Нуониэль

Глава 1 «Господин Нуониэль»

Я — нуониэль. Больше о себе я ничего сказать не могу. Я как новорожденный, у которого ещё нет прошлого, но есть настоящее. В настоящем видно безграничное синее небо и ленту облаков. Эта белёсая дымка подобна реке, постоянно меняющей очертания своих берегов. Её воды струятся по невидимым порогам, поднимая бурлящую пену, бросая токи вправо и влево, искривляя русло облачных течений согласно ветрам, властвующим в зыбкой синеве. Я лежу на повозке ногами вперёд. Песочная дорога, испорченная ухабами и кочками, нещадно трясёт мое скрипучее ложе. Зябко. Так пробирает только осенью. Вот чудо! Я помню осень. Видать, я не новорождённый, а лишь проснулся от тревожного забытья. В том сне я потерял нечто особое, что-то жизненно-необходимое. Это нечто столь важное, что без него невозможно существовать.

Как я узнал, что я нуониэль? Понял по разговорам моих спутников. Они называли меня именно так. Их было двое. Один — широкоплечий бородач, стройный и с красивым лицом. Его густую правую бровь делил пополам белый шрам. Носил этот человек красивый пурпурный кафтан, исшитый золотыми узорами. Выглядел он на все пятьдесят, но, когда расправлял плечи, казалось, что до пяти десятков ему ещё очень далеко. В приятных чертах лица читались усталость и душевные терзания. И хоть я не помнил ничего ни из своей жизни, ни из жизни кого-то ещё, я точно мог сказать: такие лица лепит только долгая и нелёгкая дорога. Второй спутник выглядел старше. Ещё год-два и про него можно будет смело сказать — старик. Худощав, с жиденькими усиками и волосами столь редкими, что впору бы назвать его лысым. Он носил холщёвые штаны и рубище, накинутое на спину. Он не надевал его полностью из-за солнца, которое всё ещё грело этот холодеющий осенний мир своими последними лучами. Солнце светило в спину, и я чётко видел на затылке этого старикашки капельки пота. В то же время его кисти покраснели от холодного утреннего воздуха. Из разговора спутников я узнал, что имя широкоплечего бородача — Ломпатри, а прислуживавший ему почти старик звался Воськой. Ломпатри всё делал медленно и аккуратно. Воська вечно суетился, спотыкался, извинялся. Всё у него сыпалось из рук. Когда Воську постигала очередная бытовая неудача, Ломпатри вздыхал, устало прикрывая глаза. Видать, ему уже давно надоело делать слуге замечания. Зато обо мне Ломпатри очень беспокоился. Постоянно справлялся, как я себя чувствую, и неустанно повторял, что мне нельзя разговаривать.

Мы остановились на привал. То, что я не мог произнести ни слова — я понял, когда попытался выговорить имя этого благородного человека. Что-то в горле мешало пошевелить языком. Ломпатри заметил моё волнение и тут же поспешил взять меня за руку, успокаивая и упрашивая не произносить ни слова. В этот момент Воська, взявшийся устанавливать красную палатку, споткнулся и рухнул наземь, рассыпав по луговой траве железные прутики. От неожиданного лязга я вздрогнул.

— Холоп, — не сдержался бородач Ломпатри, бубня себе под нос проклятья. — Всю жизнь с тобою мучиться!

Затем этот человек с красивым, усталым лицом снова повернулся ко мне.

— Не беспокойтесь, господин, — сказал он, касаясь моего лба. — Вам ничего не угрожает. Если вы снова всё позабыли — я Ломпатри, рыцарь и владыка провинции Айну. Мой меч и моя жизнь — к вашим услугам.

Рыцарь напоминал мне своё имя каждый раз, когда мы останавливались. Это происходило уже раза три. Возможно и больше, но в моей памяти этого не отложилось. Воська, собрал прутики в кучу и снова споткнулся. Раздалась ещё одна оглушительная россыпь.

— Это Воська, — махая на слугу рукою, сказал Ломпатри. — Чернь.

Потом рыцарь закрыл глаза и опустил голову. Помолчав минуту, он произнёс:

— Эх, моя Илиана! Видела бы ты это болото!

Я снова попытался выговорить «Ломпатри», но язык не слушался, а в горле страшно жгло. Я поднял руку и коснулся шеи. Пальцы нащупали бинты.

— Стрела, — сказал Ломпатри, нежно взяв мою руку. — Пробила вам горло насквозь. Вошла до перьев. Две дырки — одна спереди, другая сзади. Вы ведь не помните, как всё случилось? Не отвечайте.

Когда Воська закончил с красной палаткой, он установил возле неё шест, на вершине которого рдел длинный стяг. Такой видать за версту. На красном полотне гарцевал силуэт белого единорога. Рыцарь Ломпатри долго глядел на гордое сказочное животное.

— Вот и всё, что от рыцаря осталось, — произнёс он тихонько.

Под сумерки они уселись возле костра и принялись есть жареных куропаток, но мне дали лишь испить воды. Ломпатри аккуратно придерживал мою голову, пока Воська по капле поил меня. ­­­

— Повезло вам, господин, что вы не человек, — сказал мне рыцарь. — Третьего дня как померли бы. Без еды-то.

— Долго ли, мой господин, нуониэли без пищи могут? — спросил его Воська.

— Сколько-то могут. Я в этих сказочных делах не силён.

Слова «сказочные дела» не разбудили во мне никаких воспоминаний. Только разболелась голова, и я снова стал падать куда-то далеко, в огромную, мрачную бездну. Ломпатри обнял меня и сам стал поить с деревянной плошки, но я уже не мог открыть уст.

— Вы только пейте, господин нуониэль, только пейте.

После этого мир исчез. Не знаю, сколько я блуждал в беспамятстве, но, главное, что со временем я снова вернулся к жизни.

Я много сплю. Просыпаюсь на час-другой, и снова впадаю в беспамятство. Когда мы движемся, очень хочется пить. Даже сквозь забытьё я ощущаю, как всё во мне усыхает. На привалах жажда слабеет. Но сны и видения одинаково сильны и непонятны в дороге и на отдыхе. Я отчётливо помню свой последний сон. Видение было столь ярким и ощутимым, что мне казалось будто бы оно — это моя настоящая жизнь, а всё, что происходило взаправду — игра воображения. Я стоял в огромной зале. Белый свет струился из высоких узких окон, отпечатываясь на каменном полу косыми полосами. Кроме этих косых, холодных лучей, кругом — лишь мрак. Густой мрак, стремящийся сожрать и окна, и каменный пол, и стены, и меня самого. Я понимал, что окружающая тьма хочет схватить льющийся из окон свет, сжать его своими лапами крепко-крепко. Лучи света треснут, потом вовсе сломаются и рухнут осколками на пол, выложенный из немых надгробных плит. И когда я уверовал в то, что это вовсе не сон, а явь — видение закончилось, и я очутился в красной палатке, по которой стучал проливной дождь.

Ломпатри, голый по пояс, сидел на табуретке у входа под навесом. Он глядел в открытое поле, где хлопотал его слуга: Воська шлёпал по лужам, стаскивая пожитки с телеги и пряча их под неё, чтобы не намокли под дождём. Из палатки я увидел, как к нашему лагерю приблизился всадник. Он был одет так же бедно, как и Воська. Всадник быстро спешился и, не мешкая, зашёл в палатку. Озябший от проливного дождя, он стал снимать с себя мокрую одежду и греться у очага, выложенного камнями посередине палатки.

— Это Закич, — сказал мне Ломпатри, поправляя шкуры, под которыми я лежал. — Он наш коневод. Помните, господин нуониэль?

Мокрый до нитки коневод Закич повесил свою куртку и рубаху на шесток у очага и приблизился ко мне. Он легонько коснулся пальцами моей перевязанной шеи.

— Будем менять, — сказал он, глядя на бинты. — Кашля не было?

— Он идёт на поправку, — ответил Ломпатри. — Как там впереди?

— Идёт на поправку, — недовольно повторил Закич. — А впереди ничего хорошего. Пара деревень — обе пусты. Думается мне, что в этом краю наглухо засели разбойники. Вот, раздобыл в одной из деревушек карту здешних мест.

Он достал из кармана своих широких штанов влажный кусок тонкой кожи, перевязанный бечёвкой, и подал его хозяину. Ломпатри, почёсывая бороду, стал разглядывать карту.

Коневод Закич был обычным мужиком, но, на фоне крупного и плечистого рыцаря, выглядел маленьким и неказистым. Молодость его закончилась уже давно, но вот зрелым он, похоже, так и не стал. Он принадлежал к тем людям, которые из молодцов постепенно превращаются в стариков, минуя средние лета. Волосы у него росли жиденько, как и завивающаяся кудрями бородка. Глубоко посаженые глаза чаще смотрели не на собеседника, а вниз, при этом брови его чуть ли не смыкались над переносицей, но не оттого, что так посажены, а потому, что Закич почти всё время хмурился.

— Хорошего мало, говорю тебе, — продолжал коневод, вернувшись к огню разбирать свою дорожную сумку. — Есть ещё там на полночь одна деревушка. Но я до неё не пошёл — далеко. Да и боязно. Разбойник — это не по моей части. Схватят меня — кто будет ставить на ноги нашего зверушку?

— Закич! — рявкнул на него Ломпатри.

— Молчу, молчу, — стал извиняться тот. — Только тебе, господин рыцарь, пора бы привыкнуть, что все эти любезности — не про меня. Я своё дело знаю, этим и будь покоен.

— За конями ходить твоё дело, — не отрываясь от изучения карты, сказал рыцарь.

— Да будет тебе известно, господин рыцарь, что кони и люди, ну и зверушка, нуониэль наш — господин нуониэль — по сути одно и то же. Кожа, кости, внутренности всяческие — всё у нас и у коней одинаково работает.

Тут он глянул на меня с некоторым недоумением и продолжил:

— Вроде так должно быть. Только вот выходит, что не так.

Закич подошёл к рыцарю и гляну на карту.

— Что думаешь по поводу этой крепости? — спросил коневод, указав пальцем на маленькую башенку, нарисованную на карте.

— Форт, — ответил Ломпатри. — Граница провинции Дербены. Точнее, граница королевства Вирфалия. И всего Троецарствия.

Закич достал из сумки бинты, жестяные коробочки, ступу и пестик. Из деревянного сундучка, он вытащил кожаный свёрток с медицинскими инструментами.

— Я вот что думаю, — сказал Закич, — У нас Троецарствие, а состоит оно из трёх королевств. Да и правителей мы называем королями, а не царями. Думаю, надо назвать всё Троекоролевствие.

— Ты думай меньше, — ответил на это Ломпатри. — Гляди, и дело скорее соспорится.

Закич фыркнул и помог мне сесть, подложив за спину гору шкур и остального тряпья, на котором я лежал. Всё вокруг помутнело и поплыло. Звуки стали тише, а слова Закича и Ломпатри некоторое время сложно было различить в нарастающем гуле. Я ощутил, будто проваливаюсь ниже и ниже в огромную пустоту. Затем в нос ударил резкий запах то ли цветов, то ли какой-то травы, и я снова чётко увидел перед собой Закича.

— Не хочу, чтобы ты терял сознание, — услышал я, уже после того, как его губы перестали шевелиться.

Он снова поднёс к моему лицу маленький пузырёк с зелёной жидкостью, и едкий запах трав снова пробрал меня до самых пят. Закич обратился к рыцарю. Тот ответил. Слов я не разобрал. Потом снова заговорил коневод, но первых его слов я тоже не понял.

— Ну ладно короли, — наконец донеслись до меня его слова. — А жрецы? Почему они жрецы? Да и с магами всё как-то странно.

— Других забот у тебя нет, как задавать странные вопросы! — буркнул в ответ рыцарь.

— Видишь ли, господин рыцарь, — говорил Закич, осторожно разматывая бинт на моей шее, — Я, конечно, уважаю и магов и жрецов как умных и даже мудрых представителей нашего мира. И я нисколько не умаляю их важности в государственных делах. Однако, верить я привык явным вещам. Маги не предоставляют доказательств того, что где-то есть ещё миры, населённые людьми и прочими существами. А жрецы напротив: предельно чётко обосновали свою позицию относительно уникальности, как нашего мира, так и человека среди прочих существ. Маги говорят: есть другие, равные нам существа, но показать не можем. А жрецы говорят: нету, а если есть, то покажите нам, и мы признаем за вами правду. Конечно человек существо уникальное, но я всё же против праздничных казней сказочных существ. Надо судить людей и других тварей, по поступкам. Вот наш господин нуониэль, к примеру, ничего плохого не делал. Разве что тогда на перекрёстке...

— Перестань трепаться! — обрезал его рыцарь.

Закич осёкся. Но не оттого, что на него рявкнул Ломпатри. Коневод снял последний слой бинта и увидел рану. Я понял это не столько по его лицу — всё было как в тумане — сколько по холодку, пробежавшему по горлу в грудь. Приблизился Ломпатри.

— Отойди! — скомандовал Закич. — И убери отсюда эту грязную карту!

— Что там? — робко спросил рыцарь, делая шаг назад. — Мертвянка?

— Сколько я? Три дня назад ушёл? Думал тогда, что вы его без меня схоронить успеете.

Закич швырнул старый бинт на пол и стал ходить взад-вперёд, заложив руки за спину.

— Мертвянка! — бубнил он. — В чистых палатах, без заразы, с должным уходом раны бы уже начали стягиваться. Неделя! Неделя — это срок. Хоть каплю, но начали бы. Загрубели! Почему в дороге не кровоточат? Должны, а не кровоточат. И мертвянка пошла бы.

Он присел у костра и стал водить руками над углями так, что языки пламени полностью съедали кисти. Затем коневод метнулся ко мне и стал обрабатывать рану.

— Крови нет, заразы нет, но рана не заживает, — сказал Закич. — Ну ничего.

Он достал из-за пазухи свёрток и стал аккуратно разворачивать его.

— В пути собрал, — с улыбкой рассказывал он. — Синий вереск. Много его тут в долине. Ночью хорошо собирать. Огонь факела его зело выхватывает из потёмок. Сейчас ночью хорошо! Пока Луны нет.

— Ну ты про Луну полегче. Помалкивай.

Закич положил веточки в ступку, плеснул туда же маслянистой жидкости из бутылочки и стал работать пестиком.

— Странный мы народ в Троецарствии; в проклятье Гранёной Луны верим, а в богов не очень.

— Может, оттого, что боги не появляются на небосводе каждый год? — спросил Ломпатри.

— Что вижу, в то и верю, чего не вижу — того и нет! Прекрасно! Знаешь, после случая на перекрёстке, господин рыцарь, ты сильно изменился — сказал Закич, с ноткой презрения.

Он говорил, что-то ещё, но я уже не различал слов. В глазах мутнело. Рыцарь, огонь и белые полосы бинтов улетали во тьму. Звуки стихали. Перед тем как окончательно потерять сознание, я услышал голос Закича:

— Сейчас может немного жечь.

Затем он наложил бинт, пропитанный синим вереском и в мою шею будто вошла огромная железная игла, ледяная и пылающая одновременно. Боль лишила меня чувств.

Во мраке я увидел очертания башни из чёрного камня. Я в стране, окутанной мраком. Я хочу кого-то увидеть. Кого-то мёртвого. Мне это необходимо, чтобы снова стало тепло и светло. Меня сильно откинуло куда-то назад, и я открыл глаза.

Передо мною раскинулось небо — знакомое серое небо. Знакомая осень. Повозка так же тряслась по избитому волоку. Рыцарь, палатка, синий вереск — всё это прошло со мною через страну грёз и не исчезло, чего нельзя было сказать о моей остальной жизни, всё ещё остававшейся загадкой. Появился Воська. Увидев, что я очнулся, он заулыбался и помог мне сесть. Он откупорил бурдюк и дал мне испить воды.

— Господин нуониэль, вам необходимо больше пить, — сказал слуга детским голоском. — Господин коневод Закич сказал так.

В тот момент было хорошо. Боль ушла, а мир стоял на месте: он не крутился, как раньше и не исчезал, сменяясь тьмой забвения. Моё тело вернулось ко мне. Носом я ощутил холод утреннего воздуха. Озябшие пальцы ног почувствовали сырость, а спина — удары деревянной повозки, прыгающей по кочкам. Я шёл на поправку. Может быть, синий вереск помог?

Воська спрыгнул с повозки и, не спеша, пошёл рядом: повозка двигалась медленно. Слуга плеснул из бурдюка чуток воды в лоханку. Зачерпнув оттуда, он обмочил себе лицо. Потом вытащил из-за пояса нож и поскоблил пальцем по острию. Увидев, что я наблюдаю за ним, Воська снова заулыбался.

— Бриться, — объяснил он, показывая на нож. — Всё должно быть в порядке. Кираса в порядке, тележка в порядке, Воська в порядке. В телеге трясёт, и я боюсь обрезаться. А так — пешком — всё будет в порядке.

«Сколько хлопот, — подумал я тогда. — Почему же он не брился утром, кода только встал?»

— Утром я не могу бриться, — продолжил Воська, — кто-то ведь должен коней запрягать, палатку собирать. Такой порядок. Ну да! Как вам знать! Вы же господин. У вас тоже слуги есть — сразу видно. Вы сам не слуга, оттого и не знаете, когда подневольному человеку просыпаться срок. Сначала встал — господина в день ввёл, а потом и сам просыпайся. Вам неведомо. Вы знатный господин. Много слуг. Но вы хороший господин. Не из тех. Вообще есть разные господа: одни стыдятся того, что они господа, а другие считают, что слуги должны стыдиться того, что они слуги. Вы из первых. Если хотите, я и вас побрею.

Озарённый улыбкой он посмотрел на меня, как бы оценивая объём требуемого бритья. Тут его как током ударило. Он помрачнел, отвернулся и стал дальше скоблить свою морщинистую щёку. Я пошевелил рукой: пальцы слушались. Я пощупал подбородок. Вместо недельной щетины, пальцы коснулись чего-то мягкого, похожего на гладкую шерсть, но только толстую и холодную, хрупкую и шуршащую. Я сжал пальцами одну «шерстинку» и оторвал её. Посмотрев на то, что оказалось у меня в руке, я испытал странное чувство. Это была маленькая травинка, зелёная, но уже теряющая соки, вот-вот готовая стать жёлтой и безжизненной, как полевые травы в конце месяца листобоя. Мне стало тревожно оттого, что эта трава, росшая на моём подбородке вместо бороды, не вызывала у меня никаких воспоминаний. Я посмотрел на Воську и его грязные локоны, жидко-спадающие на худые плечи. Над своим лбом я нащупал нечто более твёрдое и толстое. Потянув это вперёд, я увидел, что держу в руках веточку лиственницы. Тонкая ветвь с нежными, чуть пожелтевшими иголочками. Над ушами и на затылке, вместо волос, как у старого Воськи, я нащупал такие же веточки, росшие вплотную друг к другу. Веточки оказались нежными и чересчур мягкими для обычных древесных веток. Я мог с лёгкостью запустить в них пальцы.

Воська снова посмотрел на меня, отложив свой утренний туалет.

— Отдыхайте, господин нуониэль, — с опаской сказал он. — Всё будет в порядке!

Так я и узнал, что нуониэлями называют существ, у которых вместо волос на голове растут веточки деревьев. Если ты не помнишь сам себя, то либо тебя здорово тюкнули по голове, либо ты был такой отъявленной дрянью, что твой разум отказывается вспоминать прошлое, предлагая начать всё сызнова.

Я сидел среди мешков, шкур и прочего походного хлама, пытаясь понять, не могу я вспомнить былого или не хочу. Воська, должно быть, решил, что я ищу свои пожитки. Он вытер бритое лицо, запрыгнул на телегу и подвинул ко мне тяжёлый сундук, к низу которого были прибиты два небольших колеса и две длинные рукояти. Скорее всего, он предназначался для того, чтобы его катили перед собой как садовую тачку.

— Ваше добро, — сказал Воська. — Всё сохранено в особливом порядке. Желаете осмотреть?

Я медленно кивнул. Воська повернул щеколду на крышке и отворил сундук.

— Здесь у нас запасной плащ, — сказал он, доставая перетянутый тесьмой тёмно-зелёный кулёк. — Стираный. Есть обмотки для ног. Вот накидка из лисьей шкуры. И ещё несколько кульков с сушёными травами.

Он подал мне один из них. Я развязал его и пощупал сухие листья. Эта потемневшая труха не имела запаха и легко рассыпалась вокруг, подхваченная степным ветром. Завернув траву, я отдал её Воське. Слуга снова запустил руку в сундук.

— Вот несколько пустых бутылочек, размером не более пальца. А вот

это для письма, — деловито сказал он, достав коробочку с расщеплёнными тростинками и грязную чёрную бутылку с тушью. — Всё сохранено и содержится в порядке. Можете быть спокойны!

Он закрыл сундук и отрыл из-под шкур большой берестяной футляр. К футляру был приделан ремень: вероятно, столь большую вещь предполагалось носить за спиной. Воська снял крышку с футляра и подтащил его ко мне, чтобы я сам достал оттуда свои вещи. Внутри я обнаружил берестяные и папирусные свёртки. Я аккуратно вытащил один из них и развернул. Лист полнился неясными знаками. Эти символы, сложенные из нескольких пересечённых линий, походили на маленькие чёрные звёздочки. Я вглядывался в текст, но не понимал смысла знаков. Мысль, что писал это скорее всего я, тяжело отзывалась в моей душе тоской. Я достал папирус побольше. Это была карта. Береговые линии, поселения, реки, горы, леса и болота, детально отмеченные пунктирные линии дорог. Карта показалась мне если и не знакомой, то какой-то родной.

Я долго сидел, глядя на карту и пытаясь хоть что-нибудь вспомнить. Сердце застучало сильнее, а голову вновь пронзила нестерпимая боль. Руки одолела дрожь, а в глазах стало мутнеть. Воська, заметив, что меня сильно укачивает, аккуратно забрал у меня папирусы, свернул их и спрятал в берестяной футляр. В этот миг жёлтая берёста показалась мне очень знакомой — будто я видел её раньше. Снова нахлынуло волнение. Я потерял сознание, а когда очнулся, мы уже не двигались. Теперь я лежал на шкурах возле валуна, а Ломпатри стоял рядом и откупоривал бурдюк, чтобы дать мне воды.

— Что ты сделал? — кричал он на Воську.

Слуга бегал вокруг телеги, размахивал руками и пытался оправдаться, рассказывая, что просто показывал мне вещи.

— Подземные твари! — выругался Ломпатри. — Скачи немедленно вперёд к Закичу; пускай возвращается. Нет! Сначала поставь палатку: положим его туда.

Воська скинул с телеги тюк с палаткой и, спотыкаясь, падая, ругаясь, занялся делом.

— Что ты ему показывал?

— Всё, — ответил Воська, встав как вкопанный.

— Как всё?

— Сначала плащ, потом пустые бутылочки, потом карты, — сказал слуга, подойдя к телеге.

Рыцарь нависал над Воськой, как штормовая волна над берегом. Слуга ёжился и виновато опускал глаза. В моменты, когда Ломпатри гневался, его красивое лицо искажала лютейшая гримаса. А гневался он всё чаще. И чем дальше мы ехали, тем реже лицо благородного рыцаря казалось мне красивым.

— Палатка! — заорал на него Ломпатри.

От этого крика Воська подпрыгнул, попятился, споткнулся и бухнулся на пятую точку. Ещё больше испугавшись, он пополз на четвереньках к брезенту и стал спешно расправлять его на траве. Ломпатри дал мне воды. Я закрыл глаза и постарался дышать ровно. Сердце успокоилось. Открыв глаза, я взял рыцаря за руку, чтобы он не переживал за меня. Ломпатри перевёл дух, и сам отпил из бурдюка. Он запрыгнул на телегу и сел на сундук.

— Знаете, господин нуониэль, — начал он, — может, о прошлом лучше не вспоминать? Раз судьба занесла нас в эту холодную долину, видать не всё-то у нас в жизни гладко шло. Я владел замком, собирал десятину с трёх деревень, а телеги с бочонками тянулись от моих виноградников до замков королей Варалусии, Вирфалии родной моей Атарии и даже за Сарварское море. Я командовал войском! Да, я гремел! У меня было всё, а сейчас я сижу на гнилой телеге и ругаю своего последнего слугу. Настоящий странствующий рыцарь без кола и двора! Хотя, какой я теперь рыцарь? Видите, господин нуониэль, думы о прошлом, даже о самом прекрасном, не приводят ни к чему хорошему. Лучше уж жить сегодняшним днём.

Он спрыгнул с телеги и зевнул.

— Мне ещё повезло, — сказал Ломпатри бодро, — у меня есть коневод! Простолюдин, меня не уважает, но всё лучше, чем ничего. Будет монета, найму порядочного. Сына какого-нибудь жреца! А что? Эти скромные, воспитанные. Знают, что такое уважение и в травах разбираются.

Рыцарь резко окликнул своего слугу:

— Воська! Ну что ты там копаешься?

— Сейчас всё будет в порядке, господин, — отвечал Воська, гремя железными колышками.

— Отдыхайте, господин нуониэль, — коснувшись моего плеча, сказал Ломпатри. — И не думайте о прошлом. Там мало светлого.

Слова Ломпатри доносились до меня откуда-то издалека. Голова кружилась и болела. Мне казалось, что меня мотают из стороны в сторону гигантские, невидимые волны: перед глазами всё вертелось и плыло. Но мыслил я чётко и значения слов рыцаря понимал лучше, чем он сам. В памяти этого озлобленного на мир и судьбу человека были сведения и о моей жизни. Пусть он знал немного, но для голодного и крупинка — снедь.

Он уже собирался отойти от меня, но я успел схватить его за руку. Рыцарь посмотрел на меня.

— Чем я могу помочь, господин? — строго спросил он. Я почувствовал, что он сильно напрягся. Я кивнул.

— Мне что-то сделать? — снова спросил рыцарь. — Я не понимаю.

По-видимому, он хотел уйти, но я твёрдо держал его за руку. Я даже не пытался заговорить; всё, что я мог — слегка кивнуть или же мотнуть головой.

Воська кинул на землю железные колышки и подошёл к нам.

— Он хочет, чтобы вы помогли ему, — сказал слуга.

— Без тебя вижу, — прорычал Ломпатри.

— Господин нуониэль, — обратился ко мне Воська, — попробуйте показать нам.

Я стал водить в воздухе другой рукой, касаясь то Ломпатри, то себя, указывая на сундук и карты.

— Вы хотите, чтобы мы показали вам остальное? — ласково спросил Воська, будто бы я несмышлёный ребёнок, а он взрослый.

Я кивнул.

Воська забрался на телегу и так же суетливо, как расставлял палатку, начал рыться в вещах.

— Плащ был. Тут шкуры. Карты тоже показал. Яблоки вообще не то.

Ломпатри молча и неподвижно наблюдал за слугой. Я посмотрел рыцарю прямо в глаза, но он сделал вид, что не замечает моего взгляда. Мне сильно нездоровилось, но даже в таком тяжёлом состоянии я смог различить беспокойство на лице рыцаря.

— Вот! — победоносно вскрикнул слуга. — Нашёл.

Воська спрыгнул с телеги и подошёл к нам. В руках у него был длинный свёрток из грязной тряпки, перехваченный в трёх местах бечёвкой.

— Ваш меч, — сказал Воська, подавая мне свёрток. — Ножны... Не было ножен. Тряпочка была. Я только верёвочкой обвязал. Дойдём до людей, купим кожи — сошью вам ножны.

«У нуониэлей ножны из бересты», — пронеслось у меня в голове.

— Кожаные подойдут? — спросил Воська.

Касаясь руки Ломпатри, я почувствовал, как кровь в нём стала бежать быстрее. Может быть, он опасался, что я что-нибудь вспомню? Я снова посмотрел ему в глаза.

— Подойдут кожаные? — спросил меня Ломпатри.

Ножны из бересты... Странные воспоминания. Он и не знает, что подойдут только берестяные! Я кивнул; пришлось согласиться с тем, что предлагают.

— Слава всемогущим! — вздохнул Ломпатри и погладил меня по руке.

Я же взял меч и стал его рассматривать. Мягкая и крепкая рукоять была обвязана тёмной кожаной лентой. На самом конце рукояти сиял красный лал похожий на миниатюрную гору или скалу. Сама поверхность прозрачна как вода, но в глубине камень горел красным.

— Похоже на кубик льда, который лежит на тёртой красной смородине, — с улыбкой сказал Воська, тоже рассматривая камень.

Ломпатри схватил Воську за руку и отдёрнул прочь. Слуга еле устоял на ногах. Он злобно глянул на своего господина и стал потирать руку, которая теперь сильно болела.

— Готовь палатку, холоп, — рявкнул Ломпатри.

— Да, господин, — угрюмо ответил Воська.

— Да прежде ножен позаботься о ремешках на мою кирасу. Быть делу — а облачиться не во что.

Моя новая жизнь оказалась запутанной. Я, как новорожденный, глядел по сторонам и не понимал, где нахожусь, что делают люди вокруг меня. Почему в моей памяти всплыли берестяные ножны, а прекрасный камень, равных которому ещё поискать, не напомнил мне ничего? Почему сны, лишённые смысла, кажутся яснее того, что окружает меня в действительности? Что произошло на упомянутом Закичем перекрёстке? Почему мои спутники пытаются сохранить мне жизнь, но опасаются моего прошлого? Почему сказочных существ надо казнить? Являются ли нуониэли достаточно сказочными? Куда эти люди меня везут? И почему я нуониэль?

продолжение следует...

Глава 2 «Скол Йоки и Лорни»

Паренёк бежал по лесу сломя голову. Он спотыкался о корни, терял равновесие, налетал на деревья, продирался сквозь заросли бузины. Юношу звали Лорни, и случилось это за десять лет до того, как на здешних дорогах появилась скрипучая телега рыцаря Ломпатри с полуживым нуониэлем.

Бегущий по лесу человек в здешних краях — большая редкость. И действительно, провинция Дербены – спокойное место: не случалось здесь в давнодавние времена великих сражений, не рождались тут ни богатыри, ни злодеи. Даже прекрасных дам никто не умыкал. Эритания — огромный мир, и заберись ты в самый отдалённый уголок — сыщешь подобных историй с похищением принцесс, королевен и прочих красавиц с три короба. Остановишься, бывает, на ночлег в компании охотников, где-нибудь на северных равнинах Симпегалиса, спросишь, что это за башня из чёрного камня виднеется на холме. А охотники в ответ целую легенду расскажут. Причём именно о похищении некоей прекрасной девы. Рассказывать будут долго, во всех подробностях, и каждый из них гордо вставит в общее повествование своё собственное замечание, незначительную деталь, без которой, впрочем, подобные легенды не были бы столь очаровательными. Особенно ночью под открытым небом у потрескивающего костерка. А если сдосужиться побывать далеко на юге, по другую сторону Найноэльского моря, то там, на зелёных холмах Айседолиса, у костра повстречаются уже не вольные охотники, а пастухи. Но и с ними, на привале можно услышать историю похищения принцессы злым чародеем. И всё, о чём пойдёт речь, будет происходить именно в тех краях, а каждый из пастухов с лёгкостью укажет дорогу к развалинам старого замка, где жила принцесса и прикинет, сколько туда дней пути.

А вот в королевстве Вирфалия старца, знающего легенду о похищении, надо уже поискать. И если найдётся такой, то речь он поведёт не о своей земле, а о неком тридевятом царстве: ведь в Вирфалии своих забот полон рот, и на сказки времени совсем не остаётся. Шаткий мир с соседними Варалусией и Атарией зиждился лишь на потрескавшемся сургуче печатей трёх королей. Жрецы рьяно насаждали новые верования и пылко искореняли вольнодумство, вешая на площадях любого, подозреваемого в колдовстве. А если крестьяне какого низкорослого человека сочтут гномом — сдадут королевской страже за серебряник. Гнома повесят прилюдно в тот же день, а серебряник незамедлительно будет пропит в ближайшем трактире, за упокой души маленького человека. Но в большинстве случаев простому народу было не до гномов, не до колдунов, не до сказок и даже не до богов. Жизнь в Троецарствии кипела, и кипела она кровью, которую больше прочих проливали самые бедные и самые низкородные люди. Летописцы Вирфалии, Варалусии и Атарии утопали в работе: где междоусобица, где бандитский набег, где пожар. И всё надо описать — кто, кого и за что. А затем отправить летопись в архив, куда очень часто наведывались благородные господа, чтобы сыскать повод для очередной войны.

Что до провинции Дербены, находившейся на севере Вирфалии, то она напротив выпадала из общего ритма. На события провинция была столь бедна, что любой бегущий по старому Стольному Волоку юноша мог вызвать в местных деревнях неслыханный ажиотаж и тревогу. Юноша Лорни бежал, конечно же, не по Волоку, а в густом лесу. Увидели бы его жители близлежащего селения — толков родилось бы на месяц. А если самому Лорни сказать, что через десять минут произойдёт событие, которое повлияет на жизнь каждого в провинции Дербены, изменит её облик на многие века, заставит всех картографов мира переделывать карты, а пастухов и охотников позабыть истории о похищениях принцесс — он бы лишь отмахнулся и поспешил дальше за своим другом Йоки.

Йоки ушёл из дому шестого дня, и куда направился — одним богам известно. Но так как в Троецарствии с верой в богов туго, паренька стали искать самостоятельно, не уповая на высшие силы. Куда же можно направиться в Дербенах? Здесь куда ни глянь — всё одно: поля, плакун-трава и еловые рощи. Скукота! И разницы, в каком направлении двигаться, особой нет. Может быть, от этой дербенской скуки Йоки и стал мечтателем. Жил он в своём мире, говорил сам с собою, занимался дни напролёт чем-то, понятным лишь ему одному. Мать — старая женщина, ослабленная постоянными болезнями, давно перестала просить сына выполнить хоть какую-то работу по дому. А соседи промеж себя прозвали Йоки дурачком и относились к нему снисходительно. Когда мать-старуха побежала с криками по деревне, все шибко удивились. Привыкшая к тусветности сына мать обычно молчала и не выносила своего горя из избы. Тут же её как прорвало: плачь, крики о помощи и сердечная тревога. Видно, душою она почувствовала, что на этот раз Йоки действительно в настоящей беде, и сам ни за что не выпутается из истории, в которую попал то ли по глупости, то ли по простодушию.

Деревенские разделились на группы и принялись прочёсывать окрестности, заглядывая под каждый камень. К ночи по всей округе светлячками танцевали факелы. Искали местного умалишённого до рассвета. Затем разошлись по домам. Отдохнув от ночных поисков, юный Лорни взял бурдюк с водою, две буханки хлеба и сообщил отцу, что снова отправляется искать друга. Отец, человек старых принципов, ничего не сказал сыну. Не проронив ни слова, он вытащил из сундука кожаные сапоги с блестящими брошками и показал спрятанный в голенище маленький кинжал. Лорни поменял потёртые мальчишеские лапти на мужскую обувь, обнял отца и отправился в путь. О чём молчал отец Лорни, пареньку прямо высказал звездочет Мирафим. У него Лорни обучался грамоте, алхимии и, как говорил сам Мирафим, прочему Учению. Звездочета Лорни повстречал на выходе из деревни.

— Как же занятия, молодой человек? — прокричал эксцентричный старик, видя, как юнец, сдвинув брови, чтобы казаться серьёзнее, широко шагает через канаву. — Вернётся ваш полоумный. Никуда не денется. А время летит. Не успеешь оглянуться — с бородою будешь. Усохнет голова, придёт осень в сердце — ни одно семя не взойдёт.

Старик ещё долго кричал о пользе своевременного просвещения, но Лорни просто шёл вперёд, не обращая внимания на учителя. Молодой человек сам не мог ответить, почему должен, во что бы то ни стало, найти Йоки. Одного чувства дружбы было недостаточно для того, чтобы объяснить стремление разыскать односельчанина. Если бы пропал сам Лорни, вряд ли бы чудаковатый Йоки отправился на поиски товарища. Шагая по равнине, промокший по пояс в сырой плакун-траве, Лорни думал совсем не о том, куда мог отправиться Йоки, а о том, как будет расспрашивать его при встрече. Сначала Лорни накинется на него с укорами и, может быть, даже поколотит. Затем, расскажет, как вся деревня ищет его уже который день. И под конец, как бы невзначай, заметит, что ему, мол, тоже хочется взять и уйти куда-нибудь, никому не сказав ни слова. Лорни также придумал и вопрос, который он задаст, не другу Йоки, а самому себе, но вслух: «Интересно, будут искать?» После этого Лорни задумал, что выдержит долгую паузу. Тут Йоки и мог бы сказать, что сам он точно отправился бы на поиски. А мог бы и смолчать.

Лорни так и скитался бы по равнинам до тех пор, пока не кончился бы взятый с собой хлеб, но ему повстречались охотники. Они видели прошлым днём «придурковатого мальца», несущегося сломя голову на север. Лорни пошёл к тем местам, где охотники наткнулись на Йоки, и очень быстро отыскал след друга. Высокая полевая трава, тяжёлая и сочная, широкой полосой клонилась к земле, причём примята она была не в одну сторону: Йоки имел привычку хлестать траву палкой, когда ходил по полям. Он сражался с ней, как с лютым врагом. Такой след нашёл бы и ребёнок.

Заночевал Лорни прямо в поле. Раз в год они с отцом ходили в городишко Дербер сбывать кожу — дорога занимала пять дней. От отца Лорни перенял, как располагаться на ночлег в высокой траве. Он собрал высокую траву в пучок, завязал макушку и примял к земле. Получилась невысокая стеночка. Затем, Лорни сделал ещё несколько таких стеночек друг напротив друга. Потом, он связал макушки воедино и получился низкий и узенький шалаш, куда он смог вползти и спокойно переночевать. Последовал ещё один день пути и очередная ночь в чистом поле, а к полудню третьего дня пути он вышел на дорогу. Это была, как говорили местные, «Большая дорога» — волок, лежащий через всю провинцию Дербены. Тот самый Стольный Волок, тянущийся через всё Троецарствие. Он шёл от стольного града Вирфалийского царства до форта «Врата», находящегося далеко на северо-западе, в горах, отделяющих эту приграничную провинцию от Сивых Верещатников. Никто из деревни Лорни не бывал в тех далёких краях. Говорили, что там лютые холода, бесчинствуют разбойники, и совсем не растут деревья.

Лорни перешёл дорогу и поспешил дальше вслед за Йоки. К вечеру паренёк из деревни Степки вышел к Ельновкам — густому лесу богатому пушниной и грибами. Тут он встретил смолокуров, которые, как выяснилось после непродолжительного разговора, видели Йоки ещё утром. Оказалось, беглец упорно шёл на север через лес. Лорни хотел было двинуться дальше, но мужики убедили его переждать ночь. По словам смолокуров, восточнее их стоянки в лесу начинался каменистый овраг, секущий Ельновки добрых десять, а то и двенадцать вёрст. Мужики посоветовали идти по оврагу, а не по мшистому бору. И если Йоки не сворачивал со своего северного направления, то, как считали смолокуры, догнать его можно будет уже к завтрашнему вечеру.

Проснувшись задолго до рассвета, Лорни смастерил себе факел, затеплил его от горевшей вовсю нодьи и двинулся в путь. Паренёк очень скоро отыскал овраг и проворным шагом пустился вперёд по белым, круглым булыжникам. Около полудня он решил встать на привал. Лорни поднялся из оврага в лес, но только он собрался скинуть дорожную сумку, как на глаза ему попался сломанный куст иван-чая. Юный следопыт огляделся и заметил прибитый к земле репей. Растение загубили недавно: цветки ещё не успели увянуть. Не останавливаясь, Лорни продолжил путь, однако ещё до обеда он выбился из сил. Не в состоянии продолжать погоню, паренёк из Степков заложил костёр, сделал шалаш из еловых веток, напился из ручья и съел половину последней буханки хлеба. Остаток дня Лорни пролежал на мхе, клюя чернику и бруснику. Было тепло и сухо, ветер качал верхушки елей, но внизу, у самой земли, воздух не двигался, и пахло хвоей. Солнечные лучи мягко играли в дыме костра. Паренёк вспомнил, как звездочёт много и неинтересно рассказывал об этих самых солнечных лучах, писал о них книгу и постоянно размышлял об их природе. Глядеть на них вот так, лёжа под соснами, на воле, оказалось куда приятнее, чем познавать их суть, сидя среди тусклых огоньков жировых лампадок. Лорни припомнил все свои прошлые отлучки из дома. Выходило, что так долго он ещё не путешествовал самостоятельно. Внутри вдруг возникло ощущение своего совершенства и победы над природой. Жизнь в тот момент казалась великолепной.

На Ельновки опустилась ночь. К этому времени Лорни отдохнул, набрал поблизости грибов и устроил себе пир у костра. Йоки был слабее его и тоже не мог без привала. Юный следопыт верил, что завтра обязательно настигнет своего друга ещё до полудня.

Проснулся Лорни от навязчивого гомона птиц. Щебетать птахи занялись часов с четырёх, когда в затухающем костре ещё виднелись язычки пламени, а травы покрывались росой. Потирая озябшие руки, Лорни сел у костра и смочил рот остатками воды. Он доел копчёные грибы, насаженные вечером на палочки и подвешенные над углями. Когда сонливость ушла, Лорни понял, что, несмотря на пение невидимых птиц, вокруг стояла исключительная тишина. Иволги, соловьи и скворцы наперебой вещали на всю округу, но голоса их были частью тишины лесов. Той самой тишины, в которой нет ничего лишнего, нет суеты и треволнений больших дорог, блеяния скотины и воплей деревенских сорванцов. Здесь были только птицы и ветер, нашёптывающий макушками деревьев своё тысячелетние заклятье жизни и изменения.

Внезапно юный следопыт услышал далеко впереди треск сучков. У Лорни не возникло сомнений — это его друг.

— Йо-оки! — крикнул Лорни и замер. Треск сучков прекратился, но через некоторое время кто-то там впереди снова наступил на сухую ветку.

— Это он, — сказал сам себе Лорни и побежал со всех ног.

Иногда он останавливался и прислушивался. Раз за разом за деревьями раздавался треск, будто бы зверь или человек спешно рвался вперёд. Лорни настигал свою цель. Паренёк звал своего друга, аукал, уворачивался от колючих веток. В какой-то момент, ловко перепрыгивая бурелом, он подумал, что довольно лихо бежит по такой густой чаще. Не успела тщеславная улыбка сойти с его лица, как следопыт споткнулся и рухнул в густой мох. Мгновение Лорни лежал, уткнувшись носом в зелень. Потом, пытаясь встать, заметил, как за ним с земли из-подо мха поднимается странная коряга. Эта коряга одним концом уходила в землю, а другим пронзала его плечо. Сучок медленно вышел из-под кожи, оставив после себя рваную рану и ужасное жжение.

Лорни издал жалостный стон. Сквозь дыру на рукаве он увидел, как глубокая рана быстро наполняется кровью. Лорни прижал рану кулаком, отполз к ели и прислонился спиной к стволу. Кровь сочилась сквозь сжатые пальцы.

«Глубоко», — подумал паренёк. И тут ему показалось, что мир вокруг стал совсем не таким, как до ранения: всё будто вымерло. Облака исчезли, но солнце не сияло. Ветер стих, но макушки деревьев продолжали бесшумно покачиваться. Казалось, надвигалась большая гроза, однако воздух оставался свежим и лёгким, а птицы, которые обычно страшатся грядущих раскатов грома и затихают перед непогодой, теперь пели, как ни в чём не бывало.

«Вот оно, — пронеслось в голове Лорни. — Ухожу в мир иной. Всё другое. Всё в ином свете. Тускнеет. Как же тебя звали, бог смерти? Не помню. Что же ты, бог, медлишь? Начинай плести свои белые нити».

Лорни зажмурился, а потом резко открыл глаза. Но белых нитей, которые обычно видятся умирающим, перед глазами не оказалось. Похоже, бог смерти обиделся на то, что его имя позабыли.

Совсем близко послышались шаги. Лорни в ужасе обернулся и увидел, как чья-то рука хватает его за раненое плечо. От боли в глазах потемнело. Он издал протяжный крик, а когда пришёл в себя, увидел перед собою Йоки.

— Я ничего не знаю! — глядя бешеными глазами, сказал Йоки и стал отрывать кусок своего потрёпанного плаща.

— Подземные твари! — застонал Лорни. – Йоки, это ты.

Но Йоки схватил его за здоровое плечо, подтянул к себе и, глядя в глаза, прошептал:

— Я ничего не знаю!

— Что? — непонимающе закричал Лорни. — Я упал, Йоки. Теперь я умру.

— Не умрёшь! Мора не заберёт тебя.

— Мора? — удивился Лорни.

— Богиня смерти, — ответил Йоки.

Лорни с опаской посмотрел в глаза друга. Йоки не заметил этого взгляда, он отпустил своего преследователя и стал дальше отрывать кусок грязного плаща.

— Повторяй за мной, — говорил он, совершая непонятные действия с оторванным куском ткани и маленькими мешочками из своей дорожной сумки. — Я ничего не знаю.

— Куда ты подевался? Тебя вся деревня ищет.

Йоки достал маленький ножик и отрезал рукав, скрывавший рану. Затем блудный сын Степков извлёк из подорожной сумки небольшую деревянную шкатулку, стеклянный пузырёк и кусок льняной ткани. Он открыл бутылочку с прозрачной жидкостью, приложил к губам, а затем выпрыснул жидкость изо рта на рану. Льняной тканью он обтёр кожу вокруг. Теперь на белой руке Лорни зияла глубокая дыра, из которой медленно сочилась тёплая кровь. Йоки открыл шкатулку, где лежали цветки синего вереска. Лекарь выпотрошил всё на руку, а затем отправил растения в рот. Он старательно пережёвывал цветки, при этом издавая громкое чавканье.

— Фы нифефо не фнаеф, — вышло у него, когда Йоки попытался что-то сказать своему другу.

Лорни был готов заплакать от отчаяния. А Йоки сплюнул синюю кашицу в ладонь и резко приложил её к ране. Лорни заорал, а деревенский дурачок, не обращая на это внимания, оторвал от своего плаща длинный кусок материи и начал перевязку.

— Повторяй: «я ничего не знаю», — зарычал Йоки, как одержимый.

— Хорошо, — поддался обессилевший Лорни. — Я ничего не знаю.

Йоки злорадно усмехнулся и затянул последний узел на повязке.

— И звездочёт ничего не знает, — сказал он.

— Йоки, — взмолился его друг, — пойдём домой, твоя мать с ума сходит.

Но не успел Лорни закончить, как Йоки поднял его на ноги и потащил за собою.

— Нет времени, — тараторил он, — Просто молчи и иди за Йоки. Нет. Не молчи. Сначала признай, что твой звездочёт ничего не знает.

Лорни еле успел схватить раненой рукой свою подорожную сумку и уже на бегу признал несостоятельность своего учителя звездочёта. На самом деле верный ученик считал Мирафима самым прозорливым и мудрым человеком во всей Вирфалии. Конечно, Лорни никогда не был ни в одной из других провинций, королевства, но это не мешало ему почитать и возносить того, кто добровольно передавал ему свои знания.

Йоки тянул друга вперёд сквозь чащу. По лицу Лорни хлестали загнутые идущим впереди полоумным односельчанином еловые лапы. От грязного, драного плаща Йоки, утыканного засаленными ястребиными перьями несло дорогой, костром и потом.

— Никто Йоки не верил, — захлёбываясь от радости и еле дыша, говорил дурачок. — А всё случилось! Что ты мог знать? А твой звездочёт? Тоже мне – учитель! Чему он тебя учил? Глупостям. Забыли богов, забыли духов, забыли чудовищ. Йоки называли сумасшедшим, но теперь, когда правда открылась, с ним будут говорить не как с ребёнком. Всё это выдумки и ложь! Если бы этих деревьев здесь не было, ты бы понял, о чём Йоки говорит.

Лорни высвободил свою руку и остановился. Йоки вопросительно посмотрел на него.

— Сейчас, мы пойдём домой, — грозно сказал Лорни.

Йоки медленно подошёл к нему и опустил глаза.

— Помнишь, — тихо произнёс он, — давным-давно мы играли в «Два королевства»? Я был королём, а ты моим рыцарем. Последним: всех остальных взяли в плен. Мы встретились в лесу. Тогда ты сказал мне, что знаешь, куда бежать. И я последовал за тобой. Сегодня я знаю, куда нам надо бежать. Осталось совсем чуть-чуть.

Йоки снова бросился со всех ног. Лорни некоторое время смотрел на удаляющийся грязный плащ, цеплявшийся за кустарник. Кровь закипала в юном следопыте. Наконец, не выдержав, Лорни сжал кулаки и ринулся в погоню. Он хотел повалить друга на землю и бить, бить, бить! Уже забыв про боль в плече он бежал по мху к толще подлеска. И вот, продравшись вслед за Йоки сквозь ракитовые кусты и молодые ели, он выпрыгнул на луг и побежал. Впереди, в высокой луговой траве виднелся Йоки – он бежал, воздев руки к небесам. А в самих небесах висело нечто невообразимое. Лорни не сразу осознал, что это и долго не мог поверить в то, что видит. В небе над лугом висела чудовищных размеров каменная глыбища. Исполина выглядела настолько огромной, что весь луг, накрывала её тень. Она походила на могучий горный хребет, подобный тому, что на горизонте отделяет провинцию Дербены от Сивых Верещатников. Только горная гряда эта была перевёрнутой – вершины её смотрели вниз. Потом Лорни понял, что это не перевёрнутые горы, а осколок какой-то иной земли. Там, наверху, должно быть, есть обычные горы, поля, долины, а отсюда можно увидеть только корни мира. Наверное, если взяться копать вглубь земли, рыть дни и ночи, год за годом, вырыть огромную яму и добраться до основания, а потом пробить его и заглянуть вниз, то увидишь такие же корни своего мира, а под ними ночное небо и звёзды. Кто знает, какие земли, города и народы есть на этих, нависших над Дербенами перевёрнутых горах? И что заставило чуждый мир слететь со своего обычного пути и оказаться тут, в Эритании?

Лорни двигался по лугу, не переставая наблюдать за висевшей над головой глыбищей открыв рот. Ноги волочились по неровной земле, задевая кочки и путаясь в высоких травах. Налетев на изрядно выступающую кочку, Лорни споткнулся, упал на колени, но, не обращая на это внимания, полз дальше, дивясь исполинской громадиной. Здесь, на лугу было ужасно ветрено. Высокая трава лезла в глаза, а руки вязли во влажной земле. Лорни остановился и всмотрелся в эти странные небесные горы. Теперь, когда паренёк не двигался, ему стало ясно — это нечто вовсе не висит в воздухе, а стремительно падает. Ещё секунду назад громадина издавала едва уловимый гул, а сейчас она рассекала воздух так, что закладывало уши. Граница между этой падающей землёй и открытым небом проходила прямо над головой у Лорни. От громадины отлетали облака пыли и бесчисленный мусор из камней разного размера. Лорни поднялся на ноги и побрёл вперёд, заткнув уши руками. В его голове даже не появилось мысли бежать прочь, спасаться, предупредить своих. Невероятная картина лишила его способности мыслить и даже силиться спасать свою жизнь от неминуемой погибели. Он остановился и стал осматривать траву: где-то здесь должна лежать его подорожная сумка. Неожиданно рядом с ним в землю врезался огромный булыжник. Лорни в ужасе отпрыгнул в сторону. Что-то внутри его сжалось. Страх за жизнь проснулся, разбудив и все остальные чувства. Паренёк понял, что пропал, но всё же собрал последнюю волю в кулак и рванул к лесу, закрывая голову руками и прижимаясь к траве. Было слышно, как сзади в землю врезаются камни не меньше того первого.

Лорни так и не понял, почему в тот момент он вдруг вспомнил о Йоки. Перед глазами у него мелькала только прибитая ветром трава и светлая полоска неба где-то впереди. Возможно, он подумал о своей раненной руке, а может быть, вспомнил, как спешил только что по лесу, желая поколотить деревенского дурачка. Как бы там ни было, необходимость развернуться и бежать за другом оказалась столь сильной, что Лорни сквозь страх кинулся назад, под падающие камни.

В лицо дул сильный ветер: это воздух сверху, теснимый громадиной, врезался в землю и с пылью, травой, ветками и песком бил в глаза. То тут, то там, подбрасывая в воздух клочья земли, падали валуны. Стоял такой шум, что Лорни перестал вообще, что-либо слышать. Дальше бежать оказалось невозможно: пути стало не видать. Пыль застлала глаза, а когда Лорни удавалось на мгновение их открыть, всё вокруг оставалось чёрным, словно ночью. Несчастный паренёк попытался окликнуть друга, но теперь даже вдохнуть оказалось невообразимо трудно. Земля задрожжала. С каждой секундой удерживаться на ногах становилось сложнее. Внезапно Лорни ощутил, что кто-то дёргает его за одежду. Во тьме паренёк нащупал знакомый плащ с ястребиными перьями. Друзья взялись за руки и побежали.

Они неслись со всех ног, спотыкались, падали, ползли, вставали и снова бежали. Их окружала тьма и пыль. Мальчишки не могли дышать, видеть, слышать и говорить. Земля содрогалась с каждой секундой всё сильнее. Единственное, что они могли — держаться друг за друга и бежать туда, где, как им казалось, стоял спасительный лес.

И тут страшная сила отбросила Йоки в сторону. Лорни даже не успел крепче сжать руку товарища. Через мгновение земля резко вздыбилась, как напуганная кошка, и у Лорни подломились ноги. Паренька толкнуло вверх. Его швырнуло, будто ядро из катапульты. Во время полёта он испытал не страх, а чувство неизбежности. Когда боишься, страх сковывает твои действия, потому что ты не знаешь, что должно произойти. Чувство неизбежности рождается тогда, когда исход ситуации ты полностью осознаёшь. Предпринимать в этот момент ты тоже ничего не можешь, но не потому что ты скован страхом, отчаянием или болью. Ты бездействуешь, потому что ни одно твоё действие не имело бы смысла — ты понимаешь, что всего лишь песчинка в буране, капля в волне, разбивающейся о камни, лист в осеннем урагане.

Лорни рухнул на колючие кусты и поранил руки. Где ещё он ушибся, или какую другую часть тела повредил, Лорни и выяснять не собирался: где-то тут, в этой тьме, должен быть Йоки. Кругом продолжало грохотать, земля тряслась, в глаза и рот набивался песок. То и дело рядом в землю врезались острые камни. Йоки метнулся вперёд, натыкаясь на ели и кусты. Касаясь еловых лап, он нащупывал путь между стволами. Он поднимал ноги как можно выше, чтобы не споткнуться о корни. Вскоре стало светлее, но грохот и тряска не ослабевали. На мгновение, глянув вверх, Лорни увидел, как на вековые деревья падают скалы. Огромные гиганты, отколовшиеся от исполинского косогора, летели на лесной массив, разбивая в щепки живые деревья. Прямо над головою Лорни заметил и падающие горы. Они склонялись прямо над ним. Вся масса, упавшая с небес, нависла над лесом и готова была вот-вот подмять под себя хрупкие деревца. Лорни бежал, уклоняясь от падающих елей и камней. Внезапно, позади раздался глухой, но мощный удар. Волна звука оглушила Лорни, а ураганный ветер сбил с ног. Он ударился спиной об острые камни и ломаные ветки. Свернувшись калачиком парень закрыл голову руками и стал кричать, что было сил. Но как он ни старался, услышать себя не вышло. Тут его придавило небольшим камнем. Лорни дёрнулся от боли и закричал ещё громче. Снова в бок ударил холодный осколок. И снова мальчишка лишь вздрогнул от боли. Потом ещё несколько раз по нему попало тяжёлыми камнями, а он всё лежал и кричал. Ему было всё равно, умрёт он или нет — главное, чтобы этот кошмар наконец утих.

***

Лорни проснулся оттого, что сильно озяб. Он открыл глаза и обнаружил себя, в буреломе под слоем мелкой каменной крошки. Кругом стояла привычная лесная тишина. Попытавшись встать, паренёк понял, что тело совсем не слушается. Лорни подвигал суставами: все ли конечности целы? Руки и ноги двигались, спина не болела, шея поворачивала голову, горло цело. Он закрыл сначала один глаз, а потом другой. Оба видели. Ощупывая голову, он обнаружил на затылке ком из волос, слипшихся от запекшейся крови. Голову пронзала дикая боль. Он всё же прощупал череп: а вдруг там дырка? К его счастью, голова осталась цела.

Лорни поднялся на ноги. Голова закружилась, а к горлу подступила тошнота. Он присел, опустил голову на колени и закрыл глаза. Стало легче. Картины произошедшего во всех подробностях всплывали в памяти. Всё случилось так быстро, что теперь, сидя в груде обломков, он должен сложить заполненные ужасом мгновения в цепь событий. Лорни огляделся. Позади, за вырванными с корнем деревьями, косыми еловыми стволами без ветвей и коры возвышалась до самых облаков отвесная скала, которой не было тут ещё вчера. Нет да нет, откуда-то доносился грохот падающих камней. А вот и от самой отвесной стены откололся гигантский кусок, похожий на огромную серую сосульку и стрелой упал вниз, с лёгкостью войдя в мягкую землю чуть ли не на половину длины. Лорни никак не мог поверить, что это всё случилось на самом деле. Он отказывался признавать, что видел всё своими глазами, да ещё и чуть не погиб. Осмотрев себя, он засмеялся. Одежда стала непригодной: изорванная хуже старой половой тряпки, пропитанная кровью, она лоскутами свисала с его измученного тела. Лорни оторвал левый рукав, чтобы посмотреть на ту рану, что он получил при падении в лесу во время преследования Йоки. Повязка куда-то подевалась, а колотая рана с трудом угадывалась среди других глубоких и не очень ссадин, порезов, ушибов. Лорни снова засмеялся: тогда, увидев, что его руку пронизывает еловая ветка, он не знал, что делать, а теперь искупавшийся в собственной крови он счастлив, что вообще жив.

— Йоки! — вскрикнул Лорни, но громко не получилось. Он откашлялся и снова позвал друга, но уже в полную силу. Позади снова раздались раскаты падающих камней. Поодаль послышалось щебетание птиц и кукушки. Йоки не отзывался.

Лорни встал, забрался на выкорчёванную ель и окинул взглядом окрестности. Скала тянулась с юга на восток насколько хватало глаз. Подле неё лентой, шириной шагов в сто, шёл бурелом, плавно переходящий в уцелевший лес. Пологая местность превратилась в склон холма, с глубокими трещинами. Наверное, вонзившись в луг, эти небесные горы вытолкнули из-под себя землю, образовав вокруг это всхолмье. Из куч веток и разорванных в клочья еловых стволов торчали серые камни — острые, блестящие влагой. Там наверху, очертания упавших гор терялись в спускающемся с их тумане. Предвечерье дышало стуже и стуже. Лорни полез по бурелому, карабкаясь по сваленным елям, огибая острые валуны. Как муравей ползёт по лесной тропинке, усыпанной еловой и сосновой хвоей, Лорни часто останавливался, проваливался куда-то вниз в расселины, снова выбирался, вилял и не раз выползал туда, где уже был. Гигантская каменная сосулька, отколовшаяся сразу после того, как Лорни очнулся, была уже совсем близко. Холодный столп нависал прямо над головою. Этот мёртвый каменный великан, пристально наблюдало за тем, как маленькое живое существо силится преодолеть ещё один аршин. Лорни казалось, что у этого великана там наверху, есть невидимые глаза. Веяло от этого высокого камня такой тишиной, какой пахнет только смерть. Лорни не хотел смотреть вверх. Сейчас, когда каждая часть его тела ныла от боли, запёкшаяся кровь трескалась при малейшем движении, а озноб пробирал всё проворней, ему совсем не хотелось тревожить великана, отколовшегося от скал, сошедших с небес. Хотелось скорее проползти это тихое место и больше сюда не возвращаться.

Но именно здесь на глаза Лорни попалась какая-то тряпка. Прямо на ветке, торчащей из еловых лап, он увидел кусок мешковины с воткнутыми в неё перьями. Потемневшая от влаги материя, грязная как и всё вокруг, почти не выделялась из общей картины. Лорни приметил её только потому, что она казалась странно знакомой. Это был старый плащ Йоки. Лорни снова тихо позвал своего друга. Когда ему никто не ответил, парень начал понимать, что он находится в мире, где падающие с неба горы не имеют никакого значения. Гораздо важнее здесь волны невидимого моря, омывающие всё вокруг. Волны, приводящие в движение сосны в лесу, травы в степи и его — человека, выползшего из-под обломков. Это волны, которые он никогда не замечал, и которые столь отчётливо предстали перед ним сейчас, на краю мира — мира жизни, наполненного бушующим морем светлых и тёмных сил. Он стоял на рубеже и теперь должен был заглянуть за грань, туда, куда ушёл его друг. В тот миг, как он увидел кусок старого плаща, всё стало ясно. Можно было испугаться, закричать, начать надеяться на лучшее и искать, искать, искать. Лорни оказался не из тех. В миг, когда загробный мир предстал перед ним на расстоянии вытянутой руки, молодой человек не потерял самообладания, а даже наоборот, избавился от всего лишнего, чем была заполнена его жизнь. Чёткая картина того, как надо теперь поступать, всплыла в сознании из тёмных глубин его души. Изначально заложенное в нём понимание того, что необходимо делать, а что праздно, нашло в его характере твёрдую опору. Подобно зёрнам, попавшим в плодородную почву, незыблемые жизненные принципы крепко пустили корни в его душе.

Лорни подполз ближе и снял обрывок плаща. Крови на нём не было. Вероятно, его сорвало с Йоки этой самой веткой, которая обломилась, когда на неё падал какой-нибудь камень. На ветке, зияющей бледной желтизной свежего излома, следов крови тоже не нашлось. Значит, не задело. Лорни сделал ещё несколько шагов вперёд и обнаружил, что стоит прямо перед той самой гигантской каменной сосулькой.

«Всё-таки где-то здесь», — подумал Лорни. И тут он увидел распластавшееся на земле тело. В том месте, где огромный осколок вошёл в землю, не валялось ни наломанных веток, ни выкорчёванных пней. Йоки лежал на примятой траве, распластав руки и ноги. Так обычно лежат счастливые люди, бегущие в солнечный день по лугу, а потом останавливающиеся и падающие на спину, чтобы, жуя травинку, безмятежно поглядеть на белые облака. Лорни присел рядом с телом. Он никак не мог заставить себя посмотреть на всё целиком. Вместо этого, глаза бегали, выхватывая отдельные фрагменты. Он видел ногу, руку, подорожную сумку. Голова лежала на земле прямо в том месте, где осколок вонзился в почву. Ровная каменная стена и землистый пол – в этом странном углу и лежала голова друга. Лорни захотел повернуть лицо погибшего к себе. Молодой следопыт провёл пальцами по камню вниз и, только он хотел повернуть голову друга, как понял, что пальцы его уже находятся под черепом. Лорни понял, что половина головы Йоки находится где-то там внизу, под камнем, который обрушился на неё с такой силой, что разрезал череп пополам, как нож режет буханку хлеба. Он с ужасом отпрянул от тела и посмотрел на свои красные пальцы. Ему сделалось плохо: голова закружилась, а в животе всё на мгновение сжалось, стало не хватать воздуха. Лорни отвернулся и перевёл дыхание. Сердце начало успокаиваться, а прохлада на щеках сменилась испариной. Видеть то, что Йоки мёртв, оказалось сложнее, чем просто осознавать это, не видя проломленную голову и не ощущая на пальцах липкую кровь. Но именно в этот тяжёлый момент Лорни чётко увидел свою новую цель. Следопыт, которому больше некого выслеживать, поднялся, оглядел местность и принялся за дело. Сначала он нашёл острый камень, который хорошо лежал в руке. С его помощью он быстро раздобыл себе пару крупных еловых лап. Положив одну лапу на другую, он получил незамысловатые носилки. Аккуратно уложив Йоки на еловые лапы, Лорни оттащил его от скалы туда, где деревья стояли невредимыми. Он оставил друга на мшистых кочках, под тремя молоденькими елями, росшими на опушке, окружённой хороводом берёзок. Крепко сжимая в руке острый камень, Лорни побежал обратно к скале, издавая неистовый боевой клич. Он нёсся по кочкам так скоро, что лишь чудом не переломал себе ноги. Когда он достиг осколка, отрезавшего Йоки полголовы, Лорни стал бить его своим острым камнем.

— Исчезни! — кричал он, срывая голос и нанося удары по холодной громадине. — Ты мне ответишь! Провались пропадом!

Он бил и бил по скале, высекая искры и защемляя истерзанные пальцы. Когда камень выпал у него из скользкой от пота и крови руки, Лорни опустился на колени и забил по скале кулаками. Он кричал и выл, пока не обессилел и не упал ничком, зарыдав тихо, без слёз, царапая землю разбитыми ногтями.

Когда опустилась ночь, Лорни уже сидел у костра на опушке, окружённой берёзами. Под тремя ёлочками темнел холмик сырой земли, выложенный по краям камнями. Из холмика торчали две палочки, перевязанные друг с другом одной короткой поперечной. Знак напоминал букву «н». В тех краях, да, по правде сказать, и во всей Эритании, так обозначали могилки. Лорни сидел, глядя в огонь и думал о Йоки, о том, как тот ушёл из деревни и как нелепа оказалась его смерть. Ведь они вдвоём были там на лугу, где теперь возвышалась отвесная скала до самых облаков. И они вместе добрались до леса. На тот момент, когда эти горы рухнули, Йоки всё ещё оставался жив. Кусок скалы отделился и рухнул только тогда, когда Лорни очнулся. А сколько он пролежал без чувств? Ведь всё это время Йоки жил. Возможно, очнись Лорни раньше, он смог бы спасти друга. Тогда в смерти человека, выходит, виноват не бездушный камень, а он — Лорни. Тот, кто ещё недавно с кулаками бежал за ним по лугу, готовый избить его до полусмерти, а потом на аркане тащить до самой деревни. Может быть он — друг, отправившийся на поиски дальше прочих жителей деревни Степки — стал причиной гибели молодого парня? Лорни корил себя за то, что всё в жизни у него получается не так, как надо. С самого детства он совершал поступки, рушащие вокруг него всё доброе и правильное. Лорни вспомнил и тот день, когда давным-давно они играли в «Два королевства». Йоки, будучи королём, потерявшим всё своё войско, стоял в лесу напуганный, готовый расплакаться в любую минуту. Он был один. Враги рыскали поблизости: из-за деревьев раздавались их дикие вопли. Они искали Йоки, чтобы взять его в плен. Королеву они уже захватили. Для полной победы оставалось пленить только его – маленького, испуганного мальчика. Лорни случайно наткнулся тогда на своего друга. В той детской игре они оставались последними выжившими: король и его рыцарь. После стольких лет, он во всех деталях помнил тот случай. Правильного решения тогда уже не существовало. Одержать победу было невозможно. Йоки потерял всякую способность рассуждать и принимать решения – за ним шла охота. Спасение своего друга и короля легло на плечи Лорни. Он предложил бежать к старому амбару и спрятаться там под крышей. Всё это закончилось тем, что амбар, где засел плачущий Йоки, окружила кричащая ребятня. Йоки с позором вывели на всеобщее обозрение и совершили игрушечную казнь. Наверно, с тех пор он и стал таким странным: гулял всё больше один, ни с кем не разговаривал, собирал гнилые коренья и бубнил себе под нос непонятности. Лорни рос, и всё чаще слышал истории, в особенности о доблестных рыцарях и чести. Сравнивая себя с этими рыцарями из сказок, он постепенно понимал, что тогда в лесу, они вдвоём вполне могли бы выйти против врагов в открытый бой. Так поступил бы любой рыцарь из этих сказок. И если бы у него тогда хватило смелости, уверенности в себе, дерзости и воли к победе, они бы одержали верх над неприятелем. Кто были недруги? Кучка неорганизованных мальчуганов, которые бросились бы врассыпную, увидев перед собою людей, готовых умирать, но не сдаваться.

Из сказок, разговоров взрослых, учений звездочёта Мирафима Лорни узнавал, каким должен быть настоящий человек. Но каждый несовершённый им значимый поступок, делал из Лорни человека заурядного, малодушного, нерасторопного. И сейчас он мог бы быть сильнее – прийти в себя раньше, скорее отыскать Йоки и оттащить его дальше к лесу, до того момента, как кусок камня отсечёт другу половину головы. Лорни беспрестанно хотел стать лучше, но как ни старался, ничего не получалось. Фантазировать он мог что угодно, но неведомая сила всегда возвращала простого парня из Степков в колею бесславной жизни крестьянина и подмастерья выжившего из ума звездочёта.

Зябкое утро разбудило Лорни щебетанием птиц. Открыв глаза, юноша увидел перед собою большого серого волка. Огромная пепельная фигура стояла совсем близко в дымке потухшего костра. Лорни не успел испугаться, как волк потерял всякий интерес к человеку и метнулся куда-то в лес. За деревьями в том же направлении пронеслась целая волчья стая.

Оставаться в глуши, где бродят встревоженные звери, стало небезопасно. Лорни отправился на восток вдоль упавших с неба гор. Они оказались столь огромными, что потребовалось более половины дня, чтобы пройти их. До деревни Буеры Лорни добрался поздней ночью. Его встретили обеспокоенные люди, видевшие, как с неба в лес падает серая глыбища. Появление истерзанного, голодного юноши вызвало ещё большую тревогу. Он остановился в доме своей тётки — жены местного свинопаса. До рассвета бабки обрабатывали раны, поили и кормили Лорни. Мужики, толпившиеся в горнице, внимательно слушали рассказ парнишки, хмурились, молчали, думали.

Утром тётка дала Лорни чахлую кобылу, и юноша направился домой. До Степков верхом выходило два с половиной дня пути. А там, среди лугов, видели ли его родные, парящие в небесах горы? Дрожала ли под ногами земля? Поверят ли они его рассказам? Лорни было недосуг думать об этом. Его беспокоила будущая встреча с матерью Йоки – несчастной женщиной, потерявшей в жизни всё.

Подъехав к воротам своего двора, Лорни спешился. Скитавшегося десять дней паренька обступил деревенский люд. Все, включая мать Йоки, ждали главной новости – жив или нет.

— Йоки, — начал Лорни, глядя в глаза старой женщины, — знал то, о чём не догадывался никто из нас. Даже Мирафим не предполагал того, что в итоге случилось. Йоки отправился на полночь, чтобы найти подтверждения своим догадкам. И он их нашёл. Он стал свидетелем появления новых гор. Когда эти горы упали на землю, весь мир пришёл в движение. Даже в Буерах земля ушла из-под ног. Тамошний люд подтвердит мои слова. Я и Йоки оказались рядом с местом падения. Тогда мой друг спас мне жизнь. Он не смог вернуться сюда... Потому что... Потому что никто не знает об этих горах больше чем он. Это великий человек и великий первооткрыватель. Йоки из Степков станет первым, кто взойдёт на новые горы. А когда он закончит свою работу и вернётся, о нём узнает весь мир. И каждый из нас будет гордиться таким земляком.

Поверили жители деревни его словам или нет, Лорни не понял. По хмурым взглядам и напряжённому молчанию простого люда никогда не скажешь, что у них на уме. Но Лорни обрадовало, что тревожное выражение лица матери Йоки сменилось спокойной улыбкой, а глаза засияли светом надежды. Этот свет горел с тех пор каждый день, в течение последующих трёх лет до самой её кончины. Женщина заболела ранней осенью и умерла в собственной постели. Уходила она в здравом рассудке и с твёрдой уверенностью, что у Йоки всё хорошо.

продолжение следует...

Глава 3 «Семеро»

Закич мечтал о колбасе. Эти грёзы одолевали его с тех самых пор, как копыта его дряхлой кобылы в первый раз подмяли мшистую землю степной провинции Дербены. Колбаса служила ему символом достатка и завершённого счастья. Сладко-тёплый запах напоминал ему дом, жену, раннее утро, когда на стол, покрытый белоснежной льняной скатертью, ставили обожженную глиняную тарелку и деревянную кружку. В кружке белело тёплое парное молоко, а на тарелке лежали кружочки красной колбасы. Закич ценил уют, но и ненавидел его. Сейчас, возвращаясь на дряхлой кобыле с дозора, в потёмках, под проливным дождём и на холодном ветру, личный коневод рыцаря Ломпатри утешал себя тем, что поганая погода всё же веселее унылого тёплого очага. Ведь в очаге нет страсти, нет стремления, нет жизни. Здесь же, каждую минуту приходилось доказывать, что ты живой, что имеешь право дышать и двигаться вперёд к своей цели. Если бы ещё Ломпатри сказал, куда они, к поганой нечисти, направляются. А то убьют бравого рыцаря ненароком какие бандиты-грабители. Пропадай потом в этих всеми забытых Дербенах. Нет, бандиты сейчас совсем некстати.

Впереди показался свет – видать Воська развёл костёр. Только сегодня света было больше, чем обычно: пылающие головёшки яркой пирамидкой возвышались над чёрной землёй, освещая палатку и сновавших подле неё людей. Закич замер и прислушался к происходящему в лагере. Видимо, рыцарь Ломпатри решил разделить привал с кем-то ещё. И, судя по голосам, компанию он подобрал не из высшего общества. До Закича донёсся басистый смех мужиков. В лагере суетились. Коневод слез с лошади и тихонько сделал несколько шагов по направлению к костру. В свете пламени он отчётливо различил палатку, телегу и фигуры людей. Ночь уже опустилась на равнины и лагерные, привыкшие, видимо, к свету костра, не видели подслушивающего конюха. А он придавил поводья кобылы камнем, прильнул к земле и подполз ещё ближе к лагерю. После продолжительных странствий в компании рыцаря Ломпатри, коневод научился не только сносно обрабатывать раны, но и чувствовать незримое. Умение, самое что ни на есть полезное для кочевой жизни. При малейшем изменении устоявшегося хода дел, Закич слышал тревожный голос, говоривший: «а вот теперь, дорогой друг коневод-травник-лекарь-следопыт, тебе лучше припасть к земле и не высовываться». И если старый Воська время от времени повторял, что всё будет в порядке, то внутренний голос Закича в самые, казалось, спокойные моменты мог заявить, что вместо порядка их ждёт сущий кошмар. Вот и теперь этот дрянной голосок стал подшёптывать: «ночка будет ещё та». Просто подъехать к лагерю, и дать обнаружить себя, показалось Закичу наивным. Когда ты гол, как сокол, то найти общий язык можно с любыми отбросами. А если у тебя рыцарская кираса, недурной благородный меч, слуга, да ещё и «зверушка» в придачу, то шансы получить поленом по голове резко возрастают. Кирасу можно забрать себе, слугу зажарить на костре, ради веселья, а «зверушку» сдать королевской страже за вознаграждение. В такой ситуации лучше притаиться во тьме, где-нибудь поблизости и разобраться, с кем это там рыцарь сидит, а уж потом действовать.

Закич подполз ближе и притаился за кочкой. Гостей Закич насчитал до семи мужиков. Их кони – здоровые на вид животные, стояли возле телеги. Сами гости выглядели потрёпанно: кожаная одежда, подбитая засаленным мехом, берестяные лапти, старые шерстяные шапки, потерявшие форму и цвет. С оружием молодцы не расстались. Бойцы передвигались по лагерю с топорами, мечами и кинжалами на поясах. Один из них сидел у костра и точил стрелы. Дрянная одежда, хорошие скакуны и желание иметь под рукой то, чем можно убить – сочетание достаточно красноречивое. Ломпатри, скорее всего, уже догадался, что ночка предстоит буйная. Он сидел у костра неподалёку от входа в палатку, где, наверняка, лежал его меч. Воська мельтешил с кастрюльками и дровами, не догадываясь о том, что положение тревожное. Нуониэль, вероятнее всего, спал в палатке.

Говорили в лагере громко, но дождь сильно стучал по листьям плакун-травы, в которой лежал Закич, и поэтому он не сразу расслышал разговор двух мужиков, отошедших от лагеря в поисках валежника. Они прошли прямо у него под носом. От страха, сердце у коневода ушло в пятки.

— Видал молодца? — спрашивал один мужик другого.

— Здоров, детина, — отвечал второй.

— Бессеребренник. Таких сразу видно. Пропил всё, или отобрали.

— Шмотьё возьмём, — хмуро ответил мужик, ломая очередную найденную корягу.

— Ветковолосого видал? — усмехнулся первый.

— Ещё бы! Хворой какой-то. Кабы не заразиться. Но сдать страже можно, если кто из наших отправится в стольный. Уж пару монет выручим – этот точно сказочный. Ни разу настоящее сказочное существо не сдавал.

— А это что? Чья кобыла?

Закич медленно обернулся. Прямо позади стояла его лошадь, которая плелась за ним попятам всё это время: камень не удержал поводья. Пришлось действовать в открытую.

— Дунка! — окликнул клячу коневод и поднялся из кустов. — Это Дунка. Моя кобылка.

Тупые бандиты замешкали: сразу убивать этого подозрительного типа или же сначала схватить и допросить.

— Увидел костерок, — продолжал тараторить Закич, чтобы сбить их с мысли, — решил, дай загляну. Остановился поодаль — вдруг бандиты — надо проверить. Вижу — всё нормально, пошёл за Дункой, а тут и вы. Ну так как? Позволите у огня обсохнуть? Мне поделиться нечем — я давно в пути. Но добрым советом всегда помогу, если люди хорошие.

— Пойдём, — недоверчиво сказал тот, что был выше и шире в плечах.

Закич взял уздцы и направился за оборванцами. Когда подошли к костру, один из них взял у Закича лошадь и повёл к телеге. Гостя тут же обступили. Главный у них был рослый детина в хороших штанах и дорогих сапогах. Его рваная кольчуга висела у костра, а сам вожак красовался огромным шрамом, пересекавшим блестящий от дождя мускулистый торс. Закич успел озябнуть, а этот верзила, казалось, совсем не замечал непогоды.

— Кто? — буркнул главарь, оглядывая новичка с ног до головы.

— Моё имя Закич.

— Да хоть чан с дерьмом! Живёшь чем, я тебя спрашиваю? — злобно спросил главарь.

— Дело моё нехитрое — врачую людей да скотину всякую.

Закич заметил, что разбойники всё ещё с недоверием смотрят на него. Ломпатри же, казалось, вообще не обращает на происходящее внимание.

— В стольном граде завелась одна крыса, пустившая слух о том, что Закич, якобы, занимается разными волшебствами, — стал придумывать Закич присев возле костра, будто бы его ночёвка в лагере уже дело решённое. — Конечно же, это полная ерунда. Я проблем не ищу. Стража на меня и так косо смотрела: думали я из конюшен добро тащу. Но, как говориться, у богатого прибрать не грех. А болтаться на виселице за волшебство — это не моё.

— И где же ты в Идрэне промышлял? — спросил один из разбойников.

— Идрэн? — переспросил Закич. — Нет. Не Идрэн. Атарийские мы, из Анарона.

— Из Анарона, — ухмыляясь, повторил главарь. — Анарон не так уж и велик. Где ты там жил?

— Велик — не велик! — отмахнулся Закич и стал греть руки над пламенем. — Посад шагов тысячи на три будет вкруг стен. По Морской дороге лавка Ингвара. Но он шарлатан: продавал улиток от всех болезней. С другой стороны бабка Негрис. Она ничего — ставила на ноги дня за три. От любой хвори лечила. Но денег брала с лихвой. А если ни Ингвар, ни Негрис не помогли, то езжай по северной дороге до Глади. Там в деревнях ищи лекарей. Вот я тамошний и буду. Я пришёл в посад и поселился у одного рыбака, в лачуге на приморской дороге.

Главарь улыбнулся и подсел к Закичу.

— Давно оттуда? — уже совсем добрым голосом вопрошал верзила.

— Да года полтора будет.

Главарь уставился в костёр и о чём-то задумался. Улыбка не сходила с его лица. Ломпатри подошёл к огню и стал сушить промокшие сухари над пламенем. На Закича он и глаза не поднял.

— Слушай, хожалый, — заговорил главарь. — А ты Игната знаешь?

Закич сделал вид, что вспоминает, а потом покачал головой. Игната он не знал. Вообще в Анароне, столице Атарии он был всего несколько дней. Закупал там лекарственные зелья и прочие припасы для своих собственных нужд. Всё, что мог, он из себя выжал. Дальше лгать убедительно не вышло бы.

— Меня зовут Акош, — сказал вдруг главарь. — Сам анаронский. Родился там. Лет десять уж не бывал дома. Может, ещё случится.

Стоявшие рядом разбойники поняли, что Акош доверяет этому Закичу. Подозрение сменилось безразличием, и любители вольной жизни разбрелись по своим делам.

— А что там вообще в большом мире делается? — с детской наивностью спросил верзила Акош.

Закич пожал плечами:

— Шаткий мир в нашем Троецарствии продержался ещё год. Всё же Сарвария и Местифалия не готовы сызнова торговать с нами. Слишком мы беспокойные. Наши короли изо всех сил стараются обуздать враждующих вассалов, совершающих набеги друг на друга по любому поводу, а Жрецы вновь переписывают историю да строят эшафоты для сказочных существ. Я так скажу: простому человеку жизни нет!

— Ничего не меняется, — задумчиво сказал главарь шайки, и вперил задумчивый взгляд в языки огня.

— Закич, — буркнул вдруг Ломпатри, глядя на подгорающий сухарик, — осмотри раненого.

Закич и Акош уставились на Ломпатри. Тот сидел молча. Акош вопросительно глянул на своего собеседника.

— И где же раненый, — спросил Закич.

Ломпатри дунул на дымящийся сухарь и отошёл к палатке. Закич пошёл следом. Рыцарь откинул стенку и пропустил конюха вперёд.

— Ночи ждут, — прошептал Ломпатри, входя за ним. — Коль тебя раскроют, будут сразу брать.

Стенка палатки приподнялась. Обернувшись, коневод и рыцарь увидели на фоне оранжевого пламени силуэт Акоша.

— Темно здесь, — громко произнёс Закич. — Пойдём на свет.

— Воська! — окликнул слугу рыцарь. Старичок протиснулся в палатку и стал поднимать нуониэля. Ломпатри успел что-то шепнуть слуге, когда тот вёл «зверушку» к выходу. Слуга еле-заметно кивнул.

В костёр добавили дров. Разбойники столпились вокруг: всем хотелось посмотреть на сказочное существо. Ломпатри снова занялся сухарями. Закич стал разбинтовывать шею раненого. Сам объект внимания разбойников был сегодня живее всех живых. Сидел он прямо, дышал ровно. Всё его внимание приковало пламя, пляшущее на сырых ветках. Воська, пыхтя и ругаясь, притащил к костру сундук, стоявший на телеге. Открыв его, он стал копошиться в вещах, посматривая то на Закича, то рыцаря.

— Инструмент есть? — спросил у Воськи Закич. Слуга стал судорожно перебирать хлам в сундуке. Через некоторое время он извлёк оттуда кожаный свёрток и протянул Закичу. Тот развернул его и стал разглядывать медицинские принадлежности.

— Неплохой наборчик, — сказал Закич, — разглядывая свои же тоненькие ножички, пилочки и иголочки.

— А твой наборчик где? — спросил вдруг Акош, поднимаясь на ноги. — Ты ведь лекарь.

— Откуда у меня такие? — засмеялся Закич. — Я ведь бедный.

— Да у него и походной сумки нет, — сказал один жирный разбойник.

— А может, вы заодно? — спросил верзила, что наткнулся на лошадь Закича, когда тот прятался.

— Стойте! — закричал вдруг один коротышка. — Этот парень — рыцарь. Рыцарям нельзя врать! Пусть он скажет.

— Эй ты! — обратился к Ломпатри Акош. — Это ведь твой лекарь, так?

Ломпатри выдержал паузу. Один пузатый разбойник уже вытащил из ножен ржавый меч. Рыцарь понюхал почти превратившийся в уголёк сухарь, потом снова поднёс его к пламени и сказал:

— Не перед тобой, холоп, мне отчитываться.

Акош смолчал. Все замерли. Неожиданно главарь бандитов ударил ногою по костру, и в Ломпатри полетели горящие головешки. Кто-то закричал: «гады!» Зашипели обнажаемые клинки. Разбойники кинулись в атаку. Закич и нуониэль сидели ближе всех к разъярённым гостям, и на них пришёлся первый удар. Воська, по тайному приказу рыцаря, притащил с сундуком и оружие. Теперь он кинул лежавшему на земле Ломпатри рыцарский меч. Благородный рыцарь схватил оружие, встал и побежал с поля боя куда-то во тьму. Воська испугался, но, придерживаясь плана, кинул копьё отскочившему от костра Закичу. Нуониэль припал к земле. Он с опаской глядел из стороны в сторону не зная, что же ему теперь делать. Бинты, которые Закич так и не успел размотать до конца, грязными тряпкам свисали с шеи сказочного существа.

— Эй! — крикнул ему Воська, и тут же бросил нуониэлю меч, завёрнутый в грязные тряпки.

Неожиданно сказочное существо ловко схватило меч, скинуло с клинка тряпьё и в тот же миг оказалось на ногах. Тонкое, изогнутое стальное лезвие блеснуло между нуониэлем и бандитами, которые так и замерли перед внезапно появившимся воином. Ещё несколько раз нуониэль крутанул меч, да так быстро, что за его движениями было не уследить. Затем он отвёл клинок назад, а свободную руку выставил перед собою, будто бы страж, запрещающий идти дальше. Разбойники, с кинжалами, ножами, топориками и мечами наголо, резко остановились, налетая друг на друга, как если бы перед ними вдруг возникла невидимая стена. А может, они просто не решались нападать на того, кто столь искусно владеет мечом?

— Вспомнил! — со страхом в голосе, прошептал Воська, прячась за сундуком.

Однако дальше нуониэль ничего не делал. Он будто бы на секунду исчез из этого мира, а потом вернулся обратно и уже не понимал, что здесь происходит. Сказочное существо опустило руки и посмотрело на свой меч, будто бы в первый раз его видит. Разбойники, не мешкая, воспользовались ситуацией и повалили нуониэля на землю.

Закич тем временем стоял у палатки. Здесь его прижали двое. Противники не отличались расторопностью, поэтому Закич всё ещё оставался жив. В странствиях коневоду случалось с оружием в руках защищать свою жизнь, но он не слыл хорошим солдатом. Он крепко держал оружие в руках и был далеко не трус. По крайней мере, так говорил Ломпатри, всякий раз как они выбирались из очередной передряги. Сам Закич смотрел на любое сражение как на границу жизни и смерти. Он очень крепко держал копьё, потому что много раз видел как из-за пота и крови, у воинов из рук оружие просто выскальзывало, причём в самый неподходящий момент. Во время драки Закич ужасно боялся: всё тело у него пробирала дрожь. Но он постоянно твердил себе, что мешкать нельзя. Этому он научился в первом своём сражении. Один старый воин так и сказал ему, вынимая меч из солдата, который пытался отрубить Закичу голову: «Не мешкай. Ещё драться надо». И Закич дрался. Дрался, невзирая на страх, усталость и на то, что совсем не умел владеть копьём. Сейчас у палатки он обменялся с нападающими парой звонких ударов. Те не спешили набрасываться на него, а он не спешил умирать.

Толстый разбойник, который сидел на нуониэле уже вознёс свой кинжал, чтобы вспороть брюхо своему сказочному противнику. Тут из тьмы появился Ломпатри. В руках у него теперь был не только меч, но и тяжёлый красный щит оживальной формы, с изображением гарцующего белого единорога. Кисти скрывали кольчужные ратные рукавицы. Рыцарь со всей силы пнул толстяка в грудь. Бедолага отлетел аршина на три. Ещё одного вояку Ломпатри сразу же заколол, вонзив сияющий меч ему под рёбра. Третий лихой малый напал на рыцаря слева. Ломпатри подскочил к нему, подсечкой повали на землю, и острым концом щита пробил ему грудную клетку.

Сбитый с ног толстяк отполз к Акошу и ещё одному бандиту, находившимся с другой стороны костра.

— Взять его! — зарычал главарь. И толстяк, на пару со своим дружком, кинулся на Ломпатри.

Воська тем временем подполз к нуониэлю. Тот лежал неподвижно в крови, блестящей в свете пламени и одновременно очень тёмной, почти чёрной. Чья это кровь, слуга не разобрал. Единственное, что он понял – Нуониэль лежал без сознания. Пропитанные кровью бинты, которые Закич так до конца и не снял, уже задымились, от разбросанных везде красных угольков. Воська не мог понять, что же делать теперь. Тащить нуониэля обратно в палатку или оставить у костра? Тут без Закича не справиться. Воська схватил тонкий изогнутый меч нуониэля и побежал искать коневода, который сражался за палаткой. Здесь Закич вяло отбивал трусливые атаки парочки степных разбойников.

Воська подкрался сзади к одному из них, поднял меч нуониэля и с криком огрел бандита по спине. Он держал меч двумя руками, близко к себе, совсем не так, как это делал сам нуониэль. Как бить и куда, Воська тоже не знал. Он просто сделал так, как это обычно делает господин Ломпатри.

Самым концом меча Воська прорезал кожаную накидку бандита, и, видать, задел под ней что-то ещё. Разбойника скрючило. Он выронил из рук ржавый меч, повернул к Воське своё искореженное лицо, и рухнул наземь. Второй бандит и Закич с ужасом глядели на происходящее. Закич опомнился первым и, собрав все силы в кулак, выбил своим копьём ржавый меч из рук разбойника. Прыгнув вперёд, Закич пнул по выбитому мечу. Старая железяка отлетел куда-то во тьму. Закич направил копьё прямо на врага. Тот испугался и поднял руки вверх.

Ломпатри к тому времени уже убил одного из нападавших. Второй его соперник – толстяк – бросил оружие, оседлал лошадь и скрылся во тьме. Догнать его рыцарь не успел: на него плотно насел Акош. Этот малый был силён. Он резво махал огромной дубиной, увенчанной ржавыми гвоздями. Ломпатри никак не мог достать его своим мечом, хотя тот подходил достаточно близко, чтобы нанести удар. Наконец, Акошу удалось лишить рыцаря щита: бандит схватился за него, и Ломпатри ничего не оставалось делать, кроме как отпустить. Иначе верзила забил бы в его голову несколько гвоздей. Оставшись без щита, Ломпатри пошёл в контратаку задев клинком руку и ногу Акоша. Тот взвыл от боли, но сразу же накинулся на своего врага с небывалой доселе яростью. Он буквально схватил рыцаря за грудки, и они кубарем повалились прямо в костёр.

Тем временем разбойник, которого поймали Закич и Воська, встал на колени и взмолился о пощаде. Победители с трудом представляли, что теперь делать. Они глядели то на пленного, то друг на друга. Потом Закич понял, что у Воськи в руках меч нуониэля.

— Что случилось? — спросил он слугу.

— Господин нуониэль, — дрожащим голосом выговорил Воська, продолжая держаться за меч двум руками.

— Не дай этому уйти! — скомандовал Закич и метнулся к костру. Но тут из-за палатки появился Акош. Закич налетел прямо на главаря бандитов, отскочил от него, споткнулся и упал рядом с Воськой.

Акош оглядел происходящее. Главарь выглядел усталым, но дышал ровно. Кровь капала с него как сок с разбитого арбуза, пущенного под горку озорными мальчуганами. Пленный разбойник вскочил на ноги, увидев своего главаря. Он хотел что-то сказать, но Акош заговорил первым:

— В бой! — тихо скомандовал он своему человеку. Потом Акош медленно подошёл к телеге, возле которой стояли лошади, оседлал одну из них и исчез в темноте.

— Акош! — кричал разбойник, спеша за своим командиром. Но путь ему неожиданно преградил Воська, нелепо угрожая мечом нуониэля.

Ломпатри без сознания лежал прямо на костре. Увидев это, Закич схватил его за ноги и потянул на себя. Рыцарь вдруг зарычал, ударил Закича сапогом по лицу и вскочил на ноги.

— Ты что? — завопил Ломпатри.

— Думай, что делаешь! — держась за разбитый нос, закричал Закич. Он подскочил к рыцарю и с размаху залупил ему в челюсть. Только вот кулак не достиг цели. Ломпатри перехватил его руку и сам ударил Закича своей кольчужной рукавицей.

— Я тебя из огня вытащил, рыцарь! Думал ты сгорел! — взбесился Закич, пытаясь подняться из грязи, и утирая рукавом кровь с подбородка.

Ломпатри оглянулся на костёр. Среди углей лежал рыцарский щит. Ломпатри поднял его и показал Закичу.

— Со щитом или на щите! — с молодецким блеском в глазах воскликнул рыцарь, глядя, как щит, объятый огнём, постепенно затухает.

Закич поднялся и сплюнул кровь. Ему стало сильно обидно.

— Что с ним? — Ломпатри выкинул щит, и поспешил к нуониэлю.

Раненый выглядел ужасно — весь в саже, промокший до нитки, заваленный телами врагов, он лежал в луже крови. Игривый ветерок всегда направляет дым костров на того, кто ближе всех к огню. Так и теперь, белые клубы едкого дыма окутывали нуониэля, пропитывая его лохмотья запахом копоти.

Закич кинулся к телу. Рана на шее снова кровоточила, а на затылке, под измятыми лиственничными веточками нащупывалась огромная шишка. Коневод перевернул несчастного на спину. Тот открыл глаза и сделал глубокий вздох, захлёбываясь кровью. Закич повернул нуониэля на бок и помог откашляться.

К костру подошли Воська и его пленный. Слуга так и держал изогнутый меч наготове. Нуониэль повернул голову и посмотрел Воське прямо в глаза. Увидев, взгляд сказочного существа, Воська выпустил меч из рук. Клинок шлёпнулся в грязь.

— Дурак, — фыркнул Закич, перевязывая шею нуониэля.

Ломпатри поднял изогнутый меч. Он отыскал тряпки и попробовал вытереть клинок.

— Этим только полы мыть! — буркнул рыцарь и выкинул тряпьё в костёр. Ткань зашипела, стала шевелиться, и вскоре занялась.

— Воська! Неси мне, сам знаешь что, — скомандовал Ломпатри и подошёл к пленному. Тот рухнул на колени и стал молить о пощаде.

— О, благороднейший, — рыдал он, — не губи напрасно. Что я тебе — блоха. Много ли чести в смерти моей.

Ломпатри тем временем снял боевые рукавицы и со всей силы двинул разбойнику в челюсть. Бедняга повалился наземь.

— Не тебе, холопу, про честь говаривать, — сказал Ломпатри. — Встать! Вставай, кому говорят!

Пленник поднялся. Воська подошёл к Ломпатри и с поклоном вручил ему мизерикорд — небольшой кинжал, с блестящим острым лезвием, тонким как шип.

— А сейчас ты расскажешь нам всё с самого начала. Кто вы? Откуда? Сколько вас тут развелось? Почему у вас не топоры и палки, как у обычного сброда, а добротные мечи? И как зовут того умника, который посчитал, что убить и ограбить Белого Единорога Ломпатри — самая лучшая затея для холодного осеннего вечера? Ну же! — негодовал рыцарь.

— Пощадите меня, блоху никчёмную, милостивый господин, — дрожащим голосом отвечал пленный. — Я человек простой, злого не замышляю.

— Почто разбойничаешь?

— И не мыслил даже, добрый господин! — лепетал бедняга. — Из простых я – из крестьян. Грабят и убивают нашего брата. Что поделать человеку, который кроме как сеять да жать ничегошеньки да и не умеет? Подался к разбойникам из того, чтоб токмо не убили. Шёл из деревни спалённой. Шёл в город, счастья искать; дома-то теперь нет, семейных всех побили. Повстречались бандиты, так я и сказал им, что я тоже этот... Как их кличут? С большой дороги. А сказал бы, что пахарь — убили бы за ради потехи. Вот теперь иду, а куда, и сам не знаю. Не серчайте, благочестивый господин...

Ломпатри снова врезал ему. На этот раз разбойник только пошатнулся, но наземь не упал.

— Честь мою оставь в покое, говорил ведь! — зарычал Ломпатри. — Всё-то вы о чести знаете, холопы!

— Много в здешних краях люду разного. Но то всё разбойники да головорезы. Людей пленят, в штольнях работать заставляют. Нам — простым работягам тяжко от них. Стонем днями и ночами. Где жизнь-то? Или в штольни иди, спину гни денно и нощно, или к ним в дружину. Мы ведь не воины, а крестьяне обыкновенныя. Что же я, мужик, буду здоровье в шахтах гробить? Я уж лучше в дружине послужу, всевышние милуют, грех на душу не возьму никакой, не обижу невинных людей. А как кончится смута, али сбегу раньше — подамся в город, новую жизнь начинать. Всевышние милуют, ни рук, ни ног не потеряю, разбойничая — а там займусь трудом праведным.

Ломпатри схватил его за грудки.

— Паршивая же ты свинья, — сказал рыцарь. — Тебе ручки да ножки дороже земли родной, терзаемой смутою? Говори, где у вас берлога!

— Какая тут берлога! — взмолился пленный. — Денно и нощно скитаемся по степи.

— По степи, гуторешь? От греха бегаете, поди? — прикрикнул на него Ломпатри и всадил ему мизерикорд прямо в сердце. Вытащив стальной шип из груди бандита, рыцарь проделал ещё две дыры в его теле — у пояса под левой рукою. Кровь оттуда брызнула тёмная, почти чёрная. Разбойник повалился в грязь и сразу же испустил дух. Наступила тишина. Слышно было только гул костра, и как капли дождя стучат о кожаные накидки мёртвых, некрасиво лежавших среди помятой плакун-травы. Что-то совсем неправильное было в тот момент во владыке провинции Айну благородном рыцаре Ломпатри Сельвадо. Абсолютной неправдой казался и его благородный меч, начищенный до блеска трудолюбивым Воськой, отдававшим всю свою жизнь служению господину. Сейчас слуга стоял, держась за не менее сияющий меч нуониэля, и глядел то на тела разбойников, то на Ломпатри. Таким грязным хозяин ещё никогда не был: сапоги, штаны, рубаха — всё в саже и земле. Весь потемневший от крови и дождя, на фоне пламени Белый Единорог казался чёрным. Растрёпанные волосы прилипли к лицу. Капли дождя падали на окровавленный клинок мизерикорда и стекали с его кончика уже не прозрачными, а розовыми.

— Воська, найди булыжник покрупнее и кинь в костёр, — скомандовал Ломпатри. — Закич, спряги их лошадей и уведи отсюда. Одного можешь нам оставить.

Нуониэль чуть приподнялся на руках, попытался встать, но снова потерял сознание и рухнул лицом в грязь.

— Моя Илиана! — воскликнул Ломпатри. — Закич, сделай что-нибудь с раненым!

Коневод затащил нуониэля в палатку. Он снял с него мокрые лохмотья и уложил на солому. Потом он закончил обрабатывать рану и перевязал нуониэлю шею. Воська тем временем раздобыл неподалёку крупный булыжник и кинул в костёр, как просил хозяин. Такой камень они искали каждый раз, как вставали на привал. Ночи становились всё холоднее, а раскалённый валун хорошо согревал палатку до самого утра. Но чтобы нуониэль не замёрз до наступления ночи, Закич всё же затеплил в середине палатки небольшой очаг. Когда это было сделано, коневод собрал пять оставшихся от разбойников жеребцов, оседлал одного из них и направился прочь от лагеря.

Костёр стоянки уже исчез из виду. Закич отвязал лошадей от своего скакуна и направился прочь. Сразу возвращаться нельзя: кони пошли бы за ним до лагеря. Поэтому коневод спешился, взял свою Дунку под уздцы и стал бродить по лугу, ожидая, пока другие лошади разбредутся и потеряют его из виду. Дождь к тому времени уже кончился, облака сошли, открыв взору звёздное небо, в котором ярче всех сияла полная луна. Её серебряный свет озарял огромную степь, усыпанную сотнями кустов, похожих на пушистых чёрных барашков. Синие цветы кустарника, собравшие на себе дождь, блестели ярче голубых звёзд. В каждой капле, лежащей на степи, отражалась круглая луна. И казалось, два звёздных неба встретились в бесконечности. От созерцания нерукотворной красоты у Закича сжалось сердце. В жизни он не видел ничего прекраснее, чем эта степь, луна и капли дождя, превратившиеся в звёзды. Он устал — хотелось опрокинуть хорошего вина, заесть его жирной колбасою, завалиться на мягкие перины и уснуть. Но он стоял и смотрел на эту красоту, не жалея ни одного мгновения, потраченного на созерцание. Лунная степь — это как раз то, что он так долго искал. Здесь есть и воля, и красота, и жизнь. Не было здесь ни вонючего костра, ни мерзкого убийства пленного, ни раболепства Воськи, ни хромого благородства опустившегося рыцаря. И Закича так потянуло остаться здесь — пустить лошадь вперёд и не оглядываться. За последние месяцы он стал опытным дозорным, проводившим в одиночку в глуши и по три дня. Он бы жил. Жил сам по себе и сам выбирал бы, куда отправиться дальше. Нет, дорогой коневод, тебе уже не нужен господин рыцарь. Нынче ты и сам сгодишься в господа степных дорог!

Закич оседлал Дунку и направился обратно в лагерь. Да, Ломпатри задерживал жалование уже несколько недель, и ночная степь манила красотой, но время уходить ещё не настало. Кто приглядит за Воськой? Да и нуониэля надо поставить на ноги. К тому же, раз рыцарь уже пленных режет, то жизнь «зверушки» теперь зависит не только от лечения раны, но и от желания Ломпатри.

Костёр у палатки решили погасить, чтобы разбойникам, коль уж решат вернуться и отомстить, пришлось бы попотеть, отыскивая лагерь в темноте. Луна выдавала палатку за версту, но надежду давали облака, что вновь подтягивались с севера.

Походное жилище грели валуном из костра, который накрыли рыцарской кирасой. Жáру такое приспособление давало столько, сколько дал бы живой огонь. Путники быстро высушили свои одежды. Дежурили ночью по очереди.

Последним в карауле стоял Воська. Слуга клевал носом и проваливался в сон. Угли большого костра уже переставали тлеть, а от предрассветной влаги холод пробирал до костей. Ночь потихоньку отступала.

— Зябко, — сказал сам себе Воська, поворошив палкой угли потухшего костра. Чтобы не прозябать без дела, слуга взялся чистить меч нуониэля. Воська, который всё всегда приводил в порядок, смыл с меча грязь, выцарапал иглой из всех щелей и стыков песок. Клинок вновь приобрёл благородный вид. Слуга нашёл, что это оружие прекрасно лежит в руке. В отличие от рыцарского меча господина Ломпатри этот изогнутый экземпляр был лёгок и вполне подходил для хвата обычного человека, а не гиганта с огромными ручищами.

Тела разбойников лежали шагах в пятидесяти от стоянки. Чёрные птицы потихоньку слетались на своё пиршество, хлопали крыльями, каркали и дрались друг с другом. Воська поёжился и спрятался глубже в накинутые на плечи шкуры.

— Лихо вы нынче с клинком станцевали, господин нуониэль, — начал Воська, обращаясь к мечу, — Прямо как тогда, когда мы впервые вас...

Тут он замолк. Обернувшись, слуга увидел стоящего у входа в палатку нуониэля. Сказочное существо двигалось медленно, чуть покачиваясь. Воська поднялся и протянул оружие господину. Чистый, блестящий клинок отражал холодное, светлеющее небо, налитое солнцем, взошедшим за холмами, но ещё не показавшимся здесь, на равнинах. На столь острый меч даже смотреть было страшно — воображение так и рисовало те раны, которые можно себе нанести, если попробовать прикоснуться к лезвию. Маленькие неровности, причудливые, еле-заметные полосы на клинке — свидетельствовали о том, что ковали оружие из слоёной стали. Разнообразность почти невидимых узоров притягивала. Сияние света, изгибы линий и глубина рисунка завораживали. В один момент слуге показалось, что сталь клинка — это лёд внутри которого заточён свет. Слои металла начинали приходить в движение, рисуя странные картины. Игра света казалась магией, а магия, выглядела, как игра света. Нуониэль, одной рукою держась за колышек палатки, потянулся к мечу.

— Помогите! — закричал Воська, выронив клинок и рухнув в грязь.

Из палатки выскочил Закич.

— Ты что? — ударив Воську кулаком по голове, прошептал коневод. — Разбудишь кормильца, — добавил он с иронией в голосе. — Господин нуониэль, как же вы встали? Надо лежать.

Он взял нуониэля под руки и повёл обратно в палатку.

— Он хочет меня убить! — чуть не плача, прошептал Воська.

— Дурак! — рявкнул Закич и исчез за красной тканью походного жилища. Через минуту он снова вышел, закутался в шкуры и отошёл от лагеря вдохнуть свежего утреннего воздуха. Коневоду было холодно и неприятно оттого, что к босым ногам прилипает влажный песок и листья. Воська тихонько приблизился к Закичу.

— Лучше ему? — спросил старый слуга.

— После такой-то ночки! — усмехнулся Закич. — А вообще, пёс его знает. Чего это он встал? Может, и вправду не помрёт?

— Он вспомнил, — прошептал Воська. — Когда дрались, я кинул ему меч, и он снова сделал так, как тогда, на перекрёстке.

— Ломпатри запретил говорить про то, что случилось до Дербен, — продолжая созерцать степь, сказал Закич.

— Ах! Ох! То-то ты их приказания выполняешь! — укорил коневода Воська.

Они вернулись к палатке и развели костёр. Утро потихоньку вступало в свою полную силу. Проснулся и Ломпатри.

— Доброго здоровьится! — весело поприветствовал его Закич.

— Собираемся в путь! — буркнул в ответ Ломпатри.

— Куда едем? — спросил Закич.

— В деревню.

— Мамочка! — удивился Закич. — Вот не ожидал, что теперь у нас есть пункт назначения. Какая радость. Господин рыцарь соизволил выбрать, куда нам теперь волочить свои кости!

Ломпатри вплотную подошёл к Закичу. Он взял у него из рук бурдюк, потряс его, и, убедившись, что тот пуст, швырнул обратно в руки коневоду.

— Запрягай коней, пьянчуга, — сказал рыцарь. — Путь неблизкий. Да, и не благодари меня за то, что спас тебе ночью жизнь. Ты пока ещё мой слуга, и защищать тебя — мой долг.

— И меня не благодари, рыцарь! — отвешивая наигранный поклон, ответил Закич. — Моё дело, как коневода – господ из костров вытаскивать и получать за это по носу ногами!

— Хотел, Закич, кочевой жизни, — засмеялся Воська, — вот получай! Пойдём, уздцы достану.

Через час они уже колесили дальше, греясь в лучах низкого осеннего солнца. Безветрие и нега клонили в сон. Не давал уснуть только голод, разгоравшийся всё сильнее. Путники даже не заметили, как прямо перед ними выросли три всадника в сияющих кольчугах, с длинными пиками наперевес. На круглых тёмно-зелёных щитах воинов красовался белый силуэт птицы Сирин.

— Кто такие? — спросил один из всадников.

Ломпатри, лежавший на телеге, встал и схватился за свой меч.

— Подойди поближе — узнаешь! — ответил он.

— Ночью мы уже поймали одного разбойника, — крикнул другой всадник. — С ним разговор вышел короткий. Отвечайте по-хорошему, кто такие, и что здесь забыли! За нами отряд в две сотни щитов и скоро они будут здесь.

Закич, ехавший рядом верхом, подкатил к телеге.

— Двести щитов, — шепнул он Ломпатри. — это похоже на королевское воинство.

— Точно. Это один из гербов Вирфалии, — ответил Ломпатри, кивая на щиты всадников с птицей Сирин.

— Что будем делать? — спросил Воська.

— За убийство того вирфалийского рыцаря на перекрёстке мне отрубят голову, — ответил Ломпатри.

— Но вы же его не убивали, — возразил Воська. — Вы невиновны!

— И что я им скажу? Что их рыцаря убил сказочный нуониэль не помнящий даже своего имени?

продолжение следует...

Глава 4 «Сирин»

Красную рыцарскую палатку временно переделали в баню. Старый Воська слыл глупцом, но в бытовых мелочах проявлял дюжую изобретательность. Раз в неделю он ставил палатку, натаскивал в неё камней, складывал там очаг и разжигал огонь. Прилаживал дымоотвод и застилал пол длинной травой. Снаружи он накрывал стены палатки еловыми ветками. Такие бани для Ломпатри и Закича становились настоящим праздником. Без удобств, постоянно под дождём и на ветру, в грязи и холоде, путники забывали все приятные ощущения чистоты и покоя. А баня, пусть даже такая – походная, приятно согревала тело белым паром. Аромат хмеля и травы мылянки грел душу воспоминаниями о доме. Но в этот раз баня вышла не по расписанию, а неожиданно, к радости всех на три дня раньше положенного. Всё потому, что рыцарю необходимо выглядеть достойным своего положения и общества равного себе по титул человека.

Было около четырёх часов, осенний день только собирался идти на убыль, а лагерь из двух десятков палаток стоял полностью развёрнутым. Повсюду реяли знамёна с изображением белой птицы Сирин. Вокруг заваленной еловыми ветками бани сновали вирфалийские солдаты. Поодаль кипела полевая кухня, а в центре лагеря в большом белом шатре расположился благородный рыцарь Гвадемальд.

Утром разведчики Гвадемальда повстречали рыцаря Ломпатри и его спутников. Хозяина скрипучей повозки сопроводили до войска Гвадемальда на марше. В два часа дня Ломпатри, Воська, Закич и нуониэль увидели на равнине отряд человек в двести. По провинции Дербены двигалось настоящее войско: более половины верхом, остальные пехотинцами, а за ними шли до десяти груженых обозов. Неподалёку от основного отряда кружились несколько групп из трёх-пяти лёгких всадников с изогнутыми луками наготове. В обмундировании, в оружии и в выправке людей чувствовалась рука опытного командира. Однако счастья на лицах солдат Ломпатри не увидел. Народ выглядел усталым и потерянным. Те, что шли в первой линии при полном снаряжении, хмуро глядели из-под стальных шлемов, тяжело ступая по заросшей бурьяном дороге. Ломпатри, видавший на своём веку множество походов, сразу понял, что эти люди измотаны дорогой и подавлены. Случись бы им сейчас попасть в серьёзное дело — разбили бы всю эту пару сотен вирфалийских молодцов в пух и прах.

Во главе отряда стоял благородный Гвадемальд — рыцарь птицы Сирин, подданный короля Девандина. Несмотря на своё благородное происхождение и занимаемый пост, он восседал на дряхлой кобыле и прятался от степного ветра в дранном, вонючем кафтане, который не снимал и ночью суток эдак с десять. Это был человек лет пятидесяти, растерявший с годами свою силу и выглядевший нынче как усталый сухожилистый крестьянин, любящий поспать лишний час, в то время, как остальные ражие мужики уже вовсю машут косами в полях. Видать, в былые годы этот крепкий малый мог сильною рукою и твёрдой волей к победе свалить любого верзилу, будь он хоть в два раза больше. Теперь его мышцы высохли, а норов всё чаще капитулировал перед кружкой эля.

Когда Гвадемальд и Ломпатри поприветствовали друг друга, как того требовал рыцарский кодекс, они стали обмениваться любезностями и, как бы невзначай, выведывать друг у друга цели путешествия. Простолюдинам наблюдать за этим действом было невыносимо скучно, ибо нет ничего более утомительного, чем куртуазность благородных мужей. Ни один рыцарь, при общении с равным по положению, не позволит себе просто спросить: «Куда путь держишь, странник?» Такой невинный вопрос — это ценная возможность показать своё благородство, выказать уважение к собеседнику, продемонстрировать свои манеры и заверить окружающих в том, что даже если ответа не последует, честь всех и каждого, кто участвовал в беседе, будет сохранена. Поэтому, вместо «куда путь держишь, путник?» от рыцарей можно скорее услышать нечто вроде: «встретив столь благородного человека как вы в здешних безлюдных местах, я готов поделиться всем, чем располагаю, дабы ваша дорога, какой бы долгой она ни была, оказалась короче и легче, если конечно какая-либо лёгкость вообще соизмерима с тем счастьем, которое испытают те, кто ожидает вас в конце пути». После подобного обмена любезностями рыцари Гвадемальд и Ломпатри проявили благосклонность друг к другу — решили устроить привал и «поговорить по душам». Поставили лагерь и занялись приготовлениями к встрече. Ломпатри происходил из очень древнего рода землевладельцев. Его фамилия Сельвадо уже много поколений владела в Атарии хорошими наделами и входила в круг приближённых к королю. Согласно своему статусу, Ломпатри не мог явиться в шатёр Гвадемальда не в праздничной одежде, немытым и голодным. Требовалось сделать всё так, чтобы не опозорить свой древний род, и соблюсти все формальности придворного этикета.

В палатку-баню зашли Закич и нуониэль. Пар ударил им в глаза, и заставил дышать глубже и аккуратнее.

— Закрывайте дверь скорее — зной уходит! — крикнул им Воська, усердно натирающий спину своего господина.

Нуониэль повернулся и опустил полотняную стенку палатки. Закич, Воська и Ломпатри пристально наблюдали за его действиями, потом обменялись взглядами. Нуониэль скинул с головы капюшон и расправил свои лиственничные веточки. Раненый шёл на поправку, выглядел бодро, хоть и оставался ещё немного бледным.

— Боюсь, заклюют его там солдаты, — сказал Закич, присаживаясь. — Зверёк-то невиданный, а люди это дикие.

— Давай лучше мыться, — бодро отозвался Ломпатри, вырвал у слуги мочалку и стал тереть себе бока. — Несёт от нас, как от тусветных вертепов.

— Какой путь, так и несёт, — ответил Закич, смахивая выступивший на лбу пот.

— Не серчай, — усмехнулся Ломпатри. — Ты же в бане. В месте чистом во всех смыслах. Слышишь, как пахнет? И где ты набрал столько хмеля?

— Если с коня иногда слезать, можно много насобирать.

— Опять ты меня задеть хочешь, каналья? — спросил Ломпатри и швырнул в Закича травяную мочалку. Закич увернулся. — Я ведь от всего сердца, — продолжал нагой рыцарь. — Дивлюсь твоим способностям брать от земли-матушки всё самое ценное.

— Чем богаты — тем и рады, — вставил Воська. — Мы простые люди, и земля нас кормит. Вот если бы всё в жизни по порядкам земли шло, то в целом мире не знали бы голода и нищеты.

— Так значит, да? — сказал Ломпатри. — Королевские порядки тебя, видимо, меньше устраивают?

Воська испугался и даже отпрыгнул от рыцаря в ушате.

— Ну ты чего? — удивился Ломпатри. — Ты не думай, что я твои крамольные мысли кому скажу. Будь ты хоть цареубийца! В бане все равны — что простолюдин, что благородный господин. И каждый волен говорить, что думает. В бане свои законы — природные.

Закич усмехнулся.

— Эх, матушка-земля, — воздев руки, проговорил басом Ломпатри, — спасибо тебе за хмель да мылянку, за водицу да дерево. Очистила ты моё тело и душу. Все мы дети твои. Эй, Воська, подай золотой медальон. Где-то в подорожной сумке должен быть.

Ломпатри стал вытираться и оболакиваться в парадные одежды. Воська принёс золотой медальон — один из тех, которые рыцари с гордостью носили на груди, как знак своего положения в обществе.

Встретились благородные мужи в белом шатре Гвадемальда за длинным столом, покрытым светлой кружевной скатертью. Под мягким потолком висела железная лампа со множеством свечей, по углам стояли начищенные до блеска латунные каганцы. Ноги утопали в глубоком ковре, скрывавшем столь ровный пол, что казалось, находишься в настоящем доме, а не в шатре посреди поля, поросшего бурьяном. Приятная атмосфера уютных жёлтых огоньков, тёплого безветрия и вместе с тем чистого, лёгкого воздуха степи располагала к беседе. А Ломпатри, после бани и в чистых одеждах, чувствовал себя просто прекрасно.

Стол изобиловал кубками с элем, блюдами с разной снедью. Здесь лежали и рябчики, и запеченная картошка. Из-под льняных полотенец пахло тёплым хлебом, а в деревянных плошках горели яркими красками свежие овощи. Откуда у Гвадемальда в пути всё это добро — понять было невозможно! Сам рыцарь Гвадемальд, ехавший в драном кафтане, теперь восседал за столом в нарядных одеяниях. На пальцах его блестели крупные перстни, а на шее золотой фамильный медальон.

— Счастлив видеть вас, господин рыцарь, в моих скромных палатах, — поднявшись и пройдя навстречу гостю, сказал Гвадемальд. — Видеть, как Белый Единорог гарцует рядом с Сирином — безмерная услада. К чему вообще мы затевали ту глупую войну?

— Сейчас и не упомнишь, господин Гвадемальд, — ответил Ломпатри и подал ему руки в знак очередного приветствия. — Премного рад! Моё счастье видеть вас столь же огромно, как ваше.

Они прошли к столу и начали трапезу. И Ломпатри и Гвадемальд умирали от голода. Если хозяин шатра и таскал за собою всё это добро, то, видимо, не притрагивался к нему ежедневно. Такая пища оставалась припасена на особый случай. И Ломпатри польстило, что он, рыцарь в достаточно стеснительном положении, всё ещё являет собою подобный «особый случай».

— Позвольте мне, на правах пригласившего вас, начать свой рассказ, — сказал Гвадемальд. — Известное дело, что путники при встрече в глуши сообщают друг другу о пути и обмениваются новостями. Если же они шли друг другу навстречу, то подобные разговоры имеют характер не только поэтический. Ведь странники могут поделиться тем, что видели и что пережили в пути. А для того, кто как раз идёт в противоположную сторону — это полезные сведения.

— Я нахожу вашу мысль правильной, господин Гвадемальд, — ответил Ломпатри. — Я сам не прочь поведать вам о моём странствии в первую очередь, но, всё же, уступаю вам. Ведь провинция Дербены — удивительное место, рассказы о котором можно долго слушать. Тогда как моя история не блещет красками.

— Вы меня интригуете, господин Ломпатри из Атарии. Но я не стану вас утомлять. Начну свой рассказ. Я — последний благородный человек в Дербенах. Был последним до сегодняшнего дня. Теперь появились вы, и нас стало двое. Однако завтра, когда я продолжу своё путешествие прочь отсюда, в Дербенах снова останется лишь один благородный человек. И это вы.

— Господин, вы покидаете провинцию?

— Всё верно. Хоть наш главнокомандующий, король Девандин, и дал мне поручение охранять северные границы королевства до тех пор, пока не последует дальнейших распоряжений, я вынужден нарушить его волю.

— Вы достаточно открыто выражаете своё отчаяние, господин Гвадемальд, — хмуро заметил Ломпатри. — Подобные поступки могут расстроить вашего сюзерена и даром запятнать вашу честь в глазах людей, ничего о чести не знающих.

— Возможно, это нескромно, но мне приятна ваша тревога, ибо я и сам склонен считать так же. Но когда бы эти несведущие в вопросах чести люди знали о моих нуждах, не стали бы они гнать на меня напраслину. О благороднейший Ломпатри! Да будет вам известно, что провинция Дербены больна. Она заболела давным-давно. Десять лет назад!

Рыцарь замолчал. Ломпатри не понимал, о чём говорит этот уставший человек. Двенадцать лет, проведённых в этих краях, давили на Гвадемальда тяжёлым грузом. Давило на него и безмолвие, в которое погрузился белый шатёр. Уж лучше бы ветер продолжал натягивать тряпичные стены, заставляя всё трещать и посвистывать. Но тишину разрывали только глухие хлопки огненных лент, вьющихся над каганцами.

— Этот Скол... — произнёс Гвадемальд.

— Скол? — переспросил Ломпатри, который, конечно же, слышал о подобном явлении природы, но никак не мог представить, что столь удивительная, далёкая от повседневной жизни вещь, может стать причиной подавленности собеседника.

— Этот не такой, как остальные. Это не булыжник, упавший на крестьянскую делянку, о котором потом рассказывают правнукам. Это даже не огромный, как они говорили, остров, упавший в Местифалии, во время правления Мидеция. Ай-ай-ай, Местифальский Скол был столь огромен, что на нём даже росли два дерева! Вздор!

— Дербенский Скол больше?

— Больше!? Он огромен! Вспомните какой-нибудь горный хребет на горизонте. А теперь поднимите его мысленно в воздух, переверните и грохните об землю. Потом представьте, сколько до этой громадины дней пути, и какова она будет на вид при ближайшем рассмотрении. Поначалу я думал, что это треклятая Гранёная Луна упала на землю. Простите меня за упоминание об этом лихе. Но она как появлялась в небесах по осени, так и продолжает появляться. Земля рухнет, мы умрём, а лýны, звёзды и Дербенский Скол останутся на веки вечные!

— Поистине удивительная вещь! Невообразимая картина!

— Попомните мои слова, господин Ломпатри! Останутся на веки!

— Позвольте, но как провинция может «заболеть» от куска камня, упавшего с неба? — спросил Ломпатри.

— Вы считаете меня малодушным? Вы думаете, что смотрите на человека, уставшего от службы и ищущего виноватого на стороне? Позвольте предостеречь вас от подобных мыслей. Они не сделают чести ни мне, ни вам. Скол опасен! И здесь дело не в колдунах или волшебстве. Это короли всех земель объявили, что сказочные существа несут одни неприятности. Они вешают неугодных существ на каждом столбе. Тех, кого подозревают в волшебстве, сразу же сжигают, как волшебников. Если они, конечно же, не в гильдии магов. Королям и невдомёк, что причина бед Дербен — это не сказочные гады, а простые люди. Да, обычные люди, не принадлежащие к числу нечисти. Это бандиты и разбойник, которые слетелись на Скол со всего мира. Безмозглые твари считают, что новые скалы таят в себе несметные сокровища. Сначала появились путешественники — охотники до лёгкой добычи. За ними пришли фанатики и культисты, вроде тех, что бьют в барабаны, чтобы наш мир не исчез.

— Серые монахи! — вставил Ломпатри, вспомнив, что в его родных краях видывали людей в серых мантиях, призывающих пьяниц и обездоленных вступить в свои ряды.

— Именно! Приходили и они. И всё бы ничего, но позже явились другие бандиты. Они перерезали своих предшественников, не желая делиться ещё ненайденным богатством. Сначала это были отдельные группы, пытающиеся рыть штольни внутрь Скола или ищущие тропы наверх, в леса, которыми поросли эти упавшие с небес камни. Группы враждовали. В конце концов, они перебили бы друг друга, но нашёлся среди них лидер. Он объединил весь этот сброд. С тех пор в провинции идёт война. Король, конечно же, никакой войны не объявлял, но то, что происходит, по-другому не назовёшь. Кругом разорение, похищения людей, убийства. Паскудные твари уводят в рабство целые деревни! Узники горбатятся в штольнях Дербенского Скола до потери пульса и умирают от голода. Перед вами сейчас сидит наместник короля Девандина в Дербенах, но истинные правители этих земель — разбойники.

— Такая ситуация вгонит в уныние кого угодно. Я понимаю ваше отчаяние. Однако скажите, что они ищут в Сколе?

— Кто его знает! Ходят слухи, что там сокровища. Но это всё сказки. С таким же успехом можно искать золото и драгоценные камни в наших горах. Только вот чтобы добыть золото надо работать. Надо строить, копать и долбить кайлом пока руки не отвалятся. А здесь этот сброд вбил себе в голову, что стоит стукнуть по Сколу киркой как по яичной скорлупе, и золото само повалится в карманы.

— Этой ночью нам посчастливилось встретить группу разбойников, — сказал Ломпатри. — Я обязательно расскажу вам об этом, как только дослушаю ваш рассказ. И если вы скажете, что не пытались сражаться с этой мразью, я вам не поверю, при всём моём уважении к вам.

— У меня был гарнизон в семь сотен щитов. Мы располагались в форте «Врата» на перевале Синий Вереск. Это северная граница Вирфалии. Дальше идут дикие вересковые пустоши или, как их тут называют, Сивые Верещатники. Оттуда раньше пару раз в сезон приходили караваны с тюленьим жиром или мамонтовой костью. Теперь торговля стихла… Так вот, я расставил своих людей по провинции таким образом, что ни один луг, ни одна деревня не оставалась без присмотра. Патрули обеспечивали безопасность дорог, а дружины присматривали за населёнными пунктами, разбивая лагеря неподалёку от деревень или на окрестных холмах. За два года моего наместничества в Дербенах не произошло ни одного убийства. Даже в Дербере всё ограничивалось драками в портовой харчевне и карманными кражами.

— Дербер?

— Это портовый городок к закату отсюда, — ответил Гвадемальд. — Крохотное поселение — не удивляюсь, что вы не слышали о нём. Как бы там ни было, два года в провинции царила тишина и покой. А потом упал этот Скол и начался разбой. Поначалу шайки сторонились моих патрулей. А затем, стали их потихоньку резать. Так в мой форт потекли караваны с воинами на щитах. Да, я не сменил тактику сразу — просто посылал в дозоры новых людей. А когда никого не осталось, снял полевые лагеря и удерживал форт, как только мог. Ведь эти дряни настолько обнаглели, что взяли в осаду наш военный форт! Они осадили форт короля Девандина! Добрая половина этих негодяев уже носит доспехи моих воинов. Признаться, я в глубоком отчаянии.

— Так вот откуда у них мечи, — заметил Ломпатри.

— Именно!

— Кто у них главный?

— Поверьте, простому разбойнику не под силу устроить бардак таких размеров, — сказал Гвадемальд и злобно плюнул на глубокий ковёр. — Эта мразь… Ах, уж лучше вам и не знать!

— Но вы знаете, кто стоит за этим? — спросил заинтригованный Ломпатри.

— Не стану даже высказывать своё мнение, ибо оно прозвучит не как домысел опытного воина и старого рыцаря, а как плач ребёнка, вспомнившего страшные сказки, — ответил Гвадемальд.

Ломпатри давно не вёл бесед с равными себе по статусу людьми, но последняя фраза рыцаря напомнила ему то, что он уже успел позабыть: неизбежность принятия той или иной стороны, будучи наделённым властью. Каждый землевладелец, лорд, рыцарь и даже сами короли должны были ясно давать понять всем вокруг, верят ли они в волшебство и сказки или нет. Старая вера в непонятных существ и великие силы, недоступные человеку, угасала так же стремительно, как редели ряды её глашатаев — гильдии магов. Новая вера в так называемое Учение, пропагандируемое кастой жрецов, овладевало умами быстрее, чем распространяются лживые слухи в портовых районах больших городов. И даже тут, на краю света, возвращающийся в большой мир рыцарь, никак не мог решить для себя, во что он верит, а во что нет. Двенадцать лет он сидел в забытом всеми форте, но даже этого времени ему не хватило, чтобы уяснить себе — где есть истина. Конечно, такой опытный воин как Гвадемальд никогда просто так не поверит в какие-то сказки; Ломпатри знал это по себе. Но что-то останавливало этого человека от предания анафеме всего, о чём говорят королевские маги. Как бы складно не пели жрецы, Гвадемальд не верил, что, познав их Учение можно постигнуть истину. А может, просидев дюжину лет в далёком от мира горном форте, Гвадемальд обрёл истину так, как ни маги, ни жрецы и не мечтали?

— Возможно, ваш король пересмотрит своё отношение к делам в провинции? — спросил Ломпатри.

— С этой целью я и направляюсь в Идрэн. Когда король Девандин увидит, что его наместник с позором бежал из провинции, он поймёт всю серьёзность ситуации. Скольких гонцов я ни посылал к нему, всё тщетно. Хотя я предполагаю, что дворцовые интриганты попросту не доносили до сведения его величества о тяжком положении дел моего региона.

— Боюсь предположить, кто мог заниматься подобными вещами, — добавил Ломпатри.

— Да уж! Жрецы хоть и лезут в государственные дела, но всё же это Учение беспокоит их больше мирских дел. Хотя, в моём случае я доверяю жрецам меньше, чем гильдии магов. Ведь маги — это вопрос не колдовства, а вопрос веры. Вот что делать, если ты веришь в волшебство? Молчать в тряпочку, либо рассказать кому и быть повешенным прилюдно на праздники? Ну а если не хочешь болтаться в петле — вступай в гильдию магов и верь себе спокойно во что хочешь. Не знаю, как у вас в Атарии, но у нас в Вирфалии не видели ещё мага, который умел колдовать.

— Если бы в гильдии магов хоть один человек умел вызывать грозу, плеваться огнём или затуманивать разум, они бы уже захватили всё Троецарствие, — сказал Ломпатри.

— Ваша правда, господин рыцарь. И хоть после дюжины лет раздумий в горах я по-другому отношусь к волшебству, всё же маги — это просто фанатики, которые также не способны на дворцовые интриги, как не способны на это и жрецы.

— Прошу простить за резкость, но — кто бы не плёл эти интриги — не сочтёт ли король Девандин ваш отъезд из Дербен предательством и изменой королевству?

— Мой благородный друг! — улыбнулся Гвадемальд, — пока в своём сердце я верен королю, все мои деяния будут направлены во служение своей отчизне. И пусть сам король Девандин назовёт меня предателем — я всё равно продолжу служить своему народу и своей земле.

Ломпатри опустил глаза на остывающих рябчиков и одним глотком опустошил очередной кубок с элем.

— Преданность, о которой вы говорите, служит мне уроком, — сказал он.

Гвадемальд будто пропустил слова Ломпатри мимо ушей. Он держал в руке серебряный кубок с элем и отрешённо наблюдал за оседающей пеной. Рыцарь думал о чём-то сложном, гнетущем, а может быть, и не думал вообще. Наконец, он опорожнил кубок и сильно ударил им по столу.

— А всё-таки хорошо, что я вас встретил, господин рыцарь, — сказал Гвадемальд улыбаясь. — Посмотрите, кто меня окружает? Челядь! Простой народ, заботящийся только о своём брюхе и кошельке. Они говорят, что по-другому нельзя. Говорят, что именно это и есть смысл жизни: поглощать, припрятывать, копить, ублажаться и размножаться. А вы вот сидите передо мной чистый, в приличных одеждах, с прекрасным золотым медальоном. Он выполнено изящно!

— Сарварские кузнецы всегда славились своими ювелирными талантами!

— Узнаю их норов, — с улыбкой согласился Гвадемальд, присматриваясь к медальону собеседника. — Изящная и тонкая работа. Дай такую вещицу простолюдину, он отнесёт её плавильщику, чтобы тот отчеканил ему пару золотых.

— А плавильщик непременно его надует!

— Мужик — что с него взять! Ни красоты, ни доблести. Признаюсь, я рад, что имею честь вести беседу с благородным человеком. В моей душе так много накопилось за эти годы. Думы теснились в голове, мешаясь с чувствами. И не было выхода моим терзаниям и сомнениям. Разве мог я поделиться сокровенным с солдатами? Поняли бы они меня? Да, я часто надеваю драный кафтан, чтобы мои люди не смущались блеска моих доспехов. Я стараюсь быть ближе к ним, но у меня не получается. Мы другие, Ломпатри. Мы как Скол, упали в этот мир с неба и не понимаем, что все эти люди делают! Порой мне кажется — не будь я рыцарем — пропал бы.

— Благодарю вас за тёплый приём, свежий эль и тёплую снедь, рыцарь Гвадемальд, — вздохнув, сказал Ломпатри и поставил свой опустошённый кубок на стол.

— Зачем же вы прощаетесь, милейший? — удивился хозяин.

— Я не прощаюсь. Просто хотел заранее отблагодарить за гостеприимство. Возможно, после моего рассказа, вы откажетесь вести всякую беседу с таким ничтожным человеком как я.

— Не пугайте меня, господин рыцарь, — ужаснулся Гвадемальд. При этих словах он в первый раз за всю беседу проявил неподдельный интерес к собеседнику и, кажется, забыл о своих собственных тревогах.

— Сердечно прошу простить меня, добродушный Гвадемальд, но я не рыцарь.

Гвадемальд распрямился, вытянулся, нахмурил брови и впёр свой взгляд в гостя.

— Вы Ломпатри Сельвадо, владыка провинции Айну, вассал короля Хорада, законного владыки королевства Атария. Я рыцарь в шестом поколении и хорошо знаком с рыцарскими домами наших земель, атарийских и варалусских. Если вы дадите мне минуту, я даже вспомню имя вашего отца.

— До каких-то пор всё, что вы сказали, было правдой, — вздохнув, ответил Ломпатри. — Однако, король Хорад лишил меня титула и всех наделов.

— Ваш король часто поступает опрометчиво. Лишиться такого рыцаря! Как всё произошло?

— Я расскажу, — хлопнув по столу, сказал Ломпатри, и принялся спешно поедать рябчика: тяжёлые воспоминания тревожили рыцаря, и сидеть спокойно он уже не мог. — Надел моего рода — провинция Айну. Она обширна, но не займёт и одной десятой Дербен. Вот только зелёные склоны айнуских холмов родят чудесный виноград и снабжают ласковым вином всё Троецарствие. Вот и представьте, сколько завистников может появиться у наместника столь лакомого надела. Всего-то около дюжины десятин, а прибыли — горы. Да и славы на весь честной мир. Моё отношение к челяди известно всем: я недолюбливаю простолюдинов. Они грубы и недалёки, не имеют понятия о чести и справедливости. Заботятся только о своих закромах и не видят нужды в служении отчизне. В гневе я могу отхлестать крестьянина, заточить его в подземелье за непослушание или кражу. Но я никогда не устраивал публичных казней и не держал народ в страхе. Я строг, суров, но справедлив.

