Нуаду

Пролог

Путешествуя по дорогам былого, я неизменно возвращаюсь к одному и тому же моменту.

Комната, наполненная тёплым светом настольной лампы; длинные тени, колышущиеся в её неровном сиянии. И тёплые, согревающие объятья моей матери, рассказывавшей мне о былом. Время истёрло в моей памяти её лицо и даже имя, но намертво запечатлело её слова, мысли и чувства.

В тот вечер, к которому я снова и снова возвращаюсь, она рассказывала о Низвержении: о том, что наши предки когда-то властвовали над бессчётными мирами, подвешенными в абсолютной пустоте; о невиданных вещах — о бесконечных звёздных небесах, начинавшихся прямо за стеной, о земной тверди, сплошь из бесконечных садов и лугов, рождённых по собственной воле, а не понуждаемых магией.

Она рассказывала, как мы всё потеряли: как, ведомые жадностью и верой в своё «всесилие», мы отыскали в глубинах Бездны йотунов — сущностей, многократно сильнее нас, но с изъяном — именем, позволявшим нам их подчинить. Как они восстали. Как мы породили оружие, что могло их истребить. И как это оружие было обращено против нас.

Она вспоминала дорогу к холму, на вершине которого, к чаше со стоячей водой. Как сотни тысяч сородичей поднимались к нему, ведомые предателями, окружившими нас. Она вспоминала лица, наполненное ненавистью, обращённой против нас.

Она говорила о ледяном прикосновении вод портала, вошедшей в её тело с первым шагом; о бесконечном пути в глубинах; о том, как до нового дома, который мы нашли лишь по воле удачи, добрались от силы два десятка сородичей; о том, как нас, истощённых и готовых к смерти, приютили местные обитатели…

Я помню лицо каждого предателя, что изгнал нас, и каждое лицо из тех, кого мы видели на дороге изгнания…

Я знаю, что столь яркие воспоминания — результат чар, которые раз за разом накладывала на меня мать, рассказывая сказки. Подозреваю, что иррациональная ненависть, которую я чувствую, — от тех же чар. Теперь, будучи тем, кем я стал, я без сомнения мог бы развеять их одним лишь усилием воли, не прибегая к сейду. Но я не желаю этого: ведь эти воспоминания — возможно, единственное, что связывает меня с этим миром. Единственное, что отделяет меня от чудовищ, обитающих в глубине.

Но это истории были за долго до меня. Моя история начинается с...

Глава 1 - Внешние сферы.

Я родился во внешнем кольце, там, где изнанка проникает сквозь стену щупальцами желтоватого тумана, а коридоры заполнены запахами горелого жира и меди. В свободное время мы искали прорехи в стене, чтобы заглянуть в Бездну, доказывая свою храбрость. Если у сида и есть сердце, то билось оно где-то далеко от нас, над парками, куполами и золочёными карнизами центральных сфер, окружённое прекрасными телами тех, кто был достаточно богат, чтобы у него греться. Мы же были подобны червям, копошащимся в гноящейся холодной ране.

В ту долю Ис¹ туман лежал низко и был плотным, как одеяло. Рынок шуршал голосами, крохотные лавки — пустые глаза замерших гаргулий. Над рваными брезентовыми навесами сушились провода, пахло подгоревшей едой; на ящиках барахолки — в разнобой стояли миски с болтами, банки с винтами, кости разобранных механизмов. Травники наливали настои в чернильные пузырьки, молотки лудильщиков бились о кастрюли и чайники. Меж плит шипела вода, с уступов капало масло; у рыбной лавки столпились селки, у соседей жарили водоросли. Дети играли в лэенамаин, старухи звенели мелочью, вырученной за их скудные товары. Фонари бодро перемигивались между собой. Узкие проходы вели в переулки, где пар и разговоры висели плотными комками.

Я тащил мешочек с медным ломом и парой железных гаек, которые казались сокровищем, пока не попробуешь их продать. Мой шаг был бодр, как у разумного, что не обладает избытком времени, но времени у меня, разумеется, было море. Оно в нашем болоте никуда не торопится.

Я заметил его намного раньше, чем он — приближающиеся к нему неприятности. Мой ровесник, обладатель мягких скул и гордого подбородка; на плечах плащ цвета сырых сливок, слишком чистый для наших улочек; меч на перевязи, стоящий здесь больше, чем его жизнь. Он держал кожаный тубус, обвязанный шнуром с печатью. Слишком явная ценность, слишком чёткий шаг, слишком прямой взгляд. Всё в нём так и напрашивалось на неприятности.

За ним шло три тени. Уверен, была ещё парочка, что должна была стоять на шухере, когда начнётся действо. Первый — ганканах: нож в рукаве и улыбка на пару острых зубов шире, чем следовало бы. Второй — селки, широкий, как дверной проём, и жирный, как борглор. Третий — мэроу: тот, кто молчит, пока двое говорят; над ним очень хорошо постаралась Бездна — его лицо текло, мгновенно исчезая из памяти, движения были рваными, практически лишёнными живой естественности. Самый опасный из троицы.

Я кольнул палец кончиком ножа, внося плату: spá — сейд, чей знак я начертил кровью прямо тут, на переборке, не сходя с места, — предсказывал интересные шансы... или быструю смерть. Здесь и сейчас. Я, возможно, и справился бы... но каскад последствий практически не оставлял шансов на выживание.

Не моя проблема.

Парень свернул не туда. Впереди его ждал тупик.

Не моя проблема.

Троица рванула за ним, не скрываясь.

Не моя проблема.

Проход перегородила жирная туша ещё одного селки.

Не моя...

Svefngaldr: пальцы сами собой сложились в нужную фигуру и дотронулись до туши, заставив её впасть в беспамятство. Моя рука закоченела.

Я зашёл в ту подворотню не из благородства. Возможно, я собирался сам поживиться крохами пиршества. Я точно не собирался спасать дурака. Но когда я зашёл туда, я увидел, как вместо того чтобы отдать бандитам всё, что от него требуют, благородный индюшонок трясущимися руками извлёк клинок, которым явно не умел пользоваться.

Я впервые захотел помочь кому-то, кроме исчезнувшей в тумане матери.

И ещё потому, что в тот момент густой, влажный воздух внешних уровней будто на мгновение наполнил свежий ветер, которого я никогда не знал. Он был резок, как удар хлыста, и сладок, как первая украденная груша.

Я сделал то, что не делал никогда: ухватился за нити ørlög и вклинился между сердцем и его следующим ударом, который не должен был случиться.

Вдох.

Звон. Мелодичное гудение металла, встретившего металл. Мой нож встретил кинжал ганканаха, что целился в сердце индюшонка.

