Нужна ли пенсия коту?

Пролог к первой части (как, собственным, и последующим)

Любые совпадения фамилий, имён, географических названий прошу отнести к случайным. Этот роман -- фантазийный, хотя некоторые эпизоды всё же списаны с рассказов моих знакомых, НО ИЗМЕНЕНЫ до неузнаваемости, как мне кажется. Если это не так — прошу прощения, но я врал изо всех сил!

Гл. 1. Банда "Дикие псы"

Странные всё-таки эти люди… Придумали, что кошки могут спать по двадцать часов в сутки. Ну, не фигня ли? Причём самая что ни на есть собачья! Это они, псы брехливые, люто ненавидят всех котов и сочиняют про них всякие небылицы. А уж как до людей эти инсинуации доходят — тут я уже просто теряюсь в непонятках…

Так что не верьте всяким басням — коты вовсе не спят по двадцать часов в сутки! Они… размышляют, прикрыв глаза, чтобы им не мешали мечтать, фантазировать, решать сложнейшие логические головоломки. Или вести наблюдение, вот как я сейчас. За кем, спросите вы? Да за «Дикими псами» же!

Эта банда с начала пятидесятых стала терроризировать страну. Их преступления отличались напористостью, безграничной смелостью, цинизмом и неоправданной жестокостью. «Псы» не оставляли свидетелей, даже детей. Они среди белого дня совершали набеги на сберкассы, магазины, аптеки и почтамты, не гнушаясь ничем: кроме денег хватали всё, что попадалось на глаза, снимали с трупов украшения и забирали сумки. Места локаций они постоянно меняли, поэтому вычислить их местонахождение в данный момент никак не удавалось. Но вчера в наш следственный отдел поступили сведения, что они добрались до нашего городка — был ограблен сбербанк, похищена внушительная сумма.

Подобно знаменитой «Чёрной кошке», орудовавшей в Москве с августа по ноябрь 1945 года, то есть десять лет тому назад, «Дикие псы» оставляли на месте преступления метку — схематично начерченную на обрывке бумаги морду ощерившейся собаки, которую бросали прямо на тело убитого или крепили к стене. Иногда в разграбленном помещении опера находили щенков.

Обычно награбленное «Псы» не тратили напоказ, вещи, если и всплывали, то абсолютно в других городах, не там, где они были добыты. В ресторанах и ювелирных магазинах вычислить членов группировки тоже не удавалось. Да и маскировались бандиты хорошо — тоже, видимо, взяли пример с «Чёрных кошек».

И тут вдруг такой прокол! То ли «Псы» оборзели в конец, уверовав в свою безнаказанность, то ли решили напугать обывателей так, чтобы им небо показалось с овчинку, но из квартиры академика Васелевицкого они решили вынести не только деньги и ценные вещи, а всю мебель вместе со скарбом. Да, вот так вот средь белого дня подогнали к подъезду дома грузовик и стали выносить шкафы, диваны, узлы с одеждой. Двор был пуст, поскольку в это время все были на работе или учёбе, а редкие «отсыпники» с текущим графиком почивали сладкими снами. Вездесущих старушек, внимательно бдящих за порядком, здесь тоже не наблюдалось по той причине, что заселен был дом не так давно, поэтому их здесь пока ещё просто не было.

Я же, нежась на подоконнике у себя в квартире, поскольку был официально выходным, и в полглаза наблюдая за улицей по кошачьей привычке следить за происходящим даже во время отдыха, сначала не придал особого значения движухе в доме напротив: здесь часто таскали мебель и узлы. Но потом напрягся: обычно вещи затаскивали внутрь дома, поскольку он пока ещё только заселялся, а тут выносили из него. И окончательно насторожил меня факт, что, вынеся всю мебель и вещи, «грузчики» зачем-то поволокли в пустую квартиру мешок, в котором явно повизгивал щенок…

В мозгу тут же щёлкнуло: это не простые грузчики, а бандиты, члены группировки «Дикие псы»! Я метнулся через форточку на улицу, благо квартира моя находилась на первом этаже, а ветка тополя удобно протягивалась почти к самому окну. Запрыгнуть в грузовик котяре не составило особо труда. Забившись под диван, я таким макаром пропутешествовал до самого бандитского логова.

Выпрыгнуть по дороге из крытого брезентом грузовика, как я планировал, у меня не получилось — в дороге случился неприятный казус: свалившаяся откуда-то свержу корзина с барахлом накрыла меня. По дурацкому стечению обстоятельств она оказалась без ручки, а сверху её дно придавило шмотьём так, что я оказался в западне.

Во время выгрузки молодая женщина, подняв лукошко, ловко сцапала меня за шкирку:

— Ого! А вы тут свидетеля приволокли! — она была удивлена и даже обрадована.

— Придуши падлу, — рявкнул парень спортивного вида.

Женщина прижала меня к себе и ответила:

— Да ладно, Мотя! Это просто кот. Смотри, какой милаха… Не думаешь же ты, что он кому-то сможет рассказать, что тут увидел?

— Я сказал — падлу придуши! — снова повторил своё требование блондин.

Выхватив меня из рук тётки, бандит с силой швырнул кота в сторону, намереваясь расплющить животное об угол дома. Мне удалось сгруппироваться и изменить траекторию полёта — я шваркнулся на полметра левее угла прямиком на выставленный из грузовика диван академика. Он спружинил, меня подбросило и шмякнуло уже на землю. Избежать мгновенной смерти удалось, но тут случилось непоправимое…

Кот, перевернувшись в воздухе и ударившись оземь, перекинулся в человека. Обычная метаморфоза среди оборотней любой природы. Бандиты замерли, поражённые увиденным. Я тоже застыл, лихорадочно соображая, как бы мне сделать ноги, чтобы сохранить свою шкуру. Так-то я мог сейчас перекинуться во что-то летающее, хотя бы вот в мотылька, и легко слинять, но чуйка следака удержала от этого шага: какая-то тайна этой банды оставалась пока что скрытой от моих глаз. И я должен её раскрыть именно сейчас, иначе эти «Дикие псы» снова останутся безнаказанными и сумеют скрыться.

Первой отмерла женщина.

— Это оборотень, ребята! Я про них читала. Мотя, а ведь он может быть нам полезен. Помнишь, ты как-то рассказывал про Витьку-форточника? Который ловко лазил в окна, передавая сообщникам ценности и деньги? Ещё мечтал найти такого же и втянуть к нам в банду. Этот оборотень — лучше Витьки! Он может забираться на хату практически любого этажа, там перекидываться в человека и открывать нам двери.

— Сладко чирикаешь, птаха. А если этот хмырь соскочит? И сдаст нас с потрохами? Да, и кстати…, а не твой ли это любовничек? — блондин схватил женщину за грудки одной рукой, за волосы второй, наклонил назад её голову и злобно стал вглядываться ей в глаза.

Угловым зрением я заметил, как один из стоящих во дворе «грузчиков» выхватил из-за пазухи пистолет и направил на меня. Только фигушки тебе, бандитская рожа! Пистолет выскользнул из руки парня и, повисев секунду в воздухе, словно оценивая обстановку с высоты своего полёта, звонко припечатал белобрысого по лбу. Ещё секунда — и уже я держу на мушке бандитов. Спасибо Болотнику Николаю, научил меня управлять движением предметов.

Не, лупить Мотю было так-то лишним, но я не мог удержаться и не отомстить за поганую выходку по отношению к коту. Представил на секунду, что вместо меня мог оказаться несмышлёный котейка-недоросль, и стало муторно на душе. По заслугам получил, рожа поганая!

Белобрысый попытался достать свой ствол, но тут же схлопотал пулю в мочку уха — мне надо доставить всю банду живыми. На головы сбившихся кучкой четверых «грузчиков» (они тоже наивно посчитали, что успеют воспользоваться своим оружием) грохнулся шкаф, слегка оглушив, но сильно не травмировав. После удара шифоньер отлетел метра на два в сторону и приземлился на ножки.

— Оружие сдать! Всем лечь на землю! Ползём к шкафу, — скомандовал я ошарашенным бандюганам.

Дверца трёхстворчатого шкафа гостеприимно распахнулась.

— Внутрь по одному, — коротко распорядился я, и отморозки, все шестеро, забрались внутрь.

Дверца захлопнулась. Ключ повернулся в замке. Вот вы и в клетке, псы смердячие!

— Ну, здравствуй, — прозвучал властный женский голос. Во двор вышла статная дама лет пятидесяти, больше похожая на царицу, нежели на бандитку. — Неожиданная встреча, братец! Силён. И храбр. Ценю.

Несмотря на вроде бы доброжелательные слова, смотрела бандитка на меня злобно — из её глаз буро-болотного цвета просто сочилась ненависть. Ненависть даже не многолетняя, а многовековая…

Я вспомнил эту тварь. Ракалия, сын ведьмы. Много же он зла причинил за свою жизнь… Теперь понятно, как удавалось банде быть неуязвимой столько времени. Чёрное колдовство помогало. Даже перед своими подчинёнными он представал в чужом обличии. И если сейчас операм удастся-таки его схватить, он выскользнет, как мыло в бане из рук малыша, да ещё и своих сумеет спасти, возможно.

Нет, с этой тварью не стоит церемониться. Что там работает против ведьмаков? Огонь? Открутить крышку с канистры и облить бензином колдуна — на это ушло пара секунд, чиркнуть спичкой и поджечь — ещё пара. И вот уже по двору заметался огненный столб!

Э, нет. Этак тут может настоящий пожар приключиться, а мне же надо членов банды сдать операм живыми. Накрыть тварь бочкой, вылив из неё воду? Нет, не пойдёт — без поступления кислорода горение прекратится, а живой ведьмак может что-то придумать и спастись. Ага, вон же рулон проволоки! Металлическая змейка накинулась на мечущегося горящего колдуна и стала обматывать его, не позволяя перемещаться.

Через четверть часа на земле осталась проволока, напоминающая своими очертаниями человеческую фигуру, и лужа отвратительно воняющей гадости. Но рядом я увидел кое-что... Пока никто меня за мной не наблюдал, я поднял это с земли и сунул себе в карман.

Дело сделано. Я перекинулся в бабочку и выпорхнул через забор на свободу.

В отделе я, разумеется, сразу же передал сведения о местонахождении «Диких псов», сказав, что узнал всё от своего секретного информатора. Банду тут же взяли. Где-то через пару часов полковник потребовал меня «на ковёр»:

— А сейчас, товарищ Барков, будьте любезны написать подробную объяснительную о случившемся. В версию о секретном информаторе не поверит даже ребёнок. А кто всех членов банды загнал в шкаф и закрыл снаружи? Почему во дворе странные следы горения, проволока, как-то дико смотанная, как будто бы внутри неё был человек? И, естественно, где в таком случае сам человек, вернее, его сожжённый труп? Только лужа с какой-то вонючей дрянью. Но от человека такой лужи быть не может в принципе. Наши лаборанты теряются в догадках, что это может быть. Сами подследственные вообще лопочут какую-то несуразную ересь по делу. И все, как один, врут одно и то же! Причём, Барков, брешут, что это ты их всех загнал в шкаф и на расстоянии закрыл ключом! А ещё… Даже говорить стыдно. Они называют тебя оборотнем и трясутся, лишь только им показывают твоё фото.

Мда… Вот это я попал так попал. Вляпался по самое «не могу». Но писать в объяснительной всё одно что-то же надо?

Гл. 2. «Срочно продам дом в деревне, недорого»

«В свой законный выходной я сидел у окна и увидел, что в доме напротив на машину сгружают мебель, которую выносят из дома. Обычно вещи наоборот заносят внутрь, так как здание только недавно начали заселять. Это меня насторожило, и я подкрался к грузовику, забрался в кузов и спрятался там, пока рядом никого не было, — вроде пока норм получается. — Мимо пробегал кот, который тоже запрыгнул в грузовик. Мы с ним рядом так и доехали до места». Буду спирать* на то, что бандюганам с перепугу всё примерещилось. Кот был, и я был. «А дальше я всех победил своей харизмой и напором, а этим отморозкам просто стыдно сознаваться, что они оказались в западне».

Ну, вроде бы мысль красиво изложил? Или излишне эмоционально? Боюсь, полковник не поймёт... Эх, если б я писал роман обо всём этом! Вот бы он получился крутой! И начал бы я его, пожалуй, с того дня, когда всё в моей жизни встало с ног на голову. То есть с того дня, когда мне вдруг тюкнуло шестьдесят. И не удивляйтесь, что я, тридцатипятилетний сегодня, говорю о себе шестидесятилетнем в прошедшем времени — такое иногда случается, поверьте. И получилось бы у меня примерно так...

***

Часть первая. Сын Болотника

По радио передавали новости. Диктор рассказывал о том, как вчера, 3 августа 1980 года, проходило торжественное закрытие Игр XXII Олимпиады. Я же успел посмотреть прямую трансляцию церемонии по телевизору, поэтому просто убавил громкость и занялся своими делами.

В первую очередь я плюхнул на сковороду картошку и поставил её на газ — голодный мужик сам себя ненавидит, не только мир вокруг, об этом знают все. А я не люблю находиться в таком состоянии, потому что и сам себя голодного опасаюсь. А пока сковорода греется, я кое-что ещё успею сделать.

«Срочно продам деревянный дом с участком в деревне Истопница под дачу, недорого», — написал я печатными буквами на тетрадном листке и задумался. Вот так живёшь себе, живёшь, а потом раз - и тебя выпроваживают на пенсию и ты уже никому не нужный пенсионер шестидесяти лет от роду. И всем наплевать, что в моей медицинской карте практически нет записей.

Чист и паспорт: ни тебе отметок о регистрации брака, ни записей на страничке «дети». Раньше я откровенно потешался над избитой фразой-оправданием женатиков, обвешанных детьми, про стакан воды, ради которого они всё это терпят. Смеялся, но вот вчера меня вдруг накрыло одиночество... Воду-то я и сам себе налить могу. А вот поговорить... Не с кем.

А ведь могла бы сейчас быть рядышком милая добрая старушенция, жена типа, которая бы пилила меня за еду всухомятку и нарушенный режим сна, смеялась бы моим грубым следовательским шуткам и радовалась вместе со мной приезду внуков... Ага, если бы я нашёл в своём плотном рабочем графике время для ухаживания за дамами и последующей женитьбы.

В общем, если я уйду из этого мира, никто особо и не опечалится. Если только сосед Игорёша со второго этажа, с которым мы режемся в шашки каждое воскресенье с двенадцати часов и до двух. Ведь, как это ни прискорбно, даже друзей у меня на сегодняшний день не осталось: некоторые уехали, с другими мы просто перестали общаться из-за разницы интересов, а кое-кто уже переместился, как говорят, на тот свет, хотя никакого «того света» и «другого мира», конечно же не существует. Потому что...

Короче, я атеист и законченный материалист. По этим причинам и в следователи подался: в моей профессии каждое слово надо подтверждать фактами или физическими явлениями. Если чайник объёмом два литра горячий, где-то шестьдесят градусов по Цельсию, значит, кто-то его ровно десять минут назад вскипятил. Или подогрел, тогда уже менее, чем десять минут назад. И если плитки либо кипятильника рядом не наблюдается — надо найти то, не знаю что, чем можно согреть воду. Обязательно найти! Кому-то же нужно было это что-то спрятать. С какой целью? В общем, цепочка рассуждений, я думаю, понятна и логична.

А вот в жизни моей с недавних пор всё как раз и стало совсем непонятным и нелогичным. По сути я нынче — бесполезная на земле особь, хотя на мне, говоря по-простому, можно ещё землю пахать да брёвна возить. А между тем я должен отдыхать, да ещё за ничегонеделанье деньги получать. Чушь ведь собачья! Да и обидно же до безобразия: у меня и опыт, и мозги пока ещё варят неплохо, а вот поди ж ты...

Сидеть дома для меня всё одно что по собственному желанию самому себе тюремный срок назначить. Пожизненный.

Пока я так размышлял, из кухни донеслось недовольное шкворчание. Картошка! Похоже, сегодня мне опять придётся ужинать моим коронным блюдом "а-ля уголя". Это название я периодически присваиваю тем произведениям моего кулинарного искусства, которые по каким-то причинам претерпевали излишнюю термообработку.

Я бросился к плите и, сняв со сковороды крышку, стал ножом отдирать от дна особо прижарившиеся кусочки картофеля. Подцепил ножом одну чересчур привередливую жарёнку, которая ни в какую не желала расцепляться со столько полюбившейся её сковородой. Естественно, что я попытался протаранить её, добавив силы, и... У меня всё почти получилось. Жарёнка поддалась, но сковородка подлым образом соскользнула с плиты, ударилась о стену, спикировала на табуретку, стоящую рядом, а затем с грохотом обрушилась на пол. По закону подлости, разумеется, кверху дном.

Часть картошки выпрыгнула из скороды во время притабуречивания сковородки и прилипала к стене, а оставшаяся рассыпалась по полу. Понятно, ужина сегодня не будет. Вернее, чтобы как-то обмануть желудок, надо будет варить что-то типа гречневой каши. Обидно, но деваться-то всё равно некуда.

Только сначала надо убрать весь тот разгром, который учинился моим сражением с картошкой. Я притащил веник и стал собирать мусор с пола. Затем перешёл на стену. Однако нескольким кусочкам каким-то макаром удалось так ловко прилепиться к стене за плитой, что достать их не было возможности. Пришлось плиту выдвигать на середину кухни, чтобы подлезть за ними.

Но когда и с этим я справился, моему взору открылось... сами представляете, что можно увидеть, сдвинув мебель с привычного места, где она простояла не менее трёх лет. Пара сушёных конфет, редиска, напоминающая довольно крупную изюмину, штук восемь горошин мелких обычного жёлтого цвета и примерно столько же крупных голубых.

Только разве бывает голубой горох? Если предположить, что это не горох, а какие-то овощи, типа редиски, то и они такого цвета в природе не встречаются. Чтобы достать эти странные горошины, мне пришлось опуститься на колени и прижаться щекой к замызганной стене — процедура противная, но необходимая. И не такое приходилось делать, работая в своё время опером.

Я ухватил указательным и средним пальцами синюю горошину и попытался её поднять — за ней потянулась как будто бы толстая нитка... И вытянулась целая низка бус. Бусины были все разного размера, некоторые даже не совсем точной круглой формы, видимо, не сделанные и обточенные на заводе, а вот как бы найденные в природе. Мастер только просверлил в камешках отверстия, в которые и пропустил бечёвку. Странно, откуда у меня появились эти бусы? И мне вспомнилось...

... Дом в Истопнице принадлежал нашей семье ещё с незапамятных времён. Перестраивался сто раз, наверное. Даже на моей памяти дед что-то надстраивал. А по слухам, до революции на этом месте вовсе стоял особняк помещика, который Истопницей владел. Вроде повстанцы пришлые пожгли его — документов об этом не сохранилось, но бабушка рассказывала. Местные крестьяне пытались воспротивиться, но тех силой быстренько усмирили.

Я же любил рыскать во дворе, в саду, вообще по деревне лазать в поисках чего-то интересного и необычного. Мальчишки — они же всегда до ужаса любопытные. Иногда счастье мне улыбалось — я находил удивительные вещицы... Например, эти бусы. Бабушка сказала, что бусины эти из голубого коралла, и что находку свою я должен беречь пуще глаза, потому как бусы эти необходимы для какого-то важного ритуала. Смешная у меня была бабушка...

Однако, в душе посмеиваясь над бабулей (ну и как в нашу среднероссийскую глушь могло занести эти голубые кораллы, которые добыть можно лишь в теплых водах Индо-Тихоокеанского региона?), бусы я на всякий случай берёг. В их волшебную силу я не верил, само собой. Да и в то, что они сделаны из настоящего, добытого в океане голубого коралла, кстати, тоже — скорее всего, эти бусины были созданы с помощью химического производства на каком-нибудь заводе. Обычная имитация, коих в наш век пруд пруди.

Между тем я отлично помню, как спрятал тогда низку в сарае в щели между третьим и четвёртым бревном в стене, рядом с дверью справа. Как и когда они перебазировались за кухонную плиту городской квартиры, вспомнить я так и не сумел. Зато на ум пришли детские смешные стишата, которые сложились ещё в то время из бабушкиных слов. Я бормотал их в детстве, перебирая свои «сокровища» и беря в руки эти самые бусы:

«А бусы из коралла

Нужны для ритуала.

Не нарушай наказа —

Храни ты пуще глаза!»

Выходит, бабушкин наказ я нарушил, бусы почти что потерял, и вот теперь лишь нашёл. И что же мне сейчас с ними делать? Для какого ритуала использовать?

Я вздохнул и сунул низку с камушками в карман. Не до бабушкиных сказочек сегодня, тут со своими бы проблемами разобраться.

------------------------------

Спирать* — сваливать вину, сленг 60-х.

Гл. 3. Один продаёт, другой яблоки ест и...

Обедать я сел уже часов в пять. Гречкой, разумеется, поскольку снова чистить картошку у меня уже не было ни сил, ни желания. Ну, с юбилеем меня, Паха Барков... А с утра ведь такое хорошее настроение было! Но — мы мечтаем, а кто-то там где-то по-своему решает. И да, чаще вместо поддержки веслом по башке мы получаем. Хотя это я так, на самом-то деле сами мы во всех своих бедах и виноваты. Мог бы заранее предусмотреть, что этим всё и закончится. Чать, не полковник, чтобы меня в следственном отделе после шестидесяти лет оставили работать.

Короче, после поздравления с юбилеем и вручения мне дурацкой деревянной статуэтки орла прокурор прочитал приказ о том, что с сегодняшнего дня я больше следователем не числюсь, а перехожу в клан пенсионеров. И посему должен собрать свои манатки и чесать домой. Планёрка далее пошла своим ходом, а я поплёлся домой, держа под мышкой завёрнутые в газету вещи, которые некогда у меня находились в ящике рабочего стола.

В самом подавленном настроении дойдя до дома, у подъезда встретил я соседку Гнедичну. Отчество у неё такое странное было, которое по понятным причинам плавно перешло в прозвище — больше-то в округе Гнедичен не наблюдалось.

— Павлуша, дорогой мой! Как раз тебя только и дожидаюсь. Моя Галина мне нынче письмо прислала, тебе привет передавать велела.

Я осел внутри. Этой Галине, внучке Гнедичны, лет чуть больше двадцати. Какие тут приветы? Но остановился, видя, что сказано соседкой пока что далеко не всё. За время работы я научился такие нюансы на лицах подозреваемых и свидетелей читать.

— Не знаю, как ты к этому отнесёшься... Но в ту школу, куда Галочка по распределению попала, требуется военрук. То есть учитель по начальной военной подготовке. Там раньше старичок один часы эти вёл, но помер, болезный... Она тут про тебя и вспомнила! Ты ж на войне был, вроде даже какие-то награды имеются. Понимаешь, что к чему. У тебя получится!

Она меня что, уговаривает? Меня, следователя со стажем — в учителя??? Галка-то, дело ясное, ребёнок ещё, ничего смыслить в жизни не может. Но эта Гнедична? Взрослая ведь женщина! Самой скоро шесть десятков отстучит.

— Далековато, правда, — это Гнедична продолжила докладывать информацию по делу. — Зато обещают жильё дать плюс зарплату. Ты ж дома сидеть всё одно не сможешь, я твою натуру прекрасно изучила. Подумай, Павлуша!

Я кивнул. Подумаю. Хотя чего тут думать-то? Следаком меня однозначно не возьмут. Надо брать, что дают. Права бабка.

Тратить время на переписку я не стал — сразу приеду, там и решать вопрос будем. А в письме как себя покажешь? Только одна фраза «Мне шестьдесят лет» станет решающей для отказа. Зато пусть попробуют в глаза мне сказать: «Ты — старикашка, твоё место в доме для престарелых». Я того смельчака на бой один на один на кулачках вызову да в первом же раунде на обе лопатки уложу — и неважно, сколько ему лет. Покажу ему, малолетнему наглецу, старикашку... Тоже мне, хмели-сумели...

Но ехать трудоустраиваться я решил не прям вот сейчас, а в следующий понедельник. И не потому, что привык важное откладывать на начало недели. Просто сначала надо объявление подать в газету о продаже родительского дома в деревне Истопница, чтобы не с пустыми руками на новое место катить, а с деньжатами какими-никакими.

И да, предлагать домишко я стал под дачу, потому что там уже, в деревне той, жителей с пропиской постоянной и не осталось, все дома давно перешли в разряд дачных. Тем паче что и квартирку-то эту мне придётся освободить — ведомственная она, от прокуратуры.

— Была бы у тебя семья, товарищ Барков, никто б словечка не сказал: живи — не хочу. А так... Тем более домик у тебя, как мы слыхали, в деревне освободился, дедов. Так что будь любезен...

Домик в деревне... А сами-то чего ж в деревню не едете на ПМЖ? Дедушкины домики давно уже дачами зовёте, шашлычки там машлычки по субботам жарите. А меня, значит, жить туда отправляете. Прекрасно! Думаете, товарищ прокурор, шах мне? Но только я не сдамся и сделаю рокировку! Может, подфартит да и вывезу хотя бы эту партию на ничью. Вот в среду объявление опубликуется в газете, глядишь, до конца недели дом продам и как раз в понедельник поеду налегке. В новую жизнь...

... Как я и предполагал, уже в четверг на дом нашёлся покупатель. Вернее даже не так — покупательница нашлась. И мы в пятницу выдвинулись в Истопницу. Наши машины встретились как раз на развилке, где стоял столб с двумя стрелками. На одном указателе значилось «Новодевкино», а на другом — «Истопница». Понятно, что мы свернули на Истопницу.

Весь оставшийся путь я раздумывал над странным названием «Новодевкино». Вот уж совсем нелепость так нелепость. То, что старые девы существуют, я, конечно, знал. Но о том, что девки могут быть новыми... Это же как масло масляное, нет? Или тут кроется какой-то другой смысл? Новые не как молодые, а какие-то... другие, живущие по иным правилам и обычаям? По типу «старообрядцы» и «новообрядцы».

Жаль, что мы с покупательницей ехали в разных машинах. Я бы поделился с ней своими мыслями. Эй, старый холостяк! Опять у тебя навязчивая идея найти себе собеседницу? Не дури, Барков! Жил же ты как-то без собеседниц столько лет, комфортно жил, так чего ж на старости лет свой образ жизни менять?

Хотя дамочка-то эта... ничего так себе. Приятная во всех отношениях особа. Правда, моложе меня лет на десять. Или даже чуточку больше наша возрастная разница — по ним же, ледям, трудно определить, сколько им лет на самом деле. Поди, ползарплаты на всякие средства по уходу тратит... Но выглядит дамочка — просто отпад!

Не, я же никогда монахом не жил. Холостяк и монах — вовсе не синонимы. И женскую красоту ценить умею. А уж немногословность у лиц противоположного пола так и вовсе ставлю выше всех остальных женских добродетелей. Анастасия Павловна как раз такой и оказалась: говорила мало, по существу. Зато смотрела так, что... Душа в пятки уходила. И я даже почувствовал, что не такой уж и старик... Ну, вы же меня понимаете?

В какой-то момент мне даже показалось, что мы с Анастасией Павловной когда-то уже пересекались. Нет, ну а что? Такое вполне могло быть! Жизнь — штука длинная, а я никогда букой не был. Очень даже может быть, что мы с ней были знакомы. Только вот никак вспомнить не могу, где и когда происходило это пересечение.

Я ехал первым — понятно же, дорогу показывал. Около дома затормозил. Выдвинулся из машины. Анастасия тоже вышла. И тут вся её безэмоциональность куда делась.

— Чудесно! Именно об этом я и мечтала! — она вздохнула полной грудью, прикрыв глаза.

При этом эта самая грудь у неё приподнялась под платьем так соблазнительно... что мне опять пришлось себя урезонивать, мысленно напоминая, сколько мне, старому ослу, лет, и как я выгляжу в её глазах.

Сначала осмотрели сад. Мне даже показалось, что деревья будто обрадовались нашему приходу, как-то веселее листьями зашелестели, что ли. Ха-ха, а я ещё к старости как будто бы немного поэтом стал. Деревья мне, вишь ты, веселее шелестеть стали!

Маразм крадётся незаметно,

Чуть-чуть — и ты уже с приветом)))

После короткой экскурсии по саду пригласил дамочку осмотреть дом, предупредив, что целый год тут не бывал, а раньше здесь доживала свои последние деньки моя мать. Хотя дом так и числился за дедом — не стала она заморачиваться сменой документов. А вот я — да, переоформил уже недвижимость на своё имя.

Внутри было всё по-прежнему, как и давным-давно, при бабушке с дедом, когда я гостил у них в детстве на летних каникулах. Обычно это происходило тогда, когда родители сваливали куда-нибудь в свои походы-экспедиции. Они бы и во время учебного года меня сюда отправляли, только школы тут не было. Потому на время своих экспедиций они сдавали меня периодически в интернат. Такие вот у меня были предки...

Ну, и я им отплатил потом той же монетой. После смерти деда и бабушки редко навещал. Не было у меня с родителями кровной связи, и понятно, почему. Мы рядом и были-то от силы в общей сложности лет пять, если сложить все те редкие месяца, когда мои родители жили оседло.

Как ни странно, домик Анастасии Павловне тоже пришёлся по вкусу. Она внимательно рассмотрела какую-то репродукцию с древней, видимо, картины. Что-то наподобие «Монны Лизы», только тётка другая, красивее раз в сто. И глаза у неё синие-синие... Анастасия Павловна подошла к ней и нежно прикоснулась к поверхности пальчиками. Потом резко повернулась и вышла, слегка склонив голову. Заплакала??? Из-за чего? Интересный финт...

Я вышел за покупательницей, слегка озадаченный её поведением. Дамочка же уже успела оправиться от своего состояния, строго посмотрела на меня и выдала:

— Меня всё устраивает. Дом я покупаю сейчас же. Я работаю нотариусом, вот документы — заранее их оформила на свою дочь. Я сейчас же даю всю сумму, а вам остаётся лишь поставить вот здесь свою подпись.

Чётко... Я расписался в указанных местах, забрал ассигнации, положил их в машине в бардачок. Дамочка же уходить как бы не спешила. Я даже подумал, не пора ли мне самому валить в город, дом-то уже продан, но тоже почему-то не спешил...

— А можно мне угоститься яблочком? — с некоторой хитрецой спросила Анастасия.

— Конечно, это же теперь ваш дом и ваш сад. Кстати, вы позволите мне забрать из дома икону бабушкину? Хотелось бы оставить себе на память, — попросил я.

Тут я слегка покривил душой. Память памятью, а икона была, вроде бы, старинной. Вдруг жизнь махнёт так хвостом, что придётся думать, что бы продать-сдать в ломбард. Икона тут будет как раз к месту. Дама-нотариус согласилась, я шмыгнул в дом, а она двинулась в сад.

Через пять минут я вышел на крыльцо. Моей покупательницы во дворе не было. На перилах крылечка лежала её папка с документами, в нескольких шагах на тропинке валялось надкусанное яблоко. Машина так и стояла около забора. Я, как водится, покричал, позвал дамочку. Тишина.

На ум ничего не приходило, кроме фразы: «Если хочешь поймать преступника, ты должен думать как преступник». Конечно, Анастасия вовсе не преступница, но в этой фразе что-то было мудрое... И я решил попробовать.

Так... Когда я вошёл в дом за иконой, Настя пошла в сад, сорвала яблоко и стала его грызть. Значит, мне нужно яблоко. Зачем-то я решил сорвать яблоко именно с того же дерева, с которого сорвала его Анастасия. Сделать это было легко: сорт «Ренет Симиренко» в саду был представлен в единственном числе. Дерево это росло метрах в пятнадцати от дома. И я попёрся именно к тому дереву. Глупо? Возможно. Но зато это поможет более эффективно проникнуться моментом. Кстати, с самого утра, кроме как стаканом пустого чая, я свой желудок работой не нагружал. Истосковавшийся, он с радостью принял угощение.

И тут я остановился, как вкопанный! На тропинке кучкой лежала одежда Анастасии, её сумочка, туфли и... В этот момент свет в глазах моих померк, и я потерял всякую связь с действительностью.

Гл. 4. Поиски, которые привели...

... Очнулся я от холода. Абсолютно голый, я лежал на берегу речушки. Солнышко уже заваливалось за горизонт, окрашивая облака каким-то красно-сиреневым цветом. Вроде бы где-то читал, что это к дню ветреному и даже, возможно, дождливому. Ну да, вот и прохладный ветерок об этом свидетельствует.

Однако что мне даёт эта информация? Да ничего, кроме того, что надо думать, где брать одежду. Холод, как говорится, не бабушка добренькая, а мне ещё целую ночь надо как-то пережить. В это время мой слух уловил голоса: к реке приближалась стайка ребятишек. Я быстренько ретировался в кусты, чуть левее от расчищенной для купания площадки на побережье.

И вовремя: минутой позже к реке подбежало пятеро подростков, лет по двенадцать-четырнадцать. Парнишки. Их одежда была... как будто бы из далёкого прошлого, я такие видел на картинках да в исторических кинолентах. Неужели тут идут съёмки? Да, вот только меня в кадре исторического фильма, абсолютно голого старикана, и не хватает.

Между тем парнишки тут же сбросили с себя портки и рубахи, оставшись абсолютно нагими, и, с минуту поразглядывав друг друга и сделав важные замечания по поводу появившейся растительности на пузе у Вторака и увеличившегося, по сравнению с прошлым разом, добра* у Беляя, попрыгали в воду с криками и визгами.

Автор иллюстрации Генри Скотт Тук, Купальщики, 1922

Меня удивил тот факт, что говор ребятни очень разнился с тем языком, к которому я привык. Тем не менее я вовсе не парился, пытаясь разгадать смысл сказанного: в мозгу как будто бы включился встроенный переводчик, который срабатывал синхронно с произносимой речью. Это слегка напрягло: съёмки съёмками, но как объяснить сей феномен? Кстати, где эта аппаратура на колёсиках, с помощью которой обычно снимают эпизоды для фильмов?

Я стал оглядываться: кинокамеры, оператора и режиссёра нигде не наблюдалось. Странно... Как ни крути, при всём моём критическом отношении ко всякого рода фантазиям писателей, книжонки про путешествия во времени и попаданцев я, цинично посмеиваясь, таки почитывал иногда, особенно в дороге, когда делать было абсолютно нечего, но... А вот сейчас я сам, кажется, попал...

Парнишки, накупавшись вдоволь, выбрались на бережок и разлеглись на песке, скорее, по привычке, нежели для принятия солнечных ванн: последние лучики светила лишь сдерживали наступающие сумерки, но не согревали. Конец лета как-никак.

— Эй, Худяш, а твоя сеструха ничего не рассказывала про Настёну, которую намедни здесь около речки барыч нашёл? Она ж, вродекось, бельё стирает господское. У нас вот бают, девка, Настёна-тоть, на бережку вовсе нага была. Красотишши — несказанной! Так ли это? Барыч что, на ей жениться вздумал али как?

Один из мальцов, видимо, тот самый Худяш (кличкой или именем — непонятно пока — очень верно передавался главный отличительный внешний признак парнишки: глядя на него можно было изучать строение скелета человека — сквозь кожу просвечивали все рёбрышки) поднялся и сел, напустив на лицо важность: видимо, не каждый день удаётся ему быть в центре внимания да ещё и не просто говорить по своему желанию, а отвечать по просьбе старшего товарища!

— Ну, да. Барыч наш Никита, Николаев сын, третьево дни**, и правда, нашёл тут девицу нагу. Сперва посчитал, что то русалка на берег к нему пожаловала. Спужалси — страсть как! Орать почал, как взрезанный. Токмо девица-та яво остановила. Грят, как вдарила ему по маковке биткой, котору мы туточки забыли намедни, от лапты-тоть! Тот — кувырк на бочину и молчок. Она тады водичкой на его побрызгала, он и пришёл в себя. Понял, что русалка бы не стала с ним морочиться, давно б уволокла под воду, и с концами. Ну, тут у их беседа-тоть и произошла.

— А ты прям вот так в околичностях всё и знашь, ага, — недоверчиво покосился на Худыша рыженький пацанчик.

— Замолкни, Рыжун, дай Худяшу всё рассказать. Ну, так чаво там дальше-то случимшись? — парень, явно старший в компании, осадил недоверчивого циника Рыжуна, снова передав слово Худяшу.

— Ну, дык я и баю: стали беседовать. Барыч велел девке спрятаться покель, а сам за срядой*** домой к себе побёг. Стребовал у куфарки платье како-то, девка нарядилась, волосы прибрала — красота же, глаз не отвесть! Он её в терем-то и повёл. Верняком, жениться будет.

— А вот я чаво слыхал, — поднял палец вверх старшой. — Не станет Никитка на Настёне жениться. И не для того он её в дом повёл, да.

— И с чего бы так, Архипка? — удивился Рыжун.

— Да с того. Завтрева жа срок наступат — надо нашей деревне Болотнику дань платить. Вот Никита и решил истопнинских девок покуда приберечь, а выплатить ентой приблудой. Понял таперь, башка пуста? — Архипка хитро сверкнул глазёнками на притихших враз ребят, отвесил лёгонький щелбан Худяшу, который при упоминании про дань и Болотника захлюпал носом, вскочил и понёсся снова к воде. — Давай, земеля, за мной! Ышшо разочек скупнёмся!

Парнишки вскочили и понеслись к речке. Я же решил: а, была-ни была! Хоть какие ни на есть, а утащу штаны у мальцов. Не сверкать же мне причиндалами, вдруг кого встречу ненароком? Да и самому неуютно: к вечеру холодать стало заметно. Штаны мальчишечьи, конечно, маловаты мне будут, хотя... А вдруг налезут? Рубаха-то точно подойдёт, вон та, серая — видать, отцова. Вроде бы Архип в ней и пришёл.

По-пластунски я подполз к сброшенной на берегу одежонке, схватил приглянувшуюся рубаху, выбрал штаны, те, что были побольше, и отполз на своё прежнее место. Пока мальцы резвились, я оделся. Удивительно, но «сряда» не только не была мне мала, но даже ещё и болталась. Осмотрев себя, я поразился ещё больше: моё тело было... не телом взрослого мужчины, а, скорее, телом тщедушного парнишки-подростка. Почти такого же, как и те, что барахтались в реке!

Из штанин торчали тонкие щиколотки, кисти рук тоже были подростковыми, с обкусанными ногтями и оторванными зубами заусенцами. Вот прям как в детстве у меня: бабушка постоянно ругалась и пугала: «Дурачина ты пустоголовый! Наживёшь себе выпадок!» На мой вопрос, что такое «выпадок», она объясняла, что загноится палец, гной попадёт в косточку и потом через нарыв вытечет наружу. Палец с того разу так и останется болтаться, но уже без кости. Ни согнуть его, ни двинуть им. Так, сосиска бесполезная.

Но что же стало с моим телом-то? Почему я вдруг так... омолодился? Судя по тому, что на большом пальце кисти около сустава у меня красовалась бородавка, которую мне бабуля таки вывела в детстве красной ниткой, завязывая её вокруг бугорка и закапывая потом под берёзой, рука была точно моя. Да и на щиколотке имелся шрам — соседская собака цапнула, когда я хотел яблок в чужом саду надрать. Значит, и нога моя. Удивительно всё это...

Однако удивление удивлением, а встречаться с обворованными мальцами мне вовсе не хотелось. Не думаю, что им понравилась бы моя выходка. И, хотя я и понимал, что воровство — проступок, за который даже по Библии следует наказание, но другого выхода прикрыть наготу я не видел. Значит, из двух зол следует выбирать наименьшее. Сейчас это была мелкая кража старой драной крестьянской одежонки, вызванная непреодолимыми обстоятельствами. Проступок мелкий и обусловленный.

Однако теперь путь в Истопницу, откуда, похоже, были родом и эти парнишки, мне тоже закрыт: по одежде меня враз вычислят, и неизвестно, какое наказание применят за воровство.

+++

Добро* — мужской половой орган в речи древних славян.

Третьево дни** — за три дня до этого.

Сряда*** — одежда в простонародье.

Гл. 5. Баламутень

Сначала я лез сквозь кусты, стараясь производить как можно меньше шума, чтобы не привлечь внимания парнишек. Потом, отойдя уже на более безопасное расстояние, припустил со всех ног в сторону леса, который увидел внизу, под взгорьем, разделяющим речушку и саму дубраву. В вечерней тишине звуки хорошо разносились над землёй. Вон, слышно, как мальцы верещат, удивляясь пропаже «сряды». Крики воинственные, обещающие оторвать башку вору, выломать ноги и засунуть их... ну, не стоит тут точно указывать место, куда мальцы мечтали засунуть мои выломанные ноги.

Вдруг Худяшу (а может, Рыжуну?) пришла в голову мысль, что это над ними подшутила русалка. Напомнила таким макаром, что должок за Истопницей числится, который завтра надо обязательно заплатить... И Худяш вдруг завыл с таким надрывом, так горько и жалобно, что у меня даже ноги подкосились. О чём он там причитает? Я прислушался, остановившись.

Понятно... Именно завтра пришёл черёд отправляться к Болотнику его сестрице, Матрёне. И ежели она уйдёт, то останутся они с мамкой вдвоём. А у мамки ноги отказали намедни... Помрёт она без Матрёшиной подмоги, а следом и сам Худяшка сдохнет... С голодухи ноги протянет...

Мальцы перестали вопить, рассылая угрозы, стали мягко увещевать друга, успокаивая. Мало-помалу говор стал удаляться — ребятня направилась в деревню. Затем голоса и вовсе смолкли.

Я присел на пенёк, отдышался. Ага, шёл-шёл вроде бы от реки, а она же, сделав крюк, снова ко мне приблизилась. Я опять оказался на берегу, около воды. Только место тут было... какое-то девственное, что ли. Я бы даже сказал: нога человека здесь если и ступала, то крайне редко. Ну, это мне только на руку: встречаться с кем бы то ни было сейчас я вовсе не хотел. И это здорово, что тут тихо и спокойно, можно не торопясь всё обдумать и сделать выводы.

Итак, что мы имеем. Первое: я резко помолодел, но это остался-таки я, поскольку вон и родинка на плече моя, и шрамик на коленке, который я получил, брякнувшись во время игры в салочки на осколок бутылки. В принципе, это неплохо. Быть молодым, оставшись всё-таки собой — это даже здорово!

Ну да, худосочный. Но, помнится, я как раз в тринадцать лет начал и в плечах раздаваться, и в рост пошёл. Главное сейчас — это спортом активно заниматься. Хотя и еды хорошей не помешало бы... Но где её тут взять, еду-то? Не зря Худяш так убивался и предрекал себе скорую смерть от голодухи. Подростку одному вряд ли выжить в этой жизни. Хотя и в то наше время ему туговато бы пришлось. Детдома не в счёт — о них отдельная статья, не к ночи будь они помянуты.

Второе: похоже, в добавок ко всему я ещё перенёсся и во времени, по какой-то нелепой случайности попав в довольно-таки далёкое прошлое. Судя по одежде, именам, говору, явно не в своё — меня в эти года точно не было и быть не могло. А вот какое это время — непонятно, в истории Руси, простите, я не особо силён. В институте студент юрфака Барков Павел историю всегда безбожно прогуливал, считая ненужным предметом. Да и преподы особо не настаивали, чтобы мы ей уделяли внимание. Думал я, что никогда эти знания мне не пригодятся. Ан вот как получилось...

Хорошо это или плохо? Не, не то, что я историю прогуливал, а то, что в древность эту угодил, а не в будущее например. Да фиг его знает! Может быть, потом прояснится.

Третье: оказался я в деревне Истопница, где стоит дом моего деда. Тут хорошо лишь одно: понятно, где я. Всё, остальное пока пусто-пусто.

И четвёртое есть... Правда, мне самому это кажется фантастическим, но всё ведётся к тому. Анастасия Павловна, похоже, тоже перенеслась и сюда же, только несколько раньше меня. И хотя яблоки ели мы с разницей в несколько минут, перебазировка в прошлое произошла с разницей во времени, равной трём суткам.

Так или иначе, но Анастасия тоже здесь. И она, вроде как, тоже юна, но чуток постарше меня нынешнего. По разговору этих шкетов я понял, что Настя вполне так себе уже сформировавшаяся девушка. И даже очень привлекательна... А вот это явный плюс в создавшейся ситуации!

Э-ге-гей! Старый холостяк, придерживающийся принципа, что всё зло от женщин! Забыл главное правило жизни: «Держи голову в холоде, еду поближе, а баб — подальше»? Юношеские гормоны, что ли, играют? Только этого мне не хватало сейчас. Зашкаливающий тестостерон — оно мне на фиг не надо! Вот это точно плохо, огромный минусище...

Однако... Что там малец говорил? Что местные, явно средневековые законы предписывают ежегодно приносить в жертву какому-то Болотнику девушку. Как здесь происходит это всё — неясно. Убивают они девицу или сжигают её на костре? Просто заводят в болото и топят? Кто бы она ни была, эта жертва какому-то мистическому Болотнику, мне искренне жаль девушку. Но что я могу сделать сейчас, тщедушный хилый пацанёнок?

Я так расстроился, что даже почувствовал покалывание в глазах. Офигел ты никак, мужик, бывший служака! Ты что, реветь тут удумал, словно барышня кисейная? А ну, отставить! В сторону все эти нюни и «жалко-то как». Подключаем мозги и думаем.

Щипать глаза перестало, но на душе всё равно лежал тяжёлый камень. Девушку надо спасти. Во что бы то ни стало. И это на данном этапе — задача номер один.

... Вдруг кусты зашевелились, раздвинулись, и из глубины вынырнуло и предстало передо мной... что-то огромное, чудовищное и дико страшное! Раздутый мужик, похожий на утопленника, но живой, лупал на меня большущими жабьими глазищами. Рот его тоже был огромен, как у жабы — почти от уха и до уха. А морда вся покрыта гусиной кожей, как будто бы от холода. Разве такие люди бывают?

В этот момент память мне услужливо подсунула воспоминание из детства: вот моя бабулечка читает мне книжку про всякую нечисть. И есть в ней описание Баламутеня — всё вот так, как я сейчас глазами своими вижу! То есть сказки те, выходит, не врали, и подобная нечисть в самом деле существует? Вернее, существовала в древние времена.

Так, раз это существо обладает магической силой, пусть не совсем доброй, но и не особо злобной, а, скорее, хулиганистой, надо воспользоваться этим. Эта сущь может мне помочь в моём деле, если правильно разыграть карты.

Я встал, прижал руки к груди и в пояс поклонился страшилищу:

— Вечер в хату... тьфу, вечер добрый, досточтимый Баламутень! Так приятно мне встретить вас тут! Моя бабушка мне много про вас рассказывала...

Что за чушь я несу? Аж самому противно и смешно, идиотина старый... А ещё спорил, доказывая, что вовсе не маразматик. Маразматик и есть, как пить дать, ещё и лицемер отпетый! Готов дифирамбы петь кому угодно, лишь бы задницу свою спасти. Тьфу!

Но Баламутень, вроде как, остался доволен такой горячей встречей. Поверил, падкий на лесть, моим словам. Булькнул громко, рыгнул, открыв при этом рот и выпустив струю противного рыбного запаха. Вонищи, если быть честным.

— И мне приятно... Ты, малец, сам-то чьих будешь? — водный человек присел на пенёк, стоящий рядышком с моим.

— Из Истопницы я... Худяшом звать, — решил я соврать.

Ну, не посвящать же это чудище в мою реальную историю? Не поймёт же всё равно.

— Завтра сеструху мою жертвовать станут Болотнику. И останемся мы с мамкой одни на этом свете, — я так расчувствовался, вжился в роль, что слёзы, недавно с таким трудом сдерживаемые, сейчас как нельзя к месту хлынули потоком. Артист, ёптель-моптель! — У неё ноженьки намедни отнялися, а я сам пока ничего заработать не могу. Помрём мы с матушкой с голодухи без Матрёны нашей, как пить дать, помрём...

И я завыл в голос... Очень искренне у меня получилось. Хотя, может быть, сказался столь наполненный впечатлениями день.

Я помнил из бабушкиных рассказов, что Баламутень людей не ест, а вот за девушками приударить мастер. И даже, бывает, заманивает их к себе, но только так, баловства ради. А потом, натешившись, отпускает восвояси, да ещё и дарит такую способность сверхъестественную: не сможет после этого девушка ни за что утонуть, как бы ни пыталась сама или кто-то иной старался бы. А сейчас я увидел, что Баламутень ещё и сопереживать горазд. Странно это, но — что вижу, то и говорю.

— Этот Болотник совсем обнаглел. Решил, что раз речка Истопница начало из топи* его берёт, то ему, значит, и принадлежит вся! И теперь все, кто водой речушки этой пользуется, ему дань платить должон. А с чего бы это, а? Ну, командуй ты истоком реки, раз она из топи твоей вытекает. А дальше уже — баста! — моя вотчина, моя вода! И ты, Болотная рожа, лезть сюда не смей!

Баламутень очень смешно погрозил невидимому Болотнику кулаком, а громадное его пузо при этом колыхалось, как резиновый шар, наполненный водой. Казалось, ткни я его пальцем в живот — и он лопнет, обрызгав всё вокруг.

— Слышь, отрок! А ты, поди, есть хошь? Пойдём-ка ко мне, я тебя покормлю, а потом мы придумаем, что такого сотворить, чтобы Болотник с носом остался! У меня тут кое-какие мыслишки на сей счёт имеются.

_____________________

Речка Истопница начало из топи берёт* — река вытекает из болота.

Гл. 6. В гостях у водной нечисти

Выбора у меня особо и не было. Я встал и поплёлся за Баламутенем. Ну да, предложение закинуть в желудок что-то мне понравилось, чего уж там. А уж желание нечисти помочь вызволить девку и вовсе перевешивало все аргументы.

Жилище водной нечисти располагалось под обрывом у речушки. Лапой с перепонками меж пальцев Баламутень отодвинул ветки, скрывающие вход в пещеру, сделал приглашающий жест:

— Милости просим в наши хоромы!

Я испуганно замотал башкой — моя подростковая сущность в этот миг просто завопила от страха, парализуя конечности и язык, хотя старикан и твердил:

— А ты чего ожидал тут увидеть: дворец с палатами, квартиру со всеми удобствами? Деваться-то всё одно некуда. Шагай давай!

Ну да, башкой-то я понимал, что он прав, но победил-таки во мне подросток — я остался стоять как вкопанный. Баламутень похлюпал, булькая животом — это, видимо, на его языке означало добродушный смех. Затем сам шагнул внутрь, щёлкнул пальцами и — о, чудо! — внутри как будто бы зажёгся свет. Теперь и мой подросток решился войти в «хоромы» следом за хозяином.

Как ни странно, но внутри было сухо, чисто и вполне комфортно. В центре стоял стол из дерева, покрытый белой льняной скатертью с вышивкой по краям, вокруг разместились стулья с высокими резными спинками. Чуть поодаль стояли широкие лавки с матрацами, одеялами, подушками.

Пока я удивлённо озирался, хозяин с нескрываемым удовольствием и слегка насмешливо следил за моей реакцией.

— Антересно тебе, откуль у меня всё енто? Ну да, подарки от людей. От гостей, туточки побывавших. Довольны они остались потому как моим приёмом, вот и выразили таким манером свои чувствия. Бабы — оне ж чаво? Им жа всё одно, хто красотой ихней восторгаться будет: красавец-прынц али уродливый Баламутень.

Хозяин щёлкнул пальцами, и из углов помещения выползли всякие сущности — думаю, нечисть более мелкая, прислуживающая более сильной. Многоножки и многохвостки, скорпионы и раки, осьминоги и какие-то мелкие обезьяноподобные то ли насекомые, то ли водоплавающие, все размерами со среднюю дворняжку. Они засуетились, замельтешили туда-сюда, торопливо выставляя на стол кушанья, издающие умопомрачительные ароматы. Мысль о том, что они же и готовили эти яства, я постарался отогнать из головы — поесть было просто необходимо, а существа эти выглядели настолько отвратно, что вызывали рвотный спазм. Особенно жутко становилось, когда я начинал себе представлять сам кулинарный процесс.

— Не погребуй*, паренёк, моим угощением! Присаживайся! Тут рыбка да грибочки, ягоды да коренья лесные, всё пользительное для человека. И для меня тожа...

Баламутень плюхнулся на стул со всего маху, тот слабо пискнул, но сдюжил. Пододвинув одно блюдо, нечисть приступила к трапезе, прямо руками разрывая огромную жареную рыбину и засовывая в пасть куски размером с мою ладонь. То, что не влезало, Баламутень подталкивал пальцем внутрь и помогал тем, что громко всасывал ртом воздух. Я, минуту поколебавшись, тоже сел за стол и принялся за еду. Ну да, есть пришлось тоже руками.

Надо отметить, что вкуснее я ничего в своей жизни не пробовал, хотя и прожил уже немало. Запивая рыбу компотом из ягод, я даже не мог определить, из чего он был приготовлен. Хорошо, что правила этикета тут не требовались, каждый ел так, как ему было удобно.

Через полчаса с ужином было покончено. Мы выползли из-за стола. Баламутень снова щёлкнул пальцами. Его слуги принялись убирать остатки трапезы, а мы перебрались на лавку — строить план вмешательства в веками установленный Болотником порядок жертвоприношения.

— Я так кумекаю, малец: приведёшь ты мне сюды свою сеструху. Да не кривись! Не стану я с ей баловаться, понимаю же, чё к чаму. Противу воли я никого и никады, знашь ли... Ну, ежели ж однова тока... Да то в счёт не стоит брать: она сама потом довольна была!

От приятных воспоминаний рот нечистого расползся в мечтательной улыбке, глазки прикрылись полупрозрачными веками... Но буквально на пару секунд. Баламутень тут же вернулся к основой мысли, а я продолжил внимательно его слушать. После трапезы он мне уже не казался столь же отвратительным, как при первой встрече.

— Значица, так: я наделю её способностью непотопляемости. Кады Болотник вцепится в яё, станет к сыбе на дно в топь ташшить, тады и облом ему выдастся. Не смогёт он совладать в девкой! О как! Придётся отступиться. Кажный год по его ж указу тока одну девку ему выставлять деревня должна. А коль ты сам олух — тут уж сельчане не в ответе. Втору никто яму вести не обязан. Ну, как?

Идея мне понравилась. Если бы не одно «но». Как я, Барков Павел, приведу к Баламутеню сеструху Худяша да и по какой-такой надобности? Ясно же, что в жертву барыч готовит Настёну. А и ту я привести никак не смогу, потому что мне в Истопницу путь заказан. Тем более в барский дом. Кто ж меня туда пустит-то?

Заметив моё замешательство, Баламутень хмыкнул и улыбнулся. Страшное это, я скажу, зрелище — улыбка огромной зубастой жабы... Если бы я не был уверен в том, что эта сущность людьми не питается, свалился бы в обморок, наверное, от созерцания этакого жуткого оскала!

— Не тушуйся, малец. Я, ишь ты, сразу смекнул — врёшь ты хде-то! Но хде? Таперя вот сознавайси, а не то... — он щёлкнул пальцами дважды.

Из углов снова полезли его слуги. Они окружили мои ноги, не доползая всего каких-то десять сантиметров, протягивали свои щупальца, усы, жвала, клешни, хвосты с острыми кончиками, щёлкали, шипели, клацали... Устрашали. Хотя я и так уже понял: не найду чёткого объяснения своего замешательства, моей жизни наступит конец. И Анастасию отдадут на потеху Болотнику... А последнее меня тревожило больше всего остального.

— Ну, в чём тут сознаваться-то... Матрёшку в последний момент барыч решил заменить Настёной. Вот об ней я и печалюсь — нравится девка мне сильно. Но добраться к ней в терем барский, чтобы зазвать сюда — никак. Сам понимаешь... — я сделал движение рукой, призывая Баламутеня полюбоваться своей внешностью и одеждой.

Тот, пропустив мой последний жест, напрягся:

— А что за Настёна? Почему не знаю такую? Мне про всех деревенских девок известно! Не было у нас тут такой отродясь!

Я вкратце пересказал историю появления девушки в Истопнице. Естественно, с момента её появления на берегу. Баламутень просто взбесился: конечно, раз девка появилась уже вдали от истока речушки, значит, никоим образом не являлась собственностью Болотника! Скорее, теперь сам Баламутень на неё какие никакие права имеет. А он пропустил сей момент.

— Эх-ма, прозявал, нда... А усё потому, что как раз в тот день бездетная Веселина сама лично наведалась ко мне в хоромы — просимши подарить ей младенца. Знатно погуляла по молодости, а таперь пустобрюхой оказалась. Ну, а мужу ейному дай да положь дитятко! Боем смертным её колотит, со двора вовсе согнать обещат. Ясно дело, я не стерпемши, сам чуток с ей побаловалси — а как без того? Непорядок без того, баба знать должна, что даром ничего не даётся. Зато потом и наградил бабёнку способностью родить. Да не, не пужайси, не от меня она будет родить — от мужа свово, всё как полагатся. Тока так я с ей заиграмшись — ох, и весела бабёночка, есть за что ей наказание бездетности нести! — так заиграмшись, что и пропустил сей момент, кады Настёна твоя на берег попала.

Я с пониманием кивнул. Чай, сам мужик, из практики знаю, как это работает. Однако Баламутеня мой кивок рассмешил чуть ли не до слёз: он-то видел перед собой несмышлёныша-подростка, ничего во взрослых утехах не понимающего. Набулькавшись своим пузом в волю, водная нечисть задумалась ненадолго...

— От! Мысля — как хвост у коромысля! — хлопнул ладонью себя по лбу.

Я так посчитал, что «хвост у коромысля» — это что-то, относящееся к стрекозе. Помню, в детстве мы стрекозок с тоненькими хвостиками звали коромысликами. Но переспрашивать всё ж не стал. Надо же выслушать, что там Баламутень придумал.

А он придумал... оборотить меня в крысу! Временно, само собой. Потому как «крысы эти — твари дико полазучи, могут даж по отвесной стене куды хошь вскарабкатьси».

— Ну, так-то я с этим всем согласен... — стушевался я малёха. В общем, неплохо придумано, только вот не фартило мне облик крысы на себя примерять, даже временно. И я сочинил отмазку, крутую по моему соображению. — Но не думаю, что мне удастся с девушкой найти общий язык в таком-то обличии. Недолюбливают они, девки, этих тварей по какой-то причине.

Ага, а я, как будто бы, прям вот сильно обожаю их, ха-ха. Нет, белых домашних я вполне так могу потерпеть, хотя усю-пусю с ними вести не стану. Но серых пасюков — брррр...

— Ладно, возражение принимается. Ну, и кем бы ты мне посоветовал тебя оборотить? — Баламутень вперился в меня своими буркалами, от которых у меня почему-то снова мурашки по коже побежали.

— А почему бы тебе не превратить меня... в кота? — вдруг осенило.

— В кота-а-а... А это што жа за животина-то така? — вылупил Баламутень на меня свои зенки пуще прежнего.

Вот ведь как аукнулось-то моё пренебрежение к истории... Надо же, совсем из башки выскочило, что этих животных на Русь завозить из-за моря начали только после десятого века. И долгое время они жили лишь у богатых вельмож. Но никто другой в голову мне никак не лез...

— У богатеньких людей нынче такие должны водиться... Я слыхал... от сеструхи... а та — от самого барыча... — снова залепетал я отмазки, какие успел сочинить тут же.

Бабалмутень задумался: видимо, напряг свою память или вышел в какую-то свою колдовскую сеть, где хранятся всякие сведения. Я отслеживал его эмоции на морде. Но вот она разгладилась и просветлела: нечисть, по всей вероятности, наткнулась на нужные сведения.

— Ага, понял. Ну да, такую зверюгу любая девушка не спужается, енто так. И в светёлку запустит, и приласкать попытается. Оне ж, бабы, глупы до безобразия, никакого чувствия безопасности не мают. Им ба попушистее да чоб на мордаху поприятнее — они готовы на всё ради такой «прэлести» пойтить. Давно уж мы, нечисть всяка, енто прочухали и используем вовсю.

Так и порешил Баламутень оборотить меня в кота. Вдобавок придумал дать мне с собой заколдованную вещицу, которая в верёвочную лестницу сможет превратиться ровно в полночь.

— Времени, чтобы выбраться из терема на улицу, будет у Настёны немного. Надо до первых петухов успеть, иначе колдовство моё прахом пойдёт. Лестница могёт на середине пути превратится... хотя тебе об том знать не положено! Да и ты сам... В общем, поспешайте там, долго лясы не точите. Хотя, в твоём кошачьем обличии у тебе и точить-то будет нечем, мяу-мяу, ха-ха! — он снова поколыхал пузом, довольный своей шуткой. — Ну да, хватятся её вскоростях мамки-няньки, искать почнут. Туточки она им околь ворот и встренется. Токмо не боись, бить её никто не решится, поскоку Болотник любит девиц гладких да чистых, без синяков и ран. Так что девицу твою никто пальцем не тронет, ну, пожурят малость — а как без этого. Так что, согласен ты в кота оборотиться?

В моей практике опером всяко бывало. В кого я только не превращался: и в спортсмена, и в торгаша, даже в старуху-гадалку, а раз и девушкой наряжался, правда, в юности ещё. Но вот котом мне быть ещё ни разу не довелось... Собственно, если честно, не очень-то и хотелось. Но если дела ради... то придётся. И я согласно кивнул.

__________

Не погребуй* — диалектное искажение слова «не побрезгуй», услышанное автором в Орловской области.

Гл. 7. Мой позор

Верёвочную лестницу Баламутень сначала сотворил из осоки, затем уже, вторично, превратил в ошейник, который застёгивался на крючок, сделанный из шипа боярышника. Я про шиповник понял потому, что сам такой шип использовал в детстве, правда, для ловли рыбы, когда мне бабушка денег на настоящий рыболовный крючок не давала. Дед научил — рукастый он у меня был! С ним в Сахару попадёшь — ни за что не пропадёшь, вот такой дед!

Так вот про ошейник. Баламутень мне объяснил, что я должен буду в нужный момент когтём поддеть его и скинуть на пол — он тут же станет лестницей. Ну, а вот способ, как общаться с Анастасией, мне надо ещё придумать: говорить мой кот не умел от слова «совсем».

— А ты знашь, где твоя Настёна в тереме хоронится? Куды тебе к ей шастать надобно? — поинтересовался Баламутень.

Я задумался, перебирая подслушанный разговор мальчишек на берегу. Каждое словечко постарался припомнить... Ага, вот оно, вспомнил! Не совсем, стало быть, маразм надо мною верх взял.

— Сеструха сказывала, что в тереме есть мезонин, вроде бы там девку и держат. Но как внутрь особняка пробраться? Вот в чём вопрос... Стены там гладкие, а я не альпинист ни разу, на минуточку, — забывшись я стал рассуждать вслух.

— Альпинист — енто хто ж такой? Из наших которых чёли будет, со способностями? Аль как? — встрепенулась водяная нечисть.

— Ну, почитай, что так, — не стал я вдаваться в подробности. Но впредь решил за языком своим следить строже.

— По стене ты точно не взберёшься, ках ба ни пыжалси. Стены там каменны, гладко чищенны камнетёсами. Когтями кошачьими не зацепиться. Зато коло угла хором ветла растёт. По её стволу наверх вкарабкаешься — енто ты сумешь, кот ить как-никак. Опосля по ветке пройдёшь и аккурат на выступ возля стены попадёшь. Уж зачем он там — неясно, но имеццо. Человек по няму не пройдёт, а вот кот — запросто. Ежели прозор у девки будет открыт — тебе и беды мало, сиганёшь в него и бушь таков. Волокитно, ежели он на запоре окажется... Тады даже не знаю, чем тебе и помочь.

Я догадался, что прозором тут называют окно. Да и что бы тут не догадаться? То, во что озирают окрестности. Однако мне взгрустнулось от предложенной перспективы. Не попасть внутрь, когда уже всё так здорово продумано — обидно будет. Но я не стал сейчас забивать себе голову этим: проблемы надо решать по мере поступления. Сейчас по плану — это превратиться в кота и добраться до барского поместья.

— Ладно, хватит тут стращать меня. На месте разберусь, как поступить. Начинай уже колдовать, что ли.

— Ух ты, торопкий* какой! Ну, давай начнём, коли так.

Баламутень вытащил откуда-то с полки банку с мутной водой, видимо, отвар каких-то трав, брызнул на пучок осоки болотной, что-то шепнул — та закрутилась, стебли стали переплетаться... И вот уже лесенка валяется на полу, новёхонькая, будто только что из лавки. Затем нечистая сущь брызнула отваром уже на лестницу — ничего не произошло. А вот когда он дунул — та разом скукожилась, будто бы от огня, и приняла вид ошейника для кота.

После этих манипуляций он уже брызнул на меня... Сразу всё вокруг закружилось, тошнота подкатила в горлу, и я вырубился. Правда, ненадолго — довольно скоро пришёл в себя.

— Ты как себя чувствуешь, малец? — булькнул Баламутень.

Я хотел ему ответить, что сейчас уже более или менее неплохо, но... только жалобно мяукнул. Что, уже всё? Оборотился Пашка Барков в котяру? Так быстро? Меня в бытность опером в старуху и то дольше превращали. А уж в девушку, так вообще часа четыре потратили. А тут бац — и вот ты уже ушастый шерстяной комок с хвостом и когтями.

Баламутень нацепил мне на шею ошейник. Пробовать его перевоплощать мы не стали, время уже поджимало. Нечистый выпустил меня за дверь, и я понёсся со всех ног... простите, со всех лап в сторону барского терема.

К моей радости всё прошло без сучка, без задоринки: в светёлку Анастасии я попал, как мы с Баламутенем и планировали, сперва по стволу ветлы, потом по ветке, по выступу и в окно. Девушка не спала, а сидела и смотрела через прозор на звёздное небо, размышляла о чём-то. Интересно, она знает, что завтра её готовят отдать в жертву Болотнику? На первый взгляд — совсем даже нет, уж больно сильно довольной своим положением выглядела девица.

Наряд на ней был вовсе не «от куфарки», хотя и не мадам Шанель над ним трудилась. Сарафан, на первый взгляд и деревенский, для простолюдинок, не с барского плеча, но с вышивкой красивой, а блуза — так та и вовсе с кружевной оборкой по вороту. Кокошник тоже ничего, жемчужными бусинами украшен, квадратиками да кружочками медными, которые блестят, словно золотые. В общем, красивая девушка эта Настёна, не наврали пацаны. Но моя ли это Анастасия Павловна? Вот в чём вопрос.

В той реальности она была младше меня лет на десять-пятнадцать, а здесь передо мной предстала девушка несколько старше меня. Ну да, она уже вполне взрослая, по крайней мере, шестнадцать-то ей уж точно стукнуло. А может быть и больше. В любом случае, мне, тринадцатилетнему, она уже далеко не ровня. Половозрелая девица на выданьи, ага. А я кто? Сопляк... Но краси-и-ивая... Я даже облизнулся, поскольку рот наполнился слюной и когти сами собой стали то выпускаться наружу, то убираться, делая инстинктивно топтательные движения.

Слюнтяй... Идиот... Размазня... Приди в себя, старый маразматик, следак со стажем!

Увидев запрыгнувшего в окно кота, Настя сначала вздрогнула, а потом обрадовалась. Скучно, наверное, сидеть вот так — ни тебе журнальчика какого, ни телевизора. А тут всё какое-никакое, да развлечение — живое существо, которое можно потрогать, потискать, приласкать. Этим девица и стала развлекаться. Я же и вовсе прибалдел от такого панибратства...

Мозгами понимаю: спешить надо, а тело вдруг перестало подчиняться. Спина выгнулась сама собой, хвост задрался вверх, как говорят, пистолетом, непроизвольно в горле включилось мурчало. И перед глазами картинки замелькали: то я, маленький котёнок, с удовольствием сосу пушистую маму-кошку, а то цепко держу зубами за шкирку молоденькую юркую кисулю, неуловимо похожую на Настюху, и... О-о-ох уж этот тестостерон!

Огромным усилием воли удалось-таки собраться и изгнать из мозгов эти кошачьи инстинкты. Я-человек победил себя-кота и заставил тело действовать по намеченному ранее плану: колупнул когтём ошейник, сбросив его на пол. Тот зашипел, стал извиваться и превратился в лестницу. Глазищи у Настеньки стали словно блюдца! Хорошо, что хоть не завопила. Молоток, короче, девка! А то была бы мне выволочка от мамок-нянек. Да и ей могло бы не поздоровиться.

Пока девушка пялилась на чудо-чудное, диво-дивное, я по своей следовательской привычке, цепким глазом оглядел комнатушку. Ночь уже вошла в свои права, погрузив в темноту углы помещения, но на столе таки стояло нечто, проливающее слабый свет. Фигулина эта напоминала по форме небольшой глиняный кувшин, лежащий на боку, с загнутой вверх узкой горловиной и отверстием в месте утолщения, тоже сверху. У «кувшина» были ножки. Именно из горловины выбивалось слабое пламя, освещающее худо-бедно комнатушку.

Не прям вот что-то, но лучше, чем совсем ничего. Благодаря даже столь слабому освещению мне удалось всё же кое-что рассмотреть. Например, я обратил внимание на парочку картин, висящих на стене рядышком. Картины были выписаны талантливо, явно имели отношение к родословной хозяев, поэтому было странно, почему они не красуются в парадной зале, а спрятаны от посторонних глаз здесь, в светёлке мезонина, которая используется как темница для будущей жертвы. Странно это... Неправильно и нелогично.