— К чему вы это говорите, господин Ломпатри? — спросил Гвадемальд.

— Видите ли, господин рыцарь, как я уже заметил, у меня имелось много завистников. Одного из них зовут Мастелид.

— Мастелид из Биркады! — перебил его Гвадемальд, желая ещё раз показать, что разбирается в благородных домах соседнего королевства.

— Верно, — подтвердил Ломпатри. — Мастелид давно планировал заполучить мои виноградники и всё время думал о том, как же избавиться от меня. Мы три раза сходились на турнирах, и каждый раз я выходил победителем. На собраниях он спорил со мною по любому поводу. Даже если я предлагал достаточно верные решения, он всё равно затевал спор и пытался склонить других благородных господ на свою сторону. Подобное малодушие лишь усугубляло всеобщую неприязнь к его мерзкой особе. Тогда он и решился на отчаянный шаг. Он публично обвинил меня в расправе над крестьянами. Он сделал это прямо на приёме у короля. Мастелид заявил, что я устраиваю самосуд по любому поводу. Он даже предъявил всем письменные доказательства – свидетельства крестьян, и даже некий дневник, где моим почерком вёлся учёт загубленным душам. А души эти, хоть и мои, но всё же принадлежат королю. Хорад всегда с особым трепетом относится к жизням крестьян. Для короля правило «вассал моего вассала не мой вассал» не распространяется на тех, кто работает на земле. Для него челядь не просто ломовая кобыла королевства, но само по себе королевство. Как бы странно это ни звучало, но силу державы он видит не в рыцарстве, а в крестьянах.

— Даже до Дербен докатилось это модное поветрие, — поёжился Гвадемальд. — Новый взгляд на благородство, выраженное в снисхождении к черни! Тьфу! Я так вам скажу, господин рыцарь — такие идеи проповедуют те, кто к благородству не имеет никакого отношения. За исключением, конечно же, вашего короля Хорада и моего короля Девандина. Их благородство не подлежит никаким сомнениям. Возможно, эти новые идеи для них всего лишь один из способов познать свой внутренний мир; эдакая игра? Самовыражение?

— Не многие разделяют взгляды наших королей. Я тоже не понимаю, почему король Хорад, да здравствует он многие лета, питает такую нежность к черни. Однако, я остаюсь его верным вассалом. Насколько это возможно в моей ситуации.

— Вы благородный человек, господин Ломпатри. Но скажите, как же господин Мастелид раздобыл все эти дневники и доказательства?

— Отловил нескольких обиженных бедолаг, которых я наказал. Скорее всего, заплатил им, чтобы те рассказали всё писарю и поставили крестики на бумагах, заместо подписей. А вот дневник с моим почерком он подделал хорошо. И сколько же он дал тому искуснику, который так верно подметил мою манеру письма!

— Неужели вы ничего не предприняли?

— Я не успел, — махнул рукой Ломпатри, и кинул на тарелку обглоданную кость рябчика. — Меня назвали Бичом Кормящих. Король пришёл в ярость и немедленно лишил владений. Прямо в своих палатах во время пиршества он объявил об этом гостям. А на утро назначил ритуал лишения рыцарского достоинства. К счастью, стражи, что вели меня в палаты под арест — в острог меня, как рыцаря, бросить невозможно — оказались честными людьми. Они понимали, что Мастелида раздирает зависть, а разум короля Хорада застилает гнев. Благодаря страже я покинул замок. Ночью из стольного града Анарона меня и след простыл. С того злополучного дня я и скитаюсь по Троецарствию, зарабатывая на хлеб грязной работой и отловом сказочных существ.

— Много поймали? — спросил рыцарь птицы Сирин.

— Я побывал в разных королевствах и часто сдавал пойманных мною бедолаг страже. Но ни один из тех стариков или карликов не был сказочным существом. По крайней мере, я ничего сказочного в них не заметил.

— Подземные твари! — рявкнул Гвадемальд и стукнул кулаком по столу так, что тарелки и кубки разом подпрыгнули. — Провались всё пропадом! Моя провинция кровью истекает, а я сострадаю вам больше, чем своей отчизне! Как же мне гадко от этого; ведь ваши лишения бессмысленны!

— Прошу прощения за то, что заставил вас переживать именно сейчас, когда у вас так много проблем, — сказал Ломпатри, подымаясь. — Теперь я не вправе задерживаться у вас в гостях: мне самому не по себе от мысли, что я порчу вам настроение.

— Не смейте уходить! — закричал Гвадемальд и тоже встал. Он расстегнул свой жилет, нащупал на шее толстую золотую цепочку и извлёк из-под одежд крупный медальон, толстый, как котлета, украшенный алыми драгоценными камнями и тонкой росписью.

— Я рыцарь Троецарствия, — сказал Гвадемальд, подойдя к Ломпатри, — Вы также носите золотой медальон — символ чести, благородства и верности традициям наших земель. Медальон остался при вас несмотря на трудности, которые вы испытали. Говорят, что благородство не передаётся по наследству. Так вот, я скажу больше: никакой королевский приказ не может отменить благородства! Вы были рыцарем, вы им и остались. Король Хорад известен своей вспыльчивостью: он нередко в сердцах наламывал дров. Я даже представляю, сколько раз он уже пожалел о том, что обошёлся с вами подобным образом.

Он положил руки на плечи Ломпатри.

— Мой рассудок в тумане, господин рыцарь, — грустно заметил Гвадемальд. — Иногда на меня находит такая кручина и злость, что достаётся всем вокруг. Двенадцать лет торчать в этой дыре! Сядьте! Хоть я и не имею на это права, но я вам приказываю: сядьте! Не смейте уходить вот так!

Ломпатри хлопнул Гвадаемальда по рукам выше локтей, вздохнул и снова сел за стол.

— Вот и отлично! Вот и правильно! — обрадовался Гвадемальд, сел рядом с Ломпатри и стал подкладывать ему в тарелку ещё варёной репы и наливать в кубок эля. — Прошу вас, как своего друга, господин Ломпатри — не серчайте на короля Хорада. Я управляю захудалой провинцией каких-то двенадцать лет, а уже растерял своё природное спокойствие. Чего же говорить о королях, которые от рождения королевствами владеют, да ещё и без перерывов! Каких только приказов они не отдавали в запале! Господин Ломпатри, опомнится ваш сюзерен! А теперь, когда я знаю, что вы пережили, расскажите, куда же вы держите путь. Дербены — опасны, а я смогу дать верный совет.

— В Дербенах я скрываюсь от вирфалийского правосудия, — спокойно сказал Ломпатри.

— Скрываетесь? — удивился Гвадемальд и замер, не донеся до тарелки гостя тёплого, сочного рябчика, которого он держал голой рукой. Пока Гвадемальд приходил в себя от неожиданного признания Ломпатри, скатерть под его рукой, сжимавшей жареную тушку, пропиталась жиром.

— Раз уж вы так добры, — продолжил Ломпатри, забрав у хозяина шатра рябчика, чтобы жир больше не капал, — я не стану скрывать всей правды. Меня, скорее всего, разыскивают за убийство. Не скажу точно, но, по-видимому, именно меня сейчас обвиняют в том, что вассал вашего короля Девандина — господин рыцарь Гастий — безвременно покинул нас. Но я даю вам благородное слово рыцаря — смерть Гастия не моих рук дело. Хотя, я не отрицаю, что сыграл в этой истории не последнюю роль.

— Что же, — задумчиво произнёс Гвадемальд, потупив взгляд. Он плюнул на полотенце и стал тереть скатерть в том месте, куда накапал жир. — Гастий не отличался особой учтивостью и изысканностью манер. Он всегда считал, что хорошая родословная обеспечит ему доброе имя при любом раскладе.

Гвадемальд перестал тереть жировое пятно. Его затея с плевком и полотенцем только навредила: теперь скатерть зияла большой тёмной блямбой. Рыцарь отбросил полотенце в сторону и снова посмотрел Ломпатри в глаза.

— А знаете, — вымолвил он, — я ничего не хочу знать о вашей встрече с рыцарем Гастием. Но заверю вас, что Девандин будет в ярости, когда узнает, что вы, рыцарь соседнего королевства, имеете к этому отношение. Возможно, он даже объявит войну Атарии: он у нас тоже вспыльчивый. Вам непременно стоит покинуть Вирфалию. Дербены – самая подходящая для этого провинция: мы тут на краю света, да и власти здесь практически нет. Через несколько дней вы можете добраться до гор Чнед, перейдя которые, обретёте относительную свободу на Сивых Верещатниках. Только идти через Перевал Синего Вереска я вам не советую: там в моём форте уже обосновались разбойники и кое-кто похуже.

— Да, да, форт со странным названием «Врата», — проговорил Ломпатри, припоминая карту, найденную Закичем.

Гвадемальд поднял глаза, задумавшись о чём-то, а потом выпалил:

— Лучше прямо отсюда на полночь и чуть правее забирайте. По другую сторону озера Аин начинается Амелинская Пуща. Вот уж где вас точно искать не станут.

— Я знаю, что невиновен, поэтому убегать не буду, — ответил Ломпатри, закончив трапезу и вытирая жирные пальцы о льняное полотенце. — Я хочу переждать несколько недель, чтобы все немного успокоились. После, я готов предстать перед вашим королём с объяснениями. Лучше немного выждать. Король Девандин справедлив, но он король. Как и наш, он любит рубить с плеча.

— Вздор! — отмахнулся Гвадемальд, улыбаясь. — Нет более «рассудительного» короля, чем Девандин!

— Да, наш король Хорад просто ребёнок по сравнению с Девандином, — засмеялся Ломпатри. — Это известно во всём Троецарствии.

Рыцари залились смехом. Естественно, спор этот оказался не более чем шуткой. Ведь и Девандин и Хорад были обычными королями со своими плюсами и минусами. Их полагалось почитать и уважать. Однако, по негласному правилу, рыцари иногда перебирали косточки своим владыкам. Конечно же, только в шутку. Само собой, ни один король не позволил бы шутить своим вассалам по поводу тех решений, которые он принял. Когда же дело касалось характера, то Девандин и Хорад смотрели на это сквозь пальцы. Такая свобода дорого доставалась рыцарям и простолюдинам: короли Троецарствия и соседних земель правили ежовыми рукавицами. Но, несмотря на всю строгость правления и суровость законов тех времён, королевства терзали голод, междоусобицы, нищета и продажность.

Ломпатри и Гвадемальд закончили спор на весёлой ноте и выпили ещё по кубку эля.

— Коль бы вы оставались действующим рыцарем Атарии, то ни один страж не смел бы вас задержать по подозрению в убийстве, — сказал Гвадемальд. — Всё дело направили бы через вашего сюзерена. И знаете, ввиду ситуации, ваш Хорад непременно договорился бы с Девандином. Новая война между нашими землями сейчас никому не нужна.

— Здесь я с вами согласен. Мы и от прошлой ещё не оклемались.

— Эх, как жаль, что вы более не рыцарь, — вздохнул Гвадемальд и о чём-то задумался.

— Да и от Старой Войны раны не все зажили, — добавил Ломпатри.

С минуту они молчали, а потом Ломпатри спросил:

— Как вы потеряли форт?

Но Гвадемальд в ответ лишь посмотрел на Ломпатри каким-то странным взглядом, который старый воевода посчитал угрожающим. Такой взгляд на него обычно кидали пойманные во время войны шпионы, которых ждала неминуемая казнь.

— Позвольте, — воскликнул вдруг рыцарь птицы Сирин, притворившись, будто Ломпатри ничего и не спрашивал, — неужели до ваших краёв не дошли слухи о Дербенском Сколе?

— Возможно, и дошли, но, признаюсь, я не интересовался подобными вещами, — ответил Ломпатри, решив забыть о своём вопросе. — До того, как я отправился в своё «путешествие», я предпочитал держаться в стороне от всего, что можно назвать сказочным.

— Как я вас понимаю, — сказал Гвадемальд и наполнил кубки новой порцией эля. — Дворцовые интриги и политика — вот единственные недостатки людей. Все эти сожжения волшебников и охота на гномов просто несусветная чушь.

Он выпил. Ломпатри лишь посмотрел на эль, но не осушил кубка.

— Простите меня, — пробубнил Гвадемальд, — Наверняка вам неприятно говорить об этом. Учитывая ваш личный опыт.

— Не стоит, господин рыцарь, — отмахнулся Ломпатри. — В большинстве своём повешенные за волшебство — отпетые негодяи. Я бы никогда не отвёл на казнь порядочного человека.

— Скажите, — зашептал Гвадемальд и присел ближе к гостю, — этот странный человек в вашей повозке, он один из негодяев?

— Негодяев? — удивился Ломпатри.

— Солдаты перешёптывались при мне, мол, путешествует с вами некто, совсем непохожий на человека. Когда я увидел вас в первый раз, признаюсь, не обратил должного внимания на ваших спутников. Или же он на самом деле сказочное существо? Прозвучит дико, но, если это так, мне кажется, он может мне сильно помочь.

— Да, он не человек, — сказал Ломпатри. — Это нуониэль. Несколько недель назад я и сам не слыхал о таких. Но как же, позвольте, он может вам помочь?

— Видите ли, я только и думаю, что об этом Сколе. От него пошли все наши напасти. Да, я считаю, что зло породили простые люди, свернувшие на кривую дорожку. И всё же корень невзгод — Скол. Он сломал наш народ. Эти выдуманные богатства, что скрываются в его недрах, вскружили людям голову. Вот маги склонны полагать, что Сколы — это тоже своего рода волшебство. Учение жрецов говорит о том, что наш мир — это огромный шар, летающий в бездне мрака. А никаких камней, гор и сколов вне нашего шара быть просто не может. А они есть. Кому из них верить!?

— Верить жрецам или магам — это личное дело каждого, — со всей серьёзностью заявил Ломпатри.

— Я не призываю вас верить магам. Я считаю, что если Скол — волшебство, то сказочное существо гораздо лучше способно понять его природу, нежели люди.

— Думаете, между моим нуониэлем и Дербенским Сколом существует невидимая связь? — спросил Ломпатри. — Такие рассуждения смешны.

— Понимаю, — с грустью в голосе ответил Гвадемальд. — Но я надеюсь, что ваш нуониэль сможет пролить свет на некоторые особенности этого явления. Вдруг в его земле тоже падали такие огромные экземпляры? Я в отчаянии, господин Ломпатри! Пытаюсь найти выход из ситуации и уповаю на всякие несуразности. Я как деревенская баба, бегущая к знахарке за приворотным зельем; готов поверить во что угодно, лишь бы положение наладилось.

— Ну что же, я могу познакомить вас с господином нуониэлем, — с расстановкой заявил Ломпатри. — Это существо я уважаю как равное себе, несмотря на его тусветность: оно спасло мне жизнь. Однако надеяться на то, что от него будет много толку, я бы не стал. Нуониэль ранен и лишь пару дней назад стал сносно держаться на ногах. Его горло пронзила стрела, и я ещё не слышал, чтобы он вымолвил хоть слово. К тому же, после ранения у него случился провал в памяти. Но если вы настаиваете...

— Стрела в горле! — удивился Гвадемальд. — Если он выжил после такого, то он и впрямь сказочный!

Гвадемальд послал своего солдата за Воськой, которому предстояло привести нуониэля. Некоторое время рыцари просидели одни. Они испили ещё эля. Захмелевший Гвадемальд распорядился добавить масла в каганцы и забрать со стола грязную посуду.

Нуониэль ступил в шатёр, посмотрел на Гвадемальда, скинул с головы капюшон и поклонился. Рыцарь увидел в этом поклоне не рабское приветствие, а знак уважения от равного себе по чести. Нуониэль, видимо, только что закончил принимать ванны — он выглядел чистым и свежим. Длинные веточки лиственницы, аккуратно забранные назад и подвязанные, ниспадали толстыми, прямыми линиями. Желтеющие травинки на месте бровей и бороды аккуратно острижены. Одет он был в свой чистый запасной зелёный плащ. На плечах красовалась лисья шкура, а вокруг шеи белел свежий льняной бинт. Гвадемальд медленно поднялся из-за стола и в изумлении открыл рот. Он подошёл к нуониэлю, вежливо поклонился в ответ и, взяв его под руку, повёл к столу.

— Моё имя, Гвадемальд Буртуазье из Кихона, — говорил рыцарь, усаживая нуониэля рядом с Ломпатри. — Рад видеть вас в гостях. Мне рассказывали, что существует древнее приветствие, общее для всех народов и существ. Оно произносится на айседолийском языке. К сожалению, я никогда не слышал этого приветствия. Но, если бы дело обстояло иначе, я непременно использовал бы его при этой нашей встрече.

Гвадемальд испытывал явное удовольствие, наблюдая за нуониэлем. Он предлагал ему яства и наполнял его кубок элем. Гость отвечал поклонами и улыбкой.

— Признаюсь, — говорил Гвадемальд, — я захмелел и никак не могу придумать способ узнать о вашей жизни. Ранение лишило вас речи, но, я уверен, со временем вы сможете рассказать нам о своём доме.

— К великому сожалению, вместе с речью наш гость потерял и память, — напомнил своему захмелевшему собеседнику не менее пьяный Ломпатри. — Кое-что он уже вспомнил, но всё остальное лежит под завесой тьмы.

Гвадемальд, будучи навеселе, исполнился желанием выяснить о нуониэле всё, что только возможно. Он приказал своему доверенному принести карту и выпивки. Развернув на столе большой пергамент, Гвадемальд начал рассказывать сказочному гостю о нанесённых на карту краях. Время от времени он останавливался и, с надеждой, вглядывался в лицо чудного существа, надеясь, что тот вспомнит хоть что-то. Нуониэль внимательно слушал рассказ рыцаря, но только мотал головою, когда тот задавал вопросы. Ломпатри при этом сидел и молча осушал кубок за кубком. Хозяин белого шатра уже совсем отчаялся, когда нуониэль вдруг повернулся к Ломпатри и стал знаками просить его о чём-то. Только прочитав по губам, рыцарь понял, что нуониэль хочет произнести имя его слуги.

— Воська! — крикнул Ломпатри.

В шатёр тут же впрыгнул его верный попутчик. Мытая лысина старика сияла, как северная звезда, а лицо расплывалось в детской улыбке.

— Помоги нашему гостю, — приказал Ломпатри.

Воська подошёл к нуониэлю. Тот сделал пару знаков руками, и слуга тут же всё понял.

— Перья и карты? — переспросил он. Нуониэль кивнул.

— Мигом сделаю, господин. Всё будет в порядке, — радостно выпалил Воська и поспешил вон из шатра.

— Удивительно! — изумился Гвадемальд, — Этот человек понял нашего гостя без единого слова. Он знает язык немых?

— Мой Воська? — разразился хохотом Ломпатри. — Да он, бывает, и двух слов связать не может. Глуп как деревенский пёс.

Через минуту Воська вернулся. В руках он держал шкатулку с перьями и чернилами, а также длинный футляр. Нуониэль вынул из футляра бумаги и развернул их на столе. Это были пергаменты с записями на непонятном языке, исполненные причудливыми символами, напоминающими клинопись. Находились здесь и карты разных размеров и цветов. Сюда входили маленькие эскизы и большие, сложенные в несколько раз цветные карты целых стран, изобилующие подписями на всё том же незнакомом рыцарям языке. Наконец, нуониэль взял в руки одну из карт и положил её поверх той, что принёс Гвадемальд.

— Дербены? — удивился рыцарь, глядя на пергамент нуониэля. Эта карта была выполнена тщательнейшим образом, со всеми лесами, поселениями, горами и реками. Отмечены были дороги и даже форт «Врата» на перевале Синий Вереск.

— Невероятно! — прошептал Гвадемальд, пристально разглядывая карту. — Господин Ломпатри, вы видели это? Какая точность! Откуда! А вот и моя родная провинция Кихон. Здесь река и холм! Подземные твари! Этой карте цены нет! Её создал великий человек. Мой король заплатил бы за эту карту... Он хорошо заплатил бы!

— Король Хорад тоже бы заплатил, — отозвался Ломпатри, клюя носом от хмеля.

— Но откуда у вас это, господин нуониэль? — спросил Гвадемальд. В ответ сказочное существо лишь пожало плечами.

Рыцарь принялся разглядывать рисунки деревьев и домики, обозначавшие деревни. Лицо его сияло от радости. Только длилось это совсем недолго. В какой-то момент Гвадемальд нахмурился и, ткнув в карту, сурово сказал:

— Здесь он упал! Дербенский Скол. Понимаете меня, господин? Упал с небес и перевернул всё вверх дном!

Гвадемальд сделал несколько знаков, достаточно ясно описывая это страшное явление природы, и то, каких оно неимоверных размеров. Нуониэль склонился над картой. Он посмотрел на перья для письма, как на что-то, что видит в первый раз. Потом, он неуверенной рукой взял одно из них, обмакнул в чернила и нанёс на карту рисунок перевёрнутой горы.

— Именно так, господин нуониэль, — оценил рисунок Гвадемальд. — Похоже, ваши пальцы помнят больше, вашего разума.

Нуониэль очертил рамку, где собирался написать пояснение к новому объекту на карте. Но пальцы сказочного существа вдруг замерли. То ли потому что нуониэль не помнил слов, то ли из-за того, что забыл, как эти слова пишутся. Нуониэль посмотрел сначала на Гвадемальда, потом на Ломпатри, а затем на Воську. Во взгляде сказочного существа читалась беспомощность дворовой собаки, просящейся в избу при проливном дожде.

Тяжело опустившись на стул, Гвадемальд проговорил сквозь зубы:

— Везде горы горя.

Ломпатри почти спал. Он представлял себе форт «Врата». Тяжёлые ворота открываются, и вереница скрипучих телег, с телами павших воинов въезжает на внутренний двор. Мертвецы лежат на телегах, а на мертвецах лежат щиты. И нарисованная на каждом щите птица Сирин окроплена чёрными пятнами. Рыцарь Гвадемальд стоит на осеннем ветру и сдерживает слезу, скапливающуюся у него в глазах. Холод задувает под его проржавевшее зерцало, а грязные подлатные рукавицы неприятно натирают высохшие пальцы. Ему холодно, неуютно. И трупы. Они втекают во внутренний двор, заполняя его до тех пор, пока там не остаётся ничего, кроме окровавленных щитов и бледных мёртвых лиц.

Ломпатри пришёл в себя, когда услышал знакомый ему голос: это Воська, склонившись над нуониэлем, бубнил что-то себе под нос в ответ на знаки, которые подавало ему сказочное существо. Затем Воська выпрямился и обратился к Гвадемальду:

— Господин нуониэль просит передать, что вспомнил то, о чём вы желаете знать, господин Гвадемальд.

Ломпатри напрягся, будто в воспоминаниях нуониэля кроется нечто опасное.

— Что же это? — воодушевился рыцарь птицы Сирин. — Что-нибудь про Скол или про бандитов?

— Господин нуониэль говорит, что всеобщее приветствие, о котором вы упомянули, звучит так: «Несите свет сквозь тьму».

— Ах, вот как! — ответил Гвадемальд, явно разочарованный. Затем, поняв, что его разочарование может обидеть кого-то из присутствующих, он заулыбался. — Что же! Это прекрасно, господин нуониэль! Позвольте, я запишу, чтобы не забыть.

Он оторвал небольшой кусочек пергамента, одолжил у нуониэля перо и старательно вывел каждое слово.

— Вот так, теперь точно не забуду! — добавил весело Гвадемальд, пряча клочок с приветствием в небольшой набедренный кошель.

Нуониэль посмотрел на Воську и что-то сказал на пальцах.

— Господин нуониэль сожалеет, что не может сказать вам это приветствие на айседолийском языке, — передал слуга. — Господин говорит, что это чудесный язык. Если вы услышите слово на этом языке хоть один раз, то никогда не забудете.

— Несите свет сквозь тьму, — улыбаясь, повторил Гвадемальд. — Очень красиво и благородно. Хоть вы и не раскрыли нам тайны Скола, господин нуониэль, вам всё же удалось вселить в сердце старика луч надежды.

Нуониэль вдруг изменился в лице. Беспокойно он начал показывать знаки Воське. Слуга сначала не понимал, что ему сообщают, но потом всё же сообразил.

— Лист надежды! — облачил он в слова то, что передавал ему нуониэль. Затем сказочное существо начало знаками объяснять слуге что-то ещё, а Воська резво превращал движения рук в слова.

— Так говорят на родине господина нуониэля, — говорил слуга, глядя на бегающие руки немого. — Когда приходит осень все деревья в мире желтеют. Но где-то, на одном дереве, один единственный лист остаётся зелёным. Листья опадают, но этот лист держится. Если самые лютые холода не лишают его зелёного цвета, а сильнейшие порывы ветра не срывают его с ветвей, то значит это не простой лист, а волшебный лист надежды. Он напоминает всему лесу о тёплых днях и даёт надежду всему живому на то, что скоро вновь наступит весна. Есть легенда, гласящая, что тот, кто увидит этот лист надежды, потеряет нечто очень важное в жизни. Настолько важное, что без этого невозможно существовать. Чтобы этого не случилось, необходимо сорвать этот лист. Но стоит помнить, что, если лист будет оторван от ветвей, деревья во всём мире могут позабыть, что такое зелёные листья. С приходом весны деревья не проснуться, а их ветви останутся голыми. И не будет ни лесов, ни урожая. Никогда.

Довольный своей толмачной работой Воська глянул на хозяина белого шатра и на своего господина. Но оба выглядели угрюмо, так что старый слуга расстроился. Гвадемальд опомнился и сказал:

— А вы трошки вспоминаете! Видите, господин Ломпатри, как полезно разговаривать с раненными и больными!

Нуониэль поднялся со стула и откланялся. Гвадемальд и Ломпатри отвесили ему ответные поклоны. Затем нуониэль вместе с Воськой покинули палатку.

— Удивительное существо! — сказал Гвадемальд, то ли разочаровавшись, то ли восхищаясь. — Берегите его, господин Ломпатри. Кто знает, может этому нуониэлю снова выпадет случай спасти вам жизнь.

— Этого я не отрицаю, — ответил Ломпатри.

— Тогда, вы могли бы отправиться ко двору Девандина вместе со мною. Нуониэль и моя скромная протекция могли бы совершить то чудо, которое я бы не побоялся снова назвать спасением вашей жизни.

— Для меня великая честь получить вашу протекцию, господин Гвадемальд. Я не верю в сказки и в сказочных существ. В том смысле, что я не верю, будто бы они столь же люди, как и мы с вами. Но всё же, боюсь, данная щекотливая ситуация вновь и вновь приводит меня к размышлениям о чести, достоинстве и благородстве.

— Щекотливая, — повторил Гвадемальд слово, на котором Ломпатри сделал такой акцент. — И правда. В виду этого, — он похлопал себя по кошельку, куда положил кусок пергамента с всеобщим приветствием, — действительно стоит подойти к этому со всей серьёзностью. Я уверен, что даже если бы вы сдали нуониэля для казни, скажем так, в дополнение к тому, что сожалеете о том случае с убийством господина Гастия, ваша честь осталась бы незапятнанной, ибо её сияние не способна затмить даже сама Гранёная Луна, будь она неладна. Но, если у вас ещё остались силы терпеть тяготы дорожной жизни — будь по-вашему. Обдумайте эту щекотливую ситуацию.

Время разговоров подходило к концу. Рыцари простились, заключив друг друга в крепкие объятия.

— Я вернусь в Дербены. И довольно скоро, — сказал рыцарь птицы Сирин.

— Если нашим путям суждено будет вновь пересечься, я буду рад, — ответил Ломпатри. — Короли — королями, а дружба — дружбой!

— Раз вы так говорите, — хитро улыбаясь, начала Гвадемальд, — я бы не преминул нынче испробовать вашей баньки.

— Воська! — сразу же окликнул Ломпатри своего слугу. Тот, сразу же откланялся и метнулся прочь подготавливать баню к приходу высокого гостя.

— Эх, удал, старичок у вас, господин Ломпатри! — засмеялся рыцарь птицы Сирин. — И как он только понимает ваше сказочное существо без единого слова!

Утром следующего дня, выйдя из палатки, рыцарь Ломпатри увидел, что лагеря, стоявшего здесь ещё ночью, будто и не бывало. Вместо него на лугу стояли готовые отправиться в путь воины. Их командир Гвадемальд, облачённый в своё рваньё, прыгнул в седло и подкатил к Ломпатри, глаза которого ещё не привыкли к яркому утреннему свету.

— Ломпатри, — тихонько обратился к нему Гвадемальд, так, чтобы никто больше их не услышал. — Пойдёшь на полночь по Стольному Волоку и вскоре выйдешь к развилке. Бери вправо и к следующему дню снова окажешься на распутье. Там тоже выбирай стезю, ведущую направо. Всё время иди направо. Через ещё три дня окажешься в долине. Она выведет тебя в Амелинскую пущу. Там кругом болота, но у твоего спутника дельные карты — вы не заплутаете и, надеюсь не потонете. Или иди так, или обратно в наш стольный град тем щекотливым путём, о котором мы толковали давеча. Другого не дано.

Он пришпорил своего коня, но через миг снова осадил его и глянул на Ломпатри.

— Если же вздумаете идти иным путём, господин, — продолжил Гвадемальд уже громко, — пеняйте на себя. К Сколу советую не приближаться. В форт на перевале тоже не ходите. Деревень сторонитесь. Настоящее проклятье Скола — это не разбойничьи набеги. Этой провинцией правит либо безумие, либо волшебство. Упаси вас свет разговаривать с местными жителями. Их рассудок блуждает в лабиринте. Будете с ними общаться — окажетесь там же. Зараза расползается по этой земле, как мыши по кладовой, где нет котов. Если же встречи с местными не избежать, не вздумайте отвечать на их вопросы. Они не имеют смысла и сведут вас с ума.

— Как вопросы могут свести с ума? — спросил Ломпатри.

Гвадемальд не ответил. Он пристально всмотрелся в лицо Ломпатри, будто бы искал в нём признаки какой-то болезни. Потом рыцарь пришпорил свою дряхлую кобылу, и та трусцой побежала по едва-заметному волоку, прочь из ненавистных Дербен.

Войско Гвадемальда загремело доспехами и заскрипело колёсами тяжёлых обозов. Толпа стала медленно вытягиваться в длинную череду людей, следующую за господином. Безмолвно, опустив головы, люди зашагали прочь, оставляя красную палатку на растерзание холодному осеннему ветру.

— Неужели вопросы могут свести человека с ума? — вновь спросил Ломпатри неизвестно кого, глядя на тёмные спины уходящих воинов. — Разве в этом есть хоть какой-то смысл?

Ломпатри с некоторое время думал об этом, но потом, усилием воли, отбросил странные мысли. Никто и ничто не завладеет его рассудком. А нуониэль никогда не вспомнит того, что случилось несколько недель назад.

Перед тем, как вылить на себя традиционный утренний ушат холодной воды, Ломпатри последний раз глянул на вереницу удаляющихся людей. «Караван гробов», — подумал Ломпатри, и направился к своей скрипучей повозке.

продолжение следует...

Глава 5 «Именем короля»

Пятеро крестьян ползали на карачках по холодной земле, и что-то выискивали среди мшистых кочек. Они аккуратно опускали колени в серый мох, проверяли, во что упираются их локти, перебирали пальцами тугой лишайник и всматривались в землю столь пристально, что даже не заметили скрипучей телеги, подкатившей к деревне.

Перед путниками раскинулся обычный дербенский вид. Деревенька, рассыпавшая косые хатки на седом холме, навивала уныние: домишки обветшали, плетни завалились, грядки скрыл зачахший пырей. Крайние срубы осели в землю по крыши. Были и пожарища, заставляющие своими чёрными пятнами представлять огонь, ужас, хаос и слёзы. Белые печи, очищенные дождём от гари, как кости сияли на солнце посреди чернеющих обломков прерванной жизни.

Откуда-то появился пастушок в драной рубахе и в потёртых лаптях. На голове у него сидела невероятных размеров шляпа из соломы. За собой он вёл корову с торчащими во все стороны костьми и вспучившимся от голода брюхом. Увидев путников, пастушок будто в землю врос. Глядел он на незваных гостей такими пустыми глазами, что казалось, у его коровы во взгляде больше мысли, чем у него самого. Ломпатри и Закич, как обычно, ехали верхом. За ними шли две вьючные лошади и ещё одна, что тянула телегу. Там, среди скарба, расположились Воська и Нуониэль. Все путники устали от холодного ветра и косого солнца, ползущего над горизонтом, и готового вот-вот скрыться за далёкой горной грядой. От земли тянуло предвечерней прохладой. Ноги в стременах мёрзли, а плечи под косыми солнечными лучами покрывались испариной.

Пастушок бросил свою корову и побежал с дороги на луг, где пятеро ползали на карачках в поисках непонятно чего. Он коснулся одного из крестьян и указал на путников. Уже через миг все крестьяне поднялись с колен и вперили взоры в столь дивное диво: изгнанный рыцарь, его коневод, старый слуга и ветковолосый попутчик.

Некоторое время обе компании, крестьяне и путники, стояли и глядели друг на друга.

— Это простой народ, — сказал Закич рыцарю. — Чтобы здесь сладить, нужны особые дарования.

Закич выкатил вперёд и, подняв руку, крикнул селянам:

— Сил в помощь!

Те не ответили. Один из них шепнул что-то пастушку, и тот рванул вверх по холму в деревню. Остальные тихонько попятились назад, готовые в любую секунду засверкать пятками.

— Стой уже! — осадил рыцарь Закича. — Твоими дарованиями только посадным девкам головы кружить. Воська, пойди ты.

Воська спрыгнул с телеги и босиком засеменил по острой траве к крестьянам, тихонько отступавшим к деревне. Вероятно, приняв старого слугу за такого же простолюдина как и они, деревенские замешкали и решили всё же дождаться посланника. Несколько минут они толковали. Слуга рыцаря чесал затылок, пожимал плечами и махал в сторону телеги. Тот с кем он вёл беседу, поглаживал бороду и лоб, указывал куда-то далеко на север, потом на юг. Вскоре, на холме появились ещё люди. Они глядели вниз прячась за домами, редкими деревьями и уже потерявшими листву кустами смородины. Переговорщик от крестьян вдруг стал оглядываться по сторонам, как будто бы высматривая кого-то. Заметив пастушка, который оставил корову в поле, а сам стоял теперь наверху на холме у одной из сгоревших хат, крестьянин-бородач выругался. Пастушок спешно спустился к бородачу и получил от того затрещину. Переговорщик отчитал мальца за то, что тот оставил корову без присмотру. Пришлось пастушку отправиться за животным. А Воська перекинулся с крестьянином-бородачом ещё парой слов и засеменил обратно к хозяину. Крестьяне же поспешили обратно на холм в деревню.

— Не серчайте, господин, — сказал подбежавший к телеге слуга, тяжело дыша, — простые люди, пугливые. Много бед вытерпели. Не знают, как встречать господ надобно. Растолковал я, что к чему и теперь всё будет в порядке. Поедемте в деревню. Только вы уж с них не взыщите.

— Иметь пункт назначения – это, конечно, хорошо, — сказал Закич, как они тронулись. — Но вот зачем мы здесь?

— Припасов раздобудем, — нехотя ответил Ломпатри.

— Раздобудем или купим? — с подозрением спросил Закич.

— Пошути мне тут, коневод, — нахмурился рыцарь.

— Значит купим! Стало быть, золото у нас есть! А я думал и нету вовсе. Жалования-то уже сколько не получал! Али хищный Сирин дал? — спросил Закич, имея в виду рыцаря Гвадемальда.

— А вот возьму и продам медальон, — странно щурясь одним глазом, сказал Ломпатри.

— Медальон? — удивился коневод, и повернулся к лежащему на телеге нуониэлю. — Слыхал, зверушка! Сподобился! В конец изголодал, господин багородненький! Погоди, Ломпатри, ты что — серьёзно? Да я всё то жалование, что ты мне задолжал, готов на кон поставить против того, что ни в жизни не продашь! Молви! Как воды в рот набрал!

Путники въехали в деревню под пристальными взорами любопытных жителей, высыпавших на улицы, глядящих из окон и прячущихся за срубами. Отсюда, с холма, Дербены выглядели более живописно, нежели с луга. А над темнеющей полоской леса на севере, возвышались сизые скалы странной формы. Они совершенно не походили на те далёкие серые вершины, видневшиеся ещё дальше. То был Дербенский Скол. Сколько до него дней пути, ни Ломпатри, ни Воська, ни Закич прикинуть не смогли. Да и сейчас, среди всех этих незнакомых крестьян, далёкий Скол всё ещё казался небылицей, а не чем-то настоящим, имеющим какое-то существенное значение.

В том, что Ломпатри не возьмёт два раза вправо и не покинет провинцию, Закич и Воська не сомневались. Лёгкой жизни с этим господином они уже не ждали. Ведь сам рыцарь к прощальным словам Гвадемальда о безумии местного населения отнёсся как к суеверию моряка, слишком долго бороздившего неспокойные воды Сарварского моря. По разумению Ломпатри, Гвадемальд всего лишь устал. Тяготы походной жизни и постоянное беспокойство за умирающих людей долгое время вели его разум тропой отчаяния и тьмы. Неудивительно, что во всём он стал замечать волшебство, проклятие и безысходность. Эти жалкие, напуганные оборванцы вызывали у Ломпатри только неприязнь. Он мог часами сострадать лишениям Гвадемальда, которые тот терпел по вине разгула войны и беззакония. Сочувствовать же черни изгнанный рыцарь и не думал. Для него эти люди — не больше чем дождевые черви, выползающие после летнего ливня на мощёные дороги фамильного замка. По крайней мере, смотрел он на них именно так.

Путники остановились возле колодца, вырытого посередине деревни.

— Баа, — ахнул Воська, спрыгивая с телеги, — Экий умник студенец выкопал на холме!

Местные стали тихонько приближаться к путникам — их любопытство наконец-то победило страх.

— А вот живал у нас такой, — сказал тот, с которым Воська говорил на лугу. — Из смышлёных. Всё Учением интересовался. Он и наказал тут рыть.

— Вот так местечко! — спешиваясь, заметил Закич. — Есть свой собственный мудрец! Постойте, а не тот ли это...

— Помер, — прервал его крестьянин. — Одна хата осталась.

— А как, бишь, его звали? Уж не... — снова заговорил Закич, но на этот раз его прервал Воська.

— Добрый люд! — заорал вдруг старый слуга, чуть не сорвав голос. — Позвольте представить вам моего господина, благородного рыцаря Ломпатри Сельвадо, подданного атарийского короля Хорада и владыку провинции Айну! Мы надеемся на ваше гостеприимство и обещаем, что не побеспокоим вас, и что всё будет в порядке!

По толпе пошли шептания. Люди приближались к путникам всё ближе и ближе и смотрели вовсе не на Ломпатри. Предметом их тихих пересудов стал сидящий на телеге нуониэль и его непокрытая голова. Любопытнее всех оказался малыш в толстой валяной шапке и в огромных лаптях, наверное, перешедших в наследство от старшего брата или от отца. Парнишка, сам не зная как, стоял уже прямо перед нуониэлем и глядел на его желтеющие лиственные веточки. Нуониэль мило улыбался малышу в ответ. Тот хихикал и поглядывал то на нуониэля, то на мать, стоящую с остальными жителями.

Гость сошёл с телеги, наклонился. Веточки ниспали прямо к рукам малыша, и тот не замедлил коснуться их замёрзшими пальцами. На ощупь они оказались холодными и жёсткими. Он отдёрнул руку и громко засмеялся. Трогать веточки оказалось так весело! И вот уже возле нуониэля суетились три карапуза, нежно изучающих странные локоны нежданного гостя. Нуониэль тоже взял в руки волосы маленькой девочки и сделал такое лицо, будто бы в жизни ничего подобного не видел. Это произвело на детей невероятное впечатление, отчего они стали громко визжать и подпрыгивать от радости. Тут подтянулись и взрослые. Они стали успокаивать детей и стараться отвести их в сторонку. Кто-то из взрослых пытался объяснить малышам, что изучать волосы гостей срамно. Однако при этом сам подступал к нуониэлю всё ближе и ближе, а руки так и тянулись к лиственным веточкам.

Рыцарь наблюдал за нуониэлем и детьми не так, как все окружающие. Деревенские, слуга Воська и коневод Закич сияли улыбками, глядя на то, как смеются дети и как горит добротой чудное морщинистое лицо сказочного существа. Ломпатри хмурился. Он думал о той ситуации, которую несколько дней назад, находясь в шатре рыцаря Гвадемальда, обозвал «щекотливой». Выходов из этой ситуации существовало множество, и каждый вёл в неизвестность. На кону стояло всё: и сам нуониэль, и рыцарская честь и жизнь Ломпатри. И, по правде сказать, жизнь заботила Белого Единорога меньше всего.

Крестьяне решили принять гостей в общем доме — длинном срубе, где жил староста деревни Бедагост. Воську, Ломпатри и нуониэля сразу проводили внутрь. Закичу показали конюшни, где он мог оставить лошадей и телегу. Он, и ещё несколько крестьян отвели коней в загоны, дали им сена и воды, распрягли, оставили ночевать. Закичу конюшни понравились: тут было тепло и просторно, сено не прело по углам, а сушилось на вéшалах. Глядя на уют, который жители деревни создали для животных, Закич подумал, что эти люди не так уж и плохи и, вероятно, действительно добры, безобидны и ничего коварного не замышляют. Он уже представлял себе тёплый очаг и сушёное мясо, которым жители деревни поделятся с ним и его спутниками в общем доме.

— Эй, братцы! Так что это за старик, который колодец приказал рыть на холме? — спросил Закич, но, крестьяне, помогавшие ему, уже вышли из конюшен и не услышали его.

Коневод махнул рукой и снова огляделся. В дальнем стойле он приметил одного странного коня. То был не какой-то хромой деревенский мерин. Закич смотрел на огромного, мощного коня, выше прочих. Истинного тяжеловоза. Подойдя ближе, коневод рыцаря Ломпатри не поверил своим глазам: в загоне стоял статный, ухоженный караковый красавец породы дэстрини. Откуда у крестьян такое животное, Закич не мог себе и представить. Пегие лошади, доставившие компанию в Дербены, уходили на рынке меньше чем за двадцать серебряников. Дэстрини на рынках вообще не продавали. Таких тяжёлых и сильных лошадей вообще невозможно получить за золото. Закич не был настоящим коневодом, но слышал рассказы тех, кто посвятил этому делу жизнь. Они говаривали, что дэстрини можно получить только в дар от короля или же обменять на нечто ценное — например деревню или даже замок. Мысль, о том, что кроме крестьян в деревне есть кто-то ещё, тяжёлым камнем легла Закичу на душу. Что-то подсказывало ему — таинственный постоялец деревни вряд ли будет столь же любезен как Гвадемальд Буртуазье из Кихона.

Пройдя в сени общего дома, Закич оказался в кромешной тьме. Сразу за ним внутрь протиснулись ещё двое крестьян и затворили дверь. Подбадривая гостя, местные подтолкнули коневода вперёд. Закич повиновался. Его руки коснулись стены.

— Отворяй, не робей, — сказал один из крестьян.

Гость налёг на стену, и та поддалась. Это оказалась дверь в горницу. Здесь тоже было темно, но совсем не так, как в сенях. Низенькие, узкие оконца слева и справа освещали просторное помещение с большим столом посередине. За самим столом, у противоположной стены, от пола до потолка возвышалась печь. Белая громадина, с узорами на щеках и на своде над горнилом. Красавица дышала алым пламенем топки и теплом печурок. Котелки и горшки, стоявшие на шестке, разливали по комнате приятные ароматы.

Вокруг стола на длинных лавках сидели люди. Ломпатри и Воську с нуониэлем посадили на правую сторону. Напротив них сидели деревенские мужики. Во главе стола, спиной к печке сидел староста Бедагост — лохматый, седой старик с деревянной клюкой. Веяло от него чем-то холодным и неприятным. Людей в горнице набралось порядочно: все лавки и табуреты ушли в пользование. Те, кому не досталось седалищ, остались стоять. Сидящих подальше, на лавках в красном уголке и в женском, было не различить. Последние лучи косого солнца ярко били через два левых оконца, пронзая густую тьму горницы. Пылинки, парившие в воздухе, блестели на холодном солнечном свете, превращая два одиноких луча в нечто вязкое, как кисель.

Закич сел со своими. Он хотел громко заявить, что конюшни здесь отличные, но, вспомнив, что разговоры с местными у него не выходят, решил смолчать. Молчали и крестьяне — глядели на гостей и на Бедагоста. Староста наклонился к одному из мужиков и что-то шепнул. Мужик кивнул, тихонько встал и махнул рукою ещё кое-кому. Поднялись двое и юркнули в комнату за печкой. Пробыли они там минуты две, а потом вернулись, ведя под руки седого старца в длинных белых одеждах. Такого старого человека Закичу ещё не доводилось видывать. Длинные волосы падали прямо на худое лицо, кожа которого напоминала по цвету пшеничную муку. Старца усадили на лавку. Он стал мотать головой из стороны в сторону. Видимо, он уже был почти слепым. Потом старец повернулся к женщинам, сидящим у веретена. Там, у юбок женщин, ползали дети. Старик поманил ребят и два мальчугана неторопливо подошли к этому белому человеку. Он обнял одного из них и указал своим кривым пальцем на нуониэля.

— Гляньте-ка, — хриплым голосом сказал этот обесцвеченный временем человек. — Экий гость! Запоминайте! В старости, правнукам скажете, что ходили ещё в ваше время по земле дивные люди!

Нуониэль тревожно посмотрел на Воську. Слуга всё понял и обратился к старцу:

— Никак доводилось вам знавать нуониэлей? — спросил он.

— Не ели? — переспросил старец. — Кого не ели?

— Ну-о-ни-элей, — ещё чётче проговорил старый слуга.

— Нет, я таких не видал. По молодости, слышал о тех, кто вовсе и не люди, а вроде звери. В те года охотники ходили шире. Не жило народу столько. Не городили границ попусту. От пустошей до пущи ходили. И на полдень, аж до больших песков. Видывали чуда чудные. И зверушек вот таких как ты, — он протянул руку к нуониэлю.

Нуониэль подошёл и коснулся руки старца.

— Что ты ищешь, воин? — спросил белый старик, ощупывая ладонь гостя.

Нуониэль молчал. Ответил бы он что-нибудь, если мог говорить? Понимал ли он слова старика?

— У тебя руки воина. Хорошего воина. Но ты очень много потерял, — продолжал старик. — Очень давно ты бродишь по свету.

Он замолчал и посмотрел на красный уголок, где под расписными рушниками ловили отблески печного огня резные пенаты.

— Я старый дурак, — снова заговорил старец. — Скоро идти мне к пращурам. Допрежь повидал жизнь.

Старец замолк, отпустил руку нуониэля и вроде как заснул. Мужики переглянулись, ласково разбудили его, взяли под руки и увели в комнату за печку.

— Мот! — вскрикну вдруг староста Бедагост.

— Тут я, — отозвался один из крестьян – тот самый бородач, лет чуть более тридцати с которым Воська давеча вёл беседу в поле. Лицо Мота украшала рыжая бородка и порция морщин под щёками и возле глаз под косматыми бровями.

— Гостей наших отведи в мирафимову избу. Пущай отдыхают. Да принеси им поесть. А затем, коль будет на то их воля, ждём снова к нам сюда. Мы гостям ночлег, а гости нам сказ.

— Постойте, — сказал вдруг Закич, когда все уже приготовились встать из-за стола. — Вы сказали мирафимова изба? Не о Мирафиме Звездочёте вы говорите?

— Лет десять как помер, — буркнул Мот. — Тихий старик был. Бед не приносил, но и толку с него, как с козла молока.

— Невероятно! — воскликнул Закич. Восторга коневода не понял никто из присутствующих. И не удивительно, ведь они не ведали того, что знал сам Закич. За то время, которое он провёл в касте жрецов на обучении, нынешний помощник рыцаря Ломпатри полностью поменял своё мещанское отношение к тем, кто посвятил жизнь неизведанному. В гильдии магов, насквозь пропитанной жаждой власти и корыстолюбием, даже не пытались постичь природу явлений. Жрецы наоборот, изучали всё с дотошной скрупулёзностью. Изучаемые явления отходили при этом на второй план, а Учение, как называли это жрецы, становилось самоцелью. Но знаний и пользы от всего этого Учения выходило немного. Зачастую библиотеки касты жрецов пополнялись такими бесполезными трактатами, как например «Наставления тем, кто выращивает мох» или «Принципы движения мухи в закрытых помещениях». Что до звездочётов, то эти люди были особого склада. Для этих, зачастую отшельников или невменяемых изгоев, заглядывать за грань неизведанного мнилось главным смыслом жизни. Они не верили ни Учению жрецов, ни догмам магов и не принадлежали ни к одному из сословий. Им не было дела до власти, денег, славы и положения в обществе. Но именно звездочёты, а не жрецы или маги, делали больше всего открытий. Эти причудковатые люди строили лаборатории, писали книги и устраивали настоящие экспедиции; они добивались того, что некогда тайное, становилось обычным и понятным каждому. Так прожил жизнь и звездочёт Мирафим. Его громозвучной славе позавидовал бы любой из королей от начала времён. Но слава эта выглядела особо. Произнеси имя Мирафим где-нибудь в таверне иного городка, скажем, в Сарварии — никто и носом не поведёт. Но, прошептав «Мирафим» в одном из домов гильдии магов или касты жрецов — в каком бы из шести государств людей в Эритании, он не находился — на тебя сразу же обратят взгляды все присутствующие и потребуют объяснений. Ведь негоже просто так вспоминать столь выдающегося человека.

Когда Закич вместе с остальными вышел из общего дома, его глаза горели от предвкушения грядущего. Путников повели вверх по улице к большому заброшенному дому. Под окнами рос бурьян, а тропинка к двери исчезла под сплетениями старых, давно неплодоносящих яблонь. В сенях стояла та непроницаемая тьма, которая бывает только в старых домах, куда не заглядывали уже много лет. Компания прошла далее в горницу. Снаружи крестьяне отворили ставни и, через ссохшийся рыбий паюс на окнах, в дом проник вечерний свет. Пыль, казалось, лежала не только на лавках вдоль стен и на полу, но и заполняла собою всё пространство до самого потолка. Компания вошла в эту кашу из серой пыли и, раздвигая руками пелену перед глазами, стала осваиваться. Белобокая печь выдавалась далеко вперёд и занимала чуть ли не половину комнаты. Были тут и лавки, и сваленная в угол утварь, и стол, залитый воском. В середине стола башенками возвышались ещё не сожжённые до конца свечи разной величины. Пол горницы от влаги встал на дыбы, а стены так почернели, что стало сложно разбирать, есть они там за пеленой мрака или нет.

Воська принялся растапливать печь. Ломпатри сел за стол и погрузился в раздумья. Закич стал изучать дом, шастая из комнаты в комнату и вглядываясь в затянутую паутиной утварь. Нуониэль встал столбом у входа и не решался пройти дальше.

— В ногах правды нет, господин нуониэль, — сказал ему нахмурившийся Ломпатри.

— Всю дорогу сидели, господин рыцарь. Отсиделись все, — заметил Воська, дуя в печь на занимающиеся пламенем лучины.

— Тебя не спросили, — рявкнул на него Ломпатри. — И охота вам, черни, языком молоть. Люди с дороги, а вы их сразу на смотрины!

Он осёкся, хлопнул ладонью по столу и тяжело вздохнул.

— Не серчай, рыцарь, — донёсся из другой комнаты голос Закича. Коневод говорил скоро, будто бы куда-то торопился. Он гремел разными вещами и, такое чувство, искал что-то в этом старом доме. — Так бывает, когда по миру идёшь. Это ты дома был знатным. А тут ты странный. Странный — от слова странствовать. Человек пути. К тому же, за что ты на них сердишься? Откуда им знать о твоём благородстве? Для них ты один из тех надменных придворных петухов, которые только и делают, что пьют вино за чужой счёт.

— Коневод, ты меня разъярить вздумал? — спросил Ломпатри.

— Ничего нету, — сказал Закич, охлопывая ладоши, чтобы сбить с них пыль. — Ни единой книжечки!

Он вышел из соседней комнаты и облокотился на дверной косяк. Коневод приготовился рассказать рыцарю о дэстрини в стойлах, но это Ломпатринское «разъярить вздумал» так сильно задело за живое, что с вестями о прекрасном и таинственном звере Закич решил повременить.

— А может, и вздумал! — заявил он. — Ты, господин рыцарь, на меня мало серчаешь последнее время. А про недельную плату и вовсе позабыл. К тому же, не совсем ясно, с чего бы это нам бродить по здешним краям, где нет ничего, кроме полупустых деревень и полуголодных разбойников. Ты уж реши, или уходим или остаёмся. Не очень приятно будет, если они нас своими вопросами с умов посводют!

— Полно тебе, — сказал Воська, закончивший с печкой. — Не такие эти крестьяне и страшные. Господин Гвадемальд тогда, вероятно, пошутил на счёт зловещих вопросов. А Господин Ломпатри устали и голодны. Сейчас отужинаем, и всё будет в порядке. Полно!

— А что «полно»? Наш господин рыцарь чуть головы им всем не отрубил за то, что они его, как он сам говорит, на смотрины привели. Не так разве?

— Что тебе дурню толковать! — ответил Ломпатри. — Где тебе знать о приличиях и приёме гостей.

— Ах да! Как же так! Наше благородие оставили без должного внимания! Все глядели на нуониэля, а про великого рыцаря Ломпатри как-то позабыли. Не то, что убегающий от разбойников Гвадемальд.

— Господин Гвадемальд передал в ваше распоряжение одну бочку своего чудесного эля, — весело напомнил Воська о подарке вирфалийского рыцаря, чтобы разрядить обстановку. — Он замечательный человек. Надеюсь, у него всё будет в порядке.

Закич подошёл к столу и сел напротив Ломпатри.

— Я всё пойму, господин рыцарь, — ехидно начал Закич, — ты только скажи мне, за что ненавидишь простого мужика.

— Дал бы я тебе кулаком по шапке, да розгой по мягкому месту, — ответил Ломпатри. — Твоё дело — за конями ходить! Что же ты думаешь, Закич, это сюзерены виноваты в том, что вы — мужики — по-скотски живёте? Короли повинны в том, что бьёте жён, напиваетесь до полусмерти, дерётесь из-за денег ни на жизнь, а на смерть? Неужто, рыцарей вина в вашей глупости и нежелании постигать неизведанное, расти над собой? Вы же сами предпочитаете грязь и разврат. Гвадемальд вызывает у меня уважение, потому что поднялся над тленным, и посвятил себя стяжению славы и благочестия.

— Кому, господин рыцарь, ты предлагаешь хлеб сеять, коль все стяжать будут?

— В чём же ещё благочестие, если не в честной работе на земле?

— А может, мы это у Воськи спросим? — предложил в ответ Закич. — Что скажешь, слуга рыцаря?

Воська пожал плечами. Он глянул на нуониэля скромно стоящего у двери. Сказочное существо сделало несколько знаков Воське.

— Что? — спросил Ломпатри.

Нуониэль указал на всех присутствующих, сделал ещё несколько движений руками и, в конце, очертил пред собою в воздухе большой круг.

— Говорит, что мы задаём слишком много вопросов, — сказал Воська рыцарю. — Не привык он так.

Ломпатри и Закич промолчали. Каждый вдруг вспомнил напутствие Гвадемальда о хвори-проклятии, делающем так, что люди задают бессмысленные вопросы.

— И поправляется, и вспоминает себя, — заулыбался Воська, но тут же осёкся, заметив хмурый взгляд хозяина.

В горницу постучали. Нуониэль отворил старую скрипучую дверь, и на пороге появились крестьяне. Они принесли путникам немного хлеба, молока и репы. Хлеб был свежим из нынешнего зерна. Мягкие корочки быстро вернули путникам сытость и силы. Настроение у Ломпатри улучшилось, и он решил наведаться в общий дом – потешить себя наблюдениями за немытой челядью. Однако разговор оказался далеко не таким, как хотелось рыцарю.

Когда путники переступили порог общего дома, солнце уже скрылось за горизонтом. Горница освещалась только печкой, каганцами по углам и скромными восковыми свечами, зажжёнными рядом с пенатами. Народу пришло совсем немного. В женском уголке одиноко пряла пряжу старуха, тихонько мыча грустный напев. Староста деревни сидел во главе стола напротив печи. Рядом на лавках сидела горстка мужиков, среди которых был и Мот. Ломпатри сел против старосты у печи, а его спутники вдоль стола напротив мужиков.

— В деревне нет ни одного человека, который бы не задавался сейчас вопросом, для чего в наши Степки явился благородный рыцарь, — сказал староста Бедагост. — Я не такой глупый, чтобы не понимать, зачем в эти края приходят люди. Мне даже не нужно спрашивать, что им здесь надо. Уже много лет путники в ответ на подобный вопрос несут околесицу. Они не любят признаваться в том, что идут к Нему. По мне так нету ничего зазорного в том, чтобы стремиться заполучить сокровища Дербенского Скола. Был бы я молодым, нет да нет, а махнул бы на всё рукою, и только бы меня и видели! У тебя есть телега, двое слуг и нелюдь-воин. Мне всё ясно безо всяких слов. Только вот Мот уже час талдычит мне, что ты рыцарь, а у рыцарей не всё так просто. Вот и пришла мне в голову мысль, спросить тебя — ты действительно рыцарь, али нет?

Ломпатри помедлил с ответом. Он смотрел старосте Бедагосту в глаза и хмурил брови.

— Зачем ты путаешь их? — обратился к старосте крестьянин Мот. — Это ненужный вопрос. Надо другое спросить!

Староста положил руку Моту на плечо, чтобы тот успокоился. Крестьянин тяжело вздохнул и запустил пальцы в свои нестриженые, свисающие на лоб рыжие волосы.

— Будет тебе, Мот! — одёрнул его сосед справа. — Пущай ответят.

— Как вам уже говорил мой слуга, — начал рыцарь, — Моё имя Ломпатри. И да, король Хорад однажды, много лет назад, наградил меня рыцарским титулом по праву рождения.

— Это может быть и так, — сказал Бедагост, — но мой вопрос трошки иной.

— Ты волен задавать вопросы, как вздумается. Я волен отвечать по своему усмотрению, — ответил Ломпатри.

Староста засмеялся. Его пробрал неистовый хохот такой силы, что бедный старик, в конце концов, просто закашлял. И теперь уже Мот положил руку на спину старосте, чтобы тот успокоился.

— Ты боишься моих вопросов? — тяжело дыша, прокряхтел Бедагост.

— Я не боюсь твоих слов, старик, — ответил Ломпатри.

— Но я ведь действительно только и делаю, что задаю вопросы! Тебе не кажется это странным?

— Мне рассказывали, что тут все очень любят задавать странные вопросы.

— Да, — заулыбался старик, — очень многие думают, что дербенские крестьяне сошли с ума и их вопросы не имеют смысла. Есть страшное поверье, будто бы дербенские вопросы могут лишить тебя разума. А знаешь, почему сюзерены считают крестьянские вопросы проклятыми?

Воська беспокойно подвинулся к Ломпатри и склонил к нему голову:

— Это он тоже спросил, — прошептал слуга. — Это тоже вопрос! Не стоит на это отвечать, господин Ломпатри.

— Не страшись, рыцарь, — продолжил Бедагост. — Я сам отвечу. Приближённые короля и благородные рыцари не понимают наших вопросов, потому что не хотят их понимать. Они не хотят слышать наш крик о помощи. Они ходят с нами по одной земле, но живут в другом мире. Это мир каменных замков с сотнями солдат, пускающих стрелу в каждого, кто подойдёт достаточно близко. Какое им дело до наших нужд! Тогда как нужда у нас давным-давно одна — узнать, когда же вы, честные и благородные рыцари, наберётесь храбрости, убьёте поганых разбойников и вернёте нам наших родичей, гибнущих в штольнях.

Последние слова староста произнёс достаточно громко. Старуха, занимавшаяся пряжей в углу, перестала мычать свою унылую песню. В горнице повисла продолжительная тишина.

— Что за штольни? — спросил Ломпатри.

— Последний налёт случился этой седмицей, — сказал Мот. — Бандиты забирают людей из деревень и отводят к Сколу. Там наши работают кайлом, пока не умрут. Бандиты пытаются откопать сокровища Скола. Работа тяжёлая и опасная. Сначала угоняли всех. Так сталось с Двиной — деревней на закат. Только как понадобились им ещё люди, неоткуда брать стало: умерла деревня. Теперь прореживают деревни, як бабка грядки: берут чуток, а прочих оставляют в покое. Видать, смекнули, что эдаким способом мы дольше протянем. Но теперь они забрали самое ценное — детей. Мою малышку Унди увели.

Мот стукнул кулаком по столу и смолк: горе сдавило ему сердце.

— Не горячись, Мот, — сказал Бедагост — Вернём мы наших крох. И Унди твою вернём, и Чураю, дочь Кера, Тису, славное дитя доброго Венда, будь он храним тёплыми ветрами, Квету и Далину, дочурок Влока, Драгу, единственное чадо покинувшего нас Идара, Всенежу — жену Молнезара. Коль благородства от благородных ждать не приходиться — сами воротим!

— Эк, ты старик дал маху! — заговорил вдруг Закич. — К пустому столу пригласил и в чёрствости коришь!

— Ты, Закич, — оборвал его Ломпатри, — опосля гвадемальского эля напьёшься. А вам, деревня, я сам отвечу и без хмеля и без соли. Хотите своими силами пленных возвращать — помогай вам свет. Мало, что втуне: у разбойников, как судить могу, дело поставлено на широкую ногу. Все, кого забрали, малые, говорите?

— Всенежа из них старшая будет, — ответил молодой крестьянин Молнезар. — Жена моя, шестнадцати лет отроду.

— Девчонок ваших они не в штольни повели, а в лагерь свой, — продолжил Ломпатри. — Зачем? Али мне вам об этом баять! Сами, поди, знаете, что кайлом махать их не заставят. Руки, которые выполняют женскую работу, у них в лагере уже должны быть. Так что эту партию детишек и Всенежу твою, шестнадцати лет отроду, припасли для иного.

В горнице повисла хмурая тишина. Тяжело было думать о трагичной судьбе детворы и молодой жены Молнезара.

— Возможно, все ваши дочери ещё живы, — снова раздался голос рыцаря. — Однако Гранёной Луны, будь она неладна, они точно не переживут. Подобные пленные быстро теряют ценность. Но до поры до времени их надёжно охраняют. Первые дни им дают хорошую пищу, но позже держат на объедках. Кто знает сколько разбойников уже отправились в мир иной из-за своих вожделений, относительно твоей бывшей жены? Такие дела часто происходят среди сброда. После, разбойники относятся к пленным с особой неприязнью. При первой возможности, по отмашке главаря, они надругаются над бедными созданиями столь жестоко, что солнцу будет стыдно за то, что оно озаряло землю в тот день. Но если вы отправитесь на выручку своих детей, то потерпите поражение. Вас убьют на глазах дочерей. И убьют жестоко. Против того количества разбойников, которое засело в этих краях, встаньте вы хоть всеми деревнями – вы бессильны.

— Если бы у нас имелся меч и человек, умеющий с ним обращаться, — начал Мот, но Ломпатри перебил его:

— Ясно, для чего вы меня позвали «поговорить». Но я не стану за вас биться. Это не моя земля, а вы не мои люди. Пусть король Девандин и его вассалы защищают вас.

Крестьяне стали перешёптываться. Закич и Воська сидели молча, уперев взоры в стёртую локтями столешницу. Ломпатри уже приготовился встать из-за стола и уйти.

— Мы просим тебя не как рыцаря, — обратился к нему староста.

— Не как рыцаря? — засмеялся Ломпатри. — Кого ты обманываешь! Или среди вас действительно нет ни одного, кто знает обо мне?

— Я знаю! — ответил худой крестьянин лет сорока трёх, с осунувшимся лицом. — Вы воевода из Атарии. А меня зовут Навой, и я знаю, потому что служил на войне.

— Похвально, — сказал рыцарь. Это вызвало немалое удивление у Воськи и Закича: скорее всего этот Навой первый и единственный в мире простолюдин, которого похвалил Ломпатри. — Знамя?

— Медоед, господин Ломпатри. Знамя рыцаря Меливора.

— Да, да, сеча у Идрэна, — задумчиво произнёс Ломпатри, вспоминая события минувших лет. — Жаль, меня там не было.

— Нам невозможно нанять ни то чтобы воеводу, а даже пехотинца из войска короля, — снова заговорил староста. — Сейчас мы просим тебя как того, кому не чуждо сострадание. Просим, как человека.

— А не слишком ли ты осмелел, старик, чтобы рыцарю тыкать да в ровню к себе записывать? — закричал Ломпатри.

— Вот поживи с моё без рва и каменных стен, с бандитами под боком, — почти криком отвечал ему староста Бедагост, — закопай в землю полдеревни мужиков, отдай с то, что я отдал детям, чтоб с голоду не помёрли — таки поглядим, каким смелым станешь! Меня криками не запугаешь! Наслышались мы криков! С этого холма кровь ручьём бежит на равнины, где окромя ветра и белых костей ничего не сыщешь. Да и нет уже этой крови-то. Вышла вся! В прочих деревнях народу и того меньше. А есть и мёртвые селения. Стоят чёрными головёшками – смрад за версту слышно. Мне помирать не срамно, да и не боязно! Я тебя не за свои дряхлые кости прошу, а за чада! Семь крох в руках безродных скотов, а ты нос воротишь и о ровне глаголешь. А сколько детей от них пойти могло? Али ты и тебе подобные счёт уже только на монету ведут?

— Если у вас женщин да детей уводят — вы давно мертвы! Нет смысла вам помогать, — спокойно ответил Ломпатри.

Он поднялся и пошёл к двери. За ним встал и Воська. Нуониэль, внимательно слушавший беседу, последовал за ними, а Закич, так и остался сидеть. Рыцарь распахнул двери, замешкал и обернулся. Коневод не двинулся с места, а лишь кинул на Ломпатри хмурый взгляд.

— Понятно, — пробормотал рыцарь, и потряс в воздухе пальцем. — Ты их, Закич расспроси, как они своих детей отдавали в чужие руки. Как несчастные, обездоленные, жизней своих лишиться устрашились. В Атарии бы детей не отдали. Костьми легли бы, но не отдали!

Рыцарь покачал головой и вышел вон. Воська и нуониэль вышли за ним. В горнице снова стало тихо. Печь приятно похрустывала углями и гудела. Старуха в углу снова взяла томную ноту. Мужики продолжали сидеть смурные. Это были простые люди: вести переговоры и склонять на свою сторону они умели так же плохо, как плести дворцовые интриги. Слова они использовали тогда, когда хотели поделиться радостью или горем, отдать что-то или что-либо взять. Для них речь была сродни мотыге: бытовое приспособление для того, чтобы изменять мир вокруг себя. Словами пользовались редко и не строили из них величественные статуи богам и чувствам — ограничиваясь незамысловатыми шатрами, защищающими от ветра, дождя и прочих невзгод этой злосчастной долины. Где им убедить благородного рыцаря, обученного письму и счёту, способному читать рукописи, изучавшему стратегию, тактику, военное дело! Коль на месте Ломпатри оказался иной воин, крестьянам удалось бы уговорить его обагрить меч разбойничьей кровью. Ломпатри из провинции Айну имел свои представления о крестьянах и об их месте в этом мире. Закич, знавший рыцаря уже достаточно хорошо, прекрасно понимал, на что готов пойти этот человек, а на что нет.

— Надоело мне, знаете ли, — начал коневод, — ждать платы за службу, вместо того, чтобы класть в карман звонкую монету. Я, конечно же, не рыцарь, но копьё держу крепко.

Мот резко встал из-за стола и, закипая от злобы, метнулся прочь из горницы.

— Нам нужен рыцарь, — бросил он напоследок Закичу, и вышел вон.

— И этому не угодили! — пробормотал Бедагост.

— И этому? — переспросил его Закич. — Сколько же у вас рыцарей побывало?

— Да бывало, — нехотя ответил староста. — Токмо, без толку. Лясы поточат, да на коня не вскочат.

— Что-что, а кони знатные, — сказал Закич. — Таких сразу видно. Тяжёлая порода. Кость широкая. Сколько же сена в него? Неужто, хватает?

— Об чём ты говоришь? — спросил его Бедагост.

— А тебе ли не знать? Я как увидел в стойлах того жеребца, сразу понял — гостей у вас нынче много. Только вот что же они хоронятся от честных людей? Коли дурного не затеваешь — выходи на свет божий. А раз таишься, не горюй потом оттого, что люди на тебя напраслину наговаривают. Ну что молчишь, старик? Говори теперь, кто этот ваш таинственный гость на знатном коне.

Ломпатри, Воська и нуониэль в это время искали во тьме дом звездочёта. Небо затянули тучи, спрятав от взора ровные очертания простой, круглой луны. Вдали на западе, между чёрными полосами леса снизу и облаков сверху чистое небо ещё хранило тусклый след исчезнувшего солнца. Эта ленточка света то появлялась, то исчезала за чёрными домами, горящими теплом лучин сквозь щели старых ставен. Дул холодный ветер, и шагать под открытым небом после посиделок возле тёплой печи оказалось совсем неприятно.

Миновав звездочётовы сени, компания вновь ощутила тепло жилища. Теперь настало время оставить все тяготы походной жизни и, после стольких дней пути, отправиться ночевать под твёрдой крышей, в стенах, которые не надуваются от степных ветров под стать красной палатке. Однако ночь для Ломпатри и его спутников только начиналась. В тёмной горнице их кто-то ждал. В руках он держал лучину, но тусклого света не хватало, чтобы различить его лицо.

— А вы, дербенские, упрямые, — обратился к нему Ломпатри. — Одного отказа вам мало? Не буду бегать по всей провинции в поисках ваших чад! Гиблое это дело и напрасное.

Таинственный посетитель подошёл к столу и поднёс лучину к толстой свече из пчелиного воска. Над ней с шипением появился мерный огонёк.

— Это правда, — низким и очень глубоким голосом сказал незнакомец, — дербенские — они такие. Я не отношусь к их числу.

На столе стояло ещё несколько свечей, и незнакомец зажигал их одну за другой. Тёмная горница постепенно наполнялась светом, открывая и лицо таинственного гостя – верзилы с длинными чёрными волосами, свободно ниспадающими на широкие плечи, с густыми бровями, с маленькой острой бородкой и с седеющими усами. Облачён он был в короткую тунику серого цвета, подпоясанную узорчатой шёлковой лентой. Таких изысканных лент крестьянам Дербен никогда не достать, однако то, что гость этот особый, Ломпатри понял не по этому. На груди большого человека красовался внушительных размеров амулет атарийского рыцаря. Как только Ломпатри увидел игру пламени свечей на золоте рыцарского медальона, он сразу же сделал шаг вперёд.

— Моё имя Ломпатри Сельвадо, — громко произнёс он. — Я подданный атарийского короля Хорада и владыка провинции Айну.

Незнакомца в этот момент как молнией ударило. Он так и застыл над столом со свечами, держа в руках лучину. А лучина продолжала гореть, и её пламя уже коснулось его пальцев. Незваный гость дёрнул рукою и обронил лучину на пол. Он затушил её дорогим кожаным сапогом с латунной обивкой по краю подошвы.

— Эка судьба, — усмехнулся незнакомец, — Ломпатри! Значит, не обманули меня глаза: увидал вас на коне этим вечером. Не обманули меня и уши, когда я услышал глас вашего слуги. Сами Ломпатри из Айну прибыли туда, где их благородие меньше всего ожидали увидеть. Судьба — это воистину наизагадочнейшая вещь. Признаюсь, я плохо разглядел вас сегодня вечером, и надежда на то, что это вовсе не вы, не покидала меня до этого момента. Именно вы — причина, по которой меня отправили в путь. И с самого начала своего путешествия, меня мучил вопрос — искать вас или же избегать.

Ломпатри сделал несколько шагов вперёд. Воська продолжал стоять возле двери. Нуониэль, как ни в чём ни бывало, прошёл в горницу, снял свой плащ и сел за стол подле незнакомца. Тот спокойно посмотрел на него, не выказав ни удивления, ни возмущение, ни страха.

— Даже при тусклом свете ваше лицо кажется мне знакомым, — сказал Ломпатри. — Но где именно мы встречались, я сказать не могу. Вы не назвали своего имени, когда я открыл вам своё. Полагаю, это значит, что ваши намерения на мой счёт выходят за рамки разговоров, и нам в ближайшее время придётся скрестить мечи. Если мои догадки верны, то я попросил бы вас поторопиться: не люблю умирать после полуночи.

— Я рыцарь Вандегриф Акирский, вассал господина Мастелида, благородного рыцаря и вашего извечного соперника.

Ломпатри вздохнул и провёл рукою себе по затылку.

— Воська! — буркнул он слуге, — пойди отыщи Закича и спроси, сколько ещё до полуночи.

Воська как ошпаренный, выпрыгнул из дома звездочёта, а Ломпатри медленно подошёл к столу. Рыцари сели напротив друг друга. Стол между ними горел белыми огоньками, отражавшимися в больших глазах нуониэля, который с любопытством наблюдал за движением пламени. Вандегриф снял с пояса рог, украшенный медными обручами и положил его на стол. Он держался за него, как человек держится за рукоять меча в ожидании нападения.

— Этот нелюдь обязательно должен здесь сидеть? — спросил Вандегриф, не сводя глаз с Белого Единорога.

— Презираете нелюдей? — поднял бровь Ломпатри.

— А у меня есть причины их уважать?

— Вас, господин Вандегриф, послал рыцарь Мастелид, — сказал Ломпатри. — Неужели он снова желает сойтись со мной на турнире? Если мне не изменяет память, последние три раза, что мы скрещивали пики, господин Мастелид глотал песок. Хотя, я вообще не припомню и одной победы благородного господина Мастелида на турнирах.

— Возможно, слава моего нанимателя не шагает впереди него, — ответил Вандегриф, — но он всё ещё остаётся моим сюзереном. Я не хотел бы доказывать вам благородство его имени в поединке.

— Стоит ли так беспокоиться, господин Вандегриф, — уже с улыбкой сказал Ломпатри. — С нами, за этим скромным столом, находится не менее благородный, чем мы с вами челов... Прошу прощения. Не менее благородное, чем мы с вами существо. Это господин нуониэль, мой спутник, и тот кому я обязан жизнью. Из-за ранения он не может принять участие в нашей беседе, но со слухом у него всё в порядке. И если вы позволите, мы спросим у него, смел ли я сейчас в своих речах порочить имя вашего сюзерена Мастелида.

— Я рад, что вы не питаете ненависти к нелюдям. Однако я вижу куда больше благородства и достоинства в конях, нежели в тех, с позволения сказать, существах, которые живут за пределами Троецарствия, — ответил Вандегриф, поглаживая рог с медными оковками.

Дверь чуть с петель не слетела, когда Воська и Закич вломились в горницу. Воська тяжело дышал и глядел на всех выпученными от страха глазами. Закич тоже кипел от возбуждения, но старался не показывать этого. Он подошёл к лоханке с водою, зачерпнул оттуда деревянным ковшом и сделал несколько глотков.

— Тучи нынче, — сказал он. — Звёзд не видать — точно не скажу. А так где-то менее часу осталось до полуночи.

На дворе послышалась возня. За тусклым рыбьим паюсом на окнах показались лица крестьян. Закич сел возле печи и сделал ещё несколько глотков.

— Ты что их приволок? — спросил Ломпатри, кивая на любопытствующих за окнами.

— Сами пришли, — невозмутимо ответил Закич. — Тут не каждый день рыцарские турниры.

— В таком случае, — сказал Ломпатри, — нам стоит начать незамедлительно.

— Не гоните коней, господин Ломпатри, — остановил его Вандегриф. — Если бы я желал вашей смерти, нашёл бы вас быстрее и сразился бы с вами в честном бою, ещё месяцев, эдак, семь назад. Только вот в путь меня послал не сам Мастелид, а король Хорад.

— Разве это меняет дело?

Вандегриф не ответил. Он взялся за голову и погрузился в долгое раздумье. Затем он поднялся и прошёлся несколько раз до двери и обратно. Потом рыцарь приблизился к лоханке, зачерпнул оттуда воды, окатил себе лицо и затылок.

— Много бессонных ночей я думал о своей участи, — сказал Вандегриф, глядя в тёмную воду лоханки, тревожимую каплями, падающими с мокрой бороды. — Не открою секрета, если скажу, что плодородные земли провинции Айну – предел мечтаний Мастелида. Ради той земли он прибегал к способам, которые многие рыцари сочли бы подлыми.

— Да что уж там! — воскликнул вдруг Закич. — Оклеветать Ломпатри перед королём и самому собирать его фамильный виноград! Конечно, Ломпатри тот ещё плод земли атарийской, но если у каждого так вот дом отбирать, то многие рыцари тоже пойдут по миру.

Вандегриф грозно посмотрел на Закича. Тот почувствовал неладное. Вандегриф быстрым шагом направился к своей сумке, лежавшей на одной из лавок, и стал в ней копаться. Что думал Закич в эти мгновения, представить не сложно: скорее всего, он ожидал появления в руках рыцаря верёвки для удушения или мизерикорда — острого клинка, готового пробить его неблагородное брюхо. Но Вандегриф вытащил из сумки латунный футляр для свитков и положил его на стол.

— Мой вассал Мастелид приказал мне убить вас, господин Ломпатри, — сказал он. — А в этом свитке указ нашего короля Хорада, который я обязан передать вам.

Ломпатри протянул руку к свитку, но Вандегриф остановил его, попросившись зачитать указ вслух. Ломпатри смутился. Черноволосый рыцарь повернул замок на латунном футляре и развернул свиток.

— Писано от третьего дня вьюговея, лета семьсот четвёртого, — начал Вандегриф, — во стольном граде Анароне, именем короля и законного правителя Атарии, его величества Хорада Атари, сына Зигуда Атари. Повелеваем сим указом всем вассалам нашим и их вассалам, а также прочим подданным земли атарийской и всей черни исполнять волю нашу о нижеследующем. Памятуя о распре нашей с рыцарем Ломпатри Сельвадо, сыном Лера Сельвадо владыкой провинции Айну, после коей, Ломпатри лишён был титула и земель, сообщаю о нашей воле вернуть господину Ломпатри его титулы, награды и земли и считать их его собственными в той же степени, в коей они ему причитались до недоразумения, произошедшего семнадцатого дня ветрозима лета семьсот третьего в стольном граде Анароне на приёме в честь жреческого празднества по случаю Чернодня. И дабы впредь и отныне именовали вся господина Ломпатри рыцарем благородным и верным нам и дань по провинции Айну сносили в его руки чрез указчика али непосредственно. Велим сий указ наш сказывать всяким людям в границах атарийский и за пределами их вслух, и кликать его по многие дни, дабы людям всех сословий ведом был. Смевшим прилагать к рыцарю Ломпатри иной чин и глаголать об нём как о безземельном, волею нашей велим сеч прутьями или наказывать в соответствии с титулом и положением. Следовать вечно, либо по смене воли короля Атарии Хорада или же их наследников.

Вандегриф смолк и аккуратно положил свиток перед Ломпатри, чтобы тот сам взглянул на постановление своего сюзерена. Белый Единорог схватил свиток и жадно пробежал по нему глазами. Затем он отложил его и оглядел присутствующих.

— Я рыцарь! — спешно прошептал он. — Я снова рыцарь! Я опять рыцарь! Моя Илиана! Ты слышала это?

Ломпатри подбежал к Воське, потряс его за плечи и повторил ему прямо в лицо те же слова. Потом он поспешил к Закичу и снова сообщил ему это невероятное известие. Ещё он с радостью показывал свёрток нуониэлю, который отвечал ему тёплой улыбкой ничего не смыслящего в происходящем ребёнка. Наконец, Ломпатри кинулся к Вандегрифу и крепко обнял доброго вестника.

— Я рыцарь, — самозабвенно произнёс Ломпатри, на плече Вандегрифа.

Тот лишь холодно похлопал его по спине.

— Это указ Хорада, — сказал Вандегриф. — Приказ моего господина совсем иной. А, как вам известно, сюзерен моего сюзерена — не мой сюзерен.

продолжение следует...

Глава 6 «Идэминель»

Где же искать этот чудесный цветок идэминель? Говорят, в иных краях Эритании его разве что ленивый в чай не добавляет. Но есть места, где про такое диво и не слыхивали. А сколько имён у этого чуда в разных концах света! Пастухи зелёных холмов Айседолиса называют его симониль. Далеко на севере, где-нибудь в Симпегалисе, степные охотники рассказывают о цветке по имени аярис. На западных берегах Найноэльского моря, в Вирфалии, если зайдёт разговор о чудесах да сказках, то старики и бабки непременно обмолвятся об ископыти лучигрёзной. «Почему ископыти?» — спросят слушатели сказок и небылиц. «Да потому что если и находят это чудо, то лишь в ямках от удара копытца», — ответят старцы. Причём копытца не первой попавшейся клячи, а зверя редкого, невиданного — Индрик-зверя. Каждый о нём в Троецарствии знает, а кого ни спроси — никто не видел. Да и сам цветок найти — большая удача. От праздного взора оно хорошо укрыто. Различить его среди густых лесных трав или луговых кочек можно лишь под вечер или рано утром, когда солнце у самого горизонта, и его косые лучи задевают только самые кончики травинок. Если это вечер, то земля, нагретая днём, начинает отдавать нарастающей ночи своё тепло, и трава покрывается влагой. Утром же, холодная земля теплеет и на траву выпадает роса. Когда лучи молодого солнца только коснуться капель росы, они засияют на идэминеле ярче и прекраснее, чем на прочих травах и цветах. Его стебелёк и листья тонки как шёлк и прозрачны как чистый озёрный лёд. Кажется, будто по его водянистому телу разлита лишь маленькая капля той зелёной жизни, которой налиты прочие растения лугов и лесов. Сам цветок — небольшой шарик, обрамлённый тоненькими, острыми, завивающимися лепестками, блестит росою пуще всего. Но как только роса испаряется, а на идэминеле это происходит за считанные мгновения, прозрачный цветок буквально ускользает от взора. И даже зеленоватый оттенок в его теле уже невозможно различить на фоне прочей травы. Стоит моргнуть, и запросто потеряешь его из виду.

Нуониэль этот цветок нашёл. Ямка-копытце оказалась шагах в пятидесяти от крайних срубов деревни. Сказочное существо стояло в своём потрепанном плаще прямо на склоне и пристально наблюдало за блеском росы. Веточки лиственницы на голове теперь выглядели совсем по-осеннему. Если же не обращать внимания на такие локоны и на ресницы, похожие больше на траву, нежели на волоски, лицом нуониэль очень походил на человека. Это было лицо почти пожилого мужчины, испещрённое неглубокими морщинками. По людским меркам он выглядел лет на шестьдесят, а может и того меньше. Его лицо не хранило отпечатков тех недугов, которыми в таком возрасте обычно страдают люди ленивые и неповоротливые. Угловатые черты скул, подбородка и лба выдавали в нуониэле существо здоровое и полное жизни. Глубоко-посаженые глаза казались весёлыми: вискам от них веером отходили маленькие морщинки. Вероятно, раньше он часто улыбался, смеялся и вообще всегда оставался жизнерадостным. Но если его здоровье было таким крепким, а нрав бойким, то и в семьдесят лет и в восемьдесят по людским меркам он мог бы выглядеть почти так же как сейчас. Его возраст выдавала не столько утратившая гладкость кожа, сколько взгляд и весь его образ в целом. Завидев такого, наблюдательный человек сразу сказал бы, что этот нуониэль повидал немало холмов, а восходов солнца и того больше. Да и цветок идэминель он, похоже, находил не раз.

За последние дни нуониэль почти оправился от раны. Теперь он спокойно ходил, без проблем поворачивал голову и прекрасно ел. Лишь при перевязках, которые делал Закич, подстреленный испытывал сильную боль и терял сознание. Что до памяти, то она к нему так и не вернулась. Даже обрывки прошлого не всплывали больше во тьме забытья.

Нуониэль подошёл к сверкающему месту, присел и развёл руками траву. Снизу ему в лицо ударил свет, переливающийся, будто солнечные зайчики на поверхности буйного каменистого ручья.

— Нашёл! — услышал нуониэль со стороны деревни. По земле пошла дрожь от тяжёлой поступи деревенских мужиков. Не успело сказочное существо опомниться, как его обступили несколько человек, жадно вглядывавшихся в тоненькие лучи света, исходящие из едва заметного цветка. Среди подбежавших оказался и Мот. Он сразу же упал на колени перед цветком и протянул к нему руку. Нуониэль остановил его.

— Пусти! — закричал Мот, высвобождая свою руку из крепкой ладони нуониэля. — Все колени вчера стёрли себе, в поисках этой ископыти! Всю округу на корячках обползали! Кто-нибудь, принесите флягу иль другой сосуд!

Затем он снова потянулся за цветком, но нуониэль опять не позволил сорвать такую прелесть. Тогда Мот не сдержался и оттолкнул нуониэля. Сказочное существо упало на спину, а когда поднялось, увидело, как Мот держит в руке тускнеющий стебель.

— Зачем же ты так, Мот? — испуганно спросил молодой крестьянин Молнезар. — Он же калека. Ан как зашибёшь?

— Да пропади ты пропадом, Молнезар, тварюга подземная! — выругался Мот, замахнувшись на парня. — За каплю нектара этой ископыти я и свою Унди выкуплю и Всенежу твою. А если повезёт, так и вообще всех полонённых. Ну, где там кувшин?

Подбежал пастушок Еленя в своей широкой соломенной шляпе. Тот самый, с коровой, кто первым увидел путников накануне. Он подал Моту маленькую глиняную бутылочку, размером меньше детского кулачка. Мот осторожно сдавил стебель цветка, которого уже почти не было видно в его руках. В бутылочку побежали капельки, ничем не отличающиеся от росы. Закупорив сосуд, Мот стряхнул с руки уже невидимый цветок и направился обратно к деревне. Остальные мужики только кинули на нуониэля хмурые взгляды и последовали за Мотом. Кто-то радовался тому, что увидел идэминель, другой уже строил планы, как они будут торговаться с похитителями детей. Крестьянин Молнезар, над которым уже успели посмеяться, пытался донести до своих земляков какую-то сложную мысль, однако, по скудоумию, никак не мог подобрать слова. Он говорил о нуониэле, его веточках на голове, полевых цветах и связи между всем этим. Говорил он спешно, сумбурно. Мужики не слушали его, а только смеялись в ответ. Уже подходя к домам, Молнезар махнул на них рукою, потом глянул на нуониэля и пошёл к своей избе. На его пути тут же вырос Воська. Слуга рыцаря заговорил так громко, что даже нуониэль на склоне холма всё услышал.

— Добрый человек, — обратился к селянину Воська, — не ссудишь мне кожаных лоскутков господину на доспех латный?

Молнезар выпучил глаза на Воську, и тому пришлось повторить свою просьбу. Но расстроенный крестьянин и на слугу рыцаря махнул рукою, а затем поспешил прочь.

— Господин нуониэль! — окликнул его Воська. — Собирайтеся сюда наверх: покушаем и — в обратный путь. Сегодня отправляемся домой! Вот глянете, какой у господина Ломпатри зáмок — сразу ахнете!

Он покрутился, не зная, куда ему теперь идти, потому всплеснул руками, выругался и скрылся за избами. Теперь, когда все исчезли, нуониэль заметил, что у крайней избы на завалинке тихо сидит Закич. Нуониэль подошёл к нему, и некоторое время стоял, глядя в глаза. Тот спокойно разглядывал белый бинт на шее нуониэля.

— Вот такие дела, приятель, — сказал Закич. — Что тут скажешь? Для кого-то зáмок — это тёплый завтрак при свечах, подле тёплого камина, а кому-то и темница с крысами и мокрыми кандалами. Тебе, видать, второе достанется. Не знаю, как там у вас в нуониэльском царстве-государстве, но тут, если у тебя нет родословной или звонкой монеты, то помрёшь тем, кем родился. Коль родился в семье травника — быть тебе тоже травником. Появился на свет в хлеву — будешь коневодом. Ты думаешь, я коневод? Ан вот и нет! Грош цена тому, что пошёл по свету в поисках счастья. Даром потратил молодые годы, а последние медяки ушли на то, чтобы освоить письмо и чтение. Что и говорить: зря три года трудился подмастерьем у чокнутого скотского лекаря. Каликом перехожим не стал. Даже хожалым никто не назовёт. Жрецом тоже не заделался — одного умения читать мало оказалось. Да и врачевать толком не умею. По правде сказать, только тебя, господина нуониэля, я и поставил на ноги. Да и то в толк не возьму, как это вышло. Помереть ты должен был, господин наш. А отчего не помер? Глянь сколько проблем теперь! Иль вы, зверушки, все такие, что сначала — хоть вперёд ногами выноси, а через седмицу будете егозой скакать? Может на вас всё как на собаках заживается? Не ведаю я грядущего, зверушка. Только вот нутром чую, что в твоём спасении моей заслуги нет. Да, сумбурно сказал. А ты уж теперь сам думай.

Закич поднялся с завалинки и пошёл к колодцу, где уже стояла запряжённая телега. Перед тем, как исчезнуть за избой, он остановился и снова глянул на нуониэля.

— А с ископытью ты лихо дал! — сказал он с улыбкой. — В миг нашёл! Не видал я такого ещё. Ай да господин нуониэль!

Разговор Ломпатри и Вандегрифа, начавшийся накануне вечером, затянулся чуть ли не до самого утра. Рыцари пили деревенский мёд и вспоминали родные края. Иногда они возвращались к вопросу, касающемуся их нынешнего положения, но каждый раз обсуждение превращалось в томление по близким сердцу холмам, дорогам, лесам и лугам Атарии. Несвежий мёд со дна кувшина казался таким сладким, когда один из рыцарей говорил о родных местах, запавших в душу, а собеседник вспыхивал счастьем оттого, что и сам бывал там и видел эти облака и слышал этот ветер, листающий книги зелёных рощ и плавающий в волнах золотистых нив. А если в этой тёмной горнице покосившегося и давно остывшего от сырости дома всплывало имя, знакомое обоим рыцарям, то пропадала и ночь, и пыльные лавки вдоль стен, и храп Воськи в соседней комнате. Всё вокруг превращалось в небыль — предметы, еле-заметные в свете восковых свечей, расплетались на тонкие белые нити и исчезали в тумане времени, словно воспоминания. И стол, и свечи и сам полночный разговор хоть и происходил наяву, уже был для обоих рыцарей всего лишь воспоминанием о тяжёлых днях невзгод и скитаний.

Вандегриф оказался человеком непростым. Физической силы в нём хватило бы на десятерых, но пресловутой родословной было всего ничего. Особых талантов в ратном деле Вандегриф не имел, но его выносливости и способности переносить тяготы жизни позавидовал бы любой рядовой воин. Титул он получил от отца, который родился в семье купца, но, совершив немало подвигов в военных походах, удостоился милости сюзерена. Купечество, считавшееся занятием неблагородным, пришлось бросить. Вандегриф владел крошечным наделом, прибыли от которого хватало только на самое необходимое. Недостаток средств он восполнял связями в высшем обществе. С его бойким нравом и крепким здоровьем, он быстро завоевал расположение рыцарства и стал желанным гостем в множестве благородных домов Атарии. Его везде принимали за доброго малого. Вандегриф, несомненно, стеснялся своего невысокого положения и скудных, по рыцарским меркам, доходов. Поэтому всегда, когда появлялась возможность, он брался за работу, сулившую золото или благосклонность приближённых короля. Неистощимое здоровье Вандегрифа нередко служило ему хорошим подспорьем в сложных делах. Не всякий гонец помчит коня в холодную, дождливую ночь, доставляя срочное поручение. Немногие рыцари вызовутся охранять караван в далёкую Местифалию по старой дороге, лежащей через густые леса, кишащие разбойниками. И уж конечно найти человека, способного без лишних вопросов отправится на поиски бежавшего преступника не так-то просто. Вандегриф брался за любую работу и всегда получал с этого и золото, и одобрение заказчика. Однако с делом рыцаря Ломпатри выходило иначе. Смерть — неизбежный спутник жизни рыцаря. Вандегрифу постоянно приходилось сталкиваться с нею. Всё же прямой приказ убить человека он получил впервые. Бывали случаи, когда ему приходилось выполнять не самую чистую работу, но столь жуткого задания ему ещё не доставалось. Его сюзерен, рыцарь Мастелид из Биркады, дал подобное поручение не в порыве гнева, а с холодным расчётом и затаённой издавна ненавистью к Ломпатри. К тому же, ключевым моментом во всей этой истории являлось то, что предстоящие события необходимо держать в тайне. Несомненно, подобное дело, стало бы о нём известно, наложило бы серьёзный отпечаток на репутацию как Вандегрифа, так и Мастелида. Но Мастелид не без основания полагал, что, попадись убийца на месте преступления, имя заказчика вряд ли всплывёт: кодекс чести был для Вандегрифа не пустым звуком. Вандегриф тоже это понимал. Если бы убийство провалилось, Ломпатри не оставил бы Вандегрифа в живых. На первый взгляд может показаться, что сохранить жизнь Вандегрифу — хорошая идея. Но Ломпатри — восхитительный стратег — сыграл бы эту партию иначе. Конечно, Вандегриф свидетель того, что Мастелид — заказчик убийства. Доберись Ломпатри до короля с таким свидетелем — Мастелид оказался бы в темнице или в бегах. Скорее всего, в бегах. Вандегрифу же суждено было бы потерять титул и земли и влачить бедственное существование, отравленное ненавистью к самому себе за совершённые ошибки. Ломпатри бы оказался снова на коне, но проблемы вражды с Мастелидом всё это не решило бы. Ломпатри прекрасно знал положение Мастелида в Атарии. Король Хорад в любом случае не посмел бы лишить жизни этого человека. Рано или поздно Мастелид встал бы на ноги. И, скорее всего, это произошло бы в одном из соседних государств. А что случилось, если бы он присягнул другому королю и, уйдя к нему на службу, прихватил бы с собой всю свою вотчину? Тогда новая война была бы лишь вопросом времени. Поединок между Вандегрифом и Ломпатри мог быть только боем насмерть. Но как бы жил в случае победы Вандегриф, зная, что убил рыцаря, которого несправедливо оклеветали и выдворили из родных краёв, лишив всего? Выходило так, что черноволосому рыцарю Вандегрифу грозила либо смерть, либо вечные угрызения совести и осознание своего бесчестного поступка, что для человека его идеалов — хуже погибели. К счастью, перед самым отбытием из Атарии, король приказал Вандегрифу явиться ко двору. Хорад уже был в курсе, что Вандегриф отправился на поиски Ломпатри. Конечно, об истинной цели поисков он мог только догадываться, но здесь ни то что король — любой посадный торговец с каплей мозгов ясно увидел бы намерения Мастелида. Король сделал вид, что не имеет понятия о мотивах Мастелида, и сообщил, что раз Вандегриф и так ищет Ломпатри, то пусть заодно и передаст ему важную грамоту. Теперь, когда Вандегриф держал в руках приказную грамоту, восстанавливающую Ломпатри в титуле и владениях, вопрос сохранения чести встал перед рыцарем-наёмником ребром. Оставалось лишь признаться себе, что предстоит выбирать, кого предать — своего сюзерена, давшего приказ убить Ломпатри или же короля, давшего понять, что Белый Единорог должен остаться жив. Поначалу Вандегриф не знал, как ему поступить. Чтобы хорошенько всё обдумать, ему понадобилось время. Поэтому он отправился туда, где Ломпатри никак не мог появиться: в самую далёкую провинцию Троецарствия. И по прихоти судьбы, именно тут два рыцаря и встретились. Судьба просто заставила черноволосого рыцаря Вандегрифа выбирать.

Решение черноволосого рыцаря не вынимать меч из ножен переполнило радостью душу скитающегося рыцаря. Ломпатри от волнения так и не сомкнул глаз этой ночью. Он чувствовал себя легко и свободно, он хотел парить над миром словно птица. Только вот стратег в нём не умер, и рыцарь решил немедленно возвращаться в Атарию. После стольких месяцев странствий ему, несомненно, хотелось вновь оказаться в родных краях. Но при этом Ломпатри уже точно знал, как ему вернуться в провинцию Айну и заставить обидчика заплатить высокую цену за свои тёмные дела. Необходимо всего лишь целым и невредимым добраться до стольного града и преклонить колено перед королём. После можно будет не прятаться по углам, и открыто заявить о себе. В сопровождении королевской гвардии, Ломпатри безопасно доберётся до близких сердцу холмов, усеянных сочными виноградниками. Мастелиду не удастся собрать войска так скоро и дать Ломпатри отпор, спрятавшись в его же замке. А если и соберёт он жалкую горстку людей и позволит себе выступить против гвардейцев короля — на него обрушится вся Атария. Как бы там ни было, добраться целым до короля Хорада, а дальше жизнь Мастелида будет у Ломпатри в руках. И даже если король, после всего случившегося, не позволит лишить предателя жизни, участь этого вероломного человека, так или иначе, незавидна. Его можно заточить в сырое и тёмное подземелье замка провинции Айну, и гноить там годами, уверяя короля, что выпустишь гада совсем скоро. Уверения придётся сдабривать ящиками лучших вин из старых заделов, однако овчинка стоит выделки. Ещё мерзавцу Мастелиду можно отрезать ногу или руку, оставив до конца дней калекой. Или же вырвать лживый язык. Но можно и оставить его в добром здравии. Ведь когда всё откроется, знать и король несомненно отвернуться от этого гнусного человека. Несколько пожаров в его вотчине и наш предатель пойдёт по миру! И вряд ли кто-то протянет ему руку помощи. А вот Ломпатри на это очень даже может пойти. Как будет приятно сделать бывшего смутьяна и кровного врага своим шутом!

Перед рыцарем, который так долго бродил по чужой земле, день ото дня терпя лишения и теряя облик благородного человека, открывались новые весёлые горизонты. Утром того дня он вышел на крыльцо покосившейся избы в отличном настроении. Холодный воздух бодрил, а первые лучи солнца, наоборот, согревали. Но теперь это было вовсе не неприятно; это, напротив, только подчёркивало бурлящую вокруг жизнь. Стоял чистый день полный надежд.

— Жизнь! — воскликнул Ломпатри, и потёр себя обеими руками по груди. — Давненько у меня не было завтрашнего дня! Воська! Что там с пожитками?

Слуга поспешил к своему господину, и стал долго извиняться за то, что повозка ещё не готова к отбытию, а кони в стойлах. Осматривать пожитки пришлось на конюшне.

Ухоженные стойла поразили и Ломпатри. Он сразу заметил, что к животным здесь, в Степках, относятся с почётом и уважением: сена припасено впрок, кровля не течёт, а пол из песка, причём не грязного, смешанного с нечистотами, а свежего, крупного и плотного.

— Эко диво! — воскликнул Ломпатри, завидев в дальних стойлах статного жеребца; этот конь поразил его ещё больше, чем ухоженная конюшня. — Караковый красавец, чей же ты такой будешь?

Ломпатри приблизился к коню и погладил его по шее.

— Истинный дэстрини! — восхитился рыцарь.

— Он самый, — согласился Воська. — Должно быть, это конь господина Вандегрифа.

— Гляжу на него, — начал Ломпатри, поглаживая жеребца, — и сразу что-то внутри сжимается. Так и хочется продать к лешему Бирюзовое Всхолмье да вот такое чудо природы взять.

— Отчего же не продать? Господин Фендир Диваний уже давно просит вас оказать ему честь и продать имение.

— Пропади пропадом этот Фендир! — отмахнулся Ломпатри. — Бирюзовое даёт доходу аж до четырёхсот золотых в год. Ни за что не продам! Даже за дэстрини! А до дому ещё добраться надо. Показывай, что у нас есть.

Они прошли к повозке и стали разбирать свой скромный багаж. Самым ценным у Ломпатри был доспех: искусная стальная работа инкрустированная серебром. Фермерам и виноделам Бирюзового пришлось работать несколько лет, чтобы рыцарь смог приобрести этот комплект. Однако сейчас латы, кираса, шлем и наручи выглядели не лучшим образом. Ржавчина уже съедала края и изгибы дорогого изделия, стёртые заклёпки скрипели и сыпались металлической стружкой, а сухие кожаные ремешки и вовсе — чуть потянешь за них — рвались.

— Кожи достать не удалось! — извинился Воська, складывая доспехи в дырявый мешок из-под картошки. — Нету.

Ломпатри, в ответ на это, лишь махнул рукой, а потом и вовсе отвернулся: глядеть на то, как время съедает вещи, которые по праву можно назвать произведением искусства, оказалось невыносимым. В карманах рыцаря звенело всего-то три серебряника. Благо, что тетива на трёх охотничьих луках осталась в хорошем состоянии: можно без проблем подстрелить крупную дичь и обеспечить себя провиантом на неделю, а то и дольше. Стрел припасли с лихвой. Кое-что из залежавшейся еды ещё оставалось съедобным. Глиняные горшки уже потёртые, но без трещин, полнились тёмной, прохладной питьевой водой. А вот подарок рыцаря птицы Сирин – пузатый бочонок эля, радовал глаз своим добрым видом. Остальной походный скраб, такой как верёвки, кресало и тому подобные вещи, сильно износились, но, при бережном обращении, могли служить ещё некоторое время. Среди прочего Ломпатри и Воська осмотрели багаж нуониэля: сундук с тряпками и длинный футляр с кучей карт. Открывать футляр и сундук они не стали. Ломпатри аккуратно взял в руки завёрнутый в кусок мешковины клинок. Скинув тряпьё с оружия, рыцарь с восхищением стал разглядывать меч.

— Тонкая работа, — заметил он. — Такой красоте мешковина не подходит. Придумай что. И с доспехом разберись! Уже ржавчина пошла. Срам!

Воська обошёл повозку с другой стороны и достал откуда-то из кучи вещей берестяные ножны. Он протянул свою поделку хозяину.

— Когда это ты успел? — удивился Ломпатри.

— Не беспокойтесь, господин Ломпатри. Не в ущерб другим делам вышло. Всё в полном порядке.

Рыцарь вложил клинок нуониэля в ножны, а затем вновь обнажил его. Береста туго обхватывала сталь — оружие не выпало бы из ножен само по себе. С другой стороны, отверстие было достаточно просторными, и меч вынимался без лишних усилий. Ломпатри всмотрелся в лезвие и разглядел тонкие, неровные, серые линии, идущие одна за другой, словно борозды на весеннем поле, где лежит много валунов. Эти валуны не вспахать и поэтому фермерам приходится огибать препятствия. Из-за этого пашня выходит не прямая, а извилистая, где следующая борозда, неизбежно повторяет путь предыдущей. Бороздки свидетельствовали о том, что клинок выкован из слоёной стали. Ломпатри слышал об искусстве кузнецов востока, но сам ни разу не видел подобного оружия. Узоры, которые рисовали серые линии слоёного металла, проявляли себя во всём многообразии, являя взору невероятные картины будоражащие воображение. Здесь угадывались и океаны и острова и горы, королевства и княжества, битвы народов и покой пустыни. Ломпатри столь долго всматривался в линии, что ему показалось, будто бы они пришли в движение и рисуют ему новые и новые картины. И чем дольше он смотрел, тем ужаснее становились видимые сюжеты. Из бороздок лилась кровь, валило пламя, вздымались и осыпались твердыни. От всего этого веяло ужасом. В конце концов, в сером металле удалось разглядеть голову невероятно страшного существа, тёмного и непонятного. Эта химера выглядела столь омерзительно, что Ломпатри стало тошнить, но взгляд от клинка он оторвать уже не мог. Чудовище повернуло свою голову и взглянуло рыцарю прямо в глаза. Страх и ужас полностью сковали Ломпатри.

— Господин рыцарь!

Голос Воськи в миг снял пелену с глаз и разума Ломпатри. Чудовище исчезло, а рыцарь снова оказался в конюшне. В руках он держал обычный тонкий, изогнутый меч с изысканным навершием, украшенным дорогим красным лалом. Ломпатри быстро вложил меч нуониэля в берестяные ножны, швырнул его на телегу и отошёл в сторонку. Рыцарь согнулся в три погибели. Не успел Воська подбежать к своему господину, как бледного рыцаря стошнило прямо на чистый песок конюшни.

— Ох, подземные твари! — воскликнул Ломпатри, держась за живот. — Пропади пропадом этот вонючий вертеп! Дышать здесь нечем! Рыцарь спешно покинул конюшню, оставив слугу в недоумении: таким Воська своего господина ещё не видел.

Новость о том, что Мот нашёл идеминель, быстро разнеслась по Степкам. Незамысловатый план Мота выменять сок редкого растения на дочь, тоже в миг стал известен всем. Особой радости этот план, конечно же, не вызвал: недалёкие крестьяне хоть и не слыли мудрецами, однако понимали, что провернуть задуманное вряд ли удастся. У разбойников есть оружие, а у крестьян нет. Разбойники хитрые, а провинциальный люд, столетиями живущий на одном месте среди бескрайних степей, никогда не имел дела с торговлей на грани преступления и со сделками на грани жизни и смерти. Деревенские чесали затылки, поглаживали бороды, сжимали в раздумье губы и хмурились, хмурились, хмурились. Простолюдины красного словца за пазухой не держали, и от этого не умели тотчас разнести план Мота в пух и прах. Да что и говорить — им оказалось сложно даже выразить вслух то, что затея с редкостным цветком не стоит и выеденного яйца. Причём то, что план этот шит белыми нитками, через минут двадцать понимали уже абсолютно все. Чтобы вернуть женщин, одного цветка мало: чудесное растение у крестьян попросту отберут! Здесь нужен хороший воин, а то и два. И как же постичь замысел реки времени, если совершенно случайно оказавшиеся в Степках два рыцаря, собирают свой скраб и отправляются обратно, в мир больших городов и высоких крепостных стен из прочного камня?

Деревенские высыпали на улицу и встали подле изб. Дети бегали вкруг повозки и лошадей, стоящих посреди деревни у колодца, вырытого почему-то на самом холме. На крышке колодца сидел Закич, пиная валявшийся у его ног вещевой заплечный мешок. Коневод щурился от косых солнечных лучей, бьющих прямо в глаза, и теребил кончик своей жиденькой бородки. Воська сновал взад-вперёд с мешками, сумками, уздечками и прочими вещами, стараясь поскорее приготовиться к пути.

К колодцу подошёл нуониэль. Где он гулял до этого — неизвестно. Ходил ли близ деревни или же заходил в дом покойного звездочёта. Детвора радостно окружила его и продолжила свои шумные игры, стараясь вовлечь в них диковинного гостя. Нуониэль не обращал на детей внимания. Его взор приковал малыш, который только недавно научился ходить, и теперь старательно вышагивал поодаль от всех, расставив руки, чтобы не завалиться на бок. Ребёнок был босой, в рваных штанишках из мешковины и в сковывающем движения зипунчике подбитым шерстью. Нуониэль подошёл к ребёнку и поднял его на руки. Оглядев крестьян, он направился к главному дому, где стояло большинство из них. Подойдя к молодому парню, он отдал ему ребёнка, который радостно воскликнул: «папа!»

Дети, играющие с прутикам вокруг нуониэля, галдели всё громче и громче. Угомонить их, казалось, уже невозможно. И тут староста рявкнул на них что было сил:

— А ну ж! Оголтелые, сгиньте! Вон рыцари идут, — прошипел он.

На другой стороне, из дома звездочёта Мирафима появились Ломпатри и Вандегриф. Оба в чистых белых рубахах и небрежно накинутых на плечи лисьих шкурах. Оранжевый мех горел на остывающем осеннем солнце, и всем показалось, что ещё очень тепло, и зимы не будет долго-долго. Но жёсткий ветер и порывистые переливы туч предвещали конец осенней прохлады и скорое начало зимних морозов.

— Через семнадцать дней мы доберёмся до Кирина, — сказал Вандегриф, когда они шли к своим коням. — Половой в одном из тамошних кружал мой давний знакомый — он пособит нам с золотом. Оттуда до наших краёв дней десять. Здесь нас никто не знает, посему в Вирфалии можно не скрывать наши лица. На родине придётся облачиться в крестьянские рубахи, чтобы добраться до Анарона неузнанными. А после того, как вы встретитесь с королём, мы в открытую выступим на предателя Мастелида. Так что уже через пару месяцев вы, господин, будете лежать на мягких шкурах в своём замке и пить любимое вино.

— Пересечь Вирфалию будет непросто, господин, — заметил Ломпатри.

— Соблаговолите объяснить, почему, — попросил его Вандегриф. — От этого может зависеть выбор пути.

— Утомительная история. Мне хочется быстрее убраться из этого места. Лучше я поведаю об этом по дороге.

Ломпатри понимал — спешно покинувший Дербены рыцарь Гвадемальд не станет убеждать короля Девандина в том, что рыцарь Гастий пал не от руки атарийца: у бедняги куча своих забот. Скорее всего, уже вся Вирфалия гудит о том, что некий подлец Ломпатри коварно убил благородного вассала короля. Всё, на что мог надеяться рыцарь — это, что война между двумя царствами ещё не началась из-за всей этой истории. К счастью, ключ к решению проблемы у Ломпатри был, но сейчас рассказывать об этом Вандегрифу не к чему. Даже учитывая то, что черноволосый рыцарь совсем не любил сказочных существ.

Деревня смотрела, как гости отправляются в путь. Рыцари уже сидели на конях. Жеребец Вандегрифа поражал всех своей красотой. Чахлый конь Ломпатри, свита и прогнившая телега выглядели жалко. Воська, сновавший вокруг, придавал экипажу комичности: требовалось погрузить багаж, подставить ступеньки рыцарям, чтобы те сели на коней, прицепить телегу к вьючной лошади, не забыть устроить на телегу нуониэля, который не хотел ехать верхом. А самое страшное для Воськи — подать нуониэлю его тонкий меч, в берестяных ножнах. Меч всё так же пугал добродушного слугу, но благородный господин в пути должен иметь при себе своё оружие, и кому-то необходимо это оружие подать. Если снимать мерки с этой страшной вещи, для того, чтобы сделать ножны, оказалось не столь пугающим занятием, то теперь, когда меч находился в непосредственной близости от рук сказочного существа, Воська почувствовал почти животный страх. Без своего хозяина меч просто выглядел страшно. Нуониэль же этим оружием владел и мог, если бы помнил как, устроить в деревне настоящий кровавый пир. И кто знает, может, именно теперь к этому недочеловеку вернётся память, а вместе с ней и неистовая ярость, которую старому слуге довелось увидеть тогда на перекрёстке.

Воська всё пытался добиться в этом деле помощи от Закича, который не имел никаких предрассудков по поводу меча и нуониэля. Но коневод сегодня оказался совершенно бесполезен. Он сидел на колодце и наблюдал за происходящим с тем видом, который как бы говорил: «раз вы все такие умные — делайте, как разумеете, а я хоть и глуп, но делать желаю всё по своей собственной воле». Так он и сидел, пиная ногою свой поношенный заплечный мешок.

— Закич! — окликнул его Ломпатри уже не в первый раз. — Куда ты, бестолочь, сгинул?

Заметив, что коневод продолжает сидеть сиднем, слыша зов своего сюзерена, Ломпатри удивился. Стало ясно, что дерзкий малый не собирается проверять упряжи коней. Рыцарь дёрнул за уздцы. Его конь медленно повернул и, звеня упряжкой, подошёл к колодцу.

— Итак, — произнёс Ломпатри.

Закич поднял глаза на своего хозяина и тяжело вздохнул. Потом он спрыгнул с колодца и молча направился к телеге. Он подошёл к Воське. Старый слуга теперь боялся не только меча, но и гнева Ломпатри, за непослушание коневода. Закич махнул на Воську рукой.

— Эх ты, деревня! — сказал он и вытащил из кучи скраба страшный меч. Он обошёл телегу кругом и отдал меч сидящему на другой стороне нуониэлю. Затем он коснулся покрытого пожелтевшими травинками подбородка этого существа и поглядел на его шею.

— Чтобы ни у кого не осталось вопросов, скажу всё от сердца, — начал Закич громко, так, чтобы его слышал не только Ломпатри, но и остальные.

— Когда я тебя увидел в том зловонном кабаке, господин рыцарь, я сразу понял — с тобой допрямо хватишь лиха.

— Да как ты смеешь, дрань! — заорал на Закича Вандегриф, и пришпорил своего маститого коня, чтобы подскакать к мерзавцу и всыпать ему розгой, которую он по обыкновению всегда держал в руках, сидя на своём дэстрини, но которой никогда не касался дорого животного.

— Господин Вандегриф, — осадил его Ломпатри, — прошу вас умерить пыл! Этого человека не научить манерам, даже если забить до смерти.

— Именно это я и собираюсь сделать, с вашего позволения! — закричал Вандегриф и уже занёс над головой Закича розгу. Коневод же, не обращая внимания на опасность, продолжал врачевать нуониэля, который закатил от боли глаза и еле дышал. Закич то и дело подносил к носу нуониэля травы с резким запахом, чтобы тот не потерял сознания.

— Позвольте же ему договорить, господин, — закричал Ломпатри, подъехав к Вандегрифу. — И пусть закончит осматривать рану. Вы можете задеть благородного чело... благородное существо, если учините расправу сейчас же.

Вандегриф опустил розгу и подал назад. Однако глаза рыцаря пылали яростью и жаждой справедливости.

— Кому, как не вам, господин Вандегриф, знать, что благородство не передаётся по наследству, — сказал Ломпатри уже спокойнее. — Пускай этот скверный человек закончит свою речь как может. А там посмотрим, чего он заслуживает.

— Не только скверный человек, но и коневод, — снова заговорил Закич так громко, чтобы слышали не только рыцари, но и селяне. — Точнее, ты нанял меня как коневода, господин рыцарь. Только вот ты не заметил, что всю дорогу я ещё и лекарь, и травник, и дозорный. Как-то у вас, господ, не принято вникать в то, сколько взвалено на плечи простолюдинов. Я не серчаю на тебя, Ломпатри: с тобою я получил то, что хотел. Я мечтал о приключениях, странствиях и опасности. Мне опротивела сытая, жирная жизнь. А с тобою я понял, почём пуд соли. Пока я получал свою монету, и жизнь была мне в новинку, я терпел твои выходки и спесь. Токмо нынче всё иное. Платы от тебя больше нет, а по диким землям мне без твоей компании пройти спокойнее.

Ломпатри отстегнул от пояса мешочек, достал оттуда три последние серебряные монеты и кинул их под ноги Закичу.

— Здесь с лихвой, — буркнул Ломпатри. — Провались ты пропадом, неблагодарный.

— А я прощаюсь не из-за платы, — закончив перевязку нуониэля, сказал Закич. — Ты меня своею меркой не оценивай — я жизнь на монеты не чеканю. Я по правде жить хочу. И бежать, как ты и твои благородные дружки не стану.

Ломпатри ухмыльнулся и покачал головою. Вандегриф заметил это и пришел в недоумение.

— Нам пора в путь, господин Вандегриф, — улыбаясь, сказал Ломпатри. — Не тратьте сил на этого человека: он лишился разума.

— Признаюсь, я с трудом понимал, о чём он толкует, — сказал Вандегриф.

— Этот бедолага решил помочь здешним крестьянам вернуть полонённых разбойниками детей. А меня вздумал корить в том, что я не желаю ввязываться в это, — объяснил Ломпатри.

Вандегриф рассмеялся. Ломпатри и сам не сдержал смех. Все остальные не нашли в сказанном ничего весёлого. Даже Воська, который обычно вторит своему хозяину, стыдливо опустил глаза.

— Это же Вирфалия, простолюдин! — обратился к Закичу Вандегриф. — А мы атарийские рыцари! Ни золота, ни чести в помощи этим бедным селянам не сыскать! К тому же, здесь бандиты под каждым кустом. Переступать им дорогу — смерть верная. Господин Ломпатри поведал мне, что на вас уже напали эти негодяи. Готов поставить своего коня на то, что они уже ищут вас по всем Дербенам, чтобы отомстить. Я остался в этой дыре только потому, что сюда не сунется ни одни разумный человек. Я хорошо платил крестьянам, чтобы они прятали меня и моего верного Грифу от посторонних глаз. Теперь же, когда вирфалийские солдаты покинули провинцию, закона ещё меньше! Если эта деревня переживёт зиму, я буду удивлён.

Закич вернулся к колодцу и посмотрел в него. Там на чёрной воде колебался светлый круг утреннего неба. Из колодца тянуло сырым холодом. Закич снова стал вольным. И первое, что он почувствовал — этот морозный запах подземных вод. В голове кружились обрывки мыслей, и невозможно было остановиться на чём-то одном. Он думал и о трёх серебряниках, лежащих на земле, и о Воське, который может быть и не прочь отправиться с ним, но ни за что не оставит Ломпатри. Ещё постоянно всплывала мысль о том, сколько придётся стоять тут у колодца, чтобы скрипучая телега окончательно скрылась из виду. И нуониэль. Его рана постепенно затягивалась. Признаков мертвянки так и не появилось. Всё же говорить нуониэль не сможет ещё очень долго: дыра от стрелы шла прямо посередине, и в глубокой дырке, куда можно свободно просунуть палец, Закич хорошо просматривал пробитое горло. Сегодня нуониэль упал, но кровотечения не последовало. Неужели выздоровление этого сказочного существа действительно заслуга Закича?

Ломпатри тем временем приказал Воське двигаться. Слуга, цыкая зубом, повёл лошадей вперёд, похлёстывая животных прутиком. Телега заскрипела и тихо пошла вниз по склону холма, трясясь так, что нуониэль, сундук и пожитки рыцаря подпрыгивали и грохотали. Несмотря на неровную дорогу, нуониэль выглядел спокойнее прочих путников: Воська, запрыгнувший на телегу, продолжал переживать о лошадях, поглядывая то на упряжь, то на копыта, а рыцари погрузились в тяжёлое молчание. Нуониэль присел на телеге, пощупал себя за горло и посмотрел на широкие спины рыцарей. Их качало как игрушки-неваляшки. Это выглядело забавно, но никто из крестьян не думал улыбаться.

Потом на их пути, откуда ни возьмись, появился мальчуган лет четырёх с большущими, ясными глазами. Он стоял у края дороги, держа во рту палец, и с интересом следил за отъезжающими. Когда нуониэль посмотрел на ребёнка, столкнулись два мира. Один был молод и жаждал разобраться в том, что происходит вокруг, а другой — старый, пытался понять, что же случилось где-то внутри. Что заставляет двух рыцарей покидать этого ребёнка и тех, кто сейчас в лапах разбойников?

Нуониэль открыл свой сундук. Там, среди прочего лежала лисья меховая накидка. Возможно, в прошлом, в те времена, о которых он не в состоянии вспомнить, нуониэль и сам сидел в седле с лисьей накидкой на плечах? И его также смешно покачивало из стороны в сторону? Закрыв сундук, нуониэль взял свой меч, берестяной футляр с картами и спрыгнул с телеги. Воська сразу заметил это и страшно забеспокоился. Сначала ему показалось, что нуониэль упал, но, заметив, как уверенно тот стоит на земле, слуга рыцаря сразу понял, в чём дело.

— Господин Ломпатри! — дрожащим голосом позвал он своего хозяина. Но господин Ломпатри не обращал внимания на своего слугу. Воське пришлось спрыгнуть с телеги и подбежать к рыцарю. Только тогда Ломпатри осадил коня и глянул назад, туда, куда встревоженный слуга указал кривым пальцем. Там, на дороге, нуониэль присел рядом с любопытным мальчиком. Тот улыбался сказочному существу, но при этом страшно смущался. Нуониэль взял одну из пожелтевших веточек лиственницы на своей голове и отломил от неё одну иголочку. Он протянул её мальчику, который застенчиво принял подарок. Ломпатри показалось, что в руках ребёнка, пожелтевшая иголочка снова налилась зелёным цветом лета. Но с такого большого расстояния он ничего не мог сказать наверняка.

— Моя Илиана, видела бы ты это болото! — вздыхая, снова прошептал сам себе Ломпатри.

— Что вам за дело до этого недочеловека? — спросил Вандегриф.

— Он спас мне жизнь.

— Вы поклялись следовать за ним, покуда не отплатите ему той же монетой?

— Нет.

— В таком случае, вам нет причин беспокоиться. Если вы не клялись честью служить вашему спасителю, то вы вправе покинуть его по желанию.

— Так-то оно так, господин Вандегриф, да только не всё оно эдак, — загадочно произнёс Ломпатри и пришпорил коня.

Поравнявшись с нуониэлем, рыцарь спешился.

— Господин нуониэль, — обратился к нему Ломпатри, — я настоятельно рекомендую вам продолжить путь с нами. Затея моего глупого слуги не стоит внимания. Я понимаю ваш порыв: это стремление к участию в благородных стяжаниях. Но это вирфалийские крестьяне; в помощи им нет славы атарийским рыцарям. Вам — прибывшему из совсем далёких краёв — и подавно. Если вы желаете помочь этим людям, то я готов сделать вам разумное предложение. Вы отправитесь со мною в Атарию, и там я щедро отблагодарю вас за спасение моей жизни. Золота, которое вы получите от меня, хватит, чтобы снарядить отряд, по меньшей мере, в полсотни наёмников. Так, вы поквитаетесь со здешними бандитами вволю.

Нуониэль положил руку на плечо Ломпатри и посмотрел ему прямо в глаза. Затем, он показал свою перевязанную шею и поклонился, выражая тем самым благодарность рыцарю за то, что тот его выходил. Это означало расставание.

— Воська! — позвал слугу Ломпатри. Тот спешно подбежал к говорящим.

— Господин нуониэль говорит, что благодарен вам за уход, — протараторил Воська.

— Это понятно и без тебя, дурень, — буркнул Ломпатри. — Господин нуониэль, оставить вас здесь, было бы с моей стороны верхом безрассудства. Однако, на родине у меня неотложные дела.

Ломпатри хотел сказать что-то ещё, но нуониэль сделал несколько знаков, показывая то на себя, то на рыцаря, то на Воську.

— Что он говорит? — спросил Ломпатри.

— И не разобрать, господин, — чеша затылок, ответил Воська. — Мы все должны делать что-то. Не могу только разобрать что именно. Мы должны делать то, что мы должны делать. Нет. Не понимаю!

Нуониэль глубоко поклонился рыцарю. Он направился обратно в деревню вверх по холму. Ломпатри вернулся в седло, и, вместе со своим слугою и Вандегрифом, неспешно продолжил путь. Ломпатри надеялся на беседу, но его новый спутник молчал. Ломпатри и сам бы заговорил, но никак не мог придумать, о чём же поведать товарищу. Бедного рыцаря не покидала странная мысль, которой он никак не мог придать словесную форму. Наконец, безмолвие стало невыносимым.

— Чего же ты молчишь, Вандегриф? — спросил Ломпатри.

При других обстоятельствах Вандегриф очень удивился бы тону рыцаря и той форме, в которой он обратился к нему. Но на душе у этого статного, черноволосого мужчины было также тревожно.

— Разве тут что скажешь? — ответил он.

Некоторое время они шли молча. Ломпатри оглянулся на дорогу, ведущую в деревню. Там, где они разошлись со сказочным существом, продолжала стоять одинокая фигурка маленького мальчика. Его лицо всё ещё можно было различить под нестрижеными волосам. Крестьянский ребёнок, в тревожимых ветром рваных одеждах, провожал взглядом уходящего домой Ломпатри. Маленький человечек застыл в той позе, которая говорила, что он уже сейчас, вот-вот, через мгновение сорвётся с места и побежит куда-то по своим детским делам. Одна нога касалась земли лишь носком, а вся фигура чуть наклонилась в сторону. Казалось, не начни он движение — завалится набок. И если для прочего соглядатая подобная картина не имела бы решительно никакого значения, то для Ломпатри этот миг оказался волшебным. Много лет назад, ещё до войны он видел то же самое. Именно такой же мальчик в таких же грубых одеждах провожал его взглядом. Тогда, в день страшной скорби, рыцарь также оглянулся на дорогу, по которой только что прошла мрачная процессия с невероятно длинными чёрными хоругвями, развивающимися на сильном осеннем ветре — траур по Илиане. Тот далёкий мальчик словно звал Ломпатри в давно забытое прошлое, где нет этих ужасных, хлопающих на ветру чёрных тканей, где тепло, уютно и сердце дышит радостью каждый день и каждую минуту. Там, в этом добром прошлом, разум видел в окружающем мире источник нескончаемого света, жизни и чего-то ещё. Чего-то особенного и столь важного, что без этого невозможно существовать. Но вспять уже не повернуть. Прошлое вместе с грязным мальчиком оставалось далеко позади, и ни один конь в мире не смог бы доставить туда владыку провинции Айну и хозяина Бирюзового Всхолмья. И теперь, в Дербенах, Ломпатри снова увидел на дороге ребёнка, готового убежать в любое мгновение и стать прошлым, так же, как и нуониэль, деревня и вся провинция. Всё исчезнет, как исчезло тогда, много лет назад. И упусти он сейчас это крестьянское дитя, как упустил тогда...

— В одном могу вас заверить, — произнёс внезапно Вандегриф, оборвав переживания Ломпатри, — вы можете рассчитывать на меня, как на самого себя, где бы мы ни оказались.

— Скажите мне, господин Вандегриф, — сказал Ломпатри, осадив лошадь и развернув её обратно на деревню, — вы верите в то, что можно вернуться в прошлое?

— Я верю лишь в то, что это огромная удача, получить ещё раз от судьбы испытание, которое когда-то не смог пройти, — отвечал Вандегриф, как бы угадав, что именно хочет услышать его новый друг. — И тот, кто откажется от второго шанса, как от первого — умрёт для самого себя.

— Воська! — звонко крикнул Ломпатри. — Поворачивай назад!

Владыка провинции Айну резво повёл коня вверх по склону. За ним, не отставая, направился и Вандегриф. Воська же, ещё долго разворачивал старую телегу на узкой дороге с глубокой колеёй.

Когда Ломпатри поравнялся с мальчиком, который так никуда и не убежал, рыцарь заглянул ему в глаза. Несмышлёный мальчуган видел перед собою страшного рыцаря со шрамом на правой брови, которого, непонятно почему, боялась вся деревня. Ломпатри увидел в ребёнке спасение. Пусть это неразумно, по-детски, глупо и наивно. Но всё же, Ломпатри был рыцарь, а значит, каким бы расчётливым, сильным и воинственным не казался, он не мог противиться зову своего большого и чистого сердца.

Через некоторое время, уже на вершине холма, Ломпатри и Вандегриф поравнялись с нуониэлем.

— Господин нуониэль, похоже, что честь не позволяет мне расстаться с вами нынче, — поклонившись сказочному существу, сказал Ломпатри. Он сиял улыбкой и дышал полной грудью. Когда нуониэль поклонился рыцарю в ответ, Ломпатри спешился, и они вместе подошли к колодцу в центре деревни.

— Так, так, — сказал Закич, уткнув руки в боки и оглядывая с ног до головы нуониэля и двух рыцарей, стоящих рядом.

— И какими же словами тебе, зверушка, удалось их уговорить? — спросил нуониэля Закич.

— Тебе стоит выказывать нашему благородному спутнику больше уважения, — сказал Ломпатри, — он привёл в твой отряд двух рыцарей. А пара рыцарей, это лучше, чем необученные ратному делу простолюдины. Или ты собирался справиться одними крестьянами с вилами?

— Значит теперь это вы в моём отряде, так? — спросил Закич.

— И не надейся, деревенщина! — отрезал Ломпатри. — Будешь выполнять мои приказы как раньше. Найдём детей — можешь идти на все четыре стороны.

К колодцу подошёл крестьянин Мот. В руках он держал глиняную бутылочку. Он приблизился к нуониэлю и виновато опустил глаза.

— Вы уж, того, — начал, запинаясь Мот, — не серчайте зело. Тёмные меня попутали. Здесь ваша ископыть.

Он протянул бутылочку нуониэлю. Тот любезно принял её и поклонился в знак благодарности.

— За что это ты, крестьянин, извинения просишь? Что я пропустил? — грозно спросил Мота Ломпатри. Но Мот только ещё больше ссутулился и, не ответив, поспешил прочь, спрятавшись за остальными крестьянами, стоящими вдоль своих хат.

— Ну, ничего; я вам языки поразвязываю, — сказал Ломпатри, улыбаясь так, будто не было ни изгнания, ни Дербен, ни осени, а лето всё ещё продолжалось и дарило миру своё бесконечное тепло, свой свет, жизнь и то наиважнейшее, без чего не смогли бы существовать ни деревья, ни звери, ни другие существа, населяющие Эританию.

продолжение следует...

Глава 7 «Рыцарь защищает обездоленных»

Вот она — башня из чёрного камня. Я стою на стене, которая упирается в неё; в эту холодную, высокую громадину, нависшую над мрачной долиной. Лунный свет блестит на каменной кладке, мокрой от прошедшего дождя. Тучи уступили небо голубым звёздам и полной луне. Блеск травяных волн, рисуемых ветром, разрезает ночную тьму то там, то здесь. Волны разбиваются об основание башни и об стену, на которой я ожидаю решения своей участи. А судьба моя в руках странного существа, таящегося в лунной тени башни. Маленькая чёрная фигурка стоит у бойницы спиной ко мне, взирая на равнину там внизу. В здешнем мраке, где чёрный камень сияет лунным светом, мне не разобрать очертаний создания. Я вижу плащ, но темнота не позволяет мне полностью доверять своим глазам. Возможно, это и не плащ, а часть самого существа — тонкая, мягкая часть, стелящаяся по камням, как подол праздничного платья. Холод, тьма и неизвестное создание, очертания которого я не могу уловить, наводят страх. Как только признаюсь себе, что боюсь, ужас охватит меня с ног до головы и спасения уже не будет. Я пытаюсь совладать собой, но чувствую, что опасение моё усиливается. Я приближаюсь к тёмному существу. Я не шагаю по стене: некая сила моего сновидения толкает меня вперёд. Мои ноги скользят в персте от мокрых чёрных камней. Вот мёртвое существо уже так близко, что я могу коснуться его длинных волос. И тут во мне рождается новое ощущение. Несмотря на луну, которая режет глаз своим холодным сиянием, я чувствую, что рядом находится тёплый огонь, рождающий жизнь, свет и силу, имя которой лишний раз не стоит произносить даже в мыслях. Во тьме я различаю очертания лица и понимаю, что это существо давным-давно умерло. Я вижу, как из глазниц, по чёрной бархатной щеке сочится свет, яркость которого несравнима ни с чем в этом мире. Красота сияния глаз неописуема и, кажется, удалось бы мне заглянуть в эти дивные очи, не смог бы отвести взгляда. Потому что, видя лишь отблеск этого света, и как тьма разбивается перед ним словно стекло, меня накрывает тёплое одеяло спокойствия и блаженства. Волны тьмы накатывают на свет, и рушатся так же, как мой страх. И стоит мёртвому существу обернуться в мою сторону — я просыпаюсь.

А в этом мире дождь ещё не закончился: он барабанил в окно из рыбьего паюса. Ветер так разбушевался, что сорвал со щеколды ставни и хлопал ими, словно пьяница, скучающий в ночи оттого, что все вокруг уже пошли спать, а ему подавай ещё веселья. Наверное, от одного из хлопков ставен я и проснулся. Захотелось подняться и закрыть ставни. Я всегда делаю то, что надо делать. Не помню, почему, но, кажется, у меня нет другого выбора. Утром, когда я слез с повозки, удаляющейся от Степков, я точно знал, что остаться здесь и помочь крестьянам вернуть детей — это правильно. Может быть, нуониэли всегда поступают правильно? Хотелось бы в это верить. Одно то, что Ломпатри и Вандегриф видели выбор в этой ситуации, казалось мне странным.

Нащупав свои красные сапоги, я направился к выходу. Ломпатри, выпивший с Вандегрифом полбочки браги, которую Воська притащил от крестьян, спал на лавке у стола. Свечи уже давно погасли. Свет давал только теплящейся в глубине печки огонь, бросающий на деревянный пол тонкую оранжевую полоску через едва-прикрытую дверцу поддувала. Я зажёг лучину и вышел из избы звездочета. Лил холодный осенний дождь, ветер срывал с яблонь коричневые листья, а ставни громко хлопали у половины деревни. Плотно закрыв наши, я уже собрался возвращаться, как увидел, что в конюшне светло. Под дождём мне снова захотелось в путь. Чтобы мы снова колесили куда-то вперёд, преследуя цель, которая мне совершенно неизвестна. И чтобы эта цель была далеко-далеко. Настолько, чтобы путешествие к ней заняло всю жизнь. Я коснулся перевязанной шеи и попытался произнести хоть слово. Получилось только выдохнуть, да так, что всё тело пронзила жуткая боль. Я поперхнулся и закашлял. Но хорошо откашляться мне тоже не удалось. Вместо этого, я чуть не задохнулся от удушья и не чуть не упал от боли, сковавшей мне шею, грудь и плечи. В этот момент мне захотелось вернуться в избу звездочёта, подкинуть в печь к тлеющим уголькам сухое полено и спрятаться под одеяло, которое только-только начало терять тот запах сырости, который присущ вещам в домах, где долго никто не живёт. Появилось желание свернуться в клубок и затаить дыхание настолько, чтобы биение сердца стало едва различимым в теле. Ощутить тишину, тепло и то неопределённое состояние покоя и безмятежности, которое часто называют уютом. От желаний забиться в норку меня передёрнуло. Меня охватила ярость оттого, что я возжелал найти себя под старым, недосохшим одеялом, наполненным клопами и запахом подгоревших пирогов. Быть на грани — вот что я вспомнил о себе в этот момент. Я из тех, кто предпочитал спешить вперёд, требовал действий, первый шёл навстречу неизведанному и заканчивал дело ещё тогда, когда остальные только раздумывали с чего стоит подобное дело начинать. Эта черта характера была моей с самого начала жизненного пути. И даже забыв всё, что я когда-либо делал или говорил, я смог сохранить нечто, составляющее неотъемлемую часть меня. Я, сказочное существо нуониэль — не старик с ветками на голове. Я — решимость и презрение к уюту.