Селки уже поднимал дубинку. Я поднырнул — чужой плащ прошелестел мимо моей щеки, и я почувствовал запах дорогого масла — не нашего, не уличного. Слева висела масляная лампа у лавки травника. Лампы любят высоту и стабильность. Ветер не любит ни того, ни другого. Fjötra. Достаточно небольшого узелка в нитях судьбы, обвившего правильный крюк в правильный момент, — и фонарь упадёт на нужную голову, а пламя, подхваченное veðrseiðr, изменится, станет другим, оживёт.

Оно лизнуло лысую макушку селки, потянулось по его округлой голове, желая добраться до одежды жирдяя и превратить его в прекрасную, огромную свечу. Я выдохнул облако пара. Несмотря на влажное тепло улиц внешнего контура, озноб почти заставил меня дрожать. Слишком много сейда я использовал взаймы.

Ганканах решил бежать и подставил мне спину. Кинжал выпорхнул из моей руки, подобно торгаю, впиваясь в основание шеи дурака. Кровь, брызнувшая из раны, позволила мне избавиться от холодной дрожи.

Третий, тот, что из мэроу, всё ещё молчал. Мне не понравилось, как он смотрел на меня. Я бросил мешочек с ломом ему в лицо — тонкий дождь меди, звонкий и бесполезный, — заставив его шагнуть в сторону, туда, где камни мостовой украшала трещина, что долгие годы воровала доли секунды у редких обитателей сида, заходивших в эту подворотню. Мэроу хотел сразу перейти в атаку, но споткнулся. Этого хватило. Я рванул к нему и встретил опустившуюся голову ударом ботинка, в который вложил все свои силы. Он упал на камни; его висок украсила жидкость, что заменяла у мэроу кровь.

Выдох.

Меня трясло. Не от холода сейда, использованного в обход ритуала. Нет. Я прошёл по очень тонкой грани, где любое отклонение вело к моей смерти здесь и сейчас. Но даже преодолев это испытание, остаточное видение spá демонстрировало: я только что, вероятно, очень сильно сократил свою жизнь.

Юный индюшонок стоял ровно, как меч в ножнах, которые шили по нему. Глаза — янтарные, подобные солнцу, о котором я смутно помнил. Бездна, должно быть, полюбила бы их, ведь они не моргали.

— Ты, — выдохнул он, сдуваясь и превращаясь в обычного пацанёнка, — откуда?

Хороший вопрос. Здесь на него отвечают долго и обычно врут.

— Отсюда, — ответил я. — Из-за угла.

Он кивнул так, словно это было именем места.

— Я — Киан, — сказал он. И, будто извиняясь, добавил: — Из Дома Кехт.

Имя дома Кехт на внешних уровнях произносили с благоговением, вполголоса, как лекарское заклинание, цену которого невозможно уплатить. Я пожал плечами. Он улыбнулся, как человек, который уверен, что знает, сколько он стоит.

— Ты спас меня, — сказал Киан. — Я должен отплатить.

Узлы судьбы сплетались весьма неприятным образом: подобный долг мог бы значительно улучшить мою жизнь, но знания, дарованные spá, предрекали, что налоги с этой выплаты выйдут дороже, чем отказ от неё.

— Я сделал то, что сделал, — ответил я, — и не требую платы. Считай, что их постигла заслуженная судьба, а я лишь был инструментом в её руках.

— Значит, это можно считать дружеским одолжением? — спросил он, оглядывая мёртвую троицу, которая быстро становилась частью тумана.

— Не стоит. Тебе просто повезло.

Он опять кивнул. Потом неожиданно протянул мне тубус. Я не взял.

— Ты слишком быстро оказываешь доверие незнакомцам, — сказал я.

— Нет, — сказал он. — Моё доверие нужно заслужить. Если ты отказываешься от награды за услугу, я предлагаю тебе работу. Помоги доставить свиток до сектора Кехтов и прикрывай меня. Я щедро заплачу.

Киан подбросил кошель.

Действие spá закончилось, а использовать его второй раз так скоро было рискованно, поэтому я доверился собственной интуиции и согласился.

Мы двинулись. Сначала спокойно. Я вёл по сервисным коридорам и узким переходам, вёл там, где плиты давно привыкли к моим шагам. Киан неплохо держался — буквально за несколько минут он перенял от меня манеру движения; мы своровали ему плащ погрязнее, и он стал неотличим от местных. Глаза — вниз, голос — тише травы.

Пройдя полсектора, я почувствовал, что нас «ведут». Тот же шаг за спиной. Та же случайная шляпа на каждом повороте. Они не смотрят нам вслед; кажется, они даже не идут за нами, но у них есть паттерн, а я с плетениями на «ты».

— Меняем рисунок, — сказал я.

Лицо и фигуру моего спутника затянуло дымкой, и он стал напоминать девушку. Грязный плащ исчез с его плеч.

Будто тени, мы выходим на оживлённые галереи. Родовитая девица и её слуга. Вокруг люди, лавки, пар, мокрый камень. Я меняю длину шага, дыхание, угол плеч. Киан — подхватывает игру. Прячем силуэты в чужих. Не помогает. Преследователи держат нас не глазами — обонянием? Или там нечто похитрее?

Мы снова шагаем во тьму подворотен. Пахнет рыбой и железом. Я показываю на камни мостовой:

— Нужно пару минут.

Полный ритуал spá требует круга-построения, опоры-фокусировки, заклинания-песнопения. Если всё сделано идеально — все элементы находятся в равновесии... Если нет — после второго сокращённого сейда мне не сдобровать.

Я черчу знак на камнях, ставлю якоря собственной кровью... Нужен фокус... Подхватываю тубус и ставлю в центр построения, игнорируя слабые попытки Киана возразить. Нужно песнопение, нужен правильно сформулированный запрос.

Не выходит. Слишком сыро, слишком шумно, слишком близко подобрались враги.

Запускаю как есть, добавив крови. Ритм — три вдоха, три слова, три удара сердца. Но это только каркас. Края плетения болтаются. Хватаю их своей волей, как мокрые корабельные снасти.

Spá активировался. Во рту — железо. Мир делает шаг назад и возвращается. Меня рвёт алой пеной.

Мир снова заполнен нитями судеб, завитых узелками-знаками. Не умея их читать, не разобраться. Но я-то умею... Я вижу за ними картину: мост — пятёрка вооружённых воинов, изображающих нищих; лестница — тенета целевого проклятия под третьей, пятой, восьмой ступенью; галерея — «спящие» гаргульи, науськанные на запах содержимого тубуса. Везде засада. Выбор без выбора. Но даже если вас сожрал дракон...

— Нас ждут на всех проходах, и поджимают сзади, — мой голос сипнет. — Нужно спутать карты.