Мельком кинув опытный взгляд опера на стол, за которым сидела Настя, я удивился ещё больше: перед ней лежал браслет из бусин! И всё бы ничего - девицы обожают всякие украшения, это дело обычное. Но бусины те были... из голубых кораллов! Точь-в-точь из таких же, из каких были сделаны бусики, которые, по словам моей бабушки, нужны были для какого-то ритуала.

Но сейчас размышлять на эту тему было не время. Я схватил зубами лестницу и стал её подтаскивать к окну. Девка — хохотать! Рот, правда, ладошкой прикрывает и звук сдерживает. Просмеялась чуток и, видимо, дотумкала, что кот-то я непростой, действую не спонтанно, а по заранее намеченному плану. Следовательно, нужно меня слушаться, как нелепо бы это ни выглядело. Подхватилась, браслет на руку надела, сама привязала лестницу к спинке кровати — та недалеко стояла, да перебросила через подоконник.

Тут, не теряя времени даром, я сиганул назад в окно, по выступу пошёл к ветке ветлы. Иду так осторожненько — не сверзиться** бы, кот не кот, а никто меня по карнизам шастать не обучал. Сам иду, а угловым зрением таки за Настёной наблюдаю. Ну, умница же! Всё поняла, как надо. Перелезла через подоконник, затем по лестнице верёвочной вниз стала спускаться.

Оказавшись на земле, я припустил бежать по направлению к пещере Баламутеня. Девушка тормознулась сначала, видимо, решила сбежать куда-нибудь подальше от этого места. Но я остановился, сел на задницу и одной лапой стал делать призывные движения: мол, иди за мной. Настёна сначала ошарашенно посмотрела на меня, соображая, может ли обычный кот в здравом уме и твёрдой памяти махать лапой, приглашая девушку следовать за ним. Потом мотнула головой и рванула за мной.

А дальше... дальше и приключился со мной позор. Самый жутчайший позорище, который только можно было бы придумать! Уже около дверей пещеры вдруг... чародейство закончилось! То есть я неожиданно для себя и девушки перекинулся, приняв образ мальчишки-подростка. И всё бы ничего, но я предстал перед девушкой, красивой, статной, привлекательной, совершенно голым!!! Этаким худосочным парнишей, покрытым гусиными мурашками от ночной прохлады, клацающим зубами от холода.

На автомате я попытался прикрыть обеими руками свой скукоженный малюсенький мехирь***, сгорая от стыда. А Настёна же, чуток оправившись от первого испуга — не привыкла же пока она к превращениям, вдруг ехидно так улыбнулась и заметила: «Да ладно, чего уж там. Для прикрытия такого добра и одной ладошки многовато будет...»

А потом ещё так насмешливо хмыкнула... Лучше бы я свалился с выступа стены терема да и разбился бы насмерть! Такое вытерпеть... Ну и поганая же девка! Хоть и красивая.

_________________

Торопкий* — нетерпеливый, архаизм.

Сверзиться** — упасть, диалектное просторечие, видимо, произошедшее от слова «низвергнуться».

Мехирь*** — старославянское название мужского полового органа.

Гл. 8. Баламутень озорничает

В этот момент дверь в пещеру распахнулась, и на пороге возник Баламутень собственной персоной. Нет, ну подождал бы пару минут, чтобы я успел предупредить Настёну! Так нет ведь — вывалился из пещеры, как чёрт из табакерки. Ну, согласен, согласен, не совсем корректное сравнение. Чёрт по рангу будет пониже Баламутеня, факт. Однако лучшего ничего мне на ум не пришло.

Настёна, как того и следовало ожидать, испуганно взвизгнула от ужаса и потеряла сознание. Я подхватил её на руки и понёс внутрь «хором». Собственно, этот поступок мне только виделся так: «подхватил... понёс...» На самом деле действо выглядело чуточку иначе: я успел под плечи падающей девушки подставить руки, крякнул, присев под тяжестью её тела, а потом банально поволок её, поскольку пятки Насти остались на земле и оставляли за ней след двумя достаточно глубокими вмятинами.

— Да уж, какая впечатлительная... Надо мне прихорошиться, дабы производить при нашей дальнейшей беседе не столь сильное впечатление! — высокопарно проговорил Баламутень и втянулся назад в пещеру.

Оказывается, этот хитрый пройдоха умеет разговаривать не только просторечным говорком, как деревенский мужичонка. Где только слов-то таких понабрался? «Прихорошиться», «впечатление»... Надо об этом как-нибудь поговорить с нечистью, разъяснить ситуацию.

Когда я доволок свою ношу до лавки с матрацами, уложил и укрыл одеялом, непонятно откуда вдруг посреди комнаты материализовался молодой человек довольно-таки приятной наружности, стройный, ухоженный, с идеально уложенными волосами и в сюртуке.

— Ну, как? Такого-то меня уже не испугается милая барышня?

— Зачётно, — только и смог сказать я, с изумлением оглядывая галантного пижона, только минуту назад имевшего облик ужасающего вида существа.

— А что ты думал? Мы не только умеем других превращать но и сами можем перекидываться. Оборотничество — очень распространённый способ запутывать людишек как у болотной, так и у водной нечисти.

«Интересный факт, надо запомнить», — мелькнуло в усталом мозгу.

— А откуда это обличье, хошь вопросить ты? — Баламутень без предупреждения снова перешёл на деревенский просторечный говорок. — Да заезжамши как-то сюды один человечишка. Года четыре уж поди тому назад. Болотник, знамо дело, нацелился поживиться, а я вмешался да спас. Не задаром, сам понимашь. Взял я с него клятву, что отдаст он мне через четырнадцать годков то, чего сейчас в своём доме не ведат. От дурень-то на радостях и согласился — очень уж тогда ему свой живот* сохранить хотелось. Но до срока времечко ещё покуда есть. Десяток годков впереди. А покель мы с ым рядились, я и сделал для себя с его морды лица копию. Теперь овогда** пользу с того маю, — пояснил довольный произведённым эффектом господин.

В это время с лавки до нас донёсся тихий вздох — Настёна в себя приходить стала. Я заметался зайцем диким по пещере — одеться-то не успел, да и не помнил уже, где моя сря... то есть одежда лежит.

— Ха-ха-ха, — захохотал Баламутень, озорно подмигивая мне. — Поспешай, малой, хучь вона срачицу*** накинь — кабы девка снова тебя на смех не подняла!

Меня просто вот выбесил такой совет — так бы и врезал этому холёному хлыщу по его смазливой физиономии! Куда я должен был свою... «срачицу накинуть»? Это что, особый род насмешек по-древнерусски?

— Ты за свою срачицу беспокойся, а мою я как-нибудь уж сам пристрою! — ответил я, скрипя зубами.

Но своей фразой только ещё больше рассмешил господина в сюртуке:

— Ну, дурачина! Ну, негораздок****! Срачица — енто вовсе не то, про что ты подумал. Исподню рубаху так в народе кличут. Твою-то сряду нынче мои подручники опрати***** вздумали, так я как раз свою тебе и предлагаю, — Баламутень сунул мне в руки что-то огромное и бесформенное, как я понял — срачицу с его плеча.

Настёна заворочалась... Я со скоростью солдата в армии занырнул в странное одеяние — второй раз её насмешек я не смог бы вынести. Рубаха скрыла меня всего, спустившись чуть ниже колен. Плечевые швы пришлись как раз мне на локти. И вот из-под широченного то ли платья, то ли ночнушки снизу торчали две тонюсенькие ножонки, словно взятые взаймы у Буратино. Представлять более подробно, как я выгляжу в таком наряде, мне не захотелось. Однако, по-любому это было лучше, чем сверкать своими причиндалами перед девушкой.

Пока Настя поднималась с постели, оправляла платье и волосы, прислуга Баламутеня накрыла стол к чаю. Анастасия зыркнула на меня своими синими глазищами, хмыкнула многозначительно, еле сдерживая смех, но промолчала. Больших же усилий это ей стоило, я думаю!

Расселись вокруг стола. Баламутель разлил по чашкам ароматный напиток: вроде бы, отвар шиповника, листьев малины и земляники, хотя и привкус черёмухи присутствовал. С чувством собственной значимости отхлёбывая аккуратно из чашки чай (а вот умеет этот пройдоха, оказывается, не шваркать и не хлюпать во время еды!), хозяин стал задавать Настёне вопросы:

— А это правда, милое дитя, что барыч нашёл тебя на берегу, за русалку принял, орать вздумал, а ты его битой огрела так, что он скопытился на время? А потом будто бы за одеждой для тебя домой к себе поспешил. Так ли дело было, красавица?

Настёна сделала удивлённые глаза:

— Чего? Конечно, не так всё было! Это он меня огрел, а не я его.

— Не понял... — встрял я и осёкся: как бы Настёна снова меня на смех поднимать не стала.

Но нет, девушка была серьёзной и даже несколько удручённой.

— Я вот тоже ничего не поняла. Вот вообще ничего... — потом подняла на меня глаза, как-то смущённо пожевала губами, выбирая слова. — В общем, сижу я на берегу... — она благоразумно не стала говорить, как оказалась там. Да и про то, что одежды на ней не было, тоже умолчала. — Смотрю — от леса старуха какая-то идёт, по самые брови платком замотанная. Я в кустах-то и притаилась. А она как раз к тем кустам и брела. Зашла в чапыжник самый густой и стала раздеваться... Я смотрю — это ж мужик! Ну и взвизгнула, не сдержалась. Тут этот парень — он потом барычем оказался — меня клюкой своей и шандарахнул. А когда я в себя пришла — он уже в мужской одежде был, а я — в старушечьи лохмотья замотана. И руки мне, подлец, связать не забыл... Я что смогла сделать? Ничего! Только его команды выполнять! Думала, что он... для утех плотских меня связал, только нет. Поволок барыч этот недоделанный меня в терем свой, в светлицу втолкнул и ушёл. И вот уже три дня я там в одиночестве под замком сижу. Еду, воду для умывания мне тётки какие-то приносят, расчёсывают, одежду вот дали. Но всё молча. Я уж пыталась с ними заговаривать — бесполезно. И всё бы ничего, да страшно мне — зачем он меня там держит? Думаю, что-то нехорошее у него на уме.

Всё становится ещё интереснее, чем я думал. Барыч зачем-то наряжается в старуху и ходит в лес — разве не странно? Как часто он туда ходит? С какой целью? Вопросов масса — ответов ноль.

Баламутень же, казалось, пропустил всё это мимо ушей, тут же взявшись рассказывать Настёне про то, что её готовят для жертвоприношения Болотнику. Когда в глазах девушки заплескались слёзы, нечистый смилостивился и раскрыл ей наш хитрый план подставы Болотника. Но, вопреки нашим надеждам, Анастасия вовсе не обрадовалась такой заманчивой перспективе, а, напротив, стала жалобно просить:

— А давайте просто спрячем меня где-нибудь, а? Боюсь я... Не хочу к Болотнику идти...

— Настя, если ты не пойдёшь, барыч другую девушку в жертву ему назначит, — я постарался вложить в свои слова максимум убедительности. — А её мы уже не успеем способностью непотопляемости наделить. И пропадёт тогда девка... А у неё на руках мать больная и брат-подросток. Она их одна, почитай и кормит. Сгинет Матрёна — помрут и её родные, с голодухи и загнутся. Надо идти, понимаешь? Если ты не пойдёшь, то кто тогда спасёт невинную девушку от страшной участи???

Настенька хлюпнула пару раз носом и согласилась.

— Иди, погуляй на воздухе, — скомандовал Баламутень мне, понизив голос до шёпота. — Я тут чародействовать стану. Лишние глаза нам ни к чему. Да не боись а ты, я свои обещанки помню. Не наврежу твоей ненаглядной...

Я вздохнул и вышел вон. Рядом со входом в пещеру валялись мои портки и рубаха... Он что, вот просто так выбросил за порог мою одежду??? Чтобы выставить меня дурачком местным перед девушкой?

Ну, Баламутень, ну, погоди же у меня! О том, как я отомщу этой развесёлой нечисти, я пока ещё не знал. Но в том, что месть моя будет, и будет она максимально ощутимой, в тот миг я был уверен на все сто.

_______________________

Живот* — жизнь.

Овогда** — иногда.

Срачица*** — исподняя (нижняя, нательная) рубаха.

Негораздок**** — человек недалёкого ума.

Опрати***** - стирать бельё.

Гл. 9. В глаза смотри, Пашка Барков, в глаза!

Бродить в ожидании окончания магического ритуала наделения Настёны способностью девы непотопляемой мне пришлось не так долго. Всего-то парочка переломанных молодых берёзок да сбитые в кровь костяшки на кулаках. Хоть Баламутень и поклялся не трогать Настюху... в том самом смысле не трогать, да! Только жизнь-то меня научила не верить обещаниям лиц (ха-ха, сильно сказано — лиц, тут больше подходит морд или даже рож), для которых обещания и клятвы чаще всего не играют никакой роли. Нелепо и даже смешно: верить нечисти, весь смысл существования которой зиждется на обмане.

Картины, одна другой ужаснее, менялись в воображении, как в калейдоскопе. Ну да, я и успокаивал себя тем, что против её собственной воли девушку этот хлыщ совратить не сможет (сущность у него такая, я по бабушкиным рассказам об этом знал), да и в душе она не столь юна и неопытна, как внешне — должна же раскусить подвох, если что. Однако небольшой процент, что подлюга в своём нынешнем этаком «благообразном» облике сумеет-таки охмурить Анастасию, допускал. И это меня бесило ужасно!

Хммм... Странно всё это. Сейчас списывать моё состояние на банальный выброс тестостерона — глупость несусветная. При чём тут мои эротические фантазии и мечты (есть такое, чего скрывать-то), если сейчас я переживал в большей степени не за себя, а за чужого мне, по сути, человека? Неужели ты, дедушка Паша, вздумал влюбиться? Хотя, если хорошенько поковыряться в памяти, то так, примерно, и было: именно в тринадцать лет я впервые (если не брать в счёт мои влюблённости в детском саду и ранее) влюбился в той реальности, ещё в двадцатом веке.

Моей избранницей стала соседка по парте, Оксанка. Она была приезжей из Украины, смешно «гхекала», использовала в речи нелепые для слуха русичей словечки типа «гутарить», «добре», «дякую». Из-за этого над ней часто ржали пацаны, обзывая хохлушкой. Ну, а я, как и положено в таких случаях, молоденьким задиристым петушком бросался на обидчиков Оксанки, разбивая им носы и получая свою порцию тумаков. В кабинете директора постепенно я становился уже привычным посетителем, завсегдатаем, а не редким гостем, как все остальные.

Оксанке же все наши разборки, как и нападки насмешников, были по барабану. Она словно не замечала ничего плохого вокруг себя, ходила с улыбающимся личиком, всем отвечала спокойно и благожелательно. И меня в упор не замечала!!!

Кстати, чем-то та Оксанка из моего детства неуловимо напоминала Анастасию Павловну, покупательницу моей дачи и нынешнюю Настёну... Хотя тут я, возможно, подтасовываю факты ради собственного облегчения восприятия мира. Оксанка была невысокой пышечкой с толстой каштановой косищей. Настюха же являлась полной её противоположностью: довольно высокая светловолосая дама, вовсе не склонная к полноте. Но вот глазищи у обеих — это что-то... необъяснимое! Невероятно синие, словно вода в море... Тьфу, завёлся-то на пустом месте, тоже мне, поэт голожо... Нет, не так: поэт в срачице!

Ладно, отброшу любые мысли о Настёне, а то я так всю рощу изведу и себе перелом кисти заработаю. Лучше уж мне воспоминаниями вернуться к Оксане, в те далёкие школьные времена...

Короче, надоело мне её безразличие до чёртиков. Решил я начать действовать. Заставить девчонку обратить-таки на меня внимание, чего бы то мне ни стоило. А что может предпринять в такой ситуации нормальный подросток? Правильно, подложить ей в школьную сумку кого-нибудь, чтобы она испугалась, завизжала... например, ужа.

Я не стал изобретать велосипедов, сконструировал ловушку за пару вечеров, чтобы не нанести пленнику физических травм. Небольшого пойманного ужонка засунул в железную банку из-под чая, большую такую, объёмом литра три — она у нас с давних пор использовалась для хранения пуговиц, ниток и иголок. Дырки ножом сделал в крышке, чтобы кислород поступал, водички на донышко налил для большего комфорта, травы наложил.

В общем, ужишку, разумеется, без банки, я в сумку Оксане подложил на большой перемене, когда она выходила из класса. Сам же пришипился на своём месте, жду, когда девчонка в портфель полезет, рукой хладного тельца ужикова коснётся, вопить начнёт и рыдать. Ну, тут-то я её и спасу. Рыцарь же! Метнусь бесстрашно к красавице, ужика достану из её сумки с криком «Змея! Ядовитая!» и в окно выброшу. Ну, чтобы кто-то особо умный не успел заметить жёлтые пятнышки на голове пресмыкающегося.

Начался урок. Училка велела достать из портфелей листочки — письменный быстрый опрос будет, сказала. Я напружинился, как бегун на короткие дистанции на старте... Оксанка открыла свою сумку, сунула туда руку... и улыбнулась! Да так радостно, так счастливо! Достала из портфеля ужишку, поднесла к своему лицу и звонко чмокнула его в мордочку! Класс замер в прострации... Такого храброго и неожиданного поступка от «хохлушки» никто не ожидал.

Потом девчонка обернулась к классу (она сидела на первой парте), обвела всех взором своих синих глазищ и спросила: «Чей это красавчик?» Когда она остановилась взглядом на мне, я против своей воли поднялся и признался: «Мой...» Оксанка, продолжая нежно улыбаться и не выпуская ужа из рук, подошла ко мне вплотную... приблизила своё лицо к моему так близко-близко, что у меня кишки в пузе в узел завязались от томительного ожидания чего-то... чего-то...

... На этом мои воспоминания прервались: дверь «хором» Баламутеня распахнулась, а в проёме появился сам хлыщ в сюртуке. Сзади, в глубине комнаты, маячила фигура Настёны. Я оттолкнул «вельможу» и метнулся со всех ног к девушке расспросить, не обидел ли её нечистый, но... Зацепился срачицей за торчащий из косяка гвоздь, как раз бочиной, на уровне тазобедренного сустава! Раздался жалобный треск рвущейся ткани, и довольно крупный клок безжизненным треугольником повис, оголив... в общем, не самое скромное место моего тела. Ну, вот что это за наказание-то, а?

Да успел я подхватить клок тот, успел! Ладонью прижал к телу. Но таки заметил, как снова задорно и насмешливо блеснули глазёнки пижона-пройдохи. А не его ли это всё проделки? Очень похоже на то! Ладно, позднее сам разберусь со всем этим, сейчас недосуг.

Настёна же выглядела спокойной, уравновешенной. Может, только слегка отрешённой. Я подскочил к ней, попытался заглянуть в глаза — она отвернулась, смутившись. Хотел было ладонями взять её лицо и развернуть к себе, но тут же клок рубахи отвалился вниз, я поспешил его придержать и бросил гневный взгляд на Баламутеня. Тот, сидя на стуле, нагло улыбался, покачивая кончиком блестящего лаком (или чем там ещё?) ботинка.

— Пора мне, скоро уж совсем рассветёт, — сказала Анастасия и направилась к выходу.

— Проводить надобно девку-то, — Баламутень встал. — Ты, Настенька, подожди кавалера за дверью, он сейчас будет готов.

В общем, провожал я Настюху, снова обернувшись в образ кота. Пользы от меня в таком обличии было немного, согласен. Но, говоря по правде, и тщедушный пацан вряд ли смог бы чем-то помочь девушке, напади на неё ночью кто-либо со злобными намерениями. Потому на меня-кота была возложена обязанность просто проследить и убедиться, что всё прошло так, как надо. Ну и ещё: в случае непредвиденных обстоятельств подать Баламутеню знак — заорать во всю мочь и бегом бежать к нему на тот случай, если он мой мяв не услышит.

Как и предвидел Баламутень, у ворот барского терема уже толпился народ — пропажа девицы обнаружилась, но поиски пока ещё не организовали, процесс застопорился на стадии обсуждения. Завидев идущую к поместью Анастасию, все приумолкли.

От толпы отделился молодой человек, по сравнению с остальными одетый изысканнее и с претензией: штаны на нём были из тёмного сукна (для сравнения: мужики носили серые холщовые, иногда льняные портки), ворот и верхнюю часть рубахи-косоворотки украшала замысловатая яркая вышивка, в которой мелькали позолоченные нити. Подпоясан он был широким красным кушаком.

Барыч как барыч. Однако... Тут я зацепился взглядом за его лицо. Это же его портрет я видел в светёлке Настёны! Ну да, точно — его... Что же меня так смущает? Есть между этим человеком и образом, запечатлённым на портрете, некое отличие, и вполне существенное, да! Одежда? Да фиг с ней, с одеждой! За время работы в следственных органах я научился не уделять особого внимания нарядам, цвету волос, наличию бороды и усов... Опа-на! Вот она, ниточка! В глаза смотри, Пашка Барков, в глаза! Они о многом могут поведать внимательному следаку.

Гл. 10. «Помочь сможешь — помоги, а вредить... не смей!»

К Баламутеню я вернулся в некоторой задумчивости. Тот меня оборотил назад в парнишку, я напялил грязные портки с рубахой — никто и не пытался их стирать, как болтун мокробрюхий утверждал. Без разговоров повалился на лавку, куда хозяин хором указал мне. Тот тоже не стал приставать с расспросами — сам увидел, что я никакой.

Но стоило лишь лечь — сон как рукой сняло. У меня такое частенько бывает последнее время, но в той реальности, где я — старикан шестидесяти лет, ясно дело, списывал свою особенность на старческую бессонницу. А сейчас где причину искать?

Денёк сегодня выдался просто на удивление обильным событиями. Жаль, что планы мои все полетели в тартарары. Не уверен теперь, что мне вообще удастся вернуться в ту свою реальность, чтобы «насладиться» жизнью пенсионера или потрудиться на ниве школьного образования. Но, если честно, меня туда и не особо сейчас тянет. Ведь и тут, оказывается, есть, где задействовать свои следовательские навыки, пошевелить мозгами. Вокруг же столько тайн! Средневековых. Но дико интересных.

Во-первых, надо выяснить, кто такой этот барыч. Почему он свой портрет прячет в мезонине и куда ходит, обрядившись старухой? Хотя частично на первый вопрос ответ я уже нашёл. Цвет глаз на портрете и в натуре у этой личности разнится, и даже очень. Следовательно, какой тут напрашивается вывод? Барыч сегодняшний вовсе не тот настоящий барыч, с которого писался портрет.

Тогда отсюда вытекает следующий вопрос: кто он и откуда взялся? И ещё: куда же тогда делся настоящий хозяин поместья? А что, если... если этот самый человек, настоящий барыч, сейчас находится в заточении и нуждается в помощи??? Сдаётся мне, что последний вывод самый верный.

Лишь только эта мысль пришла на ум мне, как тут же подсознание выдало фразу: «Помочь сможешь — помоги, а вредить... не смей!» Кто это мне сказал? Ну, как кто! Она же, Оксанка, та самая одноклассница из седьмого класса. Как раз тогда и сказала, когда ужика моего из сумки вынула да подошла ко мне, близко-близко... Лицо своё придвинула к моему, губы... Я ж подумал тогда, что она поцеловать меня захотела, глаза зажмурил даже. Но тут резкий короткий тычок правым кулачком мне точно под дых заставил хрюкнуть и согнуться пополам.

— Каждый должен жить там, где ему положено, и так, как ему то природа определила. Не должен никто вмешиваться в чужую жизнь, особенно, если этот чужой слабее его. Ты понял меня? — прошептала на ухо. — Помочь сможешь — помоги, а вредить... не смей!

И ушла Оксанка из класса, хлопнув дверью. Вместе с ужиком. Даже у учительницы разрешения не спросила. Больше в школе её никто не видел.

Я пытался что-либо узнать об Оксанкиной семье, соседей выспрашивал. Однако адреса мне никто сказать не смог или не захотел. И лишь старуха одна словоохотливая, из квартиры напротив, поделилась знаниями: «Уехали Чернавы. Говорят, обратно в Украину умотали. Бабка, мать Петра Чернавы, вроде как померла, хата освободилась. А то ж она сноху-то, супружницу Петьки, да дочь ихнюю, Оксанку, поедом ела, житья не давала, почему они и уехали от неё подальше. А теперича в хоромах-то бабкиных благодать! Заживут, сердешные...»

После окончания школы я решил пойти учиться в медицинский. Провалил экзамены. Год проработал в больнице санитаром — не то, чтобы уж очень хотел стать доктором, просто институт медицинский находился рядом с моим домом. А осенью меня как раз призвали в армию. Тогда ещё, в тридцать восьмом, три года служили парни.

Но дембель меня обошёл стороной. Война началась как раз в тот год, когда я собирался домой вернуться. Великая Отечественная все карты спутала не только мне — всем в СССР она судьбы перевернула. В общем, не дав мне даже отпуска, мобилизовали меня на фронт.

И в сентябре наш батальон попал в окружение. Мы разбились по одному и цепочкой пробирались по лесу, пытаясь прорваться к своим. Один боец среди нас был из местных. Он так сказал:

— Не может у этих гадов получиться окружить нас плотным кольцом. Болото тут большое на востоке, как раз впритык к дубраве этой примыкает. Гитлеровцы-то даже лесов боятся, каждого куста сторонятся, а уж в болото и тем более ногой не ступят. Нам надо через это болото перейти во что бы то ни стало. Они там нас никак не ждут, потому как это болото недаром зовётся Мёртвым. Через него мало кто сумеет пройти.

— А ты батальон провести через него сможешь? — спрашивает командир.

— Не знаю, — честно парень отвечает. — Ходили раз с отцом, надо было матери врача из города вызвать. По объездной дороге времени много ушло бы, напрямки быстрее. Вот он и пошёл через болото. Я мальцом ещё был, так он мне велел около леса оставаться, один пошёл. Сумел. И вернуться у него получилось. А если бы не вернулся к вечеру, я бы один домой пошёл... Хороший был у меня папка... Добровольцем на фронт записался. В первом же бою погиб, мать письмо мне прислала сюда...

— Отставить сопли, боец. Твой отец героем был. Сейчас твой черёд подвиг вершить. Первым пойдёшь, батальон поведёшь, — командир хлопнул парня того по плечу. — Обязан вывести, слышишь?

А боец этот сам — пацан пацаном... Я вот прям спиной чую — не выведет он нас, сгинем мы все на этом болоте, как овцы глупые, сгинем! Оглядываюсь и вижу: все это понимают. Глаза опустили в землю, молчат, а жизнь у каждого перед глазами пробегает.

Боже, как же умирать-то не хочется! Но идти придётся. Потому что в дубовом лесу, в окружении, мы тоже долго не протянем. Жёлуди, вроде, можно есть, грибы. Но в чём готовить? У нас ни котелков, ни кастрюль. Да и спички на исходе. В общем, надо выбираться отсюда, чтобы с голоду не сдохнуть. Да и немцы кольцо сжимают. Вдруг осмелеют да прямо сюда пожалуют? У нас и патронов совсем мало осталось...

Вдруг чую — кто-то как будто меня за рукав дёрнул! Оглядываюсь — стоит девчушка, подросток совсем, на голове платочек, сама в кофте какой-то старенькой и в кирзовых сапогах огромных, батькиных, видимо. А в руках у неё... ужишка! Девчушка лицо поднимает, а это... Оксанка Чернава! Разрази меня молния — она! Только моя Оксанка постарше же должна быть, нет? А эта — ну, такая же, как пять лет тому назад.

Я рот открыл, хотел её спросить, как так получается это всё, а девчушка пальчик к губёшкам своим приложила, молчи, мол. Потом рукой мне знак сделала, чтобы я за ней шёл. И — в болото шагнула. А я, как сомнамбула, за ней. Иду, а голова будто в тумане, будто это не я иду, а кто-то другой, а я за ним просто наблюдаю. Так и перешли мы с ней через болото: она впереди, а я метрах в полутора от неё следом.

Как ступил на сухое и твёрдое, девчушка пропала, как и не было её вовсе, а с меня и морок будто спал. Оглядываюсь — весь наш батальон следом за мной через болото двигается. Молчком идут, стараются точнёхонько след в след попасть. Так по одному, один за другим, и выбрались на поляну.

Мужик среди нас был один, взрослый уже, лет тридцать ему было. На привале рассказывал, что троих деток дома оставил с женой да матерью. Так он, как из болота выбрался, в траву упал лицом. Молчит, а плечи ходуном ходят... Ну, молодые-то само собой... Мало, кто сдержался. Отворачивались, правда, а нет-нет, да рукой по лицу проведут.

— Ребзя, а девчушка куда пошла, кто видел? — спрашиваю.

— Ты что, Паха, про какую девчушку гутаришь? Не было никакой девчушки! — мне дружок мой отвечает, Вовка. — Ты вдруг каменное выражение на морду опустил, словно забрало шлема рыцарского, и попёр через болото. Мы смотрим — идёшь уверенно, не оступаешься. Ну, и решили: наверное, знаешь откуда-то путь безопасный! За тобой и двинули. Так вот и вышли. Спаслись. Выходит по всему, что ты — наш Данко! Только сердце у тебя на месте осталось, — засмеялся, обниматься стал.

Тут и командир подошёл, руку пожал. Потом все обниматься бросились. А через пятнадцать минут снова пошли, теперь уже в сторону хутора маленького. Митяй, из аборигенов который, вспомнил про него. Хуторок почти в самом лесу стоял, там пасеку кто-то до войны держал. Фашисты могли про него не знать. А в село большое идти нельзя, там точно засада будет.

К вечеру добрались до хутора. Вовка, друган мой, сбегал вместе с Митяем на разведку — всё спокойно, и даже хозяин на месте — старичок лет восьмидесяти, но ещё крепенький. Всё ещё пчёл держит, по фиг, что война. Приказал нас всех до его хаты привести, ухой грозился накормить. И чаем с мёдом напоить. После трёхдневного голодания такое обещание было дороже любой медали или даже ордена.

Когда мы, накормленные и в бане напаренные, лежали с Владимиром на сеновале, он осторожно спросил меня:

— Слышь, Паха... А ты уже... ну, это самое... с кем-то пробовал?

— А ты? — вернул я ему вопрос.

Вовка заворочался, делая вид, будто бы старается улечься поудобнее, потом засопел, изображая крепко уснувшего. Даже подхрапывать начал, артист.

— Знаешь, в седьмом классе я был влюблён в одну девочку из нашего класса. Оксану Чернаву. Хорошая такая девочка была. Потом их семья вдруг неожиданно переехала, куда — я не смог выяснить. И я думал, что больше её уже никогда не увижу...

— И что? Встренулися никак? — встрепенулся «спящий».

Я рассмеялся, негромко — про себя. А вслух рассказал товарищу сегодняшнюю историю. Почти волшебную. Да ладно, почти — очень волшебную, с самым настоящим чудом.

— Не, ну я-то сразу понял, что тебе видение сегодня было. Мне бабка сказывала — так иной раз случается, привидение или призрак является и помогает кому-нибудь. Ты от темы-то не уводи! При чём тут Оксана твоя?

— Ты не понял, что ли? Сегодня через болото перевела и спасла нас всех она, Оксана. Та самая Оксана, Чернава!

Гл. 11. Чернава - кто же она такая?

— Баааарков! — прогремело у меня под ухом так, что я от неожиданности подскочил на месте. — Объяснительная готова?

Полковник встал за моей спиной и стал читать то, что я написал на листке в порыве творческого вдохновения.

— Ты что, издеваешься??? Или в самом деле с дубу рухнул и так ударился, что у тебя мозги от сотрясения пришли в негодность? Это что такое, а? «А дальше я всех победил своей харизмой и напором, а этим отморозкам просто стыдно сознаваться, что они оказались в западне». Какая харизма, какой напор? Зачёркивай к такой-то бабушке-соседке это предложение и напиши внятно и доходчиво, как у тебя в руках оказался пистолет. Насколько я знаю, следователям оружие не положено? Так откуда оно оказалось у тебя? — полковник сузил глаза и почти шёпотом добавил, постукивая указательным пальцем по моей объяснительной. — И не врать мне тут... Чтобы всё как на духу.

Ага, как на духу... Я нехотя зачеркнул предложение про харизму (а ведь как красиво оно звучало! просто пело... и дописал: «В тот момент, как белобрысый Мотя стал применять насилие по отношению к молодой женщине, рыжий выхватил пистолет и запустил им в белобрысого. Оружие ударило в лоб Моте и срекошетило прямо мне в руки. Я же, растерявшись, от неожиданности, скомандовал бандитам, чтобы они укрылись в шкафу, где и закрыл их на ключ».

Враньё, конечно. Но кто ж поверит в правду-то? И мысли мои снова перенеслись в хоромы Баламутеня.

... Вот я, лёжа на лавке в жилище водной нечисти, так погрузился в воспоминания, что, незаметно для самого себя, вслух произнёс «Чернава». Баламутень, изо всех сил старающийся лежать спокойно на лавке напротив — сущности такого плана ведь не нуждаются во сне, — от радости даже подскочил:

— Ты, что ль, не спишь? Это хорошо, это мне ндравится. А то я уже тут уморился лежать без дела. Хучь побалакаем малёхо. Кстати, про Чернаву. Слыхал я тут про неё кое-что.

Я похолодел. Откуда этой древней водяной нечисти и знать-то про девочку, жившую в двадцатом веке? Но, от усталости не сумев сформулировать аргументированно мысль, просто коротко бросил:

— Не пи... ликай мимо нот, скрипач-недоучка!

Чуть не сорвалось с языка неприличное словечко, хорошо, что вовремя сдержался. Хотя всё равно получилось грубовато, согласен. Но он ведь того заслужил, то выставляя меня голым перед Настёной, то гвоздь подсовывая, который клок рубахи вырывает. Весёлый, говорит? Ну, а я злой, да! И с чувством юмора у меня напряг, простите.

— Это ты не по адресу, пацан. Мой голос хоть и мало похож на пение русалок, но и скрипом его никто ещё не называл, — обиженно пробурчала нечисть. — Сам ты скрипач! Как в дверях-то ты опозорился пред девкой, а? Вот это был скрып так скрып, всем скрыпам скрып! Хрымп-шпрымп —

Вот, тебе, дружок, сучок,

Вот дыра, а вот стручок!

Выставился напосмех —

Удивил мехирька всех!

Баламутень очень похоже сымитировал звук рвущейся ткани, а я снова вспомнил свой позор. Но зубы сцепил и промолчал. Любопытство требовало жертвы. А этот аквариум ходячий, вспомнив свою дебильную шуточку (у Васильича-криминалиста из нашей группы в следственном отделе, что ли, научился?), даже стишата срифмовал дурацкие и продекламировал их, придав своей фигуре артистичную позу. Тьфу! Смотреть и слушать противно.

Но дальше стало ещё хуже: он стал булькать и квакать — смеяться в своей привычной манере. Смешно дураку, что дыра на боку... Пока эта квашня издавала нечленораздельные звуки, я просто каждой клеточкой своего организма хотел рявкнуть «Заткнись!» Но таки сдержался последним усилием воли. Желание услышать то, что же знает про Чернаву этот толстопузый урод, взяло верх над психом.

— Рассказывай.

Баламутень хрюкнул-квакнул напоследок, потом вдруг сделался серьёзным и повёл неспешно повествование — так, помню, по радио где-то в шестидесятых годах читал сказки Николай Литвинов. Ну, вот прям один в один! Только без вступительного «Здравствуй, мой маленький друг! Сегодня я расскажу тебе удивительную историю про то, как...» Но получилось у него очень похоже.

«Рассказывала мне ещё моя прабабка, что живёт где-то далеко в море-окияне Владыка подводного мира или Морской царь, как его величают люди. И есть у него много-много дочерей, что-то около девятисот или даже сейчас, наверное, больше: он же бессмертен, как и его супруга. Под водой-то скукотища несусветная, вот они и развлекаются тем, что размножаются себе на потеху. Правда, почему у них одни только девочки получаются — тут ни я, ни кто другой ответа пока не знает.

Кстати, насчёт бессмертия. Не то, чтобы убить Морского царя или его дочек нельзя, тут есть какая-то лазейка. Лишить жизни можно и самого Владыку, и его жену, и потомство, если суметь найти этот способ. А вот старость их не берёт, так-то. И ещё могут они принимать облик свой, какой был у них ранее, вроде бы. Молодеть как бы».

Баламутень хмыкнул и снова уселся на свою лавку, занявшись рассматриванием когтей на своей правой руке.

Так что это тогда получается? Оксанка, когда через болото нас из окружения выводила по нашим земным понятиям должна бы быть старше, а явилась ко мне такой же, какой я видел её последний раз в школе... Выходит, она... дочь Владыки подводного мира? Понятно тогда, почему она ужу так обрадовалась. Но... зачем она спасала меня? Просто из-за человеколюбия? Нет, тут что-то другое...

Эй, Барков, ты что, в сказки решил поверить? Какая дочь Владыки с рыбьим хвостом? Хотя... Если Баламутень есть — вон он, сидит передо мной, — то почему бы и Владыке подводного мира с дочерьми не быть?

Голос нечисти тем временем снова привлек моё внимание.

«Так вот, морские девы — дочери Владыки подводного — в то время, пока живут с отцом рядышком, выходят иной раз на сушу. Когда они плавают в воде, нижняя часть тела у них подобна рыбьему хвосту. Но, выходя на сушу, меняют они хвост на обычные человечьи ноги — по земле с хвостом-то передвигаться ой как несподручно. Тогда, с ногами-то, их от людей и не отличить, один в один человеческие девушки.

Поговаривают, что ищут дочери Владыки себе мужей на Земле. Ну, размножаться же как-то нужно. Хотя мне вот непонятно, зачем: если они бессмертны, то вроде бы оно и не надо. Ну да, не моё это дело.

В общем, когда находят они себе подходящего мужичка, то и замуж за него могут выйти. А после венчания отец передаёт в приданное каждой во владение реку, а мужу её дарует бессмертие. Ну, а то как же иначе-то? Ежели муж у дочери помрёт, ей что, нового искать? Муторное это дело... Да и, слыхал я, однолюбки они. Могут и сами что над собой сделать, коль супруга лишатся. Привязчивость такая меня удивляет, я вот по-другому устроен, кхе-кхе, ну да не обо мне речь.

Так вот, когда-то давным-давно, меня тут ещё не было, за околицей, по правую руку от терема, где ныне овраг, текла большая полноводная река. Чернавой её называли. И проживала якобы в тереме рядом добрая барыня, тоже Чернавой, как и речка та, звалась. Муж у неё был, Николай, потом ещё и сынок народился, Никитой назвали».

— Стоп! — я даже, кажется, заорал. — Барыню звали, ты говоришь, Чернавой? Разве такие имена бывают?

— А чего ж не бывает? Всяки имена бывают. Как родители придумают назвать отпрыска свово, так и назовут.

Ну да, чего это я... В прежние времена же не было загсов со специальными словарями допустимых имён. Огромное поле для творчества родителям! Хочешь, Худяшом дитя назови, хочешь — Рыжуном, Третьяком. Да даже такое привычное имя в мире, откуда я сюда попал, «Иван», имело смысл глубокий. Помнится, дед рассказывал, что появилось оно из целого предложения «Yō ḥānan», что переводится как «Господь помиловал».

А Чернава тогда что означает? Может быть, просто дали в своё время какому-то крестьянину или даже самому помещику фамилию в честь реки — вот и вся загадка. Или в роду у Оксанки в тот период, когда стали людям фамилии присваивать, предок попался чернявый. Ну, или кто-то был крепостным и при помещике выполнял чёрную работу — таких слуг, вроде, тоже «чернавками» называли. Вон, даже у Пушкина в «Сказке о мёртвой царевне и семи богатырях» Чернавка упоминается. С большой буквы, между прочим, значит, имя такое у девки или старухи было.

Но, если верить картинам, которые я успел рассмотреть в светёлке Насти, смуглой барыня не была. Значит, внешность тут вовсе не причём. Из-за названия реки получила имя? Возможно. А реки так называли из-за того, что исток их находился в чернолесье — это так лиственные леса называли раньше.

Итак, что мы имеем. Оксанка была не обычной девочкой, а дочерью Владыки подводного мира. Её имя в прошлом было Чернава, а чтобы сильно не привлекать внимание, в нашем мире оно стало её фамилией. Зачем-то она появилась на моём пути в двадцатом веке и не в образе матроны, а именно — девочкой, моей одноклассницей. Я был ей зачем-то нужен! И что не для любви, на которую я, подросток, надеялся, это уж точно.

И да, не от балды она специально сохранила эту фамилию. Ей было важно, чтобы я обратил внимание на слово «Чернава». Так может, и сюда я попал не просто так, по глупости своей? Не то яблоко съел, не туда потом пошёл... У меня в этом мире есть какая-то миссия?

И снова мне вспомнились слова Оксанки: «Если можешь помочь — помоги…» Уж очень многозначительным тоном она их произнесла. Однако...

Гл. 12. Личное расследование следователя Баркова начинается

«Ну, дак ты слухать-то меня дальше будешь али как? — Баламутень нетерпеливо постучал ногой об пол. — Я и говорю. Поначалу-то в селении было всё прекрасно: народ в изобилии жил, в реке рыбы были вдосталь. Часть, малую, сами ели, а большую в торговлю пускали. На то и существовали безбедно. Огородничали тож, а то как же! Земли тут благодатные, урожай всегда, почитай, обильный, поскольку ни тебе засухи, ни потопов тады не бывало. До поры, нда...

Но, сказывала прабабка, пропал как-то муженёк любимый у Чернавы. Искали долго всем селом — всё без толку. Тогда Чернава сама отправилась на поиски мужа. Сыну-то тогда уже, почитай, лет шешнадцать сполнилось. На него управление поместьем она и оставила. И вот сразу после её ухода-то и начались тут страшные дела твориться...

Напала засуха на край этот. Дождей не было всё лето, рыба ушла. Народ в селеньях, что в верховье реки обитал, чуть ли ни досуха воду вычерпывать стал на полив своих огородов. А тут как раз умник какой-то придумал запруду в верховьях реки поставить, вроде как воды поболе станет.

У них-то там, может, и стало воды боле, а здесь совсем всё пересохло. И как-то незаметно Чернава в болото-то и превратилась, заросла камышом да осокой. Болотник тут же появился — ну, это само собой! Не может болото существовать без хозяина.

Никита, сына Чернавы, поначалу старался что-то делать: народ подкармливал из своих запасов, реку очищать пытался, запруду даже хотел порушить. Только жители Болотного, того селения, что выше по течению Чернавы образовалось, воспротивились сильно — им-то казалось, что лучше жизнь стала с болотом, зверьё они пристрастились бить болотное, бруснику да чернику сбирать.

Ну, бывалочи, что кто и увязал в трясине — а как без того? Но списывали такое на то, что сам человек виноват был: не зная броду, как говорится, не лезь поперёк батьки в пекло. А уж коли влез, то и не жалуйся, что сдюжить не могёшь. В опчем, сам дурак.

Короче, пристрастилися болотчане жить кое-как и менять свой образ не хотели. До драк кровопролитных, а то и до битв со смертоубийствами доходило, так жители Болотного свою запруду защищали. Им-то в верховьях реки, поди-тко, хорошо, а тут — бяда просто. Но сытый голодного посылат, куды сам ходить не жалат.

И как-то так случилось, что будто-ть и Никитка вроде б тот стал, да не тот. Словно подменил его кто. Озлобился, остервенился. Порки на конюшне, а то и на всеобщем обозрении, стали обычным явлением. За малую провинность наказывал людишек.

Бросил бесплатно оделять сельчан едой да водой, за всё платить требовал да отрабатывать. А как им отрабатывать-то, коли от голоду животы у всех со спинами слиплись? Младенцы помирали, потому что у матерей молока не было, старики мёрли, потому что хлеб из соломы — не та еда, которая нормальная да пользительная. Только Николке всё не почём, знай, скалится да всякими страхами людишек пужает, кои к нему на поклон идут за помочью какой.

А тут новая забава у барыча объявилась. Девок он начал в терем к себе водить да насильно к сожительству принуждать. Называл это «отбором невесты», вроде как жену себе так он ищет. Токмо хто ж поверит яму, коли девки из терема барского иной раз вовсе домой не возверталися... А те, кои возвертались, побиты были да покалечены изрядно. Плач и стон селение накрыли.

А потом вдруг бросил ирод с девками чудить и потребовал всем целомудрие блюсти.

Оказалось, что с Болотником Никита заключил договор: каждый год жертвовать ему одну девственницу, а за это из топи выйдет другая речушка, Истопница. По другой стороне деревни. А коль договор нарушен будет — снова засуха нагрянет да с пожарами страшными, и тогда уже выжить никто не сможет.

Вот так и появилась эта самая Истопница. Ну, тады меня прабабка сюды и направила. Я ж токо-ток подрос к тому времени и ещё не у дел был. Мине людишек жаль, не скрою. Я ж сам по натуре добрый, озорничаю, но так, помаленьку: бывает, соблазню какую дурочку, но насильничать — нет, таким не балуюсь. А чаще они, бабёнки-то, сами ко мне ходят со своими просьбами. Я их проблемы решаю, а взамен они меня благодарят. Никто недовольным отсюда не уходит, это точно», — Баламутень пошленько захихикал, заканчивая свой рассказ.

А я задумался. Если не брать за истину все эти россказни сказочника-самородка, а подключить физиогномику, к какому же роду — дворянскому или простолюдинам — предки Оксанки принадлежали? Судя по утончённым чертам лица — к дворянскому. Может быть, она даже потомком графов каких является. Если жива ещё, конечно. Ей же тоже, как и мне, шесть десятков стукнуло. А когда война началась, она ж на Украине жила. Несладко им там пришлось, ой, как несладко... Не по фильмам сужу — своими глазами видел...

Но ведь ты сам, Павлуша, видел волшебное появление Оксаны, причём и облик её был странным. Так что хочешь не хочешь, как это ни противно твоему прагматичному уму, а принимай новую действительность со всеми её магическими изворотами.

Итак, Чернаве я нужен. Вернее, моя помощь. И между нашими мирами есть связь. Причём время тут петляет непонятным образом. Как — в этом разобраться я пока не могу. Но, как говорят, буду решать вопросы по мере их важности.

А самые важные сейчас — это пропажа самой барыни Чернавы и её мужа Николая. Тут вопросов множество. Особенно с Николаем. Оксана-то сама ушла на поиски, по доброй воле.

Да и про подмену их сына Никиты водная сущь оговорилась неспроста. Кажется мне, что и тут в его сказке рациональное зёрнышко имеется. Я снова вспомнил портрет в светёлке. Там у барыча глаза были синие, а у Никиты нынешнего они цвета болотной жижи…

И ещё кое-что меня насторожило в рассказе. Если случилось всё это давно, то и Никита должен бы уже вырасти изрядно, если не состариться. А он всё выступает юнцом, как будто бы годы его не берут. Неспроста это, думается мне. Но если мать Никиты — дева морская, над которой время не властно, то и сын у неё тоже бессмертный.

Хорошо, примем такой вариант. Тогда кем является тот подменыш, который сейчас в особняке живёт и вытворяет всякие беззакония? Он ведь тоже не стареет! Но он-то вот никак сыном Чернавы быть не может! Так кто же он на самом деле тогда?

«А, вот ышо вспомянул я каку историю. Было дело, забрела как-то в деревеньку нищенка. Усё лицо у ей какимя-то волдырями подёрнуто было, сама в платок замотана по самыя брови. Короче, страшнее уж и не выдумашь. И шо антиресно: попёрла ента старуха в замок, как будто бы её тама ждать должны!

Ну, Никита али хто он уж тама, само собой, погнал её вон. А та не уходит. Сам не видал, но баба одна мне сказывала: достала нищая из-за пазухи какой-то кулон и показала яво барычу — он в окно как раз наблюдал, как нищенку со двора слуги гнали. И шо удивительно: старуха как есть голодранка сама настояшша, а кулон тот… Навродя как камень в ём самоцветный, драгоценный даже. Голубой такой, сказывали. У нас таких нигде нет. И вот откуль он у неё мог появиться?

А ышшо страннее то, шо барыч-тоть, как тот кулон из окна увидал, к старухе сам своими ножками по лесенке-то и сбёг. Уж чаво они там шепталися — мне неизвестно, а токмо стала ента нищенка в дому господском жить. Ото как.

Нарядна ходить стала, в платья господские рядиться почла, а на башку вечно чаво-то наматат, будто бы волос у няё нетути вовся аль волосья тами каки-то нитаки…»

— Это какие волосы могут быть не такие, что их нельзя было бы людям показать? — рассмеялся я.

— Э, паря! Молод ты, вот и не знашь. А я слыхал, шо хде-то далече отсель есть места такие. Люди там ходют будтоть сажей обмазаны, и мой их аль не мой, всё одно черны они до безобразия. И вот волосы у их как раз и странные очень. Тож чёрные, но словно на веточку тонюсеньку накручены, так прям шапкой и торчат на башке. Не веришь? — Баламутень даже привстал, как будто собрался меня на дуэль вызвать, если я не поверю.

— Да верю я, верю, — успокоил я нечистого. — Эти люди принадлежат к негроидной расе.

— Не знаю уж я, к расе она какой прынадлежала или сама по себе была странной, а токмо волос свой старуха не казала никому.

Ещё какая-то загадка. Зачем бы барычу нищенку в своём тереме привечать? Неспроста собаки воют, не задаром дым валит...

Короче, ясно, как светлый день, одно: надо искать настоящих хозяев терема! И неважно, морская дева там пропала или простая женщина с мужем и сыном. Конечно, я буду искать пропавших. Это не обсуждается. Хотя очень жаль, что у моей Оксанки уже есть муж...

В общем, хоть и списали тебя, следак-пенсионер, в том мире, здесь есть у тебя ещё дело. Личное расследование-то пока никто запретить тебе не сможет.

Гл. 13. Трясогузка

Мне показалось, что я уснул лишь на минуту. Но сон был, и какой-то... очень натуральный, как будто бы даже и не сон вовсе. Привиделась снова Оксана в тот момент, когда перевела меня через болото и секунду стояла перед тем, как исчезнуть, смотрела в глаза, в потом прошептала: «Помоги, если сможешь...»

— Эй, там уже народ собирается. Спектакль с жертвоприношением Болотнику вот-вот начнётся. Нам тоже надо подготовиться, — Баламутень достал свой пузырёк с зельем для превращения меня в кота.

Не очень хотелось снова оборачиваться, но идти было нужно, а в своём нынешнем обличии я мог привлечь внимание к своей персоне, чужак же. Так что другого варианта, как снова становиться хвостатым и усатым, не имелось. На котейку, бегущего следом за толпой разряженных в лучшие одежды крестьян, никто внимания обращать не станет. В прошлый раз подивились и ладно. Да если кто и заметит странное животное, земляки ему объяснят: барыч откуда-то привёз, стоит животина дорого, так что лучше ему травм не наносить и воровать животинку тоже не надо.

Возглавлял процессию барыч Никита. На расстоянии вытянутой руки от него шла Анастасия. Какая же она была красивая! Даже сквозь сарафан, спадающий от кокетки вниз широкими складками, угадывалось, что она стройна и сексуальна... Если честно, я даже чуточку стал ревновать её ко всем этим мужланам, шедшим следом и пускающим слюни, лапая её своими похотливыми глазёнками. Такого со мной уже давно не было...

Шли мы долго, где-то около часа. Я даже слегонца приустал. Бежать на четырёх лапах сподручнее, нежели же чапать на двоих своих, но ступать по земле босыми ногами... то есть лапами мучительно: кожа на ступнях огнём горела с непривычки, да и мелкие камушки больно её ранили.

Около болота народ разошёлся и расположился кольцом в цепочку по одному человеку. Никита взял длинный дрын и потыкал им в зелёный плотный островок среди густой бурой жижи. Тот спружинил, пустив по поверхности круги волн. Болото в ответ ухнуло где-то вдали, потом метрах в трёх выпустило из глубины несколько крупных пузырей с вонючим газом.

— Пора, — произнёс барыч с довольным видом и легонько подтолкнул девушку вперёд.

Народ замер в ожидании. Несколько бабёнок захлюпало носом. Настя шагнула ногой на тот самый зелёный островок... Тот промялся чуточку вниз, но выдержал. Девушка сделала ещё один шаг, ещё... А потом она наступила прямо в жидкое месиво. Сердце моё сжалось и забилось птахой, пойманной в силки! Только бы сработало колдовство Баламутеня! Только бы сработало!!!

Картинки, где люди пытаются выбраться из болота, а оно, словно издеваясь, то отпускает пленников, то начинает медленно засасывать с новой силой, замелькали перед глазами. И кадры из фильма «А зори здесь тихие…» последних моментом жизни Лизы Бричкиной... Я не удержался и крикнул:

— Настя, стой!

Но получился лишь какой-то длинный противный мяк. На меня грозно шикнул стоящий рядом мужик, замахнувшись палкой, и я забился под куст. Чья-то рука потрепала меня по загривку. Я скосил глаза — рядом никого не было. Баламутень? Стал невидимым? Прикольно!

Однако я зря нервничал. Пока всё шло по плану: Настя передвигалась по болоту, как по обычной земле. Чтобы не замочить подол она даже чуточку приподняла руками платье, оголив щиколотки. Но и они оставались чистыми: под тяжестью тела в болотную жижу девушка не погружалась ни на сантиметр.

Болотника же, видимо, такой расклад взбесил. Он злобно ухнул совой, и из грязной мокроты стали высовываться какие-то корявые то ли руки, то ли лапы, больше похожие на сухие ветки с пальцами и когтями. Они хватали девушку за лодыжки и тянули вниз, но соскальзывали и прятались под водой, оставляя на коже кровавые царапины.

По толпе пронёсся шёпот: «Ведьма! Это ведьма! Она не тонет!!!»

Никита опомнился и заорал:

— Её надо сжечь! Лови колдовку!

И бросился следом. Однако ему не удалось повторить фокус Настеньки: он тут же провалился по пояс, стал барахтаться, пытаясь выбраться, отчего увязал всё больше и больше. Кое-кто стал подавать барычу сломанные ветки. Он зацепился сразу за две. Мужики с натугой стали вытягивать парня...

Девушка остановилась. Видимо, хотела возвратиться назад к людям, повернулась, но наткнулась на разъярённые лица сельчан. Даже те бабы, которые только что хлюпали носами, только что жалея жертву, приняли вид воинствующей добродетели. Каждый вооружился всем, что попалось под руку: палками, камнями. Минута — и всё это полетело прямо в девушку!

Испугавшись, Настя бросилась бежать вперёд по болоту. Преследовать её никто из толпы не решился. Но как я-то мог её оставить? И кот прыгнул следом в омерзительную жижу! Если честно, мозги мои в этот момент вовсе отключились. Я не обдумывал свои решения, действовал спонтанно.

И тот факт, что и я так же, как Настя, не стал проваливаться в болото, меня, честно сказать, порадовал изрядно. Молодец, Баламутень! Позаботился и обо мне, предвидел и такой поворот.

Бежали мы с Настюхой долго. Остановились только тогда, когда голоса сельчан перестали угадываться. Края болота всё ещё видно не было. Вокруг, насколько хватало взгляда, простиралась серая грязная поверхность с редкими зелёными островками-чарусами. Да, если мы не сумеем выйти на землю хотя бы за пару дней, то подохнем тут от голода и жажды. А усталость брала своё — двигались мы уже ни много ни мало, а часа три точно.

— Оторвались, вроде бы, от погони, — пробормотала Настя, присев около хилой ольхи, неясно каким образом выросшей здесь, и погладила меня по спине. — Только ты, Пушок, меня не оставил... Спасибо тебе, миленький мой!

Девушка так устала, что подняться уже была не в силах — так и уселась прямо на жижу, привалившись спиной к стволу деревца. Я забрался к ней на колени, мурча и тыкаясь башкой в её ладонь. Как это ни странно, но поглаживания девушки придавали мне некоторое облегчение. Минута — и я, свернувшись калачиком, уже счастливо посапывал у неё на коленях.

Вообще, кошачий сон — это нечто иное, чем глубокий сон человека. Мелкие хищники не вырубаются на сто процентов, как это делают люди, особенно, когда у них, у зверушек, пустой желудок. И даже видя абсолютно спокойное животное, которое сладко посапывает, развалившись в неге, знайте: котик спит вполуха и вполглаза, внимая тому, что происходит вокруг. Поверьте мне — я сам побывал в этой шкуре. И даже если кот не откликается на зов, изображая крепко спящего, не верьте — возможно, он так поступает по какой-то ему одному известной причине.

Между тем солнышко, поднявшись высоко в небе, обогрело нас. Настю тоже сморил сон, несмотря на пережитое волнение. Но где-то через час мы уже снова были на ногах. Теперь каждый шаг давался с огромным трудом. Ноги нещадно ныли. Лучи солнца, так радостно нами встреченные совсем недавно, жгли и приносили дополнительные страдания. А ещё жажда... Пить хотелось неимоверно!

Маленькая трясогузка примостилась на ближайшей чарусе. Поймать? В котейке проснулся хищник. Я стал красться к пичуге, прижавшись пузом к поверхности и ощетинившись.

— Не надо, Пушок! — попросила меня Настя. — Оставь птичку в покое. Пусть живёт.

Я недовольно сверкнул на девушку глазами. Она что, не понимает, что я собирался поймать трясогузку не просто из желания развлечься — мне надо поживиться... Да, представьте себе, я просто элементарно хочу жрать! Но Настин взгляд выражал столько мольбы... Пришлось смириться. И я таки принял обычную позу, бросив охотиться за призывно скачущей по чарусам пичугой.

Кстати, а почему она не улетает? Как будто бы зовёт нас следовать за ней! Отлетит на пару метров и присядет на поверхность болота, повернётся к нам своей жёлтой грудкой, покивает тёмной головкой и снова разворачивается спинкой, ритмично покачивая хвостиком вверх-вниз. Взлетит чуточку над болотом, взмахнёт раз пять крылышками, приземлится и снова как будто бы подзывает нас.

Видимо, и Насте в голову пришла та же мысль. Она погладила меня, заглянула в глаза и спросила:

— Вроде, как она зовёт нас за собой?

Я кивнул.

— Пойдём?

Я снова кивнул.

И мы стали двигаться следом за трясогузкой. Не прошло и часа, как впереди замаячила рощица. Болото заканчивается?! Ура! Я громко мякнул, подпрыгнул, зацепившись когтями за ближайший хлипкий кустик ивы, ветка спружинила, подбросила меня, я перевернулся в воздухе и плюхнулся на пузо. Чаруса мягко спружинила, подбросив меня ещё разок, но уже совсем невысоко. Настя весело расхохоталась, наблюдая за моим акробатическим этюдом, и даже зааплодировала. Значит, и её волнение немного отпустило.

Гл. 14. Спасение? Или...

... Только к вечеру мы добрались до ближайшей деревеньки. Это было селение из тридцати дворов. Домики выглядели справно, ухожено. Слышалось мычание коров в сараях, блеяние коз. Еле переставляя ноги от усталости, мы подошли к крайней избе, выходящей окнами на улицу. Настя пару раз стукнула кулачком в окошко. Шторка приподнялась, выглянула милая детская мордашка.

— А дома никого нет! — девчушка улыбнулась. — Мама доит Жданку.

И тут вдруг силы оставили Настеньку. Она покачнулась и стала оседать, цепляясь за ставни. Но опора быстро закончилась, и в полуметре от земли девушка натурально упала в траву. Девчушка, наблюдая за происходящим из окна, подхватилась и убежала. Видимо, бросилась в сарай за матерью, потому что где-то минут через пятнадцать из калитки выскочила дородная женщина-сельчанка в сером балахоне и повязанном на голову таким же серым платком.

Женщина подбежала к Насте, пошлёпала её легонько ладонью по щекам, приводя в чувство. Когда же Настя открыла глаза, она выдохнула: «Ну, и слава духам!», сунула ей в руки кусок хлеба и кружку с парным молоком. Девушка с благодарностью кивнула, приняла подношение и жадно припала к кружке. Отпив несколько глотков залпом, она вспомнила о хлебе. Теперь уже, усевшись поудобнее, она стала откусывать от краюхи, запивая молоком.

А я... Ну, а что я? Я — кот, животное, которое должно само добывать себе пропитание. И неважно, умеет оно это делать или нет... Инстинкт должен помочь и научить. Короче, я изо всех сил пытался отвести жадный взгляд от куска хлеба в руках у Насти. Чтобы чем-то занять себя, стал с безразличным видом наблюдать за шевелящимися от ветра травинами, за ползающими по ним муравьями...

— А этот пушистик с тобой, что ли? — ласково спросила женщина.

Настя кивнула и смутилась: поняла, видимо, что я-то ведь тоже голоден. Хорошо, что тётка оказалась сообразительной: кликнула дочку и велела ей принести миску «отхожую, со щербиной».

— Как знала, что пригодится. А то ведь вчера ещё собиралась её в овраг снести, куда мы шваль ненужную сволакиваем. Но решила пока повременить. Вот и пригодилась, — пояснила она Насте. — Будем в ней твоему зверю еду давать. Молока-то на такого мелкого, думаю, у нас хватит. А куда вы путь держите, путешественники?

— Мы? — Настя поперхнулась.

Я напрягся... Как ответить на такой вопрос? Хоть бы у Насти ума хватило наврать любопытной тётке! Если вздумает правду раскрыть, то не поздоровится... Избежала костра в Истопнице — получит казнь здесь. Только бы ума хватило!..

— Мы... Да в Истопницу идём, — девушка быстро мельком глянула на меня, я муркнул в ответ. Ври, Настенька, ври, да покруче! — Там у меня бабушка живёт, Мария. А сама я из города Речевска. Мать мою туда замуж отдали. Но сначала отец погиб, брёвнами его на реке во время сплава завалило. А на следующий год вот и мама ушла... Болела сильно, с тоски, видно, по мужу-то, отцу моёму... Осталась я одна-одинёшенька. А хозяин дома, где мы жили, стал ко мне приставать с предложениями грязными, мол, чтобы я собою за жильё платила. Я и сбежала. Не гоните меня, тётенька, я чуток отдохну и пойду дальше...

Складно получилось наврать. Откуда только название города узнала? Не из головы ведь. Да и история сама такая правдоподобная да душещипательная вышла... Наверное, слышала что-то подобное от девок, которые в тереме за ней ухаживали, раз тётка вовсе и не удивилась. Даже вон слезу пустила, историю выдуманную слушаючи. Поверила.

— Знашь что, зови меня «тётка Ялка». Сама отдохни-ка с дороги покеда у меня, милая. Пошли в дом, на лавке приляжешь. Я пока баньку истоплю, помоешься-попаришься попозже. А там решим, как дальше поступить, — ласково так проговорила.

И мы тоже поверили в её доброжелательность. Да и выбора-то особо у нас не было — с ног просто валились от усталости.

Внутри в доме было чистенько и скромно. На лавке лежало что-то лоскутное, сшитое из обрывков старой одежды. Ни тебе салфеток, ни занавесок. Исключение составляло оконце, вот на нём болтался на бечёвке чистый кусок холстины с вышивкой «крестиком»: из треугольников и квадратов была схематично изображена женщина, а с обеих сторон на неё уставились такие же «геометрические» петухи, только почему-то четырёхлапые. Кстати, подобные я видел у бабушки. Она называла их смешным словом «накрючники», потому что крепились не на гардину, а на крючки из изогнутых гвоздей, вбитые в раму.

Потолки были деревянными, практически такими же, как в доме моей бабушки. Зато вот полов в избе в нашем современном понимании не наблюдалось. Под ногами была лишь голая земля, утоптанная до состояния асфальта, но выметенная аккуратно. Стены явно кто-то обмазал не так давно белой глиной вручную — видны были неровности, оставленные пальцами.

Особо разглядывать обстановку не было ни сил, ни настроения. Настя повалилась на лавку и сразу же уснула. У неё в ногах прикорнул и я, постаравшись спрятаться полностью под одеяло: а вдруг колдовство закончится, и я неожиданно оборочусь в человека? Вот даже представить себе не могу, как среагирует хозяйка дома на нежданное появление у себя тут голого парнишки. Лучше уж пусть всё это произойдёт под одеялом, хотя... Квест «Как спрятать под одеялом четырнадцатилетнего подростка так, чтобы его никто не заметил» — занятие интересное, но, имхо, заведомо провальное.

Проспав крепко где-то около получаса, я проснулся. Мысль о том, что лежу рядом с девушкой, красавицей, умницей... Блин, чуть не подумал привычное «спортсменкой»... Хотя, кто ж её знает, занималась Настя в той реальности спортом или нет? Вполне может такое быть. Она вон и в свои сорок пять-пятьдесят фигурку имела — закачаешься!

При воспоминании о той Анастасии, которая приезжала покупать у меня дом-дачу, я даже облизнулся: ох уж это кошачье слюноотделение... Сразу возникло желание вылизаться, но будить Настю не хотелось, а я умудрился нагло развалиться прямо на её ногах, вернее, в верхней их части... где уже кости почти не чувствуются и помягче — ну, вы понимаете... И не надо думать обо мне плохо! Как любой порядочный кот я просто выбирал место поудобнее, а не то, что вы там себе насочиняли!

Тем не менее моё человеческое «я» всё-таки имело мужское начало. И оно стало подсовывать мне всякие-разные мысли... И да, они были не совсем скромные и целомудренные... Про тестостерон юношеский все же понимают? Поэтому как бы я ни хотел лежать спокойно, мне это не удалось. Пришлось слезть и спрятаться под лавку.

Нет, вот ведь я осёл! Ладно, согласился принять облик кота, когда надо было лезть в окно к Насте. Тут всё понятно. Но зачем я согласился на этот образ, когда мы пошли к болоту? Почему бы не стать мне тогда псом? Сейчас бы выбежал на улицу, нашёл симпатичную собаченцию... А вот где я тут сейчас себе кошку найду??? Если их в селении и вовсе-то нет? Одно слово — дебил... Вот и мучайся теперь, отгоняя эротические фантазии и прячась под лавкой...

Где-то минут через пятнадцать в избу вошли три бабёнки, на цыпочках подкрались к Насте, постояли, вглядываясь в её лицо, покачали головами. Я через щель в складках одеяла внимательно наблюдал за гостьями — сама же девушка дрыхла без задних ног. Наконец та, что была самой старой — бабулька лет восьмидесяти, суглобая* и с довольно ярко выраженными седыми усиками над верхней губой — сделала отмашку рукой. Все дружно вышли вон.

Ну, так-то понятно, что народ волнуется по поводу появления в селе чужаков. Но почему пришли на «смотрины» только женщины? А где староста, в конце концов, муж хозяйки дома? Это меня несколько озадачило.

Усталость сменилась волнением. Да и кошачий сон, как выяснилось только что на практике, быстрее приносит облегчение, чем человечий. Через каких-то двадцать минут я уже почувствовал себя почти полностью отдохнувшим. Выбравшись из-под одеяла, я шементом** шмыгнул в отверстие под печью. Вроде бы бабушка мне в детстве говорила, что через такой же лаз у неё кошка на улицу выбирается. Ага, сначала попал в подпол, а уж там быстро сориентировался по падающему с улицы свету — отыскал отверстие для продува подпола и через него сиганул наружу.

____________

Суглобая* — сутулая (диалект, архаизм).

Шементом** — очень быстро (диалект, архаизм)

Гл. 15. Странности деревушки

На улице царило оживление, хотя когда мы только попали в селение, оно нам показалось чуть ли не вымершим. Немного поодаль двора Ялки столпилось целое собрание из сельчанок. Что было удивительнее всего — и тут не было среди них ни одного мужчины. Может, все заняты работой, например, где-то на сплаве леса или заготовке брёвен.

Ну да, такое возможно... Но и стариков ведь нет! А вот старух до фига. Вот тебе, следователь Барков, ещё тайна, которую надо бы разгадать. А то исстрадался весь, что его на берег списали из следственного отдела. Зато тут загадок — хоть косой коси!

Мозг подбросил одну догадку... Но нет!!! Ну, не на русских же амазонок мы наткнулись? Хотя — кто знает, кто знает... Дети же тут имеются. Девочку, дочку Ялки, мы видели уже. Но и у амазонок дочки случались, помнится — на эту лекцию в институте по истории древней Руси явились тогда, помнится, все, даже те, кто практические семинары пропускал. Ну, и я первым рылом, само собой.

Меж тем я подобрался очень близко к собравшимся. Почти ползком двигался в траве, мелкими перебежками от дровницы к стволу дуба, потом до пенька... Схоронился. На всякий случай развалился, типа, просто на солнышке греюсь. А сам уши навострил, чтобы ни одного словечка не пропустить.

— Вроде бы истинная девка, — прошептала пышнотелая одноглазая матрона лет сорока. Её пустую глазницу скрывала повязка. — Хотя в прошлый-то раз мальчонку подсунутого как ловко обрядили, век не догадаешься, что засланец!

— Да и я уж подумала об том же... Баньку вон затеяла, пойду с ней или ним вместе, там уж не скроешь, мужик ты аль баба, — ответила толстопузой Ялка.

— А ты чаво мыслишь, Худоба? — задала вопрос усатая.

— Я думаю так. А ежели енто девка таки, куды её? В Истопницу отпускать нельзя никак. Разбрехает про нас, не дай боги, припрутся оттель хто с проверкой. Али, что ышшо хужее, мужичьё заантересуетси. Тьфу ты, не к ночи будь они помянуты, ироды! Пусть лучче здеся будет, — это сказала худосочная тётка с чёрным иссохшим лицом, видимо, больная какой-то затяжной болезнью.

— Енто так, — усатая старуха кивнула Худобе. — Короче, наврёшь, Ялка, шо, мол, навела справку про ея бабку. Померла, вишь, она. И в самой дерёвне голод нынча, ага. Предложи: пущай у нас тут поживёт. Она, ить, кака приглядна да справна, хучь чуток и худовата, но сгодится для...