Осмыслив то, что пришло мне на ум, я с ненавистью отпрянул от стены избушки, к которой припал в момент бессилия. Поборов головокружение, я сделал несколько глубоких вдохов и отправился прочь от ненавистного мне дома звездочёта. Вскоре я оказался на конюшнях.

В суровую непогоду тепло и чистота стойл воспринималась ещё лучше, чем в погожий день. Сухие опилки на земляном полу пахли хвоей и берёзой. Свет давали висевшие на столбах между загонами каганцы. Это были закрытые слюдяные светильники, в которых горело масло. Телега стояла в дальнем углу, рядом со стойлом, где спал породистый конь Вандегрифа. Тут же расположился и хозяин дивного зверя. Черноволосый рыцарь развалился на связке сена и потягивал из глиняного кувшина остатки браги, закусывал сыром и бубнил себе под нос пошлую кабацкую песенку. Под его левой рукой лежал резной рог с медными оковками. Рыцарь сразу заметил меня, но виду не подал. Когда я подошёл к телеге, он выставил передо мной ногу, преграждая путь.

— Не спится, полено? — спросил он у меня. — Меня тоже в сон не клонит! Только посмотри вокруг: тихо, сухо, тепло. Брага и еда! — воскликнул он, подымая вверх кувшин и кусок сыра. — Не под стать домишке почившего звездочёта. Ветер, поди, всю паклю из-под брёвен. Немудрено, что вас всех сюда потянуло. Ну, тебя, зверушку, видать, как самого чуткого, первым непогода доняла. Только меч я тебе не дам. И не потому что я тебя так обожаю.

О мече я тогда думал меньше всего. Вернувшись в постель, я тут же забыл обидные слова Вандегрифа: до самого утра меня посещали думы о чёрной башне и мёртвом существе, являвшемся во сне. Не смотря на страх, я надеялся заснуть и снова увидеть то сновидение. Но попасть в страну тьмы, где стоит чёрная башня, мне не случилось. Ночь напролёт я ворочался с боку на бок и слушал дождь. Лишь к утру я забылся пустым сном. А потом меня снова ждал наш странный подвиг — спасение крестьянских детей. Странным он казался потому, что шёл уже второй день нашего великого, добродетельного похода, а мы всё ещё сидели в Степках. Вчера утром, когда мы решили помочь местным, Ломпатри и Вандегриф оседлали коней и отправились с несколькими крестьянами по окрестностям. Ломпатри хотел знать, что за земли окружают деревню. У Воськи дел было невпроворот, и где он бегал с утра до ночи я не уследил. А вот Закич, похоже, не знал, куда себя деть. Целый день он шатался от избы звездочёта к конюшне и обратно, точил лясы с местными и пытался обучить меня военному ремеслу. Выглядело это достаточно забавно, так как сам Закич владел мечом совершенно никчёмно. Однако у него был превосходный план: Закич никак не мог забыть тот финт, который я сделал, когда мы стояли лагерем с разбойниками. Тогда, в полной неразберихе, Воська кинул мне изогнутый меч. Плохо соображая, что происходит, я поймал оружие. Моё тело помнило движения, которые забыл разум. Помнило настолько ясно, что безошибочно повторило то, что я, скорее всего, делал раньше много раз и делал превосходно. Закич решил, что, ловя меч, который он будет мне внезапно бросать, я вспомню былую прыть. Из его затеи ничего не вышло. Я ловил меч через раз, и ловкостью мои движения не отличались. Хотя, стоит признать, что разумное зерно в этих упражнениях имелось. Иногда Закич кидал меч так быстро, что я ничего не успевал сообразить и двигался по наитию. И всё же это не особо помогало. В перерывах между занятиями, к которым Закич отнёсся очень серьёзно, я отдыхал в саду звездочёта. В центре садика, среди подгнивших скамеечек, окружённых кустами и старыми яблонями, рос каштан. У корней, в увядшей осоке были воткнуты две доски, перевязанные друг с другом ещё одной поперечной. На ней, едва виднелась надпись: «звездочёт Мирафим Дербенский, 2422 — 2508». Тут я и проводил большую часть дня. Большие жёлтые листья мерно падали с каштана. Они опускались в зыбкой испарине, рисуя в солнечных лучах длинные, колеблющиеся тени.

Я сидел на земле, поджав ноги под себя, и наблюдал за движением испарины и листьев в ослепляющих лучах низкого солнца. Молодой мужичёк, лет двадцати трёх, с жиденькими волосами и жилистыми тоненькими руками даже не заметил меня, в зелёном плаще. А может быть, его взор обманули мои локоны, созданные по прихоти природы из веточек лиственницы? Это подошёл Молнезар, убитый горем крестьянин, скорбящий по юной жене Всенеже. Он прошёл в садик и сел на покосившуюся скамейку, пропитанную влагой. Только когда я чуть пошевелился, он перевёл свой взор от могилы звездочёта на меня. Паренёк вздрогнул от неожиданности, будто бы увидел духа.

— Ах, вы это, — произнёс он тревожно. — Тут обычно никого не бывает.

Затем он снова стал молча глядеть на могилу.

— Они въехали на холм на своих конях, спешились и стали бесчинствовать, как обычно, — сказал крестьянин, обращаясь ко мне, но продолжая смотреть на могилу звездочёта. — Мы заметили их ещё на подходе и попрятали всё, что только успели. Всенежу я посадил в подполе сгоревшей избы. Бандиты вырывали детей из рук матерей и отцов. Навой, он самый опытный из нас — служивый — всегда говорит, что нельзя сопротивляться. Он держал Кера и даже бил его, чтобы тот не набросился на бандита, который забрал у него дочь. Мот, он кинулся на разбойников, когда они вырвали у его жены маленькую Унди. Как же ему вдарили по голове! Мот сразу отключился и пролежал на земле до тех пор, пока всё не закончилось. Атей взбесился. Если бы не приказ Навоя, то паренёк взял бы свой охотничий лук и прострели пару шей.

Молнезар хотел продолжить, но внезапно замолчал и посмотрел на меня. Я уловил его замешательство и всем своим видом показал, что слушаю его рассказ с большим интересом, и нисколько не обиделся на то, что в этой истории говорилось о простреленных шеях, таких как моя.

— Атей рванул к рыцарю, — продолжил парень, глядя мне прямо в глаза. — Только этот Вандегриф, прятавшийся на конюшнях не посмел выйти. Я не знаю, почему рыцарь так поступил. Ведь он мог справится с ними! Все знают, что рыцари сильные и у них хорошие мечи. Но две дюжины бандитов — это много. Может быть, этот чёрный Вандегриф правильно сделал, что скрутил Атея и забил ему рот соломой, чтоб не орал? Идара вот никто не смог удержать. Как они взяли Драгу, так его будто подменили. Идар всегда спокоен, а тут кинулся на них, словно бешеная собака. Он любил дочь больше жизни. Бандиты убили его очень быстро. А те сволочи, у кого были луки, ради забавы стреляли в его мёртвое тело. А потом они открыли подпол. Меня тогда Влок удержал. У Влока у самого Квету и Долину забрали, а он стоял и рыдал. А как увидел, что Всенежу за косу тащат, как кинется на меня. И бил меня он, бил! А я себя не помнил. Боли не чувствовал совсем; землю царапал и кричал что было силы! Хотел, чтоб челюсти мои разломались, лишь бы ещё громче орать.

Молнезар вздохнул и отвернулся. Ему стало совестно за то, как он себя вёл и за то, что рассказал мне об этом. Паренёк снова глянул на могилу звездочёта.

— Вот Мирафим говорил, что надо жить будущим, — сказал крестьянин. — Я ещё мал был, несмышлён, но эти слова его запомнил. Когда всё это случилось, мы решили, что отправимся на выручку. Не будем сразу, давать бой, когда бандиты готовы ко всему, а мы застигнуты врасплох. Мы потом с ними сойдёмся! И мы будем готовы, а они нет! Вот и получается, что жить стали с того дня будущим. Как Мирафим старый и наказывал. И мы своё заберём — не важно, поможете вы нам или нет.

Сказав это, Молнезар поднялся и тихо покинул сад, затворив за собою калитку, скрип которой напомнил мне скрип колеса старой телеги.

Новое утро не обещало красивой осенней погоды. Небо затянули плотные облака, моросил мелкий дождь. Озноб пронимал до костей. Противная сырость просачивалась отовсюду внутрь тела, вызывая уныние и леность. Но на планы Ломпатри погода не повлияла: рыцарь продолжил защищать обездоленных. Сперва, он проинспектировал все кладовые Степков. Затем, послал местных мужиков на охоту, а старым бабкам приказал готовиться к обеду в Общем Доме. Потом состоялся напряжённый разговор со старостой Бедагостом. Тот предполагал, что ради спасения детей придётся пожертвовать всем, однако новость о том, что придётся отдать два последних бочонка браги, для деда оказалась неожиданностью. Дед не жадничал только-только дошедшим пойлом. Староста просто никак не мог понять, когда же рыцарь собирается спасать детей, если следующие две недели он намерен, как говорили в Дербенах, «давить муху».

Обед, для захолустного селения, получился более чем праздничный. Ломпатри и Вандегрифу удалось выудить у крестьян всё то, что они скрыли от бандитов. Здесь нашлись овощи на любой вкус, соленья, вяленая рыба, орехи, масло, сыр. Охотники принесли с дюжину куропаток и косулю. К четырём часам дня стало смеркаться, в Общем Доме зажгли печь, камин и жировые горелки, на стол подали дичь, брагу и остальное. Второй день опасной погони за разбойниками-похитителями обещал закончиться весело и вкусно.

— Первый бокал я предлагаю осушить за выздоровление нашего общего друга господина нуониэля, — торжественно сказал Ломпатри, поднимая вверх деревянную кружку с брагой. Спутники и крестьяне тоже взялись за выпивку. — Благодаря его доблести и несравненному искусству владения мечом, я сейчас сижу за этим столом и вкушаю угощения хозяев деревни.

Как странно прозвучали эти слова ввиду моих ночных похождений! Видать, тогда на перекрёстке дело вышло серьёзное. И сделал я нечто невероятное, судя по тому, как рассказывает рыцарь. Это точно сыграла моя прыть, решительность, презрение! Вот в чём залог моего успеха в прошлом! А поездка на телеге в течение нескольких недель меня серьёзно вывела из равновесия. Именно поездка. Теперь я знаю это наверняка: никакие ранения и никакие стрелы не смогут отнять у меня ничего кроме жизни. Моя суть — это порыв! И порыв этот угасал из-за томного скрипа несмазанных колёс.

Пировали все. Во главе стола в своём пурпурном кафтане с золотыми узорами восседал Ломпатри. Рядом с ним Вандегриф и я. Сначала черноволосый рыцарь ни в какую не хотел сидеть рядом с «поленом», но Ломпатри уговорил его. Воська и Закич отделяли собой господ от крестьян, расположившихся дальше вплоть до самого конца длинного стола. Шёл третий час застолья. Всё это время кусок не лез мне в горло, если так можно выразиться в моём положении. И не из-за стрелы, пробившей шею, а из-за ночного визита на конюшню. Вандегриф сидел там не просто так — скорее всего Ломпатри назначил его сторожить телегу и отдельно наказал не давать мне трогать изогнутый меч. Выходит, рыцарь боится меча не меньше чем Воська. Или он боится меня с мечом? Почему тогда он так заботится обо мне?

— Господин Ломпатри, — донёсся голос с противоположного конца стола. Это юный Молнезар перестал робеть, — разрешите спросить.

— Разрешаю, — отозвался Ломпатри, который от браги стал добрым.

— Мой покойный дед служил в королевском войске во время той Старой Войны. Он рассказывал мне об опытном атарийском стратеге, который в свои малые годы проявлял такую военную смекалку, что ни один генерал наших сил не мог с ним сравниться. Никто не мог победить его на поле битвы.

— Послушай меня, малец, — заголосил вдруг Вандегриф. — Короли Атарии издревле советовались с домом Сельвадо из Айну. А когда дело касалось войны, то в замок Айну летели почтовые голуби не только из стольного града Анарона, но изо всех крепостей, где стояло больше дюжины солдат. Тебе рассказывали о господине Лере Сельвадо. У этого покойного мужа помощи в ратном деле искали даже правители безнадёжного королевства Имурад Гумэ, что на полдень от наших земель. От тех краёв остались одни пески; не прислушались тамошние господа к верным советам! Так вот. Сын же покойного Лера Сельвадо, зовётся господином Ломпатри. И о его военной смекалке ещё напишут не одну песню, потому что... — тут Вандегриф замялся, так как брага сильно вязала ему язык.

— Как тебя звать? — спросил Ломпатри у крестьянина.

— Меня зовут Молнезар. Я сын Ивола. Мою молодую жену Всенежу похитили с остальными детьми. И я пойду с вами спасать их, потому что с таким рыцарем...

— Молнезар, — перебил его Ломпатри, — я не люблю хвастаться ни перед знатью, ни перед простолюдинами. Не думаю, что у меня есть особый дар. Я просто стараюсь не упускать ничего из виду. Стараюсь почувствовать обстановку.

Ломпатри поднялся из-за стола, держа в руке наполненную кружку. Он пошатнулся, и брага выплеснулась на его пурпурный кафтан с золотыми узорами.

— Вертепы! — тихо выругался рыцарь, а потом произнёс, почти крича, — И мне уже стало ясно, что является причиной ваших бед. С самого прибытия в Дербены я ото всех только и слышу что жалобы. Скол сгубил нас! Разбойники разрушили наши дома! Треклятые королевские войска сидят и ничего не делают, дабы помочь простому народу! Непогода! Наш урожай сгнил!

Тут рыцарь пошатнулся и чуть не упал.

— Я не проиграл ни одной битвы, — продолжил он, опираясь на стол, — Потому что знал: только я отвечаю за то, что произойдёт. А вы, как болотные черви ползаете в грязи и ждёте, когда за вас решат ваши проблемы! Великий рыцарь! Помоги вернуть наших дитяток!

Крестьянин Мот резко встал со своего стула. Молнезар тоже поднялся. Вандегриф, увидев, как злобно смотрит Мот, вскочил и схватился за мизерикорд.

— Сядьте все! — приказал Ломпатри. Присутствующие послушались. Ломпатри бухнулся на своё место.

— Налей, — попросил он непонятно у кого. Я оказал ему честь и наполнил кружку новой порцией браги. — Вы слабаки, — спокойно продолжил Ломпатри. — У вас нет чести, нет благородства! Но, что ещё хуже, вы глупы. Вы видите только очевидное. Вы не задаёте неудобных вопросов самим себе. Хоть кто-нибудь из вас озадачился тем, почему похитили ваших детей? Почему не спалили всю деревню? Почему похитили именно их, а не других крошек? Почему не взяли, к примеру, старуху вашего старосты? Неужто, она стряпает хуже молодой Всенежи? И кто указал бандитам, кого брать, а кого оставить?

В общем доме повисла тишина. Крестьяне упёрли в старосту хмурые взгляды. Казалось, сейчас всё взорвётся, и на старика обрушится сила, ужаснее которой нет на свете — сила народного гнева. И в этой тишине, скрипя старыми проржавевшими петлями, отворилась дверь, а из сеней ступили пятеро мужиков. Раньше в деревне я их не видел; скорее всего, чужаки. При тусклом свете жировых горелок и танцующем пламени камина, разобрать их лица оказалось сложно, но одного я всё же узнал. Это был Акош — тот самый разбойник, кого Ломпатри чуть не убил тогда на привале. Здоровенный детина опять раздобыл себе дубину с ржавыми гвоздями. С собой он привёл головорезов поменьше ростом, вооружённых старыми ржавыми мечами. Один из них держал в руках недурной лук. За спиной у него виднелся колчан стрел. Даже в полутьме мне стало ясно, что лук и колчан сделаны мастером и стоят немалых денег.

— Почто меня не пригласили? — заявил Акош, указывая своей дубиной на стол-поляну. Никто не ответил. — Подземные твари! Глядите-ка! Это ж рыцарь! А я думаю, отчего это так жареным пахнет! Парни, я рассказывал вам, как закоптил этого атарийского доходягу?

Жена старосты Бедагоста и несколько старушек, что сидели с нею на женской лавке, тихо собрали шитьё и юркнули в другую комнату.

— Побледнел ты, холоп, — ответил ему Ломпатри, и протянул руку к рябчику, лежавшему перед ним на деревянной тарелке. — Крови много потерял? Или дерьма собственного обожрался и теперь болеешь?

Не успел он взять рябчика, как в поджаренную дичь угодила стрела, выпущенная разбойником-лучником. Деревянная тарелка раскололась пополам, а стрела засела глубоко в столешнице.

— Здесь я тебя в помоях полоскать буду, — надменно заявил Акош. — А потом убью. Ну, давай, вонючий рыцарь, хлебни браги!

Лучник вытащил из колчана очередную стрелу и наложил на тетиву. К тому моменту я уже точно знал, куда он будет стрелять. Что-то во мне пришло в движение, и я ощутил, как проснулись мои руки. Они словно налились кровью и готовы были броситься на разбойников, словно одичалые волки.

— Пей брагу, знать поганая! — приказал Акош.

Ломпатри мешкал. Исподлобья он глянул на Вандегрифа. Тот смотрел вниз на колени; он сжимал в руке обнажённый мизерикорд. Воська онемел от испуга и, похоже, уже молился о спасении забытым в этих землях богам. Только Закич пристально смотрел на Ломпатри. Коневод, будучи простолюдином, в кабацких драках понимал больше, чем знатный господин. Когда глаза рыцаря и коневода встретились, последний еле-заметно кивну господину, намекая на то, что выпить придётся, так как расклад получается не в пользу славного рода Сельвадо из Айну. Рыцарь медленно протянул руку к кружке с брагой, взялся за ручку и стал подносить кислое пойло ко рту. В этот момент я услышал треск тетивы. Тогда я выбросил руку над столом и сжал в кулак.

В следующее мгновение моя рука держала над столом стрелу, которую лучник выпустил в кружку. Стрела не долетела до цели всего с пол-аршина. В горнице Общего Дома снова повисло безмолвие. Только капля крови, упавшая на стол с моей кисти, нарушила грозную тишину.

— Да как так-то? — опешил лучник. Это оказались его последние слова. Мгновением позже мизерикорд Вандегрифа уже вонзился в его грудь. И ловко же рыцарь метнул своё оружие через всю горницу! Ломпатри издал боевой клич и взялся поднимать стол. Сидящие по обе стороны присоединились к нему и потащили тяжёлый деревянный стол прямо на Акоша. Тот просто ничего не успел предпринять, а его уже придавили к стене. Громилу не раздавило. Сильный как буйвол разбойник взвыл от боли, поднял свою огромную дубину и одним махом расколол стол пополам. Теперь горницу заполнили перемазанные едою мужики, жаждущие убить друг друга. Завязалась драка не на жизнь, а на смерть.

— Порвать всех! — заорал Акош и ринулся в бой. Молнезару досталось первому: главарь бандитов шибанул его по голове своей дубиной. Бедняга отлетел в угол, как драный кот. Крестьяне кинулись в рассыпную. Только Кер — низкорослый пахарь с косматыми бровями не растерялся. Он вытащил из лучника мизерикорд Вандегрифа и приготовился к схватке с одним из разбойников. Но тому хватило одного удара, чтобы выбить оружие из рук неумелого крестьянина. Тут и пришёл бы Керу конец, если бы Вандегриф, стоящий позади не оттолкнул беднягу и сам не занялся бандитом. Против рыцаря, даже безоружного, лихой малый с ржавым мечом долго не выстоял. Увернувшись от первого удара, черноволосый громила с размаху огрел разбойника скамейкой по голове. Потом он забрал у бедняги меч и воткнул его ему же в брюхо.

Ломпатри тем временем не спешил удивлять всех своей силой и сноровкой. После приличной порции браги он двигался медленнее, а пурпурный кафтан совсем не защищал его от ударов. Главарь бандитов обрушил на владыку провинции Айну всю свою ярость. Теперь рыцарь валялся у камина в изорванном, залитом кровью облачении, и пытался прийти в себя. К счастью Акош был слишком занят, чтобы нанести последний сокрушающий удар по голове своего заклятого врага: Закич, вооружившись острой щепой, отколовшейся от разбитой столешницы, атаковал его. Тем временем другие разбойники принялись резать крестьян. Убив двух стариков, они кинулись на помощь своему главарю, чтобы расправиться с Закичем. Однако тут их настиг Вандегриф. В одной руке он сжимал ржавый меч, а в другой короткий, но острый мизерикорд. Искусно парируя удары, рыцарь потеснил бандитов к алтарю, где стояли вырезанные из дерева фигурки пенатов. Эти деревянные идолы защищали деревню от злых духов и хранили в себе силы предков, населявших здешние земли много веков назад. В этом святом уголке Вандегриф и заколок разбойников. Вдарив обухом меча одному по переносице, рыцарь навалился на другого и дважды вонзил ему под рёбра свой кинжал. Затем, он проломил ему ручкой кинжала затылок и швырнул бездыханное тело в сторону. Когда у первого разбойника снова прояснилось в глазах после удара по носу, Вандегриф схватил его за нижнюю челюсть и дважды проткнул ему шею своим любимым оружием. Кровь хлынула на алтарь, залив фигурки пращуров и потушив жировые горелки.

Мне удалось доползти до трупов разбойников и схватить их мечи. Один я кинул Ломпатри. Рыцарь поднялся на ноги и напал на Акоша, который уже чуть не расправился с Закичем. Они бились посреди развороченной горницы, наступая на яства, спотыкаясь о кружки и скользя по залитому кровью полу. Сначала Акош выбил из рук Ломпатри меч, потом рыцарь, ударом ноги, лишил главаря дубины. Сойдясь в рукопашную, они лупили друг друга, нанося тяжёлые удар, которые слышала вся провинция от северных гор, до южных полей. Акош был тот ещё верзила, и даже рыцарю, который сам в плечах — косая сажень, пришлось туго. Всё же ловкость, армейская выдержка и пот, пролитый в упорных тренировках, сделали своё дело: рыцарь одержал верх над необузданной силой дикаря. Ломпатри потеснил Акоша к камину, поставил его на колени и несколькими прямыми ударами в челюсть уложил противника. Скинув с плеч изорванный и уже никуда негодный кафтан, Ломпатри взял табуретку и топорик для рубки щепок, который лежал у камина. Положив руку потерявшего сознание Акоша на табурет, рыцарь яростно хватанул по ней топором и оттяпал четыре пальца. Акош мгновенно пришёл в себя и взвыл. Он метнулся в сторону, споткнулся и угодил прямо в пламя камина. Ломпатри потащил его за ногу и, как следует, треснул ему по челюсти обухом топора. Стряхнув с табурета отрубленные пальцы, он положил другую руку Акоша на эту трёхногую, шатающуюся плаху и снова ударил топором. Акош заорал. Его лицо скривила агония. В широко открытом рту желтели залитые кровью зубы. Ломпатри в ярости схватил табурет и сильно вмазал им по голове Акоша. Табурет разлетелся в щепки, а главарь разбойников упал лицом в пол, залитый кровью и брагой. Несчастный выл и кашлял, захлёбываясь кровавой смесью. Но ему стоило бы радоваться, ведь он остался один: все его спутники уже отправились в мир иной.

Ломпатри жестом приказал Вандегрифу и Закичу схватить главаря. Те подняли его за руки и поставили на колени перед Ломпатри. Рыцарь взял мизерикорд Вандегрифа и приставил к горлу Акоша.

— Ну как, холоп, пахнет тебе жареным? — тяжело дыша, спросил Ломпатри. В ответ он услышал только крик: главарь бился в агонии. — Да, да. Это тебе не крестьянских детей воровать.

— Провались в бездну, Единорог! — заорал Акош.

— Ах, вот оно что? — удивился Ломпатри. — Я думаю, пальцев маловато. Нам стоит отрезать ему язык. Что скажете, господин Вандегриф?

— Вы поразительно изобретательны, господин Ломпатри, — ответил Вандегриф, удерживая брыкающегося Акоша. — Нам незамедлительно стоит провести это полезнейшее действо.

— Однако, раз уж он пленный, то, выходит, его нельзя подвергать истязаниям, господин Вандегриф, — заметил Ломпатри.

— Насколько я могу судить, господин Ломпатри, этот человек пока не сдался нам, а поединок до сих пор не окончен. Тем более, как вы сами не раз говорили — сражение выигрывает тот, кто использует все доступные средства, не гнушаясь ничем.

— Чтоб вы все провалились! — кричал Акош. — Забери вас тьма!

— Язык необходимо вырезать сию же минуту, — сказал Ломпатри и поднял с пола столовый нож для нарезки мяса, измазанный в крови и с прилипшими к лезвию волосами.

— Полностью согласен, господин. Однако, возможно, нам стоит сначала выведать у него, куда же разбойники спрятали деревенских детей? — спросил Вандегриф, обеспокоившись тем, что Ломпатри и в самом деле оттяпает язык этому верзиле.

— Пустое, мой друг, — отмахнулся Ломпатри, хватая Акоша за челюсть. — Я знаю, куда они их дели. Выяснить это оказалось не так и сложно. Видите ли, господин, простолюдины донельзя предсказуемые. Все их решения можно просчитать на несколько шагов в перёд. Будучи командующим в королевском войске, я предсказывал действия неблагородных каждый день. И весьма успешно. Возьмём, к примеру, хорошего, сильного мужика. Природа одарила его большими руками, и широкими плечами. Такому молодцу работать и работать! А тут возьми, и начнись война! Но если наш мужик обладает хоть толикой разума, то он и в ратном деле проявит себя. И не чуть не меньше, чем в мирном созидании. А если же мужик глуп, как впрочем, большинство из его слоёв, то на войне от него не будет проку. Пусть он выше остальных на голову и способен голыми руками раздавить череп врагу — если он простофиля, то не поднимется до сотника ни в жизни. Да и в десятниках не задержится, ибо в первой же атаке поведёт себя непредсказуемо и глупо. И что же ему останется делать по окончании войны, спросите вы? Вернуться к полю, к тяжёлому труду? Научившись убивать, наш верзила наверняка подастся в разбойники. Причём где-нибудь подальше от родных краёв. Примкнёт к какой-нибудь шайке и станет наживать добро на чужой беде. Верно я говорю, главарь?

Акош уже не кричал. Он тяжело дышал, но всё же слушал Ломпатри, державшего его за челюсть. Слушал внимательно, хмурился. Потом он дёрнул головой, и рука рыцаря слетела с его подбородка.

— Кончай свой трёп, Единорог, — прохрипел Акош. — Я знаю, что не выйду живым отсюда.

Тут Вандегриф заломил главарю руку так, что тот скривил лицо до неузнаваемости.

— Сначала ты скажешь, куда спрятал девчонок, гнусный червь, — крикнул Вандегриф.

— А это ты у Единорога спроси, — сквозь боль, ответил Акош, — он у вас всё лучше всех знает.

— Умри достойно, атарийский солдат! — снова крикнул Вандегриф.

— Был солдатом! Но не теперь! Я служу не королю, а кое-кому посильнее и важнее. Хотите убить — убивайте. Живым мне не быть. А если скажу, где ваши отпрыски, то смерть мне покажется счастьем, ведь мой хозяин знает, как наказывать неверных.

— У грозного главаря бандитов Акоша есть хозяин! — рассмеялся Ломпатри. — И давно ты стал послушным псом?

— Наверное, с тех пор, как прибыл в собачью Вирфалию, — предположил Вандегриф.

— Мой хозяин не под стать тебе, Белый Единорог. Моли богов, чтобы не встретить его на пути.

— Он боится гнева хозяина больше смерти, — разведя руками, сказал Ломпатри. — Он превратился в безвольного раба!

— В безвольного раба калеку, — заметил Закич.

— Вы все вскоре будете рабами, — сказал Акош, ослабевший настолько, что Закичу и Вандегрифу приходилось удерживать его не от побега, а от падения. Они держали его за влажные руки, пытаясь не скользить по залитому кровью полу. — Мой господин возьмёт своё! — не унимался Акош. — Вы будете служить ему или умрёте. Его гнев и сила велики. Он видит всё, знает всё, слышит всё и шаг за шагом приближает своё владычество. Смерть настигнет всех. Но вы даже не будете знать, что уже мертвы. Вы будете жить только в своём разумении, а мир даже не будет замечать вашего существования.

Коневод и рыцарь с трудом удерживали обессилевшего пленника. Руки Акоша, залитые потом и кровью как большие скользкие рыбы, выскальзывали из объятий. Кровь буйно струилась из беспалых кистей. Бандита крутило и клонило вниз. Ещё чуть-чуть и сознание вот-вот покинуло бы его.

— Решай, рыцарь, будешь его убивать или нет. Чтобы этому кабану выжить, придётся мне чуток поврачевать, — заметил Закич, тщетно пытаясь ухватиться получше, чтобы не дать Акошу упасть. — Решай, господин, а то поздно будет.

Ломпатри выкинул столовый нож. Он поднял скамью и сел, смахнув испарину со лба. Теперь его лоб рассекала полоса из сажи и крови.

— Хорошо, главарь, — начал Ломпатри. — Можешь не говорить, куда дел детей. А раз твой хозяин столь силён, что ты боишься его пуще смерти, то будет тебе смерть.

— Он волшебник! — выкрикнул Акош и залился громким, злодейским гоготанием.

— Значит, волшебник, — спокойно произнёс Ломпатри. — В таком случае, тебе стоит умереть незамедлительно.

— С превеликим удовольствием оставлю вас гнить в этой поганой провинции в ожидании гнева хозяина, — сказал Акош, шепелявя, от обилия кровавых слюней.

— Мот, Молнезар, Влок, Кер, — обратился рыцарь к мужикам. — Зовите остальных. Этот человек причастен к похищению ваших детей. Даю голову на отсечение, что он один из тех, кто вёл их по степи, издеваясь и унижая. Кто знает, может быть, этот разбойник самолично совершил с ними… Впрочем, делайте с ним, что хотите. Мне он больше не нужен.

Мот, Влок и Кер, занимавшиеся тем, что приводили в сознание парнишку Молнезара, переглянулись. Не нарушая безмолвия, они направились к Акошу, подбирая по пути, кто кочергу, кто палку, кто красный уголёк из камина.

— Нет! — тревожно проговорил Акош, всё ещё находившийся в сознании.

Закич и Вандегриф отпустили скользкие руки пленника. Тот рухнул на пол и тут же стал отползать в дальний угол горницы. Он перебирал беспалыми руками по скользкому полу, где брага, кровь, пот и еда перемешались в блестящую жижу.

— Что же вы делаете?! — ревел он надорванным голосом. — Не надо! Пощадите! Это неправда! Я ничего не делал! Мужики, почто же вы! Родные! Братцы, миленькие!

— Будет тебе заместо смерти и гнева волшебника, гнев народный, — сказал Ломпатри, выходя из горницы. — Сам из людей, знаешь, что почём.

— Не надо, родненькие! Будь проклят мой хозяин! — кричал Акош, отползая от надвигавшихся на него мужиков в дальний угол горницы. — Я всё скажу, всё, что просите! Всех гадов продам — пощадите! Свет с вами! Свет с вами, братцы!

Но Ломпатри уже не слышал этой мольбы. Выйдя вон, он приказал привести к себе старосту и приготовить баню. Так же он назначил дозорных, которые отправились по двое наблюдать за окрестностями и, если что, предупредить рыцарей о приближении врага. Закича Ломпатри попросил подготовить коней, чтобы завтра утром двинуться в путь.

Староста к Ломпатри идти не хотел, но деревенские, не занятые главарём разбойников, силком притащили старика в дом звездочёта. Рыцари уже сидели за столом. Воська бегал от печки к господам то с жировыми горелками, то со снедью и брагой.

Когда за старостой закрыли дверь, глава деревни не поспешил проходить вперёд. Я сидел на лавке напротив печки и наблюдал за происходящим.

— Что медлишь, старик? — спросил его Вандегриф. — Садись. Расскажи нам, как своих продавал.

Дряхлый старик сделал несколько шагов вдоль стены и остался в тёмном углу. Когда Вандегриф снова прикрикнул на него, старик заговорил.

— Простите великодушно, господа рыцари, но мы народ бедный и слабый. Ничего-то у нас нету. Бандиты да разбойники бесчинствуют который год. А мы только терпим. Из года в год урожая всё меньше. Люди мрут, словно подёнки на закате. Что нам остаётся? Воевать мы не умеем. Вон, в прошлый год Сопку сожгли. А деревня жила в десять семей. Кузнец там — и того не пожалели. А у нас что? Скотину забрали. Одну чахлую корову оставили. Овёс увезли дней с десять назад. Мольбами только выпросили себе часть. Тёмные твари оставили не более пяти мер. А с этим разве зиму протянешь?

— Сегодня господин Ломпатри оценил ваш стол, — перебил его Вандегриф. Рыцарь сидел рядом с Ломпатри и чистил свой мизерикорд от запёкшейся крови. — И птица, и плоды, и брага. Не рассказывай сказки.

— Мы уже с десять лет не рассказываем сказок, господин, — ответил Бедагост.

Вандегриф грозно посмотрел на старосту. Воська остановился посреди комнаты, так и не поставив на стол очередную горелку.

— А ну повтори? — тихо и грозно сказал Вандегриф.

— Десять лет, с тех самых пор, как упал Дербенский Скол, мы не рассказываем сказок, мой господин. Даже деткам нашим рассказываем только о том, что в мире делается. Про Скол, про разбойников, про мага.

— Про мага? — переспросил Вандегриф.

— Вы с главарём Акошем, как бы сказать, беседовали о нём. Разбойники промеж собой кличут его волшебником.

— Какая невероятная досада! — выругался Ломпатри, сидевший до этого в безмолвии. — Ну ладно бездари, бегающие по лесам и убивающие друг друга! Но вы-то так можете верить в эту ерунду? Вы же крестьяне! Вы должны верить только в дождь, солнце, в Гранёную Луну, будь она неладна, в урожай, тепло домашнего очага и в свои пенаты. Ты хоть знаешь, кто такие маги, старик?

— Конечно, я знаю, кто такие маги! — обидевшись на вопрос, ответил староста Бедагост. — В нашей деревне, может, и не бывало кузнеца, но у нас жил свой собственный звездочёт. В вашем большом и защищённом рыцарском замке есть звездочёт? А у вашего короля во дворце? Навряд ли! А у нас был! У него учились мальцы. И гостей он принимал разных. И маги к нему приходили и жрецы. А один раз к нему из-за моря приплыл один Серый монах. Вот как! Эти братии я хорошо знаю. Благо Мирафим, светлого ему бытья, человек был общительный и всегда рассказывал нам о гостях.

В горницу вошёл Закич. От него шёл пар, а красно лицо расплывалось в довольной улыбке.

— С молодым жаром! — сказал ему Бедагост.

— Чёчи пачи! — ответил ему Воська, как, видимо, полагалось отвечать в его родных краях, и тоже улыбнулся.

— С лёгким паром! — сказал Вандегриф.

Я поднялся с лавки, слегка поклонился вошедшему, и уже открыл рот, чтобы произнести: «Ни дирими ну ари?» Тут я понял всю глупость своего намерения и снова сел. Окружающие это заметили. Они уставились на меня, будто поняли, что я только что хотел сделать. Но я вспомнил не только вежливое приветствие выходящего из бани человека, но и его ответ: «Ар пар дирим», — что означает: «счастье, оно в самой бане». Закич поклонился мне в ответ и отправился в одрину. Там он бухнулся на кровать. Как странно всё же, что память возвращается мне такими незначительными осколками былого, не являя ничего существенного, что облегчило бы мне понимание прошлого! Я уверен, что, вспомнив хоть что-нибудь из прошлого, что-нибудь столь важное, без чего невозможно существовать, я смогу вспомнить всё.

— Маги — это сборище никчёмных бездельников из богатых домов Илларии и Местифалии, — произнёс Ломпатри.

— Не сборище, а гильдия, — донёсся из одрины голос коневода.

— Закич! — прикрикнул на него рыцарь. — Отправлялся бы ты за конями ходить, а не в перёд господ в бане сидеть.

— Да коль затоплена! — спорил Закич. — Остынет ведь, пока вы тут лясы точите. А мне после этой заварухи и врачевания выживших, ой как охота помыться!

— Старый Мирафим всегда говорил, что неважно, кто в конце окажется прав — маги или жрецы. Стремление к неведомому обеих братий должно служить на благо людям, — сказал Бедагост.

— Тогда твой Мирафим ещё глупее, чем я о нём разумел, — фыркнул Ломпатри.

— Пока ты, господин рыцарь о нём думал, — снова заговорил коневод из-за стенки, — я читал его труд «Размышления о перенаправлении солнечных лучей».

— Закич! — рявкнул Ломпатри.

— Хотите, я его стукну? — спросил Вандегриф. Но Ломпатри как-то странно посмотрел на своего черноволосого товарища.

— У господина Ломпатри, из благородной провинции с благородным вином, особое отношение к простолюдинам, — язвительно заметил Закич.

— Не надо его бить, — спокойно ответил Ломпатри.

— Вот-вот, — снова отозвался Закич. — Не поднимай бич на кормящих тебя.

В горнице повисла тишина. Ломпатри, Вандегриф, Закич и Воська, как и все, кто бывал в Атарии, ни раз слышали прозвище Бич Кормящих. Эта странная кличка, стараниями провокаторов, стала для рыцаря Ломпатри вторым именем. Даже другое имя — Белый Единорог — доставшееся Ломпатри тяжёлой кровью на полях сражений за короля, не смогло заменить ему в народе эту нелицеприятную кличку. И даже стяг, с изображением белого единорога заставлял крестьян перешёптываться не о великом генерале последней войны, а о терзателе и мучителе людей.

Никто ничего не говорил достаточно долго. Наконец, Вандегриф закончил чистить мизерикорд и стал выводить кончиком клинка рисунки на залитой воском столешнице.

— Разбойники увели семь чад, — начал черноволосый рыцарь. — Ни восемь, ни шесть, а ровно семь. Они не взяли мужиков, которых можно использовать на тяжёлых работах в штольнях. Они не надругались над девушками и женщинами. Бандиты выбрали детей, одну девку, и забрали их с собой. Для разбойников — это не просто рабы. Это особый груз. И уважаемый всеми господин Ломпатри, в прошлом генерал королевского войска, стяжавший славу на ратных полях всего Троецарствия, считает, что в деревне есть кто-то, кто помог бандитам осуществить подобный план.

Воська поднёс рыцарям по чашке с брагой.

— Пойди в общий дом, Воська, — сказал ему Ломпатри. — Найдёшь там мой кафтан. Принеси мне как есть. Не чисти, не зашивай. Немедленно!

Воська откланялся и вышел прочь.

— Мы люди бедные... — снова начал староста Бедагост, но не успел продолжить: Ломпатри выхватил у Вандегрифа мизерикорд, подскочил к старику, схватил его за грудки и приставил острый клинок к горлу.

— Ты не бедный старик! — закричал он. — Ты трус и обманщик. Они вели с тобой переговоры. Ты сдал им детей. А когда увидел, что появилась парочка рыцарей на горизонте, решил стравить нас. Когда бы мы перерезали друг другу глотки, ты нас и в могилы бы не положил!

Староста, вначале испугавшийся, вдруг нахмурился. Глаза у него загорелись блеском слёз, а морщинистое лицо покраснело.

— Не положил бы! — гневно ответил Бедагост. — Завтра утром на нашем погосте на две могилы больше будет! И всё из-за вашей пирушки! Мы не воины! Разбойники перебили бы всех в деревне и всё равно забрали бы то, за чем пришли. И вы бы сейчас не в деревне сидели, а среди головёшек, пожарищ и печных труб под открытым небом. А наши головы, насаженные на копья, смотрели бы на вас с околицы! Всю деревню загубить или откупиться несколькими детьми? Хорош выбор для старика, который уже не каждый день из дому нос кажет, всё сидит у пенат, смерти ждёт. Но в могилу я бы тебя не положил, потому что ты не лучше этих разбойников. Думаешь, я с ними закодычничал? А я скажу, что это, может быть, и ты сам их на нас навёл. Уж больно скоро ты появился опосля этого происшествия. Я хоть и слеповат, но вижу более тебя, великий воитель.

Ломпатри припёр старика к стенке и приготовился вонзить ему в шею холодную сталь.

— Ты сидишь, — продолжал староста, — пьёшь нашу брагу, ешь нашу снедь в то время, как над нашими детьми издеваются, молодую жену Молнезара обесчещивают. И с каждым часом это горе крепчает. И жизнь каждого в Степках пропитывается этим горем. А ты «давишь муху» второй день, улыбаешься и называешь себя благородным рыцарем! Что это — честь? Пустая болтовня! Скажи прямо, что есть честь? Где её потрогать? Где увидеть? И убери свой меч!

— Честь в крови! — ответил Ломпатри, припав к старику так близко, что тот почувствовал кислое от браги дыхание рыцаря.

В этот миг дверь хлопнула, и в горнице оказался Воська. В руках он держал изорванный кафтан Ломпатри. Рыцарь подошёл к слуге и достал из внутреннего кармана своего парадного одеяния латунный футляр — указ короля Хорада о возвращении Ломпатри всех титулов и наделов.

— Вот где честь! — сказал Ломпатри старику, и спрятал указ за пазуху. — Воська, кафтан зашить и отстирать!

Слуга откланялся и поспешил в одрину. Ломпатри с минуту смотрел на Бедагоста, который так и стоял у стены, будто бы рыцарь продолжал держать его за грудки.

— Живы ваши дети, — буркнул наконец Ломпатри, и сел на лавку между дверью и догорающим каганцом. — Я их вам верну. Завтра уйдём и приведём тебе детей, девушку и того, кто их похитил.

— Но бандиты могут прийти отомстить за тех, кого ты убил сегодня.

— Бандиты не мстят. У них каждый сам за себя. А вот главаря убивать рано. Живым от него больше пользы.

— Не зря я его подлатал, — заметил Закич из соседней комнаты. — Многовато для одного дня! Сначала малец этот Молнезар с шишкой на голове, потом этот ваш главарь. А ведь мне ещё перевязку зверушке делать!

— Не сильно его деревенские? — спросил Ломпатри.

— Насилу усмирил! И упёртые эти степковые! Посадили его в погреб. Караулят, — отвечал Закич.

— Старик, — продолжил Ломпатри, обращаясь к Бедагосту, — предупреди своих, чтобы не трогали беспалого. Он нас ещё к своему хозяину отвести должен.

— Нет, нет! Только не к нему! — со страхом в голосе проговорил Бедагост. — Только не к магу! Не надо с ним связываться! Это погибель! Я слышал, на что способно это чудовище. Идёт слух, что он настолько ужасен, что его никто не охраняет, и при этом ни один из бандитов не смеет на него напасть. А ведь среди бандитов подобное — обычно дело.

— Бедагост, — начал Вандегриф, подойдя к двери и готовясь выпроводить старосту в сени, — господин Ломпатри победил во множественных сражениях. С ним я — верный правому делу рыцарь. С нами добрые друзья. И говорят, рыцарь Гвадемальд с войском скоро вернётся. Этот жалкий человечишка не запугает нас своими фокусами!

— Но это не человечишка! — с полными страхами глазами заметил Бедагост, открывая дверь. Из сеней дунул холодный ветер, затушив каганец и даже стоящие на столе у противоположной стены свечи. Рыцарям и старику стало не по себе. Я почувствовал это по тому, как они смотрели друг на друга. Света из прикрытой печи хватало, чтобы разглядеть очертания их лиц. — Побёг я, побёг! — затараторил староста и скрылся в темноте.

— Ладно, — нарушил молчание Закич, встав с постели и войдя в горницу. — Что греха таить? Ломпатри, извини меня за эти речи о биче и о кормящих. Тёмные меня попутали. Кровь, смерть. В бане тёр себе руки долго. Тёр, что есть мочи. До крови, думал кожу сотру. Никак отмыться не мог от этого пира. До сих пор перед глазами половые доски в крови. Извини, господин. Ну или хоть прости, коль сможешь!

— Извиняю, Закич. А теперь и нам в баню можно.

— И я схожу, — ответил Закич. — Наперво зверушке перевязочку, а опосля к вам; ещё разок искупаться!

— Коневод! — осадил его Ломпатри за то, что обзывает благородного сказочного господина.

— Всё, всё! Молчу! — ответил Закич и прошёл со мною через одрину в дальнюю комнату, где Воська уже зажёг несколько лучин. Там Закич снял с меня старую повязку. Прямо у меня за спиной, за тонкой деревянной стенкой находились сени. Было слышно, как Ломпатри и Вандегриф выпроваживали Бедагоста.

— Синий вереск, — сказал мне Закич, разворачивая маленький кулёк и выкладывая его содержимое на новую повязку. Опять будет жечь.

— Вы видели это? — донёсся из-за стены голос Вандегрифа. Рыцарь старался говорить шёпотом, но его сильный бас доносился и сюда, за тоненькую стенку. Закич прислушался.

— Что именно? — спросил его Ломпатри.

— Тусветный поймал стрелу, — загадочно произнёс Вандегриф.

— Поймал. Но я бы посоветовал вам пересмотреть своё отношение к этому существу.

— При всём уважении, господин рыцарь, я останусь при своём мнении и поясню, почему я считаю тусветного недобрым. Я никогда не видел и даже не слышал о том, чтобы кто-то, когда-то поймал стрелу. Даже байки такой нет! Господин Ломпатри, это не просто безупречная тренировка и мгновенная реакция. Он знал, куда тот выстрелит и когда он это сделает. Он овладел разумом лучника!

— О чём вы говорите, Вандегриф! — сказал Ломпатри таким тоном, будто тот рассказывал нелепые сказки.

— Помяните мой сказ, господин Ломпатри, — продолжал Вандегриф. — Это волшебство. Полено ведь сказочное существо. От них всегда проблемы. Упаси нас свет от таких спутников! К тому же...

— Что ещё? — спросил Ломпатри, открывая дверь вон.

— Теперь вот он встал, когда Закич пришёл с бани. Нуониэль хотел что-то сказать. Зверушка вспомнила, что надо говорить в такие моменты. Память возвращается к нему. И настанет время, когда он всё вспомнит. Кажется, мне, вы не очень этого жаждите. И тусветная тварь скрытничает! Как вы узнаете, что он всё вспомнил?

— Когда он всё вспомнит, он меня убьёт, — хмуро ответил Ломпатри.

Вандегриф ничего не ответил. Они с минуту стояли тихо, а потом всё-таки вышли из избы, хлопнув дверью.

Закич смотрел на меня стеклянными глазами полными страха. В руках он держал повязку с горсткой жёванного синего вереска.

— Будет жечь, — быстро сказал он и приложил к моей простреленной шее весь синий вереск, что собрал за день. Моё тело пронзила оглушающая боль. Перед глазами, как молнии пронеслись картинки битвы в общем доме, тьма и странный меч, который падает на чёрные камни, блестящие от ночного дождя. Такого меча я никогда раньше не видел. Возможно, он был из моих странных снов, в один из которых я снова провалился.

продолжение следует...

Глава 8 «Женщины»

В хрониках часто попадаются записи о том, как по Стольному волоку на белом коне двигался в некий город рыцарь такого-то имени из такого-то края. Несведущий читатель, смотрящий на жизнь из окна библиотеки, представит себе дорогу средь чистого поля и одинокого рыцаря с хоругвью, восседающего на породистом жеребце. А те, кто не раз ночевал под открытым небом, напротив, увидят и оруженосца, и слуг, трясущихся в обозах, и с десяток солдат, и штук пять вьючных лошадей. Они почувствуют на коже холодный ветер и палящее солнце. Вспомнят нескончаемый дождь или метель, острый как бритва косогор или дорогу, превратившуюся в кашу по весенней оттепели. Они вспомнят гнус, зуд во всём теле, иссохшие и растрескавшиеся губы. Их ноздри вновь наполнит этот приторный, следующий за ними повсюду запах костра. Такие люди по вони, исходящей от сырых одежд встречного путника, могут сказать, какое дерево тот жёг минувшей ночью. Эти люди — солдаты, ремесленники-торговцы, пастухи, охотники. Попадаются среди них и разные чудаки: из тех, что пытаются найти смысл бытия, шатаясь по далёким краям в лохмотьях, жуя хлеб честных тружеников, разглагольствуя при этом о людских пороках и слабостях. Сухую вонь ночных костров нюхал и откровенный сброд — разбойники и конокрады разных мастей. Такие шатаются по свету до тех пор, пока не встретят на пути бывалого человека. Он-то и поймает проныру за руку в собственном кармане. Однако, в Троецарствии, да и по правде сказать, во всей Эритании, есть кое-кто ещё, кому хорошо известен разъедающий глаза дым походного костра. Таких называют по-разному: на западном берегу Найноэльского моря, в Троецарствии - скитальцами, на юге в Айседолисе и Лойнорикалисе — странниками, севернее в Симпегалисе — каликами перехожими. Даже диковатые жители Варварии, известные своей страстью к путешествиям и кровавым приключениям, особо выделяют таких бродяг. Они называют их хожалыми. Скитальцы появлялись то там, то тут, говорили мало, спрашивали тоже. Ходили слухи, будто бы это некая тайная организация, проворачивающая свои грязные делишки под носом ничего не подозревающих людей. Но большинство считало такие слухи бреднями. Скитальцы встречались людям всегда разные — старые и молодые, сильные и почти калеки. Эти необычные люди постоянно искали нечто важное — такое же неосязаемое, как то, что ищут одухотворённые чудаки и такое же реальное, как прибыль, за которой пускаются в дорогу ремесленники-торговцы. Такие люди запросто могли устроиться на ночлег, как в лагере охотников, так и в лагере бандитов. В Троецарствии даже слепой мог выявить скитальца среди прочих путников. Встретить такого в чужих краях считалось большой удачей. А получить от скитальца совет о том, где и как лучше перейти лежащий на пути кряж — благословением Всемогущих, о которых в Троецарствии, впрочем, почти позабыли.

В Дербенах скитальцами не пахло. Шёл девятнадцатый день листобоя, и два атарийских рыцаря третьи сутки шли на северо-запад по дербенской пустоши. Знающие эти края вышли бы из Степков строго на север — по Стольному волоку, который через полсотни вёрст повернул бы западнее. Но нездешние рыцари скитальцев в пути не встретили, а советоваться с чернью из своего отряда не стали. Краем уха Воська уже не раз слышал, как деревенские мужики промеж себя поносили рыцаря на чём свет стоял, когда теряли лапти в залитой водою низине или рвали штаны о колючий тёрн и засохший чертополох.

Кроме двух рыцарей, Воськи, Закича и нуониэля, в отряде стало на семь человек больше. Все степковые. У каждого из этих крестьян нашлась веская причина отправиться на поиск детей. По правде сказать, не ограничь бы Ломпатри число новых рекрутов, за ним последовала бы вся деревня. Но после долгих пререканий со старостой, рыцарь стукнул кулаком по столу и сказал своё последнее слово: «семеро»! Когда же Ломпатри стал выбирать годных мужчин, выяснилось, что только один из них имел представление о военном деле. Им оказался тот самый Навой — сухой бородатый мужик. Осознав, что хороших людей ему в отряд не сыскать, Ломпатри плюнул на всё, и наказал крестьянам самим выбрать тех, кто отправится отбивать детей у бандитов. И только через два часа жители Степков пришли к согласию. Выбрали семерых мужчин. Теперь отряд состоял из двенадцати человек и пятнадцати лошадей. Телегу решили оставить в деревне, ведь вести нынче на ней некого. Нуониэль чувствовал себя гораздо лучше: последний раз он потерял сознание в день кровавого ужина в Степках. После этого сказочное существо, щурясь от боли, терпело процедуры Закича, но оставалось в рассудке. Коневоду и Воське пришлось помучиться, чтобы усадить господина нуониэля на лошадь: похоже этот странный господин в жизни не ездил верхом. В остальном, он стал, как и все прочие — солдатом, способным держать меч. Его отличало только молчание. Он ни разу не пожаловался на плохую погоду, холод, сырость, зуд, усталость или вонь. Да, с пробитым стрелою горлом много не наговоришь! Но по лицу нуониэля было видно — мог бы говорить, всё равно смолчал бы. Куда больше хлопот доставлял коневоду-лекарю новый член отряда, не приписанный к солдатам: тринадцатый мужчина на шестнадцатой лошади — главарь разбойничьей шайки Акош. Закич перевязывал его беспалые руки на каждом привале. Ломпатри, держащий пленного на поводке, выставлял рядом двух крестьян с топорами и только тогда давал Закичу сменить повязки на посиневших, дрожащих от холода кистях бедняги. Главарю ой как хорошо досталось от степковых, когда Ломпатри отдал его им на растерзание. Не поспеши Закич тогда вызволить его — бедолагу затоптали бы насмерть.

Три дня назад отряд вышел в направлении Диковки — маленькой деревушки на северо-западе Дербен. Это отдалённое поселение раскинулось на пологих холмах у пригорья, на пути к злополучному форту «Врата», откуда рыцарь Гвадемальд, наместник короля Девандина в Дербенах позорно отступил с остатками своего войска. Местности Ломпатри не знал, и в принятии решения о том, куда двигаться, искал помощи у карт. Добытая Закичем в одной из спалённых деревень карта оказалась совершенно негодной. Её, скорее всего, нарисовал какой-нибудь крестьянин по памяти и лишь для того, чтобы не заплутать отправляясь на охоту. А вот карты нуониэля оказались на удивление точными. По ним Ломпатри и стал ориентироваться. Рыцарь не рассчитывал на долгий поход. Он помнил отчаяние Гвадемальда и его намерение вернуться в Дербены с целой армией. Для Белого Единорога всё приключение мнилось не больше чем разведывательным манёвром перед основным натиском. Однако даже он, своим глубоким умом не мог понять некоторых вещей. Неясным оставалось, как именно Гвадемальд потерял форт. Тогда, сидя в тёплой, уютной палатке с наместником Девандина, Ломпатри попал под очарование рассказа угрюмого рыцаря и толком не подумал спросить о сражении за твердыню. Теперь, в грязи и холоде дороги, он пытался уяснить, как же безмозглым разбойникам удалось взять твердыню, которую защищали верные своему господину солдаты. В россказни про великого колдуна, который руководит всем, что происходит в Дербенах, Ломпатри не верил.

— Эй, Главарь, — дёрнув за поводок, окликнул Акоша рыцарь. — Расскажи о своём могучем господине.

Тогда они пересекали низкий луг, лежащий между двумя жиденькими борами. Длинные перезрелые травы, полузасохшие, а затем вымоченные дождём, переплелись в тугой ковёр. Под ним стыла огромная лужа, занимающая весь луг. Она чавкала под копытами лошадей, источая ильное зловонье. Все кроме рыцарей и пленного Акоша спешились, боясь, что лошади застрянут в этом болоте. Компания еле волочила ноги.

— Он великий маг, — хмуро ответил Акош. — Если ему что надо — он своё получит.

— Так значит, деток всё-таки он приказал похитить! — заключил Ломпатри. — А зачем ему деревенские? Раз он такой могучий, наколдовал бы себе из воздуха детей! Или он великий только потому, что ему прислуживают такие собаки как ты?

— Хороша собака! Ишь как бока тебе поджарила.

— Значит, одних собак он посылает на важное дело — похитить детишек, а для тебя, опустившегося солдата, не находит лучше задания, чем дозорничать где-то в глуши. Не шибко тебя ценят!

— Гляну я, — ответил Акош, — тебе не терпится увидеть моего хозяина. Ты встретишься с ним.

— Господин Вандегриф, — окликнул своего спутника Ломпатри. — Что скажете по этому поводу?

— Господин Ломпатри, мне кажется, что нашему пленнику ещё тогда нужно было отрезать язык. Уж больно нечестиво он разговаривает с рыцарем, — отозвался черноволосый громила, вальяжно развалившийся в седле своего породистого жеребца. Левой рукою он держал поводья, а правую не снимал с узорчатого рога, неизменно висевшего на поясе.

— Не злитесь, господин Вандегриф, — сказал Ломпатри. — Он всего лишь калека: ему нет большей радости в жизни, чем уколоть человека, пусть и словом. Я говорю о другом. Похоже, великий и таинственный колдун держит в подчинении всю долину, не выходя из форта. Как это возможно?

— Это волшебство! — отозвался сзади крестьянин Мот. — Это злое волшебство, господин Ломпатри.

— Нет, простофиля, — улыбаясь, ответил рыцарь. — Это называется голубиной почтой. Негодяй сидит в горах и пишет своими кривыми ручонками маленькие записочки. Потом он цепляет их к лапкам голубей, а те летят во все концы к таким пронырам, как Акош. Ну а здесь, в долине, его верные слуги выполняют всё, что он пожелает.

— Позвольте, неужели Акош умеет читать? — спросил Закич, поднимая в воздух застрявшую под кочкой ногу.

— О нет, Закич! Не переживай, — успокоил его Ломпатри.

— Если честно, то я действительно расстроился, — сказал коневод. — Два года учился грамоте у жрецов, а теперь оказывается, что какой-то бывший солдат умеет читать не хуже меня!

— А меня удивляет, что маг может писать, — сказал Ломпатри. — Эх, Закич, дурья твоя башка! Акош и не видел приказов своего хозяина. Ему их кто-то передавал. И ему и таким же, как он главарям местных шаек. Вот этого чтеца нам и надобно найти. Сначала я думал, что чтец в Степках, ведь эта деревушка в самом центре провинции. Но, единственный, кто там букву от цифры отличить мог — это господин Вандегриф. Вот и выходит, что так называемый чтец, засел где-то недалеко. А ну-ка, местные, что тут у вас поблизости есть?

— Степи есть, — сказал Мот. — Леса да подлески.

— Дичи много луговой, птицы! — добавил Атей, молодой парень, у которого за спиной висел простенький лук и два колчана деревянных стрел.

— В лесах много добра! — отозвался третий — Еленя, парень ещё моложе Атея. На голове у него была берестовая шапочка с полями. — По осени грибов много есть. Мхов и трав разных на лекарства.

Тут Елене прилетел подзатыльник от его отца Навоя. Берестовая шапочка слетела с головы в лужу.

— Не тебя кликали! — грозно сказал ему Навой, а потом обратился к рыцарям:

— Руины здесь есть. Вот за леском этим, — он указал вперёд, на темнеющую у горизонта полосу деревьев. Кер, ты бывал там по промыслу.

— А то! — ответил крестьянин Кер. — Мы с Атеем прошлой весной там на косулю ходили. Да, есть руины. Их уже тогда какие-то пришлые облюбовали. Не знаю откуда. Мирные люди. Мы у них воды брали. Говорили, что, мол, на следующую осень приходите торговать. Обещались платить царскими деньгами. Вот мы с Молнезаром прихватили с собою сорок, - он показал на объёмную связку соболиных шкур, свисающих с его лошади. Авось поблизости будем? Или на обратном пути, как деток воротим, заскочим к пришлым и поторгуемся.

«Вот значит оно как, — подумал Ломпатри. — Выходит, крестьяне уверены в успехе нашего похода настолько, что не прочь и поторговать между делом. А я думал в Дербенах дела хуже некуда. Как ловко они всё-таки разжалобили меня своим плачем!»

Остаток дня, Ломпатри не проронил ни слова. За время его странствий он выполнял разную работу, но вот охранять крестьян, идущих на ярмарку, ему ещё не приходилось. Сейчас он мог бы скакать по южным лугам Дербен, где синие цветы и травы уже превратились в сухой, жёсткий, серый ковёр, рассыпающийся в пыль под копытами резвых лошадей. Он ехал бы домой, в свой замок. Но не в последний раз Белого Единорога мучили сомнения относительно дербенского начинания.

Когда они вышли из затопленной низины к березняку, уже начало смеркаться. Здесь, на меже, решили заночевать. Лагерь поставили быстро: семеро крестьян под руководством Воськи в миг установили красную палатку Ломпатри и развели костёр. Рыцарь и глазом моргнуть не успел, как оказался в тепле. Лёжа на шкурах в своём шатре, слушая возню крестьян снаружи и жуя кусок солонины, Ломпатри вспомнил охоту на своей родине, когда слуги, точно так же как и дербенские крестьяне, в мгновение ока ставили палатки, разжигали огонь, расставляли деревянные стулья и насаживали на вертел свежую дичь. Не мешкая, Ломпатри передал командование Вандегрифу и погрузился в грёзы о родине.

Первым делом черноволосый рыцарь выставил часовых и послал Закича с Навоем вглубь березняка в дозор.

— Ну что, солдат, послали нас в самую тьму тусветную, — сказал Закич, когда они с Навоем отошли от лагеря настолько, что ни костра не стало видно, ни крестьян слышно.

— Тьма тьмою, да токмо не тусветная, — ответил Навой, пытаясь разглядеть хоть что-то дальше вытянутой руки.

— Благодать-то какая! — вздохнул Закич, глядя вверх, где в сети голых веток, теснилось тёмно-синее небо, испещрённое голубоватыми звёздами.

— Без факела тут не походишь! — пожаловался Навой. — Давай хоть сверху глянем.

Они выбрали старую берёзу и полезли на самую верхушку. Оттуда им отрылся вид почти на весь бор. Разведчикам с трудом удалось определить, где находится их собственный лагерь: над макушками деревьев поднимался едва заметный столбик тёплого воздуха. Казалось, будто бы скинувшие листья берёзы не выпускали серый дым наружу, как сито не пропускает сквозь себя рожь. И свет пламени, и дым и запах костра оставались там, под чёрными ветками. А здесь, под тёмно-синим небом, Закичу показалось, что нет ни разбойников, ни тревоги за похищенных детей, ни рыцарей с их честью, ни крестьян с их глупостью.

— Погляди-ка, — окликнул коневода Навой и указал на запад. Закич перелез на другую ветку и посмотрел на горизонт. Там, над самой землёй виднелась луна, но не круглая, а угловатая, с неровными краями и чуть меньше обычной.

— Гранёная Луна, — сказал Навой. — Первый раз она появляется в ночь на двадцать первый день листобоя. Но с гор и высоких деревьев её можно увидеть и сегодня — в девятнадцатый.

— В наших краях раньше грудня, её не видать, — сказал Закич, стараясь спрятаться за ветки, чтобы тусклый свет далёкой луны не попал на него.

— Ты веришь в проклятье света Гранёной Луны? — спросил старый солдат, тоже переползая на ветку пониже.

— Мы-то можем спрятаться от этого света, а вот Троецарствие — нет.

— Вот с Гранёной Луны и прилетел Дербенский Скол. От этой госпожи достался нам такой подарочек, будь он неладен.

— Ты видел его вблизи? — спросил Закич.

— Нет. Только издали. Да вон он, — ответил Навой, указав на север. Но Закичу ничего не удалось разглядеть во тьме, а подниматься выше, где сияние Луны усиливалось с каждой минутой, он уже не хотел.

Обратной дорогой Закич думал о Гранёной Луне и словах крестьянина. Луна появлялась только зимой, огибала небосвод и исчезала на востоке. В безоблачную погоду она заливала мир своим холодным светом, тающим во мраке ночей. Простой люд боялся этого света, исходящего от странного небесного тела. Попасть в эти голубые тающие лучи считалось дурным предзнаменованием. Сколы, падающие время от времени с небес, тоже не приносили людям ничего хорошего. И чем крупнее падал Скол, тем больше несчастий он приносил. Кто-то рассказывал Закичу, что однажды крохотный Скол упал на курятник и убил двух наседок. Потом, где-то «небесный скакун», как их иногда называли, рухнул в озерцо. Любитель понырять был больше того, что лишил жизни бедных куриц. Тогда он сгубил всю рыбу, и деревня еле протянула следующую зиму. Огромный Дербенский Скол уже десять лет терзает несчастную провинцию. Но если все эти Сколы прилетали с Гранёной Луны, от неё, скорее всего, уже ничего бы и не осталось. Или она стала бы совсем маленькой. Только вот никто из стариков ни разу не сетовал на то, что раньше эта луна походила на толстяка, а теперь исхудала. Даже наоборот, жалуясь на жизнь, иной старец и буркнет, что, мол, теперь и свет Гранёной Луны стал таким ярким, что аж просачивается между брусьев в избы по ночам.

Когда Закич и Навой добрались до лагеря, остальные уже отдыхали. Из-под стоянки убрали опавшие листья. Их нагребли так много, что получилась целая стена аж по пояс, опоясывающая костёр, красную палатку Ломпатри и маленькие навесы крестьян, которые те соорудили из веток, кож и шкур. Ломпатри и Вандегриф сидели на стульях со спинками, которые Воська усердно таскал на своём горбу вместо походного рюкзака все эти дни. Вандегриф, несмотря на прохладу, оголился по пояс, но мизерикорд и резной рог не снял — они всё также висели у него на широком кожаном поясе. Ломпатри облачился в свой пурпурный кафтан. Когда радивый слуга успел превратить изуродованный в драке парадный кафтан своего господина в красивый наряд — загадка! Только вот сам Ломпатри даже не заметил того превращения, благодаря которому его единственная парадная одежда снова сияла красотой фасона и отливом дорогой материи. Ведь для того у господ и есть слуги, чтобы всё и всегда было в полном порядке.

— Ну что, дозор? — окликнул Закича Ломпатри. Он явно пребывал в бодром расположении духа, сидя на стуле в своей любимой одежде и держа в руке полную кружку браги.

— Глушь, — ответил Закич. — И что это ты, рыцарь, так ожил?

Ломпатри только улыбнулся в ответ. Закич и Навой прошли к костру. Здесь кусочек леса превратился в тёплое, сухое местечко. Листья, которые сложили стеной, не давали холодном лесу, нарушить скромный уют стоянки. Даже вонь костра ощущалась не так едко, как обычно. И только Закич захотел спросить, куда подевался нуониэль, как сказочное существо ступило через стену из листьев и подошло к молодой берёзе, у корней которой привязали Акоша. В руках нуониэль держал новенькие шкуры соболей.

— Эй! Полено! — закричал крестьянин Кер и встал со своего нагретого бревна, постеленного лисьей шкурой. — Не тронь товар! Аль запачкаешь!

Но нуониэль только показал на Акоша, а затем накинул соболей пленнику на плечи.

— Ах! Измарал, всё измарал! — хватаясь за голову, закричал Кер, подскочил к берёзке и сорвал новые шкуры с плеч Акоша. — Да я за них по серебрянику взять могу.

— Отдай шкуры, отец! — громогласно произнёс Ломпатри. Всех крестьян, у которых уже были дети, он так и кликал отцами. Его голос звучал так, как много лет назад над полем битвы, когда он отдавал приказы сотникам. Кер пришёл в оцепенение от командного голоса Белого Единорога. Нуониэль взял шкуры из рук крестьянина и снова накинул на спину главаря разбойников.

— И не клич господина нуониэля поленом, — уже обычным тоном, добавил Ломпатри. — Он всё ещё господин и всё ещё наш гость, а ты всё ещё холоп.

При этих словах Вандегриф как-то странно помялся в своём походном троне и уставился в костёр. Закич и другие крестьяне это заметили, потому что в этот момент над лагерем повисла особенно пустая тишина.

— Господин нуониэль говорит, что пленник замерзает, — сказал Воська, — Ещё господин думает, что мы должны сохранить пленнику жизнь.

— Эки дела! — воскликнул молодой Молнезар. — Откуда это тебе, старик, известно, что этот «ни ель» говорит, когда он даже рта не открыл?

— Господин руками показывает, — ответил Воська, искренне не понимая удивления парня. Сказать по правде, Воська так и не понял, почему никто из его спутников не мог растолковать знаки нуониэля. Иногда старому слуге даже становилось стыдно, что он понимает сказочное существо, а другие нет. Воська прекрасно знал, что глупее него на свете нет человека. И способность толковать слова нуониэля ему, с одной стороны, льстила, а с другой пугала его. Льстила, потому что он оказался не так уж и глуп, если может играть роль толмача. Пугала, оттого, что его могли уличить в колдовстве. Но более всего Воську мучил всё-таки стыд. Он с юных лет только и делал, что ходил за рыцарем Ломпатри и не привык делать ничего другого и быть более полезным, чем требовалось от заурядного слуги.

— Да тебе, Воська, впору у жрецов учиться, — засмеялся Вандегриф.

Старое лицо слуги налилось кровью и засияло застенчивой улыбкой, такой, что всем от неё стало весело. Даже Кер плюнул на шкуры и вернулся на своё место в хорошем расположении духа. Ломпатри глянул в свою деревянную кружку, и Воська ту же секунду кинулся наливать ему очередную порцию браги.

— Самое главное в пути, господин рыцарь, это стул со спинкой, — сказал Ломпатри Вандегрифу.

— Видать, слуга, который о них позаботился, важнее, — ответил рыцарь.

— Выпьем за стулья! — поднимая кружку, объявил Ломпатри.

— Делаю вам встречное предложение, господин Ломпатри Сельвадо наместник короля Хорада и правитель Айну, поднять кубки за вашего слугу Воську.

— Будьте благосклонны к простолюдинам, — поднял его на смех Ломпатри. — Если мы это сделаем, то старик помрёт от смущения.

Крестьяне засмеялись, а вот Закич даже не улыбнулся. Он хорошо знал Ломпатри и его отношение к мужикам. Тем более для себя Закич ещё не решил, сколько вымысла в том доносе на Ломпатри, из-за которого его лишили титула, а сколько там правды. Донос изобиловал примерам жестокого обращения с крестьянами. Хожалый коневод и так не раз слышал в трактирах разговоры о нелёгкой доле мужиков в Айну, провинции, славившейся своим вином на всё Троецарствие.

— И всё-таки! — настаивал Вандегриф.

— За Воськины стулья, — снисходительно произнёс Ломпатри и стукнул своей кружкой о кружку Вандегрифа.

Слуга снова покраснел и смущённо опустил глаза. На этот раз выражение его лица оказалось столь комичным, что вся компания залилась продолжительным хохотом. Вандегриф тоже смеялся, но отказ Ломпатри выпить именно за старика, а не за то, что рыцарь от этого человека получает, оставил дурное послевкусие.

Брага выплёскивалась из кружек, кулаки стучали по коленкам, слёзы брызгали из глаз. Но вскоре все утихло. Лица крестьян снова стали хмурыми. Ломпатри пришёл в недоумение; он всё ещё желал веселиться. Он смотрел то на одного крестьянина, то на другого, но все они отворачивались. Только Молнезар, поначалу всё глядящий в костёр, посмел взглянуть на Ломпатри.

— Всенежа, она мне стул отодвигала, когда я к обеду оборачивался, — сказал молодой парень. — Дивная она.

— Помнится мне, у дома Мондов подобный обычай в ходу, — сказал Ломпатри.

— Нет, господа Монды, никогда так не делали, — ответил Вандегриф. — Все их обычаи сводятся к почёсыванию живота и зеванию перед тем, как лечь спать.

— Не лестно же вы отзываетесь о своих родственниках, Вандегриф. Если мне не изменяет память, ваша двоюродная сестра была выдана замуж за Квиника.

— Квиник такой же Монд, как я Сельвадо, — отмахнувшись, сказал Вандегриф. — Кроме него самого, Мондом его никто и назвать не решается. Разве, что только вы. А на самом деле Монд была только его бабка, да и то по матери.

— В вашем положении, господин рыцарь, я был бы рад любым связям с именитыми домами, даже таким незначительным, — заметил Ломпатри.

— Мне достаточно связи с правителем Айну, даже не смотря на то, в каком он сейчас положении.

— Это положение скоро изменится, — сказал Ломпатри, и стал копаться у себя за пазухой. Он долго не мог достать оттуда то, что хотел, и вскоре даже поставил кружку на землю, чтобы помочь себе.

— Подземные твари, этот тайный карман всё никак... — бубнил он, копаясь за пазухой. — Как только я подойду к границе Атарии и предъявлю королевскому кордону это, — он наконец вытащил из тайного внутреннего кармана футляр со свитком, — моё положение будет столь высоким, что я сам женю вас на дочери любого из господ.

— Уж уберегите меня от Мондов! Они просто наплевательски относятся к нашей отчизне. Что ни девушка, отдают её замуж в Варалусию. Тамошние лорды скоро вешаться начнут от невест из Атарии.

— Вот с помощью вас мы это и исправим!

— Господин Ломпатри, вы вынудите меня остаться в Дербенах! — засмеялся Вандегриф.

— Ладно, господин Вандегриф, больше ни слова о Мондах. Замечу только, что многочисленные брачные узы этого дома с домами Варалусии укрепляют дружбу наших королевств.

— В таком случае мы можем своих дочерей сажать на корабли и отправлять прямиком в Варварию. Послушайте меня, Ломпатри, если бы брачные узы что-то решали. Каждый новый брак ещё пуще всё усложняет! А когда кто-то погибает, каждый открывает свою родословную и начинает искать родственные связи, чтобы отхватить часть добра, принадлежавшего покойному.

— Мрачновато вам представляется всё это дело, Вандегриф, — заметил Ломпатри, пряча указ короля обратно в тайный карман, — Это оттого, что вы лишь во втором поколении господин. Вот когда у вас будут дети...

— Господин Ломпатри, неужели вам кажется, что титул и благородство я считаю вещами, осложняющими жизнь? Здесь дело вовсе не в высоком положении.

— Дети, дети, мой дорогой друг, — не унимался Ломпатри.

— Моя короткая родословная в данной беседе, скорее плюс, нежели минус. А вот ваше фамильное древо, которое даст фору любой семье Атарии, играет с вами злую шутку.

— Это начинает быть интересным! — обрадовался Ломпатри. — Что же мне такого неизвестно, что ведаете вы, господин Вандегриф, не обременённый столь многочисленными родственными узами?

— А вы посмотрите перед собою, — попросил его черноволосый рыцарь.

Белый Единорог оглядел свой небольшой лагерь. Крестьяне сидели тихо, слушая диковинную речь иноземных господ.

— Неплохо устроились, — заметил Ломпатри. — Даже слишком. Так не бывает.

— Люди, — подсказал ему Вандегриф.

— Что «люди»? Мужики. Неотмуштрованные. Боем не закалённые. Что здесь делают — неясно. Ах да! Благородный порыв — мгновение чести в жизни от начала до конца порочной и грязной.

— А сколько похитили детей?

Ломпатри посмотрел на Вандегрифа так, что тот понял недоумение своего собеседника.

— Верно, господин Ломпатри, семеро девочек. А солдат у вас новых тоже семеро.

— Всё сходится, — заключил Ломпатри.

— Как же это оно сходится, если у двух девочек отцов нет. У одной, у Тисы, отец пленён уже давно, а у другой, у Драги, отец в ином мире. Да и у Влока сразу две дочки вышло.

— Так, — сказал Ломпатри, отхлебнув браги и указав на Мота. — Ты, отец! Как звать?

Мот торжественно встал и назвался.

— Ты тут самым юрким выходишь, — продолжил Ломпатри. — Назначаю старшим по ополчению. Вы все ополченцы у меня теперь!

Пока рыцарь объяснял крестьянам, кто они такие и как им дальше жить, Вандегриф отошёл в сторону к лошадям и с руки покормил своего породистого дэстрини овсом. Из-за стены из листьев до него доносился голос Ломпатри. Потрепанный дорóгой воевода, под действием браги, вспоминал свою былую прыть и пытался командовать жалкой кучкой людишек, не под стать тем когортам и фалангам из ражих солдат в одинаковых шлемах, какими ему доводилось руководить в былые времена. В тот момент Вандегрифу показалось, что лучшие дни легендарного Белого Единорога давно миновали, и этому стареющему рыцарю больше не суждено совершить ни единого подвига. Черноволосый рыцарь огляделся. Вокруг стоял тёмный осенний лес, пустой и тихий. И даже слишком безопасный.

— Кого спасаешь? — спросил Мота Ломпатри.

— Всех спасаю, — опешил Мот.

— У тебя кого забрали, дурья твоя башка?

— Так всех забрали! — ещё больше переживая, отвечал крестьянин.

— Что ты мне путаешь? — озлобился вдруг Ломпатри. — Родственников называйте! Родственников!

— Не судите, господин рыцарь, — совсем обиженным голосом, сказал Мот. — Как же мы так делить будем? Ведь все же с одной деревни! Все из Степков.

Ломпатри приложил руку ко лбу и покачал головой.

— Уж не судите строго, — продолжал Мот, заметив, что рыцарь расстроился. — Мы народ глупый. Слов мудрёных не разумеем. Кто тут родственники, кто нет — сказать затрудняемся. Но если поглядеть прямо...

— Прямо!? — удивился Ломпатри.

— Да, прямо! — обрадовался Мот, увидев, что может рассказать рыцарю всё, как есть. — Вот дочь у меня Унди. Но вот Чурая — это моя нестера: ребёнок Кера. Он ведь на моей сестрице Сияне женат. А Чурая она не такая как Унди, нет! Совсем тихая девочка. Тише воды ходит, добрая, голосок тоненький. А Унди совсем иная — за ней глаз нужен от зари до зари. И вечно уйдёт с холма по волоку; ищи потом до полуночи. И всё с Атеем норовит в охоту пойти. А как её отговоришь? Сама от горшка два вершка, а уже на промысел рвётся. А сам Атей, он ведь как, тоже вроде как этот «родственник», по-вашему. Только уж как называть его не знаю, но если хотите, то пусть родственником и будет. Он ведь Всенежин брат. Всенежу тоже украли. Она из них самая старшая будет. Красавица, какой свет не видывал. Мать её была баба-бабой! Миловидная, как господа сказали бы, но ничего такого. Да и отец её с лица был грубоват. А на Всенежу посмотришь — и на мать похожа, и на отца. Вылитые родители! Но смесь получилась! Когда по прошлой осени Идар смешал старый сидр с новой брагой, вся деревня упилась в смерть. Вот так и Всенежа — родители нормальные, а она такая красавица вышла, что на все Дербены другой такой не найти. Так вот она Молнезарова жена, а Атею сестрой получается. Но Атей ведь ещё и нетий Влока. Нетий кровный. А у Влока забрали Квету и Долину. Эти две лисички-сестрички всё время не разлей вода. Причём умные не по годам. И всё время что-то мастерят, и всё время что-то придумывают. Но не во Влока они такие. Влок наш что — пень! У стога сена разума более будет! Так все думали, что лисички-сестрички умные от матери! Но Влок наш тупой, тупой, да сам не промах: жену взял на двадцать годов моложе. Но это у него уже вторая. Первая давно померла, а детей ему не родила. И думали все гадали, как эта жена, Котёной звать, сама ещё чуть ли не девочка, родила двух таких лисичек. А староста наш, будь он неладен, сразу заприметил, что это они умные в дядьку своего в Навоя. Навой-то у нас самый опытный. Его и в Степках и в Буерах так Солдатом и кликали. Так вот Навой будет моим шурином, то бишь братом жены моей Сияны и дядей как Унди моей так и Драги, дочери Юрены и покойного Идара. Драга ещё совсем маленькая. Но вот как ходить научилась, сразу заделалась всем помогать. И так пособляет всем, аж завидно глядеть. То не пустая ребячья помощь будет, а настоящая. Нужен тебе молоток, так ты её смело на другой конец деревни послать можешь — она принесёт, будь покоен! Всех на «я» называла. Подойдёт ко мне и: «Дядька Мотя, дай пособлю, говори, чего требуется! Деда Влокя, дай пособлю с коровой». Мать Юрена у неё тоже рукастая. А как же? Идар-то помер, хозяйство всё на ней теперь. А Юрена будет сестрой Венду. И получается, что и Венд будет Драге тоже вуем, или дядькой по-вашему. Но у него и своя дочурка есть — Тиса. Так она и Драга выходят друг другу стрыечками. Ну и мне каким-то боком, коль по вашим законам судить, Тиса тоже будет неким родственником. Дитя она тихое. Коль батеньку её убили бы, так понятное дело. Но ведь Венд вроде как и не умер, а нет его так и нет. Тоже бандиты увели. Так она всё в себе чаще сидит. Сядет за столом в Общем Доме, и давай зёрнышки считать. Много кучек из зёрнышек понаделает! А ты у неё и спросишь: «Тиса, дитятко, сколько ж зёрнушек насчитала?» Она тебе в ответ: «Вот кучка на сотню зёрнушек, дядья Мот, вот на две сотни зёрнушек, а это, дядя Мот на все пят сотен зернушек». Спросишь: «И кто же тебя, родненькая, так счёту обучил? Небось папка?» А она глазки опустит и скажет: «Дяденька Навой научил. Папки нету». Сама малёхонькая, а понимает, что папку Венда не убили, а только увели. И может, ещё вернётся. А если ещё взять, что дед её, отец Венда, был братом отца Атея, то получится...

Тут Мот задумался. Думал он долго, но так ничего и не смог придумать. И даже если бы он озвучил родственную связь, которая получилась между похищенным Вендом и Атеем, то роли это бы не сыграло: захмелевший Ломпатри смотрел на него осоловелыми глазами. Мот глянул на односельчан. Все они сидели молча, уставившись на костёр. В лагерь вернулся Вандегриф. Он сел на деревянный стул со спинкой и удивлённо посмотрел на Ломпатри: его благородный спутник сильно захмелел.

— Господин Вандегриф, — шёпотом позвал своего друга Ломпатри. — Я ничего не понял.

Черноволосый рыцарь даже не хотел начинать объяснения. Ему уже давно стало ясно, что Ломпатри будет сложно понять и принять за правду то, что и у простолюдинов есть родословные. Вандегриф хлопнул своего друга по колену и заговорил:

— А что же вы, господин Ломпатри, всё никак не возьмёте в жёны какую-нибудь знатную красавицу?

— Бросьте, Вандегриф! Зачем вы спрашиваете? Наверняка вы знаете всю эту историю.

— Я знаю, а вот ваши ополченцы, — он нарочито подчеркнул это слово, — не знают.

— Будь вы неладны, господин Вандегриф, — сказал Ломпатри, полный хмельного смущения. — Я был женат.

— Бедное создание! — вставил вдруг Закич. — Кто же эта несчастная, которой довелось терпеть тебя денно и нощно?

— Терпеть ей было суждено недолго. Бедная моя Илиана!

— Ах, вот кого ты поминаешь почём зря! — заметил Закич.

Взгляд рыцаря неожиданно прояснился. Пелена хмеля на мгновение сошла, а глаза блеснули светом. То ли блеском накатившей слезы, то ли сиянием приятных воспоминаний.

— Она была молода, — продолжил Ломпатри. — Гораздо моложе меня. И когда я встретил её, я ни разу не подумал о выгоде этого союза. Я не подумал о расширении своих земель или о дивном счастье, которое имеют все, у кого жена на колено моложе. Единственное, что пронеслось в моей голове, когда я взглянул на Илиану: я хочу, чтобы мои дети росли похожими на неё.

Рыцарь вздохнул и поправил лисью шкуру, спавшую с плеча.

— Наша провинция славится богатыми охотничьими угодьями, — снова заговорил Ломпатри мечтательным голосом, полным тепла былых воспоминаний. — Я не разрешаю охотиться на крупного зверя, но на мелочь — ходи хоть каждый день. Я и сам порой выезжал. Жаль, не так часто, как хотелось. Знал бы по молодости, что так коротка жизнь, чаще бы махал рукой на всякие дела и отправлялся в леса с дружной компанией и любимыми моими псами. А в тот раз мы на волка пошли. Воська не даст соврать. И вот Илиана как чувствовала, что я хочу её с собой взять. Так и стала напрашиваться. Возьмите, говорит, меня с вами, господин рыцарь; я мешаться не буду. И ведь как знала, что я сам не предложу, а коль попросит — возьму. Выехали мы утром, когда лес подёрнут туманом. На ней зелёное платье и лисьи шкуры, вот как эти, — и Ломпатри хлопнул себя по плечу. — Верхом сидела по-дамски: на одну сторону ноги. Благо, сёдла имелись тогда такие. А я смотрю, моя Илиана вперёд глядит, ан нет да нет, на соколиного мастера да и обернётся. Мастер отправил сокола в небо, а как обратно тот лететь начал, моя Илиана к мастеру подходит, забирает рукавицу, клобук и выходит вперёд нас. Все дыхание затаили, а моя Илиана руку вытягивает, вот так, и с небес на эту тонкую руку в грубой рукавице опускается охотничий ястреб. И сколько грации в этой руке! Сколько красоты в моей Илиане! Но именно этот момент, когда птица села ей на руку, я запомнил ярче всего. Как жаль, что следующая зима выдалась столь суровой. Даже в замке, где камины и очаги горели постоянно, ветер и сырость ощущались так ясно, будто сидишь в землянке. Моя Илиана уже носила первенца. Го этот ветер с моря… Это всё ненавистный ветер! Острый морской ветер… Потом траурная процессия с длинными чёрными флагами. И скорбь. И она, и не родившийся младенец… Затем началась война, и стало совсем не до семейных дел. Когда наступил мир, пришлось восстанавливать виноградники. Но важнее всего то, что после Илианы, у меня так и не появилось желания связывать себя брачными узами. А потом вот это болото! — он махнул рукою.

— Когда вернётесь в Атарию, король Хорад подыщет вам прекрасную партию, — подбодрил его Вандегриф.

— Но сначала я женю вас, как и договаривались, — указывая пальцем вверх, сказал Ломпатри. — Что же до короля, то, когда я был в почёте у его величества, он только и думал о том, как соединить мой дом и дом Фендира Дивания. Я лучше сам возьму в жёны одну из дочерей Монда, чем позволю господину Фендиру разгуливать по моим виноградникам, как по своим собственным.

— Ну, господин Ломпатри, скажем, дочь Монда вы всегда успеете в жёны взять, — заметил Вандегриф.

— Ха! — загоготал Ломпатри. — Чудесно сказано! Однако, как человек, собирающийся хлопотать о вашем счастье, я должен знать всё о ваших сердечных делах.

— Дорогой друг, я уже давно не думаю о брачных узах. В молодости я ходил влюблённым в одну купеческую дочь; прекрасную, златовласую девушку с хорошими манерами. Каково же было моё удивление, когда отец заявил, что жениться мне возможно будет только на благородной женщине. В тот момент в моём воображении нарисовалась худая, бледная особа, взращённая в глухом замке, где нет света, и кругом воняет плесенью. Да, да, мы, купеческие молодцы, так и представляли этих благородных девушек. Для нас они все слыли бледными поганками со слабым здоровьем, вечно жалующиеся на погоду и нехватку нарядов для балов. Я рвал и метал, узнав о том, что наше юношеское счастье обречено. Но в глубине души я всё понимал. Понимал, какой чести удостоился мой отец. То, что судьба подарила нам, нельзя уничтожать. Поэтому, я разорвал все связи с прошлым. Потом до меня дошли слухи, что моя златовласка вышла замуж, рожает детей и толстеет, сидя на сундуках своего муженька и на приданом папаши.

— Трагично, — сочувственно произнёс Ломпатри.

— Не столь трагично, как у вас, господин рыцарь, — ответил ему Вандегриф, а потом обратился к Воське:

— Воська, ты живёшь на свете дольше всех нас. Что ты думаешь обо всём этом?

— Ох, господин рыцарь, я всего лишь старый человек, который старается сделать так, чтобы всё было в порядке, — ответил Воська, который то и дело подливал себе в кружку браги из кожаного бурдюка.

— Не юли, Воська, — поддержал Вандегрифа Ломпатри, — я знаю тебя всю жизнь, а ты ни разу не говорил со мною о женщинах.

— Так разве дел мало — болтать о праздном? — спросил слуга.

— Костёр, ночь, кругом бандиты и дикие звери! Нам недолго осталось, мой старый друг! Когда как ни сейчас рассказать о самом сокровенном?

— Ох, господин Ломпатри, — начал Воська, — это сталось так давно, что и припоминается с трудом. Лет пятнадцать мне было али и того меньше. Звали ту пигалицу Кириной. Была эта Кирина рыжая, кудрявая, и бешенная, как корова весной на первом выпасе. Её так все Савраской и кликали. И ходил я за нею днями и ночами. Дни напролёт сох по ней. Всё, что ни скажет, всё делал. Хочет цветов полевых — Воська уже бежит, несёт. Возжелает сластей — Воська в город два дня пути в один конец собирается, у отца соболя просит на обмен. А потом Воська воротись из города, а она уже другому куры строит. Ждал я, ждал ейной милости, да токмо и дождался, что пообещалась она за хлопца с другой деревни выйти. Понял я тогда, что это непорядок. Негодно так жить, чтобы всё делать, а тебе в ответ кукиш с маслом. Не выходит так в жизни, чтобы человеческое сердце на всё соглашалось, во всём чтоб человек уступал, всё делал на совесть и по доброте душевной, а его за это как поганую псину из хаты прогнали бы. Махнул я на всё рукою и пошёл прочь. А как в Айну очутился, так сразу и поступил в замок на службу. Старый господин меня быстро определил в услужение к своему сыну господину Ломпатри. С тех пор, если и вспоминаю о былом, то только с улыбкой. Ведь негоже, когда ты всё для человека делаешь, а тебя, с позволения сказать, по лицу бьют.

— А как же ты, коневод? — спросил Вандегриф у Закича, желая быстро перевести разговор с Воськи и его неудачных сравнений. — Раз пошёл у нас такой сказ задушевный, то и ты рассказывай.

— Мне хвастаться нечем, — ответил Закич.

— Так не пойдёт, Закич, — прикрикнул на него захмелевший ещё больше Ломпатри. — Тебе не отмолчаться! Уверен, что у такого пройдохи как ты, история будет почище любой кабацкой байки.

— Готов поспорить, что ты несемейный, — предположил Вандегриф.

— Он тот ещё кутила, — махнув рукою, сказал Ломпатри, — Его под венец вести — всем миром тащить придётся: упираться будет руками и ногами.

— Это воробей стреляный, — сказал опытный Навой. — Навидались таких на войне.

— Хватит! — остановил их Закич, не выдержавший потока обидных догадок. — Женатый я.

Заявления коневода всех удивило. Немолодой, но и не старый Закич всегда походил на одинокую птицу, жаждущую приключений.

— И что же тебя заставило совершить столь невероятный подвиг? — спросил Навой, рассмешив всю компанию.

— Колбаса, — нехотя ответил Закич, выдержав длинную паузу.

— Что? — удивился Вандегриф.

— Я женился из-за колбасы, — объяснил Закич, ковыряя палкой угольки в костре.

— Как из-за колбасы? — ничего не понимая, спросил Вандегриф.

— Чего же тебе не ясно, рыцарь? Колбаса — вещь хорошая. Вкусная вещь. Я колбасу люблю. А Зарина, она была хорошей девушкой, дочерью мясника. Он вертел такие колбаски, что за две версты от его дома, чуя этот сладкий запах, любой начинал хотеть есть. Ты мог быть сколько угодно сытым, но, улавливая аромат этих колбасок, ты уже не принадлежал себе. Женившись на дочери этого мясника-волшебника, в моём доме появилось столько колбасы, сколько я бы и за год не съел. Весь подвал, сени, горница и даже одрина оказались враз завешаны коричневыми колбасными рогульками, блестящими от масла и перевязанными бечёвкой с обоих концов. Даже от волос моей жены пахло колбасой. Спросонья я часто не мог понять, кто это рядом со мною — жена или колбаса. Я ел колбасу три раза в день. Продавал её народу с радостью, потому что был уверен — им понравится, и они вернутся за добавкой.

— Говорил же я вам — пострел! — заявил Навой. — Жениться ради колбасы! На такое могут пойти только самые отчаянные из нас.

Снова весь лагерь залился громким смехом. Крестьяне опять позабыли о своём горе и потешались над рассказом коневода. Тут Закич вскочил с места и швырнул палку в костёр. Вверх взмыли оранжевые искры.

— Отчаянные? — озлобленно спросил он. — Да, отчаянные! Порасторопнее некоторых! Я женился ради колбасы! И где я теперь? В гнусных Дербенах! А вы? Вы, каждый ради своей собственной колбасы положили свою жизнь! Я здесь сам! Это мой выбор — сидеть и нюхать этот костёр! А вы все, как последние слабаки держитесь, каждый за свою колбасу и шагу от неё не ступите. Ты, — и он показал на Ломпатри, — только и делал, что ныл всю дорогу: «ай-ай-ай, меня предали!» Держался за свою честь и достоинство? Нет! Ты прятался за юбкой своего короля. Мог бы уже давно заявиться к обидчику в дом и доказать ему в честном бою, кто прав, а кто виноват! Но нет! Мы не станем тыкать короля носом в его собственное дерьмо, потому что тогда, он ещё раз лишит нас нашего сладкого титула. Нашей колбасы. Или убьёт.

— Не смей так отзываться о короле Хораде! — закричал Вандегриф, вскочив со стула и швырнув прочь кружку с брагой.

— Не очень-то заступайся за своего короля, рыцарь, — продолжал Закич. — Ты от Ломпатри недалече ушёл. Тоже горазд на каждом углу глотку рвать, крича о чести! Где твоя честь? Дай потрогать? Когда любимый тобою король отправил тебя вернуть Ломпатри, ты долго взвешивал, какая колбаса вкуснее пахнет: золото Мастелида или благодарность его величества. И где спала твоя честь, когда ты на конюшнях прятался от разбойников, которые уводили степковых детей?

— Да кто тебе позволили такое! — заорал Вандегриф и выхватил мизерикорд. — Смерть предателям короля! Смерть порочащим рыцарскую честь!

— Успокойтесь, господин рыцарь, — закричал Воська, кинувшись между Закичем и Вандегрифом. — Закич устал и несёт полную ерунду. Что он знает о королях и чести? Ничего! Всё будет в порядке, господин Вандегриф. Он не хотел обидеть нашего доброго короля. Ведь, правда, Закич? Он и вас не хотел обидеть!

— А ты бы вообще помолчал, глупый старик, — оттолкнул его Закич. — Ты терпишь издевательства Ломпатри всю жизнь, только чтобы тебя не выперли из услужения. Боишься оказаться на улице без гроша в кармане. Уж лучше быть рабом в Варварии и получать плетью по спине, чем терпеть чванливого рыцаря, который тебя в грош не ставит! Хуже твоей Савраски! А ты, рыцарь Вандегриф, можешь проткнуть меня своим благородным оружием, если считаешь, что я не прав, говоря о тебе. Вперёд!

Закич встал перед Вандегрифом, раскинув руки в стороны. Но рыцарь ничего с ним не сделал. Он плюнул под ноги и заткнул свой мизерикорд за пояс.

— Когда ты рождаешься никем, а потом тебя начинают называть рыцарем, жизнь обретает смысл, — спокойно начал Вандегриф. — Для тебя обретает смысл. Ведь смысл жизни есть без того, знаем мы о нём или нет. Но когда ты пожил и простолюдином, и благородным, ты видишь что к чему на этом свете. Я это вижу. И более тебя, и более господина Ломпатри. Не примите это за хвастовство. Каждая капля моей чести добыта не родословной, а благородными деяниями. И за каждую каплю я сражался, каждую каплю лелеял и хранил бережно. Каждый свой вздох я взвешиваю: а не убудет ли от этого вздоха чести мне и роду моему? Прятался на конюшнях! Четыре дюжины безмозглых кабанов с гнилыми зубами и с шутками про конский навоз приходят туда, где им не рады. В Степки. Но кабанам нет дела до радости крестьян. Они достают мечи, подобранные с мёртвых королевских солдат, и требуют отдать самое дорогое. Требуют отдать детей. Это дети! Кабанам плевать, кого забирать! Им нет дела до крестьян. Нет дела до деревни, до времени года, до мечей, подобранных с бездыханных тел, до жизни и до смерти. Им вообще нет дела на этой земле. Думаешь, я испугался? Мне доводилось сражаться в неравных боях. И тогда в конюшне я был готов к бою. Если бы они сунулись ко мне и к моему Грифе, я дал бы им бой. Они бы это сражение надолго запомнили! Но я бы пал в том бою. Да, я силён, но я не всесилен. Рыцарь стоит двенадцати солдат, а солдат стоит трёх ополченцев. Я не вышел на открытый бой, но я и не побежал. И заметь они меня, я не ушёл бы из деревни. Не сел бы на Грифу и не ускакал бы прочь! Зная, что ни один скакун не догонит моего друга Грифу. Убежать с поля боя — это бесчестие! Не вступить в бой — мудрость.

Вандегриф замолчал и сел на стул рядом с Ломпатри, который, как ни в чём ни бывало, глядел в костёр.

— Меня от вас тошнит похлеще, чем тошнило от колбасы, когда я сбежал из дому, — сказал Закич и прыгнул через стену из листьев. Сидевшие у костра услышали, как он отвязывает свою лошадь Дунку, седлает её и скачет куда-то в даль.

После этого беседа больше не клеилась. Крестьяне один за другим засыпали, а Ломпатри и Вандегриф продолжали молча сидеть у костра, распивая брагу.

— И кто же тебя так счёту обучил, родненькая? — произнёс Ломпатри после долгого молчания.

— Что? — спросил Вандегриф.

— Этот Мот, — объяснил Ломпатри. — Он рассказывал про маленькую девочку, у которой нет отца. Она что-то ему ответила, но я не уловил главного.

— Не стоит много думать на ночь, господин Ломпатри, — сказал Вандегриф. — Поутру, вспоминая полночные мысли, будете казаться себе глупцом.

— И всё же...

Черноволосый рыцарь встал и взял у Воськи кожаный бурдюк с брагой. Он хлебнул горячего и утёр усы рукавом.

— Папки нету, господин Ломпатри, — сказал он своему другу. — Девочка ответила, что папки нету.

Нуониэль этой ночью видел сон, в котором он находился рядом с той, кому принадлежало его сердце. Он помнил её имя и то, как она выглядит. Но утром, когда холодный воздух разбудил его, всё снова забылось, а на сердце осталось лишь чувство совершившегося счастья.

Все ещё спали. Нуониэль поднялся и снял с шеи повязку. Прикоснувшись к ране, он с облегчением вздохнул — она затянулась. Вот и всё: тяжёлое ранение, чуть не лишившее его жизни, осталось в прошлом. Теперь о нём напоминал лишь грубый шрам на шее и невозможность сказать ни слова своим спутникам.

Тут нуониэлю показалось, что лошади ведут себя неспокойно. Он подошёл к стене из листьев и глянул туда, где ночевали животные. Лошадки стояли уже отвязанными. На них восседали сурового вида незнакомцы. Один из них, тот, который забрался на породистого жеребца Вандегрифа, увидев нуониэля, спешился, сделал шаг вперёд и снял со спины тугой лук. Ловким движением руки он наложил на тетиву стрелу и прицелился нуониэлю прямо в горло.

продолжение следует...

Глава 9 «Почём Учение?»

«Подземные твари! Вертепы! Провались всё пропадом! Как они нас выследили? Как мы их пропустили? Почему дозорные не были на своих постах? Сброд! Сброд, а не солдаты! Тупоголовые холопы!» — негодовал про себя Ломпатри, но вслух сказал только то, что обычно говорит, когда ему плохо. Нуониэль разбудил его сразу после того, как конокрады тихой сапой отошли от лагеря, а затем рванули прочь. Лучник, целившийся в «зверушку», по какой-то причине решил не стрелять. Возможно, разбойник боялся поднять шум, а может быть, перед нуониэлем стоял простой крестьянин, смелости у которого хватило лишь на подлую кражу, но никак не на убийство.

Как только воры, выйдя из подлеска к затопленному лугу, пришпорили коней, нуониэль поспешил в красную палатку и разбудил рыцарей. Поначалу, Ломпатри не понял, в чём дело — голова раскалывалась, как перезрелая тыква. Вандегриф, ещё непривыкший к свежему, бодрящему походному воздуху по утрам, и то скорее пришёл в себя после полночных возлияний. Крестьяне, проснулись в тот момент, как пришпоренные ворами кони застучали копытами по подмёрзлой земле. Когда рыцари выползли из палатки, крестьянин Мот уже обнаружил пропажу и закричал об этом на весь лес. Но очень скоро стало ясно, что криками делу не поможешь.

— Моя Илиана, видела бы ты это болото! — процедил сквозь зубы Ломпатри, стоя подбоченившись у тлеющих головёшек посреди лагеря. Если бы такой случай произошёл на войне, Ломпатри не мешкая приказал бы отхлестать часовых железными розгами. Теперь он не мог этого сделать: не потому что не шла война, а потому что не нашлось розог.

Вандегриф рванул обратно в палатку и через миг снова оказался возле Ломпатри. В руках он держал свой резной рог с медными оковками. Он поднёс рог к губам и дунул в него со всей силы. По округе раскатился тяжёлый гул. Кто-то из крестьян даже закрыл уши — столь громко трубил Вандегриф. В последующей тишине слышалось шипение остывающих углей в потухшем костре. Вандегриф снова затрубил в рог, ещё громче и протяжнее. Затем снова наступила тишина, и все стали прислушиваться. Навой подскочил к черноволосому рыцарю, взял у него рог и ринулся из подлеска на затопленный луг. Там он, со всей мочи, задул в костяной полумесяц. Когда он перестал трубить, компания услышала стук копыт. Не прошло и минуты, как в лагере появился конь. Только не дэстрини Вандегрифа, который как по волшебству всегда возвращался на звуки резного рога, а лошадь Дунка, везущая своего хозяина Закича.

— Что случилось? Почему такой шум? — спросил коневод, видя, как все взволнованы.

— Труби! — крикнул Вандегриф Навою, и тот снова стал звать породистого жеребца.

— Тебя где носило? — накинулся на коневода Ломпатри.

— За колбасой ездил в ближайшую деревню, — буркнул Закич.

— Не забывайся, коневод! — закипел Ломпатри.

— Пустое, господин Ломпатри, — успокоил Белого Единорога Вандегриф. — Сейчас необходимо разыскать наших коней. Это самое ценное, что у нас есть.

— Ваш четвероногий друг действительно дорого стоит, — ответил ему Ломпатри и похлопал себя по бокам, будто ощупывал карманы. Только вот на его несвежей льняной рубахе карманов не оказалось.

— Воська! — тревожно позвал Ломпатри своего слугу. — Кафтан!

— Так ведь этого, — залепетал Воська, уже понимая, что дело обернулось катастрофой, — как я ваше благородие спать укладывал, я кафтан с вас и снял. Я всегда вещи в порядке держу и кафтан, как платьё парадное сразу сложил в поклажу на коне.

Ломпатри тяжело вздохнул. Его так и распирала злоба и отчаяние. Он взял лошадь Закича под уздцы и скомандовал:

— Слезай!

— Полегче, дружище, моя Дунка не любит, когда её трогают благородные рыцари, — ответил Закич.

— Поди прочь, простофиля, — зарычал Ломпатри, схватил Закича за ногу и просто выдернул из седла: силы рыцарю было не занимать. Коневод не успел понять, что произошло, а Ломпатри уже сидел верхом на Дунке, нащупывая стремена. В этот момент нуониэль сделал Воське несколько знаков, и старый слуга подбежал к рыцарю готовому рвануться в погоню.

— Господин Ломпатри, господин нуониэль говорит, что у воров много луков и стрел.

— Латы, — сухо скомандовал Ломпатри.

— Господин, не извольте серчать, — замялся Воська, — но ведь кожи на ремешки я так и не сыскал. Старые снял, а новых так и не нашёл. А пока кафтан ваш парадный чинил, так про латы, старый дурак, позабыл вовсе.

Ломпатри смолчал, но спутники видели — гнев переполнял его. Рыцарь спешился и со всей своей непомерной силы ударил слугу по лицу. Старик отлетел аршина на три, прямо в кучу сухих листьев. Все присутствующие так и ахнули. «Всевышний! Батюшки свет! Ну, это уж слишком!» — послышались голоса нахмурившихся крестьян, побежавших подымать Воську на ноги. Но Ломпатри обратил внимание только на смех. Это радовался Акош, привязанный к молодой берёзе. Ломпатри ринулся к нему, сорвал с пленного соболиные шкуры и швырнул их прямо на тлеющие угли.

— Плакал твой важный свиток, Единорог! Теперь так и сдохнешь простолюдином! — злорадствовал главарь разбойничьей шайки.

Мощным ударом ноги, Ломпатри превратил лицо Акоша в кровавое месиво. А ведь свежие шрамы, полученные после драки в Общем Доме в Степках, только вчера перестали кровоточить. Рыцарь метнулся к палатке, вытащил оттуда свой меч, снова подскочил к пленному и замахнулся. Вандегриф в последнее мгновение успел схватить Ломпатри за руку.

— Он нам нужен! — крикнул черноволосый рыцарь, удерживая друга от убийства пленного.

Навой трубил не переставая. Внезапно старый солдат что-то крикнул и метнулся к остальным. Вандегриф увидел, как сквозь подлесок к лагерю скачет его караковый жеребец.

— Грифа! Верный друг! Ты вернулся, Грифа! — обрадовался рыцарь, и кинулся навстречу животному.

За собой конь тащил конокрада: в какой-то момент тот выпал из седла, но кожаные штаны зацепились за стремя, порвались по шву и утянули за собой беднягу. Так конокрад и болтался за скакуном, цепляясь голой задницей за каждую кочку, корешок, и камень. Вандегриф уже приготовился проучить конокрада, но, как только подошёл ближе, понял, что учить уже некого. В том, что боевой конь тащил за собой, оказалось сложно различить человека. Породистый дэстрини, способный разбить строй хорошо экипированных пехотинцев или нести в седле рыцаря, чьи доспехи весят пуда четыре, скакал на звук рога галопом и напрямик. Скорее всего, резвый Грифа даже и не заметил болтающегося позади человечишку. Конокрад превратился в месиво из крови, кусков собственного мяса, лоскутов кожаной брони и торчащих из ран сломанных костей, вперемешку с травой, землёй и ветками. Когда Вандегриф, ногой перевернул несчастного на спину, тот, дрожа как осиновый лист, посмотрел на рыцаря единственным уцелевшим глазом. Беззубый рот со свёрнутой набок нижней челюстью жадно глотал воздух, издавая свистящие звуки. Из-под тела вытекала тёмная кровь, размачивая сухие листья, покрытые инеем. Жизнь была готова покинуть это истерзанное тело в любой момент.

— Он в моём кафтане? Нет! Я из него выведаю, куда отправились эти подонки! — рычал Ломпатри. — Сейчас узнает, конокрад, почём пуд соли!

Подойдя ближе, он, как и черноволосый рыцарь, понял, что этот бедняга своё уже получил. Неведомая сила свершила правосудие над злодеем, учинив жуткое насилие. И крестьяне, и рыцари, стоящие над умирающим конокрадом, поверили, что чудовищная смерть пройдохи — это воздаяние за свершённое злодеяние. Ни на миг, присутствующие не сочли кражу коней и смерть вора событиями несвязанными роком, случившимися одно за другим лишь по воле случая.

— Разведите костёр, принесите воды, — начал командовать Закич, склоняясь над умирающим. — Не стойте же! Перенесём его в палатку.

Когда Вандегриф положил руку Закичу на плечо, тот понял, что выполнять его просьбы никто не собирается. С первого взгляда было ясно — спасать бьющегося в агонии вора бесполезно.

— Конец ваш достоин бытия вашего, — сказал Вандегриф. Его слова хором повторили все присутствующие. Закич тоже повторил их, ибо конокрад только что сделал последний вдох, а выдохнуть уже не смог. Несчастный замер, испугано глядя на этот мир единственным глазом, и отошёл в мир иной. В Троецарствии, да, впрочем, и во всей Эритании, верили, что смерть придёт к человеку в обличии, соответствующем образу его жизни, совершённым поступкам. Если человек жил праведно, то и смерть являлась в подходящий момент, когда тот на смертном ложе в окружении многочисленных родичей, восхваляющих его жизненный путь. Коль воин умирал в славной битве, духи темноты и смерти — ночницы, забирают душу в другой мир. Доблестные воины встречали смерть с облегчением, не обременённые мучениями и страданием. Души трусливых воинов, убивавших исподтишка, уносились с ночницами, испытывая страшные мучения, угрызения и боль. Поэтому и говорили в народе: «конец ваш достоин бытия вашего», имея в виду как смерть добрую, светлую, так и холодную, некрасивую.

Похоронить конокрада решили здесь же. Пока крестьяне собирали лагерь, а Закич врачевал Воську и Акоша, рыцари взялись за погребальные дела. Они вырыли могилу у потухшего костра, завернули труп в мешковину и опустили в сырую землю. В могильный холмик они воткнули две палочки, привязав к ним посередине ещё одну, смыкающую тростинку.

Вандегриф посоветовался с Закичем насчёт поклажи, и решил использовать Грифу как вьючного коня. Отдать свою Дунку одному из рыцарей Закич не захотел. Коневод-лекарь-травник-разведчик сразу заявил, что один из коней требуется для перевозки раненого Акоша. «Уж лучше мой Грифа будет вьючным, чем будет под столь презренным человеком», — сказал тогда Вандегриф и отправился взваливать на спину своего верного четвероногого товарища красную палатку и остальные вещи. А Ломпатри всё это время сидел и смотрел на свежую могилку. Никто так и не узнал, о чём тогда думал рыцарь, но выглядел он умиротворённо. Неистовство, с которым он обрушился на своего слугу, уступило место почти монашескому спокойствию. Крестьяне перешёптывались, гадая, что решит их командир. Опасались, что сейчас рыцарь бросит их и кинется в погоню за важным для него царским указом. Или же направит в погоню за конокрадами весь отряд. Но когда Ломпатри встал, он переговорил с Мотом и Навоем о грядущем переходе через лес к руинам, где обосновались какие-то «мирные люди», как назвал их давеча Кер. Решению командира следовать изначальному плану удивился даже Вандегриф.

К четырём часам компания вышла из березняка. Лучи крадущегося над горизонтом солнца начинали тускнеть. От неба веяло безоблачной прохладой, а мягкие тени разрастались, накрывая низину, в центре которой виднелись обветшалые белокаменные строения. Одно из них в самом центре отличалось своим размером: крупный белый дом, потерявший один угол — белые булыжники осыпались вниз и давно превратились в поросший мхом и травою холмик. На крыше массивного строения колосилась сухая жёлтая трава и одно тоненькое деревце. Отсюда ввысь возносилась и башня с основанием из тех же древних белых булыжников и с деревянной надстройкой, которую смастерили недавно. Над башней кружили голуби — скорее всего там стояли их клетки. Притаившись за оголевшими ивами, рыцари некоторое время наблюдали — не происходит ли чего необычного. Из труб двух маленьких домиков шёл белый дымок, он поднимался ввысь расширяющимся столбом, тающим на фоне холодного неба. Если кто и находился в том поселении, то наружу носу не казал.

Действовали по плану. Ломпатри и Вандегриф обнажили мечи и побежали через поле к главному дому. Вместе с ними отправился и лучник Атей. Прочие остались ждать. Дербенский осенний воздух сыграл с искателями приключений злую шутку: поселение оказалось куда дальше, чем им виделось поначалу. Силуэты домов, столь чётко вырисовывались сквозь тонкий, прохладный воздух, будто бы они находятся совсем рядом. Но бежать рыцарям пришлось чуть ли не вдвое дальше, чем они прикидывали. Что же до большого белого дома, то он оказался не просто крупным, а поистине огромным. Это строение скорее напоминало не дом, а целый храм. Стенами ему служили плотно подогнанные валуны в человеческий рост.

Как только рыцари приблизились к этому древнему храму, остальная компания поспешила за ними. Атей притаился за одним из валунов, откуда стал наблюдать за башней. Если оттуда вылетит почтовый голубь, птицу надо подстрелить: рыцари не хотели, чтобы каждая ворона в Дербенах знала про отряд. Сами рыцари отыскали вход в храм. Вандегрифу предстояло забраться на башню и взять голубиную почту под охрану. Только после этих мер предосторожности Ломпатри мог без опаски вступить в контакт с местными жителями, кем бы они не оказались.

Рыцари приблизились ко входу. Этот портал внутрь оказался под стать самому строению — огромная арка, заколоченная дубовыми брусьями. Сквозь такую мог бы верхом проехать рыцарь с поднятой вверх хоругвью. В брусьях была вырезана дверь, висевшая на двух ржавых петлях. Вандегриф потянул за ручку, а Ломпатри юркнул внутрь. Когда Вандегриф проследовал за ним, они очутились в огромном холле, залитом дневным светом, проникающим сюда из высоких оконцев и из дыры в том месте, где обвалился целый угол строения. Огромные валуны, от разрушенного угла рассыпались по всему холлу и пролежали на своих местах добрую тысячу лет, а то и больше. Здесь тоже росла трава, кусты и даже небольшие деревца, тянущиеся в сторону неба, видневшегося за обрушенным углом. У противоположной от входа стены располагался алтарь в виде возвышения и статуи, изображавшей женщину в длинных одеяниях. Женщина раскинула руки, как если бы находилась между двумя дерущимися мужчинами и препятствовала бы их дальнейшей ссоре. Её длинные каменные одеяния ниспадали к ногам и волнами расходились в стороны, окутывая весь алтарь. У ног женщины на мшистом камне, так же отчётливо, как и тысячи лет назад, виднелось длинное слово, сложенное из рунических символов. Величина статуи поразила рыцарей, но опытные воины не отвлекались на любования. Вандегриф, не мешкая, юркнул к ступеням, ведущим на хоры, а оттуда по деревянной лестнице добрался до башни и исчез в проёме возле самой крыши. Ломпатри ещё раз оглядел холл — не притаился ли тут кто — а потом побежал проч. На дворе у входа в храм он стал дожидаться остальных.

Местечко выглядело тихим и даже умиротворённым. Похоже, здесь и впрямь жили мирные люди. И если бы не уверенность Ломпатри в том, что голубиная почта принадлежит бандитам, то он бы уже давно сложил свой меч в ножны и позвал бы Воську, чтобы тот налил ему немного браги, запить головную боль, терзающую с самого утра.

Спутники рыцарей подошли к руинам, когда Ломпатри уже обошёл кругом развалины. Прямо за ними находилась небольшая каменная постройка — конюшни. Вся заштопанная дубовыми брусьями, как заплатками, она походила на старые штаны нищего фермера. Как только вся компания собралась тут, состоялось первое знакомство с местными обитателями. Дверь конюшен отворилась, и показался молодец лет двадцати. В руках он держал деревянное ведро с помоями, источающее свирепое зловонье. Растрёпанные волосы, худоба и впалые глаза выдавали в нём натуру весьма ранимую, покорную и несчастную. Не заметив гостей, он сделал несколько шагов и вылил помои в выгребную яму. Потом он на мгновение застыл и кинул взор на компанию путешественников. Новоприбывшие удивили парнишку. Он встал истуканом и уставился на Ломпатри своими впалыми глазами. Предводитель спасательного отряда крестьян действительно выглядел странно — на его плечах была льняная рубаха грубой кройки, а в руках сиял искусный длинный рыцарский меч.

— Мир вам! — крикнул парнишке Закич, сделав шаг в его сторону.

Парень, выронив из рук деревянное ведро, попятился назад.

— Мы из Степков будем. Идём поклониться святым местам на севере, — прокричал ему Закич, делая ещё несколько шагов навстречу. — Мы не желаем никому зла.

Последние слова испугали парня настолько, что он без оглядки рванул прочь.

— Солдат! Отец! — скомандовал Ломпатри Навою и Моту, — Акошу мешок на голову и спрячьтесь где-нибудь. Остальные, держаться вместе и быть начеку!

Ломпатри метнулся следом за пареньком. Резвый малый пробежал саженей двадцать, перемахнул через заросшую канаву и юркнул в кусты. Рыцарь чуть ногу не свернул, преследуя трусишку — здесь была кочка на кочке, будто подо мхом и травой россыпью лежали груды камней. Несколько раз споткнувшись, но удержав равновесие, Ломпатри всё же нагнал парня — тот остановился у ряда голых ив. Рыцарь приготовился схватить беглеца за руку, но понял, что здесь есть кто-то ещё. Ломпатри крепче сжал свой меч. За ивами на большом каменном выступе сидел пожилой, лет на пять старше самого Единорога, человек в плотной кожаной мантии с капюшоном. В руках он держал длинную тростинку, которой выковыривал у себя под ногами камушки из-подо мха. Угадав сословие, к которому принадлежал человек, рыцарь успокоился и опустил оружие. Он учтиво поклонился незнакомцу.

— Господин Ломпатри Сельвадо, владыка провинции Айну и наместник короля Хорада — законного владыки королевства Атария, — гордо представился он.

Незнакомец стянул с головы капюшон, поднялся и еле заметно поклонился Ломпатри в ответ.

— Моё имя Наимир, господин, — умиротворённым голосом произнёс он. — Я жрец и ответственный за этот учёный поход. Прошу простить, если мой слуга Челик не проявил должного уважения и гостеприимства.

— Это мне стоит принести извинения, за то, что нахожусь в такой близости от вас с обнажённым мечом, — ответил Ломпатри. — Но, боюсь, я не совсем вас понял. Вы сказали «учёный поход»?

— Прошу вас, господин, пройдёмте в дом. Наверняка вас утомил долгий путь. Разделим вечернюю трапезу, а я поведаю о походе: рассказ не из коротких.

Рыцарь огляделся. Это странное место дышало тишиной, берущей своё начало из давно забытых времён. Много сотен, а может и тысяч лет назад, на этом самом месте стоял большой каменный дом, такой же, как и храм с башей для голубиной почты. Но теперь, от этого дома остались лишь поросшие мхом каменные хребты, по которым ещё можно определить, где возвышались древние стены. В стенах этих, среди кустов ив и бузины лежали огромные плиты, похожие на широкие столы или невероятных размеров каменные кровати. Могло показаться, что это руины дома каких-то великанов, не знавших ничего, кроме камня.

Жрец Наимир, ловко переступая с кочки на кочку, добрался до канавы с мостиком из нескольких досок и проследовал к одному из домишек. Остальные участники похода, увидев, что Ломпатри спокойно идёт с незнакомцем, не представляющим опасности, вздохнули с облегчением.

Над крышей жилища поднимался столб белого дыма, а от стен веяло теплом и пахло супом. Когда жрец и рыцарь остановились у крыльца, к домику подтянулись и остальные.

— Местные — изрядно пугливый народ, — обратился рыцарь к Наимиру, заметив, как тот оглядывает собравшихся путников. — Кто вор, кто жрец — не различат! Боятся и всё тут.

— Признаюсь, мы особо и не искали встречи с местными крестьянами. Однако вы, я смотрю, напротив, — ответил Наимир, растерянным взглядом рассматривая всю компанию и в особенности нуониэля. Невиданное существо стояло среди прочих в своём длинном зелёном плаще и с непокрытой головой. Веточки лиственницы, ещё хранящие желтоватый оттенок ниспадали ему на плечи, покрытые лисьей шкурой. Свой меч в берестовых ножнах он заткнул за пояс.

— И то верно, уважаемый жрец, — весело отвечал Ломпатри каким-то странным голосом, совсем не своим, а более высоким, чуть дрожащим. — Но они хорошие люди. Направляются за Сивые Верещатники, а я им сопровождающий. Путь не близкий, а ночевать в глуши уже порядком надоело. Они ни в какую не хотели идти к этим руинам, но я их уговорил. Признаться, радует, что вы вовсе не бандиты. Ну а то, что вы настоящие, уважаемые жрецы — этого счастья мы и ожидать не смели.

Закич, а может и кто ещё из путников, заметил в Ломпатри эту странную перемену. Его былая твёрдость и резкость суждений исчезла, дав место подозрительной нерешительности и, даже некой глупости. Он разговаривал с жрецом, будто юнец с порочной девой: лебезил взглядом, нёс околесицу и вообще выдавал в себе человека, явно мелкого и покорного. Сколько Закич знал Ломпатри, а не помнил за ним восторженных откликов о ком-либо, и тем паче о жрецах. Только вот нынче, когда этот ражий рыцарь стоял перед представителем касты просветлённых людей, всё воинственное и сильное, что было в рыцаре, присмирело, отдавая честь силе иной. «Да что уж там наше ремесло! Мечом махать, — как бы говорил Ломпатри. — Пред вами, жрецами, пишущими книги и изучающими великое Учение, мы всего лишь так, трава в поле; никакого толку, есть, да и ладно». Закичу потребовалось время, чтобы понять – Ломпатри всего лишь притворяется, пытаясь войти в доверие. Играть учтивого простофилю у Единорога получалось недурно.

Поначалу жрец Наимир отнёсся к такой вычурной учтивости достаточно холодно, ведь всё внимание хозяина развалин сосредоточилось на нуониэле, и реагировал Наимир на речь рыцаря лишь кивками и рассеянной улыбкой. Ломпатри уже представил всех присутствующих, кроме сказочного спутника. Его он оставил напоследок.

— А это наш господин нуониэль, — коротко сообщил он жрецу и замер.

— Ну что же мы стоим, — засуетился жрец, — пройдёмте в дом — представлю вас остальным, а потом и отобедаете с нами. Ваши крестьяне могут располагаться на отдых, да хоть в старом храме. Там есть пустые кельи. Крыша прохудилась, но всё лучше, чем под открытым небом.

— С нами путешествует ещё один рыцарь — господин Вандегриф. Сейчас он в дозоре, но вечером, я вам его обязательно представлю. А теперь, господин нуониэль, Воська — ты с нами, — сказал радостно Ломпатри, — пройдёмте за уважаемым жрецом Наимиром.

— Извините за возможную грубость, господин рыцарь, — внезапно остановил его жрец, — но ведь это...

Наимир снова кинул взгляд на нуониэля.

— К сожалению, я не знаю имени нашего спутника, — пояснил Ломпатри.

— Это невероятно! Сколько лет живу на свете, а ни разу не видел нелюдя, — спокойнейшим тоном сказал жрец. — Доводилось слышать о карликах из заморских земель, а на казнях всё пьяницы и полоумные, выдающие себя за колдунов. Но чтобы так, прямо своими глазами увидеть…

— Господин нуониэль не причинит вам вреда, — извиняющимся тоном сообщил Ломпатри. — Мы вместе проделали долгий путь, преодолели невзгоды и напасти плечом к плечу. Мой друг спас мне жизнь, заплатив за это высокую цену. После ранения в горло он еле выжил, потеряв способность говорить. Единственный человек, кто понимает его теперь — мой слуга Воська.

Нуониэль учтиво поклонился жрецу и, повернувшись к Воське, сделал несколько жестов.

— Господин просит вас нести свет сквозь тьму, — сказал Воська жрецу.

Тот сначала немало удивился такой просьбе, но затем приободрился и улыбнулся той улыбкой, которая озаряет лица только самых счастливых людей.

— Хоть это и старомодно, но всё же неожиданно приятно! — воскликнул он. — А насчёт горла — вы не пробовали настой ископыти? Хотя где её нынче достанешь!

Быт жрецов не особо отличался от крестьянского, который путники наблюдали в Степках. Простота во всём и никаких излишеств. Разве что самую малость: отсутствовали те безысходность и нужда, которые накрыли и Степки и прочие уцелевшие деревни этой забытой всеми провинции. Печи в доме не было; топили и готовили пищу на старый манер побережья Сарварского моря — в очаге посреди комнаты, на пьедестале из камней. Пьедестал был взрослому человеку по пояс, так что открытый огонь горел посредине комнаты во всех смыслах — он находился на одинаковом отдалении от каждой из стен и на равном расстоянии, как от пола, так и от потолка. Правда, над самим пламенем зияла чернота дымохода, куда улетали особо яростные язычки пламени, издавая время от времени протяжный гул. В помещении стоял крупный стол — простой валун с плоской поверхностью, устланный льняной тканью, испачканной въевшимся воском. Сидеть за ним оказалось совершенно невозможно, ведь поставить ноги под стол не получалось. Так и сидели за ним в раскоряку, упираясь коленками в холодный камень. Отдыхали жрецы за складными ширмами на деревянных досках, покрытых соломой. Доски лежали прямо на грубо-оструганных половых брусьях. Вдоль всего пола чернели широкие щели, в которые легко проходил палец, а то и все пять.

Помимо жреца Наимира и слуги Челика в руинах обитали ещё трое. Один из них — неприметный юнец Ейко. Когда компания вошла в дом, Ейко сидел в самом углу и чистил картошку, причём с таким усердием, что очистки разлетались во все стороны, прилипая к стенам и к его румяному лицу. За каменным столом сидел пухленький молодой человек лет двадцати пяти. Перед ним на столе лежал исписанный наполовину пергамент и стояла бутылочка чернил. В дальнем углу, укутавшись в такой же кожаный плащ как у Наимира, сидел человек постарше.

— Вот это и есть наш учёный поход, — объявил Наимир, взмахнув руками. — Уважаемый Бова назначен хранителем библиотеки, — продолжал Наимир, указывая на пухленького писаку.

Бова, удивлённый столь большой компанией, всё же привстал и вежливо поклонился.

— Премного рад! — расплывшись в улыбке, поприветствовал всех Бова. Однако его улыбка в мгновение исчезла, когда, разглядывая вошедших, он увидел нуониэля. Тот, как и остальные, молча откланялся на приветствие жреца.

— А вот и уважаемый Печек, — сказал Наимир, проходя дальше в комнату и указывая рукою на сидящего на кровати жреца. — В его обязанности входит сбор сведений о Сколах и, конечно же, детальное изучение Дербенского Скола.

Уважаемый жрец Печек встал, без особого энтузиазма поклонился, чихнул и снова уселся на кровать, натягивая поверх плаща овечью шкуру.

— Последнее время ему нездоровится. Сырость, — тихонько пояснил Наимир, но Печек его услышал.

— Дело не в сырости, — буркнул больной. — Всё из-за...

Он не успел договорить, потому что тоже различил на голове одного из вошедших желтеющие ветки лиственницы.

— Уважаемые друзья, это господин Ломпатри. Он любезно согласился провести ночь в нашем храме, — сказал Наимир.

Тем временем слуга Ейко выронил из рук картофелину и вперил глаза в нуониэля, который вежливо поклонился и ему. Наимир махнул на своего слугу рукой.

— А это Ейко. Помогает по хозяйству, — торопливо сказал Наимир. — Продолжай, Ейко! Чего уставился?

Тут Воська пробился в центр комнаты и громко закричал:

— Перед вами благородный рыцарь...

— Воська! — резко прервал его Ломпатри. Слуга немедленно стушевался. — К чему эти придворные красоты!

Все трое жрецов ещё раз поклонились рыцарю. Тут Ейко медленно приподнялся с пенька. Теперь он уже пялился не на «зверушку», а на Ломпатри.

— Рыцарь! — благоговейно прошептал он, хлопая ресницам. — Настоящий!

Всё внимание слуги сосредоточилось на рослом человеке с могучими плечами, сжимающим в кулаке рукоять меча, на клинке которого отражалось оранжевое пламя очага. В своих старых сапогах, потёртых кожаных штанах и льняной рубахе, по верх которой висел золотой медальон — символ его сословия, Ломпатри не походил на рыцаря из легенд и сказок. Но для Ейко, ни разу в жизни не видевшего настоящего рыцаря, меча, медальона и широких плеч незнакомца хватило, чтобы в сердце запылал пожар вдохновения и всепоглощающего восхищения.

— Сядь, Ейко, — сказал Наимир. — Я думаю, мне стоит прояснить, что друг нашего доброго рыцаря — это не человек, но опасаться его, конечно же, не стоит. Несмотря на то, что жрецы не заинтересованы в изучении различных сказочных существ, с уверенностью могу сказать, что перед нами представитель нуониэлей. Естественно, Учение отрицает наличие у сказочных существ человечности и разумности, но, мы, уважая нашего высокого гостя, господина рыцаря Ломпатри, обещаем не подвергать нуониэля никаким расспросам и опытам.

Пухленький жрец Бова в голос засмеялся. Остальные тоже поняли шутку, но выказали свои чувства лишь сдержанной улыбкой. А тем временем день подходил к концу. После знакомства в домике жрецов, Ломпатри направился к крестьянам. Степковые заняли небольшую комнату в старом храме: в помещении с маленьким входом и прогнившей деревянной крышей. Ломпатри не попал под очарование иллюзии, которая охватила других участников похода — будто бы они пришли в место, где им рады и где нет врагов. Когда жрецов не было поблизости, Белый Единорог выглядел хмурым и сдержанным. Никаких громких приказов он не отдавал. Но самого молодого из крестьян — Еленю, которого, из-за его берестяной шапки, Ломпатри так и кликал «Шляпа», рыцарь тихо попросил заниматься приготовлениями к ночлегу за всех. Жениха, как он назвал Молнезара, мужа похищенной Всенежи, Ломпатри приставил помогать Елене и, мимоходом, приглядывать за домом жрецов. Отцам — Керу и Влоку приказал взять главаря Акоша и идти подменить на башне Вандегрифа. Закичу пришлось в сумерках разыскивать Пострела — так рыцарь назвал лучника Атея. Накануне подхода к храму Ломпатри велел Пострелу оставаться в укрытии и наблюдать за всеми передвижениями. В случае появления бандитов действовать на своё усмотрение, а при заварушке — открывать огонь на поражение, не раскрывая себя. Если дело пойдёт совсем плохо, тихой сапой уходить к березняку, где дожидаться остальных или же, если никого не останется в живых, возвращаться в Степки. Пострел, напуганный предписаниями Ломпатри, спокойно вздохнул, завидев, как к нему впотьмах подбирается Закич, сообщить, что всё в полном порядке.

Когда все выполнили свои задачи, Ломпатри и Вандегриф направились разделить со жрецами вечернюю трапезу. Также рыцарь взял с собой на ужин нуониэля, Закича и Навоя. Оружие рыцарь приказал сложить. Рыцарские мечи, полуржавый меч Закича, топор Навоя и изогнутый меч нуониэля оставили в келье, а Моту и Воське Ломпатри наказал следить за оружием не смыкая глаз. Когда все направились в сторону дома жрецов, Вандегриф чуть задержался и незаметно шепнул Воське, чтобы тот находился поблизости и держал ухо востро.

Войдя к жрецам, Ломпатри сразу представил хозяевам Вандегрифа, как благородного рыцаря и своего верного помощника. Наимир усадил пятерых гостей за неудобный стол, где уже трапезничали его друзья жрец Бова и жрец Печек. Помощника Челика он отправил на конюшни, а слугу Ейко поставил прислуживать гостям. Стол у жрецов не блистал изобилием, но утомлённые многодневным переходом путники обрадовались тому, что есть. А было и всего ничего: отварной картофель, репчатый лук, вяленая рыба да свежий яблочный компот. Однако всё это подавалось в тёплом доме под прочной крышей, не пропускающей дождя, и за крепкими стенами, защищающими от назойливого осеннего ветра.

— Ведь я, впрочем, как и все в Троецарствии, много слышал о вас, — начал разговор Наимир, обращаясь к Ломпатри. — Несколько лет назад ваше имя гремело! Ломпатри Белый Единорог!

— К концу войны никто не хотел сражаться против воинства, на чьих хоругвях гарцует белый сказочный зверь, — добавил жрец Печек, которого всё ещё пробирал озноб.

— Войне конец, и слава за это королям, — ответил Ломпатри. — Сейчас всё в руках наших правителей. Если они снова рассорятся, лучше от этого никому не станет.

— Это верно, — согласился Наимир. — Этой несчастной провинции не хватало только войны.

— Вряд ли война доберётся до здешних краёв, — сказал пухлый Бова.

— А война она если есть, то сразу везде, — подытожил Закич. — Крестьян снимают с полей и отправляют за тридевять земель на убой. Горожан-ремесленников записывают в стражники и ссылают в замки и твердыни. Ты думаешь, не грянь та война, было бы сейчас в Дербенах так уныло?

— Мы могли бы часами спорить о войне, молодой человек, но смысла в этом не будет, — сказал Наимир. — Мы все находимся там, куда нас привела судьба. Следует думать о будущем, а не лить слёзы по ошибкам прошлых лет.

— А ты, жрец, это здешним расскажи, — усмехнулся Закич, кивая на Навоя, который скромно сидел с краю. — Или тебе недосуг размышлять о крестьянах? Учение лоб теснит?

Наимир очень удивился тому, как Закич с ним разговаривал. Уже давно к этому, важному человеку, не обращались столь панибратски.

— Простите моего спутника, — извиняющимся тоном, вступил Ломпатри, — он совершенно лишён воспитания.

В этот момент в жреце Наимире произошла перемена. Он бросил на Ломпатри один короткий взгляд, но рыцарь успел прочитать в нём неуважение. Еле-заметная улыбка проявилась на губах жреца, но этого оказалось достаточно для рыцаря, чтобы понять: Наимир считал, что от Белого Единорога остался лишь бродячий рыцарь без чести и без сил, как физических, так и духовных. К жрецам зашёл погостить, как теперь был уверен Наимир, опустившийся размазня, считающий представителей касты некими небесными существами, наделёнными нечеловеческой мудростью. Такого наивного воздыхателя можно использовать и в своих целях. Но в каких, Наимир пока не решил.

