранными коленками.

– Лёнь, ну я точно клала их на стул, – застёгивая на ходу часы, я залетаю в столовую, что с кухней, как и полагается, соединена.

– Так куда тогда, по-твоему, они могли деться? – не отрываясь от планшета и потягивая кофе, бормочет мой любимый и чуткий парень. – Ты ведь не думаешь, что их взял я, Дань.

– Не думаю, – я скриплю зубами, но смотреть на меня всё равно не спешат, новости рынка куда интереснее. – Но где они тогда?

– Мне-то откуда знать. Ты вообще уверена, что кинула их на стул? – Лёнька морщится. – Слушай, не морочь голову глупостями. Ты сама постоянно бросаешь свои вещи где ни попадя, Зинаида Андреевна вечно жалуется. Кстати, может она их и прибрала.

На меня таки поднимают голову и смотрят почти с претензией.

Прекрасно.

Приехали.

Как я могла не сообразить?!

– Зинаида Андреевна, где мои джинсы? – мой вопрос не задаётся, а орётся.

И на террасу с кадками и горшками цветов я врываюсь почти фурией, а Фрекен Бок местного пошива поднимает голову и опускает руку с пульверизатором.

– Дарья, крик не красит человека, – её тонкие губы разъезжаются в сухой улыбке, а застывшие глаза строго смотрят на меня поверх очков. – Говори спокойно.

Конечно.

Главное – это спокойствие, только спокойствие и ещё раз спокойствие.

Нам, истеричкам, постоянно об этом надо мягко и с налётом укоризны напоминать. И да, я точно истеричка и неуравновешенная личность. За неделю жизни в этом доме я это осознала, поняла и приняла.

Действительно, кто я ещё, если завожусь непонятно с чего, ору на пустом месте, требую какие-то глупости и – самое важное! – не понимаю своего счастья от наличия в моей жизни Зинаиды Андреевны, которая всегда сохраняет нордическое спокойствие и разговаривает подчёркнуто вежливым менторским тоном.

– Зинаида Андреевна, вы мои джинсы не брали? – повторяю я, как и безукоризненно вежливо попросили, спокойно.

– Ту кошмарную половую тряпку, которую ты всё ещё не удосужилась выкинуть?

– Её самую, – я улыбаюсь.

Мило, но, кажется, получается иезуитски.

В духе Лаврова.

– Я отдала их в химчистку, – невозмутимо сообщает Фрекен Бок и непробиваемым броненосцем плывет к папоротникам. – Ты ведь совершенно не умеешь носить вещи аккуратно, Дарья.

Су… суперская домработница.

Всем советую.

Даже адрес дам и объявления в надежде, что такое сокровище кто-нибудь да с руками оторвёт, расклею.

– Лёнь, мы ж договаривались, что мои вещи она не трогает! – я влетаю обратно в столовую, где Леонид Аркадьевич уже отставляет пустую чашку.

Точнее демитассе.

Называть её чашкой – нельзя, и уж тем более расстрельно обзывать демитассе кружкой. Зинаида Андреевна чутко за сим следит, и поправлять меня терпеливо и хладнокровно она не устаёт.

– Дань, заканчивай, – Лёнька снисходительно усмехается и, чуть сдвигая узел галстука, подходит ко мне. – Ты чего как маленькая, а? Мои вещи не трогать, своё стираю сама, утюжу сама, прибираю сама, кружку помою сама, кровать заправлю сама. Сама-сама-сама. Радуйся. Многие мечтают перевалить домашнюю рутину на кого-то другого, а ты ещё и возмущаешься.

Меня чмокают в щеку и уходят.

И, глядя перед собой в пустоту, я слушаю, как хлопает входная дверь.

***

Не с той ноги день начинается, видимо, не только у меня, поскольку Лавров вместо приветствия отвечает хмурым взглядом и заверением, что утро добрым не бывает.

И, подтверждая собственные слова, он не может застегнуть запонки.

Чертыхается.

– Помочь?

Вместо ответа Кирилл Александрович выразительно сверкает глазами, и я уже жалею, что предложила, когда он протягивает и руку, и запонки.

