Нулевой протокол. Право на выбор

Глава 1. Раньше меня

Утром я поставил рядом с завтраком копию собственной подписи.

Мира молча переставила её подальше от каши.

— Если уронишь в миску, вторую порцию не дам.

— Я её не ем.

— Так и кашу пока тоже.

На листе серела печать «Транзит-Контура». Бумага была здешняя, плотная, с короткими волокнами по краю. Подпись — моя. Кель вчера объяснил, что архивная стойка переносит изображение на подготовленный лист, и даже показал, где рисунок потерял тонкую линию. Ошибки копирования меня сейчас волновали меньше, чем возможность копирования вообще.

Этот акт остался на Земле.

Я помнил металлическую дверцу под листом, холодный воздух в цехе и Павла, стоявшего в двух шагах. Здесь, в Керне, о том дне знали только с моих слов. До вчерашнего вечера.

Егор сидел напротив, в расстёгнутой рубахе. Плечи у него по-прежнему занимали большую часть спинки, но под глазами залегли тени. Он придерживал бок, когда тянулся к хлебу. Я подвинул корзинку ближе.

— К Келю? — спросил он.

— Сразу после завтрака.

— Мой футляр пока оставь. Сначала со своим разберись.

Я кивнул. Недавно обещал проверить его старый ключ предполагаемой дороги домой. Егор не отменял обещание. Просто давал мне начать с другого конца.

Возле лестницы звякнула пряжка. Рина спускалась боком, пропуская встречного мальчишку с охапкой тряпья. Светлые волосы она собрала выше обычного; старый шрам на левой щеке стал заметнее. Через здоровое плечо висел тубус из свёрнутой кожи. Больную руку удерживала опора.

Она села рядом, взяла мою ложку и попробовала кашу.

— Остыла. Значит, давно сидишь.

— Ты тоже могла бы спросить, что я выяснил.

— Ты бы уже рассказал.

Мира принесла ей миску.

Я перевернул лист изображением вниз и наконец начал есть.

* * *

Кель обещал ждать у себя, когда откроют верхний проход. До этого оставалось время, и я остановился у собственного стола под окном.

Ночью доски немного отсырели. На них лежали шовник, кольцо с каплями и разобранный домовой светильник. Вчера я успел проверить его перед походом в архив. Сегодня требовалось вернуть кожух и показать хозяину, как вынимать нижнюю вставку.

Рина устроилась на ящике, развернула карту.

— После Келя мне к заказчику, — сказала она. — Он хочет отметить нижние выходы цветом.

— Хорошая мысль.

— Для каждого дома своим.

Я поднял глаза.

— А когда выйдешь из одного дома в другой?

— Вот и я спросила. Он сказал, для этого можно сделать вторую карту.

На коже лежала сетка знакомых улиц. Рина уже обозначила лестницы, тупики и проход, который на старой схеме упирался в стену. Рядом стоял её маленький знак — короткая черта с двумя расходящимися ветками.

— Если застрянем, встретимся потом у Келя, — сказал я.

— Я и собиралась. До полудня побуду с вами. Потом у меня работа.

Она провела ногтем вдоль края карты, проверяя, высохла ли краска.

Я вызвал Сборку, совместил знакомые пазы и закрыл кожух светильника. Вчера я провозился с этим креплением четверть часа; сегодня вставка встала с первого раза.

— Работает? — спросила Рина.

Я прикоснулся к пусковой полоске.

По доскам поползло мягкое золотистое пятно. Рина подняла голову. У окна ещё висела утренняя серость, и светильник казался маленьким куском позднего летнего дня.

На внутренней стороне кожуха обнаружилось кольцо отверстий. Я повернул заслонку. Золотое пятно разбилось на десятки точек. Они поползли по столу, по Рининой карте, по её здоровой ладони.

— Для чего это?

— Чтобы красиво, — сказала она.

Я повернул ещё немного. На стене распустился световой цветок.

Рина улыбнулась. Золотые точки лежали у неё на щеке, пересекали старый шрам. Я потянулся к заслонке, но она придержала мою кисть.

— Оставь.

Я оставил. Рина потянула меня за ворот, и я наклонился к ней. Поцеловала сама — спокойно, без спешки. Золотые точки качнулись на стене.

— Вот для чего, — сказала она.

Я сел рядом на край ящика. Карта шуршала у нас под локтями; пришлось подвинуться, чтобы не смять. Хотелось просидеть здесь до вечера, слушая, как наверху Мира спорит с Егором из-за очередной запрещённой работы.

На лестнице загремело ведро. Мы отстранились.

Рина разгладила мой воротник.

— Вечером найди для меня время. Без выписок.

— Найду.

Я ещё несколько секунд смотрел на световой цветок. Потом вернул ровный свет, убрал светильник в ящик для готовых вещей и положил рядом записку хозяину. За дополнительный поворот заслонки платы не требовалось.

Кольцо Келя осталось на столе. Я продел в него нитку и завязал узел: напоминание вернуть вовремя. Изучить его толком я ещё не успел.

Перед выходом я проверил резерв вмешательства. Одна заполненная ячейка. Под знаком Разрыва появилась тонкая боковая черта, которой раньше не было.

Я задержал на ней внимание.

«Освоено: размыкание действующей связи под нагрузкой. Доступна боевая специализация: Нулевой удар I».

Ниже раскрылось пояснение. Три секунды на один удар рукой или удерживаемым оружием. Первое попадание завершает окно; промах — только когда истекут три секунды. При контакте он разрывает один слой системной защиты в точке попадания, даже исправный. Только защитный слой: на прочие целые связи это не распространялось. Кожа, кость и обычная сталь остаются на месте. Силы к удару способность не добавляет.