— Ох, что вы, что вы! — успокоил жрец рыцаря Ломпатри. — Мне не привыкать к бодрым речам простых людей.

— Простых людей, — фыркнул вдруг Закич. — Посложнее ваших будем...

— Закич! — прикрикнул на него Ломпатри, приготовившись стукнуть кулаком по столу, но вовремя остановившись. — Не затем пришли, чтоб ссориться!

— Действительно, давайте продолжим знакомство, — попытался смягчить обстановку пухленький жрец Бова. — Откуда, вы сказали, путь держите?

— Мы идём из Степков, — ответил Ломпатри. — Держим путь по Стольному Волоку за Сивые Верещатники поклониться святым местам.

— По морю надо, — буркнул жрец Печек, налегая на лук, чтобы поскорее избавиться от озноба и насморка.

— Ну что вы, уважаемый, — улыбнулся Наимир, — нынче за проезд на корабле берут столько золота, что за жизнь не скопишь! А коль увидят, что нездешний — и того больше. Вдесятеро! А бывает, что и просто не пускают, сколько бы не предложил путешественник! Скажут: «нет мест», и гуляй переулочками!

Рыцарский медальон Вандегрифа красовался на фоне толстой кожаной туники, украшенной бронзовыми заклёпками и узорами из кожаных лоскутков. Медальон Ломпатри теперь скрывала простая льняная рубаха-косоворотка. На плечах — несколько шкур, сколотых булавками. Бывший командир армий Белый Единорог не создавал впечатления человека обеспеченного. По правде сказать, на рыцаря он походил только своим внушительным ростом и гордой осанкой. Жрец Наимир сразу понял, что денег у этих путников совсем нет. И если они действительно хотели попасть за Сивые Верещатники к неким «святым местам», то, возможно, и впрямь пошли бы через все Дербены. Вот только путешествие по морю вышло бы безопасней, и разумней. Всегда можно что-нибудь придумать, во избежание перехода по забытой всеми провинции, кишащей разбойниками. Только вот времена наступили тяжёлые: всем приходилось делать то, что при прочих обстоятельствах человек никогда бы не сделал. Рыцарю, сидеть за каменным столом и лукавить, а жрецу — и того хуже.

— Но ведь ваш путь не такой уж и прямой, как вам хотелось бы, — заметил Наимир.

В ответ Ломпатри улыбнулся, проглотил тёплую картофелину и запил её ароматным яблочным компотом.

— Как говорится, нет прямых путей в Троецарствии, — сказал он, поставив чашу на стол. — А как же вы? Расскажите о своём учёном походе.

— Буду премного рад! — улыбаясь, ответил Наимир, чувствуя гордость за себя и за своё дело. Он совсем расслабился и захотел ещё больше возвыситься в глазах опустившегося рыцаря. — Уважаемые Бова и Печек, как и ваш покорный слуга — жрецы. Мы находимся в здешних краях с одной единственной целью, которую, впрочем, преследуют все жрецы Троецарствия, где бы они ни находились. Мы составляем Учение.

— Закон, объясняющий всё и всегда, который можно проверить везде и всякому, — медленно выговорил Закич, чавкая при этом сладким луком.

— Оо! — удивился Наимир, — Какая потрясающая осведомлённость об Учении, молодой человек!

Это замечание выбило Наимира из колеи. Только он начал напускать на себя важность перед заискивающим и наивным Единорогом, как простолюдин одной левой вернул его на землю, в этот дреной домишко с неудобным столом-валуном.

— Не вышло из меня ученика. Два года занятий в библиотеке, а потом надоело, — пояснил Закич. — А чего же вы ищете?

— Уважаемый Печек увлечён всем, что связанно со сколами, — сказал Наимир, но уже без энтузиазма. — Он не мог упустить возможности увидеть воочию и Дербенский.

— Хотя видел я его, до сих пор, только издалека, — проговорил Печек, гундося из-за заложенного носа.

— Его не покидает надежда пойти и посмотреть поближе. А вот уважаемый Бова интересуется светом. В этом направлении, признаюсь, у нас поле непаханое. Природа света всё ещё непостижима для нас.

— Как свет связан с Дербенами? — спросил Вандегриф, жующий вяленую рыбу с кружочками лука.

— Видите ли, господин рыцарь, в Дербенах когда-то жил один звездочёт, — пояснил Бова. — Он тоже из Степков. Когда мы сюда шли, я думал сразу наведаться в эти Степки, но как-то не пришлось. А вы ведь проходили там, верно?

— Помер твой Мирафим, — ответил Бове Закич. — Одна пустая хата осталась.

— Ой, — удивился Бова, — какая утрата! Но откуда вам известно его имя?

— Кто же не знает его «Размышлений о перенаправлении солнечных лучей», — объяснил Закич. — Наиудивительнейшая книга.

Бова вскочил со стола, уронив и тарелку со снедью и кружку с компотом. Он глядел на Закича испуганными глазами и пятился от стола, как будто увидел духа. Ни Ломпатри, ни Наимир не предвидели этого. И если Намимр опешил, то Ломпатри выглядел спокойным и не встревал в происходящее.

— Где она! — закричал Бова, жадно хватая тёплый воздух жилища. — Отвечай!

— Уважаемый, — обратился к Бове Наимир, — Не переживайте, сейчас мы во всём разберёмся. Молодой человек, известно ли вам, что эта звездочётова книга — уникальная вещь, раскрывающая смысл того, что такое свет и каково его место в мире. Это, я бы сказал, артефакт наших дней.

— Нет! Пусть он сначала ответит! — кричал Бова, прильнувший спиною к дальней стене жилища.

— А мужичёк-то непростой, — усмехнулся простывший Печек, которого сложившаяся ситуация начинала веселить.

— Спокойнее, уважаемый Бова, — снова урезонил жреца старший товарищ. — Молодой человек, расскажите нам всё, что вы знаете об этой книге.

— А тут и рассказывать нечего! — спокойно ответил Закич. — По троецарствию как-то ходил один экземпляр этого произведения. Копию сделал Вессибини Тучо из Илларии. Писал он, конечно же на иллраском. С таким знанием нашего языка, как у этого прохвоста, он и пива бы в трактире не смог заказать, окажись в здешних краях. Так что островитянин, скорее всего, не понял и половины того, что написал звездочёт. Я читал пару других вещей этого Вессибини, и, поверьте мне, этот негодяй точно гнал отсебятину в тех местах книги, где Мирафим использовал какие-нибудь замысловатые выражения. То, что рукопись вдвое толще перевода меня не удивляет.

— Молодой человек, кто вы? — выпучив глаза, спросил жрец Наимир.

— Я коневод! — улыбаясь, ответил Закич, и опрокинул кружку яблочного компота.

Внезапно всех оглушил звук падающей на деревянный пол перегородки, за которой находилась одна из лежанок жрецов. Это пухлый Бова, спотыкаясь обо всё подряд, крался вдоль стены, пристально глядя на Закича. Вторую перегородку он тоже уронил, даже не заметив этого.

— Коневод Коневодович! — шипел молодой жрец Бова. — Толстенькая ему книжечка! А знаешь ли ты, куда эта книжечка подевалась? Я точно знаю! Мне всё рассказали в письме из атарийской библиотеки! Украли книжечку ту! И слухи ходят, будто бы украл её один пройдоха, настолько глупый, что и года не протянул в учениках!

— Я протянул два года, и это был не я! — подняв палец вверх, затараторил Закич, но было уже поздно. Бова закричал что-то невнятное и накинулся на Закича, повалив того на пол. Разнимать их тут же бросились Наимир и Навой. Получилась свалка. Печек, увидев, что крестьянин схватил жреца Наимира за руку, решил подключиться к драке и швырнул в Навоя луковицей. Навой получил сильный удар полбу. В тот же миг вскочил Вандегриф и обнажил свой мизерикорд.

— Господин Вандегриф, не надо! — жалобно простонал Ломпатри, схватив того за руку. И тут же раздался шум и треск. Входная дверь слетела с петель. В жилище вломился Мот, с топором и Воська, державший в руках связку с мечами. Мешковина связки разошлась по шву и оружие, с невероятным грохотом горного обвала, рассыпалось по полу. Всем заложило уши. Драка прекратилась. Наимир поднял с Закича своего молодого друга. Навой помог подняться на ноги коневоду. Противники вяло, но всё же сопротивлялись своим примирителям и норовили вновь сцепиться.

— Верни реликт, холоп! — прорычал пухлый Бова.

— Нету! — рявкнул в ответ Закич.

— Продал, гад?

— Коль продал, не шастал бы тут с вами коневодом! — ответил Закич. — А ну, пусти!

Он высвободился из рук Навоя и процедил сквозь зубы: «благородненькие наши», утёр нос и направился прочь. Но выйти на свежий воздух не получилось: в дверях на корточках сидел Воська и пытался собрать оружие.

— Явится к мирным жрецам с оружием! — заговорил Навой, — Какое бесчестие!

— Да, зачем же столько мечей? — удивился Печек, утирая текущий нос платком и разглядывая кучу оружия на полу.

— А затем, — спрятав мизерикорд, ответил Вандегриф, — что никакой у вас тут не учёный поход. Вы заодно с бандитами. И у нас есть доказательства. Протрите глаза, господин Ломпатри! Неужели вы не видите, что это за люди! Уж не знаю, какие они там жрецы, но совесть им теперь до смерти не отмыть!

— От чего же нам её отмывать? — удивился Бова.

— От крови, тварь ты тусветная! — ответил Закич. После этого все глянули на нуониэля, который спокойно сидел за столом у стены и безмолвно наблюдал за происходящим.

— Воистину, об учёности нашего похода судить дано далеко не всякому. А вот кто в этом доме тварь тусветная, ясно и слепцу! — резко заявил жрец Наимир, глядя нуониэлю в глаза.

— Вы пришли без приглашения! Вы обнажили мечи, сидя за нашим столом, — продолжал жрец. — При этом, мы оставались учтивыми хозяевами. Но вы не остановились и стали обзывать нас тусветными тварями, тогда как одно из волшебных существ как ни в чём ни бывало путешествует вместе с вами. Хотя на деле, по законам Учения, этого древоволосого вообще не должно существовать! Что вы себе позволяете?

— Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством, уважаемый жрец, — спокойно отвечал Ломпатри, — но всё же, при обращении к людям моего положения, стоит использовать слово «господин».

— Господин? — совершенно неприятным тоном переспросил его Наимир. — Я не вижу перед собой господина. Я даже знамени не видел во дворе. Золотой медальон? Сразу после войны такие продавали в каждом переулке. Грош цена! А ещё я слышал, что царь Хорад очень любит правила, и любой господин, не соблюдающий эти правила быстро может пойти по миру.

— Перед вами рыцарь Ломпатри, и извольте... — начал Вандегриф, но Наимир перебил его.

— Я жрец, достопочтенный друг! Я верю словам устным, но доверяю только словам писанным. Или у вас есть бумага, подтверждающая рыцарский титул?

Тут к Наимиру кинулся крестьянин Мот. Он схватил жреца за грудки и стал толкать в очаг. Волосы Наимира загорелись.

— Они забрали наших детей, — кричал Мот, — Девчата пяти-девяти лет от роду! Девчина невеста! Сколько дней они в лапах бандитов? Нежто вас не тревожит, что станется с ними?

Бова и Навой кинулись унимать Мота. В этот миг, из-за дымки на горизонте, вышла Гранёная Луна. Её холодные лучи устремились в дом жрецов и ударили прямо в то место, где шла борьба. Крестьяне тут же метнулись прочь от очага в тень, а Наимир так и остался стоять в холодных лучах, хлопая себя по горящим волосам. Когда жрец потушил свои грязные кудри и заметил на себе холодные лучи света, он метнулся в тень.

— Не думал, что представитель касты может верить в проклятье Гранёной Луны, — усмехнулся Ломпатри. — А вы много скрываете уважаемый жрец Наимир.

Тот не ответил. Ютясь в тёмном углу жилища, он исподлобья смотрел на рыцарей, крестьян и свет луны.

— Вы незаурядный жрец, — продолжал Ломпатри, уже совсем не заискивая перед Наимиром. — Так же, как и я незаурядный рыцарь. Есть ли у меня бумага, подтверждающая мой титул? Какая разница! Бумага, как и волосы, легко горит. Раз! И нет её. И ничего она уже не скажет. А я буду говорить о себе как о рыцаре, даже если меня нагим выгонят под этот лихой, холодный свет. И это несмотря на то, что всей душой верю в это проклятье.

— Гранёной Луне всё равно, кто во что верит, — наконец сказал Наимир. Голос его звучал теперь спокойно, а в тоне слышались нотки раскаяния. — Вы очень прозорливы, господин Белый Единорог. Что тут сказать! Я даже не упомню, когда всё это началось. В одно мгновение мы перешли границу, после которой всё человеческое стало для нас чуждым. Когда случилось так, что свои собственные интересы стали для нас важнее того, что действительно имеет значение? Сегодня ночь на двадцать первый день месяца листобоя. Сколько мы здесь? Уже более двух лет. А может быть, это началось раньше? Может быть, я стал думать о себе больше, чем о других тогда, когда взялся писать трактат?

Жрец подошёл к столу и снова занял своё место, рядом с Печеком.

— Гранёная Луна, — продолжал жрец, гладя себя по опаленным волосам, — она появляется в начале зимы. Её проклятый свет пугает крестьян дюжину дней и ночей. Много лет назад всё произошло так же, как и сейчас. Я сидел во дворике учёного дома. Тучи ползли низко-низко, задевая за крыши домов и верхушки деревьев. От туч отрывались большие куски и туманом оставались на земле. Но внезапно, порыв ветра рассёк это серое марево, и голубые звёзды засияли в тёмной прорехе над головой. Я не успел опомниться, как появилась она — Гранёная Луна, походившая на замок из белого камня, плывущий по небесам. Весь дворик залил холодный свет голубых тающих лучей. Не помню, что делал после. Тогда я решил, что никому не скажу, что попал под этот свет. Теперь, двадцать пять лет спустя, в день прихода Гранёной Луны, появляетесь все вы. И я чувствую с вами столь сильное зло, что сама Гранёная Луна кажется мне теперь не такой страшной. Что же это? Ваше прошлое? Ваши намерения? Ваш нелюдь? Не знаю. И не хочу знать. Да, я — жрец, видящий смысл жизни в Учении и получении знаний, не хочу знать о том зле, которое вы принесли с собой! Я расскажу вам всё, что случилось с нашим походом. Возможно, тогда вы оставите нас в покое. Итак, с тех пор, как я прочитал разбойнику приказ похитить этих детей, я не перестаю тревожиться. Я сижу в руинах дни напролёт и притворяюсь, что работаю. На самом деле я только и делаю, что обдумываю свой поступок. Я жрец и мне не положено верить в сказки и колдовство. Но, возможно, свет Гранёной Луны двадцать пять лет назад наложил на меня проклятье, которое проявилось теперь. И мне пришлось стать невольным пособником зла.

— Скажи, куда отправили пленниц, и мы уйдём, а все твои проклятья исчезнут, — сказал Ломпатри.

— Они отвели их в форт «Врата». Это на горной цепи Чнед, — ответил Наимир.

Тут раздался ужасный вой, будто кого-то резали. Это слуга жрецов Ейко взвыл за очагом! Он поднялся с полу и, сжав кулаки, вознёс руки к закопченному потолку. В свете красного пламени силуэт воющего слуги выглядел устрашающе. Через мгновение Ейко сорвался с места и исчез, прыгнув в дверной проём.

— Солдат! Найти! — скомандовал Ломпатри. Крестьянин Навой кинулся в погоню. — Господин Вандегриф — удостовериться в выполнении!

Вандегриф немедленно снялся с места и поспешил за Навоем. Жрец Наимир в этот миг издал протяжный стон и схватился за опалённую голову.

— Какой ужас происходит! Какой ужас! — хныкал жрец. — Кто проклял это место? Кто проклял нас?

— Возьмите себя в руки, уважаемый Наимир, и расскажите всё сначала, — попросил Ломпатри. — Воська, поставь дверь на место!

Пока Воська и Мот ремонтировали дверь, Закич, нуониэль и Ломпатри сидели за столом с тремя жрецами и слушали историю об их учёном походе. Жрецы явились в Дербены из стольного града Вирфалии Идрэна два года назад, для того, чтобы изучить Дербенский Скол. Наивные служители Учения полагали, что вернутся домой месяца через три, с наступлением холодов. Но когда выяснилось, что провинция разграблена, деревни опустошены, а леса полны бандитов, вернуться несолоно хлебавши показалось единственным правильным решением. Несмотря на это, жрецы решили остаться верными закону, объясняющему всё и всегда, и который можно проверить везде и всякому. Вместе со своим слугой Челиком, трое жрецов решили перезимовать в Дербенах. Они обустроили забытые всеми руины в нескольких днях пути от Дербенского Скола. Послав весточку в Идрэн, жрецы испросили у касты всё необходимое для жизни в глуши. Каста благосклонно отнеслась к инициативе своих членов. Жрецам выдали всё, что они хотели, включая и голубиную почту. К почте прилагался и простодушный слуга Ейко. Вскоре лагерь жрецов обнаружили бандиты. Каким-то чудом стоянку последователей Учения не разграбили в тот же день, как это сделали со многими деревнями провинции. Разнюхав, кто да что, шайка разбойников ушла, а через дней шесть вернулась с одним странным типом в белой мантии. Этот тип, с двумя мечами на поясе, оказался гораздо умнее прочих головорезов. Он приказал жрецам сдать голубиную почту в его подчинение. В обмен на услуги почты, жрецы получали свободу действий и свободу передвижения по провинции, а также возможность исследовать Скол. Надеясь, что наместник короля Девандина рыцарь Гвадемальд в скором времени положит конец самоуправству разбойников, Наимир согласился. Тип в белой мантии ушёл, забрав с собой Ейко и несколько клеток с голубями. Простодушный слуга с месяц таскался за разбойниками, обучая голубей новым маршрутам. Он побывал и у осаждённого бандитами форта «Врата», и в лагере рабов у Дербенского Скола и в других важных для разбойников точках. Когда Ейко вернулся, голуби с приказами стали прилетать чуть ли не каждый день. Наимир читал приказы безграмотным гонцам от бандитских шаек, разбросанных по провинции. Все приказы исходили от кого-то, кто подписывался руническим символом, смысл которого Наимир не знал. Но Наимир слышал, что разбойники именуют его не иначе как Великий Господин. Как бы там ни было, Наимир и сам не заметил, как стал координатором полномасштабной войны с армией Гвадемальда. Только вот сделать что-либо жрец уже не мог. Мало-помалу, Учение отошло на второй план. Теперь трое жрецов просто боролись за выживание в суровых Дербенах, дрожали от страха перед разбойниками, навещавшими их почти каждый день, а по вечерам обсуждали приказы, которые приносили голуби, гадая, сколько ещё протянет Гвадемальд против этого хитроумного и коварного Великого Господина. Потом, в начале листобоя Форт «Врата» в горах Чнед, разделяющих Сивые Верещатники и Вирфалию, пал, а через несколько дней, из форта пришёл приказ — добыть с десяток деревенских детей и доставить их к Великому Господину.

Выслушав жреца, Ломпатри опустил тяжёлую голову на свои мозолистые ладони и погрузился в мучительные раздумья.

— Детей увели не так давно, — размышлял он. — Зачем им дети?

— А зачем дети двум рыцарям и сказочному существу? — ответил вопросом на вопрос Наимир.

— Я думал, жрецы прозорливее.

— А вы тоже не усложняйте то, что и так ясно, — сказал Наимир. — Разве тут не всё понятно, господин рыцарь?

— Выглядит всё яснее некуда, — ответил Ломпатри. — Но, как говорит мой король — если перед тобой красота без изъян, ты смотришь не в окно, а на картину. А у всякой картины есть автор.

— С такими думами Учением лучше не заниматься, — пробубнил жрец.

Наимир рассказал Ломпатри, что разбойники приходили за приказами по утрам. Рыцарь решил, что следующую шайку необходимо дождаться.

Вернувшийся Вандегриф доложил — слуга Ейко как сквозь землю провалился.

— Крестьяне рвутся вдогонку за своими детьми, — шептал Ломпатри сам себе, потирая ладони. — Нуониэль вот-вот вспомнит былое. Ещё и эта Гранёная Луна пошла, будь она неладна! А приказ короля Хорада лежит сейчас в потайном кармане пурпурного кафтана, накинутого на плечи конокрада. И в каком конце паршивых Дербен скачет этот негодяй?

— Что вы сказали, господин Ломпатри? — поинтересовался Воська у своего хозяина.

— Где у вас тут выпивка? — громко спросил рыцарь.

— Есть ещё бочонок эля, от господина Гвадемальда. Открыть? — спросил его Воська своим весёлым голосом, будто бы всё складывается хорошо.

— Бедная моя Илиана! Открывай! — вздохнув, ответил утомлённый рыцарь.

продолжение следует...

Глава 10 «Скиталец»

Владыка провинции Айну упился до поросячьего визга. Жрецы поставили путникам отменного яблочного сидру, который рыцарь выпил в одно горло. Бочонок гвадемальского эля Воська так и не откупорил: хозяин и без этого был «в полном порядке». Ломпатри потребовал отвести его в развалины храма. Там он сел на принесённые Воськой шкуры и стал созерцать величественную статую женщины с раскинутыми в стороны руками. Глядя на огромное каменное изваяние, освещаемое Гранёной Луной и пламенем от переносных латунных каганцов, Ломпатри рассказывал Вандегрифу, что будет дальше.

— Мой верный Вандегриф, не осталось у нас друзей, — мычал Ломпатри так, что его товарищ едва различал слова. — Не доверяю я в ратном деле ни касте, ни гильдии. Что жрецы, что маги: говорят много и красиво, но их слова меркнут под блеском обнажённых клинков. Колдун из форта ведёт странную игру. Он знает, что Гвадемальд вернётся с новыми силами и попытается отбить твердыню. Как думаете, Вандегриф, возможно ли с маленькими детьми дойти до форта в это время года?

— Не бывал в тамошних землях. Сказать сложно. Одного ребёнка ещё можно доставить. Это если верхом да с подставами. А вот чтоб сразу несколько.

— Гвадемальд ещё далеко, — продолжал Ломпатри, уставившись на огромное изваяние девы, — а мы по уши в самых Дербенах.

— Я поговорил с этим Наимиром, — сказал черноволосый рыцарь. — Обычно утром приходит небольшой отряд из пяти — семи человек.

— А что у нас?

— У нас мало припасов, нет коней. Люди устали, из оружия, только два приличных меча, ваш да мой. Остальное — труха.

— Даже меч нуониэля? — спросил хмельной Ломпатри.

— Не считается! Никогда не знаешь, против кого этот меч будет направлен. Как я понял, вы с ним были на ножах до того, как он потерял память.

— Этот жрец сказал, что нуониэль – нелюдь, хотя сам поступал совсем не как человек.

— Я видывал сказочных тварей, — сказал Вандегриф. — Не доверял им и доверять не собираюсь. Они — не мы. Следуют порывам чувств без оглядки на разум. У них нет принципов.

— Вандегриф, господин, — рявкнул Ломпатри из последних сил; он сильно захмелел. — Господин нуониэль спас мне жизнь. Да, он не из наших, но пока к нему не вернулась память, я склонен считать его...

— Я понимаю вас, господин. Не уверен, хватило бы у меня благородства и чести поступить так же: заставить себя считать его ровней.

— Какие у нас ещё преимущества перед врагом?

— У нас только один лучник, и тот из охотников. Положение — верная смерть.

— Но? — спросил его Ломпатри. — Вы, господин, хотели сказать ещё что-то.

— Я хотел сказать, что я рыцарь. И на вашей груди тоже золотой медальон. Я свой на тёплую постель в трактире не поменяю.

— Знали бы вы, господин Вандегриф, сколько раз я хотел променять свой медальон на кусок хлеба. Сколько раз я прикидывал количество ночей, и пайков, которое получил бы за него на постоялых дворах. И вот он мой медальон. У меня на груди. Я вам вот как скажу: мародёры ещё морды друг другу бить будут за него, копаясь в моей могиле!

Ломпатри залился диким гоготом. Потом он допил яблочный сидр и занюхал его белым рукавом льняной рубахи.

— Слушайте мою команду, господин рыцарь, — скомандовал Ломпатри. Вандегриф тотчас встал по струнке. — Нам нужны лошади и припасы. Берите всех Отцов и Пострела. Устроите разбойникам засаду у разрушенных ворот. Это два столба в чистом поле, за яблоневым садом. Видать, раньше они служили воротами. Теперь забора или стены уже давно нет, но подъезжают к руинам всё равно через эти ворота; я видел, что земля там утоптана подкованными копытами. По ту сторону от этих столбов — огород. Земля там неровная, кустарники, мусор. Там спрячетесь. Пострела посадите дальше, чуть позади остальных. Когда разбойники подойдут к воротам, стрелой убейте последнего. Сами же в этот момент вступайте в схватку. Вы и в одиночку справитесь с этой мразью, но крестьяне всё равно должны сражаться — это их война. Пусть Солдат ведёт Отцов в лобовую. Вы же, верхом, нападайте с фланга. Отцов берегите: накажите не разбегаться перед всадниками, а держаться вместе. Постарайтесь, чтобы без убитых и раненых. Лучник у нас не стреляный, вы с ним перед боем погуторьте, напомните, какие разбойники твари тусветные, и что они могут сделать с похищенными детьми. Приукрасьте так, чтобы он точно выстрели в человека. Но скажите, что, если всё же не сможет, пусть бьёт коню в круп. В круп, но не в подвздох! Шляпа и Жених пусть сидят с Главарём на голубятне — топоры наготове. Воська и господин нуониэль — при мне. Мы вступим в битву со стороны развалин, одновременно с крестьянами. Жрецов запереть в жилище. У двери поставьте коневода. До приказа не выпускать. Прошу к исполнению!

— Сочту за честь! — ответил Вандегриф по форме. — Это будет бой не из лёгких. Точное количество разбойников неизвестно. В отряде только один знаком с военным ремеслом. Если цель разбить врага и сберечь крестьянин, мы могли бы сначала заманить…

— Прошу к исполнению, господин Вандегриф, — приказным тоном повторил Ломпатри. — Делайте, как я велю, и учитесь. У меня были сотни подобных ситуаций, сотни засад, десятки переправ и бесчисленное множество сражений. Беречь крестьян — не цель. Это способ ведения боя.

— И всё же терять людей сейчас… — начал Вандегриф, но Ломпатри перебил его:

— Я был командующим целого войска! — крикнул захмелевший рыцарь. — Девять из десяти солдат под моим началом не возвращались домой! При этом я считался лучшим. В Троецарствии люди умирают! Так что спуститесь с облаков и возьмите в руки меч; вы становитесь мягким.

Вандегриф, не ответив, откланялся. Когда он был уже у портала, Ломпатри снова обратился к нему.

— Господин рыцарь, что вы думаете об этом типе, в белой мантии и с двумя мечами на поясе, о котором говорил жрец Наимир?

— Сдаётся мне, господин Ломпатри, это один из Белых Саванов, воинов из Варварии.

— Мой прадед рассказывал о них, — ответил Ломпатри, не отрывая взгляда от скульптуры.

— Значит, вашему прадеду Геринелю Сельвадо очень повезло, — произнёс Вандегриф.

— Я не позволяю никому предполагать, что победы моего деда — это всего лишь везение: мой прадед — великий воин. Но здесь я с вами не поспорю — ему очень повезло. Всем, кто пережил те нашествия, повезло несказанно. Завтра нам тоже пригодится везение. Бандитов может статься гораздо больше, чем говорили жрецы. Да, господин, всё хотел узнать у вас: что здесь начертано? — спросил Ломпатри, указывая на замшелую руническую надпись под статуей.

— Письмена старые, господин рыцарь. Узнаем, — пообещал Вандегриф, с грустью вздохнул и скрылся за дверью.

Предрассветная мгла только-только начала редеть, а все приготовления к бою уже завершились. Отцы — крестьяне Мот, Кер и Влок — мёрзли в заиндевелой траве, сразу за распаханными делянками жрецов. Чуть поодаль от них за деревянными бочками для навоза прятались Вандегриф и Навой. Лучник Атей тоже схоронился так, что никто его не видел. Но каждый из отряда знал — парнишка где-то рядом и держит лук наготове. Вандегриф, как и наказал командир, всё растолковал молодому стрелку. Тот слушал рыцаря молча, а потом обещал всё сделать правильно. Молнезар, которого теперь все кликали Женихом, охранял калеку Акоша. Вместе с сыном Навоя Еленей, они мёрзли на башне, не спуская глаз с Главаря. Только пламя из железных корзин спасало их от холодного ветра, властвующего на такой высоте, откуда были видны горная цепь Чнед и силуэт самого Дербенского Скола. Нуониэль с Воськой коротали время в разрушенном храме. Воське пришлось развести костёр возле своего господина: Ломпатри, несмотря на холод, продолжал сидеть возле огромного изваяния и рассматривать каменную плиту с рунической надписью. Нуониэль расположился возле входа — огромной арки, заколоченной дубовыми брусьями. Оттуда он наблюдал за двумя каменными столбами — развалинами врат; они хорошо просматривались сквозь потерявший листву яблочный садик. Отсюда виднелся и теплящийся костерок Закича, который мёрзнущий коневод развёл прямо у крыльца жилища жрецов. Коневод сидел у двери, запертой на засов, подложив под мягкое место потрёпанных соболиных шкур Кера, которые тот уже и не думал продавать. Сами жрецы со слугой Челиком, грустили взаперти, ожидая своей участи. Настроение у служителей Учения было скверным. Только пухлый жрец Бова старался не унывать. Он сидел поодаль от всех, прислонившись спиной к входной двери, за которой в такой же позе расположился коневод.

— Проснулись голуби, — сказал Закич, не зная, что уши Бовы находились в двух вершках от его собственных ушей.

— Аж, но проснулись? — спросил его Бова из-за двери.

— Воркуют, — ответил Закич, не удивившись, а даже обрадовавшись, что в утреннем морозце он оказался не так одинок.

— Это с прохлады. Звукам на прохладе вольнó. Летят быстро и далёко, — мечтательно отвечал Бова.

— Отколь знаешь?

— Был у нас в граде стольном Идрэне жрец один. Трактат — три сотни листов! И всё о звуках да о голосах. Писал, что по холодам звуки далече слышны, а по зною наоборот, где рождаются, там и мрут. Никуда не летят. Наши его Ушаком прозвали.

— С чего же они его так?

— Видать с того, что об ушах всё писал, — рассмеялся Бова. — А у нас в касте у каждого своя кличка была.

— Тебя-то как кликали? — спросил Закич.

— Ан сам не смекнёшь! — усмехнулся Бова.

— Бовка-толстяк? — предположил Закич.

— Угадал! Бова Пухлый. Злой ходил! Аж самому теперь страшно. Нынче как вспомню — даже совестно.

— Чего же тут совестного? Тебя мать как нарекла? Бовий или Бова, если кратко. Так что же тут совестного, если тебя прочие зовут не по правде, а по прихоти своей?

— Да в том-то и дело, брат, что человек не таков, каким его родные прозвали, а таков, каким его кличут чужие люди, — объяснил Бова.

— Эк ты сказал, — удивился Закич.

— Как трактат закончил и «жреца» получил, зараз перестали «пухлым» величать, — продолжил гордо служитель Учения.

— Как озаглавил?

— Трактат Бовия Базиля «Свет и Цвет», — произнёс Бова и на секунду смолк. — Ты уж не серчай за то, что я на тебя так кинулся из-за мирафимовой книги. Уж очень хочу прочесть эти «Размышления о перенаправлении солнечных лучей». Хоть одним глазочком!

— И то верно! Звездочёт Мирафим хорош, — согласился Закич. — Даже в переводе Вессибини Тучо.

— Так вот Учение и пропадает!

— Помню там одно место, — начал Закич, — где Мирафим описывает чудо-устройство-приспособление. Назвал он вещицу ту «Дальнозор». С помощью того устройства увидеть можно всё, что пожелаешь. Слушай как! Мирафим брал чистый горный снег и превращал его в пар на огромном очаге. Затем пар тот, неким образом собирал в бочку. В бочке пар превращался в воду. Воду эту чистую-пречистую Мирафим разливал в несколько тарелок, разных форм. Тарелки те ставил на мороз до тех пор, пока вода не обернётся льдом. Лёд у звездочёта выходил прозрачный, как сам воздух. Позже, он этот лёд из тарелок доставал. Получались у него экие выпуклые ледяные блины. Расставлял он их на ребро в одну линию и накрывал чёрной материей. Выходила, значит, у Мирафима некая труба, в которой сидели эти ледяные блины. На обоих концах трубы — дырочки. Так вот если в такую трубу с одного конца поглядеть, то всё, что с другой стороны трубы будет — всё видать. Направишь на лес, который за версту — каждое деревце разглядишь. Поставишь трубу эту столбом, ляжешь под неё и смотри на голубые звёзды. Только они не далёкими точками окажутся, а огромными блинами с луну размером!

— Ай, беда! — простонал Бова. — Чувствую, что дельно говоришь, но ничего неясно. И представить себе не могу ни трубу, ни блины ледяные, ни тарелки. И это токмо трошки ты рассказал! Найти надо книгу! На словах такое и не объяснишь!

— Особенно если это слова Вессибини Тучо! — заметил Закич. Бова тут же засмеялся.

— Книга Мирафима, — мечтательно произнёс Бова. — Она ведь ценой тысячи три золотом. Если не четыре. Или даже четыре двести. Коневод, молви, ты книгу умыкнул?

— Да что же вы меня с этой книгой! — прокричал Закич, а потом сам испугался тому, насколько громко прозвучал его голос в предрассветном морозце.

— Полно! Более не стану, — пообещал Бова. — Коневод, ты не взыщи; позабыл, как звать тебя.

— Закичем.

— А чужие люди как прозвали?

— Колбасником, — махнув рукою, ответил Закич, стеснительно ухмыльнувшись.

— Закич Колбасник? — не на шутку удивился Бова. Закичу даже показалось, что он там за дверью встал и повернулся в его сторону.

— Эх! — снова махнул рукою Закич. Внезапно, у него на душе стало легко как никогда ранее, при упоминании этого обидного прозвища. — Рассказать — не поверишь! Жил у нас мясник — колбасных дел мастер. А дочка у него росла, ммм…

Ночь незаметно превратилась в утро. Небо скрывала пелена белёсой дымки, подёрнутая далёким и остывающим солнцем. На землю сошёл густой туман, а ледяная инеевая корочка, покрывавшая чернозём, потемнела и начала оттаивать. Сделалось теплее, но от сырости, пришедшей с туманом, людям стало зябко. Вандегриф и Навой, сидевшие за бочками, продрогли до костей. Тогда Вандегриф увидел, как из травы за делянками поднимается пар — дыхание крестьян. Опытный глаз мог бы заметить их с дороги даже в таком тумане. Вандегриф в полном боевом облачении попытался встать. Но доспех оказался очень тяжёлым, поэтому Навою пришлось помочь рыцарю подняться. Они пошли к Отцам, и Вандегриф приказал всем придумать себе повязки на лицо, чтобы сдерживать пар. После этого рыцарь направился к стойлам, где Навой помог ему водрузиться в седло. Теперь Вандегриф, закованный в броню, восседал на верном коне, а в руках держал длинный меч.

В это время парнишка Атей спокойно лежал под кустом на всхолмьи, укутанный шкурами так, что из меха торчал только нос. Стрелы и лук, без тетивы лежали перед ним. Тетиву он держал в руках под шкурами. Он щупал её пальцами и мял. Ужасы, о которых ему рассказал рыцарь Вандегриф, забылись. Теперь остались только он — молодой парень из Степков и дорога за белой пеленой тумана.

Сначала Атей услышал мерный стук копыт. И только через некоторое время из молока стали выплывать чёрные силуэты всадников. Лучник оставался спокойным. Он продолжал лежать под шкурами и смотреть за появляющимися врагами. «Один, два, три, четыре», — считал Атей, глядя на всадников. Он аккуратно откинул шкуры и принялся натягивать тетиву на лук. «Пять, шесть, семь, восемь», — считал он, глядя на дорогу, пока его руки сами выполняли работу по приладке тетивы. Приготовив лук, Атей провёл ладонью по рукояти топора — вытер росу, выступившую на ней. «Девять, десять», — продолжал он шёпотом. Атей тихонько приладил один колчан себе на спину, а другой положил у ног. Затем он сел, опустив на землю одно колено, и наложил стрелу на тетиву. «Одиннадцать, двенадцать, трин... — считал Атей и вдруг остановился. Казалось, веренице разбойников не будет конца. Тот, что шёл первым, поравнялся с воротами. Ещё чуть-чуть, и он подъедет к дому жрецов, где сидит Закич. Внезапно первый всадник остановился у двух каменных столбов, как бы не решаясь проехать сквозь эти древние ворота. Остальные продолжали движение, но натыкались на тех, кто остановился перед ними. «Двадцать пять, — прошептал лучник. — Ох, Атейка! Ох, быть беде! Так они всех одолеют. Текать надобно. Коль сразу рванёте, братцы, то до леска-березняка успеете. Атейку молодца лихом не поминайте». Встав во весь рост, Атей прицелился в последнего двадцать пятого всадника и выпустил стрелу. Она просвистела в вершке от разбойника. Тот очень удивился странному звуку, стал озираться по сторонам, как внезапно проснувшийся человек, у которого домашний кот свернул со стола кружку. Но лучник уже пустил следующую стрелу, которая угодила разбойнику прямо в грудь. Некоторые всадники в конце колонны, тоже услышавшие первую стрелу, заметили Атея и двинулись на него.

— Эх, братцы! Ножки быстрые, пяточки белые! — закричал Атей, засеменив назад и снова прицеливаясь в разбойников.

Тем временем братцы уже высыпали из своего укрытия и понеслись сломя голову на врага.

— Куда! Куда! — кричал Атей, продолжая стрелять. — Уходите, окаянные! Многовато нам ворогов!

К этому моменту ещё три стрелы лишили угодили в цели. Колонна разделилась надвое: одни выступили на Атея, а передняя часть осталась у ворот и приготовилась контратаковать наступающих на них крестьян. Ещё мгновение и разбойники направили бы коней прямо на пеших воинов с топорами, растоптав их прямо на делянках жрецов. Но к воротам уже подоспел Вандегриф на своём родовитом коне. Этот конь был не под стать тем, на которых восседали властители этой всеми забытой провинции. Грифа — верный друг атарийского черноволосого рыцаря бил копытами по земле так яро, что дрожало всё вокруг. Нашлось ещё пыли да песка, что за тысячу лет не осыпался с древних развалин. Попадали в яблоневом саду примёрзшие к веткам плоды. Дрогнули и кони разбойников, завидев свою стремительную погибель. Грифа летел сквозь белый туман чёрной стрелой, поднимая за собою вихрь сухой дорожной пыли, что ещё с лета лежала где-то там внизу под заиндевелой осенней листвой. Вандегриф держал свой тяжёлый меч за гарду. Рукоять он ремешком привязал к запястью. Так, его длинный меч стал смертельным продолжением руки.

— Акир за Атарию! — протяжно кричал Вандегриф, приближаясь к стану врага. Но разъярённые бандиты не знали, что в соседнем государстве была такая маленькая провинция Акир, и что отец Вандегрифа придумал этот боевой клич, чтобы прославить свои обретённые тяжёлой службой владения на всё Троецарствие. Бандиты, настигнутые врасплох, не растерялись. Привыкшие жить одним днём, эти кавалеры злодейки-судьбы воспылали яростью; в их сонных глазах сверкнула жизнь. Та самая жизнь, которой придаёт сладость его величество случай. Кровь забурлила, мечи блеснули, кони встревожились. Теперь — вперёд! В бой! В неизвестность, где жизнь — это богатство, а смерть — нищета. Однако то, что бандитам виделось как славная перебранка, на деле обернулось тяжёлым испытанием. Авангард колонны из шести всадников уже подошёл к самым воротам. В этот момент в разрушенные ворота из тумана влетел Вандегриф. Первый всадник из разбойничьей колонны стоял поодаль от остальных пяти воинов. Не успели те пятеро моргнуть, как грудь их товарища пронзил длинный рыцарский меч. Несчастный вылетел из седла, так и оставшись висеть на мече, словно кусок мяса на палочке, который сейчас поднесут к костру, чтобы прожарить до хрустящей корочки. Второй разбойник тоже не успел ничего предпринять: Вандегриф приподнялся в седле, а его Грифа взмыл в воздух. Конь с облачённым в доспех рыцарем, у которого на мече наколот взрослый мужик, с лёгкостью перемахнул через разбойничью лошадь, сбив всадника. Бандит получил мощный удар запястными суставами статного жеребца прямо в грудь и оказался на земле. Там, его глаза застлала чья-то кровь, и через миг, когда Грифа наступил задней ногою на его шею, бандит испустил дух. Когда Вандегриф пронзил грудь ещё одного противника, руку рыцаря повело назад: конь продолжал скакать, а второй труп крепко сидел в седле своей кобылы. Вандегриф изо всех сил дёрнул руку, и высвободил меч из власти насаженных на него разбойников. Так случилось, что в это время рыцарь находился среди врагов и один из них очень удачно попал прямо под рывок меча. Он уже занёс над Вандегрифом свой полуржавый стальной обрубок, когда рыцарь, продолжив движение, снёс врагу и руку с мечом, и плечо, и голову один махом. Крови хлынуло — будто взорвалась бочка избродившего красного вина. Куски разбойника попадали на окровавленную листву, вселив своим видом ужас в сердца оставшихся бандитов. Рыцарь, с наезду убивший четырёх, помчался дальше в поле. Вся ярость безраздельных хозяев Дербен обратилась теперь против Отцов, наступавших с грядок.

— Пора! — сказал Воська, глядя на сражение из-за приоткрытых дверей храма. Он глянул на нуониэля, стоявшего рядом — тот был готов. Но Ломпатри продолжал сидеть перед статуей, глядя на холодный каменный лик.

— Чего же он тянет? — спросил Воська в нетерпении. В этот момент нуониэль обнажил свой тонкий изогнутый меч. Сделал он это не так грациозно, как тогда, в поле, когда путники делили ночлег с разбойниками. Сейчас нуониэль держал клинок неуверенно, близко к телу, как будто первый раз взял его в руки. Воська испугался. Слуге показалось, что нуониэль хочет зарезать его. Но сказочное существо распахнуло двери и выбежало навстречу битве крестьян с разбойниками. Воська мешкал, глядя то на нуониэля, то на сидящего во тьме рыцаря. Собравшись, наконец, с силами, старый слуга кинулся на помощь сражающимся.

Тем временем Вандегриф спешил в поле, туда, где сновал парнишка лучник. Его преследовали трое. Рыцарь находился ещё далеко, когда один из всадников нагнал Атея и, ударом меча по спине, сбил с ног. Вандегриф поднял меч как можно выше и заорал во всё горло, пытаясь привлечь внимание врага. Те сразу же бросили лучника и разделились, рассчитывая, что Вандегриф погонится за одним из них, а остальные зайдут к нему сзади и, видимо, повторят свой трюк с ударом по спине. Но Вандегриф направил Грифу к лежащему на земле пареньку. Рыцарь заметил, что тот ещё двигается, но долго наблюдать за парнем сейчас нельзя — приходилось следить за тройкой лихих наездников. Вандегриф осадил коня, спешился и, сняв ремень с запястья, взял меч как полагается — обеими руками. Всадники развернулись и повели своих коней на врага с трёх сторон. Черноволосый сразу понял: эти трое — тёртые калачи и не раз сражались вместе: они вели коней с разной скоростью, так, чтобы сначала нанёс удар один из них, потом сразу же подоспел другой и атаковал с другой стороны, и в заключении, чтобы подоспел третий, нанеся ещё один удар оттуда, откуда не ждали. Вандегриф поднял Атея, посадил его на Грифу и дал в руки поводья.

— Господин… — залепетал парнишка, еле шевеля языком, как если бы он был пьян.

— А ну пошёл! — рявкнул рыцарь, и хлопнул коня по крупу. Затем он поднял меч над головой и снова прокричал боевой клич:

— Акир за Атарию!

Возле развалин в эти минуты шла ожесточённая битва. Пятеро всадников из середины колонны прорвались вперёд к яблоневому саду и жилищу жрецов. Там, с мечом наголо, их ждал Закич. Всадники заметили обороняющегося и на миг остановились. Один из них - усатый, в остроконечном латунном шлеме, подбитом мехом, скомандовал остальным прочесать все руины. Те мгновенно кинулись в разные стороны. Усатый помчал коня на Закича. Но на полпути перед ним вырос Ломпатри со щитом и мечом. Рыцарь стоял без доспеха — золотой медальон сиял поверх белой косоворотки. Всадник не успел отвести коня, и тот налетел на рыцаря со всей своей прытью. Ломпатри только этого и ждал: он поднял щит и ударил им по коню, надеясь свалить животину. Но, то ли рыцарь вчера перебрал яблочного сидру, то ли годы лишили его ног былой стойкости: от столкновения Ломпатри откинуло на спину. Конь встал на дыбы прямо над рыцарем. Когда Ломпатри понял, что происходит, железные подковы уже летели ему в лицо. В последний миг рыцарь успел закрыться щитом. Удар! Звук раздался такой, будто старую иссохшую сосну сгибали-сгибали, а она возьми и лопни прямо посередине. Но то был лишь звук: добротная вещь, созданная лучшими мастерами Атарии, устояла, оставив на нарисованном белом единороге вмятины от копыт. Конь пошатнулся и Ломпатри вонзил свой меч прямо ему под локоть. Животное слегло, придавив усачу правую ногу. Рыцарь поднялся, еле сдерживая боль в левой руке, выкинул прочь щит и подошёл к поверженному врагу. Тот, придавленный конём, пытался дотянуться до своего меча, лежавшего совсем близко. Ломпатри сначала хотел заколоть разбойника и уже занёс клинок, но потом передумал. Он подобрал подржавевший меч врага и загнал его в плечо усачу по самую рукоять, пригвоздив павшего всадника к земле. Разбойник заорал во всё горло, но Ломпатри плевать хотел на эти воззвания о помощи: рыцарь уже направлялся в туман, туда, где кипела схватка.

Через десять минут всё закончилось. Закич, Воська и нуониэль стояли посреди чернозёма, все грязные, в чужой крови. Кругом лежали трупы лошадей и разбойников. Кто-то из крестьян бесцельно бродил вдоль грядок, держа усталыми руками окровавленные топоры. За тающей завесой тумана проскакал ошалевший конь. Ломпатри и Навой ходили возле развалин древних ворот и проверяли лежавшие там тела.

— Сюда! Скорее! Молнезар! — закричал крестьянин Мот. К нему тут же поспешили земляки. Мот склонился над одним из тел. Это был Кер. Из храма прибежал Молнезар. Он упал на колени перед телом брата и, не веря своим глазам, стал рвать себе волосы. Когда Мот и Закич кинулись его останавливать, Молнезар издал протяжный вой, сорвавшийся в итоге на горький плач.

В том бою погиб и Влок — дядя лучника Атея и отец двух похищенных девочек Кветы и Долины. Остальные отделались ссадинами, царапинами и ушибами. Лучник Атей, которого к воротам доставил верный конь Вандегрифа, получил ранение серьёзнее: меч разбойника рассёк ему спину. Увидев еле дышащего крестьянина, Закич сразу скомандовал Воське кипятить воду, а Моту и Молнезару, доставить раненого в жилище жрецов. Первые мгновения Молнезар не понимал, что от него хотят, но вскоре сообразил, что Атей может вот-вот умереть, и принял активное участие в его спасении. По правде сказать, Молнезар сам нуждался в спасении. Закич именно это и сделал, попросив его о помощи. Сейчас парнишке не стоило думать о смерти старшего брата. Требовалось взять себя в руки и жить дальше, помогая живым товарищам.

Один из разбойников остался жив. Усатый мужик в латунном шлеме лежал, придавленный издыхающим конём. Из плеча полумёртвого разбойника торчала рукоять старого меча, а земля под поверженным забурела. Он плевался кровью и быстро моргал влажными испуганными глазами, когда над ним склонился взмокший, вымазанный грязью бойни Ломпатри. Рыцарь поднял свой оживальный щит и поставил его острым концом на грудь врага. От этого у бедняги сбилось дыхание, и он стал сильно кашлять кровью. Ломпатри опёрся на щит, сильнее надавив на грудь усача.

— Неудачный денёк, да? — спросил поверженного Ломпатри. Врачующие Атея притихли, наблюдая эту сцену. Даже раненый Атей перестал жадно хватать воздух и попытался разглядеть сквозь обступивших его людей рыцаря и бандита. Поверженный усач не отвечал Ломпатри, стараясь восстановить дыхание и ещё быстрее хлопая глазами.

— Может, мне спросить тебя, с чего вдруг ваш отряд так велик? — продолжил Ломпатри. — Хотя, пустое! Я знаю! Потому что это не один отряд, а два. И с чего это ваши начинают сбиваться в стайки?

Усач хотел что-то сказать, но Ломпатри сделал ему успокаивающий жест рукой:

— Нет, нет! Не отвечай, — сказал рыцарь. — Я знаю. Вы ждёте возвращения одного милого человека. Это рыцарь. Вряд ли ты знаешь его имя. Господин Гвадемальд. Говорят, у него будет большой отряд.

Ломпатри убрал щит с груди усача и присел на корточки.

— Где ваш командир? — строго спросил Ломпатри.

— В твоей рыцарской заднице! — проговорил сквозь зубы усач.

Ломпатри взялся за рукоять меча, которым был пригвоздён к земле разбойник. Тот разразился криком.

— Думаешь, я поверю, что ты командовал этой сворой? — заорал Ломпатри. — Где варвариец? Где Белый Саван?

— Вчера, — произнёс усач сиплым голосом. — Вчера встретили конокрадов.

— Конокрадов? — удивился Ломпатри.

— Убили всех, — продолжал усач. — Главарь взял нескольких человек. С добычей двинулись в лагерь. Нам приказали дожидаться тут.

— Где вы видели конокрадов? — забеспокоился Ломпатри. — С ними был человек в пурпурном кафтане?

В ответ усач только кашлял, изрыгая порции крови, стекающие по вымазанным в земле, небритым щекам.

— Отвечай! — приказал рыцарь, схватив усача за грудки. — Пурпурный кафтан!

Но усач уже не дышал. Он лишь таращился на рыцаря влажными глазами, пугая неподвижным открытым ртом. Ломпатри вынул из плеча бандита ржавый меч. Лезвие легко вышло из мёртвого тела. Рыцарь поднялся, выбросил чужое оружие и, опустив голову, двинулся к развалинам храма.

Давно уж полнится земля историями о великих битвах, рождающих героев и убивающих простых солдат. Мотивы скальдов потекут сквозь пальцы, перебирающие струны лютен и гитар. Они вдыхают жизнь в слова рассказчиков, как те глаголом воскрешают жестокие сраженья, что разорвали струны мирной жизни. Конец всегда один: бесславие павшим и песнь вернувшимся домой. Нельзя судить народ за то, что любит он внимать, как золото куют из стали, смешанною с кровью. Но рассказал бы хоть один певец-бродяга, как тяжело влачить по полю отшумевшей битвы труп врага. Молчат рассказчики о том, как, неудобно ухватившись за ступни, крестьяне рисовали чужою кровью линии на умирающей траве. Как сваливали в кучу бездыханных, сорвав с них сапоги, ремни и вытряхнув монеты из мошон. Как выситься курган смердящих тел, всё тяжелея под самим собой и ждёт сожжения. А те, кто выжил, радости далёки — страдают, обливаясь потом, горя́ внутри и замерзая пальцами, всё тащат с поля побеждённых, уж безмятежных. В душе на миг да промелькнёт лихая зависть тем, чьи туловища изуродованы смертельными рубцами. Им и тепло, легко и не тревожно. Они уже все братья меж собой, лежат в кургане, что сочиться загустевшей кровью, запаивая всех в одно. А тем, кому всевышние благоволили, ещё скотину мёртвую на части топорами рвать, и скидывать усталыми руками в ту же кучу, ради пиршества огня.

Погребальный костёр сложили у руин напротив развалин храма. Там, где среди скинувших листву кустов торчали из земли резные камни и то тут, то там пробегала сложенная из древних валунов стена, разрушенная временем. Здесь, где в два ряда лежали огромные прямоугольные каменные плиты, было место и для сожжения бандитов и для двух могилок тех, кого дóлжно похоронить со всеми почестями. Ровно в полдень дым от костра стал смешиваться с нависшими над лугами тяжёлыми, серыми тучами. Свежие могилы Кера и Влока венчали деревянные символы похожие на букву «н». Отправить крестьян в последний путь пришли все. Ломпатри не опасался того, что жрецы сбегут; и хоть никто и не просил их приходить, они всё равно решили не оставаться в своей хижине. Пока остальные собирали тела, Закич врачевал Атея. Молнезар и Воська помогали коневоду, безукоризненно исполняя все его поручения. Через пару часов Закич смахнул со лба испарину и сообщил Ломпатри, что рана паренька не такая и страшная, как кажется. Грубые швы со временем сделают своё дело: рана затянется. Самое главное — не допустить мертвянки. Следующие пару недель Атею придётся провести, лёжа на животе в тепле и покое. Но, несмотря на опасность мертвянки, Атей настоял на том, чтобы проститься со своим дядей Влоком и шурином Кером. Его принесли к могилам на носилках. Вандегрифа искали до последнего, но так и не нашли: в том месте, где он настиг Атея, лежали только два трупа бандитов.

Самым опытным в погребальных делах оказался Навой. Может быть, старый солдат сам провожал в последний путь своих братьев по оружию на минувшей войне, а может быть, просто много раз видел, как другие делали это. Его движения были просты, а речь плавна и спокойна. Даже жрецы, которые в обычной жизни занимались также погребением усопших, заметили, что этот крестьянин прощался с погибшими не в первый и не в десятый раз.

— Меж землёй и твердью, меж хладом и пламенем, меж тьмою и светом стояли вы, братья наши, за землю свою, за правду свою и за нас — братьев своих. Дрогнула рука ваша, опустили вы меч в последний раз. Но не судимы вы вовеки веков ни бесславными, ни героями. Ибо ни тех, ни других не будет, когда земля изойдёт расселинами и обрушится, облака в небесах обратятся камнями и низвергнуться, льды растают, а пламя погаснет, тьма и свет сойдутся и станут серью. Останетесь лишь вы — души братьев наших. И даже когда кончится мир, и падут Всевышние, вы одни останетесь. Но будете не душами, а духами. Духами триединства всепочитаемого, где лишь свет, жизнь и сила, что не будет лишний раз названа.

Навой закрыл глаза, запрокинул голову вверх и распростёр руки. Теперь он походил на огромную статую в старом разрушенном храме, построенном много эпох назад таинственными зодчими. Женщина в каменных одеяниях, покрытая мхом и трещинами, так же, как и Навой обращалась к бесконечности. Навой, просивший за души двух простых крестьян, обращался к тем же, к кому тысячелетиями возносила свои мольбы каменная фигура, прося за целый мир. Старый солдат, переживший войну, не имел понятия, о чём именно он просит эту бесконечность, а каменная статуя, в молчании своём, знала больше любого из жрецов, и безустанно, из года в год, просила бесконечность лишь о самом малом. Ей, холодному камню, не имеющему ни ушей, чтобы слышать, ни глаз, чтобы видеть, ни кожи, чтобы чувствовать, ни уст, чтобы говорить, как никому другому известно, что такое одиночество и как важно, осознавать, что рядом есть кто-то ещё. Ведь только осознание и было у этого лишенного чувств камня, которому предали форму женщины. И камень знал, что и он, и все собравшиеся сегодня у могил двух крестьян, все народы Троецарствия, да и вообще все живые существа в Эритании, да и сам этот мир Эритания — бесконечно одинок.

— Ты мне только скажи, господин рыцарь, — заговорил вдруг Закич, не отрывая глаз от свежих могил, — с чего бы нам запросто не уйти ещё засветло? С чего это нам так воевать захотелось? Или воевать мы совсем и не жаждали? Прости, я запамятовал, кто из нас в бой последним вступил?

— Их пришло слишком много, — сказал Атей, лежащий на носилках, которые устроили тут же, на одной из шести крупных каменных плит.

— А если бы их пришло пять десятков? — спросил Закич, явно намеревавшийся устроить балаган. Может, об этом стоило подумать заранее? Ох, извините, я забыл, что наш командир не мог думать! Он давил муху!

— Что ты! Что ты! — всполошился Воська, подбежав к Закичу, который на фоне пламени от погребального костра выглядел как огненный демон. — Успокойся, Закич. Всё будет в порядке.

— А вот теперь не лезь, Воська! — рявкнул Закич, оттолкнув старого слугу. — Твой господин рыцарь ничего мне не сделает. Он уже привык, что всю грязную работу за него выполняет новый черноволосик Вандегриф. Только вот нету теперь Вандегрифа! Есть только две могилы простых крестьян. А ты, рыцарь, стоишь тут и молчишь, как пень!

— Чай не экий коневод, чтоб в такой час словоблудничать без толку, — спокойно ответил Ломпатри.

— А оттого, что теперь Керу и Влоку в земле лежать есть толк? — спросил Закич, подойдя к Ломпатри. — Одного звали Кер, а другого Влок. Это если ты забыл.

— Это ты забыл! И вы все забыли, то, что я говорил ещё в Степках, — сказал Ломпатри, перейдя почти на крик. — Хотели помощи опытного воина? Я вам её дал: посоветовал сидеть дома и не высовываться. Милости ради, дал ещё и предречение: пойдёте за детьми — вот в таких могилах и окажетесь. Ажно не говорил?

Все замолчали, но Закич не унимался. Он в ярости зашагал вдоль основания разрушенной стены. Подняв с земли маленький камешек, он швырнул его в пылающую кучу трупов людей и коней. Камень мгновенно растворился в красных углях.

— Благодарствуйте рыцаря Ломпатри за благодеяния его! — произнёс Закич величаво, указывая на рыцаря, стоявшего в рваной, замазанной кровью белой рубахе, поверх которой сиял золотой медальон. — Он пожертвовал двумя ради спасения всех нас. Поведай же, сколь тяжёл такой выбор. Расскажи, как мучился ты в часы затишья перед сечей. Молви нам, как размышлял ты о грядущем тёмном часе.

— Не ерепенься, — попросил его Мот, — всем худо.

— Мы могли просто уйти! — обозлился на него Закич.

— Ты не видишь дальше своего носа, коневод, — сказал Навой. — Ты считаешь, что господин рыцарь поступил опрометчиво, оставшись здесь и дав бой бандитам? Но, как я уже сказал, ты близорук. Ты — лось!

— Попридержи язык, степковый! — осадил его Закич.

— Лось сильнее охотника, — догадался вдруг Мот. — Встретишь в лесу разъярённого лося — он сомнёт тебя и мокрого места не оставит. Но как только почует охоту, лось пугается. Зверюга несётся по лесу сломя голову, и никогда не останавливается и не нападает. Если бы мы ушли, бандиты бы прознали про нас от этих, — он кивнул в сторону жрецов, — и вышли бы на наш след. Они настигли бы нас в незнакомой местности уставших от ночного перехода, а то и вовсе спящих. Хитро придумали, господин рыцарь! А оно вот как выходит! К тому же, у нас теперь есть лошади и провиант. Мы в силах продолжить путь.

— Так чего же ты медлил с боем? — снова напал на рыцаря Закич. — Ты и черноволосик могли бы на па́ру разобраться с этими гадами!

На этот раз успокоить коневода взялся нуониэль. Он подошёл ближе и коснулся его плеча. Но Закич только одёрнулся.

— Хватит за них заступаться! — закричал он на нуониэля. — Тебе и подавно! Ты ещё хуже! То, что Кера и Влока больше нет, вообще виноват только ты! Что тебе мешало вспомнить? Ты просто не хочешь вспоминать! Тебе удобно ничего не знать о своём прошлом. И каким гадом же ты был, если даже сейчас без памяти, нутром чуешь, что копаться в своём прошлом, то же, что и чан с дерьмом ворочать?

— Закич! Не начинай! — раздался грозный голос Ломпатри. — Господин нуониэль...

— Может быть, господину нуониэлю надо перестать жалеть себя и вспомнить всё, что он умеет вытворять со своим гнутым мечом?

— Закрой свой рот, холоп! — процедил сквозь зубы Ломпатри, покрасневший как рак.

— Перестань, рыцарь! — усмехнулся на это Закич. — И ты и я знаем, что веткоголовый порубил бы всех этих всадников на «раз-два». А потом, сев на трупы, съел бы и тебя, и твоего Вандегрифа вместе с конём.

Закич замолчал. Крестьяне стали переглядываться.

— Это правда? — спросил молодой Молнезар.

— Давай, правитель Айну! — дерзко подбадривал рыцаря Закич. — Расскажем им правду. Всем станет легче, а наш попутчик в зелёном плаще, возможно, вспомнит своё чёрное детство, когда его били палками какие-нибудь суровые мастера меча. Уважаемый жрец, — обратился он к пухлому жрецу Бове, — почём нынче в вашем стольном граде принимают сказочных существ?

— Это как повезёт! — ответил Бова. — Если какой старик-колдун, то пару серебряных можно выручить. Коль карлика привести, то можно и золотом разжиться. А если что особенное, вроде...

Закич вопросительно указал на нуониэля.

— Вполне, — согласился Бова. — То можно получить очень даже недурную сумму. А если золота не надобно, то можно снискать привилегии. Например, титул или же помилование за преступление.

Закич радостно хлопнул в ладоши. Затем он подошёл к нуониэлю и обнял его обеими руками за голову.

— Милый мой друг, — тихо сказал он нуониэлю, нежно улыбаясь, — ты у нас как скотина на забой. Идёшь за этим рыцарем следом и не знаешь, что сдадут тебя первому вирфалийскому отряду, который предъявит Ломпатри обвинения в убийстве здешнего рыцаря.

Закич оставил нуониэля и громко обратился ко всем:

— Думаете, ваш рыцарь такой уж великодушный? Да он позволил мне врачевать нуониэля только ради того, чтобы откупиться им позже за убийство вирфалийского рыцаря! И ваших степковых он послал на бой, думая только о своей шкуре! Полководец!

Несмотря на столь громкие разоблачения, слова Закича встретили более чем спокойно. Крестьянам, потерявшим двух близких, прошлое Ломпатри и нуониэля оказалось неинтересно. Жрецы, не знавшие большей части истории, слушали всё молча и пытались понять, кто есть кто, и кому из всех этих людей вообще можно верить. Воська был слишком глуп, а пленный бандит Акош, после удара ногой по лицу, стал и вовсе понурым, и отчуждённым.

— Не кипятись, Колбасник, без тебя тошно, — пробурчал Молнезар, усаживаясь на древнюю каменную плиту прямо у могил.

— Да, Колбасник! Покричи где-нибудь в другом месте, — поддержал Молнезара крестьянин Мот и уселся рядом с ним, обняв земляка.

Закич обвёл собравшихся взглядом. Каждый погрузился в свои раздумья. Теперь говорить что-либо оказалось уже лишним. Да и желание разговаривать у Закича резко пропало. Он лишь тяжело вздохнул и пошёл прочь. Но он не сделал и десяти шагов, как на его пути выросла крупная тёмная фигура – Вандегриф. Черноволосый рыцарь, с обагрённым запёкшейся кровью мечом, выглядел усталым, будто только что пробежал три версты в своём тяжёлом доспехе.

— Наорался, Колбасник? — спросил Закича Вандегриф. — За версту слыхать. Ну что стоишь? Хоть воды принеси!

— А на закуску колбаски? — едко спросил Закич и направился прочь от погребального костра, могил и всех, кто не встал на его сторону. А воскресшего рыцаря встретил радужно. Кто-то до конца не верил в то, что могучий Вандегриф нашёл свою смерть в схватке с обычными бандитами. Другие наоборот уже не надеялись снова лицезреть его длинную, чёрную, засаленную шевелюру. Слуга жрецов Челик принёс рыцарю воды. Вандегриф утолил жажду и объявил, что готов немедленно выступать. Такая бодрость духа подстегнула и остальных. Не прошло и получаса, и компания вновь решительно смотрела на грядущую дорогу. Выживших бандитских скакунов отловили и оседлали под себя. А вот раненого Атея решили оставить.

Лучника положили в жилище жрецов на подстилку из сена. Ломпатри, отдав распоряжения своим людям, наведался к учёному походу, чтобы уладить дело с раненым. При рыцаре были Воська, Навой и Закич. Коневод сразу же подошёл к Атею и ещё раз взглянул на рану. Выглядело ужасающе, но Закич видал и хуже.

— Уважаемые жрецы, прошу вас присмотреть за нашим другом, — вежливо попросил Ломпатри.

— Я пойду с вами! — крикнул было Атей, но Закич быстро присмирил паренька.

— Господин рыцарь, мы не лекари и не сможем врачевать твоего человека так, как подобает, — ответил Наимир.

— Я не прошу вас врачевать, я прошу проследить, чтобы он снова встал на ноги. Мой человек говорит, что всё не так страшно. Парень быстро поправится.

— Нас часто посещают разбойники, и мы не можем гарантировать безопасность, — возразил Наимир.

— Когда я вернусь, я хочу, чтобы Пострел был жив, — со всей серьёзностью, произнёс Ломпатри.

— Зима на носу! — посетовал Наимир. — А припасов мало. Когда вы ещё вернётесь! Да и вернётесь ли?

— Всемогущие! — воскликнул вдруг Закич и отстегнул от своего пояса мешочек для монет. Коневод выскреб оттуда всё, что было, и шлёпнул монетами об стол перед носом Наимира. Жрец аж вздрогнул от резкого звука. На столе лежали три серебряника — последние сбережения Ломпатри, которые тот заплатил Закичу ещё в Степках. Отдавая деньги, Закич посмотрел на своего господина так, будто бы искал его поддержки. Сам владыка провинции Айну заметил это и ответил Закичу одобрительным кивком. Навой в свою очередь поставил на стол увесистую мошну с монетами: всё это добро он собрал с поверженных разбойников.

— Я не могу гарантировать его безопасность, — пожал плечами Наимир, пряча деньги себе за пазуху.

Ломпатри подошёл ближе и, облокотившись на стол, посмотрел Наимиру прямо в глаза:

— А я не могу гарантировать, что буду в хорошем настроении, когда вернусь, — сказал рыцарь и направился к выходу.

— Чтобы вернуться, вам нужно чудо, — крикнул ему вдогонку жрец Наимир. — Одним сказочным существом, которое не умеет говорить, здесь не отделаться! Как же вы собираетесь это провернуть?

В дверях Ломпатри столкнулся с Молнезаром. В руках у того курлыкал почтовый голубь.

— Сейчас вы напишите четыре слова, уважаемый жрец, — сказал Ломпатри и подошёл к Наимиру, положив руки ему на плечи и усадив за стол. Он пододвинул к рукам жреца черепок с чернилами, перо для письма и туесок, где хранились маленькие свёртки тонкой бересты для сообщений.

По взгляду рыцаря жрец понял, что спорить бесполезно. Он взял перо, обтёр пальцами острый конец и обмакнул его в черепок. Затем он развернул берестяной свёрточек и приготовился писать.

— Гвадемальд идёт, — продиктовал Ломпатри. — Тьма их.

Затем он внимательно проследил за тем, как Наимир выводит каждую букву. Убедившись в том, что сообщение написано верно, Ломпатри подозвал Молнезара. Тот подал жрецу птицу. Наимир ловко прикрепил свёрточек к ножке голубя.

Уже на крыльце, когда птицу выпустили в направлении форта «Врата», Наимир сказал:

— Господин рыцарь, вы играете с очень могущественным человеком.

— Значит, вы не верите в то, что в форте засело некое сказочное существо, вроде колдуна? — спросил Ломпатри.

— Я верю в то, что этот некто переиграл господина Гвадемальда. А может быть, и не переиграл. Форты просто так ещё никто не сдавал, а вот тайных союзов за историю Троецарствия случалось много.

Ломпатри улыбнулся.

— Служили бы вы полководцем в Вирфалии, уважаемый жрец, — сказал рыцарь, — не было бы вам цены!

— Благодарю за столь высокую оценку моих скромных возможностей, — ответил жрец, явно польщённый словами рыцаря.

— Если бы все полководцы наших тогдашних врагов обладали столь прозорливым умом, в прошлой войне я бы взял вашу столицу за месяц, — добавил Ломпатри столь мрачно, что жрец слегка побледнел.

Ещё через полчаса отряд сидел верхом на новых конях. Путешественники покидали злосчастные руины. Только Грифа, конь рыцаря Вандегрифа стоял у входа в развалины храма без своего хозяина.

— Солдат, — окликнул Навоя Ломпатри, — прикажи молодым лезть на голубятню и всё там запалить. Почта в Дербенах закрывается. Мы с Вандегрифом вперёд — выбирать дорогу. Ты пойдёшь с нами. Остальные иноходью следом.

В храм отправились Молнезар и Еленя. Когда они дошли до входа, из развалин появился Вандегриф и жрец Печек, который всё ещё беспрестанно хлюпал носом. Оседлав коня, Вандегриф поспешил к Ломпатри и Наимиру.

— Представляете себе, господин Вандегриф, — начал Ломпатри, — этот Наимир осмелился предположить тайный союз господина Гвадемальда с нашим Великим Господином из форта.

— Я всегда уважительно относился к представителям касты, — со вздохом ответил Вандегриф.

— Я говорю вам это не для того, чтобы указать на ошибочность ваших суждений. Поверьте, мне самому тяжело вести пересуды.

Вандегриф не понял, к чему Ломпатри затеял этот разговор, но выяснять не стал, уповая, по привычке, на непостижимую мудрость своего спутника.

— Анфарамэ, — произнёс Вандегриф, проговаривая каждый звук.

— Подземные твари! Что вы несёте, господин? — спросил его Ломпатри.

— Надпись под каменным изваянием, — пояснил черноволосый рыцарь. — Странное слово.

— Это вам сопливый жрец Печек сказал? — спросил Ломпатри. — Никчёмный из него толмач! Больше слушайте этого пройдоху!

— И то верно! — согласился Вандегриф и помчал следом.

Молнезар и Еленя взобрались на башню храма, где стояли клетки с почтовыми голубями. Пока Молнезар устраивал поджог, Еленя, придерживая свою соломенную шляпу, окинул взглядом равнину: туман растаял, а низкие облака разорвал холодный ветер, спустившийся с северных гор. Вдали, на фоне синего неба молодой человек различил массивный, сизый силуэт — Дербенский Скол. Эта глыба лежала среди далёких лесов и холмов, словно огромный валун, упавший с неба, далёкий и чуждый. На коричневом ковре равнин Еленя заметил трёх всадников: это рыцари и Навой спешили разведать безопасный путь на север к горному форту «Врата». За ними иноходью шли остальные путники. Внизу, прямо под храмом догорал погребальный костёр. Тонким смрадным змеем тянулся к небесам дым. Рядом чернели две свежие могилы, а вокруг, обвитые кустарником, белели шесть прямоугольных каменных плит, вросших в землю. Сверху Еленя ясно увидел контур разрушенных стен.

— Похоже на дом, с гигантскими каменными кроватями, — сказал Еленя. — Как думаешь, великаны ещё существуют?

— Давай-ка, пособи, — буркнул Молнезар, усердно ломая хворостины, и подкладывая их под деревянные клетки птиц.

— Боязно оно как-то, пернатых так в клетках губить, — посетовал юнец, но всё же взялся за дело.

— А за сестёр своих двоюродных тебе не боязно? — грозно спросил Молнезар. Еленя присмирел. — Унди и Тиса в лапах этих бандитов! Сказал рыцарь — жечь, значит жечь надо! Разговорился тут, шляпа!

Еленя молча закончил обкладывать воркующие клетки сухой травой и хворостом. Затем он вытащил из-за пазухи огниво и стал разжигать огонь.

— Кер был хорошим, — тихо сказал Еленя, чтобы успокоить своего друга. Молнезар переступил через Еленю, прошёл к лестнице, ведущей вниз, и стал смотреть на коричневые равнины, горную цепь и серые рваные облака.

— А вот так подумать, — начал Молнезар, тем временем как Еленя поджигал клетки, и гомон голубей становился всё сильнее и сильнее, — мы все по своим клеткам сидим, а кто-то нас день ото дня трошки палит. И палит, и палит всю жизнь, а мы всё жжёмся, да жжёмся.

Голуби стали кричать и биться в клетках, размахивая крыльями, пытаясь улететь сквозь деревянные прутья, отделяющие их от свободы. А Молнезар, не глядя на их страдания, продолжал:

— Сидим мы — крестьяне, кто в Степках, кто в Буерах, а суть — по клеткам сидим. Была клетка Двина — сожгли. Была Сопка — сожгли. Диковка — чай тоже пеплом над лугами летает. И не в бандитах тут дело; им тоже главари, такие как Акош, пятки жгут. Дело в нас самих. Из года в год камни из земли дёргаем, спины гнём, оброк платим, а слово поперёк сказать не умеем. Вон Закич, ничего не страшиться. Что рыцарь, что простолюдин — каждому скажет, как ровне.

Клети плотно занялись огнём. Голуби уже не били крыльями и не ворковали. Пламя росло и росло, окутывая своими жаркими объятьями столешницы и столбы, на которых держалась деревянная кровля башни. Еленя, не в силах больше терпеть жар, отступал к лестнице и уже упирался в спину Молнезара. Видя, что его товарищ витает где-то далеко, размышляя то ли о Закиче, то ли о почившем брате Кере, Еленя схватил его за плечи и направил пред собою спускаться по лестнице.

Когда поджигатели спустились и сели на своих новых коней, башня старого храма пылала вовсю. Дым от неё шёл чёрный и густой, поднимался высоко, и расстилался над облаками чёрной тучей.

— Эк оно запалилось! — сказал Еленя, глядя на огненную корону древней каменной постройки. — Глянь-ка, высыпали жрецы наши на крыльцо. Смотрят — не нарадуются. Видайте-видайте, умники! Ещё спасибо скажите, что вашу клетку не подпалили! Похлопали бы тогда крылышками!

— Простимся с Атеем, и в путь! — скомандовал Молнезар и ударил пятками коня.

Путь к форту «Врата» лежал через забытые всеми земли по древнему Стольному Волоку, последним напоминанием о котором оставались развалины, где обосновались вирфалийские жрецы. Через два дня пути на север, дорога растаяла в густых луговых травах.

Стоял вечер двадцать второго числа месяца листобоя. С тех пор как путешественники покинули развалины, крестьяне только и смотрели что на небеса — не появилась ли из-за туч Гранёная Луна. Даже неверующий ни во что Вандегриф и тот зачастую поднимал глаза, но старался делать это так, чтобы никто не заметил. Пленный бандит Акош, не проронивший за эти дни ни слова, глядел только на свои изуродованные руки, перевязанные тугой верёвкой, за которую его тянул Навой. Их лошади шли рядом, но та, что везла пленного, постоянно норовила остановиться, отчего верёвка натягивалась и сильно тёрла запястья. Нуониэль шёл позади всех, гнушаясь общением даже с Воськой, который и сам не особо обращал внимания на сказочное существо. На дорогу впереди смотрел только Ломпатри. И хотя кони опускали свои копыта в густой ковёр из жёлтых листьев, прикрытых редким снегом, рыцарь знал, что это тот самый Стольный Волок, тянущийся неизвестно из каких земель, через города Троецарствия и дальше за горы, через форт «Врата» в далёкие и дикие Сивые Верещатники. Несмотря на обилие опавшей листвы, кроны деревьев изобиловали желтизной. Кипы снега лежали на ярких, жёлтых листьях, как белые торты на жёлтых тарелках, но и деревья всё ещё нельзя было назвать голыми.

Смеркалось. Был тот час, когда небо оставалось светлым, а лес и товарищи с конями уже превращались в бесцветный тёмный кисель. Ломпатри потянул за уздцы. Его конь остановился. Рыцарь поднял руку, сигналя остальным, что движение необходимо прекратить.

— Припозднились мы с привалом, — прошептал Ломпатри.

К коню приблизился нуониэль. Он пристально смотрел туда же, куда и рыцарь.

— Что-то там есть, — сказал Ломпатри.

Нуониэль указал на деревья впереди. Там, за пышными снежными лапами, едва заметно теплился тусклый огонёк. Рыцарь аккуратно обнажил меч и слез с коня. Вандегриф отправился следом. Нуониэль накинул на свою волшебную шевелюру капюшон. Крестьяне спешились и в страхе схватились за топоры. Нырнув с просеки под снежные лапы, путешественники оказались в лесу, где среди редких, но крупных и раскидистых клёнов, у крошечного костерка сидел закутанный в лохмотья человек. С одной стороны, казалось, что на плечах его суконный армяк, с другой — затрапезка, а с третей посмотришь — и вовсе кожух. Все эти лоскутки материи дополняли старые, изношенные, дырявые заячьи шкуры, превращающие таинственную фигуру в шар. Голову человека покрывал капюшон, из-под которого торчали длинные спутанные волосы и растрёпанная борода, с запутавшимся там сухими листьями. Увидев гостей, хозяин костерка даже не шевельнулся. Он продолжал греть свои красные руки над пламенем и жевать кусок сушёного мяса. Рядом с ним лежал лишь кожаный мешок небольших размеров и дорожный посох, увенчанный черепками мелких грызунов и облезлыми перьями птиц. Ничего похожего на меч или лук опытному взгляду Ломпатри не попалось.

— Похоже, это скиталец, — шепнул рыцарь Вандегриф на ухо Ломпатри.

— Или шпион бандитов. А может быть и тот самый великий господин, — добавил Закич.

— И не терпится же тебе поглядеть на этого мага, да? Берите Солдата и проверь всё вокруг, — ответил ему Ломпатри, а сам вернул меч в ножны и сделал шаг вперёд.

— Мир тебе, — поприветствовал незнакомца Ломпатри, в то время как Вандегриф с Навоем и Закичем скрылись за деревьями. — Мы — люди добрые, да и ты, как погляжу, не бандит. Позволь нам разделить с тобою привал.

Незнакомец закивал головою, пытаясь скорее дожевать кусок мяса, чтобы ответить, и жестами пригласил гостей к своему костерку.

— Я из Атарии, — продолжал Ломпатри, садясь на стул, который еле успел подставить ему Воська. — Сдаётся мне, что ты не простой путник, а самый что ни на есть скиталец.

— Тут ведь как поглядеть, — заговорил неизвестный чавкая. — Коль человек таков, как сам себя величает, то это одно дело. А ежели все мы те, кем нас иные кличут, то тогда вроде бы и скиталец.

— А не видал ли я его раньше? — спросил вдруг Мот. Молнезар и Еленя подошли поближе и пристально вгляделись в заросшее лицо. Тут подоспели и дозорные. Навой тоже как-то подозрительно смотрел на хозяина костерка.

— Это мои товарищи из Степков, — объяснил Ломпатри.

Тот выпрямился и проглотил, наконец, кусок, который всё никак не мог дожевать.

— Я его глазёнок в жизни не забуду, — коварно произнёс Навой, приближаясь к скитальцу, как хищник к жертве. — Этот у нас тоже из Степков будет. Ребята! Это же предатель Лорни! Убийца паренька Йоки!

— Из Степков? — непонятно у кого спросил Ломпатри. Но рыцаря уже никто не услышал, потому что крестьяне все как один налетели на односельчанина, повалили на землю и стали мутузить, горячо понося избиваемого, на чём свет стоит.

— Отрадно! — улыбнулся Ломпатри, глядя, как Вандегриф и Закич пытаются оттащить крестьян, будто бешеных собак. — Стóит благородному рыцарю ударить слугу, простолюдины тут же нарекают его жестоким, кровожадным, беспощадным. Затаивают на него обиду и до конца жизни, стиснув зубы, желают жуткой смерти. Но как только челядь скопом кидается на одного — здесь гнева и расправы нет. Здесь справедливость наказания, немая совесть и уверения друг друга в благочестии. Читай своё Учение, жрец Наимир, пиши его хоть всю жизнь: не понять ни холопам, ни тебе, что рыцарь рыцаря не предаст. Он вернётся! Гвадемальд придёт! И тогда, Великий Господин, этот всемогущий колдун услышит поступь смерти. Ибо нет в мире этом силы могущественнее, чем рыцарская честь.

продолжение следует...

Глава 11 «Птенец гнезда Мирафимова»

Мои сны хранят то, что потерял разум: воспоминания о прошлом. Если я смогу сохранить ощущение себя, какое испытываю сейчас, в этом сне, и перенести его туда, в настоящий мир, я вспомню себя, свою жизнь и свой путь. А теперь я должен карабкаться по крутому склону. Я устал, но время не ждёт. Слишком много поставлено на кон. И вот я взбираюсь по острым камням. Я не вижу, ни пути перед собою, ни неба, ни земли, оставшейся далеко внизу, у корней великой горы. Я выбираю камни с менее острыми гранями в надежде, что они не поранят мне ноги и руки. Склон крут, и приходится напрягаться изо всех сил. И пусть я вижу только камни, я чувствую, что вокруг меня всё кипит, повсюду суета и хаос. Крики со всех сторон, стоны о помощи, пожар и столбы дыма, поднимающиеся от изуродованных огнём строений. Споткнувшись и упав, я закрыл голову от волны пыли и щебня, сорвавшейся на меняу. Краем глаза, среди пожарища я различил ту башню, которую видел раньше в этой непонятной стране. Башня из чёрного камня пылала, так же, как и окружающие её башенки серого цвета, возвышающиеся над стеной, вьющейся по долине. Моя башня пылала изнутри. Клубы дыма выкатывались из окон под самой крышей, увлекая за собою языки пламени. Всё это напоминало огромный факел, тлеющий посреди мелких углей. Дым из долины доходил и до склона горы, на вершину которой я стремлюсь. И вот я вновь собираюсь с силами и спешу вперёд.

Вскоре я поднимаюсь туда, где склон уже не столь крут. Вокруг всё заволокло дымом; в воздухе кружит пепел и пыль. Я расправляю плечи и встаю в полный рост. В моих руках верный меч. Это тонкий, прямой клинок, отливающий жёлто-красным. На нём нет заточки; лишь его конец острый, как жало осы. Навершие меча не украшено драгоценным камнем, а обвито грубым кожаным ремешком. Я иду сквозь серый мир пепла и жара вперёд, где на дрожащих камнях лежит существо, за которым я пришёл. Это та самая фигура из моих снов со стены. Она живая. Теперь я точно вижу, что чёрные ткани вокруг её стана — это не полы плаща, а огромные крылья. Но сейчас они лежат словно неживые. И только я бросаюсь помочь этому существу, как впереди, из-за пика горы, виднеющегося сквозь дым и сажу, появляется исполинская тьма. Может показаться, что это чёрный дым окутывает небосвод. Однако очертания его крепки и не уносятся за облаками по мановению ветра. Огромная тьма нависает надо мною, и я ощущаю палящий жар, исходящий от этой неведомой стихии. Я чую дыхание чудовища и своё стремление бросится на него, убить, изгнать в мир иной, сделать всё, чтобы этот кошмар исчез, и небо снова стало ясным. Я сжимаю свой клинок и готовлюсь к прыжку, осознавая, что моя атака — это моя погибель.

И в это мгновение существо, лежащее у моих ног, поводит крылом, являя мне свой стан, голову и лицо. Я уже видел и тёмную кожу, и очертания скул, и губы. Единственное, что предстаёт моему взору впервые — взгляд. Из-под спутанных волос, ниспадших на лицо, на меня смотрят два глаза, размером с ладонь. Эти огромные очи переливаются сине-белым светом, проникающим мне прямо в душу. Я больше не могу дышать, не могу двигаться и не могу удержать клинок в крепкой, ещё молодой руке. Всё, что я в силах делать, это смотреть в живые, но столь похожие на драгоценные камни глаза. Кажется, что там за ними мириады маленьких звёзд. Свет не исходит прямыми лучами, а медленно выходит наружу, растекаясь извивающимися языками голубого, белого, синего и лазурного цветов. Могучая тьма, нависшая надо мною, опускается ниже и ниже, но мне уже нет до этого дела. Жар вот-вот спалит веточки на моей голове, но для меня важны только эти невероятные глаза и тот свет, который я вижу в них. И когда мне кажется, что сияние очей застлало весь мир, клинок, выпадает из руки и падает на камни, издавая пронзительный звук вибрирующей бронзы.

***

От лязга бронзы о камень нуониэль проснулся, вскочив с лежанки чуть ли не на ноги. Упершись руками в настланные шкуры, сказочное существо ещё некоторое время не могло понять, где же оно находится. Перед ним, на утоптанных листьях возвышалась кучка остывших камней, которые прошлым вечером принесли в красную палатку для согрева. Рядом лежал Ломпатри и смотрел вверх, на красную ткань. Ломпатри никак не мог знать, вернулась ли к нуониэлю память во время сна или нет, а, следовательно, должен бы сильно переживать, осторожно угадывая в первые минуты бодрствования нуониэля: всё ли осталось как прежде. Но и этим утром Ломпатри из Айну оставался невозмутим в момент пробуждения товарища.

Нуониэль сел на шкуры и отпил воды из бурдюка, висевшего на шесте у входа. Слабый, но порывистый ветерок хлопнул тканью палатки и снова исчез. Снаружи слышались тихие голоса проснувшихся мужиков. Кто-то прошёлся совсем рядом со входом. Зафыркали кони. Ветерок снова появился невесть откуда и опять хлопнул разок красной тканью.

— У нас с ним старые счёты, — произнёс Ломпатри, имея в виду ветер. — Этот пройдоха давно мне докучает. Пытается разрушить то, что осталось от моей жизни. Он многое у меня отнял. Но я ещё поквитаюсь с этой невидимой тварью.

Ломпатри сел и посмотрел на нуониэля. Тот протянул ему бурдюк. Рыцарь медленно сделал несколько глотков.

— Наше преимущество в том, что никто не знает, где мы и куда двигаемся. Этот великий колдун, кем бы он ни был, понятия не имеет, что напрямик к его логову идёт отряд. Скрытность — вот чем мы одержим верх. У нас есть пленник, который расскажет нам о форте. Местные знакомы со всеми тропами. Я и господин Вандегриф каждый стоим с десяток этих оборванцев. А вы, господин нуониэль, можете помочь нам как мечом, так и своей сказочностью. Кто его знает, а вдруг этот Великий Господин и впрямь не просто сбежавший из гильдии маг, а самый, что ни на есть волшебник? В таком случае, вам, как нечеловеку, будет легче сладить с ним. Хотя, я во все эти сказки про волшебников не верю. Но, вы не переживайте: до волшебника вряд ли дойдёт. Рано или поздно, нас нагонит господин Гвадемальд с новым войском. Они и разберутся с этим неизвестным руководителем бандитов. Наше дело — найти детей. А ваше — быть рядом со мною до тех пор, пока господин Гвадемальд не объявится и не потребует от меня сложить оружие и стать его пленником.

Нуониэль нахмурил свои пожелтевшие брови и улыбнулся.

— Да, да, господин, нуониэль, — продолжил рыцарь, делая ещё глоток из бурдюка, — он возьмёт меня под стражу, будьте в этом уверены. Когда мы с вами встретились впервые — вы этого, конечно, не помните — ваш меч сразил господина Гастия, подданного короля Девандина, правителя этих земель. Король Девандин, как и я, не верит в человечность сказочных существ, а посему, вину за содеянное повесят именно на меня; ведь я присутствовал там, когда всё произошло. Господин Гвадемальд — честный человек и непременно доложит своему королю о том, что видел в пути Белого Единорога — подозреваемого в убийстве господина Гастия. А король, в свою очередь, накажет ему, привести меня ко двору на суд. Кто мне поверит, если я скажу, что того рыцаря убило сказочное существо? Однако если я это существо покажу, возможно, мне не отрубят голову в тот же день. Я уверен, что, спроси король у вас — кто виновен в смерти господина Гастия, вы ответили бы правду. Беда в том, что вы и впрямь ничего не помните. Да и говорить, похоже, не скоро научитесь. Поймите меня, господин нуониэль — вы редкое создание в здешних краях. И то, что вы сказочный — это даже доказывать не надо — всё и так видно. А сказочные существа вне закона; и поэтому вас, так или иначе, казнят. Да, да. Вместе со мною или без меня, но казнят. Признаюсь, моё отношение к таким личностям как вы вполне спокойное — я не питаю к вам злобы или отвращения. Но вы не люди — вы не знаете, что такое быть человеком, следовать закону. Вам чужды переживания и страдания людей. Вы не ведаете, что такое выбор совести и, конечно же, понятия не имеете о подлинной чести. Возможно, в вашем обществе есть подобные понятия — по вам видно, что у вас благородные манеры — но всё равно вы никогда не будете поступать по-людски.

Тут Ломпатри замолчал и крепко сжал кулаки.

— До Степков всё шло иначе, — злобно проговорил рыцарь сквозь зубы. — Всё, что меня тогда волновало — как, минуя патрули Девандина, уйти дальше на север. Лучше бы этого помилования короля и вовсе не случилось.

Эти последние слова Ломпатри сказал почти с остервенением. Что-то не уживалось в рыцаре; какие-то силы боролись в его душе за господство, и ни одна из этих сил не хотела отступать.

В палатку заглянул Вандегриф.

— Господин Ломпатри, — обратился он к начальнику, — парни опять взялись за своё.

И правда — снаружи раздавались раздражённые голоса. Крестьяне, которым не удалось ввечеру растерзать скитальца, снова накинулись на беднягу. Накануне, Ломпатри пришлось изрядно постараться, чтобы Навой не снёс своим топором голову этому человеку. Прошлым вечером рыцаря занимали думы о Наимире. Он понимал: ничего хорошего с этим скитальцем сейчас не решить. Оставив Вандегрифа и Закича караулить нового пленника, закованного вместе с Акошем под одним из деревьев, Ломпатри отправился пить остатки браги и ночевать.

Утро встретило рыцаря морозным воздухом и замёрзшей землёй, покрытой корочкой тонкого льда, хрустящей под кожаными сапогами. Холод яростно кусался, а оттого, что мягкое снежное одеяло почти полностью растаяло, эти укусы казались ещё болезненней. От снега остался лишь пух, круживший между деревьев, гонимый редкими, но сильными порывами ветра.

— Пригорье, — хмуро заметил Ломпатри, пожав плечами от озноба. К своему хозяину тут же подскочил Воська и накинул на него потёртые шкуры, приговаривая, что всё будет в порядке. Но рыцарь знал, что «в порядке» ничего сегодня не будет. Какой может быть порядок, тут, в глуши, среди диких зверей, бандитов и этого хитрого ветра, норовящего нет-нет, да и продуть тебя до хвори?

Ломпатри подошёл к центральному костру лагеря, где ночевали связанные пленные. Вокруг них стояли четверо крестьян и Вандегриф. Закич сидел у самого огня, держа на прутике ломоть хлеба. Пламя аппетитно лизало недопечённую корочку, из-под которой поднимался влажный пар. От этого кусочка хлеба пахло домом и мирным временем. Приятный аромат перебивал даже постылый запах костра. У рыцаря напрочь исчезло настроение изображать командира.

— Опять за старое? — спросил у собравшихся Ломпатри, укутываясь поглубже в пахнущие сыростью шкуры.

— Дайте нам его! — закричал Навой.

— У нас с ним свои счёты! — поддержал свояка крестьянин Мот.

Молнезар и Еленя ничего не кричали, но смотрели на скитальца с нескрываемым презрением и даже злобой.

— То, что вы все здесь давние знакомые, я ещё вчера понял, — сказал Ломпатри, глядя на аппетитный хлеб Закича. — Теперь давайте всё по порядку.

Крестьяне переглянулись. Затем они отошли от Вандегрифа, который не давал им приблизиться к скитальцу, и стали перешёптываться. Вперёд вышел Мот.

— Давно это произошло, господин Ломпатри, — начал крестьянин. — Еленя ещё в мальцах ходил. Да и Молнезар тоже, поди.

— Уж-то в мальцах! — буркнул Молнезар и тут же схватил подзатыльник от Навоя.

— Когда «громадина» упала, в тот год это и случилось, — продолжал Мот. — Жил у нас в Степках парнишка — Йоки звался. Дурной на голову, но зла не помышлял. Так, дурачок местный! Якшался он со всеми. Но дети, они ведь, сами знаете: потешаются над блаженными. А Йоки таким был, да. И только один мальчишка с ним всё по деревне бегал.

Мот кивнул в сторону скитальца.

— Да, да, господин Ломпатри, — продолжал крестьянин. — Все дети, как дети, пожурят простофилю, да пойдут по своим делам. А этот — упаси тебя свет — всё подле Йоки шастал, как ждал чего. А перед тем, как «громадина» у Ельновок упала, нашему Йоки как вожжей под хвост дали! Убёг он тогда, помню. Всей деревней искали, но не нашли. А этот, будь он неладен, — Мот снова кивнул в сторону скитальца, — всё искал его и искал. А потом вернулся, и, говорит, нашёл, и всё, говорит, с ним в порядке. Вот прямо как ваш слуга Воська! Так и говорит: в порядке, мол, всё с Йоки. Да только сам он его сгубил и в лесу закопал! А мы-то лишь опосля смекнули, что это он мига выжидал верного, дабы простодушного ребёнка погубить!

Ломпатри поднял руку, чтобы Мот перестал говорить. Рыцарь сделал глубокий вдох, надул обросшие бородой щёки и стал медленно выпускать воздух, обдумывая, что же ему сказать.

— Ну что, воевода! — ехидно обратился к Ломпатри Закич, — Лиха задача? И ведь не со злобы побить человека хотят, а ради справедливости! Что делать-то с ними? И человека жалко, и им не растолкуешь, что в легенде этой правды с грош!

— А ты говори-говори, да не заговаривайся, — обрушился на Закича крестьянин Мот. — Мы в своей деревне сами хозяева, и решаем дела особливо, без пришлых!

— Как тебя звать, хожалый? — спросил Ломпатри у привязанного под деревом человека в непонятных одеждах.

— Лорни я, — недовольно буркнул тот.

— Лорни из Степков, — задумчиво произнёс рыцарь.

— Не степковый он более! — закричал Навой и ринулся на привязанного пленника, но Вандегриф встал у крестьянина на пути и не допустил избиения.

— Тихо, тихо! — сказал Ломпатри. — Скажи мне, Лорни, что ты здесь делаешь?

— Я живу здесь, в лесу.

Ломпатри состроил гримасу удивления и огляделся.

— Хороша хижина! — улыбнулся рыцарь. — Не холодно по зиме?

— До моей сторожки полтора дня пути на восход.

— Далеко забрался, — заметил Вандегриф, отпуская успокоившегося Навоя.

— А времена нынче такие; захочешь жить, и далече уйдёшь! — ответил ему Лорни. — Не все милы со скитальцами, которых встречают в пути.

— Чем же тебе твои бандиты не милы? — грозно спросил Мот.

— Бандиты эти не больше мои, чем твои, дядя Мот.

Мот метнулся к пленнику и, со словами «какой я тебе дядя!», попытался побить Лорни, но Вандегриф и на этот раз, успел схватить обезумевшего крестьянина. Черноволосый рыцарь развёл драчунов и схватился за рукоять меча так, чтобы все это видели. Такой жест успокоил гневавшихся.

— Семья-то твоя где? — спросил Ломпатри.

— Померли отец с матерью, — ответил Лорни. — Третий год пошёл.

— Этот предатель даже на похоронах не объявился! — крикнул Мот, уже не пытаясь броситься на своего нового недруга.

— Если бы знал — объявился! — резко ответил Лорни, вскочив на ноги. Длина верёвки позволяла ему подняться полностью и выпрямить спину. Только теперь Ломпатри заметил, как молод этот человек. В голове рыцаря пролетела мысль о том, что его собственные лучшие годы уже позади, и силы с каждым днём покидают некогда могучее тело. Вместе с этим, Ломпатри стало завидно: Лорни было около двадцати пяти, но года миловали его, и всё очарование юности не смогли скрыть ни грязные волосы, ни загрубевшая кожа. Скиталец напоминал Закича манерой держать себя, но казался слегка сдержаннее. Сила кипела в нём, как и в коневоде, но множилась ещё и на молодость, которой у Закича почти не осталось. Скиталец казался столь же прост, но ближе к природе. Именно эти небольшие различия мгновенно расположили сурового рыцаря к Лорни. Возможно, Ломпатри ощущал внутри такую же связь со своим грубым коневодом, но просто боялся себе в этом признаться. В душе Ломпатри укорил себя за то, что человек, лишь немногим отличающийся от Закича, вызвал в нём столько симпатии, сколько коневод никогда не вызывал.

— А коль знали, что я в лесах, могли бы и весточку послать с охотниками, о том, что родителей больше нет, — прикрикнул на Мота скиталец.

— А то бы явился? — недоверчиво спросил Навой.

— Не только явился, но может быть и остался! — заявил Лорни и снова сел под дерево, грозно посмотрев на Акоша, которого эта ситуация сильно забавляла.

— Остался бы? — переспросил Мот, подойдя вплотную к Вандегрифу и говоря через плечо рыцаря. — Да кому ты в Степках нужен? Дом сожжён! Брат через две седмицы из града прибыл на могилы, так у меня останавливался!

— Значит, один братец в королевском войске солдатом, а второй в лесах разбойничком! — посмеялся Закич.

После упоминания брата, Лорни опустил голову так, что на его лицо ниспали нечёсаные волосы. Отвечать Моту и Закичу скиталец не собирался.

— Что скажете, господин Вандегриф? — произнёс Ломпатри. — В округе полно бандитов, знать о нас им не стоит, а тут на пути попадается невесть кто. Зачем нам лишний раз рисковать?

— Похоже, у здешних ребят этот человек имеет дурную славу, — ответил Вандегриф. — Снеси мы ему голову, никто и не вспомнит о пройдохе.

— И нам спокойнее будет, верно? — сказал Ломпатри.

— Как никто не вспомнит? — вмешался Закич, снимая с прутика хлеб. — А братец его дружинный? Никак с новым войском попросится в форт на службу к этому вашему Гвадемальду рыцарю?

Эти слова подействовали на Лорни. Он поднял голову и с беспокойством стал осматривать окружающих.

— Господин Гвадемальд далеко отсюда, — объяснил Ломпатри, подходя к Лорни, который встал, когда понял, что рыцарь разговаривает с ним. — А у короля Девандина солдат много, помимо твоего братца. Да и застав пограничных тоже не один десяток. Так что, на встречу с братом, я бы в ближайшие лет десять не надеялся. А если учитывать то, что ты мне не нужен и сейчас отправишься к праотцам, я бы вообще не воодушевлялся.

Подойдя вплотную к Лорни, рыцарь увидел перед собою грозный взгляд ясных молодых глаз.

— Думаете, я буду молить о пощаде? — с отвращением произнёс Лорни.

Ломпатри покачал головой.

— Не из того теста, — сказал он и стал развязывать Лорни руки.

Закич открыл рот, откуда посыпались крошки недожёванного хлеба. Крестьяне стали недовольно бубнить и сопеть под нос грубости. Акош пристально наблюдал за происходящим с тем выражением лица, которое бывает только у диких зверей, жаждущих порвать на клочья охотника, кто только что поймал их в силки. Ломпатри до конца не понимал, почему он отпускает этого парня. Но, развязывая тугой узел, старый рыцарь думал о той тьме, которая сгущается вокруг него. Ему казалось, что смерть идёт попятам, и будет забирать всех его спутников, пока не останется только он — старый рыцарь Ломпатри, владыка провинции Айну и бывший воевода короля Хорада. Мысли путались: его кидало из стороны в сторону. То, он вспоминал о намерениях относительно нуониэля, то о том, что отпускает пленника, которого надо бы просто обезглавить здесь и закопать. В голову приходили мысли о том, как жестоко он расправился с тем бандитом, пригвоздив его мечом к земле и допрашивая, зная, что несчастный вот-вот умрёт. Потом эти думы сменились воспоминаниями о том, как он всё-таки вернулся в деревню, чтобы помочь отыскать похищенных детей. Вспомнился и конокрад, умерший свалившись с Грифы. И Воська, который попал под руку. Всё перепуталось. Что он делал не так? Зачем он поступал то как благородный рыцарь, то как хладнокровный головорез? Куда делось постоянство, которое почитается как одна из добродетелей рыцарства? И было ли оно у него вообще? Было ли оно у всех прочих рыцарей? Осталась ли у него честь, или смыта она потоком поступков, не имеющих ни цели, ни твёрдых причин? Есть ли честь у рыцарства вообще, или всё это обман? И все этим мысли устремлялись к одному: к тому, что Ломпатри сказал нуониэлю в палатке. Он говорил с нелюдем, но, казалось, обращался к самому себе.

Так и не развязав узел до конца, Ломпатри спешно покинул лагерь, скрывшись за деревьями. Лорни потянул зубами за один из концов верёвки и освободился от пут.

— Господин Ломпатри! — стал звать своего друга рыцарь Вандегриф, но не получив ответа, пошёл кликать Воську, предварительно кинув на крестьян хмурый взгляд и процедив сквозь зубы предостерегающее: «не шалить!» Молодые Молнезар и Еленя восприняли наказ рыцаря с должным уважением, а Мот и Навой, хоть и не стали возражать вслух, но скорчили красноречивые гримасы, говорящие — они с решением Ломпатри никогда не согласятся.

— В этот раз тебе повезло, — буркнул освобождённому Навой, усаживаясь у костра. — Но мы ещё поговорим.

Закич дожевал хлеб, поднялся и подошёл к скитальцу.

— Ну что, хожалый, — бодро начал коневод, подавая Лорни руку, — коль не помираешь, давай знакомиться! Закичем буду.

— А ты не спеши, коневод, — обратился к нему Мот. — Этот предатель уже уходит отсюда.

— Знаете, что, дядя Мот, — отвечал Лорни, пожимая руку Закичу. — От вас я такого не ожидал!

Затем он отряхнул одежду от сухих листьев и стал искать свои пожитки.

— Бывай, Акош, друг по несчастью, — попрощался он с пленником и направился прочь.

— Так! А ну стой, — крикнул ему Закич. — Так не пойдёт! Тебя господа от дерева отвязали, но вот отпускать тебя на волю-вольную никто не собирался. А как же поговорить!

— А о чём тут гуторить? — спросил Лорни. — Коль вы меня в предатели записали, так и нечего вам с меня разговоров.

— Скажешь, не ты блаженного погубил? — снова вступил в спор Навой.

— Тебе-то откуда знать, вояка? — дерзко отвечал Лорни, сбросив с плеча старую сумку. — Тебя, как я помятую, и не сталось тогда в Степках. И не тебе судить. Да и кто из вас знает, что тогда случилось? Как вы хотели? Чтобы я вернулся и сообщил его матери, что единственного сына больше нет? Он умер у меня на глазах. Я своего друга вот этими руками хоронил. Камнем землю копал! Поквитаться хотите? Наказать убийцу? Только вот тот, кто Йоки с миру сжил, вам не по зубам будет!

— А ты расскажи нам про этого бандита-душегуба, — язвительно сказал Мот, — по той поре в Дербенах разбойников, чай, не обреталось.

— То не разбойник какой-то, а Скол!

Слушатели удивились словам Лорни. А молодые Молнезар с Еленей и вовсе захихикали да замотали головами. Рассказчику это совсем не понравилось. Он подошёл к лежанкам молодёжи и глянул на них так, что парни враз присмирели.

— Скол — это вам не кусок камня! — заявил Лорни. — Эта громадина — воплощение зла. И зло это тянет свои лапы от Скола по всей нашей земле. Оно расползается повсюду, сея ненависть и обречённость. Бандиты — это меньшее из бед, поверьте мне, малыши. Гораздо страшнее то, что люди, обычные люди, такие как ты да я да мы с тобою, перестают разумом своим владеть. Их думы, ранее походившие на ветви раскидистого дерева, теперь более похожа на ствол сосны, с которого срубили все ветки. Все стремления и помыслы измельчали. Когда вы последний раз слышали смех взрослых людей, радующихся простым вещам? Когда вы видели горящие глаза людей, выходящих поутру на труд праведный? Повстречался ли вам в последние годы хоть один дербенец, протянувший руку помощи, если ему самому в том выгоды нет? Как мы любим сетовать на то, что Скол развратил людей и заставил их разбойничать по местным лесам да искать сокровища в горах, упавших с небес! Но только Скол развратил не бандитов! Нет! Они как были отребьем, так ими и остались. Скол испортил нас — простых людей, у которых не хватило чего-то внутри, чтобы встать и признать себя ничем, а затем изменить и себя самих, и свою землю. Скол — зло, но без нас и нашей слабости, это всего лишь скалы.

Слова Лорни напугали присутствующих. Крестьяне и Закич с минуту сидели в оцепенении, с опаской поглядывая на тихий лес, стараясь не встретиться взглядами друг с другом.

— Думается мне, натерпелся ты тут в лесу, в одиночестве, — сказал, наконец, Закич. — Боишься теперь нечисти и волшебства всякого.

— Волшебства!? — гневно переспросил Лорни. — Я волшебство за версту чую! И не страшусь его. В здешних лесах я такого повидал, что вам всем вместе и за десять жизней не застать! Я видел таких сказочных существ, от которых кровь в жилах стынет.

Поняв, что теперь он заткнул всех слушателей за пояс, Лорни стал искать свою подорожную сумку и походный посох. Они остались лежать в листьях у соседнего дерева. Подойдя к тому самому месту, он нашёл посох и нагнулся, чтобы взять его. Когда Лорни приподнялся, то увидел перед собой нуониэля державшего в руках грязную подорожную сумку скитальца.

— Батюшки свет! — воскликнул Лорни, сорвав голос и отпрянув от нуониэля так, что споткнулся и растянулся на мокрой земле, пропитавшейся растаявшим снегом как губка. Крестьяне подняли Лорни на смех.

— Подземные твари! Вертепы! — орал скиталец, отползая от нуониэля, протягивающего ему сумку. — Откуда ты вылез, мужик? Что ж ты локоны-то свои, аль не мыл давно? Поросли все!

— Хорош, нечего сказать! — смеялся Мот. — Расскажи нам ещё разок, про тех сказочных тварей, которых ты повидал в лесу!

Снова все засмеялись. Лорни к этому моменту смекнул, что это невиданное им ранее существо заодно с пришлыми. Он перестал барахтаться в грязи и поднялся на ноги.

— Я видел! — ответил он, сбивая руками грязь со штанов и с опаской поглядывая на нуониэля.

— Пой, пой! — отозвался Навой. — Слышали. И про тварей, и про Йоки.

— Это всё правда! — чуть не плача от отчаяния, настаивал на своём Лорни. — И Скол правда, и тварь тоже правда, и Йоки я не трогал!

Закичу стало совсем жаль нерадивого странника, и он усадил его у костра. Крестьяне продолжали смеяться над Лорни, а он, в свою очередь, выкрикивал им дрожащим голосом оправдания, оглядываясь то и дело на нуониэля. Тут вернулись Вандегриф с Ломпатри и Воськой.

— Что за шум, а драки нет? — звучно спросил Вандегриф.

— А вы разрешите сызнова, господин рыцарь, мы быстро драку затеем, — ответил ему Навой. — Благо, есть кого уму-разуму учить.

— Ты это брось! — рявкнул на него Вандегриф. — Сворачивайте посиделки и в путь.

Крестьяне снялись со своих мест, и пошли скручивать лежанки да собирать прочие вещи. Ломпатри и Вандегриф присели у костра. Воська тут же захлопотал вокруг них, подавая чашки и снедь. Нуониэль подал грязную сумку Лорни и отошёл от костра к коням. Ломпатри тайком наблюдал за тем, куда идёт нуониэль, но вскоре потерял его из виду. Это его обеспокоило. После того, что он сказал в палатке, нуониэль мог и не вернуться к лагерю, спрятавшись в лесу.

— Ну что же, дорогой наш скиталец, — начал Ломпатри, принимаясь за свою трапезу. — Давай отпразднуем этой мерзкой брагой твоё второе рождение и узнаем о твоих намерениях. И предлагаю не забывать нашего благородства, когда будешь более подробно рассказывать о том, что же ты на самом деле тут делаешь.

Лорни лишь краем уха слушал речь Ломпатри. Он прижимал к груди грязную сумку и беспрестанно поглядывал по сторонам, опасаясь, что на него вот-вот кинется это странное существо, которое он увидел первый раз в жизни. Закич заметил, что парень жутко переживает, и вручил ему кружку тёплого компота из ягод, который сварил Воська. Уже после первого глотка страх отступил и Лорни стал меньше оглядываться на деревья.

— Я давно тут живу, — начал Лорни, делая небольшие глотки компота, обжигавшего губы, но быстро остывавшего на морозном воздухе. — Разбойники знают меня, но я стараюсь не попадаться им на глаза. У меня есть тут своя землянка. На восход, не более двух дней пути, если не торопиться. Одна шайка любит ночевать у меня, когда проходит через здешние земли. Но это не те парни, которых вы ищете.

— А кто сказал, что мы кого-то ищем? — спросил Вандегриф.

— Погоди, — остановил Ломпатри своего друга. — Расскажи, скиталец, с чего это вдруг одна шайка разбойников отлична от какой-либо другой шайки?

— Как у вас всё просто, господин рыцарь! — усмехнулся Лорни, и ещё раз оглянулся на деревья. — Не все ведь люди одного поля ягоды.

— Есть люди, а есть отребье! — резко заявил Ломпатри.

— Как же так-то, добрый господин рыцарь? — спокойно отвечал Лорни возмутившемуся собеседнику.

— А вот так, скиталец, — сказал Ломпатри. — Есть рвань, что живёт грабежом и презирает труд, а есть праведные люди, платящие налоги да соблюдающие законы той земли, откуда они родом. Если люди в поле урожай собирают — это люди. А если они бродят по лесам, когда полевые работы в разгаре — они отребье.

— Положим так, господин рыцарь. Но не законы ли говорят, что каждого человека судить надо особливо, даже если пойман он вкупе с прочими при злодеянии? К тому же, не поймите меня неправильно, господин рыцарь, но ведь вы, как я посмотрю, принадлежите к знатному роду, а всё же находитесь нынче в этих самых лесах, а не в добром замке. И следует ли из этого заключить, что вы не рыцарь?

Вандегриф схватился за свой меч, но Ломпатри успел остановить друга.

— Я на тебя не в обиде, — сказал Ломпатри, уже совсем спокойным тоном. — Вижу, что ты даровит, хоть и молод. Грамоте не обучен?

— А как же без грамоты! Судьба распорядилась так, что жил в нашей деревне звездочёт, а я попал к нему в обучение.

— Вот это дела! — удивился Закич. — Ученик самого Мирафима!

Ломпатри глянул на крестьян, медленно собиравших свои пожитки, но внимательно слушавших разговор. Мот, заметивший вопросительный взгляд командира, кивнул, подтверждая, что малец говорит правду.

— Складно судишь, — заметил Ломпатри. — Я такое в людях сразу вижу. Полезное свойство.

— Скажи, хожалый, — бесцеремонно встряв в разговор, начал Закич, подсаживаясь к Лорни с новой порцией компота и куском хлеба на обуглившейся хворостинке, — а не слыхал ли ты об книге одной мирафимовой о солнечных лучах?

— Подземные твари! — взорвался вдруг Ломпатри. — Снова ты со своей книгой.

— Тебе лучше отсесть от него! — засмеялся Вандегриф, обращаясь к Лорни. — Последний парень, с которым Закич завёл разговор об этой книге, попал в скверную переделку! Драка вышла на славу!

— Помяли тогда кое-кому бока! — послышался со стороны крестьян весёлый голос Мота.

— Зря расспрашиваете, — буркнул Навой, завязывающий свою лежанку. — Этот всё равно набрешет.

— Всё! — прикрикнул на крестьян Ломпатри. — Хватит уже надоедать мне с этой книгой!

— Я знаю про неё, — неожиданно сказал Лорни.

Все замерли. Повисла тишина. Слышались только треск догоравшего костра и фырканье лошадей.

— Вот опять брешет, — расстроился Навой. — И паренька Скол убил! И с бандитами он не якшается! А теперь вот ещё и книжки читал! Зря вы его отпустили, господин Ломпатри.

Лорни аккуратно поставил кружку с компотом на землю и вскочил, как угорелый, прижимая к груди свою сумку.

— Ах, вот вы как! — едко заговорил он, обращаясь к крестьянам. — Изжить меня со свету захотели!

— Это уже слишком, Закич, — устало возмутился Ломпатри. — Каждый раз, когда ты заводишь разговор о своих книгах, случаются нелепости!

— Господин рыцарь… — начал Лорни.

— Нет! — оборвал его Ломпатри и погрозил кулаком сначала скитальцу, а потом Закичу. Среди крестьян послышались ухмылки и ворчания. «Опять выкрутился», — сказал кто-то из них, вероятно о Лорни. Но паренёк-скиталец не сел обратно к костру. Он развязал свою грязную сумку и аккуратно достал оттуда что-то тяжёлое, завёрнутое в тонкие шкуры. Лорни разложил сумку на сырой земле и положил сверху этот кулёк. Когда он стал разворачивать то, что было в тонких шкурах, крестьяне и Закич с Воськой уже глядели ему через плечо. Вандегриф и Ломпатри оставались на своих местах, но пытались сквозь язычки пламени и лёгкий дымок разглядеть, что же там делал этот человек.

— Эка оно как! — почесав затылок, сказал Еленя, когда кулёк был развёрнут.

— Гляди-ка! Не набрехал! — удивлённо заявил Навой. — И впрямь книга!

— Читать книги — это то же самое, что запускать себе в голову червей: они едят твои мозги, а ты становишься полоумным; говоришь странные вещи, совершаешь странные поступки, — заворчал Мот, глядя на всеобщее восхищение.

— Руки! Руки, — прикрикнул Лорин на Молнезара и Закича, которые уже тянулись потрогать тёмно-красный кожаный переплёт толстого тома.

— Ты не боись, — успокоил его Закич, — я умею.

Коневод осторожно поднял книгу и открыл её. На пожелтевшей первой странице с обтрепанными краями витиеватыми буквами значилось заглавие «Размышления о перенаправлении солнечных лучей».

— Она самая! — благоговейно произнёс Закич, проводя ладонью по тексту.

— Вещь, видать, дельная, — сказал Ломпатри, поставив на землю кружку и поднявшись со стула, — Но на войне бесполезная. Хватит медлить, чернь! В путь!

Крестьяне стали разбредаться по своим делам. Воська принялся тушить огонь, а Закич, вернув книгу хозяину, нехотя пошёл готовить коней.

— А куда же вы путь держите? — спросил Лорни.

— Скоро узнаешь, — ответил Ломпатри.

— Постойте, я вообще-то не думал... — затараторил Лорни, понимая, что попадает в какую-то скверную историю.

— Господин рыцарь, как же так?! — удивился Навой, подбежав к Ломпатри. Вместе с Навоем семенил и Мот, который тоже всем своим видом показывал то негодование, которое испытывает от решения взять Лорни с собой.

— Он нас видел, — объяснил им Ломпатри. — И увидит, куда мы пойдём.

Рыцарь подошёл к Вандегрифу, вытащил у него из-за пояса мизерикорд и вручил кинжал Навою.

— Не хочешь, чтобы он с нами шёл, убей! — отрешенно произнёс Ломпатри и отправился к своей лошади. Навой и Мот переглянулись, а затем впёрли взгляды в Лорни, стоявшего подле них, прижимая к груди книгу.

— Эй ты, коневод! — дрожащим голосом, позвал тот Закича. — Ты вроде умеешь с книгами. Я тебе дам, а сам потеку. Я с книгой не потеку — аль упадёт, порвётся! Только ты сохрани! Не дай сжечь!

Лорни был так напуган, что даже не заметил, как все вокруг засмеялись над ним.

— Что я говорил? — буркнул Мот. — Черви! Черви!

Навой покачал головой и вернул мизерикорд рыцарю Вандегрифу. А Лорни, внезапно понявший, что убивать его не собираются, будто заново родился!

— Убери свои ручёнки! — прикрикнул он на Закича, который подошёл к нему взять книгу. — Господин рыцарь! Я вам пригожусь! Я знаю, как варить травы, знаю лес, знаю, где логова разбойников. Сделаю всё, что вы мне скажете!

Но Ломпатри уже не смеялся над потешным скитальцем.

— Найди моего нуониэля, — приказал Ломпатри своему другу.

Вандегриф, будучи уже верхом подкатил к коню сказочного существа и приподнял куль мешковины, где нуониэль обычно хранил меч. Но меча, так же как самого нуониэля, и след простыл.

продолжение следует...

Глава 12 «На пригорьи»

Было утро двадцать третьего числа месяца листобоя. Здесь, на пригорьи, мороз стоял крепкий. Опавшие листья, покрытые инеем, хрустели, когда на них наступали, а с затянутого тучами неба падал снег. Возможно там, наверху, над голыми деревьями непогода бушевала в полную силу, но сюда, под сень, опускались лишь редкие снежинки. Нуониэль прогуливался среди деревьев недалеко от стоянки, но ни запах костра, ни голоса бойких крестьян не доносились до него сквозь холодный лес. Судя по свету, сказочное существо приближалось к подлеску, за которым начинался луг. Дорога, по которой ехала компания, осталась где-то справа. Слева шла чаща, а впереди, над лугом, хмурилось небо. Нуониэль продвигался тихо, стараясь не наступать на заиндевелые листья и сучки. Его зелёный плащ хорошо выделялся на фоне бело-коричневой земли и тёмных стволов. Но всё же он оставался почти незаметным. Даже птицы, лениво щебетавшие время от времени, не обращали на него никакого внимания. Пройдя ещё немного вперёд, нуониэль заметил, что птицы перестали петь; насторожились. Где-то впереди треснул сучок. Очень медленно нуониэль вытащил из берестовых ножен свой изогнутый меч и тихо пошёл на звук. Отыскать того, кто прятался в лесу, оказалось несложно. Нуониэль обнаружил под деревом, замёрзшего и промокшего до нитки молодого паренька, одетого совершенно не по погоде. Когда бедолага заметил, что к нему подкрались сзади, он хотел вскочить, но нуониэль успел приставить остриё меча к небритому горлу парня. Лицо этого молодого человека показалось сказочному существу знакомым. В одно мгновение нуониэль даже подумал, что это кто-то из той прошлой жизни, о которой потеряны все воспоминания. Но когда паренёк заговорил, всё стало ясно.

— Вы шли с рыцарем! — затараторил он, глядя испуганным взглядом на нуониэля. — Там, в доме у жреца Наимира. Я вас помню. Пожалуйста, не убивайте меня. Мне нужно увидеть рыцаря Лопари.

Нуониэль покачал головой.

— Нет? Не Лопари? — дрожащим голосом продолжал паренёк. — Значит, я снова всё перепутал. Он ведь жив? Его ведь не схватили? У меня для него важные вести. Я Ейко — слуга жреца. Не отрубайте мне голову, сказочный господин — я не мыслю худого!

Нуониэль убрал клинок от горла Ейко и кивком головы приказал подняться. Когда слуга жрецов вскочил на ноги, нуониэль ткнул его легонько мечом, чтобы тот начал двигаться. Порядочно напуганный и дрожащий как осиновый лист Ейко, безропотно исполнил приказ. Сам нуониэль тоже побаивался происходящего. Ведь он до сих пор не умел толком обращаться со своим странным мечом.

По дороге в лагерь им повстречался Вандегриф. Статный Грифа неторопливо ступал оп валежнику, а черноволосый рыцарь, ехавший верхом, прижимался к гриве, чтобы ветви не били по лицу. Вандегриф тщательно нёс дозорную службу, всматриваясь в чащу. Увидев нуониэля, он резко направил коня навстречу.

— Тебя все ищут, нелюдь! — буркнул он нуониэлю. — В этих местах одному бродить — верная смерть. А это ещё кто?

— Простите меня великодушно, господин, — отвечал Ейко, стуча зубами, — я не помышляю худого. Всё что я хочу, это увидеть вашего рыцаря.

— Ты жречий слуга? — припоминая лицо паренька, спросил Вандегриф. — Зачем сбежал?

— Не мог я иначе, уважаемый!

— Какой я тебе уважаемый! — разозлился на него Вандегриф и достал из-за пояса хлыст. — А ну говори, зачем убежал от хозяина!

— Не мог иначе, ув... — начал Ейко, но тут же осёкся, глядя на жёсткие переплетения бечёвки на кнуте рыцаря. — Уважаемый жрец Наимир не так сказал всё господину рыцарю.

— Ты что на жреца напраслину гонишь, холоп! — разъярился Вандегриф. Он хотел, было, отхлыстать дерзкого простолюдина, но, заметив, как тот замёрз и промок, не осмелился поднять на него руку. — Как звать?

— Ейко я, — отвечал паренёк, еле шевеля языком.

— Медлить нельзя! — сказал Вандегриф уже нуониэлю и указал рукою на север. — Ступайте туда до старой дороги. Я — к остальным: скажу, что нашёл тебя. Ждите нас на дороге — заодно и проверьте — нет ли там кого. Если что — двигайтесь назад к нам.

Затем Вандегриф снял с плеч лисью шкуру и кинул её замёрзшему пареньку.

— Накинь пока, — буркнул он, глядя как Ейко окоченелыми руками накидывает на спину спасительные одежды. — Держись, а там и брагой отпоим.

Он цокнул своему верному коню, и тот, поняв, что хочет от него хозяин, резво понёсся между деревьями обратно к лагерю.

Менее чем через час вся компания встретила нуониэля и Ейко на дороге, которая вела из леса на луг, лежащий перед горной цепью. Вандегриф уже доложил Ломпатри, что нуониэль нашёл сбежавшего от жрецов паренька.

— Сколько же вас тут по лесам бегает? — спросил у Ейко Ломпатри, когда спешился с коня на опушке перед самым подлеском, разграничивающим лес и луг. — Солдат, Отец! Бегом в подлесок! Оглядите, что там впереди, нет ли кого. Сейчас подумаем, как нам это чисто поле незаметными преодолеть.

Ломпатри подозвал скитальца Лорни и начал расспрашивать его о здешних местах. Рыцарь вёл себя так, будто новый пленник нуониэля его совершенно не волновал. Думы Белого Единорога занимал грядущий путь по открытой местности, разграничивающий Дербены и горную цепь Чнед. Там отряду уже не спрятаться за кронами деревьев; а ведь Ломпатри считал скрытность единственным преимуществом. Отосланное якобы от жреца Наимира письмо о скором прибытии рыцаря Гвадемальда с армией должно, по мнению Ломпатри, смутить тех, кто управлял всеми бандитами в провинции. Добравшись до гор, пройдя, с помощью пленного Акоша и хожалого Лорни тропами, которыми не пользуются разбойники, рыцарь надеялся оказаться у самых врат злополучного форта. Далее о намерениях именитого воеводы члены отряда ничего не знали. Но каждый из них понимал — рыцарь не стал бы затевать всего этого похода, если бы не просчитал каждый ход до самого конца. Крестьяне верили, что у рыцаря Ломпатри есть план, и что этот человек с красивым и величавым стягом их не подведёт. Рыцарь Вандегриф же не просто верил — он был уверен в том, что делает Ломпатри. Воська доверял своему господину по привычке, а Закич, хоть и ворчал о том, что у Ломпатри всё выходит из рук вон плохо, в глубине души понимал, что опыта этому великому воину не занимать. И да, возможно, он уже не так молод, как в годы своего величия и славы, но это по-прежнему всё тот же Ломпатри Сельвадо — гроза ворогов и великий воевода Атарии. Конечно, сейчас ему трудно, он, порой, изрядно налегает на брагу, но в целом, этот человек оставался единственным, вокруг которого собирался весь отряд и шаг за шагом двигался вперёд. Все в этом походе осознавали, что, если кому и под силу вернуть детей, так это настоящему рыцарю Ломпатри.

— Я предлагаю взять назад и пройти по этому оврагу к лесу, что по левую сторону волока, — сказал Вандегриф, водя пальцем по карте нуониэля.

— Там лес тянется по холмам до самых горных утёсов, — сказал Ломпатри. — Можно пройти незамеченными.

— Там разбойничьи засады, — заметил Лорни, тоже тщательно всматриваясь в карту. — Какая же у вас карта верная!

— Точно про засады знаешь? — спросил его Ломпатри.

— Нет. Просто думается так.

— Смотрю, шибко много тебе думается, — пробубнил Вандегриф.

— Ну, тут смотря с кем сравнивать, — ответил Лорни. — И всё-таки, какая же у вас карта отличная!

— Ты полегче, хожалый! — осадил его Вандегриф.

— Предлагай свой путь, — попросил Ломпатри скитальца, а Вандегрифа похлопал по плечу, чтобы тот не злился.

— Надо идти здесь по краю до берёзового перелеска. Там луга совсем мало. Перейдём его, а затем меж холмов и к уступам.

— А там засады разбойничьей нет?

— Там нет. Волков много. Бандиты туда лишний раз носу не кажут.

— А о том, как мы вот эту речушку переплывать будем, у тебя тоже есть своё мнение? — спросил у скитальца черноволосый рыцарь.

— Конечно есть! Я же почти звездочёт, а у звездочёта должно быть собственное мнение.

— А вдруг у бандитов дозоры на холмах? Они нас на этой речушке и перебьют.

— Это река Волчья. Называется рекою, а на деле всего лишь неглубокий ручей, — пояснил Лорни. — А дозоров там нет. Это слишком далеко от форта. Великий Господин охраняет только ближние подступы к своей крепости.

— Откуда знаешь? — спросил Ломпатри.

— Бывал там.

— И знает всё, и бывал всюду, — не без подозрения заметил Вандегриф. — С чего это нам доверять тебе?

— Так не доверяйте! Кто же просит? Я просто путь предлагаю, а вы уже сами решайте. Что я вам, маг какой али жрец, чтоб говорить, что вам делать?

— Повежливее к уважаемым! — уже очень сердито выговорил Вандегриф.

— Ох, простите, — ответил Лорни не без тени насмешки. — Я не знал, что вы из «этих».

— Из каких таких «этих»?

— Из тех, кто уважают жрецов, знаете ли. Это ведь очевидно! Старый и, наверное, самый безобидный спор всего Троецарствия: жрецы или маги!

Ломпатри сложил карту и передал её через Навоя обратно нуониэлю.

— А сам ты за кого? — спросил скитальца Ломпатри.

— Как же тут выбрать человеку, который, как заметил господин Вандегриф, слишком много думает? Жрецы говорят, что ничего не знают и всю жизнь что-то ищут. Маги говорят, что знают всё, но никогда ничего не искали!

— Значит, тебе остаётся быть за Великого Господина? За этого таинственного и всемогущего волшебника? — спросил Ломпатри.

— Я не питаю к нему нежных чувств, хотя и знаю о нём очень мало, — серьёзно ответил Лорни. — Он прибыл откуда-то из Илларии, когда упал Скол. Прославился тем, что совершал необъяснимые поступки.

— Не об одном подвиге этого человека я ещё не слышал, — с достоинством, заметил Ломпатри.

— Говорят, он в одиночку захватил форт в три сотни щитов, — ответил на это Лорни.

— Слухи, — махнул рукою Вандегриф.

— Возможно, — продолжал Лорни. — Но в Дербенах всё слухи. Слухи, о том, что Скол упал. Слухи, что разбойники кругом. Ещё ходят слухи, что с одним рыцарем путешествует сказочное существо.

— И слухи о том, что кое-кто убил паренька из своей деревни, — подытожил Ломпатри.

После этого обсуждения Ломпатри приказал «в седло», и компания отправилась на север по тому пути, который предложил Лорни. Дорога лежала под сенью теряющих последние листья клёнов прямо по границе леса и луга. Закичу удалось разузнать у Навоя, что рыцари повели отряд к месту, где лес почти вплотную подступает к холмам, которые переходят в горные утёсы. Добраться оттуда до скал, где можно легко спрятаться от глаз неприятеля, можно за какие-то пару часов. Правда, как заметил Навой, в тех местах резвился горный ручей, но в это время года он не половодит. Скиталец считал, что неглубокие журчащие токи можно легко преодолеть.

К четырём часам дня отряд вышел в берёзовый перелесок, за которым начинался луг. Уже из подлеска сквозь холодную дымку путники увидели горные утёсы, возвышающиеся до самого неба. Ломпатри остановился на привал: он решил переходить по открытой местности в потёмках, а до заката оставалось ещё несколько часов.

За день пути паренёк Ейко успел обсохнуть и прийти в себя. Закич передал парня на попечение Воськи и тот сделал своё дело на отлично: теперь бывший слуга жрецов шагал в тёплой затрапезке и в одной из соболиных шкур, которые крестьянин Мот когда-то хотел обменять у жрецов на звонкую монету. С голоду парню тоже умереть не дали. Еды осталось мало, но всё же Воське удалось отыскать пару кусков хлеба, чтобы новый член отряда не упал с лошади. А ехал он верхом на той кобыле, на которой везли Акоша. Соседство не слишком смутило бывшего главаря бандитской шайки. Как ни странно, но этот, в прошлом лихой малый, сильно присмирел за последние дни. Его раны начали затягиваться, и Закичу уже не приходилось возиться с ним так долго, как раньше. Но всё же что-то хитрое таилось в душе несчастного пленника и члены отряда побаивались встречаться с ним взглядом. Лишь нуониэль не боялся смотреть на связанного калеку.

На привале Ломпатри разрешил развести огонь и приготовить трапезу. Воська умел подбирать дерево и складывать его так, чтобы меньше дымило. К столу ожидалось рагу из кроликов, которых добыл Закич, отъехав около полудни от отряда вправо в лес погуще. Теперь, когда в котелке доходило ароматное рагу, все сидели у двух небольших костерков и грелись, вкушая приятный запах грядущего обеда. Воська и Еленя, помогавший слуге рыцаря, уже стали греметь плошками, разливая жирные порции, когда Лорни обратил внимание на вещи нуониэля.

— Смотри-ка, коневод, — обратился Лорни к Закичу, — а я и не знал, что у вашего чуда есть набор для письма. Меня и карты его сильно удивили, а тут ещё и перья с чернилами.

— А он у нас не из простых! — неохотно ответил Закич.

— А, отчего говорить не может?

— Повязку на шее не видишь? Стрела пробила, — бубнил коневод.

— Не бреши!

— Я две недели синим вереском лечил, — ответил Закич, решив похвастаться умениями.

— А мертвянка?

— Ха! — усмехнулся Закич. — Говорю же, не из простых он!

— Да ни в жизни не поверю! — удивлённо отвечал Лорни, ожидая, когда Еленя нальёт ему в плошку долгожданную стряпню.

— А видишь ту маленькую глиняную бутылочку? — спросил Закич. — Идэминель! Этого года. Он его в Степках нашёл. Причем так, походя.

— А ещё меня брехуном называют! — рассердился Лорни, отвернулся от Закича и взял плошку с рагу, которую ему уже протягивал Еленя. — Благодарствую, добрый человек.

— За добро страпезничать, — расплылся в улыбке Еленя и добавил: — А про ископыть конюх не брешет!

Лорни хмуро посмотрел на Еленю. Паренёк искренне удивился такому холодному взгляду. Он опустил голову, и его соломенная шляпа скрыла лицо. Скиталец выхватил у паренька ещё одну порцию и быстрым шагом направился к «зверушке». Он подсел к сказочному существу и подал тому еду. Нуониэль отблагодарил его поклоном.

— Скажи мне, добрый человек, — начал Лорни, и тут же осёкся, — точнее, не человек. Судачат, будто тебя стрелою в выю поранили?

Нуониэль не без отвращения понюхал рагу, поставил плошку на землю перед собой и утвердительно кивнул в ответ. Лорни немного успокоился. Он подул на снедь, обтёр правую руку об свои странные, засаленные одежды, и зачерпнул этой же рукой, как ложкой тёплую, даже чуть горячую жижу, а затем отправил её в рот. Рагу было горячим, так что он обжёг себе и руку, и рот. Нуониэль тем временем отчистил две палочки, найденные им тут же и принялся с их помощью без всякого аппетита, но всё же аккуратно поедать поданный обед. Вытирая остатки рагу с пальцев о старую меховушку на груди, Лорни не без удивления наблюдал за нуониэлем. Использование палочек вызвало у скитальца неподдельный интерес. Но всё же Лорни переборол восхищение. Он взял из кучки нуониэльских вещей глиняную бутылочку, показал её собеседнику и произнёс:

— А вот тут что-то есть?

Нуониэль, отставил плошку и снова кивнул в ответ.

— Ископыть лучигрёзная? — уточнил Лорни. Нуониэль улыбнулся.

Тогда Лорни ещё раз зачерпнул рагу, снова обжёгся, вновь вытер об себя пальцы, вскочил с места и стал ходить между костров, размахивая руками и говоря хоть и шёпотом, из-за скрытности всего предприятия, но всё же так, что слышали его абсолютно все, даже Мот и Молнезар, сидевшие поодаль, в дозоре.