– Ненавижу этот официоз, – Лавров выговаривает ворчливо.

Недовольно.

Сверлит меня взглядом, пока я споро вдеваю, как кривится Лёнька, статусное явление. На нём я, кстати, запонки застёгивать и научилась. И разбираться в них тоже, поэтому смело могу похвалить Красавчика за вкус и разборчивость.

Запонки у него шикарные.

– А зачем вам сегодня официоз? – я, отпуская его правую руку, решительно командую. – Вторую конечность.

– Я сегодня на конференции выступаю.

– Поздравляю, – закрутив вторую, я улыбаюсь.

Отступаю поспешно, поскольку с парфюмом некоторые, кажется, сегодня переборщили, и я его чувствую, воспринимаю слишком остро.

Как-то… неправильно.

– Спасибо, – Лавров хмыкает скептически, смотрит пристально.

Нервирует.

– Да всегда пожалуйста, – я хмыкаю в ответ и взгляд не выдержав отвожу первой. – Пойду… кофе сварю.

Он кивает, а я ретируюсь.

И кофе – уже по оформившемуся правилу – варю, настояв, что так вкусней, в джезве, а Кирилл Александрович, насмешливо согласившись, ждёт и курит, забираясь на подоконник и что-нибудь рассказывая.

Вот только не сегодня.

Сегодня эта почти двухнедельная почти традиция нарушается, когда, снимая джезву первый раз, я слышу, как тихо закрывается дверь.

Кирилл Александрович уходит по-английски, и от этого внезапно становится обидно.

И готовый кофе я выливаю в раковину.

Одной пить не хочется.

***

Суслики молчаливы.

Спокойны.

И я в третий раз, как заполошная мамаша, проверяю температуру и спрашиваю: ничего ли у них не болит, не хотят ли они погулять или разнести квартиру, играя в войнушку или индейцев. Сегодня я даже не против побыть вождём краснокожих, а потом получить очередную выволочку от Кирилла Александровича.

Но… суслики не хотят.

Ни погрома, ни гуляний, ни-че-го.

И у них ничего не болит, и лбы суслики послушно подставляют, даже не фыркают, что есть градусники, а примитивно мерить губами – это дилетантство. Они вообще ни на что не возражают, не бурчат и не спрашивают.

Они сидят в обнимку в гостиной и смотрят «В мире животных».

Про сафари.

Не шумят, когда я переключаю на футбол, который они тоже согласны смотреть, как и магазин на диване, прогноз погоды, мелодраму, криминальную хронику.

Последнюю я сама поспешно выключаю.

И плазму, не выдержав поразительного послушания в нашей Швамбрании, я демонстративно заслоняю, упираю руки в боки, спрашиваю проникновенно:

– Что за тихий бунт на корабле, монстры?

– Ничего, – они отвечают хором.

Вяло.

И желание ещё раз проверить температуру у меня возникает само, и вопрос чего болит я усилием воли задвигаю подальше.

Задаю другой:

– Тогда что происходит?

Суслики вздыхают и переглядываются, чтобы снова вздохнуть и также хором ответить:

– Ничего.

И их механическое «ничего» меня добивает.

Хватит, в душу лезть и пытаться выяснить это самое «ничего» я не собираюсь, пусть Лавров выясняет, его племянники, но и страдать весь день тоже не выход.

Обойдутся.

Я за кипишь и веселье, поэтому, упав между ними на диван и сложив руки на груди, я мрачно возвещаю:

– Отлично, раз у всех сегодня «ничего», то поход в «Град» отменяется. Будем сидеть и страдать. Разрешаю даже рыдать навзрыд, только дайте я спасательный жилет надену и лодку куплю.

Информацию они переваривают с минуту, а потом Ян пихает меня в бок и недоверчиво переспрашивает:

– Ты хотела повести нас в «Град»?

– Ага.

Врать не краснея я научилась давно, посему на заискрившийся в глазах восторг я отвечаю кристально честным взглядом.

– А Кирилл не будет против? – Яна хмурится, но глаза у неё тоже загораются.