Расход — весь общий резерв. После выбора боевого окна Разрыв и Перенаправление будут недоступны, даже если я промахнусь.

Обычный Разрыв требовал повреждённой связи; этим способом целую защиту раньше не взять. Новое окно давало такую возможность только в момент удара.

Между мной и человеком за светящимся щитом больше не обязательно стоял сам щит. Но расстояние предстояло пройти ногами. И получить по голове по дороге тоже мог я.

— Что там? — спросила Рина.

Я объяснил. Она выслушала до конца.

— На ногах тебя Егор с Дорном уже поставили, — сказала Рина. — Теперь придётся учиться подходить на удар. Щит тебя к себе не пригласит.

— Роэн тоже не приглашал.

— Тогда были тиски. Лучше уметь и без них.

Я посмотрел на собственный кулак. Дистанции вытянутой руки вдруг оказалось слишком мало.

— Попрошу Дорна, когда Тея разрешит.

Я выбрал специализацию. Название закрепилось под Разрывом; ячейка осталась полной. Выбор ещё не был применением.

Рина протянула здоровую ладонь.

— И если решишь проверять — предупреди. Я должна знать, на что могу рассчитывать рядом с тобой.

Я вложил в её ладонь свою.

— Договорились.

* * *

В комнате Келя было открыто окно. С улицы доносился скрип подъёмника, перемежавшийся руганью грузчиков. На подоконнике остывал чай.

Кель сидел над четырьмя длинными листами. Увидев нас, показал на свободный край стола.

— Положи вчерашнюю копию сюда. Номер сверху не закрывай.

Я вынул бумагу.

— Что нашёл?

— Сначала проверим, что сравниваем одно и то же.

Я сел, оставив место для Рины.

Листы оказались заверенными выписками по внешним отправлениям. Лерия получила их для дела о накопителе; Кель заранее запросил именно те строки, на которые ссылалась моя запись. Чужие имена закрыли узкими полосами бумаги.

На моей копии было два номера. Я вчера переписал оба, но принял их за части одного длинного обозначения.

Кель положил между ними костяную линейку.

— Этот относится к направлению. Здесь он повторяется на каждом листе. Этот — к отдельному приёму. Он ведёт к твоей пластине.

— А к квитанциям накопителя?

— Направление совпало. Но это отдельная запись приёма. Считать твой акт частью отправления с правами Феса пока нельзя.

Я выдохнул. Рина наклонилась над столом, придерживая тубус коленями.

— Значит, покупатель другой? — спросила она.

— Пока нельзя сказать. Две телеги через одни ворота могут принадлежать разным людям. Могут одному.

Кель отодвинул верхнюю выписку.

Под ней лежал лист короче остальных. Слева — входящий номер. Справа — дата и отметка о выдаче на руки.

— Вот местный приём копии, — сказал он. — Не твоего тела. Изображения документа.

Я прочитал дату. Вторая цифра вышла у меня не сразу: здешние знаки всё ещё приходилось переводить в голове.

Кель молчал.

Я вынул листок, на котором вчера записал дату своего появления.

Сравнил.

Потом ещё раз.

— Три дня, — сказал я.

— Да.

— Его получили за три дня до меня?

— По городским датам. Две разные стойки, две записи. Сегодня утром хранительница подтвердила дату на твоей пластине.

Я сел глубже, пока спинка не упёрлась между лопатками.

До сих пор в голове держалась одна удобная последовательность. Авария. Перенос. Кто-то собрал сведения, узнал моё прошлое и получил акт. Теперь бумага оказалась здесь раньше человека.

Это ещё не означало, что на Земле за мной наблюдали. Я не знал, как между мирами идёт время. Но версия о том, что кто-то просто снял копию после моего прибытия, больше не годилась.

— Кто принял?

Кель подвинул лист.

За городской стойкой документ получил служащий перевозного двора. Ниже стояла отметка доставки и женское имя.

Варда.

— Она видела получателя?

— Должна была. Передача на руки, не в ящик. Я послал к ней человека. Нашёлся двор, нашлась и она. До полудня работает на разборе тары.

Я поднялся слишком резко. Плечо отозвалось тянущей болью.

— Копию дадут?

— Только относящуюся к тебе строку. И ещё одно, Максим.

Он прижал лист двумя пальцами.

— Мы пока не знаем, что человек на дворе называл твоим актом. То же изображение или пакет, к которому его приложили. Не подсказывай ей ответ.

Я снова посмотрел на дату.

— Сначала пусть расскажет сама.

— Да.

* * *

Перевозной двор находился за рядами сушёной рыбы, там, где улица резко уходила вниз. Мы добрались до него втроём. Кель запер выписки у себя и взял только разрешённые копии.

У входа висели пустые рамы. Две квадратные, одна круглая, одна похожая на распахнутый веер. Между рёбер веера подрагивала тонкая белёсая плёнка. Мальчишка совал в неё щепку; та застревала на полпути и медленно выползала обратно. Возле рамы стояла женщина с прутом.

— Ещё раз — сам вынимать будешь.

Мальчишка спрятал щепку. За рамами мужчина в коротком сером плаще стряхнул с рукава капли и отвернулся к воротам. Я посторонился, пропуская грузчика.

Я задержался у веера.

— Это проход?

Кель посмотрел, куда я показываю.

— Сушильная рама. Вытягивает влагу из прокладок. Не трогай плёнку голой рукой.