— Справишься? — тихо спрашивает испуганный Киан.

Я молчу. Меня знобит. Это не «без платы» — я отдал кровь, — но сейд кривой, ещё и практически без паузы. Откат держит меня за горло холодными когтями.

Петли, плетения... Нужно дестабилизировать вероятности. Сначала — наверх по грязной лестнице, где треть ступеней «поют» натянутыми струнами ловушки. Перепрыгиваю, Киан идёт след в след. Дальше — через двор чьей-то кухни: пар, кости, ножи. «Слепые» гаргульи близко — они будто чуют обрывки наших запахов. Veðrseiðr... что-то липкое течёт по подбородку; ветер меняет направление и уносит запахи. Холод ещё сильнее сковывает тело. Выходят два мальчишки с вёдрами — это нас и спасает. Пара ударов в затылок. Переодеваемся. Проходим.

Дальше — галерея с дребезжащими решётками пола. Как же они хотят упасть. Я притягиваю кромку, вяжу fjötra на пару самых ржавых болтов, чтобы не треснуло под весом. Хватает. Киан идёт мягко. Не мешает. Не спрашивает.

Дважды я чувствую засаду заранее — разумные в куртках без цвета, пустота под плащами — слуа. Уходим боком, ломаем им расписание. Относительно успешно. Шум за спиной то глохнет, то нарастает. Киан говорит, что чувствует поисковую магию. Плохо.

На третьем повороте нас встречает мясо. Трое. Один — в железной куртке, второй — с сетью, третий — с коротким копьём. Ближний коридор — узкий, пахнет кислой смолой. «Вежливого» пути нет.

— В лоб.

Железного я встречаю сапогом — fjötra в каблук, который давно хотел оторваться. Он падает. Плачу его кровью — тонкая алая линия на шее дурака. От рыбака спасает Киан — его клинок разрезает сеть на лету. Я неловко подскакиваю к мужчине — нож вонзается в его сердце, коченящий холод наконец отступает. Секунда. Копейщик едва начал понимать, как быстро умерли его подельники. Клинок Киана вгрызается в древко ближе к наконечнику, отводит наверх, создавая пространство возможностей; мой нож снова вонзается в чьё-то сердце. Тепло полностью вернулось в моё тело.

Но нет времени стоять. Нити судеб идут волнами за нашими спинами; вслед за ними — топот ног. Я чувствую дыхание наконечников стрел.

— Бежим, — говорю. — Ещё три поворота — и водосброс. Дальше — ваш сектор.

Мы бежим. ørlög. Что-то горячее течёт по верхней губе. Плохо. Но хватает, чтобы первая стрела ушла в стену, а не в меня.

Коридор выстреливает на открытую террасу. Внизу — водосброс, белая пена и гул. Мост — узкий, мокрый. На том конце начинаются владения Кехтов.

Мы бежим, мост раскачивается под нашими шагами. Я снова ощущаю голодные взгляды стрел. Veðrseiðr — тут ветер гуляет сам по себе и почти не требует платы. Порыв снова спасает наши тела от стрел. За спиной — половина моста. Враги не желают ступать на мост: вода принадлежит правителю сида.

Мы почти перешли мост — и снова взгляд голодных стрел. Нити обезумели. Я не могу вычленить нужную вероятность. Своевольный ветер отказывается подчиниться. На последнем шаге я ощущаю болезненный удар в спину. Чувствую запах грязи. Слышу крик Киана...

Помочь ему было глупой затеей.

Глава 2 - Владения Кехт

Я проснулся на мягкой, пахнущей травами постели — запах сушёной вербены, тёплого воска и чистого льна стелился по комнате, как невидимый плед. Боль ушла. Осталась усталость и странная лёгкость, как после шторма, когда впервые осознаёшь, что корабль — всё ещё на воде.

— Ну здравствуй, — сказал мужчина у окна.

Он был старше, чем я ожидал, но в нём было что-то упругое, как в тетиве: въедливый взгляд, ищущий истину, гордая осанка, показывающая окружающим его власть. И руки — руки, носящие отметины как боёв, так и тяжёлой работы. В чертах лица — с трудом, но угадывался Киан.

— Я — Диан, лорд Кехт. Мой сын не удосужился поинтересоваться твоим именем, поэтому этим вынужден заняться я.

— Нуаду, — ответил я, осторожно садясь. Тело слушалось. Тень прошлой ночи — обрывки боли, свист крови в ушах — исчезли бесследно.

Диан сел на подоконник, без тени смущения вглядываясь в меня, будто я неведомый зверь.

— Магия, которой ты пользуешься, — довольно интересна. И опасна. Я слышал о подобной. Тебя обучал кто-то из ванов?

— Мама, лорд Кехт, — почему-то смутившись, произнёс я. — Меня обучала мама.

— Мама... — задумчиво произнёс мужчина, приподнимая бровь. — Хотя для дела это не важно. К слову о деле — у меня к тебе одно. Видишь ли, Киан взрослеет. Его время собирать «копьё» близко. Ему нужен первый. Опора. Ты очень способный малец: мы собрали трупы, я видел раны — ты отлично управляешься с ножом. Если тебя обучить, уверен, и с мечом тебе не будет равных. Я хочу, чтобы ты стал первым в его копье. Уверен, и Киан одобрит эту идею: все три дня, что ты восстанавливался, я только и слышал истории о том, как ловко ты сражаешься.

Слова должны были меня порадовать. Я — мальчишка из трущоб... в свите лорда! Но всё внутри меня вздыбилось и выгнулось, подобно разозлившемуся катши. «Служить» — плохое слово для одного из ванов. Мы не служили. Мы властвовали над целыми мирами, гасили и зажигали звёзды, строили мосты из вероятностей, по которым ходили, как по мрамору. Разумные множества миров почитали нас БОГАМИ!

— Я… не могу, — почти прошептал я, через силу, задушенный гордостью, что сжала на моей шее руки. — Лучше мне вернуться туда, где я был.

— Тебе следует понимать, что враждебные моему дому кланы уже записали тебя в круг Кехта, — мягко сказал Диан, как врач говорит пациенту то, что тот и так понимает. — Возврата к прежней жизни не будет. За тобой придут, рано или поздно тебя найдут. Отказ приведёт к твоей смерти.

Я был бы рад согласиться — ведь никогда не был свидетелем величия, которое скрывала моя память. Но мои губы, мой рот отказывались мне подчиняться. Я не мог, просто не мог выдавить из себя слова согласия.

— Тогда я назову тебя своим гостем, — сказал лорд Кехт, прерывая метания моих мыслей. — На ближайшую седмицу ты под моей защитой. Ходи, смотри, думай. И — говори с Кианом. Он… хороший мальчик. И будет отличным господином.