Про «ФантазиюГрад» они невзначай – чисто случайно по сто раз на дню – жужжали уже дня три, намекали, что бедных детей, туда ещё не водили.

Вот Ми-и-ишу водили, а их не-е-ет.

– Не будет, мы ему напишем, – я фыркаю и телефон достаю, – и позовем с собой Эля.

Я им подмигиваю, а суслики переглядываются и улыбаются довольно.

Предвкушающе.

Эль, как оказалось, из всех моих им понравился больше всех. И, узнав это, я долго смеялась, а потом под протестующие матерные вопли самого Эля, вспомнив «Усатого няня», переименовывала его в Кешу.

Сейчас новоявленный Кеша отвечает сонным голосом, посылает далеко и надолго, но в «Град» он всё же соглашается.

Обещается там быть через час.

За который до центра мы как раз добираемся.

Не задерживаемся, ибо суслики первый раз собираются столь оперативно. Открывают мне, что могут, когда надо не спорить из-за футболки и не пыхтеть по полчаса над шнурками кроссовок, ожидая, что я смилуюсь и помогу.

И ворон по дороге они не считают.

Суслики только нетерпеливо скачут на остановке, подтверждают всем видом, что «ФантазияГрад» есть предел мечтаний всех спиногрызов с трёх и до четырнадцати.

Там ведь всё, что душе угодно.

Горки, батуты, скалодромы, всевозможные лабиринты, комнаты ужаса, смеха, кривизны, салон красоты (здравствуй, аквагрим!), канатная дорога, тысяча и один модулятор, кафе и… я закончила перечислять первый из четырёх листов брошюры.

Признаю, в «Граде» мечтают побывать не только дети.

Я, например, тоже.

И Эль, судя по минимуму мата в его обычно богатой нецензурной речи. Он даже улыбается при виде нас, излучая несвойственное ему благодушие, и дурачится с сусликами, что бегут к нему навстречу.

– Эль! Эля!

– Даха, я согласился на эти муки только из большой и чистой любви к тебе, – пафосно и нарочито громко объявляет Эльвин.

Подходит ко мне вместе с монстрами, что повисают на нём с двух сторон, и лыбится Элечка довольно.

Внимания окружающих он к нам привлёк.

– А о любви ко мне ты вспомнил, когда я вспомнила, что ты должен мне желание? – я его любовью не проникаюсь.

Хмыкаю бесчувственно, протягивая купленные билеты охраннику.

– Да я и без этого согласился бы, да, Янка? – Эль хулигански подмигивает ей и лихо под восторженный визг усаживает себе на шею. – Цени, единственная женщина, которой я дал сесть себе на шею.

Яна соглашается ценить.

А Ян презрительно фыркает, тянет меня сразу в лабиринт страха, уверяя клятвенно, что бояться он не будет и что со мной его точно-точно пустят, но, если спросят про возраст, лучше говорить семь.

Или восемь.

***

И… я сдаюсь.

Соглашаюсь после длительных уговоров скинуть получившиеся фотографии Лаврову. Суслики, чтоб их, ведь мечтают похвастаться дяде аквагримом, костюмами рыцаря и принцессы, гримасами из дома вверх дном, обнимашками с неопознанным нами чудовищем, топором в голове Яна, поверженным Элем в роле дракона, батутным трехэтажным лабиринтом с горками и шарами, из которых мы два часа не могли выловить монстров.

И ещё тем, и ещё другим.

Фотографий на моём айфоне за день набирается больше четырёхсот, и всю эту красоту отправлять Красавчику я отказываюсь наотрез, поэтому после долгих споров и воплей мы сходимся на пятидесяти, самых крутых.

И отправляя только самые-самые, я тоскливо думаю, какую самую-самую характеристику выдаст мне Кирилл Александрович, когда такое количество счастья свалится ему во время конференции.

Он, определённо, будет рад.

И я готова дописать, что это не я и меня заставили под пытками его милые племянники, когда на экране всплывает имя Лёньки, которого с утра на волне раздражения я мстительно переименовала в клеврета Фрекен Бок.

Отвечать или не отвечать я раздумываю долго, но под вопросительным взглядом Эля и удивлёнными сусликов, которые перестают спорить дом мод или кёрлинг дальше, я отвечаю и в сторону отхожу.