Тут старуха замолчала, оборвав речь на полуслове и прикрыв ладонью рот, словно заслон поставив. Но слушательницы поняли её без слов, молча закивали и стали расходиться.

Маловато сведений. Ясно одно: мужиков тут нет, и они местными жительницами не приветствуются. Так что моё превращение в человека, ежели таковое вдруг приключится ненароком, сыграет против меня, факт. А жить-то мне хочется, хоть уже и успел на этом свете немало километров утоптать и около пятидесяти тонн продуктов смолотить (данные эти, про продукты, в какой-то газете прочитать успел ещё там, в своём прошлом, которое сейчас зовётся будущим).

Как же быть? Бежать отсюда? А догонят если? Странные они тут, а мы даже порядков местных не знаем. Оставаться? Так-то уже давно мне пора бы пареньком становиться, а я вот всё в кошачьем обличии. Вдруг без зелья Баламутеня так и не оборочусь? Не хотелось бы оставшуюся жизнь провести на четырёх лапах да в шерстяной шубе. Но тут я, видимо, бессилен, делать выбор мне никто не предлагает. Значит, будем принимать реальность такой, какова она нам дана.

Хорошо уже то, что лишать жизни пришлую девушку никто тут не собирается. Даже вон оставить планируют. Пока Настя отдыхает, побегаю-ка по деревеньке, осмотрюсь. Надо набрать как можно больше информации о месте, куда нас занесла нелёгкая.

Кот решил — кот сделал. Лениво поднялся, потянулся... Ох, недаром коты так сладко умеют потягиваться! Столько удовольствия сразу получил — будто бы душ тёплый принял после долгой дороги. Ну, или апельсинового сока стакашок влил в себя после сытного обеда.

И тут вдруг я заметил вдалеке какое-то странное животное... Ну, конечно, ептить-колотить, псина, только огромная-то какая-то! А я же кот, мне надобно от этой милой животинки спасаться, насколько я помню, мутуализм* пока ещё между этими семействами не приветствуется, хотя иной раз и наблюдается.

Забраться на дерево мне удалось вполне так ловко. Наверное, инстинкт в меня вселился вместе с телом. Но собакен пробежал мимо, даже не глянув в мою сторону. Похоже, ему тоже никто пока ещё не объяснил, что коты для собак представляют. Ну, это даже замечательно! Меньше знаешь — крепче спишь.

Так, а раз уж я взобрался на эту верхотуру, хоть и не по своей воле, воспользуюсь удобной позицией — осмотрю местность сверху. Расположился поудобнее, когтями покрепче в сучок вцепился — чёрт его знает, как эти коты умудряются не падать, устраиваясь в самых труднодоступных местах, но я постоянно боюсь потерять точку опоры.

Огляделся. Да... А ведь я считал, что многое в жизни повидал и что удивить меня трудно... Ошибался. Деревню сверху не было видно от слова «совсем». Крыши изб были несколько больше самих домов, выступали где-то на метр вокруг стен. На кровле лежал слой земли, поросший травой, цветами и даже кустарником. Поэтому общий вид создавался таким: это вовсе не селение с домами, а обычный луг. Мастера маскировки, однако, эти новодевкинцы. Но от кого прячется селение, кто пугает аборигенов, простите, аборигенок? Опять вопрос.

Обратил я внимание и на то, что вокруг деревеньки лес стоял высокой густой стеной. Обычный путник, бредущий издалека, увидит, что лес сгущается, и ни за что не попрётся в эту сторону. Мы бы тоже не пошли, если бы нас сюда трясогузка не заманила. Странная тоже птичка, надо сказать... Кто она и с какой целью завела нас в этот богом забытый уголок? И снова в мозгу пролетела мыслишка: «Сможешь помочь... ты сможешь помочь... помоги-и-и...»

Кстати, что меня удивило в убранстве избы Ялки, так это отсутствие иконостаса. Никакого даже подобия «красного угла» с вышитой тряпицей, никаких картинок с изображениями Богов. Зато везде — и на окнах, и на столе, привалившись к стенке, стояли тряпичные безликие куклы-мотанки. Видимо, им и поклонялись местные жительницы.

А ещё в центре селения я заметил что-то вроде довольно широкой в диаметре ямы. И даже как будто бы разглядел ступени, ведущие вглубь то ли подвала, то ли землянки. Совсем интересно становится. Не будь я Пашкой Барковым, следователем со стажем, если не выясню здесь и сейчас, что же там находится.

__________________________________

Мутуализм* — форма взаимополезного сожительства существ разных семейств или видов.

Гл. 16. Яма

Спрыгнув с дерева, я метнулся к яме. Чуйка следака мне подсказывала, просто орала в самое ухо, что именно там я найду ответы на многие свои вопросы. Всё пока шло отлично, бегающий по селению кот ничьего внимания не привлекал. Около ямы я приостановился и прислушался. Вроде бы тихо. Вошёл внутрь. Тоже тишина. Двинулся по пологим ступеням вниз.

Скоро лестница закончилась, выведя меня в довольно широкий подземный коридор. Ну, как широкий... Для кота он просто очень широкий, а для человека — обычный подземный ход, продвигаться по которому можно в полный рост, не пригибаясь.

Метров через четыре коридор упёрся в массивную дверь. Возможно, она и была не заперта, но как я смог бы это проверить? У меня же лапки... Придётся, видимо, возвращаться несолоно хлебавши... Чу!!! Шаги как будто бы... Кто-то ещё вошёл в этот ход и двигается сюда? Надо схорониться от посторонних глаз — неизвестно, как среагируют посетители сего таинственного места на любопытного кота.

Забившись в самый уголок, я зажмурился, весь обратившись в слух. Зачем зажмурился? Да ведь если пришедшие будут с фонариком, то кошачьи глаза сверкнут красным светом и выдадут моё присутствие. А оно мне надо?

Звуки шагов приближались. Кто-то массивный ступал грузно, медленно, тяжело дышал и часто останавливался передохнуть. Видимо, шёл человек немолодой. Потом этот кто-то взялся за ручку двери и стал её тянуть на себя. Она со скрипом отворилась — оттуда пахнуло затхлостью и холодом.

Я открыл глаза. Теперь тот кто-то уже меня не увидит, если, конечно, у него нет глаз на затылке. Изловчившись, я прошмыгнул в щелочку в тот самый момент, когда грузная бабская фигура перешагивала порог. К моему счастью мне удалось провернуть этот финт незаметно.

Усатая бабища прошествовала внутрь довольно просторного зала. Я сразу же проскользнул вдоль стены и забился то ли под комод, то ли под секретер. На возвышении напротив двери стояло некое подобие трона. На нём восседало страшное чудище: огромное, бесформенное, покрытое кожей серо-зелёного цвета. Голова плавно переходила в тулово, шея абсолютно не угадывалась.

Вся морда чудища была усеяна огромными бородавками и чирьями. Некоторые наросты уже лопнули и сочились мутным зеленоватым гноем, другие были в стадии созревания, «радуя» взор огромными белыми сочными головками. Круглые глаза навыкате без намёка на ресницы, белков нет. Веки, периодически закрывающие их, поднимались снизу и выглядели как серая плёнка. Нос отсутствовал, дышало существо жабрами, расположенными по бокам головы между ртом и плечами. Одет монстр был в балахон такого же серо-зелёного цвета, как и его кожа.

Старуха упала перед чудовищем мордой вниз, подползла на карачках к изножию трона. Тогда монстр высунул из-под балахона кончик остроносого тапочка, к которому бабка радостно прижалась ртом. Тут же у неё на губе появилась болячка, подобная такой, какая появляется в результате герпеса. Но старуха была явно довольна происходящим.

— О, великий и могущественный Болотный Владыка! Я явилась к тебе с восхитительной вестью! Мы нашли для тебя девушку! К нам же городская приблудилась, не местная, свеженькаааая... — я похолодел...

Так вот какое ужасное будущее светит Настеньке! Стать женщиной этой отвратительной нечисти! Но Усачиха кашлянула и поправилась:

— Ой, прости, Владыка, оговорилась... Я нашла девушку, которая станет женой твоему сыну.

Ага, хрен редьки не слаще. Хотя, может быть, сын Болотника и не такой отвратительный, как его папаша?

— Рассказывай. Какова. Она.

Каждое слово Владыка будто выплёвывал вместе с отвратительным смрадом. Его брюхо колыхалось, когда звук выходил изо рта. Было видно, что говорить ему приходится редко, и он это дело откровенно не любит.

— Молода, красива, словно принцесса. И глаза у неё, как ты и заказывал, синие-пресиние. Кажется, она обладает какими-то магическими способностями, но пока и сама об этом не знает. В общем, я думаю, что она... — тут старуха замолчала, оглянулась, и просто кивнула Болотнику головой.

Но он и так, без пояснений, понял всё, что старуха хотела ему сказать. В отличие от меня. Про какие-такие способности эта каракатица тут заливает монстру? И почему Болотнику так важен цвет глаз его будущей снохи? Опять вопросы и опять без ответов.

Нда, вот тебе и поговорка «Из огня да в полымя» в действии. Бежали от Болотника из Истопницы, чтобы попасть к нему же в другом селении. Но больше всего меня взбесило предательство этой подлюки Ялки. Разыграла гостеприимство, а на самом деле просто подбирала жертву Болотнику. И вообще: кто они, эти жительницы странного селения? Люди или... нави?

Вспомнились странные куклы-мотанки, расставленные по избе. Лиц у них не было, но в тех местах, где обычно расположены у людей глаза, были воткнуты то ли гвозди, то ли шипы каких-то растений. Это же самые настоящие куклы-вуду!

— Завтра. Приведёшь. Сюда, — пробурчало чудище и захлопнуло глаза.

Устало выдохнуло. Почесало пузо лапищей. Огромный чиряк, находящийся как раз между глаз, вдруг с шумом лопнул, брызнув гноем. Старуха тут же подползла и с наслаждением слизнула противную жидкость с грязного пола... Фу... Меня чуть не стошнило от этой картины.

Допятившись на коленках до двери, усатая бабка позволила себе принять вертикальное положение. В тот момент, когда она открывала дверь, мне снова удалось проскочить у неё между ног, слегка задев её бочиной. Неуклюжая старуха попыталась лягнуть меня ногой, но оступилась и грузно шлёпнулась в проёме. А я уже нёсся со всех лап по коридору! Когда до меня донёсся грозный рык монстра, разгневанного бабкиным падением, я уже был наверху.

До избы Ялки я так и бежал, не переводя дух. Настя уже помылась в бане, сидела на лавке около стола и расчёсывала волосы костяным гребешком. Хозяйка, наверное, выдала. С каждым разом после того, как гребень совершал путь от головы до кончика пряди, глаза девушки мутнели, в них появлялось безразличие и отрешённость.

Боже мой, да он же заговорённый, этот гребешок! Нельзя позволять Насте расчёсывать им волосы! Я запрыгнул девушке на колени и больно укусил её за руку, которой она держала расчёску. Настя взвизгнула и выронила артефакт на пол. Он тут же превратился в змею, зашипел, извиваясь и уполз под лавку. Настя смотрела на всё это широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас.

— Надо бежать? — прошептала она мне одними губами.

Я кивнул. Девушка вскочила со скамьи и бросилась на выход. Ялка была уверена, что девушка уже уснула, отравленная ядовитой змеёй-гребнем, поэтому, вероятно, ушла к старухе — получать дальнейшие инструкции. Только мы с Настей не стали дожидаться её возвращения и пустились в бега.

И нам бы удалось удрать, если бы не всё та же трясогузка. Она снова появилась неведомо откуда. Но теперь уже пернатая садилась на плечи Насте, клевала её в голову, дергала за волосы и даже за уши. Приходилось отбиваться от птицы, а на это уходили силы и время. Наконец, мы решили остановиться.

— Что тебе нужно, птаха? — спросила Настя у пичуги.

Трясогузка, сев на землю чуть поодаль ног девушки, склонила головку в сторону и уставилась круглым глазом прямо на меня. В этот миг в моём мозгу прозвучал Оксанин голос: «Не убегайте... Вы должны нам помочь...» И трясогузка положила перед Настей ягодку рябины. Настя подняла её, посмотрела на птичку и поднесла ко рту. Пичуга радостно закивала, перелетала через голову девушки за её спину и стала манить нас назад, в избу Ялки.

Я не знаю наверняка, но подозреваю, что и Настя услышала в своём мозгу слова Оксанки. Потому что девушка развернулась и пошла назад к дому, зашла в избу, улеглась на лавку и притворилась спящей.

Гл. 17. Домовиха Малуша

Вернулись мы вовремя. Буквально через минуту в избу на цыпочках вошла Ялка, подошла к Насте, прислушалась к её дыханию. Убедившись в том, что девушка спит, она вздохнула, прошептав: «Бедная девочка...» Покачала грустно головой и отошла.

Значит, Ялка всё знает... И она не на стороне нежити и Болотника! Это хорошо. Теперь нужно только придумать способ, как избежать завтрашних смотрин. Думай, Пушок, голова тебе дана не только для того, чтобы вылизывать известные места и ушами шевелить...

Тут из-за печки раздался какой-то странный звук. Нет, я, конечно, не совсем обычный кот, только инстинкты есть инстинкты. Бороться с ними я пока ещё не очень наловчился. Поэтому мигом ломанулся тут же в сторону шороха, опрокинул одним движением лапы корзину, стоящую кверху дном и... уставился на маленькую старушонку, размером с меня.

Аккуратненькая бабушенция в очёчках, платочке, вязаной кофте и шерстяной юбке, точь-в-точь как с фотографии куклы ручной работы из серии «сшейте сами из старых колготок», только живая. Бабулька вязала что-то на спицах, но нитка болталась в воздухе! Клубка, от которого она должна была бы тянуться, не было. Тем не менее вязание у неё в руках увеличивалось в размере с каждым рядом.

Пока я сидел и глупо пялился на старушку, та, спокойно улыбнувшись мне, прошамкала:

— Наконец-то и у меня таперь появится собеседник. А то сижу тут целымя днями и ночамя одна-одинёшенька, как мареха* кака-то.

Наконец я собрался с мыслями и, стараясь сделать это внятно и громко, мяукнул:

— А ты кто?

— Я-та? Да домовиха я тутошна. Тока не нать орать так. Я ж могу и без твово ора мысли твои слухать. Хозяйка-тоть мине так и так не увидит, обычна она, не нашего поля ягода. А ты, мало того, шо кот, так ышшо и... ну, об ентом пока рано тряпать языком. Остановимся на том, что коты могуть домовых видеть. И обчаться с имя могуть. Понял ай нет?

— Понял, — подумал я изо всех сил.

Бабулька засмеялась:

— Да не тужься так, родимый. Пукнешь а то... ха-ха-ха! Думай просто, спокойно, без напряга. Я не глуха пока што. Мине всего-то трёхсотый годок пошёл. Но повидала я уже немало, нда. И кой-чаму научимшись за свою жизню.

— А я всегда считал, что домовые должны быть дедушками. Даже слова такого не слыхал — «домовиха», — скорее для поддержания разговора, чем ради интереса подумал я.

— У нас тута как и у вас, разделение полов. Кое-кто даже семьи создаёт и детёв плодит. Но таких мало ноне. Хвартирный вопрос испортил духов... Зачем плодиться, коли жить потом твоим отпрыскам будет негде? Мало ноне строются, мало... А домовые-то, ты знашь, помирать тоже особо не торопются. От и получаццо перенаселение нашей братии. А в одной хате жить с детями да внуками, особливо со снохами — это, я тебе скажу, дело последнее... Не кажный домовой со своей домовихой на тако способны. Потому-то мы на нашем домовом комитете в Новодевкино и приняли тако решение: повременить покуда со свадьбами да размножением.

Я слушал старушку и еле сдерживался от желания заржать во всю пасть, как конь. У них тут, оказывается, проблемы почти такие же, как и в нашем человеческом мире! И жилья не хватает, и понимания между отцами и детьми с потолка не валится.

— Ты вот что, хватит тута хиханьки свои давить, а давай, выкладай, чаво тебя беспокоит. Вижу жа, шо беспокоит. Вместях-то и покумекам, как и чаво сотворить нам для пользы дела.

— Настю завтра собираются Болотнику отдать, в жёны к его сыну. Практически на верную погибель отправляют... Надо помешать этому! — я уже не орал дуром, а молча телепатировал ей свои мысли.

— Переживашь за хозяйку свою... Зазорливый** ты — это похвально. И я переживаю. Хороша она деушка, добра. Да злыдни енти её сгубить порешили. Взамуж за сына Болотникова отдать — дело было бы неплохое, но таки кабы за сына, а не приблуду! А у ей жа на роду то и написано — быть жаной сыну Болотника... Есть у ей уже жаних. Да и любит она яво, жаниха свово... Тьфу ты, болтуха, чаво треплю — сама не знамши... — домовиха смутилась.

Она замолчала на минуту, бросив цепкий взгляд на меня, чтобы убедиться, что я ничего не заметил. Я сделал вид, что, и правда, не заметил. Но в голове закрутились мысли: «Не понял... Сын Болотника, выходит по словам Домовихи, ему вовсе и не сын? Интересная инфа... Только вот... Что это за намёк на то, что у Настюхи на роду написано снохой Болотника стать — это к чему? И какой-такой у неё жених есть? Она всё это время у меня перед глазами! Если бы что — я бы заметил... Ну и да, чего уж там: я, конечно, не Ален Делон, но мне, если честно, обидно... Если я кот, то уж и влюбиться прав не имею, что ли?»

Пока я думал эти свои мысли, чтобы домовиха их не услыхала, старательно вылизывал то, что вылизывают все коты, когда не знают, чем себя занять. Но, видимо, зря я старался скрыть свои рассуждения, потому что старушка, сверкнув на меня своими чёрненькими глазёнками, усмехнулась и, зачастив спицами в более ускоренном темпе, продолжила:

— Ай-яй-яй... Он жа кажный год женицо да женицо, как сумашедший. Усё наследников жалат заделать, кхе-кхе. Дать никак не получатся у няго — не способен, слаб по мужеской части. Но надёжу не тярят, девок портит, а потом со зла из навками делат. Поганец такой... А таперя вон чаво удумал! Настеньку в жёны взять! Вототя как. А мы им — фигулю на рогулю! Обломятся, сквернавцы етаки! Чичас вот тока довяжу рукавичку для Настеньки-красы, и сам увишь, чаво я прыдумала-тоть, — домовиха бормотала так, ловко шевеля спицами, а вязание у неё в руках принимало уже вполне понятную форму.

Интересно, а как её зовут, эту старушку-домовушку?

— Хмм, как зовуть... Чичас уж нихто и не зовёт, почитай, а раньше мине маманя звала, нда... И Шишок, бывалоча, зазывал, хи-хи, охальник ышшо тот! Малушей оне мине звали. Росточек-то у мине — сам вишь, не богатырскый. Ну, ты таперь могёшь к мине обрашаться «баба Малуша». И не токмо в дому, а и хде в других местях. А я, глянь, и подмогну чем. Кликнешь — я и явлюся, тут как туточка, — бабушка снова улыбнулась по-доброму. Морщинки около её глаз мило сморщили личико. — Мы жа, домовые-тоть, хозяйскому зову оченно ответные. А ты таперича тож как бы мине хозяин, раз в дому ентом проживашь. Понял ай нет?

— Понял, — я сидел, дурак дураком, и пялился на то, как спицы мелькают в руках старушонки, борясь с инстинктом: очень хотелось поймать их, будто они живые.

Кстати, откуда у старушки очки? Вроде, судя по окружающей обстановке, рановато пока ещё им появиться-то в этом мире.

— Очки мое тебя заантересовали... Ну, мы жа образы принимать могём таки, каки собеседнику прыятны. Ты вот баушку свою в такой жа фигулине со стекляшами круглымя помнишь — я и добавила их сябе. А могла бы пушистым животным тебе показаться — иной раз мы и так хозяевам изб представлямси. Но с тобой я не рискнула зверину шкурку примерять, больно ты шустр. Сожрать бы не сожрал, но покоцал бы изрядно. А оно мине нать? — бабулька снова тоненько и беззлобно хихикнула.

Потом откусила хвостик нитки, и спицы сами собой пропали. Будто растворились в воздухе!

— Ну, вот и довязала я рукавицу для Настёны. Как наденет она её на руку, так лицо её преобразится: станет она страшна, безобразна до ужаса, отвратительна сильно. Не, не навсегда. Прыдёт время — колдовство енто силу и потерят. А вот завтрева, как поведуть её к Болотнику, пусть и наденет рукавичку-тоть. Он таку страшну невесту свому сыну никак не захочет, как пить дать, прогонит, а Усачиху накажеть! Ну, да той и поделом! Давно я на неё зуб маю, да всё как-то не удавалось достать навку енту, — Малуша потрясла в воздухе своим кулачишком, сжав губки в куриную гузку.

Передав мне рукавичку, Малуша, кряхтя, поднялась со своего сидения, коим служило полешко дровяное, и растворилась. Я же, зажав подарок зубами, прыгнул на лежанку к Настёне, спрятал варежку под одеяло и, свернувшись калачиком у девушки в ногах, уснул, успокоенный и умиротворённый.

_______________

Мареха* — изгой (устар.);

зазорливый** — совестливый (устар.).

Гл. 18. Две лужи в зале Владыки: Усачихина и моя

Утром к нам пожаловала Усачиха. Грозно оглядев избу, буркнула, словно выплюнула:

— Выводи девку ко двору. И шоба без глупостев! Жду её, одна нога тута — друга уже тама!

Ялка заметалась, разнервничавшаяся, недовольная, пару раз шлёпнула полотенцем дочь, которая о чём-то спросила её. Настя сначала, вроде, тоже была не в себе, но я мысленно пытался успокоить её, ласково тёрся башкой о локоть. Ну, а что ещё я мог сделать-то, как ей мысли свои передать? Но тут — о чудо! — мне это удалось! Девушка погладила меня и шепнула:

— Я слышу тебя, Пушок!

Похоже, та ягодка, которой Настю угостила трясогузка, была непростой. Девушка получила способность слышать мои мысли! Вот это трясогузка удружила, так удружила. Крутой подарок. Тогда я показал ей подарок Малуши и объяснил, что надеть рукавицу надо будет в подземелье перед дверями в зал Болотника. Мол, домовиха пообещала, что решит это все проблемы с замужеством.

Сообщать, каким именно образом произойдёт это самое избавление, я не решился... Девушки — они ж существа странные, ради того, чтобы быть красивой, такое могут вытерпеть, что нам, мужчинам, и в кошмарном сне не приснится! Где гарантия, что Анастасия пойдёт на такой риск, как стать страшненькой хотя бы на некоторое время? Да никакой гарантии нет!

Однако девушка, выслушав меня, кивнула, достала из-под одеяла рукавичку и засунула её в широченный рукав блузки, благо он был снизу присобран на тесёмку. Ялка, собирая на стол, этого, разумеется, не видела. Она, сдвинув брови и не поднимая глаз, плеснула в кружку молока и отломила хлеба кусок. Потом, слегка замявшись, махнула рукой, достала с полки около печи и сунула Насте в ладошку кусочек сахара, такой малюсенький, размером с ноготь мизинца. Его Настюха есть не стала, а незаметно от Ялки спрятала в другой рукав, не в тот, где хоронилась рукавичка.

Молоко она выпила в прикуску с хлебом, поклонилась хозяйке дома и хотела уже выйти, как Ялка бросилась к девушке со слезами, стала просить у неё прощения. Я наблюдал за всей гаммой чувств, что выражалась на лице девушки, и боялся, что она проколется и выдаст себя. Нет, сдержалась-таки, оставаясь спокойной и безэмоциональной, ведь по легенде заколдованный гребешок должен был усыпить все её чувства. Молодец! А то бы весь наш план спасения мог рухнуть.

Около ворот Настю ждала Усачиха. Оглядев придирчивым взглядом девушку, навь осталась довольна и потопала в сторону ямы, молча жестом приказав Насте следовать за ней. Девушка так же молча выполнила её приказ, двинувшись за старухой. Ну, и я, разумеется, не отставал, прячась в придорожной траве и за кустами. Пропустить такое зрелище? Да ни за что! Я уже смаковал эпичность того, что произойдёт вот-вот.

До ямы мы добрались без происшествий. Правда, Настя слегка насторожилась, когда Усачиха велела ей спускаться следом. Но когда я нырнул за навью, мельком подумав, что неплохо бы остаться незамеченным этими нежитями, Настёна более уверенно шагнула следом.

Вот закончился коридор, мы оказались перед дверью. Я мысленно подал Настеньке приказ: «Пора! Рукавица!» Девушка, стоя за спиной старухи, тут же надела подарок Малуши и...

Хорошо, что зеркал тут не было. Лицо Аси мгновенно опухло так, что глазки стали малюсенькими, как у огромной жирной свиньи, да простит меня Настюха за такое сравнение! Потом кожа стала покрываться сыпью, пупырышки вырастали, превращаясь в большущие фурункулы. В довершение всего уши увеличились в размерах и так оттопырились, что даже через платок стали выступать огромными шишками. И, что интересно: рукавичка как будто бы впиталась в руку, её вовсе не было видно!

Усачиха, шедшая впереди и уверенная в том, что она привела своему господину самую прекрасную девушку в округе, даже не стала оборачиваться, чтобы проверить это. Распахнув дверь, она неуклюжей бегемотихой вдвинулась в зал, мы с Настей вошли следом. Я, по проверенной методе, сиганул тут же под комод-секретер, а Настюха замерла чуть поодаль и позади нави.

Болотник завтракал. То, что было перед ним в тарелках, я постарался не разглядывать — достаточно было уже учуять тот отвратный запах, который исходил от блюд, чтобы понять: ничего хорошего там увидеть было нельзя. Серая жижа от того, что ела эта нечисть, стекала по подбородку монстра и капала на его грудь. Периодически чудовище громко рыгало и смачно чавкало, подбирая слюну.

Даже я, кот, еле сдерживал рвотные позывы! Причём кот, почти полвека проработавший в следственном отделе, выезжающий в своей бытности опером на места преступлений, общающийся с такими отбросами человеческого общества, что... Ну, в общем, понятно же. Представляю, какие муки приходилось терпеть неискушённой во всём этом девушке, выросшей в культурной семье и вращающейся в обществе среди цивилизованных и воспитанных людей.

Заметив нас, Болотник отодвинул от себя тарелку, больше похожую на огромный таз — в таком моя бабушка по субботам стирала бельё, когда машинки у нас ещё не было, годах так в тридцатых-сороковых. Монстр выпучил свои жабьи буркалы, чавкнул пустым ртом и... заорал так, что у меня непроизвольно сработал инстинкт. Ну, главный кошачий инстинкт, кто понимает, о чём я... Каждый кот знает, что когда страшно, обидно или злоба перемыкает в мозгу — меть территорию...

Усачиха тоже испугалась, плюхнулась на колени и поползла к Владыке на карачках. Она, видимо, подумала, что тот выражает таким образом свою бурную радость. Приблизившись к кончику его туфли, навь хотела, как в прошлый раз, облобызать его, но получила мощнейший удар в лоб, опрокинулась навзничь и завизжала. Болотник же в гневе вторично ударил старуху, но уже посохом по макушке. Та хрюкнула и стала таять, уменьшаясь на глазах. Под ней растекалась грязная зловонная лужа. Видно, посох имел магическую силу, а не просто служил палкой для опоры при ходьбе.

Наконец Болотник собрался и задал вопрос:

— Ты кто?

Настя, бедная моя девочка, каким-то непостижимым образом вынесшая всё это, тихонько проблеяла:

— Настя я... Из города иду к бабушке... Марии... в Истопницу...

— К Марии? Хммм... — видимо, про бабушку Марию Владыка был наслышан, возможно, даже дружен с ней, потому что дальше гневаться вдруг неожиданно перестал.

Резко успокоившись, монстр ласковым тоном (ну, это я так понял смену его интонации, потому что ласковым этот голос можно было бы назвать лишь с огромной натяжкой) пробулькал:

— Ну так и иди, девочка, к своей бабушке. Спасибо тебе за то, что навестила старика! Привет передавай бабулечке своей!

Гл. 19. Банник Шишок

Поднявшись по ступеням наверх, мы с Настенькой пошли по улице в направлении избы Ялки. Встреченные на пути девки и бабёнки, кто с жалостью, кто с отвращением, закрывали уголками повязанных на голову платков открывающиеся от удивления рты.

— Чего это они? — спросила меня Настюха.

Мне стало искренне жаль девушку. Она же не догадывалась даже, насколько омерзительной стала её внешность. На секунду представил себе реакцию моей подруги, когда очевидное станет ясным и для неё, и похолодел внутри... Эта женская натура! Помнится, они могут впасть в отчаяние от одного сломанного ногтя, прорыдать весь день и взять больничный из-за выскочившего на лице ОДНОГО угря, впасть в депрессию из-за пары лишних набранных килограммов веса. А тут... Бедная моя девочка, как-то ты всё это выдержишь?

— Я так перенервничала, даже в горле всё пересохло. И лицо горит... Просто огнём! Умыться бы, — и Настя свернула к большой бочке с водой, стоящей около забора одной из изб.

Что я мог сделать, как помешать??? Настюха подошла к ней и... глянула в своё отражение. Ну да, не зеркало. Но ясно видно, что её личико с остреньким носиком и громадными глазами превратилось... в свиную харю, усеянную огромными чирьями, да!Внутри меня от жалости всё сжалось и полетело в пропасть. Да лучше бы мне самому... да хоть хвоста б лишиться! Или даже глаза. Чем угодно пожертвовал бы, только чтобы избавить Настеньку от таких душевных мук...

Девушка была так ошарашена увиденным, что даже не заплакала и не закричала. Она просто стояла пнём и смотрела на убожество, отражающееся в бочке. А потом медленно стала сползать на землю, пытаясь схватиться за край ёмкости. И сколько бы я ни пытался послать девушке мысленно успокаивающее: «Это ненадолго, это всё пройдёт!», — она не реагировала на мои сообщения.

Ялка заметила нас и поспешила навстречу. Увидев валяющуюся на земле постоялицу, бросилась её поднимать и... отшатнулась в ужасе! А потом, закрыв лицо руками, бросилась бежать от Настюхи со всех ног.

Но всё плохое заканчивается когда-нибудь. Пришла в себя и Настя. Села на земле. Я мурчал изо всех сил и тыкался башкой ей в бок, требуя ласки, мысленно пытаясь успокаивать девушку обещаниями, что совсем скоро станет она ещё краше, что лучше быть такой вот страхолюдиной, чем женой болотника-сына! И что мне она и такой кажется самой лучшей из всех девушек на земле...

Настя поднялась, пошатываясь, медленно побрела к дому Ялки. Однако и там нас ждало разочарование: дверь ворот была закрыта на засов. Куда теперь идти — вовсе непонятно. Постучались в окно избы рядышком — тоже тишина. Похоже, тут мы стали настоящими изгоями. Видимо, народ посчитал Настюху больной какой-то странной заразной болезнью, и таким способом устроил ей карантин.

Девушка присела на землю под окном Ялкиной избы, привалилась к дому спиной и закрыла в изнеможении глаза. В этот момент из-под ворот высунулась лопата, на которой стояла миска с горячей похлёбкой и куском хлеба. Вот так вот, как в зверинцах дают еду злобным хищникам, так мою хозяйку решилась покормить добрая женщина. И на том спасибо...

Только как дальше-то быть? Не жить же на улице? Нет, можно, конечно, уйти из деревни. Но что-то мне подсказывало, что не все ещё тайны мы тут раскрыли. Не просто так Оксана Чернава заманила нас в это странное селение. Где-то тут все концы и прячутся! Тем более что в яме — доступ к самому Болотнику, который в исчезновении мужа и сына Чернавы наверняка играет не последнюю роль.

А-а-а-а! Чего же я торможу-то? Мне же может помочь домовиха! И я попытался мысленно призвать её:

— Бабушка Малуша! Добрая наша, умная домовиха! Помоги! Подскажи, что нам сейчас делать, куда податься?

Старушка мгновенно материализовалась под кустиком крапивы. Что было странно — Настюха её тоже увидела! Но не испугалась. Да и чего можно испугаться после встречи с Владыкой Болот? Кто его хоть раз увидит, и в городе Призраков перед аборигенами не струсит. А тут всего-то навсего — милейшая старушка размером с валенок.

— Здравствуй, девка, здравствуй, милая. Это я тебя спасла от замужества страшного. Каюсь, способ не из самых приятных, так ведь и дело — непростое. Из деревни вам уходить рановато. Да и куда вы пойдёте-то? В другом месте тебя и вовсе камнями закидають, как прокажённую. А я вам что подскажу: идитя вы в баню, — тихонько нараспев забормотала домовиха.

Она нас что — посылает? Намекает, что надоело ей с нами возиться? Вот тебе и добрая старушка! Бабка Малуша усмехнулась и махнула на меня своим полотенчиком, зажатым в руке.

— Глупыша ты, Пушок! Я вас в настояшшу баню засылаю. Там у мине знакомый банник обитат, Шишок, мы с ым в молодостях... я жа сказывала, ай нет? Ну, да рановато вам ышшо об тех подробностях знать! Короче, должок у няво предо мной имеца. Пока перво время там перекочумаритесь*. А дале видно будет. Токмо не забудьте поприветствовать банника, разрешення у няво испросить пожить в яво владениях. Да моё почтение передать. Так вот прямо и скажите: «Малуша-душа прывет послала для Шиша!» Запомнила, девка? Надо сказать слово в слово, не прибавить не убавить.

— Пароль такой, я поняла, бабушка Малуша. Спасибо тебе. Доброту твою никогда не забуду! — Настя с трудом поднялась на ноги и отвесила земной поклон домовихе.

Со стороны наблюдающим могло показаться, что девушка кланяется дому, в котором её приютили. И пусть сейчас выгнали, но ведь доброту ранее выказали. Так положено. Хотя у Насти в голове про благодарность Ялке мыслей вовсе и не было в этот момент.

— Идёмтя, я вам кратчайшую обходну дорогу к бане укажу, шоба, значица, во двор Ялкин не входить, — Малуша резво поднялась на ножки и заковыляла по-старушечьи вдоль забора.

Мы двинулись за ней. Обойдя забор и свернув по тропке к огородам на задах, вышли к стоящей чуть поодаль баньке. Малуша, махнув на прощание ручонкой, растаяла. Мы же подкрались к халупе с потемневшими стенами и малюсеньким закопчённым окошечком. Настёна вздохнула и взялась за дверную ручку.

Изнутри на нас пахнуло ароматом берёзовых веников и теплом. Настя перешагнула через порог, отвесила поклон. Затем поприветствовала банника, как её научила Малуша. И передала привет — то есть сказала пароль.

Сначала всё было тихо. Потом в углу что-то как будто зашуршало, заскрипело. Зажглась самодельная лампа, стоящая на лавке: миска с какой-то масляной жидкостью, в которой был утоплен скрученный тряпочный жгут. Он погружён был почти полностью, лишь полуторасантиметровый кончик высовывался наружу, который и горел слабым огоньком, источая неприятную вонь.

Затем появился и сам хозяин. Это был обычный мужичок, несколько заросший волосами и косматый, однако с добрым лицом. И — слава Бо... духам, в одежде. Настюха, конечно, не девушка-скромница, в той своей жизни повидала, думаю, немало. Но вдруг у неё и в мозгах случился перекос в сторону юности?

Я же вон стал стеснительным подростком с кучей комплексов. Хотя — мне ли таковым становиться... Циник и прожжённый холостяк, дамами пользующийся лишь в случаях крайней необходимости. Вспоминать даже противно, до какой степени я был жёстким мизантропом в той реальности, высмеивающим любые проявления сантиментов.

— Упреждать о том, что болтать обо мне — ни-ни! — думаю, лишнее. Сами разумете, народ тута недоверчив да тёмен. Явяцо с вилами да топорами, баньку мою сожгут. Меня, ясен пень, не пымают, а неприятностев наворочат. А я ж туточки уже обжилси, ко мне, вона, шишиги соседские, быват, заглядают... Нда, быват, а чаво? Не ватрух** жа я какой! А Малушу-то я помню... Да и как таку забыть-то? Ох, зазнобой моей она была! Озорница кака! Ни одна шишига*** таперашня ей и в онучи**** не йдёт. Да чаво енто я заболталси-то? Гостей жа угошшеньем встренуть надоть ба.

Рукой старичок указал нам на лавку. Настёна уселась и вовремя — ноги уже практически не держали её. Я запрыгнул следом и потёрся боком о её локоть. Девушка как-то между делом погладила меня... Мне такое небрежение было очень обидно... Хотя должен же понимать, что я кто? Просто кот. Обычный и привычный до зубовного скрежета.

Вон, она даже в последнее время совсем перестала меня стесняться: переодевается ли, умывается, даже не прогоняет. С одной стороны — приятно, любуйся на девичью красу, сколько душе угодно. А с другой — обидно... Она же так поступает не с какой-то целью, а от здорового пофигизма. Ну, и правда ведь — кота ей, что ли стесняться?

Тут мысли мои неожиданно перескочили. А вдруг я останусь в таком обличии на всю оставшуюся жизнь? Это ж... Это ж... У меня даже слёзы на глазах выступили. Пришлось сделать вид, что я просто умыться решил. Стал лапой драть свою морду от уха к носу. Не дай Бо... кто из духов заметит, что кот — и плакать вздумал!

— Хорош у тебя котишша, справный, — Шишок с насмешкой глянул на меня. Заметил, глазастый, что я тут мокроту разводить начал... — Любит тебя, верно. Это хорошо. Не обижай яво. А вот гостей нам нынча намывать не стоит! Не нужны оне нам тутося. Брысь а ты! Вон, под лавкой тебе в плошку хлёбово налью, пошамаешь.

Банник полотенцем согнал меня с лавки и сунул под нос какую-то миску с непонятно чем. Есть хотелось неимоверно, поэтому я даже не стал разбираться, что мне предложил хлебосольный хозяин, а просто стал наяривать довольно приятную пищу, пахнущую пшеном и вяленой рыбой. А что? Очень даже съедобно.

В это время Шишок махнул снова полотенцем, и перед Настей появился грубо сколоченный деревянный стол, очень похожий на лавку, на которой она сидела, но на более высоких ножках. Потом банник как будто подхватил из воздуха миску, поставил перед девушкой. И ломоть хлеба он тоже взял из ниоткуда. Ложка же сама собой вдруг оказалась в руке у Насти.

Девушка благодарно кивнула, встала и поклонилась Шишку. Тот разулыбался во весь свой рот.

— Ешь а ты, не журись. Тебе силы завтрева ой как понадобятся...

________________

перекочумаритесь* — переждёте (устар., арх.):

ватрух** — сердитый, угрюмый, нелюдимый мужчина (просторечное);

шишига*** — дух, живущий в банях, но женского пола (банница);

онучи**** — портянки, наматывающиеся под лапти.

Гл. 20. Странные сны-воспоминания

После ужина уже перед сном Шишок нам пояснил, что бояться нечего:

— Если Ялка вздумает в баню наведаться, я её спугну завываниями своими. Да и не ходят обычно по баням люди ночами: бояться нечисти, и правильно делают. Ночь — она для нас и отведена. Хотя иной раз бывают и дуры. Ведуньями себя да колдуньями возомнят. Прутся ночью в баню ритуалы каки-то глупые творить. Ох, мы уж тут над нимя шуткуем! Ну, какой, быват, и потрафим малёхо — енто ежели хороший гостинчик принесёт. Сполним то, чего она просит. Вот Ялка намедни мине молочка принесла да рыбки сушёной. А попросила-то всего ничаво: шоба в мужеский день я ей мужичонку какова подогнал поласковей да по сноровистей. Дитё родить хочет.

— А что это за мужеский день, дедушка Шишок? — Настёна вылупила глаза на банника.

— Да ты не знашь рази? Тута же в деревне одне бабы живуть. Мужикам ходу нет окромя однова денёчка. Недаром же зовётся поселение Новодевкино. Сперва-то тут токмо те обитали, которы от своих мужиков сбёгли, прятались оне. А потом и другие стали к ым примыкать. Тяжело было сперва, да мы, банники, овинные, домовые, а то и луговые дажа, подмогать взялись. Антиресно нам стало, как бабы одне, без мужиков, справляться почнут. А те и правда, мало-помалу, но обжилися. Токмо вот деток без мужиков на свет произвесть никак не могли. А куды же натуру свою бабску деть? Хочут же оне деточек-то тётёшкать. Вот и придумали выделять денёк единый, кады мужикам ход в деревню открыт. Завтрева как раз тот праздник великий и наступит. Малуша, мабуть, забыла про няво. Да шо с ей взять-то — старуха уже почти. Самой-то мужика не нать, от думат, шо и другие такия жа. Ой! А ведь точно: завтрева перед вечером все бабы почнут бани топить, шоба пред мужиками красавишнами выступить. Так шо утречком придётся вам отседова уходить в лесок. Тама переждёте до ночи, куды ж деваться-то. Ну, а опосля ужо вертайтесь. Милости просим.

Значит, не сильно я ошибался, предполагая, что Новодевкино — деревня русских амазонок. Самые настоящие амазонки и есть эти новодевкинцы. Или, правильнее будет сказать, новодевки? Хотя смешно получается, тут же старух да баб, уже детей имеющих, больше, чем истинных девиц. Ну, на Руси такое не редкость! Назовут село Медвежье, а там о медведях слыхом не слыхивали. А ещё смешнее названия типа Сучкино. Там что, сучек больше, чем кобелей, что ли? Ну, про Комары, Хомяки и Воробьи понятно. А чем может похвалиться село Широкая щель? Драченино? Упоровка?

Пока я так размышлял, Настя натурально под рассказы банника начала клевать носом.

— Э, да ты, девка, видать, сморилась. Ланн, бум ночёвничать готовиться, — прошелестел старикашка.

Спать банник уложил девушку на полог, где обычно во время помывки люди парятся. Повозюкал руками над досками — и вот тебе уже тюфяк, набитый соломой. Вместо одеяла хозяин выдал тулуп:

— Ночами тута холодает. Хучь вчарась и было натоплено, а за ночь да за день печурка остылая совсем. А стены не утеплёны. Так что укрывайся, девонька. Ну, и котяра твой тебя греть будет, — он усмехнулся. — Будешь хозяйку греть-то, мохнатик?

И за ухо меня дёрнул, прощелыга. Не больно, да обидно. Явно же, что насмехается! Догадался поди, нечисть банная, что не кот я, а оборотень в каком-то смысле слова. Так и хотелось его тяпнуть или царапнуть... Но нельзя — выгонит, куда мы? Терпи, Павел Барков, пренебрежение и зубоскальство какого-то духа нечистого, хотя и мытого, ради девушки хотя бы.

Настенька, как и всегда, засопела тут же, лишь коснулась её голова подушки. А мне вот никак не спалось. Я уж и свернулся калачиком, и нос спрятал поглубже в шерсть, и глаза зажмурил изо всех сил — никак не идёт сон, хоть ты тресни! А тут ещё мысли всякие в голову лезть начали...

Во-первых, стал я обдумывать тот факт, что цвет глаз Настеньки и Оксаны странно похож между собой. Зато я лично ни у кого из знакомых таких глаз больше не видел. Это раз. Настя видит Шишка — это два. Бабушка Малуша намекала на то, что Настя — не обычный человек, вроде какими-то способностями обладает — это три. Значит... Офигеть! Как я раньше-то об этом не подумал?

Анастасия — морская дева, сестра Оксаны! Вот почему они мне казались похожими-то! Что мне это даёт? Да, почитай, ничего... И вообще, тут тоже много белых пятен. Баламутень утверждал, что морские девы, выйдя на землю и получив облик обычной человеческой девушки, получают от отца во владение реку. А у Насти же не было никакой реки. Может быть, это потому, что жила она в городе, где никаких рек в помине нет? Нет, тут как-то не сходится.

Так, возвращаемся назад. Морской Владыка давал дочерям реку во владение... в приданное! Вот, вот оно, ключевое слово — «в приданное»! То есть девушка должна была выйти замуж. Получается, Настя замуж никогда не выходила? Странно... Такая красивая, умная... ну, я уже на повтор пошёл, кажется. Интересно было бы узнать, почему Настюха замуж-то не вышла...

И тут в моей голове прозвучал голосок бабушки Малуши — подслушивала, бабулька-хулиганка, мои мысли, похоже:

— Ну, раз хочешь узнать ответ на этот вопрос — подсоблю. Сам сейчас всё и увидишь...

И захихикала насмешливо. Под этот её смешок я вдруг неожиданно для себя провалился в крепкий сон...

... Сны бывают разными. Иные чёрно-белые, где кадры несутся, как куски разных фильмов, склеенные беспорядочно и запущенные в ускоренном режиме. Такие сны практически нельзя пересказать, они быстро забываются. А есть другие, цветные. Это не просто сны — самые настоящие фильмы, с сюжетной линией, деталями, твоими мыслями, которыми ты сопровождаешь увиденное. С твоими чувствами...

Вот и мне сейчас приснился цветной сон. И был он похож даже не на фильм, а на воспоминание. Двадцать пять лет назад. Я работаю в следственном отделе. И мне всего лишь тридцать пять лет. Можно сказать, мужчина в полном расцвете. На голове такая шевелюра — девушки завидовали! Ведущий следователь.

И тут к нам в отдел присылают девчушку, зелёную совсем. Худенькую, стеснительную до невозможности. Как же её звали? Ах, да! Вроде бы Асей. Редкое имя в те времена. Я его только у Тургенева встречал, рассказ у него такой был, «Ася». Я ещё сильно был удивлён, что кого-то и сейчас называют так мило и так просто...

Стоп! Ася... Это же производное от Анастасии!!! Неужели???

... А эта Асенька то и дело ко мне подходила со всякими своими вопросами. Она же, хотя и имела «красный» диплом, но по юридическим специальностям нигде поработать ещё не успела. Хорошая девушка была, наивная и доверчивая. А я — ловелас и отпетый циник. Не то, чтобы я хотел ей причинить какое-то зло, нет. Я просто даже в голову не брал, что наша короткая связь будет иметь последствия.

Но буквально через три месяца Асенька вдруг уволилась. Я как раз об ту пору переключился на бухгалтершу, которая давно уже строила мне глазки. Как-то само собой всё получилось: праздновали Новый год тёплой компанией, выпили лишку, а на утро я уже проснулся с ней в одной постели. И сразу после выходных Асеньке кто-то об этом, видимо, доложил. Она и уволилась без отработки, по семейным обстоятельствам.

Ну да, я сначала хотел её найти. Но она как в воду канула. Вроде бы куда-то уехала, на какую-то комсомольскую стройку. И что мне нужно было делать? Ехать за ней? Ага, прям вот так: бросить работу, где я уже многого добился, и мчаться чёрт знает куда и чёрт знает зачем! Я был слишком прагматичным, чтобы совершать подобные необдуманные поступки. И об Асеньке у меня осталось лишь мимолётное воспоминание, подобное тому, как однажды в жаркий день ты долго мучился жаждой, а потом напился чистой родниковой воды. Вроде и было что-то хорошее, но сам ты за это ничего и никому не должен.

На этом первый эпизод закончился. Я проснулся, посмотрел на тихонько посапывающую девушку и чуть не взвыл от зла на самого себя. Такую девушку упустил! Олух царя небесного, осёл тупой и упрямый, дикобраз самодовольный!!! А, кстати, почему же я не запомнил, какого цвета у Асеньки были глаза? И тут же сам себе ответил: «Почему??? Да потому что Павел Барков — конченный эгоист, распущенный ловелас, тупое животное, не способное чувствовать!» Не... С тупым животным я, кажется, погорячился. Не стоит обижать братьев наших меньших...

Встал, спрыгнул с полога на пол. Побродил по бане. Повылизывался. Но сон таки через некоторое время снова меня сморил и, как ни странно, продолжился.

... Теперь я уже видел себя более взрослым. Мне уже лет пятьдесят. И меня пригласили в какую-то школу провести лекцию о том, как это здорово — соблюдать закон. И как это гнусно — не соблюдать оный. Короче, лекция предполагалась наитупейшая, которую обычно никто не слушает, но ради галочки проводить велят. Кто-то там, сверху, распоряжения спускает.

И вот я в школе. Вышел на сцену актового зала. Детишки сидят, лет по десять-пятнадцать всем, шушукаются, хихикают. Кто-то втихаря в «морской бой» жарится, кто-то в «балду» — вот и листки друг другу скрытно передают. А те, вижу, и вовсе походные шахматы достали и играют без зазрения совести. А одна девчулька как вперилась в меня своими глазищами... Синими-синими... Так и не отводила взгляда ни на минуту...

После лекции эта девочка подошла ко мне и попросила подписать книгу. Смешно, но это был томик стихов А. Фета «Вечерние огни». Девочка попросила сделать надпись для её мамы.

— Напишите, пожалуйста, так: «Милой Настеньке. Помню...» И подпись поставьте.

И я, как сомнамбула, почему-то выполнил всё, что попросила эта девчушка: подписал незнакомой женщине книгу, где сообщил, что я её помню. А незнакомой ли? И почему-то имя «Настенька» тогда у меня совсем не ассоциировалось с Асей. А ведь, по всему выходит, автограф у меня брала её дочь. И, возможно, моя тоже...

Хотя, я думаю, так бывает только в любовных романах. Никакая дочь Аси не моя. Глупости всё это! Так тогда и подумал я. И постарался поскорее забыть глупый инцидент. Нет, была, конечно, мысль навестить бывшую подругу... Но у меня на вечер была запланирована встреча с бывшими сослуживцами, поэтому я отложил мероприятие на завтра. А там и вовсе забыл о произошедшем. Да и не очень хотелось всё это ворошить, если быть совсем уж честным. Я ж тогда свободу свою ценил превыше всего. Да и не обещал я ничего этой Асе.

Гл. 21. Спасённый лось

Лишь забрезжил рассвет, Шишок поднял нас. Завтракали мы пшённой кашей, которую Настя запивала молоком. Мне же банник кашу навалил в миску и сразу туда же молока плюхнул. Вкуснотища! Давно я такого уже не лопал. Имею в виду, что нормальную человеческую еду не ел.

Так-то ночью, в перерыве между этими странными сновидениями-воспоминаниями, удалось мне мышь в бане словить. Стыдно сознаться, но я её сожрал прям целиком — с шерстью и костями. И даже ни капельки противно не было. Неужели всё человеческое во мне уже практически отмерло??? Да ну... Я же радуюсь пшённой каше. А вот хотелось бы мне солёного огурчика? Уже только при вспоминании о таком лакомстве, которое раньше мне доставляло удовольствие, у меня почесуха нервная началась. Пришлось даже задней лапой подрать за ухом, чтобы отпустило.

После завтрака банник выдал Настюхе узелок, в котором был костяной инструмент, напоминающий кухонный нож, ломоть хлеба и балакирь с молоком. Потом, коснувшись корявым пальцем браслета на руке девушки, как-то загадочно хмыкнул и вытолкал нас на улицу, указав направление, в котором должны мы были двигаться, чтобы в лесок попасть.

По утренней росе бежать было совсем не радостно. Пузо намокло за минуту, трава, жёсткая и высокая, хлестала по морде, норовя высечь мне глаза. Я хотел даже помяукать от боли, но стерпел: не надо производить шума, чтобы не привлечь чужого внимания.

Насте тоже доставалось. Лапоточки её намокли не хуже моего пуза, сарафан по низу тоже весь росой пропитался — хоть выжимай. По ногам хлещет, как простыня на ветру, которую сушить вывешивают на верёвку после стирки в ветреную погоду. Но девушка стойко терпела все эти неприятности, хотя я видел — держится она из последних сил.

Наконец мы всё-таки добрались до лесочка. На опушке останавливаться не стали — углубились чуточку. Тут под берёзкой и уселись отдохнуть. Настёнка привалилась к деревцу и задремала. Я у неё на коленях расположился. Мокровато, но всё лучше, чем на голой земле брюхо студить. Хоть какая-то выгода от нового моего облика — могу спать не на голой земле, а рядышком с тёплым человеческим телом. А вот будь я, к примеру, лошадью или коровой? Да тем же самым кобелём, к примеру, но крупным, мелкоту-то всякую вроде йоркипу, чихуахуа да болонок пока же ещё не вывели? Худо было бы совсем, да...

Но хорошенько отдохнуть у нас не получилось. Какой-то трубный звук пронёсся над лесом... С одной стороны страшный, а с другой — какой-то жалобный, что ли. Память мне подсунула воспоминание из детства: однажды я уже слышал такой вой... Или придумываю? Нет, точно слышал... Это же так лоси орут! Господи! Лоси — зверюги ещё те! Не смотри, что травоядные, а не хищники, по осени они становятся такими агрессивными, что встречи с ними лучше всего избегать. Только перед медведем и пасуют.

Нет, было бы у нас ружьё — другое дело. Застрелить-то громадину такую можно и издалека. Но где его сейчас, это ружьё, взять? Вступать в рукопашную с лосём коту да девушке — это ж идти на верную смерть. Само собой, что я вскочил, вздыбил шерсть и метнулся под куст. Даже не успел сообразить, как уже очутился на верхушке осины, что росла чуть дальше берёзки. Эх, тварь ты трусливая, кот Пушок! Любовь, вожделение, эротические фантазии — это одно, а своя шкурка дороже? Бросил хозяйку на произвол судьбы при первом же намёке на опасность?

Неимоверным усилием воли я заставил себя сползти вниз. Инстинкт самосохранения так и тянул меня снова забраться куда повыше. Но человек я или таки тварь дрожащая? Пусть даже внешне вовсе больше тварь дрожащая... Но в душе-то — человек! Слез-таки и заткнул свой инстинкт.

Зато Настёна вовсе даже не испугалась. Вскочила и понеслась на звук. Ну да, пытался я её остановить. И мысленными призывами, и практически. За подол зубами хватал — это раз, под ноги ей бросался — это два, вопил громким ором, будто мне хвост прищемили, и по траве катался, изображая последнюю стадию предсмертных судорог — это три, четыре и пять. Ничего не помогало. Девушка немилосердно заехала мне по морде пяткой, шикнула, обозвала даже... нехорошим словом, которое я не берусь здесь приводить. Нелитературно, в общем.

То, что бабы — ду... простите, что девушки часто не пользуются мозгами, а логика у них и вовсе отсутствует — это я знал ещё из своего человеческого опыта. Но чтобы настолько не дружить с головой! Напрочь не иметь чувства самосохранения?! Настя, одумайся!!!

Я взывал к разуму хозяйки, но сам всё же бежал следом. Друзья должны быть рядом... как бы ни хотелось спрятаться и переждать. Настя же не обращала на меня ни малейшего внимания.

Очень скоро перед нами раскинулась полянка. В центре её торчал вбитый крепкий колышек, к которому чуть ли не вплотную был привязан стреноженный лось. По всему было видно, что в таком состоянии животное находится уже давно. Сохатый полностью обессилел. Согнув передние ноги в коленях, почти касаясь мордой земли, он покачивался из стороны в сторону. Вся его шкура была изранена так, что выступала кровь. Да ещё кто-то нанёс на туловище жирные мазки мёда. Зачем бы?

Солнышко к тому времени уже поднялось, стало пригревать. И стало даже коту понятно: кто-то специально придумал такую изощрённую казнь животному. На мёд и кровь слетелись громадные мухи, пчёлы, осы, оводы и слепни. Они бросились безжалостно жалить измученного лося. Тот пытался отбиваться от насекомых рогами, хвостом, но у него плохо получалось. Увидев нас, животное затрубило совсем жалобно и... из его глаз скатились по морде две крупные слезы.

— Бедненький!!! Сейчас я помогу тебе!

Ну, конечно же! Самопожертвование — любимое женское занятие во все века. Ты ему поможешь, а он за это тебя просто затопчет! Или на рога поднимет. Хотя может и... Гон же у них, у лосей, дура!!! Одумайся!

— Сам дурак, — шепотом ответила мне девушка.

Вынув из узелка костяной нож, Настя стала перерезать путы, связывающие ноги зверюги.

—И не фиг тут прохлаждаться, коль прибежал за мной сюда. Наблюдать мог и с верхушки ольхи. Отгоняй-ка вон лучше оводов да мух. На большее-то ты не способен, как я погляжу. У тебя ведь лапки... Ха-ха. А так хоть такая польза от тебя будет, — бросила мне презрительно. — Трус.

Так меня уже давно никто не обижал... Эх, был бы я мужиком, я бы! Шерсть на моём загривке поднялась, хвост тоже распушился и принялся мотаться справа налево, словно пипидастр в руках трудолюбивой уборщицы. Я был зол. Ох, как же я был зол! Даже пустил в сторону Насти пару сверкающих гневом взглядов. Жаль, она не обратила на это никакого внимания.

Но через пару секунд гнев постепенно стал уступать место здравому смыслу. Угу, и что бы я сделал, будь мужиком? Вызвал бы девушку на дуэль? Обиделся и ушёл? Ответил ей оскорблением? Да, чего уж там, беззащитен мужик против женских слов, как это и ни прискорбно сознавать.

Хотя... В чём-то ведь права Настя-Ася. Трус ты, Павлик Барков, был трусом в человечьем обличии и им остался в кошачьей шкуре. А по всему по этому выходит, что сейчас получил ты, тварь эгоистичная, вполне заслужено. Трус — он и в Африке трус. Дан тебе приказ — отгонять насекомых, значит, отгоняй.

И я стал метаться вдоль туши, лапами и хвостом смахивая самых крупных летающих паразитов. И да, парочка сволочуг крылатых таки успела меня ужалить. Особенно болезненным был укус осы. Она угодила мне прямо в нос. Морда тут же отекла, один глаз полностью перестал видеть, другой с трудом посматривал в узенькую щёлочку.

Тем временем Настя освободила лосяру от верёвки и напоила его НАШИМ молоком. Тому удалось сделать несколько шагов в сторону деревца, где он и упал в тенёчке.

— Охраняй его. А я пока за водой схожу, слышу, тут родник недалеко. Надо отмыть бедняжку от мёда, а то не дадут они ему покоя.

Шта??? Он, значит, бедняжка, да? А я так, мимо проходил, на осу наткнулся ради собственного удовольствия? И я — не бедненький вовсе, мне даже за такое героическое самопожертвование капли жалости не положено? Такая бессердечность моей подруги, хозяйки, а если честно, то почти что уже избранницы, глубоко ранила.

Но больше всего мне-котейке не понравился приказ хозяйки. Меня оставляют рядом со зверюгой один на один? Да он даже нечаянно может из кота отбивную сделать, просто мотнув неловко башкой со своими рожищами! А если копытом вдарит? Тут даже самый храбрый и безрассудный мелкий зверёк спасует... Настя, возьми меня с собой! Я тебе пригожусь на ручье больше, чем здесь!

Но Настя так сверкнула на меня своими синими глазищами, что я заткнулся даже мысленно. Ладно, пусть командует. Пока лось, вроде, агрессию не проявляет. Может быть, ещё и обойдётся без особых потерь...

Настя бегала на родник раз пять. Каждый раз она сначала предлагала лосю попить из балакиря, в котором раньше было молоко — наше молоко, кстати! А потом, уже после четвёртого похода на ручей, девушка отмывала рогатую скотину, окуная в воду свой платок.

Волосы у неё, кстати... Она даже растрёпанная была прекрасна! Не будь я котом, а... Хватит, Барков, мечтать. Сейчас ты кот, и веди себя соответственно. Сказано — отгоняй мух да оводов, значит, исполняй.

Гл. 22. Я весь на измене...

Ну, ладно, молоко споила зверюге. Так она и хлеб ему отдала! А тот и доволен. Сожрал, как будто так и положено. Правда, лизнул Насте руку... Странный этот лось, однако. Неправильный какой-то. Когда Настюха устало привалилась к берёзке, я подлез к ней на колени и ткнулся распухшей мордой ей... прямо в грудь. Ну, типа, сослепу ошибся. Мягонькая она у неё такая, такая вся... натуральная, без всяких там лифчиков с пушапами, через которые и грудь-то не прощупаешь.

Настя открыла усталые глаза и засмеялась:

— Ой, озорник же ты, Пушок! Сейчас бы надрала тебе уши, не будь ты травмирован. Дай чуток отдышусь, потом тебе водички принесу. Надо и твою мордаху охладить, сразу полегчает, вот увидишь.

От этого проявления человеческого участия у меня на сердце потеплело. Даже слезы на глазах выступили... Любит она меня, точно любит! Просто вот такая вот: жалостливая, отзывчивая. А этот лось — он сейчас полежит да и уйдёт в лес по своим делам. Что ему ещё делать-то? А я с Настенькой своей останусь. Опять и навсегда...

И только я с наслаждением развалился на коленях у девушки, зажмурился от удовольствия и мурчало своё включил, как её снова повело... Подхватилась этой зверюге траву рвать: он, видите ли, давно уже тут, видимо, оголодал, обессилел. И забыла своё обещание про водичку, которую хотела принести, чтобы мне укус осиный полечить. Ну и пусть! Пойду сам на родник — что я, безногий, что ли? Это лосенька у нас тут такой весь из себя слабенький да немощный. А я — кот, и это звучит гордо!

Сказано — сделано. Родник нашёлся сразу же, хотя чесал я до него минут десять по ямам и буеракам. То через стволы поваленные перебирался, то в колдобины спускался, а потом наверх выбирался. Да уж, представляю, как было трудно девушке идти тут, да ещё и балакирь полный нести в руках, стараясь воду не разлить. Всё-таки она героиня настоящая, моя Настенька!

Но тут появилась ещё одна проблема: я же кот, потому водоёмов, как выяснилось, боюсь до невозможности. Мозгами понимаю: надо охладиться, хотя бы морду намочить. А инстинкт кошачий меня держит, словно капканом. Подойду, наклонюсь и — с фырканьем отпрыгиваю, как ненормальный. Ну, и что тут делать?

Пока я так скакал вокруг родника, из кустов выскочил перепуганный заяц — как выяснилось, ушастый убегал от лисы. Не заметив дурного кота, он толкнул меня башкой в спину, и я полетел в воду ракетой. Кстати, заяц сиганул за мной следом и поплыл на другую сторону. Вот уж ни разу не знал, что косые умеют плавать. Зато у меня способность не погружаться в воду никуда не делать, ура! Я как на льдине оказался — сижу себе, довольный и сухой. Мордой по поверхности холодной елозю и укус охлаждаю. Сочи! Даже нет — курорт Средиземноморский, побережье Адриатического моря, вот как. Помню, был в Загребе... В общем, балдей — не хочу!

Но тут следом за зайцем из кустов выскочила лисица и тоже плюхнулась в воду. Ну, так-то мне как бы и по фиг, догонит рыжая зайку или нет. Не я природу придумывал, не мне в неё коррективы вносить, а лисы издревле грызунами питались. Но жалко же... Да я и всегда был на стороне заек, с детства ещё, когда бабушка сказки рассказывала. Мультики-то появились позже, я уже взрослым дядькой был. Но тоже поглядывал одним глазком. И тоже за заек болел, между прочим.

Короче, запрыгнул я на спину хищнице, впился когтями ей в шкуру, задними лапами работаю — деру изо всех сил. И даже зубами стал себе помогать. Лиса завизжала — наверное, больше от испуга, нежели от боли. Мех у неё густой, хоть и только начало осени, чёрта с два догрызёшься до мяса. Зато уж шерстюка в пасть понабилась — аж рвотный рефлекс стал долбить.

А лисица ну извиваться, пытаясь освободиться от незваного наездника. Только не тут-то было! Я крепко вцепился. Более-менее здоровым глазом увидел, что зайка выбрался на сушу и поскакал в лес. А тут как раз я и заприметил ветку ивы, растущей недалеко — она опускалась почти к самой воде. Ну, я и запрыгнул на неё. Лиса ещё немного побултыхалась, удивлённая неожиданно наступившей свободой, и поплыла назад. Тоже увидела, что гнаться больше не за кем.

Когда рыжая скрылась в лесу, я тоже назад к берегу направился. Спокойно так себе пошёл, как Иисус в знаменитой легенде. Довольно интересное занятие: смотришь под ноги и видишь всё, что под водой творится. Страшновато, конечно... Когда мы по болоту чапали, там же оно было тёмным, как будто просто земля, чуточку политая грязью. А тут почти такое же ощущение, как по льду идёшь прозрачному.

После охладительных процедур мне действительно стало полегче. Даже отёчность слегка уменьшилась. По крайней мере, и второй глаз стал чуточку видеть. Выбравшись на берег, я пошёл на поляну, где оставил лосяру с Настей. Открывшаяся картина заставила содрогнуться всё внутри... Лучше бы я утонул или меня сожрала бы лиса! Лучше бы насмерть зажалили оводы совместно с осами!! Лучше бы одуревший от гона дикий лось, ненароком пришедший на водопой, затоптал бы копытами!!!

На полянке над тушей безмолвно валяющейся в траве зверюги щебетала МОЯ Настенька! Да ещё как щебетала — так мать лопочет над родным ребёнком. Нежно, ласково. Гладила его... Меня она так никогда не гладила! Похоже, даже внимания не обратила на то, что я исчез. И даже не заволновалась, что меня так долго нет. Изменщица... Да, предательство — второе имя вам, женщины!

Пока я, растерянный и обескураженный, молча наблюдал эту картину маслом, не имея сил двинуться, Анастасия вдруг наклонилась и... поцеловала эту зверюгу! Прямо в морду. А тот даже взвыл от восторга! Ты, тупая скотина, безмозглая дикая тварюга, разве ты можешь что-то понимать? С чего это ты тут выть вздумал так восторженно? Гормоны, что ли, взыграли? Только бы это копытное не набросилось на девушку, приняв её за особь своего вида...

Эта мысль меня заставила похолодеть. Да пусть не думает, падла рогатая, что если я кот, то меня можно со счетов сбросить! Коты — они ведь, если их разозлить... Хотя... Фу, какой же дебил ты, Пабло, всё-таки: где ты, шерстянка хвостатая, видел, чтобы лоси целовались во время гона? У них другие приоритеты, другие правила выражать эмоции и привлекать особей противоположного пола. Так что же тогда получается-то, а? Этот лось как бы не совсем и лось, что ли?

Но на всякий случай я таки приготовился к защите своей подруги — эта скотина парнокопытная своими странностями мне всё же не внушала полного доверия. И я, прижавшись к земле, ощетинился… Секунда… Готовность к прыжку номер один… Ещё полсекунды — готовность номер два… Ещё четверть секунды — и в полёте я с наслаждением вцеплюсь в эту противную нахальную морду, вырву глаза этому ублюдку, откушу ему нос! Ха-ха!

Ни один кот никогда не должен спускать обиду — правило всех веков и миров! Мсти всегда и мсти везде, до самой капли донца, мсти — и никаких гвоздей, вот лозунг мой и солнца! Ну, может, я тут чуточку и переврал, не суть. Но главная идея лежала на поверхности. И был готов привести её в исполнение, через восьмую часть секунды уж точно, но...

Но тут неожиданно случился облом. Видимо, я где-то просчитался. Только совершить героический прыжок на противную морду лося моему коту не удалось.

Скотина вдруг засверкала искрами, повелась волнами... Ну, так ещё в мультфильмах бывает, когда волшебство изображают. И вместо лося неожиданно появился... Никита! Тот, который хотел Настю в болоте утопить. Я взвизгнул и тут уже точно набросился на него, вцепившись в ненавистную рожу когтями. Даже успел зубами хватануть подлюгу за нос! Только до конца расправиться с врагом не успел: меня вдруг накрыла такая слабость, что мир перед глазами сначала поплыл, а потом и вовсе утонул в темноте.

Когда я очнулся, то увидел над собой склонённое личико Настеньки. Она радостно смеялась, гладила меня и верещала:

— Дурачок ты мой! Защитник! Как храбро набросился-то, смотри, Никитушка! Вот он какой, мой Пушочек!

Никитушка? Это она его — Никитушкой??? Совсем сбрендила, что ли? И, кстати, отёк с морды-то моей вроде бы спал, глаза — оба-два — смотрели на это безобразие вполне так себе нормально. Ох, лучше бы мне вовсе ослепнуть, чем такое увидеть...

Настя нежно прижималась к этому подлецу, а он бессовестно держал её за талию. Я хотел вторично исполнить свой трюк, вцепиться в эту противную харю ещё раз, но тут... услышал в мозгу голос Оксанки: «В глаза смотри, Барков!» Опять? Да когда же кончится это преследование?

Но таки я послушался опять. Отложил свой героический бросок и поднял взгляд на морд... то есть на лицо этого Никиты. Офигеть! Никита смотрел на меня — это был без сомнения Никита, но... Цвет глаз парня был другим! Да-да, они были не болотно-серыми, как у того Никиты, который хотел принести в жертву Настеньку, а ярко-синими... как на картине, которую я видел в светёлке Аси, когда лазил к ней туда в окно.

Выходит, мы спасли настоящего Никиту, сына Оксаны? А Настя, поцеловав его, уничтожила колдовские чары, как это было в сказке про царевну-лягушку? Нда... Век живи, век удивляйся. С одной стороны — это здорово, доброе дело, и всё такое. А с другой...

Похоже, меня вывели из игры. Теперь я уже не могу больше мечтать о взаимной любви своей избранницы... Вернее, мечтать-то могут все, но не всем обломится счастье взаимности. И мне, глупому коту, теперь бессмысленно ждать, что мечты мои сбудутся. Вон как у неё глазки-то светятся счастливо.