— Я… подумаю, — сипло вырвалось из моего горла.

Он поднялся. На прощание его ладонь коснулась моего лба — и по телу разлилось дыхание живительной силы. Ещё одно касание стены у двери — и я будто почувствовал отголосок его странной туатской магии. Дверь закрылась бесшумно.

«Служить кому-то?» — была последней мыслью, прежде чем меня сморил сон.

Владения рода Кехт во внутренней сфере сида были устроены по образу и подобию их лорда: минималистичный порядок, но без сухости; красота без излишеств. Целесообразность и естественная красота. Вода спускалась ступенями по террасам-садам, на которых произрастали тысячи лекарственных трав; мельницы тихо работали на ветру, кузницы дышали ровно, пахло железом, хлебом и настойками. Но, без сомнений, прекраснейшим из всех зрелищ был Котёл Дагды, что висел высоко над головами, изливая из себя мягкий желтоватый свет, дарующий своё тепло всему сиду. Пелена сияния вокруг него была такой сильной, что смотреть на него было больно, а разглядеть владения, которые развернулись по другую сторону от его света, было просто невозможно. Казалось, что пространство за Котлом бескрайнее — подобное Бездне, вывернутой на изнанку. Мой впечатлительный молодой разум, что до того дня видел лишь бесконечные коридоры внешних сфер, был полностью покорён волшебным пейзажем.

Я ходил, слушал, как спит земля, как разговаривают растения, вода и стены домов — старые дома всегда хранят эхо прежних голосов. Впитывал тепло. Я мог бы жить здесь. Мог бы радоваться жизни... Но клятва служения... Нет. Не мог.

Я заметил Киана, когда он занимался на плацу. Он заливался смехом, пытаясь отбиться сразу от двоих солдат. Киан веселился, несмотря на то что солдаты довольно активно его теснили, а их тренировочные мечи периодически чувствительно прилетали ему по конечностям. После того как по знаку командира к противникам Киана присоединился ещё один солдат, парень довольно быстро проиграл. Он ругнулся и рассмеялся ещё сильнее. Недолго постояв, упершись руками в колени, чтобы отдышаться, Киан поднял взгляд, мгновенно заприметив меня.

— Дружище! — он вспыхнул, как факел. — Отец сказал, ты поправишься. Это… хорошо. Я так рад… спасибо, что спас меня тогда. И… — он замялся, а вояки моментально уткнулись в тренировочные манекены, делая вид, что никого не слышат.

— Я так и не узнал твоего имени, — сумбурно закончил он, протягивая руку.

— Нуаду, — ответил я. Его искреннее лицо подкупало, и я, не задумываясь, пожал руку.

Мы провели вместе несколько беззаботных дней. Киан болтал практически не смыкая рта. Он был младшим среди своих братьев и сестёр; я видел, какую радость ему доставляет внимание сверстника. Он рассказывал о том, чем занимается его род; о травах, что произрастают в их владениях; о силе отца, что унаследовали не все; о том, как пытается поймать отцовский взгляд — и поймать не может. В нём было то, что я не ожидал увидеть в благородном туате, — простая бесхитростная доброта, от которой не веет скрытыми мотивами и планами внутри планов... Этим он довольно сильно отличался от ванов.

К концу пятого дня я понял, что весы моего мнения пришли в равновесие, но по-прежнему не желали принять службу кому-то. Нужен был хотя бы ещё один веский повод, чтобы я согласился на предложение лорда Кехта, но в словах его сына доводы уже закончились.

— Мне нужно провести ритуал сейда, — сказал я Диану в его мастерской, где стены были увешаны инструментами и травниками, а стол — покрыт картами порталов и переходов между сидами, полным атласом дорог, что включал и давно заброшенные крепости, и неизвестные доселе — те, что были по счастливой случайности найдены разведчиками в бесконечной Бездне.

— Я буду рад помочь... если позволишь, — только и сказал он.

— Хорошо, — ответил я, вопреки чуждому внутреннему позыву. — Мне понадобятся некоторые компоненты.

Сбор материалов для серьёзного сейда — штука сложная. В нём есть правила и закономерности, которых ты должен придерживаться, но я сомневаюсь, что смог бы их объяснить: кажется, я впитал их с мыслями матери и просто где-то на уровне интуиции ощущаю, какие ингредиенты понадобятся. Мы собрали всё, что требовалось: куст бурьяна, серебро и соль, впитавшую кровь из моей раны, семена трав, снимающих боль, конкрецию солнечного камня и — самое важное — в месте фокуса стояло зеркало. Старое, потускневшее; отражение в нём было подёрнуто туманом.

В процессе подготовки геометрической структуры я заметил лорда Кехта, который незаметно появился в анфиладе второго этажа и наблюдал за моими приготовлениями.

Осталось только песнопение. Я встал в надлежащее мне место. Закрыл глаза. Отпустил разум. Вдооох — выдооох. Нужно слиться с миром. Стать пустым, чтобы наполниться...

— Ветер навеял, запах полыни...

Ветер навеял, память дорог...

Моё тело продолжало песню, но меня увлекло в круговорот плетения судьбы.

Плотный водоворот нитей заполнил всё моё внутреннее зрение. Каждый узелок, каждое переплетение на них были важны, хотя и не все были реальны. Но некоторые могли ими стать.

Плетение Бытия. Каждая сущность, обладающая анимой, была его частью. Каждая была сплетена с другими в невероятном узоре предначертанного. Титаническая, неподъёмная мощь зрелища подавляла мой разум, сгибала колени моей воли, пока я судорожно искал зацепки — зацепки, что могли привести меня к вариантам моего будущего.

Раз.

Узелки и сплетения вели меня к серому полю. Пыль на губах, соль на языке. В центре поля — чужая женщина, как две капли воды похожая на мою мать.

Два.

Мальчик в просторной тени отца. На мальчике — плащ со слишком тяжёлой застёжкой. Мальчик отбрасывает свою маленькую тень. В этой тени тоже кто-то спрятался.

Три.

Железные ворота, приоткрытые на ширину лезвия. В проходе — полупрозрачная радуга, путь к которой преграждает трёхглазое чудовище. Его третий глаз похож на шрам. Битва неизбежна.

Четыре.

Узел на ремне. Кожаная перевязь от чьего-то меча. Узел сложен не для красоты — узор говорит: «до времени».

Пять.

Рука в кожаной перчатке. На перчатке — вытисненное: «СЛУЖИ». Рука снимает перчатку; под ней другая — латная. На ней другое Слово; оплавленный металл говорит: «ПРАВЬ».

Шесть.

Глаз, который не моргает. Мне кажется, он дышит. Там, где он смотрит, ржавеет пространство.