Узнаю, что ночевать сегодня Лёнька домой не приедет. На фирме аврал, в три ночи прилетают сербы, и они сразу хотят ехать на завод в область, а поэтому мотаться домой смысла нет.

А мне – волноваться.

Зинаида Андреевна ведь уже приготовила чистый костюм и с водителем отправила, не забыла положить обед, а мне эта замечательная женщина сейчас готовит ужин, пишет заботливо инструкцию как что разогревать.

И ещё Фрекен Бок приносит извинения за джинсы – она хотела как лучше, – выражает надежду, что мы всё-таки подружимся, и даже, чтобы мне не мешать, Зинаида Андреевна уходит сегодня домой.

Хотя обычно – на неделе – ночевать она остаётся у Лёньки, и комната своя у неё есть.

Об этом мне сообщили во вторник утром, когда стакан с соком выпал у меня из рук от её невозмутимо-вежливого: «Доброе утро, Дарья» за спиной. Наверное, следовало почаще ночевать у Лёни на рабочей неделе, а то я вот жила с уверенностью, что Фрекен Бок – явление приходящее и редкое.

Дальняя же комната, как и две другие, гостевые.

Ошиблась.

– Данька, – Лёня, заканчивая разговор и подытоживая, шумно вздыхает, – ты б как-то помягче, что ли. Зинаида Андреевна заботится о тебе, всегда всё для тебя, старается, а ты…

А я бессовестная дрянь.

И истеричка.

– Ладно, – согласиться я себя заставлю сквозь душевный скрежет и потому что вновь ругаться не хочется, да и бесполезно, в домработнице Лёнька души не чает. – Я постараюсь.

– Спасибо, я знал, что ты поймешь.

Лёня выдыхает, отключается, а я оборачиваюсь на возглас Эля, вижу, что он стремительно идёт ко мне с перекошенным лицом.

Без монстров.

– Эль, где суслики? – рука с телефоном опускается сама, и я шагаю к нему. – Эль?

– Не знаю, – Эльвин заковыристо ругается, оглядывается, – мы на льва смотрели, у них там шоу на минус первом уровне. Циркачи выступают. Даха, я даже не понял, когда они и как…

Потерялись.

Эль, не договаривая это, матерится.

– Надо Лаврову звонить и по связи объявлять. Я звоню, а ты к охране, – я, выговаривая машинально, тоже оглядываюсь.

Теряюсь.

Четыре этажа, запредельная площадь, тысяча посетителей.

Где они могут быть?!

И… и это похоже на детство, когда ты потерялся в магазине, а вокруг толпа людей и совсем чужой огромный мир. Нет рядом мамы, папы, знакомого, и ты совершенно не знаешь, что делать дальше, как поступить.

Накатывает чувство собственной беспомощности, полного ничтожества, вращается и кружится мир…

– Эль… – я смотрю растерянно.

Я никогда не теряла детей.

Никогда и никого не теряла вот так, не чувствовала вот такого парализующего страха, что прилипает, ползет противно по позвоночнику.

Парализует.

– Дашка, без паники, – он не церемонясь встряхивает меня за плечи.– Мой кореш – сука редкая, а не дура истеричная, ты помнишь?

– Угу.

Как меня обозвали на практике прошлым летом, я прекрасно помню, напоминать излишне, но… Эльвин повторяет, встряхивает меня.

И отчитывает он жестко:

– Ну а если помнишь, то шары на место вернула, и пошли искать. Красавчику нашему звонить пока не смей, иначе он нас обоих укокошит. Сначала сами: я к охране и на минус первый, а ты на третий. Въезжаешь?

Пощёчина получается обидной, но… необходимой.

И я, потирая щеку, киваю.

Въезжаю.

И следующие сорок минут превращаются в худшие в моей жизни. Я пристаю к посетителям, ругаюсь со смотрителями, которые уверяют, что взрослым на батуты не положено и что детей без билетов там быть не может.

Может – не может, я должна убедиться лично.

Я должна их найти.

И я нахожу монстров, когда уже готова звонить Лаврову.