За ней на верёвках действительно висели мокрые полосы ткани. Я прошёл дальше, чувствуя себя человеком, который на выставке космических кораблей восхитился полотенцесушителем.

Рина заметила мой взгляд, но ничего не сказала. Только слегка толкнула меня локтем.

Варда разбирала плоские деревянные ящики под навесом. Примерно моего возраста, короткая, крепкая, в кожаном фартуке поверх полосатой рубахи. У правого виска белела широкая прядь; остальные волосы были чёрными и остриженными пониже ушей. На среднем пальце сидело медное кольцо с тупой наружной гранью. Она прижимала его к скобе, разгибала крепление и вытаскивала из ящика угловую прокладку.

При виде Келя женщина сразу положила кольцо на стол.

— Уже отвечала вашим.

— Сегодня о другом, — сказал он.

— Каждый раз о другом. Сперва кто ходил. Потом что нёс. Потом почему не догадалась, что несёт.

Она сдёрнула с плеча ремень, оставивший на рубахе тёмную полосу.

— Имя своё я сказала. Книгу дала переписать. Что ещё?

Кель начал было объяснять, но я попросил его подождать.

— Я ищу свой документ. Возможно, вы его доставляли.

Она перевела взгляд на мою руку, на сумку, на лицо.

— Куда?

— Пока не знаю. У меня есть номер.

— У всех теперь есть номер.

Из глубины двора крикнули:

— Варда! За пустые углы не заплатят!

Она повела щекой, будто проглотила кислое.

Рина оглянулась на груду ящиков, потом на маленькую дощечку у входа под навес. Там углём были отмечены выполненные связки.

— Сколько пустой тары осталось убрать?

— Три связки. И углы сложить.

— Я сложу углы. Кель, поможешь с тарой?

Я открыл рот.

Рина посмотрела на моё плечо.

— Ты поговоришь.

Рина села на край помоста и начала складывать лёгкие угловые прокладки здоровой рукой. Кель поднял связку пустых ящиков. Варда проследила, как он понёс её к дальней стене.

— Не на землю! На рейки!

Кель молча переставил связку.

Женщина посмотрела на меня уже без прежней злости.

— Давай номер.

Я положил на стол выписанную строку. Копию акта пока оставил в сумке.

Варда прочитала, вытерла ладонь о фартук и полезла в поясной карман. Оттуда появилась узкая книжка в чехле, прошитом красной нитью. Несколько страниц держались на вклеенных полосках ткани.

Она перелистнула к середине.

— Серое вложение. В плоском футляре. От городской стойки на Сухой двор. Плату получила на обратном пути.

— Кому отдали?

— Приёмщику. Имени не называл. Он там не первый день сидел, работники его знали.

— Можете описать?

Она убрала книжку от моих рук.

— А ты кто?

Я сказал имя.

Варда перестала убирать книгу.

— Ветров?

— Да.

— Тот самый?

Кель поставил вторую связку ящиков на рейки.

— Если речь о распределителе, тот самый, — сказал он.

— Я не про распределитель.

Варда смотрела на меня так, что стало не по себе.

— На вложении было такое имя. В городском описании. Я ещё подумала: Ветров или Ветроф, плохо вывели.

Я достал копию акта, развернул изображением к ней.

Она узнала знак сразу. Ткнула пальцем в два кольца, потом провела ногтем вдоль нижнего края.

— Здесь был тёмный угол. У оригинала, не у футляра. Вроде грязи.

На моей копии внизу действительно серел треугольник. Масляный след от дверцы шкафа. Тогда я потёр бумагу рукавом и сделал хуже.

— Видела, когда сдавала, — продолжала Варда. — Он велел держать футляр раскрытым. Сам долго возился под стойкой, даже не смотрел на меня. Я ещё сказала, что за помощницу пусть отдельно считает.

Она вдруг замолчала.

— Что? — спросил я.

— Ничего. Дальше спрашивай.

Кель подошёл ближе, но не заглядывал ей через плечо.

— Дату можно сверить с вашей книгой?

Она показала страницу. Вверху стоял день. Ниже шли короткие строки с весом, маршрутом и расчётом. На полях Варда рисовала знаки получателей — не для отчёта, для себя. Возле нужной строки были два вложенных кольца.

Дата совпала с выпиской.

Пока я переписывал, она прижала пальцем соседние строки.

— Это оставь. Они тебя не касаются.

Я сдвинул лист.

— Дату подтвердить согласитесь? И рассказать тому, кто ведёт дело?

— Подтвердить — да. Книгу больше не отдам. Первую вернули с вырванным листом.

— Можно при вас снять копию только этой строки, — сказал Кель. — Ничего не забирая.

Варда подумала и кивнула.

Рина вернулась, стряхивая с пальцев древесную труху.

— Последнюю связку Кель отнёс. Ваш старший проверил счёт.

— Живого приёмщика вы где найдёте? — спросила Варда.

— Начнём с Сухого двора.

— Поздно. Я вчера мимо шла. Ставни сняты, окна пустые. Такие же углы сдали сюда. — Она кивнула на ящики. — Деньги, правда, за всё заплатили. Даже старый долг закрыли.

Я посмотрел на медные скобы в корыте.

За последние дни в городе хватало тех, кто хотел успеть уйти. Закрытый двор сам по себе ничего не доказывал. Но человеку, получившему мой акт, я уже не мог просто постучать в дверь.

— Вы сказали, он велел подержать футляр, — напомнил я. — Видели, что именно делал под стойкой?

— Под стойкой было. Не видела.