Семь.

Бесконечное ожидание. Нить уходит за горизонт событий. Мне не хватает сил дойти до её конца. Построение начинает терять стабильность.

Я упал на колени, выдохнув облачко пара, почувствовал, как возвращается вес тела. Диан молчал, давая мне время, — редкостная добродетель.

К несчастью, возвращение в реальность после гадания подобно пробуждению: попытки сохранить полученные знания в своём разуме подобны попыткам вычерпать океан ситом. Лишь при удаче и умении ты сможешь сформировать на решете тонкую плёночку воды. При попытках зачерпнуть больше ты лишишься всего.

Я позволил своему чутью обнюхать то, что смог вытащить из сетей ритуала. Это странным образом вернуло равновесие в мою мятежную душу. У границы круга стоял побледневший Киан. Он был задет остаточными эманациями ритуала.

Первым заговорил лорд Кехт:

— Как же удивительно разнообразны проявления магии. И что за чудное искусство даровано тебе, мальчик.

— Уверен, повелитель Дома Кехт способен и на более сильную магию.

— Видишь ли, Нуаду, традиционная магия туатов принципиально отличается от той, что используешь ты, — заговорил он, когда я поднял голову. — Наша магия строится на силе, на железной воле, что позволяет нам сгибать реальность. Мы приказываем миру стать иным — и он становится. Ты же... — он поискал слово, — стягиваешь вероятности, «договариваешься» с Великим Узором, подталкиваешь его так, будто он сам хочет лечь иначе. Моя магия действительно сильнее, но твоя... твоя многократно эффективнее: там, где мы рушим плотину реальности, ты находишь маленький камушек, движение которого заставит плотину рухнуть...

Лорд Кехт замолк на несколько бесконечно долгих секунд.

— Ты нашёл то, что искал?

Я кивнул. Образ — размытый, как если бы смотреть сквозь дождь, — стоял перед внутренним взором. Нить, позволяющая, когда придёт срок, отказаться от клятвы не как предателю, а как исполнившему договор. Не хитрость, не лазейка мелкого ума — закон, где свобода прописана так же чётко, как долг.

Гордость во мне притихла. Не сломалась — согласилась ждать.

— Нашёл, — сказал я. — Этого достаточно.

Мы ещё немного говорили о механике: о том, как ветер «слышит» дыхание, как соль хранит ритм, как фокус определяет результат любого действа. Диан спрашивал без нажима — внимательный, как если бы я был редкой книгой, которую нельзя класть лицом вниз. Я отвечал столько, сколько мог, ведь в моей голове не было многих томов теории: я понимал плетение почти инстинктивно.

Наконец он спросил то, ради чего и пришёл:

— Принял ли ты решение?

Слова легко легли на язык.

— Да. Я готов принять геас, — произнёс я. — Быть его мечом и щитом, нести службу по закону Туату де Даннан, хоть я и не принадлежу к вашему племени.

Диан кивнул с лёгкой ироничной улыбкой, без торжества — так кивают те, кто умеет оценить трезвый выбор. Он поднялся; лёгкая улыбка в уголке рта всё-таки догорела тёплой искрой.

— Спасибо, что дал Киану шанс.

— Он даст его мне, — ответил я.

Когда дверь за ними закрылась, я остался в тишине. Дотронулся до губ — соль, железо, пепел. В центре атриума поблёскивала медь старого зеркала, на полу медленно бледнели следы круга. Нить будущего — тонкая, но настоящая — тихо тянулась куда-то в темноту.

Заблудившийся в туманах

Туман густой, как молоко, и холодный, как равнодушие любимой женщины. Он липнет к коже, забивает уши, стелется внутрь рта, заставляет каждое слово превращаться в мокрый ком. В тумане бредёт ребёнок. Слишком маленький для этого места. Пальцы — тонкие спички, ступни — лапки мелкой птички. Маленький мокрый воробей.

Он пытается звать родителей, но вместо крика осипшие связки извлекают только хрип:

— Мама… Мама…

Звук исчезает, как камешек, брошенный детской рукой в разлом стены сида. В ответ нет даже эха: молочная белизна глушит все звуки и, кажется, даже мысли.

Он делает шаг. Под ногой — не земля. Что-то чуть пружинит, уползает, изгибается, как живая ткань. Мальчику трудно дышать. Нос наполнен мокрым железом и закисшей солью, будто кто-то пролил море через старые трубы и оставил его здесь, в этом месте, чтобы оно медленно остывало.

Где-то рядом есть иное, неправильное. Мальчик не видит его, но чувствует всей своей сущностью концентрированную неправильность. Оно двигается — не шагами, не ползком, а смещением самой реальности. Стоит повернуть голову — оно уже в другом месте. Оно не дышит, но непрерывно шуршит, как бумага, которую сворачивают в узкую трубочку. Иногда — низкий гул, закрученный в тугой узел, как будто кто-то пытается заговорить, но у него нет рта. От этого гула внутри появляются кривые тени мыслей, и мальчик ловит себя на том, что ставит ступню под неправильным углом, будто его колени выгибаются в другую сторону, будто тело забывает, как устроено.

Он старается не смотреть туда, где оно. Сворачивает в сторону, где пустота. Его руки выставлены вперёд, пальцы дрожат. Слёзы катятся по лицу. Солёный вкус ржавчины на его губах.

Понимание приходит не сразу. Сначала — удивление, как при встрече с незнакомым животным. Потом — холодное понимание: это не животное. Это мысль, у которой выросли лапы. Злобная мысль. Она ходит вокруг него, но не оставляет следов. Взгляд цепляется за пустоты в тумане — и пустоты отвечают. Из них выплывают очертания, похожие на уродливые морды. Наброски сошедшего с ума художника. Вмятины света. В одной — ресницы, слишком длинные для человека; в другой — рот, вывернутый внутрь. Если смотреть прямо — нет ничего. Если смотреть краем глаза — они моментально оказываются близко, слишком близко, так что щёки чувствуют их влажное дыхание, которого нет.

Он думает о маме — и туман даёт ему её образ. Но только на секунду. В следующую секунду «женщина» распадается на струйки, как дым над миской с горячей водой. На место образа въезжает другой — плечо с синеватой кожей, слишком гладкой, как у ребёнка. Мальчик дёргается, зажмуривается, принуждает себя открыть глаза — и видит… ничего. Просто белизну, немного серую, как выстиранная простыня.

Разум мальчика пытается зацепиться за мелочи. За звук собственных шагов — но их нет. За шорох одежды — но ткань вялая и мокрая, она не шуршит. За стук сердца — вот он, стук, неровный, ломанный. Этот стук — единственная нитка, тёплая, настоящая, живая. Он считает такты: раз, два, три… На «четыре» туман слегка вздрагивает, будто пытается быть тем, чем не является. Сердце сбивается. Нитка рвётся — и страх тонким, бледным щупальцем тумана проникает внутрь, заполняет грудную клетку, как ледяной мёд.