Они сидят в домике, и, когда я на четвереньках заползаю к ним, то две головы синхронно вскидываются и на меня глядят две заплаканные рожицы. И ругать-пороть-орать у меня… не выходит, застревают в горле все слова, что за эти бесконечные минуты я для них приготовила, нарисовала в красках, что я им выскажу.

Но… не высказываю.

Я только звоню Элю.

Говорю через силу, выталкивая слова, что монстры нашлись и что пусть он ждёт нас у входа, и, отключившись, я залезаю окончательно к ним, сажусь напротив.

И опустошение наваливается враз, придавливает, и я не могу больше ни пошевелиться, ни заговорить.

Всё.

Пожалуй, так последний раз было после экзамена по гистологии, на котором меня промучили восемь часов и который я не сдала. Я приехала тогда к Лёньке и не могла выйти из лифта, стояла в кабине и беззвучно ревела, пока Леонид Аркадьевич не вышел сам и не увел меня в квартиру, безрезультатно требуя объяснить, что случилось.

Ничего.

И объяснить я ничего не могла.

Как и сейчас, когда все слова налились неподъемной тяжестью, стали монолитными, и у меня не получается их выговорить, нет сил, чтобы сказать или спросить.

И мы сидим молча, играем в гляделки.

Долго.

И первым всё ж заговаривает Ян:

– Там лев был.

Три слова.

Но он смотрит так, будто ими всё сказано, оправдано и объяснено. Я должна понять, вот только… я не понимаю.

– Там тётка рядом стояла. Она сказала, что если плохо себя вести, то лев съест. Он любит непослушных детей.

– А дядька сказал, что взрослых тоже, – Яна с каждым словом кривится всё больше, и по щекам опять катятся огромные слёзы. – Львы едят всех.

– Мы подумали, вдруг он маму тоже съел, – Ян всхлипывает.

Утыкается лицом в коленки, чтобы прошептать почти неразборчиво:

– И па-а-апу.

И они оба снова ревут, а я… я ничего не понимаю и, скажите мне кто-нибудь, как успокоить детей?!

Погладить по головке? Шоколадку пообещать купить? Сказать, что всё будет хорошо? Рявкнуть, что они думают какую-то ересь, ибо причём здесь лев и с какого он должен вдруг сожрать их родителей?

Я спрашиваю последнее, формулирую более корректно, и, тяжело вздохнув, ищу в рюкзаке бумажные платки.

И воду.

Со слезами пора заканчивать.

– Мама вчера не позвонила, – Яна объясняет шёпотом, глядит на меня широко распахнутыми глазами. – Кирилл злился. Он думал, что мы спим, а мы не спали и всё слышали. Он ругался и сказал Стиве, что это плохо, раз она на связь не выходит.

– Мама рассказывала, что у них там есть львы, – Ян сердито трёт кулаками глаза.

Шмыгает носом.

– И антилопы, – Яна криво улыбается сквозь слёзы, которые по лицу размазывает. – Она говорит, что там живут ещё жирафы, как в стихотворении. Нам папа читал.

– Вдруг маму лев съел?

– И папу, он с нами уже неделю не разговаривает. Мама сказала, что папа много работает и очень устает, – у Яны трясутся губы.

И она крепче цепляется за Яна, и они вдвоем вопросительно глядят на меня. Ждут, что я заверю, что львы никого не съели и вообще всё хорошо.

Мама позвонит.

Папа.

И они обязательно оба скоро вернутся.

Глава 14

От взрослых убегать нельзя и пугать их до седины – тоже.

Об этом говорит Эль.

Демонстрирует свою иссиня-чёрную макушку, уверяя, что седина там теперь есть, просто глядеть надо внимательней. Суслики глядят внимательно, но седины не видят, и с Элем они спорят. Сталкиваются лбами, когда Эльвин с заговорщическим видом манит пальцем и сообщает им что-то по секрету.

Они же слушают.

И любопытства с каждой минутой на их рожицах всё меньше. Суслики хмурятся, поглядывают на меня, и уже мне становится любопытно что некоторые там глаголют.

Втолковывают.