— А потом?

Она долго складывала обрывок шнура. Сначала вдвое, потом ещё раз. Подняла глаза на Рину.

— Тебе водомер Фес знаком?

Рина выпрямилась.

— Знаком.

Я вспомнил сухие пальцы, карандаш за ухом и квитанцию, которую старик спрятал под рубаху.

— Он тут при чём? — спросил Кель.

— Я его с детства слышу, — сказала Варда. — У него язык по нёбу щёлкает перед длинным словом. Он и матерится так, будто счёт проверяет. Мой отец у него работал.

Она посмотрела на мою бумагу.

— Приёмщик говорил его голосом. Я потому и задержалась. Спросила, не родственник ли.

— Что он ответил?

— Сказал, за чужую родню доплаты не будет. И засмеялся.

Сквозь навес просыпалась пыль. Во дворе стукнуло дерево, кто-то потащил по камням связку рам. Я слышал всё это слишком отчётливо.

— А выглядел как? — спросила Рина.

— Моложе. Гладко выбрит. Волосы тёмные, до воротника. На кисти синее пятно, вот тут. — Варда коснулась места между большим и указательным пальцами. — Не Фес. Конечно, не он. Я ведь думала, бывают похожие голоса.

Мы уже знали об одной чужой двери, принявшей подтверждение водомера. Теперь Варда описала человека, говорившего, по её словам, тем же голосом. Он держал мой земной акт за три дня до того, как я очнулся под чёрным солнцем.

Я сложил копию, стараясь не смять нижний угол.

— На Сухом дворе, кроме приёмщика, кто оставался?

— Сторож. Без него вещи не вывезут. Одноглазый, с рыжей бородой. Зовут Урх.

Кель посмотрел на меня.

— Сначала известим Лерию.

— И Феса, — сказала Рина. — Он должен знать.

Я кивнул. До полудня оставалось меньше часа. Рина смотрела в сторону выхода, где за крышами виднелась верхняя улица: там ждал её заказчик.

— Иди, — сказал я. — Мы со двора начнём после разговора с Лерией. В цистерне оставлю, куда пошли.

— До двора дождётесь меня. Мне там час работы.

— Договорились. Встретимся у Келя.

Варда убрала книжку. Кель записал, где её найти вечером, и уточнил, при ком она согласна подтвердить показания. Я поднял с земли последнюю угловую прокладку, положил на стол.

— Спасибо.

— С Фесом-то что? — тихо спросила она.

— Жив. Работает.

Женщина провела ладонью по белой пряди, пригладила волосы над ухом.

— Тогда не говорите, будто я на него показала.

— Не скажем, — ответила Рина.

За воротами пахло рыбой и горячей смолой. Рина свернула на верхнюю улицу, придерживая тубус. Кель остановился у торговца бумагой: нужен был лист для сообщения Лерии.

Я ещё раз достал выписанную дату.

Три дня.

Кто-то получил мой акт. Возможно, говорил голосом человека из Нижнего Керна. На Земле я в это время — в какое именно время? — шёл подписывать временную приёмку. Или уже подписал. Или лежал рядом с Павлом на холодном полу.

Я не знал.

На опустевшем Сухом дворе, по словам Варды, оставался сторож. Он мог видеть, куда ушёл приёмщик.

Я повернулся к Келю.

— Пиши. И попроси сохранить список вывозов с Сухого двора. Я хочу знать, на какой телеге уехал человек с голосом Феса.

Глава 2. Груз до востребования

Кель купил один лист, положил его на прилавок и начал писать стоя. Торговец молча подвинул под чернильницу тряпку.

— Внешние отправления, — проговорил Кель. — Сухой двор. Сохранить сведения о вывозе. Слова Варды записаны с её согласия, вечером подтвердит лично.

Он перечитал написанное, сложил лист.

— Занесу Лерии. Ты куда?

— К Фесу. И в цистерне скажу, где искать.

— Встретимся у меня. Рина знает.

Я убрал копию акта поглубже в сумку. На улицах уже теснились люди, над рыбными рядами натягивали полотнища от мелкого дождя. До воды оставалось два спуска, потом ещё один переулок. Я поймал себя на том, что выбираю дорогу почти не задумываясь. Когда я впервые попал в Керн, эти лестницы казались одинаковыми.

Фес сидел возле водяного жёлоба под навесом. Перед ним лежали расчётные дощечки, обломок карандаша и половина лепёшки. Он проверял запись женщины с пустыми вёдрами.

— Два раза посчитали, — сказал он ей. — Вот тут перенос, а тут снова весь расход. Отнеси обратно. Если ещё раз сделают — зови меня.

Женщина прижала дощечку к груди и пошла к столу писца.

Фес повернул голову.

— С утра у меня уже трое просили чужую ошибку исправить. Если и ты с этим, бери карандаш. Рука-то здоровая есть.

Я сел на край скамьи.

— Есть разговор. Про твою квитанцию.

Он перестал жевать.

Я рассказал о Варде. Про имя на вложении, про Сухой двор и мужчину с синим пятном на кисти. Дату пришлось повторить дважды. Старик посмотрел на воду, потом на людей возле стола.

— Моим голосом?

— Она так говорит. Знала тебя ещё до всей этой истории.

Он тронул горло двумя пальцами, кашлянул. Будто проверил, не пропало ли что-нибудь сейчас.

— Значит, по двери им мало.

Женщина у стола начала спорить с писцом. Фес поднял ладонь: подожди. Она осталась стоять с двумя пустыми вёдрами.

— И что он говорил?