— Ну вы простофили, господа хорошие! — хлопая себя руками, вещал Лорни. — Возите с собою такое сокровище и не употребляете его никак в угоду! И за что вы обрекли этого человека... Простите меня. За что вы обрели этого сказочного нечеловека на столь продолжительное молчание? Вы таскаете с собой калеку без пальцев, а ведь могли бы избавить и его от боли. Да что и говорить! Вы, господин, — и он обратился к Ломпатри, — могли бы умалить свои душевные страдания, принимая всего несколько капель перед сном! Неужели ни в Степках, ни в большом мире до сих пор не ввели в обиход настойки из Идэминеля!

До сумерек оставалось ещё немного времени, и поэтому Ломпатри дал согласие на то, чтобы Лорни приготовил лекарство из чудесного полупрозрачного цветка, о котором слышали все, но который мало кто видел в этой части Эритании. Для приготовления настойки времени не было, но вот отвар Лорни взялся сделать, не отходя от костра, используя походное снаряжение. Не прошло и десяти минут, как над огнём, где только что доходило рагу, уже грелся чистый котелок с водой. Из запасов нуониэля вытащили семь маленьких бутылочек из-под чернил и тщательно вымыли их, чтобы наполнить затем чудесным отваром по рецепту скитальца. «Горячо! Сваришь! Оботри ступку!» — то и дело поправлял Закич мастера, внимательно наблюдая за его действиями. «Да не боись!» — отвечал Лорни тем тоном, которым ответил бы опытный костоправ, крутящий человека так, что вот-вот шею свернёт, но всё же знающий меру и ослабляющий хватку в последний момент.

Пока Лорни виртуозно слаживал оборудование для создания отвара из того, что под рукой, Ломпатри и Вандегриф, быстро потерявшие интерес к лихим техническим ухищрениям, вернулись в походные кресла со спинками.

— Много лишнего груза накопилось, — сказал Вандегриф, имея в виду беспалого главаря бандитской шайки Акоша, скитальца Лорни и беглого слугу Ейко.

— Главарь будет проводником в горах, — ответил Ломпатри. — Допросим его и этого скитальца по отдельности. Потом сравним рассказы.

— Думаете, этот Лорни бывал в горах?

— Не переживайте так, господин Вандегриф, там всего лишь разбойники. Два дня тому назад мы на пáру уложили две дюжины этих мерзавцев.

Вандегриф не стал спорить с другом о том, кто именно уложил мерзавцев: он уже успел понять норов Ломпатри и его отношение к простолюдинам.

— Как вы считаете, господин, отчего этот паренёк сбежал от жрецов? — спросил черноволосый рыцарь.

— Кто знает, что в голове у этого парня. Впрочем, не думаю, что он долго протянет.

— Паренёк сгорает от нетерпения поговорить с вами.

— Вы ещё молодой сюзерен, господин Вандегриф — но со временем вы поймёте, что если уделять время каждому холопу, который хочет с вами поговорить, то и жизни не хватит.

— Хотите, чтобы я сам выведал, зачем он вас разыскивал?

— Да что уж там, всё равно сидим.

Вандегриф кликнул Навоя и тот подвёл к рыцарям Ейко. Парень выглядел гораздо лучше, чем утром, но ещё сильно боялся.

— Имя!? — бесцеремонно начал Ломпатри.

— Меня зовут Ейко и я слуга уважаемого жреца Наимира, — ответил парень.

— Зачем сбежал, холоп? — грозно спросил Ломпатри.

— Я не хотел. Простите. Я ведь думал, что оно так и есть, как сталось, но жрец…

— Что ты там бормочешь? — прикрикнул на него Вандегриф. — Говори прямо!

— Уважаемый Наимир сказал неправду.

— Он снова за своё! — закричал Вандегриф и в порыве гнева вскочил со стула. — Утром говорил то же самое: гнал напраслину на уважаемого.

— Тебя за это повесят, слуга Ейко, — заметил Ломпатри, которого этот разговор начал забавлять. — Жрецам нельзя говорить неправду. И если кто-то делает обвинение, которое делаешь ты, ему потребуются очень серьёзные доказательства, чтобы сохранить голову на плечах.

Разговор рыцарей со слугой привлёк всеобщее внимание. Только Лорни продолжал помешивать варево и заглядывать под крышку котелка.

— Я убежал, потому что не мог больше так! — тараторил Ейко. — Всех голубей, которые прилетали к нам на башню старого храма, ловил я. Никогда в жизни я бы не подумал читать те послания, которые доставляли жрецам. Да я и читать, по правде, не умею; только две буквы знаю. Но я слышал, как Наимир иногда диктовал уважаемому жрецу Печеку послания в форт. Но там ничего интересного для вас: всё про разбойников и деревни, а ещё про штольни. Не знаю, что это значит, но про это они много говорили. А однажды разбойники привели к нам детей.

Когда Ейко заговорил о детях, всеобщий интерес усилился. Даже Мот, который вместе с Молнезаром сидел поодаль и наблюдал за лугом, перестал смотреть в пустоту и подошёл к Елене. Молодой Молнезар хоть и навострил уши, но продолжил глядеть на тихий луг и серые облака.

— Ты видел Унди! Где она? Где? — молящим голосом вопрошал Мот у Ейко.

Ломпатри строго посмотрел на Мота, но ничего не сказал по поводу того, что крестьянин покинул свой наблюдательный пост.

— Я не знаю имён, — ответил слуга. — Но когда уважаемый жрец Наимир сказал вам, что их отвели в форт… Это не так! Я сам слышал, как человек в белом одеянии говорил Наимиру перед уходом, что отведёт детей к штольням.

— Постой, постой, — перебил его Вандегриф. — Что за человек в белых одеждах?

— Это главарь той шайки, что привела детей.

— И он с отрядом ушёл к штольням? — переспросил Вандегриф.

— Верно, господин, — отвечал Ейко, радуясь, что рассказывает что-то, чего не знали эти удивительные для него люди с рыцарскими амулетами. — А когда господин Ломпатри спросил о детях, уважаемый жрец Наимир сказал, что их отправили в форт. Но это не так! Они ушли к штольням!

Когда Ейко замолчал, никто не решился что-либо сказать. Вандегриф, не понимая, что же за игру затеял жрец Наимир, смотрел на Ломпатри в поисках ответа. Закич чесал затылок и пытался думать. Навой и Мот тихо между собой прикидывали, где могут быть эти штольни и сколько до них дней пути.

— Я так понял, ты голубей любишь, — заговорил, наконец, Ломпатри.

Ейко улыбнулся и кивнул в ответ рыцарю.

— Я сжёг всех твоих голубей, — спокойным тоном сказал Ломпатри.

Беглый жречий слуга резко изменился в лице. У него даже не возникло сомнений в правдивости слов рыцаря, и поэтому он немало удивился этой новости. Паренёк с минуту стоял, открыв рот, и соображал, что значат для него голуби и что значит для него этот рыцарь, который убил любимых птиц. Он простоял бы и дольше, но тут подскочил Молнезар.

— Птица! — выпалил крестьянин, тяжело дыша.

— К форту? — спросил Ломпатри. Молнезар кивнул.

— Я поймаю! — закричал Ейко и бросился к лугу. — Я умею! Я покажу!

Ломпатри даже не успел крикнуть «стой!», как парнишка выбежал из-под сени берёз. Вандегриф и остальные бросились вдогонку, чтобы не дать этому глупцу выбежать на открытый луг и подвергнуть всех опасности быть замеченными. Но прыткий и скорый Ейко в два шага оказался на лугу и уже весело прыгал через мокрую, приунылую, осеннюю траву. Остальные остановились за деревьями, не решаясь кинуться за безумцем. Ейко остановился и глянул на небо. Там, далеко впереди, виднелась чёрная точка — почтовый голубь. Как Молнезар сумел его разглядеть — загадка. Но с того момента, как молодой крестьянин увидел посланника, до того, как Ейко глянул вверх, голубь пролетел уже пол-луга, так что теперь жречий слуга смотрел вслед улетающей птице. На удивление крестьян, рыцарей, Воськи и Закича, как только этот паренёк поднял вверх руку, маленькая точка в небе перестала удаляться, а начала подскакивать и кувыркаться на месте. И вот, голубь приближался к пареньку, стоявшему посреди поля, на виду у всех. Но если все в эти мгновения думали о том, что парня может заметить кто угодно, то Ломпатри смотрел перед собой и видел совершенно иное. Он снова оказался у себя дома, в провинции Айну. Он смотрел на луг, где точно так же с поднятой рукою стояла его почившая жена, а к ней на запястье с небес опускался охотничий ястреб.

Когда Ейко подбежал с птицей к остальным, Вандегриф вцепился в грудки бедному слуге и чуть не повалил того на землю. Навой хотел ударить парня, но голубь, которого тот прижимал к груди, спас Ейко от справедливой расправы: солдат побоялся задеть хрупкую птицу. К тому же, все ждали, что Ломпатри сам душу вытрясет из этого лихача, но командир неподвижно стоял у берёзы и смотрел вдаль.

— Послание! — приказал Вандегриф, вытянув вперёд ладонь.

Ейко стал снимать с лапки свёрток.

— Вы башню спалили? — обратился Вандегриф к Молнезару и Елене, которые с любопытством ожидали чтения письма. Услышав вопрос, они опустили глаза и словно воды в рот набрали.

— Ну, хорошо! — мягко сказал Вандегриф и похлопал Молнезара по плечу. — Молодец, что не смолчал про голубя. Это может быть важно.

Черноволосый рыцарь взял маленький свёрток из рук Ейко и аккуратно развернул его. Всматриваясь в мелкий, неразборчивый почерк, он прочитал:

— Последнее письмо — ложь: Гвадемальда не видать. Единорог идёт в форт. При нём рыцарь и чернь.

Глянув на Ломпатри, Вандегриф нашёл его в том же состоянии, в котором рыцарь пребывал и до прочтения записки. Владыка провинции Айну неподвижно стоял и глядел вдаль на пустой луг подёрнутый едва-заметными сумерками.

— Скоро стемнеет, и можно будет выступать, — заметил Закич, посмотрев на небо, видневшееся сквозь голые ветви берёз.

— Куда теперь выступать? — спросил Мот. — Откуда мы знаем, кому доверять? Этому парнишке, или жрецу?

— Уважаемый жрец сказал неправду! — продолжал настаивать на своём Ейко.

Крепким подзатыльником Вандегриф осёк юнца: рыцарю уже опостыло, что тот беспрерывно твердит о лжи Наимира. Затем, подойдя к Ломпатри, черноволосый рыцарь спросил у предводителя, что им теперь делать. Но Белый Единорог продолжал молча смотреть на луг. Сначала Вандегриф подумал, будто там что-то есть, и сам принялся рассматривать открытое пространство, но скоро стало понятно, что Ломпатри просто находится в каком-то оцепенении. Черноволосому рыцарю оставалось надеяться, что размышлял их командир о записке в форт, а не о своей горькой доле, как он обычно делал, после кружки-другой. Как бы там ни было, Вандегриф решил перестраховаться и сам начал обдумывать план действий. Рыцарь собрал всех у костра, где Лорни всё ещё колдовал над отваром из Идэминеля. Снова с надеждой взглянув на Ломпатри, Вандегриф понял, что помощи от опытного воеводы сейчас не будет.

— Такое бывает на войне, — начал черноволосый рыцарь, слегка переживая за то, что люди не послушаются его так, как слушались опытного лидера Ломпатри. — Навой не даст соврать. Часто сведения о противнике приходят от разных гонцов, и ещё чаще эти сведения противоречат друг другу. Один говорит, что врагов сто человек, а другой сообщает, что тысяча. А затем появляется третий, и сообщает, что враг — это тысяча всадников и сотня лучников. Если такое происходит, то стоит опасаться подобного врага. Но не потому, что у него много войск: в таких ситуациях понятно, что враг сражается сведениями, а значит, он мудр и хитёр. Очевидно — разбойники хотят сбить нас с пути.

— Если так, то чему же верить? — спросил обеспокоенный Мот. — Парнишка твердит одно, Наимир — другое. А мы сидим в глуши и не знаем, что теперь делать!

— Первое, что надо сделать — не суетиться, — ответил Навой. — А ещё, хорошо бы выяснить, кто говорит правду, а кто нет.

— Это в данной ситуации самое сложное, — снова заговорил Вандегриф. — Придётся вернуться в самое начало и хорошенько подумать. А начать надо будет с того, что ваш, будь он неладен, староста, мутил воду с разбойниками задолго до того, как объявился господин Ломпатри.

— Вот те на! — рассмеялся Лорни, протиравший баночки из-под чернил, куда собирался разлить отвар из волшебного цветка. — Сам старик вась-васькался с отребьем, а голову открутить за предательство мне хотели! Господин рыцарь, вы не расскажете охотливому до новостей скитальцу, как именно степковые хотели старосту Бедагоста наказать?

— А это к делу не относится, — буркнул молодой Молнезар, который был уже на грани.

— Ошибаешься, мой маленький друг, — вступил в разговор Закич. — Если кто-то говорит неправду, то к делу относится всё. Этому старому деду из Степков не сделали абсолютно ничего. Да и что с ним сделаешь! Он и сам рассыплется в ближайшее время; пусть уж доживает свой век. Тем более, старик поступил верно — если бы он стал противиться во время переговоров с разбойниками, они бы вырезали всю деревню. Моё мнение такое: староста хоть и глуп, слаб и с заскоком, но честен.

— Хорошо, дело не в старосте, — заключил Вандегриф. Но вернёмся к жрецу и его парнишке. Наимир пишет: «Единорог идёт в форт». Это значит, что в предыдущих письмах тоже говорилось о рыцаре Ломпатри. Иначе, никто бы не понял, что значит «Единорог». Если бы это вышел первый раз, когда Наимир пишет о рыцаре Ломпатри, он написал бы полное прозвище «Белый Единорог», или же полное имя «Ломпатри Сельвадо, владыка провинции Айну». Вопрос — с каких пор в форте знают о господине Ломпатри?

— Господин Вандегриф, — робко заговорил Воська, — позвольте заметить, что господин Ломпатри каждый вечер выставляет рядом с палаткой свой стяг, который в здешний просторных краях видать за версту.

— Значит, Наимир, как увидел Ломпатри в первый раз, уже знал о его прибытии в Дербены, — сказал Вандегриф. — Выходит, жрец притворялся.

— Вернее, лгал, — поправил Закич.

— Жрецы не лгут! — буркнул Вандегриф.

— Твоя вера в праведность этих зазнаек, воистину безгранична! — сказал Закич.

— Должна быть причина. Он не мог врать, потому что хотел. Его заставили. Или же он вовсе не врёт. Возможно, он сказал правду. А этот слуга, — и Вандегриф указал на Ейко, — обычный пластун.

— Я нет, — замотал головой Ейко, который не смог повторить этого странного для него слова «пластун». — Я не тот. Я слуга уважаемого Наимира. Но я говорю только правду.

— А что если ты утёк от руин храма и связался со своими дружками-бандитами? — продолжал Вандегриф, медленно приближаясь к Ейко, который от страха перед фигурой рыцаря, пятился назад и мотал головой на всякое слово против себя. — Затем они написали эту записку. Потом ты выследил нас и выкинул весь этот фокус с голубем. И зачем тебе всё это делать? Ну конечно! Чтобы заманить нас в штольни. То-то ты так распереживался, когда в первый раз увидел господина Ломпатри! За голову Ломпатри — убийцы вирфалийского рыцаря — кого-то из бандитов ожидало бы помилование и увесистая мошна золотых. Ну а тебе? Тебе достаточно насолить своему хозяину жрецу, которого ты явно терпеть не можешь.

Тут Ейко, пятившийся перед Вандегрифом, упёрся в старую берёзу. Душа паренька ушла в пятки, когда громила рыцарь встал к нему вплотную и злобно посмотрел в глаза.

— Хорошо, — хлопнув в ладоши, сказал Закич, который тоже начал опасаться, что Вандегриф разорвёт парня. — По этому разумению выходит, что детки всё же в форте, а не в штольнях. То есть, мы пришли к тому, откуда начали.

— А давайте отпилим этому предателю ногу, — злобно проговорил сквозь зубы Вандегриф, пожирая взглядом Ейко, который чуть не плакал от страха. — И он всё нам скажет!

— Не надо никому отпиливать ноги! — спохватился Закич.

— Они забрали мою жену! — закричал Молнезар. — Отпилим ему обе ноги! Мы должны знать, куда нам идти! Сколько можно ждать!

Вандегриф схватил Ейко за горло. Навой достал боевой топор. Тут даже Лорни, поглощённый своим отваром, оторопел и, открыв рот, стал наблюдать за происходящим, позабыв про бурлящий котелок, крышка на котором уже позвякивала от вырывающегося из-под неё пара.

Мот и Молнезар приблизились к Ейко и взяли его за руки. Воська, предвидя то ужасное, что вот-вот должно случиться, выпучил глаза и закрыл ладонью рот, как обычно делают женщины, когда роняют на пол тарелку.

— Отлично же ты придумал, рыцарь! — крикнул Закич весёлым голосом, хотя внутри, ему было совершенно не до смеха. — Тебе не понравилось, что паренёк оскорбил твоих любимых жрецов, и ты подговорил крестьян отрезать парню ноги, оставив тут на съеденье волкам. Ведь тут водятся волки, так?

— Ещё как, — ответил ему Лорни.

— Что значит подговорил? Не забывайся, коневод! — сказал Вандегриф, поворачиваясь к Закичу.

Тут нуониэль стал жестами что-то показывать Воське.

— И то верно! — сказал, через мгновение старый слуга. — Вот даже господин нуониэль заметил, что мы уже спорим не о том, куда идти, а о том, кому верить — жрецу, который много ведает или слуге, который ничего не знает.

— Спор о вере самый распространённый в Троецарствии, — заявил Лорни, тоже переживавший, что невинному слуге оттяпают ноги. — На чьей ты стороне: на стороне жрецов, которые говорят, что ничего не знают и постоянно что-то узнают, или же ты на стороне магов, которые говорят, что знают всё, но ничего не пытаются выяснить?

— Вот только не сходится! — сказал Вандегриф. — Парнишка этот — вовсе не маг, а холоп, предавший своего хозяина.

— Он похож на мага! — вступился за парня Лорни. — Так же как маги верят в чудеса, этот Ейко верит в рыцарей. Он считает таких как вы — лучшим, что может быть на свете. Посмотрите на него! Неужели вы думаете, что этот простак осмелился бы выступить против ваших сияющих доспехов! По мне, так этот бедолага всего лишь пытался выслужиться перед господином Ломпатри и вами, господин Вандегриф.

— Я, правда, очень люблю рыцарей, — захныкал Ейко. — Я, правда, не вру!

В этот момент раздался злобный и противный хохот, глубокий и полный ненависти. Отвратительный звук, гаже которого сложно вообразить. Это злорадствовал Акош, привязанный к дереву между костром и тем местом, где оставили лошадей. Смех пленного привлёк всеобщее внимание.

— Недоделанный скиталец, — хриплым голосом, начал Акош. — имеет наглость советовать атарийскому рыцарю, как поступать с предателем! Хотя доказать свои собственные слова тебе нечем!

— Опять меня подозревать во всяком! — озлобился Лорни на привязанного к берёзе Акоша.

— Мы не подозреваем, а сомневаемся, — сказал Навой, и подошёл к Лорни, похлопывая себя по ноге топориком. — Главное правило рыцарей-воевод — сомневаться во всём. Ты десять лет шастаешь по лесам кишащим бандитами. Мы не знаем, можно ли тебе доверять!

— Можно ли мне доверять?! — удивился Лорни. — Я занимался своими делами, а вы пришли и втянули меня в ваши поиски! Я согласился только потому, что мы земляки! И ещё, потому что я не одобряю все эти разбойничьи налёты на простых людей, грабёж и безвластие.

— Именно поэтому ты так любезно принимаешь шайку бандитов у себя в землянке, — засмеялся Акош, припомнив Лорни его собственные слова.

— Ах, так! — разозлился Лорни. — Тогда подумай своими солдатскими мозгами, Навой, кто знал о том, что этот ваш великий Единорог в Дербенах! Об этом знали только его коневод со слугою, пара наших степковых и вот этот черныш.

Лорни указал пальцем на Вандегрифа.

— Ты, холоп, заката не увидишь! — сказал Вандегриф и, достав мизерикорд, пошёл к Лорни.

Акош залился хриплым смехом:

— Обрубить этому скитальцу руки до культяшек! — сопел он сквозь хохот. — Я этого пройдоху знаю! Его не трогали, а он — раз — и к рыцарям перебежал!

Лорни хотел подбежать к Акошу и растерзать его, но тут, не пойми откуда, возле пленного оказался Ломпатри. Лорни, Вандегриф, Навой и все остальные замерли. Главарь бандитов злобно глянул на рыцаря.

— Пригрел ты у себя на груди гадюк! — сказал ему Акош. — Скиталец и рыцарь сдадут тебя, а потом перегрызут глотки за полученное золото.

Ломпатри с размаху врезал по челюсти Акоша своим крепким рыцарским кулаком. Звук раздался такой, будто дровосек, мощным ударом топора попытался расколоть тугую вязовую чурку, но не смог.

— Солдат Навой, ты не прав, — сказал Ломпатри тем своим спокойным голосом, которым он всегда говорил в самых неспокойных ситуациях. — Главное правило рыцаря-воеводы заключается вовсе не в том, чтобы сомневаться во всём. Главное правило рыцаря — верить своему брату рыцарю. Ибо честь обязывает ему говорить правду и действовать открыто. А если рыцарь поступил не по чести и обманул тебя, завёл в западню, то можешь даже не сражаться, а умирать со спокойной совестью; ибо в мире, где нет чести и жить незачем. Должен сказать, Акош, что твой хозяин умён. Он знает, что дом, расколотый изнутри, не устоит. Вот он и попытался расколоть наш отряд. Только хозяин твой, как и жрец Наимир, плохо знает рыцарей.

Ломпатри повернулся к отряду. В сумерках лица лишились своих черт и походили одно на другое.

— Ты, Лорни, думаешь, что господин Вандегриф лукавит, — продолжил Ломпатри. — Господин Вандегриф предполагает, что лукавит слуга жреца. Солдат, хватаясь за свой топор, явно даёт понять всем, что ты Лорни, таишь кинжал за пазухой. Но дайте я расскажу вам кое-что о чести и благородстве. Господин Вандегриф отправился на край света во всеми забытую провинцию Дербены, потому что получил приказ, который он — рыцарь — не мог выполнить: доставить мою голову своему сюзерену. Но судьба всё же свела нас вместе. Рыцарская честь — основа Троецарствия. Даже, несмотря на ту глупую войну. Сейчас мы с господином Вандегрифом идём плечом к плечу, чтобы вытащить из разбойничьих лап ваших детей. А господин нуониэль? Он не рыцарь. Но любой, кто посмотрит на него, увидит перед собою благородное существо. Сказочное существо не помнит, кто оно и как оказалось в этих краях. Но он знает, что если останется в живых после нашего похода, то будет казнён. И он не бежит. Он не бросает отряд. Он помнит своё благородство. Куда нам теперь идти? Это важно, да. Но гораздо важнее помнить, кто мы такие. Помнить, что мы отряд. Что каждый из нас может положиться на товарища. Мы должны помнить, что те, кто рядом, рассчитывают на нас. Что когда станет совсем плохо, мы не опустим оружия, и будем биться. Если мы — просто кучка людей — мы погибнем. А если мы сейчас все заткнёмся, спрячем оружие и начнём думать не по отдельности, а вместе, как отряд — то ни один волшебник или великий властелин не сокрушит нас.

Вандегриф вздохнул и спрятал мизерикорд за пояс. Навой молча выкинул топор в общую кучу оружия, лежавшую у костра. Повисла тишина, в которой дребезжание крышки на котелке снова дало о себе знать. Лорни всплеснул руками и побежал снимать отвар с огня. Воська кинулся помогать скитальцу.

— Мы можем тут каждому по ноге отрезать, но где дети, не узнаем, — продолжил Ломпатри.

— Что же нам, разделиться? — спросил Мот.

— Отряд, отец! Отряд! Не забывай, — повторил Ломпатри.

Лорни заполнил одну баночку из-под чернил своим отваром и отдал остальные Воське, чтобы тот всё доделал.

— Вообще-то, — сказал Лорни, подавая тёплую бутылочку нуониэлю, — мы могли бы выяснить некоторые детали. Видите ли, дети могут быть либо в форте, либо в селении возле Скола, где устроили штольни. Есть место в горах, откуда можно увидеть форт. Но оттуда можно увидеть, и то, что происходит возле штолен. Оттуда видать и одно и второе.

— Милейший, судя по картам, от гор до Скола два или три дня пути! — сказал Вандегриф. — Что там можно увидеть?

Лорни склонился перед сидящим у костра нуониэлем и показал жестами, что, если выпить отвар, речь вернётся.

— Расстояние большое, но есть один способ, — сказал он, обращаясь снова к Ломпатри. Лорни поднял с земли свою сумку и достал оттуда книгу звездочёта. — С помощью этого, вы сможете увидеть и форт и штольни, не сходя с места!

Закич подошёл к Лорни, взял у него из рук книгу и стал листать. Он повернул книгу к костру, чтобы пламя осветило страницы в наступающей темноте. Остановившись на странице с изображением какого-то устройства, Закич глянул на Лорни.

— Он сделал его на самом деле? — спросил коневод. — Он смастерил рабочий дальнозор?

— Я думаю, что смогу сделать так, чтобы всё это снова заработало, — ответил Лорни.

— Он не врёт, — уверенно заявил Закич, закрывая книгу и передавая её обратно скитальцу. — Звездочёт Мирафим действительно знал, как видеть то, что находится за много дней пути. Он писал об этом. Это возможно!

— Сколько туда добираться? — спросил Ломпатри.

— Если сейчас выступим, завтра к ночи поспеем, — ответил скиталец.

— В таком случае, в путь! — сказал рыцарь. — Но всё делаем тихо — возможно, нас до сих пор никто не обнаружил.

Только Ломпатри произнёс это, как нуониэль закашлял. В руках сказочное существо держало пустую бутылочку из-под отвара. Нуониэль кашлял всё громче и громче. Лорни и Закич подскочили к нему, стали бить по спине, чтобы кашель прошёл. Они поддерживали больного, чтобы тот не свалился в костёр. Наконец, спазмы отступили. Сам нуониэль выпрямился, взглянул на Ломпатри влажными от слёз глазами и глубоко вздохнул. С этим вздохом он издал и звук, которого раньше никто не слышал. Сам «зверушка», услышав своё дыхание, заулыбался, а потом и засмеялся в голос. Он залился добрым и счастливым смехом, заражая своей радостью остальных. Похоже, отвар из идэминеля помог: голос вернулся к сказочному существу. На мгновение все позабыли о скрытности своего предприятия. Но вот нуониэль перестал смеяться, продолжая лишь вдыхать и выдыхать воздух.

— Не переживай, — успокоил его Лорни, хлопая по плечу. — Завтра выпьешь ещё одну порцию, и голос вернётся на подольше. Успеешь не только порадоваться, но и нам пару слов сказать. А пока больше отвара не пей. Много — вредно! Лечение дело неспешное.

— Это он верно говорит, — согласился Закич. — А сколько отвара-то?

Воська сложил шесть полных бутылочек с отваром в наплечную сумку и передал всё это нуониэлю. Взяв у сказочного существа пустую бутылочку, он заполнил и её, положив к остальным.

— Нашёл бы больше ископыти, я бы тебе отвару сделал столько — на всю зиму бы хватило! Но теперь уже не сыщешь ничего. Будущим годом насобирай, и я тебе сварю хоть сколько! — сказал Лорни, всё хлопая по плечу нуониэля, который сидел и счастливый, что речь к нему возвращается и огорчённый, что так и не успел сказать ни слова.

Спешно стали сниматься с места. К тому времени, как над Дербенами нависла мгла, путники выступили на луг. Впереди их ждала переправа, потом всхолмье, а дальше горные тропы, усыпанные острыми камнями.

На лугу гулял холодный ветер. Мокрая трава неприятно холодила ноги сквозь сапоги и штаны. Кони двигались вяло, часто путаясь в длинных, увядших травах. Небо, весь день затянутое серыми тучами, теперь то там, то тут, глядело на отряд чёрными дырами, где горели голубые звёзды.

Шли парами. Первыми, чуть впереди от остальных, восседали на своих конях Навой и Мот. Заключали строй рыцари.

— Возможно ли доверять этому Ейко полностью? — тихо спросил Вандегриф у своего друга.

— Если учесть, что вы, господин, рассуждаете об этом после того, как всё решено, то у вас есть своё разумение на этот счёт, — ответил Ломпатри.

— Вы правы, господин, я считаю, что этот юнец бесконечно обожает вас. Его светлые глаза горят огнём служения, а все его помыслы выглядят чистыми. То, на что он решился, покинув своего хозяина — это ли не самопожертвование во имя того, в кого веришь?

— Ваше обожание простолюдинов сравнимо со слепым восхвалением жрецов. Этот парень, всего лишь сбежавший слуга. Что значит его жизнь, в сравнении с жизнью рыцаря? Предположим, всё, что он говорит — правда. Тогда выходит, что он поступил в высшей степени разумно, кинувшись вслед за нашим отрядом с известием, что нас хотят заманить в ловушку. Это мудрое, расчётливое решение. А там, где есть расчёт, может ли быть благородный порыв и самопожертвование? Вспомните войну — там самопожертвование и расчёт всегда под разными флагами. На войне принципам не место. Принципы проигрывают, расчёт берёт верх.

— Но он, возможно, спас вашу жизнь, господин Ломпатри.

— Вы хотите умножить его заслуги не потому что вам видимо то, что не вижу я. В вас говорят убеждения.

— Разве худо убеждение в том, что крестьяне имеют право владеть землёй наряду с благородными?

— Не возьмусь судить, друг мой. Замечу лишь, что там, где дружба и убеждения оказываются на разных чашах весов, перевешивают всегда убеждения.

— В этом вы меня не убедите, друг мой.

— Эх, господин Вандегриф, — вздохнул Ломпатри, — Я сам хотел бы ошибаться. Но в Троецарствии не все рыцари.

— Однако к скитальцу вы напротив проявили не дюжее гостеприимство, — заметил Вандегриф. — А по мне, так этот парень куда опаснее, чем кажется.

— Вертепы! — донёсся откуда-то спереди голос Навоя.

Путники осадили коней. Вандегриф, объехав строй, поравнялся с Навоем, чтобы выяснить, что произошло. Когда он остановил своего верного Грифу, рыцарь увидел то, что заставило выругаться бывшего солдата. Тут луг переходил в каменистый берег; впереди бежала река Волчья во всей своей прыти. Холодные воды рябились от накатившего на пригорье ветра, вода журчала сильным холодным течением. Рябь блестела в свете лунных лучей, падающих сквозь бреши в плывущих по ветру тучах.

— Просто превосходно! — разведя руками, сказал Вандегриф. — Вот так брод!

— И так морозно, а тут ещё в воду лезть! — буркнул Акош, подкатив к берегу.

— А там что такое? — спросил Закич, указывая вправо.

В потёмках, путники различили странные силуэты, рыскающие у кромки воды.

— Волки! — тихо произнёс Лорни, но его услышали абсолютно все. В тот же миг кони забеспокоились.

— Это ты нас сюда завёл! — гневно произнёс Вандегриф, обнажая длинный меч. — Говорил я, господин Ломпатри, что этому плуту нельзя доверять! Нет тут броду!

Ломпатри хотел что-то ответить, но его конь резко дёрнулся, испугавшись мелькнувшего совсем близко волка. Этот зверь оказался не из маленьких: он мог бы вцепиться в ногу всаднику, не вставая на задние лапы. Беспокойство коней передалось и путникам. Навой обнажил топор, Воська подъехал ближе к своему хозяину, и стал возиться с рыцарским щитом.

— Какая прелесть! — простонал отчаянно Мот. Крестьянин смотрел не на волков, заметивших путников и снующих вокруг на расстоянии. Мот глядел в небеса, где сквозь тонкую пелену бегущих облаков виднелось тусклое сияние Гранёной Луны.

— Всем к воде! — командирским тоном прокричал Ломпатри. — Приготовиться к переправе!

Но было уже поздно: кони путников, испугавшиеся диких волков, обезумели от страха и не слушались наездников. Волки сновали всё ближе. Они рычали, норовили подобраться к коням и кого-нибудь съесть. Лошадь Закича встала на дыбы и скинула коневода на каменистый берег. Благо, Закич уже успел схватиться за копьё и теперь, лежал на холодных камнях, вцепившись в древко оружия. Только звери пока не спешили подходить к своей жертве; они всё ещё опасались коней и лишь совершали нерешительные набеги, постепенно смелея.

Слуга Ейко, увидев упавшего Закича, слез с лошади и кинулся к нему. Он помог коневоду подняться, а затем стал швырять в темноту камни, надеясь отогнать хищников. Акош, оказавшись один на лошади, не преминул воспользоваться суматохой и рванул прочь от отряда. Но, не проскакав и нескольких метров, главарь бандитской шайки наткнулся на рычащих волков. Его конь встал на дыбы, и Акош рухнул наземь.

Затем случилась полная неразбериха. Кони сбрасывали ездоков и сбивались в кучу возле тех, кто ещё сидел верхом. Хищники подбирались ближе и ближе, начиная открыто бросаться на свою добычу. Ломпатри выкрикивал приказы, тщетно пытаясь наладить переправу. Во всём этом хаосе вдруг выделилась фигура Вандегрифа. Его верный конь Грифа заржал и стал гарцевать. Черноволосый рыцарь воздел к небесам сияющий меч и прокричал:

— Акир за Атарию!

Затем он направил тяжёлого дэстрини во мглу, кишащую волками, и стал размахивать мечом. Рык и лай усилились. Но на фоне этого шума легко выделился звук, совмещающий в себе удар, скулёж одного из волков и хруст костей. Вандегриф снова появился из темноты. Он проскакал мимо разрозненного отряда, с окровавленным мечом, преследуемый теперь несколькими особо-крупными тварями.

Ломпатри воспользовался отвлекающим манёвром своего товарища и погнал всех через реку. Но в седле остались только Навой и Мот. Крестьяне направили своих коней в воду, а остальные не знали, лезть им в холодную реку так или вначале садиться в седло.

Вандегриф, убивший к этому времени уже несколько хищников, повёл коня в очередную атаку. Но, внезапно, под ноги Грифе выскочило сразу несколько волков. Черноволосый рыцарь не удержался в седле и рухнул на камни. Его тут же бросились терзать звери. Загнав в первого налетевшего на него волка меч по самый эфес, Вандегриф остался без оружия: влажная от крови рукоять выскользнула из рук. Быстро схватив мизерикорд, Вандегриф вонзил его в следующего волка, так и не успев подняться на ноги. Закрываясь от остальных тварей дёргающимся в предсмертной агонии волком, Вандегриф отбивался локтями и ногами, но хищников оказалось слишком много. Когда в ногу вцепился зверь, Вандегриф заорал от боли так, что на мгновение отпугнул тех волков, что кружили вокруг. Именно в это мгновение пелена туч подёрнулась и в прорехе вовсю засияла Гранёная Луна. Сотни пар глаз лютых волков загорелось по всему лугу от реки до березняка. Сотни пастей разом взвыли, оглушая растерявшихся путников. Последнее, что увидел Вандегриф — это как нуониэль прыгает на коня и мчится прямо на рой обезумевших тварей.

продолжение следует...

Глава 13 «Когда он всё вспомнит...»

Смешная эта штука — память. Меня не перестаёт мучить вопрос: отчего я дивлюсь тому, что у меня на голове вместо волос веточки, но не дивлюсь тому, что на голове Ломпатри вместо веточек волосы. Почему я помню, как ходить на двух ногах, но не помню, где я бывал до Дербен? Почему слова Ломпатри этим утром не тронули меня так, как могли бы тронуть? Отчего я не сбежал? Зачем продолжаю следовать за отрядом? У меня такой характер? Ведь у каждого из этих людей свой характер, и каждый из них идёт за Ломпатри по своим собственным разумениям. Однако мне кажется, что почти каждый, кто есть в отряде, с радостью отправился бы своей дорогой. Закич недолюбливает рыцаря, и говорит с ним, как с обычным крестьянином. Этот коневод наверняка жаждет путешествовать сам по себе. На первый взгляд может показаться, что Воська любит своего господина. Всё же, если присмотреться, старый слуга тяготится службой. Походная жизнь даётся дряхлеющему человеку всё тяжелее. Скиталец Лорни с десяток лет мотался по лесам в поисках ответов на нелепые юношеские вопросы о правде жизни. Он и рад бы пойти своей дорогой, но такой дороги у него нет. Когда-то этот Лорни сбился с пути и до сих пор ищет свою жизненную стезю. Он ходит по кругу, мечась от крестьян к бандитам, а от бандитов к рыцарям. Слуга жрецов Ейко сходит с ума от одного слова «рыцарь». Естественно этот мальчик рано или поздно побежал бы за кем угодно, у кого на шее висит золотой медальон. Нравится ли этому Ейко Белый Единорог? Конечно нравится, как понравился бы всякий иной рыцарь. Нет, слуга Ейко идёт не за Ломпатри, а за медальоном. И готов поспорить: если Ломпатри оставит символ рыцаря на земле и уйдёт, бедный Ейко сядет возле украшения и станет сидеть, покуда не умрёт с голоду. Можно подумать, что крестьяне следуют за Ломпатри, но это не так. Они идут за своими детьми. Не будет рыцаря, они продолжат свой путь. Почему я иду за Ломпатри? Знал бы я свой путь до Дербен, ответил бы на такой вопрос. А раз память подвела меня, то и смысла отвечать на такую ерунду нет. Убегающий из этой провинции рыцарь Гвадемальд предупреждал, что в Дербенах часто можно услышать странные вопросы, на которые нельзя дать ответы. Возможно, это один из подобных вопросов. Вандегриф? Этот черноволосый рыцарь много говорит о доблести, чести и преданности Белому Единорогу. Но так ли чисты его мотивы? Ведь, если копнуть глубже, предан Вандегриф не Ломпатри, а своим собственным идеалам. Своему пониманию добра и зла. Своей идее служению. И для этого неискушенного в благородстве мужа служение как таковое гораздо важнее того явного образа господина, которого преподносит ему жизнь. Однако, что ни говори, этот Вандегриф — славный парень. Может показаться, что я ему не нравлюсь, но это не так. Он боится меня, потому что я — сказочное существо. Во мне он видит отражение тех человеческих страхов, которыми пропитан каждый в этом Троецарствии. Моему сознанию хватило недели, чтобы увидеть эти страхи. Да и страхи эти в сущности следствия одного большого страха. Это страх воли. Я не помню, кто такие нуониэли и не могу сказать ничего о том, как мы воспринимаем мир и жизнь, но кое-что в происходящем здесь — в мире людей — заставляет меня дивиться. Именно в страхе перед волей, размахом, открытостью пасуют эти удивительные существа люди. Каждую ночь, разбивая лагерь, они ставят палатку, чтобы спать в ней, а не под звёздами. Они застёгивают плащи, затрапезки и зипуны даже тогда, когда холодным ветром и не пахнет. Они хранят мечи в ножнах, которые скрывают клинок от эфеса до самого конца. Когда Воська сделал мне ножны из бересты, в голове у меня закралась мысль, что подобные ножны совершенно ничего не напоминают мне о прошлой жизни. И даже, несмотря на то, что среди обрывков памяти я отыскал тот, что сказал мне, будто нуониэли мастерят ножны для мечей из бересты — те ножны, что смастерил мне слуга рыцаря, не родили во мне никакого чувства чего-то тёплого, родного и знакомого. Возможно, нуониэли и делают ножны, но только не такие, которые скрывают весь клинок? Ведь только люди могут так бояться воли и открытости, что постоянно прячут себя и всё своё добро от жизни. Из разговоров, которые я услышал за время похода, мне стало ясно, что когда человек становится богатым и важным, он непременно строит себе большой и крепкий замок из камня и железа. Но почему же чем знатнее и богаче человек, тем толще стены, которыми он ограждает себя от жизни? И почему крестьяне, не имеющие ничего, так яро завидуют тем, кто может спрятаться от мира за каменными стенами? Черноволосый рыцарь Вандегриф гнушается не мною, а тем, что я не застёгиваю свой плащ, чтобы ветер обдувал меня, как можно больше. Он ненавидит моё равнодушие к проливному дождю, из-за которого все намокают и падают духом, ропща на небеса и худую долю. И каждый раз, когда я вынимаю меч, Вандегриф напрягает всё своё естество, чтобы только не испугаться возможного размаха и той воли, которую я могу вложить в своё оружие, направив его против тех, против кого посчитаю нужным.

Я погнал скакуна туда, где, как мне казалось, волков больше всего. И когда я почувствовал, что зацепил эти сияющие лунным светом глаза, когда я ощутил, что они потянулись за мной сквозь тьму, я спешился, обнажил меч и ударил им по шее коня. Кровь хлынула мне в лицо. Ноги животного подкосились. Я не видел, как упал конь, потому что кинулся обратно к реке так быстро, как только мог. Я не знал — сработает ли моё жертвоприношение. Но я попытался, чтобы дать отряду шанс, а Вандегрифу хоть одно лишнее мгновение. А в бою, один миг зачастую решает исход битвы. И всё получилось: основная доля волков набросилась на истекающее кровью животное. Остальные замешкали. Я подбежал к Вандегрифу и подал ему руку. Мы встали спиной к спине и принялись обиваться от разъярённых тварей. Тут по округе раскатами грома пронёсся дикий вопль. Я оглянулся. Это Ломпатри, нёсся на нас с мечом наперевес. Ломпатри — этот большой и немолодой человек — с ловкостью юного и бойкого пастушка перепрыгнул через убитого им волка и оказался рядом с нами. Хищники прыгали на него со всех сторон, но рыцарь неистово отбивался. Вокруг нас сновали лишь одиночки, которые решили, что убитая неподалёку лошадь им точно не достанется; уж слишком большая ватага уже роилась над трупом. Только то, что основная масса зверей находилась на расстоянии, дало нам шанс выбраться оттуда. Втроём мы сломя голову понеслись к реке. Лучше всего отпечатались в памяти холодные токи горных ключей, остывшие по осенней непогоде. Одежда мгновенно потяжелела и прилипла к телу лютыми оковами. Течение сносило в сторону, ноги путались в плаще, а тяжёлый меч тянул ко дну. Тело пронзали судороги, не дававшие двигаться так, как надо, чтобы быстрее достигнуть суши. Холодная грань смерти! Вот она — воля! Та сила, дающая право жить и умирать по своему желанию!

Волки в воду не сунулись. Мы же, как только оказались на другом берегу, принялись разводить огонь. Команды Ломпатри не отдал, но Воська, да и все остальные, без слов понимали, что костёр необходим. Из пары старых еловых стволов мгновенно нарубили три кладки. Не прошло и десяти минут, как первая кладка задымилась тем едким, холодным дымом, который поперву тянется от влажной хвои. На то, что отряд сохранит скрытность, никто больше не надеялся. Зато когда поблизости во тьме показалась пара волчьих глаз, в них уже отражался не холодный свет звёзд и Гранёной Луны, а яркий, жёлтый отблеск гудящих костров. А чтобы отвадить самых смелых и голодных, Ломпатри пригвоздил к длинной ветке промокшую волчью голову, которую умудрился отрубить одной зверюге у самой воды. В зерцале, с тяжёлым мечом и помогая при этом раненому Вандегрифу, отяжелённому своим массивным двуручником, Ломпатри не пожалел сил на этот трофей. Усилия не остались тщетными: отрубленная волчья голова напугала голодных, но осторожных хищников.

— А наш деревянный друг не промах! — придя в себя, заметил Мот. — Отдать одну овцу, чтобы сохранить отару — до такого впору пастуху додуматься, а не господину! Ай да нуониэль! Видать, знает степь!

Я решил не гадать над тем, как мне пришла идея принести волкам жертву. Надо было выживать, а не заниматься поисками ответов на странные вопросы, коих в Дербенах и так слишком много.

Ночь мы протянули. Отряд представлял собой жалкое зрелище: измотанные переправой, окоченевшие и мокрые до нитки люди жались к кострам. Несмотря на едкий дым, они снимали с себя одежды, наматывали на палки и держали над костром, словно мясо. Костлявые, волосатые тела выглядели беззащитными в этой холодной тьме пригорья. Стремление человека спрятаться от жизни и от природы тогда показалась мне разумным. Как и всех, меня одолевала усталость, донимал холод и пугала окружающая тьма. Только я не боялся так, как остальные. Я не думал, что от переохлаждения, можно умереть. Я не страшился того, что упаду обессиленный. Я опасался тьмы и рыскающих там волков, но страха перед ними у меня не возникало. От страданий и неожиданности произошедшего, люди частично потеряли способность думать. Их дальновидность уступила место чрезмерной осторожности. Я — напротив мыслил так же чётко, как раньше. И это казалось неправильным. Я оставался чуждым всем этим событиям. Действительность не трогала меня, не меняла моего взгляда на мир. Но ведь это невозможно, чтобы живое существо — и не важно, сказочное оно или нет — оставалось столь безучастным. Тогда я пришёл к выводу, что, потеряв память, я потерял часть себя. Это ли не причина вспомнить былое? Но страх минувших поступков по-прежнему сильно сжимал моё сердце. Что если в прошлом мною владела тьма или та животная жажда крови, которой кипели волки, накинувшиеся на нас? Что если я прошлый не понравлюсь себе теперешнему?

Крестьяне отделались от нападения диких тварей лишь испугом и ссадинами. Но вот Вандегрифу сильно покусали ногу. Глубокая рана обильно кровоточила. Закич и Лорни спешно врачевали рыцаря. Пригодилась и одна из бутылочек с отваром из идэминеля. Ветер не ослабевал, небеса плотно затянуло тучами, и Гранёная Луна скрылась за толстой пеленой тьмы. Иногда слышался волчий вой, уже не такой сильный, как перед зловещей переправой: звери оставались неподалёку, но кидаться на путников не спешили. Вскоре к лагерю подошли пятеро запряжённых коней во главе с тяжеловесом Грифой. Остальные лошади не вернулись. С ними сгинула и большая часть припасов.

До самого рассвета люди толковали о том, что им делать дальше. Когда небо стало светлеть, а костры затухать, пришло время отправляться в путь. Только вот осилить горные перевалы в таком состоянии отряд не мог. Вандегриф ранен, крестьяне дрожали от холода, еды и тёплой одежды почти не осталось. Теперь придётся искать сбежавших коней, или то снаряжение, что они везли: волки если и съели животных, то палатку и прочие вещи не испортили. Ломпатри, скрипя сердцем, принял решение разделить отряд. Лорни обещал показать рыцарю место, откуда видно и штольни и форт. Ломпатри до конца не понимал замысла скитальца, и как на самом деле всё это возможно, но полагался на увещевания Закича, что это осуществимо. Ломпатри выбрал отправиться в горы со скитальцем, а остальных оставить на холмах дожидаться его возвращения. С собой он взял Воську, Навоя, Акоша и меня. Ломпатри знал, что на Закича тоже можно положиться в горах. Но коневод, как единственный, кто хоть что-то смыслил во врачевании, остался с раненым Вандегрифом. Ну а главаря разбойничьей шайки Акоша рыцарь взял как того, кто лучше прочих в отряде знал горные тропы. Меня рыцарь взял с собой по причинам, которые так и остались неясными. Как я ни стараюсь разобраться в том, что движет Белым Единорогом, когда он принимает решения относительно меня — всё тщетно. Мне нужно знать, что же случилось до Дербен.

— Воська, Солдат, хожалый, слушайте меня! — сказал Ломпатри, когда группа собиралась в путь. — Если нас обнаружат, первым делом режьте горло этому псу Акошу, а уже потом думайте об остальном. Пусть только задумает вывести нас на тропу с патрулями — будет мёртв. Уяснил, ты, Акош? Если хоть одна душа прознает о нас в горах — не сносить тебе головы.

Утром отряд отошёл от реки и подыскал надёжное укрытие среди холмов. В укромной низине, скрытой от ветров и лишних любопытных взоров, условились встретиться через день. Вандегрифу рыцарь поручил по возможности отловить сбежавших коней, если они всё ещё неподалёку или же собрать с их трупов припасы, необходимые для дальнейшего похода. Самое главное, что требовал Ломпатри от своего раненого друга — оставаться незамеченными и набираться сил.

Вариантов осталось два: либо детей держат в форте «Врата», либо в лагере возле штолен. Если из лагеря освободить пленных ещё как-то возможно, то умыкание детей из хорошо охраняемого форта казалось невыполнимой задачей. Но Ломпатри относился к этому весело и непринуждённо: «Если этот ваш Великой Господин и таинственный волшебник смог в одиночку захватить форт, то нам — дюжине бойких хлопцев — не составит труда от этого хвалёного форта камня на камне не оставить!» Конечно, он говорил так лишь для того, чтобы поднять дух крестьян, которые час от часу становились чернее тучи. Что на самом деле думал великий воевода Ломпатри, я сказать не ручаюсь.

Горы встретили нас холодным ветром и мелким снегом, кружащим между отвесных утёсов. Снег не шёл, нет. Выпав несколько дней назад он просто кружился в воздухе, поднимаемый порывами ветра. Белая пелена лишь слегка покрывала острые камни, меж которых вилась всё вверх и вверх горная тропа. Здесь ещё колыхались на резком ветре высохшие, пожелтевшие пучки трав. Их высокие, заиндевелые колоски, лишившиеся всякой жизни, дрожали на холоде. Ничего, кроме формы, уже не отличало траву от камней. Чем выше мы поднимались, тем больше и мы становились камнями — холодными, молчаливыми. Иногда мы останавливались, а бывший главарь бандитской шайки крался на четвереньках вперёд и высматривал что-то, притаившись за валуном. Но каждый раз там впереди нас ждала пустота и одиночество. И мы снова шли дальше. Только однажды Акош, бредущий впереди, кинулся назад и чуть ли не силой потянул нас вниз, чтобы мы приникли к земле. Мы схоронились и лежали будто мёртвые, стараясь не дрожать от холода, пробиравшего до костей. Через несколько минут по широкому проходу, что огибал выступ, за которым мы таились, прошла группа людей. Они шли молча, но по запаху и той ненависти, которая от них исходила, я, да и все остальные, поняли: это разбойники. Тот широкий проход вёл к форту. Мы же двинулись далее по нашей тропе, терявшейся среди откосов и обвалов. Вскоре тропка взяла вправо и совсем сошла на нет. Теперь мы двигались навстречу возвышавшемуся вдалеке пику. Мы миновали высокий склон за час, но всё это время нас было видно на сотню вёрст: пять чёрных точек на белом поле. Двигались быстро — Ломпатри сильно переживал, что нас обнаружат. И не зря: стоило глянуть через левое плечо, и открывались все Дербены, река, на которой на нас напали волки, и лес. Между проплывающими облаками я разглядел и башню древнего храма, где жили жрецы. Среди лесов и лугов то там, то тут к небу поднимался дым деревень. Наверное, десять лет назад, до прихода бандитов, таких дымовых столбов было гораздо больше. И, конечно же, отсюда я увидел Скол. Сначала я подумал, что это горы, но когда заметил, что склоны этих гор не стремятся на вершине своей к одной точке, а наоборот, чем выше, тем массивнее они становятся, раскрываясь подобно шапочке груздя, стараясь накрыть навесом близлежащие поля и боры, стало ясно, что это не порождение земли, тянущееся от корней, как прочие горные цепи. Что же росло в тех краях, когда упал Скол? Исполина таких чудовищных размеров могла бы пробить землю насквозь и утащить её за собою в невиданные глубины, где всякая тьма берёт своё начало. Нет, Скол не чудо. Чудо — это то, что Дербены, да и всё Троецарствие выдержало падение этой громадины, не дало трещину и не рассыпалось на мелкие кусочки. Отсюда, с белоснежного склона, я видел лишь западный край Скола. Остальная его часть терялась за дымкой облаков, сливаясь с горизонтом.

И вот мы снова оказались среди скал. Выбившиеся из сил после спешного перехода по открытой местности, радостные, что ноги снова ступают по твёрдым камням, а не уходят по колено в снег, мы упали на острые валуны, чтобы перевести дух. Но Лорни быстро поднял нас на ноги, сообщив, что рядом есть пещера, защищённая от ветров. Не прошло и получаса, как мы уже сидели под скалой у костра и слушали завывания ветра, бушевавшего снаружи. Эта пещера служила раньше старому звездочёту Мирафиму перевалочным пунктом. Лорни знал об этом укрытии, ибо несколько раз совершал со своим учителем походы в «звёздную наблюдальню» — место, где в тиши и уединении пытливый старик силился раскрыть тайны мироздания. Некогда большой вход теперь завалили булыжники, так что нам пришлось согнуться в три погибели, чтобы проползти внутри. Но зато ветер, шумевший снаружи, сюда не проникал. Вокруг пещеры росли витиеватые карликовые сосенки, а чуть дальше — за хребтом, где белоснежный южный склон горы переходил в северный, начиналась горная долина, покрытая величественными, гигантскими елями. В самой пещере ещё лежало несколько толстых стволов этих елей, из которых мы и сложили костёр.

Когда тёплый свет пламени осветил стены, Ломпатри и Воська испугались того, что предстало их взору. В глубине пещеры, там, где пол плавно переходит в стену, лежало нечто, похожее на скелет огромного существа. Сначала рыцарь и его слуга приняли это за живого зверя, притаившегося здесь, но очень скоро стало ясно, что эта громадина не шевелится и не подаёт признаков жизни. Глянув на непонятную фигуру ближе, Ломпатри показалось, что это просто камни, принявшие столь причудливые формы. Но, коснувшись древних форм, стало ясно, что это в действительности окаменелые кости. Из разговоров выяснилось, что жители Дербен нет да нет, а натыкаются время от времени на такие вот чудные исполинские кости. Навой ещё в детстве нашёл такой скелет на берегу озера Аин. Древнее существо напомнило рыцарю огромный вход в храм, где жили жрецы, и большие каменные плиты рядом с теми древними постройками. Статуя в храме тоже, видимо, из от тех незапамятных времён, когда и людей-то по этим землям не ходило. Да и сам Стольный Волок, тянущийся от столицы к столице, проложили так давно, когда ни этих столиц, ни Троецарствия не существовало.

— Расскажи мне больше о форте, — попросил Ломпатри скитальца, когда все уже грелись у костра.

— Я туда никогда не ходил, — ответил Лорни. — Знаю только, что форт этот старый. Мой учитель называл его древней постройкой. Такой же древней, как Белые Руины, где вы со жрецами поругались. Не знаю, кто всё это построил. Но, судя по всему один из строителей — наш друг, — и Лорни оглянулся на скелет в дальнем углу пещеры.

— Значит, «Врата» построены не подданными Вирфалии? — спросил Ломпатри.

— Я в этом плохо разбираюсь! — замялся Лорни. — Мой учитель смотрел не в прошлое, а в будущее. В этом отношении он ближе жрецам, нежели магам. Учителя больше влекли звёзды и свет, а не грязные камни.

— Глянуть бы сейчас на карты господина Нуониэля, — сказал Ломпатри. — Есть там и очень старые экземпляры.

— Ваш спутник и впрямь хранит много секретов, — заметил Лорни. — Дивлюсь я на вас, господин нуониэль, — обратился он ко мне. — То, что я выдержку вашу угадал и стойкость к невзгодам — это пустое! В горах ведь не крепкое тело спасает, а норов. Чем круче склоны гор, тем круче норов надобно, чтоб покорить их. По глазам видно, что вдоволь у вас большая.

— Кто большая? — переспросил Навой.

— Вдоволь! — повторил Лорни. — Человека по вдоволи меряют. Вот я всю жизнь в лесах провёл, но народу всё же повстречал немало. Не скажу, что так много, как в ином граде стольном. Но ведь в граде как: мелькнёт человек перед глазами, и исчезнет. А что у него за душой? Какова его природа? Какова вдоволь? Вот в глуши, где люду мало, если кого встретишь, уж точно поймёшь, кто таков. В городах-то люди все пуганые — душу прячут, а тут, на просторе, куда её денешь. Вот она, как на ладони! Столько лет скитаюсь — глаз намётанный стал: сразу вижу, что за человек.

— Так что за вдоволь-то такая? — снова спросил Навой.

— Вот ты возьми какого-нибудь благородного человека. Любого.

— Ну вот господина рыцаря возьмём нашего! — весело сказал Навой, указывая на хмурого Ломпатри.

— Рыцаря, так рыцаря, но, пожалуй, не господина Ломпатри. Возьмём другого. Да не суть кого! Вот сидит такой благородный в своём замке, за каменными стенами, в залах, увешанных толстыми шкурами, да с коврами глубокими. И вина у него атарийские, яства свежие, шкатулки да безделушки резные из Сарварии. Камины топлены, а в бойницах не рыбий паюс, а настоящее стекло местифальских мастеров. Трапезничает наш рыцарь курицей. Ножку раз укусил, и псам своим кинул, чтоб доели. А теперь возьми этого рыцаря да посади в чисто поле, да или вот хоть к нам сюда, на горы! Да посади его нагого! Что думаешь, попросит он у тебя свои дорогие платья? Потребует на ноги сапожки из телячьей кожи? Станет нос воротить, коль ты ему холодную куриную ножку предложишь?

— А ты думаешь, не станет? — улыбаясь, спросил Воська.

— Он у тебя не кафтан расписной потребует, а вот шкур потеплее, — засмеялся Лорни, поглаживая рукав своей грязной шубы, связанной из шкур разных зверей. — На ноги валенок попросит, да потолще, а из еды всё возьмёт, что ни предложишь!

— Мало ты благородных видывал, скиталец! — махнул рукой Воська. — Такие строптивые бывают — хоть в гроб ложись! Это я не об вас, господин Ломпатри.

— А ты его чуток выше в горы заведи — образумится. А коль нет, так ещё выше. Горы большие, а человек — тьфу — клоп! Рано или поздно — обломается.

— Ну хорошо, обломался наш благородный. Дальше что? — спросил серьёзный Навой.

— А дальше самое интересное! Возьми теперь этого благородного, да посади обратно в его замок. Вот коль он снова начнёт по старой привычке собакам надкусанную куриную ножку кидать, да в дорогих нарядах ходить, когда вокруг никого нет — то вдоволь у него маленькая. А если к прошлому не вернётся, а станет на вещи по-новому смотреть, вспоминать невзгоды и лишения, и с благодарностью принимать и курочку, дорогой кафтан, и тёплую постель — велика вдоволь человека. Вдоволь — она как мешок: если мала, то туда лишь малые вещи помещаются. Одёжа, безделушки, диковинки. А если вдоволь большая, то поместится туда всё самое большое в жизни — и умеренность, и радость, и счастье, и снисхождение. Вынь из такого огромного мешка сапожки из телячьей кожи — и не заметишь, что нет их больше, ведь мешок огромен, вещей там много и все они велики.

— Что про меня скажешь, хожалый? — спросил его Ломпатри. — Велик мой мешок, али мал?

Лорни помедлил с ответом, стукнул пару раз палочкой по углям и закутался поглубже в свои шкуры.

— Горы покажут, господин рыцарь, — нехотя ответил скиталец. — Горы умножают всё сто крат.

— Обидеть меня боишься ответом? — не унимался Ломпатри.

— Не боюсь! В горах не рыцарей бояться надо и не бандитов. Самих гор страшиться стóит.

Глубоко за полночь Лорни вывел компанию на горный пик, где возвышалась каменная постройка в несколько этажей. Разглядеть во тьме, что это за строение, помогли две луны, светившие здесь ярче, чем в долине. Лунный свет отражался от снега и заливал пространство сумеречным маревом, холодным и пустым. Облака плыли у самых ног, но даже тут кружились снежинки. Малые числом и размером, они двигались в воздухе то вверх, то вниз. А потом, внезапно их уносил порыв сильного ветра.

Внутри «звёздной наблюдальни» Лорни строго-настрого запретил зажигать факелы и разводить костёр. Единственное место, где он позволил затеплить небольшой огонь — худая пристройка с отдельным входом. Там едва могли поместиться двое, но скиталец настаивал, чтобы ночевали все именно там. Кое-как, сидя, прислонившись к холодным стенам, грея ноги у железного ведра, с парой тлеющих поленьев, мы скоротали остаток ночи. Только под утро, когда свет уже забрезжил сквозь дверные щели, сон накрыл рыцаря и его спутников. Признаться, в дрёме я и сам не заметил, как Лорни спозаранку вышел из нашего укрытия. Во сне мне вновь привиделись смутные очертания того другого мира, в котором я жил по ночам. Но зыбкий сон, не накрывавший меня вуалью тьмы, лишь томил своей скрытностью. Мне требовалось разгадать этот мир, постичь его тайну. Я думал о тёмной траве, которую колышет ветер, вспоминал башню из чёрного камня и, конечно же, то существо, смотрящее вдаль. Я думал о крыльях этого существа, тянущихся шлейфом по холодным камням и конечно же о свете, исходящем из тех огромных глаз. Сумей бы я воскресить тот сон, несомненно, заглянул бы в бездонные, светящиеся очи ещё раз. Даже сейчас воображение рисовало мне эти живые источники света, струящиеся холодными токами, подобно лесным ключам, играющим на солнце в тёплый летний день.

Когда мне померещилось, что я вот-вот провалюсь в мир снов, меня что-то одёрнуло, схватило за руку и вытянуло обратно в явь. В ведре у моих ног тлел уголь; это всё, что осталось от вечернего костерка. Люди жались друг к дружке, глубоко вдыхая и выдыхая морозный воздух. А Лорни уже и след простыл.

Я тихо поднялся, заткнул за пояс свой меч в берестяных ножнах, и вышел. Закрывая дверь, я ещё раз глянул внутрь: не разбудил ли кого. Солнце, плывущее над самым горизонтом, светило, что называется, наослепь. Но опустить взор казалось также невозможным; ведь снег горел ещё ярче. Прищурившись, я поднял перед лицом руку, закрываясь от солнечных лучей. Только так я хоть что-то смог различить в белом мареве мороза. Солнце нисколько не грело. Оставив надежду избавиться от озноба, я отправился на поиски скитальца. Я не верил, что он дал дёру от нас. Также с трудом согласился бы с человеком, который сказал, что этот лесной малый свалился кубарем с горы или завершил свой жизненный путь каким-либо иным дурным способом.

Я обнаружил Лорни за углом «наблюдальни». Он активно работал лопатой, наполняя снегом старые деревянные сани. Увидев меня, он передал лопату мне и велел, как заполню сани до отказа, тащить их к сторожке, где мы провели ночь. Сложно работать, когда не понимаешь, зачем это надо, и каков будет конечный результат. Но, нуониэли не задают лишних вопросов, и поэтому я просто занялся погрузкой снега.

Когда я понял, что вспомнил ещё один элемент своей прошлой жизни, я перестал замечать озноб и голод, мучивший меня с самого вечера. Нуониэли не задают вопросов! Интересно, как это пришло мне в голову? И как неожиданно я вспомнил эту особенность своего народа! Новая деталь моей былой жизни несказанно обрадовала меня. Теперь моя хандра, проявлявшаяся ранее в страхе воспоминаний, исчезла, как тьма исчезает с приходом солнца. Мне захотелось вспоминать снова и снова. Я ощутил желание узнать всё, что я знал до ранения. Стать тем, кем я был тогда! Какая бы это была радость! Я вновь познакомился бы со всеми этими замечательными людьми. Сейчас я знаком с ними как кто-то, кто подобен ребёнку и не знает себя. Но если бы я всё вспомнил, вспомнил бы себя самого, я бы ещё раз познакомился с каждым из отряда рыцаря Ломпатри. Ведь все они замечательные и прекрасные люди. И провинция у них просто замечательная. Горы тоже великолепны. Даже этот снег и непонятное задание Лорни, от которого я согрелся и даже слегка взмок, тоже самое лучшее, что может быть в жизни!

Я приволок нагруженные снегом сани к сторожке. Тут все уже проснулись. Через открытую дверь я заметил самого скитальца. Он листал старую книгу звездочёта. Над огнём в середине сторожки висел котелок с небольшим отверстием в нижней части.

Гений звездочёта Мирафима заключался в том, что он разгадал тайну света. По мнению этого уважаемого жителя Степков, всё, что мы видим — есть не сами предметы, а лишь свет, который от предметов отражается. Солнечный свет, попадая на льдинку причудливой формы, изменяет направление своего движения, и мы видим «солнечных зайчиков». А если всё — свет, то, глядя на предметы через льдинку определённой формы, эти самые предметы будут выглядеть по-другому. Эти нехитрые рассуждения и легли в основу идеи дальнозора. Осознав принципы, Мирафим потратил годы, изучая лёд и его формы, разглядывая различные предметы через ледышки, которые он сам мастерил. В итоге, он нашёл идеальные формы льдинок, глядя сквозь которые, предметы выглядели крупнее.

Секрет дальнозора крылся в десяти огромных латунных посудинах, похожих на тарелки с круглым дном. Лорни, следуя рецептам своего учителя, заполнил эти блестящие плошки чистой талой водой. Именно для топки снега он повесил над огнём в сторожке котелок. Больше всего времени заняло наполнение сосудов. Как объяснил скиталец, нельзя сразу наливать воды до краёв — так лёд получится прозрачным только по краям, а в центре, где толще всего, он будет белый с многочисленными трещинками и пузырьками. Поэтому Лорни наполнял сосуды постепенно, ожидая, пока каждая порция воды станет не жидкой, а густоватой, готовой вот-вот затвердеть.

Ровно в полдень скиталец стоял перед входом в каменное строение, а на земле, у ног ученика звездочёта лежали десять посудин различной формы, наполненных повторяющим эти формы льдом. Всё было готово для сбора чудо-устройства.

Изнутри «звёздная наблюдальня» оказалась пустым залом, засыпанным толстым слоем снега. Крыша этого сооружения не составляла единого целого со стенами, а лежала на круглых вращающихся колодках, для того, чтобы эту крышу поворачивать в разные стороны. От середины потолка до стены шёл проём шириною чуть более аршина. Когда оттуда с помощью длинных шестов сбили снег, мы увидели синее небо, озарённое далёким солнцем, ползущим у горизонта, но всё же не столь низко как казалось с дербенских лугов. В центре помещения находился постамент, на котором стояло само устройство — длинные железные реи, выходящие наружу через проём в пологой крыше. На эти реи Лорни и принялся устанавливать тяжёлые ледяные «блины». В помощь он взял только меня, подробно объяснив перед этим как обращаться с хрупкими и очень важными блинами. Лорни наказал мне не дышать на эти шутки. Запрещалось также подпирать падающий или выскальзывающий блин ногою или бедром. Брать в руки — только в двойных рукавицах. Все эти предосторожности требовались для того, чтобы форма глыбищ не изменилась от тепла, которое исходит от живого существа. Но процесс установки ледяных блинов на реи, уходящие в дыру на потолке меня интересовал чуть меньше, чем то, почему именно меня Лорни попросил помочь ему с самой ответственной частью сборки. Ведь до этого момента никто из людей не просил меня помочь с чем-то важным и особенным. Я дрался, когда дрались все остальные. Бежал, когда бежали другие. Не спал, когда приходила моя очередь дежурить. Но особых заданий мне никто не поручал. Даже Ломпатри. Все они относились ко мне не как к члену отряда, а как к дополнению, которое может делать какую-то работу, но полностью заменить человека не в состоянии. Мне хочется верить, что этот скиталец Лорни, провёдший половину жизни в глуши, разглядел во мне существо аккуратное и более чуткое, чем прочие члены отряда. Хотя может статься, что скитальцу взбрело в голову, будто нуониэли менее тёплые и выдыхают не такой горячий воздух, как люди.

Когда ледяные блины стояли на своих местах, Лорни извлёк из-под постамента свёрток чёрной ткани с многочисленными швами и заплатками. Кусок материи, старый и грязный, чем-то напоминал одежды скитальца. Этим просторными полотном Лорни обернул реи с ледяными блинами так, что вся конструкция стала похожа на большого, кривого и толстого червя. В начале, там, где стояли совсем маленькие блины, червяк был тонкий, а на другом конце, уже над крышей, толстенный.

Конструкция дальнозора оказалась продуманной до мелочей. Лорни, с помощью рычажков, мог сдвигать каждый из ледяных блинов вперёд и назад, добиваясь идеального изображения. Скиталец достаточно долго провозился с этим делом, глядя в тонкий конец чёрного червяка. Потом он послал Навоя, Воську и пленного Акоша на подмостки, находившиеся под самой крышей. Там, толкая рычаги, троица повернула крышу так, что Лорни смог навести дальнозор на Дербенский Скол. После этого скиталец ещё некоторое время дёргал рычажки, радостно хихикал и потирал руки, как ребёнок, которому вот-вот вручат долгожданный подарок. Затем он хлопнул в ладоши и сообщил, что всё готово.

Я и рыцарь стояли у входа в ожидании: Лорни запретил нам находиться у дальнозора всем вместе, чтобы «не нагревать собой пространство». Когда мы подошли ближе, Лорни скомандовал нашим на подмостках поворачивать крышу «до наоборот». Те налегли на рычаги, и деревянная крыша покатилась по круглым каменным колодкам, скрипящим и хрустящим так, будто они рассыпа́лись в пыль под непомерной тяжестью. Мы внизу в это время поворачивали сам постамент с дальнозором. После команды «стоп» Лорни прыгнул на постамент и направил устройство на «Врата». Скиталец разглядывал что-то через тонкий конец червя с таким восторгом, что остальные невольно заразились этим хорошим настроением и сами стали гоготать и мотать головою, дивясь ребячеству своего спутника.

— Теперь ваша очередь, господин рыцарь, — улыбаясь, сказал Лорни нашему командиру.

В следующие несколько минут меня не покидало странное чувство, которое, как мне казалось, испытывает каждый, когда оказывается на рубеже времён или событий. Ощущение того, что заканчивается один мир, и наступает другой, нахлынуло на меня именно тогда, когда Ломпатри медленно ступал к устройству. Да, я недолго путешествовал с рыцарем, и я мало знал о нём. Но всё же, этот рыцарь и этот поход — вся моя жизнь. Я не помнил своего прошлого, а тот короткий отрезок жизни рыцаря заменял мне всё моё существование. Но, даже глядя на этот крохотный кусочек, несложно представить в уме всю остальную картину. Несколько дней рядом с этим человеком оказалось достаточно, чтобы разгадать всю его суть. По-крайней мере, так мне казалось тогда, за мгновение до того, как Ломпатри глянул в дальнозор. Этот рыцарь был самым умным из тех людей, которых я повстречал. И он был силён. Да, возможно, телесные силы истощились с годами, но сила воли оставалась столь же несгибаемой, как его сияющий меч. Ещё я видел, что перед лицом трудностей и опасности, Ломпатри проявлял несокрушимую твёрдость характера, воодушевляя всех, кто находился рядом. Когда мы оказывались на волосок от смерти, я чувствовал, как люди меняются, а я, мой разум, моя душа оставались непоколебимыми и спокойными. Даже если бы сама смерть заглянула мне в глаза, я остался бы спокоен и трезв рассудком. Но моё спокойствие — это лишь отстранённость, которая, скорее всего, свойственна всем нуониэлям, или же всем сказочным существам. Но Ломпатри — человек. И как все люди, он должен бояться смерти, страшиться перемен, избегать боли. Однако, выходя на открытый бой с неизвестностью, рыцарь каждый раз демонстрировал несвойственную его товарищам выдержку и ту самую твёрдость. Тело его ныло от напряжения, в душе властвовал страх, но разум оставался чист. На грани жизни и смерти разум Ломпатри представал властелином и тела и души. А если мне и удавалось узреть страх, беспокойство, тревогу или слабость в этом могучем человеке, то лишь на миг. Теперь, подходя к мудрёному устройству медленным шагом, Ломпатри тоже казался спокойным. И всё же в плавных движениях я узрел нерешительность. Он спокойно сидел с Акошем и его бандой у костра в чистом поле. Он спокойно вёл беседу с лукавившим старостой в Степках. Без всяких сомнений рыцарь выходил на битву с разбойниками туманным утром у древнего храма. Увидав друга, раздираемого волками, Ломпатри без колебаний бросился на выручку. А тут, на вершине горной цепи Чнед, перед сложным механизмом звездочёта Мирафима, великий воевода, владыка провинции Айну и подданный короля Хорада вдруг замешкал, подобно заяц, перед тем, как выпрыгнуть утром из своей норки на открытую опушку.

Ломпатри приблизился к устройству. Лорни попросил рыцаря сесть на шаткую, сколоченную наскоро скамейку из толстых, круглых, еловых веток и посмотреть одним глазом в «червя», а другой глаз закрыть. И только Ломпатри глянул в дальнозор, как тут же отпрянул от него, как женщина, открывшая сундук и увидавшая там мышь. Непонимающе, рыцарь посмотрел на Лорни, но тот лишь ласково улыбался в ответ, тыкал пальцем на дальнозор, и кивал Ломпатри, как бы говоря: «всё хорошо, так и должно быть». Во второй раз, Ломпатри смотрел в устройство уже дольше. Ему оказалось сложно держать один глаз закрытым, поэтому рыцарь приложил к нему руку. Но Лорни тут же взял рыцаря за обе руки и положил их на рычажки. Затем скиталец медленно начал переводить эти рычажки в разные положения, что вызвало у Ломпатри искренне удивление и восторг. Теперь, стало видно, что, глядя в «червя», рыцарь испытывал искреннюю радость и восхищение. Но, как и свойственно Ломпатри, он быстро опомнился и стёр с лица детское выражение счастья. Он выпрямился и протёр глаза руками.

— Воська, — скомандовал Ломпатри. — Подай карту.

Слуга выполнил поручение, передав своему господину старый кусок кожи, который Закич обнаружил в одной из сожжённых деревень по прибытии в Дербены. Видавший виды лоскуток и картой-то сложно было назвать. Но Ломпатри попросил скитальца указать, где они сейчас находятся. Лорни понял проблему рыцаря и подробно объяснил, где построена наблюдальня, и как далеко «Врата», Скол и древний храм, где жил жрец Наимир. Ломпатри кивал головой и молча глядел то на карту, то в дальнозор. Потом он вернул карту Воське и глубоко вздохнул.

— Такую бы штуковину, да во времена нашествия Белых Саванов! — воскликнул Ломпатри смеясь. — Загнали бы их обратно на острова, откуда они явились. А может, и куда подальше!

Рассмеявшись своей же шутке, Ломпатри приободрился и стал глядеть в устройство, страстно дёргая рычажки, очевидно менявшие угол обзора, открывая новые места наблюдения. Сначала мы все следили за ним с интересом. Но рыцарь всё сидел и сидел, щёлкая рычажками, время от времени восторгаясь чем-то, что видел через дальнозор. Это продолжалось так долго, что всем стало скучно. Вернулось ощущение холода и усталости, а голод с новой силой дал о себе знать. Воська раздал остатки пережаренной зайчатины, но этого, конечно же, оказалось недостаточно для того, чтобы снова ощутить чувство сытости. Когда солнце стало клониться к горизонту, Ломпатри попросил показать ему лагерь возле Скола.

— Весь форт отсюда не видать, — сказал мне Ломпатри, когда остальные занимались перенаправлением устройства. — Но то, что я видел, вызывает больше вопросов, нежели ответов. Форт хоть и называется «Врата», но ворота как с одной стороны, так и с другой, которая смотрит на Сивые Верещатники, нисколько не примечательны. Странно всё же, отчего они так назвали этот форт? Люди внутри не вооружены; только на стенах и за стенами. Что находится в укреплении внутри стен, конечно, не видно. Возможно, детей держат там. Но всё же я не увидел признаков присутствия большой группы пленных. Зато теперь я знаю, как устроен этот форт. И всё же дети должны быть там. Глянем сейчас на эти штольни, и, если ничего странного нет — двинем на «Врата».

Ломпатри говорил всё это не столько мне, сколько самому себе. Рыцарь полностью погрузился в раздумья и планирование. И что-то не давало ему покоя. Понятные и видимые лишь ему одному причины и следствия всего предприятия не сходились. Ломпатри чувствовал и понимал — что-то он всё же упустил. Лорни продолжал настраивать дальнозор, а рыцарь ходил взад-вперёд, бубня себе под нос единственное слово: «неразумно». Он повторял это слово вновь и вновь, пока Лорни не окликнул его. Ломпатри поспешил сесть на уродливую скамейку, уткнулся в устройство и стал лихо управлять рычажками, с такой лёгкостью, будто бы делал это всю жизнь. Лорни предупредил рыцаря, что солнце уже садиться и скоро ничего будет не видать. Но на этот раз наблюдение продлилось лишь несколько минут.

— Подземные твари! — воскликнул Ломпатри, подпрыгнув на скамейке. — А ну глянь!

Мы с Лорни приблизились к нему. Тут же подоспел и Навой. Сначала Лорни посмотрел в устройство, затем старый солдат, а потом и я заглянул в эту чудо-машину. Сказать, что я удивился — ничего не сказать. Я действительно увидел то, что находилось на расстоянии нескольких дней пути. Поселение у подножья Скола выглядело так, будто лежало у меня на ладони; небольшой лагерь из нескольких халуп. Одна из построек выглядела вполне прилично, а другие больше походили на сараи для дров. Через лагерь строем шли сутулые фигуры, несущие каждая по большому камню. Эти камни они сбрасывали в овраг. По дну оврага бежал ручеёк. На излучине я увидел несколько фигур в белых одеяниях. Они охраняли группу детишек, возящихся в воде — видимо, стирающих что-то.

— Это они! — услышал я голос Навоя.

— Нашли! Отлично у нас получилось, правда, господин рыцарь? — радостно спросил Лорни. Но Ломпатри не ответил.

Я повернул правый рычажок и волшебный «глаз» повернулся чуть левее, открывая то, что ещё миг назад оставалось недоступно кругозору. Когда я повернул левый рычажок — «глаз» поднялся вверх, открывая земли, лежащие за лагерем возле Скола. Но при этом всё помутнело и пришлось поворачивать ещё один небольшой рычаг, чтобы снова всё выглядело чётко. Этот последний рычажок был соединён с хитрым механизмом, изменяющим положение одного из ледяных блинов. Именно от его положения и зависела чёткость того, что я видел. Четвёртый рычажок двигал ещё один блин. От него зависло то, как широко я видел перед собою. Когда я стал двигать им, поселение у скола стало уменьшаться, и вскоре я видел уже весь лес. Когда я отвёл блин ещё дальше — я увидел и часть самого большого предмета в Дербенах — часть Скола. Красота и необычность этих гор поразили меня. Солнце уже касалось горизонта, и поэтому каменные склоны гиганта окрасились в холодные, мрачные тона грядущих сумерек. Верхушка же склона ещё горела ярким жёлтым цветом, напоминающим пожар. Там на вершине стоял осенний лес, ещё не потерявший золотую листву. Это буйство красок так захватило меня, что я, методом проб и ошибок, начал поворачивать механический глаз невероятного устройства. И хотя меня переполнял восторг и удивление — я не пропустил то, что происходило вокруг меня в эти последние моменты.

Когда Ломпатри отошёл от дальнозора, а я занял его место, Навой, Воська и Акош решили, что дело сделано, и пора двигаться в путь. Они спустились с подмостков. Я не видел происходящего, но слышал, как Лорни, не умолкая, бормочет себе под нос что-то про грядущую дорогу, сохранность устройства и про то, что не уйдёт, пока не разберёт и не сложит здесь всё по полочкам. Воська его подбадривал словами о том, что всё будет в порядке, и постоянно обращался к своему хозяину, спрашивая о распоряжениях. Но Ломпатри не отвечал слуге. Его голос я услышал только через некоторое время. Рыцарь разговаривал с Акошем. Они стояли рядом, голоса их звучали тихо, как при спокойной беседе.

— Неразумно, — сетовал Ломпатри, — всё это совершенно неразумно. Я не вижу всех ходов. Даже видя всё место действия, я не узрел всех передвижений и чаяний. Ты не говоришь мне всего, что знаешь.

— О, рыцарь, вы гораздо умнее меня, — тихонько отвечал ему Акош, но всё же достаточно отчётливо, чтобы я смог различить каждое слово. — Я молчу лишь потому, что не знаю, что вы хотите услышать. Спрашивайте — всё поведаю.

— Какая страсть! Откуда? Неужто подзабыл, как силился меня поджарить?

— Не взыщите, о, рыцарь, — снова отвечал Главарь. — Одну вещь я знаю лучше, чем вы — разбойников. Эти люди совсем не такие как рыцари. Вот с этим, — Акош показал Ломпатри свои изуродованные, беспалые руки, — я не прожил бы и трёх дней среди них. Они чуют слабость за версту, бегут на неё, как волки на беззащитную добычу, а затем уничтожают или подчиняют себе. Они как звери — стелятся перед сильными и пожирают слабых. Три дня. Дольше среди них я бы с такими руками не прожил. Выйдя из той кровавой избы в Степках, я принялся считать дни. И когда я дошёл до четырёх, я не поверил в то, что со мною происходит. А потом настал и пятый день, и шестой. И вскоре я понял самое важное в своей жизни: есть два разных человека. Один — зверь, как разбойники там в лесу. А второй — человек, как вы. С правилами. Эти правила и есть добро, потому что они сохранили мою никчёмную жизнь. Мне никогда не стать таким человеком, но я буду служить вам, и учиться изгонять из себя зверя.

— Для этого нужна воля, а у тебя её нет, — холодно ответил рыцарь на сердечные признания Акоша. — Но ты можешь рассказать мне всё до мельчайших подробностей о том, что происходило с тобой и твоим отрядом до того, как мы встретились первый раз. И самое главное, что происходило с тобой перед тем, как мы сошлись в Степках. Всё до мельчайших подробностей! Это важно, Акош!

Затем Ломпатри заговорил с Навоем и Лорни.

— Вы видели этого наглеца в моём пурпурном кафтане? Разгуливает по тому лагерю, как ни в чём не бывало, — негодовал рыцарь. — Этот негодяй даже не догадывается, что я с ним сделаю, когда сорву с него свои одежды!

— Господин Ломпатри, возможно письмо короля Хорада всё ещё в потайном внутреннем кармане, — предположил Воська.

— Этот проныра уже обшарил все карманы, будь спокоен! — ответил рыцарь. — Но, если он и нашёл письмо, поверь — эта крыса расскажет мне, куда его дела.

— Господин нуониэль! — обратился ко мне Лорни, подойдя вплотную и положив руку мне на плечо. — Вы слишком забрали влево. Позвольте, я верну вас на штольни.

Он сказал что-то ещё, но последние слова я уже не различил. Не потому, что он говорил неразборчиво: увиденное в дальнозор, заставило меня почувствовать то, что я обычно ощущал во снах — явь, разговоры, запахи, ощущения — всё отступило, освободив место миру снов. Это случилось потому что, снуя взором под сенью золотых, оранжевых и даже красных крон, я случайно наткнулся на крошечную опушку, за которой стояла старая покосившаяся хижина. Дербенский Скол, упавший с небес был столь высок и неприступен, что никто за десять лет не смог покорить его вершины. Откуда же там эта хижина? Почувствовав, как моих рук коснулись кисти Лорни, я напрягся. Он хотел повернуть рычажки туда, вниз, где нет раскрашенного волшебными цветами леса и этой хижины. Я воспротивился. Что это за лес? И что это за строение? Тайное убежище нашего скитальца Лорни? Если он так забеспокоился, когда понял, что я разглядываю вершину Скола, то парню явно известно об этом месте, и он не желает, чтобы кто-то ещё узнал о нём. Но в следующий миг способность рассуждать покинула меня окончательно. Приблизив взор к хижине, я увидел, что ветхое строение покоится на основании из чёрного камня — того самого, из которого сложена чёрная башня в моих снах. И тут, откуда-то из моей головы вдруг стало пробиваться нечто огромное, всепоглощающее, важное и незаменимое настолько, что жизнь без этого и не жизнь вовсе. Я много раз испытывал это прежде в моменты перед тем, как пробудиться ото сна. Действительность накатывает на сознание волнами. Сначала это маленькие волны, которых ты и не замечаешь, но потом они становятся всё больше. Ты теряешь способность двигаться, говорить, видеть, понимать. И последняя волна обрушивается на тебя и выкидывает из сна в новый день. Теперь же, с каждым ударом сердца, подобные волны накатывались на меня, пробуждая мой разум от той спячки, в которой я находился с тех пор, как себя помню. Моё дыхание спёрло, и мною овладел страх «проснуться» от жизни в смерть. Вздрогнув, я повернул один из рычажков и дальнозор сместил своё поле зрения в сторону. Я увидел другую часть опушки в цветном лесу. Здесь из желтеющей травы виднелись обломки стены, выложенные из того же чёрного камня. И на этих камнях стояло чёрное существо, которое я видел во сне. Только сейчас я увидел его не в тумане сновидения, а чётко и целиком. Оно стояло там живое, наяву. Оно было ниже меня головы на две. Позади от плеч до камней и далее до золотистой травы тянулись объёмные чёрные крылья. Теперь я знал, кто это. Я знал, что это происходит на самом деле. Я смотрел на такое же сказочное существо, как я, только с другим названием — не нуониэль. Название я знал тогда, до ранения, а теперь, я оказался так близок к тому, чтобы вспомнить. Я чувствовал, что повернись это чёрное существо ко мне лицом — я вспомню и его название, и название всех других вещей, которые окружали меня раньше. Я вспомню и своё имя. Мои долгие и тревожные сны пронеслись у меня в голове. Теперь я думал о свете, струящемся по щекам из глаз чёрного создания. И стоило мне представить себе его огромные, залитые светом глаза, как существо шевельнулось, повело плечом и обернулось, устремив свой взор прямо на меня. Грубые черты лица этого сказочного существа поражали. Маленькие, совершенно обыкновенные глаза заставили вопрошать вновь и вновь о том, куда же подевался тот дивный струящийся свет из моих снов! Я оказался в недоумении оттого, что это чёрное существо предстало взору хоть и чрезвычайно похожим, но не тем прекрасным созданием, которое я встречал во снах. И вдруг всё это стало совершенно неважно. Потому что в следующее мгновение я вспомнил, кого видел во сне. Я вспомнил, почему именно оно мне снилось. Вспомнил, где находится та самая башня и чёрного агата. Я знал, зачем нуониэли делают ножны из бересты. Знал, почему у меня с собой так много карт.

— Господин нуониэль! — донёсся до меня крик рыцаря Ломпатри.

Мои мысли вернулись на вершину холодной горы. Меня окружали встревоженные люди. Воська подавал щит своему господину. Лорни вытаскивал из сапога припрятанный там ножик. Навой подпирал балкой входную дверь, кричал что-то про две дюжины разбойников. И посреди этой сумятицы — Ломпатри, с мечом в руках, тревожно выкрикивающий мне: «господин нуониэль»… Но теперь ни Ломпатри, ни все его спутники, ни те две дюжины разбойников за дверью не имели для меня никакого значения. Теперь я помнил и знал всё, что должен помнить и знать каждый, будь он человек или иная «зверушка». Я запустил руку в подорожную сумку, нащупал там бутылочку с отваром, откупорил её и выпил холодную жидкость.

— Господин нуониэль! — снова обратился ко мне рыцарь, но теперь в его голосе ощущался настоящий страх. Великий воевода Атарии боялся того, что я перестал быть просто господином нуониэлем. И он был прав. И дабы он узнал это наверняка, я, прокашлявшись и сделав громкий вдох, назвал ему своё имя.

продолжение следует...

Глава 14 «Тимбер Линггер»

Многие сказания о драконах, колдунах и рыцарях начинаются в питейном доме. Здесь в полумраке толстый половой — владелец заведения, грустит, лениво отгоняя мух. Редкие посетители разных мастей сидят за липкими столиками. Жёлтый огонь горелок освещает морщинистые и щетинистые лица. Из окна, затянутого бычьим или козьим пузырём еле пробивается дневной свет; в его тусклых лучах пляшут пылинки. Почему же барды и рассказчики начинают свои истории в таких скучных местах? Что такого захватывающего в питейных домах, которые в Вирфалии называют раскатистым словом «кружало»? Чтобы это понять, достаточно присмотреться к самим сказочникам и бардам, которые любят драконов, волшебство и прочих невероятных единорогов. Обычно это добрые и милые люди, которые сами в жизни и мухи не обидят. Им в радость мечтать о далёких землях, прекрасных принцессах и рыцарях в сияющих доспехах. Такие барды с нежными руками, тонкими пальцами, заточенными под перебирание струн музыкальных инструментов, никогда не странствовали дальше родных провинций. Эти воспитанные люди в жизни не видели диких зверей, хладнокровных бандитов, коварных злодеев и затхлых пещер. Единственное место в их спокойном и безопасном мире, где можно ощутить тревогу, почувствовать вкус иной жизни — питейный дом. Это та самая пещера, где живут чуждые бардам существа. Именно тут можно наткнуться на грязные сапоги, топтавшие далёкие земли. Здесь от табачного дыма режет глаз, от хмеля туманит взор, а от бранных слов простого люда на душе становится тоскливо. Это место, где бард с тонкими пальцами, сделанными для того, чтобы ласкать лютню, чувствует себя одиноким.

Историю рыцаря Ломпатри тоже следовало начать именно с такого кружала в вирфалийской провинции Крестовь. Сама провинция — место не менее интересное, чем Дербены. Если Дербены — самая северная провинция всего Троецарствия, то Крестовь — тоже самая северная провинция, уступающая только Дербенам. Другими словами, Крестовь — мертвецки-скучное захолустье. Но самое любопытное здесь то, что местные жители считают свою соседку — самую-самую северную провинцию — малолюдным, диким и унылым местом. В то время как всё остальное Троецарствие считает именно провинцию Крестовь таким вот захолустьем. Звучит запутанно, но при путешествии в Крестовь эти вещи стоит знать назубок. Ведь каждый раз в бытовых спорах с иноземцами, жители провинции Крестовь напоминают, что они — не край света, а что есть ещё и Дербены — и вот там-то и живёт настоящая «деревня»; ну а от их границы до стольного града Идрэна всего три с половиной дня пути. Но, как назло, иноземцы для подобных разговоров, в большинстве своём, попадаются такие, которые никогда не слышали о Дербенах и в ответ лишь снисходительно улыбаются недалёким простакам. Местные, конечно, догадываются, что подобные улыбки смахивают на насмешки, но открыто об этом не говорят. Зачем обижать редких иноземцев-путешественников, забредших в их край? Других-то путников нет, а поговорить с новым человеком страсть как охота. Пусть уж улыбается!

Рассказ о человеке всегда стоит начинать с момента его рождения, а ещё лучше немного загодя. Но в случае рыцаря, именно тот день в кружале можно считать началом всей истории. Ломпатри вместе с верным слугой томился в дальнем гулу питейного дома и водил кончиком ножа по грязной столешнице, оставляя в толстом слое старого жира белую бороздку. Скрипнула входная дверь. Из ярких лучей погожего дня появился Закич, радостный и довольный собой.

— Вот видишь, рыцарь, что бывает, когда такому толковому парню, как я платишь вовремя! — заявил коневод, подсаживаясь к спутникам.

— Бывает то, что ты шляешься невесть где, и пропиваешь заработанное, — буркнул в ответ Ломпатри.

— Нет! — лицо Закича расплылось в простодушной улыбке. — Я его нашёл!

— Не томи! Докладывай! Не люблю загадки, — рычал командир.

— Слухи про ту странную компанию — помните? Видели их местные. На Стольном Волоке. Сюда в деревню — не пошли. Если поторопимся, перехватим на распутье на полночной дороге.

— Сколько их? Трое, говорят? — спросил Ломпатри, хотя уже знал ответ. — Что местные гуторят: высокая эта троица, али низкорослая?

— Говорят, с виду люди как люди, — ответил Закич.

— Значит, за гномов не сдать, — тяжело вздохнув, заметил Ломпатри.

— Но один из них всё время лицо прячет — капюшон у него на голове. Даже когда солнце палит, как сейчас, — добавил Закич.

Ломпатри поднялся.

— За колдуна сойдёт, — как-то грустно заметил рыцарь и направился к выходу.

— Это около десяти серебряников! — радостно сказал Закич, спеша за Ломпатри. — Потом припасов добудем, да и жалования можно выплатить на несколько недель вперёд.

— Но мне не к спеху, — смеясь, заметил Воська.

— К спеху — не к спеху, а монета к монете! — подняв указательный палец вверх, ехидно заметил Закич. — Что бы ты, господин рыцарь, без меня делал!

— Рачительствовал, — резко отсёк Ломпатри и вышел из кружала на залитый солнечным светом двор.

Через несколько минут Ломпатри и Закич выехали из деревни, оставив Воську впрягать коней в телегу и догонять их по северной дороге, ведущей через холмы к Волоку. Из деревни шло всего две дороги — та, по которой путники въехали — южная, и та, по которой они собирались деревню покинуть — северная. Глупый и старый Воська внимательно выслушал наставления хозяина о том, куда ехать и когда.

Стоял один из тех деньков осени, когда солнце на прощание светит чуть сильнее, а тёплый ветер, перед тем, как уступить место холодному, ещё разок пролетает над землёй, лаская отяжелённые плодами садовые деревья. Рыцарь и коневод прошли по песчаной дороге около часа. Дрожка вилась меж холмов, усаженных яблонями, источающими приятный аромат плодов. Она то поднималась, открывая раздолье северной окраины провинции, то опускалась в низину, где в тёплом безветрии и полуденной тишине на путников накатывала дрёма. Да, да! Несмотря на то, что путники ехали на столь неспокойное для души дело, дрёма одолевала их, заставляя смятённые сердца биться медленнее. Когда они поднялись на очередной холм, то увидели смычку песчаной дороги со Стольным Волоком. Там к смычке приближались три фигуры.

— Говорил же, успеем перехватить! — возрадовался Закич.

— Вот теперь уж не болтай, каналья — дело делаем, — хмуро ответил Ломпатри и протянул руку своему коневоду.

Тот подал рыцарю стяг. Ломпатри расправил его и над холмами, на осеннем ветре затанцевал силуэт белого единорога.

— А если он на самом деле не колдун? — спросил Закич. — Гвардейцы ведь в таких случаях не спрашивают. Повесят простого человека ни за что.

— А если ты на самом деле не коневод? — посмотрев в глаза Закичу, спросил в свою очередь рыцарь. — Я в твои дела не лезу, вот и ты в чужие не лезь.

Ломпатри направил коня вниз к перепутью. Подъехав к незнакомцам, рыцарь осадил коня. Троица эта оказалась незаурядной для Стольного Волока: двое стариков в грязных накидках, непонятного цвета и рослый парень в зелёном плаще с капюшоном. Этот шёл впереди. Старики следом волочили тяжёлый сундук, с приделанными к нему маленькими колёсами и жердями, из-за которых вся эта конструкция походила на тачку с крышкой. Когда Ломпатри остановился перед ними, один из стариков поспешил приблизиться к рыцарю и заговорил:

— Несите свет сквозь тьму, господин рыцарь, — вымолвил старик вежливым голосом и стал учтиво кланяться, чуть выворачиваясь при наклоне вправо, как это делали только те, кто принадлежал к благородным сословиям.

— Кто вы такие? — громко спросил Ломпатри, когда понял, что этот старик более ничего не собирается говорить.

— Мы простые путники, господин. Следуем на полночь по Стольному Волоку. Законов не нарушаем. Из добра - только походные вещи, — учтиво ответил старик и снова отвесил вежливый поклон.

— Среди вас нелюдь, — решительно заявил Ломпатри.

Старик поднял глаза на рыцаря, затем обернулся на своих спутников и, как показалось Ломпатри, не забыл кинуть взгляд на Закича, который тоже потихоньку спускался к перепутью.

— Мой господин… — начал объяснять старик.

— Я не твой господин, холоп! — резко оборвал его Ломпатри. — А был бы твоим, высек бы немедленно! Теперь посторонись! Этот нелюдь будет доставлен в стольный град и передан суду. Там решат, что с ним делать.

— Господин рыцарь — вы безумец, — отчаявшись вразумить своего собеседника, проговорил старик спокойным голосом.

— Следи за языком, холоп! Я ведь могу его отрезать! — ещё громче закричал Ломпатри, вонзил штандарт со стягом в землю и обнажил меч.

— Этот господин — нуониэль. Причём самый могущественный, — сказал старик. — Вы умрёте раньше, чем успеете поднять свой меч!

— Прочь с дороги! — отчётливо скомандовал Ломпатри. Старик послушно посторонился. — Покажи своё лицо, путник! — обратился рыцарь к нуониэлю.

Говорят, что исход битвы зачастую решается ещё до начала сражения, и гениального воеводу отличает то, что он умеет одерживать победу до того, как вступит в бой. Те, кто верят в сказки — например барды, которые ужаснее местного кружала ничего в жизни не видели — соглашаются с этим утверждением, не вдаваясь в его суть. Более приземлённые люди, которым не свойственно размышлять о том, что невозможно пощупать руками, но у которых есть опыт сражений в качестве солдат, тоже поймут данный постулат, хоть и не смогут его объяснить. А вот упёртые болваны, не верящие ни сказкам, ни суровому опыту других людей, сожмут нелепую гримасу и твёрдо заявят, что до начала сражения ни одна душа в мире не может знать его исхода, ибо будущее неведомо. Ломпатри в сказки не верил, но и болваном его назвать невозможно. Он точно знал, как выигрывать сражения любой сложности и любого масштаба, от многотысячных побоищ, до дуэлей. В тот погожий осенний день на распутье, рыцарь находился в прекрасном настроении и отличной форме. Он был сыт, бодр и свеж. В левой руке он держал оживальный щит и заодно поводья верного коня, в правой руке — длинный, сияющий меч. Его грудь покрывала тонкая кожанка, с тиснением в виде гарцующего единорога. Мягкие сапоги только что отремонтированные Воськой плотно прилегали к голенищу, волосы удобно прибраны назад. Ломпатри знал, что ему с руки победить кого угодно. Но то касалось людей, а на этот раз перед ним стоял кто-то, кто человеком не являлся. Ломпатри уже доводилось сдавать гвардейцам карликов и дурно-пахнущих стариков, выдавая их за сказочных существ или волшебников. В таких случаях и он, и гвардейцы знали, что это никакие не сказочные существа, а простые неудачники, попавшие не в то время не в то место. Но пока ненависть ко всему чуждому кипела в людях, подобные происшествия оставались в ходе вещей. Теперь же перед ним оказался некто, с кем раньше рыцарь никогда не встречался. Он слышал о неких нуониэлях, которые живут далеко на юге — ещё дальше странного края Айседолиса, где всяких существ полно, и докуда неприязнь к причудливым созданиям ещё не дошла. До этого дня Ломпатри не видел ни одного нуониэля, но то, что у этого существа, так же, как и у людей, будет голова, уши и пара глаз, рыцарь знал точно. А если есть глаза, то в них можно различить страх, неуверенность, браваду или же безумие. Ломпатри понимал, что, если этот невиданный доселе нуониэль послушается его, скинет с головы капюшон и покажет глаза — победа будет за владыкой провинции Айну. И вот медленно сдвинув капюшон назад, нуониэль повёл головою вправо, поправив веточки, украшавшие его макушку вместо волос. В тот день, на ярком осеннем солнце иголочки лиственницы, уже подёрнутые желтизной, горели ярче обычного, радуя мир последним всплеском своих насыщенных красок. Удивление переполнило рыцаря в тот момент, когда он увидел столь необычный покров головы. Всё же, Ломпатри взял себя в руки и сохранил серьёзность в своём взоре. Ниспадавшие на правое плечо нуониэля веточки, мягкие, тонкие и пластичные, как будто это вовсе не дерево, а тонкие косы с вплетёнными в них иглами, выглядели и жутко и прекрасно. С одной стороны, сами веточки были красивы, но, приглядевшись к тому месту, где они касались головы, чувство прекрасного отступало перед неестественностью. Шероховатость головы, трещинки и местами сухая кожа с выросшими из неё подобно рогам ветками напоминала образы тех больших, бесшерстных животных, которых лучше рассматривать издалека, нежели приглядываться к ним с близкого расстояния. В несомненной красоте кончиков веточек терялись их корни, начинавшиеся так, как начинается у носорога рог или как у слона — хобот. Странно и непривычно. Своим орлиным взглядом Ломпатри вмиг разглядел лицо нуониэля во всех деталях. Сказочное существо оказалось почти стариком; по людским меркам лет пятидесяти четырёх, пятидесяти пяти. Лицо покрывали немногочисленные, но глубокие морщины. Под густыми бровями, то ли из толстых зеленоватых волос, то ли из тонких коричневатых травинок, рыцарь различил спокойный взгляд. Ломпатри еле-заметно улыбнулся: ведь нуониэль послушался и снял капюшон. Победа одержана ещё до начала схватки! Но в тот же миг нуониэль медленно перевёл свой взгляд чуть ниже, прямо на кирасу, закреплённую за спиною рыцаря на крупе лошади. Там лежала та самая дорогая сердцу и действительно хорошая кираса, в которую рыцарь облачился бы, замени Воська вовремя кожаные ремешки, стёршиеся и порвавшиеся ещё две недели назад. Ломпатри и сам глянул на кирасу. Огрызок старого кожаного ремешка торчал в сторону прямо из-под начищенного до блеска металла. Дороговизна доспеха была видна за версту, и то, что этот доспех лежал упакованным на лошади, а не защищал грудь рыцаря, который собирался силой решать вопрос на перекрёстке, говорило о многом: вся судьба последнего года странствий рыцаря отчётливо читалась в этой бесхозной кирасе со старыми ремешками. И когда Ломпатри вновь глянул на нуониэля, рыцарю стало понятно, что это не он, а сказочное существо только что одержало победу в битве, которая неизменно происходит до сражения и решает исход оного.

Деваться некуда: меч обнажён, и момент требовал сражения. Но тут произошло то, что отложило смерть Ломпатри и определило его дальнейшую судьбу. Из-за поворота за холм в солнечной дымке песчаной дороги показался всадник. Он стремил своего коня рысью прямиком к перекрёстку. В руках он держал синий стяг с белой стрекозой. На конце стяга красовалась длинная синяя лента, развивающаяся по ветру аршина на три за всадником. В Вирфалии такие ленты вешали на стяг в том случае, если сам представитель рода лично присутствовал в отряде. Приблизившись к перекрёстку, всадник остановился. Ломпатри заметил, что нуониэль всё ещё смотрит на него самого и не отводит взгляд ни на миг. «Боится, что, если отвернётся, я сразу же атакую его, — подумал Ломпатри. — Видать, матёр». Не успела пыль осесть, как из-за холма появилась группа всадников, человек в тридцать. Когда они подъехали к перекрёстку, от них отделился один в красивом шлеме, увенчанным белыми перьям. Он расстегнул шлем, снял его, а затем снял и подшлемник, которым вытер свою облысевшую голову. Это был рыцарь Гастий из рода Аркиров — двадцатилетний парень, унаследовавший от предков как лысину, так и дурной нрав вкупе с абсолютно непримечательной историей своей фамильной линии. Всё же, несмотря на спесь, присущую всем из его рода, Гастий, как и подобает настоящему рыцарю, заговорил первым. По рыцарским законам поведения именно подъехавший рыцарь должен первым приветствовать всех, кто уже закончил движение к месту встречи и ожидает последнего.

— Счастлив видеть всех вас, путники, — громко произнёс Гастий своим звучным, но неприятным голоском. Ломпатри покоробило то, что этот вирфалийский рыцарь, обратился не к нему в частности, а ко всем присутствующим. В прошлой жизни Ломпатри не оставил бы подобное отношение безнаказанным даже от представителя самого невоспитанного рода, каким и слыл род Аркиров.

— Премного рады, — ответил Ломпатри, как подобает по всем правилам. — Наше счастье столь же огромно, как ваше, господин Аркир.

— Гастий Аркир, к вашим услугам, — отвечал лысый рыцарь. С каждой секундой Ломпатри терял самообладание: этот нахал ответил на фразу, но не добавил в конце требуемого всеми писаными и неписаными правилами обращения «господин». Для дуэли этого может быть и маловато, но требовательного к этикету Ломпатри формальности никогда не останавливали. Однако сейчас, когда за спиной смутьяна блестело на солнце три десятка копий, Ломпатри проглотил оскорбление.

— Среди вас есть одна дрянь, которую некоторые называют сказочной, — снова заговорил Гастий, глядя на стоявшего к нему спиной нуониэля. — Пусть нелюдь назовёт себя!

Нуониэль спокойно повернулся к Гастию. Тот старик, спутник нуониэля, что разговаривал с Ломпатри, поспешил к молодому рыцарю.

— Господин Аркир, будьте милосердны, — начал он, касаясь сапога Гастия. Спесивый рыцарь вынул ногу из стремени и ударил старика сапогом в грудь. Тот упал в дорожную пыль и закашлял, жадно хватая воздух. Второй старик подбежал к своему товарищу и стал оттаскивать его с пути.

— Оставь, Говруша, — сопел упавший старик своему другу. — Не дай им этого сделать. Его спасай!

— По закону этой земли, ты должен быть полонён! — снова обратился Гастий к нуониэлю. — Ты отправишься с нами в Идрэн, где выяснят человек ты или тварь.

С каждым словом Гастия что-то странное происходило в душе Ломпатри. Старый рыцарь был унижен и оскорблён всем своим бедственным положением, которое терпел почти год. Теперь же к этому добавилось и пренебрежительное отношение рыцаря, который бы раньше почёл за честь просто находиться с Белым Единорогом в одном помещении. Но больше всего Ломпатри коробило то, как этот лысый урод говорил с нуониэлем. С тем, кто только что одержал победу, сделав всего лишь один взгляд на неготовую к бою кирасу. Старый рыцарь хоть и не считал нелюдя ровней себе, всё же отдал должное твёрдому духу нуониэля.

— Господин Гастий, — заговорил Ломпатри, спешившись и спрятав свой меч в ножнах, — честь и хвала вам за орлиный взор, охватывающий всё до окоёма. Это действительно сказочное существо, и место ему в Идрэне, на допросе. Именно с этой целью я и остановил его здесь на перекрёстке, чтобы пресечь вольные странствия и лично доставить в стольный град к трону короля Девандина.

— Я благодарю вас за бдительность, — ответил Гастий, снова не добавив обращения «господин». — Я передам дяде Девандину, что род Сельвадо поныне чтит законы нашего края и готов в любую минуту задержать тусветную тварь, чтобы предать справедливому суду.

— Честь быть упомянутым при дворе короля Девандина поистине велика, — отвечал Ломпатри. — Мне стыдно, что я не смел и надеяться на такое благородство с вашей стороны. Ведь ваше благородство не знает границ. Как я могу позволить себе продолжить путь, зная, что доблестный рыцарь и племянник короля Девандина прервал своё странствие, только ради того, чтобы тащить преступника на суд? Мои дела подождут, и я позабочусь о том, чтобы этот нелюдь без промедлений оказался в столице.

— Сельвадо! — засмеялся Гастий. — Если вам нужны деньги, обратитесь к Кирки — он выдаст вам за голову этого ветковолосого. Кирки!

К Гастию подкатил полноватый тип с бледным лицом. Это был Кирки, счетовод Гастия.

— Двадцать медяков, господин Гастий, — безразлично заявил Кирки, глядя на своего хозяина и бесцеремонно лузгая какие-то семечки. — Да, двадцати вполне за этого старикашку.

— Это щедрое предложение, господин, — сказал Ломпатри уже совсем другим тоном. — Сколь рад был бы я принять его! Но вы примите мой отказ, господин Гастий. Я первым остановил сказочное существо. Я имею полное право полонить его и вести в стольный град.

— Какое право, Сельвадо! — махнул на рыцаря рукой лысый нахал.

— Вы забываетесь, господин! — озлобленно заявил Ломпатри, сделав несколько шагов вперёд и поравнявшись с нуониэлем. — Ваша речь неучтива!

— Слышали это? — громогласно вопросил Гастий, обращаясь к своим людям. — Оказывается, в Атарии теперь не только благородные знают, что такое учтивость, но и те, кого и рыцарем-то назвать язык не повернётся.

— Я помогу вашему языку повернуться, после нашей с вами дуэли, — ответил Ломпатри, когда напускной смех сопровождающих Гастия начал стихать.

— Рыцарь не может выходить на дуэль с кем попало, — сказал Гастий. — Даже если этот кто-то нарисовал на куске ткани символ несуществующего нынче атарийского рода, чья слава угасла, как угасает жизнь юной девы, нелепо простудившейся после бездумной поездки на охоту в холодный осенний день.

Ломпатри на это ничего не ответил. Он сжал губы и закивал головою так, как кивают люди, которые согласны со всем, что им сказали и ничего больше не могут добавить.

Закич наблюдал за разговором, медленно спускаясь на своей Дунке к перекрёстку. Позади раздался знакомый скрип телеги; это поспел Воська с поклажею. Закич обернулся лишь на мгновение, а когда снова глянул на перекрёсток, битва кипела во всю.

Как только Ломпатри кинулся на Гастия, перед ним возникли три всадника верхом на хороших вороных жеребцах. Щит рыцарь оставил на коне, повесив на специальное крепление у седла. Поэтому Ломпатри яростно орудовал своим сияющим мечом, взявшись за него двумя руками. Первым ловким движением он перерезал горло одному из жеребцов. Второму животному он ударил в нос гардой меча, третьему вонзил клинок в шею. Два коня упали, корчась в агонии. Всадники оказались с придавленными ногами на земле. Третий всадник, чьего жеребца рыцарь ударил в нос, был ещё в седле. Лихой малый даже успел атаковать Ломпатри, сделав несколько ударов. Но матёрый рыцарь с лёгкостью отразил их и, подойдя вплотную к всаднику, вогнал ему меч под рёбра, в месте, где кожаная броня перевязывалась тесьмою.

Воины Гастия заробели. Они стояли в нерешительности, глядя, как Ломпатри подходит к одному из поверженных всадников. Тот лежал на земле, отчаянно пытаясь дотянуться до отскочившего меча. Поняв, что над ним возвышается рыцарь, всадник замер и затаил дыхание.

— Моя Илиана выезжала со мной на охоту не холодным осенним днём, а летом! — свирепо сказал Ломпатри и со всей силы топнул по горлу всадника, сломав бедняге шею. Хруст мягких костей вместе с непонятным звуком, успевшим вырваться изо рта всадника, сняли оцепенение с людей Гастия.

— Убить! — закричал вирфалийский рыцарь, обнажив благородный меч.

Теперь в дело пошли не только мечи, но и копья, большие круглые щиты, топоры и луки со стрелами. Ломпатри метнулся назад, к коню; рассчитывать на то, что ещё есть время оказаться в седле он не смел — но дотянуться до щита стоило попытаться. Краем глаза рыцарь заметил, как нуониэль отпрыгнул с пути надвигавшихся на него конных воинов. Сказочное существо нырнуло с песчаной дороги, упав в густую траву. Затем Ломпатри схватил свой щит и еле успел прикрыться от кавалерийской пики: всадники уже настигли свою жертву и, не останавливаясь, устремились дальше по дороге, чтобы развернувшись, снова обрушить на Ломпатри сокрушительные удары своих древковых оружий. Конь рыцаря испугался суеты и снялся с места. Ломпатри еле успел схватить шлем. За всадниками на рыцаря навалилась куча спешившихся воинов. Обмундирование на них было не первой свежести, но сноровка выдавала в них опытных солдат. Короткие булатные мечи и круглые щиты приближались, сверкая точёной сталью на ярком осеннем солнце. Рыцарь нахлобучил шлем, в который уже был вложен подшлемник, и не стал его застёгивать; времени не осталось — настал миг, чтобы поднимать щит. Закрываясь щитом, глядя из-под плохо-надетого шлема, Ломпатри еле различал, что происходило вокруг. Он видел лишь узкую полосу дороги, где пешие воины отчего-то смялись и более не двигались на него. Ломпатри обернулся, успев за мгновение оценить расстояние до всадников позади и расстояние до своего коня, стоявшего теперь в высокой придорожной траве. Все враги оказались достаточно далеко. Поймав момент, рыцарь поправил свой шлем и, наконец, застегнул его как следует. Рыцарь приготовился принять бой. Но не он один теперь сражался с вирфалийскими солдатами. Нуониэль, пропустивший мимо себя конницу, вернулся на дорогу и остановил надвигавшихся на Ломпатри солдат. Нуониэль кинулся на врагов, не имея к этому, по мнению обычных людей, никаких мотивов. Нуониэль мог бы просто отсидеться в высокой траве, или же пуститься наутёк. Но для Ломпатри мотивы нуониэля являлись очевидными. Однако важнее мотивов для рыцаря оказались выводы об этом существе. Белому Единорогу стало ясно и то чувство, которое зародилось в нём в мгновение, когда Гастий стал называть нуониэля тварью. Воин, который стоит один против всех, не тварь. Твари те, кто гурьбой идут на одного.

Ломпатри пытался сосредоточиться на сражении, но нуониэль не переставал забирать всё внимание на себя. Этот худощавый мужчина, которого впору бы назвать старичком, плотно ввязался в дело с вирфалийцами. Кое-кто из них уже глотал пыль, ползая на четвереньках, а этот лихой малый с веточками вместо волос даже не обнажил меча. Он бил наотмашь схороненным в берестяные ножны оружием. Двигался нуониэль со скоростью пятнадцатилетнего юнца, не отяжелённого гнетущим доспехом. Удары сыпались на вирфалийцев один за другим, а враги ничего не могли поделать. Кто-то падал, некоторые отступили и не решались подойти ближе. Остальным попадало, причём так сильно, что бедняги теряли равновесие не в силах даже стонать от боли. Один из вирфалийцев, сам того, видимо, не ожидая, парировал удар нуониэля, разрубив его ножны пополам. Нижняя часть ножен упала, обнажив половину тонкого, изогнутого клинка. Нуониэль снял и верхнюю часть, выставив перед собой оголённый клинок. И пусть его оружие оказалось тоньше булатных мечей вирфалийцев — острый предмет в руках искусного воина заставил противников не мешкая отпрыгнуть назад на несколько шагов.

— Десять золотых за его голову! — заорал Гастий и метнул в нуониэля копьём. Ни один мускул на теле нуониэля не дрогнул, пока копьё летело на него. Оно вонзилось в землю позади сказочного существа, а тот как знал, что зловещее оружие его не коснётся. К этому моменту Ломпатри подоспел к нуониэлю и закрыл его щитом от пик всадников, снова налетевших на полной скорости. Пехота тоже поднажала, и всё смешалось в беспорядочную кучу мяса, пота, стали, крови, копыт и грив. Теперь стало не до удивлений и восхищений. Сноровка нуониэля мало занимала не только Ломпатри, но и остальных участников битвы. Каждый думал только о том, как бы не умереть. Все защищались от ударов, пытались отстраниться от общей кучи и в то же время не оказаться слишком далеко от неё, чтобы не прослыть трусом. Сражались уже не Ломпатри с нуониэлем против вирфалийцев, а желание выжить против страха порицания за нерасторопность. Кто-то не выдерживал этого накала внутри себя и приходил в бешенство. Тогда его сразу же пронзал клинок нуониэля или разрубал увесистый рыцарский меч. Другие сами кидались на неистовую парочку, в надежде получить такой удар, который бы все увидели, но который бы не сразил их насмерть. В этом случае они могли бы спокойно упасть наземь и отползти дальше от сражения под предлогом ранения. Самые опытные из вирфалийцев работали парами или группами по три, по четыре человека. Они окружали врага, били одновременно и успешно теснили противника. Но когда казалось, что вирфалийцы возьмут числом, Ломпатри издавал свой боевой клич «Атария, бой!» и, прикрывшись щитом, устремлялся на врагов, перенося очаг битвы в совершенно новое место. Вновь лилась кровь, но в итоге слаженные действия вирфалийцев опять не давали рыцарю надежды на победу. Тогда нуониэль как будто распылялся пуще прежнего и, двигаясь неимоверно быстро, разил врагов. В эти мгновения его меч походил на вспышки молнии: он сверкал сначала в одном месте, а затем в другом. Скорость клинка была столь стремительна, что кровь врагов не успевала на нём запекаться. Но на место поверженных тут же вставали новые. Оказавшиеся на земле всадники умирали, но откуда ни возьмись снова и снова налетали с копьями наперевес лихие наездники. Иногда битве мешали тела павших воинов или коней. Тогда всё затихало, нуониэль и Ломпатри переходили на новое место, а вирфалийцы следовали за ними. Как только под ногами больше не было убитых коней и людей, бой разгорался с новой силой. Так драка, которую можно без преувеличения назвать сражением, плавно переходила с места на место, оставляя за собой кровавый след.

Оказавшись снова там, где и началась заварушка, нуониэль разделался с очередным пешим воином и схватил то копьё, которое давеча метнул в него Гастий. Он вырвал древковое оружие из земли и вонзил в налетевшего на него всадника. Конь поскакал дальше, а всадник, нанизанный на копьё, вылетел из седла и рухнул наземь. Нуониэль вновь освободил окровавленное копьё, отмахнулся им от приблизившихся к нему врагов, развернулся и резко метнул копьё прямо в Гастия. Бросок копья не в находящихся поблизости врагов, а в того, кто стоял поодаль, оказался столь неожиданным, что почти никто не успел этого заметить. Длинное копьё угодило прямиком в лицо лысому рыцарю. Гастий слетел с коня и бездыханным телом пал на дорогу. Его счетовод Кирки что-то кричал своим, удаляясь от перекрёстка. Те, кто ещё оставались верхом, потянулись ему вослед. Пешие воины стали потихоньку отступать от разъярённого Ломпатри. Группа из трёх особо опытных бойцов всё ещё кружилась подле нуониэля. Ломпатри заметил, как кое-кто из вирфалийцев кинулся на тех двух стариков, которые сопровождали сказочное существо. Старики беспомощно сидели у своего сундука, опрокинутого на обочине дороги. Там же Ломпатри увидел и Закича, который со своим нелепым копьём пытался защитить стариков от двух вирфалийцев. Ломпатри хотел помочь своему коневоду, как тут ему по щиту ударила пара стрел: трое конных лучников, спешившись, взяли рыцаря на прицел. Ломпатри хотел окликнуть нуониэля, который находился ближе к сундуку, но как его окликнуть, когда не знаешь имени? В этот момент Закич упал. Ломпатри чётко различил, как один из вирфалийцев прокалывает бедного старика, отползающего от дороги. Прикрывшись щитом, рыцарь ринулся на помощь. Мимо засвистели стрелы; щит вновь поймал одну, отдавая глухим ударом в левую руку. Не рассчитав сил, Ломпатри споткнулся о мёртвое тело и оказался на своём щите прямо там, где нуониэль расправлялся с упрямой троицей. Меча у сказочного существа почему-то не было, и он, подняв с земли половину чьего-то расколотого щита, атаковал первого противника. Удар усиленной кромкой по шлему оглушил воина. Второй резкий удар той же кромкой по шее, перебил несчастному горло. В это время на нуониэля сзади напал второй. Ломпатри хотел встать, но все его движения вдруг оказались ужасно медленными. К тому моменту как рыцарь привстал на одно колено, нуониэль уже успел поймать удар врага, вывернуть ему руку, отобрать меч и заколоть наглеца этим же мечом. Вынув меч из тела, он отбил атаку последнего врага и сразу же отрубил ему голову. Не останавливаясь ни на миг, сказочное существо метнуло меч в сторону сундука на колёсиках. Тот негодяй, что уже занёс оружие над Закичем вскрикнул от боли: меч вонзился ему в бок. Всё это произошло в долю секунды, и события эти рыцарь лишь после смог воссоздать в своей голове. Тогда, нуониэль со скоростью недоступной обычному человеку сразил трёх вооружённых противников, и затем ещё одного, находящегося поодаль. В тот же самый миг, он странно изогнулся и прильнул к Ломпатри. Деревянные волосы существа упали на глаза рыцаря. Раздался странный звук, похожий на разрывание какой-то плотной материи. Брызнула кровь. Тело нуониэля вдруг всей тяжестью опустилось на Ломпатри.

Когда Ломпатри поднялся с земли, у его ног лежал нуониэль, со стрелой в шее. Сказочное существо шевелилось, но движения эти не имели смысла. Кровь тонкой струёй пульсировала из горла. Лучники вновь накладывали стрелы на тетиву, а тот последний пеший вирфалийский воин, что находился у телеги, проводил мечом по горлу дёргающегося от боли спутника нуониэля. Отдавшись целиком жажде крови, Ломпатри кинулся к вороному коню, который стоял тут же рядом над телом убитого всадника. И вот в руках рыцаря кавалерийская пика. Он гонит коня на лучников, которые спешно прекращают стрельбу и садятся в седло. Теперь им не до луков; на них смотрит острый наконечник пики, столь же разъярённый, как и рыцарь, направляющий его. Пусть у рыцаря чужая пика и чужой конь; натиск атарийца столь силён, что земля стонет от поступи взмыленного животного. Но вот лучники рассеяны, и наконечник пики поворачивается к сундуку нуониэля, подле которого остался ещё один враг. Не проходит и мгновения, как кожаная броня вирфалийского воина лопается. Железное остриё проходит дублёную кожу, ткань, пот, живую плоть и касается горячего, пульсирующего кровью мяса. Теперь не воля человека, а торчащая из спины деревянная палка разворачивает агонизирующее тело, подкашивает ему ноги, роняет и тянет по высокой траве куда-то в сторону. Раскурочив внутренности, наконечник пики выходит из бездыханного тела и снова летит впереди вороного коня над осенними травами, туда, где мелькают фигурки удаляющихся конных лучников.

Топот копыт затих, и перекрёсток вновь услышал шелест высокой придорожной травы. Закич, не имея понятия, что происходит вокруг, подполз к своему копью, схватил его обеими руками и вскочил, готовый отразить нападение. Он повернулся сначала в одно сторону, потом в другую, но врагов было не видать.

— Батюшки свет! — послышался голос Воськи.

Закич оглянулся и увидел, как старый слуга спешит к нему, переступая или обходя тела поверженных вирфалийцев.

— Батюшки свет! — всё повторял и повторял Воська. — Как же оно так-то?

Коневод кинулся навстречу рыцарскому слуге, с опаской поглядывая на каждый труп, который встречался ему на пути. Увидев шевеление сказочного существа, Закич подбежал к нему, склонился над зелёным плащом и ужаснулся. Жизнь всё ещё не покинула невероятное создание, но смерть подступила так близко, что противиться ей казалось немыслимо. Так бы Закич с Воськой и стояли, глядя на умирающего, если бы вновь не послышалась тяжёлая конная поступь.

Ломпатри подъехал к перекрёстку, выбросил пику и тут же метнулся к нуониэлю.

— Что стоишь? — рявкнул он на Закича. — Неси свои вещи! Делай дело!

Закич не понимал, что ему надо делать, потому что считал рану смертельной. Говорить об этом он не хотел, полагая, что нуониэль вот-вот умрёт и всё станет ясно само собой. Но нуониэль всё не умирал.

— Неси! — орал Ломпатри, держа в руках трясущуюся голову сказочного существа. Воська кинулся к телеге и притащил инструменты Закича. Коневод медленно принял их и нехотя склонился над нуониэлем. Рыцарь продолжал ругаться и бранить Закича за медлительность. Коневод же, считающий, что это непременно закончится в ближайшее время, старался делать всё медленно, просто потому, что ему казалось глупым совершать бессмысленные врачевания. Только вот нуониэль всё ещё оставался живым. И чем дольше это длилось, тем яснее Ломпатри понимал, что стрела эта принадлежала ему, а нуониэль принял её на себя.

— Он закрыл меня собой, — сказал рыцарь. — Он видел ту стрелу. Он знал!

Воське и Закичу эти слова не помогли. С каждым мигом слуга страшился непонятного существа сильнее и сильнее. А Закич нехотя врачевал, как умел врачевать скотину, и убеждал себя в том, что смерть неизбежна. Шли минуты, казавшиеся днями, но сказочное сердце продолжало биться.

продолжение следует...

Глава 15 «Белый Саван»

— Господин нуониэль! — кричал Ломпатри, выхватывая щит из рук Воськи.

— Меня зовут Тимбер Линггер, — ответило сказочное существо. Его голос прозвучал тихо, но рыцарь и остальные путники чётко различил каждое слово. Взоры, прикованные к двери, в которую уже ломились разбойники, перенеслись на нуониэля. Компания увидела, что теперь с ними не потерянный член отряда, страдающий от тяжёлого ранения, а некто целостный, полный жизни и мудрости. Нуониэль пронзительным взглядом окинул окружавших. Каждый почувствовал, что это новое, непонятное существо таит в глубинах своей души колоссальную энергию. Но была ли эта энергия всеразрушающей ненавистью или наоборот созидающим милосердием, понять оказалось невозможно.

Подпорка двери треснула и внутрь вломилась толпа разбойников: около двух дюжин. Всё тот же кожаный доспех, подбитый мехом, снятые с королевской пехоты шлемы, грубо-выкованные мечи, щиты разных мастей, палицы, топоры и булавы. Среди них выделялся верзила с короткими чёрными волосами. Этот самоуверенный наглец расхаживал без шлема и щита. Оружием ему служила огромная кувалда.

— Ку-ку! — расплываясь в тупой улыбке, сказал верзила.

Тут же к нему подбежал Акош. Он торопливо заговорил, нарочито горбя спину глядя на этого крупного человека заискивающим взглядом.

— Вон тот рыцарь, — сказал Акош, указывая на Ломпатри. — А я Акош из дозорного отряда. Паршивец отрезал мне пальцы и взял в плен. Я никого не выдал. Задайте им жару, парни. Ну а когда разберётесь, я отрублю этому гаду все пальцы. По одному!

Затем Акош протиснулся сквозь толпу к выходу и исчез в солнечном свете, отражавшемся от слепящего снега. Верзила в недоумении проводил Акоша глазами, а затем устремил взор на Ломпатри. Но тут вперёд вышел Тимбер Линггер. Его деревянные волосы привлекли внимание толпы. Самого верзилу ошарашило не столько то, что перед ним не человек, а то, что какой-то наглец посмел не испугаться его.

— Вам нужен этот, — хриплым голосом сказал Тимбер и указал на Ломпатри. — Я и ещё один не с ним. Дайте нам уйти, и останетесь живы. До остальных мне нет дела.

— Ого! — удивился верзила. Глупая улыбка так и не покинула его щекастого, румяного лица. — Мужик, ты волосы вообще моешь?

Тимбер вытащил из-за пояса меч в берестяных ножнах. Ломпатри, Закич и Воська с опаской сделали несколько шагов назад. Верзила заметил это и смекнул, что нуониэль схватился за нечто очень грозное, что пугает даже тех, кто находится на его стороне.

— У меня нет времени на разговоры, — снова прохрипел Тимбер и обнажил острый меч. — Я ухожу.

Верзила поднял свою кувалду и ринулся на Тимбера. В последний момент нуониэль сделал лёгкий шаг в сторону, и кувалда с грохотом врезалась в земляной пол. Тимбер Линггер ударил верзилу в лицо навершием меча. И хоть навершие выглядело как хрупкое украшение в виде красноватого камня, оно не сломалось, а оставило на скуле бандита приличную кровавую рану. Затем нуониэль нанёс ещё несколько ударов, схватил верзилу за шею и повернул ему голову так, что бедняга скрутился нелепейшим образом и откатился в угол. Со стороны показалось, что худощавый Тимбер отшвырнул огромного мужика как соломинку. Но на самом деле это сам верзила, чтобы Тимбер не сломал ему шею, сделал неловкое движение и покатился кубарем. Сидя на полу без своей кувалды, разъярённый верзила вынул из-за пояса кинжал в виде полумесяца и заорал:

— Убить всех! Что стоите?

Разбойники кинулись на путников. Нуониэль рванул в сторону. Перед тем, как на него налетели бандиты, он успел врезать подошвой своего красного сапога верзиле промеж глаз. Тут же на Тимбера напали двое. Один ещё только доставал из-за пояса топор, а другой, мешкал, глядя то на нуониэля, то на своего предводителя. Тимбер воспользовался этим, схватил его за руку, ударил навершием меча в висок и забрал булаву. От удара бандит упал. Нуониэль кинул неотёсанной булавой во второго. Тот поднял руки, чтобы прикрыться. За то мгновение, пока расторопный воин ничего не видел перед собой, Тимбер Линггер оказался рядом с ним и несколькими ударами кулаком, сжимающим рукоять меча, свалил несчастного с ног. Сказочное существо казалось неуязвимым, двигалось легко и било наповал противников, явно крупнее и на много лет моложе, если конечно возраст нуониэлей можно сопоставить с возрастом людей.

На другой стороне «звёздной наблюдальни» драка тоже шла полным ходом. Здесь с непрошеными гостями бились Ломпатри и Навой. Воська забился в угол и, испуганный до смерти, наблюдал за господином. Слуга знал — лучше не лезть в самое пекло; чтобы не отвлекать хозяина. Ведь если рыцарь начнёт выручать своего слугу, то может пропустить удар врага и погибнуть. В опасные моменты Воська волшебным образом забывал о выборочном благородстве благородных господ и верил только в то, что, если его самого будут резать — хозяин обязательно придёт на помощь и всё будет в порядке.

Лорни, вооружённый только маленьким ножом, спрятанным в сапоге, крутился возле дальнозора и не решался вступить в бой. Но после того как Ломпатри одолел одного из бандитов, и швырнул скитальцу кистень, которым работал этот поверженный бандит, Лорни встал плечом к плечу с рыцарем и Навоем. Основной ударной силой, конечно же, был Ломпатри. Но опытный солдат с одной стороны и юркий человек из леса с другой, делали своё дело: прикрыли рыцаря с флангов. Ломпатри вёл бой медленно, не кидался на врагов в открытую. Бандиты вертелись вокруг, методично загоняя рыцаря и его друзей в угол. Но если только один из врагов подходил слишком близко или же решался атаковать, на пути его удара оказывался мощный щит. Разбойничье оружие отскакивало от изображения белого единорога как горошины от каменной стены. После таких выпадов противника, рыцарь открывался и рубил со всех сил сияющим мечом, который очень скоро побагровел. И всё же врагов оказалось слишком много, и вскоре стойкая троица коснулась спинами стен. В этот момент бандитам стоило всего лишь кинуться вместе на загнанного зверя. Тогда победа оказалась бы у них в руках. Но верзилу, который мог бы отдать такой приказ, в этот момент занимали совсем другие проблемы. От удара красного сапога голова трещала, как старый дуб в штормящую погоду. Дотянувшись до своей кувалды, верзила-предводитель подавил этот страшный гул в голове и поднялся на ноги. Его отряд, если это вообще можно назвать отрядом, представлял жуткое зрелище. Часть людей теснила рыцаря, и эта часть оставалась единственной боеспособной из всего, что изначально вошло в «звёздную наблюдальню». Остальное выглядело хуже, чем выглядят продажные девки в придорожном кружале: кто-то полз по полу, не соображая, что с ним произошло, другие стонали в лужах крови, схватившись за открытые раны, прочие уже отошли в лучший мир. Некоторые бесцельно метались туда-сюда, подбирая чужое оружие. Самые отчаянные всё ещё кидались на нуониэля, стоявшего на одном месте и крушившего весь этот сброд. Счастливчикам доставалось от сказочного существа либо кулаком, либо сапогом, либо красивым навершием изогнутого меча. Одного Тимбер ударил берестяными ножнами, которые тут же размотались, превратившись в разрозненные полоски бересты. Тех, кому удача не улыбалась, нуониэль хлестал наотмашь острым клинком. Они падали ещё живыми, и умирали с ужасом в глазах, наблюдая как смертельная рана, оставленная острым как бритва мечом, медленно открывается, лишая тело крови и внутренностей. Верзила, сообразив, что дело дрянь, решился на отчаянный ход. Он собрал человек шесть и плотной группой навалился на нуониэля. Приказав «рубить», он занёс свою кувалду над головой. Тимбер Линггер опустил меч и чуть приподнял левую руку, делая жест, похожий на тот, который делают перед рассёдланной лошадью, когда она начинает двигаться вперёд, и её требуется остановить. При этом меч нуониэль держал крепко, так, чтобы все нападающие его видели. Со стороны казалось, что каждый из бандитов может в любой момент нанести смертельный удар по Тимберу, который стоял достаточно спокойно, на прямых ногах и точно пропустил бы самый незамысловатый и заметный из ударов. Но на самом деле ни один из бандитов и даже верзила, который уже занёс над головой кувалду, не мог ударить нуониэля. Что-то непонятное и загадочное было в этом жесте левой руки. Как будто сказочное существо воздвигло невидимую стену между собой и нападавшими. Каждый из бандитов хотел ударить Тимбера, но не мог этого сделать, потому что всё никак не решался выбрать место, куда бить. Даже верзила, колошмативший всю жизнь сверху, колебался в правильности грядущего удара. Поза нуониэля напоминала позу лесной лани, которая уже услышала крадущегося охотника, навострила уши, но ещё не сорвалась с места и не поскакала вглубь леса. Верзиле казалось, что и нуониэль в следующее мгновение рванёт то ли вправо, то ли влево, определённо сдвинется с места, повернётся, выставит вперёд меч или же сделает замысловатый финт и нанесёт ответный удар. Такие же мысли зародились и в головах шестерых сподвижников главаря этой шайки: каждому мнилось, что, ударь он снизу, нуониэль отразит удар и хлестнёт своим тонким и острым мечом сверху. Ударь сверху, нуониэль отпрыгнет. Так они и стояли перед Тимбером Линггером, не в состоянии преодолеть эту волшебную невидимую стену собственных сомнений. Сам нуониэль спокойно восстанавливал дыхание. Обстановка накалялась. Крики и лязганье стали, доносившиеся от драки в другом углу «наблюдальни» превращали бездействие в невыносимую пытку. И вот, один из разбойников не выдержал, и понёсся стремглав на нуониэля, крича во всё горло и беспорядочно размахивая топором. Он побежал не потому, что нашёл у нуониэля лазейку, куда можно нанести удар, а потому что больше не мог выбирать правильный выпад и не мог бездействовать. Тимберу оставалось лишь сделать шаг вперёд и чуть поднять меч: разбойник сам напоролся на острый клинок животом и, в смертных муках, опустился на земляной пол, пытаясь ухватиться за грязный плащ сказочного существа.