Что-то, после чего монстры подходят ко мне и, виновато опустив глаза, хором просят прощения, обнимают крепко, требуя точно-точно не переживать и на них не сердиться, и я изумлённо смотрю поверх их голов на Эля.

Он же подмигивает.

Улыбается.

Предлагает, надвигая на нос солнцезащитные очки, всем сладкую вату и уток, которые в парке через дорогу по пруду плавают. Сладкую вату – и розовую, и синюю суслики хотят, и уток кормить они хотят.

Требуют хлеба, ибо без хлеба не интересно.

Мы же соглашаемся, принимаем требования, идём в парк через продуктовый, где монстры раскручивают Эльвина на две большие плитки Милки, которые злобная Даша покупать отказалась.

И, стоя на берегу пруда и глядя на увлечённых сусликов, кои умудряются деловито разламывать батон и держать одновременно шоколадки – мне такое сокровище на хранение они давать отказались, – я с печалью констатирую:

– Эль, ты тряпка.

– Говорит злобный гоблин, оставивший бедных детей без сладкого, – он отбривает бодренько.

– У бедных детей от сладкого скоро задницы слипнутся, – я протестую и зловеще угрожаю. – С Красавчиком сам объясняться будешь.

Эль угрозой не проникается

Хмыкает скептически, и заговаривает, вздыхая и спрашивая, он не сразу, после того, как понаблюдать ещё за сусликами мы успеваем:

– Они сказали, чего сбежали?

– Сказали, – теперь вздыхаю я.

Хмурюсь.

Говорить о родителях мне не хочется, даже Элю. Нету у меня права рассказывать ему про личное Кирилла Александровича.

И, покосившись на меня, он ничего не спрашивает, произносит в никуда, о другом:

– Они пересдачу на следующую неделю поставили.

Они – это кафедра микробиологии.

Эльвин завалился на вопросе про риккетсии. Не самая важная тема, можно жить, не зная подробностей, и отвечай он не Говорухе, который на дух не переваривал Эля и отличался редкостной принципиальностью, то мой собрат по разуму и детскому саду сдал бы.

Даже на четыре.

На остальные вопросы Эль ответил.

– Какой день? – я спрашиваю столь же бесстрастно.

– Четверг.

– Опять.

– Ага.

Мы вздыхаем дружно.

Наблюдаем, как монстры, оглядываясь на нас, кричат и показывают на уток, прыгают и кидают им крошки.

– Ты главное помни, что без туберкулёза, ВИЧ и гепатита приходить нельзя, – я иронизирую.

И Эль насмешливо фыркает.

Данная межкафедральная шутка давно перешла в разряд бородатых анекдотов, но актуальности своей она не потеряла.

– Да-ша, смотри лебедь! Лебедь! Эль! – Яна вопит радостно на всю округу, скачет, тычет пальцем в сторону пруда.

Показывает.

Трясёт за руку Яна, что ведёт себя сдержанней, подражает независимому виду Элю, но вытянутая шея его выдаёт, и на нас он тоже смотрит.

Ждёт.

И мы, спускаясь по насыпи, подходим к ним, выслушиваем их рассказ, что взахлёб и наперебой, и сфотографироваться они канючат, пытаются приманить лебедя. Пищат запредельно радостно, обмирая от восторга и замирая, когда лебедь горделиво подплывает к берегу.

Косится снисходительно и, будто бы, понимающе на них чёрным глазом.

Лебедь расправляет крылья, взмахивает ими.

И откуда-то с неба планирует второй, опускается грациозно на ребристую тёмную гладь воды, и счастье сусликов не поддается описанию. Они даже не шевелятся, лишь открываются рты, сжимаются мои пальцы справа, Яной.

А я переглядываюсь с Элем.

Говорю беззвучно спасибо.

Такими монстры мне нравятся гораздо больше.

***

Домой мы возвращаемся поздно.

Идём почти половину пути пешком.

Гуляем.

Рассматриваем утопающий в зелени город, ибо как возмущается Эль: «Когда мы последний раз шатались?!»