Я сник. Было такое чувство, что из меня выкачали весь воздух разом — тело отяжелело и дышать стало нечем. Но тут под кустом я заметил снятую обувь Насти — она, видимо, решила дать отдых своим ногам. Желание навалять кучу в лапти этой изменницы просто распирало меня... С трудом подавив главный кошачий инстинкт, я просто подергал хвостом на ствол дерева. Стало чуточку полегче.

И, кстати... А куда делись её прыщи и одутловатость лица? Малуша говорила, что такое продержится до зимы! Обманула? Или этот Никита сумел из чувства благодарности в ответ на избавление от злой магии снять с девушки чары Малуши? Похоже, мне тут совсем делать больше нечего...

Я опустил хвост и грустно побрёл вглубь леса. Пусть меня съедят волки, пусть меня задерёт медведь, пусть меня закусают оводы и осы...

— Пушок! Ты куда намылился? А мужа Оксаны кто будет спасать? Ты же обещал. Или забыл?

Знает ведь, чем бывшего следака взять. Дело, особенно такое вот запутанное и странное, для меня всегда стояло и стоит на первом месте. Так что не время пока ещё мне свой котский характер показывать. Вернее, кошачий, ну, да не суть. Не филолог я ни разу. Хотя звучит новое словечко очень круто и правильно.

Пришлось возвращаться. Я сел под куст с самым наиобиженным видом и, нагло задрав заднюю ногу выше головы, с абсолютно безразличным видом взялся вылизывать...

Ну да, это действие у меня уже давно вошло в привычку, хотя в начале думал — противно будет. Ан нет, ничего. Даже приятно. Как будто бы разминаешь застоявшиеся мышцы после долгого сидения. Ничего противоестественного. Как отвыкать буду, когда снова человеком стану? Ну, если стану, конечно же...

Гл. 23. О родителях Никиты

— Ну, ты, Барков, обнаглел в конец... Ладно, себя кретином изображаешь, так ещё и меня тут полным дураком хочешь выставить? Чтобы я и поверил в эту муть??? — полковник снова подкрался незаметно сзади и, прочитав мою объяснительную, выдернул лист у меня из-под рук и грозно потрясал им у меня перед носом. — Ты же следак, ты же не можешь не знать, с какой силой пистолет должен вдарить этого несчастного Мотю в лоб, чтобы срикошетить, да ещё и метко попасть тебе прямо в руки? У Моти от такого удара не только на лбу синяк должен появиться, а вся башка в блин расплющится!

— Тогда, может быть, оставим харизму и напор? — вяло предложил я.

— Молчать! — полковник так дербалызнул по столу кулаком, что чернильница, которой, кстати, никто давно не пользовался, но выбрасывать не спешили, поскольку это был подарок генерала отделу ко дню милиции, подпрыгнула и жалобно звякнула. — Ладно. Оставь своё враньё про рикошет. Пусть генерал тоже поржёт, у него с чувством юмора, вроде как, всё нормально. А вот про то, куда делось тело обмотанного проволокой, написать тебе придётся-таки. И без харизмы мне тут! — он погрозил мне пальцем. И снова прямо перед носом, будто я ему шкет малолетний какой.

Ну, и что мне писать теперь? Никакой фантазии не хватит. А я же не писатель, в конце-то концов, чтобы выдумывать всякие объяснения событиям, произошедшим при непонятных обстоятельствах... Но деваться-то всё одно некуда! Так что ври, Барков, ври изо всех сил, иначе тебе от самого генерала придётся отхватить по полной, а это, скажу я вам...

И я продолжил сочинять объяснительную:

"Во дворе стояло чучело. Видимо, бандиты решили устроить проводы лета и сжечь его. Пугало было сделано из соломы, пропитанной гудроном, и обмотано проволокой. Поскольку бандиты не соблюдали правила пожарной безопасности, не затушенный окурок, брошенный одним из них, стал причиной возгорания чучела, — я почесал нос кончиком авторучки, подумал немного и дописал последнюю фразу. — Отсюда появившаяся на этом месте лужа неясного состава и отсутствие трупа".

Ну, теперь-то уж точно придраться не к чему! Можно снова предаться воспоминаниям своего удивительного приключения-путешествия...

... День уже клонился к вечеру, солнышко одной половиной завалилось за горизонт, окрасив часть неба розовым. Как оказалось, Никита тоже может понимать мои мысли. Потому я, воспользовавшись сим фактом, выяснил у него все детали, касающиеся дня исчезновения его отца. И тут всплыли некоторые моменты...

Оксана Чернава действительно была матерью Никиты. Но вот её муж... Он появился в жизни морской девы несколько позже зачатия ребёнка. Вроде как Оксана заплыла из моря своего в реку. И влюбилась там в капитана корабля. Даже не так: предводитель пиратов стал её избранником. Девушки частенько влюбляются в плохишей, кто этого не знает?

Этот пират был красив и статен, храбр и горяч. Ишкуйниками русских пиратов тогда звали. Ну, и снесло девице голову напрочь... Прямо на корабле сыграли свадьбу. Вина было выпито немерено! Только Матвей — капитан — не пил. Глаз со своей невесты не сводил, так был влюблён. Ночь молодожёны провели страстную...

А на утро всё пошло по сценарию, известному нам, живущим в двадцатом веке: ишкуйники взбунтовались, стали вопить на пьяные головы знаменитое «нас на бабу променял?» Что уж там щёлкнуло в мозгах у Матвея — неясно, но жену свою молодую он за борт таки выбросил под радостные вопли подчинённых, чем остановил бунт. Подлецом оказался, короче.

Оксана, разумеется, не утонула, спряталась под водой в какой-то пещере, где предалась рыданиям. Отцу её тут же донесли: уж неизвестно, рыбы ли сообщили обо всём или другим каким способом узнал владыка морской о случившимся. Только корабль с Матвеем на борту разбился вдребезги в тот же день. Всем ийшкуйникам тут каюк пришёл: кто не утонут, те просто до берега не доплыли от усталости, а кого натурально о камни в лепёшки припечатало волной.

Оксане же разгневанный отец повелел выйти замуж, чтобы у сына был нормальный человеческий отец. Безотцовщина тогда, в Средневековье, сильно не приветствовалась, матери-одиночке выжить в земном мире и вырастить отпрыска возможностей предоставлялось немного. А забеременевши, морская дева вплоть до появления младенца привязывалась автоматически к тому времени и путешествовать в другие века уже не могла, как и вернуться под родительскую опеку, поскольку облик у неё оставался человеческий.

В общем, выбралась девушка на сушу, пошла мужа искать. Встретила помещика какого-то. Вроде, молодой. Вроде, не так уж и отвратен лицом. Покатит, короче. Это она так подумала. А сам Николай — тот прямо таки по-настоящему влюбился в молодую женщину с первого взгляда. Да там, в общем-то, было без вариантов — красавица, умница, комсо... в общем, без вариантов.

В общем, поженились они уже как следовало. Привёл молодой муж жену в палаты свои. Через положенное время сын народился. Николай, само собой, даже и не подозревал о том, что дитя чужое. Тут я сперва слегка смутился: как бы женская физиология не позволяет мужу ошибиться, первый он у неё или нет. Но мысль такую быстро отбросил: раз уж Оксанка влюбить в себя смогла безоговорочно первого встречного, то уж напустить туману-то в первую брачную ночь ей наверняка было по силам. Ну, кто понял, о чём я, тот понял...

Не, ну а что? Из своего опыта знаю, что даже женщины, с магией незнакомые, мужиков в заблуждение умеют вводить, представляясь им девственницами, но имея уже за плечами большой опыт в любовных делах. Чего уж тут говорить о морской деве-то? Морок напустить — это ж как два пальца... и даже три, умеючи-то.

Вот помню, была у меня одна в молодости, человеческой, разумеется. Сама же заманила на хату, сама же споила, сама же, можно сказать... Короче, а поутру мне простыню в нос тычет: «Ты меня лишил самого дорогого, ты теперь просто обязан меня в загс повести!» Я ж с дури тогда повёлся...

Дочапали мы аж до самого дворца этого бракосочетаний. Ручка об ручку. А там уже регистрация какая-то прошла, народ, довольный зрелищем, кучкой стоит, шампусик только что распили. А невеста — моя бывшая сокурсница, друг — каких ещё поискать, хоть и противоположнополый. Такое бывает, я вам говорю официально.

Ну так вот, невеста эта чужая, вернее, теперь уже жена, которая мой друг, отошла от гостей и ко мне:

— Пашка, ты с ума сошёл эту вешалку беспринципную замуж брать?

Ну, «вешалку беспринципную» я выдумал, конечно. Подруга моя выразилась более понятно, без эвфемизмов. Прямым текстом. Она мне даже имена перечислила, у кого я могу сведения эти уточнить.

«Невесте» своей я навешал лапши, что паспорт дома забыл. Решили отложить процедуру до завтра. Сам же прошёлся по названным мне личностям, собрал показания, так сказать. И уже на другой день добытые сведения вывалил несостоявшейся жёнушке. Та от души поржала, пожаловалась на то, что теперь вот мизинец разрезанный неделю болеть будет, распили мы с ней винишка да и разбежались.

Ну, чего-то я по стариковской привычке пустился тут в воспоминания... Вернёмся к показаниям Никиты. В общем, жили Николай с Оксаной дружно и вполне счастливо. Воспитанием сына занималась, в основном, мать. Отец больше времени проводил за делами. Какими — Никита никогда не интересовался. Вроде бы торговал чем-то. Частенько уезжал куда-то. Возвращался всегда с подарками, соскучившийся.

А как-то раз уехал и долго не возвращался. Мать сильно переживала по этому поводу. Но тут как-то ночью отец появился. Разбудил тихонько Никиту и знаками велел ему за ним идти. Какой парнишка в подобной таинственной ситуации откажется? Никита и пошёл следом за отцом. Около болота его кто-то сзади по голове долбанул так, что очнулся он уже в каком-то тёмном помещении. Связанный по рукам и ногам.

Кормили, да. Хотя еда была однообразная: похлёбка, пахнущая рыбой, да салат из водорослей. А потом его обратили в лося и выгнали в лес. Год он скитался в этом обличии, а дня три назад вроде бы охотники поймали в силки, укололи чем-то, он и уснул. Проснулся уже мёдом обмазанный и к колышку привязанный. Вырваться из пут сил не хватило. Думал, что конец ему пришёл. И если бы не Настёна — точно встретился бы Никита с дамой в чёрном, которая с косой по земле рассекает и на тот свет избранных отправляет.

На этом месте рассказа бывший лосяра взялся свою спасительницу обнимать, она тоже бросилась ему отвечать тем же, а я... Я крепко задумался. Странно, но, получив такие интересные сведения, я больше был поглощён обдумыванием навалившихся в мой мозг версий, нежели о том, какие же все женщины изменщицы и предательницы.

Куда исчезал Николай? То, что он занимался купечеством, не подтверждалось абсолютно ничем. Допустим, у него имелась любовница. Допустим. Почему отец не защитил сына там, у болота? Предположим, что и его тоже шандарахнули по темечку. Но с какой целью ночью надо было втихаря волочь парня к болоту? Странное поведение взрослого мужчины. Хотя, возможно, кто-то его вынудил так поступить. А до этого держал в плену.

Между тем солнышко полностью спряталось за горизонтом. Стало совсем темно.

— Пора домой, — Настюха стала напяливать на ноги лапти.

Никита привалился к берёзе и... вдруг снова что-то произошло: он засверкал искорками, пошёл волнами и оборотился в лося. Стукнул передним копытом о землю, задрав голову вверх, протрубил своим лосиным зовом и двинулся в чащу леса. Настёна, придя в себя, попыталась прям в одном лапте броситься его догонять. Насилу мне удалось её задержать.

— Завтра снова сюда придём. Увидишь ты ещё своего Никиту, — успокаивал я девушку.

— Ты уверен? — она ещё сомневается!

— Сто процентов.

В баню мы вернулись уже ближе к полуночи. Шишок встретил нас радостно. Стол накрытый уже поджидал голодных едоков. Съели угощение мы за считанные минуты — целый день на подножном корму. Я-то полакомился парочкой полевых мышек, а Настёна только горстку черники съела да лук гусиный пощипала.

Хотели рассказать Шишку о своих приключениях, да он остановил:

— Не тратьте время. Я, пока Пушка гладил, всё и узнал. Способность у меня такая, не обессудьте. А вот я вам сейчас кое-что поведаю. Удивлю, так сказать, по самые уши.

Гл. 24. Дом вести — не затылок скрести

Оказывается, пока мы отсутствовали, в Новодевкино произошло много чего интересного. Сначала вторая навь, которая сменила Усачиху, Хавронья — помните, была в толпе худая сутулая бабёнка? — предложила выбрать новую невесту для сына Болотника. Как ни странно, нашлась доброволица. Ага, сама предложила свою кандидатуру.

И нет, нормальная такая девушка, вполне себе симпатичная. Просто её пугал до дрожи наступающий «мужеский день», который был бы для неё первым в её жизни, возраст поджимал так-то. И необходимость отдаться какому-то проезжему молодцу на одну ноченьку да потом родить от него и жить в тоске и одиночестве (я имею в виду — без мужской ласки), в ожидании следующего «мужеского дня».

А тут, пусть и нечистый, пусть и вдали от дома (А что тот дом? Кроме грязной безрадостной работы да тычков матери «Сделай, принеси, не сиди, займись» нет в нём ничего хорошего!), зато — мужняя жена. Статусно. Ох, женщины... Иные ради того, чтобы называться «мужней женой», готовы жертвовать всем...

Короче, увела Хавронья Гликерию на смотрины к Болотнику. Похоже, всё там сладилось удачно — назад Глишка не вернулась.

Бабы же и девки в банях намылись, в чистое да яркое обрядились — так-то они всё в серых балахонах рассекали, а тут и бусы понавешивали, и губы да щёки свёклой намазали. Столы накрыли. Открылась деревня для путников проезжих. Несколько мужчин уже даже заранее подготовились, уже ожидали на перекрёстке — не в первой бывали тут, знали, чем их нынче потчевать будут.

К нашей Ялке тоже мужичок пожаловал, как она того и просила. И, видать, дюже он ей приглянулся. Да и она ему, по ходу, тоже. Ночь нынешняя полностью для любви и соединения отведена по закону, а они уже до рассвета лапти навострили и сбежали вон из селения.

Ялка, похоже, вовсе с ума сошла — дочь свою даже оставила одну. Та же ещё и приболела не ко времени, в горячке сейчас валяется. В бреду мается, болезная. Так даже это не остановило бабу похотливую.

— Как же так-то? Больной ребёнок остался один? — встрепенулась Настя. — Я пойду к ней!

— А что? Иди, милая. Одной-то девчонке не выжить, — поддержал её Шишок. — А в семью её вряд ли кто примет — не те нравы тут, чтобы чужих деток принимать. Ежели токмо для чёрной работы какой. Но енто уже не жизня... чужи помои-то выливать да полы драить... Мала ышшо девонька-то, совсем малая. Да вот тебе травок — отвар сделашь да напоишь Милицу-то. Подмогнёт, полехше станет девчуле.

Короче, перебрались мы из баньки в дом Ялки. И очень даже вовремя: Милицу начал бить яростный озноб, она бредила, металась на мокрой постели. Настя бросилась тюфяк менять, а я двинулся к печи. Она была пока ещё горячая. Правда, я не представлял себе, как буду воду в миску наливать да траву запаривать — у меня же лапки, нда... А потом вовремя про Малушу вспомнил.

Она же — тут как тут:

— Молодцы вы с Настенькой, не оставили девоньку на произвол судьбы. Чичас мы отварчик сделам, — пальцами щёлк-щёлк. — Да и дровец в печку подбросить надобно, — щёлк-щёлк.

Тут дым повалил в избу — не продохнуть!

— Баб Малуша, ты чего наделала-то? — ору мысленно домовихе.

— Ой, бяда-бяда... Как жа я про заслонку-тоть забыла? Молодая ить ышшо, потому и думаю не об том, об чём надоть.

Я только хмыкнул про себя. Молодая она, ага, как бы не так! Шишок нам рассказывал, чего ты молодая-то вытворяла. А теперь вот всё за печкой сидишь, на гульки развесёлые не бегаешь, значит, не такая уж и молодая. Но сознаться, что память уже не та от старости — это не по-нашему.

Когда Настя подошла к печке, отвар уже был готов. Да и дым Малуша разогнала опять же щелчками своих пальцев. Эх, здорово уметь колдовать! Мне бы вот хоть чуточку научиться чему-нибудь такому...

— Всему своё время, милок... — многозначительно пробормотала Малуша и подмигнула мне, растворяясь в воздухе.

Милице, и правда, после отвара заметно полегчало. Мы успокоились и сами прикорнули. Перед сном я велел Настюхе заслонку прикрыть — а то всё тепло наружу вытянет. Но сначала велел убедиться, что дрова прогорели окончательно, а то угарный газ внутрь в избу пойдёт. Девушка без спора выполнила мои приказы.

Утром Настя стала пробовать себя в роли хозяйки. Дров натаскала, печку растопила. Я ей подсказывал: заслонку сначала открыть, да и поддувало, чтобы тяга была хорошей. Огонь у нас был: лампадку, такую же почти, как была в светёлке у Настёны в доме Никиты, на ночь не гасили, чуточку прикрутили только подачу масла. Как печку разожгли, так и лампадку загасили.

Варить она решила похлёбку, чорбу. А что ещё? Магазина под боком нет, а из припасов лишь крупа какая-то была да рыба вяленая. Помню, меня таким кушаньем бабушка в деревне кормила. Дрянь отменная, но я хлебал да нахваливал. Не хотел бабулю огорчать. А той ну очень нравилась эта стряпня.

Рецепт я Насте мысленно продиктовал. Та поморщилась, но готовить стала. Рыбу сначала вяленую варить в котелке на плиту поставила. Вонища по хате пошла — хоть мотанок выноси! Зато Милица из-за занавесочки носом зашмыгала и слабеньким голоском промурчала:

— Мамочка, как вкусно пахнет! Ты чорбу сегодня готовишь?

Настя бросилась к девочке:

— Проснулась! Тебе уже лучше? Моя ты хорошая!

И давай девочку целовать. А та... испугалась! Не Насти, а именно поцелуев её.

— Ты что делаешь, Настя? Ты меня съесть хочешь?

Видимо, родная мамаша никогда дочь не целовала... Не любила, что ли? Хотя... Если отец девочки оставил после себя тяжкие воспоминания, то такой поворот вполне объясним. А мужики, зашедшие в деревню на «мужеский» день, всякие бывали. И не все среди них были спокойными и добрыми, садисты и психи тоже нередко попадались. Они во все времена бывали, не в двадцатом веке появились.

Еле успокоила Настя Милицу, объяснив, что целуют — когда любят, а съесть её теперь новая мама никому не позволит. Милица немного подумала, прикрыв глазки, потом, прикинув, что новая мама вряд ли окажется хуже старой, приняла ситуацию мудро. Распахнув глазёнки, она обвила ручонками шею Настеньки и неловко ткнулась мордашкой ей в щёку. Настюхино лицо сморщилось, она зажмурилась, а из-под ресниц выкатились две слезинки.

Ну, я тоже слегка расчувствовался. Само собой, чисто за компанию. Не люблю я подобные муси-пуси... И потому, чтобы меня не заподозрили в излишней сентиментальности, задрал заднюю ногу и принялся... наводить чистоту интимных мест. С недавних времён я чётко уяснил: когда не знаешь, как поступить, занимайся главным кошачьим делом. В худшем случае получишь полотенцем по спине, в лучшем — тебя оставят в покое.

Девчата продолжали обниматься до тех пор, пока я не вмешался. Нежности нежностями, но и дела ведь не ждут! И на правах хозяина я об этом заявил так вот прямо Анастасии:

— Настенькаааа... А там в сарае коровушка мычит... Надо бы её подоить да на луг выгнать... Ты как на это смотришь? Выгнать-то и я смогу, а вот доить... несподручно мне — у меня же лапки...

Высвободившись из объятий новоявленной дочери, Настя бросилась в сарай, Милица перевернулась на бочок и засопела, опять погрузившись в сон, а я — снова бросился за помощью к Малуше:

— Бабушка, милая, помоги Насте с коровой справиться!

— Да не мечись ты, яко козёл на привязи, кады мимо коза в охоте шастат. Там уже овинник её ждёт, дед Мохнатка, — я ышшо вчарась позаботилась. Подмогнёт, он дедок добрый. Вы яму тока не забудьте опосля похлёбочки в миске вынесть, он уже соскучился по такой пишше-то, — Малуша хитро подмигнула, а я понял — ей тоже похлёбочки ой как хочется. Кстати, и Шишка надо бы не забыть...

С коровой Настя провозилась где-то с полчаса. Потом вывела её на улицу, где уже шло вдоль деревни стадо. Девушка-подросток с огромным кнутом еле тащилась следом, досыпая прямо на ходу. Это хорошо, что мне не придётся гнать нашу Вишку в луга, как я пообещал с дуру.

Процедив молоко из ведра в чистый глиняный балакирь, Настя продолжила заниматься похлёбкой: сперва накопала в огороде картохи да моркови с луком, потом их почистила и засыпала в котелок, добавив крупу.

— Надо бы посолить, — девушка вопросительно посмотрела на меня.

Соли мы не нашли. А какой суп без соли-то? Пришлось снова к Малуше обращаться за советом.

— Соли, баишь, надо... Она жа токмо у богатеев есть. Народ простой водицей солёной обходится. А за ею надоть далёконько ходить, аж в самое Усолье... — Малуша задумалась на мгновенье. — Ну, да вы молодые, сходитя.

— Нам бы сейчас... А то как чорбу несолёную есть? Она же комом в горле встанет!

— Ишь ты, какой баловень, поглянь-ка а ты! Пусто, шо кот. Вот, шо я тебе скажу: Ялка хранила солёну воду в котелке под лавкой, где Милица спит. Там пошарь. Да мотри, не переверни чугунок-тоть.

Посолили суп. В самом конце зелень всякую, которую в огородике во дворе Настя нашла и нарвала, она покрошила да тоже бросила в похлёбку. Дух препротивный сменился на более приятный.

— Ну вот, можно и завтракать, — устало пробормотала Настя.

Похоже, день только начался, а девушка уже окончательно вымоталась. А жаль. Впереди-то ещё — о-го-го сколько дел!

Тут ещё одна беда явилась. На улице вдруг начал дождь накрапывать. А нас непогода решила поприветствовать прямо на дому: кап-кап-кап как раз посередине комнаты. Это о чём говорит? Надо крышу латать. Настя, ты меня слышишь?

Но Настюха, разлив чорбу по мискам, уже сладко спала, свернувшись калачиком на лавке. Без тюфяка и одеяла... Бедняжка моя... Из-за печки выглянула Малуша, сверкнула своим хитрым глазом через очёчки, щёлкнула пальцами и... С потолка капать перестало, а девушку накрыло тулупом. Да и под щекой у неё каким-то непостижимым образом появилась маленькая подушка.

— Спасибо тебе, бабушка Малуша! — прошептал я мысленно. — Присаживайся к столу — завтракать будем!

— Вот удружил, так удружил! Меня ж мало когда кто снедать за стол-то с собой приглашал... Даже на слезу прошибло... А что, и сяду, и потрапезничаю малость с тобой!

Малуша перенеслась прямо на столешницу, сначала поклонилась мне, потом только уселась на перевернутую пустую миску и попросила кружку:

— Вместо стола мне будет, не на коленях же есть. Токмо ты её вверх дном установи, — заявила.

— Бабушка Малуша, всё бы хорошо, но у меня для тебя посуды нет. Как быть-то?

Домовиха махнула рукой в мою сторону, успокоила:

— То не бяда, так, мелочовка. Енто мы быстро исправим...

Она щёлкнула ноготком по одной из мисок на столе — и в мгновение ока уменьшилась до нужного размера. То же самое домовиха проделала с кружкой. Здорово... Хорошо уметь колдовать!

Я перевернул перед Малушей кружку и установил её дном вверх.

— Вот и добре, вот и мило... А мисочку-то мою как раз на донышко и умости. От спасибочки, от благостно-тоть как...

Домовиха не столько ела, сколько рассыпалась в благодарности. Истину говорят, что вежливость обходится нам так дешево, но ценится другими так дорого... Пока мы «трапезничали», я получил столько обещаний, что Малуша мне поможет и без внимания не оставит, что дальнейшая жизнь мне стала казаться раем.

Гл. 25. На свиданье к лосю

Настюха весь день крутилась, как заведённая. Перебрала в сундуке вещи, оставленные Ялкой. Некоторые наряды взяла себе, некоторые выложила, чтобы перешить Милице.

Начала искать иголку с нитками — да вот оказалось это делом непростым. Перерыла весь дом, пока обнаружила коробушку за печкой на полке: Ялка, видно, редко шитьём занималась. Но такая вот странность: в коробке для рукоделия нитки-то были, а вот иголки — нет, не наблюдалось. Какие-то два приспособления имелись, по-видимому, костяные. Причём один инструмент был похож на крючок, очертаниями напоминая единицу, а второй натурально представлял собой букву "V".

Настюха сидела, вертела в руках найдённые предметы и кусала от расстройства губы. Как ими пользоваться она не знала, факт. Да и я был в недоумении. Подошёл, потёрся ей о ноги, чтобы подбодрить. И вдруг голосок Малуши:

— Ай, закручинилися, вижу? Отчего бы? Подсобить, може, чем смогу?

Настюха обрадовалась:

— Малуша, милая, конечно, помоги! Хотела Милице одёжку кое-какую перешить, а не пойму, где иголку взять.

— Дак чаво яё брать-то, коль она у тебя в руках, — хихикнула Малуша. — Дай-ка я тебе покажу, как ымя шить надобноть.

Домовиха в мгновение ока оказалась рядышком с Настей на лавке. Взяла два лоскуточка, сложила их друг с другом и пропустила сверху одну нить, и снизу вторую нитку. Потом костяшкой в форме буквы «V» проткнула их сверху вниз так, что острое соединение вышло с другой стороны. Вторую «иглу», вернее, крючок, просунула в выступившее треугольное окошечко, подцепила им ловко нитку и вытянула наружу кончик.

Затем она вытащила «V» на другую сторону сшиваемых лоскутков, и с помощью «у» пропустила вторую нить в образованную петельку. Освободив инструменты, Малуша потянула концы ниток, чтобы стежок стал тугим, и стала повторять алгоритм.

Я аж пасть от удивления разинул! Так это же получается самый настоящий машинный шов! Понятно, что он даже крепче, чем сделанный обычной иголкой — ниток-то участвует в работе две, а не одна. Но, соглашусь, возни побольше, и по времени это будет дольше, чем орудовать привычной иглой. Но уж лучше так, чем совсем никак.

Зато обрадованная Настя тут же бросилась пробовать. Ну да, получаться стало не сразу. Так ведь и горшки, как говорится, не Боги на двор выливать выносили... то есть обжигали. Однако мало-помалу и у неё всё стало получаться вполне так сносно. Натренировавшись, девушка занялась изготовлением нарядов для дочки — Настюша теперь только так называла Милицу.

Ножницы нашлись в той же шкатулке. Ну да, они тоже были мало похожи на те, которыми мы привыкли пользоваться: два ножа, уложенные остриями внутрь друг к другу и соединённые внизу металлическими пружинящими полукольцами. Никаких колец, куда можно было бы всовывать пальцы, не было. Да и работать приходилось ими так, словно это были щипцы, а не ножницы. Но тем не менее догадаться о предназначении этого инструмента было несложно.

На первый раз Настёна решила сделать Милице юбку. Выбрав одну из Ялкиных, она, приложив к ней старенькое платьишко девочки, откромсала лишнее. А потом долго мучилась с иголками и нитками, подрубая край. Я же не удержался и немного поиграл с брошенными на пол лоскутками.

Не, так-то я умом понимал, что это самые обычные тряпочки, но почему-то при взгляде на эти кусочки ткани в моём мозгу рисовалась другая картинка: маленькие мышки, почему-то цветные, притаились и ждут, когда все про них забудут. А я, я же охотник, хищник, хоть и маленький! И я просто обязан раскрыть их хитрый замысел и помешать им!

Короче, бросил я носиться по дому, подбрасывая лоскутки и ловя их, лишь после того, как услышал хихиканье Малуши из-за печки. Вот ведь какая бабулька хитрая: то требует, чтобы её звали, когда требуется помощь, а то сама влазит в чужие дела, когда её об этом вовсе не просят. Обломала мне всё развлечение. А кот просто обязан время от времени играть, иначе у него случится застой в мышцах и депрессия в мозгах. Или в нервах. Я точно не знаю, где что случится, не ветеринар же ни разу, поэтому утверждать не буду.

Пообедали мы той же утром сваренной чорбой («Не барья какие-нибудь, чтоб вам по три раза в день разносолы всякие варганить!» — слова Настюхи). Потом приготовили корове пойло тёплое, куда тоже похлёбки плеснули, постаравшись косточки выбрать по максимуму — опять же по воспоминаниям о бабушке. Вроде бы таким макаром у коровы повышали удойность, поскольку «солощая», то есть жрущая всё подряд, скотина, пьёт больше и молока даёт больше. Решили проверить утверждение опытным путём.

Однако пришлось за водой на родник чапать. Пока Настюха одну бадейку волокла, я Малушу упросил ей как-то в этом помочь — тяжело же девке полные бадейки с ручья таскать. Домовиха посмеялась только и сказала:

— Заботлив ты, паря, неспроста. Ну да ладно! Будет таперя так: за одну бадейку Настину сразу три в бочке прибавится!

Уже хорошо. Совсем по воду не ходить нельзя: соседи глазастые, сразу заподозрят неладное. А так всё вроде бы ладно: ходит девица по воду, все видят, а уж сколько раз — тут, чтобы подсчёт точный вести, свои дела надо бросить делать.

Напоив Вишку (в обед стадо пригнали в деревеньку на часок — попоить и подоить), Настя решила искупать Милицу. После болезни — а она от отвара таки выздоровела, ага! — ей пот смыть нужно было. Ещё бадейку в бочку в баню Настя принесла — ну, там, сами понимаете, сразу бочка под завязку и наполнилась. Настя удивляется, но не понимает ничего, только плечами пожимает. То ли вид делает, то ли в самом деле наивная такая.

А тут уж и коров с пастбища на ночь пригнали. Настюха с бадейкой пойла в сарай пошла — а корова уже подоена, молоко рядышком в ведёрке стоит. Овинник постарался. Очень ему чорба понравилась. Не, ежели эти духи так нам и дальше помогать будут, жить будет совсем даже неплохо — почти как на курорте.

Тут уж Настя притворство своё отставила. Поклонилась невидимому овиннику, поблагодарила. Молодчина она, всё-таки!

Поужинали. Чем? Да всё тем же, чорбой — оставалось на донышке. И тут я просто в осадок выпал! Стала наша Настя на свиданку собираться!!! Только что чуть ли с ног ни валилась от усталости, и вдруг — такая энергия откуда-то взялась. Лучше б на что-то более полезное её потратила. Могла бы, например, кота любимого приласкать хотя бы... Но нет! Лося ей подавай!

Уж она крутилась перед самоваром и так, и эдак. Он, самовар, конечно, не зеркало, а тоже своё отражение на всякие там предметы имеет. И они, эти отражения, могут не совпадать с желаниями и фантазиями в самовар смотрящего. Могут даже вовсе идти в разрез с его представлениями о реальности. В общем, смешно Настёна выглядела в самоваре, конечно... Я б вот на себя даже смотреть в него не стал, а этой всё нипочём: крутится, любуется.

Хорошо, что коты смеяться не умеют. Хотя, это как сказать, не умеют. Но у меня тут такой приступ случился, что я уже готов был стать в этом смысле первопроходцем. А что, есть же «улыбка Чеширского кота», а тут будет «ржака Новодевкинского котяры».

От этой мысли ржач не только не отступил, а подкатил комом к горлу новой волной. Пришлось снова заднюю ногу за голову забрасывать, типа, зачесалось у меня где-то в неположенном месте. Это действие меня обычно приводит в более-менее уравновешенное состояние даже в самых разных стрессовых ситуациях. Привычка, ёптель-моптель... А привычка — она же, по словам великого нашего Пушкина, «свыше нам дана — замена разума она».

Фантазии подбросили в башку несколько короткометражных фильмишек, как я, следователь со стажем (разумеется, в обличии человека) вдруг во время беседы с какой-либо дамочкой, позволившей себе или, напротив, не позволившей — неважно, вдруг посреди кабинета усядусь на полу и задеру заднюю ла... тьфу, ногу, просто ногу! Или в кабинете начальника, когда он будет неправ... А то и вовсе могу ведь и на коврик выразить своё несогласие с его мнением... Или в его ботинки, если он переобуется ненароком и оставит их без присмотра. Коты — они ж такие коты, у них другие правила и законы. А жизнь человека полна ограничений, и, как я сейчас понимаю, абсолютно зря. Проще надо быть, человеки, проще! Мяу!

Я растянулся на лавке, потягиваясь и сладко позёвывая. Хорошо быть кошкою, вернее, котом... Жаль только, что я за всё это время так ни разу и не встретился с кошечкой. Было бы интересно узнать реакцию Насти на такой поворот... А то она вон на свиданку может собираться, возбуждая во мне ревность — прародительницу чувства пониженной самооценки, а я — нет. Обидно, господа!

Короче, лишь солнышко одним бочком горизонта коснулось, улепетнула наша хозяюшка на крыльях любви, как птичка. Точнее, поскакала на лосиный призывный зов... Тьфу! Хотя, если честно, я уже почти смирился. Да и не до ревности мне сейчас абсолютно. Дел — выше крыши. Надо бы по деревне полазить, сведений поднабрать.

Гл. 26. Несанкционированная подслушка

Первыми на повестке были вопросы, касаемые Николая: куда он пропал и почему? И кто над Никитой такое злодейство учинил? Про Оксану я старался не думать: найду преступника, она сама явится. Сто процентов.

Вечерние сумерки дымкой окутывали селение. Бабы и девки, управившись по хозяйству, выползали на обычные ежедневные посиделки: посудачить, отвести душу за перемыванием косточек отсутствующих. Любимое занятие женщин во все времена. Хотя, чего уж греха таить, и мужчинам такое времяпрепровождение не чуждо.

Хоронясь за кустами, подобрался к одной компашке. Сидят бабёнки, семки лузгают. Такие на вид прям вот дико добропорядочные матроны…

— Бают, Ялкина постоялка воротилась, Милицу смотрит таперича заместо матери-беглицы. В ейном дому живёт кабуть.

— Ну да… И животина у ей кака-то странна… Словно заяц, но ухи коротки, зато хвостишше — что у моего кобеля! Странный зверёк, и навродя не дикий.

— Дуры вы! Енто жа зверюшка кошкой зовётся. Их на Руси мало вовсе. Завезли несколько штук, сказывают, ажнель из самого Ё-Гипту, чёль. Короче, издаля. Мышей жрёть и крыс. Полезная зверюга. Но дорогая — ажнель жуть жуткая! За одного такова кота можно трёх лошадок прикупить, вона как!

— Брешешь, а ты, Веселина! Как всегда, выдумашь не знамо шо, а нам тут талдычишь. Язык бы тебе оборвать…

— Я брешу??? Да могу на землю клятву дать! Мне… — бабёнка перешла на шёпот, сделав большие глаза и склонившись вперёд. Остальные последовали её примеру, приблизив свои уши максимально близко к Веселининому рту. — Мне мужичок вчерась, ну, который… хи-хи… сами понимате… сказывал, шо у барыча однова городского такая тварь имецца. Мужеска полу. Он яво откуль-то с заграницы приволок. И таперя ентой зверюге… жену надоть. Шоба она детёнышей принесла. Тагды однова дятёныша барычу за покрытие оставят. Он ба яво продал да и разбогател ышшо больша, во как.

— Девоньки… — та, что только что выступала на Веселину, вдруг загорелась. — А шо, ежеля мы енту кошку Настюхину словим да в город к тому барычу и отвязём. Да не на вязку, а на продажу— некады нам ждать, кады ента тварюга окотиццо. Купим сябе коней… да хучь бы пока жеребяток. Как раз штук шесть осилим, кажной по жеребчику…

Размечталась, ага! Жеребчика ей захотелось! Вчера, что ли, не натешилась… Ой, чего-то меня понесло не в ту степь. Ну, так после такой обиды чего вгорячах не скажешь: меня, кота, принять за кошку! Да ещё запланировать такое надругательство над личностью, пусть даже и звериной. Это ж сравнимо только с… домами терпимости! Хотя… Они, эти новодевки, пока ещё морально до столь высоких понятий не доросли, раз готовы детей заводить от первого встречного, кто случайно заглянет к ним в «мужеский день». Тёмные люди… А дурынды — они и в Новодевкино дурынды.

Но обиды обидами, а не стоит сбрасывать со счетов тот факт, что мне угрожает опасность расставания со ставшими уже близкими людьми и нелюдями (в смысле — духами), в частности продажа в рабство, пусть и не для каторжного труда, но таки ради подневольной деятельности и, возможно, даже с применением насилия и с нарушением личной свободы. Фух, вот ведь завернул-то! Нет, похоже, следак он в Новодевкино следак, будь он хоть трижды хвостат, четвероног и усат. Однако по-любому впредь будь осторожнее, Павлуша Барков. А то эти котоловки не обратят внимания на твои первичные половые признаки, сцапают на раз.

С трудом поборов желание проверить наличие тех самых признаков традиционным кошачьим способом (да уж, если честно, скоро до зеркального блеска отполирую), я задом выполз из-под куста и сиганул в крапивные заросли. По ним уже перебрался к другой компании.

Тут худышка с густыми черными бровями приглушённым голосом вещала:

— В лесу, бабы баяли, какой-то лось бродит странный… Они яво встренули, спужалися — страсть как! А он так спокойно на них глянул, повернулся задом и потопал обратно в лес. Кады такое было-тоть? Он жа должён был взвыть да за ими побечь! Так испокон веков было. По осени лоси дюже страшенны. Странный тот лось, последне слово — странный…

— Енто так, — поддержала её толстушка с пухлыми губами. — Не к добру… Мне бабка моя сказывала, шо такие лоси-одиночки — самые опасные… Появляются оне в лесах нечасто, то раз в десять лет, то через пяток. И могут оне — тожа бабка говорила — в людей оборачиваться. Она и сама такого разок встренула… Будто-тоть он, тот лось-оборотень, ея открылся: сам Болотник к колдовству, якобы, лапу приложил… Зачаровал, щоба жану яво отобрать, мол, за неё облик верну. Он всё девок да баб свому сыну подбират. Кажно лето себе новую жинку в полон берёть. Усё мечтат, що тот внука-дитёнка Болотнику выродит. А не получатся ничаво, во как. Потому и с нас девок требует. И из Истопницы тожа. А просто надоть-то яму не совсем обычну бабёшку — тады и дело сладится. Тока того Болотник не знат. Бабка моя — та знавала…

— Бабка твоя всё везде знавала. Нос свой совала всюду, куды не просят, — грубо оборвала пухлогубую худышка.

— Ты бабку мою не трожь! — взвилась толстушка и вцепилась в волосы чернобровой.

Девки, в предвкушении интересного зрелища, расступились и заняли окружную позицию. Драка не заставила себя долго ждать: обе бабёнки истово стали драть друг дружке волосы, стараться ногтями пройтись по физиономии. Зрительницы подбадривали обеих хлопками в ладоши и криками: «Ату её! В рыло меть, в рыло! За ухо цапани стерву, шоб её…»

Ждать окончания раунда я не стал. Кустами перебазировался к другой кучке тёток, где практически все были более или менее молодые. Некоторые выглядели и вовсе подростками: угловатые, с тощими щиколотками, выглядывающими из-под подолов платьев. Среди всех выделялась одна: миловидное личико, большущие глазища, маленький носик и ровные бровки точно такой ширины, какой и должны быть. Она была задумчива и молчалива. Мысленно я назвал её Красавой.

Время от времени на неё бросала ненавидящие взгляды другая девка, чуть постарше, рыжая и лопоухая. Вот если бы я не знал, что в деревне нет мужчин и парней, то подумал бы, что девушки не поделили парня. Однако то, что между ними пробежала кошка — в этом я не сомневался.

Кстати, да, про кошку, пробежавшую между ними, я, вернее всего, зря подумал. Знаю же, что кошек на Руси пока ещё нет. Ну, то есть не совсем вот прям нет, но не в таком количестве, чтобы бегать между девушками и ссорить их. Хотя… По Фрейду любая мысль имеет какое-то значение.

Рыжая, ковыряя веточкой землю около своих ног, вдруг произнесла:

— Эта приблуда… Не к добру она у нас появилась. Гнать её надо отсель! А ещё лучше — спалить навовсе её хату ночью вместе с её зверёнышем! Чую, наплачемся мы из-за них!

И зябко повела плечами, скривившись тут же, как от боли. Красава тут же встрепенулась:

— И чем это тебе Настя не угодила? Никому плохого не сделала, за Милицей, вон, присматривать взялась.

— А что мне тая Милица-то? Даже коли б сдохла девчонка совсем, нихто б тута не заплакал! — тут же парировала рыжая.

— И отчего ты злая такая, Огнесса? Как будто бы кто тебе под хвост солёной воды плеснул.

Все рассмеялись, повернувшись к рыжей. Та вздёрнула вверх лицо с острым длинным носом, скрипнула зубами и опять бросила злобный взгляд на Красову.

— С того и взяла, что знаю! Не простая она, та ваша Настя. Ведьма она…

Последнее слова девка прошипела и потёрла плечо ладонью, как будто бы оно у неё саднило.

— Уверена? — ухмыльнулась Красава. — Нешто на шабаше с нею встренулась, кады сама туды лётала?

— Базикала*! Пустомеля! — рыжая подскочила, вскинула руки к волосам Красавы, но тут же застонала и опустилась снова на скамейку.

Лицо её свело от боли — видно было, что она не притворяется. И я заметил, что ворот платья у рыжей потемнел и намок. Понятно, под одеждой у Огнессы имеются незажившие раны, одна из которых сейчас только что вскрылась. И притом она тщательно пытается их спрятать от чужих глаз.

Эх, мне бы хоть одним глазком взглянуть на эти раны! Чуйка следака подсказывает, что тут что-то кроется. В голове моей уже закопошились некоторые подозрения, вроде бы, с одной стороны, и нелепые в своей сказочности, но, в то же время, вполне допустимые в данной ситуации.

Ведь если люди здесь могут принимать обличия других людей, оборачиваться котами и лосями, то почему бы и этой Огнессе время от времени не перекидываться в… Во рту сразу почувствовался противный привкус вонючей лисьей шерсти. Я даже сплюнул в сердцах. Как уж сумел, по-кошачьи.

Между тем рыжая поднялась с трудом со скамейки и пошла к своему дому. Я чуть ли не ползком последовал за ней. Во что бы то ни стало надо подсмотреть за Огнессой, когда она станет переодеваться. Да не затем, о чём кто-то мог бы подумать — на фиг мне сдалась эта плоскодонка косматая! Я что, за свою жизнь мало женщин повидал в одежде и без неё, чтобы сейчас вот мечтать подсмотреть ещё за одной? Настя вот каждый день при мне переодевается, не стесняясь — и то я ничего. Ну, почти ничего… Сейчас же мне просто было интересно взглянуть на раны рыжей, да и только.

Расположившись на ветке дерева, росшего около окна Огнессы, я стал внимательно наблюдать за тем, что будет происходить внутри комнаты. Хорошо, что у котов зрение приспособлено видеть в темноте. Я мог рассмотреть даже мелкие детали.

Вот девушка вошла в комнату, устало привалилась к стене и прикрыла глаза. Постояла так несколько секунд, потом стала снимать с себя платье, уже не сдерживая стонов. Плечо оголилось… Ни фига себе, килограмм гвоздей калёных! Плечо было разодрано когтями какого-то огромного зверюги! Четыре глубоких раны просто развалились по обе стороны, как будто бы огромный тигр напал на девушку сзади — а я-то знаю, с чем сравнивать, было в моём производстве дело с нападением тигра на человека, когда дурной мужик, охрабревший от напитка с градусом, зачем-то подобрался к клетке с хищником слишком близко.

Но где Огнесса могла встретить это довольно экзотическое для этих мест животное? Неужели??? Я внимательно осмотрел свои лапки, даже специально выпустил коготки наружу. Да ладно… От таких если и останутся царапины, то раз в десять меньше, чем эти. Не, я не мог… Хотя и она там, на речки была раз в десять меньше, чем сейчас!

Когда девушка, по-прежнему не зажигая света, повернулась ко мне спиной, развеялись последние сомнения. На шее, там где у зверей располагается холка, багровели синяки от зубищ громадного хищника. Ого, вот это я монстр, оказывается! Недаром же говорят, что страшнее кошки зверя нет.

Уже совсем собравшись спрыгнуть на землю, вдруг заметил на гвоздике около печки... Или мне это только показалось? Да нет, я не мог ошибиться! На стенке висел кулон из голубого коралла! Крупный овальный камень был обрамлён завитками из тонкой золотой проволоки, которые снизу сплетались причудливым узором в петельку, удерживающую второй камушек, меньшего размера. Странно... Откуда бы у простой селянки такое дорогое украшение? Но сейчас мне ответа на этот вопрос всё одно не найти, просто надо факт взять на заметку.

Я спрыгнул с ветки дерева на землю и решил возвратиться домой к Милице и Настёне. Вероятнее всего моя Настенька уже вернулась со своего свидания. А что? Самые важные сведения я уже получил: всё завязывается на самом Владыке болот и его сыне. Почему-то большеротой толстушке я поверил безоговорочно. Осталось только придумать, как выйти на этих самых отца и сына. Правда, неясна тут роль этой Огнессы. Но, думаю, и она как-то замешана во всём этом.

А каким боком тут Красава? Коту понятно, что Огнесса на неё зуб имеет! А вдруг тот зайчишка… Как бы не совсем и зайчишка? Да ну, следователь Барков, хватит уж притягивать за уши всё, что тянется. Ну, перекидывается иногда ведьма молодая в лису, ну, бегает по лесу в поисках еды — разве тут есть какой-то криминал? Забудь!

Главное сейчас — отыскать ход внутрь резиденции Болотника, потому как яма та — это просто его приёмная, как мне кажется. Своих пленников он, наверняка, держит где-то на глубине. И вот туда-то мне и нужно проникнуть, освободить всех. И тогда уж…

_____________________________

Базикала* — пустомеля, лгунья (устар. просторечное).

Гл. 27. Береги шкуру в прямом смысле слова...

Сначала я прыжками преодолевал заросли крапивы во дворе Огнессы, мысленно костеря ленивую девку за то, что не окосила лужайку вокруг окон. Хотя, возможно, тут всё и продумано: если уж мне, коту, трудно пробраться сквозь природный забор, то человеку и вовсе в лом будет переться без спецзащиты.

Выбравшись же на тропинку, я услыхал слабое царапанье невдалеке от большого камня. Такое обычно издаёт мышиное потомство, оставленное без присмотра родителей. Мммм... Мягонькие и нежные мышки-малышки! Пасть сразу же наполнилась слюной. Я прижался к земле и, стараясь ступать как можно бесшу́мнее, двинулся к камню.

Поскольку весь я в это мгновение трансформировался во внимание под действием охотничьего инстинкта, то и прошляпил момент. Опомнился лишь, когда почувствовал руку, сомкнувшуюся на моей шкирке. Рванулся, было, вперёд — а вот ни фига подобного, вцепилась мёртвой хваткой, падла! Я даже взвыл от бессилия. Но и это не помогло.

А воровка (Ну, а как иначе квалифицировать тётку, совершившую сей беззаконный поступок? Я же теперь как бы Настина собственность, имеющая вполне так высокую ценность!) поволокла меня подальше от места моего похищения. Одно успокаивало: меня не убьют, а это уже факт положительный. И сто процентов не покалечат. Ворюга же планировала кота продать в город, на развод. Иначе говоря — сдать в секс рабство за деньги.

Пока же дрянная баба временно сбросила меня в свой погреб. Хорошо, что у меня лапки. Они и спружинили, а то бы я и брюхо, и башку себе отбил. В тот же миг крышка моей кутузки захлопнулась. Темень окутала зловещая... Ни зги не видать, ни самого хомута!

А кто там получасом ранее восхищался способностями котов видеть в темноте? Куда она, это способность, вдруг подевалась-то? Я потряс башкой: а что, вдруг что-то там внутри сбилось с настроек, помнится, я так часто свой старый телек ремонтировал. Стукнешь, бывало, по нему ладонью - и вуаля, всё чики-пики.

Ну, как бы стукаться башкой обо что-то мне вовсе не хотелось. И так чуть избежал самого настоящего сотрясения. Но всё-таки, интересно же, как эту опцию настроить-то? Потому что вот ни фига я ничего не видел. Странно же.

А-а-а, вспомнил! Чтобы что-то увидеть, мне сейчас нужен хотя бы малюсенький источник света, чтобы от него плясать. Вроде, кошачьи глаза так работают, на отражении. Сюда же даже тоненький лучик снаружи не попадал. Да и незачем мне теперь видеть обстановку... Выбраться всё одно не получится. Ну, заберусь я, цепляясь когтями по стене, наверх. А крышку как подниму? Тут уж лапки мои бесполезны...

Эй, Барков! Унынию предаваться будешь на лавочке, жалуясь товарищам по несчастью на скрипучие колени и несварение желудка. Можешь добавить пяточные шипы, тоннельный синдром и алопецию. Но это потом, когда удастся выбраться на волю, перекинуться в человека, вернуться в своё время и найти скамейку с сотоварищами. А сейчас, Пашка, думай давай. Выход ищи.

Вдруг что-то зашуршало в углу... Стоит ли говорить, что мой инстинкт сработал раньше мозгов? На то, чтобы словить шебуршащееся существо, хватило пары секунд. Хорошо ещё, что я эту тварь сразу же не слопал. Просто дух от пойманной жертвы шёл какой-то... странный. Не мышиный.

И вот тут-то искорки и побежали... Осветился чуток погреб. Бац — и передо мной сидит мохнатенький ушастый колобок, смахивающий то ли на крысу, то ли на хомяка.

— Отпусти. Я ж не мышь тебе, — ухмыльнулось существо. — Больно скор ты на расправу, как я погляжу. А меж тем я к тебе на помощь явился.

— А ты кто? — я чуток ослабил хватку.

Ну, если это даже и мышь, я теперь её жрать всё одно не намерен. Раз говорящая, значит, разумная. Нашего поля ягода. А я каннибализмом не промышляю.

— Увалень я, погребной.

— Это наподобие банника, домового?

— Ну да, так и есть. Особую я власть имею над неправедно нажитым добром. То есть ты — моя собственность, поскольку Лолла тебя силой и обманом сцапала. Она частенько таковым промышляет. У неё жа и имя говорящее, обозначенье имет «сорна трава, плевел». Погана бабёнка, одно слово... Прёт всё, что плохо ляжит, да сюды скидат.

— И что же ты теперь со своей собственностью, то есть, со мной, делать планируешь?

Мало мне забот — вот ещё одна. С увальнем сражаться... Я покрепче вцепился в сущь когтями.

— Да ты не промах, как я погляжу. Давай так: я тебе секрет один раскрою, а ты от меня за то лапы свои когтистые уберёшь. Отпустишь, короче.

— Секрет раскроешь? Это я люблю... Но! Зачем мне какие ни на то секреты, если я тут ими воспользоваться не смогу? — я подумал это. Или вслух произнёс?

— Мой секрет тебе уже здесь поможет, — увалень даже замер, боясь шевельнуться. Крепенько я его зажал, каюсь.

— Давай свой секрет, — согласился.

— Ты имеешь способность перекидываться!

— Открыл Америку. Но я ж не сам перекидываюсь, мне Баламутень нужен с его зельем, — остудил я пыл сущи.

— Нет. Ты можешь именно сам превращаться в любое другое существо, в какое только пожелаешь. И не обязательно в человека. Вот представь себе, что ты... например, волк...

— Ну уж нет! Волка бабы чокнутые коромыслами забьют на раз. Лучше уж... в синицу! Лолка крышку погреба откроет — я и выпорхну.

— Мудро. Давай в синицу. Сначала представляшь себе новый облик, потом оземь ударяшься — и всех делов-тоть, — увалень, выбравшись из моих когтей, уселся напротив, сложив лапки на груди. — Тока помни: чаще одного раза за сутки превращаться нельзя. Закон такой.

Я собрался с мыслями, вскарабкался по стене чуток выше пола, представил себе, что я — синичка, и со всей дури дерябнулся оземь, готовясь ощутить боль удара. Но нет! Тут же какая-то сила подняла меня наверх! Я ощутил себя уже в непосредственной близости от крышки погреба. Вот увалень, вот молодчага! Теперь я вспомнил, что и Малуша мне на что-то такое намекала... Про какие-то скрытые способности.

Вцепившись острыми коготками в выступ в стене, я замер. Теперь время работает на меня. Надо только переждать, когда вороватая бабёнка полезет сюда по какой-нибудь надобности.

Ждать пришлось долго. Но, ближе к утру, крышка осторожно приподнялась, образуя узенькую щель. Я мгновенно сориентировался и выпорхнул, задев лапкой с коготком аккурат по носу сунувшейся в щель бабёнки. Ну, если честно, сделал я это вовсе не нечаянно, а вполне так рассчитанно. Даже в тот самый миг пожалел, что я всего лишь синичка с коготком, а не жеребец с копытом. Вот бы тогда получила бы противная баба сполна! Хотя не представляю, как конь смог бы вылететь из погреба наружу. Так что придётся смириться с тем, что есть.

Лолка, схлопотав царапину, взвизгнула, оттолкнула крышку в сторону, а сама, не удержав равновесия, сверзилась в погреб. Пока она приходила в себя, я, снова шваркнувшись оземь, обернулся парнем (шли же уже другие сутки после моего оборотничества в синицу, поэтому у меня получилось) и захлопнул затвор. Посиди теперь сама взаперти, сволочь паршивая! Понюхай лиха. А сверху я крышку ещё и каменюкой придавил, чтобы уж наверняка.

Потёр довольно руки и собрался уж чапать к своей Настёне, но... Вовремя одумался. В образе парня, да ещё голого, в деревне мне показываться не резон... Да и лимит с превращениями я уже исчерпал. Проклятое желание отомстить! Летел бы себе подальше, так нет — зло должно быть наказано. Вот ведь дурак-то полный, хоть и прожил на этом свете... А! Где наша не пропадала.

В избе Лолки я обнаружил сундук с нарядами. Хотел выбрать себе кое-что посерее и поневзрачнее, но в сундуке лежали только яркие сарафаны, а всё серое валялось на лавке, грязное и вонючее. Эта чувырла не только воровка, но ещё и неряха ленивая. Вот что с бабами творит жизнь вдали от мужчин: стараться выглядеть привлекательнее не для кого, значит, можно ходить в том, что есть. Даже стирать без стимула неохота. Вот как.

Пересилить брезгливость я не смог, потому пришлось напялить красный сарафан из сундука. Нда, не красавица получилась... Это я в самоваре углядел. Волосы ещё эти... Полубокс на голове девушки — не самое привлекательное зрелище. Да ещё, помнится, в давние времена стриженных девок считали опозоренными. Надо как-то скрыть этот казус.

Намотал платок на голову, до самых бровей спрятал лоб. Красоты не добавилось, но мне ведь и не на подиум. Лишь бы незамеченным к баннику Шишку добраться. До завтра отсидеться. А там можно и снова котом становиться. А то Настя, поди, меня обыскалась.

Утро только занималось. Бабы доили коров, те отвечали хозяйкам утробными мыками. Мне снова посчастливилось: я, вроде бы, проскочил незамеченным через деревню. Хотя на сто процентов не уверен — вдруг кто-то в окна рассматривал улицу.

Шишок обрадовался моему появлению. Настя, действительно, была сильно обеспокоена моим исчезновением. Даже в баню искать забегала. Но, списав отсутствие кота на его желание пообщаться с особью своего рода, но противоположного пола, успокоилась немного. Откуда бы ей знать, что котов и кошек пока ещё на Руси можно пересчитать по пальцам? Да и не стал бы я... с кошкой безмозглой... Или стал бы? Ну, гормоны ведь никто не отменял... Да и инстинкт тоже...

На ум пришли строчки из письма Татьяны к Онегину: «Другой??? Нет, никому на свете не отдала бы сердце я! То в Вышнем суждено совете! То — воля Бога!» Ага... Но недаром же эти слова принадлежат девушке. У них вообще всё иначе устроено. Сначала голова, потом всё остальное. А у мужиков... Тем более котов... Короче, хорошо, что кошек пока в изобилии нет здесь. Очень хорошо. Мне вот совсем неохота проверять действие этих инстинктов на себе. Так-то вполне хватает того, что я бросаюсь на каждый шорох, пытаясь изловить любую тварь, которая меньше меня размерами, да начинаю вылизываться, задрав заднюю лапу, в любой непонятной или неприятной ситуации.

Пока мы с Шишком чаи распивали, он поведал мне ещё одну занятную историю. Настя успела-таки ему пожаловаться, когда забегала. Рыдала, как оглашенная. Оказывается, её Никита-лось на свидании шкуру свою потерял. Не то, чтобы он сам её потерял — кто-то намеренно её спёр и в костёр бросил. Как в сказке про царевну-лягушку. Оказывается, ему и надо было-то всего неделю после поцелуя Настиного таким вот оборотнем пережить. А раз условие не было выполнено, то и расколдоваться парню не удалось до конца. Как и в сказке, унесло его за тридевять земель.

Вот так всегда: ты тут себе стараешься, добро изо всех сил творишь, а кто-то злобный одеяло у тебя из рук прям вот вырывает и своё бесчинство устраивает! Я даже кружкой запулил в стену со зла. Понятно же, как белый день, что влюблённая Анастасия теперь всё бросит и кинется спасать своего возлюблённого. И по фиг ей на то, что у нас тут другие дела, не менее важные.

Ну, ладно, пойду я с ней — а что мне ещё остаётся делать-то? Не одну же её отпускать, в самом-то деле. Но что делать с Милицей? С собой тащить? Ребёнка? В страшную неизвестность? Оставлять тут её одну тоже не резон — девчушка без взрослых погибнет. Положиться в странном селении абсолютно не на кого. Шишок и Малуша не в счёт. Они скрытно помочь могут, но вступать в открытый бой против людей и нелюдей — это вряд ли.

Гл. 28. Тайна моего рождения

Пока я гонял эти мысли в своей голове, дверь в баню скрипнула... На пороге появилась Настя. Тьфу ты, как не вовремя-то! Платок-то с башки я размотал, а вот переодеться мне было не во что. Так и предстал перед девушкой во всей красе: в бабском сарафане и со стриженной под полубокс головой. Красавец... или красавица? Ха-ха...

Вопреки моим ожиданиям порции едких насмешек от девушки я не получил — Настюха даже не улыбнулась.

— А... Ты вернулся... Сделал своё грязное дело? Догадывалась я, что с тобой не всё чисто, но не до такой же степени! Ну, влюбился ты безответно — это же не повод поступать так подло... — она бросала злобные слова усталым голосом, как нечто давно уже отболевшее, обдуманное и давно решённое.

— Ты думаешь, что это я? Что я на такое способен? — я даже задохнулся от возмущения.

— Нет, лисичка мимо бежала, хвостиком вильнула... Шкурка в костёр упала и загорелась!

Я сразу вспомнил ту самую лису, у которой из-за меня облом вышел к зайцем. И Огнессу с разодранным плечом. Как бы до этого у неё алиби: с девками сидела, потом я сам своими глазами видел, как она переодевалась. А потом что было? Тут за ней пригляда не было! А она такая стерва, что вполне могла отомстить: выследила кота, как он возле лося с Настей крутился, сложила два и два. А то, что шкуру сожгла — тут и вовсе понятно, какие-никакие сказки, а и тут людям известны.

— Насть, а ты и вправду видела рядом лису? Вспомни-ка! Такая ободранная, с разорванным ухом, пока ещё не зажившим, да? — я загорелся оправдаться перед девушкой. Похоже, попытка была неудачной...

— Что??? Ну, конечно! У тебя даже фантазии не хватило отмазку своей головой сочинить, цепляться взялся за мои слова. Эх, ты... — и столько презрения звучало в её голосе, что хватило бы на целую дивизию солдат, которым вместо обещанной группы «Стрелки» на праздник привезли ансамбль «Бурановские бабушки». — Ну да ладно, хватит тут турусы на колёсах разводить. Сделал дело — гуляй смело. И чтоб духу твоего здесь не было! Минута на сборы. Не уйдёшь — я баб созову. Сам можешь себе представить, что они с мужиком сделают, да ещё и в сарафане... — Настенька зло засмеялась.

Ну, вот и всё. Она уже приняла решение, а мне и выбора не оставила. Гуляй, Паша... Живи, как умеешь.

Я молча повернулся и вышел из бани. Утренняя прохлада слегка остудила мой пыл. Может быть, Шишок девке взбалмошной мозги на место поставит? Хотя сейчас вряд ли кто-то сможет до неё достучаться.

— Бабушка Малуша, помоги мне советом! — взмолился я.

Старушка появилась под кустом малины. Её личико было грустным, плечики опущенными.

— Помочь, милай... Даже не знаю, как. Надо ба задержать девицу, да чем ба? Её жа чичас никакой силой не остановишь. Ежели токмо... Но другова выхода я не вижу! — Малуша хлопнула в ладоши и... крыша бани вдруг провалилась внутрь!

Я услышал визг Насти, бросился на помощь и получил мощный удар балкой по затылку. «Умеет однако Малуша принимать неординарные решения», — подумалось уже сквозь пелену забытья.

Очнулся я уже в избе Ялки на лавке, заботливо укрытый одеялом. Милица металась от меня к Насте, меняя влажные полотенца на наших лбах. Личико у неё было заплаканное, но глазки горели желанием помочь. Когда она увидела, что я пришёл в себя, склонилась ко мне и на ухо прошептала:

— Ты жа не уведёшь с собой новую матушку? Как тот дядька, который Ялку увёл?

Я покачал головой, тут же взвыв от боли. Милица удовлетворённо кивнула мне и побежала на стон Насти. Я приподнялся на локтях, стараясь как можно меньше двигать головой, нашёл глазами девушку. Похоже, она повредила ногу: обмотанная тряпкой ступня свидетельствовала об этом.

— Помешал ты мне, глупыша... — Малуша оказалась рядышком со мной на лавке. — Не для тебя та балка была уготована. Так Настя чичас лежала бы с переломанной ногой. А таперя вот токмо на пару денёчков я её и задержала, выходит. Небольшое лишь растяжение у неё.

— Ну и методы у тебя, бабушка Малуша... — только и смог я сказать в своё неудовольствие.

Старушка развела руками и растаяла. Однако провалялся я так без сознания немало — вон уже смеркаться начало. Кстати, где-то же я читал, что время в прошлом иначе исчислялось... Вроде бы, сутки начинались не в полночь, а после наступления сумерек? Ну да, первый час суток, если перевести на наше время, выпадал на девятнадцать-тридцать, это по календарю Коляды Дар. То есть я уже могу пробовать превращаться, раз день на исходе!

Но в кого? В кота больше не резон — вдруг меня снова какая-нибудь бизнес-леди изловит для продажи. У Шишка я выяснил, что могу быть незаметным, но лишь в том случае, когда попрошу у духов об этом. Потому-то в подземелье меня и не увидели ни Болотник, ни Усачиха. Но ведь на каждую бабу морок не напустишь, они ж, как тараканы, подкрадываются незаметно из ниоткуда. Да и Настюха сразу меня узнает. Не хочу я пока с ней встречаться лицом к лицу. Пусть думает, что меня рядом с ней нет.

Попробую-ка снова синичкой стать. Надо побольше информации собрать, чтобы решить, что дальше делать.

Шмякнулся с лавки на пол, представив себя птичкой. Получилось. На шум прибежала Милица. Увидела синицу, заволновалась, распахнула дверь и стала полотенцем выгонять пернатую на улицу. А мне только этого и было надо.

В баню к Шишку теперь не пойдёшь — нету той бани... Но на всякий случай я подлетал к разрушенному строению. К моей великой радости банник пока ещё обитал рядышком. Грустный, он сидел под тем же кустом малины, где я увидел Малушу. Я примостился на веточке напротив его лица.

— Вот так вот, Пушок... Берёг я берёг свой дом, а не сберёг... Теперь надо перебираться в другую баню. Токмо вот ведь беда-то какая — все ж они давно заняты! Да и от Малуши далеко не хочется уходить... Навещала меня старушка иной раз. Ну да, чего зенки пялишь! Лубоф у нас с ей давня да взаимна, — Шишок хлюпнул носом и вытер лицо рукавом. — А ты чаво тут? Не прошшат тебя твоя зазноба?

— Я что спросить хотел... Шишок, а почему ты мне не сообщил, что я умею превращаться без помощи Баламутеня?

— Дак ты ж не спрашивал! Мы, домовые, банники, овинники — ну, всякие духи-помощники человека — токмо по просьбе могём что-то делать и токмо отвечать на заданные вопросы. Не положено, вишь, нам самим раскрывать тайны без вопросов да помогу оказывать без просьбы.

Так вот оно как работает! Значит, Шишок знает больше, чем говорит. Надо только правильно спросить. Эх-ма, что-что, а уж спрашивать-то я умею — поднатаскался за время работы следаком.

— Тогда ответь мне, Шишок, откуда у меня такие способности: оборачиваться в зверей и птиц, делаться невидимым, телепатировать мысли?

— Откуда, спрашиваешь... Хитёр ты, Пушок. Одним вопросом заставляешь меня всё тебе рассказать... Однако и промолчать я не могу, коль вопрос поставлен... Ну, да воля твоя: хочешь узнать, тады слухай.

Болотник сильно хотел сына. А у него от нежити — утопленниц, которых он брал себе в наложницы — рождались только дочери. Уж кто его надоумил, не знаю, но как-то удалось ему обманом заполучить бабёнку живую. Понесла она. Радости Болотника не было границ! Только та бабёнка, Евпраксия, тоже не глупа оказалась. Не схотела она своего младенца чудищу ентому отдавать. Потому и стала думать, как ба обмануть нечисть погану.

Тут как раз прибилась к деревне нашей нищенка кака-то. На сносях. Так-то ведьмачкой она была, тожа свои планы у ей были. Хотелось свово сынка будушшего к Болотнику устроить. Вот и подкинула ведьма твоей матери (ну да, енто она и была, Евпраксия, матерью твоей!) мыслю: поменять новорожденных. Подстроила так, что опростались оне в один день. Никого рядом не было, токмо ведьма та и Евпраксия.

— Без свидетелей, значит... — подумалось мне.

— Выходит, шо так. Ну, и как родили оне, так Болотнику в подмен другого мальчонку и подсунули. Тебя жа ведьмачка в лесу под кустом сховала, Евпраксие заране яво указамши — тако у матери твоей условие было. А нечисть — она ж ежели слово дано, обязана яво сдержать. Тем паче уговор кровью подписан был с обеих сторон. Так-то.

Дело сделано. Ведьмачка тут жа из деревни и исчезла. Мать жа твоя, оклемавшись, будто-тоть в лес пошла. Народ у нас тут особо не залёживается, коли ноги ходють, то и неча отдыхать. Лето, время ягодное — надо запасы на зиму делать. А дитя-то всё одно нетути — при всех Евпросия яво Болотнику отдамши.

В лес бабёнка одна ушла, а оттель уже с дитём вернумшись. Кроху, тебя то исть, грязью вымазала да тряпкой рваной замотамши, будто-тоть енто нищенка в лесу сама дитя своё бросила али ея зверьё загрызло, а малыша она к ветке на дереве примотать успела. Да к тому жа ведьма подмогнула Евпраксии — порчу ненадолго на тебя напустила. Волдырями да красными пятнами отвратительными всё тельце покрыто было. Шоба никому на ум не пришло подумать, будто-тоть найдёныш ентот у нормальной бабёнки мог родиться. Нищенка-то тож была кака-то уся порчена на вид. Как раз все и поверили, шо токмо она и могла быть матерью такого страшного младенца.

— Выходит, я — сын Болотника??? — сказать, что я был в ужасе, это не сказать ничего.

— Выходит, шо так. Но мать твоя, Евпраксия, дюжа духам молилась. До поры — до времени способности твои скрытыми были. А потом она вдруг исчезла, да прям вот так вместе с тобой и пропала. Куды девалась — того и я не знаю. Поговаривают наши, что беда ей от Болотника грозить начала, будто-тоть догадываться он спочал о подменыше. Она и решила спрятаться. Ты шо жа, ничаво не помнишь про детство-то своё? — Шишок был удивлён не меньше меня.

А я и вовсе находился в прострации. Я помнил себя, но совсем в другой реальности! И там мою мать звали вовсе не Евпраксией. Неужели здесь есть место, где реальности пересекаются, и люди перемещаются между ними, как будто бы переходят на перроне из одного поезда в другой? Причём, перенимая внешность вышедшего, его способности и биографию?

— А где сейчас этот ведьмин выродок, что делает?

Гл. 29. Как лисица ни лукава, а и ей грозит расправа

Банник, пожевав губами, стал продолжать свой рассказ:

— Ну да, поначалу ростил Болотник приблудыша, как свою кровинушку, ни сном, ни духом не подозревая о подмене. Имя ему, кстатя, дал под стать харахтяру — Ракалия, что в переводе означат «подлюга». А тот, слышь ты, и всамдель подлюгой отменной был — почище самого приёмного отца да маменьки кровной. Скучно ему, вишь ты, в болоте стало безвылазно сидеть. Там-то он уж всем, кому можно было подгадить, подгадил. Царствия маловато стало… Вот и спорешил он ышшо и на земле похозяйничать.