Я повторил ответ приёмщика про чужую родню.

Старик отодвинул лепёшку.

— Вот так бы я не сказал.

— Варда заметила голос, а не слова.

— Понимаю я.

Он взял карандаш, положил. На коже между пальцами осталась чёрная полоска.

— Однажды скажут: Фес обещал. Фес поручился. Фес велел открыть. А я всю жизнь буду объяснять, где сидел в это время?

За спиной звякнули вёдра.

Я не нашёл ответа, который не прозвучал бы пустой утешительной фразой.

— Кель известит Лерию. Я хотел, чтобы ты услышал от меня.

Фес посмотрел на меня поверх дощечек.

— Моя квитанция у меня. Я сам её принесу. И то, что ты сейчас рассказал, сам запишу с ними. Только не стойте надо мной втроём, когда спросят, чего хочу.

— Не будем.

Он притянул расчёт женщины, повертел, нашёл нужный край.

— И передай этой Варде: не на меня показала. Пусть приходит за водой. Как приходила.

Я поднялся.

— Передам вечером.

— Вечером не забудь. А то вы, молодые, сначала весь город перевернёте, потом простое сказать некогда.

Он окликнул женщину, попросил дать дощечку. Я пошёл к цистерне.

Егор сидел у окна и правил углём чей-то рисунок. Увидев моё лицо, опустил дощечку.

Я рассказал о Сухом дворе и сказал, что Фес сам пойдёт подтвердить использование его прав. Егор выслушал молча.

— На Сухой двор полезешь?

— Сперва поговорим со сторожем. Кель и Рина со мной.

Егор кивнул на лежавший под окном шовник.

— Эту штуку берёшь?

Я взвесил прибор на ладони и убрал в сумку.

— Если там что-то осталось.

— А если ничего не осталось, не выдумывай, что прибор обязан найти.

С этим было трудно спорить.

Я оставил Мире записку, где будем, и вышел.

* * *

Рина уже ждала у Келя. Стояла под карнизом, разглядывая новую краску на пальце. Тубус висел за спиной.

— Договорилась? — спросил я.

— Покажут общую схему на совете дома. Пока заказчик решил, что сумеет объяснить её сам.

— А цвет?

— На границах. Проходы оставили одинаковыми. — Она показала мне обрезок кожи. — И теперь отдельно платят за повторную проверку. Подписывать, что я обошла всё заново, просто за исправление рисунка я не стала.

Рядом с линиями лежали две свежие капли зелёной краски. Я хотел стереть одну, но Рина отвела лист.

— Высохнет — сниму. Размажешь.

Кель вышел с небольшим футляром, поправил лампу на поясе. Внутри лежало письмо Лерии: просьба помочь осмотру и сохранить записи. Предъявлять его как приказ впустить нас он не собирался.

— Двор не изъят, — сказал он. — Вещи могли вывезти законно. Об этом тоже спросил.

Сухой двор оказался ближе к восточной стене. Улица перед ним была широкой, с низкими вдавленными камнями по краям. Колёса годами обтёсывали их до блеска. Под карнизами чернели следы снятых вывесок. На одной стене остался нарисованный кувшин без ручки; ручка, видимо, уехала вместе со ставнем.

У ворот стоял человек с метлой.

Рыжая борода доходила ему до груди. Верхняя часть левого уха была надорвана и срослась неровно; глаз с этой стороны закрывала широкая кожаная полоска. Правый, зелёный, смотрел на нас без любопытства. Пальцы вдавливали черенок метлы в старые мозоли.

— Урх? — спросил Кель.

Сторож посмотрел на футляр с домовым знаком.

— Если за долгами, всё на хозяине. Я здесь по найму.

Кель объяснил, зачем пришли. Урх прочитал письмо, шевеля губами. Вернул.

— Уже приходили. Проверяли после запрета. Забрали скамью, сказали, для опросов. Кто — не записал. Теперь мне её в недостачу.

— Мы ничего не забираем, — сказал я.

— Все так говорят, когда входят.

За его спиной пустел двор. Крытая галерея шла вдоль правой стены; слева темнело низкое помещение без окон. Прямо напротив ворот белел прямоугольник свежей штукатурки. Под ним валялась короткая цепь.

Рина присела у колеса, прислонённого к стене. Урх переставил метлу поперёк прохода.

— На цепи не наступайте. Она посчитана.

Рина обошла цепь.

— Скамью кто должен принять? — спросила она.

— Представитель хозяина. Завтра. А я ему: скамью унесли. А он мне: расписка где?

Кель откинул крышку футляра.

— Составим опись в двух экземплярах, — сказал Кель. — Один останется у вас. Долг она сама по себе не отменит, но будет с чем спорить.

Урх помедлил и убрал метлу.

Под навесом пахло известью и сухой кожей. Кель записал оставшиеся вещи и, со слов сторожа, пропавшую скамью. Урх перечитал свою копию, спрятал под рубаху и наконец повёл нас под галерею.

Приёмщик снимал две комнаты под галереей. Приходил не каждый день. С работниками рассчитывался вовремя, остальное сторожа не касалось. Имени Урх не знал: в расчётах стоял знак нанимателя.

— Голос у него менялся? — спросил я.

Урх поморщился.

— Тихий был. Носом говорил. Внизу, за столом, иной раз громче. Чего мне чужой голос считать?

Я не стал произносить имя Феса.

— Синее пятно на кисти помните?

— Помню. Один раз без перчаток вышел. Руки белые, а тут как обожжено.

Он показал на свою кисть. Место совпадало с тем, которое указала Варда.