И приходится вспоминать, а после признавать, что давно, просто так по городу мы шатались очень давно, кажется, что не в этой жизни, в которой все наши прогулки сводились от остановки к корпусу и от корпуса к остановке.

Иногда между больницами.

Весь последний год мы так жили, а потому наверстать упущенное мы обязаны, должны пройтись по набережной и тихим скверам, забраться к памятнику Ленина и под фонтанами, вызывая визг сусликов, пробежаться.

Тем более мне спешить некуда.

Не сегодня.

И бредем поэтому мы медленно, и Эльвин, оказавшийся тайным краеведом, вещает про усадьбы и травит исторические байки.

Про Дом Союзов.

Неомавританский стиль, который суслики пропускают мимо ушей, им куда больше интересно про подземный ход под площадью и клад на одном из перекрестков.

Тайный ход они требуют обследовать, а клад – откопать.

И объяснять, что на месте жандармерии, откуда тайный ход и начинался, давно торговый центр, а сам вход завален, приходится мне. Элечка, как умный человек, ретируется раньше, прощается своевременно на очередной остановке.

Зараза.

Ибо отвечать и пояснять, что вскрывать асфальт одного из центральных перекрестков в поисках эфемерного клада никто не будет, тоже приходится мне. И, уже подходя к дому, я всё ещё ищу ответы на очередные «почему» и рассказываю кто такой Колчак, коего столь подло упомянул Эльвин.

Самого Эля мысленно и не раз, и непечатно упомянула я.

Сам бы он попробовал ответить любознательным детям, зачем убили царя, кто такие белые и почему они решили вдруг воевать с красными.

И вообще нечестно: знаток истории, как оказалось, он, а вопросы ко мне.

Где справедливость?!

– А почему Ганина Яма? – бессчетный вопрос летит от Яна.

– Что почему? – я переспрашиваю уже с раздражением, ищу ключи, что находиться привычно не хотят.

И, как всегда, приходится перетряхивать весь рюкзак в поисках нужных.

У меня ж теперь три разных пары, чтоб их…

– Почему так называется? – уточняет, помогая, Яна.

Нет, весёлыми, любопытными и оживлёнными они мне, конечно, нравятся больше, но можно золотую середину, где не будет столько вопросов, а?

– А я откуда знаю?! – я скептически смотрю на них и во двор, наконец отыскав нужную связку, пропускаю первыми.

Захожу следом.

Выискиваю взглядом внедорожник Красавчика на стоянке. Нахожу, его машина на месте, сверкает в лучах солнца, что близится к закату.

Я же задумчиво закусываю губу.

Плохая привычка, и на неё вечно ворчит Лёнька, поэтому я обычно сдерживаюсь. Вот только не сейчас, когда меня больше волнует, что Лавров уже дома и что за весь день он ни разу не позвонил.

Не стал отвечать, прочитав, на мои сообщения.

Чистый игнор.

И никаких возмущений за потраченные на «Град» деньги, вредную еду и шатанье до восьми вечера, когда детям пора уже быть дома.

Видимо, возмущаться сегодня буду только я.

Возмущаться и требовать, чтобы Кирилл Александрович рассказал, где родители сусликов, и своим: «Тебе домой пора» он на этот раз не отделается. После «Града» я очень хочу знать, куда срочно уехали его сестра с мужем. Хотя бы для того, чтобы мне было что ответить монстрам в следующий раз, хочу знать...

В квартиру мы заходим, признав злорадно, что Даша ничего в истории не знает и даже не может сказать, что такое Ганина Яма.

Стыд и позор.

Я соглашаюсь и на стыд, и на позор и, положив ключи на тумбу, включаю свет.

В прихожей, как и во всей квартире, темно.

Тихо.

И оживлённые голоса монстров проваливаются в эту тишину.

Где Лавров?

– Даша, а мы завтра пойдем к уткам? – Яна скачет на одной ноге, стягивает со второй кед. – А Эль с нами пойдет? Он классный.

– Он мне воздушного змея обещал запустить, – Ян, дёргая меня за руку, сообщает гордо.

И я машинально киваю, отвечаю что-то.

Всматриваюсь в пустой коридор.

Кирилл Александрович где?