Глава 3 - Огма

Ритуальные покои были странной комнатой: шершавый камень, не облагороженный инструментом, тихо плещущаяся вода, отсутствие окон и свет, источником которого будто был сам воздух. Стены были испещрены вязью письменности Туатов, Немейдов, Партолонов и тех, кто был до них. Шероховатые поверхности украшали бессчётные боевые трофеи. На каменном возвышении стоял такой же каменный трон. Перед троном — алтарь, на котором лежал тонкий изогнутый обсидиановый нож. Лорд Кехт занял место на троне. Мы встали по краям от алтаря.

— Вы готовы? — спросил Диан, не поднимая голос.

Мы почти синхронно кивнули в ответ.

— Начинайте, — налившимся мощью голосом повелел лорд Кехт. Я чувствовал, как его воля сконцентрировалась, пробуждая алтарь.

Шаг. Лезвие коснулось кожи, холодя разрезом её поверхность. Кровь выступила на ладони и ленивой крупной каплей упала на каменный стол. Поверхность алтаря потекла, по ней пошли круги, будто кровь упала в воду.

Киан поднял руку и сделал надрез одним слитным плавным движением. Его кровь упала поверх моей. По алтарю снова пошла волна.

— Я, Киан клана Кехт, предлагаю геас Нуаду: «Служить мне верой и правдой, служить мне щитом и мечом, служить мне душой и телом, пока я веду копьё против врагов сидов».

Я глубоко вдохнул.

— Я, Нуаду, налагаю на себя геас...

Каждое моё слово, каждый звук, слетающий с моих губ, заставлял поверхность алтаря покрываться реверберационным узором.

— Служить Киану клана Кехт верой и правдой, служить ему щитом и мечом, служить ему душой и телом, пока он ведёт копьё против врагов сидов.

С последним моим словом замер алтарь, кровь на его поверхности образовала сложный геометрический рисунок.

Я посмотрел на Киана. Тот опустил ладонь на кровавый отпечаток. Я скинул сорочку, ведь он должен был оставить печать, подтверждающую геас, на моём теле; чаще всего её оставляли на предплечии, иногда — в области сердца, как символ преданности, или на лице, как напоминание... Судя по воинам лорда Кехта, в их доме принято наносить символ на шею.

Киан замер на несколько ударов сердца, после чего улыбнулся и протянул ладонь для рукопожатия...

На моём лице сама собой появилась ответная улыбка признательности.

Мои губы беззвучно пошевелились, произнося:

— Спасибо.

Я ответил на рукопожатие.

Огонь пронзил мою руку, прошёл по ней и разлился по всему телу. Я бы вскрикнул, если бы эта волна не длилась меньше десятой доли удара сердца.

— Камень Фаль засвидетельствовал геас, — устало произнёс отец Киана.

Мы отпустили руки. Теперь на наших ладонях красовались узоры, напоминающие давно зажившие ожоги. Узор на ладони Киана со временем будет становиться лишь плотнее и плотнее.

В поместье Кехт первая склянка ранна начинается с запаха масел и трав, звона стали тренирующихся солдат и скрипа работающих механизмов. Туман здесь можно увидеть лишь в самые злые приливы Ут, но и тогда он держится в отдалении: жёлтый радужный глянец подрагивает во входных арках. Мы с Кианом ранн за ранном выходим во внутренний двор, где на плацу уже стоят солдаты — бойцы, которые не выдержали тьму Бездны, но остались способны держать оружие в руках. Каждый ранн, в первые две склянки, тренировочное оружие звенит, щиты глухо принимают удары, а капитан матерится.

Первые тренировки давались тяжело. Меч мне непривычен: слишком длинный, слишком тяжёлый, слишком меч. Но уже через пару тэад я улавливаю простой до примитивности ритм солдат: каждый двигается по привычной схеме, меняя доминирующую ногу через два выпада; щит выходит на четверть лезвия раньше, чем имело бы смысл; подбородок опускается перед замахом. Эта музыка даётся мне легко. В отличие от Киана: каждая нота для него — это тэады боли и реки пота вперемежку с кровью.

К последним склянкам ранна на ладонях всегда пузыри. Вода, в которой смочены бинты, пахнет травами: прислуга растворяет в ней порошок, который заставляет за ночь восстанавливаться коже. Я опускаю руки в чашу с раствором — и становится легче. Киан смеётся, ударяет меня по плечу и начинает выть от боли.

Он прогрессирует, но отстаёт от меня. К следующему приливу мы уже способны держаться на равных с солдатами.

К тренировкам прибавляется учёба. К третьей склянке — класс для «счёта и письма». Ранее буквы казались мне птичьими лапками на снегу, побегами вьющихся растений или геометрическими узорами на стенах. Они стали обретать голоса. Наставник по грамоте — сухой мужчина с белёсыми ресницами — пишет мелом на тёмной доске и вяжет знаки в цепочки, где каждый зубец цепляет следующий. Я вывожу строки. Чернила воняют чёрной смолой, пальцы становятся вечно серыми. В голове аккуратно пристраиваются столбики чисел. Впервые с момента принесения геаса голоса сомнений снова обретают силу в моём разуме. Киан отдаёт меня на милость дробей, и мне остаётся лишь упрямо идти вперёд, и к тэаде Фа учитель уже не вздыхает, проверяя мою работу.

После четвёртой склянки — навигация: нас ведут в комнату, защищённую лучше казны, там на стенах подвешены схемы троп меж сидов. Тонкие стеклянные волокна светятся в полумраке — наследие Кесайр, как говорит распорядитель Зала Дорог, — и по ним можно считывать резонанс. Каждая тропа — словно струна, настроенная на определённую высоту, и под пальцами она едва вибрирует. Похожую вибрацию мы должны будем ощущать на тропах...

Нам показывают узлы: сиды — места, где дороги пересекаются. Некоторые из них обитаемы, некоторые — нет, в некоторых можно отдохнуть, к иным не стоит и подходить, потому что турбулентность Бездны создаёт «шрамы» в материальном, и там её воздействие может оказаться ещё страшнее, чем в открытой Бездне.

Нас обучают пользоваться «звонницами» — магическими последовательностями, что при удаче заставляют Камень Фаль резонировать, а путникам — прокладывать курс. Показывают, как читать жёлтые потоки тумана у границ сидов: по его поведению можно многое понять о текущем состоянии Бездны.