— Уехал вчера?

— Позавчера к ночи. Вчера остальное увезли. Столы, рамы. Занавеси вот ещё остались. Приёмщик их оставил, сказал, на новом месте сыростью провоняют.

— Приёмщик сам грузился?

— Рядом стоял. К тёмному ящику никого не подпускал. Двое грузчиков на телегу тянули, а он только командовал. Напоследок заплатил мне за все разгрузки, даже старые. Что ж, не пожалел.

Я посмотрел на письма в руках Келя. Мы искали вывоз за вчерашний день. Теперь требовался ещё позавчерашний вечер.

— Телега чья?

— С Длинного навеса. Возница всё норовил залезть ногой на край — колесо мазал. Я потому и запомнил: недавно вычистил, а он весь камень заляпал.

— Куда повёз?

— До старой восточной переправы. Дальше без него. Такое условие было.

Кель поднял глаза.

— Сам слышал?

— Возница услышал и ругался. Там же обратно порожняком, а въезд всё равно плати.

Урх задумался, потом указал на низкое помещение слева от ворот.

— Вон там тёмный ящик дожидался. Приёмщик накануне поставил. Лично замкнул. Я комнату не открывал, пока не пришёл забирать.

Рина уже смотрела на дверь.

— Сейчас там что?

— Пыль. Посмотреть можно, но стену не ковыряйте. И с железом ничего не делайте: хозяин отдельно велел всё сдать.

* * *

Урх отпер помещение обычным ключом. Под потолком было узкое вентиляционное отверстие, пропускавшее серый прямоугольник света. Пол возле двери затоптали, дальше лежала сухая белая пыль.

Я остановился на пороге. Сразу за ним темнели два длинных следа.

— Вытаскивали на полозьях, — сказала Рина. — Здесь приподняли передний край. А вот тут двое упёрлись ногами.

Она показала на четыре вдавленных пятна. Я видел только два, пока она не провела пальцем над остальными.

— Давно?

— Пыль сухая, следы не перекрыты. День от двух здесь не отличу.

Я присел, опираясь правой рукой на колено. У самой стены сохранились светлые прямоугольники, где стояли опоры ящика. Между ними лежало маленькое кольцо из красноватого упругого материала.

На резину похоже. Но я уже достаточно насмотрелся на здешние изделия, чтобы не объявлять каждую знакомую вещь земной.

Я показал кольцо Келю.

— Поднять можно?

Он достал из футляра пустой конверт. Урх кивнул.

Под нижней петлёй застряла металлическая бирка с загнутым язычком. Урх разрешил её поднять. Пока Кель держал лампу, я подцепил полоску сухой щепкой и подставил ладонь.

На обороте темнел обрывок белого покрытия.

Я прочитал четыре буквы и перестал дышать.

«ВЕРХ».

Под ними — стёртая стрелка.

Рина наклонилась ближе.

— Твои буквы?

Я кивнул. Большим пальцем хотелось провести по краю, снять налипшую грязь. Вместо этого я положил бирку на чистую сторону конверта.

— Что написано? — спросил Кель.

— «Верх». Указатель положения. Так помечают тару или деталь, которую нельзя переворачивать.

На таком расстоянии Рина заметила бы и плохо спрятанную радость, и страх. Я даже не пытался их спрятать.

Земное слово было выбито в настоящем металле. Не на архивном изображении. Я ощутил его ребро через бумагу, когда придерживал конверт.

— Могли изготовить здесь? — спросил Кель.

— Могли. Скопировать буквы. Подделать. Не знаю.

Мне хотелось показать бирку Егору. Пусть сам прочитает, без моих объяснений.

Урх подался вперёд.

— Из-под петли вытащил?

— Да.

— Придавило тогда. Он сначала слишком близко поставил. Дверь не шла. Велел подвинуть, а я ему говорил, что пол ровный и всё дело в ящике.

Урх разрешил забрать бирку, попросив указать это в записи. Кель отметил место находки и попросил сторожа показать, как именно стояла дверь. Рина обвела опоры мелом из своего картографического мешочка. Я застегнул сумку, проверил карман с конвертом.

Дома на моём столе лежало недоизученное кольцо Келя. За стеной двора начиналась дорога к человеку, который мог знать, откуда взялась бирка. Мне хотелось выйти туда немедленно.

— До переправы далеко? — спросил я.

— Дальше, чем кажется по карте, — ответила Рина. — Вода поднялась. По нижней дороге сейчас не пройти.

— Дождь был небольшой.

— Здесь — небольшой.

Она присела у стены и проверила завязку на сапоге. Здоровой рукой, медленно.

Я посмотрел на её опору. На своё плечо.

— Сначала возница, — сказал я. — Он может назвать точное место.

Рина затянула узел.

— Вот теперь можно спрашивать, далеко ли.

У ворот она остановилась. Я шагнул было следом, но её ладонь упёрлась мне в грудь.

На другой стороне улицы стоял человек в коротком сером плаще. Ничем не примечательный, если не считать слишком чистых сапог. Он смотрел прямо на меня.

— У Варды был, — тихо сказала Рина. — Возле сушильных рам.

Я не запомнил его там. Теперь запомнил: тонкие губы, тёмная родинка под глазом, обмотанная шнуром рукоять короткой дубинки.

Слева от ворот скрипнула подошва. Второй человек поднялся со ступеньки. Низкий, в тесной куртке, с перебитым носом. Рука у него лежала на ремне сумки.