– Суслики, подождите, – я выпутываюсь из их рук и торопливо иду вглубь квартиры.

Включаю везде свет.

Кухня, гостиная, ванная, гардеробная… кабинет.

Лавров в кабинете.

И, когда я врываюсь без стука, он резко оборачивается от окна, замолкает, кажется, на полуслове и на меня смотрит вопросительно.

Интересуется вежливо:

– Уже вернулись?

Всё же у Лаврова арктический голос.

Замораживает влёгкую, а взгляд – синий, глубокий – гипнотизирует, и можно его, взгляд, вместо наркоза давать, не бояться, что пациент заорёт.

Не заорёт – побоится.

И я бы, пожалуй, тоже побоялась бы, прониклась бы и промолчала, но... в другой раз. На сегодня лимит страха превышен, а вот запас злости ещё есть, поэтому на его взгляд я отвечаю милейшей улыбкой.

Просвещаю услужливо-едко:

– Уже полдевятого, Кирилл Александрович.

Лавров хмурится, кидает взгляд на напольные часы, собирается что-то сказать, но я его опережаю:

– И нам с вами надо поговорить.

Судя по взгляду желанием говорить он не горит, но ответить и послать не успевает.

Второй раз его перебивают суслики, что, не замечая напряженной обстановки, с возгласами залетают в кабинет и, перебивая друг друга, рассказывают ему о «Граде», белых лебедях и старых кладах.

Теребят с двух сторон.

И Кирилл Александрович, прожигая меня взглядом, медленно отвечает своему невидимому собеседнику.

На немецком.

Чистом.

Прощается и кладет телефон на стол, всё также пристально глядя на меня. И он может быть довольным, от его взгляда меня таки прошибает, просверливает до позвоночника и заставляет задуматься о тахикардии.

Не зря, кажется, Вран – наш любимейший препод по химии – каркал, что больше тридцати никто из нас не протянет, поскольку здоровье у нас фиговое, и сами мы тоже так себе, фиговые, без базиса.

Прав был, пожалуй.

Здоровье вот уже подводит.

Стучит слишком быстро и сильно сердце, ещё чуть-чуть и из перикарда вырвется, прорвёт диафрагму, проваливаясь в брюшную полость, где и без него, сердца, как-то колко, остро, почти жарко.

И этот жар поднимается.

До щек, что лихорадочным румянцем, как у чахоточной, покрываются.

Еще тахипноэ[1].

И со слухом тоже проблемы, ибо вопрос Кирилла Александровича я скорее угадываю по язвительно скривившимся губам, чем слышу:

– Что, Дарья Владимировна, с немецким лучше, чем с латынью?

Лавров издевается.

И его издёвка отрезвляет не хуже пощёчины Эля.

– Лучше, но хуже, чем с чешским, – я прищуриваюсь, склоняю голову.

Не отвожу взгляд и…

…и сердито-испуганный вскрик Яны заставляет вздрогнуть.

Посмотреть на них.

– Прекратите!

Суслики напряженны.

Вытянуты.

И непонимающие взгляды они переводят с Лаврова на меня и обратно, сводят брови к переносице.

– Прекратите оба! – Ян её поддерживает, толкает со всей силы Кирилла Александровича. – Кирилл!

Лавров тоже вздрагивает, опускает взгляд на племянника.

– Ты чего? – он улыбается сковано.

Пытается взлохматить волосы Яна, но тот уклоняется, сжимает кулаки.

– Ничего! Это вы чего?! – в голосе суслика слышатся слёзы.

И мне становится стыдно.

– Мы тоже ничего, – странным тоном отзывается Лавров, смотрит на меня. – Да, Дарья Владимировна?

Ответ очевиден, и его режущий взгляд об этом непрозрачно намекает.

– Да, Кирилл Александрович, – я улыбаюсь.

И узнавать правду уже не хочу. Переживу, найду что ответить сусликам, если что, ещё раз.

Сочиню, придумаю, совру.

Это я могу, а вот оставаться в одной комнате с Лавровым я больше не могу.

Мне надо уйти.

Как можно скорее уйти.

[1] Тахипноэ – учащённое дыхание.