Верзила заорал так, что у Воськи, наблюдавшего за всем из укрытия, заложило уши. Этим ором громила приказал кинуться на нуониэля всем разом. Безвольные разбойники, подстёгиваемые волей их главаря, повиновались. Слуга не понял, что произошло, дальше, но, через несколько мгновений, все они оказались мертвы. Что сделал нуониэль? Как он двигался? Кому нанёс первый удар? Воська видел всё, но так ничего и не смог различить и запомнить. Старый слуга побывал со своим господином не в одном сражении, видел множество схваток, поединков и неравных боёв, но никогда не оказывался свидетелем подобной виртуозности владения мечом, такой скорости и такой невозмутимости, какую демонстрировал нуониэль. За несколько секунд справится с пятью нападающими — это сродни тем историям, которые рассказывают друг другу плохие солдаты, которые только и умеют, что выдумывать сказки о невероятной, нечеловеческой силе, и травить их друг другу часами, лишь бы не тренироваться.

Враг повержен: Ломпатри с друзьями, воспользовавшиеся тем, что разбойников сбил с толку крик их предводителя, нанесли несколько устрашающих ударов по смешавшимся противникам. Строй разбился и рыцарю, с мощным щитом и добротным мечом, цена которого выше, чем цена всех деревень в Дербенах, не составило труда добить оставшихся подлецов с их топориками, палицами и прочим нелепым, худым вооружением. Тимбер Линггер спокойно подошёл к верзиле. Тот всё так же стоял с поднятой над головой кувалдой. Ударом наотмашь он разрубил ему кожаный доспех от подмышки до подмышки, оставив на теле глубокую рану. Верзила упал и скрючился в агонии. Нуониэль пнул его своим красным сапогом в плечо, и бедолага перевернулся на спину. Кожаная броня, разрубленная в верхней части, открылась как крышка сундука, обнажив потный, волосатый торс, залитый кровью. Длинная рана над грудью пульсировала всё новыми порциями горячей крови. Разбойника трясло, и капли попадали ему в рот и глаза. Каким-то невероятным усилием воли этот поверженный человек дотянулся до лежавшего рядом изогнутого в полумесяц кинжала. Казалось, он сейчас соберёт в кулак свои последние силы и ударит клинком по красному сапогу, которым Тимбер Линггер надавил ему на окровавленный живот. Но рука разбойника медленно подняла клинок и коснулась остриём своей груди. Не в силах сказать и слова, разбойник лишь смотрел в глаза нуониэлю, моля о быстрой смерти. Тимбер понял, чего хотел от него этот человек и со всей силы наступил на клинок. Грубое остриё короткого оружия пробило грудину. Умирающий зашипел. В горле у него забурлила кровь. Попытавшись вдохнуть, громила захлебнулся и мгновенно замер, отойдя в мир иной.

Воська выбрался из укрытия. Хлопая руками по бокам, словно курица, он осторожно ступал меж телами, сетуя на кошмарный вид и приговаривая: «что же это такое делается!» Навой направился к выходу. По пути старый солдат наткнулся на одного раненого бандита, который пытался куда-то ползти. Не придавая этому особого значения, Навой всадил ему свой топорик чуть ниже затылка. Вынув оружие из трупа, он окинул взглядом помещение, выискивая тех, кто ещё не совсем умер. Приметив такого, он подошёл к нему и проделал то же самое. Ещё одного, который лежал на спине, Навой без особых церемоний перевернул и снова засадил топор по позвоночнику в месте, где он входит в голову. Воська, каждый раз, как Навой добивал врага, вскрикивал что-то вроде «упаси тебя свет» или «светлого тебе пути».

— Конец ваш достоин бытия вашего, — буркнул Ломпатри, услышав, как Воська причитает о разбойниках. Рыцарь стоял среди тел и счищал кровь с меча. Ломпатри даже не повёл взглядом, пока Навой добивал раненых. Лорни же напротив, с выпученными глазами следил за действиями старого солдата. Весь ужас происходящего умещался в этих больших глазах, не видевших прежде подобной жестокости. Возможно, этот человек леса и встречал на своём пути, растерзанные волками туши оленей или же разорённые рысями гнёзда куропаток, но то дела природы, живущей по своим законам, а здесь, люди, умеющие говорить, толковать и договариваться, устроили кровавую баню. И, казалось, когда всё уже позади и крови достаточно, находится один, кто вновь лишает жизни. И кого? Тех, кто испытывает неимоверную боль, кто сражён, напуган, слаб и желает только этой самой жизни — видеть солнце, дышать и просто жить, жить, жить безо всяких прочих вожделений и стремлений. Им несли смерть без сожаления, без ненависти, а просто так, с наистрашнейшим равнодушием; оскорбляющим саму идею жизни скучным безмолвием. И если взгляд Лорни отражал весь ужас этого равнодушия, то взгляд Тимбера Линггера оказался ещё красноречивей и страшней. Нет, старый нуониэль, который теперь помнил всё, смотрел на эти, необходимые по мнению Навоя и рыцаря убийства, как на свидетельство чего-то такого, о чём он подозревал всю жизнь. Ломпатри предполагал, что нуониэль бывал во многих краях и встречался с различными людьми. Тогда, на перекрёстке, за несколько минут до ранения в шею, нуониэль смотрел на рыцаря глазами благородного существа, знающего цену слову и делу. Теперь этот взгляд горел новым светом, выявляющим глубины снисходительного благородства. Ломпатри невольно задумался над тем, над чем стоило ломать голову с самого начала их совместной истории: что же отличает нуониэлей от людей? Неужели только веточки, теряющие по осени листву, как всякое дерево? Из-за этого ли подобных нуониэлю разыскивают, предают сомнительному суду и казнят на площадях перед очами жадных до чужой крови людей? Есть ли такие казни в краю нуониэлей? Лишают ли жизни людей на тамошних площадях? И зачем людям убивать тех, кто не являются людьми? Не ради того ли, чтобы манифестировать свою исключительность? Чтобы дать самим себе право господ, а у прочих забрать возможность решать даже их собственную судьбу? Подумав об этом, рыцарю показалось, что в душе нуониэля таится неимоверное отвращение, которое он так пытается скрыть этим невозмутимым, но столь красноречивым взглядом. И отвращение это касалось не того, что делал Навой, а того, почему он это делал. Они враги, они пытались убить всех, кто шёл с рыцарем. Оставлять их раненых здесь, на вершине горы, среди снегов, холода, без еды — сомнительное человеколюбие, и вправду. Но разве существовал иной выход? А если нет, то зачем лишние слова и пустые вздохи, наподобие тех, которыми заливался глупый Воська? Зачем ужас, который стоит в глазах Лорни? И что бы стал делать Закич, будь он здесь? Можно дать голову на отсечение, что коневод бросился бы к первому увиденному раненому и попытался остановить кровь, стянуть рану, облегчить страдания. Ломпатри знал, что в этом случае, он бы не одобрил действий Закича и стал бы ругать его за трату времени и сил на тех, кто не стоит этого. Так бы оно и случилось, но, возможно, нуониэль не смотрел бы с таким отвращением, был бы рядом Закич.

— Запутались, — проговорил тихонько Ломпатри, погружённый в тяжёлые думы. — Как же мы запутались, Илиана!

Рыцарь собрал себя в кулак и ещё раз посмотрел в глаза спутников. Каждый взгляд отличался от другого. Теперь враг повержен, но отряд оказался разбит.

— Ты! Идёшь со мной, — прошипел затихающим голосом Тимбер Линггер, обратившись к Лорни.

Лорни стоял неподвижно, глядя поочерёдно то на нуониэля, то на Ломпатри. Тимбер оторвал от одежд трупа кусок льняной рубахи и завернул в него свой меч.

— Не может быть! — воскликнул в этот момент Навой, стоявший у приоткрытой двери.

— Что там? — беспокойно спросил Ломпатри, подходя ближе.

— Только не это! — мотая головой, сказал Навой и отпрянул от двери. Старый солдат испуганно посмотрел на рыцаря так, что тот невольно остановился. Ужас в глазах того, кто только что без особых проблем делал самое неблагородное и грязное дело на свете, передался и Ломпатри. Воська и Лорни также уставились на приоткрытую дверь, представляя, что же за ужас кроется там. Только нуониэль, оставаясь всё таким же невозмутимым и решительным, широким шагом подошёл к выходу. Он распахнул дверь, и внутрь ворвался ослепительный солнечный свет. На небольшом отдалении от входа зияло яркое красное пятно. На этом кровавом пятне навзничь лежал Акош, а над ним возвышалась ражая фигура, облачённая в белый саван. Огромный человек неподвижно стоял на ветру и смотрел таким же холодным взглядом, как сам горный ветер. Этот большой человек носил странные на вид одежды — похожие на широкие пуховые одеяла, наброшенные на плечи праздным крестьянином, выбежавшим из бани в минуту веселья. Они тряслись и хлопали на пронизывающем ветру, но хорошо защищали своего владельца от жёсткой непогоды. Его голову венчал белый меховой капюшон, надвинутый на лоб так, что из-под него едва виднелись леденящие душу зрачки. В обеих руках он держал по широкому, длинному мечу. По тёмной варварийской стали одного из них уже стекала погустевшая на морозе кровь.

На снег ступил Тимбер Линггер. Взмахом меча нуониэль дал знак незнакомцу, чтобы тот ушёл с дороги. В ответ нуониэль получил лишь взгляд искоса. Затем Белый Саван стал разминать плечи, как дровосек перед деревом, которое собирается рубить. Нуониэль подошёл к Савану. Навой хотел кинуться вслед, но Ломпатри остановил старого солдата.

— Пусть он один, — шепнул рыцарь.

— Но это Белый Саван! — воскликнул Навой.

— Ты видел нуониэля в деле, — настаивал Ломпатри. — Я хочу узнать, насколько он хорош.

Последние слова Ломпатри сказал в сильном запале, и получилось так, что Тимбер услышал их. Нуониэль обернулся, и посмотрел прямо на Ломпатри. Рыцаря и спутников объял ужас: воспользовавшись тем, что нуониэль не видит его, Белый Саван ринулся в атаку. Нуониэль парировал удар, но чуть не пропустил следующий, который Белый Саван нанёс мечом, что держал левой рукой. С первых же секунд боя стало ясно, что этому незнакомцу абсолютно всё равно, в какой руке у него меч: левой рукой он сражался так же искусно, как и правой. Нанося удар за ударом, Саван потеснил нуониэля. Но Тимбер быстро сориентировался и стал контратаковать. Это уже не походило на то избиение, которое устроил нуониэль в «звёздной наблюдальне»; теперь сказочному существу попался достойный противник. Каждый удар Савана казался решающим. Нуониэль тоже разил верной рукой. Противники выбивались из сил, прыгали, наступали и откатывались назад, когда теряли равновесие, падали в снег. Иногда то один, то другой искренне удивлялись тому, как им удалось увернуться от очередного смертельного удара. Со временем они стали всё меньше и меньше атаковать, предпочитая держаться на расстоянии. Варвариец и сказочное существо бились не менее десяти минут. И вот, настал тот момент, когда силы покинули их. Теперь дело оставалось за одним движением, одним шагом, одним ударом. Мастерство перестало иметь какое-либо значение. Теперь исход битвы решал характер.

Переведя дух, нуониэль расправил плечи и выставил вперёд левую руку так, как он сделал это внутри «наблюдальни». Белый Саван скрестил оба меча над головою, приняв устрашающую боевую стойку.

— Я слышал про молодую школу боевого лада, — сказал Белый Саван со своим варварским акцентом. — Говорят, в полуденных землях она набирает силу.

— Эта школа уже не такая и молодая, — просипел нуониэль; его голос постепенно пропадал, а теперь, когда дыхание сбилось, слова стали еле понятны. — По-крайней мере, по вашим жалким людским меркам.

— Интересно, кто этот глупец, решивший, что его лад может сравниться с варварийским? Кому пришло в голову основывать новую школу, когда уже есть наша, непобедимая?

— Мне пришло! — ответил нуониэль и разразился кашлем. Невольно он поднёс левую руку ко рту, чтобы сдержать спазм. В это мгновение Белый Саван сделал выпад. Нуониэль отпрянул назад и снова выставил руку перед собой. Противник испугался этого, на первый взгляд, безобидного движения. Он остановился и даже чуть не потерял равновесия. Наблюдавшие не сомневались, что так нуониэль возвёл непроходимую, невидимую волшебную стену. Как обстояло на самом деле — сложно сказать. Но Белый Саван, искушённый в битвах и несущий в себе ярость и мастерство своего рода, некогда разорившего всё Троецарствие, уничтожившего край песчаных холмов Имурад Гумэ и до сих пор терзающего набегами далёкую островную Илларию, остановился, не посмев приблизиться к сказочному существу.

Бездейственное противостояние двух мастеров длилось несколько минут. Белый Саван всё никак не мог восстановить дыхание. Его одежды пришли в негодность: во многих местах изогнутый меч нуониэля изрезал эти светлые балахоны. Тимбер Линггер держался бодро. Однако по порезам на кистях, поломанным веточкам-волосам, ссадине на скуле, полученной от падения на скрытые под снегом камни, спутники нуониэля понимали, что бой потрепал и этого мастера меча.

Следующие три секунды оказались решающими. Нуониэль опустил левую руку. Ломпатри подумал, что сейчас Белый Саван может нанести серию своих ударов, ведь нуониэль даже не принял боевой позы, а потому не сможет быстро отскочить. «А если это уловка?» — подумал Ломпатри. Но мысль эта пришла ему уже после того, как нуониэль сам ринулся вперёд. Рыцарь, помня искусную победу сказочного существа на перекрёстке, тут же понял, что Тимбер Линггер выбрал для атаки именно тот момент, когда Белый Саван приготовился к нападению, но всё ещё сомневался в намерениях нуониэля. Это оказался тот идеальный момент, когда Белый Саван ещё не решил ни нападать, ни отбиваться. Взмахнув мечом, нуониэль оставил на левой руке варварийца глубокую рану. Противник потерял один из своих мечей, но это уже не играло роли: Тимбер Линггер, как хлыстом, огрел Белого Савана по ногам и спине, оставив разрезы в одеяниях, откуда хлынула бурая кровь.

— Стойте! — закричал Ломпатри. — Не убивайте его, господин!

Рыцарь подбежал к упавшему навзничь варварийцу. Навой последовал за своим предводителем. Старый солдат подобрал со снега тёмные мечи и направил их на раненого, боясь, что тот ещё полон сил и лишь претворяется. А вдруг он внезапно подпрыгнет и всех убьёт?

Белый Саван еле дышал. Ломпатри связал ему руки за спиной и поставил на колени. Поверженного нуониэлем приходилось поддерживать, чтобы не упал — так быстро слабело его некогда сильное тело.

— Кто ты? — начал допрос рыцарь. Ответа не последовало. Воська испугался, что хозяин снова начнёт бить раненого пленного. Но этого не произошло.

Невозмутимый Тимбер Линггер обернул тряпьём свой причудливый меч, схватил Лорни за плечо и потащил скитальца прочь от «наблюдальни», туда, где начиналась тропа, ведущая к пещере и ниже, в долину. Ломпатри прекратил допрос и уставился на уходящих.

— Господин нуониэль, опомнитесь, — окликнул его Ломпатри, не скрывавший отчаяния. — Как можете вы покидать нас теперь?

— Когда мы встретились, — тихо прошипел Тимбер, остановившись на полпути от «наблюдальни» до горной тропы, — Ты хотел, чтобы я следовал за тобою против воли. Тогда ты добился своего, но теперь — всё иное.

Нуониэль даже не говорил, а лишь шептал, пытаясь ткать горлом звуки из выдыхаемого воздуха, но Ломпатри, в стоящей морозной тишине, хорошо его слышал. Рыцарь оставил Белого Савана Навою, а сам пошёл за Тимбером.

— Господин нуониэль, это совершенно не так, — сказал рыцарь. — И вы прекрасно знаете, что мои люди выходили вас. Да, возможно в самом начале наши помысли были нечисты, но этому быстро пришёл конец. Всё в прошлом! И вам ли не знать об этом?

— Я знаю людей, — шептал Тимбер Линггер, — вы п живёте ради придуманных идей. Сражаетесь, умираете, убиваете. Если в ваши нецветущие головы придёт идея устроить город там, где растёт лес — вы вырубите все деревья. Ты же, господин с мечом, вбил себе в голову идею о том, что благороден, однако поступаешь только так, как велит тебе расчётливый ум. Ты думаешь о благородстве, но не веришь в него. И коль это так, то я не вижу причин тебе держать при себе старого нуониэля.

Повисла пауза. Навой всё так же не спускал глаз с пленного, который был уже ни жив, ни мёртв. Воська стоял у входа в «наблюдальню» и дрожал от страха: слуга знал: если слово «благородство» произносит кто-то не из рыцарского сословия — добром дело никогда не кончается. Лорни, которого нуониэль уже не держал за рукав, глядел то на Тимбера, то на Ломпатри и что-то отчаянно соображал. Скиталец будто бы каждую секунду открывал для себя нечто тайное, какую-то древнюю правду, сокрытую от него туманами лет.

— Видишь, рыцарь, — продолжил Тимбер Линггер. — Я усомнился в твоей благородности, а ты меня не убил. Я помню, как ты кидался на людей и за меньшее. Выходит, ты служишь не благородству, а другой идее.

Тут нуониэль поднял руку и три раза постучал себе пальцем по виску, намекая на то, что рыцарь служит идее холодного расчёта и практического разума.

— Хорошо, вы мне нужны. Довольны? — спросил Ломпатри. — Вы нужны нам. В бою вы стоите дюжины королевских гвардейцев, а то и двух дюжин. Помогите нам освободить детей, и отправляйтесь, куда вздумается.

— Сказочное существо спасает детей тех, кто убивает сказочных существ, — заметил нуониэль, как бы размышляя вслух. — Помогать тем, кто истребляет мой род только за то, что мы не люди - глупо. Твоему отряду нужен кто-то, кто почитает идею мудрости. Пошли, скиталец.

Нуониэль зашагал вниз по склону, но Лорни продолжал стоять.

— Я не пойду! — решительно заявил он. — Хоть убей меня, а не пойду.

Тимбер Линггер остановился и удивлённо посмотрел на осмелевшего скитальца.

— Останешься с ним — умрёшь, — сказал нуониэль, кивнув на рыцаря. — Он умрёт, и ты умрёшь.

— Знаешь, нуониэль, или как там тебя — Тимбер, — продолжил Лорни. — Когда ты ничего не помнил, ты мне больше нравился. Хочешь бросить нас? Хорошо! Иди по своим делам.

— Я делаю то, что должен делать, и при этом не рассказываю о благородстве, — ответил нуониэль совсем тихо, так, что только Лорни расслышал его слова.

— Воська мне всё рассказал, — продолжил скиталец. — Когда ваш коневод Закич остался помогать нашим в Степках, рыцари уехали. Но когда ты решил остаться, они повернули своих коней вспять. И если это не благородство, а совершение того, что должно совершать, почему тогда в беспамятстве для тебя это было важно, а теперь, когда ты — это самый настоящий и полный ты — всё спасение детей больше не имеет никакого значения? Почему, когда ты был как ребёнок — спасти детей казалось тебе самим собой разумеющимся? Почему теперь, когда ты снова помнишь все те годы, что прожил — заступаться за обездоленных, стало тебе вдруг не по нутру?

— Ты задал очень много вопросов, — прохрипел Тимбер. — У нас — нуониэлей — задавать вопросы считается дурным… Кхе-кхе!

— Ха-ха! — рассмеялся Лорни. — Может, это оттого, что вам плевать друг на друга? Если вы к своим сородичам так относитесь, то, что проку нам людям требовать помощи от такого, как ты?

Нуониэль кинулся на Лорни, но остановился прямо перед ним, почти касаясь его лица своим носом. На скитальца смотрели полные ненависти глаза, а сквозь бороду, Лорни почувствовал тяжёлое дыхание сказочного существа. Однако нуониэль ничего не ответил на едкое замечание, а лишь отвернулся и молча зашагал прочь. Сделав несколько шагов, Тимбер Линггер снова обернулся, поднял руку, указал пальцем на Лорни и хотел ответить что-то грозное на обидные слова, но опять промолчал. Нуониэль надулся, как петух и стал топтаться на одном месте, оглядываясь по сторонам так, будто искал тут на снегу те самые слова, которыми бы он заткнул рот этому негодяю, осмелившемуся оскорбить род нуониэлей и лично самого Тимбера. Но нужных слов на снегу не оказалось. Нуониэль вдруг замер, сделал глубокий выдох и опустил плечи так, как опускают их уставшие подневольные труженики, после тяжёлой батражной работы. Черты лица смягчились, а затем и вовсе образ нуониэля стал таким, каким был раньше — грустным и потерянным. Наверное, нуониэль простоял бы так ещё очень долго. Первым к нему приблизился Воська. Слуга подкрался к нуониэлю мелкими шажками и тихо спросил:

— Вы снова не можете говорить, господин?

Нуониэль вопросительно посмотрел на старого слугу.

— Не расстраивайтесь, — сказал Воська и погладил Тимбера по плечу, — вы говорите мне, а я всё расскажу. Как раньше.

Несомненно, Тимбер Линггер повидал многое. На лице нуониэля отпечатались лишения и горе множества лет. Внешность его сполна отражала внутренний мир. И, конечно же, сухая, морщинистая кожа не могла принадлежать тому, кто не зачерствел душой. Всё же, поступок старого Воськи тронул нуониэля. Под сухими, выцветшими бровями из травинок вдруг блеснули увлажнившиеся слезами глаза. Тимбер отвернулся от старика. Он посмотрел на дербенскую долину. Там был Скол, древний храм, деревня Степки. Нуониэль смотрел на простор долго, не решаясь поворачиваться к спутникам: в глазах Тимбера ещё стояли слёзы. Окрестности и воспоминания с ними связанные, похоже, плохо помогали успокоиться. То, что он захотел сказать сейчас, могло бы изменить судьбу каждого в отряде.

— Я не согласен, — сказал вдруг Навой. — Это неправда. Почему господин нуониэль считает, что вы, господин Ломпатри, умрёте? Мы проделали долгий путь. Теперь мы знаем, где дети. Лорни хорошо знает Ельновки.

— А твоё полено умно, — засопел Белый Саван, обратив к Ломпатри своё окровавленное лицо. — Чует смерть.

— Кто тебя послал? — метнувшись к пленнику, спросил Ломпатри.

— Мне крышка, рыцарь, — отозвался тот — С чего мне отвечать на глупые вопросы?

— А с того, что внизу, в долине, у меня есть первоклассный лекарь. Он вытащил нуониэлю стрелу из горла. Если повезёт с погодой, будем там к вечеру. Вот теперь и думай, крышка тебе или нет.

— Если я расскажу всё, что знаю, зачем тебе тогда возиться со мною?

— Я дам слово рыцаря, что доставлю тебя к лекарю, — ответил Ломпатри.

— Ты? — удивился Белый Саван и закашлял кровью. — Ты умрёшь. Ты просто пешка, которая думает, что она ферзь. Ты даже не понимаешь, зачем Великий Господин забрал этих детей.

— А ты знаешь? В таком случае ты кто-то вроде воеводы у своего хозяина.

— Неплохо, для пешки, — пытаясь улыбаться, отвечал Белый Саван. — Да, я тот, кого так испугался ваш рыцарь, сдавший форт.

— Он не тебя испугался, шавка, а твоего хозяина, — презренно кинул рыцарь и схватил Савана за подбородок. — Плохи же у него дела, раз посылает на грязную работу своего главного воеводу.

— Дурак, — отвечал Саван, брызгая кровью на руку Ломпатри. — Великий Господин не посылал меня; я пришёл убить тебя по своей воле.

— Что тебе обо мне известно? Отвечай! — разгневался Ломпатри.

— Когда-то ты командовал могучими войсками, а теперь не можешь справиться с крошечным отрядом. Он распадается у тебя на глазах, а ты ничего не в состоянии сделать. Ты даже не знаешь, кто в отряде следует за тобой, а кто тебя ведёт как овцу на убой, — ответил Саван.

Ломпатри оттолкнул от себя голову Савана, поднялся с колена и отошёл от пленного. Он уставился на «наблюдальню», не решаясь посмотреть на своих спутников. Навой и Лорни также опустил глаза. Воська, который стоял рядом с нуониэлем, с презрением посмотрел на рыцаря, потом на старого солдата и на скитальца.

— Уходите, господин Тимбер Линггер, — тихо шепнул Воська нуониэлю. — Сделайте то, что так и не смог сделать я.

Нуониэль, стоявший до этого не шевельнувшись, вдруг как проснулся. Он обнажил клинок и уверенным шагом подошёл к Савану. Взмахнув мечом так быстро, что ни Саван, ни Навой, державший его, ничего не успели понять, Тимбер пронзил пленного в том месте, где шея переходит в плечо. Удар получился такой стремительный и мощный, что изогнутый меч вошёл в тело по самую рукоять. Провернув клинок, Тимбер вынул меч. В лицо Навою брызнул бурый фонтан. Кровь попала в глаза и старый солдат, отпустив пленного, стал вытирать лицо. Тело Савана рухнуло в снег, багровеющий от разрастающейся лужи крови. Когда Ломпатри обернулся, всё было уже кончено.

— Я бы его разговорил! — сокрушаясь, сказал Ломпатри. В ответ Тимбер Линггер покачал головой.

— Просто отлично, господин нуониэль! — схватившись за голову, запричитал Ломпатри. Он хотел сказать или пожаловаться на что-то ещё, но тут Тимбер подошёл к нему вплотную и схватил за руку. Тут же к ним подбежал Воська и стал переводить то, что показывал жестами нуониэль.

— Командуйте отрядом, господин Ломпатри, — произнёс Воська, внимательно следя за рукой нуониэля и его выражением лица. — Или я расскажу вам, зачем это сделал.

Ломпатри, припомнил последние слова Савана о том, что кое-кто в отряде ведёт его на убой. Затем он глянул на труп.

— Нет, господин нуониэль, — ответил спокойно рыцарь. — Вам не надо объяснять мне, зачем вы это сделали. Хотя, было бы лучше, если бы это сделал Воська. Он у нас самый неопытный. Это спаяло бы наш отряд как ничто другое. Но всё же, вы поступили дальновидно. Вы убили скотину, которая считала, что у нас нет своей собственной воли. Вы убили бандита, решившего, что его белые одеяния испугают нас. Вы убили, возможно, правую руку этого загадочного Великого Господина, который якобы в одиночку захватил форт, охраняемый тремя сотнями щитов. Теперь наш Великий Господин узнает, что Белому Единорогу неважно, сколько у него людей в отряде — он всё равно сделает то, что задумал.

Тут нуониэль снова стал делать знаки, указывая на рыцаря, сжимая кулак и шевеля двумя пальцами, как делают дети, когда показывают, как ходят люди.

— Вы, господин рыцарь, — продолжил перевод Воська, — не расслабляйтесь. Ведите нас вперёд, но помните, что я пока с вами, но всё же сам по себе.

Ломпатри внимательно выслушал слугу и широко улыбнулся.

— Скажите, господин Тимбер Линггер, ваша родина, видать, земля не очень обширная, — поинтересовался рыцарь.

Нуониэль замешкал, но всё же кивнул, подтвердив предположение Ломпатри.

— Это как раз потому, что у вас там каждый сам по себе, — весело пояснил рыцарь и похлопал нуониэля по груди.

Ломпатри тяжело вздохнул, встал руки в боки и оглядел своих людей. Воську и Лорни он направил вытащить тела из «наблюдальни» и скинуть в ущелье, край которого был неподалёку.

— А ты, солдат, — радостно обратился рыцарь к Навою, — возьми топорик и отруби-ка голову нашему Савану.

продолжение следует...

Глава 16 «Идрэнский владыка»

«Подрос ты, приятель, — думал Гвадемальд, глядя на раскидистый клён. — Никак не вспомнить, каких размеров ты был, когда я видел тебя в последний раз».

Старый рыцарь сидел на каменной скамейке во внутреннем дворике королевского дворца. Свои походные одежды, которые он носил, чтобы казаться ближе к черни, рыцарь оставил в казармах. Теперь он облачился в лёгкую церемониальную кирасу. Наручи, стальные брошки на сапогах и золотую цепь с рыцарским медальоном слуги заранее натёрли гвоздичным маслом, чтобы ни патина, ни ржавчина не опозорили Гвадемальда перед королём. На спине рыцаря был накинут белый плащ с золотой вышивкой по кайме. Эту шёлковую вещь рыцарь надевал всего несколько раз в жизни. Но, несмотря на это, он ежемесячно доставал её из сундука, проветривал, окуривал и складывал обратно, обернув в льняные полотна, мочёные в лавандной настойке. Теперь, сидя на скамейке, Гвадемальд аккуратно держал плащ-накидку в руках, чтобы не испачкать о замшелые камни.

Он ожидал дворецкого, который всё никак не приходил, чтобы проводить рыцаря во внутренние помещения, на встречу с королём Девандином. Гвадемальд не любил широкой парадной лестницы и предпочитал являться к его величеству через чёрный ход. Рыцарю казалось, что так он сможет придать своим отношениям с сюзереном особый дружеский оттенок. Хотя, по правде сказать, явиться к королю ему довелось всего-то раза три или четыре. Да и сам Девандин вряд ли знал, откуда к нему заходит Гвадемальд.

Появился дворецкий. К счастью, этот старик помнил редкого гостя. Долговязый человек с заострённой бородкой попросил обождать, и вновь исчез за одной из тяжёлых дубовых дверей.

«Странное место, — подумал Гвадемальд. — Булыжники дорожек выглядят такими старыми. Резные каменные скамейки пережили не одно поколение дворецких и прочих слуг. Каменные стены с бойницами и двери, стары настолько, что древесина, из которой они сделаны, уже давно превратилась в камень. А вон из той двери однажды вели пленника, закованного в кандалы. Тогда я не сидел на каменной скамейке, как старикан, а тревожно бродил под этим клёном в ожидании аудиенции. Эх, годы! Клён стоял, и я стоял, а теперь он продолжает стоять, а я уже сижу. Выходит, это не он — приятель мой — подрос, а я состарился».

Внутренний дворик королевского дворца — взаправду самое странное место в Вирфалии. Здесь располагался вход в темницу, и во внутренние покои короля. Ещё здесь были и другие особые двери к помещениям с особыми людьми. Здесь рос и великолепный клён правильной округлой формы. Ни один лесной клён, борющийся за солнечный свет с окружающими деревьями, изворачивающийся и растущий туда, где больше света и простора, никогда не достигнет такой же идеальной формы. Однако ни один из вольных людей, для кого открыты поля и леса, никогда не ступит на булыжники этих правильных дорожек, вьющихся между аккуратно-остриженных кустов. Хотя, иных преступников и проводили здесь, перед тем, как кинуть в глубокие и холодные подземелья. По этим булыжникам ходили и слуги, и рыцари и, уж скорее всего, сам король. Возможно, Девандин и является самым несвободным человеком в мире? Над этим двориком синее небо — протяни руку и коснись его! Тюрьма с открытыми дверьми, из которой невозможно выйти. И если с первого взгляда кажется, что клён идеальной формы и есть тот самый главный заключённый в этих нависших над двориком стенах, то со временем начинаешь понимать, что, возможно, он свободнее и вольнее всех прочих посетителей этого места. Свободнее самого короля, который не может убежать босиком в поле по вечерней росе, воздеть руки к небу и кричать «Воля! Воля!» до тех пор, пока не сорвёт голос, а потом кинуться танцевать под звёздами танец жизни, который танцуют все свободные существа во всех мирах только потому, что это единственное, что имеет смысл.

«Как же хорошо тебе здесь, — мысленно заговорил Гвадемальд с деревом. — Уже давно осень, а твои листья ещё не опали. Горят яркой желтизной и прочно держаться за ветки. Представляю, как ты пылаешь, когда из-за туч выглядывает солнце! Но даже ты, холёное дитя под присмотром, не сможешь избежать тюрьмы времени. Нет на твоих ветвях ни одного зелёного листа. Ты также неволен, как и все — приходит время, и ты обязан окрасить свою крону в жёлтый цвет. А наступит час, и не удержишь ты ни одного листочка. Так что не надо тут стоять и смотреть на меня как на ничтожество: мы ещё поглядим, кто из нас крепче».

Дворецкий провёл рыцаря Гвадемальда через одну из дверей в длинное помещение с низким потолком. Здесь царила тьма и сырость. Пахло копотью жировых горелок и псиной. В другом конце помещения чернела дверь, ведущая в большую залу. На хорах залы располагались большие окна, обеспечивающие обилие света. Но из-за этих окон тут гулял ветер, тело пробирал озноб. Залу заполняли ряды деревянных штативов для копий и мечей. На одном таком штативе хватало места для дюжины копий, но все штативы пустовали. Хорошо это или плохо, Гвадемальд не знал. Оружие роздано, значит в государстве достаточно воинов. Но оружие не на складах, а в руках, и, выходит, не только в Дербенах страх обрёл реальные формы. Дворецкий провёл рыцаря ещё через несколько коридоров и вот, ноги Гвадемальда уже ступали по мягкому ковру, привезённому в давние времена из далёкой южной земли Имурад Гумэ. Зеленоватый ковёр подобно лучу рассекал каменный коридор с массивными колоннами с одной стороны, и стеной, увешанной выцветшими гобеленами с другой. Дворецкий оставил Гвадемальда посередине этого длинного коридора, напротив резной двери. Учтиво извинившись, как это обычно делают придворные, старый дворецкий попросил обождать и исчез за колоннами.

Рыцарь остался один в тишине каменного коридора. В дальнем конце он заметил фигуру старика, обкуривавшего гобелены пучком сухих трав. Каждый раз, как старик дул, от тлеющих стебельков на древнюю ткань клубился белый дым, а моль, съевшая нижние кромки всех полотен, разлеталась по коридору и тут же исчезала, прыгая обратно в бледные узоры. Даже история, запечатлённая на гобеленах, чтобы пережить века, безжалостно пожирается жизнью — маленькими крылатыми гадиками, которых интересует только пища. От таких мыслей Гвадемальд почувствовал себя крошечным и совершенно бессильным существом.

Резные двери отворились, и показался тот самый старый дворецкий. Он пригласил Гвадемальда войти. Впереди рыцаря ждал небольшой, светлый зал с высокими окнами из стекла. Стёкла подобных размеров могли позволить себе только очень богатые люди, а сохранять комнату в тепле, когда в стенах такие большие окна — вообще только короли. Сами стены залы были выполнены из светлого камня, ровного, отполированного до блеска. Вдоль стен располагался ряд деревянных манекенов, облачённых в сияющие доспехи, а по углам расположились четыре массивные малахитовые ванны, украшенные живой зеленью и деревцами. Вода в ваннах плескалась ручейками, спадавшими с горок из булыжников. Приятное журчание ласкало слух. В зале горели два камина, но того отвратительного запаха костров, которым Гвадемальд был сыт по горло, рыцарь не ощущал. В центре помещения располагался огромный стол, заставленный жирными яствами и длинными свечами, горящими даже сейчас, когда и оконного света вполне хватало.

За столом сидел король Девандин – широкоплечий бородач с длинными русыми волосами. Гвадемальд повидал много длинноволосых, но ни у кого локона не светились такой чистотой и ухоженностью. Всё остальное в этом человеке было большое: и губы, и нос, и голова, и пальцы. С его плеч ниспадал дорогой кафтан, расшитый золотом, жемчугом и драгоценными камнями.

Как и любой правитель, коих в Эритании множество, Девандин слыл человеком непростым. Своевольный, храбрый, горячий и непредсказуемый Девандин часто одним словом ставил в тупик придворных, жрецов, магов и даже королей соседних земель. Некоторые за глаза называли его сумасшедшим, и они были недалеки от истины. Одним казалось, что он поступает верно, принимая те или иные решения, а другие считали, что хуже короля и быть не может. Но во всех решениях Девандина, сразу или же по прошествии времени, виделся мудрый расчёт и добрый умысел. Этот король славился тем, что никто никогда не знал, о чём именно он думает и как поведёт себя через мгновение. Иногда он выглядел усталым и отрешённым, и, казалось, не слышал, о чём ему докладывал приказчик. Но как только наставало время говорить, Девандин, начав речь степенно и тихо, заканчивал её криком и угрозами «отправить всех на плаху». А иногда, посреди пылкого спора с вассалами о расточительстве, король мог обратиться к кому-нибудь одному из них и тихо, с улыбкой на своих больших устах, изъявить желание посетить его провинцию и попробовать тамошнего эля. В подобные моменты, окружающие думали, что король потерял рассудок. И всё же со временем выяснялось, что каждое слово короля и каждая его интонация являлась уместной и необходимой. Вспылит король, и дела на местах, вдруг, начинают налаживаться. Обнимет Девандин сердечно владыку иной провинции, откуда давно не поступало в казну серьёзных средств, и, глядишь, начинает провинция плодоносить, и тянутся оттуда обозы с зерном в столичные закрома. Девандин знал ту единственную правду короля, которая позволяла ему выживать в этой непонятной простолюдинам войне за власть: неважно, как велики твои владения и насколько сильны те, кто хочет твоей смерти — если ты коварен со знатью и добр с простым людом — усидишь на троне дольше тех, кто беспощаден к крестьянам и дружен со сливками общества. В этом Девандин походил на своего соседа короля Хорада из Атарии, кто понимал первостепенное значение простого человека в вечно-работающем механизме под названием история.

— Ваше величество, — заговорил гнусавым голосом дворецкий, — господин Гвадемальд Буртуазье из Кихона прибыл незамедлительно по вашему приказанию.

Гвадемальд сделал шаг вперёд и глубоко поклонился. Девандин отхлебнул из кубка, вытер руки и губы шёлковым полотенцем, спешно встал из-за стола и вышел навстречу рыцарю.

— Да знаю, знаю! — махнул он рукой на дворецкого и крепко обнял Гвадемальда. — Думаешь, я позабыл, как зовут моего верного вассала? Пойди прочь, старый дурак!

Дворецкий откланялся и удалился. Улыбающийся Девандин, взял Гвадемальда за обе руки, провёл к столу и усадил напротив своего места.

— Кихон, Кихон! — мечтательно произнёс король! — Как давно я не бывал в тамошних лесах. Смотри, Буртуазье, чтобы эти псы из Варалусии — твои соседи — не наглели. Им дай спуск — позабудут, где их треклятая Варалусия заканчивается, и где начинается славная и прекрасная провинция великой Вирфалии.

Король вдруг вспомнил нечто важное, снова взял рыцаря за руки, поднял со стула и спешно подвёл к одной из ванн с горкой из булыжников. Он присел на корточки и показал пальцем на ручеёк, струящийся вниз по горбатым спинам камней.

— Гляди, Буртуазье! — сказал восхищённый король. — Чудеса, правда! Вот за это я жрецов и люблю. Представляешь, ветер дует, мельница крутится, и воду аж досюда поднимает. Есть ветер — есть фонтаны. Нет ветра — нет и фонтанов! Ну да что я тебя держу, пойдём, накормлю тебя с дороги.

Они направились обратно к столу.

— Жрецы своё дело знают, — продолжал Девандин. — Вот это, — он указал на ванны, — баловство! А когда придёт засуха, благодаря жрецам, я буду кормить всё Троецарствие. И никакой войны! Вирфалия захватит мир не копьями и кровью, а зерном и крестьянским потом. Гильдия магов который год трещит мне о том, что вот-вот научится обуздывать погоду. Жрецы ничего не говорят, а тихо делают своё дело. Сегодня одно, завтра другое. Дело! Дело важно, а не болтовня! Ну, ты садись, рассказывай, как там, на полуночи.

Они сели за стол и Гвадемальд начал:

— Ваше величество, мне пришлось…

— Нет, нет, нет, нет, нет, — держа в руке куриную ножку и мотая головой, проговорил Девандин. Он подался вперёд. От его былого добродушия и воодушевления не осталось и следа.

— Ты расскажи мне, как оно там, в Дербенах. О жизни расскажи, — произнёс он серьёзно, почти сурово, глядя на рыцаря пронзительным, холодным взглядом.

Гвадемальд рассказал. Он как мог, избегал всего, что связано с его уходом из провинции. Рыцарь рассказал про Скол, про деревни, про свои патрули, про ветер, который дул с Сивых Верещатников, про форт «Врата».

— Да, да, — задумчиво произнёс Девандин, держа сияющий кубок у виска и не решаясь отпить из него. — Глупое название для форта. Вы не находите, господин Гвадемальд? «Врата»! Я понимаю, что это вроде как ворота туда, на полночь. Но всё же.

— Мне кажется, — начал Гвадемальд осторожно.

— Да, да! Продолжайте, Буртуазье.

— Что это название оттого, что в форте есть ворота. Во дворе форта двое ворот — одни открывают дорогу на полночь, а другие — полуденные — начинают путь уже по нашим землям. Чтобы пройти с полночи к нам или от нас на Сивые Верещатники надо миновать два портала. Войти в форт через одни ворота, а покинуть его через другие. Но там есть ещё один портал.

Король Девандин отставил свой кубок и прислушался, снова подавшись вперёд, почти нависая над столом. Гвадемальд продолжал:

— Эти третьи ворота расположены на складе. В одной части форта стоит башня и гарнизон, а в другой конюшни и крупное строение. Мы называем его просто складом или колонным залом. Похоже, зал совсем старый и не раз перестраивался. Нижняя половина стен выложена из камня, которого я никогда раньше не видел. Он чёрный, грубо-отёсанный. Его края, с годами, кажется, становятся всё острее. Во время дождя эти чёрные камни намокают и блестят. Однажды, глубокой ночью, когда небо затянули тучи, и вокруг стояла кромешная тьма, я вышел во двор. И лишь мой одинокий факел горел во мраке, но каждый изгиб этих старых стен отражал его тусклый свет, пылая сотней жёлтых огоньков.

— И что же в этом колонном зале? — спросил Девандин.

— Мы храним там припасы. Постройка прилегает к горе и вместо задней стены — просто скала. В этой скале из такого же чёрного камня высечены огромные врата, размером, со всю эту комнату. Выглядят они жутковато, поэтому солдаты не любят ходить в дальнюю часть склада. Всё, что на складе храниться, расположено ближе ко входу и как можно дальше от этих третьих врат.

— Что за ними?

— Это долгая история. Сам я их никогда не открывал. Однако, — здесь рыцарь замялся. — Когда я только прибыл в форт, я обошёл каждый его закуток. К этим вратам я тоже подходил. Они выполнены из больших каменных пластин, скреплённых железными скобами. Поверх, врата окованы цепью, звенья которых с мой кулак. Стоя на расстоянии вытянутой руки от этих врат, я чувствовал, как в щелях между каменными пластинами поёт ветер. На своём веку я бывал в катакомбах и подземельях, где держат преступников. Но нигде я не ощущал такого затхлого и холодного воздуха. Если все подземелья, которые мне довелось увидеть, сложить воедино, то и в них бы не зародилось сквозняка подобной силы. В особо тихие ночи, находясь в башне на другом конце форта, я слышу, как лязгают эти чёрные пластины, тревожимые хладными потоками ветров из-под горы.

— Хм, — пожал плечами король. — Из-под горы, говоришь. Я не знал.

Он поднялся. Рыцарь вскочил вслед за ним, но Девандин жестом приказал ему сесть. Король обошёл стол, положил руку на плечо Гвадемальду и сказал:

— Ты ешь, Буртуазье. Бери, ешь, не стесняйся. Потом пойди, отдохни. Людям своим возьми со стола. А завтра приходи ко мне. В полдень. Только не забудь!

«В этом весь король, — подумал Гвадемальд, шагая из малой обеденной залы. — Как можно забыть об аудиенции короля!»

Он шёл по длинному коридору, держа в руках свёрток еды, сложенный для него старым дворецким. Из маленьких окошек, выходящих на внутренний дворик, тянуло промозглым ветром. Гвадемальд поглядел сквозь эти оконца на клён. Вот сходил рыцарь на встречу со своим сюзереном, и вся его жизнь уже не та, что прежде, а этот клён продолжает стоять, как ни в чём не бывало. К чему был весь этот разговор, Гвадемальд так и не понял. Как только наместник Дербен со своим войском прибыл в стольный град, королю немедленно об этом доложили. Незамедлительно вызвав к себе вассала, король перекинулся с ним парой слов, но ничего не желал и слышать о том, почему Гвадемальд прибыл с далёкого гарнизона, своевольно оставив доверенный ему пост. Теперь северные границы королевства не охраняются. Король расспрашивает о всякой ерунде, а все важные вопросы переносит на завтра! Конечно, нападения с севера никто не ждёт, но поведение короля, тем не менее, казалась Гвадемальду совершенно непонятным.

Когда рыцарь вышел во внутренний дворик, поднялся сильный ветер. Аккуратно подстриженные кусты зашипели тонкими прутиками, а клён идеальной формы вдруг потерял стройность, изогнувшись под резкими порывами холодного воздуха. В первые мгновения налетевшего вихря с клёна сорвало добрую половину листьев. Они закружились в воздухе и полетели через высокие стены. Новые порывы ветра накатывали на клён и срывали с него листву.

Не обращая внимания на ветер и листья, хлеставшие по лицу, рыцарь добрался до двери и дёрнул её на себя. Ступив в проход, он помедлил и обернулся на клён. «К утру гол будешь», — подумал рыцарь, и исчез во тьме дворцового коридора.

На следующий день Гвадемальд явился ко двору загодя. До полудня оставалось много времени, и рыцарь снова присел на каменную скамейку перед клёном во внутреннем дворике. Вчерашний шквальный ветер сильно потрепал старого знакомого: листьев на дереве почти не осталось.

Стояло влажное осеннее утро. По небосводу бежали отяжелённые влагой тучи. Но когда сквозь них пробивалось солнце, рыцарь щекой ловил остывающие лучи. Во дворике трудились двое садовников. Они сметали опавшие листья в небольшие кучки. Мётлы хлестали камни и издавали мерный скрежет. Работали молча, хотя до этого они поспорили о том, стоит ли им сейчас заниматься уборкой или нет. Один из них настаивал, что чистить дворик надо только тогда, когда последний лист упадёт с дерева. В памяти рыцаря возник его белый шатёр и странное существо нуониэль с рассказом о листе надежды. Деталей рыцарь не запомнил, но суть истории представлял: где-то есть дерево, на котором к окончанию осени остаётся один лист, висящий до самой весны. Если его увидишь и не сорвёшь, то потеряешь нечто важное, а если сорвёшь, то к следующей весне деревья во всём мире забудут, что такое листья и погибнут. Уже битый час рыцарь следил за одним листком, который не пожелтел, как прочие. Рыцарь глядел на него насупив брови и фыркал каждый раз, как с дерева срывались другие листья, а этот оставался на ветви.

Ровно в полдень Гвадемальд вошёл в приёмную залу. Это помещение встретило рыцаря большим столом в форме полумесяца, с концами обращёнными ко входу. В середине за столом восседал король. По левую и правую руку от него сидели двое в робах. В бардовой робе — представитель гильдии магов, в жёлтой — касты жрецов. Рядом с магом соседствовали три лорда. На стороне жреца — главный воевода Вирфалии, рыцарь Сегур Крестовий. С ним Гвадемальд встретился ещё вчера, сразу как прибыл в столицу. Этот пожилой рыцарь, безукоризненно следующий кодексу, оказал наместнику короля из Дербен холодный приём. После дежурных фраз, облачённых в пышную рыцарскую куртуазность, Сегур Крестовий любезно намекнул, что все подробности он хочет услышать не раньше, чем их услышит король. Воевода кипел от злобы, но помнил о манерах. Покинуть свой пост — это государственная измена и трусость. И всё же мудрый Сегур не спешил с выводами. Теперь, когда и Девандин и Сегур оказались готовыми слушать рассказ Гвадемальда, рыцарь вспомнил тот холодный приём и скорую беседу.

— Позвольте начать, ваше величество? — тихонько спросил у короля человек в жёлтой робе — верховный жрец Вирфалии Кивиан — широкоскулый и бледный мужчина сорока трёх лет с бородкой клином и жидким, длинным волосом.

Король Девандин кивнул в ответ жрецу, разрешая начать то ли суд, то ли совет, то ли ещё не пойми что.

— Слухи в столице разносятся моментально, — начал жрец Кивиан. — Не успел господин Гвадемальд Буртуазье из Кихона спешиться в стольном граде, как люди заговорили о Дербенах, полночных землях, войне и даже предательстве. Здесь мы собрались именно для того, чтобы покончить с этими гнусными слухами и понять, что же происходит. Также, в мудрости нашей, дать совет королю и выслушать его дальнейшие распоряжения. Итак, господин Гвадемальд, правильно ли я понимаю, что вы оставили ваш пост в форте «Врата» и покинули Дербены?

Не поняв, чего же именно хочет от него жрец, Гвадемальд вопросительно посмотрел на этого бледного человека. Единственное слово из всей тирады, которое запомнил рыцарь: «предательство».

— Отвечайте же, господин! — подбодрил его жрец Кивиан, смягчая тон и стараясь не давить на рыцаря. Этот тон снисхождения рыцарь понял по-своему.

Гвадемальд перемялся с ног на ногу и ухмыльнулся. Миг назад, услышав слово «предательство», он чуть ли не затрясся от волнения и распереживался за свою дальнейшую судьбу. Теперь же, после этого мягкого тона жреца, рыцарю вдруг стало абсолютно всё равно, что будет с ним после неприятного собрания. Рыцарю сделалось искренне смешно оттого, что он испытал малодушие.

«И этот негодяй посмел упомянуть предательство, говоря обо мне? — пронеслось в голове Гвадемальда. — А Сегур Крестовий сидит и смотрит, как я на это отреагирую! Вот прохвост! Ну я вам ещё покажу, что значит честь для кихонца».

Когда-то давным-давно, Гвадемальд чтил жрецов и совершенно не понимал позиции магов. Но те вещи, которые происходили с ним в Дербенах, заставили рыцаря изменить свою позицию. На севере, вдали от всех этих перипетий, замков, знати и дворцовых интриг, можно и не определяться с тем, кому верить — жрецам или магам. Теперь же увидев воочию верховного жреца Вирфалии, Гвадемальд мгновенно сделал окончательный вывод.

— Уважаемый жрец Кивиан, — начал Гвадемальд, даже не стараясь спрятать улыбку. — Провинция Дербены — полночь нашей державы. Тамошний люд далёк от больших городов и света Учения, которое вы проповедуете. У народа там много предубеждений. Признаюсь, что и я, проведя в Дербенах долгие двенадцать лет, перенял часть этих предрассудков. Когда я прибыл туда, я был таким же, как вы, но со временем я изменился. Мои суждения о жизни, смерти, Вирфалии и людях перестали напоминать взгляды благородного рыцаря из богатой провинции. Одной из замечательных особенностей суждений тамошнего люда можно назвать ту, которую я, наперво, счёл безумием. Мне казалось, что жители Дербен сошли с ума, и что вопросы их не имеют никакого смысла. Раз за разом, я твердил себе, что вопросы местных стоит пропускать мимо ушей. Ведь если — наделяя смыслом ответ — отвечать на вопрос, который не имеет смысла, можно самому сойти с ума. Теперь же, я прибываю в стольный град Идрэн и вы — уважаемый верховный жрец — спрашиваете меня, оставил ли я «Врата» и покинул ли полночную провинцию. Если бы на вашем месте оказался человек, которого я совершенно не знаю, я задал бы ему встречный вопрос: из Дербен ли он. Потому что, как по мне, такой бессмысленный вопрос, как задали вы, может задать либо дербенец, либо безумец. Но так как полночная провинция не является вашей родиной, можно заключить, что предатель в этом зале не я. Я говорю не о предательстве короля Девандина и королевства Вирфалия, а о предательстве вашего Учения, где всё построено на данностях. А то, что я не в форте «Врата» и не в Дербенах — это данность.

— Как вы смеете, господин Гвадемальд! — вспыхнул жрец Кивиан и вскочил со стула, и чуть ли не стукнул кулаком по столу в присутствии короля.

Гвадемальд заметил, что старый воевода Сегур Крестовий тайком возрадовался тому, как его собрат рыцарь выкрутился из мерзкой ситуации и сохранил честь. Король Девандин, как будто бы и не заметил того, что произошло. Его взгляд казался отрешённым, а головой он поворачивал словно ребёнок, только что пробудившийся от детского сна.

— Не стоит кипятиться, достопочтенные, — произнёс верховный маг Байсен. — Возможно, господин Гвадемальд хочет сказать, что ситуация в Дербенах столь сложная, что объяснить её вот так в двух словах невозможно.

Позиции гильдии магов в Вирфалии хирели год от года; без поддержки короля, организация потеряла авторитет у знати, а постоянные неудачи в попытках управлять погодой и прочими природными явлениями, заставили простой люд отвернуться от бардовых роб. Несмотря на это, верховный маг Байсен продолжал смотреть в будущее с надеждой. Его удивительные обаяние и доброта служили гильдии верой и правдой. Сказать по чести, если бы на месте главы гильдии оказался кто-то другой, король, под давлением касты жрецов, уже давно распустил бы это сословие. Но главенствовал у почитателей магии именно Байсен. Даже жрецы, ненавидящие магов всей душой, отступали перед Байсеном, отдавая должное его трезвому рассудку, доброму сердцу и истинной любви к отечеству. Слова, произнесённые верховным магом, предали сил Гвадемальду и укрепили его веру в мелочность жреческого сословия.

— Давайте начнём с начала, — сказал воевода Сегур Крестовий. — Господин Гвадемальд получил приказ его величества заступать на службу в дербенском форте «Врата», до дальнейших распоряжений. Господин Гвадемальд так и сделал, но, в конце концов, всё-таки ослушался своего сюзерена и нарушил приказ — покинул свой пост. Тем не менее, я должен заявить, что господин Гвадемальд неоднократно обращался ко мне с просьбой выслать ему помощь: людей, оружие, фураж, провиант, коней. Принимать подобные решения без совета с вашим величеством не в моих правилах. В мудрости своей, ваше величество каждый раз считало, что стоит повременить с исполнением всех этих просьб. Сказать по правде, я вас в этом каждый раз поддерживал.

— Вот видите, уважаемый Кивиан, — продолжил маг Байсен, обращаясь к жрецу. — Ответ господина Гвадемальда на ваш вопрос оказался не столь бестолковым, как могло показаться. Пробыв в полночных землях очень долго, господин рыцарь стал излагать свои воззрения тем языком, который там ясен и понятен, но здесь, в стольном граде кажется запутанным и несуразным. И мне думается, что главной задачей господина Гвадемальда — вспомнить, как говорить понятным для столицы языком, а наша задача — научиться думать так, как думают в Дербенах.

Повисло молчание. Слова Байсена подействовали на всех успокаивающе. Впрочем, как и всегда.

— Хорошо, — хлопнув в ладоши, сказал воевода Сегур. — Господин Гвадемальд, скажите, форт «Врата» всё ещё наш?

— Нет, — коротко ответил рыцарь.

— Вам удалось присмирить разбойников, обезумевших от сказок про сокровища Скола? — в свою очередь спросил жрец Кивиан.

— Нет.

— Вы можете сказать, когда возобновятся поставки товаров из Дербен и из Сивых Верещатников? — поинтересовался один из лордов.

— Нет, — снова ответил Гвадемальд.

Сидящие за столом стали переглядываться. Один король ни на кого не посмотрел: он казался таким же отстранённым, как и в начале разговора. И всё же именно он задал следующий вопрос:

— А что вам понадобится для того, чтобы из трёх «нет», сделать три «да»?

— Самая крепкая железная цепь, что есть в нашем королевстве, войско в две с половиной тысячи копий, дюжина рыцарей, две дружины плотников и столько магов, сколько способна отрядить гильдия, — бойко ответил рыцарь.

— Не слишком ли много вы собрались выставить против одного человека? — спокойно спросил Девандин. Скорее всего, до короля уже дошли слухи, что форт «Врата» необычайным образом захватил всего один человек. Конечно же, король не мог поверить в подобные бредни, но, как мудрый правитель, он понимал, что слухи редко рождаются на пустом месте.

— Он не человек, — ответил Гвадемальд. — И, если бы я сам не оказался участником тех событий — я никогда бы не поверил в подобные россказни.

Гвадемальд попросил разрешения присесть. Ему подали небольшой стульчик; такой, на которых обычно сидят менестрели, играя знати, пока та вкушает дорогую снедь. Гвадемальд опустился на него, предварительно подобрав свой белый парадный плащ.

— Я часто пытался найти корень всех дербенских бед, — начал он. — Сначала мне казалось, что все невзгоды из-за Скола. Что если бы он не рухнул на нас, не произошло бы всего этого. Потом я понял, что глупо винить в своих несчастьях кусок камня, пусть даже такой огромный. Я почувствовал, что проблема в людях. Именно люди, а точнее — разбойники, наводнившие провинцию, превратили всё в хаос. Я долго жил с подобными мыслями, пока однажды я не осознал то, что до сих пор считаю правдой: виноваты мы сами. Наши суждения о полночных землях неверны. Наши помыслы в этой провинции нечисты. Наше отношение к той земле неправильное. Мы её не понимаем. А если у нас нет понимания, то нет оружия простив страха. Мои люди, да и я сам, опасались третьих врат, располагающихся в колонном зале форта. Почему? Потому что мы не знали, что за ними. Несмотря на опасения, мы несли службу. Но всё изменилось, когда пришёл он.

— Он? — переспросил маг Кивиан.

— Страшный человек, — продолжал Гвадемальд. — Ходят слухи, будто бы это волшебник.

— Вы хотите сказать, что это маг? — снова спросил Кивиан.

— Подобный человек не может принадлежать к гильдии магов, — ответил рыцарь. — Если его вообще можно считать человеком.

— Вы хотите сказать, что этот некто — сказочное существо? — усмехнулся жрец. — Экая несуразица!

— Под моим командованием находилось семь сотен щитов, уважаемый жрец Кивиан. И я распределил людей по всей провинции так, что каждый холм, каждый луг, лес и каждая деревня находились под наблюдением. В первые два года моего наместничества в Дербенах не произошло ни одного убийства. А потом упал Скол и явились бандиты. Я успешно боролся с ними. Потом всё изменилось. Мы стали терять людей. В полуденные ворота всё чаще стучались солдаты, несущие на щитах товарищей по оружию. Пластуны донесли, что петух на компостной куче вовсе не какой-то бандит-человечишка. Есть ещё кое-кто, наводящий ужас на самих разбойников. Белые Саваны, которые некогда чуть не уничтожили всё Троецарствие. Вот кто командует отребьем!

— Вы, господин Гвадемальд, утверждаете, что Белые Саваны из Варварии руководят бандитами, — сказал воевода. — Вы не раз упоминали об этом в донесениях. Вы видели их своими глазами?

— Лично я их не видел. Но судя по донесениям...

Не успел он договорить, как лорды дружно засмеялись в голос, привлекая внимание всех и даже короля, который до этого смотрел, то на свои пальцы, то на стены, то поглаживал отполированную до блеска столешницу.

— Я полагаю, — продолжил Гвадемальд, обращаясь к лордам, — что вы, господа, знаете бандитов лучше, чем я и прекрасно осведомлены о том, что может напугать их пуще, чем королевские войска.

Лорды стихли. Скорее всего, они задумались: а не оскорбил ли их этот рыцарь. Но Гвадемальд не стал ждать.

— Любой простолюдин в Троецарствии помнит и боится Белых Саванов. Местные бандиты — весь этот сброд — с незапамятных времён слоняется по всему свету и никогда не объединяется в группу больше дюжины человек. Тот, кто готов перерезать глотку своему брату за пару медяков, никогда не сдружится с себе подобным. Бандитов могли собрать воедино только те, кто сильнее их. А Белые Саваны, владеющие боевым ладом варварийской школы, подходят для этого превосходно. Но эти могучие варвары ничуть не лучше нашего местного сброда — им тоже нужен кто-то, кого они станут бояться. Им стал некто, зовущийся Великим Господином. Я не берусь утверждать, что он сказочное существо. Но его-то я видел своими глазами, и, поверьте, никому из вас не пожелаю подобной встречи. Я знаю, что вы уже слышали байки, будто бы мой форт захватил один человек. Но как захватить форт в одиночку? Неужели кому-то под силу такое? И вот, я перед вами, а вы спрашиваете меня обо всём подряд, но не касаетесь самого главного: как он это сделал.

Внимание собравшихся сосредоточилось на Гвадемальде. С каждым словом рыцаря, зала становилась всё меньше, а глаза, смотрящие на рассказчика — крупнее. В паузах, когда глубокий, мужественный голос рыцаря стихал, было слышно колебание пламеней свечей, стоявших в латунных подсвечниках на столе-полумесяце.

— Я сказал, что никогда не открывал третьи врата, — продолжал Гвадемальд. — От этого древнего портала веяло холодным унынием, и ни одному человеку в здравом рассудке не захотелось бы заглянуть в ту мертвецкую темноту, ведущую невесть куда. Стояла глубокая зима. Несколько дней не шло ни снега, ни дождя. Для гор большая редкость, чтобы за день не прошёл дождь или не выпал снег. Ветер выл жуткий: поднимал с земли сухой снег и каменную пыль, закручивал в вихри, донимал людей ознобом. И появился он — дед. Мои сразу прозвали его так. Он и выглядел, как самый обыкновенный дед. Только, когда он предстал за полуденными воротами в такую лютую непогоду, я сразу понял — жди беды. Я дал бы ему лет семьдесят. Но кто на восьмом десятке способен подняться так высоко в горы в одиночку! Мне сообщили о посетителе, и тогда я совершил свою самую главную ошибку: я приказал открыть врата и впустить странника. Его провели ко мне в башню. Ситуация вышла странная и я, за то время, пока деда вели ко мне, на всякий случай, усилил охрану на стенах и удвоил патрули внутри форта. А затем мы с ним стали толковать. При разговоре присутствовало пятеро солдат: двое стражей у двери и ещё три человек за моей спиной. Дед говорил много и вёл себя так, будто знает абсолютно всё, и ему нет дела до того, что я с ним сделаю. Я начал разговор с того, что такому старику не место в горах, а особливо, не место в военном форте наместника короля. А затем я поинтересовался, кто он такой и откуда пришёл. Он назвался Исакием, и заявил, что прибыл с полудня. Наглец утверждал, что желает нам всем только добра. А потом сказал, будто наш форт проклят. Я ждал, что он скажет нечто подобное; зачем иначе ему переться в такую даль! Проклятье? Для меня эти слова показались не больше чем хитростью, с помощью которой этот Исакий намеревался добиться того, чего хочет. Тогда я и подумать не мог, что его вероломство столь огромно, и он желает не что иное, как мой форт — форт короля Девандина! Но мои солдаты приняли его россказни слишком близко к сердцу: они забеспокоились. Наши славные воины, не страшащиеся никакого врага, дрогнули от слов деда. На просьбу объясниться, он вежливо попросил отвести его на склад — туда, где находятся третьи врата. Когда я и горстка моих людей оказались возле этих ворот, дед стал рассказывать о том, о чём я и сам прекрасно знал. Исакий говорил о холоде и тьме, находящейся за вратами. А когда он коснулся звена старой цепи, которой закован портал, оно под его ладонью обратилось в пыль. Я бывал у этих третьих ворот и рассматривал чёрные каменные пластины, звенящие ветром щели и огромные скрипящие цепи, покрытые ржавчиной. Я и не думал, что они настолько древние, что железо уже давно превратилось в пыль, и лишь покой и безмятежность колонного зала всё ещё сохраняют давно мёртвый металл в форме некогда крепких цепей. Целую вечность холодный ветер играл ими, но одно прикосновение тёплой руки — и вечность кончилась. Когда цепь упала, словно гнилая верёвка, гул сквозняка, тянущего из-за ворот, усилился. Звук поющего ветра, рвущегося из-за чёрных пластин, которыми обшиты врата, стал в разы сильнее, а сам воздух остыл так, что больше походил на холодную сталь, пронзающую доспехи и обволакивающую тебя леденящей гнилью. Дед сказал, что врата скоро откроются. А ещё он сказал, что, когда это случится, смерть найдёт каждого, кто будет поблизости.

— И вы поверили? — со всей серьёзностью спросил верховный жрец Кивиан.

— Тогда, я был ещё настолько наивным, что верил лишь своим глазам, — ответил Гвадемальд. — Но когда чёрные пластины врат пошли трещинами, а ржавые скобы посыпались коричневой трухой, когда врата стали разваливаться на глазах, и гул ветра из подгорных глубин перестал утихать даже с восходом солнца, я понял, что форт будет потерян. Потому что при виде разрушающихся врат, за которыми таиться мгла, мои люди пришли в уныние. Какими бы нелепыми не казались россказни о леших, о духах, о колдунах, там, в горах, где нет ничего кроме холодных камней и безразличного неба, слова стоят дороже, чем в тёплых городах. Я видел в солдатских глазах страх. Не тот страх, что появляется перед боем; искры такого страха я умею превратить в пожар ярости. Они боялись тьмы, и я ничего не мог с этим поделать, потому что боялся не меньше прочих. Люди стали хворать, прикладываться к браге чаще, чем дозволялось и ссориться. Несколько раз доходило до серьёзных драк, грозящих перерасти в кровавые бойни. Спасти гарнизон от развала могла только новая цель. И такой целью я избрал выступление на марш без объявления конечного пункта назначения. Я велел людям готовиться выступать при полном оружии. Они думали, что мы отправляемся на дело, а когда мы подошли к окраине провинции, я, якобы, избрал новую цель — марш на Идрэн.

— Вы хотите сказать, господин Гвадемальд, что вы нарушили приказ короля и сдали форт из-за того, что не смогли поддерживать дух ваших людей? — спросил воевода Сегур Крестовий.

— Если вам так будет угодно, господин воевода, — смиренно ответил Гвадемальд.

— Если бы не ваше доброе имя и не милость нашего короля, я бы немедленно бросил вас под арест! — разъяренным голосом закричал Сегур. — И если вы думаете, господин Гвадемальд, что отныне удостоитесь от меня хоть слова — вы сильно ошибаетесь.

Затем воевода встал и попросил у короля разрешение покинуть собрание. Король Девандин, который сидел как несмышлёный ребёнок; вертел головою в разные стороны, вытягивал ниточку из рукава своих одежд, почёсывал волосы и, казалось, не слушал собравшихся. После просьбы Сегура он вышел из своего оцепенения. Затем король искренне заулыбался и даже захихикал, качая головой, как будто бы понял нечто такое, что его сильно удивило. Девандин засмеялся и стал оглядывать всех сидящих за столом, в надежде увидеть того, кто смеётся вместе с ним. Но никто не понимал, чему так радуется король.

— Ах, ты Сегур! — весело прикрикнул король на воеводу, и в шутку погрозил ему пальцем. Воевода смутился, поник головою и снова сел за стол. А король лишь развёл руками и спросил:

— Что молчим?

— Как никак, а то, что рассказал господин Гвадемальд, звучит гораздо разумнее баек о том, что форт взял боем один человек, — сказал верховный жрец Кивиан.

— Это разумно! — согласились и двое из лордов.

— А я вот бывал в горах, — сказал третий лорд. — Когда наша ладья села на мель у варварийских островов. Я три недели сидел на камнях, не решаясь пересечь долину, где кишели эти дикари. Ел мох, жёг худые кусты, чтобы согреться. Мне за каждым камнем мерещился ни то что Белый Саван, а эдакая тварь, какой и названия-то нет. Людей господина Гвадемальда я понимаю.

— Так что стало с вратами? — спросил король. — Вы вышли из форта, этот дед Исакий привёл туда бандитов с Белыми Саванами и открыл эти врата?

— Открыл он врата или нет, я не знаю, — отвечал рыцарь. — Но то, что он засел в форте как клещ — это точно. И всё же вернувшись с новыми силами, я смогу выдрать его оттуда. Я разберусь с бандитами враз и навсегда. И надо мне для этого всего лишь крепкая цепь на третьи врата, две с половиной тысячи копий, дюжина рыцарей, плотники и маги.

— Хорошо, — задумчиво произнёс король Девандин. — Но дед сказал, что, когда врата откроются, все в форте погибнут. Открыты ворота сейчас или нет, ты не знаешь, а за вратами, по твоим словам, такая тьма, от которой душа в пятки уходит.

Король посмотрел сначала на верховного жреца, а затем на верховного мага, спрашивая у этих двоих мнения на сей счёт.

— Сказки, это интересно, мой король, — ответил ему верховный жрец, — но Учение требует доказательств каждого слова, что произносит человек.

Король кивнул и обратил взор на мага.

— Тьма произрастает там, где в души людей падают семена сомнений, — сказал верховный маг.

— Ваша тьма столь бесформенна и непонятна мне, что я не вижу смысла вообще о ней говорить! — перебил мага жрец Кивиан. — Назовите имя этой тьмы, и пугайте нас именем.

— Нет в мире стольких имён, чтобы хватило наречь все тёмные помыслы и деяния людские, — ответил верховный маг Байсен.

— В таком случае, — бодро заключил король, — тьмы надо поубавить! Однако отрядить более двух тысяч копий и отправить их на другой конец Вирфалии сейчас — дело рискованное. С другой стороны, послать в Дербены дюжину рыцарей — дело недурное. Хоть у дюжины молодцов головы остынут от всех этих ваших рыцарских трагедий!

Король заметил непонимающий взгляд Гвадемальда.

— Вероятно, вы уже слышали о том, что вашего собрата, господина Гастия, убили, — обратился он к Гвадемальду. — И самое скверное то, что обвиняют во всём рыцаря из Атарии. Очевидно, что войны не хочет никто, но мои ребята уже вовсю муштруют солдат и говорят о чести чересчур много даже по рыцарским меркам.

— Ваше величество, — прервал короля Гвадемальд. — Я слышал об убийстве господина Гастия ещё в Дербенах. Возможно, я знаю об этом инциденте больше, чем вы. Ведь мне о нём поведали люди, — тут он обвёл взглядом всех собравшихся, — не из наших краёв.

— Всех, кроме господина Гвадемальда и господина Сегура, я попрошу покинуть зал, — сказал король.

Лорды, жрец и маг поднялись и, отвесив галантные поклоны королю, удалились. Девандин подался вперёд и жестом предложил рыцарю рассказать всё, что тот знает. Теперь король слушал вкрадчиво и сосредоточено. Гвадемальд поведал ему о своей встрече с Ломпатри Сельвадо. Рыцарь не утаил ничего из рассказа, который услышал в своём белом шатре тогда на лугах. Рассказал он и о нуониэле, который, якобы и убил вирфалийского рыцаря. Как оказалось, Девандин уже в курсе того, что король Хорад решил помиловать верного рыцаря Ломпатри, на которого навели напраслину злые языки. Некоторое время назад перед королём Девандином предстал атарийский рыцарь, искавший великого воеводу. Тот рыцарь полнился уверенностью, что гордый Ломпатри ни за что не перейдёт в услужение другому королю Троецарствия или иных земель, но всё же хотел удостовериться во всём лично. Девандин не стал объявлять своим людям о том, что в его землях, возможно, есть изгнанный рыцарь, который вновь восстановлен в своих правах. Конечно, многие знали, что почётный рыцарь из Атарии в опале и не имеет ни кола, ни двора. Всё же Девандин, следуя своим королевским суждениям, решил не рассказывать всем о том, что приказ о восстановлении Ломпатри в правах уже подписан. Он отпустил атарийского рыцаря с его бумагами на все четыре стороны и забыл обо всём об этом до того дня, как перед ним на колени бросился взмыленный солдат и, еле дыша, поведал мутную историю об убийстве рыцаря Гастия. Теперь прибывший из Дербен рыцарь Гвадемальд пролил больше света на это странное дело. Девандину требовалось время на обдумывание положения.

— Так ты говоришь, всеми силами уговаривал его покинуть провинцию и удалиться в Амелинскую пущу? — спросил король у рыцаря.

— Всё правильно, ваше величество, — ответил Гвадемальд. — Такой человек, как Ломпатри Сельвадо, всегда идёт своим путём. Мои увещевания только подстегнут его остаться в Дербенах. Я уверен — он всё ещё там. Чем больше в Дербенах честных людей, тем меньше там бандитов, а это именно то, что нам требуется.

— Хорошо, Буртуазье, — заключил король. — Пёс с этим Ломпатри пока что. Сначала отбейте форт, разберитесь с бандитами, а потом возвращайтесь сюда. Там посмотрим, сажать вас под арест или нет. Ступайте готовиться в путь. С Байсеном я поговорю — он отрядит магов в подмогу. Цепи начнём ковать сегодня же и отправим во след вашему отряду, как только они будут готовы. Сегур, ты выбери из рыцарей тех, что моложе, да погорячей и поставь их в известность, что отныне они выполняют приказы Гвадемальда Буртуазье из Кихона. Пополнишь отряд господина Гвадемальда восьмьюстами щитами. Остальных людей пусть приводят рыцари. Но чтобы от каждого не более сотни. Да, и возьми мои корабли. Они уже стоят в Токах — готовятся к зимовке. Немедленно отправь гонца, чтобы эти крысы не заснули раньше времени. Часть войска отправишь по реке, остальные догонят по Волоку. Но корабли верни сохранными!

— Всё будет сделано, — поднявшись, сказал воевода Сегур. — Две сотни дербенских, восемь от нас, да ещё примерно столько же от рыцарей. Армия выйдет тысячи в две.

Король попрощался со своими рыцарями, попросив Гвадемальда завтра утром, перед отправлением заглянуть к нему ещё разок. Потом подданные короля вышли из залы в длинный коридор. Они оказались одни, среди холодных стен и поеденных молью гобеленов.

— Благодарю вас за всё, господин Сегур, — сказал тихонько Гвадемальд.

— Перестаньте, господин Гвадемальд, — отмахнувшись, ответил ему старый воевода. — Просто в тот момент запахло жареным. Наш Девандин любит подходить к вещам с необычных сторон. Вот я и показал всем, что обычная сторона — это посадить вас под арест без всяких разбирательств.

— Похоже, он вас раскусил, — заулыбался Гвадемальд.

— С ним разве угадаешь! — согласился Сегур. — Но, как бы там ни было, господин Гвадемальд, Мир миром, а честь у нас одна на всех.

Они пожали друг другу руки и отправились в разные концы коридора: Сегур отправился на голубиную почту, писать призывы молодым рыцарям, а Гвадемальд пошёл в казармы собирать людей и искать плотников, которые отправятся с ним, и будут работать над строительством осадных орудий, если таковые понадобятся при штурме форта «Врата». Также, надо будет починить третьи ворота, если флаги Вирфалии снова зареют над твердыней на горном перевале Синий Вереск.

Рыцарь прошёл в коридор с оконцами, выходившими во внутренний дворик. Бросив взгляд на клён, Гвадемальд как назло увидел именно тот зелёно-жёлтый лист, который никак не хотел поддаваться порывам ветра и падать на влажные камни. Тяжёлые воспоминания об отступлении из Дербен, которыми ему пришлось поделиться с королём, и сказка нуониэля о листе надежды переплелись в одно целое, явив новое осознание непостижимости мира. Рыцарю вдруг показалось, что всё, что он знал до сих пор, не имеет никакого значения. Будто все идеи, слышанные им прежде, не более чем выдумки, не имеющие ничего общего с реальным миром. Рыцарь понял, что сам внешний мир, начинающийся на поверхности его тела и не имеющий конца и края — это не более чем миф, а его внутренний мир, заканчивающийся как раз поверхностью тела, но простирающийся внутрь, в глубину его души до бесконечности, никогда не достигая центра — это совсем не миф. По крайней мере, этот мир внутренний не менее реален внешнего, и всякое действие во внешнем отражается на внутреннем. Гвадемальд шёл мимо окошечек, и видел поочерёдно, то клён, с опадающими листьями, то полосы каменных стен. Рыцарю стало обидно оттого, что часто в его жизни, изменения во внутреннем мире, не отражались на том, что происходило с ним в мире внешнем. Как будто бы внутренний мир был в заключении у мира внешнего, гораздо более крупного и важного. Теперь, когда Гвадемальд пришёл к пониманию, что оба этих мира бесконечно огромны, стало ясно, что один не может быть узником другого. Если внешний имеет центр, но не имеет края, а внутренний имеет край, но не имеет центра, то решить, который важнее не представляется возможным. Но сложнее всего оказалось решить, где же он существует на самом деле — в каком из миров. И в каком из миров ему следует быть по правде: там, на дворике с теряющим листву клёном или тут, в коридоре с бойницами и выцветшими гобеленами? Может быть, когда этот зелёно-жёлтый лист опадёт, мысли проясняться? А если не опадёт? Если это и есть тот лист надежды, и в скором времени Гвадемальд, не сорвавший его, как гласит предание, лишиться чего-то очень важного, без чего невозможно существовать?

Утром следующего дня из Идрэна потянулась колонна воинов, обозы, фураж, табуны скакунов, тяжёлые деревянные вагоны, забитые людьми и грузами. Армия рыцаря Гвадемальда обретала физическую форму. Рождался живой организм, цель которого определена ещё до рождения — сокрушить врага. Этот гигант, непомерно сильный и до безобразия глупый, начинал свою короткую жизнь тихо и радостно, как и всякое дитя. Он был приятным на вид, прилично пах и вызывал у кого восторг, у кого мление. Скоро, этому организму потребуется пища. Много пищи. Голод этого чудовища будет неутолим — сожранным окажется всё, что попадётся на пути. Этот голод и предопределит короткий век чудовища. Пища рано или поздно кончится, зверь станет дряхлым, слабым, разваливающимся на части вонючим телом. И если он не разложится напрочь, то просто сожрёт сам себя. А пока этого не произошло, необходимо, чтобы зверь выполнил предназначение — уничтожил чудовище подобное ему самому. Но в этом случае, ни Гвадемальд, ни воевода Сегур Крестовий, ни сам король Девандин, не предполагали, насколько громадно и свирепо то другое чудовище, поджидающее в конце пути.

Утром, перед тем, как встретиться с королём, Гвадемальд посетил внутренний дворик. Садовники не появлялись; всё вокруг мирно спало в осеннем забытьи. Три листа оставалось на клёне: два сухих, коричневых и один тот самый зелёно-жёлтый, крепкий, всё ещё полный жизненных соков. В душе рыцаря ещё теплилась надежда на то, что все три листа опадут, или же все три листа останутся на дереве, а он уедет обратно в Дербены. И всё же нет да нет, а рыцарь постоянно возвращался к мыслям о том, что же это важное в его жизни, что он потеряет, если перед ним действительно лист надежды, который ни один человек в здравом уме не осмелится сорвать.

На этот раз короля Девандина он встретил в королевской кузне. В холощёных штанах с голым торсом, потный король качал меха, раздувая угли. Подмастерьев и кузнецов нигде не было. Король в одиночку занимался созданием какой-то оковки для щита.

— Видишь, Буртуазье, какое дело ты устроил? — спросил у рыцаря король, напряжённо качая меха и не давая своему собеседнику помогать себе. — Забрал у меня армию. Теперь вот самостоятельно готовлюсь защищать град стольный! Шучу я! А ты людей береги! Сегур уже доложил, что рыцарям отправлен мой приказ. Они нагонят тебя на марше. Ты по реке скорее дойдёшь до форта. Все остальные, по моим разумениям, догонят тебя за три-четыре дня.

Король отложил своё занятие, подошёл ближе к Гвадемальду и стал вытирать руки о старую грязную тряпку.

— Все эти разбойники и тьма за третьими вратами, конечно, очень меня волнуют, — продолжал король, — но скажу прямо, рыцарь — ты всё исправишь. Я в тебя верю.

— Служу верой и правдой! — вытянувшись по струнке, отрапортовал Гвадемальд, но король тут же хлестнул его по груди грязной тряпкой.

— Перестань! — рявкнул Девандин. — Знаешь ведь, что не по нраву мне такое. Не для того я сказ начал, чтобы ты мне рвение своё выказывал. Я это говорю к тому, чтобы ты одно дело делал, а другого не портил. Понимаешь, о чём я толкую?

— Чего же здесь испортить можно, ваше величество? — удивился Гвадемальд.

— Ломпатри! Смекаешь теперь, милый друг? — ответил король. — Разговор наш вспомни: ты обмолвился, что не хотел ухода рыцаря Ломпатри из Дербен. Конечно, чем больше рыцарей в провинции, тем хлопотнее разбойникам. Но разве в этом истинная причина твоих желаний держать этого атарийца поближе? Ты чувствовал, что это правильный шаг, но не знал, почему. А я тебе скажу, почему. Ломпатри разыскивается за убийство рыцаря Гастия. Если он не объявится в ближайшее время, отношения с Атарией ухудшатся. Я не хочу войны, король Хорад тоже. А хочет ли войны Варалусия?

— Рыцари Варалусии не уступают в чести нашим рыцарям, — ответил Гвадемальд. На самом деле, он не знал, что ответить своему королю, и поэтому сделал это странное, но справедливое заявление.

— Но рыцари Варалусии должны считаться с тем, что их земли граничат с Местифалией и Сарварией. А когда в тамошних землях узнают, что Атария лишилась своего главного воеводы, что придёт им на ум?

— За Местифалию и Сарварию я не ручаюсь, ваше величество. Там нет рыцарей, — ответил Гвадемальд.

— Последний раз Ломпатри видели именно в наших землях. И если он умрёт, вину за его смерть повесят на нас. Пойдут слухи, что рыцари начали резать друг друга! Они и так только этим и занимались с момента своего появления, но то было за честь. А тут уже просто так! Это, мой друг Буртуазье, конец Троецарствия. Война. Приведи мне Ломпатри и его сказочное существо! Здесь, в моём дворце атариец заявит, что не убивал Гастия, а сказочное существо, если оно так благородно, как ты говоришь, сознается в содеянном.

— Но этот нуониэль потерял память, — сказал Гвадемальд.

— Не родился ещё тот счастливчик, которому довелось убить, а потом забыть это на веки вечные, — ответил король. — Память вернётся, и он сознается. Мы отпустим Ломпатри к королю Хораду, а полено казним прилюдно. Он всё равно сказочный, и ему положено отрубить голову. Так вот пусть ценою жизни своей сохранит мир в Троецарствии.

— Похоже, мир в Троецарствии настолько важная вещь для вас, что без этого невозможно существовать, — подумав, сказал рыцарь.

— Существовать? А война, по-твоему, это существование? — тихо спросил король.

— Господин Ломпатри считает делом чести оберегать господина нуониэля. Он уверен, что это создание спасло ему жизнь. Не думаю, что смогу уговорить господина атарийца привезти сказочное существо на казнь.

— Ломпатри не дурак! — отмахнулся король, — Ах, как же всё надоело! И Ломпатри этот тоже! Не хочу ничего больше слышать! Реши проблему!

Король выкинул грязную тряпку прямо на раскалённые угли, снял фартук и направился прочь.

— И не потеряй мои корабли! — бросил Девандин напоследок.

Гвадемальд не двигался с места. Он дождался, пока тряпка на углях не исчезнет в языках пламени, и только после этого направился к выходу.

Рыцарь быстро прошёл по внутреннему дворику к выходу. За стенами дворца ждал верный конь и воины из личной охраны. Гвадемальд ещё раз обернулся на клён. Дерево стояло совершенно нагим. И лишь один зелёно-жёлтый лист всё ещё крепко держался за свою ветвь.

«Мир в Троецарствии? — подумал Гвадемальд. — Неужели это то самое важное, что я потеряю, и без чего не смогу существовать? Нет, нет! Это жизненно важно для короля Девандина. А для такого рыцаря как я война — это кузня чести и имени».

На дворик обрушились порывы холодного осеннего ветра. Собранные в кучки листья взвились вихрями и разлетелись по влажным дорожкам, по подстриженным кустам и по сникшей траве.

«Давай, приятель, — говорил Гвадемальд клёну, — сбрасывай его. Закончим эти игры. Не заставишь же ты меня всю дорогу до Дербен биться над тем, что же в моей жизни есть такого важно, чего мне нельзя терять».

— Господин Гвадемальд! — послышалось вдруг из тёмного коридора, в который всё никак не решался войти рыцарь. — Господин, это вы?

Вдруг из темноты выглянул верховный маг Байсен одетый в тяжёлый кожаный походный плащ.

— Слава Свету! — залепетал улыбчивый маг. — Я уж думал, что совсем отстал! Я ведь с вами отправляюсь! Как хорошо, что вы ещё здесь! Вы ведь двинетесь по реке? Знаете, я уже ходил по нашей Дикой до самого озера Аин. Чудесные, красивые места!

Гвадемальд молча приветствовал мага поклоном и снова глянул на лист надежды. Убедившись, что тот всё ещё на своём месте, рыцарь юркнул за магом в тёмный проход за дубовой дверью.

продолжение следует...

Глава 17 «В тени Скола»

Ледяные горы и жёсткая непогода остались позади, но внизу, на пригорьи, путникам легче не стало: холодный ветер всё так же пробирал до костей. Спасали только движение и надежда, что вечером разрешат погреться у костра. И когда впереди показался тонкий столбик дыма, возвышающийся над мёртвой луговой травой, люди приободрились. Пожелтевшая трава намочила всех по пояс. Не спасли ни кожаные штаны, ни сапоги, ни хитрые крестьянские лапти на все случаи жизни. Путники буквально утопали в траве, пробираясь через снопы, как сквозь застывшие волны. Глядели больше под ноги, не замечая ни высокого неба, подёрнутого перистыми облаками, напоминающими скелет какого-то большого, невиданного чудища, ни гор позади, пугающих своим величием, ни верхушки Скола, видневшейся впереди в синеватой дымке за холмами, озарёнными косыми солнечными лучами. Ночной спуск с гор дался нелегко, и появившийся ниоткуда дымок, чьим бы он ни оказался, манил к себе воспоминаниями о тепле.

Подойдя ближе, путники увидели человека. Он поднялся из травы прямо возле серого дымового столба. Это оказался крестьянин Мот. Признав своих, товарищ ринулся навстречу.

— Здорóво сходили? — поинтересовался Мот.

— Уж не зазря, — ответил ему Навой.

— Маловато вас, — заметил крестьянин.

— Огонь — это хорошо, — сказал Ломпатри. — Сейчас обогреемся и в лагерь. Вы где встали?

— Под холмом, — ответил Мот, махнув рукою в ту сторону, где луг забирал вверх, скрывая тёмную полоску леса справа и горную гряду слева. — О детях разузнали?

— В поселении у Скола они.

— Хвала вам, господин Ломпатри! — радостно воскликнул Мот.

Маленький костерок больше коптил сырым хворостом, нежели обогревал дозорную стоянку Мота. Но путникам и такой привал вполне подошёл; они рухнули на подмятую траву, охая и вздыхая от усталости. Изнеможённые долгим переходом, они стали быстро проваливаться в сон. Только нуониэль спокойно сел у костра, и стал греть руки над робкими языками пламени. Мот предложил вернувшимся с гор воды и сушёного мяса. Напились вдоволь, но еды никто не взял: слишком устали. Мот устроился у костра напротив нуониэля и подозрительно глянул на сказочное существо.

— Чёй-то ты сменился, а? — обратился он к Тимберу. Нуониэль в ответ слегка улыбнулся и кивнул. — Ну, молви тады!

Тимбер коснулся указательным пальцем своего виска, а потом сделал жест кистями рук, напоминающий то ли распускание цветка, то ли медленный всплеск воды, когда в неё кидают камень.

— Брешешь! — удивлённо воскликнул Мот, догадавшись, что хотел сказать ему нуониэль. — Вот радость-то! Совсем, значит, оправился. Эка невидаль, Закич мастер — выходил как тебя. А вот, слышал я, ты в деле ратном шибко хорош. Это тоже вспомнил?

Нуониэль отмахнулся и прилёг, закрыв глаза. Мот не стал его больше беспокоить. Крестьянин подложил в костёр хворосту и стал ждать, когда путники проснуться. Он обрадовался и тому, что они целы и невредимы, и тому, что теперь все снова вместе. Новость о том, что господин нуониэль вылечился, привела крестьянина в состояние тихого внутреннего восторга. Как и все из Степков, Мот относился к Тимберу Линггеру с подозрением; он не мог понять, что же на уме у этого существа, но в то же время крестьянин жалел раненного. Что до отсутствия бандита Акоша, Мот и спрашивать не хотел, куда делся этот негодяй: без него уж точно лучше. Однако, Мота смутил старый мешок, который тащил за собой Воська. Видывал крестьянин такие мешки, пропитанные запёкшейся кровью.

Спали не более двух часов. Затем компания выдвинулась к основному лагерю в холмах. Когда они поднимались на первый из холмов, разделяющий плоский луг от той местности, где земля то там, то тут встала на дыбы, перед путниками ещё раз открылся Скол от самых своих корней до теряющейся в небесной вышине верхушки. Но теперь это был не далёкий Скол, который они видели с откосов горной цепи, а настоящий, ощутимый и громадный. Подходя всё ближе и ближе, уже различая разломы и трещины в его каменных склонах, Ломпатри, Воська, Тимбер Линггер и Навой постепенно осознавали непостижимость размеров этой глыбы.

Добравшись до стоянки, нуониэль первым делом подошёл к раненому Вандегрифу. Закич в это время обрабатывал рану черноволосому рыцарю. Нуониэль достал одну из своих бутылочек с отваром Идеминеля и передал коневоду. Тот что-то недовольно буркнул в ответ, но тут же принялся наносить чудодейственное средство на раны.

— Успешно? — поинтересовался Вандегриф у Ломпатри, пока командир осматривал колья с насаженными на них волчьими головами, выставленными вокруг стоянки для отпугивания хищников.

— Вполне, господин Вандегриф, — ответил Ломпатри и, подсев к Закичу, стал заглядывать ему через плечо на рану.

— Шёл бы ты, рыцарь! — рявкнул на него Закич. — Шёл бы, да присел поодаль! Мало нам грязи здесь!

Ломпатри, не отвечая на грубость, отодвинулся и обратился к Вандегрифу:

— Верхом ехать сможете?

— Я и без коня хоть сейчас в бой, — ответил Вандегриф.

— Да, — снова забурчал Закич, — а через неделю я тебе ногу с мертвянкой отпиливать буду.

Ломпатри хотел ответить Закичу, но не успел. Рыцарь Вандегриф заговорил вперёд него:

— Вижу, вы с нашим другом Акошем разминулись.

— Пёс с ним! — ответил Ломпатри. — Великому Господину стоит переживать не из-за какого-то главаря шайки, а из-за потери одного из Белых Саванов.

Ломпатри обернулся на Воську, пытающегося приладить грязный мешок на свою лошадь и при этом не испачкаться.

— Даже не стану спрашивать, как вам это удалось, господин Ломпатри. А что с детьми?

Услышав вопрос о детях, все стихли и стали внимательно слушать разговор рыцарей.

— Лучше и быть не может, господин Вандегриф, — ответил Ломпатри. — Они живы и совсем рядом. Мы освободим их если не сегодня ночью, то завтра утром.

— Ночью в этих краях запросто не походишь, — сказал черноволосый рыцарь. — Волки здесь шибко люты. Во мгле подходят совсем близко. Да и если через реку снова справляться, опять беды накличем.

Ломпатри подозвал нуониэля и попросил показать карты. Тимбер вытащил из футляра крупный пергамент и развернул прямо на лежащем Вандегрифе. Это была та карта, которую он показывал рыцарю Гвадемальду в белом шатре. По движениям сказочного существа, Закич понял — что-то изменилось. Коневод даже забыл поворчать на то, что разложенная грязная карта мешает ему врачевать и вообще, может заразить мертвянкой. Нуониэль открыл коробочку с письменными принадлежностями, плюнул в чернильницу, обмакнул туда веточку, что росла у него из головы и принялся выводить на карте странные символы. Делал он это в очерченной рамке, которую сам же нарисовал ещё в палатке Гвадемальда, когда тот показал ему место, где упал Скол. Тогда Тимбер лишь отметил место падения незамысловатым рисунком и приготовил рамочку, в которой собирался пояснить своё новое изображение. Теперь он помнил, как писать на своём языке и с лёгкостью вывел витиеватую надпись из символов, похожих на чёрные звёздочки. Острая на конце веточка, росшая из головы нуониэля, справлялась с нанесением чернил лучше любого пера. Тимбер указал на свежую надпись, а потом указал на Скол, находящийся так близко к лагерю, что его невозможно было не только не видеть, но невозможно было и не ощущать каким-то особым чувством, отвечающим, наверное, за осознание опасности или необратимости судьбы.

— Это Скол, — объяснил жесты нуониэля подошедший к ним Воська. То, что делал нуониэль, оказалось понятно всем, но Воська, всё равно переводил сказочное существо, на всякий случай.

— Мы здесь, — говорил старый слуга. — А здесь дети. Надо пройти к реке до вот этого брода.

— Он всё верно говорит, — добавил Лорни, посмотрев на карту. — Здесь часов пять пути.

— А ты пошустрел, зверушка, — заметил Вандегриф, глядя на нуониэля.

— Господин Вандегриф, прошу знакомиться — господин Тимбер Линггер, — сказал Ломпатри.

— Всемогущие! — воскликнул Закич.

— Упасти тебя свет! — удивился Вандегриф. — Но, помнится, вы говорили, что, если наш господин Тимбер, как там дальше его… вспомнит о былом, в ваших отношениях произойдут некие неприятные изменения.

— Мы с этим разобрались. Не правда ли, господин Тимбер? — обратился Ломпатри к нуониэлю.

В ответ нуониэль наспех кивнул.

— Так куда же вы теперь, господин? — спросил Вандегриф. Тимбер отмахнулся.

— Господин Тимбер Линггер говорит, что дойдёт до поселения, где держат детей, а после...

— Лишний воин нам не помешает, — заметил Вандегриф.

— Коль вы об этом, господин, — сказал Ломпатри и обратился затем ко всем присутствующим, — Воины нам нужны! Отец, Шляпа, Солдат, Жених, — сказал он, смотря на крестьян Мота, Еленю, Навоя и Молнезара, — вы не воины. Даже ты, Солдат. Дело нам предстоит вести с Белыми Саванами. Не с одним, а, по меньшей мере, с тремя. Вы все не мои люди, и не мне вам приказывать. Поэтому сами решайте, кто готов к сражению, а кто останется в стороне. Что молчите?

Отвечать рыцарю никто не хотел. Видимо, они решили, что Ломпатри желает приободрить их перед нелёгким делом. Но это оказалось не так.

— Двое из вас погибли при схватке с обычными разбойниками, — продолжал рыцарь, будто убеждая людей не идти до самого конца. — А ваш Лучник теперь может прослыть счастливчиком, если вновь станет ходить на своих двоих. По рассказам дедов и отцов, поди, слышали, кто такие Белые Саваны, и как яростно они сражаются. В своей школе они обучаются биться сразу с двумя мечами. Однажды они чуть не захватили всё Троецарствие! С тех пор все ждут их возвращения. И вот, они на нашей земле. Только на этот раз у нас есть кое-что против их острых клинков.

Ломпатри указал на нуониэля, всё так же изучавшего карту. Сказочное существо обратило внимание на происходящее лишь тогда, когда все вперили в него взгляды.

— Прошу иметь честь — господин Тимбер Линггер, — гордо заявил Ломпатри. — Меня поразило то, с какой лёгкостью он одолел одного из этих закутанных в простыни кривляк! Моя Илиана, да с дюжиной таких воинов я бы отправился в Варварию и спалил бы её дотла! Господин Тимбер Линггер, то, как мы с вами познакомились, бросает тень на мою честь. Поставить вас на ноги — это меньшее, что я мог сделать для вас, дабы сгладить своё грубое пренебрежение к вам и вашему роду. Для меня нет большей чести, чем биться теперь с вами в одном строю! Уверен, когда мы прибудем в Идрэн, на суде примут во внимание то, что вы делаете для нас сейчас. Возможно, вас даже оправдают. Но я бы так далеко не загадывал.

Нуониэль поднялся, подошёл к Ломпатри, коснулся правой рукой своего левого плеча и медленно поклонился в пояс. Делал он всё это не спеша, учтиво и благородно. Даже Вандегриф, с удивлением наблюдал за сказочным существом. Был бы этот нуониэль простецким парнем вроде Закича, не принял бы высокопарную рыцарскую речь столь близко, не счёл бы необходимым подняться и откланяться по всем правилам хорошего тона. Ломпатри и сам немало удивился такой реакции.

Думали над картой битый час. Ночью передвигаться не решились. С утра начинать движение поздно: тогда к поселению отряд подошёл бы не раньше полудня, в наихудшее время для атаки. Приняли решение часть пути одолеть сегодня же, переночевать по-тихому на полпути, снятся перед рассветом и утром с наскока взять поселение. Застряли и долго спорили о том, как не наткнуться на возможные дозоры и не попасть в лапы волков.

— Беспокойны вы, господин Ломпатри, — заметил Вандегриф, когда обсуждение зашло в тупик. — Что-то всё же случилось там в горах. Чего вы мне не говорите?

Ломпатри не ответил. Он поднялся и прошёлся по лагерю. Остановился рыцарь возле одного из кольев, на котором была насажена волчья голова. Стоял конец листобоя, но, несмотря на прохладу, голодные мошки всё ещё роились над неожиданным лакомством. Ломпатри некоторое время смотрел на Скол; громадина действительно выглядела так, как о ней рассказывали люди - перевёрнутые горы. Рыцарь окинул взором холмистую местность и заметил в низине, под кустом паренька Ейко, бывшего прислужника магов.

— А что это он там? — спросил Ломпатри у Лорни, сидевшего на валуне и штопающего свои грязные лохмотья.

— Прутья ищет, — ответил скиталец. — Для своего голубя. Вон его птица летает. Хотите, чтобы я позвал паренька?

— Пустое, — отмахнулся Ломпатри.

— Коль заметит кто? — спросил Лорни. — Пусть и птицу свою ловит, а то её и подавно версты за две видать.

— Никто нас не увидит. А увидят — что с того? Либо нападут, либо снимутся с места и дадут дёру. Коль биться станут, то нам легче — топать меньше, а побегут — догоним.

— Тогда у нас всё хорошо? — поинтересовался Лорни. — Или как ваш Воська говорит: «всё в порядке»?

— Белый Саван сказал, что я умру, помнишь? — чуть помолчав, спросил Ломпатри.

— Да уж, ляпнул, падший. Тёмные его попутали. Да и нуониэль, туда же. Вы ведь не думаете, что они знают что-то такое, что неизвестно вам да мне?

— Такие как этот Белый Саван не бросают слова на ветер. Не думаю, что он сказал это лишь для того, чтобы меня позлить. А господин Линггер теперь ещё загадочнее, чем прежде.

— Мне кажется, вы переживаете зря, господин Ломпатри, — заметил Лорни. — Вы опытный воин. Бьюсь об заклад, вам не раз пророчили скорую кончину.

Ломпатри обернулся; лагерь тихо собирался в дорогу. Только Закич, делая вид, что всецело поглощён сборами, то и дело кидал в сторону Ломпатри и Лорни подозрительные взгляды.

— Смерти я не боюсь, — нахмурившись, ответил рыцарь, снова переводя взор на Ейко, отрезающего от кустов прутики. — Просто не могу понять, чего же я упустил во всём этом деле. Да, и спасибо тебе, Скиталец Лорни, за то, что уговорил господина нуониэля не уходить.

— Знаете что, господин Ломпатри, — вдруг заговорил Лорни таким тоном, будто бы его осенило. — А ведь Белый Саван сказал именно так: «вы даже не догадываетесь, зачем Великий Господин похитил этих детей». Выходит, приказ шёл с самого верху! И почему этот Саван сказал, что Великий Господин не посылал его убить вас? Будто бы это была его — Савана — собственная идея.

Ломпатри аж вздрогнул. Он обернулся в сторону Лорни и долго смотрел на скитальца широко-раскрытыми глазами.

— Вертепы! — выругался рыцарь. — А ты, паренёк, смышлёный пёс!

— Так я вроде… — забубнил Лорни. — Я ничего такого и не говорил особливо.

Лицо Ломпатри вдруг озарила хитрая улыбка, а ехидный прищур сложил морщинками кожу у краёв глаз. Рыцарь догадался о том, что пытался понять с давних пор. Теперь, он победоносно посмотрел на холмы, где к нему бежал Ейко, что-то кричавший и размахивающий пучком хвороста. Дурачок орал так, что весь лагерь кинулся ему навстречу, ругаясь на оборванца за то, что своим криком он вот-вот сдаст их местонахождение. А рыцарь Ломпатри уже плевать хотел на скрытность и тишину: ему казалось, что теперь он почти раскрыл планы Великого Господина.

— Слава Белого Единорога идёт впереди него, — заговорил Ломпатри сам с собою. — Белый Саван не соврал: его не посылали убить меня. Этому Великому Господину не нужна моя смерть. Он хочет кое-чего ещё!

Выступили через час. Прошли вдоль реки, перешли на другой берег по порогам и к вечеру оказались под полуголыми кронами берёзовой рощи. Начался дождь. Путники устроились в низине, выставили часовых и стали разводить небольшой костерок. Воське никак не удавалось раздуть пламя — сырая берёзовая кора только дымила. Ломпатри взялся за дело сам, но и у него не спорилось.

— Откуда вас рыцарей, эдаких бестолочей, берут? — фыркнул Закич, заметив тщетные попытки Ломпатри.

— Сейчас разведём! — не унывал рыцарь.

— Сейчас, сейчас! Что ни поручи вашей благородной братии — всё испоганите! — бурчал Закич.

Вместо того чтобы заткнуть коневоду рот, Ломпатри лишь глянул на него, улыбнулся и снова принялся бить кремнием об огниво и дуть на трут. Закич демонстративно плюнул и пошёл прочь. Он поднялся на край низины и впотьмах увидел впереди грязные одежды скитальца Лорни. Закич тут же повернул в другую сторону, и тихонько удалился, стараясь остаться незамеченным. Очень скоро он наткнулся на Ейко, который тоже сидел в дозоре. Правда, толку от паренька было мало: он плёл из прутиков клетку для своего голубя и совсем не следил за лесом. К тому же голубь важно расхаживал тут же в кустах, и громко курлыкал. Закич присел рядом с бывшим жреческим слугой.

— Затеплили? — спросил тот о костре.

— Куда им! — отмахнулся Закич. — Руки-крюки.

— Не говори так, — весело сказал Ейко, продолжая плести клетку. — Господин Ломпатри опытный и замечательный человек!

— Да уж! — вздохнул Закич. — Только вот друзей выбирать не умеет.

— Не говори так! — испуганно прошептал Ейко, поглядывая по сторонам — никто ли его не услышал. — Это не правда! Умеет он! Вон, глянь, меня не прогнал. И все тут люди добрые и хорошие.

— Не доверяю я этому Скитальцу, — тихонько заметил Закич, протягивая пустую ладонь голубю, который важно подошёл к нему и стал с опаской посматривать в глаза.

— Отчего же! — добродушно удивился Ейко, продолжив своё рукоделие. — Он человек умный. Вон, книжка у него есть. И на горы наших сводил. Теперь знаем, где детей искать. А коль мыслишь, что господину Ломпатри ты не по норову, так то напрасно.

— Тоже мне! — возмутился Закич, поднялся и пылко отряхнул штаны от приставших к заднему месту листьев и ветоши. — Мне в их норове нет нужды и задаром! Пущай со скитальцем куры друг другу строят. У меня иные заботы!

Закич направился обратно к костру, который, всё же разожгли.

— Как по мне, — прошептал ему вослед Ейко, — Господин Ломпатри тебя пуще других почитает.

— Погляжу, ты у нас шибко умный! — пригрозив кулаком, ответил ему Закич. — За голубями ходи, а не соображения тут выдумывай!

По части соображений, Ейко оказался не последним в отряде. Именно ему в голову пришла идея, как разведать дорогу впереди и не наткнуться на засаду. Пришлась кстати и невероятная способность бойкого почитателя рыцарей понимать голубей и призывать их простым поднятием руки. Ейко соорудил маленькую клетку и посадил туда свою птицу. Клетку дали Лорни и отправили вперёд. Условились: если Лорни кого увидит или что случится, скиталец сразу выпустит голубя. Сам Ейко обещал, что верный крылатый друг тут же вернётся к нему. Скиталец Лорни поддержал идею, ведь разбойники из здешних лесов знали о нём — причудливом мужичке в лохмотьях, и относились так, как и положено относиться к Скитальцу — с уважением и почётом. Впрочем, для бандитов и разбойников уважение и почёт заканчивались на том, что они просто не убили Лорни при первой встрече, и не грабили его при всех последующих сретениях.

Ночью не спали. Дождь перестал лить, а порывистый ветер угнал тяжёлые облака за горы. На небе засияли звёзды, и вновь взорам уставших путников явилась Гранёная Луна. Пришлось пожертвовать конём, чтобы отвадить снующих поблизости волков. На ночь, одной лошади голодным хищникам хватит.

Выступил отряд затемно, когда стало ясно, что никто всё равно не спит, а рассвет уже близко. Лорни, как и задумали, отправился вперёд. Как его факел стал едва различим за деревьями, с места снялись и остальные. Компания вышла из подлеска к берегу реки Волчьей и пошла вниз по течению. Шли тихо. Иногда из лесу доносился хруст сучков — это Лорни пробирался через чащу. Вскоре отряд добрался до того места, которое Ломпатри видел из «наблюдальни» - до оврага, где река бежала быстрее, журча о белые камни. Ветер вновь нагнал туч, и на путников обрушился ливень. Стали ждать Лорни, но скиталец всё не объявлялся. В конце концов, Вандегриф стал обдумывать новый план, решив, что Лорни схватили, и теперь противник знает о грядущем нападении. Но Ломпатри не отвечал на предложения своего черноволосого собрата, а лишь улыбался, сжимая скулы и вглядываясь в потёмки. Тяжёлые тучи всё лили дождём, а вымокшие путники всё ждали своего разведчика. Незаметно сделалось совсем светло, и Вандегриф предложил Ломпатри отступить вверх по реке. Только Белый Единорог держался спокойно и отступать не собирался. Тут и объявился скиталец. Донесение Лорни обрадовало спутников: лагерь ещё спал.

— А где это ты так долго таскался? — спросил у Лорни Закич.

— Коль ты лучше можешь по лесу впотьмах прыгать, так и шёл бы, — ответил Лорни.

— Нет, рыцарь Вандегриф, ты только глянь! — негодовал Закич. — Парнишка плутал невесть где и с кем, нам в бой идти по его слову, а великий воевода даже не усомнится!

— Ты господина Ломпатри воевать не учи! — ответил Вандегриф, но как-то без особого напора, будто где-то внутри, рыцарь согласился с опасениями Закича.

— Вас поучишь! — огрызался Закич. — Но прежняя осторожность нашего вождя почему-то исчезает каждый раз, как дело касается Скитальца.

Лорни лежал тут же на земле, в ожидании команды к бою и всё слышал. Ломпатри не обращал внимания на этот разговор, а лишь всматривался вперёд, чего-то выжидая.

— Я никого ни в чём не хочу обвинять… — продолжил Закич, но тут Ломпатри кинулся на него и схватил за ворот.

— Мы отряд, — зарычал на Закича рыцарь, вплотную приблизив своё мокрое лицо к лицу коневода. — Мы едины как никогда!

В это время в поселении, состоявшем из нескольких захудалых лачуг, бодрствовали лишь трое постовых. Двое грелись под навесом у тлеющего костра, а третий поодаль прятался от дождя под накидкой из толстой кожи, у входа в одно из покосившихся строений. Эти трое не сразу заметили, как из леса появился рыцарь с сияющим мечом в одной руке и щитом в другой. Засечки и вмятины на изображении белого единорога, делали честь и щиту и его хозяину. Следом из лесу вышел черноволосый верзила без щита, но с таким длинным мечом, что можно было бы перерубить им целого коня. За ними появился мужичок поменьше с топором и странный тип в плаще с чем-то продолговатым, завёрнутым в лохмотья. На опушке леса стоял другой человек, держа под уздцы огромного тяжеловеса-коня в кожаной попоне и чешуйчатом наморднике-шлеме.

— Атария, бой! — закричал вдруг первый рыцарь и стал стучать обухом клинка о свой тяжёлый щит.

— Акир за Атарию! — заорал черноволосый верзила.

Бандиты продолжали удивлённо глазеть на промокших незваных гостей, держащих оружие наготове. И лишь после того, как мужик с топором прокричал «За короля Девандина!», постовые поняли, что сегодня на землю прольётся не только дождь.

Двое из-под навеса неторопливо направились навстречу гостям, расчехляя свои ржавые мечи, вероятно, найденные на могилах прежних владельцев. Третий схватился за кривоё копьё и побежал от лачуги к лачуге, открывая двери и крича что-то неразборчивое внутрь. На улицу стали выбегать разбойники, вооружённые кто чем, полуголые, сонные, пьяные, совершенно неготовые к бою. Рыцарь двинулся вперёд на постовых, храня молчание, дыша ровно и глубоко. Ощущение прохлады и дождя исчезло, тяжесть щита и меча налили мышцы рук крепким железом напряжённости, появилось желание бежать вперёд, двигаться быстрее ветра и кричать. Кричать, что есть мочи. И Ломпатри закричал. Он орал так, что в обычном состоянии, его связки просто порвались бы, но сейчас, в преддверии горячего боя всё было иным. Возможно, кричали и другие, но рыцарь этого не слышал. Да и собственный ор Ломпатри воспринимал как фон дыхания — ровного, глубокого дыхания, проходящего сквозь тело огромными волнами живительной силы, кристаллизующейся в мясе рук, ног, спины и шеи, и выплёскивающейся сильными ударами смерти на обречённых врагов. Первым стал постовой, желавший с набегу сразить рыцаря. Мощный удар наотмашь оказался предсказуемым настолько, что рыцарю даже не пришлось закрываться от него щитом. Спокойный шаг в сторону, и спина врага открыта для контрудара. Ломпатри ударил беднягу ногой по обратной стороне коленки. Противник потерял равновесие и чуть не упал, подставив руку. Но сияющий рыцарский меч уже вонзился в подмышку, где кожаная броня подвязана старой бечёвкой. Когда клинок перерубил несколько нитей, Ломпатри ещё раз припомнил, что Воська так и не раздобыл кожи для ратного костюма. Туловище рыцаря защищала кираса, подвязанная кручёной льняной тканью, трещащей от любого серьёзного взмаха мечом. «Будем бить не подставляясь в таком доспехе», — задумал Ломпатри, вынимая окроплённый кровью меч из тела обмякающего врага. После этого первого пошли следующие враги, без счёта и разбора. Рыцарь не видел, как его друзья кинулись в бой, не замечал того, сколько человек атаковало его в отдельный момент — всё, что его волновало, это кровь, пот, дождь и грязь, смешавшиеся в скользкую плёнку, обволокшую меч, тело, щит, землю и мешающую размахнуться, как следует, шагнуть, как надо и делать выпады так, чтобы эти твари умирали быстрее, чем подтягиваются их соратники. Ещё рыцарь ждал появления Белых Саванов. Он понимал, что эти опытные вояки наперво кинут в бой немуштрованный сброд, и лишь затем сами пойдут в нападение. Вандегриф и Навой тоже бились пока лишь с обычными бандитами; кто-то из врагов был крепче и моложе, кто-то худее и неопытнее. Для ражего Вандегрифа, свистнувшего себе на подмогу верного коня Грифу, даже столпившиеся враги не стали проблемой: верхом на Грифе, он рассеял их по всему поселению. Мот, подавший Грифу и помогший рыцарю сесть в седло, затем примкнул к своему земляку Навою. Как и наказал Ломпатри, крестьяне стали держаться вместе. Но Ломпатри ещё наказал молодняку — Молнезару, Елене и Ейко, не вступать в дело, держаться в лесу возле коней и Воськи. Только этот приказ рыцаря не выполнили: Молнезар кинулся в битву сразу после того, как Ломпатри заколол своего первого врага. За пареньком кинулись и Еленя с Ейко. Каждый, ослушавшийся приказа имел на то свои причины. Молнезар жаждал спасти молодую жену Всенежу. Еленю раздражало то, что его отец Навой всё еще нянчится с ним как с ребёнком и не даёт драться наравне со всеми. Ейко же не видел ничего кроме Ломпатри, и просто поспешил вослед своему кумиру. Но, оказавшись на передовой, молодняк хоть и не отступил, а всё же слегка заробел, прибился к Навою с Мотом, и уже всем скопом они стали бить неприятеля. Закичу и Лорни рыцарь ничего не приказал. Несмотря на это, Закич взялся за своё старенькое копьё и аккуратно пошёл в атаку, подбирая врагов поменьше. Лорни поднял вражью пику и аккуратно направился за Закичем, держа оружие так, как держал коневод. Что до нуониэля, то он в сражении почти не участвовал. Он медленно двинулся на врагов, уступив дорогу рыцарям и крестьянам. Застигнутые врасплох разбойники и не заметили сливающийся с лесом грязный зелёный плащ. Лишь один из них, достаточно крепкого телосложения, приметил Тимбера и решил сразиться с ним. Он появился одним из последних, вышел из самой дальней лачуги. Пурпурный кафтан рыцаря Ломпатри приходился ему впору. Ринувшись на противника, разбойник вдруг ощутил на лице что-то мягкое и влажное — это были тряпки, которые нуониэль использовал вместо ножен. Тимбер Линггер снова применил свою хитрость: кинул в противника какую-то вещь, чтобы сбить с толку. Нуониэль швырнул тряпки в приближающегося врага и сразу же приготовился нанести удар мечом. И хоть разбойник пришёл в замешательство от этих внезапных тряпок, всё же сумел быстро понять, что происходит, крепче сжать меч и рубануть им по врагу. Но нуониэль легко отвёл в сторону ржавый меч разбойника своим клинком, толкнул бедолагу в грудь и сильно ударил по виску навершием. Брызги крови и пота окропили драгоценный камень украшающий меч. Враг пал ниц без сознания, а нуониэль двинулся далее, внимательно следя за происходящим. Он спокойно дошёл до одного из строений, дверь которого подпирала доска. Нуониэль пнул по ней и доска отлетела в сторону. Отворив дверь, он заглянул во тьму лачуги. Оттуда испуганными глазами смотрели худые люди. Когда один из них встал в полный рост, нуониэль сделал шаг назад и жестом предложил выйти наружу. Люди глянули в дверной проём и увидали, как горстка крестьян и два рыцаря режут ненавистных бандитов. Страх и изнеможение узников исчезли. Несчастные люди превратились в воинов, благословлённых праведным гневом. Они спешно вышли под дождь, стали подбирать всё, что можно использовать как оружие, и двинулись на своих заклятых врагов. Некоторые метнулись к двум другим лачугам, скинули с них засовы и выпустили остальных узников. Потом освобождённые сбились в кучку и стали забивать пойманных бандитов с особой жестокостью.

Нестройные ряды разбойников, если слово «ряды» вообще можно применить к этой своре оборванцев, стали стремительно редеть. Выжившие кинулись наутёк. Вандегрифу пришлось погоняться за ними меж лачуг, чтобы не дать уйти в лес: рыцари не хотели, чтобы по всей провинции разлетелась весть о том, что штольни Скола — это дело прошлое. Последнего разбойника убил Навой, выхвативший лук у своего сына Елени. Вандегриф как раз заметил этого последнего и кинулся в его сторону. Только вот рыцарь уже понимал, что не успеет догнать свою жертву: слишком близко тот подбежал к подлеску. Навой смекнул это и опередил рыцаря, пустив в спину убегающего роковую стрелу. Вандегриф резко остановился подле лежащего на земле трупа и с удивлением стал высматривать того, кто так метко справился с работой.

Ломпатри огляделся. Кругом лежали трупы бандитов, а все его люди остались живы. Рыцарь вытащил левую руку из тугих кожаных ремней тяжёлого щита и пошёл куда-то в сторону. Оживальный щит на мгновение удержал равновесие на своём остром конце, а затем шлёпнулся в лужи серо-коричневой грязи.

— Ну! — вскрикнул Ломпатри, раскинув руки. По долу его сияющего меча на эфес стекала густая кровь, аловевшая от капель дождя, размывавших её изначально багровый окрас. — Выходи, тварь подземная! Ты этого хотел? Хотел меня! Вот я! Так давай, кидай сюда своих покорных девчонок в белых подвенечных платьях! Где твои хвалёные Саваны.

Ломпатри подошёл к валявшемуся в грязи мешку, и достал оттуда обезображенную голову. Он поднял её вверх за волосы и стал прохаживаться по лагерю, показывая ужасный трофей своему невидимому собеседнику.

— Смотри! — кричал он. — Одна из твоих девиц! Содрать с неё белое платье оказалось не так сложно! Думаешь, ты водишь меня за нос?

Некоторое время Ломпатри ждал ответа, но никто ему не отвечал. Мот и Молнезар тем временем подбежали к лачуге, запертой тяжёлым засовом, открыли дверь и кинулись внутрь. Остальные участники похода тоже подтянулись. Только Лорни продолжал наблюдать за рыцарем. Когда Ломпатри это заметил, он обратился к скитальцу:

— Что, паренёк, боится меня твой Великий Господин, — сказал рыцарь.

— С чего это он мой? — недоверчиво спросил Лорни.

— Всё оказалось слишком гладко, — выкинув голову Белого Савана, сказал Ломпатри. — Ты появился в нужный момент и дал советы, решившие всё. Я всю жизнь воюю и знаю — такого не бывает. Тебя подсадили к нам, чтобы направлять в нужную сторону.

— Господин рыцарь, вы очень глубоко ошибаетесь! — разгневанно ответил Лорни, поняв, что Ломпатри подозревает его в гнусном преступлении.

— Неужели! — рассмеялся Ломпатри. — Бьюсь об заклад, даже господин нуониэль понял это!

Господин нуониэль в этот момент слушал разговор рыцаря и скитальца стоя поодаль, рядом с тем единственным разбойником в пурпурном кафтане, которого он сам и поверг. За нуониэлем собрались освобождённые крестьяне, они с опаской поглядывали по сторонам, крепко сжимая палки и оружие, подобранное с тел узурпаторов. Кто-то из освобождённых поднял с земли копьё с ржавым наконечником и прицелился им в лежащего лицом вниз разбойника. Нуониэль остановил его, а сам легонько пнул бессознательное тело. Разбойник дрогнул, стал мычать, шевелить руками и ногами. Ломпатри и Лорни продолжали ругаться. Они уже приготовились накинуться друг на друга, как раздался отчаянный крик. Это паренёк Молнезар лишился рассудка.

Открыв лачугу, крестьяне обнаружили похищенных детей. Но с несчастными, перемазанными в грязи малютками не оказалось Всенежи. По словам детей, её сразу же увезли куда-то ещё, а в это поселение девушка и не попадала.

Молнезар стоял на коленях в грязи и орал так громко, как только может человек. В мгновение Закич подскочил к нему, обхватил за шею и заткнул рот ладонью. Молнезар стал вырываться, кусаться, поднялся на ноги и попытался вырваться из объятий коневода, крепко прижимавшего его к себе. Но ничего не получалось — Закич крепко держал паренька. И хоть звук не вырывался наружу, глушимый рукою коневода, Молнезар продолжал истошно кричать. Ломпатри понимал, что происходит что-то неладное, но никак не мог осознать, что же случилось. И только когда над толпой крестьян послышались возгласы «одной нет», «девушки не нашли», «не все дети там», рыцарь всё понял.

— Зачем я тебе? — громко прокричал Ломпатри, обращаясь непонятно к кому. — Что ты от меня хочешь?

Рыцарь смотрел на кричащего Молнезара и никак не мог собрать свои мысли воедино. Он понимал, что его водят за нос, что он пешка и нить его судьбы в руках кого-то ещё, но что на самом деле происходило, Ломпатри никак не мог сообразить. Он бормотал себе под нос предположения, просчитывал вслух варианты и тут же отметал их как невозможные. Рыцарь приближался к Молнезару, не замечая, что Лорни не отстаёт от него и всё ещё пытается доказать, что не предатель. Рыцарь не замечал, как нуониэль и Воська пытаются оградить выжившего бандита, ползающего в грязи, от расправы шумных крестьян, готовых разорвать своего недавнего стража. Не волновал рыцаря и спор Мота с Навоем, сцепившихся по поводу того, что делать дальше. Ломпатри прошёл мимо Закича с Молнезаром и продолжил удаляться от поселения в лес, всё бормоча под нос обрывки своих мыслей. Неизвестно, куда бы он пришёл, если бы на его пути не вырос Вандегриф. Черноволосый рыцарь взял своего друга за плечи и прямо спросил:

— Где она?

Конечно же, он имел в виду Всенежу, жену Молнезара. Ломпатри думал и об этом, потому что похищение детей непонятным образом оказывалось в центре его рассуждений.

— Принимая во внимание её возраст, — ответил механически Ломпатри, смотря сквозь своего друга в даль, — лежит бездыханная в лесу. А волки у неё ноги доедают.

— Нет! — встряхнув рыцаря, рявкнул Вандегриф так, как никогда не позволял себе в отношении Ломпатри. — Она может быть только в одном месте!

— Форт «Врата», — признался Ломпатри. — Да, она может быть только там. И я не могу найти этому объяснения. Зачем разделять детей? Почему?

— Будет время подумать об этом, — ответил Вандегриф, с опаской поглядывая на тёмный лес. — Сейчас надо здесь разобраться и исчезнуть. Думать лучше в безопасном месте, а не на поле боя.

— Да, — согласился Ломпатри, приходя в себя, — думать надо до начала битвы.

Ломпатри развернулся и увидел перед собой полный разброд. Рыцарь громогласно гаркнул, привлекая всеобщее внимание. Он спешно подошёл к Навою и Моту и отчитал их за то, что стоят без дела.

— Шляпа, бери парнишку и следи за детьми! — скомандовал Ломпатри. — Солдат, Отец! Из пленных набрать дружину и трупы врагов сложить для подсчёта! Здесь что?

Ломпатри подошёл к нуониэлю и Воське, которые еле сдерживали разъярённых крестьян, стремящихся заколоть сидевшего в грязи разбойника. Большинство недавних пленников присмирели, завидев, как рыцарь отдаёт приказы своим людям, а вот человек десять, те, что стояли рядом с нуониэлем и кричали более прочих, всё никак не могли угомониться.

— Господин Вандегриф! — крикнул Ломпатри, остановившись возле потасовки. Все стихли: Ломпатри ещё не утратил способность голосом подчинять внимание большого количества людей.

— Мне нужна ваша помощь, господин рыцарь, — продолжил Ломпатри. — Надо выяснить, кто у этой челяди за главного и узнать, чего им надобно от моих людей.

Только Вандегриф решил вмешаться, как из толпы вышел худой человек в рваном балахоне. Он ничем не отличался от остальных — таких же замученных и озлобленных людей, доведённых до отчаянной ярости.

— Мой господин, этот человек, — начал крестьянин, указывая на разбойника, но Ломпатри резко оборвал его.

— Твой господин — рыцарь Гвадемальд, невежда! — крикнул он, сделав шаг вперёд. Крестьянин в страхе попятился назад. Всё это проходило под аккомпанемент воя Молнезара, чей рот изо всех сил закрывал Закич. Звук прорывался сквозь руку коневода, приобретая оттенок бесконечного отчаяния. Хуже воя был только дождь; холодный, густыми, почти замёрзшими в град каплями, падающий в грязь. Жар боя уже утих и люди стали остывать, всё яснее ощущая непогоду.

— Хочешь убить этого гада? — спросил Ломпатри. — Не твоё это дело, жизней лишать!

Крестьянин не ответил, а лишь опасливо притупил взгляд.

Ломпатри подошёл к сидящему в грязи разбойнику.

— Раздевайся! — скомандовал рыцарь. Разбойник спешно расстегнул кафтан и подал его Ломпатри. Рыцарь принял заляпанную в грязи одежду, отыскал тайный карман, вскрыл его и вытащил смятый, вымокший пергамент. Развернув его, рыцарь улыбнулся.

— Снова в седле, моя Илиана! — проговорил он шёпотом и, аккуратно свернув документ, спрятал его под кирасу.

— Воська! Приведи в добрый вид! — приказал он и кинул слуге грязную вещь. Потом он глянул на разбойника. Тот стоял на коленях и дрожал как осиновый лист. Ломпатри толкнул его сапогом в плечо. Разбойник повалился на спину и стал защищать голову руками: он думал, что сейчас его будут пинать.

— Где это белое тряпьё? — спросил у него Ломпатри и покрутил в руке меч, показывая, что сейчас воспользуется своим оружием.

— Ушли Саваны, ушли! — бегло ответил разбойник таким жалостным и плаксивым голосом, что в правдивости его слов можно было не сомневаться.

— И где они, ты не знаешь? — всё же спросил рыцарь, хоть и не имел никаких сомнений в том, что этот «гад» действительно ничего не ведает.

— Простите, господин, я не знаю! — взмолился поверженный разбойник.

Ломпатри отвёл меч назад, кинулся на разбойника, схватил его за грудки и подтянул к своему лицу так близко, что тот почувствовал на себе кровавое дыхание рыцаря.

— Простить!? — заорал Ломпатри. — Ты меня упрашивать смеешь? Ты никто, падаль! Твоя кровь дешевле дерьма, в котором ты измазан!

Рыцарь приставил клинок к животу разбойника и уже хотел надавить на рукоять, проткнув это жалкое, хнычущее создание, как тут его хлопнули по плечу. Рыцарь яростно кинул взгляд вверх, но, увидев, что его одёрнул нуониэль, умерил пыл. Сказочное существо мотало головой, очевидно, пытаясь остановить Ломпатри.

— Подземные твари! Что вы делаете, господин? — возмутился Ломпатри. — Уподобились моему старому, тупому слуге, жалеющему пленников, только потому, что они пленники?

— Пленников убивать нельзя! — прохныкал несчастный разбойник.

Услышав это, Ломпатри вонзил меч в землю рядом с ним, сжал руку в кулак и два раза зарядил по лицу «гада». Потом он швырнул того в лужу и принялся пинать ногами в живот, по ногам, в голову и куда попало.

— Пленник? — орал рыцарь, нанося тяжёлые удары. — Ты тварь! Ты гнида подколодная! Пленники бывают только на войне! Ты и в солдатах не ходил, лободырня! Ты не платишь дани своему господину! Ты никто!

Ни крестьяне, ни Вандегриф, ни нуониэль не остановили командира. Утерев нос, Ломпатри сам прекратил пинать окровавленное, измазанное в грязи тело. Оно ещё шевелилось, пускало пузыри, месило ногами коричневую кашу, и впивалось пальцами в мягкую землю. Ломпатри взглянул на нуониэля. Сказочное существо сделало несколько знаков.

— Что вы делаете? — перевёл жесты в слова Воська. — Нет, нет! Погодите. Господин нуониэль хочет спросить: «что вы здесь делаете»? Как вы сюда попали?

— Перестань нести чушь, Воська, — вспылил Ломпатри, подойдя при этом к нуониэлю и посмотрев тому прямо в глаза. — Господин нуониэль не может говорить мне сейчас подобной ерунды!

Нуониэль медленно поднял палец и ткнул им в грудь Ломпатри. Потом он этим пальцем коснулся своего виска. Рыцарь понял, что нуониэль просит его начать думать. Только вот подобная просьба выглядела для Ломпатри как издёвка: рыцарь привык сам быть тем, кто говорит другим, что делать. Тут же, в окружении прочих людей, его самого просят изменить поведение и сделать то, что он пока не делает. Удовлетворить такую просьбу рыцарь не мог. Отвечать не пришлось: нуониэль прочёл всё сам в глазах Ломпатри. Тогда сказочное существо сделало ещё несколько знаков, более сложных, со сжатием кулака, качанием головы и указанием на оружие, торчащее из земли.

— Это война, господин, — переводил Воська. — Начните думать, как на войне, и вы сами всё поймёте.

— Много же вы о войнах знаете, господин! — яростно зарычал Ломпатри. — Что господин Вандегриф со своими рассуждениями, что вы теперь с вашими загадками!

— Господин Тимбер Линггер говорит, что дело не в войне, а в том, как вы думаете, — переводил старый слуга. — Когда вы думаете так, как будто бы ведёте сражение — всё получается.

Ломпатри отошёл от нуониэля и снова навис над корчащемся от боли разбойником. Рыцарь упёр руки в боки и с полминуты стоял так с закрытыми глазами. Потом он снова подскочил к нуониэлю.

— При всём уважении, господин, — начал рыцарь, на первый взгляд, спокойным тоном, и всё же изрядно на взводе, — позвольте мне усомниться в том, что вы способны разрешить эту загадку ловчее меня. Видите ли, господин, дело в том, что одна невидимая заноза так глубоко засела у меня под ногтем, что мочи нет от зуда! Я догадался без вашей помощи, что эта заноза знает о моём присутствии в Дербенах. Я смекнул, что всё это похищение детей состряпано лишь для того, чтобы заманить меня в ловушку. Возможно, разделив детей, отправив младших сюда, а одну постарше в форт «Врата», эта заноза устроила мне эдакое испытание на смышлёность. Мол, как я выкручусь из всего этого. Я допускаю, что слуга жрецов не подсадной и вполне понимаю, что Скиталец, пусть и имел дело с бандитами, нас не сдал. Я прекрасно понимаю, что эта заноза Великий Господин хочет, чтобы я отправился в форт за этой некому ненужной девкой. И, естественно, даже самая последняя корова в Дербенах понимает, что этому Великому Господину от меня что-то требуется. А так как мне от него ничего не надо, да и что бы он мне не предложил, я всё равно его предложение отвергну, ответьте мне, господин нуониэль, если вы всё так ловко смекаете, каким способом я могу переиграть эту зудящую занозу?

Позади засуетились освобождённые крестьяне. Послышались возгласы о том, что пора убить бандита, и если рыцарь не может, то крестьяне сами сделают это. Вандегриф встал между бандитом и крестьянами, понимая, что подобные вопросы должен решать только Ломпатри, но никак не чернь.

— Кто вы? — перевёл Воська, после того, как нуониэль сделал пару незатейливых знаков.

— Что за странный вопрос! — удивился рыцарь. — Я Ломпатри Сельвадо. Вы это прекрасно знаете.

— Кто вы ещё? — снова заговорил Воська.

— Ещё? К чему эти непонятные вопросы, не имеющие смысла? Я воевода Атарии, известный моим врагам как Белый Единорог.

Довольный нуониэль улыбнулся и кивнул, намекая на то, что именно здесь Ломпатри стоит задуматься. И рыцарь задумался. Самым важным оказалось слово «известный».

— Кого ждут в форте «Врата»? — спросил нуониэль через Воську.

— Они ждут Белого Единорога, — без колебаний ответил Ломпатри.

Затем нуониэль начал показывать очень много знаков, один из которых выглядел довольно зловещим: сказочное существо провело пальцем поперёк своей забинтованной шеи.

— Господин нуониэль спрашивает, помните ли вы, как он сказал, что вы умрёте? — перевёл старый слуга. — В горах. Тогда и Белый Саван сказал так же.

— Да, я помню это, — ответил недовольный Ломпатри. Рыцарь думал об этих словах слишком часто, и теперь начал успокаивать свой пыл, силясь разобраться в том, о чём говорил нуониэль. — Но я на своём веку ещё недостаточно выпил, чтобы самому окочуриться. Дабы избавиться от меня, придётся убить. И если вы знаете того, кто способен это сделать, скажите мне!

Нуониэль в ответ сделал лишь один знак. Он ткнул рыцаря в грудь, по его старой поношенной кирасе, не подвязанной с одной стороны, потому что старый Воська всё ещё не раздобыл кожаной тесьмы для этого дела. Ответ сказочного существа удивил Ломпатри, но нуониэль не заставил себя ждать. Он снова начал говорить руками, да так, что Воська аж схватился за голову.

— Мой господин, — начал старый слуга, — это всё слишком сложно для меня. Но я попробую. Убить вас можете лишь вы сами. Великий Господин в форте ждёт Белого Единорога, но внутри Единорога есть Ломпатри. И Великий Господин не знает, какой это Ломпатри. Ведь вы и сами не знаете этого, ибо внутри вас двое: один, который убивает пленного, а другой, который оставляет его в живых. Убив пленника, вы убьёте того Ломпатри, который щадит, а оставив в живых этого несчастного, убьёте того рыцаря, который пленника убивает. В любом случае один Ломпатри будет мёртв. И вопрос не в том, какого Ломпатри вы хотите уничтожить, а в том, какой из Ломпатри менее выгоден Великому Господину.