— Ветров, — сказал первый. — Выписку. Если что-то нашли в комнате — тоже сюда. Положи у ворот, отойдём каждый своей дорогой.

Кель сдвинул футляр за спину.

— Назовитесь.

Человек вытащил дубинку. От его левого предплечья развернулась мутная пластина, прикрывшая грудь и живот. Дождевые капли вспыхивали на ней белыми точками.

— Мы не к тебе.

На улице было ещё трое прохожих. Женщина потянула мальчика за угол. Мужчина с корзиной отступил в открытую лавку. Никто не побежал нас защищать.

Я шагнул обратно во двор.

— Урх, зови стражу.

Сторож бросил метлу и исчез под галереей. Серый двинулся к воротам. Второй достал из сумки короткую пращу.

Рина прижалась к правой створке. Нож оказался у неё в здоровой руке. Я встал левее, закрывая проход к Келю. За плечом торчал черенок брошенной метлы. Потянул его к себе, перехватил за середину.

Серый увидел и усмехнулся.

Я не отступил прямо под дубинку: сдвинулся к косяку, как учил Дорн, и ткнул концом черенка ему в грудь. Пластина вспыхнула. Дерево отбросило мне в ладонь, а дубинка уже шла поверх него.

Я отшатнулся. По скуле скользнула рукоять, во рту стало солоно. Ещё полшага — и каблук упёрся в порог.

— За створку! — крикнула Рина Келю.

Камень щёлкнул о стену там, где только что была его голова. Кель толкнул левую створку, закрывая часть проёма. Пращник выругался: теперь ему пришлось бы стрелять почти через плечо товарища.

Серый ударил снова. Я успел подставить черенок, но держал его одной рукой. Дубинка выбила дерево в сторону. Попытка придержать левой отозвалась такой болью, что перед глазами потемнело.

Он шагнул на порог. Я видел зубы за тонкими губами и белую полосу защиты у самой его груди.

— Заберу, — сказал он. — Вместе с рукой, если надо.

Из глубины двора донёсся звон: Урх бил железом о подвешенный обод.

Ещё немного — и будут свидетели посерьёзнее женщины за углом. Серый тоже это понял. Перенёс вес вперёд, готовя короткий удар мне в лицо.

Я отпустил метлу.

— Рина, бью. Резерв уйдёт!

И выбрал Нулевой удар.

Три секунды.

По костяшкам правой руки протянулась чёрная нить. Не свет — узкая щель, в которой свет исчезал.

Я рванулся вперёд, пока дубинка поднималась. Не уклонился красиво. Врезался плечом в косяк, содрал кожу на ухе. Но оказался слишком близко для размашистого удара.

Кулак вошёл в мутную пластину.

Она лопнула вокруг пальцев без звука. Я почувствовал под костяшками грубую ткань, мягкое под ней — и ударил так, как мог: снизу, под рёбра.

Серый выдохнул мне в лицо. Дубинка всё-таки опустилась, вскользь прошла по спине. Я вцепился в его плащ здоровой рукой, чтобы не получить следующий удар.

Чёрная нить исчезла. Ячейка погасла.

Он не упал. Даже защитная пластина уже затягивала дыру. Локоть ткнулся мне в щёку; я едва удержался на ногах.

Рина ударила его сапогом здоровой ноги в бок колена.

Серый осел. На миг его шея оказалась рядом с её ножом.

— Ещё раз, — сказала она, — и останешься здесь.

Пращник шагнул ближе. Кель ударил створкой ему навстречу. Камень ушёл вверх, разбил край черепицы, осколки посыпались нам на головы.

— Бросай! — крикнули с улицы.

Я не видел, кто кричал. Серый увидел. Он дёрнул застёжку плаща и выскользнул, оставив ткань у меня в руке. Рина отступила от дубинки. Пращник уже бежал к углу.

Серый ушёл следом, припадая на ногу.

Я сделал шаг за ним, и колено подломилось. Пришлось ухватиться за створку. Гнаться было нечем: воздух не лез в грудь, левая рука горела от плеча до локтя.

Из лавки выбежали двое с баграми. Следом показался Урх с железным прутом. Они добрались до угла и остановились.

Кель поднял выпавшую из футляра бумагу. Пальцы у него дрожали.

— Попало? — спросил я.

Он покачал головой. Рина убрала нож.

Я хотел спросить и её, но она уже осматривала моё лицо, запрокидывая мне подбородок здоровой рукой.

— Зубы целы?

Я проверил языком.

— Вроде.

— Ухо рассадил. Посиди.

Я сел на ступеньку. На кулаке вздувались костяшки. Перед глазами всё ещё стояла дыра, оставленная моей рукой в чужом щите. Серый ждал, что сможет бить меня безнаказанно. Во второй раз так уже не получилось.

Урх принёс чистую тряпицу. Я прижал её к уху.

Мы дождались двух стражников. Кель показал письмо Лерии, записал приметы; я отдал серый плащ. В кармане оказались крошки и кусок шнура. Ни имени, ни удобной подписи заказчика.

— Отсюда куда? — спросил старший.

— Длинный навес, — ответил Кель. — Ищем возницу с этого двора. После — к инспектору Лоссу. Нападение может быть связано с его делом.

Старший оставил напарника расспрашивать лавочников и пошёл с нами.

Рина задержала меня возле ворот.

— На сегодня хватит геройства?

— С большим запасом.

Она провела большим пальцем по чистому краю моей щеки. Я прислонился затылком к дереву. С ней рядом почему-то сильнее тряслись руки.

— Помнишь, после разговора с Сарном я спросила, уйдёшь ли ты? — сказала Рина.