В стороне от карт — шкаф со свитками о тварях Бездны. Их столько, что не укладывается в разум: плоские, как лезвие, «сцинды», что режут по касательной; «воронки», что имитируют человеческий плач и ловят на звук; «шумники», питающиеся резонансом голосов и съедающие смыслы; «рыскари», чьи корпуса наполовину материальны; тяжелые «глотни», которые прижимают к стене, как грозовой вал. Есть и те, кого разумные могли бы называть роднёй, — ушедшие в туман народы, исковерканные Бездной до неузнаваемости. У некоторых остались старые повадки... и магия.

Киан листает каталоги и спорит с наставниками. Кажется, в некоторых вопросах он компетентней их самих. Я следую за ним по пятам.

Через несколько струн в доме меняется воздух. Я просыпаюсь ещё до гонга — в ощущении лёгкой перестановки. Как будто мебель подвинули на толщину волоса, а двери стали открываться в полшага иначе. На кухне все говорят, что каша вышла удачнее обычного, и повар ссылается на совет Мастера, который тот, как «всегда», дал походя.

«Всегда?» — спрашиваю я. На меня смотрят, как на разумного, забывшего собственное имя. В голосах — ровная уверенность: Мастер Огма живёт у нас «всегда», в восточной галерее, где окна глядят на внутренний сад. Я помню, что ещё вчера там стояла кладовая.

Я нахожу дверь, которой раньше не замечал. За дверью — длинная комната, и в конце неё, за письменным столом, сидит старик. Он похож на ссохшийся корень дерева: его морщинистая терракотовая кожа подёрнута рыжеватыми пятнами; спина скручена в дугу; руки — вязи сухожилий и стали. На голове — венец из рогов, выросших, кажется, из самой кости черепа и украшенных мягкими полосами резьбы. В его глазах — по два зрачка; они движутся независимо и сходятся, когда он фокусируется.

Я никогда не сталкивался с подобным видом, а значит, его внешний вид — это, вероятно, искажение Бездны, а разумный, столь сильно искажённый Бездной, мог быть крайне опасен и безумен. Я инстинктивно вогнал ногти левой руки в ладонь, чтобы добыть крови для начертания spá. Но, несмотря на то что я был абсолютно бесшумен, старик заметил меня.

— Подойди, — сказал он, голос у него шершавый, с потрескиваниями, как у полена в печи. — Ты — тот самый мальчик из внешнего кольца. Вкус соли во рту, привычка считать шаги по стукам в стене... Подойди... Старые глаза подводят, а я хотел бы рассмотреть тебя получше...

Я подчинился, несмотря на то что всё внутри меня протестовало. Его слова были наполнены странной сухой силой.

— Интересная у тебя техника. Закончи её.

И я снова подчинился. Сейд откликнулся, и передо мной предстала бездонная пропасть в лице искажённого Бездной старика. Нити судьбы просто отказывались иметь с ним дело.

Старик хмыкнул. Подманил меня узловатым пальцем, украшенным длинным жёлто-чёрным когтем.

Я подхожу. Он пахнет архивом, старой смолой, железной водой и чем-то ещё — знакомым холодком, который вспоминается в моменты сейда. Я чувствую в груди странную пустоту и невольно прикрываю ладонью рисунок на коже, где плетение матери оставило бледный след.

— Мастер Огма, — говорит Киан из дверей. — Утром вы обещали рассказать, как устроены Струны Партолонов в Хрустальных палатах.

— Расскажу. И научу ещё кое-чему, — старик похлопывает по столу. — Садитесь. Сегодня мы начнём заново, словно вчера вас ничему не учили.

С этого дня он берёт нас в оборот полностью. Расписание сгибается под него, как металл под горячим молотом. С утра — работа с телом: он учит нас, как мы можем использовать нашу магию в бою и вне его, как сплести тело, душу и магию в единое целое.

— Ритм — не украшение, — говорит он. — Ритм — способ захвата реальности. Там, где ритм задан, ритм задаёт структуру, даже у Бездны есть ритм. Вы должны создать свой ритм и сломать ритм противника.

Днём — теория. Он рисует на доске схемы. Он говорит вещи, которые кажутся бессмыслицей, но они намертво заседают в сознании, и потом с возрастом многое из сказанного им обретает смысл. Он объясняет Бездну как n-мерное пространство, где материальность возникает на границе высокоплотной низкоэнергетической фазы пространства, а сиды — пещеры под холмами, глубокие карманы, приколотые к Бездне Камнем Фаль. Он показывает, как «Сгиб» Туата работает за счёт отклонения от базовой реальности — ΔR. Чем меньше отклонение и крепче опора, тем дольше держится сгиб. У Немейдов — Искра: живое творческое действие, что в момент исполнения задаёт локальный порядок, пока длится песня, танец или ковка, и его результаты сохраняются в базовой структуре мироздания. У Мелисиан — Аркана: код, где слово и жест замыкают контур древних структур, что остались от первых дней творения. Он рассказал, как работает сейд — родной брат Арканы.

— Плата в твоей магии — это костыль, — говорит он. — Просто те, кто её освоили, были изначально неприспособлены для неё. Они не были её создателями, жалкие дилетанты, просто нашли её.

Чтобы показать, он шепчет что-то на шершавом шипении, и весь оставшийся день меня преследуют «неудачи».

— Я мог бы спеть и согреть, — добавляет он, берёт молоток, ударяет по стальной полосе и начинает работать, будто кузнец. Воздух наполняется ритмом, и нож, зажатый в тисках, делается гибким, как ветка. — Это Немед. Но я не Немед. Я просто умею зажечь Искру, потому что я понимаю, как работает реальность, потому что я обладаю ЗНАНИЯМИ.

Он показывает Аркану — строгий жест, точное слово, пару расчёрченных знаков на столешнице. В воздухе вспыхивает сигилл и гаснет, и в его руках образуется огненный шар, что так напоминает Котёл Дагды.

— Всё это — отражения одной сущности, — говорит он. — Они не закреплены за одним единственным народом, каждый может освоить любую магию.

С Мастером меняется и бой. Он учит нас, как сделать магию продолжением своей воли, как сплести её с телом, мечом, душой, тактикой и стратегией. Иногда он просто фехтует с нами. Мастер был действительно мастером во всём. Более искусного воина мне так и не довелось встретить.

Иногда Мастер говорит странные вещи. Выглянет в окно, щурясь двумя парами зрачков, и бросит, словно между делом:

— Реальность — бесконечное число вероятных событий. Они все не просто возможны, Нуаду, каждая из них реализуема и реализуется. Твоя магия, сейд, позволяют приблизиться к истинному пониманию реальности, но я уже сейчас вижу, что она так и не даст тебе понять её природу.