Эту речь слышал не только рыцарь, но и крестьяне, Закич, Лорни и Вандегриф. Никто из них ничего не понял. Все стояли молча и ждали. Ломпатри вернулся к пленному, уже стоявшему в луже на коленях, взял у Вандегрифа острый мизерикорд и стал разглядывать, как крупные, густые капли холодного дождя, падают на блестящее лезвие незатейливого оружия для добивания поверженных противников.

— Я часто думаю о смерти, — умиротворённо произнёс Ломпатри. — Особенно в последнее время. Когда у тебя ничего нет, и ты идёшь по миру, размышляя, а не ль продать свой золотой медальон, тебя невольно посещают мысли о кончине. Я тут подумал, что ведь есть люди, которые умирают в страхе, а есть те, которые умирают спокойно. Меня не покидала мысль о том, что те, кто умирают спокойно, должны знать такое, что гонит страх загробной жизни прочь. И, в конце концов, я понял, что это. Они знают, что прожили свою жизнь до конца. Они сделали всё, что должны были сделать. У них не осталось больше важных и неважных дел. Они узнали всё, что положено, и теперь готовы к тому, чтобы пойти дальше. А те, кто страшатся покинуть этот мир, ясно осознают, что сделали не всё, что было в их силах. Возможно, они не признаются в этом, но они чувствуют, что могли бы сделать больше. Что есть ещё дела, что не всё, что дано понять — понято, и не всё, что дано совершить — совершено. Поэтому, уход пугает их. Должен признаться, что смерть всё ещё внушает мне страх. Потому что, когда умирают те, кто не боится смерти, они остаются сами собой на века, как в этом мире, так и в следующем. А когда умирают боящиеся, они становятся кем-то или чем-то другим. Говорите, надо убить одного из Ломпатри? Сколько раз я уже убивал и того и другого! Так подумать, я уже давно мёртв. Выходит, мне и смысла нет бояться смерти.

Ломпатри снова подошёл к нуониэлю и вручил ему мизерикорд Вандегрифа.

— Ваша мудрость, господин Тимбер Линггер, кажется всеобъемлющей, — сказал рыцарь. — Но стоит призадуматься, в этой мудрости столько же нелепости, сколько в обычных крестьянских россказнях о похищениях принцесс.

Высказав это сказочному существу, рыцарь направился к лесу. По пути он расшнуровал кирасу с левого бока, а не найдя тесьмы на правом, тихонько выругался. Он сильно сжал в руке пергамент короля и скинул свой изящный доспех. Железное облачение упало в лужу. Рыцарь поёжился: холодный дождь пробирал до костей. Ломпатри вытянул руку назад, как обычно делал, прося у Воськи что-то. Старый слуга засеменил к господину и подал грязный пурпурный кафтан.

— Авось, я постираю наперво? — спросил Воська, но, не дождавшись ответа, всё же отдал негодную одежду.

Ломпатри укутался в эти грязные тряпки, ссутулился, и побрёл куда-то прочь. Золотые леса на вершине Скола засияли в лучах солнца, пробившихся сквозь плотную завесу хмурых туч.

продолжение следует...

Глава 18 «Бочка эля над облаками»

Пурпурный плащ рыцаря показался за деревьями. Нуониэль направился к своему спутнику. Ломпатри стоял среди бурелома. Здесь, вблизи падения небесных скал, куда ни глянь, везде то дерево лежит, растопырив корни хищной лапой, то острый камень торчит из земли, вершиной своей указывая на Скол. Рыцарь стоял по пояс в жёлтых травах. Дождь моросил и моросил, вымывая из леса остатки ярких осенних красок.

Тимбер Линггер приблизился к товарищу, достал из подорожной сумки бутылочку с отваром идэминеля и выпил её. Тут же захотелось закашлять. Нуониэль закрыл рот кулаком, чтобы сдержать спазм.

— Лорни знает путь на Скол, — засопел Тимбер, отдышавшись. — Он отведёт меня туда. Молнезар отправится в форт. А ты, рыцарь, думаешь, как бы вернуться в свой фамильный замок.

Ломпатри посмотрел на нуониэля, а тот продолжал, но уже не столь сиплым голосом:

— Но ты знаешь, что должен отправиться с Молнезаром.

— Должен? — мотая головой переспросил Ломпатри. — Нет! Отправившись туда, я сделаю всё, чтобы Великий Господин смог убить меня.

— Нет, — сказал Тимбер, — Только ты можешь убить себя. Я уже говорил об этом. К тому же, хозяин форта приготовил для тебя нечто, требующее, чтобы ты жил. Хотя бы некоторое время. Но если ты отправишься в форт, ты рискуешь не вернуться в свой замок.

— Вернуться я могу только через вашу казнь, — ответил Ломпатри. — И я чувствую, что эта проблема превращается в вопрос чести.

— Никого нельзя лишить возможности умереть свободным, — сказал Тимбер и сделал несколько шагов вперёд. Он положил руку на упавшее дерево. От прикосновения кора посыпалась в траву, и под рукой нуониэля оказался белёсый сосновый ствол, гладкий и влажный.

— Что на Сколе? Откуда такое стремление забраться туда? — спросил Ломпатри.

— У нуониэлей не принято задавать много вопросов, но я отвечу вам, рыцарь Ломпатри, владыка провинции Айну. Заглянув в дальнозор, я вспомнил свою жизнь. Через звездочётово устройство я увидел одно из тех существ, которых знал, будучи ещё побегом. Я был зелен, как наш Молнезар. И в те времена тоже шла война. Она вышла короткой — враги разбили этих существ без особых усилий. О, да! Эти враги славятся тем, что не останавливаются, пока не убьют всех своих врагов до последнего. Так сгинуло много народов. А теперь, на верху Скола я вижу одно из существ, которое враг не одолел. Я должен узнать, как такое возможно. Это очень важно. Ведь в ту войну не существовало оружия, которым можно убить этих врагов. Сейчас оружие есть, но это только один меч… Слишком мало, чтобы одолеть всех врагов. Если существует другой способ, пусть не убить, но хотя бы просто выжить в войне с этими врагами, это значит, что есть надежда. Надежда на то, что враг не всесилен.

Тимбер Линггер говорил тихо и медленно. Его голос дрожал, и каждое слово звенело тревогой, отдающейся эхом в тёмном прошлом. От рассказа нуониэля веяло холодом, и Ломпатри почувствовал, как по рукам побежали мурашки.

— Кто этот враг? — спросил Ломпатри, ощущая, как вместе с холодом его укутывает и невидимая пелена страха.

— Вы люди забыли про этих врагов, но продолжаете о них говорить.

— Забыли, но говорим о них? — переспросил Ломпатри. — Как это возможно?

— Сколько вопросов, господин рыцарь, — сказал Тимбер и закашлял; действие отвара начало ослабевать. — Но это и вправду возможно. Я много раз слышал, как вы поминаете этих врагов.

— Варвары? Белые Саваны? — снова заговорил Ломпатри, не осознавая, что всё это тоже вопросы.

— Нет, это не Саваны, — просипел Тимбер Линггер.

— Вертепы! — начал ругаться Ломпатри. — Подземные твари! Скажите же, господин!

Тимбер Линггер перестал гладить ствол сосны и обернулся.

— О да, рыцарь, — еле слышно ответил нуониэль, кивая головою, — Они самые! Подземные твари!

Тимбер Линггер сделал резкий выдох и кашлянул. Затем он повернулся и пошёл прочь. Ломпатри с минуту думал, а потом поспешил вслед своему собеседнику.

— «Подземные твари» — это просто устойчивое выражение. Ругательство, если хотите. Господин нуониэль, а что за оружие вы упомянули? — спросил рыцарь.

Нуониэль обернулся, поднял свой меч, завёрнутый в тряпьё, и ткнул в него пальцем. Затем он снова продолжил путь, а Ломпатри так и встал, как вкопанный.

— Эко лихо! — пробубнил он, почёсывая затылок. — Каждый ответ рождает с десяток вопросов! И важных вопросов, имеющих значение. Не таких, как те, о которых говорил рыцарь Гвадемальд. Господин нуониэль, подождите!

***

Дорога шла по ущелью и постоянно забирала куда-то вверх. Местами приходилось ползти на карачках, чтобы одолеть крутую тропу. Прокладывал путь Лорни. Только Скиталец знал, как подняться на Дербенский Скол. После стычки с Ломпатри, Лорни выглядел чернее тучи; он хмурился, отмалчивался и вёл спутников не оборачиваясь и не поднимая на них глаза. Когда дело в лагере у штолен увенчалось относительным успехом, а рыцарь Ломпатри погрузился в свои длительные раздумья, народ пришёл в недоумение и просто ждал, что же произойдёт. Вандегриф отделил живых от мёртвых, назначил Закича и Лорни врачевать раненых, выставил патрули. А нуониэль Тимбер Линггер привёл из леса уже не того понурого Ломпатри, который не знал, что ему делать. Белый Единорог принял решение отправляться за нуониэлем. Вандегриф не стал спорить и что-либо спрашивать. Степковых, вместе с освобождёнными детьми и крестьянами, рыцарь с собой не взял. Он переговорил с Навоем и Мотом, и они согласились провести людей через лес к Волоку и дальше до Степков. «Если король Хорад дорожит своим фортом, то его люди уже в провинции», — сказал Ломпатри крестьянам, побаивающимся без сопровождения отправляться в путь. Пленного бандита Ломпатри не убил. Рыцарь отдал его Навою и приказал сдать вирфалийским солдатам при первой возможности. Молнезару Ломпатри сказал: «Можешь отправляться в форт сам, а можешь с нами. Только нам ещё в одно место по пути заскочить требуется». Парнишка ничего не ответил, а лишь кивнул, даже не взглянув на рыцаря. Когда Ломпатри закрыл все вопросы, компания из восьми человек села на коней и выдвинулась к Сколу. За прокладывающим путь Лорни парой шли Тимбер Линггер и Молнезар, следом рыцари Ломпатри и Вандегриф на своём статном коне Грифе. За рыцарями Закич и Воська, а замыкал группу бывший слуга жрецов Ейко. Ломпатри решил взять его «про запас», ведь из всех только он бывал в форте «Врата», когда обучал своих голубей новым дербенским маршрутам. Да, рыцарь Гвадемальд может быть уже на подходе, и маленькому отряду вряд ли предстоит брать в осаду целый форт, а потом идти на штурм. Но пока Гвадемальда не видно, и придёт ли он вообще – неизвестно.

Через несколько часов коней отпустили на луг: четвероногим помощникам не место на горных тропах. Путники взяли на себя припасов, чтобы протянуть несколько дней. Воська приладил к бочонку гвадемальского эля ремни из верёвки и взвалил увесистую поклажу на спину. Ничего кроме этого бочонка старый слуга потащить не смог. Закич тихонько выругался на это безобразие и взял на себя то, что не осилил Воська.

Когда Скол рухнул, по нему пошла трещина. С годами она превратилась в широкую расселину, а однажды огромная часть Скола откололась и ушла в мягкую почву, завалившись на бок. Так из расселины получилось ущелье, по которому и шли путники. Местами приходилось забираться прямо по отвесной скале, а иногда дорога выходила из ущелья, и тогда с одной стороны тропинки возвышалась каменная стена, а с другой разверзалась пропасть, с величественным видом на луга, леса и синие горы вдалеке. Когда тропинка отошла от пропасти и стала шире, плетущийся в конце бойкий и весёлый Ейко, обогнал своих спутников и поравнялся с Лорни.

— Ох, и дорожка! — посетовал бывший слуга жрецов. — Видел бы уважаемый Наимир, куда меня занесло, вот диву бы дался! А я погляжу, ты всё хмуришься. Поди, из-за той ссоры с господином Ломпатри? Будет тебе! Господин рыцарь очень хороший человек. Наверняка он уже не сердится.

— Если не угомонишься, я сам рассержусь, — проворчал в ответ Лорни, и стал ползти дальше по крутому склону.

Заночевали в пещере прямо у тропы. Кругом было полно бурелома, и костёр согрел уставших и промокших путников. Но тут наверху ветер выл так сильно, что даже усталость не смогла заставить путников выспаться, как следует. Все проснулись задолго до рассвета и сонные побрели дальше. Измотанный Ломпатри еле волочил ноги и постоянно оступался. Да и Лорни, нет да нет, а останавливался, чтобы перевести дух. Последний раз скиталец, нуониэль, рыцарь и его верный слуга Воська нормально спали на вершине горной цепи Чнед в сторожке «наблюдальни». Потом спуск в долину, атака на лагерь у штолен и вот теперь, неуютный ночлег в холодной пещере. Даже Закич и парнишка Молнезар, которым в последние дни удалось поспать больше, притомились, карабкаясь по острым камням Скола. Только рыцарь Вандегриф не падал духом и не кряхтел лишний раз, подтягиваясь и закидывая ногу на очередной уступ. Он взбирался по отвесным камням сразу за Лорни и подавал потом руку всем остальным. Черноволосый рыцарь пожаловался лишь однажды, когда они со скитальцем чуть оторвались вперёд и остановились, переводя дух на очередном выступе. Ожидая, когда остальные поднимутся, Вандегриф сказал:

— Тяжела дорожка.

Лорни не ответил, а лишь глянул на раненую ногу рыцаря. Шла бы дорога ровно, а не виляла вверх, порой переходя в скалы, по которым приходилось карабкаться, Вандегриф бы устал пуще, чем сейчас, когда ему то и дело удавалось использовать руки, чтобы продвигаться дальше.

— Не боязно вам оставлять так своего Грифу? — спросил Лорни.

— Мой не даст себя увести, — ответил Вандегриф, тщетно пытаясь скрыть гордость за своего каракового дэстрини. — Он знает, кто его хозяин. Да и остальные кони пойдут за ним. Не растеряются. Грифа для них будет…

— Как Ломпатри для нас, — закончил Лорни.

— То, что вы повздорили в лагере, ничего не значит. Произошло недопонимание, но теперь всё снова хорошо. Господин Ломпатри понял, что вы не предатель.

Лорни перестал поправлять свой сапог. Он резко выдохнул и отвёл взгляд от Вандегрифа. Потом встал на ноги, оттряхнул от пыли свой замызганный плащ и уставился вдаль.

— Ах, вот только не надо этого! — махнул рукою Вандегриф. — Чай, не красна девица, чтобы губы дуть да обижаться!

— Нечего тут рассиживаться! — буркнул в ответ Лорни. — Доберёмся до леса — отдохнём.

Что же такое — этот лес, путники узнали под вечер. Когда последние лучи солнца догорали над горизонтом, скиталец вскарабкался по очередному крутому склону, висевшему прямо над лугами Дербен, и оказался на вершине Скола. Остальные, преодолев это последнее препятствие, прильнули к земле, как моряки, не видевшие суши много месяцев. Подняв глаза, Ломпатри чуть не ослеп от красноватой дымки, заливавшей всё вокруг. Уставший, вымотанный тяжёлым восхождением, рыцарь забыл и о боли в ногах, и о стёртых в кровь пальцах. На вершине Скола, в последних лучах заходящего солнца, горели пламенем красные кленовые листья. Тут наверху, заканчивался один из тех немногих осенних дней, когда листва уже сменила свой окрас, но ещё не потеряла жизненные соки, а солнечные лучи, бьющие не сверху, а как бы снизу, подсвечивают кроны, воспламеняя всё вокруг буйными красками угасающей жизни. На простых горах, чем выше, тем холоднее, но здесь, в кленовом лесу Скола, что-то волшебное согревало воздух. А может быть, просто кровь в жилах путников кипела пуще от тяжёлого восхождения? Очарованные красотой, они углубились в чащу и заночевали на одной из опушек. И хоть они находились в Дербенах, а месяц листобой завершал свой ход здесь наверху так же как и там внизу, всё казалось иным, сказочным и чарующе-прекрасным. Трава ощущалась мягче, листья прекраснее, запах костра слаще, а ночь спокойнее и глубже. Даже ветер не раздражал Ломпатри. Рыцарь лежал на траве, слушал потрескивание угольков в костре, и смотрел на голубые звёзды, словно нарисованные на чёрной картине ночи, обрамлённой еле-движущимися кленовыми листочками.

Проснулся рыцарь поздно: солнце уже давно взошло, а костёр успел потухнуть. Остальные сладко спали. Только скитальца не оказалось на месте. Его грязный плащ, служивший ему кроватью, лежал на краю опушки. Ломпатри встал и подошёл к плащу. Услышав потрескивание веток, рыцарь прошёл под кроны клёнов и вышел к тому месту, где они поднялись на скол. Здесь, над пропастью стоял Лорни и глядел куда-то вниз.

— Доброго утра! — сказал Ломпатри, не понимая, что же делает скиталец. Снова в сердце рыцаря закрались сомнения.

— Уж день, — спокойно ответил Лорни, не обращая внимания на рыцаря. — Но утро вышло добрым. Таким же и день станется. Здесь всегда так.

Ответ скитальца успокоил Ломпатри. Рыцарь даже пожалел, что снова усомнился в этом человеке. Тень предположений о тёмных помыслах, столь обыденная вещь там внизу, тут, в чарующем лесу казалась лишней и совершенно глупой.

— Но надо идти, — продолжил Лорни, направившись к стоянке. — Здесь уже недалеко. Да и дорога хорошая. Почти как будто спускаешься с холма.

Пункт назначения действительно оказался близко. Менее чем через час они очутились на опушке, где стояла покосившаяся ветхая хижина. Рядом с хижиной, среди поросли, виднелась часть развалившейся стены из чёрного камня. Она тянулась с залитой солнцем опушки под красные кроны клёнов.

Тимбер Линггер, как зачарованный, медленно пошёл к чёрным камням, не обращая внимания на то, что все остановились.

— Извольте радоваться! — сказал Лорни. — Доставил, как и просили! Услышав это, Тимбер остановился и вежливо отблагодарил Скитальца поклоном.

— Ишь! — громко воскликнул Закич. — Снова наш Скиталец не набрехал! И ведь всё время от тебя каждый подвоха ждёт! Ну что встали, благородненькие и не очень? Шевелите копытами!

Путники направились к хижине. Лорни глянул вглубь леса, на тропинку, по которой они добрались сюда. Смотрел он пристально, будто ждал, что сейчас там кто-то появится. Отвлекли Скитальца вопли Воськи. Старый слуга, отчего-то закричал и упал навзничь в золотистую луговую траву. Ремни на бочонке, который он тащил на спине, лопнули, и эль покатился в сторону. Сам слуга на карачках пополз назад и спрятался за ногами Ломпатри. Испугавшиеся рыцари схватились за мечи. Заметив то, чего испугался Воська, рыцари опешили.

— Упаси меня свет! — вырвалось у Закича, шедшего впереди, сразу за нуониэлем.

— Вертепы! Оно шевелится! — не без страха проговорил Вандегриф, не решаясь двинуться с места.

— Илиана, да где же такое видано! — сдержанно пробубнил Ломпатри, прикидывая, что делать дальше.

Из покосившейся хижины навстречу путникам вышло существо, которое Тимбер Линггер увидел в дальнозор. Невысокого роста, на голову или две ниже самого нуониэля, худощавое, с крупными чертами лица. Но самое главное — чёрное. Чёрное с оттенком синевы и с очень массивными выразительными глазами. Сейчас Тимберу эти глаза показались не такими маленькими, как тогда в наблюдальне. Ведь в тот день, он сравнивал их с очами существа из собственных снов. В бреду, нуониэль смотрел в очи, размером с кулак, светящиеся изнутри и изливающие струи света, вырывающиеся наружу то ли языками сине-белого пламени, то ли ручьями блестящих слёз.

Самым удивительным для спутников нуониэля оказались одеяния существа. Точнее, то, что люди поначалу приняли за наряд. С плеч обитателя Скола ниспадал длинный чёрный плащ. Существо стояло завёрнутое в эти одежды с шеи до самых пят. Странным сразу же показалось то, что за плечами этот плащ как-то странно оттопыривался в стороны и вверх. Глядя пристальнее, все увидели, что этот шевелящийся плащ, покрыт шрамами, неровностями и шероховатостями, как кожа. Первым, кто понял, что это не плащ, а крылья, стал Ломпатри, видевший много раз охотничьих птиц, сидящих нахохлившимися на своих жёрдочках холодными зимними вечерами. Птицы подают свои крылья вперёд, как бы прячась в них от мороза.

Тимбер Линггер выпил очередной пузырёк с отваром из идэминеля.

— Freso Eni fi arnae! — сказал нуониэль прокашлявшись, и глубоко поклонился.

Чёрное существо помедлило, окинуло взглядом присутствующих, сделало шаг вперёд, отвело одну полу плаща-крыла в сторону и, кланяясь в ответ, произнесло:

— Eni freu loi!

— Эко балакают, тусветные! — заметил Вандегриф. — Язык сломать можно!

— Благо, что балакают, а не мечами машут, — спокойно вздохнул Ломпатри.

— Не узнаю я вас, господин Ломпатри. — сказал тихонько Вандегриф, не отводя глаз от нуониэля и чёрного существа. — С каких это пор разговоры для вас стали роднее мясорубки?

— Успеем ещё повоевать, господин Вандегриф, — ответил Ломпатри. — Дайте и поговорить, коль у нас тут такие дела.

Существо вдруг стало махать перед собой рукою, будто бы раздвигало ветви деревьев, мешающие смотреть вперёд.

— Kairi do desu? — спросило существо.

— Мы пришли только что, — шагнув вперёд, сказал Лорни. — Уж не вини, что такой толпой! Но здесь все надёжные люди.

— Надёжных людей у нас на родине не видели, — со странным акцентом ответило ему чёрное существо. Оно подошло к нуониэлю, протянуло к нему руку, но всё же не коснулось.

— Ты меня не знаешь, но я знаю тебя, — сказало чёрное существо. — Ты тот последний. Я буду говорить с тобой.

Существо направилось в хижину, а путников попросило идти следом. Это создание ступало по мокрой траве босиком. Из одежды на нём были только старые потёртые штаны из чёрной кожи и видавшая виды жилетка, подбитая овечьей шерстью с прорезями для крыльев на спине.

В следующий час путники узнали, что таких чёрных существ именуют феями. Подобное название заставило хмурых, бородатых мужиков улыбнуться. Лорни пришлось изрядно постараться, чтобы объяснить: феи — это общее название, и что среди них есть как мужчины, так и женщины. Если женщина, то это фея, а если мужчина — то это фей. Когда же Закич спросил, могут ли эти феи летать, Лорни не ответил. Зато Тимбер Линггер заметил, что увидеть полёт феи — это увидеть течение самой жизни. И если путники с феями, как со сказочными существами, в целом разобрались, то странность именно этой персоны продолжала удивлять несведущих ещё долго.

В хижине между тонкими досками стен зияли такие щели, что, прильнув к ним, можно было запросто разглядеть лес, опушку, небо и всё, что находилось снаружи. Зато здесь оказалось свежо и светло: косые солнечные лучи били сквозь эти щели, озаряя незамысловатое жилище полосами блестящих танцующих пылинок. Пройдя внутрь, чёрное существо объяснило, что живёт в этой лачуге только летом, а на зиму перебирается в «пато». Существо плохо говорило на человеческом языке и не знало некоторых слов. Вместо них оно использовало слова из своего языка, которые понимал только Тимбер Линггер, отчасти Лорни и, может быть, Воська, который хоть и слыл самым глупым в отряде, но всё же мог понять любого, каким бы сказочным этот кто-то не оказался. Правда, слуга рыцаря даже не слушал речь чёрного существа, потому что очень сильно боялся его. Наверное, даже сильнее, чем когда-то страшился нуониэля.

Фей и Тимбер сели за стол, а все остальные расположились, кто на стульях рядом, кто на скамейке из поваленного бревна. Лорни представил хозяину хижины членов отряда. Потом он объяснил, что прибыли они сюда исключительно потому что нуониэль потребовал этого.

— Значит, Тимбер Линггер, — повторило существо имя нуониэля, после того, как Лорни закончил знакомство. — Я называю тебя «последним». Не знаю, почему ты хочешь говорить со мной, но вот я бы говорил с тобой долго. Я правильно сказал? Так вы называете, когда проходит много времени?

Лорни кивнул ему.

— Откуда ты меня знаешь? — еле проговорил Тимбер Линггер, и залился продолжительным кашлем: действие отвара заканчивалось. Он достал ещё одну бутылочку и открыл её. Фей заинтересовался бутылочкой и протянул к ней руку. Нуониэль не стал пить.

— Идэминель? — спросил фей, понюхав содержимое. Тимбер кивнул. — Чтобы ты мог говорить?

Получив немой утвердительный ответ, фей в первый раз улыбнулся. Жестом он попросил подождать и поднялся со своего места. Он подошёл к комоду у дальней стены, открыл дверцу и достал оттуда разделочную доску, на которой лежал нож и прямоугольной формы каменный брусок. Белый брусок, сточенный ножом с одного из краёв, был аккуратно обёрнут льняной тканью. Вернувшись к столу со всем этим, фей снова сел.

— Моё имя Чиджей Энатан Арей-куле и я тафири в месте под названием Эралин Гурий Тохэ, — говорил фей, аккуратно разворачивая каменный брусок. — Это всё странно вам, но мой мир — это не ваш мир.

— Я называю своего друга Чиджей, — начал Лорни, понимая, что спутникам сложно разобраться в том, что говорит хозяин хижины. — Мы знакомы уже несколько лет. Всё началось с того, что я отчаянно пытался найти путь на вершину скола. Тогда я воспользовался «звёздной наблюдальней», чтобы отыскать дорогу сюда. Так же, как и Тимбер Линггер, через «дальнозор» я увидел это место. С тех пор я каждое лето прихожу сюда, а к зиме возвращаюсь обратно вниз. Вот и в этом году всё лето я провёл тут. Месяца не прошло с тех пор, как я вернулся в Дербены. Потом вы нашли меня и вот, я снова тут.

Фей Чиджей взял нож и стал скоблить им по каменному бруску. Под ножом росла горка белой пыли.

— Этот камень — часть Гранёной Луны, — спокойной сказал Лорни. Люди насторожились. Воська, Закич и Молнезар даже вскочили со своих мест. — В мире Чиджея Гранёная Луна не считается чем-то злым. Наоборот — она несёт добро. Чиджей использует порошок из камня, чтобы усилить действие отвара идэминеля.

— Господин Тимбер Линггер это выпьет? — подал голос бывший слуга жрецов Ейко, сидевший в самом углу и наблюдавший за всем такими удивлёнными глазами, что, казалось, они сейчас выпрыгнут наружу.

— Да, и я думаю, что он сможет говорить гораздо дольше, — ответил Лорни.

— Дольше! — радостно повторил последнее слово скитальца фей. Он взял кусочек ткани, сгрёб на него порошок, а потом, сложив ткань вдвое, аккуратно засыпал всё в бутылочку с отваром.

— Это покажется странным, но почему-то Чиджей не совсем понимает такие вещи как долго, быстро, завтра, день и ночь, — заметил Лорни. В этот момент нуониэль взял бутылочку, потряс её и выпил отвар. Он кашлянул и вздохнул с открытым ртом, издав свободный звук «Аа!»

— Феи не знают, что такое время, — заговорил Тимбер Линггер чистым голосом. — Хотя рождаются, живут и умирают, как мы. Они видят мир, будто рыбы в озере, где вода не течёт, а стоит. Посадите фея перед окном ночью, и он не увидит, как наступит день. Но стоит ему провести рукою перед глазами, время вокруг его длани подобно воде озера придёт в движение и фей увидит полоску нового дня.

— Невероятно! — удивился Молнезар, забывший на мгновение своё горе.

— А я понимаю, — заметил Закич. — У меня случилось такое после похода в один атарийский кабак. Сначала я заказал себе семь кружек…

— Феи, — перебил его Лорни, — не занимаются такими вещами. И нам стоит поучиться этому у них. Может, перестав ходить по кабакам, мы тоже научимся летать.

— Не пойму только одного, — послышался суровый голос Ломпатри, — как может господин Чиджей знать господина нуониэля, если они никогда не встречались и, как ты Лорни говоришь, пришли из разных миров.

— Этого я и сам не пойму, — ответил Лорни. — Возможно, Чиджей что-то путает, из-за этих проблем с временем.

— Ха! — засмеялся Чиджей. — Ты Лорни снова думаешь, что я старый! А если старый, то ничего не понимаю. Но я всё понимаю. А старый ты — человек, который ходит в кабак! А я — фей, который летает без времени!

— Господин Чиджей не из нашего мира, это верно, — серьёзно заметил Тимбер Линггер. — Есть один древний враг. И давным-давно он уничтожил всех фей. Враг этот будто чувствует жизнь своих соперников и поэтому не останавливается пока не уничтожит всех до единого. Так сталось с феями. Враг убил всех и успокоился. А если Дербенский Скол пришёл в наш мир десять лет назад, и вы явились вместе с ним, то с тех пор враг снова ощущает ваше присутствие. Он не знает, где вы и почему вы живы, но он чувствует вас. И день ото дня он приближается, окутывая тьмой и хаосом то место, где сочиться ваша жизнь. Единственная причина, по которой он до сих пор вас не нашёл и не убил — наличие другого соперника, которого тоже необходимо вырвать под корень из этого мира.

— И кто же этот соперник? — поинтересовался Закич.

— Это вы — люди, — ответил нуониэль. — Враг начал биться с вами сразу как расправился с феями. Но вы оказались очень сильны, и он до сих пор не одолел вас. К тому же, вам помогли силы, в которые вы здесь в Троецарствии больше не верите. Однако враг не остановится, а продолжит войну с вами до тех пор, пока не уничтожит каждого.

— Ясно, — всплеснул руками Вандегриф, — вечная борьба добра со злом. Так интересно, что даже скучно!

— А с чего вы, господин Вандегриф, решили, что враг — это зло, а люди — добро? — со всей серьёзностью спросил Тимбер Линггер.

— А с того, господин, что мы не сделали ничего плохого, а нас хотят убить! — не без язвы парировал черноволосый рыцарь.

— Ни вы, господин рыцарь, ни кто-либо из живущих ныне не несёте в себе ни капли света, — злобно, но сдержанно ответил Тимбер Линггер, повернувшись и посмотрев прямо в глаза Вандегрифу. — Вы столь малы, что большую часть жизни размышляете о выборе своего личного пути. Лишь единицы вырастают настолько, чтобы подумать о пути своего народа, и ни один не велик настолько, чтобы задуматься о пути всех живых существ. Вы предпочитаете вешать тех, кто не из ваших рядов, закрывая глаза на то, что жизнь, текущая в них, соткана из той же силы, что ваша жизнь.

— Если мои убеждения вам противны, можете предложить поединок чести, — спокойно заявил Вандегриф.

— Мне безразлична ваша честь, — сказал Тимбер Линггер и отвернулся.

— Что я вам говорил, господин Ломпатри, — шепнул черноволосый рыцарь своему другу, — ветковолосое существо ничем не отличается от тех волков, напавших на нас ночью у переправы.

— Ветковолосое существо спасло вас от этих самых волков, дорогой господин Вандегриф, — тихонько ответил Ломпатри.

— Какое имя у вашего мира? — спросил Чиджей.

— Эритания, — ответил Лорни, но фей тут же попросил нуониэля сказать название на его языке.

— Патоэнивелис, — выговорил Тимбер такое сложное название без особого труда.

— Как интересно! Край башен света, если я правильно понимаю. Мой мир — Дарналис. Было в том мире место под названием Эралин, и там находилось то, что мы звали Гурий Тохэ. По-вашему, это означает «кладбище глаз». Это священное место, где упокоены глаза тех, кого называли марифеями — феи, с глазами из радуги. Раньше у всех фей глаза сияли дивным светом, а потом наш народ одолела гордыня, и глаза стали угасать. Лишь изредка появлялись на свет дети с радужными глазами. Их стали звать марифеями. Все глаза, которые мы нашли и глаза тех марифей, кто умирали, мы отправляли в Эралин, и хоронили в Гурий Тохэ. Всем в нашем мире, да и в вашем тоже, известно, что если посмотреть в эти глаза, то оторваться будет болезненно сложно. Потребуется множество страданий и множество той самой странной вещи, которую вы называете временем, чтобы излечить эту страсть. Но такие как ты, Тимбер Линггер падают в глаза окончательно и бесповоротно. Если люди смотрят в глаз совсем чуть-чуть, то лишь дивятся красоте. Требуется то самое время, чтобы сойти с ума и стать рабом глаз. Ваш народ, Тимбер Линггер, напротив, теряет голову в один миг. А один миг — это когда времени не существует!

— Ты не рассказывал мне об этом Чиджей, — сказал Лорни.

— Конечно! Потому что ты не «последний». А вот он, — фей указал на Тимбера, — «последний». Меня назначили тафири — то есть стражником в Гурий Тохэ. Мы должны охранять глаза, чтобы никто их не заполучил. Ведь если кто-то кроме фей получит глаза и начнёт в них смотреть, то перестанет делать что-либо ещё.

— Ибо они столь прекрасны, что ничего в мире не сравниться с прелестью созерцания оных, — закончил Тимбер Линггер тем тоном, будто бы читал текст с древних скрижалей, предостерегающий будущие поколения о смертельных опасностях.

— Но вы должны понимать одну вещь про радужные глаза, — продолжал фей. — Почему они так сияют и почему столь прекрасны. Глядя сквозь глаза марифей, мы видим то, что видели все другие марифеи своими глазами во все свои жизни от начала времён до сего дня. Так мы узнали о начале времён, когда мир был един. Потом мы смотрели в эти глаза и видели миры за пределами Дарналиса. Мы видел и ваш мир. Но марифей рождалось всё меньше. Потом их совсем не стало. Последняя марифея родилась здесь, в вашем мире. И звали её…

— Аниоэй, — почти шёпотом произнёс нуониэль, но не потому, что действие идеминеля заканчивалось, а потому что иначе произнести столь важное в своей жизни имя он не мог.

— Прекрасная Аниоэй, — поправил его фей. — Прекрасные глаза! Столь светлые, что окружающие её феи не могли смотреть на них без содрогания сердца. Но, как ты говоришь, Тимбер Линггер, всех фей убили. Убили и последнюю марифею, а последним, что ей удалось увидеть — твоё лицо. Мы видели всё это на другом конце мироздания, смотря в глаз другой марифеи. Шёл мой первый день на службе в Гурий Тохэ. В этот день наш мир Дарналис умер. То, что мой друг Лорни называет Дербенским Сколом, на самом деле осколок Дарналиса. Мы с вами находимся на кладбище глаз.

— Сокровища Скола, — мрачно произнёс Ломпатри.

— Я скорее поверю в то, что некая злая сила тянет всё отребье к Сколу, чтобы добить последнего фея, нежели в эти сказки с глазами, — буркнул Вандегриф. — Как местные говорят: проклятье Скола? Так вот оно перед нами и сидит! Может, и не зря мы таких казним? Может, мы так очищаем наш мир, чтобы сюда не тянулись всякие там силы тьмы!

Но Ломпатри не обращал внимания на слова друга; множество мыслей хлынуло в его разум и заставило лихорадочно думать обо всём сразу и о самом себе в частности. Вырисовывалась картинка, которая затмевала всё, что он знал и понимал до этого момента. Вокруг все говорили, а рыцарь ничего не слышал. Кирпичик за кирпичиком складывалась мозаика. Руки Ломпатри стали подниматься, тянутся к голове. Пальцы коснулись волос, ладони обхватили виски. Всё стихло.

— Как он узнал? — спросил непонятно у кого Ломпатри. — Как Великий Господин узнал о сокровищах Скола?

— Мне кажется, я понимаю, о чём ты говоришь, человек, — обратился к рыцарю Чиджей. — Все радужные глаза в мироздании находятся здесь, под нашими ногами. Ещё один глаз храню я. Но одна пара глаз появилась уже в вашем мире. Рассказывая эту историю, я лучше понимаю, что такое время, и как оно работает. С тех пор, как глаза принцессы Аниоэй накрыл мрак, прошло много дней. Очень много. Но сейчас, я смотрю в свой радужный глаз, и вижу свет. Один из её глаз кем-то найден. И этот кто-то хочет найти все остальные очи.

— Куча фейских глаз, — морщась, сказал Закич. — Звучит отвратительно. Вы, господин фей, показали бы нам свой глаз. Как-то не верится, что эти штуки такие красивые, как вы тут о них рассказываете.

— Нет! Нуониэлю нельзя на них смотреть, да и вам, людям, не стоит, — со всей серьёзность сказал фей и уже более мягко добавил: — иначе можно залипнуть.

— Как-как? — удивился Закич. — Что это за словечко?

— Это я его научил, — объяснил Лорни. — Он частенько залипает на наш закат. Вам, кстати, тоже стоит взглянуть на это; отсюда сверху он выглядит бесподобно.

Солнце пряталось за облачной дымкой у самого горизонта. На западе, где северные горы встречались с морем, окоём прямой линией тянулся аж до сизых холмов где-то на юге. То ли это начинались возвышенности у портового городка Дербер, то ли отсюда, со Скола видны были уже иные берега Сарварского моря. До заката оставалось совсем недолго, но Чиджей не понимал этого. Фей просто сидел на самом краю Скола, свесив ноги в пропасть, и смотрел вдаль. Время от времени он понимал руку и проводил ею перед собой, проверяя, не начался ли уже закат в полную силу. Опушка с хижиной, окружённая лесом, оказалась не так далеко от края.

А внизу Дербены застлал туман. У обрыва, фей, Лорни и остальные путники смотрели на проплывающие под ногами облака. Чиджей сидел и что-то рассказывал нуониэлю на своём странном языке. Тимбер Линггер не отвечал: действие отвара из идэминеля закончилось. Ломпатри прогуливался рядом среди деревьев, размышляя о своём. Остальные расположились у костра, разведённого тут же. Воська таскал от хижины еду, соль, дрова и всё, что его не попросят. Паренёк Ейко усердно помогал старому слуге, немало облегчая тяжёлый труд пожилого товарища. Воська не нарадовался на своего помощника. Однако бочонок с элем — подарок рыцаря Гвадемальда — старый слуга парню не доверил. Воська поставил его подальше от костра, чтобы никто вперёд рыцарей не набросился на пойло. Достав краник и молоток для выбивания пробки, Воська задумался. Кубки! Конечно же, он забыл кубки! Не успел слуга метнуться обратно к вещам, как из-за деревьев появился Ломпатри.

— Ах, господин! — удивившись внезапному появлению рыцаря, воскликнул Воська. — Извольте, наконец, распить подарок благородного господина Гвадемальда Буртуазье. Сколько времени берегли, аж страшно! Дайте только срок за чашами подсуетиться!

Воська кинулся к вещам. Ломпатри, не обратив внимания на пересуды слуги, подошёл к бочонку и поставил на него ногу. Сидящие у костра не видели рыцаря в собирающихся сумерках, а вот фей и нуониэль, расположившиеся подальше, отчётливо видели силуэт человека на фоне тускнеющего неба.

— Дарналиса больше нет, — сказал фей Тимберу. — Я плавал по чёрной пустоте среди звёзд. Теперь я здесь. Тьма сгущается вокруг меня. Смерть протягивает руки к моей шее. Зачем я им, Тимбер? Я ведь самый простой, самый обыкновенный фей, не успевший сделать в своей жизни ничего толкового. Этот большой человек Ломпатри наверняка совершил много подвигов. И совершит ещё немало. Как считаешь, много ему толку от наших с разговоров?

Тимбер Линггер пожал плечами.

К обрыву подбежал довольный Воська. В руках слуга держал два кубка, один для хозяина, а другой для рыцаря Вандегрифа, сидящего с остальными у костра. Увидев рыцаря у самого края, с ногой, поставленной на бочонок, Воська опешил. Чутьё подсказало слуге — хозяин не в духе. Воська не остался незамеченным: Ломпатри посмотрел на своего спутника через плечо.

— Скажи, Воська, — очень тихо начла рыцарь, — есть она — честь, или нет её?

— Господин, — со всею добротой начал слуга, — да мне ли, старому и глупому слуге, знать о таком?

— Брось, Воська, — прервал его Ломпатри, недовольный тем, что тот отвечает, как положено. — Я тебя не как слугу спрашиваю, а как… Как человека… Как того, в ком есть жизнь.

Воська молча смотрел на рыцаря, не зная, что и сказать.

— Не суди строго, — сказал вдруг Ломпатри и улыбнулся. — Все эти разговоры, миры, глаза… Непривыкший я… Или я просто давно не вкушал добротного эля!

Воська обрадовался и кивнул, в знак одобрения. Но мимолётная улыбка на лице Ломпатри тут же исчезла. Он толкнул ногою бочонок с элем и тот пропал во тьме за краем обрыва. Вскоре откуда-то снизу раздался глухой удар, отозвавшийся эхом в затянутой облаками пустоте. Кроме Воськи, это видел только Лорни; скиталец в это время сидел на одном упавшем дереве в лесу, в сторонке от всех. Он наблюдал за командиром отряда.

К Ломпатри приблизился повеселевший Вандегриф и потянул своего друга к костру, где сидели остальные. Потом Лорни слышал, как Воська извиняется за то, что не уберёг эль, а остальные гудят, выказывая своё негодование. Лорни решил, что лучше оставить разговор с рыцарем на утро. Возможно, будет ещё не поздно.

***

Новый день дохнул на сонных путников зимним морозцем. Накануне все расположились на ночлег в хижине Чиджея. Сам фей отправился ночевать в «пато». Этим словом он называл развалины башни, сокрытые лесом и голыми кустами. Когда-то башня из чёрного камня гордо возвышалась над раскидистыми клёнами, а теперь она завалилась, как срубленное дерево и лежала вросшая в мягкую почву. Мох и трава год за годом наступали на гладкий чёрный камень, блестящий от росы. Но внутри основания башни по-прежнему оставалось сухо и тепло. Тут фей и коротал холодные зимние ночи. Переделав «пато» в уютную полуземлянку, Чиджей сделал себе завидное укрытие.

Лорни проснулся от прохлады, лизавшей левое плечо. Не успел он открыть глаза, как услышал голос Закича: коневод шептался с Ейко.

— Идём, находим глаз, смотрим немного, кладём обратно и на цыпочках возвращаемся сюда, — объяснял Закич.

— Ай, поймают нас! — отвечал Ейко, которому явно не нравилась вся эта затея.

— Обижаешь, парень! — давил на мальца Закич. — Не такие дела проворачивали!

— Это, какие же ещё дела? Уж не с той книгою жреческой?

— Так! Всё! — рассердился Закич. — Как же вы мне все с этой книгой надоели! И знаешь что? Обидел ты меня такими подозрениями!

— Да не хотел я, — взгрустнув, ответил Ейко. — Ты извиняй!

— Хорошо! Но тогда пошли за глазом.

— Ладно, — нехотя согласился Ейко. — А как же господин Ломпатри?

— Ему до глаза дела нет. Он и не верит в него вовсе. А если прознает, что ты такое дело провернул — только больше тебя уважать станет!

Закич и Ейко тихонько выбрались из хижины.

Лорни привстал и осмотрелся: все спали, только место рыцаря Ломпатри пустовало. Скиталец испугался. Он вскочил и кинулся вон. Рыцаря он нашёл тут же, спокойно сидящим на обломках стены. С неба падали редкие снежинки, лоскутки рваного тумана, таяли в свете прохладного утра.

— Господин Ломпатри, — решительно начал скиталец.

— Доброе утро, Лорни, рад тебя видеть, — ответил Ломпатри, продолжая чистить рукоять меча маленькой льняной тряпочкой. От доброжелательности рыцаря Лорни стало только хуже: разговор-то предстоял не из лёгких.

— Не такое оно и доброе, господин, — сказал Лорни. — Вы будете ругаться, но я знаю, что такое честь.

— Это хорошо, — ответил Ломпатри, без намёка на неискренность.

— И я знаю, что поступал не по чести всю жизнь. Играя в рыцарей, я посоветовал своему другу бежать, а не сражаться насмерть. Это погубило и меня и его. Теперь, жизнь ставит меня перед таким же выбором.

— Ты редкостный счастливчик, если получил возможность исправить ошибку, — ответил Ломпатри спокойно, потирая рукоять.

— Признать ошибку — одно, а исправить — другое, — беспокойно говорил Лорни. — Можете убить меня, но я лучше умру, чем буду жить с этим. Господин Ломпатри, предал я вас! С потрохами предал!

продолжение следует...

Глава 19 «Течение самой жизни»

Скиталец шёл по лесу, держа в руках клетку с голубем. Отряд продвигался где-то рядом, по берегу реки. Лагерь и штольни были уже недалеко, а сверху за кронами осенних деревьев виднелись острые скалы Дербенского Скола.

Повеяло холодом. У шеи возник острый клинок. Ещё шаг и сталь вонзилась бы в горло Лорни. Разведчик замер. Из-за дерева медленно появился человек в белом одеянии. Свой второй меч он направил на клетку с птицей.

— Дербенский хожалый, — хриплым голосом выговорил Белый Саван. Человек этот оказался сильным, широкоплечим великаном с рыжей бородой, заплетенной в две косички, перехваченные на концах резными медными скрепами. Огненные волосы сурового воина доходили до плеч. Концы локон также венчали оковки. Когда этот бородач снял с головы капюшон, Лорни заметил, что подкладка его белого льняного савана сшита из толстой и прочной кожи. Этот саван совсем не походил на меховые одежды того варварийца, которого одолел нуониэль у «наблюдальни». Рыжий бородач был облачён в добротный кожаный доспех, замаскированный под светлые монашеские лохмотья.

— Коль люди так кличут, значит, хожалый и есть, — стараясь дышать ровно, ответил Лорни.

— Наши часто тебя встречают, — хрипел рыжий. — Знаешь, кто я?

— Со штолен, поди, — предположил Лорни.

— А я думал, хожалые не суют свои носы в чужие дела, — хмуро сказал рыжий. — Почёт и уважение таким хожалым. А ты, видать, спутался с рыцарями. Как интересно! И сколько их?

Лорни смолчал, а рыжий продолжил:

— Перестань, человек пути! Рыцарю недолго осталось бродить по здешним лесам. А вот ты ещё пожить можешь. Ты ведь хожалый. А хожалых убивать негоже. Я ведь не прошу тебя предавать кого-то. Мы просто беседуем. Ведь это удача — встретить человека пути и беседовать с ним.

— А разве у вас на островах беседуют с мечами у горла? — робко спросил Лорни, дрожа от страха.

— У нас на островах вообще не беседуют. У нас сражаются. И гораздо лучше рыцарей. Ну так ты расскажешь, что же задумали твои новые друзья?

— Да всего лишь побеседовать с вами у штолен, — ответил Лорни.

— А ты, значит, идёшь впереди и смотришь, готовы ли мы к беседе или нет, — расслабленно догадался рыжий. — Как считаешь, долго наш с рыцарем разговор продлится?

— А рыцарь не один, — посмелел вдруг Лорни. — Есть ещё нуониэль. И он уже поговорил с одним Белым Саваном. Беседа вышла на славу. Белый Саван просто потерял голову от счастья.

— Нуониэль? Я слышал о таких. Они любят острое словцо. Но в горячих спорах несильны. Сколько Саванов его переспорят? Два? Три? Шесть?

— У него язык подвешен, — только и ответил Лорни.

Белый Саван убрал от шеи скитальца меч и огляделся. Воздух только начал снимать с себя пелену ночной тьмы. Накрапывал дождь, стуча каплями о мёртвые листья.

— Значит, ты решил, что нашёл себе друзей? — вздохнул рыжий. — А мне казалось, что у человека пути не может быть ни друзей, ни близких. Кто такой хожалый, по-твоему? Загадочный путник, знающий о жизни всё? Опытный следопыт и жрец учения о человеческом духе? Ты сам прекрасно знаешь, что это вздор. Такие, как ты — ничтожество. Сбившиеся с пути бедолаги, которых не признают ни земляки, ни родственники. Ты всегда поступал так, что все вокруг отворачивались от тебя. Твои новые друзья просто хотят, чтобы ты показал им дорогу, ведь ты знаешь эти места. А когда они дойдут до цели, тебя забудут. Ты снова останешься один. Они говорят с тобой о деле и молчат о том, что от твоего плаща разит, как от дохлого енота. Ты вонюч, одинок и труслив! Тебе не дано поступить так, как ты никогда не поступал. Ты себя не поменяешь. А если и поменяешь, то никто, никогда тебя за это не обнимет.

— Не обнимет? — удивился Лорни, забыв на секунду свой страх.

— Ха! — тихонько усмехнулся Белый Саван. — Ты и забыл, что такое объятия! Бегаешь за каждым, у кого есть две руки, надеешься на благодарность. А в чём эта благодарность заключается, уж и не помнишь! Это смешно! Не знаю, что страшнее — смерть или твоя жизнь.

Лорни молчал. Скиталец понимал, что Белый Саван хочет унизить его, оскорбить, сломать волю. И всё же этому грубому воину удалось докопаться до таких потаённых глубин души, куда сам Лорни уже давно не заглядывал.

— Так что же делать с тобой, с рыцарем, с южанином и этим голубем? — размышлял вслух Белый Саван, прислушиваясь к лесу. — Что будет, если голубь улетит? А если не улетит? Загадка! Ты человек пути. Мудрый. Сделаешь всё так, как надо, а мы, рано или поздно придём, и оценим твою разумность.

Белый Саван снова коснулся остриём меча голубиной клетки. Накинув на голову капюшон, он попятился назад и скрылся за деревьями, оставив Лорни одного со своим страхом и сомнениями.

***

— Они шли за нами с самого лагеря, — впопыхах говорил Лорни. Он хотел рассказать рыцарю всё как можно скорее. С одной стороны, скиталец переживал, что враг вот-вот появиться на пороге, а с другой, его подстёгивала необходимость враз и навсегда покончить со своей трусостью. Пусть ему останется жить считанные часы, но он умрёт честным человеком.

Ломпатри нахмурился и превратился в того сурового, беспощадного человека, которым слыл всю жизнь.

— Сколько, — только и спросил он, не глядя на Скитальца.

— Может быть шестеро, — всплеснув руками, ответил Лорни.

Ломпатри отложил меч, поднялся с чёрных камней, подошёл к собеседнику и обнял за плечи.

— Зачем сказал? — спросил он грозно. — Думаешь, так мы их одолеем?

— Мы их не одолеем, — безо всякого страха ответил Лорни. — Шестерых Саванов нам не победить. Даже с Тимбером. Не знаю, почему сказал. Пытался оставить всё, как есть, но не находил себе места.

— На такое признание способен только смельчак, — улыбнувшись, сказал Ломпатри.

Из хижины вышел нуониэль. Он глубоко вдохнул свежий утренний воздух и огляделся.

— Пусть не одолеем, — сказал рыцарь, посмотрев на сказочное существо, — но жару этим дикарям точно зададим!

Тут из лесу, как по команде, вышли шестеро Белых Саванов. Мечи их покоились в ножнах, а в руках эти могучие воины держали луки. Наконечники приготовленных стрел горели яркими огоньками. Один из них воткнул в землю палку, на конце которой было закреплено железное ведёрко с тлеющими углями. В то же время из рухнувшей башни вышли Закич и Ейко. Они ещё не видели угрозы и занимались своими тёмными делишками. Ейко тащил в руках маленькую шкатулку. Из трещин в старой древесине лился яркий свет. Закич спешил вперёд по камням разрушенной стены и причитал:

— Ни ножа, ничего не взяли! У фея нож есть, которым он свой лунный брусок скребёт. Вот им и подденем крышечку! Одним глазком и сразу назад.

Подняв глаза, Закич оторопел: Белые Саваны, горящие стрелы, сосредоточенный нуониэль и хмурый Ломпатри. Озорной запал тотчас испарился. А вот Ейко, семенящий позади, ещё ничего не видел. Он налетел на остановившегося Закича, потерял равновесие и рухнул на остатки древней стены. Шкатулка выпала из его рук и ударилась об острый чёрный камень.

От удара крышка слетела, и на тропинку перед хижиной выпал сияющий ясным светом глаз. Его блеск поражал чистотой. Переливы оттенков завораживали, манили, ласкали взор, заставляли забыть обо всём на свете. Ломпатри захотел крикнуть нуониэлю, чтобы тот закрыл глаза, но Тимбер Линггер уже обернул свой взгляд на дивный глаз давно умершей феи.

Первая горящая стрела вонзилась в хижину прямо над головой нуониэля. Сказочное существо даже не двинулось: его взгляд приковал лежащий на земле источник сказочного света. Другие стрелы просвистели рядом с Ломпатри и Лорни, оставляя за собой белые полосы дыма, тающего в утреннем воздухе.

— Врассыпную! — закричал Ломпатри.

Люди кинулись в укрытие. Рыцарь и скиталец залегли за разрушенной стеной, Закич и Ейко метнулись к стене покосившегося домика. Откуда-то выскочил Вандегриф, схватил нуониэля за шиворот и втащил в хижину. Тем временем Белые Саваны во главе с рыжебородым командиром снова накладывали на тетивы стрелы и поджигали наконечники из обработанной смолою пакли. ­­

— Эх, щиты внизу остались! — пожаловался Ломпатри, прижимаясь к чёрным камням. — Хоть бы на часок раньше у тебя совесть проснулась, Скиталец ты наш ненаглядный. Глядь, что-нибудь да придумали бы!

Из хижины донёсся крик Вандегрифа. Черноволосый рыцарь хотел проверить, жив ли Ломпатри.

— Как там Тимбер? — прокричал Ломпатри, а потом одним глазком выглянул из-за камней посмотреть, что делают Саваны. Те отстреляли ещё по стреле и двинулись вперёд, натягивая очередную порцию летающих огоньков.

— Цел, — ответил Вандегриф. — Но бесполезен. Как поленом по голове.

К хижине подбежал Чиджей. Он схватил лежавший на земле глаз и завернул в тряпки.

— Чиджей! — окликнул его Лорни. Над головою скитальца сразу же просвистели две стрелы. Фей кинулся на голос. Он взметнул на развалины стены и глянул вниз, где прятались Лорни и Ломпатри.

— Белые Саваны! — отрапортовал ему рыцарь. — Шестеро или больше! Не одолеем.

Внезапно фей отпрыгнул в сторону.

— Надо уходить! — сказал он, продолжая смотреть на рыцаря. Рядом с феем просвистела стрела. Она прошла как раз в том месте, где он только что стоял. Будто бы это существо знало, что здесь скоро пролетит стрела, и заранее отпрыгнул, избегая ранения. Ломпатри догадался об этом и тут же вспомнил, как нуониэль поймал стрелу во время трапезы в Степках. Но если ловкость нуониэля хоть как-то объяснялась упорными тренировками и невероятной сосредоточенностью, то этот фокус иначе как волшебством Ломпатри назвать не мог. Похоже у фея Чиджея Энатана Арей-куле и впрямь сложились своеобразные отношения с временем.

— Как же тут уйти можно? — испугался Лорни.

— Если кто-нибудь их отвлечёт, остальные смогут пробежать кругом и выйти на тропу к отходу! — предложил Ломпатри.

— Господин рыцарь, — закричал Лорни, схватив Ломпатри за плечо, — по той тропе не спуститься. Помните откосы? Я пробовал — никак.

— Как же ты спускался? — спросил Ломпатри. Лорни не ответил, а лишь посмотрел на Чиджея.

— Нас восемь! — сказал он фею. — Сможешь?

Ответом фея стала улыбка. Чёрная фигура метнулась прочь, оставив скитальца и рыцаря лежать под свистящими стрелами.

— Соберите всех здесь, — быстро сказал Лорни рыцарю. — Будем отходить по одному. Я последний.

— Нет! — накинулся на него Ломпатри. — Ты веди, мы за тобой.

Вандегриф принялся выводить людей из хижины. Прикрывались столом. Молнезар и Закич тащили тяжёлую столешницу, Воська и Ейко волокли нуониэля, который еле переставлял ноги и смотрел на всех стеклянными глазами. Сам рыцарь Вандегриф, обнажив меч, следил, чтобы Саваны не подошли слишком близко. Враги, медленно двигающиеся к хижине, выпустили по столу только две стрелы. Обе угодили в старое дерево, но не пробили его. Опытные варварийцы сразу поняли, что стрелы сделали своё дело. Белые Саваны побросали луки в мягкую траву, обнажили мечи и поспешили вперёд.

— Что теперь? — еле дыша, спросил Вандегриф у Ломпатри, когда вся компания собралась за развалинами стены.

— Отступаем! — командным тоном ответил ему Ломпатри. — Строго вслед за скитальцем по одному! Я и господин нуониэль замыкаем!

Белые Саваны уже подбежали к хижине, проверили её и, не мешкая, двинулись к затаившимся в камнях путникам.

— Господин рыцарь, я пойду с вами последим! — заговорил Молнезар. То ли по тону голоса Ломпатри понял, что это уже не бравада молодого деревенского парня, то ли в рыцаре что-то поменялось за эту ночь, но Молнезар не получил ни пощёчины, не грубого ответа.

— Хочешь послужить, завлеки хоть одного в лес! — быстро ответил ему рыцарь и взвалил на плечо нуониэля. — Двигай!

— Вдоль обрыва, за мной! — закричал Лорни. — Не теряйте край из вида и следите за феем!

Первым прочь метнулся Лорни. За ним потянулись остальные. Молнезар вприпрыжку помчался в сторону, выкрикивая ругательства в адрес Белых Саванов. Вандегриф вскочил на развалины стены и сделал вид, что принимает бой один против всех.

Тимбер Линггер оказался тяжёл. Ноги нуониэль двигал неохотно, на слова не реагировал. Тяжёлая ноша так и норовила сползти вниз и растянуться на земле. «Идём, идём!» — подбадривал себя Ломпатри, поправляя нуониэля и крепче сжимая меч. Молнезар, где-то позади, выкрикивал ужасные проклятья. Со стороны Вандегрифа раздалась пара звонких ударов стали о сталь.

Ломпатри замедлил шаг и обернулся. Мимо со всех ног промчался Молнезар. Он что-то закричал, но разобрать слова оказалось сложно. За парнем спешили двое Саванов. Они неслись по лесу, ловко снуя меж деревьев, и явно настигали жертву. «Эх, дёрнем!» — подумал Ломпатри и рванул вослед деревенскому пареньку. Тимбер Линггер застонал и потряс головою, как человек, который ударился лбом об дверной косяк. «Двигаем, дружище!» — хотел сказать рыцарь, но все силы уходили на то, чтобы спешить вперёд.

Нуониэль зарычал и стал лихорадочно ощупывать пояс, за который был заткнут меч. Найдя оружие, Тимбер хлопнул рыцарья по груди, сообщая, что дальше сам справится. Но Ломпатри не отпустил друга — уж слишком близко подошли преследователи.

— Нет, нет! — донёсся до них крик Воськи. Потом слуга истошно завопил. Вопль медленно затихал, будто бы старый дурак сорвался с обрыва и летит вниз.

«Да что же за беда», — клял себя Ломпатри. Два Белых Савана уже дышали им в спину. Тут нуониэль вырвался из рук рыцаря и развернулся на врагов. Он выхватил изогнутый меч и поднял его перед собою. Не из того теста испекли бывшего воеводу Атарии: оставить друга сражаться, а самому пуститься наутёк он и не мыслил.

— Ну что, выкормыши вшивых портовых подстилок, добегались! — злорадно крикнул им Ломпатри.

— Мы ваших дедов на ремни пускали! — ответил ему рыжебородый верзила, а потом кивком приказал своему товарищу атаковать. Тот рванул на нуониэля и выдал серию ударов, которые Тимбер еле парировал. Последний удар серии нуониэль уж точно бы пропустил, но рыцарь вмешался резким выпадом и отвёл калёный меч варвара в сторону. На блестящем рыцарском мече осталась глубокая засечка. Нуониэль и Ломпатри поднажали. Варвар перешёл в защиту и отступил. Когда оба его меча оказались скрещены с рыцарским мечом и мечом нуониэля, Ломпатри ударил варвара ногою и тот пошатнулся. Нуониэль не мешкая ударил с разворота и порезал Савану правую руку. Тот схватился за рану и попятился назад. Рыжий верзила тут же подался вперёд и приготовился к схватке. Бронзовые оковки на его бороде и в волосах неприятно зазвенели, ударяясь друг о друга. К нему на помощь из-за деревьев подоспело ещё двое собратьев. Рыжий на миг отвлёкся на своих. Ломпатри воспользовался этим и, схватив нуониэля за руку, метнулся прочь. Впереди снова раздались вопли. «Молнезар или Закич?» — подумал Ломпатри и тут же забыл и о криках, и о друзьях: Белые Саваны нагнали их. «Если разделиться, то одному ещё можно будет спастись», — пронеслось в голове рыцаря. Но говорить ничего не пришлось: Тимбер и сам всё понял. Ломпатри собрал последние силы и ринулся сквозь чащу прочь от обрыва. Нуониэль, спотыкаясь, забрал влево. Преследование стало напоминать игру в пятнашки, когда дети бегают вокруг деревьев и не могут поймать друг друга только потому, что постоянно меняют направление движения. Сломя голову Ломпатри уводил своего преследователя всё дальше от края Скола. Где-то рядом раздался голос Вандегрифа. «Не туда!» — кричал черноволосый рыцарь. Но Ломпатри и так знал, что бежит совсем не в ту сторону. Теперь все планы перестали иметь значения — приближался конец игры. Все спутники исчезли из виду, позади Белый Саван уже наступает на пятки, а впереди деревья и, откуда ни возьмись, край Скола.

Ломпатри выбежал из-под алых кленовых крон на опушку, обрывающуюся пропастью из облаков. Здесь из спящей травы торчали замшелые валуны. Снежинки не падали вниз, а будто взлетали оттуда, из-за края пропасти. Рыцарь обернулся. Из-под клёнов на ковёр изо мха ступили трое. Шесть клинков ровным строем опущены вниз, ловят на свою холодную сталь снежинки. Взоры белокожих островитян суровы. Лица хоть и грубы, как камень, но молоды. Дыхание ровное, не то что у Ломпатри. Подходят ближе. Медлят. Отступать некуда — ещё шаг, и уже не мох под ногами, а облачная пустота.

«Ни щита, ни стяга. Свою кончину не угадаешь. Что же там было? Король? Честь? Я? Всё не то. Ах, точно — Илиана. Бедная моя Илиана, видела бы ты это болото! Что-то не выходит по-хорошему. Ах, глупо как всё! Насадят меня на мечи, а я и подумать напоследок не успею. Отчаяние? Отчаяние в миг смерти? Да как же так!? И вороны уже тут. Один ворон. Большой. Да стойте, это и не ворон! Чёрный взмыл над лесом. Фей! Пройдоха Чиджей! Неужто он? Какие же у него прекрасные крылья! Как скоро он рассекает воздух; несётся быстрее самого времени. Чего же на меня летишь, каналья? Эх, столкнул! Предал? Убить захотел? От Саванов уберёг? Падаю! Свет праотцов! Духи! Всемогущие!»

Ломпатри летел вниз, наблюдая, как выпавший из руки меч летит вослед. Рядом просвистела стена Скола — острые камни, отроги и выступы. В миг всё застлала серая пелена облаков. Остался только рыцарь и меч, падающий следом. И единственное, о чём мог думать Ломпатри, был этот красивый клинок, вращающийся в серой пустоте. Пусть всё это длилось несколько мгновений — для Ломпатри время остановилось. Больше не приходилось думать об Илиане и короле. Отпало желание выбирать последние в своей жизни мысли. Всё встало на свои места. Вот он, меч. Он прекрасен, он существует, он рукотворен теми, в ком есть жизнь. Но их тут нет, а меч есть. И он жизнь, его сталь — жизнь, рукоять — жизнь, его вращение в облаках — жизнь, как она есть. Зачем всё? Зачем земля, солнце, луны, войны, короли, моря, вещи? Познать бы в жизни хоть одну единственную песчинку! Самую малюсенькую! И станешь вселенной пустоты — бессмертной и вечной, не требующей тела и разума. Растворённой в первородной идее о свете, о жизни и о той силе, чьё имя да не будет лишний раз сказано, но которая столь значима, что без неё невозможно существовать.

Чёрные крылья Чиджея рассекли облака и схватили рыцарский меч. Пикируя дальше, фей обхватил и Ломпатри. Изогнувшись, чёрное существо будто врезалось в стену из ветра. Всё загудело. Ломпатри ухватился за руку спасителя и прищурился. Вскоре всё успокоилось: гул сменился мерным завыванием ветра. Облака растаяли, и снизу показался дербенский луг. Ломпатри увидел и реку, и горную цепь и лес Ельновки.

«Смерть? — подумал рыцарь. — Нет, я не умер! Если я всё ещё в этих падших Дербенах, то я точно не мёртв. Но как же прекрасна эта всеми забытая провинция! Как же прекрасно, что жизнь течёт во мне столь бурно! И хорошо, что течёт! Как же я раньше не понимал, сколь приятно ощущать течение самой жизни!»

Чиджей опустил Ломпатри посреди чистого поля и немедленно куда-то улетел. Ломпатри долго стоял на четвереньках в высокой луговой траве и смотрел вослед фею, летевшему в сторону Скола. Рыцарь больше не думал, а просто радовался. Радовался за себя, за фея и за луг. Когда чёрная точка слилась с серой стеной Скола, Ломпатри встал и огляделся. Неподалёку, так же, как и он, один-одинёшенек стоял Закич. Рыцарь радостно окликнул друга. Тот ответил. Они побежали навстречу друг-другу, врезались один в другого и стали обниматься, смеясь и крича от неописуемой радости.

Скиталец Лорни не первый раз спускался со Скола подобным образом. Конечно же, и сегодня восторг полёта охватил его всецело, но той эйфории, которая произошла при первом спуске, он уже не ощущал. Воспоминания о первых ощущениях нахлынули на него, когда он увидел обнимающихся поодаль спутников. При виде счастливых людей скиталец вспомнил и слова рыжебородого Белого Савана, о том, что самого Лорни никто никогда не обнимет. Мрачные мысли на миг вытеснили приятные ощущения, вызванные полётом. Но потом Лорни вспомнил всё, что произошло утром в мельчайших подробностях, и радость снова охватила его душу.

Рыцарь и коневод заметили товарища, стали махать ему и побежали навстречу. Сойдясь посреди открытого луга, Закич и Ломпатри принялись наперебой рассказывать о своём спасении и журить Лорни за то, что не сказал заранее, как именно выглядит эта его обратная дорога со Скола. Вскоре прилетел Чиджей и сообщил, что все благополучно вернулись в Дербены и скоро будут тут. Фей улетел, а товарищи сели под одиноким кустом и развели костерок. Через три часа на горизонте показался Вандегриф на своём верном коне. За ним верхом ехали остальные путники. И хоть Ломпатри, Закич и Лорни всё это время делились впечатлениями об утреннем приключении, встретившись с друзьями, они продолжили чесать языками. У каждого нашлось, что рассказать. Всё вышло само собой: костерок потушили, сели верхом и отправились на запад к Стольному Волоку. Чиджей внезапно стал девятым членом отряда. Он ехал верхом, как и все остальные, только не говорил, а лишь улыбался, когда кто-то рассказывал про него, описывая свои впечатления. Каждый пересказывал одно и то же по несколько раз. Слов уже не хватало, но всем хотелось снова и снова слушать о том, что приключилось с остальными и рисовать в воображении общую картину произошедшего. Это стал самый весёлый и беззаботный день с начала всего дербенского путешествия. Доедали последние запасы прямо на ходу, кутались в шкуры, защищаясь от нарастающего холода, и, не жалуясь на тяжёлую долю, ехали вперёд, не думая о завтрашнем дне.

Однако тревоги грядущего сами подбирались к путникам. Луг уже приготовился к встрече сумерек, как впереди выросли три всадника. Вооруженные копьями, с круглыми щитами, в тяжёлых шлемах и добротных кольчугах воины шли под чёрным знаменем с изображением белой башни — символом Стольного Вирфалийского Гарнизона. Заметив отряд, двое из их остановились, а третий поспешил навстречу. Весёлые разговоры прекратились. Ломпатри посоветовал Тимберу натянуть на голову капюшон. Лорни снял свой замызганный плащ и отдал его Чиджею, чтобы хоть как-то скрыть тусветность чёрного существа с кожаными крыльями. Путешественники в молчании дождались ратника.

— Именем господина Овиана Кери, назовите себя! — грозно приказал всадник, направив остриё копья на путников. Вперёд выкатил Вандегриф.

— Это отряд господина Ломпатри Сельвадо, атарийского рыцаря и владыки провинции Айну, — учтиво ответил рыцарь. В этот же миг Воська поднял шест, а ветер расправил красный флаг с гарцующим белым единорогом. Всадник в недоумении окинул взглядом странную компанию, а потом уставился на флаг.

— Моё имя Вандегриф Акирский, — добавил черноволосый рцыарь и, приложив ладонь к груди, учтиво поклонился.

Наконец всадник оторвал взор от флага и поднял копьё.

— Господин Вандегриф, — обратился он к своему собеседнику и поклонился, — Я рад говорить с вами.

Затем он отыскал глазами Ломпатри и поклонился ему.

— Господин Ломпатри, видеть вас в столь тревожный час — радость для меня. Позвольте мне и моим людям сопроводить вас к сотнику отряда Стольного Вирфалийского Гарнизона, что сейчас на марше по Волоку совсем недалеко от этого места.

Сомнений в том, что этот всадник из королевской армии у рыцарей и не возникло, ведь он говорил с ними так, как обучали говорить с рыцарями всякого солдата. Броня на мужчине сидела ровно, блестела чистотой и опрятностью.

Разведчики сопроводили путников к Стольному Волоку. Подошли к древней дороге в том месте, где она, пройдя вдоль леса, забирала вверх, на холмы и дальше в горы к форту. Здесь на привал остановился один из отрядов Стольного Вирфалийского Гарнизона — один из многих, выступивших на рекламацию форта «Врата» в составе армии рыцаря Гвадемальда. Путников провели меж костров, лежанок и палаток к шатру сотника. Вечерело, и мрак наступающей ночи разбавляли огни железных корзин, где трещал свежий валежник.

Сотник уже разделся и отдыхал, когда один из разведчиков доложил ему о гостях. Он вышел из шатра в одной льняной рубахе и кожаных подштанниках. Взяв из рук своего помощника факел, он подошёл к компании. Заметив золотые медальоны рыцарей, сотник наклонился к своему помощнику и резко буркнул что-то на счёт пояса и панциря.

— Прошу прощения, господа рыцари, за свой вид, — поклонившись, сказал он. — Вас немедленно проводят в отдельную палатку. Отдыхайте, сколько потребуется. Когда вам будет угодно видеть меня, прошу приходить сюда же. О ваших конях позаботятся мои люди.

Ломпатри и Вандегриф вежливо поклонились. Сотник тоже поклонился рыцарям, положив ладонь себе на грудь. Затем он отправился к шатру, ругая сквозь зубы разведчика, ведь тот забыл сказать ему что гости – это не какие-то простолюдины, а рыцари.

Путников провели к свободной палатке на восемь человек и оставили в покое. Ломпатри не стал долго думать, а сразу же направился к начальнику партии. С ним пошли все, кроме слуги жрецов, Тимбера и Чиджея — сказочные существа и Ейко остались в палатке и не казали оттуда носу чтобы, как сказал Ломпатри «не возникло лишних проблем».

В шатре сотника горели аж две железные корзины и несколько факелов. Воздух внутри прогрелся так, что было сложно дышать. Зато жёлтое мерцающее пламя приятно освещало лица присутствующих. Сотник встретил гостей при полном параде — в чешуйчатом панцире и плаще. Доспех его радовал глаз — мелкие детали панциря на рукавах и на боках отражали оранжевый свет огня, а кольчужная часть, защищавшая тело, переливалась волнами начищенного металла. Круглый щиток на груди с изображением башни, закреплённый мягкими кожаными ремнями, плотно прилегал к телу. Застёжки плаща у плеч были серебряные.

— Рад встрече с вами, господа рыцари, — приветствовал он вошедших и поклонился. — Прошу простить за то, что не представился сразу. Моё имя Будимир Степковий и я командую этой сотней.

— Степковий! — выкрикнул Закич. — И ты из Степков?

Сотник Будимир удивлённо посмотрел на коневода. Пренебрежительный тон простака Закича на мгновение обескуражил служивого человека.

— Да, я из Степков, — спокойно ответил сотник, подойдя ближе к Закичу. — Простой человек на службе у короля Девандина, да здравствует он многие лета.

— В кого не кинь, всяк из Степков будет! — рассмеялся Закич. — Других мест у вас тут в Дербенах что ли нет!

Сотник Будимир осмотрел всю компанию. Глаза его загорелись радостью, когда он услышал название родной деревни. Он подошёл к Молнезару.

— Ты сынишка Щуки Чёрного? — спросил он паренька. Тот кивнул. — Не помню я твоего имени.

— Молнезаром кличут, — ответил тот.

Потом Будимир остановил свой взгляд на Лорни.

— А ты, паренёк… — начал сотник и осёкся. Голос его чуть не сорвался от подступивших слёз. — Степковый…

— Какой есть, — ответил Лорни, как бы сожалея. Всем вдруг стало понятно, что эти двое знают друг друга уже очень давно.

— Живой! — прошептал взволнованный Будимир. — Брат!

Сотник кинулся к Лорни и заключил его в крепкие объятья. Так закончился тридцатый день месяца листобоя, и завершились одинокие скитания Лорни по дербенским лесам.

продолжение следует...

Глава 20 «Тхеоклемен»

Городок Токи находился совсем недалеко от стольного града Вирфалии Идрэна. Этот портовый городишко стоял на реке Дикая, впадающей в озеро Аин. Большое озеро растянулось с севера на юг между провинцией Дербены с южного берега и огромным лесом с восточного. Лес этот назывался Амелинская пуща и слыл местом диким и непроходимым. Редкие охотники отправлялись туда на промысел. Зато шкуры невиданных зверей, водящихся там, хорошо продавались в местечке, получившем у местных название Полночная Пристань. Это поселение торговцев и рыбаков располагалось в месте, где горная цепь Чнед сходилась с озером. Считалось, что заплывать севернее от Полночной Пристани — дело дурное. Горная цепь как бы и не исчезала здесь, а продолжала тянуться в озеро, по его дну и куда-то ещё, невесть куда. Рыбаки говаривали, что рифов и отмелей там больше чем воды. «Туда наверх», как называли эти северные рифы рыбаки, никто не ходил. Добраться от Полночной Пристани до земель на севере можно было только отправившись через все Дербены к Стольному Волоку, идущему до форта «Врата» и дальше в Сивые Верещатники.

Рыцарь Гвадемальд со своими людьми взял шесть королевских кораблей и повёл их по Дикой до озера Аин. На устье его ждали ещё отряды. Кое-как они поднялись на корабли в этой заболоченной местности. Через несколько дней из Полночной Пристани выступила первая часть вирфалийской армии. Марш растянулся: головной отряд с командующим ушли вперёд, а другие части отстали. Армия прошла через деревню Буеры, обогнула лес Ельновки и по Стольному Волоку вышла к форту. Отряды рыцаря Овиана Кери шли последними. Рыцарю не понравилось такое отставание, и он приказал сотне под командованием Будимира Степковия «поднажать» и догнать головной отряд Гвадемальда. Сотник «поднажал» и вышел на плато перед фортом глубокой ночью тридцать первого числа месяца листобоя, на следующий день после встречи с братом.

Гвадемальд уже стоял перед стенами непреступной твердыни. Костры, шатры, палатки, суета осадного лагеря — всё перемешалось на подтаявшем снеге, смешанном с грязью. Часовые не смыкали глаз, пластуны приходили и уходил в ночь сновать по отрогам и горным тропам. Провизоры кричали на своих помощников, сотники кричали на провизоров, а рыцари сидели в тёплых шатрах и обсуждали грядущую битву.

Весь день пути до осадного лагеря рыцарь Ломпатри и нуониэль прошли вместе. Что-то странное произошло между этими двоими: они как бы отделились от остальных. Ломпатри постоянно что-то рассказывал Тимберу, а тот слушал, кивал и делал знаками простые замечания. Ломпатри понимал эти знаки даже без Воськи. Правда, и Тимберу и Чиджею пришлось скрывать свой облик от остальных, ведь они шли вместе с сотней солдат вирфалийской армии, где у каждого второго взгляды на проблему сказочных существ оставались совершенно недружелюбными. Сотник Будимир сердечно обрадовался обнаружению своего брата Лорни, которого не видел уже более двенадцати лет. Братья просидели полночи, говоря о своих делах, а на марше командир не отпускал Скитальца от себя ни на шаг. Когда отряд дошёл до цели, пришло время закончить все начинания, разобраться со всеми загадками и ответить на все странные вопросы провинции Дербены, даже если эти вопросы лишены смысла. Только вот при виде осадного лагеря, рыцарю тут же бросилось в глаза всеобщее уныние. Над многими палатками, да и просто на копьях вдоль тропинок, развивались длинные чёрные флаги — траурные хоругви, вывешиваемые в скорбные дни. Почему же рыцарь Гвадемальд позволил развесить эти символы перед важным сражением? Неужто его не волнует боевой дух солдат? Ещё один вопрос.

За путниками оставили палатку, в которой они ночевали в первый раз. Пока они устанавливали её, рассёдлывали лошадей и разжигали свой костерок, кое-что прояснилось и с хоругвями. Весь лагерь только и твердил о смерти первого переговорщика. Солдаты из соседних палаток рассказали, что как только армия подошла к стенам форта, воевода отправил к осаждённым человека с предложением сдать форт без боя взамен сохранения жизни всем, кто сейчас находится внутри. Переговорщиком стал верховный маг Вирфалии Байсен. Странным образом все солдаты сходились во мнении, что этот Байсен — лучший из людей, хотя почти никто с ним не общался с глазу на глаз. Как бы там ни было, верховный маг тут же направился к стенам, скрываемым густой пеленой тумана. Весь лагерь замер в ожидании, наблюдая за шагами Байсена и двух солдат сопровождающих его по хрустящему снегу. Не преодолев и полпути, Байсен остановился. Навстречу ему вышел некто, закутанный в лохмотья. Те солдаты, что раньше служили в форте, признали в этом человеке старика Исакия, который и захватил твердыню. Но кто на самом деле вышел говорить с Байсеном — никто не мог сказать наверняка. Сопровождающие верховного мага солдаты потом передали всю беседу между переговорщиками:

— Freso Eni fi arnae, — произнёс Байсен.

— Ты пришёл не для того, чтобы обсуждать со мною дела королей и рыцарей, — отвечал старческим голосом вражеский переговорщик.

Байсен смолчал. А старик протянул к нему руки и продолжил:

— Ты пришёл искать ответы на странные вопросы. Иди ко мне, и я скажу тебе то, что знаю сам.

Тогда Байсен, словно заколдованный подошёл к старику и прильнул к нему. Старик обнял верховного мага и стал шептать ему в ухо. Так они простояли минут пять. Потом старик отпустил Байсена, а верховный маг, с каменным лицом повернулся и побрёл прочь, не говоря ни слова. Так он прошёл до края плато на один из уступов, под которым зияла пропасть. Добродушный Байсен повернулся к своей армии, воздел руки к небу и сделал шаг назад. Он тут же исчез за краем пропасти. Позже пластуны спустились с уступа и достали бездыханное тело верховного мага. И хоть светлые дни гильдии остались далеко позади, а самих её представителей уже давно окрестили неудачниками, Гвадемальд приказал вывесить траурные хоругви, как подобает в случае кончины важного человека. К тому же, все уважали Байсена не потому, что он являлся магом, а за его доброжелательность, рассудительность и теплоту.

Сотник Будимир встретился со своим сюзереном Овианом Кери и доложил о встреченных в пути рыцарях. Овиан в свою очередь передал эти новости главнокомандующему Гвадемальду. Каково же было удивление старого рыцаря, когда он услышал имя атарийца. Немедленно потребовав доложить рыцарю Ломпатри о том, что его ждут в гости, Гвадемальд стал соображать, что же предпринять прежде — взять форт или разобраться с проблемой Ломпатри. Но ничего решить ему не удалось — странствующий атарийский рыцарь явился в шатёр главнокомандующего незамедлительно вместе с Вандегрифом и всей честной компанией. Крупный отряд из семи человек и двух сказочных существ удивил Гвадемальда и трёх его помощников рыцарей. Все они принадлежали к древним и знатным родам Вирфалии. Овиан Кери, сюзерен брата Лорни и ещё двое — напыщенный в очень изысканной кирасе и плаще с золотой вышивкой пожилой Марнло Денвир и средних лет мужчина с добрыми глазами и в простом походном плаще Карий Вакский. У пожилого Марнло золотой медальон сиял переливами красных драгоценных камней, а в середине из белых изумрудов было выложено изображение ворот с башенками и развивающимися флагами. Это был рыцарь из стольного града Вирфалии Идрэна, командующий одним из бастионов. Рыцарь Карий Вакский свой медальон прятал под плащом. Но когда он поправлял одежды или мялся на стуле, протягивая руку за бокалом вина, золото медальона сияло у него на груди ярче всех драгоценных камней пожилого Марнло. На медальоне у Кария красовалась глубоко-вырезанная пчела. И не удивительно, ведь его вотчина — Вакския — край пчеловодов, крестьян и первых в Вирфалии хозяйственников, стоящих за своё дело и за труд.

— Горы горя и вы, как луч ясного света, господин Ломпатри! — сказал Гвадемальд вместо приветствия, обнимая Ломпатри, а затем Вандегрифа.

— Мы рады встретить вас на своём пути, господин Гвадемальд, — ответил на это Ломпатри. Затем, он окинул взглядом остальных рыцарей и добавил: — Господин Овиан Кери, мне грустно оттого, что я не имел чести знать вас раньше. Однако, ваши вассалы очень приятные люди. Взрастить воинов, подобных тому сотнику, который встретил нас на Стольном Волоке, мог только настоящий рыцарь.

Овиан Кери поднялся со своего стула и поклонился в ответ.

— Господин Ломпатри Сельвадо, — ответил он, — Наконец-то увидеть вас — честь для меня.

Ломпатри подошёл к столу и обратился к пожилому Марнло.

— Господин Марнло Денвир, для меня явилось честью встретиться с вами на поле боя, — сказал Ломпатри, — теперь же, для меня честь видеть вас в ряду своих друзей.

Марнло поднялся со стула, ничуть не скрывая то, что ему в тягость всё это. Он протянул руки над столом и взялся за руки с Ломпатри.

— Господин Ломпатри, я надеюсь, что длительное путешествие не доставило вам неудобств! — язвительно выговорил пожилой Марнло, и тут же отпустил руки гостя. Ломпатри принял к сведению отношение этого рыцаря к своей персоне, а в ответ лишь учтиво поклонился. Закич, Воська и рыцарь Вандегриф с изумлением смотрели на Ломпатри. Раньше, случись кому выказать хоть тень неуважения, Ломпатри тут же парировал это хлёстким словом или же открыто призывал к ответу. Теперь же, на завуалированное хамство — по рыцарским меркам — Ломпатри ни то что не отплачивает той же монетой, а даже кланяется в ответ, не желая вступать в словесную перепалку.

— Господин Карий! — радостно поприветствовал последнего рыцаря Ломпатри и заключил поднявшегося со стула в крепкие объятья. — Я видел вашего отца ещё ребёнком. Он гостил у нас в Бирюзовом Всхолмье. Его советами по ведению хозяйства мы руководствуемся и по сей день.

— Он обрадовался бы, услышав такое, господин Ломпатри, — ответил Карий Вакский, искренне улыбаясь.

— Я уверен, что после кончины, ваш отец получил достойный приём в лучшем мире, среди своих пращуров, — сказал Ломпатри, отпуская из объятий рыцаря Кария.

Ломпатри отошёл от стола. Затем слово взял Вандегриф. Он сделал шаг вперёд и поклонился, обращаясь ко всем:

— Провинция Акир и я — Вандегриф Акирский считаем честью приветствовать вас, господа, в этот грозный час.

Все рыцари молча поклонились в ответ. Затем каждый из них ответил Вандегрифу то, что и положено, при приветствии рыцаря из маленького и не очень знатного рода: «Да здравствует провинция Акир многие лета, господин Вандериф». Никто из них раньше не слышал ни имени черноволосого рыцаря, ни названия его вотчины. Но каждый запомнил его, ведь услышать и тут же забыть имя собеседника — верх бесчестия, повод для серьёзной обиды и даже для маленькой войны. А вот Ломпатри напротив, слышал имена всех и каждого из этих рыцарей не раз. Да, он не видел их ранее в лицо, но по символам на медальонах он сразу определил, кто перед ним.

— Итак, господин Ломпатри, — начал Гвадемальд, — Я вижу, что вы привели с собой много друзей. Кроме господина Вандегрифа, все они простолюдины. Не случись мне просидеть дюжину лет в горах и не случись видеть то, что видел — я счёл бы вас чудаком!

— Не случись мне пережить то, что я пережил в последние недели — я пришёл бы к вам только со своим верным другом господином Вандегрифом, — учтиво ответил Ломпатри. — Однако настал грозный час. Наши деяния сегодня останутся с нами до конца нашей жизни и в памяти людей после нашей кончины. Мне не ведомо, как присутствующие господа относятся к гильдии магов, но позвольте мне всё же выразить вам всем свои соболезнования по поводу кончины главы гильдии. Говорят — не все в троецарствии рыцари. Но, судя по слухам, если бы ваш переговорщик — глава гильдии магов — был рыцарем, его честь сияла бы над миром ярче любых драгоценных камней.

— Повелитель Байсен и вправду был человеком исключительной доброты, — хмуро заметил Гвадемальд. — Его странная смерть — страшный удар для нас и для простых солдат. Но, несмотря на треволнения, начавшиеся сразу же по прибытии сюда, мы возьмём форт! Взгляните на карту! Через четыре дня всё наше войско соберётся для мощного удара. До этого мы построим осадные оружия, изучим обстановку, приготовим солдат к бою.

— С вашего позволения, господин Гвадемальд, не планируете ли вы отправлять переговорщика к стенам твердыни? — спросил Ломпатри.

— Как раз об этом мы и рассуждали, когда получили новость о том, что вы и господин Вандегриф прибыли в наш лагерь, — ответил командующий. — Пока мы не решили, стоит ли отправлять переговорщика, и если стоит, то кто им станет.

— Господин, я не имею права вмешиваться в ваше командование, — вежливо сказал Ломпатри, — но позвольте предложить вам свои услуги. Если вы решите отправлять кого-то к стенам форта, доверьте это мне. Я готов передать врагам ваши требования и содействовать разрешению ситуации в вашу пользу.

Гвадемальд и вирфалийцы удивились. Обычно, после смерти гонца, замену ему днём с огнём не сыщешь, а тут появляется доброволец, да ещё и такой, который точно не оплошает ни в красноречии, ни в учтивости.

— Скажу сразу, господин Ломпатри, что ваше предложение очень кстати, — ответил, наконец, Гвадемальд. — Всё же, позвольте мне спросить, зачем вам это? Ведь вы рыцарь Атарии, а форт «Врата» вирфалийская твердыня. Мы все здесь люди честные, и вы можете не опасаться, что наш разговор дойдёт до кого-то ещё. Так скажите же, господин, какой у вас интерес подвергать свою жизнь опасности?

Ломпатри подошёл к Молнезару, взял его за руку и прошёл с ним к столу.

— Это, господа, крестьянин из Степков, — начал Ломпатри. — Его жену и ещё нескольких детей из той деревни похитили бандиты. Сейчас жена этого человека в форте. Крестьяне не сильны в ратных делах. Они попросили меня помочь вернуть уведённых в неволю родичей. Я согласился. Дети уже спасены. Осталась только жена Молнезара.

Рыцарь Гвадемальд явно смутился, услышав это. Он уставился в пол и стал почёсывать затылок. Моложавый рыцарь Карий неприкрыто заулыбался, поглядывая на своих товарищей, в надежде увидеть на их лицах то же недоумение, что испытывал сам. Но рыцарь Марнло, прибывший из стольного града и знающий все тонкости этикета, не улыбался, а смотрел в сторону и почёсывал лоб.

— Мне кажется, я не совсем понял вас, господин Ломпатри, — сказал на это Гвадемальд. — Я уверен, что крестьяне не могли заплатить вам столько, сколько подобает в подобных случаях, если подобные случаи вообще когда-либо происходили в жизни рыцарей от начала Троецарствия.

Ломпатри не ответил, но молчания оказалось достаточно, чтобы Гвадемальд понял — оплаты за спасение детей рыцарь не получал.

— Вы, господин, хотите сказать, — начал Марнло, — что помогли челяди просто так? Но ведь это невозможно! Просто так ничего не происходит и никто ничего не делает! Не сочтите моё любопытство дерзостью, но что вы надеялись стяжать своим поступком?

— Честь, — коротко отрезал Ломпатри.

Простодушный рыцарь Карий не сдержался и хихикнул. Получилось неловко, ведь все остальные молчали, и смешок прозвучал громче, чем того хотел сам Карий. Рыцарь немедленно взял себя в руки, поправил осанку и сменил глупую ухмылку на серьёзное выражение лица.

— Я никогда не утверждал, что силён в вопросах чести, — серьёзно продолжил столичный рыцарь Марнло, — но ведь они не крестьяне провинции Айну! Они даже не атарийские! Так в чём же честь от помощи им? Возможно, я ухожу от темы разговора, но не могли бы вы растолковать нам, господин Ломпатри?

— Сожалею, господин Марнло, — ответил Ломпатри, — но я не могу объяснить. Так же, как не могу объяснить это и себе. Но я чувствую, что чести в этом деянии больше, чем в победе над врагом на поле боя. Убедить вас не в моих силах. Я могу лишь надеяться, что вы поверите мне.

— Если бы вы попросили меня поверить вам, — сказал Марнло, — мне пришлось бы это сделать, ибо ваша честь и благородство обязывает меня к этому. Но так как вы не просите…

— Дербены, они меняют то, как мы судим о вещах, — качая головою, пробормотал Гвадемальд, кладя руку на плечо Ломпатри. — Я как никто вас понимаю, господин Ломпатри.

— Господа! — воскликнул вдруг рыцарь Карий, вскочив со своего стула. Он глядел так хмуро, что его брови сошлись в единую чёрную полосу над суровыми глазами. — О чём же вы говорите!? Разве есть в Троецарствии рыцарь, благороднее и благочестивее, господина Ломпатри? Самый известный рыцарь на всей земле — это Белый Единорог! Об этом знает каждый мальчишка от Найноэльского до Сарварского моря! И если он сказал, что в этом есть честь, то это правда! Даже если для нас эта правда непостижима! Да, признаю, что мне показалась смешной сама мысль о том, чтобы стяжать честь в помощи не своим собственным крестьянам. Но я отринул своё непонимание, ведь это деяние совершил не кто-то там, а сам Белый Единорог! Господин Ломпатри, по возвращении в Вакскию я накажу бардам сочинить песнь о вашем деянии в Дербенах и распевать её каждый вечер до конца зимы во всех пределах моего края!

— Конечно, слова произнесённые рыцарем обретают силу большую, нежели слова, кинутые на ветер простым смертным, — спокойно заявил Марнло, — но до нас до всех дошёл слух, что король Хорад, некоторое время назад, оказался сильно разгневан на некоторых своих вассалов. Поговаривают даже, что после этого рыцарей в Атарии стало меньше.

Все замолчали. Холодный ветер надул стены шатра. Гвадемальд и Карий переглянулись. Рыцарям стало не по себе от такого заявления. Черноволосый Вандегриф хмуро смотрел на окружающих. Если бы кто из них заметил сейчас взгляд этого рыцаря, всё кончилось бы плохо, ибо взгляд этот явно задевал честь и достоинство тех, на кого был обращён. Ломпатри, похлопал Молнезара по груди и тот отошёл к своим товарищам. Белый Единорог прокашлялся, подошёл совсем близко к рыцарю Марнло и положил перед ним на стол влажный, измятый пергамент. Марнло удивлённо глянул на невзрачный документ. Не без брезгливости он осторожно взял его кончиками пальцев, повернул к ближайшей лампаде и, прищурившись, стал читать. Читал он долго, ведь некоторые слова стало совсем не разобрать: где-то поработала вода, а часть текста и вовсе стёрлось о холодный металл кирасы. Внезапно прищур старика сменился удивлённым взглядом. Рыцарь Марнло аж весь встрепенулся. Он расправил свою правую ладонь, и положил на неё дряхлый пергамент, будто бы это не документ, а беззащитное живое существо, за которое он ответственен. Медленно и аккуратно он опустил его на белую скатерть и ещё некоторое время держал руки над пергаментом, будто бы защищая от ветра, непогоды, своего дыхания и от всего, что могло бы ему навредить.

— Никогда в жизни я так не позорился, — прошептал Марнло, глядя на приказ короля Хорада о помиловании. — Что же мне теперь делать, господа?

Рыцарь Марнло, проживший в столичном городе всю жизнь и научившийся надевать на себя любые маски, в этот раз говорил искренне.

— Встаньте, господин, — сказал Ломпатри то ли приказывая, то ли прося. Марнло поднялся. Все поняли, что сейчас Ломпатри вызовет Марнло на поединок чести. Но Белый Единорог крепко обнял вирфалийского рыцаря и что-то прошептал тому на ухо.

Всё это время рыцарь Овиан Кери, сюзерен брата Лорни, сидел в углу и наблюдал за происходящим молча. Он тайно хотел подвести разговор к теме загадочного убийства рыцаря Гастия, которое его сильно волновало с тех пор, как он узнал об этой истории. Теперь же, после появления документа, возможность обсудить щепетильный вопрос испарилась. «Как же у него это получается? — думал Овиан, — Мало того, что на поле боя он непобедим, так ещё и переговоры ведёт — комар носа не подточит. Сейчас он один-одинёшенек, вдалеке от своих союзников. Но что бы случилось, если бы он стал просить рыцарей Атарии, Вирфалии и Варалусии отречься от своих королей и встать под его знамёна? Какую бы силу он собрал? И что бы стало с Троецарствием, будь у Белого Единорога могучее войско?»

— Дорогой мой господин Ломпатри, — начал Гвадемальд, прервав тем самым ход мысли Овиана, — Исакий, захвативший форт «Врата», сказал что-то Байсену, и тот предпочёл смерть жизни. Я страшусь того, что этот колдун знает ключ к сердцу каждого человека. Говорить с ним, всё равно что говорить со своей смертью. Я не могу ни просить вас быть моим переговорщиком, ни позволить вам этого: вы слишком дороги мне.

— Интересно, что же такого может сказать мне этот Великий Господин, что я тут же побегу и сигану в пропасть? — заулыбавшись, спросил Ломпатри. — Неужели он сообщит мне, что завтра поутру, заглянув под одеяло, я увижу, растущий там гриб вместо кое-чего поважнее?

Рыцарь Карий загоготал так, что у всех заложило уши. Остальные засмеялись уже не столько от шутки Ломпатри, сколько от заразного смеха рыцаря из Вакскии.

— В моём возрасте надо радоваться тому, что там вообще что-то растёт, пусть даже это и гриб! — добавил Ломпатри. Это напрочь убило простецкого Кария, который схватился за живот, согнулся и опёрся об стол, чтобы устоять на ногах. Смеялись и остальные. Нуониэль единственный не поддался всеобщему веселью. Он опустил глаза, как бы сожалея, что не может разделись радость прочих. Взглянув на Чиджея, Тимбер Линггер надеялся на поддержку, но фей улыбался из-под своего грязного капюшона. Тимберу стало грустно, и он тихо сделал шаг назад к выходу. Незаметно для других он покинул палатку.

Да, ситуация серьёзная, и надо принимать важные решения. Однако нуониэль понимал, что смех этих людей и улыбка фея — это, возможно, единственный их якорь в этом море тьмы, вздымающем свои мёртвые волны в надвигающемся шквале. Возможно, много лет назад именно смех и помешал злу уничтожить людей так, как оно уничтожило фей? Тимбер не мог сказать наверняка, ведь он уже давно потерял способность радоваться жизни так, как может радоваться только тот, у кого ничего нет, и кто танцует бессмысленный танец, пока на него с ночного неба смотрят далёкие голубые звёзды. Смеётся и танцует, ибо в этом, может быть, больше смысла, чем в любом ином деянии маленького существа, на маленькой планете, среди бескрайнего мрака вселенной. Возможно, ему снова надо научиться радоваться?

Мрак мирской над головою Тимбера тем временем рассеивался: из-за тающих туч показалась Гранёная Луна. Люди в лагере спешили укрыться от этого зыбкого света, страшась проклятия, которое они сами себе придумали. Да, нуониэлю было, что сказать рыцарям, но в палатку он возвращаться не хотел. В конце концов, что он мог поведать им? То, что Великий Господин страшнее, чем они думают? Что Ломпатри даже не представляет, как отличны тхеоклемены от людей и как они мудры? Что они владеют настоящим волшебством, которое непохоже на всё то, что люди считают волшебством? Что каждое их слово нужно понимать буквально? Что никто не может убить тхеоклемена?

Парадные одежды Ломпатри Сельвадо отправились из лагеря возле штолен прямиком в Степки, поэтому кроме ратного костюма, надеть рыцарю было нечего. А какой переговорщик отправиться на дело без парадного костюма? Гвадемальд предложил взять свои одеяния, но Марнло выступил против. Он хотел загладить свою вину, и настоял, чтобы Ломпатри использовал всё, что пожелает из его личного гардероба. Ближе к полночи Ломпатри вышел к форту. Облачённый в синюю рубаху с узорчатой каймой и в белую шубу с чёрным меховым бортом, рыцарь оставлял на снегу следы от мягких кожаных сапог из зеленоватой телячьей кожи. С ним шли и двое сопровождающих ратника. Все трое держали над головами широкие чёрные зонты; так они прятались от проклятого света Гранёной Луны. Они прошли до ворот форта, расположенных в сплошной стене, тянущейся между двух высоких и непреступных пиков. Эти два пика возносились вверх крутыми острыми склонами, и преодолеть их казалось совершенно невозможно. Если кому и захотелось бы попасть туда, за стену, то сделать это он мог только пройдя через ворота. Но сейчас проход находился под замком.

Над стеною, по обе стороны от ворот, возвышались две сторожевые башни с бойницами. Ломпатри остановился перед самыми вратами и стал ждать. На стене показалась пара фигур. Они посмотрели вниз и скрылись из виду, а вскоре справа от ворот, со стены спустили верёвочную лестницу. Ломпатри отпустил своих сопровождающих и в одиночку полез на стену.

Наверху его встретили два хмурых типа. Они окинули взглядом рыцаря, ничего не сказали и принялись сворачивать верёвочную лестницу. Ломпатри подождал, пока они закончат, и огляделся. Весь осадочный лагерь, с его шатрами, огнями и траурными хоругвями был как на ладони. Если в форте есть осадные орудия, катапульты или что ещё, то лагерь можно запросто расстрелять камнями или же зажигательными снарядами из лампадного масла, раскалённых углей и кульков сена. Рыцарь осмотрел и саму стену. Да, горы — это хорошее естественное укрытие, но оно не идеально. Ломпатри думал не столько о своём задании переговорщика, сколько о том, как лучше штурмовать эту твердыню. А в том, что он будет её штурмовать, рыцарь не сомневался. Осталось только поговорить с Великим Господином. А что может поменять один короткий разговор с причудливым стариком? Пусть даже с таким, кого некоторые крестьяне считают волшебником.

Странные типы кивком пригласили Ломпатри следовать за ними. Они спустились со стены и оказались на местной лесопилке. Народу тут скопилось много; горели костры, люди работали пилами, рубили ветки, строгали, сооружали какие-то машины. «Готовятся», — подумал рыцарь. Его внимание привлёк человек, собирающий ветошь. Он поднимал раскидистые ветки и тащил их к костру. В один момент он решил поправить костёр, который сам сложил так нескладно, что тот завалился на бок и горящие ветки разлетелись в разные стороны. Человек поднимал горящие ветки и тащил их в кучу. Кругом стояла тьма, и только эти тревожные огни двигались среди чёрных силуэтов людей. Горячий воздух, исходящий от углей, дрожал, и тени танцевали. В это мгновение Ломпатри почему-то подумал о нуониэле и о том, что ветви на его голове тоже могут вот так гореть. И что люди на улицах города танцевали бы, глядя на то, как казнят сказочное существо.

Дальше они прошли к дороге, ведущей от северных врат к южным. За дорогой находились строения, а чуть поодаль возвышался главный замок форта. На его стенах и балконах Ломпатри увидел фигуры в белых одеяниях. Рыцарь насчитал не менее двадцати Белых Саванов. Пойди что не так в переговорах, живым рыцарю не быть! Напротив замка, через дорогу, возвышалось объёмное каменное здание с огромными деревянными воротами. Зиждилось оно на основании из чёрного камня, такого же, как стена, возле которой жил Чиджей на Дербенском Сколе.

Дубовые двери замка отворились, и Ломпатри ступил в тёмное помещение, освещаемое большими факелами, вдетыми в грубые железные держатели на стенах. Квадратное помещение с высоким потолком отдавало сыростью. Копоть от факелов напоминала о самых неуютных походных кострах, а ветер, воющий в щелях, не давал услышать собственные мысли.

Великий Господин появился перед Ломпатри из неоткуда. Он вышел из тёмных углов комнаты, будто невидимая прялка свила его из танцующих теней и зыбкой факельной копоти. Старик приблизился к Ломпатри и рыцарь смог разглядеть собеседника с ног до головы. Этот Великий Господин, или, как назвал его Гвадемальд, Исакий, действительно оказался очень старым. По человеческим меркам, его лицо выглядело лет на семьдесят, а то и больше: глубокие морщины, выдающийся узкий нос крючком и густые чёрные брови, из которых торчали жёсткие белые волоски, длинною с палец. Бородка седая недлинная, но завитая, будто скрученный бараний рог. А над широкими скулами в глубоких глазницах чёрные глаза. Старик стоял совсем близко, но цвета и формы глаз, рыцарь так и не различил. А может быть, и различил, но тут же позабыл об этом, ибо что-то непостоянное было во взгляде Исакия, какая-то древняя тайна, решить которую не способны ни маги, ни жрецы.

Оделся Великий Господин совсем не по-стариковски. Под дорогой серой шубой с высокими плечами он носил узорчатый кафтан, расшитый жемчугом и золотыми заклёпками. Он стоял на каменном полу в изысканных красных сапогах, швы которых скрывали золотые обручи. Выше Ломпатри заметил широкие чёрные штаны то ли из шёлка, то ли из бархата. На голове у Исакия сидела высокая, остроконечная шапка, из того же материала, что и кафтан. Опирался он на посох — ничем не примечательную кривенькую палку, на конце которой болталась красная лента с маленьким колокольчиком.

Странные типы, сопровождавшие рыцаря, вышли из помещения на двор и закрыл за собою тяжёлые дубовые двери. Звуки суеты снаружи исчезли, уступив томному гулу больших факелов.

— Кто твой учитель? — хриплым голосом спросил старик Исакий.

— Я — Ломпатри Сельвадо, владыка провинции Айну, атарийский рыцарь и подданный короля Хорада, — ответил Ломпатри и положил свой большой чёрный зонт на пол. — Боевому ладу рыцарей меня обучали лучшие мастера Атарии. Военное дело я постигал в сражениях всю жизнь, а искусство красноречия досталось мне в наследство от моего деда Гера. Письму, чтению и верховой езде меня научил отец Лер Сельвадо. Понять красоту мира я смог благодаря жене Илиане, а чести научиться невозможно. Она либо есть, либо её нет.

Старик кивнул. Потом погладил свою бороду и стал медленно ходить от одной стены до другой.

— Не так уж и дурно, — говорил он так, будто не общается с Ломпатри, а просто размышляет вслух. — Могло быть хуже. Тот, кто пришёл в первый раз, не имел учителя. И он умер. Мне же нет смысла называть себя, ибо ты уже знаешь.

— Ты тот, кто дёргает за ниточки в Дербенах, — сказал Ломпатри.

— Да. А ты тоже находишься в Дербенах, — сказал старик и остановился у стены, прямо под факелом.

— Ты притянул меня сюда.

— И я в тебе не ошибся! — внезапно глянув на рыцаря, сказал Исакий. — Ты достаточно умён, чтобы признать — не всё в жизни ты решаешь сам. Ты уже давно понял, что это я веду тебя в форт. Что все эти дети, крестьяне, бандиты —лишь для того, чтобы ты оказался здесь.

— Я тут, — нахмурившись, заговорил Ломпатри, решив перейти к делу и скорее кончить этот странный разговор, — и я прибыл по поручению господина Гвадемальда, воеводы вирфалийского войска, осадившего этот форт. Рыцарь Гвадемальд, как наместник короля Девандина заявляет свои права на твердыню и предлагает вам покинуть это место в обмен на вашу жизнь и жизни ваших людей. Господин Гвадемальд настроен решительно и будет биться до тех пор, пока не возьмёт форт. Отказавшись от его предложения, вы рано или поздно погибнете. Рыцарь Гвадемальд — человек чести и он…

— Уже второй раз ты говоришь о чести, — перебил его старик. Ломпатри оказался не готов к такой дерзости, хотя за свою жизнь участвовал не в одном десятке трудных переговоров.

— Странное дело, ведь ты ничего о чести не знаешь, — продолжал старик.

— Могу ли я считать это ответом на предложение господина Гвадемальда? — спросил Ломпатри, стараясь сохранять спокойствие.

— Ты пришёл сюда не для того, чтобы выполнять поручения этого Гвадемальда. Ты здесь, за тем, за чем пришёл и первый переговорщик: за моими ответами, на свои вопросы. Ты слышал о том, что Дербены — странное место. Что вопросы здесь, порой, не имеют смысла, а ответы на них, рождают новые бессмысленные вопросы. И так до бесконечности, пока ты не потеряешь рассудок. Первый переговорщик хотел получить то знание, которым я владею. Он его получил, но не смог найти в себе силы жить с таким грузом. Тебе моё знание не требуется, ты здесь за другим. Но зачем именно, ты пока не догадался. Как только ты это поймёшь, ты перестанешь задавать вопросы и начнёшь действовать. Но чтобы выслушать меня, нужна сила такой формы, которой у тебя нет.

Диалог выходил из-под контроля. Рыцарь понял, что, если не проявит твёрдость, так и останется ведомым этим странным стариком и не добьётся того, чего желает.

— Говорить о своей мудрости может лишь тот, кто прославился деяниями, — спокойно заметил Ломпатри. — О твоих деяниях мне слышать не доводилось, как не доводилось слышать и твоего имени. Откуда мне знать, что ты тут главный? Почему я должен поверить, что ты и есть Исакий, если ты даже не представился мне в начале переговоров?

— Исакий! Ха-ха! — рассмеялся старик. Он отошёл от стены и остановился посередине комнаты. — Имена тхеоклеменов — великая тайна. Наши имена оседлали ветра времени. Говоря по-вашему — они обладают волшебной силой. Знать имя тхеоклемена — величайший дар для любого существа в этом мире. И чтобы ты перестал считать меня своим врагом, знай, что имя мне Иссгаард!

Имя своё старик произнёс совсем не хриплым голосом, а громогласным, чистым басом, и что-то странное произошло в этот момент. Тени в комнате сгустились, а свет факелов засиял ярче. В воздухе почувствовался тонкий запах соли, а сама комната, будто бы дёрнулась куда-то в сторону и в тот же миг вернулась на своё место. С потолка струйками осыпался песок. Пляшущие огни факелов замерли, будто бы превратились в оранжевые цветы, неподвижные в безветренный летний день. Искры, отлетавшие от них, повисли в воздухе и не затухали. Время для огня остановилось. Иссгаард медленно подошёл к рыцарю, а тот стоял, ни жив ни мёртв, глядя на густые тени и застывшие языки пламени. В россказнях и небылицах магов нет ничего волшебного, к деревянным веточкам на голове нуониэля тоже можно привыкнуть, летающий фей, живущий на упавших с неба горах явление неординарное, но как-то умещающееся в рамки понятного мира, а вот застывший огонь, потерявшее связь со временем пламя, незатухающие искры — всё это напугало рыцаря.

— Моя Илиана, — прошептал он дрожащими губами, — видела бы…

— Сейчас важно то, что видишь ты, рыцарь! — снова заговорил Иссгаард чистым, сильным басом. — Илианы нет, а ты есть. И тебе суждено принять важные решения. Выберешь верно, изменишь мир. Промахнёшься, так и будешь дальше хныкать по своей мёртвой жене. А теперь, я отвечу на те два вопроса, которые волнуют тебя. Один из них имеет смысл, а другой — нет. Но ты уже знаешь, как отличать одно от другого. Начнём с того, который смысла не имеет.

Огни факелов встрепенулись и снова загудели, как прежде. Тени перестали походить на притаившихся в углу чудовищ, а свет вновь заплясал в комнате, не режа глаз.

— Что такое честь? — спросил Ломпатри. Иссгаард улыбнулся.

— Честь, это слабость. Это расшатавшаяся кладка в крепостной стене, жилка ржавчины на клинке твоего меча, трещина в древесине щита. Ваши короли и цари придумали честь, чтобы сдерживать вашу силу. Рыцарство для королей, как скотина для крестьян, а честь — это хомут, который вешают вам на шею, чтобы, привязав к нему оглобли, сесть на телегу и ехать, расходуя вашу силу. Буйвол без хомута убьёт крестьянина. Повесь буйволу на шею хомут, и буйвол будет пахать землю. Хлеб, выросший на ней, пойдёт на стол крестьянина, а буйволу достанется подгнившая ботва репы и вонючее стойло с мухами и навозом. Кто-то думает, что честь делает рыцаря особенным, не таким, как челядь, как холопы. Но честь такая же сила управления, как и кнут. Вы хлещете крестьян по спине, чтобы они работали, а короли рассказывают вам о чести, чтобы вы несли им дань. Ведь перестать платить королю — это предательство. Уйти к другому королю — предательство. Объявить о том, что король тебе больше не указ — предательство. А предательство, это бесчестие. Крестьяне — это тело вашего рода. Их цель — сохранить себя. Вы, рыцари — дух людей. Вам уже не надо бояться за то, чтобы выжить, у вас есть крепости, достаток и стража. Смысл вашей жизни в уважении себя. Не будет уважения — вы погибните. Короли это понимают, и поэтому придумали вам честь. Ты ведь не раз слышал, что без чести рыцаря не бывает. Не важно, сколько раз рыцарь рискует своей жизнью ради чести. Важно лишь то, что каждый раз он может умереть. А отъявленный негодяй, который не рискует ради этой чести, умереть не может. Вспомни, сколько раз праведное наказание настигало бесчестного негодяя, и вспомни, сколько раз благородный человек умирал во имя чести. Ты знаешь, и без меня, что случалось чаще. Тот, кто следует законам чести, может поступать только по этим законам. Тогда как бесчестные люди ничем не связаны и вольны как следовать законам благородства, так и поступать подло. Рыцарь не может подкрасться сзади и ударить исподтишка. В этом его слабость. У него просто нет такого варианта. А чем больше выбор, тем больше шансов на успех. Мне не надо спрашивать тебя о том, кто победит при столкновении ста рыцарей с сотней воров в открытом поле. Победят рыцари. А теперь представь, что один вор в самом начале сражения скрылся в лесах. Поклявшись отомстить за девяносто девять убитых собратьев, он выследит каждого рыцаря и убьёт их всех ночью в постели, вонзив кинжал в сердце. Ты скажешь, что это бесчестно и будешь прав. Но итог от этого не изменится: победят воры. Пусть не на поле боя, а после. Пусть не так, как того требуют правила ведения сражений, но воры победят! И правда в том, что воры всегда побеждают. Потому что, если бы всё обстояло иначе, воров бы уж не существовало, все стали бы благородными и жили в мире между собой. Жизнь — игра, а честь — правила. Но не все играют по правилам. Честь — это оковы твоих возможностей, не дающие ни одного преимущества над теми, у кого чести нет.

Иссгаард говорил всё это, подойдя вплотную к Ломпатри. В какой-то момент их носы оказались так близко, что кончики почти соприкоснулись. Закончив объяснения, тхеоклемен отвернулся и сделал несколько шагов. Посох, на который он опирался во время ходьбы, звонко стучал в окружающей тишине.

— Теперь, когда ты знаешь истину, всё будет зависеть от того, хватит ли у тебя сил принять её, — сказал Иссгаард. — Ведь это касается и вопроса, который ты задашь сейчас. И у этого вопроса смысл есть.

— Зачем я здесь? — прошептал Ломпатри; в горле у него пересохло.

— Ты, Белый Единорог, добился столь многого, будучи скованный честью. Представь, на что ты способен теперь, когда знаешь, что это всё обман! Я сразу представил это! Как только соглядатаи донесли, что по Дербенам идёт тот самый великий воевода Белый Единорог, будущее прояснилось для меня. Я устроил всю эту кутерьму с похищением детей ради того, чтобы понять тебя. Откажись ты тогда помогать крестьянам, я немедленно бы послал за тобою. Но ты, почему-то выбрал иной путь. Так или иначе, ты всё равно оказался бы здесь, в форте и внимал бы сейчас моим речам. Ты скажешь, что я не мог знать наверняка, как всё сложиться, и будешь неправ. Мы, тхеоклемены, не люди и наши жизни текут не так, как ваши. Нам ведомо больше, чем прочим существам. Крестьяне, бандиты, Белые Саваны и жрецы с их голубиной почтой — все они в большей или в меньшей мере служат мне. Я захватил их разум в одиночку, так же, как захватил и этот форт. Я способен на многое, но я не всесилен. Мои желания простираются далеко за Дербены. Всё Троецарствие — это лишь окоём ближайшего будущего! Границы, королевства, города — это всё создано людьми. Ты тоже можешь создавать границы. Но до сегодняшнего дня, ты жил как рыцарь, скованный честью. Завтра, ты можешь начать поход, который изменит облик мира на многие века.

— Ты хочешь уничтожить Троецарствие? — хмуро спросил Ломпатри.

— Меня не интересует власть, — ответил тхеоклемен. — Троецарствие — это мелочь! Я отдам эти земли тебе. Делай с ними, что пожелаешь.

— В чём тогда твоя выгода?

— Меня интересует образ мира. Сейчас мир — это непаханое поле. Беспорядок и кавардак! Никто не занимается возделыванием его. Нет взращивания яблонь, овощей, плодов! Кругом лишь сорная трава да случайные лесные ягоды. По сути, мы сидим на огороде, за которым никто не ухаживает. На таких землях ничего дельного не вырастет. Я беру на себя ответственность за возделывание мира и воздвижение нового, упорядочивая старое. К сожалению, многие существа привыкли прозябать в грязи, словно свиньи, а владыки земель не готовы отдать свою власть ради будущего, которое они не застанут.

— И ты готов их всех поубивать? — спросил рыцарь.

— О, великий Белый Единорог! — всплеснув руками, сказал Иссгаард и положил свои ладони на плечи рыцарю. — Чем дольше правит ложь, тем более жестокой становится правда. Во мне нет желания убивать. Я жажду лишь преобразования. По-своему я могуществен, но в мире, где правит грубая сила оружия, мои усилия тщетны. Я знаю, на что способен, но мне ведомо и то, на что я не гожусь. Я тхеоклемен, но не воевода. Ты же умеешь силой оружия добиваться своего. Я дам тебе войско, с которым ты завоюешь Вирфалию. Тебя поддержат многие из твоего рода. Совместно с ними ты возьмёшь Атарию и Варалусию за месяц. Троецарствие станет твоим. Я дам тебе воинов и Сарвария с Местифалией не устоят. Островное королевство Иллария уже не захочет тебе сопротивляться, и мы пойдём через пески Имурада Гумэ в Айседолис, в самый великий город мира Мидверград. Ты построишь империю, в которой больше не будет войн.

— А ты?

— Мои желания претворятся в жизнь не раньше, чем через несколько столетий, — с грустью ответил Иссгаард. — Но потомки запомнят не меня, а тебя. Тебе воздвигнут памятники в каждом городе мира. Твоё имя воспоют в одах и элегиях. Ломпатри уничтоживший войны будущего!

— Идея с памятниками звучит заманчиво, — сказал Ломпатри, расслабившись и тоже начав расхаживать по комнате, — Да и вообще, всё это очень интересно, но слишком складно, чтобы являться правдой. У всего есть цена, а я не вижу цены, которую ты с меня требуешь.

— Она очевидна, — сказал тхеоклемен. — Твоя честь!

— Честь для тебя пустой звук!

— А для тебя — нет, — с улыбкой заметил Иссгаард. — Ты не размышляешь над тем, что получит хозяин кабака, когда покупаешь у него обед. Тебя волнует то, чего лишишься ты.

— Здесь я с тобой соглашусь, странный человек. Но если я приму твоё предложение, что мы станем делать? Перед фортом стоит армия в триста щитов. Через несколько дней она вырастет до двух тысяч. У тебя в форте не более ста оборванцев и от силы пара десятков Белых Саванов. Ты не выстоишь.

— Ты забыл про армию, которую я тебе предлагаю. Я не могу ей управлять, ведь я не воевода. Ты можешь!

— У тебя нет армии! — засмеялся Ломпатри.

— Пока нет. Но, когда ты примешь моё предложение, она появиться.

— Опять волшебство? — недоверчиво спросил рыцарь.

— Отнюдь! — со всей серьёзность ответил тхеоклемен. — Третьи Врата! Вы люди ещё очень молоды и не ведаете всех тайн этого мира. Вам мниться, что за Третьими Вратами злая тьма. Но это не так. За этим порталом — сила. И она не чёрная и не белая, а просто сила, как и всякая иная. И кто первым её получит, тот и выберет ей цвет.

Ломпатри молчал. Ответить ему оказалось нечего. Необходимо всё обдумать как следует. Но сколько времени может на это потребоваться? Колдун предлагает слишком уж выгодную сделку, если судить по его же меркам. С другой стороны, не спой он про тщетность благородства и чести, цена не показалась бы столь малой. Этот странный Иссгаард действительно умён и хитёр. Переиграть такого, победить до начала схватки — возможно ли простому человеку? Да и надо ли его переигрывать? Враг ли он?

— Я не прошу тебя верить мне безоговорочно, — добавил Иссгаард, — ведь ты не знаешь меня. Дай мне в долг своей веры. Решишь так, как сам посчитаешь нужным. Примешь моё предложение — возвращайся. Отвергнешь — будь по-твоему. Но помни; коль захочешь пойти со мной, просто позови меня по имени, и я приду. Когда угодно — через год, через два. Или же через несколько дней, когда король Вирфалии лишиться войска, которое он послал сюда.

— Я буду думать о твоём предложении, — ответил Ломпатри, поднял свой зонтик и направился к выходу.

— Постой! Дабы лучше думалось, возьми мой посох. Наши посохи, источники наших сил. Без них мы уязвимы так же, как простые старики. Прими посох в знак моей веры в тебя.

Иссгаард подошёл к рыцарю и протянул ему посох. Только Ломпатри хотел коснуться кривой ветки, как тхеоклемен взялся за ленточку с колокольчиком, болтающуюся на конце, обернул её вокруг ладони и сорвал с посоха.

— Оставлю себе лишь это, — улыбнувшись, сказал он. — На пару дней силы хватит.

Ломпатри последний раз хмуро глянул на Великого Господина.

— Отпусти девушку, — твёрдо попросил рыцарь, стараясь подавить свой обычный командирский тон. Иссгаард молча кивнул.

— Я пришлю за ней, — сказал в заключение Ломпатри и вышел прочь.

На дворе, рыцарь увидел толпу разношёрстного сброда, столпившегося у входа. Бандиты всех мастей — человек сто — стояли с факелами под проливным дождём. Подняв над головою зонт, Ломпатри не без волнения пошёл сквозь толпу. Суровые взгляды смотрели так, будто каждый тут хотел сожрать рыцаря. Вонь челяди сильно ударяла в нос, возвращая Ломпатри из заоблачных мечтаний о будущем к суровому настоящему. Никогда ещё Ломпатри Сельвадо не испытывал такой ненависти к простолюдинам. Когда рыцарь проходил мимо одного беззубого бугая, тот раздвинул свой уродливый рот в кривой улыбке и тупо гоготнул. Это тихое, едва-слышное «хы-хы» переполнило чашу терпения. Ломпатри остановился и повернулся к нему. Ломпатри приблизился к весельчаку так, что их груди соприкоснулись.

— Закрыл свой рот, падаль, — процедил сквозь зубы Ломпатри, — воняет!

Тупой бугай ясно понял посыл, но закрыть рот не захотел, потому что тогда он проглотил бы оскорбление, и его дружки, стоящие рядом, потом всю оставшуюся жизнь издевались бы над ним. К тому же, богатый наряд Ломпатри и впрямь казался беззубому потешным. Осталось только решить, драться с этим заносчивым рыцарем или же посмеяться во весь голос над его одёжкой. Для обдумывания вариантов требовалось время, но его не оказалось.

— Тебе нравится мой наряд! — вдруг заявил рыцарь весьма дружелюбно. Потом Ломпатри снял с себя белоснежную шубу с чёрными меховыми бортами и заботливо надел на плечи беззубого. Застегнув на груди шубный аграф, чтобы тяжёлое одеяние не свалилось, рыцарь улыбнулся и похлопал бугая по плечу. Бугай удивлённо осмотрел шубу и заулыбался ещё сильнее. А вот с лица рыцаря улыбка внезапно исчезла. В следующее мгновение бугай получил сильный удар по лицу. Потом рыцарь вцепился двумя руками в его беззубый рот, потянул на себя, повернул так, что в шее верзилы что-то хрустнуло, и швырнул в сторону. Бугай не устоял и рухнул в подмёрзшую дорожную жижу. Встать он уже не смог: рыцарь налетел на него и несколько раз зарядил ногой по животу. Потом Ломпатри поставил сапог из зелёной кожи на щёку беззубого и стал вдавливать голову несчастного в грязь. Тот мычал, рычал, пускал кровавые пузыри, пытался схватить ногу измазанными руками, но всё тщетно. Ещё чуть-чуть и Ломпатри сломал бы ему шею. Но в последний момент рыцарь убрал ногу с несчастного простолюдина.

— Шубу добела вычистишь, — обтирая запачканные руки, сказал Ломпатри и плюнул на бугая. — Скоро вернусь за ней.

Рыцарь поднял с края дороги посох, зонт и побрёл дальше к южным воротам форта. Толпа бандитов расступалась перед ним. Ломпатри окидывал взглядом тех, мимо кого проходил, но каждый опускал глаза, не решаясь смотреть на рыцаря. Всю оставшуюся дорогу до осадного лагеря Ломпатри не мог собраться с мыслями. Когда он подошёл к встречающим — а ждало его много народу — рыцарь так и не смог решить, что же теперь делать. Тут же подбежал Воська и вцепился в зонт. Вандегриф спросил что-то про посох, а рыцарь Гвадемальд и его окружение наперебой вопрошали об ответе из форта по поводу сдачи без боя. Все эти люди показались рыцарю чужими, ничего не понимающими созданиями, похожими на детей, играющих в свои игрушки и не замечающих проблем большого мира. «Возможно, верховный маг Байсен чувствовал то же самое, после разговора с тхеоклеменом? — подумал Ломпатри. — Как же все эти люди назойливы! И впрямь тянет прыгнуть от них от всех с утёса». И только когда Ломпатри встретился глазами с молчащим Тимбером Линггером, в душе рыцаря стало теплее. Нуониэль сделал несколько знаков, и Ломпатри понял их без перевода Воськи. Сказочное существо сообщало, что радо возвращению рыцаря живым и здоровым. «Да, Тимбер, — мысленно ответил ему Ломпатри, еле-заметно кланяясь нуониэлю, — я жив. Точнее, один из Ломпатри всё ещё жив».

продолжение следует...

Глава 21 «Эхо древних тревог»

Двое Белых Саванов очень удивились, увидев перед собой не рыцаря, а странную парочку: долговязого типа в плаще с капюшоном и крестьянина, в плохеньком зипуне, явно не для здешней погоды. Наступало утро первого числа месяца листогноя. Тьма рассеивалась, ветер стих, а в воздухе кружились редкие снежинки, столь маленькие, что более походили на блестящие точечки, загорающиеся и умирающие в мгновение. Вечерний дождь накануне закончился быстро, а ему на смену пришёл острый горный ветер. Потом снова шёл дождь и снег, и, наконец, к утру, на дворе форта «Врата», между замком и складом, воцарился безмятежный покой шёлковых сугробов. Но не тех тяжёлых, плотных сугробов, появляющихся зимой, после обильных снегопадов. Эти сугробы вышли нежные, рыхлые, разлетающиеся в разные стороны от слабейшего мановения ветерка. Редкие снежинки медленно опускались с небес, блистая, как маленькие звёздочки. В тающих предрассветных сумерках вся эта хрупкая благодать походила на невидаль абсолютно невозможную там, где вот-вот сойдутся в смертельной схватке две противные друг другу силы.

Нуониэль и Молнезар пришли к форту сами по себе. Тимбер Линггер поднялся со своей лежанки, когда все ещё спали. Он попытался тихонько выйти, но его заметили.

— Вы идёте в форт, господин? — прошептал Молнезар, приподнявшись на своём месте. Нуониэль кивнул. — Я с вами.

Сказочное существо ничего не ответило и вышло из палатки. Молнезар тихо собрался и юркнул за ним. Паренёк думал, что сейчас ему придётся долго объяснять нуониэлю про Всенежу и про то, что спасти её — его долг, как мужа. Но Тимбер даже не стал отговаривать юнца.

Стражники в осадном лагере сначала не хотели выпускать нуониэля, думая, что он перебежчик или пластун врага. Но потом подошёл какой-то десятник, дал обоим по шапке, сказав, что это никакие не перебежчики, а «господин со слугой» и даже «в шатёр к воеводе ходившие». Десятник велел пропустить нуониэля и крестьянина, но сотнику всё же доложил, что из лагеря в форт вышли двое. Сотник передал всё своему господину, а тот уже сообщил Гвадемальду. Продрав глаз, воевода лишь спросил: «кто?» и, получив ответ, что-то промычал и рухнул обратно на подушку. А нуониэль и Молнезар дошли до стены, получили сверху верёвочную лестницу и вскоре уже стояли в центре форта в нескольких аршинах от двух Белых Саванов.

— Верните Всенежу! — крикнул Молнезар, сорвав голос. Он крепче сжал в руках свой проржавевший топорик и приподнял его. Тимбер Линггер тут же положил на топорище друга два пальца, останавливая паренька от нелепых действий. Один из варварийцев ушёл в замок, а другой остался и не спускал с гостей глаз.

Когда вывели девушку, Молнезар выронил топор из рук и метнулся к ней. Белый Саван предусмотрительно отпрыгнул от пленницы и приготовился к схватке. Только вот Молнезар всего-то и обнял молодую жену, позабыв в этот момент про Саванов, нуониэля, форт и всё великолепие сверкающего снега. Накинув ей на плечи старую соболиную шкуру, он прижал жену к себе и побрёл обратно мимо нуониэля к ступенькам, ведущим на стену. Тимбер же продолжил стоять, глядя на Саванов, ожидающих непонятно чего.

— Не уходит, — озадачился один из них. — Эй, ты, чего тебе ещё?

Нуониэль указал пальцами на свой рот и покачал головою.

— Немой что ли?

Нуониэль скинул с головы капюшон, и расправил свои веточки. На локонах сказочного существа не осталось и следа от былых осенних красок. Из головы нуониэля торчали голые прутики, длинные, мягкие, но безжизненные, как ветви любого дерева зимой.

— Прекрасно! — сказал другой воин и закивал головой так, будто бы всё встало на свои места. И действительно, варварийцы увидели перед собой уроженца Лойнорикалиса – края лежавшего на юге от их островов. Уже долгие годы не стихала вражда Варварии и Лойнорикалиса за господство в Найноэльском море. — Древоволосые и здесь суют нос не в свои дела!

Белые Саваны обнажили клинки и приготовились расправиться с представителем врага своего народа, но их остановил громогласный голос, донёсшийся сзади, от тяжёлых дверей замка.

— Кто твой учитель? — вопрошал тхеоклемен, неожиданно появившийся на дворе форта.

Саваны остановились. Напасть на незнакомца без разрешения Великого Господина они теперь не решились бы. А нуониэль спокойно открыл подорожную сумку, достал оттуда последнюю бутылочку с отваром идэминеля и осушил её до дна.

— Я ученик тхеоклемена, — начал Тимбер сипящим голосом, просыпающимся от долгого сна и ещё не вошедшим в свою полную силу, — известного по прозвищу Чудодей.

Такой ответ удивил Иссгаарда. Он сделал несколько шагов вперёд, глянул на Белых Саванов и их мечи, а потом приблизился к нуониэлю. Белые Саваны, поняв, что их сила пока не нужна, спрятали грозные булатные клинки, и остались стоять поодаль, наблюдая за разговором. Им не давали покоя тряпки в руках нуониэля, которые явно скрывали небольшой клинок. Они привыкли видеть Великого Господина с посохом в руке, который хоть и казался невзрачным, но хранил в себе почти всё могущество колдуна. Теперь же, без посоха, Иссгаард в своих нарядных одеждах больше напоминал беззащитного лорда.

— Твой учитель, — заговорил тхеоклемен сиплым голосом старого человека, — предатель.

— Многие, бродящие по миру в обносках и с посохом в руке называют себя тхеоклеменами, — спокойно говорил Тимбер, — но большинство из них самозванцы.

— Сомневаешься в моей силе?

— Я видел тхеоклеменов, которые открывают свои истинные имена, — продолжал Тимбер, — но я никогда не слышал, чтобы кто-то из них отдал свой посох.

— Ты, странник с полудня, ничего не знаешь ни о нас, ни о наших посохах, ни о силе, которой мы служим, — сипящим голосом отвечал Иссгаард. — А вот я знаю о тебе всё. Я знаю, кто ты, почему ты здесь и чем закончиться твой путь.

Тимбер промолчал.

— Ты тот, из-за кого Белый Единорог отправился спасать пленных детей. Мне кажется, что твой учитель открыл тебе одну из тайн жизни — тайну множества душ. Тебе известно то, что в каждом существе не одна душа, а много. Они появляются одна за другой: одна душа умирает, а другая рождается. И это происходит каждый раз, когда существо выбирает, как ему поступить. Ты влиял на выбор Белого Единорога, в надежде, что это породит в нём череду тех душ, которые встанут на сторону Хаоса. Возможно, ты понимал, что этот рыцарь всё равно окажется здесь, передо мной. Но ты решил, что, если порождённые в нём души изменят его естество, он отвергнет меня и останется твоим учеником. Как же ты ошибся, нуониэль! Я прекрасно знаю, какая череда душ прошла через Белого Единорога.

Вдруг брови тхеоклемена сошлись, взор потемнел, а голос стал звучным, громким, и столь сильным, будто бы рождался не в груди дряхлого старика, а в горниле вулкана.

— Я прекрасно знаю, — рычал Иссгаард, — и о душах рыцаря Гвадемальда. И если бы ты меньше верил в сказки, ты тоже догадался бы обо всём! Захватить твердыню в одиночку не может даже тхеоклемен! Форт не отойдёт Вирфалии! У меня будет и войско, и воевода. Так или иначе! А Скол и его сокровища рано или поздно сыграют свою роль в жизни каждого живого существа Эритании!

— Узнай люди в осадном лагере о планах Гвадемальда, — начал нуониэль, но тут же закашлял. — Они бы, кхе-кхе, сильно расстроились.

— Ты не сможешь им это рассказать, — зловеще произнёс Великий Господин. Двое Белых Саванов за его спиной, обнажили свои мечи.

— Да, кхе-кхе, — еле говорил Тимбер, — ведь это последняя порция идэминеля. Мой голос сейчас исчезнет навсегда. Жаль, не успеваю сказать о том, чего ты не учёл…

Тхеоклемен поднял руку, останавливая Белых Саванов, приближающихся сзади. Потом он подскочил к нуониэлю и схватил его за горло. Тимбер Линггер открыл рот, как открывают те, кто долго сидят под водою и выныривают из неё в последний момент, чтобы глотнуть живительного воздуха.

— Ты теперь говори до тех пор, пока я не отпущу твоё горло! — громогласно произнёс Иссгаард. В этот миг воздух дрогнул, и снежинки, падающие с небес, повисли в пространстве.

— Теперь, я могу говорить, пока ты сам не уберёшь руку с моего горла? — спросил Тимбер задыхаясь.

— Твой учитель плохо справился со своими обязанностями, — злорадствуя, заметил Иссгаард. — Ему стоило объяснить тебе, что тхеоклемены всегда говорят только то, что будет. Да ты и сам, я погляжу, нерадивый нуониэль! Ведь у твоих сородичей задавать вопросы дурной тон! А теперь говори!

— Ты не учёл того, что у сокровищ Скола всё ещё есть хозяева, — сопел нуониэль, держа левой рукою запястье Великого Господина, а правой, свёрток из тряпок. — Кладбище глаз не пало, а его страж до сих пор на посту! Ты не единственный, кто видит радужные очи! Не все феи мертвы! И людей вам не одолеть! В них есть сила столь важная, что без неё невозможно существовать. А теперь, тхеоклемен, приоткрой завесу времени и скажи мне, когда ты лишишься своего радужного глаза?

Иссгаард смотрел на нуониэля, и с каждым словом сказочного существа закипал яростью. Этот ученик предателя, последователь учения Хаоса вот-вот получит по заслугам! Несколько мгновений и его убьют Белые Саваны. Почему бы не выполнить просьбу этого жалкого смертного? Тхеоклемен зажмурился и приоткрыл завесу времени. Он заглянул в будущее и увидел, как развернутся события и как он лишится радужного глаза. Получив ответ, Великий Господин с ужасом взглянул на Тимбер.