— Помню. Тогда ещё не было ни акта, ни этой бирки.

— А ответ изменился?

Я покачал головой.

Она кивнула, будто именно этого и ждала. Пальцы на ремне сумки побелели.

— Тогда давай хотя бы с ближайшим решим. Сегодня ты увидел свои буквы — и уже собирался к воде. Даже дорогу не спросил. Я пойду с тобой к переправе, если сможем подготовиться. Дальше решаем отдельно.

На улице стражник подозвал Келя. Тот кивнул нам: подождёт.

— Я не записывал тебя в сопровождающие, — сказал я и тут же понял, как это прозвучало.

— Знаю. Ты вообще ничего не сказал.

Я опустил глаза на её тубус. Его край стёрся там, где она постоянно придерживала его ладонью.

— Прости. Следующий путь обсуждаем вместе. И твой север тоже. Я помню, зачем ты его рисуешь.

Рина помолчала, затем поправила на мне сбившийся ремень сумки.

— Вечером покажу. Только смотри, не начни мосты чинить карандашом.

— Сначала попрошу разрешения у картографа.

Она поцеловала меня в неповреждённую щёку, возле самого угла рта.

— Вечер я у тебя всё ещё забрала. Хоть полчаса.

Я взял её за руку. До Длинного навеса мы шли рядом; отпустили друг друга только на узкой лестнице.

* * *

Длинный навес гудел за два переулка до входа. В крыше оставили щели, и дождь стекал с них в продольный жёлоб. Под ними стояли телеги: высокие, низкие, с закрытыми кузовами и почти голые рамы на широких колёсах. Запах мокрых верёвок перебивал конский пот и горячий хлеб из пристройки.

Стражник остался у входа. Кель показал письмо распорядителю. Тот выслушал, взял нужную дощечку с ряда и позвал мальчика. Возницу нашли быстро: везти ему сегодня было некого, он ругался с мастером возле оси.

Про синее пятно он ничего не помнил. Про ящик — помнил отлично.

— Говорил, лёгкий. Я им: лёгкий на руки берите. Они мне: без толчков. На переправе ещё заставили ждать, пока лодка дойдёт. Целый вечер.

— Сам приёмщик с вами ехал? — спросил я.

— До воды. Потом ушёл по настилу. Ящика я в лодку не грузил, с меня это сняли заранее.

Он провёл ладонью по бороде, оставив на щеке полосу смазки.

— Дальше вам к кладовщице. У переправы один навес остался. Если вообще что-то оставили.

Распорядитель, стоявший рядом, снял с гвоздя вторую дощечку.

— Погоди. Сухой двор? Тёмный высокий ящик?

Возница кивнул.

— Извещение о невыдаче утром пришло. При найме наш навес указали запасным адресом. Сухой двор закрыт, нарочный принёс сюда.

Он повернул дощечку. К ней был привязан сложенный вдвое лист.

Кель протянул руку, но распорядитель не отдал.

— Это уже чужое. Тут получатель указан.

— Можно хотя бы имя? — спросил я.

Он прочитал.

Я услышал своё имя прежде, чем сумел разглядеть буквы.

Максим Ветров.

Распорядитель посмотрел на меня: Кель назвал нас ещё при входе.

— Это вы?

— Меня так зовут. Груз я не заказывал.

Его пальцы сильнее сжали дощечку.

— Тогда не отдам.

Кель отступил на полшага, давая ему место.

— И не нужно. Сохраните как получили. Зафиксируем, где узнали о нём.

— С ним что-то не так?

Я смотрел на шнур вокруг листа. Хотелось назвать себя владельцем, забрать бумагу и бежать к воде. До полудня я искал след уехавшего человека. Теперь след сам предъявлял на меня какое-то право.

— Именно это мы выясняем, — сказал я. — Кто отправил извещение?

Распорядитель развернул нижнюю половину, не выпуская листа.

— Кладовщица старой переправы. Груз остался. Получатель не подтвердил приём. Хранение до завтрашнего закрытия, потом возвращают отправителю.

— Кому?

— Не здесь написано. Наверху только ваш знак и имя.

Я посмотрел на Келя. Он уже записывал слово в слово.

На стол легла моя тень. Я отодвинулся, чтобы не мешать ему видеть.

— Нужен тот, кто примет заявление о чужом грузе на моё имя, — сказал я. — И запретит выдавать его только по такому листку.

— Лосс, — ответил Кель.

Рина стояла у края навеса, глядя на потемневшую улицу.

— А нам нужны дорога, лодка и человек со здоровыми руками. Если поедем.

— Завтра с рассветом, если смогу держать оружие, — сказал я. — Сегодня Варда ждёт. А Лосса попросим сейчас же послать на склад: никаких выдач, пока не выясним, кто поставил моё имя.

Кель закрыл футляр.

— Пойдём к нему. При тебе и запишем. И нападение тоже.

Рина посмотрела на мою распухшую кисть.

— Потом к Тее. Плечо и руку проверишь сегодня. За город с метлой я тебя не поведу.

Возразить было нечего. Утром у меня появилась способность пробить защиту. К вечеру стало ясно, сколько ещё требовалось, чтобы пережить бой.

Под пальцами через сумку ощутился угол конверта. Четыре выбитые буквы лежали в нём лицом к бумаге.

Где-то у воды лежал ящик, который я не заказывал. На моё имя.

За воротами навеса стражник уже ждал нас, положив ладонь на рукоять. До завтрашнего закрытия склада надо было добраться до ящика и не дать отнять находки по дороге.