Сперва мужа Чернавы подкараулил да утянул в топь, превратив того в выпь болотную. Ходит Николай по болоту таперь, орёт голосом бычачьим. Людей заманивает в топкие мяста, на верную погибель, хотя сам того и не желает. Но не может он молчать — крик сам собой у него вырыватся из горла. Такова природа выпи, ничаво не поделать. А люди думают, шо енто какой-то телок, заблудимшись в лесу, на помощь хозяина кличет. Вот и идут на зов да и топнут, сам понимашь…

А как пропал Николай-тоть, пошла Чернава сама мужа искать. Всеми делами тады остался Никита, сын Николая и Чернавы, заправлять. Плохо ли, хорошо ли, но старался парнишка изо всех сил. Хде кому из своих закромов подмогнёт, а хде и просто в свой терем возьмёт. Добрый он, Никитка-тоть, парень. В мамашу свою пошёл харахтяром-то.

Обозлился на то Ракалия. Порешил разобраться и с ым тожа. Ну, вот такой он был: плохо ему, понимашь ли, кады другим хучь чуточку хорошо. Принял подлюга облик мужа Чернавы, в особняк к Никитке проник да обманом к болоту и зазвал. Там его оглушил да Болотнику и сдал на развлечение. Начал вместо него дела на свой лад вершить. Ну, а дальше ты и сам всё знашь.

А тут Болотнику внук понадобился. Токмо от Ракалии никто не может народиться — нужна ему не простая девка, а ведьмачка али кака другая волхва.

— Что-то я не понял... Если Ракалия мой ровесник, ему же сейчас всего тринадцать, так выходит? Каких же внуков Болотник от этого малолетки ждёт?

— Ты забыл, что Ракалия облик Никиты принял? А тому, почитай, уже лет семнадцать, а то и все восемнадцать стукнуло. Так что в том ничего странного нет, что Болотник внуков требоват. Детёв ведь делают телом, а не умом, а тело у Ракалии таперя вполне себе позволят ентим заниматься.

На этом Шишок свой рассказ закончил, покряхтел и поднялся:

— Надоть куды-то пристраивацо. Пойду, мож, к какой-никакой шишиге на постой напрошусь. Не на улице же ночавать…

А я сидел на ветке, смотрел вослед удаляющемуся старичку и думал о своём…

Никаких сыновних чувств Болотник во мне не вызывал. Информация о моём предке если что и всколыхнула во мне, то скорее злобу и желание уничтожить его. Возможно, тогда и все чары, которые ему удалось навести, развеются. Конечно, возвращение Никиты-лося ничего хорошего мне не сулит — Настенька же, похоже, натурально в него влюбилась…

Ну, так и мне не привыкать в холостяках ходить. В самом деле, не стану же я играть на чувствах девушки, напоминая той о том, что у нас с ней есть в другой реальности общая дочка? Как-то не по-мужски это… А если уж быть до конца откровенным, то я натурально боялся даже затрагивать тот момент… Не совсем красиво я тогда поступил. То есть, совсем некрасиво. Но я ведь не знал, что у Аси от меня ребёнок родился!

Ладно, навертел ты, Барков Павел, дел в своей жизни — теперь хлебай вот полной ложкой.

Я смог придумать лишь один способ проникнуть в логово Болотника: надо превратиться мне в девицу-красавицу. Местные меня на болото не поведут — они уже сплавили Владыке доброволицу. Но я могу и сам туда пойти, по собственной воле.

И тут снова преграда: я же под воду не проникну. Баламутень меня наградил такой способностью — по воде ходить и не тонуть. Ну, значит, лететь надо к водной нечисти в Истопницу! Пусть на фиг снимает с меня заклятье это.

И я уже собрался именно так и поступить, но удержало меня желание разобраться с подлой лисицей-оборотицей. Надо бы её сначала нейтрализовать, а то как бы в моё отсутствие подлая тварь девчатам моим не навредила. Не думаю я, что она себя полностью отмщённой чувствует после сожжения шкуры лосиной.

Первым делом надо её в лес заманить — не по правилам разборки устраивать в людном месте. Хотя стрелять мне не из чего, но я даже предположить не могу, какими выкрутасами эта плутовка обучена. Тааак… У Огнессы были какие-то тёрки с Красавой. И та тоже, мне кажется, рыжую соседку недолюбливает.

Не зная ещё, каким способом я стану общаться с Красавой, всё-таки полетел к её дому. Девушка, выгнав корову в стадо, занималась уборкой: подоткнув подол платья, намывала полы, отчищая самые загвазданные места костяным скребком, а затем уже вытирая их тряпкой. Доски после такой процедуры возвращали свой природный цвет, лучились свежей желтизной.

Вот, домыв крыльцо, девушка устало присела на нижнюю ступеньку, сложив руки на коленях. Ну, изобретать велосипед я не стану, действовать буду по накатанному пути. Спустился с ветки и стал, прихрамывая и припадая на одно крыло, телепаться по земле. Ни один человек не останется равнодушным при виде раненой пичуги: либо помочь захочет, либо просто поймать, чтобы потом продать. Лёгкая же добыча.

Красава тоже не стала исключением. Подхватилась, стала красться ко мне с целью поймать. Ну, я пряник тёртый, меня на мякине не проведёшь. Подпущу поближе да отлечу снова на полметра. Так мы и стали двигаться потихоньку да помаленьку в сторону леса. Я-то заранее просчитал, что путь наш мимо дома Огнессы будет пролегать. Та как раз у окна сидела, космы свои рыжие расчёсывала.

Угловым зрением я отметил, что попалась, подлюга злобная, в мои хитро расставленные сети. Быстро собрала патлы свои в пучок, гребнем заколола и на крыльцо выскочила. Мы-то с Красавой за это время метров на пять успели удалиться.

Открыто догонять нас Огнесса не решилась, за деревом спряталась и стала наблюдать. А вот только мы к опушке леса приблизились, тут уж она и дала себе волю! Догнала Красаву сзади и с силой толкнула ту в спину, прокричав какое-то заклинание. Слов я не разобрал, но лишь Красава земли коснулась, тут же в зайчишку перекинулась. И, как я понял, не по своей воле она оборотилась в зверушку, потому как растерялась поначалу, заозиралась испуганно.

Тут уж и Огнесса об землю шваркнулась и в лисицу перекинулась. Зайчишка наконец-то сообразил, в какой переплёт я его загнал, да и дал стрекоча — рыжая тварь припустила за ним. Понятно теперь, чем эта ведьма промышляет: красивых девчат заманивает в лес, в зайцев либо ещё в кого их превращает, догоняет и жрёт.

Раскусить-то я её трюк раскусил, а вот как предотвратить злобное деяние, придумать ещё не успел. Да и что маленькая птаха может противопоставить зубастой хищнице? Вот уж, сглупил ты, следак Барков, так сглупил, как не глупил уже давно. Сам, своими собственными руками… то есть крыльями невинную девушку подставил и на погибель верную бросил. А ещё кичился, что маразма у него нет, что умён да опытен.

Короче, делай сейчас, Павлуша, что хочешь, хоть своей шкурой, то есть, перьями, жертвуй, а девчонку спасай! Так решил — так и сделал.

Зайчишка как раз, сделав хитрый выверт, подскочил и встал столбиком на пенёчке — видимо, инстинкт Красаве подсказал этот трюк. Лиса же, выпустив из виду жертву, уткнув нос в землю, шарила им в траве, вынюхивая следы заячьи. Воспользовавшись удачной такой заминкой в погоне, я, схватив в клюв острый камушек с земли, взлетел с ним на ветку. А потом резко метнулся с самой большой скоростью, на какую только был способен, в сторону лисы! И врезался на полном ходу той прям в глаз. Таранил, короче.

А дальше всё было прям по Лермонтову:

И в глаз лисицы я воткнул

И там два раза повернул

Своё орудье! Зверь завыл,

Рванулся из последних сил!

Ну да, так и было. Лиса завизжала, закрутилась волчком на земле, а зайчишка ускакал, только его и видели. В общем, как оказалось, вполне так удачно я совершил свой полёт: глаз, вроде бы, у этой тварюги выбит напрочь, о чём я нисколько не сожалею. И пусть каждая падла наизусть выучит и повторяет ежедневно, как мантру: на каждую гайку с выкрутасной резьбой найдётся свой болт! Причём, со знатной такой загогулиной!

Ага, так-то я уже почти отомстил, можно бы и по своим делам лететь. Пока Огнесса глаз свой лечить будет, особых неприятностей от неё ждать не следует. Хотя тут бабушка надвое сказала… О! Бабушка! Малуша!!! Надо бы её порасспросить, помочь не поможет — далековато от дома ведь мы находимся, но хотя бы совет добрый даст.

Тут же в моей голове и голосок домовихин раздался, приглушённый, правда, но вполне различимый:

— Эк, дурной ты, Пушок… От ить неймётся табе усё никак. И ить нашёл с кем связаться-то — с самой ведьмой! Ента жа Огнесса и есть та самая злобница, котора матерью Ракалии являццо. А молода-то она токмо из-за того, что девок красивых да юных в лес заманиват да и сжират их. Сильна она, ой как сильна! Планирует стать красавицей невпременной да за самого Болотника взамуж выйти, шоба рядышком с сынулей ненаглядным быть. Усе силы на то положить готова. Уж я и не знаю, чем и помочь-то табе…

— Плакать да причитать я и без тебя умею, — мысленно остановил я Малушу. — Мне помощь от тебя практическая нужна. Думай, бабушка, думай!

— Ага, значицо, пракчицка, ага… А попрошу-ка я чичас Лешего нам помочь? Мож, он чаво придумат…

Уж не знаю, какими словами Малуша уговаривала Лешего, но, видно, и тут у неё были свои кнопки, нажав на которые домовиха смогла достучаться до лесного духа.

— Эге-гей, Пушок! Там за деревом, откуда ты на лису нападал, капкан стоит в траве припрятанный. Больше ничем помочь не смогу, — этот голос в моей башке был уже не Малушин, а больше похожий на скрип дерева.

Ну что ж, сам виноват… Давай, Павел Барков, снова подставляй свою спину под вражьи когти.

Подлетев к самой морде рыжей плутовки, я нагло клюнул её в нос. Такой дерзости хищница не ожидала от беспардонной пичуги и тут же кинулась её ловить. А я снова применил избитый приём, изображая раненую в крыло и лапу птаху. Чтобы хоть чем-то компенсировать свой проигрыш, лиса кинулась ловить синицу. Рассказывать ли, как она угодила в капкан? Думаю, лишнее уже.

Закончу историю о жизни ведьмы тем, что дополнительно к уже оказанной помощи (видимо, и ему она насолила отменно) Леший выгнал на поляну какого-то взбесившегося лося, который и затоптал попавшую в капкан ведьму. Сначала лиса перекинулась перед смертью в Огнессу, потом в жуткого вида старуху, а затем как будто бы растаяла, растёкшись зловонной болотной тиной.

Я хотел поблагодарить Лешего за помощь, покричал ему на птичьем языке то, что на ум пришло, покивал головёнкой во все стороны и полетел в Истопницу. Теперь за Настю и Милицу я был почти спокоен.

Гл. 30. С Болотником сразиться — не на гулянках егозиться

На этот раз полковник прошёл мимо, даже не взглянув на меня. Снял трубку телефона, набрал номер и отрапортовал:

— Здравствуйте, товарищ генерал! Позвольте... — видимо, на том конце ему не позволили, потому что полковник как-то сник и перешёл из нападения в защиту. — Да, так точно... Пишет, — он зыркнул в мою сторону. — Стараемся, товарищ генерал... Так вот получилось... Я сам не понимаю ничего...

Затем он совсем стушевался, выслушивая, я думаю, нелестные слова в свой адрес. Когда разговор таки закончился, полковник осторожно положил трубку на рычажки и, устало вздохнув, позволил себе сесть.

— Представляешь, Павлуша, улики испарились... Сейчас вот от самого генерала за то нагоняй получил. Орёт ещё, как будто... — полковник закашлялся, стараясь сделать вид, что последнюю фразу он вовсе и не говорил. — А я откуда могу знать, как так получилось, что жижа, которую опера собрали на месте преступления и поместили в герметичную колбу, бесследно испарилась?

Он подумал немного и жалобно спросил меня:

— Может быть, ты как-то сумеешь объяснить сей феномен?

Опять я? Ну уж дудки! Я пожал плечами и вычеркнул последнее предложение в своей объяснительной: "Отсюда появившаяся на этом месте лужа неясного состава и отсутствие трупа". Нет жижи — нет и объяснения.

Полковник растерянно развёл руками, повернулся и удалился. А я продолжил предаваться воспоминаниям.

... Путь по воздуху оказался не столь труден, как по болоту, когда мы с Настенькой пёрлись на своих двоих. Вернее, она — на двоих, а я на четырёх.

Очень скоро внизу показалась речка, рядом — деревушка. А вон и пещера Баламутеня. Снизился, примостился на ветку березки. Пока пытался отдышаться, расправлял спутанные воздушным потоком пёрышки, из «хором» выдвинулся Баламутень. Огляделся с недоумением. Кого-то, видимо, ожидал встретить, но, не увидев гостя, растерялся. Хммм... Не меня ли?

Я подлетел и нагло уселся водной нечисти на плечо. Тот скосил на меня глаз, стараясь не спугнуть и... радостно булькнул:

— Худяшка! Дружище! Ты ли енто?

— Я ли, господарь Баламутень Истопнинский Первый.

— Гымммм... — хрюкнул нечистый. — А причём тут первый?

— Знаешь, в городах народ царям, то есть владыкам, номера присваивает. Чтобы не ошибиться, если вдруг какой-нибудь из последующих правителей будет тёзка, — попытался я в меру своих способностей прояснить ситуацию.

Вот ведь: сколько раз себе твержу, что язык мой — враг до гроба, но нет, ничему жизнь меня не учит! Пошутить, вишь ты, вздумал. Однако и на этот раз, слава духам, вроде прокатило. Баламутень кивнул довольно: такое звание ему, видимо, польстило.

— Что привело тебя ко мне, друже?

— Хочу я в логово Болотника попасть. А тут непотопляемость, которой ты меня наградил. Кстати, спасибо тебе за неё огромное! Спасла однажды меня от смерти лютой. Но в данной ситуации она мне будет препятствовать реализовать свой план, — прочирикал мой синиц.

— Перпяствовать ризоливать... енто да. Разливать не кажный могёт. Вернее, могёт-то не только лишь кажный, а хто и могёт, то не усягда точно, — с умным видом нечисть бормотала всякую несуразицу, как, помнится, и в нашем мире иные люди, даже высокопоставленные, лопотали всякую белиберду с экранов телевизора.

— Баломутень, надо с меня снять эту способность, хотя бы на время. Хочу я к Болотнику попасть, чтобы изнутри его и прикончить, — я перевёл свою мысль в более удобоваримую оболочку.

— Надо ж как ты замахнулся... — Баламутень с уважением погладил меня по спинке одним пальцем, чтобы не раздавить. — Пойдём в хоромы мои, там и обсудим всё.

В этот раз я не стал разводить турусы, устанавливая их на квадратные колёса — рассказал практически всё. Почти без вранья. Тот факт, что я являюсь кровным сыном Болотного Владыки, моего собеседника удивил и даже слегка испугал.

— И что же ты планируешь делать после того, как изничтожишь... своего батька? — осторожно поинтересовался.

— Да ничего. Вместо него назначу кого-нибудь. Какого-нибудь честного человека. Тьфу, ну, не совсем человека... Короче, я пока не знаю. Но сам править болотами я не собираюсь ни при каком раскладе!

— Прям вот так, на голубом глазу, отказываешься от власти???

Баламутень в такое поверить не мог.

— Знаешь, дружище, у меня на будущее немного другие планы. Скорее всего, я вернусь в свою реальность. Ведь миссию, ради которой меня Чернава вызвала оттуда, я выполню. Так что...

Видимо, мой ответ прозвучал чересчур откровенно... откровенно грустно, я имел в виду... Баламутень, даром, что нечисть, всё понял.

— Любишь её? — спросил участливо.

— Кого? — я попытался как-то уйти от ответа.

— Да Настю свою. Я ж Баламутень, но не дурак. И глаза у меня есть.

— Люблю, — честно сознался я.

— Это хорошо. Но наворотил ты, я тебе скажу, Павлуша... Даже не знаю, смогёшь таперь исправить всё али нет.

— По крайней мере я попробую. Хотя, даже если уж и не исправить ничего, поеду в тот городок, где учитель военрук требуется, и стану там работать. Пенсия да плюс зарплата — я даже кое-чего накопить смогу. А деньги, которые мне Анастасия за дом выплатила, дочке отдам. Должен я ей... Хотя разве деньгами теперь можно откупиться?

Синиц дзинкнул и отвернулся — какая-то капелька выскочила из глаза и проскочила по пернатой щеке, скрывшись в пёрышках на грудке.

— А я вот что думаю... Не надо тебе к Болотнику в логово лезть. Можно же его самого наружу вызвать... — вдруг предложил Баламутень. — А уж здесь, на нашей территории, мы скорее его победить сможем.

Увлёкся нечистый и заговорил без древнерусского акцента. Видимо, сильно взволновался.

— Выкладывай свой план, — загорелся я.

— Скоро будет великий праздник — Новолетье. Ну, у вас там, в твоей реальности, он подобен Новому году. Только мы его в первый день хмуреня отмечаем.

— Хмурень, хмурень... — я напряг свою память. Вроде бабушка говорила, что так называли в древности сентябрь.

— Ну да, с хмуреня год сейчас начинается. Так вот, в этот день ещё принято почитать Волха, сына Велеса, бога-оборотня. Ты же слыхал о нём?

— Ну, вроде... Финист — ясный сокол — это он? За которым его невеста последовала в царство мёртвых да там и осталась навсегда, рядом с избранником своим? — я попытался выудить из памяти все знания о Волхе, опять же полученные в детстве от своей бабушки.

— Молоток! — обрадовался Баламутень.

Мои уроки по расширению словарного запаса нечистого не пропали даром.

— Ииии? — подбодрил я собеседника.

— Праздник этот как раз выпадает на завтра. Тебе надо успеть связаться с этим самым Волхом и уговорить его явиться к нам сюда. И вызвать Болотника на бой. Тот не выдержит, коню понятно, вызов примет. Вот тут-то мы его и прижучим! — распалился водный.

На том и порешили. Пока у меня до начала праздника оставалось несколько часов в запасе, я ринулся к Волху. Дорогу мне Баламутень указал, даже карту на какой-то тряпице угольком начертил и пальцем ткнул в то место, где, по его подсчётам, Бог оборотней сейчас должен обитать.

Гл. 31. Столкновение богов в бою

Долететь до нужного места было несложно. Лес и лес, только, пожалуй, погуще, чем обычный. Да и деревья тут вроде повыше. Пролетев над ними, я увидел ту самую легендарную реку Смородину, служащую границей между мирами живых и мёртвых. Хотя рекой-то её и назвать было сложновато... Огненная лавина, только своим течением напоминающая реку. А над нею — тот самый Калинов мост, что в русских сказках упоминается.

Хорошо ещё, что мне не нужно по этому мосту идти... Жар от реки шёл нестерпимый. Даже пришлось взять курс повыше, чтобы крылья не спалить. Да, маловато у меня силёнок — не орёл же. Опять я поспешил, не всё досконально продумал. Не зря бабушка меня в детстве ещё ругала за поспешность: «Торопыга, суета... Выйдет тебе это когда-нибудь, Павлуша, боком, помяни моё слово!» Помянул. Ну и что с того?

Машу крыльями, а силёнок-то уж совсем нет... Эх, бабушка-бабушка... самый родной мой человек, самый любимый... И чую тут — совсем худо мне... Падать ещё не падаю, а вот высоту теряю знатно... Уже и пузо так припекать стало, что вот-вот и изжарюсь окончательно! И упаду вниз, прямо в эту огненную реку. Жаль... Не то, чтобы страшно мне — обидно! Выходит, не добро в этот раз зло победит, а совсем даже наоборот, а Болотник так и останется властвовать да беззакония свои творить на пару с этим подонком Ракалией... Ооообииидноооо...

Перед глазами замелькали какие-то мошки, много мошек, целая армия мошек... И мир вокруг вдруг закрутился воронкой, словно вода в ванне, когда остатки её сливаются в отверстие...

«Это конец», — пролетела в мозгу мысль.

И тут вдруг... я даже обалдел от неожиданности! Летит мне навстречу птица красоты невиданной! Большими крыльями взмахивает — жар от меня отгоняет. Подлетает, подныривает, и я оказываюсь прямо на её спине. Тут же эта птица вновь взмывает вверх. Две минуты — и река Смородина позади. А внизу уже простирается мир Нави...

Вот уж никогда не думал, что в мире мёртвых всё так прекрасно! На душе вдруг стало так спокойно, так уютно.

— Ну вот, внучек, ты и навестил меня. Надеюсь, что надолго тут не задержишься, — это мне птица говорит?

— Нет, не птица. Разве ты не меня звал, Павлуша? — ну, конечно же, это бабуля моя!

Птица же, приземлившись, и правда, оборотилась в мою бабушку, только в молодую и красивую, какой она была изображена на своих фотографиях, что по стенам её дома висели. Да и сам я принял свой обычный облик. Не старика, нет, но и не подростка. Нормальным таким парнем стал, лет двадцати восьми.

— Не дивись, Паша. Здесь у каждого такой облик, в котором человеку было наиболее комфортно там, в мире Яви. Ну, рассказывай, что тебя сюда привело.

После моего рассказа бабушка улыбнулась и, погладив меня по голове, произнесла:

— Ясно. Любовь тебя привела сюда. И это вы с Баламутенем здорово придумали — обратиться за помощью к Волху. Он уважает тех, кто ради любви на подвиги решается идти. Думаю, поможет он тебе.

Так и вышло. Волх меня внимательно выслушал. Вызвать на бой Болотника согласился, ни минуты не сомневаясь в своей победе. После беседы с Богом оборотней мы с бабушкой прогулялись по Нави, полюбовались на местные красоты. А потом она меня на спине через Смородину перенесла. Правда, уже почти когда подлетали к нашему берегу, она попросила меня долететь самому — нельзя обитателям мира мёртвых над миром живых оказываться. И я, снова став синицей, добил оставшиеся несколько метров.

Баламутень, лишь я вернулся, попытался пристать ко мне с расспросами. Только я, махнув на него крылышком, свалился на лавку и захрапел без задних ног. Если так можно было выразиться в отношении маленькой птички-синички.

Уже с утра в селе началась суматоха. Народ готовился к празднованию великого праздника — Новолетья. В каждой хате что-то пекли-жарили, варили-парили, девки-бабы наряжались, мужики — и те в новое либо просто в чистое обрядились, бороды расчесали. Потом избы сельчане украсили лапами еловыми, венками цветочными.

А уж ближе к вечеру собрались на поляне у реки да стали место готовить: украшать березки, что по кругу росли, в центр общий стол из досок установили на пеньках. Натаскали мисок с угощениями, пирогов, балакирей с арьяном — молоком кислым, водой разбавленным — да компотами. Девки хороводы завели, музыканты местные на балалайках да свирелях мелодии стали выводить.

И тут вышел к людям мой Баламутень. Слава духам, мозгов у нечистого хватило облик принять человеческий. А то бы напугал народ так, что вся наша задумка к чертям собачьим под хвост полетела бы, не к ночи будь они помянуты. Замолчали все, уставились на человека нового, странно одетого.

— С праздником вас, дорогие односельчане! — рявкнул зычно Баламутень.

— А ты чьих будешь-то, земеля? Что-то мы тебя не упомним... — самый храбрый среди мужиков выступил вперёд.

— Я... Ну да, вы меня редко видеть можете. Баламутень я, Владыка Истопнинский Первый.

Я чуть с ветки берёзы не свалился... Эта нечисть, он же мою шутку за чистую монету принял! Ха-ха! Но народ эти слова встретил с пониманием и сразу же поверил странному господину. А что такого-то? Народу ведь что важно? Чтобы говорил господин уверенно, а так — пусть бы молотил он любую глупость несусветную — всё одно люди ему поверят.

— Ну, так вот. Нынче мы празднуем великий день — Новолетье. И в этот же день обычно чествуем Бога оборотней Волха. Того самого, что может обитать сразу в двух мирах: в нашем мире Яви и в мире мёртвых — в Нави. И сегодня этот Бог явился к нам на праздник, чтобы вызвать на бой Бога болот, всем известного Болотника. Поскольку тот совсем оборзел, проклятый нечистый, замордовал народ наш!

Похоже, Баламутень снова стал использовать словарный запас, который позаимствовал у меня. Я испуганно заозирался, не возмутиться ли народ, не заподозрит ли чего. Но нет, вроде бы, все воспринимают его слова вполне спокойно. Никто не возмущается и не удивляется. Даже вон захлопали.

В это мгновение налетел ветер, вихрем крутанулся смерч по центру поляны, и перед сельчанами предстал сам Волх во всей красе. Люди ахнули! Кто пал ниц перед Богом, кто-то спрятался за деревьями. Но, увидев открытое улыбающееся лицо Волха, потихоньку стали успокаиваться.

— Я жду тебя, Болотник! Выходи! Биться будем! — прогремел зычный клич над Истопницей.

Вдалеке, на болоте, заухало, захлюпало. Услыхал, видимо, Болотник, приглашение. Явится ли вот только?

— Если вызываемый на бой струсит и не выйдет, победа будет присуждена Волху! И с этого дня Болотник обязан будет покинуть эти земли! — рявкнул Баламутень.

Нда, что власть делает с человеком... тьфу, с сущностью. Где мой добродушный улыбчивый шутник-хулиган, дамский угодник и балагур? Ндааа...

В ответ на призыв с болота потянуло сероводородом, оттуда послышался нарастающий гул... И вот на поляне рядом с Волхом материализовалось нечто страшное и отвратительное. Похоже, Болотник не только не попытался принять вид более приятный — он стал ещё противнее, чем тогда, когда я его впервые увидел в яме.

Люди завизжали, бросились врассыпную. На поляне кроме Волха, Болотника, Баламутеня и меня не осталось никого. А потом... Из кустов поползли-полетели-поскакали на поляну змеи, ужи, жабы, тритоны, выдры, ондатры, выпи, журавли, совы... Эта живая масса шла на Волха дружной армией.

Болотник окинул гордым взглядом победителя своего соперника, сплюнул под ноги себе и захрюкал-забулькал довольно. Волх же только улыбнулся в ответ. Потом вскинул вверх руку и обратился к свите Болотника:

— Здравствуйте, гады, птицы и звери! Вы, чьим покровителем являюсь я, потомок великого Сварога, маг змей и ящеров, услышьте меня! Эта сущь, злобная нечисть, приносит всем только несчастья. Вспомните, сколько раз подлый Болотник обманывал вас, сколько раз заставлял страдать незаслуженно? Эта дрянная сущность приносит лишь вред всем на земле: и зверью, и людям. И я сейчас приказываю вам уничтожить его! — и Волх указал пальцем на Владыку болот.

Войско змей и зверей остановилось в растерянности. Видимо, мозги у пресмыкающихся не привыкли так быстро реагировать на новую информацию.

— Гады! Твари! Растопчу, разорву, сожру живьём! Вперёд, убить поганого самозванца! Болотник — вот ваш бог и покровитель! — завизжал Болотник, тряся жирными щеками.

Войско снова двинулось в сторону Волха. Да уж, страх — сильнейшее чувство, и победить его в себе раб не всегда может. Значит, тут надо не проповедями действовать, а выставить против страха ещё больший страх.

И мой синиц, сорвавшись с ветки, подлетел к Волху и уселся к нему на плечо.

— Остановитесь и выслушайте меня. Сейчас вы видите перед собой одного лишь Волха. И думаете, что легко справитесь с ним. Но вы не думаете о том, что за ним стоят тысячи и миллионы другого зверья? Да и гады болотные, живущие на других болотах и подчиняющиеся другому Владыке, не такому отмороженному, как ваш — как они расценят ваш этот поступок? Волх явился к вам с добром, а вы готовы растерзать его за это. Где справедливость? И как вы потом будете обороняться от войска Волха, совершив в его адрес злодеяние?

Смешно, конечно. Синиц — он и в Африке синиц. Только... Я сам не понял, как, но моё синьканье каким-то образом превратилось в громоподобное: голос, просто таки мощный, разносился над поляной, словно это не птиц-синиц сидел на плече Волха, а сам Левитан вещал в микрофон. И моя речь... Она завораживала, гипнотизировала! Похоже, это отцовские гены взыграли, дав выход скрытым способностям.

Я не успел закончить, как в одно мгновение все змеи вдруг разом накинулись на Болотника, стали кусать его, душить, жалить. К ним присоединились птицы и звери. Журавли и цапли долбили жирное тело клювами, совы рвали когтями, выдры и ондатры — зубами.

Болотник, не ожидая такого поворота, стал кататься по земле, противно визжа, пытаясь отбиться от зверья. Волх же, приняв обличье громадного лося, ударил копытом кучу мяса, недавно ещё именуемую Владыкой болот. И в то же мгновение вместо Болотника на поляне появилась вонючая лужа нечистот.

— Ну, вот и всё, — проговорил Лось-Волх. — Больше здесь моя помощь не нужна.

Минута — и он растворился в воздухе. А я чуть не плюхнулся на землю, благо, сработала привычка быстрого реагирования на смену обстановки — уже около самой земли я успел расправить крылышки и снова взлететь на ветку дерева.

Уползли в своё болото гады, убежали выдры и ондатры, улетели птицы. На поляне воцарилась тишина.

— И что дальше? — спросил меня Баламутень.

— А я знаю? — ответил синиц, пожав плечами.

Тут из кустов вышел мужчина, держащий за руку Оксану. Видимо, это был тот самый Николай, её муж, которого Болотник превратил когда-то в выпь и заставлял заманивать на верную погибель мужиков. Оксана подошла к берёзке, на ветке которой сидел я, протянула раскрытую ладонь и сказала:

— Я знала, что ты мне поможешь!

— Долг платежом красен. Ведь и ты мне когда-то помогла, — ответил ей синиц, то есть я.

Супруги поклонились нам с Баламутенем и пошли в сторону своего терема. Там на крыльце их уже встречал Никита, сын.

Гл. 32. Неудавшееся прощание

Мы с Баламутенем тоже ушли с опустевшей поляны в его хоромы. Я чувствовал себя как выжатая тряпка, которой долгое время отмывали стол после знатной гулянки. Больше всего мне сейчас хотелось в баню...

— Ну, в баню — так в баню, — проворчал Баламутень, уже успевший принять своё обычное обличье. — Одна беда: нет у меня тут бани-то. Придётся тебя перенести в Новодевкино.

— Шта??? Ты? Умеешь?? Перемещать??? — взвился я.

— А чего тут сложного-то, — хмыкнул нечистый.

Нет, ну вот не гад ли? А я, как самый последний идиот, то крылышками машу из последних сил, то по болоту бегаю за Настей, спасаясь от этих разъярённых истопнинцев. Преисполненный праведным гневом я не удержался и со всей дури... клюнул Баламутеня в самую макушку. Однако мой поступок лишь развеселил водного нечистого. Он даже плюхнулся на лавку и задрав вверх ноги, стал ими сучить и весело хохотать надо мной.

— Слышь ты, храбрый птиц-синиц! Успокойся. Давай-ка пока тут дела доделаем, а потом уже будем о твоих удовольствиях думать, — вдруг став серьёзным, произнёс Баламутень.

А ведь он прав. Дурак ты, Павел, снова дурак. Хотя и пожил вроде немало. Раз Болотника больше нет, надо же на его место кого-то другого назначить. А без мнения сельчан тут никак не обойтись.

— Да, надо снова народ созывать, — согласился с моими мыслями нечистый.

Он вышел на улицу и зычно рявкнул:

— Объявляется общий сбор на поляне! Праздник продолжается! Будем выбирать нового Болотного Владыку!

Потихоньку народ снова стал стекаться на поляну. Да люди, похоже, далеко и не уходили, просто попрятались, наблюдая за боем. Сейчас же, когда всё успокоилось, даже вонючая лужа — останки Болотника — полностью впиталась в землю, им стало жаль тех угощений, которые они понатаскали на общий стол. Русский народ хоть и не жадный, но экономный.

Подошли и Чернава с Николаем и Никитой. Нарядные, счастливые. Я всё боялся, что вместе с ними явится и Настенька... Но нет, её рядом с Никитой не было. Это меня несколько успокоило.

— А ты что, к народу так и выйдешь птицем-синицем? — хмыкнул Баламутень.

Блин, чего я туплю-то? Надо оборачиваться человеком! Только вот мне как-то в лом снова становиться подростком. Интересно, а получится у меня принять обличие то, которое у меня было в Нави?

— А ты попробуй, — снова хмыкнул Баламутень.

Я уже собрался шмякаться оземь, когда в голове возникла мысль: и что, я тут снова стану голым?

— Ну, тебе ж не привыкать в драной срачице перед людями рассекать, — Баламутень снова включил своего балагура-весельчака, как я посмотрю!

А вот ни фига подобного! Хватит уже мне на всякие его уловки попадать. Если у него самого получается при смене обличия сразу в приличном наряде оказываться, то, может, и у меня получится?

— На глазах умнеешь, Худяш. Моя школа! — нечистый развалился на стуле, поигрывая кончиком лаковых штиблетов.

Я зажмурился и представил себя двадцативосьмилетним, в народном славянском одеянии: рубахе-косоворотке, холщовых портках, новых лаптях. Нет, можно было бы, конечно, заказать себе что-то наподобие наряда Баламутеня, но хочется же быть поближе к народу. Зачем выпендриваться-то без дела? Я ж не Баламутень Истопнинский Первый. И даже не Второй. Ха-ха.

Ладно, в сторону шутки. Итак, зажмурился. Представил себя во всей красе... И брякнулся об пол! Хобана! Всё получилось так, как и заказывал.

К народу мы с Баламутенем вышли при полном параде. Чернава уже всем объяснила, что я — их спаситель, герой дня. Только скрыла инфу про моё родство с Болотником. И правильно сделала, умная женщина. Нечем тут хвастаться.

В общем, сельчане встретили нас аплодисментами и восторженными криками. Я остановился и стал раскланиваться во все стороны, будто Петросян на сцене. Ну, растерялся от такого обилия внимания, бывает...

Баламутень толкнул меня в спину, и я, не удержавшись, вылетел на середину поляны. Хорошо ещё, что не растянулся во весь рост. Ну, толстая нечисть, попомнишь ты ещё у меня...

В голове прозвучало: «Говори про выборы нового Владыки Болот!» И я, откашлявшись, поднял вверх ладонь, дождался тишины и... прошелестел вдруг неожиданно:

— Здрасьте...

Идиот! Бабам цветы, детям вареники! То есть мороженое!

— Сегодня мы освободились от гнёта Болотника. Стали свободными. Больше нас никто угнетать не будет.

Второй раз идиот! Масло масляное, хлеб хлебный. Где твоё хвалёное красноречие, товарищ следователь? Соберись, тряпка!

— В общем, надо нам выбрать нового Владыку болотного. Какие будут предложения? — вроде сейчас нормально получилось, нет?

— А чаво нам предлагать? Ты освободил, ты и будь владыкой! — выступил вперёд огромный бородатый мужик с крючковатым носом, похожий на большущего филина.

— Нет, я не могу. Мне уезжать нужно.

— Богатырь, чёля? Другия подвиги свершать надобно? Ну, тады да, тады мы понимам... — «Филин» сгрёб в кулак бороду, помял её и выдал: — Тады, давайтя, выберем Николая, барина нашаго. Он жа хороший всегда был, справедливый. Ай я вру?

— Не врёшь! — завопили сельчане. — Всё так! Николая во Владыки!

И всё. Про меня тут же забыли. Вот и совершай героические поступки людям... Даже обидно стало как-то. Нет поуговаривали бы чуток, я бы покочевряжился малёхо. Результат тот же, а удовольствия несравненно больше.

В общем, единогласно выбрали новым Болотником мужа Чернавы. После пошли угощаться, потом песни петь и плясать... А я сидел грустно под берёзкой и думал о том, как там сейчас Настенька... Прошла ли у неё нога, не бросилась ли она искать своего Никиту-лося, и с кем сейчас Милица... Чужое веселье меня уже не радовало...

— Эй, Худяш или как там тебя? Павел, вроде бы... — разгорячённый пляской с грудастой красавицей Баламутень в своём роскошном образе городского щёголя плюхнулся рядом со мной на лавку. — Хватит сопли жевать! Мужик ты или портянка? Раз тянет тебя в Новодевкино, так и вали туда! Не хотел говорить, ну, да ладно... Ты энто запросто смогёшь. Ты же сын самого Болотника — забыл, что ли?

Блин, ну и что мне с ним делать? Не хотел он, видите ли, говорить! Так и врезал бы... Но радость от полученной инфы быстро вытеснила другие чувства. Я ЭТО МОГУ! Я зажмурился и представил себя в доме Ялки, рядом с Милицей и Настей. Ударился оземь и...

... Открыл глаза я уже в Ялкиной избе. Тихо. Ни Милицы, ни Насти. Страх пронзил меня насквозь... Неужели я опоздал??? И Анастасия, прихватив с собой приёмную дочку, уже пустилась на поиски Никиты?

Сел на лавку, обессиленный и полностью опустошённый. Сложил руки на столешнице. Голова сама собой опустилась на локоть... Боже, какая тоска! А всё этот Баламутень! Вот чего бы ему пораньше мне не сообщить о том, что я могу перемещаться из одного места в другое самостоятельно! А сейчас... Ведь мне неизвестно даже, в какую сторону они двинулись, мои дорогие девочки!

Я почувствовал, как намок рукав рубахи, в который уткнулся лицом. Барков, ты плачешь? Ну да, это же проще, чем дело делать. Сесть и страдать, жалеть себя и оплакивать свою судьбу — занятие, достойное мужчины.

Вскочив, я кинулся собирать мешок в дорогу. Надо их во что бы то ни стало догнать! Они же не знают, что Никита жив-здоров, что он дома. И что всё у него хорошо. Пусть Настя бежит к своему любимому, если уж другого выхода нет. А я вернусь в свою реальность. Где меня ждёт пенсия и, возможно, новая работа.

Кстати, а как же бабушка Малуша? Может быть, когда всё это тут закончится, взять её с собой? Малуша, ты как на это смотришь?

— От обрадовал — так обрадовал... Даже не ожидала я от тебя такого... — хлюпнула носом где-то рядышком старушка домовиха. — А я уж спужалась, что придётся мне туточки в одиночестве в пустой хатёнке вековать... Не надеялась, что ты меня с собой позовёшь.

— Собирайся тогда, Малуша. А я поспешу девчат своих догонять!

— Да чаво их догонять-то? Тута оне, на празднике, на поляне нашей. Тамо нынча весь народ погибель Болотника празднует. Нова жисть, почитай, здеся начинатся. Нави все пропали вместе с выродком ентим. Свобода, Пашенька! И тебя тама чествуют. Новости — оне же быстро разносятся, словно птички.

Малуша захихикала. А у меня камень с души свалился. Не пошли девчонки неведомо куда, тут они. Слава Духам!

— Ну, тогда нам с тобой уже пора. Ты собралась? — я обратился снова к домовихе.

— Мине стыдно просить тебя об том, хозяин... Ты и так дюже добр ко мне... Но нельзя ли нам ышшо и Шишка с собой взять?

Ха-ха. Вот так финт. Как же я про банника-то забыл? Правда, не знаю, куда его жить определю, будет ли у меня в той реальности баня или даже просто ванная. Но и оставлять его тут как -то не с руки. Надо брать.

— Пусть тоже собирается. Через полчаса выдвигаемся, — сказал и вышел во двор.

Надо всё-таки с Настей попрощаться. Как бы это ни было тяжело. Мужик я или нет, в конце-то концов?

Но не успел я выйти во двор, как в избу вихрем ворвались Настя с Милицей. Девчонки бросились мне на шею и стали осыпать моё лицо поцелуями. Здорово, конечно, но как бы слишком. Не совсем, я бы сказал, по-дружески. Настя — она же, почитай, практически чужая невеста. Мне, конечно, приятно такое проявления чувств, но...

Я мягко отстранил их от себя и жестом указал на лавку: мол, садитесь, говорить будем.

Настя села, грустно опустив лицо. Расстроилась? Интересно, чем же это? Милица умостилась на полу рядом с моей левой ногой, обвив её своими ручонками и прислонившись щекой к колену. Боже, какие они милые! Как же я буду жить-то без них? Как???

— Настя, Никита в Истопнице. Ты можешь идти к нему. И да: я искренне желаю вам крепкого семейного счастья и долгих лет жизни...

Тупой и ещё тупее... Нет, ну надо же было придумать речугу нелепее? Будто с «Поля чудес» приветы родным посылаю. Настя же хитро улыбнулась и подняла руку, как ученица в классе, прося разрешение у учительницы ответить на заданный вопрос:

— Павлик... А если я скажу тебе, что не хочу жить с Никитой, ты мне поверишь? Если я скажу тебе, что мы с Никитой — просто друзья?

Я пожал плечам.

— Если да если... если бы да кабы...

И снова здорово! Опять идиотничать надумал, старший следователь Барков?

— В тот последний день, когда кто-то сжёг шкуру Никиты, он перед этим мне признался, что любит другую. Да и я, если честно, ничего к нему никогда не испытывала. Просто хотела тебя позлить. Ты так смешно и нелепо ревновал... — Настя хитро сверкнула на меня своими синими-синими, как море, глазищами.

— И что, это так было заметно? — я удивился.

— А то! Ты, хоть и рассекал в обличии кота, но все твои эмоции были просто написаны на твоём лице. То есть на мордахе. Котища ты мой ревнивый!

Настя встала, подошла ко мне, взяла в ладони моё лицо и...

Гл. 33. Златовласка хочет замуж

Что-то тут пошло не так… Меня вдруг какая-то неимоверная силища дёрнула, потом тело моё подбросило и куда-то потащило. А потом вдруг она меня оставила, и я понесся на огромной скорости к земле с высоты! И когда какая-то секунда отделяла меня от впечатывания в камень, который как раз стал вырисовываться подо мной, я сгруппировался. Успел-таки. В самый последний момент я как-то умудрился перекинуться в... пеликана. Надо бы, наверное, в кого-то другого, но уж в кого получилось, в того и получилось. Дело сделано, маэстро, танцуйте мазурку.

Ущелье, куда я попал, оказалось сильно узкое. Размах моих крыльев едва вмещался в означенные размеры. Ну и да, из-за этого подниматься вверх было очень сложно, практически все мои усилия сводились к нулю. Вернее, КПД (коэффициент полезного действия — прим. автора для тех, кто в танке) моих действий был столь минимальным, что близился к этой цифре. За пять минут такого полёта я сумел подняться всего на пять-семь сантиметров.

Чувствуя, что силы на исходе, я выискал взглядом выступ, на который и совершил посадку. Успел сделать лишь пару вздохов, как неизвестно откуда на площадку выполз огромный удавище! Он превосходил в размерах самую крупную особь ужеобразных, зарегистрированную на просторах России, раза в два. Да-да, этот полоз был метров пять длиной и около полуметра в обхвате! Явно не обычное пресмыкающееся. Но кто же это мог быть?

Пока мысли мельтешили в моей башке, как деревенское комарьё вечером под фонарём, этот гад быстренько так обернулся вокруг меня и стал сдавливать своими телесами. Я напрягся, попытался царапать его лапами, лупить клювом. Но — увы! Чешуя, которой был покрыт гад, напоминала металлические латы рыцарских доспехов, скованных из мелких деталек. Мои клюв и лапы лишь скользили по ней, не доставляя монстру особого дискомфорта.

Между тем объятия этой гадины всё крепчали. Перед глазами уже замелькали разноцветные орнаменты, как в детском калейдоскопе. Голова стала лёгкой, а конечности, наоборот, отяжелели. Ещё одна минута — и я сдохну тут, как самый обычный кролик. И даже останки похоронить нельзя будет — этот монстр наверняка слопает меня, вернее, полностью заглотит.

Только вместо страха смерти во мне вдруг поднялась волна ненависти. Врёшь, склизкая тварь! Не на того напал! Ты ещё узнаешь, гад ползучий, что Баркова победить не так-то просто, и он, если силой не сможет, то хитростью возьмёт.

Я внутренне подобрался, зажмурился, сконцентрировался и… перекинулся в скорпиона. Полоз среагировать не успел, и я выскользнул из его хватки, оказавшись на скале прямо перед мордой этой твари. Ну, съел? А вот теперь давай сражаться! Я бесстрашно задрал хвост с ядовитой иглой на конце и попёр на полоза, устрашающе щёлкая клешнями.

— Берегись, кожаный чулок в латах! — прошипел мысленно.

Монстр же спокойно положил башку на камень и разинул пасть. Мол, сейчас я сам войду туда с поклоном и со словами:«Кушай меня, приятного аппетита! Наслаждайся, господин хороший!» Ага, как бы ни так! А про яд ты забыл? Надо только изловчиться и угодить иглой в глазюку этой змеюке. Чешую-то мне не пробить, факт.

Но то ли полоз услышал мои мысли, то ли сам вдруг резко поумнел, но пасть захлопнул и башку приподнял. Жаль, теперь мне так легко не удастся его укокошить. А ведь победа была совсем близка!

И вдруг эта тварь стала извиваться, кольцами укладывая своё тело и снова разворачиваясь, потом пошла искрами, волнами… И вот перед мной оказался старикашка. Он сидел на камушке, хлопал себя по коленям и хохотал.

— Ну, ты и крут, пацан! Уважаю таких. Давай, возвращай свой облик, будем разговаривать по-человечески.

Ладно. Будь по-твоему. Я тоже перекинулся, но не в пацана, а в себя двадцативосьмилетнего, чем несколько обескуражил Горного Деда (а это, как я понял, был именно он — Владыка гор).

— Вона ты каков… А мне говорили, что ты шкет малолетний. И что справиться с тобой — дело двух минут, — удивленно произнёс старикашка.

— Наврали. Мне вот тоже говорили, что Великий Полоз на людей не нападает без причины. Справедлив он, говорили. Тоже, как видишь, наврали, — парировал я, усаживаясь рядышком с дедком.

— Да… Свалял я ваньку, согласен. Поверил сыну Болотника, что какой-то недоросль папашку его до смерти довёл наветами своими да наговорами. Захотел отомстить. Мне ж с Болотником ссориться никак не с руки — в болотах, почитай, вся моя родня обитает, — стал оправдываться дедок.

Так… Теперь-то понятно, чьих рук эта заварушка. Я ж со своей любовью совсем из вида выпустил, что в болоте-то рядом с Болотником ещё один выродок обитал, Ракалия который, что в переводе означает «подлюга». А он, значит, не смирился… Чужими руками подляну мне устроить решил. Очень по-мужски.

— Ракалия Болотнику не родной сын, подбросили его во младенчестве, — сам не знаю зачем я выпалил старику. Наверное, чтобы уж он почувствовал себя совсем виноватым.

Только вот... глаза у этого деда странные какие-то… Смотрят и гипнотизируют как будто.

— Никчёмыш, значица, приблудыш. Понятно. А не ты ли тогда родным сыном Владыке болотному приходишься? — голос старика словно обволакивает и воли лишает…

— Это неважно. Только сейчас Владыкой болота другой назначен, Николаем его звали в миру. Теперь он всеми этими делами заправляет.

Говорю словно через вату. Или просто устал сильно? Послестрессовый синдром, отходняк? Мысли в голове словно валуны, не свернуть с места, не сдвинуть...

— Устал ты, парень, как я погляжу. Пошли-ка в мою обитель, отдохнёшь да силёнок поднаберёшься, — дедок поднялся и помог встать мне.

Тут же в отвесной стене скалы отворилась дверь в пещеру. Мы переступили порог и… оказались в огромном зале! Да уж, такой красоты я ни разу не видал. Даже в Кремле Московском всё вроде попроще было. Здесь же и стены, и потолки, и полы выложены узорами из камней драгоценных. Повсюду свечи в золотых подсвечниках стоят, с потолка люстры свисают, наверняка, из горного хрусталя сделанные великими мастерами.

— А и ты прав, Павлуша, прав. Мой дворец — единый в мире такой. А мастера, которые красоту сию сотворили, боле нигде и никому подобного смастерить не смогут…

Ну-ну, слыхал я про такое. Изверги… Ради тщеславия своего никого не пожалеют.

Мысль эта была столь слабой и беззащитной, как выставленный на мороз алоэ. Вроде бы он ещё есть, но всем понятно, что его уже нет… Алоэ… Откуда алоэ? А! У бабушки моей стоял на окне. И она мне, отломив листик и нажав из него сока, закапывала в нос, когда я болел. Бабушка… милая моя, добрая, хорошая…

Мне показалось, что я снова очутился в том стареньком домике, на своей кровати, укрытый пуховым одеялом. А бабушка хлопочет у печки, то ли пироги печёт, то ли блины…

— Такой красивый… И храбрый такой! Не побоялся против самого Великого полоза выйти на бой! Герой… мой герой…

— Да ну, бабуля, какой же я герой? Это я со страху на него попёр, а не от большой храбрости. Очень уж помирать не охота было, — пробормотал я и… услыхал в ответ чей-то звонкий заливистый смех.

Вздрогнув, я открыл глаза. Рядом со мной была вовсе не бабушка, а молодая и прекрасная девушка. Я таких даже в кино не видел! Глаза огромные, какого-то неестественного ярко-зелёного цвета. Линзы? Слышал, что вроде такие есть, и вместо очков используются, и для изменения цвета. А ресницы! Длинные, пушистые и слегка загибающиеся на концах вверх. Тоже ненатуральные? Приклеенные?

— Здравствуй, мой герой! А ты смешной. Зачем менять цвет глаз? И ресницы зачем приклеивать? Я тебя не понимаю.

Девушка пожала плечами и перекинула на грудь косу. Вот это коса! Золотая… А длинная какая! По полу стелется. Она её на грудь перекинула — а штук десять крыс тут же перетащили вперёд ту часть волос, что на полу была.

— Уральская Рапунцель… — прошептал я заворожённо.

— Опять ты, друг мой, загадки загадываешь. Не знаю я слова такого «рупун...» как там дальше-то?

— Неважно. Красивая ты, я хотел сказать. И коса у тебя… великолепная!

— А! Это да. Меня из-за неё так и зовут Золотой волос.

— Златовласка, значит…

— Ну, пусть будет Златовласка для тебя. А твоё имя? Скажешь мне? Не гоже невесте не знать имени своего жениха!

— Кого? Какого такого жениха? Я никакого предложения тебе не делал, замуж тебя не звал!

Лицо Златовласки омрачилось.

— Али я недостаточно хороша для тебя?

Она встала во весь рост, расправила плечи, отчего грудь её, и так достаточно большая (размер третий или даже четвёртый, не вру, ей-бо!) стала как будто бы ещё больше. Глубокий вырез едва сдерживал пышные булочки, которые так и норовили выпрыгнуть из платья наружу. Приподняв руки, словно крылья, девушка томно повела плечами и запела… Голос её звучал завораживающе, словно волшебная флейта, под которую не захочешь, а в пляс пустишься.

— Красавица… Ты — самая восхитительная девушка на земле!

Златовласка бросила на меня хитрый взгляд и… я вдруг почувствовал, что лежу перед ней практически голый, прикрытый тонкой простынкой, которая не скрывает… как бы сказать-то? Не скрывает… моего восторга от её красоты. Просто вот натурально вздыбился мой восторг! Я же нормальный мужик, а естество куда же спрятать, если портки с тебя содрали и куда-то уволокли?

Скользнув взглядом на неровность на простынке, укрывающей меня, девушка усмехнулась и, вроде как смущённо опустив глазки долу, начала торопливо расстёгивать пуговки на своём платье. Вот это коньки на руки, а перчатки на ноги... Как бы я к такому не готов. Ну, то есть я же принял решение быть верным своей Асе, и не готов конкретно к измене. А это уже, в таком разе, почти насилие над мужчиной получается!

Ага, насилие. А то! Расскажи кому — засмеют. Боги мои! Как быть-то мне, подскажите? С одной стороны — такая красавица… А я в этом мире уж столько времени, и всё как монах живу, за Асей бегаю… Будет ли в том моя вина, если я… позволю себе?

А с другой стороны что же получается? Ты, Барков, не баран малолетний, жизни повидал. Ай не знаешь, как оно происходит-то?

Если ЭТО между нами произойдёт, то от свадьбы с дочерью Полоза мне уже никак не отбрехаться. А оно мне надо? Это же придётся остаток жизни провести под землёй, в этом распрекрасном склепе. Ни людей тебе, ни телевизора, ни следственного отдела, ни запутанных дел. Ни даже школы с её НВП! Да чего уж там — тут ведь даже кинг и журналов нет!

И будет постоянно только жена рядом да тесть всевластный. А разговоры? Подозреваю, что все беседы сводиться будут исключительно к тому, как здесь всё красиво, какими богатствами несметными мы владеем да какой стол надо бы накрыть к приёму гостей-змей к празднику Велеса: живыми мышей да крыс подавать или таки замаринованными в болотной тине. Фу…

Нет уж, мне такое счастье ни за какие коврижки не нужно! Будь эта моя будущая супруга самой раскрасивой женщиной! Самой наисоблазнительнейшей! Потому что к любой красавице привыкаешь и красота её перестаёт волновать кровь, а скука — она и во дворце скука. Это я, прожив шестьдесят лет в своём мире, чётко усвоил. Поэтому так скажу: бежать отсюда надо! И как можно быстрее! Только вот как отсюда сбежишь-то?

Ай, ладно голову понапрасну ломать. Можно пока что хотя бы просто время потянуть, хотя бы время потянуть… Как за хвост… кого??? А что, это идея!

И в тот момент, когда уже полностью обнажённая девушка приподняла простынку и юркнула ко мне под бочок, я вдруг… перекинулся в кота! Ха-ха! Вот так вот просто, можно сказать, по-котски, но отвертелся от женитьбы!

Однако девица вовсе не огорчилась. Напротив, Златовласку этот мой фортель развеселил несказанно!

— Ах ты, шутник какой! Поиграть хочешь? Ну что ж, давай поиграем!

И она тут же перекинулась в изящную рыжую кошечку. Призывно мяукнув, она потянулась, выгнула спинку, положив мордочку на передние лапы, а хвост её между тем задрался кверху, как шляпка гвоздя, выскочившего из половицы. Не спуская с меня глаз, киска стала осторожно подбираться ко мне, протяжно подвывая.

Блин! Инстинкт просто выбил из меня все остатки здравого смысла… Да и какой кот устоял бы перед таким соблазном? Последняя слабая мыслишка «Удрать… надо удрать...» каким-то непонятным образом превратилась в коварную и прямо противоположную! И я…

Гл. 34. Побег удался

В самый горячий момент вдруг до моего слуха донесся тихий скрежет… Мышь? Мгновенно моё тело среагировало, и тушка, сгруппировавшись, метким броском оказалась в углу. В лапах затрепетал домашний грызун. Как я его ловко-то, а? Вот что значит опыт и техничность!

Прижав попискивающего серого зверька к полу, я уж совсем было собрался полакомиться свежатинкой, как истошный визг резанул по ушам:

— Остановись сейчас же! Не смей!

Неохотно повернув голову в сторону источника звука, я увидел Златовласку, обнажённую и верещащую, как обычная наземная девушка, завидевшая в своей комнате мышку. «Да не бойся ты её, она же вон какая маленькая», — хотел я успокоить девицу, но вместо это лишь испустил предупредительное рычание, которое в переводе с кошачьего означало «Моё! Не отдам! А полезешь отбирать — покусаю и исцарапаю как нечего делать!» Ничего не попишешь, кот — он ведь, по сути, хищник.

Златовласка же, нимало не смущаясь своей наготы, пошевелила в воздухе пальчиками и дунула даже на них. И в этот миг мышь вдруг начала быстро расти, приобретая облик человека. Так вот каким образом Горный дед избавлялся от мастеров, вернее, лишал из возможности повторить свои шедевры, работая на других заказчиков! Хорошо ещё, что глаза не выкалывал и руки не отрубал, а только временно лишал дееспособности. Но всё равно подло.

Пришлось и мне снова перекидываться в мужчину. Поскольку я в кота оборачивался, будучи голым, то тоже оказался сейчас обнажённым. Мне, в отличие от Златовласки, было некомфортно находиться в обществе представительницы противоположного пола без одежды. И я, сорвав простынку с постели, замотался в неё, словно древний грек.

— Афанасий, ты можешь быть свободным. Пока свободным.

Мужик поклонился и удалился.

Девушка села в кресло и запричитала:

— Ну, что со мной не так? Вот ведь уже папа триста восемьдесят пятого жениха сюда заманивает! А они все либо сбегают до того, как я с ними остаюсь наедине, либо по утру, либо…

Она так и не смогла закончить фразу, разразившись рыданиями. И мне по-настоящему стало её жалко. Нет, ну в самом деле? Посиди-ка под землёй четыреста лет, получая в год по единственной встрече с себе подобным, но противоположнополым. А если ещё и встречи эти все заканчиваются неудачей? Каково, а? Тут у любого человека, даже обладающего сильнейшей магией и такой вот восхитительной внешностью, самооценка заползёт под самый низкий плинтус.

Однако, как ни хотелось мне обнять Златовласку за плечи и успокоить, я решил не действовать столь опрометчиво. Помню-помню, как ещё на войне вот так же вот пожалел одну медсестричку — я тогда в медсанбате был с ранением, а дело уже близилось к окончанию. К победе, то есть, всё шло.

И она, медсестричка-то, вот так же вот жаловалась мне, что вояки заводят с ней шашни, обещают жениться, а лишь только она позволит кому чего-нибудь, как наутро глядь — а его уж и след простыл. Да ещё и разнесёт, сволочь, всем всякое-разное, что было и чего не было.

Я же понял, что Полине, медсестричке той, просто было нужно выговориться. Вот и слушал её да поддакивал. Психолух хренов… После этого разговора нашего задушевного, то есть монолога Полиного и моего ответного мычания, на другой день ко мне в лазарет привалило человек пять парней с нашей роты. Ржут, друг друга пальцами тычут.

— Вы чего? — спрашиваю.

А они мне:

— Как чего? Поздравлять тебя пришли. Жених ведь!

— С чего бы это? — удивляюсь.

— Так с того! Полька всем растрезвонила, что меж вами любовь и взаимопонимание, и завтра, как только приедет полковник, вы попросите его расписать вас. И отсюда, как только наша победа будет объявлена, ты её и повезёшь к своим родным в качестве жены.

— Да глупости всё это! — говорю. — Кто ж в Тулу со своим самоваром-то ездит?

Ну, посмеялись, само собой. А как ушли ребята, минут через пятнадцать и Полина врывается. Словно гневная фурия меня с постели хватает — а я спелёнутый бинтами лежал да похудел так, что весил килограммов пятьдесят, не больше, — и швыряет со всего маху на другую кровать. Полечка-то женщиной была сильной, в деревне выросла, как говорят, коня на скаку в игольное ушко протянет.

Я уж и света белого не взвидел. Сознание потерял, рана открылась. Чуть оклемался потом от этой экзекуции. А всё почему? Да просто женщины склонны всё преувеличивать. Ты на них пару раз взглянул ласково — всё, любовь до гроба. А уж если поговорил и выслушал — то и после гроба тебе покоя не будет, то есть и на том свете она на тебя права предъявлять будет.

Тем не менее беседу беседовать нужно. Только вот вести её следует умно, чтобы сразу же расставить все точки вместо вопросительных знаков. И я рискнул. Вступил осторожненько на тонкий лёд, говоря иносказательно. Теперь самое главное — снова в полынью не провалиться.

Начал сразу с главного — сообщил Златовласке о том, что уже люблю одну девушку (впервые я признался вслух в своих чувствах к Насте, да ещё и не ей лично, а, можно сказать, её сопернице). И про то, что встретились мы с ней первый раз в другом мире, тоже сказал. Вроде поверила.

Постепенно история стала захватывать не только слушательницу, но и меня самого. Давно у меня не было такого благодарного слушателя: Злата даже ротик свой приоткрыла и моргать забывала.

— Как интересно живут люди наверху! А мне батюшка говорил, что там ужасно плохо, все злые и подлые, к тому же трусливые. А любовь — это сказка для дурочек, с помощью которой мужчины их обманывают, чтобы воспользоваться.

— Сам твой батюшка…

Во время остановился. Не готова пока ещё Златовласка правду о своём отце слышать. Но Златка, слава Богам, пропустила этот мой выпад мимо ушей.

— Как бы я хотела хотя бы одним глазком посмотреть, как там всё на земле устроено!

— Так собирайся тогда. Убежим от Великого Полоза! Не всю же жизнь тебе в этой пещере обитать. Сам-то он нет-нет, да среди людей оказывается, а тебя, словно рабыню, без света белого в подземелье держит.

— А и правда, давай, сбежим! Как и мой брат. А что? Тот же устроился в наземном мире, значит, и мне там местечко найдётся. Я сейчас!

Девушка щёлкнула пальцами и… её прелестная фигурка облачилась в роскошное бальное платье с декольте и широченными фижмами. Или такие юбки назывались кринолинами? Вот ни фига я в древней моде не разбираюсь. Но, так или иначе, в таком наряде бежать — себе дороже.

— Давай-ка ты другую одежду себе наколдуешь, попроще и поудобнее. Да и мне заодно. Думаю, тебе и вовсе лучше мужской наряд примерить. И волосы тоже придётся остричь. Хотя бы по плечи — этакую тяжесть ты одна, без помощников, не осилишь, а в дорогу нам помощников брать совсем не с руки.

Злата насупилась. Остригать свои роскошные волосы ей очень не хотелось. Но и спорить она не стала — поняла, что я прав. Сначала я хотел перекинуться в пеликана и унести девушку на крыльях. Но для этого нужно было бы как-то выбраться из этой западни-пещеры. А как это сделать, ни я, ни сама дочь Полоза не знали. Да и в каком направлении нужно будет лететь, для меня также было секретом. Нда… Проблема.

И тут меня осенило!

— Вот ведь я тупооой… Я ж умею перемещаться! Подойди ко мне и дай мне руку, — скомандовал Злате.

Зажмурившись, я представил нас на берегу болота (в дом Ялки возвращаться я не решился — кто знает, какую подляну ещё задумал Ракалия). Минута — и вот мы на месте. Сейчас позову Болотника Николая…

Но не успел я рта раскрыть, как из кустов выполз огромный удав. Ну да, Великий Полоз прочухал наш побег и тут же бросился в погоню. Щёлкнув хвостом, он отбросил в сторону Златовласку, нацелился мне в грудь и ударил со всего маху башкой. Всё произошло мгновенно. Я, не успев сгруппироваться, отлетел метров на десять и плюхнулся в болото.

Тут же из трясины показался Болотник Николай. Великий Полоз пошёл кольцами, блестящими волнами и… принял облик старичка.

— Бажан? Ты ли это? — мне показалось, что у Владыки гор блеснули слезы в глазах. — Уж не чаял встретить тебя живым… Думал, сгинул ты совсем.

— Твоими молитвами, — с ехидной усмешкой произнёс Николай. — Как видишь, жив я, папаша. Даже вот стал Владыкой болота. Сам, без твоей подмоги. Вопреки твоим предсказаниям, что зачахну и пропаду без тебя. А ты, как я посмотрю, тут сестру мою хочешь назад вернуть в темницу свою золочёную? И, чую, против её воли хочешь это сделать.

Старик сдвинул брови, плечами передёрнул, хотел что-то сказать, но тут из-за кустов вышел Никита. Увидев Златовласку, он метнулся к ней, схватил за руку и бросился перед ней на одно колено (прям вот в театр не ходи — самая настоящая сцена признания Ромео своей Джульетте, сопли в сахаре с розовой кремовой шапочкой — всё как я «терпеть ненавижу»):

— Злата! Любовь моя! Я, увидев твой портрет у отца в медальоне, ночами не сплю, всё о тебе только и грежу!

— Кто это? — рявкнул дедок. — Что за человечишка? А ну, прочь пошёл, щенок! Не подходи к дочери моей, не ровня она тебе!

— Это кого ты щенком тут назвал, червяк ползучий? — выросла как из-под земли грозная фигура Оксаны. — Он — мой сын и внук Владыки морского! И ещё неизвестно, чья власть на Земле сильнее!

Двое стояли друг против друга и, казалось, между ними сверкали молнии гнева, настолько наэлектризован был воздух вокруг. Поднеси спичку — и взорвётся всё вокруг!

— Брейк! — завопил я, вставая между разгневанными божествами. — Остановились и выдохнули. Не думаю, что есть смысл выяснять на практике, кто круче: Владыка морей или Владыка гор. Ответ можно найти путём цепочки логических рассуждений. Ведь, если вдуматься, то Владыка морей могущественнее, нежели Владыка гор. Есть же поговорка «Вода камень точит».

Великий полоз скрипнул зубами от бессильной злобы, но мои доводы принял, сделав шаг назад.

— Похоже, у нас тут свадьба намечается, — вмешался в разговор Болотник.

Он кивнул головой в сторону, где, не обращая внимания ни на что вокруг, Златовласка, мимо беседуя с Никитой, просто млела от удовольствия. Молодые, кажется, нашли друг друга.

— Ну что, батя, пора засылать к тебе сватов? — хмыкнул Николай.

— Вы тут все совсем с ума посходили? — не на шутку вызверился Полоз. — По всему выходит, что Золотой волос и твой сын — тётка с племянником? О каких сватах может идти речь?

Оксана, смущённая и растерянная, коснулась рукава супруга:

— Николай, я должна тебе сознаться…

— Не надо тебе ни в чём сознаваться, дорогая. Я всё знаю сам. Ну да, мне давно известно, что Никита мне не кровный сын. Но это абсолютно ничего не меняет! — он наклонился и нежно поцеловал жену в лоб.

— Этот камень недосказанности и обмана давил моё сердце столько лет… — прошептала Оксана.

— Как и меня мучила моя тайна о моём происхождении. Так что мы с тобой квиты.

— Так вот куда ты уезжал всё время… Ездил в горы? Там у тебя были припрятаны драгоценные камни и золотые слитки?

— Ты догадлива, моя любимая! Надо же было как-то семью содержать, а я, кроме как отыскивать драгоценные камни и золото под землёй, больше ничего не умел.

— Кстати, куда девался Ракалия? — разрушил я слюнявую идиллию.

— А вот это вопрос вопросов… Связываться с Настей трус не стал, видно, почувствовал, что тут ему полный провал светит, и унёсся куда-то, — расстроенно ответил Болотник. — Я уж и в чане своём Вездесущем смотрел — нет его нигде.

— Ну, хотя бы девочкам моим он вреда не нанёс? — спросил я дрогнувшим голосом. Никогда не думал, что буду так переживать когда-нибудь за кого-то.

— Тут мы, Павлушка!

Они что, с неба свалились? Обе-две — и Настя, и Милица!

— Девочки мои дорогие!

Оказывается, когда ты сам являешься участником сопливо-сахарной сцены, это очень даже приятно… Я схватил Милицу на руки, Ася взяла меня под руку и прижалась щекой к моему плечу. И мы пошли… Просто подальше от всех. Думаю, теперь они и без нас разберутся.

Эпилог первой части

Мы расположились на живописной полянке. Я уселся под берёзкой, привалившись к ней спиной, и сразу почувствовал, как же я вымотался.

— Ну? Ты не сильно расстроилась, что Никита нашёл тебе такую... себе такую...

— А ты? Эта Златка, я думаю, пыталась тебя охмурить... И ты почти уже был готов! Ведь был готов? — Ася крепко взяла ладонями моё лицо и уставилась в мои глаза.

— А ты что, следила за мной??? — я чуть не задохнулся от стыда и гнева.

Нет, я, конечно, не прям вот гений чистых помыслов, но ведь удержался! И не изменил ведь, хотя это и было ой как трудно. Но она-то, она-то какова! Мы ещё не поженились даже, а Настя уже взялась подглядывать, слежку за мной устроила?

— Так-то я помочь тебе хотела.

— Помочь? И как же? Удалось?

— А то... Да если бы не я, ты сейчас уже мужем был бы этой пустой дурочки с аурумум, растущим из башки! Великий Полоз не отпустил бы тебя, и сидел бы ты в его подземном царстве да богатство его пересчитывал. Что, не так?

— То есть... ту мышь ты заставила шуршать в углу? — краска стыда залила моё лицо и шею.

— Мама, папа, вы же не ссоритесь? — Милица осторожно вмешалась в наш разговор, который повернул в какую-то странную сторону.

— Нет, девочка моя, мы не ссоримся. Мы решаем важную проблему: в какое время нам надо переместиться. Мы же не останемся здесь, правда? — Настенька улыбнулась мне, продолжая держать моё лицо в своих ладонях.

— Я думаю, нам надо перенестись в тот день, когда... в общем, когда я пошёл на тот злополучный праздник. Ты поняла, о чём я... — было стыдно, но я смог это произнести.

— Ты правда сожалеешь о том, что всё так вышло? — я кивнул. — И хочешь переиграть всё заново? — я снова кивнул.

— Ну, тогда поехали!

... И снова Новый год. Мне тридцать пять, и меня приглашают девчата из бухгалтерии встретить праздник вместе. Одна, пышногрудая Марина, ведёт себя особенно настойчиво. Вот она подходит к моему столу, усаживается на его уголок, закидывает одну ножку на другую... Юбка красиво обтягивает ту часть тела, которая удобно располагается на моём столе. Коленка призывно выпирает... намекает...

Слегка наклонившись, Марина горячо шепчет мне в самое ухо: «Пойдём... Соглашайся... Не пожалеешь!» Заманчивое предложение. И груди её очень многообещающе трепещут в вороте кофточки, чуть ли не вываливаясь из глубокого выреза...