— Не может быть! — прошептал он, взирая на слегка-улыбающегося нуониэля.

В следующий миг на снег упали тряпки, а в руке у Тимбера блеснул острый клинок. Движение нуониэля оказалось столь стремительным, что его не успели заметить ни Саваны, ни сам тхеоклемен. Клинок прошёл сквозь запястье Великого Господина, отсекая схватившуюся за горло кисть. Струя тхеоклеменовой крови, искрящейся множеством блёсток, веером хлынула между двумя сказочными существами. Следующим молниеносным выпадом мастер клинка попытался пронзить врага, но тщетно. Тимбер Линггер знал, что никто не может убить тхеоклемена, но всё же попытался это сделать. Белые Саваны уже отдёрнули своего лидера от смертельного острия и тут же налетели на «зверушку». Они сражались во всю силу. Тимберу пришлось тяжело, отбивая удары, сыплющиеся на него дождём. Нуониэль парировал, увёртывался, а, улучив момент, рванул со всех ног к стене. Взметнувшись по ступенькам, он столкнулся с двумя сторожевыми. Бандиты уже приготовили свои копья к бою, но нуониэль расправился с этими врагами без труда. Они сумели лишь на несколько секунд задержать его. Саваны наступали Тимберу на пятки, а он помчался по стене к тому месту, где она сходится со скалой. Сначала он пробежал первый отрезок стены, до сторожевой башни. К счастью, двери были не заперты. Оказавшись внутри, он закрыл за собою дверь и опустил засов. Через мгновение Белые Саваны ударили по двери плечами, в надежде высадить её. А Тимбер Линггер вышел с другой стороны на второй отрезок стены и по нему добежал до скалы. Ледяной склон оказался крутым, но всё же это не то, что прыгать с отвесной стены. Собравшись с духом, нуониэль сиганул через каменную кладку и скатился по ледяному склону на плато. На стене замелькали люди с луками. Тимберу пришлось бежать со всех сил, чтобы стрелы не достали его.

Нуониэль влетел в шатёр главнокомандующего еле дыша. Гвадемальд и его рыцари удивились появлению незваного гостя. Стражники с копьями, охранявшие шатёр и не решившиеся тронуть нуониэля, пытались оправдаться перед своим господином. Но когда сказочное существо швырнуло на белую скатерть стола отрубленную кисть Великого Господина, и стражники и рыцари ахнули.

— Блестящая кровь, — сказал Тимбер, указав на расползающееся по белой скатерти тёмное пятно. — Исакий не человек.

— Вы свободны! — отмахнулся Гвадемальд от стражников. Те поклонились и вышли вон. — Господин нуониэль, вам стоит объясниться. Оказывается, вы всё-таки способны говорить.

— Теперь да, — ответил Тимбер, переводя дыхание. — Последний подарок Исакия. Хотя, мне пришлось схитрить, чтобы оставить этот подарок себе навсегда.

— Вы отрубили ему руку? — удивился старый рыцарь Марнло, коснувшись пальцем странной крови, блестящей маленькими яркими вкраплениями. — Как вы вообще додумались пойти в форт? И кто вас пустил? Вы понимаете, что, выступая от нашего имени, вы сделали всем только хуже? Первый переговорщик Байсен, светлого ему бытия, погиб! Второй не принёс никакого ответа, закрылся в своей палатке и как воды в рот набрал. А вы — третий, вообще проливаете кровь! Что вы себе позволяете?

— Твои вопросы бессмысленны, рыцарь, — ответил ему нуониэль. — Единственный вопрос, который имеет значения в Дербенах — как Исакий в одиночку овладел фортом? И задавать этот вопрос стоит не мне, а ему!

Нуониэль вытянул руку и ткнул в Гвадемальда. Палец Тимбера находился совсем близко от носа рыцаря. Гвадемальд медленно поднялся и сделал шаг навстречу Тимберу. Нуониэлю пришлось опустить руку.

— На что же вы намекаете, господин нуониэль? — сурово спросил рыцарь.

— Похоже, вы не всё рассказали друзьям, — заявил нуониэль.

— Так поведайте им то, о чём я умолчал! — попросил Гвадемальд.

— Вы умолчали о том, что уже служите Исакию, — сказал Тимбер.

Рыцари зароптали. Они стали перешёптываться и с удивлением смотреть то на Гвадемальда, то на нуониэля, то друг на друга.

— Как вы смеете, господин! — прошептал возмущённый Гвадемальд.

— Даже тхеоклемены не могут захватывать форты в одиночку! По приказу Исакия вы освободили форт и теперь привели сюда войско, чтобы встать под знамёна своего нового сюзерена, — объяснил всё Тимбер.

— Ложь! — воскликнул рыцарь Марнло, вскочив с места. — Откуда нам знать, что вы сами не служите этому колдуну? Почему мы должны поверить, что это его руку вы отрубили?

— Этот колдун непростой малый, — поднявшись, заявил и рыцарь Овиан. — Он мог добровольно отсечь себе руку, чтобы вы принесли её в качестве доказательства. Одна рука не такая уж и большая плата за сохранение твердыни под своим началом!

— Господин Гвадемальд, скажите своё слово рыцаря, — попросил Марнло. — Иначе нам придётся вступиться за вашу честь!

Тут в палатку вошёл Ломпатри, а за ним Вандегриф. Появление атарийца удивило рыцарей не меньше, чем появление нуониэля, ведь после того, как Ломпатри вернулся из форта, он и словом не обмолвился с воеводой Гвадемальдом. Второй переговорщик скрылся в свой палатке, и сидел там до этого момента. Обычно, если переговорщик не приносит ответа, его подозревают в сговоре с врагом или в передаче ценных сведений противнику. Но то касается обычных смертных. Для рыцарей, правила иные, поэтому Ломпатри не тронули. Рано или поздно за ним пришли бы и потребовали объяснений, но вот рыцарь сам соизволил явиться, и ему точно было, что сообщить: ведь в руках он держал весьма странный деревянный посох, принесённый им накануне из форта.

— Господа, — начал Ломпатри, — мой спутник нуониэль прав: Великий Господин не человек.

— Что же, господин Ломпатри, — обратился к нему Гвадемальд, — мы рады, что вы, наконец, почтили нас своим присутствием. Значит, вам удалось справиться с тем, с чем не справился верховный маг Байсен. Вы живы, и рассудок ваш чист. Мы готовы слушать вас. Однако, пока я в замешательстве: и вы и ваш сказочный друг имеете важные сведения, и кому из вас дать слово первым, я сомневаюсь.

— И я и Тимбер, наверняка поведаем вам об одном и том же, но мне, так же, как и всем прочим, интересно послушать о том, о чём, как утверждает господин нуониэль, вы нам не рассказали.

— Я вас понимаю, господин Ломпатри, — спокойно ответил Гвадемальд. — В таком случае, говорить будут все. И раз нуониэль утверждает, что я предал короля Девандина, то пусть он сам, в знак своих добрых намерений, расскажет нам всё, что знает. Пусть подкрепит свои слова доводами. А потом в этом шатре каждый выскажет всё, не утаив ни толики от остальных. Давайте все раскроем карты! Итак, господин, кто вы, что здесь делаете, а главное, как смеете подозревать меня в измене?

Нуониэль вынул из кармана невзрачную тряпку и положил её на стол. Потом он положил на тряпку свой меч и аккуратно завернул его, спрятав блестящий клинок. В другую тряпку он завернул отрубленную руку. После, нуониэль сел на стул.

— Моё имя Тимбер Линггер и я нуониэль из Лойнорикалиса — края далеко отсюда, за Найноэльским морем. Я картограф. Моё ремесло — рисовать карты, искать новые земли и вести переговоры от имени моего края с представителями других королевств и земель.

— Вы неплохо справляетесь с ролью переговорщика, господин, — ехидно заметил рыцарь Марнло, кивнув на кулёк с отрубленной рукой.

Гвадемальд укоризненно взглянул на своего товарища, и тот прикусил язык.

— Когда я и рыцарь Ломпатри встретились, со мной шли двое, — продолжал нуониэль. — Мы направлялись в Дербер. Там нас ожидал корабль в Илларию. Возможно, он всё ещё не отплыл. Но когда я узнал о том, что в здешнем форте засел тхеоклемен, я понял, что Иллария подождёт.

— А что вы собирались делать в Илларии? — спросил рыцарь Карий, горящий любопытством и схватывающий каждое слово сказочного существа.

— Те два илларийца — служители культа Великой Башни — строения на одном из илларийских островов. Эта башня стояла там задолго до того, как море отступило, и Иллария превратилась в страну множества островов. По правде сказать, никто до сих пор не знает, когда построили ту башню, и кто это сделал. Как бы там ни было, цель культа — открыть двери того строения и подняться наверх. Многие поколения последователи культа изучают башню и ищут способ открыть главные ворота. Я отправлялся в Илларию, чтобы помочь им с этим.

— С чего вы взяли, что сможете открыть башню, если сами илларийцы пытаются это сделать уже многие века? — снова спросил Карий, очарованный рассказом и не замечающий, что прочие рыцари всё никак не могут взять в толк, какое отношение всё это имеет к текущей ситуации.

— Однажды, мне посчастливилось взойти на башню, подобную той, что стоит в Илларии, — ответил нуониэль. — Но это неважно. Важно то, что я здесь проездом. Если бы не встреча с рыцарем Ломпатри и не потеря памяти, я бы уже подплывал к илларийским берегам. Да, когда я вновь вспомнил всё, мне стоило бы незамедлительно направляться в Дербер. Однако то, что я увидел, заставило меня поменять планы. Времени у нас нет, поэтому я опущу детали. Существо, владеющее фортом «Врата», не человек. Таких как он называют тхеоклеменами. Они служат силам, с которыми борется каждый, кто почитает свет, жизнь и силу, имя которой да не будет лишний раз произнесено. Сами тхеоклемены считают, что служат порядку, а все, кто им противостоит – хаосу. Тхеоклеменов много, и не каждый из них опасен. Всё же, именно этого Великого Господина я опасаюсь! Он мудр и коварен, а ещё он обладает предметом, который в умелых руках может стать источником великой силы.

— Древние артефакты! — рассмеялся вдруг Марнло. — Как интересно! Вот бы жрецы услышали все эти россказни!

Нуониэль поднялся и подошёл к рыцарю Марнло. Тот поёжился; вероятно, не хотел запачкать о тёртый походный плащ нуониэля свои роскошные наряды.

— Да, господин рыцарь, это очень интересно, — спокойно продолжал нуониэль. — Радужный глаз феи не убьёт вас, как меч или стрела. Сначала он очарует вас несравненной красотой. А когда вы забудете всё на свете, и единственной целью вашего существования останется созерцание глаза, можно ли будет сказать, что вы всё ещё живы?

— Интересная штука, но этого мало, чтобы так переживать, вы не находите, господин? — спросил Гвадемальд.

— Кто заполучил один глаз, получит тысячи! — ответил Тимбер. — Когда у каждого человека в руках будет по радужному глазу, ваше Троецарствие превратиться в загон для скота. И уже не будет разницы, кто холоп, а кто рыцарь, одних станет не отличить от других.

— Это невероятно! — воскликнул неверующий ни во что рыцарь Марнло. — Вы рассказываете сказки, но не говорите ничего о том, почему считаете господина Гвадемальда предателем. Вы не рыцарь и вашего слова недостаточно, чтобы мы поверили вам. Чем же вы подкрепите свои слова, господин?

— О глазах он говорит правду, — вступил в разговор Ломпатри. — Я видел этот предмет. И я видел, как он действует. К счастью, на людей он влияет не так сильно, как на нуониэлей. Всё же, красота глаза невероятна и, возможно, чтобы насладиться его созерцанием, может потребоваться больше времени, чем есть у человека на то, чтобы топтать землю.

— Вы видели его, господин? — удивился рыцарь Овиан. — Вам показал его этот тхеоклемен в форте?

— Нет. Ещё один глаз хранится у моего друга Чиджея. Он тоже сказочное существо.

— В таком случае, ваш Чиджей так же опасен, как и этот Великий Господин! — рассудил Марнло. — Его тоже надо схватить и передать на суд королю Девандину.

— Чиджей хранитель, — пояснил нуониэль. — Хранить глаза — его долг. Если у кого этот артефакт и в безопасности, так это у Чиджея. К тому же, если вы мне не верите, учтите то обстоятельство, что у Чиджея нет войска, а у тхеоклемена есть. Почти есть.

— Что значит «почти»? — удивился доброжелательный Карий.

— А об этом вам стоит спросить у Гвадемальда и Ломпатри, — ответил нуониэль и снова сел на своё место.

Рыцари переглянулись. Гвадемальд всё же взял слов первым:

— Раз уж предложил нам играть в открытую, позвольте начать. Да, все удивились тому, что один старик захватил целый форт. Но я не соврал, пересказывая свою историю вам и королю Девандину, да здравствует он многие лета. Хотя я и опустил одну деталь. Исакий напугал и меня этими байками о третьих вратах. К тому времени я провёл достаточно бессонных ночей в поисках ответов на то, что есть истина — учение жрецов или же волшебство магов. И я понял, что если тьмы нет, и все эти сказки Великого Господина лишь уловки, то, вернувшись в форт, мы сделаем своё дело и эта история закончиться, не успев начаться. Но если всё же предположить, что этот Исакий прав? Что, если за третьими вратами сокрыта тьма, способная уничтожить Вирфалию? Итак, господа, признаю: Исакий предложил мне перейти на его сторону. Этот полоумный старикашка уверен, что всему Троецарствию придёт конец! Он предложил мне спасение, но в качестве платы, потребовал привести ему войско, столь великое, какое я в силах собрать. И вот я здесь, а через четыре дня под моим командованием будет две тысячи копий. Но это не значит, что я собираюсь встать под знамёна этого сумасброда! Я не предатель, как считает нуониэль! Я обхитрил Исакия! Когда я подойду к форту, он откроет мне ворота как своему союзнику. Тогда-то мы и возьмём твердыню!

— Рыцарь Гвадемальд, — снова заговорил нуониэль, — вас стоит поблагодарить за искренность. Но почему же вы сами не стали переговорщиком, а послали сначала верховного мага, а затем рыцаря Ломпатри?

— Что бы случилось со всеми этими людьми, если бы я умер? — ответил Гвадемальд. — К тому же, через четыре дня, будьте спокойны, я выступлю переговорщиком с этим самозванцем! И не обижайтесь, господин, но плодов это принесёт больше, нежели ваши взбалмошные потуги.

— Если мои догадки верны, господа рыцари, — сказал Тимбер, — то вас, Гвадемальд, очень искусно обвели вокруг пальца. Видите ли, тхеоклемены говорят очень точно. Каждое их слово имеет значение. Исакий сказал мне, что у него будет армия «так или иначе». Да, он не отбрасывает возможности того, что вы предадите своего короля и станете служить ему. Всё же, вы — не главная его ставка. Опять же, если я прав, то ваши две тысячи копий — капля в море, по сравнению с тем, что хочет получить Исакий. И здесь, я думаю, всем нам стоит услышать то, что сказал этот Великий Господин нашему второму переговорщику.

— Но я не закончил, господин нуониэль, — вновь взял слово Гвадемальд. — Вы обвинили меня в измене. Я прояснил все обстоятельства дела и теперь, я хочу, чтобы каждый присутствующий сказал, что он об этом думает. Итак, господа, кто из вас склонен считать меня предателем?

Господа промолчали. Хитрый план Гвадемальда показался им разумным. И действительно, кто знает, что мог бы сделать этот Исакий с фортом и с людьми, если бы Гвадемальд тогда упорствовал. Возможно, не притворись тогда Гвадемальд перед этим Великим Господином, более двухсот человек погибло бы. Теперь же, эти двести щитов стоят в рядах вирфалийского войска полные сил и ждут сражения.

— В таком случае, — продолжил Гвадемальд, — я прошу вас, Тимбер Линггер, принести мне извинения за клевету.

— Я готов принести извинения, — поклонившись, ответил нуониэль, — а также признать рыцарскую честь наивысшей добродетелью, сравнимой со всем, что свято у моего народа. Однако я прошу вас дать мне отсрочку, и позволить мне сделать это заявление после того, как господин Ломпатри поведает всем нам о том, о чём он говорил с тхеоклеменом.

Рыцари лишь пожали плечам, а Гвадемальд, насупив брови, махнул рукою на сказочное существо и предложил атарийскому рыцарю взять слово.

— Вместо ответа на предложение о сдаче, — начал Ломпатри, — он рассказал мне, что думает о людях, о нашей земле и о нашей чести. Затем, он предложил мне примерно то, что предлагал и господину Гвадемальду: сражаться на его стороне. Только вот войско он не просил приводить. Наоборот, он обещал дать мне войско, чтобы я захватил всё Троецарствие. Для начала.

— То есть он предложил вам войско господина Гвадемальда? — рассмеявшись, спросил Марнло. — Хитёр и нагл этот Исакий!

— Две тысячи воинов слишком мало, чтобы захватить Троецарствие! — заметил рыцарь Овиан. — Даже с выдающимися умениями Белого Единорога.

— С его слов я понял, что сила эта доселе не принадлежала никому, — сказал Ломпатри. — Исакий говорил, что она сокрыта за третьими вратами.

— И вы поверили, господин? — удивился Гвадемальд.

— Наш тхеоклемен раскрыл рыцарю Ломпатри своё имя, — сказал Тимбер. — Своими именами такие как он не разбрасываются. Мало того, старик ещё и вручил Белому Единорогу посох. А посох колдуна — средоточие его силы. Без посоха тхеоклемен уязвим. А вот с посохом — нет.

— Он мог поступить так, только веруя в то, что Белый Единорог поддержит его, — предположил рыцарь Карий. — Выходит, он полностью доверяет рыцарю Ломпатри.

— Верно, — согласился Тимбер. — Или же нет. Или у него есть ещё и запасной план. Я считаю, что Исакию безразлично, поддержит его Ломпатри или нет. У него есть радужный глаз. А это значит, что захват Троецарствия и всех других краёв, населённых людьми — для него вопрос времени. Просто с Белым Единорогом он справится гораздо быстрее.

— Спасение мира! — вновь ухмыльнулся рыцарь Марнло. — Превосходно! Осталось только найти избранного, для полного комплекта настоящей героической песни!

— Согласен, — отозвался рыцарь Карий Вакский, — всё звучит очень странно. Но ситуация опасная. Нам надо принимать решения.

— Так давайте их принимать! — назидательно заявил Марнло. — Я лично полностью доверяю господину Гвадемальду, и считаю его план великолепным, пусть наш воевода и чутка схитрил, не поставил нас в известность. На войне, порой, требуется скрытность. Так вот, сейчас нет никаких оснований очертя голову творить невесть что. Следует дождаться основных боевых частей, закончить осадные орудия и приступить к штурму. Если при этом господину Гвадемальду удастся убедить Исакия открыть ворота — тем лучше для всех нас. Ну а коль нет, то и без этого одолеем.

— Не одолеете! — спокойно заметил нуониэль. — Всё это сказки да, вы правы, господин рыцарь. Как ещё можно назвать историю, начавшуюся несколько тысяч лет назад! Уверен, вы, рыцарь Марнло, знаете, что это за форт. Если нет, поинтересуйтесь у господина Гвадемальда; он провёл не один год, созерцая древние камни этой твердыни. Чёрный агат — именно из этого материала древние народы возвели форт. Старинная кладка до сих пор хорошо различима на фоне строений из обычного горного камня. Конечно же, форт построили не для того, чтобы защищать рубежи вашей страны, ведь три тысячи лет назад никакой Вирфалии не существовало. Форт построили на месте «лаза». Лаз — это пещера, ведущая глубоко под землю, откуда на поверхность выползают такие твари, которые вам и в кошмарных снах не являлись. Тем, кто жил на этой земле три тысячи лет назад, чудовища оказались не по душе. Для того чтобы сдержать натиск, перед пещерой поставили врата, а вокруг них возвели форт. Невероятно в этой истории то, что форт чудом сохранил своё название «Врата». Всё остальное не сказка, а летописание вашего края. Знай вы всё это, не вели бы себя опрометчиво. Сегодня ночью нас ждёт последняя Гранёная Луна в этом году. Её проклятье не в том свете, что она сводит с ума волков и наводит ужас на крестьян. Её проклятье в том, что она даёт возможность открывать лазы. Гранёная Луна последний раз проходит по ночному небосводу и отправляется за горизонт, где обжигает своим светом корни мира. Древние Третьи Врата можно открыть только в эту ночь.

— Ох, господин нуониэль! — не без улыбки заговорил Марнло, помявшись на стуле. — Вы сказочное существо не потому что у вас вместо локон ветки, а потому что без умолку рассказываете небылицы! И в древних башнях вы разбираетесь, и про пещеры всё понимаете… Но ведь вы даже не человек! Вы живёте в лесу да пням, небось, молитесь! При других обстоятельствах, мы заточили бы вас в подземелье, судили и отправили на казнь. Какие ещё чудовища!? Какое такое проклятье!? Штурмовать форт сегодня ночью — несусветная ерунда! Ваши небылицы складны и, признаюсь, будоражат сердце и душу, но есть время для сказок, а есть для дела. И уж простите нас, но скомкивать всё в одну кучу, обвинять в предательстве нашего военачальника, а потом подстрекать к штурму с кондачка — это суемудрие.

— Почему же вы не понимаете! — заговорил нуониэль несвойственным ему раздражённым тоном. — Битва со злом не может быть выиграна одним взмахом меча! Это сражение ведётся не на одном поле боя и не в один день! Эта ежедневная схватка! Каждый час и каждую минуту! Она идёт во всех уголках мира! Вы сражаетесь со злом от вашего рождения до вашей смерти! Каждое ваше решение станет либо ударом по силе тьмы, либо ударом по силам света. И если вы этого не понимаете, то зачем вообще топчите землю? Поймите: никакой великой схватки со злом не будет! Никто не хочет уничтожать мир, и мир этот не надо спасать! Он будет всегда, но вопрос в том, каким он будет. Он может быть вашим, а может стать чужим.

Воцарилась тишина. Рыцари думали о словах нуониэля, прикидывая — правда ли это или хитрый вымысел, рассказанный чтобы сбить вирфалийское войско с правильного пути. Сам Тимбер Линггер закрыл глаза и глубоко вздохнул. Такой запал, с каким он держал свою последнюю речь, тяжело ему дался. Спокойный во всём и всегда нуониэль редко выходил за грани своей скромной учтивости, предпочитая беречь ярость для схваток на мечах.

Говорить о войне, мире, смысле бытия и прочих вещах можно бесконечно. Слова сказочного существа предали Гвадемальду уверенности в своей правоте: не всё так просто в этом мире, как представляют жрецы, и не всё столь сложно, как рисуют маги. Истина действительно лежит не в больших событиях, происходящих далеко и не сейчас, а в свершениях личных, маленьких, но каждодневных. И если эти победы в согласии с чем-то общим, крупным и важным, то счастье неминуемо настанет. И всё же, чем больше говорил нуониэль, тем дальше Гвадемальд уносился от той простой истины, которая пробежала в его сознании, оставив неизгладимый след ясности. Гвадемальду хотелось сохранить хотя бы мимолётное ощущение понимания сути вещей.

— Господа, — сказал он, — мы многое услышали. Настало время обдумать сказанное.

— В таком случае, позвольте мне принести свои извинения за то, что усомнился в безграничной праведности рыцарской чести, — заявил нуониэль, поднимаясь со стула и кланяясь Гвадемальду.

Рыцарь встал и поклонился в ответ. Остальные начали покидать шатёр.

— Господин Ломпатри, — окликнул атарийца Гвадемальд, — не соизволите ли задержаться?

— Минуточку! — встрял вдруг в разговор Марнло. — При всём моём уважении к вам, господин Гвадемальд, не думаете ли вы, что сейчас не самое лучшее время для секретов?

— Господин Марнло, вы уже имели неосторожность неудачно высказаться о чести одного из нас, — сказал Гвадемальд. — Предостерегаю вас от повторения этой ошибки. Мой разговор с господином Ломпатри никак не повлияет на грядущие события.

— Признаюсь, — подойдя к ним, начал рыцарь Овиан, — я поддерживаю опасения господина Марнло. И вам и господину Ломпатри наш враг предложил перейти на его сторону. Теперь же вы решили поговорить с глазу на глаз. Как же ваше намерение говорить открыто?

К говорящим приблизился Тимбер Линггер. Он положил одну руку на плечо Овиана, а другую на плечо Гвадемальда.

— Господа рыцари, не стоит переживать, — мягким голосом заговорил нуониэль. — Рыцарская честь крепка и выдержит натиск любых соблазнов.

Тимбер покинул палатку вслед за Вандегрифом. Нуониэль чувствовал неудовлетворение оттого, что не сумел заставить гордых рыцарей задуматься не только о себе, но и о своей земле, своих людях и о мире вообще. Где-то в глубине души он понимал, что все его доводы, хоть и верны, но неубедительны. Главным пороком людей нуониэль счёл «отвержение». Оно проявлялось тогда, когда при виде проблемы или несправедливости по отношению к другим, человек не спешит на помощь, а отворачивается, чтобы просто не видеть того, что ему не нравится. Он может помочь, спасти, но не делает этого, экономя силы, время и своё душевное спокойствие. Да он понимает, что всё происходящее неправильно и плохо, но ничего делать с этим не желает, предпочитая отвернуться. Нет, это не безразличие, потому что при безразличии, человеку нет дела до беды другого. Это именно отвержение, свойственное даже самым чутким людям, способным на сострадание, но только там, где им это не доставляет неудобств. Покой их собственной души важнее прекращения страданий ближнего. Отвержение неустроенного мира вместо его обустройства, лишь ради своего покоя.

Тимбер направился к палатке, повидать Молнезара и остальных. Ему страшно хотелось говорить. А вот разговор двух рыцарей, оставшихся в шатре шёл, как старая, дряхлая кляча по болоту.

— Похоже, пора решить нашу «щекотливую» ситуацию, вы не находите, господин Ломпатри? — спросил Гвадемальд после долгого молчания.

— Вы имеете в виду дело о рыцаре Гастии, нуониэле и вашем короле Девандине, да славится он многие лета? — предположил Ломпатри.

— Именно. Но теперь к этому всему добавилось ещё и то, что наш враг Исакий предложил вам перейти на его сторону. Вы, как человек умудрённый в военном деле, понимаете, что ваше присутствие здесь крайне нежелательно и даже опасно.

— Да уж, — отвечал Ломпатри, поглаживая посох колдуна, — вам стоит взять под стражу и меня и господина Тимбера. Лучше всего отослать нас под конвоем в град Идрэн.

— Верите вы мне или нет, но я с самого начала знал, что ни за что не приму предложение Исакия, — сказал Гвадемальд и сел за стол. Он коснулся тёмного пятна крови на скатерти и понюхал испачкавшиеся пальцы. — Оно заманчиво, да. Но в глазах этого Великого Господина я увидел, что совершенно не нужен ему. А вот вы этому хитрецу точно необходимы как воздух. Даже если половина из того, что сообщил нам господин нуониэль, правда, дело обстоит хуже, чем во времена вторжения варварийцев. Скажу прямо, господин, я опасаюсь Третьих Врат. Господин Марнло всего лишь зажиточный горожанин, больше разбирающийся в вопросах поставок и податей. А вот я, просидев столько лет в горах, днями созерцая опускающиеся с неба снежинки, уж что-то да смыслю в предчувствиях и предзнаменованиях. Твердыню надо брать сегодня. Судя по тому, какое количество сказочных существ обещает выпустить на волю этот Исакий, всех их нам точно не пересудить и не перевешать. Что вы об этом думаете?

— В форте около двадцати Белых Саванов и, возможно, сотня неопытных воинов. У вас четыре сотни щитов, а из осадного оборудования только шестовые лестницы. Разбившись на группы, по три-пять человек, Белые Саваны займут ключевые узлы твердыни. Прикрываясь массой разбойников, они постараются сдержать вас ещё на подходе. Потребуется большая удача и неистовое мужество людей, чтобы просто подняться на стену и взять хотя бы одну сторожевую башню. Но вот удержать её сил у нашего войска уже не будет.

— Вы как всегда правы, господин Белый Единорог, — разведя руками, сказал Гвадемальд. — К тому же, у них есть предводитель, а это очень много значит в любом деле. А если нам удастся открыть ворота?

— Вы считаете, что тхеоклемен поверит, будто вы привели ему войско? Думаете, он клюнет на эту уловку?

— Конечно нет, господин, — отмахнулся Гвадемальд. — Особенно теперь, когда наш друг оттяпал ему руку. Но он может поверить вам. Желание тхеоклемена, как я понял, поставить Белого Единорога во главе своего несметного войска. Притворитесь, что принимаете его предложение, проберитесь в форт. А потом, на правах воеводы, откройте ворота нам.

— Колдун будет осторожничать, — думал вслух Ломпатри, ходя взад-вперёд по шатру. — Если войско за Третьими Вратам, то первым делом он откроет их. Не думаю, что возможно открыть наши полуденные врата до того, как весь форт будет кишеть подземными тварями.

— Попытайтесь что-то придумать на ходу, — предложил Гвадемальд. — Вы ведь самый опытный воевода Троецарствия!

— Что-то придумать всегда можно, — сказал Ломпатри, опёрся руками на стол, приблизил своё лицо вплотную к лицу собеседника и посмотрел ему прямо в глаза. — Но ответьте мне, господин Гвадемальд, наместник короля Девандина в Дербенах, отбросив все разговоры о чести и благородстве, есть ли хоть одна причина, по которой мне не следует предать вас, когда я войду в форт и получу под своё командование армию, способную сокрушить полмира?

— У вас не будет ни одной причины сохранить нам верность, господин Ломпатри Сельвадо, сын Лера, внук Гера, подданный атарийского короля Хорада и владыка провинции Айну. Постарайтесь сохранить верность себе, кем бы вы сейчас ни являлись.

окончание следует...

Глава 22 «Проклятье Гранёной Луны»

Кто построил форт «Врата» и когда точно это произошло, не знал никто, даже Тимбер. Склад, замок и некоторые башни заложили давным-давно те, кто жил в этих краях до прихода людей. Предшественники использовали для строительства чёрный агат — камень благородный, но не такой уж крепкий. Большие кубы вырезали из цельных валунов, откалывая маленькие кусочки, из-за чего поверхность стен была испещрена аккуратными маленькими выемками. Могло показаться, что чёрные стены - это озёрная гладь, подёрнутая зыбкой рябью тонкого ветерка и застывшая так на веки. Зеркальные выемки и острые края сохраняли свои цвет и форму столетиями. Даже мох не рос на стенах из чёрного агата, а пыль не могла удержаться на неровной, но очень скользкой поверхности. Когда шёл дождь, и стены намокали, агат блестел так, что походил не на камень, а на живое, чёрное существо, покрытое влажной слизью. Шли века, строения постепенно разрушались. Но их ремонтировали, латая дыры и возводя обвалившиеся стены. Пришло время, когда чёрного агата не стало, и в ход пошёл обычный грубый камень или, если повезёт, гранит. К две тысячи пятьсот шестнадцатому году Второго Порядка Мироздания чёрный агат остался лишь в основании построек и в стенах, отделяющих форт от внешнего мира. Ещё этот благородный камень можно было увидеть на железных Третьих Вратах, закованных в старые цепи. Массивный портал украшали ряды пластин из агата, вставленные в металл не столько ради усиления, сколько ради веса и серьёзности намерений закрыть «лаз» на веки вечные.

Форт полностью перекрывал перевал Синий Вереск — единственный путь на север из Троецарствия. Вирфалийцы опасались набегов дикарей и со дня основания своего королевства держали форт в полной боевой готовности. Из этой твердыни не составляло труда контролировать все горные тропы, по которым могли просочиться любители сжигать деревни и грабить простых крестьян. О том, чтобы взять форт боем не могло идти и речи: эта крепость наглухо вгрызлась в землю промеж высоких утёсов и крутых кряжей горной цепи Чнед. Два высоких пика — Акиф и Памора, заменяли форту западную и восточную стены. Эти великаны с отвесными склонами защищали лучше любых стен. Забраться на них незаметно считалось невозможным, пробивать в них проход заняло бы несколько десятилетий. Рукотворные стены защищали форт только на севере и на юге. Эти стены, с воротами и сторожевыми башнями, извивались по косой каменной поверхности гор, то взмывая вверх, то опускаясь вниз, следуя за расселиной, уходящей к ручью. В одном месте, где южный откос Паморы врезается в плато, стены вообще не было. Здесь непонятно откуда текущий ручеёк разливался в озерцо, залившее глубокое ущелье, виляющее между косыми стенами утёсов. Это Озёрное Ущелье тянулось очень далеко и в некоторых местах сужалось до того, что человек еле мог протиснуться между острыми стенами из холодного камня. Зимой озеро замерзало, но лёд вставал высоко, сковывая собою все те места, где кто-то мог пройти. Конечно, при особом желании в зимнюю пору можно прорубить подо льдом тоннель и проникнуть в форт через это ущелье, но подобными хитрыми делами вряд ли бы кто-то стал заниматься. Для этого надо слишком хорошо знать горы, ущелья и форт, а пришлые враги всегда плохо ориентируются на новых землях. К тому же ущелье выходило к озерцу, возле которого выстроили сад, где выращивали овощи и плодовые деревья. Эта зона тоже отделялась от форта стеной. И хоть этот внутренний палисад не шёл ни в какое сравнение с массивной фортовой стеной, он мог стать препятствием для того отряда, чей командир прикажет воинам по одному проходить по узкому ущелью и входить в форт через сад.

На западной стороне форта, где горный пик под названием Акиф вздымается выше облаков, без ущелья тоже не обошлось. Южнее Акифа стоял его безымянный младший брат, не такой высокий, но со склонами куда круче. Ущелье между этими пиками пролегало широкое и прямое. Лишь в конце оно делало крутой изгиб и выходило на плато, откуда уже шло несколько горных троп в разных направлениях. Именно на этом изгибе дополнительно возвели оборонительные сооружения: стену и широкую круглую башню. Само ущелье называли Закатным, а эти фортификации Закатным Бастионом. И так как этот оборонительный рубеж слишком сильно выдавался в сторону от основных укреплений, в том месте, где Закатное Ущелье выходило во двор форта, возвели высокую стену с маленькими воротами. Ворота эти открывали только для того, чтобы выпустить стражей Закатного Бастиона, или же чтобы впустить их обратно в форт. Между этой стеной и бастионом находилось две заброшенные шахты, где давным-давно добывали руду и агат. Теперь шахты пустовали. То ли потому что всё из них выкопали, то ли потому что копать стало некому.

Что же до северных рубежей, то эта часть форта «Врата» также изобиловала укреплениями, стенами и утёсами. Основным элементом твердыни здесь считался утёс Снежный, разделяющий северную стену на две части почти посередине. Левее от него тянулась основная стена, со знаменитыми Полночными Вратами, открывающая путь на Сивые Верещатники. Прямо за этой стеной ютилось множество построек для купцов и путешественников. Таможня, конюшни, постоялый двор и даже кружало — всё это поместилось на небольшом пятачке земли между северной стеной с одной стороны, замком форта с другой и крутым холмом с дозорной башней с третей. Эта дозорная башня служила для наблюдения за тем, что происходит в самом форте. С неё прекрасно просматривались северные и южные ворота, замок, склад, лесопилка, казармы и маленькие ворота в Закатное Ущелье. Также отсюда как на ладони была и вторая часть северной стены, тянущаяся с правой стороны от Снежного утёса. Эта часть стены, пониже ростом и не такая толстая, отделяла форт от небольшого плато треугольной формы, заканчивающегося крутым склоном. Конечно, какая-нибудь армия могла бы попытаться штурмовать форт по этому склону, но вряд ли такая затея увенчалась бы успехом. К тому же, взятие этого треугольного клочка земли, дало бы мало пользы, ведь тянущаяся между Снежным и Паморой стена, венчалась двумя сторожевыми башенками, а ворота в ней стояли не больше тех, что выходили в Закатное Ущелье. На самом же треугольном плато возвышалась ещё одна загадочная башня. Кто-то называл её Треугольной Башней, кто-то кликал просто Башней на Треугольном Плато, а некоторые отзывались о ней, как о Чёрной Тени. Последнее имя указывало на цвет этого строения, глядящего с крутого обрыва на раскинувшиеся далеко внизу северные равнины. Эта башня сохранила чёрный агат не только в своём основании, но и в стенах. Даже черепица на крыше всё ещё блестела тонкими пластинами благородного камня. Сам вид этой мрачной башни, действительно напоминавшей живую тень, наводил ужас на всякого, кто решался посмотреть на неё не из форта, а снизу — с равнин Сивых Верещатников. Но на форт уже много десятилетий никто не нападал с севера, а потому Чёрной Тенью не пользовались. Дорога к ней заросла плакун-травой, которая теперь, по осени, оставила свой фиолетовый наряд и превратилась в непроходимое переплетение сухих листьев ярко-алого цвета.

Рыцарь Гвадемальд знал форт лучше кого бы то ни было. Взятие твердыни он планировал уже давно, и осуществить штурм вечером не составило для него особого труда. Всего-то и требовалось собрать командующих частями и проговорить с ними, так называемый, кон сражения, выходы частей и цели. Воевода разделил войско на три части: основную часть, отряд подкрепления и группу пластунов. Основная часть, конница и пехота, должна ударить в лоб, а группа пластунов пробраться к Закатному Бастиону, перебраться через стену, пройти по ущелью, преодолеть вторую стену и выйти к воротам с внутренней стороны. Отряд подкрепления Гвадемальд оставил в засаде за Безымянным братом утёса Акиф. Этот отряд двинется в бой тогда, когда одной из других частей потребуется помощь. Всё сводилось к скрытности и, конечно же, к тому, удастся ли Ломпатри открыть входные ворота или нет. Если атариец выполнит задание, то основные силы быстро займут двор форта. Оттуда расправиться с Саванами и их приспешниками не составит труда. Если рыцаря постигнет неудача, то ворота попытается открыть пластунская группа. Коль всё пойдёт прахом, и врата останутся под замком, потери выйдут минимальными, основная часть войска даже не вступит в бой. Тогда Гвадемальд подождёт основные силы и возьмёт форт так, как планировал ещё на палубе корабля, плывущего по озеру Аин. Ну а в случае появления полчищ злостных существ из подземелий, он и его люди встретят свою героическую смерть здесь, в полюбившихся ему дербенских горах.

Ни один из спутников Ломпатри не остался в стороне от штурма твердыни. Тимбер Линггер примкнул к группе пластунов. До Гвадемальда дошёл слух о том, что этот лихой малый может тягаться с самими Белыми Саванами в равном бою, и воевода охотно отправил сказочное существо с пятью пластунами в Закатный Бастион. Правда, командиру группы он всё же приказал «посматривать за этим ветковолосым». Рыцарь Вандегриф без колебаний примкнул к кавалерии. Он и его боевой друг Грифа намеревались выступить центральными в «клине» всадников, что первые ворвутся на двор форта. Скиталец Лорни, крестьянин Молнезар и бывший слуга жрецов Ейко вступили в ряды пехоты под командованием сотника Будимира, брата Лорни. А вот для фея Чиджея места в войске людей не нашлось. Всё же, когда он расправил свои крылья перед Гвадемальдом, воевода пришёл в восторг. Он подарил фею своё личное копьё и попросил смотреть за битвой свысока и помогать там, где дюже всего потребуется помощь. Воську и Закича рыцарь Ломпатри не решился отпускать от себя. Старый слуга и бровью не повёл, когда узнал, что его подряжают за своим господином на такое дельце, с какого обычно не возвращаются. Что до коневода, то он устроил настоящий спектакль по этому поводу. Закич прекрасно понимал, что вся эта затея выгорит только при неимоверной удаче. Конечно же, в душе он сразу согласился отправиться на смерть в этот треклятый форт, но по привычке завёл свою обычную песню о рыцарях, чести, свободе и давно забытом жаловании.

Молодая жена Молнезара Всенежа покорно приняла решение своего мужа биться наравне со всеми. Эта женщина, натерпевшаяся за свою короткую жизнь, не стал роптать. Она лишь выпросила у Молнезара разрешение помочь, и, получив его, собрала свои длинные волосы в копну, засучила рукава и отправилась в шатёр лекарей. Здесь с самого утра расставляли столы, мыли инструменты, варили травы и стирали льняные повязки. Работа нашлась и смекалистой крестьянке, не чурающейся сложностей и понимающей цену жизни и бесценность смерти.

Отряд пластунов отправили сразу после собрания командующих. Гвадемальд лично обнял каждого из пяти воинов. Все они слыли опытными, привыкшими срываться с места по первому зову верными слугами своей родины. Они уже успели познакомиться со здешними тропами на вылазках, совершённых ими во множестве за последние дни. Пока Гвадемальд давал последние наставления своим пластунам, Ломпатри и остальные путники прощались с нуониэлем. Теперь, когда сказочное существо могло говорить, слова закончились.

— Как здесь закончим, — сказал Лорни, обнимая нуониэля, — покажешь мне свои карты!

— Я бы тоже посмотрел, — положив руку на плечо нуониэля, сказал Чиджей. — Погляжу, а потом полетаю над землёй да проверю, всё ли верно в твоих рисунках!

Отдельную благодарность выразили Молнезар и Всенежа. От всех жителей Степков они пожелали нуониэлю счастья и попросили, если всё будет хорошо, наведываться к ним в любое время. Тимбер Линггер поклонился в ответ и сообщил, что подобное предложение стоит гораздо больше того, что он заслуживает. Крестьяне не стали спорить, а лишь ещё раз поклонились одному из своих спасителей. Воська пролепетал что-то в своём духе, всплакнул и погладил нуониэля по голове, как маленького ребёнка. Затем к Тимберу приблизился Вандегриф.

— Господин нуониэль, — мрачно начал рыцарь, не поднимая глаза на сказочное существо, — вы не раз за время этого похода доказали, что ваши сила, доблесть и бесстрашие не уступают рыцарским. Людям тяжело признавать свою неправоту, но только в том случае, если правду они лишь осознают разумом, но не принимают сердцем. Я же с лёгкостью и радостью сообщаю вам, что был неправ! Моё отношение к сказочным существам вряд ли можно было назвать благочестивым. Теперь же, я намерен ратовать за отмену судов и казней над теми, кто подобен вам. И пусть я впаду в немилость и прослыву чудаком; ваша дружба для меня дороже одобрений недругов.

Настал черёд Закича. Но развязный и наглый коневод вдруг поддался оторопи, покраснел и подошёл к нуониэлю, судорожно потирая руки и не смея посмотреть на морщинистое лицо Тимбера.

— Странную вещь затеяли эти ребята, а, полешко? — хихикая, сказал Закич. — Прощания, какие-то! Я вот не буду прощаться! Хоть ты тресни! Ну, я не в том смысле, что ты наполовину дерево и должен треснуть. Я это так — поговорка! Да тебя и десяток Белых Саванов не завалит! Разве что луком да стрелами! Ладно, на этот случай, так уж и быть, скажу спасибо за всё.

— Это мне надо благодарить тебя, — ответил нуониэль. — Без твоих забот, лежал бы сейчас в канаве на Стольном Волоке, а мухи в моих ушах, устраивали бы новоселье да личинки откладывали.

— Не вздумай там чудить в ущелье! — пригрозил ему Закич, еле сдерживая слёзы. — Все труды мои даром пропадут.

— По этому поводу не переживай, Закич, — успокоил его Тимбер. — Этот день мы проживём лучше, чем вчерашний. А завтрашний, лучше, чем этот.

Закич резко обнял нуониэля.

— Так и будем жить, — прошептал он у него на плече, а потом резко отвернулся и отошёл, чтобы ни сказочное существо, ни другие не заметили его влажных глаз.

Ломпатри в свой черёд подошёл к нуониэлю и подал ему новые ножны для меча. Тимбер вложил в них свой изогнутый клинок; ножны пришлись оружию нуониэля как раз впору.

— Не задерживайтесь в этом ущелье, господин нуониэль, — попросил Ломпатри. — Нам без вашей силы и ловкости придётся туго.

— Вы там и без меня справитесь, рыцарь Ломпатри, — ответил нуониэль, пристёгивая ножны с мечом к поясу под плащом. — Главное, делайте то, что действительно надо делать.

— В этом у нас только вы мастер! Вы, господин, всегда знаете, что именно надо делать.

— А вы, рыцарь Ломпатри, прекрасно учитесь моему ремеслу, — заметил Тимбер. — С каждым днём, вы всё чаще делаете именно то, что необходимо и не тратите силы на вещи бессмысленные. И сегодня вы уже не тот Ломпатри, который в любом случае умрёт. Сегодня, у вас есть выбор между жизнью и смертью. Для этого всего лишь надо…

— Нести свет сквозь тьму?

— Да, дорогой мой человек, — добродушно согласился нуониэль. — Главное понимать, где свет, а где тьма.

Группа пластунов отправилась к своим рубежам, а все остальные вернулись в лагерь готовиться к сражению, которое позже летописцы назовут «Сечей Первых Врат». Но летописцы всегда пишут от имени тех, кто выигрывает битвы. Победа же зависела как от мужества простых солдат, так и от лидера, за которым они шли в бой. Также на успех влиял и рыцарь Ломпатри: только он мог открыть ворота в форт. Но ни солдаты, ни Гвадемальд не знали точно, какие именно ворота откроет Белый Единорог. Предаст ли он людей или же сохранит верность рыцарству, своим друзьям и королю, однажды усомнившемуся в нём?

Когда на Дербены опустились сумерки, пришло время действовать. Со стороны осадный лагерь выглядел так же, как и вчера: палатки желтели от затепленных внутри каганцов и лампад, одинокие часовые скучали в предвечерней стуже, прижимаясь к метающимся на диком ветре кострам, заложенным в железных корзинах. Каждый знал, что скоро идти в бой. Напряжение росло, и бурлящая от волнения кровь не давала расслабиться. Только Лорни, лёжа на подстилке из сена, постоянно проваливался в сон. Ему не мешали ни разговоры Ейко и Молнезара, сидящих тут же и обсуждающих неминуемую схватку. Даже когда в палатку заглянул брат Будимир, справиться, всё ли в порядке, Лорни не знал, что и сказать. Будимир дал брату лук и два колчана стрел, сообщив, что в отряде не хватает лучников. Лорни долго жил в лесу и недурно охотился. Молнезару и Ейко сотник тоже выдал оружие и объяснил, где им находиться и кого слушаться. Когда брат ушёл, Лорни закрыл глаза и попытался заснуть. Ейко и Молнезар зачесали языкам ещё пуще, обсуждая новые армейские луки и добротно сшитые колчаны.

Когда Лорни в очередной раз забылся, голоса друзей стихли. В наступившем покое со скитальцем случилась странная вещь, которая иногда случается с каждым человеком, находящемся в ожидании чего-то большого и важного. Лорни понял, что спит, но при этом не проснулся окончательно. Он подумал о том, что это странно, но решил не мучатся лишний раз, а просто отдыхать. «Раз уж лёг, то хоть сил скоплю для битвы, — подумал Лорни. — Однако странно, что же это я Ейко и Молнезара не слышу?»

Лорни открыл глаза. Ейко и Молнезар лежали в обнимку со своими луками и спали как убитые. «И этих срубило», — подумал скиталец. Он накинул на себя старый поношенный плащ с драными перьями и вышел из палатки.

На свежем воздухе Лорни удивился тому, что всё ещё не стемнело. Снег густо сыпал с небес, превращая всё вокруг в белую марь. Красота небес, сливавшихся с горам и землёй, манила и звала в себя. Лорни пошёл вперёд, любуясь зыбкими очертаниями палаток, горных утёсов и потоков ветра, тянущих за собой вереницы снежинок. Благословенную тишину нарушало лишь пение этого самого невидимого ветра; он пел где-то там, наверху, в небесах одиноким, грустным голосом. В этой протяжной, заветной песне совсем не было слов. Ветер произносил лишь один звук «Аа!» на разный лад, и этот звук проходил сквозь небеса, падающий снег, горы, землю, палатки. Звук проходил и сквозь Лорни. И чем дальше шёл скиталец, тем яснее он понимал, что не только ветер поёт эту песню, но всё вокруг вторит ему. Пели и горы, и земля, и каждая снежинка, кружащая в воздухе, и старый плащ скитальца. Оттого, что всё вокруг пело, звук не становился громче, он лишь казался более проникновенным, достигающим самых глубин души. Лорни уже давно покинул лагерь и теперь шёл по плато в сторону крутого обрыва. При таком обильном снегопаде перепутать снег под ногами с пустотой было совсем несложно. И только Лорни задумался над тем, что может не заметить край и упасть в пропасть, впереди показалась фигура. Приблизившись, Лорни увидел, что этот человек стоит на самом краю и смотрит вдаль. Что он там видит, ведь вокруг так много снежинок? Лорни вытянул перед собой руку, чтобы посмотреть, будут ли видны его пальцы в этом снежном мареве. Но, конечно же, он увидел и пальцы, и ладонь, и запястье, облачённое в старый рваный плащ. Скитальца нисколько не удивило то, что поющие снежинки проходят сквозь его ладонь. Это выглядело чудесно. Он любовался бы и дальше, но фигура на краю обрыва обернулась к нему лицом. Незнакомец хоть и молчал, но тоже издавал этот песенный звук «Аа!», как и всё вокруг. Сначала Лорни не понял, кто это, но, всмотревшись, узнал и испугался. Черты лица этого незнакомца очень напоминали кого-то из прошлого. Сделав ещё несколько шагов вперёд, Лорни понял, что видит перед собой старого друга Йоки. Но этого не могло быть, ведь Йоки умер десять лет назад. Всматриваясь в лицо незнакомца, Лорни не мог понять, кто же это. Перед ним определённо стоял Йоки, но только не тот, которого он знал, а другой, белее и прозрачнее, при этом ближе и спокойнее. Воспоминания нахлынули тугой волною горечи несказанного и упущенного.

— Йоки! — еле сдерживая слёзы, позвал незнакомца Лорни. — Это ты?

Незнакомец улыбнулся и протянул к скитальцу руку. Лорни обрадовался и захотел подойти к своему другу, но вдруг понял, что этого делать нельзя. Не потому что это кто-то запрещает, а потому что просто нельзя. Оставалось только говорить. И Лорни сильно обрадовался, потому что знал, что хочет сказать, и мог это сделать.

— Йоки, прости меня, — начал быстро говорить Лорни, испугавшись, что всё вокруг стихнет, а он так и не успеет сказать. — Прости за то, что я придумал нам убегать! Прости, пожалуйста! Нам стоило драться с теми мальчишками! Мы бы одолели их! Тебя тогда поймали и побили из-за меня! Ты ведь после этого стал таким нелюдимым! Это всё я виноват! Прости меня сейчас, если можешь. Я совершил ошибку! Я не знал! Я ничего не знал! Я совсем ничего не знал!

— Лорни! — сказал Йоки ясным и чистым голосом, улыбаясь другу. Он приложил палец к своим губам, а потом указал этим пальцем на Скитальца. Каким-то странным образом Лорни понял, что это значит.

— Я ничего не знаю, — выговорил Лорни, и по щеке у него скатилась слеза. — Да, ты прав! Я действительно ничего не знаю. Ты был прав тогда. Я совершил ошибку!

— Да, — голосом полным доброты и света, отозвался Йоки. — Но мне не надо тебя прощать. Потому что я простил тебя давным-давно, ещё тогда, когда он упал.

— Простил!? — удивился Лорни и заплакал в голос. — Йоки! Ты лучший из Степков! Ты уже простил! А я не могу. Я не знаю, как мне жить с этим!

— Мой Лорни, — поющим голосом начал Йоки, — нас делает нами не только наши помыслы, не только поступки, которые мы совершаем, но и последующее осознание верности или ошибочности наших чаяний и деяний. Осознавая свои ошибки, мы получаем искупление. И только искупление ведёт к самопрощению. Научившись прощать себя, мы получаем силу прощать тех, кто нам дорог и лишать прощения тех, кто к искуплению не способен.

— Как же отличить неспособных? — спросил Лорни.

— Это очевидно! Они всё знают, уверены в своей правоте и не совершают ошибок. А если и совершают, то убеждают себя в том, что именно так и стоило поступать.

— Ах, Йоки, — зарыдал Лорни, — поэтому ты и просил меня всё время говорить, что я ничего не знаю! Как же я раньше не догадался!? Мой друг, я так рад, что снова вижу тебя! Я всё теперь понял! Я прощу, я обязательно прощу! Но скажи мне, как ты всё это понял? Как ты теперь такой белый?

Йоки не ответил. Он улыбнулся ещё шире и снова приложил указательный палец к губам. Песня зазвучала тише, но Лорни показалось, что она звучит громче. Снег побелел настолько, что горные хребты исчезли из виду, а глаза защипало. Непонятно как Лорни понял, что теперь Йоки должен идти. Говорить с другом стало нельзя. Лорни почувствовал, что в этот момент расставания надо бы испытать грусть, но вот ни грусти, ни сожаления он не почувствовал. Во время этого прощания разрешалось испытывать только радость. И Лорни её испытал. Даже не потому что должен был по велению кого-то, а потому что сам так хотел. Всё происходящее он делал правильно не потому что следовал правилам, а потому что эти правила пропитали его естество, душу и разум. Он ощутил правила в себе и следуя им, не чувствовал ни малейшего напряжения или скованности, безволия или гнёта. Скиталец сделал шаг назад, и пелена поющего снега скрыла за собою фигуру того, кто некогда являлся странным парнем из Степков, а теперь стал белым, почти прозрачным. Стал кем-то, кто понимает гораздо больше всех магов, жрецов, рыцарей, звездочётов и тхеоклеменов вместе взятых. Лорни закрыл глаза и направился в лагерь. Он шёл, не видя дороги, но слыша ту песню, что пело всё вокруг. Его душа радовалась тому, что и он может петь, не прилагая усилий, и его голос сольётся с голосами снега, гор, небес и ветра. Добравшись до палатки, он снова опустился на лежанку чтобы заснуть уже совершенно другим спокойным, умиротворённым человеком. И стоило ему забыться, как кто-то разбудил его, грубо тряся за плечо.

— Ну ты дрыхнуть, дядя Лорни! — воскликнул Молнезар, когда скиталец открыл глаза. — Сейчас начнётся!

Глянув в дырочку на стене палатки, Лорни увидел, что лагерь поглотила ночь. Одинокие огоньки факелов и костров разрезали мрак жёлто-оранжевыми пятнами. Что-то зловещее витало над плато. Лорни сразу почувствовал это — Гранёная Луна на безоблачном небе среди голубоватых звёзд. Люди ждали команды, а те, кто командовал, ждали нужного момента.

Гвадемальд и Ломпатри поправляли друг на друге доспехи, подтягивая стёжки и хлопая по наручам и зерцалам.

— Похоже, всё, — сказал Гвадемальд, ещё раз проверив застёжки на зерцале своего друга. — Новые кожаные ремни держат на славу!

— В кой-то веки снаряжение в полном порядке! — заметил Ломпатри, поправляя шлем. Рыцарь облачился в свою начищенную до блеска кирасу, надетую поверх лёгкой кольчуги. Ноги защищали сапоги с железными вставками и толстые кожаные штаны с защитой. На руках у рыцаря были надеты кольчужные рукавицы. Щит с гарцующим белым единорогом сиял новой оковкой. Пришла пора отправляться на дело. Рыцари напоследок присели помолчать. Оба в латах, со щитами и с оружием на поясах, они в последний раз глянули друг на друга.

— Знаете, господин Ломпатри, — заговорил Гвадемальд. — Позволю себе заметить, что Гастий та ещё заноза в заднице.

— Хм! — удивился Ломпатри. Рыцарь задумался, а потом повернулся к своему другу и ответил:

— Возможно, мне не стоить об этом говорить, господин, но Гастий и впрямь показался мне настоящей канальей.

— Полный придурок, простите за прямоту, — добавил Гвадемальд.

— Наглец, смею заметить!

— Кошмарный невежа!

—Засранец! — подытожил атариец.

— Согласен, — сказал Гвадемальд и с облегчением вздохнул.

— Что ж! Пойдём, посмотрим, что там, — поднимаясь, сказал Ломпатри, расправил плечи, порычал, потоптался на месте и вышел из палатки в ночь.

Снаружи казалось, что лагерь спит. Только пара часовых с факелами бродили по тропинкам, а у шатра главнокомандующего тихо стояли Воська и Закич. Без факелов и зонтов они встретили своего командира. Дождавшись, когда часовые отойдут подальше, троица не спеша отправилась к форту.

Ломпатри представления не имел, что ему делать. По правде сказать, он так и не решил, что же выбрать — тхеоклемена или Гвадемальда. Конечно же, выбор этот заключался вовсе не в том, кого из двух поддержать. Здесь предстояло выбрать именно то, о чём говорил нуониэль в лагере у штолен Скола: какого Ломпатри оставить, а какого убить. Один Ломпатри поддержит Гвадемальда, а другой Иссгаарда. И только один отправится в будущее. Стареющему рыцарю стало жаль, как первого Ломпатри, так и второго. Ему вообще расхотелось убивать. И это нежелание прерывать жизни других он расценил как намёк на то, что осознаёт тот единственно-правильный путь, по которому и стоит идти: путь правильных решений. Помочь крестьянам оказалось правильно, подняться на Скол тоже. Теперь правильнее всего вернуться в Атарию, взять в жёны хорошую женщину и возделывать виноград. Все эти сражения давно пора оставить в прошлом. Только это возможно лишь тогда, когда все станут играть по правилам. Пока есть те, кто хочет получить что-то не трудом, а силой, правильные поступки можно совершать только тогда, когда рядом лежит добрый меч, а рука достаточно крепка, чтобы поднять его и отвадить непрошеных гостей, которые явятся за твоей женой и за вином с твоих виноградников. Можно сколько угодно рассуждать о мире и жизни, но пока мерзкие разбойники зарятся на твоё добро, вместо того, чтобы самим засучить рукава и взяться за работу, меч и щит останутся неизбежными спутниками даже самых добрых и порядочных из людей. Что до жены, то Ломпатри на этот счёт не мог сказать ничего определённого. Думы об Илиане возникали каждый раз, как он представлял себе будущее и необходимость бракосочетания. Давно пора бы уже взять себя в руки и перестать забивать голову этой ерундой, но что-то милое и доброе было в той молодой женщине, что рыцарь никак не мог забыть и чего не смог найти ни в одной другой, встреченной им на жизненном пути. Может быть, это потому, что он искал именно Илиану? И теперь, подходя к воротам форта, он так увлёкся воспоминаниями, что образ его умершей жены возник прямо на его пути. Нет, не приведение появилось вдруг из неоткуда, просто Ломпатри столь сильно представлял себе благоверную, что разум его соткал её силуэт из ночной тьмы, отблесков огня и холодных переливов стекла Гранёной Луны.

Рыцарь остановился. Образ Илианы оказался совершенно осязаем. Ломпатри знал, что это лишь его воображение и с лёгкостью двинулся дальше, пройдя сквозь тень прошлого, рассеявшуюся за его спиной в холодном воздухе гор. Пройдя сквозь образ своей погибшей жены, рыцарь неожиданно почувствовал облегчение и невероятный прилив сил. Будто бы с него сняли оковы, отяжелявшие его много лет. Шаг стал легче, руки налились приятной упругостью, разум отчистился от ненужного, а белый шрам, рассекающий густую правую бровь пульсировал в такт сердцу. Самое время устроить хорошенькую заварушку!

Они остановились у самых ворот. Ломпатри держал в левой руке свой большой щит, а меч пока висел у него на поясе. В правой руке он нёс посох Иссгаарда. Закич, стоявший чуть позади, выступал оруженосцем рыцаря. Чего только у него не нашлось: два длинных копья, пара мечей на спине и запасной щит. У Воськи тоже при себе была поклажа, а на спине круглый щит и меч. В руках же он держал длинный шест, на конце которого развивался красный стяг с белым единорогом. По всей стене на расстоянии не более двух саженей друг от дуга горели факелы. Из-за каменной преграды виднелось зарево костров. В форте явно к чему-то готовились. Гранёная Луна уже взобралась на самый верх и теперь приготовилась к своему последнему в этом году закату.

Сверху, в сторожке, где находился механизм поднятия врат, на рыцаря и его спутников посмотрели трое: два обычных разбойника и Белый Саван. Ломпатри нащупал на шее цепь, потянул за неё и извлёк из-под зерцала золотой рыцарский медальон. Ломпатри сорвал с себя украшение и зашвырнул его наверх. Белый Саван поймал побрякушу. Про себя он подивился меткости и силе рыцаря, но виду не подал. «Сорвал свой медальон, — подумал Саван. — Недурно! Видимо, принял предложение Великого Господина. Посмотрим, что из этого выйдет». Саван посмотрел на помощников и коснулся рычага, поворачивая который, можно поднять ворота. Один из разбойников взялся за второй рычаг с другой стороны катушки, на которую наматывается цепь; разбойник ждал приказа. Но Саван заколебался. Он снова глянул на медальон, а потом, подойдя к краю стены, посмотрел на рыцаря. Тот стоял с двумя своими оруженосцами, как и прежде. Прищурившись, Белый Саван всмотрелся в ночь, туда, где расположился осадный лагерь. Ничего странного или необычного варвариец не заметил: лагерь спал, так же, как и вчера. И всё же, что-то неладное почуял этот матёрый дозорный с далёких островов Варварии.

— Спусти верёвочную лестницу, — скомандовал он своему человеку.

— Он в доспехах, — посетовал разбойник. — Верёвки не выдержат.

— Тогда спусти две! — разозлился Саван, подошёл к другому краю стены, выходящему на внутренний двор форта, свистнул, и зашвырнул медальон своему собрату, стоящему у одного из множества крупных костров. Второй Саван поймал золотое украшение, рассмотрел его в свете пламени и улыбнулся. Десять разбойников, стоящих за ним, почувствовали радость своего начальника и вторили ему робким гоготанием. Они заткнулись только тогда, когда Саван окинул их хмурым взглядом.

Сначала по лестнице вскарабкались Воська и Закчи, захватив с собой и щит рыцаря. Ломпатри поднялся последим. Спустить две лестницы, оказалось мудрым решением: верёвки скрипели так, что Ломпатри пришлось избегать резких движений, дабы не полететь вниз со стены. Да, он надеялся, что медальона хватит для того, чтобы ворота распахнулись перед ним и войска Гвадемальда влетели в форт. «А может быть, это знак? — подумал Ломпатри. — Что если мне стоит встать на сторону Иссгаарда? Его идеи страшны, но в них больше рассудка, нежели в идеях тех, кто многие сотни лет режут друг друга ради земель и дани крестьян».

Когда Ломпатри поднялся на стену, его встретила наглая рожа Белого Савана. Этот гадкий человек что-то жевал, шевеля своими толстыми, щетинистыми щеками и смотрел на рыцаря достаточно надменно. Ломпатри, ничего ему не сказав, забрал у Закича свой щит.

— Останетесь тут, — скомандовал он Воське с коневодом, и двинулся вниз по ступенькам во двор форта. Он шёл между высоких костров, тихонько поглядывая по сторонам, пытаясь понять, сколько тут людей и где они расположены. Ломпатри поравнялся с группой в центре форта. Её командир — ещё один Белый Саван — также пренебрежительно смотрел на рыцаря, поигрывая с золотым медальоном. Тяжёлое украшение то подлетало в воздух, то шлёпалось на чёрствую ладонь в тонких кожаных перчатках с обрезанными пальцами. Ломпатри приблизился к Савану. Улыбка исчезла с лица варварийца. Ломпатри перевёл взгляд на медальон. Белый Саван перестал играться украшением и напрягся. Люди, стоявшие за его спиной, попятились назад. Наконец, Белый Саван протянул руку с медальоном Ломпатри, но рыцарь лишь глянул на знакомый ему с детства предмет и пошёл дальше, не проронив ни слова.

Вскоре Ломпатри остановился. «Куда?» — подумал он. Слева вход в замок, а справа вход в большое древнее здание, которое все называли складом. Большие ворота склада, как и вчера, оставались запертыми, но маленькая дверь в них была приоткрыта. Подле неё караулили два бандита с пиками, явно подобранными у павших вирфалийских солдат. Собравшись с духом, Ломпатри пошёл на склад. Поравнявшись с караульными, Ломпатри остановился и сурово посмотрел на них. Те не поняли, что всё это значит, но на всякий случай, сделали шаг в сторону от двери, показывая, что не намерены препятствовать рыцарю.

Белый Единорог вошёл в одно из самых древних строений Эритании. Раньше руины жрецов у Стольного Волока казались Ломпатри постройкой из давно минувших дней, но по сравнению с этим помещением даже тот храм, затерянный на равнинах Дербен, можно считать не таким уж и старым. Рыцарь шёл по полу, выложенному из огромных плит, похожих на резные надгробья, только гораздо больше. Стёртые письмена не походили ни на что, виденное им ранее. Высокий свод покоился на чёрных агатовых колоннах причудливой многоугольной формы с глубокими вырезами и острыми выступами. Рыцарь миновал груды ящиков, бочек и кулей с припасами, сложенными близко от входа и очутился в просторном колонном зале. В тёмных стенах почти от самого пола до потолка высились узкие окна. Часть из них заколотили досками, а в некоторых ещё сохранилась мозаика разноцветных стёкол, повествующая странные сюжеты о солнце, Гранёной луне, пламени и тёмных силах. Далеко впереди, на другом конце колонного зала возвышались те самые Третьи Врата. Такого портала Ломпатри ни то что никогда не видел, но даже не мог себе вообразить. Огромные петли держали тяжеленный железный каркас двустворчатой двери, обшитой дубовым брусом с вставками чёрного агата. Сквозь гигантских размеров кольца на стенах с обеих сторон, тёмный портал сковывала паутина цепей. Часть из них проржавела и повисла окислившимися гроздями, некоторые упали и превратились в рыжие кучи, вечно мокрые и холодные.

На полпути, прямо посередине колонного зала стоял Иссгаард. Старый колдун притаился в тени между огромными косыми столбами света, исходившими от высоких окон, выходящих на северную сторону. Клонящаяся к закату Гранёная Луна сияла ярче обычного, но её свет с трудом пробивался сквозь мрак преддверья Третьих Врат.

— Итак, Белый Единорог, — громогласно произнёс Иссгаард, пряча культю правой руки в широкий левый рукав, — ты пришёл сделать выбор. Так скажи мне, кто твой учитель?

Ломпатри медлил. Он протянул тхеоклемену посох.

— Мне он больше не понадобиться, — сказал рыцарь, но Иссгаард не принял свой посох обратно. Ломпатри это удивило. С тхеоклеменом сталось что-то странное: вроде бы перед рыцарем стоял всё тот же Иссгаард, что и вчера, а вроде бы это вовсе был не он. Старик как будто и вовсе не находился сейчас в этом колонном зале. Но вот он перед Ломпатри стоит и говорит голосом полным сил.

Белый Единорог положил посох к ногам колдуна.

— Я скажу тебе кто мой учитель, когда стану воеводой твоих людей и чудовищ, и когда стану командовать этим фортом, — сказал Ломпатри тем голосом, который заставлял людей идти на смерть, а врагов дрожать от страха.

— Ты станешь воеводой и командиром форта тогда, когда откроешь врата и примешь мою сторону! — зловеще заговорил Иссгаард.

Ломпатри вспомнил о том, чему учил его нуониэль: слова тхеоклеменов надо воспринимать буквально, ибо они не передают общий смысл, как слова обычных людей, а вырезают из возможного будущего фрагменты бытия и переносят их в настоящее. Рыцарь снова промолчал, и направился дальше к вратам. Подойдя к гигантскому порталу, он ощутил себя маленьким человечком, неспособным ни на что. Ветер в щелях дверей гудел заупокойной песней, сковывая волю хрупкого существа с неистово-бьющимся сердцем. Однако малодушие тут же улетучилось, когда рыцарь вспомнил, что именно он собирается сделать. Ломпатри снял ратную рукавицу и занёс ладонь над одной из крупных цепей. Старое железо скрипнуло. От тепла руки, которая даже не касалась цепи, металл превратился в пыль и посыпался на каменные плиты. Ломпатри одёрнул руку. Оковы, казавшиеся столь мощными, на деле давно превратились в ржавый песок. Один вздох, одно лёгкое касание и эта цепь рухнет, как и все прочие, веками сдерживавшие что-то страшное и тёмное. Решительным движением руки, Белый Единорог схватил звено цепи и сдавил, что было мочи. Старый металл начал осыпаться песком, поднимая ржавое облако пыли. Ломпатри закрыл глаза и задержал дыхание, слушая хруст и шелест удушливой пыли. Когда всё стихло, он приоткрыл глаза и обнаружил, что ничего не видит: всё вокруг заволокла серо-рыжая пелена. Рыцарь отошёл от двери и закашлял. Пелена стала потихоньку рассеиваться, а створки огромных дверей застучали, поворачиваясь на проржавевших и заклинившихся петлях. Ломпатри обернулся. Там стояли те два караульных с копьями и, выпучив глаза, наблюдали за происходящим. Уверенным жестом Белый Единорог скомандовал им и открыть большие ворота склада. Те поняли его без слов, прикрыли маленькую дверь, и навалились, распахивая выход наружу.

Тем временем древние Третьи Врата медленно распахивались и затхлый, холодный ветер дул в спину рыцарю. Твёрдой походкой Белый Единорог вышел на двор. Он глянул на сторожку над воротами, выходившими на плато перед фортом. Белый Саван, двое его помощников и Воська с Закичем чётко видели, как на рыцарском зерцале отражаются огни множества костров. Белый Единорог поднял руку и покрутил ей над головой. Белый Саван, не отрывая глаз от рыцаря, скомандовал:

— Поднять ворота!

Разбойники кинулись к катушке, шестерни защёлкали и массивная дверь внизу стала подниматься. А Белый Саван всё смотрел на Ломпатри, как заколдованный. И вот южный вход в форт открылся, и помощники Савана задвинули железную щеколду, чтобы тяжёлые ворота не упали. В этот момент Закич вынул нож, кинулся на Савана и вонзил холодный клинок ему в шею. Старый Воська вскрикнул, достал свой кинжал и поспешил на помощь своему другу, несколько раз ударив Савана в спину. Скинув варварийца со стены, коневод схватил копьё и пронзил одного из бандитов. Пока Воська занялся вторым, Закич выхватил из подорожной сумки рожок и стал дуть в него со всех сил. Пронзительные раскаты звонкого клича понеслись меж горных пиков на плато к осадному лагерю. Со стен форта казалось, что лагерь спит, но на деле всё обстояло иначе. Первый ряд палаток, чуть светящихся изнутри жёлтым светом лампад, вдруг всколыхнулся. Из-под ткани верхом на закованных в латы конях, вырвались ровным строем рыцари Троецарствия. По центру шёл рыцарь Вандегриф на своём верном друге, караковом дэстрини Грифе. Рядом с ним разрезали ночную тьму сиянием своих доспехов рыцарь Овиан Кери, уроженец провинции Вакския Карий Вакский, и опытный Марнло Денвир. Остальные всадники, все как на подбор опытные наездники и верные своим господам солдаты. По команде Вандегрифа всадники перестроились в клин и галопом понеслись к отворившимся вратам. За ними из других палаток стали появляться шеренги копейщиков, мечников и лучников, а из шатра главнокомандующего на снег выпрыгнул белый жеребец в позолоченной попоне. Верхом на этом красавце восседал воевода Гвадемальд Буртуазье из Кихона, наместник короля Девандина в Дербенах. Его позолоченная кираса отражала свет Гранёной Луны так, что казалось, он сам горит голубоватым огнём. В руках он держал длинный меч и тёмно-зелёный круглый щит с изображением белой птицы Сирин.

Для Белого Единорога командование закончилось. Теперь атарийскому рыцарю предстояло сравнять личные счёты с Иссгаардом. Это дело волновало его больше надвигающейся тьмы и разразившегося в форте хаоса. Ломпатри снова вошёл на склад и направился к колдуну. Отбросив щит, рыцарь обнажил меч и с размаху рубанул по тхеоклемену. К удивлению рыцаря, меч прошёл насквозь, а тхеоклемен как стоял неподвижно, так и продолжал стоять, пряча руки в рукавах. Ломпатри подумал, что промазал и нанёс ещё несколько ударов. Но и теперь меч проходил сквозь тело, будто бы колдун состоял не из кости и плоти, а был соткан из цветного воздуха.

— Предатель! — озлобленно произнёс образ Исакия. — Глупец! Сгинь же с подобными тебе!

В этот момент облик Иссгаарда задрожал, как ива на ветру и стал таять. Посох, лежащий у его ног исчезал вместе с ним. Ломпатри же остался один на один с полностью открытыми Третьими Вратами. Тьма выползала из огромной пасти горы, вытягивая вперёд свои щупальца, извиваясь, хватаясь за косые лучи света, проходящие сквозь высокие окна, ломая эти неосязаемые столпы, превращая в гаснущую пыль. Что-то шевелилось там, в этой беспросветной тьме: силуэты гадких существ, мерно ступающих в этот мир из мира подземного. Ломпатри схватил свой щит и приготовился к последней схватке.

Всадники Троецарствия почти достигли южных ворот, когда на стену поднялись бандиты с твёрдым намерением закрыть вход в форт, а Закича и Воську скинуть со стен под ноги обнаглевших врагов. С одной стороны на них бежал Белый Саван с десятью разбойниками, а с другой ещё один варвариец без подмоги.

— Не успеют! — закричал Закич, понимая, что их сейчас убьют, ворота опустят, а рыцари останутся снаружи. — Бери одинокого!

Воська схватил копьё и встал на пути того варварийца, что наступал без подмоги. Закич же преградил путь Белому Савану и десятерым бандитам. Ни коневод, ни старый слуга, конечно же, не надеялись победить или же уцелеть в этой схватке. Воська настолько смирился с судьбой, что даже не испугался двух булатных мечей в руках Белого Савана. Только старый слуга захотел издать первый и последний в своей жизни боевой клич, как откуда-то сверху на варварийца вдруг рухнула тень, пронзив затылок длинным копьём.

Белый Саван выронил мечи и сник. Над бездыханным телом стоял Чиджей. Фей расправил могучие крылья, каждое из которых раза в четыре больше, чем он сам, вынул копьё из трупа, и взмыл вверх. Он перелетел навес над механизмом, который охраняли Воська и Закич, и приземлился на другой стороне сторожки, прямо перед другим Саваном и его людьми. Атаковать с воздуха не получилось; варвариец увернулся. Завязался бой. Закич и Воська не решились вступать в него, потому что совершенно не понимали, что происходит. Десять бандитов тоже стояли в стороне, глядя как перед ними, в облаках чёрных крылий, мелькают белые одеяния островитянина. Чиджей уличил момент, когда варвариец ещё не замахнулся своими мечами, и нанёс колющий удар копьём. Но ловкий Белый Саван подкинул мечи, схватился за древко копья и потянул фея на себя, при этом ударив его ногою в грудь. Чиджей выпустил копьё и потерял равновесие. В следующий миг варвариец выкинул копьё со стены и снова схватил мечи ещё до того, как они упали на каменный пол. Фей не успел опомниться, а Белый Саван уже пошёл на него в атаку. К счастью, он держал мечи неправильно и нанёс несколько ударов плашмя, лишь немного поранив фея. Но, поняв, в чём дело, варвариец сменил хват и снова атаковал. Чиджей, держась за грудь, прильнул к стене. Белый саван полоснул мечами по его крыльям, ударил локтем в нос, схватил за ноги и выкинул со стены вниз. Огромные крылья фея с шелестом последовали за тяжёлым телом, исчезнув в ночной тьме. Варвариец и его люди не мешкая, двинулись на Закича и Воську. Теперь спасти защитников ворот могло только чудо, и оно явилось, откуда не ждали. Внезапно из груди Белого Савана показался тонкий изогнутый клинок. Варвариец упал ничком. Из спины у него торчала рукоять меча Тимбера Линггера, увенчанная красным лалом, напоминающим горный пик. Десять бандитов в недоумении остановились. Они оглянулись, и увидел далеко позади, на стене, отделявшей форт от Закатного Ущелья фигуры с факелами. Одна из этих фигур в длинном плаще неслась прямо на них по деревянному мостику, соединяющему две стены. Никто из этих людей никогда бы не поверил, что возможно метнуть меч на такое расстояние и попасть точно в цель. Но вот их предводитель лежит мёртвый, а ловкий воин спешит на помощь своим товарищам, вооружённый лишь мужеством.

Разбойники разделились: трое кинулись на Тимбера, а остальные семеро атаковали Закича и Воську. Им стоило сделать всё наоборот, возможно, тогда у тех, кто нападал на коневода и старого слугу, было на пару секунд больше, чтобы опустить ворота. Но глупые разбойники не знали, что мастер меча сражался мастерски и без своего верного клинка. Всё случилось молниеносно. Пятерым пластунам, следовавшим за нуониэлем, не осталось ничего кроме залитых кровью камней. Полуденные врата твердыни продолжали стоять открытыми, и бравые всадники въехали на внутренний двор.

За рыцарями подтягивалась и пехота. Пока она только подходила к стенам твердыни, рыцари овладели центральной частью двора и прогнали бандитов, которые заперлись в многочисленных строениях. Гвадемальд выехал на перекрёсток между замком и складом и поднял свой меч, призывая воинов собраться вокруг него. В этот момент, через открытые двери склада, он увидел одиноко стоящего Ломпатри, на которого двигалось что-то тёмное и огромное. Силуэты странных горбатых существ виднелись в надвигающейся тени. Сбитые, волосатые, широкоплечие, маленького роста твари с мордами как у зверей, эти создания медленно наступали на атарийца, стоящего в свете Гранёной Луны, сияющей через витражное окно. Ходили они как люди, в лапах держали длинные, но кривые ржавые мечи, грубо-заточенные только на конце. Из-под длинной серой шерсти поблёскивали гневом красноватые зрачки чёрных глаз.

— Ломпатри! — позвал рыцаря Гвадемальд. Белый Единорог обернулся. «Что же он делает?» — пронеслось в голове у Гвадемальда. У вирфалийского воеводы не укладывалось в голове происходящее. Он понял, сколь важный на самом деле выбор лежал перед Ломпатри. Но теперь изменить что-либо уже нельзя.

Неизвестно до чего бы ещё додумался Гвадемальд, если бы Ломпатри не воздел свой меч и не издал, что было мочи, кличь, который не слышал ещё ни один рыцарь в мире:

— За Троецарствие!

После этого Белый Единорог один кинулся навстречу тёмному войску и стал крушить подземных тварей.

Воодушевлённые новым кличем, рыцари, находящиеся во дворе форта, немедленно кинулись на выручку к Третьим Вратам.

Как только Ломпатри отсёк голову первому чудищу, все остальные как пробудились от глубокого сна, встрепенулись, зарычали и неистово ринулись в бой. Краем глаза Ломпатри заметил, что сзади на него летит клин всадников. Не мешкая, он бросил отбивать удары чудовищ и отпрыгнул в сторону. В ту же секунду клин, в центре которого шёл Вандегриф, влетел в беспорядочную массу волосатых чудовищ, протыкая их тела пиками, рубя мечами и топча копытами. Рыцари протаранили врага чуть ли не до самых ворот, но всё же увязли во множестве ярых противников. Чудища прыгали на всадников, словно лягушки, валили с коней и пытались убить своими примитивными орудиями, которые и мечами-то назвать сложно. Гвадемальд, следивший за всем со двора, понял, что дело принимает скверный оборот. Пришпорив коня, он поскакал за подмогой. Первого, кого он встретил, оказался брат Лорни.

— Кто? — выпалил воевода.

— Сотник Будимир! — рапортовал довольный воин. — Копья и лучники! Состав полный!

— Лучников на Дозорную Башню! — кричал Гвадемальд, разворачивая коня. — Копья за мной! Ура!

Будимир поднял вверх меч и побежал за командиром. Тут же из общего строя за ним потянулось человек пятьдесят с длинными копьями и крупными, чёрными, прямоугольными щитами с изображением белой башни. К тому моменту, как пехота вошла на склад, всадники уже спешились. Теперь они не атаковали тварей, валящих из Третьих Врат десятками и сотнями, а встали от стены до стены и только сдерживали натиск свирепствовавших врагов. Пехотинцы, прикрывшись своими большими щитами, тоже встали в ряд и навалились на врагов, но это лишь на миг сдержало несокрушимый натиск нечисти. Вскарабкиваясь по трупам своих соплеменников, чудища прыгали на людей, не жалея себя. Казалось, этим созданиям всё равно, умрут они или нет: единственное, чего они желали — убивать.

В ход пошли складские припасы. Коробки, бочки, доски и брусья — всё, что оказалось под рукой использовали для того, чтобы остановить врагов. В течение нескольких минут прямо на трупах людей и чудищ выросли баррикады. Будимир взял несколько смекалистых хлопцев, разобрал во дворе горящий костёр и притащил на баррикады длинные пылающие жерди. Огненные заграждения сработали хорошо: на правом участке фронта враг встал. Но по центру и слева битва шла хуже. Чудища из Третьих Врат отвоевали себе уже половину колонного зала и продолжали теснить людей. Трупов под ногами набралось столько, что нападающие и обороняющиеся ступали прямо по ним, вдавливая в резные каменные плиты.

Лорни с отрядом лучников, двигался в это время к Дозорной Башне. На пути им встречалось слабое сопротивление из разрозненных групп бандитов, но Скиталец так и не сделал ни единого выстрела. Пробегая мимо ворот склада, Лорни заметил, как из здания на ступени ручьём стекает кровь. Впопыхах он лишь краем глаза увидел кипящую внутри битву. Сражение шло далеко в глубине, но волны крови доходили аж досюда и выливались на тонкий слой снега.

— Поберегись! — закричал кто-то, отвлекая Лорни от созерцания кошмарных картин. Группа из пяти человек выскочила из-за угла замка и налетела прямо на отряд лучников. Вооружённые только лёгкими кинжалами и саблями, лучники сбились в кучу, обнажив клинки. Хорошо вооружённые противники, со щитами, в кольчужных доспехах и с тяжёлыми мечами легко остановили этот дальнобойных отряд. Лорни приготовился рубить врага, как откуда ни возьмись, на бандитов налетел нуониэль. Первых двух он отхлестал мечом, будто плёткой, оставив на их лицах смертельные раны. В третьего он метнул свой меч, пронзив шею, а на четвёртого накинулся вообще без оружия. Скрутив руку разбойнику, он отобрал у него оружие и сильно стукнул эфесом по затылку, пробив череп. Последнему он с разворота отсёк голову, покатившуюся к ногам командира лучников.

— Нуониэль! Тимбер! — закричали лучники, и Лорни с радостью влил свой голос в хвалебный крик, возносящий собрата по оружию. Далеко позади, на стене над воротами люди тоже выкрикивали имя нуониэля, радуясь, что его сказочная прыть на их стороне.

Нуониэль подоспел к дверям замка, где, как он думал, прячется тхеоклемен. Двери заперли изнутри, и теперь воины Гвадемальда пытались пробиться внутрь тараном из длинного бревна, с нахлобученной на конец железной корзиной для костра. Затея требовала времени: двери не поддавались тяжёлым ударам тарана. Командир отряда не переставая кричал: «Эй, раз! Эй, раз!» Дерево трещало, железные скрепы звенели, с каменных стен осыпалась пыль, но дверь не пускала захватчиков.

— Там много воинов! — сказал нуониэль командиру, отсчитывающему ритм. — Если будут Белые Саваны, отступайте под ту башню. Лучники вас прикроют.

— А куда вы, господин? — спросил командир, жалея, что этот великий воин покидает их участок.

— Попробую по стене! — ответил нуониэль и поспешил прочь. Он добежал до ворот, в которые уже входил плотницкий отряд, тащивший на телегах огромные мотки цепей для Третьих Врат.

— Верёвку и крюк! — крикнул им нуониэль! Воины сразу же стали копошиться в своих телегах и в момент предложили Тимберу аж три верёвки с крюками. Им стало приятно, что они в силах помочь богатырю. В эту ночь, если кто и относился плохо к сказочным существам, то на время забыл об этом или вовсе поменял своё мнение. Нуониэль же оставался безразличным к суждениям солдат-людей и занимался лишь тем, что считал наиглавнейшим делом своей жизни. С четвёртого раза он смог закинуть крюк на крышу той части замка, которая не вздымалась ввысь башней, а заканчивалась просторной площадкой. Эта часть находилась прямо над входом, и там тоже была дверь. Взобравшись по верёвке и перемахнув через зубчатую стену, Тимбер Линггер огляделся. Здесь, где стоило бы находиться лучникам и стрелять в тех, кто тараном бил по двери, не было ни души. Не теряя времени, нуониэль поспешил к двери, но она оказалась заперта. Тимбер заметил окно, врезанное в каменную стену чуть выше. Подставив бочку, он забрался на карниз и разрезал бычий пузырь, натянутый в раме. Он пролез внутрь и оказался на винтовой лестнице. Снизу слышались крики защищающих вход. Нуониэль стал тихонько подниматься вверх.

Лестница привела его к широким латунным дверям. Они стояли нараспашку, открывая проход в просторную комнату с массивным дубовым столом и несколькими стульями с высокими спинками. Тут горело три камина и множество факелов, вставленных в крепления на стенах между огромным количеством разноцветных штандартов. Нуониэль сделал несколько шагов и замер. Из дальнего тёмного угла вышла знакомая фигура с посохом — тхеоклемен.

— Господин нуониэль, — произнёс колдун сиплым голосом. — Из-за тебя Белый Единорог пошёл на смерть.

— Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал на это нуониэль.

— Я знаю, а вот ты — нет. Ты не понимаешь своей роли в холодном течении великой реки времени. Понятия не имею, чем же тебе промыл голову тот, кого ты называешь учителем. Однако, с тобой явно не всё ладно. Посмотри на себя — ты носишься по свету в поисках ответов на вечные вопросы, суёшь нос не в свои дела, заставляешь всех делать то, что хочешь ты.

— Твоё красноречие не остановит мою ярость, — решительно произнёс Тимбер и взялся за свой меч двумя руками.

— Как же ты несчастен! — сочувственно сказал тхеоклемен. — Ты думаешь, что избранный! Твой учитель сыграл злую шутку!

Нуониэль опустил меч. Как он ни старался не обращать внимания на чарующие слова колдуна, а не смог пропустить всё мимо ушей. Речи Иссгаарда всё же нашли лазейку в душу Тимбера.

— Избранность подразумевает поступок, — продолжал колдун. — А твой поступок так и не совершён. Я лично ещё не слышал ни об одном подвиге нуониэля, ученика тхеоклемена. А ты уже не молод. Даже по нуониэльским меркам. Да, вы, как и деревья, живёте долго, но твой конец близок. У тебя есть пять или десять лет. Для меня это лишь миг, да и для тебя время пронесётся так скоро, что ты и моргнуть не успеешь. Ты не избранный, ты никто!

— От твоих слов, хоть сейчас в могилу, — взяв себя в руки, сказал Тимбер. — Но я погожу. Ещё есть дельце!

— Если ты возомнил идти против меня с мечом, — произнёс Иссгаард, — то позволь напомнить, что никто не может убить тхеоклемена.

— А я попробую! — дерзко заявил Тимбер и приготовился к прыжку.

— Даже если убьёшь меня, ничего не поменяется.

— Тут ты ошибаешься! Если кто-то сможет убить колдуна, значит и другие смогут! И когда вы все передохните, Света в мире станет больше!

— Свет, тьма, — отмахнулся от Тимбера тхеоклемен и, отвернувшись, подошёл к камину. Казалось, он совершенно не боится нападения. — Ты без меня знаешь, что это всего лишь названия. Если свет назвать тьмой, а тьму светом, то ничего не поменяется. Возможно, эти названия уже поменялись местами. Попробуй, и ты не сможешь объяснить мне, в чём разница между этими двумя. Эти две противоположности имеют больше общего, нежели различного. И светом, и тьмой движет страсть. И ты, и я ведём борьбу не друг с другом, а против Серого Мира, где нет ни страсти, ни чаяний. Но я смотрю, ты страстно жаждешь боя, а не знаний.

Тхеоклемен обернулся к нуониэлю, улыбнулся и попятился в дальний угол, сливаясь с тенями. А из-за маленькой дверцы в комнату вошли двое Белых Саванов с мечами наготове. Нуониэль приготовился к сражению. Слова колдуна его только раззадорили, и теперь Тимберу самому захотелось посмотреть, чего же он стоит взаправду. Бой с двумя варварийцами — испытание что надо! И тут позади нуониэля раздался звон металла: это захлопнулись широкие латунные двери. Их закрыли ещё два Белых Савана, всё это время таившихся по углам. Нуониэль Тимбер Линггер и его тоненький изогнутый меч оказались окружёнными восьмью булатными клинками.

Подземные твари, имён которых никто не знал, ломились из Третьих Врат с такой неистовостью, что обороняющиеся ничего не могли сделать. Баррикады трещали и разваливались. А если и не разваливались, то переставали иметь хоть какое-то значение, потому что не возвышались перед врагом, а утопали в тёплых трупах. Чудища, просто наваливали трупы перед баррикадами и взбирались по этим сочащимся кровью горам, прыгая сверху на вирфалийских солдат. Линия обороны переместилась от центра колонного зала к выходу из склада. Здесь, люди всё ещё держали небольшой клочок помещения, но понимали, что очень скоро придётся отступать на двор. А там дела шли не лучше: чудовища стали выпрыгивать из окон склада и расползаться группами по всему форту, нападая на всех подряд. На лесопилке и в саду уже образовались свои очаги сражения. А вот северная часть всё ещё держалась: ведь здесь стояла Дозорная Башня, в которой обосновался отряд лучников. Запасы стрел иссякали, но именно благодаря этому отряду ни одно чудище не пролезло через те окна склада, что выходили на северную сторону. К тому же, лучники, среди которых находился и Лорни, отлично прикрывали людей с тараном у входа в замок.

Коня Гвадемальда ранили во время стычки в саду, возле небольшого палисада. Чтобы животное внезапно не упало и не придавило его, Гвадемальд отпустил своего четвероногого друга и теперь бился пешим. Вирфалийский воевода терял преимущество, полученное в начале битвы. Но, будучи честным человеком, лишённым безрассудного самолюбия и губительной принципиальности, Гвадемальд решил сделать всё для победы, даже в ущерб репутации и гордости. Он метнулся ко входу на склад, миновал кровавые лужи, вошёл под тёмные своды просторного помещения, зарубил по пути двух чудищ, прыгнувших откуда-то сверху и навалился на стену из щитов, которую бойцы переднего ряда держали, скользя по крови, которая струилась из-за этих баррикад.

— Где Ломпатри? — прокричал Гвадемальд рыцарю Овиану, который держал щиты тут же рядом с ним.

— Кто? — переспросил измазанный в крови и саже рыцарь. Всё вокруг гудело и гремело. Люди орали, стоял лязг мечей, а рёв чудищ всё нарастал.

— Единорог! — повторил воевода.

Овиан махнул куда-то за себя и снова зарычал, напирая на щиты. Сверху спрыгнули ещё три чудища. Первого закололи копейщики из второго ряда. Второго Гвадемальд пронзил мечом, а вот третий чуть не снёс воеводе голову. Гвадемальд кинулся в рукопашную. Волосатое чудище оказалось не так сильно. Повалив в кровь это создание, Гвадемальд сорвал с себя шлем и стал бить им врага по голове. Но дорогой рыцарский шлем выскользнул из рук: воевода уже давно потерял правую перчатку и орудовал голой рукою измазанной в крови и в поту. Чудище вцепилось ему в горло, а он, в свою очередь схватился за волосатую нижнюю челюсть и за нос. Морда чудища походила на собачью, и Гвадемальд решил разорвать её, открыв рот этой твари так широко, как она его никогда не открывала. Только вот захват чудовища на горле воеводы оказался слишком крепок. К счастью, один из солдат, бившихся рядом, вовремя понял, что происходит, и вонзил своё копьё в открытую пасть зверя. Гвадемальд попытался подняться, споткнулся о свой шлем и рухнул на каменный пол, ударившись лбом о сапог мёртвого солдата. Сверху на него кто-то упал. Рыцарь подумал, что это ещё одно чудище, но это оказался труп человека, пронзённый копьём. Там, на другой стороне баррикад, чудовища ступали уже не только по трупам своих воинов, но и по трупам людей. Подземные твари подбирали людское оружие и пускали его в ход. Длинные копья хорошо проходил в щели между щитов, и легко вонзались в плечи и в лица людей. Кое-как, ползя на четвереньках, рыцарь добрался до левого фланга. Здесь, в кровавой жиже он поднял добротный рыцарский меч. Оружие принадлежало Ломпатри. Гвадемальд уже подумал, что атариец погиб, но сразу заметил его крупную фигуру, крушащую врагов оживальным щитом. Острый конец колол черепки врагов, как орехи.

— Ломпатри! — закричал рыцарь.

Белый Единорог услышал своё имя, а когда увидел валяющегося в крови Гвадемальда, завопил:

— Где он?

Гвадемальд помотал головою, встал и оттащил атарийца в сторону. Прильнув к стене, они протиснулись к воротам. Воины, стоящие тут, пропустили их во двор и сразу же с новой силой навалились на врага.

— Где Тим? — снова спросил Ломпатри.

— В замке, — ответил запыхавшийся Гвадемальд и подал своему другу его меч. — Какая разница? Надо удержать форт! Что делать?

Ломпатри понял, что Гвадемальд готов передать командование в его руки, лишь бы справиться с напастью Третьих Врат. Только вот Белый Единорог и сам не представлял, что тут можно поделать.

— Рассказывай! — крикнул ему Ломпатри. Тут же на них налетела группа чудищ. Рыцари отбили атаку и поспешили к замку, где виднелись флаги вирфалийских отрядов.

— Сад и лесопилка ещё держаться, — рапортовал на бегу Гвадемальд. — Но это ненадолго. У казарм наши возводят укрепления. Полуденные врата открыты. Дозорная Башня у лучников.

Они ввалились в замок и рухнули на пол. Здесь с остатками бандитов билась часть отряда Будимира. Сам сотник, завидев рыцарей, тут же метнулся к ним и помог встать. Его доспех превратился в рваньё, щитки на ногах развязались и волочились, мешая передвигаться. Шлема на голове уже не было, а из уха тянулась полоса запёкшейся крови.

— Тараном высадили дверь! Их силы на исходе! — радостно сообщил он командующему. — Вот-вот пробьёмся на второй уровень!

— Слушай сюда, воин! — схватив его за плечи, закричал Ломпатри. — Дюжину пеших немедленно в Дозорную Башню охранять лучников. Гонца к казармам! Пусть сжигают там всё к поганой нечисти и удерживают вход в Закатное Ущелье. Другого гонца на стену к пластунам! Вели опускать врата и ломать катушку! Чтобы ни одна волосатая сволочь, ни одна белая простыня не открыла их! К исполнению!

— Сочту за радость! — ответил по форме Будимир и кинулся прочь.

— Стой, — не отпускал его Ломпатри. — Где нуониэль?

— Наверху!

Рыцари крепче сжали мечи и кинулись к лестнице, где обычные солдаты противостояли последним бандитам, решившим, что смерть в бою лучше плена и виселицы.

— За Троецарствие! — громогласно заорал Ломпатри и кинулся убивать. Воодушевлённые солдаты вскочили и понеслись за атарийцем, крича, словно бешеные и разя мечами, топорами и копьями так славно, как никогда до этого.

«Великий! — подумал Гвадемальд, спеша вверх по лестнице за Ломпатри. — Он точно захватил бы полмира, будь у него армия».

— Мы не победим! — сказал Ломпатри, остановившись перед латунной дверью. Рыцарь опёрся рукою на колено и закрыл глаза. Он побледнел и дышал очень тяжело.

— Брось, Ло! — подбодрил его Гвадемальд. — Ты сможешь! Ты лучший!

— Нет! — озлобленно отрезал рыцарь, и снова выпрямился. — Я лучший, и я вижу, что дело — дрянь! Только если нуониэль…

Он не успел закончить, как ручка латунной двери шевельнулась. Рыцари приготовились к бою. Двери распахнулись, а за ними показался еле стоящий на ногах Тимбер. Его плащ превратился в рваные куски материи, свисавшие с плеч. Правая половина его ветвистой шевелюры попала под удар меча и теперь сияла свежими срезами, с которых капала то ли смола, то ли кровь. Руки, лицо и шея нуониэля изобиловали мелкими порезами и синяками. Сделав ещё один шаг, нуониэль сник. Подскочивший Ломпатри успел поймать его. Изогнутый меч с лязгом упал на каменный пол. Гвадемальд поспешил за латунную дверь. Комната, где раньше наместник короля Девандина проводил важные встречи, теперь больше напоминала скотобойню, где очень нерадивый мясник постоянно разделывает туши коров, но никогда не прибирает за собой. Кругом темнели кровавые пятна, валялись сломанные стулья. На каменном полу лежали порубленные на части Белые Саваны. Их некогда чистые наряды теперь рдели алыми цветами смерти.

— Он четырёх свалил! — не скрывая удивления, сказал Гвадемальд и поспешил обратно, чтобы помочь раненому. Вместе с Ломпатри он попытался посадить нуониэля на пол, но тот замычал и вырвался из рук рыцарей.

— Бывало и хуже! — сказал Тимбер и понял с пола свой меч; нуониэль всё ещё немного шатался, но говорил складно. — Надо забрать глаз!

— Форт почти потерян, господин! — воззвал к нуониэлю Гвадемальд.

— Найдём ваш форт! Главное — глаз!

С трудом передвигая ноги, Тимбер Линггер направился через комнату с латунными дверьми к маленькому проходу в дальнем углу, куда юркнул тхеоклемен, избегая боя. Этот тайный ход вёл на крышу — самую высокую точку внутри твердыни. Гвадемальд понял, почему тхеоклемен пошёл этой дорогой. На крышу можно попасть двумя путями — по винтовой лестнице, если не сворачивать за латунные двери, а продолжать подниматься вверх, или же через этот тайный проход. А вот покинуть крышу можно ещё и третьим путём: по верёвочной лестнице, перекинутой на утёс Акиф. Оттуда можно спуститься на двор за замком и метнуться хоть в Закатное ущелье, хоть к Пустой Сторожке — хижине в одном из ущелий, откуда нет выхода, хоть к полночным вратам.

Когда рыцари и нуониэль выбежали на крышу, тхеоклемен и сопровождающий его Белый Саван уже приготовились к переходу на утёс по верёвочному мосту.

— Ты оказался прав, полено! — воскликнул своим глубоким голосом колдун. — Я лишусь глаза сегодня, но не силой отберут его у меня. Я отдам его добровольно!

В этот момент нуониэль уже бежал на Савана. Но внезапно варвариец выкинул один из своих мечей, достал из-за пазухи радужный глаз и швырнул его нуониэлю. Тимбер поймал глаз, но в тот же миг замер, и, словно заколдованный, рухнул на заснеженные брёвна крыши. Самый могучий воин из всех, когда-либо виденных Ломпатри, от одного вида блестящей реликвии, упал как перезрелая слива. Белый Саван тут же занёс над его телом свой широкий меч, но не успел казнить нуониэля: рыцари кинулись на помощь своему другу. И пока Гвадемальд бился с варварийцем, а Ломпатри оттаскивал у них из-под ног очарованного товарища, радужный глаз откатился прямо к верёвочной лестнице, где его подобрал тхеоклемен.

Гвадемальду пришлось туго: Белый Саван в два счёта потеснил рыцаря, оставил ему рану на запястье и ударом ноги в грудь спустил с лестницы. Затем этот воин ловко прыгнул, сделал кувырок, и поднялся на ноги, держа в руках уже оба своих меча. Настало время разобраться с нуониэлем и Ломпатри. Рыцарь сидел на полу и держал на коленях друга. Он выставил вперёд меч, защищаясь от врага. Тут с лестницы послышались голоса: это воины Будимира поднимались на крышу. Белый Саван глянул на верёвочный мост. Тхеоклемен уже достиг утёса и теперь спускался по горной тропе. Почему-то Белый Саван колебался. Возможно, ему не хотелось сражаться с толпой людей. Здесь, на замкнутом пространстве, он вполне мог бы и умереть, ведь он хоть и мастер мечей, но всё же не бессмертный. Но с другой стороны, как только он побежит по навесному мосту, воины обрубят верёвки. Тогда навыки владения мечом ему уже не помогут. Белый Саван указал клинком на нуониэля, а потом демонстративно поднял оружие, показывая, что не собирается убивать. Ломпатри понял это и опустил свой меч. Саван тут же метнулся к мосту. В это время несколько солдат поднялись по лестнице на крышу. Один из них, оценив обстановку, тут же кинулся к мосту и стал рубить верёвки. Ломпатри не остановил солдата. Мост упал, когда варвариец только-только добежал до середины.

Белому Единорогу потребовалась помощь солдат, чтобы спустить нуониэля и раненого Гвадемальда с самого верха замка вниз. Здесь, у выхода на двор, вновь кипела битва. Только теперь люди оборонялись от чудищ, пытающихся прорваться внутрь. Гвадемальд, увидев это, пришёл в отчаяние. Нуониэль, снова начавший соображать, держался за голову и стонал.

— Обложили нас, Ло, — плюясь кровью, сказал Гвадемальд, тяжело опускаясь на пол, рядом с нуониэлем.

— Возможно, Дозорная ещё наша, — размышлял вслух Ломпатри, не поддаваясь отчаянию. — Заберём лучников и отступим к Полночным Вратам. Сожжём таможню и старые конюшни! Выиграем время.

— Глаз! — промычал Тимбер так, словно выпил все запасы вина провинции Айну. — Забери глаз!

— Да нам и отсюда не выйти! — что было мочи заорал вышедший из себя Ломпатри.

Тут нуониэль вскочил и схватил рыцаря за грудки. Похоже, что в его руках ещё осталась сила и не маленькая.

— Хватит ныть! — зарычал Тимбер прямо в лицо рыцарю. — Хватит бояться умереть!

— Кто боится? — вознегодовал Ломпатри. — Я не боюсь!

— Боишься! — вскрикнул Тимбер и сорвал голос. — Все воины боятся! Победа над врагом даёт вам иллюзию победы над смертью. И чем более велик воин, тем больше он боится смерти. Но смерть неизбежна!

— Что ты от меня хочешь? — заорал Ломпатри, сам схватил нуониэля за грудки и вдавил его в стену.

— Убей колдуна! — кряхтел Тимбер, пытаясь ослабить хватку рыцаря. — Забери глаз и отдай фею!

Ломпатри швырнул нуониэля на пол, снял с мёртвого воина шлем и надел на себя. Потом он поднял щит с мечом и приготовился пробиваться сквозь осаждающих замок тварей. Гвадемальд, кряхтя от боли, встал и поднял свой меч.

— Я с тобой! — сказал он Ломпатри.

— Нет! — остановил его Тимбер. — Мы закрываем Врата!

Рыцари переглянулись. То, что сказал нуониэль, показалось им странным, ведь сражение почти проиграно, сколько наших вне замка — неизвестно, а твари всё прут и прут. Но на расспросы времени не осталось, да и спрашивать уже было не у кого: нуониэль развернул вверх по лестнице на площадку над входом. Здесь уже стояли несколько человек и скидывали вниз на головы осаждавших камни, доски и бочки. Тимбер запрыгнул на зубчатую стену и замер, закрыв глаза. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание, а потом так же медленно выдохнул. Солдаты, которые наблюдали за ним, не понимали, что делает этот великий воин. Они перестали кидать вниз камни и уставились на величественную фигуру сказочного существа. Нуониэль повернулся к воинам. На его лице мелькнула едва-заметная улыбка и тут же исчезла, сменившись суровой гримасой. Затем он отвернулся от воинов и шагнул со стены. Воины ахнули и кинулись к краю, ведь до земли было аршинов шесть, а то и больше. Посмотрев вниз, они увидели среди роящихся волосатых чудищ и их окровавленных мечей одинокую фигуру сказочного существа, неистово разящую врагов. Каждое движение нуониэля оставляло за собой след из кровавой струи. Преимущество сказочного существа заключалось в скорости. Он наносил удары быстро, а острый клинок не застревал в теле врага, а проходил сквозь него, разрезая мясо, кости и сухожилья. Если толстые мечи солдат с треском и хрустом врезались в чудищ и застревали там, то меч нуониэля никогда не останавливался. Людям приходилось вытаскивать мечи из тел после каждого удара, а вот нуониэль, заканчивая разящий удар, тут же наносил следующий, потому что конец одного удара всегда плавно переходил в замах следующего. Также нуониэль почти никогда не защищался своим мечом, а старался либо отступить, либо увернуться; он берёг хорошо заточенное лезвие и не хотел, чтобы оно тупилось о грубые железяки чудовищ.

Ломпатри и Гвадемальд протиснулись к выходу из замка. От дверного проёма осталась лишь щель под самым потолком, а всё остальное пространство занимали тела погибших солдат, вымоченные в крови доски и груда изломанного оружия. На самом верху этой горы, там, где ещё осталась возможность протиснуться наружу, шло ожесточённое сражение. Несколько солдат разили копьями тех, кто роился с другой стороны. Враги же отвечали точными ударами копий по щитам оборонявшихся. Иногда они хватали за концы копий и пытались вырвать оружия из рук людей. Рыцари приготовились к атаке и чуть ли не кинулись штурмовать эту гору трупов, как вдруг в рядах врага произошло замешательство: атаки прекратились, а часть чудищ отошли от входа в замок. Сразу за этим изменением со двора послышались человеческие крики. Воины на замке, на Дозорной Башне, на сторожке над Полуденными Вратами и не весть где ещё скандировали: «Нуони-эль! Нуони-эль!» Момент нельзя было упускать.

Крепче затянув ремень шлема, Ломпатри поднял щит, повернул в руке меч, чтобы рукоять удобнее легла в ладонь, и, ровно дыша, побежал вперёд. Аккуратно поднимаясь по мёртвым телам, он приблизился к щели. Солдаты, что сидели тут же, поняли, что рыцари идут в атаку и стащили несколько тел вниз. Просвет увеличился и Ломпатри, завалившись на бок, полез наружу. Прикрываясь щитом, он повернулся на спину и съехал с кучи тел вниз. Сразу встав на ноги, он метнулся к стене замка: нападения сзади его не радовали. Поняв, что выбрался, рыцарь выглянул из-за кромки щита. Чудища толпой обступили нуониэля, но никак не могли с ним справиться. Лишь струи крови взметались вверх из центра этой рычащей, визжащей и орущей толпы. Иногда с Дозорной Башни прилетали стрелы, и два-три чудища падали в грязь. Из замка появился Гвадемальд. Он напал на толпу врагов и стал пробиваться к нуониэлю. Ломпатри тут же захотелось присоединиться к битве, но долг взывал к иному. Рыцарь кинулся через дорогу. Три твари выскочили перед ним. Одного он ударил щитом, другому отсёк ноги, а с третьим сошёлся в клинче. Рыцарь налёг на свой меч, чудовище потеряло равновесие и упало на спину. Острым концом щита Ломпатри пробил грудь твари и побежал дальше. С Дозорной Башни видно всё — как раз туда Белый Единорог и поспешил. Он взбежал на холм и оказался перед наспех выстроенными укреплениями из старых треснувших бочек, наваленных кучей. Вокруг лежали тела людей и сказочных существ.

— Господин рыцарь! — раздался голос из-за баррикад. Ломпатри увидел счастливое лицо паренька Ейко. В шлеме, который ему явно великоват, этот бывший жреческий слуга смотрел на Ломпатри всё с тем же блаженным восхищением, как и тогда в лесу под кронами берёз, когда они в первый раз говорили друг с другом.

Рыцарь махнул через бочки, споткнулся и чуть не упал, но бойцы помогли ему удержать равновесие. Ломпатри хватило одной секунды, дабы понять, что парням здесь пришлось туго. Среди этих ребят не нашлось ни одного приличного воина: башню защищали ополченцы и обычные часовые, не привыкшие к сражениям. Скорее всего, их атаковали те группы, что выпрыгивали из окон склада с северной стороны. Конечно же, лучникам на вершине башни удавалось перебить добрую половину ещё на подходе. Но этого оказалось недостаточно, чтобы уберечь этот периферийный отряд от потерь. Из тех воинов, что прибыли сюда в начале сражения, живых осталось только семь человек. Хорошее настроение сохранил лишь Ейко. Крестьянин Молнезар тоже пока не умер. Парнишка держался бодро и, похоже, остался за главного после смерти командира.

— Я наверх к ребятам, — сказал Ломпатри, переводя дыхание. — Проверю, как они там, и сразу вернусь.

Слова о том, что рыцарь сейчас вернётся, вселили в бойцов немного надежды. Они прильнули к своим укреплениям и стали ждать, а Ломпатри метнулся наверх по лестнице и вскоре оказался на площадке, где десять молодцов без перерыва поливали всех врагов, которых успевали взять на прицел.

— Рад видеть вас, господин! Вы – подмога? — спросил у Ломпатри командир лучников. — Стрелы кончаются, парням внизу совсем туго!

— Держись воин, — отвечал ему Ломпатри, — вот-вот пойдём вперёд!

Тут к ним подбежал обеспокоенный Лорни.

— У меня всё! — доложил он командиру. Тот подал ему полупустой колчан стрел.

— Последний! — сказал командир.

— Скиталец, где Великий Господин? — спросил у него Ломпатри.

— Это вам лучше у Чиджея узнать, — сказал Лорни, схватил зелёный штандарт и стал размахивать им. По небу мелькнула тень, а через мгновение за Ломпатри приземлился фей, держа в руке окровавленное копьё.

— Колдун ушёл! — обратился к нему рыцарь.

— Видел двух, бегущих к чёрной башне на утёсе, — ответил Чиджей, кашляя и задыхаясь; видимо, он убил уже не один десяток тварей и растратил все свои силы.

— Снова идут! — закричал вдруг командир, показывая в сторону склада. Там из высокого окна один за другим выпрыгивали чудовища.

— Подкинешь? — спросил у Чиджея Ломпатри. Тот кивнул, расправил крылья и взмыл вверх. Рыцарь подбежал к краю стены и приготовился к прыжку. Фей пикировал прямо на Ломпатри, схватил его под руки и унёс вдаль.

— Стрелы кончились! Приготовиться к рукопашной! — закричал кто-то.

— Рыцарь ушёл! Надо отступать! — испуганно воскликнул командир.

Лучники гурьбой спустились вниз, где семь воинов смотрели сквозь щели укреплений на три десятка тварей, несущихся прямо на них.

— Где Единорог? — спросил кто-то лучников.

— Утёк! Отступаем! — закричал ему в ответ командир и кинулся карабкаться по баррикадам. Лорни тоже запрыгнул на бочки, но спускаться не стал.

— Стоять! — заорал Лорни так, как никогда до этого. — Идём на врага!

Он наложил на тетиву последнюю стрелу и выбрал цель. Перед тем, как сделать выстрел, скитальцу вдруг показалось, что за его плечом стоит кто-то очень знакомый, похожий на старого друга Йоки. А вдруг это тот, кто некогда был Йоки, а теперь является кем-то ещё? Внезапно сердце закипело яростью, и он дёрнул за тетиву резче обычного. Стрела полетела вперёд, а снег, лежавший на земле среди луж крови и грязи, взмыл в воздух и вихрем полетел следом. Последняя стрела вонзилась в тело чудовища, прошла насквозь и попала в лапу той твари, что бежала следом. Первое чудище упало, а вместе с ним, почему-то упало ещё штук пять бегущих рядом. Лорни вынул из сапога старый отцовский нож.

— Вперёд! — скомандовал он и спрыгнул с баррикад. Скиталец побежал навстречу врагам, а Ейко и Молнезар бросились за ним. Остальные тоже закричали и поспешили за своими товарищами на смертный бой.

Светало. Гранёная Луна давно скрылась за горными утёсами, а небо на востоке вновь подёрнула красная дымка холодного солнца. Обычно солдатам, участвующим в битве, кажется, что время течёт медленно. Они думают, что сражаются уже несколько часов, играя со смертью в пятнашки, а на деле проходит всего десять минут. Всё оттого, что в бою за считанные мгновения может произойти невероятное количество событий. Поэтому, даже после короткого сражения, у выживших уходят часы на то, чтобы рассказать о том, что с ними произошло. В этом же сражении время пролетело незаметно. Начавшаяся поздней ночью сеча завершалась уже под утро. Покинув замок, нуониэль пробился к складу. Здесь люди всё ещё держали оборону, хотя силы их уже иссякли. Гвадемальд, следовавший за нуониэлем, не верил своим глазам: это сказочное существо не давало врагам ни единого шанса. В какой-то момент воеводе показалось, что сражение действительно возможно выиграть. А когда он заметил, что плотницкий отряд со своими обозами, остановившийся между горящих казарм и разрушенной лесопилки, отбил все атаки, к Гвадемальду вернулась надежда.

В этот миг нуониэль убил последнюю тварь из тех, что нападали на обороняющихся у входа на склад. Новые чудовища всё ещё прыгали из окон, но до входа им было пока далеко.

— Эти окна! — крикнул Гвадемальду нуониэль и указал на ряд высоких проёмов, заколоченных досками. — Свет нового дня пройдёт сквозь них и запечатает врата!

Гвадемальд ничего не успел ответить. Нуониэль поднял с земли копьё, крикнул что-то на своём странном языке и побежал на склад. Там он ловко перескочил через ряд щитов прямо на головы чудищ. Первые два удара свалили с ног тех тварей, которые сами приготовились прыгать на другую сторону. Третьего врага он обезвредил не совсем так, как убивал остальных: нуониэль вонзил ему в голову меч, а потом схватил двумя руками копьё и стал наступать на следующих. Мёртвое чудище опустилось на колени, но не упало. А Тимбер Линггер тем временем нанёс три удара по следующей партии врагов, повалив их на горы трупов, с которых они скатились вниз, сбивая с ног очередных чудовищ, разъярённых до полного неистовства тем, что среди людей появился великий воин.

— Нуони-эль! Нуони-эль! — кричали копейщики и мечники, переставляя щиты на пол-аршина вперёд. До этого момента они только отступали, а теперь настало время расплаты.

Тимбер Линггер метнул копьё в сторону врат и прыгнул за своим мечом. Он вырвал его из бездыханного тела и снова кинулся в бой. Солдаты продолжали напирать сзади, не опуская щиты. Те твари, что пытались обойти нуониэля сзади, сразу же напарывались на копья. И всё же, некоторым солдатам, да и самому Гвадемальду казалось, что сказочное существо справиться и без поддержки — столь рьяно он крошил неприятеля. Лишь брызги крови разлетались во все стороны, и куски тел шлёпались на окровавленный пол. Казалось, нет нуониэлю преграды, ведь ни одно из чудищ не мог задержать Тимбера дольше, чем на несколько секунд. Когда они кидались на него по двое или по трое, великий воин вскрикивал яростным боевым кличем и разил их ещё быстрее, изящно увёртываясь от ударов и убивая, то держа меч в правой руке, то в левой. Так продолжалось до бесконечности долго и вот, наконец, нуониэль сдержал поток тварей, валящий из тьмы Третьих Врат. Новые ряды, появляющиеся на пороге, притормозили. Чудища, видя, что нуониэля невозможно одолеть, стали упираться ногами, но сзади на них напирали те, кто не видел кровавой резни. В итоге чудовища скользили по окровавленному полу и волей-неволей попадали под острый меч. Всё же, поток замер. Нуониэль стоял перед дверью с опущенным мечом и смотрел вниз. С ног до головы он покрылся блестящим слоем чернеющей крови. Одежда его превратилась в бесформенные лохмотья, прилипшие к телу, а веточки на голове, почти все обломились и выпали. Нет, если бы люди не видели нуониэля до сражения, сейчас они бы точно приняли его за упыря, такого же мерзкого, как те, что лезли из Третьих Врат.

Твари рычали и размахивали своими кривыми мечами, но вперёд не шли: вид нуониэля, и его белые глаза, сияющие из-под сочащихся кровью бровей, наводили ужас. Внезапно через головы первых рядов перепрыгнули две твари и напали на стража. Одному нуониэль вмиг отсёк голову с плечом и рукой, что держала меч. Второй успел прикрыться клинком, но удар нуониэля оказался столь мощным, что перерубил кривое оружие, словно початок кукурузы, и снёс чудовищу полголовы. После этих двух ударов, твари стихли. Нуониэль обернулся к Гвадемальду, добивающему копьём одного из тех, кто обошёл Тимбера, прижимаясь к стене.

— Закрывай, — сказал тихо нуониэль.

Гвадемальд стоял не так близко, но ясно разобрал это слово. Он метнулся на двор к плотницкому отряду. Нуониэль снова повернулся к воротам. Рыцарь Вандегриф поймал взгляд сказочного существа и его неизменную улыбку, столь редкую, но столь приятную. Черноволосый рыцарь уже знал, что после появления такой вот улыбки, происходит что-то необычное. Поняв, что задумало это несносное полено, Вандегриф заорал и кинулся к нему. Но нуониэль уже летел во мрак рокового портала.

Когда рыцарь подбежал к тому месту, где нуониэль рубил обезумевших от страха чудищ, ему в лицо ударила тёплая струя крови. Вандегриф отступил, снял толстую рукавицу и вытер глаза. Он увидел, что солдаты уже навалились на створки врат. Огромные железные рамы заскрипели и стали двигаться. Части тел, кривые мечи и сгустки внутренностей собирались в кучи, оставляя на полу за створками лишь ровные кровавые дуги, на которые тут же наступали сапоги солдат.

— Нет! — завопил Вандегриф, понимая, что нуониэль вот-вот останется с той стороны портала вместе с массой чудищ, которых хоть и заробели, но всё же пылали бешенством и жаждой крови. Он метнулся на выручку сказочному существу, ступил за порог и попытался схватить Тимбера. Нуониэль, не переставая рубить чудовищ, повернулся к рыцарю и сильно толкнул его в грудь. Рыцарь упал на спину, а над ним тут же пронеслись около десятка тварей. Они вбежали в колонный зал и кинулись на солдат. Вандегриф поднялся и ринулся бить прорвавшихся. И как только он пронзил последнего, тут же направился на спасение нуониэля. Но тёмная полоска между двух закрывающихся створок великих ворот становилась всё уже. Когда рыцарь, спотыкаясь о трупы, скользя по нечистотам, падая и вновь подымаясь, достиг прохода, створки сошлись. Третьи Врата были затворены.

Появился плотницкий отряд. Солдаты начали разгребать горы тел, чтобы протащить к вратам новые цепи. Однако Вандегриф не унимался.

— Откройте! — орал он, стоя на коленях и барабаня по чёрным пластинам. — Он ещё там!

Вандегриф бил и бил по вратам своими израненными руками. Потом он припал ухом к холодным, измазанным в крови пластинам агата, и стал слушать. Но ни ударов мечей, ни рычания чудищ не доносилось из-за Третьих Врат. Лишь пронизывающий холодный вой ветра струился из щелей древнего портала. Врата будто бы отрезали мир подземный от мира этого, и теперь никто и ничто, кроме ветра, не могло пройти ни туда, ни обратно. Вандегриф в отчаянии упал перед вратами на колени и завыл.

— Бросьте, господин! — окликнул Вандегрифа рыцарь Марнло, стоявший еле дыша у одной из высоких колонн. — Он нелюдь, там ему и место.

Рассвирепевший Вандегриф вскочил и бросился на Марнло с твёрдым намерением задушить эту гадину. Благо тут же подоспел рыцарь Карий Вакский. Он обнял Вандегрифа и повалил на окровавленный пол.

— Пусти! — орал Вандегриф, пытаясь вырваться.

— Не надо, господин! — уговаривал его Карий.

Сам Марнло в это время стоял с поднятым мечом. Взгляд у него горел ненавистью. К нему подбежал рыцарь Овиан и схватил за руку, держащую меч.

— Господин, не стоит! Вы выше этого! — сказал Овиан.

Через минуту все успокоились. Карий отпустил Вандегрифа и помог ему подняться.

— Нелюдь! — хмурясь, повторил это мерзкое слово черноволосый рыцарь. — Этот нелюдь спас ваши никчёмные жизни!

— Спас жизни не он! — громогласно произнёс Марнло. — И уж простите, господин Вандегриф, не мы с вами. Спасению мы обязаны господину Ломпатри. Все эти твари чуть не одолели нас, хотя шли в бой гурьбой, как дикари! А что бы случилось, попади они под командование такого великого воеводы как Ломпатри? Нам бы тогда и армия ваших нуониэлей не помогла!

Вандегриф хотел ответить, но рыцарь Карий обнял его и повёл прочь из колонного зала, сказав на ухо всё, что он думает о рыцаре Марнло. Солдаты тем временем продели могучие цепи в кольца на стенах и принялись заковывать Врата. Воевода Гвадемальд приказал людям выбить доски из окон, выходящих на юго-восток. И как только эти доски упали, в помещении тут же стало светло. По Третьим Вратам прошла ощутимая дрожь. Затем всё стихло. Тот гул ветра, который постоянно сочился из щелей в древнем портале, смолк. Тьма исчезла, и наступило утро.

Карий и Вандегриф с трудом добрались до выхода: горы убитых солдат и разрубленных тварей преграждали им путь. Снаружи дела обстояли не лучше. Всё же воздух здесь не вонял потом, кровью, подземельем и шерстью. Тут властвовал запах пожарищ — горели почти все деревянные строения. Солдаты, занимающиеся телами, клали ровными рядами бездыханных людей, а тварей сразу же кидали в эти огромные костры. Настало время тяжёлой работы, не менее противной, чем сама битва.

— Господин Вандегриф! — окликнул вышедших на двор Воська. Он и Закич подбежали к рыцарю со стороны южных врат.

— Где он? — спросил Закич.

— Кто?

— Рыцарь! — уточнил Воська.

— И рыцарь, и Тим! Где все? — тараторил коневод.

— Тима нет, — хмуро ответил рыцарь. — Он остался за Вратами. Я попытался его остановить, но он мне не дал.

— Вот ведь упрямое полено! — взбесился Закич. — Что он возомнил о себе? Лучше бы к нему не возвращалась его никчёмная память!

Воська захныкал. Закич сначала выругался на старого слугу, но потом обнял его.

Лорни они обнаружили недалеко от Дозорной Башни. Он сидел на земле весь в крови, а перед ним лежал мёртвый Ейко. На теле бывшего слуги жрецов курлыкали три голубя. Скиталец так переживал смерть парнишки, что даже не заметил появления друзей.

— Не уследил, — убивался Лорни. — Ринулся в бой, а они все за мной. Не хотел умирать один, но, если честно, не думал, что все побегут.

Появился Молнезар. Он нёс на себе Чиджея, раненого, с перебитыми крыльями, истекающего кровью.

— Ты ещё на себя возьми вину за всех погибших, — рявкнул крестьянин.

— И то верно! — вздохнул Лорни. — А что фей?

— Ещё полетаем! — отозвался Чиджей довольно бодрым голосом.

К компании подскакал Гвадемальд. Он сидел на вьючном коне, и держал под уздцы статного Грифу.

— Ваш конь — вожак! — сказал рыцарь, передавая поводья Вандегрифу. — Побежал в укромное место, когда началась вся эта заваруха. А остальные животные последовали за ним. А что же господин Ломпатри? Кто последним его видел?

— Я отнёс его к той одинокой башне среди плакун-травы на утёсе, — сказал Чиджей. — Он преследовал тхеоклемена. Потом я направился помогать лучникам.

Весть о преследовании обеспокоила Закича. По его сердцу пробежал холодок.

— Где? — спросил коневод и, увидев,звышались ей и тварей возвышались ых людей и тварей оказалось све, ия ветра к. ?ратам новые цепи.сомкнулись початок кукурузы, куда указал Молнезар, побежал искать своего господина. Воська и рыцари кинулись вдогонку. Вандегриф вскочил на своего верного коня, и вместе с Гвадемальдом они первыми выехали на Треугольное Плато. Закич и рыцарь Карий догнали их, когда те уже стояли перед входом в Чёрную Тень. Воська, изо всех сил спешил за остальными, но безнадёжно отстал. Зато ему удалось найти то, что впопыхах пропустили остальные. Старый слуга заметил на краю тропинки в кустах плакун-травы блеск рыцарского медальона. Он поднял знакомое и почти родное украшение и поспешил дальше.

Рыцари спешились у входа в Чёрную Тень. Гвадемальд обнажил меч. Закич пробился вперёд и кинулся к двери.

— Стой! Там могут быть… — попытался остановить его Вандегриф, но тщетно. Коневод распахнул двери и вбежал на первый этаж башни. Здесь, в свете факелов возвышался постамент с троном. На троне сидел Ломпатри. Голова рыцарь поникла. В правой руке он держал сияющий глаз феи, а в левой — свой благородный меч. У ног рыцаря, на залитом кровью полу лежал расколотый щит. Нарисованный белый единорог остался на одной половине, а его витый рог на другой. Тут же был сломанный посох Великого Господина. В углу залы, запутавшись в свои одеяния, валялся мёртвый Белый Саван.

Закич подбежал к Ломпатри и коснулся его плеча. Рыцарь сидел неподвижно. Закич чуть не вскрикнул, но вовремя прикрыл рот ладонью. Он коснулся белого шрама, рассекавшего густую правую бровь Ломпатри. Даже загрубевшими под коркой запёкшейся крови пальцами Закич почувствовал, сколь холоден этот шрам. И сколь холоден сам благородный рыцарь Ломпатри, владыка провинции Айну.

Рыцари, стоявшие у дверей, опустились на колено и склонили головы, а старый Воська, смахнул слезу, приблизился к своему господину и, обняв первый раз в жизни, застегнул ему на шее золотой медальон.

окончание следует...

«Эпилог»

Через неделю в форте с новым благозвучным названием «Рассвет» во всю шло строительство. Тела людей предали земле, а трупы гнусных созданий сожгли на кострах. Теперь строили новые казармы и таможню, ведь, как снег на голову явился вдруг с севера караван: из далёких краёв привезли тюлений жир.

Тело Ломпатри забальзамировали и отправили в Атарию. Траурный поезд возглавил рыцарь Вандегриф. Он смотрел на длинные чёрные флаги и вспоминал рассказ Ломпатри о том, как хоронили Илиану — молодую жену Белого Единорога. «Наверное, они теперь вместе», — думал Вандегриф, и на душе у него становилось легче.

Провинция Айну и Бирюзовое всхолмье остались у рода Сельвадо, перейдя к сыну племянницы Ломпатри. Молодой наследник оказался достойным человеком и в честь своего почившего родственника даже воздвиг памятник.

Вскоре весть о подвиге атарийца разлетелась по всему Троецарствию. Король Девандин высоко оценил вклад Ломпатри в защиту Вирфалии и тоже поставил памятник герою прямо перед своим дворцом. Когда об этом узнал король Хорад, он приказал создать монумент в два раза больше и поставить его на самом высоком холме Атарии. Однако король соседней Варалусии, не имевший, впрочем, никакого отношения к произошедшим событиям, так проникся всей этой историей, когда услышал её, что издал указ об установке монументов в честь рыцаря Ломпатри в каждой провинции. Рыцари стали забывать свои фамильные боевые кличи, предпочитая теперь выкрикивать «За Троецарствие!», когда кидались друг на друга, затевая очередную междоусобицу. Но, по правде сказать, междоусобных войн в Троецарствии с тех пор стало гораздо меньше.

Когда рыцарь Вандегриф выполнил свой долг и доставил тело друга в родные края, дела у него пошли в гору. Репутация черноволосого рыцаря росла так же быстро, как росло и его состояние. Вскоре он стал одним из самых богатых и уважаемых рыцарей Троецарствия. Вместе с тем, Вандегриф год от года тяготел к простоте, и в старости прослыл за чудилу, имеющего несметные богатства, но разъезжающего по своим владениям в драном плаще. Когда же сын Вандегрифа достиг шестнадцатилетия, черноволосый рыцарь и вовсе передал всё накопленное наследнику и ушёл в отшельники.

Воська продолжил служить роду Сельвадо, но вскорости умер. Наследник Ломпатри распорядился похоронить старого слугу рядом со своим господином. Так, на холме, возле высокого памятника рыцарю, появился небольшой холмик с воткнутыми в него двумя палочками, перевязанными ещё одной по середине. Со временем эти палочки в виде буквы «н» сгнили, а холмик сравнялся с землёй.

Молнезар и Всенежа вернулись в Степки, и через девять месяцев у них родился малыш. Молнезар переживал, что ребёнок окажется белобрысым, как варвариец с далёких островов, но весёлый парнишка вышел чёрноволосым и чернобровым как папа.

Жреца Наимира арестовали и заточили в подземелье в стольном граде Идрэне. Каста жрецов ослабла, а гильдия магов, сплочённая смертью Байсена укрепила свои позиции. Её члены вновь стали почитаемыми людьми.

Добравшись до Атарии, Закич перестал бродяжничать и вернулся к жене. Несчастная женщина, не видевшая мужа много лет, чуть не умерла от разрыва сердца, когда суженый предстал перед её очами. Потом, конечно, она устроила ему самый большой нагоняй в истории мироздания, но в итоге простила. Дела у Закича с тех пор пошли на лад. Он занялся колбасой с таким рвением, что позабыл про свои мытарства и сомнения относительно предназначения судьбы. В итоге он придумал новый сорт колбасы и назвал его «рыцарский». Эта колбаса пришлась по вкусу и магам, и жрецам, и даже королю Хораду. Любой другой после такого успеха лёг бы на печь и плевал в потолок до конца дней. Но Закич не остановился на достигнутом. Вскоре он изобрёл удобную вилку с тремя зубцами вместо двух, которую вмиг стали использовать чуть ли не в каждом доме Троецарствия. А в преклонном возрасте ещё и написал трактат «О пользе колбасы и пятиразового питания». И хоть ему довелось побывать коневодом, травником и лекарем, в историю он вошёл как самый великий колбасник.

Рыцарь Гвадемальд торжественно передал радужный глаз фею через неделю после битвы. Чиджей, с перевязанными крыльями принял дар от рыцаря и ушёл вместе с Лорни к Сколу. Не все рыцари и воины Гвадемальда поняли, почему их командир отпустил сказочное существо, да ещё и с этим прекрасным сияющим камнем. Рыцарь Марнло даже рассказал всё королю, в надежде на то, что самодержец разгневается на Гвадемальда и похвалит доносчика за бдительность. Но король Девандин, на удивление Марнло лишь пожал плечами и сказал: «Что мы тут в городе знаем о том, как надо поступать в горах?» Так что рыцарь Гвадемальд остался на своём посту. Вскоре он разделался с бандитами и наладил торговлю с землями на севере. Тревоги остались позади, и грустить больше стало не о чём: сиди себе в замке и грейся у камина. Но Гвадемальд каждую осень переезжал из замка в сторожку в яблочном саду форта. Он прогонял садовника и сам каждый день сгребал опадающие листья. В этот период рыцарь Гвадемальд превращался в хмурого и задумчивого человека. Он жил в сторожке до самых холодов или до тех пор, пока с яблонь не слетит последний лист.

О судьбе фея почти ничего неизвестно. Кто-то говорил, что Чиджей улетел со Скола на восток в далёкие Драконьи Земли, где некогда жили другие феи. Иные хвастались тем, что видели Чиджея кружащим в небесах над дербенскими лугами. Сам Лорни, вернувшийся жить в Степки, никогда не говорил о крылатом друге, но часто отлучался из деревни и пропадал невесть где неделями. Обычно это случалось тогда, когда появлялись солдаты и пытались выведать что-нибудь о Сколе и о сокровищах.

Кстати, сокровища так и не перестали будоражить умы людей. Отчаянные искатели приключений то и дело отправлялись к Дербенскому Сколу, и гибли, срываясь с его отвесных склонов. Кого-то заваливало в шахтах, вырытых кое-как, а других съедали волки, рыскающие на пригорьи и по сей день.

Каждый из тех, кто стал свидетелем описанных событий, до конца своих дней размышлял о Тимбере Линггере. Для Троецарствия, его подвиг померк в лучах деяния Ломпатри, который не предал своей чести в угоду безграничной власти тёмных сил. Но для некоторых нуониэль навсегда остался таким же героем, как атарийский рыцарь. Их разум говорил, что Тимбер умер, ведь там, в подземелье нет ни света, ни еды, а только бесконечное множество чудовищ. Но душа каждый раз противилась доводам разума. Тела нуониэля никто не видел, а силы у этого сказочного существа хватило бы на всех подземных тварей. Да ещё и осталось бы, чтобы прогрызть самый толстый пласт горного камня и выбраться на поверхность! Единственным, кто точно знал, что произошло с Тимбером Линггером, был тот, кто некогда носил имя Йоки. Это белое и полупрозрачное создание ни на миг не сомневалось в том, что история бродячего нуониэля ещё незакончена. И если бы у нас появилась возможность справиться у него о Тимбере, он сказал бы: «Умер? Нет! Это сказочное существо и его необычный меч просто так не сгинут. О них мы ещё услышим. Я в это верю».

КОНЕЦ

Информацию о следующих книгах ищите в группе Вконтакте «Тропы Нуониэлей» (vk.com/nuoniel).