Но даже когда он говорил совсем уж странные вещи, никто на это не обращал внимания.

Как-то раз, прогуливаясь по галерее, он опёрся на палку с трещиной, что давала ему опору, и громко на весь двор сказал:

— Я помню города, которые никогда не будут построены. Помню дороги, по которым вы уже ходили. Вкус их пыли у меня на языке.

Все вокруг слушают спокойно, как слушают ветер. Я тоже делаю вид. Но внутри — лёгкий зуд. Когда он сначала появился, казалось, что дом сдвинулся на толщину волоса. Теперь я замечаю другие мелочи: у садовника иные шрамы на пальцах; у привратника нет привычной повязки; певчий в капелле знает вторую строфу, которую я раньше не слышал. Все уверяют, что так было всегда. В глазах у них тишина. А я помню. Память — как свежая насечка на рукояти.

Вечером я спрашиваю у Киана:

— Тебя ничего не смущает?

Он пожимает плечами и улыбается:

— Мастер живёт у нас с тех пор, как я научился считать до трёх. Без него поместье было бы другим. Ты у нас просто снаружи пришёл, вот и мерещится тебе всякое.

Снаружи — так и есть. Я не спорю. Ночью, когда ветер ведёт туман к стенам, я пробую тонко развернуть сейд и почувствовать ткань поместья. Делаю это аккуратно, без жадности, плачу теплом под языком и болью в пальцах. Холод садится на плечи, окна на мгновение покрываются инеем. Слышу, как каждая комната отзывается естественным тоном. Всё, кроме комнаты Мастера Огмы.

Утром Мастер глядит на меня, словно видит насквозь.

— Любопытный, — говорит он. — Любопытство — мост через пропасть, но, идя по нему, легко упасть. Я позволю тебе задать вопрос, который тебя так мучает. Но сформулируй его правильно. Правильно заданный вопрос — это уже половина ответа. — Он немного задумался. — Пожалуй, я дам тебе даже три попытки задать вопрос.

— Если я задам вопрос: «Кто вы, Мастер Огма?», вы ответите: «Мастер Огма».

— Да, это был бы очень плохой вопрос. Впрочем, как и тот, что ты задал.

— А это был не вопрос, — я продемонстрировал победную улыбку.

— Ну хорошо, — вернул мне улыбку учитель.

— Представителем какого из племён вы являетесь?

— Хороший вопрос... Но у меня нет на него ответа. Я чудовищно стар, юный Нуаду, и даже моя память не бесконечна, я не помню народа, из которого я происхожу. Сколько себя помню, я всегда жил среди сидов. Я помню, что в нашу первую встречу тебя взволновала моя внешность. Я не знаю, Бездна ли так изменила моё тело или подобным образом выглядел весь мой народ, я всегда был таким, какой я есть. Удовлетворит тебя такой ответ?

— Да.

— Тогда у тебя осталось два вопроса, — с усмешкой сказал Мастер.

— То есть если бы я сказал «нет», у меня всё ещё было бы три!?

— Да, но теперь остался всего один, — старик тихо засмеялся.

— Бездновые твари! — воскликнул я.

— Так что бы ты хотел узнать, Нуаду? Не прогадай.

— Почему все говорят, что вы всегда были здесь, но я точно знаю, что вас тут не было?

— Потому что я...

— Подождите, нет. Нет. У меня другой вопрос: почему вас не видит spá?

— Хм. Оба вопроса хороши. И ответ у них один. Потому что я — это я. Потому что spá оперирует вовсе не с «нитями судьбы», как ты это называешь: твой сейд оперирует с вероятностями. А я... скажем так, нахожусь в суперпозиции. Я действительно был тут. Но не совсем. Моё существование было, скажем так, менее концентрированным в конкретном рукаве реальности. Но этот меня заинтриговал.

— А что всё-таки не так с сейдом?

— Как я сказал, он позволяет тебе изучать и визуализировать вероятности, а вовсе не какие-то там «нити судьбы». Вывод я позволю тебе сделать самому.

Он говорит и делает вид, что это — нечто абсолютно непримечательное. Я киваю.

На следующий день он приводит нас к алтарю, где я приносил геас, к Камню Фаль, и рассказывает, как клятва обретает форму. Рассказывает о его природе, о том, что каждый осколок Камня Фаль также является полноценным Камнем Фаль, не потерявшим ни части силы.

— Как думаешь, какая судьба может быть у чего-то столь мощного и нерушимого, что существует настолько давно, что о народе, его создавшем, все давно забыли?

Тогда я не додумался взглянуть на Камень Фаль при помощи spá.

Иногда в перерывах Мастер рассказывает про древних. Про Кесайр и их «стеклянные пути», про Партолонов и «нервы» — натянутые каркасы, на которых они строили города. Говорит, что иногда Сид рвётся не от удара внешней силы, а от того, что кто-то слишком резко вытянул струну реальности. Тогда всё съезжает и складывается заново в другом месте, а память людей неспешно подгоняет штамп под новый оттиск. Он говорит это легко, словно рассказывает рецепт.

— Тому, кто помнит, — добавляет он, — иногда тяжело. На таких держится стык будущего и прошлого. Их души — нервюры реальности.

Я не знаю, кого он имеет в виду. Внутри поднимается страх. Я стараюсь прятать его под обычными делами: держу связки, считаю столбики, вслушиваюсь в отзвуки Бездны.

В одну из последних склянок ранна, когда Котёл Дагды сияет ярче обычного, мы с Кианом сидим на крыше, болтаем ногами и молчим о важном. Он говорит, что хочет сделать что-то великое, чтобы отец наконец заметил. Я киваю и думаю, что величие всегда требует цены. Внизу слышен смех караульной смены, а у восточной галереи открывается дверь, которой утром не было. В ней на секунду виден свет, похожий на цвет стекла, когда его только вынули из печи. Я моргаю — дверь превращается в нишу со статуей. Мир снова сместился на толщину волоса. Киан не замечает. Он не знает никакого Мастера Огмы. Его реальность окончательно разминулась с нашей.

Мы — на пути. И любые пути, как говорил Мастер, «любят тех, кто держит ритм». Я чувствую этот ритм кожей, костями, дыханием. Мир поёт, даже когда кажется тихим. Я вижу «линии судьбы», не прикладывая никаких усилий; я пользуюсь этим умением, будто оно всегда было со мной.

Я кладу ладонь на холодную черепицу и шепчу простую благодарность — без камня, без алтаря, без свидетелей. В ответ где-то внизу тихо откликается лира из стеклянных волокон. Кажется, на мгновение Мастер Огма снова стал частью моей реальности.

Мы вглядываемся в туман за границей поместья, а Туман за стеной подтягивается ближе и вглядывается в нас в ответ.