Где-то мы уже такое проходили... Вроде бы даже что-то помнится... Да ну, подобное я уже видел во сне, факт. Со мной такое частенько бывает: такие натуральные сны снятся — закачаешься! Однажды даже приснилось, как будто бы я очутился в средневековье! Да не один, а на пару с нашей новенькой, Асей. Кстати, вон и она сидит, за столом у окна. Влюблена в меня... Ишь, как глазищами-то сверкает, ревнует, наверное. А красивая, зараза! Но — увы... Уже пройденный этап. У нас всё было, было, было и прошло... Или нет?

Я улыбаюсь наглой бухгалтерше, практически уже готовый согласиться. И тут... Мне вдруг вспоминается продолжение моего сна. Про средневековье. И я... я отказываюсь. Тем более что глазищи Асеньки вроде как даже наполняются слезами. А мне, почему-то (вот глупости какие!) становится нестерпимо жаль потерять эту наивную, влюблённую в меня девчушку...

— Я пойду, девочки.

Общее «ура» разнеслось по офису подобно грому в мае перед грозой.

— Но только если не один. У меня девушка есть, так что или мы вдвоём идём — или адьё! Будьте здоровы и не чихайте!

Бухгалтерша обиженно хмыкает, срывается с моего стола и сваливает в закат. Ася счастлива. И, как ни странно, я тоже!

Подхожу к милой девчушке. Она расцветает!

— Ась, давай Новый год встретим вместе?

Я это сказал? Ну да. Сам слышал. Я это сказал.

— Можно... Только я не одна живу. У меня... сестричка есть. Милица. Она сирота.

— Милица... какое красивое имя. И что-то мне напоминает. Ну, значит, замётано? Встречаем Новый год втроём: ты, я и Милица! Я возьму из красного уголка костюм Деда Мороза, наберу в магазине подарков и явлюсь к вам. Здорово я придумал?

Ася улыбается:

— Здорово... А мы с Милицей будем тебя ждать!

... Когда Милица, усталая и счастливая, уснула в своей комнате, Ася преподнесла мне самый дорогой подарок. Она сообщила о том, что ждёт ребёнка. От меня! И, что опять было очень странным, я почему-то, вопреки моему желанию остаться холостяком на всю жизнь, обрадовался. А губы мои сами собой произнесли:

— Асенька, выходи за меня замуж!

Ну да, потом были роды супруги, мои идиотские крики под окнами роддома: «Ася! Покажи дочку!», два часа в отделении милиции за нарушение общественного порядка, когда я стопицсот раз подряд объяснял товарищам милиционерам, что я пьян, потому что сегодня впервые стал отцом, наливая каждому... ой, это тут точно уже будет лишним.

А потом бессонные ночи, радость по поводу появление первого зубика, споры с мамами, надо ли туго пеленать девочку, чтобы у неё не были потом кривыми ножки, или можно уже в месяц надевать ползунки...

А потом мы летом сами поехали навестить родных в Истопницу. Домовиха бабушка Малуша была нам очень рада. Рассказала, как здорово она тут живёт. Правда, иной раз её раздражает привычка деда грызть сухари прямо в постели. Ну, и к бабушке тоже у неё есть претензии — та неправильно затевает тесто. Это ж ужас, что такое!

Шишок нам тоже обрадовался. Баня ему дедова пришлась по душе.

— Усё продумано, усё с умом, по-хозяйски! — заявил он нам, нежно поглаживая рукой вычищенные до блеска доски полога. — Бабушка твоя тожа молодчина. Частенько мине суда угощеньице приносит... Правда, втихаря от деда. Тот в меня не верит, ну да и пущай. Мине от ентого хужее не станет, кхе-кхе!

Мама с отцом всё ещё ездят в свои походы, правда, уже значительно реже. Странные они. Обоим уже скоро по семьдесят лет, а их всё куда-то несёт. Правда, теперь в походы они именно ездят, а не ходят: то на электричках, то на поездах, то на автобусах. Иногда добираются водным транспортом. Встречаются со своими друзьями уже в назначенном месте, обычно на чьей-нибудь даче.

Расставляют палатки прямо в саду, жгут костёр и всю ночь бренчат на гитарах и поют песни Высоцкого. Я научился их понимать и больше не злюсь на то, что мало времени мне уделяли в детстве. У меня же были такие замечательные бабушка и дедушка, что и без родителей жилось вполне прилично. Не всем, увы, дано быть мамами и папами. Не по природе, а по душе.

Вот и в этот раз отца с матерью в Истопнице мы не застали. Ну да и ладно. Зато дед подвесил к веткам вяза люльку, мы туда уложили нашу дочку, она так сладко уснула под шум листвы... А с Милицей дед пошёл прогуляться в ближайший лесок. Там он нашёл гнездо какое-то, захотел показать его правнучке.

Ну, а мы с Асей... Вы не поверите! Но мы с Асей спрятались в глубине сада... я сорвал яблоко сорта «симиренко»... надкусил его, дал откусить Асе и... Очнулись мы уже на берегу речушки! Абсолютно голые.

— И что теперь будем делать? Опять воровать одежду у мальчишек? Или сразу ломанёмся к Баламутеню? — я подмигнул Асе.

— Ну... Как бы голой шарахаться я пока ещё не готова. Давай, дождёмся мальчишек. А потом — к Баламутеню. Ведь если бы он нам тогда не помог, мы так бы и не помирились, и не вернулись бы в начало нашего романа.

— А как там наши дочки без нас будут? — я заволновался.

— А мы вернёмся назад в то же время, когда откусывали яблоко. Никто даже и не заметит нашего отсутствия!

— Тихо... — я прислушался.

К реке приближались мальчишки. Они, на ходу скидывая одежду, стали плюхаться в воду. Вон Худяш, а вон тот самый Рыжун, который постоянно пытался оспорить слова Худяша. А вон и Архипка, самый серьёзный всезнайка. Пацанята явно подросли по сравнению с прошлым разом. Они уже не рассматривают друг друга с нескрываемым интересом, сравнивая, насколько выросли их мехири, хотя купаются по-прежнему голышом.

Воровать одежду сразу мы не стали — решили немного послушать деревенские новости.

Когда пацаны, наплававшись, вернулись и разлеглись на песке, Худяш, поёрзав от нетерпения, не удержался-таки и с гордым видом сообщил:

— А моей сеструхе Петруха-кузнец предложение сделал!

— Да ты чё! — театрально выпучил глаза Архипка. — Сподобился наконец-то! Мы уж думали, у него так и не хватит пороху никогда!

Все остальные заржали, явно довольные шуткой товарища.

— Дураки вы, — Худяш махнул рукой на друзей. — Он просто ждал, когда сеструхе пятнадцать лет сполнится. Нынче жа закон новый вышел: раньше пятнадцати взамуж не ходить.

— А оне ходють и ходють, ходють и ходють... — противным голоском передразнил кого-то Рыжун.

Интересно, откуда этот шкет взял эту шутку? Баламутень, никак, научил... Похоже, эта нечисть лазает во времени, как мы в интернете... Ну да, проболтался, простите! Мы с Асей научились не только в прошлое переноситься, но и в будущее. Как раз пару дней назад путешествовали в двадцать первый век. И да, там-то и увидели эти самые компьютеры, и что такое интернет тоже узнали.

Погревшись, парни решили ещё раз искупнуться. Тут уж мы с Настей не стали зевать, быстренько слямзили по рубахе и порткам. Потом, не теряя зря времени, ломанулись в сторону пещеры Баламутеня.

А знаете, как он был нам рад? Почти так же, как и мы! Просидели, болтая, до самого утра. Обещали снова как-нибудь заглянуть. Хотелось бы зимой понаведаться на колядки. Говорят, весело тут в это время бывает.

Ах, да, про кота-то я забыл рассказать! Частенько я оборачиваюсь им — серым и пушистым. Укладываюсь Асе на колени, а она смеётся и чешет мне за ушком. А потом спрашивает у меня: «А ты не знаешь, котам пенсия положена?» Шутит так, потому что началось всё как раз с того, что меня отправили на пенсию... Ну, да вы и сами всё это помните!

Пролог второй части. У ссоры выросли ноги

Знаете, если кто-то после слов «А после свадьбы они жили долго и счастливо» ставит точку в своём романе, значит, этот автор либо намеренно грешит против действительности, либо он непроходимо туп. Свадьба — это лишь веха, разделяющая дорогу жизни. Ну, как верста — столб, отмечающий расстояние в пути.

Нельзя в семейной жизни избежать недоразумений и ссор. Открою тайну: иногда между супругами случаются прям вот самые настоящие скандалы. В этом неприятно сознаваться, но это факт. И что обидно: возникают эти скандалы зачастую на пустом месте, из ничего, и могут иной раз перерасти в самую настоящую войну. И хорошо ещё, если эта война будет холодной, без метания друг в друга посудой и ломания стульев.

То есть да, догадки читателей верны, так уж случилось, что и мы с Асей однажды разругались в пух и прах. Причина скандала была до зубовного скрежета тривиальной: жене надоело видеть меня урывками, поскольку работа в следственном отделе забирает у меня практически всё время, частенько приходится выезжать на дела даже ночью. А зарплата, ко всему прочему, оставляет желать большего… И даже очень сильно оставляет. И очень сильно большего желает.

Я же менять место работы категорически не хотел. И даже (Ну, идиот же полный! И не в смысле толстый, а в смысле конченный) высказал предложение: «Если тебе не хватает денег и скучно сидеть дома, ожидая меня — выходи на работу». Ася ожидаемо психанула, уселась за комп (да, мы в это время гостили в будущем, в 2025 году, если быть совсем уж точным) и, надев наушники, взялась лазать по Сети с таким остервенением, как будто бы именно он, комп, виноват, что я у неё такой дурак.

Чтобы помириться, я перекинулся в кота и забрался к Настюхе на колени — беспроигрышный вариант, мохнатенького меня она никогда себе не позволяла обижать. И сейчас тоже. Даже вон шейку мне почесала, а я, растаяв от такой ласки, громко замурчал и свернулся калачиком, спрятав нос в пушистую шерсть: зима ведь на дворе, а завтра, верняком, будет холодно, раз я прячу нос.

Чего уж там искала Ася в интернете, я не знаю, но сквозь сон до меня донесся её радостный возглас: «А вот это как раз то, что нужно!», после чего супруга клацнула мышкой по какому-то объявлению и…

Гл. 1. Баламутень и кикиморы

Брякнулся я в этот раз не на берег речушки, а прямо к порогу Баламутеня. Аккуратненько так в сугроб и угодил. Еле выбрался наружу. Благо, не голым сюда перенёсся, а как был, в кошачьем своём обличии, само собой разумеется, в кошачьей шубейке. Но лапки-то у меня босые, поэтому сразу заиндевели, дрожь пробила всё тело, даже хвостишко затрясся мелко. В башке тренькнула мыслишка: «А фигово будет, ежели хозяина дома не окажется…» Мёрзнуть на морозе, дожидаясь водяную нечисть — это мне вовсе не улыбалось.

Надеясь на лучшее, я поскрёбся в дверь хором. К моей радости, она минут через пятнадцать распахнулась, а на пороге возник мой старый знакомый.

— О! Вот это ты здорово придумал — навестить товарища! И подоспел как раз вовремя — я тут полдничать как раз собрался! Проходи, Пушок, снедать будем! — Баламутень явно был рад моему появлению.

Я прошмыгнул внутрь пещеры и сразу же взобрался на лавку, нырнув под одеяло. Дрожь стала понемногу отпускать.

— А Настёна твоя где? Али у вас там разлад какой получился, что ты сюда один заявился? — пододвигая к столу, уставленному кушаньями, стулья, поинтересовался Баламутень.

— И разлад случился, и с Настёной мы разминулись. Одно знаю точно: она тоже должна быть где-то тут, в этом мире. Отправлялись-то мы вместе. А вот где она в данный момент — это под большим-большим вопросом, — ответил котишко, усаживаясь на стул.

— Ну, это мы выясним, не кручинься. А пока вот давай, набивай кишку — дел у тебя как всегда здесь, я так полагаю, много намечается, а с голодным желудком ты мало на что способен будешь, — Баламутень пододвинул ко мне блюдо с пирогом, налил в кружку чаю травяного, добавив туда молока, а в блюдечко плюхнул пару ложек варенья из полевой клубники.

Долго меня упрашивать не пришлось. Я перебрался с лавки на стул, жадно заурчал и, впившись когтями в пирог, стал рвать его зубами и заглатывать, время от времени залакивая всю эту вкуснотищу чаем с молоком. Мог бы хозяин, конечно, не разбавлять молоко вонючим травяным отваром, но тогда оно было бы холодным, а я и так продрог за эти несколько минут. Так что претерпевая отвращения, жижицу молочную таки лакал. А вот варенье я напрочь игнорировал — не в том я нынче образе, чтобы вегетарианскую пищу лопать. Вот когда перекинусь человеком, тогда и полакомлюсь. А сейчас мне пирог с рыбой — самое то. Ведь с мышами, я так полагаю, всё одно нету?

Баламутень, насмешливо поглядывая на меня, ел неторопясь, смакуя. Радуясь, что появились у него нежданно-негаданно свободные уши, он бросился болтать-рассказывать про своё житьё-бытьё.

— Веришь, нет, не люблю я зиму. Ну, то и понятно: река замерзает, люди около неё уже не шастают. Скукота… Побултыхаться-тоть негде, пиявками подзакусить, ужей за хвостишки потаскать... И, что совсем уж выбивает из душевного равновесия, девок вокруг — ни души. А мине жа без женской любви, сам понимашь, совсем невмоготу. Так и заболеть недолго.

Не, можно, конечно, в зимнюю спячку впасть. Как вариант. Но я боюся: а вдруг как раз в то время, как буду я в отключке, случится что-то антересное и важное? И ходи потом, как помоями облитый, выспрашивай подробностев у тех, кто что-то видел или что-то знает. И всё бы ничего, но народ-то тута вокруг дюжа брехливый, такого насочиняют, что сам писатель запутаннейших детективов Роберт Гэлбрейт, который на поверку оказался той самой Джоан Роулинг, сочинительницей романов про Гарри Поттера, проиграет, устрой они меж собой соревнование. Знаменитая детективщица и брехуны доморощенные.

Я чуть пирогом не подавился, услышав от нечисти фразу про Джоан Роулинг. Выходит, Баламутень и книги читает? На пользу ему знакомство с интернетом пошло. Хотя от скуки и не только в чтение вдаришься. Слыхал, кто-то вон даже чемоданы мастерить взялся, а некоторые и сами в писатели подались. Были-были и такие прецеденты.

Баламутень обтёр полотенцем с подбородка каплю варенья, вперил грустный взгляд в стену и продолжил:

— А любови-то мине дюжа охота… Страсть как охота… Прям до почесушек. Ну, не тебе сказывать про то, сам, поди, знашь, как-то быват у нас, мужиков. Енти ещё, кикиморы! Сволочные, надо сказать, создания. Специально передо мной туды-сюды рассекают, ручонками машут, в болото зазывают. Только я, ты знашь, калач тёртый! А то... Однажды был уже на энтом крючке. Правда, в юности ещё. Как раз тады, как первый год Истопницей заведовал. Ай не сказывал я тебе тот случай? Ух, антиресная была то история! Ты вот покеда на палатях поваляйси опосля трапезы, пущай жирок завяжетси, а я и расскажу всё путём по порядку.

Я с удовольствием развалился в мягких перинах, вытянув продрогшие лапки. Попытался вылизать бочину, да набитое брюхо предупреждающе забулькало, и я оставил эту затею.

— Так вот, именно об тую пору повстречалась мине близь болота девушка красоты невиданной! Фигуристая — это ж просто пальчики оближешь! В дверь ежели и протиснется, то токо бочком. Да и то не вся и не сразу — вот какая красотища страшенна! В том смысле, что сильно красивая, а вовсе не то, что ты там себе подумал.

Волосы, опять же, длинные, пушистые, но почему-то с зелёным отливом. На водоросли дюже похожие, что для меня, сам понимашь, было огромным плюсом. И глаза… В такие глянешь — и засосёт разом, вместе с сапогами, как в болото!

А я ж тоды молодой был да неопытный, потому-то сразу и повёлся. Не смутил меня ни зелёный волосяной отлив, ни болотного цвета глаза девицы. Попал, короче, как беляш на сковородку. И решил я приударить за красоткой. В хоромы свои зазывать принялся, по проверенной и опробованной уже схеме. И та ведь как будто бы даже была совсем не супротив.

«Пойдём, — говорит, — только сперва прогуляемся вдоль болота. Оченно уж я люблю слушать, как жабы песни свои душевные поют и выпь болотная им по-бычачьи подпеват».

Я же сдуру-то и поверил ей. А как не поверить, когда я сам от болотных концертов в такой транс впадаю, ажнель забываю, что время подкрепиться пришло. Ни разу мне ещё така не попадалась, чтобы разом и красавицей неописуемой была, и к лягушечьему пению настроению имела бы.

Вот так-то и пошли мы с зеленовлаской гулять вдоль болота. И тут эта дрянь нежданно-негаданно вдруг показала своё нутро подлое: свистнула-гикнула, из болота повыскакивали её подруги — кикиморы болотные, меня под бородавчаты рученьки подхватили, разнагишали, в грязи выпачкали, а потом поверху ещё и в перьях обваляли. А уж опосля всей энтой церемонии с визгами-криками погнали так нечистого в прямом и переносном смысле через весь лес!

То-то веселье приключилось несказанное, то-то расколбас состоялся офигенный! Только самый глупенький лягушонок после такой прелюдии на мине пальцем не показывал, вслед не улюлюкал да не насмешничал. И продолжалась энта потеха, почитай, до самой зимы…

С той поры, друг мой Паха, у меня на кикимор особый зуб имеетси. И хотя слюнки я всё одно пускаю при взгляде на этих болотных развратниц, мужеску же натуру в карман не спрячешь и на печурку не забросишь, но даже в разговоры с ими теперь не вступаю. Хотя те нещадно мине и провоцировают.

А любви-то всё одно охота, Пашечка. Просто страсть как!

Уже сквозь дремоту я слышал, как Баламутень делился со мной наболевшим. Но сон так настойчиво наваливался на меня, что я с трудом находил в себе силы только дёргать время от времени правым ухом, чтобы собеседник понимал — я слушаю его и весь само внимание.

— Так-то у мине имеютси развлечения и помимо тех, к коим привыкла местная лесная нечисть. Ты жа знашь и сам: было дело, один из попаданцев, кои захаживают сюды, быват, удружил мине фиговинку одну… Небольшую, в ладошку поместить можно. Но интересную — жуть! Поводишь этак пальцем по стёклышку, а она, фиговина-то ента, тебе всякие разности и показывает. И то, что было, и то что есть, и то, что потом будет. Во как! «Тырнет» называется.

Я с помощью этой фиговины даже с некоторыми своими знакомцами научился опчаться, которые ране в Истопнице побывали, а теперь уже в других мирах обитают. Только вот женских ласк через энту штуку никак получить не выйдет. Не, ну, конечно, можно там на девиц всяких-разных поглазеть… В одёжке и без. Но, во-первых, смотреть — не трогать, это раз. Да и рази ж то красавицы — тьфу на них с высокой сосны! Одни мослы, шкурой обтянутые, будто больны все неизлечимой болячкой какой. Дак ещё ведь и стрижены все как едина! А баба худа да без косы — какая ж то баба? Чиста насмешка.

Потому-то я и не дюже охоч смотреть всякие «знакомства», «отношения» да «поиски любви». Я предпочитаю натурально, один на один встречаться с женсчинами, в глаза им зыркать, на ушко всякую всячину шептать, вздохи их да выдохи слушать. Хотя и могу временами, чего уж врать, глянуть на чужеродных тощих девиц иногжды, но ежели тока одним глазком... Да и то — чисто для сравнения! Чтоб потом поплеваться от души и успокоиться: самые красивые бабы и девки только в Истопнице и водятся.

Гл. 2. Письмо от Ядвиги Карловны

Кошачий сон отличается от человечьего тем, что даже несколько минут провала в него дают ощутимую пользу организму. Так что мне оказалось достаточно четверти часа, чтобы вернуться к реальности. Мысль: «Настеньке может грозить опасность!» подбросила меня и заставила активизироваться мозг.

— Настя! Где искать её? Куда бежать? — я вылупился на Баламутеня, прервав плавный поток его речей.

Тот как-то странно себя повёл. Отвёл буркалы в сторону, пожал плечами… Этот аквариум на ножках явно что-то знает и что-то скрывает! И если б он сам не был замешан в этом деле, то сразу бы мне всё и рассказал. Значит, темнит эта нечисть, и фиг с два его разговоришь о том, что меня интересует. А, следовательно, и ловить тут нечего. Надо искать других информаторов.

— Пойду я, пожалуй, раз ты ничего путнего мне сказать не можешь, — я сделал вид, что поверил Баламутеню.

— Да-да, иди. Тем более ко мне сейчас сюда должны прийти… Жена кузнеца напрашивалась, да! Погуливать мужик ейный стал на сторону, вот она и просит сделать что-нить, чтобы он на других баб, значица, не глянул, а токмо с её глаз не сводил, — затараторил тот, зацепившись за мой уход.

Ага, вот ты и прокололся, товарищ нечисть! Только что чуть ли не четверть часа заливал мне, как стосковался по общению с представительницами прекрасного пола, жаловался, что зима, и никто не заглядывает, а про скорую аудиенцию с молодой бабёнкой промолчал? Да в жизни не поверю!

Я спрыгнул с лавки на пол, задрал ногу и стал вылизывать пузо — ниже достать не вышло по причине чрезмерного набития брюха пирогами. И тут взор мой пал на какую-то интересную вещицу… Свёрнутая трубочкой берёзовая кора забилась под лавку и от движения Баламутеня — тот от стола двинулся к своей лавке — вдруг изогнулась и как будто бы подпрыгнула… Инстинкт меня, разумеется, тут же заставил наброситься на «жертву» и сцапать её когтями. Но я подавил желание сгрызть тут же добычу — всё ж таки я не совсем кот, а опыт следака даже под кошачьей шкурой берёт верх.

Выбравшись из-под лавки, я положил кусок коры перед собой, наступив на один конец правой лапой, левой развернул трубочку. «Прыглашаю тя на чяй с вареняем из пийавок. Жыду в своём дворце Ногатом, шо за балотам сразу по леву ногу. Ядвига Карловна, прынцеса. Будуша», — было накарябано на свитке угольком.

Баламутень сперва попытался изобразить удивление из серии «Чё такое? Откуда? Я это вижу впервые! Мне подбросили!» Но я ж не вчера занялся следовательским делом. Стукнул хвостом по ножке табурета, не буду врать, что он покачнулся, но Владыка реки труханул знатно. Вот что значит опыт и навыки.

— Рассказывай всё, что знаешь про эту записку и заодно про Ядвигу Карловну.

Моя чуйка мне подсказала, что хвостик ниточки, которую мне надо сейчас потянуть, кроется где-то здесь. Баламутень вздохнул, поёрзал своим широким седалищем на лавке и начал:

— Вчарась, аккурат опосля погляду в тырнете на девок худых да страшенных, вышел я на свежий воздух чуток охолонуть. Мужеска натура — она даже в таких мументах могёт сбой давать, работать против твоего разума и воспитання. И вот сижу так я на пороге своих хором, думаю о жизни своей, повернувшейся вдруг к мене не тем боком, как тут глядь — мимо сорока летит. А на хвосте у неё штук пять записулек берестяных болтается. Махнула пернатая хвостом — одна берестянка оторвалась да к ногам моем и упала. Сорока дале полетела, а я подобрал да изучать взялси грамоту, которую мине сорока на хвосте принесла. Она любила таким манером новости по лесу разносить. На хвосте.

Однакось тута я призадумался. Это какая же такая «прынцеса» живёт во дворце Ногатом? Уж не та ли старуха носатая, у которой вместо одной ноги мосол медвежий присобачен? Сказывала что-то про неё мельникова жена, которая забегала ещё по осени ко мне на прыём, когда ей срочно понадобилось дитя заиметь. Ох, знатно тоды я подмогнул охальнице… — при воспоминании о том событии морда лица нечистого расплылась в довольной улыбке. — Ох, как жа повеселились мы с мельничихой, отмечамши «выпущание женской натуры из застенков» — я тако название заковыристое ритуалу сему сам придумал!

Ну, не совсем сам, а малость в тырнете подсмотрел — а чё б и не подсмотреть, коли возможность есть? Так всякие коучи свои курсы называют и баб глупых заманивают, чтобы они слухали разны басни да денюжку болтуну отстёгивали. Я в энтом плане даже честнее их, от моех занятий польза не токмо теяретична, но и практична. Вот, напрымер, ходит таперя мельничиха вперевалку, двойню, кабысь, ожидает. И мельник тоже рад, и вся мельникова родня довольна. А мне ж и не жалко — я добро творить люблю, особливо когда для этого ничего непрыятного делать не надо, а даже вовсе напротив.

— Стопэ! Я не из отдела борьбы за нравственность и семейные скрепы, не надо мне тут оправдания своим мутным делишкам задвигать. Ты про Карловну эту лучше расскажи — что про неё тебе известно? — переключил я тему словотока Баламутеня.

Нечисть кивнул, попил водички, похлюпал, булькнул пару раз и продолжил в «здравствуйдружокской» манере Литвинова:

— Дык вот. Сказывала эта мельничиха, что давным-давно ещё её дед со своими братьями построил мельницу на речке где-то аж за Новодевкином. А рядом избушку срубил да с банькой — любил он в комфорте жить. Так-то. Попервой-то дела там хорошо шли: народ зерно волок, колесо мельничье вертелось без отдыха, с кажного мешка аж треть зерна оставалась мельникам в оплату. А как наберётся надобно количество — мельники на рынок муку свезут и обменяют её на всякую разность нужную и не особо нужную, но бабами сильно ценимую.

В общем, хорошо всё было поначалу. Мельничихе, бабке нынешней мельничихи, муж даже, помнится, душегрею подарил с меховой оторочкой. Во как! И бусики не стеклянны, а из самоцветов горных. Крааааасивыя… Жуть.

А там вдруг начала речка мелеть. Иной раз колесо вовсе не крутится, потому как уходит вода незнамо куды. Сидеть без дела на той мельнице стало несподручно. Да и мельницу с избёнкой бросать было жаль. А ну как река снова в силу войдёт? Этак вернёсси — а тама уж кто другой поселился. Доказуй потом ему, что и мельница твоя, и хата с баней, и делать чужаку тут нечего. А то и вовсе без ухода избушка развалится. Дерево — оно же не камень, тепло любит. Деревянны избы ежели долго не топить — в упадок приходят. Только кого ж нанять такого, чтобы и хибару топил, и платы за то не требовал?

Сидят мельники, думу думают, выхода ищут. А тут как раз девчоночка чешет по лесу, аккурат мимо них загребат ногами. Не то, чтобы красавица, но смазливенькая. И ревёт белугой.

Мельники девку к себе подозвали. Кто, откуда — всё расспросили. Девка наврала им до самых небес: мол, прилетела она откуда-то с другой планеты, корабль её (ага, так и сказала — «корабль», как будто бы никто не знает, что корабли по морю ходят, а не в небесах летают!) при приземлении разбился, она вот ногу даже потеряла. Пришлось медведя завалить да его мосол приспособить завместо той, котора ране была.

Мужики-то сразу спознали: ну, чисто врёт же! Чтобы девка да медведя завалила… А мосол от дохлятины чтоб с живой ногой сросся? Брехлива эта девка, как собака шелудива. Но ума — совсем на донышке. Такая им как раз и подходит.

А девка-то плачет да жалуется: мол, не знает она теперь, что ей и делать. Тут дедок-то и решил подшутить над юродивой. Подбоченился, пузо чуток втянул и говорит этак басовито:

— Давно мы тя, красавица, тута дожидамси. А потому как велено нам тя, прынцессу нашу будушшу, во дворец заселить со всеми почестями. А прынц, муж твой будушший, вскоростях и сам к те приедет, в любви признается. А уж поженитесь кады, да батька прынцев скончается — ты вовсе королевой станешь!

Девка та обрадовалась, влезла в домушку, и давай там внутри чистить-мыть да прибираться. Дед с братьями брюхи почесали и домой отбыли. В деревне уж в Истопнице и рассказали про дурочку да посмеялись дружно.

А один брательник мельников, самый меньшой, не сильно смеялся, а даже задумчив сделался не на шутку. Ну, и пропал ночью-то… Вернулся дня через три, довольный и счастливый. Где был — не сказывал, сколь не пытали. А ток потом стал вот так же пропадать то раз в неделю, а то и целых два.

Так-то всем было понятно: ходит Ванятка на старую мельницу к девке юродивой, представляется ей прынцем и от души с ней кочевряжится. Молодой же да холостой, а тело просит. Тут к нему никаких нареканий нетути, коль девка сама не супротивится. Лишь бы делу такое баловство не мешало.

Но хорошее безнаказанным не быват. Так как-то случимшись, что вдруг однажды дедов брательник не вернулся домой со своих гулек. Искали его всей деревней — не нашли. Решили, что в болоте утоп. Погоревали этак и забыли.

Прошло несколь годков. И тут кабыть дядька уже мельничихин сказывал, что видал избу на сваях в лесу. И вроде бы живёт там баба хромоногая, себя прынцессой величает. Жениха поджидает, который взамуж её взять обещалси. Токмо стоит та избёнка уже не там вовсе, где её мельники давным-давно строили, а вёрст на пять сторонее.

Ну, сказал да и сказал. Так ведь нет! Видно, чем-то баба та чокнутая и его зацепила — стал уже дядька бегать в избушку на сваях — он вдовый об ту пору был, жинка его померла при родах, а деток ему оставить не успела.

Вот так бегал он бегал, да и тоже пропал. Не вернулся. Лет через пяток наткнулся на лачугу уже сосед мельничихи. Ох, как народ его уговаривал бросить глупую затею, а тот словно помешанный сделался. Стал ходить к дурочке, точно привороженный. И тож пропал через сколько-то времени.

Ваще, на той мельнице не токмо мельниковых родичей видали — сказывают, захаживали туда молодцы со всей округи. А то даже, вроде бы, князь какой-то, раз заблудимшись, ноченьку в лачужке той провёл. Хотя это не точно. Потому как про погибель князя никто ничего не слыхивал, а верить россказням баб — последнее дело.

Хотя… можно и не верить… Но! Бабы сказывают, что жрёт как будто бы ведьма тех молодцев, которые поначалу ей прынцами представляются да в любви клянутся. Ну да, сперва-то она им верит. И в баньке с ими парится, и всякими блюдами странными угощат. И в постелю с собой укладыват. А потом, как обман-то раскрывает, тут им конец и наступат. В печи, сказывают, старуха их зажариват и лопат. Потому как ведьма она злая, и избушку свою настропалила на сваях ходить, как будто бы то не сваи тебе, а ноги.

Я таки ухитрился дотянуться до нужного места языком и делал вид, что занят, потому что никак не мог определиться: чему тут верить, а что — явно сказки бабушек, которыми они запугивают малых деток.

Гл. 3. Неудавшееся свидание Баламутеня

Но какая-то Ядвига Карловна же существует, раз она приглашение Баламутеню на "чяй с варениям" прислала? И меня терзают смутные догадки... Вряд ли Владыка Истопнинский Первый, которого почесуха замучила от отсутствия любовных ласк — и не полюбопытствовал, кто такая эта дама, которая заинтересовалась его персоной?

Я бросил вылизываться и вперил свой взгляд в подозреваемого:

— Ну?

— А чаво ты нукашь-то? Не запряг, поди-тко... Явилси тута, раскомандовалси! Настю твою я не видал, а остальное — енто уже моё личное дело! — попытался соскочить с допроса Баламутень.

— Нет сейчас никаких твоих личных дел! Потому как ты сейчас подозреваемый. И должен мне всё рассказывать честно и без утайки.

— Да мне чёль жалко? Хочь слухать — слухай, тяни время, вместо того, шоба, значицо, бяжать да жану спасать, — нечистый пожал плечами и продолжил свой рассказ. И, видимо, от нервного напряжения, забыл про свой деревенский говорок, что явно указывало на то, что Баламутень пытается скрыть что-то очень важное для следствия.

— Избушку на ходячих сваях я нашёл быстро. Правда, стояла она как-то странно: дверями к болоту, а к дороге задом. Позаботилась Ядвига о своей безопасности, молодец. Но и я ведь не камышом кручен, кое-что в этих колдовствах тоже смыслю. Топнул потому ногой посильнее, сложил ладоши рупором и рявкнул, что есть мочи: «Избушка-избушка, встань к болоту задом, а ко мне передом!»

Как и ожидалось, лачуга с первого разу не расслышала. Пришлось церемонию повторить ещё дважды, пока она, наконец-то, заскрипела, покачалась, почему-то покудахтала и стала-таки неохотно поворачиваться. Я ещё тогда подумал: «Надо бы шарниры смазать дёгтем, а то скоро совсем полетят». И лишь только халупа закончила движение, распахнул дверь да и вошёл внутрь.

В каморке было чистенько, прибрано. За столом сидела древняя старушенция и расчёсывала седые космы костяным гребнем. «Похоже, я промахнулся... Такую страшилищу любить можно только в качестве наказания…» Не, ну, правда твоя, шёл я туда с той самой мыслью — найти себе подругу. Даже больше скажу — надеялся, что будет вот у меня постоянная дама сердца, и не придётся мучиться, когда девки и бабы не столь активно станут посещать мои хоромы.

Короче, старушенция вовсе не произвела на меня впечатления привлекательной особы. Но у этого натюрморга, похоже, было другое мнение по поводу себя. Кокетливо поведя костястым плечом, бабка стрельнула томным взглядом и капризно скривила тонкие высохшие губы:

— Фуууу… духом вонючим как запахло-то… Ты кто ж такой и зачем сюды явился: дела ищешь аль от дела рыщешь?

— Мне тут сорока на хвосте весточку принесла, что Ядвига Карловна в гости приглашает. Чаю обещает с вареньем из пиявок болотных. Нечто наврала пернатая? — я постарался не обращать внимания на обидные слова в свой адрес.

— Не, ничуточки не наврала. Всё так. Ядвига Карловна я она и есть. И решила я день рождения себе отметить. Гостей вот созываю.

— Это хорошо, это, значица, я по адресу, — коль с любовью облом вышел, так хотя бы угощусь задаром. Я прошествовал к столу и уселся. — Давай, тащи свой чай и варенье. А коль чая нет, то и не надо: воду по брюху гонять — тока время терять. Варенья будет достаточно, в самый раз. Пиявошного.

— Гостьюшка, получацо, ко мне пожаловал… Нда. А портянки чистые навертеть, господин хороший, у тебя мозгов не хватило? Ты кады в последний раз в бане-то был? Чать к даме явился, пошти как на свидание. Шо, культуре совсем не обучен али как? — ехидная старушенция никак не унималась.

— Чёй-то не обучен? Всему я обучен, чему надо! Три класса ликбеза, потом ышшо четыре шараги да пять коблухи — всё как полагается отсидел от звонка до звонка. А портянки чистые я надеваю токмо на праздники большие, то бишь на колядки, Ивана Купала и Новолетье, которо аккурат в первый день рюена* быват, кады лоси реветь начинают. А про то, шо и сённи праздник, я токмо чичас от тебя узнамши. Потому какие есть портянки — те и нюхай.

И в чём я не прав? Если каждый день чисты портянки мотать, так и с ума сойти недолго.

Баламутень выпучил возмущённые буркалы на меня.

— Понял. Продолжай, — подбодрил я нечистого. Про портянки, так-то, и я ему хотел как раз сказать, но постеснялся, поскольку в некотором роде был гостем.

— Ну, а старуха мне говорит: «Фи… Так я и знала, что в этом медвежьем углу культурную нечисть днём с огнём не сыскать… Ну, тады, может статься, в баньку пока с тобой сходим? Пока гости остальные не собрались, как раз и управимся». И подмигивает мне так похабно... Будто она ли не она ли, а... милфа привлекательная!

Ух ты, а это что за словечко такое новомодное? Я его и не слыхал раньше. Наверняка нечистый заглядывает с помощью своей штукенции в будущее. Но спрашивать не стал, лишь кивком снова поддержал его.

— Я ей тут и говорю: "Короче, варенье ты зажала, я чую. Ладно, пойду я тады. Недосуг мне тут тары-бары разводить без варенья и вовсе задарма. А баня твоя мне без надобности, наступит весна — в реке своей и помоюсь. Знашь поговорку: «От грязи не треснет, а от чистоты не воскреснет»? Пущай дураки всяки моются, коли им больше делать нечего, а я и так делами загружен по самую что ни на есть маковку!" И даже уже поднялся с лавки, собираясь уходить, но старуха меня таки остановила: «Да постой ты, резвый какой не на шутку. Не хошь в баню — и не надоть. Вот тебе варенье, лопай», — тут бабка сняла с полки кринку и шлёпнула её на стол. Пожевала губами и спросила:«Звать-то тебя как?»

Я же, взяв ложку побольше, зачерпнул угощения и отправил в рот: «Ничего себе так, вполне. Мастерица ты, Ядвига, в кулинарном деле». — «В каком деле?» — старуха наморщила и без того морщинистый лоб. Тут я, сознаюсь, чутка переборщил, забыл, что местная нечисть отсталая в плане развития. «Ай, забудь. Варенье у тебя кайфовое, хотел я сказать. Вкусное. А зовут меня Баламутенем. Я рекой владею, Истопницей. Главный по ней». Бабка кивнула удовлетворённо. Достала бересту и накарябала на ней гусиным пером что-то.

Баламутень замолчал, явно обдумывая, как рассказывать дальше, чтобы не спалиться.

— И? — я попытался подтолкнуть нечистого к дальнейшему повествованию.

— А и всё. Поел варенья, поблагодарил старуху и ушёл восвояси, — Баламутень встал, отряхнул колени, демонстрируя мне полное нежелание рассказывать дальше.

— Ну, врёшь ведь, товарищ нечисть! Как пить дать — врёшь! Не ушёл ты в этом месте от Ядвиги, и разговор ваш дальше был более важным, нежели вся та белиберда, которой ты мне так долго тут мозги морочил!

— А не веришь — твоё дело. Только так оно и было. Поел — и слинял от похотливой старушенции. Потому как антиресу у мине к ей никакова не возникло, — Баламутень снова перешёл на деревенский суржик.

А и шут с тобой! Не хочешь говорить — сам дознаюсь. Я гордо задрал хвост трубой и почесал на выход. Баламутень тут же встрепенулся и услужливо распахнул передо мной дверь.

Стоит ли уточнять, что от Владыки речного я двинулся к Владыке болота? Надо же узнать, что там между Ядвигой и Баламутенем происходило дальше. И моя чуйка следака просто орала диким ором, что самое-то главное нечистый утаил.

Болотник Николай обрадовался мне, но, в отличие от Истопнинского Первого, чистосердечно. Тоже первым делом попытался за стол усадить, но мне кое-как удалось отговориться. Ох уж эта древняя русская традиция всех, переступивших порог твоего дома, накармливать, независимо от того, хотят они этого или нет! А потом страдать, что талия потеряна, а одышка стала главной спутницей двигательного процесса.

--------------

Рюен* — древнее название сентября.

Гл. 4. Объявляется кастинг!

После приветствий и объятий, наконец-то, Николай выдвинул свой чан, который настроил на день вчерашний по времени и на дом на ходячих сваях территориально. Оказалось, про Ядвигу Карловну Болотник слыхал, но, поскольку дом её причапал в эту округу не так давно, она себя ещё ничем не проявила. Дом как дом, если не брать во внимание, что ходячий, и старуха как старуха, если не обращать внимания на её костяную ногу.

Короче, сели мы просматривать документальные кадры. Болотнику очень было весело, не в пример мне — я историю эту уже слышал в подробностях от Баламутеня. Ну, а смотреть «кино по мотивам» никогда не любил — моя фантазия рисовала всё красочнее, чем это выглядело в фильме. Да ещё по поверхности воды частенько пробегала рябь — вот точно так же, как в телевизоре, когда сильный ветер качает антенну, что, понятное дело, мешало просмотру. Но так или иначе, а мы таки добрались до того момента, когда Баламутень якобы ушёл, если верить его утверждению.

Ага! Пряжку вам на фуражку! Как я и предполагал, самое интересное было как раз после того, как бабка накарябала на бересте что-то гусиным пером. После этого она состряпала кокетливую гримаску и проворковала томным голоском, если так можно назвать скрипучий звук, издаваемый старушенцией:

— Вошем, так. Пока други гости собярутся, мы с тобой можем уже чичас обстряпать важный вопрос. Я, как ты вишь, женсчина молода, красива, в самом соку, — тут она встала, растопырила в стороны свои грабли и покрутилась перед Баламутенем, отчаянно скрипя костяной ногой. — А молодцы в округе все закончились, похожа. Не, то, што прынцы-то перевелись, я давно поняла. Так ведь и простых не дождёшься! А красоте моей чаво таперь, за здорово живёшь вянуть?

Баламутень, как ни крепился, не смог сдержать смеха — забулькал, захрюкал, тряся брюхом.

— Не поняла… Ты над чем тут ржать придумал? Уж не надо мной ля?

— Знашь, Ядвига Карловна, при всём моём уважении к твоему возрасту таки я скажу… Ты молодцам заезжим можешь впаривать чё хошь, а на меня твой морок не действует — сам нечистый.

— Ну да, ну да. Шо ты сильно нечистый, я заметила давно, ышшо ты токмо порог моего дворца переступил. Унюхамши. А нашшот моей красоты несравненной ты дико заблуждашься, любезный!

Старуха протянула Баламутеню зеркало, в которое то и дело погладывала на себя краем глаза. В нём отражалась вполне так смазливенькая мордашка шестнадцатилетней девахи.

— Кривое зерцало? Ха-ха! А ты давно ли на себя в нормальное-то зерцало смотрела, а, Ядвига Карловна? Аль хоть в кадушку с водой глянула б на досуге. Годочки-то идут, бабуся, время неумолимо. Давно уж тебе не шышнадцать. И дажа не двадцать пять.

Бабка скрипнула двумя оставшимися во рту зубами, отбросила кривое зеркало на лавку с наваленными на неё тюфяками, видимо, служившую ей кроватью, и грузно плюхнулась на скамью у стола.

— Усю настоенню сбил, паршивец… Нет бы женсчине подыграть, прыятное сделать… Сожрать тебя за енто, чёли?

— Подавишься. Даже не напрягайся. Давай-ка лучшее обсудим поднятую тобой проблему. Я так понял, шо ты хошь, шобы сюды заявились добры молодцы. Енто желанне понятное. Так и я хочу, токмо не молодцев, ясен рак, а красных девиц. Да поболе. Так шо наши желания тута совпадают, пошти что параллельны. Так?

— Ну, так-то да, паларельны! А енто как? — глазёнки старухи жадно загорелись.

— Енто, значица, в одну дуду. И нам надо чичас придумать, как их сюды зазвать.

— Ага. Надо. Токмо вот как нам енту делу провернуть?

— Есть у меня одна фиговина, — Баламутень достал вещицу со стеклышком сверху. Повозил по ней пальцем. — Вот, глянь, каки тут красавцы есть.

Старуха вперилась в фиговину взглядом. Там, за стеклом, замелькали фотографии таких красавцев, что слюна сама собой потекла у Ядвиги с края губы.

— Хороши, подлецы… Ох, хороши! Мне б хучь одного такого! М-м-м-м…

— Вот. Мы чичас объявим в тырнете, что собираемся сымать фильму.

— Чаво объявим? Куды? — бабка снова сморщила лоб.

— Неважно. Проехали. Но опосля нашего объявления к нам сюды толпа красавцев и красавишен ринется. Особливо ежели мы пообешам им за съёмки хороший гонорар.

— Ну, не знаю… У меня гонодрала нет никакого, ни хорошего, не плохого. Так что ежели у тя есть, ты и обешшай, — старуха отодвинула от себя руку Баламутеня, в которой он держал перед её лицом фиговину, и состроила обиженную физиономию. — И сымать я ничаво не собираюсь, я шо тебе, гулёна кака беспутна, шобы вот так вот тут, за здорово живёшь, передо всякими сымать чаво не надобно. Вот ежели в баню сходить — тута да. Тута можно снять... И даже нужно.

— В обшем, я подаю объявление. Парней ты забираешь себе, а девок — я себе. Лады?

Бабка расплылась счастливой улыбкой.

— Лады, сладенькай! Лады, миленькай! А уж я тады оторвусь, уж тады оторвусь! Можно сказать, полгода на сухом пайке сижу. Забыла, как в бане дверь открыватся да чем молодцы добры пахнут. А я ж без любви да ласки совсем помереть могу.

Она так искренне жаловалась Баламутеню, а он с таким участливым пониманием ей кивал, что я не утерпел и мяукнул от смеха. Рыбак рыбаку, что называется, глаз не выклюёт. Тьфу, что-то не то... хотя по смыслу всё верно.

В это время чан показал, как Баламутень, выставив вперёд указательный палец, высунул от напряжения язык и стал шлёпать по стёклышку фиговины, а там, на экранчике, выскакивали буквы, словно титры в фильме. Офигеть! Тут же у него получился текст объявления про набор артистов для массовки и главных ролей. Он даже про гонорар не забыл. Не указал только сущей мелочи: что для работы претендентам надо будет перенестись в другой мир. И для переноса достаточно будет просто нажать на кнопку «согласен попробоваться в роли». Вот это па-де-де для сиволапа*!

Между тем Баламутень поднялся, спрятал фиговину в карман шаровар и, поклонившись хозяйке, стал прощаться:

— Ну, я пойду, пожалуй. Тем паче что варенье закончилось. А там к тебе вон, кажись, и другие гости подгребают. Сам-то я, ты знашь, интроверт и социофоб. Так что с днюхой тя, всего хорошего. Думаю, шо завтрева с утреца начнут к тебе ломиться добры молодцы, так что долго не засиживайся тут со своими гостями.

— Нда, страноверт ты ышшо тот. Жаль, не знаю, что означает слово «ссыцыхоп», но вот прямо печёнкой чую — про тебя оно, — пробормотала Ядвига вслед гостю и, отыскав на лавке с тюфяками своё кривое зеркальце, уселась снова чесать гребнем космы.

А в гости к бабе Яге заявились какие-то странные личности, сильно напоминающие персонажей из русских народных сказок. В отличие от Баламутеня они уже давно были знакомы с Ядвигой Карловной, поэтому сразу же расселись за столом.

Буквально через полчаса после выпитой осьмухи вытяжки из мухоморов гости стали вопить какие-то непристойные частушки, громко смеяться и отпускать в сторону хозяйки довольно сальные шуточки. Ядвига обиделась и поочерёдно за шкирняк повыбрасывала всех гостей за порог, после чего задула лампу и увалилась спать.

— Ты что-то понял из всего этого? — спросил меня Болотник Николай.

Я неопределённо пожал плечами. Иногда нас с Настей заносило в будущее, где были такие же фиговины с экранами, а люди часто употребляли слово «интернет». И я знал, что с его помощью можно многое делать. Но вот то, что он будет способен переносить людей в другие миры — это даже для меня стало новостью. Хотя сам-то я с помощью яблок переносился, почему же с помощью интернета нельзя?

Конечно, насчёт порядочности Баламутеня я никогда не питал иллюзий. Ради того чтобы охмурить красивую дамочку этот сластолюбец на многое готов. Но чтобы он предал дружбу? В это я не мог поверить. Неужели я ошибся в нём? И этот негодяй покусился на святое? На мою Настеньку? Нет... Этого не может быть!

Однако верь не верь, а проверить не помешает. Надо рвать когти к этой самой Ядвиге и там уж, на месте, разбираться, что к чему.

----------

Сиволап* - так называли неуклюжего человека низкого сословия в древности.

Гл. 5. Первые претенденты на роль в фильме, которого никто снимать и не собирался

— Спасибо тебе, Николай!

Я хотел пожать Болотнику руку и даже протянул ему… лапу. Но потом опомнился и сделал вид, что просто решил вылизать её.

— Ну, бывай, Пушок! Не буду тебя задерживать. Вижу, как тебе не терпится расследовать какую-то тайну.

— Да уж. Надо поспешить.

Я зажмурился и представил дом на сваях, который я видел в чане Болотника — в лом мне было снова чесать по снегу и мёрзнуть, хоть до лачужки на сваях и не так далеко было. Но если можно путь преодолеть в разы быстрее, зачем тратить на это время?

Ядвига Карловна готовилась к приёму гостей, как раз очищала ступени крыльца. Ну, как очищала? Конечно же, колдовством: хлопала в ладоши, а голик* скакал по доскам туда-сюда, разметая снег во все стороны. Я притаился за ближайшими кустами и наблюдал. Когда работа была окончена, старуха дала голику обмести свои чуни**.

Затем бабка поспешила в избу. В этот момент я весь подобрался, представил себя невидимым и проскочил у неё меж ног в хату, сразу же забившись под диван. Помня, как эта колоритная особа ловко разобралась со своими гостями, мне вовсе не улыбалось попасться ей под горячую руку. Хотя с ними-то она поступила правильно, нечего на чужой жилплощади распаляться не по делу да рамсы путать. Говорят же: «Не лезь со своим суставом в чужую раку!» Ракой в христианской церкви называют большой ларец для хранения мощей святого — это если кто не в курсах. Хотя, если вдуматься, про раку-то я тут зря вспомнил, похоже, место здесь несколько иное... прямо противоположное.

Стук в дверь прервал мои размышления. Ядвига быстренько прибрала свои космы, щёлкнула по зеркальцу ногтем и… оборотилась юной девицей! Хотя дымка, окружающая ведьму, давала ясно понять: это всего лишь морок.

Отряхнув снег с курток, в хату вошли три парня. На вид им было от восемнадцати до двадцати пяти лет. Все довольно приятной внешности. Поздоровались, куртки сняли и на крючок у двери повесили. Нда… Двое оказались накаченными спортсменами, а третий чуток не вписывался в компанию. Дрищ, короче.

Ядвига Карловна чопорно представилась гостям, назвавшись «прынцессой», усадила парней за стол и стала выставлять перед ними миски с едой.

— С дороги-то устали, поди, проголодались. Давайте, добры молодцы, наворачивайте без стеснения, мне тут худых да тошших не надобноть, — потчевала ведьма гостей.

— Спасибо. А вы тут кем будете? Продюсер или режиссёр? — спросил самый хилый.

— Дурак, что ли, Димон! Это ж кастинг-директор, — одёрнул дрища самый накаченный.

— Да-да, дырехтур я по костингам, — вмешалась Яга, пододвигая к дрищу миску с солёными огурцами. — Хотя мясце больша люблю, — и шлёпнула перед качком миску с отварной лапой то ли курицы, то ли другой какой птицы.

Похоже, эта «дырехтур по костингам» натурально запала на эту гору мышц. Ну, не мудрено. Я хоть в мужской красоте не профи, но догадываюсь, что дрищи в глазах женщин явно проигрывают. А нравятся им больше здоровячки, особенно, если у мужика не только мускулы хороши, но к тому же ещё нос-рот нормальных размеров, да и в глазах хотя бы какие-то мыслишки отсвечиваются.

Ну и да, этот, который качок, как раз по всем параметрам был именно такой. Ещё и шевелюра у него… обильная. Чуб волной на лоб свисает. Кепчонку с цветком ему на башку напяль, косоворотку с вышивкой — и отбою у красавчика от деревенских девчат в дореволюционные времена не было бы.

Вот и старушку сильно, видать, повело-покорёжило. Эка она и глазками стреляет, и руки довольно потирает, пока на неё никто не смотрит. А эта фраза «мясце я больша люблю» какой смысл несёт в себе? Ну, не жрать же ведьма парней собирается? Хотя кто ж её знает-то... А если она... баба Яга? Я даже похолодел от этой мысли.

— И когда же кастинг проходить будет? — это снова Дима-дрищ вопрос задал.

— Будет-будет. Скоро и будет. Не гони коней, мозгляк***, все волки твои будут. Но сперва я вот с ентим бравым молодцем… вопросы порешаю, — Ядвига подмигнула качку, отчего тот расплылся в довольной улыбке.

А у меня по спине мурашки побежали. Чуйка следака подсказывать начала, что неспроста тут всё это происходит. И, словно подтверждая мои подозрения, Дима и второй качок, который был чуточку менее фотогеничен, чем тот, на которого глаз свой положила Яга, начали вдруг зевать, потом склонили свои головы на столешницу и в унисон захрапели. Верняком ведьма им что-то подсыпала в еду снотворное и быстродействующее к тому же.

— Так как имя твоё, мил челэк? — Ядвига подсела к неспящему поближе и накрыла его руку своей ладонью.

Качок подался немного вперёд, настолько, что между лицами ведьмы и «соискателя роли» было от силы сантиметров пять, и выдохнул сексуально и как-то даже несколько интимно:

— Меня зовут Геннадием. Но обычно меня не зовут — я сам являюсь к тем, кто мне нравится. Принцесса…

— Какое красивое имя… Геннадий… А не хотел бы ты сходить в баньку — как раз там натоплено. С дороги бы не помешало. А?

— А хотел бы! Если такая красавица, как ты, меня сопроводит, — Генка многозначительно подмигнул Яге, приобнял её на плечи, и они вышли вон из избушки.

Так… Что у нас в сухом остатке? Похоже, объявление о кастинге сработало, и первые претенденты уже явились. Но, судя по репликам ведьмы, с процессом сим она совсем не знакома. Но зачем ей нужны эти парни?

Хм… Старуха потащила Геннадия в баню. А вдруг она там с ним попытается разделаться — засунет каким-то своим колдовством и обманом в печь и потом… Я бросился со всех ног из дома на улицу через лаз под печью. Холод тут же снова обжёг мои не привыкшие к морозу и снегу лапки. Он даже стал теребить моё тельце, не обращая внимания на меховую шкурку. Но дело прежде всего, так что я, невзирая на неудобства (если страшный холод и колючий снег, больно ранящий нежную кожу лап, можно назвать неудобствами) бросился по тропинке следом за странной парочкой.

Вот и баня. Дверь плотно закрыта, и, хотя ручка у неё есть, мне её не открыть. Лапки же, ёпть-колопть. Зато можно взобраться на дерево, растущее рядышком с окошком, пройти по ветке и заглянуть вовнутрь. Понаблюдаю за подозреваемой, сделаю выводы, а там уж буду действовать в зависимости от ситуации.

Решено — сделано. Я подобрался к самому окошечку. Оно было затянуто бычьим пузырём, поэтому картинка внутри представлялась настолько мутной, что даже мои острые кошачьи глаза, могущие различать предметы при минимальном освещении, с трудом могли хоть что-то разглядеть. Но кое-что мне всё-таки удалось рассмотреть. И по всему выходило, что Ядвига Карловна как бы вовсе и не пыталась зажарить гостя. А жарил-то, скорее всего, он её… Причём со знанием дела и с превеликим обоюдным удовольствием.

Ну, как бы лучше перебдеть, чем недобдеть. И что с того, что я оказался свидетелем не преступления, а совсем даже наоборот? Но всё равно мне было стыдно подсматривать, как бы я сам себя ни увещевал. Пойти пробежаться по селению, что ли? Сведений поднабрать…

«А вот уходить с поста тебе, Павел Барков, пока никак нельзя! Это сейчас у них тут любовь-морковь, а через полчаса — шашлык-машлык из Геннадия. Знаем, плавали», — мой внутренний душнила стал диктовать своё и снова, как обычно, гнобить нормального, в общем-то, парня. То есть меня. Пришлось досмотреть эту серию до самого конца.

Гену Яга таки попарила, и веничком отстегала нормально так — парниша только покряхтывал, лёжа на пологе. Ну-ну, наслаждайся. Похоже, сегодня тебя тут жрать не собираются. Когда двое счастливых любовничков вышли из бани и направились к избушке, я решил всё-таки осмотреться, куда же меня занесло. Да и выяснить надо, где моя Ася сейчас. Сдаётся мне, что нас вместе с ней перекинуло сюда после того, как она мышкой клацнула вот это самое объявление о кастинге. Но из-за весовой разницы конечная точка прибытия оказалась разной.

Хотя… Может быть, тут и не только вес сыграл роль. Видимо, Ася повелась на объявление Баламутеня и Ядвиги. А девушек, как я выяснил, встречает Баламутень. И мне совсем не улыбается, если моя Настя станет одной из его... гостий, то есть «претенденток на роль».

-------------

Голик* — веник из веток без листьев для обметания валенок и уборки на улице.

Чуни** — коротко обрезанные валенки.

Мозгляк*** — хилый, слабосильный, тощий.

Гл. 6. Марея в гостях у Ядвиги Карловны

И тут на тропинке, ведущей к избушке на сваях, я увидел незнакомую девицу. Интересно, она-то что забыла у ведьмы? Та, вроде бы, только парней заказывала. Надо бы в этом разобраться и убедиться, не моя ли это Ася, попросту сменившая облик.

Задрав хвост (умный человек поймёт, что так котяра выражает радость от встречи), я громко мяукнул, чтобы привлечь к себе внимание, и направился к путнице. Девушка же, вместо того, чтобы обрадоваться или, по крайней мере, пожалеть кота, который, вместо того, чтобы греться на печи, шастает на улице, испугалась и завизжала, отпрыгнув назад.

Понятно. Это не попаданка, а аборигенка, которая котов ещё не видела. Приняла меня за дикого зверька. Следовательно, точно не моя Ася. Хорошо это или плохо? Скорее, плохо, чем хорошо: я так и не знаю, где сейчас Настя и что ей может грозить. Хорошо то, что, по крайней мере, встреча с людоедкой, коей баба Яга представлена в народном эпосе, ей не светит.

На крики из домика выскочила Ядвига Карловна:

— Ох ты, вот так гостья ко мне пожаловала! Мареюшка! Доченька моя разлюбезная! И каким же ветром тебя сюда занесло?

— Да вот, мама, решила тебя проведать. Погостить. А тут какой-то зверь невиданный меня чуть было не укусил.

Мареюшка уже успела вооружиться палкой и яростно стала махать ею, отпугивая меня — зверя хищного и невиданного. Ядвига же, приложив руку козырьком ко лбу, стала высматривать «хищника». Разглядев кота, старуха сильно обрадовалась:

— Да енто же обычный кот! У нас там (она пальцем указала в небо) их видимо-невидимо. Помощники они хорошие во всяких колдовских делах. Только вот откуда ты, хохлик*, взялся?

Старуха словила меня и с почестями внесла в избу. Ну, как бы помощником ведьмы я ещё не был. Но начинать никогда не поздно. Хорошо, что не прогнали. Может быть, ещё и кормить будут…

Ядвига Карловна вошла в избу, опустила меня на пол, выбрала на полке плошку со сколом и, налив в неё молока, поставила на пол. Как бы я не особый любитель такой еды, но деваться-то некуда — надо изображать голодную зверюгу, я ж, типа, бесхозный, значит, жрать должен хотеть до умопомрачения. Пришлось лакать это молоко, чавкая и мурлыча изо всех сил.

— Мам, а откуль у тебя молоко-то? — удивилась Мареюшка. — Вроде бы скотину ты не держишь…

— Не держу, права ты. Но ведь и мир не без глупых людей… то есть не без добрых. Что, по сути, одно и то же. Тащат же мне сюды всякое. Одаривают, шоба я гадостев всяких людям не делала.

— И помогат? Людям-тоть? — хмыкнула насмешливо Марея.

— Ну, как сказать… Я ж и так в душе добрая. Особливо кады у мене на личном хфронте всё гладко да складно. От чичас, например, — Яга довольно повела плечами. — Баба, даже ежели она ведьма и колдунья, от любови взаимной и ласки мужеской мяхчеет. Енто кады яё мужик какой обидит, тады да, тады она злобеет и мерзости всякия творить начинат.

— Понятно. Опять ты себе Иванушку очередного нашла. Дурачка.

— Ну, положим, не Иванушку, а Геннадия. Но енто суть неважно. А уж насколь он дурачок, енто мы чуток позжее выясним. В мужике жа не ум главно, а кое-что друго, — Яга плотоядно облизнулась. Она что, в самом деле этих парней жрать собралась? — Я тута, кстати, и тябе мужа сыскала. С другого миру ажнель вызвала!

Ядвига щёлкнула пальцами, и на полке с мисками проявились две фигурки. Приглядевшись, я узнал в них спящих парней, явившихся на кастинг. Старуха же, криво усмехнувшись, поставила к ним в ряд ещё одну фигурку. Стоит ли говорить, что она сильно напоминала Геннадия? Да уж, хорошие роли же парням запланировала Яга, ничего не скажешь! Короче, вляпались артисты по самое не могу. Это ж они, почитай, в натуральное секс-рабство угодили.

Выбрав ту фигурку, которая соответствовала качку чуть менее фотогеничному, нежели осчастливленный старухой Гена, Ядвига Карловна сунула его в карман своего нарядного фартука, поманила Марею за собой и вышла вон из избы. Её гостья последовала за ней.

Я не стал медлить: надо было срочно узнать, не у Баламутеня ли сейчас оказалась моя Настя. Но бежать до его хором было делом заведомо проигрышным — если «кастинг» там в полном разгаре, то вряд ли нечисть меня впустит к себе. «Тут надо действовать техницки», — как говорил в мультике Фока — на все руки дока.

В углу горницы я заметил невысокую кадку с водой. На первый взгляд, обычная деревянная шайка, но зачем-то украшенная по бокам искусной резьбой. Что-то я ни разу не встречал такого, чтобы бадейку для умывания так изукрашивали... Да ещё и устанавливали на гнутые резные ножки. Сдаётся мне, что это и есть магический чан, который отражает то, что обращающийся к нему хочет увидеть.

У Болотника я внимательно следил за процессом активизации магической шайки и успел понюхать те травки, которыми Николай «включал» и «выключал» водопроектор — так я решил называть кадушку с водой, с помощью которой можно было видеть то, чего, по сути, находясь совсем в другом месте, увидеть было невозможно. Да и слова заклинания запомнил. Сейчас же мне надо было только по запаху найти эти травки у Ядвиги, что с моим нюхом было — раз хвостом махнуть, так что заставить работать эту кадушку мне не составило особого труда.

Через пару минут после всех необходимых манипуляций по поверхности воды побежала рябь. Когда вода успокоилась, стало видно помещение. Это были хоромы Баламутеня, как я и заказывал бадье с водой. У него там разводилово под кодовым названием «кастинг» было в полном разгаре.

Собственно, зачем речной нечисти понадобились девушки, ясно и без слов, тут у меня вопросов нет. Понятно, что девиц Баламутень будет охмурять с одной целью. Правда, тут успокаивает одно: хотя бы членовредительство этим попаданкам не грозит, и жрать девушек распутный гуляка не станет. А уж если дурёхи сами по своей воле ради мифической победы в кастинге позволят лишнего нечистому — это уж их проблема. Сами дуры.

И да, мои предположения оказались верными. Он, развалившись в кресле в образе городского хлыща в сюртуке и блестящих штиблетах (морду свою прыщавую зелёную он ради такого случая тоже сменил на вполне благообразную личину смазливого богатейчика-купчишки) «отсматривал материал» и млел от удовольствия. Романтик, зелёная каракатица ему на галстук!

Девицы, видимо, сильно довольные происходящим, по одной дефилировали перед ним, доходя до середины зала, останавливались, принимая разнообразные сексуальные позы. Среди претенденток на плотские утехи с Баламутенем (а я не сомневался, что окончание просмотра будет венчать именно это действие — ради чего б иначе нужны были все эти заморочки с кастингом и вызовом девиц из других миров) моей Настеньки не было. Это меня несколько успокоило. Хотя вопрос мой так и остался без ответа.

«Не, ну не дебил ли? Надо было чану заказать не хоромы Баламутеня показать с его идиотским кастингом, а конкретно задать вопрос „Где моя Настя?“ Но теперь уже поздно пряники сушить, старуха уже на пороге чунями своими стучит, от снега их отряхая».

Я метнулся под лавку, бросив в шайку вторую травку — заканчивающую сеанс видеосвязи. Старуха же достала с полки чугунок с глиной и стала лепить фигурки, что-то шепча себе под нос. Видимо, готовила материал для новых попаданцев. Ненасытная нечисть какая, мало ей троих загубленных парней - она наметила ещё и других так же в своих рабов оборотить.

Меня подмывало выскочить и проскакать по столу, сметая всё на своём пути. Но я же понимал, что этим не добьюсь ничего, а только сведу все свои предыдущие старания к нулю. Если вовсе в минуса не уйду. Поэтому собрал всю свою волю в кулак и стал... вылизываться.

______________________

Хохлик* — так колдуны и ведьмы в древности обращались к своим помощникам, фамильярам, которые принимали вид зверей и домашних питомцев.

Гл. 7. Хохлик бабы Яги

Незаметно для самого себя я прикорнул — разморило от тепла да молока. Потому и не заметил, как время пролетело. Проснулся, когда Марея уже из бани вернулась. Довольная, не хуже своей мамашки. Интересно, а кто у неё отец-то?

Ежели верить мифам, дочь у Яги родилась от… самого Кощея! Только сейчас у него пока другое имя. Корочюном Бессмертного нынче кличут. Божество это из нижнего мира, злобный, по легендам, он и жестокий, раздающий смерть всем направо и налево. Хорошо ещё то, что власть его сильна лишь зимой — летом он отсыпается и никому не показывается.

— Довольна ль твоя душенька? В удовольствие банька пошла али как? — старуха похабно ухмыльнулась, оглядывая дочуру.

Та скривила губы:

— Да как тебе, маманя, сказать-то... Могла бы и получше кого мне выдать. Хотя бы Геннадия того, проверенного!

Ядвига подобралась, даже кулачишки сжала, но сдержалась.

— Ну, а как там папашка твой поживат? Пошто ты его одного-то оставила? Натворил аль чаво? — перевела разговор в другое русло Карловна.

— Ой, натворил, маманя… Почуял он, что ты опять… ну, енто… полюбовничка очередного себе нашла. Взбесился знатно! Так бушевал, таким морозом всё вокруг сковал — просто жуть жуткая! Уж сколь людишек поморозил — не сошшитать. И скота всякого тоже.

— Рявнует, — Яга довольно заулыбалась. — Значица, любит покеда ышшо. Токмо на ентот раз не добраться яму до моего сладенького… Вишь, как я Геночку свово знатно прыпрятала. А то взялси, гляди-тко, моих кавалеров морозить.

Ядвига погладила бусики на шее. Те сразу же засветились изнутри, и в каждой бусине, как будто в янтаре мухи, проявились парни. Скрюченные, с закрытыми глазами. Она что, вот так вот их замороженные Корочюном тела… сохранила себе на память?

— Любил, — подтвердила Мареюшка. — Покеда енту не встренул. Деву Морскую.

Я тут же принял стойку. Это она о ком? Не о моей ли Асе?

— Чаво? Каку таку Деву? Изменщик! Подлец! Да я яму!.. А яё и вовся со свету сживу! Зажарю и самолично сожру! И на косточках яё ышшо покатаюсь!

Яга забегала по избе, хватая всё, что попадалось под руки, и со всего размаху бросая на пол. Хорошо ещё, что вещи до самого пола не долетали и на полпути подскакивали вверх, будто бы от батута незримого, снова становясь на свои места. А то сейчас половина скарба в избе превратилась бы в осколки и обломки.

— Ты чаво, не слыхала, чёль? Какие-то дурни объявили канстингу, шо ля. Вродя как сымать чаво-то будут. Брешут, поди, людя-то, — стала пояснять матери Марея.

— Дурни, гришь… Ну, я б не стала так ытожить, — Яга слегка смутилась от слов дочери. — А про канстингу енту я слыхала, как не слыхать. Мир — он жа слухами полнится.

— Ну, дык вота. Енти мудрецы объявленье како-то написали куды-то, я точно не поняла. В мырнет аль вырнет.

— Тырнет, — поправила дочь Яга.

— Да не суть, — махнула рукой Марея. — И попёрли с других миров людишки сюды. Лицедеями, стал быть, решили задеяться. А средя них и затесалась ента самая Морска Дева. Личину обышной девки приняла, шоба яё не вычислили. Токма мой-то батька сразу раскусил подставу. Он жа тебе в отместку давно уж девку ишшет, шоб тож, навродя тебя, с ей… всякие непотребства творить. Но обышны девки, встренувшись с Корочюном, тут жа замерзали. А лядышки-то какому мужику нужны?

— Енто да, тута ты права. Баба — она ж хороша, кады токмо башкой холодна да рассудительна, а другим-то местом горяча должна быть… огнём настояшшим пылать обязана, ото как!

— Про себе балакашь? — девка насмешливо хмыкнула.

Но старуха подвоха в словах её не заметила и гордо кивнула.

— Я так и поняла. Токмо, знать, не особо ты башкой-то разумна была, прости меня за прямоту, коль папашку удержать рядом с собой не сумела, — Марея обиженно поджала губы. — Меня вона при живых-то родителях пошти что сиротой сделала.

— Не суди матерю. Мала ышшо, — одёрнула дочь Яга. — Сопля галанска. Дура голима!

— Есть в кого! — тут же парировала Марея. — Ну, дык вота. Пошёл, значица, папаня глянуть, хто там понаехал. И в лесу встренул девку одну. Красива — до жути! Глаза — как море. Сини да глубоки. Он яё и давай морозить со всех сторон. А та никак не поддаётся. Магия у ей кака-то особа. Корочюн и пошёл на хитрость. В гости яё зазвал и выспрашивать стал, хто она и откуль взялась. Та и проболталась, шо не обычна она девка, а дочь самого Владыки Морского. Тута яво и повело… Решил он во что бы то ни стало охмурить Деву и жаной своею сделать.

— Подлюга какой, а? Не, ты тока поглянь — мне, Ядвиге Карловне, измену решил устроить!

Ядвига снова забегала по избе. Но теперь она уже на швыряла вещи, а натурально драла на себе космы. Клочья седой волосни летали по дому, словно тополиный пух в июне, оседая на полу. Из-за печки выскочил веник и стал сметать мусор к печурке. Обозлившаяся ведьма с остервенением лягнула веник так, что он взвился аж под самый потолок.

— Успокойся, мама. Сама же говорила чаво-то про холодну голову. Тут не бузить надобно, а обмозговать проблему и поряшить яё.

— Нда, ты права, — старуха успокоилась и уселась на скамью. — Поряшить яё... Ага, прям вот так, шоба она дыхнуть не могла! Проблема ента голубоглаза... Падла распутна! И чаво жа ты предлагашь?

— Дева та, я слыхала, поставила отцу условию. Мол, выду за тя взамуж, коля ты помолодешь. Вот он девицу-то покеда в покое оставил, запермши яё в подземелье чёль, а то и в погреб какой, а сам бросил клич: хто яму яблок молодильных сышшет, тому он полцарствия отдаст. А енто, между прочим, моё прыданно так-то.

— Ага… Значица, надоть кого-та за ентими яблоками заслать, а потом их отобрать и самого яво пришпокнуть. Шоба прыданное твоё не курочить. А папашку твого можно жа… теми яблоками обкормить! Пусть он пережрёт их с дури-то и станет не просто молодым, а младенцем вовсе!

— Круто! — захлопала в ладоши Марея. — Мать, ты умница!

— А то…

Бабка гордо распрямила плечи и, зачерпнув ложкой из кринки что-то сильно напоминающее консервы из копчёных лягушек, отправила эту гадость в рот.

— А кого мы за яблоками отправим? — спросила Марея.

— А вот помощничка мово, хохлика ентого пушистого и отправим.

Ведьма за шкирку подняла меня с пола, усадила к себе на колени и погладила. Как я ни был зол на эту старуху, а инстинкт сработал безотказно: спина сама собой выгнулась, хвост задрался вверх, глаза закатились и включилось мурчало.

— Хороший Васенька… Бушь таперя не котом бесхозным, а мине фамильяром! Так-тоть.

И тут меня как будто бы… перенастроило. В голове всё перевернулось, и стал я как бы не совсем и я.

— Чичас побежишь ты яблоки молодильны искать. Не найдёшь — я тя в расход пушшу. Ясно?

Несмотря на то, что приказание своё старуха отдавала голосом ласковым и вкрадчивым, насчёт её угрозы про расход я не сомневался — исполнит, это факт, как нечего делать исполнит! Хотя… я ведь тоже не лыком шит. Как-никак, а сын самого Болотника! Хотя ведьма этот мой секрет и не раскрыла. Значит, я в чём-то, да сильнее Яги.

Очутившись за порогом, погнал я снова к Николаю. Тот появился сразу, как будто бы меня только и ждал.

— Видел-видел, и даже слышал всё. В беде твоя Ася. Выручать надо. Но план Ядвига Карловна крутой придумала! Вернее, дочь её Марея. Так-то Корочюн со мной связываться не пытается, болото ему не подвластно — не замерзает оно даже в лютые морозы. Потому веди свою Асю сюда, я её надежно от деда сластолюбивого спрячу. Чтобы он, пока ты яблоки ищешь, чего не сотворил над нею.

— Спасибо тебе, что в помощи мне не отказываешь.

— Долг, милый друг, он же платежом красен. Ты моего сына когда-то спас и меня самого, а сейчас я тебе просто обязан помощь оказать. Жаль, пойти с тобой вместе не могу — оставлять болото без владыки никак нельзя. Но ты и сам, я думаю, справишься. Главное же сейчас — Асю сюда привести.

— Понятно. Но как я одолею божество злобное? У меня же… — я хотел сказать привычную отмазку про лапки, но вспомнил, что могу легко перевоплотиться в другое существо. И потому замолчал на полуслове.

— Да, надо тебе перевоплотиться. И я даже знаю, в кого. Так-то Корочюн всем зверьём может повелевать. Сила у него большущая. Но вот супротив медведя он бессилен. Так уж получилось: эти звери особо с Корочюном не связываются, по зиме в спячку впадают. Но ежели какой вдруг среди зимы проснётся — дюже лют бывает. И Корочюн сам его боится да стороной обходит.

— Понял тебя.

Я оземь шмякнулся по-быстрому, перекинулся в медведя и почапал в сторону, куда мне указал Болотник. Не, в медвежьей шкуре было намного комфортнее, нежели в кошачьей шубейке. Да и толстый подкожный слой согревал. Недаром же говорят: «Умный к зиме жирок подкопит, а лето придёт — его и растопит». Хотя, может, никто так и не говорит, а это я сам только сейчас придумал.

Гл. 8. Изо льда там гроб стоит, Настенька в гробу лежит...

Корочюна я услыхал издали. Шёл он, злой да недовольный, посохом своим по деревьям колотил, а те от этого постанывали да потрескивали. Волки, толпой на некотором расстоянии злое божество окружавшие, выли страшными голосами. Про такой вой народ судачит: «Вьюга воет — в дома гонит». А меня вот из дома. Значит, не во всех случаях народ прав бывает.

Меж тем волки Корочюновы, учуяв медведя, выть перестали и, жалобно повизгивая, стали удаляться куда-то в сторону. Боятся меня. Это приятно. Да и сам злобный старикашка особо спорить со своей свитой не стал, похоже, тоже свернул. Давай-давай, старый хрен, чеши, куда подальше, освобождай дорогу лесному царю зверья!

Вот и дворец злого духа показался на горизонте. Величественное сооружение изо льда возвышалось посреди леса, лучи солнца отражались в его куполах, слепили глаза. От жилища Корочюна веяло холодом и смертью. Как-то там моя Асенька сейчас… Бедная девочка. Потерпи, милая, сейчас я тебя спасу!

Толкнул дверь — не поддаётся та. И что делать? В голове тут возник голос Болотника: «Смажешь петли дверные жижей болотной — дверь-то и откроется!» Ага. А где у меня пузырёк с этим средством? Пошарил в складках жировых. Под самой большой, что свисала с пуза, сбоку нащупал пузырёк, который мне в дорогу дал Николай и самолично к шерсти ниткой привязал. Я нить ту когтём перерезал да и капнул на каждую петлю. Лёд, которым они были скованы, подтаял, со скрипом и страшным скрежетом, но удалось-таки распахнуть двери.

Вошёл. Теперь куда? Одна лестница из холла вела наверх, другая — вниз. Ясно, что подземелье располагается не наверху, тут никаких индукций и дедукций не нужно подключать. Почапал вниз. Тут-то меня и подловил подлый Корочюн… За спиной вдруг с грохотом с потолка опустилась стена, отделив меня от мира. Вот и всё. Спас, называется. Вместо этого сам в западню попал.

Ну, как бы стоять на месте мороз не велит — пошагал дальше. Коридор то и дело поворачивал, как будто бы вёл в преисподнюю. А и немудрено. Если верить мифам, Корочюна кое-где называли Чернобогом и Повелителем Нави. Вполне так может статься, что ход этот Корочюном построен как раз для того, чтобы иметь возможность прямым путём посещать свои владения — через огненную реку Смородину божество, предпочитающее мороз, вряд ли пройти отважится.

Так-то в Нави я уже разок побывал. Только тогда я как раз через реку Смородину перелетал синицей. Ну что ж, теперь вот пойду путём подземным.

Долго ли, коротко ли шёл, а дошёл-таки наконец до выхода из Корочюнова подземелья. Поднялся наверх. Ну, всё тут как и в прошлый раз: красота, лето, все довольны, все смеются. А вот и бабушка моя спешит, красивая и молодая, как и в ту нашу последнюю встречу.

— А, вот и ты наконец-то, Павлушенька! Заждались мы тут тебя. Супруга-то твоя давно уж здесь.

— Как??? Настенька… умерла?

Нет, такого я не переживу! Если что — сам тут останусь, вместе с женой своей! Потому что жизнь без неё — это прозябание.

— Да что ты такое удумал-то? Глупенький! Корочюн Анастасию усыпил да в ледяной гроб припрятал. Сейчас душа её меж мирами находится. И да, ждёт она, что ты её спасёшь, — бабушка нежно погладила меня по голове и прижала медвежью башку к своей груди.

— Значит, нам надо выбираться отсюда. Сейчас размолочу этот ледяной гроб, заберу Асю и двину назад.

— Нет-нет, не спеши! Молотить ничего не нужно. Расколешь гроб — навечно Настеньку потеряешь. Проснётся она и останется тут. Надо её переправлять прямо в гробу. Над Смородиной лёд растает, а супруга твоя проснётся живой и невредимой.

— Спасибо за подсказку, бабулечка! Так бы я без тебя тут наворотил дел… Даже представить страшно.

— А на то они и бабушки, чтобы советы мудрые своим внукам неразумным давать, — улыбнулась она. — Сейчас перекидывайся в птицу, лучше в большую и мощную, а не в синицу, потому как гроб с Асей иначе тебе не перетащить через Смородину.

— Но я уже сегодня перекидывался. Два раза на дню никак не получится, — я расстроился.

— Опять ты забыл. Здесь же сутки по старому календарю отмечаются. После семи вечера уже другой день начинает отсчитываться.

Вот балда-то! Опять я чуть не забыл.

Бабушка же подозвала каких-то мелких сущностей, сильно смахивающих на полтергейстов или чертенят, что-то им сказала, те башками покивали и ускакали на своих копытцах, только подковки засверкали. Ну и бабуля у меня, видимо, и здесь уважением пользуется, даже у всякой нечисти, пусть и мелкой. Вот что значит учитель от Бога! Всех построить сумела. Образование и талант не пропьёшь, не задушишь и не убьёшь. Вроде бы как-то так пелось в какой-то песне. Хотя про «не пропьёшь» я, возможно, и приврал чуток.

Бряк-шмяк, я уже не медведь, а птица, похожая скорее на птеродактиля, нежели на нормального пернатого. Но так-то оно и лучше даже: перья, когда над рекой огненной пролетаешь, жутко вонять начинают, подпаливаясь. А мой птеродактиль покрыт чешуёвинами, прям вот броня непробиваемая. Надеюсь, плавиться они от жара не станут.

— Не бойся, не оплавятся, — засмеялась бабуля. — Ты только, смотри, жену свою не напугай, когда она проснётся.

— Моя жена — кому надо жена! Она меня в любом обличии распознает и любить от того меньше не станет! — гордо выпалил басом птеродактиль.

Чертенята погрузили гроб с Настей мне на спину, и я выдвинулся в путь.

Как бабушка и говорила, где-то на середине реки лёд начал таять, а моя Настенька проснулась. Чешуя здорово предохраняла от перегрева, хотя, боясь за Асю, я постарался набрать побольше высоты. Само собой, жена моя сразу врубилась, кто здесь есть ху, пугаться не стала, а лишь обняла меня за шею покрепче и даже чмокнула с благодарностью в макушку.

Приземлились мы у края болота, где нас и встретил Болотник Николай да к себе пригласил.

Мы чинно расселись вокруг стола в столовой. Причём мне Болотник предложил вместо стула чугунную подставку из-под ванны — такую раму на низеньких ножках в виде львиных лап, на которой я и разместился, вцепившись в неё задними лапами.

Почему я уточнил, что задними? Потому что у моего птеродактиля ещё имелись и передние. Ну, эти передние как бы были и не совсем лапами, а так, хваталками, расположенными прямо на крыльях, торчащими в местах локтевых суставов. Ими я и брал угощение со стола. Да и чашку с чаем, как оказалось, держать этими пальцами было вполне удобно. Вот только крылья постоянно что-то задевали на столе, когда я тянулся то за печеньками, то за сушеными фруктами.

Настя, бросив на меня косой взгляд, не выдержала и хихикнула:

— Ну и рожа у тебя, Павлуша… Ох, рожа!

Я решил ей подыграть и ответил перефразом слов Шарапова:

— Ты, Анастасия, человека сейчас обидела.

Та снова хихикнула и включилась в игру:

— Я, Шарапов, птеродактиля обидела.

— Так, дома будете отношения выяснять, — мягко остановил наш батл Николай.

— Да, давайте по существу. Так-то я сама виновата, что не сказала Корочюну про замужество и деток, — созналась Ася.

— Вот даже как! Пофлиртовать решила с божеством? А ты знаешь, как это называется? — меня прям вот повело от этого признания.

— Да, виновата. Но тут дело не в том, что я пофлиртовать решила…

— А в чём же?

Вот даже интересно, какую такую отмазку жёнушка моя придумает, чтобы обелить свою идиотскую выходку. Терпеть не могу эти женские проверки, когда они то подружек своих подговаривают разводилово мужу устроить, чтобы его на верность проверить, или болезнь какую неизлечимую придумывают. Тупизм высшего уровня!

— Помнишь, ты хотел узнать, что стало с матушкой твоей кровной здесь, с Евпраксией?

Я кивнул. Действительно, очень меня этот вопрос интересовал.

— Так вот, пропала она как раз в этом году. Исчезла на Колядки. Вернее, после Колядок обнаружили её исчезновение. Поговаривали, что Корочюн её к себе забрал. Поскольку в Нави ты её не встретил, выходит, жива она пока. Но и у Корочюна её нет — это уже выяснила я. Для того и в замок его пошла по собственной воле — он меня силой туда не тянул. Значит, надо нам сейчас выяснить, кто и с какой целью похитил Евпраксию и где её удерживает. И вызволить её из неволи. Потому что уверена я, что по доброй воле она сына не оставила бы.

— Так вот оно что… Ты и на кнопку ту в компьютере нажала как раз для этого? Чтобы перенестись нам сюда вместе и провести следствие? — у меня с души камень свалился.

Вот ведь знал, что моя Настенька мне верна, что глупости творить не станет, а напридумывал себе всякого… Даже стыдно за мысли такие стало.

Гл. 9. На аудиенции у Корочюна

Значит, здесь мы оказались с одной целью — найти и спасти мою кровную мать. По всему выходит, что ей пришлось меня перебросить в другой мир, чтобы избавить от посягательств. Кого? Думаю, того самого Болотника I. Или его сыночка приёмного. Хотя и ведьма, непутёвая мамаша Ракалии, тоже могла ручонки свои поганые приложить к этому. Только Болотника и ведьмы уже нет, а Евпраксии всё одно на горизонте не наблюдается. И это странно.

— Но колядки-то ещё не наступили. Значит, злоумышленник похитить мою мать ещё только собирается. Хотя мы точно не знаем времени её исчезновения, что затрудняет поиски, — я хотел по кошачьей привычке задрать ногу и почистить языком главное место — гордость всех шерстяных, но сорвался с чугунной подставки и чуть не брякнулся на пол.

— Это да. Зато мы можем со стопроцентной уверенностью утверждать, что на сегодняшний день Евпраксия жива. Может, конечно, такое статься, что сына своего, то есть тебя, она уже отправила в наш мир. На этот счёт сведений практически нет. То есть никто не знает, когда пропал мальчик. Кстати, звали его тоже Павлом, — Асино лицо выражало крайнюю степень озабоченности.

— А у него, то есть, у меня, друзей здесь вообще не было, что ли?

— Пока разбираюсь с этим. Но вот как-то так получается, что и не было.

— А что будем с яблоками молодильными делать? Сдаётся мне, что, если Корочюн узнает о побеге «невесты», то и омолаживаться не захочет, — высказал я такое предположение, переводя разговор в другое русло. — Да и вряд ли мне удастся найти эти молодильные яблоки...

— А если захочет? А если найти яблоки повезёт? Тогда превратят Ядвига с Мареей божество нижнего мира в младенца. А за что, спрашивается? Эта Яга сама творит непонятно что, а Корочюну козни строит только за то, что он просто захотел быть счастливым, — Настенька поджала губы и замолчала. — Он же ничего плохого не сделал так-то. Просто в любви мне признался и замуж позвал. Это же не преступление?

Ну, как бы да. Разумом я это понимал. Хотя добрых чувств он у меня всё равно не вызывал. Очень уж хотелось с ним поквитаться. Ну, а как иначе к мужику относиться, даже если это не простой мужик, а божество там какое-то, когда он в твою жену влюбился и даже руку и сердце ей предложил?

— Ой, хватит тут воду в ступе толочь, — вмешался в разговор Болотник. — Я вас, возможно, сильно удивлю сейчас, но… Нет никаких молодильных яблок! Враньё всё это. Ну, как бы яблоки, конечно, есть, и приносят они пользу организму несравнимую. Может быть, даже задерживают старение. Но вот чтобы так просто с их помощью можно было бы возраст человека отмотать назад — такого не бывает. Говорю вам это с полной уверенностью.

Такой расклад меня совсем не обрадовал. Даже ввёл в уныние.

— Выходит, яблок я Яге не принесу… И она меня за это в расход пустит? Нет, конечно, я могу сейчас же домой вернуться в свой мир, где ведьма меня фиг достанет. Но мне теперь вот никак возвращаться не хочется — я же не выяснил, что случилось с Евпраксией.

— Это так. Только я вот знаю, что делать! Поскольку я пока не готова вдовой становиться, надо просто бабе Яге впарить обычные яблоки и наврать с три короба, чтобы даже не вздумала кусочка попробовать. А с Крочюном открыто поговорить. Он чело… божество разумное, понять должен, — Настя хитро взглянула на меня.

Ага, щаз прям! Поди, сама намылилась с этим «божеством разумным» разговоры беседовать? Да ни в жисть не пущу овцу к волку в логово!

— Сам к Корочюну пойду, — я стукнул ру… лапой по столешнице.

С непривычки находиться в образе птеродактиля я неловко задел когтём Настину чашку, та звякнула, перевернулась и свалилась со стола. Но разбиться она не успела — Николай, видимо, подключил магию и остановил её падение в пяти сантиметрах от пола. Чашка, зависнув в воздухе на мгновение, крутанулась вокруг своей оси и медленно поднялась вверх, заняв своё прежнее место. Даже остатки чая, которые выплеснулись из неё во время падения, снова появились на дне!

Красиво. Надо тоже как-нибудь прокачать такой скилл. Николай усмехнулся:

— Да тут ничего сложного. Думаешь о предмете, на который нацеливаешь магию, мысленно командуешь «Стоп!» и добавляешь «Отмотать назад на десять». Ну, число можно называть любое. На десять — значит, предмет вернётся в ту позицию, в которой он пребывал в момент, предшествующий настоящему за минусом времени, в течение которого ты успеешь сосчитать до десяти.

Да уж, сложности только в объяснении такого простого понятия, как секунда. А так — всё как в видео редакторе. Остановил, отмотал кусок ролика, поставил метку и вырезал лишнее. Я уже немного, да познакомился с этой программой, когда мы были в 2026 году.

Мне тут же приспичило проверить полученную инфу. Сначала я попытался сбросить со стола печеньку, потом свою чашку — получилось. Круто!

Настя лишь покачала головой и с улыбкой сказала:

— Чем бы дитя ни тешилось…

— ... лишь бы на Корочюнов не вешалось! — закончил я, грозно зыркнув в сторону супруги.

Николай и Ася дружно рассмеялись. Хотя лично я вот ничего смешного в создавшейся ситуации не видел. Ревность — это не всегда от пониженной самооценки. Иногда она от страха за жизнь близкого тебе человека. Любимого.

— Ну, сегодня переночуете здесь, а завтра Пушок метнётся к Корочюну на беседу. Сначала надо Владыку Нави подготовить, потом уж Ядвиге яблочко нести. Хотя… Тут я ещё кое-что обмозговать должен. Ну, отдыхать! — Николай встал и вышел.

Ага, отдыхать… Хорошо бы. Но если я сейчас перекинусь в человека, то завтра меня Корочюн в образе обычного Пашки Баркова заморозит, как нечего делать, и даже слушать не станет. Да и к Яге человеком мне идти вовсе не сподручно: не хочется пока что раскрывать, что кот — вовсе не кот. Пусть лучше так и считает, что подобрала хохлика обыкновенного, которым может манипулировать.

Отсюда вытекает что? Что ночь эту мне придётся провести рядом с Настенькой, только в образе птеродактиля. Так себе перспективка. И спать придётся, предполагаю, где-то у дверей на коврике… Нет, ну а почему бы заранее не озаботиться комфортом для гостей? Подвесить, например, насест, или сконструировать гнездо какое в гостевой.

Похоже, я снова увлёкся размышлениями, забыв, что сейчас мои мысли для окружающих — открытая книга. Хохот Настюхи вернул меня к действительности.

— Вот ты сейчас сильно удивишься, но… Николай как раз всем этим озаботился! Пошли, ты только оземь не шваркнись от…

Она распахнула дверь в гостевую комнату. Там с потолка свисало что-то непонятное. Гнездо? Нет… Гигантское гнездище, выложенное внутри сухим мхом! Похоже, спать этой ночью я буду в комфорте.

Всё бы, конечно, ничего, но, как выяснилось практически, птеродактиль мой решил не просто выспаться, а натурально так впасть в спячку. Еле-еле меня добудились, и то только к самому вечеру. Хотя, я думаю, без магии тут не обошлось. Без неё меня поднять не удалось бы, факт. Я ведь и в обычной жизни спун ещё тот. Меня и в реале можно зачастую поднять только с помощью механического будильника советского года выпуска, поставленного в кастрюлю.

Но таки с трудом, а я всё же поднялся. Позавтракал — остальные, как я понял, уже ужинали. Чтобы не пугать народ (здесь уже про летающих ящеров как-то подзабыли), решили, что мне к Корочюну надо идти снова в образе медведя. Хотя, если честно, мне всё равно было чуточку… ссыкотно. Вот хоть белый флаг в лапу бери, чтобы хозяин замка понял: то не враг идёт, а переговорщик.

Прежде всего выяснили через чан всевидящий местонахождение божества. Он как раз уже был дома. Ну и прекрасно, что не надо его рыскать по лесу да с его свитой волчьей встречаться. Сразу перенёсся к замку ледяному — и вся недолга. Постучался, как положено гостю. Как ни странно, Корочюн меня впустил без проблем. Может, мысли мои отсканировал? С него станется.

— Ну, добрый молодец, выкладывай, с чем пожаловал! — прогудел седобородый старик, гордо выседающий на троне.

Точно, прошарился в башке моей, раз обращается «добрый молодец».

— Дело к тебе есть, Бог Нижнего Мира. Козни против тебя строит Ядвига Карловна, мать вашей совместной дочери Мареи. Кстати, и та тоже участие в поганой авантюре принимает.

Старик грозно сдвинул брови.

— Не верю!

Блин, Станиславский, ёпть-колопть.

— Твоя проблема. Только Яга эта… То есть Ядвига... В общем, решила она, что я теперь буду её хохликом. Это когда я котом ещё был. И отправила за молодильными яблоками. Болотник так-то сказал, что таких яблок в природе не существует, но не суть. Яга с Мареей об этом не знают. Испугались они, что ты, помолодев, женишься на Насте да и отпишешь ей всё своё имущество. А Марея-то на него слюни распустила уже, типа, вопит, это её приданное. Ну, и придумали они тебя обкормить теми яблоками, чтобы ты младенцем стал. И власть тогда вся твоя, понятное дело, вместе с имуществом перейдут в руки доченьки твоей, наследницы недостойной. Но про то, что она недостойная, только я ж один знаю. Ядвига с Мареей всем объявить решили, что ты сам дурак. Облопался сдуру.

— Так… Интересно девки пляшут… С подвывертом. А ты что предлагаешь? — Корочюн даже вперёд подался, так заинтересовался инфой такой.

— Мы Яге обычное яблоко подсунем. И скажем, что оно сильнодействующее. Как отдаст она его тебе в руки, ты должен удалиться подальше, чтобы старуха тебя видеть не могла. Есть или не есть его — сам решай. Это ничего не изменит. Но тут вот надо бы подмену совершить. Ты должен исчезнуть — невидимым там стать или как, — вместо себя выставить младенца какого-нибудь. Наверняка же есть бабы подлые, которые новорожденных младенцев в лесу холодном на верную погибель бросают...

Корочюн после моего последнего предположения лицом помрачнел и кивнул:

— Имеются такие... Только вчера одного нашёл... Сейчас мои служанки его выхаживают. Чуть насмерть не замёрз, бедолага.

Ишь ты, а ему и сострадание не чуждо... Вот как-то об этом в наших сказках не говорилось. Всё только гадости всякие и про Корочюна, и про Кощея рассказывали.

Я кивнул и продолжил:

— Тут-то, увидев, что их обман удался, Ядвига с Мареей свою сущность подлую тебе и покажут. Ты можешь прям в этот момент их и прижучить. Но будет лучше, если ты комедию разыграешь до конца.

— Угу. А как ты мне предлагаешь комендю энту разыгрывать?

— Пусть ведьма с дочурой думают, что ты в младенца обратился. Убить малыша у них рука не поднимется — они ж считать будут, что это ты, бессмертный, так что убийство будет без последствий, а вот огрести за него можно знатно. Значит, будут растить дитя в холе. Но всё-таки захотят они дворец твой занять, чтобы богатствами всеми пользоваться неограниченно и по собственному усмотрению. Вот тут ты должен покумекать и сделать так, чтобы родня твоя алчная сюда носа не совала и лапы загребущие на имущество твоё не распускала.

— А ты умён. Ох, как умён. Не скажешь ли мне, кем был твой отец?

От этого вопроса меня передёрнуло, и я ответил слишком уж эмоционально:

— Сволочью он был последней.

Корочюн брови свои густые сдвинул, глаза его сделались такими злыми и холодными, что я даже под шкурой почувствовал, каким холодом повеяло вокруг.

— Негоже так об отце своём говорить. Он тебе жизнь подарил. Родителей не выбирают!

Вот это голосина! Кажется, даже стёкла в окнах зазвенели. А уж как посохом-то об пол в гневе дербалызнул... Трещинки так и разбежались во все стороны. Ну, всё. Точняк, сейчас-то мне конец и придёт. И останутся мои дочки без папаши своего неразумного, недальновидного.

Пришлось рассказать Богу Нижнего Мира всю свою родословную. Заодно и за мимикой подозреваемого получилось проследить — я таки не был пока что до конца уверен, что, Корочюн к похищению Евпраксии руку не приложил.

Но нет. Ни один мускул на лице Корочюна не дрогнул, когда я про исчезновение матери рассказывал. Но морозить меня стало значительно меньше — пообмяг чуток Бог холода и мрака. Проникся.

— То-то я чую, что передо мной не Ванятка простой, а сильный волхв либо к богам кто причастный. Теперь-то понятно, теперь всё на свои места встало. За мать отомстил — это правильно. Насильников давить надо, как клопов! Даже если это твой родной отец. Хвалю. И что на должность не позарился, любовь выбрав — тут тоже ты молодец. Обидно, конечно, что Настя моя… то есть твоя, твоя! Так вот, зря она на обман пошла. Не люблю я дураком выглядеть. Но и тут оправдание у неё имеется. Ладно. Не стану я никого покуда казнить. А с яблоками ты здорово придумал! Подшутим над старухой неуёмной и дочерью недостойной. Поставим их на место. Ай худо Марее со мной в замке жилось, несладко елось и пилось? Ну, пущай теперь в избёнке мамашки своей беспутной отирается, пиявками да таракашками завтракает-обедает. И наследства я ей после такого обмана вовсе никакого не отпишу.

— Правда, я не в курсе вашего законодательства. Если все поверят, что ты сильно переомолодился, как ты сумеешь дворец от Яги и Мареи оградить? Движимость и недвижимость свою сохранить?

— А я тебя своим заместителем временным сделаю!

Корочюн даже рассмеялся от этой свой идеи.

— Скажу всем сейчас, что ты мой сын, которого я недавно лишь отыскал. Пущай умоются! А уж ты-то их точно сюда не пустишь. Вижу я в тебе силу неимоверную. И честность.

Так. Хрен редьки не слаще. Еле отмотался от должности начальника болота, так меня управляющим Корочюновского дворца назначают. Хорошо ещё, что не на постоянку, а временно. Временно я ещё как-то да перекантуюсь.

На том и порешили.

Гл. 10. Битва с Мареей на потеху народу

Только я собрался уходить, снова явился полковник.

— Не спеши, Барков, тут опять интересная катавасия образовалась. Я послал оперов ещё раз осмотреть место, где были задержаны бандиты. Так вот… Жижа та странная и там испарилась! Прям какое-то выступление Игоря Кио: вот оно было — и вот его нет. Но самое интересное: после исчезновения жижи стал виден один странный след… Как будто бы в луже ранее лежал некий предмет. И куда это он исчез, а? Ты не знаешь, Барков?

Я сделал удивлённые глаза и прошептал с придыханием:

— Тоже испарился???

— Дурак ты, Барков! — рявкнул полковник. — Требую добавить в объяснительную свои соображения на сей счёт! И никаких тут мне испарений! Мы люди серьёзные, сам генерал делом интересуется, поэтому испарения можешь себе засунуть... если ещё планируешь работать в следственном отделе! Ты хоть это-то понимаешь?

Я понимал. Поэтому кивнул, а после ухода полковника добавил в объяснительную: «В ходе операции у меня из кармана выпал кулон, который я подобрал и унёс домой. Кулон ранее принадлежал моей бабушке. В пару к нему имеются такие же бусы. Украшения выполнены из голубого коралла».

Не, достали меня эти объяснения. Знал бы, что так получится — никаких бандитов бы выслеживать не стал!

Хотя вру… Куда бы я делся? Вон даже в другом мире и то ввязался в передрягу. Характер у меня такой, дурацкий. И верно полковник сказал: дурак ты, Барков, как есть дурак…

... На завтрашнее утро назначили объявление до народа донести, меня всем представить уже в лице сына Корочюна и в образе человеческом. Хотя тут я не уверен в том, стоит ли мне открывать своё лицо. Да и как-то странно Корочюн зыркнул на меня, когда я про человеческий образ заикнулся… Не будет ли завтра каких сюрпризов?

Болотник с Настей меня ждали и сильно волновались. Конечно, Николай не преминул воспользоваться своим ведовским чаном, так что пересказывать мне им свой разговор не пришлось.

— А так-то, Ася, ты оказалась права. Корочюн, конечно, не дедушка добрячок, но справедливый мужик. Жестковат бывает, это факт. Ну дак власть обязывает! А на Руси добреньким быть — добра не видать. Народ-то тут издавна привык только силе подчиняться.

... К Корочюну я явился чуть раньше назначенного срока. Всё боялся опоздать. На всякий случай из медвежьего обличия я не стал перекидываться — холодно же, а в шубе да с жировой прослойкой вроде бы как и нормально. Не пробирает до костей морозец.

Корочюн меня в замок впустил, улыбнулся себе в бороду.

— Ты же не собираешься перед народом медведем показаться? И вроде как вчера высказывал желание человеком предстать перед всеми. Высказывал аль нет?

— Высказывал.

— Ну, тогда, давай, я тебя девицей сделаю!

Я похолодел. Кем я тут только не побывал, а девицей вот как-то сумел избежать, хотя в платье мне и пришлось однажды по деревне рассекать. Но там только одёжка была женская, а тело-то под одёжкой всё одно моё было, мальчишечье!

— Ну нет, Корочюн, я на такое не подписывался. Ищи другого лоха, а мне и так неплохо!

— Ух ты, храбёр бобёр! Уважаю. А ежели я тебя за твоё упрямство заморожу?

— Да и морозь себе на радость. Только бабой становиться я не хочу и не буду! И план наш тогда весь насмарку пойдёт.

— Нда, прижал ты меня, как карася ко льду лопатой…

Хотел я спросить, кто и зачем карася лопатой ко льду прижимает, но не успел. Корочюн тут вдруг хлопнул в ладоши и зычно прогудел:

— Ну, так быть тебе человеком!

И в тот же миг я превратился… в подростка, каким был в первый день своего появления в Истопнице ещё летом. Ну, может чуточку самую повзрослее. Ну, вот что за на фиг, а? Как-то не особо мне и тогда нравилось в таком хилом теле пребывать. Да ещё лицо всё в угрях… Но тогда хоть меня никто не спрашивал, само всё получилось. А сейчас-то за что такие кренделя?

— А ты не гоношись зазря. Сам же понимаешь, что нельзя тебе людям показываться тридцатипятилетним. Они тебя таковым ещё летом видели, сразу и узнают, кто ты есть на самом деле. Ты ту свою образину сам засветил — теперь сам и рожь пожинаешь. Давай, надевай амуницию и пойдём народ веселить!

Чёт я совсем не понимаю божество это. Я что, клоун какой, чтобы кого-то там веселить? Да и как бы не до веселья нынче. Но спорить с Властителем Поземного мира не стал, а молча напялил на себя все, что мне принесли горничные. Даже умаялся.

А Корочюн тем временем вышел во двор да клетку с пичугами мелкими открыл. Разлетелись синицы да снегири, кто куда, застрекотали-засвистели.

— Ну вот. Сейчас пернатые быстро весть разнесут по селу, что Корочюн весь народ к своему дворцу собирает. Объявление важное сделать хочет потому что.

И действительно, начал народ на площадку перед замком подтягиваться. Да довольные все, радостные, будто веселья какого-то все ждут.

— Подожди… А меня тринадцатилетним они что, не видели? Мудришь ты что-то, Владыка Мрака и Холода…

Оглядываюсь и понимаю, что разговариваю с пустотой. Исчез куда-то Корочюн. Хотя не думаю, что он сам не знал заранее, что мальчонку тоже все легко узнают. Что-то задумало божество хитрое. А в планы свои меня посвятить считает лишним. Не люблю я так играть, в тёмную.

Смотрю сквозь окна на толпу, и страх меня берёт: не понимаю, что старикан властный вытворить решил? В толпе углядел хлыща городского в штиблетах и с причёской напомаженной, угадал в нём Баламутеня. Николая тоже увидел с Настей. Последними явились Ядвига Карловна с Мареей.

Вдруг кто-то невидимый как будто бы подхватил меня под руки и выволок на улицу. Оставил в покое только на крыльце. Народ зааплодировал, кто-то засвистел, кто-то заулюлюкал. Кажется, сейчас все только и ждут начала представления.

Тут глаз мой наткнулся на бабёнку, что пряталась за деревьями и близко к толпе к приближалась. Одной рукой она держала конец шали и прикрывала им лицо так, что только глаза одни снаружи и остались. Увидев меня, она охнула, мне даже показалось, что немного присела, как будто бы у неё от испуга отказали ноги. Конец шали выскользнул из руки, и я смог увидеть её лицо. Махнув рукой, женщина повернулась и быстро побежала прочь.

Кто это был? Неужели Евпраксия? Тут моя память подбросила мне картинку: мы с бабушкой рассматриваем альбом с фотографиями, и на одной… Да-да, вот та самая убежавшая тётка! Я же тогда спросил бабушку, кто это. А что она ответила?.. Не помню уже.

— Итак, вот мои дети: Павел и Марея. Подь сюды, дочь моя любимая, ласковая и заботливая, — зычный голос Корочюна заставил всех замолчать. А слова «ласковая и заботливая» он как выделил? Прям мой тёзка с фамилией Воля так не скажет.

Из толпы на крыльцо выбралась Марея. И дальше что?

— Собираюсь я отправиться путешествовать вскоростях. На какой срок — пока неведомо. Потому-то надобно сейчас выбрать, кого оставить тут вместо себя следить за дворцом моим да имуществом, а заодно и делами моими управлять до моего возвращения, кому посох мой волшебный поручить. Это мы сейчас и выясним. Объявляется битва между детьми моими! Кто окажется сильнее — тому и посох в руки, и домишко мой во владение со всем моим скарбом на всё время, пока меня здесь не будет!

Нифига он развлекуху придумал! Что-то наподобие реалити-шоу I’m A Celebrity…Get Me Out Of Here? Ведь у этой Мареи, на данном этапе как бы моей сводной сестры, фантазия работает не хуже редакторов этого телевизионного вертепа. Я даже похолодел, если можно так выразиться, когда вокруг и так морозяка стоит отменный.

— Ну, дети мои, начали! — Корочюн ударил посохом о крыльцо. Разнёсся звон.

И тут же Марея обратилась в огромную волчицу. Скаля зубы и сверкая глазищами, ведьма сделала прыжок, пытаясь вцепиться мне в глотку зубищами… Я зажмурился. Прощай, моя жизнь! Так и не придётся мне, видимо, побыть когда-нибудь пенсионером…

Щёлкнули зубы волчицы, смыкая пасть. Но нет, вроде никто мне горло не перегрыз. А народ радостно как верещит, с чего бы это? Я открыл глаза и стал искать взглядом Марею. Хо-хо-хо! Она висела на моей руке, вернее, передней лапе, потому что я был огромным медведем. Баламутень в толпе хитро подмигнул мне. Спасибо, друг!

Стряхнув ведьму, я пошёл на неё, опустившись на четвереньки. Теперь ведьма завизжала испуганно и попятилась. Но, я увидел это боковым зрением, Ядвига что-то там зашептала, щёлкая пальцами. Колдует, блудня древняя…

Испуганная волчица перекинулась тут в маленькую мышку и юркнула в норку между корнями старого пня. О! Тут уж мне даже помощи Баламутеня не надо: шмякнулся мой медвежище оземь и, перекинувшись в котяру, шмыгнул за ней следом. Минута — и вот я уже предстал перед радостной публикой с мышью в зубах. Победа?

Да вот багажник от велосипеда вместо ридикюля! Мою пасть вдруг резко обожгло огнём. Я инстинктивно выплюнул мышь… это оказалась горящая пакля! Мгновенно мой рот вдруг наполнился слюной до такой степени, что пришлось открыть пасть. Из неё под напором хлынула вода. Пакля погасла, а из неё выскочила мелкая птаха и взвилась в воздух. Я зыркнул на Баламутеня — тот лишь пожал плечами. Мол, бывает… И водную нечисть волною смывает.

Но тут вдруг какая-то сила подняла меня в воздух! Крылья расправились сами собой, и я погнал за пичугой. Болотник, дружбан, не остался в стороне — и вот уже птеродактиль нагнал пернатую и схватил её пастью. Только бы не проглотить падлу ненароком… Я же не каннибал, в конце-то концов. А эта птичка — какой-никакой, а человек. Хоть и редиска подлая. И даже ведьма.

Опустившись на крыльцо, я положил помятую пичугу под ноги Корочюну, прижав её лапой. Видимо, сил перевоплощаться у Мареи и её матери уже не было. Или просто фантазия закончилась. Но пернатая, жалобно попискивая, больше ни во что превращаться не стала.

Корочюн стукнул посохом оземь и прогремел:

— Состязание закончено! Победил мой сын Павел! Ему я и передаю свой посох, замок и власть на всё время моего путешествия!

Ух… Я выдохнул.

Гл. 11. Бабам — пшеницу, а Корочюну — яблоко

— Иди, Павлуша, в дом. Устал, наверное. А Марея пущай со своей матерью к себе домой отваливают. Навеселили народ да опозорились отменно.

Народ стал расходиться. Пичуга оборотилась в девку, к ней подбежала Ядвига. Прям вот кадры из фильма «Морозко», когда Марфушенька-душенька к матери от Владыки Холода вернулась, а в сундуках вороны оказались вместо богатства. Так же Марея сейчас стала выть и жаловаться матери на несправедливость, а Ядвига её бросилась изо всех сил утешать. Ну, понятное дело, и люди подкалывать облажавшихся не забывали.

Так они и ушли, оплёванные и осмеянные. А я вошёл в замок Корочюна, стал раздеваться, но Владыка Холода меня остановил:

— Ты чего это удумал?

— Мне же надо яблоко Ядвиге отдать. Ты забыл что ли?

— А! Ну так в кота-то можешь прям в этом наряде перекинуться. Зато потом, когда в человека вернуться захочешь, хотя бы голышом не окажешься.

Тоже мудро.

— А пока подкрепимся да побалакаем о том о сём.

Тут же посередине зала появился стол, уставленный яствами разнообразными. Аромат от них шёл просто восхитительный! Хорошо, что из приборов выдали мне деревянную ложку. Одну для всего. А то я уж заволновался, что подадут всяких вилок кучу — разбирайся потом, какой какое блюдо есть нужно.

Отменно пообедал! А щи — таких щей я век не едал! Хоть ложку вместе с хлёбовом проглатывай. Вкуснотища! Да и репа пареная оказалась не промах — почти как капуста, но чуточку слаще. А уж с подливой мясной и вовсе смак. Ну, и кисель, само собой. Земляничный… Им я в детстве у бабушки частенько баловался.

— Ты кого-то в толпе заметил — нет? — осторожно спросил меня Корочюн, когда мы закончили трапезничать.

— Вроде как Евпраксия была за деревом?

— Она самая. И убежала почему-то. Думаю, она испугалась, что не удалось ей тебя, сынка своего, сберечь. Она же к чародею сильному ходила, просила его колдовством помочь да перебросить Павлушеньку в другой мир, к матери своей — бабушке твоей из того мира, где прошло твоё якобы детство. И малышом тебя оборотить упросила вовсе крохотным, чтоб не помнил ты ничего. Денег ему, чародею, отвалила многонько — всё, что имела, отдала да ещё и в долг взяла. А тут вдруг тебя здесь увидала. Спужалася. Она ж чует, что опасность вам обоим грозит. Спасти тебя хотела.

— Это я понял. Но у кого она могла в долг что-то взять? Разве тут есть тот, кто деньги ссудить может?

— Есть, только не даром. За услугу какую. Я пока не знаю, что от Евпраксии за то потребовали, но обещаю, что узнаю. И кто это «доброе дело» устроил, тоже выясню. Но хорошо уже то, что пока мать твоя жива-здорова и на свободе. А вот во время Колядок надо держать ухо востро — злобный тать, похоже, именно на празднике собрался изловить бабёнку и похитить. Или убить.

Мне стало грустно. За что всё это на мою мать свалилось? Мало того, что Болотник снасильничал, так ещё и теперь кому-то неймётся.

— Ты иди, давай, к Ядвиге, — Корочюн выложил на стол красивое крупное яблоко. — Скажешь, что этого яблока хватит как раз, чтобы Корочюн младенцем стал.

— Пффф… И как же я это ей скажу? Я же котом буду?

— Мысленно и скажешь. Ядвига поймёт, не дура. Вот как только ты его потащишь… Не в зубах же? — Корочюн почесал бороду.

— Сделай такую торбочку, повесишь мне её на спину, а в противовес в мешочек насыпь чего-нибудь, хоть песку, — посоветовал я старикану.

— Зачем же песку? Я туда пашаницы наложу. Типа, тоже волшебной. Скажешь ей, что, мол, запаришь её, съешь — и все мужики твои будут, на кого ни посмотришь! Ха-ха-ха! А я наколдую, чтобы опосля этой пашанички Яга не смогла больше морок наводить да девицей молодой перед людями показываться.

— Хороший ход. Только мне за такие выкрутасы может сильно поплохеть… Старуха уж больно зла и мстительна.

— А ты уж тут не зевай сам — лапы в зубы и дуй оттель, шоба тебя не сцапали. Твоя шкура в твоих руках, то бишь лапах, — Корочюн снова рассмеялся.

Нашёл, над чем потешаться. Сам-то, ясен пень, бессмертный, вот ему и прикольно наблюдать за людьми, которые за жизнь свою руками-ногами-зубами цепляются, помирать не хотят. Так бы и двинул ему по сусалам, чтобы поубавил свою веселость. Да боюсь, что сейчас не слажу… Ладно, пока повременю до поры до времени.

Соорудил Корочюн для кота торбочку, в один отсек яблоко положил, в другой — пшеницы насыпал, пошептав над ней что-то.

— Знаешь что, Владыка Нави, а давай не станем Ядвиге открывать, что я не просто глупый кот-фамильяр, выполняющий её приказы, а ещё и мозгами шевелить умею. Зачем ведьме это знать? А то так и будет в моей башке ковыряться, мысли мои читать.

— Это ты правильно удумал. Молодец, хвалю. Тогда... — старик снова пошептал над «артефактами».

Тут же на них появились ярлычки. Да ещё какие! Старинные как будто бы, даже с разводами и потёртостями, словно многие годы хранились где-то. И надписи на этих этикетках начертаны на незнакомом языке.

— Это на латиньскым* языке, дружок. Маги и чародеи им только и пользуются. Ядвига поймёт.

Я кивнул довольно и тут уж в кота перекинулся. Мне Владыка Холода торбу на спину повесил и двери передо мной распахнул. Иди, мол. Ага, легко сказать… А у меня же лапки! Мне холодно ими по снегу ступать. Да и колко опять же. Он что, сам этого не понимает?

— Ну, не сапоги же на тебя надевать? Холодно яму, вишь, — захохотал Корочюн.

Он что, всё это время прослушивал мои мысли? И про то, как я по сусалам ему двинуть собирался, слышал??? Нда, некрасивая история…

— Да не тушуйся ты так зазрямши, хвостатый! Народ обо мне и не такое думает — я ужотко и попривык, — Корочюн усмехнулся. — Но тебе за слова грубые да мысли твои злобные я для разгона таки вдарю чуток! Прости, но душа уж дюже просит!

И вдарил мне пинка под зад. Да так вдарил, прям от всей души, что я пролетел без малого метров пятьсот! Мстительный, однако, старикашка. Вредный. Хотя… Неизвестно, как я бы отреагировал на подобные мысли обо мне. Так что поделом тебе, Павел Барков! А не трепи мыслями по чём зря, осторожнее будь. Не мальчик.

После приземления я вспомнил, что умею перемещаться магическим макаром — что-то у меня после нашей с Мареей битвы мозги как-то мыслить стали хуже. Можно было бы обойтись и без пенделя, а сразу воспользоваться этой функцией прям из дворца Корочюна. Но если б умная мысля не приходила б опосля, то жизнь текла б не барахля, и всё бы было «оля-ля». Как-то так. И лучше поздно, чем совсем поздно.

... С Ядвигой всё получилось чики-пики. Яблоко она забрала, но читать ярлычок-инструкцию не захотела — обрусела вчистую, похоже. А когда русский человек инструкцию-то читает перед тем, как воспользоваться незнакомым агрегатом? Короче, старуха рот разинула, чтобы сразу же откусить от яблока и помолодеть, да Марея умнее матери оказалась, сообразила да и отобрала у Ядвиги фрукт. Ругнулась даже:

— Дура ты, мама, как я погляжу! А как мы батюшке откусанное яблоко вручать будем — не подумала об том? Да и тут вон бумажонка какая-то прилеплена... Прочитать бы надо, а?

Яга повертела в руках этикетки Корочюновские, пожевала губами. Потом достала с полки фолиант — видимо, словарь латино-русский. С горем пополам, но перевела надписи. Я уж и не надеялся на успех, однако прокатило: Карловна подхватилась и поставила на печь чугунок с водой, высыпав в него пшеницу.

Так, а теперь самое время делать ноги и смываться из избёнки, да старуха-ведьма хитрее меня оказалась: сцапала котяру да в сундук засунула и на замок мою темницу заперла. Вот ведь, перхоть крупночешуйчатая! Сиди тут теперь, рукавица шерстяная, да думай, как теперь свинтить отсюда.

Из своего каземата я слышал, как противные бабы уселись за стол ждать, когда у них колдовская каша приготовится. Интересно будет посмотреть, как они ругаться из-за неё будут. Ядвига вряд ли захочет с дочурой делиться сим снадобьем, а та тоже своего не упустит. Вот только обзор отсюда никакой, да и мне надо бы пораньше отсюда исчезнуть.

Пришлось снова заняться своим привычным делом: задрал заднюю ногу и стал… Мыслить. Мне это действие всегда раньше помогало вопросы разные сложные решать. Вот и сейчас: лишь только сделал я пару лизков, как вдруг меня мысль-то умная и пронзила!

--------------

Латиньскый язык — так произносили в средневековой Руси слова «латинский язык».

Гл. 12. В охотничьей сторожке

А вспомнил я про кутного бога — так в древней Руси величали домовых. Жаль, моя Малуша осталась в том, другом мире, откуда я сюда перенёсся, но ведь в каждой избе должен кто-то жить. Надо только исхитриться и выйти с ним на связь. Малуша рассказывала, помнится, что любого домового можно вызвать, главное, сделать всё правильно. Она же меня и заговору обучила: "Стук-стук, грюк-грюк! То не ветер, то не дождь, то не люди злые, то не ведьмы черные, то я, добрый человек, нужен мне один совет. Покажись мне, домовой, тот, что рядышком со мной. Не останусь я в долгу — коль смогу, тоже помогу!"

Промыслил так я заговор этот и стал глазами лупать изо всех сил. Нет никого, темнота одна вокруг и тишина полная. Повторил ещё раз и ещё. Тут-то и зашуршало в уголке сундука. Я инстинкт свой в кулак зажал — не хватало ещё мне нечаянно помять кутного духа. Тут прозвучало три тихоньких стука, словно кто чайной ложкой по полу неосторожно бряцнул, и блеснул лучик, как будто бы кто малюсенький фонарик зажёг, только мне его было достаточно, чтобы разглядеть домового.

Я был готов встретиться с маленьким человечком, но дух решил предстать передо мной иначе — в углу сундука сидела крупная крыса, размером почти что с меня самого.

— И чаво ты меня потревожил, чаво отдыхать мешашь, гость неотёсанный-дремучий, правилам не обученный? Чаво сидишь тут, ногу задрамши? Чать не в своём дому, стыдобушка какая...

Правда, чего это я застыл в столь неловком положении-то? Сменив асану «размышление кота» на позу «готов к общению», я попытался улыбнуться. Ясно, что получился какой-то оскал голодного мелкого хищника. Почему котам недоступна такая важная функция — выражение радостных эмоций? Собаки хотя бы хвостиками могут вилять, а тут…

— Уважаемый кутный бог, — я решил польстить домовому. — Мне надо бы отсюда выбраться, дела не ждут. Да и не подряжался я у бабы Яги хохликом быть и в её подлых затеях участвовать.

— Наслышан я о тебе уже, кое-что и до нас дошло. А на бабу енту Ядвигу я и сам в обиде... Так что скорее на твоей стороне воевать буду, нежели на ейной. Токмо в обличии своём нынешнем тебе отсель не выбраться. Давай-ка в мышь перекидывайся, а я тебя ходом крысиным выведу, прямиком через дыру в сундуке и в полу, а там уж через подпол на улице и окажешься. Да ты не рассиживайся тут особо, не ровён час Ядвига опять тебя к работе припряжёт.

— Так я уже сегодня лимит на перекидывания истратил, — погрустнел я.

— Охохо, пентюх ты, оказывацо! А затрещину от Владыки Нави помнишь? Таперя ты могёшь перекидывацо столь разов, сколь тебе надобность в том будет. Да ышшо и на других людёв способность твоя излучаться нынча могёт. Так-то, фофан неумный.

А вот это уже обидно! И пентюхом ни за что обозвал, и фофаном. Дурак не тот, кто не знает чего-то, а тот, кто узнать не хочет. Ну да ладно, пока я от домового этого завишу, промолчу. Фиг знает, на что обиженный дух способен. А без его помощи мне всё одно отсюда не выкарабкаться. Но новость про безлимитные перекидывания так-то хорошая. Спасибо Корочюну, зря я, выходит, на него злился за тот пендель, всё было по делу.

— Мне бы с Евпраксией повидаться. Не знаешь, где она скрывается?

— Знаю, отчего не знать. В лесу землянка охотницкая, там она и сховалась покуда. А ты поспешай, милок! Поспешай!

Два раза напоминать человеку, живущему, можно сказать, второй раз — это уже слишком. Я перекинулся в мышь да устремился за домовым в прогрызенный крысами лаз. Оказавшись на свободе, метнулся в лес к землянке. Ну, не то, чтобы побежал, а перенёсся — лапки морозят пусть дураки, которым магия недоступна. Правда, на прощанье успел спросить у домового, как там посох Корочюна без присмотра и где сейчас он сам. Кутный бог меня успокоил, что пока Владыка Подземного мира сам его охраняет, так что волноваться не о чём.

... Около охотничьей землянки я заметил на снегу следы какого-то зверя, чуть больше кота, но меньше собаки. Лиса? Похоже. Но почему-то саму я её не увидел нигде, как ни озирался, хотя, судя по запаху следов, они были свежими.

Мать моя была в землянке, варила что-то в печурке. Запах шёл знатный — пахло щами с квашеной капустой. Так вот откуда у меня любовь к этому блюду! Говорят же, что все наши пристрастия и привычки родом из детства.

Хотел проскользнуть внутрь незаметно, но задумался: Евпраксия вряд ли нежностью воспылает к мыши, может и прибить ненароком сына родного. Снова надо перекидываться. Но сразу в мальчишку я тоже не рискнул — на улице могут быть чужие глаза, раз следы-то я уже углядел. Рано пока мне все карты врагу раскрывать.

А если снова в кота перекинуться? Милый зверёк, мало кто пугается. Только Евпраксия наверное, котов ещё не видела, может испугаться, как и Марея. Тогда я, перекинувшись в котяру, забрался на дерево, что росло поблизости, и стал мяукать как можно жалобнее. Ни одна женщина, я думаю, не устоит перед просьбой о помощи.

Как и ожидалось, Евпраксия выглянула на странный звук из землянки, увидела меня на дереве и пожалела. Но в руках она, на всякий случай, сжимала топор — правильно, надо всегда быть начеку.

— Что ж ты за зверушка такая неведомая, а? И плачешь так жалобно — слезть не можешь? Как же тебя оттуда снять-то…

Мать огляделась, выбрала деревце с длинной веткой и, срубив её, подставила к стволу моего дубочка. Я осторожно сполз на землю, помяукал ещё, показывая свою беззащитность и переминаясь с лапы на лапу, мол, замёрз сильно. Сделал шажок по направлению к женщине, ещё один… Ещё разок мяукнул.

— Замёрз, бедолага… Ну, ладно уж, пошли в дом, обогреешься. Надеюсь, не загрызёшь ты меня. Вон какой маленький да щупленький…

Да уж, вот когда моя субтильность мне на руку сыграла. Я побежал за своей спасительницей, по пути отмечая, что следов лисьих стало много больше… Они как будто бы появились неоткуда — самого зверя я так и не увидел. Странно это…

Внутри землянки было тепло, уютно и очень-очень спокойно. Я как будто бы вернулся в беззаботное детство. Такие чувства обычно обуревают всех, кто после долгой разлуки оказываются в доме рядом с родной мамой… наверное.

— Чем же мне тебя покормить? У меня кроме щей и нет ничего. Ты уж прости, — Евпраксия плеснула в миску щей и поставила на окно — остудить.

Заботливая… Мне так захотелось обнять её, прижаться к ней! Но я смог только потереться о её ногу.

— Ишь ты, ласковый какой, — удивилась женщина, присела передо мной и… погладила меня.

Моё мурчало включилось автоматически, глаза от удовольствия закрылись, а хвост задрался вверх. Я чуть не плюхнулся на бок, выставляя пузо для ласки.

— Сейчас-сейчас, потерпи малость.

Нетерпеливый стук в дверь испугал и меня, и Евпраксию. Я, повинуясь кошачьему инстинкту, метнулся под лавку, застеленную чем-то, отдалённо напоминающим одеяло, сшитое из мелких кусочков разной ткани — оно спускалось до самого пола, скрывая меня от глаз пришлого. Мать же подошла к дверям:

— Кто ты и с чем пожаловал?

— Охотник я! Заблудился вот в лесу, а тут вижу — землянка охотницкая. Да ещё и обжитая. Впусти меня, душа добрая, погреться — не замерзать же мне в эту страшную ночь на морозе. В Сочельник, говорят, нечисть вся на землю является, лихоманки да буки, черти да оборотни. Как бы они не напали на одинокого охотника да не замучили до смерти… Впускай же скорее, добрая женщина, меня в дом!

«А не то я дверь сейчас с петель снесу», — услышал я недосказанные пришлым слова.

Да уж, не с добром этот тип сюда пожаловал. Кажется, именно он хочет матушку мою похитить...

Гл. 13. Спасение Евпраксии

Да уж, не с добром этот тип сюда пожаловал. Кажется, именно он и был в той параллельной реальности похитителем моей доброй матушки. И в голосе его мне послышались знакомые нотки… Неужели???

Чу… Шорох в углу под лавкой заставил меня насторожиться. Помимо моей воли тело спружинило и… в моих лапах оказалась мышь! Ох, сейчас-то уж я полакомлюсь… Щи — это хорошо, конечно, но, во-первых, моя плошка до сих пор на окне остужается, а во-вторых — я-то ведь, какой-никакой, а хищник, потому мне мясцо живое для поддержания формы просто необходимо.

— Не гоношись лишку, ишь, какой прыткай-то, — прозвучало в башке. — Отпусти, а то как бы я тебе больно не сделал.

Я оглянулся, выискивая глазами, кто бы это мог сказать. Никого... Зато грызунишка в моих лапах сжал переднюю лапку в кулачок и грозно потряс ею. Мышь говорящая? Офигеваю я в этой ботве... Такими темпами я скоро тут вовсе в вегетарианцы заделаюсь.

— Сам ты мышь говорящая, — захихикал зверёк. — Не признал, что ли? Корочюн я, раньше тебя сюда явился Евпраксию спасать.

Вона оно что! Уже хорошо, что я тут с духом Болотника не один на один сражаться буду. С трудом я таки заставил свои лапы разжаться и выпустить добычу.

Лже-охотник между тем прошёл в комнату, не снимая сапог, и уселся на лавку.

— Знаешь что, а ты красивая… Пойдёшь за меня? — заговорил сладким голосом. — Вижу, тут у тебя житьё не сахарное. А со мной ты будешь как сыр в масле кататься…

Шерсть на моём загривке встала дыбом, в лапах начало покалывать от нестерпимого желания наброситься на этого хлыща и разодрать его в мелкие клочки!

— Попридержи свой гонор, братец… Всё одно ты супротив него, Болотника, мошка. И не смотри, что он уже обитает не в мире живых — там, откуда он явился, эта нечисть получила иную силу, поболе прежней. А ты, пока живой, бессилен пред ним.

— И что? Теперь сидеть тихохонько под лавочкой и молча наблюдать, как эта тварь, что когда-то снасильничала над моей матерью, снова пытается учинить беззаконие? Хочет заманить её в свой подземный адский мир??? — моему гневу не было предела.

— Я уже позаботился о том, чтобы этой падали загробной и в том мире, откуда он явился, пребывание ужасом казалось. Погоди чутка, уже скоро всё разрешится. Недолго осталось...

И тут дверь в землянку сама распахнулась, хотя я помню, как мать за этим ублюдком засов запирала. И на пороге возник… Бог оборотней Волх! Тот самый, что может обитать сразу в двух мирах: в нашем мире Яви и в мире мёртвых — в Нави. И тот, который уже однажды, в моё первое пребывание в Истопнице, уже сразился с Болотником, чем спас многих местных жителей.

Лишь только «охотник» увидел Волха, как сразу в землянке завоняло сероводородом, фитиль керосинки заморгал. А потом зашуршало где-то под печью. Даже как будто бы что-то под землёй задвигалось... Снова змеи и болотное зверьё, что ли, на помощь Волху идут? Опять бой?

Но нет. Не стал нечистый испытывать судьбу второй раз, сам исчез — рассыпался в пыль. Тут снова дверь распахнулась, а сквозняк вымел весь мусор наружу. Сразу же мышь Корочюн выбежал из-под лавки на середину комнаты и принял свой обычный облик. Они с Волхом обнялись, как старые добрые друзья.

— А что же это птиц-синиц не показывается? — хмыкнул Волх.

Запомнил же, что в прошлую нашу встречу я птахом был. Пришлось и мне выползать на свет из-под лавки.

— Прибилась сегодня эта странная зверушка, — виновато проговорила Евпраксия. — Даже не знаю её название.

— Сейчас узнаешь. Давай, коть, ударяйся оземь, пришёл тот час, когда ты можешь матери на глаза показаться, — улыбнулся Корочюн.

Ну, не стану рассказывать, как обрадовалась Евпраксия нашей встрече. А уж как я обрадовался — тут уж и вовсе любые описания будут излишни…

После матери и Волх меня обнял, а потом поспешил в свою Навь.

— Ну, гости мои разлюбезные, давайте-ка вечерять. Щи как раз стомились на славу в печи, да и хлебушек у меня свеженький имеется, — засуетилась мама.

— Вся беда в том, что Болотник этот все Колядки сможет в Яви обитать. Какой облик он примет в следующий раз — никому неведомо. Но оставлять Евпраксию без присмотра нельзя, — прогудел Корочюн, усевшись за стол и беря в руки ложку.

— Я останусь здесь, рядом с мамой. Буду её защищать, — высказался я, забыв, что нахожусь в теле подростка.

— Защитничек… — засмеялся Корочюн. — Ты супротив Болотника сейчас…

— Да хватит уже! — одёрнул я Владыку Подземного мира. — Где силой нельзя справиться, ум поможет.

— Это так, — посерьёзнел Корочюн. — Только я вот что хочу предложить. Перебирайтесь-ка вы оба пока в мой дворец. Тем более что и тебе надобно сейчас там быть — забыл, какая на тебя нынче обязанность возложена? И супругу свою, Настеньку, туда же веди. Поживёте там, пока я владения свои другие обсматривать буду. Давненько я что-то никуда не выезжал…

— Про какую такую супругу вы тут разговор ведёте??? — вмешалась Евпраксия. — Павлуша ведь совсем ещё ребёнок...

— Мамочка моя дорогая... Благодаря твоим стараниям тебе удалось-таки меня спасти! И я прожил одну свою жизнь, а потом ещё и вторую захватил... Так что сейчас мне уже тридцать пять лет. А облик подростка принял как раз затем, чтобы тебя найти, чтобы ты меня признала. Ведь тебе грозит беда. Сама видишь — никак Болотник не успокоится, хотя уже давно в Аду обретается. Всё хочет навредить да своего приёмыша от возмездия спасти да Владыкой болотным сделать. Так что я долг пришёл сюда тебе возвращать: ты меня спасла когда-то, а я тебя сейчас должен спасти.

Уж не знаю, поняла ли что Евпраксия из моего бессвязного объяснения, но головой кивнула и слезу со щеки концом платка утёрла.

... Из землянки, в которой последнее время скрывалась Евпраксия, мы отправились прямиком во дворец Владыки Подземного мира, то есть попросту перенеслись. Корочюн предложил мне тут же отправиться за Асей. Но я возмутился:

— Жить рядом с собственной женой, имея обличие подростка — это нонсенс!

Видя моё возмущение, Корочюн тут очень весело рассмеялся, хотя значение слова «нонсенс» для него, само собой, осталось непонятным.

— Носес или не носес, но ты меня забавляешь, Павлуша! Как бы ты ведь взрослый уже, умом-то, должен кое-что понимать. Неужели ты сам не умеешь управлять своей внешностью? Ты — кровный сын Владыки. Пусть сволочного и подлого, но таки Владыки. Али тебе снова напомнить? — старикан усмехнулся.

— Забыл... Точно ведь! — я потёр ладонью нижнюю часть спины, а Корочюн весело расхохотался.

— А то я уж думал, что мне повторять свой ритуал понадобится, — он даже штанину поддёрнул, словно приготовился снова отвесить мне пенделя.

— Спасибо, достаточно было и прошлого раза, — я предусмотрительно отодвинулся от Владыки Холода и Мрака.

— А других превращать умеешь?

— Не научился пока. Да кто ж меня этому всему научит?

— Ладно, — Корочюн сделался серьёзным. — Пока сделаем так. Возьми мою рукавицу и посох. Когда посохом оземь ударишь и представишь себе то, что хочешь, колдовство свершится. Только посох голой рукой не трогай!

— Понял. Вот за это спасибо! Вот это поистине божественный подарок! — обрадовался я.

Надо сказать, подленькая мыслишка тут закралась в мою голову… Столько раз уже этот Корочюн надо мной издевался, почему бы и мне не пошалить над ним?

— Ха-ха-ха! А вот тут ты и промазал. Посох работает на меня, поэтому в отношении своего главного хозяина он колдовать не будет. И у тебя никаких волховств супротив меня не получится! Мало того — попади он в чужие руки, у злодея вообще ничего не выйдет. Это ежели он жив останется... Только тебе я полномочия даю колдовать им.

— Пароль, короче, на входе…

— Что??? Какой такой пароль? — нахмурил брови Владыка.

— Да ничего, это я так, про себя, — отмахнулся я от него.

Мы немного потренировались владением навыками колдовства при помощи посоха. Потом я спросил Корочюна про всевидящий чан. Оказалось, что у Владыки такого не было. Это меня просто заставило выпасть в осадок! Как так-то? Самый главный колдун — и без возможности наблюдать прямо из дворца за всем, что происходит в его владениях???

— Да я как-то привык по старинке, своими глазами всё осматривать, — Владыка Мрака был непробиваем. — Зачем мне всякие новомодные изобретения? Жил же как-то без них сколь веков — и ничего, справлялся.

Долго мне пришлось его уговаривать и доказывать упрямцу, что прогресс на месте не стоит, и даже в колдовской братии следует не отставать от него, а идти в ногу со временем.

— Да шут с тобой, наколдовывай уж всевидящий чан. Посмотрим, что там за прогрец такой, — наконец согласился Корочюн.

С посохом это оказалось сделать вполне реально, но я, подключив фантазию, сделал артефакт проще, нежели у Болотника Николая и Ядвиги Карловны. Наш был меньше объёмом снизу, но больше именно экраном: такая плоская ванна где-то глубиной сантиметров пять, зато сама демонстрационная плоскость — в обхват моих рук! При таком разрешении даже мелкие детали можно рассмотреть, не вглядываясь.

Правда, неудобно как-то смотреть, склонившись над чаном. Я бросил взгляд на окна во дворце. Ого! Стекло-то, оказывается, уже изобрели! Чего же я тут сопли жую? Самый главный элемент в чане — вода, это в ней сокрыта магическая сила. Но её можно оградить как раз таки стеклом — и не выльется, и защищена будет от всякого внешнего воздействия.

Добавил в артефакт фишку в виде стекла. Ну всё! Жидкокристаллический экран готов к использованию! Приподнял своё модернизированное изделие и подвесил его на цепи к потолку. Теперь всем стало удобно смотреть в него из любой точки зала.

Ага, только не включается теперь этот всевидящий чан. Почему бы это? «Эх, Семён Семёныч!» — как говорил в известном фильме один их персонажей. За включение и выключение отвечает травка и заговор. Ну ладно, сказать-то не проблема, а травки-то я забыл с водой соединить! Интересно, а станет чан работать, если я их обе сразу под стекло и засуну? Там же ещё для активации голосовая команда нужна в виде заговора. Хотя чего я башку ломаю — взял да сделал, тогда и видно будет.

Получилось просто великолепно. Тонкая конструкция, вовсе не похожая на чан, висела под потолком, видимая из любого конца зала, а для управления ею надо было только произнести: «Чана, покажи мне то-то там-то!» Почему «Чана», а не «Чан»? Просто артефакт получился столь красивым, я бы даже сказал, элегантным, что язык не поворачивался обращаться к нему как к мужчине.

Тут же решили проверить, чем там занимаются Ядвига с Мареей. Оказывается, провернув своё дельце с яблоком и заполучив младенца, ведьмы убрались в избу Яги. Кроха был неспокоен, орал громко и никак не хотел засыпать. Ядвига тётёшкала малыша на руках, а Марея носилась по избе, причитая и ругаясь самыми страшными словами.

— Ничего, будет им обеим наука. Пусть помучаются, а то привыкли жить только заради себя. А вот то, что малыш сильно беспокойный — это мне не нравится... Дай-ка посох, попробую его подлечить малость...

Через пару минут после колдовских манипуляций Владыки Нави младенец уже спал сном младенца (да простят меня великие литераторы за тавтологию!)

— Хороший получился прогрец, хвалю, — в конце-то концов я дождался от Корочюна добрых слов в свой адрес. — И ходить не надо с проверкой. Мило дело!

Гл. 14. Баламутень в беде

Затем Корочюн распрощался с нами и унёсся в неизвестном направлении.

Знакомство Евпраксии с моей Асей прошло успешно, женщины тут же нашли общий язык и удалились в покои Аси — она решила показать новоиспечённой свекрови внуков (умудрилась каким-то образом пронести сюда свой телефон с фотографиями). А я решил проверить, чем там занимается Баламутень — что-то давно я про него не вспоминал, занятый своими проблемами

Быстренько настроил свой чан на его хоромы, уселся поудобнее. Понятное же дело, что это будет прикольно! И, возможно, не совсем прилично, зная характер и наклонности нечистого. Но увиденное превзошло все мои ожидания…

Посреди гостиной возлежала на мягком диване (да-да, на диване, Карл, а не на лавке!) девица в наряде Шахерезады, в руках у неё был телефон Баламутеня. Красавица нагло шарилась в интернете (уж каким макаром Баламутеню удалось его поймать, до сих пор для меня остаётся загадкой), а Баламутень в образе напомаженного хлыща в сюртуке и лаковых штиблетах всеми силами пытался привлечь к себе её внимание: пальчиком касался коленки девушки, пулял в неё хлебные катышки, с громким стуком ронял вещи на пол. На Шахерезаду такие способы завоевания не действовали: она грубо лягала своего «господина», обзывалась и даже один раз плюнула в его сторону.

Нда… Выбрал Баламутень себе, однако, даму сердца! Культурой она явно не страдает. Да и поведение у девицы на уровне пятиклассницы, которая из «троек» не вылезает.

— Слышь ты, мокропузый! Отвали, а? Скучно тебе — так позови Ваську или Фроську. Те с удовольствием для тебя станцуют буги-вуги на столе.

— Милая… Они уже сегодня плясали, ты забыла? А давай сходим в эту… как её… суну! Я ж её специально ради тебя соорудил!

— В сауну, чмо средневековое! Надоело мне с тобой в бане мыться. Говорю же, Фроську позови. Она как бы из пены морской, ей положено пять раз на дню полоскаться! — Шехерезада захихикала, явно довольная своей «смешной шуткой» и продемонстрированными познаниями в древнегреческих мифах.

Надо полагать, вторая девушка, которую Баламутень оставил себе в «наложницы», рассекала здесь в образе Афродиты. А Васька тогда кто? Василиса Прекрасная, что ли? Тоже неплохо. Остальных девиц Владыка Истопнинский Первый, видимо, отправил домой. Уже хорошо.

— Дорогая, а ты разве не будешь меня ревновать? Женщины же всегда ревнуют своих избранников к другим представительницам прекрасного пола.

— Вооот! Ключевое слово «избранников»! А где написано, что я тебя избрала? Я — свободная женщина! И могу делать всё, что захочу. Вот решу, что хочу стать женой самого Корочюна — и стану. И нашепчу благоверному, чтобы он тебя… чтобы он тебе…

Баламутень плюнул и вышел вон из хором, хлопнув дверью. Через пару минут я услышал торопливые нервные шаги на своём (простите, на Корочюнском) крыльце. Затем Баламутень отважился и тихонько стукнул кулаком в косяк.

— Заходи, дружище! — крикнул я, распахивая двери перед нечистью. — Что, промашка вышла с девицами? Вляпался, а теперь не знаешь, как выкарабкаться?

— Не знаю… Фиговинку мою эта тварь забрала, из рук не выпускает даже ночью. А без неё я отправить их назад никак не могу! Пробовал силой отобрать, так она грозится разбить её об пол. Вот и хожу вокруг да около несолоно хлебавши. И ладно бы она только одна гоношилась — так и эти две ей под стать! То ли дело наши деревенские бабёнки: и телесами послаще, и волосами поухватистее. И вопче… Покладистые да весёлые, с ымя же поопчаться — что квасу медового испить да пряником печатным заесть!

— Понял теперь, что от добра добра не ищут?

Баламутень только грустно кивнул. А я стал думать вслух:

— Надо заставить Шехерезаду телефон выпустить из рук. А для этого нужно как-то отвлечь её.

— Я вот что надумал, Павлушенька… — такое вступление меня насторожило. Наверняка далее последует офигенно безумное предложение! — Может быть, ты бы заглянул к нам в гости? Ну и… того самого… отвлёк бы Шехерезадушку, в сауну бы её заманил. А уж я в это время…

Ну, кто был прав? Я был прав! Предложение не просто безумное, оно супер безумное! Чтобы я так подставился!

— Павлушенька, будь человеком… Я же твой самый большой друг!

— В том смысле, что весишь больше всех остальных? Так и тут ты ошибаешься. Корочюн весит едва ли меньше твоего, — подколол я Истопнинского Первого.

— Вот как, значица… Нашёл мине замену и зазвездился. Почуйствовал себя Владыкой. А ничаво, шо вернётся кады ентот Кошшей Бессмертный да и потурит тебя отсель метлой поганой? — нечистый снова перешёл на суржик. Сильно, видно, задел его мой отказ подыграть ему.

— Ладно, хватит тут меня запугивать. Пуганы уже. Мы сделаем иначе, пойдём, так сказать, другим путём…

Я напялил на руку рукавицу, взял посох волшебный и стукнул им оземь. Мысленно же представил ту полку в избе Ядвиги Карловны, на которой она за занавесочкой прятала фигурки. Поднял их и перенёс к себе на стол. Получится или нет? Впервые же я своими умениями пользовался без Корочюна за спиной.

Оказалось, что всё очень просто. Мгновение — и вот они, неудавшиеся артисты, стоят плечом к плечу. Даже из фигурок возвращать им человечье обличье не пришлось.

— Здравствуйте, господа артисты! — я взял инициативу в свои руки, пока Баламутень собирал мозги в кучу. — Я режиссёр, обращаться ко мне можно просто по имени — Павел. Наш фильм будет в формате реалити-шоу, поэтому сценария как такового нет. Но роли у вас будут. Вы… — три русских былинных богатыря.

Дрищ в этом месте слегка сконфузился. Да уж, тут некий перегиб получается…

— Фильм комедийный, поэтому не стоит сильно комплексовать. Актёры могут временами выпадать из образа, это только добавит в сюжет юмора, — успокоил я дрища. — Итак, распределим роли. У нас имеются Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович. Кто кем будет?

Геннадий, ухмыльнувшись самодовольно, тут же заявил:

— Я уж точно не клоун. Алёшей Поповым пусть вон Максимка будет, — он ткнул пальцем в худыша. — Ему только на носу сливку сделать да шапку клетчатую напялить — один в один циркач получится!

И заржал, довольный своей шуткой. Понятно… Интеллект на уровне «Тик-тока», насмотрелся я таких умников в клипах.

— Оу! — обрадовался второй качок. — Я забираю себе Муромцева. Это же он пел давным-давно про яблоки, рассыпанные зимой? Я ещё в детстве всё думал: а с фига ли он их рассыпал? Пакет, что ли, порвался? Ну ладно, порвался и порвался. Петь-то об этом зачем? Но людям нравилось…

Так. Ещё один умник.

— Значит, мне остаётся Добрынин. А чего это мы всё певцов изображать будем? У меня вот, к примеру, со слухом проблемы… — вставил своё веское слово Геннадий.

Похоже, тут не только со слухом проблемы... И отсюда вывод: с былинными богатырями полный облом получается. Поговорка «Сила есть — ума не надо!» здесь представлена восьмидесятым уровнем.

— Понятно. Хорошо, пойдём иным путём. Вы сами себе выберете персонажей из русских сказок, — уступил я интеллекту «артистов».

— Правильно! — обрадовался Гена. — Давайте, я буду Жаботинским! Штанга — эт круто!

— Не совсем это сказочный герой… — замялся я. — Но, как исключение, пусть будет так.

— А я тогда сыграю Поддубного. Я больше по борьбе западаю, — включился второй качок Сергей.

Хрен редьки не слаще. Ещё бы девицы не поняли этой подставы. Хотя, зная и их уровень интеллекта, может прокатить. Я перевёл взгляд на хиляка. Тот насмешливо ухмылялся, поглядывая на своих соратников. Слава духам, этот-то хотя бы понимает всю ироничность обстановки! Наверняка вместо походов в фитнес клубы время за компом проводил, а то и вовсе книги умные читал.

— Ну вы и кретины! Нашли тоже себе персонажей. Сказано ведь русским языком — надо выбрать сказочных персонажей, мифических! — у меня на душе потеплело. — Мистер Пропер — вот настоящий герой!

Я молча присел на кушетку…

Гл. 15. Наследство старика

Понятно, почему ни у одного «артиста» в головёнке не возникла мыслишка, как они вдруг оказались в другом месте, а не там, где уснули — это ж надо мозг напрягать, а зачем? Можно бы, конечно, сейчас вместе с ними перенестись в хоромы Баламутеня, но что-то мне не особо хочется демонстрировать тут свои колдовские навыки. Дураки дураками, а вдруг да и у них сбой в системе приключится и неожиданно возникнут какие вопросы? Как объяснять всё это? Так что ножками будет как-то спокойнее.

Только по морозу их раздетыми тоже гнать мне не с руки. Заболеют, совесть потом мучить будет. Надо одежду их у Ядвиги забрать. Да и про муляж камеры не забыть — на что кино сниматься-то будет? Три «ха-ха».

Короче, я чопорно извинился, как и положено благовоспитанному режиссёру, знающему себе цену, и удалился в другую комнату, оставив парней на попечение Баламутеня. Вернулся минуты через две, пригласил их «в гардеробную одеться». Затем мы все вместе почапали к Баламутеню — должен же я, как режиссёр, объяснить ещё и девицам их роли, повесить «камеру», в конце-то концов.

По дороге всё было спокойно, если не считать того, что чуть поодаль тропинки, по которой шагали мы толпой, появлялись те же самые лисьи следы, которые мне показались подозрительными ещё около охотничьего домика. Кто же это так беспардонно отслеживает все мои перемещения? У меня на этот счёт была лишь одна версия: Огнесса из подземного мира пожаловала, чтобы мне отомстить.

Непонятно, каким образом эта ведьма планирует победить меня сейчас, когда я наделён безграничной силой Владыки Нави. Или ей нужен не я??? Я похолодел от мысли, что Евпраксии снова грозит опасность. Тогда неясно, за что они с Болотником I так на неё взъелись. Обычная же сельчанка, ничем особо не примечательная.

Оставив «артистов» у Баламутеня, повесив муляж на стену, я попрощался и удалился. Обратный путь проделал уже не ногами — перенёсся, экономя силы и время. Около дверей дворца активировал функцию пропуска исключительно меня одного, так что наглая ведьма осталась с носом, даже если ей и удалось оказаться в это время рядом.

Посадив у чана в качестве наблюдателя Настю, отвёл маму в свою комнату поговорить. Она с удовольствием согласилась. Пока я рассказывал Евпраксии о том, как я жил всё то время, пока мы с ней не виделись (для неё прошло всего несколько месяцев, а для меня почти полностью жизнь и ещё хороший такой кусок другой, так что было что поведать), из зала, где висел всевидящий чан, то и дело доносился заливистый смех Насти. Похоже, «артисты» старались вовсю.

— Ну, теперь твоя очередь рассказывать. Мама… Но сначала скажи мне: кто помог тебе переправить меня в другую реальность и чем ты с ним расплатилась.

Похоже, я снова включил следака. Не надо бы с мамой так официально разговаривать, но вот ничего с собой не могу поделать — профдеформация она и в Истопнице… уф, кажется, я повторяюсь.

— Ой, сынок… Ответить могу сразу, но начну издалека. Чтобы у тебя не возникало других вопросов.

Я кивнул.

— С матушкой моей мы жили вдвоём. Скромно жили, никого не обижали, ни с кем не ссорились. Но, как оказалось, это не спасло нас от людской злобы и несправедливости. Когда случилось это… Ну, когда я почувствовала, что у меня под сердцем зародился ты… — я видел, как смутилась Евпраксия и как трудно ей рассказывать о том времени.

— Мама, я всё знаю и про своего отца, и про его недостойное поведение.

— Спасибо, сынок! Я боялась, что ты меня осудишь, как и все соседи в округе, — Евпраксия смахнула со щеки слезу и прижала мою голову к своей груди, обхватив её ладонями.

— За что осуждать? За чужое зло? Ты же ни в чём не виновата, мама! И вообще, я тебя считаю… героиней. Сама выжила, от меня не избавилась, вырастила… Спасибо тебе! — я поднял лицо к ней и посмотрел ей в глаза. — Вот только плакать сейчас совсем не нужно. Всё плохое уже прошло, больше ничего дурного с тобой не произойдёт. Я не позволю.

Мама кивнула и попыталась улыбнуться. Губы предательски дрожали, но она нашла в себе силы продолжить рассказ:

— Так вот, поскольку соседи стали... плевать в мою сторону, кричать в след грязные ругательства, а маме открыто говорили, что сожгут дом, мы перешли в избушку на самой окраине. Там раньше, по слухам, жила знахарка, а как умерла — никто больше не занимал домишко. Старенький он был, по окна вросший в землю. Туда мы и заселились. Ты помнишь тот дом, Паш?

Я отрицательно покачал головой. Евпраксия понимающе кивнула.

— Так вот, как-то ночью к нам постучался старик. Он был совсем плох: то ли волки его подрали, то ли собаки, а может и злые люди поиздевались. Мама впустила его, уложила на лавку, напоила отваром лечебным — в избе много было всяких трав припасено, по стенам развешено. Но старику всё одно стало совсем худо. Он маму за руку схватил и прошептал: «Там, в дупле дуба, что около родника… Забери…» И дух испустил. Похоронили мы его утром чуть поодаль избы, не стали никому говорить, чтобы нас не обвинили в убийстве. Никто ж разбираться не станет, просто забьют камнями. А я о тебе беспокоилась… — Евпраксия погладила меня по голове, как ребёнка.

— Потом мама сходила к дубу да и принесла узелочек, — продолжила она рассказ. — В нём была небольшая книга, красивая, с кожаной корочкой, отделанной металлическим узорчиком по краям. Только прочитать в ней мы ничего не смогли — написано внутри было незнакомыми буквами, на языке чужом. А ещё там были украшения с голубыми камушками: бусики, кулон на цепочке и серьги. Очень красивые! Мама сразу сказала, что эти вещи очень дорогие, и если я не хочу ещё неприятностей на свою голову, то не должна о них никому рассказывать. Я согласилась с ней. Но маме так понравились бусики, что она не удержалась и примерила их. «Ах, как жаль, что нельзя в них прогуляться, соседям показать! Вот если бы жили мы среди других людей, не таких злых, да не было бы вокруг нечисти всякой…» И тут же она исчезла! Как будто бы растворилась в воздухе. Я так и не поняла, как это произошло.

— Перенеслась в тот мир, где мы с ней и прожили немало, — уточнил я. — Выходит, бусики те и впрямь магические.

— Ты их видел? — ахнула мама.

— Да, они там… в моей квартире остались. По-вашему, в доме, где я живу в том, другом мире, — уточнил я.

Мама кивнула понимающе и продолжила:

— Потом я родила тебя. Раз тебе имя отца известно, то и про подмену новорожденных тоже знаешь?

— Знаю.

— За это я отдала ведьме кулон, что от старика нам достался. Очень она ему обрадовалась. Ох, зря я, наверное, ей открылась… Говорила же мама, предупреждала, чтобы молчала! Но уж очень я не хотела тебя этому упырю отдавать, вот и подставилась так неосмотрительно.

Так вот откуда тот кулон, который я видел в избе Огнессы. Да и понятно теперь, каким способом Ракалии удалось попасть в тот мир, где он и упокоился благодаря мне. Но теперь-то он у меня — я верно сделал, что скрыл его от оперов, которые потом приехали брать банду «Диких псов».

— Не казнись. У тебя не было другого выхода, что сделано — то сделано, — я погладил мать по плечу ладонью.

— Какой же ты у меня взрослый… Мудрый… всё понимаешь!

Ну, есть немного. Шестьдесят годочков с гаком оттрубил так-то.

— Выхаживала я тебя, как умела. Кормились мы с того, что я травы собирала да людям их от всяких болезней давала. После той знахарки, что раньше в доме жила, много книг осталось. Вот мы с мамой их читали, по записанным там рецептам составляли сборы. Многих трав и кореньев мы до той поры и вовсе не знали, так что полезными были те книги. Но случилось ужасное — засуха и голодомор. Поначалу наши бары, Николай с Чернавой, как-то помогали народу, а потом они оба пропали. Их сын Никита заступил на их место. Тоже помогал изрядно. Но вдруг что-то произошло: озлобился парень, не только перестал помогать, но и…

— Не надо об этом, мама, я знаю, — остановил я рассказ Евпраксии, видя, насколько тяжело той вспоминать ужасы прошлого. — Ты про чародея расскажи, который меня к бабушке отправил.

— Ах, да… Отвлеклась опять. Как-то заявился в ту избушку, где мы с тобой жили, Никита. Орал жутко, крушил всё вокруг, тебя требовал. Мол, ты у него что-то там украл. А как бы ты мог украсть в дому у барыча, ежели туда и хода никому не было? Врал, конечно, этот Никита, да ведь не докажешь. А только ты как раз об ту пору в лес ушёл, сушняк для растопки собирать. Вот он и не нашёл тебя. Но поклялся отыскать во что бы то ни стало и страшным мукам подвергнуть. Четвертовать, да так, чтобы мучился три дня. Страшная казнь тебя ждала, Павлушенька…

Мама снова смахнула слезинку.

— Мам, не надо... Отомстил я уже этому Ракалии.

— Ракалии? Ах, да! Это был он, сын, ведьмы, а не Никита. Но я тогда не знала о том. Да и не меняет это ничего. Просто тогда не могла я такого допустить. Побежала сама в лес. Знала же, что у тебя там есть шалашик, любил ты в нём отдыхать, когда за валежником ходил. Вот там я тебя и нашла. Наказала строго домой не возвращаться ни за что. А сама бросилась к колдуну сильному, что в чаще самой жил. Горбуном его все звали. Говорят, умел он без еды и сряды обходиться, голышом ходил и зимой и летом. Но, оказалось, врали всё.

— Люди часто выдумывают всякое тогда, когда чего-то не понимают, — вставил я.

— Да-да, сынок. Так вот чародей тот вполне себе нормально жил, и ел, и одевался. Видимо, люди к нему с подношениями приходили, а он разные дела для них творил, просьбы выполнял. Хотя да, был он горбат изрядно. Попросила я тебя переправить в другой мир. Серьги ему отдала за то. Больно уж обрадовался старик, серьги прямо-таки вырвал у меня из рук и тут же спрятал в шкатулку, на ключ её запер, а ключ на шею себе повесил. «Иди сейчас домой, о сыне больше не беспокойся. Он уже в другом мире. Даже больше тебе скажу: встретился он там с матерью твоей, а своей бабушкой. Так что будет у него всё хорошо. Только вот забудет сын о тебе, другую матерью станет считать, поскольку младенцем там оказался. Но, как говорят в народе, меньше знаешь — крепче спишь. А ты иди, иди!»

Гл. 16. Конкурс красоты. Победил Баламутень!

Голос Насти из гостиной прервал наш разговор:

— Идёмте пить чай! Я уже проголодалась.

— Мам, ты иди, я чуть позже подойду, — культурно попросил я Евпраксию оставить меня одного.

Оставшись в комнате без свидетелей, я мысленно связался с Баламутенем.

— Ну, что новенького? Как там поживают наши «артисты»? — спросил.

— Ты не поверишь! Это вообще что-то такое… что-то такое! Только из-за этого уже стоило их вызвать! — голос нечистого был возбуждённым и восторженным. — Что вытворяют эти девицы перед парнями и «камерой» — ты себе даже представить не можешь! Сначала девицы сбацали реггетон. Ой, лучше б я этого не видел! Впечатлила она меня жутко… Пляска ента. Надо научить сельчанок тоже так ногами выделывать кренделя… А потом «артисты» стали плясать попарно енту… лампаду. Правда, ничего похожего на лампаду я не углядел, но оооочень заводной пляс получился… А вот в самом конце чаво случилось! Порешили гости мои «таньку» отмочить. Так и сказали, мол, а давайте отмочим Таньку. Я ажнель спужамси: зима ж, где они енту Таньку отмачивать хотят, коль река замёрзла? Потом вспомнил: у мине жа банька с бассейном! Но тут второй вопрос возникат: хто така та Танька? Среди них же таких нет. Но обошлось — енто просто пляска так зовётся, Танькой.

— Танго, наверное? — поправил я Баламутеня.

— Ну, да. Наверное. Но это не важно! Антиресно друго! Стали «артисты» плясать, девок загибать в другу сторону, те бошками чуть ли пола не достают — во как! Ну, а шоба не переломаться, одную ногу и задирают кверху. Так вот кады Фроська-то сделала ентот финт ногой своей, простыня-то у неё и затрышшала — дюже туго обмотамшись подитко. А Фроська не слышит и всё гнётся изо всех сил — уж больно ей, видно, хотелось Жаботинскому пондравиться. Ну, застёжка-тоть на плече, котора усю енту конструхцу дяржала, и сломалась от напрягу. И всяя сряда с бабёшки свалилась! А тама внизу ничаво и нет, прыдставляшь? — Баламутень хохотал, как ребёнок, которого впервые в цирк вывезли.

— Представляю, — я ради поддержания друга тоже похихикал. — Ты про телефон, то есть, про ту фиговину скажи: удалось завладеть ею?

Нечистый сник:

— Не… Держит яво Шашка, ни на минуту не выпускат из рук… Даже ума не прыложу, как поступить. Мож, ты подгребёшь? У тя фантазеи больше, авось каку хитрость сообразишь.

— Нда… Завтра уже Колядки начинаются, не надо бы допустить молодёжь до них, как бы на гулянке с ними беды какой не вышло. Форсировать это дело нужно. Пожалуй, что сейчас и приду, жди, — успокоил я Баламутеня. — Только сам лучше куда-нибудь исчезни ненадолго.

Я отказался пить чай со своими женщинами, чем немало их огорчил. Перед оправкой в хоромы, где проходили «съёмки», я перекинулся в медведя — был у меня планчик прикольный…

Очутившись в закутке, где у Баламутеня за шторкой стояли всякие вёдра да лопаты (зачем, я и сам не знаю, но стояли), затихарился, решив пока своё присутствие не обнаруживать. Надо сначала оценить обстановку.

Танцы, видимо, закончились. Мистер Пропер приступил к своим обязанностям, хотя уборка уже из стадии «сойдёт и так» перешла в класс «можно принимать гостей». Даже здесь, в закутке, всё было аккуратно сложено, а не навалено кучей, как было раньше.

— Состязание между Жаботинским и Поддубным объявляю открытым! — Василиса, наряженная в русский народный сарафан и при кокошнике, ударила ладонью в блюдо, которое подняла над головой.

На её место тут же выскочили парни, заранее перед выступлением обмазанные салом. Где уж эти недоумки видели, чтобы борцы мазали тело жиром, я не знаю, но, видимо, этот трюк, часто используемый бодибилдерами, танцующими перед женщинами в стрип-барах, им чрезвычайно понравился, и они решили его использовать сейчас. В результате руки их при захватах соперника скользили, сами они то и дело шлёпались на пол, а на их ноги и торсы тут же налипал мусор, который таки частично ещё оставался на полу. Короче, наблюдать за таким боем было не просто смешно, а потрясно смешно. Я еле сдерживал себя, чтобы не захохотать в голос.

Наконец, терпение моё лопнуло, я отодвинул шторку и громко провозгласил:

— Руки-ноги на стол, я Котовский!

Молодёжь, разумеется, фильма про Котовского не смотрела, да и сама эта фамилия им абсолютно ничего не говорила. Но я и не рассчитывал на то, чтобы они вникали в смысл сказанного. Мне было важно появиться перед ними и создать эффект неожиданности. И это у меня вышло отменно! Пара секунд, и из-под стола разнёсся звон сталкивающихся лбов. Причём храбрые борцы успели спрятаться от хищника быстрее дам, ни капельки не волнуясь о том, что какую-то из замешкавшихся красоток мишка поймает и разорвёт в клочки. Ну а чо, так и надо, ты ж у мамы один.

Я поковылял к столу в надежде найти там телефон. А вот домик вам индейский, листиками да веточками крытый! Шахерезада с риском для жизни успела-таки прихватить гаджет с собой под стол. Невезуха какая…

И тут кто-то огрел меня сзади лопатой… Больно! Я оглянулся. Мистер Пропер, этот хилый чмошник, стоял перед мной с таким злобным выражением на лице, выставив перед собой лопату острём вперёд, что, не будь я в образе самого сильного лесного зверя в этом районе, наверняка бы ретировался.

— Остынь, парниша. Тем боле что ты и бить-то не умеешь. Кто ж медведя лупит лопатой по спине? Сразу надо было рубить, если уж напал, — пожурил я смельчака,

— Но я ж сразу догадался, что вы не настоящий медведь. Настоящий бы не вспоминал кота в сапогах!

— Молодец. Догадливый. В самую точку. Эй, храбрецы! Выползайте! Медведь пришёл! — постучал я когтём по столешнице. — Обещаю вас не есть и травм не наносить. Разумеется, если вы не станете меня раздражать.

Сначала из-под стола выползли девушки, следом — храбрецы-удальцы, офигенные борцы. Косясь на меня, молча, на цыпочках «подстолешники» (вот просто замечательно подходит им это прозвище!) бочком продефилировали мимо меня и уселись вокруг стола. Мистер Пропер, поставив лопату в кладовку, сел рядом с Поддубным.

— Минуточку… — я зашёл за шторку, там быстренько шваркнулся об пол, вернув себе человеческое обличие, и предстал перед честной компашкой. — Ву-а-ля!

Первой отмерла Афродита, захлопала в ладоши и даже несколько раз оторвала свою пятую точку от сидения стула:

— Как здорово! У вас получился просто охренительно крутой косплей! Скажите, а куда вы костюм дели? Я хочу его примерить… — она кокетливо надула губки.

— Ну, зачем вам костюм какого-то медведя, а? Вы сегодня и так покорили всех своим нарядом Евы! Зрители сойдут с ума, когда увидят такое!

Я надеялся слегка смутить девицу, но — увы. Известие это только обрадовало её, а двух других девушек сильно расстроило. Ну что ж, будем переходить к варианту «бэ».

— Но у вас есть возможность продемонстрировать свои роскошные фигуры перед камерой в бассейне. Я сейчас перенесу её в сауну, а вы пока переоденьтесь в купальные костюмы.

Девушки с радостными визгами бросились в баню, парни последовали за ними.

Через пару минут в сауну влетел… птеродактиль. Как бы косплеем тут трудно объяснить такое — и размерчики не те, чтобы внутри костюма мог бы спрятаться человек, и сам процесс полёта тоже никак не сымитировать. И да, фурор произвело моё появление отменный! Парни, как и следовало ожидать, тут же поскакали в воду, на этот раз уже все трое, а следом за ними сиганули Фрося и Вася. На «берегу» осталась одна Шахерезада, крепко сжимающая в руке телефон. Он что, прирос, что ли, к её руке?

Я сделал рывок, вскинув девицу себе на шею и взмыл вместе с нею под потолок. Та вцепилась руками в мои шипы, а ногами так крепко обвила, что мне стало тяжело дышать. Но говорить с ней я не стал, боясь, что по голосу Шашка сможет догадаться, что птеродактиль вовсе и не птеродактиль. Ладно, потерплю…

Резко снижаясь, я тут же поднимался вверх почти вертикально, затем падал, сложив крылья, снова взмывал… Девица верещала, как резаная, но телефона не выпускала. И что делать дальше? Сбросить настырную в воду? Так если гаджет выйдет из строя, мы вовсе не сможем этих недорослей отправить домой. Не годится этот вариант…

И тут в дверях сауны появился Баламутень.

— Конкурс! Конкурс! — заорал нечистый.

Поставив на пол корзину, наполненную ягодами (Свежими, Карл! И это в середине зимы!), он объявил:

— Кто сумеет набрать больше всех ягод, тому приз! Корона победителя конкурса красоты!

Ну, как всегда этот хлыщ со своими странностями. Причём тут конкурс красоты и умение захватить больше всех ягод? Где связь?

— А связь в телефоне, птиц без перьев, — прошелестело у меня в мозгу.

Он ещё и обиделся!

Однако молодёжь подвоха не заметила. Все повыскакивали из воды и бросились к корзине набирать в горсти ягоды. На меня уже никто внимания не обращал, поскольку Баламутень фамильярно потрепал птеродактиля по холке и, раскрыв ему пасть, заглянул вовнутрь, демонстрируя привычную уверенность дрессировщика.

Я хотел пошутить и заодно поставить на место наглеца, рыкнув, например, или даже подняв его в воздух, цапнув зубами за сюртук, но вовремя одумался. Не время сейчас сводить счёты, надо любыми способами добиться цели — завладеть телефоном. А если способ рабочий, то о чём вести речь?

Последней стала набирать ягоды Шахерезада. Она потопталась в нерешительности около корзины, подумала и… положила телефон на скамейку!!! Баламутень тут же метнулся к нему, схватил гаджет и нажал на кнопку отправки! Все шестеро мгновенно исчезли. Надеюсь, в том мире, откуда соискатели ролей появились здесь, они окажутся не на улице, а в своих квартирах…

Так что на этом конкурсе красоты явно победил Баламутень.

Гл. 17. Визит к Горбуну

— Ну, спасибо тебе, дружище! — Баламутень, уже принявший свой обычный облик, попытался обнять птеродактиля, но ему это не удалось, поскольку пузо мешало подойти вплотную. Он только похлопал ладонь меня по крылу.

— Долг платежом красен, дружище, — хмыкнул я. — Я — тебе, а ты — мне, ферштейн?

Нечистый закивал башкой, хотя по поводу «ферштейна» у него явно появились вопросы.

— А что надо делать? — ага, нервишки успокоились, и речь Истопнинского Первого стала вполне так цивильная, без переходов на суржик.

— Где-то в лесу живёт сильный колдун по прозвищу Горбун. Надо бы к нему наведаться, кое-что спросить, а если получится — то и забрать.

— Понял. Хижину колдуна знаю. Поехали!

И этот наглец так споро вскочил мне на спину, что я даже моргнуть не успел!

— Всю жизнь мечтал полетать птицей над землёй! И пусть сейчас я не сам крыльями махать буду, всё равно приятно! — радостно воскликнул Баламутень.

Ладно, сиди, аквариум ходячий. Пока… А я таки устрою тебе пляски с бубнами под музыку танца маленьких лебедей!

Мы поднялись в воздух, и я понёс нечистого в сторону леса. Он управлял тем, что тыкал пальцем мне то в правый, то в левый бок, предупреждая о поворотах. Но, пролетая над болотом, я решил-таки реализовать свою месть-задумку… Сделав «мёртвую петлю», я, по сути, стряхнул наездника со своей спины. Баламутень, изрыгая самые извращённые ругательства и обещания отомстить мне, полетел вниз. Понятно, что особо бояться ему было нечего: утонуть в болоте он не мог, сам связан с водой. Но!

Почуяв лёгкую добычу, на поверхность повыскакивали кикиморы! Они так откровенно радовались, что вот-вот смогут поиграть с толстобрюхим, что мне даже стало жаль нечистого. Я изловчился и, поднырнув под падающего, спас того от неминучего издевательства. А уж насколько оно было бы извращённым — тут я даже затрудняюсь ответить.

— Пошутил? — прошептал Баламутень, слегка отдышавшись у меня на спине.

— А то, — довольно ответил я ему.

— И это плата за всё то хорошее, что я… — начал он.

— А особенно за твои злые шуточки. Знаешь, такое не забывается, — прервал я его.

— Вот и верь людям после этого… Друг, дружище, а потом — бац! — по башке корневищем!

— Да ты, Баламка, поэт, как я погляжу!

Нечистый обиделся в край и замолчал. Хотя мне его подсказки уже были не нужны — мы подлетели к низенькой лачуге, крытой соломой. Дверной проём был широк, но низок — понятно, что сделан как раз под горбуна. Я приземлился. Баламутень сполз с моей спины и, подойдя к избёнке, постучал. Тишина. Он стукнул посильнее. Снова тишина. Когда же нечистый ударил в дверь ногой, та распахнулась настежь.

Вошли. Внутри никого не оказалось, зато беспорядок указывал на то, что её хозяин собирался в большой спешке. Интересно, куда Горбун делся и по какой причине? Кого он так сильно испугался, что даже подпол закрывать не стал и собаку с цепи не спустил? Торопился колдун, как ложкой об асфальт, сильно торопился…

Баламутень накинул на подпол крышку, затем сначала налил в собачью миску похлёбки, на которую сучка набросилась с жадностью. Видно, не сегодня Горбун в бега ударился, уж больно голодна собака. Пока псина насыщалась, нечистый расстегнул её ошейник.

— Ну что, двинули обратно? — он обтёр ладони о рубаху на пузе.

Собака, разгадав наш план, жалобно гавкнула и, заглядывая мне в глаза, потёрлась боком о мою лапу. Не хочет оставаться в этой глуши одна. Оно и понятно, привыкла же человеку служить, пусть он даже и колдун. И как её здесь бросить? Пропадёт же как нечего делать… Я ударился оземь и перекинулся в человека.

Баламутень сразу надулся.

— Ты что, не собираешься меня назад везти?

— Купи себе губозакаточную машинку. Не всё на птеродактилях разлетать!

— Ну, ты и… — нечистый задумался, подбирая подходящий эпитет.

— Собаку, пожалуй, заберу с собой, — я не стал дожидаться результата его потуг.

Взяв животное за загривок, представил себя во дворце Корочюна. Не, а что? Толстобрюх прекрасно и сам доберётся до своих хором. Я ему в летучие таксисты не нанимался. И сюда бы его на себе не волок, если бы сам дорогу знал.

Мои женщины были очень рады мне. Да и собаке не меньше, если даже не больше. Ася тут же решила назвать её Мглою из-за чёрного окраса. Но собака по какой-то ей одной ведомой причине выбрала себе хозяйкой Евпраксию. Она села перед ней, внимательно всматриваясь в лицо женщины. Затем глубоко вздохнула и положила башку на её колени. Ладно, пусть будет так.

— Ну, и куда же слинял твой бывший хозяин? — спросил я Мглу.

Та даже ухом в мою сторону не повёла. Предательница. Хотя, чего это я туплю-то? У меня же есть Чана!

— Чана, покажи, где сейчас Горбун!

Экран подёрнулся рябью. Мы терпеливо ждали. Но рябь так и продолжалась, пока экран не погас. Странно! Эта штуковина что, сломалась?

— Чана, а покажи Баламутеня!

Вот, пожалуйста: хоромы, мой толстопузый друг уже за столом и уминает пирог. Наверняка рыбный… Мне предложить не догадался… А ещё «друг», «дружище»!

Так, что имеем? Горбуна в этом мире нет — вот самое вероятное объяснение. Но серьги ему были нужны явно не для переноса — он же легко перебросил меня без каких-либо артефактов.

Опять тупишь, товарищ Барков? Ты же можешь задать вопрос Чане не только показ событий в реальном времени, но в и прошедшем!

— Чана, покажи Горбуна вчера!

Вот, решение моё оказалось верным. Теперь Чана перестала кочевряжиться, сменила рябь на милость. На экране проявился Горбун. Колдун-то он колдун, а ничто человеческое ему оказалось не чуждо. Копается во дворе, лопатой снег убирает. А мог бы магией так-то. Но, видно, понимает, что физические нагрузки даже чародеям полезны.

Кто это к нему там подруливает? Никак Марея? Ни фигасе бублики без дырок! За колдовством нешто пожаловала? А что ж к мамочке не обратилась? Видимо, совсем с дубу рухнула, что даже Ядвига ей отказала в магической помощи. Хотя с этой станется…

— Горбун, ты должён чичас же изничтожить ентого бастарда Корочюновского! — приказным тоном изложила наглая девица свою просьбу.

Колдун даже замер с лопатой, в которой был снег. Забыл, что его надо бы отбросить в сторону.

— Да ты что? Хоть бастард, хоть в браке рождённый, но он же плоть от плоти Владыки. Значит, силы в ём на троих таких, как я, хватит с избытком. И вопче, чаво бы тебе самой енто дельце не провернуть? Ты жа дочь, чай, должна обладать магией, — Горбун таки очнулся и отбросил снег в сторону.

— А то ты же знашь, что сила передаётся от отца токо сыну, а дочери — от матери. Ядвига, конечно, кой-чаво умет… Но слаба супротив Владыки и его ублюдка. Отказамшись она. А мине ентот самозванец поперёк глотки яко кость рыбья. Я жить не смогу, покеда он жив. А не станешь помогать, всем разнесу, шо ты мине пытался…

Марея распахнула кацавейку и продемонстрировала ошарашенному колдуну разорванное платье и царапины. Коротко кивнув, Горбун ушёл в лачужку. Марея попыталась зайти в избу следом, но дверь оказалась закрытой. Открыть магией она даже не стала пытаться. Похоже, совсем не дружит ведьмина дочь с колдовством. Как говорят в народе «Магия на детях магов, бывает, сладко почивает!» Или не так? Да неважно.

А вот Горбун уже в доме. Вынимает серьги, что-то им шепчет… И они отвечают ему всплеском мелких искр. Сработало? Но странно… Горбун не перемещается в другой мир, значит, требует у артефакта нечто иное. Что же?

Прошу Чану вернуть показ немного назад. Так. Двор. Горбун чистит снег. Ничего странного. А странное быть должно! Поэтому смотри, Барков, внимательно смотри!

Ха! А где будка с цепью? Где собака? Ничего подобного здесь пока ещё нет. А вот когда мы с Баламутенем прибыли — уже всё это было. Следовательно…

Да уж, жестоко распорядился Горбун, ничего не скажешь! Хотя, так-то, шантаж никогда безнаказанным не оставался, уж поверьте моему опыту следака. За что боролась — на то и напоролась… Я бросил мельком взгляд на Марею. То есть на Мглу. Сучка скукожилась, прижала уши и смотрела испуганно, но в глазах её была такая тоска… И даже, по-моему, некое раскаяние.

— Павлик, ты же расколдуешь девочку? — с надеждой спросила меня Евпраксия.

— Нет. Ты же понимаешь, мама, что враг — он и в Истопнице… Короче, не лечится это.

Я был непреклонен.

— Паааш… Так нельзя. Мы же люди! И не должны уподобляться этим… — это уже подключилась Настя.

Ну, и что мне делать с этими женщинами? Верёвки из меня вьют…

— В общем, пока пусть побудет так. Позже разберёмся. А пока собака вместо Мареи — лучший выход. И не спорить мне тут!

Гл. 18. «К вам пришла Коляда, отворяй ворота!»

Мгла, услышав мой вердикт, злобно ощерилась и бросилась на меня, подтверждая народную мудрость, что чёрного кобеля не отмыть добела. Вернее, сучку. Вовремя успев схватить посох, я стукнул им об пол и превратил псину в статую.

— Посиди-ка теперь, сестрица, да крепко подумай. А там решим, что с тобой делать, — я погладил гипсовую фигуру по голове.

Представляю, сколько эмоций было у Мареи в этот миг: желание отгрызть мне руку и невозможность даже шелохнуться. У меня такое часто во снах случается, отвратительное чувство, надо сказать. Ну, да что это мы всё про собаку да про собаку? А у нас тут ведь ещё кино интересное недосмотрено!

Горбун, совершив ритуал превращения, сунул серьги в карман, быстренько собрал кое-что в котомку, открыл подпол и спустился в него. Всё! Экран снова зарябил. У него там, получается, открытый портал в другие миры??? И нет никакой уверенности в том, что он им пользуется впервые. Интересно жабы скачут, кувыркаясь над землёй… Хотя кувыркаются не только лишь все, вернее, переворачиваться-то в воздухе могут все, но не все потом на лапы приземляются. Как-то так. Уф.

— Ушли наши серьги, — грустно констатировал я. — Причём, что совсем плохо, в неизвестном направлении. И, что плохо в квадрате — теперь нам некому помочь прочесть в гримуаре, как проводить ритуал.

Тут в двери забарабанили. По звуку можно было сразу догадаться, что стучит не один человек.

— И кого тут среди ночи принесло? — я постарался придать голосу максимально грозный тон, что с моим тенором сделать было довольно сложно.

— К вам пришёл Коляда, отворяй ворота!

Не скупись, угощай, всех к столу приглашай!

— Чана, покажи, кто там за дверями!

На экране отобразилась толпа ряженых. Особо выделялся неуёмной энергией мужик в одеянии журавля — торчащей из рукава оглоблей, изображающей клюв, он постоянно тыкал стоящих рядом сельчан, типа, клевал, сваливал их в снег и гнусно хохотал, если кто-то обижался на эти нападки.

Вроде бы всё это так и должно было бы быть. И ряженые на Коляду ходили в древности по домам, и Журавль был, который «клевал» оглоблей окружающих. Но что-то меня смущало... Чуйка моя мне подсказывала, что здесь не всё чисто.

— Чана, отметь крестиком нелюдей, духов, которые вернулись в Явь из Нави…

Ну вот, так и есть! Журавль оказался с крестом и старик в драном тулупе, вывороченном наизнанку и с огромной бородой из слежавшейся соломы, выдернутой, похоже, из тюфяка. Явились, значит, прям по адресу. Мол, они умные, а все остальные — тупые дуболомы. Щазз! Взяв со стола пирог в одну руку, а посох в другую, я приказал женщинам спрятаться в моей спальне. На всякий случай. Хотя я был уверен, что этого случая мне удастся избежать.

Распахнул дверь. Старик тут же попытался прошмыгнуть внутрь. А не тут-то было! Я же специально на такие случаи поставил защиту от проникновения незваных гостей. Старикашку отбросило с огромной силой, и он, отлетев на пару метров, шмякнулся, да так, что борода и шапка слетели с него. И прав, как всегда, оказался товарищ Жеглов: «Правопорядок измеряется не наличием или отсутствием подлецов и злобных тварей, а умением их обезвреживать». Вот как я сейчас.

Рыжая Огнесса явила народу своё натуральное обличье, сбросив камуфляж. Ряженые завизжали и бросились в рассыпную — то ли испугались, что и их отбросит, то ли вид Огнессы так впечатлил. Сама ведьма, вернее, её дух, перекинувшись в лисицу, метнулась к лесу. На крыльце остался только журавль.

Умный, внутрь ломиться не стал. Даже замашки свои бросил, вон как кланяется, словно простолюдин к барину на приём явился в долг хлебушка попросить. Ну, да и мы не лыком… и не соломой.

Я протянул ряженому пирог. Тот хотел было взять подношение, но, типа, растерялся, и пирог упал на землю. Снег вокруг сразу стал таять… Жаль, что в этот раз моя магия так бездарно пролетела. Журавль, поняв, что тоже рассекречен, злобно лязгнул зубами и растаял. Люди, до этого прятавшиеся в снежных сугробах вокруг тропы, стали выбираться наружу, шёпотом пересказывая друг другу свои впечатления.

— Ну, а теперь я всех приглашаю в дом! К столу! — радушно распахнул двери ИО Корочюна.

Уж не знаю, как раньше мой временный батяня поступал с гостями на праздник Коляды, но мне показалось, что так будет правильно.

В самый разгар веселья в гостиную вошёл Корочюн.

— Огого, сколько тут гостей! Рад, очень рад! И сейчас я всех вас награжу!

Он стал вынимать из мешка игрушки, сладости, фрукты, шапки и рукавицы, валенки и носки. Всё было ярким, красивым. И люди вокруг были добрые и счастливые… Я даже вспомнил, что именно так у нас встречали Деда Мороза… Не злого Корочюна, Владыку Подземного мира, а добрейшего Дедушку по имени Мороз.

— А что? Я согласен! Мне Дедушкой Морозом называться во сто крат приятнее, чем Корочюном!

Блин, опять этот старикан у меня в мозгах роется! Хотя бы предупреждал, что ли…

— А как же младенец, что у Ядвиги? Вдруг злобная ведьма, узнав про обман, отыграется на нём? — я даже похолодел от такой мысли.

— А это мы сейчас поправим. Дай-ка мне мой посох!

Дед Мороз ударил им об пол, и у меня в руках тут же появился свёрток с младенцем.

— Ну, а ты как думал? Чья идея — тот пущай и расхлёбывает, — засмеялся старикан.

Нет, ну вот треснул бы сейчас его ложкой по лбу! С таким удовольствием бы треснул! Жаль, руки заняты...

— Не тушуйся, сын мой названный, это временно. Подержи дитя, пока я объявление важное делать буду. А сказать я вам всем, дорогие мои селяне, хочу вот что… Решил я жениться. Не, не на Ядвиге Карловне, это всего лишь ошибка молодости. С кем не бывает? Даже Владыки от такого не застрахованы. А теперь я решил уже здравым умом себе супругу избрать. Чтобы на века… одну единственную… Потому как влюбился я крепко и бесповоротно!

Вот это кордебалет сидячий… Надеюсь, не на моей Настеньке старый хрыч жениться надумал?

Старикан хмыкнул, отставил посох в сторону и возвестил:

— Всех интересует имя моей избранницы, так ведь? Её зовут… Евпраксия!

Мама зарделась, стала поправлять платок на голове… А я удивился, какая же она у меня красивая! Даже в этом скромном наряде, даже в платочке. И, похоже, у них уже всё обговорено заранее. Только когда ж они успели-то?

— Было бы желание, а время выкроить всегда можно! — крякнул старик. — Подойди ко мне, невеста моя любезная, пусть народ на тебя полюбуется!

Мама стеснительно выбралась из-за стола и встала рядом с женихом. Хм, а чего это я всё его то стариком называю, то старым хрычом? Не такой уж он и старый. Ну да, поживший, опыта поднабравшийся. Но вполне так себе ещё… Короче, никакой он не дед, по крайней мере, для меня. Буду его звать... например, Морозко, как в сказочном фильме из моего детства. Кстати, это кино — одно из моих самых любимых.

Тут Морозко хлопнул в ладоши, и мама преобразилась! Вместо скромного серенького платья на ней засверкал сарафан голубой, расшитый камнями самоцветными да канителью золотой, по подолу мехом отороченный, рукава шёлковой блузы тоже по краям украшала вышивка. А голову её венчал кокошник, великолепие которого я со своим косноязычием даже описывать не берусь. Сельчане просто ахнули!

— Вот так вот, дорогие мои! Завтра всех зову на свадьбу. А сейчас расходитесь по домам, нам готовиться надобно к празднеству великому.

Мама подошла ко мне, забрала младенца и, смущённо улыбнувшись, ушла с ним в покои Корочюна. Тьфу, Морозко.

Гл. 19. Агент номер двенадцать

Свадьба, как и предполагал я, получилась пышная, с размахом. Про угощения я вовсе молчу, но тут даже тамада был потрясный! Вернее, дружка — так его тут называли. Меня удивляли некоторые конкурсы, которые этот самый ведущий организовывал… Как будто бы он подглядел их в нашем времени! Хотя… Может, и подглядел. Если у него для этого специальная «фиговинка» имелась, ха-ха. Как у Баламутеня.

Я даже попытался отыскать в облике и поведении тамады какие-то мелочи, выдающие Владыку Истопнинского Первого, но увы. Артист, как говорится, от Прави. Или так нельзя говорить? Боги и нечисть, вроде бы, по разные стороны? А! Хватит голову ломать над всякой глупостью. Лучше вон Асю на танец приглашу, этот дружка как раз конкурс объявил прикольный: плясать каждой паре надо в очерченном на полу кружке, переступившие границу — выбывают.

И вот, как раз когда мы с Асей практически выбились в победители — в соперниках у нас осталась только одна пара, — в дверь кто-то грозно забарабанил. Музыку прервали. И Морозко неизвестно почему куда-то исчез…

Тамада распахнул дверь и приглашающим жестом склонился перед новым гостем. Вернее, перед гостьей.

А это была… Ядвига Карловна. Пышущая гневом старуха перешагнула порог и разразилась тирадой:

— Люди добрые! Хватайте этого варнака, лиходея, прохвоста*! Волоките яво на костёр! — ведьма тыкала в мою сторону пальцем и брызгала слюной от злобы, что переполняла её. — Умыкнул, у мине умыкнул самое дорогое! Мужа любимаво уволок, дочу ненаглядную и любовников! Троих разом!!!

Народ сначала замер, ошарашенный заявлением старухи, но после сетований, что и любовников-то она лишилась, да ещё троих разом, люди разразились хохотом. Ядвига Карловна же, всё ещё пребывая в неадеквате от ярости, совсем перестала дружить с логикой.

— Отдавай, подлец едакий, дочу! — она уцепила меня за грудки и стала яростно трясти. — И мужа возвертай! И любовников!!!

— Ну, тут как бы сразу никак не получится, — охладил я пыл старушки. — Либо мужа, либо любовников.

Та минуту похлопала глазами, раздумывая, но решила-таки позиций своих не уступать:

— Усех вертай, паршивец. Моё енто! Сама и распоряжацо буду.

— Во-первых, любовников своих вы, мадам Ядвига Карловна, удерживали у себя незаконно. Мало того, что обманом их заманили, так ещё и превратили в статуэтки, то есть в фигурки, лишив их дееспособности. Нарушеньице. Во-вторых, и мужа вы пытались лишить дееспособности, подсунув ему молодильное яблоко и не предупредив о том, какова должна быть доза приёма волшебного средства, — бабка разинула рот, судорожно пытаясь вникнуть в смысл выдвигаемых мною обвинений.

Так-то я сам с усам. С Мареей-то поступил не лучше, вон же, стоит в углу… статуя собаки… Хотя у меня это получилось в качестве самозащиты, а со стороны Яги это можно рассматривать как нападение и мошенничество.

Одно меня смущает: она что, не заглядывала в чан? Почему про Марею спрашивает, про «артистов»? И тут, словно Ядвига прочитала мои мысли, старуха выпалила:

— А ышшо он мой всевидящий чан сломал! Негодяй!

Я зыркнул в сторону тамады. Тот закашлялся и отвёл взгляд. Понятно, чьих рук эти проделки. Но — молодец, вовремя подсуетился! Неизвестно, что бы надумала ведьма, если б перед ней был полный расклад. А так — народу потеха. Да и выяснить надо, какие у старухи планы.

— Ну, допустим, меня осудят люди и примут решение снять с поста ИО Владыки Мрака и Холода. Дальше что? — спросил я с самым безобидным выражением.

— Как енто — чаво? Мареюшка будет усем заправлять! Она жа родная дочка Корочюна. И усе бохатства здеся — ей прынадлежат!

— То есть главная ваша цель с дочерью — завладеть имуществом, — сделал я вывод.

— А у тя, хошь сказать, друга как цель? — язвительно вставила старуха. — Ышшо скажи, шо ты собирашься тута работать, ага! На благо народа!

И она засмеялась противненько. А я растерялся. Потому что сказать-то мне было нечего: я действительно собирался работать на благо народа. Хотя бы то время, пока заменял Морозко.

И тут появился Владыка Мрака. Ядвига от неожиданности так и села на пол.

— Вырос? Так быстро? — голос у ведьмы пропал, и она только хрипло шептала.

Дед Мороз, усмехнувшись, сделал в сторону сидящей на полу старухи шаг. Та, заелозив на пятой точке и помогая себе ногами, отодвинулась назад. Морозко шагнул ещё — старуха отодвинулась в ответ. Не знаю, как долго планировал Владыка наступать на Ядвигу, но в зал вышла Евпраксия с малышом на руках. Ведьма тут же подскочила:

— Вот он, моя кровиночка! Моя деточка! Мой муженёк! А ентот — поставной, омманщик, на костёр яво!

— Слушай, у старухи явно помутнее рассудка, — Морозко обратился ко мне. — Может, её в каземат, к докторам заплечных дел?

— Не стоит так ратикально, — исковеркав по своей привычке слово, вытащенное из другого времени, встрял Баламутень (а это был именно он в облике тамады-дружки). — Да и не поможет сиё: ведьма не образумится, только время и силы зря потратим.

«Потратим»? Типа он — один из нас? Ишь ты, примазался-таки хитрец к руководящей верхушке! Ну, Баламутень, ну, пройда**…

— Я тут уже побеспокоился о будущем Ядвиги Карловны. И, ежели Владыка Нави не против, то…

Страшный грохот не дал Баламутеню раскрыть свой план. Гремело так, что, казалось, даже пол содрогался от шума. Народ с перепугу бросился прятаться под столами, Ядвига полезла по шторе под потолок — вот ведь шустрая старушка, даром что одна нога у неё не сгибалась! И только Баламутень с Владыкой оставались спокойными и невозмутимыми. Ну, и я, само собой.

Мы втроём вышли на порог.

— Космическая ракета? — высказал я предположение, увидев странный аппарат, напоминающий лодку с закрытым верхом.

— Летательный корабль! — Баламутень поднял вверх палец. — Понимать надо.

— И как же тебе это удалось? — удивился Морозко.

— Вызвал. Она ж сама рассказывала, что прилетела с другой планеты. Ну, малёхо пришлось, конечно, повозиться… Однако оно того стоило, — нечистый гордо протянул раскрытую ладонь в сторону аппарата. — Оказалось, что Ядвига Карловна на самом деле ценный агент номер двенадцать, потерянный из-за поломки корабля, который засылали разумные для сбора информации. Собственно, сама Земля их тогда уже не интересовала, они здесь всё изучили давно и даже оставили своих агентов, которые отчитываются своему начальству. Вот эти самые агенты-то и уступили мне свой аппарат — не хочется им, вишь ты, возвращаться домой, мол, если есть возможность замениться кем-нибудь, то они были бы очень рады.

— А если Ядвига не захочет возвращаться на родину? — задумался я.

— Захочет! — рявкнул Морозко. — Снимайте старуху со шторы!

Выполнить приказ Владыки Нави оказалось делом довольно сложным. В бабку как будто бы мартышка вселилась: она перескакивала с одной шторы на другую, перепрыгивала на люстры, раскачивалась и спрыгивала на стол, потом снова подскакивала под потолок.

Шустра ты, инопланетянка, а умом-то не блещешь… Старый следак и не таких ломал. Где сила и ловкость на работает — там хитростью брать надо.

— Внимание, внимание! — разнёсся по залу голос знаменитого в том, моём мире, Левитана. Поговаривали, что этот голос обладал гипнотическим действием, поэтому Гитлер даже считал Юрия Борисовича личным врагом. — Говорят все радиостанции… — тут я чуток перегнул, надо как-то выворачиваться. Ладно, пропустим этот момент. — Специальное обращение к агенту номер двенадцать! За вами выслан летательный корабль для переноса на родину, где вас ждёт награждение и присвоение звания… — блин, какого звания? — Звания главного агента планеты!

Столько глупостей сразу я ещё никогда не говорил. Стыдобище какое! Но, как ни странно, это сработало. Ядвига Карловна замерла, затем резво спрыгнула вниз и заковыляла во двор. Увидев корабль, она расплылась в довольной улыбке, оглянулась на Морозко, на меня, погрозила нам кулаком и поспешила занять места согласно купленным билетам.

Я попросил нескольких мужиков оттащить в аппарат статую собаки и загрузить внутрь. Мужики сначала пытались отказаться, но после того, как Дед Мороз грозно покашлял за их спинами, тут же подхватили фигуру и поволокли. Вот умеют же некоторые командовать…

— Может быть, сначала надо было расколдовать Марею? — предложила Ася.

— Сама расколдуется, — хмыкнул Морозко. — Вот корабль стартует — и перекинется. А то от этой девицы непонятно чего можно ожидать.

— Милый, а тебе не жаль дочку? Кровиночка ведь твоя, — подошла сзади матушка.

— Не, не жаль. Я проверил — не кровиночка она мне. Обманула Ядвига, лживая баба. Так что поступок мой не стоит осуждать: пусть отправляют обеих вместе туда, откуда мамаша явилась. А дочку ты мне родишь, Снегурочку, — Морозко нежно поцеловал Евпраксию в макушку.

Я хотел вмешаться и поправить Владыку, что Снегурочка — это же его внучка так-то. А потом подумал: хм, а кто тогда его дочь? Выходит, Снегурочка на самом деле и есть дочь Деда Мороза, просто из-за того, что образ Владыка Нави себе создал такой, дедовский, он и решил представлять её всем внучкой. Ну, да не моё это дело.

------------------

Варнак, лиходей, прохвост* — вор, разбойник, обманщик.

Пройда** — просторечное слово, которое означает «пройдоха, пронырливый, ловкий в делах человек».

Гл. 20. Дед Мороз

— Мороз Иванович… — Ася коснулась рукава Владыки.

— Ух ты, а здорово как ты придумала мне имя! — неожиданно обрадовался Корочюн. — Надоело уже, когда меня то Владыкой величают, то вовсе кличут так, словно обвиняют в укорачивании жизни людской. Злобность приписывают, словно я смерть раздаю направо и налево. Ну, не скрою, иной раз приходится… Не без того. Но так ведь за дело! А ты этак меня ласково и уважительно назвала, словно человека…

У него даже слёзы на глазах выступили. Или мне просто показалось?

— Хотя и Дедом Морозом мне тоже нравится быть, — закончил Морозко свою речь.

— Я что сказать-то хотела… Праздник у нас получается, а детей на нём нет. Ну и какой же праздник, если в нём только взрослые участие принимают? — Ася хитро подмигнула мне.

— Это да. Это ты верно заметила. Надо бы и детишкам праздник устроить! С подарками, с угощением! Пошли малышей радовать!

Он набросил на плечи свою шубу, шапку, я же перекинулся в подростка, благо наряд красивый у меня уже имелся, из Аси мы на скорую руку состряпали Снегурочку. А вот Евпраксия идти с нами не согласилась, сославшись на то, что с малышом некого оставить. На помощников Корочюновских у неё надежда была слабая.

Но я её поддержал: неизвестно, что ещё могут придумать духи Болотника и Огнессы, не стоит рисковать. Так что всей дружной толпой вышли из дворца. Сельчане поспешили к своим детям, наряжать их в зверушек разных, а мы пошли к ближайшей избёнке.

— Ну, здравствуй, мальчик Васятка! Дедушка Мороз явился тебя поздравить с Новым годом! Ведь теперь день начнёт увеличиваться, к теплу поворот природа делает! И за то, что ты весь этот год старался помогать отцу да матери по мере сил своих, награжу я тебя. Хотел ты, я знаю, сапоги валяные новые, чтобы на улице можно было в морозы гулять — держи, пострелёныш! Тёплые да мягкие, как раз тебе впору будут!

Описывать ли радость мальца, которому новые валенки только во сне снились? Тут и другая малышня повылазила: кто с печки срыгнул, кто из-за занавески с лавки сполз осторожно, чтобы старенькую бабушку не потревожить. Дед Мороз всех щедро одаривал, доставая из мешка то, о чём мечтал ребёнок: девчатам — платки да шали, кукол да бусики, мальцам — салазки да шапки, рукавицы-меховушки да биты для игры в «чижик» и «лапту». Ася с малышнёй хоровод устроила да игры весёлые, а я фокусы показал: из шляпы зайчат вынимал да воду в кружке в сладкий кисель обращал.

Много радости у детишек на лицах было! Мы сами от их счастья позитивом заряжались. Но вот в одной лачужке, правда, получилось как-то… не так, как ожидалось. Вместо взрослых дверь открыла девочка заплаканная. Дед Мороз пытался её разговорить, Ася пробовала увлечь играми. Я фокусы свои показывал. Всё зря. Девочка только ещё пуще разрыдалась.

— Что же ты так горько плачешь? — Морозко присел перед ребёнком. — Скажи, вдруг я помочь смогу твоему горю?

— Мамка моя болеет сильно. Три дни уже не встаёт. А нынча и вовсе отказалась от еды и питья… Потому ничего мне от тебя, дедушка, не надо, кроме как… вылечи мою мамку!

— Нда… Вот эта беда — как есть беда… — нахмурил лоб Корочюн. — Непорядок это — деток матерей лишать. Хоть я и старался не вмешиваться в дела Марены, но тут, пожалуй, нарушу своё правило.

Подошёл Владыка к лавке, где лежала измождённая женщина, коснулся её лба своей рукавицей. Та застонала да глаза и открыла.

— Аннушка, пить! — прошелестел слабый голос.

Сорвалась с места девчушка, зачерпнула воды ковшиком и поднесла матери. А сама плачет, только слёзы у неё теперь не горькие, а радостные. Покряхтел Корочюн, потоптался… и выставил на стол горшочек.

— Голодают оне, видно, мужика у них волки в лесу задрали, когда он за дровами ходил. Тяжело одним-то… — сказал Морозко нам с Асей, будто бы извинялся. — Не доглядел я, прости, Аннушка. Ну, теперь вы с мамкой всегда сыты будете — каша в горшке появится, стоит лишь крышку закрыть, а затем открыть. А в подарок я тебе шубейку принёс, и мамке твоей новую кацавейку! И по валенкам обеим! А вот тебе ещё куколка тряпочная, играй с ней и не грусти — мамка твоя скоро поправится, вот каши поест и выздоровеет.

Надо же… Не думал никогда, что Владыка Нави столь сентиментален.

— Не знаю уж, что ты там про меня думал — не думал, а несправедливым я никогда не был. Ежели токмо по недогляду... Ну да коль сам виноват — сам и ответ держать буду.

Всех обошли мы, всех одарили, никого не забыли. И в соседнюю деревеньку наведались. И ещё в одну… Только утром домой вернулись. Как в сочинениях школьники в моём детстве писали, «усталые, но довольные». А пока по домам ходили, нет-нет да появлялись рядом с тропой следы лисьи. А то и мужские, от сапог, по размеру отличающихся и от моих, и от Морозовых.

— Ещё бы закрыть ход из Нави всякой нечисти… Да не в моей это власти! — пожаловался Дед Мороз, указывая на них. — Давно я об этом думаю, а как сделать — не знаю. Туго людям от этих… приходится, хоть они и наведываются только в определённые дни.

Утром мы с Асей распрощались с Евпраксией и Морозом Ивановичем и перенеслись в свой мир. По девчатам соскучились — просто жуть как! Хорошо ещё, что для них там время остановилось с момента нашего переноса.

… — Допрыгался, Барков? Досочинялся, харизматичный ты наш! В главный отдел тебя требуют. Сам генерал песочить будет! — казалось, полковник это не произнёс, а радостно возвестил, как конферансье на концерте, объявляя попсового певца.

Ну, чему бывать… Я встал из-за стола, коротко кивнул и двинулся на выход.

На двери кабинета № 1 в главном отделе красовалась табличка «Генерал Горбунов И. И.». Постучав и услышав «Войдите!», я осторожно переступил порог. Отрапортовал о своём прибытии.

Генерал, стоящий у окна ко мне спиной, развернулся, и я чуть не сел там, где стоял. Я же знаю этого… человека!

— Присаживайся, крестник, — ухмыльнулся Горбунов. — Ну, а как ты думал? Дважды ведь тебя от смерти спас, значит, крестный я твой и есть.

— Горбун? — только и выходнул я.

— Тссс… Хотя меня мои подчинённые именно так и зовут между собой. Из-за фамилии. Я зачем тебя позвал-то, — он шлёпнул передо мной книгу. На её обложке красовалось называние: «Нужна ли пенсия коту?». — Пока ты сочинял свою объяснительную, я фиксировал твои воспоминания. И знаешь, эта объяснительная, — он ткнул пальцем в книгу, — получилась занимательнее этой, — рядом с книгой притулился скромный листочек с моими каракулями.

— Товарищ генерал, я…

— О-о-отставить! Я тебя не для того сюда вызвал, чтобы ты тут снова начал отмазки разные сочинять. Думаю вот полковника на пенсию отправить, а тебя назначить вместо него. Ты как? — генерал внимательно буравил меня взглядом.

— Неееет… Не хочу я всякими организационными вопросами заниматься. Мне живые дела интереснее распутывать. Оставьте меня, пожалуйста, на моей должности.

— Ду-ра-чок, — резюмировал Горбунов. — Ну, да будь по-твоему. Да, вот ещё что… — генерал выложил передо мной серьги с голубым кораллом. — Твоё же?

— Моё, — согласился я. — Вернее, мамино. Евпраксии это серьги. Только как бы ещё узнать, что с этим всем делать. Гримуар-то нам не прочесть.

— Вам — да, а мне запросто. Вечером приезжай ко мне по адресу… — Горбунов написал на листочке улицу и номер дома. — Книжицу привези. И все остальные артефакты захвати. Помозгуем.

Дома я не находил себе места, размышляя о том, нет ли тут ловушки. С одной стороны, возможно, Горбун просто хочет, чтобы я приволок ему на блюдечке с голубой каёмочкой весь набор. Может же быть у него план провести собственный ритуал? И спасал он меня, возможно, лишь для того, чтобы моими руками всю грязную работу сделать, добыть все артефакты.

С другой стороны — а зачем мне все эти украшения, если я всё равно ничего с ними сделать не могу. Уж если даже Мороз Иванович расшифровать книгу с ритуалами не сумел, то вряд ли я смогу найти ещё какого-то сильного мага, способного на это.

— А давай пойдём к генералу вместе? — Ася, надев все артефакты на себя, крутилась перед зеркалом.

Ну уж нет! Рисковать своей любимой? Да вот фига с маслом!

— Я не просто твоя жена, ты забываешь, что ещё я — дочь Владыки Морского. И кое-что умею, — Ася обняла меня сзади за плечи. — И я уже... наложила на артефакты запрет перехода в чужие руки. Так что забрать голубые кораллы у меня не сможет никто без моего разрешения.

— Ага. Забрать-то не сможет. А если сама и отдашь? Вот схватит колдун меня, нож к горлу приставит и потребует за моё освобождение артефакты отдать, и отдашь как миленькая. Или не отдашь? Ну, конечно, на фиг тебе какой-то там сын Болотника, когда у тебя в руках такая власть будет... — я обиженно надулся.

— Глупенький... Не нужна мне никакая власть, я ведь тебя люблю. И дочек наших. И вообще, слушай, что я придумала...

Гл. 21. Злодейству конец — всей истории венец

К генералу домой мы поехали вместе с Асей. Помните же строчку из стихов великого поэта про то, что спорить с женщиной равносильно черпанию воды решетом?

Горбунов встретил нас более чем радушно: стол в гостиной уже был празднично накрыт, в углу стояла наряженная ёлка, а сам он в домашнем шлафроке с открытой и радостной улыбкой рассыпался комплементами перед Асей. Нам ничего другого не оставалось, как принять его приглашение отметить праздник.

— Только недолго, Иван Иваныч. Нас дома дочки ждут, — Ася улыбнулась, поправив бусы на груди.

— Да-да, конечно. Маруся! — крикнул Горбунов, и в комнату вплыла женщина, видимо, его супруга.

Блюда были отменные, надо отдать должное искусству хозяйки. Горбунов шутил, я пытался его поддерживать. Даже пару историй рассказал о своих сослуживцах, имена, впрочем, не называя. В какой-то момент воздух в комнате как будто бы сгустился, мысли стали перескакивать с одного на другое, не задерживаясь на чем-то одном. Потом в глазах потемнело...

Зря мы с Асей подписались на эту авантюру... Как же там наши девочки теперь? Оба увязли... Идиотизм оказался заразителен...

Между тем Маруся пыталась снять с Аси украшения. Когда у неё ничего не вышло, она приставила к моему виску пистолет и потребовала у неё отдать ей артефакты по собственному желанию. Ася, словно во сне, подчинилась приказу. Горбунов, кстати, смотрел на всё, вылупив глаза. Он что, сам был не в курсе, с кем живёт под одной крышей? Или артист такой? В любом случае уже хорошо то, что он пытается держать лицо, значит, хотя бы генерал не планирует нас убивать.

Маруся же, заполучив артефакты, перешла со своим пистолетом к Асе.

— А теперь ты выкладывай гримуар!— обратилась ко мне, держа на мушке уже Анастасию.

— Гримуар у меня дома, — едва ворочая языком, выдавил я из себя. — Я его надежно спрятал. Тебе не найти.

— Идиот! — заорала тётка.

И ударила Асю рукояткой пистолета по лбу... По лицу у неё побежала красная струйка. Это меня отрезвило. Я, сбросив оцепенение, вскочил и... Выстрел. Пуля обожгла меня. Больше я ничего не помню.

Очнулся я в больничной палате. Рядом со мной находилась заплаканная Ася и... Мороз Иванович. В своей роскошной шубе.

— Ну-ну. Вот и добренько. А я тут заглянул деток в вашем мире поздравить. Своих-то всех одарил, теперь вот с помощью временных петель в другие миры да времена путешествую. Скучно же без дела до следующего праздника во дворце сидеть. И, так вот получилось, что я очень вовремя к Горбунову зашёл.

Так уж всё получилось само? Я посмотрел на Асю. Она смущённо водила пальчиком по рисунку на пододеяльнике. Что тут может быть неясно? И когда уж жена моя перестанет скрывать от меня свои планы...

— Я давно понял, что за артефактами и гримуаром идёт охота. Но всё не мог разгадать, кто за всем этим стоит. Горбуна подозревал. Поначалу. Но нет, отмёл подозрения. Как-то странным мне показалось, что туда-сюда колдун егозит. Как будто бы отчитывается перед кем-то, кто в другом мире обитает. А вот проследить за ним у меня не получалось, силён он таки следы заметать, подлец. Вот и пришлось брать злодея на живца — так, вроде бы, говорят у вас, следаков? Ты уж прости меня, Павлуша, что подставил тебя и супругу твою. Особенно за Асю прости. Но я же никак не мог предположить, что она пойдёт в логово хищника с тобой вместе. А на твою выдержку я рассчитывал, как на себя.

— Да ладно оправдываться-то и врать. Я уже понял, что вы с Асей действовали заодно, — махнул я рукой. — Тоже мне, сыскари самодеятельные... Скажи мне лучше, Владыка, кого удалось раскрыть?

— Горбун, Павлуша, практически ни при чём оказался. Всем заправляла Маруся. Кто она — это сейчас в Нави разбираются. Одно ясно — не простая она ведьма. И чёрных дел за ней немало водится. Так что, считай, мы обезвредили опасную преступницу. Мало ей всё было, мало. Решила занять место богини в Прави. Вот для этого ей и потребовались артефакты да гримуар. Кстати, если ты сам решишь занять кресло бога в Прави, тебе-то я помогу.

— Ты же говорил, что не можешь прочесть ни словечка в гримуаре? — я впился взглядом в лицо Корочюна.

— Говорить, Павлик, не делать. А тебе бы проверить надо было сперва, а не на слово верить, кто бы что ни сказал. Большой же мальчик... — Морозко подмигнул. — Так что, будешь богом али как?

— Али как. Меня тут недавно местом полковника соблазняли, а я устоял. Так что уж от кресла божеского тем более откажусь.

— Ну, и правильно. Чего ты там не видал? — ухмыльнулся Мороз Иванович. — Значит, будем вершить ритуал, запечатывающий выход из Нави всякой нечисти.

— Согласен. Умерла так умерла, и нечего тут... — я хотел поправить подушку и застонал.

— Ты отдыхай, Павлик, — погладила меня по голове Ася. — А мы ритуал и без тебя проведём.

Хотел возразить, но от прикосновения Аси по телу разлилось такое тепло и накрыл покой, что я провалился в сон.